[8]
2021
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Современный китайский
рассказ

NB

Странная история

Статьи, эссе
Юбилей
БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Катя Петровская Бабий Яр. Глава из книги
“Кажется Эстер”. Перевод с немецкого Михаила
Рудницкого. Вступление автора
29 Никос Энгонопулос Стихи. Перевод с
новогреческого и вступление Олега Цыбенко
41 Карло Эмилио Гадда Сан-Джорджо в доме
Брокки. Повесть. Перевод с итальянского Геннадия
Федорова
92 Хань Шаогун Роковой выстрел. Перевод
с китайского Лейсан Мирзиевой
112 Бай Сянь-юн Зимний вечер. Рассказ из
сборника “Тайбэйцы”. Перевод с китайского и
вступление Виталия Андреева
132 Вацлав Гавел Заговорщики. Пьеса в
пятнадцати картинах. Перевод с чешского и
вступление Ивана Беляева
205 Уильям Морроу Три рассказа. Перевод с
английского и вступление Андрея Танасейчука
237 Жезус Мункада Четыре рассказа. Перевод с
каталанского и послесловие Марины Кетлеровой
257 Марина Ефимова Петербуржец Джеймс
Уистлер
265 Задаваться вопросами. К 90летию Павла
Грушко
275 Среди книг с Ильей Прокловым
280 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
283

© “Иностранная литература”, 2021

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Катя Петровская
[ 3 ]
ИЛ 8/2021

Бабий Яр
Глава из книги “Кажется Эстер”1
Перевод с немецкого Михаила Рудницкого
Вступление автора

Мне трудно писать обращение к русскому читателю, потому что “Кажется
Эстер” — моя единственная книга и написана она по-немецки. Потребность в немецком возникла из невозможности эмоционального конвертирования. Это чувство хорошо знакомо многим эмигрантам. Эмоциональный
накал этой книги возник из желания рассказать что-то “немецкому другу”,
буквально заставить его себя слушать. Книга написана по-немецки, но возникала как бы между языками, в стереоэффекте языков. Как ее вернуть обратно, в лоно родного языка, когда она так отчаянно сопротивлялась, чтобы ее писали по-русски?
Книга “Кажется Эстер” связывает два мифологических пространства: Киев — “мать городов русских” и Берлин — “мачеху городов русских” (по
меткому выражению Владислава Ходасевича). Она не о прошлом, а об опыте современного человека, который движется в ландшафте мирной объединенной Европы и все время спотыкается об историю. История досталась

Katja Petrowskaja. Vielleicht Esther © Suhrkamp Verlag Berlin, 2014
© Михаил Рудницкий. Перевод, 2021
© Katja Petrowskaja. Вступление, 2021
© Sasha Andrusyk. Фото
1. Полностью книга выйдет в Издательстве Ивана Лимбаха.

[ 4 ]
ИЛ 8/2021

ему в наследство. Этот человек в книге хочет как-то сшить пространство, но
все время оказывается на меже экзистенциальных катастроф военного
времени. Путешествие начинается в Берлине на вокзале и заканчивается в
Киеве, у родного дома на Институтской улице, и, таким образом, все повествование — своего рода возвращение блудной дочери. Когда едешь из
Берлина на восток, всегда оказываешься в ореоле романтически-военного
Drang nach Osten и той страшной войны. Переживание киевского детства
становится более интенсивным, “проявляется” подобно фотографии в чужеродной среде. Советский опыт и его замолчанные, так и не рассказанные истории, как сироты, ищут усыновления. Вторая мировая война оказывается общей палитрой, своего рода античностью европейской
современности, общим кодом, на нее завязаны идеологические сюжеты нашего времени, даже аффекты античных мифов — прообраз неразрешимости сюжетов Второй мировой войны.
Любая история семьи — альтернатива государственной идеологии, в каждой семье есть что-то, что противоречит “верховному” мифу. Один мой дед
был военнопленным, другая часть родни — убита в Бабьем Яру. Ни о тех,
ни о других в государстве, в котором я росла, не говорили ни слова, о ста
тысячах расстрелянных на краю родного города — в учебниках ни строчки, ни слова в городских газетах в дни годовщин.
Мои родители никогда не молчали. Наоборот, они говорили о том, о
чем молчала официальная история, рассказывали о болевых точках истории, — это было делом чести, порядочности, что ли, может быть даже кодом нахождения “своих”, себе подобных. При этом они совсем не были
классическими диссидентами. Пражская весна, Венгрия 1956, репрессии,
“Солидарность”, Афганистан и, конечно, эта киевская черная дыра, Бабий
Яр, были их “набором хромосом”. Меня просто закаляли в детстве на этих
запретных темах. Мои родители считали это знание, это отношение к боли
другого человека гарантом совести и даже личной свободы. Но в этом проблема любого рассказа о таких событиях. Как сохранить историческую память, как говорить о насилии над людьми, не умножая насилие, не повторяя — как в случае с Бабьим Яром — не только ту смерть, но и бесчестье
той смерти в своем рассказе. То есть как говорить о насилии, не применяя
насилия к другим людям. Поэтому самым важным для меня оказался поиск
языка.
Немецкий язык стал тем буквальным способом “онеметь”, потерять дар
речи, поскольку я пишу о потерях, о том, что невозможно ни починить, ни
замолить, ни разрешить никаким ритуалом. Я начала учить немецкий в двадцать семь лет, то есть обретение немецкого стало принятием собственного онемения, и в этом смысле традиция моей семьи, в которой почти два века учили немых детей говорить, не прервалась. Я остаюсь в “семейном
бизнесе”. И это даже не метафора, а жизнь внутри языка. В сущности, я лишилась родного языка, тем самым создав себе право на говорение. Было
такое понятие — “сопромат”, немецкий — это такой твердый материал,

Предлагаемая здесь вниманию читателя глава про Бабий Яр (пятая в книге) — о топографии родного города, где — теперь уже почти в его центре — есть место Бабий Яр, в котором убиты сто тысяч человек и с которым,
если честно признаться, на самом деле мало кто знает, что делать. Совесть
невозможно ни сеять, ни насаждать. Теперь там парк, огромный, несколько
километров, где с одной стороны метро, а с другой Кирилловская церковь
XII века, кстати расположенная на древнейшем северо-западном тракте.
Это глава про горожан, про невозможность общей памяти, про две катастрофы Бабьего Яра. Здесь рассказаны несколько историй спасения и смерти, а
также история моей прабабушки, про которую известно разве только то, как
она умерла, но не ее имя. Эстер, Эсфирь считается спасительницей еврейского народа, а тут ее походя убивают, не кажется, а на самом деле, и единственное, что я могла для нее сделать, это замедлить ход ее смерти. Само название книги — это попытка понять, сколько неясного и неразрешенного
содержится в том, что мы называем исторической правдой.
Может быть, мне очень хотелось объяснить кому-то, может даже самой
себе и людям, живущим в Германии, что от Берлина до Киева такое же расстояние, как от Берлина до Парижа. Только вот Париж все знают. А Бабий
Яр нет. Моя книга возникла на пересечении бессилия и гнева. Дело не в
патриотизме, боже сохрани, а в памяти места, во внутренней необходимости
описывать, в каком пространстве мы выросли или находимся. Киев — уди-

[ 5 ]
ИЛ 8/2021

Катя Петровская. Бабий Яр

писать по-немецки — попытка через сопротивление транспонировать советскую идею “любой ценой” и “до последней капли крови” в мирное завоевание языка, в своего рода обратную оккупацию. В книге все правда —
и истории учителей глухонемых детей, которые путешествовали сиротским
домом, как бродячий цирк, и история моего деда, который вернулся домой
только через сорок лет после войны, и то, что моя бабушка Роза стала директором детского дома для блокадных детей, и то, что мой двоюродный
дед Иуда Штерн (sic!) стрелял в немецкого посланника в Москве в 1932 году во время выборов в Германии (его упоминает Шаламов в рассказе “Декабрист”), и даже то, что “Кажется Эстер” действительно существовала.
Единственным фиктивным элементом книги, как ни парадоксально, оказывается сам немецкий язык, на котором написаны эти истории, он становится попыткой увести текст из жанра мемуаров. Это, в частности, видно на истории о фикусе. Вроде бы был фикус, который спас моего отца от смерти,
но потом этот фикус исчезает из его памяти, превращается в фикцию, в вымысел, в небыль, непосредственно как бы в литературу. Эта “непосредственность” принципиальна для всего повествования, всей модальности
письма.
В частности, я и поэтому не решилась переводить “Кажется Эстер” сама. Михаил Рудницкий мужественно рискнул перевести книгу, у которой, в
сущности, нет оригинала. Это приключение не из простых, ведь надо создать какой-то другой образ, зная, что автор не совсем узнает себя. Мне
очень интересен его поиск.

[ 6 ]
ИЛ 8/2021

вительное и трагическое пространство на сломах культур. О катастрофах, в
которых гибнут миллионы невинных людей, вообще невозможно рассказать
до конца. Но мне очень хотелось, чтобы Киев был на европейской карте сопереживания, и не только под знаком кровавых земель, а еще из-за красавицы Лёли, Кирилловской церкви и рассказа моей мамы об Ахилле.
К а тя П е т р о в с к а я

Прогулка
— Я назову вам слово, а вы мне скажете,
что оно означает, хорошо?
— Ладно.
— Бабий Яр.
— Это что-то про индейцев?
— Не совсем.
— Тогда что?
— Это такой овраг под Киевом.

Голый на стадионе
фильм Конрада Вольфа, 1974

Давно я здесь не была. Бабий Яр теперь уже не окраина. Сегодня до этого оврага можно доехать на метро. Ставший мегаполисом Киев давно окружил Бабий Яр со всех сторон. Пивной
ларек с вывеской “Туборг”, киоск, памятник убитым детям. На
постаменте синий детский носок. Кто-то потерял. Чувствую,
как трудно становится дышать. Спортсменки на пробежке,
мальчишки играют в футбол, мужики на скамейках попивают
пиво, пенсионеры подбирают пустые бутылки — самый обычный, повседневный городской обмен веществ. Квартиры здесь
ничуть не дешевле, чем в других районах, ведь Бабий Яр — это
теперь парк. Ищу здесь свой путь. Бабий Яр. Женский овраг.
Странное, мирное, даже уютное название. Вы имеете в виду
Baby-Jahr1? — переспросила меня библиотекарша в Берлине,
когда я поинтересовалась, что у них есть на эту тему. Нет-нет,
я не заблужусь, у меня с собой несколько планов города, даже
карта для спортивного ориентирования в Бабьем Яру 2006 года выпуска тоже при мне.

1. Год ребенка (англ.-нем.). (Здесь и далее — прим. перев.)

Много лет назад я спросила Давида, своего друга, который в
этот день всегда ходил в Бабий Яр, у него что, родные там лежат? Более глупого вопроса он в жизни не слышал, ответил
он мне. Только теперь я понимаю, что он имел в виду. Неважно, кто и откуда ты сам и есть ли у тебя здесь твои мертвые,
чтобы скорбно почтить их память, — или он только хотел,
чтобы это было неважно? — для него это просто был вопрос
порядочности и даже приличия. Я бы хотела рассказать об
этой прогулке так, как если бы можно было умолчать, что
здесь убили и моих родных, как если бы можно было остаться просто человеком, человеком как таковым, а не только потомком, наследницей еврейского народа, с которым меня
связывает уже только поиск утраченных, исчезнувших надгробий, — как если бы можно было таким просто человеком
совершить прогулку по этому диковинному месту по имени
Бабий Яр. Бабий Яр — это часть моей истории, и иного мне
не дано, но я здесь не поэтому, вернее, не только поэтому.
Что-то ведет меня сюда, ибо я верю — там, где жертвы, чужих
не бывает. Кто-то свой есть здесь у каждого.
Я всегда думала, что оказаться в гетто для евреев было даже привилегией, что таким евреям, можно сказать, чуть ли не
повезло. В гетто у тебя больше времени, чтобы понять, к чему все идет, свыкнуться с мыслью, что ты, вероятно, скоро
умрешь. А тут, в Бабьем Яру, уже через десять дней после того, как немцы вошли в Киев, в конце сентября 1941 года было
убито все остававшееся в городе еврейское население, по сути, почти на глазах у других местных жителей и при действенном участии западно-украинских полицаев. Киев, древнейший из городов русских, в котором добрую тысячу лет жили
и евреи, был “очищен от евреев”, или, по-немецки говоря,
стал “свободен” от них. Да, обычно этих жертв называют евреями, но многие подразумевают под этим просто неких “других”. Это иллюзия, самообман, ведь те, кому пришлось принять там смерть, были вовсе не “другими”, а школьными
друзьями-подругами, детишками из ближайшей подворотни,

[ 7 ]
ИЛ 8/2021

Катя Петровская. Бабий Яр

Остается ли место тем же самым, если на нем убивать, потом присыпать землей, взрывать, раскапывать мертвых, сжигать их, измельчать и дробить кости, засыпать раздробленное, замалчивать происшедшее, засаживать растениями,
лгать, сваливать мусор, затапливать, закачивать туда бетон,
снова замалчивать, делать запретную зону, арестовывать
скорбящих, потом воздвигнуть десять мемориалов, раз в году
поминать жертв, своих же земляков, либо считать, что никому до этого нет дела?

[ 8 ]
ИЛ 8/2021

просто соседями, дядями и тетями, библейскими старцами и
старухами и их советскими внуками и внучками, которых в
день 29 сентября можно было видеть на улицах Киева бредущими в бесконечном потоке собственного похоронного шествия к Большой Житомирской и дальше, дальше по ней.
Я никогда не понимала, почему это горе должно быть горем
других. “Все жиды города Киева и его окрестностей должны
явиться в понедельник, 29 сентября, к 8 часам утра на угол
Мельниковской и Доктеривской улиц (возле кладбищ)”. Такие плакаты были расклеены вермахтом по всему городу, а домоуправы уже держали наготове домовые книги, дабы обеспечить явку всех без исключения. Когда они дошли до
Бабьего Яра, им приказали раздеться, после чего нагишом,
подгоняемые побоями и криками, они шли сквозь строй полицаев, а далеко в конце прохода, где просветом виднелось
небо, — там, на краю обрыва, их с двух сторон расстреливали
в упор. Или иначе: еще живые, они нагишом падали на голых
убиенных, и только тогда, сверху, их расстреливали, детей же
скидывали на мертвецов просто так и закапывали живьем —
патроны беречь надо.
Бреду этим “парком”, что зарос кустарником и мелколесьем.
Акция прошла безупречно, рапортовал в Берлин начальник
зондеркоманды в первых числах октября 1941 года. Неужели
это правда было здесь? Кругом, под солнышком, люди прогуливаются, разговаривают, жестикулируют. Я не слышу ничего. Все сегодняшние звуки поглотило прошлое. Прошлое повсюду, и ничему извне уже нет доступа. Кажется, будто эти
гуляющие и я — мы движемся на разных экранах. Неужто и
правда в этих их жестах есть нечто от первоистоков человеческого насилия? Или, наоборот, в них кроется предрасположенность стать жертвой? И чего мне хочется — чтобы Бабий
Яр выглядел как лунный пейзаж? Безжизненной экзотикой?
Зачумленным местом? А все люди — истерзанными страданием? Но почему они не видят того, что вижу я?
Киев был одним из многих мест, где происходило подобное,
говорят, эта двухдневная бойня стала самой массовой в истории Холокоста. За двое суток было убито 33771 человек. Сама
скрупулезность этой цифры чего стоит. Позже к ней добавилось еще 17000 евреев, а потом вообще уже никто не считал.
Первыми в Бабьем Яру были убиты пациенты психиатрической клиники. Их тихонько отравили газом в специальных
грузовиках на краю оврага, прямо на больничной террито-

рии. И лишь через несколько дней дошла очередь до евреев.
Здесь убивали два года: военнопленных, партизан, матросов
Днепровской флотилии, молодых женщин, снова евреев, уже
из прилегающих мест, просто прохожих, схваченных на улице, целых три цыганских табора в полном составе, священников, а также украинских националистов, которые поначалу
пособничали немцам, чтобы потом тоже пасть их жертвами.
По разным подсчетам в Бабьем Яру убито от ста до двухсот
тысяч человек. Плюс-минус сто тысяч — даже не знаешь, один
был Бабий Яр или два.

[ 9 ]
ИЛ 8/2021

Когда летом 1943 года Красная армия подходила к Киеву,
тремстам военнопленным расположенного по соседству Сырецкого концлагеря пришлось дни и ночи напролет выкапывать здесь трупы, укладывая штабелями по две с половиной
тысячи, сжигать их, а потом еще перемалывать кости. Прах
счету не поддается. Людей заставляли стирать следы злодеяний, после чего убить надлежало и их, а тех, кто это видел, тоже надо было стереть с лица земли, чтобы под конец ничего
не осталось, ни следа, ни живой души, ни предания. Военно-

Катя Петровская. Бабий Яр

Раньше, когда здесь еще не было метро, я с родителями приезжала в Бабий Яр с другой стороны. Сперва мы смотрели
фрески Кирилловской церкви двенадцатого века, Страшный
суд, как ангел разворачивает свиток неба, потом фрески Михаила Врубеля, это уже в стиле модерн, Мадонну с этим ее
слишком тяжелым взглядом, и Сошествие Святого Духа на
апостолов, для которого позировали душевнобольные из той
самой близлежащей больницы. И только подстраховав себя
этой духовной подкладкой, мы шли через Бабий Яр, и я весьма смутно осознавала, что это за место — даже не ведая, связано ли оно с моей родней, — и какой жизнеутверждающий, как
мне казалось, ритуал мы тут в полном безлюдье совершаем.
Их дедушки и бабушки где-то тут лежат, это мне родители уже
гораздо позже рассказали, а еще красавица Лёля. Моя бабушка тоже лежит в Бабьем Яру, сказал мне однажды отец, только сама она туда не дошла.
В конце концов мы доходили до монумента, в ту пору
единственного памятника, который был установлен через
тридцать пять лет после злодеяния — не на том месте и не в
тот день. Мускулистые советские герои — матрос, партизан и
женщина-украинка — победно торжествовали над мраком
прошлого. Слова Геройство, Мужество, Отчизна, Отвага отскакивали от меня, как шарики для пинг-понга. И ни слова о
том, что здесь лежат и евреи города Киева.

пленные, догадываясь об уготованной им участи, пытались
бежать. Из трехсот выжили всего четырнадцать — единственные свидетели.

[ 10 ]
ИЛ 8/2021

После войны здесь начали было проводить расследования,
хотя расследовать было уже почти нечего, а антисемитская
политика Сталина вскоре и этому положила конец. Авторы
“Черной книги” о массовом истреблении евреев подверглись
преследованиям, вслед за ними настал черед врачей-отравителей. Расстрел Еврейского антифашистского комитета был
одной из последних акций Сталина. Среди членов комитета
были и писатели, последние, кто еще писал на идише.
Гитлер убил читателей, а Сталин писателей, — так мой отец
подытожил исчезновение языка. Те, кому повезло выжить в войну, снова оказались в опасности. Еврей, полукровка, еврей на
четверть — все снова входили во вкус подсчета процентов, и
вкус этот ледяным железом примерзал к языку. Их, тех, кто недостоин, как вдруг выяснилось, принадлежать к великой братской семье советских народов, заклеймили “безродными космополитами”: ведь они жили везде, а не только в стране Советов, и
убивали их тоже везде — без разбора, невзирая ни на какие государственные границы.
Двадцать лет здесь, в Бабьем Яру, ничто не напоминало о
чудовищном злодеянии — не было ни монумента, ни надгробного камня, ни мемориальной таблички. Сперва убийство —
потом молчание.
Когда я сегодня ищу этот величественный овраг — до войны он
тянулся на два километра, очень крутой, глубиной местами до
шестидесяти метров, — я его не нахожу. Десять лет кряду кирпичный завод сбрасывал сюда отходы, сваливал песок, глину,
“замывал овраг” — советское правительство хотело сравнять с
землей, ликвидировать само место под названием Бабий Яр.
Но в 1961 году земляную дамбу, перегородившую Бабий Яр,
прорвало, лавина разжиженного грунта хлынула на город и погубила полторы тысячи человек. Однако и это бедствие власти
замолчали. Грязь собирали и увозили обратно в Бабий Яр, пока не заполнили овраг снова.
Несколько месяцев спустя в “Литературной газете” было
опубликовано стихотворение Евгения Евтушенко.
Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно.

Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
Мне кажется сейчас —
я иудей.

[ 11 ]
ИЛ 8/2021

Сотни, тысячи людей не могли не видеть евреев, толпами потянувшихся по улицам города, и десятки тысяч людей не могли не слышать об этом. В октябре уже весь город знал, какое
произошло “переселение”, особенно когда одежду и ценные
вещи убитых стали раздавать в частях немецкой армии. Но в
ноябре 1943, когда Киев был освобожден, в городе оставалась
лишь пятая часть населения. Кто-то был на фронте, многие
успели эвакуироваться вглубь страны, очень многие были
убиты или угнаны в Германию. Кто тут мог рассказать о Бабьем Яре, да и кому?
Анатолий Кузнецов вырос неподалеку от Бабьего Яра. Ему
было одиннадцать, когда совсем рядом с его родительским

Катя Петровская. Бабий Яр

Люди звонили друг другу, рассказывала моя мать, они плакали от счастья, ведь об их горе наконец-то стало можно говорить во всеуслышание. Русский поэт скорбел о жертвах, всех
жертвах еврейского народа как о своих, это казалось чудом. В
его стихотворении это были уже не “их” мертвые, не мертвые
вечно других, и это черным по белому было напечатано в газете. “Я — каждый здесь расстрелянный старик. Я — каждый
здесь расстрелянный ребенок”. За какой-нибудь месяц стихотворение было переведено на семьдесят языков, на немецкий
его перевел Пауль Целан, Шостакович положил его на музыку в адажио своей Тринадцатой симфонии. Казалось, беспримерное, всемирное это несчастье уже не бездомная сирота,
казалось, честь погубленных и почтение памяти о них восстановлены.
Но только не в Киеве. Лишь через шесть лет в Бабьем Яру
заложат небольшой мемориальный камень. Но когда каждый
год 29 сентября люди стали приходить к этому камню с цветами, милиция пыталась воспрепятствовать этой, как у них называлось, “акции”. Как и многие другие, мой друг Давид вынужден был эмигрировать не только потому, что ему не давали
никакой работы и окружающая жизнь стала совсем невмоготу, но и потому, что у него и таких, как он, похитили их прошлое, их скорбь, святые места их памяти. Давида однажды
арестовали на пятнадцать суток, когда он возложил цветы
под деревом в Бабьем Яру, ведь к памятному камню не пускали, — арестовали “за нарушение общественного порядка и
разбрасывание мусора в общественном месте”.

[ 12 ]
ИЛ 8/2021

домом начались расстрелы. После войны он обучался в балетной школе, потом танцевал в Киевском театре оперы и балета, но ужас Бабьего Яра не отпускал его, молчать об этом было невыносимо. Годами собирал он все следы происшедшего,
какие еще можно было отыскать, и опрашивал свидетелей. В
1966 году он опубликовал первую книгу о Бабьем Яре и многих, в том числе и поэта Евгения Евтушенко, водил по зловещему оврагу, дабы те могли убедиться: показывать больше нечего, можно только рассказать, поведать.
Бреду от памятника к памятнику. Вокруг гуляют бабушки с внуками, смотрят на монументы, часто только потому, что видят,
как их разглядываю я. После того как двадцать лет назад Украина стала независимой, со временем каждая категория
жертв обрела здесь свой монумент: деревянный крест — украинским националистам, памятник угнанным в Германию “остарбайтерам”, еще один — двум членам сопротивления из духовенства, мемориальная доска цыганам. Десять памятников —
и никакой общей памяти, даже в поминовении продолжается
селекция.
Чего мне недостает — так это слова “человек”. Они чьи —
все эти жертвы? Неужто сироты нашей обанкротившейся памяти? Или все-таки они все — наши? На холме, словно обгоревшее дерево, — менора, первый еврейский монумент жертвам Бабьего Яра, открытый полвека спустя. Особенно
мучительна для меня табличка, появившаяся здесь в конце
восьмидесятых, дабы прославить героизм и отвагу советских
людей еще и на идише. Да сколько людей в этом городе еще
способны читать на идише? Двадцать? Языки разве исчезают
сами собой? Или табличка эта обращена прямо к Богу?
В одной из больших киевских синагог после войны находился государственный кукольный театр. Одной из артисток этого театра была Дина Проничева, которой 29 сентября удалось выбраться из оврага и спастись, и потом она выступала
свидетельницей на многих судебных процессах. Последней
картиной этой метаморфозы, сдается мне, и должен стать кукольный театр в синагоге, где служит выжившая в Бабьем Яру
жертва.
Иду вдоль памятников дальше, в сторону Кирилловской церкви, всхожу на холм, кустарник здесь уже почти дикий, людей
вокруг нет, шум от проспекта больше не слышен. Слева стеной вдруг открывается густо заросший крутой откос, и на нем
три могилы с металлическими крестами. Три незаконных мо-

гилы Бабьего Яра. На одной надпись: “И здесь в 1941 году были расстреляны люди. Упокой Господи их души”.
Никогда прежде не видела я могил с надписью, начинающейся словами “И здесь...”. Наконец-то я пришла в свой Бабий Яр. Стою в лесу, высоко на дереве висит траурный венок.
Кто его сюда принес, как повесил? Здесь что, на деревьях венки растут? Может, лучше дать Бабьему Яру одичать вовсе?
Окончательно уступить зверям и растениям?
Вдруг тишину нарушает тонкий металлический звон, и
взору моему предстает неожиданное зрелище. На усыпанной
золотистой листвой поляне дюжина молодых людей в тяжелых, богато украшенных одеяниях разыгрывают сцены из
толкиновского “Властелина колец”. Спрашиваю Властелина
колец, как мне отсюда выбраться, в сторону церкви, и он отвечает: ангел тебе поможет. Оказывается, Ангелом зовут паренька, который идет меня провожать. Мы по колено утопаем в палой листве, видим несколько замшелых надгробий с
русскими и иудейскими надписями. Когда-то здесь было кладбище, старое еврейское, солдатское русское и караимское,
после войны все погосты снесли, на части освободившейся
огромной территории стоит сегодня телебашня и телестудия. Кое-где, тут и там, еще виднеются отдельные надгробья,
они, будто подчиняясь внутреннему росту, торчат из-под земли, как грибы. Идем по перекрытой дороге, словно совершаем нечто запретное, словно движемся наперекор времени, в
сторону психиатрической больницы и церкви, той, где ангел
развертывает свиток небес, и, когда у своего ангела я робко
спрашиваю, где мы, он отвечает: раньше здесь был Бабий Яр.

[ 13 ]
ИЛ 8/2021

Когда я была маленькой, моя бабушка Маргарита, мать моего
отца, которую мы звали Ритой, хотя ее настоящее имя было
Ребекка, по-домашнему значит Рива, — так вот, моя бабушка
выходила на балкон нашей киевской квартиры на седьмом
этаже, глядела вдаль, куда-то совсем далеко, поверх деревьев,
через канал, на остров с его панельной застройкой, и кричала: “Спасите! Меня фашисты убивают!”. Чем старее она становилась, тем больше вокруг было фашистов, покуда одни фашисты только и остались, а поскольку пребывала она в нашем
тесном семейном кругу, то фашистами стали и мы.
Я не хотела о ней рассказывать, ведь времен, когда она бывала в ясном уме, я не застала, и чувствую, как с каждым взгля-

Катя Петровская. Бабий Яр

Рива, Рита, Маргарита

[ 14 ]
ИЛ 8/2021

дом в ее сторону я как бы приподнимаю завесу, которую лучше не трогать, ибо за ней обитает леденящий душу мрак безумия, самое интимное, что есть на свете. Уважение к молчанию моих близких не позволяет мне рассказать, в каких
муках, цепляясь за свою ненавистную, опостылевшую жизнь,
она умерла, когда мне было семь лет.
Рассказывая о своей матери, отец всегда упоминал про ее
очень красивые, темно-русые волосы, уложенные пышными
волнами, да, необычайно красивые, повторял он, знаешь, это
была такая волна (тут он проводил рукой по своим волосам),
она как будто над головой перекатывается, всем мыслям вопреки, — у него самого, кстати, тоже были такие волосы, волной. Он всегда старался сказать о ней что-то хорошее, он и говорил, но я чувствовала, с каким трудом, сколь невероятно
тяжело ему это дается.
В начале двадцатых, когда Рита жила в Харькове и вся жизнь
у нее была еще впереди, она решила вступить в партию и получила рекомендацию от Вячеслава Молотова, своего соседа.
Они какое-то время, недолго, жили дверь к двери на одной
лестничной площадке, но тогда никто еще не думал не гадал,
что Молотов станет известен на весь мир на пару с Риббентропом и их пресловутым пактом. О моей бабушке, напротив,
ничего не известно, она никаких исторических следов или
великих деяний после себя не оставила, ничего и никого,
кроме нас. Ее безвестность и ее безумие мне, однако, куда милей, нежели молотовский раздел Европы и жуткое буханье
его фамилии.
Рита временами преподавала в профтехучилищах и техникумах, по большей части идеологические предметы. Она была
строга, но несправедлива, сказал отец однажды, и я знаю, что
эта ее несправедливость и власть над учениками причиняли
ему боль, ведь маму — ее хочется просто-напросто любить, а в
его случае это было нелегко. Она была мнительна, нервозна
и обидчива, и я знала, что она была такой всегда, не только
после войны, но и до войны тоже.
Вероятно, безумие ее было чем-то вызвано, об этом мне тоже
рассказывали, чем-то, что она пережила в детстве. Ее братика
еще младенцем убили во время погрома в Одессе, размозжив
ему голову о стенку. Ей было семь лет, и она вроде бы это видела. Почему сама она выжила, сегодня уже никто не знает,
вероятно, благодаря мелькнувшей у кого-то из погромщиков

мысли, что важна не смерть, а власть над душой человеческой. Уже не помню, кто эту историю рассказал, и не знаю,
насколько она достоверна, ибо просто не могу себе ничего такого даже представить, но если эта история правда, то рассказать ее мог, пожалуй, только отец, однако еще сложнее вообразить, как он мне такое рассказывает, вот я потом так и не
отважилась у него узнать, подвергнуть его муке повторения.
В душе моей эта история, как маятник, пробудила некие колебания, настолько невнятные, словно они вызваны взаимодействием воспаленного воображения и смутных, едва различимых воспоминаний. А чем еще, как не этим, можно доказать
историческую достоверность подобных событий?

[ 15 ]
ИЛ 8/2021

Но в то время, когда мне еще не было семи и я ведать не ведала про Ребекку и Риву, а знала только мою бабушку Риту, Маргариту, я не помещала ее имя под темные своды прошлого, а
только в мой собственный крохотный мирок. Для меня она
была Ритой, Маргаритой, Маргариткой, веселеньким цветком, какие растут повсюду.

Когда моя прабабушка Анна и моя двоюродная бабушка Лёля
в плотной толпе шли по Большой Житомирской, наша домработница Наташа какое-то время их провожала. Она шла и
плакала, а Анна корила Наташу за эти слезы, успокойся, с
немцами у нас всегда были хорошие отношения. Когда Наташа после войны разыскала мою бабушку Розу, дочь Анны, она
пересказала ей эти последние, растерянные слова.
Я спросила маму, почему ее бабушка Анна осталась в Киеве. Она не хотела покидать могилу своего мужа Озилия, уверенно объяснила мама, а потом, уже менее уверенно, добавила: Анна думала, что нет никакой необходимости бежать, или
что она уже слишком стара для такого бегства, продолжила
мама, а вообще-то она и сама не знает почему.
Анну убили в Бабьем Яру, хотя мои родители никогда не
говорили этого слова: убили. Они говорили: Анна лежит в
Бабьем Яру, как будто благодаря этому “лежит” душа Анны и
души моих родителей способны обрести покой, да и вопрос о
причине и причинителях сам собой снимался. Им неловко
было спрашивать, ведь они ни на кого не хотели держать зла,
никого не умели ненавидеть. Для них все происшедшее обретало черты мифические, нам, простым смертным, оно было

Катя Петровская. Бабий Яр

Анна и Лёля

[ 16 ]
ИЛ 8/2021

уже неподвластно как некая бесспорная данность, не подлежащая спросу и проверке.
Мой образ Анны соткан из чужих, разнородных и разрозненных нитей. Я знала только, что родилась Анна в Лодзи, дочерью мельника — Шуберт, “Прекрасная мельничиха”, думалось мне, — а еще я знала, что ее братья и сестры работали в
текстильной промышленности, в Лодзи и не только, и стали
людьми состоятельными. Анна, напротив, в далеком Киеве всю
жизнь положила на мужнину школу для глухонемых, она и преподавала, и помогала в мастерских, не знала ни минуты покоя и
вообще делала все, что требовалось делать ради детей. Даже на
фотографии, которую Наташа пронесла и сберегла сквозь все
ужасы войны, Анна запечатлена в переднике. Это мгновенный
снимок, Анна едва успела или только собирается принять позу
покрасивее, взгляд у нее гордый и требовательный.
Анна знала достаточно, чтобы не верить собственным
словам о хороших отношениях с немцами, — в конце концов,
когда началась Вторая мировая, это ведь она отправляла посылки в оккупированную Варшаву и до 1941 года еще получала оттуда письма. Кого она думала этими “хорошими отношениями” утешить, пристыдить или обмануть? Моей тете Лиде
было тринадцать, когда она видела Анну, свою бабушку, в последний раз, и она тоже немалую часть своей жизни провела
в похожем переднике. Через шестьдесят лет после смерти Анны Лида, сама уже старая и больная, вдруг сказала, пойду к бабушке Анне, словно всю жизнь о ней думала, хотя никогда о
ней не говорила. Может, она и передник in memoriam, в память о бабушке носила? Эти ее слова всех потрясли, дохнуло
чем-то “оттуда”, и все сразу поняли, что Лида сдалась, но в то
же время она сделала выбор, она хочет уйти, так же как Анна
сделала выбор, когда осталась в Киеве.
Лида не верила в бабушкину покорность судьбе. Учителя
глухонемых не могут позволить себе покорности, вроде бы сказала она когда-то. Может, она имела в виду гордость Анны. Гордость учительницы, которая верит, что способна преображать
людей, как в войну, так и в мирное время, может, это даже заносчивость, гордыня — вера, что она, Анна Леви-Кржевина, в
силах воспрепятствовать если не вторжению насилия, то хотя
бы его эскалации, и не каким-то своим геройством, а неприятием, непризнанием насилия, неверием в возможность его
или просто игнорированием его наличия. Слишком она была
горда, чтобы спасаться от врага бегством, показать врагу спину, она осталась, чтобы показать ему свое достоинство и, возможно, тем самым его перевоспитать, словно если она останется, если не поверит в зло в человеке, если откажется верить

И Лёля, младшая сестра моей бабушки Розы, тоже лежит в
Бабьем Яру. Почему Анна не смогла уговорить свою дочь вовремя уехать из города? Вообще-то по документам она была
Елена, но все звали ее Лёлей Прекрасной, наверно, чтобы избежать совпадения с Еленой Прекрасной, из-за которой ведь
войны велись, а такого мои никогда не одобряли. Однако Лёля осталась в Киеве не только из-за матери, хотя это обычная
участь младшей дочки, но нет, ей было уже тридцать, она была замужем, ее муж, Владимир Грудин, много ее старше, профессор консерватории, композитор, у него пластинки выходили по произведениям Пушкина, он балет “Алиса в стране
чудес” написал, — так вот, Владимир, по горло сытый советской властью, как мне рассказывали, был убежден, что лучше
уж пусть немцы придут. Несмотря на всю свою любовь к Густаву Малеру, давно уже изгнанному из немецких концертных
залов, он верил, что при немцах будет лучше, ибо хуже, чем
сейчас, вообще быть не может. И Лёля, наша зачарованная
принцесса, ему поверила, как верили тогда многие, под той
ли, под другой властью, верили, что война принесет перемены к лучшему — в быту, в работе, в музыке. Лёля была пианисткой, вспоминали одни, но она и шила прекрасно, она даже на
швейной фабрике работала, уверяли другие. Владимир не хотел, чтобы она работала, или он не хотел, чтобы она играла?
Они жили вполне состоятельно, на Большой Житомирской,
всего в трех домах от Анны, детей у них не было, зато имелся
огромный рояль, это не считая пианино, а еще много кошек
и много подушек на диване. Один-единственный раз я видела
Лёлину фотографию, на которой она, на берегу небольшой

[ 17 ]
ИЛ 8/2021

Катя Петровская. Бабий Яр

в это зло, особенно же в зло в немцах, — то и немцы поверят в
свои хорошие отношения с Анной Леви-Кржевиной, а не в зло
в себе, как будто если уж она сама в это верит или по крайней
мере делает вид, то и те тоже поверят или сделают вид, Анна и
немцы, так сказать, на взаимной основе, ибо если эта женщина
из одного только чувства собственного достоинства не выказывает страха, то и не надо создавать для страха причин, ибо
какой же визави откажется от столь щедрого и благородного
предложения? Анна вызвала на дуэль всю непобедимую немецкую армию, но немцы даже не обратили внимания на выбор
оружия. Выходит, гордость была для нее важнее выживания?
Или она полагала, что только проигравшие сохраняют свою
честь, проигравшие, разумеется, в военном смысле, в тот час,
когда у них отнято последнее достоинство, или она просто не
захотела жить, если происходит такое, что не оставляет никакой чести вообще?

[ 18 ]
ИЛ 8/2021

искристой речушки, склоняется к воде, словно еще даже не
зная зачем, странное такое движение, неловкое и вместе с
тем грациозное, и солнечные зайчики на воде, так мне запомнилось, ослепляют не только ее, но и меня тоже.
Все мое детство прошло в страхе перед пианино, военным
трофеем, перекочевавшим после войны в Киев и в шестидесятые годы невесть какой волной занесенным в наш дом. Оно
стояло в моей комнате неопознанным объектом из иных
миров, мерцая золотыми буквами надписи “Kaiserlicher
Hoflieferant C. Hoffmann”1. Каждый новый урок музыки все
глубже погружал меня в пучину необъяснимого, необъятно ширящегося страха, и в конце концов занятия музыкой я бросила.
В семнадцать лет я однажды уронила чашку, и моя тетя Лида, вследствие этой неловкости обнаружившая мое существование где-то на дальних окраинах своего бытия, сказала: ты
как Лёля. Я уже знала тогда, кто такая Лёля, и буквально оцепенела от этих слов, так и не отважившись спросить у Лиды,
что она этим “как Лёля” хотела сказать.
Когда объявления для “Всех евреев в полном составе” облепили
стены города, Владимир Грудин исчез. Он много дней не появлялся дома, как уверяли некоторые, пытался выхлопотать в комендатуре бумагу для Лёли, чтобы не допустить ее “переселения”. Моя бабушка Роза, сестра Лёли, этой версии не верила,
хоть ни разу и не сказала мне, что считает ее ложью, но я чувствовала: этого она ему никогда не простила. Владимир исчез и
лишь много лет спустя объявился в США. Он прожил еще сорок
лет, и моя бабушка Роза утверждала, что даже слышала свояка по
радио, по “Голосу Америки”. А Лёля ждала, ждала даже когда
шла вместе с матерью по Большой Житомирской до самого оврага. Но, может, Владимир ни в чем и не виноват? Только вот
почему моя бабушка иногда, словно прося о пощаде, говорила:
“Что угодно, только не Малер”? Было что-то пугающее в том, с
какой быстротой она Малера опознавала, словно это опасность,
нечто тревожное, и она всякий раз рефлекторно захлопывалась, как раковина, будто это Малер во всем виноват, будто Малер — знак беды. То была ложная кода в длинной цепи непоправимых ошибок. Ошибкой немцев было запретить Малера и не
заметить выбранного Анной оружия, ошибкой Владимира Грудина было довериться немцам, и ошибкой Лёли было поверить
Владимиру, что все будет хорошо, остаться в городе и ждать.

1. “Поставщик императорского двора К. Хоффманн” (нем.).

Несколько лет назад как-то в апреле дочь Лиды Марина позвонила моей матери поздравить ее с днем рождения сына, то есть
моего брата, это у нас традиция такая — поздравлять родителей
с днем рождения детей, пусть даже те давно выросли и живут
где-то далеко. Поздравив маму, Марина добавила: я тебя сразу с
тремя днями рождения поздравляю. Про два дня мама моя знала, ее сын и внук родились в один день, что само по себе уже
достаточно забавно, но третий кто? Лёля, сказала Марина, Лёля тоже сегодня родилась. Никто из нас ни разу не удосужился
поинтересоваться, когда у этой женщины, так рано погибшей,
был день рождения. Моя бабушка Роза, Лёлина сестра, никогда
об этом и словом не обмолвилась, даже когда ее родная дочь,
моя мама, в тот же самый день произвела на свет свое первое
дитя. И моя тетя Лида тоже никогда этого моей матери не говорила, хотя всю жизнь про этот день помнила и знала, конечно,
про невероятное совпадение трех дат, словно кто-то и впрямь
позаботился облегчить нам хлопоты запоминания. Видимо, когда-то Лида все-таки сказала об этом своей дочери Марине, но
почему Марина впервые упомянула об этом лишь через семьдесят лет после Лёлиной смерти, словно семьдесят лет спустя открылись некие метафизические архивы, и как понимать, что
Марина, которая уже почти ничего не знает о нашем еврействе
и не интересуется им, решила поздравить мою маму с тремя
днями рождения именно в тот день, когда Шломо, сын моего
брата, третье звено в этой цепочке совпадающих дат, праздновал свою бар-мицву, то есть, как гласит традиция, становился
взрослым и возлагал на себя ответственность за себя и свой
род? Как будто день рождения женщины, убитой как еврейка,
хотя ничего еврейского в ней уже не было, женщины, которая
погибла, не оставив потомства, отозвался эхом в дне рождения
мальчика, чья семья вернулась в лоно еврейства.

[ 19 ]
ИЛ 8/2021

Дай тебе боже знать, сколько я не знаю, частенько приговаривала бабушка. Она повторяла эту присказку с легкой обидой, но не без гордости. Ее внук Марик, он же мой отец Мирон, был страстным книгочеем. К своим девяти годам он
проглотил уже сотни книжек и задавал взрослым, как ему казалось, самые простые, элементарные вопросы. Бабушка в
большинстве случаев не знала, что ответить. И изречение Сократа — я знаю, что я ничего не знаю — тоже было ей неведомо. То ли своей присказкой она себя утешала, то ли умникавнука хотела на место поставить, — как бы там ни было, но на

Катя Петровская. Бабий Яр

Кажется Эстер

[ 20 ]

этом своем девизе, смахивавшем на античный афоризм, бабушка упорно настаивала. Кроме этого речения от моей прабабушки, бабушки моего отца, остались еще только две вещи:
одна фотокарточка и одна история.

ИЛ 8/2021

В августе 1941 года, когда семья бежала из Киева от немецкой
армии, а мой дедушка Семен был на фронте, дома, в квартире
на улице Энгельса, что круто ниспадает вниз к роскошному
бульвару Крещатика, бабушка осталась одна.
Бабушку не взяли. Она уже почти не могла передвигаться,
за все военное лето ни разу не смогла спуститься по лестнице
и выйти на улицу. Брать ее с собой было немыслимо, она бы
не перенесла дорогу.
Эвакуация напоминала дачный переезд, вот бабушку и оставили, возможно, с потаенной мыслью, что, мол, скоро увидимся, только лето пройдет. Июль за окном и все эти люди на улице с узлами и чемоданами — все требовало дачных перемен, как
всегда летом, вот только спешка и толчея подсказывали, что
вся эта сумятица, несмотря на подходящее время года и обычный дорожный скарб отъезжающих, ничего, ровным счетом
ничего общего с дачным переездом не имеет.
— По-моему, ее Эстер звали, — сказал отец. Да, кажется, Эстер.
У меня две бабушки были, и одну из них звали Эстер, точно.
— Как это “кажется”? — возмутилась я, ты что, не помнишь, как звали твою бабушку?
— Я никогда ее по имени не называл, ответил отец, я говорил “бабушка”, а родители говорили “мама”.
И вот Кажется Эстер осталась в Киеве. С трудом передвигалась по внезапно опустевшей квартире, еду приносили соседи. Мы думали, добавил отец, скоро вернемся, а вернулись
только через семь лет.
Поначалу в городе ничего существенно не изменилось. Просто немцы пришли. Когда и до бабушки дополз наконец слух,
что “все жиды города Киева должны явиться ровно...”, она
тотчас стала собираться. Соседи пытались ее отговорить. Куда вы пойдете! Вы же вон совсем ходить не можете!
Контроль не знал пощады. Управдомы прочесывали адреса,
списки жильцов. Дабы обеспечить сбор “всех евреев в полном составе”, это по-немецки, а по-русски “всех жидов”, обыскивались школы, больницы, детские дома и дома престарелых. Явку контролировали немецкие и украинские патрули.

Но управдом в доме 11 по улице Энгельса был готов не заявлять на эту старуху, закрыть на нее глаза, и даже не потому,
что так уж хотел спасти ее от смерти, нет, о смерти вообще
никто не думал, или, точнее говоря, до смерти никто не додумывал, происходящее никто не домысливал до истинного
конца, все покорно плелись за ходом событий. Сами посудите, ну куда этой старой карге с места трогаться, пусть даже в
Землю обетованную, когда она ходить не может? Не ходите,
твердили соседи. Но Кажется Эстер заупрямилась насмерть.

[ 21 ]
ИЛ 8/2021

Центр города уже много дней горел. Взрывы, повергавшие город в ужас, не прекращались. Дома взлетали на воздух со зловещей регулярностью. Сперва переполненное людьми здание
главной комендатуры, потом кинотеатр во время сеанса, солдатский клуб, склад боеприпасов. Конца этому не было. Дома,
заминированные отступающей Красной армией, взрывались
радиосигналом. Всего несколько дней — и Крещатик лежал в
руинах. В центре пожары полыхали вовсю. Немцы, поначалу
расположившиеся в городе почти мирно, сперва растерялись,
а затем, все больше впадая в панику от такого, тогда еще не ведомого способа партизанской войны, начали лютовать. Логическим следствием чего, судя по всему, и стал приказ “всем жидам” или “всем евреям в полном составе”, это была якобы
акция возмездия виновникам, как будто они не были виновны
заранее и приговорены давно, словно этот приказ был отдан
спонтанно, а не осуществлял неизбежное в давно установленной неумолимой последовательности. Но ни о чем таком, равно как и о том, что творится в городе всего в полукилометре от
ее дома, Кажется Эстер, похоже, понятия не имела.

ВСЕ так ВСЕ, сказала она себе, словно это дело чести. И пошла вниз. Вокруг все оцепенело. Как именно она спускалась,
об этом история умалчивает. Хотя нет. Скорей всего, соседи
помогли, а как иначе?
Внизу, на перекрестке, улицы кривились и, чуть горбясь,
убегали вдаль, подтверждая, что земля все еще вертится. И
там, на улице, она вдруг осталась одна.
Вокруг в этот час, кроме патруля, никого не было видно.
Может, ВСЕ уже ушли. Двое льноволосых, подтянутых, чуть
ли не элегантных молодцов в осознании важности исполняе-

Катя Петровская. Бабий Яр

Даже булочная напротив, на углу Энгельса и Меринговской,
как докладывали ей соседи, постоянно открыта. С тротуара
три ступеньки вниз. Взрывов не слышала? Гари не почувствовала? Отблесков пламени не видела?

мого долга по-хозяйски прохаживались по перекрестку. Было
очень светло и пусто, как во сне. Направляясь в их сторону,
Кажется Эстер видела, что это немецкие патрульные.

[ 22 ]
ИЛ 8/2021

Сколько украинских полицаев с первого дня операции расхаживали по улицам Киева, обеспечивая и проверяя явку ВСЕХ,
никто не считал. Украинцев было много, но предположительно, а может даже наверняка, бабушка предпочла подойти к
немцам, нежели к украинцам, которым она не доверяла. Впрочем, был ли у нее выбор?
Она шла к ним, только вот сколько продолжалось это шла?
Тут каждый пусть приноровится к собственному дыханию.
Ее шла разворачивалось эпически, не только потому, что Кажется Эстер двигалась, подобно черепахе из апории Зенона,
шаг за шагом, медленно, но неуклонно — так медленно, что
никто не мог ее догнать, и чем медленнее она шла, тем невозможней становилось ее догнать, ее остановить, отвести назад, а уж обогнать тем паче. Даже быстроногий Ахилл, и тот
не смог бы.
Она прошла с десяток метров по Энгельса, улице, которая
раньше называлась Лютеранской и сегодня снова так называется, да-да, в честь Мартина Лютера, улица, где росли самые
красивые деревья, которую с девятнадцатого столетия облюбовали немецкие промышленники и коммерсанты и где воздвигнуты были две немецких кирхи, одна совсем наверху,
другая на углу Банковой, как раз напротив моей первой школы. Сорок лет спустя после бабушкиного перехода я каждый
день ходила мимо этих немецких церквей.
Так что прежде она называлась Лютеранской, а потом улицей
Энгельса — то ли в честь Энгельса, то ли в честь Ангелов, ведь
энгель — это по-немецки ангел. Если не знать, в каком царстве-государстве пролегла эта улица, и вправду можно было подумать, что ее так ради ангелов назвали. Уж очень подходило
ей такое название, такая она была до невозможности крутая,
чуть ли не обрывистая, и каждого, кто сбегал по ней вниз, она
буквально окрыляла, подбивая на взлет. Но я была советским
ребенком, знала, кто такой Энгельс, и заземляла шаг.
Быть может, в замедленном переходе нашей Кажется Эстер
отразилось некое лингвистическое недоразумение. Для пожилых киевских евреев идиш все еще оставался их родным язы-

ком, неважно, сохранили они веру и почтение к обычаям
предков или без оглядки ринулись вслед за детьми прямиком
в светлое советское будущее. Как бы там ни было, многие еврейские старики и старухи гордились своим немецким, и, когда немцы пришли, эти евреи — по-видимому, невзирая на все,
что до этого про немцев рассказывали, что носилось в воздухе
и уже никак нельзя было считать враньем, — по-видимому, они
решили, что именно они, кому пожаловано особое право избранного народа, для которого Слово — это всё, что они-то и
есть ближайшая родня оккупационным войскам. Так что слухам и вестям, что доносились до Киева из Польши и с большей части уже оккупированной Украины, просто не верили.
Да и таким слухам — как поверить?

[ 23 ]
ИЛ 8/2021

Им, пожилым и престарелым, еще памятен был 1918 год, когда
после военной сумятицы и чехарды самых разных властей в город вошли немцы и позаботились установить относительный
порядок. Вот и сейчас, казалось, вместе с немцами порядок
пришел. Эти строгие приказы на русском: “Все жиды города
Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник, 29
сентября, к 8 часам утра на угол Мельниковской и Доктеривской улиц (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги,
ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч.”. Четко, ясно и понятно, ВСЕ, 8 утра, точный адрес. И ни кладбища, ни
оскорбительное “жиды” на русских плакатах их не обеспокоили. Может, в перевод вкрался легкий оттенок польского и западно-украинского, а там для еврея и нет другого слова, кроме
“жида”, столь оскорбительного по-русски. Там, правда, и коечто насчет расстрела упоминалось. Кто не выполнит распоряжения — расстрел. Кто проникнет в оставленные “жидами”
квартиры и присвоит себе вещи — расстрел. Ну, то есть только
если кто порядок не соблюдает.

Одна из первых историй, которую мама прочла мне вслух, а
потом, неведомо зачем, еще много раз пересказывала, словно
в повторении таилась некая поучительная сила, была история про Ахилла и его пяту. Когда мать купала Ахилла в реке
бессмертия, она держала его за пятку, — говорила мама вкрадчивым, безмятежным голосом, словно на этом, собственно,
история и заканчивается, — она держала его за пятку, продолжала мама, и я уж не помню, за левую пятку или за правую, хотя, может, мама этого вовсе и не уточняла, и это только меня

Катя Петровская. Бабий Яр

За время, пока длилось бабушкино шла, успели бы разразиться битвы и Гомер мог бы начать свой перечень кораблей.

[ 24 ]
ИЛ 8/2021

занимало, за какую именно пятку, за левую или правую, она
его держала, хотя это вообще не имело значения.
Река была холодная, младенец не кричал, ведь это было в
царстве теней и все были подобны тени, даже толстый младенец выглядел так, будто его вырезали из бумаги. А купала
она его в реке, рассказывала мама, чтобы он стал бессмертен, только вот про пятку забыла. Помню, в этом месте меня
всегда охватывал такой страх, что душа уходила в пятки, так
по-русски говорят, когда человек очень напуган, — наверно,
там, в пятках, для души безопаснее, вот она туда и прячется,
пока не минует опасность. С этой секунды я уже не могла шелохнуться и сидела, едва дыша, — ведь я знала, что пята, за
которую мать держала Ахилла, воплощает в себе нечто неотвратимое, роковое и гибельное. Мне тут же вспоминался
злой волшебник из русской сказки, Кощей Бессмертный, который, правда, на самом-то деле был смертный, только
смерть его крылась на конце иглы, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка жила на дубе, а дуб рос на острове, а где тот остров — никому не ведомо. А тут пожалуйста — голая пятка. Я
видела мамину тень на стене, словно силуэт на терракотовой амфоре, думала о матери Ахилла, о черных водах Стикса и мглистом царстве теней, потом о нашей широкой, привольной реке, которую я каждый день переезжаю по мосту
на метро по дороге в школу, о нашем царстве теней, а потом
снова о моей маме, которая так долго, невообразимо долго,
эпически неторопливо, с отступлениями, рассказывает историю быстроногого Ахилла, она рассказывала про Трою,
про дружбу с Патроклом и про гнев. Слово “гнев” она повторяла, нет, выпаливала несколько раз, и уже гневно рассказывала дальше про то, как Ахилл из-за дружбы с Патроклом погиб, пораженный прямо в пяту стрелой, которую выпустил
Парис, а Аполлон направил. И я не могла понять, почему
Аполлон, покровитель муз, направляет эту стрелу как раз туда, где в эти мгновения, испуганно затаившись, пребывала и
моя душа.
Вот так история про Ахилла стала и моей уязвимостью, моей
слабиной, моим незащищенным местом, ведь моя мама тоже
меня в этой истории купала, как в реке бессмертия, словно и
я должна была обрести броню бессмертных, но про мою пятку она забыла, ту самую пятку, где моя душа, томимая страхом
в предчувствии гибели, свернулась в клубочек, и я понимала,
что своя слабина, должно быть, есть у каждого, своя пята,
своя душа и своя смерть, — по сути, единственное доказательство бессмертия.

По сути, все решал вопрос транспорта. Кто мог бежать из Киева, тот бежал. Когда Семен заорал, что вся семья через десять
минут должна быть внизу, где ждет грузовик, кадка с фикусом
уже стояла в кузове. Ее, тоже приготовившуюся к эвакуации, в
ажиотаже панических сборов поставил туда сосед. В кузове к
этому времени находились две семьи, мешки, узлы, чемоданы
и этот вот фикус в кадке, символ домашнего уюта и семейного
очага. Еще для одной семьи места в кузове не было. Одним рывком Семен стащил фикус вниз и раздвинул поклажу, освобождая место для жены и двоих своих сыновей. Фикус так и остался стоять на обочине упадающей вниз Лютеранской.
Я вижу листья этого фикуса, которые оттуда, из 1941 года,
кивают мне в такт событиям мировой истории. Этому фикусу
я обязана жизнью.

[ 25 ]
ИЛ 8/2021

А ведь я этот фикус так ясно вижу — брошенный, покинутый,
он стоит перед домом моего отца один-одинешенек. Его листья подрагивают в такт маршу входящих в город частей немецкой армии. Слушая этот дробный топот, под который
Шостаковича впору насвистывать, я понимаю: мой отец выжил лишь потому, что с кузова грузовика сняли этот фикус.
Конечно, его надо было снять. Это был бы абсурд — если бы
вместо мальчика в эвакуацию уехал фикус. Но в логике тогдашних событий и такое могло быть нормальным. Одно
только предположение, что этот маленький мальчик силой
случайного, пусть и фиктивного (фикус!) стечения обстоятельств — только представьте себе — мог бы остаться в Киеве,
подтачивает саму возможность моей личной истории, ставит
под сомнение само мое существование. Потерялась одна карта — и всю колоду можно выбрасывать.
Собратья этого мальчика, те, что остались в городе — хотя
“собратья” слишком нейтральное слово, для ясности давайте
скажем “евреи”, так проще, проще в том смысле, что так “лучше понятно”, как будто это можно понять лучше, но так оно,

Катя Петровская. Бабий Яр

Читаю то, что мой отец написал про свою эвакуацию. Все так,
только где же фикус, про который он мне раньше рассказывал? Все сходится, все на своих местах — вот он, растерянный
близорукий мальчонка, мой будущий папа, вот его решительный отец, в новехонькой военной форме, вот грузовик, соседи, чемоданы, узлы, суета, смятение. Все на месте. И только
фикуса в кадке нет. Осознав утрату, чувствую, как уходит изпод ног земля. Рычаг и точка опоры моей истории — по-немецки фикспункт, мой фикуспункт, — его нет.

[ 26 ]
ИЛ 8/2021

к сожалению, в роковом смысле, действительно понятнее,
постфактум, разумеется, лишь постфактум, когда знаешь, что
случилось после, хотя, несмотря на это, по-настоящему оправдать то, что случилось после, никакое понимание не поможет, — те, что остались, были согнаны в Бабий Яр, или, как
обычно писала моя мама, в БЯ, словно всем и так известно,
что это БЯ означает, или словно она действительно, я имею
в виду на самом деле, не в силах назвать это место по имени.
И там их расстреляли. Но вы ведь наверняка это знаете. До
Киева отсюда столько же, сколько до Парижа.
И теперь я знаю, для чего он мне нужен, мой фикус.
— Папа, ты фикус забыл.
— Какой фикус? Не помню никакого фикуса. Чемоданы, узлы, мешки, ящики... Но фикус?
— Папа, но ты же сам мне рассказывал про фикус, который с грузовика сняли.
— Какой еще фикус? Не помню такого. Наверно, забыл.
Я была зафиксирована на этом фикусе, меня на нем зафикусировало. Я вообще не понимала, как можно такое забыть. Не понимала, что должно с человеком случиться, чтобы забыть такое.
Это фикус представляется мне главный героем, если не всемирной, то уж точно моей семейной истории. По моей версии,
этот фикус спас жизнь моему отцу. Но если уж сам отец о нем не
помнит, может, и в самом деле никакого фикуса не было. Возможно, когда он рассказывал мне об эвакуации, я силой воображения сама вдвинула недостающие детали в пустоты уличной
перспективы.
Так был ли фикус — или он фикция, фикшн, вымысел? Порождена ли моя фикция фикусом — или наоборот? А что, если
мне так никогда и не узнать, существовал ли фикус, спасший
жизнь моему отцу, на самом деле?
Звоню отцу, и он меня утешает.
— Даже если он не существовал, такие подвохи памяти
иногда говорят нам больше, чем самые подробные инвентарные описи. Иной раз именно крупица поэтического вымысла
делает воспоминание подлинно достоверным.
Вот так мой фиктивный фикус был реабилитирован хотя бы
в качестве литературного образа.

Не прошло и недели, как отец мне сказал: “По-моему, я припоминаю этот фикус. Кажется. Или он у меня уже от тебя?”
Если бы мой дедушка не сдернул этот сомнительный фикус с
кузова, девятилетнему мальчику, ставшему впоследствии моим отцом, не досталось бы места в спасительном ковчеге грузовика, ему бы не суждено было влиться в списки выживших, — и меня бы не было. Поскольку фикуса не было, а мы
есть, это означает, что он все-таки был, ибо не будь его, не было бы и нас, мы бы не спаслись, я говорю это “мы” и имею в виду моего отца, ведь если бы мой отец не спасся, как мог бы он
вспомнить об этом фикусе, а до того об этом же фикусе позабыть? Вот так и выясняется, или могло бы выясниться, что нашими жизнями мы обязаны фикции, вымыслу, литературе...

[ 27 ]
ИЛ 8/2021

Герр оффицээр, с неповторимым, гортанным гибридом “г” и
“х” начала бабушка, убежденная, что говорит по-немецки,
будьте ласковы, зайн зи так файны, дерклэрен зи цу мир, таки что мне поделать? Их хоб ди плакатн гецен, мит инстукцияс фар йидн, плакаты для евреев, абер их канн ништ лойфн
азой шнель, ноги слабые.

Как всеведущий Бог, я наблюдаю за этой сценой из окна дома
напротив. Наверно, так пишут романы. Или сказки. Высоко
сижу, далеко гляжу. Иногда, собравшись с духом, подхожу
ближе и встаю у офицера за спиной, подслушать разговор. Но
почему вы ко мне спиной стоите? Сколько я вас ни обхожу,
вижу только спину. Как ни стараюсь разглядеть ваши лица,
лицо бабушки и того офицера, как ни тянусь, сколько ни напрягаю все мускулы моей памяти, моего воображения, моей
интуиции — ничего не получается. Я не вижу их лиц, не понимаю, а учебники истории молчат.
Откуда тогда я знаю эту историю в таких подробностях? Где,
у кого ее подслушала? Кто нашептывает нам истории, которым нет свидетелей, кто и зачем? И так ли важно, что эта старушка — бабушка моего отца? А что, если это была вовсе не
его любимая бабушка?

Катя Петровская. Бабий Яр

Ее застрелили на месте, между делом, даже не прерывая разговора, толком даже не обернувшись, как привычно отмахиваются от мухи. Хотя нет, нет! Быть может, она спросила,
герр оффицээр, будьте так добры, как пройти к Бабьему Яру?
Это и вправду могло быть неприятно. Кому охота на глупые
вопросы отвечать.

[ 28 ]
ИЛ 8/2021

Но у этой истории свидетели действительно нашлись. В 1948-м
семья моего отца возвратилась в Киев, семь лет спустя после
почти что дачного переезда в эвакуацию, после мытарств в
Ростове, Ашхабаде и нескольких лет в Барнауле на Алтае.
Дом на улице Энгельса был разрушен, как и весь квартал. От
дома осталась одна коробка, по сути скелет. На балконе пятого этажа стояла кровать, но туда было не добраться. Все нутро дома, включая лестницы, лежало в руинах. На фото немецкой аэросъемки от ноября 1941 года можно разглядеть эту
кровать, на которой мой девятилетний отец еще успел позагорать в первое военное лето.

Когда Кажется Эстер вершила свой одинокий переход наперекор времени, в нашей истории было полным-полно незримых свидетелей: прохожие, продавщицы в булочной, что три
ступеньки вниз, соседи за занавесками этой густо населенной
улицы, а еще нигде не упоминаемая безликая масса толпами
бредущих беженцев. Они — последние очевидцы, последние,
кто мог рассказать. Куда они все переехали?
Мой дед Семен долго разыскивал кого-нибудь, кто хоть
что-то знал о бабушке. Пока не нашелся дворник уже несуществующего дома, который все ему и поведал. Сдается мне, в
тот день, 29 сентября 1941, кто-то все-таки стоял у окна. Кажется.

Никос Энгонопулос
[ 29 ]
ИЛ 8/2021

Стихи
Перевод с новогреческого и вступление Олега Цыбенко

Поэт и художник, византиец-сюрреалист
Никос Энгонопулос родился 21 октября 1907 года в Афинах. Отец Н. Энгонопулоса был родом из Константинополя, некогда столицы Византийской
империи, города, сохранившего глубокие исторические и культурные традиции Византии и считающего себя частью нового, “ромейского” эллинства. По материнской линии Н. Энгонопулос — афинянин, то есть уроженец
столицы, призванной стать политическим и духовным центром “возрожденной” в XIX веке Греции (символично, что его мать — внучка немецкого
архитектора Шмидта, который состоял на службе у первого греческого короля Оттона и создавал новые, неоклассические Афины). Детство Энгонопулоса прошло в Афинах, отрочество (1914—1919) — в Константинополе,
юность (1919—1927) — в Париже. После окончания лицея в столице
Франции Н. Энгонопулос продолжал учебу в Афинах: сначала закончил
греческую гимназию (1928—1930), затем (1932—1938) учился в Высшей
школе изящных искусств.
После возвращения в Афины Н. Энгонопулос провел в родном городе
почти всю свою жизнь (умер 31 октября 1985 года). Он работал переводчиком в банке, секретарем в университете, затем дизайнером в департаменте
градостроительства Министерства общественных работ, преподавал в На-

© Εγγονόπουλος, 2005
© Олег Цыбенко. Перевод, вступление, 2021
Стихи публикуются с любезного разрешения Эрриетты Энгонопулу.

[ 30 ]
ИЛ 8/2021

циональной политехнической школе на кафедре декорации и свободного
рисунка вплоть до пенсионного возраста. Его творчество, как литератора,
так и живописца, получило должное признание греческой общественности и
1
государства .
Самая непосредственная связь Н. Энгонопулоса с двумя величайшими
центрами греческой истории и культуры не только в силу происхождения,
но и жизни в них нашла яркое отражение в его стихах и живописи.
30-е годы, когда Н. Энгонопулос учился в Высшей школе изящных искусств, — пожалуй, самое замечательное время в истории греческой культуры ХХ века, именно тогда формируется и начинает творить так называемое
“поколение 30-х”, то есть литераторов и художников, родившихся в начале
ХХ века. Впрочем, правильнее было бы говорить не о “поколении 30-х”, а об
“эпохе 30-х годов”. Речь идет не о какой-то специфической “одаренности”
отдельных деятелей культуры, но об особом направлении в культуре определенного периода, которая, собственно говоря, перестала существовать, когда
исторические условия изменились. Как это ни странно может показаться на
первый взгляд, стимулом к возникновению этого культурного явления (точнее, к возникновению его предпосылок) стала так называемая “малоазиатская катастрофа”, то есть поражение Греции в войне с Турцией 1919—1922
годов и последующее изгнание греческого населения из западной части Малой Азии на территорию Балканской Греции. Следствием “малоазиатской катастрофы” явилось окончательное крушение “великой идеи”, то есть идеи
“восстановления” греческого государства в пределах Византийской империи. Оборотной стороной крушения “великой идеи” стало интенсивное обращение к подлинно греческой культурной традиции. Впрочем, обращение к
национальным традициям было только одним из факторов, оказавших решающее влияние на формирование творчества “поколения 30-х”: это был
внутренний фактор. Был также и внешний фактор: поворот к национальной
традиции в период между двумя мировыми войнами происходил в большинстве стран Европы. Так в Греции в 30-е годы модернизм стал вполне закономерным сочетанием новых европейских культурных и идеологических форм
с традиционным местным (главным образом византийским и поствизантийским) колоритом. Что касается поэзии (а явление литературного модернизма нашло для себя благоприятную почву в Греции прежде всего в поэзии), то
мощные веяния сюрреализма шли сюда главным образом из Франции. Впрочем, западные культурные веяния нельзя не заметить и в живописи Н. Энгонопулоса: достаточно даже беглого взгляда на работы Н. Энгонопулоса и известного итальянского художника Джорджо де Кирико, “предшественника
сюрреализма”, чтобы увидеть разительное подобие между ними.

1. Н. Энгонопулос дважды получал Первую премию в области поэзии
Министерства народного образования (1958, 1979), Золотой Крест
Георгия I за художественное творчество (1966), в 1971 г. стал командором
Ордена Феникса.

[ 31 ]
ИЛ 8/2021

Никос Энгонопулос. Стихи

Первым поэтическим сборником, включающим в себя, наряду с произведениями традиционной формы, также стихотворения сюрреалистического направления, стал вышедший в 1931 году сборник “Поворот” Йоргоса
Сефериса, будущего лауреата Нобелевской премии 1963 года. Значительное влияние на формирование греческого поэтического сюрреализма оказала публикация “Бесплодной земли” Т. С. Элиота в 1933 году, который
принято считать поворотным годом и в развитии греческой прозы. В 1935
году вышли первый сборник поэзии греческого сюрреализма — “Доменная печь” А. Эмбирикоса, а затем и сборник “Мифисторема” Й. Сефериса.
Имя Н. Энгонопулоса появилось в культурной жизни Греции уже под
конец десятилетия — в 1938 году. Сначала это были его первые живописные работы, представленные на выставке “Традиции современного
греческого искусства”, а затем, в том же году, и первые литературные
публикации: переводы стихов румынского и французского поэта, основоположника дадаизма Тристана Тцара и первый сборник собственных
стихов “Не разговаривайте с водителем” (всего 200 экземпляров), а в
сентябре 1939 года вышел и второй поэтический сборник — “Клавесины молчания”.
Характернейшая черта творчества Н. Энгонопулоса (как художника,
так и поэта) — переосмысление греческой истории, ее отдельных эпох
(античности, Византии и нового, “ромейского” эллинства), их связи и единства. Что же касается сюрреализма, то, по признанию Н. Энгонопулоса,
сюрреализм никогда не был для него некоей данью моде, чем-то искусственным, а наоборот, самым естественным мироощущением.
Отметим, что в 1938—1939 годы культурная атмосфера в Греции была
уже не столь благоприятной, как в начале десятилетия, когда здесь появились “первые ласточки” сюрреализма. Это было связано как с ужесточением диктаторского режима внутри страны, так и с ощутимым обострением
международной обстановки. Увлеченность Н. Энгонопулоса народными
традициями (в особенности византийскими) подвергалась теперь не просто негативным отзывам, но и прямым издевкам.
Во время Второй мировой войны Н. Энгонопулос, сражавшийся в 1941
году на передовой на албанском фронте, оказался в немецком плену и был
отправлен в “рабочий лагерь”, однако сумел бежать и, пройдя пешком почти половину Греции, добрался до Афин.
Под влиянием военных впечатлений поэт написал в 1942—1943 годах
свое самое известное произведение — “Боливар” с характерным подзаголовком “Греческая поэма”. Она была посвящена знаменитому герою за освобождение Южной Америки от испанского владычества, но не только ему.
“О Боливар, прекрасен ты, как эллин!” — восклицает поэт и тут же переносится в эпоху Греческой революции 1821 года, к героям войны за независимость Греции от Османской империи. Поэма получила широкую известность, ее переписывали от руки, она стала своего рода “Гимном Свободе”
поколения 30-х в годы Сопротивления. Позднее, в 1968 году, ее текст был
положен на музыку композитором Никосом Мамангакисом.

[ 32 ]
ИЛ 8/2021

Издание “Боливара” в 1944 году совпало с началом тяжелейшего периода в жизни страны, начавшегося с ожесточенной гражданской войны,
за которой последовали трагические годы сменявших друг друга военных
режимов, годы упорного сопротивления и жесточайших политических репрессий. В этот период вышли поэтические сборники Н. Энгонопулоса
“Возвращение птиц” (1946), “Элевсин” (1948), “Атлантический” (1954) и
“В цветущем эллинском слове” (1957).
Сборник стихов Н. Энгонопулоса “В долине с розариями” (1978) —
итог его творческих исканий уже несколько иной эпохи, более спокойной,
хотя и отмеченной мрачным семилетием диктатуры “черных полковников”
и борьбой с ней. Кроме оригинальных стихотворений в него вошли также
переводы и рисунки, множество портретов деятелей греческой истории и
культуры, начиная с мифологических времен, образы интеллектуалов недавних дней, портреты-маски самого автора. И здесь же в этом итоговом
сборнике поэта и художника, “человека борющегося”, — исполненное лиризма стихотворение в прозе “О возвышенном”, в котором он вопрошает:
“Разве я не пиротехник? Разве мои стихи не пасхальные петарды, а мои
картины поразительной красоты не озаряют ярким светом ночные выси аттического неба? А то, что тело мое еще не разорвали безжалостно на куски и не бросили собакам, разве этим я не обязан тебе, твоей великой любви и нежности?”
Предлагаем вниманию читателей также три работы художника Никоса Энгонопулоса — “Орифия”, “Философ” и “Автопортрет”, любезно присланные для этой публикации дочерью художника Эрриеттой Энгонопулу.

Орифия

[ 33 ]
ИЛ 8/2021

Автопортрет

Никос Энгонопулос. Стихи

Философ

Любовник
[ 34 ]

Он говорил на другом языке, на особом наречии
уже позабытого города, по которому, кстати,
только он и чувствовал ностальгию.

ИЛ 8/2021

Мистический поэт
hommage a Ravel1

тень озера
простиралась в комнате
и под каждым стулом
и под столом даже
и за книгами также
и во мрачных взглядах
гипсовых слепков
слышалась словно шепот
песня
таинственного оркестра
мертвого поэта
и тогда вошла женщина которую
ждал я так долго
совершенно нагая
но в белых одеждах
под лунным светом
с распущенными волосами
в глазах зеленые длинные травы
медленно колыхались
как те обещанья
что не были даны
в городах неизвестных далеких
и на пустых
уже в развалинах
заводах
сказал я: о если б и я пропал
как мертвый поэт
средь длинных
ее волос
цветами украшенных
что распускаются
вечером
1. Посвящается Равелю (фр.) (Здесь и далее — прим. перев.)

и
закрываются
утром
а также среди сушеной рыбы
подвешенной
на веревке
высоко
на угольном складе

[ 35 ]
ИЛ 8/2021

я так и уйду
подальше
от гула толпы
и от шума
стрельбища
уйду далеко
за разбитые
стекла
и буду жить
вечно
над потолком
имея однако
всегда
в глазах
мистические песни
мертвого оркестра
поэта

Краткая биография поэта Константина
Кавафиса, а впрочем и любого из нас
...нет корабля для тебя, нет
дороги.

растерянный и угрюмый
бродит по закоулкам
безрадостного города
терзая сам себя
здесь родился он
и в нем он умрет
здесь горечь в него вливалась струями
здесь его мучили
но иногда

Никос Энгонопулос. Стихи

К. Кавафис Город

изредка
встречал он и радость

[ 36 ]
ИЛ 8/2021

иногда он тоже хотел
куда-то далеко уехать
он приходил на берег
а корабля не было

Новости относительно смерти испанского
поэта Федерико Гарсиа Лорки 19 августа
1936 года в овраге Камино де ла Фуэнте
...una acciоn vil y desgraciada1.

искусство и поэзия жить нам не помогают:
искусство и поэзия нам помогают
умирать
абсолютного презрения
достойны
весь тот шум и
громкие исследования
комментарии к комментариям
неустанно испекаемые
тщеславными писаками
относительно обстоятельств ужасных
и таинственных
казни злополучного Лорки
учиненной фашистами
но довольно! всем ведь известно
что
давно уже
— и особенно в наши годы калечные —
в обычае
убивать
поэтов

1. ...поступок презренный и отвратительный (исп.).

Памятный дар из Константинополя
L. N.
на мраморной набережной дворца
[ 37 ]
положили на почти одинаковом расстоянии
ИЛ 8/2021
друг от друга
высокие груды древесины,
доставленной на судах из дальних
лесов прибрежных

а также груды тонких
изящных, как девичий стан, стволов
и груды
огромных толстых
бревен
идет непрерывный дождь настырный и мокнет
несчастное дерево
блестит мрамор плит
который вода все моет и моет
небо тяжко и в то же время черно
— и потому, который час, никто не знает —
и никакой надежды от неба нет
(берег напротив пропал,
словно его и не было)

и никого больше, кажется, нет здесь на этом
пустынном пространстве,
кроме меня одного:
я стою в полный рост, а рыжие пряди промокших
волос
мне ко лбу липнут
мученья любви меня привели на берег роскошный
а все мои мысли подобны великолепной
магнолии гордой
которая в этих местах
цветы свои распустила

Никос Энгонопулос. Стихи

море немо и свирепо,
словно бьющие его частые капли дождя
разбудили в нем страшную ярость:
ее с усильем
сдерживает море

Трамвай и Акрополь
Le soleil me brsle et me rend
1
lumineux .

[ 38 ]
ИЛ 8/2021

среди монотонного дождя
сквозь грязь
сквозь пепельную атмосферу
проходят трамваи
и через пустой рынок
— дождем умерщвленный —
идут они
на конечную
остановку
мысль моя
волненья полная
нежно за ними следует пока
не приедут они
туда где поля начинаются
на конечной остановке
которые заливает дождь
как грустно было бы — Боже мой —
как грустно
если б не утешала сердце мое
надежда на мраморы
и ожиданье луча блестящего
который даст новую жизнь
великолепным развалинам
неизменным подобно

Клелия, или, пожалуй, идиллия лимана
не плачь — не плачь милая —
о днях прошедших:
были они — знай — богов даром
земля мало-помалу
а еще раньше и столь любимое нами солнце угаснут
— нет у него намеренья взойти для нас снова —
давай возьму тебя

1. Солнце меня обжигает и делает светлым (фр.).

за ручку тонкую
— и пойдем с тобой дальше —
видишь гробницу
вон там
мы дверь откроем
и внутрь войдем
там я тебя обниму
и так раз навсегда обнявшись
исчезнем мы
при Втором Пришествии
в многоцветных
стеклах

[ 39 ]
ИЛ 8/2021

Поездка в Эльбасан
Сегодня я расскажу о моих впечатлениях от поездки в Албанию.
Перво-наперво нужно сказать, что нет ничего легче, ничего
проще перемещения в эту страну. Однако для этого нужно
дождаться лета, праздника Святого Иоанна. Только тогда,
вечером, тоскующий по дальним странам может прыгнуть через
огни и оказаться в любом городе, о котором мечтал когда-то.
Как-то раз, в день болезненного одиночества, в день, когда я жил
вдали от птиц, я прыгнул вечером через огни, зажженные в
одном из бедных кварталов Афин, страстно желая в сердце
моем Албании. Я прыгнул раз, другой. И ничего. Но с третьего
раза я оказался вдруг в Эльбасане.

О возвышенном1
Paul Cezanne2
Итальянский пиротехник установил свою совсем простую, без
всяких излишеств бедную мастерскую на вершине аттического
холма. Там он денно и нощно ставит свои нескончаемые опыты и
изготовляет всяческие изделия своего ремесла — хлопушки,
петарды и всякие прочие «фейерверки». Накануне больших
православных праздников он обеспечивал ими празднующих, но
и сам в ночи национальных юбилеев разукрашивал наши небеса
1. Название трактата по эстетике анонимного греческого писателя I—III вв.
н. э. (Псевдо-Лонгина).
2. Конечно, художник хочет возвыситься… но человек должен оставаться в
тени. Поль Сезанн (фр.).

Никос Энгонопулос. Стихи

Certes, l’artiste dеsire s’еlever...
mais l’homme doit rester obscur.

[ 40 ]
ИЛ 8/2021

всякого рода яркими цветами, ослепительными плюмажами и
сверхскоростными петардами, рассыпающимися дождем искр на
мириады красок. Он редко отрывается от своего занятия, но
иногда по вечерам его искалеченный несуразный силуэт
передвигается от одной харчевни к другой, предпочитая при этом
самые темные места на рынке. Профессия его в высшей степени
опасна: порох и динамит — основное сырье для его изделий.
Малейшая невнимательность может обернуться ужасной
катастрофой, и тогда мастерская взлетит с оглушительным шумом
в чистое небо вместе с пиротехником, и мы увидим, как высоко в
воздушном пространстве итальянец кружится несколько часов
кряду вместе с досками от своего барака в густых облаках пыли, и
всюду стоит сильный запах пороха.
Однако рокового события не происходит, поскольку существует
нечто. Некое таинство. Это таинство просто-напросто его
бдительная супруга. Это и вправду его жена, одна из наших —
благочестивая православная христианка, которая утром и
вечером посещает церковь, кается и постоянно молится за мужа.
Она и удерживает его в жизни.
А внизу, в лощине, которая огибает этот аттический холмик,
женщина установила всюду бесчисленные киоты. Большинство
киотов мраморные, а другие более скромные, однако в каждом из
них находится икона Богородицы или какого-нибудь святого, и в
каждом есть шкатулка для денег. Время от времени женщина
терпеливо собирает деньги: большая часть их идет на
благотворительные цели — поддержку неимущих, лечение
немощных, завершение строительства церквей, а оставшуюся
часть она бережно хранит, поскольку намеревается со временем
воздвигнуть церковь в честь святой Екатерины.
(Дальше в лощине кто-то установил ульи для пчел, а в поле и еще
дальше — в саду находятся развалины недостроенного богатого
дома.)
Эта история итальянца также и наша история, Елена. Разве я не
пиротехник? Разве мои стихи не пасхальные петарды, а мои
картины поразительной красоты не озаряют ярким светом
ночные выси аттического неба? А что тело мое еще не разорвали
безжалостно на куски и не бросили собакам, разве этим я не
обязан тебе, твоей великой любви и нежности? Я знаю, что это и
наша история, не скрывай этого от меня, я знаю это: молись же за
меня!
Собирай деньги из наших киотов и разбрасывай всюду добро
своими святыми белыми руками. Но часть их храни, чтобы и
мы постепенно собрали сумму, нужную для воздвижения
церкви, посвященной Царице, носившей твое имя. Там, в этой
церкви я и женюсь на тебе. Потому что ты прекрасна, душа твоя
благородная и гордая, и я люблю тебя безумно.

