I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 1 , 1 – 2 8 8

2022

1

1
2022

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР

АМЕРИКА:
“…ЗАБЫВ
ПРО КАЛЕНДАРЬ”

[1]

2022

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Америка: “...забыв про календарь”*

Нобелевская премия — 2020 3 Луиза Глюк Стихи. Перевод Анастасии
Строкиной
В малом жанре
8 Шерман Алекси Примерный размер моей
любимой опухоли. Перевод Марии Еремеевой
20 Сэм Шепард Следуй призыву. Перевод Ларисы
Беспаловой
28 Сигрид Нуньес План. Перевод Анны
Лысиковой
45 Тони Эрли Рюкзак. Перевод Сергея Катукова
61 Нелла Ларсен Убежище. Перевод Анастасии
Елагиной
66 Юдора Уэлти Благотворительный визит.
Перевод Евгения Хвалькова
Литературное наследие
72 Кейт Шопен Два рассказа. Перевод и
вступление Анастасии Ашитковой
NB
94 Михаил Горелик Восемь эпизодов из гуляющей
допоздна маленькой книги
Современное эссе
117 “Заняться хоть чем-нибудь”. Составление и
перевод Анны Лысиковой
Черное — белое
133 Зора Нил Хёрстон Рассказ и эссе. Перевод
Ирины Морозовой
Американская готика
151 Эдит Уортон Керфол. Рассказ. Перевод
Михаила Вострикова и Анастасии Макеевой
168 Сильвия Плат Мэри Вентура и Девятое
королевство. Рассказ. Перевод и вступление
Анастасии Макеевой
Триллер
182 Миньон Эберхарт Расследования Сюзан
Дейр. Две повести. Перевод Александра Авербуха
233 Стенли Эллин Преступление Иезекииля
Коэна. Рассказ. Перевод Михаила Грачева
Ничего смешного
255 Кристофер Морли Эссе, рассказы. Перевод и
вступление Михаила Матвеева
БиблиофИЛ
276 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
Библиография
279 Американская литература на страницах "ИЛ"
2019—2021
Авторы номера
281
* Из стихотворения Иосифа Бродского
“Осенний вечер в скромном городке...”
© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Нобелевская премия — 2020

Луиза Глюк
[ 3 ]
ИЛ 1/2022

Нобелевская премия
2020 года

Стихи
Перевод Анастасии Строкиной

Небесная музыка
Одна моя подруга все еще верит в бога,
Верит, что все живое на земле с ним связано
И каждого на небесах услышат,
А так, в делах земных, она неглупая
и не боится ни горестей, ни трудностей.
Однажды мы нашли с ней гусеницу — полуживую,
в жадном копошенье муравьев.
Мне стало не по себе. И очень захотелось жить —
во что бы то ни стало.
Я зажмурилась: так неприятно на нее смотреть.
А вот моя подруга — смотрела и даже
не поморщилась,

© Louise Gltck 2012
© Анастасия Строкина. Перевод, 2022

[ 4 ]
ИЛ 1/2022

Все это, дескать, в природе вещей. Но ради
Меня — смахнула муравьев с измученного тела
гусеницы.
И убрала ее с дороги.
Подруга говорит мне, что я закрываю глаза
Пред Господом — так она объясняет мой страх
И неприятие реальности. Говорит, что я как ребенок,
Который прячет голову под подушку, потому что
боится света,
Потому что свет его беспокоит.
Моя подруга — словно мама, мудрая и терпеливая,
ей хочется, чтоб я проснулась взрослой и сильной.
Мне снится, что подруга корит меня и наставляет.
Мы с ней идем
По той же дороге, только вокруг — зима;
Она мне говорит, что если любишь мир, то слышишь
божественную музыку.
И просит: “Подними глаза”. Я смотрю вверх, но
Вижу лишь облака и снег, летающий среди ветвей —
Как будто тысячи невест подпрыгнули для фото.
Мне страшно за мою подругу. Мне кажется,
Она попала в сеть, раскинутую над землей.

Нобелевская премия — 2020

Но не во сне — а наяву — мы на обочине дороги сидим
и смотрим на закат.
Так тихо, что редкий птичий свист как будто
прокалывает воздух.
И вот сейчас мы понимаем,
Что смерть — это не страшно, и одиночество —
не страшно.
Она тихонько чертит круг, а в середине — гусеница,
которая уже не движется.
Моя подруга всегда пытается создать из ничего —
красивое и цельное,
Какой-то образ, наделенный жизнью.
Все замерло. Пейзаж притих.
Мы молча сидим и смотрим,
Как на дорогу ложится тень. Становится прохладнее.
Вспыхивает закатный луч на скалах и гаснет.
Мы обе радуемся этой неподвижности.
В любви к пространству — принятие конца.

Начало
Я оказалась в странном городе, без вещей.
Ты живешь здесь, — подумала я. И стала тебя искать.
Но потом заблудилась, попала на темную улицу
с фруктовыми лавками.

[ 5 ]
ИЛ 1/2022

На прилавках — только кроваво-красные корольки.
Красиво разложены они,
И на каждой горке таких апельсинов, в центре —
Разрезанный фрукт.
А потом — я помню — залитый солнцем проспект.
Я бежала: легко бежать, если нет ни памяти,
ни вещей.
Вдалеке я увидела твой дом. Женщина на коленях
стояла в цветущем дворе.
Розы были повсюду, наплывали волнами на ограду.
То, что прежде было любовью к тебе,
Стало жаждой уюта и постоянства: я услышала,
Как женщина позвала меня — нежно, ласково,
Понимая, что я не стану больше искать тебя.
Так и решилось: здесь я осталась.
Здесь обрела вечное одиночество

Из цикла “Октябрь ”
***
Выпал снег. Я помню
музыку из распахнутого окна.

Восход. И все — под тонким
покрывалом влаги. В лужицах —
холодный свет.

Луиза Глюк. Стихи

Приди ко мне! —
позвал предзимний мир —
не этими словами, нет,
но красотой своих созвучий.

Я стояла в дверном проеме —
нелепая,
как кажется теперь.

[ 6 ]
ИЛ 1/2022

Что другие нашли в искусстве,
я обрела в природе. Что они обрели
в любви, я в природе нашла.
Все очень просто. Только безмолвно.
Зима закончилась. Под грязным талым снегом —
лоскутки травы.
Приди ко мне! — позвал весенний мир.
Я стояла в теплом пальто. А вокруг меня — столько
света.
Теперь могу сказать,
было это очень давно. И это было — счастье.
Красота спасла меня и научила:
мне смерть не сделает
больнее, чем ты —
моя возлюбленная жизнь.

***
Знаю, что в мире мало красоты.
Знаю, что не смогу ее возродить.
Но искренности тоже мало, а тут я пригодилась бы.
Я—
За работой. Я молчу.
Нежная
горечь мира
обступила нас;

Нобелевская премия — 2020

с обеих сторон аллеи
— деревья;
мы молча вместе идем,
каждый думает о своем;
за деревьями — железные
ворота домов,
за ставнями —
покинутые, брошенные комнаты,

как будто бы художник
должен был сотворить надежду,
но из чего? из чего?
Само слово — ложь,
кривое зеркало бытия;
на пересечении улиц горят
праздничные огни.
Здесь я была молодой.
ехала с книжкой в метро,
словно хотела закрыться
от этого мира
строчкой стихотворения
ты не один, —
в темном туннеле.

[ 7 ]
ИЛ 1/2022

В малом жанре

Шерман Алекси
[ 8 ]
ИЛ 1/2022

Примерный размер моей
любимой опухоли
Перевод Марии Еремеевой

П

РОСПОРИВ, но приняв гордый вид победителя, я пулей вылетел из дома, подаренного нам министерством, запрыгнул в машину и уже готов был умчаться в
праведном гневе — явный признак поражения — и тут понял,
что ключи остались дома. В такие моменты человек понимает, что попал в собственные сети. И в такие моменты его мозг
лихорадочно продумывает новые ходы, чтобы выпутаться и
компенсировать проигрыш.
— Дорогая, я вернулся, — заорал я, перешагнув порог.
Жена промолчала, лишь бросила на меня короткий мученический взгляд, напомнивший мне взгляд целого поколения
индейцев, глядевших на нас с экрана телевизора.
— Что это было? — поинтересовался я. — Кислая мина племени тонто?
Она показала мне средний палец, тряхнула волосами и
скрылась в спальне.

© Sherman Alexie
© Мария Еремеева. Перевод, 2022

Шерман Алекси. Примерный размер моей любимой опухоли

— Дорогая, — крикнул я вслед. — Разве ты по мне не соскучилась? Меня так долго не было, я рад снова вернуться домой.
В свои родные пенаты.
В спальне хлопали дверцы шкафов, выдвигались и задви[ 9 ]
гались ящики.
ИЛ 1/2022
— Лучше взгляни на наших деток, — продолжал я, гладя по
головкам воображаемых детей. — Они растут не по дням, а по
часам. И у всех твои глаза.
Она вышла из комнаты в своей любимой блузке с лентами,
волосы перевязаны лучшими шнурками, а на ногах сапогизавлекалки. Знаете, такие, с загнутым мыском, который похож на манящий пальчик: Иди-ка сюда, ковбой. Но эти сапожки явно не про меня, я ведь индеец.
— Дорогая, — вопрошал я. — Я вернулся с войны, а ты уже
уходишь? Даже не поцелуешь своего героя?
Она сделал вид, что не слышит. Мне это жутко нравилось. Но
затем достала ключи от машины, еще раз окинула взглядом свое
отражение в зеркале и шагнула к дверям. Я выскочил наперерез.
Я понял, что она объявила свою войну, и не на шутку струхнул.
— Послушай, милая, — начал я, — я ведь просто шутил. Извини. Я не хотел тебя обидеть. Я сделаю все, что ты скажешь.
Она оттолкнула меня, поправила свои прелести, ощетинила
косы и вышла на улицу. Я вышел за ней и встал на крыльце, наблюдая, как она уселась в машину и завела мотор.
— Пойду, потанцую, — бросила она и умчалась в закат, ну или,
по крайней мере, по шоссе в направлении “Таверны Паувау”.
— Чем же я буду кормить детей? — пробормотал я и вернулся в дом, чтобы вдоволь накормить себя и свои иллюзии.
Поужинав макаронами и дешевым сыром, я надел лучшую
рубаху и новые синие джинсы и вышел на обочину шоссе голосовать. Солнце уже село, и я решил про себя, что направляюсь
навстречу великому неизвестному; впрочем, так я обозначил
“Таверну Паувау”, куда час назад сбежала моя любовь.
И вот я стою на дороге, а мой прекрасный, смуглый большой
палец указывает мне путь, и тут откуда не возьмись к обочине
подруливает Саймон, тормозит свой пикап, открывает пассажирскую дверь и голосит.
— Черт меня подери, — заорал он, — если это не малыш
Джимми Один Конь! Куда собрался, брат, и скоро ли нужно
туда поспеть?
Я на секунду задумался над его предложением. Дело в том, что
Саймон был известен всему миру, ну уж, по крайней мере, всей
индейской резервации Спокан, тем, что ездил задом наперед. Он
никогда не превышал скорость, соблюдал все знаки и указатели,
даже самые незначительные, но при этом ездил задом наперед,

глядя на дорогу в зеркало заднего вида. Но что мне было делать?
Я доверял этому парню, а если веришь человеку, верь и его коню.

[ 10 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Я еду в “Таверну Паувау”, — сказал я и полез в саймоновскую
колымагу. — И я должен приехать туда до того, как моя жена
найдет себе партнера по танцам.
— Вот дерьмо! — рявкнул Саймон. — Чего ж ты молчишь? Я
доставлю тебя туда раньше, чем она услышит первую ноту
первой гребаной песни.
Саймон врубил свою единственную скорость, заднюю, и мы
рванули по шоссе к выезду из резервации. Я захотел высунуть голову из окна, как пес, и позволить ветру трепать мои косы, как
собачий язык, но хорошие манеры не позволили мне допустить
подобную вольность. И все-таки это было так заманчиво. Мне
хотелось этого всю жизнь.
— Ну, малыш Джимми Шестнадцать-с-Половиной-Коней, —
осведомился Саймон спустя какое-то время. — Рассказывай,
что ты на этот раз натворил? Почему жена от тебя сбежала?
— Сказал ей правду, Саймон, — ответил я. — О том, что у
меня рак везде.
Саймон ударил по тормозам, и пикап заскользил по дороге и остановился, прямо как в классической сцене из фильма.
— Это совсем не смешно, — заорал он.
— Насчет рака я и не смеялся, — ответил я. — Ее взбесило,
когда я начал шутить, что скоро помру.
— Что же ты ей рассказал?
— Что доктор показывал мои рентгеновские снимки, и
моя любимая опухоль стала размером аккурат с бейсбольный
мяч, и по форме тоже. На ней даже стежки видны.
— Хорош заливать!
— Серьезно. Я попросил ее называть меня Бейбом Рутом
или Роджером Марисом. Может, даже Хэнком Аароном, потому что у меня внутри семьсот пятьдесят пять чертовых опухолей. А потом сказал, что собираюсь поехать в Куперстаун и
усесться в холле Зала Славы. Из меня бы получился отличный
экспонат, как думаешь? Приколол бы на грудь рентгеновские
снимки и обвел опухоли, чтобы все видели. Настоящий фанат бейсбола! Какая жертва на алтарь национального досуга!
— Ты просто кретин, малыш Джимми Ноль-Коней.
— Знаю, знаю, — ответил я, а Саймон тем временем вновь
стронул с места пикап и направил его в туманное будущее, которое, по обыкновению, называлось “Таверной Паувау”.
Оставшуюся часть пути мы проехали молча. Просто никому из нас сказать было нечего. Но я слышал дыхание Саймона и, уверен, он тоже слышал мое. Один раз он кашлянул.

Шерман Алекси. Примерный размер моей любимой опухоли

— Ну, вот и приехали, братишка, — сказал он наконец, когда машина остановилась напротив “Таверны Паувау”. — Надеюсь, все еще образуется.
Я пожал ему руку, предложил несколько невообразимых
[ 11 ]
даров, дал пару обещаний — впрочем, он знал, что это только ИЛ 1/2022
обещания, — и широко махнул ему рукой на прощанье, когда
он задом наперед уехал от таверны и из моей жизни. Я вошел
в таверну и отряхнулся, как мокрый пес. Всегда хотел войти в
бар, отряхиваясь, как мокрый пес.
— Где, черт возьми, Сьюзи Бойд? — завопил я.
— Я здесь, говнюк, — ответила Сьюзи коротко и ясно.
— Понял, Сьюзи, — продолжал я. — А где, черт возьми, моя
жена?
— Я здесь, говнюк, — ответила жена коротко и ясно. И через
секунду добавила: — И хватит называть меня “своей женой”, а то
я чувствую себя каким-то дурацким мячом для боулинга.
— Ладно тебе, Норма, — сказал я и присел с ней рядом. Я
заказал себе диетическую пепси и бочонок пива для соседнего столика. За ним никто не сидел. Но я всегда посылал туда
пиво. Вдруг кто-то придет, и ему будет что выпить.
— Норма, — продолжал я, — прости. Мне очень жаль, что у
меня обнаружили рак и я умираю.
Она медленно потянула через соломинку свою диетическую пепси и смерила меня взглядом. Долгим, мучительным
взглядом.
— Сколько еще шуток на эту тему от тебя ждать? — спросила она.
— Одну-две, не больше, — ответил я и улыбнулся. Зря я это
сказал. В ярости Норма отвесила мне пощечину, но тут же
спохватилась и взглянула на меня с заботой: мало ли, что может сделать пощечина человеку на последней стадии рака, —
и снова вскипела.
— Еще одна такая шуточка, и я тебя брошу ко всем чертям, — отчеканила она. — На этот раз серьезно.
Улыбка тут же исчезла с моего лица. Я перегнулся через стол,
взял ее за руку и изрек что-то до ужаса смешное. Возможно, это
была лучшая острота, когда-либо сходившая с моего языка. Возможно, окажись я в тот момент в любом другом месте, я стал бы
звездой. Но в “Таверне Паувау”, которая есть лишь один из слоев реальности, Норма выслушала меня, а потом встала и ушла.
Из-за того, что Норма меня бросила, мне кажется очень
важным рассказать, как она вошла в мою жизнь.
Однажды субботним вечером я сидел в “Таверне Паувау” и
пил свою диетическую пепси вместе со своим вторым-любимым братом Реймондом.

[ 12 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Смотри, смотри, — толкнул меня он, когда в таверну вошла Норма. Ростом она была выше шести футов, по крайней
мере, она была точно выше меня и всех в баре, кроме, пожалуй, баскетболистов.
— Как думаешь, какого она племени? — спросил меня Реймонд.
— Амазонок, — ответил я.
— Их резервация где-то неподалеку от Санта-Фе, да? — поинтересовался Реймонд, и я рассмеялся так громко, что Норма подошла к нашему столику узнать, что за шум.
— Привет, братишки, — начала она. — Кто-нибудь хочет
меня угостить?
— А что ты обычно пьешь? — кивнул я.
— Диетическую пепси, — ответила она, и я понял, что мы
созданы друг для друга.
— Слушай, — продолжал я. — Если бы я украл тысячу коней, то отдал бы тебе пятьсот одного.
— А кто та красотка, что получила бы остальных четыреста девяносто девять? — отпарировала она.
И мы рассмеялись. А когда Реймонд наклонился к нам через стол и сказал: “Что-то я не понял”, мы рассмеялись еще
громче.
Потом, когда таверна закрылась, мы с Нормой, сидя на капоте моей машины, выкурили на двоих сигаретку. Точнее,
мы оба сделали вид, что делим одну сигарету на двоих, потому что ни один из нас не курил. Но мы оба думали, что другой
курит, а нам так хотелось найти еще что-нибудь общее.
Еще пару часов мы травили истории, смеялись и кашляли,
а потом оказались у меня дома перед телевизором, показывающим ночные передачи. Реймонд отрубился на заднем сидении машины.
— Знаешь, — сказала она, — твой кузен умом не блещет.
— Что правда, то правда, — согласился я. — Но все равно
клевый.
— Еще бы. Раз ты его так любишь.
— Он мой двоюродный брат. Этим все сказано.
И тогда она меня поцеловала. Сначала робко. Потом понастоящему. Мы стукнулись зубами, как школьники. А потом
уселись на кушетку и целовались, пока экран телевизора не
зарябил снегом. Еще один день вещания подошел к концу.
— Хочешь, — предложил я тогда, — я отвезу тебя домой.
— Домой? — удивилась она. — Я и так дома.
— Что ж, мой вигвам — твой вигвам, — ответил я, и она жила у меня до того дня, когда я сказал, что у меня последняя стадия рака.

***

1. Американская детская песенка, по которой маленьких детей учат считать
до десяти. Сначала счет идет по порядку, а потом наоборот (Здесь и далее —
прим. перев.)

Шерман Алекси. Примерный размер моей любимой опухоли

Наверно, нужно рассказать про нашу свадьбу. Церемония состоялась в Длинном доме племени Спокан, на ней присутствовали
все мои двоюродные братья и сестры и все ее двоюродные бра[ 13 ]
тья и сестры. Почти двести человек. И все шло гладко, пока мой ИЛ 1/2022
второй-любимый кузен Реймонд, пьяный в стельку и явно чем-то
смущенный, поднялся посреди церемонии и попросил слова.
— Джимми был славный малый, — так Реймонд начал свою
хвалебную надгробную речь мне, стоящему в двух футах от него. — У Джимми всегда была шутка наготове. Вечно он нас смешил до коликов. Помнится, на похоронах моей бабки он стоял
у гроба — заметьте, ему тогда было лет семь-восемь, не больше, — так вот, стоит он у гроба и вдруг начинает скакать и вопить: “Она шевельнулась, она шевельнулась!”
Гости захохотали, потому что на свадьбу собралась почти
та же толпа, что и на похороны. Обнаружив, что он, оказывается, отличный оратор, Реймонд самодовольно улыбнулся и
продолжал:
— А еще Джимми умел утешать, — вещал он. — Помню, сидим мы как-то в “Таверне Паувау”, пьем, и вдруг ни с того ни с
сего врывается Лестер Развалина и говорит, что десять индейцев только что погибли в аварии на Форд-Каньон-Роуд. “Десять краснокожих?” — переспросил я. “Да, десять”, — ответил
он. И тут Джимми запел: “Раз индеец, два индейца, три индейских мальчика, четыре индейца, пять индейцев, шесть индейских мальчиков, семь индейцев, восемь индейцев, девять индейских мальчиков, десять индейских сорванцооов”1.
Гости опять засмеялись, но видно было, что от второй истории им стало не по себе, поэтому я сгреб Реймонда в охапку и
оттащил на место. Он уставился на меня удивленным взором,
пытаясь согласовать только что произнесенную эпитафию с
моим внезапным появлением. И сидел тихо, пока священник не
дошел до самого риторического из всех вопросов:
— Если кто-то из присутствующих знает причины, по которым этот союз не может быть заключен, пусть назовет их сейчас или хранит молчание вечно.
Тут Реймонд встрепенулся, оторвался от скамьи и неровным шагом направился к священнику.
— Ваше преподобие, — начал он доверительно. — Извините, что прервал вашу речь, но мой кузен умер. Думаю, это может помешать их союзу.

На этих словах Реймонд отключился, и нас с Нормой обвенчали прямо над его распростертым телом.

[ 14 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Три месяца спустя Норма от меня ушла; я лежу на больничной койке в Спокане после очередного глупого и бесполезного сеанса лучевой терапии.
— Подумать только, — сказал я врачу. — Еще пара процедур, и я стану Суперменом.
— Серьезно? — улыбнулась доктор. — Никогда бы не подумала, что Кларк Кент был из племени спокан.
И мы рассмеялись, потому что порой смех — это единственное, что объединяет двух людей.
— Доктор, — спросил я, — какие у вас прогнозы на мой счет?
— Неутешительные, — ответила она. — Вы умираете.
— Ну вот, опять.
— Да, Джимми, как и в прошлый раз.
И мы снова рассмеялись, потому что иногда, знаете ли, хочется плакать.
— Ладно, — сказала доктор. — Меня ждут другие пациенты.
Когда за ней закрылась дверь, я вдруг захотел позвать ее
обратно, срочно исповедаться, попросить прощения, предложить правду в обмен на спасение. Но она была всего лишь
врачом. Хорошим, но все-таки только врачом.
— Доктор Адамс, — позвал я.
— Что?
— Ничего. Просто хотел услышать ваше имя. Оно звучит,
как барабанный бой в моих пропитанных медикаментами индейских ушах.
Она засмеялась, и я тоже засмеялся. Так все и было.
Норма была мировым чемпионом по жареному хлебу. Ее хлеб
был самим совершенством, как один из тех снов, после которых просыпаешься и говоришь: “Ну зачем, зачем этот сон закончился!”
— По-моему, это твой лучший жареный хлеб, — сказал я ей
однажды. Если быть точным, это случилось 22 января.
— Спасибо, — ответила она. — А теперь иди вымой посуду.
Телефон зазвонил, как раз когда я мыл тарелки. Норма
взяла трубку, и вот какой разговор я услышал:
— Алло. Да, это Норма Много Коней. Нет. Нет! Нет! — выкрикнула Норма, швыряя трубку, и выбежала из дома. Я осторожно поднял брошенную трубку, опасаясь того, что она могла мне сообщить.
— Алло.
— С кем я говорю? — спросил голос на другом конце провода.

И все-таки надо признать, смех спасал от боли и нас с Нормой. Юмор был антисептиком, дезинфицирующим самые
глубокие сердечные раны.
Однажды нас остановил патрульный в штате Вашингтон,
когда мы с Нормой ехали в Спокан посмотреть кино, выпить
биг-галп в “Севен-Илевен” и прихватить что-нибудь на ужин.
— Прошу прощения, офицер, — поинтересовался я, — что
мы нарушили?
— Несколько кварталов назад вы забыли включить поворотник, — ответил он.
Его ответ меня слегка удивил, ибо вот уже пять миль я ехал
по прямой. Свернуть с этой дороги можно было только в
грязные переулки к домам, в которых я знать никого не знал.
Но одно я помнил точно: перечить ему нельзя. Все, что ты можешь сделать в таких войнушках, — свести ущерб к минимуму.
— Простите, офицер, — начал я. — Вы же знаете, как это
бывает. Радио на всю, притопываешь ногой. Особенно когда
вступают барабаны...
— Меня это не волнует, — отрезал патрульный. — Предъявите ваши права, регистрацию и страховку.
Я протянул документы в окно. Он едва взглянул на них и,
облокотившись на дверь, заглянул в салон.
— Давай начистоту, вождь. Выпивал за рулем?
— Я не пью.
— А твоя женщина?
— У нее и спросите.
Полицейский вытаращил глаза и пару секунд моргал, выдерживая драматическую паузу для пущего эффекта. Потом
веско произнес: “Не смейте указывать, что мне делать”.

Шерман Алекси. Примерный размер моей любимой опухоли

— Это Джимми Много Коней. Я муж Нормы.
— А, мистер Много Коней. Ненавижу приносить плохие
новости, но я только что сообщил вашей жене, что ваша теща
скончалась сегодня утром.
[ 15 ]
— Спасибо, — проговорил я и повесил трубку. Тут я увидел, ИЛ 1/2022
что Норма вернулась.
— О Джимми, — выдохнула она сквозь слезы.
— Поверить не могу, я только что поблагодарил этого парня, — размышлял я вслух. — Что я имел в виду? Спасибо за то,
что моя теща умерла? Спасибо, что рассказали мне, что моя
теща умерла? Спасибо, что рассказали мне, что моя теща
умерла, и заставили мою жену плакать.
— Джимми, — отозвалась Норма. — Прекрати. Это не
смешно.
Но я не прекратил. Ни тогда, ни теперь.

[ 16 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Я тоже не пью, — быстро ответила Норма в надежде избежать дальнейших споров. — В любом случае я не за рулем.
— Это не имеет значения, — заявил полицейский. — Штат
Вашингтон принял новый закон против езды в транспортном
средстве индейца в качестве пассажира.
— Офицер, — вставил я. — Он совсем не новый. Для нас он
действует уже пару сотен лет.
Патрульный изобразил на лице подобие улыбки. Нет нужды рассказывать, как улыбаются в подобных случаях.
— Конечно, — продолжал он. — Если мы договоримся, я
могу не портить вам историю.
— Цена вопроса? — осведомился я.
— А сколько у вас есть?
— Около сотни.
— Что ж, — протянул полицейский. — Не оставлять же вас
без гроша в кармане. Скажем, штраф составит девяносто девять долларов.
Я отдал ему все деньги: четыре двадцатки, десятку, купюру
в восемь долларов и двести пенни мелочью в коробке из-под
сэндвича.
— Забирайте все, — предложил я. — Лишний доллар оставьте на чай, мы очень довольны вашим обслуживанием.
Норма едва не прыснула со смеху. Она прикрыла рот ладонью и притворилась, что кашляет. Ее лицо покраснело. Даже
больше обычного.
— Более того, — добавил я, глядя на его жетон. — Я мог бы
отправить письмо вашему начальнику. Так бы и написал: патрульный штата Вашингтон Д. Нолан, номер жетона 13746,
был безупречно вежлив, любезен и, самое главное, бился за
букву закона, как о городскую стену1.
В этот раз Норма расхохоталась.
— Слушайте вы оба, — прошипел полицейский. — Я могу
вас упечь прямо сейчас. За небрежное вождение, сопротивление аресту и угрозу офицеру полиции физической расправой.
— В таком случае, — парировала Норма, раззадоренная перепалкой, — я всем расскажу, какое уважение вы проявляете к
традициям коренного населения, с каким пониманием относитесь к социальным условиям, породившим криминал среди

1. В оригинале — “legal as an eagle”, насмешливое выражение, основанное
на созвучности английских слов “законный” и “орел”, ср. с русским фразеологизмом “гол как сокол”. Высказывание “За закон народ должен биться, как за городскую стену” принадлежит Гераклиту.

Норма ушла, и я получал открытки с паувау по всей стране. Она
скучала по мне в Вашингтоне, Орегоне, Айдахо, Монтане, Неваде, Юте, Нью-Мексико и Калифорнии. А я сидел в индейской
резервации Спокан и скучал по ней с порога своего бесплатного жилища, у окна гостиной, ожидая дня, когда она вернется
домой.
В этом была вся Норма. Однажды она сказала мне, что уйдет,
как только любовь начнет угасать.
— Не собираюсь наблюдать, как все будет рушиться, — заявила она. — Лучше уйти, когда все хорошо.
— Ты даже не попытаешься нас спасти? — спросил я.
— На этой стадии спасти уже ничего невозможно.
— Какая ты бессердечная.
— Вовсе нет, — возразила Норма. — Я практичная.
Не поймите меня превратно. Норма была настоящим воином во всех смыслах этого слова. Она могла промчаться за рулем сотню миль до Спокана, чтобы навестить кого-то в доме
престарелых. А если один из стариков умирал, Норма рыдала
неистово, швыряла книги и переворачивала стулья.
— Каждый старик, умирая, уносит с собой кусок нашего
прошлого, — говорила она. — Это страшная потеря, потому
что неизвестно, сколько будущего у нас в запасе.
Однажды мы попали в ужасную аварию, разбились в пух и
прах, и Норма держала на коленях голову умирающего и пела
ему, пока тот не испустил дух. Этот парень был белым, кстати
говоря. Этот случай так крепко засел в ее памяти, что она мучилась кошмарами целый год.
— Мне снится, что на его месте был ты, — жаловалась она,
и весь год не давала мне садиться за руль.

Шерман Алекси. Примерный размер моей любимой опухоли

индейцев. Я расскажу, что вы полны сочувствия, заботы и
здравого смысла.
— Чертовы индейцы, — буркнул полицейский и швырнул
коробку из-под сэндвича обратно в машину, так что мелочь
[ 17 ]
разлетелась по всему салону. — Сдачу оставьте себе.
ИЛ 1/2022
После этого он вернулся к патрульной машине, хлопнул
дверью и умчался восвояси, нарушив при этом четыре или
пять правил: развернулся под знаком “Разворота нет”, оставил на асфальте черные полосы, пересек сплошную линию,
превысил скорость и проскочил мимо знака “Стоп”, не включив фары и сирену.
Мы долго смеялись, собирая монетки под сиденьями. То,
что он швырнул нам мелочь, оказалось весьма кстати: мы набрали как раз достаточно, чтобы купить бензина на обратную
дорогу.

Норма, Норма. Она всегда чего-то опасалась. Она никогда
не боялась.

[ 18 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Пока я валялся на больничной койке, выкашливая кишки наружу, я заметил одну вещь: часы, особенно старинные, со
стрелками и циферблатом, если долго на них смотреть, превращаются в лицо, расплывающееся в нахальной усмешке.
Меня выписали из больницы — дома умирать гораздо удобнее. И вот я сидел в своих четырех стенах и строчил письма
родным и близким на особой почтовой бумаге с подписью:
“Со смертного одра Джеймса Много Коней III”.
На самом деле я писал за кухонным столом, но словосочетание “смертный стол”, на мой взгляд, звучало не так внушительно. И я был единственным Джеймсом Много Коней, но
любой, пускай и фальшивый, намек на старинность придавал
моему имени благородства.
Итак, я сидел за смертным столом и отправлял письма со
смертного одра, как вдруг раздался стук в дверь.
— Войдите, — крикнул я, хотя знал, что дверь заперта, и
улыбнулся, когда дверная ручка беспомощно задергалась.
— Заперто, — раздался из-за двери женский голос, и я узнал
этот голос.
— Норма? — спросил я, поворачивая ключ и открывая
дверь.
Норма была прекрасна. Она то ли набрала, то ли сбросила
двадцать фунтов, косы лежали на ее плечах одна чуть длиннее
другой, она отгладила рубашку до стрелок.
— Дорогой, — прошептала она, — я вернулась.
Я не знал, что ответить. Это было исключительное событие.
— Милый, — продолжала она, — меня так долго не было, я
соскучилась. Но теперь я вернулась домой. В свои родные пенаты.
Я не мог больше оставаться серьезным и улыбнулся.
— А где же дети? — поинтересовалась Норма.
— Спят, — очнулся я наконец и поддержал шутку. — Бедные
малютки держались из последних сил. Они не хотели пропустить момент, когда мама вернется домой. Но сон сморил их
одного за другим, и мне пришлось отнести их в детскую и уложить в кроватки.
— Ну ничего, — ответила она. — Я зайду в комнату и тихонечко их поцелую. Скажу, как сильно их люблю, поправлю
простыни и одеялки, чтобы они не замерзли ночью.
И она мне улыбнулась.
— Хреново выглядишь, Джимми.

Шерман Алекси. Примерный размер моей любимой опухоли

— Спасибо, знаю.
— Прости, что я ушла.
— Где ты была все это время? — поинтересовался я, хотя,
если честно, мне не очень хотелось знать.
[ 19 ]
— В Арли. Жила с моим двоюродным братом из племени ИЛ 1/2022
плоскоголовых.
— С двоюродным братом в смысле с двоюродным братом,
или в смысле я-его-трахала-но-не-хотела-тебе-говорить-потому-что-ты-умираешь?
Она улыбнулась, хотя ей было не весело.
— Кажется, второе описание больше соответствует действительности.
Поверьте, так больно мне еще не было. Даже опухоли размером с бейсбольный мяч доставили мне меньше страданий.
— Зачем же ты вернулась? — спросил я.
Она взглянула на меня, стараясь подавить смешок, но не
удержалась и разразилась хохотом. И я к ней присоединился.
Отдышавшись, я снова задал ей вопрос:
— И все-таки, зачем ты вернулась?
Она стала вмиг серьезной, состроила знаменитую мину
племени тонто и ответила:
— Он чертовски серьезно ко всему относился.
Мы еще немного посмеялись, и я опять спросил:
— А если честно, почему ты вернулась?
— Потому что кто-то же должен помочь тебе умереть почеловечески. А мы оба знаем, что смерть бывает только один
раз в жизни.
С этим я не мог не согласиться.
— А может быть, еще и потому, что жарить хлеб и помогать людям умирать — это последнее, что индейцы умеют делать хорошо.
— По крайней мере, в одном ты точно преуспела, — сказал я.
И мы засмеялись.

Сэм Шепард
[ 20 ]
ИЛ 1/2022

Следуй призыву
Перевод Ларисы Беспаловой

Н

В малом жанре

А самодельном картонном плакатике над дымящимися
куриными крыльями надпись: ЖИЗНЬ — ЭТО ТО, ЧТО
С ТОБОЙ ПРОИСХОДИТ, ПОКА ТЫ СТРОИШЬ
ПЛАНЫ. Заляпанный плакатик медленно вращается в оранжевом свете нагревательных ламп. Из скрытых динамиков льются
стенания “Апокалипсиса”1. За прилавком копошится щуплый,
худосочного вида паренек в бейсболке, низко нахлобученной на
ворсистые красные уши. Колечек в каждом больше, чем на оконном карнизе, и дырки для них проделаны такие, что и быку можно было бы кольцо в нос вставить. На черной бейсболке повыше козырька надпись КРЫЛЬЯ, белым по черному. Щуплый
паренек управляется разом с компьютером и телефоном, колошматит по клацающим коричневым клавишам, шеей прижимает телефон к плечу. Около него еще один телефон — для заказов “на вынос”, девчонка в такой же бейсболке с мотающимся за
спиной конским хвостом кидается на звонок, при этом сбрасывает телефон на пол.
— Черт! — Она нагибается, неловко подхватывает телефон, подносит к уху.
© Sam Shepard
© Лариса Беспалова. Перевод, 2022
1. “Апокалипсис” — группа хеви-метал, популярная в 80—90-е гг. (Здесь и далее —
прим. перев.)

Сэм Шепард. Следуй призыву

Телефон гудит, связь прервалась. Она шмякает трубку о
рычаг.
— Вам чего? — обращается она ко мне.
— Один заказ, десять крыльев, пожалуйста.
[ 21 ]
— Соус какой?
ИЛ 1/2022
— А какие есть?
Она испепеляет меня взглядом, всем своим видом показывая, что ей и без того дел хватает, а тут еще я на ее голову: не
мог, что ли, сам узнать, что к чему.
— Все на стенде, вон на том желтом квадратике, — говорит
она. — Обычный. Среднеострый и острый-острый.
— Острый-острый? — переспрашиваю я.
— Во-во. Двойной острый.
— В таком случае среднеострый.
— Хорошо. — Она нацарапывает мой заказ и перекидывает
его щуплым паренькам в черных бейсболках и длинных черных фартуках — их тут еще двое, — присматривающим за противнями, на которых жарятся крылья.
— Кто написал этот плакат?
— Чего?
— Кто написал плакат, тот, что висит над цыпленком?
— Без понятия. — Она еле сдерживается: я отвлекаю ее, а
вопрос не имеет никакого отношения к ее прямым обязанностям.
— Мне хотелось бы с ним познакомиться.
— С кем — с ним? — Она ошарашена.
— С тем, кто написал этот плакат.
— Откуда мне знать, кто его написал. — Голос у нее плачущий.
— А кто-нибудь знает?
Она разворачивается могутным крупом к щуплым поварятам, чуть не смазав меня по носу конским хвостом.
— Кто знает. Кто написал этот плакат? Тут одному занадобилось узнать.
— Что? — Чуть не хором спрашивают поварята, подкидывая мои крылья в плюющемся масле и потрясая над ними огромными серебристыми солонкой и перечницей.
— Кто написал плакат, ну тот, что висит здесь? Вон этому
занадобилось узнать.
— Не я, — говорит один, сваливая жирные крылышки в белую коробочку, второй тем временем обильно поливает их
чем-то красным и клейким.
Девчонка поворачивается ко мне.
— Что пить будем? — спрашивает.
— Коку, — говорю я. — Маленькую коку.

[ 22 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Пепси пойдет?
— Другого ничего нет?
— Ничего.
— Пусть будет пепси, — говорю я, и она брякает пустую
чашку на прилавок, подталкивает ко мне коробочку с красными крылышками.
— С вас три сорок семь, — говорит она.
— Значит, никто не знает, кто это написал? — не отступаюсь я, нашаривая бумажник.
— Во-во. Похоже, никто не знает.
— Ну а вдруг кто-нибудь из другой смены знает?
— Почему нет.
— Мне хотелось бы, если можно, поговорить с ним, — говорю я, вручая ей затрепанную десятку.
— Зачем еще?
— Хотелось бы понять: тот, кто написал этот призыв, следует ему или сам не понимает, что пишет?
— Следует чему?
— Призыву. Тому, к чему он призывает.
— Послушайте, не знаю я, кто это написал, понятно? — говорит она и отсчитывает сдачу, давая понять, что разговор
окончен.
— А вы, случаем, не заметили, чтобы кто-то в других сменах чем-то выделялся? Не витал в облаках, жил сегодняшним
днем? Был, скажем, полон жизни?
— Я в других сменах не работаю. Только в этой.
— Так-то оно так, ну а вдруг вы о нем слышали. Не исключено, что он человек заметный. Что с ним не соскучишься.
— С кем — с ним?
— С тем, кто написал этот призыв.
— Послушайте, сэр. Не знаю я, кто его написал. Кто-то его
написал, что да, то да, только не я. Понятно?
— Я его написал, — говорит паренек в нахлобученной на
торчащие уши бейсболке, осторожно опускает трубку на рычаг и потирает затылок.
— Это ты написал? — девчонка порскает и обращается к
поварятам: — Это Дики написал!
— Что написал? — на этот раз хором спрашивают поварята.
— Плакат! Вон тот плакат! — Она хлопает рукой по картонке, картонка бешено пляшет над дымящимися крылышками.
— Что на нем написано? — без особого интереса спрашивает один из поварят.
— Ты что, читать не умеешь? — говорит она, и самый ледащий из поварят подается к плакату, попутно обтирая выма-

Сэм Шепард. Следуй призыву

занные соусом пальцы о черный передник. Протягивает руку,
хватает плакат, чтобы тот перестал вертеться. Прищуривается, читает.
— Что-то я не врубаюсь, — говорит он, отступает на шаг и
[ 23 ]
слизывает с пальцев соус.
ИЛ 1/2022
— Тут говорится: “Жизнь — это то, что с тобой происходит, пока ты строишь планы”, — осведомляет его она.
— Что там написано, я и сам знаю. Читать умею.
— Так это Дики написал?
— Дики, что это значит? — Девчонка — сама обольстительность — говорит томно, таинственно.
— Что написано, то и значит, — буркает Дики.
— Очень умная мысль, — говорю я. — Откуда ты это взял?
— Придумал, — говорит Дики.
— Вот так вот — ни с того ни с сего? — спрашиваю.
Лица его я все еще не видел. Он барабанит по компьютерным клавишам, шмурыгает носом под прикрытием длинного
козырька бейсболки.
— Ну да, это вроде как пришло мне в голову.
— Дики, он башковитый, — говорит поваренок, подталкивает Дики в бок локтем и возвращается на свое место.
Дики подскакивает, но лица так и не показывает. Обращаться приходится к тулье бейсболки.
— Выходит, Дики, эта мысль осенила тебя, когда, воспаряя
в мечтах о будущем, ты заметил, что жизнь проходит мимо?
— Вроде того, — буркает он.
— И это тебя ошеломило, ты вдруг понял, что оторвался
от жизни?
— Что ошеломило?
— Эта мысль. Ты вдруг ясно понял, что жизнь — это то, что
с тобой происходит, пока ты строишь планы?
Дики снова шмурыгает носом, утирает его рукой. И впервые поднимает на меня глаза: глубоко запавшие, зеленоватосерые с темно-лиловыми кругами под ними, вид у него — ни
дать ни взять жертва аварии. Колечки, еще колечки, по одному в каждой ноздре и вдобавок три серебряных в нижней губе, эти, судя по всему, вот-вот нагноятся. Глаза, доверчивые,
испуганные, переводит на зеркальное окно.
— Да я вообще-то никаких планов не строю, — говорит он,
понижая голос чуть не до шепота: не хочет, что ли, чтобы его
слышали. — Я, я вроде как мечтал о Колорадо.
— О Колорадо?
— Ну да. — Его глаза и тут устремляются мимо меня, сталкиваются с моими и в панике опускаются на клавиши компьютера: выискивают, куда бы спрятаться.

[ 24 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Видел сны наяву?
— Угу. Это здесь было. Вот как сейчас. Я смотрел в окно.
Девчонка с конским хвостом ретируется на свое место позади шкварчащих противней с кипящим маслом, рядом с поварятами. Заговорщически шушукается с ними, закуривает,
бросает на меня косые взгляды из-за плеча. Зеленые глаза Дики снова обращаются к окну, приковываются к стекающим по
стеклу каплям — это сгустился пар. На улице, судя по всему,
холодно. Так и есть, холодно.
— И давно это было, Дики?
— Что? — Он в отключке.
— Давно ты видел Колорадо наяву?
— Не знаю. Вроде как намедни, пожалуй что так. Стоял вот
тут вот. Смотрел, как снег идет.
— Снег? Тогда здесь шел снег?
— Да нет. Вроде как в Колорадо. Я смотрел, как идет снег в
Колорадо.
— Но был-то ты здесь?
— Да, здесь, на этом самом месте. Вот как сейчас. Но видел, как там падает снег. Мягко вроде как падает. А вокруг тишина. И такой там вроде как покой. А на горе за спиной у меня домик.
— И ты увидел себя там, где падает снег? В Колорадо?
— Угу. Я был там. Вернее, я был здесь, но был там. А как я
туда попал, сказать не могу. Вроде как уж очень хотелось там
быть, пожалуй, что так. Я давно об этом думал.
— О Колорадо?
— Угу. Я был там. И вроде как я, хоть снег и валил, все равно видел домик. Из окон вроде как свет падал, золотой такой,
из трубы дым поднимался. И, верите ли, на пороге вроде как
дрова сложены. Но чего-то не хватало.
— Чего же?
— Той девчонки.
— А, твоей подружки?
— Нет, я вроде как вообразил, что та девчонка обязательно там будет.
— А ее там не было?
— Нет. И, верите ли, меня это вроде как шарахнуло.
— Кто эта девчонка?
— Не знаю, я ее нигде не встречал.
— Ты ее себе вообразил?
— Не иначе как. Да, не иначе как. Я ее тут не видел.
— И тебя это огорчило?
— А то нет. Я вроде как из-за нее из домика вышел.
— Значит, ты побывал в домике?

1. НФЛ — Национальная футбольная лига.
2. “Дискавери” — компания кабельного телевидения, передающая научно-популярные программы по природоведению, истории и т. д. Создана в 1985 г.

Сэм Шепард. Следуй призыву

— Угу, но ее там не было, вот я и вышел оттуда, а тут снег
падает, я оглядываюсь, вижу свет в окнах, вижу дым, а ее нигде нет. И я, верите ли, совсем один. И тогда я подумал: зачем
я в такую даль тащился — чтобы одному быть? И чувствую —
[ 25 ]
нехорошо мне. Чувствую, верите ли, вроде как меня сейчас ИЛ 1/2022
стошнит, раз я совсем один. Вот и все.
— И тогда тебе эта мысль пришла?
— Какая мысль?
— Мысль, что жизнь — это то, что с тобой происходит, пока ты строишь планы.
— Пожалуй, что так. — Глаза его, на миг остановившись на
мне, направляются на окно. — Не знаю. Нет, не тогда. Позже,
пожалуй, что так.
— Позже?
— Угу, позже.
— И после чего же это случилось?
— Не знаю. После того, как у меня за спиной что-то затрещало, защелкало. Масло, не иначе как.
— А-а, в котором крылья жарят? Для жарки которое?
— Угу. Оно зашкварчало, защелкало, да вы сами знаете, как
бывает, когда бросаешь сырые крылья в масло, звук такой
вроде как взрыв.
— Верно. И этот звук вернул тебя сюда?
— Угу. Вернул.
— И Колорадо как не бывало?
— Угу. Оно вроде как исчезло насовсем.
— И тогда тебе и пришла в голову эта мысль?
— Пожалуй, что так, — говорит он и снова скрывается под
козырьком бейсболки.
— Я горжусь тобой, Дики, — говорю я, протягиваю руку и
похлопываю его по бейсболке чуть повыше КРЫЛЬЕВ.
Сгребаю пустую чашку, коробочку с крылышками, иду к автомату — налить пепси. Компания студентов из Азии устроилась в
одном из отсеков, что подлиннее. Две прехорошенькие девчушки и юнец в очках с толстенными стеклами. Девчушки хихикают, распрыскивая свое пепси, юнец обсасывает крылышки. Я занимаю отсек прямо за ними. Кроме нас, посетителей больше
нет. В разных углах высоко, чуть не под потолком, беззвучно работают два телевизора. По одному — он настроен на НФЛ1 —
идет повтор матча, на другом по каналу “Дискавери”2 показыва-

[ 26 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

ют змею, неспешно пожирающую большущее желтое яйцо. Не
успел я сесть, вижу — ко мне направляется Дики, голова опущена, ноги волочит, руки в карманах. Проскальзывает в отсек, усаживается напротив, лицо прячет под козырьком бейсболки.
— Это не совсем так, — без всяких предисловий шепчет он.
— Что не так?
— Я о плакате об этом. Ну, призыв этот на картонке вроде
как я написал и все такое прочее, и повесил его я, только вот,
что там написано, придумал не я. Я что хочу сказать: что на картонке написано, это не я, это другой парень придумал. Не я.
— А-а, — говорю.
— Вот и выходит, что вам не я, вам тот парень нужен. Вы
же сказали, он, мол, особенный и всякая такая штука.
— Да-да.
— Так вот, вам нужен он.
— А кто он?
— Брюс. Брюс — вот кто это придумал.
— А кто такой Брюс?
— Парень, который мне пирсинг делает. Он мне все колечки вставил.
— А-а, — говорю.
— Брюс, он — полный атас. Вам бы надо познакомиться с
Брюсом. У него всяких таких мыслей невпроворот.
— А где он, твой Брюс?
— Да тут где-то. Если нужно, я его разыщу.
— Дики, я же здесь мимоездом.
— А, — говорит он, воздвигается, не вынимая рук из карманов, и выбирается из отсека. — Я подумал, вдруг вы хотите с
ним познакомиться. Вы говорили, что хотите познакомиться
с тем, кто сочинил этот призыв.
— Я познакомился с тобой.
Он топчется в нерешительности — не знает, то ли уйти, то
ли остаться.
— Но дело-то в том, что это не я сочинил. Я о чем: вроде
как мне это он, Брюс, сказал, что на плакате написано. Он
еще давно мне это сказал, ну а я вспомнил, что он сказал, потому что это ну вроде как клево. Ну, вот я и записал, что он
сказал, а сочинил-то это не я.
— Знаю.
— Не я.
— Но написал-то ты. Ты аккуратно отрезал кусок картона,
отыскал маркер и написал все слова прописными буквами. Потом обклеил картонку прозрачным скотчем, чтобы ее не заляпало маслом, пробил наверху дырочку, продел в нее ботиночный шнурок, забрался повыше крылышек, осторожно, чтобы

1. Бретт Фавр (р. 1969) — американский футболист, квотербек.

Сэм Шепард. Следуй призыву

не свалиться и не задеть провода, привязал шнурок так, чтобы
плакат висел строго по центру, прямо над лампами, и каждому,
кто ни придет, бросался в глаза, и тогда он хочет не хочет, а
прочтет призыв, потом повертит его в уме и так и сяк и, хоть
[ 27 ]
на минуту, перестанет думать, как бы и чем заморить червячка, ИЛ 1/2022
а вместо этого подумает-подумает и — чем черт не шутит — решит жить настоящим, а не витать мыслями, да и что у него за
мысли — всё о бирже, о подружке, о женитьбе своей неудачной, об отметках по истории, да пусть хоть и об Армагеддоне.
И в эту вот минуту его — откуда ни возьмись — озарит неизъяснимый свет, проникнет до самых уголков его души, и ему вдруг
откроется, что он родился, а раз так, то он знает — как не
знать, — что обречен умереть. И все это благодаря тебе, Дики.
Все благодаря тебе.
— Угу, вроде бы так, — буркает он и плетется нога за ногу
на свое место, попрощавшись со мной вялым взмахом зеленоватых пальцев.
Клавиши компьютера снова тихо заклацали. Змея дожрала яйцо, его огромный ком уже протиснулся до ее середины.
Азиатские студенты убираются в своем отсеке, стирают с пластиковой столешницы красный соус. Бретт Фавр1 точным
ударом посылает мяч в зону защиты. Какой-то женский голос
с бешеной энергией вторгается в музыку, не делая никаких
попыток соблюсти мелодию. Я смотрю на коробочку с крыльями. И, кажется мне, они далеко-далеко. Я понятия не имею,
в каком я городе. Да это и не важно. Понятия не имею, в какой город я еду. У меня нет планов.

Сигрид Нуньес
[ 28 ]
ИЛ 1/2022

План
Перевод Анны Лысиковой

В малом жанре

К

АК же мало он знает об искусстве. Эта мысль мелькала
в голове каждый раз, когда он оказывался в Линкольнцентре. Он вспомнил, как лет десять назад приходил
сюда с классом, комплекс в то время только строился. Тут
проводились экскурсии и лекции для детей из разных городских школ. Вся эта тягомотина нисколько его не интересовала. Больше он сюда не возвращался. Даже мысли такой не возникало. Но в начале лета 76го, во время очередной долгой
прогулки по городу, он вдруг оказался посреди площади.
Вечернее солнце все еще ярко светило. Издалека он заметил множество крошечных радуг, танцующих в струях фонтана. Подошел, чтобы разглядеть их получше, но стоило приблизиться, и они исчезли. После того вечера он еще несколько раз
возвращался, всегда в одно и то же время. Но радуги больше не
видел.
Он гулял уже больше двух часов и присел отдохнуть на край
фонтана. Рубашка и шея намокли от брызг, и он ощутил приятную свежесть. Он вспомнил о матери, о том, как она гладила рубашки, разбрызгивая на них воду из пластиковой бутылки. Похоже, он вспомнил о матери впервые за долгое время.
© “The Plan” by Sigrid Nynez. Reprinted by permission of the Joy Harris Literary
Agency, Inc.
© Анна Лысикова. Перевод, 2022

Сигрид Нуньес. План

Он курил, наслаждаясь прохладой, и поглядывал по сторонам. Представления вот-вот начнутся, и толпы зрителей уже
заполнили площадь. Почти все мужчины пришли в костюмах
и при галстуках. Женщины — в платьях с открытыми плеча[ 29 ]
ми, на высоких каблуках, накрашенные. В теплом воздухе ИЛ 1/2022
смешались ароматы духов и лака для волос.
Ему даже и в голову не пришло, что он может купить билет
на какой-нибудь спектакль. И не оттого, что не был театралом, а оттого, что, судя по всему, одному туда приходить не
принято. Человек без пары моментально привлек бы к себе
внимание, как тот, кто в одиночку ужинает в дорогом ресторане. Богатым такое бы запросто сошло с рук, их бы сочли
эксцентричными, и дело с концом. Но ему казалось, что
обычный человек, особенно мужчина, выглядел бы подозрительно.
Поэтому о том, чтобы пойти на спектакль в одиночестве,
и речи не шло, а пригласить с собой некого. Вряд ли сегодня
концерт доставил бы ему больше удовольствия, чем тогда в
детстве. Но с того самого дня, когда прогулка по городу привела его к Линкольн-центру, мысль обрела форму: ему захотелось больше узнать о музыке и искусстве.
В детстве он очень любил читать. Но позже забросил эту
привычку. Теперь ему хотелось вернуться к чтению — и не ограничиваться только газетами и журналами, а читать толстые, интересные книги, книги, которые читают все.
Больше узнать об искусстве. Еще один пункт в его списке.
Списке того, чем он займется после. Ведь сейчас все, что не
связано с планом, будет только отвлекать, а если он будет отвлекаться, то ничего не выйдет. С этого и начались его вылазки в город. Он понял, что важные вещи проще всего обдумывать во время долгих прогулок. Дома у него не получалось
сосредоточиться, даже когда он был один. А когда рядом была Харли, он вообще не мог думать. С его мыслями в присутствии жены случалось то же самое, что и с их телевизором,
когда сосед в гараже включал какой-нибудь мощный инструмент. Еще немного, и благодаря Харли его мозг окончательно превратится в кашу.
В их районе люди вообще не гуляют. Он мог поклясться,
что ни разу не видел, как кто-нибудь прогуливался бы неподалеку от их дома, разве что хозяева с собаками. И опять же,
одинокий мужчина сразу бы привлек к себе внимание. Гуляя
по соседним улицам, он бы чувствовал на себе любопытные
взгляды прохожих. Парк в его городе был, но маленький, а
так как с недавних пор его облюбовали наркоманы, то там
частенько можно встретить полицейский патруль. Здесь же,

[ 30 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

напротив, гулять можно вечно, и никто тебя не заметит и не
побеспокоит. И почему ему в суете лучше думается? Загадка.
Рядом с ним на край фонтана присели две девушки и начали разговаривать, пытаясь перекричать шум воды. Они ходили по магазинам и были до смешного довольны собой, купальниками и сандалиями, которые благодаря сезонным летним
скидкам достались им почти что даром. Меньше всего ему хотелось слушать их болтовню, но не обращать на них внимание было невозможно. Голоса у обеих были высокие, скорее
даже писклявые, а одна так и вовсе обладала отвратительной
привычкой все повторять дважды.
Он швырнул окурок в фонтан и поднялся.
— Почему этот парень так косо на нас посмотрел? — спросила одна.
— Не знаю. Не знаю, — ответила вторая.
Так не пойдет. Он сделал это неосознанно, даже не понял,
что взглянул на них как-то по-особому, но так дело не пойдет.
Если он не будет себя контролировать и думать о впечатлении, которое производит, то все может закончиться плохо.
(Да, я отлично его помню: он посмотрел на меня так, будто хотел задушить.)
Всем известно, что большинство преступлений так и остаются нераскрытыми. В основном из-за того, что люди ничего
не замечают. Именно на это он и рассчитывал, как и большинство тех, кто планирует преступление. Быть пойманным в его
планы не входило, и все же он часто представлял, как телевизионщики записывают перед его домом сюжет для новостей:
“Соседи двадцатитрехлетнего подозреваемого в убийстве
были ошеломлены, узнав...”
Возможно, представлять, как тебя арестуют, — плохая
примета, но главное здесь то, что новость повергла всех в
шок. (Роден Джонс? Мы и представить себе не могли, что он
способен на такое!)
Гуляя по Бродвею, он наблюдал, как на фоне затухающего
неба все ярче и вызывающе разгораются огни города. Оказавшись на Таймс-сквер, он, как обычно, замедлил шаг, и сердце
забилось быстрее. Ему приходилось прокладывать себе путь
между толпами зевак, глазеющих на представления уличных
артистов. Один, с голым торсом, напоминал поющий фальцетом скелет. Городские ночи дороги мне очень. Его поразило, что
люди готовы платить, чтобы слушать того, кто поет, точно
кот, которому яйца прищемили. И Джонни Митчела он на дух
не переносил. Джонни Митчел нарывался. Однако открытый
чехол от гитары у ног музыканта был заполнен банкнотами,
среди которых лежали двадцатки.

Сигрид Нуньес. План

Остальные попрошайки особенно не напрягались, если
не считать звучащее откуда-то “Харе Кришна”.
Повсюду группами стояли полицейские. Вид у них был угрюмый, скучающий. А может, они просто притворялись, что
[ 31 ]
им скучно. Мужчина с потрепанной Библией в руках вещал о ИЛ 1/2022
втором пришествии Христа.
— Чувак, может, он тебе заодно и новую Библию купит? —
с издевкой сказал прохожий.
На решетке метро, обхватив колени руками, сидела босая
девушка. Перед ней стоял оранжевый стаканчик из “Джулиус
Майн”. Пятнадцать, может, шестнадцать лет, симпатичная,
но грязная. Припозднившаяся хиппи. Когда он увидел ее, она
кивала с закрытыми глазами. Но стоило приблизиться — она
вскинула голову и в упор посмотрела на него.
Озера ее чистых голубых глаз резко выделялись на перепачканном грязью лице. Но в ее взгляде читался неподдельный
ужас и печаль, будто она знала, о чем он думает; он покраснел и
быстро отвернулся.
Он собирался сесть на ближайшую электричку, но вместо
этого засиделся в “Изумрудном пабе” недалеко от станции.
Место было ему знакомо, хотя других завсегдатаев он всегда
игнорировал и делал вид, будто видит бармена впервые.
Встреча с этой девчонкой вывела его из равновесия. Но
предчувствия здесь ни при чем, ясно ведь, она просто невменяемая, может, под кайфом или страдает от галлюцинаций.
После двух порций виски он пришел в себя.
Когда он приедет домой, Харли, наверное, уже будет
спать. В противном случае ему придется несладко. Сама она
после виски могла и разбить что-нибудь. Дешевый спектакль.
Ей наплевать, где он. В душе так уж точно.
В поезде до Лонг-Айленда напротив него сидела задремавшая и оттого постоянно кивавшая девушка. Его ровесница, и,
несмотря на редкие прыщи, довольно привлекательная. На
ней была узкая джинсовая мини-юбка, задралась почти до трусов. Он и еще несколько мужчин, сидевших рядом, уставились
на ее бедра, словно коты на мышиную нору, и объединяло их
всех одно желание — чтобы девушка еще больше расслабилась.
Внезапно она выпрямилась. Оскорбленно посмотрела на
Родена и демонстративно положила на колени сумку, которая
до этого стояла на соседнем сидении. Мысленно он посмеивался над ней, но виду не подал. Носить юбку, которая выставляет на всеобщее обозрение промежность, а потом еще и
возмущаться, если мужчины обратят внимание, — в этом вся
суть женщин. Днем он видел еще одну такую в платье, которое запросто уместилось бы у него в кармане, сложи он его в

[ 32 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

двое; она набросилась на старого бомжа, который свистнул
ей вслед.
Девчонка открыла сумку и вытащила пачку жевательной
резинки. Разорвала упаковку, бросила ее на пол и засунула
жвачку в рот. Через мгновение она уже довольно чавкала. Судя по всему, девчонка была в этом деле чемпионом. Вряд ли
кто-то смог бы с ней тягаться.
Когда он встал, чтобы пересесть, она так самодовольно
посмотрела на него, будто только что одержала великую победу.
Нарывается, подумал он. Как было бы здорово вернуться
и заставить ее подавиться этой жвачкой, сжимать ей горло,
пока прыщи не лопнут.
По дороге со станции он заглянул на соседнюю улицу, где
больше половины домов стояли пустыми. При свете дня было видно, что крайний дом справа — красный, однако стены
так сильно облупились, что казалось, будто дом обгорел на
солнце. По ночам же он мог принимать любую окраску.
В окне пульсировала светло-зеленая вывеска: “Чтения у
Лолы”.
Мужчина в засаленной майке и сандалиях, как у Хо Ши
Мина, открыл ему дверь и тут же вернулся к пиву и телевизору, который работал в полной темноте.
В дальней комнате горел свет, и, хотя телевизор гремел на
весь дом, женщина спала. Когда дверь открылась, она потерла глаза и тихо что-то пробурчала. На ней был красный лифчик и черная нейлоновая нижняя юбка.
Увидев посетителя, она попыталась улыбнуться и сказала:
“Привет, Джейк” (так он ей представился), а затем перевернулась на живот. Женщина задрала сорочку, обнажив покрытые синяками бедра и крупный зад. На одной из ягодиц виднелось родимое пятно, напоминающее сливу, словно
отпечаток пальца великана.
Будто спрыгнув с вышки, он погрузился в то знакомое парадоксальное состояние, когда все чувства притупляются и в
то же время словно набирают силу. Он уже не спрашивал себя почему, и дело было не в женщине: будь то подружка или
незнакомка, шлюха или законная жена — секс и стыд всегда
шли рука об руку.
Если это должно быть похоже на ограбление, лучше, чтобы все произошло не дома. Во-первых потому, что в их районе кражи со взломом происходят редко, а, во-вторых, у них
установлена сигнализация.
Два года назад во время медового месяца их номер в отеле
обчистили. Все случилось на Арубе, и в тот вечер они были в

Сигрид Нуньес. План

клубе. Несмотря на предупреждения работников отеля, они
забыли закрыть дверь на веранду. Ущерб был незначительный — взяли что-то из бижутерии Харли. В остальном же они
были очарованы Арубой и в особенности их маленьким двух[ 33 ]
этажным отелем, где в каждом номере был балкон или веран- ИЛ 1/2022
да с видом на море. С тех пор Харли только и говорит о том,
что хорошо бы снова там отдохнуть.
Он помнил, как легко вору удалось попасть в номер. А еще
думал о том, как часто застигнутые врасплох воришки совершают убийство — чаще всего из-за паники, но в некоторых
случаях при виде беззащитной жертвы у грабителя просто
вскипает кровь, и зверь, который мог бы дремать еще долгие
годы, с ревом пробуждается к жизни.
Удивительно, но он не мог вспомнить, когда именно решил избавиться от Харли. Порой казалось, что он не переставал думать об этом с момента их знакомства, что он всегда ее
ненавидел, хотя и знал, что это неправда.
Он был еще юн, когда сделал ей предложение. В тот год
умерла его мать, и он остался совсем один. Отец Родена не дожил нескольких дней до пятнадцатого дня рождения сына —
по дороге на работу его “Понтиак” заехал в выбоину и врезался во встречный автомобиль. Уладив все формальности, мать
купила дом на берегу океана и с помощью многочисленных
бойфрендов принялась просаживать оставшиеся деньги такими темпами, что, не умри она от тяжелой формы волчанки,
осталась бы на мели.
Джин, дядя Родена, беспокоился, что большое наследство
вконец уничтожит и без того неамбициозного племянника. К
моменту совершеннолетия у него и правда не было цели в жизни, но Роден был уверен: рано или поздно она появится. Вот и
все воспитание. Хоть все вокруг и твердили Родену про то, какой у него высокий IQ, учился он всегда плохо и в колледж не
стремился.
Здоровье матери сильно пошатнулось, когда он был еще
школьником. Он оставался с ней до конца, почти не думая о
будущем, а когда ее не стало, не понимал, что делать дальше.
Он верил, что все образуется, в конце концов он еще молод.
Вот так деньги перешли к нему. Дядя предупреждал его, доллар просел в цене, и он не должен забывать, что впереди у него целая жизнь. Но Родену казалось, что, если все просто оставят его в покое, он поймет, что ему нужно. И на тот момент
был рад, что, в отличие от остальных, ему не нужно просиживать штаны на какой-нибудь дерьмовой работе. Даже мысль
об этом вызывала у него отвращение. Он скорее стал бы вором, мошенником или наркоторговцем, как его школьный

[ 34 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

приятель Ленни, чем пошел на работу в офис. Выходцы из
преступного мира вызывали у него больше уважения, чем работающие зомби.
Он не боялся грязной работы. Джин, будучи подрядчиком, несколько раз брал его к себе в бригаду, и ему нравилось
то болезненное, опустошающее чувство после долгого рабочего дня и хрустящие купюры, которые дядя засовывал ему в
нагрудный карман. Но заниматься этим всю жизнь Роден не
собирался.
В тот жаркий августовский день, когда он впервые встретил Харли на пляже Джонс-бич (она лежала в бикини на леопардовом полотенце, как пинап-модель). Харли работала оператором в одном из офисов в Крайслер-билдинг, но уволилась,
как только они обручились. Харли была на два года старше Родена и совсем не торопилась становиться матерью. Он очень
удивился, ведь всегда считал, что женщины стремятся родить
как можно скорее. Эту “вселенскую истину” ему внушала далеко не любящая мать, которая не упускала случая отпустить в
адрес Родена язвительное замечание или выпороть родного
сына кабелем от удлинителя.
Он спокойно отнесся к решению Харли повременить с рождением детей. Райн, двоюродный брат и, по совместительству, шафер Родена, предупреждал, что после свадьбы все изменится. Очередная вселенская истина.
— Глазом моргнуть не успеешь, как начнешь плясать под
ее дудку, она возомнит себя боссом, а ты будешь кругом неправ. А как только родится ребенок, времени на тебя у нее не
останется. А потом она прибавит в весе, и это не простой
лишний вес — отчего-то ближе к ночи лишние килограммы
все чаще будут вызывать головные боли или колики. А потом
тебе заявят, что каблуки, макияж, не говоря уже о трахе — все
это только по особым случаям. Минет, как день рождения
или Рождество, бывает раз в году, и вскоре ты такой, эй, я на
ком женился, на этой девчонке или ее чертовой мамаше?
Через год после свадьбы Харли перестала говорить о том,
что не хочет спешить с детьми. Она вообще перестала говорить о детях. Но и сказать, что она себя запустила, тоже нельзя. Если уж на то пошло, выглядела и одевалась она даже лучше, чем прежде.
Серьезных преступлений он никогда не совершал, но криминальные инстинкты у него были, и помимо прочего они
подсказывали ему, что особое внимание следует уделять мелочам. Даже самая ничтожная деталь может стать причиной
провала, совсем как в фильме “Захват поезда Пелэм 1-2-3”, где
последний налетчик выдал себя, чихнув.