Карло Эмилио Гадда
[ 41 ]
ИЛ 8/2021

Сан-Джорджо в доме Брокки
Повесть
Перевод с итальянского Геннадия Федорова

Раффаэле Маттиоли

I

Ч

ТО Йоле, горничная графа, каждый вечер водила выгуливать Фуффи и что Фуффи время от времени, натянув поводок и уткнув в землю морду, настырно следовала неизвестно за чьим запахом, а под самым благородным
из конских каштанов вдруг задирала нужную лапку, как бы говоря: “Ну, этот-то, конечно же, стоит отдачи!”, и что тем же
временем стаи запозднившихся берсальеров, на всех парах
пролетавших мимо под развевающимися на весеннем ветру
перьями, наговаривали Йоле мимолетные мадригалы, а на их
блуждающие в ночи видения уже падали брутальные жалюзи
отбоя; и что порожние трамваи неслись галопом по направлению к своим пригородным навесам, а полупорожние — к кишащим как муравейник вокзалам; а какая-то монашка прощально клонила лик к сложенным над чревом рукам, тогда
как еле видимые из окошка слившиеся в поцелуе влюбленные
растворялись в тенях темного парка; и что вид едва различи-

© 2011 Adelphi Edizioni S.p.A. Milano
© Геннадий Федоров. Перевод, 2021

[ 42 ]
ИЛ 8/2021

мой в трамвайном вагоне монашки заставлял Йоле всеми
фибрами души ощутить некую огорчительную растерянность, — все это было близким к естественному ходу событий,
по крайней мере событий 1928 года от Рождества Христова.
И что потом, уже во время выгула с неожиданными рывками и струйками Фуффи, к Йоле почти каждый вечер подкатывался, представляете! один молодчик, настоящий “молодчик”
из тех, которым нечего делать, кроме как разыгрывать простачка перед девушками; и если появление этого осложнения в событиях 1928 года дальнозоркие глаза консьержей кузины графа
пока еще не зафиксировали (из-за конских каштанов, трамваев,
такси и бесчисленных, постоянно набегающих мельтешащих
теней, которые образовывались под ветвями первых и позади
надоедливых, челноками снующих вторых), то почти наверняка предугадали. Поскольку с приходом весны консьержи выходят по вечерам на крыльцо подышать свежим воздухом, а тот
тип дымит трубкой.
Но чаша публичного недовольства переполнилась, когда
стало известно, кем же оказался этот ни дать ни взять молодчик, а оказался он далеким — хм! однако не таким уж и далеким! — родственником графа, а следовательно, и графини, которая приходилась свояченицей вышеупомянутому графу и
вдовой — графу другому, “уже усопшему”, который был братом
нашего, “ныне здравствующего”.
— Графский родственник?.. И разменяться на служанку!..
— Но все девушки, неизвестно почему, сохнут по нем... да
и потом, при наличии автомобиля...
“Неизвестно почему” лежит в основе самых сложных оправдательных систем Мира и именно поэтому наиболее часто применяется метафизиками от морали, когда речь идет об установлении побудительных причин физических действий существ
человеческих. И здесь идея автомобиля изначально приемлема
даже для самых закоренелых пытливых умозрителей, а уж для
консьержей графини и двух сотен их собеседниц и подавно;
ведь с приходом жарких летних вечеров уворачивающийся от
самых бдительных заградительных стоек и губительных гвоздей
автомобиль означает ласку желанной свежести, стремительную
гонку за тополиную зелень долины, опьянение дальним полетом
к золоченым облакам, к фантасмагорическим панорамам Брианцы с Трамальини и Монделлами1 на велосипедах и неиссякаемыми источниками кудахтанья из непроглядной пыли.

1. Ренцо Трамальини и Лучия Монделла — персонажи романа А. Мандзони
“Обрученные” (1827). (Здесь и далее, кроме оговоренного случая, — прим. перев.)

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

И в самом деле, каждое воскресенье того мая, а затем и
июня, ровно в два часа пополудни наш молодчик сажал Йоле
в свой бешеный “фиат-521”; иногда машина принимала в свое
чрево и четверых: двух юниц и двоих юнцов!
[ 43 ]
Неизвестно почему, неизвестно почему.
ИЛ 8/2021
Для Йоле неплохо было уже то, что по воскресеньям она
могла возвращаться в графский дом в десять вечера, поскольку граф не хотел лишать девочку объятий, бедную девочку!
хоть раз в неделю! дочь старых родителей, людей еще давнего фасона! каждодневно потреблявших поленту в некоей конюшне, что находится неподалеку от Бусто-Гарольфо.
Но консьержи! Нет худшей палки в колеса Купидоновой
колесницы.
С бесконечными оглядками графине донесли суть дела:
Йоле совершенно беспринужденно “пренебрегала отчей полентой”, — заслышав столь огорчительное выражение, графиня откладывала вышивку чудесной алтарной накидки и с немой досадой смотрела в рот осведомительнице, размякшей от
сиропистости парифраз. В полутени большой залы рассказ и
без перца щипал сердце.
И простодушные парифразы, как и сентиментальные кумушки, сокрушенно являлись к ушкам графини, заранее прося прощения за плохие новости, которые им невольно доводится доносить сугубо добра ради, лишь бы синьора все знала
и была в курсе дел.
Но когда свояченица решилась наконец заговорить с графом Агамемноном об этом “скандале”, тот отрезал, что все
предусмотрел, “серьезно” поговорил с юношей, и теперь все
улажено. И действительно, резвый похититель разряженных
красоток уже сменил машину, в масть которой подобрал соответственно и новую фифу. Граф Агамемнон был уверен, что
направил юношу на верный путь.
Да и потом за город тогда выезжали все, кто с тем, кто с
этим. В принципе, по мнению графа, “ничего страшного не
случилось”, ведь “сущность, истинная сущность мальчика не
может не быть здоровой и нравственной, коли речь идет о
юноше из такого благородного семейства”. А поскольку не единожды допрошенная и отчитанная Йоле всякий раз пускалась
в слезы “искреннего раскаяния”, то граф “после отчих раздумий” решил “забыть этот промах, скорее всего вызванный опрометчивостью и неопытностью... девичьего возраста...”.
— Но все-таки она слишком... слишком... привлекательна,
вызывающе, — настаивала графиня, — поверь мне, Агамемнон, все кончится тем, что она еще доставит тебе... всем нам...
кучу неприятностей.

[ 44 ]
ИЛ 8/2021

Разгневанная графиня вспоминала пылкие, похотливые,
рыскающие по выдающимся полусферам Йоле взгляды готового вонзиться в них булочника; девушка виделась ей (ужас!)
такой “безрассудной” и “выставляющей напоказ свои прелести”, то есть так твердо следующей своей сути и в то же время
такой уступчивой особой, представляющей собой воистину
готовый скандал для мальчиков из порядочных семейств, —
бедные мальчики! окрестившие ее “похотливой андалузкой”
юноши в таком возрасте совершенно ничего не сознают, особенно когда сморенные учебой возвращаются из лицея; а все
гарсоны округи чуть не сворачивают себе шеи, оборачиваясь
ей вослед, когда, застигнутые врасплох этим видением, теряют равновесие с корзиной на бедре и приговаривают: “Ну и
чертовка!”. И врезаются в столб.
Некие юнцы из Политехнического, истинные наглецы!
сорванцы, да и только! под взрывы непристойного хохота
они прямо на тротуаре обращали к ней электромеханического уклона мадригалы, однако при появлении графини вдруг
замолкали, толкая друг друга локтями. Графиня не знала и
“знать не хотела” всех этих сальностей, но слова “симультанные вибрации”, “угасающие колебания”, “буфера” и прочие,
еще почище, под смех и кривляния уже вылетали из глоток
юных сорванцов, заставляя оборачиваться всех прохожих со
всех ближайших тротуаров, а двух офонарело застывших на
углу карабинеров — напрячь взор, покачать головами и фонарями и пробормотать огорченным тоном диагноз: “Студиозус
и есть студиозус, что с него возьмешь!”.
Эти непристойности так резали уши графини, что только
молитва и Исповедание могли успокоить ее.
— Агамемнон, послушай меня, ведь у нас... поверь... у нас,
женщин... имеется... инстинкт (не сообразив, что произносит
ересь)... послушай, мне кажется излишним напоминать тебе,
что мы родовиты... у нас есть имя... А чтобы не запятнать Джиджи, нашу надежду... Все эти сплетни, знаешь, мне не по душе...
мне дурно становится... Эта девчонка, знаешь, она еще доставит
нам неприятностей... Все только и говорят, что о ней... и о нас...
— Я так не думаю, не думаю, милая Джузеппина! Я... считаю себя психологом... и так не думаю... И потом разумнее не
давать пищу сплетням, а показать... определенного сорта людям... как мало значения придает семейство Брокки... злопыхательствам... простонародья...
— Послушай, Агамемнон, меня бы больше устроило, если
бы ты уволил ее!
На что граф возразил, что девушка так уверенно управляется
по дому, знает все его привычки и предугадывает все самые не-

1. Здесь : поп (от итал. prete) — постельная грелка в виде металлического
сосуда с углями, снабженная каркасом.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

значительные желания, всегда вовремя и быстро устраивает в
1
постели “попа” , или “пузырь”, с таким преданным почтением
произносит “Доброй ночи, синьор граф!”, так хорошо ладит с
Доменико (этим милым грубияном!) и с кухаркой (дебелой Ка[ 45 ]
териной... из России), что было бы искренне жаль, “...поверь ИЛ 8/2021
мне, дорогая Джузеппина, мне было бы жаль...” предоставить ее
самой себе, “отдать девушку на волю волн ее хрупкой судьбы...”.
Еще она отлично справляется, делая за Катерину закупку
тыкв, яиц, петрушки и бананов, с одного взгляда умеет отличить настоящую цветную капусту от брокколи, а ведь это два
растительных организма, в сущность которых довольно трудно
проникнуть, два столпа целебной для здоровья вегетарианской
веры, в которую граф обратился за последние пару лет, став ее
ревностным и последовательным адептом, хоть и позволяя себе редкие исключения в пользу какого-никакого бифштекса аля Бисмарк или отварного каплуна из Бруньяско или Мольнате,
вскормленного для него местными крестьянами с очевидным
(для желающего увидеть) почтением и добротой, менее губительного и в общем довольно высоко ценимого в растительном
царстве, но только при наличии разноцветного гарнира, включающего в себя два-три мелких фрукта в кремонском соусе.
Кроме хрупкости будущего девушки графу невольно виделись все за и против присутствия этого назло всем набухшего
цветка жизни среди старой мебели “подлинно изысканного
вкуса”. В ящичке секретера, верхнем левом, лежал запасной
штопор, а в правом — несколько отклеившихся от самого секретера завитушек.
В общем, Йоле была еще слишком молода, слишком “неопытна”, тогда как сущность ее добродетельна... выбросить на улицу
такую девушку означало “отдать ее на заклание...” В юности граф
прочел роман “Отверженные”, не побрезговал и “социально ответственной” литературой, хотя позже все это полностью выветрилось из его головы то ли вследствие более зрелых мыслей, то
ли от ежедневного чтения газеты “Персеверанца”.
— Все это странные утопии! придуманные, чтобы увертливо, искажая смысл, увести от самой сути вопроса, которая
представляет собой личную ответственность каждого и ничего иного, будем же откровенны перед собой! Истинный мотив действия всегда находится в сердце индивидуума, как это
верно заметил Панигатти, вот в чем вопрос, господа хорошие! Вопрос вопросов!

[ 46 ]
ИЛ 8/2021

Все отправлялись в горы. В часы одинокой мечтательности
Джиджи сбивал коленки о доломитовое многообразие, в часы
сокрушенной тоскливости перечитывал сочинения Юлия Цезаря в поэтическом переложении Джулио Каркано, а в часы светской галантности исходил струйками пота, услужливо возясь с
пледами, термосами и фотографическими аппаратами трех
синьорин из Девятнадцатого века, трех принадлежащих к миланскому высшему свету альпинисток, пианисток и акварелисток, безупречно владеющих английским юных дев, чьи подбородки местами украшал прелестный кустящийся пушок, некий
знак пубертата особ приличного общества. Графиня находила
очаровательными этих пышущих энергией и здоровым духом
девушек, и отнюдь не жеманниц. Каковыми и надлежит быть настоящим женщинам. Продолжавший таскать пледы и терять
треноги Джиджи был в несколько меньшем восторге.
Прошли месяцы, прошла зима. Графиня периодически,
между сиестой и зрелыми раздумьями дяди Агамемнона, обращала к нему свои мольбы, но все с тем же результатом. Однажды она зашлась в рыданиях, тогда дядя утешил, приласкал
и еще раз продемонстрировал ей, что эта ее мысль... просто
навязчивая идея. После последнего увещевания она сделала
соответствующие умозаключения, но, видно, ненадолго.
Граф Агамемнон на правах психолога, каковым он и был,
считал, что, “в сущности”, здесь дело принципа, — честь по чести, он не может потакать болезненным женским капризам.
— А что твоя книга, когда же ты ее закончишь? Когда представишь ее нам? — спросила тогда графиня приглушенным от
расстройства и нежным от пиетета голосом. — Ты знаешь, с
каким нетерпением я жду ее... для нашего Джиджи... для его
морального здоровья... для духовного становления... для его
жизни!.. — При мысли о сыне глаза графини затянула дымка
нежности. В действительности, Джиджи и так чувствовал себя прекрасно: ел со зверским аппетитом, учился прилежно,
ошибки в латыни делал, но, в сущности, то были ошибки неглупого малого, как называл его латинист Фругони, а кроме
того, он подрастал чуть не на пядь каждый год и, что более
всего утешало в благовоспитанном юноше, демонстрировал
своим воспитателям глубокую почтительность, восхищение
и благодарность... так трогательно, просто трогательно! (Графиня шмыгнула носиком.)
Но вот надо же, врачи повергли ее в душевное расстройство (тонкий вкус графини не выносил, когда у уха зудела муха в виде неприятной новости), это была вторая неприятность того сезона после уже ставшей хронической первой, с
Йоле. Ни с того ни с сего они вдруг обнаружили, что при оп-

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

ределенных условиях изучение алгебры вызывает косоглазие
даже у юношей из самых порядочных семейств. Что за сумасброды эти врачи 1929 года!
То были те еще, смутные времена!
[ 47 ]
И даже врачи не смогли не поддаться их влиянию. Для уте- ИЛ 8/2021
шения умов и облегчения душ в борьбе против зол тех времен
дядя Агамемнон подготовил наконец к публикации свой опус,
даже трактат, который по задумке автора должен послужить руководством вступающим в жизнь юношам из самых видных семейств, поскольку у юношей из видных семейств имеются, скажем, “особые нужды и требования, которых прочие, конечно
же, не имеют и иметь не могут, — ведь это так очевидно, что породистый пес, который является не чем иным, как продуктом
долгой и трудоемкой селекции (граф огляделся вокруг), не может набивать себе брюхо супом с размоченным хлебом, как какая-нибудь стерегущая сеновал дворняга”.
Нехватку такой книги, нужно признать и это, как раз и
ощущало подрастающее в те годы поколение, такое лихое и
уверенное в себе; и именно эту, такую огорчительную нехватку граф Агамемнон и вызвался устранить.
Сочиняя, создавая... этот трактат (третье слово для фонетического завершения фразы “по нарастающей” так и не пришел
ему в голову), граф Агамемнон Брокки думал ни о ком другом,
как о своем Джиджи, о своем “таком многообещающем, таком
красивом, таком здоровом племяннике, цветке на старом древе рода Брокки”, мальчике, который должен увековечить в
этом мире — пораженном таким безумием! такими бредовыми
идеями! такими нездоровыми мерзостями! — имя и добродетели, ум и “humanae litterae”, “гуманитарную образованность”,
семейства Брокки.
— Моя книга — это квинтэссенция Этики и Стилистики... потому что в опусах такого рода добродетель должна иметь свой
стиль! — Испытующим взглядом он скользнул по лицам восхищенных собеседников, наблюдая реакцию на свое столь сильное утверждение, достойное, он чувствовал это, настоящего
синьора, “синьора в истинном смысле слова”.
А для графини — столь обеспокоенной многими проявлениями Зла, которые в новых Случаях и в новых Обстоятельствах, казалось, находят все новых сторонников каждый час
и на каждом углу, — для графини эта книга была тем более
кстати после всех монологов, правда, несколько описательных, несколько замысловатых, несколько бессвязных, которые с удлинением светового дня доктор Мартуада и другой,
уже после него явившийся доктор обратили к ней, когда их
вызвали по поводу одной непродолжительной головной боли

[ 48 ]
ИЛ 8/2021

Джиджи и нескольких жалких четверок1, возникших между
молодым синьором и алгеброй.
— Для вашего... мальчика... для вашего... юноши... для вашего Луиджи... Джиджи?.. ага! Джиджи, очень хорошо... пожалуй, нужна... (женский род глагола ужаснул графиню) кое-какая... литература для чтения... специальная, но не слишком...
некая книга, проясняющая... но не слишком... определенные...
в общем, определенные аспекты, определенные понятия!
(Графиню грубо стаскивали с ее пьедестала утонченности.)
Эти понятия... очень полезные для молодежи... особенно в наше время... Хотя и не все понятия... могут действительно благотворно воздействовать на молодых людей... Нужно различать... Maxima debetur puero reverentia... К ребенку полагается
относиться в высшей степени уважительно...
— Но в нашей семье... — запротестовала графиня, почти возмущаясь, но уместность и вместе с тем редкость приведенной цитаты ее отвлекли, она вновь обрела уверенность, что говорит с
людьми учеными, и смягчила тон протеста: — Я не думаю, что в
нашей семье...
— Понимаю... понимаю... конечно же! — пошел на попятный обеспокоенный семейный доктор.
Тогда графиня посоветовалась со своим исповедником, затем с доном Саверио, потом с отцами-наставниками колледжа
Сан-Карло, в общих чертах обговорив ситуацию с профессором Фругони. Таким образом, к формулировке всякого рода
рекомендаций по поводу литературы для мальчика советчики
подошли в высшей степени ответственно, все-таки непростое
это дело — быть советчиком! Рекомендовать, не рекомендуя!
Нащупывать, не касаясь! Проникать внутрь, не повреждая
оболочки! Продвигаться вперед, отступая назад!
Начать с “да”, поддержать с помощью “уже”, продолжить с
помощью “однако”, на время отложить с помощью “но”, закончить решительным “нет”. А заключить неопределенным
“сие не ведомо никому”.
Оказавшийся между мягкими мольбами и категоричными
нежеланиями графини и под влиянием кошмара “непродолжительных” головных болей Джиджи и вытекающих отсюда
алгебраических четверок, семейный доктор кончил тем, что
довольно решительно подбросил юноше в качестве примера
и без обязательств, поймите правильно, одну из таких книг (в
издательстве “Тревес” они имелись в изобилии, возможно и в
“Хоэпли”) под брутальным названием “Я бы не верил Пара-

1. Согласно итальянской 10-балльной системе оценок.

1. Пьер Алессандро Паравия (1797—1857) — итальянский писатель, филолог и меценат хорватского происхождения, автор многочисленных жизнеописаний великих итальянцев, скульптора Кановы в частности.
2. Паоло Монтегацца (1831—1910) — итальянский физиолог, антрополог и
писатель, автор работ “Физиология любви”, “Физиология женщины”,
“Физиология удовольствия” и др.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

вии”1. Но таких книг было много, целые библиотеки, стоило
только поискать, все более или менее “полезные”, самое трудное было выбрать, найти одну, которая могла бы стать действительно действенной в этом деле. Были переведенные с не[ 49 ]
мецкого “Познай самого себя” и “Встань и иди”, были и не ИЛ 8/2021
переведенные с французского “L’еducation sexuelle de la
jeunesse”, “Половое воспитание молодежи”, “Еquilibre
psychique et sexualitе”, “Сексуальное и психическое равновесие”, “La question sexuelle chez les jeunes gens”, “Сексуальный
вопрос в среде молодежи” и “Introduction ` la vie des sexes”,
“Введение в сексуальную жизнь двух полов”, не говоря уже о
“трактатце” весьма симпатичном, хотя и самом скромном —
“Переходный возраст у подростков обоих полов”, уже одно
название которого представляет нам добрый плод корней
ломбардских, даже восхитительно “менегинских”, то есть миланских.
Имелись сотни фундаментальных трудов и других авторов,
от Монтегаццы2 до психоаналитиков с налетом позднего Ницше, чьи вызывающие названия будили в устойчивой и несколько сомнамбулической кротости графини страшное отвращение.
— Но книга дяди Агамемнона будет лучшей, я в нем уверена...
— Конечно, конечно... — говорил доктор Мартуада, ему
поддакивал дон Саверио.
— Разумеется, разумеется... — подпевал профессор Фругони.
Таким образом, каждый субботний вечер дяде Агамемнону
задавался вопрос относительно “книги” и касательно Йоле. Новая жизнь девушки казалась почти идеально гармонирующей с
мебелью дома Брокки; о книге, доверенной лучшему печатнику,
тоже имелись хорошие новости.
— Смотри, ты пообещал ко дню Сан-Джорджо! ко дню рождения нашего Джиджи... А обещание — это уже обязательство!.. — резкий и несколько носовой голос графини разносился от телефона по всем коридорам дома.
— Не сомневайся, Джузеппина... Ровно в семь двадцать
четвертого апреля вы услышите звон дверного колокольца...
и я собственной персоной явлюсь с двумя первыми экземплярами книги! Одним тебе, а другим — нашему любимому Джиджи! Ты довольна?..

[ 50 ]
ИЛ 8/2021

— А ты знаешь, что двадцать четвертое выпадает на воскресенье? И что до самого вечера я буду в Бруньяско на освящении
алтаря?.. Я не могла им отказать... Это было бы неуместно...
— Ах да... ты говорила, что тебе предстоит стать крестной... но вечером-то ты вернешься домой...
— Зато за ужином мы соберемся все вместе! Девятнадцать
лет! Девятнадцать лет! Как во сне!..
День 24 апреля отмечается и в кругах миланцев, хотя и по
разным — один другого краше — поводам1, и прежде всего по
поводу возлелеянных в мечтах надежд! потому что в эту пору за
пределы ветровейных весенних волнений, рассекаемых блеском копья и золотого нимба, взлетает в небеса донателловского резца юноша возраста пубертата, конный, как и у Карпаччо2,
первый рыцарь среди святых и первый святой среди рыцарей!
Но именно в этот день (выпадавший на воскресенье) графиня
должна была присутствовать в церкви Бруньяско на освящении
нового алтаря в честь Сан-Джорджо. В том самом Бруньяско,
где семейство Брокки держало имение с виллой и хозяйственными постройками.
— Впрочем, неважно... В субботу пригласим на ужин друзей...
а в воскресенье вечером соберемся своим кругом вместе с тетушкой Леной, тетей Маддаленой и тетей Филоменой... отпраздновать твои девятнадцать лет... и книгу дяди Агамемнона...
— Я охотно прочту ее, мама...
Для алтаря церкви Сан-Джорджо у графини была готова
сказочная накидка с прекрасной кружевной бахромой и с самой тонкой вышивкой, когда-либо выходившей из-под ее “рук
чародейки”. С самого начала и на протяжении почти всей работы, продлившейся полтора-два года, эта вышивная накидка
предназначалась для Сан-Луиджи Гонзаги, чтобы он — всегдавсегдашеньки! — хранил ее Джиджи от всяческих “нехороших
соблазнов и от плохих помыслов!”, чтобы держал мальчика
подальше от вредных книг и дурных товарищей, что гримасничают в призрачной сени соблазна, как двурогие демоны! О
эти порочные улыбочки мальчишек определенного сорта!
Но вдруг явился приходской священник из Бруньяско вместе с церковными старостой и смотрителем, чтобы пригласить ее, как это сказать... стать крестной матерью...

1. 24 апреля — день памяти нескольких святых католической церкви; во
многих регионах Италии Сан-Джорджо (святого Георгия) чтят как покровителя влюбленных.
2. Витторе Карпаччо (1465—1525) — итальянский живописец; известны три
его работы, посвященные Сан-Джорджо.

Работа, работа прежде всего! С утра и до вечера. Искать облегчения старых страданий и основу новых надежд в испол-

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

— Мы хотим, чтобы крестной стали именно вы, синьора
графиня...
— А что для этого нужно?..
— Если графиня соизволит побеспокоиться, нам нужна бы
[ 51 ]
накидка на алтарь, над которым висит дивно красивая карти- ИЛ 8/2021
на работы Антонио Пасты (профессора галереи Брера!)...
для написания которой понадобились шесть месяцев на все
про все: на лошадь и на самого змия, на его лапы и когти...
— Но там должен быть не змий, а дракон... — поправила
графиня.
— Я не знаю, змий там или дракон... но глаза такие... что и
ночью приснятся...
— Простите великодушно нас, неграмотных сермяг... кроме клочков земли, что мы рыхлим с утра до ночи... мы другого и не видим...
Карсо — это тоже земля, только кое-где усеянная камнями.
Уж коли речь зашла о Бруньяско (быть Брокки в Бруньяско —
все равно что быть Юлием или Клавдием в Древнем Риме), то
графиня не смогла отказать себе в простительном удовольствии
принести в дар церкви алтарную накидку (ее шедевр), работу
над которой она как раз заканчивала. А удивленные глаза старосты и смотрителя и сокрушенные жаждущие очи настоятеля настойчиво склоняли графиню к дарению:
—...С ума можно сойти, вышить накидку, да столь подходящую для нашего алтаря... глазам больно смотреть на такую
красоту...
Глаза графини блеснули гордостью.
Но едва троица удалилась, она раскаялась. Раскаялась совершенно неожиданно... и раскаяние вдруг кольнуло ее в самое сердце. Ей показалось, что Сан-Луиджи будет недоволен
тем, что обещанное ему не исполнится. Ведь любое обещание — долг!.. А ее так долго выполняемое обещание было таким светлым обетом!..
— Я ведь графиня Брокки, — взмолилась она, обращаясь к
князю Гонзаге, — ну не могла я так просто отделаться... от
этих церковников из Бруньяско... А на твой алтарь я вышью
другую накидку, еще красивее этой.
И все же сомнение продолжало одолевать ее внезапными
уколами совести в кошмарах неспокойного сна:
— А Сан-Луиджи... все-таки обидится... и больше не будет
хранить его, моего любимого Джиджи!.. О Господи Ты Боже
мой, да помоги же Ты!

[ 52 ]
ИЛ 8/2021

нении материнских обязанностей, отправлении набожности и милосердия! Уже много лет ломбардская дама с деятельной добротой, прилежно, до седьмого пота трудилась
на ниве миланской благотворительности. Убогие и сироты,
дети рахитичные и дети брошенные, девушки со слоновьими ногами и в неведении регистраторов актов гражданского состояния готовые вот-вот произвести на свет будущих
клиентов благотворительности, все подкидыши и найденыши человеческого сообщества буквально купались в манне
небесной из риса и фасоли в просторных и чистых приютах с портретами Его Величества и Его Святейшества на
стенах.
Люди богатые, в ладных смокингах, и люди состоятельные, а также предположительно богатые, пусть даже и не состоятельные, а совокупно и инженеры, честь и слава родины,
положившие на алтарь Литературы все, — это в них были нацелены и достигали своей цели лотереи, затеянные, чтобы
обобрать до нитки, — ведь нужны матрасы, одеяла, потом наволочки, потом картофель, потом фасоль, потом снова фасоль и снова картофель; а бедные глазенки молят и взывают
из глубин своего одиночества. Выровненные по линейке
клетчатые переднички с белыми воротничками, а в глубине
большой залы — благословляющий портрет папы.
Однажды склоненные к благодеянию уже с несколько
большим удовольствием ставились в условия, принуждающие
деяние повторить. Приглашения на благотворительные чаепития сыпались одно за другим, как и катастрофически взывающие о помощи письма из Фьезоле, Ареццо, Кортоны и
Тразимено вкупе с курьерами в курию.
Приобщенная к филантропии графиня казалась преображенной, elle s’oubliait tellement, она забывала о себе до такой
степени, что даже позволяла дочерям своих подруг продавать
лотерейные билеты посторонним юношам (но не Джиджи)
или подавать им же чашку чая с лимоном или с молоком,
очень или не очень сладкого чая на блюдечке с ложечкой, с
салфеточкой и с печеньицем. Молодые благодетели говорили
“спасибо, синьорина!”, все заканчивалось “туром танца”, хоть
это и несколько буржуазное, чтобы не сказать банальное, выражение.
Но сильное желание благодетельствовать обездоленным
приводит к оказанию благодеяния особой категории обездоленных, или, как говорят на берегах Ламбро и Севезо, лишенцев; то есть к оказанию покровительства людям от Искусства и
Литературы. Так случилось, что и в Ломбардии в течение многих лет после Моро продолжился расцвет того благородного

1. Имеется в виду герцог миланский Лодовико Мария Сфорца (1452—1508),
прозванный Моро (Мавром); по одной из версий прозвище произошло от
герба, на котором изображен мавр, занятый чисткой платья знатной дамы
под девизом: “Очисти всю грязь Италии ради”. Годы правления Моро благодаря его меценатству стали для Милана эпохой расцвета, при его дворе
работали Леонардо и Браманте.
2. Произведения аббата Джузеппе Парини (1729—1799), итальянского
поэта, и Карло Порты (1775—1821), ломбардского поэта-сатирика, писавшего на миланском диалекте “менегино”.
3. Андреа Фортебраччо (1368—1424) — итальянский кондотьер, давший
начало целому поколению знаменитых кондотьеров.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

состояния духа (движителя всякой чистки)1, что зовется меценатством, а “жития” и работы двух великих ломбардцев, автора оды “Падение” и другого, автора поэмы “Назначение капеллана”2, неоспоримо подтверждают это. Например, когда
[ 53 ]
однажды первый из названных авторов из-за своих одиннадца- ИЛ 8/2021
тисложников и величия души оказался в весьма стесненных обстоятельствах в бурлящем вокруг него благородном городе,
уже тогда намеревавшемся стать метрополией, без труда нашелся человек, открывший для него свою медную кастрюльку
для пропитания и кошелек для покупки лекарств престарелой
матери. Не успел он произнести: “Граждане! Моей матери требуется миска супа!”, как какой-то старьевщик, сострадательный согражданин, уже делил с ним свой суп и грош.
И вот, оставаясь в рамках изобразительных искусств, графиня Брокки представила, как любящий и сокрушенный
взгляд Луиджи Гонзаги предупреждает ее: “Будь благоразумна!”, тогда как рыцарь всех святых, всепобеждающий свет
юности Сан-Джорджо, на манер Фортебраччо3, в виде восхитительного творения на Миланской триеннале, противостоит мраку всякого безысходного страдания.
В залах знаменитой галереи, которые за последние десятилетия повидали в своих стенах много всякой всячины, тот чудесный Сан-Джорджо занимал место, которое во время состоявшейся несколькими днями ранее выставки футуристов было
отведено под “Портрет маркизы Кавалли”, что (то есть отведение портрету места в центре зала) объясняется тем фактом, что
“Портрет маркизы Кавалли” был художеством трехмерным: его
различные хроматические пласты (белый — лица, красный —
щек, черный — бровей и так далее) представляли собой куски
древесины, кожи, цветного сукна, растянутые на проволочных
каркасах, которые шарнирно вращались на стержнях, воткнутых в места нахождения слезных желез, и далее ниже, вдоль всего сделанного из цинка носа, тогда как глубокие, исполненные
любви орбиты волшебницы-маркизы могли, к вящему удовольст-

[ 54 ]
ИЛ 8/2021

вию публики, вращаться в бесконечном множестве направлений
и представляли собой два листа жести. Всем этим, а также и зрачками, с тыльной стороны портрета можно было довольно легко
манипулировать, направляя взгляд маркизы куда угодно, да хоть
на первого же входящего в зал колбасника, пронзая его стрелой
похоти; хотя... некоторым незадачливым манипуляторам удавалось добиться только нездорового эффекта косоглазия.
В том зале, где в общем-то и началась новая эпоха в истории
портрета, отчаянный диструктор-реконструктор был увенчан
алюминиевой короной; но сразу же после этого другое “направление”, новая “переоценка ценностей” заняла тот же зал другой
экспозицией, поскольку мистическому броску на поиски нового, как и мистицизму, открываются все сорок четыре возможности.
Так после “удара под дых” футуристов явились Сан-Джорджо и Миланская триеннале, они явились туда, где в пику последним реликтам отсталого, упрямого и нудного до смерти
Девятнадцатого века со всеохватным криком жизнелюбия
вставал калейдоскопический век Двадцатый. В этот “Двадцатый век” граф Агамемнон и оказался вовлеченным, пусть и
против своего желания, как член обширного организационного комитета; а поскольку в нем фигурировали самые известные в городе имена, то граф не мог позволить, чтобы имя
Брокки оказалось в небрежении.
— ...Однако в благотворительной зале... между нами будь
сказано... выставили напоказ вещи... постыдные. — Он имел в
виду “постыдные” не в смысле художественном, а в понимаемом семейством Брокки смысле. И действительно, первое,
что поражало “ценителя” на входе в эту дьявольскую Экспозицию, было достойное сожаления отсутствие всех тех предметов нижней и верхней одежды, а также и простыней, которые весьма предусмотрительно украшают работы классиков
нашей живописи и оказывают всем им, включая романтиков,
некие деликатные услуги. Подступив ближе к этим полотнам,
граф обнаружил, что его челюсти педагога-наставника потеряли способность закрываться. Ступор от лицезрения этой
живописи привел к обострению уремического расстройства
до такой степени, что первой же тревожно выуженной из телефона рекомендацией доктора Мартуады стала витаминная
поддержка из брокколи, мандаринов и бананов; витаминный
шок на базе витамина В еще не был тогда в моде, как и бомбардировка ультразвуковыми колебаниями поясничной области (для разрушения ненавистных конкрементов).
— Какой кошмар! Настоящее оскорбление доброго имени
нашего старого Милана!..

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

По всем тридцати трем залам дикие орды кобылиц с шарнирными коленями беззастенчиво галопировали по направлению к
библейским (грандиозным) ливням или стремились уйти от них,
прижав брюхо к земле, напуганные всеми цветами радуги, кото[ 55 ]
рых стало восемь; в углу залы номер 15 некоему кентавру удалось ИЛ 8/2021
вырвать из стада одну кобылицу и превратить помещение в место воистину двойной случки под ошеломленными взглядами
синьорин-лицеисток. В другом месте несколько страдающих
плоскостопием амазонок, стоящих с наклоном в десяток градусов от вертикали на краю некоей ямы, растирались губками. По
правде говоря, голизна амазонок никого не возмущала, поскольку мощный синтезирующий образ не давал разглядеть нагромождение деталей, уводя белые плоские фигуры вниз, как мишени
для стрельбы, намалеванные известковым молочком. А вот массивных золотых колец, оттягивавших уши одной креолки, было
явно достаточно, чтобы заставить живописца вспомнить длинные козьи соски; все эти подвески отражались в карусели из тысяч зеркал и тиражировались тысячей тысяч образов. Так что
креолкой можно было насладиться в пятистах тысячах отражений ее переда и в пятистах тысячах отражений ее же зада.
Объемистые бедра богемской блудницы, склонившейся разгладить свои цилиндрические лодыжки, были устроены в защитную оболочку из прямоугольных призм и параллелепипедов
пепельного цвета, последние весьма привлекательно подавались в особой, смело символистской и по-настоящему современной перспективе, то есть мелкие детали — на переднем плане, а
крупные — на дальнем. У основания призм кто-то оставил на полу несколько ложечек для мороженого, конических дудок из
красного картона, две подвязки, одну лошадку-качалку и одну полумаску.
С вершины кристаллического люминесцирующего зеленоватым светом икосаэдра некая женщина с еще более чем у
чешки выдающимися телесами в неподвижной похоти выставляла свои груди и вульвообразный, в многочисленных
складках живот, украшенный эффектным шерстяным поясом
морковного цвета.
— ...Собрание ужасов! Настоящих, неподдельных ужасов!
Одно можно сказать... они все рехнулись! (Графу представлялось обращение в полицию, в Ассоциацию благородных отцов семейств.) Но в наше время... это бесполезно...
Но, несмотря на все это, как граф, как Брокки и как член оргкомитета, он не смог удержаться от участия в покровительстве
Искусствам и за девятьсот лир приобрел одну небольшую картинку... натюрморт (так сказали смотрители), изображающий
цветную капусту, работу несколько туманного мазка одного рим-

[ 56 ]
ИЛ 8/2021

ского живописца, из-под кисти которого уже вышло немалое количество скабрезностей, хотя... бедняга!.. был довольно веселым малым... и... “в сущности”... большим симпатягой...
— Так что же, дорогой вы наш граф, вы тоже окунулись,
а?.. в ауру Двадцатого века? — допытывались ломбардские меценаты. Этим любителям церемоний пришлось-таки организовать обед в честь Организаторши, чтобы не назвать ее
Вдохновительницей сей внушительной свистопляски.
— Двадцатый век! Подлинный Двадцатый век! — снисходил граф с хитрой улыбкой, дав всем несколько минут на то,
чтобы испытать трепет восторга. — А как вы догадались? А,
не иначе, тот трепач! Чтобы после стольких обещаний да не
разболтать всем цену!
— Ну что вы хотите, друзья мои... — заключил граф, испытывая некоторое сожаление по поводу незначительности уплаченной суммы, но удовлетворенное тщеславие человека “практического” триумфально перло из его лилового горла: — Ну что вы
хотите... Искусство сеет добро... И хотя искусство — прекрасная
штука... но и денежки на дороге не валяются... между прочим...
А пока обязательная табличка “Картина куплена графом
Брокки” делала знаменитого продолжателя старинного рода
подлинным меценатом “за билет в тысячу лир... и того меньше”.
В итоге все восхитились как никогда точным выбором графа, его опытом и интуицией, бездной вкуса, взвешенностью —
в общем, той неотделимой от благородного чувства меры решительностью, что позволила ему так остро прочувствовать и
оценить новые направления итальянского искусства.
— Скажите по-честному, граф... вы рекомендуете этого художника или нет? — спрашивал исполненный надежд смотритель. А
веселый римский симпатяга с появлением той провидением посланной таблички стал с таким успехом продавать свои раскрашенные холсты самым известным дантистам Милана, что еще и
сегодня, стоя перед его полотнами, вся интеллектуальная буржуазия метрополии произносит только одно: “Ах-ах-ах!”.
Окруженного охваченными зудом нового искусства командорами, аптекарями и кураторами банкротств в этих выставочных залах графа уже ласкала слава, нисходящая на него с колонок “Амброзиано”1... Хотя, конечно, кое-какая обнаженная
натура, разумеется, несколько смутила бы вкусы, “если повесить ее в столовой зале” или в кабинете “шестнадцатого века”.
1. Ежедневная газета, основанная футуристом У. Нотари, выходила в
Милане с 1922 по 1944 г. Амброзианский (по имени миланского епископа
Амброзия) стиль, характерный для литургии миланской епархии с IV в.,
стал нарицательным для образа жизни и искусства миланцев.

1. Курмайер — зимний альпийский курорт; Пьеве-ди-Кадоре — родной
город Тициана; виа Маргутта — средневековая улочка в центре Рима, средоточие картинных галерей, где издавна ютились живописцы и натурщицы; Грессоней — городок у подножия Монте-Розы.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

К славе добавились банкеты, римлянина стали наперебой
обхаживать меценаты, так что и графу “пришлось” пару раз
пригласить его на обед, чтобы не отстать от остальных членов
оргкомитета. Но он поосторожничал и организовал оба обеда
[ 57 ]
тайком, ничего не сказав кузине, которая, оставаясь в неведе- ИЛ 8/2021
нии, выводила в те дни последние изгибы в узорах накидки.
Первый обед прошел гладко. Но во время уборки со стола
второго явился Джиджи, удивительно чистый и непорочный
юноша. Временами тень некоей беспокойной печали придавала красивому лицу отрока явственность житейских озабоченностей, более глубоких, чем озабоченность элегантностью галстука или произведенным при знакомстве впечатлением; было
ясно, что, согласно задумке Создателя, в калейдоскопе нового
столетия рисунок жизни этого юноши должен стать не простым украшением. Но безупречная “dressage”, “вышколенность”, превращала его явную озабоченность в некое причудливое фатовство, среднее между пасторальным и идиотским.
На римлянина как на художника он произвел впечатление, остальные приглашенные тоже поздравили графа с таким племянником.
Поговорили о Курмайере. Потом о Кортина-д’Ампеццо, потом о Пьеве, о горном массиве Мармароле, о Тициане Вечеллио, однако Венер не коснулись. А когда разговор чуть не скатился на виа Маргутта, дядя Агамемнон перевел его на
Грессоней, расположенный “под солнцем наших богатых кислородом Альп!”, “у подножия горы, покрытой снегами розового
цвета”1, “именно так”.
Подробно обсудив освещенность, цвета и закаты в горах, перевал Лис и парное молоко, тогда еще, к сожалению, не пастеризовавшееся, затем насыщенность кислородом и целебность
горного воздуха, дядя вздумал включить радио. Как вдруг Фуффи принялась лаять, вилять хвостиком и прыгать, ее осыпали
ласками, затем все увидели, как, отчаянно брыкаясь, собачка
пропала из виду в тесных объятиях пришедшей забрать ее Йоле (прижатая к еще довольно умеренного объема груди); девушка осыпала животное множеством поцелуев, что заставило бедняжку раз десять чихнуть, как если бы ей дали понюхать
сильнодействующее средство. С уводом Фуффи все благоговейно предались слушанию, а римлянин разочарованно пробормотал “Тоска!” и провел рукой по волосам; “Маленькая пьеса” Шу-

[ 58 ]
ИЛ 8/2021

мана для фортепьяно и скрипки предлагалась в радиопрограмме, завершившейся, как стало известно на следующий день от
самых музыкально подкованных подруг, несколько за полночь.
Радио выключили, все (кроме Джиджи) выпили маслянистого ликера зеленовато-ящеричного колера, поданного в рюмках
фасона vieux Milan1, которыми консервативные экономки обзаводятся, заботясь о домашней экономии не менее, чем о здоровье своих гостей, но римлянин наплевал на это дело, без церемоний наполнил “на бис” вторую, ну а “троицу и Бог любит”. Далее
симпатяга художник порассказал о том о сем, и графу как члену
оргкомитета пришлось позволить ему говорить; все веселились
от души, благо тема Шумана уже не поднималась.
От некоторых острот Джиджи едва не краснел, но благодаря своей родословной и селекции он умел, когда нужно,
осадить даже людей из облаченной в пурпур касты. Римлянин
стал даже нравиться ему, хотя воспитание, полученное в благословенной обители Брокки, позволяло ему умело скрывать
симпатии и антипатии в “стиле” истинного синьора.
— Ну-с, — вздохнул граф по завершении обеда с таким видом, будто припоминал отдельные мысли после долгого протоколируемого дискурса, — с художниками, мой мальчик, всегда приятней расставаться, чем встречаться...
Хуже всего было то, что, пока дядя Агамемнон разбирался
с катодными лампами и пробивался через сумбур мелодий,
Джиджи с художником в некоем элегантном тет-а-тет сговорились встретиться на следующий день без свидетелей и вместе посетить Миланскую триеннале.
Понятно, Джиджи не пришло в голову сказать об этом матери, он и не подумал этого сделать. Но, едва узнав о двух обедах
в честь живописца, графиня взбеленилась при одной только
мысли о дурном влиянии:
— Художник! Римлянин! Модернист!.. Похоже, кара СанЛуиджи уже надвигается.
— Надеюсь, он не упоминал о натурщицах и о подобных вещах... — задалась вопросом обеспокоенная графиня, ее беспокойство переросло в негодование. — И кроме прочего... ты мог
бы и предупредить, что за обедом у тебя... будут чужие люди...
— Так ведь Рим — столица отнюдь не чужой нам Италии! —
разгневался дядя. — Мне кажется, дорогая Джузеппина, ты
преувеличиваешь...
В действительности, ему еще виделись расставленные по
всей комнате рюмки после провала Шумана; радостные лица оча-

1. Старый Милан (фр.).

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

рованных слушателей; ломбардцы, спазматически силившиеся понять итальянский, и Джиджи в углу, сосредоточенный и серьезный, но иногда — о Боже! — улыбающийся... и этот римлянин, римлянин!.. выдающий бесконечно — бесконечно! — одну за другой
[ 59 ]
истории, одну безобразней другой!.. Художники! Эта мировая за- ИЛ 8/2021
раза!.. А римлянин тем временем опустошил полбутылки...
Графиня осознала, что перешла все границы, и пошла на
попятный:
— Да... конечно, конечно, под крылышком дядюшки мальчику
нечего бояться... — снова повинилась. — Но этот художник... —
Она инстинктивно чувствовала, что этот тип был “не их круга”
(возобновила извинения): — Так волноваться меня побуждает материнский инстинкт, материнская любовь, может, слишком
сильная, но поверь, дорогой Агамемнон...
Служанка донесла графине, что художник не только на всю
округу “пренебрежительно отозвался о ‘миланских клушах’”
(когда речь зашла о большом полотне, от которого, лишившись
задатка, отказался один богатый шелкопромышленник после
вмешательства жены, отдавшей предпочтение новой шубке),
но и добавил, что миланские клуши понимают в живописи не
больше, чем едва ощенившиеся сучки; и еще доложила, что, когда Йоле помогала римскому живописцу натягивать демисезонное пальто, тот нашептывал ей на ухо бог знает что, уж точно
что-то слащавое.
У графини застучало сердце. Утешение она обрела только
в молитве. И решила не обращать очей своей души на Йоле и
на этого “чужака”.
Боже, Боже! А если бы ее не было в этом доме! Ах, какое
же оно подлое, это наше время!
И правда, поветрие столь подлого времени с его ломающими устои отцовских добродетелей мужланами, это оно посеяло мерзкие семена греха в святая святых лучших семейств.
На глазах всего Милана! Какая-то Йоле! В автомобиле! Пренебрегая людским мнением! А привел-то ее дружок Джиджи,
вот кто! Слава Богу, после прошлогодних выходок Джиджи
уже не водится с теми дружками.
Графиня успокоилась при мысли о том, что дом Брокки
всегда весьма решительно сопротивлялся распространению
разврата. Если бы не было этих (она в пятнадцатый раз разозлилась на них), если бы не было еще и этих врачей! И сокурсников по Политехническому! И этой бесстыдницы! И
этого молодчика! И этого модерна! И этого художника! Из
Рима там он или из Неаполя, или из Палермо!
Ей казалось, что из каждого уголка этой подлой земли обстоятельства и встречи, извиваясь, стремятся зловредно при-

[ 60 ]
ИЛ 8/2021

лепиться к наследникам и древним добродетелям дома Брокки. Не будь всех этих странных напастей, семейство Брокки не
почуяло бы даже запаха привходящего зла, этой грязи, грязи...
А так, черные тучи с синюшными всполохами сгущаются над
ними! Графиня, “которая была душой своего семейства”, имела обоснованные причины для усиления бдения и жарких молитв.

II
Добрые и недобрые известия перемежались в жестокой череде бытия. И добрые туда же!.. Хотя это было благодеяние противоядия. Ибо ничто не оставалось незараженным. У всех явлений вселенной, будь они привлечены к суду моралиста, шанс
спастись имелся только у одного: у календаря! Все остальное,
то есть ветры и дождики, бокс и политику, литературу и дамские юбки, весь этот кавардак никто никогда не увидел бы в мире, рожденном из хаоса, что был началом всех начал.
Добропорядочный календарь упорядочил ход коперниковых звезд, методичных осветителей небесной обыденности
таким образом, что ни 23е, ни 24 апреля, ни суббота, ни воскресенье для Джиджи с его девятнадцатилетием не могли не
наступить в доме Брокки, разве только программе празднования пришлось бы пострадать от некоторых поправок.
Чествование молодого графа планировалось воскресным
вечером при симультанно-ортопедическом схождении в одном
месте трех его тетушек: тети Лены, тети Маддалены и тети
Филомены, которые, едва оклемавшись после прискорбного
зимнего обморожения, уже могли, пожалуй, и даже весьма свободно, шевелить своими возрожденными нижними конечностями. Изящный венец девятнадцатилетию Джиджи мог бы
получиться из их любящих вставных челюстей, использованных для поздравлений, пожеланий, удивлений и воспоминаний о своем детстве времен Мандзони; а кроме того, и для потребления неких сочных котлеток, приготовленных
прилежной Луиджей отдельно и специально для них. А что касается мочевой кислоты графа, то в этих обстоятельствах для
него могло оказаться весьма уместным временное воздержание от питания одной брокколи, на чем так горячо настаивал
доктор, осмотрительный Мартуада, как это обычно делает добрый учитель во время диктовки задания, рекомендуя школярам строго соблюдать правила пунктуации. После длинного
перечня растительных блюд, составлявших месячное меню
графа, внушающее уважение и страх имя Бисмарка можно было приложить в тот день разве к яичнице-глазунье. Всякая дие-

1. Итальянский бифштекс а-ля Бисмарк представляет собой стейк с глазуньей из двух яиц.
2. От лат. Albo signanda lapillo dies — отмечаемый белым камешком знаменательный день.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

тетика должна уважать собственные цезуры, а цезура диетети1
ки брокколи называется бифштексом а-ля Бисмарк .
Графиня Джузеппина уже предчувствовала всякие “Какой
статный парень! А какой красавец! Как он вырос! Уже совсем
[ 61 ]
2
взрослый!”, которыми как белыми камешками в благодати се- ИЛ 8/2021
мейных торжеств отмечаются этапы героического, подкрепленного трудом Цицерона “De Officiis”, “Об Обязанностях”,
взросления юноши, готового со временем превратиться в сокровище. Все так, но вот здесь-то и нужен дядя Агамемнон, “абстрактно говоря” носитель титула с его новым опусом, — таким
долгожданным! — который есть Этика, и в то же время и величественная Стилистика; ведь эта книга написана одним из
Брокки для другого Брокки!
К сожалению, бедного графа Аберардо уже нет, а если б он
был жив!.. Сколько радости, какая гордость, Боже мой!.. при
виде ставшего таким рослым, таким красавцем! Таким выросшим и возмужавшим! К прочим бедам вследствие “дорожного
инцидента” левая бедренная кость тети Маддалены уже много
лет как утратила подвижность, а правое колено тети Филомены с самого рождения непонятно как расстроено, это совершенно особое колено, которое могло складывать голень не
только назад, как все нормальные колени, но и вперед, если не
проявить должную бдительность. А вот ноги тети Лены, спрятанные внутри початка из юбок, не видел никто и никогда, но
предполагалось, что нечто необычное с ногами должно быть и
у нее, поскольку все слышали, как она переходит виа Данте, издавая хруст в виде барабанной дроби в три такта.
Между прочим, упоминание об инциденте с тетей Маддаленой представляло собой ценную тематическую подсказку при
паузах в беседе, в таких случаях сердобольная графиня интересовалась “состоянием ее ноги”, а растроганная тетушка благодарила за заботу и выкладывала исчерпывающие откровения:
а) о злорадных высказываниях шофера Аттилио Кавалацци в
адрес ее бедра; б) о самом инциденте, случившемся 22 июня
1914 года (несчастливый год!) в девять утра посреди виа Мандзони прямо против церкви чудотворца Сан-Франческо ди Паола, который охотно вмешался и спас ей жизнь; в) о последовавшей долгой госпитализации и о трех первостепенных и
четырех второстепенных операциях; г) о сатанинском бездушии адвокатов и фармазонов; д) о невесть куда подевавшейся

[ 62 ]
ИЛ 8/2021

обязательности в расчетах и о новоприобретенных и твердо
укоренившихся грубостях шоферов, адвокатов, законников,
полицейских, и о новых трамваях, патентованных врагах всякой уважающей себя бедренной части конечности.
Добрые и недобрые известия перемежались также и во
время одно- или двухчасового послеполуденного чаепития
графини того 23го числа, так что в величественных границах этого англосаксонского “великолепия” с префацием из
горячей воды, каноном и офферторием1 из лимона, думаю, с
небольшим количеством сахара или с избыточным его количеством, которое завершалось, распадаясь на небольшие и
живописные эпизоды римско-неолатинской или даже латино-амброзианской жизни.
Джиджи наблюдал: после первых проб голоса синьор и
первых кувертов в зале тянуло скорее холодком.
— ...В нашей семье, спасибо Небесам, подобные вещи... когда
даже не знаешь, что это такое... — произнесла графиня миролюбивым голосом. — В таком доме, как наш! При всех наших заботах о Джиджи!.. Даже подумать невозможно, что такие... вещи...
могут случиться! Бедные родители!.. — Жалостный вздох относился только к родителям, потому как сынок оных, ныне обвиняемый, не мог удостоиться жалости, способной бросить тень
на утонченность графини. Речь шла о молодом и весьма многообещающем Джанкарло Вандзаги, перед которым вдруг распахнулись двери тюрьмы. Ох! Молодой человек из приличнейшей
семьи, как свидетельствовали не только фамилия, но и первое и
второе имя. “Мальчик... конечно... несколько экспансивный...” —
находили одни. “Но водила отчаянный!..” Ужас для кур Брианцы, для уток Вимодроне, но в своей основе, в корень глядя,
граф, а он психолог, находил его весьма здоровым и морально
устойчивым юношей!
“Во всем виновата эта... этот ходячий скандал!” — думала
графиня, в то время как синьора Баллабио благодарила ее за
второй кусочек сахара: “Спасибо... достаточно!”. Она предложила вторую чашку чая синьоре Дзанфроньини, силясь отогнать пугающее видение “выходок” Йоле и бередящее память
восклицание “Ну и чертовка!”, вылетевшее изо рта смешавшегося гарсона. “Бьюсь об заклад, это она... именно она... потянула его на дурную стежку... в тот первый раз!.. Все зло пошло от нее!.. — с грустью продолжала про себя графиня. — Но
все же граф был так уверен, что образумил мальчика!..”

1. Префаций, канон и офферторий — последовательные составляющие
католической мессы.

Графиня зашла в студию Джиджи извиниться перед профессором Фругони за... швейную машинку, которую она приказала поместить здесь на время; профессор встал.
— Не беспокойтесь, графиня... этот механизм здесь весьма
уместен... а гостей всегда приглашают в студию... К слову, швейная машинка вдохновляла одного из гениальных поэтов Третьей Италии1!.. Истинного поэта!.. Любимого последователя Кардуччи...

1. Третья Италия (итал. terza Italia) — области, занимающие промежуточное положение между развитым Севером и отсталым Югом.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

А образумившийся мальчик тем не менее дождался визита
карабинеров.
В наступившей тишине державшая половинку печенья
синьорина Таванати рискнула позволить себе одно остроум[ 63 ]
ное замечание, отнюдь не умаляющее ее невинности, во вся- ИЛ 8/2021
ком случае исполненное рвения человека понимающего и
огорченного. И как обычно, сразу попала в цель.
— Да нет, ни в коем случае! — безапелляционно отрезала
графиня. — Они нам вовсе не родственники! Да что вы говорите, синьорина Таванати? — Мелодичный, несколько носовой
голос стал твердым и решительным. — Она всего лишь сестра
свояка кузины в третьем колене моего бедного... бедного графа... Простите, вы действительно считаете, что семье Брокки
можно приписать родство с первым встречным?
Собеседница смолкла, смутившись, в свою очередь смолкла и графиня, возмутившись. Ей было просто неприятно, что
долг печься о добром имени двухсотлетнего рода Брокки
принудил ее к такой категоричности. Синьора Дзанфроньини вздрогнула, профессор Фругони вздохнул, служанка снова
вплыла в залу, молчаливая и элегантная: черный шелк платья,
белые нитяные перчатки, белый передничек и бретельки,
умильно отделанные рюшами в виде салатных листьев, — словом, это было то еще страшилище.
Образовалась наполненная замешательством пауза, во время которой стараниями прилежной убирательницы со столика
кроме подноса с кофейником, кувшинчиком и сахарницей с
щипчиками исчезли также и дольки лимона, и соответствующие вилочки, а следом за ними и чашки, блюдца, ложечки, салфеточки, печеньица, одно из которых, однако, упало на пол, а
профессор Фругони, позволив своим усам важно топорщиться
и ничего не заметив, направил каблук сверху и неловко раздавил его под сожалеющими взглядами присутствующих.

[ 64 ]
ИЛ 8/2021

Польщенная графиня прямо растаяла от хорошей новости,
то есть оттого что Третья Италия высоко ценила швейные машинки, и восхитилась “блестящей разносторонностью” профессора Фругони, который, хоть и латинист, был весьма ` la
page, сведущ, и по части “современной литературы”. Она решила спросить его... о последних исследованиях... в латинистике...
о настойчивости в изучении... письменных источников... о достижениях...
— О! Достижения... имеются, имеются... без сомнения, я
бы сказал даже, что они видны... невооруженным глазом...
— Присядьте, профессор... прошу вас...
— С другой стороны, что касается текстов... письменных источников... Вашему Джиджи повезло как никому другому!.. —
Большим платком он вытер с пышных усов капли, образовавшиеся после опустошения бокала марсалы, поданного ему в
студию в знак особого уважения, несмотря на раздавленное печенье.
Устало склонив голову, Джиджи внимал, сидя в стороне и
тремя пальцами перебирая цепочку от часов. Графиню утешали
добрые известия, а также и ярившая за окнами весна, что в самом своем начале рассыпает по лугам душистые фиалки и барвинки, а затем бросает в сапфир небес челноками снующих ласточек. А сидящим за крепкими оконными решетками
лицеистам, мальчикам из лучших семейств, преподносится случившееся весенней порой падение немецкого императора или
болезненного короля Франции, которому достало, однако, здравого смысла поехать в Буонконвенто для получения Последнего
Помазания, расходы же на переезд его самого и его шайки, как
обычно, понесли миланцы. Таким манером мальчикам дается
еще один классик для зубрежки, на этот раз весенний.
— Оказаться таким везунчиком — уже успех, — настаивал
профессор, пристегивая этот “успех” к подразумеваемому
“laboravi fidenter”1, приписанному им же своему ученику. — А
“De Officiis” здесь очень кстати — как масло, которым кашу не
испортишь... Долг!.. Долг!.. Долг превыше и прежде всего!..
Мыслительный аппарат графини не выносил таких удобоваримых тезисов в рамках сравнения, но она мысленно поблагодарила Небеса за еще один явный знак благоволения,
отпущенный ее семейству, ведь было ясно, что Господь лично печется о сохранности морали Джиджи.

1. “Я работал, уверенный в успехе” (лат.) — лозунг Николо Дзаникелли
(1819—1884), итальянского издателя словарей, исторической литературы и
университетских пособий.

1. Разнесла крылатая молва (лат.).

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

— Трактат о долге, — продолжил Фругони, — знаменитейший трактат о долге, одним словом, “De Officiis”!.. А знаете ли
вы, что такое “De Officiis”? — неожиданно и как бы с упреком
спросил он Джиджи, который все то время кончиком перочин[ 65 ]
ного ножика резал ластик, а теперь поднял голову, изобразив ИЛ 8/2021
неподдельный интерес. — Да это же великая Этика латинистики! — громогласно и с энтузиазмом провозгласил Фругони.
Графиня сдержанно возликовала. Джиджи выдавил в адрес
профессора вежливую сухую улыбку, обычно предшествующую
пощечине; тем временем его нос с левой стороны стал испытывать легкие сокращения, он как бы чесался или нуждался в прочистке, и юноша заколебался: применить ли платок или обойтись пальцем, незаметно.
— А Этика — это высшее кредо властителей умов мира, которую гений Цицерона обессмертил в веках и которой, по моему
разумению, и сегодня приличествует быть первой наставницей
молодого человека...
— Я очень довольна, просто очень довольна вашим добрым учительским напутствием... — прочувствованно мягко
молвила графиня Брокки.
Купаясь в пожеланиях и поздравлениях, и в предчувствии
успеха тоже, все направились в большую золоченую залу. Урок
латыни продлился почти до обеда.
Профессор был вдохновлен жаром своих эпифонем и восхищен звуком собственного голоса; он многое повидал и дожил до своих пятидесяти в добром телесном здравии и при
весьма грозных легких, позволявших легко представить, как
мозговая неврастения при одном только звуке из этих легких
может пуститься в поспешное отступление. Ошеломленные
отцы семейств согласно находили, что “это человек, которого
всем так не хватало!”, решительный и энергичный, чуждый софистики и прочих псевдомудростей! Его догматическое здоровье на корню пресекало всяческие допущения о том, что профессор хотя бы изредка может изрекать глупости.
1
Таким образом, fama volat , в деле распространения культурного достояния классиков ему удалось и в доме Брокки заменить собой святых отцов колледжа Сан-Карло.
С этими благословенными классиками, по правде говоря,
графиня всегда имела несколько своеобразные отношения, ей
даже случалось иногда трепетать и испытывать болезненную
неуверенность, особенно с тех пор, как святые отцы вонзили
прямо в сердце шпильку, раскрыв ей, что “латинские авторы,

[ 66 ]
ИЛ 8/2021

особенно имеющиеся в школах... к сожалению... не всегда... однако... все же... нуждаются в чистке... Да, конечно!.. Древний
Рим... Рим есть Рим!”. Графине (застучало сердце) показалось,
что чистка — сомнительный паллиатив. “В конце концов, кроме
прочих и сам Цезарь... как Цезарь... (глядя в землю) по правде
говоря, не смог ничего сказать... как писатель...”
— Но он был мужчиной и великим полководцем! — мягко
провозгласила графиня Джузеппина, стоя на своем.
— Он был велик! Велик!.. О, велик! В том нет сомнений... возможно... чуть... амбициозен... Но... Отдадим Цезарю цезарево! —
Отцы заулыбались, довольные тем, что выпутались с приведением такой богатой на значения цитаты, которая часто оказывалась уместной.
Но исключительно “уместным” автором оставался-таки Цицерон. С первыми проявлениями симпатии в виде сердцебиения
и последующим ощущением все нарастающей благодарности
графиня прямо-таки влюбилась в Цицерона. Он, конечно же,
должен был быть мужчиной лет пятидесяти, как Фругони, человеком серьезным, учтивым, благонадежным — во всем достойным дома Брокки. Не считая того, что латынь он знал как никто
другой, достигнув невиданного мастерства. Так что весьма вероятно, — кто знает! — тексты Цицерона и не нуждаются в чистке.
Тем более что и ему (вот где проявляются люди твердых
принципов!) пришла в голову та же мысль, что и дяде Агамемнону, — создать трактат об Этике. А Этика... была Евангелием своего времени, как вслед за кем-то утверждал профессор Фругони.
Евангелие древних римлян! Тех римлян, любой из которых мог
свободно погрузить руку в пылающие угли и запросто пересечь
вплавь ледяные водовороты Тибра! Для которых культ семьи и
религия отцов были святынями! Которые не тратили все свое
время, волочась за женщинами, как делают сегодняшние мужчины, таскаясь за первыми попавшимися блудницами.
Великий грех — страшная мания войн! В них рано или поздно даже юноши из лучших семейств находят свой конец... и в
родных пенатах... их больше не увидеть. Но непохоже, чтобы
Цицерон был разжигателем войны, как не был им и покойный
1
маркиз Понти . Графиня смутно припоминала, что он должен
был быть человеком мощного, но мирного духа, склонным к
философии и законности, сторонником справедливого равно2
весия сил. А отдать приказ на удушение Лентула и Цетега его

1. Этторе Понти (1855—1919) — первый маркиз Понти, итальянский либеральный политик, сенатор (1900—1919), мэр Милана (1905—1909).
2. Лентул и Цетег — участники заговора Катилины, раскрытого Цицероном.

1. Трибун Публий Клодий Пульхр в 58 г. до н. э. провел закон, приведший к
изгнанию Цицерона.
2. 15 марта 44 г. до н. э. (710 г. по летоисчислению ab urbe condita, от основания города Рима) — день убийства Юлия Цезаря.
3. “Поздравляю тебя; радуюсь за тебя…” — Из письма Цицерона другу
Луцию Минуцию Базилу, возможному стороннику заговора против Юлия
Цезаря. (“Письма к близким”, VI, 15; здесь и далее, кроме оговоренного случая, произведения Цицерона даются в переводе В. О. Горенштейна.)

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

“вынудили обстоятельства”, стремление спасти родину, поскольку иной раз обстоятельства бывают такими чрезвычайными, что вынуждают даже хранителя законности отдать приказ
на тайное удушение двух каналий из потерпевшей крах клики.
[ 67 ]
Он направлял свой авторитет, энергию и ум отнюдь не на ИЛ 8/2021
“покорение народов”, а на создание нравоучительных сочинений, на управление состоянием, на увещевания, с присущими
ему человеколюбием и рассудительностью, встревоженных
клиентов из провинции, которые обращались “al scior avocatt”,
“к господину адвокату”, за помощью. Всегда “энергично протестовал” против преступлений, нарушений и превышений; всегда
защищал конституцию от посягательств, законность — от беззакония, домовладельцев — от неплательщиков аренды; дряхлый
Капитолий и певучую курию — от распоясавшегося сброда
Гракхов, Сатурнина, Катилины и Клодия1, в особенности последнего, худшего из всех. Словом писаным и сказанным.
Все случилось одним прекрасным утром мартовских ид
710/44 года2, когда мучительные хитросплетения тайной
римской вражды так трагически всплыли наружу, а уже через
полчаса новость принесли Цицерону два запыхавшихся вольноотпущенника, — она стала для него как бы электрическим
разрядом, ударившим по всей его нервной системе законодателя. Униженному не до соблюдения приличий, он телеграфировал Базилу: “Tibi gratulor! Mihi gaudeo...”3, трепеща от
удовольствия, бросил завтрак и в паланкине помчался на Капитолий, где герои дня, с дрожью в коленках, забаррикадировались от народа.
На Капитолии он прощебетал новые и еще более пылкие
поздравления и обнял всех, правых и левых, мрачных в своей
растерянности тираноборцев. Певчий птах литературной латыни на мгновение отвлек их от тревог, выдав несколько прочувствованных трелей.
Весь старый Рим был там, в старой крепости! А в самой
юдоли, внизу вдруг опустевшей курии лежал одинокий труп
умерщвленного, покинутый живыми, которым он внушал
столько страха, жестоко исколотый, со страшными отметинами запекшейся крови на лице и на изрезанной тунике, со-

[ 68 ]
ИЛ 8/2021

чащейся алым. Вблизи трупа необратимая Вечность обдумывала свершившееся в принадлежащие ей часы, а над Тирренским морем собирались зажечься звезды с регулярной, предписанной ею же пунктуальностью.
Германцы и персы могли перевести дух!
Мартовские иды несли всем добрую весну, до краев набухшую античной добродетелью. Заколов тирана, республика
вот-вот должна была стать... снова республикой.
И действительно, отрадно было сознавать, что в июньские
календы курия вновь распахнет объятия навстречу нескольким
наиболее важным для исторического развития республики сенатусконсультам1. Жаль только, радость эта была несколько
подпорчена запашком угрозы, знаменующим краткость мирных дней, как если бы Антоний сказал: “Друзья мои, возможно,
для вас целесообразнее быть от этого собрания... подальше”.
Так, уже после того как Апрель воссиял во всю свою силу,
между нонами и идами2 случилось повальное бегство по случаю
досрочного открытия купального сезона. Приблизительно в
это же время случилось так, что со своей виллы в Поццуоли, а
позже и с той, что в Тускуле, неутомимый герольд олигархической легитимности своими трудами “De Divinatione”, “De
Gloria”, “О ведовстве”, “О славе”, простерся еще дальше в направлении бессмертия; тогда же увидели свет и его “De Fato”,
“De Senectude” и “De Amicitia”, “О судьбе”, “О старости”, “О
дружбе”. Меланхоличное размышление об очаровании преждевременно открытого сезона, сладостная истома Неаполитанского залива, свет, блаженно освещающий чудесное забвение
всякой кровавой неизбежности и шумной мирской сумятицы.
Усталость и отвращение преобразуются в эйфорический покой
и сдержанное отречение, а годы и воспоминания наказывают
душе, чтобы она торопилась, чтобы ускоряла работу, если только желает передать Вечности свое образцовое завещание, исполненное гражданской умеренности.
Таким образом, не иначе как вокруг трактата “De Officiis” в
то время волнуется и бурлит суетливая мастерская его души. А
жизнь продолжает, неиссякаемая, кипеть в котлах неописуемого арсенала. Так, между стоицизирующими “cathеcon
tеleion” и “cathеcon mеson”, то есть “обязанностью совершенной” и “обязанностью усредненной” (в академическом переводе), между Посидонием и Панэтием, между перипатетиками и
академиками, из золотой середины между Честью и Выгодой,

1. Сенатским декретам.
2. То есть с 5 по 13 апреля.

1. “…преступившего все божеские и человеческие законы [Юлия
Цезаря]…” (“Об Обязанностях”, I, VIII, 26.)
2. “Страсть совершать зло была в нем так велика, что уже одно это услаждало его, даже если совершать зло у него не было оснований” (“Об
Обязанностях”, II, XXIV, 84).
3. “Об Обязанностях”, I, XLII, 150: “Sordidi etiam putandi, qui mercantur a
mercatoribus, quod statim vendant…” — “Презренными людьми надо считать
и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать…”
И так весь раздел: “Cetarii, lanii, coqui, fartores, piscatores” — “…колбасники,
пирожники и рыбник…” (Прим. автора.)
4. Английская набережная (фр.) — название набережной в Ницце.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

Справедливостью и Умеренностью, Осмотрительностью и Силой вдруг прорывается наружу бешеная злоба лишенного права голоса домовладельца, направленная против законов 707 года от основания Рима, простивших съемщикам не их грехи, а
[ 69 ]
невыплаченную ими аренду. Неожиданными змеиными укуса- ИЛ 8/2021
ми обида домовладельца-моралиста смертоносно вонзается в
“qui omnia jura divina et humana pervertit”1.
Озлобленность за принудительное прощение долгов по
аренде, замешанная на ярости за насильственный заем
средств, вмененный диктатором для всех порядочных людей,
заставляет домовладельца провозгласить его не человеком, а
чудовищем, бешеным садистом, охваченным страстью творить зло: “Tanta in eo peccandi libido fuit, ut hoc ipsum eum
delectaret, peccare, etiamsi causa non esset”2.
Свиные шкурные покровы неистово вскипают в философском котле старого провинциала, а из законченного варева,
кроме факта поношения мясников и рыботорговцев3, получается еще и такой супец из стоического горошка, академического корешка и перипатетического вершка, что пальчики
облизывать хватит всем бесконечным потомкам на всем протяжении бесчисленных годов и напрасной гонки времени.
Эдакая честная вдовица морализма землевладельцев и
республиканской олигархии, он продолжает и дальше вилять
задом в сладостных восходах Поццуоли, поскольку эта местность — один сплошной promenade des Anglais4; его преследует притворное восхищение Гирция, Пансы, Бальба и всех великих людей республики, которые на своих приморских
виллах в тот преждевременно начавшийся купальный сезон
710 года не знают, какому богу молиться.
Утомленный, он продолжает писать, читать, консультировать; затем раздражается, затем подводит и переподводит
итоги, потом очаровывается, потом разочаровывается. Пачки благодарственных писем от клиентов из провинции тешат
его виляющее хвостиком тщеславие. Как и все сельские
сплетницы, дабы не сглазить, он уклоняется от прогнозов о

[ 70 ]
ИЛ 8/2021

стоимости картофеля и пытается понять намерения собеседника по его лживой физиономии; вся переписка того времени совершенно бессмысленна: нечто среднее между “да” и
“нет”, “возможно” и “хорошо бы”.
Да и не слишком заботился адвокат-философ произвести
впечатление человека тонкого.
Своим книготорговцам он продолжал заказывать книги —
философские. И засыпать письмами торговцев афинских,
желая поскорее получить Посидония. Ах, этот Посидоний!
который все никак не прибывал! Кант, и тот не ждал с таким
трепетом “Эмиля” Руссо.
В столь угрожающих обстоятельствах развратному безумцу Долабелле, побывавшему зятем Цицерона, пришла в голову счастливая мысль, достойная порядочного человека: подновить настил Форума в том месте, где разъяренная толпа
голодных крикунов, бездельников носильщиков и хромоногих легионеров собрала в груду все свое горе и сострадание и
сотворила костер для сожжения тела убиенного в этом как бы
сердце римского люда.
Наверное, люд хотел, чтобы тело избежало торжественных
похорон, назначенных одними с согласия других. По закону
плоть тирана должна была обрести свой конец в реке, но в таком случае бенефиции тирана теряли силу. Никто об этом сразу и не подумал. Облагодетельствованные ни на йоту не собирались отступать от своих бенефиций, а благородные умы
безумно боялись охваченных страхом получателей бенефиций.
Немного загодя до июньских календ рассуждающий о чести
и выгоде диспутант перебрался в свою тускуланскую виллу, тем
самым, стоит заметить, приблизившись к Вечному городу и к
сенатским советникам. Но неприятности повсеместно возникали у него под ногами, как ядовитые грибы под ивами после
безумного буревея, коронованного всполохами молний.
Остались в прошлом нескончаемые перепалки с Теренцией, перемежаемые ее же ногтевым царапаньем, сугубо супружеским. Позже они сменились шумными скандалами, когда,
брошенные опять-таки ее же рукой, из окна время от времени
вылетали Панеций и прочие стоики, за которыми плотными
рядами следовали и перипатетики. Со временем телеса старицы стали такими жилистыми, ее попреки такими невыносимо
ядовитыми, хотя еще далеко было до последней капли, переполняющей чашу; а тоска в доме среди блеска политических
идеалов и ураганов менопаузы стала такой довлеющей, что отчасти состояние души, отчасти состояние тела, отчасти время
и все остальное привели автора будущего труда “De Senectude”,
“О Старости”, еще чудо-красавца, к мысли, вскормившей его ре-

1. Марк Туллий Цицерон Младший — сын оратора и философа, был консулом и проконсулом Азии в 30—28 гг. до н. э.
2. Ренцо и Аццеккагарбульи — персонажи романа А. Мандзони “Обрученные”, первый — крестьянский парень, второй — жалкий адвокат.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

шение о разводе. Так что теперь, отдавая за Саллюстия свою
мегеру Теренцию, приданое приходилось платить уже ему самому. А Долабелла, золотой человек и бывший зять, еще издавал вопли с претензиями по поводу приданого Туллии, нежной
[ 71 ]
и отвергнутой, и так болезненно отошедшей, оплаканной от- ИЛ 8/2021
цом в его тихом прибежище. А из Афин, дабы не отстать от
свояка, “сынок Марк”1 тоже требовал денег.
В изучении философии под несравненным руководством
Горгия мальчик делал успехи удивительные, просто сногсшибательные: каждую ночь ровно в три вносили в дом обоих,
его самого и Горгия, в стельку пьяных.
Деньги! Тоже серьезное дело! Адвокат провинциальной
клиентуры почесывал шестидесятидвухлетнюю репу, а лучше
сказать тыкву, звал Эрота, своего секретаря-администратора,
специализировавшегося на отчетности, чтобы тот бежал к нему, бросив все прочие дела. А срочно и вот так грубо вызванный Эрот в этой мешанине счетов и бухгалтерской отчетности, при оттоке средств в виде невозвратных кредитов и
мощном притоке требований об оплате долгов, которые нечем погасить, в метаниях между Тускулом и Поццуоли, Формией и Арпино, в заемной, залоговой и земельной неразберихе с
приданым женщин, одни из которых приносят вино в дом, а
другие уносят его из дома, в лабиринте платежей просроченных и платежей, до погашения которых еще есть время, дошел
до полного непонимания финансовой ситуации. А тем временем несколько тысчонок сестерциев, неосторожно данных согражданами любимого городка Арпино в долг своему знаменитому выходцу и теперь, именно теперь затребованных
обратно, не представлялось возможным вернуть — ни самих денег, ни процентов по ним.
С другой стороны, уже прошли те прекрасные деньки, когда тысячи итальянских Ренцо обращали к этому городскому
Аццеккагарбульи2 (более авторитетному и, наверное, более
смелому, чем книжный) красочные призывы купить их жирных каплунов.
Италия, а не Понт, Нумидия, Галлия или Британия, Италия стала целью для жаждущих благ легионов. Разбойничали
на всех дорогах империи, включая ведущие в Аримин и из
Брундизиума — Фламиниеву и Аппиеву; четвертый, седьмой
легион, легионы “Марция” и “Алауда”.

[ 72 ]
ИЛ 8/2021

Бунтующая кровь империи приливала к смятенному сердцу.
Италия была целью легионов, выступавших уже не по знаку
диктатора с его обещаниями или разрешениями на свободное
мародерство, нет, к ним теперь наведывались кочевые продажные твари, расхваливающие то одну, то другую партию, удваивающие ставку в несколько сот сестерций, чтобы ветераны
Галлии и Понта поддержали переменчивую законность того
или иного претендента, ибо Италия стала средоточием республиканских добродетелей Антония и Децима Брута, Октавиана и Гирция, Долабеллы и Пансы.
В подобных обстоятельствах всех каплунов Италии ждало
худшее.
Солидные и здравомыслящие землевладельцы страны хотели прежней республики, сохранения старых законов, хотя и
cum grano salis, с некоторой долей скептицизма. Ограбленные,
они, как обычно, хотели справедливости, но на них сыпались
новые удары; они хотели войны и поставляли рекрутов, хотели, чтобы были довольны ветераны, и не хотели, чтобы был
недоволен Антоний, а также Октавиан; хотели владеть землей;
не хотели раздражать Сенат; хотели выплат наградных ветеранам, иначе те кинутся грабить курятники, а поскольку и наградные, и пенсии — это земля, то и настроения Великой Матери1 менялись, как ветер в мае.
Будущий мантуанский обездоленный был готов оплакивать своих мычащих телиц и извилистое течение Минчо среди топей и зарослей молодого камыша.
Sed fugit interea, fugit inreparabile tempus2.
Будучи не в состоянии наладить жизнь, как личную, так и общественную, Отец Отечества подумал, что, чтобы надрать
сыну уши, лучше всего взять и нагрянуть в Афины. Но “сынку
Марку” сам черт в помощь: взбесившийся либеччо вынудил
Ионическое море вернуть Отца Отечества обратно к берегам
того самого отечества. Оставив всю свою рвоту на пляже Калабрии, Цицерон уже в одиннадцатый раз заметил, что времена наступили ужасные.
Он вернулся в Рим, где сразу констатировал, что настроения Антония были как никогда ранее республиканскими. Документы диктатора, исключительные литературные права на

1. Главное женское божество в римской мифологии.
2. Но бежит между тем, бежит безвозвратное время (Вергилий “Георгики”,
III, 284; перевод С. Шервинского).

Бредущий следом за матерью и возбужденным профессором
Джиджи со скуки отметил про себя, что брюки Фругони были
без стрелок и сильно блестели в... боевито выступающих местах, в которых наблюдательность жены ученого мужа, будь
она действительно наблюдательной, уже тогда могла бы предвидеть образование объемистых пузырей.
— Я очень, очень рада... — заключила графиня. — Я тоже
всегда думала, что Цицерон — лучший...
— Несомненно, для наших юношей, графиня, он — лучший... более подходящего, более возвышенного и в то же время более... увлекательного... автора и представить себе невозможно...
— Я так счастлива, профессор! Поверьте! — нежно проворковала графиня. — Потому что мы следим, чтобы наш Джиджи не
водился... с плохими дружками... и чтобы не читал... плохих книжек! Всех этих модных в наше время даже в среде порядочных
людей книжек, таких как романчики Золя и этого Ната Пинкертона, полных настоящего разврата, как мне рассказывали, потому что, сами догадываетесь, профессор, могла ли графиня Брокки читать такие книжки!.. Дурное чтиво! Дурные дружки! (Вздох
1. “Закон об обмене провинциями” (лат.), изданный в 43 г. до н. э.
Антонием, согласно которому Брут должен был уступить Антонию богатую
провинцию — Цизальпийскую Галлию, а себе в управление взять
Македонию, провинцию Антония.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

которые Антоний и Долабелла зарезервировали за собой, неизменно всплывали на поверхность, пока исходя из этих документов, распоряжений и завещаний не стало ясно, что казна пуста. “Lex de permutatione provinciarum”1 вызвал на
[ 73 ]
бирже неуправляемую панику, заимодатели посчитали, что ИЛ 8/2021
убиенный диктатор... был напрасно так жестоко умерщвлен.
Пожалуй, первые филиппики еще всерьез занимают давнего сторонника проформы, чья неподражаемо бойкая речь
в защиту самого святого и самого безнадежного из всех его
дел еще слышится в полукружье сената.
А “De Officiis”, почти завершенный трактат об обязанностях, обретает свою окончательную консистенцию. Труд Посидония наконец получен! А Панеций уже усвоен.
В ноябре, уже в Поццуоли, — завершающая правка, последние штрихи.
Так родилась “великая Этика латинистики”. Сын Марк,
которому с любовью посвящен сей великий труд, весьма разумно распорядился полученным сокровищем и прекратил
валяться под столом.

[ 74 ]
ИЛ 8/2021

при мысли о тюрьме.) Мы придерживаемся того мнения, что
все зло идет от них, и только от них! Только плохие товарищи,
дурные знакомые могут испортить моего Джиджи (вздох при
мысли о художнике, лихой автоводитель уже забыт), и плохие
книжки... потому что в нашем доме, поверьте, профессор, в нашем доме... Джиджи окружает только добро...
Действительно, обе служанки графини были одна страшнее другой: два таких носа и ротовых отверстия, что и представить себе невозможно. А демонический блеск их глаз, клыки и
челюсти позволяли распознать этих особ даже мимоходом с
расстояния выстрела на артиллерийском полигоне.
— Да, это так, это так, синьора графиня! — громыхнул профессор, топыря увлажненные энтузиазмом усы. — Именно так! От
гнилого яблока... (дама неодобрительно скривила губы: снова
еда, а теперь еще и фрукты!) от одного плода гниет весь урожай!
Налитые возмущением глазные яблоки профессора, вращаясь в орбитах, как праща, рассыпали вокруг громы-молнии
строгого приговора. Полные короткие ручки взмахивали пухлыми ладошками, они порхали, как стая испуганных дроздов.
Проходившая с большим подносом Мариетта удостоила
возмутителя спокойствия косым неодобрительным взглядом:
сочетание столь благородных порывов с весьма напористым
их выражением — такой стиль может вызвать иронию даже в
глазах горбуньи с лошадиными зубами.
— А последние гниют быстрее, чем первые!..
— Но тогда первые гниют сами по себе... — молвил опечаленный Джиджи.
— Отнюдь, — прогремел профессор. — Ничто не гниет само по себе! Добро остается добром, всегда! Это зло заставляет даже хорошее превращаться в плохое!.. Да-с... то есть...
именно так! эта бацилла гниения... распространяется... с поразительной быстротой!
Поднаторевший в латыни профессор, похоже, в бактериологии разбирался лучше, чем в тонкостях цицероновой
этики.
— А вы, мой юный друг, раз и навсегда научитесь не позволять кружить себе голову всем этим разномастным болванам...
когда они пускают пыль своего тщеславия вам в глаза... и... нагромождают... груды современных словечек... которые рассыпаются потом в прах... именно в прах!.. Ах!.. Молодо-зелено! —
заключил он со вздохом.
Графиня побледнела. Джиджи испытывал некоторую тяжесть, выслушивая это уханье вздорных сентенций, доводившее его до одурения. Хорошо подумав, он решил повиниться.
— Но я...

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

— Знаю, знаю! Вы не виноваты... вернее, виноваты, но отчасти... А этот Пенелла, этот Пенелла! (Художник-модернист.) — Профессор запустил в волосы пальцы.
— ...Пенелла? Что он-то натворил?.. — вздрогнув, спросила
[ 75 ]
встревоженная графиня. В ее душу толпой ринулись все: ху- ИЛ 8/2021
дожник и его чочарки, Вандзаги и карабинеры, Йоле и Паоло Мантегацца.
— Этот Пенелла!.. Представьте себе, графиня... В присутствии юноши, да такого, как ваш Джиджи!.. допустить такой
срам!.. такую вульгарность!.. набраться наглости... и в моем присутствии! (Фругони хрипел.) В моем присутствии, говорю я
вам, заявить, что Цицерон... подождите, как это он сказал?.. Ага,
Цицерон — надутый как индюк моралист... — Фругони протер
лоб своим огромным платком.
Приближалось время обеда, все вошли в зал, где голос
профессора, окрашенный виолончельными тонами, удивительно гармонично резонировал в пространстве:
— О Цицероне!.. перед человеком, который преподает его
этику уже тридцать лет!.. сыпать неуместными цитатами... с
легкомыслием этих... модернистов двадцатого века! Но я-то,
слава Богу! родился в 1880 году...
— Нужно сделать так, чтобы мой Джиджи ни в коем случае
не встречался больше с этим синьором Пенеллой... — решительно произнесла разгневанная графиня, вспомнив миланских клуш и возмутившись выпадом против такого человека,
как Марк Туллий.
— Мы встретили его на улице!.. — агонизировал Фругони.
Бедную мать снова охватила тревога, едва она осознала, что
таким вот манером, ни с того ни с сего, в публичном месте, просто на улице, может пропасть плод стольких трудов! стольких забот! стольких любящих усилий, “беспрерывно” направляемых
благородным семейством на воспитание юноши. Год за годом,
час за часом!
Сколько уже раз — и как справедливо! — отцы-наставники
указывали графине... что городские улицы... это школа безнравственности! а стены... страницы бесовского учебника!
В действительности стены лучших городов, даже таких, как
Милан (отчизна графов Брокки), поскольку они, стены, — в
конце концов, не что иное, как реализованная задумка архитектора, а в наше время в таком городе, как Милан, было бы просто сумасшествием думать, что архитекторы могут иметь мозги,
начисто лишенные задумок. Но беда в том, что на стенах Милана имеются граффити из определенных словечек... определенных рисунков... которых не увидишь, признаем откровенно, даже в городе Тимбукту... то есть в сердце пустыни Сахары...

[ 76 ]
ИЛ 8/2021

— ...Но стены в Сахаре, наверное, кладут всухую... — сухо
заметил Джиджи.
А на улицах Милана, несмотря на то, что это все же Милан,
когда совсем не ждешь, можешь услышать... кое-какие словечки... кое-какие выражения... которые ни Пьетро Фанфани, ни
Джузеппе Ригутини1 не заносили в свои словари, надежно защищенные от порочного словесного мусора и, au prеalable,
предварительно, очищенные от любого “греха воображения”, — словари, словно созданные для домашнего очага.
Это на углу виа Брера и виа деи Фьори-Кьяри Панелла столкнулся нос к носу с Джиджи и Фругони, которые только вышли
из библиотеки Брайденсе, и первым делом помахал перед носом юноши газетой “Амброзиано”, где на третьей странице красовался броский заголовок: “Волькацио Пенелла — Вторая премия на Миланской триеннале”. Художник попытался затащить
обоих в табачную лавку опрокинуть в его честь, то есть за его
счет, по рюмке вермута, несмотря на то, что сам он родился на
виа делла Фольетта, прямо напротив церкви Санта-Мария делло Збафо2.
Но затянутая в кольчугу добродетель обоих выстояла под
натиском разврата, несмотря на слюнку во рту возмущенного
усача Фругони. Отвечая на этот афронт, римлянин первым делом послал обоих (про себя) к чертям собачьим, на что профессор счел уместным мысленно обозвать мазилу живодером
и говнюком. Затем, как бы в отместку за столь решительную
строгость отказа, исполненный телесным электричеством от
второй премии и еще одним зудом, подвигнувшим его на экскурс по виа деи Фьори-Кьяри, художник вырвал из-под мышек
Джиджи книги и, узрев “De Officiis” и “Гамлета” и прочтя несколько стихов, принялся высмеивать труды великих, сначала
перевод Джулио Каркано, а затем и текст Марка Туллия. Как
уже сказано. Потом рассыпался в веселостях, радостях и всякого рода похабщине до такой степени, что когда Джиджи начал
улыбаться, а потом и смеяться, то в самый пиковый момент
Фругони утащил юношу за руку, дрожа от неоклассического
возмущения и подлинно собственной ярости.
Джиджи не мог забыть того искрящегося chaperonnage,
покровительственного сопровождения, вдоль стен триеннале, где толпы женщин всякого сословия так откровенно рас-

1. Пьетро Фанфани и Джузеппе Ригутини — итальянские филологи, составители первого словаря разговорного итальянского языка (1875).
2. Придуманные автором названия: виа делла Фольетта — улица Трети
литра вина, Санта-Мария делло Збафо — Санта-Мария на Халяву.

1. Гаруспик — гадатель по потрохам в Древнем Риме; лукумон — высшее
судейское и религиозное лицо у древних этрусков.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

крывались перед его острым любопытством. А Пенелла для
каждой дамы находил краску откровенно мужской шутки, как,
впрочем, и для кобылы, опозоренной домогательствами кентавра. Быстрые яркие мазки его комментариев послужили мо[ 77 ]
лодому первопроходцу “скорой помощью”, которая счастливо ИЛ 8/2021
успокоила неожиданный сумбур впечатлений в опечаленных
глубинах его души, хранимой Сан-Луиджи и окруженной Добродетелью семейства Брокки. Джиджи с благодарностью
вспоминал ликующий юмор художника.
А как же его зовут, черт побери! Волькацио?.. Ему показалось, что его представили как Иньяцио, но не Волькацио. Дьявольщина, а где же он слышал это имя? В колледже, от святых
отцов? Конечно нет. Может, проходя по улице, от какого-нибудь солдата-римлянина, назвавшего своего сослуживца этим
древнеримским именем. Должно быть, это имя какого-то народного трибуна, или гаруспика, или понтифика, скорее нет...
это что-то от этрусков, имя предсказателя или лукумона1.
В любом случае премия завоевана. На углу виа деи ФьориКьяри его широкий цвета маренго галстук победоносно развевался под черной шляпой, из-под которой выглядывала
круглая, несколько дрябловатая рожа, и наглые глаза василиска испускали иронию в адрес суровой строгости негодования и складок двойного подбородка будто бы отставного проконсула. Премия завоевана, и вполне заслуженно.
Да, Пенелла добился ее своим неторопким и настырным
трудом, методом “проб и ошибок”, то есть ежевесенней сменой тактики, на протяжении дней и долгих-долгих лет забиваясь под сень одной лишь тишины.
Эта вера в труд и успех нашла свое выражение в превосходных работах, всех до единой принятых на триеннале, —
внушительном собрании изображений ног в виде печных
труб, которыми были увешаны две стены зала № 5.
Но работой, привлекшей к себе наибольшее внимание не
столько публики, сплошь состоящей из идиотов и пустых зевак, сколько ценителей и коллекционеров, стоматологов и
критиков, была вдохновленная апокалипсисом эффектная
картина катастрофы под названием “Человек и Ангел”: в раме три двадцать на четыре были степенно собраны буреносные облака, насыщенные электричеством и потому испускавшие всполохи и молнии; одна из наиболее ужасных вспышек
желтым зигзагом била в землю, поджигая сеновал.

[ 78 ]
ИЛ 8/2021

Под этим нагромождением облаков несколько вершин в виде цилиндров и усеченных конусов предлагали публике несложные задачи по стереометрии. Голубоватый пудель с распахнутой пастью выбегал из загоревшегося сеновала.
Несколько смирившихся с градопадом лошадок, козликов и коровенок ждали, пока их повесят на рождественскую елку для
бедняков. На втором плане, между небом и землей — простенькая радуга консистенции майонеза, затем снова за горами и
землями, в далекой дали — голубые небеса и прочие чудеса.
Громовых раскатов тогда еще не было слышно, речь идет
о годе 1929м, но было ясно, что, оказавшись однажды озвученным, этот сюжет сможет достичь результатов решительно буреломных.
Доведенный враждебными элементами до состояния меланхолии Человек сидел, забившись в угол, и было неясно, сидел ли
он там просто так или занимался черт знает чем, но у него был
вид занятого изучением своих ступней, а горизонтальный бескрылый Ангел летел прямо в него, — в этом и заключалась новизна, правда, в памяти невольно всплывал образ Бога-Отца, вдыхающего в Адама искру жизни в “Страшном суде” Микеланджело.
Исполненному отваги, напора и движения ангелу удалось
наконец зажечь неудержимым лиризмом нескольких гиппопотамистого вида командоров из местечек Гарбаньяте и Традате, которым после завтрака полагалось двигаться, именно
двигаться. Но беда в том, что, несмотря на воспитание, полученное в такой уважаемой среде, какой, надо думать, является
ангельский колледж-интернат, тот ангел имел чубчик, носик и
рожу, достойные самой разнузданной бандитской шайки из
района Порта Сан-Фредиано; он забыл (что невероятно) в гостинице пижаму, а поскольку в тот момент у мало-мальски соображающих людей не случилось под рукой пары простынь, как
бывает в веселящемся Девятнадцатом веке, то он оказался награжденным, хоть и ангел, такими явно неангельскими прозвищами, что синьорины из лицея были вынуждены... отклониться от маршрута следования; а мы, мужчины, не могли не
подумать, что, мол, да, конечно, и ангелам тоже позволены
кое-какие допустимые шалости, в конце-то концов... особенно
в таком возрасте... да и потом... необходимость размножения
ангельской породы... Да и потом, имеет или не имеет Двадцатый век свои права? И да уступит Девятнадцатый Двадцатому!
— Не хотите же вы... — гремел коренастый командор меценатствующего вида, рассматривая огромное полотно то сбоку,
то отходя подальше, то прищуривая глаз, глядя через сложенную трубочкой ладошку и снова подходя ближе. — Не хотите же
вы, чтобы... Пенелла рисовал вам ангелов с куриными крылыш-

ками, какие на могиле графов Брокки на Монументальном кладбище... Ну в самом деле! — Возмутившись, он делал полный разворот на одном каблуке, нашаривая в карманах то лучшее, что
имел, и все же оставаясь великодушным в полемическом поры[ 79 ]
ве, этот апоплексический человек широких взглядов. Воинст- ИЛ 8/2021
венный промышленник, пожалуй, уже ощущал, хотя и поверхностно, ангельский Двадцатый век как приход весны.

После отъезда матери Джиджи решил разделаться с классиками, чтобы быть свободным в послеполуденное время и посвятить его матчу. В работе над Цицероном он дошел до тридцать пятой главы, а подучив латиниста, можно будет
заняться и Гамлетом.
Он принялся вяло перебирать стопку ветхих фолиантов,
дабы достать перевод-шпаргалку “De Officiis”, черт знает куда
засунутую, скорее всего в самый низ, потому что если ее углядит Фругони, то беда... а, вот она! “Об обязанностях”, три книги, перевод Джузеппе Ригутини, Милан, издательство Тревизини, 1885. Открыл, рядышком положил оригинал, погрузился
в чтение. Переложенная на тосканский язык Этика, глава тридцать пятая, книга первая, говорила так: “Этому столь тщательному мастерству природы стала подражать стыдливость людей. Ведь то, что природа укрыла, все здравомыслящие люди
делают недоступно человеческому взору и стараются отправлять естественные нужды возможно более скрыто; что касается частей тела, пользоваться которыми необходимо, то их и
пользование ими не называют их именами...”1
Джиджи сразу вспомнил об ангеле Пенеллы и о студенткехудожнице, которая пару дней назад экспонировала себя оголенной на Пьяцца делла Скала перед Леонардо, выражая свое
несогласие с маэстро и его квартетом2 в вопросах владения кистью. Экспозиция завершилась, когда галопом примчался запыхавшийся от цицероновской щепетильности автофургон
Зеленого Креста.
“...И наоборот, — утверждал далее ригутинизованный моралист, — если супружеское соитие представляется нестыдным
по определению понятием, то собственно соитие мы считаем
понятием постыдным...”3 И еще далее: “Что касается людей,
1. “Об обязанностях”, I, XXXV, 127.
2. Памятник Леонардо да Винчи со стоящими у подножия четырьмя статуями его учеников — работа скульптора Пьетро Маньи (1872).
3. “Об обязанностях”, I, XXXV, 128. Перевод Г. Федорова.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

III

[ 80 ]
ИЛ 8/2021

выступающих на сцене, то их обычай, в силу древних правил,
требует большой стыдливости, так что без набедренной повязки на сцену не выходит никто (ut in scaenam sine sublig`culo
prodeat nemo); ибо они опасаются, как бы их, если у них случайно откроются некоторые части тела, не увидели в неподобающем виде...”1
Джиджи вздрогнул, смущенный вызванной из памяти коварной аналогией.
Однажды Джанкарло, преувеличивая свои впечатления от
поездки в Париж и от ночных огней Монпарнаса, ошарашил
его живописным рассказом о целых батальонах гёрлс, выходивших на подмостки Казино де Пари, так эти гёрлс при любой возможности именно sublig`culum2 охотно оставляли в
грим-уборной... А зрители, вместо того чтобы протестовать,
до предела напрягали взор и сглатывали обильную слюнку
(предположим, это провинциалы).
Но зрители-то всех возрастов! И пятнадцатилетки, и мужчины семидесяти четырех годов! А ему девятнадцать. Девятнадцать, девятнадцать!.. Джиджи заплакал бы, если бы техническое влияние двадцатого века не осушило в нем источники
всхлипов и слез, иссушив железы сплина.
— Синьорино, тетя Маддалена просит вас к телефону, —
известила Луиджа.
Обсасывающая день рождения шепелявая проповедь, во
время которой вставленные на место челюсти, казалось,
предвосхищали крепкие любящие укусы. Хотя чуть позже начался скулеж, несколько трагический...
— Лимонная корка? — спросил Джиджи, сдерживая раздражение.
— Нет, апельсинная, апельсинная... Бросают прямо на лестнице!.. Позор!.. Я проехала семь ступенек до самого низа... О
мой мальчик, это ужасно! Твоя несчастная тетя Маддалена
чуть снова не очутилась в павильоне Дзонды3. Посочувствуй
тетке!.. С ее несчастьями!.. — Поэтому на ужин прийти не сможет, на всю неделю обездвижена, абсолютно! Доктор категорически запретил... Нет, нет, к счастью, ничего серьезного, говорит... Да тут еще одна напасть... К сожалению, беда не
приходит одна... И дядя Агамемнон тоже...

1. “Об обязанностях”, I, XXXV, 129.
2. Набедренная повязка; здесь: трусики (лат.).
3. Павильон Дзонда — еще и сегодня крупнейший хирургический центр
Милана, основанный на пожертвования братьев Энрико и Эмилио Дзонда
в 1915 г.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

— Дядя Агамемнон? — переспросил Джиджи.
— Да, и дядя тоже... Ах! Только встал, как сразу пришлось
снова слечь в постель, он уже позвонил врачу... Хотя слишком
тревожиться не стоит. А всё эти проклятые цоколи.
[ 81 ]
— Что ты сказала? Проклятые — что?.. — переспросил ИЛ 8/2021
Джиджи.
— Я сказала брокколи. Брокколи, брокколи... Да, брокколи, как Брешия. Похоже, вчера ему вздумалось непременно
поесть брокколи, а это тяжелая пища, Бог мой, особенно вечером! — Получается, и дядя Агамемнон обездвижен, и он в
отчаянии от того, что не может прийти... сразу попросил известить их, он не расположен писать записки и не хочет посылать курьера, чтобы напрасно их не тревожить.
В общем, дядя Агамемнон поручил тетке поздравить
Джиджи, пожелать ему много радости и счастья. Нет... дяде
нужен покой... покой и отдых, и все пройдет... Книга готова.
Он пришлет ее позже, после обеда, около двух часов, вместе
с вестями от врача. Пусть Джиджи дождется... чтобы потом
успокоить маму...
— Так что прими наилучшие пожелания, мой мальчик!
Также и твоей маме, поцелуй ее от меня! И будь всегда послушным, каким ты был до сих пор...
Джиджи повесил трубку.
— Раз так, синьорино, — сказала кухарка, снова высовываясь
в коридорную дверь, — если не придут ни синьор граф, ни синьора Маддалена, то бесполезно готовить на шестерых. Котлеты
для теток у меня уже готовы. (Она была в курсе всего.)
— Поступайте, как считаете нужным, — ответил Джиджи.
— Тогда можно и мне выскочить на пару часов, такой день,
у меня проездом сестра и свояк, да и сама синьора графиня
вроде бы разрешила мне сегодня...
— Делайте что хотите.
— Тогда я заскочу потом к синьору графу спросить, вдруг
что-то надо... Тем более Доменико не будет, я думаю... а, вот
теперь припоминаю, он должен принести сюда... книжки...
так ведь?.. а Катерина встретила его сегодня утром, вы бы видели, синьорино! такая распухшая рожа... смех! А Йоле... вы
уж извините, синьорино, если я много болтаю и говорю все
как есть... в такой день, воскресенье, когда в доме никого и
ничто ее не держит... — Пожала плечами. — Сан-Джорджо! Такое солнце! А воздух!..
— Делайте что хотите.
— Тогда обед я приготовлю немного пораньше? Как прикажете?
— Хорошо! — громыхнул Джиджи, возвращаясь в студию.

[ 82 ]
ИЛ 8/2021

В стороне от пугающей горы книг на столике лежали сочинение Цицерона, перевод Ригутини, томик Каркано. Джулио
Каркано, миланец, благородный автор “Сельских рассказов”,
забавной книжки, предшествовавшей размышлению “О деревенской литературе в Италии”; он не без успеха попробовал
свои силы и в жанре романа, причем его “Ангелица Мария”
оказалась одной из лучших книг, когда-либо прочитанных графиней Джузеппиной; кроме того, он заслуженно отличился в
деле итало-английского культурного обмена своим полным переводом театральных произведений Шекспира, которые ему
с его неослабным ломбардским упрямством удалось-таки переложить на язык Ригутини, одиннадцатисложником.
Так, пройдя “Юлия Цезаря”, Джиджи перешел к “Гамлету,
принцу датскому”.
Но поверх текста Каркано в навязчиво чувственном видении вихляли телесами гёрлс Казино де Пари. Джиджи расстроился, истомленный. Юный искуситель набросал на мольберте его души те весьма искусные бедра, а уже сами бедра,
ловко маневрируя в ритме джаза, довели его наваждение до
спазма. Безжалостный анализ Джанкарло не пощадил ничего, даже самые цицеронистые предметы их dessous, нижнего
белья: подвязок, прозрачных шелков; остановился на кружевах, прошелся по самым укромным пуговичкам, “вершителям
судеб”.
Прихотливые образы наваждения собирались на чувствительной пластинке души и накладывались друг на друга, как
несколько фотоснимков, сделанных на один кадр, когда забываешь провернуть пленку.
Джиджи извлек из шекспировского тома газетную вырезку, дрожа, как бы готовясь сделать глоток уксуса, долженствующий утолить его томительную жажду, расправил и перечел статью, прочитанную уже с десяток раз:
“Как мы уже сообщали во вчерашнем вечернем номере,
проведенное полицейскими агентами расследование обстоятельств дела по заявлению заинтересованного лица позволило старшему комиссару кавалеру Ло Кьеффо точно определить личность элегантного щеголя, который в прошлое
воскресенье, 17го числа текущего месяца, пригласил прокатиться на машине синьорину Долорес Чеккерони, проживающую с отцом и пятью братьями в доме номер 22 на виа Ладзаро Спалланцани. Из результатов расследования следует, что,
выехав в чистое поле на совершенно пустынной местности,
молодой человек, ссылаясь на временную неисправность магнето и используя весьма ловкую лесть, принудил синьорину
проследовать за ним в некую неровность местности, где и

1. Ладзаро Спалланцани (1729—1799) — итальянский натуралист, физик,
иезуит.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

приступил к достижению заранее намеченной цели. Однако
спасительное осознание своей ошибки, последовавшее сразу
после пережитого в тот момент потрясения, не замедлило
вернуть девицу Чеккерони к реалии повседневной жизни. А
[ 83 ]
посему, вернувшись в лоно семьи спустя несколько часов, по- ИЛ 8/2021
сле тревожных колебаний она с плачем призналась отцу и
братьям, как, умело обманутая щеголем и приведенная им в состояние подлинно бессознательное, была склонена к греху и
не понимала того, что творит.
После тщетных призывов к молодому человеку и его родителям миром уладить дело семейство Чеккерони не раздумывая подало заявление в полицию, как уже сказано. Кавалер Ло
Кьеффо, узрев в этом факте признаки совращения малолетней и нарушения общественной морали, решил прибегнуть к
задержанию обвиняемого, что вчера и было исполнено. Вчера же задержанный переведен в разряд арестованных и отправлен в тюремную камеру”.
Чего Джиджи не понимал, так это комментариев в заключение:
“Вот что случается с сынками из порядочных семейств!
Когда родители не хотят расстаться с несколькими тысячными билетами! В пользу несовершеннолетних девушек! Неопытных пташек! Привыкших терять сознание! В чистом поле! И вдобавок имеющих пятерых братьев!”
Что же касается аббата Спалланцани1, Джиджи казалось,
если он правильно запомнил, что этот, да, именно этот боров
сделал открытие, что физическое наслаждение лягушек длится пятнадцать (первых) минут...
По крайней мере, в этом его заверил Джанкарло, перелистав “Естественную историю”.
Что касается льстивых слов, о которых сообщала заметка,
то что это за слова? Джиджи жгло любопытство. И чтобы добиться поцелуев от вожделенной особы, действительно ли нужно выдумывать про поломку магнето? Пожалуй, кроме этого
способа обольщения у Джанкарло в запасе других не имелось.
Он был парнем высоким, худощавым, немногословным и малоулыбчивым. К тому же девушки сами бегали за ним, преследовали его до самого дома, ходили взад-вперед под дверью; донимали его телефонными звонками и записками цвета сирени или
майонеза с выведенными крупными угловатыми буквами посланиями, как бы выражающими отчаянную решимость, с которой они готовы распустить паруса на борту корабля любви хоть

[ 84 ]
ИЛ 8/2021

завтра на рассвете, хоть сегодня, хоть через пару часов, чем бы
ни грозило море; другие же, наоборот, отличались куриной каллиграфией, а в своих орфографических кляксах топили звезды, которые, как известно, светят. “Да какое мне дело до записок? — говорил ему Джанкарло. — Важны не записки...”
И все же настоящие синьорины старались писать грамотно, а девушки из Грессонея даже умели акварелировать пастбища и идеально изображать коров. Джиджи заулыбался и на миг
отвлекся.
А вот ему ни одна девушка никогда не писала записок, хотя многие посматривали на него, да, и на него тоже! Как бы
удивленным, или радостным, или даже откровенно заинтересованным взглядом. Но всякий раз, когда на него смотрели
девушки, смотрела и суровая мама; и эти мамины взгляды,
пробегавшие по спинкам кресел, потом по грациозным спинам благотворительниц, неумолимо настигали его в самом укромном душевном уединении вычурных салонов, вот тогда
эти взгляды становились невыносимыми.
Тогда он чувствовал перед собой как бы магическое препятствие, порыв желания, казалось, разбивался о невозможность и отскакивал от нее в смутном томлении, как высокая волна бьется о
старую кладку мола и опадает, обесформленная, обратно в море
после бесполезной попытки сберечь свою форму. Неужели так и
в жизни? Цицерон на столе в студии и взгляды мамы в благотворительных салонах? До тех пор, пока органист с плохими зубами
не исполнит для него марш Мендельсона в церкви Сан-Феделе, а
он сам, во фраке и слегка побледневший, в насыщенном светящимися точками полумраке не пройдет торжественно под руку с
одной из трех синьорин из Грессонея? А чуть наметившийся на
подбородке пушок сбреет предшествующим вечером?
— Синьорино, обед уже на столе!
Голос Луиджи вызвал в памяти ее лицо, однако не все служанки и кухарки похожи на Луиджу или на Мариетту. Он вспомнил,
как однажды проходил Публичными садами, где, наслаждаясь
скудным солнцем Милана, сидела скромная семейка южан со
служанкой из тех же краев; милый сынок семейства с золотыми
кудряшками грозил в тот момент сотворить неистовый поток
Миссисипи, своей струйкой он напугал двух пеликанов, осмотрительно удалившихся; птицы изредка оглядывались, обеспокоенные возможным преследованием. Таким образом, в самый критический момент служанка осталась одна лицом к лицу с тираном, и
тиран (она подхватила его, нетерпеливого, на руки) ее не пожалел. Небогатый муслин блузки превратился в купальный трикотаж, у Джиджи закипела кровь, поскольку над содержимым той
мокрой блузки природа поработала с большим усердием, чем ка-

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

кой-нибудь художник-модернист. “Целесообразность природы”
предусмотрела свои “средства”, и эти средства под голубой скромностью платья виделись достойными цели. Черные глаза девушки — ах, на один только миг! — запечатлелись в его сердце.
[ 85 ]
А от того, что доступно всем, абсолютно всем! каждому са- ИЛ 8/2021
мому скромному сыну человечества, каждой самой бедной
служанке и всем лягушкам Спалланцани, обитающим в топях
среди молодого тростника... ему самому, под тем предлогом,
что все его предки — из рода Брокки, а дядюшка — постоянный читатель “Персерванцы”... ему, вероятно, придется уйти... под марш Мендельсона с какой-нибудь порядочной девушкой из тех, что так нравятся его матери...
— Синьорино, обед стынет! — снова крикнула нетерпеливая Луиджа.
А посему, проглотив, как уже сказано, свою порцию цицероновских обязанностей, то есть полуобязанностей, или почти обязанностей, Джиджи направился поглощать иной рацион, приготовленный Луиджей к обеду. И приготовился к
принятию третьего и последнего вспоможения, которое человеческое сообщество (так ему казалось) готовило для его
одиночества, то есть Этики дяди Агамемнона.
Ризотто было превосходным.
Человеческое сообщество казалось ему грязной и жирной
скотиной, торжественно властным тоном рыкающей бодренькие эпифонемы своим детенышам в тот самый момент, когда
месяц май приделывает ослам пятую ногу. Скотиной бесконечно более глупой, чем Луиджа, которая для утоления голода готовит ему ризотто и бифштексы, а люди для утоления совсем
иного голода подают блюдо ригутинизованного Цицерона.
А на вершине блюда — выношенное дядюшкой Агамемноном яйцо.
А в качестве гарнира — дефиниция добра и зла. Согласно
которой все идет своим чередом, потому что добро и должно
побеждать зло, в строгости говения иссушаются красные ростки вожделения.
Цицерон был классиком, дядя — неоклассиком. И оба они,
по зрелому размышлению и в полном согласии, пришли к заключению, что когда приходится “удовлетворять некоторые
нужды”, то рекомендуется делать это “как можно более
скрытно”, в противном случае могут приехать пожарные или
фургон Зеленого Креста.
Соус был превосходным.
— Вам все понравилось, синьорино? — сказала Луиджа,
убирая со стола. — Тогда, если не возражаете, я тоже выскочу... на время. А к ужину придет Антонио.

[ 86 ]
ИЛ 8/2021

Луиджа и Мариетта пудрили свои личики с трогательной
умеренностью.
Так, наведя марафет, Добродетель вышла из дома укомплектованной, при декоре и важности, и при зонтике, в полном соответствии с требованиями обстоятельств, которые были воскресными. Подрагивая всеми неописуемыми перышками
Благого Примера, Силы Воли, гражданской Сдержанности, Отречения от Мирской суеты и Показной роскоши. Несколько невинно кустящихся волосков украшали челюсти Добродетели, и
глаза ее горели неким демоническим светом, от которого стыла кровь в жилах самых раздраженных из самых неосмотрительных велосипедчиков; и все такси от мощного светового излучения этих глаз замедляли ход.
Оставшийся дома один Джиджи в блеске своих девятнадцати лет ждал появления “Рационального воспитания молодежи
в соответствии с современными положениями этики”, средства
от всех зол, кое дядя пообещал прислать ему к двум часам. И
тотчас он полетит искать Паоло, и уже вдвоем они полетят на
Сан-Сиро, ибо “Амброзиана”1 нынче в хорошей форме.
А юноша тем временем хранил графскую сдержанность
рода Брокки, однако, оставаясь в этих коридорах и вблизи от
этой швейной машинки, чувствовал, что иметь в жилах девятнадцать лет — зло безнадежное.
Весна щедро сыпала маргаритки и нарциссы там, где поэты имеют похвальное обыкновение их сажать; она высекала
из старых башен супружеские пары ласточек, устремляющиеся в текучие спирали голубизны, а для молодого человека оставила на столике книгу Каркано; тогда как Момо, метафизический кот, по забывчивости Луиджи не кастрированный,
акробатствуя в поисках приключений, скользнул с балкона по
карнизу в Неопределенность Вероятного облегчить свою
полную надежд беду.
А на столике — “De Officiis” и “Гамлет, принц датский”, посредственно приглаженный Джулио Каркано.
Публичные сады по-воскресному нарядной весны густо заселены солдатами-венецианцами и ждущими любви служанками. Служанка (семейства южан) с букетиком примул на небогатой милой блузке вспыхивает мимолетной улыбкой к
радости не шибко сильного в грамоте артиллериста. Потом
клонит головку, а канонир, почти трепеща, дарит ей колечко
из фальшивого золота.

1. “Амброзиана” — так до 1932 г. называлась миланская футбольная команда
“Интер”.

Зазвонил дверной колокольчик, и молодой граф собственной
персоной, ввиду отсутствия “персонала”, пошел открыть. Его
походка и движения обнаруживали безупречный стиль, легкий пушок оттенял верхнюю губу, по латыни у него было
шесть, по итальянскому — пять, по математике — три балла,
хотя иногда, будем справедливы, проскакивали и четверки.
Обаятельное лицо выглядело на редкость красивым, в формирование нежной юной души этого мальчика было вложено
все красноречие предков и наставников. Однако мальчику,
совершенно неожиданно, несмотря на неустанные заботы,
вдруг стукнуло девятнадцать.
Молодой граф подумал, что явились Доменико и с ним
“Этика”, а с “Этикой” и свобода, так что бурлившую в крови
лихорадку он мог справедливо назвать “нетерпением” (увидеть матч “Амброзианы”). Таков был способ называть вещи в
соответствии с полученным воспитанием.
Но за дверью оказался не Доменико. Перед ним стояла озаренная радостью и удивлением девушка, пусть и накрашенная
огорчительным образом, и вырядившаяся как впервые в жизни.

1. “Гамлет”, акт II, сц. 2. Перевод Б. Пастернака.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

А женщины модернистов в этот час спускаются со своих
икосаэдрических табуретов и, обнаженные и трепетные, бегут к ураганному Безумию, дабы насытиться своими мужчинами, достойными их самих. А Пенелла, в том нет сомнений,
[ 87 ]
непринужденно применяет технические навыки в обраще- ИЛ 8/2021
нии с трусиками какой-нибудь молодящейся красотки, умоляющей оставить ее, — но прежде чем мольбы будут услышаны, sublig`culum дамы находит возможность раскрыть ее
изысканно риторический нрав.
Джиджи снова обратился к Каркано. Мудрость Полония
торжествовала в непревзойденных одиннадцатисложниках
переводчика. Длинная борода старца тряслась среди “Хо!
хо!” и “О-го-го!”, а глаза, наряду с удивлением, выделяли некий янтарь, как бы камедь сливового дерева. Удивление перерастало в скандал, а скандал несся за жизнью. Уж если солнце
заводит червей в дохлой собаке, то, при недосмотре старика,
оно может и его дочь привести к зачатию.
— Let her not walk i’ the sun! Не пускайте ее на солнце!1
Эту столь странную реплику принца Цицерон не предвидел, но принц Датский, по мнению критиков, был безумцем,
так что даже Джулио Каркано не удалось укротить его.
— Let her not walk i’ the sun! Let her not walk i’ the sun!

[ 88 ]
ИЛ 8/2021

— Меня прислал синьор граф передать вам книги, — сказала девушка, приветливо склонив головку, ее глаза продолжали неотрывно смотреть на юношу, — и сказать, чтобы вы не
волновались...
— Входите! — сказал Джиджи тоном настоящего племянника того самого графа.
— ...потому что доктор не обнаружил у него ничего серьезного... — Поправила локон и молча уставилась на племянника
хозяина.
Запах девушки, смешавшийся с запахом одеколона и чутьчуть с запахом пудры, вдруг подавил благородный запах старых ковров и вощеных полов, как и пренебрежительные насмешки из-под носов четверых желтых, достойных
поклонения предков, висящих на стенах в коридорной полутени: двоих слева, двоих справа, точимых жуком-точильщиком, каждый своим.
На ней было милое воскресное платьице. Светлое, как весенние мечты, это легкое платье прилегало к двум свободно
расположившимся в пространстве грудям, выглядевшим двумя упрямыми дулями всем Этикам Человеческого Рода, всем
обязанностям, всем правилам, предупреждениям и наказаниям, да тому же карцеру, где терзаемый воспоминаниями
Джанкарло сейчас грыз ногти. А сама Йоле вовсе не была сестрой пятерых братьев и, когда дверь затворилась, объяснилась яснее:
— Синьор граф лежит в постели, но чувствует себя неплохо... (о брокколи и касторовом масле она решила не говорить) просто ему нужен отдых, так и доктор сказал после осмотра. В доме есть Катерина, так ей тоже нездоровится... со
всеми этими сквозняками и... сменами... тепла и холода... Он
поручил мне принести эти книжки и записку для синьоры
графини... потому что Доменико сегодня уехал к своим...
Разговор завершился (возложенные задачи выполнены),
проскользнув между препятствиями церемониала.
— Ага! — молвил Джиджи, как бы желая сказать: “Теперь
понимаю”, и медленно взял книги и записку. Безжалостные
надежды спутали весь безжалостный перечень обязанностей.
— Должно быть, это дядюшкины книги... — Попытался
вскрыть пакет.
— Думаю да, синьорино. Он просил передать вам наилучшие пожелания... — сказала девушка, улыбаясь, — ...хотя... мне...
было неловко!.. — И явно покраснела.
Джиджи положил книги; он не понимал, как девушка не
боялась оставаться наедине с ним, хотя неудивительно: она
не могла знать, что в доме никого больше нет.

Карло Эмилио Гадда. Сан-Джорджо в доме Брокки

— Тогда, синьорино, если это все...
Последовала пауза; будто прибойная волна события разбилась о берег, и легкая пена надежды растворялась в темной круговерти водных потоков, выталкиваемых обратно в океан.
[ 89 ]
Джиджи открыл ящик комода словно бы поисках чего-то, ИЛ 8/2021
может, карандаша; возбужденный вдруг возникшей необходимостью, он сказал:
— Подожди минутку! — Отошел, оставив удивленную Йоле, вернулся с ножом для разрезания бумаг, повторил: — Минутку! — Взял одну из книг. — Присядь!.. Я хочу найти кое-что
в книге...
Но Йоле не села. Она улыбалась в некоем предчувствии и
млела, охваченная чудесным трепетом.
Джиджи не мог видеть ее улыбки, он машинально разрезал страницы, глупо высокопарное дядино посвящение промелькнуло у него в голове как летящее в темноте рукокрылое.
Одна, только одна на всю философствующую вселенную
мысль казалась ему стоящей: “Задержать Йоле!”
“Воспитывать, — прочел он, — означает возвышать молодые
умы в упражнении добродетели, вместе с тем давая телу нужные
для отдыха и гимнастических упражнений часы... — Юноша горел, почти дрожал. И понял, насколько все закавыки обязанностей бессильны против естественного хода событий. О! А если
Йоле уйдет... — Как правда и то, что и в Древнем Риме, в великом,
могущественном Риме... — Безудержные надежды стучали в висках и в сердце. — ...овладевшем миром благодаря героизму своих
порывов... — Йоле не уходила, еще была. — ...важное значение
имела древняя сентенция или пословица, называйте как угодно,
mens sana in corpore sano, в здоровом теле здоровый дух”.
Йоле покорно склонила голову, ибо ожидание — это, безусловно, долг, тем более что молодой синьор — племянник
старого графа. Ее благоуханная грудь, казалось, подрагивала
в неподвижности. Джиджи судорожно искал в мыслях какуюнибудь зацепку:
“Вследствие чего, повторяю, мы возьмем в качестве примера великий отчий Рим. И разделим науку Воспитания на
воспитание интеллектуальное, моральное и физическое...”
Таким образом разделенное и четвертованное дядей Агамемноном воспитание не должно было ничего отобрать у него... А мама? О мама! Эта мысль неожиданно смутила его. Но
сейчас-то мама в Бруньяско!
Он взял нож, взял книгу, вышел, записку забыл в прихожей.
Вернулся, не осмеливаясь взглянуть на Йоле, как бывало, когда
серые глаза мамы неподвижно смотрели на него. Но больше его
ужасало неведение, долженствование опасаться того, чего он

[ 90 ]
ИЛ 8/2021

никогда, никогда раньше не мог даже рискнуть сделать, а все его
знания почерпнуты из услышанных от кого-то из “нехороших
товарищей” тех или иных рекомендаций. И даже теперешнее
“попытаться” уже представляло собой вину, а за виной должно
следовать наказание... может, тюремное... карцер?.. Но у Йоле
нет пятерых братьев... Да, но закон защищает всех девушек, даже не имеющих братьев... А Тюрьма одинакова для всех!..
А может, он дегенерат... Развращенный отпрыск рода
Брокки...
Насыщенное меланхоличными тенями зеркало послало
отражение лица, как ему показалось, лица довольно красивого парня, если бы не пушок...
“О Господи, сжалься! — думал он, тогда как улыбающаяся
Йоле следила за его отчаянными хождениями в тщетных поисках чего-то, возможно телефонного справочника. — Сколько зла и стыда в мире, который мог бы быть иным! А чтобы
выразить все это, хватило бы одной только формулы: ‘Луиджи Брокки девятнадцати лет’”.
Граф? Да, граф, но скорее юный граф. Ему показалось, теперь он видит себя в правильном свете верных мыслей, взывающим к Божьему милосердию с просьбой о прощении за
эту попытку стать наконец мужчиной.
Девушка медлила и улыбалась.
— А синьора графиня?.. — рискнула спросить она, глядя на
дверь прихожей, словно высокая черная фигура хозяйки могла бы, неподвижная, возникнуть там.
— Мама сегодня за городом, — ответил осмелевший Джиджи, глядя на нее в упор.
— И в привратницкой никого не было... — добавила Йоле
как бы в оправдание своей неосведомленности. Но только
позже Джиджи понял всю глубину этого замечания. Она будто встрепенулась от благоговейного ликования и решимости.
— Я много раз видела вас, синьорино... на виа Марко Поло...
Джиджи ничего не сказал, только на миг его губы обозначили слово, но не произнесли его, — казалось, он дрожал, покраснел, это точно; девушка нашла его дивно красивым.
— Сколько раз я видела вас!.. и на виа Веттор Пизани!.. Я видела... и даже наблюдала за вами... и всегда бегу открыть, когда
вы приходите к дяде... к синьору графу... но Доменико приказано открывать самому... И на улице тоже... я стараюсь увидеть,
встретить вас... Нарочно делаю круг от виа Флавио Джойя, по
виа Америго Веспуччи, виа Кристофоро Коломбо... — Но вы, —
заключила трагическим тоном, — не обращаете на меня внимания, совсем не обращаете внимания!.. И это правильно...

— Отчего же? — сказал Джиджи, покраснев еще больше. —
Я тоже мужчина... — И это была правда, ну наконец-то! Произнесено слово истины.
— Вы... Вы... еще мальчик, синьорино! — несколько на[ 91 ]
смешливо сказала красавица. — Но очень хорошенький маль- ИЛ 8/2021
чик... Не верите?..
— Не знаю... я никогда не замечал за собой... а вот вы точно намного изящнее меня...
Чрезвычайная модернистская новизна этих слов не помешала двум юным особам приблизиться друг к другу до соприкосновения. Груди Йоле уперлись в угловатую грудную клетку
Джиджи в некоем неудержимом обещании. Вот когда все материнские запреты стали бесполезными. Его рука вдохновенно провела по ее спине где-то в области поясницы и замкнулась кольцом вокруг статной фигуры; благоухающие руки
милой девушки поднялись и обвили шею молодого синьора.
К сожалению, во всем своде трактатов об обязанностях не
существует достаточной аналитической номенклатуры для
каталогизации подобных исключений из правил, но новые
неприятности, которые Йоле в итоге должна была принести
дому Брокки, не ограничились столь малым. Неприятность
завершающая только надвигалась.
Жаркие поцелуи отпечатались на губах молодого человека, а пальчики девушки, как два демонических гребня, углубились в чащу волос, прогоняя все целомудренные мысли и сжимая, сжимая его голову. Груди девушки предлагали себя
мужскому объятию в виде чудесных реальностей в мире полезных рекомендаций.
— Нет, нет, синьорино... — говорила она, — здесь нельзя,
мы не можем...
Держа девушку за левую руку, Джиджи резко закрыл дверь
на ключ. Не отпуская руку, он повлек ее, свою нежную добычу, туда, где любовь только и может быть полной и подлинной.
1931—1952

Современный китайский рассказ

Хань Шаогун
[ 92 ]
ИЛ 8/2021

Роковой выстрел
Перевод с китайского Лейсан Мирзиевой

1

К

АК устроено полиграфическое производство?
Сначала на восковую бумагу на стальной подставке с
помощью пера наносится текст. Затем накладывается
чернильная сетка, а валик обмакивается в краску и раскатывается по поверхности. Главное — не упустить ни одной черточки. В итоге готовое изделие превращается в газету.
Это удивительный процесс. А молодежь, долго проработав в этой сфере, всегда была полна идей сотворить то, чему
нет аналогов. Естественно, не без стремления продемонстрировать новаторство, оригинальность и тонкую работу мастера. К примеру, на мультифункциональном устройстве можно
было использовать цветную печать или разработать эффект
гравировки по дереву, нажимая на восковую бумагу сверху и

© Лейсан Мирзиева. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения Института Конфуция Казанского
федерального университета.

1. Массовые поездки революционных красногвардейцев из средних школ и
колледжей в 1966—1967 гг., которые дезорганизовали общественный транспорт и общественный порядок. Учащиеся бросали учебу и отправлялись в
путешествия, во время которых не платили за проезд, еду и ночлег. (Здесь и
далее — прим. перев.)

Хань Шаогун. Роковой выстрел

снизу. Эксперименты возможны и с шлифовкой, полировкой, соскабливанием и использованием тонкого письма карандашом. Можно даже пропечатать разные слои краски. Результат будет не хуже продукта типографской печати.
[ 93 ]
Если бы хунвейбины еще пару лет продолжали пропаганди- ИЛ 8/2021
ровать “отмену занятий и революционное восстание”, мастеров
резцового искусства стало бы больше. Без сомнений, использование более старого оборудования уже тогда привело бы к пышному расцвету разных форм и направлений среди импрессионистических и романтических восковых гравюр.
Спустя годы художник Сюй Бин вспоминал, что он на лету
улавливал сделанные с помощью трафарета иллюстрации. На
лице этого уважаемого мастера всегда можно было найти следы
краски, а пальцы его рук были стерты в мозоли. Зачастую, прогуливаясь по улице, он замечал только висящие на стенах бульварные газеты. Его совершенно не интересовало содержание —
он внимательно изучал заголовок, формат, верстку, иллюстрации, оценивал уровень искусности и новаторства, а также креативность идей. Умных притягивают умные, талант притягивает
талант. От его глаз никогда не ускользали самые изящные и красивые образцы изданий. Их авторов он заочно включал в круг
единомышленников и страстно желал лично пожать им руки и
излить душу.
И мне приходилось плавать в этой среде.
На тот момент мне исполнилось четырнадцать полных
лет. Самое большое клеймо позора на моей профессии — подделка печатей. Честно говоря, раз уж из-под стального пера
могут получаться работы, достойные звания произведения
искусства, то достигнуть такого эффекта от выгравированной печати — пустяковое дело.
Спустя полгода после объявления по всей стране “великого
бесплатного объединения студентов”1 эта акция наконец была
остановлена. Однако в сердцах многих учащихся не остыло желание путешествий, поэтому они как завороженные смотрели
на билеты внутреннего железнодорожного сообщения. Подбиваемый ими, я, с помощью увеличительного стекла, тщательно
и кропотливо гравировал на восковой бумаге, а затем смоченной тряпкой осторожно наносил типографскую краску.

[ 94 ]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

В итоге получалась печать Управления железной дорогой с
главными красными штампами, которые легко было принять за
подлинные. Некоторые одноклассники теряли голову от радости и говорили, что “еще можно вырезать официальную печать
Центрального военного комитета и прямо на бомбардировщике полететь отдыхать”!
Кто бы мог подумать, что афера с фальшивыми печатями
окажется такой удачной и повторится не один раз. Это помогло части моих друзей отправиться целой компанией в Гуанчжоу или Пекин. Тем, кому повезло меньше, поехали прогуляться по Юэяну1или Хэнъяну2. Тогда в кампусе воцарилось
непривычное спокойствие, которое нарушал лишь треск незнающих усталости цикад. Сам я в этих городах уже бывал, поэтому решил остаться при школе и не выходить из комнаты.
По соседству со средней школой Чанши № 7 располагался
мемориальный парк героев революции. В северной части
кампуса, за горным склоном, протекала река Люян. Если бы
одноклассники не разъехались, мы бы и сейчас часто ходили
на реку досаждать лодочникам. Нашей целью были лодки, доверху наполненные арбузами или дынными огурцами. Если
выпросить их не удавалось, то мы их воровали. Если украсть
не получалось, то отнимали силой. Делалось это забавы ради.
Затем мы придумали другое развлечение: хором кричали хозяевам лодки “хозяин Чэнь” или “хозяин Фань”. Дело в том, что
фамилия Чэнь созвучна с китайским глаголом “чэнь”, что значит “тонуть”, а Фань со словом “фань” — “переворачиваться”.
Эти фразы считались самыми жуткими и ненавистными проклятиями, услышанными на живописной реке. Некоторые рыбаки
были до ужаса суеверными, так что, заслышав наши вопли, они
начинали громко причитать. От досады топали ногами и негодовали, но в итоге им приходилось выбрасывать за борт несколько плодов, чтобы заткнуть дурной рот негодным духам.
С грустью я осознал, что в одиночку такого же эффекта мне
не добиться. Леденящие душу проклятья “лодка потонет” или
“лодка перевернется” теряли всякую устрашающую силу, поэтому недовольный, с плавками под мышкой, я вернулся домой.
Так разворачивались события. В тот день, возвращаясь домой, я чувствовал себя подавленным — тоска и уныние полностью обуяли меня и сделали безучастным ко всему. Рядом промелькнул спортзал, затем мой взгляд упал на таблички
общественного транспорта и лапшичных. Не успел я пройти
1. Городской округ и город провинциального подчинения в провинции
Хунань, КНР.
2. Городские округа в провинции Хунань.

1. Городская молодежь работала в поселениях во время “культурной революции”.

Хань Шаогун. Роковой выстрел

мимо дугообразной проволочной двери жестяной мастерской, как позади неожиданно раздался резкий звук.
Только после того, как звук затих, я понял: это был выстрел.
Спустя время я вспоминал, что в тот же момент на улице
[ 95 ]
образовалась невероятная сумятица — люди суетились, слов- ИЛ 8/2021
но стая безголовых мух, отчаянно ищущих выход и бросающихся в разные углы, чтобы спастись. Я тут же похлопал себя
по голове, чтобы проверить, на месте ли она. Для большей
уверенности я сильно ущипнул себя за лоб.
Помню, тогда еще одна бабка поскользнулась и упала, а
один мужчина, побледнев, глазами полными смертельного
ужаса в упор посмотрел на мою ногу. Только тогда я заметил
на оголенной ноге отверстие размером с пуговицу. Из раны
сочилась кровь.
Что же произошло? Эта алая жидкость и есть кровь? Господи, неужели я стал жертвой раздавшегося выстрела? На свете
столько людей! Кому же я так насолил, чей гнев я навлек на себя, что мне так не повезло? Что я должен был возвращаться
именно в этот момент, не раньше, не позже? Тысячи невзгод и
лишений подвели меня под черное дуло этого пистолета.
Я не испытывал боли. Более того, даже почувствовал, что
могу передвигаться. Плотнее прижав рану плавками, я последовал за другими и для безопасности сошел на обочину. Толчком я открыл дверь и взмолился: “Помогите мне!”
После этих слов я увидел перед собой двух застывших в оцепенении женщин: старую и молодую. Только потом я узнал,
что это был дом одной из учениц нашей школы. Она была на
класс старше меня и не могла представить себе, что в дальнейшем нам предстоит какое-то время вместе работать в деревне1.
И, конечно, она не могла представить, что впоследствии переедет в США, бизнес ее пойдет в гору, а судьба раскидает по разным уголкам ее партнеров, друзей, — все это ожидало ее в неясном, далеком будущем.
Помнит ли она сейчас, что тогда бабушка просила ее зажечь бумагу, чтобы остановить у меня кровотечение? Как руки
этой девочки не переставая тряслись и как она не могла зажечь
спички? Помнит ли, что, когда они вдвоем перевязывали мне
рану, руки их так ослабли, что не хотели слушаться?
Крики и выстрелы за окном очень быстро сошли на нет, и я услышал только приближающийся мужской голос: “Где малец, который был здесь? Тот, раненый”. Должно быть соседи показали

[ 96 ]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

на дом, где я лежал. В дверь постучались и вошли. На пороге показался худощавый, немного сутулый мужчина, в руках у него был
маузер. Лицо мужчины расплылось в неестественной улыбке:
“Простите, мы пытались поймать этих сволочей легавых, черт их
возьми! Не успели опомниться, как началась перестрелка”.
“Легавые”, о которых он говорил, работали в судебно-правовой системе. Наверное, между ними была вражда. Как раз на
это время пришелся пик активности движения под лозунгом:
“Разрешить использовать в политической борьбе оружие!”. Тогда города превратились в раздираемый разногласиями клубок — место конфронтации идей. Стоило только кому-то вспылить, и он тут же пускал в ход оружие. Даже школьники имели
при себе снайперскую винтовку, винтовку “Лебель”, пистолетпулемет ППШ-41...
Признаюсь честно, по большей части оружие представляло
собой груду металлолома, которую раньше использовали при
подготовке народной дружины. Патроны и снаряды также было очень тяжело достать. Если кому-то в руки попадалась полуавтоматическая винтовка 56го калибра, обладателю хватало
наглости демонстрировать свое оружие, хвалиться им.
Было немало недовольных, они заявляли: “Лозунги, которые скандируют в Пекине вроде ‘вооружение коммунистов’, — лукавство. Куда же подевалось хорошее оружие? Что
если его давно прибрала к рукам лживо улыбающаяся освободительная армия?”
Дальнейшее развитие событий можно было легко предугадать. Горбатый, поддерживая, вывел меня на улицу, посадил в грузовик, который они с дружками только что конфисковали на дороге, и мы поехали во вторую больницу при
медицинском институте Сянъя. Глядя на то, как в пустом небе ветви и листья фирмианы задевали машину, я стал ощущать нестерпимую боль от раны. Естественно, я знал, что в
ноге засела пуля, — я чувствовал, что в задней части бедра
кровоточила рана. По приезде в больницу боль стала адской.
Не знаю, когда именно среди мелькающих перед глазами белых халатов, ко мне обратилась медсестра и стала задавать разные вопросы: какую еду я люблю, какие песни? В какие игры
нравится играть? Удавалось ли запускать воздушного змея? А
создавать модели самолета? И другие вопросы в том же духе.
Только потом я понял, что она отвлекала мое внимание,
не давая ухватиться взглядом за лежащие на подносах окровавленные бинты. Всё для того, чтобы от страха я не закричал и не потерял сознание. По ее словам, операция длилась
довольно долго. Из-за высокой токсичности пороха площадь
поражения была очень обширна. Нужно было открывать ра-

Хань Шаогун. Роковой выстрел

ну и полностью ее прочищать. Причем не только поверхностные слои кожи, но и внутри. Фраза “очищение раны”, наверное, для вас — пустой звук. Однако это процесс, который заключается в выскабливании пилообразными движениями
[ 97 ]
содержимого раны с помощью пропитанного лекарством ИЛ 8/2021
бинта. Затем рану обкладывают ватными тампонами.
Вскоре в больницу пришел мой брат. Палата была забита
настолько, что, когда понадобилось поставить для меня лишнюю кровать, ее чуть не запихнули в туалет. Брат вне себя от
ярости кричал на горбатого: “Да что ты за человек такой? Что
ты из себя строишь? Понимаешь, что натворил?! Ты знаешь,
как держать оружие в руках? Кто тебе его доверил? Если бы наставил дуло пистолета чуть выше, тебя уже не было бы в живых, я бы шкуру с тебя содрал! На самом деле, это тянет на покушение на убийство. Ты чуть не стал убийцей! Кому нужны
твои консервированные фрукты? Можешь засунуть свои деньги на лечение куда подальше! Будут осложнения — ты, ублюдок, за это ответишь, даю слово!”
Горбатый то краснел, то бледнел, а потом схватил пистолет,
ткнул себе в грудь и решительно вложил оружие в руки брата:
— Что я могу поделать? Что? Застрели меня, браток! —
Брат опешил. — Если ты все еще считаешь, что я не получил
по заслугам, тогда пусти в меня две пули. Но, по правде говоря, только давай без обиняков, я его не убивал, поэтому и ты
не в праве в меня стрелять!
Молодой парень никак не решался принимать маузер.
— Ну же, давай, стреляй! Подумаешь, моя жизнь ломаного
гроша не стоит, одним словом — шакал я. Дружище, если ты
не научен стрелять, братишка сейчас тебе покажет!
Настала очередь моего брата меняться в лице. Тот то краснел, то бледнел.
По тому, как в дальнейшем развивались события, этого парня внешне невозможно было принять за бандита: рано состарившееся лицо, спина, как у моллюска, и кривой обезьяний рот.
Когда ему было нечего делать, он помогал старику с соседней койки, которому было тяжело добираться до туалета — провожал его туда и обратно. Иногда даже разносил нам питание.
Так, увидев, что в палате очень душно, они с другом протянули соединительный шнур и притащили неведомо где добытый большой вытяжной вентилятор. Вентилятор с жужжанием обдувал прохладой, что вызвало всеобщее одобрение. Ему
удалось найти общий язык и с врачами. Порой белые халаты
приходили за ним и просили оказать срочную помощь или услугу. Они все звали его “старина Ся”, или “товарищ Ся”, или
“самоотверженный товарищ Ся Жухай”.

[ 98 ]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

На шее он всегда носил две связки ручных гранат, брал одну из них, открывал крышку и оттягивал чеку. Затем врывался в операционную, громко кричал, глаза его округлялись, и
он приказывал подлым мерзавцам заткнуть рты и дружно
отойти к стене. Эти самые “мерзавцы” на деле были вооружены до зубов и настроены очень сурово. Большинство из них
было на порядок сильнее и выше его самого.
В больнице не обходилось и без того, что некоторые, глядя
на страдания своих друзей-однополчан, срывались от переживаний и нетерпения. Угрожая врачам оружием, они вынуждали
их оперировать вне очереди. С условием, что операцию будут
проводить лучшие хирурги и т. д. В такой ситуации обутые страшились босых, а босые не торопились рисковать жизнью. И
вдруг объявился отчаянный камикадзе, так что никто не был готов погибать. Им оставалось лишь помалкивать.
Горбатому несколько раз удавалось усмирить беспорядок.
Потом я стал догадываться, что больничное руководство оставило меня лежать больше, чем на двадцать дней, и до последнего тянуло с выпиской. Только для того, чтобы подольше задержать в своих стенах этот гарант стабильности и безопасности.
Задним числом становится смешно, как врачи могли адекватно воспринимать его, этого горбуна, с его руганью: “сволочь”, “черт возьми!”. Чинные и благородные люди со специальным образованием, которые перед едой мыли руки с
мылом и не пропускали ни одного выходного дня без прогулки по парку и любования цветами. А также писали исключительно красивым подчерком на латинском языке.
Что говорить о том, чтобы выдавить добродушную улыбку
при встрече с ним? Скорее, они старались быть начеку и держать
его на расстоянии. Однако, как говорится, “то было раньше, а теперь по-другому” — меняются времена, меняются и нравы. Бывает, что мы делаем то, что раньше и представить себе не могли.
Раз он был способен усмирить бунт, в глазах революционного медицинского персонала он стал оплотом — надежным,
хорошим товарищем, сочетающим в себе высокую нравственность и талант. Пусть даже он как шея, которую невозможно
отмыть дочиста, но разве теперь это имело значение?
Под благоприятным воздействием множества теплых и
доверительных взглядов, в которых купался низкорослый
горбун, он так обрадовался, что, услышав очередные жалобы
и пожелания белых халатов, в благородном порыве призвал
на помощь своих братков.
Они дружно надели красные нарукавники с надписью “молодая гвардия” и стали нести службу на своем посту у главного входа в больницу. Работал он в поте лица: строил докторов в шерен-

1. Цзаофани — участники рабочих организаций, созданных в ходе
“Великой пролетарской культурной революции” в 1966—1968 гг. Цзаофани
осуществляли “культурную революцию” на заводах и в различных учреждениях. В основном организации (фракции) цзаофаней находились в союзе с
организациями хунвэйбинов, хоть и не со всеми.
2. Городской округ в провинции Хунань.

Хань Шаогун. Роковой выстрел

ги, муштровал их, успевал контролировать санитаров, наставлял разносчиков-зазывал. Как говорят: “Народному герою — народная любовь. Народная армия заботится о народе”. Если бы
так продолжалось и дальше, если бы дни напролет он расспра[ 99 ]
шивал о том о сем, однажды он заговорил бы на путунхуа.
ИЛ 8/2021
В эти дни мое моральное состояние постепенно приходило в упадок. Каркас здания моего настроения рушился и оказался на дне, заваленный обломками. Деятели культуры идеализировали героев войны, пели им дифирамбы, пускались в
пляс, осыпали цветами и овациями. А кого можно было назвать героем в этой больнице, которая является перевалочным пунктом, принимающим раненых после столкновений
на полях “культурной революции”?
Крестьянина, которому осколком снаряда отрезало нос?
Или школьника, в чью брюшную полость попало четыре пули? А может, расстригшегося буддийского монаха, которому
оторвало обе ноги? Грузчиков, которым разбило голову ломом? Либо покрытых белыми простынями мертвецов, из-под
которых выглядывали копны черных волос или босые пятки?
От такого зрелища кровь стыла в жилах. Это и есть та самая
борьба за политическую линию?
Было очевидно, что это самая настоящая скотобойня. Сутками напролет в ярко освещенных операционных белые халаты
сновали туда-сюда и суетливо работали. Столько людей перекроило в кровавое месиво! Все они ревели под беспощадными и
неумолимыми стальными ножницами. Никто не сдерживал воплей и мочевого недержания. Данная картина полностью совпадала с картиной активных военных действий. Это и есть те самые выдающиеся плоды “продолжения революционного пути”?
Мой сосед по койке был участником более чем 30 организованных объединенных восстаний цзаофаней1, ходил в походы и
участвовал в освобождении Сянтани2. Однако, когда все эти люди, как осиный рой, действительно добрались до передовой, в
местечко под названием Ицзяовань, оказалось, что некому ими
командовать. Более того, всем было плевать на пропитание — каждый искал место, где бы укрыться и прилечь.
Люди похожие на начальников, взяв с собой атташе и переносную радиостанцию, передвигались на военном джипе с

[100]
ИЛ 8/2021

биноклем на шее. С выражением великих стратегов, у которых давно был готов план, они вселяли в окружающих надежду. Те с нетерпением ждали и надеялись на лучшее. Однако с
наступлением ночи все глохло — никакого продолжения за
этим не следовало. Осиный рой волей-неволей разлетался.
“Эй, расхитители продовольствия, война войной, а обед
по расписанию! Что нам стоит выкопать бататы?” Только тогда открылся мне мир, лежащий за дверями торжественных
собраний и за страницами газет.

2

Современный китайский рассказ

Спустя год волнения в стране постепенно сошли на нет. Я покинул школу и город и отправился на чайную фабрику в уезде
Гуло, провинции Хунань, чтобы пополнить ряды работающей в деревне образованной молодежи.
Жизнь потекла своим чередом. День за днем меня преследовала боль в спине и пояснице. У меня было два режима работы: прием и сдача смен, которые проходили в потемках.
Бесконечное поднимание целины, пахота и прополка, удаление сорняков, жатва, сжигание соломы — все это серьезно истощало физически, со временем наши тела иссушились и испарились. Осталась только качающаяся тень на земле. Спустя
годы ту же картину я описывал в одном из своих рассказов.
“...Когда солнце достигало зенита, его лучи нещадно опаляли людей, делая их наполовину поджаренными. Пот катил градом: он стекал по бровям и жег глаза, при этом очень быстро
заливая почерневшее от солнца тело. Залитые потом складки
одежды и нижние концы штанин, продуваемые ветром и иссушенные солнцем, затвердевали и образовывали соленые разводы. На одежде оставались белые кругообразные узоры”.
Для нас, “больших фабрик по производству соли”, пережитое в период “культурной революции” казалось древней
былью. Такой же стариной, как события, произошедшие при
У-ди1, У Цзэтянь2 и Бэйянской группировке войск3.

1. У-ди — император, правивший при династии Хань с 141 по 87 г. до н. э.
2. У Цзэтянь — бывшая наложница, после смерти мужа, императора Тайцзуна, фактически стала править Китаем от имени своих сыновей, пока не
заняла трон самолично. Правила У Цзэтянь сорок лет — с 665 г. вплоть до
своей смерти.
3. Создателем Бэйянской группировки войск (или Бэйянской армии,
Бэйянской милитаристской клики) был Юань Шикай. Представители разных группировок этой клики фактически контролировали Китай с 1912 по
1927 г.

Хань Шаогун. Роковой выстрел

Если говорить об отголосках тех лет, можно только упомянуть маленькие неприятности, которые приносили беспокойство и оставляли неприятный осадок на душе. Из города к нам
наведывались офицеры, проверявшие, нет ли среди образо[101]
ванной молодежи тех, кто незаконно хранит военные трофеи. ИЛ 8/2021
Хвала Небесам, меня это не коснулось! Другие офицеры интересовались, нет ли таких, кто прихватил из покинутого колледжа казенные баскетбольные мячи, гантели, спортивную форму
или гармонь. Хвала Небесам, и в этом я не был уличен!
Большинство проверок, обысков и расправ во времена
“культурной революции” чинили красногвардейцы. Например, те, кто когда-то одалживал деньги или зимнюю одежду у
хунвейбинов, обязаны были после реализации “товара” расплатиться по счетам. Моему соседу Хуанмо, давным-давно потерявшему студенческое удостоверение, несмотря на любые
его доводы и объяснения, пришлось полностью (ни фэня не
уступили) покрыть заем в 15 юаней. И все это за присвоенное
другим человеком удостоверение.
Кстати, и Хуанмо в долгу не остался — воспользовался удобным случаем и не просчитался. Благо дело не дошло до того,
что его головой били о глухие стены, разбрызгивая вокруг
кровь. Как он сам описывал, разработанная им транспортная
авантюра была проста: после того, как он решал, куда отправиться, он заучивал несколько дежурных фраз на диалекте тех
мест. Затем, на вокзале, притворяясь горемычным туристом,
на беду столкнувшимся с жуликами, просил начальника станции помочь ему вернуться домой.
Люди, слыша его неместный говор, принимали обман за
чистую монету, жалели и сажали на поезд. Но однажды он
прокололся. Вопреки ожиданиям, наткнулся на вдумчивого и
скрупулезного человека. Даже после того, как Хуанмо нашел
пассажира из Шанхая, изучил его произношение и, изменив
свой говор, представился приезжим из шанхайского района,
все его попытки оказались напрасны. Он не смог обмануть
тонкий слух коренного шанхайца. Однако никто его не скрутил и не доставил в участок — ему здорово повезло.
В тот день очередной следователь приехал на чайную фабрику на междугороднем автобусе. Говоривший с ним директор фабрики помрачнел и целенаправленно пошел на меня.
Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди! Наблюдая за
начальником, я надеялся, что он остановится. Я был уверен,
что вскрылись дела, связанные с фальсификацией печатей!
— Вы знакомы с Хай Сылином? — спросил следователь.
— С кем?
— Ся Жухай. Это человек, стрелявший в вас.

[102]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

Я выдохнул. Только в этот момент вспомнил о тех событиях. Конечно, такой человек был. Однако мне казалось, что
это произошло лет сто назад.
— ...У него с вами был конфликт? Или с членами вашей семьи? Что подтолкнуло его напасть на вас в общественном месте? После того, как он ранил вас, он не предпринимал попыток
сбежать? Не уклонялся от ответственности? Как вы его потом
нашли? В каком состоянии ваша рана? Влияет ли рана на вашу
жизнь и труд? Вы проходили полный медицинский осмотр? Будучи пострадавшим, почему вы до сих пор не обратились за помощью к правительству? Почему не привлекли его к уголовной
ответственности за причиненный жизни и здоровью вред? Не
запугивал, не угрожал ли он лично вам или членам вашей семьи? Когда вы общались, не совершал ли он противозаконных
действий? Не устраивал ли перестрелки с ранениями или смертельным исходом? Не было ли с его стороны случаев сведения
с кем-то счетов при помощи оружия, грабежа или приставания
к женщинам? Постарайтесь вспомнить, не носил ли он чужих
часов, кожаных ботинок или золотых колец?
Спасибо следователю! Вернувшись на свою должность, он
взялся за приведение в порядок всех дел в Поднебесной! Проявил такой интерес ко мне!
Однако вернемся к рассказу. События развивались так. Я
взял слово:
— Даже не знаю, с чего начать... В то время повсюду царили
хаос и беспорядок, немало было дурных людей. Только большинство нарушали закон другим способом, не так, как может
подумать следователь. Допустим, перед принятием декрета на
пользование оружием братва бралась за копья и палки, но, за
исключением библиотеки, расположенные рядом банки, почта, магазины, кафе, мясные, зерновые ларьки и киоски с напитками оставались невредимыми. Даже найдя чей-то кошелек,
они наперегонки отдавали его владельцу. О каком укрывательстве и убийстве может идти речь, согласитесь? Возможно, опасные для страны элементы давным-давно перевелись. Более
правдоподобная причина: они боялись полиции, а больше всего боялись дружинников.
Однако самый большой страх вселяли революционные народные массы, которые совали нос не в свое дело. Действующие наперекор принципам, они на пустом месте пускали в
ход кулаки или приставляли ко лбу дуло пистолета. Стрелков
можно было встретить даже на вокзалах. Они отправляли на
благотворительность материальные средства.

3
Я никак не мог ожидать, что этим дело не закончилось. Если я
правильно припоминаю, примерно четыре года спустя меня
заслали в небольшую типографию при командном пункте на
строящейся окружной дамбе провинции Хунань.
Однажды, направляясь в столовую, я увидел незнакомую
девушку — она стояла у входа. Завидев молодого человека, она
стала учтиво кланяться и спрашивать, не из бригады образо-

Хань Шаогун. Роковой выстрел

...Я так говорю не с целью что-то утаить, я просто считаю,
что следствие притягивает факты за уши, слишком поверхностно рассматривает дело.
Было видно, что смешанные в кучу заметки, которые сле[103]
дователь записывал в маленькой книжечке, завели его в ту- ИЛ 8/2021
пик. Ему не удалось обнаружить внушительный шрам. Не увидел он и коляску или костыли, даже не нашел бутылок для
катетера. Инспектору стало казаться, что столь дальняя и
срочная поездка оказалась напрасной.
Неоднократно понукаемый, я напряг мозги — мне очень
хотелось помочь следствию. Однако я не упоминал о некоторых проделках маленького горбуна. Например, не проговорился, как он рыбачил с помощью ручной гранаты. Или как
выиграл в карты махорку, а также как ни с того ни с сего уговорил меня выкурить первую в жизни сигарету, решив дать
мне попробовать прекрасную жизнь на вкус. После того как я
выкурил только половину, все поплыло перед глазами, и я
чуть не провалился в туалет.
Однако мне не удалось об этом рассказать, потому что на
глаза мне попались три-четыре бычка, которые валялись под
ногами толстого инспектора. Я заметил, что темные концы
его пальцев окрасились в желтый цвет.
— Уважаемый, не подумайте ничего дурного, я не хотел
сказать, что курение — плохо!
— Ничего, все в порядке. Вы обычно... должно быть, не играете в карты?
— Даже если играю? Письменным постановлением Центрального правительства запрещено играть в карты? Безобидные обычные развлечения тоже необходимы, не так ли?
Молодежи нужно немного развеяться, расслабиться, в этом
ничего зазорного нет.
— Само собой разумеется.
В этот же день следователь вернулся обратно. Остальные,
заметив, что я легко отделался на допросе (меня не оштрафовали и ничего не вычли из пайка), немного даже завидовали.

[104]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

ванной молодежи ли он, знакома ли ему фамилия Хань. У нее
были большие глаза, кончик носа порозовел от холода. В ярко-красную ватную куртку была укутана бьющая через край девичья молодость. Однако на манжетах и кончике косы виднелись следы грязи — должно быть, она где-то поскользнулась.
Наконец девушка обратила на меня внимание. Уставилась
широко раскрытыми глазами и некоторое время оглядывала
меня сверху вниз, а потом сжала рот и вдруг заплакала. “Боже,
ты же тот самый...”
Выходящие из столовой рабочие опешили — один за другим чесали затылок и гадали, что за история привела к такой
развязке и какая роль в ней отведена мне?
Что я натворил? Не спутала ли она меня с кем-то другим?
(Если бы мы играли в фильме, то в этот момент должна
была заиграть музыка, что-то на виолончели. Двигаясь, смычок создавал бы звуки, похожие на бурный поток, с грохотом
разносящийся по всей округе.)
Потом стало ясно, что это младшая сестра Ся Жухая. Больше
месяца она безрезультатно и с неимоверным трудом разыскивала меня. Словно иголку в стоге сена. Ей пришлось искать ученика по фамилии Хань, “окончившего 7-ю среднюю школу города
Чанши”. Это была единственная доступная информация, которая была отмечена в протоколе военного трибунала.
Сначала девушка отыскала мою школу, затем нашла места
распределения выпускников, отправленных в деревню (всего
было три уезда). Потом выяснила информацию по семи коммунам этих уездов (сколько учеников по фамилии Хань было распределено и куда). Что касается образованной молодежи, их
дальнейшая судьба складывалась самым разнообразным образом: кто-то устраивался на работу, кого-то брали в рабочие, ктото продолжал учебу. Другие увольнялись по болезни, начинали
бродяжничать, находили приют у родственников или друзей...
Порой ей приходилось выезжать за пределы уездов и провинций. Ее искания превратились в хаотично петляющую,
временами пропадающую нить. И сейчас, можно сказать, само Провидение привело ее ко мне. Мертвой хваткой она вцепилась в меня. Как за последний луч надежды — лишь бы не
дать мне возможности затеряться. Она нашла меня, того самого Ханя, в добром здравии, как и уверял ее брат. “Он не мог
остаться инвалидом” — это была ключевая фраза в протоколе
судебного заседания.
Именно в этом документе говорилось, что ее горемычный
брат осужден на двадцать лет тюрьмы. Очевидно, суд принял
такое постановление из-за его уголовного прошлого: трудового перевоспитания и последующей за этим публичной распра-

Хань Шаогун. Роковой выстрел

вой с правоохранительными органами. Ненависть порождает
ненависть.
Когда в руки им попался такой отброс общества, букашка,
осмелившийся пойти против правительства и покуситься на
[105]
власть, как можно было не воспользоваться случаем и не нокау- ИЛ 8/2021
тировать его? Вполне возможно, если бы в то время работала
правовая судебная система, были адвокаты, открытое судебное
заседание, система зашиты и т. д., — возникли бы некоторые
препятствия и дело бы приостановилось. Однако события развивались не так.
Всё сложилось по-другому. Будущее было еще довольно далеко, так что даже спустя годы слово “адвокат” воспринималось
как новое чужеродное слово. Например, в уезде, где я находился, не было тех, кто хотел бы стать адвокатом. Все боялись, что
их доброе имя будет упоминаться вместе с подозреваемыми, а
люди будут судачить о том, что он в сговоре с обвиняемым.
Ходили слухи, что первый так называемый “адвокат” от безысходности был назначен начальником уезда. В результате защита выписанного студента от начала и до конца состояла из
порицания, нападок и полностью опиралась на предъявляемые
обвинения. В риторике он даже перещеголял сторону обвинения, вызвав всеобщий смех и слезы. Но об этом потом.
Конечно, если копнуть глубже, в деле Ся Жухая были также замешаны семейные дела. Как потом рассказывала его
младшая сестра, у них были разные биологические отцы и матери. Брат у нее появился только после того, как мать повторно вышла замуж. Непонятно по какой причине между мачехой и братом из семьи Ся всегда было отчуждение — они все
время конфликтовали и точили зуб друг на друга.
Только младшая сестричка считала, что с появлением
старшего брата жизнь ее стала лучше. Она восхищалась им.
Особенно тем, как ловко тот лазает по деревьям и огибает
стены. Ей также нравились его рогатка и бочонок для кузнечиков, но больше всего, выходя со двора дома, она наслаждалась мальчишеской опекой и защитой.
Старший брат называл мачеху “красотка Чжоу, красотка
Чжоу”, что даже казалось ей забавным. Когда она начала ходить в школу, мать давала ей сладкую паровую булочку баоцзы — девочка всегда оставляла половину старшему брату. В
дождливую погоду она всегда поджидала его у учебного класса. В руках у нее был подаренный им зонт — идеально для того, чтобы вместе, укрывшись от дождя, возвращаться домой.
Однажды целый день шел дождь с сильными порывами
ветра, и брат никак не приходил домой. Сестричка открыла

[106]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

зонт и отправилась на поиски. Искала и искала его и наконец
в мусорной яме увидела знакомый силуэт.
Среди беспорядочно летающих мух, в мусорной куче, поджав колени, сидел брат. К груди он прижимал какую-то вещь.
Девочка сразу догадалась, что мать сцепилась с братом и выставила его из дома, а затем в гневе разбросала его вещи, вышвыривая всё, что попадалось ей на глаза. Среди этих вещей
была старая подставка для головы, нечто вроде подушки, которая принадлежала раньше родной матери Ся Жухая. Он
втайне хранил ее, это была единственная оставшаяся в память
о матери вещь. Ему были не нужны рогатка и бочонок для кузнечиков, не жалко и учебников с портфелем. Дороже жизни
для него была только подушка, на которой остался родной и
знакомый еле уловимый запах.
На руках брата девочка увидела кровоточащие раны. Из
недр зловонной и темной, как ночь, мусорной ямы он выгреб
сгнившие ошметки овощей, арбузные корки, кровавые жабры.
Ему попадались осколки разбитых кувшинов и стекла, подгузники. Они переливались всеми цветами радуги. Также там валялись отходы после приготовления лекарств, угольная зола,
клочки бумаги, мертвые дохлые крысы. Он не сразу нашел свое
сокровище, которое сейчас крепко прижимал к груди и заливался слезами.
Она тоже заплакала.
— Брат, давай вернемся домой.
— Я не твой брат, Пуговка, какой я тебе брат, Пуговка?
— Ты носил меня на спине, носил на спине! — Тем самым
она хотела доказать, что он является ее братом.
Девочка помнит, как в тот вечер брат насухо вытер слезы и
сквозь зубы сказал, что его отец пьяница, который давно от него
отказался. Для мачехи же он как кость в горле. На самом деле, он
уже давно хотел бежать далеко отсюда, обойти весь свет, добраться до горы Уданшань или Хуашань. Больше всего он боялся, что,
когда покинет эти места, в один прекрасный день родная мать
придет за ним и не найдет. У него нет другого выхода, поэтому вынужден застрять в этом месте и ждать.
Со злобой в голосе он говорил, что мама еще вернется,
чтобы забрать его. Недавно он слышал, как она кашляла, —
мальчик спрыгнул с постели и распахнул дверь. Глубокой ночью в узком переулке все уже стихло — не было ни души. Однако он вытянул нос и по-собачьи вдохнул воздух. Стоя под
дорожными фонарями, ему показалось, что он напал на след
родного аромата, который остался лишь на подушке.
Пуговка не понимала смысла его слов и не хотела в них
вникать — она продолжала плакать.