Сигрид Нуньес. План

Он обдумывал план снова и снова, шаг за шагом, даже коечто записал, но потом старательно порвал записку на мелкие
кусочки и выкинул.
В номере отеля они будут готовиться к вечерним развле[ 35 ]
чениям. Харли в восторге. Она обожает ночные клубы, доро- ИЛ 1/2022
гие рестораны: там она расцветает. И к тому же она любит
танцевать.
Он дождется, когда она уйдет в ванную. Будет поджидать ее
под дверью и, как только Харли выйдет, набросится на нее. Даже для женщины она слабая, без мужа-насильника она и банку
открыть не может, даже пачку чипсов разрывает зубами. А если
добавить элемент неожиданности, то сбить ее с ног, запихнуть
в рот кляп и связать будет проще простого. Для пущей предосторожности он натянет ей на голову наволочку. И включит телевизор.
Пока она будет лежать и гадать, что происходит, он перевернет все вверх дном. Затем спустится в бар отеля, закажет пива и
сядет с кружкой за один из столиков во дворе. Не забыть принести с собой журнал или газету. Он будет сидеть у бассейна, пить
пиво и наслаждаться его вкусом. Наслаждаться ее страхом.
Через несколько минут он встанет, оставив на столе недопитое пиво и газету. Пусть все решат, что ему понадобилось в
туалет, купить сигарет или позвонить. Он поднимется в номер и задушит ее телефонным проводом. Примерно через десять секунд она потеряет сознание (он наводил справки в
библиотеке, сидел в зале, чтобы не оставить потенциально
важную улику). При постоянном сжатии смерть наступает в
течение четырех или пяти минут.
Все должно закончиться быстро. И пусть медленный процесс был бы куда более захватывающим, нужно противостоять этому искушению. Ну и конечно же, наволочку он снимет,
чтобы видеть ее лицо. Она тоже должна его видеть. Должна
видеть, как он ее убивает.
Вырвет изо рта кляп, развяжет веревки, спрячет все это в
карманы, чтобы потом выбросить, и ринется обратно в сад.
Вновь сядет за столик и спокойно продолжит читать, а когда
пиво закончится, встанет и пойдет в бар.
Посмотрев на часы, он попросит у бармена разрешения позвонить со стойки в номер. Послушает гудки и повесит трубку.
Поблагодарит бармена за то, что тот разрешил воспользоваться телефоном. Если предложат еще пива — откажется. Подождет еще пару минут, держа руки в карманах, как будто с минуту
на минуту кто-то должен появиться (жесты играют огромную
роль). И наконец, еще раз посмотрев на часы, покачает головой, нахмурит лоб и выйдет из бара.

[ 36 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Оказавшись в номере, он первым делом проверит все, и
только тогда позвонит в полицию.
Задолго до этого он перед зеркалом будет репетировать выражение лица и жесты, чтобы убедительно разыграть горе.
Железным его алиби, конечно, не назовешь. Если хоть
кто-нибудь заметит, сколько он отсутствовал в баре, то можно
будет предположить, что теоретически времени для убийства
у него было достаточно. Если его спросят, где он был, то скажет, что выходил отлить. Но что если по дороге туда или обратно он столкнется с кем-нибудь? Это риск, и к нему нужно
подготовиться. Нужно быть абсолютно уверенным, что его
не успеют рассмотреть.
Но даже если алиби не будет прочным и даже если полиция станет подозревать его (а в этом можно не сомневаться),
пока против него не будет серьезных улик, он в безопасности.
Кроме того, железное алиби было бы необходимо, если бы у
него был мотив для убийства. Но никаких эпизодов или даже
слухов о домашнем насилии. Он ни разу не ударил Харли, и
поскольку он терпеть не может мелких ссор, то они почти никогда не спорят. Роден настоящий мастер молчания и, при малейшем намеке на ссору, просто надевает пальто и уходит из
дома. В детстве он видел, как такое поведение отца магически
действует на мать.
Никаких криков из номера. Если подумать, они вообще
никогда не ссорились на людях. Их брак мог быть кошмаром,
но картинка многое значила для Харли. Гордость не позволяла ей рассказать правду. Вместо этого она то и дело хвасталась, чтобы все вокруг ей завидовали, особенно подружки:
— Он обращается со мной, как с королевой, — лгала она.
А он и не отрицал. Иногда ему казалось, будто она пытается убедить в этом себя.
— Он у меня прям щеночек, правда, милый?
В такие минуты Роден подыгрывал ей и начинал глупо скулить или тявкать.
Он ни разу не сказал плохого слова о жене и даже не заикнулся о разводе. У него тоже была гордость, которая не позволяла ему плакаться. Он бы скорее покончил жизнь самоубийством, чем стал похожим на этих побитых жизнью мужей
вроде Райна. Лучше уж врать всему миру, чем предстать перед
ним человеком, который и себе-то не принадлежит.
Он никогда не привлекался. Ребенком часто совершал акты вандализма и мелкие кражи, но его ни разу не поймали, не
говоря уж о том, чтобы арестовать. У него нет никого на стороне. А у Харли ни денег, ни страховки. Всем известно, что
для грабителей туристы — лакомый кусок; хотя приезжих на

Сигрид Нуньес. План

Карибах убивают редко, но уровень преступности медленно
ползет вверх.
И наконец, в отеле “Бухта голубого неба” уже случались
кражи со взломом.
[ 37 ]
Открытая балконная дверь ни у кого не вызовет подозре- ИЛ 1/2022
ний: гостям советуют их закрывать только перед уходом.
Он обдумывает все снова и снова. Представляет себе сцену
за сценой. В темноте, наедине с собой, он словно раз за разом
пересматривает воображаемый фильм. Он убеждает себя, что
железное алиби главного подозреваемого только усилит подозрения. Он говорит себе, что все разговоры об идеальном
преступлении — полный бред. Это такой же риск, как и все в
этом мире. И, как всегда в этом мире, удача сопутствует храбрым.
Он попросил турагента организовать поездку на конец
января. Харли обрадуется. Она обожает хвастаться зимним загаром.
Перемена была едва заметна, и временами ему казалось,
что он просто слишком пристально за ней наблюдает. И все
же он мог поклясться, что она какая-то вялая, как будто простудилась или ее что-то беспокоит, и порой он ловил себя на
мысли, что и она тоже внимательно за ним наблюдает.
Но почему? Думает, что он хочет ее бросить? Возможно.
Но разве не он предложил повторить медовый месяц на Арубе? Не могла же она разгадать его план. А если все же смогла,
то хватит ли у нее смелости остаться с ним рядом?
А что если сработало шестое чувство? Ведь раньше она его
не боялась. За это он даже нехотя уважал жену: слабая физически, но бесстрашная, в отличие от большинства женщин.
До намеченной даты остался еще месяц — достаточно времени для того, чтобы справиться с тревогой. Каждую ночь он
видел, как синие глаза той девушки-хиппи расширяются от
ужаса. Спал он плохо, и дни проходили как в тумане. Это плохо. Голова должна быть ясной.
Харли сочувствовала ему, даже предлагала попробовать
секонал, таблетки от бессонницы, которые врач посоветовал
ей принимать во время месячных.
Ему вспомнился старый новостной сюжет: кажется, история произошла где-то в Англии со старым майором, который
не ладил с женой. Как-то раз после очередной ссоры он нашел ее письмо с извинениями: “Дорогой, не сердись. Это я во
всем виновата. Пожалуйста, прости меня”. В тот момент он
понял, что держит в руках готовую предсмертную записку.
Устроил все так, чтобы думали, будто она повесилась. И не
проболтайся он другу, не оказался бы в петле.

[ 38 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Родена тогда поразило, что даже сильный, способный на
убийство не может держать язык за зубами. Но случай с майором далеко не единственный.
Он не мог избавиться от этой мысли, когда накачивал Харли ее же снотворным и пробовал надевать ей на голову пластиковый пакет. Вот только записки у него не было.
Лето закончилось, но он решил, что продолжит бродить
по городу до тех пор, пока погода позволяет. С приходом осени на улицах стало многолюдно, отдохнувшие горожане устремились к новым целям.
Изучив афиши, он разузнал, что происходит в Линкольнцентре. Он все еще хотел больше узнать об искусстве, хотя
оперу и балет ненавидел.
С началом учебного года он стал бывать у Колумбийского
университета, что расположен чуть севернее. Поначалу ему
было неловко появляться в местах, где отдыхают в основном
студенты. Но однажды официантка спросила, есть ли у него
удостоверение личности (студентам предоставлялась скидка), и Роден понял, как глупо с его стороны было думать, что
он выделяется из толпы. В майке, джинсах и куртке цвета хаки он с легкостью мог сойти за своего.
Как-то раз, поддавшись внезапному порыву, он вслед за студентами вошел в здание университета и оказался в лекционном зале, где как раз начинались занятия. Свободных мест в аудитории почти не осталось. Опустив голову, он сел на крайнее
место в последнем ряду. Украдкой взглянул на преподавателя,
который смотрел на студентов из-за маленького деревянного
стола, совсем как посетитель ресторана в ожидании заказа.
Внешний вид профессора поразил Родена, он и не предполагал, что тот может явиться на работу без галстука, с огромным
пятном на жилете, небритый, да еще растрепанный.
Роден сел поглубже и начал придумывать ответ на тот случай, если профессор спросит у него, что он здесь делает. Но
почему он так жутко нервничает? Какого черта сердце колотится как бешеное? Презрение к самому себе поднялось в
нем, как ртуть в градуснике. Он почти не слышал, что говорит преподаватель.
Но и в спокойном состоянии он вряд ли бы что-то понял. С
кафедры то и дело доносилась фамилия Маркс, но знания Родена об этом человеке ограничивались фамилией. Он решил,
что понял бы больше, если бы был на предыдущих занятиях.
Вскоре он отвлекся. Если бы не его стеснительность, он бы
последовал примеру двух спящих парней. Учитель, должно
быть, тоже их видел, но, к огромному удивлению Родена, не обратил на них никакого внимания. Он вспомнил свое детство в

Сигрид Нуньес. План

католических школах, где такое никому бы не сошло с рук, и
решил, что студенты не сильно напрягаются во время учебы.
Один из них все время поднимал руку, как будто хотел задать
вопрос, и прерывал лектора. Но вместо вопросов он пускался в
[ 39 ]
весьма пространные рассуждения о том, что сказал профессор. ИЛ 1/2022
Тот, казалось, был не против, но Роден решил, что парень просто выделывается. Еще больше его раздражало то, что на голове
этот выскочка носил повязку, а длинные волосы забрал в два
хвоста. Когда парень смотрел в зеркало, он наверняка рассчитывал увидеть там храброго команча. Но вместо индейца на него
смотрела девушка. К тому же еще и очень некрасивая.
Позднее он наткнулся на каталог факультативных занятий
в студенческой комнате и выяснил, что оказался на лекции
“Введение в учение Маркса”. Удивило его то, что курс относится к философии. Он-то всегда думал, что Маркс — политик.
Сначала он решил, что ослышался, когда тот урод, подняв
руку, начал свою речь со слов “профессор Маркс”. Но тут имело место забавное совпадение, и не такое уж редкое, решил он,
вспомнив, что учился в одном классе с девчонкой по имени Ленора Маркс. Такая сука! Ленора Маркс тоже нарывалась.
В конце октября их с Харли пригласили на свадьбу. Невеста — его кузина Шай, младшая дочь Джина. На торжественном приеме в одном из ресторанов города Монтока они с
Харли танцевали. Харли любила быстрые песни, потому что,
в отличие от большинства мужей, Роден умел танцевать, и в
паре с ним она становилась звездой вечера. Но в том день играла спокойная музыка.
Во время медленных танцев она любила тереться лбом о
его подбородок. Ее волосы пахли новым кокосовым бальзамом для волос, и этот запах навеял ему мысль о лосьоне для
загара. О пляже. Аруба.
— Ты помнишь наш первый танец? — спросила она.
— Да, — соврал он.
Интересно, она почувствовала, как забилось его сердце? О
чем она вообще говорит? Почему решила спросить это именно сейчас?
Тут песня кончилась, и они разомкнули объятия. Увидев выражение ее лица, он вновь ощутил в груди тот бешеный ритм.
Харли никогда не была сентиментальной — еще одна черта, которая отличает ее от остальных женщин. И все же она стоит перед ним и с затуманенным взглядом несет какую-то чепуху.
Желая скрыть смущение, он сказал:
— У меня сигареты кончились. Увидимся за столиком.
В лобби стоял сигаретный аппарат. В зал он вернулся не
сразу, но волнение так и не улеглось.

[ 40 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Харли сидела за чужим столиком, рядом со своей подругой Энджи. Они держались за руки, но стоило Родену приблизиться, отпрянули друг от друга, как будто между ними пролетела пчела.
Позже он уверял себя, что это могло быть что угодно. Какой-нибудь типичный женский разговор. Женщины вообще
любят шептаться с таким озабоченным видом, будто обсуждают государственные вопросы, а на самом деле просто сплетничают или еще лучше — перемывают косточки общей подруге. К тому же он терпеть не мог Энджи, и она об этом знала,
поэтому в его присутствии старалась не высовываться.
За последние несколько дней он не раз порывался спросить у Харли, все ли в порядке, но опасался того, чем этот разговор может закончиться. Пока они не приземлятся на Арубе, лучше помалкивать. Но его поразительное терпение было
уже на исходе, а до января еще надо дожить.
Он боялся отвлечься от главного. Все должно быть ясно и
четко: цель, исполнение и причина, по которой Харли должна умереть.
И хотя Роден по-прежнему не знал, чем хочет заниматься,
он чувствовал, будто находится на грани какого-то важного
открытия. Еще он чувствовал, что Харли ему мешает. Его
сдерживал сам факт ее существования, она мешала ему найти
себя.
Он знал, что больше не женится. Брак не для него, стоило
понять это на примере родителей, которые принесли друг
другу одни страдания. Но жить с сознанием совершенной
ошибки, чувствовать унижение он не мог.
Было и что-то еще, что-то, начавшееся задолго до того,
как он встретил Харли. В старших классах это уже вошло в
привычку. Из своего окружения он выбирал какую-нибудь девушку с особенной чертой, которая действовала ему на нервы. Это могла быть саркастическая нотка в голосе, как у какой-нибудь учительницы. Или же она была заносчивой
(Ленора Маркс), истеричкой, тщеславной или тупой. Тогда
он чувствовал, как его накрывает волна ядовитой злобы, и думал: “Она нарывается”.
Удушение, обязательно удушение. Дело не в том, что он
ни разу не хотел убить мужчину, — хотел, и довольно часто,
просто для настоящей фантазии нарываться должна именно
женщина.
Мысленно он задушил помощника директора, нескольких
учительниц, одноклассниц и десятки, если не сотни, незнакомок. И несколько раз одну и ту же курносую девчонку из
школьной группы поддержки.

Сигрид Нуньес. План

Роден ждал, когда перерастет эту болезнь, как перерос
привычку красть кошельки и прочие юношеские проступки,
и не боялся называть вещи своими именами. Однако, достигнув зрелости, он мечтал не о том, чтобы порезать шины сосе[ 41 ]
да, нет, он мечтал об убийстве. И эти мечты обретали силу.
ИЛ 1/2022
Эта нарывается. Та нарывается.
Но иногда речь шла не о конкретной женщине. Речь шла
обо всех. Знакомых и незнакомых. Все. Все они нарывались. И
всякий раз, когда он отпускал свои мысли в свободное плавание, необузданность собственного воображения потрясала
его до глубины души.
В тот последний год перед смертью матери мысли об
убийстве покинули его. Несмотря на то, что за ней круглосуточно ухаживала сиделка, смерть матери выжала из Родена
все соки, он чувствовал себя выпотрошенным, как тыква на
Хеллоуин, и когда все случилось, он испытал настоящее горе,
намного сильнее того, что чувствовал после смерти отца. Самое сильное впечатление за всю жизнь.
А потом он встретил Харли.
И его ослепил блеск ее светлых волос —
Ее загорелые стройные ноги —
Ее шикарная грудь —
Ее губы вкуса ванили.
Но как только они поженились, болезнь вновь дала о себе
знать. Однако теперь кое-что изменилось. Он больше не испытывал смятения. Он уже не ребенок, и ужас перед Богом
давно оставил его. Роден перестал верить в Бога, когда ему
было десять.
Время шло, и в нем одновременно, словно братья-близнецы, росли два желания: желание убивать и желание остаться
без жены.
В его понимании это бы все исправило. Убило бы его
брак, его ошибку и похоронило бы унижение.
Все просто и понятно. По крайней мере, так было в начале. Но потом началось непредвиденное. Его мучил страх, что
в его план вкралась ошибка, страх, что он что-то упустил. Или
что он потеряет над собой контроль.
По дороге домой со свадьбы он как можно небрежнее
спросил у Харли, все ли в порядке, и почувствовал, как она напряглась. Холодный смешок, затем бессвязные уверения,
что, конечно же, все в порядке, с чего ты вообще спрашиваешь, и зевок. Вот и промах: когда Харли врет, она всегда делала вид, что зевает. Остаток пути до дома они проехали молча.
Той ночью перед сном Харли выпила двойную дозу секонала. Роден просыпался несколько раз. Ходил по комнате, оста-

[ 42 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

навливался и смотрел на ее неподвижное распростертое тело.
Мертва для мира. Он принялся размышлять над этой фразой,
крутил ее в голове до тех пор, пока она не потеряла смысл.
Почему она должна умереть?
Она должна умереть, чтобы он вновь обрел свободу.
Она должна умереть, потому что ему нужно убить кого-то,
а она — самый подходящий кандидат на роль жертвы.
Он не собирается тратить время на размышления, заслуживает она смерти или нет.
Преклонив колени перед кроватью, совсем как в детстве
во время молитвы, Роден вновь шаг за шагом повторил свой
план.
Когда все закончится, у него не будет времени трахнуть ее.
Эта мысль преследовала Родена уже не в первый раз. Заманчиво, конечно, но рискованно.
Мертва для мира. Она даже не вздрагивает, пока он стоит
тут рядом и орет на нее в темноте.
Если бы ей тогда не прописали валиум и оксид азота, он бы
никогда не узнал правду. Но в тот день, после предполагавшегося завтрака с Энджи, она вернулась домой в слезах и говорила
без умолку.
Энджи попыталась увести ее наверх:
— У нее просто немного кружится голова, ей нужно прилечь...
Но Роден велел ей проваливать. Энджи выглядела испуганной и явно не хотела оставлять Харли с ним наедине. Но
его тон произвел нужный эффект.
Он проследовал за женой в спальню. Там, уже в кровати,
она все ему и рассказала.
Он пытался ей объяснить, что ничего страшного не произошло, он не расстроен, не сердится на нее, но она как будто не слышала. И довольно скоро стало ясно, что она не за его
чувства переживает. И плачет не потому, что передумала насчет ребенка.
Она просто боялась попасть в ад.
— Роди, а если Бог так и не простит меня?
— Ты вообще о чем? Сама же говорила, что больше не веришь во всю эту католическую чушь, помнишь?
Это была правда. Они и в церкви-то венчались только потому, что Харли не захотела отказываться от главной роли на
торжественной церемонии. Но к мессе они не ходили уже
много лет.
Однако Харли действительно была очень напугана. От католического воспитания так просто не открестишься.
Он не мог унять ее страх. Ему и так было не просто сдерживать свои чувства.

Сигрид Нуньес. План

И Роден подумал, что теперь предсмертная записка ему не
понадобится.
Он разрывался. Один голос твердил ему, что менять планы сейчас слишком опрометчиво и лучше дождаться поездки
[ 43 ]
на Арубу. С другой стороны, почему бы не воспользоваться ИЛ 1/2022
такой прекрасной возможностью?
С ним Харли больше не делилась переживаниями, но ему
удалось подслушать, о чем она говорила с Энджи.
Что если католическая церковь права? В таком случае она
совершила смертный грех: хладнокровное преднамеренное
убийство.
Харли была сама не своя. Если не поверят ему, то спросят
у ее лучшей подруги. Харли была напугана, подавлена, измучена. Печально, конечно, что из-за чувства вины она выпила
всю упаковку таблеток разом, но вполне объяснимо.
Он хорошо знал свою жену и понимал, что в таком состоянии она пробудет недолго. Нужно действовать, пока ее еще мучают угрызения совести. Но спешить нельзя, иначе можно и оступиться. И как только он понял, что не придется ждать до
конца января, к нему вернулось терпение. Он решил повременить еще недельку.
Как бы я хотела все тебе объяснить. Поверь, я не желала
причинить тебе боль. Но мне уже давно приходится притворяться. Нам обоим приходится. С самого начала наш брак
строился на лжи и притворстве. Но я встретила другого, и он
любит меня сильнее, чем ты. Мы сбежали. Не знаю, что еще
сказать, поэтому повторюсь: я не хотела причинить тебе
боль. Мне тебя жаль. Ты всегда скрывал от меня свои чувства.
Ты так погружен в себя, что даже не замечаешь, что происходит у тебя под носом! Решение сделать аборт далось мне нелегко. Я не знаю, чей это был ребенок, твой или его. Хотя это уже
не важно. Но сейчас я понимаю, что сделала правильный выбор, потому что он помог мне понять, с кем из вас двоих я хочу
остаться.
В голове крутилось множество мыслей, хотя тот грохот и
треск, что заполнили его разум, вряд ли имеют хоть какое-то
отношение к мыслительному процессу. Он залпом выпил стакан виски, сел в машину и поехал в маленькую выцветшую лачугу у железнодорожной станции.
— Джек, привет! Что стряслось?
— Джейк, — поправил он.
Он набросился на нее со спины и принялся душить голыми руками. Сила, с которой она попыталась его свалить, удивила Родена. Отдышавшись, он снял с нее лифчик, тот самый
красный лифчик, в котором она всегда его встречала.

[ 44 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Мужчина, как обычно, смотрел телевизор. И, как обычно,
на полной громкости. Он успел обернуться, но было слишком
поздно.
С ним было сложнее. Кожа у него на шее собралась в толстые дряблые кольца. Роден боялся, что дешевый лифчик просто лопнет.
По телевизору шел черно-белый фильм. Вестерн. Когда на
экране появились направляющиеся к дилижансу всадники в
масках, Роден увидел свое отражение в телевизоре.
Все получилось. На мгновение он почувствовал, что силы
покидают его. Он чудом устоял на ногах.
Отъезжая от дома, он удивился, как быстро все произошло.
Быстро и легко.
Все получилось. А как же иначе?
С женщиной он ощутил прилив восторга и свободы от фантазий. Но убийство мужчины заставило его гордиться собой.
Он не знал ни кто он, ни кем приходился той женщине. Она
звала себя Мэрилин, ему всегда нравилось это имя.
Он не думал, что Мэрилин заслуживала смерти. Но не жалел ее. Она была шлюхой, а шлюх постоянно убивают. Такая
уж у них работа.

Тони Эрли
[ 45 ]
ИЛ 1/2022

Рюкзак
Перевод Сергея Катукова

Д

ЖОН сказал продавцу “Home Depot” в Дареме, что цепь
предназначена для качелей, а бетонный блок — для лестницы сарая на заднем дворе. Рюкзак и спальный мешок
он покупал в “R.E.I.” в Роли уже без объяснений, надувной плот,
ножной насос, составное весло взял в “Wallmart”. Вообразив
Джимми Рэя Гэллапа, он прикупил в Мебане в “Goodwill” худи,
темно-синюю футболку, рабочие штаны и ботинки, чтобы
Джимми Рэй Гэллап все это носил. В “Ace Hardware” в Питтсборо купил ящик для инструментов и три навесных замка. За все
платил только наличкой, чеки выбросил в урну возле магазина.
В Чапел-Хилл не купил ничего.
Револьвер “H&R” тридцать восьмого калибра принадлежал
его деду. Шарлотта ненавидела оружие, он ей и не говорил, пока они встречались, что у него есть что-то вроде этого. Сказать
об этом после свадьбы казалось ему нечестным, а сообщи он
про пистолет после рождения Карли, его мягкому месту здорово бы досталось. Они прожили вместе двадцать девять лет.
Карли скоро должна была получить PhD по специальности физика элементарных частиц в Мичиганском университете в
Энн-Арбор. Двадцать лет пистолет, замотанный в футболку с

Copyright © 2018 by Tony Earley
© Сергей Катуков. Перевод, 2022

[ 46 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

принтом “Hall&Oates”, висел на стропилах гаража. Шесть патронов хранились в разных парах неношеных носков.
Бетонный блок и цепь он поместил в ящик для инструментов; два замка, плот, весло, насос уложил в рюкзак. Зарядив,
закатал пистолет в спальный мешок, который приторочил к
рюкзаку. Футболку с “Hall&Oates” также закинул в рюкзак и
все это убрал в багажник авто. Он не знал, как долго хранятся
записи с камер видеонаблюдения, запечатлевшие его прогулки по торговым залам, поэтому дал им срок в пару недель.
Как-то внезапно почувствовал, будто исчезает с этих записей,
растворяется в проходах между магазинными стеллажами.
Утром в понедельник встал пораньше, чтобы увидеть Шарлотту, пока она не ушла на работу. Обычно, когда он не преподавал, то спал иногда до обеда. Но ночами уже не спал как
следует. Все слонялся по дому, уставившись в телефон, просматривая на “Ютьюб” легендарные шахматные матчи. Шарлотта сидела в своем кабинете, уединившись в кресле у окна,
уже одетая в один из своих темных коротеньких пиджаков,
пила кофе, читала книгу по минималистичному образу жизни. Она удивилась и, отметил он, не слишком-то ему обрадовалась. Ей нравился дом рано поутру, принадлежавший ей
одной.
— Почему не спишь? — спросила она.
— И тебе доброго утра, — сказал он.
— Извини. Доброе утро.
— Все еще предаешься минимализму?
— Да нет, — ответила. — Делаю вид.
— Еще кофе?
Она поглядела на него поверх очков, поморщив нос, будто он предложил испорченный кофе.
— Ты странный сегодня, — сказала она.
— Нет, не странный. Просто спросил, не хочешь ли еще
кофе.
— Да нет, ты странный.
— Хватит, Шарлотта.
Она пожала плечами и взялась за книгу:
— О’кей, ты не странный.
Он сел в кресло напротив.
— Ладно, — сказал он, — давай начнем заново.
— Хорошо, — она захлопнула книгу. — Давай начнем заново. Доброе утро, Джон.
— Привет, Шарлотта.
— Разве ты работаешь сегодня? — спросила она.
— Нет, так не приветствуют, — сказал он. — Так начинают
ссориться.

Прикинув, что по времени Шарлотта уже в офисе, он постригся и сбрил бороду той же электрической машинкой, которой обычно оболванивали их старого пуделя, Джо Вулфа.
Джо Вулф сдох, так ведь? Уже лет десять как? Джон намылил
и обрил голову и лицо, оставив только фу манчу1, которые,
думается, подойдут Джимми Рэю Гэллапу. Он не видел себя
чисто выбритым со времен колледжа и, насколько помнил,
никогда не брился налысо. Кожа была бледной и шероховатой, белизны купальной шапочки, но усы, надо признать, выглядели круто. Джимми Рэй Гэллап зыркнул на него из зеркала и сказал: “Какого хрена уставился?”
Джон и Джимми Рэй Гэллап могли быть ровесниками, родом из одного городка в горах — кто знает, может, они двоюрод-

1. Стиль усов: длинные, тонкие, свисающие; назван по имени героя книг
С. Ромеро. (Здесь и далее — прим. перев.)

Тони Эрли. Рюкзак

— Джон, это нормальный вопрос для начала разговора. На
прошлой неделе ты говорил, что над чем-то работаешь. Ты
был сильно занят.
Да, он был занят, это было связано с рюкзаком.
[ 47 ]
— Фритос, — сказал он. — Я пишу статью про фритос.
ИЛ 1/2022
— Фритос?
— Кукурузные чипсы. Первая крупная раскрутка якобы чегото мексиканского. Фрито-бандито. Присвоение культурных ценностей как ознаменование экспансии. — Джон частенько подумывал расширить исследования, охватив американскую
историю, но в Орендж-Акэдеми, где он преподавал десяти- и
одиннадцатиклассникам, не было американской истории. Конечно, он не писал статью про фритос, но идея-то была хороша.
— Ой-ё-ёй, — произнесла она.
— Никто об этом раньше не писал, — парировал он.
— Прости. Воистину завораживает. Дерзай. — Она сунула
ноги в туфли на высоком каблуке и встала. — Мне пора.
Шарлотта работала юристом в адвокатской конторе
“U.N.C.” Говорила, что ее задача — гасить огонь, прежде чем
“News&Observer” почувствует запах жареного.
— Что-то крупное? — поинтересовался он.
— Все как обычно. Братки сбывают героин. Проститутки
отдаются в студенческой общаге.
Когда она проходила мимо, он ухватил ее ладонь, сжал,
произнес: “Пока, Шарлотта”. Она потрепала его за волосы —
пожалуй, даже грубо.
— Сделай эту статью, — сказала она.

[ 48 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

ные братья, — но Джимми Рэй Гэллап никогда не был так удачлив. Никогда не был самым способным в классе, любимчиком
мистера Сама Честность, его классного руководителя. Разве он
отправился на учебу в Западную Калифорнию или вернулся оттуда с PhD по истории; разве был женат на сногсшибательной
спортсменке, ставшей юристом, или жил в прекрасном доме,
или водил великолепный автомобиль, или воспитал красавицу
дочь, готовую вот-вот защитить диссертацию, которую в мире
понимают, быть может, не больше пары сотен человек? Нет,
все его труды были напрасны. Его не любили так, как он бы того хотел. Он был круглый должник. На пляже за ним остаются
следы босых ног.
В гараже Джон облачился в одежду Джимми Рэя Гэллапа, купленную в “Goodwill”, повязал на голову пиратскую бандану. Забрался в авто, удалил пароли на телефоне, отыскал домашнюю
страницу “Frito-Lay”, чтобы узнать начало лазерного шоу LIGO
в морхедском планетарии. Написал Карли эсэмэс: “Еду в Морхед на LIGO-шоу. Вот бы ты была со мной, объяснила бы, как
все это работает”. Написал Шарлотте: “Ты очень хороша, когда
сидишь у окна. Поужинаем по-мексикански?”. Потом, расслабив
шею, оперся на руль и так застыл, чуть не задремав от спертого
воздуха в салоне. Водительское удостоверение и кредитные
карты из бумажника переместил в кошелек, который Карли
смастерила ему на день рождения, когда ей было десять, с тех
пор он хранился в ящике для белья. Телефон и пустой бумажник бросил на пассажирское кресло, задев дешевые солнцезащитные очки Джимми Рэя Гэллапа с дужкой в виде позолоченной цепочки. В последний раз посмотрелся в зеркало. Зубы
слишком белые и ровные, а на плечо просится какое-нибудь
зверское тату: смерть с косой, что ли, или пылающий череп,
или чернильная слеза под глазом, — ежели увидят чела, выходящего из “ауди” Джона, надо, чтобы полиции его описали как
Джимми Рэя Гэллапа.
Джон направился в Стействилл, остановившись в первый
раз на заправке “Shell” в Ашборо, там в мужском туалете обернул кредитки бумажным полотенцем и сжег их в корзине. В
Стейтсвилле припарковался в нескольких кварталах от автостанции, оставив ключ в замке зажигания, и пошел пешком.
Рюкзак был не так уж тяжел, а вот ящик для инструментов весил
немилосердные тридцать шесть фунтов. Каждые ярдов пятьдесят он останавливался, ставил его на землю и разминал руки.
Парень с изумительными зубами, испачканными кофе,
продававший билеты, посмотрел на Джимми Рэя Геллапа с
полным безразличием. Его бейджик гласил: “Вилсон”. Джон
нерешительно протянул водительское удостоверение, по-

Автобус останавливался в Хикори, и в Моргантоне, и в Марионе, и, прости господи, в Олд-Форте. Девушку звали Кармен, ее дочку — Адель. Они ездили в Файетвилл порадовать

Тони Эрли. Рюкзак

следний отголосок прошлой жизни, и попросил билет до Чикаго. Он планировал добраться до Верхнего озера, а там, по
обстоятельствам, и до озера Мичиган.
Вилсон посмотрел на удостоверение Джона, потом на
[ 49 ]
Джимми Рэя Гэллапа, засомневавшись:
ИЛ 1/2022
— Вы не выглядите, как на фото.
Джон снял бандану. Джимми Рэй Гэллап ответил:
— Я прошел химиотерапию.
— Снимите очки.
Джон сдвинул очки Джимми Рэя на лоб. Вилсон сравнил
лицо Джона с фотографией, вернул удостоверение. Джон
опустил очки, повязал бандану.
Джимми Рэй Гэллап сказал:
— Мне отрезали одно яйцо.
Вилсон ткнул в ящик на полу:
— Что там?
— Инструменты.
— Какие?
— Для строительных работ.
Вилсон защелкал клавиатурой:
— С вас шестьдесят два.
Джимми Рэй Гэллап закинул рюкзак в багажное отделение
автобуса, проволок ящик по ступеням. Пассажиры тщательно
избегали смотреть на него. Он шел мимо свободных мест, захламленных наушниками, разинутыми журналами и выпотрошенными пакетами из-под фастфуда. Почти достиг конца прохода, когда девушка, двадцати с чем-то, чуть моложе Карли,
взяла малыша на колени, освободив соседнее место, и сказала:
“Здесь свободно”. Аккуратное, открытое лицо, полновато-округлое, довольно милое — так скажет красивая женщина о другой,
некрасивой. Ребенок посмотрел на Джимми Рэя, словно решаясь на неприятное. Пыльца недавно съеденных чипсов кольцом
окружала его пухлые красные губы. Он прильнул к матери, сунул
палец в рот и замер с неопределенным взглядом. Джимми Рэй
кивнул женщине. Она ответила улыбкой, немного наивной, как
у одной его тихой ученицы, которая, когда на нее смотрели, улыбалась с такой же едва заметной надеждой, что на встрече выпускников кто-нибудь вспомнит ее имя. Верхняя полка была занята. Девушка подвинулась и показала на его ящик:
— Это можно поставить сюда.
— Я поставлю под ноги, так будет удобнее.

[ 50 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Брендона, отца Адель, квартировавшего в Форт-Брэгге. Там
выяснилось, что у него уже другая подружка, Бетани, и она на
шестом месяце. Бетани ничего не знала про Кармен и Адель.
Соседям даже пришлось звонить в службу психологической
помощи. Кармен сказала, что ей больше невмочь реветь, но,
вернувшись в Индиану, первым делом пойдет в душ и там уж
даст волю рыданиям, пока не закончится горячая вода.
Он сказал, что его зовут Джимми Рэй Гэллап. Он судовой
механик и направляется к Верхнему озеру в поисках работы на
одном из тех больших рудовозов. Он всегда мечтал увидеть
Верхнее озеро и все Великие озера. Остров Макино. Су-СентМари. А в Форт-Лодердейле не был с тех самых пор, как уволился из военно-морских сил в девяносто седьмом. Там он работал на круизных лайнерах, но ему наскучило плавать
туда-сюда на Ямайку и осточертело заставать свою бывшую с
хахалем, с которым она сожительствовала, едва он выходил за
пивом. Она не дает развод, а он продолжает платить алименты
и взносы за ипотеку. С тех пор в поисках перемен. Вот так.
В сумерках они достигли Блэк-Маунтин и любовались великими горами к югу на фоне вечерних небес. Еще до Эшвилла они попали в ночь, их лица проступили на темном стекле
окна, простреливаемые копьями фар, несущихся на восток.
Джон чувствовал, как мир позади него дал слабину, плотно
свитые жгуты его жизни стали расползаться с резким перещелком. Он представил, как раскалился от звонков его телефон, оставленный на сиденье авто, как полицейский патруль
Стейтсвилла пристраивается позади его “ауди”, стробоскопируя холодными голубыми вспышками. Шарлотта, должно
быть, сейчас звонит Карли: “Что значит, пропал? Так где нашли его машину? Он же отправил эсэмэс из планетария”.
Кармен постучала ногтем по его отражению.
— Эй, — сказала она стеклу, — о чем задумался?
Два часа они провели на станции в Эшвилле. Он помог перенести сумки в зал ожидания. Она составила четыре кресла
вместе, сказала: “Так лучше”. Джон кинул пакет с подгузниками
на свободное место, пристроил ящик на полу. Они по очереди
ходили в туалет, присматривая за вещами друг друга. Покупали
еду в торговых автоматах, жаловались на неудобные кресла. И
почему это пластиковые кресла всегда оранжевые? Джимми
Рэй поделился чипсами с Адель, понаблюдал за другими в зале
ожидания, притворившимися, что сами не наблюдают за этой
троицей, за этой странной семейкой: старый пират в солнцезащитных очках, приземистая, не по его возрасту молодая жена,
дитя с измазанным личиком, явно не от него. Кому из них повезло больше и кто из них об этом знает? Кто охотник и кто

жертва? Джимми Рэй Гэллап в ответ направлял на соглядатая
мертвый взгляд очков: “Чего уставился? Ты, голь перекатная,
придурок, следи лучше за собой”. Он примостил руку за креслом Кармен.

[ 51 ]

Тони Эрли. Рюкзак

ИЛ 1/2022

Прибывший автобус выглядел как новенький, словно из счастливого будущего. Его лоснящийся корпус бликовал в ледяных огнях погрузочной платформы, его полы не были загажены, а сиденья не пропахли жареной курицей. Он вез их на
вершину мира. Хотя свободных мест было много, они заняли
те же самые, что и в предыдущем автобусе, познакомившим
их. Повернув на шоссе I-40, водитель приглушил освещение в
салоне, и один за другим моргнули и зажмурились огоньки
над пассажирскими креслами. Тихо разговаривали мужчина
и женщина, где-то в передней части салона, доверительно и
приглушенно, словно за стеной беседовали любящие родители. Джон отрегулировал вентиляционное отверстие, направив его на лицо. Нет ничего лучше горного воздуха.
Он старался не заснуть, пока трасса US-74 не пересечет дорогу на Каллоухе, по которой он с Шарлоттой ходил в колледж,
и дальше на Аргил, городок, где вырос он, самый способный в
школе мальчик, президент шахматного клуба, молодежный лидер, капитан баскетбольной команды. Они с Шарлоттой были
второкурсниками, когда встретились на волейбольном матче.
Она играла на замене подающей в команде мальчиков. На запад
приехала по спортивной стипендии, но решила сосредоточиться на учебе. Джон играл за исторический факультет. Его команда выглядела ужасно. Шарлотта была маленькой, низкорослой,
по его тогдашним меркам, девчонкой, неудобной для медленных танцев, — вполне себе причина, чтобы избегать ее на танцполе, но, Господи, как она играла в волейбол. Команда с ней выглядела непозволительно хорошо. Впервые они столкнулись
возле сетки, взглянув на него, она сказала: “У тебя хреновая команда”. Он ответил: “Есть такое дело, зато наш конек — Устав
Конфедерации”. Не имея представления, как флиртовать, он
уже флиртовал. При следующем столкновении она сказала: “В
баскетбол ты тоже играешь за Аргил? Я ушла к Ревису”. Он ответил: “Знаю, тебе место на трибунах”. “Фу, как грубо”, — сказала она, но когда он блокировал подающего, она нырнула под
сетку и коснулась его руки.
После игры, сидя в спортзале, они разговаривали до темноты, пока директор зала не вытолкал их. Они вместе учились, они разобрались с медленными танцами. Они выпустились, и поженились, и работали, и снова получали
образование, завели ребенка, и ребенок вырос и покинул их,

[ 52 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

уехав в колледж. Джон стал как будто сдуваться, где-то образовалась утечка, которую нельзя заткнуть, он слонялся ночами,
уставившись в телефон. Он купил рюкзак.
Там, где между Уэнсвиллом и Ньюпортом ущелье поворачивает, Шарлотта посадила Карли Джону на колени, а он приподнял дочь, и она ткнулась ему в шею. Шарлотта прикорнула к его
плечу и коснулась его руки. Джон знал, что он в автобусе, что с
каждой милей автобус уносит его дальше и дальше от Шарлотты и Карли, и что в конечном счете унесет так далеко, что он
больше никогда их не увидит. Но еще он знал, что, невидимые,
они будут с ним рядом, здесь, пока он не откроет глаза.
Ньюпорт. Гэтлинбург. Ноксвилл. Зевнув, Кармен сказала:
— Знаешь, по-моему, я никогда по-настоящему не любила
Брендона.
— Во всех Брендонах, что я встречал, была своя дерьмовинка, — ответил Джимми Рэй Гэллап.
— В смысле, когда я забеременела, я тогда сказала себе:
о’кей, он вроде неплохой парень. Я не хотела, чтобы Адель
росла без отца, а у него неплохо складывалось по службе в армии, и он обещал взять нас в Южную Корею. Тогда я решила,
почему бы нет, когда еще доведется побывать в Южной Корее?
Кроссвилл. Куквилл. На рассвете возник Нэшвилл — изумрудный город из страны Оз, небоскреб с головой Бэтмена.
Панель автостанции отметилась запахом мочи, но внутри автобуса было уютно. Кармен приподнялась, сняла очки Джимми Рэя. Джон посмотрел в ее глаза, в каждый по отдельности.
Она покачала головой и нахмурилась.
— Чего? — спросил он.
— Ты как будто не ты, — сказала она. — У тебя чужие глаза.
— Чьи, по-твоему?
Ее второе имя было Эшли. Ее сестру звали Си-Джей. Они
росли вместе на молочной ферме в Кои, штат Индиана. Тысяча
акров, сотня коров. Когда ей было десять, а Си-Джей — шестнадцать, отцовская кепка упала в зернодробилку, и он без раздумий потянулся за ней. Его доставили в Индианаполис на вертолете, пока пришивали руку, у него случился сердечный приступ,
он умер. Они потеряли ферму. Байкер, с которым мать познакомилась через интернет, подсадил ее на наркотики и два года назад в Форт-Вэйне довел до передоза от фентанила. Нет, у Джимми Рэя не было той семьи, о которой он рассказывал. Несколько
кузенов в Северной Каролине, с которыми он не общается, да
бывшая жена, но это не в счет, так ведь? Вот что у него есть на
самом деле.

Встречать Кармен приехала сестра с мужем на своем “крайслер-круизе”. “Понтиак” Кармен недавно скончался. Час пик,
потом трасса S.R.61 и вот дороги Индианы в две полосы — зеленые поля, синие небеса, облачка, белые домики и сараи,
крошечные городки прижались к соевым полям, где мелькнет белая церковная колокольня. Джонсонтаун, Силтберг,
Ровена, Здрасьте, Спасибо, Приезжайте-Еще, огромные зеленые тракторы ползут домой, повозка амишей, соломенная
шляпа и борода, две серые лошади.
В Кои имелось футбольное поле, начальная школа, скверик
и остановка на перекрестке дорог. Бакалея Эмерсона, заброшенная очистительная станция, кирпичная почта, бар “У Кента”. Звякнет колокольчик над дверью бара. Двое из четырех
Кэрхэртов обернутся и посмотрят на вошедших через плечо.
Красные плюшевые кресла, выцветший постер Бобби Найта,
дюжина фоток команды Малой Лиги в свитерах бара “У Кен-

Тони Эрли. Рюкзак

Боулинг Грин. Кейв-Сити. Адель сбросила подгузники, и
детский запах наполнил автобус. Люди оборачивались и глазели. “О-Боже-мой, какой ужас!” — произнесла Кармен, вставая с кресла, пока Адель цеплялась ей за шею. Она порылась
[ 53 ]
в пакете с подгузниками на верхней полке.
ИЛ 1/2022
— Помочь? — спросил Джон.
— Нет, милый, спасибо. Уже нашла.
Элизабеттаун, Луисвилл, высокий мост, широкая река,
буксир толкает шесть пустых барж. Добро пожаловать в Индиану. Адель играла в прятки, надев очки Джимми Рэя.
— Вот мы и дома, — сказала Кармен, хотя до Индианаполиса еще два часа на юг, а потом до Кои час на север. Джон зашел
уже слишком далеко, чтобы возвращаться. Он ведь купил бетонный блок, побрил голову, оставил ключи в машине. Представил, как полиция Индианы тормозит автобус на границе
штата, но все это уже не касается Джимми Рэя Гэллапа.
— Я не могу вернуться домой, — сказал Джон, подумав об
этом так, будто пути отступления засеяны минами.
— Почему?
— Судебный запрет.
— Ну так что ж, пусть запрет, невелика беда. Разок я получила такой же, а мы все еще друзья с тем парнем. Просто не
маячь перед ее домом.
Адель протянула ему очки. Он надел их и глубоко вздохнул.
— И мне не надо к Верхнему озеру, — сказал он. — Но уже
слишком поздно, чтобы остановиться. Не знаю, что теперь
делать.
— Тогда поехали ко мне.

[ 54 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

та”. Адель бегает по бару, забегает за стойку, где сестра Кармен
подхватывает ее на руки. “Хоп, тыквенная задница, — смеется
она, — тетя Си-Джей поймала тебя”. Си-Джей худющая и жилистая, ни грамма жирка, глазом моргнет, будто дверь хлопнет.
Несет Адель через бар, подходит к Джимми Рэю и смотрит в
его очки.
— Чё за пират такой? — обращается она к Кармен.
Джон затаил дыхание. Джимми Рэй ничего не сказал.
— Это Джимми Рэй, — говорит Кармен. — Мы встретились
в Северной Каролине.
— Зачем ему солнечные очки в доме?
— Спроси сама.
— Эй, зачем тебе очки в доме?
— Глаза болят, — бормочет он, — это из-за сварки.
— Ты мне этого не говорил, — сказала Кармен. Она плюхнулась в кресло, добравшись до меню. — Умираю с голоду.
— Кэр, понимаешь, я не могу содержать тебя и всех, кого
ты притащишь с собой, — говорит Си-Джей. — Потяну только
Адель.
— Я займусь этим, — говорит Джон. — Это мое дело.
Кармен и Адель занимали одноместный трейлер на обочине
пыльной дороги, за соевым полем. Джон вытаскивал ее сумки
из машины, пока она несла Адель внутрь. Люстра в виде колеса,
коробки с хлопьями, грязная посуда, зеленый лохматый ковер,
оранжевый плюшевый диван, залатанный скотчем, с картины
на стене взирают два печальных мальчика в костюмах матадоров. Джон сбросил рюкзак на диван, багаж Кармен, чиркнув, загремел в коридоре, который чуть шире, чем его плечи. Адель
крепко спала в комнатушке размером с надувной матрас. За
стенкой было слышно Кармен в туалете. “Просто кинь это куданибудь”, — крикнула она.
Джон разместился в “гостевой комнате”, как ее называла
Кармен. Огромная кровать, ореховый шкаф, доставшийся в наследство, сундук, ободранная детская кроватка, велотренажер,
заваленный пальто — не то что пройти, встать негде. Кровать закидана вещами из прачечной — чистыми, заверила Кармен, просто не успела разобрать. Она взобралась на кровать, спихнув вещи в кроватку, подползла к окну и включила кондиционер. Тот,
нагнетая холод, взревел, словно арктический самолет.
— Прости, что так громко, — сказала она. — Он для больших комнат.
— Люблю спать в холоде, — ответил Джон. — И шум люблю. Это прекрасно.
— Боюсь, у тебя не самое лучшее место. Захочешь, приходи
к нам с Адель. Места хватит.

Тони Эрли. Рюкзак

— Лучше не надо. На матрасе меня укачивает.
— Ну тогда ладно. Хороших снов.
— И тебе.
Ночью Джон перетянул вещи из кроватки, перебрался под
[ 55 ]
них, сложив их на себя горкой. Он все еще укладывался, когда ИЛ 1/2022
дверь открылась, и в комнату скользнула Кармен в прозрачной
ночнушке. В приоткрытую дверь падал свет из коридора. Она
присела на край кровати, потом подтянула пятки под себя и
положила ладони на колени. Джон смотрел на нее из-под штанов, которые накинул на голову. Она разгладила ночнушку на
коленях, потом растянула ее и тронула Джона за ногу.
— Эй, — сказала она, — ты спишь?
— Нет.
— Не могу заснуть. Чего-нибудь хочешь?
— Например?
— Ну, не знаю. Можем, например, порно посмотреть. Или
типа того.
— Ох, — сказал Джон, — нет. Нет, спасибо. Устал, не до кино.
— Да, ты прав. Я тоже не смогу досмотреть до конца.
Взяла детский комбинезончик, сложила его, нюхнула и
бросила в кроватку.
— Может, все-таки немного посмотрим?
— Кармен, я действительно очень, очень устал. Пожалуйста, иди спать.
— Ладно. Я тоже хочу спать. Просто подумала, ну, если захочешь, мы можем кое-чем заняться.
— Я понял. Очень ценю. Доброй ночи, Кармен.
Она сползла с кровати и помахала ему из коридора, сказав:
“Доброй ночи, Джимми Рэй”, — и закрыла дверь.
В полдень Кармен и Адель потащили его на пикник. Они
обошли соевое поле, свернули у бара направо, потом прошли
пятьдесят футов по шоссе и от дороги направились к скверу.
Качели, карусели, турники, втиснутые на одну площадку вместе с мусоркой, кедровой беседкой, тремя столами для пикника, тощим кленом, отбрасывающим жидкую тень на фонтан.
Кармен выложила сэндвичи с перцем и сыром, нарезанным
треугольниками, пакет чипсов, бумажные стаканчики для лимонада без сахара. Подошла Си-Джей, раскидала по столу
длиннющие багеты, завернутые в белую бумагу.
— Эмерсоны кладут слишком много мяса в бутерброды, —
сказала она. — Надеюсь, вам понравится копченая говядина.
Пока Кармен играла с Адель на качелях, Си-Джей вертелась вокруг стола, потом остановилась возле Джимми Рэя,
спиной к сестре, как бы напрашиваясь на разговор, уперев ладони в крышку стола.

[ 56 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Ну вот, — сказала она, — а теперь пора выяснить, что ты
за птица.
— Валяй, — ответил Джимми Рэй.
— Уже спал с ней?
— Нет.
— Значит, сегодня планируешь?
— Не-а.
— Понимаешь, она считает тебя своим парнем.
— Не знаю, с чего это она взяла.
— Ты живешь в ее доме, болван. Глазел на нее, сказал, что
у нее чудесный ребенок. Ты же не труп.
— Я к ней пальцем не притронулся.
— Она знать не знает, кто ты такой, а ты ночуешь в ее чертовом трейлере.
— В гостевой комнате, — сказал он.
— Верно. Зачем ты ей врешь?
— Я не вру.
— Нет, врешь. Ты никогда не был механиком. И сварщиком. Могу сказать по этим хорошеньким ручкам, ты и дня в
своей жизни не работал. Что соврешь на этот раз? Кто ты?
Террорист? Серийный убийца? Педофил?
Джон ничего не ответил. Она верно подметила насчет его
рук. Джимми Рэю нужно придумать другую работу.
— Я не знаю, кто ты, — продолжала она, — не знаю, что у тебя на уме, но тебе здесь не место и тебе точно не следует устраивать шашни с моей сестрой. Так что не морочь голову
Кармен и мне тем более.
— Даже не пытаюсь.
— Тем не менее. Даю тебе двадцать четыре часа. Адель останется на ночь у меня, и, если ты все еще будешь в Индиане,
когда я вернусь, клянусь Богом, поотрываю тебе руки и ими
же забью тебя до смерти посреди двора. Вкурил?
— Так точно, — ответил Джон.
— Си-Джей! — крикнула Кармен с качелей. — Смотри, какая смелая девчонка!
Си-Джей повернулась, захлопала в ладоши.
— Адель! Смотри-ка, — кричала она, — как ты высоко взлетела!
Джон снова лег на кровать, когда они вернулись в трейлер,
и пролежал так весь день. Рев кондиционера и холодный воздух — единственное, что не давало ему уснуть. Несколько раз
он собирался сходить в туалет, но тишина снаружи каждый раз
словно вдавливала его в кровать. Даже теплый воздух за дверью не смягчал арктической атмосферы комнатки. На ужин
Кармен принесла ему томатного супа, но Джон не был голоден.

Тони Эрли. Рюкзак

Ночью она протащила рюкзак через дверной проем за лямки.
Сквозь открытую дверь проникал свет из коридора, и, взобравшись на кровать, она стала выкладывать содержимое
рюкзака. Коробку с надувным плотом и весло положила на
[ 57 ]
матрац, сверху примостила насос. Цепь положила на кровать, ИЛ 1/2022
осмотрела два замка, осторожно сложила их рядом с цепью.
Джон вылез из-под груды одежды и, сев, произнес:
— Что ты делаешь?
— Я хочу, чтобы ты мне сказал, что ты собираешься со
всем этим делать.
— Зачем ты рылась в моих вещах?
— Так Си-Джей сказала. Говорит, надо проверить, может,
ты из ИГИЛ?
— Ты трогала спальный мешок?
— Не надо было приносить заряженное оружие в мой дом, —
сказала она. — У меня ребенок.
— Ты права, — сказал он. Джимми Рэй Гэллап, конечно, болван, но ведь Джон должен быть умнее. Он с ненавистью подумал,
что бы сказали Шарлотта или Си-Джей, узнай они об этом. — Ты
совершенно права. Мне очень, очень жаль. Где пистолет?
— Положила обратно в мешок, патроны выбросила в поле.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, неплохая идея. Очень хорошо.
Она тронула цепь пальцем, словно та была живая.
— Для чего это?
Джон покачал головой.
— Ты у меня в доме. Си-Джей думает, что ты опасен. Ты
должен сказать, что собираешься со всем этим делать.
“Какого черта, — подумал Джимми Рэй. — Скажи ей. Ты
уже облажался, когда позволил найти пистолет”.
— Я собирался ехать автобусом до Верхнего озера, а потом
автостопом, пока не окажусь невесть где в самый глухой час
ночи. Затем я собирался накачать плот, обмотаться цепью с
бетонным блоком и выплыть в озеро. Там прострелить плот
и застрелиться самому.
Кармен долго сидела молча, потом взяла оба замка, переложила их на цепь. Вытерла нос тыльной стороной ладони.
— Не уверена, — сказала она наконец. — Вода слишком прозрачная, ты мог быть в сотне футов под водой и тебя все равно было бы видно.
— Не знаю насчет воды, — сказал Джон. — Никогда не был
на Верхнем озере.
— Зачем тащить бетонный блок через всю страну, если его
можно найти на месте? Я бы надела охотничью жилетку и набила ее камнями.

[ 58 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Просто был такой план, — сказал Джон. — Он не сработал. У меня не получилось. Теперь у меня нет плана.
Утром он подумал, что теперь она, должно быть, отвезет
его на автостанцию Индианаполиса. У него мало денег, а
Джимми Рэю Гэллапу еще надо купить куда-нибудь билет. Потом, когда автобус доедет, надо снова куда-то идти. Кармен
вернется в Кои и на следующий день выйдет на работу. Какой-нибудь другой болван, избежав радаров Си-Джей, обратит внимание на Кармен, она будет смеяться и разговаривать
с ним, и он подсядет к ней поближе.
— О, почти забыла, — сказала она. — Постирала твою футболку с “Hall&Oates”. — И протянула футболку ему. Футболка
пахнула солнцем.
Джон и Шарлотта были на концерте “Hall&Oates” в Клемсоне, что в Южной Каролине, когда только начали встречаться.
Тогда они впервые провели ночь вместе. Впервые остановились в мотеле. Джон все никак не мог понять расположение
мест в “Литтлджон Колизеум” и взял билеты на места позади
музыкантов. Холла, довольно высокого, было неплохо видно, а
вот Оутс, такой маленький, что мог бы поместиться внутри
большого барабана, едва был заметен. Единственный музыкант, которого они смогли рассмотреть, был саксофонист —
Холл представил его как “мистер Кэжуал”, — он сыграл несколько соло, стоя на сцене прямо перед ними.
— Думаю, без банданы и очков ты мне больше нравишься, — сказала Кармен. Она подалась вперед и коснулась его лица. — Так ты выглядишь, как Джон.
— Джон... — Он уставился на нее.
— Хах, я нашла твои права.
— Ох, Кармен.
— Не переживай.
— Господи, я не переживаю, я пытался сбежать, а теперь
ты знаешь, откуда я.
Она взглянула на его руки:
— И я уже рассказала Шарлотте, где ты.
“Получил, чего хотел”, — подумал Джимми Рэй. Патрульный полицейский, должно быть, вломится с минуты на минуту. В течение часа его госпитализируют в психушку в Индианаполисе. Там его продержат, пока Шарлотта не заберет его
в Северную Каролину. Она, конечно, позволит ему вернуться
домой, после психологического лечения, на которое сама его
и отправит, но никогда ему этого не простит. Всякий раз,
взглянув на него, будет вспоминать, как он сел в автобус, идущий на север, с бетонным блоком и пистолетом, о котором
никогда ей не говорил.

— Когда я нашла твои права, сразу поискала в интернете.
Вся Северная Каролина тебя ищет. Ты в тренде в твиттере.
Отправила Шарлотте сообщение в личку. Думала, она увидит
его утром, а она позвонила через полминуты.
[ 59 ]
— Что сказала?
ИЛ 1/2022
— Сказала мне и семье держаться подальше, не пытаться
тебя удержать, если захочешь уйти, но, если уйдешь, позвонить в полицию. Просила тебе передать, что уже в пути.

1. Жаргон музыкантов; имеется в виду соло, которое музыкант исполняет
на саксофоне в композиции “Хищница”.

Тони Эрли. Рюкзак

Утром Джон надел футболку. Ткань на спине разошлась, обветшав за годы в гараже, но это был единственный предмет
одежды, не принадлежавший Джимми Рэю Гэллапу. Еще он
надел бандану и очки Джимми Рэя: пусть это все тот же Джимми Рэй, что бежал из Северной Каролины, но ведь он также и
Джимми Рэй, проводивший Кармен и Адель в Индианаполис.
Важно, чтобы именно Джимми Рэй дождался Шарлотту.
Той ночью в Клемсоне Шарлотта даже не обмолвилась, какие плохие места он выбрал. Они могли бы сидеть хоть в секторе И — “Идиоты”. Потом они вместе спали, впервые, ни разу до этого не проведя ночь вместе. И потом Джону
отчаянно-тревожно хотелось принять душ вместе с ней. До
этого он никогда не был в душе с девушкой, да и кто бы захотел этого с таким идиотом, как он? Но с Шарлоттой все получилось. Она провела его через завал за сценой. Она танцевала
с ним, держа его за руку, и всякий раз, когда мистер Кэжуал появлялся с их стороны сцены, она запрыгивала на плечи Джона, махала руками и вопила так, как если бы сам Господь Бог
сошел с небес, чтобы постоять с краю сцены и запилить соляку1 для “Хищницы”.
Джон и Кармен ждали Шарлотту на ступенях трейлера,
пока Адель играла во дворе. Он глаз не сводил с остановки за
соевым полем, а Кармен, прислонившись к нему, с телефона
просматривала его страницу на “Фейсбуке”. У Шарлотты и
правда волосы такого цвета? Карли высокая? Это твой дом?
Твоя машина? Она показала Джону его фото в классе в
Орендж-Акэдеми: сидит нога на ногу, руки закинуты за голову, на лице широкая улыбка. Глава исторического факультета, полон самодовольства.
— А я в школе не любила историю, — сказала Кармен. — Не
видела в ней смысла.

[ 60 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

— Думаю, в ней и правда не много смысла, — сказал
Джон. — Просто ворох историй, которые мы пересказываем
друг другу. Самое важное, кто был первым.
Однажды на подножке трейлера в Кои, штат Индиана, сидели мужчина с девушкой. Малыш играл во дворе. Этот мужчина отправился в путешествие, чтобы покончить с собой, а
девушка случайно помешала ему. На другой стороне соевого
поля у перекрестка налево свернула дорогая белая машина,
добралась до конца поля и съехала на пыльную дорогу, где
стоял трейлер. В машине сидела женщина, она приехала, чтобы забрать этого мужчину домой.
— Вот и она, — сказал Джон.
— Адель, иди сюда, — сказала Кармен. — Мама вытрет тебе
лицо.
Машина притормозила, неуверенно подкатила к дорожке и
остановилась на обочине. Кармен сделала знак обеими руками,
и машина встала рядом с усопшим “понтиаком”. Плечи Джона
сжались под футболкой, он отвел их назад, шея замерла.
В Клемсоне во время последнего выхода мистер Кэжуал
показал на Шарлотту и, выкрикнув перед финальным соло:
“А это для тебя”, упал на колени, изогнулся над саксофоном и
выдул ноту, столь высокую и длинную, что Джон, методист,
всегда такой сдержанный, завопил от изумления. Шарлотта
резко вскочила ему на плечи, он чуть не уронил ее. Люди вокруг них бросали в воздух пивные банки, мистер Кэжуал
вдруг стал им не интересен. Шатаясь, он поднялся на ноги, завершая последние такты соло, выдохшийся, лицо его стало
багровым. Послал воздушный поцелуй Шарлотте, дважды
ударил себя в грудь, показал на Джона и ушел. Группа раскланялась на другой стороне сцены и тоже ушла. Вспыхнули огни. И когда Джон снимал Шарлотту с плеч, она, выгнувшись
в его руках, обернулась и поцеловала его. Поцелуешь, закадришь — от меня не убежишь. На выходе с арены Джон тогда и
купил эту футболку.
Дверца открылась, и возникла хмурая Шарлотта. Она не
была уверена, что не ошиблась адресом. Сказала: “Простите...”. Джон встал, послушно снял бандану и очки. Шарлотта
вышла из-за машины. И раскинула объятия.
— Джон, — произнесла она, — о Джон.

Нелла Ларсен
[ 61 ]
ИЛ 1/2022

Убежище
Перевод Анастасии Елагиной

Первая

Н

А южном побережье, между Мертоном и Шоборо, от
моря и до одичалых полей разорившихся фермеров
пролегает узкая, всего в полмили шириной и около десяти миль длиной, полоса заброшенной земли. Вдоль ее края тянется полузаросшая дорога с еще заметной колеей повозок, сейчас уже либо сгнивших, либо разобранных на дрова. Дорогой
почти не пользуются — не так давно к западу от нее проложили
шоссе, да и повозок значительно меньше, чем автомобилей.
По заброшенной дороге торопливо шел человек. Даже несмотря на спешку, он ступал аккуратно, ночь была безветренной, и тишина усиливала каждый звук; можно было услышать
даже хруст ветки. А для мужчины осмотрительность была так
же важна, как и скорость.
У одинокого коттеджа, застенчиво отодвинувшегося от
края дороги, человек остановился на секунду в нерешительности, но затем пересек лужайку и подошел к дому. Из-за кустов,
растущих у самой стены, он заглянул в освещенное кухонное
окно и увидел Энни Пул, месившую тесто для печенья к ужину.

© Anchor Books, 1996
© Анастасия Елагина. Перевод, 2022

[ 62 ]
ИЛ 1/2022

Путник был большим чернокожим мужчиной со светло-карими глазами, в которых странно соседствовали страх и удивление. В свете окна на его толстом, потном лице, больших руках и изорванной одежде виднелся серый слой грязи. В
курчавых волосах застряли кусочки засохших листьев и пожухлой травы.
Он протянул руку, будто хотел постучаться, но вместо этого просто направился к двери и вошел, даже не постучав.

В малом жанре

Вторая
Женщина тотчас подняла на него карие глаза, но с места не
двинулась. Она спросила:
— Что, спешишь, Джим Хаммер? — хотя на вопрос это походило мало.
— Я попал в передрягу, миссис Пул, — сообщил Джим слабым голосом, руки его дрожали.
— Что ты выкинул на этот раз?
— Стрелял в человека, миссис Пул.
— Да прям? — женщина казалась спокойной. Но последние
слова произнесла слишком быстро.
— Да, мэм. Стрелял. — В голосе Джима слышалось удивление,
будто он и сам не мог до конца поверить в то, о чем говорил.
— Убил?
— Не знаю, миссис Пул. Не знаю.
— Белого или негра?
— Поди угадай, миссис Пул. Будто бы белого.
Энни Пул взглянула на него с презрением. Это была миниатюрная высохшая женщина лет пятидесяти c веснушчатым лицом цвета старой меди и шапкой седых вьющихся волос. Но за
этой щуплой фигурой чувствовалась какая-то твердость. Наконец она заговорила, глядя на испуганного здоровяка.
— Ну и чего ты ко мне притащился? Чего тебе надо?
— Дайте мне схорониться здесь до ночи. Спрячьте, пока
они не умотают. Небось, они уже недалеко, — мольба перешла
в испуганный скулеж. — Спрячьте, Христа ради, миссис Пул.
И почему это, язвительно поинтересовалась женщина, она
должна ставить себя под удар и приходить ему на выручку?
— Авдий бы меня спрятал, если бы был дома, — захныкал
Джим.
Энни Пул вздохнула.
— Да, — нехотя согласилась она, помедлив, — что правда,
то правда. Авдий постоянно носится со всяким отребьем. —
Женщина обреченно пожала худыми плечами. — Ей-богу, так
бы и сделал. Уж зная, как он тебя ценит. Непонятно за что.
Как по мне, так ценности в тебе ни на йоту.

Но на ее лице промелькнула тень насмешки, добродушного лукавства и участия. Она продолжала:
— Авдий вроде как к тебе привязался. Cпрячу, так и быть.
Пройдя через кухню, женщина открыла дверь в малень[ 63 ]
кую комнатушку.
ИЛ 1/2022
— Давай сюда, залазь в кровать, а я тебя накрою. Никогда
им тебя не найти в моем дому, пусть даже и заявятся. Да они и
не заявятся. Если только ты не свалял дурака и не дал себя выследить. — Она презрительно взглянула на него. — Но ты всегда был непутевым. Ничего по-людски сделать не можешь. И я
говорю, кабы они не были бы белыми, а ты — негром, так уж,
ей-богу, не дала бы марать кровать, на кой черт ты мне. Сроду
с огнем не играла. Да и Авдий тоже.
— Большущее спасибо, миссис Пул. Вот увидите, я хороший парень. Бог...
Энни Пул оборвала его:
— Нечего на чепуху время тратить. Это мой долг, и от твоего “спасибо” мне ни жарко ни холодно. Ежели Господь дал бы
тебе белое лицо заместо черного, я бы тебя уже взашей вытолкала. А покамест закрой рот и залазь. Не ерзай, не мни белье и
не дай себя сцапать под моей крышей.
Без дальнейших разговоров мужчина сделал, что ему было
сказано. После того как он, весь в грязи, улегся на белоснежную постель, Энни Пул поправила покрывало, а сверху уложила груду свежевыстиранного белья. Затем примяла тут и
там, окинула взглядом, что получилось, и, довольная, вернулась к готовке.

Джим Хаммер притих и стал мучительно ждать, когда нависшая опасность пройдет стороной. Вскоре из кухни донесся аппетитный аромат, и мужчина почувствовал, что умирает от голода. Ему хотелось, чтобы Энни Пул угостила его чем-нибудь.
Хотя бы одним печеньем. Но он знал, что она этого не сделает.
Только не Энни Пул. Слишком уж она суровая, мать Авдия.
Незаметно он погрузился в сон, из которого его вытащил
донесшийся с дороги шум колес. На секунду страх настолько
взял вверх, что Джим чуть было не выскочил из своего душного укрытия в попытке избежать ужаса поимки. Заболело сердце, заболело настолько резко и сильно, что он едва не закричал. Джим почувствовал, что куда-то падает. Ниже, ниже и
ниже... Воспоминания стали тусклыми и далекими... Исчезли... И стремительно вернулись обратно.
Снаружи не раздавалось ни звука. Он прислушался. Тишина. Ни шагов. Ни голосов. Должно быть, проехали. Проехали

Нелла Ларсен. Убежище

Третья

[ 64 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

и даже не остановились спросить у Энни Пул, видела ли она
его. Джим облегченно выдохнул. Толстые губы сложились в
кривую хитрую улыбку. Толково он придумал спрятаться у матери Авдия. Она, конечно, старая ведьма, но здесь безопасно.
Он подождал еще немного, напряженно вслушиваясь, и, не
уловив даже шороха, начал выбираться из кровати. Но тотчас
же замер, в желтых глазах загорелся бледный огонь. До него
донеслись ясные звуки приближающихся к дому шагов. Джим
поспешно залез обратно в невыносимо душную постель и со
страхом прислушался.
Шаги слышались уже неподалеку. Медленные. Тяжелые.
На миг ему даже показалось, что в дом никто заходить и не собирается — так долго это продолжалось. Но вот раздался стук,
затем звук открывающейся двери. Он напрягся всем телом.
Ноги похолодели, вспотели ладони, язык будто одеревенел.
Сердце застучало так громко, что сложно было расслышать,
что говорили в соседней комнате.
— Доброго вечерочка, мистер Лоундс, — голос Энни Пул,
привычно резкий и неприветливый.
Никакого ответа не последовало. Или он прослушал? Со
всей осторожностью Джим сменил положение, придвинувшись головой ближе к краю кровати. Все еще ничего не
слышно. Чего же они ждут? Почему не спрашивают о нем?
Энни Пул, казалось, задавала себе тот же вопрос:
— Не морочьте мне голову, будто вы столько тащились,
чтобы аппетит нагулять.
— Боюсь, у меня для тебя плохие новости, Энни, — осторожно начал шериф.
Джим Хаммер представил его — высокий сутулый мужчина с
седыми, в табаке, вяло повисшими усами, крючковатым острым
носом, холодными голубыми глазами. Билл Лоундс тоже был суровым. И белым.
— Что это еще за плохие новости, мистер Лоундс? — спокойно напрямую спросила женщина.
— Авдий... — начал было шериф нерешительно, затем повторил, — Авдий э, гм, снаружи, Энни. Боюсь...
— Чушь! Вы напутали. Авдий не мог ничего натворить. Мистер Лоундс. Авдий! — пронзительно крикнула она. — Авдий!
Зайди в дом и объяснись!
Но Авдий ничего не ответил и не зашел. Зато зашли другие. Они тяжело ступали, шаркали. Никто не произнес ни
слова. Даже Энни Пул. На пол что-то бережно положили.
— Авдий, мальчик мой, — прошептала мать, — мой мальчик.
Вдруг она встрепенулась:
— Он же жив? Мистер Лоундс! Авдий, он жив?
Ответа на эту мольбу Джим Хаммер не расслышал. Им овладел новый страх.

— Там произошла заварушка, Энни, — мягко сообщил Билл
Лоундс, — в гараже за фабрикой. Какой-то парень пытался украсть покрышки. Авдий услыхал шум и выбежал с ребятами. Напугали негодяя до ужаса. Он выстрелил и удрал. Мы подозреваем
Джима Хаммера. Нашли его кепку. Он всегда был никчемным. [ 65 ]
ИЛ 1/2022
Вор и хитрец. Но мы его разыщем, Энни. Мы его разыщем.
Джим Хаммер под периной мысленно молился.
“Боже! Я не хотел этого. Только не Авдия, Господи. Ты же
знаешь. Ты знаешь”. В исступлении ему в голову пришла мысль,
что лучше всего встать и выйти к ним, пока Энни Пул сама его не
выдала. Для него уже все было кончено. Джим попытался сбросить оцепенение, чтобы выбраться из своего логова. Но не смог.
— Господи! — застонал он. — Господи! — Мучительные мысли беспорядочно метались в голове. Он знал, что время пришло, как и было написано о грешниках где-то в Библии. Бог
простер над Джимом руку и поразил его. Тело парализовало.
Руки и ноги отнялись. Он снова застонал. Больше ему ничего и
не оставалось. Ужас перед новой бедой отвлек Джима от мыслей о поджидающей на кухне опасности.
Но его преследователи ничего не слышали. Билл Лоундс
тем временем продолжал:
— Мы искали Джима на старой дороге. Выяснили, что он
удрал в Шоборо. Ты не видела, может, кто мимо сегодня проходил?
Ответ последовал незамедлительно, твердо:
— Нет, никого не видала. Пока никого.

Джим Хаммер затаил дыхание.
— Ну, — подытожил шериф, — будем работать. Авдий был
хорошим парнем. Были бы все, как он, — прости, Энни. Если
я чем-то могу помочь, говори.
— Спасибо, мистер Лоундс.
Со звуком закрывшейся за мужчинами двери к человеку в
комнате вернулась способность двигаться. Он высвободил
грязные ноги и поднялся, но снова присел. Ему уже не было
холодно, наоборот, жарко, он весь пылал. Джим почти жалел, что шериф не забрал его.
На пороге появилась Энни Пул.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мать Авдия
заговорила. И когда она начала, без слез и укоров, в голосе
слышалась бешеная ярость:
— Слазь с моей перины, Джим Хаммер, и выметайся из
моего дома, благодари Бога, что он дал тебе черное лицо.

Нелла Ларсен. Убежище

Четвертая

Юдора Уэлти
[ 66 ]
ИЛ 1/2022

Благотворительный визит
Перевод Евгения Хвалькова

С

В малом жанре

ТОЯЛ холодный, солнечный день. Утро было в самом
разгаре. Девочка лет четырнадцати выпрыгнула из автобуса у дома престарелых на окраине города, держа в руках
горшок с растением. На девочке было красное пальто, а ее прямые светлые волосы болтались из-под остроконечной белой шапочки, такой, какие носили все маленькие девочки в том году.
Она на миг остановилась возле одного из колючих темных кустарников, которыми муниципалитет украсил дом престарелых,
и медленным шагом направилась к зданию из побеленного кирпича, которое отражало зимний свет солнца, точно ледяная
глыба. Неуверенно поднимаясь по ступенькам, она перекладывала маленький горшочек из руки в руку; затем ей пришлось поставить его и снять варежки, чтобы открыть тяжелую дверь.
— Я из “Кэмп Файр”1... Мне бы посетить пожилую леди, —
сказала она медсестре за стойкой. Медсестра была в белом халате, и казалось, будто ей было холодно; ее коротко подстриженные волосы торчали на самой макушке, словно морская
волна. Мэриан не сказала ей, что это посещение даст ей как
минимум три очка.

© Eudora Welty
© Евгений Хвальков. Перевод, 2022
1. Американская организация молодежи. (Прим. перев.)

Юдора Уэлти. Благотворительный визит

— А ты уже знаешь кого-то из наших обитателей? — спросила медсестра. Она приподняла одну бровь; ее холодный грубый голос походил на мужской.
— Какую-нибудь пожилую леди? Да вообще нет, но... то
[ 67 ]
есть подойдет любая, — пробормотала, запинаясь, Мэриан. ИЛ 1/2022
Свободной рукой она заправила волосы за уши, как делала,
когда ей приходилось садиться за уроки.
Медсестра пожала плечами и встала.
— Шикарная цинерария, — заметила она, проходя по коридору с закрытыми дверями в поисках пожилой леди.
Пол был покрыт разбухшим, вздувшимся линолеумом. Мэриан казалось, будто она плывет по волнам, но медсестра этого не замечала. В коридоре висел затхлый запах. Стояла тишина, пока из-за одной из дверей не раздался кашель какой-то
пожилой дамы — как будто блеяние овцы. Это и предопределило выбор медсестры. Она резко стала как вкопанная, вытянула
руку, согнула локоть и наклонилась вперед, чтобы свериться с
часами на запястье. Потом дважды громко постучала в дверь.
— В каждой палате по два, — бросила медсестра через плечо.
— Два чего? — не подумав, спросила Мэриан. Звук, напоминавший блеяние овцы, чуть не заставил ее развернуться и побежать обратно.
Пожилая женщина открывала дверь, дергая ее короткими,
медленными рывками, и, когда она увидела медсестру, ее старческое лицо искривилось в странной, неприятной улыбке.
Медсестра сильно и бесцеремонно подтолкнула Мэриан, и девочка увидела сбоку профиль другой женщины, старше первой, она лежала в кепке на кровати под одеялом, натянутом до
подбородка.
— К вам посетители, — сказала медсестра и, еще раз толкнув Мэриан, вышла в коридор.
Мэриан стояла, не в силах вымолвить ни слова; обеими руками она держала растение в горшке. Старуха выжидала все с
той ужасной, квадратной улыбкой приветствия на костлявом
лице... Возможно, она что-то сказала. Старуха в постели не
проронила ни слова и даже не оглянулась.
Вдруг Мэриан увидела, как чья-то рука, быстрая, как когти
хищной птицы, поднялась в воздух и сорвала с ее головы белую шапочку. В тот же миг эти когти втащили ее в комнату, и
дверь за ней сразу закрылась.
— Боже мой, боже мой, — сказала пожилая леди.
Мэриан стояла между кроватью, умывальником и стулом.
Крошечная комната была забита мебелью. Все пахло сыростью, даже голый пол. Девочка схватилась за спинку плетеного
стула, мягкого и влажного на ощупь. Ее сердце билось все мед-

[ 68 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

леннее и медленнее, руки леденели, и она не могла расслышать, говорили ли старухи что-то или нет. Она вообще их не
очень-то ясно видела. Как здесь было темно! Штора на окне
была опущена, единственная дверь закрыта. Мэриан уставилась в потолок... Похоже, будто тебя поймали и привели в пещеру разбойников как раз перед тем, как одного из них убили.
— Так значит, ты пришла сюда, чтобы немного побыть нашей маленькой девочкой? — спросила первая разбойница.
Затем из руки Мэриан что-то вырвали — маленькое растение в горшке.
— Цветы! — взвизгнула старуха. Она стояла, нерешительно
держа горшок. — Красивые цветы, — добавила она.
Старуха в постели откашлялась и заговорила.
— Никакие они не красивые, — сказала она очень отчетливо, все еще не поворачивая головы.
Мэриан внезапно наткнулась на стул и села на него.
— Это красивые цветы, — настаивала первая старуха. —
Очень-очень красивые...
Мэриан на миг пожалела, что у нее нет маленького горшочка, она забыла сама взглянуть на растение, прежде чем отдать его. А какие они были-то?
— Вонючие сорняки, — резко сказала другая старуха. Лоб у
нее был бугристый и бледный, а глаза красные, как у овцы.
Она уставилась на Мэриан. У нее, кажется, снова запершило
в горле, и она проблеяла: — Кто-ты-такая?
К своему удивлению, Мэриан забыла, как ее зовут.
— Я из “Кэмп Файр”, — проговорила она наконец.
— Берегись бактерий, — проблеяла овечья старуха, обращаясь в никуда.
— Одна в прошлом месяце приходила навещать нас, — сказала первая старуха.
“Одна бактерия или одна овца?” — полюбопытствовала
про себя Мэриан как будто во сне, держась за спинку стула.
— Нет! — воскликнула другая старуха.
— Да! Читала нам Библию, нам понравилось! — закричала
первая.
— Кому это — нам? — отозвалась женщина в постели.
Странное дело — рот ее был маленьким и печальным, как у домашнего животного.
— Нам понравилось, — настаивала другая. — Тебе понравилось, мне понравилось.
— Нам всем понравилось, — обронила Мэриан, не осознавая, что она что-то сказала.
Первая старуха водрузила растение в горшке на шкаф, так
высоко, что его едва можно было разглядеть снизу. Мэриан

Юдора Уэлти. Благотворительный визит

не понимала, как ей удалось поставить его туда. Да как она вообще могла забраться так высоко?
— Не обращай внимания на старую Эдди, — сказала она девочке. — Она сейчас больна.
[ 69 ]
— Ты закроешь свой рот? — спросила женщина в посте- ИЛ 1/2022
ли. — Это неправда.
— Рассказывай сказки!
— Я больше не могу тут остаться ни на минуту, правда, не
могу, — вдруг сказала Мэриан. Она посмотрела на мокрый пол
и подумала, что, если бы ее здесь стошнило, им пришлось бы
ее отпустить.
Первая старуха с важным видом села в кресло-качалку —
еще один предмет мебели! — и начала раскачиваться. Пальцами одной руки она теребила очень грязную булавку с камеей
на груди.
— Как твоя учеба в школе? — спросила она.
— Я не знаю... — сказала Мэриан. Она попыталась думать,
но у нее не получалось.
— Ах, как эти цветы прекрасны! — прошептала старуха. Казалось, она раскачивалась все быстрее и быстрее; Мэриан не
понимала, как можно качаться так быстро.
— Они уродливы, — сказала женщина в постели.
— Если мы принесем цветы... — начала Мэриан, но спохватилась и замолчала. Она чуть было не сказала, что если девочки из “Кэмп Файр” принесут цветы в дом престарелых, то за
этот визит им будет засчитан один дополнительный балл, а
если они возьмут с собой в автобус Библию и почитают ее пожилым дамам, засчитают вдвойне. Но старуха все равно не
слушала; она раскачивалась и смотрела на другую старуху, которая точно так же смотрела на нее с кровати.
— Бедняжка Эдди больна. Ей нужно принять лекарство —
вот видишь? — сказала она, указывая ороговевшим пальцем
на ряд пузырьков на столе и раскачиваясь так сильно, что ее
черные тапки не касались пола, как у маленького ребенка.
— Я больна не больше, чем ты, — сказала женщина в постели.
— Ты очень больна!
— Просто у меня больше здравого смысла, чем у тебя, вот
и все, — сказала другая пожилая женщина, тряся головой.
— Это она всем перечит только тогда, когда вы приходите, — доверительно сказала первая старуха. Она остановила
качалку, аккуратно поставив ногу на пол, и наклонилась к Мэриан. Ее рука потянулась — на ощупь она была похожа на липкий лист петунии.
— Замолчи, пожалуйста! Замолчи, пожалуйста! — крикнула
вторая старуха.

[ 70 ]

В малом жанре

ИЛ 1/2022

Мэриан судорожно откинулась на спинку стула.
— Когда я была такой маленькой девочкой, как ты, я ходила в школу и все такое, — сказала старуха тем же доверительным тоном, ее голос звучал угрожающе. — Не здесь, в другом
городе...
— Замолчи! — сказала больная. — Ты никогда не ходила в
школу. Ты никогда не приходила и никогда не уходила. Ты никогда не была ничем — ты была только здесь. Ты не рождалась!
Ты ничего не знаешь. У тебя все пусто — твоя голова, твое сердце, руки и твой старый черный кошелек пусты, — ты мне все
это показывала. И все же ты говоришь, говоришь, говоришь,
говоришь, говоришь все время, пока я не почувствую, что схожу с ума! Кто ты? Ты чужой, совершенно чужой человек! Разве
ты этого не знаешь? Неужели они в самом деле так устроили:
приставили к каждому по чужому, который говорит, качается
в кресле и выбалтывает всю свою галиматью? Неужели они
всерьез полагают, что я смогу в том же духе день за днем, ночь
за ночью, вечно жить в одной комнате с ужасной старухой?
Мэриан увидела, как глаза старухи заблестели и уставились на нее. Старуха смотрела на нее со смесью отчаяния и
расчета на лице. Ее маленькие губы внезапно раздвинулись,
обнажив полукруг вставных зубов с коричневыми деснами.
— Иди сюда, я хочу тебе кое-что сказать, — прошептала
она. — Иди сюда!
Мэриан дрожала, ее сердце на мгновение почти перестало биться.
— Хватит, Эдди, хватит, — сказала первая старуха. — Это
невежливо. Ты знаешь, что на самом деле случилось сегодня
со старой Эдди? — Она тоже посмотрела на Мэриан; одно ее
веко отвисло.
— В чем дело? — глупо повторила Мэриан. — Что с ней
такое?
— Да она злится, потому что у нее день рождения! — сказала первая старуха, снова начиная раскачиваться и тихонько
каркая, как будто сама разгадала свою загадку.
— Это не так, это не так! — кричала старуха в постели. — Сегодня не мой день рождения, никто, кроме меня, не знает, когда он будет, и, пожалуйста, помолчи и больше ничего не говори, или я сойду с ума! — Она снова перевела взгляд на Мэриан и
вскоре сказала тихим, туманным голосом: — Когда уже сил нет,
я звоню в этот звонок, и приходит медсестра. — Из-под залатанного покрывала вытянулась ее рука — иссохшая, тонкая маленькая рука с огромными черными веснушками. Трясущимся пальцем она указала на маленький колокольчик на столе среди
пузырьков.

— Сколько вам лет? — Мэриан вздохнула. Теперь она видела
старуху в постели очень близко и ясно, и очень резко, со всех
сторон, как бывает во сне. Она задумалась о ней — задумалась
всего на миг, как будто в мире больше не было ничего, о чем
[ 71 ]
можно задуматься. Такое случилось с Мэриан в первый раз.
ИЛ 1/2022
— Этого я никому не скажу!
Старое лицо на подушке, над которым склонилась Мэриан, как будто медленно сжалось в точку и распалось. Тихие
всхлипы вырвались из маленького открытого рта. Старуха напоминала овцу — маленького ягненка. Мэриан склонилась к
ней, ее светлые волосы свисли вперед.
— Она же плачет! — Она повернула разгоряченное лицо к
первой старухе.
— Эдди — она такая, — злобно сказала старуха.
Мэриан вскочила и направилась к двери. Теперь когти
почти коснулись ее волос, но недостаточно быстро. Девочка
надела свою шапочку.
— Вот молодец, вот это настоящий визит, визит так визит, —
повторяла старуха, семеня за Мэриан вдоль по коридору. Она
вдруг ухватилась сзади за девочку своими острыми маленькими
пальчиками. — Малышка, у тебя не найдется лишнего пенни для
старухи, у которой нет совсем ничего своего? У нас нет ничего
на свете — ни пенни на конфеты — ничего! Малышка, всего одну монетку, один пенни...
Мэриан яростно рванулась из старческих рук и оказалась
на свободе. Она побежала по коридору, не оглядываясь и не
глядя на медсестру, которая, сидя за столом, читала “Филд энд
Стрим”. Медсестра таким же, как в первый раз, заученным
тройным движением сверилась со своими наручными часами
и машинально задала вопрос, который задают посетителям во
всех учреждениях:
— Останешься поужинать с нами?
Мэриан не отвечала. Она толкнула тяжелую дверь, выскочила на холодный воздух и сбежала по ступенькам.
Под колючим кустарником она наклонилась и быстрым
незаметным движением достала красное яблоко, припрятанное там.
Ее светлые волосы под белой шапочкой, алое пальто, голые
колени сверкали на солнце, когда она бежала навстречу большому автобусу, мчащемуся по улице.
— Подожди! — крикнула она. Автобус остановился как будто по приказу свыше.
Она запрыгнула в него и откусила от яблока большой кусок.

Литературное наследие

Кейт Шопен
[ 72 ]
ИЛ 1/2022

Два рассказа
Перевод и вступление Анастасии Ашитковой

Кейт Шопен, урожденная Кетрин О`Флаэрти, родилась 8 февраля 1850 года в Сент-Луисе, штат Миссури, в семье ирландского коммерсанта Томаса
О`Флаэрти и Элизы Фэрис, представительницы французской семьи, чья история прослеживается до 1764 года, когда Сент-Луис был основан. В 1870
году Кейт вышла замуж за Оскара Шопена, сына богатого плантатора и коммерсанта из Луизианы. После свадьбы пара переехала в Новый Орлеан, где
провела следующие девять лет жизни. В 1879 году дело Оскара Шопена
прогорело, и семья, в которой к тому моменту появилось уже шесть детей,
была вынуждена переселиться в небольшой городок на юге прихода Накитош. В 1882 году Оскар умер, оставив супруге долги. Кейт Шопен удавалось
довольно успешно управлять плантациями и магазинами мужа, но через
два года она все продала и переехала в Сент-Луис к матери, которая умерла через год. Кейт Шопен впала в депрессию из-за потери супруга, матери
и дела, и друг семьи Фредерик Кольбенхайер посоветовал ей обратиться к
литературной деятельности, полагая, что это занятие может оказать положительный терапевтический эффект.
Кейт Шопен стала писателем, когда ей исполнилось уже тридцать девять лет. Ее профессиональная карьера продлилась чуть больше десяти

© Анастасия Ашиткова. Перевод, вступление, 2022

[ 73 ]
ИЛ 1/2022

Кейт Шопен. Два рассказа

лет — с 1889 по 1904 год. Современникам Шопен была преимущественно
известна как автор коротких рассказов благодаря двум сборникам — “Народ Байу” (“Bayou Folk”, 1894) и “Ночь в Акадии” (“A Night in Acadie”,
1897).
Названия сборников отсылают к уникальному миру Луизианы, региону
на юге Соединенных Штатов. Эти территории отличались мультикультурализмом и многоязычным составом населения: здесь французские и испанские влияния, которые были связаны еще с первыми годами колонизации,
перемешивались с культурой коренных американцев и традициями афроамериканского населения.
Французская колонизация этих территорий была связана с деятельностью Кавалье де ла Саля в 80-х годах XVII века. В 1762 году в Фонтебло был
подписан договор, согласно которому Луизиана почти на сорок лет перешла под контроль Испании. В 1803 году Наполеон вернул эти территории
Франции, но практически сразу передал их Соединенным Штатам в рамках
“Луизианской покупки”.
Луизиана стала домом для разных франкоговорящих культурных
групп. Жителей Луизианы французского происхождения именовали "креолами". Луизианские креолы, потомки европейцев-колонизаторов, во всех
отношениях были элитой штата, они с гордостью сохраняли свои традиции,
язык и приверженность католицизму. Еще одна франкоговорящая группа — акадийцы (или каджуны). Эти люди были насильственно выселены
британцами с территори Акадии (ныне Новая Шотландия) в 1755 году. В то
время, когда работала Кейт Шопен, они были беднее и хуже образованны,
чем другие жители Луизианы французского происхождения, но тоже старались сохранять свой особый уклад жизни.
Популярность Кейт Шопен при жизни была обусловлена тем, что она
стала так называемым “региональным писателем”. В поле ее внимания в
первую очередь попадали быт, традиции, языковые особенности разных
культурных групп, населяющих Луизиану. По иронии судьбы в начале XX
века интерес к “местным краскам” стал восприниматься как нечто провинциальное и малозначимое, и наследие Кейт Шопен было предано забвению.
В действительности творчество писательницы не ограничивалось этнографическими зарисовками. На рубеже веков ее все больше интересуют
разные психологические аспекты, кроме того, она экспериментирует с
формой. В 1897 году на страницах журнала “Вог” появляется рассказ “Египетская сигарета”, в котором ярко звучит декадентский мотив болезненного видения. В этой работе Шопен отдает дань моде на восточные мотивы.
Она не только выносит в заглавие отсылку к Египту, который нередко ассоциировался с мистикой, и создает образ занесенной песком и затерянной
во времени земли, но и использует приемы, характерные для древневосточной литературы.

Ночь в Акадии
[ 74 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

Н

А плантации делать было нечего, и Телесфор, у которого водилось несколько долларов в карманах, подумал о том, чтобы выбраться и провести воскресный
день в окрестностях Марксвилла.
В действительности в окрестностях Марксвилла развлечений было не больше, чем по соседству с его небольшой фермой. Но в то же время там не будет ни Эльвины, ни Амаранты, ни дочек ма’ам Вальтур, изводивших его сомнениями,
пытавших нерешительностью и превращавших самую душу
его во флюгер, с которым играют попутные ветра любви.
В свои двадцать восемь Телесфор уже давно ощущал, что
нуждается в супруге. Без оной его дом был подобен опустевшему храму, в котором нет ни алтаря, ни подношений. И
осознание этой потребности было столь острым, что он по
меньшей мере дюжину раз в течение прошедшего года готов
был сделать брачное предложение практически такому же количеству разных молодых женщин по соседству. Вся сложность, вся проблема заключалась в том, что Телесфор никак
не мог принять решение. У Эльвины были красивые глаза, и
они часто искушали его все же объясниться. Но для супруги
ее кожа была слишком смуглой, а движения медлительными и
тяжелыми. Он подозревал, что в ней течет индейская кровь,
а мы все знаем, что индейская кровь приводит к изменам. Во
внешности Амаранты не было подобных препятствий для
брака. И если ее глаза и не были столь же хороши, как глаза
Эльвины, то кожа у нее была превосходна; сама же она была
до крайности стройна, а движения ее были поспешными, когда она выполняла домашние дела или шла по сельским тропинкам в церковь или в лавку. Телесфор практически уверовал, что Амаранта станет ему превосходной женой. Он даже
однажды уже было вознамерился высказаться, как, так уж было угодно богу случая, ма’ам Вальтур приметила его, когда он
проходил мимо, и соблазнила его зайти и отведать кофе и
bagnеs1. И у него ведь было не каменное сердце, чтобы воспротивиться или остаться бесчувственным перед прелестями
и совершенствами девочек Вальтур. И в конце концов была
ведь еще вдова Ганаша, скорее обольстительная, чем привлекательная, c изрядным состоянием в личном распоряжении.
Пока Телесфор взвешивал свои шансы на счастье и даже бла-

1. Сладкую выпечку (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Дядя (каджунское произношение французского mon oncle или un oncle).

[ 75 ]
ИЛ 1/2022

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

гоприятный исход в случае с вдовой Ганаша, она вышла замуж за мужчину помоложе.
Ввиду этих обстоятельств Телесфор порой чувствовал
сильное желание совершить побег, сменить обстановку на
день-другой и таким образом, взглянув под иным углом, обрести хоть малейшую ясность.
И вот в субботу утром он решил, что проведет воскресенье
в окрестностях Марксвилла, и в тот же день обнаружил, что
стоит на деревенской станции и ждет поезда, направляющегося на юг.
Он был крепким молодым парнем с приятными крупными
чертами и решительным выражением лица (несмотря на колебания в вопросе выбора жены). Он был тщательно одет в темно-синее “готовое платье”, которое хорошо сидело, поскольку на Телесфоре все что угодно сидело хорошо. Он был свежевыбрит,
подстрижен и держал в руках зонтик. Он надел (слегка сдвинутую на один глаз) соломенную шляпу вместо привычной серой
фетровой шляпы, но лишь потому, что как-то его дядюшка Телесфор надел фетровую и был за то побит. Его поведение строилось всецело на воззрениях, противоположных оным его дядюшки Телесфора, на которого он, однако же, был невероятно
похож в ранней юности. Старший Телесфор не умел ни читать,
ни писать, поэтому младший поставил перед собой цель овладеть этими добродетелями. Его дядюшка предавался развлечениям, занимаясь охотой, рыбной ловлей и сбором мхов, — ко всем
этим занятиям племянник питал отвращение. Что же касается
ношения зонтика, то “нонк”1 Телесфор мог бы обойти весь приход во время ливня и только потом вспомнить о нем. Одним словом, Телесфору, который намеренно двигался в направлении
противоположном курсу его дядюшки, удавалось вести упорядоченный, трудолюбивый и респектабельный образ жизни.
Апрельский день выдался довольно теплым, но вагон не был
переполнен, и Телесфору даже посчастливилось завладеть последним свободным местом у окна с затемненной стороны. Он
не часто путешествовал по железной дороге, ведь выезжал он
обычно верхом на лошади или в открытой коляске, а потому небольшое путешествие должно было увлечь его.
Среди присутствующих не было никого, с кем бы Телесфор был настолько хорошо знаком, чтобы завести беседу:
окружной прокурор, которого он знал только в лицо, французский священник из Накитоша да еще несколько лиц, которые были знакомы лишь потому, что они были местными.

[ 76 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

Да у него и не было большого желания с кем-либо разговаривать. В полях оставалась еще значительная часть неубранного урожая хлопка и кукурузы, и Телесфор наполнялся радостью, безмолвно созерцая его и сравнивая со своим.
Уже в конце путешествия в поезд вошла юная девушка. И
прежде девушки время от времени входили и выходили, но
возможно именно эта привлекла внимание Телесфора из-за
суматохи, которой сопровождалось ее появление.
Она распрощалась со своим отцом на платформе и, уже когда вошла, помахала ему рукой на прощание за пыльным, залитым солнцем оконным стеклом, ведь устроиться ей пришлось
на солнечной стороне. Казалось, она была возбуждена и все ее
мысли были поглощены неослабевающей заботой, которой
она щедро одаривала большой сверток: она внесла его с религиозным трепетом и благоговейно положила на сиденье перед
собой.
Ее нельзя было назвать ни высокой, ни низкой, ни дородной, ни тонкой. Да и красавицей она не была, впрочем как и
дурнушкой. Она была одета в платье из узорчатого батиста с
несколько низким вырезом сзади, который обнажал округлую,
нежную nuque1 с несколькими прильнувшими завитками мягких каштановых волос. На ней была шляпка из белой соломки,
загибавшаяся кверху с той стороны, где был приколот букетик
анютиных глазок, и серые фильдекосовые2 перчатки. Очевидно, девушке было жарко, она все время отирала лицо. Затем, безрезультатно поискав свой веер, она стала обмахиваться платком и наконец попыталась открыть окно. С тем же
успехом она могла бы попробовать сдвинуть берега Ред-Ривер.
Все это время Телесфор, сам того не сознавая, наблюдал
за ней и, сразу же угадав ее намерение, поднялся, чтобы помочь. Но окно не поддавалось. Раскрасневшись и потратив
столько же энергии, сколько требовалось, чтобы весь день
тягать плуг, он предложил ей свое место на затемненной стороне. Она не могла решиться — там ведь не было места для
свертка. Он предложил оставить сверток на своем месте и согласился помочь ей приглядывать за ним. Она заняла место
Телесфора у затемненного окна, а он сел с ней рядом.
Он гадал, заговорит ли она с ним. Он боялся, что она примет его за коммивояжера с Запада и тогда, как он знал, не заговорит, поскольку сельские женщины предостерегают своих дочерей от бесед с чужаками в поездах. Но девушка была

1. Задняя часть шеи (фр.).
2. Тонкая хлопковая нить.

1. Скажу я вам! (Фр.)
2. Промасленная ткань (фр).

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

не из тех, кто может спутать акадского фермера с путешествующим торговым агентом с Запада. Не случайно же она родилась в приходе Авойелс.
— Не хотелось бы, чтоб с ним что-нибудь стряслось, — ска[ 77 ]
зала она.
ИЛ 1/2022
— Там с ним все будет в прядке, — заверил он ее, проследив
за ее взглядом, который она бросила в сторону свертка.
— Когда в прошлый раз я заезжала на бал к Фоше, я попала
под дождь по дороге к дому кузена, и мое платье — J`vous
1
rеponds! — вот было зрелище! Да и бал пришлось пропустить:
платье было таким, словно я ходила в нем неделями не стирая.
— Сегодня дождя не стоит бояться, — снова заверил ее он,
взглянув на небо, — но вы можете взять мой зонтик, если
дождь таки пойдет. Уж возьмите его, не отказывайтесь.
2
— О нет! Я звернула платье в toile-cireе на энтот раз. А вы
едте на бал к Фоше? А я не встречала вас как-то тама у Байу Дербанн? Лицо ваше мне кажется знакомым. Вы, должно быть, родом будте из прихода Накитош?
— Мои кузены, семейство Федо, живут тама. Я же с девяносто второго живу у себя в Рапид.
Он гадал, последует ли от нее предложение посетить бал у
Фоше. Если последует, то ответ у него был готов, поскольку он
решил поехать на бал. Но ее мысли, очевидно, блуждали вдали
от этого вопроса и были заняты вещами, которые его не касались, поскольку она отвернулась от него и молча уставилась в
окно.
Сошли они не в поселке и даже не в деревне. Станция была
возведена на краю хлопкового поля. Поблизости находились
почта и лавка. Здесь же была и путейская казарма. На удаленном
расстоянии друг от друга стояли лачуги и, как сообщила девушка, одна из них в отдалении была домом ее кузена Джулса Тродона. Им предстояло преодолеть значительный путь, и она, не колеблясь, приняла предложение Телесфора понести ее сверток.
Держалась она смело и ступала свободно и легко, словно
негритянка. Ей были чужды сдержанные манеры, но в то же
время не была она лишена и женственности. Она была похожа на юную особу, которая привыкла принимать решение за
себя и за других, когда дело касалось лично ее.
— Вы сказали, что звать вас Федо? — спросила она, смотря Телесфору прямо в лицо. У нее были пронзительные глаза (не пронизывающие, но серьезные и темные, и немного испытывающие). Он отметил, как глаза ее были красивы. Не такие

[ 78 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

большие, как у Эльвины, но их выражение было более ясным.
Они прошли вниз по дороге, а потом свернули на дорожку, ведущую к дому Тродонов. Солнце уже садилось, воздух был свежим
и бодрящим в противоположность душной атмосфере вагона.
— Вы сказали, что звать вас Федо? — спросила она.
— Нет, — он повернулся. — Меня звут Телесфор Бакетт.
— А меня звать Заида Тродон. Уж не знаю почему, но кажется, что вы должны меня знать.
— И мне так кажется почему-то, — ответил Телесфор.
Они были довольны тем, что распознали это чувство
(столь похожее на признание вины), что уже были знакомы
прежде, и не пытались постичь его причины.
К тому времени, когда они добрались до дома Тродона, он
узнал, что живет она на реке Байз-де-Глайз с родителями и целой уймой братьев и сестер. Там, где они жили, было достаточно скучно, и она часто приезжала помочь, когда жена кузена
увязала в домашних проблемах или, как сейчас, когда субботний бал у Фоше обещал быть необычайно важным и примечательным. Она решила, что там будут даже люди из Марксвилла.
Кроме того, там часто бывают джентльмены из Александрии.
Телесфор был столь же откровенен, как и она, и они походили
на стародавних знакомых, когда появились у ворот Тродона.
Жена Тродона стояла на галерее с ребенком на руках, высматривая Заиду, а четверо босых детишек сидели рядком на
ступеньке в таком же ожидании, но напуганные, неспособные
пошевелиться и онемевшие перед незнакомцем. Он открыл ворота перед девушкой, но сам остался стоять снаружи. Заида церемонно представила его жене кузена, которая настояла на
том, чтобы он вошел.
— Ah, b’en, pour »a!1 Вы должны зайти. Какой смысл тащиться тама к Фоше пешком! Ти Джулс, сбегай-ка за своим па.
Словно Ти Джулс мог побежать или пойти, или хотя бы
пошевелить пальцем!
Но Телесфор был непоколебим. Он извлек свои серебряные часы и бросил на них деловитый взгляд. Он всегда носил
с собой часы — его дядюшка Телесфор всегда определял время по солнцу или при помощи внутреннего чутья, подобно
животному. Он принял решение пройтись пешком до дома
Фоше в паре миль отсюда, где его могли ожидать ужин и приют, а также приятная суматоха бала.
— Что ж, я рассчитываю увидеть вас сегодня вечером, —
удаляясь, произнес он в радостном предвкушении.

1. Ах, чего уж там! (Фр.)

— Вы увидите Заиду, да и Джулса, — добродушно отозвалась жена Тродона. — А у меня нет времени, чтоб дурачиться
на балах — J’vous rеponds! — со всеми энтими детишками.
— А он симпатичный, да, — воскликнула она, когда Телесфор удалился на достаточное расстояние, — да как одет! Ну
точно принц. Не знала, что ты, Заида, знакома с кем-то из Бекеттов.
— Вот уж странно, что ты сама-то не знакома с ними, кузина.
Что ж, если уж ма’ам Тродон не обратилась с вопросом, то
почему со стороны Заиды должен был последовать ответ?
Телесфор гадал, шагая, почему он не принял приглашение
зайти. Он не сожалел о том, просто гадал, что же могло побудить его отклонить предложение. Ведь, без сомнения, было
бы так приятно сидеть сейчас на галерее, ожидая, когда Заида
приготовится к танцам, разделить ужин с семьей, а потом препроводить их к Фоше. Все обстоятельства были столь непривычны и произошли столь внезапно, что у Телесфора появилось подлинное желание прояснить их, свыкнуться с ними.
Он хотел взглянуть на них со стороны и сравнить с другими,
знакомыми ситуациями. Девушка произвела на него впечатление — в каком-то смысле взволновала, — но несколько иным,
неожиданным образом, не так, как другие. Он не смог бы воскресить в памяти присущие ей черты, хотя черты Амаранты и
девушек Вальтур, любой из них, воскресть мог. Когда Телесфор пытался думать о ней, то ничего не приходило на ум. Он,
казалось, в некотором роде постиг ее, и не столько его разум,
сколько чувства были заняты ей. И вот сейчас он с нетерпением ожидал бала. Не стоило и сомневаться. Уже потом он терялся в догадках, чего же он предвкушал с таким нетерпением. Но его это не заботило. “Потом” не имело никакого
значения. Если бы он мог предположить, что бал у Фоше завершится крушением судьбы, то он бы лишь улыбнулся в благодарность за то, что это не произошло раньше.

[ 79 ]
ИЛ 1/2022

Каждую субботу у Фоше разыгрывалась одна и та же сцена! Сцена, взбудоражившая поборников тишины в окрестностях, где
подобное встречается не так уж и редко. А все из-за громадного
котла с гумбо1, который все булькал, булькал, булькал под открытым небом. Фоше, без сюртука, тучный, раскрасневшийся и
разъяренный, ругался, осыпал бранью старую черную Дуте изза ее расточительности. Он величал ее всеми именами всех жи-

1. Традиционное рагу.

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

***

[ 80 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

вотных, что подсказывало его пылкое воображение. И каждое
новое оскорбление, которым он ее осыпал, она выкрикивала
ему в ответ, пока в котел летели цыплята, целая сковорода рубленой ветчины, горсти лука и шалфея, priment rouge и priment
vert1. Если ему так хотелось, чтобы она готовила для свиней, то
так бы и сказал. Она-то знает, как готовить для свиней и как готовить для людей из Авойелса.
Гумбо аппетитно пахнул, и Телесфору должен был понравился его вкус. Дуте вытянула из огня деревяшку, которую Фоше услужливо просунул под кипящий котел, потом с ворчанием отбросила ее, еще тлеющую, в сторону: “Vaux mieux y s’mеle
ces affairs, lui; si non!”2. Но она была сама любезность, когда зачерпывала дымящуюся тарелку для Телесфора. Впрочем, она
заверила его, что христианину или джентльмену не подобает
вкушать до полуночи.
Телесфор, который успел почиститься, “прихорошиться”
и освежиться, бродил, рассматривая обстановку. Большой,
вместительный и видавший виды дом состоял главным образом из галерей разной степени обшарпанности и ветхости.
Во дворе росло несколько мелий3 и раскидистый виргинский
дуб. Вдоль забора, на порядочном удалении, тянулся ряд сучковатых и искривленных шелковиц. И именно там на дороге
люди, которые приезжали на бал, привязывали своих пони,
свои повозки и экипажи.
Начинало смеркаться, и Телесфор, поглядывавший на лужайку, мог видеть их, прибывающих со всех концов. Маленькие креольские пони, скакавшие галопом друг за другом, в
смутном отдалении походили на игрушечных лошадок; коляски, запряженные мулами, были похожи на детские повозки
и тележки. Заида могла быть среди тех людей, что приближались, слетались и выползали из мрака, медленно надвигающегося из отдаленного леса. Он надеялся на это, но не особенно
верил. Едва ли ей хватило времени, чтобы нарядиться.
Фоше шумно зажигал лампы с помощью безобидного
мальчика-мулата, которого еще утром намеревался забить как
скотину, порезать на кусочки, сложить и засолить в бочке, подобно той женщине Колфакс, что поступила схожим образом
со своим старым мужем (подходящая судьба для столь же тупого, как свинья, паренька-мулата). Прибыли чернокожие музыканты: два скрипача и аккордеонист; они пили виски из

1. Красный и зеленый перец (фр.).
2. “Уж лучше бы своими делами занялся, ишь!” (Фр.)
3. Мелия азедарах (клокочина) — древесное растение.

1. Вот те на! Ты словно замуж собралась, Заида! (Фр.)
2. Ах! Это вы? (Фр.)

[ 81 ]
ИЛ 1/2022

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

вмещающей кварту черной бутылки, которая по-дружески переходила от одного к другому. В действительности музыканты были не на высоте, пока не осушили кварту бутылки.
Девушки, которые приехали издалека в повозках и верхом
на пони, были одеты преимущественно в ситцевые платья и
капоры. Свои пышные наряды они привезли с собой в наволочках, либо подвесив в простынях или полотенцах. Со всем
этим они сразу же удалились в комнату наверху, чтобы потом
появиться в лентах и оборках и c лицами, скрытыми под пудрой из крахмала, но при этом без тени румян и помады.
Большинство гостей уже собралось, когда появилась Заида (“на всех парах” лучше всего могло бы описать ее появление) в открытой двухместной бричке, которой правил ее кузен Джулс. Он внезапно и со злостью осадил пони перед
изъеденной временем парадной лестницей, чтобы произвести впечатление на тех, кто собрался поблизости. Большинство мужчин останавливали экипажи за воротами, позволяя
своим женщинам пройтись от самих шелковичных деревьев.
Но подлинно ошеломляющий эффект произвела Заида, когда ступила на галерею и отбросила в сторону свою светлую
шаль в ослепительном свете полудюжины керосиновых ламп.
Она была вся в белом с головы до ног — даже ее туфли были белого цвета. Никто бы не поверил, даже не заподозрил бы, что
это была пара старых черных туфель, которые она покрыла кусочками своего пояса для первого причастия. Ее платье было
неописуемым, оно было пушистым, словно новая пуховка, и
пышным. Не удивительно, что она так благоговейно обращалась с ним! Ее белый веер был украшен блестками, которыми
она самолично его расшила, а в пояс и каштановые волосы были воткнуты маленькие веточки флёрдоранжа.
Двое прислонившихся к перилам мужчин издали долгий
присвист, выразив в равной мере удивление и восхищение.
— Tiens! T`es pareille comme ain mariеe, Zaїda1, — воскликнула женщина с ребенком на руках. Некоторые молодые женщины хмыкнули, а Заида обмахнулась веером. Женские голоса практически без исключения звучали визгливо и
пронзительно, а мужские — мягко и приглушенно.
Девушка повернулась к Телесфору словно к старому и бесценному другу: “Tiens! C`est vous?”2 Сперва он не решался подойти,
но, получив этот дружеский знак признания, пылко бросился
вперед и протянул руку. Мужчины с подозрением посмотрели на

[ 82 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

него, негодуя в душе из-за его элегантной наружности, посчитав
ее докучливой, оскорбительной и деморализующей.
Как сейчас сверкали глаза Заиды! Как очаровательны были
зубки Заиды, когда она смеялась, а какой ротик! Ее губы — откровение, обещание, то, что увлечет, будет храниться в памяти
в ночи и усилит жадное предвкушение наступающего дня. Строго говоря, вполне возможно они не были ничем таким, но Телесфор думал о них именно так. Он стал примечать ее черты: носик, глаза, волосы. И когда она оставила его, чтобы войти в дом
и протанцевать свой первый танец с кузеном Джулсом, он
вновь прислонился к столбу, представляя их себе: носик, глаза,
волосы, уши, губы и нежно очерченное мягкое горло.
Потом все уподобилось Бедламу.
Разгорячившись, музыканты наяривали в доме вовсю и
объявляли фигуры. Во время танца звучал топот ног и пыль
стояла столбом. Женские голоса звенели пронзительно и негармонично, смешиваясь подобно сбивчивой звонкой трели
пробудившихся птиц, в то время как мужчины громогласно
смеялись. Но если бы кому-нибудь пришла мысль заткнуть
рот Фоше, то шума было бы на порядок меньше. Его хорошее
расположение духа проникало в каждый уголок, подобно воздуху. Он был громче любого шума, даже несмотря на пыль его
было видно. Он окликнул молодого мулата (уготованного ножу) “мальчик мой” и заставил его метаться туда-сюда. Он лучезарно улыбнулся Дуте, когда попробовал гумбо и поздравил
ее: “C’est toi qui s’y connais, ma fille! ’crе tonnerre!”1
Телесфор потанцевал с Заидой, а потом постоял, подпирая столб. Снова потанцевал с Заидой, а потом снова постоял, подпирая столб. Матери других девушек посчитали, что у
него манеры, как у свиньи.
Подошло время очередного танца с Заидой, и он отправился на ее поиски. У него в руках была ее шаль, которую она
дала ему подержать.
— Какой сейчас час? — спросила она, когда он нашел и настиг ее. Они стояли под одной из керосиновых ламп на главной галерее, он вытащил свои серебряные часы. Казалось,
что она все еще была в плену какого-то подавленного волнения, которое он приметил ранее.
— Счас четырнадцать мнут первого, — сообщил он ей.
— Я хчу, чтоб вы выяснили, где счас Джулс. Посмотрите
тама в комнате для карточной игры, нет ли его, и взращайтесь, чтоб мне рассказать.

1. “Да ты лучшая, моя девочка! Ей-богу!” (Фр.)

[ 83 ]
ИЛ 1/2022

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

Джулс уже потанцевал со всеми самыми хорошенькими девушками. Она знала, что он по обыкновению, совершив сей
приятный подвиг, будет отдыхать в комнате для карточной
игры.
— Вы подождете тута, пока я вернусь? — спросил он.
— Я подожду тута. Идите.
Она осталась ждать, но отступила в тень. Телефор же не
стал терять времени.
— Да, он тама играет в карты с Фоше и другими, которых я
не знаю, — доложил он, когда обнаружил ее в тени. Он ощутил приступ паники, когда не сразу увидел ее там, где оставил
под лампой.
— Похоже... похоже, что он тама надолго здержится?
— Он снял сюртук. Похоже, он вполне настроен провести
так часок-другой.
— Дайте-ка мне шаль.
— Змерзли? — последовало предложение закутать ее.
— Нет, я не змерзла.
Она набросила шаль на плечи и отвернулась, словно намереваясь покинуть его. Но, похоже, ее настиг внезапный приступ великодушия, и она добавила: “Подемте тама со мной”.
Они преодолели несколько шатких ступенек, ведущих во
двор. Он не столько сопровождал, сколько следовал за ней по
наезженному и истоптанному газону. Те, кто видел их, полагали, что они вышли подышать свежим воздухом. Лучи света,
исходившие от дома, судорожно колебались, делая тени гуще.
Угли под пустым котлом для гумбо ярко алели в темноте. Изпод деревьев доносились звуки тихих голосов.
Заида, за которой неотступно следовал Телесфор, вышла
туда, где были привязаны к забору экипажи и лошади. Она
ступала осторожно, придерживая юбки, словно страшась малейшего пятнышка росы или пыли.
— Отцепите лошадку и коляску Джулса, да поверните вон
туда, пжалста.
Он сделал так, как было велено: сперва вывел пони, а потом подвел его туда, где она стояла на обочине.
— Домой едте? — спросил он ее. — Дайте-ка я напою пони.
— Ни к чему беспокоиться.
Она забралась в коляску и села, крепко сжав поводья.
— Не домой я еду, — добавила она.
Он, в свою очередь, удерживал одной рукой поводья, перекинутые через спину пони.
— И куда вы едте? — спросил он.
— Ни к чему беспокоиться о том, куда я еду.
— Вы ж не поедте совсем одна куда-то в такой поздний час?

[ 84 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

— Уж не думаете ли, что я боюсь? — рассмеялась она. — Да
пустите ж лошадь, — и тут же подстегнула животное. Животинка, подскочив, тронулась, а Телесфор, тоже подскочив,
запрыгнул в бричку и уселся рядом с Заидой.
— Вы ж не поедте совсем одна куда-то в такой поздний час.
И это был уже не вопрос, а утверждение, но возражений
не последовало. Не последовало даже пререканий, Заида
молча правила, осмысляя обстоятельства.
Нет другого такого животного, которое пересекало бы
акадские прерии столь же быстро, как маленький креольский
пони. Этот не мчался, не бежал рысью. Казалось, он вышел за
пределы галопа. Бричка дребезжала, подскакивала, скрипела
и покачивалась. Заида вцепилась в свою шаль, в то время как
Телесфор пониже натянул свою соломенную шляпу на правый глаз и предложил взять поводья. Но он не знал дороги, да
и она бы не позволила ему. Вскоре они добрались до леса.
Если и существует животное, которое могло бы плестись по
лесной дороге еще медленнее, чем маленький креольский пони, то это животное еще не обнаружено в Акадии. Что же касается конкретного животного, то, похоже, оно было повергнуто в ужас сумраком леса и абсолютно приуныло. Его голова
поникла, он поднимал ноги так, словно к каждому копыту подвесили тысячу фунтов свинца. Любому человеку, незнакомому
с особенностями этой породы, могло иной раз почудиться, что
он и вовсе не движется. Но Заида и Телесфор знали что к чему.
Заида с глубоким вздохом ослабила вожжи, а Телесфор приподнял шляпу, позволив ей сбиться на затылок.
— И чего ж вы не спрашиваете, куда это я еду? — наконец
спросила она. Это были первые слова, которые она произнесла, после того как отказалась передать ему вожжи.
— О, да какая разница, куда вы едте.
— Ну раз уж нет никакой разницы, куда я еду, я вот вам и
зкажу.
Однако же она колебалась. Казалось, ему было не интересно, он не настаивал.
— Я збираюсь выйти замуж, — сказала она.
Он испустил своего рода восклицание, что-то нечленораздельное — нечто похожее на вскрик животного, которое получило внезапный удар ножом. И вот теперь он почувствовал, насколько темен лес. Еще мгновенье назад лес казался
сладостным черным раем, лучше любых небес, о которых ему
когда-либо доводилось слышать.
— Чего ж вы дома не можете выйти замуж?
Не это пришло ему в голову спросить первым делом, но
именно это он первым делом спросил.

1. Вот оно что! (Фр.)
2. Мульи головы (фр.).

[ 85 ]
ИЛ 1/2022

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

— Ах, b’en oui!1 Да еще с прекрасными мулами для папы и
мамы! Дстаточно о том.
— Чего ж он не смог приехать и збрать вас? Какой ж негодяй пзволил вам ехать лесами совсем одной в такой поздний
час?
— Лучше не спешите, пока не узнаете, о ком вы так грите.
Он не приехал и збрал меня, ведь знает, что я не из пугливых,
а кроме таво он слишком гордый, чтоб ехать в бричке Джулса Тродона после того, как его вышвырнули из дома Джулса
Тродона.
— Как его звут и где вы его збираетесь искать?
— Тама, на другой стороне леса, у старого Уота Гибсона —
мирового судьи или что-то в энтом роде. В любом случае он
поженит нас. А уж когда мы пженимся, энти tgtes-de-mulets2
тама на Байз-де-Глайз скажут, чего им нужно.
— Как его звут?
— Андре Паскаль.
Это имя ничего не говорило Телесфору. Кто знает, может
быть, Андре Паскаль был одним из выдающихся людей Авойелса. Но он сомневался в этом.
— Вам лучше звернуть обратно.
Это предложение было вызвано бескорыстным порывом.
Мыслью, что девушка выйдет замуж за человека, которого даже Джулс Тродон не потерпел бы на пороге своего дома.
— Я ведь дала слово.
— Что с ним не так? Пчему ваши отец и мать не хтят, чтоб
вы вышли за него замуж?
— Пчему? Старо преданье! Когда человек на мели, любой
готов бросить в него камень. Они грят, что он ленивый. Человек в поисках работы прошагал от Сейнт-Ландри до самого
Рапида, а они еще грят, что он ленивый! А птом кто-то тама
на Байз стал сплетни разносить, что он пьет. Я-то тому не верю. Уж при мне он никда не пил. В любом случае он не станет
пить, кгда жениться на мне. Он ведь без ума от меня. Сказал,
что мозги себе вышибет, если я не выйду за него замуж.
— Полагаю, что вам лучше звернуть обратно.
— Нет, я ведь дала слово.
И они продолжили молча тащиться через лес.
— Какой сейчас час? — спустя какое-то время спросила она.
Он зажег спичку и посмотрел на часы.
— Без четверти час. А о каком времени он грил?

[ 86 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

— Я сказала ему, что буду окола часа. Я знала, что лучше
времени не найти, чтоб уйти с бала.
Она бы чуток ускорилась, но уговорить пони было невозможно. Он едва волочился, готовый, видимо, в любой момент
распрощаться с дыханием жизни. Но, покинув лес, он наверстал потерянное время. Они снова оказались на открытом пространстве прерии, и он чудесным образом рассек воздух, словно летящий демон поменялся с ним своей кожей.
Было уже начало второго, когда они появились перед домом Уота Гибсона. Он представлял собой всего лишь грубую
лачугу, и в тусклом свете звезд казался скрытым от мира, словно стоял в одиночестве в черной бескрайней прерии. Когда
они остановились перед воротами, собака внутри разразилась яростным лаем, а старый негр, который в этот призрачный час курил трубку, вышел им навстречу из-под навеса галереи. Телесфор выбрался из брички и помог сойти своей
спутнице.
— Мы хотим видеть мистера Гибсона, — громко проговорила Заида.
Старик уже открыл ворота. В доме не было видно и проблеска света.
— Маста Гибсон, он тама у старого мистера Боделя в картежки перекидывается. Но он сроду не остается после часа.
Заходите, ма’ам. Заходите, сэр. Идте прям внутрь.
Он вывел свои собственные заключения, объясняющие
их появление. Они стояли на узком крыльце, ожидая, пока он
зайдет внутрь и зажжет лампы.
Хотя дом был маленьким и состоял из одной комнаты, но
эта комната была относительно большой. Когда Телесфор и
Заида вошли, она показалась им очень большой и темной.
Лампа стояла на столе, который располагался у стены, там же
были и ржавая на вид чернильница, перо и старая конторская книга. В углу стояла узкая разобранная кровать. Кирпичный камин выступал в комнату, образовывая выступ, который служил каминной полкой. С крупных низко висящих
балок свисали набор рыболовных снастей, ружье, кое-какие
ненужные предметы одежды и связка красного перца. Доски
пола были широкими, грубыми и свободно прилегали друг к
другу.
Телесфор и Заида сели на противоположных краях стола,
а негр пошел к поленнице, чтобы набрать щепы и bois-gras1
для розжига небольшого огня.

1. Смолистые кусочки древесины (фр.).

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

Было несколько зябко. Он предположил, что эти двое захотят кофе, и он знал, что Уот Гибсон в первую очередь потребует чашку, как только появится.
— Итересно, что здержало его, — с нетерпением пробор[ 87 ]
мотала Заида.
ИЛ 1/2022
Телесфор взглянул на часы. Он бросал на них взгляд буквально каждую минуту.
— Десять мнут второго, — сказал он.
Он воздержался от дальнейших комментариев. В двадцать
минут второго нетерпение Заиды вновь вылилось в тираду.
— И представить не мгу, что стряслось с Андре! Он сказал,
что будет тута окола часа.
Старый негр склонился перед очагом, который разжег,
созерцая жизнерадостное пламя. Он скосил глаза на Заиду.
— Вы грите о мистере Андре Паскале? Не ищите его. Мистер Андре Паскаль уехал в де П’инт, да буянит там весь день.
— Это ложь, — сказала Заида.
Телесфор ничего не сказал.
— Слухи не врут, ма’ам. Он шумит у старика Ника.
Она взглянула на него, слишком высокомерная, чтобы ответить.
Негр не лгал, поскольку в его прямолинейном заявлении
прозвучала обеспокоенность. Он просто ошибался, полагая,
что Андре Паскаль способен “буянить” весь день и вечер напролет, а потом еще и отправиться на свидание к леди в час
ночи. И то, что Андре совсем рядом, подтвердил громкий и
угрожающий вой собаки. Негр поспешил выйти ему навстречу.
Вошел Андре не сразу. Он постоял снаружи, браня собаку
и обсуждая с негром свое намерение пристрелить животное,
после того как позаботится о более неотложном деле, что
ожидает его внутри.
Заида, несколько взволнованная и возбужденная, встала,
когда он вошел. Телесфор остался сидеть.
Паскаль немного протрезвел. Еще в ранние часы предыдущего дня его облик демонстрировал очевидное намерение
приодеться к случаю, но сейчас от этих приготовлений практически не осталось и следа. Его белье было запачканным, да
и весь внешний вид говорил о человеке, который лишь усилием воли сумел оторвать себя от попойки. Он был немного выше Телесфора и отличался рыхлым телосложением. Большинство женщин посчитало бы его привлекательным
мужчиной. Легко предположить, что трезвым он мог соблазнить некоторой изысканностью речей и манер, свидетельством благородного происхождения.