Хань Шаогун. Роковой выстрел

Сейчас мне уже известно, что полное ее имя Ся Сяомэй.
Потом, в своих письмах, она писала, как винила себя эти годы
за то, что ее сочувствие не только не имело никакой пользы,
наоборот — усиливало ненависть мачехи к брату и даже страх.
[107]
А также — помешательство.
ИЛ 8/2021
“Чтобы тебе пусто было, мерзавец! В самом деле, маленький с виду, а ума хоть отбавляй! Мало ему выходок и козней —
он еще осмелился воспользоваться состраданием Пуговки.
Жаба ты эдакая, не в состоянии сам найти горшок?..” Мачеха
с богатой, изощренной фантазией наотрез отказывалась верить своей беспомощной дочери, неспособной защитить себя. В ход она пустила “тяжелую артиллерию”.
Как раз в это время на улице произошло серийное похищение велосипедов. Оказалось, что это было дело рук нескольких молокососов. Кто бы мог подумать, что мачеха заставит отца-забулдыгу отправиться следом в участок и дать
начальнику участка взятку в виде двух бутылок водки. Неизвестно, как проходили переговоры, но в конце имя Ся Жухая
тоже стало фигурировать в деле. Более того, его сделали одним из главных зачинщиков. Назначенное мальчику трехлетнее трудовое воспитание дало свои результаты — из участка в
дом Ся даже отправили красное почетное знамя за “жертву
родственными связями ради общего блага”.
Начальник участка был тем самым “легавым”, которого
маленький горбун хотел подстрелить из маузера. Конечно,
Ся Сяомэй тоже разыскивала его для обжалования приговора. Блюстителю закона пришлось хлебнуть сполна. В итоге
его арестовали молодчики из Молодой гвардии.
Однажды, во время публичного порицания, он ударился
головой о ступеньку и, упав, серьезно повредил поясничные
позвонки. После этого ему пришлось повсюду ходить с большой поддерживающей поясницу подушкой. Он признавался,
что в то время дела разбирали очень быстро. Так что, вероятно, они немного погорячились.
Начальник участка как-никак лично общался с родителем
подозреваемого, который напустил на себя вид борца со
злом. Тот был всей душой предан делу и ставил общественные интересы выше личных. Что ему было делать? Как мог
он знать, что за предъявляемыми крадеными деньгами, имуществом и свидетельскими показаниями скрывались подлые
мотивы семейной неприязни? Ирония заключалась в том,
что тот забулдыга, вначале отправивший сына на верную
смерть, спустя короткое время стал жаловаться на правительство и просил сына вернуть. Он превратил участок в балаган!

[108]
ИЛ 8/2021

В общем и целом дело обстояло именно так.
Однако это не больше, чем пересказ со слов Ся Сяомэй, —
примерное видение событий, слишком субъективное. Приношу извинения дорогому читателю, что не в силах гарантировать достоверность воспоминаний молодой женщины, как и
не в силах гарантировать правдивость подробностей и отдельных реплик.
Из-за недостатка фактической информации невозможно
утверждать, что это полная картина. Также не получится осветить другие обстоятельства дела горбатого. Например, позицию отца и мачехи, что напоминает то, как раньше и поныне из-за моральных соображений и по причине запутанности
дел в некоторых закрытых судебных заседаниях не давали высказаться всем свидетелям.
Однако я никогда не испытывал ущербности по этому поводу. Самое меньшее, что я мог сделать, — это поднять руку и
потребовать разъяснений.
Самое странное — именно в тот момент, когда пришло радостное известие об апелляции, с Ся Сяомэй неожиданно прекратилась связь. Я предъявлял ей письменное показание, обещал, что в любое время смогу выступить на суде в качестве
свидетеля. При этом каждый раз интересовался, как продвигается дело. Я не мог найти причину исчезновения девушки.

Современный китайский рассказ

4
Примерно через год после исчезновения Ся Сяомэй я проходил мимо одной государственной хлопкопрядильной фабрики Чанши, и мой взгляд упал на вывеску с названием фабричной марки. Неожиданно мне пришла мысль: “А это случаем
не почтовый адрес Ся Сяомэй?”
Неожиданно на меня нахлынули воспоминания, и я решил попробовать найти ее. В машинный цех посторонних не
пускали, но в бюро пропусков я информировал о цели визита
одного старика. Затем ко мне неторопливо подошла работница фабрики, в униформе и шапочке. К ее одежде прилипли
волокна хлопка, а на лице красовалась большая повязка. Женщина сказала, что Ся Сяомэй уже несколько месяцев назад
как уволилась, и никто не знает где она.
В расстроенных чувствах я ушел.
Что же это было? Почему она, с таким трудом найдя меня,
молча исчезла, словно ее никогда не было? Даже слова не сказала! Эта история без концовки пришла к грустному завершению. К сожалению, в отличие от рассказов с концом, в жизни

Хань Шаогун. Роковой выстрел

так много историй, у которых есть начало, но конца нет. Или
наоборот — есть конец без начала.
Мне очень не хочется вспоминать о другой истории — нет
желания раз за разом переживать всплывающие в уме догад[109]
ки. Однако нет ничего страшного в том, чтобы этой истори- ИЛ 8/2021
ей поделиться.
Дело развивалось так. Приблизительно в 1978 году некоторым моим друзьям удалось реабилитироваться и наконец
выйти за “высоченные стены” на гражданку. Зачастую они
рассказывали истории об увиденном в тюрьме.
Не помню, кем была рассказана история о конфликте и
нападении на тюремщика, но она глубоко засела в моей памяти, заставляя возвращаться к событиям минувших дней.
...Тюремная форма № 313. Маленький худощавый человек,
одетый в тюремную форму № 313. Маленький, худощавый человек, одетый в тюремную форму № 313, медленно поднимающий
с пола осколок керамики...
Эта история о заключенном в тюремной форме № 313.
Поговаривали, что этот удалец упорно не соглашался с решением суда и не ладил с тюремщиками. Неизвестно сколько
раз они подвергали его телесному наказанию и сколько раз
его оставляли стоять под палящим солнцем до потери сознания. Другие рассказывали об одном тюремщике, который
приставал к его сестре и поносил ее последними словами. Девушка, которая раньше приходила навещать заключенного
313, привела его в неистовую ярость, глаза его налились кровью, и он непрестанно грозился кого-то убить.
Среди этих ярких всполохов воспоминаний было трудно
различить, где правда, а где вымысел. Однако что бы ни происходило, тюремщики чувствовали исходящую от него опасность. Они усилили контроль над ним, надели на него тяжелые
наручники. Оказывается, эта дохлая крыса, этот доходяга, был
способен бунтовать. Со временем он подчинился, утихомирился, стал тише воды ниже травы, но лишь до того дня, когда он
вошел в комнату для допросов.
Нетвердо стоя на ногах, он сделал несколько шагов и неожиданно остановился на полпути, при этом все время смотря под ноги и опустив голову. Оказывается, кожа на лодыжках у него треснула и кровоточила, окрасив в красный цвет
кандалы и рваные кеды.
Дежурный тюремщик ругал его не переставая и, не найдя
напарника, подумал, что надо самому подойти к заключенному, снять с него кандалы и отвести в лазарет. Никто не мог подумать, что за этим последует. Очевидцы произошедшего не
могли вспомнить, что же произошло в этот самый момент.

[110]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

Зверь, спавший глубоким сном, проснулся, и взгляд его
был пропитан злобой: сквозь щели глаз искрилась ненависть.
Вдруг он высоко поднял наручники, тянущие его вниз, словно тяжелая глыба, и напрягся каждой клеточкой своего тела.
С мыслью “пропади оно пропадом” он повернулся и наотмашь нанес удар по самой ненавистной ему голове.
Все было шито белыми нитками. Кровавые пятна были западней — звенья тщательно продуманного и подготовленного
плана. Кровотечение, вызванное маленьким осколком керамики, сделало свое дело.
— Прокаженный! Настал и твой черед! — громко и во всеуслышание прокричал он врагу. — Ты только заслуживаешь
лизать мои пятки! На, полижи! Сегодня ты нализался досыта,
не так ли? Ха-ха-ха!
Заключенный, словно вернувшийся с победой в свои владения правитель, разбил лицо врагу и возликовал, ожидая, что радость волной прокатится по тюрьме. Однако в четырех стенах
тюрьмы было тихо, как в гробу. Пауза длилась бесконечно: можно было услышать, как опадает сухой увядший лист.
К сожалению, в тот день в комнате для допроса его ожидали незнакомые лица. Двое уполномоченных как раз собирались заново рассмотреть его дело. Потом очевидцы размышляли: если бы из суда пришли на день раньше, если бы в это
время был другой тюремщик, если бы на нем были другие
кандалы, если бы он потерпел и в первый раз и в пятнадцатый, если бы он с меньшей силой нанес удар или вовремя
удержался, если бы он не ударил по затылку, — история обрела бы другой оборот.
Но от реальности невозможно скрыться: белое вещество
уже вышло, не получится при перемотке кадров что-то удалить, бессмысленно продолжать разглагольствовать. В конце
концов, Ся Жухая подвергли телесному наказанию и заново
вынесли приговор.
...В столовой, как это заведено, после полуночи, готовили
завтрак. В кромешной тьме раздавался размеренный стук ножа, шинкующего овощи. Чтобы ни в коем случае не потревожить спящих, люди в военной форме были крайне осторожными и осмотрительными. Они позаботились о том, чтобы
рано утром тайно передать заключенного.Также нужно было
подумать о том, чтобы приговоренный к смерти, перед тем
как пойдет по этапу, хорошо поел...
Именно поэтому тюремная столовая после полуночи всегда вызывала некое беспокойство. Как кротов, почуявших дуновение ветра, любой шорох тут же заставлял многих заключенных навострить слух.

Ранее я уже говорил, что мне тяжело говорить об этой истории — больше всего не хочется продолжать рассказ, пока
не настанет утро.
***

[111]

Хань Шаогун. Роковой выстрел

ИЛ 8/2021

Несмотря на то, что обе истории случайным образом перекликаются, Ся Жухай, о котором я рассказывал, не заслужил того,
чтобы оказаться в таком положении. Вполне возможно, что
жизнь его сложилась с точностью до наоборот. Например, после работы на каком-нибудь заводе он вышел на пенсию.
...Его очки для страдающих старческой дальнозоркостью
надвинуты на нос, а руки сложены за спину. Праздно и не спеша он прогуливается по улице, следит за игрой соседей — таких
же, как он, стариков — в шашки или карты. Может, он встает позади женщин, танцующих танцы на площади и, пожимая плечами, задирая зад, показывает им, как правильно танцевать. С
ним должна быть собака и крепко заваренный в термосе чай. В
его жизни должна быть яркая полоса света, отражающаяся на
поверхности реки в предзакатных сумерках: южная осень — глубокая и необъятная.
Вполне возможно, он по-прежнему живет в том узком переулке в маленьком доме с красными стенами рядом с мачтой
электропередач. Наверное, долго прожив по одному адресу и
привыкнув к этому, он уже не захочет эти места покидать. В
прошлом году сын дал ему пачку денег, сказав, что за столько
лет нужен ремонт. А он опять, увильнув от ответа, палец о палец не ударил...
Ся Сяомэй, так сложилась его история? Ся Сяомэй, если
ты увидишь эту историю, прошу понять, что я не использовал
твое имя и имя твоих близких в корыстных целях. Однако я
надеюсь, что ты легко узнаешь знакомую историю и тебе будет несложно догадаться, что я хотел сказать. Если ты этого
хочешь и тебе будет нетрудно, можешь связаться со мной через редакцию журнала. Буду рад узнать, как сложилась твоя
судьба после того, как связь наша оборвалась.
Все ли в жизни Ся Жухая так, как я себе представляю?
Нарушишь ли ты молчание?

Бай Сянь-юн
[112]
ИЛ 8/2021

Зимний вечер
Рассказ из сборника “Тайбэйцы”

Современный китайский рассказ

Перевод с китайского и вступление Виталия Андреева

Российского читателя, возможно, удивит тот факт, что Бай Сянь-юн считается живым классиком в мире китайской новеллистики, ведь в России его известность практически равна нулю. “Тайбэйцы” — одна из вершин тайваньского модернизма. Этот текст стал уникальным в литературе на китайском
языке, поскольку в нем встретились многовековые традиции китайской
прозы и художественные приемы западных модернистов XX века. Все четырнадцать рассказов за прошедшие полвека были экранизированы и/или поставлены на театральной сцене в Гонконге, на Тайване и в континентальном
Китае. Опубликованы полные переводы сборника “Тайбэйцы” на английском, французском, чешском, а также на японском и корейском языках, отдельные рассказы переводились на немецкий, итальянский, нидерландский
и иврит. Однако больше всего их любят, издают и читают в оригинале именно на Тайване, где Бай Сянь-юн провел с 1952 по 1962 годы и окончил университет. Это было время его литературной юности. А писательская слава
пришла к нему позднее, когда он жил и работал в США. В 1999 году редакция гонконгского журнала “Ячжоу Чжоукань” (“Asia Weekly”), подводя литературные итоги XX века, включила “Тайбэйцев” в список ста главных произ-

© Pai Hsien-yung (白先勇）
© Виталий Андреев. Перевод, вступление, 2021
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.
Полный перевод сборника “Тайбэйцы” готовится к печати в издательстве
“Восточная литература”.

Образы, символы и метафоры в художественных текстах Бай Сянь-юна неотделимы от тысячелетней классической литературной традиции Китая. Реминисценции отсылают к роману Цао Сюэ-циня “Сон в Красном тереме” и драме “Пионовая беседка” Тан Сянь-цзу, обогащая ткань повествования в
нескольких рассказах из сборника “Тайбэйцы”, наряду с новым для китайской прозы обыгрыванием модернистских форм: соскальзывание из реального мира в подсознание героев посредством несобственно-прямой речи,
интонационно-стилистическая ритмика, строгая организация образов-символов внутри каждого рассказа, — все это рождает многоплановость и символический подтекст, многократно усиленные принципами контраста и композиционно-сюжетного параллелизма.
Вышедший из-под пера Бай Сянь-юна сборник рассказов “Тайбэйцы”
можно в равной степени сопоставить и с “Дублинцами” Джойса, и с “Сойди, Моисей” Фолкнера. Замкнутый мирок — расположенный на острове город Тайбэй, куда судьба забросила героев этого цикла, напоминает сразу и
“кладбище душ” Дублин, и затерянный на неведомых просторах округ Йокнапатофа. Правда, в отличие от коренных дублинцев или жителей фантазийной территории, практически все персонажи рассказов Бай Сянь-юна
стали островными “тайбэйцами” поневоле. Его родители и окружавшие их
люди были прототипами тех героев, которых Бай Сянь-юн намеревался

[113]
ИЛ 8/2021

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

ведений художественной литературы на китайском языке. Эта книга оказалась на седьмом месте, аккурат между романами “Перед рассветом” Мао Дуня и “Семья” Ба Цзиня. Рассказы Бай Сянь-юна вошли в сборник “Избранные
прозведения современной китайской литературы: 1949—1999”, опубликованный Пекинским университетом в 2002 году. В последнее десятилетие автор проводит много времени на Тайване и в континентальном Китае, занимаясь возрождением репертуара классической музыкальной драмы куньцюй.
Отец автора — генерал Бай Чун-си, принадлежал к правящей верхушке
Китайской Республики. Вместе с родителями, братьями и сестрами Бай Сяньюн покинул Китай после поражения войск Национальной партии Гоминьдан
в 1949 году. Проведя несколько лет в британском Гонконге, вся семья перебралась на Тайвань. Поступив в 1956 году сначала на факультет гидроинженерии, он понял, что его интересы лежат совсем в другой области, так что
вскоре перевелся на факультет зарубежной литературы Государственного
тайваньского университета. Там он обратился к изучению английской литературы. Начинающий писатель — первое его произведение было написано в
1958 году — оказался в кругу своих единомышленников и спустя два года
вместе с ними основал в Тайбэе журнал “Современная литература”. Основное
внимание в нем уделялось англоязычной литературе и ее переводам, там же
впервые публиковались произведения тайваньских модернистов и рассказы
самого Бай Сянь-юна, позднее вошедшие в сборник “Тайбэйцы”. В 1962 году
он отправляется в США, где учится в знаменитой Мастерской писателей университета Айовы, а в дальнейшем, вплоть до 1994 года, преподает китайский
язык и литературу в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре.

[114]
ИЛ 8/2021

увековечить в своем художественном произведении. Наряду с ними в рассказах фигурируют платные партнерши на танцах, некогда блиставшие
красотой и грацией в шанхайских дансингах — “дансинг-герлз”, как называл их А. Н. Вертинский, — жены военных летчиков, университетские преподаватели, отставные военные, слуги в почтенных домах представителей
правящей элиты, певицы, чиновники и прочие “маленькие люди”. Оказавшись на Тайване, многие из них попали в ситуацию, когда невиданные
трудности быта усугубляли тоску по оставленной ими стране. Надежды на
возвращение с каждым годом становились все иллюзорнее. Возникла примерно та же ситуация, в какой оказались представители русского зарубежья на несколько десятилетий раньше.
Дабы лучше понять ту эпоху “смутного времени” и бегства, ставшего
началом новой эры для многих китайцев, перебравшихся на Тайвань в середине XX века, стоит обратиться к этому произведению, не чуждому модернистской иронии. Вот и красноречивый эпиграф к “Тайбэйцам” — стихотворение танского поэта Лю Юй-си, — напоминает о бренности бытия:
Пустоцвет и бурьян у моста Красных павлинов,
Солнце клонится к закату в переулке Черных одежд.
Ласточки, что обитали доселе в усадьбах Вана и Се,
К домикам простолюдинов летят на ночлег.

Современный китайский рассказ

Лю Юй-си (772—842) Переулок Черных одежд

Мир китайцев, бежавших на Тайвань, оказался расколотым надвое после
трагедии великого исхода. Многие из героев рассказов упрямо отворачиваются от суровой реальности, проводя вечера за маджонгом со старыми
друзьями. Господа и дамы из высшего общества по-прежнему, будто ничего
не случилось, устраивают роскошные приемы. Практически все старшее поколение живет воспоминаниями о былых временах, грезит наяву о благополучной жизни в Пекине, Шанхае, а также в Нанкине, который до 1949 года
был столицей Китайской Республики. Лишь молодежь вполне смирилась с
реальностью и смотрит в будущее со свойственными молодости наглостью и
оптимизмом.
В рассказе “Зимний вечер” Бай Сянь-юн предпринимает попытку осмысления трагической судьбы китайской интеллигенции в XX веке, попутно сопоставляя студенческие движения в Китае и США (рассказ написан по
свежим впечатлениям от студенческих волнений 1968 года). Историческая
подоплека здесь достаточно важна и требует отдельного пояснения. Итак,
сто лет назад наиболее талантливые представители китайской молодежи
посвятили благородные порывы своей души “Движению 4 мая”. Из их уст
звучали призывы к социально-политической трансформации китайского
общества и пересмотру культурных ценностей. Все началось 4 мая 1919 года со стихийных студенческих волнений на фоне национального унижения,
вызванного результатами Версальской мирной конференции. Прямым поводом стало решение вопроса о полуострове Шаньдун, большую часть ко-

[115]
ИЛ 8/2021

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

торого с 1915 года оккупировала Япония. Вопреки всеобщим надеждам в
Китае, державы, победившие в Первой мировой войне, поддержали Японию в вопросе передачи ее правительству права управления территориями, традиционно китайскими, где находились уезды, в которых родились
великие Конфуций и Мэн-цзы. Сообщения о дипломатическом фиаско китайской делегации в Париже из-за секретных договоров Японии с Англией
и Францией привели к общественному унынию и негодованию, вылившемуся в “Инцидент 4 мая” с массовыми демонстрациями, о которых и упоминается в рассказе Бай Сянь-юна “Зимний вечер”.
Когда живущего в Тайбэе профессора Юя навещает его старый друг,
профессор У Чжу-го, с которым они вместе учились в Пекинском университете, они заводят разговор в духе “иных уж нет, а те далече”. Все их друзья
и они сами принадлежали к тому кругу новой интеллигенции, кто поддерживал “Движение 4 мая”, а затем содействовал продвижению социальных
реформ, новой литературы и нового типа мышления, непосредственно увязанного с понятиями демократии и науки. Композиция рассказа проста,
действие как таковое практически отсутствует, но тем сильнее нагнетается
атмосфера холодного вечера и тем ярче раскрывается наполненный теплотой внутренний мир двух ученых мужей, двух совестливых конфуцианцев.
На китайском языке под своим нынешним названием — “Тайбэйцы” —
эта книга вышла в 1971 году, однако открывающий сборник рассказ “Вечная
Инь Сюэ-янь” был впервые опубликован в журнале “Современная литература” значительно раньше, в апреле 1965 года. Завершающий рассказ под названием “Государственные похороны” был закончен поздней зимой 1970 года. В июле следующего года вышел первый рассказ, который позднее ляжет
в основу второго, не менее знаменитого сборника рассказов Бай Сянь-юна,
названного “Ньюйоркцы” и изданного намного позднее — в 2007 году.
“Тайбэйцы”, как ни громко это прозвучит, представляет собой энциклопедию жизни той эпохи, но на уровне внутреннего мира героев речь идет о
человеке per se: об исканиях и мучениях совести, о том, откуда берется
смысл жизни и как он теряется навсегда. Собственно, в этом гуманизме, имманентно присущем произведениям Бай Сянь-юна, и состоит величие авторского замысла. Именно этот гуманизм, как представляется автору этих строк,
сближает произведения Бая с русской классикой. Любимым произведением
русской литературы для Бай Сянь-юна на всю жизнь стал роман “Братья Карамазовы”, не оставили равнодушными его и “Доктор Живаго”, и “Архипелаг
ГУЛАГ”. Как отмечает сам Бай Сянь-юн, в XX веке судьбы русской и китайской
интеллигенции были весьма похожи, учитывая те невзгоды и лишения, которые пришлось перенести и тем, и другим. Для самого автора первое знакомство с российским читателем, даже спустя полвека, значит очень много.

[116]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

З

ИМНИМИ вечерами в Тайбэе обычно идут холодные дожди. В тот день с наступлением сумерек резко похолодало, дождь — кап-кап, кап-кап — опять зарядил. В переулках, примыкающих к Вэньчжоуской улице, давно уже набралось
воды по щиколотку. Когда профессор Юй Цинь-лэй вышел на
улицу, на ногах у него были надеты деревянные сандалии. Он
шел под бумажным зонтиком с большой дыркой, так что вода
просачивалась и падала на совершенно лысую голову, которую
продрогший профессор Юй втягивал в подрагивающие от холода плечи. Он накинул тяжелый и толстый ватный халат, но
даже тот не в силах был справиться с пробирающей до костей,
промозглой стужей, что бывает зимой под вечер в Тайбэе.
В переулке сквозь туманную серость не было видно ни души, по сторонам стояла плотная тишина, которую нарушали
лишь капли дождя, со звуком сыпавшегося песка тихонько
разбивающиеся о черепичные карнизы стоявших вблизи и
вдали низеньких домиков. Профессор Юй постоял немного
под холодным дождем, закрываясь от него дырявым зонтиком, и наконец заковылял обратно в переулок, к своему дому.
Он хромал на правую ногу, переваливаясь, и каждый его шаг
в деревянных сандалиях выглядел весьма неуклюже.
Дом, в котором обитал профессор Юй, был таким же ветхим, как и другие дома-общежития для преподавателей университета, расположенные в этом переулке: все они остались
со времен японской оккупации. Долгие годы ничего не ремонтировалось, окна и двери давным-давно поломались; деревянный пол в гостиной по-прежнему устлан был татами, лежавшие на них циновки впитали в себя многолетнюю влагу и
теперь источали запах плесени. Гостиная была обставлена
очень просто и незатейливо: письменный стол, чайный столик, пара видавших виды кресел, ободранных настолько, что
их мягкое ватное нутро то здесь, то там повылезало наружу.
На столе, на стульях, на татами в полном беспорядке лежали
книги в старых переплетах, одни потрепанные, другие заплесневелые, некоторые даже валялись обезглавленные, отдельно
от своих обложек; среди них затерялось и несколько библиотечных рыцарских романов в кожаных переплетах. Никто в
доме больше не смел прикасаться к этим книжным залежам, с
тех пор как однажды профессор Юй не на шутку рассердился
на свою супругу. В тот день она решила посушить его книги на
солнце и в результате потеряла записи, вложенные между
страниц оксфордского издания стихотворений и поэм Байрона. Это были те самые размышления, которые он написал двадцать с лишним лет тому назад, еще когда преподавал в Пекинском университете.

1. Центральная академия наук (Академия Синика) была основана в 1928 г. в
Китае, а с 1949 г. продолжала работу на Тайване, позднее переехав на новое
место в тайбэйском районе Наньган. Это самое авторитетное исследовательское учреждение Китайской Республики.
2. Бэйпин — название Пекина, которое использовалось в Китайской
Республике с 1928 по 1949 гг., в период, когда официальной столицей страны был Нанкин.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

Профессор Юй вошел в гостиную, уселся в дряхлое кресло
и немного перевел дух. Он старательно помассировал рукой
правую ногу. В такие промозглые дни его ушибленное колено
начинало ныть. Днем жена, перед тем как отправиться играть
[117]
в маджонг в соседний дом профессора Сяо, напомнила ему:
ИЛ 8/2021
— Не забудь наклеить лечебный пластырь с мазью из аптеки “Юйшань”.
— Возвращайся вечером пораньше, ладно? — попросил он
ее. — К нам придет У Чжу-го.
— Ну и что с того, что У Чжу-го? Если ты с ним посидишь,
разве мало будет? — С этими словами она взяла пачку банкнот, обернув их в носовой платок, и вышла из дома.
В этот момент он держал в руках газету “Сентрал Дейли
Ньюс”, ему хотелось остановить жену, чтобы показать ей ту
самую заметку с фотографией У Чжу-го:
“Наш соотечественник, занимающийся научной работой
в США, историк мирового уровня профессор У Чжу-го вчера
посетил Центральную академию наук1, где выступил с лекцией перед сотней с лишним ученых и знаменитостей”.
Но его супруга уже давно добежала до соседнего дома и исчезла внутри. Она еще ни разу не пропускала партий маджонга
по вторникам, четвергам и субботам у мадам Сяо. Как только
он заводил об этом разговор, она закрывала ему рот рукой,
мол, не валяй дурака, старик, дай мне выиграть сотню-другую,
потом куплю курочку и приготовлю тебе на ужин тушеной курятины. Да и не мог он ограничивать ее в тратах, ведь она всегда выигрывала, и деньги у нее водились. Он советовался с
ней, хотел пригласить У Чжу-го к ним домой на ужин, но она с
ходу отвергла эту идею. В тот момент, когда он провожал взглядом свою тучную, приземистую супругу, его неожиданно охватила безысходная тоска. Если бы Я-синь была здесь! Этим вечером она бы обязательно осталась дома и сама наготовила для У
Чжу-го полный стол его любимых блюд. В тот раз в Бэйпине2
она приготовила для У Чжу-го прощальный ужин, в разгар которого изрядно разомлевший У Чжу-го пообещал ей: “Я-синь,
на следующий год, когда вернусь, зайду отведать твою прекрасную копченую утку”. Кто же мог знать, что спустя год Бэйпин

[118]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

сдадут врагу, а У Чжу-го уедет на целых двадцать лет. В день возвращения он видел его в Суньшаньском аэропорту среди многочисленных чиновников, корреспондентов, да еще толпы зевак, они окружили У Чжу-го настолько плотным кольцом, что
и воде было не просочиться, а сам он под напором толпы был
вытолкнут наружу, так что и поздороваться с У Чжу-го не было
никакой возможности. В тот раз У Чжу-го был в черном пальто
из драпа, в очках в серебряной оправе, его голову покрывала
белоснежная седина; в руках он держал трубку и вел себя спокойно и непринужденно, общаясь с несколькими журналистами. Вызывающие почтение учтивые манеры образованного
интеллигента с годами, кажется, обрели еще более отчетливое
выражение. Наконец У Чжу-го все-таки сам заметил его в толпе, протиснулся и взял за руку:
— Давай, может, дня через два приеду повидать тебя, —
прошептал он ему на ухо.
— Цинь-лэй...
Профессор Юй резко встал и заковылял навстречу гостю.
У Чжу-го уже поднялся в прихожую.
— Я ведь только что выходил в переулок, ждал тебя, боялся, ты не найдешь.
Профессор Юй присел и покопался в шкафчике в прихожей, вытащил пару соломенных тапочек для У Чжу-го, носок
одного из тапочек был с дыркой.
— Эти переулки в Тайбэе прямо как лабиринт, — улыбнулся У Чжу-го, — еще куда более запутанный, чем бэйпинские
хутуны1.
Его волосы насквозь промокли, на стеклах очков повисли
капельки воды. Он снял пальто, несколько раз встряхнул его
и передал профессору Юю. Под пальто, как оказалось, была
шелковая китайская рубашка. Усевшись, он торопливо вытащил носовой платок и вытер им влажное лицо; снежно-серебристая шевелюра растрепалась.
— Я все хотел пригласить тебя ко мне в гости, — профессор Юй взял свой стакан-термос, заварил зеленого чая “Драконий колодец” и поставил его перед У Чжу-го; он еще помнил, что тот не пьет черный чай. — Но ты был настолько
занят в эти дни, что мне не хотелось обременять тебя своим
присутствием.
— Да уж, мы, китайцы, так любим многолюдные приемы, — ответил с улыбкой У Чжу-го, кивнув головой. — За эти

1. Хутуны — узкие переулки в историческом центре Пекина.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

дни меня ежедневно кто-нибудь приглашал на банкет, как
пойдут потчевать — десять блюд друг за другом, не меньше...
— Ты смотри, если так и дальше пойдет, то, боюсь, твои
проблемы с желудком снова дадут о себе знать, — сказал про[119]
фессор Юй, располагаясь напротив гостя и улыбаясь в ответ. ИЛ 8/2021
— Вот именно! Я уже не могу столько есть. Сегодня вечером приглашал Шао Цзы-ци, так я практически не притронулся к еде. Он мне сказал, что уже много лет с тобой не виделся. Вы двое... — произнес У Чжу-го, глядя на профессора
Юя; профессор Юй погладил свою лысину и, легонько вздохнув, с улыбкой сказал:
— Он теперь на госслужбе, к тому же очень занятой человек. Даже если бы и увиделись, разговаривать нам не о чем. Не
по душе мне обмениваться пустыми любезностями, тем более
с ним. Может быть, это и к лучшему, что мы не встречались.
Ты ведь помнишь, в тот год, когда мы вступили в Общество
моральных устремлений, какая была наша первая клятва?
У Чжу-го рассмеялся и произнес:
— Двадцать лет не идти на госслужбу.
— Подумать только, ведь это Шао Цзы-ци в тот день первым читал клятву! Конечно, конечно, срок в двадцать лет давно прошел, — профессор Юй и У Чжу-го одновременно засмеялись. У Чжу-го поднял стакан с чаем, сдул чаинки,
плавающие сверху; от горячих паров чая его очки запотели.
Он снял очки и стал протирать их, прикрыв веки, потом задумчиво вздохнул и сказал:
— В этот раз вернулся, а добрая половина друзей из Общества моральных устремлений уже не с нами...
— Цзя И-шэн скончался в прошлом месяце, — ответил профессор Юй. — Трагический у него был конец.
— Я за границей читал об этом в газетах, но там ничего не
понять.
— Трагический... — еле слышно повторил профессор
Юй. — За день до его смерти я виделся с ним в университете.
У него был паралич шеи, рот тоже перекосило: полгода назад он упал и повредил артерию. Я заметил, что он плохо выглядит, посоветовал пойти домой, отдохнуть, а он только
горько улыбнулся. Мне было известно, что финансовая ситуация у него крайне тяжелая, к тому же его жена лежала в
больнице. В тот вечер он еще собирался куда-то идти преподавать по совместительству, но у входа в университет поскользнулся и упал прямо в сточную канаву... — Профессор
Юй развел руками, сухо усмехнувшись. — Вот так и не стало
Цзя И-Шэна.
— Ничего себе... — невнятно прозвучал голос У Чжу-го.

[120]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

— Я где-то слышал, будто бы Лу Чун тоже умер. Ты за рубежом, наверное, лучше об этом знаешь.
— Мне давно стало ясно, как закончит свои дни Лу Чун, —
вздохнул У Чжу-го. — Во время кампании, которую устроила
коммунистическая партия “против буржуазных правых элементов”, студенты Пекинского университета свели счеты с
Лу Чуном; мол, в его “Истории китайской философии” он
протащил идеи конфуцианства, хотели, чтобы он написал
письменное признание в ошибках. Зная характер Лу Чуна,
разве мог он это вынести? Прямо перед всеми, там же в университете и прыгнул с крыши.
— Каков! Хорош! — внезапно профессор Юй оживился и
дважды с размаху хлопнул ладонями по бедрам. — Молодчина,
Лу Чун, я перед ним преклоняюсь. Вот кто достоин называться конфуцианским ученым с непоколебимым духом!
— Однако же ирония жизни чересчур велика, — удрученно
посетовал У Чжу-го. — В прежние годы Лу Чун ведь сам был
одним из тех, кто призывал “покончить с лавочкой Конфуция”1.
— Ничего не поделаешь, разве бывает иначе? — согласился
профессор Юй, беспомощно улыбнувшись. — Все мы, абсолютно все: Шао Цзы-ци, Цзя И-шэн, Лу Чун, ты, я и еще наш
Чэнь Сюн, которого расстреляли как японского шпиона, — и
о чем только мы не говорили, какие только планы не строили
тогда в Пекинском университете!
У Чжу-го достал трубку, зажег ее, глубоко затянулся, выпустил дым и на какой-то момент умолк, погрузившись в свои
мысли. Внезапно он рассмеялся и, закачав головой, наклонился поближе к профессору Юю:
— Знаешь, Цинь-лэй, в зарубежных университетах я в основном преподаю историю династий Тан и Сун, а вот курсов по
республиканскому периоду никогда не вел. В прошлом семестре в Беркли начал читать лекции по танской политической системе. Последнее время студенческое движение в США вышло
из-под контроля, а калифорнийские студенты, те вообще разбушевались: подожгли дома в университетском городке, прогнали ректора, набросились на профессуру с кулаками — те разбежались. В общем, разошлись так, что мне уже никак было не
стерпеть. Как-то днем, когда я говорил о системе государствен-

1. “Покончить с лавочкой Конфуция” — один из призывов “Движения четвертого мая”, направленный не собственно против учения Конфуция, но
против традиционалистов, использовавших авторитет конфуцианства для
борьбы с новыми общественными веяниями.

1. Терем семьи Чжао — архитектурный ансамбль эпохи Мин (середина XVI в.),
который располагался в историческом центре Пекина и был сожжен в
результате студенческих выступлений в мае 1919 г.
2. Цао Жу-линь (1877—1966) — прояпонски настроенный политик, от имени
Пекинского правительства он подписал договор, согласившись тем самым на
территориальные уступки Японии.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

ных экзаменов в ранний период эпохи Тан, на кампусе произошла нешуточная стычка студентов с полицией, пахло газом, — короче говоря, полное безобразие! Ты только подумай: я
им рассказываю про то, какая в седьмом веке в Китае была сис[121]
тема экзаменов, а ведь этим лохматым и босоногим американ- ИЛ 8/2021
ским студентам до всего этого и дела нет — им-то неймется скорее в бой. И вот сидят они в аудитории и все до единого
уставились в окно. Тогда я отложил книгу и говорю им: “И это
вы называете бунтом? Более сорока лет назад китайские студенты в Пекине устроили бунт в сотню раз яростнее вашего!” Эти
слова их расшевелили, на лицах появилось недоверчивое выражение: “Китайские студенты?.. устроили бунт?!”. И я поведал
им, как четвертого мая 1919 года студенты в Пекине — в лидерах там были учащиеся Пекинского университета — устроили
антияпонские протесты: пробились к дому чиновника, предательски изменившего родине ради личных амбиций, подожгли
его, вытащили прятавшегося там посланника, вернувшегося из
Японии, и как следует проучили его кулаками — на всю жизнь
запомнил! Тут эти американские студенты с благоговением стали меня слушать. Они-то всё кричали, протестовали против
войны во Вьетнаме, но Пентагон поджечь бы явно не посмели.
“А потом этих студентов арестовали, посадили под замок в здание юрфака Пекинского университета, всего около тысячи человек”. Они уже были само внимание, и тогда я с расстановкой
объявил им: “Лидер тех китайских студентов, которые побили
представителя Китая в Японии, стоит перед вами”. Вся аудитория загудела, кто топал ногами, кто аплодировал, и никто уже
не слышал, как снаружи стреляли полицейские...
Профессор Юй хохотал так, что его лысую голову замотало из стороны в сторону.
— Они стали наперебой спрашивать, как мы разнесли Те1
рем семьи Чжао . Я принялся рассказывать, что всем пришлось карабкаться друг на друга, чтобы проникнуть в особ2
няк Цао Жу-линя . Тот студент, который забрался и
перемахнул через стену первым, потерял ботинки. Так и бегал босой по всему особняку, поджигая все на своем пути. “А
где сейчас тот студент?” — в один голос спрашивают они меня. А я говорю: “На Тайване, работает в одном университете,

Байрона преподает”. И эти американские студенты, все до одного, покатились со смеху...

[122]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

Морщинистое лицо профессора Юя вдруг залила краска, и на
нем расцвела почти что мальчишеская улыбка. Сконфуженно
улыбаясь, он опустил голову и взглянул на свои ноги. Он сидел
без тапочек, на ногах были лишь шерстяные носки, на пятках
которых виднелись две большие черные заплаты. Он невольно
соединил ступни вместе и несколько раз потер их друг о друга.
— Я им рассказываю: “Пока мы сидели под замком в университете, разные студентки приходили нас поддержать. Первая
красавица Педагогического колледжа для девушек даже влюбилась в того самого босого поджигателя — они стали китайскими Ромео и Джульеттой нашего времени...”
— Ай, Чжу-го, умеешь же ты шутить! — сказал профессор
Юй с ностальгической ноткой в голосе, проведя рукой по совершенно лысой макушке. Увидев, что чай У Чжу-го уже остыл, он поднялся и заковылял за термосом с горячей водой.
Вернувшись, подлил кипяток и задал У Чжу-го вопрос:
— Что же ты не рассказал им, кто в тот день на демонстрации шел первым и нес большой флаг, а потом разбил очки в
перепалке с полицией?
На этот раз У Чжу-го сам сконфуженно засмеялся:
— Вообще-то, в разговоре с ними я упомянул о том, как Цзя
И-шэн разрезал себе палец и кровью на стене написал иероглифы “Верните нам Циндао”1. Как Чэнь Сюн ходил по улице
в траурных одеждах с похоронной табличкой, которая гласила: “Цао, Лу и Чжан опозорены на десять тысяч лет”...
— Цзя И-шэн ведь всю свою жизнь хотел совершить чтонибудь великое... — произнес со вздохом профессор Юй, усевшись вновь.
— Интересно, закончил ли он свою “Историю китайской
мысли”? — участливо спросил У Чжу-го.
— Я как раз редактировал его рукопись. Он дошел только
до неоконфуцианства периодов Сун и Мин, к тому же, — профессор Юй нахмурил брови, — последние главы написаны
слишком небрежно, его размышления уже далеко не такие
точные, как прежде. Сейчас я даже не могу найти издателя

1. Город Циндао, вместе с германскими концессиями в провинции
Шаньдун, отошел к Японии по Версальскому мирному договору, что возмутило китайскую общественность и привело к гражданскому протесту.

— Чжу-го, — спустя целую вечность раздался голос профессора Юя, поднявшего глаза на У Чжу-го, — из нас всех в общем
и целом ты стал самым успешным.
— Самым успешным? Я? — с растерянным видом уставился
на него У Чжу-го.
— Серьезно, Чжу-го, — голос профессора Юя зазвучал чуть
взволнованее, — за все эти годы я абсолютно ничего не добился. Всякий раз, как встречу в газете твое имя в новостях из-за рубежа, я и вздохну с щемящим чувством, и утешусь мыслью: еще
есть ты, и ты постоишь за нас на академическом поприще... — С
этими словами профессор Юй, не сдержавшись, протянул руку
и дотронулся до плеча У Чжу-го.
— Цинь-лэй... — воскликнул У Чжу-го, сбросив руку профессора с плеча. Его голос был преисполнен боли, которую уловил
профессор Юй. — От этих твоих слов мне так стыдно, что хочется под землю провалиться! Цинь-лэй, позволь мне тебе коечто рассказать, чтобы ты понял, как я себя чувствовал за границей все эти годы. — У Чжу-го положил на чайный столик
трубку, снял с переносицы очки в серебряной оправе и рукой
помассировал то место, где напряженно сошлись брови. — Все
эти годы я езжу по разным странам с лекциями, участвую в конференциях, и на первый взгляд это все очень интересно. В
прошлом году, когда я принимал участие в конференции Исторического общества ориенталистов в Сан-Франциско, в моей
секции был один американец, выпускник Гарварда, он читал
статью “Переоценка Движения четвертого мая”. Как только
этот парень начал выступать, он тут же обрушился с критикой
в адрес “Четвертого мая”, разнес его в пух и прах, а под конец
сделал красноречивый вывод:
“...Эти вошедшие во вкус молодые китайские интеллектуалы в ходе борьбы с традиционализмом, в процессе ниспровержения кумиров, произвели в Китае переворот, окончательно
опрокинув конфуцианство, державшееся более двух тысяч лет.
Эта молодежь, не разбираясь в общественной ситуации в Китае, слепо преклоняясь перед западной культурой, суеверно
доверившись западной науке и демократии, сотворила вели-

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

для его книги. А потом расходы на похороны — мы их вскладчину со старыми приятелями взяли на себя.
— Да? — с удивлением произнес У Чжу-го. — Значит, дела
его были настолько...
[123]
Профессор Юй и У Чжу-го продолжали сидеть друг напро- ИЛ 8/2021
тив друга в незаметно воцарившемся безмолвии. У Чжу-го
втянул обе руки в рукава своей рубашки, а профессор Юй тихонько постукивал по правому бедру, чтобы унять тупую боль.

[124]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

кий хаос, прежде невиданный в общественной мысли Китая.
Однако эти молодые люди, выросшие в патриархальном обществе, не обладали ни способностями к самостоятельному системному мышлению, ни непоколебимой волей, и, как только
конфуцианская традиция рухнула, они в тот же миг остались
без духовной опоры. Так, блуждающие и потерянные, словно
нерадивые сыновья, убившие своего собственного духовного
отца, Конфуция, они были придавлены тяжестью совершенного греха и с этой ношей пустились в свое духовное изгнание.
Одни бросились в объятия тоталитаризма, другие повернули
вспять, возвратившись к давно уже трещавшей по швам традиции; были среди них и те, кто отправился за океан, благоразумно избегнув опасностей в уединении, словно отшельники. Их
движение распалось, выродилось. Некоторые китайские исследователи уподобляют “Движение четвертого мая” китайскому Ренессансу, но правильнее, по-моему, было бы говорить
лишь о мертворожденном Ренессансе”.
Когда он закончил читать доклад, многие из присутствующих были взбудоражены, особенно несколько китайских профессоров и студентов, которые дружно устремили свои взгляды на меня, полагая, что я непременно поднимусь и
выступлю. Но я не сказал ни слова и молча покинул зал...
— Ох, Чжу-го...
— Тот парень привел аргументы, которые было нетрудно
опровергнуть, но ведь, Цинь-лэй, — от волнения голос У Чжуго прервался, последовала сухая усмешка, — подумай сам, я
ведь не одно десятилетие прожил за границей как какой-нибудь дезертир, и в той ситуации разве имел я моральное право вставать на защиту “Четвертого мая”? Потому-то за эти годы в других странах у меня никогда не появлялось желания
вести курсы по истории республиканского периода. Единственный раз я упомянул “Четвертое мая” тогда, в Беркли, увидев, как тамошние студенты с головой окунулись в бурю протестов, — вот что меня натолкнуло на тот самый разговор, я
обратил его в шутку, просто чтобы развеселить их, вот и все.
Намного легче рассказывать о временах былой славы, так что
я могу без тени стыда говорить своим иностранным студентам: “В период расцвета Танской династии1 была создана великая империя, огромная мощь и неподражаемая культура которой превосходили все страны мира”, — вот в таком духе я
ораторствую за рубежом все эти годы. Иногда самому смешно
становится, кажется, что я вошел в образ какой-нибудь седо-

1. 618—906 гг.

1. Сюань-цзун (685—762) — император эпохи Тан, правил с 712 по 756 г. Далее
в тексте — Мин-хуан (Просветленный император) — еще одно китайское имя,
использующееся в историографии при упоминании этого правителя.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

власой придворной дамы, служившей при дворе танского императора Сюань-цзуна1, которая знай себе славословит иностранцам о забытых деяниях ушедших времен...
— Что ты, Чжу-го, ты ведь столько книг написал! — запро[125]
тестовал профессор Юй.
ИЛ 8/2021
— Я написал несколько книжек: “Власть первых министров
в Танскую эпоху”, “Система военных гарнизонов империи
Тан”, еще я написал небольшую монографию “Актеры Грушевого сада при дворе Танского Мин-хуана” — всего наберется
сотня тысяч слов — и все пустая болтовня! — воскликнул У Чжуго, отмахнувшись. — Эти книжки, — холодно усмехнулся он, —
пылятся на полках в библиотеках, и, наверное, только американские аспиранты и догадываются об их существовании.
— Чжу-го, твой чай остыл. Давай я тебе налью горячего, —
с этими словам профессор Юй поднялся со своего места, но
У Чжу-го схватил его руку и, подняв на него глаза, сказал:
— Цинь-лэй, я тебе скажу правду: все те книжки, которые я
написал, писались по требованию американских университетов. Без этих публикаций со мной расторгли бы контракт и я
никуда бы не продвинулся, так что каждые несколько лет я
выдавливал из себя по одной книжке. В противном случае я
не написал бы ни одной.
— Пойду сделаю тебе еще горячего чая, — вновь пробормотал профессор Юй и увидел, как по утонченному лицу У Чжуго пробежала легкая судорога. Он проковылял в другой конец
гостиной в тот угол, где стоял стол, вылил холодный чай в
поддон и заварил для У Чжу-го еще один стакан чая “Драконий
колодец”. С этим стаканом-термосом в руках, через силу волоча ноги, он вернулся на свое место. Он чувствовал, что его
правая нога все больше немеет из-за долгого сидения, и с каждым разом тупая боль ощущалась в коленном суставе. Усевшись, он не сдержался и с усилием потер это место рукой.
— Кажется, у тебя нога сильно болит, — участливо заметил
У Чжу-го, принимая горячий чай из рук профессора Юя.
— После того случая, когда я сильно ударился, все никак не
проходит. Пока что инвалидом не стал, и то хорошо, — с усмешкой ответил профессор Юй.
— Наверняка все способы лечения перепробовал?
— И не спрашивай! — махнул рукой профессор Юй. — Я
пять месяцев пролежал в больнице при Тайваньском универ-

[126]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

ситете. Они мне там и операцию, и электротерапию, и так, и
эдак, — чем дальше, тем хуже, уже практически отнималась
нога. И тогда жена против моей воли вызвала какого-то лекаря, тот сделал иглоукалывание один раз, другой, и, вопреки
ожиданиям, я встал на ноги и начал ходить, — с беспомощным выражением на лице профессор Юй развел руками и засмеялся. — По-моему, у нас, у китайцев, уж очень причудливо
получается: иногда бывает, что заморские методы хворь не
лечат, и обращаемся мы ко всяким темным народным способам, к тому же иглоукалыванию например, и когда этими иголочками поколят наугад, то вдруг попадут в самую точку...
У Чжу-го кивнул, невольно заулыбался, дотянулся рукой до
профессора Юя и легонько похлопал его больную правую ногу.
— Ты даже не представляешь, Цинь-лэй, ведь я за границей все время думал о тебе и о Цзя И-шэне и никак не мог освободиться от угрызений совести. Вы выбрали жизнь в своей
стране в благородной бедности, но при этом не оставляете
свой пост, продолжая дело образования, передавая знание
нашему молодому поколению... — Когда У Чжу-го произносил
эти слова, его голос немного дрожал, он еще раз легонько похлопал профессора Юя.
— Цинь Лэй, как же нелегко тебе пришлось...
Профессор Юй тихо смотрел на У Чжу-го, не говоря ни
слова. Затем почесал лысую макушку и с улыбкой сказал:
— У меня в группе сейчас сплошные студентки. В прошлом
семестре ни одного парня не было.
— Ты ведь литературу романтизма преподаешь, девушки
это любят, — попробовал объяснить У Чжу-го, улыбаясь.
— Одна студентка меня спрашивает: “А правда, что Байрон
был таким красавцем?” — “Он был хромым, боюсь, еще больше хромал, чем я сейчас”. И эта барышня вдруг переменилась
в лице, и мне пришлось ее утешать: “Но лицом он был удивительно красив...” — Профессор Юй и У Чжу-го дружно засмеялись. — В прошлом семестре на экзамене я дал им тему эссе —
“Романтический дух в произведениях Байрона”, и одна студентка написала мне внушительный список любовниц Байрона, даже его сестру Августу не забыла упомянуть!
— Да уж, преподавать таким студенткам — дело веселое, —
сказал У Чжу-го, опустив лицо после приступа смеха. — А то
“Собрание стихотворений и поэм Байрона”, которое ты перевел, здесь наверняка отлично продается?
— “Собрание стихотворений и поэм Байрона” я так и не
перевел.
— Как?

1. Тайда — сокращенный разговорный вариант названия Тайваньского университета.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

— На самом деле, осталось перевести последние главы
“Дон-Жуана”. Но за прошедшие семь-восемь лет я не перевел
ни слова... Да если бы и перевел Байрона до конца, то теперь
его, боюсь, никто и читать бы не стал... — профессор Юй с
[127]
унынием вздохнул, а затем пристально посмотрел на У Чжу- ИЛ 8/2021
го. — Чжу-го, все эти годы я ведь был не таким, как ты представлял, я не чувствовал себя “на посту”, все эти годы я только и пытался найти способ, чтобы уехать за границу...
— Цинь-лэй... ты...
— Я хотел уехать за границу и пытался использовать для
этого любую возможность. Год за годом, стоило мне только
узнать о каком-нибудь зарубежном гранте в нашем Институте
филологии, я всякий раз тут же подавал заявку. Лет пять назад мне наконец-то с большим трудом удалось выиграть грант
Фонда Форда на двухлетнюю научную работу в Гарварде —
это больше девяти тысяч американских долларов в год. Все
документы для выезда за границу были собраны. В тот день,
когда я пошел за визой в американское консульство, сам консул лично поздравил меня, пожал мне руку. И вот, представляешь, как только я вышел из консульства, меня сбил студент
из Тайды1 на мотороллере, и я сломал ногу...
— Ах, Цинь-лэй! — мрачно вздохнул У Чжу-го.
— Когда я попал в больницу, мне следовало немедленно
заявить об отказе от этого гранта. Но я этого не сделал. Вместо этого я написал письмо в Гарвард, что у меня только
внешние повреждения ноги и вскоре после лечения я сразу
же выйду из больницы и поеду туда. Но этого не произошло —
и через пять месяцев Гарвард отозвал грант. Если бы я сразу
уступил, то, может быть, Цзя И-шэн получил бы эти деньги...
— Цзя И-шэн? — удивленно воскликнул У Чжу-го.
— Он ведь тоже подавал заявку. Вот почему я так переживал, когда он скончался, я ведь чувствовал себя виноватым по
отношению к нему. Если бы он получил этот грант, то смог
бы поехать в США и, вероятно, не умер бы. После его смерти
я бросился искать деньги на похороны, на жизнь его семьи:
супруга у него ведь тоже серьезно болела. Тогда я написал
письмо Шао Цзы-ци, а он через кого-то передал всего-навсего
тысячу тайваньских долларов...
— Эх-эх-эх... — У Чжу-го тяжело вздохнул.
— Однако, У Чжу-го, — продолжал профессор Юй, с тоской взглянув на него, — мне самому действительно очень нуж-

[128]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

ны были эти деньги. Когда Я-синь была при смерти, наши
двое сынишек еще были маленькими, и она взяла с меня слово: заботиться о них, пока не повзрослеют, и дать им самое
лучшее образование. Когда мой старший сын отправился за
границу изучать инженерное дело, он не получил стипендии;
мне пришлось собирать ему деньги — сумма солидная, и я до
сих пор не расплатился, хотя прошло уже много лет. Тогда я
думал, что, получи я грант, я смог бы за границей на чем-нибудь сэкономить и потом вернуть долг. Откуда же мне было
знать... — профессор Юй несколько раз нервно усмехнулся,
пожимая плечами.
У Чжу-го поднял руку, как будто собираясь что-то ответить, но замялся и лишь пошевелил губами. А потом сделал
над собой усилие и с улыбкой произнес:
— Я-синь... Она была женщиной, о которой можно вспоминать бесконечно.
За окном нарастал шум дождя, хлеставшего все напористее и сильнее. Леденящий воздух просачивался сквозь оконные занавески и дверные щели. Раздался звук входной двери,
и из прихожей зашел молодой человек. На стройную фигуру
был наброшен темно-синий полиэтиленовый дождевик, иссиня-черные волосы покрывали капли дождя, в руках у него
была стопка книг; улыбаясь, он кивнул и собирался пройти в
другую комнату.
— Цзюнь-янь, — подозвал профессор Юй этого молодого
человека, — иди-ка сюда и познакомься с дядей У.
У Чжу-го вгляделся в приветливое симпатичное лицо и, не
сдержавшись, рассмеялся:
— Цинь-лэй! Вы двое, отец и сын, как же вы... — У Чжу-го
продолжал смеяться, показывая на Цзюнь-яня. — Только
представь, если бы я пришел к вам и сначала увидел тебя,
Цзюнь-янь, то непременно решил бы, что твой отец вернул
себе молодость! Цинь-лэй, когда ты учился в Пекинском университете, то выглядел именно так, как Цзюнь-янь теперь!
— Дядя У преподает в Калифорнийском университете в
Беркли. Ты ведь хотел поехать туда на учебу? Можешь попросить совета у него, — сказал сыну профессор Юй.
— Дядя У, а легко ли получить стипендию на физфаке в
Беркли? — спросил Цзюнь-янь.
— Ну... — У Чжу-го ответил не сразу, — я не совсем в курсе,
но в Беркли по естественным наукам стипендий намного
больше, чем по гуманитарным.
— Я слышал, что на физфаке в Беркли на один эксперимент
тратятся десятки тысяч американских долларов! — произнес
Цзюнь-янь с неподдельным восхищением на юном лице.

1. “Госпожа Наука” — в оригинале по-китайски в мужском роде “господин
Наука”, от английского Mr. Science. Наряду с “госпожой Демократией” —
два главных принципа, к которому в Китае стремились участники студенческого “Движения четвертого мая” и продолжившего его интеллектуального “Движения за новую культуру”.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

— Америка и вправду богатая и могущественная страна, —
со вздохом сказал У Чжу-го. Цзюнь-янь постоял с ними, а потом извинился и попросил разрешения уйти. Глядя вслед сыну, профессор Юй прошептал:
[129]
— Сейчас мальчишки все как один мечтают отправиться за ИЛ 8/2021
границу изучать инженерное дело или науку.
— Такова общая тенденция.
— Разве не мы в свое время во весь голос пропагандировали “госпожу Науку”1? Теперь вот эта самая “госпожа Наука” на
наш с тобой хлеб польстилась, скоро совсем без работы останемся, — от этих слов профессор Юй и У Чжу-го горько усмехнулись.
Профессор Юй встал налить еще чаю для У Чжу-го, но тот
поспешно остановил его, поднялся сам и сказал:
— Завтра с утра у меня будет лекция в университете Чжэнчжи, мне бы пораньше вернуться и отдохнуть, а послезавтра
полечу в ФРГ на конференцию по синологии. Тебе лучше в
тот день меня не провожать, давай я сейчас с тобой попрощаюсь.
Профессор Юй взял пальто своего гостя и передал его У
Чжу-го.
— Подумать только, — проговорил профессор Юй извиняющимся тоном, — ты наконец вернулся, а я даже на ужин
тебя не пригласил. У меня сейчас такая жена... — он неловко
заулыбался.
— Где же она? Я ведь совсем забыл спросить про нее.
— У соседей, — профессор Юй немного сконфузился, — засела за маджонг.
— А-а, передавай ей привет от меня. — С этими словами У
Чжу-го направился к двери. Профессор Юй привычным движением надел сандалии, взял дырявый бумажный зонтик и
вышел следом.
— Не стоит, не выходи, — произнес У Чжу-го, пытаясь остановить профессора Юя. — Тебе тяжело ходить.
— Ты ведь без шляпы, давай я тебя провожу, — профессор
Юй прикрыл рваным зонтиком голову У Чжу-го, взял его под
руку, и они вдвоем пошли к выходу из переулка. В переулке
была непроглядная мгла, только дождь без конца и без края.
Профессор Юй и У Чжу-го шли плечом к плечу, ступая по ско-

[130]

Современный китайский рассказ

ИЛ 8/2021

пившимся в переулке лужам, шаг за шагом, ковыляя и пошатываясь. Когда они почти уже вышли из переулка, У Чжу-го
глухо произнес:
— Цинь-лэй, спустя какое-то время я, возможно, вернусь.
— Ты решил вернуться?
— Через год мне уже пора будет на пенсию.
— Вот как?
— Я ведь там теперь один, Ин-фэнь не стало, самому готовить не с руки, да и желудок частенько шалит, а к тому же... детей ведь у меня нет.
— Эх...
— Мне кажется, район Наньган достаточно тихий, к тому
же Центральная академия наук недалеко.
— В Наньгане жить неплохо.
Капли дождя протекали сквозь дырку в зонтике и падали
на лица профессора Юя и У Чжу-го; от холода оба втянули
шеи. Когда у выхода из переулка показалось проезжавшее такси, профессор Юй тотчас его остановил. Водитель открыл
дверь, и профессор Юй протянул У Чжу-го руку.
— Чжу-го, — внезапно заговорил он чуть дрожащим голосом, — я хотел тебя кое о чем спросить, но все как-то неудобно было...
— Да?
— Ты не мог бы порекомендовать меня, если какой-нибудь
университет будет приглашать преподавателей? Я все-таки
поехал бы попреподавал год-другой.
— Но... боюсь, они вряд ли пригласят китайца преподавать
английскую литературу.
— Конечно, конечно, — профессор Юй прокашлялся и
нервно улыбнулся, — я не поехал бы в Америку преподавать
Байрона... может, какой-нибудь университет будет искать
преподавателя китайского языка или что-нибудь вроде того.
— А... — У Чжу-го колебался. — Ладно, постараюсь тебе помочь.
Сев в такси, он еще раз крепко пожал профессору Юю руку.
Профессор Юй тяжелой поступью направился к дому; насквозь промокшие, ледяные полы халата липли к ногам; сустав правой ноги начал простреливать пронзительной болью.
Прихрамывая, он зашел на кухню, взял гревшийся на печке
пластырь с китайской мазью из аптеки “Юйшань”, оторвал
его и приклеил к коленке. Вернувшись в гостиную, он заметил, что ближайшее к письменному столу окно от ветра отворилось, и створка болтается, постукивая — бах-бах; он второпях подошел к окну и запер его на задвижку. Скозь щель окна

он заметил, что в комнате его сына по-прежнему горит свет:
Янь-цзюнь сидел перед окном, опустив глаза в книгу; правильный профиль его юношеского лица отражался в окне. Профессор Юй даже слегка удивился, будто увидел тень самого се[131]
бя, каким он был в молодости, — а ведь он уже постепенно ИЛ 8/2021
забывал, как выглядел в былые времена. Зато он помнил, что
именно в возрасте Цзюнь-яня, в двадцать лет он познакомился с Я-синь. В тот раз они вместе гуляли в парке Бэйхай, Я-синь
только что срезала косу, и ее модная прическа то и дело трепетала на ветру; она стояла на берегу пруда Бэйхай в темно-синей студенческой юбке; подол развевался, и лучи вечерней зари будто подожгли поверхность воды, отразившись на ее лице
огненным сиянием. В журнале “Ренессанс”1 он опубликовал
стихотворение в стиле “новой поэзии”, посвятив его Я-синь:
Вот наклонилась ты к лазурной ряби, —
И алая заря на небесах,
Переродившись в лотосов скопленье,
Ввысь повлекла тебя
За ветром следом,
Синь-синь,
Ты — фея, что ступает по волнам.

Профессор Юй покачал своей облысевшей головой и смущенно улыбнулся. Он заметил, что на письменный стол ветром надуло капли дождя, отчего лежавшие сверху книги промокли. Рукавом одежды он вытер книжные обложки, а затем
взял наугад один том — это был “Рыцарь-отшельник на Ивовом пруду” — и снова опустился в кресло. При тусклом свете
лампы перевернул несколько страниц, прикрыл глаза, свесил
голову и вскоре задремал. В полудреме он смутно слышал, как
до него доносились прерывистые звуки костяшек маджонга и
женский смех.

1. Журнал “Синьчао” — английское название “Ренессанс” (“The Renaissance”),
издавался студентами Пекинского университета с 1919 по 1921 г., печатал
литературные и публицистические сочинения представителей “Движения
за новую культуру”, в том числе “новую поэзию”, отказавшуюся от форм,
предписанных классической китайской поэзией.

Бай Сянь-юн. Зимний вечер

Тайбэйский зимний вечер уступал место глубокой ночи, а холодный дождь за окнами все так же шел, не прекращаясь ни
на мгновение.

NB

Вацлав Гавел
[132]
ИЛ 8/2021

Заговорщики
Пьеса в пятнадцати картинах
Перевод с чешского и вступление Ивана Беляева

“Джон Леннон в одном интервью сказал, что семидесятые годы — дерьмо.
И действительно, по сравнению с пестрыми, богатыми и продуктивными
шестидесятыми годами они кажутся нам какими-то никчемными — бесцветными, скучными, беспросветными, без стиля, без атмосферы, без выразительных духовных и культурных движений. Для меня их символизировали, с одной стороны, личность Брежнева, а с другой — двусмысленная
фигура президента Никсона... Еще более сумрачными были эти годы в Чехословакии”, — вспоминал Вацлав Гавел в середине восьмидесятых.
Действительно, бурная эпоха чехословацкой оттепели шестидесятых и
ее кульминация 1968 года сменилась мрачноватым режимом “нормализации”. В 1969-м из верхнего эшелона власти были выброшены основные лидеры Пражской весны, в стране начались чистки и увольнения. Гавел был
изгнан из театра “На Забрадли”, в котором он за несколько лет проделал

© Иван Беляев. Перевод, вступление, 2021
Пьеса публикуется с любезного разрешения наследников Вацлава Гавела,
последнего президента Чехословакии (1989—1992) и первого президента
Чехии (1993—2003).
Переводчик благодарит за замечания и советы Александра БобраковаТимошкина, Антона Бочкарева, Михаэлу Стоилову.
Особую благодарность переводчик выражает Инне Безруковой.

[133]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

путь от рабочего сцены до популярного драматурга; его пьесы убрали из
репертуара всех театров страны и изъяли из библиотек.
Наступление политических заморозков не могло не сказаться и на жизни Гавела-писателя: именно в это время ему пришлось сражаться с его
первым серьезным творческим кризисом. Прежде он писал для своего родного театра, а теперь он стал для него персоной нон грата. Он знал, что не
увидит своих пьес на сцене, потому что в Чехословакии их не поставят, а за
границу его не выпустят (а если и выпустят, то могут не впустить обратно).
Кроме того, именно тогда завершился первый важный этап его творчества,
на котором он создавал произведения в духе классического театра абсурда Беккета и Ионеско с добавлением толики официально дозволенной социальной сатиры. Гавелу требовались новые темы и, по возможности, новый язык, новый стиль.
Переход к новому этапу полностью завершится только во второй половине семидесятых, когда уже после публикации “Хартии-77” и после первого тюремного заключения Гавел напишет трилогию маленьких сатирических пьес о своем alter ego — диссиденте Фердинанде Ванеке. Но первую
половину десятилетия знаменуют довольно мучительные творческие поиски, по словам самого Гавела, — “судорожное желание сделать шаг вперед”. Главным итогом этих поисков стала пьеса “Spiklenci”, “Заговорщики”
(или же “Конспираторы” — классический фильм Яна Шванкмайера
“Spiklenci slasti” по-русски обычно называют “Конспираторы наслаждений”). Первая версия пьесы была написана в 1970 году, а вторая, перевод
которой мы предлагаем читателю, годом позже.
Действие разворачивается в вымышленной стране, где совсем недавно
произошла демократическая революция, изгнавшая кровавого диктатора,
но демократия здесь еще очень слаба и уязвима, а общество боится хаоса
и анархии. Генеральный прокурор страны, начальник генерального штаба
и начальник полиции хотят сохранить достижения революции. Они создают тайный комитет в защиту свободы, но все их благородные порывы тонут
в интригах, так что результат оказывается очень далек от первоначального
замысла.
“Пьеса показывает не процесс превращения ‘добра’ в ‘зло’, но лишь
процесс проявления зла, тайно присутствующего под поверхностью определенного вида ‘добра’”, — писал Гавел в авторском комментарии к “Заговорщикам”, утверждая, что главная тема произведения — это моральная
аутентичность, верность человека своим ценностям, “внутренняя правда”.
События конца 60-х годов, безусловно, давали пищу для драматургического воплощения этой идеи — ведь если Александр Дубчек и его ближайшие
соратники и были вычищены из политической верхушки, то многие другие,
как раньше казалось, искренние активисты 1968 года остались в партии, а
главным нормализатором стал энтузиаст Пражской весны и когда-то несгибаемый политзаключенный Густав Гусак.
“Ни одна пьеса до сих пор не задавала мне столько работы, как эта, и
ни одна не оставляла столько сомнений, когда была уже совершенно гото-

[134]
ИЛ 8/2021

ва”, — признавался Гавел в письме к своему старшему товарищу, чешскому театральному режиссеру Альфреду Радоку.
Мировая премьера “Заговорщиков” состоялась в 1974 году в Баден-Бадене. Критик Вольфганг Петерс на страницах “Neue Ztrcher Zeitung” назвал пьесу “утонченной смесью политической притчи и бульварной комедии . Спектакль, однако, был встречен прохладно. Другие немецкоязычные
критики написали, что суть “Заговорщиков” гораздо лучше поняли бы в социалистическом лагере, а западноевропейскому зрителю сюжет попросту
чужд. Пьесу даже не взял в работу изначально ожидавший ее Королевский
национальный театр Великобритании.
Неудача настолько расстроила Гавела, что “Заговорщики” навсегда остались одним из самых нелюбимых его творений и даже не вошли в первое собрание сочинений, вышедшее в Чехословакии после Бархатной революции.
Долгих восемнадцать лет после немецкой премьеры пьеса не появлялась на
театральных подмостках, и лишь в 1992 году эту паузу прервал один из лучших друзей Гавела режиссер Андрей Кроб. Его довольно успешный спектакль стал шагом к своеобразной реабилитации “Заговорщиков”, но тем не
менее их сценическую судьбу никак нельзя назвать успешной. Один раз они
были поставлены в США, второй — в небольшом театре чешского города Хеб,
а в 2007-м тот же Андрей Кроб стал режиссером аудиоспектакля, записанного на Чешском общественном радио. Незадолго до смерти Гавела, в 2011 году, пьеса увидела свет софитов лондонского театра “Orange Tree”, но была
принята без особого энтузиазма. Газета “Financial Times” даже написала, что
эта вещь лучше смотрится на бумаге, чем на сцене.
И все-таки “Заговорщики”, обладающие безусловными литературными
достоинствами, не должны оставаться в тени других, более известных, пьес
Гавела, таких как “Праздник в саду” или “Уведомление”. “Заговорщики”
неотделимы от исторического контекста той эпохи и помогают лучше понять умонастроение самого драматурга, пытавшегося справиться с вызовами окружающего мира. Как писал Гавел в предисловии к канадскому изданию своих пьес 1976 года, “в конце концов, кто знает, вдруг найдется
читатель, который увидит все не в таком черном цвете”.

NB

Действующие лица
Хельга — богатая вдова
Полковник Могер — начальник полиции
Майор Офир — начальник генерального штаба
Дикл — генеральный прокурор
Арам — главный цензор
Эдит — сестра Хельги, жена Дикла
Эвил — сын Хельги, студент

Мириам — племянница Хельги
Премьер-министр
Ксибой — судья
Альфред Штейн — личный секретарь премьер-министра,
в настоящее время находится в следственной тюрьме
Рут — секретарша Дикла
Пепи — телохранитель Могера
Бобо — телохранитель Могера
Матоуш — секретарь Могера
Венда — следователь
Милена — служанка Хельги
Кот Мурек

[135]
ИЛ 8/2021

Картина первая
На сцене гостиная виллы Хельги. Это большая, очень богато
и безвкусно обставленная комната. В глубине сцены большая
стеклянная дверь, ведущая в сад с бассейном; направо — дверь
в коридор и лестница на галерею, ведущую к спальням; налево
камин и дверь в другую часть дома. У камина — низкий стол,
окруженный креслами, недалеко от стола — сервировочный
столик с напитками. На столе приготовлены чистые бокалы и
блюдо с бутербродами. Когда поднимается занавес, на сцене
только майор Офир, начальник генерального штаба, прилизанный и несколько неуклюжий усатый франт в мундире с
множеством орденов, в рейтузах, до блеска вычищенных сапогах и с парадной, с кисточкой на эфесе, саблей, с которой
он никогда не расстается, хотя она ему то и дело мешает.
Офир стоит у камина и тщательно причесывается перед карманным зеркальцем, поставленным на каминную полку. После небольшой паузы с галереи доносится голос Мириам, племянницы Хельги.

Офир быстро прячет расческу и зеркальце в карман, поправляет мундир, подходит к лестнице и смотрит наверх.
Мириам в это время уже появилась на галерее; это красивая
девочка лет четырнадцати.

Мириам. Можно мне ненадолго к Юдит? (Никто не отвечает, и она спускается вниз; заметив Офира, останавливается.) Эээ... здравствуйте.
Офир. Добрый вечер, барышня. Майор Офир, начальник генерального штаба и друг вашей тетушки. Рад с вами познакомиться.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Мириам (голос за сценой). Тетушка!

[136]
ИЛ 8/2021

Мириам подает Офиру руку, которую Офир хочет поцеловать; девочка ее отдергивает: очевидно, она к этому не привыкла. На мгновение оба теряются, потом Офир щелкает каблуками и кланяется. Мириам разражается смехом, который,
однако, вскоре вежливо подавляет. Через левую дверь входит
Хельга, элегантная дама в расцвете лет, всегда увешанная
множеством украшений, и с любопытством смотрит на Офира и Мириам.

Хельга. Мириам, ты что-то хотела?
Мириам. Тетушка, можно мне ненадолго к Юдит?
Хельга. А ты уроки приготовила?
Мириам. Потом приготовлю.
Хельга. Хорошо, иди, только не задерживайся!
Мириам. Спасибо, тетушка! (Кланяется Офиру.) До свидания.
Офир. До свидания, Мириам.
Мириам убегает через правую дверь, Офир нежно смотрит
ей вслед.

Хельга (ворчливо). Песик!
Офир отрывает взгляд от двери и поворачивается к Хельге.

Ну прекрати.
Офир. А что я такого делаю? (Вместе с Хельгой переходит к
столу; наливает в рюмки коньяк из бутылки, стоящей на
маленьком столике.) Полковник придет?
Хельга. Обещал, что придет.
Раздается звонок. Оба отставляют свои бокалы и поворачиваются к правой двери. Из левой двери появляется служанка
Хельги Милена (тип так называемой “здоровой деревенской
девушки”) в классическом наряде горничной, быстро пересекает комнату и уходит в правую дверь, через которую вскоре
вводит Дикла и Эдит. Генеральный прокурор Дикл — пожилой человек солидной наружности. Эдит, сестра Хельги и жена Дикла, — претенциозно одетая пухлая дамочка. Милена
уходит в левую дверь; Хельга и Офир идут навстречу вошедшим, все здороваются и обмениваются рукопожатиями.

NB

Дикл. Добрый вечер.
Хельга. Здравствуй, Дикл. Эдит, давненько тебя не было
видно!
Эдит. Да я сейчас почти никуда и не хожу. У Дикла ужасно
много работы!
Хельга. Что так?

Эдит. Все из-за этого проклятого Штейна. Не понимаю, почему мой недотепа должен все делать сам — точно в прокуратуре больше никого нет. Даже в кино сходить не можем. (Офиру.) Добрый вечер, майор, я ждала, что вы нас
навестите.
Офир (целует Эдит руку). Целую ручки, сударыня. (Диклу.)
Добрый вечер, прокурор.
Хельга. Садитесь, прошу вас.

[137]
ИЛ 8/2021

Дикл, Эдит и Хельга рассаживаются вокруг стола; Офир наливает Диклу и Эдит коньяк и тоже садится. Пауза. Дикл вынимает трубку, табак, еще какие-то принадлежности и начинает
набивать трубку.

Эдит (с любопытством щупает ткань платья Хельги). Оттуда?
Хельга. Из Парижа.
Эдит. Сразу видно!
Пауза.

Дикл (раскуривает трубку). Полковник придет?
Офир. Обещал, что придет.
Раздается звонок; все встают и поворачиваются к правой двери; из левой двери появляется Милена, пересекает комнату
и уходит в правую дверь, через которую вскоре вводит главного цензора Арама, мужлана в дешевой прорезиненной куртке. Милена уходит в левую дверь.

Все садятся; Офир наливает Араму коньяк. Пауза.

Эдит (щупает ткань платья Хельги, потом поворачивается к
Диклу). Вот закончишь этот процесс, сладенький, и
возьми хотя бы месяц отпуска. Съездим с тобой в Париж, а то мне уже надеть нечего.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Арам (идет к столу и здоровается со всеми за руку). Добрейший всем вечерок!
Дикл. Мое почтение, цензор!
Арам. Да, от моей старухи вам сердечный привет...
Хельга. Спасибо, Арам. А почему бы тебе как-нибудь не
взять ее с собой?
Арам. Старуху, что ли?
Хельга. Да.
Арам. Ну-у...

Арам. Моя старуха то же самое твердит, а у самой шкаф от
тряпок ломится!

[138]
ИЛ 8/2021

На лестнице появляется сын Хельги Эвил, студент, симпатичный длинноволосый юноша в очках и с множеством значков с
эксцентричными лозунгами на груди. Он тихо спускается вниз,
явно надеясь ускользнуть незаметно, но это ему не удается.

Эдит. Эвил! Как дела, дружок?
Эвил. Спасибо, тетушка, все хорошо. (Остальным.) Добрый
вечер. (Направляется к правой двери.)
Хельга. Куда ты?
Эвил. А что?
Хельга. Опять на демонстрацию?
Эвил. Ну и?..
Хельга (Эдит). Он меня очень беспокоит!
Эвил. Мама!
Эдит. А что так?
Хельга. У него на уме одна политика, нет бы учеба или
спорт.
Эдит. Эвил, не лезь в политику, это грязное дело!
Эвил. Зависит от того, тетушка, кто ею занимается.
Хельга. Эвил, не груби!
Офир. Небось, из-за Штейна митингуете?
Эвил. Да.
Дикл. Послушай, Эвил, ты всерьез думаешь, что правительство уступит давлению нескольких десятков чокнутых
студентов?
Эвил. Надеюсь.
Хельга. Ну, с меня хватит!
Офир. Оставь, Хельга, ведь мы в его годы были такими же.
Молодежь всегда радикальна!
Короткая пауза.

NB

Эвил. Мне пора.
Хельга. У тебя деньги есть?
Эвил. Ну-у... (Быстро уходит в правую дверь.)
Хельга. Что мне с ним делать?
Арам. Я бы ему дал ремня!
Дикл. Ты не можешь послать его куда-нибудь за границу?
Хельга. Это невозможно.
Дикл. Почему?
Хельга. А как я здесь без него?
Пауза.

Арам. Полковник придет?
Дикл. Обещал, что придет.
Раздается звонок; все встают и поворачиваются к правой двери; из левой двери появляется Милена, пересекает комнату
и уходит в правую дверь. Та вскоре распахивается, и в ней показывается Пепи, один из двух телохранителей Могера. Он,
как и его коллега Бобо, — подозрительный, постоянно жующий жвачку тип в армейской куртке без знаков различия, в полувоенном берете и с пистолетом на заднице.

[139]
ИЛ 8/2021

Все. Слава революции!
Пепи. Слава!
Пепи изучающе оглядывает комнату; не заметив ничего подозрительного, ступает внутрь и кивком головы показывает,
что путь свободен. За ним входит начальник полиции
полковник Могер, сорокапятилетний “крутой парень”,
одетый как Пепи и Бобо, с той лишь разницей, что пистолета
у него два, по одному на каждом боку; за ним — вперед спиной — идет Бобо. Последней появляется Милена, которая
быстро выбегает в левую дверь. Могер останавливается посередине комнаты, оглядывается и еле заметным жестом указывает Пепи и Бобо, где им расположиться. Пепи занимает место у двери в сад; Бобо садится на пол справа под лестницей.

Могер (идет к столу, на ходу раскланиваясь с присутствующими). Приветствую, друзья. Я немного припозднился, надо было присмотреть за моими ребятами, у нас же нынче опять демонстрация. Садитесь.

Хельга. Вы же не будете стрелять?
Могер. Ну что ты! Ты когда-нибудь слышала, чтобы мои ребята стреляли в студентов? Твой парень там, да?
Хельга. Увы.
Могер (пьет, вытирает рукавом рот и внезапно весело бьет
Арама по спине; все пугаются). Ну что, цензор? Видал, какая тут выпивка? Что поделывает твоя старуха?
Арам. Гладит, шеф.
Могер. Гладит, говоришь. Ну разве что... (Издает резкий смешок.)
Все вежливо улыбаются. Пауза.

Дикл (Эдит). Сладенькая моя, тебе не пора смотреть телевизор? Уже почти половина.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Все садятся; Офир наливает Могеру коньяк.

Эдит. О господи! Хельга, можно мне?
Хельга. Ну конечно. Милена его тебе включит.

[140]
ИЛ 8/2021

Эдит берет свой бокал и быстро уходит в левую дверь. Короткая пауза.

Могер (Офиру). Так что вы, майор, хотели обсудить?
Хельга. Офир хотел с нами поговорить, потому что он серьезно обеспокоен политической ситуацией в нашей стране. (Офиру.) Да, песик?
Офир кивает.

Могер. Вот как? А что именно вас беспокоит?
Офир. Многое, полковник. Да взять хоть это: повсюду уже
неделю митингуют за освобождение Штейна, все только об этом и говорят, газеты ни о чем другом не пишут,
а чем в это время занято наше правительство? Ведет переговоры с полицией и с демонстрантами, постоянно
ищет какие-то компромиссы, то и дело идет на уступки,
а решения нет как нет!
Могер. Но это же политика, майор. А что правительство, повашему, должно делать?
Офир. Если студенты правы, то здесь творится беззаконие, и
тогда этого человека давно следовало отпустить. А если
права полиция, то нужно во всеуслышание заявить об
этом, чтобы рассеять любые сомнения. К чему это вечное петляние? Оно только повышает напряженность,
подрывает авторитет правительства и деморализует население!
Хельга. Офир хочет сказать, что если правительство продолжит свою политику вечных уступок и импровизаций, то
это приведет к хаосу и анархии. (Офиру.) Ведь так, песик?
Офир. Именно.
Могер. Дружище, вы преувеличиваете.
Арам (наклоняется к Хельге и показывает на блюдо с бутербродами; тихо). Можно?
Хельга. Разумеется.

NB

Арам берет бутерброд и с аппетитом его съедает; потом вытирает руки носовым платком. Пауза.

Дикл. Майор!
Офир. Да?
Дикл. Вы правда думаете, что нашей стране грозит анархия?
Офир. И не только она, прокурор! Чем больше будет нарастать хаос, тем выше будет опасность того, что им вос-

пользуются различные тоталитарные силы, которым
наша свобода поперек горла.
Могер. Но послушайте, откуда же им взяться, этим самым
тоталитарным силам?
Офир. В каждом обществе, дорогой полковник, есть подавленные агрессивные силы, которые ждут подходящей
возможности, чтобы выйти на свет. А что может быть
для таких сил более удобным, чем хаос, распад и анархия? Ведь именно тогда их призывы к порядку, которыми они обычно подкрепляют свои нападки на свободу,
встречают наибольший отклик! И тогда же велика вероятность того, что разложившаяся государственная
власть не встанет своевременно у них на пути!
Хельга. Офир хочет сказать, что теперешняя политика нашего правительства может привести к тому, что у нас появятся сторонники диктатуры. (Офиру.) Ведь так, песик?
Офир. Именно.
Могер. Дружище, вы преувеличиваете.
Арам (наклоняется к Хельге и показывает на блюдо с бутербродами; тихо). Можно?
Хельга. Разумеется.

[141]
ИЛ 8/2021

Дикл. Майор!
Офир. Да?
Дикл. Вы правда думаете, что у нас есть какие-то сторонники диктатуры?
Офир. Я в этом уверен!
Могер. Майор! Если этот народ в чем-то и един, то именно в
своей ненависти к бывшему диктатору, который по-лакейски прислуживал господам колонизаторам. Разве национальная революция, которая свергла Олага, не явилась выражением стихийной воли всего народа?
Арам. Ту парочку головорезов, что его поддержала, мы давно уже повесили на площади Согласия!
Офир. Дорогой полковник, если сторонники Олага не выступают за него открыто, это еще не значит, что среди
нас нет людей, которые склонны, так сказать, к олагизму. И если они этот свой олагизм пока скрывают, забрасывая нас громкими фразами о свободе и демократии,
то это не делает их менее опасными. Скорее, наоборот!
Хельга. Офир хочет сказать, что не все то золото, что блестит. (Офиру.) Ведь так, песик?
Офир. Именно.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Арам берет бутерброд и с аппетитом его съедает; потом вытирает руки носовым платком. Пауза.

[142]
ИЛ 8/2021

Могер. Дружище, вы преувеличиваете.
Арам (наклоняется к Хельге и показывает на блюдо с бутербродами; тихо). Можно?
Хельга. Разумеется.
Арам берет бутерброд и с аппетитом его съедает; потом вытирает руки носовым платком. Пауза.

Дикл. Честно говоря, майор, в отдельных деталях вы правы,
но в целом ваш пессимизм неуместен. Я, конечно, не утверждаю, что у нас все идет как по маслу! Не будем забывать, что мы молодая страна, которая еще только учится сама собой управлять. Но разве вокруг нет множества
стран, что свергли колониальное владычество гораздо
раньше нас и при этом живут гораздо хуже? (Могеру.)
Скажите, полковник?
Могер. Разумеется! Это оскорбительно для правительства —
трактовать его стремление действовать порядочно и
объективно как слабость, а то и как злой умысел. Может, вы не знаете, но уже завтра утром правительство
окончательно выскажется по делу Штейна.
Хельга. Думаешь?
Могер. Однозначно! А что касается ваших скрытых олаговцев, то не обижайтесь, но, по-моему, это чистой воды
спекуляция. (Диклу.) Скажите, прокурор?
Дикл. Конечно! Не говоря уж о том, что если бы такие люди
среди нас и были, они бы не представляли опасности,
потому что Олаг давно умер, а олагизм без Олага — все
равно что тело без души. (Могеру.) Скажите, полковник?
Офир. Вы это точно знаете?
Дикл. Что?
Офир. Что Олаг умер.
Дикл. Но позвольте — это же ясно...
Офир. Вы видели его труп?
Дикл (растерянно). Нет, но...
Хельга. Вот видишь!
Дикл. А ты видела его живым?
Хельга. Не то чтобы я...

NB

Дикл, Арам и Могер удивленно смотрят на Хельгу.

Могер. Что ты этим хочешь сказать?
Дикл. Тебе о нем что-то известно?
Хельга. Это останется между нами?
Дикл. Разумеется!

Хельга. Так чтоб вы знали, моя кузина недавно была в Монте-Карло и видела его там в казино.
Арам. Вот же дерьмо!
Офир. А теперь представьте, друзья, что будет, когда об этом
узнают те, кому в глубине души диктатура милее демократии!

[143]
ИЛ 8/2021

Долгая неловкая пауза.

Дикл. Майор!
Офир. Да?
Дикл. Я правильно вас понимаю...
Офир. Да?
Дикл. Вы считаете...
Офир. Да?
Дикл. ...что мы должны с этим что-то сделать.
Офир. Именно так!
Дикл. У вас есть какой-то конкретный план?
Офир. По моему мнению, у нас есть одна-единственная возможность: сформировать широкий фронт демократических и патриотических сил, который бы наращивал общественное давление на правительство с тем, чтобы
оно покончило со всеми беспорядками и гораздо последовательнее противостояло всем вражеским вылазкам.
Дикл. Вы думаете, в этом есть смысл?
Офир. Конечно, прокурор. Правительство попросту должно
понять, что если здесь не наведет порядок оно, то его
наведут олаговцы, а это похоронит и правительство, и
нашу демократию. (Хельге.) Так, песик?
Хельга. Именно!
Дикл (Могеру). Что скажете, полковник?

Мириам. Добрый вечер.
Хельга. Наконец-то ты дома! Ты помнишь, что тебе еще уроки готовить?
Мириам. Помню, тетушка. (Убегает по лестнице наверх.)
Пауза, все снова смотрят на Могера.

Могер (энергично отставляет бокал и поднимается). Вот что,
друзья! Предоставьте это правительству! Зачем еще
больше осложнять его положение? Насколько мне из-

Вацлав Гавел. Заговорщики

Напряженная пауза, все смотрят на Могера, который задумчиво поигрывает своим бокалом. Потом в правую дверь входит
Мириам.

[144]
ИЛ 8/2021

вестно, в правительстве у нас почтенные люди и уважаемые патриоты, которые сумеют отстоять ценности всей
своей жизни. Со стороны-то критиковать легко, но подумайте, каково это — оказаться в их шкуре. Если у вас
есть к правительству конструктивные предложения, передайте их официально, и я ручаюсь, что их добросовестно обсудят. Но давить на него?! Какой в этом толк?
Тем более что и без вас охотников хватает! Серьезно,
друзья: поспешность в этих вопросах неуместна. В конце концов, не так страшен черт, как его малюют: кто
знает, кого эта женщина на самом деле видела в казино!
Арам. Ваша правда, шеф! Кто знает, кого она там видела!
Дикл (встает). Дорогой майор, может, все это и впрямь
ложная тревога!
Короткая пауза; озадаченные Офир и Хельга тоже встают.

Офир. Как вам будет угодно, господа.
Могер. А теперь прошу меня извинить, но мне еще надо
взглянуть на демонстрацию.
Арам. Я с вами, шеф.
Дикл. И я. (Зовет.) Сладенькая моя! (Выбивает трубку в пепельницу.)
В левую дверь входит Эдит.

Эдит (Диклу). Господи, ну ты и надымил. Мы что, уже уходим?
Дикл. Мне еще нужно разобраться с той жалобой. (Хельге и
Офиру.) До свидания, друзья.
Офир. Слава революции!
Пепи. Слава!

NB

Могер, Арам, Дикл и Эдит идут к правой двери, которую уже
открыл Бобо; Пепи тоже подошел туда. Первым выходит
Пепи, вскоре после него — видимо, по знаку Пепи снаружи —
выходит Могер; за ним следуют Арам, Дикл, Эдит. Последним, пятясь, удаляется Бобо. Хельга и Офир некоторое
время озадаченно глядят им вслед. Затем Хельга устало падает
в кресло, а Офир открывает дверь в сад и задумчиво смотрит
наружу. Пауза.

Офир (наконец поворачивается к Хельге). Ну, тебе все понятно?
Хельга. Нет.
Офир. Что будем делать?
Хельга. А что мы можем сделать?

Короткая пауза, потом в правую дверь входит Эвил.

Эвил. Добрый вечер.
Хельга. Эвил, сегодня ты ужасно себя вел. Если б ты знал,
как я из-за тебя несчастна.
Эвил. Ты сама виновата.
Хельга. Как это?
Эвил. Я не выношу, когда ты при посторонних обращаешься
со мной, как с пятилетним.
Хельга. Вечно я во всем виновата! Хорошо еще, что твой
отец до этого не дожил!
Эвил. На твоем месте, мама, папу бы я сюда не впутывал —
особенно сейчас.
Хельга. Эвил, о чем это ты?
Эвил. Ты прекрасно знаешь, о чем.

[145]
ИЛ 8/2021

Хельга начинает истерично рыдать; Эвил немного растерян;
Офир жестом предлагает ему подойти к матери; Эвил, поколебавшись, медленно подходит к ней и смущенно гладит по голове.

Хельга (судорожно сжимает его руку; истерично). Эвил, Эвил,
мой Эвил, не покидай меня!
Эвил. Ну, ну... (Аккуратно высвобождает руку и неспешно поднимается по лестнице.)

Офир. Я тоже пойду.
Хельга (всхлипывая, внезапно встает, с улыбкой подходит к
Офиру и берет его за руку). Ну куда же ты, песик?
Офир. Домой, песик.
Хельга. Я думала...
Офир. Что?
Хельга. Ничего.
Офир. Я сегодня что-то устал.
Хельга (огорченно отпускает руку Офира). Как всегда. Но я
не буду на тебя давить.
Офир. Я могу и остаться.
Хельга. Нет-нет, ступай, ты устал и должен выспаться.
Офир подходит к Хельге и пытается ее обнять и поцеловать;
она сопротивляется.

Офир. Я не думал, что ты так это воспримешь.
Хельга. Не будем об этом.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Пауза. Хельга все еще рыдает, сморкаясь в носовой платок.

Офир. Ну песик! (Наконец преодолевает сопротивление Хельги
и целует ее долгим поцелуем.)

[146]
ИЛ 8/2021

Хельга нежно высвобождается из его объятий, улыбается, берет Офира за руку и ведет по лестнице наверх. Оба уходят.
Пауза. Тихо открывается левая дверь, и из нее осторожно выглядывает Милена. Она осматривается, входит в комнату,
поднимает глаза вверх, к галерее. Вдруг оттуда доносятся шаги; она быстро отбегает к левой двери и скрывается за ней. По
лестнице спускается Офир в купальном халате и дамской купальной шапочке с рюшками. Он пересекает комнату и выходит в сад. Через некоторое время оттуда доносится характерный всплеск: это Офир прыгнул в бассейн. Вскоре на галерее
появляется Эвил в пижаме, оглядывается, начинает на цыпочках спускаться вниз. Когда он добирается до середины лестницы, на галерею выходит Мириам в ночной рубашке.

Мириам. Эвил.
Эвил (вполголоса). Ты почему не спишь?
Мириам. Возьми меня как-нибудь с собой на демонстрацию.
Эвил. Это не для детей. Иди спать.
Мириам. Эх ты... (Исчезает.)
Эвил некоторое время ждет, потом тихо спускается, оглядывается и издает негромкий шипящий звук. Из левой двери сразу же показывается Милена. Они быстро подходят друг к
другу и начинают целоваться; Эвил толкает Милену в кресло.

Милена (тихо). Не сейчас — майор в бассейне.
Эвил. Плевал я на майора!
Милена (тихо). Пойдем!
Милена быстро уводит Эвила в левую дверь. На галерее
слышны рыдания. Это Мириам, которая снова вышла из своей комнаты и стала свидетельницей предшествующей сцены.
Она, всхлипывая, убегает, слышится стук закрываемой двери.
Потом опять звучит плеск воды и характерное фырканье:
Офир вылез из бассейна. Он входит через дверь, ведущую в
сад, с него стекают струйки воды; поеживаясь и кутаясь в халат, он взбегает по лестнице.

Занавес

NB

Конец первой картины

Картина вторая
На сцене — кабинет Дикла: неброское, строго обставленное
рабочее место крупного чиновника. В глубине сцены дверь;
справа журнальный столик с тремя креслами; слева большой
письменный стол, возле него стул, за ним канцелярский шкаф
и вешалка, на которой висит мантия. Когда поднимается занавес, на сцене только Арам. Он удобно устроился в одном из
кресел, положив ноги на столик, и листает какой-то порнографический журнал. Через некоторое время входит Дикл в
пальто и с портфелем. Арам прячет журнал в карман, снимает
ноги со стола и неторопливо встает.

[147]
ИЛ 8/2021

Дикл. Доброе утро, цензор. Давно ждете?
Арам. Не очень.
Дикл (снимает пальто, вешает его на вешалку и надевает мантию). Как спали?
Арам. Ужасно.
Дикл. А что так?
Арам. Да моя старуха мне подгадила. Представляете, купила
себе у меня за спиной шубу и ничего мне не сказала!
Дикл. Вот как?
Арам. Знаете, дело не в шубе. В конце концов, если ей нужна
шуба, пусть будет шуба. Но ни словечком не обмолвиться — это как вообще?
Дикл. Может, она хотела сделать вам сюрприз?
Арам. Плевать я хотел на такие сюрпризы.

Дикл. Я думал ночью о нашей вчерашней встрече и должен
сказать, что все это меня несколько тревожит. Если этот
человек и правда жив, а у нас тут так все и будет... (Пауза; достает из портфеля рабочие бумаги, иллюстрированный журнал, термос и пакет с едой; бумаги оставляет на
столе, прочее убирает в ящик.) Видите ли, это всегда начинается вроде бы невинно. Парочка недовольных, пиво, болтовня... а потом они создают какой-нибудь кружок. Устраивают митинг где-то у черта на куличках,
кто-то там выступает, горлопаны скандируют лозунги, и
не успеете вы опомниться, как вот вам пожалуйста —
путч. Да вы и сами это из истории знаете. (Разложив
свои вещи, ставит пустой портфель на пол и садится.)

Вацлав Гавел. Заговорщики

Дикл уже расправил на себе мантию; взяв портфель, он идет к
письменному столу, ставит туда портфель и открывает его.
Арам опять разваливается в кресле.

Входит его секретарша Рут — очень привлекательная девушка
лет двадцати пяти — с чашкой кофе на маленьком подносе. Кофе она с улыбкой ставит перед Арамом.

[148]
ИЛ 8/2021

Арам. Во, то что нужно!
Рут направляется обратно к двери.

Дикл. Рут.
Рут (останавливается и оборачивается к Диклу). Вы что-то желаете, господин прокурор?
Дикл. Пожалуйста, не зовите меня к телефону.
Рут. Даже если будет звонить ваша жена?
Дикл. Скажите ей, что я на слушаниях.
Рут. Как вам будет угодно, господин прокурор. (Уходит.)
Арам. Уговорить себя даст?
Дикл. Вряд ли. (Короткая пауза; затем начинает обшаривать
карманы, но не находит то, что ищет, а достает только
ярмарочную игрушечную обезьянку на резинке, которую быстро прячет обратно. Неспешно встав, подходит к вешалке и начинает рыться в карманах пальто.)
Арам помешивает кофе.

Вы говорили с полковником?
Арам. Да.
Дикл. И что он сказал?
Арам. Сегодня будет новая демонстрация.
Дикл. Снова?
Арам. Говорят, чуть ли не самая большая.

NB

Дикл наконец находит, что искал: трубку, табак, еще какие-то
принадлежности. Он возвращается с ними к письменному столу, садится и начинает задумчиво набивать трубку.

А вы считаете, кто-то может хотеть возвращения Олага?
Дикл. Почему бы и нет?
Арам. Мне так не кажется! Все ведь знают, каким он был!
Многое, может, еще куда ни шло, но уж аферу с нашим
природным газом люди ему точно не забудут.
Дикл. При некоторой сноровке все это можно перевернуть
с ног на голову.
Арам. Пусть так, но я все равно не понимаю, почему кто-то
может хотеть его возвращения!
Дикл. Дорогой цензор, для множества людей Олаг означает
определенность. Знали бы вы, сколько людей нашего
круга тоскует по определенности — все равно какой,

лишь бы им ее кто-то дал, лишь бы не искать ее в самих
себе. И свобода для них, на самом деле, очень неприятное бремя.
Пауза. Арам потягивает кофе.

[149]
ИЛ 8/2021

(Раскуривает трубку.) Правительство заседает?
Арам. Да.
Дикл. И как там дела?
Арам. Вы про Штейна?
Дикл. Да.
Арам. Говорят, решение опять отложат.

Дикл. Я боюсь, цензор.
Арам. Олага?
Дикл. Наших людей.
Арам. Наших людей? Почему?
Дикл. Я боюсь, что они испугаются.
Арам. Олага?
Дикл. Хм.
Арам. Они боялись его, когда он был у власти, но сейчас-то
им чего бояться?
Дикл. Не забывайте, что страх перед Олагом взращивали в
людях десятки лет, и, если мы не видим его вокруг себя,
это не значит, что он не остался где-то в национальном
подсознании и что его не удастся в нужное время пробудить к жизни. А что такой страх способен сделать с
людьми, вы прекрасно знаете.
Арам. Народ не позволит снова засирать себе мозги.
Дикл. Да позволит, цензор, позволит! Поймите, никогда
нельзя судить по тому, сколько людей празднуют победу! Только по тому, сколько из них готовы за нее сражаться! Да, это правда, победу революции праздновали
все. А сколько было настоящих партизан? Пять с половиной! (Пауза.) Послушайте, цензор.
Арам. Хм?
Дикл. Вам не кажется, что полковник в некоторых вопросах
слишком уж полагается на правительство?
Арам нервно шарит по карманам, потом смотрит на часы.

Может быть, некая доза созидательной критики помогла бы правительству больше, чем...

Вацлав Гавел. Заговорщики

Пауза.

[150]
ИЛ 8/2021

Арам (поспешно встает). Извините, я тут болтаю, а ведь на
столе уже ждут вечерние газеты. (Быстро идет к двери.)
До свидания!
Дикл. Всего доброго, цензор.
Арам уходит. Дикл некоторое время озадаченно смотрит ему
вслед, потом пожимает плечами и принимается за лежащие на
столе бумаги. Входит Рут и убирает пустую чашку из-под кофе.

Дикл. Кто-нибудь звонил?
Рут. Ваша жена. Вам нужно ей перезвонить.
Дикл. Ладно.
Рут направляется с чашкой к двери.

Рут.
Рут (останавливается и поворачивается к Диклу). Вы что-то
желаете, господин прокурор?
Дикл. Я только хотел вам сказать, что вы прекрасная секретарша. Аккуратная, внимательная, тактичная. Я рад, что
вы у меня есть.
Рут. Благодарю вас.
Дикл. Если вас это не обидит, я вам тут принес... (Достает из
кармана игрушечную обезьянку, дергает за резиновый шнурок и с улыбкой показывает, как обезьянка подпрыгивает.)
Рут. Прелестно.
Дикл. Этакая безделица. (Подает обезьянку Рут.) Вот, возьмите.
Рут. Неужели это мне?
Дикл. Она ваша.

Занавес
Конец второй картины

NB

Картина третья
На сцене кабинет Могера. Это неприветливое помещение, основное место в котором занимает большой стол для совещаний в форме буквы Т, окруженный со всех сторон стульями. В
глубине сцены большой полуоткрытый сейф, раковина и вешалка, на которой висят грязное полотенце и плетка; справа
зарешеченная дверь, ведущая прямо в тюрьму, рядом с ней металлический ящик; слева дверь, ведущая в другой кабинет. Когда занавес поднимается, Могер стоит у раковины, спиной к

Могер. Вы же неглупый человек, Штейн! Вы серьезно не понимаете, что, рассказав правду, вы сбережете наше время и свое здоровье, а кроме того, заработаете себе смягчающие обстоятельства?
Штейн. Мне нечего вам сказать!
Венда (кричит). Не ври!
Могер. Подожди, Венда! Штейн! Зачем вы старательно изображаете героя? Вы признали, что настраивали студентов против правительства в попытке использовать их
политическую наивность и подтолкнуть к подрывным
действиям. Но ведь на это у вас были причины! Почему
же теперь вы их скрываете?
Штейн. Мое признание было вырвано силой!
Венда (кричит). Ты у меня узнаешь!
Могер. Подожди, Венда! (Штейну.) Это вам посоветовал
ваш адвокат, да?
Штейн. Нет.
Могер. Думаете, мы не хотели с вами по-хорошему? Но что
нам оставалось делать? Вы сами избрали методы следствия! В конце концов, я давно знаю Венду и сомневаюсь,
чтобы он вышел за рамки принятых во всем мире способов дознания. Да и вообще — все, что вы о себе сказали,
и так напрямую вытекает из фактического состава вашего дела!
Штейн. Подстрекательство к подрывным акциям вы доказать не сможете!
Венда (кричит). Молчать!
Могер. Подожди, Венда! (Закончив мыть руки, стряхивает с
них воду, берет двумя пальцами мыльницу, убирает ее в
сейф, захлопывает его, подходит к вешалке и начинает
тщательно вытирать руки висящим полотенцем; при
этом он смотрит на Штейна.) А как же мякина?
Штейн. Какая мякина?
Могер. Вы же сказали на студенческом митинге, что правительство можно провести на мякине! Разве это не подстрекательство?
Штейн. Это констатация факта.

[151]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

кабинету, и моет руки; на авансцене стоит Штейн, личный
секретарь премьер-министра, в настоящее время узник следственной тюрьмы. Это несчастный человечек в полосатой
арестантской одежде, в наручниках и с большим железным
ядром на ноге. У стола сидит, держа перед собой большую
связку ключей, следователь Венда — очередной подозрительный тип на службе у Могера; в глубине сцены стоит, опираясь
на сейф, Пепи, справа сидит на ящике Бобо. После короткой паузы Могер, не оборачиваясь, начинает говорить.

[152]

NB

ИЛ 8/2021

Могер. Отвратительная клевета! Что вы себе навоображали
о нашем правительстве? Что это сборище идиотов? Но
ближе к делу: на кого вы работаете?
Штейн. Ни на кого! Я патриот, полностью преданный господину премьер-министру!
Венда (кричит). Хватит болтать!
Могер. На Олага?
Штейн. А он разве жив?
Могер. Вот что я вам скажу, Штейн: когда я вчера об этом узнал, мне вдруг пришло в голову, что это и есть ключ к вашему делу. И, откровенно говоря, я даже в каком-то
смысле обрадовался! Знаете почему? Потому что я неожиданно понял: вы делали это не из-за денег и не из ненависти к нашей родине, а по убеждению. Вы точно знали, что он жив, не исключено, что даже поддерживали с
ним связь, и убедили самого себя, будто его возвращение к власти поможет разрешить наши нынешние трудности и что вы, соответственно, должны подготовить
его возвращение тем, что ускорите развал нашей демократии. Конечно, это чепуха, но — если бы вы искренне
во всем признались — это могло бы выставить вас в глазах суда в более выгодном свете.
Штейн. Большое вам спасибо за такой выгодный свет.
Венда (кричит). Не перебивай начальника!
Могер. Чтобы вы поняли: не знаю почему, но мы с Вендой
вам с самого начала немного симпатизировали и сегодня утром, старые дурни, даже пропустили по стаканчику в соседней забегаловке и поболтали об этих ваших
смягчающих обстоятельствах. Да, Венда?
Венда. Точно!
Могер (наконец перестает вытирать руки; идет к столу и садится на место председателя). Но, как видно, все это были только наивные иллюзии. Никакая вы не заблудшая
овечка. Вы — фанатичный сторонник диктатуры, который предпочтет все отрицать и даже пожертвует собой,
лишь бы не помочь нам раскрыть методы олаговцев и
не скомпрометировать своего вождя.
Штейн (взволнованно). Это гнусная, подлая ложь!
Венда (орет). Закрой рот, свинья!
Могер. Не волнуйтесь, уж мы из вас правду вытащим. Тем
более что теперь с нашими симпатиями к вам покончено. Да, Штейн, покончено! И с сочувствием, уважением,
дружескими спорами и увещеваниями тоже! Вы хотели
войну, и вы ее получите. Что посеешь, то и пожнешь!
Венда, булавку!

Пепи и Бобо радостно хлопают; Венда вынимает из лацкана
булавку и подает ее Могеру; Могер медленно поднимается,
идет к Штейну и встает позади него; их окружают взволнованные Пепи, Бобо и Венда. Короткая напряженная пауза. Потом
Могер втыкает булавку в задницу Штейна.

Штейн (комично подпрыгивает). Ай!

[153]
ИЛ 8/2021

Пепи, Бобо и Венда смеются; когда они утихают, Могер снова
колет Штейна булавкой, а тот снова подпрыгивает.

Ай!
Новый взрыв смеха; затем все повторяется: укол булавкой,
подпрыгивание.

Ай!
Смех повторяется; когда он утихает, Могер некоторое время
выжидает в напряженной тишине, а потом неожиданно тычет
булавкой в задницу Венды.

Венда. Ай! (Комично подпрыгивает, хватает себя за задницу
и начинает страдальчески ковылять по комнате.)
Пепи, Бобо и Могер разражаются гомерическим хохотом.

Это нечестно, шеф, нечестно!
Пепи, Бобо и Могер хихикают; в это время резко открывается
левая дверь и в ней появляется секретарь Могера Матоуш —
чопорный, облаченный в черный сатиновый халат чиновник.
Все внезапно утихают и оборачиваются к нему. Короткая напряженная пауза. Матоуш изучающе оглядывается.

Венда. Меня-то за что?

Могер (вдруг набрасывается на Венду). Ну, что уставился?
Иди-ка поговори с ним в спортзале!
Штейн (отчаянно кричит). Нет!

Занавес
Конец третьей картины

Вацлав Гавел. Заговорщики

Матоуш укоризненно смотрит на Могера, который, стыдливо
потупившись, с удрученным видом возвращает булавку Венде.
Матоуш снова пытливо оглядывается и медленно уходит в
левую дверь. Короткая пауза.

Картина четвертая

[154]
ИЛ 8/2021

На сцене опять кабинет Дикла. Здесь все, как во второй картине. Когда поднимается занавес, на сцене Дикл, Хельга и
Офир. Дикл сидит у письменного стола и задумчиво поигрывает своей трубкой. Хельга и Офир сидят в креслах и помешивают кофе. Короткая пауза.

Дикл. Честно говоря, друзья, я немного зол на себя за вчерашнее.
Хельга. Да ладно.
Дикл. Вы хотели как лучше, и мне кажется, что мы с полковником и цензором слишком уж легкомысленно отбросили ваши опасения.
Хельга. Ну хватит.
Дикл. Если вас это задело, то, пожалуйста, простите меня.
Хельга. Ну, Дикл, мы же не сахарные.
Дикл. Послушайте, я и правда не хочу преувеличивать значение этой новости из Монте-Карло.
Хельга. В ней попросту нет смысла.
Дикл. Да и если бы это было правдой, это еще не повод както особо волноваться.
Хельга. Конечно.
Дикл. Но, с другой стороны, полностью игнорировать ее мы
тоже не можем. Кто знает, не пришлось бы нам потом
горько пожалеть.
Хельга. Да-да!

NB

Пауза. Дикл начинает тщательно набивать свою трубку; Хельга и Офир потягивают кофе.

Дикл. Что же, майор, до вашей идеи создать широкий
фронт демократических сил, то я тут о ней немного поразмыслил. И знаете, чего я опасаюсь? Что разрозненные выступления патриотической общественности будут пересекаться или даже сталкиваться друг с другом.
Вы не боитесь, что ваша концепция может оказаться,
так сказать, безбрежной? Что весь этот неохватный
фронт в конце концов превратится в мешанину отдельных голосов без политического веса?
Офир. Об этой опасности я как-то не задумывался...
Хельга. Но, песик, ты же предполагал, что действия патриотов должны быть определенным способом скоординированы.
Офир. Да, это я предполагал.
Дикл. Скоординированы кем?

Офир. Об этом я пока не думал.
Хельга. Но, песик, ты же предполагал, что естественным
мозговым центром этого движения будем мы.
Офир. Да, это я предполагал.
Дикл. Хорошо, но кто это — мы? Частные лица? Функционеры? Или какая-то организация?
Офир. Этого вопроса я перед собой не ставил.
Хельга. Но, песик, ты же предполагал, что мы создадим инициативную политическую группу.
Офир. Да, это я предполагал.

[155]
ИЛ 8/2021

Пауза.

Дикл (набил трубку и теперь ее раскуривает). Знаете, друзья,
я, конечно, не имею ничего против полковника.
Хельга. Как и мы.
Дикл. Я уважаю его любовь к этой стране и его поистине
удивительную верность правительству.
Хельга. Она и правда удивительна.
Дикл. Однако — и с этим ничего не поделаешь — человек человеку рознь, и лично я... возможно, это как-то связано
с моей профессией юриста... человек, знаете ли, сдержанный, который всегда стремится первым делом выработать собственную точку зрения на предмет и не избегает разного рода неприятных “но”.
Хельга. Нам этот подход тоже близок. (Офиру.) Да, песик?
Офир. Конечно.

Дикл (уже раскурил трубку). Поймите меня правильно, майор. Когда я размышлял обо всем этом, мне пришло в голову вот что: если бы здесь, не дай бог, под впечатлением этой новости из Монте-Карло и впрямь объявились
некие олаговцы, то они, насколько я их знаю, быстро
бы организовали хорошо налаженную деятельность.
Офир. Безусловно!
Дикл. Но это бы означало, что друг против друга встанут две
силы: с одной стороны хорошо организованное и дисциплинированное олаговское движение, а с другой — государственные институты, в отношении организованности и дисциплины которых вы, насколько я знаю,
особых иллюзий не питаете.
Офир. Нет...

Вацлав Гавел. Заговорщики

Пауза.

[156]

NB

ИЛ 8/2021

Дикл. Вот видите. Так не стоит ли лучше — если уж мы вообще об этом рассуждаем — говорить о концепции некоей
сплоченной и централизованной организации, которая
бы функционировала не как дискуссионный клуб, а как
настоящий политический противовес олаговцам, как заслон против их вылазок?
Офир. Собственно, это было бы логичнее, да.
Хельга. Хотя, конечно, тут тоже возникли бы определенные
сложности.
Дикл. Разумеется. (Пауза.) Вот что, друзья: я, разумеется, согласен с полковником, что в правительстве сидят по
большей части настоящие патриоты.
Хельга. В этом мы, естественно, не сомневаемся.
Дикл. Однако, с другой стороны, я не могу не видеть, что
они всего лишь люди, что они могут ошибаться, а порой
и давать маху.
Хельга. Это понятно.
Дикл. И потому я считаю полезным, чтобы общество иногда
объясняло правительству, чего оно от него ждет. Такого
рода вещи нельзя автоматически считать давлением,
ведь речь идет о самой природе демократии!
Хельга. А то!
Дикл. Но, друзья, я намерен выражаться конкретно: затевать крупную политическую игру без полковника чревато не только тем, что мы лишимся его поддержки, но,
возможно, и тем, что мы привлечем внимание его разветвленной организации.
Хельга. Это было бы неприятно.
Дикл. Однако, с другой стороны, если мы знаем, что его позицию нам не изменить, а сами при этом считаем необходимым двигаться в определенном направлении, тогда
я не знаю, почему бы мы не могли двинуться туда и без
него — разумеется, в надежде, что со временем он нас
поймет и, возможно, к нам присоединится.
Хельга. Дикл, а ты сам-то готов?..
Дикл. Ну а как ты думаешь, почему я решил с вами поговорить?
Хельга. Это в корне меняет все дело! (Офиру.) Что скажешь,
песик?
Офир. Мы были до Могера, будем и после!1

1. Это аллюзия на знаменитое высказывание одного из отцов чешского
национального движения XIX в. Франтишека Палацкого (1798—1876) “Мы
были до Австрии, будем и после нее!”. Палацкий был сторонником австрославизма, полагая, что для Чехии выгоднее и безопаснее находиться в
составе Австрийской империи. Альтернативой этого было включение ее
славянских земель в объединенное немецкое государство. (Прим. перев.)

Дикл. Я рад, друзья, что мы нашли общий язык. Что касается меня, то я полагаю, что мы должны как можно скорее
основать организацию демократической и патриотической направленности под названием, например, “Комитет защиты свободы и демократии”. Она бы стремилась
планомерно давать общественности импульс, объединять и направлять ее выступления, проталкивать ее требования и тем самым выражать волю народа к защите
своей свободы и достижений революции. Что скажете?
Офир. Отличная идея! Точно лучше моей!
Дикл. Вам правда нравится?
Офир. Очень!
Дикл. Тогда знаете что? Без лишних формальностей будем
считать комитет уже созданным! (Офиру.) Вы возьмете
руководство им на себя?
Офир. Я? Почему я?
Хельга. Но, песик, ты же инициатор всего дела. Кто еще мог
бы встать во главе?
Офир. Глупости! Это идея прокурора!
Хельга (раздраженно). Песик!
Дикл. Друзья мои, я старый человек и о личной карьере давно уже не беспокоюсь! Если бы я и принял ваше предложение, то лишь потому, что в моем возрасте речь может
идти только об одном: о счастливом будущем моего народа. Мысль о том, что он опять захлебнется в крови
олаговской тирании, для меня слишком страшна, чтобы
я в такой ситуации предпочел свой личный комфорт.
Но у меня, майор, есть одно условие: вы станете моей
правой рукой. Согласны?
Офир. Разумеется!
Хельга (сердито встает, ходит по комнате, затем останавливается перед Офиром и злобно кричит ему в лицо). Трус!

[157]
ИЛ 8/2021

Рут. Вы что-то желаете, господин прокурор?
Дикл. Кто-нибудь звонил?
Рут. Ваша жена. Вам нужно ей перезвонить.
Дикл. Ладно.

Занавес
Конец четвертой картины

Вацлав Гавел. Заговорщики

В кабинет внезапно заглядывает Рут.

Картина пятая

[158]
ИЛ 8/2021

На сцене опять кабинет Могера. Здесь все, как в третьей картине. Когда поднимается занавес, справа стоит, опираясь на
зарешеченную дверь, Могер; на авансцене сидит Хельга и
пудрится; в глубине сцены стоит, опираясь о сейф Пепи;
справа от него сидит на ящике Бобо.

Могер. Он при этом хотя бы саблю свою снимает?
Хельга. Ты бы не ревновал, котик!
Могер. Так снимает или не снимает?
Хельга. Послушай, не я придумала эти свободные отношения.
Могер. Но тебе нравится!
Хельга. Откуда тебе знать? (Пауза.) Так ты считаешь, что комитет Дикла ждет фиаско?
Могер. Тебе стоило бы отговорить этих молодчиков, пока
не поздно.
Хельга. Я знаю решение получше.
Могер. Какое?
Хельга. Чтобы его возглавил ты.
Могер. Ну хватит!
Хельга. А почему нет?
Могер. Хорошо же ты обо мне думаешь! Неужто я воткну
правительству нож в спину?
Хельга. Котик! Ведь ты не хуже нас знаешь, куда все катится.
Так почему бы тебе не сделать из этого определенные
выводы? Я понимаю, что всегда тяжело принимать горькую правду о том, кому безоговорочно верил. В этот момент человеку кажется, будто рушится целый мир, но
бывают ситуации, когда иначе просто нельзя. (Пауза.
Заканчивает пудриться и убирает пудреницу в сумочку.)
Могер задумчиво идет к столу.

Штейн (вопит за сценой). Ай! Ай! Ай!

NB

Пауза.

Могер (садится на стол). Не сердись, котик, но я ни для кого не буду таскать каштаны из огня.
Хельга. Котик, ты явно не понимаешь, что происходит: эти
двое уже не остановятся, и, если ты не вмешаешься, все
закончится, как ты и говоришь, фиаско. Для нас все будет потеряно: начни мы что-то заново, над нами только

посмеются. При этом их замысел не безнадежен, тут
просто нужна сильная личность, нужен тот, кто знает,
чего хочет, и у кого есть воображение и лидерские качества. Так кто же это может быть, если не ты?
Могер. Да не хочу я!
Хельга (встает, подходит к Могеру и берет его за руку). Котик! Мало кто сделал для революции столько, сколько
ты! Вспомни те годы, когда ты сражался в джунглях за
нашу свободу! Я не верю, что после всего этого ты сможешь спокойно наблюдать за тем, как ею торгуют! Твои
заслуги, твой авторитет и твой опыт прямо-таки предназначили тебя на роль военачальника в битве за то, ради
чего ты жертвовал своей молодостью!
Могер. Ты преувеличиваешь.
Хельга. Положа руку на сердце, котик: ты же не хочешь до
самой смерти оставаться начальником полиции и служить людям, которые тебе и в подметки не годятся?

[159]
ИЛ 8/2021

Могер задумывается, легонько улыбается, потом спрыгивает
со стола.

Штейн (вопит за сценой). Ай! Ай! Ай!

Хельга (стоит поодаль и серьезно смотрит ему в лицо). Котик.
Могер. Хм?
Хельга. Знаешь, чего тебе не хватает?
Могер. Чего же?
Хельга. Кого-то, на кого бы ты мог положиться, кому бы верил, на кого мог бы опереться. Твоего собственного тыла. Может, ты этого и не осознаешь, но когда у человека
нет такой надежной опоры, это его здорово подкашивает. Вдобавок это бы тебе ничего не стоило! Все зависит
лишь от тебя!
Могер. О чем ты?
Хельга. Нет, так больше продолжаться не может! Эта ситуация оскорбительна для нас обоих. Неужели между
нами не может быть чего-то более глубокого? Более
серьезного?
Могер встает и начинает задумчиво бродить по кабинету.

(Следует за ним по пятам.) Ты сам увидишь, насколько
простым тебе тогда все покажется! Сколько отваги и куража ты в себе откроешь! Как расправятся после этого

Вацлав Гавел. Заговорщики

Могер прохаживается по кабинету, потом возвращается к столу и садится на место председателя.

твои крылья! (Догоняет Могера, хватает его за рукав, поворачивает к себе, обнимает и начинает нежно целовать в
щеки, губы, лоб, нос.)

[160]
ИЛ 8/2021

Могер некоторое время не отвечает на ее ласки, но потом внезапно подает за спиной Хельги знак Пепи и Бобо, чтобы они
ушли, крепко обнимает Хельгу и принимается осыпать ее жаркими поцелуями. Пепи и Бобо незаметно исчезают через
левую дверь. Хельга спустя некоторое время нежно выскальзывает из объятий Могера, отходит в сторонку и начинает,
как взволнованный подросток, поправлять волосы. Могер несколько мгновений смотрит на нее, не двигаясь с места, а потом вдруг подбегает к ней и пробует обнять снова, но она, дурачась, отскакивает от него. Могер, уже полностью во власти
внезапного приступа страсти, преследует ее, она со смехом
убегает; начинается дикая любовная гонка. Наконец Могер останавливается, мгновение серьезно смотрит на Хельгу, которая тоже остановилась, затем с многозначительным видом
подходит к вешалке, медленно снимает с нее плетку и вопросительно поворачивается к Хельге.

(Смущенно.) Не сегодня, котик.
Могер. Почему?
Хельга. Ну серьезно. Не заставляй меня объяснять.
Могер хмурится, некоторое время пристально смотрит на
Хельгу, потом сердито хлещет по полу.

Штейн (вопит за сценой). Ай!

Занавес
Конец пятой картины

Картина шестая

NB

На сцене опять кабинет Дикла. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, Дикл сидит за письменным столом, на
котором разложены бумаги, курит трубку и наблюдает за Рут,
переставляющей с другого стола на поднос чашки из-под кофе. Короткая пауза.

Дикл. Кто-нибудь звонил?
Рут. Ваша жена. Вам нужно ей перезвонить.
Дикл. Ладно.

Пауза.

Рут. Я могу пригласить господина судью Ксибоя?
Дикл. Пускай войдет.
Пауза. Рут с подносом идет к двери.

[161]
ИЛ 8/2021

Рут.
Рут (останавливается и поворачивается к Диклу). Вы что-то
желаете, господин прокурор?
Дикл. Я вам кое-что скажу, Рут, но вы должны пообещать,
что это останется между нами.
Рут. Можете на меня положиться.
Дикл. Я чувствую к вам нечто большее, чем просто симпатию.
Рут. Господин прокурор...
Дикл. Я старый человек и не надеюсь, что вы могли бы ответить на мои чувства. И я этого от вас не требую. Я знаю,
что сердцу не прикажешь.
Рут. Не такой уж вы и старый.
Дикл. Так вы думаете, у меня есть какая-то надежда?
Рут. Не сердитесь, господин прокурор, но я...
Дикл. Понимаю, все это слишком внезапно. Обдумайте мои
слова. Но главное, ни к чему себя не принуждайте. Если
вы скажете “нет”, это, конечно, не повлечет за собой никаких последствий.
Рут. Спасибо вам, господин прокурор.
Короткая пауза; затем Дикл обращается к своим бумагам, а
Рут уходит. Вскоре на сцене появляется судья Ксибой, невыразительный человечек неопределенного возраста в мантии и традиционном судейском парике.

Ксибой. Слава революции.
Дикл (не поднимая глаз). Приветствую...

Так что же вас тревожит, коллега?
Ксибой. Я изучил те протоколы, коллега.
Дикл (отрывается от бумаг и с интересом смотрит на Ксибоя). И что же?
Ксибой Я просто не могу в это поверить. Штейн! Такой
вежливый, такой аккуратный государственный чиновник, слепо преданный господину премьер-министру.
Дикл. Это была мастерски изготовленная личина.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Ксибой некоторое время растерянно стоит посреди кабинета, потом садится в одно из кресел. Пауза.

[162]
ИЛ 8/2021

Ксибой. Предположим. Но как вы объясните тот факт, что
он настолько откровенно и исчерпывающе во всем признается?
Дикл. Под тяжестью доказательств, коллега.
Ксибой. Этот человек рассказывает о себе то, что мы без
его признания никогда бы не доказали, и интерпретирует факты в самом невыгодном для себя свете. Это же ненормально!
Дикл. У меня больший опыт, чем у вас, коллега, и я знаю, что
такие случаи бывают. Обвиняемый, находясь под следствием, так сказать, идеологически ломается и потому
рассматривает полноту признания как шанс внутренне
очиститься.
Ксибой. Судя по всему, в том, что касается строгости наказания, вы настаиваете на своем первоначальном требовании.
Дикл. И верю, что ваш приговор будет ему соответствовать.
Ксибой. Вы не забываете, коллега, что есть еще и защита?
Дикл. Вы явно хотите быть объективным.
Ксибой. Разумеется.
Дикл. Тогда я вам кое-что посоветую: не поддавайтесь истеричной атмосфере, созданной вокруг этого дела несколькими фанатичными студентами.
Ксибой. Я руководствуюсь только своей совестью, коллега.
Независимость правосудия, по моему мнению, проявляется не только в том, что суд не идет на поводу у демонстрантов, но и в том, что он не идет на поводу у определенных кругов, которые стремятся любой ценой спасти
престиж полиции!
Дикл гневно кладет трубку на стол, резко встает и пристально
смотрит на Ксибоя; Ксибой тоже встает.

Дикл. Как вам будет угодно, коллега. Мое мнение вы знаете.

Занавес

NB

Конец шестой картины

Картина седьмая

Премьер-министр. За свою жизнь я получал много всяческих анонимных писем, доносов и угроз и никогда не
придавал им особого значения, не говоря уже о том,
чтобы принимать из-за них какие-то меры.
Могер. Тут немного другой случай, ваше превосходительство. Вы можете в точности повторить мне, что именно
сказала вам эта секретарша?
Премьер-министр. Только то, что я уже говорил: видные
государственные чины создали некую оппозиционную
группу, которая будто бы выступает в защиту нашей демократии, а на самом деле тяготеет к режиму бывшего
диктатора. Если мы против них ничего не предпримем,
то все это, по крайней мере по мнению этой девушки,
может закончиться попыткой насильственного переворота.
Могер. А кто в этой группе состоит, она вам не сказала?
Премьер-министр. Якобы это люди из армии, прокуратуры и даже полиции.
Могер. Вот как? Из полиции?
Премьер-министр. Больше она мне ничего не сказала, потому что боялась, что ее могут опознать и убить.
Могер. А по звонку, значит, ее не опознают?
Премьер-министр. Якобы пока не прозвучит ее имя, никому и в голову не придет, что это может быть она.
Могер. Если я правильно понимаю, они готовят олаговский
путч, но сами при этом уверены, что сражаются в защиту демократии?
Премьер-министр. Послушайте, господин полковник, все
это может оказаться просто глупой шуткой или провокацией.
Могер. Вряд ли.
Премьер-министр. Почему вы так думаете?
Могер. Вам не кажется странным, что это сообщение почти
совпало по времени с новостью о том, что Олаг жив?

[163]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

На сцене опять кабинет Могера. Здесь все как обычно, только
на вешалке висит еще и цилиндр. Когда поднимается занавес,
мы застаем Могера за разговором с Премьер-министром. Премьер-министр — пожилой, седой и почтенный господин в сюртуке — сидит на авансцене; Могер, опираясь на
край стола, стоит напротив и внимательно его слушает. В глубине сцены стоит, опираясь на сейф, Пепи, справа сидит на
ящике Бобо.

[164]
ИЛ 8/2021

Премьер-министр. То есть вы полагаете, что эта новость
могла спровоцировать создание группы...
Могер. Почему бы и нет? Она вам сказала хотя бы, что конкретно эта группа собирается делать?
Премьер-министр. Пока что они вроде бы решили создать какую-то полностью легальную прогрессивную
организацию, некий комитет, намеренный, предположительно, активизировать патриотическую общественность.
Могер. Так я и думал! Мне эти прогрессивные организации
уже поперек горла!
Премьер-министр. Нельзя же так обобщать!
Могер. Это самый простой способ безнаказанно подрывать
режим!
Премьер-министр. Везде есть свои недостатки, господин
полковник! Естественное неудобство демократии заключается в том, что тем, кто ее уважает, она крепко
связывает руки, тогда как тем, кто не относится к ней
серьезно, разрешает практически все!
Могер. И это еще одна причина без промедления устанавливать слежку за всеми новыми организациями!
Премьер-министр. Только, пожалуйста, осторожнее.
Знаете, что из этого раздует пресса, когда окажется, что
демократическое правительство шпионит за демократическими организациями?
Могер. Не беспокойтесь, ваше превосходительство, мы ведь
не новички! (Идет к столу и садится на место председателя. Пауза.)
Премьер-министр. Господин полковник!
Могер. Да, ваше превосходительство?
Премьер-министр. Я мог бы вас, исключительно в частном порядке, кое о чем спросить?
Могер. Пожалуйста.
Премьер-министр. Речь о моем секретаре Штейне.
Могер. А что с ним?
Премьер-министр. Прошу вас, расскажите, как он все это
переносит.
Могер. Как и любой другой, ваше превосходительство.
Премьер-министр. Жалоб нет?
Могер. Он ничего не говорил.
Пауза.

NB

Штейн (вопит за сценой). Ай! Ай! Ай!

Могер. Можно ли по каким-то словам этой девушки догадаться, где она работает?
Премьер-министр. Она мне прямо сказала, что в непосредственной близости от одного из заговорщиков.
Могер. Она его личная секретарша?
Премьер-министр. Да.
Могер. Это нам не слишком поможет. Послушайте, а как она
говорила? Медленно? Быстро? Четко? Или, наоборот,
заикалась?
Премьер-министр. Да вроде бы нормально...
Могер. Не использовала ли она какие-нибудь характерные
конструкции или необычные слова?
Премьер-министр. Кажется, нет.
Могер. А элементы какого-нибудь диалекта? Или, может, вы
заметили у нее дефекты речи?
Премьер-министр. Ее голос звучал немного приглушенно, будто издалека.
Могер. Наверное, говорила через носовой платок, анонимы
так часто делают...
Премьер-министр. Вы явно хотите узнать, кто это был.
Могер. С чего-то же мы должны начать.
Премьер-министр. Не относитесь к этому так драматично — ведь на самом деле все может свестись к пустякам!
Могер. Простите, ваше превосходительство, но мне платят
за то, чтобы я раскрывал заговоры против нашей родины и ее правительства. Воспринимать такие вещи серьезно — моя профессиональная обязанность.

[165]
ИЛ 8/2021

Премьер-министр. Господин полковник...
Могер. Да, ваше превосходительство?
Премьер-министр. Вы, случаем, не говорили с Альфредом обо мне?
Могер. С кем?
Премьер-министр. Ну с моим секретарем, Штейном.
Могер. Нет. А зачем?
Премьер-министр. Просто вдруг он меня о чем-то просил.
Например, чтобы я ему послал кое-какие лекарства
или...
Могер. Что за лекарства?
Премьер-министр. Здоровье у него оставляет желать лучшего. Он уже давно мучится с бронхами, страдает от тяжелых мигреней. У него довольно высокое давление, а в
последнее время его еще и вестибулярный аппарат бес-

Вацлав Гавел. Заговорщики

Пауза.

[166]
ИЛ 8/2021

покоил. Хорошо бы, чтоб хотя бы в этом плане о нем позаботились.
Могер. Вам, ваше превосходительство, я вижу, неизвестно,
что наши тюрьмы оценены нашими специалистами как
одни из самых гуманных в мире.
Премьер-министр. Правда?
Могер. Не верите?
Премьер-министр. Это меня и впрямь успокаивает!
Пауза.

Штейн (вопит за сценой). Ай! Ай! Ай!
Пауза.

Могер (медленно встает и начинает задумчиво ходить по кабинету, затем резко останавливается и поворачивается к
Премьер-министру). Ваше превосходительство!
Премьер-министр. Да?
Могер. Вы знаете, в чем конкретно сторонники Олага — если они и правда существуют — упрекают правительство?
Премьер-министр. Видимо, в том же, что и многие другие: в нерешительности в деле Штейна.
Могер. Надеюсь, что теперь правительство выбьет из их рук
этот аргумент!
Премьер-министр. Что вы имеете в виду?
Могер. Разве сегодня правительство не выразит солидарность с полицией?
Премьер-министр. Боюсь, господин полковник, что у вас
нет полной информации.
Могер. Как это?
Премьер-министр. Правительство только что решило отложить свое решение.
Могер. Вы шутите!
Премьер-министр. Вовсе нет.
Могер. В таком случае я просто отказываюсь это понимать!
Премьер-министр. Я тоже не понимаю, что плохого, если
правительство не дает себя спровоцировать на поспешные действия. Хороший политик должен не прогибаться
под давлением улицы! Для меня лично позиция правительства — это доказательство его силы, а не слабости!

NB

Могер ухмыляется и начинает сердито ходить по кабинету.

Так и вы уже против нас?

Пауза.

Пауза.

Могер (медленно обходит кабинет, тяжело опускается на место председателя, а затем говорит тихим, надломленным
голосом). Спасибо, ваше превосходительство. Теперь я
хотя бы знаю, что к чему.

[167]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

Могер (останавливается у стола и поворачивается к Премьерминистру). Ваше превосходительство! Вы действительно не понимаете, что это значит, когда правительство
не способно сделать выбор между явным изменником
родины и своей собственной полицией? Вы правда не
видите, как глубоко это деморализует общество? Слышали бы вы, что говорят об этом в полицейском аппарате!
Каково всем этим славным парням видеть, что правительство, которому они многие годы верно и жертвенно
служат, не встает на защиту их трудовых достижений?!
Премьер-министр. Я понимаю ваше нетерпение, господин полковник: студенты подвергают ваши действия сомнению, и вам хочется как можно скорее прикрыться
постановлением правительства — ведь так?
Могер. Плевать мне на студентов, ваше превосходительство! Речь о нашей нации! Поймите, что из-за своего молчания вы оказываетесь по одну сторону с собственными
врагами! Вы только представьте, как этому новому промедлению обрадуются, например, те, о ком вам сегодня
рассказали! Ведь это же вода на их мельницу! В стране
хаос, а правительство не может сделать единственное,
что в этой ситуации необходимо, — продемонстрировать твердую руку!
Премьер-министр. Не сердитесь, господин полковник,
но вы на все смотрите лишь как полицейский. Однако
попробуйте оценить ситуацию глазами политика. Ведь
если значительная часть общества считает, что Альфред стал жертвой судебного недоразумения, то мы просто не можем игнорировать это мнение! И разве среди
протестующих нет множества истинных патриотов, искренне готовых защищать нашу свободу? Ведь мы же нуждаемся в таких людях! Поэтому мы должны найти решение, которое устроит не только полицейского, но и
студента, не только солдата, но и рабочего, не только
чиновника, но и ученого и крестьянина! Сила нашего
народа не в полиции, а в единстве!

Премьер-министр. Что вы хотите сказать?
Пауза.

[168]
ИЛ 8/2021

Могер (смотрит в пол, потом вдруг с многозначительным видом встает; лицо его принимает жесткое выражение). В
этой ситуации мне ничего не остается, кроме как рассказать вам то, от чего я до последнего хотел вас уберечь.
Премьер-министр (взволнованно встает и подходит к Могеру). Что-то с Альфредом?
Могер. После его сегодняшнего допроса у меня есть все основания подозревать, что он долгое время был прямым
агентом генерала Олага в правительстве.
Премьер-министр (отчаянно восклицает). Не может
быть!
Могер. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я отношусь к
этому анонимному предупреждению так серьезно? Кто
знает, не является ли и эта группа делом рук вашего любимчика!
Премьер-министр (в отчаянии хватает Могера за одежду).
Господин полковник! Я вместе с Альфредом тридцать
пять лет! Это мой ближайший соратник и самый верный друг! Мы с ним почти как близнецы. Я верю, что он
мог вести где-то неуместные разговоры. Но я никогда не
поверю, что он изменник. Никогда! Слышите? Никогда!
Могер (легонько отстраняет Премьер-министра). Ваше превосходительство, я никогда не считал вас особо талантливым политиком. Но я всегда был уверен, что вы, по
крайней мере, способны взглянуть правде в глаза. Вижу,
что и в этом я ошибался. Простите, но меня уже тошнит!
Штейн (вопит за сценой). Ай!
Могер многозначительно сплевывает.

Занавес

NB

Конец седьмой картины

Картина восьмая
На сцене опять кабинет Дикла. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, Дикл курит трубку, а Офир сидит в
кресле у журнального столика; напротив него стоит, опираясь
о письменный стол, Могер; Пепи и Бобо стоят у двери.

[169]
ИЛ 8/2021

Могер. Не сердитесь, друзья, но я и правда не хочу в это
лезть.
Дикл. Поймите, полковник: ваша информация о сторонниках Олага настолько меняет всю ситуацию, что мы подумали...
Офир. Что, может быть, мы каким-то образом должны...
Могер. Очнитесь, господа! Начальник генерального штаба,
генеральный прокурор и шеф полиции создают общественное объединение для спасения страны! Это ли не
смешно? Мы что же, должны переложить свои служебные обязанности на общество, однако сохранить при
этом свои должности? Защита национальной свободы —
это и есть задача армии, полиции и правосудия, а мы либо способны справиться с ней, используя средства, которые нам доверил народ, либо нет, но тогда нам остается лишь уйти.
Дикл. Вы сами убедились, насколько у нас — из-за нерешительности правительства — связаны руки! Мы не хотим
уступать доверенные нам властные инструменты, мы хотим лишь сражаться за возможность их нормального использования.
Офир. Мы бы просто расшевелили общественность, а общественность бы расшевелила правительство.
Могер. Я вас умоляю! Прежде чем вы расшевелите общественность, а общественность расшевелит правительство, нас всех повесят на площади Согласия.

Дикл. Простите, полковник, но...
Могер. Что?
Дикл. Вы хотите сказать, что мы должны...
Могер. Что?
Дикл. Использовать доверенные нам властные инструменты,
так сказать, независимо от намерений правительства?
Могер. Наша демократия, дорогой прокурор, рождена революцией. Ее гарант — это революционная сила народа, и
только силой революции мы можем защитить демокра-

Вацлав Гавел. Заговорщики

Растерянная пауза.

[170]
ИЛ 8/2021

тию от всех, кому она не по душе. На иллюзии, что можно избавить общество от насилия ненасильственным путем, обожглось уже множество современных демократий. Против Олага и его сторонников действенны
только пулеметы, и никто не вправе помешать народу
их использовать, если это будет необходимо!
Растерянная пауза.

Дикл. Простите, полковник, но...
Могер. Что?
Дикл. Вы не боитесь, что это противоречит конституции?
Могер. Если кто-то и противоречит конституции, прокурор,
то это правительство, которое плюет на свои обязанности, на судьбу нашей демократии и на интересы народа.
Важно не то, что отвечает букве конституции, а то, что
отвечает ее духу! Как можно хранить верность правительству, которое предает свой народ? Разве интересы
народа для нас не важнее прогнившего правительства и
его формальных полномочий? Кому мы, собственно,
служим? Правительству или народу?
Растерянная пауза.

Дикл. Простите, полковник, но...
Могер. Что?
Дикл. Не служим ли мы народу именно тем, что служим правительству, которое он выбрал, и руководствуясь законами, которые он принял?
Могер. Законы лишь тогда кого-то защищают, когда кто-то
защищает их. И зачастую именно поступки, которые
формально противоречат законам, как раз и защищают
их силу, потому что защищают власть, которая эту силу
гарантирует. И не лучше ли защитить закон ценой его
нарушения, чем соблюсти ценой его утраты?
Растерянная пауза.

NB

Дикл. Простите, полковник, но...
Могер (резко встает). Как хотите, господа. Я просто дал вам
шанс. Что посеете, то и пожнете! (Пепи и Бобо.) Ребятки, идем!
Дикл и Офир испуганно встают; Пепи открывает дверь и выходит первым; за ним энергичной походкой следует Могер.
Когда он уже в дверях, Офир вдруг восклицает.

Офир. Полковник!
Могер останавливается и вопросительно поворачивается к
Офиру.

Я вас просто недопонял — вообще-то все мы хотим одного и того же. (Диклу.) Скажите, прокурор?
Дикл. Да, конечно.

[171]
ИЛ 8/2021

Могер с любопытством смотрит на Офира, потом кивком велит Пепи и Бобо вернуться, а сам подходит к столу и садится
к нему; Пепи и Бобо занимают свои первоначальные места;
Дикл и Офир растерянно садятся. Пауза.

Офир (тихим голосом). У вас уже явно есть какая-то концепция.
Могер. Да. Я решил создать Революционный совет, небольшой и, разумеется, строго секретный оперативный орган, цель которого — в случае, если действующее правительство не сможет защитить нашу демократию
конституционными методами, — пустить в ход все доступные нам инструменты, взять власть в стране в свои
руки и навести в ней порядок. Этот Революционный совет будет состоять из совершенно незаменимых людей,
к которым я, кроме самого себя, причисляю только вас
двоих. Вы, майор, могли бы стать заместителем председателя.
Офир. Спасибо за доверие, шеф!
В это время распахивается дверь, в ней появляется Эдит.

Занавес
Конец восьмой картины
Антракт

Вацлав Гавел. Заговорщики

Эдит (Диклу). Три раза передавала, чтобы ты мне позвонил,
но все как об стенку горох.
Дикл. Что-то случилось, моя сладенькая?
Эдит. Извинись перед всеми и пойдем!
Дикл. Куда?
Эдит. Как мы и договаривались: выбирать шторы в большую
комнату!

Картина девятая

[172]

NB

ИЛ 8/2021

На сцене опять кабинет Дикла. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, на сцене Дикл и Хельга. Хельга сидит
в одном из кресел и делает маникюр. Дикл задумчиво ходит по
кабинету и курит трубку. Пауза.

Хельга (начинает говорить, не отрываясь от своего занятия).
Пойми, Дикл, это не против тебя. Твой комитет был
прекрасной идеей. Просто теперь, когда мы знаем о существовании олаговского заговора, ситуация поменялась. Я, разумеется, не в курсе подробностей, но судя по
тому, что ты рассказал, план Могера кажется мне единственным возможным решением. Не забывай, что Могер опытный политик, у него есть нюх.
Дикл. Ты меня не понимаешь, Хельга. Я ничего не имею
против его концепции, я боюсь лишь того, как именно
она будет воплощаться!
Хельга. Но почему?
Дикл. Ты же его знаешь! Взять хоть то, как фанатично он сегодня ненавидит правительство, которому еще вчера
был фанатично предан! Ты понимаешь, какой это
страшный риск — доверить такую огромную власть фанатику? Я боюсь, как бы под его руководством все не
превратилось в нечто совсем отличное от того, чем
должно было быть, и как бы вместе с водой не выплеснули, так сказать, и ребенка.
Хельга. Думаю, Дикл, ты несправедлив к Могеру. Он суровый, я это признаю, но суровые меры может принять
только суровый человек, с этим не поспоришь. Наконец, даже если он суров и упрям, это еще не значит, что
он плох. Кроме того, многое будет зависеть и от нас: если он вознамерится впадать в крайности, нам просто
придется его вовремя остановить.
Дикл. Так ты считаешь правильным, чтобы он возглавил Революционный совет?
Хельга. Конечно, из всех нас он подходит лучше всех. Я-то
сама этого не боюсь хотя бы потому, что знаю, как он ко
мне относится, и уверена, что смогу за ним присмотреть.
Дикл. Если только у тебя будет такая возможность!
Хельга (удивленно смотрит на Дикла). Что ты имеешь в виду?
Дикл. Мне очень неловко это говорить, Хельга, но вдруг он
вообще не включит тебя в этот свой Революционный
совет?

Хельга роняет маникюрные принадлежности и изумленно
смотрит на Дикла, который садится за стол и начинает приминать табак в трубке. Пауза.

Хельга (тихо подает реплику). Что за бред?
Дикл. К сожалению, это так; в совет он включил только майора и меня, причем майора сделал своим заместителем.

[173]
ИЛ 8/2021

Хельга (вдруг подходит к Диклу и энергично хватает его за руку). Дикл! Я знаю Могера лучше, чем ты! В нем таится
безумная опасность! Ты даже не представляешь, каким
он может быть эгоистичным, мстительным, подозрительным и властным! Если он возьмет все в свои руки,
то хотя и избавит эту страну от угрозы Олага, но ценой
такой жестокости и произвола, что встанет вопрос, а
стоило ли оно того!
Дикл. Прости, но ты же говорила...
Хельга. Забудь про то, что я говорила. Я радовалась, что он с
нами, и не хотела с самого начала мутить воду. Разумеется, это была глупая страусиная политика, прости меня.
Дикл. Не думал, что тебя это так заденет.
Хельга. Мне совершенно неважно, возьмет он меня в совет
или нет. Речь идет о принципах, о морали! Сегодня я, а
завтра это можешь быть ты... или Офир. Этот человек
вышвырнет за борт кого угодно. Мы должны сделать
все, чтобы он не захватил власть, иначе всему конец!
Дикл. Я вижу, опасения у нас одинаковые. Но что ты хочешь
предпринять?
Хельга (отпускает руку Дикла и снова некоторое время нервно
ходит по кабинету, потом останавливается и поворачивается к Диклу). Ты говоришь, что на Офира положиться нельзя?
Дикл. Видимо, нет.
Хельга. А что Арам?
Дикл. Слепо предан Могеру.
Хельга. Мы должны его переманить.
Дикл. Хорошо, но что дальше?
Хельга. Дальше будет проще: сегодня вечером я снова устрою общее собрание, притворившись, что ничего не
знаю, и предложу создать Революционный совет примерно так, как предложил вам он. Разумеется, я сделаю
вид, что председателем станет он сам. Могер ничего не

Вацлав Гавел. Заговорщики

Хельга взволнованно встает и начинает нервно ходить по кабинету; Дикл следит за ней взглядом. Пауза.

[174]
ИЛ 8/2021

заподозрит и, вероятно, согласится на совет из пяти человек вместо трех. Ну а когда дело дойдет до выборов
председателя, мы трое — ты, Арам и я — будем в большинстве и проведем своего председателя, вот и все! И
что тогда он сможет поделать?
Дикл. Ловко придумано, ничего не скажешь. Но кого ты хочешь выдвинуть в председатели.
Хельга. Тебя, конечно!
Дикл. Ты с ума сошла? Об этом и речи быть не может!
Хельга. Почему?
Дикл. Я на этом сегодня уже обжегся!
Хельга. Но ведь тогда все было совсем по-другому!
Дикл. Серьезно, Хельга, забудь об этом. Я что, смогу возглавить государственный переворот? Я, старый больной
человек, вдобавок полный юридических предрассудков — нет, это просто абсурд. Ты сама говорила, что суровые меры должен принимать суровый человек!
Хельга (подходит к Диклу, встает на колени и снова хватает
его за руки — на этот раз так резко, что он роняет трубку). Дикл! Заклинаю тебя! Если эта страна хоть что-то
для тебя значит, ты просто обязан согласиться!
Дикл. Хельга, не требуй этого от меня! Это исключено! (Вырывает свои руки у Хельги, поднимает трубку и снова начинает приминать табак.)

NB

Хельга встает, печально проходит по кабинету и тяжело опускается в кресло. Долгая пауза.

Ты сердишься?
Хельга. Мне немного грустно. Может быть, именно сейчас
ты отобрал у этой страны ее последний шанс. (Пауза;
медленно подбирает с пола разбросанные маникюрные принадлежности и складывает их в сумочку; потом вдруг с
улыбкой поворачивается к Диклу.) А помнишь Сицилию
тридцать лет назад?
Дикл. Еще бы!
Хельга. Раскаленные зноем скалы возле Сиракуз, белая колокольня, далекий звук мандолины...
Дикл. Почему ты сейчас об этом вспомнила?
Хельга. Я часто об этом вспоминаю, особенно когда мне тяжело. Это мое маленькое внутреннее убежище.
Дикл. Наши первые и последние общие каникулы. А еще
первые и последние по-настоящему счастливые каникулы в моей жизни.
Хельга. Ты не преувеличиваешь?
Дикл. Потом уже был сплошной ад.

Дикл некоторое время серьезно смотрит Хельге в глаза, потом вдруг падает на колени и обнимает ее ноги. В это время
входит Рут с чашкой кофе на подносе. Дикл быстро встает и
начинает смущенно отряхивать мантию. Рут ставит кофе на
столик.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Хельга. Ты про Эдит?
Дикл. Теперь я для тебя давно уже чужой человек.
Хельга. Почему ты так думаешь?
Дикл. Знаешь, Эдит не плохая. Но она превратилась в ужас[175]
ную клушу. Никто и понятия не имеет, как это меня лома- ИЛ 8/2021
ет, разлагает, убивает. Я человек, которому не обойтись
без тыла. Мне нужно пространство для вдохновения, чтото, что подталкивало бы меня к свершениям. А это просто прозябание! Я чувствую себя погребенным заживо.
Как тело без души, артерия без крови, дерево без сока.
Ни к чему у меня нет теперь охоты. Я мог войти в правительство или стать послом. Я хотел писать, я мог чего-то
добиться в уголовном праве. А сколько было у меня других планов. Эссе о правах человека, работа в парламенте,
вилла! И где это все?
Хельга. Ты не должен так говорить, Дикл. Стать хорошим
генеральным прокурором — это точно не жизненный
провал. Кроме того, у человека всегда есть шанс — нужно только набраться смелости и им воспользоваться.
Если бы, к примеру, ты сейчас не капитулировал перед
Могером, который тебе и в подметки не годится, то
мог бы сделать еще очень и очень много! Вывести эту
молодую и слабую страну из маразма, в который она
угодила, открыть перед ней новые перспективы — разве этого мало? Ведь это в тысячи раз лучше, чем сидеть
в окружении дегенератов в правительстве и болтать
там о всякой ерунде! И не нужно все время винить
Эдит! Не занимайся самообманом. Ты сдался, и сейчас
только от тебя зависит, соберешься ли ты с духом или
окончательно погрязнешь в бесплодной жалости к себе. Тебе надо решиться на поступок. Вот он, твой уникальный шанс!
Дикл (откладывает трубку, взволнованно встает, идет к Хельге и берет ее за руку). Хельга, ты единственная, кто меня
по-настоящему понимает. Понимает, насколько иначе
могла бы сложиться моя жизнь... И тогда на Сицилии
мы были к этому так близки!
Хельга. Дикл, но разве все уже и правда потеряно? Это зависит лишь от тебя.

Дикл (смущенно, Рут). Жена не звонила?
Рут. Не звонила, господин прокурор.

[176]
ИЛ 8/2021

Занавес
Конец девятой картины

Картина десятая

NB

На сцене снова кабинет Могера. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, Могер сидит, удобно развалившись, у
стола для совещаний на месте председателя; на авансцене стоит Штейн; у стола возле Могера сидит, держа перед собой
связку ключей, Венда. В глубине сцены стоит, опираясь на
сейф, Пепи, справа сидит на ящике Бобо.

Штейн (механически бубнит). Целью моей подрывной деятельности, проистекающей из ненависти к нашей стране, было подорвать ее демократический строй и подготовить условия для возвращения отвратительного
предателя, деморализованного, отчаявшегося и обанкротившегося извращенца Олага из его вонючего эмигрантского логова, где он роется своими грязными лапами в навозе...
Могер. Хватит, Штейн! Я думал, что вы образованный человек.
Штейн. Простите, господин начальник, но я в точности выучил то, что мне дали.
Могер. Ну хорошо, хорошо. Только вот писатель из нашего
Венды никакой. Так отчего бы вам его немножко не подредактировать? Куда это годится, когда такой видный
заключенный, как вы, использует подобные журналистские штампы?
Штейн. Мне это, господин начальник, тоже неприятно.
Могер. Вот видите! Но это, в конце концов, детали, а меня
сейчас интересует другое. Удивительный вы человек,
Штейн, у вас же семь пятниц на неделе!
Штейн. О чем это вы?
Могер. Посудите сами: сначала вы отказываетесь в чем-либо
признаваться, а теперь, наоборот, взваливаете всю вину
на себя, как будто в этом деле замешаны вы один.

[177]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

Штейн. Я не знал, что я не один.
Могер. Но-но, Штейн. Зачем вы опять ломаете эту комедию?
Кого вы хотите убедить, будто намеревались в одиночку
развалить целое государство? Почему вы опять пытаетесь что-то скрывать? Все на вас уже давно плюнули, а
вы по-прежнему пробуете выгородить их из чувства
ложно понятого товарищества?
Штейн. Я не знаю, о ком вы, господин начальник.
Могер. Не знаете? А как насчет господина премьер-министра? И господ министров? И всех остальных? Ведь нам
отлично известно, что вы были лишь крохотной шестеренкой в огромном механизме карьеризма, глупости,
безответственности и предательства; лишь пешкой на
большой шахматной доске, где разыгрывалось будущее
нашего народа. Так зачем вы теперь изображаете короля? Разве не говорил я вам, что ваше стремление любой
ценой стать героем бессмысленно, потому что вы им
точно не станете?
Штейн. Говорили, господин начальник.
Могер. Вот видите! А вы опять за свое! Первый шаг вами
уже сделан — вы начали наконец говорить правду о себе;
так почему бы вам теперь не сделать следующий шаг и
не начать говорить о людях из вашего окружения?
Штейн. Что конкретно вы хотите услышать?
Могер. Многое. Например, о премьер-министре.
Штейн. Господин премьер-министр — честный человек и
достойный патриот!
Венда (кричит). А по морде не хочешь?
Штейн. Нет.
Венда. Так не выделывайся!
Могер. Венда, подожди! Штейн! Мне от вас нужна правда!
Или вы хотите, чтобы мы опять добывали ее из вас в
спортзале?
Штейн (отчаянно кричит). Нет!
Могер. Ну так вперед!
Штейн. Премьер-министр никогда не интересовался судьбой этой страны, которая была ему в сущности безразлична, он хотел только выжать из нее как можно больше
для себя самого.
Могер. Как он это делал?
Штейн. Прежде всего он за большие взятки позволял иностранным монополиям получать по выгодным ценам
наш природный газ.
Могер. Ну вот, можете же, когда хотите! И даже без высоких
слов! Если бы вы с самого начала так с нами сотруднича-

ли, то избежали бы некоторых неприятностей. И чтоб
вы знали, как я ценю ваши усилия, я вам кое-что дам. Откройте рот.

[178]
ИЛ 8/2021

Штейн широко раскрывает рот; Могер идет к сейфу, открывает его и достает оттуда кусочек сахара, который, прицелившись, бросает Штейну в рот; Пепи, Бобо и Венда восторженно
аплодируют.

Занавес
Конец десятой картины

Картина одиннадцатая
На сцене опять кабинет Дикла. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, на сцене Дикл, Хельга и Арам. Хельга и Арам сидят в креслах; Дикл стоит, опираясь о письменный стол, и курит трубку.

Хельга (Араму). Пойми нас правильно: мы, конечно, не думаем, будто, придя к власти, он намерен развязать террор.
Дикл. Зачем бы ему это делать?
Хельга. Однако ты же его знаешь: он никогда особо не церемонится.
Дикл. В случае чего и прижать может.
Хельга. Короче, мы слегка опасаемся, как бы некоторые его
достоинства после прихода к власти не превратились в
недостатки.
Дикл. И как бы он невольно не подвергся некоторым естественным опасностям, с какими связано столь высокое положение.
Хельга. Да и нельзя управлять государством чисто полицейскими методами!
Дикл. Вдобавок после всего этого он будет так завален работой в собственном ведомстве, что было бы просто нечестно нагружать его еще больше!
Входит Рут с чашкой кофе на маленьком подносе; улыбаясь,
ставит кофе перед Арамом.
NB

Арам. Во, то что нужно!

Рут направляется обратно к двери.

Дикл. Рут!
Рут. Вы что-то желаете, господин прокурор?
Дикл. Найдите мне, пожалуйста, господина судью Ксибоя,
мне нужно с ним поговорить.
Рут. Хорошо, господин прокурор. (Уходит.)

[179]
ИЛ 8/2021

Арам. И кто бы, значит, по-вашему, мог занять это место?
Хельга. Как раз об этом мы и хотели с тобой посоветоваться. Мы вот что надумали — а может быть, ты?
Арам. В смысле — я?
Хельга. Тебя все ценят.
Дикл. Вы уважаете чужое мнение.
Хельга. Ты мог бы стать объединяющим началом!
Арам. Ты думаешь, я бы потянул?
Хельга. Не буду скрывать: должность эта ответственная, непростая, сопряженная с опасностью. Ты же знаешь, как
это бывает: в случае провала главарю всегда достается
больше всех.
Дикл. Судя по всему, его ждет виселица на площади Согласия.
Арам. Вот не знаю, по плечу ли мне такое. Я не очень-то сообразительный... Опыта особого у меня нет... И говорить я толком не умею.
Хельга. Не скромничай, Арам. Ну кто, по-твоему, годится
лучше тебя?
Арам. Да вот хоть прокурор.
Хельга. А знаешь, неплохая идея. Я как-то об этом не подумала.
Арам. Так мне что, соглашаться?
Хельга. Ну, нам казалось, что ты подходишь больше всех, но
эту твою идею с Диклом тоже не стоит отбрасывать. Если у тебя не лежит к этому душа, то какой прок в принуждении? Но пусть еще Дикл выскажется
Дикл. Друзья мои, я старый человек и о личной карьере давно уже не беспокоюсь! Если бы я и принял ваше предложение, то лишь потому, что в моем возрасте речь может
идти только об одном: о счастливом будущем моего народа. Мысль о том, что он опять захлебнется в крови
олаговской тирании, для меня слишком страшна, чтобы
я в такой ситуации предпочел свой личный комфорт.
Арам нервно шарит по карманам, потом смотрит на часы.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Арам задумчиво помешивает кофе; Дикл и Хельга изучающе
его разглядывают. Пауза.

[180]
ИЛ 8/2021

Хельга. Вот оно, слово истинного мужчины! Скажи, Арам?
Арам (поспешно встает). Простите, я тут болтаю, а на столе
уже ждут утренние газеты. (Быстро идет к двери.) До
свидания!
Дикл Всего хорошего, цензор!
Арам уходит.

Хельга. Ну, что скажешь?
Дикл. Ты была великолепна!
Хельга. Вот ведь мелкая душонка!
Дикл. Цензор он и есть цензор!
Входит Рут.

Рут. Простите, что отвлекаю, господин прокурор, но здесь
господин судья Ксибой.
Дикл. Прекрасно!
Рут уходит. Хельга встает и идет к двери, Дикл ее провожает.

Хельга. Вечером придешь один или с Эдит?
Дикл. Сделаю все, что в моих силах!
Хельга. Тогда пока!
Дикл. Пока, моя Сицилия! (Целует Хельге руку.)
Хельга уходит. Дикл возвращается к письменному столу, садится и начинает, спокойно улыбаясь, вытряхивать трубку в
пепельницу. Вскоре входит Ксибой.

Ксибой. Слава революции!
Дикл. У меня для вас плохие новости, коллега.
Ксибой (нервно садится в кресло). Что-то случилось, коллега?
Дикл. Случилось. Полиция передала мне материалы, подтверждающие, что вы совратили трех несовершеннолетних девочек и одного мальчика.
Ксибой (в замешательстве вскакивает и, заикаясь, кричит).
Это просто гнусная ложь!
Дикл. Успокойтесь, коллега, мы не на пожаре.

NB

Ксибой снова медленно садится.

Поймите, мы друзья, и мне было бы непросто завести на
вас дело. В обычных обстоятельствах, однако, выбора
бы у меня не было: ведь я никогда не ставил свои дружеские связи выше профессиональной совести прокурора.