[ 88 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

— Зчем ты заставил меня ждать, Андре? Ты ж знал... — Она
замолчала и прижалась спиной к столу и пристально посмотрела на него серьезными и испуганными глазами.
— Заставил ждать, Заида? Моя дорогая крошка Заиде, и
как ты можешь так говорить! Я объявился тута еще с час назад, да этот... где же этот чертов старик Гибсон?
Он приблизился к Заиде с очевидным намерением обнять
ее, но она схватила его за запястье и удержала вытянутой рукой. Пытаясь отыскать старика Гибсона, он обратил свой
взор прямо на Телесфора.
При виде ’кадца он, очевидно, преисполнился удивления.
Он отступил назад и стал внимательно рассматривать молодого человека, теряясь в предположениях и догадках на его счет,
словно пред ним стояла восковая фигура без поясняющей таблички. Он повернулся к Заиде за разъяснениями.
— Скажи-ка, Заида, и как это понимать? Что это за чертов
дурак сидит тута? Кто позволил ему войти? Как думаешь, чего
он ищет? Проблем?
Телесфор ничего не сказал, он ждал сигнала от Заиды.
— Андре Паскаль, — проговорила она, — тебе лучше збрать
збаку и уйти. Ты можешь простоять тута до дня Страшного суда пред мной на коленях и, если так хочешь, можешь вышибить себе мозги. Я никогда не выйду за тебя замуж.
— Еще как выйдешь!
Он только и успел произнести эти слова, как обнаружил себя лежащим на спине. Его уложил удар Телесфора. Удар, похоже, завершил процесс отрезвления. Он, хоть и с трудом, поднялся на ноги. Вставая, он завел за спину руку, чтобы вытащить
пистолет. Однако же его хватка еще не была твердой, и оружие, выскользнув из его рук, упало на пол. Заида подняла его и
положила на стол за своей спиной. Она рассчитывала на честную игру.
Животный инстинкт, который заставляет мужчин вцепиться в глотку противника, пробудился и клокотал в этих двоих. Каждый видел в сопернике нечто, что следует устранить с дороги
(и из мира сущего, если понадобится). Страсть и слепая ярость
направляли удары, которые они наносили, усиливали мышечное напряжение и сжатие пальцев. Их удары, однако же, были
неловкими.
Весело и ярко горел огонь, чайник, который негр поставил
на угли, испускал пар и свистел. Мужчина ушел на поиски своего
хозяина. Заида от греха подальше поставила лампу на высокую
каминную полку и, сложив руки, прислонилась спиной к столу.
Она не возвысила голос, не пошевелила даже пальцем, чтобы прекратить сражение, которое развернулось перед ней.

[ 89 ]
ИЛ 1/2022

Кейт Шопен. Ночь в Акадии

Она неподвижно стояла с побелевшими губами, и только ее
глаза, казалось, продолжали жить, горя и сверкая. В какой-то
момент ей показалось, что Андре почти удушил Телесфора, но
она не проронила ни слова. В следующее мгновенье она была
почти уверена, что удар, который нанес Телесфор кулаком,
мог оказаться смертельным, но она ничего не сделала.
Как гуляли и скрипели свободно прилегающие доски под
весом дерущихся мужчин! Казалось, что старые балки стонут,
и она чувствовала, как сотрясается дом.
Сражение, пусть и яростное, длилось недолго и закончилось на галерее, куда они, шатаясь, вывалились через открытую дверь, — кто кого выволок, она сказать не могла. Но она
поняла, что все закончилось, поскольку долгое время было
абсолютно тихо. Потом она услышала, как один из мужчин
спустился по ступенькам и ушел — за ним захлопнулись ворота. Другой подошел к цистерне, и до нее, там, где она стояла,
донесся звук жестяного ведра, зачерпнувшего воду. Он, должно быть, пытался стереть следы схватки.
Вскоре в комнату вошел Телесфор. Элегантность его одежды несколько поблекла. Теперь мужчины на ’кадском балу
едва ли стали возражать против его внешнего вида.
— Где Андре? — спросила девушка.
— Он ушел, — сказал Телесфор.
Она так и стояла в неизменной позе, и теперь, когда она
выпрямилась во весь рост, ее запястья отозвались болью и
она стала их аккуратно растирать. Она уже не была бледна,
кровь вновь прильнула к ее щекам и губам, окрашивая их в
карминовый цвет. Она протянула ему руку. Он с благодарностью принял ее, не зная, что с ней делать. То есть он не знал,
на что ему может хватить духу сделать с ней, поэтому он ее
мягко отпустил и подошел к огню.
— Думаю, нам бы тоже пра ити, — сказала она.
Он наклонился и налил немного кипящей воды из чайника в кофе, который негр оставил на очаге.
— Наперво я приготовлю немного кофе, — предложил
он, — да и в любом случае нам нужно подождать, кгда старик,
как-бишь-его, вернется. Нехорошо оставлять его дом в таком
виде без извинений и объяснений.
Она ничего не ответила, лишь послушно села за стол.
Казалось, ее воля, которая прежде была подавляющей и
агрессивной, онемела под действием тревожных чар последних нескольких часов. Иллюзии покинули ее и унесли с собой
ее любовь. Отсутствие сожалений и поведало ей о том. Она
все поняла, хотя и не была способна это осмыслить, поскольку не знала, что любовь была частью иллюзии. Ее тело и дух

[ 90 ]
ИЛ 1/2022

устали, и именно с чувством успокоения она села, ссутулившись и расслабившись, и стала наблюдать за тем, как Телесфор готовит кофе.
Он приготовил кофе им двоим, старику Уоту Гибсону к
его возращению и негру. Он предположил, что чашки, сахар
и ложки лежат в буфете в углу, и именно там он их и нашел.
Когда же он наконец сказал Заиде: “Подемте, я отвезу вас
домой”, а потом накинул шаль ей на плечи, скрепив ее под подбородком, она была похожа на маленького ребенка и доверчиво последовала туда, куда он ее повел.
На обратном пути правил уже Телесфор, он не позволял
пони резвиться и удерживал его ровный и умеренный аллюр.
Девушка была все так же тиха и молчалива. Она с нежностью
(и несколько слезливо) думала о двух старых tgtes-de-mulets
тама на Байз-де-Глайз.
Как медленно они тащились через лес! И как он был темен
и безмолвен!
— Какой сейчас час? — прошептала Заида.
Увы! Он не мог ей сказать, его часы были разбиты. Но
практически впервые в жизни Телесфора не волновало, который сейчас час.

Египетская сигарета

Литературное наследие

М

ОЙ приятель архитектор, любитель путешествий,
показывал нам диковинки, которые собрал во время
странствий по Востоку.
— А вот тут кое-что для вас, — сказал он, поднимая небольшую коробочку и вертя ее в руках. — Вы курите сигареты. Мне
ее дал в Каире один из факиров, вообразивший, что я щедро
отплачу ему.
Коробочка была покрыта лощеной желтой бумагой, столь
искусно склеенной, что казалась одним цельным листом. На
ней не было ни этикетки, ни штампа — ничего, что позволило бы определить ее содержимое.
— Почему вы думаете, что в ней сигареты? — спросила я,
принимая коробочку и глупо переворачивая ее, словно запечатанное письмо, которое не решаешься вскрыть.
— Я знаю лишь то, что он мне сказал, — ответил архитектор, — но ведь совсем не сложно убедиться в его честности.
Он протянул мне отточенный остроконечный нож для бумаги, и я с его помощью бережно, насколько это было возможно, открыла крышку.
В коробке лежали шесть сигарет, очевидно, ручной работы.

Гильзы сигарет были выполнены из бледно-желтой бумаги, и табак был примерно такого же цвета. Он был тоньше нарезан в сравнении с турецкими или обычными египетскими
сигаретами, его нити торчали с двух сторон.
— Не хотите попробовать одну сейчас, мадам? — спросил
архитектор, предлагая зажечь спичку.
— Не здесь и не сейчас, — ответила я, — после кофе, если
вы позволите мне ускользнуть в прибежище курильщиков.
Некоторые дамы здесь не переносят запаха сигарет.
Курительная комната располагалась в конце короткого,
изогнутого коридора. Ее обстановка была строго выдержана в
восточном стиле. Широкое низкое окно выходило на балкон,
который нависал над садом. С дивана, на котором я полулежала, можно было рассмотреть лишь колеблющиеся макушки деревьев. Листья кленов искрились в лучах послеполуденного
солнца. Рядом с диваном стоял низкий столик со всеми атрибутами курильщика. Я была вполне расслаблена и поздравляла
себя с тем, что мне на время удалось ускользнуть от нескончаемой женской болтовни, которая смутно доносилась до меня.
Я взяла сигарету, зажгла ее, и, когда поставила коробочку
на столик, крошечные часы, которые стояли на нем, отчетливо пробили четыре или пять раз.
Я один раз глубоко затянулась египетской сигаретой. Серо-зеленый дым поднялся раздутым столбиком, который стал
растекаться и расширяться, пока не заполнил комнату. Я
смутно различала листья клена, словно они были окутаны
мерцающим лунным светом. Нежная, волнующая струя захлестнула все мое тело и поднялась к моей голове парами волнующего вина. Я сделала еще одну глубокую затяжку.

[ 91 ]
ИЛ 1/2022

Ах! Песок изжег мою щеку! Я пролежала здесь весь день, уткнувшись лицом в песок. Сегодня ночью, когда будут светить
вечные звезды, я утоплюсь в реке.
Он теперь не вернется.
До сих пор я следовала за ним: на летящих ногах, на спотыкающихся ногах, ползком на руках и коленях, простирая
руки, но здесь я упала в песок.
Песок изжег мою щеку, он изжег все мое тело, и сейчас
солнце сокрушает меня, пытая жаром. Вон под теми пальмами есть тень.
Я останусь здесь в песке до того часа, когда придет ночь.
Я смеялась над оракулами и глумилась над звездами, когда
они предсказывали, что, познав упоение жизнью, я раскрою
свои объятья, приветствуя смерть, и воды поглотят меня.

Кейт Шопен. Египетская сигарета

***

[ 92 ]

Литературное наследие

ИЛ 1/2022

Ох! Как же песок обжигает мою щеку! И не найти мне
слез, чтобы потушить этот огонь. Река же прохладна, и ночь
не так далека.
Я отвернулась от богов и сказала: “Лишь он один, Барджа
мне бог”. В ту пору я украшала себя лилиями, сплетала цветы
в гирлянду и удерживала его подле себя непрочными нежными путами.
Он теперь не вернется. Уезжая, он обернулся на своем
верблюде. Он обернулся, взглянул на меня, распростертую
здесь на земле, и рассмеялся, показав свои сверкающие белые
зубы.
Всякий раз, когда он целовал меня и уходил, он всегда возвращался. Всякий раз, когда он горел лютой ненавистью и покидал меня, осыпав язвительными словами, он всегда возвращался. Но сегодня он не поцеловал меня, не был он в ярости.
Он лишь сказал: “О! Я устал от пут, от поцелуев и от тебя. Я ухожу. Мы больше никогда не увидимся. Я направляюсь в великий
град, где люди роятся, подобно пчелам. Я ухожу далеко, туда,
где громадные камни поднимаются к небесам словно памятники еще нерожденным эпохам. О! Я устал. Мы больше никогда
не увидимся”.
И он уехал на своем верблюде. Он улыбнулся и показал
свои беспощадные белые зубы, когда повернулся и посмотрел на меня, распростертую здесь на земле.
Как медленно тянется время! Мне кажется, что я днями
лежу в песке, кормясь отчаянием. Отчаяние горько, и оно питает решимость.
Я слышу хлопающие над моей головой крылья птицы, низколетящей, кружащей.
Солнце скрылось. Песок заполз между моими губами и зубами и под мой пересохший язык.
Если я подниму голову, то, возможно, мне удастся увидеть
вечернюю звезду.
Ох! Как больно рукам и ногам! Мое тело сломлено, оно изранено и избито. Почему я не могу подняться и побежать так
же, как этим утром? Почему мне приходится волочиться словно израненной змее, извиваясь и корчась?
Река совсем рядом. Я слышу ее... Я вижу ее... Ох! Песок!
Ох! Отблески! Как свежо! Как холодно!
Вода! Вода! В глазах моих, в ушах моих, в горле! Она душит меня! Помогите! Неужели боги не помогут мне?
Ох, сладкое упоение покоем! В храме звучит музыка. Вот,
отведай плод. Барджа пришел вместе с музыкой... Сияет луна
и ветер так нежен... Гирлянда цветов... давай пойдем в сад царя и посмотрим на голубую лилию, Барджа.

***

Казалось, что листья клена окутало серебряное мерцание. Серо-зеленый дым больше не наполнял комнату. Мне с трудом
удалось разомкнуть веки. Тяжесть столетий, похоже, сдавила
мою душу, и она изо всех сил пыталась сбежать, высвободиться и вздохнуть.
Я вкусила глубины человеческого отчаяния.
Маленькие часы на столике показывали четверть шестого.
Сигареты все так же покоились в желтой коробке. От той, что
я курила, остался лишь окурок. Я оставила его в пепельнице.
Рассматривая сигареты в бледно-желтой обертке, я гадала, какие еще видения они приберегли для меня, что я могла
бы найти в их мистическом дыме? Быть может, видение небесного покоя, сон, наполненный мечтами, вкус блаженства,
который прежде мой разум и вообразить не мог.
Я взяла сигареты и скомкала их. Я подошла к окну и широко раскрыла ладони. Легкий ветерок подхватил золотистые
нити и унес их, сплетая и кружа, подальше к листьям клена.
Мой приятель архитектор поднял полог и вошел, он принес мне вторую чашку кофе.
— Как вы бледны! — воскликнул он заботливо. — Вы плохо
себя чувствуете?
— После сна — неважно, — ответила ему я.

[ 93 ]
ИЛ 1/2022

NB
[ 94 ]
ИЛ 1/2022

Михаил Горелик
Восемь эпизодов из гуляющей
допоздна маленькой книги
“Баллистика” Билли Коллинза, по общему мнению, сборник. На
мой вкус, поэма, со своим героем, с демонстративным началом,
с демонстративным концом, с выраженной структурой, правда,
движения сюжета нет, ну так что, такая вот, без движения сюжета, поэма, первое стихотворение (“Август в Париже”) вынесено
в пролог, своего рода “не мысля гордый свет забавить”, последнее стихотворение (“Посланник”), последнее не только потому,
что завершает книгу, но и по смыслу, просится в структурно выделенный, парный прологу, эпилог, своего рода закрывающая
скобка, на английском, благодаря названию, этот смысл эксплицитен: envoy — еще и завершающая строфа.
Герой поэмы — “я”: почти в каждом стихотворении “я”, а если
(редко) и нет, то предполагается, рассказывает, что делает (сейчас), на что смотрит (сейчас), что чувствует (не вообще, а в частности), делится сиюминутными соображениями и фантазиями,
возникшими в конкретных (предъявляемых) обстоятельствах.
Не то, чтобы общих (“объективных”) соображений, не прикрепленных к месту, времени и настроению совсем не было —
есть, конечно, но они все-таки растворены в частном и конкретном, совсем как у Розанова: “при переходе через улицу”. Вся
“Баллистика” “при переходе через улицу”. Не думаю, что Билли
Коллинз Розанова читал, не думаю даже, что и слышал, но в
этой чувствительной точке совпадает с ним. И название частей:
“один”, “два”, “три”, “четыре” (со строчной буквы) — заставляют
вспомнить: “Короб первый”, “Короб второй”; у Билли Коллинза
целых четыре.
Поэма состоит из 56 эпизодов (стихотворений) из жизни
Билли Коллинза. Насколько идентично книжное “я” личности автора, право, не знаю: Веничка не Венедикт Васильевич,
зазор неизбежен. Но какое это имеет значение? Не для литературоведа — для читателя.

© Михаил Горелик, 2022

1. Метаморфозы, I:612. Здесь и далее “Баллистика” цитируется в переводе
Бориса Кокотова.

[ 95 ]
ИЛ 1/2022

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

Эпизоды тематически перекликаются, но это еще надо
увидеть. Конечно, каждый из них прекрасно чувствует себя
автономно, в других не нуждается, но читатель, расположенный к медленному пристальному чтению, разглядит взаимосвязь: по мере движения от пролога к эпилогу целое будет понемногу складываться из разбросанных фрагментов, правда,
это не значит, что сложится.
Произвольные истории из жизни Билли Коллинза, не связанные сюжетными обязательствами, мысли врасплох, опавшие
листья розановских коробов. Истории не бог весть какие, невеликие, обыденные: созерцает перевернутые лодки на берегу,
пьет кофе, расхаживает нагишом и пялится на себя в зеркало,
рассматривает иллюстрации в книге, делает покупки, изнемогает от желания немедленно лечь с подружкой, говорит с собакой,
вообще ничего не делает и подвергает это ничегонеделание поэтической рефлексии, ждет, когда темноволосая официантка в
белой блузке и короткой черной юбке принесет рис с мясом в
чесночной подливе, вот и идет уже. И прочее в том же роде.
Иной раз есть соблазн истолковать эстетику Билли Коллинза как вижу дерево — пою дерево, но это совершенно не так. Вижу
дерево — пою дерево требует простодушия и отсутствия рефлексии. Сиюминутные впечатления Билли Коллинза тщательно
отрефлектированы и встроены в сложную картину мира.
Собранные в “Баллистике” маловажные истории на самом
деле важны, иначе с какой бы стати Билли Коллинз предлагал
их нам. Они составляют ткань бытия. Они рассказаны с неизменным юмором, зачастую с печалью и погружены в плотный
культурный контекст: множество требующих комментария
имен, названий, аллюзий. Билли Коллинз — любитель словесной игры и оксюморонных сочетаний. Прогулки с ним приводят в неожиданные места и обстоятельства, трудно предугадать, куда на сей раз приведет его свободный ум.
Эпиграф к “Баллистике”, символически репрезентирующий книгу: “Даже как корова она была восхитительна”1. Об
Ио, обращенной Зевсом в корову. Образ (у Овидия) не только эстетический, но и эротический. У Билли Коллинза еще и
игровой. И вообще — переосмысленный в духе Пьера Менара. В “Баллистике” есть сосланный в провинцию у моря Овидий, есть “Метаморфозы”, есть и метаморфозы, впрочем, далеко отстоящие от овидиевых. Есть и коровы, но это не Ио, а
обычные, жующие траву, коровы. Демифологизация коровы-

[ 96 ]
ИЛ 1/2022

Ио в просто корову. Сочетание большого культурного пространства, обыденности, природа которой преображается, и
разлитой во всем улыбки.
Поэма написана верлибром. Впрочем, кто сейчас в Америке пишет иначе? Разве что шуточные да детские стихи. Верлибр позволяет сосредоточиться исключительно на образе,
не отвлекаясь на рифму и ритм. Томас Элиот: “Автор верлибра свободен во всем, если не считать необходимости создавать хорошие стихи”. Билли Коллинз свободу верлибра использует мастерски (как осознанную необходимость).
Есть, правда, пара рифмованных стихотворений — одно в
корпусе поэмы (“Золотые годы”), другое в примечаниях. Вот
фрагмент стихотворения “Этот маленький поросенок пошел
на базар”:
Наверно, нужно примириться с восхитительной
бессмыслицей
детского стишка и просто плыть по его течению.
“Маленький Джек Хорнер” не вызывает же у меня
протеста.

Поскольку маленький и не вызывающий протеста Джек
Хорнер, сынок-внучок-племянник Матушки Гусыни, в мире
русской культуры известен неповсеместно, переводчик представляет его читателям:
Little Jack Horner
Sat in the corner,
Eating a Christmas pie;
He put in his thumb,
And pulled out a plum,
And said “What a good boy am I!”

NB

Маленький Джек Хорнер
Ел в углу проворно
Рождественский пирог.
С улыбкою счастливой
Он выковырял сливу,
Сказав: какой я ловкий паренек!

Переведено с драйвом и явным удовольствием.
Поэма наполнена разнообразными людьми. Множество людей, и все же поэма об одиночестве, образы рождаются из молчаливого медитативного созерцания, строгий к себе Билли Коллинз в сокрушении сердца полагает свое одиночество и

молчание всего лишь самоутверждением болтливого и тщеславного “я” (“Тишина”). Не без этого, не говоря уже о том, что молчание может быть передано только молчанием, но никак не говорением в его славу, даже мысленным. И все же в “Баллистике”
есть и одиночество, и тишина, и созидающее образы молчание,
пусть даже речь идет об их словесном эквиваленте.
В прологе автор размышляет об ускользающем от него неведомом читателе, в эпилоге — отпускает поэму в большой
мир с трогательным родительским напутствием:

[ 97 ]
ИЛ 1/2022

Посланник
Ступай, маленькая книга,
из этого дома в огромный мир,
бумажная карета, катящаяся в направлении города
с единственным пассажиром внутри, —
вне досягаемости беспокойного пера,
подальше от назойливой настольной лампы.

Прими ж, мое чадо, родительский совет
вместе с жестом прощанья:
гуляй допоздна, если хочешь,
не досаждай звонками и письмами,
говори со всеми, с кем удастся.

Возможно, как знать, ей удастся поговорить и с вами.
Переводчик и комментатор “Баллистики” Борис Кокотов
(из письма автору этих строк): “Головоломки на каждом шагу.
Взять, к примеру, ту же ‘карету’. В оригинале сarriage, что
обычно переводится как коляска, повозка (но не карета). Но
у этого слова есть и другое значение: “каретка пишущей машинки”. Поэтому я выбрал “карету” — слабый, но все же намек на игру слов оригинала”.
Трудно удержаться, чтобы не перевести эти технические
соображения на язык чуть более близкий Билли Коллинзу.
Но, коли трудно удержаться, зачем удерживаться?
Головоломки на каждом шагу.
Взять, к примеру, ту же “карету”:

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

Пришло время сняться с места,
облечься в обложку и выйти наружу,
время привлечь к себе внимание,
побывать в чужих руках.

[ 98 ]
ИЛ 1/2022

в оригинале сarriage, что обычно
коляска, повозка (но никак не карета);
есть также значенье “каретка”
пишущей, значит, машинки.
Поэтому выбрал “карету” —
слабый, но все же намек на омонимию
оригинала.

“Каретка” — из докомпьютерной эры.
Покажите мне читателя, который в состоянии понять
этот намек.
Итак, несколько обещанных эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги Билли Коллинза.

Эпизод первый
Естественно начать с начала — вот я и начну с первого стихотворения первого коллинзовского короба. Вообще-то оно второе —
после парижского пролога. На самом деле начинаю с него вовсе
не потому, что естественно начать с начала, это лишь предлог,
тут есть личная, можно сказать экзистенциальная, заинтересованность. Стихотворение с намеренно громоздким названием:

NB

Ярко раскрашенные лодки, лежащие
перевернутыми на берегу Чарльза
Что еще добавить к тому,
что сказано в заглавии?
Я смотрел на них из окна
с противоположного берега реки,
струящейся от своего истока
к морю... но не будем отвлекаться
от ярко раскрашенных гоночных лодок
университетской команды,
лежащих перевернутыми на берегу Чарльза.
Они были красивы в ясном утреннем свете —
красные, желтые, синие, зеленые, —
и это все, что я хотел сказать о них,
хотя оставшуюся часть дня
в моем воображении представлял себя
объявляющим время через мегафон,
сначала — месяцам года,
затем — двенадцати апостолам, налегающим,
гримасничая, на длинные деревянные весла.

1. Haruki Murakami. What I Talk About When I Talk About Running: A
Memoir. — Vintage International, 2009. — Р. 93.

[ 99 ]
ИЛ 1/2022

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

Чарльз-ривер, Чарльзова река, река Чарльза, текущая с
прихотливыми поворотами, украшая предместья, в Бостонскую бухту. Порой узкая байдарочная с непроходимыми перекатами, вот, несется себе, шумя меж камней, порой разливаясь перед многочисленными плотинами и низвергаясь вниз с
грохотом в ожерелье брызг и радуги, в устье как-то вдруг, неожиданно становится широкой, до шестисот метров, и респектабельной. Окружена узкой лесной полосой, время от времени, превращающейся в лесопарки. Велосипедная дорожка
с обеих сторон — десятки километров. Слева Кембридж (MIT,
Гарвард и прочие), справа Бостон (тоже университетов полно). На обоих берегах множество университетских лодочных
станций: гребля — излюбленная забава здешних студентов.
Еще бег и велосипеды. Бегущие вдоль реки прекрасные неутомимые студентки, ничего не знают о расширенных венах, о
боли в мышцах, о боли в стопе, о боли в шее, о боли в спине, о
боли в суставах, о боли в ахиллесовом, есть еще только у лошадей, сухожилии, эти прекрасные ножки, как легко они обгоняют меня, о, эти прекрасные ритмически движущиеся хвостики,
мы с Мураками, он готовился здесь к Нью-Йоркскому марафону1, восхищаемся хвостиками, он тоже ценитель, я был рад
встретить наконец единственного (кроме меня) понимающего
человека, Билли Коллинз даже и не взглянул. Мураками избирателен: ему подавай блондинок, светлый хвостик, только светлый волнует его японское воображение, у меня нет предпочтений, мне нравятся все, ах, при каждом шаге, при каждом взлете,
справа налево, слева направо. Про суставы и прочее — это Мураками; глядя на девочек, я ни о чем таком не думал, не знают,
и не надо, и хорошо, что не знают, вспомнил бы еще другие хвори, одышка, желудок и прочее, как ему вообще могло прийти в
голову, я просто восхищался, Господи, как прекрасна жизнь!
Сколько же я здесь гулял, смотрел на эти воды, на эти разноцветные лодки, да и сейчас, когда тюкаю по клавишам, они
стоят (лежат, плывут) у меня перед глазами. Сколько раз проезжал здесь на велосипеде! Сколько бегал! По обоим берегам.
Бесчисленно. Во время Великой чарльзовой регаты (Head of
the Charles Regatta), крупнейшая двухдневная международная, когда исполненный азарта Билли Коллинз командовал
через мегафон месяцами и апостолами, голос его слышен за
километр, по берегу и не проехать, пестрая, наполненная радостью, молодая студенческая толпа, участники, болельщи-

[100]

NB

ИЛ 1/2022

ки, юные мамы и папы с колясками, пикники, не проехать,
пришлось слезть с велосипеда.
Обыкновенно Билли Коллинз не щедр на краски, в конце
концов читатели могут взять кисть сами, а тут сразу четыре,
простые и яркие, — большая редкость, большая радость, может даже и единственный раз в “Баллистике”.
Как это часто случается в поэме, Билли Коллинз начинает с
вещей обыденных: любуется лежащими на берегу лодками — и
вот, мы вослед за ним попадаем в мир, где апостолы — их живая
мимика отражает энергические усилия, — напрягая мышцы, раздвигают мощно воды реки. И месяцы тоже. И тех, и других — двенадцать. Однако же академических лодок на двенадцать гребцов
не существует. Ну так что с того: в мире, где Билли Коллинз объявляет через мегафон апостолам время, там только на двенадцать гребцов, там вообще других лодок нет, но главное: Чарльзова река пребывает и в этом мистическом пространстве. Аминь!
Все важное и прекрасное: “Ярко раскрашенные лодки, лежащие перевернутыми на берегу Чарльза” — сказано уже, и этого нам довольно, готовый в сущности минималистический шедевр, Билли Коллинз, возьми себя в руки, остановись! не
может остановиться, сказанное далее — необязательное дополнение к названию, перевод имплицитного в эксплицитное, материализация духов, комментарий к самому себе.
Апостолы здесь персонажи абсурдистской пьесы, оболочки,
лишенные собственного (христианского) содержания. В “Баллистике”, если я не запамятовал, есть еще только одна ссылка на
христианство. В отличие от подвизающихся на Чарльзовой реке
апостолов, она имеет личный характер. Когда юный Билли Коллинз ходил в первый класс, в сердце у него был Иисус, когда подрос, Иисуса заместил Уоллес Стивенс (“Утром”). Конечно, смена
вех носит карнавальный характер, но за ним скрыта серьезность.
Уоллес Стивенс: “Когда теряется вера в бога, поэзия занимает ее
1
место искупительницы жизни. Поэт — жрец невидимого” .
Замещение с естественными последствиями: среди многообразия культурных ссылок в книге, на христианство только
две этих. Совершенно не интересно. Буддизм куда занимательней. Нет, есть еще одна: монастырь в Биг-Сур с молчащими монахами (“Тишина”), но это дела не меняет.
У Билли Коллинза есть и другое стихотворение, где созерцание перевернутых лодок на берегу, на сей раз не на берегу Чарльзовой реки, необыкновенно стимулирует его фантазию, правда,
1. Цит. по: Григорий Кружков. Уоллес Стивенс: поэт и его маски. —
https://magazines.gorky. media/nov_yun/2016/2/uolles-stivens-poet-i-egomaski.html

он в уже в названии сообщает, что дело не только в лодках, имеющих, по-видимому, особую власть над его сознанием, — существует и иная (психоделическая) причина (“Под кайфом”).
Когда я предаюсь воспоминаниям о совместных забегах с
Мураками и делюсь радостью созерцания летящих девичьих
хвостиков, я демонстрирую метод Билли Коллинза. Мы с ним
начинаем с перевернутых лодок, в сущности с любой встреченной взглядом вещи, шаг за шагом удаляемся, и с каждым поворотом нам открывается новый, не похожий на прежний, пейзаж.

[101]
ИЛ 1/2022

Эпизод второй
В поисках
Некто признался однажды,
что из всей “Анны Карениной” запомнил
только описание корзины для пикника.

все, что я запомнил, это заметка
о горилле-альбиносе, обитающем в парке,
где раньше было поместье Бурбонов.
Ослепительная белизна его меха заслоняет
все примечательные имена и даты;
гуляющие останавливаются перед клеткой,
чтобы показать своим детям.
Местные зовут его Снежок;
он упомянут на этой странице
в надежде сберечь живое бледное пламя,
сохранить его в этом стихе,
который тоже ведь служит клеткой.
О, Снежок!
Что мне столица Каталонии:
ее жители, ее история, ее богатая архитектура!
Нет, это ради тебя
я сидел допоздна при свете лампы,
листая страницы в поисках упоминаний.

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

Так вот, прочитав книгу,
посвященную Барселоне, —
ее жителям, ее истории, ее богатой архитектуре —

[102]
ИЛ 1/2022

“Бледное пламя” приводит на ум набоковский роман, но у Набокова “Pale fire”, а у Билли Коллинза — “Pallid flame”. Из письма
Бориса Кокотова: “Коллинз не щедр на такие поэтизмы”.
Это второе стихотворение первого коллинзовского короба.
Автор в самом начале поэмы сообщает читателю важные особенности и приоритеты своей эстетической картины мира.
Один из основополагающих принципов — приоритет частного
над общим, личного над общественным, второстепенного (с
нормативной точки зрения) над центральным. Здесь это заявлено вызывающе: горилла торжествует над Гауди, не заслужившим даже упоминания.
Единичный фрагмент не уступает в “Баллистике” в ценности
целому, а порой, вырванный из контекста, или даже так, сознательно игнорирующий контекст, противопоставленный контексту, может парадоксальным образом превосходить целое
(стихотворение “деталь”, названо именно так, со строчной).
Здесь самое время вспомнить Лоренса Стерна. Записки путешественника изобрел не он, но он революционно изменил
жанр. Вместо объективной и общезначимой картины достопримечательностей на географической карте, Стерн описывает частные происшествия и инициированные ими соображения: сломанную карету, битого осла, ночь, проведенную со
случайной попутчицей в одном гостиничном номере — этим
гостиничным эпизодом (написанным с великолепным юмором) все и завершается, отчего вес его в книге возрастает. Восхваляемые путеводителями достопримечательности подвергаются осмеянию.
Билли Коллинз явным образом следует по сентиментальному пути, проложенному Стерном.
Не один он.

Эпизод третий
Планета, у которой четыре луны

NB

Я завидую планете, у которой четыре луны.
Записные книжки Роберта Фроста
Скорее всего, он вспомнил песню
“Что может сделать слабый лунный свет”
и всерьез задумался о том,
на что же способен сильный.
Однако, не перебор ли это?
И как отличить друг от друга луны,

Запамятовал, какой американский критик предположил, что
вынесенная в эпиграф цитата из дневника Билли Коллинза —
литературная мистификация. Не знаю, прав ли он. Но человек,
обнаруживший апостолов на Head of the Charles Regatta, вполне
мог углядеть в записных книжках Роберта Фроста несуществующую запись.
Записная книжка (подлинная или мнимая) — исходная точка
потока сознания: начинает с Роберта Фроста, напевающего песню Билли Холидей, она остается невидимой вместе со своим
пристрастием к спиртному и наркотикам, тоже, небось, знала
тайну умножения лун, к слову, предыдущее (перед “Планетой”)
стихотворение называется “Под кайфом”, но это в контексте, а в
тексте текила, размышляет о прагматической пользе четырех
лун, перебирается (мысленно) из гостиной на пляж и, фирменное блюдо Билли Коллинза, завершает, строя метафору на материализованных лунах, большой, смешанной с улыбкой, печалью:
даже в минуты крайней близости он и она далеки друг от друга.
“Планета, у которой четыре луны” — в начале первого короба,
а в третьем, через три десятка страниц, по существу полкнижки, — “Дополнение”: внимательный читатель не пройдет мимо.

Дополнение
Я забыл сказать в том последнем стихе,
если вы вообще обратили на него внимание,
что я действительно любил ее тогда.
Свечение моря в последних строках
может показаться надуманным,
фальшивым, как в напыщенном итальянском сонете;
то же самое может быть сказано
о цветах, сорванных на вершине скалы,
которые я будто бы вплетал в ее волосы,

[103]
ИЛ 1/2022

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

всегда появляющиеся вместе,
подобно четырем близнецам в гостиной.
Да, конечно, при таком освещении
можно будет в полночь читать книгу,
а если выпить достаточно текилы,
то этих лун станет восемь.
Но подумайте о парочке на пляже ночью,
они взволнованы своей близостью,
его рука на ее обнаженном плече,
между тем он смотрит на одну луну, а она — на другую.

и по поводу множества воображаемых лун,
круживших, как я утверждал, над нашей постелью —
космос, заключенный в четырех стенах.

[104]
ИЛ 1/2022

Истина, однако, в том, что мы любили
подолгу гулять по ветреному берегу;
не вдоль границы между морем, олицетворяющим ее,
и сушей, олицетворяющей меня,
а по настоящему берегу, усеянному ракушками —
восходит солнце, вода накатывает и отступает.

Привожу этот эпизод, в частности, как пример взаимосвязи в
поэме. Пример не единственный, но наиболее демонстративный: если дополнение, то к чему-то, о чем было сказано, и действительно, сразу же идет ссылка на некий анонимный, уже прозвучавший, “последний стих”, содержание которого излагается, —
речь очевидным образом о “Планете, у которой четыре луны”.
Базовые образы обоих стихотворений совпадают: влюбленные, море, пляж, несколько лун. На этом совпадения кончаются.
Вариация образа. Рассказчик ссылается на описанное ранее свечение моря и вплетенные в волосы цветы с вершины скалы —
ничего и в помине нет. Луны, “как я утверждал”, кружились “над
нашей постелью” — нет, не кружились. Если в одном случае рассказчик воображает парочку влюбленных на пляже, в другом —
он один из этих двоих, и они действительно на пляже, и это
пляж, а не эротическая метафора, Билли Коллинз так на этом
настаивает, что ты понимаешь: без психоанализа не обошлось.
Такое впечатление, что рассказчик побывал во временах
динозавров, раздавил букашку и вернулся в слегка скорректированный мир.

Эпизод четвертый
Порнография
На этой сентиментальной картине деревенской жизни
розовощекий юноша
в широкополой шляпе и пышных панталонах

NB

кружит сельскую девушку в красном платье,
в то время как мальчик играет на гармонике
около перевернутой бочки,

на которой покоятся нож, кувшин и стакан.
Двое мужчин в грубых куртках
режутся в карты за деревянным столом.
На заднем плане женщина в шляпке
стоит за полуоткрытой дверью, беседуя
с торговцем или попрошайкой, опирающимся на палку.

[105]
ИЛ 1/2022

Этого достаточно, чтобы возбудить во мне желание,
жгучую потребность заняться любовью с тобой,
или с очень похожей на тебя —
на полу или другой достаточно ровной поверхности,
в то время как облака плывут по небу
и шелест высоких лиственных деревьев
смешивается с пением птиц —
с такой ясностью говорит эта работа о беге времени,
устаревших музыкальных инструментах,

Какая порнография?! Экфрасис! Естественно предположить,
что Билли Коллинз имеет в виду конкретную картину и конкретного художника — но кого именно? Или все же это обобщенный
образ малых голландцев. Но тогда какой смысл в месте захоронения? Впрочем, речь-то идет о беге времени, среди прочего, перекраивающего границы. И, хочу заметить, Билли Коллинз проявляет здесь художественную склонность к пролонгированию
завершенных процессов: останки полузабытого художника, если
ориентироваться на естественный ход вещей, давно уже сгнили.
В оригинале пятая строфа выглядит так:
This is all I need to inject me with desire
to fill me with the urge to lie down with you
or someone very much like you.

Синонимическое удвоение желания — художественный эквивалент его мощи. Переводчик для эмфатического усиления
добавляет еще “жгучее”. Правда, здесь и синоним, и не вполне
синоним. To inject — “впрыскивание” желания, to fill — это уже
волны с перехлестом, пошло-поехало, потерял всякое соображение, совсем ополоумел, остается только разложить подружку не-

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

мимолетных пристрастиях и об останках
почти уже забытого художника, гниющих
где-то в земле современной Франции.

[106]
ИЛ 1/2022

посредственно перед картиной, к удовольствию любителей малых голландцев, тоже не чуждых страстей (и любителей, и голландцев). “Или с очень похожей на тебя”, с someone: когда приспичит, идентичность необязательна.
Через сорок с лишним страниц, на другом краю книги,
еще одна “порнография”, на сей раз с философски отрефлектированным названием.

Бренность бытия
Одну минуту ты валяешь дурака,
тренькая на теннисной ракетке как на гитаре,
дабы повеселить окружающих дам,
а в следующую минуту — лежишь на смертном одре
с окоченевшими руками под простыней,
туго натянутой поперек груди.
Такое впечатление о ходе жизни
я вынес, просматривая фотографии в книге
“Пруст; последние годы” Джорджа Пейнтера.
Вот он на корте позирует для снимка,
150 страниц спустя — оскал на подушке,
а в промежутке — подносит ко рту
обмокнутый в чай сухарик.
Вот почему, вместо того, чтобы ждать
встречи, назначенной на выходной,
мчусь сейчас, в 7:45 утра, к твоему дому,
где надеюсь застать тебя полуодетой —
и живо воображаю неодетую половину,
напропалую меняя полосы —

NB

в результате чего неодолимое влечение плоти
приведет нас в состояние
экстатического слияния, и ты опоздаешь на работу.
И когда мы будем лежать
в тусклом свете раннего утра,
я предложу тебе взять с собой
книгу Джорджа Пейнтера, чтобы показать
начальнику те фотографии, из-за которых
ты смогла появиться в офисе только к ланчу,
и он все сразу поймет,

или так это виделось бы из вожделенных недр
твоей теплой измятой постели.

Оба стихотворения о внезапном любовном порыве. Рассказчик воспламеняется моментально. Своеобразие в том,
что пламя зажигается не взглядом на женщину, но острым и
внезапным культурным переживанием. Экзистенциальный
опыт Билли Коллинза всегда имеет культурные корни — во
всяком случае, в этой книге.
Образ редуцированной до 150-ти страниц жизни, ее ужасающая, ее наглядная краткость — требуют немедленного
действия: еще не утраченного времени остается всего ничего, Ганнибал у ворот, окоченевшие руки и холодные туго натянутые пелены гробовых недр, взгляните на фото, побуждают искать немедленного спасения в твоих теплых объятьях, в
вожделенных недрах твоей теплой смятой постели. И пусть у
гробового входа младая будет жизнь играть. Все-таки Билли
Коллинзу для остроты ощущения понадобился не какой-нибудь ординарный мертвец — ему подавай не меньше, чем Пруста. Спасения сиюминутного и эфемерного, но всепоглощающего и, соответственно, аннигилирующего рефлексию (если
только ты не Фауст). Понимаем и проживаем вместе с Билли
Коллинзом (а не с Фаустом).
Между тем в “Порнографии” вдруг вспыхнувший любовный пожар не поддается рациональному объяснению. Вообще никакому. Созерцание картины, как она описана, не
должно бы приводить к столь сокрушительным последствиям. Такое впечатление, что сам факт культурного переживания, независимо от содержания, немедленно порождает
эрекцию.
Захватывающая игра гормона.
Какая витальность!
Десублимация культуры в либидо.
Пример свойственного Билли Коллинзу своеобразного
юмора.
Кстати словосочетание “смятая постель” (a rumpled bed)
используется, по крайней мере, еще в одном стихотворении
“Баллистики”: как естественное следствие секса — на сей раз
с обретшим женскую телесность незавершенным стихотворением Верлена. Несколько строф из “Января в Париже”:

[107]
ИЛ 1/2022

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

ибо представляю его человеком образованным,
возможно даже поклонником Пруста,
а если нет, то, по крайней мере, как и все мы,
заарканенным бренностью бытия —

[108]
ИЛ 1/2022

<...>
Пусть вас не заботит, как я извлек ее из кафе,
и провел мимо консьержки к себе наверх:
не забывайте, Париж — это столица целующихся
прилюдно.
Пусть вас не заботят дальнейшие пожатия и объятия.
Достаточно знать, что я орудовал моим пером
так, чтобы довести ее до завершения
простой финальной строфой, которая заканчивается,
так же, как эта поэма сейчас, изображением
великолепной сироты в измятой постели —
ее огромные глаза закрыты,
картина с коровами на лугу над ее головой —
и меня поблизости, в кресле у окна,
с дымящейся сигаретой на фоне рассвета.
Эротическая природа творчества.
Переживание творческого как эротического акта.

Эпизод пятый
Потеря
Не знаю, как я умудрился потерять монету,
которую ты дала мне на счастье, ту самую, с профилем
императора на одной стороне и пальмою на другой.
Много дней она каталась в кармане
моих черных брюк, запачканных краской,
мимо витрин магазинов, бензозаправок и детских
площадок,
а затем вдруг пропала, утрачена, как утраченные
теоремы Пифагора и как “Медея” Овидия,
тоже проскользнувшие сквозь решетку времени,

NB

и так же недосягаема, как провинность, из-за которой
он, навсегда лишенный благосклонности Августа,
очутился на скалистом берегу Черного моря,
где и умер, но не раньше, чем написал стихотворение
об обитающей в этих водах рыбе,
в которую, как мы знаем, он так и не перевоплотился —

ни в цветок, дерево или ручей,
ни в звезду, как Юлий Цезарь,
ни даже в малую птицу, чтобы на крыльях вернуться
в Рим.

Явился вызванный эпиграфом Овидий.
Не перевоплотился, поскольку не смог, а не потому, что в
провинции у моря жить лучше.
Отображенный в поэме мир Билли Коллинза наполнен
воздухом культуры, поэма полна разнообразных ссылок и аллюзий, адресующих нас отнюдь не в музей, Билли Коллинз
распоряжается ими по-свойски, с теплотой и юмором, они
создают атмосферу и важный для понимания бэкграунд.
Про стихотворение о рыбе ничего не знаю, в сочинении о
рыбной ловле, написанном на скалистом берегу Черного моря, есть много чего о рыбах — без всяких чудес, однако. И в
“Письмах с Понта” есть пара строк:

[109]
ИЛ 1/2022

Видать, глобальное потепление тогда еще не настало, и на
румынском побережье была нечеловеческая, просто арктическая, стужа. “Не перевоплотился”: “Письма с Понта” оказываются неявным образом увязаны с “Метаморфозами”.
Весь этот культурный поток, в котором плывут Пифагор,
Овидий, Август, Юлий Цезарь и в глубинах живущая рыба,
начинается в кармане испачканных краской брюк и течет по
городу, пока, при изумлении читателя, не впадает в античность, откуда можно вернуться к бензозаправкам разве что
превратившись в птицу. Или рыбу. В компании Билли Коллинза начинаешь с обыденности, монетка играет роль перевернутых лодок, но никогда не знаешь, куда попадешь.
О монетке. Я знаю две таких: с императором на аверсе и финиковой пальмой на реверсе. Серебряный денарий 72—73 года с Веспасианом; на реверсе он в образе воина-победителя, плачущая побежденная женщина-Иудея, меж ними пальма. И латунный
сестерций 97 года с императором Нервой и пальмой без отвлекающих фигур на обороте. Наверняка есть и другие. Дорогостоящий
подарок подружки, которым Билли Коллинз распорядился весьма
легкомысленно. Конечно, монетка вполне могла бы оказаться сувенирным ширпотребом, но мне естественнее предположить, что

1. Публий Овидий Назон. Письма с Понта. Кн. 3. Жене. Перевод З. Н. Морозкиной.

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

Море оковано льдом, и в глубинах живущая рыба
1
Часто ходит в воде, словно под крышей глухой .

[110]

Билли Коллинз ее попросту выдумал. Если он выдумал планету с
четырьмя лунами в записной книжке Роберта Фроста, почему бы
ему не сделать того же и с монеткой? В таком случае исчезновение
ее столь же виртуально, как и существование.

ИЛ 1/2022

Эпизод шестой
День, когда умерла Лесси
5:40 утра в округе Сойер, штат Висконсин, вторник,
несколько дней до дня рождения Мартина Лютера,
год 1959й, и мне нужно заняться делами,
для начала подоить десяток коров —
я ведь сказал 5:40 утра, не так ли? —
и выгнать их хворостиной на пастбище.
После завтрака (пусть это будет овсянка
с коричневым сахаром и изюмом)
надо съездить в город, до которого 12 миль,
купить кое-какие вещи:
банку мази подлечить коню копыто,
батарейки, кожух, пару резиновых перчаток,
что-нибудь для жены, не знаю что именно.
Ей может понравиться хлопчатобумажный фартук
с рисунками эйфелевой башни,
или заколки для волос, или коробка салфеток,
ну а меня привлекла “Антология поэтов
английского ренессанса” под редакцией Томаса
Крофтса
и “Иллюстрированная история Итона” Б. Д. У. Хилла.

NB

Но пройдя пару раз взад-вперед вдоль полок
магазина Ольсена, я остановился на
книге “Учение дзен” Хуанбо,
переведенной с китайского (разумеется)
Джоном Блофельдом и недавно опубликованной
печально известным издательством Гроув Пресс,
но когда я приволок все это добро к Генри
у массивной бронзовой кассы,
тот спросил, видел ли я сегодняшний номер
“Сентинел” —

и вот: ее лицо, темные глаза,
длинная почти улыбка, мягкая золотистая шерсть,

Сразу же задает хронотоп.
Билли Коллинз — любитель смотреть на часы и фиксировать время. К подружке помчался в 7:45, к коровам еще раньше. Итак, время действия: от 5:40 утра (начало стихотворения) до исхода утра (в предпоследней строке), начало ноября
(Лютер родился десятого) 1959 года, вторник, стало быть,
третье ноября. Погода, записки юного фенолога, солнечная.
И — конкретное место: глушь, медвежий угол, “молочная
ферма Америки”, даже округ назвал.
“Массивные бронзовые кассы”, и в СССР тоже, во всяком
случае в Москве, хорошо их помню, величественный арифмометр, динамический звуковой артобъект, кассирша крутила
ручку, характерный звук и мелькающие в окошечках цифры. В
отличие от СССР, у кассы не женщина — мужчина, важное отличие, в СССР мужчина у кассы, да никогда в жизни! Правда,
про Кавказ и Среднюю Азию ничего не знаю. Педантично перечисляет конкретные, как бы избыточные, детали: меню на
завтрак (банальное), расстояние от фермы до города, список
покупок, названия книг, авторы и издательства, имя владельца
магазина, имя человека у кассы, название газеты. Плотная конкретная документальная фактура, создающая мир стихотворения. “Сентинель” — “Часовой”: типовое, обобщенное, а возможно, и буквальное, вижу дерево, пою дерево, название местной
газеты. Очевидно, что с улыбкой.
Рассказчик — 18летний (если считать, что рассказчик совпадает с автором) фермер с многообразными культурными
интересами — нечастое, акцентированное в стихотворении,
сочетание. Оксюморонное, в сущности, сочетание: мазь для
копыта и — “Учение дзен” Хуанбо Сюаня (эпоха Тан, IX в.
н. э.). К китайцам вообще пристрастен.
Печальная известность Grove Press, реплика, очевидно
ироническая, связана, надо полагать, с публикацией “Любовника леди Чаттерлей” в том же 1959 году, когда Билли Коллинз
(или его клон) покупал мазь для копыта, для тогдашней нормативной морали как бы и слишком, последовал ряд судебных
процессов, в конечном итоге выигранных издательством, — в

[111]
ИЛ 1/2022

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

и, вернувшись домой, я прислонился к двери амбара,
рядом с которым мой колли, очень похожий на нее,
лежал, греясь на солнышке,
и все, что вы можете слышать на исходе утра,
это тяжелое дыхание пасущихся коров.

[112]

NB

ИЛ 1/2022

дальнейших публикациях оно не преминуло воспользоваться
плодами своей победы. Связывая печаль с “Любовником леди
Чаттерлей”, я исхожу из единства времени, места и действия.
Но стихотворение все-таки не репортаж, хотя и представляется таковым, — это воспоминание, поэтому прав и Борис Кокотов, который (в своих комментариях) полагает, что печаль
связана со многими прочими вызвавшими скандалы и юридические последствия изданиями, а более конкретно — с документальным фильмом “Obcene” (“Непристойный”) о Grove
Press и его владельце Барни Россете, фильм появился на экранах незадолго до выхода “Баллистики”. Вопрос, правда, в том,
когда написано стихотворение.
Лесси — колли, любимица многих поколений детей и
взрослых, персонаж литературы, кино, сериалов. О смерти
Лесси в стихотворении ни слова. Но есть название, сразу же
бросающее тень на весь эпизод. Однако же в этой тени, если
вы вне бэкграунда, естественно поначалу предположить, что
Лесси — дама (а не сука), вполне себе женское имя, до поры
до времени мы так и предполагаем: о подлинной природе ее
узнаём только в самом конце.
Борис Кокотов замечает: “Строго говоря, Лесси, будучи
персонажем, умереть никак не могла”. Если только не предусмотрено сценарием. Сценарием не предусмотрено: бессмертна, во всяком случае столько не живут, дожила даже и до наших
дней: последний фильм снят в 2005м, первый — в 1943м, роман Эрика Найта, инициировавший кино-теле-эпопею, вышел
вообще в 1940м, Билли Коллинз застал мир, в котором уже была Лесси, вырос с Лесси, у него собака колли, как зовут, не знаем, но определенно аватар Лесси. Общая субкультура связывает рассказчика с человеком у кассы, да разве только с ним? — со
всем американским народом. Фантастическая популярность:
звезда Лесси на Аллее Славы в Голливуде. “Почти через 50 лет
после выхода фильма на экраны журнал ‘Парад’ рассмотрел
его устойчивое культурное воздействие, цитируя сообщение
‘Saturday Evening Post’, в котором сказано, что фильм был началом ‘самой впечатляющей собачьей карьеры в истории кино’”
(Википедия). Умерла не Лесси — умер Пэл, исполнитель роли.
Бессмертие Лэсси на экране обеспечили его потомки. Но для
Генри и для рассказчика умерла Лесси.
Стихотворение полно остающейся за текстом печали. О
ней не сказано ни слова. Чеховские штучки.
Завершается занижением: “тяжелым дыханием пасущихся
коров” — коровы умеют сосредоточиться на (во всех смыслах) настоящем, умеют его ценить, посему не обременены печалью. Когда ты поймешь, что сансара — нирвана, то всяка

печаль пройдет. Достойный, но едва ли достижимый жизненный образец. Коровами все завершается — ими же (в 5:40 утра, с дойки) все и начиналось: кольцевая структура.

[113]

Эпизод седьмой

ИЛ 1/2022

Что делает любовь
Много хорошего — по крайней мере
если верить радио в разгаре лета,
когда окна открыты настежь.
Своими стрелами, однако, она пронзает
не только сердце, но и глаз и мошонку,
и небольшую мишень соска.
Любую вещь она превращает в символ,
подобно неукротимому урагану
в последней главе романа.

Она учит новым радостям
и новым маневрам —
захвату, отступлению, побегу,
но обычно приходит и уходит,
вроде пчелы, посещающей
сначала один цветок, а затем другой.
Не успеют чернила просохнуть
на ее имени, как она удаляется
навестить кого-то в другом городе —
в городе с двумя колокольнями,
рядами кирпичных домов с камином
и школой с затененным деревьями входом.
Она будет добираться туда всю ночь,
и прибудет, словно архангел, через чугунные ворота,
которые раньше никто почему-то не замечал.

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

Она может добавить сияние утру
или усугубить ночь,
когда постель охвачена пламенем.

[114]
ИЛ 1/2022

Начинает с несущейся в открытые окна попсы, превращает попсовую Ио в корову, занижает “духовное” до материально-телесного низа, соединяет верхнее (глаз) с нижним, эстетическое с эротическим, выводит сердце из усредненного
штампа массовой культуры в серьезность, преображающая
сила любви, ее пожар, ее своевольность, ее непрочность.
Маленькая мишень соска. Как это просто, — подумал
Пьер, — отчего это прежде не приходило мне в голову.
Начинает с обыденного и расхожего: с распахнутых окон
летом. Завершает обыденным и расхожим, тысячу раз виденным, типичным — сонным безликим скучным городом американской глубинки.
Мистические ворота, через которые входит преображающая всё любовь. Чего понесло ее в это негодное место? Потому что дышит, идеже хощет, и глас ея слышиши, но не веси,
откуду приходит и камо идет. И это, пожалуй, посильней апостолов на Head of the Charles Regatta.

Эпизод восьмой
О Боже!
Не только в церкви
и вечером перед сном
произносят девочки эти слова.
Куда бы они ни шли,
молитва вплетена в их речь
словно яркая нить благоговения.

NB

Даже на улице
возгласы восхваления
непроизвольно слетают с их юных уст.

Билли Коллинз полон добродушной иронии.
Меня обгоняет стайка московских девочек, их лица оживлены, я попадаю на миг в нимфеточную ауру, обсценные возгласы непроизвольно и непрерывно слетают с их юных уст.
И те, и другие девочки выхолащивают смысл слов, редуцируют до наполненных пустотой оболочек, до ничего не значащих эмфатических восклицаний. Грех коллинзовских девочек, если только позволительно это слово в отношении столь
невинных существ, больше, много больше: они нарушают заповедь о непроизнесении всуе. Они аннигилируют высокое,
их московские сверстницы — низкое.

Миниатюры
Напоследок пару изящных миниатюр, нехарактерных для
книги, но весьма ее украшающих.

[115]
ИЛ 1/2022

Китайский фарфор
Я муравей внутри голубой чаши
на столе жестокого принца.
Обсуждаются планы битвы.
Щедро льется рисовая водка.
Но даже когда он в гневе
свой кинжал в стол вонзает,

Тоже экфрасис. В оригинале название “China”. У этого слова два значения: “Китай” и “посуда из фарфора” — Борис Кокотов креативно их в переводе соединяет. Пристрастие Билли
Коллинза к китайцам, во всяком случае в “Баллистике”, проявлено многообразно — здесь частный случай. Но насколько случай китайский? Жестокий принц, скорее, из японской изобразительной корзины. И саке зовут рисовой водкой.
Картинка в этом стихотворении куда более “объективная”, чем это характерно для “Баллистики”. Однако автор
все-таки решительно включает себя в нее. Пребывание в культуре делает поэта неуязвимым для воли жестоких китайскояпонских и прочих принцев. Правда, при встрече с ними лучше умалиться до нарисованного муравья.

Развод
В прошлом — две ложки в постели,
сейчас — две острые вилки
на противоположных концах стола
рядом с нанятыми ножами.

В постели. Помня о бренности бытия: в твоей некогда теплой смятой постели.
Нанятые ножи — надо полагать, адвокаты.
Пример концептуального искусства.

Михаил Горелик. Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой книги

я продолжаю кружить по чаше,
расписанной апельсинами и зеленой лозою.

[116]
ИЛ 1/2022

Самое короткое стихотворение в книге.
Это действительно объективная, говоря словами Рильке,
“вещь”, существующая независимо от авторского “я”, по-моему единственная такая в книге. Хотя за ней, можно предположить, просматривается печальный опыт автора.
“Развод” противопоставлен непосредственно предшествующему и парному ему стихотворению “Что делает любовь”.
В том стихотворении и страсть, и теплота, и улыбка, и печаль — здесь один только холод. В том стихотворении сказано
о любви: “Любую вещь она превращает в символ”. Таковы
здесь две ложки в постели. Но и нелюбовь горазда превращать вещи в символы: таковы две острые вилки.

Под знаком Водолея
Билли Коллинз (1941) — самый известный поэт Америки, ну,
хорошо, один из самых.
“Баллистика” (2008) — одна из самых известных его книг.
В этом году московское издательство “Водолей” готовит ее
к публикации в переводе неоднократно уже упомянутого Бориса Кокотова — живущего в Балтиморе поэта и переводчика.
В 2012 году в том же издательстве вышла книга Луизы
Глюк “Дикий Ирис”, переводчик тот же — Борис Кокотов.
Не прошло и десяти лет, как Луиза Глюк взошла на нобелевский Олимп.
Естественно предположить, что то же случится теперь и с
Билли Коллинзом.
Апостолы, лица их исполнены торжества, мощно налегая
на длинные деревянные весла, триумфально пересекают линию финиша.

Современное эссе

“Заняться хоть чем-нибудь ”

[117]
ИЛ 1/2022

Составление и перевод Анны Лысиковой

Оушен Вуонг
Сдаюсь
Чтение и письмо, равно как и
прочие навыки, проникли в мой
разум не сразу, постепенно. Английский не был для меня, мальчика из семьи неграмотных фермеров, которые некогда выращивали рис и считали чтение в
лучшем случае уделом снобов,
родным языком. Даже продираться через “Там, где живут чудовища”, книгу, в сущности, довольно простую, было тем же,
что стоять в зыбучем песке, пока
родные, сложив руки на груди,
толпятся вокруг на твердой земле и не верят, что ты тонешь.
Моя семья эмигрировала из
Вьетнама в США в 1990 году,
когда мне было два года. Мы жили всемером в однокомнатной
квартирке в Хартфорде, штат
Коннектикут, а потому первые
пять лет меня с головой накрывало волной вьетнамского языка. Когда же настало время идти в школу, я будто вновь эмигрировал, но на этот раз в английский язык. Как и любой другой американский ребенок, благодаря небезызвестной песенке
(которую мысленно напеваю до
сих пор, если забуду, какая букOcean Vuong, The New Yorker
© Condе Nast
© Анна Лысикова. Составление, перевод, 2022

ва идет первой, “М” или “Н”), я
быстро освоил алфавит. Через
несколько лет я обрел свободу,
но только в словах, не на бумаге.
Как-то ранней весной, когда
я учился в четвертом классе, по
стилистике нам задали написать стихотворение по поводу
“Месяца поэзии”. Как правило,
из-за слабых навыков письма
меня от таких работ освобождали, и весь урок я бездумно копировал абзацы из книг, которые
извлекал из синего пластикового контейнера, стоящего в дальнем углу класса. Это занятие служило мне своеобразной дымовой завесой, ведь пока со стороны казалось, что я занят чем-то
важным, стыд и несостоятельность не бросались в глаза. Проблемы начались, когда я ступил
на опасный путь амбиций. Иными словами, когда я решил написать стихотворение.
— Где оно? — спросил учитель.
Он поднес листок с моим
стихотворением к флуоресцентной лампе и прищурился,
будто разглядывал фальшивую
банкноту. В комнате стало
светлее, и я понял, что за окном пошел снег. Я указал на
свое стихотворение, которое
он держал двумя пальцами.

[118]

Современное эссе

ИЛ 1/2022

— Нет, а где стихотворение,
которое ты переписал? Не мог
же ты сам сочинить что-то подобное.
Тогда он наклонил ко мне
парту, за которой я обычно сидел. Под рабочей поверхностью была небольшая полка, и
я смотрел, как из ее раскрытого деревянного рта вываливается все содержимое: прямоугольные розовые ластики, карандаши — простые и желтые,
измятый лист с выполненным
заданием вставить недостающие буквы, лаймовый леденец
“Дум-дум”. Но стихотворения
там не оказалось. Груда мусора
лежала у моих ног. Крошечные льдинки бились в окно, а
мальчики и девочки, мои ровесники, смотрели на меня, и
их лица, словно чистые листы
бумаги, выражали недоверие.
За несколько недель до этого случая я сидел в библиотеке.
Привычное убежище на время
перемены. Из-за хрупкого телосложения и тихого голоса другие мальчики дразнили меня
рохлей, педиком и стягивали с
меня штаны прямо посреди
школьного двора. Я сидел на
полу перед магнитофоном. Из
коробки с кассетами я выбрал
ту, на которой было написано
“Великие речи Америки”. Выбор пал на нее из-за обложки:
микрофон на фоне американского флага. Американский
флаг был одним из немногих
известных мне символов.
Из наушников на меня обрушился поток сильного мужского
голоса. Интонации этого человека навевали мысли о морских
волнах. В паузах толпа ревела и
аплодировала, и я представлял
себе тысячи людей, представлял, как они превращаются в

бесконечную водную гладь.
Должно быть, его голос обладает силой луны, чем-то выходящим за пределы моего понимания, чем-то большим, чем моя
жизнь, подумал я. Затем комментатор назвал имя говорившего:
доктор Мартин Лютер Кингмладший. Я кивнул, не понимая,
отчего доктор говорит такие вещи. Может, все те люди были
больны, а он пытался их излечить. Должно быть, его слова
были лекарством — могут ли
слова быть лекарством?
— У меня есть мечта, — тихо
повторил я вслед за доктором.
И тут я понял, что точно
так же повторяю бабушкины
истории, те самые, что она
рассказывала мне с рождения.
Если человек не умеет читать,
это еще не значит, что ему нечего рассказать.
Стихотворение я назвал
“Если бы мальчик мог мечтать”. Словосочетания “земля
обетованная” и “вершина горы” звенели золотом, и я увидел поле, залитое охрой, ощутил полноту весенних сумерек.
Мне показалось, что доктор
мечтает о весне. Поэтому стихотворение превратилось в
своеобразную оду этому времени года. Благодаря бабушкиным любимым телепрограммам для садоводов, я знал названия цветов, которые сам никогда не видел: наперстянка,
сирень, лилия, лютик. Если бы
мальчик мог мечтать о золотых
полях, покрытых сиренью,
тюльпанами и бархатцами...”
Я знал, как пишется “если” и
“мальчик”, а все остальное мне
пришлось посмотреть в словаре.
Он лежал у меня на коленях, а я
все повторял про себя слова и искал нужные буквы. Через не-

сколько дней в сером графите
проступили очертания стихотворения. Бумага как белый стяг.
Так я сдался — я начал писать.
Оглядываясь назад, я понимаю сомнения учителя. Я ведь
не был прилежным учеником.
— Где оно? — вновь спросил он.
— У вас в руках, — ответил
я, указав на листок со стихо-

творением, который он сжимал двумя пальцами.
Я читал книги, которые на
самом деле книгами не были, и
читал их без помощи глаз. Благодаря этим незримым “чтениям” я запечатлел свой мир на
бумаге. Я стал обманщиком от
мира слов — я стал писателем.
Я обокрал себя и отдал вам лучшее, что у меня есть.