Но, как вам известно, наши нынешние условия жизни
нормальными не назовешь. И я думаю, что наш народ не
может прямо сейчас, когда опять формируются силы,
посягающие на его свободу, лишиться столь важного
столпа законности, как вы. Другими словами: сложное
время, в которое мы живем, вынуждает меня предпочесть долг, который у меня есть перед этой страной как
у ее гражданина и патриота, долгу, неразрывно связанному с постом генерального прокурора. Поэтому я решил отложить эти материалы как бездоказательные... куда-нибудь, где их без меня никто не найдет. Надеюсь, вы
меня понимаете.
Ксибой. Абсолютно! Абсолютно понимаю! Насчет детей
это все, конечно, ерунда, и потому я очень вам обязан за
вашу разумную позицию.
Дикл. Откровенно говоря, коллега, как частное лицо я тоже
не верю, что вы, отец замечательного семейства, были
бы на это способны. Но характер этих материалов, к сожалению, таков, что в обычных обстоятельствах мне бы
пришлось дать им ход без оглядки на мое частное мнение: несколько очевидцев, свидетельства детей, экспертные заключения врачей.
Ксибой. Да что врачи могут обо мне знать?! Уж и не упомню, когда я последний раз им показывался!
Дикл. Это ведь уже неважно! Правда, коллега?
Ксибой. Да, конечно.

[181]
ИЛ 8/2021

Дикл. Кстати, я снова изучил те протоколы.
Ксибой. И что же?
Дикл. Штейн! Такой вежливый, такой аккуратный государственный чиновник...
Ксибой. Это была мастерски изготовленная личина...
Дикл. Предположим. Но как вы объясните тот факт, что он
настолько откровенно и исчерпывающе во всем признается?
Ксибой. Под тяжестью доказательств, коллега.
Дикл. Судя по всему... что касается строгости наказания...
Ксибой. Мой приговор будет соответствовать вашему требованию.
Дикл. Вы не забываете, коллега, что есть еще и защита?
Ксибой. Вы явно хотите быть объективным.
Дикл. Разумеется.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Пауза.

[182]
ИЛ 8/2021

Ксибой. Тогда я вам кое-что посоветую: не поддавайтесь
истеричной атмосфере, созданной вокруг этого дела
несколькими фанатичными студентами, и уясните, что
юстиция должна именно сейчас — когда опять формируются силы, посягающие на свободу народа, — недвусмысленно продемонстрировать, что она стоит на стороне народа и готова строго покарать любого изменника родины!
Входит Рут.

Рут. Простите, что отвлекаю, господин прокурор, но звонили из секретариата начальника полиции, вам нужно
срочно прийти к нему.
Дикл. Что случилось?
Рут. Больше они ничего не сказали. (С улыбкой Ксибою.) А
господина судью тут кое-кто ждет.
Ксибой. Меня? Кто?
Детский голос (за сценой). Дядюшка?
Ксибой (смущенно). Ах да, это племянницы, я обещал сводить их в зоопарк.
Ксибой и Дикл встают и идут к двери; Рут уходит.

Еще раз: спасибо за все, коллега.
Дикл. Не за что, коллега.
Детский голос (за сценой). Дядюшка, ты идешь?
Ксибой (кричит). Иду, Катенька, иду. (Диклу.) Слава революции!

Занавес
Конец одиннадцатой картины

NB

Картина двенадцатая
На сцене снова кабинет Могера. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, Хельга и Дикл, сидящие на авансцене
у стола, в некотором замешательстве смотрят на Могера, который сидит на столе между ними. В глубине сцены стоит,
опираясь на сейф, Пепи, справа сидит на ящике Бобо.

[183]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

Могер. Честно сказать, друзья, жизнь у меня была непростая:
мать умерла при родах, а отца вообще не было, так что о
своем детстве я вспоминать не люблю; чуть ли не с рождения мне пришлось заботиться о себе самому. Неудивительно, что очень скоро смыслом моей жизни стала революция. В пятнадцать лет я ушел к партизанам, а в
семнадцать уже был командиром десантного отряда. После победы революции я возглавил нашу новую полицию.
Ох и нелегко же мне пришлось — до сих пор поражаюсь,
как это я сумел в те смутные послереволюционные времена практически с нуля создать организацию, которая является теперь единственной дисциплинированной силой в государстве. Просто ради интереса: знаете, с кем я
тогда начинал? С пятью дорожными инспекторами и одним старичком с хронической амнезией!
Хельга. Могер!
Могер. Хм?
Хельга. Ты это все к чему?
Могер. К тому, что общество со мной никогда не цацкалось,
и я тоже научился с ним не цацкаться. И это, надеюсь,
кое-что объясняет в моей натуре: необходимость постоянно бороться с несправедливостью и избегать ловушек
сделала из меня упорного, хотя и сурового, целеустремленного, хотя и жесткого, пылкого, хотя и несколько раздражительного, и очень подозрительного человека, который знает, что излишняя сентиментальность себя не
оправдывает и что ничего в жизни не достается даром.
Ничего не поделаешь — я, со всем хорошим и плохим,
что во мне есть, отношусь к партизанскому поколению, к
тем простым ребятам, чьими университетами были
джунгли, и этого у меня уже не отнимешь. Как видите, я
знаю свои достоинства, но знаю и свои недостатки. Обо
всех темных сторонах моей натуры мне известно не
меньше, чем о моих заслугах. И мне ясно, что из этого
следует: для каких-то дел я гожусь, а для каких-то — нет!
Хельга. Могер?
Могер. Хм?
Хельга. Ты это все к чему?
Могер. Слушайте, друзья: я не ребенок и знаю, что управлять современным независимым государством — это не
то же самое, что командовать налетами на богатых помещиков; поэтому я никогда и не думал, что идеально
подхожу на должность председателя Революционного
совета. И если поначалу я и намеревался взвалить на себя эту ношу, то только в силу необходимости: я не думал,

[184]
ИЛ 8/2021

что кто-то еще захочет за это взяться. Так что сомнения
насчет моего возможного председательства от меня
скрывать не нужно — как видите, я их полностью разделяю. Более того: я очень благодарен вам за то, что мне,
судя по всему, не придется нести бремя, которое я из-за
своего характера едва ли донес бы до правильной цели!
Растерянная пауза.

Дикл. Не понимаю, полковник, о чем вы говорите?
Могер. Не старайтесь, прокурор, я все знаю. Здесь только
что был Арам.
Хельга. Ожидаемо! Что он тебе наболтал?
Дикл. Он наверняка все исказил!
Хельга. Мы просто обсуждали... разные варианты...
Дикл. Нам очень неловко.
Могер. Не извиняйтесь, друзья. Тут не за что извиняться...
Пауза.

Хельга. Так, значит... если я правильно понимаю... ты в
принципе согласен, что председателем совета должен
стать Дикл?
Могер. Нет.
Хельга. Как это?
Могер. Не сердитесь, прокурор, но это уже была бы другая
крайность: председателю Революционного совета не
обойтись без некоторой доли энергии, решительности
и таланта лидера!
Дикл. Ну, не то чтобы я не думал, что у меня...
Хельга. Могер!
Могер. Хм?
Хельга. И кто же, по-твоему, должен стать председателем?
Могер. Цензор.

NB

Дикл и Хельга взволнованно вскакивают.

Хельга. Что?
Дикл. Но ведь...
Хельга. Ты это серьезно?
Могер. А почему бы и нет? Его все ценят, он уважает чужое
мнение, он мог бы стать объединяющим началом. К тому же только у него есть шансы на общую поддержку:
майор согласен, сам цензор готов принять это предложение, а вашим доверием он заручился уже тогда, когда
вы рассуждали о нем как о возможном председателе.

Удрученные Хельга и Дикл садятся; долгая растерянная пауза.

Хельга. Могер!
Могер. Хм?
Хельга. Ты не хуже нашего знаешь, что Арам не может быть
председателем, потому что он безыдейный и бесхарактерный человек без капли воображения. Ты предлагаешь его только затем, чтобы вынудить нас в конце концов голосовать за тебя. Но к чему весь этот спектакль?
Зачем он тебе? Ведь это унизительно и для тебя, и для
нас. За кого ты нас держишь? За фанатиков, неспособных рассуждать беспристрастно? Ну, допустим, определенные опасения твои слегка авторитарные методы у
нас вызывали. Однако же ты сам их только что и рассеял, когда провел такой замечательный самоанализ, —
никто бы не справился с этим лучше тебя! Хорошо осознавая собственные недостатки, человек преодолевает
их внутри себя! И вот еще что: откровенно говоря, когда ты только что рассказывал о себе как о жестоком сыне джунглей, ты лишь подтвердил то, что я давно уже
подозревала: на самом деле ты совсем не такой, а все это
лишь маска, за которой скрывается ужасно застенчивый
человек с чувствительным и легко ранимым сердцем,
вынужденный под напором обстоятельств играть того,
кем он совсем не является!

[185]
ИЛ 8/2021

Пауза.

Могер (спрыгивает со стола, задумчиво прохаживается по кабинету, а потом останавливается в глубине сцены и поворачивается к Хельге). Хельга!
Хельга. Хм?
Могер. Ты это все к чему?
Хельга. А разве не ясно?

Могер. Это и ваше мнение, прокурор?
Дикл (поспешно встает). Простите, я тут болтаю, а в кабинете меня уже заждались посетители. (Быстро идет к левой
двери.) Слава революции!
Могер. Всего хорошего, прокурор!
Дикл уходит в левую дверь.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Дикл нервно шарит по карманам, потом смотрит на часы.

[186]
ИЛ 8/2021

Хельга (встает, подходит к Могеру и, улыбаясь, берет его за
руку). Ну что?
Могер. Котик, ты единственная, кто меня по-настоящему понимает!
Могер обнимает Хельгу и долго ее целует; потом на мгновение
отстраняется, смотрит ей прямо в глаза и одновременно делает за ее спиной знак Пепи и Бобо, чтобы они ушли. Пепи и
Бобо незаметно исчезают через левую дверь; Могер снова начинает долго и жарко целовать Хельгу. Затем внезапно отстраняется от нее, садится и удрученно роняет голову на стол.
Хельга некоторое время растерянно смотрит на него, потом
вдруг снимает с вешалки плетку и поворачивается к Могеру.

Хельга. Котик.
Могер (увидев в руках Хельги плетку, взволнованно вскакивает). Можно?
Хельга кивает, застенчиво улыбаясь. Могер быстро подбегает
к ней, отбирает плетку и начинает свирепо ее хлестать. Хельга убегает от него, он гоняется за ней по кабинету. После короткой, но бешеной погони Могер валит Хельгу на пол, бросается на нее и безумно хлещет плеткой. Оба стонут от
удовольствия.

Хельга (вопит). Ай! Ай! Ай!

Занавес
Конец двенадцатой картины

Картина тринадцатая

NB

На сцене опять кабинет Дикла. Здесь все как обычно; на вешалке висит мантия. Когда поднимается занавес, на сцене
только Офир. Он сидит в кресле; на столе перед ним чашка
кофе и карманное зеркальце; он любовно подкручивает свои
усы. Вскоре входит Дикл в пальто.

Дикл. Добрый день, майор. Давно ждете? (Снимает пальто,
вешает его на вешалку и надевает мантию.)
Офир. Не очень. (Прячет зеркальце в нагрудный карман.) Что
нового? Говорят, вы были у полковника.
Дикл. Был. (Поправив мантию, идет к письменному столу и
садится.)

[187]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

Офир (помешивает кофе; напряженная пауза). Что-то случилось?
Дикл. Я боюсь, майор.
Офир. Чего?
Дикл. Того, что все это добром не кончится
Офир. Почему?
Дикл (шарит по карманам, но не находит того, что ищет, и
потому встает, подходит к вешалке и начинает рыться в
карманах пальто). Полковник говорил с вами?
Офир. Когда?
Дикл. Сейчас...
Офир. Последний раз здесь, у вас... сегодня утром.
Дикл. А потом нет?
Офир. Нет. А почему вы спрашиваете?
Дикл. Да так. (Наконец находит, что искал: трубку, табак и
еще какие-то принадлежности. Возвращается к письменному столу, садится и начинает тщательно набивать и
раскуривать трубку.)
Офир. Прокурор, если я правильно понимаю, вам не нравится идея переворота?
Дикл. Это как посмотреть...
Офир. Но насилие нельзя победить иначе, чем насилием, —
так уж, к сожалению, повелось.
Дикл. Я знаю, майор. Потому-то столько революций и пришли к такому же террору, какой свергли.
Офир. Вы хотите сказать, что борьба за свободу всегда ведет
к новой диктатуре?
Дикл. Нет. Но я думаю, что борьба с насилием насильственными методами дает многим людям прекрасную возможность, прикрываясь борьбой с насилием, дать волю
своей склонности к ней. Так что же потом удивляться,
что нет такой диктатуры, которая бы не твердила о себе, что она лишь защищает общество от угрозы другой
диктатуры!
Офир. К любым хорошим делам примазываются порой плохие люди. Из этого еще ничего не следует...
Дикл. Видите ли, майор, я думаю, что между плохим делом и
делом хорошим, но испорченным плохими людьми, нет
никакой разницы. Итог-то один и тот же! В политике
важны не слова и намерения, а поступки и последствия.
Ведь олаговцы тоже говорят о свободе и демократии,
однако нам не приходит в голову прислушиваться к их
речам, ибо мы точно знаем, к чему приведут их усилия.
Офир. Предположим. Но как это связано с нами?

[188]

NB

ИЛ 8/2021

Дикл. Напрямую: если наше вмешательство приведет к новой полицейской диктатуре, никого не будет интересовать тот факт, что мы хотели, как лучше, а некий дурной
человек все испортил. Мы просто станем ответственными за это зло! Понимаете теперь, что меня беспокоит?
Офир. А вы думаете, нашему делу угрожает нечто похожее?
Дикл (медленно встает и идет в глубину сцены, откуда поворачивается к Офиру). Послушайте, майор, а что вы, собственно, думаете о полковнике?
Офир. Что думаю? Конечно, он не всегда действует в белых
перчатках, но зато жертвенно следует по пути, который
считает правильным.
Дикл. Вот именно что жертвенно...
Офир. Что вы хотите сказать?
Дикл. Лишь то, что он часто готов жертвовать и тем, чем
жертвовать не надо...
Офир. Например?
Дикл. Критичностью суждений, объективностью, моральными принципами.
Офир. Это очень серьезное обвинение, прокурор!..
Дикл (садится на угол письменного стола). Майор!
Офир. Да?
Дикл. Я могу надеяться, что это останется между нами?
Офир. Разумеется.
Дикл. Тогда я скажу вам, что думаю: бороться с угрозой олаговского путча под руководством Могера — это изгонять
черта дьяволом!
Офир. Но простите...
Дикл. Вы знаете, я не сомневаюсь, что Могер справится с
олаговцами. Боюсь только, что он сделает это ценой такой жестокости и произвола, что встанет вопрос: а не
было бы народу лучше, если б вернулся Олаг?
Офир. Вы это серьезно?
Дикл. Абсолютно серьезно, майор. Поверьте, для него речь
идет прежде всего о неограниченной личной власти, а
мы нужны ему, только чтобы помочь добраться до нее.
И мы ему таки поможем... если, конечно, сегодня вечером нам не удастся хоть как-то исправить положение.
Офир. А что будет сегодня вечером?
Дикл. Встреча у Хельги, где снова создадут Революционный
совет, на этот раз из пяти человек, и пройдут выборы
председателя.
Офир. Но почему я об этом ничего не знаю? Как заместитель
председателя...
Дикл. Вы еще многого не знаете, дорогой майор.

Офир. Чего я не знаю?
Дикл. Что в председатели вы хотите цензора.
Офир. Я? Но позвольте, что это за бред? Лучше уж тогда сразу пойти и повеситься на площади Согласия! Господи,
да как вы до этого додумались?
Дикл. Так говорил полковник...
Офир. Полковник?
Дикл. Именно!
Офир (нервно смотрит на часы, потом торопливо встает).
Простите, я тут болтаю, а мне ведь давно пора на совещание в генеральный штаб. (Быстро идет к двери.) Так
что до свидания. (Уходит.)

[189]
ИЛ 8/2021

Дикл некоторое время озадаченно смотрит Офиру вслед, потом медленно обходит стол, ставит на него портфель и начинает вынимать из ящика свои вещи: иллюстрированный журнал, термос и пакет с едой — и старательно укладывать их
обратно в портфель. В это время входит Рут и убирает пустую
чашку из-под кофе.

Дикл. Жена не звонила?
Рут. Не звонила, господин прокурор.
Дикл. Но вы с кем-то говорили.
Рут (растерянно). Я? Нет.
Дикл прячет в портфель еще и бумаги со стола. Рут с чашкой
направляется к двери.

Дикл. Рут.
Рут (останавливается и поворачивается к Диклу). Вы что-то
желаете, господин прокурор?
Дикл. Вы любите ездить за город?
Рут (улыбаясь). Да, очень.

Дикл (вдруг откладывает трубку, быстро подходит к Рут и
хватает ее за руку). Рут! Моя мама живет за городом, в
старенькой избушке на краю деревни, в двух шагах от
леса. У меня там солнечная комнатка под крышей. На
столе ваза со свежими цветами. На кровати душистые
полосатые перины. Уедемте туда вместе!
Рут. Господин прокурор!
Дикл (вдруг падает перед Рут на колени и обнимает ее ноги).
Ты нужна мне, ты даже не представляешь, как ты мне
нужна. Ты единственное, что есть у меня на этом свете!

Вацлав Гавел. Заговорщики

Пауза.

В это время распахивается дверь и появляется Эдит. Дикл в
замешательстве вскакивает и начинает растерянно отряхивать мантию.

[190]
ИЛ 8/2021

Эдит. И не стыдно тебе, старая похотливая свинья?! (Подступает к Диклу, вытаскивает у него из брюк ремень и
принимается бешено хлестать его по спине.)
Дикл (вопит). Ай! Ай! Ай!

Занавес
Конец тринадцатой картины

Картина четырнадцатая
На сцене опять кабинет Могера. Здесь все как обычно. Когда
поднимается занавес, на сцене только Могер и Хельга. Могер — потный, растрепанный, одежда в беспорядке — сидит на
полу, опираясь спиной о ножку стола, держит в руке плетку и
тупо смотрит прямо перед собой. Он явно полностью вымотан. Хельга, напротив, бодра и полна жизни, она сидит у стола, на котором лежат разные косметические принадлежности, и прихорашивается перед зеркальцем.

Хельга. Котик, ты такое животное...
Могер. Что?
Хельга. Животное ты, говорю!
Могер. Хм...
Хельга. С тобой все так по-новому, так необычно.
Могер. Правда?
Хельга. Знаешь, ты это вряд ли поймешь, но когда я с тобой... Как бы это сказать? У меня такое чувство, будто ты
возвращаешь мне молодость, красоту, жизнь... будто я
впервые в жизни стала истинной женщиной...
В это время распахивается дверь и в кабинете появляется
Офир. Хельга и Могер удивленно смотрят на него.

NB

Офир. Простите, полковник, что я без предупреждения, но
речь идет о чрезвычайно важном деле!
Хельга. Что случилось, Офир?
Через левую дверь в кабинет проскальзывают Пепи и Бобо;
они занимают свои обычные места.

[191]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

Офир. Над Революционным советом нависла угроза раскола.
Если мы ее немедленно не предотвратим, рухнут все наши надежды на лучшее будущее нашего народа.
Хельга. Прости, о каком расколе ты говоришь?
Офир. Как я только что узнал, полковник, некоторые члены
Революционного совета серьезно возражают против того, чтобы вы были его председателем.
Хельга. Что ты несешь, Офир? Кто возражает?
Офир. Например, прокурор.
Хельга. Дикл? Но ведь только что... (Могеру.) Ну скажи, котик!
Могер. Что?
Хельга. Он же сидел здесь.
Могер. Ну да.
Офир. Не знаю, что он сказал вам, но знаю, что он сказал
мне. Я не берусь судить, насколько существенны его возражения. Довольно самого факта того, что он не согласен видеть вас, полковник, на посту председателя. Значит, вы не можете занимать эту должность.
Могер. Почему?
Хельга. Председателем, Офир, будет тот, кто сегодня вечером получит большинство голосов! (Могеру.) Да, котик?
Могер. Ну.
Офир. Роскошь избрания большинством мы себе позволить
не можем!
Хельга. Почему?
Офир. Потому что мы находимся в совершенно особой ситуации, когда никто из нас не может захватить власть в
стране в одиночку, но каждый из нас может этому захвату помешать. Допустить в подобных условиях, чтобы
кто-то из нас серьезно сомневался в вожде и, следовательно, в его решениях, значило бы рисковать успехом
всего дела. На такой риск мы пойти не можем. Поэтому
необходимо, чтобы во главе совета встал человек, которому все мы будем доверять!
Хельга. Офир! Ты понимаешь, что говоришь?
Офир. Разумеется!
Хельга. Ведь ты косвенно угрожаешь нам предательством!
(Могеру.) Ну скажи, котик, разве это не давление?
Могер. Хм.
Офир. Может быть, и давление. Но давление в интересах
доброго дела. И разве эти мои угрозы не лучше того, что
прокурор устроит на самом деле?
Могер. В этом что-то есть.
Хельга. Хорошо, пусть выбор будет единогласным. Но тогда
на должность председателя не может рассчитывать и

[192]
ИЛ 8/2021

Дикл, потому что Могер и я будем против. (Могеру.) Да,
котик?
Могер. Что?
Хельга. Мы не будем голосовать за Дикла?
Могер. Ни в коем случае.
Офир. А кто говорит, что председателем должен быть он?
Ведь у него для этого нет никаких оснований.
Хельга. Вот-вот! И что ты теперь хочешь делать?
Офир. Вы хорошо знаете, полковник, что я не честолюбив и
никогда не гонялся за чинами. Но я солдат и потому
привык действовать в общих интересах, без оглядки на
то, гонялся я за этим или нет. Другими словами: если в
эту минуту я, судя по всему, являюсь единственным членом Революционного совета, который годится на пост
председателя и вместе с тем может надеяться на поддержку и доверие всех остальных, то я готов — в интересах нашего революционного единства — взять это бремя
на себя. Разумеется, с условием, что вы, как опытный революционер и автор идеи о захвате власти, будете моим
заместителем, советником и ближайшим соратником.
Растерянная пауза.

Хельга. Могер!
Могер. Хм?
Хельга. Что скажешь?
Могер. Я? Что я скажу?
Хельга. Ну, если подумать, это вроде бы вполне достойное
предложение, верно?
Могер. Хм.
Хельга. Офир явно искренен.
Могер. Хм.
Хельга. Думаю, ты с ним хорошо сработаешься.
Офир. Это и ваше мнение, полковник?

NB

Пауза.

Хельга (Могеру). Ну скажи что-нибудь!
Могер. А что мне сказать?
Хельга. Ты согласен с предложением Офира?
Могер. Я никуда не рвусь.
Офир. Друзья, благодарю за доверие! Сегодняшнюю встречу
проведу уже я, а вы, полковник, когда мы дойдем до выборов председателя, предложите мою кандидатуру и
обоснуете то, на чем мы только что сошлись. Годится?

Пауза.

Хельга (Могеру). Ты слышишь? Он спрашивает, предложишь ли ты вечером его кандидатуру.
Пауза.

[193]
ИЛ 8/2021

Офир. Сделаете, полковник?
Могер. Ну хорошо.
Офир (щелкает каблуками). Я рад, друзья, что мы нашли достойный выход из нашего внутреннего кризиса. Слава
революции!
Хельга. Подожди, Офир, я с тобой. (Быстро бросает свои косметические принадлежности в сумочку и спешит к левой
двери.)
Офир делает поворот кругом и идет следом.

Могер. Котик!
Хельга. Никакой я тебе не котик! (Офиру.) Идем, песик?
Офир и Хельга уходят в левую дверь. Могер некоторое время озадаченно смотрит им вслед, потом делает знак Пепи и
Бобо, которые подходят к нему, помогают встать на ноги и ведут к умывальнику. Затем Бобо возвращает плетку на вешалку,
и оба опять занимают свои привычные позиции. Могер потягивается, а потом медленно и с усилием раздевается по пояс,
бурча себе что-то под нос. Помешкав мгновение и ухмыльнувшись Пепи, который ему ободряюще подмигивает, Могер открывает воду на полную мощность и сует голову под струю.
Это пробуждает его к жизни: он начинает с удовольствием
фыркать, брызгаться, вертеться и усердно мыть лицо, грудь,
руки, шею, спину. В это время раздается стук.

Могер (откликается). Кто там?

Премьер-министр. Можно?
Могер. Только быстро, я спешу.
Премьер-министр проскальзывает внутрь, у него в руках закрытая плетеная корзина, содержимого которой мы не видим. Могер на протяжении всего последующего разговора
продолжает энергично плескаться под краном спиной к кабинету. Премьер-министр осторожно ставит корзину на стол.

За грибами собрались?

Вацлав Гавел. Заговорщики

Левая дверь медленно открывается, и в кабинет робко заглядывает Премьер-министр в цилиндре.

Премьер-министр (растерянно). Нет.
Могер. А я уж подумал...

[194]
ИЛ 8/2021

Премьер-министр снимает цилиндр и протягивает его Бобо,
но тот лишь указывает взглядом на вешалку. Премьер-министр вешает цилиндр и растерянно садится. Короткая пауза.

NB

Так что там у вас?
Премьер-министр. Господин полковник, я знаю, что как
премьер-министр я должен подавать пример в соблюдении законности и потому не могу вмешиваться в дело
Штейна.
Могер. Я рад, что вы это знаете.
Премьер-министр. Также я понимаю, что, когда речь
идет о государственной измене, личные чувства надобно отставить.
Могер. Мне тоже так кажется.
Премьер-министр. Но, с другой стороны, я должен признаться: то, что вы в прошлый раз сказали об Альфреде,
нанесло мне одну из самых тяжелых ран в моей жизни.
Могер. Верю.
Премьер-министр. Вот почему у меня, возможно, есть
право интересоваться хотя бы, так сказать, человеческим аспектом этой проблемы.
Могер. Если вы о его бронхах, то я вам уже ясно сказал, что...
Премьер-министр. Я знаю, знаю...
Могер. Ладно. А что та секретарша? Больше не звонила?
Премьер-министр. Кто, простите? Ах да, конечно. Да, недавно она звонила снова.
Могер. Ну?
Премьер-министр. Якобы сторонники Олага сменили
тактику.
Могер. Перешли к конспирации, да?
Премьер-министр. Да.
Могер. Я этого ждал.
Премьер-министр. Вместо общественного объединения
они якобы создали какой-то тайный орган, который
должен произвести государственный переворот. Сегодня вечером у них тайная встреча, на которой они договорятся обо всех подробностях.
Могер. Вот черт! (Заканчивает мыться, идет к вешалке, снимает полотенце и начинает, теперь уже повернувшись лицом к кабинету, энергично растирать все тело.) Это вам
уже не шуточки, а?

[195]
ИЛ 8/2021

Вацлав Гавел. Заговорщики

Премьер-министр. Что касается меня, господин полковник, то во мне нарастает чувство, будто нас попросту разыгрывают.
Могер. Подобные страусиные чувства дорого обошлись
многим премьер-министрам! Кроме того, вы забываете,
что все это нам практически подтвердил и Штейн.
Премьер-министр. Господин полковник...
Могер. Да?
Премьер-министр. Альфред...
Могер. Что еще?
Премьер-министр. Понимаете, его нужно знать: это особенный человек, он старый холостяк, педант, раб своих
привычек. Он, например, страшный чистюля, трижды в
день принимает ванну и всякий раз надевает потом чистую рубашку. Как подумаю, что он среди чужих людей,
среди преступников, как уж это водится в тюрьме, и что
некоторые из них... извините... возможно, воняют... Господин полковник, простите, но я скажу вам без обиняков: я боюсь, что он там страдает.
Могер. Да хватит уже. С чего бы ему там страдать? Вода у него прямо в камере, плещись хоть с утра до вечера. Так
что еще сказала эта женщина?
Премьер-министр. Знаете, в чем якобы их главная претензия к правительству? Что мы, мол, не можем противостоять активизации сторонников Олага, вызванной
новостью, что генерал жив. Они якобы утверждают, что
хотят защитить нашу демократию от олаговского путча.
Могер. То есть делают вид, что хотят сражаться с опасностью, которую сами и олицетворяют?
Премьер-министр. Да.
Могер. Какое вероломство! (Заканчивает вытираться, возвращает полотенце на вешалку и начинает тщательно
приводить себя в порядок, поправляя одежду, пистолет и
все прочее.)
Премьер-министр. Положа руку на сердце, господин полковник: вам это и впрямь не кажется притянутым за
уши?
Могер. Представьте, нет!
Премьер-министр. В конце концов, если бы это и было
правдой, я не верю, что это могло бы грозить реальной
политической опасностью! Не верю, что наш народ,
считающий идеи свободы и демократии самой сутью
своей национальной истории, почти сразу после того,
как ему удалось — с такими жертвами — отвоевать демократию, позволил бы за одну ночь отнять ее нескольким

[196]
ИЛ 8/2021

фанатикам, которые никого не представляют. Нет-нет,
для этого у нас просто нет условий.
Могер. Я вас умоляю. Условия! Не будьте ребенком.
Премьер-министр. И вообще — я вас об этом проинформировал и, честно говоря, понятия не имею, что еще
можно сделать.
Могер. А я вам скажу что! Немедленно объявить в стране
чрезвычайное положение, провести частичную мобилизацию и наделить армию, полицию и прокуратуру
особыми полномочиями.
Премьер-министр. На основании двух анонимных телефонных звонков? Да ведь нас поднимут на смех.
Могер. Как хотите! В конце концов, это ваше дело: что посеешь, то и пожнешь. Но когда вас поведут на площадь Согласия, не говорите потом, что я вас не предупреждал. А
теперь мне пора. (Уже одет и готов к выходу.)
Премьер-министр. Господин полковник...
Могер. Что?
Премьер-министр. Знаете, может, вам это покажется нелепым, но Альфред...
Могер. Да оставите вы меня с ним в покое или нет?!
Премьер-министр. Но это же такая малость! Пожалуйста,
попробуйте понять. Он жил совсем один, только со своим котиком Муреком. Эта бессловесная тварь была для
него тем же, что для вас мать, жена и дети. Я боюсь, что
долгая изоляция для них обоих закончится трагедией.
Короче, я хотел вас спросить, не позволите ли вы Альфреду пустить Мурека к себе в камеру?
Могер. Вы с ума сошли?! Вы разве не знаете, что содержание
зверей и птиц строго запрещено нашими правилами из
гигиенических соображений?
Премьер-министр. Мурек абсолютно чистый. (Открывает корзину и осторожно вынимает из нее живую кошку.)
Ну посмотрите — разве не милый?
Могер бешено отпрыгивает прочь и отбегает вглубь сцены,
где испуганно прижимается к Пепи.

(Ничего не замечает, гладит кошку и полностью поглощен
этим занятием.) Мяу! Мяу Мяу!
Штейн (вопит за сценой). Ай! Ай! Ай!
Могер (кричит). Уберите его!

NB

Премьер-министр грустно кивает, потом осторожно убирает
кошку и закрывает корзину. Пауза. Могер возвращается к столу.

Премьер-министр (смотрит в пол, печально вздыхает). Не
понравился вам, значит, Мурек... (Осторожно берет корзину, идет к вешалке и надевает цилиндр.)
Могер (подходит к Пепи и шепчет ему на ухо). Булавку.
Пепи быстро вынимает из лацкана булавку и незаметно подает ее Могеру. Премьер-министр удрученно идет к левой двери; когда он проходит мимо Могера, тот исподтишка тычет
его булавкой в спину.

[197]
ИЛ 8/2021

Премьер-министр (болезненно вскрикивает и смешно подпрыгивает, цилиндр при этом соскальзывает ему на глаза). Ай! (Спотыкаясь, выходит через левую дверь.)
Как только Премьер-министр исчезает, Пепи и Бобо начинают смеяться. Вдруг левая дверь открывается и в ней появляется Матоуш. Пепи и Бобо быстро затихают и поворачиваются к нему; короткая пауза. Матоуш пытливо оглядывается,
укоризненно смотрит на Могера, который пристыженно хмурится; потом разворачивается, чтобы выйти через левую
дверь. Но как только он оказывается спиной к кабинету, Могер не выдерживает и тычет в спину и его.

Матоуш (болезненно вскрикивает и смешно подпрыгивает).
Ай!
Могер, Пепи и Бобо разражаются гомерическим хохотом.

Занавес
Конец четырнадцатой картины

На сцене опять гостиная виллы Хельги. Здесь все, как в первой картине. Когда поднимается занавес, мы застаем Офира,
Хельгу, Дикла, Арама и Могера в разгар встречи; все сидят вокруг стола и пьют коньяк; Дикл курит трубку. На столе
блюдо с бутербродами. Пепи и Бобо занимают те же места,
что и в первой картине.

Офир. Когда у нас в руках будут радио и телевидение, мы
прекратим вещание и включим легкую музыку. Народу
сообщат о перевороте, как только полковник закончит
с арестами.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Картина пятнадцатая

[198]
ИЛ 8/2021

Арам. Чтобы о них никто случайно не узнал и не успел сбежать?
Офир. Именно так. Занятие зданий, конечно, будет задачей
армии. Как думаете, одного батальона мне хватит?
Хельга. Зависит от того, песик, чем займутся остальные батальоны.
Офир. Хочу отправить их на маневры в горы.
Арам (Могеру). Шеф, как я узнаю, что вы закончили с арестами?
Могер. Я тебе брякну.
Арам. Отлично.
Хельга. Послушай, песик, а что с авиацией?
Офир. Авиация? Черт, о ней я совсем забыл. (Пауза; вынимает носовой платок и делает на нем узел.)
Арам (наклоняется к Хельге и показывает на блюдо с бутербродами; тихо). Можно?
Хельга. Разумеется.

NB

Арам берет бутерброд и с аппетитом его съедает; потом вытирает руки носовым платком.

Офир. После объявления о перевороте зачитают наше воззвание к народу, конституционный закон о Революционном совете и список полицейских мер. Так появится
информационный блок, который будут повторять каждый час. (Араму.) Обеспечите, цензор?
Арам. Конечно.
Хельга. Как у тебя с людьми, Арам?
Арам. Пяток парней у меня найдется.
Офир. Закон о Революционном совете вы, прокурор, могли
бы взять на себя. Набросаете?
Дикл. Конечно.
Хельга (Араму). А что это за ребята?
Арам. Напишут все, что я им скажу.
Хельга. Только бы не какие-нибудь старые фанатики или молодые головорезы.
Арам. Да ведь речь только о паре дней, а потом все одумаются и тоже присоединятся!
Дикл (Офиру). Видимо, вся исполнительная власть в государстве перейдет в руки Революционного совета — ведь
так?
Офир. Но и законодательная тоже, разве нет?
Дикл. Это означает роспуск парламента?
Офир. Естественно.
Дикл. Не вызовет ли это у общественности ложное представление, что мы хотим ликвидировать демократию?

Офир. Вы хотите сохранить парламент?
Дикл. Можно просто заполнить его нашими людьми.
Офир. В этом что-то есть.
Пауза.

[199]
ИЛ 8/2021

Арам (наклоняется к Хельге и показывает на блюдо с бутербродами; тихо). Можно?
Хельга. Разумеется.
Арам берет бутерброд и с аппетитом его съедает; потом вытирает руки носовым платком.

Офир. Что касается полицейских мер. Полковник, у вас уже
есть конкретная программа?
Могер. Ну, необходим запрет собраний, заграничных поездок, иностранного радио, политических дискуссий, оппозиционной прессы и всего в таком духе.
Офир. Великолепно.
Хельга. А кто все это зачитает? Может, нужна новая телеведущая?
Офир. Несомненно. (Араму.) Найдете кого-нибудь, цензор?
Арам. Уже посулил своей старухе.
Офир. Отлично. (Могеру.) Кого будете арестовывать, полковник?
Могер (поворачивается к Пепи). Бумага с собой?
Пепи достает из кармана скомканный листок и подает Могеру, который передает его Офиру.

Вот список. Если вспомните кого-то еще, можете вписать.
Офир смотрит на список и согласно кивает, Дикл заглядывает ему через плечо.

Арам берет бутерброд и с аппетитом его съедает; потом вытирает руки носовым платком.

Дикл. Да ведь здесь все правительство!
Могер. Ну и что?
Дикл. Я думал, аресты ограничатся лицами, подозреваемыми в подготовке путча!
Офир. Не сердитесь, прокурор, но непосредственная угроза
олаговского путча, о которой нас тут информировал

Вацлав Гавел. Заговорщики

Арам (наклоняется к Хельге и показывает на блюдо с бутербродами; тихо). Можно?
Хельга. Разумеется.

[200]
ИЛ 8/2021

полковник, — это лишь следствие общей ситуации в
стране, а за нее ответственно правительство, разве не
так? Если мы хотим вырвать зло с корнем, то в первую
очередь должны убрать всех, кто это зло допустил, иначе нам никогда не выбраться из этого маразма. В конце
концов, вы же слышали последние показания Штейна.
И разве вас не удивляет, что премьер-министр отверг
все предложения полковника о мерах безопасности и
больше интересовался судьбой штейновского кота?
Дикл. В таком случае я бы по крайней мере просил, чтобы
арест правительства был произведен в соответствии с
законом и по возможности гуманно.
Офир. Ну, это само собой! (Что-то дописывает в список и возвращает его Могеру, который отдает его Пепи; тот прячет бумагу в карман.) Есть какие-то вопросы, друзья?
Хельга. Не стоит ли закрыть университеты?
Офир. Конечно!
Хельга. Но что мы будем делать со студентами?
Офир. Пошлем на плантации и на лесоповал — разумеется,
проследив, чтобы разные группы смутьянов не оказались собраны вместе.
Могер А парочку самых злостных можно для острастки публично повесить на площади Согласия!
Офир. Полковник!
Могер. Что?
Офир. Но это...
Могер. Так поступает каждая революция.
Хельга. Котик!
Могер. Ну нет так нет.
Пауза.

NB

Офир. Еще вопросы, друзья?
Хельга. А что с международным признанием? Думаешь, нас
признают?
Офир. Не могла бы ты об этом позаботиться?
Хельга. Легко.
Офир. Зайди в самые важные посольства — думаю, сама знаешь, какие.
Хельга. Это понятно. Но что мне им предложить?
Могер. Ну как что? Наш природный газ.
Офир. Полковник!
Могер. Что?
Офир. Но это...

Могер. Для международного признания хватит, а остальное
потом.
Пауза.

[201]
ИЛ 8/2021

Офир. Что-нибудь еще?
В это время за правой дверью слышится какой-то скрип. Могер, Пепи и Бобо выхватывают пистолеты и направляют их на
дверь; когда на сцене появляется Мириам, они их прячут.

Мириам. Добрый вечер.
Хельга. Наконец-то! Где ты была?
Мириам. У Юдит.
Хельга. Не ври! Ты была на демонстрации?
Мириам. Совсем недолго, тетушка.
Хельга. И тебе не стыдно? Но предупреждаю: это было в последний раз.
Мириам (уныло идет к лестнице и медленно поднимается наверх. На полпути она останавливается в задумчивости, а
затем неуверенно обращается к Хельге).Тетушка!
Хельга. Что?
Мириам. В школе нас учили, что диктатор Олаг сдох как собака.
Хельга. Ну и что?
Мириам. Но мы с Юдит его сегодня слышали.

Хельга. Что ты такое несешь?
Могер. Что вы слышали?
Мириам. Мы слушали радио Монте-Карло, и он там выступал с речью.
Дикл. С какой речью?
Мириам. Он сказал, что не хочет больше прятаться, потому
что его родина страдает. Если бы его позвали обратно,
он бы охотно вернулся и помог навести порядок.
Арам. Вот же дерьмо!
Хельга. Ты правильно сделала, Мириам, что сказала об
этом. А теперь иди, готовь как следует уроки и не думай
об этом.
Мириам. Доброй ночи.
Офир. Доброй ночи, Мириам.
Мириам уходит на галерею.

Вацлав Гавел. Заговорщики

Все удивленно смотрят на Мириам.

[202]
ИЛ 8/2021

Кажется, друзья, близится наше время. Мы переходим к
последнему пункту повестки, а именно — к выбору председателя Революционного совета. (Могеру.) Если не ошибаюсь, полковник, у вас готово конкретное предложение?
Напряженная пауза, все смотрят на Могера, который задумчиво поигрывает своим бокалом.

Офир. Вы можете его озвучить?

NB

Пауза.

Могер (энергично отставляет бокал и поднимается). Знаете
что, друзья? Хватит уже наконец ходить вокруг да около.
Мы все знаем, что есть один-единственный человек, который способен навести здесь порядок, вернуть народ
на путь дисциплинированного труда во благо родины и
обеспечить ему подлинно свободное и подлинно демократическое будущее! Почему бы не признать это вслух и
не сбросить с плеч груз старых предрассудков? Черт побери, да разве он виноват в том, что само время его правления не позволило ему исполнить роль, которая, бесспорно, предназначена именно для него? Когда после
революции на него взвалили ответственность за все мерзости, к которым он не имел никакого отношения, напрочь забыв при этом, как в самые тяжелые годы колониального угнетения он отважно боролся за его
гуманизацию, то — вы меня, конечно, извините — иначе
как позором это не назовешь. Так не кажется ли вам, что
пора исправить несправедливость и вернуть этому человеку место, на которое он давно уже имеет моральное
право? И мы должны поторопиться, потому что в его доверие, как вы знаете, спешно пытаются втереться люди,
которые до последней минуты служили вероломному
правительству, а теперь хотят, чтобы он сохранил им их
теплые места и позволил за своей спиной снова обделывать делишки, что не раз обделывались здесь от его имени. Бьюсь об заклад, что это те же самые люди, которые
еще вчера забрасывали его самой грязной и отвратительной клеветой. Серьезно, друзья мои: если мы не хотим, чтобы лидерские способности этого человека были
использованы против народа, так почему бы не использовать их ему, народу, во благо? Чего будет стоить наша
революция, если она не сможет разобраться с собственными детскими ошибками и позволит гнить в изгнании

лучшим из сынов своего народа, которые могут еще
свершить здесь столь многое? (Араму.) Правда, цензор?
Арам. Именно!
Офир. Простите, полковник, но мы договорились, что вы
выдвинете меня!
Могер. Простите, майор, но я передумал!
Офир (взволнованно встает). Друзья, и вы молчите?

[203]
ИЛ 8/2021

Растерянная пауза.

Дикл (тихо). Знаете, майор, ведь и впрямь будет лучше, если этим займется старый хозяин, а не... ну, вы же понимаете, о чем я. По крайней мере, мы будем знать, что к
чему.
В это время в левую дверь входит Милена.

Милена. Простите, что отвлекаю, но господина цензора зовут к телефону.
Арам. Меня? Как это?
Милена. Вас вызывает Монте-Карло.

Эвил. Вы уже знаете?
Хельга. Что?
Эвил. Генерал Олаг жив и готовится захватить власть. Эта
новость разнеслась сегодня днем. На улицах паника, на
площади Согласия огромное сборище, там провозглашают славу Олагу и кто-то уже возвел самодельную виселицу для премьер-министра!
Эдит (кричит за сценой). Сладенький мой! Сладенький! (Вбегает в левую дверь. Обнимает Дикла, который нервно пытается высвободиться.) Сладенький мой, поедем в Париж, ты свободен!
Дикл. Как это?
Эдит. По телевизору только что сказали, что твой Штейн
повесился в своей камере! Представляешь!

Вацлав Гавел. Заговорщики

Все ошеломленно встают и смотрят на Арама, который уставился на Милену. Затем Хельга торопливо достает из сумочки
пудреницу и начинает нервно пудриться; Офир торопливо
проводит пятерней по волосам, подкручивает усы и поправляет мундир; Дикл трясущимися руками выбивает трубку в пепельницу; Могер достает из кобуры пистолет и начинает его
перезаряжать; Милена ждет у открытых дверей. В это время
распахивается правая дверь и в кабинет врывается запыхавшийся и возбужденный Эвил.

Дикл отталкивает Эдит, которая с недоумениум оглядывает
присутствующих.

[204]
ИЛ 8/2021

Эвил (кричит). Ради бога, да сделайте же что-нибудь! Неужели армия и полиция будут спокойно стоять и смотреть
на то, что творится в нашей стране?!
Могер (убирает заряженный пистолет в кобуру и многозначительно поворачивается к Эвилу). Уверяю тебя, парень,
ни армия, ни полиция спокойно стоять и смотреть не
будут. (Милене.) Где телефон?
Милена. В будуаре у хозяйки.
Могер энергично направляется к левой двери; все расступаются, чтобы дать ему дорогу.

Занавес
Конец пятнадцатой картины

Конец

Странная история

Уильям Морроу
[205]
ИЛ 8/2021

Три рассказа
Перевод с английского и вступление Андрея Танасейчука

“Странные” истории Уильяма Морроу
У Амброза Бирса, в его знаменитом “Словаре Сатаны” можно прочитать такие слова: “У. Ч. Морроу, живший в Сан-Хосе, Калифорния, обладал поразительным даром писать страшные истории. Его рассказы заставляли читателя буквально наяву чувствовать, как по спине, извиваясь, скользит змея
с омерзительно холодной кожей, а от ужаса шевелятся волосы. Многих от
его историй бросало в дрожь, а кое у кого даже не хватало отваги читать
их в уединении”. Бирс хорошо знал писателя и его творчество. Морроу был
его учеником и отчасти последователем. К тому же первые рассказы начинающего сочинителя появились в калифорнийских журналах “Argonaut” и
“Wasp”, которые Бирс редактировал (конец 1870-х — 1880-е годы). Но не
следует думать, что Морроу был его подражателем. Молодой автор искал
свой собственный — особый путь и преуспел в этом. Впрочем, Бирс рядом
с собой “подражателей” не терпел, среди его немногочисленных учеников
“выживали” только самобытные дарования. Иные ему были просто не интересны.

© Андрей Танасейчук. Перевод, вступление, 2021

[206]

Странная история

ИЛ 8/2021

Хотя Морроу сочинял не только рассказы, но и романы (у него их три:
детективно-мистический — “Странное признание” (отдельным изданием
он не выходил), экзотический — “Лентала” и мелодраматический —
“Мужчина. Его удел”), его писательская репутация зиждется, прежде всего,
на единственном новеллистическом сборнике “Обезьяна, идиот и другие
персонажи”. При жизни автора он издавался только раз — в 1897 году.
Рассказы в этот сборник отбирал сам писатель, их четырнадцать. Судя по
всему, составляя книгу, он учитывал художественный уровень текстов, их
стилистику и тематику.
Наследие Морроу-новеллиста, конечно, обширнее. Усилиями американских исследователей к настоящему времени собран основной корпус
его короткой прозы — около сорока произведений. Некоторые из рассказов в наши дни включаются в антологии классической “страшной” и фантастической прозы, в последние годы появляются и авторские сборники. В
США он давно воспринимается одним из классиков англоязычной “страшной прозы”.
Уильям Чемберс Морроу (1854—1923) был, главным образом, “журнальным писателем”. Его тексты — художественные и публицистические
(последние, по обычаю времени, не всегда подписаны) — рассыпаны по
страницам калифорнийских (“Californian”, “Overland Monthly”, “San
Francisco Examiner”, “Call, San Francisco News Letter”) и общенациональных
(“Lippincott Magazine”, “Philadelphia Magazine”, “Munsey’s Magazine”,
“Smart Set”) периодических изданий. Большинство из них до сих пор не
переизданы и широкому читателю совершенно не известны.
Как можно понять уже по рассказам (а также по немногочисленным сохранившимся фотографическим портретам), Морроу был личностью своеобразной. Судя по всему, серьезное влияние на его психику наложили впечатления детства. Он был “южанином” из богатой плантаторской семьи и
оказался свидетелем “эксцессов” “покорения” Юга северянами: видел
кровь, жестокость, насилие... Повлияла, разумеется, и личная трагедия:
смерть единственного сына в младенчестве. Мать — жена писателя — не
смогла оправиться от удара, да и отец, судя по всему, тоже.
Морроу сотрудничал во многих журналах, но был нелюдим, жил в уединении и не любил публичности. Поэтому известно о нем совсем не много.
Как и многие калифорнийцы, на Западе человеком он был пришлым: его
родина — “Глубокий Юг”, штат Алабама, город Селма. В двадцать лет Морроу оставил родные пенаты и перебрался в Калифорнию. Сначала обитал в
Сан-Франциско. Но жизнь в шумном, суетном и космополитичном мегаполисе утомляла и действовала на нервы, потому молодой человек вскоре переехал в тогда еще тихий провинциальный Сан-Хосе. В Сан-Франциско познакомился с А. Бирсом. Мэтр стал литературным наставником
начинающего писателя: правил тексты, помогал советами и т. п. Обладавший обширными связями и влиянием, Бирс ввел неофита в литературный

мир культурной столицы Запада, помог с первыми публикациями. Позднее
их пути разошлись, с конца 1880-х Морроу “плыл” уже самостоятельно.
Хотя “страшную прозу” тогда писали многие, Морроу с самого начала
отличался “лица не общим выраженьем”. Его тексты числят обычно по “ведомству” suspense или weird tales, но данное жанровое определение едва
ли полностью соответствует тому типу историй, которые сочинял автор.
Прежде всего, он явно не стремился развлечь читателя. Если в его коллизиях и присутствуют элементы “готики”, приключения, “страшилки” и т. п. —
для него они не самоценны. Писатель был устремлен к изучению человеческой души, феноменов и состояний, возникающих в моменты глубоких
нервных переживаний и фрустрации. Автора очень интересовал (в том числе, видимо, и по личным мотивам) феномен девиантного поведения, его
формы, истоки и скрытые мотивы. Вероятно, потому его истории так густо
населяют “девиантные” герои. С позиции “нормального” человека их поступки, мысли и деяния трудно объяснимы, но по-своему они последовательны и логичны. Автор постоянно задается вопросами: что есть “норма” и
всегда ли “ненормальное” поведение на самом деле является таковым?
Морроу собственные сочинения подобного рода называл “психологическими этюдами”, иногда — “исследованиями”, но неизменно “упаковывал” их
в форму увлекательного повествования — с нетривиальным сюжетом, героем и ситуацией.
При жизни литератор был не слишком успешен — уж очень необычны
были его рассказы. Читатель нередко недоумевал: всерьез это, или писатель над ним посмеивается? Что это — “страшный рассказ” или ядовитая
ирония?
Скорее всего, именно в силу вышесказанного Уильям Морроу и его наследие явно “выпали” из поля зрения любителей страшной прозы — слишком уж он необычен для ценителей историй про вампиров, оборотней и
иных порождений преисподней.
У. Морроу-писатель был довольно активен в 1880-е — 1900-е годы. Его
“звездный час” как новеллиста связан с газетой “San Francisco Examiner”
знаменитого У. Р. Херста (олигарха-медиамагната, политика со скандальной репутацией и создателя “желтой прессы”). Скорее всего, Морроу появился в газете с подачи А. Бирса, ведущего ее обозревателя. Именно на
страницах этого издания были опубликованы, пожалуй, лучшие и самые известные истории писателя. С “Examiner” связаны и его журналистские успехи. Здесь Морроу зарекомендовал себя как бесстрашный репортер-расследователь — один из предтеч отважных “разгребателей грязи” начала
1900-х. В 1901—1902 годах он опубликовал серию разоблачительных репортажей под общим названием “Деньги на крови”, обличающих железнодорожные компании и преступную практику расправ с теми, кто не уступает приглянувшиеся им земли.

[207]
ИЛ 8/2021

[208]

Странная история

ИЛ 8/2021

Но как успешно ни складывалась бы карьера Морроу-журналиста, всетаки это было не его дело: в конце 1890-х он уходит из газеты и пытается
создать нечто вроде “школы писательского мастерства”. Тогда же, в 1899-м,
Бирс так прокомментировал начинание своего бывшего ученика: “Жаль,
что Морроу взялся других учить писать плохо, вместо того чтобы хорошо
писать самому. Впрочем, не стоит расстраиваться: свинью петь соловьем
не научишь, а его дарованию это не повредит. Он будет еще сочинять — во
всяком случае, я на это очень надеюсь”. И действительно, в 1900-е Уильям
Морроу вернулся в литературу, опубликовал больше десятка рассказов в
ведущих журналах страны. Но, увы, это был уже не тот Морроу. Завораживающе странных историй он больше не писал. Что-то сломалось. Затем он
обращается к крупным формам — роману и повести, сочиняет мемуары,
явно рассчитывая на коммерческий успех. Но и здесь не складывается.
В 1910-е Уильям Морроу совершенно и окончательно исчезает с горизонта национальной словесности. Что с ним произошло, почему он перестал сочинять — доподлинно неизвестно. Есть информация о том, что писатель случайно оказался в Сан-Франциско в день катастрофического
землетрясения, разрушившего мегаполис, и увиденное так его потрясло,
что он уже не мог быть прежним и оставил литературу. В 1910-е — в самом
начале 1920-х так и жил в Сан-Хосе, но, похоже, за пределами узкого семейного круга ни с кем не общался. Неизвестна и точная дата его смерти — ни день, ни месяц, ни даже год: 1923-й — это лишь предположение,
а не достоверная информация.
Слава приходит к Морроу post mortem. В 1923 году Винсент Старретт,
один из ведущих американских литературоведов того времени, посвящает
ему пространную статью, в которой называет писателя “одним из самых недооцененных современных авторов”, “тонким стилистом”, наделенным к
тому же “поразительным воображением”. На рубеже 1920—30-х годов
знаменитый журнал “Weird Tales” публикует главные новеллы Морроу. Переиздаются его книги, особенно успешно — “Обезьяна, идиот и другие
персонажи”. Но потом... его надолго забывают.
“Возвращение” писателя происходит уже в XXI веке, в эпоху Интернета: из небытия его извлекают поклонники жанра, затем подключаются литературоведы, издатели — появляются исследования, антологии, ведется
розыск утраченных текстов, прижизненных газетных и журнальных публикаций, восстанавливаются факты биографии и т. д. Теперь его творчество — очевидный и немаловажный факт литературной истории США рубежа XIX-XX веков.
Российскому читателю Уильям Морроу, увы, неизвестен. Но он, безусловно, достоин того, чтобы его “странные” истории читали и на других языках. В том числе — на русском.

Воскрешение малютки Ван Тай

С

Уильям Морроу. Воскрешение малютки Ван Тай

ЕРЕДИНА июля, жара, юг Калифорнии, долина Санта-Клара. По дороге под лучами палящего солнца мед- [
209]
ленно ползет вереница фургонов. Это бродячий ИЛ 8/2021
цирк-зверинец, он движется к месту очередного представления. Дорога пыльная, яркие фургоны утонули в ее облаках и
протуберанцах. Животным нечем дышать, поэтому ставни
клеток раскрыли, чтобы дать доступ свежему воздуху. Но
вместе с воздухом пришла и пыль, и она ужасно раздражает
Ромула. Никогда прежде не жаждал он свободы так сильно,
как сейчас.
Сколько он себя помнил, он всегда находился в клетке —
в этой или ей подобной. Во всяком случае, так было на протяжении детства и юности. Что там было еще раньше — он
не помнил. Его сознание не хранило памяти о тех днях, когда
он был свободен и резвился в ветвях экваториального леса.
Жизнь для него была исполнена страха и отчаяния. Они
принимали разные формы, но теперь единственным их источникам стала пыль, потоками устремившаяся сквозь распахнутые двери в клетку.
И Ромул взялся искать средства к спасению. Сообразительный, ловкий и наделенный к тому же острым зрением, он
быстро обнаружил слабое место в своем узилище, принялся
за работу и через короткое время уже справился со щеколдой
и раскрыл клетку. С проворством, присущим любой человекообразной обезьяне, он прыгнул и невредимым оказался на
дороге.
Никто из сонных, утомленных жарой возниц не заметил
побега, но примат был сметлив, чутье подсказывало — необходимо скрыться, что он и проделал, прыгнув в придорожные кусты. Там он просидел все время, пока мимо тянулась
процессия цирковых фургонов. Но вот и последний скрылся за изгибом дороги. Теперь перед ним расстилался весь
мир.
Его свобода была безбрежной, и у нее был чудный запах.
Но в то же время она обескураживала. Движимый привычкой, почти инстинктом, он подпрыгнул, решив покачаться на
трапеции, что всегда свисала с потолка любой клетки, где бы
он ни обитал. Но конечность его зацепила только воздух и
ничего более. Это смутило и даже немного испугало примата.
Но пугало не только это: мир он привык видеть сквозь решетку клетки, и теперь оказалось, что он куда шире и ярче, чем

[210]

Странная история

ИЛ 8/2021

представлялось. А затем, к удивлению, он открыл, что над головой у него не нависает грязный потолок и вообще нет никакого полога, а если что и есть, то очень далеко и высоко — огромное, яркое, синее и такое безбрежное и глубокое, что и
это открытие его ужаснуло.
Но тут иное отвлекло его внимание: из норы вылез суслик
и замер в неподвижности. Примат разглядывал зверька с
большим интересом, а затем, подобравшись, помчался к нему, но... больно наколол ногу и остановился. Суслик тем временем исчез, и это озадачивало. Не обнаружив зверька, он огляделся кругом и увидел двух сов — те сидели на бугорке
неподалеку и глядели на него так, как могут смотреть только
совы — внимательно, торжественно и очень важно. Взгляд их
внушал благоговение. Но обезьяна, даже человекообразная,
остается обезьяной, и с любопытством он справиться, конечно, не мог. А потому стал подбираться к птицам. Но, памятуя
об уроке, делал это медленно и осторожно. Вот он приблизился и остановился. Потом присел на землю и принялся
строить рожи. Он знал, что на зрителей это всегда производит впечатление, но совы смотрели на его кривляние совершенно безучастно. Ромул почесал голову и задумался. Затем
сделал выпад вперед — как будто хочет схватить их, а они
вдруг... взлетели и унеслись прочь. Примат остолбенел от
изумления — сидя в клетке, он никогда не видел, чтобы ктонибудь летал. А потом понял: новый мир такой огромный и
его пространства так безграничны, что летать совершенно
естественно для его обитателей. И подумал: значит, и он
здесь может тоже летать. Тогда он подпрыгнул высоко в воздух и замахал лапами, подражая совам. И ощутил — он летит!.. Но полет продлился мгновение, и он шлепнулся, больно ударившись о землю. Горько было не от боли, а от
разочарования. Это было первое разочарование в новом его
мире.
Но примат не способен был сосредоточиться на чем-то
долго. Тем более что мысли его устремились в иное русло:
вдалеке он увидел дом, у его ворот кто-то стоял. Ромул пригляделся и понял: это человек. Ему было хорошо известно: нет
существа более подлого и жестокого... Сколько раз он ловил
удар плети надсмотрщика!.. А потому кинулся в противоположную от дома сторону и побежал по полям, по широкой дуге огибая человека и его жилище. Так он бежал и бежал, пока
не наткнулся на нечто совершенно прекрасное. Он испытал
благоговение. Он не знал, с чем встретился. А это был боль-

Уильям Морроу. Воскрешение малютки Ван Тай

шой раскидистый дуб — огромный, тенистый, зеленый, и в
его кроне пели птицы. Конечно, он испугался. Сначала замер, но потом любопытство одолело, и потихонечку он стал
подползать к дереву. Все ближе, ближе и ближе... пока не ока- [211]
зался в тени его густой листвы. Легкий северный ветер качал ИЛ 8/2021
ветви, нежно перебирал листья — было так красиво и покойно и хотелось подойти еще ближе... Он приблизился вплотную к огромному корявому стволу, потом неожиданно для себя прыгнул, зацепился за нижнюю ветвь, подтянулся,
очутился среди листвы и... испытал чувство восторга.
Птицы-малютки разом вспорхнули и улетели. Ромул присел на ветке, потом улегся и вытянулся. Ему было хорошо. Он
наслаждался. Но долго оставаться в покое он не мог. Поэтому
вскочил и, уцепившись лапами за нависавший сук, принялся
его раскачивать. Почему он так делал? Понять он этого не
мог — просто ему было хорошо, и он захотел это как-то выразить.
Но и восторг длился недолго. Покачавшись на ветвях дуба, Ромул спрыгнул на землю и вновь принялся за исследования. Мир был огромным, а он был одинок, и одиночество давило — он не привык к нему. Тут примат увидел собаку и
побежал к ней. Пес, обнаружив приближавшееся странное
существо, решил напугать его и принялся лаять. Но Ромул и
прежде встречал собак и слышал, как они лают, а потому совсем не испугался и еще пуще припустил к собаке, уже на
всех четырех лапах. Что ввергло животное в настоящий
ужас — собака завизжала и бросилась наутек. И Ромул опять
остался один — наедине со своей свободой и безбрежным миром.
Он двинулся по полям, держась вдоль дороги. То и дело
пересекал ее, но избегал живых существ. Шел и шел, пока не
уперся в большой забор. Забор был довольно высоким и окружал изрядный участок земли. Внутри за оградой стоял большой дом, укрытый тенью высоких эвкалиптов.
Ромула мучила жажда, а рядом с домом он увидел фонтан с
весело журчащей водой. Скорее всего, он сумел бы набраться
отваги и перелезть ограду — вид и звуки воды искушали, — но,
когда искушение уже победило, он обнаружил человеческое
существо, оно стояло у забора всего в десяти футах! Ромул издал вопль ужаса и отскочил в сторону, отбежал, но, видя, что
его никто не преследует, остановился. Здесь он застыл и выжидающе уставился на противника, в любой момент готовый
задать стрекача.

[212]

Странная история

ИЛ 8/2021

На затравленный взгляд примата человеческое существо
отвечало взглядом спокойным, доброжелательным и даже,
как ему показалось, ласковым. Потому намерение сорваться с
места и убежать постепенно сменилось присущим обезьяне
любопытством, тем более что человек по ту сторону забора совсем не походил на тех людей, что Ромулу доводилось видеть
прежде. Разумеется, он не знал, что дом, подле которого он
очутился, был особым: это была больница для умалишенных,
а тот, кого он сейчас видел, — одним из ее пациентов. Ни о
чем подобном Ромул, конечно, не догадывался, просто ощущал доброту, что волной шла к нему от существа по другую сторону ограды. Человека (а он, несмотря ни на что, был человеком!) звали Мозес. Он был идиотом от рождения.
Глаза, с которыми взглядом встречался примат, были совсем не похожи на жесткие глаза охранников зверинца; не походили на пустые и равнодушные глаза тех, кто его кормил;
на праздные — зевак-посетителей, не упускавших возможности поиздеваться над несчастными обитателями клеток (за
свои-то деньги!). В них не было даже любопытства — только
доброта и спокойствие. Все это необычайно заинтересовало
примата, а потому он склонил голову на бок и... скорчил гримасу — самую уморительную из тех, на какие был способен.
Мозес улыбнулся. Но улыбкой дело не ограничилось — он захохотал. И захохотал совершенно особенным образом. Сначала он беззвучно и медленно завибрировал — так колышется
студень или тело червя в движении. Причем сначала завибрировали ноги, потом подключилась средняя часть тела и только затем — плечи и голова. Для Мозеса такая реакция означала высшую степень восторга. Никогда прежде не видел он
такого забавного человечка — маленького, коричневого и
полностью волосатого! Увы, простые забавы вроде походов в
цирк или зоопарк были ему неведомы. Он был лишен такого
простого детского чуда — лицезреть забавное существо, похожее на человека, — обезьян он прежде никогда не видел. Мозесу сравнялось девятнадцать. Голос у него был уже недетский, на щеках кустилась неопрятная поросль, и был он
большой и сильный — с мощными руками и ногами. Но душой
был прост и невинен. Одежда ему была явно мала, голова нуждалась в стрижке, и вид он имел неприкаянный и неухоженный.
Долго смотрели два этих странных существа друг на друга.
Ни тот ни другой не были наделены способностью разговаривать и потому лгать не умели. Конечно, здесь вмешалось не-

Уильям Морроу. Воскрешение малютки Ван Тай

что природное, скорее всего инстинкт. Только он способен
был внушить Ромулу, что и среди двуногих дьяволов мог найтись некто, способный полюбить его. Что, кроме инстинкта,
могло сообщить ему, лишенному опыта общения с людьми, [213]
что его ум тверже и более развит, чем у того, кто стоял напро- ИЛ 8/2021
тив? Да и понимание того, что человек за оградой — такой же
узник, каким совсем недавно был он; что он томится в неволе
и неведома ему сладость свободы и открытых пространств,
тоже, вероятно, восходило к инстинкту. А если так, то почему не предположить, что Ромул был наделен врожденным рыцарством? Именно оно и толкало его на помощь существу еще
более несчастному, чем он.
Примат осторожно подошел к забору, протиснул сквозь
штакетину лапу и коснулся ею Мозеса. Парень явно обрадовался и осторожно взял ее в свою ладонь. И стало ясно, что
им приятно быть вместе. Ромул помахал свободной лапой,
призывая Мозеса идти за ним. Видя, что человек не совсем
понимает, чего от него хотят, обезьяна осторожно высвободила лапу, отошла на несколько шагов от забора и опять помахала. Потом вернулась обратно и потянула Мозеса за одежду.
Так она проделала несколько раз, пока тупое лицо идиота не
осветила широкая улыбка. Он понял! И двинулся вперед.
Забор был слишком высок, чтобы через него перелезть.
Но новый друг и свобода звали его! Несколькими мощными
ударами ногой Мозес выломал штакетину, другую и... вышел
из тюрьмы!
И вот теперь они были вместе. Да что там — вместе? Они
были единым целым! Они захотели пить — первая же канава,
заполненная водой, утолила их жажду. Проголодались? В саду
по пути обнаружили дерево, усыпанное спелыми абрикосами. Да и много ли нужно обезьяне и идиоту? Весь мир — необъятный и прекрасный — распахнул им объятия. Чувство
свободы бурлило в их венах и пьянило — сильнее, чем вино!
Восторг переполнял Ромула. Он шел вперед и вел за собой
своего друга.
Не стану рассказывать всего, что они делали в этот их первый, дикий и безумно счастливый день. Свобода опьяняла, и
они, конечно, не могли совладать с нею. В одном месте в саду
они обнаружили клетку с канарейкой — она висела на суку
вишневого дерева подле жилого дома. Они разломали клетку
и выпустили птицу. На другом участке обнаружили коляску, а
в ней сидящего ребенка. Они разорвали ремни, что удерживали малыша, и хотели было взять его с собой, но передума-

[214]

Странная история

ИЛ 8/2021

ли. Однако все эти события не имеют отношения к кульминации приключения. Поэтому и говорить о них не стоит.
К тому времени, когда солнце начало клониться к закату и
1
купола обсерватории на горе Гамильтон из ослепительно серебристых изменили цвет на яркую медь, гуляки наши изрядно
приустали и почти выбились из сил. Наступающий вечер застал их в месте странном и для них непонятном. Собственно,
сюда их привел большой дуб, точнее его густая прохладная
тень, где они укрылись от еще горячего солнца. Вокруг дерева
были разбросаны холмики, и в изголовье каждого возвышалась доска с какими-то письменами. Существо, наделенное разумом, догадалось бы, что это за место. Но что могли знать о
последнем приюте усопших идиот и обезьяна? Что они вообще знали о смерти, о той безмолвной и безграничной свободе,
что она приносит? И разве могли они догадаться, что тех счастливчиков, что ее обретают, принято оплакивать, скорбеть о
кончине, лить слезы и устраивать пышный погребальный обряд? Не имея представления ни о чем подобном, они, конечно,
не задавались вопросами: почему место, где они расположились, так отличается от того, что невдалеке, — с ухоженными
дорожками, живыми изгородями, фонтанами, цветниками,
мраморными стелами и статуями? Ах, друзья мои, мы-то хорошо знаем, что поведать миру о своем горе без денег не получится! Да и что это за скорбь, если нет видимых и зримых — материальных тому доказательств?
Но в тени дуба помпезные свидетельства отсутствовали.
Участок, на котором находились наши герои, был отгорожен
от остальной части кладбища. И хотя ограда была невысока и
местами поломана, человек искушенный легко бы понял, что
те, кого здесь хоронят, тенью креста не осенены. Это была
нехристианская часть кладбища, здесь хоронили азиатов. Разумеется, ни Ромул, ни Мозес ничего об этом не знали. Как не
знали они и о том, что разрывать могилы нельзя — во всяком
случае, первые два года. Ничего они не ведали и о тех людях
из далекой Азии, что хоронили здесь своих мертвецов. Азиаты, конечно, не хотели, чтобы их близкие покоились в чужой
земле. Но подчинялись закону. Им была чужда и даже ненавистна западная цивилизация, они презирали христианские

1. Гора Гамильтон расположена в центральной части штата Калифорния,
близ тихоокеанского побережья. Ее высота 1329 м, является высшей точкой округа Санта-Клара. На ней расположена Ликская астрономическая
обсерватория (открыта в 1887 г.). (Прим. перев.)

Уильям Морроу. Воскрешение малютки Ван Тай

догматы, но, в конце концов, они здесь жили, здесь зарабатывали деньги и вынужденно соблюдали чуждый им ритуал. Но
только на два года. После этого срока они откапывали родные кости и отправляли их на родину — упокоиться в родной [215]
земле.
ИЛ 8/2021
Но что Ромулу и Мозесу до всего этого? Тем более что они
нашли себе увлекательное занятие.
Кроме могильных холмиков там были еще и другие объекты: странного вида кирпичная печь — в ней жгли листочки с
напечатанными молитвами, и низкий, тоже кирпичный, алтарь, весь в потеках воска — на нем устанавливали и жгли свечи во время церемоний. Смысла и предназначения этих устройств ни Ромул, ни его друг не знали, но изучать их было
интересно. Впрочем, длилось исследование недолго: невдалеке показались столбы пыли, они приближались, и примат
подумал, что это приближается ненавистный цирковой поезд. В панике он бросился бежать, Мозес последовал за ним.
Подбежав к дубу, обезьяна легко забралась наверх и спряталась в густой листве. Мозес с восторгом загыгыкал, видя, с каким проворством проделал это его друг, а потом и сам принялся карабкаться наверх. Получалось у него плохо, но в
конце концов укрылся в кроне и он. Расположился неподалеку от примата и попытался было также вольготно разлечься
на ветви, но едва не упал. С трудом удерживая равновесие, он,
как смог, устроился и, подобно другу, замер.
Поезд меж тем приблизился, и стала видна вся небольшая
процессия: дроги, фургоны и коляски. Но двинулся он не к дубу, а повернул к незамеченной друзьями свежевыкопанной
могиле. Она была совсем неглубока: приверженцу буддизма
негоже лежать слишком глубоко в земле бледнолицых варваров-христиан. Но насколько она была мала, эта могила! Даже
Ромул не смог бы поместиться в ней, не говоря о его гигантетоварище. Ступня у него, возможно, и поместилась бы, но и
только.
Могила же была такой маленькой потому, что предназначалась малышке по имени Ван Тай, — здесь ее хрупкие косточки должны были упокоиться на долгие двадцать четыре месяца на глубине не менее трех футов, как и полагается по
закону. Примат и его товарищ с интересом наблюдали за происходящим. Впрочем, поначалу интерес этот оказался смазан
испугом: едва процессия приблизилась к могиле, как разом
загудели гобои, зазвенели медные тарелки и бубны, пронзительно вступили скрипки. Но какофония закончилась вско-

[216]

Странная история

ИЛ 8/2021

ре — панихида по малышке Ван Тай не могла быть долгой в
силу того, что нагрешить она в своей короткой жизни не успела.
Среди собравшихся находилась миниатюрная женщина.
Ее сотрясали рыдания безутешного горя. У малышки Ван
Тай была мать, а у любой матери — материнское сердце. Она
была простой женщиной, заурядной азиаткой в странных
одеяниях и шароварах и в такой необычной, на взгляд белого человека, обуви. И хотя иссиня-черные ее волосы были аккуратно уложены и заколоты, а глаза искусно подведены, но
лицо искажало страдание, а щеки заливали слезы. Она присела, вокруг расположились те, кто прибыл вместе с нею. И
немедленно скорбь — самое глубокое и искреннее из человеческих чувств, которое даже время неспособно исцелить, —
охватила их.
Наконец люди положили маленькую Ван Тай в могилку.
Сожгли бумажки с молитвами, а затем и свечи на алтаре. Ни
Ромул, ни Мозес, разумеется, не догадывались, что все это
для ангелов — те должны были унести душу малышки в горние выси синих небес, — но смотрели внимательно и ощущали эмоции маленькой женщины. А потом могилку закопали,
землекопы отложили инструмент и отбыли. Следом за ними
и согбенная горем миниатюрная женщина ушла, неся в себе
свою боль. А вскоре растаял и столб пыли вдали... Купол обсерватории на горе Гамильтон вновь поменял цвет и из ярко-медного превратился в тускло-золотой; на склонах гор
Санта-Круз залегли темно-фиолетовые тени, и холод шел от
них, и глядели они мрачно на фоне густо-бордовых небес на
западе... Как-то разом, слаженным хором, застрекотали
сверчки в кроне старого дуба и кругом, и тихой дремой опустилась ночь.
Две пары голодных глаз углядели яства, разложенные подле могилы, две пары ноздрей, широко раздуваясь, жадно тянули аромат пищи... И вот первым с дерева ловко спрыгнул
Ромул, следом за ним, с шумом, треском и сопением, спустился — почти упал — Мозес.
Ангелы малютки Ван Тай остались голодны, а ведь путь от
Небес христианских в Небеса Востока ох как долог! Два преступника сделали свое дело — в мгновение ока, громко чавкая, смели они все съедобные приношения и жертвы.
Насытившись, они принялись за другое дело. Ромул приметил, куда спрятали инструменты рабочие, и вернулся с лопатами. Восторженно гукая, за лопату следом за приматом

взялся и идиот, и работа закипела — комья земли полетели в
разные стороны! Не больше трех футов грунта отделяло малютку Ван Тай от поверхности...

[217]
Худенькая желтолицая женщина так и не смогла уснуть на своем жестком ложе: безутешное горе душило ее, маленькое тело
то и дело сотрясали рыдания. Даже звуки утра в китайском
квартале Сан-Хосе — такие привычные и родные — не принесли ей облегчения: скорбь тяжким грузом давила на плечи. Но
она встала, как обычно, на рассвете — когда из-за горы Гамильтон выползает ослепительно желтое солнце, зажигая нестерпимым для глаз светом купола обсерватории. Она слышала
гортанные крики ранних торговцев, которые уже раскладывали свои товары в дурно пахнущих переулках, вышла за порог
и заплакала. Слезы ее катились по щекам, падали вниз и терялись в жемчужной росе на траве у крыльца. Кем она была? Никем. Маленькой желтолицей азиаткой, придавленной безутешным горем. Какую радость могло ей принести утро и лучи
ласкового солнца? Разве могли радовать ее крики детей — маленьких девочек и мальчиков? Прежде ее утешали мысли о далекой родине — Китае, но только не теперь.
Боль в сердце и залитые слезами глаза помешали ей сразу
разглядеть странную процессию, что двигалась по переулку
по направлению к ее дому. А группа была примечательная: белые мужчины вели трех персонажей. Двое из них были людьми, один — человекообразной обезьяной. Но все трое были
извлечены из царства свободы и вновь ввергнуты в рабство.
Двое из свободы жизни, а один — точнее одна — из той безграничной свободы, что дарует только смерть.
Всех троих нашли на рассвете. Они мирно спали, сплетясь
в объятьях подле вскрытой могилы малышки Ван Тай и ее
пустого гробика. Досужие умы, быть может, рассудят: по причине низкой квалификации местные эскулапы решили, что
малышка Ван Тай умерла, потому ее и похоронили заживо.
Примат и его товарищ из пустого озорства разрыли могилу,
стали тормошить малышку и тем вернули ее к жизни. Но к чему эти разговоры? Не довольно ли того, что оба негодяя были схвачены и ввергнуты в первобытное — рабское состояние, а маленькая желтолицая азиатка смогла прижать к своей
груди собственное дитя, и ее сердце вновь открылось радости и солнечному свету?