[119]
ИЛ 1/2022

Элвис Бего
Где-то в платоновском облаке
идей нашлось место и для музея
призраков — пещеры, забитой
произведениями искусства, которые не отбрасывают тень, ибо и
сами всего лишь тени. Прежде
они были статуями из камня,
бронзы или изображениями на
холсте, но, распавшись на атомы,
исчезли. Афиняне знали: придет
день, и все, что их окружает, канет в Лету. Когда их культура была на подъеме, Софокл сказал:
“Все известное однажды может
стать неизвестным”. И пусть мы
считаем греков отцами, которые
умерли задолго до нашего рождения, нам нравится тешить себя
мыслью о том, что мы ползали у
их тог. И вместе со странником,
взирающим на исполненные надменностью обломки статуи Озимандия1, мы поражаемся разрушительному бегу времени.
Перевод публикуется с любезного
разрешения автора.
1. Автор имеет в виду сонет Перси
Биши Шелли “Озимандия” 1818 г.
Озимандия — греческое имя фараона Рамсеса II Великого. (Здесь
и далее -— прим. перев.)

Если “видеть” равносильно
“знать”, то многие из самый знаменитых произведений искусства нам почти не известны. Проработанного до мельчайших деталей “Дискобола” Мирона, которого видели все, на самом деле
никто не видел уже две тысячи
лет. До нас дошли только римские копии. Ни одно из творений Апеллеса, знаменитого живописца, не сохранилось до наших дней. Где сейчас знаменитая
Афродита Книдская или Эрот
Праксителя? Везде и нигде.
Полвека назад в Олимпии
археологи обнаружили мастерскую, а в ней чашу с надписью
“Я принадлежу Фидию” — невероятная находка, которая трогает нас еще и потому, что ни
одна из “настоящих” работ мастера не сохранилась. Его Зевс
и Афина умерли задолго до того, как Ницше написал им некролог. А сколько работ Тициана, Понтормо и Фабрициуса
были созданы и уничтожены,
не говоря уже о неизвестных
работах неизвестных художников, принадлежавших не столь
известным культурам? Сколько

Элвис Бего. Музей призраков

Музей призраков

[120]

Современное эссе

ИЛ 1/2022

копий сегодня выдают за оригиналы?
Как прекрасно заметил
Вальтер Беньямин, произведения искусства создавались во
все времена, вот только методов и способов воспроизведения стало намного больше.
Вероятно, это усилило нашу склонность ценить первозданность, оригинал, и все мы,
в некоторой степени, хотим
того или нет, — платоники,
презирающие тени. И подобно
ересиарху Борхеса, который
считал зеркала и секс непотребством, поскольку они по
своей природе нацелены на
воспроизведение, мы априори
считаем копии безвкусными,
даже несмотря на то, что нас
ежедневно заваливают миллионами репродукций и симулякров. Так в чем же заключается
нематериальное содержание
копии? Какой аурой она окружена? Если Фидий создает две
одинаковые бронзовые скульптуры, то следует считать их двумя отдельными произведениями искусства, двумя воплощениями одной идеи, или же одна — оригинал, а вторая — копия? Страдает ли статус второй
из-за ее вторичности?
Стоя перед полотном Рембрандта, мы ощущаем присутствие художника. Но как только эту же работу начинают приписывать одному из его учеников, что за последние пятьдесят лет случалось уже не раз,
мы чувствуем, как гений покидает картину. Художник переходит в соседний зал, хотя мы
точно знаем, что картина совершенно не изменилась. Мы
хотим испытать одержимость
первичной субстанцией, зародышем совершенной ауры.

И все это осложняется техникой, будь то скульптуры, картины или фотографии. К примеру: “оригинальная” бронза —
это всегда копия восковой заготовки, при помощи которой
создается форма, в которой
скульптуру отливают. И в этом
случае в качестве оригинала на
рынок выходит именно копия,
причуда художественной техники и обращенного вспять хода времени. Такая бронза оригинальна в той же степени, в
какой посмертную маску можно считать лицом умершего. А
если предположить, что и сама
форма, в которой отливают
бронзу, не что иное, как копия
собственной идеи? Но, как ни
странно, мы никогда не воспринимали восковую модель
как нечто большее, чем эфемерное средство.
Упрямец скажет, что чем
дальше копия отстоит от оригинала, тем ближе она к первоначальной идее. Разве из-за отсутствия оригинала и последующих повторений изначальной концепции в подобной копии не содержится сжатый
призрак, переплетение воспоминаний, общих как для оригинала, так и для копии? Идея закреплена повторением, подобно следу от коньков фигуриста,
который из раза в раз повторяет на льду одну и ту же фигуру.
Все онтологии искусства
кажутся зыбкими, и все же мы
не можем избавиться от ощущения, что с каждым новым
повторением мы теряем частичку ауры.
Уничтоженные произведения искусства мы называем потерянными, будто выносим
приговор, и игнорируем выношенное нами убеждение, что

1. Виллем де Кунинг (1904—1997) —
нидерландский художник, работавший в жанре абстрактного экспрессионизма.
2. Эмиль Мишель Чоран (1911—
1995) — франко-румынский мыслитель.
3. Павсаний (II в. н. э.) — древнегреческий писатель и географ,
автор “Описания Эллады”.

Фрина приказала рабу ворваться в комнату “с криком, что в
мастерской разразился пожар и
большинство, если не все, работы поглотил огонь”. Испуганный Пракситель с воплем убежал, оплакивая скульптуры Сатира и Эрота. И тем выдал самого себя. Вскоре чудесного Эрота
доставили домой к Фрине. За
прошедшие с тех пор века
скульптура вернулась к своей
бестелесной идее и превратилась в миф и воспоминание, в
литературу, в концепцию, которая вновь и вновь формировала
тропы искусства. Она жива, потому что жила когда-то.
Уничтоженные произведения искусства мы называем утерянными, потому что они скрыты от нашего взгляда, то есть если мы не видим картину, то ее
не существует. Из-за детской логической ошибки глаз наделяется способностью генерировать
объект. Но тогда не имеет значения, утеряно ли произведение, или попросту украдено,
или где-то спрятано. Скульптурная группа “Лаокоон и его сыновья” до обнаружения в Риме копии, породившей вопросы о
том, можно ли вообще считать
работу вновь обретенной, почти тысячу лет считалась утраченной. Мы склонны думать,
что копия не может превзойти
оригинал. Так проявляется сила
ауры первозданности. Так проявляется культурный предрассудок. Вся наша культура держится на ауре и ощущении подлинности, вскрывая тем самым человеческую тревогу о статусе нашего внутреннего мира, о шатком постаменте, на котором мы
стоим, можно ли нас самих считать подлинниками, или же мы
всего лишь копии, имитации.

[121]
ИЛ 1/2022

Элвис Бего. Музей призраков

суть творения превышает его
пластическое воплощение. Когда мы смотрим на шедевр, мы
точно знаем, что некая часть
его силы остается невидимой,
мистической. С платонической
точки зрения, оригиналы — это
всегда копии, тени, презренный суррогат первоначальной
идеи, даже если она сложилась
из накопления спонтанных
жестов, как в случае де Кунин1
га или перформансов. И таким
образом, уничтоженное произведение искусства возвращает
идею к ее высшей, первоначальной форме. Фрагменты же
существуют в состоянии неопределенности. Как сказал Чо2
ран , фрагменты, не будучи живыми, не могут умереть. Мне кажется, что этот подход справедлив и в отношении утерянных
произведений.
Утерянные произведения
делятся на известные неизвестные (мы знаем, что потеряли
их) и тотально неизвестные (мы
даже не знаем, что они существовали). Предзнаменование будущей греческой трагедии искусства появляется уже в текс3
тах Павсания . Он рассказывает
историю известной гетеры
Фрины, которая обманом заставила Праксителя подарить ей
лучшую из его скульптур, а он,
“словно пылкий возлюбленный”, не мог решить, какая же
из них прекраснее. Но умная

[122]

Современное эссе

ИЛ 1/2022

Эта тирания первозданности, если брать во внимание короткие интервалы времени, каждый из которых самодостаточен, ничем не обоснована. Если
“сейчас” уже прошло и стало
прошлым раньше, чем вы дочитали это предложение, то воспринять его природу как нечто
ущербное или существенно отличающееся от грядущего, конечного или ускользающего
“сейчас” невозможно. Неужели
только оттого, что вчерашний
день унесен ночью, вчерашний
“вы” не существует в вас сегодняшнем? Поскольку абсолютно
все неустанно подвергается нападению собственного неотвратимо грядущего прошлого, то
модернистское разделение на
настоящее и прошлое попросту
несостоятельно. Это ставит под
сомнение периодизации, модернизм и императив представителей авангарда. И что вообще из
себя представляет “сейчас”?
Запятнанный смертью буквализм понимания линейности времени, за счет относительного постоянства пространства, по-видимому, искажает наше восприятие реальности вещей, но даже мир буквалиста никогда не избавится
от своей бренности. Его неизбывно преследуют мириады
условных темпоральностей.
Произведение искусства обретает независимость лишь тогда, когда перестает существовать. Только так оно возвращается к своей первоначальной сути, прекращает паразитировать
на нашем взгляде и сознании и
перестает поглощаться взглядом и сознанием подражателей.
В этом заключается важнейший
парадокс: оно становится собой
лишь в небытии, когда аура ли-

шается тела; не для того, чтобы
возвеличить Базаровых всего
мира, армии иконоборцев или
фанатиков вроде террористов
ИГИЛ, Савонаролу или кураторов дегенеративного искусства,
но исчезновение произведения
поднимает тревожные вопросы
онтологического толка. Можно
пойти еще дальше и заявить,
что произведение завершено
лишь тогда, когда оно уничтожено, так же как и Шекспир становится Шекспиром только после
смерти, когда во Вселенной уже
разыграны все мгновения его
жизни, когда список его произведений больше не допускает
добавлений и когда мы можем
указать вторую дату в скобках
под его именем. И это относится к каждому их нас.
Нам не нравится смотреть,
как уничтожается искусство. В
его сущности заключено нечто
от нас самих, а гибель одного
предполагает и гибель другого. В
нашем понимании категорий
присутствия и отсутствия таится
философская беспомощность —
момент исчезновения наделен
неоправданной властью обесценивать все, что было до него. И,
подобно фрагменту, “утраченное” произведение искусства
продолжает существовать на границе гибели и бытия. Если идеи
существуют, а они существуют,
то они будут существовать в независимости от наличия своего
физического воплощения. Вчера не менее реально, чем сегодня, особенно если учесть, что
завтра ультрареальное сегодня
перейдет в разряд “вчера”. Если
Фидий жил и умер, это значит,
что мы не вправе считать его или
его творения полностью утраченными. Ведь как однажды было сказано: прошлое не прошло.

Зэди Смит
Заняться хоть чем-нибудь

[123]

Copyright © 2020 by Zadie Smith

чали произносить эту глубоко
честную фразу:
— Зачем ты испекла банановый хлеб?
— Мне нужно было чем-то
себя занять.
— Зачем ты построил крепость в гостиной?
— Ну, должен же я был чемто заняться.
— Зачем ты нарядил собаку
в костюм кошки?
— Ну, мне нужно было чемто заняться... Убить время.
Из полотна времени вы по
собственной воле вырезаете небольшой лоскут — и “что-нибудь” с ним делаете. Но, может,
разница между привычными
действиями и этой “новой культурой” действий — в моральном
беспокойстве, что ее окружает.
Деятельность художников всегда протекала вдали от остального общества, и, по общему согласию, область их обитания
принято было считать завораживающим, но, по большому
счету, бесполезным манежем,
где взрослые ведут себя словно
дети: выдумывают небылицы,
рисуют картинки и далее по
списку, но доставляют удовольствие людям серьезным, которые занимаются настоящим делом. Утилитарно настроенные
защитники искусства оправдывают его существование наличием потенциальной политической силы, которую, кстати, часто преувеличивают. (Особенно
этим грешат сами художники.)
Но даже если вы, как и я, верите
в потенциальную политическую

Зэди Смит. Заняться хоть чем-нибудь

ИЛ 1/2022

Если вы творец, если вы “художник” в широком смысле
слова, то придет день, и кто-нибудь, а может это будете вы сами, спросит: зачем вы играете,
ваяете, рисуете или делаете то,
что делаете? В писательской
среде этот вопрос не устаревает. Каждое поколение пестрит
людьми, которых так и тянет
написать эссе под названием
“Зачем я пишу?” или “Зачем
нужно писать?”, и в них вы обязательно прочтете множество
запутанных и по большей части основанных на личном опыте автора объяснений. (Я и сама не обошла стороной этот
жанр.) Лишь немногие из этих
эссе действительно хороши,
но ни в одном из них (и здесь
мое эссе не стало исключением) не упоминается самая бесспорная причина, которая, как
мне кажется, лежит глубже
прочих, и во времена, когда
все уже сказано, сделано и разорвано в клочья (как сейчас),
кажется наиболее верной, а
именно: должны же мы чем-то
заниматься. И прежде, когда я
стояла на кафедре перед студентами, этот ответ вертелся у
меня на языке, но я знала, что,
стоит мне произнести его
вслух, мои слова воспримут как
шутку, притворное самоуничижение или банальную глупость.
И вот теперь я благодарна, что
все ни с того ни с сего, отвечая
на самые разные вопросы, на-

[124]

Современное эссе

ИЛ 1/2022

силу искусства, лишь немногие
художники могут рассчитывать
на его актуальность. Только безумец, закончив полотно в два часа ночи, ожидает радикальной
трансформации общества к четырем утра. Даже если творцы
пишут манифесты, они (надеюсь) осознают, что их требовательные интонации в лучшем
случае заимствованы, они лишь
имитируют и вторят требованиям настоящих партизан или
протестующих. Иногда люди
требуют перемен. Но почти никогда они не требуют искусства.
И как следствие, искусство вступает в сомнительные отношения с необходимым, да и с самим временем. Это разновидность действия, да, но когда его
можно считать свершенным и
совершилось ли оно в принципе — вопросы, на которые может ответить только сам художник. Попытки приравнять труд
художника к работе людей труда
предпринимались часто, но всегда казались мне необоснованными, и в качестве главной разграничительной линии выступает вопрос о часах. Труд — это
работа, которая выполняется (и
оплачивается) по часам. Искусство же требует времени и распределяет его по своему усмотрению. Это занятие. Но кризис,
вторгшись в привычное разделение времени на “часы для искусства” и “часы для работы”,
перевернул наше о нем представление. Теперь есть незаменимые работники — те, кому не
нужно искать себе занятие, те,
чьи задачи важны и безотлагательны, и есть мы, то есть все
остальные, располагающие неограниченным запасом времени. (И я уже не говорю про экономическую бомбу замедленно-

го действия, которая для многих взорвалась в первые же недели, если не дни. Одна из радикальных политических возможностей, которую нам подарило
внезапно образовавшееся “свободное время”, как многие уже
успели заметить, заключается в
том, что нам как обществу необходимо переосмыслить отношение к социальной защите людей, чья деятельность существует только здесь и сейчас. Ведь
они уязвимы перед неизвестностью завтрашнего дня, которая
чаще всего принимает облик
“больничного”.)
Меня поражает противоречивость нашего отношения к
этой новой свободе и/или заключению. С одной стороны,
мы похожи на мопсов, которых
подняли из воды: наши крошечные лапки продолжают грести,
будто мы по-прежнему торопимся на работу. Мы вообще
знаем, как останавливаться? Те
из нас, кто воспитан в пуританской морали, не могут справиться с чувством, что “работа должна быть выполнена”, поэтому
мы начинаем выпекать торты,
затеваем работы в саду или договариваемся с писателем, живущим с нами под одной крышей, и распределяем время, которое каждый из вас проводит с
детьми, чтобы в свободные часы “чем-нибудь заняться”. Мы
печем банановый хлеб, мы
шьем платья, мы выходим на
пробежку, мы проходим все
1
уровни “Minecraft” , мы что-то
делаем, а потом фотографируем это что-то и выкладываем
фотографии в интернет. Отклики неоднозначные, а иногда
1. Компьютерная игра.

люблю, находятся со мной в одной комнате и наблюдают, как я
провожу время. Ведь точно так
же я проводила его всю жизнь.
Мне кажется, что в трюизме
“единственный выход — пройти через все это” есть доля
правды. Попытка сохранить
“личное пространство” в шумной домашней обстановке
сродни навязчивому стремлению обхватить ладонями несуществующую чашку. После
сильнейших тревог и споров
вы выкраиваете столь необходимое вам время, уединяетесь,
смотрите на свои руки — а в них
ничего нет. Пустая победа. В
конце апреля в cильнейшем эссе Отессы Мошфей я прочла о
любви следующее: “Жизнь без
нее — просто ‘отсидка’”. Не думаю, что она имела в виду только романтическую любовь, или
любовь родителей, или любовь
между членами семьи, или любой другой отдельно взятый
тип любви. По крайней мере, я
прочла эту фразу в платоническом ключе: любовь с большой
буквы “Л”, совершенная идея и
неотъемлемая часть вселенной, как “красота” или красный
цвет, любовь, от которой берут
начало все ее тени на планете
Земля. Без нее у нас есть только
время, и его всегда будет слишком много. Бурная деятельность не скроет недостатка
любви. Даже если вы каждый
божий день без устали работаете дома, если у вас нет ни одной
свободной минутки, время все
равно будет казаться вам пустым и бесконечным.
Я пишу, потому что... наверное, самый честный ответ будет
звучать так: это моя психологическая причуда, развившаяся в
ответ на собственные пробле-

[125]
ИЛ 1/2022

Зэди Смит. Заняться хоть чем-нибудь

мы и сами не знаем, что думать.
Даже занимаясь чем-то, мы не
прекращаем обвинять себя: ты
используешь отчаяние как лишний повод для самосовершенствования, очередной бессмысленный акт самореализации.
Но разве это не тот случай, когда к каждому из нас возвращаются способности, даже если
это способность оплакивать то,
что потерял? Мы и так уже
переложили на чужие плечи
слишком многое.
Казалось бы, из этого следует, что писатели, люди, привыкшие к свободному времени и
одиночеству, будут лучше других справляться со сложившимся положением. Но вместо этого в первую же неделю я поняла, что большую часть своей
жизни я только и делала, что
пряталась от жизни. Столкнувшись с проблемой четко выстроенного существования без
развлечений, украшений или
надстроек, я не знала, что с ним
делать. В манеже я выкраивала
смысл, создавая искусственную
нехватку времени, которую другим людям обеспечивает работа: “место, где как штык нужно
быть к девяти утра” или “начальник, который говорит, что
нужно сделать”. В отсутствие
этих неизменных компонентов
я придумала себе сложные задания и выбрала то, от чего буду
воздерживаться. Искусственные ограничения и прочее. Я
знаю, как бегать. Я знаю, как писать. Пришлось составлять расписание самой: один день я преподаю, второй — читаю, третий — пишу, а потом все сначала. До чего же сухое, печальное
и мелкое представление о жизни. И какой жалкой она кажется
теперь, когда люди, которых я

[126]
ИЛ 1/2022

мы и переживания. Но даже
письмо не может осмысленно
заполнить время. Между романами и банановым хлебом нет
существенной разницы. И то и
другое — просто занятие. Замены любви нет. Сложности любви, в той форме, в которой они
существуют по ту сторону этой
стены, вдали от моего ноутбука, — это и есть та самая задача,
что стоит передо мной, хотя задача не вполне верное слово,
ведь, в отличие от писательства,
я не в состоянии озвучить, распланировать или определить ее
условия. Любовь нельзя сотворить, ее можно лишь испытать,
через нее можно пройти, и,
должно быть, именно поэтому
она страшит многих, и многие
продираются к ней окольными
путями. Одни с любовью пишут
романы. Другие с любовью выпекают банановый хлеб. Конечно, без этой привычки ходить
вокруг да около не было бы
культуры, и почти никаких удовольствий для каждого из нас.
Хотя порой мне кажется, что
нет более всеобъемлющего искусства, чем про- и переживание; любовь постигается, выражается и воспринимается по
средствам и через призму искус-

ства, и, может, именно поэтому
его чаще всего создавали люди,
которые ощущали себя совершенно одинокими в этом мире
и оттого сильнее тех, кто был
окружен “любимыми”, сосредотачивались на стоящей перед
ними задаче. Их искусство редкого толка: ибо не каждый может скрестить ноги, как буддисты, и сутки напролет медитировать о вечных вопросах. Это
совсем не для меня. Но я хочу
жить, а не отбывать срок жизни, как прежде.
Но и отказаться от прошлого для меня не просто: старые
привычки живучи. Я не могу задушить в себе необходимость к
“действию”, желание ощущать,
что “время не потрачено впустую”. И все же приятно понимать, что ты не одинока. Сегодня маниакальное желание вырастить или создать “что-нибудь” поглотило чуть ли не всех
и каждого, и, когда я наблюдаю
за этим, мне становится легче
от сознания того, что я не единственный на всем белом свете
человек, который не понимает,
для чего ему дана жизнь и что
делать со всем этим временем,
если его попросту нельзя чемнибудь заполнить.

Эмма Клайн
Посмотри на меня
Современное эссе

Взросление, друзья по переписке и девочки Мэнсона
Когда мне было тринадцать, я
целый год переписывалась с
Copyright © 2014 by Emma Cline

Родни Бингенхаймером. Будучи кем-то вроде иконы шестидесятых и семидесятых годов,
он открыл популярный ночной клуб на Сансет-стрип, ра-

написала свой домашний адрес. Наверное, есть девочки,
которые уже в тринадцать знают, что так поступать не следует. Но я была не из их числа. Я
с жадностью принимала любое оказанное мне внимание.
Смотрю на свои фотографии
тех лет и поражаюсь яркости
горевшего в моих глазах призыва: “Посмотри на меня”.
В банальности и девичей
инфантильности письма Родни
ничуть не уступали тем, которые я посылала домой из летнего лагеря. Погода. Где он сегодня обедал (чаще всего — у Денни). Фотография его машины,
лазурно-голубой “понтиак ДжиТиО”, припаркованный перед
“Тауэр-Рэкордс” в Лос-Анджелесе. Пачки переснятых фотографий его первой девушки, Кейти. Ее румяное лицо на обложке журнала; они прижимаются
друг к другу в фотоавтомате. Он
писал, как сильно любил ее и
как я на нее похожа. Он сказал,
что мне стоит носить прямой
пробор, как у Кейти. Я смазывала волосы лимонным соком, пока они не становились липкими
и не начинали путаться, а потом сидела на солнце в надежде, что они выгорят и станут
светлыми, как у нее. В лице
Кейти я искала свои черты,
подмечая ее полиэстровые мини-юбки и стройные ноги в высоких сапогах. Глаза она подчеркивала модной подводкой, а
ее накрашенные ресницы напоминали лапки скарабеев.
Он сказал, что подменял
1
Дэйви Джонса в “Манкис” . На-

1. “Ramones” — американская панкрок группа. Пионеры своего
жанра, оказавшие влияние на развитие рок-музыки.

1. “The Monkees” — американская
поп-рок группа, чей пик популярности пришелся на конец 60-х.

[127]
ИЛ 1/2022

Эмма Клайн. Посмотри на меня

ботал агентом Сонни и Шер,
летал в Лондон с Дэвидом Боуи, благодаря близости, фанатам и проницательности которого он в конце концов и сам
стал знаменитым.
Наши пути пересеклись на
улице моего родного городка,
когда я проходила мимо веранды кафе, где он отдыхал вместе
с друзьями. Родни не мог похвастаться яркой внешностью, по
росту был даже ниже меня, короткие рыжие волосы, куртка
поверх рубашки со звездой
Красной армии. Ему было пятьдесят пять, но тринадцатилетней девочке он казался почти
стариком. Голос у него был робкий, женственный, о чем я позже прочла в мемуарах о золотых днях Лос-Анджелеса, а
взгляд слегка рассеянный.
— Скажите ей, что она похожа на мою первую любовь, — полушепотом обратился он к окружавшей его небрежно одетой свите.
Они послушно передали
мне эти слова.
— Оставь нам свои контакты, — по-деловому оживленно
сказал один из них.
— Он — настоящая знаменитость, — сказал кто-то еще. —
1
Он открыл “Рамонес” .
Родни смотрел на меня
чуть прикрыв глаза, словно уставший кот.
Он напоминал странных
парней из моего класса, эдакий изгой, из тех, с которыми
никто не хочет дружить, а запястья у него были тонкие, как
у ребенка. Дрожа от радости, я

[128]
ИЛ 1/2022

звание было мне знакомо только потому, что мама когда-то
была влюблена в Дэйви Джонса, и в Ринго. Она говорила,
что лучше влюбляться в некрасивых — больше шансов, что
тебе ответят взаимностью.
Мама не спрашивала, от кого были письма. Возможно, ей
они казались вполне безобидными: усеянные наклейками
конверты, испещренные подростковыми каракулями. Кроме меня у нее было еще шестеро детей, из них четыре — дочери, и все мы начинали зубрить
малопонятные формулы привлекательности, а отец тихо
шипел, чтобы я надела лифчик.

Современное эссе

***

Время от времени мы с Родни
беседовали по телефону. Разговаривать с ним было так же просто, как с ровесницами. Я рассказывала ему о восьмом классе. О
друзьях. Он расспрашивал меня
о любимой еде (спагетти). Любимом цвете (голубой, но иногда — желтый). Хотел, чтобы я
сыграла его первую любовь в
фильме, который снимала про
него “Уорнер Бразерс”. Может, у
них и правда были такие планы,
однако за прошедшие с тех пор
годы проект ни разу не дал о себе знать. Но тогда мне это очень
льстило. Ведь именно так все и
должно случиться: из мрачного
тумана захолустного городка героиню спасает мифический незнакомец, разглядевший в ней
то неповторимое, из чего рождается любовь.
В детстве я обожала книги о
девочке, которая бегала с волками по замерзшим арктическим
озерам. О ведьме, которая учила свою дочь заклинаниям белой магии. О печальной прин-

цессе, которая парила в воздухе. Но однажды утром всех этих
девушек, описанных эпитетами, больше подходящими для
драгоценностей, кто-то замечал, и им вручался ключ к глубинам бытия. Тогда я поняла, что
один из способов чего-то добиться — это заставить людей
смотреть на тебя.
А одна из моих любимых
книжек называлась так: “Два
мальчика обратили на меня
внимание, и прочие чудеса”.
Родни присылал мне наклейки с группами, сувениры с
гастролей и письма на пяти
страницах. Рассказал, как вместе со своей первой любовью
они участвовали в съемке для
“Севентин”, упомянув имена,
ровным счетом ничего не говорившие тринадцатилетней фанатке фолк-музыки: Капитан
Бифхарт, Джоуи Рамон, Мор1
рисси . Сказал, чтобы я включила его радиопрограмму — он
передаст мне привет в прямом
эфире. Попросил прислать ему
фотографию, но все мои снимки казались мне неудачными.
Не помню, что конкретно я
ему отвечала, но раз уж его
письма на канцелярской бумаге
с мультяшными человечками на
мопедах или флагом “Юнион
Джек”, упакованные в специальные конверты авиапочты, поражавшие меня своей чужеродностью, приходили регулярно, я
все же что-то писала ему в ответ. Родни держал меня в курсе

1. Капитан Бифхарт (наст. имя
Дон ван Лит, 1941—2010) — американский саксофонист и художник.
Джоуи Рамон (1951—2001) — фронтмен группы “Рамонес”. Стивен
Патрик Моррисси (р. 1959) — английский поэт и музыкант.

***

Приехав в Лос-Анджелес, уже
будучи взрослой, я попыталась
оживить вялую детскую карьеру
актрисы и позвонила Родни
Бингенхаймеру. К тому времени я уже прочла мемуары шестидесятых и знала о нем все: он
был кем-то вроде клоуна, которого сторонились даже поклонницы. Мне стало любопытно. Я
хотела узнать о клубе Родни
“Инглиш Диско”, представляла,
как он, Памела Дес Баррес, Ви-

то и Ким Фоули1 отчаянно искали любовь и дышали через платок, пропитанный тримаром2.
Он так и не перезвонил, хотя
номер не изменился. Я оставила два сообщения. Иногда мне
кажется, что ему было неловко
из-за писем, или же он просто
забыл меня, а может, я была уже
слишком взрослой.
Актрисой я так и не стала,
хотя регулярно посещала прослушивания и пробовалась на
роли вроде жертв изнасилования. Это все из-за христианских денег в кино, объяснил
мне агент. Христиане любят
жестокие изнасилования —
возможность для искупления.
Я здорово научилась притворяться, будто плачу, — навык,
который оттачивала на занятиях по актерскому мастерству в Калвер-сити. Джудит, наша наставница, давала уроки
прямо у себя в гараже. В период моего обучения мы разыгрывали только сцены из фильмов Ингмара Бергмана. В первый день мы все сели в круг и
начали по очереди рассказывать, почему записались на
курсы. Одна пухленькая девочка с лоснящимся лбом заявила:
— Бергман! Обожаю! “Касабланка” — мой любимый фильм
с ней.
В Лос-Анджелесе я не провела и полугода.
***

Я продолжила читать о шестидесятых, но меня все меньше
занимали безобидные ночлежки Лорел Каньон, женственное
1. Популярные в конце 60-х американские исполнители.
2. Сильнодействующее наркотическое вещество.

[129]
ИЛ 1/2022

Эмма Клайн. Посмотри на меня

того, как продвигается работа
над фильмом. Он звонил мне из
Англии или Швейцарии, где, по
его словам, встречался с руководителями киностудий. Говорил,
что рассказал им обо мне, и они
считают, что я отлично подхожу на эту роль. Я стану знаменитой, говорил он. Даже в тринадцать я знала, что это неправда,
но позволяла себе немного помечтать.
Я перестала отвечать, когда
у меня появился первый настоящий парень, хиппи с вечно слезящимися глазами, который
развесил у себя над кроватью
мои детские фотографии. Фотографии и письма Родни переехали на чердак, в ту же коробку, где я хранила браслеты дружбы из летних лагерей, неумело
вытравленные осколки стекла и
альбом восьмого класса, в котором друзья уговаривали меня не
терять с ними связь, оставаться
такой же классной и никогда не
забывать о том времени, что мы
провели вместе. Под своей фотографией в общем школьном
альбоме я написала, что моя
цель в жизни — стать кинозвездой и “достичь счастья и успеха
во всем, чем бы я ни занималась”.

[130]

Современное эссе

ИЛ 1/2022

лицо Родни и ручная обезьянка
Биби Бьюэлл1. Я помешалась
на девочках Мэнсона. Они были моложе меня, когда убили
восемь человек, а потом поехали домой по шоссе Вентура и
остановились на заправке, чтобы смыть друг с друга кровь. Я
допоздна засиживалась с разными книгами и затертыми видео с “Ютуба”. На фотографиях
девушек, странным образом казавшихся такими знакомыми, я
узнавала себя в тринадцать
лет — те же проблески тоски в
глазах.
С фотографий на меня
смотрела узколицая и упрямая, похожая на нераскаявшуюся ведьму Сьюзен Аткинс.
Лесли, красавица Лесли, знала
ли она о своей красоте? Могло
ли это знание спасти ее? Бедная Патриция с растрепанными волосами и мужеподобным
лицом. И Линда Касабьян с ясными чертами и неизбывной
провинциальной впечатлительностью: дочь она назвала
Таней.
Это были лишь те, кто участвовал в убийствах. Были и
другие. Девочки, которые присматривали за детьми в импровизированных яслях у водопада. Девочки, которые ездили к
продуктовым магазинам на кабриолете сына Дорис Дэй, чтобы забить багажник дынями и
потемневшим, склизким салатом из мусорных баков. Девушка, которая спала на сдвинутых
креслах и приглядывала за
Джорджем Спэном, слепым
восьмидесятилетним стари-

1. Беверли Лоренс “Биби” Бьюэлл
(р. 1953) — американская фотомодель.

ком, владельцем ранчо, где они
все жили и где когда-то снимали вестерны.
Мне казалось, что если я узнаю, как проходили их дни, то
смогу понять, что они чувствовали. Помогло ли мне то, что
миски с едой они передавали
друг другу против часовой
стрелки? Или то, что собаки допускались к еде прежде девушек? Что Чарльз Мэнсон велел
им развесить на деревьях кости
и перья, чтобы в темноте им
было проще находить дорогу?
Они разъезжали по ранчо
на самодельных вездеходах,
Мэнсон кутался в шубу, которую одна из девочек взяла у своей богатой матери. Они выкрасили школьный автобус в черный цвет, а на украденные камеры “ЭнБиСи” снимали порно. Анджела Лансбери дала своей тринадцатилетней дочери
Диди записку на тот случай, если полицейские остановят ее с
Чарли — чтобы они знали, что
мать разрешила.
Однажды в августе я шесть
часов ехала на юг из округа Санома, чтобы посмотреть на то
место, где жили девочки. Дорога тянулась мимо апокалиптических ветряных электростанций,
съезды были завалены упавшими с грузовиков помидорами.
Ранчо находилось в шестнадцати километрах от Лос-Анджелеса, в маленьком городке Чатсворт. Мне пришлось позвонить сестре, чтобы она сориентировала меня на местности.
— “Спэн”. Киноранчо “Спэн”.
В трубке послышался стук
клавиш.
— Подожди, сейчас загрузится, — сказала она.
— Это где-то неподалеку от
перевала Санта-Сюзанна...

рых запыхавшиеся истинные
пилигримы отправляются в
поход по холмам ранчо: посещают наблюдательные пункты
полиции, места, где зарыли
расчлененное тело Коротышки1. Спустя несколько дней по
возвращении из поездки я посмотрела эти видео и прочитала блоги, посвященные оставшимся в живых девочкам Мэнсона, которые уже обзавелись
семьями, работой и, как предполагается, осели где-нибудь в
Вермонте или Аризоне. В своих интервью некоторые из
них задумчиво смотрят в камеру. Дни, проведенные на ранчо, они вспоминают с нежностью. Я понимаю, что они чувствуют. На ранчо им были рады, им давали детские, но волнующие имена. Их крепко обнимали и убеждали, что они
не такие, как все. Я мало чем
от них отличаюсь. Мы все в
той или иной мере хотим быть
избранными. И лишь по воле
случая насилие избрало именно этих женщин.
Я не устаю удивляться, как
легко сама могла попасть в переделку; как жестоко могла
оборваться моя кислая жизнь.
Девочек похищают незнакомцы, разнорабочие, мужчины,
которые удерживают их в сараях или подвалах. Если бы на
месте Родни Бингенхаймера,
этого одинокого и несчастного человека, оказался бы тот,
кто смог расшифровать мой
призыв, если бы это был ктото более властный, кто-то вро-

1. Дональд “Коротышка” Ши —
работник ранчо “Спэн”, одна из
жертв секты “Семья”, лидером
которой был Чарльз Мэнсон.

[131]
ИЛ 1/2022

Эмма Клайн. Посмотри на меня

Я припарковалась напротив мрачной, по-видимому, общинной баптистской церкви,
рядом с бейсбольным полем.
Остановившись, я заметила
играющих мальчишек, матч
был в самом разгаре, а их неутомимые родители наблюдали за игрой с низких трибун.
Сестра спросила, что это за
место, куда я еду. Я сказала,
что там жил Чарльз Мэнсон и
его последователи.
— А рядом что-то есть? —
спросила сестра.
— Нет.
И это правда — ничего там
не было. Только изрезанная
низкими кустами земля и жуткая, рваная гряда холмов, напоминавшая настоящие горы
в миниатюре. Я достала привезенную с собой книгу, открыла
ее на черно-белой фотографии ранчо и сравнила два горизонта. В 1969 году там была
настоящая съемочная площадка, декорации фасадов зданий
Дикого Запада: салун, кафе
“Рок-Сити”, тюрьма и даже похоронное бюро.
Кто-то оставил там грязные мужские трусы. Несколько ржавых банок. Высокая амброзия царапала мои голые
над сапогами ноги. Все это
привезли сюда такие же люди,
как и я, это был просто отвлекающий маневр, мусор повседневности.
Я могла бы и дальше гулять
по ранчо, как те, кто оставляют послания на форумах, посвященных Мэнсону, форумах, что никогда не потеряют
популярность и не будут забыты. Кому-то удалось обнаружить обломки самодельного
вездехода, а на “Ютубе” можно посмотреть ролики, в кото-

[132]

Современное эссе

ИЛ 1/2022

де Мэнсона, который улыбался своим девочкам, пальцами
расчесывал им волосы и просил звать его папой. Или
Джим Джонс1, который шептал своим последовательницам “дорогая” и, словно покинутый любовник, писал беглянкам страстные любовные
письма, пока они не возвращались в его объятья.
Порой я замечаю это в своем лице и в лицах девочек в

1. Джим Джонс (1931—1978) —
американский проповедник и
основатель секты “Храм народов”. В 1978 г. убедил своих последователей совершить ритуальное
самоубийство, ставшее самым
массовым в истории США (по разным данным призыву Джонса
последовали более 900 человек).

метро: сцепленные мизинцы,
метущийся и затравленный
взгляд.
— Посмотри на меня, — умоляют они.
Блестящие от увлажняющего крема ноги сверкают редкими блестками. Рот выдается изза брекетов. Прыщи, которые
они расковыривают, а потом
стыдятся этого, воспалены.
Я пытаюсь им улыбаться,
вот только ждут они не меня.

Черное — белое

Зора Нил Хёрстон
[133]
ИЛ 1/2022

Рассказ и эссе
Перевод

Ирины Морозовой

Пот

В

ЕСЕННИЙ вечер во Флориде. Одиннадцать часов. Воскресенье. В любой другой день Делия Джонс уже два часа была бы в постели. Но она работала прачкой, и утро
понедельника было очень для нее важным. Поэтому она собирала грязное белье в субботу, когда возвращала выстиранное.
В воскресенье вечером после церкви она сортировала белье
и замачивала белые вещи. Это экономило почти полдня работы. Принесенное для стирки белье она складывала в большую
корзину в спальне. Так было намного аккуратнее, чем многочисленные узлы, которые просто валяются на полу.
Она сидела на корточках на кухонном полу позади огромной груды белья, по цвету сортируя его в маленькие кучки, и
грустно напевала себе под нос. При этом она думала, куда это
уехал Сайкс, ее муж, вместе с ее пони и повозкой.
Вдруг что-то длинное, круглое, мягкое и черное скользнуло по ее плечам и скатилось на пол. Она оцепенела от ужаса.
У нее подкосились колени и пересохло во рту, так что про-

© Ирина Морозова. Перевод, 2022

[134]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

шла целая минута, прежде чем она могла закричать или пошевелиться. Оказалось, это был большой кнут, которым ее муж
любил подстегивать пони.
Она подняла глаза к двери и увидела согнувшегося от смеха мужа.
— Сайкс, зачем ты кидаешь этот кнут в меня? Ты же знаешь, что я пугаюсь, он точно змея, а ты знаешь, как я боюсь
змей! — закричала она.
— Как не знать! Для того и кинул. — Он хлопнул по ноге рукой и чуть не покатился по полу от смеха. — Если ты такая дурища, что устраиваешь истерики от земляного червя или веревки, то мне без разницы, сильно я тебя пугаю или нет.
— Не делай так. Господь видит, это грех. Когда-нибудь меня в могилу сведешь своими глупостями. А еще — где это ты
был с моей повозкой? Это я кормлю пони, и не для того, чтоб
ты кнутом его охаживал.
— Ну, ты точно самая надоедливая черномазая! — произнес Сайкс и вошел в комнату. Она возобновила работу и не ответила ему.
— Сколько раз тебе говорено не таскать в дом тряпки
белых!
Он поднял кнут и сверкнул на нее глазами. Делия продолжала работать, пошла во двор и вернулась с оцинкованным
тазом, который поставила на скамейку для стирки. Она видела, что Сайкс опять смешал пинками все белье в одну кучу и
теперь с вызовом стоял на ее пути, — все в нем говорило о
предвкушении, даже страстном желании ссоры. Но она спокойно продолжала сортировать вещи.
— В следующий раз я вышвырну их вон, — предупредил он
ее, одновременно чиркая спичкой о вельветовую штанину.
Делия не подняла глаз от работы, только еще ниже склонила свою худую сутулую спину.
— Я сейчас не собираюсь ругаться. Я только после святого
причастия.
Он презрительно хмыкнул.
— Ну да, ты ж только из церкви, с вечерней воскресной
службы, а собираешься пахать на них. Ханжа ты после этого!
Одна из этих истовых христиан — поют, вопят, кричат, а потом домой приходят и в субботу стирают одежду белых.
Выходя из комнаты, он нарочно наступил на кучку абсолютно белых вещей, расшвыривая их ногами в разные стороны. Его жена вскрикнула от отчаяния, но быстро собрала вещи снова.
— Сайкс, кончай пачкать белье! Как мне управиться к субботе, если не начну в воскресенье?

[135]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Пот

— А мне плевать, если и не управишься. Все равно, я обещал Богу и еще парочке мужиков, что больше не потерплю
этого в своем доме. И не препирайся со мной, а то выкину все
и врежу так, что ноги протянешь.
Обычная покорность Делии, казалось, соскользнула с ее
плеч, словно сорванный ветром шарф. Она вскочила, и ее
тщедушное маленькое тельце, ее сжатые кулачки приготовились к защите от стоящей перед ней громадины.
— Знаешь, что, Сайкс, ты что-то далеко зашел. Я замужем
за тобой уже пятнадцать лет, и стираю я все эти пятнадцать
лет. Пот, пот и пот! Работа и пот, слезы и пот, молитва и пот!
— А мне-то что за дело? — огрызнулся он.
— Тебе что за дело, Сайкс? Да мой таз с мыльной водой
кормит тебя чаще, чем твои собственные руки. За этот дом я
заплатила потом и, считаю, могу и дальше продолжать в нем
потеть.
Она схватила с плиты железную сковороду и заняла оборонительную позицию, чем несказанно удивила мужа. Это
его как-то припугнуло, и он не ударил ее на этот раз, как водилось.
— И вот что, — выпалила она, — эта старая кривозубая черномазая, с которой ты таскаешься, никогда не заявится сюда,
не для того я проливала пот и кровь. Ты никогда не платил за
дом, и я останусь тут, пока меня вперед ногами не вынесут.
— Ты давай не беси меня, а то тебя вынесут отсюда раньше, чем думаешь. Как я устал от тебя, даже не знаю, что и делать. Боже, как я ненавижу костлявых баб!
Слегка испуганный этой новой Делией, он бочком проскользнул в дверной проем, громко захлопнув за собой дверь.
Он не сказал, куда пошел, но она слишком хорошо знала, куда.
Знала она так же хорошо, что до рассвета он не вернется. Ее
работа закончена, и она пошла в постель, но сразу не уснула.
Все как нельзя плохо!
Она лежала без сна, мысленно созерцая обломки своей
супружеской жизни. Ровным счетом ничего хорошего. Ничего, кроме свадебных цветов, давно затопленных соленым потоком, исторгнутым ее сердцем. Ее слезы, ее пот, ее кровь.
Она вложила в этот союз любовь, а он — плотское желание.
Через два месяца после свадьбы он впервые сильно избил ее.
Она припомнила его нескончаемые поездки в Орландо, куда
он уезжал со всеми своими деньгами, и возвращался без гроша в кармане, а ведь тогда еще их браку и года не было. Она
была в ту пору молодой и нежной, а теперь она подумала о
своих узловатых, мускулистых ногах, грубых костлявых руках, и свернулась маленьким несчастным калачиком посреди

[136]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

большой пуховой кровати. Слишком поздно теперь надеяться на любовь — если не Берта, так другая. Эта отличалась от
прочих только тем, что была наглее. Слишком поздно для
всего, кроме ее маленького дома. Она построила его, чтобы
встретить в нем старость, и высадила рядом деревья и цветы,
и он был мил ей, очень мил.
Наконец, прежде чем заснуть, она вдруг сказала вслух:
— Ну ладно, что пришло ахом, то и уйдет прахом. Придет
время, Сайкс, и ты, как и все, пожнешь все, что посеял.
После этого она почувствовала себя способной возвести
воображаемый защитный вал от нападений мужа. Его снаряды не достигнут ее больше. Аминь. Она заснула и спала до тех
пор, пока муж не заявил о своем появлении в кровати: грубо
стянув с нее одеяло, толкнул ее ноги.
— Дай мне накрыться и убери свои чертовы ноги на свою
сторону! По роже бы надо тебе врезать за то, что замахнулась
на меня сковородкой!
Делия сдвинулась к краю, не говоря ни слова. С торжествующим безразличием к нему и ко всему, что бы он ни сделал.
В эту неделю у Делии было полно работы, как, впрочем, во
все остальные, и в субботу с утра она уже шла позади своего
маленького пони, собирая грязное белье и раздавая постиранное. Был жаркий, жаркий день в конце июля. Даже местные мужчины, сидящие на веранде магазина Джо Кларка, без
энтузиазма жевали сахарный тростник. Они не отбрасывали
стебли, как обычно, а просто роняли на пол веранды. Даже
беседа в такую жару как-то не клеилась.
— Вот Делия Джонс идет, — сказал Джим Мёрчант, как
только мохнатый пони показался из-за поворота. Ржавая повозка была с верхом нагружена корзинами со свежим накрахмаленным бельем.
— Ага, — согласился Джо Линдсей. — Жара или холод,
дождь или солнце, неделя за неделей Делия собирает и развозит в субботу постиранное.
— Есть бы ей побольше надо, — сказал Мосс. — Для Сайка
Джонса ничего не стоит пристукнуть ее такую, просто раз
плюнуть.
— Просто раз плюнуть, — повторил Уолтер Томас. — И это
очень плохо, потому как она такая хорошенькая была, когда
он ее заполучил. Я-то сам хотел было за ней приударить, если
б он не поколотил меня за это.
Проходя мимо, Делия коротко кивнула мужчинам.
— Слишком много битья может сгубить любую бабу. А он
лупит ее так, что уж и троих можно было бы убить, не говоря

[137]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Пот

уж о том, чтоб вид попортить, — добавил Элайя Мосли. — И
как это Сайкс выносит эту черномазую толстуху, с которой он
крутит, до меня не доходит. Клянусь, даже консервная банка,
которую я выбросил на задний двор в прошлом году, не пошла бы на это.
— А все потому что толстая. Он всегда был повернут на
толстухах, — вмешался Мёрчант. — Он бы давно связался с какой-нибудь, если бы нашел, кто бы согласился. Я не рассказывал, как он крутился вокруг моей жены — притащил ей в подарок корзинку с пеканом со своего двора? Нет, каково, моей
жене! Она сказала ему забрать орехи и нести их прямехонько
обратно домой, потому как Делия так тяжко работает над своим корытом, что, похоже, в ее доме вся еда на вкус — пот и
мыло. Если бы я поймал его там! Он бы дал деру, только пятки сверкали бы по этой щебенке!
— Да, я тоже слыхал об этом. Я же вижу, как он скалится
вслед любой юбке, — сказал Уолтер Томас. — А поди ж ты, все
одно, ему здорово досталось, чтоб заполучить эту малышку.
Ох и миленькая она была, ровно пестренький щенок! Пятнадцать лет уж прошло. Ну и страшился он потерять ее, тогда
она еще могла его заставить делать какую-нибудь мужскую работу. Да, никогда не были они единомысленны.
— Должна же быть на него какая-нибудь управа, — произнес Линдсей, — он же никудышный вовсе.
Тут Кларк заговорил в первый раз.
— Какая управа? Нет такого закона на земле, что заставит
мужа быть хорошим, если этого нет внутри него самого. Много мужчин обращаются с женой, словно с сахарным тростником: круглым, сочным и сладким, когда они срезают его. Но
они выжимают и перемалывают его, выжимают, и перемалывают, и скручивают в свое удовольствие до последней капли.
Ну а как увидят, что он выжат досуха, так выбрасывают. Так
же и с женами. Они соображают, что делают, и ненавидят самих себя за это, но продолжают в том же духе, пока не выжмут ее до последней капли. А после они ненавидят жену за
то, что она, как изжеванный тростник, валяется на его пути.
— Мы должны взять Сайкса и эту заблудшую бабу, отвезти к
озеру Хоуэлл да и отстегать кнутом, да так, что они и “Боже помилуй” не смогли бы сказать. Он все время с этой наглой черномазой, а с тех пор, как та белая тетка с севера обучила его как
машину водить, так и вообще он что-то больно гонористый
стал — надо его пристукнуть, — посоветовал Старик Андерсон.
Гул одобрения прокатился по веранде. Однако жара растопила их гражданские добродетели, и Элайя Мосли принялся подтрунивать над Джо Кларком.

[138]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

— Ну что, Джо, давай доставай-ка арбуз и порежь его для
своих завсегдатаев. Мы тут все подыхаем с жары. Доконала
она меня!
— Точно, Джо, арбуз — это то, что нужно, чтоб мне избавиться от эпизоотий, — подключился Уолтер Томас.
Мосли поддержал товарища.
— Давай-давай, Джо, мы здесь все твои верные покупатели, и ты нас никогда не подводил. Я вот этот выбрал, продолговатый, флоридский.
— Господи, да не вяжитесь вы. Гоните двадцать центов, и
режьте сами, — отпарировал Кларк. — Мне и самому охладиться не мешает. Давайте, налетайте. Я дам свой мясной нож.
Деньги были быстро собраны, и на веранде появился
большой арбуз. В эту самую минуту зашли Сайкс и Берта. На
веранде установилось нарочитое молчание, и арбуз был мгновенно убран.
Мёрчант закрыл складной нож и двинулся к двери магазина.
— Иди сюда, Джо, дай-ка мне кусок бекона и фунт кофе, а
то я уж забыл, что сегодня суббота. Пора домой.
Большинство мужчин тоже ушли.
В тот самый момент, когда Делия возвращалась домой мимо магазина, Сайкс делал щедрый заказ для Берты — он наслаждался тем, что Делия это видит.
— Бери, что душа просит, милая. Погоди, Джо. Дай-ка ей
две бутылки клубничной содовой, четверть арахису и пачку
жевательной резинки.
Со всеми покупками они вышли из магазина, и Сайкс не
преминул напомнить Берте, что он здесь хозяин и что она может владеть этим городком, если захочет.
Мужчины вернулись на веранду и наконец приступили к
своему арбузному пиршеству.
— Откуда Сайкс взял эту бабу? — спросил Линдсей.
— С Апопки. Они, поди, всё там помыли, когда она убралась оттуда. Она вообще похожа не на бабу, а на гору печенки
с волосами.
— Ну еще она челюстями лязгать может, — добавил Дейв
Картер. — Она, когда начинает смеяться, просто открывает
рот и клацает зубами. Ни один старый аллигатор на озере
Белл не сравнится с ней.
Берта жила в городке уже три месяца. Сайкс все еще оплачивал ей комнату, которую та снимала у Деллы Льюис — единственном доме в городке, не закрывшем перед ней дверь. Сайкс
частенько брал ее в Уинтер-Парк “поплясать”. Он все еще убеждал ее, что он самый шикарный мужчина в штате.

[139]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Пот

— Ты точно получишь этот старый домишко, как только я
выкину оттуда эту бабу. Все там мое, и ты тоже можешь взять
оттуда все, что захочешь. Ненавижу костлявых баб. А у тебя,
боженьки, что за формы! Это мой город, а может стать и твоим тоже.
Натруженные колени Делии не один раз проползли по
долгому пути от Гефсиманского сада до Голгофы за эти месяцы. В своих попытках стать глухой и слепой она избегала жителей городка и людных мест. Но Берта все сводила к нулю —
она подходила к дому позвать Сайкса.
Делия и Сайкс ссорились теперь постоянно, без мирных
передышек. Молча они только ложились спать и ели. Парутройку раз Делия проявила робкое дружелюбие, но оно было
отвергнуто. Стало ясно, что брешь уже не заделаешь.
Солнце сожгло июль, наступил август. Жара устремлялась
на землю, словно миллионы огненных стрел, поражающих
все живое. Трава засохла, листья поблекли, змеи ослепли, а
люди и собаки сбесились. Собачьи денечки!
Однажды Делия зашла домой и прямо перед собой обнаружила Сайкса. Она удивилась, но, не говоря ни слова, двинулась дальше, хотя он стоял прямо в проеме кухонной двери, и
ей, чтобы войти, нужно было либо, согнувшись, протиснуться под его рукой, либо попросить его подвинуться. Она заметила коробку из-под мыла позади на лестнице, но не обратила на нее особого внимания, зная, что это сюда ее принес
муж. Как только она стала протискиваться под его вытянутой
рукой, он внезапно со смехом оттолкнул ее назад.
— Глянь-ка в коробку, Делия, я тут принес тебе кой-чего!
Она споткнулась и чуть не упала на коробку, а когда увидела, что там, едва не упала в обморок.
— Сайкс! Сайкс, Боже мой! Убери эту гремучую змею отсюда! Убери сейчас же! О Иисусе, помилуй!
— Даже не собираюсь, пока змея сама не сдохнет. И нечего
тут корчить из себя испуганную, она останется тут, пока не
сдохнет. Меня-то она, ясно дело, не укусит, я знаю обращение
с ней. Не рискнет она поломать зубья и о твои костлявые ноги.
— Ну нет, Сайкс, не нужно ее в доме держать, я пугаюсь до
смерти. Ты ж знаешь, что я боюсь даже земляных червей. А
эта — самая большая змея, что я видала. Убей ее, Сайкс, пожалуйста!
— Не клянчи у меня ничего. Ходи да оглядывайся. Нет, не
буду ее убивать. Уж лучше, черт дери, она, чем ты! Это хорошая змея, а те, кому она не по душе, могут уматывать.
Слух о том, что у Сайкса змея, быстро распространился, и
соседи пришли посмотреть и посудачить.

[140]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

— И как это тебя угораздило поймать шестифутовую змею,
Сайкс, — спросил Томас.
— Она налопалась лягушек и еле двигалась — я и взял верх.
Уж я умею приручить змею, знаю, как с ними управиться. Не
хвалите, это пустяки. Я могу их вообще хоть каждый день ловить, если захочу.
— Чего ей нужно, так это пекановой дубинкой по башке.
Это лучший способ приручить гремучую змею.
— Нет, Уолт, ты не понимаешь этих гремучих змей, как
я, — ответил Сайкс с нотками превосходства в голосе.
Весь городок согласился с Уолтером, но змея осталась на
прежнем месте. Коробка с проволочной дверцей так и лежала
около кухонной двери. Прошло дня два-три, прежде чем она переварила свою лягушечью пищу и в буквальном смысле вернулась к жизни. Она гремела на каждое движение на кухне или во
дворе. Однажды, спустившись по ступенькам на кухню, Делия
увидела белые как мел змеиные клыки, словно ятаган криво
вцепившийся в проволочную сетку. В этот раз она не убежала,
отведя глаза, как обычно. Она долго стояла в дверном проеме,
и красная ярость делалась все кровавее с каждой секундой по
мере того, как она рассматривала существо, ставшее источником ее мучений.
Тем же вечером, как только Сайкс уселся за стол, она
вновь заговорила о змее.
— Сайкс, мне хочется, чтоб ты убрал отсюда эту змею. Ты
морил меня голодом, и я терпела, ты колотил меня, я и это
сносила, но теперь ты убил все нутро мое, когда притащил
сюда эту тварь.
Сайкс поднял полное блюдце кофе и медленно выпил его
перед тем, как ответить.
— А мне плевать, что ты там внутри или снаружи чувствуешь. Эта змея ни черта не двинется отсюда, пока я не решу,
что пора. Ну а раз ты помянула битье, то я тебя не трону, если ты перестанешь крутиться возле меня.
Делия отодвинула тарелку и встала из-за стола.
— Я ненавижу тебя, Сайкс, — спокойно произнесла она. —
Я ненавижу тебя так сильно, как любила. Я все терпела и терпела, пока не наелась по горло. Потому взяла письмо из нашей церкви и перехожу в приход в Вудбридже, и нынче уж
мне не надо принимать с тобой причастие. Я не хочу, чтоб ты
был рядом. Валяйся с этой бабой везде, где хочешь, но уйди
ты от меня и из моего дома. Я тебя ненавижу, пес ты похотливый!
Сайкс от удивления чуть было не выронил изо рта огромный кусок кукурузного хлеба и порцию цветной капусты, ко-

торые как раз принялся жевать. Ему пришлось постараться,
чтобы собраться и вложить всю ярость в ответ Делии.
— Ну что ж, я рад, что ты так ненавидишь меня. Меня тоже достало, как ты вяжешься ко мне! Я не хочу тебя. Глянь
[141]
на свою старую морщинистую шею. Твои тощие ноги и руки ИЛ 1/2022
могут человека насмерть зарезать. Да для меня ты выглядишь как чертова кукла!1 Ты вообще не можешь ненавидеть
меня больше, чем я тебя. Я ненавижу тебя уже много-много
лет.
— Твоя черномазая шкура тоже ничто для меня, ты — скукоженная резина с парой огромных старых ушей, хлопающих
по бокам как крылья сарыча. И даже не думай, что я сбегу из
дому. И я пожалуюсь на тебя белым, если ты еще раз руку на
меня подымешь. Чаша переполнилась.
Делия произнесла это без намека на страх, и Сайкс ушел,
осыпая ее угрозами, не предпринимая, однако, ни малейших
шагов к их осуществлению.
В эту ночь он не вернулся совсем, а следующий день был
воскресенье, и Делия радовалась, что ей не придется с ним
ссориться перед тем как запрячь своего пони и отправиться
за четыре мили в Вудбридж.
Она осталась на вечернюю службу, “вечерю братства”, которая была так насыщена теплом и духовностью. Все домашние невзгоды были перемолоты на мельнице эмоций, и она
запела по дороге обратно:
Воды Иордана темны и холодны,
Тело холодят, не нашу душу,
2
Перейти бы Иордан, когда воды тихи .

1. В некоторых поселениях на Юге была традиция, пришедшая из Нового
Орлеана, — вывешивать на окнах тряпичную куклу-чертенка, чтобы отпугнуть злых духов. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Jurden water, black an’ col’ / Chills de body, not de soul / An’ Ah wantah
cross Jurden in uh calm time. Отрывок из спиричуэла “Брод через бурный
поток” (“Wade in the Water”).

Зора Нил Хёрстон. Пот

Она вышла из амбара, подошла к кухонной двери и остановилась.
— Что случилось, старая чертовка? Чего не гремишь своей
погремушкой?
Она обращалась к коробке, где была змея. Тишина. Она зашла в дом с некоторой надеждой. Может, ее угроза пойти к
белым испугала Сайкса? Может, он почувствовал себя винова-

[142]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

тым? После пятнадцати лет унижений, запретов и оскорблений она хваталась за любую надежду, обещавшую ей освобождение. Она наощупь постаралась найти ящик с коробками
спичек за плитой. Там остался только один коробок.
— Этот ниггер отродясь не принес сюда ничегошеньки
для своей проклятой глотки, но быстро хапает все, что приношу я. Сейчас он пол-ящика спичек вынес. Он и эту бабу привел в мой дом.
Никто, кроме женщины, не может сказать, как она догадалась об этом, еще даже не успев зажечь спичку. Но она догадалась, и это усилило ее негодование.
Чуть позже она принесла тазы, чтобы замочить белое белье. В этот раз она решила не выносить корзину из спальни,
лучше она туда пойдет и отсортирует белье там. Она взяла
керосиновую лампу и вошла. Комната была маленькая, и
корзина умещалась прямо у ножки белой железной кровати.
Она могла сидя достать до корзины сквозь прутья кровати и
одновременно отдыхать и работать.
— “Перейти бы Иордан, когда воды тихи”, — начала напевать она снова. К ней вернулось настроение “вечери братства”. Чуть ли не с радостью она откинула крышку корзины. И
в ту же секунду в ужасе кинулась к двери. В корзине лежала
змея! Она сначала вяло шевельнулась, но, когда Делия в безотчетном страхе стала вертеться и прыгать, змея начала
энергично шевелиться. Делия увидела, как змея, во всей своей ужасающей красоте, медленно переползает из корзины на
кровать. Она схватила лампу и со всех ног побежала на кухню. Из открывшейся двери сквозняком задуло лампу, и темнота усилила ее ужас. Она выскочила в непроглядную темень
двора, захлопнув за собой дверь прежде, чем опустила лампу
на землю. Но она не чувствовала себя в безопасности и на
земле, поэтому вскарабкалась на сенник. Там она и пролежала около часа, распластавшись на сене и невнятно бормоча
заклинания.
Наконец она успокоилась и к ней пришла способность ясно мыслить. Тогда всю ее заполнила холодная, кровавая
ярость. Так прошло несколько часов. Потом она стала думать
то о себе настоящей, то о своем прошлом, то обо всем сразу.
А потом наступил потрясающий покой.
— Ну что ж, я сделала все, что могла. Если получается так
нехорошо, Господь свидетель, не моя это вина.
Она заснула беспокойным сном и проснулась, когда чуть
забрезжил рассвет. Внизу раздался громкий глухой звук. Она
выглянула. Сайкс крушил около поленницы коробку с проволочной дверцей.