ИЛ 8/2021

Уильям Морроу. Воскрешение малютки Ван Тай

***

Непобедимый враг
[218]

Странная история

ИЛ 8/2021

Я

ПРАКТИКОВАЛ в Калькутте, когда меня пригласили
провести довольно сложную хирургическую операцию
одной из жен великого раджи, и я отправился в глубь
страны в его резиденцию. Раджа мне понравился: он был человеком образованным, обладал великолепными манерами.
Но, как я обнаружил позднее, присущи ему были и другие черты, в частности совершенно восточная жестокость. Впрочем,
это не мешало самодержавному властителю оставаться сибаритом и гостеприимным хозяином. Операция прошла успешно, он ко мне благоволил, а потому предложил погостить во
дворце сколько заблагорассудится. Я с благодарностью принял это предложение.
Среди его слуг один человек привлек мое внимание. Звали его Неранайя. Судя по всему, в его жилах текла малайская
кровь. От индусов он отличался не только внешне — чертами лица и цветом кожи, но и темпераментом, поскольку был
очень активным, деятельным и в то же время человеком
нервным и чувствительным. Кроме этого, выделяла его глубокая любовь к хозяину и преданность ему. Но буйный нрав
сослужил ему недобрую службу — он совершил ужасное преступление: в пылу ссоры убил ножом одного из слуг раджи.
В наказание, как того требовал обычай, раджа приказал отрубить преступнику правую руку — ту, которой было совершено преступление. Приказ немедленно выполнили. Но
весьма неумело. Палач, не мудрствуя лукаво, взял топор да
отхватил несчастному конечность. Проведенная таким образом экзекуция, разумеется, могла стоить бедолаге жизни,
потому-то мне пришлось вмешаться и провести надлежащую
операцию по ампутации. Правда, в результате от руки мало
что осталось.
После произошедшего человек этот совершенно переменился: былая любовь и преданность радже сменились лютой
к нему ненавистью. Свое чувство он не скрывал и не раз угрожал господину, но тот не обращал внимания. И вот однажды
в приступе бешенства слуга напал на властителя с ножом, но,
по счастью, не сумел исполнить задуманное и был схвачен охраной. Однако казнить его не стали. Раджа, как и в прошлый
раз, приговорил виновного к отсечению руки. На этот раз левой. Что и было проделано, точно так же, как прежде с правой рукой.
На первый взгляд, случившееся сломило дух Неранайи. Во
всяком случае, бунтовать он перестал. Став безруким, он жил

Уильям Морроу. Непобедимый враг

милостью тех, кто за ним ухаживал, вид его вызывал жалость.
Лечить его было моим долгом, и я исполнял его, но двигало
мной не только это, но и интерес к необычному порождению
природы. Беспомощность не смирила в человеке жгучее чув[219]
ство мести, но заставило перемениться: порывистость и буй- ИЛ 8/2021
ность уступили вкрадчивости и плавности, говорливость сменилась молчанием. Он стал другим, но только внешне — для
того, думаю, чтобы усыпить бдительность тех, кто за ним наблюдает. И раджи, разумеется.
Оправившись от раны, Неранайя всю свою волю направил на то, чтобы не просто приспособиться к новому состоянию, но развить то, что у него осталось: ноги, ступни, пальцы
ног, — развить гибкость. И за недолгое время добился поразительных результатов — научился проделывать удивительные
вещи. Таким образом, он не только восстановил то, что утратил, но и существенно обновил свой потенциал механизма
мести.
Однажды утром мертвым в собственной постели обнаружили сына раджи. Это был в высшей степени достойный молодой человек — умный, образованный, воспитанный. Его
убили совершенно зверским образом, тело жестоко изуродовали. Но самым ужасным было то, что у юноши отрезали обе
руки.
Смерть сына чуть было не свела раджу в могилу. Но я лечил и прилежно выхаживал владыку — до тех пор, пока не направил его организм по пути исцеления. Лишь затем я взялся
за расследование чудовищного преступления. Свое следствие
проводил в тайне, не делясь предположениями, умозаключениями и уликами ни с раджой, ни с его придворными. Лишь
когда работа была сделана, я представил оправившемуся владыке письменный отчет, где раскрыл обстоятельства и способ, которым было совершенно убийство. Проведенный анализ недвусмысленно указывал на преступника. Им мог быть
только Неранайя.
Раджа, ознакомившись с отчетом, тут же приказал схватить малайца и хотел тотчас же казнить, подвергнув медленной, мучительной смерти. Он рассказал мне, как преступник
будет казнен. Процедура, которую он описал, была настолько
жестока и отвратительна, что я взмолился просто расстрелять негодяя. Раджа, видимо, движимый благодарностью ко
мне, немного поостыл и повелел прежде допросить убийцу.
Неранайя поначалу все отрицал, но, поняв, что раджа непреклонен и судьбу не изменить, отбросив всякую сдержанность,
принялся безобразно кривляться, скалить зубы, глумиться и
смеяться над несчастным отцом и наконец признался в убий-

[220]

Странная история

ИЛ 8/2021

стве, заявив, что смерти совсем не боится. Тем более, будучи
уверенным, что ее не миновать.
Раджа сказал, что окончательный вердикт он вынесет на
следующий день, а утром сообщил о своем решении: жизнь малайцу он сохраняет, но повелевает подвергнуть ужасной экзекуции — сначала молотками ему раздробят колени, а потом переломают и остальные кости на ногах. При этом я должен
следить, чтобы преступник оставался в сознании, а после —
ампутировать конечности, оставив лишь короткие обрубки.
Это было отвратительно, но я выполнил возложенные на
меня обязанности. Полагаю, сделал даже больше, чем требовалось: мне пришлось выхаживать Неранайю, поскольку он
был очень плох и несколько недель балансировал на грани
смерти. Все это время раджа ни разу не видел его и не справлялся о его состоянии, до тех пор пока я (что, разумеется,
входило в обязанности врача) не сообщил, что жизнь Неранайи более вне опасности, он пришел в себя и поправляется.
Мое сообщение оказало на владыку поразительное воздействие: до той поры он был совершенно погружен в себя и ничто
его, казалось, не интересовало, и вот теперь взгляд его прояснился и былая энергия вернулась.
Раджа жил в изумительном дворце, но описывать его не
буду, потому что для дальнейшего повествования в том нет
нужды, расскажу только о главном зале. Это было огромное
помещение с высоким сводчатым потолком, с полом, инкрустированным полированным камнем. Внутрь свет проникал
сквозь витражи, вмонтированные в крышу, и высокие окна
на одной из стен. В середине зала находился фонтан — большой и красивый. Из центра столбом изливалась главная
струя, а вокруг нее устремлялись ввысь струи поменьше.
Был еще и балкон. Галереей он опоясывал одну из стен и
расположен был точно посередине между потолком и полом. Попасть на него можно было, поднявшись по лестнице
снизу или через дверь из внутренних покоев на верхнем этаже. Даже в самые жаркие летние дни и ночи там всегда царила восхитительная прохлада. Это было любимое место раджи, и самые душные ночи он проводил обычно там — для
этого слуги специально выносили на балкон кровать господина.
Зал был избран местом вечного заточения для Неранайи; здесь должна была окончиться его жизнь — никогда
более не доведется ему взглянуть в синее небо, и мирская
суета не коснется его. Для человека вроде него — нервного,
беспокойного — такое положение было хуже смерти. По
приказу раджи для заключенного устроили специальный за-

Уильям Морроу. Непобедимый враг

гон, круглую металлическую корзину около четырех футов в
диаметре. Ее установили на возвышении, примерно футах в
десяти над полом. Она покоилась на четырех тонких железных ножках и стояла на полпути между фонтаном и балко[221]
ном. У корзины были стенки, тоже металлические, около ИЛ 8/2021
четырех футов в высоту. Верх оставили открытым, чтобы
слуги могли ухаживать за ним, поить и кормить. Таково было узилище малайца. Круговую ограду устроили по моей
просьбе: хотя человек этот и был лишен всех четырех конечностей, но я опасался, что он может еще что-нибудь придумать — если не другим, так себе на погибель. Забраться к
заключенному наверх можно было по раздвижной лестнице, ею слуги и пользовались.
По упомянутой лестнице преступника водворили в узилище. И вот, когда тот оказался в клетке, раджа вышел на
балкон-галерею, чтобы посмотреть на него. После экзекуции хозяин сделал это впервые. Не только слугам, но и
Неранайе тяжело дался подъем: беспомощный, он лежал навзничь на полу своей клетки и тяжело дышал. Но едва заслышал знакомые шаги, принялся корчиться всем туловищем,
подталкивая себя к прутьям, — до тех пор, пока не уперся в
них затылком. Теперь он мог видеть своего врага. И вот они
смотрели друг на друга. Узрев обрубок, суровое лицо раджи
поначалу побледнело — возможно, жалость шевельнулась в
его душе. Но через мгновение он совладал с эмоциями, и
взгляд его сделался прежним: жестким, даже жестоким. Что
касается Неранайи, глаза его горели по-прежнему: в них читались злоба и ненависть. Он задыхался от гнева, тонкие
ноздри трепетали. Пока он боролся со смертью и выздоравливал, борода и волосы иссиня-черного цвета изрядно отросли. Они придавали и без того неприятному лицу прямотаки зловещее выражение.
Раджа скрестил руки на груди и смотрел вниз. Что и говорить! — картина была ужасная, полная мрачного и трагичного пафоса. И все это проделано по его приказу. Мог ли он заглянуть в душу этого дикого, отчаянного сердца, увидеть и
понять, что за первобытные страсти бушуют в нем, ощутить
накал чувства — бессильного, но свирепого, измерить жажду
мести, глубже которой лишь бездны ада! Глаза узника безумно сверкали, грудь высоко вздымалась — он задыхался от ярости; затем — голосом, к удивлению, ясным и сильным, который гремел гулким эхом по всему пространству, — в сторону
раджи потоком понеслись ужасные проклятия. Неранайя
проклинал мать, что зачала его; пищу, что питает его; богатства, что принесла ему власть; он проклинал его, взывая к

[222]

Странная история

ИЛ 8/2021

Будде и его мудрецам, заклинал солнцем, луной, звездами, сушей и горами, океанами и реками, всем живым на свете; проклял голову, сердце и чрево; клял самыми грязными словами,
призывая болезни и бесчестье; называл плутом, дураком, зверем, последним из последних трусов.
Раджа слушал весь этот грубый вздор совершенно спокойно, нимало не меняясь в лице — ни один мускул даже не
дрогнул! А когда несчастный исчерпал силы и бессильно
упал — беспомощный и притихший — на пол клетки, господин мрачно и холодно улыбнулся, а затем повернулся и зашагал прочь.
Дни шли. Каждый день повторялось одно и то же: Неранайя осыпал проклятиями раджу, а тот молча слушал и никак
не реагировал. Более того, он стал проводить больше времени в главном зале и даже завел привычку каждую ночь спать
на галерее. Наконец, малаец устал и выдохся, а потому перестал реагировать на своего врага и замер в угрюмом молчании. Я наблюдал за ним. Он был мне интересен, и потому я
отмечал малейшие изменения в его настроении. Похоже на
то, что сейчас он пребывал в беспомощном отчаянии, но всячески старался это скрывать. Даже благородного права на самоубийство он был лишен. Если бы он захотел упасть и разбиться о каменный пол, то не смог бы выбраться. Не мог и
уморить себя голодом — потому что слуги стали бы кормить
его насильно. Порой он впадал в ярость: сверкал глазами и задыхался, но стал явно тише и разговорчивее — я нередко беседовал с ним, и он, похоже, общался даже с удовольствием.
Неведомы были пытки, на которые его обрек раджа в будущем, но уже самое пребывание в таком жалком состоянии являлось самой настоящей пыткой. Неранайя прекрасно осознавал это, однако на судьбу свою не жаловался.
Тем не менее кульминация приближалась, и однажды ночью развязка свершилась. Хотя с той поры минуло немало
лет, не могу не вспоминать о том, чему пришлось стать свидетелем, без содрогания.
Ночь была жаркой и душной. Поэтому раджа расположился на ночь в большом зале, но не на галерее, а приказал установить кровать прямо под ней, на полу — там было прохладнее. Я тоже не мог спать в своей комнате и потому решил
устроиться в самой дальней части зала, у входа, за занавеской.
Я улегся, когда уже была глубокая ночь. Мягко шелестели водяные струи фонтана, но я расслышал и некий посторонний
звук — однообразный и невнятный, но необычный. Он доносился из клетки малайца, но само узилище было скрыто от меня фонтаном. Я удивился и, стараясь не шуметь, прижавшись

Уильям Морроу. Непобедимый враг

к стене, не выходя из-за занавеси, сместился в сторону. В зале
царила полутьма, но мое предположение оказалось верным:
Неранайя над чем-то трудился. Любопытство одолело меня,
тем более что его злокозненность была мне хорошо известна.
[223]
Потому я тихонечко приподнял занавесь и посмотрел на ИЛ 8/2021
пленника.
То, что я увидел, меня поразило: зубами Неранайя разрывал мешок, который служил для него верхней одеждой. Он осторожно, стараясь не шуметь, отрывал длинные полосы ткани. При этом он поминутно бросал короткие тревожные
взгляды на раджу. Тот спал, хотя дышал во сне тяжело и неровно. Оторвав очередную ленту зубами, злоумышленник —
опять же зубами — крепил ее к ограде клетки, а потом, извиваясь всем телом, и подобно гусенице, переворачиваясь,
скручивал из них веревки. Их становилось все больше — по
мере того как он отрывал новые и новые полосы. И так — с великим мастерством и терпением — Неранайя повторял и повторял одну и ту же операцию, пока вся одежда не была разорвана и превращена в веревки. Затем он начал вязать их
между собой, используя язык, губы и зубы. При этом свободный конец, чтобы не мешал, прижимал телом. Так он изготовил довольно длинную — в несколько футов длиной — бечеву
и за один конец, действуя ртом и зубами, привязал ее к ограждению клетки. Сначала я не мог понять его замысла, но теперь меня осенило: он собирается совершить нечто совершенно невообразимое — бежать из своего узилища.
Сбежать — без рук и без ног! Но зачем? Так ведь раджа спит в
зале! — от этой мысли у меня даже перехватило дыхание. Его
толкает все та же отчаянная жажда мести! Даже если он совершит невозможное — переберется через ограждение клетки, что его ждет? Падение? Веревкой он воспользоваться не
сможет — чем он будет за нее держаться? Он упадет и разобьется насмерть или покалечится. Но даже если это ему удастся, как он доберется до ложа раджи? Как бы глубоко тот ни
спал, приблизиться к нему, не разбудив, не получится. Совершенно пораженный отвагой этого человека, я был убежден,
что страдания, выпавшие на его долю, повредили разум, но
тем не менее наблюдал за ним, затаив дыхание.
Связав несколько полос вместе, Неранайя соорудил короткую петлю на одной из стоек ограждения клетки. Длинный конец рядом с ограждением он захватил зубами; затем,
извиваясь, с огромным трудом занял вертикальное положение. Потом, опираясь спиной, просунул подбородок в петлю
и с большим усилием принялся давить вниз, пытаясь поднять
нижнюю часть туловища на ограждение клетки. Усилия были

[224]

Странная история

ИЛ 8/2021

так мучительны, что узник вынужден был то и дело прерываться. Он задыхался. Дышать, очевидно, было очень трудно
и больно потому, что, даже когда он отдыхал, все равно оставался в напряжении: петля пережимала трахею и душила его.
Невообразимыми усилиями он таки смог поднять нижнюю часть тела на ограждение и лечь животом на него. Затем
начал осторожно продвигаться вперед. Достигнув равновесия, повернулся вокруг своей оси и улегся всем телом — грудью и животом — на ограждение. Разумеется, как бы ни старался удержать равновесие, он должен был неизбежно
свалиться вниз, но этого не давала сделать веревка, одним
концом закрепленная на ограждении (другой он сжимал в зубах). Беглец с такой точностью рассчитал расстояние между
собственным ртом и местом, где крепилась веревка, что без
труда мог удерживать горизонтальное положение. Если бы
кто-нибудь рассказал мне о чем-то подобном, я решил бы, что
он лжет: совершить такое невозможно!.. Если бы не видел
этого собственными глазами.
Отдохнув, Неранайя начал осторожно поворачиваться.
Вот его живот лег на поручень, нижняя часть тела согнулась,
и он стал скользить вниз. От свободного падения удерживала
веревка, которую он держал в зубах. Безумец слегка ослаблял
хватку, и под собственной тяжестью его тело медленно скользило вниз; сжимал — и движение останавливалось. Серьезную
трудность представляли узлы — преодолевать их приходилось с великим напряжением сил. Но не только зубами он
контролировал веревку — он ее сжимал шеей и плечом, да
еще и петля у него была под подбородком. Теперь мне было
совершенно ясно, что план, осуществление которого я наблюдал, был не просто тщательно, но скрупулезно просчитан. На его подготовку ушли не дни, а недели, и только такой
сильный волей человек, как Неранайя, мог осуществить его.
Я помнил, что в течение последних недель меня очень удивляли странные движения, которые он регулярно — буквально
до изнеможения — выполнял в своей клетке: они были вовсе
не случайны и целью своей имели подготовку к тому, что он
сейчас делал.
И вот колоссальная и, на первый взгляд, совершенно невыполнимая задача, близка к исполнению. Но сможет ли он
достичь поверхности пола невредимым? Ему грозила опасность — в любой момент он рисковал упасть, но сохранял спокойствие. Я видел его глаза: они сверкали, в них светилось
торжество. И вот наступил, пожалуй, самый опасный момент:
медленно он убрал подбородок с верхней части ограждения и
повис на веревке, сжимая ее зубами. Очень медленно, почти

Уильям Морроу. Непобедимый враг

незаметно и с великой осторожностью, начал движение
вниз... и очутился на полу! Повалился в изнеможении... Но
цел и невредим!
Что же теперь предпримет это чудовище? Я чувствовал
[225]
возбуждение и прилив сил и готов был пресечь любое опас- ИЛ 8/2021
ное действие с его стороны, но пока он ничего такого не
предпринимал и я не вмешивался.
Должен сказать, что его последующее действие меня удивило: вместо того чтобы двинуться к спящему радже, он выбрал совсем иное направление. Быть может, я неправ, и негодяй просто решил бежать, а вовсе не задумал убийство? Но
как он собирается убежать? Вообще-то, из дворца выбраться
нетрудно — проще всего забраться по лестнице на галерею,
оттуда в коридор, который ведет на открытую площадку, а
там рукой подать до британского гарнизона — он расположен
поблизости. Это легко осуществить, но не изуродованному
малайцу — по лестнице ему не забраться.
Тем не менее он избрал именно то направление и стал
продвигаться к лестнице: улегшись спиной на пол, нижнюю
часть туловища направил в сторону цели, упершись головой
и плечами в пол, выгибал позвоночник, толкал тело вперед.
Процедура была мучительной. Тем не менее он повторял ее
снова и снова, пока не оказался у подножия лестницы.
Стало окончательно ясно, что цель его — подняться наверх. Насколько, однако, сильной оказалась у него воля к свободе! Извиваясь, он ухитрился утвердить голову на вертикальной стойке перил. Я видел, как он посмотрел вверх и
вздохнул: задача была невообразимо трудна, но в глазах его
не было и тени сомнения — только решимость. Как же он
справится с этим?
Его решение оказалось очень простым, хотя весьма смелым и рискованным. Впрочем, как и все предыдущие. Прижавшись к балясине головой, он смог перевалить тело на
нижнюю ступеньку; затем, изогнувшись, улегся на бок; потом,
помогая себе плечом и обрубком руки, вытянул голову и зацепился подбородком за опору следующей балясины, подтянулся и перевалился на следующую ступень. Так он и поднимался: очень тяжело, медленно, прилагая нечеловеческие
усилия, но — поднимался! И в конце концов одолел лестницу,
очутившись на галерее.
Стало очевидно, что объект его устремлений не раджа.
Беспокойство, которое я ощущал по этому поводу, теперь совершенно рассеялось. То, что он уже проделал, ошеломляло, — никакое, даже самое живое воображение не в силах
представить нечто подобное. Симпатия, которую, призна-

[226]

Странная история

ИЛ 8/2021

юсь, я, несмотря ни на что, всегда испытывал к этому ужасному, но несчастному человеку, теперь, разумеется, только увеличилась. А потому — пусть шансы на успех у него ничтожно
малы — я всей душой желал, чтобы он преуспел. Любая помощь с моей стороны, разумеется, исключалась. Более того,
никто не должен был узнать, что я оказался свидетелем его
бегства.
И вот Неранайя на галерее. Мне его почти не было видно,
тем не менее я улавливал движения и догадывался, что он
приближается к выходу, ведущему из галереи в коридор. Наконец он подполз вплотную к балюстраде и, извиваясь всем
телом, принял почти вертикальное положение — одна из балясин служила ему опорой. Он располагался ко мне спиной и
какое-то время оставался в таком виде. Потом медленно повернулся и посмотрел в зал и на меня. С такого расстояния я,
разумеется, не мог разглядеть черты его лица. Но та медлительность, с которой он совершал свои маневры, говорила,
что он устал — устал безмерно, до изнеможения. Ничто, кроме отчаянной решимости, не могло заставить его выполнить
задуманное. Долгим взглядом, по кругу, он обвел зал, а затем
посмотрел на раджу — тот спал внизу, прямо под ним. Их разделяло футов двадцать, если не больше. Неранайя смотрел на
спящего долго и пристально. При этом, видимо, под действием собственной тяжести, тело малайца медленно скользило
вниз — между балясинами... Внезапно он опрокинулся и полетел с высоты вниз! Я затаил дыхание, предчувствуя, что увижу сейчас, как тело рухнет на каменные плиты и разобьется!
Но вместо этого он упал на грудь радже, увлекая того с кровати на пол! С криком о помощи я тут же бросился вперед и через мгновение оказался на месте катастрофы. К неописуемому моему ужасу, я увидел, что зубы Неранайи мертвой
хваткой вонзились в горло раджи. Я сумел оторвать его от тела, но кровь владыки хлестала из разорванной артерии, грудная клетка была сломана, и он задыхался в агонии! Сбежались
слуги, и они были в ужасе. Я повернулся к Неранайе... Он лежал на спине, лицо было залито кровью. Убийство, а не побег — вот что им было задумано с самого начала! И он использовал единственный способ, с помощью которого мог
надеяться на осуществление злодейского замысла.
Я опустился на колени и увидел — он тоже умирал: при падении, видимо, сломал позвоночник. Он смотрел на меня и
улыбался...
Так он и умер — с торжествующей улыбкой, замершей на
устах.

За бутылкой абсента

О

Уильям Морроу. За бутылкой абсента

ДНАЖДЫ дождливым вечером Артур Кимберлин,
[227]
молодой человек тонкой организации души и возвы- ИЛ 8/2021
шенных принципов, волею судьбы очутился на улицах Сан-Франциско. Сердце его разрывалось от отчаянья —
он был голоден. Состояние было мучительным: оно вступило в ту фазу, когда физическое страдание доходит до высшей
своей точки, но умственные функции еще не нарушены. У него не осталось ничего, что можно заложить за кусок хлеба;
ни одного предмета одежды, которым возможно пожертвовать, не нарушая норм приличия, а его это очень тревожило.
А еще он замерз; голод, видимо, сговорился с холодом, чтобы доконать его. Явившись в мир джентльменом и получив
подобающее воспитание, он не способен был просить милостыню и не умел воровать. В ближайшие двадцать четыре часа он или утопился бы в заливе, или умер от пневмонии на
улице. Если бы ничего не произошло. Трое суток во рту у него не побывало и маковой росинки, дух его был сломлен, муки голода парализовали волю, и вот теперь он, бледный, совершенно лишенный сил, нетвердой походкой брел по
Маркет-стрит, впитывая ароматы кухонь тамошних ресторанов, струившиеся из подвалов, где те находились. Шел
дождь, но он его не замечал. Зубы стучали, его била лихорадка, он задыхался. Молодой человек был в таком отчаянии,
что не мог даже проклинать судьбу, — все вытеснила жажда
пищи. Мыслей тоже не было, иначе он мог бы догадаться:
людей, которые с радостью накормили бы его, много, они
здесь, рядом. Голод полностью подавил рассудок и пожирал
его изнутри, думалось только о еде — лишь она подарит ему
счастье и согреет.
Завернув на Мейсон-стрит, он увидел чуть выше по улице
ресторан и направился к нему. Неверным шагом наискосок
пересек улицу и застыл у витрины заведения. Он глазел на
бифштексы — толстые, сочащиеся жиром; на больших устриц, разложенных на льду; изучал пласты ветчины — они были огромными, размером с его шляпу, тут же расположились
цыплята, — зажаренные целиком, они сияли золотистой корочкой и исходили соком. Из его груди вырвался стон, но он
сжал зубы и поплелся дальше.
В нескольких шагах находилось питейное заведение, куда,
кроме основного, имелся дополнительный вход, сбоку. На
двери висела табличка: “Приватный зал”. Дверь была закрыта, но в ее нише стоял человек. Хотя Кимберлин в своем су-

[228]

Странная история

ИЛ 8/2021

мрачном состоянии едва ли способен был адекватно воспринимать действительность, нечто в лице этого человека привлекло его внимание, даже поразило. Незнакомец, вероятно,
не осознавал этого, но на его лице, в тусклом свете, запечатлелось такое невыразимое горе, что оно потрясло Кимберлина. Он почувствовал родственную душу и немедленно проникся к этому человеку симпатией. Потому неуверенно
остановился и уставился на незнакомца. Тот поначалу его не
заметил, потому что напряженно и необычайно пристально
смотрел на улицу; взгляд его был неподвижен до странности;
мертвенная бледность лица только ее усиливала. Так продолжалось некоторое время, затем неизвестный перевел взгляд
на молодого человека.
— Ага. И тебя застал дождь! — произнес он как-то нарочито медленно, и слова его звучали особенно отчетливо. — А
пальто и зонтика у тебя тоже нет. Вставай рядом — в этом проеме места обоим хватит.
Его голос нельзя было назвать недобрым, однако в нем
звучала какая-то пугающая жесткость. Это были первые слова, адресованные страдальцу с тех пор, как его начал терзать
голод, и он воспринял их как утешение, даже обрадовался им.
Он втиснулся в нишу и встал рядом с незнакомцем, который
немедленно устремил взгляд на пустынную улицу. Но вскоре
неизвестный вновь пошевелился и произнес:
— Похоже, дождь не скоро кончится. Я замерз. Вижу, и ты
дрожишь. Давай зайдем внутрь и выпьем.
Он открыл дверь, и Кимберлин пошел за ним, — теплая рука надежды мягко сжала его сердце. Незнакомец с бледным
лицом проследовал в одну из кабинок и, прежде чем усесться,
сунул руку в карман и вытащил пачку банкнот.
— Вы помоложе меня будете, — произнес он. — Не сочтите
за труд сходить в бар; купите там бутылку абсента; возьмите
кувшин воды и стаканы. Не люблю, когда туда-сюда шныряют
официанты. Вот вам двадцать долларов.
Кимберлин взял купюру и двинулся по коридору к бару.
Его ладонь крепко сжимала кредитку; он ощущал, как от нее
шло тепло, и руку приятно покалывало. Сколько восхитительных и таких горячих блюд может подарить эта банкнота!
Он сжал ее сильнее и заколебался. Ему показалось: он чувствует упоительный запах только что поджаренного бифштекса; тот обложен маленькими крепкими грибочками, и все это
плавает в растопленном масле на специально разогретой тарелке.
Он остановился, оглянулся и посмотрел на дверь кабинки:
незнакомец закрыл ее. Кимберлин мог вернуться, пройти ми-

Уильям Морроу. За бутылкой абсента

мо, скользнуть за дверь и купить что-нибудь поесть. Он было
сделал шаг по направлению к выходу, но трус в уголке его души (кое-кто зовет его иначе) пресек поползновения. Поэтому
он прошел к стойке бара и заказал то, что ему было поручено.
[229]
Видимо, заказ был необычен: бармен за стойкой пристально ИЛ 8/2021
на него посмотрел.
— Неужели ты собираешься все это выпить? — спросил он.
— У меня там, в кабинке, друзья, — ответил Кимберлин. — Мы
в номере семь сидим. Хотим спокойно поговорить и выпить.
— А, ну тогда все в порядке. Прошу прощения, — сказал
бармен.
Когда Кимберлин возвращался с выпивкой, его шаги звучали намного увереннее и ступал он тверже. Он открыл дверь
кабинки. Незнакомец сидел сбоку от маленького столика,
вперив неподвижный взгляд в стену; точно так же смотрел он
и тогда — на улице. Он не снял шляпу. Кимберлин обратил
внимание: шляпа была фасонистая, дорогая. Широкие поля
прикрывали лицо. Только после того, как Кимберлин поставил бутылку, кувшин, стаканы и сел напротив, он заметил его
появление.
— О, вы уже принесли? Как вы любезны! А теперь, будьте
добры, заприте дверь!
Кимберлин сунул руку в карман, собираясь достать сдачу и
вернуть ее незнакомцу, но тот остановил его и сказал:
— Оставьте себе. Она вам понадобится: я намереваюсь
вернуть ее себе способом, который, возможно, вас заинтересует. Но сначала давайте выпьем, а потом я все объясню.
Человек с бледным лицом налил абсент в стаканы, добавил воды, и они выпили. Кимберлин, неискушенный, никогда прежде абсент не пробовал. Напиток показался ему резким и неприятным на вкус, но, когда жидкость добралась до
желудка, в животе разлилось тепло, а по всему телу — сладостная истома.
— Хорошо!.. Это пойдет нам на пользу, — произнес незнакомец. — Сейчас станет еще лучше. А пока... Скажите, вы в
кости играете?
Кимберлин едва слышно ответил:
— Нет.
— Я так и подумал. Будьте любезны, дойдите до бара и принесите стакан для игры в кости. Я бы мог позвонить, чтобы
принесли, но не хочу, чтобы сюда приходил официант.
Кимберлин принес стакан в коробке, запер за собой
дверь, и игра началась. Игра эта стара как мир, но в ней есть
свои особенности; успех игрока зависит не только от удачи,
но требует наблюдательности и толики ума.

[230]

Странная история

ИЛ 8/2021

Пару раз они сыграли без ставок, а потом незнакомец сказал:
— Похоже, суть игры вы усвоили. Что непонятно, я по ходу объясню дополнительно. Теперь давайте сыграем со ставкой в один доллар. Таким образом я собираюсь выиграть
деньги, которые у вас остались от двадцатки. Играть на ваши
с моей стороны нечестно. Это был бы откровенный грабеж,
а вы явно не можете позволить себе проигрыша. Не обижайтесь: я человек откровенный, а потому вежливости предпочитаю честность. К тому же хочу немного отвлечься, а вы человек любезный — уверен, составите мне компанию.
— С удовольствием, — отвечал Кимберлин, — мне даже понравилось.
— Замечательно. Но давайте еще выпьем, перед тем как начать. Что-то я мерзну.
Они снова выпили, но на этот раз проголодавшийся выпил спиртное с удовольствием: хоть что-то теперь было в желудке; стало по-настоящему тепло, и это радовало.
Они поставили по доллару и бросили кости. Кимберлин
выиграл. Незнакомец с бледным лицом сумрачно улыбнулся.
Они сделали еще по ставке. И снова Кимберлин победил. Его
противник приподнял шляпу и пристально посмотрел на того, кто сидел напротив. Он продолжал улыбаться. Взглянув на
бледное лицо визави, Кимберлин поразился. К молодому человеку почти вернулось самообладание, и даже появилась
легкость в движениях, он начал приходить в себя от произошедшей с ним метаморфозы, но теперь опять впал в замешательство. Его по-настоящему встревожило лицо незнакомца.
Никогда прежде не доводилось ему видеть настолько бледную физиономию. Лицо пугало: в нем не было ни кровинки,
это было лицо мертвеца, а не живого человека. Абсент обострил наблюдательность: Кимберлин заметил, как сидевший
напротив два или три раза погладил несуществующую бороду, и подумал, а не вызвана ли эта бледность отсутствием густой бороды: “Видимо, он ее только что сбрил и еще не привык к этому”. Помимо бледности, лоб и щеки прорезали
глубокие и резкие морщины — они были отчетливо видны в
электрическом свете. За исключением пристального взгляда
и редкой жесткой улыбки, которая казалась неуместной, лицо оставалось совершенно неподвижным. “Как каменное”, —
подумал Кимберлин. Глаза были темные, почти черные,
смотрели тяжело; нижняя губа тоже темная — фиолетовая,
немного выдавалась вперед; руки были тонкие, белые, не
знающие физического труда, на бледной коже отчетливо выступали темные вены. Незнакомец снял шляпу.

Уильям Морроу. За бутылкой абсента

— А вам, однако, везет, — произнес он. — Ну что же, давайте нальем еще по одной. Нет ничего лучше абсента — он обостряет восприятие, и я вижу: нас ждет восхитительная игра.
Они выпили, и игра продолжилась. Кимберлин постоян[231]
но выигрывал, удача ему почти не изменяла. Он был рад и ИЛ 8/2021
взволнован: глаза сияли, щеки горели. Незнакомец, истратив
пачку банкнот, достал другую — она была заметно толще, и купюры более высокого достоинства. Вероятно, несколько тысяч долларов — не меньше. Справа от Кимберлина лежал его
выигрыш — около двухсот долларов. Ставки росли, игра развивалась стремительно.
Они еще выпили. Теперь фортуна повернулась лицом к
противнику, и он несколько раз подряд выиграл. Но затем
удача опять улыбнулась Кимберлину: теперь он играл обдуманно и осмотрительно, управляя эмоциями. Только однажды отвлекся и подумал: а если он выиграет, как ему поступить
с деньгами? И сам себе ответил: это не его деньги — они принадлежат незнакомцу.
Абсент не только обострил восприятие Кимберлина, но и
приглушил чувство голода; очередная порция вернула прежние страдания — есть захотелось еще с большей силой. Неужели на выигранные деньги он не может заказать ужин? Нет;
об этом не может быть и речи: незнакомец ничего не говорил
о еде.
Кимберлин продолжал игру, голод терзал его — теперь он
принял форму острой физической боли, она заставляла его
корчиться и скрипеть зубами. Но соперник не видел ничего,
был полностью поглощен игрой. Казалось, он был смущен и
озадачен, играл теперь очень осторожно, выверяя каждый
свой бросок. Они не разговаривали, лишь время от времени
делая глоток абсента. Игральные кости гремели, гора выигранных Кимберлином денег росла.
Поведение незнакомца с бледным лицом озадачивало все
сильнее. Иногда он вздрагивал, вскидывал голову и замирал,
как будто к чему-то прислушиваясь. При этом глаза его вспыхивали, взгляд устремлялся куда-то вдаль, но потом гас и делался мрачным и тяжелым. Не раз у Кимберлина мелькала
мысль: его противник — настоящее чудовище; он замечал, как
на лице незнакомца застывает жуткая гримаса, от вида которой становилось страшно. В то же время он видел: соперник
все глубже погружается в апатию. Лишь когда молодому человеку удавалось сделать особенно удачный бросок, он поднимал глаза, тяжело и пристально смотрел на Кимберлина, отчего тот невольно вздрагивал.

[232]

Странная история

ИЛ 8/2021

Незнакомец достал еще одну пачку банкнот — она была
третьей по счету и куда внушительнее двух предыдущих. Ставки возросли до тысячи долларов за игру, но Кимберлин все
равно выигрывал. Наконец незнакомец прервал долгое молчание и заговорил — негромко, медленно, но твердо, тщательно выговаривая слова:
— Вы выиграли семьдесят четыре тысячи долларов. Ровно
столько осталось и у меня. Игра длится уже несколько часов.
Я устал. Полагаю, и вы тоже. Давайте заканчивать. Каждый
ставит на кон все, что у него есть. Играем, и конец.
Кимберлин согласился без колебаний. Деньги лежали на
столе горой. Кимберлин бросил кости. Из всех возможных
комбинаций только одна могла перебить число, выпавшее у
него. Вероятность эта была ничтожно мала: примерно десять
тысяч к одному. Сердце голодающего учащенно забилось. Незнакомец собрал кости в стакан, потряс... Все это он делал неторопливо, уверенно. Неспешность раздражала — он был так
уверен в себе! Еще до броска Кимберлин понял, что проиграл.
Незнакомец бросил кости... Потом он сидел и, наклонившись,
долго смотрел на выпавшую комбинацию. Затем медленно откинулся на спинку стула. Устроился поудобнее, поднял глаза
на Кимберлина и устремил на него невидящий взгляд. Он не
проронил ни слова; на его лице не было эмоций, он ни о чем
не думал. Просто смотрел. Невозможно смотреть так долго и
не мигая, но незнакомец смотрел именно так. Он сидел так неподвижно, безмолвно, что Кимберлин испугался.
— Я пойду, — сказал он своему противнику. Он сказал это,
хотя у него не имелось ни цента, и он был смертельно голоден.
Незнакомец ничего не ответил, но не отвел глаз; этот
взгляд заставил молодого человека остаться на месте. В соседней кабинке разговаривали двое. Говорили они негромко,
но, поскольку Кимберлин и незнакомец молчали, легко можно было различить каждое слово:
— ...Видели, как он свернул на эту улицу часа три назад.
— Он сбрил бороду?
— Наверняка сбрил, а борода у него густая! Он должен был
сильно измениться внешне...
— А может быть, это и не он вовсе?
— Вполне возможно, что и не он. Но заметьте: внимание
привлекла крайняя бледность. А вы знаете, в последнее время у него развилась болезнь сердца и серьезно на него повлияла...
— Но прежние навыки остались! Это самое дерзкое ограбление банка в наших местах! Такого никогда не было! Вы

Уильям Морроу. За бутылкой абсента

только подумайте: сто сорок восемь тысяч долларов! Сколько
времени прошло с тех пор, когда его выпустили из каторжной тюрьмы?
— Восемь лет.
[233]
— За это время он отпустил бороду и жил тем, что бросал ИЛ 8/2021
кости. И все, верно, думали: их не проведешь! Ну, как же! Не
знали они: играя с ним, выиграть невозможно! Ладно, здесь
его точно нет, надо искать дальше.
Собеседники звякнули стаканами, чокаясь, дверь в кабинке хлопнула, наступила тишина.
Игроки — один измученный голодом, другой смертельнобледный — сидели и смотрели друг на друга. Между ними, на
столе, громоздилась груда банкнот — сто сорок восемь тысяч
долларов. Выигравший не пытался забрать деньги. Он просто сидел и смотрел на Кимберлина, совершенно не обращая
внимания на разговор в соседней кабинке. Невозмутимость
этого человека поражала, абсолютная неподвижность — пугала. Дрожь пробежала по телу молодого человека. Холодный,
твердый взгляд незнакомца завораживал.
Не в силах дольше выдерживать этот неподвижный
взгляд, Кимберлин сдвинулся в сторону и с изумлением обнаружил, что глаза незнакомца, вместо того, чтобы проводить
его, остались неподвижными: они были прикованы к тому
месту, где он только что сидел. Точнее, смотрели на стену,
что была за ним. Молодой человек сильно испугался. Он боялся малейшего звука. Из бара доносились мужские голоса, и
ему представлялось: те, снаружи, не говорят, а шепчутся и,
крадучись, на цыпочках, ходят возле его кабинки.
Он, стараясь не шуметь, налил себе абсента и, потягивая
напиток, внимательно наблюдал за своим недавним соперником. Затем сделал большой глоток; эффект, произведенный
спиртным, поразил его: сердце вдруг забилось быстро, сильно, неровно, и перехватило дыхание. Но голод никуда не делся. Абсент и внутренние ощущения подсказали: желудочный
сок разъедает стенки и начинает переваривать желудок изнутри. Кимберлин наклонился вперед и окликнул незнакомца. Но тот никак не отреагировал. Тогда юноша протянул руку и положил ладонь на кисть мужчины, но тотчас в ужасе
отпрянул — рука была холодна как лед!
“Деньги не должны так лежать”, — подумал Кимберлин и
разложил их аккуратными стопками. При этом он посекундно оглядывался на своего неподвижного соседа, обмирая от
страха, — вдруг тот пошевелится! Затем сел на свое место и
стал ждать. Движимый неким внутренним вызовом, он занял
прежнее положение, чтобы незнакомец, как и прежде, смот-

[234]

Странная история

ИЛ 8/2021

рел ему прямо в лицо. Так они сидели — один напротив другого, вперив взгляды друг в друга. Кимберлин чувствовал, что
ему становится тяжелее дышать, слабеет сердцебиение, но
происходящее нимало его не тревожило, напротив, успокаивало, и муки голода почти не донимали. Ему было хорошо, он
согрелся и позевывал. Он бы заснул прямо сейчас, если бы
достало смелости.
Но вдруг все переменилось: был ли тому причиной внезапный выброс адреналина или нечто иное, но юноша вдруг
вскочил на ноги, ощутив бешеный прилив энергии. Он прекрасно себя чувствовал. Незнакомец же был все так же неподвижен, взгляд устремлен в никуда, но Кимберлин его больше
не боялся. Наоборот, его мышцы налились упругостью, он
ощущал себя дерзким и неустрашимым. Прежние сомнения и
робость исчезли без следа — он был готов к любому, самому
безрассудному приключению. В мгновение приняв решение,
он собрал все деньги и рассовал их по карманам.
“Дурак я, — сказал он себе. — Голодать? При таких деньгах?”
Осторожно, как вор, он приоткрыл дверь, прислушался и
широко ее распахнул. Потом вышел, запер за собой и смело,
высоко вскинув голову, вышел на улицу.
К собственному изумлению, он обнаружил, что небо очистилось, солнце клонилось к закату, а улицы полны публики.
Он понял: его представления о времени ошибочны — в кабинке бара он пробыл куда меньше времени, нежели ему
представлялось. Он шел по улице и улыбался, нимало не думая об опасности, что ему угрожает. Он не бросился тотчас
за едой. Зачем? Еда? Что это? Зачем? Он может купить дюжину ресторанов сразу. Да он может прямо сейчас отправиться
в город искать тех, кто голоден, и кормить их сочными, жареными жирными бифштексами, самыми крупными устрицами — лучшими из тех, что могут ему предложить. Но прежде всего он, конечно, должен поесть сам. А потом займется
делом — устроит большое заведение, с тем чтобы кормить в
нем всех, кто голоден. Да, сначала он поест сам. И будет есть,
пока не лопнет. Куда же ему пойти, чтобы утолить голод? Где
оно, то место, где хватит пищи, чтобы насытиться? Интересно, вот если забить быка и жарить его целиком, удастся ли
ему дожить до того момента, когда он будет готов? Кроме быка он закажет две дюжины жареных цыплят, пятьдесят дюжин устриц, дюжину крабов, десять дюжин яиц, десять больших порций ветчины, восемь свиных окороков, двадцать
запеченных уток, дюжину блюд из рыбы четырех разных
сортов, восемь салатов, четыре дюжины бутылок вина и —

***

Два детектива проследили путь знаменитого грабителя банков до бара на Мейсон-стрит, где Кимберлин встретил своего
незнакомца. Там они его не обнаружили и ушли из бара. Но

Уильям Морроу. За бутылкой абсента

обязательно — кларет, бордо и шампанское. Из выпечки он
закажет восемь сливовых пудингов, а на десерт — орехи, засахаренные фрукты и конфеты. Большими коробками. Понятно, чтобы приготовить такое количество еды, необходимо
[235]
время — много времени! Сможет ли он дожить до тех пор, ко- ИЛ 8/2021
гда все это будет приготовлено? В любом случае лучше подождать, нежели все испортить дюжиной обычных блюд в
обычном ресторане. Он был уверен, что доживет, чувствовал необыкновенный прилив сил и энергии! Никогда еще в
своей жизни не ступал он с такой легкостью и свободой; ноги его почти не касались земли, он не бежал — летел над землей. Нет, ему все-таки стоило утолить голод, хотя бы потому,
что это усилит его страсть к грядущему пиршеству. О, как
они все будут смотреть, когда он сделает свой заказ! Как это
будет комично: они униженно кланяются и отступают. А как
он всех поразит, когда бросит несколько тысяч долларов на
стойку и велит взять, сколько нужно, а остальное оставить
себе! В самом деле, голодать стоило! Хотя бы ради того, чтобы понять, что еда — это подлинная роскошь! И не надо
слишком торопиться есть, когда голоден, — это неправильно! Сколько прекрасного в жизни упускают богатые, принимаясь за пищу, так и не проголодавшись по-настоящему. Подлинный восторг доступен только тому, кто не ел три дня и
три ночи! Как велико самообладание, какого героизма это
исполнено — голодать, когда карманы набиты деньгами и
двери всех ресторанов распахнуты для тебя настежь! Голод
без денег исполнен отчаяния. Голодать с очень большими
деньгами — это возвышенно! Полная истина открывается
только тому, кто на пиру голоден; только он способен сначала оценить пиршество, а затем сытость желудка и благостный долгий сон. Размышляя таким образом, герой к еде так
и не прикасался. Он ощущал, как увеличивается в размерах,
растет. Люди, которых он встречал на улице, уменьшались и
казались пигмеями, а сами улицы расширялись; звезды становились все ярче, они слепили, превращаясь в солнца; отовсюду лилась чудная музыка, воздух наполняли пьянящие
ароматы... Чудный вихрь запахов и звуков объял весь город,
и Кимберлин, смеясь, веселясь и танцуя, слился с ним воедино, а потом...

[236]

Странная история

ИЛ 8/2021

дальнейшие поиски ни к чему не привели, а потом сыщики
вернулись. Стали проверять кабинки и обнаружили, что
дверь одной из них, под номером семь, заперта. Они стучали,
кричали, требуя открыть дверь, но ответа не получили. Тогда
ее взломали, и полицейские увидели двух мужчин: одного среднего возраста, другой был совсем молод. Они сидели за столом напротив друг друга совершенно неподвижно, глядя
один на другого. Между ними лежали деньги, много денег,
они были аккуратно разложены стопками. Рядом стояла пустая бутылка из-под абсента, кувшин для воды и стаканы. Перед тем, кто постарше, лежали кости — видимо, он бросал последним. Один из сыщиков выхватил револьвер и, направив
на старшего, скомандовал:
— Руки вверх!
Но человек не обратил на него внимания. Сыщики недоуменно переглянулись. Затем они внимательно вгляделись в
лица сидящих и поняли, что и тот и другой мертвы.

Жезус Мункада
[237]
ИЛ 8/2021

Четыре рассказа
Перевод с каталанского и послесловие Марины Кетлеровой

Чума Риберская

Г

ОСПОДИН директор тюрьмы города Льейда! Прежде
всего, разрешите представиться. К Вашим услугам, Жерони Сальсас-и-Сантапига; я судебный пристав, занимаю эту должность в нашем городке уже более тридцати лет,
и никогда никто — ни свой, ни чужак — не мог бы упрекнуть
меня как по части умения держать себя на публике и в неофициальной обстановке, так и в несерьезном отношении к работе, а этим не каждый может похвастать, ведь в наших окрестностях таких судебных приставов порой встретишь, что
любого приличного человека стыд берет. Бездари, господин
директор, разгильдяи, которые только прикидываются, что
работают, а делают все спустя рукава! Даже фуражку не умеют
надеть как следует. А коли раскроют рот, то и вовсе прибить
захочется! Им все равно, объявлять ли на площади комедию
или начало вакцинации против бешенства. Вы понимаете, ка-

© Educaula62, 2013
© Марина Кетлерова. Перевод, послесловие, 2021

[238]

Странная история

ИЛ 8/2021

кая это дикость? Ведь сразу же понятно, что так ничего не
выйдет? Но их не вразумишь, что каждая речь требует своего
тона, своего мелодического контура, правильно расставленных пауз, особенно убедительных и эффектных фраз. Не одно и то же, к примеру, объявить жителям, что на площади
продают апельсины или что ослица Бланков ночью сбежала
из стойла и если кто знает о ее местонахождении, пусть скажет об этом, но не пытается поймать, потому как зверюга,
хоть и кажется смирной, очень коварно лягается. Очевидно,
что никакому ремеслу за пару суток не обучишься: тут нужны
время, терпение, жертвы, постоянство; а сегодняшний народ
требует простоты, его не заставишь поломать голову! Как же
тут быть порядку? Объясни я Вам, каким потом и кровью мне
стоило научиться выступать с речью, Вы бы в ужас пришли и
решили, что я Вас надуть хочу; но я работенки не боюсь и вовсе не напрасно потрудился. Теперь ко мне можно с любой
речью прийти: одним глазом взгляну на лист — и довольно.
Посмотрю на себя в зеркало (потому как внешний вид имеет
значение, а одна незастегнутая пуговица или криво повязанный галстук способны подвести и самый отшлифованный голос), беру рожок и вперед — за работу. И кто угодно может
биться об заклад, что если я буду говорить в этот день о свежих сардинках, то их все раскупят, потому что у людей слюнки брызнут, едва они заслышат, как я озвучиваю объявление
на всех углах. А огласи я распоряжение мэрии о том, что пора прекратить справлять нужду по ночам на дверь полицейского участка, потому что это не только полное отсутствие
уважения, но и свинство, и что мы влепим огромные штрафы
нарушителям, будьте уверены: эти работнички полиции так
струхнут, что еще неделю, как минимум, можно будет не повторять устрашение.
Прочитав написанное, Вы, наверное, скажете: “Очень хорошо, но что такое мне хочет сказать Жерони?” Так вот: уже
долгое время шли разговоры о том, чтобы снести здание мэрии и построить новое; но Вы же понимаете, что это постоянно откладывалось на потом (летом — из-за жары, зимой —
из-за холода), а здание тем временем превращалось в развалины. Пока однажды, во время собрания в мэрии, в самый
разгар минуты молчания по покойной теще секретаря — веселой краснощекой бабенки, умершей от переизбытка здоровья, — пол в актовом зале не выдержал и парочка членов
городского совета не ухнули в нижнее помещение, а именно
в Муниципальный суд, где судья как раз готовился огласить
решение по делу о воровстве цыплят. К счастью, помимо пары переломов (левая рука советника по вопросам культуры и

Жезус Мункада. Чума Риберская

ребро одного свидетеля по цыплячьему делу), обошлось без
печальных последствий. Напротив, было решено начать ремонтные работы.
Вот это удар, мамочки мои! Сначала потребовалось очи[239]
стить здание, прежде чем его снести; освободить от мебели и ИЛ 8/2021
бумаг. Но складывать все это было некуда. Тогда мэр, весьма
сообразительный малый, распорядился сделать лоты из материалов и разыграть их среди советников и чиновников, чтобы каждый забрал домой то, что ему выпадет, и хранил это до
открытия нового здания мэрии. Мне достались портрет короля, кадастровый архив, восемь фигур кукол-гигантов для
праздничных гуляний и один заключенный по имени Валерья, или же Чума Риберская, который на тот момент уже две
недели как содержался у нас в каталажке при мэрии и которого мы схватили, когда украденный им только что трактор заглох посреди Церковной площади, прямо перед кафе “У Лягушки”.
Элизенда (моя супруга, господин директор) — женщина
славная. Хотя временами на нее находит, и она начинает упрямиться; тогда я следую совету своего дядюшки Далмау, который трижды был женат, не считая кое-каких приключений
в периоды между браками, и отлично умел выйти сухим из воды; влеплю ей парочку затрещин, но не сильных, просто чтобы вразумить — и все снова идет как по маслу. Так мне и пришлось поступить, когда я явился домой на муниципальном
грузовике, забитом моими лотами. Ну и крик поднялся, ну и
гам! Куда я собрался с этим хламом, да меня обвели вокруг
пальца, да не потерпит она преступника в доме!
Я привел ее в чувство, залепив четыре пощечины, хотя и
признаю, господин директор, что отчасти она была права;
наш дом — с ореховую скорлупку, и Вы не представляете, как
он до потолка оказался набит всем этим мусором. Но никуда
не денешься! Каждый должен внести свою лепту в общее дело. Прав я или нет, господин директор?
Кое-как, с грехом пополам, мы впихнули все это в чулан и
в комнату для гостей. В первую мы убрали половину кадастрового архива, с буквы “А” по букву “М”; во вторую — остаток архива, кукол-гигантов и Чуму Риберскую. Портрет короля из
уважения мы повесили в изголовье кровати, но через неделю
вынесли в столовую, потому что Элизенда стеснялась раздеваться перед Его Величеством, а меня стесняло... ну, Вы же
понимаете? Разгорячишься, бывает, а делать некоторые вещи в присутствии коронованной особы...
Первые дни мы мучились дурным предчувствием: волновались, как бы Чума Риберская не выкинул чего или не сбе-

[240]

Странная история

ИЛ 8/2021

жал. Однако бедняга ничуть не сопротивлялся. Почти всегда
его можно было застать лежащим в кровати; иногда он усаживался на ящики с кадастровым архивом, иногда напяливал на
себя костюм гигантской куклы-клоуна — наверное, чтобы развеять тоску, — и так проходили часы. Потихоньку мы стали
ему доверять, ему у нас понравилось, а сейчас, три месяца
спустя, он и вовсе как член семьи: смотрит с нами телевизор
и часто помогает Элизенде хлопотать по дому, так как выяснилось, что это ему по душе и получается у него выше всяких
похвал. Ну и супчики же он готовит! А на прошлой неделе покрасил кухню и теперь ему охота взяться за нашу спальню и
сделать ее жемчужно-серой. Он бойкий, веселый и трещит
без умолку, но временами впадает в уныние:
— Я неудачник, господин Жерони!
— Не преувеличивай, приятель! — подбадриваю его я. — Да
ты же еще ребенок, у тебя вся жизнь впереди! Со дня на день
мы тебя отпустим, и с твоими умениями...
— Умения, умения! — горько восклицает он. — Вам-то, достойным людям — все, чего ни пожелаете! В этом моя трагедия! Потому как мое предназначение — быть преступником,
господин Жерони, злоумышленником без угрызений совести. Еще в детстве я мечтал стать всемирно известным злодеем; не думайте, что я бы удовлетворился званием местного
воришки или деревенского грабителя! Однако все впустую.
Что я могу сделать с судьбой, которая ко мне так несправедлива и ставит палки в колеса? Приготовить горячий суп? Все
пальчики оближут! Покрасить стены в столовой? Да этот
ваш Пикассо не найдет более подходящего цвета! Но как
только дело доходит до злодейства — тут я в луже! Посажу марихуану — заявляется стадо коз и все сжирает. Три часа пытаюсь взломать дверь в отделение банка — войдя, понимаю,
что ошибся дверью. Пришла однажды в голову идея украсть
трактор — и что? Пока я незаметно совершаю угон, трактор
глохнет посреди площади, а меня обступают жители, принимают за чужака и предлагают свою помощь Какой стыд, господин Жерони, какой удар по моему страстному желанию
сделаться видным преступником. И все, что мне пришло в голову — чтобы не потерять ее, а притвориться и воспользоваться помощью, — это начать вопить как умалишенный: “Не
стреляйте! Я Чума Риберская! Я сдаюсь!”. Дурень я, господин Жерони. Риберская Чума! Слеп был тот, кто так меня назвал...
Понимаете теперь, господин директор, в чем состоит дело. В том, что нам двоим — то есть мне и Элизенде — хотелось бы что-нибудь сделать для Валерья, помочь ему найти

свой путь, помочь ему завоевать положение в обществе. Если бы он хотел посвятить себя какому-либо достойному делу, мы бы прямо сейчас в нашем городишке нашли кого-нибудь, готового обучить его этому мастерству. Но очевидно
[241]
же, что у парня склонность к преступлениям! А здесь пре- ИЛ 8/2021
ступников — в привычном понимании этого слова — нет.
Иногда появится какой-нибудь любитель, и даже вполне
умелый, но профессионалов не имеется. А вот у Вас в тюрьме должно быть много людей, сведущих в делах злоумышления, тонких знатоков, готовых в частном порядке обучить
этому и Валерья. За определенную сумму можно было бы договориться; люди мы не богатые, но ввиду того, что, увы, не
случилось у нас детей, на которых можно было бы потратить деньги, мы кое-чего скопили и хотели бы вложиться в
такое благое дело, как это. Мы подумали, хорошо бы отправить Валерья к Вам, чтобы он у Вас пожил на полупансионе
в тюрьме (еще один Вам погоды все равно не сделает) и овладел тем преступным мастерством, какое ему больше придется по душе. Как Вы полагаете, господин директор? Посмотрим, сможем ли мы все вместе помочь этому молодому
человеку и сделать из него общественно полезного гражданина.
Мы с Элизендой с нетерпением ожидаем Вашего ответа.
Крепко жму Вам руку,
Жерони.

Х

РОНИСТ, обыкновенно скрупулезный и даже педантичный во всем, что касается излагаемых событий, с
сожалением вынужден признать, что до сих пор не
смог неопровержимо установить точное время начала этой
истории, то есть в какой именно момент Элиас Сантапау пулей выскочил из дома, расположенного на самом верху Пекарского переулка, и начал свой неистовый и памятный забег
через Мекиненсу, приведя в изумление всех жителей, кои стали тому свидетелями. Однако что же остается рассказчику, если даже непосредственные свидетели с самого начала не могут прийти к согласию относительно этого дела?
В тот решающий момент кузнец Виктор Кардона перед
входом в свою кузню вытаскивал гвозди из испорченной подковы Флориды, ослицы Жульета Периса. Он уверяет, что было три четверти девятого утра, “аккурат, парень: я как раз гля-

Жезус Мункада. Предварительный отчет о забеге Элиаса

Предварительный отчет о забеге Элиаса

[242]

Странная история

ИЛ 8/2021

нул на часы на колокольне”. Сам Жульет, удерживавший ногу
ослицы, нервной и раздраженной из-за того, что кто-то щипцами тянет ее за копыто, утверждает, что было три четверти
и пять минут, ссылаясь на те же самые часы.
Однако пекарь, разгружавший в тот момент воз, полный
мешков муки, у двери пекарни, что прямо напротив кузницы,
и тоже взглянувший на часы на колокольне, клянется здоровьем нескольких членов своей семьи (впрочем, это не вызывает полного доверия, так как были упомянуты теща и несколько шуринов, а тут нельзя знать наверняка), что, с
небольшой натяжкой, было без двенадцати девять. Хотя расхождения не так и важны, поскольку скорость Элиаса (особенно если принимать во внимание самое раннее время, засвидетельствованное кузнецом) оказывается почти
невероятной, но все же указанные нестыковки разожгли бурные и кровавые споры, которые до сих пор не утихают среди
местных.
К счастью, другие аспекты этого дела более прозрачны.
Мы можем сказать (хоть и с опаской и довольно условно, поскольку этот вопрос был поднят собравшимися на тертулии
у седельника и мы не знаем, к каким заключениям могли
прийти там), что было двадцать третье июля, вторник, и жарило как из печи, так что даже этот индюк судебный пристав
решился расстегнуть ворот рубашки; ватное облачко, из тех,
что всегда появляются как декорация в подобных историях,
проплывало над городишком. Тем не менее старички-завсегдатаи кафе Сильвери, в последнее время крайне недоверчивые, скептически настроенные и всё опровергающие, пока
еще не смогли прояснить, дул ли в тот день северный или
юго-западный ветер, а это является вопросом первостепенной важности, так как очевидно его влияние на скорость бегуна, ведь если ветер дул северный, то он дул бы Элиасу в
спину, а если нет, то в лицо. Потому хронист предостережется от того, чтобы сесть в лужу, и никуда не направит облако:
он оставит его неподвижно висеть над колокольней, под
прямым углом к флюгеру, покуда не будет принято однозначное решение относительно этого дела.
Однако неоспоримым фактом считается то, что Элиас,
исчезнув из поля зрения первой группы свидетелей, а именно завернув за угол здания церковного управления, внизу Пекарского переулка, врезался в Жауме Вильянову, который
только-только закончил подметать дорожку перед своей лавкой — “эспарденьи, аварки, обувь на особый случай” — и собирался полить из лейки улицу, чтобы сбить жар, исходящий
от земли. Этот инцидент не только ставит метку на дистан-

Жезус Мункада. Предварительный отчет о забеге Элиаса

ции забега, но и позволяет утверждать, вопреки всем предположениям — не таким уж, кстати, неправдоподобным, — что
Элиас был обут; подобная деталь могла бы ускользнуть от кого угодно, но не от Жауме, который только и делает, что рас[243]
сматривает ноги людей с целью проследить, кто закупается у ИЛ 8/2021
конкурентов, и с леденящей точностью высчитывает, когда у
покупателя прохудится обувь и как скоро он придет за новой
парой. Кроме того, Элиас всегда представлял собой неразрешимую загадку для лавочника, который никак не мог понять,
как тому удается износить лишь одну пару эспардений за то
время, как простой смертный изнашивает четыре, особенно
если учесть, что Элиас никогда не надевает ботинок, даже на
городской праздник, даже на свою собственную свадьбу он
позаимствовал ботинки у двоюродного дядюшки. Так что нечего удивляться, что Жауме, оправившись от испуга, восстановив равновесие и возобладав над лейкой, при виде Элиаса,
бегущего без всякой мысли о причиняемом непоправимом
ущербе обуви, сразу подумал, что дело серьезно.
То же предчувствие — согласно заключениям, к которым
пришли участники дебатов в столярной мастерской на прошлой неделе, — посетило и старую Антонию, торговавшую
фруктами и овощами на перекрестке Церковной площади с
Главной улицей. Не могли ли спешка и волнение Элиаса означать ухудшение состояния его жены Жуаны, болевшей уже
пару месяцев? Ужас старушки, выраженный на высоких нотах и сдобренный трагической мимикой, вызвал лавину комментариев со стороны посетительниц, стоявших в очереди в
лавку. За стенанием “ах, Господи, конечно, намучилась она,
бедняжка”, вырвавшимся у Карме Ногеры, последовали замечания, не слишком лестные для Элиаса, который, хоть и
имеет денег побольше министра — “целый сундучище, набитый банкнотами каждая в тыщу”, согласно уточнению Ремей
Ульдекороны, — заставлял жену даже воздухом дышать порционно. “Самым богатым на кладбище будет”, — саркастично
заключила Роза Арбиол, не сводя тем не менее взгляда с весов, на которых старуха взвешивала ей помидоры: было известно, что лавочница не слишком хорошо видела вблизи и
имела склонность скорее недовесить, чем перевесить.
Понятное дело, некурящий человек не пользуется большим расположением у лавочников, вследствие чего бег
Элиаса, который к тому моменту уже задыхался, но тем не
менее не сбавлял скорости, не вызвал интереса у старого Рамона, и он в тот день удостоил бегущего лишь одним ленивым взглядом поверх беловатых облачков дыма утренней сигары, которую курил у входа в лавку. А вот игривый и

[244]

Странная история

ИЛ 8/2021

любопытный щенок седельника счел того в высшей степени
интересным; заливаясь лаем, он проследовал за бегуном через всю площадь, которую в дни ярмарки украшали ларьки с
одеждой, рыбой и птицей, пока, заскучав, не бросил преследование и не принялся совать нос в клетки, чем вызвал шум
и квохтанье среди куриц, в то время как Элиас пропал из виду в переулке Ангелов.
Маршрут Элиаса не может вызывать вопросов. Если мы
соединим линией точки, в которых находились все названные нами ранее свидетели, то сможем увидеть, что бегун следовал самым коротким из возможных путей от своего дома
до кафе Сильвери, откуда отходят автобусы в Льейду. Однако все еще находятся те, кто утверждает, что, вопреки общепринятому мнению, Элиас не пересекал Главную улицу, а
пробежал вверх по Каменной и кинулся огибать крохотную
площадь Святой Агаты. В связи с этим — с этой вздорной нелепицей — необходимо упомянуть попытку совершить реконструкцию забега Элиаса, выполненную Пере Торресом
по прозвищу Ножницы (портной в рабочее время и контрабасист по воскресеньям и праздникам в местном оркестре
“Клуб мелодии”) и оказавшуюся безуспешной: на полпути
портной запнулся о шнурки и головой вперед полетел в фонтан, что имело плачевные последствия для его носа и для звучания “Клуба мелодии”, который два воскресенья и один
праздничный день сильно страдал ввиду отсутствия контрабаса.
Что до причины, подтолкнувшей Элиаса совершить
столь выдающийся забег, то мы закончим предварительный
отчет свидетельством перевозчика из Льейды, который у
входа в кафе Сильвери уже заводил маршрутный автобус, готовый тронуться в путь, когда задыхающийся и изможденный Элиас ему объяснил: “Парень, слава Богу, что я тебя застал; думал, не успею. Пришлось бежать сломя голову. Приди
врач тогда, когда за ним послали, как только Жуане стало хуже, бежать бы не пришлось, пришел бы пешком, не торопясь; но этот тип заявился всего полчаса назад и только для
того, чтобы сказать: ничего сделать нельзя и бедняжка не
проживет дальше полудня. И тогда, в разгар моего горя, сам
можешь себе представить, я вспомнил про лекарства, которые вчера вечером попросил тебя привезти из Льейды, поскольку в нашей аптеке их не было. И подумал: Элиас, если
ты поторопишься, то можешь сказать перевозчику, чтобы он
лекарства не привозил, раз уж тут все равно ничего не попишешь”.

Госпожа Смерть, письмо Микела Гарригаса

Г

Жезус Мункада. Госпожа Смерть, письмо Микела Гарригаса

ОСПОЖА Смерть, Вам лучше, чем самому проницательному мудрецу, известно, что мы в этом мире — я
[245]
имею в виду, поймите меня правильно, пристанище ИЛ 8/2021
живых — не умеем предугадывать будущее и заранее знать
время своего ухода. Размышляешь, ломаешь себе голову, думаешь и думаешь сколько душе угодно, в итоге только головёнка закружится, а так ничего и не ясно. Таким образом, мучаясь от непредсказуемости, диктую настоящее письмо
моему другу Микелю Далмау — Начёсу — одному из местных
парикмахеров, парню очень подкованному и сведущему в
том, что касается грамоты, в отличие от меня, кто всегда был
неумехой в делах учебных; я диктую письмо сегодня, не дожидаясь завтрашнего дня, чтобы по небрежности или из-за
лени все это не пошло прахом, а я не остался бы с носом. И
более зеленые юнцы созревали на моем веку; года еще не
прошло с того момента, в апреле будет срок, как за этим самым столом в “Лягушке”, где мы сейчас с Начесом сидим, дядюшка Кампельс, мужичина, из железа выплавленный, который, казалось, никогда не умрет, вдруг протянул ноги за
игрой в бутифарру. И не думайте, что он такой один. Таких
случаев я бы Вам понарассказывал с три короба; до смерти
бы перепугались.
Прежде чем продолжить, я должен сказать Вам, госпожа,
что я — Микель Гарригас из семьи Гарригасов с Новой улицы. Я поясняю это, потому как в нашем городке, включая
Гарригасов с Главной улицы, нас и Гарригасов с Карповой
площади, целое скопище Гарригасов, и если хорошенько не
присмотреться, то можно ненароком спутать одних Гарригасов с другими. Потому что у Гарригасов с Главной улицы, как
и у Гарригасов с Новой, есть общая черта — глаза разного
цвета: один небесно-голубой, а другой угольно-черный; разница лишь в том, что у Гарригасов с Главной черный глаз —
левый, а у нас — правый. Поэтому народ называет одних Гарригасами День-и-Ночь, а других — Гарригасами Ночь-и-День.
Что касается Гарригасов с Карповой площади, то, если оставить без внимания факт, что волосы у них морковного цвета,
а рождаются они с шестью пальцами на каждой ноге (это
приметы и остальных Гарригасов), их радужка ничем не
примечательна, а если мы и зовем их Компасами, то это потому, что они одним глазом смотрят на восток, а другим — на
запад.
Хоть мое имя ни о чем Вам сейчас не говорит, я уверен,
что Вы меня знаете в лицо. Напрягите немного память: пом-

[246]

Странная история

ИЛ 8/2021

ните ли Вы тот день, когда напугали ослицу дядюшки Саперы, пока судно причаливало к пристани, и заставили животное так сильно лягнуть Томаса де Вериу, что этим ударом из
него чуть всю душу не вышибло и он пролетел аж до соседнего квартала? Не заметили ли Вы тогда долговязого задохлика,
возившегося с румпелем, который бросился, рискуя собственной шкурой, на шею перепуганному животному и усмирил
его с целью предотвратить еще более серьезные последствия, так как, если учесть, что на судне было полным-полно
шахтеров, крестьян и лошадей, могло случиться какое-нибудь
несчастье? Припоминаете, да? Так вот, тем оборванцем, с головой, повязанной платком, и с трубкой чернее золы во рту,
был Ваш покорный слуга.
Принимая во внимание Вашу сообразительность, госпожа
(достаточно просто заметить, что от Вас не улизнуть и самому пронырливому; и я это говорю не чтобы Вас умаслить, но
чтобы в полной мере отдать должное Вашей искусности), Вы,
должно быть, подумали, что раз я стоял у румпеля, то должен
был быть лодочником. Если Вы пришли к такому умозаключению, то наполовину угадали.
С момента зарождения мира (а это событие, как говорит
Густау, хозяин кафе и глубокий знаток всего касающегося
древности, имело место быть задолго до войны с французами) лодочником всегда был кто-нибудь из Гарригасов с Новой улицы. На моей памяти лодочниками были дедушка и
отец; они, как и остальные члены семьи, которых я не застал,
были хорошими лодочниками, которых все местные уважали; если не брать в расчет Гарригасов с Главной улицы и Гарригасов с Карповой площади, которые, на какой-то черт, вечно с нами спорят. Я тоже родился с предрасположенностью к
этому делу и наследовал отцу, когда Вы его забрали в разгар
тех странных коварных лихорадок, что вынудили господина
лекаря работать без продыху.
Как же я был счастлив, госпожа, работать лодочником!
Знаете ли Вы, каково совершить свое первое плавание, пусть
и в глухую ночь, на судне, набитом шахтерами, везущем огнеопасные карбиды? Случалось ли Вам бывать когда-нибудь посреди Эбро на рассвете, когда по ее поверхности только
скользнет солнечный луч? Пересекали ли когда-нибудь реку
зимой, в тумане, который крыльями разрезают чайки, в то
время как ты трубишь в рожок, дабы оповестить владельцев
угольных судов, чтобы те дали ход кораблю? Лучше мне не
продолжать...
Но жизнь, госпожа, переменчивее ветра. Однажды правительству взбрело в голову провести мост над Эбро, прямо

Жезус Мункада. Госпожа Смерть, письмо Микела Гарригаса

перед деревней; тут же прибыла толпа рабочих с кучей машин и всяких механизмов, и начались работы. Вы должны
помнить этот содом: Вы там хорошенько потрудились. Что
сделалось с тремя установщиками опалубки, которых Вы
[247]
сбросили с пилястры во время подъема воды и о которых мы ИЛ 8/2021
никогда больше ничего не слышали? Как вызвали преждевременный взрыв ящика с динамитом, прикончивший бурильщика?
Почти три года ушло на то, чтобы завершить работы. Можете ли представить себе, как я страдал все это время, наблюдая за возведением моста, будь он проклят, который должен
был положить конец моему делу? Будь я Гарригасом с Главной улицы или с Карповой площади, которые при любом случае теряют голову и начинают чесать языком или лить слезы,
я бы ни на этом, ни на том свете ничего не добился бы. Но я
смолчал. Ни слова не сказал и тогда, когда не оставалось иного выхода, как только просить работу на шахте на следующий
день после открытия моста. Что могли поделать другие люди,
когда сердце мне грызла тоска, а все мечты были только о работе лодочником? Есть вещи, которые у тебя в крови, с ними
ты рождаешься и умираешь. Что бы Вы сказали, например,
прекрати мы вдруг все умирать и пришлось бы Вам чем-то
другим зарабатывать на жизнь?
Иногда в шахте, когда мы грузили судна углем, голова моя
наполнялась видениями; я представлял, как мост подтачивался и разрушался. Тогда возникла бы необходимость восстановить движение судов, и я вернулся бы к своей работе.
Но это были лишь фантомы, порожденные тоской. Туманные мечты, исчезавшие, когда надсмотрщик поднимал крик,
увидев меня замершим с лопатой в руках. Много глотнул я
угольной пыли, пока не ушел на пенсию; двадцать лет в шахте не только не развеяли мою печаль, но, напротив, усилили
ее.
И тут вдруг вчера вечером моя жена, у которой немного
побаливает правое колено, отправляет меня в аптеку за лекарством. Господин Онорат, аптекарь, едва завидев меня, говорит, что хочет кое-что мне показать и узнать мое мнение,
мнение лодочника. И просит пройти в подсобку за аптекой,
где находится лаборатория, полная всяких склянок и странных аппаратов, будто ведьмино логово, и показывает мне
картину, которую закончил накануне. Я уже был в курсе, что
господин Онорат очень умело обращается с кисточками: однажды я видел написанный им портрет Теодора Периса (одного из ловчайших штурманов, которых только знавала Эбро), и тот показался мне весьма достойным; вылитая копия,

[248]

Странная история

ИЛ 8/2021

а особенно художнику удалась полуулыбка Теодора, которая,
казалось, так и говорит, что плевать он хотел на смерть и на
все, что его подстерегает. И вот вчера я был просто поражен: в центре картины он изобразил лодку в точности как
моя, да такую настоящую, что хоть залезай и плыви. Господин Онорат спросил, считаю ли я, что лодка изображена как
надо; я сказал ему, что да, что нет ни одного недочета, но что
я не понимаю значения всех этих мужских и женских фигур,
совершенно голых, и что это за старик с белой бородой, который управляет лодкой. Тогда он мне объяснил, и, пока он
объяснял, меня охватило такое волнение, что и словами не
описать. Не знаю, учуял ли он мое смятение, но начал всячески подчеркивать, что то была лишь стародавняя история,
что, само собой, речь шла лишь о нелепой выдумке, и чтобы
я в любом случае не обращал на это внимания, потому как
там, где старуха с косой — то есть Вы, госпожа, — одна лишь
темнота и неизвестность.
Но я, всю ночь поломав над этим голову, задался вопросом: а вдруг рассказ аптекаря — правда? Если и в самом деле
души бедняжек покойников, чтобы добраться туда, где живут
мертвые, должны пересечь широченную реку, в три раза
больше Эбро, на лодке, что ты потеряешь, ежели напишешь
письмецо госпоже Смерти, которая, должно быть, руководит
всем этим делом, и попросишь у нее место лодочника, когда
придет черед уходить на тот свет?
Потому, госпожа, я Вам и пишу: чтобы Вы меня имели в
виду, когда настанет время. Не то чтобы я хотел отнять место
у господина Харона, но на картине у аптекаря он выглядит таким старым и ветхим, что, мне кажется, было бы неплохо, если бы кто-нибудь время от времени подменял его, особенно
по праздникам. Тогда он смог бы отдохнуть, а я бы в мире
ином вновь обрел работу, утраченную в этом. Прошу лишь
только, госпожа, дать мне шанс: я Вас не разочарую.
Сейчас я положу письмо в конверт и возвещу семье, чтобы, когда придет мой час, они пришили его мне четырьмя
стежками к отвороту свадебного пиджака, в котором я завещал меня похоронить; таким образом Вы его сразу углядите,
придя за мной: что, тем не менее надеюсь, случится через
много лет.
И да будет Вам известно, госпожа, что этими словами я вовсе не хочу Вас оскорбить.
Ваш Микель Гарригас
(из Гарригасов с Новой улицы).

Убийство Роджера Акройда

—Д

Жезус Мункада. Убийство Роджера Акройда

А, я пальнул в него из ружья, в Теодора Периса. А
какой прок отрицать, если о том, что делаешь ук[249]
радкой, веря, что ни одна живая душа не узнает, ИЛ 8/2021
на следующий же день трубят на всех углах, а это вообще произошло посреди площади, в разгар дня, и полгорода тому свидетели? Свидетелей сколько хочешь — все зеваки, чесавшие
языками у лавки сапожника. Но, должен тебе сказать, хоть
они сейчас вовсю рисуются, и петушатся, и кричат, что якобы бросились на меня, пытаясь предотвратить катастрофу,
когда увидели, как я вскидываю ружье, на самом деле все, как
зайцы, дали деру, спотыкаясь и падая, и забились в лавку. Видел это и Гектор, сидевший в теньке у почтового отделения;
и краем глаза углядела Аделаида, развешивавшая одежду на
балконе; старуха, как говорят, издала не поддающийся описанию крик, прежде чем грохнулась и осталась лежать среди
своих горшков и жардиньерок с ромашками, гвоздиками и геранью. Ну ладно, пусть даже лично при всем этом присутствовала одна лишь Брижида Салеза — эта не упустила ни единой
детали, любопытная сорока! — одной ее было бы достаточно,
чтобы даже Сибирь была в курсе событий.
Нет, отрицать я ничего не могу. Тем не менее, Себастья,
мне бы хотелось, чтобы ты понял — как друг и как страж мира в нашем городишке — почему все так сложилось вчера утром, из чего вышла такая нелепица. Но прежде, чем я вкратце все расскажу, умоляю тебя прекратить стучать карандашом
по столу. Это постукивание — тук-тук, тук-тук, ну вот, опять —
меня раздражает и путает.
Ты и так прекрасно знаешь, чего тут рассказывать, что детективы я обожаю страстно, безумно. Кстати, раз уж речь об
этом зашла: помнишь, ты не вернул мне тот, что взял у меня
две недели назад, ну где еще похитили бриллианты из сейфа
в одном банке Швейцарии? Хорош, скажи? Видал, каков инспектор? Черт его дери, вот ведь молодец! Не дурак... Смышлен! А девушка? Да о чем тут говорить... Я всегда предупреждал: не лезьте ко мне ни с кино, ни с футболом, ни с театром,
ни с чем на свете; только с детективом — но с хорошим, поняли? — где и полицейские, и преступники такие, как полагается. И тогда я все кругом перестаю замечать, все из головы выкидываю напрочь: неприятности на работе, язву желудка и в
первую очередь жену, которая с каждым днем все сварливее.
А больше всего ненавижу, когда меня отвлекают от чтения:
не могу ничего поделать — сбиваюсь; тогда я прямо закипаю
и способен на любое безрассудство. И вчера, ясное дело,

[250]

Странная история

ИЛ 8/2021

имела место быть именно такая неприятность. Накануне ночью... Да чтоб тебя, Себастья! Опять затуктукал?! Почему бы
тебе не сунуть карандаш в карман? Как ты хочешь, чтобы я
тебе что-нибудь объяснил, когда ты так и действуешь мне на
нервы?
Я говорил, что накануне ночью начал книгу той англичанки, ну той, Агаты Кристи — “Убийство Роджера Акройда”.
Мне ее дал ветеринар, тоже охотник до таких историй, хотя
ему и приходится читать их тайком от жены. Вот это книга,
приятель! Я сразу пустил слюну. Но Доротея не дала мне приступить ко второй главе: “Дамья, да ведь уже поздно!”, “Дамья, погаси свет, электричество дорожает, а ты потом, когда
счета приходят, на меня собак вешаешь!”, “Дамья, да ведь...”
И так, пока я всякий интерес не потерял к сюжету и не прервал чтение, чтобы она меня совсем не довела. Человек мыслящий должен знать себе цену; согласен, Себастья? И все же
заснул я с трудом: прочитанное так и крутилось в голове,
только около трех сморил меня сон. Тем не менее на следующий день я вскочил ни свет ни заря из-за этой прилипчивой
книги, и это при том, что по субботам, когда у меня выходной
в шахте, я сплю как сурок. В два счета проглотив завтрак, я
выставил стул перед домом и расположился поудобнее, чтобы наконец приступить к роману.
На третьей главе я влип, как муха в мед. Ну и зверь этот
Эркюль Пуаро, приятель! У нас под носом поезд пройди — мы
бы и не заметили, а от него ни единый вздох не ускользнет; он
распутает любой клубок и оставит тебя с разинутым ртом, построив умозаключения из таких деталей, на которые мы бы и
плюнуть не потрудились. Не понимаю, как он умудряется не
запутаться. Всякий раз, как я читаю роман, где есть Пуаро, наступает момент, когда я думаю: “Вот сейчас, сейчас Эркюль
даст промашку, сейчас сядет в лужу и не сможет выпутаться!”
Но вечно плошаю: в конце Эркюль кладет кому-нибудь руку
на плечо и говорит спокойно: “Сэр, разговор окончен; ведь
это вы начинили мышьяком круассан бедняжки графини”.
Сначала у тебя вся почва уходит из-под ног: ну кто бы мог подумать, что полковник в отставке начнет расхаживать по свету, сживая с него благородных дам! Однако Эркюль никогда
не чешет языком просто так, и когда он что-то тебе объясняет, пораскинешь мозгами да поймешь, что он видит самую
суть. Вот почему вчера утром, стоило ему появиться в книге,
как я сразу силу воли утратил.
И вот, когда я был весь погружен в чтение — бац! Меня отвлекли в первый раз: Щапа останавливает грузовик прямо передо мной, выключает двигатель и заводит свой бесконеч-

Жезус Мункада. Убийство Роджера Акройда

ный треп. Сначала про то, как я поживаю — в порядке; потом
про то, как дела в шахте — потихоньку; и в конце концов, затронув погоду, урожай и местные сплетни, он принимается за
рыбалку. Ну, Себастья, ну тут ты и сам понимаешь. Стоит Ща[251]
пе начать рассказывать про свои приключения с удочкой и ИЛ 8/2021
сачком, конца и краю нет. Да только с одним угрем он разделывался четверть часа!
Повезло, что, когда он приступил ко второму карпу — по
его словам, размером с небольшое судно, — приехал грузовик
с шахты Эль-Сот, и Щапа, преградивший проезд с Главной
улицы на площадь, был вынужден продолжить развоз по кафе
газировки, пива и сифонов. Мне стоило труда сосредоточиться на книге. Вывел он меня из себя. Назойливые люди могут
до белого каления довести, ничего не могу с собой поделать:
будто никого кругом не замечают, только о своем талдычат.
Но все же спустя какое-то время я вновь ухватил нить повествования, потому что запахло жареным... Да чтоб тебя, Себастья, опять твой чертов карандаш?
Вот так, дружище, брось ты его... В общем, я рассказывал,
что запахло жареным, потому что Роджер Акройд, один
очень богатый тип, тайно женившийся на одной даме, которая покончила с собой в первой главе, сообщает деревенскому доктору, что хочет с ним поговорить. Доктора этого зовут
Шеппард, он-то и рассказывает всю историю. И тут начинает кричать женщина! Да нет же, Себастья! Не та, которая с
собой покончила. С какой стати покойница будет кричать?
Видать, сегодня у тебя туман какой-то в голове... Та, что голосила, это моя Доротея, которая ни с чего распаляется и такой шум поднимает, что не опишешь! У нее что-то там на
плите подгорело, и она воспользовалась этим предлогом,
чтобы подразнить меня: “Взгляните-ка на него: очки нацепил и за книженции свои принялся. Вылитый профессор...
Наверняка воображает себе, что знает латынь... А какая
польза от этих глупостей? Лучше бы в огород заглянул, столько месяцев туда носа не показывал!” Разозлившись, я вошел
в дом и живо приструнил ее, прикрикнув пару раз. Выйдя
уже после разборок с супружницей, справа от меня я увидел
Теодора, сидевшего на другой стороне площади, у сапожной
лавки, где собралась кучка людей, о чем-то болтавших. Будь у
меня хотя бы предчувствие, что что-то может случиться, уверяю тебя, Себастья, я бы тут же ушел, но кто же мог такое вообразить? К тому же я был настолько поглощен книгой, что
даже мысли не промелькнуло о том, что Теодор мог задумывать очередную глупость. Я снова взялся за чтение, вернувшись к моменту, когда Роджер Акройд говорит доктору, что

[252]

Странная история

ИЛ 8/2021

жена — не моя жена, а из книжки — покончила с собой, потому что ее шантажировал кто-то, кто знал, что она отравила
своего первого мужа. Тем временем Паркер, дворецкий Роджера Акройда, входит в кабинет и оставляет на столе поднос
с письмами. Среди писем есть одно от покойницы, отправленное, естественно, до совершения ею самоубийства, и в
этом письме она разоблачает имя шантажиста, чтобы Роджер Акройд мог его наказать. Взволнованный Роджер просит доктора дать ему прочесть письмо в одиночестве. Доктор возвращается к себе. И вот, когда он уже собирается
ложиться спать, — Себастья, оставь в покое карандаш! — звонит телефон, и доктора просят прийти к Роджеру Акройду.
Доктор молниеносно выбегает, несется к тому домой, звонит в дверь, ему открывает Паркер... И тут появляется мой
шурин!
Да нет же, Себастья, нет! Что, черт подери, мой шурин забыл у Роджера Акройда? Что-то у тебя будто котелок не варит? Да ведь этот репоголовый даже не знает, где находится
Англия! Он же болван, олух, тупица! Я имею в виду — посмотрим, поймешь ли ты, — мой шурин возник и встал передо
мной истуканом: предупредить, что оставит свои рюкзак и ружье у входа в дом, пока отлучится за табаком в лавку, прежде
чем идти на охоту. Я сказал ему, что он мог бы пойти хоть к
черту, только бы мне не досаждал. Доротея как это услышала — хотя день-деньской твердит, что становится туга на
ухо, — пулей примчалась вступиться за своего обожаемого
братца, и мы как сцепимся: “Дамья, ты косо смотришь на моего беднягу брата”, “Дамья, что бы ты запел, относись я к твоей семье так, как ты относишься к моей!”. И зудит, и зудит, и
талдычит! Вот заноза! Иногда я думаю, Себастья, как это у меня духу хватило жениться. В тот день я, видимо, был не в своем уме. В конце концов я умолк, сытый по горло ее болтовней. Потому что она, бывает, как заупрямится, Себастья.
Думаешь, смог я ее убедить, что, если призадуматься, виноват-то во всем ее бесценный братец, этот лентяй и болтун? Не
стань он языком чесать у ларька, а вернись сразу за рюкзаком
и ружьем, все было бы иначе и не возникло бы никакой несуразицы. Но теперь уже поздно. Пути назад нет, придется
ждать развязки.
Ну вот, уже и не вспомню, на чем мы остановились... Как
подумаю о шурине, сразу туман в глазах, самообладание теряю. Что ты говоришь, Себастья? Когда Паркер открывает
дверь доктору? А, точно, приятель, ты прав. Ну, значит, идут
они оба в кабинет и, знаешь, что видят? А видят они Роджера
Акройда, с головы до ног мертвенького, убитого. Ну и жуть,

Жезус Мункада. Убийство Роджера Акройда

Себастья, правда? Беднягу прикончили кинжалом в самое
сердце. Чистая работа. И началось! Кто его устранил? Зачем?
Дело становится все более захватывающим, — Себастья, ну не
начинай опять туктукать! — я захлебываюсь восторгом, увя[253]
заю в книге, уношусь далеко отсюда...
ИЛ 8/2021
Очевидно, я был так сосредоточен, что не заметил Теодора, который трижды приходил с той стороны площади. Это я
знаю только потому, что мне вчера вечером сапожник рассказал. Теодор вставал со стула, подходил ко мне и, понаблюдав
какое-то время, возвращался назад. Так прошло более часа. Я
все больше погружался в расследования Эркюля Пуаро, о которых доктор Шеппард — у него, кстати, есть очень болтливая, но приятная сестра — рассказывает в малейших подробностях. С таким количеством народу в романе — пруд пруди,
ей богу, — я в какой-то момент запутался: то виновником казался один, то другой. Дошел я даже до того, представь, что
заподозрил сестру доктора. Бедняжка! И как мне могла прийти в голову такая нелепица?
Все произошло в тот момент, когда у меня в голове уже совсем помутилось. Кто-то тронул меня за руку, в которой была
книга; я так перепугался, что чуть было не свалился со стула.
— Дамья, эй, Дамья!
Я поднял голову. На меня смотрел Теодор де Перис; на лице у него было то насмешливое безжалостное выражение, от
которого мурашки шли по коже даже у самых надутых индюков в городишке.
— Чего тебе, Теодор?
— Убийца — доктор Шеппард!
Да, я пальнул в него из ружья, в Теодора Периса. К чему
отрицать? Скажу тебе лишь, что всяко пальнул бы еще разок,
если бы только эта несчастная ослица Жуанета Систельи —
пуля угодила ей в зад, когда она, испугавшись криков работников, стрелой пронеслась между мной и Теодором, — не начала истекать кровью. Тогда я, до потери пульса боящийся даже укола, почувствовал, как у меня закружилась голова,
подогнулись ноги, и я рухнул в обморок перед дверью в сапожную лавку, подобно глупой девице. Но даже лучше, что
все случилось именно так; иначе бы... Согласен, Себастья? Себастья, да ты сдурел? Опять ты со своим треклятым туктуканьем?

[254]

Странная история

ИЛ 8/2021

От переводчика
Жезус Мункада родился в Мекиненсе 1 декабря 1941 года в семье небогатых торговцев. Они владели частью оливковой мельницы и небольшой лавкой, где Жезус часто слышал рассказанные покупателями увлекательные
истории о событиях на реке и о жизни всего городка. Подслушанные в лавке разговоры впоследствии найдут отражение в творчестве взрослого Мункады.
В доме у отца Жезуса была обширная библиотека, благодаря чему
мальчик пристрастился к чтению и рисованию. Еще в десятилетнем возрасте, прочитав роман Жюля Верна “Пять недель на воздушном шаре”, он написал свою версию книги и нарисовал к ней иллюстрации.
Получив высшее педагогическое образование в Университете Сарагосы, Мункада возвращается в Мекиненсу, где устраивается на работу школьным учителем. Проработав учителем два года, он уезжает в Барселону, чтобы стать художником. Первый свой год в каталонской столице Мункада
работает в рекламной сфере за бесценок и до изнеможения, параллельно
обучаясь на курсах изобразительного искусства и посещая галереи в надежде пристроить свои работы.
В 1967 году, не добившись обнадеживающих результатов, отчаявшийся Мункада поступает на службу в одно из самых старых издательств страны, “Мунтане и Симон”, помощником главного редактора — каталонского
писателя Пере Кальдерса. К тому моменту Кальдерс как раз вернулся из
эмиграции (удел многих каталонских деятелей культуры после поражения
республиканцев в гражданской войне) и вновь начал публиковаться на родине.
Заметив интерес Мункады к литературе, Пере Кальдерс попросил показать что-нибудь из его работ, а ознакомившись с ними, стал серьезно на1
стаивать на том, чтобы Мункада продолжил писать, но — по-каталански .
В жизни Мункады отразилась история страны: будущий классик каталонской литературы в свои двадцать лет не умел писать на родном языке.
Каталанский язык жил и развивался — но только в семьях, только “подпольно”. Везде, где был в безопасности. Литература была для него запретной территорией.
Когда каталонский писатель, историк и журналист Эдмон Вальес, еще в
Мекиненсе, прочитав первые литературные сочинения Мункады, написанные по-испански, посоветовал ему попробовать писать на каталанском,
изумленный Мункада воскликнул: “А так можно?” Тогда мало кто мог себе
представить, что на каталанском языке можно “писать настоящую литературу”. Годы спустя Жезус Мункада станет одним из тех, кому это удастся.

1. Во времена франкистской диктатуры все языки Испании (баскский, галисийский, каталанский), за исключением кастильского, то есть испанского,
были под запретом.

1. Мекиненса расположена у слияния трех рек: Эбро, Сегре и Синки.

[255]
ИЛ 8/2021

Жезус Мункада. Чума Риберская

Одним из тех, кто вернет каталанский язык в литературу и литературу на
каталанском языке.
Серьезно занявшись литературным творчеством при поддержке Кальдерса, Мункада начинает воссоздавать на страницах своих сочинений родной город. Дело в том, что в процессе модернизации страны, в соответствии с планом постройки огромного водохранилища, маленький арагонский
городок Мекиненса прекратил свое существование. Несмотря на сопротивление со стороны жителей, все здания, включая церковь, были снесены (в
единственном уцелевшем сейчас размещается Музей истории). Старая Мекиненса была уничтожена, а местным жителям, до конца не верившим в
возможность такого исхода, пришлось переселяться в новый населенный
1
пункт под таким же названием, выстроенный у реки Сегре .
Кальдерс подчеркивал, что именно утрата города детства стала “одной
из причин, побудивших Мункаду писать. Он хотел словом спасти родной город, запечатлеть его на страницах книги и тем самым сохранить навсегда”.
Три романа и три сборника рассказов, а также сборник статей — то
есть фактически все произведения Мункады, изданные при его жизни, —
посвящены Мекиненсе. События, описываемые в книгах, относятся к периоду 1860—1971 годов. Это хронология местной жизни.
На самом деле Мекиненса — это какой угодно городок в любой испанской провинции. Городок, где все друг друга знают, где все решается и обсуждается либо за столиком кафе, либо за партией игры в бутифарру.
Возрождая родной город, Жезус Мункада создает маленькую вселенную, микрокосмос, в центре которого — коллективная память, творящая
“мекиненскии миф”. Именно Мекиненсу, по словам писателя Эмили Баио,
можно считать главным героем мира, созданного Жезусом Мункадой.
Герои рассказов Мункады — лодочники и шахтеры, лавочники и парикмахеры, капелланы и крестьяне. Язык каждого героя насыщен выражениями, исчезнувшими из обихода и не отраженными в словаре, найти которые можно лишь в специальных глоссариях — глоссариях “языка
Мункады” — и в его произведениях.
В тексте неизменно присутствует авторская ирония, она служит некой
подушкой безопасности как для рассказчика, так и для читателя. Самые
обыденные происшествия имеют неожиданные последствия и превращаются чуть ли не в анекдоты, а грань между возможным и невозможным размывается.
Именно по этой причине Жезуса Мункаду зачастую пытались сравнивать с Маркесом, хотя каталонский автор напрочь отрицал магический реализм в своих работах.
Тринадцать лет службы в издательстве бок о бок с мэтром литературы
не только сформировали Мункаду как писателя, но и дали ему обширный

[256]
ИЛ 8/2021

материал для написания автобиографического романа “Данте АО”, который не был окончен из-за смерти автора.
Сборники “Истории по левую руку” (1981) и “Кафе ‘У лягушки’” (1985)
были встречены критиками и читателями с большим энтузиазмом, но настоящей победой стал роман “Бечевник” (1988): в первый же год роман
переиздавался пять раз, в течение семи лет был переведен на двадцать
языков и удостоен нескольких премий.
Вслед за “Бечевником” Жезус Мункада выпустил еще два романа —
“Галерея статуй” (1992) и “Потрясенная память” (1997) — и два сборника
рассказов. Все они — классика каталонской литературы.
В 2005 году Мункады не стало. За последние годы жизни он собрал целую коллекцию престижных премий и наград, в том числе Крест Сант Жорди (2001), и стал первым каталаноязычным автором, награжденным Почетной премией Арагонской литературы (2004).
Мекиненса “после Мункады” стала его музеем, местом памяти и паломничества для любителей литературы.
Только это уже другая Мекиненса. Старая Мекиненса исчезла, и вместе
с ней исчезли площади и улицы, лавочки и кафе. Уже нельзя ни пройти по
маршруту Элиаса, ни услышать образцовые речи сеньора Жерони Сальсаси-Сантапиги, ни застать Дамью с томиком Агаты Кристи в руках.
Но все же, несмотря на это, попасть туда очень просто: достаточно забрести в любой маленький городок Арагона или Каталонии, и лучше поближе к реке, пройти пыльными улицами и сесть за мраморный столик в старом кафе.
И, может статься, как раз в этот самый момент мимо проковыляет печальный Микел Гарригас, старый Рамон выйдет из лавки выкурить свою утреннюю сигару, Жауме Вильянова окинет вашу обувь пристальным взглядом профессионала, а часы на колокольне покажут три четверти девятого
утра. Три четверти и пять минут. Без двенадцати девять.

Статьи, эссе

Марина Ефимова
Петербуржец Джеймс
Уистлер
В нью-йоркском музее “The
Frick Collection” висит пейзаж
Джеймса Уистлера “Океан”.
Точнее, “Океан” — подзаголовок. Главное название этой
картины, датированной 1866
годом, — “Симфония в зеленых
и серых тонах”. Белесая вода,
словно отдыхающая после
шторма, лодки и темная ветка
на первом плане, точнее — намек на ветку. Картина похожа
на акварель, но это масло; она
невелика, но названа “Симфонией” — что кажется намеренным вызовом; она уже не реализм, но еще не импрессионизм — не случайно Уистлера
называли Дебюсси живописи.
И чувство он вызывает такое
же, как музыка Дебюсси, — грустного восхищения.
Апрель 1844 года. Петербург.
Квартира американского военного инженера-путейца Уистлера,
выписанного императором Николаем I для консультаций при постройке Николаевской железной
дороги. У окна, которое выходит
на Неву и на Академию художеств, стоит студент этой Академии Александр Корецкий и говорит инженеру:
© Марина Ефимова, наследники,
2021
Совместно с радио “Свобода”

— Майор Уистлер, если вы позволите Джимми сдать экзамен,
уверяю вас, он попадет сразу на
второй курс. У мальчика — талант.
— Мистер Корецкий, преподавание в Академии ведется на двух
языках: русском и французском.
На каком из двух будет разговаривать мой Джимми?
— На обоих. Я его проэкзаменовал.
— Вы шутите... мы здесь всего
лишь год.
— Я боюсь преувеличений,
майор, но ваш Джимми — вундеркинд.

Так описывает начало недолгого “петербургского периода” художника Уистлера
один из его биографов — Гордон Флеминг — в книге “Жизнь
Джеймса Эббота Мак-Нила Уистлера”1. Чем Петербург стал
для американца Уистлера,
странным образом объясняет
эпизод, имевший место через
тридцать лет после сцены в петербургской квартире и тоже
описанный Флемингом:
Апрель 1879 года. Лондон.
Идет судебный процесс, который

1. Gordon Fleming. James Abbott
McNeill Whistler: A Life. — New
York: St. Martin Press, 1991.

[257]
ИЛ 8/2021

[258]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2021

Джеймс Уистлер — художник, эстет и остряк — затеял против уважаемого критика Джона Рёскина
за оскорбительный отзыв о его
“ноктюрнах” — ночных пейзажах
Темзы. (В скобках заметим, что
“Ноктюрны” Уистлера висят сейчас в лучших европейских музеях.)
СУДЬЯ (Уистлеру). Ваша профессия и место рождения?
УИСТЛЕР. Я — художник. Родился в Санкт-Петербурге.
СУДЬЯ (поднимая брови). По
документам, вы родились в Америке, в городе Лоуэлл.
УИСТЛЕР. Там я родился
только потому, что хотел быть поближе к матери.

ников). Это — список проступков.
В те времена кадета исключали,
если проступков набиралось двести за год. У Уистлера за первый
год в академии (1851й) набежало
сто тридцать семь: “не был на утренней поверке, не был на обеде,
смеялся в строю, смеялся во время занятий”... Больше всего — смеялся и нарушал устав. Он даже
умудрялся стричься не так коротко, как положено по уставу, за что
получил прозвище “curly” — кудряш. Уистлер был вольной птицей: он устраивал в парке опасные скачки с препятствиями и
участвовал в запрещенных поединках чести. И он был любим1
цем однокурсников .

Для Джеймса Уистлера
многое началось в Петербурге: его любовь к живописи
(первыми любимыми художниками были Брюллов и Федотов), его любовь к рекам, вообще — к воде... и его сиротство.
Дизентерия унесла двух его
братьев, а эпидемия холеры,
свирепствовавшая в Петербурге в 1849 году, — отца. Российское правительство не
обеспечило вдову инженера
пенсией, и они с Джимми вернулись в Америку беднее, чем
уехали.
Руководить жизнью сына
теперь стала мать, и Джимми
отдали в Вест-Пойнт, по стопам отца, — в школу военных
инженеров. Историк ВестПойнта Стивен Гроув рассказывает о том, что сохранилось
в памяти знаменитой военной
академии о кадете Джимми
Уистлере:

Будущим инженерам полагался курс рисования. Вел его
лейтенант, который ревниво
относился к блестящим работам Уистлера. Один эпизод с
этим лейтенантом приводится
в книге Флеминга:

Здесь сохранилось то, что кадеты называют skin list (буквально — перечень шкур — как у охот-

Однажды Уистлер нарисовал
монаха и его тень. “Абсолютно неверно, — резко сказал лейтенант. —
Неоткуда падать такой тени”. Тогда Уистлер одним росчерком карандаша пририсовал сову, сидящую на голове монаха... и тень оказалась абсолютно точной. Класс
ликовал.

Уистлера выгнали из ВестПойнта после третьего курса,
когда на экзамене по химии он
назвал кремний газом. Но
опыт военной муштры не пропал даром: в следующие полгода низкорослый Уистлер участвовал в четырех победонос-

1. Из интервью Марине Ефимовой (Радио “Свобода”, 2003).

Ему был двадцать один год, когда он приехал в Париж, — рассказывает куратор Музея Фрика Сюзан Галасси, — и он прожил там до
двадцати пяти. По приезде он записался в студию Глэйра, учившего в классических традициях.
Правда, на занятиях Уистлер появлялся редко. Его студией стали
музейные залы и улица. Однажды
в Лувре он увидел молодого художника, копирующего картину
Веронезе “Брачный пир в Кане
Галилейской”. Все бедные студенты ее копировали и продавали
буржуа для их гостиных по цене
от 10 до 100 франков — как повезет. Уистлер похвалил работу копировщика. Так он познакомился
с Фансин-Латуром, а через него —
с Густавом Курбе, который надол1
го стал его мэтром .

Под влиянием этого талантливого бунтаря Уистлер почувствовал вкус к новому, постромантическому реализму. Но и
Глэйра он не забыл: “Единственное, чему я у него научился, — говорил Уистлер, — это
что черная краска есть основа
любого цвета”.
У Глэйра вместе с Уистлером учились несколько англичан. Они аккуратно ходили на
занятия, а в свободное время
занимались спортом, с особенным энтузиазмом — подняти-

1. Из интервью Марине Ефимовой (Радио “Свобода”, 2003).

ем тяжестей. Заставая их за
этим занятием, Уистлер спрашивал: “Почему вы не попросите консьержа поднять это
вместо вас?”... В отличие от
них, Уистлер жил жизнью
французских художников. В
их нищих мансардах мебель
была нарисована на стенах, и
они зарабатывали на обед, рисуя портреты посетителей кафе. Однажды Уистлера пригласили вместе с другими соотечественниками на обед в
американское посольство. Он
одолжил у друзей всю одежду,
кроме ботинок. Ночью, накануне приема, он пробрался в
дорогой отель и примерил все
ботинки, выставленные на
ночь для чистильщика у дверей номеров. Найдя подходящую пару, он позаимствовал
ее, честно вернув на следующую ночь.
Англичане не осуждали
своего легкомысленного приятеля — он был душой компании, обаятельно пересказывал
свои злоключения: как однажды с голодухи он съел хозяйских золотых рыбок... Или как
однажды они с французским
художником несли через мост
огромную копию все того же
пресловутого “Брачного пира
в Кане Галилейской”, которую
у них после целого дня торга
никто не купил, даже за 5
франков. Заметив, что люди
оглядываются на них, они
вдруг с диким воплем сбросили картину в Сену. Народ был
так взбудоражен, что художники ушли с 20 франками, которые им тут же на мосту собрали прохожие — покровители
искусств. Но, как объясняет
искусствовед Сюзан Галасси,
Уистлер, при всем его легко-

[259]
ИЛ 8/2021

Марина Ефимова. Петербуржец Джеймс Уистлер

ных драках — с докером, с почтальоном, с уличным художником и с толпой на вокзале. В
конце концов, родственники
собрали денег и отправили
Джимми туда, где ему и было
место, — в Париж.

мыслии, в Париже не терял
времени даром:

[260]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2021

Уистлер стал мастером многих искусств: он был не только художником, но и великолепным
гравировщиком, и изысканным
дизайнером... Его влияние заметно во всех художественных сферах того времени. Ну и конечно,
он сделал произведением искусства собственную личность и свою
жизнь. Он одевался и вел себя так,
что каждое его появление в обществе попадало в светскую хронику.
С черными кудрями, в которых
была одна белая прядь (натуральная, не крашеная), с неизменной
тростью и огромным моноклем,
он выглядел как оживший автопортрет. Он был драчуном, любил
провоцировать людей на споры и
конфликты. Он сам был главным
персонажем своего искусства.

Портреты Уистлера писали все художники-современники. А писатель Джорж Дюморье вывел его в знаменитом
романе “Трильби” в образе
Джо Силби — бездельника, погрязшего в долгах, обаятельного и остроумного эгоцентрика, который был самым лучшим в мире другом... до тех пор,
пока дружба длилась. Но она
никогда не длилась вечно, потому что нет ничего утомительней остроумия эгоцентрика.
Этот персонаж вошел только в
журнальный вариант романа,
а из книжного был изъят под
давлением общих друзей. “Между тем, — пишет биограф
Флеминг, — десятью годами
позже сам Уистлер подписался бы под этим портретом”.
В 1859 году картину Уистлера “У рояля” не принял Салон, но взяла Лондонская Ко-

ролевская академия. Один из
его шедевров — “Симфонию в
белом” (или “Маленькая белая
девушка”) — в Салон тоже не
взяли, однако приняли в основанный Наполеоном III так называемый Салон отверженных. Публика повалила туда
валом, но была так шокирована картиной Эдуарда Мане
“Завтрак на траве”, что Салон
тотчас закрыли. После этого
Уистлер распрощался с Парижем. Он пересек Ламанш и
обосновался в Лондоне.
В 60—70е годы XIX века
Лондон — столица мира. Изысканность вкуса, увлечение
японской живописью, художники-прерафаэлиты, комические
оперы Салливана и Гилберта,
острословие в стиле Бернарда
Шоу... Уистлер вписался во все
это как нельзя лучше. Он приехал героем Салона отверженных, уже известным портретистом и гравером, так что у него
сразу появляются заказчики.
У Уистлера — открытый
дом, где вечно полно художников, натурщиц, богатых заказчиков, матросов-речников с
пароходов, курсирующих по
Темзе, и приживал. (Одному
гостю предложили переждать
проливной дождь, и он остался на три года.)
В живописи Уистлер начинает использовать новую технику: он пишет такими жидкими красками, что кладет холст
на пол и работает почти так,
как много позже работали Пикассо и Джексон Поллак. Современный американский художник Рой Кини так характеризует его манеру:
Уистлер считал темные краски мертвыми и использовал для

Уистлер одержим Темзой.
Он проводит вечера на набережных и пишет “ноктюрны”.
А в дневнике записывает: “Вечер делает реку одинокой. Дома затягиваются сумерками,
как занавесом. Весь город повисает между небом и землей...
И природа остается один на
один с художником — ее сыном и хозяином. Сын — потому что он ее любит, и хозяин —
2
потому что он знает” .
Ноктюрны Уистлера даже
в 70-х годах XIX века считались невероятно радикальными из-за их минимализма. Они
были новым воплощением
идей Бодлера и Теофиля Готье: в искусстве главное — композиция и форма, а объект,
идея, сюжет — второстепенны.
Это противоречило основному направлению тогдашней
английской викторианской
живописи — все еще реалистичной, сюжетной, часто с
нравственным подтекстом.
Уистлер, как и его вдохновители, ставил форму выше со-

1. Из документального телефильма “The Art and Life of James
McNeill Whistler” (“Искусство и
жизнь Джеймса Мак-Нила Уистлера”. PBS, 2003).
2. Gordon Fleming. James Abbott
McNeill Whistler: A Life.

держания и все работы называл абстрактно — как композиторы называют музыкальные
произведения: “Гармония в серых и зеленых тонах” или — “в
черных и коричневых” — как
портрет художницы Розы
Кордер. Он демонстративно
напоминал зрителю, что искусство — одна из форм “бесполезной красоты”.
Сейчас кажется странным,
что в 70-х годах Уистлер выглядел для англичан таким модернистом, в то время как в
Париже уже в 60-х годах прошла первая выставка импрессионистов. Но мы часто забываем, как оторваны были тогда друг от друга страны. В
Англии об импрессионистах
не только публика, но и многие критики еще слыхом не
слыхали. Для них Уистлер был
первым. Искусствовед Сюзан
Галасси так представляет профессиональную репутацию
Уистлера в Лондоне 70-х годов:
Уистлер, по понятиям тогдашних английских критиков, “упростил живопись”. Он писал жидкими красками по жидким краскам — почти так, как пишут акварели. Это создавало впечатление,
будто картина написана небрежно, одним махом. Его работы казались незаконченными.

Это мягко сказано. Известнейший лондонский критик
Джон Рёскин написал о “ноктюрнах” Уистлера:
Из одного уважения к покупателю нельзя было выставлять эти
вещи — столь небрежные, что они
почти непрофессиональны. Я неоднократно был свидетелем наг-

[261]
ИЛ 8/2021

Марина Ефимова. Петербуржец Джеймс Уистлер

темных мест на своих картинах
много слоев более светлых красок, создавая, как старые художники, глубину тона. У него никогда не было резких контрастов,
только тонкие переходы. Его
портреты в темных тонах часто
сравнивают с работами Веласкеса. Но он уже (как и импрессионисты) не рисовал окно в мир, он пи1
сал свое видение мира .

[262]

лости кокни от живописи, но не
помню, чтобы кто-нибудь хотел
получить 200 гиней за то, что выплеснул ведерко краски в лицо
1
публике .

ИЛ 8/2021

Вспыльчивый Уистлер подал в суд. Одна из сцен этого
судебного процесса воспроизведена в документальном биографическом телефильме “Искусство и жизнь Джеймса МакНила Уистлера”:
СУДЬЯ. М-р Уистлер, сколько
времени ушло у вас на создание
этой... мм... картины?
УИСТЛЕР. Дня два.
СУДЬЯ. И вы хотели получить 200 гиней за два дня работы?
УИСТЛЕР. Нет, Ваша честь, я
хотел получить их за опыт целой
жизни. (Аплодисменты в публике.)
СУДЬЯ. Что изображено на
вашей картине?
УИСТЛЕР. Лунный свет на воде у моста Баттерси.
СУДЬЯ. Прошу критиков задавать вопросы.
1й КРИТИК. Какая часть картины — мост? (Смех в публике.)
Точки сверху — это люди?
УИСТЛЕР. Всё, что вам угодно.
2й КРИТИК. Эти “картины”
лишь на шаг ближе к живописи,
чем дорогие обои.

Статьи, эссе

К чести лондонских присяжных надо сказать, что они
решили дело в пользу Уистлера, и это было так позорно для
Рёскина, что он уволился с
профессорской должности в
университете. Несколько нок-

1. Gordon Fleming. James Abbott
McNeill Whistler: A Life.

тюрнов Уистлера были куплены сразу после суда, поскольку
кое-кто из коллекционеров понял ценность картин Уистлера намного раньше критиков.
Один такой коллекционер сказал журналисту: “Надо торопиться, следующее поколение
будет их продавать в сто раз
дороже”. И был прав.
Тем не менее большинству
покупателей опозоренным казался не Рёскин, а Уистлер.
Кто захочет вешать в своих
гостиных картины, над которыми публично издевались
критики? Продажи прекратились. Кроме того, судья присудил Уистлеру в качестве денежного возмещения 1 фартинг (четверть пенни), а он
потратил на судебные расходы 4 тысячи фунтов (притом
что его состояние равнялось
двум тысячам). Уистлер объявил банкротство. Его дом в
Челси был продан с молотка —
как назло, критику. Один эпизод этого периода описан в
книге биографа Хескета Пирсона “Человек по имени Уистлер”:
После суда на него набросились кредиторы. Однажды пришел столяр. Уистлер предложил
ему два ноктюрна вместо наличных и угостил шампанским. “Как
это так?! — возмутился столяр. —
Вы не можете мне заплатить, но
позволяете себе покупать шампанское!” — “Не волнуйтесь, —
сказал Уистлер, — за него я тоже
1
не заплатил .

1. Hesketh Pearson. The Man
Whistler. — London: McDonald and
Janes, 1978.

1881 год. Лондон. Уистлер
только что вернулся из Венеции, а у него уже снова дом,
студия и знаменитые “воскресные завтраки”. Дело в том, что
кроме неплохих заработков в
Италии, по возвращении его
ждал заказ на три больших
портрета от известной меценатки леди Вэлори Мьюз. С ее
стороны это был благородный
и рискованный поступок —
дать заказ осмеянному художнику. С ее помощью репутация
Уистлера шаг за шагом начала
восстанавливаться.
Однажды к многолюдному
воскресному завтраку кто-то
привел высокого молодого человека, выпускника Оксфорда
и подающего надежды литератора по имени Оскар Уайльд.
Читаем в книге “Человек по
имени Уистлер”:
С тех пор в Лондоне повсюду
видели эту странную пару: гигант
Уайльд с его мягкой, ленивой манерой разговора, и маленький, энергичный, украшенный огромным
моноклем Уистлер. Уайльд открыто восхищался новым другом, и Уистлеру лестно было заслужить комплименты своему таланту и остроумию от такого тонкого ценителя.

(Уайльд пересказывал в обществе истории и шутки Уистлера, что того несколько раздражало. И иногда, когда
Уайльд восхищенно говорил:
“Ах, почему не я сказал эту остроту?!” — Уистлер ядовито за-

мечал: “Вы ее еще скажете, Оскар, и не один раз”...)
...Но через несколько лет Оскар Уайльд сам стал знаменитостью. Его уже тяготил дуэт с заносчивым Уистлером. Он был в силах
исполнять соло. Толпа поклонников вокруг него росла, а вокруг Уистлера таяла. Художник был уязвлен, и его ирония стала злее и
скандальней. Они виделись все реже. Однажды популярный юмористический журнал “Панч” опубликовал шутливую имитацию беседы
Уистлера и Уайльда об искусстве.
Уайльд прислал Уистлеру записку:
“В ‘Панче’ написали нелепость:
ведь в наших беседах мы говорили
не о высоком, а только о самих себе”. Уистлер высокомерно ответил: “Неверно. В наших беседах
мы говорили только обо МНЕ”. —
“Признаюсь, — ответил Уайльд, —
что, говоря о Вас, я думал только о
себе”... Они перестали встречать1
ся, а потом и раскланиваться .

Интересно, что в Лондоне
середины 80-х годов XIX века
(то есть еще до “Портрета Дориана Грея” и знаменитых уайльдовских комедий) многие ценили Уистлера выше, чем Уайльда, — не только его юмор, но
и личность. В лондонской
“Тайм” кто-то из хлестких светских хроникеров писал: “Уистлер — философ, который любит
играть роль Пьеро, а Уайльд —
Пьеро, который любит играть
роль философа. Но в любом
случае очень жаль, что закончилось это яркое партнерство —
Лондон обязан ему многими веселыми минутами”.

1. Hesketh Pearson. The Man
Whistler.

[263]
ИЛ 8/2021

Марина Ефимова. Петербуржец Джеймс Уистлер

Выручило Уистлера лондонское “Общество изящных
искусств”, дав ему заказ на серию гравюр с видами Венеции. Уистлер уехал в Италию
и провел там два года.

[264]
ИЛ 8/2021

Разрыв с Оскаром Уайльдом
был, пожалуй, единственной неприятностью в замечательном
для Уистлера времени с 1881го
по 1894 год. В 1888м художник,
уже пятидесятилетний, впервые женился — на Беатрис, вдове архитектора Гудвина, в которую был тайно влюблен многие
годы. Это был период и художественных дерзаний — например, Уистлер начал писать по
ночам, исследуя эффект лунного освещения и света ламп.
Длился этот период недолго.
Вот что рассказала в документальном фильме “Искусство и
жизнь Джеймса Мак-Нила Уистлера” Хелен Хортон — британский искусствовед:
Брак оказался очень счастливым. Беатрис и Уистлер были родственные души. После свадьбы
они довольно долго жили в Париже, а потом вернулись в Лондон. И
тут Беатрис заболела. У нее оказался рак, тогда совершенно неизлечимый. Один из лучших рисунков
Уистлера изображает Беатрис, которая полулежит в шезлонге. Он
назвал рисунок “Сиеста”. Но на самом деле Беатрис не отдыхала, она
умирала. После ее смерти в 1895
году Уистлер стал абсолютным мизантропом. Когда люди — даже
друзья — заговаривали с ним, пытались выразить сочувствие, он сразу останавливал их: “Не говорите!
Ничего не говорите!”

Сохранилось письмо Уистлеру знаменитого романиста
Генри Джеймса. Джеймс пи-

сал: “...Вы создали слишком
много прекрасного, чтобы избежать отчаяния”.
После смерти жены Уистлер так и не оправился. Последние его работы специалисты считают вялыми и полными сомнений. Да и осталось их
всего ничего — судя по многим
свидетельствам,
художник
уничтожил чуть ли ни три четверти написанных им портретов. Все они были стерты, закрашены, разорваны или потеряны. Умер он в 1903 году
(через три года после Уайльда), в полном одиночестве. В
Лондоне острили: “Уистлер
умер оттого, что жил один среди картин, изображавших Англию”.
Главным его наследием являются ноктюрны и портреты. Про его ноктюрны Оскар
Уайльд писал: “Кто, как не Уистлер, заставил нас увидеть
красоту тумана и оценить
ночь”. А о его портретах прекрасно сказала в фильме о нем
искусствовед Хелен Хортон:
Его портреты, как справедливо замечали многие критики, не
отличаются психологической глубиной. Но они зафиксировали
волшебную значительность человеческой позы, облика, выражения лица. Они зафиксировали феномен первого впечатления — когда
вы видите человека одну минуту и
потом не можете забыть всю
жизнь. На своих портретах Уистлер остановил мелькнувшее, уловил неуловимое.

Юбилей

Задаваться вопросами

[265]
ИЛ 8/2021

К 90летию Павла Грушко

Согласившись, по просьбе журнала, взять интервью у этого
одновременно поэта, драматурга и переводчика-испаниста, я
не был уверен, что он согласится ответить на мои вопросы.
Все-таки возраст, все-таки — кто я и кто он. Смелости мне
придало его стихотворение “К вопросу”, датированное 1971
годом:
Вопрос вопросов Почему?,
настырный пастырь поколений,
ты не даешь дремать уму,
спасая люд от лютой лени.
С тобою нам покоя нет,
бываешь горек ты и сладок,
ты нас наводишь на ответ,
ты — нож на горле у загадок.
Ты просишь нас изведать суть,
охотишься за складной речью.
Спроси меня о чем-нибудь.
Я как смогу тебе отвечу.

Ну, вот пусть и ответит, как сможет, решил я!
— Что привело вас в испанистику?
— Притом что к моменту поступления в иняз были свежи в
памяти образ Дон Кихота, события Гражданской войны в Испании и то, что в довоенном 1940 году я отдыхал в “Артеке” с
испанскими ребятами, реально привел меня в испанистику
отец моего школьного товарища Петр Сергеевич Бычков. Он

© Павел Грушко, 2021

[266]
ИЛ 8/2021

был парторгом иняза на Остоженке и понимал, что в 1950-м,
все еще сталинском году, подростку с отчеством Моисеевич
не просто будет куда-либо поступить. Он только деликатно
попросил меня написать в анкете, что я украинец, фамилиято моя как бы вполне украинская. В 1953 году, когда я учился
на третьем курсе, отец народов скончался, и мой “пятый
пункт” обрел свою истинную принадлежность. В школе я
учил немецкий, который недолюбливал, и при смене школьного языка мог выбрать только итальянский или испанский.
Я выбрал испанский, хотя до сих пор немного завидую выдающемуся итальянисту, моему другу, тоже инязовцу, Евгению Солоновичу. До поступления в институт я писал стихи,
кое-что было опубликовано.
— Затрудняюсь назвать поэта, который был бы еще автором
десяти пьес-либретто, не говоря уже о невиданном количестве переводов с испанского и английского. Как вы дошли до жизни такой?

Юбилей

— Понадобился, сподобился. Моему поколению переводчиков-шестидесятников пришлось изрядно потрудиться
для заполнения огромных пустот. Особенно в испанистике,
ведь на испанском говорят и пишут, помимо Испании, еще
в двадцати странах, совершенно разных. Не все из того,
что я перевел, опубликовано. Это, как правило, наиболее
любимые вещи, переведенные по увлечению, не по заказу.
До сих пор в столе пьеса Гарсиа Лорки “Марьяна Пинеда”,
вся проза Октавио Паса, стихи каталонца-авангардиста
Сальвата-Папассейта, дюжина американских поэтов, книга
американского поэта-чикано1 Тино Вильянуэвы и ряд других текстов.
Что касается театра, то, кроме собственных пьес, это стихотворные пьесы-либретто “по мотивам”, то есть, по сути, переводы беллетристики на язык сцены, когда подспудно пригодилась та же практика перевода. “Звезда и Смерть Хоакина
Мурьеты” по мотивам драматической кантаты Неруды, о чем
попросил Марк Захаров. “Монарх, Блудница и Монах” по
“Фьоренце” Томаса Манна и “Эстетике Возрождения” Алексея Лосева, по просьбе композитора Александра Журбина. И
по собственной просьбе — по “Блуждающим звездам” ШоломАлейхема, “Снова на дне” — парафраз известной пьесы Горь-

1. Чикано — двуязычные (англ. и исп.) представители культуры и литературы мексикано-американского населения Юго-Запада США.

кого, и стихотворная драмопись “Без Царя в голове” по “Городу Глупову”, доныне суперсовременному произведению великого Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина.
Все это — русское слово, инструмент, заточенный долго[267]
летней практикой. Что в собственной поэзии, что в перево- ИЛ 8/2021
де, что в драматургии. Главное, чтобы слово знало свое
место, было незаметным, особенно на сцене. По Льву Выготскому, это — “развоплощение материала формой”. Дело
труднодостижимое. Однажды причудился образ: вино в
форме кувшина, а стекла не видно. В какой-то момент мои
познания и навыки я свел в арт-проект “Trans/формы Павла Грушко”, это — теория и практика художественного перевода как метод перевоплощения в разных жанрах искусства.
— Есть ли у вас слоганы о переводе?
— Ну, скажем, “быть, отсутствуя”, “обман во спасение”, “каждый перевод посильный”, “облачение теней”. Последний, заимствованный у Хулио Кортасара, стал названием антологии
испанской и каталонской поэзии, изданной “Центром книги
Рудомино”, за которую в 2015м я получил специальный диплом в номинации “Поэзия года”.
— Что вы думаете о перепереводах?
— По-моему, чем их больше, тем лучше. Они на совести переводящего. Пусть о них судит главный рецензент, коим является Время, а не сиюминутные коллегии вроде совковых
худсоветов при издательствах.

— С удивлением, он ведь не знал русского языка. Должно
быть, положился на суждения моих добрых друзей. А смутило
опубликованное в “Литературной газете” мнение Константина Симонова. Вот оно: “Мне кажется, многое в Неруде я понял после того, как появились его стихи в переводах Павла
Грушко, который дал почувствовать то в его лирике, чего не
смогли передать другие переводчики”. Другими-то были его
друзья, именитые поэты того времени: Эренбург, Савич, Алигер, Кирсанов!
— А критические мнения о вас?

Задаваться вопросами

— Неруда считал вас лучшим своим переводчиком. Как вы к
этому отнеслись?

[268]
ИЛ 8/2021

— В печати и в интернете не встречал. Но доносительства были. В самом начале моей карьеры — донос в ЦК партии
профессора-испаниста, известного переводчика Лорки о
том, что я перевожу фашистских поэтов. Это было в 1957 году после моего первого творческого вечера в Библиотеке
иностранной литературы. Хорошо, что об этом же запросили моего замечательного наставника Овадия Герцовича Савича, который вел тот вечер. Он разъяснил, что у молодого
переводчика есть недоработки, но никаких фашистов на вечере он не читал. Обо всем этом я узнал много позже от
Льва Осповата. Дело в том, что я прочитал мой перевод стихотворения “Букинистическая лавка” испанского поэта Хосе Марии Пемана, который во времена Франко был президентом испанской академии наук. Почему-то вспоминаются
язвительные щедринские слова о том, что доносы — это выражения общественной самопомощи-с”.
— Есть ли у вас книги избранных переводов?
— Упомянутая антология “Облачение теней”. Это “Поэзия
Пирамид” — поэты от Мексики до Панамы, “Облачение
Бурь” — поэты стран Карибского бассейна, “Облачение Кордильер” — поэты Чили, Перу, Эквадора и Боливии, “Облачение Пампы” — поэты Аргентины, Уругвая и Бразилии. Успеть
бы издать также антологию поэтов Англии и США.
— Есть ли у вас правительственные награды?
— Чего нет, того нет. Впрочем, не от тайного ли вожделения к ним придумалось однажды: “Жить без орденов — неординарно”?
— Какие особо любимые переводы вы бы назвали?

Юбилей

— А давайте подверстаем их к этому интервью, по примеру
того, как это было сделано в “Иностранной литературе” в далеком 1970 году1.

1. “Иностранная литература”, 1970, № 6. Имеется в виду “Маленькая антология на полях” (к статье Роберто Обрегона Моралеса о мексиканской
литературе), в которой впервые на русском языке были опубликованы
переводы П. Грушко из Рамона Лопеса Веларде, Карлоса Пельисера,
Октавио Паса, Росарио Кастельянос и Хайме Сабинеса. (Прим. ред.)

Луис де Гонгора-и-Арготе
(1561—1627)
На Христово рождение

[269]
ИЛ 8/2021

Повиснуть на кресте, раскинув длани,
лоб в терниях, кровоточащий бок,
во славу нашу выплатить оброк
страданьями — великое деянье!
Но и твое рождение — страданье,
там, где великий преподав урок,
откуда и куда нисходит Бог,
закут не застил крышей мирозданье!
Ужель сей подвиг не велик, Господь?
Отнюдь не тем, что холод побороть
смогло Дитя, приняв небес опеку, —
кровь проливать трудней! Не в этом суть:
стократ от человека к смерти путь
короче, чем от Бога к человеку!

Франсиско де Кеведо
(1580—1645)

Кто скажет, что такое жизнь?.. Молчат!
Оглядываю лет моих пожитки,
истаяли времен счастливых слитки,
сгорели дни мои — остался чад.
Зачем сосуд часов моих почат?
Здоровье, возраст — тоньше тонкой нитки,

Задаваться вопросами

О краткости жизни и о том, насколько
нитожным кажется прожитое

избыта жизнь, прожитое — в избытке,
в душе моей все бедствия кричат!

[270]
ИЛ 8/2021

Вчера ушло, а Завтра не настало,
Сегодня мчать в Былое не устало.
Кто я?.. Дон Был, Дон Буду, Дон Истлел...
Вчера, Сегодня, Завтра, — в них едины
пеленки и посмертные холстины.
Наследовать успенье мой удел.

Федерико Гарсиа Лорка
(1898—1936)

Юбилей

Поле
Пепельный небосвод.
Платиновая олива.
И чернее смолы
опаленная нива.
Кровь пунцово спеклась
в свежей ране заката.
Будто бумага в ком —
бледное взгорье смято.
Ветер дорожную пыль
сносит в темные пади.
Мутные мчат ручьи,
спят озерные глади.
К серым сумеркам льнет
розовая прохлада.
С теньканьем бубенцов
возвращается стадо.
Свесил чигирь, отмолясь,
четки ковшей лениво.
Пепельный небосвод.
Платиновая олива.

Хорхе Луис Борхес (1899—1986)
Ослепший

[271]
ИЛ 8/2021

Навечно он лишен земных обличий
и лиц, чьи не меняются черты,
нет близких улиц, все за три версты,
нет некогда бездонной сферы птичьей.
От книг ему остался только вид
того, что память — этот род забвенья —
удерживает в форме оглавления,
являя вместо смысла алфавит.
Неверный шаг — и падаешь куда-то,
от уровней различных спасу нет...
Так робким узником сонливых лет
живу я без рассвета и заката.
Сплошная ночь. И ни души. Лишь стих —
ваятель беспросветных дней моих.

Николас Гильен (1902—1989)

Я видел белого ягненка,
он был совсем еще дитя:
лежал он, кровью истекая,
копытцем землю колотя.
Под вечер, на лугу сыром,
он был костром...
Забыв про сон, плясали, пели
гуляки, споря и шутя.
Лишенный жизни, одинокий,
как одинокое дитя,
лежал в крови ягненок белый,
укрытый меркнущим руном,
и грусть округло коченела
в его глазах конечным сном...

Задаваться вопросами

За городом

Пабло Неруда (1904—1973)
[272]
ИЛ 8/2021

Басня про сирену и пьяниц
Все эти сеньоры коротали время в таверне
когда совершенно нагая явилась она
они изрядно выпили и стали плевать на нее
она их не понимала она пришла из реки
это была сирена заблудившаяся в дороге
оскорбления струились по ее гладкому телу
а грязь налипала на ее золотые груди
она не умела плакать и поэтому не заплакала
не знала одежд и поэтому была нагая
они татуировали ее тлеющими пробками и окурками
и хохотали так что падали на пол таверны
а она молчала потому что говорить не умела
ее глаза были цвета далекой любви
а руки вытесаны из близнецов-топазов
а губы выточены из сиянья кораллов
и вот она выскользнула за двери
и едва нырнула в реку как стала чистой
сверкнула как белый голыш под дождем
и не оглядываясь опять поплыла
поплыла в никогда больше в небытие.

Октавио Пас (1914—1998)
Пример

Юбилей

Бабочка порхала между автомобилями.
Мари Жози сказала: наверно, это Чжуан-цзы1
пролетом через Нью-Йорк.

1. Чжуан-цзы (ок. 369—286 до н. э.) — древнекитайский философ, один из
основателей даосизма. В известной притче в его трактате он рассказывает
о том, как во сне ему привиделось, будто он — бабочка, и, проснувшись, он
не мог понять: снилось ему, что он бабочка, или он — бабочка, которой
снится он сам? (Прим. перев.).

Но бабочка
не знала, что она была бабочкой,
которой снилось, что она Чжуан-цзы,
или Чжуан-цзы,
которому снилось, что он бабочка.
Бабочку не снедали сомнения — она порхала.

[273]
ИЛ 8/2021

Элисео Диего (1920—1994)
И вот настала вечность в понедельник...
И вот настала Вечность в понедельник,
и день за ним почти утратил имя,
а третий день был вовсе упразднен.
Ни шорохов, ни плеска не осталось,
растаяло любимое лицо,
никто не явится, звать бесполезно.
К привычкам нашим Вечность безучастна,
что красный цвет, что синий, — все едино,
ей серое милее — дым и пепел.
Ты имя с датой выбьешь на граните,
а Вечность их заденет невзначай, —
и вот уже от скорби ни следа.
Но я не отпускаю понедельник,
тобою нарекаю день за ним
и кончиком горящей сигареты
пишу по мраку ночи здесь жил я.

Ричард Уилбер (1921—2017)

Уже зима следит за смертью года,
и обжита неспешным снегом тьма,
и матовые замерли дома —
кристаллы света, сгустки кислорода,

Задаваться вопросами

На исходе года

застывшие пруды, где пленку льда
еще колеблет вязкая вода.

[274]
ИЛ 8/2021

Опавшая листва под косогором,
прибитая к воде, вмерзает в лед,
чтоб извиваться зиму напролет,
подобно околдованным танцорам,
где каждый, в позе жалостной простерт,
тончайший — самому себе — офорт...
На кромке года впору отдышаться.
А мы в бессмертье ищем тайный ход.
Но рвется связь времен. Еще бы год,
хотя бы год!.. Гул радио-оваций
заносит новогодняя пурга.
Кричат колокола, молчат снега.

Это интервью подтвердило мое мнение о некоем самолюбовании Павла Грушко. Я обмолвился об этом, и он сказал:
“Пожалуй, я этого не скрываю!”

Юбилей

Левап Окшург1

1. Левап Окшург — зеркальное отображение имени и фамилии Павла
Грушко. (Прим. ред.)

БиблиофИЛ

Среди книг

[275]
ИЛ 8/2021

с Ильей Прокловым

В ка ж дом го ро де — свое вре мя го да
В каждом городе — свое время года. Избранные переводы Натальи Вагаповой / Составитель Е. В. Сагалович; Предисловие Н. М. Вагаповой. — М.: Центр книги Рудомино, 2019. —
688 с. — (Мастера художественного перевода)

В наше время суетного, спешного, поверхностного чтения
(иными словами, время “скорочтения” или даже, если
угодно, “суечтения”) издательство “Центр книги Рудомино”
позволило себе роскошь пренебречь требованиями текущего момента и вкусами массового читателя, предложив серию книг, призванных, напротив, к чтению внимательному,
медленному, даже созерцательному, к чтению как путешествию по пространству художественного слова, к чтению как погружению в материю языка. Эта серия имеет
дело с произведениями как
давно ушедшего, так и недавнего прошлого, в перспективе
она охватит (и уже охватила)
значительное количество художественных произведений
(к слову, необязательно общепризнанных шедевров мировой литературы), как правило,
уже некогда опубликованных.
Но главное, эта серия напрямую обращается к фундамен-

тальным смыслам существования литературы, и шире —
культуры. Называется она
“Мастера художественного перевода” и, как легко понять из
названия, посвящена одной из
самых значимых, но при этом
одной из самых незаметных
сфер гуманитарной деятельности — художественному переводу.
Данный издательский замысел — познакомить читателя с этими невидимыми героями, вывести под свет софитов
переводчиков художественной литературы из глубокой
тени переводимых ими авторов, воздать дань уважения и
благодарности профессионалам, обратить внимание на их
жертвенный (без преувеличения) и скромнооплачиваемый
труд (который подразумевает
отнюдь не только ремесло, но
и подлинное искусство) — достоин самой высокой оценки.
К настоящему времени в
этой серии вышло уже около
двух десятков книг. Языковая

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 8/2021

“палитра” — самая широкая,
но (что естественно и понятно) преобладают переводы с
так называемых основных
языков, тех языков, что образуют литературный мейнстрим, тех языков, чье мировое
культурное значение очевидно и неоспоримо. Значительно реже удостаиваются этой
чести языки и, соответственно, литературы так называемых “малых народов”, хотя литература именно малых народов, обычно находясь на периферии читательского интереса, способна по-настоящему
удивлять и даровать открытия
крайне самобытных и оригинальных художественных миров. К таковым относится очередная книга серии “Мастера
художественного перевода”,
содержащая переводы с южнославянских языков: “В каждом
городе — свое время года. Избранные переводы Натальи
Вагаповой”.
Избранные
переводы...
При взгляде на эту формулировку невольно вспоминается
знаменитое пушкинское о переводчиках — “почтовые лошади просвещения”, поскольку
есть в ней что-то старомодное
и стародавнее, что составляет
особую, ушедшую от нас красоту, но которая продолжает звучать в названиях, которые давали своим поэтическим переводам и переложениям русские поэты золотого и серебряного века: “Из Гёте”, “Из
Гейне”, “Из Байрона” и т. д.
Итак, избранные переводы
Натальи Вагаповой.
Наталья Михайловна Вагапова — известный театровед,
литературовед, искусствовед,
специалист по культуре и ис-

кусству (в первую очередь —
литературе и театру) южнославянских народов, входивших до 1991—1992 годов в состав Югославии. Вся ее творческая и научная жизнь посвящена этому региону. Но одно
дело — изучать и знать языки и
страны региона, бывать в них,
рассказывать отечественному
читателю о культуре и искусстве региона, а другое дело — суметь передать голоса людей,
этот регион населяющих, передать боль и смех, печали, надежды и чаяния целых народов, как они концентрированно сосредоточены в художественных произведениях самых
одаренных сынов этих народов. Рассматриваемый нами
том избранных переводов,
безусловно, свидетельствует,
что Н. М. Вагаповой мастерски удалось преподнести эти
голоса и дать им возможность
прозвучать на русском языке,
поскольку она внимательно и
деликатно обращается как со
словом, так и с реалиями
столь разных земель Центральной Европы и Балканского полуострова.
Переводами художественной литературы с южнославянских языков Н. М. Вагапова занимается практически со студенческой скамьи филологического факультета МГУ. На
протяжении нескольких десятилетий из-под ее пера выходили переводы многих югославских художников слова, в
частности И. Андрича, В. Петровича, А. Цесарца, Ч. Сиярича,
Э. Коша,
М. Гаврана,
И. Светины, а пьесы М. Држича, М. Крлежи, М. Павича,
Г. Стефановского в ее переводах шли на отечественных сце-

нах и становились заметными
театральными событиями. “Рабочими” языками Н. М. Вагаповой являются сербский, хорватский, словенский, македонский, боснийский, то есть языки народов той территории,
которую ныне принято называть экс-Югославией.
Как известно, Балканы в
целом и страны бывшей Югославии в частности — сложный
в национальном, конфессиональном, политическом и геополитическом отношении регион, но от этой настырной
очевидности никуда не деться,
потому что его сложная и трагическая история сформировала беспрецедентно уникальное культурное пространство:
многоязыкое и полифоничное. Выбранная в качестве названия книги фраза из Павича — “В каждом городе — свое
время года” — это метафора о
подспудном культурном многообразии и различии единого
(тем не менее) пространства.
На протяжении веков сформировалась особая — балканская — модель мира, которую
так или иначе презентует в
своих произведениях творец,
волей судьбы родившийся на
Балканах. Конечно, отнюдь не
все произведения, которые собраны под обложкой данного
издания (особенно произведения второй половины XX века), напрямую отражают этот
опыт, но так или иначе они заставляют держать в уме эти исторические превратности, которые сформировали особое
отношение к фундаментальным ценностям бытия, к жизни, вере, любви и смерти...
В книгу включены переводы произведений как признан-

ных классиков югославянской
литературы, так и авторов в
России малоизвестных. Открывает книгу и задает ей тон
один из самых значительных
писателей региона, лауреат
Нобелевской премии Иво Андрич. Он представлен тремя емкими, динамичными рассказами, в которых явственно ощущается балканский нерв. Андрич обладает особым стилем
письма, он умеет стреноживать, подчинять внешне объективному, даже хладнокровному повествованию не только
балканскую страстность, но и
трагический ужас повседневного бытия, обусловленного
историческим контекстом. Избрав местом действия преимущественно Боснию, Андрич
проецирует тем не менее локальную проблематику на весь
южнославянский регион. В
этом отношении особенно ярким и характерным представляется рассказ “Письмо, датированное 1920 годом”, где автор, пользуясь приемом остранения, вкладывает в уста своего героя горькие размышления о Боснии, которые, впрочем, приобретают универсальный смысл. “Хроникальная”,
объективистская, подчеркнуто
нарративная стилистика Андрича, возвышение Андрича
над изображаемой действительностью, его умение “обуздать” трагизм как повседневного, так и исторического бытия — все это настраивает на
особое звучание сборника, выраженное в диалектике личного и коллективного, в изображении частной жизни на неизбежном историческом фоне,
от которого невозможно ни
убежать, ни спрятаться.

[277]
ИЛ 8/2021

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 8/2021

Особенно ярко мотив “невозможности бегства” реализован в пронзительном рассказе
боснийского писателя Чамила
Сиярича “Наш русский”, где
личная трагедия, преподнесенная с легкой иронической интонацией, переплетается с трагедиями целых народов. Рассказ
будет особенно интересен русскому читателю, поскольку в
нем весьма своеобразным образом воплощена “русская тема”.
Мотив несчастной доли
простого человека, обреченного на горестное существование
в силу сложившихся локальных
традиций, предрассудков, неких исторически обусловленных норм, соблюдаемых даже в
быту, подхватывают рассказы
македонца Владо Малеского
“Молодость Фросины” и словенца Бено Зупанчича “Вечеринка”.
Три произведения самого,
пожалуй, широко известного
сербского писателя Милорада
Павича, написанные в 1990е
годы, ценны, конечно, сами
по себе, но в соседстве с произведениями иных авторов региона они свидетельствуют,
сколь укоренен в балканской
традиции павичевский постмодернизм.
В собрание избранных переводов Н. М. Вагаповой включены не только прозаические
произведения, но и четыре пьесы, поставленные в разные годы на российской сцене: “В агонии” Мирослава Крлежи, “Женихи” Андрея Хинга, “Сборный
пункт” Душана Ковачевича и
“Полет на месте” Горана Стефановского. Если проза определяет тональность сборника,
то драматические произведения действуют ударно, расстав-

ляя основные смысловые координаты данного издания.
В центре всей книги, как
нам представляется, находится
написанная в 1928 году и позже
дополненная автором пьеса
крупнейшего хорватского драматурга, поэта и прозаика Мирослава Крлежи “В агонии”.
Носящая на себе черты самых
разных европейских тенденций (от психологизма венской
драмы рубежа XIX—XX веков
до экспрессионизма), она тем
не менее оригинально и остро
ставит проблемы любви и
смерти, довольно жестко и беспощадно исследует изгибы человеческой психики. К слову,
поставленная в 1980 году режиссером Стево Жигоном в
московском Малом театре данная пьеса Крлежи в переводе
Н. М. Вагаповой имела немалый успех.
Совершенно в ином жанре
и иной тональности выдержана “пьеса с переодеванием”
“Женихи” видного словенского
драматурга Андрея Хинга. Она
прямо отсылает к народной комедии с ее грубоватым комизмом и комментирующими действие куплетами, переосмысливая и приспосабливая приемы
народного фарса под современную действительность, что, конечно, требует виртуозности и
от переводчика.
Пьеса серба Душана Ковачевича “Сборный пункт” —
фантасмагорическая комедия
с экзистенциальным подтекстом. Она воплощает на сцене
сербский темперамент со всеми его плюсами и минусами,
напоминая поэтику фильмов
соотечественника Ковачевича
Эмира Кустурицы, где грусть и
веселье неразлучно шагают ру-

ка об руку. Совершенно иных
средств и умений потребовала
от переводчика пьеса (или
“сценическая фреска”, как назвал ее автор) македонца Горана Стефановского “Полет на
месте”, которая представляет
собой опыт исторической
рефлексии и переносит нас в
конец XIX века, в небольшой
городок в Македонии.
Венчает собрание избранных переводов “Юдифь” хорвата Миро Гаврана. Это произведение, не имеющее ярко выраженных национальных и ре-

гиональных примет, — еще
один литературный вариант
ветхозаветного сюжета.
Разумеется, за пределами
книги осталась значительная
часть переводов Н. М. Вагаповой, но и данные — избранные — переводы совершенно
различных по жанрам и стилистике произведений дают довольно полное представление
и о переводчике, и о переводимой литературе, которая
предстала перед читателем в
движении, что, разумеется, не
может не радовать.

[279]
ИЛ 8/2021

[280]
ИЛ 8/2021

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

БиблиофИЛ

Эмили Раскович Айдахо.
Перевод с английского Светланы Арестовой. — М.: Фантом Пресс, 2021
Я вот все думаю, что случилось
с литературой. На этот раз я даже не в смысле погундеть насчет “вода мокрее и сахар слаще”, а из самого настоящего искреннего интереса. Вот у нас
есть роман “Айдахо”, получивший международную Дублинскую премию за 2019 год и обогнавший при этом “Линкольна
в бардо” Джорджа Сондерса и
“Разговоры с друзьями” Салли
Руни. Роман этот совершенно
явственно неплохой (и по-русски тоже исполнен “с душой”),
но, именно читая его, я особенно ясно почувствовала: природа
литературы изменилась настолько, что это уже какое-то
совсем другое существо. Ощущения интересные. Наверное,
как когда близкий в прошлом
человек вдруг начинает жить
необратимо новой жизнью:
вступает в брак, уезжает в другую страну или сходит с ума.
Итак, молодая учительница музыки Энн выходит замуж и
(нежный шлейф “Ребекки”) начинает все глубже погружаться
в трагическую историю прошлого брака своего мужа. Порой она даже рада бы выбро-

сить все это из головы, но остановиться уже не может. Повествование мечется, фокусируясь
то на одном герое, то на другом;
периодически подсаживаются
новые пассажиры, каждый со
своей драмой, и подсовывают
нам ключи к пониманию старых; без бодрой чехарды флэшбеков — тоже никуда. Как говорится в подборках кино на вечер, отличный способ скоротать пару часов. При чем тут киноподборки? А притом, что это
и есть не литература, а кино.
Современные писатели пишут
не книги, а кино! Будто в головах у них изначально сидит
мысль, что потом обязательно
будет экранизация. И критики,
читая, думают: вот из этого выйдет самый крутой фильм, а значит — даем первую премию! И
как будто никто не замечает,
что у текста теперь другой химический состав, и происходит
это будто бы даже против воли
автора, который уже и не представляет, что может быть иначе. Мельчайшие частицы образов сливаются во все более громоздкие глянцевые монолиты
кинематографических клише.
И так — даже самый лучший
текст. Ведь “Айдахо” с его высоковольтным лиризмом, пышноцветьем деталей и действительно потрясающей главой, где

страдающий деменцией отец
главного героя пытается вспомнить, который из домов в поселке его, — и впрямь выше на голову очень многих нынешних
книг. И все же сегодня меня
этот пресловутый слезоточивый кинематографизм впервые
испугал не на шутку. Ведь ни в
чем люди так не схожи, как в
зрительном восприятии. И если книги теперь предназначаются “для глаз” — не пора ли обзавестись одной парой на всех?

Микаель Ниеми Дамба.
Перевод со шведского Сергея
Штерна. — М.: Фантом Пресс,
2021
Так уж я расхваливала Ниеми за
“Сварить медведя” — ну как было не ухватиться за новый роман? И могу сказать сразу и в
лоб: по-моему, это очень плохо.
И это не то “плохо”, когда на писателя злишься, а то, когда его
очень жалко. Неужели же ему в
самом деле казалось, что в задуманной им притче закрутится
хоть одна шестеренка? Ну вы
подумайте сами: нам предлагается пережить вместе с героями
Всемирный потоп номер такойто. Героев величайшее множество, и каждый охарактеризован какой-нибудь навязчивой
идеей; среди них есть любитель
автомобилей, любитель вертолетов, беременная женщина,
озлобленная женщина, влюбленная женщина, Очень Плохой Человек, у которого была
мама-пьяница и который поэтому теперь насилует и убивает

всех подряд. Я все понимаю, у
нас притча, все должно быть
максимально схематично. Сюжет: все персонажи в какой-то
момент видят на горизонте надвигающееся на них цунами и
реагируют на это в соответствии со своими навязчивыми
идеями. Стоит ли пояснять, что
у нас опять кино, вроде как
фильм-катастрофа. На такое
люди обычно идут поглазеть с
удовольствием. Ниеми пытается препятствовать пожиранию
попкорна цитатами из Книги
Бытия: стоп, ребята, у нас тут
серьезная философская аллегория! А вот нет же, не работает.
Читать неимоверно скучно, мужество героев не вдохновляет,
отчаяние не леденит кровь; мотив темного ужаса, притаившегося за бытовухой, замусоливается до дыр, хотя он-то и есть
самое жуткое и самое правдивое во всех подобных историях.
Мы отсматриваем какую-то нарезку неудачных финалов голливудских блокбастеров и практически везде, что предсказуемо, получаем хэппи-энды. То
есть на Швецию обрушилось
смертоносное наводнение, гигантская волна смела в Ботнический залив целые города — и
именно наши герои волшебным образом спаслись, а кто-то
даже умудрился забеременеть в
этом дурдоме! В общем, остается только руками разводить.
Правда, тот Ниеми, который
так меня тронул, Ниеми, с благоговением писавший о родной
природе и саамских обычаях,
есть и тут, и замечательный переводчик Сергей Штерн, по-мо-

[281]
ИЛ 8/2021

[282]
ИЛ 8/2021

ему, радуется ему не меньше
моего. И эти коротенькие фрагменты — крохотные островки,
на которых только и можно понастоящему спастись от прорвавшего плотину взбесившегося китча.

БиблиофИЛ

Эрин Моргенштерн Беззвездное море. Перевод с английского Эвелины Меленевской. — М.: Corpus, 2021
А помните, какая она была модная лет эдак шесть назад, эта самая Эрин Моргенштерн с покорившим всех романом “Ночной
цирк”, напиханным неестественными
грамматическими
конструкциями так, что от них
сыпь шла, как будто объелся
сладостями? Вот и подоспело
следующее кондитерское изделие от молодой американской
писательницы. Как и в “Ночном цирке”, здесь есть некое теневое пространство, где пересекаются реальность и волшебство, только теперь это не цирковой шатер, а некая древняя библиотека, в которой хранятся
все на свете истории, в чем бы
они ни были выражены — в словах, на холсте, или, может, их
вообще связали на спицах. Там
каждый герой ищет разгадку
собственной судьбы. Есть там,
конечно, секретные знаки, таинственные незнакомцы, посвященные в неведомое, и прочие околомасонские штуковины. Эдакая борхесовская библиотека, превращенная в модное антикафе с подушками на
подоконниках и мятно-клубничным смузи по 99 рублей. Все,
как обычно, завязано на обрыв-

ках невнятных детских воспоминаний, загадочных обмолвках — короче говоря, примерно
половину книги вы не будете
понимать вообще ничего, а потом вдруг все “сплетется в дивный узор”, и вы испытаете по
этому поводу вялое облегчение.
Казалось бы, ну чего цепляться,
книжка в общем-то скорее подростковая, ну кто из серьезных
людей ее будет читать? А я вот
думаю: всевозможный магический реализм с его ходульностью, с невнятной символикой,
с персонажами будто бы из настольных игр или из колоды Таро (Пираты, Служители, Маги,
Гадалки, Девушки и т. д.) — вся
вот такая дребедень — это по
крайней мере честно. Это то,
чего многие из нас хотят на самом деле. Не хочу я чернуху, а
хочу в сказку, пусть в плохонькую, но в фантазию, — а раз уж и
про хоббитов, и про Хогвартс
все уже выучено наизусть, так
мы бросимся к той же Эрин
Моргенштерн и превознесем ее
до небес. Понимаете, подобного рода литература — самая настоящая наркота, и на нее подсажена львиная доля человечества. И рады до слез будут любому автору, который сочинит
что-то, чему нельзя привычно
подпеть с первых же нот. Поэтому и переводить такие книги
можно вполсилы. Видно же,
что переводческие огрехи вроде “сберечь воду от расплескивания” или “дать глазам отдохнуть на бумаге” — едва слышные
фальшивые ноты — это просто
небрежность, поспешность, “и
так сойдет”. Наверное, всякие
литературные снобы ворчали
на тот же мотив во все времена,
но беда-то в том, что и им теперь особо некуда податься.

Авторы номера
[283]
Катя
Петровская
Katja Petrowskaja
Прозаик, литературовед, журналист. Лауреат
премии Ингеборг Бахман [2013], европейской премии Стрега
[2015]. Колумнист немецкой газеты Франкфуртер альгемайне цайтунг. Живет в Берлине, Киеве и Тбилиси.

Никос
Энгонопулос

Νίκος Εγγονόπουλος

[1907—1985]. Греческий
поэт, прозаик, художник. Лауреат двух Первых премий в области
поэзии Министерства
народного образования Греции [1958,
1979], Кавалер орденов Золотого Креста
Георгия I [1966] и Феникса [1971].

Олег Павлович
Цыбенко
[р. 1957]. Прозаик, поэт, переводчик, кандидат исторических наук.

Перевод публикуемой главы Бабий Яр из книги
Кажется Эстер, переведенной на 20 языков, выполнен по изданию Vielleicht Esther [Berlin:
Suhrkamp Verlag, 2014].

Автор поэтических сборников Не разговаривайте с водителем [1938], Клавесины молчания
[1939], Стихи [1944], Боливар: греческая поэма
[1944], Элевсин [1948], Возвращение птиц [1946],
В долине с розариями [1978].
Публикуемые стихотворения взяты из книг Стихи. Тт. 1 и 2 [Α Θ Η Ν Α : Ί Κ Α Ρ Ο Σ , 2005].

Автор произведений на греческом и русском
языках. В сборнике Итака: ответы Кавафису
опубликованы стихи и стихотворные переводы
на греческом, русском и итальянском языках
[2013]. Переводил с русского и латинского на
греческий М. Грека [4 тт.], Е. Вулгариса, В. Жуковского, К. Базили, Вл. Орлова-Давыдова,
Л. Толстого, К. Леонтьева, Вл. Соловьева, А. Куприна, А. Чехова, Ф. Зелинского, Я. Голосовкера; с древнегреческого, новогреческого, латинского, итальянского, польского и чешского на
русский Гесиода, Аристотеля, Диодора Сицилийского, Н. Казандзакиса, П. Превелакиса,
Й. Сефериса, Паулина, Э. Бьянки, Ч. Павезе и
др. Публиковался в журналах Время и место, Времени голоса... Нам не дано предугадать... [НьюЙорк], Новый берег [Копенгаген], Крещатик
[Москва], Новый Гильгамеш [Киев]. В ИЛ в его
переводе опубликовано эссе А. Моравиа Греция,
пустынная страна [2019, № 12] и К. Димула
[2021, № 2].

ИЛ 8/2021

Карло Эмилио
Гадда

[284]
ИЛ 8/2021

Carlo Emilio
Gadda
[1893—1973]. Итальянский писатель.

Хань Шаогун
Han Shaogong
[р. 1953]. Китайский
писатель. Член президиума Китайской ассоциации писателей, почетный председатель
Ассоциации литературных писателей провинции Хайнань. Награжден премией Ньюмана
по китайской литературе [2011].

Бай Сянь-юн
Pai Hsien-yung
[р. 1937]. Прозаик, литературовед и продюсер. До 1994 г. преподавал китайскую литературу в США, затем на
Тайване.

Виталий
Игоревич
Андреев
[р. 1983]. Переводчик с
китайского и английского языков, журналист, преподаватель.

Автор романов Такая грязная катавасища на виа
Мерулана [Quer pasticciaccio brutto de via Merulana,
1957], Познание страдания [La cognizione del
dolore, 1963], Механика [La meccanica, 1970] и др.,
памфлета Эрос и Приап [Eros e Priapo, 1967], сборников рассказов Мадонна философов [La madonna
dei filosofi, 1931], Новеллы из объятого пламенем герцогства [Novelle dal ducato in fiamme, 1953], Расчетливые четания [Accoppiamenti giudiziosi, 1963]
и др., cборников эссе Чудеса Италии [Le
meraviglie d’Italia, 1939], Замок Удине [Il castello di
Udine, 1934], Годы [Gli anni, 1943], Скитания,
смерть [I viaggi la morte, 1958] и др., философской
работы Миланские размышления [Meditazione
milanese, посмертно в 1974]. В ИЛ опубликованы
его рассказы [ 2013, № 6] и литературный гид
Карло Эмилио Гадда [2020, № 9].
Перевод повести Сан-Джорджо в доме Брокки
[San Giorgio in casa Brocchi] выполнен по электронному изданию Расчетливые четания 1924—
1958 [Accoppiamenti giudiziosi 1924—1958. Milano: Adelphi Edizioni, 2011].
Автор повестей Папапа [1985; рус. перев. 2018] и
Женщина, женщина, женщина [1985], романа Мацяоский словарь [1996], очерка Корни литературы
[1985], сборника эссе Южные горы и северные воды
[2006], Сборника рассказов [2017] и др. Его произведения переведены на английский, французский, итальянский и др. языки; по-русски изданы
его рассказы Юэлань [ИЛ, 1981, № 11], Гляжу на
заросли тростника [1987], Возвращение [1990], Сорок третья страница [2011].
Публикуемый рассказ Роковой выстрел впервые
опубликован в литературном журнале Шоухо
[2016].
Автор сборников рассказов Тайбэйцы [1971],
Ньюйоркцы [2007], романа Грешники [1983].
Публикуемый рассказ Зимний вечер взят из сборника Тайбэйцы [Hong Kong: The Chinese
University Press, 2000].

В ИЛ публикуется впервые.

Вацлав Гавел
Vаclav Havel
[1936—2011]. Чешский
драматург, публицист,
правозащитник и государственный деятель,
последний президент
Чехословакии [1989—
1992] и первый президент Чехии [1993—
2003]. Лауреат многих
международных премий.

Автор пьес Торжество в саду [Zagradni slavnost,
1963], Трудно сосредоточиться [Ztyєenа moєnost
soust†edjny, 1968; рус. перев. 1990], Аудиенция
[Audiencje, 1975], Вернисаж [Vernisає, 1975], Искушение [Pokouѕeny, 1985] и др., многих публицистических работ, в том числе Письма Ольге [Dopysy
Olze, 1983], В разные стороны [Do ruznуch stran,
1983—1989], Гостиница в горах [Horskу hotel; рус.
перев. 2000] и др. В ИЛ опубликованы его пьесы
Протест [1990, № 7] и Успех [2009, № 1], вступление к памфлету Д. Татарки Демон согласия
[1990, № 4] и выступление на открытии Международного конгресса ПЕН-клуба в 1994 г. [1995,
№ 6], стихи и эссе [2013, № 9].
Перевод пьесы Заговорщики [Spiklenci] выполнен
по изданию Сочинения. Т. II: пьесы [Spisy. II. Hry.
Praha: Torst, 1999].

Иван
Михайлович
Беляев

Автор книги Вацлав Гавел: жизнь в истории [2020].
В ИЛ публикуется впервые.

Уильям
Чемберс
Морроу

Автор нескольких десятков рассказов, сборника
новелл Обезьяна, Идиот и другие персонажи [The
Ape, the Idiot & Other People, 1897], романов Деньги
на крови [Blood Money,1882], Лентала: повесть
Южных морей [Lentala of the South Seas,1908] и
др., тома публицистики Богемный Париж: современная история [Bohemian Paris of To-Day, 1899].
Публикуемые рассказы Воскрешение малютки
Ван Тай [The Resurrection of Little Wang Tai], Непобедимый враг [His Unconquerable Enemy], За бутылкой абсента [Over an Absinthe Bottle] взяты из
сборника Обезьяна, Идиот и другие персонажи
[The Ape, the Idiot & Other People. Philadelphia:
J. B. Lippincott Co., 1897].

[р. 1986]. Переводчик с
чешского, журналист,
стипендиат Vaclav Havel
Journalism
Fellowship
[2013—2014].

William Chambers
Morrow
[1854—1923]. Американский прозаик и журналист.

Андрей
Борисович
Танасейчук

[р. 1958]. Литературовед, переводчик, профессор кафедры русской и зарубежной литературы Мордовского
государственного университета имени Н. П.
Огарева, член Союза
переводчиков России,
доктор культурологии,
кандидат филологических наук.

Автор книг в серии Жизнь замечательных людей:
Майн Рид: жил отважный капитан [2012],
О. Генри. Две жизни Уильяма Сидни Портера
[2013], Эдгар По: сумрачный гений [2015], около
двухсот научных, научно-популярных и публицистических статей в журналах Обсерватория культуры, Восточная коллекция, Библиотековедение и
др. В его переводе напечатана короткая проза
А. Бирса, Л. Хирна, Э. По, А. Кристи, М. Джеймса и др.
В ИЛ опубликованы его документальная проза
Бирс на войне [2019, № 12] и рецензия на роман
Г. Мелвилла [2021, № 2].

[285]
ИЛ 8/2021

Жезус Мункадаи-Эструга
Jesu" s Moncada i

[286]
ИЛ 8/2021

Estruga
[1941—2005]. Каталонский писатель и иллюстратор. Лауреат многих
престижных литературных премий Каталонии
и Испании, в том числе
Премии города Барселоны [1989], Национальной премии литературных критиков [1989],
Премии журнала Serra
d’Or [1989 и 1998], Арагонской литературой
премии [2004] и др. Награжден Крестом СантЖорди за особые заслуги в области развития
каталанского языка и
культуры [2001].

Марина
Александровна
Кетлерова
Переводчик с испанского, каталанского и
итальянского языков.
Модератор культурных
мероприятий и переводчик в Русском доме в
Барселоне.

Марина
Михайловна
Ефимова
[1937—2021]. Журналист, редактор, переводчик. Лауреат премии
имени
А. М. Зверева
[2012].

Павел
Моисеевич
Грушко
[р. 1931]. Поэт, драматург, эссеист, переводчик с испанского, каталанского и английского языков. Награжден
золотой медалью на литературном конкурсе в
г. Безана-Брианца [Италия], лауреат премии
Мастер [2015].

Автор сборников рассказов Истории по левую руку [Histlries de la m` esquerra, 1981], Изумленные черепа [Calaveres atlnites, 1999], сборника статей
Летние заботы и другие случайные заметки
[Cablries estivals i altres proses volanderes, 2003] и
трех романов Бечевник [Camy de sirga, 1988], Галерея статуй [La galeria de les est`tues, 1992] и Испуганная память [Estremida memlria, 1997].
Перевод рассказов Чума Риберская [La Plaga de la
Ribera], Предварительныи отчет о забеге Элиаса
[Informe provisional sobre la correguda d’Elies], Госпожа Смерть, письмо Микела Гарригаса [Senyora
Mort, carta de Miquel Garrigues] и Убийство Роджера Акройда [L’assassinat del Roger Ackroyd] выполнен по изданию Кафе “У лягушки” [El Caff de la
Granota. Barcelona: Educaula62, 2013].

В ИЛ в ее переводе опубликованы фрагменты
романа А. Санчеса Пиньоля Фунгус, король Пиренейских гор [2019, № 8; в соавторстве], глава из
книги И. Мунсо Человек слова [2020, № 10; в соавторстве с О. Мургиной], фрагменты книги
М. Три Неизбежный конфликт [2020, № 10].

Автор повести Через не могу [1990] и многих публикаций в американской эмигрантской прессе. В
ИЛ неоднократно публиковались ее статьи и эссе.

Автор четырех поэтических сборников и антологии пьес-либретто Поэзия на сцене [2008]. В его
переводах с испанского издавались произведения Л. де Гонгоры-и-Арготе, Ф. Кеведо-и-Вильегаса, Х. Р. Хименеса, А. Мачадо, Ф. Гарсиа Лорки, Х. Марти, Н. Гильена, Х. Лесамы Лимы,
Э. Диего, П. Неруды, Х. Л. Борхеса, Х. Кортасара и др.; с английского — Д. Томаса, У. Х. Одена,
Р. Уилбера и др. Неоднократно публиковался в
ИЛ.

Илья
Николаевич
Проклов

В ИЛ публикуется впервые.

[р.1976]. Литературовед, искусствовед.

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

[287]
В ее переводе опубликован роман Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2020], а также
сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В ИЛ в ее переводе опубликованы очерки
К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними
[2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7],
рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки

Ми ха ил Льво вич
Руд ниц кий
[р. 1945]. Литературный
критик, переводчик с немецкого. Кандидат филологических наук. Лауреат премий
Инолит [1996], имени Жуковского [2002], за лучший
перевод немецкой литературы [2014], Мастер [2014].

Ген на дий
Ни ко лае вич
Фе до ров
[р. 1946]. Переводчик с
итальянского языка. Лауреат премии Ars translationis
журнала Всесвiт [Киев,
2014].

Лей сан Риф ха тов на
Мир зие ва
Переводчик с китайского,
преподаватель кафедры алтаистики и китаеведения
Института международных
отношений Казанского федерального университета.

Автор книги Перед лицом правды [1987]. В его переводах
издавались произведения Э. Т. А. Гофмана, Ф. Кафки,
Э. Канетти, Й. Рота, Э. М. Ремарка, В. Беньямина, Б. Брехта, Г. Бёлля, Г. Грасса, Т. Бернхарда, П. Хандке, К. Вольф,
А. Мушга, Ш. Левински и др. Неоднократно публиковался
в ИЛ.

В его переводе опубликован роман М. Сольдати Америка,
первая любовь. В ИЛ в его переводе напечатан роман
К. Малапарте Шкура [2005, № 5], рассказы и эссе
К. Э. Гадды [2013, № 6; 2020, № 9], рассказы К. Бойто
[2014, № 3].

В ИЛ публикуется впервые.

ИЛ 8/2021

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины итальянского
художника
Антонио Чиконьяры
[1480 — после 1500]
Святой Георгий с драконом

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.07.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 9031.
Тираж 1900 экз.

Отпечатано в
ПАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.