[143]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Пот

Затем он поспешил к кухонной двери, но замешкался, прежде чем войти, постоял еще немного уже внутри и только потом захлопнул за собой дверь.
Небо светлело. Делия, теперь уже без страха, спустилась и
присела на корточки у низкого окна спальни. Шторы не пропускали рассвет, заперев в спальне ночь. Но тонкие стены не
удерживали звуков.
— Эта старая погремушка проснулась!
Она вслушивалась в страшное жужжание внутри, которое,
как хорошо известно любому местному жителю, сплошной обман. Гремучая змея — это чревовещатель. Ее жужжание звучит
справа, слева, спереди, сзади, прямо под ногами — везде, но
только не там, где она на самом деле. Горе тому, кто ошибется,
если только у него нет ничего, чтобы защитить себя! Иногда
она нападает даже без звука.
Внутри же Сайкс не слышал ничего, пока не уронил с плиты крышку от кастрюли, когда пытался добраться до ящика
со спичками. Он опорожнил свои карманы у Берты.
Ему показалось, что под плитой громыхнула змея, и Сайкс
быстро отпрыгнул в спальню. Несмотря на весь выпитый
джин, его голова теперь прояснилась.
— О Господи, — пробормотал он, — только б свет зажечь!
Пока он стоял как парализованный, жужжание на мгновение прекратилось. Он ждал. Казалось, змея ждала тоже.
— Свету бы! Я думал, она ослабла, — пробормотал Сайкс,
когда жужжание началось опять, ближе, прямо под ногами.
Но уже до этого способность Сайкса трезво мыслить уступила место примитивному инстинкту, и он отскочил прямо на
кровать.
На улице Делия услышала крик, точно от бешеного шимпанзе или раненой гориллы. В этом крике был весь страх,
весь ужас, вся ярость, которые может испытывать человек,
но в котором не было ничего человеческого. Страшный шум
внутри, еще ряд животных криков, прерывистое жужжание
рептилии. Штора была грубо сорвана с окна, впуская внутрь
красный рассвет, огромная коричневая рука хваталась за
оконную ручку, сильные тупые удары о деревянный пол перемежались с невнятными звуками еще долго после того, как
погремушка змеи внезапно смолкла. Все это Делия могла видеть и слышать со своего места за окном; ей стало нехорошо.
Она переползла через кусты ночной красавицы и растянулась на прохладной земле, чтобы прийти в себя.
Она лежала там и слышала, как Сайкс отчаянно звал: “Делия, Делия”! Как зовет человек, не ждущий ответа. Солнце
ползло вверх, а он все продолжал звать. Делия не могла дви-

[144]
ИЛ 1/2022

нуться, ее ноги стали ватными. Она не шевелилась, а он все
звал, а солнце продолжало подниматься.
“Господи! — слышала она его стон. — Боже небесный!”
Она услышала, как он падает, и встала с клумбы. Солнце начинало припекать. Приблизившись к двери, она услышала его
голос, полный надежды:
— Делия, это ты, да?
Она открыла дверь и сразу увидела его, стоящего на четвереньках. Он прополз один-два дюйма к ней — это все, на что
он был способен, — и она увидела его страшно разбухшую шею
и один открытый глаз, в котором светилась надежда. Волна
жалости, слишком сильная, чтобы длиться долго, оттолкнула
ее от этого глаза, который должен был, просто не мог не увидеть принесенные сюда тазы. Он должен был увидеть и лампу.
Орландо с его докторами был слишком далеко. Она с трудом
добралась до мелии, под которой в нарастающей жаре стояла
и ждала, пока в доме холодная река поднималась все выше и
выше, чтобы погасить этот глаз, который знал теперь то, что
знала она.
1926

Черное — белое

Чего не напечатают белые издатели
Меня удивляет англосаксонское безразличие к внутренней
жизни и чувствам негров, и, если уж на то пошло, не только
негров, но и любых живущих в нашей стране неанглосаксов,
если они выше уровня класса неквалифицированных работников.
Такое безразличие гораздо важнее, чем это кажется на
первый взгляд. Оно сегодня даже важнее, чем в прошлом.
Отношения внутри нации влияют на напряжение в мире, и
такой пробел в национальной литературе сейчас очень сказывается в международных отношениях. Национальное взаимодействие и солидарность не являются очевидным для полного понимания различных групп внутри нации, и этот
недостаток знания о внутренних чувствах и поведении национальных меньшинств не может не препятствовать такому
пониманию. Человек, так же как и другие животные, испытывает боязнь всего того, что ему непонятно, и простое различие с легкостью вызывает самые зловещие последствия.
Тот факт, что нет спроса на острые, значимые рассказы о
неграх, находящихся уровнем выше прислуги, указывает на нечто, имеющее огромное значение для нашей страны. Этот про-

[145]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Чего не напечатают белые издатели

бел НЕ заполнен художественной прозой о неграх из высших
кругов, которая бы раскрывала расовую проблему. Скорее, литература стремится просто указать на нее. Негр с университетским образованием все еще не такой же человек, как другие
люди, он только более-менее интересная проблема. На память
приходит одна история из времен рабства. В этой истории рабовладелец, обладающий повышенным интеллектуальным любопытством, начинает обучение одного своего особо одаренного раба, чтобы увидеть, чему тот сможет научиться. Когда
они дошли до высшей математики и беглого чтения на латыни,
он пригласил соседа, чтобы продемонстрировать своего замечательного раба и поговорить о том, что у негров мозги такие
же, как у рабовладельцев, и что, если им предоставить должные условия, они станут такими же.
Рабовладелец-гость смотрел и слушал, пытался подловить
грамотного раба на алгебре и латыни, и, когда не смог этого
сделать, с раздражением сказал своему соседу: “Да, он, безусловно, знает высшую математику и может читать на латыни
лучше большинства знакомых мне белых, но я не могу заставить себя поверить, что он понимает хоть что-то из того, что
делает. Это все только обезьянничанье, имитация нашей
культуры. Это все только внешнее. И вы ошибаетесь, если думаете, что это хоть немного изменило его внутри. Отпустите
его, и он тут же вернется в джунгли. Он все еще дикарь, и никакие переводы Вергилия и Овидия его не изменят. В действительности вы превратили полезного дикаря в опасного зверя — только это вам и удалось”.
Это было во времена рабства, и мы с тех пор прошли долгий путь, но беда в том, что и сейчас слишком многие отказываются верить в то, что западную культуру можно разжевать и
переварить. Отсюда отсутствие литературы о высоких чувствах и любовной жизни негров среднего класса и других национальных меньшинств.
Издатели и продюсеры относятся к этой идее с прохладцей. Но не следует делать заключение, что издатели и продюсеры составляют особый класс скептиков. Это далеко от
правды. Издательства и театральные промоутеры делают
бизнес ради прибыли. Они будут спонсировать все, что, по их
мнению, сможет продаваться. И они шарахаются от романтических историй о неграх и евреях, потому что чувствуют, даже знают о безразличии публики к таким книгам и пьесам, где
нет изображения расовых трений. Такое произведение можно предложить в качестве социологического исследования, в
котором романтическая сторона уходит на второй план. Они
знают о скептицизме в целом по отношению к сложным чув-

[146]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

ствам у национальных меньшинств. Средний американец
просто не может воспринять их наличие и будет отвергать
эту тему, а издатели и продюсеры заявляют, что они в бизнесе не для распространения просвещения, а для получения
прибыли.
Какими бы сочувствующими издатели и продюсеры ни
были, они не могут позволить себе пойти в крестовый поход
для утверждения этой темы. Вы можете заметить, что они немного продвинулись в этом направлении и будут готовы идти
дальше, если пробные шары покажут, что публика к этому готова. Отсутствие интереса у публики является корнем всей
проблемы. Естественно, возникает вопрос, почему существует это безразличие, если не сказать скептицизм, к внутренней жизни образованных национальных меньшинств?
Ответ в том, что мы называем АМЕРИКАНСКИМ МУЗЕЕМ НЕЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ. Это непостижимая вера в нечто общепринятое. Предполагается, что все неанглосаксы — это несложные стереотипы, всем все известно. Это
выставленные в музее наряженные манекены, узнаваемые с
первого взгляда. Они сделаны из проволочного каркаса и полые внутри. Кому же вздумается писать книги о том, чего не
существует?
Американский индеец — это сооружение из медной проволоки, головного убора из перьев, без каких-либо приспособлений
для производства смеха, с ничего не выражающим лицом, способным на обращение ответить “Хао!”. Его единственным занятием является предательство, ведущее к резне. Не надо быть
слишком умным, чтобы все знать про индейцев, даже если в глаза их не видел и даже не говорил с кем-нибудь, кто знал хотя бы
одного индейца.
Экспонат под названием “Американский негр” — это группа
из двух фигур. Обе эти механические игрушки сделаны так, что
их ноги постоянно шаркают, а глаза вываливаются из орбит и
вращаются. Шаркающие ноги и выпученные, вращающиеся
глаза — это и есть негр, и никакие другие характеристики не будут подлинными без этого однообразия. Другая фигура — самый аморальный персонаж перед хижиной арендатора-издольщика, ворчливо жалующийся на несправедливость. Это
делает его негритянским “интеллектуалом”. Все просто.
Весь музей посвящен общепризнанному “типичному”. Там
есть “типичный” азиат, еврей, янки, житель Среднего Запада,
южанин, латинос и даже такие впавшиие в немилость представители нордической расы, как немец, англичанин с его говорком “старичок, дружище”, и жестикулирующий француз. Их с
первого взгляда распознает самый ненаблюдательный америка-

1. “Scarlet Sister Mary” — роман американской писательницы Джулии Петеркин (1880—1961), современницы Зоры Нил Хёрстон, одной из немногих белых авторов, отражающих в своих произведениях жизнь чернокожих американцев; за этот роман Джулия Петеркин награждена Пулитцеровской премией в 1929 г.

[147]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Чего не напечатают белые издатели

нец. Тем не менее, если публика с готовностью воспринимает
нетипичное в представителях нордической расы, то чувствует
себя обманутой, если нечто нетипичное изображается у других.
Автор “Алой сестры Мэри” жаловалась мне, что ее соседи возражали против ее книги по той причине, что ее персонажи были
думающими, “а ведь всем известно, что негры не думают”1.
Но для благополучия нации крайне важно понять, что национальные меньшинства все-таки думают, и думают не только о расовых проблемах. Что они очень человечны, а внутренне, в зависимости от своих природных способностей, такие
же, как и все остальные. Пока этого не поймут, останется чувство непреодолимого различия, различия, которое для среднего человека означает нечто плохое. Если бы все люди были
созданы “правильно”, они были бы такими же, как он. Проблема заключается в том, что в таких доказательствах иного
слишком много неизвестного. Спорьте сколько захотите о несправедливости, но пока большинство не сумеет принять то,
что негр или еврей чувствует и внутренне реагирует так же,
как и они, это большинство будет продолжать верить, что люди, которые выглядят по-другому, вряд ли могут чувствовать,
как и они, и соответствовать принятому образцу. Совершенно
очевидно, что до тех пор, пока не станет возможным признание способности к чувствам у других так же, как это считается
общепринятым и само собой разумеющимся для всех членов
общества, обязательно будет существовать целый корпус отвергнутых тем.
До тех пор, пока не будет принято, что есть нечто общее,
присущее и неграм в Америке, и другим национальным меньшинствам, для большинства будет все так же невозможно приять то, что негр способен испытывать глубокую и всепоглощающую любовь, а не просто сексуальное влечение. Что многих
негров могут волновать карнавальные краски весны и осени,
феерия лета и величественность зимы. Что они, как и остальные, могут переживать и на самом деле испытывают многочисленные трудноуловимые тонкие ощущения, любовь и разнообразные нюансы, которые губят эту любовь. Сейчас же эта
способность, это свидетельство высоких и глубоких чувств отвергается. Следовательно, романтическая история, не обремененная расовой борьбой, вызывает так мало интереса.

[148]

Черное — белое

ИЛ 1/2022

И еще одно — настойчивость на теме поражения при изображении в художественном произведении негров из средних классов говорит, возможно, кое-что о подсознательном у
нашего большинства. Герой или героиня, или оба вместе,
подпав под влияние западной культуры, должны казаться разочарованными и так или иначе прийти к поражению. Наша
литература смердит этим. Это то же самое, что сказать: “Ты
можешь переводить Вергилия, можешь забавляться с интегральным исчислением, но можешь ли ты в действительности понять их смысл? Можешь ли уловить очевидные для нас
нюансы и тонкости?”
Все это заставляет вспомнить фольклорное “возвращение к типу”. Эта любопытная концепция имеет такое широкое признание, что становится грустно. Чтобы удостовериться в этом, нужно только изучить обширную литературу
по этой теме. Вне зависимости от того, каких высот мы достигли, если на нас надавить, мы возвращаемся к исходному
типу, то есть к дикарю, так как под искусственным слоем западной культуры в наших венах слышится биение барабанов
джунглей.
Это смехотворное убеждение позволяет приемлющему
его большинству представить себе, что даже такой приятный
и ученый человек, как доктор Чарльз С. Джонсон, припрячет
косточку черной кошки, наденет леопардовую шкуру и под
грохот тамтамов примет участие в ночной церемонии вуду,
если почувствует, что может потерять должность президента
Университета Фиска или любовь своей жены1. “Близко... с ними лучше общаться в сфере бизнеса, но во всем прочем держите их на безопасном расстоянии и под контролем. Говорю
Вам, Карл Ван Вехтен, что бы вы ни думали, но они не такие,
как мы”2.
Размах и экстравагантность этого убеждения достигает
пика своей бессмысленности в широко распространенном
мнении, что у китайцев необычные гениталии потому, что
из-за века у них раскосые глаза. И то, что в биологии нигде не
упоминается такое различие в репродуктивных органах, не
имеет никакого значения. Миллионы верят в это. “А ты знал,

1. Чарльз Спёрджен Джонсон (1893—1956) — социолог, первый президент
Университета Фиска (Нэшвилл, Теннесси), первого черного университета
в США, открытого в 1866 г.; выступал за расовое равенство и равные гражданские права белого и цветного населения США.
2. Принадлежность цитаты не удалось установить, однако, очевидно, что это
либо одно из критических замечаний в сторону Карла Ван Вехтена, написавшего роман “Негритянский рай” (“Nigger Heaven”, 1927), или собственный
пастиш Зоры Нил Хёрстон, обобщающий негативное мнение о романе.

1. Здесь имеются в виду романы черных авторов, поскольку указанные произведения были написаны белыми литераторами.
2. “Ol’ Man River” — стилизация под спиричуэл, написанная для бродвейского мюзикла в 1927 г. Джеромом Керном на стихи Оскара Хаммерстайна.

[149]
ИЛ 1/2022

Зора Нил Хёрстон. Чего не напечатают белые издатели

что у китайцев...”. Точно так же их спокойная, раздумчивая
манера воспринимается как проявление лукавства и склонности к предательству.
Но для лучшего понимания друг друга в брешь уже вбит
первый клин. Хотя многие негры уже осудили книгу Карла
Ван Вехтена “Негритянский рай” из-за ее названия, даже не
прочтя ее, но эта книга, написанная с глубокой искренностью, открывает белой публике негров, обладающих богатством и культурой.
Даже вызвав скептицизм, она привлекла внимание. Она заставила людей захотеть узнать. Роман Уорт Таттл Хедден
“Другая комната” еще больше расширил эту брешь. Ни в одной из этих добротно написанных книг в качестве основной
темы не показаны романтические отношения, но атмосфера
уже присутствует. За этими произведениями должно последовать некоторое количество острых и откровенных историй,
созданных изнутри сообщества1.
Еще больше тема могла бы быть раскрыта в реалистичной
истории, разворачивающейся вокруг негра — страхового
агента, дантиста, врача, владельца похоронного бюро и т. д.
Слегка замаскированная беллетристика о хорошо известных
негритянских именах не спасает ситуацию. “Исключительное” же, как в “Ol’ Man River”, было уже широко использовано вне контекста2. Все уже смирились с существованием “исключительного” негра и хотят, чтобы их теперь развлекал
“необычный” негр. Чтобы понять, насколько западная цивилизация влияет на национальное меньшинство, необходимо
знать, как себя ведет и как живет обычный человек. Книги о
человеке, такие как “Главная улица” Синклера Льюиса, — вот
работа, которую нужно делать. По разным причинам обычный, борющийся, не отвратительный негр — самый тщательно скрываемый секрет в Америке. Знакомство публики необходимо для того, чтобы покончить с этим чувством различия,
которое вызывает страх и которое всегда выражает себя в неприязни.
Неизбежно, что это знание уничтожит многие иллюзии и
романтические традиции, которые Америке, по-видимому,
нравится поддерживать. Но ведь никто же не умер из-за того,
что узнал, что Санта-Клаус не существует. Старый мир с этим

[150]
ИЛ 1/2022

смирится. Понимание того, что негры не лучше и не хуже, а
временами такие же приятные люди, как и любые другие,
вряд ли приведет к вымиранию населения нашей страны.
Помимо расовых отношений есть еще и другая причина,
почему должна существовать такая литература. Литература
и другие искусства предназначены для того, чтобы подставлять зеркало природе. Реальная картина негритянской жизни невозможна только при фрагментарном показе “исключительного” и “необычного”. Нарушен великий принцип
национального искусства.
Это то, что издатели и продюсеры как доверенные представители американского народа все еще недостаточно приняли во внимание. Да будет свет!
“Нигро Дайджест,” апрель, 1950 г.

Американская готика

Эдит Уортон
[151]
ИЛ 1/2022

Керфол
Рассказ
Перевод Михаила Вострикова и Анастасии Макеевой

I

© Михаил Востриков и Анастасия Макеева. Перевод, 2022

Эдит Уортон. Керфол

—Т

Ы должен его купить, — убеждал меня друг, у которого я гостил. — Для такого отшельника, как ты,
лучше дома не найти. К тому же это самое романтичное поместье во всей Бретани, да и хозяева на мели, так
что уступят за бесценок. Право слово, ты должен купить!
Осенью я решился внять совету Ланривена и съездить в
Керфол, но отнюдь не потому, что разделял его суждение о
моем душевном складе — хоть я и нелюдим, всегда стремился
к тихой семейной жизни. Друг ехал по делам в Кемпер и высадил меня на перекрестке.
— Тут повернешь направо, дальше второй поворот налево,
затем прямо до аллеи. У местных дорогу не спрашивай. В жизни не признаются, что по-французски не понимают, и только

[152]

Американская готика

ИЛ 1/2022

запутают тебя. Заеду за тобой вечером, встретимся здесь же.
И обязательно осмотри усыпальницу при часовне!
Указаниям Ланривена я следовал в сомнении, обыкновенном для подобных случаев: мне нужен был первый поворот направо и второй налево или наоборот? Встреть я местного, не
преминул бы спросить дорогу, чем наверняка обрек бы себя
на скитания, но вокруг не было ни души. Я побрел направо по
вересковой пустоши, и вскоре показалась аллея. Похожих я в
жизни не видел, поэтому не сомневался ни секунды: именно о
ней и говорил мой друг. Серые деревья уходили ввысь, сплетаясь бледными ветвями в густой полог, который едва пропускал скудное осеннее солнце. Что это были за деревья — гадаю
до сих пор, хотя держу в памяти названия многих. Могучие и
раскидистые, подобно вязам, с тонкими тополиными ветвями
и пепельной корой, как у олив под хмурым небом. Тянулись
они на полмили вперед без единого просвета. Если и есть в
мире аллея, в конце которой непременно что-то поджидает, —
так это керфольская. Стоило мне пойти по ней, как сердце забилось чуть чаще.
Вскоре тоннель из деревьев кончился, и я вышел к длинной
стене с мощными воротами. Перед стеной разлеглась круглая
лужайка, от которой лучами отходили другие аллеи. Из-за стены выглядывали шиферные крыши с белесым мхом, колокольня часовни и острие башни. Вокруг стены тянулся утопающий
в ежевике ров; на месте откидного моста разлегся обычный каменный, а подъемная решетка сменилась железными воротами. Так я и водил глазами по сторонам, проникаясь увиденным.
“Подожду тут. Рано или поздно появится сторож и проведет меня в склеп”, — думал я, все же надеясь увидеть сторожа
нескоро.
Присев на камень, я закурил, но под слепым взором дома
и натиском пустых аллей тотчас понял, насколько глупо выгляжу. Возможно, виной тому была поразительная тишина.
Спичка не чиркнула — взвизгнула, точно колесо о дорогу, и
даже в траву упала как будто звучно. Пуская облачка дыма в
лицо местному прошлому, я ощущал, насколько жалко я пытаюсь храбриться, как чужд я этому месту.
В Бретани я недавно, поэтому с историей Керфола не был
знаком, да и Ланривен раньше о нем не упоминал. Хотя заметно с первого взгляда: стены поместья повидали многое. Что
именно, впрочем, можно было лишь гадать. Скорее всего, череду жизней и смертей, придающую величественности всем
старинным домам. В то же время Керфол наводил на мысли о
чем-то суровом и жестоком, затерянном во времени и сумраке, подобно его серым аллеям.

Эдит Уортон. Керфол

Нет на свете дома, что так же застыл бы в своем веке. Гордо вознося к небу крыши и фронтоны, он походил на посмертный памятник самому себе.
— Усыпальница при часовне... — задумчиво пробормотал
[153]
я. — Да тут все — одна сплошная усыпальница!
ИЛ 1/2022
Надежда, что сторож не явится, росла поминутно. Если в
частностях дом поражал, то целиком повергал в такое изумление, что хотелось лишь сидеть и проникаться свинцовым безмолвием поместья.
— Дом как раз для тебя, — убеждал меня Ланривен.
Предлагать живой душе переселиться в Керфол — легкомыслие на грани с кощунством!
— Неужели никто не замечает... — Но что именно не замечают, я не смог облечь в слова.
Я поднялся и зашагал к воротам, желая приоткрыть тайны
Керфола, — не увидеть собственными глазами, ибо они незримы, но почувствовать.
— Без сторожа, наверное, внутрь не попасть, — заколебался я, но все же подошел к железным воротам и шагнул внутрь.
За деревянным заграждением открывался довольно благородный внутренний двор. Одну половину главного дома время
не пощадило, и сквозь пустоты окон виднелись заросший ров и
деревья в саду. Другая же половина не растеряла прелести. Одним концом она примыкала к круглой башне, другим — к резной
часовенке, а на углу был изящного вида колодец с замшелыми
вазонами. Напротив стены я заметил розы, а в верхнем окне дома — горшок с фуксиями.
Чувство незримого присутствия гасло — его вытеснял интерес к архитектуре. Дом мне до того понравился, что не терпелось его осмотреть, и я поискал глазами сторожку, затем, отодвинув заграждение, ступил во двор. Вдруг путь мне преградила
собачка, до того очаровательная, что на миг затмила красоту
поместья. Породу я узнал уже впоследствии — китайская, редкая, такие жили при императорском дворе. Маленькая-маленькая, с охряной шубкой, большими карими глазами и пушистой
манишкой — вылитая хризантема.
“Таким обычно только дай повод потявкать, — пробормотал я. — На лай кто-нибудь да придет”.
Собачка так и снедала меня большими, полными гнева, карими глазами. Лаять все же не лаяла и даже не приближалась — наоборот, пятилась. И тут я заметил еще одну собаку,
хромую с подпалинами.
“Сейчас поднимут шум”, — подумал я, как вдруг из двери
выскользнула третья, белая длинношерстная дворняжка, и
подошла к остальным. Все три в полном безмолвии устави-

[154]

Американская готика

ИЛ 1/2022

лись на меня мертвецким взглядом. От моих шагов они неслышно пятились, но глаз не отводили.
“Вот-вот бросятся на меня все разом. Собаки из одной
стаи любят такие штучки”.
Не сказать, что я боялся, — собаки были небольшие и не
слишком грозные. Двор они отдали в мое распоряжение, хоть и
следовали за мной по пятам, не отставая ни на шаг. Я оглядывал
разрушенный фасад, как вдруг и там в пустом окне показалась собака — белый пойнтер с коричневым ухом. Этот уже матерый, с
таким шутки плохи, думал я, пока он недвижимо следил за мной
из оконного проема, по ту сторону которого колыхались макушки деревьев. Я тоже задержал на псе глаза — не разъярится ли?
Так мы и смотрели друг на друга через полдвора, но в итоге
пойнтер не счел меня угрозой. Я повернулся к трем остальным
собакам, но вдруг оказалось, что их уже четыре. На меня глядела еще одна — тощая черная борзая с глазами, как два агата. В
смелости она явно уступала сородичам: держалась за остальными, и ее била дрожь. Свора по-прежнему не издавала ни звука.
Без малого пять минут стоял я в кольце собак, и, судя по
всему, они чего-то ждали. Только я наклонился погладить ту
миленькую, охряную, как у меня вырвался нервный смешок:
она не оскалилась, не рыкнула, а лишь отскочила на ярд и
опять впилась в меня глазами.
— Да провалитесь вы! — воскликнул я, зашагав прочь.
Стоило мне подойти к колодцу, и собаки в момент рассеялись
по двору кто куда. Я изучил вазоны, затем попробовал запертые
двери и, окинув взглядом потрепанный фасад, повернулся к часовне. Собак меж тем и след простыл — один только пойнтер глядел на меня неотрывно. На сердце у меня заметно полегчало, и я
двинулся за дом в поисках хоть одной живой души. Перебравшись
через ров и стену, всю в колючках ежевики, я проник в сад. На
клумбах под безучастным взором древнего дома чахли редкие герани с гортензиями. Фасад здесь был проще и суровее: вытянутый
и гранитный, с редкими окнами и крутой скатной крышей — точьв-точь стена тюремного бастиона. Поднявшись по раскрошенной
лестнице за дальним крылом, я погрузился в густой сумрак заросшей дорожки. Там едва хватало места развернуться и ветки сходились над самой моей головой. Кусты, раньше полные жизни, выцвели под стать аллеям, став тенью самих себя. Ветви хлестали по
лицу, отскакивая с сухим шелестом, и вскоре дорожка вывела меня к крепостной стене. Поднявшись, я зашагал к надвратной башне, и весь двор был у меня теперь как на ладони. Внизу я не приметил ни души, даже собаки куда-то сгинули... но стоило мне опять
спуститься во двор, вся стая была тут как тут. Во главе стояла охряная малютка, а в хвосте тряслась черная борзая.

Эдит Уортон. Керфол

— Да чтоб вас, проклятые! — мой голос разнесся неожиданным эхом.
Пятерка даже не вздрогнула. Раз они меня не трогают, думал
я, могу рассмотреть их подробнее. Складывалось впечатление,
[155]
будто их запугали и они не решались дать себе волю. Не сказать, ИЛ 1/2022
впрочем, что стаю морили голодом или поколачивали: вид собаки имели вполне здоровый, а худобой отличалась лишь борзая.
Хозяин, казалось, за много лет ни словом, ни взглядом не расщедрился, и керфольская тишина на корню загубила их природную
любознательность. Вид истощавшего и забитого животного не
так рвет мне сердце, как подобная отрешенность и почти человеческое бессилие. Хотелось раздразнить собак, поиграть с ними,
но чем дольше я глядел в их усталые застывшие глаза, тем нелепее себя чувствовал. И правда, какие тут игры? Стая не позволит
мне перейти черту, ибо волю дома знает лучше всех. На миг мне
показалось, будто даже сквозь пелену отчужденности собаки прочли эту мою мысль и прониклись ко мне снисходительной жалостью. Внезапно я понял, что нас разделяет не жалкий ярд, а зияющая пропасть. Собаки пережили нечто настолько мрачное, что
ни рычать, ни резвиться после этого уже не способны.
— Вы тут... — резко бросил я, — все точно призрака увидали, скажу я вам! А хозяева, чтобы с этим призраком не встретиться, ушли прочь.
Они продолжали буравить меня глазами.
Уже в сумерках блеснул фарами автомобиль Ланривена, и
я, признаюсь, ему обрадовался. За спиной осталось самое
одинокое место на свете — одинокое настолько, что обмануло
любые ожидания и пришлось не по душе даже мне. Мой друг
захватил из Кемпера своего поверенного, тучного и любезного человека, с которым все же не хотелось делиться пережитым...
Вечером, уже дома, они удалились в кабинет, и жена Ланривена принялась меня расспрашивать.
— Так что вы решили? — она подняла голову от канвы. —
Будете покупать Керфол?
— Пока не знаю. Сказать правду, я даже не побывал в доме, — протянул я, словно просто отложил решение на потом,
собираясь вернуться в поместье.
— Почему же? Владельцам не терпится продать имение, и
сторожу поручено...
— Верю, верю. Только сторожа я не нашел.
— Увы! Должно быть, старик ушел на рынок. А что же его
дочь?
— Я не застал там ни души.
— Быть не может! Ни единой души?

[156]
ИЛ 1/2022

— Только стаю собак. Они там, похоже, единственные
жильцы.
Положив канву на колени, мадам де Ланривен минуту-другую задумчиво глядела на меня.
— Собаки, говорите? И вы их видели?
— Одних собак и видел!
— И сколько их было? — понизила она голос. — Я всегда хотела знать...
— Вы разве не бывали в Керфоле? — удивился я.
Мне представлялось, что с поместьем она знакома.
— Бывала не раз. Но не в этот день.
— Какой такой день?
— Каюсь перед вами: мы с Эрве забыли. Иначе не пустили
бы вас туда сегодня. Впрочем, глупости, сущие глупости.
— О чем вы? — спросил я, и тоже почти шепотом.
“Подозревал же!” — мелькнуло в голове.
Кашлянув, мадам де Ланривен тепло улыбнулась. Это обнадеживало.
— Эрве не рассказывал вам о прошлом Керфола? У него с
поместьем был связан предок. В Бретани что ни дом, так обязательно с привидениями. И порой попадаются неприятные
истории.
— Но при чем же тут собаки?
— Эти собаки — призраки Керфола. Местные говорят,
стая появляется там раз в год. В этот день сторож с дочерью
едут в Морле и напиваются. Женщины в Бретани вообще
пьют едва не поголовно. — Потянувшись к мотку шелка, она
посмотрела на меня с очаровательно пытливым выражением
лица, столь свойственным парижанкам. — Вы правда видели
собак в Керфоле? Там нет ни одной.

Американская готика

II
На следующий день Ланривен отыскал на верхней полке своей
библиотеки потрепанный кожаный том.
— Вот она... Как там? “Судебные разбирательства герцогства Бретань”, Кемпер, 1702 год. Та история приключилась лет
на сто раньше, но судебные протоколы тут слово в слово.
Книжка необычная. В ней, кстати, тоже Эрве де Ланривен,
но у меня с ним ничего общего, да и он там не главное лицо.
Возьми, почитаешь перед сном. Подробностей не вспомню,
однако ночник ты побоишься гасить до самого утра!
И впрямь я его не погасил, но в основном потому, что не
мог оторваться. Суд над Анной де Корно, женой лорда Керфола, тянулся долго и, как сказал мой друг, в протоколах был

передан слово в слово. В книгу занесли почти все, что происходило в зале суда, а разбиралось дело не меньше месяца. Вдобавок том очень плохо сохранился.
Вначале я думал перевести показания, но они из раза в раз
[157]
то повторялись, то уходили от сути. Пришлось их распутать и ИЛ 1/2022
упростить. Местами, впрочем, я давал их дословно, ибо мои
ощущения в Керфоле лучше не описать. Но не выдумал я ни
единого слова.

На дворе стоял шестнадцатый год. Ив де Корно, хозяин Керфола, как-то раз отправился на крестный ход в Локронан. Состоятельный и властный дворянин, он даже в свои шестьдесят два не растерял былой силы, умело сидел в седле,
охотился и слыл набожным человеком. Так утверждали все
соседи. На вид он был приземист, смуглолиц, с кривыми, как
у всякого наездника, ногами, крючковатым носом и большими, густо заросшими руками. Потеряв жену и сына еще в молодости, он с тех пор вел в Керфоле одинокую жизнь. Дважды в год дней на семь-десять он удалялся в Морле, где имел
домик у реки, а еще, случалось, отбывал по делам в Ренн. Рассказывали, что вдали от дома вел он себя иначе, нежели в
Керфоле, где управлял поместьем, исправно ходил к мессе, и
единственную отраду находил в охоте на кабана и птицу. К делу, впрочем, эти слухи относились мало, а местные дворяне
знали его как человека строгого, если не сурового, и, кроме
того, праведного и нелюдимого. Чтобы он позволил вольность с женщиной из поместья — о таком и речи быть не могло, хотя в то время знать со своими простолюдинами не церемонилась. Говорили даже, что после смерти жены он ни разу
не взглянул в сторону женщины, — впрочем, доказать это было трудно, да и незачем.
И вот на шестьдесят третьем году жизни Ив де Корно повстречал в Локронане юную особу из Дуарнене, которая приехала на одной с отцом кляче. Звали девушку Анна де Барриган и
принадлежала она к старинному бретонскому роду, хоть и не такому могущественному и уважаемому, как у де Корно. Ее отец
спустил все состояние в карты, чем обрек себя и дочь на почти
крестьянскую жизнь в каменной лачуге на болотах.
Я обещал не вставлять в этот необычайный рассказ ни слова
от себя, но все же должен прерваться и описать даму, которую барон де Корно, едва спешившись, заметил у кладбищенских ворот. Источником мне служит портрет из кабинета Ланривена, на
котором, как считается, изображена Анна де Барриган. Написан-

Эдит Уортон. Керфол

III

[158]

Американская готика

ИЛ 1/2022

ный красной пастелью, он точен и правдоподобен в традициях
Жана и Франсуа Клуэ, и наверняка сделан их каким-нибудь давно
почившим учеником. Под портретом стоят инициалы “А. Б.” и
год свадьбы Анны — шестнадцатый. Лицо у девушки вытянутое,
даже несколько остроконечное, губы пухловаты, с томно опущенными уголками. Носик аккуратный, приподнятые брови далеки друг от друга и едва намечены, как на китайских картинах.
Высокий лоб изобличает ум, а волосы, светлые, ухоженные и густые, зачесаны назад. Глаза не слишком большие, но и не маленькие, кажется, светло-карие; они полны кротости и спокойствия.
Руки с красивыми длинными пальцами сложены на груди.
По словам керфольского капеллана и других свидетелей, барон, едва вернувшись из Локронана, велел сменить коня и тем
же вечером отправился с юным пажем на юг. Следующим утром
за ними последовал домоправитель с парой навьюченных мулов. Приехав через неделю, Ив де Корно созвал вассалов и
съемщиков и заявил, что в День Всех Святых женится на Анне
де Барриган из Дуарнене. Так и случилось.
Следующие несколько лет чета жила сравнительно счастливо. Все как один утверждали, что барон добр к жене и в целом
браком доволен. И впрямь в имении заметили, что молодая супруга смягчила нрав мужа: он и с арендаторами стал сдержаннее,
не срывался на крестьян и слуг и куда реже впадал в мрачное безмолвие. Анну же, по словам ее защитников, кое-что все же печалило. В Керфоле она тосковала, в отсутствие мужа ее не отпускали без сопровождения даже в сад. С собой же барон ее не брал.
Впрочем, назвать Анну несчастной язык не поворачивался, хотя
служанка однажды застала ее в слезах, — хозяйка сокрушалась,
что из-за проклятья ей не суждено родить и у нее в жизни нет ничего своего. Для супруги, столь привязанной к мужу, это естественно. Барон наверняка сетовал, что жена не подарит ему наследника, однако он никогда ее не укорял — Анна отметила это в
показаниях. Наоборот, осыпал подарками, лишь бы отвлечь от
печальных мыслей. Ив де Корно, хоть и был состоятелен, особой щедростью не отличался, однако для жены не жалел никаких денег. Шелка, платья, самоцветы или что другое — приобреталось все, и бродячим купцам в Керфоле всегда были рады. Из
Морле, Ренна и Кемпера барон не возвращался без очередной
диковинки или безделушки. Одна служанка на перекрестном допросе представила список его подарков за год: из Морле — резная джонка из слоновой кости с китайцами-матросами, которую
один моряк вез в храм под Плюманашем. Из Кемпера — вышитое платье, работа монахинь из монастыря Успения Пресвятой
Девы. Из Ренна — серебряная роза, внутри которой скрывалась
янтарная Дева Мария в короне из гранатов. Также из Морле —

Эдит Уортон. Керфол

дамасский бархат с золотой отделкой, купленный у сирийского
еврея. Из Ренна на Михайлов день — короткое ожерелье-браслет из жемчужин, изумрудов и рубинов, подобно бусинам скрепленных золотой цепочкой. Браслет, по словам служанки, понра[159]
вился госпоже больше всего. Судьи и присяжные сочтут его ИЛ 1/2022
необычным и дорогим украшением.
Той же зимой барон уехал в Бордо, откуда привез еще более необычный и трогательный подарок. Вернулся он морозным вечером и застал Анну у камина, задумчиво глядящую в
огонь. Поставив перед женой отделанный бархатом ящик, он
приподнял крышку, и на свет выскочила рыженькая собачка.
— Какая прелесть! Мила, как птичка или бабочка! — радостно
воскликнула Анна де Корно, подняв собаку на руки и заглянув ей
в глаза, “полные христианской кротости”. После этого Анна
больше не расставалась с малюткой, гладила ее, разговаривала,
как с ребенком, — в сущности, та и заменила ей ребенка. Ив де
Корно был доволен. Песика он купил у матроса торгового судна
из Ост-Индии, а тот — у паломника-христианина на яффском базаре, укравшего собачку у дворянки в Китае. Дворянке-язычнице
все равно был путь в адское пекло, так почему бы и не украсть?
Подарок обошелся барону в круглую сумму — маленькие
собаки тогда входили при дворе в моду, и матрос не упустил
возможности нажиться. Впрочем, видя, как радостно жена забавляется с песиком, барон признавал, что за такое не жалко
отдать и вдвое больше.
До сих пор все показания сходились и по истории мы плыли гладко, но отсюда прокладывать курс становится все труднее. Дальше я постараюсь придерживаться слов Анны, хотя к
концу бедняжка...
Вернемся к истории. Ровно через год Ива де Корно нашли
мертвым на узкой лестнице во двор около покоев его жены. Обнаружила его Анна, и ей тотчас завладел такой ужас — вся она
была в его крови, — что заспанный домоправитель не разобрал
ни слова и счел несчастную сумасшедшей. Тем не менее у лестницы головой вперед лежал труп ее мужа, а по ступенькам змеились багряные струйки. Его лицо и горло жестоко растерзали
чем-то острым и необычным, а на ноге зияла рана до самой артерии — скорее всего, она его и добила. Но как же барон там
оказался и кто его убил?
Жена заявила, что спала у себя в спальне и выбежала на
крик, однако в этом тотчас же усомнились. Во-первых, было доказано, что в своих покоях она не услышала бы шум с лестницы — его заглушили бы извилистый коридор и толстые стены.
Во-вторых, Анна и не думала отходить ко сну, ибо была одета, а
кровать еще не расстилали. Кроме того, дверь в подножии лест-

[160]

Американская готика

ИЛ 1/2022

ницы оказалась распахнутой, а наблюдательный капеллан заметил, что платье Анны сильнее испачкалось кровью в области
колен, да и на стене у двери нашли отпечатки небольших ладоней. Значит, когда муж упал, она в действительности стояла у
двери, а затем на четвереньках, в темноте нащупывала путь наверх, пачкаясь в его крови. Впрочем, пятна могли появиться,
когда Анна рухнула на колени подле мертвого мужа, но как тогда объяснить открытую дверь и следы ладоней?
Два дня подсудимая стояла на своей версии, хоть ее версия
и разваливалась, а на третий узнала, что за соучастие арестован
Эрве де Ланривен, молодой дворянин из соседнего поместья.
Тут же два-три свидетеля заявили, что Ланривен был на дружеской ноге с юной госпожой, но отбыл из Бретани почти на год,
и их связь была позабыта. Свидетели, впрочем, не слишком-то
заслуживали доверия: одна была травница, возможно, ведьма,
второй — писарь-пьянчуга из соседнего прихода, третий — полоумный пастух, этот мог сказать все, что вздумается. Обвинение этим наверняка не удовлетворилось. Требовались веские
доказательства, а не заверения травницы, будто в ночь убийства Ланривен на ее глазах перелезал через керфольскую стену. В
то время не считалось зазорным добывать признания силой,
вот и на Анну де Корно явно надавили — на третий день суда она
выглядела “слабой и отрешенной”. Лишь когда ее “ранами пресвятого Искупителя” призвали явить правду по совести, она
созналась, что в ночь трагедии спустилась увидеться с Эрве де
Ланривеном и грохот на лестнице ее перепугал.
“Так-то лучше”, — потирал руки обвинитель, хотя Эрве от
всего открещивался. К удовольствию обвинения, керфольские иждивенцы с откровенностью выложили, что за год-другой до трагедии господином вновь овладели дурное настроение и вспыльчивость, вернулось гнетущее молчание, прежде
не раз повергавшее домочадцев в страх. Что-то в Керфоле
разладилось, однако никто не заметил, будто между супругами пробежала черная кошка.
Задав вопрос, почему же Анна посреди ночи сама впустила Эрве де Ланривена, судьи невольно заулыбались, ибо Анна
ответила, что ей стало одиноко и захотелось перекинуться с
юношей словом.
— И это единственная причина?
— Да, клянусь распятием над головами ваших светлостей, — ответила она.
— Но почему в полночь?
— Никак иначе я с ним увидеться не могла.
Так и вижу, как горностаевые воротники под крестом на
стене переглянулись.

Эдит Уортон. Керфол

Из дальнейших ответов Анны стало ясно, что в браке ей
жилось невообразимо одиноко: “жизнь была пустой”, если дословно. Да, муж редко повышал на нее голос, но мог и молчать
по целым дням. Да, в жизни не поднял на жену руку, не бросал[161]
ся угрозами, но Керфол превратил в ее темницу, и, стоило ему ИЛ 1/2022
отлучиться в Морле, Кемпер или Ренн, Анна даже цветок в саду не могла сорвать без бдительной служанки за спиной.
— Я ведь не королева, мне такие почести ни к чему, — сказала она как-то.
На это барон ответил, что если в доме есть сокровище, то
нельзя оставлять его с раскрытой дверью.
— Тогда возьмите меня с собой, — попросила Анна, но муж
ответил, что города полны порочных соблазнов, а молодым
женам самое место у домашнего очага.
— Что вы хотели от Эрве де Ланривена? — спросил суд.
— Чтобы он увез меня.
— Значит, вы намеревались изменить мужу? — вставил обвинитель, но судьи невозмутимо продолжали:
— Почему вы хотели уехать?
— Я боялась.
— Кого?
— Своего мужа.
— И почему?
— Он задушил моего пса.
Зал вновь расплылся в улыбках. В то время знать не брезговала вешать своих крестьян, а убийство зверушки и подавно представлялось сущим пустяком.
В эту минуту один из судей, явно жалевший подсудимую,
призвал дать ей объясниться. И вот что она рассказала.
Первые годы брака Анну терзало одиночество, но нельзя
сказать, чтобы муж не питал к ней чувств. Ребенок скрасил бы
их жизнь, но зачать супругам не удавалось, и дни, к тому же
дождливые, тянулись медленно.
Из поездок муж действительно привозил подарки, но
справиться с тоской не удавалось. Это удалось одной лишь
восточной собачке, осчастливившей Анну. Муж был доволен,
даже позволил надеть собаке на шею драгоценный браслет и
держать ее при себе.
Как-то ночью Анна спала в своих покоях, привычно положив ноги на песика, но вдруг почему-то пробудилась. Подле
кровати стоял барон и добродушно улыбался.
— С собачкой в ногах ты напоминаешь надгробное изваяние в часовне моей прабабушки Юлианы де Корно.
От этих слов Анне стало не по себе, но она засмеялась:
— Когда умру, и меня увековечьте с моим песиком.

[162]

Американская готика

ИЛ 1/2022

— Посмотрим-посмотрим! — засмеялся и барон, но брови
при этом нахмурил. — Собака — символ верности.
— Вы сомневаетесь, что ее вправе запечатлеть на моем
надгробном изваянии?
— Если меня мучают сомнения, я выясняю правду, — сказал
барон. — Я уже не молод и, как говорят, обрек тебя на одиночество. Но даю слово: заслужишь памятник — увековечу тебя.
— А я даю слово, что буду хранить верность. Хотя бы для
того, чтобы меня увековечили с собачкой.
Вскоре Ив де Корно отбыл на выездной суд, а в это время в
Керфол заглянула его тетушка, вдова весьма уважаемого в герцогстве дворянина, ехавшая в Роскоф на крестный ход. Благочестивая и влиятельная женщина, глубоко чтимая бароном,
она предложила Анне ехать вместе, и никто не посмел возразить. Даже капеллан одобрил паломничество. Так Анна отправилась на крестный ход, где впервые поговорила с Эрве де Ланривеном. Он и прежде наведывался в Керфол с отцом, но с
Анной ему удавалось обменяться лишь словом-другим. Стоя под
сенью каштанов, они успели проговорить дай бог минут пять,
пока люди выходили из церкви.
— Мне жаль вас, — сказал Эрве.
Анна очень удивилась, что пробудила в ком-то жалость.
— Позовите меня, когда понадоблюсь, — добавил он.
Она коротко улыбнулась и в будущем с благодарностью
вспоминала этот разговор.
Виделись они с тех пор, по ее словам, три раза, не больше.
Как и где, Анна не раскрыла, словно боялась впутать в эту историю кого-то еще. Встречи были редкими и мимолетными,
в последнюю же встречу Эрве сообщил, что едет за границу
по опасному поручению, возможно, на много месяцев, и попросил у Анны что-нибудь на память. Под рукой оказался
лишь драгоценный собачий ошейник. Как она потом жалела,
что отдала его, но тогда не посмела отказать удрученному
дальней поездкой приятелю.
Муж был в это время в отъезде. Вернувшись через несколько дней, он поднял собачку на руки и не обнаружил ошейника.
По словам жены, ошейник потерялся в саду, и она вместе со
служанками искала его целый день — действительно так и было: прислуга поверила Анне и высыпала в сад искать ожерелье.
Барон ничего на это не сказал и за ужином был в обычном
расположении духа: ни весел, ни хмур. Говорил много, описывал Ренн и что там делал, однако временами замолкал, устремляя на жену тяжелый взгляд, а позже у себя в спальне она
обнаружила на подушке труп своей собачки. Анна в горе потянулась к еще не остывшему тельцу, и вдруг ее обуял ужас: пса

Эдит Уортон. Керфол

задушили, дважды обернув вокруг шеи то самое ожерелье,
что она отдала Ланривену.
Рано утром она похоронила пса, а браслет спрятала в корсаже. Мужу ни тогда, ни после ничего не сказала. Позднее в тот
[163]
же день он повесил крестьянина за кражу хвороста в саду, а на ИЛ 1/2022
следующий — избил до полусмерти молодого коня на объездке.
Наступила зима. Пролетали короткие дни, тянулись долгие
ночи, а от Эрве де Ланривена вестей не было. Барон убил его,
или ожерелье было украдено? День за днем у камина, в кругу
прислуги, ночь за ночью, в одинокой постели Анна мучилась
этим вопросом, трепеща от страха. Временами муж с улыбкой
бросал на нее взгляд через стол, развеивая сомнения: Ланривен
непременно мертв. Расспрашивать о нем Анна не смела — верила, что от мужа ничего утаить нельзя, и он обязательно всё узнает. Когда в замок попросилась на ночь известная в округе гадалка, в чьем хрустальном шаре запечатлевался любой уголок мира,
к ней стеклись все служанки, но Анна осталась в стороне.
Зима, дождливая и сумрачная, тянулась долго. Как-то раз в
отсутствие барона в Керфол заглянули цыгане с дрессированными собаками. Анна купила самую маленькую и умную, белый пушистый комочек с разноцветными глазами. Цыгане наверняка
обращались с собачкой дурно — до того жалобно она льнула к
Анне. Вечером муж вернулся, а ночью собачка вновь лежала на
ее кровати задушенной.
Тогда Анна зареклась иметь животных, однако же как-то
морозной ночью под воротами Керфола скулила тощая борзая, и Анна взяла ее в дом, наказав слугам держать язык за зубами. Поселив пса в забытой всеми комнате, Анна тайком носила ему то, что не доедала сама, взбивала лежанку и ласкала,
как дитя.
Ив де Корно вернулся, и на следующий день борзая лежала
на кровати задушенной. Оплакав ее втайне, Анна пообещала,
что больше не даст крова даже умирающей от голода дворняге, но как-то раз нашла в саду под снегом подпалого щенка овчарки, кроху с добрыми голубыми глазами и перебитой лапой.
Муж был в Бенне, посему Анна пустила собаку в теплый дом,
накормила и, обработав лапу, спрятала. За день до приезда мужа она отдала щенка крестьянке из дальней деревни, щедро
оплатив молчание и заботу, но той же ночью кто-то скулил
под дверью, и когда Анна открыла дверь, на нее даже не с лаем, а с всхлипами прыгнул вымокший и дрожащий щеночек.
Анна спрятала его под одеялом, чтобы утром вернуть крестьянке, как вдруг со двора послышался стук копыт. Заперев пса
в сундуке, она спустилась встретить мужа, а когда через часдругой вернулась, щенок лежал на кровати задушенным.

[164]

Американская готика

ИЛ 1/2022

С тех пор Анна боялась подбирать собак, и одиночество ее
стало почти нестерпимым. Порой, думая, что никто ее не видит, она шла к воротам погладить старого пойнтера, но както раз муж на выходе из церкви это заметил. На следующий
день старый пес исчез без следа.
Слушали Анну несколько заседаний подряд, и отнюдь не в
терпеливом безмолвии. Судьи недоумевали: историю она рассказала откровенно детскую, даже не пытаясь обелить себя в
глазах присяжных. Выводы, конечно, напрашивались, но какие? Что Ив де Корно не любил собак, а его жена из прихоти
старательно этого не замечала. Наивно было думать, что
этим объясняется связь Анны и ее возможного сообщника —
или больше чем просто сообщника. Адвокат явно жалел, что
предоставил ей слово и неоднократно пытался прервать рассказ, но она продолжала говорить словно в каком-то трансе,
будто проживая те события заново.
— Хотите сказать, вы убили мужа за то, что он запрещал
вам иметь собак? — спросил в итоге судья, который испытывал к ней жалость. Вообразим, что он подался вперед, тогда
как его собратья-законники дремали в креслах.
— Я не убивала.
— А кто же? Эрве де Ланривен?
— Нет.
— Тогда кто, скажите на милость?
— Извольте. Собаки... — И с этими словами она лишилась
чувств.
Скорее всего, адвокат упрашивал ее сменить линию защиты. Видимо, в пылу их первой встречи Анне как-то удалось
его убедить, но холодный свет судейской дотошности и городские насмешки разнесли ее объяснение в пух и прах, и
сгорающий от стыда адвокат пожертвовал бы подзащитной
немедля, лишь бы сохранить лицо. Однако упрямец судья —
все же он был скорее въедлив, нежели добр к Анне, — захотел
дослушать рассказ подсудимой и отложил решение на день.
После исчезновения сторожевого пса жизнь месяц-другой
текла спокойно: муж был самим собой, ничего странного не
происходило. Но как-то вечером в поместье забрела коробейница с побрякушками, к которой мигом сбежались служанки.
Анну ее товар не интересовал, но она все же спустилась во
двор и не успела опомниться, как торговка всучила ей подвеску в виде груши с благовониями, — похожую Анна как-то видела у одной цыганки. Подвеска Анне даже не приглянулась — и
зачем только она ее купила? Торговка божилась, что подвеска открывает будущее, но Анна не придала этому значение.
Вернувшись к себе, она стала рассматривать покупку, а затем

Эдит Уортон. Керфол

с любопытством ее раскрыла — до того необычное благоухание исходило изнутри. В подвеске притаился серый душистый шарик, обернутый крохотной бумажкой с подписью не
кого иного, как Эрве де Ланривена. Он писал, что вернулся
[165]
домой и после полуночи будет ждать Анну у двери во двор.
ИЛ 1/2022
Бросив записку в огонь, Анна задумалась: уже закат, муж
дома, и Ланривена никак не предупредить...
Оставалось ждать.
Так и вижу, как в эту минуту дремлющий зал чуть оживляется. Девушка поздно вечером получает записку от мужчины,
живущего за двадцать миль, и не может его предостеречь —
такое взволнует даже самого искушенного слушателя.
Умом Анна явно не отличалась, поскольку решила весь вечер угождать мужу, не видя в этом ничего подозрительного.
Традиционный способ — подпоить его — исключался: барон
хоть и напивался порой, голову имел крепкую, а если ему и случалось напиться до беспамятства, то лишь по собственной воле, а не идя на поводу у женщины. Супруги уж точно — о ней и
говорить нечего. Чем дальше я читал дело, тем больше убеждался, что барон не просто Анну разлюбил, а возненавидел за якобы наставленные ему рога.
Анна по старой памяти пустила в ход женские чары, но муж
рано вечером, сославшись на озноб, удалился в кабинет, где иногда спал. Слуга отнес ему теплого вина и вернулся с наказом не
беспокоить. Подойдя через час к двери кабинета за гобеленом,
Анна прислушалась: барон мерно похрапывал. Она заподозрила
обман и долго не отрывала уха от щели, но так спокойно и естественно сопеть мог только крепко спящий. Вернувшись к себе,
Анна подошла к окну и долго смотрела, как луна тонет в кронах
деревьев. Туман не пронзала ни одна звезда, и стоило луне
скрыться окончательно, как мир укрыло черным, как смоль,
мраком. Час настал. Анна прокралась по коридору мимо двери
мужа, где на минуту вновь обратилась в слух, затем подступила к
лестнице. Убедившись, что рядом никого, она шагнула во тьму
пролета, до того извилистого и крутого, что приходилось спускаться с осторожностью. Задумка была проста: открыть дверь,
прогнать Ланривена и мигом обратно. Еще вечером Анна проверила засов и даже капнула на него смазки, но теперь он все же
скрипнул под ее рукой — совсем тихо, но сердце ее замерло. И
тут за спиной раздался голос...
— Голос? — переспросило обвинение.
— Муж обсыпал меня проклятьями.
— Что было потом?
— Ужасный вопль и грохот падения.
— А где в это время находился Эрве де Ланривен?

[166]

Американская готика

ИЛ 1/2022

— Во дворе. Как только я его заметила, тут же велела убираться Христа ради и захлопнула дверь.
— Дальше.
— Я стояла на лестнице и слушала.
— Что слушали?
— Рычание собак.
Присяжные закатывают глаза, зал откровенно скучает, адвокат багровеет от злости: опять проклятые собаки! Но въедливый судья продолжает:
— Какие собаки?
— Не знаю, — поникнув, ответила Анна так тихо, что ее переспросили.
— Как это не знаете?
— Не знаю, откуда взялись собаки.
— Давайте восстановим события, — решил судья. — Долго
вы стояли на лестнице?
— Всего несколько минут.
— А что тем временем происходило наверху?
— Собаки рычали, тяжело дыша. Раз или два муж вскрикнул, затем, кажется, застонал. И умолк.
— Что дальше?
— Чавканье, словно стая легавых терзала волка.
На лицах присутствующих читалось отвращение, адвокат
же вновь попытался заставить Анну замолчать. Но въедливость судьи не знала границ:
— Подниматься вы не решались?
— В ту секунду и решилась, чтобы прогнать их.
— Собак?
— Да.
— И?
— В темноте ничего я не видела. Нащупала у мужа кремень
и высекла искру. Он лежал на полу. Мертвый.
— А собаки?
— Исчезли.
— Как это исчезли?
— Не знаю. Бежать им было некуда. Да и нет в Керфоле собак.
Вдруг Анна поднялась со скамьи, всплеснула руками и с протяжным криком рухнула на каменный пол. Зал пришел в замешательство. Со стороны присяжных послышалось: “Дело лучше
передать церкви!”, за что адвокат подсудимой наверняка ухватился обеими руками.
Дальше суд увяз в перекрестных допросах и препирательствах. Свидетели вторили Анне, собак, говорили они, уже несколько месяцев не было в Керфоле — все знали, барон их не
выносил. Что же до ран погибшего, следствие билось в мучи-

1. Последователи религиозного движения в католической церкви; главной
цитаделью янсенизма был монастырь Пор-Рояль. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Блез Паскаль был янсенистом.

Эдит Уортон. Керфол

тельных догадках и спорах. Приглашенный со стороны хирург
разглядел укусы. Опять всплыла версия о колдовстве, и прокурор с адвокатом принялись цитировать отрывки из фолиантов
по некромантии.
[167]
Вскоре тот же судья опять вызвал Анну и спросил, извест- ИЛ 1/2022
но ли ей, откуда взялись собаки. Телом пресвятого Искупителя она поклялась, что не знает. Тогда судья задал последний
вопрос:
— Будь те собаки вам знакомы, вы узнали бы их лай?
— Да.
— И как, узнали?
— Да.
— Кто же лаял?
— Мои... — шепнула она. — Мои собачки.
Анну вывели из зала, и больше она в суде не появлялась.
Расследование передали церкви, а кончилось все тем, что судьи долго препирались то друг с другом, то с духовенством и
в итоге отдали Анну де Корно в руки родственников ее мужа.
Анну заперли в крепости Керфола, где она и умерла через
много лет безобидной сумасшедшей.
Так заканчивается ее история. Что до Эрве де Ланривена —
тут подробности я мог узнать лишь у его дальнего потомка. Убедительных доказательств не нашли, да и семья молодого человека пользовалась влиянием в герцогстве, а посему он вышел сухим из воды и вскоре переехал в Париж. Ему явно было не до
мирских утех, и он почти сразу же попал под влияние знаменитого Арно д’Андильи и янсенистов Пор-Рояля1. Год или два
спустя Эрве приняли в общину, где он хоть и не возвысился, но
разделял с ней радости и горести вплоть до смерти, наступившей лет через двадцать. Ланривен показал мне его портрет, написанный учеником Филиппа де Шампеня: в глазах — грусть, в
губах — пылкость, лоб низок. До чего же тусклый конец выпал
бедняге. И все же, рассматривая его строгую и невыразительную фигуру в темных янсенистских одеждах, я почти завидовал
его судьбе. Как-никак жизнь преподнесла ему две радости: любить всем сердцем и, скорее всего, говорить с Паскалем2.

Сильвия Плат
[168]
ИЛ 1/2022

Мэри Вентура и
Девятое королевство
Рассказ

Американская готика

Перевод и вступление Анастасии Макеевой

“Мэри Вентура и Девятое королевство” Сильвия Плат написала в 1952 году, когда еще училась в колледже Смит.
Настоящая Мэри Вентура была школьной подругой Плат, и ранее, на
втором курсе колледжа, она уже сделала ее героиней рассказа, выполняя
задание по творческому письму. Во многом автобиографичный, он был посвящен двум давним школьным подругам, встретившимся на отдыхе, и с
“Девятым королевством” связан только фамилией Вентура.
Эту, по собственному описанию Плат, “туманную и символичную историю” она закончила в декабре 1952 года и отправила для публикации в
журнал “Мадемуазель”, где незадолго до того выиграла писательский конкурс. Рассказ отклонили. Спустя два года Плат его переработала: изменила заглавие на “Марсия Вентура и Девятое королевство”, сделала текст менее мрачным и сократила настолько, что он стал казаться незавершенным.
Мы публикуем первоначальную, отклоненную работу, более полную и,
по мнению “Харперс”, лучшую.

© Анастасия Макеева. Перевод, вступление, 2022

А

Сильвия Плат. Мэри Вентура и Девятое королевство

ВТОМАТИЧЕСКИ мигнули красные неоновые огоньки, затем из динамика раздался скрипучий голос: “Поезд отправляется с третьего пути... поезд отправляется в... поезд отправляется...”.
[169]
— Должно быть, твой, — сказала Мэри Вентура ее мать. — ИЛ 1/2022
И правда, милая. Поспеши. Билет при тебе?
— Да, мама, но зачем садиться на поезд сейчас? Еще ведь рано.
— Эти поезда, они такие, сама знаешь. — В серой фетровой
шляпе отец выглядел безлико, словно путешественник инкогнито. — Сама знаешь, какие они. Никого не ждут.
— Знаю, папа.
Длинная черная стрелка настенных часов перескочила на
очередное деление. Со всех сторон бежали к поездам люди, а
над их головами, словно купол гигантского собора, поднимался сводчатый потолок вокзала.
“Поезд отправляется с третьего пути... поезд отправляется
в... поезд отправляется...”
— Скорее, дорогая. — Миссис Вентура за руку потащила Мэри через облицованные блестящим мрамором залы.
Отец с чемоданом дочери шел следом. К черной железной
калитке, ведущей на третью платформу, спешили и другие пассажиры. Через узорчатую створку их пропускал кондуктор в
черном, чье лицо затенял козырек фуражки.
— Мама... — Услышав пронзительный свисток паровоза, Мэри остановилась. — Мама, я не могу ехать сегодня. Попросту не
могу. Я пока не готова.
— Что за глупости, Мэри! — небрежно оборвал ее отец. — У
тебя просто нервишки расшалились. Подумаешь, поездка на
север — нашла испытание. Садись на поезд и до самой конечной ни о чем не волнуйся. Проводник подскажет, где сойти.
— Хватит уже, будь хорошей девочкой. — Мать заправила
под черную бархатную шапочку золотистую прядь. — Это
лишь пустяковая поездка. Все покидают дом рано или поздно.
Все вылетают из-под родительского крыла.
— Ладно, — уступила Мэри и, миновав ворота и пологий
спуск, оказалась на душной от пара бетонной платформе.
— Срочный номер, срочный номер! — У дверей поезда, выкрикивая заголовки, сновали мальчишки-газетчики. — Срочный
номер... десять тысяч людей приговорены... еще десять тысяч...
— Тебе не о чем, совершенно не о чем тревожиться, — ворковала мать, пробираясь сквозь толчею, и Мэри последовала
за ней к последнему вагону.
Внутри длинной полосой тянулись ряды плюшевых сидений, винно-красных в ярком свете потолочных ламп, швы поезда украшала окантовка из латунных заклепок.

[170]

Американская готика

ИЛ 1/2022

— Как тебе это место в середине?
Не дожидаясь ответа, мистер Вентура, забросил чемодан
Мэри на багажную сетку и отошел. Миссис Вентура прижала
носовой платок к накрашенным красным губам и хотела чтото сказать, но замолкла. Говорить, собственно, было не о чем.
— До свидания, — с заученной теплотой попрощалась Мэри.
— До свидания, милая. Не скучай там без нас. — Наклонившись к Мэри, мать рассеянно клюнула ее в щечку.
Мистер и миссис Вентура двинулись на выход. Мэри помахала вслед, но те уже ушли так далеко, что этого не увидели.
Сняв красный плащ, она повесила его на латунный крючок и
села у окна. Остальные пассажиры тоже устроились, но несколько человек в проходе еще выглядывали свободные места. Рядом на мгновение задержалась женщина в синем жакете, прижимающая к себе младенца в грязном белом одеяльце,
и ушла в конец вагона, где было свободнее.
— Не занято? — отдуваясь, спросила раскрасневшаяся пассажирка с наплечной сумкой бурого, как земля, цвета.
От голубых глаз незнакомки разбежались многочисленные морщинки, широкий рот растянулся в улыбке.
— Нет, рядом никто не сидит.
Мэри невольно улыбнулась в ответ и придвинулась к окну.
Женщина сняла потрепанную коричневую шляпу и коричневое пальто.
— Уф! — выдохнула она, плюхаясь на красное плюшевое
сиденье. — Думала, всё, не успею. Поезд чуть было не ушел без
меня.
Паровоз, фыркнув, содрогнулся и замер.
— Заканчиваем посадку... заканчиваем! — прокричал голос
снаружи.
Дверь вагона захлопнулась с характерным щелчком — теперь все пассажиры были заперты внутри.
— Ну вот, сейчас поедем, — сказала женщина.
Платформу заволокло паром, и поезд медленно тронулся.
Из-за облаков дыма и угольной пыли все за окном скрылось
из виду.
Женщина вынула из сумки спицы и начатое вязание из
мягкой пряжи цвета зеленой листвы.
— Ого, как красиво, — восхитилась Мэри. — Что вяжете?
— Платье. — Женщина окинула Мэри взглядом из-под ресниц. — Для одной девушки с примерно такой же фигурой, как
у тебя.
— Ей наверняка понравится.
— Хорошо бы. — Женщина глянула на Мэри с веселой
улыбкой и замолкла.

Сильвия Плат. Мэри Вентура и Девятое королевство

Когда поезд громыхал через темный туннель, на одном из
передних рядов вспыхнула ссора. Там, через проход от читавшей журнал матери играли с оловянными солдатиками два
мальчика.
[171]
— А ну верни! — приказал более крупный, глядя черными ИЛ 1/2022
глазами на брата. — Это мой солдатик. Ты забрал моего!
— Ничего я не брал, — ответил второй, бледный и с волосами, как пакля. — Не брал я ничего.
— Нет, брал. Я видел. — Старший мальчик поднял солдатика
и ударил им брата по лбу. — Вот тебе! Будешь знать, как хватать
чужое.
Из багровеющей ссадины выступила кровь.
— Ненавижу тебя! Ненавижу! — хныкая, заскулил младший.
Мать продолжала читать журнал.
— Тише, тише, хватит. — Женщина рядом с Мэри перегнулась
через спинку кресла впереди и промокнула кровь на лбу мальчика белым льняным платком. — Как вам не стыдно! Устроили балаган! Подумаешь, пара дурацких оловянных солдатиков!
Мальчики обиженно надулись и дальше играли тихо.
— Ну и дети пошли. Такие невоспитанные! — пожаловалась Мэри соседка и, откинувшись на спинку кресла, со вздохом вновь принялась за вязание.
За окном внезапно посветлело.
— Смотрите, — отозвалась Мэри. — Из туннеля выезжаем.
Поезд ворвался в хмурый серый день, по обе стороны потянулась насыпь из шлака, а за ней до самого горизонта простирались блеклые осенние поля. В небе висел плоский оранжевый диск солнца.
— От дыма дышать нечем! — воскликнула Мэри. — И какой
странный цвет у солнца... никогда не видела такого.
— Лесные пожары, — объяснила соседка. — В это время года с севера всегда пригоняет дым. Скоро станет еще хуже.
Возле путей как из-под земли возникла деревянная хибара
с заколоченными окнами и вскоре скрылась из виду.
— Что тут делает дом, в такой глуши?
— Это не дом. Когда-то здесь была первая станция на линии, но теперь ею почти не пользуются, вот и закрыли. Сейчас поезда ходят по этому маршруту, считай, без остановок.
Убаюкиваемая мерным перестуком колес, Мэри разглядывала пейзажи за окном. На одном из кукурузных полей ее внимание привлекло пугало — на сколоченные крест-накрест палки повесили рваный плащ. Пустой и безжизненный, он
развевался на ветру, а внизу валялись кучи гнилых кукурузных листьев. Под гротескной фигурой с важным видом разгуливало вороньё, подбирая зёрна с иссохшей земли.

[172]

Американская готика

ИЛ 1/2022

Поезд мчал дальше.
— Выпью я, пожалуй, кофейку в вагоне-ресторане, — сообщила Мэри соседка. — Хочешь со мной?
— Да. Конечно, да. С удовольствием размяла бы ноги.
Они двинулись в начало поезда. Соседний вагон оказался
курительным, и у Мэри от дыма защипало глаза. Мужчины за
карточными столиками у окон в большинстве своем играли в
покер. Между ними с выпивкой на подносах сновали официанты в белых ливреях. Вокруг звучал громкий смех, звенели
ледяные кубики в бокалах.
— Вагон-ресторан следующий, — сообщила через плечо
спутница.
Пробравшись к выходу, женщина пересекла качающийся
переход и толкнула дверь. Они с Мэри оказались в ресторане.
На красных плюшевых диванчиках непринужденно сидели посетители, поедая яблоки, сливы и тепличный виноград
из ваз, что стояли на полированных деревянных столах. Из
динамиков где-то в стене лилась медленная музыка.
Женщина остановилась перед столиком на двоих и жестом предложила Мэри сесть.
— Что закажете? — спросил чернокожий официант в ладной, белой форме, занося карандаш над блокнотом.
Мэри даже не заметила, как тот подошел. Каждой он принес по стакану воды.
— Мне, пожалуй, стакан имбирного эля, — попросила Мэри.
— А мне как обычно, — улыбнулась ему женщина.
— Всенепременно... кофе со сливками и с сахаром. — Чернокожий сверкнул ответной улыбкой и что-то неразборчиво
накарябал в блокноте.
Прибыл заказ: дымящийся кофе в фаянсовой кружке с зеленой глазурью и имбирный эль в высоком стакане, пронизанный мелкими серебристыми пузырьками и с красной вишенкой на дне.
— Как вкусно! — воскликнула Мэри. — Никогда не ела в вагоне-ресторане. Роскошно тут.
— Да, — согласилась женщина, грея руки над паром, источаемым коричневой жидкостью в кружке. — Да, здесь всячески стараются скрасить пассажирам поездку.
Мэри расслабленно потягивала имбирный эль. В мягком
рассеянном освещении красный цвет сидений казался особенно теплым, из спрятанных колонок беспрерывным потоком лилась приятная музыка. Допив, Мэри выкатила вишенку
из стакана на ладонь и, забросив в рот, раскусила.
За панорамным окном тонуло на сером западе оранжевое
солнце. Теперь оно выглядело меньше, чем в тот раз, когда

Сильвия Плат. Мэри Вентура и Девятое королевство

Мэри смотрела на него впервые, и приобрело более глубокий
красный оттенок.
— А уже, оказывается, поздно, — заметила она, глядя на голый, темнеющий пейзаж.
[173]
— В этой поездке почти не замечаешь, как бежит время, — ИЛ 1/2022
кивнув, отозвалась соседка. — Здесь в поезде так уютно, мы
только что миновали пятую станцию на ветке, а значит, скоро окажемся в длинном туннеле. Вернемся в свой вагон?
— Давайте. Расплачиваться сейчас?
— Нет, эту сумму просто включат в счет, когда поездка закончится. — Соседка встала и, осторожно ступая, пошла к выходу. Поезд набирал скорость, вагон качало.
Вернувшись к себе, женщина вновь принялась за вязание, а
Мэри устремила рассеянный взгляд на бесплодные поля за окном. В конце вагона капризно заплакал младенец в грязном белом одеяльце. Из бара со смехом вышла троица коммерсантов и,
пошатываясь от движения поезда, двинулась по проходу. Сердитые звезды потолочных ламп заливали все резким светом.
— Ну и голосистый же сопляк! — буркнул один из коммерсантов.
— И не говори, — поддержал его второй.
Из-за серых фетровых шляп все трое выглядели на одно
лицо. Коммерсанты, покачиваясь, пробирались к своим местам, а младенец продолжал орать без умолку.
И тут поезд ворвался в очередной туннель. За окном неслась темная стена безмолвных камней, колеса лязгали, словно шестерни гигантских часов.
Через дверь в голове вагона зашел лоточник и двинулся по
проходу, выкрикивая:
— Конфеты, попкорн, кешью... кому конфеты, попкорн,
кешью?..
— Сюда! — подозвала его соседка Мэри и вынула из своей
коричневой сумки потертый кошелек. — Я возьму нам шоколадку.
— Что вы, не нужно, я сама заплачу, — начала отнекиваться Мэри.
— Пустяки, дорогуша. Я угощаю. Порадуй в себе сладкоежку. И потом, к концу путешествия тебе и так будет за что платить.
Остановившись у их кресел, лоточник надвинул на лоб
красную кепку и запустил большие пальцы в карманы шелкового жилета в красно-белую полоску.
— Чего желаете? — заученно спросил лоточник скучающим
тоном. — У нас есть... — Присмотревшись к женщине, он разразился смехом. — Ба! Вы снова едете этим маршрутом? — И заго-

[174]

Американская готика

ИЛ 1/2022

ворщицки понизил голос до шепота: — Вам тут делать нечего,
сами знаете. Договор подписан, заверен печатью и выполнен.
Подписан, заверен, выполнен.
— Ну, это еще как сказать, Берт, — добродушно улыбнулась
женщина. — Даже счетоводы порой ошибаются.
— Счетоводы, может быть, но не босс. — Берт с хитрой усмешкой позвенел кошельком. — У босса все схвачено. Лично
на этот раз за всем следит. Лично.
Женщина ответила грудным смехом.
— Еще бы, после того как он оплошал в прошлой поездке и
поезда перешли на уровень выше. Ему ведь теперь при всем
желании не вытащить тех людей из нижних садов. Освоились
и резвятся там, точно дети, беззаботные и неимоверно счастливые. Думаешь, согласятся переселиться в подземелье, где
им место? Да ни в жизнь!
Берт скривился в обезьяньей гримасе.
— Да, — подавлено вздохнул он. — Да, пожалуй, какой-то
процент ошибок неизбежен.
— Потому-то я и здесь, — сказала женщина. — Я возьму шоколадку.
— Большую или маленькую?
— Большую, — ответила женщина, вручая ему четвертак.
— Что ж, до скорого! Удачной охоты! — козырнув, попрощался Берт и вразвалку двинулся дальше по проходу, нараспев выкрикивая дежурное “Конфеты, попкорн, кешью...”.
— Бедный Берт, — сказала Мэри соседка и принялась разворачивать шоколадку, стараясь не порвать серебристой
фольги. — Одиноко ему здесь. Поговорить не с кем. Поездка
такая долгая, редко кто отправляется в нее дважды.
Она отломила от плитки большой кусок и передала его
Мэри. Повеяло душистым ароматом какао.
— М-м-м, какой запах. — Откусив немного, Мэри покатала шоколад на языке, пока он не растаял, и сглотнула сладость. — Вы, наверное, многое знаете об этом маршруте. Часто путешествуете?
— Не то слово! Сколько себя помню, вечно в пути, но этим
поездом езжу чаще всего.
— Не удивительно. Он такой удобный. Столько всяких
приятных мелочей, например: освежающие напитки каждый
час, и выпивка в комнате для игры в карты, и диванчики в вагоне-ресторане. Здесь почти как в отеле.
Женщина метнула на нее пронзительный взгляд.
— Да, дорогая. Но помни, ты за все эти удобства платишь, —
сухо сказала она. — Платишь в конце. Это их работа — сделать
поездку притягательной. Железнодорожная компания заботится о пассажирах далеко не из человеколюбия.

Сильвия Плат. Мэри Вентура и Девятое королевство

— Наверное, вы правы, — рассмеялась Мэри. — Я как-то о
таком не задумывалась. Скажите, а что нас ожидает, когда
сойдем с поезда? Теряюсь в догадках. В рекламном проспекте
ничего не говорилось ни о климате, ни о людях в той север[175]
ной стране... вообще ничего.
ИЛ 1/2022
Соседка внезапно склонилась над вязанием и принялась
сосредоточенно распутывать узелок. Вскоре она с ним разделалась и, продолжая ряд, предположила:
— Я так понимаю, ты едешь до конечной?
— Да, до конечной. Папа сказал, что мне пересаживаться
не нужно, а на конечной проводник подскажет, куда дальше.
— Последняя станция, — пробормотала соседка. — Уверена?
— Ну да, так и на билете: “Девятое королевство”. Красным
по черному, я запомнила. Странное название для железнодорожной станции.
— Со временем к такому привыкаешь, — будто самой себе
ответила женщина. — Как и ко всем нелепым попыткам делить
и подразделять. Сколько ни классифицируй, в основе всего
случайность. Простая случайность. Но, похоже, никто этого
больше не понимает. Одно незначительное телодвижение,
один верный поступок, и существующий порядок рухнет, развалится.
— Не совсем понимаю, о чем вы.
— Конечно, моя милая, конечно, не понимаешь. Да я и сама
уже позабыла, что хотела сказать. Никак не подберусь к главному. Кстати, ты не замечаешь в спутниках ничего странного?
— Нет. А что? — не сразу ответила Мэри, озираясь по сторонам. — Нет, ничего не замечаю, — озадаченно повторила
она. — Вроде бы люди как люди.
Соседка вздохнула.
— Полагаю, я просто слишком чувствительна.
За окном мигнули красные огоньки, и поезд начал сбрасывать скорость, а затем, вздрогнув, остановился на станции
“Шестое королевство”. Дверь между вагонами открылась, и
проводник подошел к блондинке с красным, накрашенным
ртом, что сидела впереди.
Та, побледнев, завернулась в меха и отпрянула.
— Не сейчас, — взмолилась она. — Пожалуйста, еще рано.
Это не моя остановка. Не высаживайте меня.
— Покажите билет, — потребовал проводник, и женщина
нервно провела языком по губам кровавого цвета.
— Я куда-то его засунула. Не могу найти.
— Он во втором пальце вашей правой перчатки, — равнодушно проговорил проводник. — Туда вы его спрятали, когда
я вошел.

[176]

Американская готика

ИЛ 1/2022

Блондинка сердито сдернула перчатку и швырнула в проводника куском красного картона. Тот прокомпостировал билет и, разорвав, вернул меньшую часть.
— У вас пересадка на поезд к речной переправе. Думаю,
вам стоит поспешить.
Женщина не шелохнулась, и проводник схватил ее за руку.
— Простите, но вы должны сойти. Нам здесь некогда в игры играть. Нужно придерживаться расписания. Придерживаться установленного числа пассажиров.
— Иду, иду... — Блондинка обиженно надулась. — Да пустите меня, больно ведь! Жжет!
Она встала и пошла на выход — голова вызывающе поднята, малиновая юбка завивается вокруг ног. На платформе
женщину поджидали двое. В красном злом свете неоновых огней, падавшем прямо на них, они взяли женщину под руки и
увели через ворота из металлических прутьев.
Проводник двинулся дальше, утирая лоб большим носовым платком из красного шелка. Приостановившись возле
Мэри, он улыбнулся ее соседке. В его черных и бездонных
глазах плясали искры холодной насмешки.
— Обычно никто не доставляет хлопот, когда приходит их
время выходить, — сказал он.
Соседка улыбнулась в ответ, но ее голос был мягок и полон сожаления.
— Да, обычно никто не возмущается. Просто принимает
как должное.
— Принимает что? — Мэри вопросительно посмотрела на
них, вспоминая напуганное лицо блондинки, влажный, яркий рот цвета крови.
Проводник подмигнул женщине и двинулся дальше. Лампы на стенах тусклым сиянием напоминали свечи; над головой, будто своды подземелья, выгибалась металлическая крыша вагона. Красный свет станционных огней, косо падая в
окна, на мгновение разукрасил людские лица алыми брызгами. И вдруг поезд тронулся с места.
— Принимает что? — упорствовала Мэри.
Она невольно содрогнулась, словно вдруг потянуло холодом.
— Мерзнешь, милая?
— Нет. Принимает что?
— Пункт прибытия.
Соседка подняла вязание с колен и принялась наращивать
полотно из зеленой, как листва, шерсти, мастерски втыкая в
него спицу и выплетая петлю за петлей. Мэри засмотрелась
на уверенные движения умелых рук.

Сильвия Плат. Мэри Вентура и Девятое королевство

— Пассажиры покупают билеты, — продолжала женщина,
беззвучно считая петли на спице. — Они покупают билеты и
должны выйти на определенной станции... Сами выбирают
поезд, маршрут и путешествуют до места назначения.
[177]
— Понимаю, но та женщина... Она выглядела такой напу- ИЛ 1/2022
ганной.
— Да, с пассажирами порой такое случается. Нервы в последнюю минуту сдали, понимаешь ли. Человека настигает запоздалое понимание, и он жалеет, что купил билет. Правда,
толку от сожалений никакого. Раньше нужно было думать.
— Все равно не понимаю. Разве нельзя передумать и остаться? Та женщина просто заплатила бы больше в конце поездки.
— Эта железнодорожная компания такого не разрешает.
Возникла бы путаница.
Мэри вздохнула.
— Что ж, по крайней мере, остальные пассажиры выглядят более или менее довольными.
— Да. В том-то весь и ужас.
— Ужас? — Голос Мэри дрогнул. — В каком смысле, ужас?
Вы говорите загадками.
— На самом деле все очень просто. Пассажиры до того устали от жизни, до того равнодушны ко всему, что их попросту не
заботит, куда они направляются. Не заботит до поры до времени, пока они не попадут в Девятое королевство.
— Да что это за Девятое королевство? — раздосадованно
всхлипнула Мэри с такой мукой на лице, словно вот-вот разрыдается. — Что в нем ужасного?
— Тише, тише. Вот, отломи еще шоколадки, я все равно одна ее не съем.
Мэри положила угощение в рот, но вкус оказался горек.
— Тебе лучше не знать, — ласково ответила женщина. — Вообще-то, когда доберешься, это место кажется не таким уж
плохим. Длинный отрезок пути лежит под землей, да и климат меняется постепенно. Холод не так страшен, если к нему
привык. Выгляни за окно. Туннель обрастает льдом, а хоть бы
кто-то заметил да пожаловался.
Трещины в черных стенах и впрямь затянулись серыми
струйками мерзлой воды. В свете поезда камень искрился,
словно утыканный мириадами холодных серебряных игл.
Мэри содрогнулась.
— Ни за что бы не поехала, если бы знала. Я там не останусь.
Ни за что не останусь! Следующим же поездом уеду домой.
— На этой линии нет обратных поездов, — мягко проговорила женщина. — Стоит тебе попасть в Девятое королевство,

[178]

Американская готика

ИЛ 1/2022

обратного пути не будет. Это королевство отрицания, замерзшей воли. У него много названий.
— Ну и пусть. Сойду на следующей же остановке. Не хочу
оставаться с этими ужасными людьми. Неужели они не знают, неужели им нет дела до того, куда они едут?
— Они не замечают, — спокойно посмотрев на Мэри, ответила женщина. — Совершенно слепые.
— А вы... вы, наверное, тоже слепая! — повернувшись к
женщине, сердито выкрикнула Мэри. Ее пронзительный голос разнесся на весь вагон, но никто не обратил внимания.
Никто даже не взглянул на нее.
— Нет, — с внезапной лаской ответила женщина. — Я не
слепа. И не глуха. Просто по воле случая знаю, что поезд идет
дальше без остановок. Следующая станция — конечная, “Девятое королевство”.
— Но вы не понимаете... — Лицо Мэри скривилось, и она
заплакала. Сквозь пальцы капали жгучие слезы. — Вы не понимаете... Я не виновата. Мои родители... это они хотели, чтобы я поехала.
— Однако билеты им позволила купить ты. Ты позволила посадить себя на поезд, не так ли? Ты приняла их выбор и не посмела ослушаться.
— Все равно виновата не я! — с жаром воскликнула Мэри, но
пристальный взгляд женщины окатывал ее одной синей волной
упрека за другой, и Мэри почувствовала, как ее все глубже затягивает в омут стыда. Стук колес звучал поступью рока. “Ты! — кудахтали они, словно круглые черные птицы. — Ты-ты, ты-ты, ты-ты”.
— Вы не понимаете, — вновь начала Мэри. — Пожалуйста, выслушайте. Я ведь пыталась остаться дома. И вообще не хотела
ехать. Даже на станции просила вернуться.
— Но не вернулась... — Грустно глядя на Мэри, соседка
провязала очередную зеленую петлю. — Ты выбрала не возвращаться, так что ничего не поделаешь.
Мэри внезапно распрямилась.
— Ну уж дудки! — с вызовом бросила она и сквозь слезы зло
посмотрела на женщину. — Я все еще могу что-то предпринять. Время еще есть, и я выберусь отсюда. Дерну стоп-кран.
Соседка сверкнула неожиданно лучистой улыбкой, взгляд
загорелся восхищением.
— Раз так, хорошо, — прошептала она. — А ты лиха. Нашла
неожиданный выход. Был-таки один туз в рукаве. Какие-то
крохи воли оставались. Думала, уже и они заледенели. Что ж,
у тебя еще есть шанс.
— В смысле? — Мэри с подозрением отстранилась. — Какой шанс?

Сильвия Плат. Мэри Вентура и Девятое королевство

— Шанс на побег. Выслушай. Мы приближаемся к седьмой
станции. Я хорошо знаю этот маршрут. Время еще есть. Я
подскажу, когда лучше дернуть стоп-кран, и тогда беги. Платформа на вокзале будет пустой. Там не ждут, что в этой поезд[179]
ке кто-то сойдет с поезда. Нет и пассажиров, которые долж- ИЛ 1/2022
ны сесть на него.
— Откуда вы знаете? Почему я должна вам верить?
— Ах, недоверчивое дитя, — голос женщины буквально источал нежность. — Я все это время была на твоей стороне, но
объяснений не жди. Я не смогу тебе помочь, если ты не примешь верное решение. Таково одно из правил.
— Правил? Каких еще правил?
— Правил железнодорожной компании. В каждой организации есть внутренние инструкции. Свод предписаний для
того, чтобы все шло без сучка без задоринки. Мы приближаемся к станции “Седьмое королевство”. Ты должна пройти в
конец вагона. Никто не обратит внимания. Как окажешься
там, дерни стоп-кран. А дальше отбрось нерешительность,
что бы ни происходило. Просто беги.
— А вы? Разве вы не со мной?
— Я? Нет, я не могу. Ты должна вырваться отсюда самостоятельно. Впрочем, не сомневайся, мы вскоре увидимся.
— Но как? Я не понимаю как. Вы сказали, что в обратную
сторону поезда не ходят. Что Девятое королевство никто не
покидает.
— Бывают исключения. — Женщина улыбнулась. — Я не
должна подчиняться всем законам. Только природным. Тебе
пора. Вот-вот станция, поторопись.
— Постойте, всего минутку. Я должна забрать чемодан. В
нем все, что у меня есть.
— Брось его, — приказала женщина. — Тебе он не понадобится, только мешать будет. Помни: ты должна бежать,
мчаться быстрее ветра. — Ее голос понизился. — Ты увидишь
ярко освещенные ворота. Не сворачивай в них. Поднимайся
по лестнице, хоть на ней и темно, хоть под ногами снуют ящерицы. Доверишься мне, пойдешь по ней?
— Да. — Мэри встала с места и протиснулась мимо соседей. — Да.
С непринужденным видом она неторопливо двинулась в конец вагона. Ей вслед никто не смотрел. Дойдя, Мэри дернула
шнур на стене, под которым значилось “Аварийный тормоз”.
Тишину разорвал оглушительный звон сирены. Мэри распахнула дверь и прыгнула на качающуюся площадку между вагонами. Со скрежетом металла, трущегося о металл, поезд содрогнулся и замер.

[180]

Американская готика

ИЛ 1/2022

На перроне станции “Седьмое королевство” не было ни
души. Одним махом пролетев три ступеньки, Мэри спрыгнула на бетон. Пятки прострелила боль. С поезда уже неслись
крики проводников.
— Эй, Рон, что случилось? — произнес хриплый голос.
Внутри вагонов метался красный свет фонариков.
— Ты меня спрашиваешь? Я думал, это твоих рук дело, Эл.
Впереди маячили ворота, усеянные ярко-красными неоновыми огоньками, издалека манила приглушенная джазовая
мелодия.
Нет, туда нельзя. Направо, по темной, опасной и узкой лестнице.
Мэри рванула к ней, от каменных стен гулко отражалось
эхо. Воздуха не хватало, легкие разрывались.
Крики стали громче.
— Смотрите! Там девушка! Сейчас убежит!
— Ловите ее! Живее!
Красный свет хлынул за ней, приближаясь.
— Босс нас уволит, если в этот раз упустим хотя бы одну душу!
На мгновение замешкавшись у подножия лестницы, Мэри
обернулась. Из позолоченных квадратов окон поезда смотрели
скучающие, однообразно трупные лица. Вслед за ней повыскакивали только проводники, неоновые огни ворот окрашивали
их лица в цвет крови, огненные фонари в руках раскачивались,
чадя.
Крик застрял у нее в горле, так и не родившись. Она бросилась вверх по лестнице, по темным крутым ступеням, что
закручивались винтом. К щекам липла паутина, но Мэри продолжала бежать, спотыкаясь и обдирая пальцы о грубые каменные стены. Из щели в ступеньке метнулась змейка и ледяным браслетом обвилась вокруг лодыжки, но Мэри все равно
продолжала бежать.
Наконец крики проводников затихли вдали. Поезд вновь
тронулся с места, покатив дальше в замерзшее ядро земли.
Его грохот становился все глуше — казалось, где-то под толщей воды рокочет гром.
Только теперь Мэри позволила себе перевести дух. Дыша,
как загнанное животное, она на мгновение прислонилась к
закопченной стене и сглотнула, пытаясь избавиться от легкого медного привкуса во рту. Свобода!
Чем выше и дальше, тем менее узкой и замусоренной становилась темная лестница. Воздух больше не был таким спертым и душным. Постепенно проход расширялся, откуда-то
сверху доносился чистый и мелодичный звук колоколов — наверное, они перекликались между собой на какой-нибудь баш-

не с часами. Змейка свалилась с ноги, словно металлическая
цепочка, и уползла в стену.
Позади остался еще один виток лестницы, и Мэри во всем
его великолепии залил яркий солнечный свет. Она с наслаж[181]
дением вдохнула позабытый и сладостный аромат земли и ИЛ 1/2022
свежескошенных трав. Сводчатый проход впереди вел в городской парк.
Ступив на лестничную площадку, Мэри часто заморгала,
пытаясь избавиться от золотой паутины, сотканной животворным солнцем. С гравийной дорожки вспорхнуло сизо-белое облако голубей и закружило над головой. Где-то среди зеленых
кустов, смеясь, играли дети. А за парком со всех сторон вздымался город — увенчанные шпилями белые гранитные башни
со стеклянными окнами, сверкающими на свету.
Мэри двинулась по дорожке из блестящих слюдяных камушков, чувствуя себя так, будто пробудилась от сна смерти.
Вокруг буйствовала весна, а на углу улицы, напевая под нос,
стояла цветочница. Коробки рядом с ней полнились белыми
розами и нарциссами, перевитыми зеленой листвой, а над
ними матерински склонилась знакомая женщина в коричневом пальто.
Когда Мэри приблизилась, она вскинула голову и встретилась с ней голубым взглядом, полным ликования и любви.
— Я ждала тебя, дорогая.

Триллер
[182]

Миньон Эберхарт

ИЛ 1/2022

Расследования Сюзан Дейр
Две повести
Перевод Александра Авербуха

Помада цвета розового вина

С

ЮЗАН Дейр поднялась с пола сцены и отряхнула пыль
с юбки. Смерть в своей первобытной форме всегда
отвратительна, но в данном случае она оказалась особенно уродлива. Сюзан почувствовала странное желание подвинуть лежавшего у ее ног человека, чтобы его приподнятая
голова с проломленным черепом не упиралась в софит рампы.
Случившееся потрясло Сюзан. Ей было дурно. Неудивительно, что Аделаида Колстер продолжала истерически всхлипывать.
Аделаида Колстер. Сюзан задумчиво перевела взгляд на
небольшую группу, собравшуюся у противоположной кулисы.
Аделаида — поблекшая миниатюрная блондинка, кажется, сестра убитого.

© 1934 by Mignon G. Eberhart. Renewed 1961. Reprinted by permission of
Brandt & Hochman Literary Agents, Inc. All rights reserved.
© Александр Авербух. Перевод, 2022

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

Тогда женщина с коричневым цветом кожи в темном вязаном костюме, так безупречно владевшая собой — его жена. Ее
звали Джейн. Джейн Колстер.
Сюзан снова посмотрела на светловолосого мужчину, ле[183]
жавшего на сцене. Крупный, грузный, но сложен пропорцио- ИЛ 1/2022
нально. Вероятно, старше своих сестры и жены. Обилие грима вокруг рта немного сбивало с толку.
Сюзан заставила себя снова взглянуть ему в лицо. Ненапудренное, грима возле глаз нет, бородка из нарезанного на узкие полоски крепа. Контуры губ обведены довольно широкой
полосой приглушенно-малинового цвета. Стало быть, подготовился к репетиции. Удар по голове должен был быть невероятной силы.
“Убит тупым предметом”, — подумала Сюзан и осмотрела
сцену, сейчас представлявшую собой балкон с двумя выходившими на него высокими французскими окнами. Возле одного
из окон стояли стол и два стула, но все это было слишком легковесно и не могло нанести удар, оборвавший жизнь крупного мужчины.
Сюзан снова посмотрела на собравшихся у противоположной кулисы. Аделаида теперь всхлипывала в объятиях худощавого, темнокожего мужчины, который называл себя Клером Дикенсоном и которого все звали Дики.
Джейн Колстер закуривала, держа сигарету полными губами — у нее был крупный рот, — и Сюзан ясно видела контуры
ее темнокожего лица, освещенного огоньком зажигалки, отражавшимся в ее глазах. Лицо выглядело сосредоточенным.
Сюзан вдруг пришло в голову, что это очень привлекательная
женщина, хотя ее очарование заключалось не в красоте.
Джейн взглянула на всхлипывающую Аделаиду и снова повернулась к стоявшему рядом мужчине, который только что поднес ей зажигалку.
— Долго это еще будет продолжаться? — сказала она. —
Как, по-твоему, Том? У них было время найти убийцу. Он гдето здесь, в театре.
Том Реми (Сюзан помнила, что таким именем назвала одного из своих литературных героев, констебля) пожал плечами, закурил и сказал:
— Кто их знает.
За рампой начиналось ярко освещенное пространство с
многочисленными рядами пустых кресел. В дальней его части стоял часовой — горожанин, поспешно назначенный явно
суетившимся констеблем. Из-под сцены то и дело доносился
гул мужских голосов, хлопанье дверей и топот. Видимо, обыскивали гримерные, реквизитные и печь.

[184]

Триллер

ИЛ 1/2022

“Раз труппе предоставили такое большое — и амбициозное! —
здание, движение малых театров1 имело большой успех”, —
мелькнула у Сюзан довольно прозаическая мысль. Большое, по
крайней мере, по меркам городка. Она вспомнила плакаты, которые видела в многолюдном магазине, куда они зашли с Джимом,
чтобы спросить дорогу к театру, — большие, красиво отпечатанные плакаты, объявлявшие о последней постановке Малого театра, которая называлась “Частная жизнь” и должна была идти три
вечера подряд, начиная с завтрашнего дня.
Теперь никаких спектаклей не будет.
Колстеры — убитый, его сестра и жена — увлекались любительским театром и неплохо играли на сцене. Люди они, это было ясно, со средствами, располагающие досугом и, вероятно, понимающие в искусстве, в частности в драматургии.
Тот, кого звали Дики — режиссер, то есть профессионал,
имеющий актерский и режиссерский опыт и, вероятно, щедро
оплачиваемый труппой Малого театра. У него было худое лицо,
умные темные глаза, и он производил впечатление человека властного, решительного и обладающего нужной в его деле хваткой.
О Томе Реми, высоком, сутулом, с седоватыми висками, который все еще стоял и курил, сказать что-то определенное было
сложнее. Пока он большей частью молчал.
Все, кроме режиссера, были в гриме или с его следами —
Джейн Колстер тщательно вытерла себе лицо носовым платком. Аделаида, всхлипывая, запрокинула голову, и Джейн Колстер сказала ей довольно резко:
— Ну хватит тебе, Аделаида!
— Почему не вызовут врача? — рыдала та.
— Это бессмысленно, — тихо сказал Том Реми. — А констебль и так делает все, что может.
— Они пытаются задержать убийцу, не дать ему уйти, — быстро, но веско проговорил Дики. — Он должен быть где-то
здесь, в здании. Выйти можно только через парадную дверь,
но он там не проходил.
Аделаида повернула к другой кулисе одутловатое сильно
загримированное личико, гротескно исчерченное подтеками
слез, и заметила Сюзан.
— Кто это? — спросила она.
1. Около 1912 г. в США, когда новый вид искусства, кино, стал вытеснять
театр, возникло движение малых театров, целью которого было создание
экспериментальных центров драматического искусства, не использовавших стандартные приемы знаменитых коммерческих театров. В Чикаго,
Сиэтле, Бостоне, Детройте возникали первые театральные труппы, стремившиеся к созданию новаторских, некоммерческих постановок. (Здесь и
далее — прим. перев.)

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

Джейн холодно посмотрела на Сюзан.
— Она вон с тем журналистом.
— Журналистом! — воскликнула Аделаида. — С каким журналистом?
[185]
— Из “Рекорда”. Прикатил в Киттиуейк писать о чем-то — ИЛ 1/2022
наверно, о весеннем половодье, больше у нас ведь ничего не
бывает, — услышал об убийстве.
Дики быстро повернулся к Тому Реми.
— Не тот ли это парень, который пришел с констеблем? —
спросил он и своим умным взглядом сразу нашел стоявшую
рядом Сюзан. — Вы тоже журналист?
— Нет. Моя фамилия Дейр, — Сюзан взглянула на Джейн. —
Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?
— Спасибо, нет, — отвечала Джейн и посмотрела на остальных, как бы не вполне отдавая себе отчет в том, что она не одна. — Мисс Колстер. Мистер Реми. Мистер Дикенсон.
Под сценой что-то с грохотом рухнуло.
— Что они делают? — закричала Аделаида. На лестнице
справа от сцены послышались эхом отдававшиеся шаги.
— Уж не нашли ли кого? — вслух подумал Том Реми. Тут на
сцену вышли трое мужчин: впереди красный и отдувающийся
констебль, следом его помощник (Сюзан подумала, что этого
тоже назначили впопыхах), замыкал шествие Джим Бёрн.
Джим снял шляпу. Отдувавшийся констебль, придерживая
револьвер, обратился к миссис Колстер, а Джим в это время отвел Сюзан в сторонку.
— Бог мой, Сю, — тихо, так, чтобы слышала только она, сказал
он, — ну, доложу я тебе, история! Театр заперт, мышь не проскочит. Шериф на другом конце округа. Держу пари на свою шляпу,
убийца здесь, среди нас. Как ни крути, материал у меня будет.
— Есть у тебя материал, — довольно мрачно сказала Сюзан
и посмотрела на лежащее на сцене тело.
Джим заметил ее взгляд.
— Понимаю, Сю, — сказал он. — Но, в конце концов, что
случилось, то случилось.
Он вдруг замолчал и прислушался к тому, что говорил констебль.
— ...поэтому шериф по телефону велел держать вас всех
здесь, пока не вернется. Сказал, что вскоре выедет. Поэтому
очень сожалею, миссис Колстер, но ничем не могу помочь.
— Но это же нелепость! — воскликнула Джейн. — Вы хоть
понимаете, что пока вы нас здесь удерживаете, убийца моего
мужа выбирается из театра?
— Ну, — медленно отвечал констебль, — насчет этого мы
не так уж уверены.

[186]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Что вы хотите этим сказать?
— Ответить просто, мадам. По словам этого парня, Дикенсона, из парадной двери театра никто не выходил. А служебный вход на сцену закрыт на засов изнутри и охраняется снаружи. Из этого следует, что убийца по-прежнему здесь.
— Уж не хотите ли вы сказать, что даже о теле моего мужа
позаботиться не позволите? Я требую: позвоните доктору
Марксу. И моему адвокату.
— Послушайте, миссис Колстер, — сказал констебль, — зачем вы так? Шериф велел не выпускать вас отсюда, именно так
я и поступлю. Он должен увидеть убитого, как есть, и тело
нельзя трогать, пока его не осмотрят шериф и следователь. А
мне надо продолжать опрос. Таков мой долг, и вам, дамы и господа, чинить препятствия закону я не советую. Со мной тут два
помощника, и все мы вооружены.
Джейн сверкнула глазами — верный признак того, что дело принимает опасный оборот.
— Шериф разрешил допускать сюда журналистов? — спросила она.
— Журналисты, — важно ответил констебль, — допускаются всегда. Данк, ты бы нашел что-нибудь, надо прикрыть мистера Колстера.
— Давайте внесем ясность, — сказал, выступив вперед, Том
Реми. — Вы нас задерживаете за убийство?
Аделаида поморгала и тихонько вскрикнула, а констебль
сказал:
— А что, тут еще кто-то был?
Последовала недолгая пауза.
Коричневое лицо Джейн Колстер сделалось пепельно-серым, но оставалось сосредоточенным и настороженным. Том
Реми отвел взгляд от констебля, Аделаида поморгала, ахнула
и прижала скомканный носовой платок ко рту. Красивое темнокожее лицо Дикенсона уподобилось бесстрастной маске,
двигались только глаза.
В старом здании стояла полная тишина. В тот вечер на его
сцене уже сыграли странную трагедию, и Сюзан чувствовала,
что театр ждет продолжения, финала. Внизу коридоры вели
к пустым гримерным. Над сценой в загадочном туманном полумраке угадывались колосники.
Тишину нарушил голос констебля:
— Так вот, — сказал он, — задам-ка я каждому из вас по несколько вопросов. Кажется, нет нужды предупреждать, что
лучше отвечать правду. Так, где-то там сзади есть кресла.
Данк, — продолжал он, — тащите их сюда. Устроимся с комфортом. — Маленький помощник ушел, а констебль крикнул

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

грузному чернокожему, стоявшему в дальнем от сцены конце
зрительного зала. — До прибытия шерифа, Уид, никого не
впускать.
— Садитесь, мисс, — тихо сказал принесший кресло Данк,
[187]
обращаясь к Сюзан.
ИЛ 1/2022
Она села и осмотрела остальных. Все усаживались на сцене в кружок.
Неужели Джейн Колстер настолько сильна духом, что сможет сколько угодно скрывать признаки горя и потрясения? Неужели Аделаида так горячо любила брата, что теперь то и дело
всхлипывает? Неужели обе эти женщины настолько крепки,
что выстоят после удара, сокрушившего Брока Колстера?
Худенькая темнокожая Джейн, казавшаяся напряженной,
видимо, обладала невероятным запасом душевных сил. Эта элегантная женщина сидела прямо и как будто спокойно, но легко
было догадаться, что все мышцы у нее напряжены и она готова
к прыжку.
Рядом с Джейн, женщиной среднего роста, Аделаида казалась маленькой. Она ссутулилась в кресле, принесенном ей помощником констебля, и убрала выцветшие светлые кудри от
одутловатого личика. Аделаида оказалась старше, чем прежде
предполагала Сюзан, ибо теперь ей удалось рассмотреть у нее
небольшие мешки под глазами и припухлости по сторонам от
подбородка. Сюзан вполуха слушала, как Джим и констебль негромко разговаривают между собой, стоя над телом. Она перевела взгляд на нервного темнокожего режиссера и на Тома Реми.
Любому из этих двух хватило бы сил для нанесения смертельного удара Колстеру, будь под рукой подходящий предмет.
“Орудие убийства, — подумала Сюзан. — Что же с ним стало? И что им послужило?”
Правда, Дики и Тома нельзя было назвать атлетически
сложенными, но, с другой стороны, в момент удара эмоции
могли умножить силы.
Том Реми опять курил, сощурив глаза, отчего его взгляд
казался проницательным, очень внимательным и совершенно непостижимым. Он обменялся долгим взглядом с Джейн
Колстер — Сюзан это заметила, и у нее возникло странное
чувство, будто эти двое поддерживают диалог без слов, хотя
выражение лиц у обоих оставалось неизменным.
Темнокожий молодой режиссер провел ладонью по гладким черным волосам и вдруг спросил:
— Кто поднял занавес?
— Занавес? — переспросила Джейн. Констебль развернулся и присоединился к небольшому кружку сидевших на сцене,
за ним последовал и Джим.

[188]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Ну да, занавес, — быстро проговорил Дикенсон. — Когда
я пришел, он был опущен. Я еще тогда посмотрел на сцену. Я
его не поднимал. Кто это сделал?
Все молчали.
— Что тут такое с занавесом? — спросил констебль. — Противопожарный занавес? В соответствии с постановлением городской администрации, он должен...
— Безусловно. Разумеется. Знаю, — вставлял Дикенсон в
его речь свои краткие реплики. — Конечно, занавес был опущен. А когда я вышел из кабинета — мой кабинет вон там, — с
быстротой, характерной для его жестов, он указал в сторону
фойе, — и пришел сюда, его уже подняли.
— Это вы обнаружили тело?
— Конечно я. Вы это знаете. Я сказал вам это по телефону.
— Когда вы узнали, что убитый — мистер Колстер?
— Я... — Режиссер ненадолго закрыл глаза, как бы вспоминая,
и Сюзан успела заметить, как бегают у него зрачки под тонкой кожей темных век. — Припоминаю, я только увидел, что занавес
поднят, а там что-то лежит. Я поспешил к распределительному
щитку, включил свет и увидел, что это мистер Колстер. Разумеется, я решил, что у него обморок или что-нибудь такое, и выбежал
на сцену. Остановился примерно вон там и понял, что случилось.
— И что вы сделали тогда?
— Я... думаю, позвал других. Видите ли, все остальные были внизу, готовились к репетиции. Потом я снова побежал в
кабинет к телефону. Когда я вышел оттуда, Том, миссис Колстер и Аделаида были уже на сцене...
— К моему приходу вы уже заперли парадный вход, — сказал констебль. — Как это было? Когда вы его заперли?
— Как только все собрались на репетицию. Запер потому,
что нам в последний раз надо было как следует порепетировать,
а если б я оставил дверь незапертой, нам бы то и дело мешали.
Многие жители Киттиуейка, не желая покупать билеты на спектакль, стараются пробраться на генеральную репетицию.
Джим негромко прочистил горло. Констебль сделал то же
самое и вежливо спросил:
— Что-то хотели сказать, мистер Бёрн?
— Я подумал, — сказал Джим, — отчего вы не пользуетесь
служебным входом? Казалось бы, это удобней.
— Ну нет, — довольно сварливо ответил молодой режиссер. — От замка в ней сейчас нет ключа, так что приходится
запирать ее изнутри на засов.
— В таком случае единственный выход, которым мог воспользоваться убийца, — та дверь, которую охраняет сейчас
помощник констебля?

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

— Да, — сказал Дикенсон.
— А дверь вашего кабинета выходит в вестибюль, и вам из
него виден парадный вход в театр, верно?
— Да, конечно.
[189]
— В таком случае вы, должно быть, видели всех входивших ИЛ 1/2022
в театр и выходивших из него.
— Ну, я... — быстрые темные глаза Дикенсона обежали сидевших на сцене, и он продолжал. — Именно это я и подумал, когда
вы стали меня расспрашивать. Но, полагаю, я мог ошибаться.
Констебль снова прочистил горло и посмотрел на Джима.
— Позвольте уточнить, — заговорил тот. — Вы сказали констеблю, что пришли в театр примерно без двадцати восемь.
— Да.
— Репетиция в костюмах была назначена на восемь?
— Я сказал: начинать гримироваться ровно в восемь, репетируем с четверти девятого.
— Будьте добры, скажите, пожалуйста, для генеральной
репетиции обычно гримируются? — спросил Джим, сама ирландская любезность. — Я думал, репетируют, чтобы освоить
реквизит и все такое.
— Ну, — нерешительно начал режиссер, — это верно. Но,
видите ли... — Он помолчал и вдруг признался: — Но вы же
знаете, каково это с любителями. Им нравится запах грима. —
Дикенсон помолчал и добавил: — Вы меня опрашиваете или
собираете материал для газеты?
— Придя к театру, вы его отперли? — спросил Джим.
— Конечно. То есть я отпер парадную дверь.
— Кто пришел следующим?
— Джейн... то есть миссис Колстер и... Брок. Они пришли
вместе.
Джим повернулся к Джейн Колстер.
— Миссис Колстер, известно ли вам что-либо о том, что
беспокоило вашего мужа? Он был сегодня таким же, как
обычно?
— Да, как обычно, — спокойно ответила Джейн Колстер. —
Правда, сегодня он был немного усталым, потому что большую
часть дня возился в саду. Если пытаетесь понять, были ли у моего мужа враги, то зря тратите время. Врагов у него не было.
— Итак, миссис Колстер, — вдруг заговорил констебль, —
вы и мисс Аделаида жили с ним в одном доме, а мистер Реми — в соседнем. Вы могли бы сообщить нам полезные сведения. У этого убийства должен быть мотив. Оно не случайно.
И совершено не с целью ограбления — все вещи мистера Колстера на месте. Вам бы следовало помогать нам более активно, миссис Колстер.

[190]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Но, говорю же вам... — Джейн замолчала, чтобы овладеть собой. — Говорю вам, мне нечего сказать. Нечего. Ни с
кем он не ссорился. Врагов у него не было.
— В городке он считается богатым.
— Нет никакого богатства, — сказала Джейн. — Он не был
миллионером.
— Оставил ли он страховку?
— Слушайте, мистер Лэмбрикин, — сказала Джейн, и в ее глазах снова мелькнули огоньки, предвещавшие недоброе. — Спросите об этом нашего адвоката. Я же со своей стороны могу вам
сказать, что муж всегда был очень щедр со мной и с Аделаидой.
Да, он распоряжался всеми деньгами семьи Колстер, то есть не
только своими, но и моими, и наследством, полученным Аделаидой. Но мы имели все, что хотели. Его завещание также не
секрет: по нему наши деньги к нам же и возвращаются, и каждая
получает по половине имущества Брока. Уверяю вас, мотива
для убийства у нас нет. Если бы кому-то из нас потребовались
деньги, достаточно было бы попросить.
— Что происходило после прихода в театр мистера и миссис Колстер? Будьте добры, скажите, она зашли поговорить с
вами? — это снова спросил Джим, его кельтская любезность
была столь красноречивой, что в его праве задать этот вопрос не усомнился даже Дикенсон.
— Мы немного поболтали — они остановились в дверях кабинета — а потом пошли вниз гримироваться. Брок сказал, что
здешней публике он больше понравится с бородой, он как раз
ее изготовил. Он отдал жене ящичек с гримом и кепку, и она пошла, видимо, в гримерную, а он остался, чтобы показать мне бороду, — она и сейчас у него приклеена. Потом ушел и он.
— Я пришел следующим, — сказал вдруг Том Реми. — И тоже заглянул в кабинет к Дики поговорить, а потом прошел
прямо в зрительный зал, поднялся вот по этой лестнице и, ни
разу не взглянув на сцену, спустился в гримерную. И помню,
что занавес на темной сцене был опущен.
— Колстеров внизу видели? — спросил констебль.
— Видел миссис Колстер, — медленно проговорил Том Реми. — Она стояла в дверях своей гримерной. Мы обменялись
двумя-тремя фразами, и я пошел в свою. Но не думаю, что
миссис Колстер выходила из своей гримерной до того, как
Дики позвал нас со сцены.
— Почему вы так думаете? — спросил Джим.
— Потому что слышал ее голос.
— Ее голос? — воскликнул констебль. — Хотите сказать, что
она говорила с кем-то? Наверно, с мистером Колстером. Это
был...

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

— Нет, — сказала Джейн. — Я говорила не с мужем. Последний раз видела его живым в кабинете... — тут она выдержала
паузу, Сюзан подумала, что выдержала намеренно, — у Дики.
Констебль перевел взгляд на Дикенсона, который вдруг
[191]
побледнел.
ИЛ 1/2022
— С кем вы говорили, миссис Колстер? — спросил Джим.
Сюзан заметила предвещавшие недоброе огоньки в глазах
Джейн.
— Репетировала роль, — сказала она.
Дикенсон перевел дыхание.
— Если думаете, — сказал он, — что я убил Брока и притащил труп на сцену, то ошибаетесь. Я не смог бы его поднять.
Для меня он слишком тяжел.
— Может быть, — сказал констебль. — Но уж коль о том зашла речь, не знаю, кто из здесь присутствующих мог бы его
поднять. Или бороться с ним, что не менее важно. Он был гораздо крепче любого из вас. Любого. — Он задумчиво осмотрел сидевших на сцене и добавил: — Разумеется, вдвоем вы
бы...
— Рана, — произнес Джим без всякой интонации, — на лбу.
Кто-то стоял перед ним совсем рядом. Этого человека он знал
и не опасался.
Джейн вскочила с места.
— Да как вы смеете говорить такое! Это неправда.
— Джейн... Джейн... — благоразумно пробовал урезонить
ее Том Реми. — Слушайте, констебль, я твердо знаю, что с момента моего прихода в театр до крика Дики, звавшего нас на
сцену, миссис Колстер находилась внизу, в своей гримерной.
— Мы и не утверждаем, что миссис Колстер — убийца, —
сказал констебль. — Но Брок Колстер мертв, не так ли? Итак,
Дикенсон, вы утверждаете, что видели всех, кто входил сегодня вечером в театр.
— Я так думал, — поспешно сказал тот. — Но теперь, поразмыслив, допускаю, что кто-то мог войти без моего ведома...
— Вы говорили, что находились в кабинете с момента прихода в театр и до прихода последнего участника репетиции.
Кто пришел последним? Мисс Аделаида?
— Да, Аделаида. Да, я так сказал, сгоряча, когда вы, констебль, стали нас опрашивать. Но сейчас я понимаю, что ктото, должно быть, проскользнул мимо двери моего кабинета
незамеченным.
— А потом, убив Брока Колстера, выскользнул из театра? —
мрачно спросил констебль.
— Именно, — с готовностью подтвердил Дикенсон. —
Именно так, наверно, и случилось. Другого объяснения нет.

[192]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Поздновато для такого заявления, Дикенсон, — сказал
констебль. — И нет оснований думать, что вы видели всех вошедших, что, отперев парадный вход, сидели в кабинете у
входа в театр до того времени, как заперли его снова. Убийца
дважды прошел мимо вас незамеченным. Нет, оснований
нет. Итак, мисс Аделаида, что скажете вы?
— Я... я пришла, как сказал Дики. Прошла по боковому
проходу, поднялась вот по этой лестнице, наверно, как и остальные, а потом сразу спустилась к себе в гримерную. Вот и
все, что я могу сказать. То есть находилась там до тех пор, пока Дики не позвал нас на сцену. Мы все побежали наверх и
увидели... — она вздрогнула и договорила: — Увидели его.
— Был ли поднят занавес, когда вы шли по проходу?
Аделаида поморгала, помялась и наконец решительно сказала:
— Не знаю. Правда не знаю. Этого я вообще не помню.
— Была ли освещена сцена?
— Нет, должно быть. Нет.
Джим прочистил горло, и Констебль взглянул на него.
— Странно, что никто не слышал шума, — сказал Джим.
— Кто-нибудь слышал шум? — прямо спросил констебль.
Все молчали. Недолгое молчание становилось угнетающим. Сюзан снова остро ощутила вокруг себя ожидающий чего-то театр, его пустые помещения, тени, коридоры, гримерные внизу, превращенную в балкон с французскими окнами
сцену, видимые из зрительного зала края кулис, превращенные в декорации — кирпичные стены, увитые плющом. Она
посмотрела вверх в пространство над сценой. Несмотря на
софиты рампы, там было темновато. Призрачные веревки
уходили вверх и терялись во мраке.
Сюзан подумала, не может ли кто-то скрываться там, в темных уголках за колосниками или уцепившись за веревки, и решила, что это невозможно. Однако загадочные темные пространства над сценой и по сторонам от нее ей не нравились.
Констебль вздохнул и спросил:
— А вы ничего не слышали, миссис Колстер?
Джейн облизнула губы.
— Ничего такого, что можно было бы принять за... удар, я
не слышала, — неохотно проговорила она. — Какие-то звуки
до меня доносились. Я думала, что это мистер Дикенсон готовит реквизит, и не обратила на них внимания.
— А вы, мистер Реми?
— Я тоже не слышал ничего похожего на удар. Мы вообще
могли его слышать?
Констебль посмотрел на прикрытое тело.

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

— Думаю, да, — сказал он. — Вы слышали кого-нибудь на
сцене?
— Не знаю, — сказал Том Реми. — Помню, я подумал, что
Дики готовит сцену, но не знаю почему. Должно быть, слы[193]
шал что-то, так я думаю. Разумеется, — добавил он, как бы спо- ИЛ 1/2022
хватившись, что своими словами наводит подозрение на режиссера, — у меня не было никаких оснований думать, что это
Дикенсон, кроме того, что обычно именно он готовил для
нас сцену. И у меня было лишь смутное впечатление, что на
ней кто-то есть. Потом, знаете, был какой-то гул.
— Гул?..
— Это я включил вентилятор, — перебил Дикенсон. — Выключатель у меня в кабинете — хотел убедиться, что он работает. Это нововведение, в старых театрах такого не бывало.
От него много шума. Его можно использовать только в антрактах или при пустом зале. Но сцену я не готовил.
— В какое время вы включили вентилятор?
— Точно не скажу. Около восьми, наверно.
— А вы сами слышали что-нибудь? Помимо... вентилятора?
— Нет, — ответил Дикенсон. — Ничего. Но мне бы хотелось знать, кто поднял занавес.
Опять наступило молчание, во время которого театр чего-то ждал. Позади Сюзан кто-то вздохнул. Оказалось, что
это маленький помощник констебля. Джейн Колстер кусала
себе губы, Аделаида смотрела вверх в загадочный полумрак
пространства над сценой. Том Реми выдохнул бежевый табачный дым. Вдруг послышался тихий топоток, и все насторожились.
— Мыши, — тихо сказал Дикенсон. Аделаида тихонько
вскрикнула, подняла с пола ноги и натянула на колени юбку.
— Разумеется, это просто нервы, — подумала Сюзан. Все,
как и она, сознавали, что по этой сцене ходил убийца.
И до сих пор оставался на свободе или, по крайней мере,
не был установлен. Какое из этих напряженных лиц скрывало информацию об убийстве?
И возможно ли, что при осмотре театра пропустили какой-то его темный уголок?
— В таком случае, убийство произошло в промежутке от
без десяти восемь и до десяти минут девятого, — вдруг сказал
констебль. — Так вы, Дикенсон, говорите, что гримировать
лица должны были в восемь?
Дикенсон пожал плечами.
— Ох... начать должны были в восемь, — сказал он. — Но
это не значит, что Брок Колстер спустился в гримерную ровно в восемь, а затем снова поднялся на сцену.

[194]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Но какое-то время он находился в своей гримерной, —
не уступал констебль.
— Должно быть, так.
— И был убит после того, как загримировался?
— Да, по-видимому. Он был убит не в своей гримерной, это
очевидно. Никто не смог бы дотащить его по лестнице.
— Когда ваш муж находился в своей гримерной, миссис
Колстер?
— Я... не знаю.
— Вы вообще его не слышали?
— Вообще.
— Но вы знали, что мистер Реми у себя?
Тут разразилась давно собиравшаяся гроза. Джейн Колстер вскочила с места и стала лицом к констеблю.
— Констебль, это возмутительно, — в ярости крикнула
она. — Вы удерживаете нас в этом ужасном месте, пугаете,
допрашиваете. И у нас нет выбора — нам остается только
ждать шерифа. Но мы можем отказаться отвечать на ваши вопросы, именно это я сейчас и делаю. Больше я ничего вам не
скажу. И буду ждать шерифа там, где пожелаю.
Она прошла по сцене, cвернула, миновав распределительный щиток, и стало слышно, как она быстро спускается по лестнице к боковому проходу зрительного зала.
— Эй, послушайте, — крикнул констебль, вставая. — Я не
разрешал вам уйти.
Элегантная темнокожая женщина не обернулась. Все
смотрели, как она, не торопясь, выбрала себе кресло, села и
подперла голову ладонью.
Том Реми, Аделаида и Дикенсон тоже встали со своих
мест, будто вдохновившись открытым неповиновением
Джейн, и направились к кулисам. Аделаиду заботливо поддерживал под руку прилизанный молодой режиссер.
— Ладно, пусть идут, — сказал констебль своему заволновавшемуся помощнику. — Пожалуй, только и остается, что
ждать шерифа.
— Что вы обо всем этом думаете? — спросил Джим.
— Сдается мне, — отвечал констебль, — что все произошло
около восьми. Да, в восемь — в восемь десять. Мистеру Колстеру,
я думаю, потребовалось несколько минут, чтобы нанести краску
на лицо. По какой-то причине он пошел на сцену. Мистер Реми
и миссис Колстер предоставляют друг другу что-то вроде алиби,
но алиби вообще ненадежны. У мисс Аделаиды едва ли было время на убийство — разве только ей очень повезло: этот Дикенсон
запер парадную дверь и сразу после этого пришел в зал. На это,
думаю, ему потребовалось не более минуты. Я...

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

— Что-что? — рядом с ними вдруг оказался Дикенсон.
— Мы с констеблем говорили, что вы должны были пройти за мисс Аделаидой в зрительный зал почти сразу же.
— Так и было. Мы поговорили, она прошла в зал, а я выклю[195]
чил вентилятор, запер парадный вход и последовал за нею.
ИЛ 1/2022
— Должно быть, она загримировалась очень быстро, —
сказала Сюзан.
Дикенсон проницательно посмотрел на нее.
— Ну да, я полагаю, она торопилась. Вероятно, еще не успела закончить, когда я обнаружил убитого Колстера и позвал остальных. Но если вы пытаетесь понять, могла ли она
убить его, затем спуститься в гримерку и загримироваться, то
нет, не могла, не успела бы. И я понимаю, что в силу этого я
один остаюсь без алиби. Но я не убивал Колстера.
Констебль снова сказал что-то о ненадежности алиби вообще, и Сюзан дальше не слушала.
Никто не смотрел на миниатюрную женщину в коричневом
платье, которая, не привлекая к себе внимания, пересекла сцену, обогнула край декорации и оказалась в полумраке закулисья. Отсюда можно было лучше рассмотреть едва освещенное
загадочное пространство над сценой, исчерченное призрачными линиями веревок. Далеко вверху едва угадывались — как
это называется, колосники? — как бы то ни было, огромные
блоки, через которые перекидывают веревки. Ближе, но все
равно довольно высоко располагались несущие конструкции
для подвешивания занавеса и декораций; занавес, опускаемый
между действиями, горизонтально расположенные голые рейки, неподвижно висевшие в затхлом воздухе. Тут театр как будто жил своей жизнью, и Сюзан, стоя за декорациями и слыша
голоса, доносившиеся со сцены, чувствовала это вполне. Она
направилась к лестнице, ведшей вниз к гримерным.
На лестнице было холоднее, пахло сыростью и плесенью.
Дойдя до последней ступеньки, Сюзан напомнила себе, что
весь театр тщательно осмотрен.
Внизу лестница заканчивалась посередине узкого коридора,
разумеется, освещенного — во время осмотра в театре включили все лампы. Но здесь свет мог бы быть и поярче. В коридоре
с белеными стенами было шесть гримерных. В двух было пусто.
В каждой из остальных на столике под зеркалом стоял ящичек
с гримом. Сюзан стала заходить в гримерные по очереди.
В первой, по-видимому, гримировалась Аделаида, поскольку тут на стул было небрежно cброшено бежевое пальто, и
верхний лоток ящичка с гримом был выложен на непокрытый
столик, будто в спешке, и часть палочек грима из него высыпалась. Сюзан помедлила, рассматривая премиленький ящичек

[196]

Триллер

ИЛ 1/2022

для грима, выбранный себе Аделаидой, хотя актриса-любительница могла бы обойтись и более непритязательным. Розовая пудра, также частично рассыпавшаяся, и коробочка с румянами стояли открытыми. Сюзан внимательно рассмотрела
многочисленные палочки и карандаши разных цветов — это,
подумала она, называется подводка для глаз — и перешла в следующую гримерную.
Тут было пусто, если не считать серой кепки и ящичка с
гримом, который, как и в гримерной Аделаиды, стоял открытым. Кепка давала все основания полагать, что убитый гримировался именно тут.
Две другие гримерные находились по другую сторону коридора, но не напротив первых двух, а в нескольких метрах от
них. В первой из них Сюзан увидела красивый закрытый ящичек для грима, такой же, как и в двух предыдущих, на столе полотенце со следами пудры и на полу три сигаретных окурка и
пепел. Вероятно, эту гримерную занимала Джейн, которая, видимо, успела загримироваться и закрыла ящичек для грима. В
последнем помещении ящичка с гримом не оказалось, но на
столе лежала коробочка с темной тональной пудрой, черным
карандашом для бровей и губной помадой карминного цвета.
Стало быть, Том Реми обходился лишь самым необходимым.
Сюзан надела перчатку из свиной кожи и взяла палочку губной
помады. В этот момент что-то промелькнуло в стоявшем перед
нею кривоватом зеркале.
Сюзан вздрогнула и резко обернулась.
В дверном проеме перед ней была лишь беленая стена коридора. Но какое-то движение она видела, в этом не могло
быть сомнений. Никаких. Она положила палочку карминной
помады и подошла к двери. Слабенькая лампочка тускло освещала пустой коридор.
Вдруг она осознала, что более не слышит голосов со сцены.
Что ж, она увидела то, ради чего сюда пришла, и, пожалуй,
пора возвращаться на сцену. В коридоре, однако, было довольно сумрачно. И определенно очень тихо. И дверь в гримерную,
в которой лежала твидовая кепка, оказалась закрыта.
Сюзан замерла на месте.
Она оставила эту дверь — совершенно точно — открытой.
Вдруг, как ни нелепо это может показаться, ей стало
страшно. Она едва не закричала. Как раз в этот момент в гримерной из-за закрытой двери донесся шорох и что-то лязгнуло. Дверь широко распахнулась. На пороге стоял Том Реми и
смотрел на Сюзан.
— О, мисс... э-э... Дейр. У вас испуганный вид.
— Я... я не знала, что вы здесь, — сказала она.

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

Он некоторое время стоял и смотрел на нее, прищурившись, глазами-щелками, выражение которых понять было невозможно. Потом очень медленно произнес:
— Да... я... я спустился за пальто мисс Аделаиды.
[197]
— Кто вы по профессии, мистер Реми? — Сюзан с облегче- ИЛ 1/2022
нием убедилась, что свой вопрос задала вполне твердым голосом.
— Художник.
— Пейзажист?
— Портретист. А почему вы спрашиваете?
— В гримерной рядом с лестницей лежит бежевое пальто, — сказала Сюзан. — Вы...
Из гримерной Аделаиды довольно быстро появился некто
с бежевым пальто на руке. Дикенсон. Он посмотрел на Сюзан
и Тома Реми.
— Я взял ее пальто, Том.
— Я... — начал было Том Реми. — Ага, вижу, — сказал он,
чуть помолчав.
“Который же из двух следил за мной? — думала Сюзан, поднимаясь по лестнице перед Дикенсоном и Томом. — И зачем?” Поднявшись, она задержалась, чтобы рассмотреть
дверь служебного входа в театр.
— Слышишь, Том, — вдруг сказал Дикенсон. — Не передашь ли пальто Аделаиде? Я тут... гм... приду через минуту.
Скажи ей. Ладно?
— Ладно, — сказал Реми.
— Это служебный вход? — шепотом спросила Сюзан.
— Конечно. На крепком засове. Мышь не проскочит.
— Разумеется, — сказала Сюзан. — Вижу. — Она посмотрела
на засов и рукой в печатке подняла его. Дверь отворилась,
снаружи повеяло ночным воздухом, и из темноты возникла
коренастая фигура.
— Эй, — послышался грубый голос, — закройте дверь и не
выходите, мисс.
— Хорошо охраняют, — заметил Дикенсон. На его тонких
губах играла улыбка, но глаза казались встревоженными. Сюзан опустила засов. Дикенсон рядом с нею пошел к сцене.
— Это, — сказала Сюзан, — разумеется, распределительный щиток. — Она указала на вделанную в стену панель.
Дикенсон кивнул.
— Это выключатель для асбестового занавеса, — по собственной инициативе объяснил Дикенсон. — Это единственный занавес в нашем театре, который приводится в движение нажатием кнопки. Остальные рубильники управляют
освещением.

[198]

Триллер

ИЛ 1/2022

Сюзан вышла на сцену. Джейн Колстер по-прежнему невозмутимо сидела в кресле, которое себе выбрала. Над нею,
склонившись, стоял Том Реми, они разговаривали.
Аделаида, накинув бежевое пальто, сидела рядом, глядя
перед собой в пространство.
В дальней от сцены части зала констебль совещался со
своим помощником по поводу охраны парадной двери. Другой помощник, Данк, худой и несчастный, сидел на сцене.
Джима видно не было.
Сюзан подошла к сидевшему на сцене помощнику, и он,
испуганно оглянувшись и схватившись за револьвер, вскочил
с места. Дикенсон следил за Сюзан из-за кулис, не сводя с нее
понимающего взгляда черных глаз.
— Кто-нибудь из находящихся здесь ходил по театру? — тихо спросила Сюзан у помощника констебля.
— А? — Он в удивлении широко раскрыл бледно-голубые
глаза. — Да нет, по-моему, нет. То есть Том Реми ходил вниз
несколько минут назад. И этот молодой парень, Дикенсон,
тоже.
— Кто из них ушел первым?
— Дикенсон, наверно.
— По-моему, один из них, — медленно проговорила Сюзан, — попытается что-то спрятать. Что-то важное. Вы...
— Конечно! Вас понял. Буду следить за каждым их шагом, — глаза у него загорелись. Видимо, слова Сюзан прозвучали властно, ибо помощник ничего более не спросил, и слава Богу: Дикенсон в это время уже шел к ним через сцену.
Сюзан пошла к декорации — французскому окну — и он повернул туда же. Он следовал за ней, куда бы она ни направилась,
и останавливался одновременно с нею.
В пространстве между двумя декорациями была сложена
мебель для гостиной. Небольшая легкая кушетка, несколько
стульев и стол.
— Это для второго акта, — сказал следивший за Сюзан Дикенсон.
“Забавно, — возникла мысль где-то на периферии сознания Сюзан, — как быстро мы отдалились от помощника констебля, от сидящих в зрительном зале. Как будто кроме нас
здесь совсем никого нет”.
Она отошла немного от худощавой фигуры Дикенсона, но
он последовал за ней. Чувствуя на себе взгляд его темных
глаз, Сюзан наклонилась, желая рассмотреть кушетку, и Дикенсон едва не коснулся ее плечом.
— Ищете орудие убийства, я полагаю? — сказал он.
— Да, пожалуй что так.

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

Сюзан стала обходить кушетку, Дикенсон не отставал.
Огибая край декорации второго акта и подходя к кулисам,
она, слыша за собой его тихие шаги, снова погрузилась в темный мир пустых пространств, которые теперь почему-то не
[199]
казались пустыми, и снова посмотрела вверх в полутемное ИЛ 1/2022
пространство над сценой.
У темной старой стены на высоте около девяти метров
располагалась небольшая деревянная платформа с перилами,
к которой вела узкая деревянная лесенка. От перил тянулись
веревки. Сюзан повернулась к этой платформе.
— Послушайте, вы ведь не собираетесь на колосниковую
галерею.
— А почему бы и нет? — отвечала Сюзан, пытаясь угадать,
что он на это скажет.
— Ну, знаете ли, это... профсоюз запрещает. Вход туда разрешен только работникам сцены. И... это обязательно двое и
обязательно мужчины. С веревками там управляться и прочее.
Это довольно опасно. Со мной однажды едва не случилось беды. Напарник отпустил веревку, считая, что она без груза, а
оказалось, что она с грузом, который упал совсем рядом. С тех
пор, уж вы мне поверьте, я предостерегаю актеров, чтобы держались подальше от этой галереи. Эти любители... послушайте, ради всего святого, что вам там надо? Там ничего нет.
Он был вовсе не так сообразителен, как она почему-то решила. Иначе не говорил бы, а действовал.
Сюзан положила руку на поручень лесенки.
“Хорошо, что он есть”, — подумала она, ибо не любила лестниц и все, что их напоминает.
— Профсоюзные правила сегодня вечером не действуют, — легкомысленно сказала она и стала подниматься.
Приятным этот подъем Сюзан бы не назвала. Ступеньки
были очень узкие и высокие. Кроме того, она слишком хорошо сознавала, что Дикенсон по-прежнему следует за ней буквально по пятам. Шаг за шагом. Ну что ж, всегда можно позвать на помощь. В случае необходимости. Но лучше было бы
подниматься, дождавшись Джима.
Глядя с небольшой галереи, Сюзан подумала, что до сцены отсюда гораздо дальше, чем казалось, когда она смотрела
снизу вверх. У нее вдруг закружилась голова, она закрыла глаза и ухватилась за массивные перила.
— Если ищете зацепки, — учтиво проговорил стоявший рядом Дикенсон, — то тут ничего нет. Вам не кажется, что было
бы лучше спуститься? Не могу допустить, чтобы вы упали в
обморок здесь.
Сюзан открыла глаза.

[200]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Это не обморок, — сказала она. — Как называются эти штуки? — Она прикоснулась к длинным деревянным колышкам,
прикрепленным к перилам, от которых отходили веревки.
— Шпильки, — ответил Дикенсон. — Веревка вон там перекидывается через блок и крепится здесь рифовым узлом к
шпильке. Она держит веревку. Обращаться с веревками доверяют опытным людям. Эти балансиры и занавесы, знаете ли,
очень тяжелые. В современных театрах все это поднимается
электрическими двигателями. Получить там работу — подарок судьбы. — Он скользнул взглядом по лицу Сюзан и продолжал: — Я сам боюсь работать с веревками, хотя, конечно,
время от времени приходится делать это на репетициях. Балансир весит гораздо больше, чем вы предполагаете. Знал я
одного парня, у него нога попала в петлю веревки, балансир
он выронил, и его утащило на высоту двадцать четыре метра. — Дикенсон посмотрел на Сюзан долгим взглядом и очень
внушительно произнес: — Это очень опасно.
“Знает, что я поняла”, — подумала Сюзан и посмотрела
вниз. Арьерсцена лежала сейчас перед ней, как на плане. Декорацию, представлявшую балкон, заслоняли другие, но Сюзан видела дугу ярких софитов, оставшиеся на сцене кресла и
помощника констебля. Никого больше не было видно, хотя
откуда-то рядом доносились голоса. И никто не знал, где она
находится.
Тут Сюзан обратила внимание на кольца веревки у шпилек, отличавшиеся от других и между собой величиной, они
явно были уложены неумелой рукой. Она не смогла удержаться: протянула руку и схватилась за веревку над колышком.
— Осторожно! — воскликнул Дикенсон.
Сюзан посмотрела вверх в туманное пространство колосников. Здесь в воздухе ленивой пеленой висела пыль, двигавшаяся по своим загадочным законам. Что же было прикреплено к этой веревке, теряющейся во мраке?
Дикенсон крепко схватил Сюзан за руки.
— Прекратите, — сказал он, и тут Сюзан заметила, что по
полу под ними движется небольшая фигурка в бежевом.
— Дики! Дики, дорогой, что ты там делаешь?
Сюзан почувствовала, как, услышав голос Аделаиды, Дикенсон вздрогнул, но руки ее не выпустил.
— Иди к Джейн, Аделаида. И будь с нею. Иди...
Но Аделаида, задрав голову, всматривалась в пурпурный от
пыли воздух. На глазах у Сюзан лицо Аделаиды окаменело, глаза уставились в одну точку, и их зрачки в ужасе расширились.
— Дики, — вскрикнула Аделаида и бесформенным кулем
рухнула на пол.

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

Дикенсон выпустил руки Сюзан и стал спускаться по лестнице. Помощник констебля оказался возле Аделаиды первым, потом откуда-то прибежала Джейн, а за ней Том Реми. К
тому времени, когда Аделаиду перенесли на кушетку и ото[201]
двинули бывшую рядом мебель, чтобы было больше воздуха, ИЛ 1/2022
подоспели также констебль и Джим.
Сюзан вцепилась в поручни и смотрела вниз. Фигуры внизу, видимые ею с большой высоты, казались странно низенькими, но она слышала каждое слово.
Итак, вот что послужило орудием убийства. Но каков был
мотив?
Колени у Сюзан дрожали. Она взглянула на крутую узкую
лесенку, уходившую вниз, и спускаться сразу расхотелось. Ей
всегда было проще подняться по лестнице, чем спуститься.
Внизу Джим уже искал ее.
Сюзан тихонько свистнула, и Джим заметил ее, хотя все
остальные продолжали смотреть на лежавшую на кушетке
Аделаиду. Джим взглянул на Сюзан с облегчением, подошел
под галерею и тихо сказал:
— Спускайся.
Сюзан снова посмотрела на высокие ступеньки и покачала
головой.
— Не могу.
Он начал было говорить, но остановился и решил подняться к ней. Дыхание Сюзан становилось более спокойным
по мере того, как по лесенке к ней приближались серые плечи Джима.
Наконец он вышел на галерею.
— Я тебя искал, — мрачно сказал он.
— Самое время, — сказала Сюзан слабым голосом. — Пригласил девушку покататься, впутал в историю с убийством и
напуганную до полусмерти покинул.
— Чепуха, — отозвался Джим. — Слушай, Сюзан, что ты
обо всем этом думаешь? И почему эта женщина внизу бухнулась в обморок?
— Потому что я поняла, что послужило орудием убийства
Брока Колстера, — сказала Сюзан. — И она тоже это знает.
— Орудием? — переспросил Джим.
Сюзан посмотрела на кушетку, а потом вверх в пурпурный
сумрак.
— Джим, — медленно проговорила она. — Представим меня на месте убийцы. Прошу тебя, послушай. Допустим, я хочу
убить Брока Колстера. Быть может, я хотела сделать это уже
давно или вдруг захотела сильно, как никогда. Допустим, я
выхожу на сцену, асбестовый занавес опущен, и поэтому ни-

[202]

Триллер

ИЛ 1/2022

кто не видит, и по какой-то причине я останавливаюсь вон
там и обнаруживаю, что тут же находится и Колстер. Допустим, он сонный и вялый — целый день провозился в саду, он
лежит, вытянувшись во весь рост вон на той кушетке.
— Сюзан...
— Погоди. И вот я стою, может быть, смотрю на него и ненавижу. Ненавижу его, как никогда прежде. Ненавижу так,
что это становится невыносимо. Ибо он стоит у меня на пути
к чему-то такому, что я должна получить. И мне надо, чтобы
он был мертв. Но одного моего желания убить его недостаточно, и, может быть, просто случайно... может быть, какоето воспоминание об опасности, угрожавшей сверху, заставляет меня взглянуть вверх. А там, как Дамоклов меч, висит
орудие убийства... Погоди Джим, послушай. Оно висит там,
как будто меня дожидается. И, похоже, Колстер действительно улегся прямо под ним... будто сама судьба приготовила для
меня орудие убийства. Я смотрю на него и думаю только, что
оно наконец готово и что никто даже не догадается взглянуть
вверх. Времени у меня мало, поэтому я поспешно поднимаюсь на галерею и нахожу веревку, которая удерживает груз. Я
освобождаю ее, может быть, не сразу, а сначала убеждаюсь,
что все действительно так, как выглядело снизу, что груз прямо у него над головой. И, убедившись в этом, отпускаю груз.
Наступило молчание. Джим смотрел вверх, и его бледное
лицо было мрачно.
— И что потом? — спросил он наконец.
— А потом я поднимаю эту штуку обратно. Торопливо укладываю веревку кольцами вокруг этой шпильки. И торопливо
спускаюсь по лесенке. Он мертв, дело сделано. Вдруг оказывается, что я не в силах вынести это нервное напряжение, меня
охватывает ужас. Как могу я скрыть свое участие в случившемся? Как все запутать, придать случившемуся иной вид, изменить ситуацию? Отсутствие орудия убийства уведет подозрения от находившихся в театре и, таким образом, — от меня.
По счастью, Колстер лежит на кушетке, а кушетка... Ты же
помнишь гул, который слышали?
Джим посмотрел на Сюзан.
— Вентилятор?
— Возможно, он тоже работал, но шум, будто кто-то готовит сцену, возник оттого, что по ней передвигали легкую кушетку. Она на колесиках, я специально посмотрела, так что
передвинуть ее даже вместе с телом не составило бы труда.
Стащить тело с кушетки на пол и вернуть ее на прежнее место — проще простого. А ведь в том месте на просцениуме, где
обнаружили тело, над ним — просто потолок. Ведь его голова

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

упиралась в софит, так что он лежал у самой рампы. Поднять
асбестовый занавес тоже было несложно. Где груз и где тело?
Джим медленно покачал головой.
— Но убийца не мог знать, что Колстер окажется именно
[203]
там.
ИЛ 1/2022
— Убийца и не знал! Конечно, не знал. В том-то и ключ ко
всей истории. Преступление не планировалось. Вся эта накопившаяся ненависть еще, возможно, даже не была настолько
сильна, чтобы ненавистник покусился на убийство. Но вот
убийца увидел жертву и орудие убийства. Сразу и то и другое
как раз тогда, когда по какой-то причине пришел в неистовство, — все три обстоятельства соединились, как вещества в химической реакции, и породили убийство.
Тихий голос Сюзан умолк, и в наступившей тишине стал
слышен шелест газеты, которой Джейн обмахивала Аделаиду, и шепот Тома Реми, склонившегося к уху Дикенсона.
Джим вздохнул и задумчиво проговорил:
— Похоже, ты права, Сю. И, конечно, закрепить веревку
умелому недолго. Или раскачать эту штуку, чтобы она... сыграла свою роль. Сам-то груз невелик, но падение с такой высоты делает его убийственным. Да, Сю, думаю, ты права. Но
на такое способен любой из них. У кого есть мотив?
— Мотивом, на самом деле, должно было быть желание, —
медленно проговорила Сюзан. — Желание настолько сильное, что порождало тлеющую, разгоравшуюся ненависть.
Кнут любого приведет в бешенство. Но я не знаю. — Она замолчала, желая больше знать обо всех этих течениях чувств и
мыслей, которые в сочетании называются личностью. Или
характером.
Джим мыслил яснее и более обоснованно, чем Сюзан. Она
могла лишь вслепую вытягивать щупальца чего-то, что, вызывая обоснованные опасения, напоминало интуицию.
— Не знаю, — с досадой сказала она, — что это был за кнут.
— Это могла быть месть, — задумчиво сказал Джим. — Зависть. Констебль говорит, характер у Колстера был еще тот. По
городу ходят сплетни, что у себя дома это был настоящий тиран.
— А констебль ничем не объяснил реакцию Джейн Колстер?
— Я его спросил. Но он не знал и смог сказать только, что
она была немного своевольной. Но если между Колстерами
что-то и бывало, то констебль об этом не слышал. О, кстати,
Сю, этот молодой Дикенсон не все рассказал о том, что, придя в театр, делал у себя в кабинете. Он говорил по телефону с
другим городом.
— Говорил по телефону?

[204]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Именно. С какой-то женщиной. Я хотел продиктовать
свою историю по телефону, пришлось сделать междугородний звонок, и телефонистка спросила, не желаю ли я снова
поговорить за счет абонента, которому звоню. Я говорю:
“Снова?” А она: “О, я подумала, это мистер Дикенсон. Ведь вы
в ‘Маджестике’, не так ли?” (“Маджестик”, дорогая Сюзан —
название этого театра.) Потребовалось всего минуты две,
чтобы все из нее выудить. Без десяти восемь он говорил с девушкой из Спрингфилда. Разговор продолжался всего несколько минут, так что это не алиби. А кто-то на центральной
станции очень кстати подслушивал и любезно сообщил, что
это был разговор двух пылких влюбленных. Что ты так странно смотришь?
— Странно? — переспросила Сюзан таким тоном, что стало ясно, что мысли ее далеко. — Не обращай внимания. Только, видишь ли, есть орудие убийства. И убийца. И, странно,
не правда ли, что если бы этого телефонного разговора не
было, не было бы и убийства.
— Что...
— Ну да, конечно! Иначе и быть не могло! Но... Смотрисмотри, Джим! Скорее вниз! Видишь, она приходит в себя.
Открывает глаза... смотрит... вспоминает.
У них на глазах фигура в бежевом пальто пошевелилась,
села на кушетке и вдруг стала ощупывать полы пальто.
Сюзан, побледнев, наклонилась вперед. В глазах у нее появился страх.
— Скорее, Джим, забери у нее пальто. Ну же, как-нибудь...
Потом Сюзан даже не могла вспомнить, как спустилась по
этой крутой узкой лесенке. Не знала она также, что сказал остальным Джим. Она знала только, что он сунул ей в руки бежевое пальто.
Карманы оказались пусты, но Сюзан нашла то, что искала,
между подкладкой и мягкой шерстяной тканью бежевого цвета. Она передвигала под тканью небольшой твердый предмет, пока он не показался из дыры в кармане.
— Что вы делаете? — потребовала объяснений Джейн Колстер. Лицо у нее стало одутловатым, серым, глаза сверкали.
Сюзан вместо ответа пересекла сцену и опустилась на колени возле тела. Джим оказался рядом с нею. Это именно он оттолкнул Тома Реми, когда тот попытался вырвать что-то у Сюзан. Кто-то — это был констебль — схватил Реми и удерживал
его, несмотря на попытки вырваться. К ним бежали стороживший парадную дверь и маленький помощник констебля.
Потом Сюзан прикрыла лицо убитого.
— Что... — сказал Джим. — Кто это сделал?

Миньон Эберхарт. Помада цвета розового вина

Сюзан стало дурно. Она бы желала никогда не слышать о
Киттиуейке.
— Вы оставили ящик с гримом и кепку в его гримерной? —
спросила Сюзан, обращаясь к Джейн.
[205]
— Да, разумеется, — медленно отвечала та. — Я приготови- ИЛ 1/2022
ла ему, оставила ящик открытым.
— Вы знали, что он был против, — сказала, помолчав, Сюзан. — Вы знали, что он отказывал.
— Господи, прости меня! — сказала Джейн, и вдруг все увидели, как она постарела. — Я знала... пожалуй, мы все знали...
Сюзан кивнула Джиму.
— Я сомневалась, — сказала она, — пока миссис Колстер вот
сейчас не подтвердила. То есть я сомневалась в мотиве. Остальное было ужасно просто. — Сюзан протянула что-то констеблю.
— Вот, — сказала она. — Помада, которой убийца нарисовал ему губы.
— Пома... — начал констебль и лишь через некоторое время договорил, — ...да...
Вдруг кто-то стал ломиться в дверь служебного входа, колотили с такой силой, что эхо вторило ударам волнами, захлестнувшими всех находившихся на сцене.
Констебль сказал своему помощнику:
— Открой, это шериф.
В группе стоявших на сцене произошло движение, которое вкупе со стуком привело к тому, что Джим и Сюзан ненадолго оказались как бы на островке.
— Ты уверена? — спросил Джим.
Сюзан кивнула.
— Губы ему обвели с единственной целью, — сказала она, — заставить думать, что он успел загримироваться, и лишь после этого был убит. Таким образом, получалось бы, что убийство произошло после восьми часов — то есть позже, чем начали
гримироваться. На самом деле его убили до восьми. Поэтому это
сделал тот, кто был здесь в восемь, то есть Дикенсон, Джейн или
Том Реми.
— Погоди. Откуда ты знаешь, что губы ему обвел убийца?
— На лице убитого не было пудры и крема — их наносят раньше грима. А губная помада, которой ему обвели губы, по цвету и
качеству не соответствовала ни одной губной помаде в ящичках
для грима, которые я видела внизу. Разумеется, спрятать помаду
можно в сотне мест. Но когда надумали прятать, было уже поздно.
Стук в дверь прекратился, послышались несколько мужских голосов сразу.
Джим взглянул через плечо Сюзан.
— Продолжай, — сказал он. — Быстрее.

[206]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Ну, поскольку убийство не планировалось, должны были возникнуть и возникали непредвиденные обстоятельства.
Убийца мог совершать ошибки. Я снова попробовала поставить себя на его место: он старается все запутать, меняет положение тела, приклеивает убитому бороду, которую Колстер, вероятно, держал в руке. Это, должно быть, наводит на
мысль его загримировать. Но делать это основательно — принести его ящичек с гримом — не было времени. Кроме того,
на сцену просыпалась бы пудра. Как бы то ни было, убийца
решил ограничиться бородой и помадой.
— Да... да...
— Вот, потом я бы подошла к распределительному щитку и
подняла асбестовый занавес, чтобы иметь возможность перевезти тело на кушетке к рампе, а может быть, просто из желания запутать полицию, все переиначив. Возможно, я это уже
говорила. Не знаю. Но после этого я бы пошла в гримерную.
А по дороге прошла бы мимо двери служебного входа. И тут
бы мне в голову пришел новый способ запутать все еще сильнее: я выйду через служебный вход, побуду немного на улице,
а потом повторно войду в театр через парадный вход и на
этот раз постараюсь попасться на глаза режиссеру, сидящему
у себя в кабинете. Затем, снова идя к гримерным, я могла бы
запереть дверь служебного входа изнутри.
Глаза Джима засияли. Мужские голоса, среди которых выделялся голос шерифа, приближались.
— Аделаида, — прошептал Джим.
— Все остальные пришли до восьми. Если бы у нее было время все обдумать, она бы не стала гримировать Колстера. Но она
потеряла голову, была взвинчена и хваталась за любую возможность выгородить себя. На этот раз она попыталась создать себе
алиби. Дикенсон обнаружил убитого буквально через минутудругую после ее появления в театре. Но это было уже второе ее
появление. При первом он ее просто не заметил. Вероятно,
слишком был занят разговором с девушкой из Спрингфилда.
— Но каков же мотив?
— Помнишь, Колстер распоряжался деньгами Аделаиды и,
таким образом, имел власть над нею. Человек он был крутой —
тиран. Мне показалось, что рыдала она скорее от страха, чем
от горя, и что о Дикенсоне думала больше, чем о чем-либо другом. Именно это я имела в виду, именно это имела в виду
Джейн во время нашего последнего с ней разговора. Вероятно, Дикенсон хотел жениться. Колстер упирался, отказывался
дать Аделаиде деньги, принадлежавшие ей по праву. А Дикенсон... мне кажется, без денег не так уж она была ему и нужна.
— И тут она подслушала его телефонный разговор...

— Да, — подтвердила Сюзан. — Аделаида в первый раз вошла в театр и подслушала. Ревность, ярость, бешенство женщины тщеславной, заметь, молодящейся, понимающей, что
то единственное, чего она так желает, ускользает от нее — все
[207]
это сочетается и взвинчивает ее. Сейчас она готова на все. ИЛ 1/2022
Она поднимается на сцену и видит лежащего там Колстера. В
то же мгновение она замечает орудие мести — оно висит прямо у него над головой. Месть должна сделать ее свободной.
— А помада?
— Да, помада лежала у нее в кармане пальто. Потому-то она
и послала за ним вниз. Джейн губы не красит, в отличие от
Аделаиды — следы помады у нее на губах видны до сих пор.
Это цвет розового вина, кларета — довольно приглушенный
оттенок малинового. Любая женщина его сразу бы точно определила. И Том Реми тоже смог определить. Он искал гримерный ящичек Колстера, хотел посмотреть, есть ли в нем
губная помада этого оттенка, но без характерного запаха грима. В таком случае, — медленно проговорила Сюзан, — вероятно, все они в глубине души знали, кто убил и почему. Джейн
признала это. Доказательством послужат отпечатки пальцев
Аделаиды на засове служебного входа.
Шериф подошел к софитам рампы и остановился.
Сюзан, не глядя, мысленным взором видела стоявших на
противоположной стороне сцены.
— Итак, — сказал шериф, — здесь произошло убийство.
Джим тронул Сюзан за плечо.
— Иди в машину, садись и жди меня.

Пропавший

Миньон Эберхарт. Пропавший

С

ЮЗАН Дейр ждала. Над нею в вечернем небе возвышался неясный контур Нотр-Дама, позади то и дело открывалась тяжелая дверь собора, пропуская входящих.
“Скоро придет”, — подумала Сюзан, слишком рано пришедшая на встречу с Мариеттой. Она вышла из дома загодя,
поскольку не знала, где в Чикаго находится французский
квартал. Вернее, не подозревала о его существовании.
Сюзан не удивилась, узнав, что пока не пройдут тяжелые
времена, Мариетта будет жить в этом квартале. Конечно, она
тяготела к своим.
“Узнаю ли я ее?” — подумала Сюзан. Ведь столько лет прошло с тех пор, как ее, девочку в отделанном рюшем белом
платье и с огромными бантами на голове, возили на танцевальные занятия к мсье Берну.

[208]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Танцует как фея, — одобрительно говорили тогда взрослые о Мариетте Берн, темноглазой девочке-тростинке. А теперь танцевальной школы мсье Берна уж нет, а крошечная
Мариетта Берн выросла и стала балетной танцовщицей. Она
позвонила Сюзан будто бы из волшебного прошлого.
Если бы не это прошлое, если бы не тихий и умоляющий
голос в трубке, если бы...
— Да ладно, — сказала сама себе Сюзан, — признай правду!
Тебя привела сюда не сентиментальность. И не в том дело,
что художнику четвертого разбора, помолвленному с миниатюрной Мариеттой Берн, пришло в голову исчезнуть. Дело в
мыле на кисточке для бритья.
Из полумрака появилась высокая худощавая женщина и быстро подошла к дверям собора. В свете висевшего здесь фонаря
Сюзан мельком увидела на редкость правильные черты лица и
аккуратно уложенные темные волосы. Было в ней что-то такое — то ли шляпка, то ли линии тонкого легкого платья, — что
в таком месте показалось неожиданным. Но для Сюзан имело
значение лишь то, что это — не Мариетта Берн, ибо женщина,
увидев ее, не приостановилась, а вошла в собор, и дверь за нею
закрылась.
Несмотря на вечер, жара не спадала. Сюзан поправила белое
легкое пальто, которое накинула на руку, и подумала, что правильно поступила, надев легчайшее в своем гардеробе платье,
великолепно пошитое на заказ из тончайшего белого шелка.
“Скорей бы она пришла”, — подумала Сюзан, и именно в
этот момент из полумрака показалась фигурка Мариетты.
Сюзан ее сразу узнала. Большие темные глаза изменились — теперь в них была печаль. Волосы образовывали темное облако вокруг ставшего теперь прекрасным лица в форме
сердечка. Молодые женщины обменялись рукопожатиями, и
Мариетта задержала руку Сюзан в своей.
— О, мисс Дейр, так вы займетесь этим делом, найдете Андре?
— Попытаюсь, — сказала Сюзан, испытывая неловкость от
умоляющего взгляда Мариетты. — Попробую. Но успеха не
обещаю.
— О, вы найдете, в этом не может быть сомнений! — воскликнула Мариетта. — Я о вас слышала. Книжки ваши читала.
Вы можете разгадать любую загадку.
— Послушайте, моя дорогая, — осторожно проговорила
Сюзан. — Вы уверены, что хотите знать все? Перенесете ли
вы, если окажется...
— ...что он мертв, вы хотите сказать? — перебила Мариетта. Она сцепляла кисти рук так и сяк, но вдруг возле рта у нее
появилось что-то, ясно говорившее о силе характера. — Я

Миньон Эберхарт. Пропавший

должна знать, — шепотом проговорила она. — Что бы то ни
было, я должна знать.
Сюзан имела в виду совсем другое: что художник сам пожелал исчезнуть.
[209]
— Видите ли, — добавила Мариетта, — он бы дал мне ИЛ 1/2022
знать... если б мог. Если жив, дал бы мне знать обязательно.
Сюзан склонилась к принесенному с собой футляру для
туалетных принадлежностей.
— Вы сказали мадам Тузу, что мы придем вместе? — спросила Сюзан.
— Да, — отвечала Мариетта. — Рядом с моей есть свободная комната. Я сказала ей, что вы моя подруга. Безработная. — Они спустились по лестнице и оказались в таинственном мраке. — Но мадам, — с сомнением добавила Мариетта, —
очень проницательна.
— Позвольте уточнить: вы живете в доме, которым владеет мадам Тузу.
— Да. Там есть еще несколько квартирантов. Она называет
нас гостями. Предоставляет также и стол, готовит чудесно. Все
очень чисто и недорого.
— Сколько у нее квартирантов?
— Андре снимал студию в мансарде. Сейчас, кроме меня,
квартируют лишь мистер Киндер и Луи Мeльма. Прислуга на все
руки, Агнес, ночует в другом месте.
— Расскажите, пожалуйста, еще раз, что случилось, — сказала
Сюзан.
— Ну, прежде всего, надо вам знать, что мадам очень наблюдательна. В доме не может случиться ничего такого, чего бы она так
или иначе не узнала. По ее словам, когда все (в том числе и Андре) вернулись в дом, она заперла двери на ночь, и это верно. Разумеется, теперь она говорит, что не совсем в этом уверена. Но на
следующее утро двери были заперты изнутри. Это я знаю точно.
— А окна?
— Вряд ли, — сказала Мариетта. — Окна у него, знаете ли,
очень высоко, прямо под ними тротуар. А в этом квартале дом
лучше держать на запоре. В тот вечер — это была среда, два дня
назад, — Андре попрощался со мной в коридоре. Я посмотрела,
как он поднимается по лестнице к себе в студию в мансарду. Тогда я видела его последний раз. Он закрыл за собою дверь и... исчез. Просто как в воздухе растворился.
Несколько шагов молодые женщины прошли в молчании.
По обе стороны узкой улочки стояли высокие дома, их убожество и закопченные стены скрывала темнота.
— Мадам не хотела, чтобы вы обращались в полицию? —
спросила Сюзан, понизив голос.

[210]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Она бы этого не позволила, — отвечала Мариетта. — Мадам непреклонна. Сами увидите.
Сюзан смущало, что мадам говорила то одно, то другое.
Возможно, та действительно не слышала, как ушел Андре, а
потом, когда стало ясно, что его нет, принуждена была признать свою ошибку. Тем не менее дверь была заперта на засов
изнутри. То ли в этом мадам ошиблась, то ли Андре вышел не
через дверь. В конце концов, он мог выбраться и через одно
из окон на первом этаже.
— Знала бы мадам, — тихо сказала Мариетта, — что я вам
рассказала, пришла бы в ярость. Она говорит, что Андре устал... от меня.
— Пожалуй, он смог бы выбраться из дома, если бы захотел, — задумчиво проговорила Сюзан.
— Может быть, — согласилась Мариетта, но по голосу можно было догадаться, что такую возможность она решительно
отвергает. — Но есть кисточка для бритья, мисс Дейр. Скажите, возможно ли такое, что мужчина нанес жидкое мыло на
влажную кисточку для бритья и вдруг надумал исчезнуть? И
ничего с собой не взять. Даже денег.
— Денег?
— Их не так уж много, — со вздохом сказала Мариетта. —
Они были спрятаны под кирпичом камина. Я их забрала, —
простодушно добавила она. — Не оставлять же их мадам. Я позабочусь о них в его интересах. Там было совсем немного.
— За объявлениями в газетах следили? — спросила Сюзан.
— Следила. Но ничего такого не было. Никаких несчастных случаев... никаких... — Мариетта поперхнулась и потом
договорила: — ...самоубийств. По-моему, ничего такого, что
могло бы быть связано с Андре.
Что ж, вряд ли мужчину, едва он начнет бриться, вдруг охватит желание совершить самоубийство, и он выбежит из дома, чтобы броситься... Куда? Может быть, в реку?
Было что-то странное и необъяснимое в этой незамысловатой истории, которая не шла из головы у Сюзан со времени телефонного звонка Мариетты. Человек, представлявший интерес
лишь для нее и для самого себя, конечно, мог скрыться по собственному желанию. И все же такое отсутствие социальных связей
настораживало. Почему он исчез так внезапно и бесследно?
— Были у него враги? — вдруг спросила Сюзан. — Располагал он когда-нибудь значительными деньгами?
— Нет-нет. Вы думаете о рэкетирах. Ничего такого не бывало. Андре интересовало только искусство.
Если он ушел из дому не по собственному желанию, значит, его похитили. Или убили. В таком квартале убийство, ве-

Миньон Эберхарт. Пропавший

роятно, не считалось событием неслыханным. Но какой мог
быть мотив?
Сюзан вспомнила о Джиме Бёрне, уехавшем на неделю за
город после выполнения сложного задания, связанного с ис[211]
торией об экстрадиции, занимавшей тогда немало места на ИЛ 1/2022
газетных полосах. Кроме того, Джим пока не видел умоляющего взгляда темных глаз Мариетты.
— Но Андре исчез всего два дня назад, — начала Сюзан. —
Так что вам пока... — Сюзан не знала, что сказать далее. Мариетта вдруг резко повернулась к ней. В полумраке ее белое лицо с темными глазами показалось трагической маской.
— Мне страшно, — сдавленным голосом проговорила Мариетта. — Что-то с этим домом неладно. Что-то с ним ужасно
не так. Что-то... Вот этот дом, мисс Дейр.
Мариетта обернулась, и Сюзан посмотрела на темный
дом, неясно вырисовывавшийся в темноте над ними, и поняла, что желает скорейшего возвращения Джима. Она могла
бы уйти, если бы захотела, ничто ее здесь не удерживало.
Тяжелая дверь, на которой много лет собиралась чикагская копоть, за ними закрылась, и Сюзан, моргая и щурясь,
рассматривала освещенную мягким светом просторную и даже элегантную прихожую. По-видимому, дом относился к числу некогда прекрасных зданий, полукругом опоясывавших
Чикаго и в дальнейшем постепенно уступавших место складам, фабрикам и жилищам для прибывавших нескончаемым
потоком рабочих-иммигрантов.
Мариетта подвела Сюзан к широкому дверному проему, за
которым начиналась вытянутая в длину гостиная, заставленная
мебелью и растениями в горшках. Повсюду были многочисленные вышитые и украшенные кружевами подушечки, скамеечки
для ног и столы, покрытые нарядными скатертями.
В гостиной у такого стола возле лампы сидели двое: коренастая женщина лет пятидесяти, склонившаяся над чем-то
вроде подушки у себя на коленях, и мужчина за какой-то карточной игрой.
— Мадам, — сказала Мариетта, — это моя подруга мисс Дейр.
Мадам повернулась, и в свете лампы стали видны гладкие
темные волосы, грубые, крупные черты смуглого лица, черные
глаза и над верхней губой едва заметные усики. На нижнем веке сидело две родинки, придававшие лицу чрезвычайно зловещий вид.
Мадам, сама одетая в высшей степени опрятно, осмотрела
Сюзан с головы до ног. По-видимому, каждый желавший поселиться в ее доме должен были пройти своего рода испытание и удовлетворять требованиям, засевшим когда-то в галль-

[212]

Триллер

ИЛ 1/2022

ском сознании мадам Тузу. Сюзан сразу поняла, что этим требованиям соответствует не вполне.
Мадам, обращаясь к Мариетте, что-то быстро проговорила
по-французски, и в ответе молодой женщины Сюзан поняла
лишь слово “универмаг”. Этот ответ как будто бы несколько
смягчил мадам, она улыбнулась, обнажив крепкие желтые зубы.
— Можете занять одну из моих комнат, — сказала она. — Я вам
сейчас покажу. Подруга Мариетты... — Мадам не договорила, но
Сюзан поняла, что Мариетта поручилась за ее благонравие.
Мужчина, сидевший за столом, со вздохом перевернул карты.
До появления Мариетты и Сюзан мадам плела кружево из
белых нитей. Она была опытная кружевница, и ее ширококостные крепкие руки совершали невообразимо быстрые и точные движения. Крошечные деревянные коклюшки тихонько
застучали друг о друга, когда она положила подушечку с прикрепленным к ней булавками кружевом, которое плела.
— Что, на улице так же жарко, как в доме? — спросил, повернувшись к Мариетте, сидевший у стола мужчина, машинально передвигая карты в колоде.
— Там еще хуже, — ответила Мариетта. — Мисс Дейр, это
мистер Киндер.
Он встал и поклонился. Это был узколицый и узкоплечий
брюнет неопределенного возраста с клочковатой черной бородой и удивительно толстым телом на длинных тонких ногах. Его
глаза казались усталыми, а взгляд проницательным. Он стал говорить Сюзан какую-то любезность, и в это время мускул на лице у него подергивался.
— Не пройдете ли со мной, мисс Дейр? — сказала вдруг мадам. — Должна попросить вас зарегистрироваться в журнале.
У меня не отель и не меблированные комнаты, но тем не менее букву закона следует уважать.
Щелкнув выключателем, она зажгла свет в прихожей над
длинным столом, покрытым промокательной бумагой, и подвинула к Сюзан небольшой гроссбух.
— Укажите, пожалуйста, ваше имя и предыдущий адрес. И
род занятий. Вот ручка.
Сюзан медленно опустилась на выдвинутый для нее стул и
взяла ручку. Мадам не желала испытывать судьбу, да и закон,
возможно, требовал, чтобы сдававшие жилье вели такие журналы, так что вряд ли следовало считать регистрацию уловкой,
позволявшей не допустить в дом нежелательных жильцов.
Сюзан просмотрела имена на раскрытой для нее странице
журнала, и взгляд ее стал задумчивым.
Стало быть, Мариетта не ошибалась. Что-то с этим домом
было неладно.

1. Международная выставка-ярмарка, проходившая в Чикаго в 1933—1934 гг.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Сюзан, помня о том, что мадам не сводит с нее задумчивых
глаз, медленно написала свое имя и адрес. Последним до нее записался Луи Мeльма. Поскольку Мариетта сказала мадам, что
Сюзан безработная, место работы она указывать не стала.
[213]
Мадам перечитала написанное Сюзан в журнале и первой ИЛ 1/2022
стала подниматься наверх.
В комнате, которую она показала, было невыносимо жарко, душно и безупречно чисто. Едва мадам вышла, Сюзан открыла окна.
Было по-прежнему жарко, воздух, казалось, застыл — ни
дуновения. Откуда-то приглушенный расстоянием и жарой
едва доносился шум поезда надземной железной дороги. Выше, на третьем этаже, находилась студия, из которой столь загадочно исчез Андре Кавальер, и Сюзан подумала, что завтра
не спеша осмотрит ее.
Тихонько пришла Мариетта и рассказала о размещении
гостей в доме мадам. По одну сторону от комнаты Сюзан находилась комната Мариетты, а по другую — незанятая. Еще
одна свободная комната была в тыльной части дома.
— Сама мадам, — сказала Мариетта, — занимает большую
комнату, окнами на улицу, на втором этаже возле лестницы. По
другую сторону коридора живет мистер Киндер. У него самая
большая комната, и платит он больше других жильцов. А за стеной у него — Луи.
— То есть Луи Мeльма?
— Да, Луи Мeльма. Он занимается импортом всяких восточных штучек. Приехал сюда на “Столетие прогресса”1.
— И давно он здесь?
— Почти два года. Он знает Андре. Тот изготавливал для
него силуэты. Но остались они в хороших отношениях.
— А кто такой Киндер?
— Он уже квартировал здесь, когда я переехала к мадам два
года назад. В прошлом торговый агент, сейчас на пенсии. У
него неважное здоровье.
— Он знал Андре?
— Знал. Мы тут все знакомы. Мадам называет нас своей
семьей.
Искренность чувств, которые мадам испытывала к членам
своей “семьи”, у Сюзан вызывала некоторые сомнения. С другой стороны, даже тигр может урчать для своей будущей
жертвы и прятать когти.
— Уже поздно, — сказала Сюзан. — Утром еще поговорим.

[214]

Триллер

ИЛ 1/2022

Но после ухода Мариетты она долго сидела у окна. Мадам,
Мариетта, Киндер и Луи Мeльма. Андре Кавальер, исчезнувший из этого дома, где так жарко и так тихо.
Два дня назад, когда Кавальер ушел к себе в студию в мансарде, в доме кроме него находилось всего четверо. Не имел
ли хотя бы один из них отношения к его исчезновению?
В ночной тишине это представлялось возможным.
За закрытой дверью своей комнаты, находившейся в том же
коридоре, что и комнаты жильцов, мадам ждала, подобно тигру
в засаде, слышала каждый шорох и знала о любом движении на
лестнице или в коридоре, Сюзан нисколько в этом не сомневалась. Если Андре в тот вечер вышел из дому, мадам знала об
этом. Но если он не выходил, то что же с ним случилось? Эта неприятная мысль донимала Сюзан всю ту долгую душную ночь.
Забрезжил рассвет. Воздух оставался все таким же теплым
и туманным. Каждый вдох давался с трудом.
Пока все завтракали в столовой на первом этаже, Мариетта повела Сюзан в мансарду.
— Я взяла ключ, — сказала она, отпирая невысокую дверь, которая прямо с лестницы вела в широкое помещение, тянувшееся по всей длине дома и лишь под стропилами частично перегороженное оштукатуренными стенами. Невысокий, также
оштукатуренный потолок повторял форму двускатной крыши и
внизу был увешан живописными картинами.
В одном конце этого длинного помещения находилась своего рода кухня с небольшой газовой плитой, столом и несколькими полками. Кушетка, зеркало и туалетный столик были отгорожены ширмой.
— Вот, — показала Мариетта, и Сюзан наклонилась, чтобы
рассмотреть принадлежности для бритья. Кисточка высохла,
но к ее волоскам прилипли белые хлопья засохшего мыла, выдавленного из лежавшего рядом тюбика. Тут же находилась
безопасная бритва.
Все было именно так, как говорила Мариетта, но, разглядывая белые ленточки мыла и чистую бритву, Сюзан твердо
решила, что Андре Кавальер не намеревался исчезать. Сомнений в этом быть не могло.
— Нашли что-то?
— Не более чем вы мне рассказали, — ответила Сюзан. —
Где были спрятаны деньги?
Мариетта быстро прошла к камину и показала кирпич, который мог выниматься. Это стало бы сразу ясно всякому. Так
что, вероятно, история с исчезновением не имела отношения к деньгам, но место их хранения лишний раз указывало
на то, что Андре Кавальер исчезнуть не намеревался.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Сюзан задумчиво осмотрела комнату, где работал и бездельничал Андре. Ветхие, но на вид удобные кресла. Мольберты. Заляпанный красками стол. Пепельницы. Два небольших половика, очень тонких и ветхих. Сюзан показалось
[215]
интересным, что их положили на пол, пренебрегая сообра- ИЛ 1/2022
жениями практического назначения и симметрии. Один криво лежал, вернее, был брошен перед камином. Другой довольно аккуратно расстелили под креслом, но само кресло стояло
под странным углом по отношению к другим предметам мебели, находившимся в помещении.
Сюзан подошла к этому креслу.
Ей показалось странным, что оно стояло в самом центре
половичка. Странно...
На лестнице послышались шаги.
Мадам отворила дверь и окинула взглядом Сюзан и Мариетту.
— Значит, Мариетта рассказала вам о своих бедах, — хриплым голосом проговорила мадам. — Она еще глупа. Молодой
человек ушел. Да. Но не Мариетте его отыскать. Вернется, если пожелает. Ваш завтрак, — твердо добавила мадам, — ждет.
Все вышли на лестницу. У мадам был свой ключ от студии,
и она заперла дверь в мансарду. Сюзан заметила, что другой
ключ от студии Мариетта зажала в кулачке.
Стали спускаться и уже дошли до второго этажа, когда случилось нечто, показавшееся тогда незначительным.
На нижней ступеньке стоял поднос с грязными тарелками, оставшимися после завтрака, и со смятой салфеткой.
Заметив непорядок, мадам остановилась, затем бросилась
к подносу, схватила его своими сильными руками и посмотрела на Сюзан и Мариетту.
— Мистер Мeльма, — сказала она, — нынче утром завтракал у себя. Агнес очень беспечна. Ей не следовало ставить
поднос на ступеньку.
Мадам повернулась, стала спускаться на первый этаж, и ее
черное платье из тонкой ткани зашумело.
Молодые женщины пошли за нею следом. Сюзан, ничего
не говоря, протянула руку Мариетте. Та, поняв, вложила в
нее ключ от студии.
Мадам налила им кофе и, шумя платьем, удалилась.
Часом позже Сюзан пошла к себе и обнаружила, что мадам
сидит в своей комнате, дверь широко открыта, из нее виден
весь коридор и вход на узкую лестницу, ведшую на третий
этаж. Сюзан открыла дверь к себе, как бы в надежде оказаться на прохладном сквозняке, взяла книгу и таким образом начала длительную и безмолвную дуэль с черноглазой францу-

[216]

Триллер

ИЛ 1/2022

женкой. То и дело в коридор, нервничая, выходила Мариетта, бросала взгляд на Сюзан и на мадам и снова исчезала.
Дверь комнаты Джона Киндера находилась напротив двери Сюзан и оставалась закрытой. Но один раз смуглый брюнет с орлиным профилем, невысокий, коренастый и гибкий,
вышел оттуда, бросил на нее быстрый внимательный взгляд
и стал спускаться по лестнице.
Несомненно, это тот, кого Мариетта называла Луи
Мeльма. Выглядел он, приходилось признать, способным без
посторонней помощи совершить любое из преступлений, перечисленных в десяти заповедях. Но с Андре его ничто не
связывало. Впрочем, ничто не связывало Андре и с остальными жильцами, кроме Мариетты. Может быть, бдительность
мадам могла бы предоставить путеводную нить к... К чему?
Было уже за полдень, когда Сюзан придумала способ отвлечь мадам. Впрочем, заинтересовать ее деньгами, взятыми
из комнаты Андре, взялась Мариетта. К этому времени обе
молодых женщины находились в гостиной, мадам по-прежнему сохраняла бдительность.
— Деньги! — сказала она. — Вы взяли деньги из его комнаты! Сколько?
— Я... не считала, — сказала Мариетта, неожиданно проявив хитрость. — Я подумала, при мне целее будут. Не желаете ли взглянуть?
Мадам посмотрела сначала на Сюзан, потом на Мариетту.
“Деньги, — подумала Сюзан, — единственная наживка, на
которую она клюнет”.
— Пожалуй, стоит посмотреть, — сказала мадам. — Если Андре Кавальер не вернется, эти деньги придется удержать. Он
мне должен, понимаете?
Все трое пошли в комнату к Мариетте. Стараясь ступать
бесшумно, Сюзан отстала и, услышав, что дверь в комнату молодой женщины закрылась, быстро прошла по коридору и
поднялась по лестнице на третий этаж.
Потом она ни разу не пожалела, что с нею не было Мариетты.
Сюзан отодвинула кресло и заглянула под половик, на котором оно стояло.
Там, на полу из старых сосновых досок, она увидела подозрительное пятно с неровными краями. Прежде здесь, несомненно, была кровь, но недавно ее тщательно соскоблили.
Сюзан сидела на корточках и смотрела на пятно.
Теперь бдительность мадам принимала новое и страшное
значение. Выходило, что она знает что-то о случившемся в
студии.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Сюзан поднялась на ноги.
Тщательный осмотр студии занял немного времени, ибо
бренное мало интересовало Андре Кавальера. Сюзан обратила внимание, что он много курил — пепельницы были пусты.
[217]
Кроме того, он делал наброски со всех жильцов, которых изо- ИЛ 1/2022
бражал в самых разных позах.
Сюзан наскоро просмотрела содержимое портфеля с набросками, лежавшего на широком столе. Вот мадам в повседневном
черном, вот ее голова с лоснящимися волосами склоняется над
кружевом; вот она анфас с полуопущенными веками, вот Джон
Киндер то с комичной бородой, то с бородой, как у церковного
старосты, то вовсе без бороды. Среди набросков попался шарж:
художник изобразил Луи Мeльма с головой, повязанной носовым платком, с огромными кольцами в ушах, с ножом, зажатым
в белых зубах, и совершенно не шуточным выражением глаз.
Были тут также наброски женщины с прекрасными чертами лица, которое показалось Сюзан как будто знакомым. Андре много
рисовал Мариетту. Сюзан закрыла портфель и зажала его под
мышкой.
Следовало спешить. Мариетта не могла занимать мадам
пересчетом денег вечно.
По дороге к лестнице Сюзан задержалась, чтобы вернуть на
прежние места половик и кресло. Кто их так поставил? Кто выскоблил это пятно под половиком до такого состояния, что выскобленная часть стала светлее окружающего пола? Кто... Сюзан
наклонилась и взяла маленький предмет, застрявший между подушками кресла так, что снаружи торчал лишь его тупой конец.
Она постояла, держа этот предмет двумя пальцами и медленно
поворачивая его. Это была небольшая деревянная коклюшка,
какие используются при плетении кружев.
Сюзан зажала ее в ладони. В мансарде быстро темнело,
становилось все более душно, как это бывает перед грозой.
Руки мадам, сильные и крупные, неутомимо плетущие кружево. Руки мадам, несущие поднос с тарелками. Руки мадам, отскабливающие пятно на полу. Сомнений, что это дело рук
француженки, почему-то не оставалось.
Сюзан решила, что в мансарде ей делать больше нечего, и
направилась к лестнице.
В коридоре второго этажа было довольно темно. Пока Сюзан тихонько шла к своей комнате, дверь в торце коридора
отворилась, и в ее проеме на фоне светлого окна, расположенного еще дальше, появился силуэт мадам.
Эту комнату Сюзан считала незаселенной. Откуда у нее
твердое убеждение, что там был кто-то еще? Возможно, основание для него дал поворот головы мадам, заставлявший по-

[218]

Триллер

ИЛ 1/2022

дозревать, что в тот момент, когда она показалась в дверном
проеме, говорившие в комнате вдруг умолкли.
Сначала Сюзан подумала, что в сумерках узкого коридора
мадам, глядя из комнаты, в которой было светло, ее не заметит. Но Сюзан открыла дверь своей комнаты, и зеленоватый
свет из окна ударил ей в глаза, и она заметила, что фигура в
черном в нерешительности остановилась.
Заперев дверь на небольшую задвижку, чтобы не помешали, Сюзан открыла портфель, разложила вокруг себя по полу
наброски, сгруппировала их по тому, кто был на них изображен, и, как зачарованная, рассматривала, что получилось.
Как будто она знала этих людей всю жизнь, как будто выражения их лиц давно были ей известны. Так выглядит мадам, когда довольна, она очень любезна и едва не мурлычет,
поскольку новый жилец заплатил в срок. Такое у нее лицо, когда она плетет кружево, такое — когда обрадуется, такое — когда рассердится.
Андре рисовал и Луи Мeльма в разных эмоциональных состояниях. Рассматривая наброски с ним, Сюзан обратила
внимание на то, что неизменно присутствовало в этом пиратском лице с орлиным профилем и маленькими темными глазками, пожалуй, слишком близко посаженными: на жадность,
подчинение всего остального в жизни главному — стремлению к наживе.
Да, пожалуй, единственной сильной стороной Андре Кавальера была способность угадывать характер человека, так что, рисуя глаза Луи Мeльма, главную силу, побуждавшую его к деятельности, алчность, художник мог передать единым штрихом.
Джон Киндер, располагая неограниченным количеством
свободного времени, позировал часто и подолгу. Андре изобразил его в десятке разных ракурсов, и Сюзан подолгу задерживалась на каждом. Была тут и Мариетта: Сюзан долго рассматривала наброски с нею и пришла к убеждению, что художник,
несомненно, любил Мариетту и расстался с нею не по собственному желанию. Но это Сюзан и так уже знала. Бедная Мариетта!
Сюзан так задумалась, что перед тем, как обратиться к последней группе рисунков, изображавших незнакомую женщину, ей пришлось включить единственную свисавшую с потолка электрическую лампочку. Женщина была изображена
лишь в двух ракурсах, и при ярком свете Сюзан вспомнила,
где видела эти почти совершенные черты лица.
Не могло быть сомнений, что это та самая женщина, которая накануне вечером так быстро появилась из полумрака,
поднялась по лестнице, прошла под фонарем и скрылась в соборе Нотр-Дам.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Сюзан нахмурилась и откинула со лба мягкие светлые волосы. Только ли у собора она видела эти совершенно правильные черты? А если где-то еще и часто, то кто это?
Сюзан вздохнула, подумала, что хорошо бы гроза прошла
[219]
стороной, и стала снова рассматривать наброски. Над одним ИЛ 1/2022
из них она задумалась очень надолго.
Время шло. Небо медленно темнело, нагревшийся на солнце дом по-прежнему ожидал грозы. Когда в дверь робко постучала Мариетта, Сюзан уже знала то, чего не знала раньше.
Стук вывел ее из печального размышления о том, что Андре Кавальер оставил после себя, в сущности, дневник о приближении своей смерти.
Он был убит, в этом Сюзан не сомневалась.
Как следовало поступить?
Обращаться в полицию на данном этапе было бессмысленно. Что могла сказать Сюзан? Я знаю, что этого человека убили,
потому что в студии есть пятно на полу, который недавно скоблили и который, по моему мнению, был залит кровью. Потому
что сам художник исчез. Потому что в его портфеле с набросками остались определенные люди, изображенные в разных позах. На это спросят, и с полным основанием: а где же кровь?
Если бы она знала чуть больше и ей не было бы нужды искать всленую в течениях мыслей и чувств, посещающих окружающих ее! Впрочем, эта способность искать вслепую представляла собой ее сильную и уязвимую стороны одновременно!
Сюзан криво улыбнулась. Будь здесь Джим, он бы помог. Без него ей предстояло самой найти веские основания для того, что
подсказывала ей интуиция, если это действительно подсказывала интуиция. Найти зацепки. Найти неопровержимые улики.
— Войдите, — сказала Сюзан, услышав стук Мариетты, и
тут только вспомнила, что дверь закрыта на задвижку, и поднялась с пола, чтобы ее открыть.
Вошла Мариетта в своем мягком белом платье, бледная,
как призрак. Сюзан в это время собирала наброски в стопку,
верхним в стопке был портрет женщины из Нотр-Дама.
— Знаете ее? — прямо спросила Сюзан.
— Нет, — отвечала Мариетта. — Это один из набросков Андре.
— Никогда ее не видели?
— Н-нет. То есть лицо как будто знакомое. Но мы точно незнакомы. И этого наброска я прежде не видела.
— Могло ли так случиться, что уже после вашего знакомства с Андре она бывала в этом доме без вашего ведома?
— Да, прошлой осенью я на полтора месяца ездила на гастроли. Она могла бывать здесь тогда. Луи Мeльма на это время
тоже уезжал по делам. И да, вспоминаю, тогда же отсутство-

[220]

Триллер

ИЛ 1/2022

вал и мистер Киндер. Уезжал на праздники, он сам говорил,
примерно на неделю. Но если она — я об этой женщине — и
бывала здесь, то Андре мне об этом не говорил. Вы же не хотите сказать... вы же не думаете, что он уехал с нею? — Мариетта просительно и умоляюще заглядывала в глаза Сюзан.
— Нет, — мягко сказала та. — Он не уехал с нею. Есть ли у
мадам Тузу близкие? Дети там или... вообще родственники.
Или хотя бы близкие друзья.
Мариетта покачала головой.
— Нет, только, кажется, племянница где-то в Калифорнии. Я ее никогда не видела. Мадам очень скрытная. Она часто повторяет, что мы, гости, — члены ее семьи, да я вам уже
говорила. — Мариетта помялась. — Боюсь, — продолжала
она, — мадам догадывается, зачем вы здесь. Она спрашивала
меня... задавала множество вопросов. Она... — Мариетта поежилась, несмотря на жару, — ...она следит за нами.
Сюзан погрузилась в размышление, отыскивая в памяти
какое-то сказанное слово, смысл которого следовало понять.
На этот раз ей предстояло самой, без Джима, подтвердить
фактами то, что она обнаружила с помощью “волшебной ло1
зы” , то есть собственного ума. Посредством слепых щупалец
чего-то, что, вызывая обоснованные опасения, напоминало
интуицию, но не было и ею.
Тишина казалась тяжелой, как листья за окном.
— Мариетта, — сказала Сюзан, — прошу вас купить мне коечто, но важно, чтобы, когда вы вернетесь, мадам покупок не
видела.
Сюзан помолчала, глядя на открытую фрамугу. Затем подошла к окну, рассмотрела старомодные шторы и легкий
стержень, закрепленный у их нижней кромки и не позволявший им собираться в складки.
— Принесите, — сказала Сюзан Дейр, — все киножурналы,
какие только сможете найти. И зеркало. Сойдет зеркало для
бритья, но лучше бы косметическое зеркальце, вы такие, конечно, видели. Они с такой подставочкой и примерно пятнадцать сантиметров в диаметре. Сегодня за ужином, когда все
сядут за стол, прошу вас сказать мадам, что вы намерены сообщить в полицию об исчезновении Андре. Постарайтесь, чтобы это ваше заявление было как можно более впечатляющим.
И потом, когда я заговорю об Андре, поддержите разговор,
соглашайтесь со мной.

1. Прут или сходный предмет, с помощью которого лозоходец отыскивает
воду или руду.

Миньон Эберхарт. Пропавший

— Хорошо, — сказала Мариетта и ушла.
Сюзан спрятала наброски и вышла в коридор. Дверь мадам была закрыта. Вероятно, та перенесла свой наблюдательный пост на первый этаж, в гостиную. Сюзан осмотрела свою
[221]
комнату, нашла кнопку звонка и позвонила.
ИЛ 1/2022
Ее план, однако, не удался. То ли звонок не работал, то ли
Агнес, весьма загадочная служанка, была занята на кухне. Сюзан звонила несколько раз, но ответа так и не дождалась.
Что ж, этот план, предполагавший участие Агнес, можно
было и отложить.
Но требовалось выяснить, кто занимал комнату в тыльной
части дома, считавшуюся незанятой. А вернее, понять, кого в
ней не было.
Но и этот план не удался. Сюзан удалось приблизиться к
комнате в тыльной части дома, оставшись, насколько она могла судить, незамеченной. Затаив дыхание, она прислушалась,
приложив ухо к темному дереву закрытой двери, но из-за нее
не доносилось ни звука. Она собиралась постучать и открыть.
Но что-то в окружавшей ее тишине и мраке помешало. Она
была не слишком уверена в себе. В конце концов, в этом доме
убили человека. Убили преднамеренно и хладнокровно. Это
она знала твердо.
Убийца умело и тщательно скрыл следы. Так умело и так
тщательно, что не оставил никаких улик, — как будто ничего
и не произошло. Из имеющихся свидетельств — лишь узкая
коричневая кайма вокруг выскобленного места под половиком и наброски в портфеле Андре Кавальера.
Но одну ошибку убийца все же совершил.
И в тот вечер, если выводы Сюзан верны, он должен был
попытаться эту ошибку исправить.
Но что она сможет предпринять потом? Потребуется помощь, на которую можно было бы рассчитывать.
Из комнаты не доносилось ни звука. Сюзан тихонько вернулась к себе и взяла шляпку. На этот раз она, не скрываясь,
прошла по коридору и спустилась по лестнице.
Сидевшая над кружевом мадам подняла глаза. Джон Киндер выпустил карту, которую держал двумя пальцами, и тоже
посмотрел на Сюзан.
— Пройдусь, — сказала она. — Если Мариетта будет спрашивать, будьте добры, скажите ей, что я пошла прогуляться.
Несмотря на полумрак, мадам пристально посмотрела Сюзан в глаза.
— Дверь, — спокойно сказала она, — заперта. Ключ у меня.
Мариетта тоже только что пошла прогуляться. Но мисс Дейр
я идти не советую. Потому что, — медленно проговорила ма-

[222]

Триллер

ИЛ 1/2022

дам Тузу, — вот-вот начнется гроза. Мадмуазель попадет под
дождь.
Сюзан вцепилась в перила. Ее сердце вдруг подпрыгнуло и
стало колотиться в горле. Что за нелепость!
Она взглянула на Джона Киндера, но тот безмятежно погрузился в свою карточную игру, будто не слышал угрозы в голосе мадам.
Сюзан спустилась с лестницы, но мадам оказалась у двери
первой и своим крупным телом, представлявшим собой непреодолимое препятствие, заслонила ее.
— Это платье, — сказала француженка, — слишком красиво, слишком дорого, чтобы позволить ему испортиться. Уж ято знаю толк в пошиве красивых платьев. Меня тут не проведешь, — медленно добавила она, — как и ни в чем другом: я не
верю, что мисс Дейр желает гулять под дождем. Нет.
В словах мадам звучала неприкрытая угроза. Но не могла
же она долго удерживать Сюзан в этом доме. Не посмела бы.
Не посмела бы? Но на другое у нее смелости хватило.
Мысли мелькали в голове у Сюзан. Мадам явно стремилась
выиграть время. Время ей было необходимо, иначе она бы
действовала совсем иначе. Сюзан подавила желание вступить
в открытое столкновение с мадам, но на мгновение мысль о
физической борьбе за ключ, бешеное желание выбежать из
этого погруженного в тишину дома с кровавым пятном в мансарде одолевали Сюзан, как одолевает истерия.
Но француженка была сильнее. И потом рядом сидел Киндер. И кроме того, вдруг на лестнице за спиной у Сюзан ктото тихо произнес вполне банальные слова:
— Мадам Тузу, нельзя ли мне поужинать сегодня немного
раньше обычного? — Это был Луи Мeльма.
Тут, будто от толчка, многочисленные фрагменты картинки по волшебству сложились в осмысленное изображение — и
вдруг характер этой сцены резко изменился и стал обыденным. Сюзан теперь дышала без усилий. Мрачное лицо мадам
разгладилось и, когда она спокойно заговорила с Луи
Мeльма, приняло озабоченное выражение.
Только что она посоветовала Сюзан не выходить под
дождь, вот и все.
— Не отопрете ли дверь, мадам Тузу? — спросила Сюзан. —
Хочу выйти, пока дождь не начался.
Хватит ли у этой женщины духу отказать?
Но ее темные глаза встретили взгляд Сюзан и засветились, как тлеющие угли. Она помолчала и улыбнулась.
— Разумеется, если вам так угодно, — сказала она, повернулась и отперла дверь. — Однако если дождь пойдет, будет плохо.

1. Аппарат для насыщения жидкости углекислым газом.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Сюзан заметила вопросительно повернувшееся к ней лицо Киндера и все время помнила, что позади нее на лестнице
стоит Луи Мeльма. Но дверь на улицу была отворена. Сюзан
прошла мимо мадам и спустилась с крыльца.
[223]
Магазины находились где-то квартала через два, ибо Сю- ИЛ 1/2022
зан смутно помнила участок ярко освещенной улицы по правую сторону, когда они с Мариеттой накануне вечером шли
от собора. Сюзан свернула в этом направлении.
Смущала легкость победы, заставлявшая Сюзан сомневаться в верности ее выводов. Выглядело дело так, что мадам
просто предостерегала ее от дальнейших попыток разобраться в судьбе Андре, с презрительной усмешкой отметая возможность, что Сюзан располагает сведениями, представляющими интерес для полиции.
Становилось все яснее, что эпизод у входной двери представлял собой лишь предостережение со стороны мадам Тузу, которая в таком случае была вполне уверена в собственной неуязвимости. Но она пока не знала, что у Сюзан есть наброски. Не
знала, что одна из ее коклюшек теперь лежала в белой дамской
сумочке, которую взяла с собой Сюзан. Не знала, что на лестнице у собора Сюзан видела женщину с наброска Андре.
И все же вся ткань рассуждений, созданная Сюзан, могла
быть порочной. Вероятно, ей не хватало какого-то лежащего на
поверхности факта, от которого зависела основательность ее
подозрений.
Редко на перекрестке в Чикаго нет магазина, где продаются лекарства, туалетные и канцелярские принадлежности, мороженое, кофе, журналы и где также можно перекусить. Это
вполне относилось к перекрестку, на котором теперь остановилась Сюзан. В магазине у сатуратора1 толпились разомлевшие от жары потеющие клерки, пившие из высоких стаканов
газировку со льдом. Сюзан достала несколько монет по пять
центов и подошла к ряду телефонных будок, которые когда-то
выкрасили под красное дерево, но теперь краска почти повсюду облупилась и держалась лишь пятнами.
Телефонный номер газеты “Рекорд” в Чикаго общеизвестен. Сюзан попросила, чтобы ее соединили с ним и стала
ждать. Джим, конечно, вчера уехал из города, но это не означало, что сегодня его в городе нет. Если бы оказалось, что он
не вернулся, Сюзан просто не знала бы, что делать дальше.
Вероятно, лучше всего было бы просто ждать. Но она сомневалась, что у нее хватит духу.

[224]

Триллер

ИЛ 1/2022

В тесной телефонной будке было невероятно жарко. Далекий голос на другом конце провода сказал, что она позвонила
в “Рекорд”, и передал Сюзан другому голосу, обладатель которого после колебаний, к ее невероятному облегчению, отвернувшись от трубки, крикнул:
— Эй, Джим!
— Алло, алло...
Это был Джим Бёрн.
— Джим, — тихо проговорила Сюзан, — о Джим, я так рада,
что ты здесь!
— Привет, Сю. Что стряслось?
— Не знаю. Не знаю, но, по-моему, убийство...
— Боже мой! — сказал Джим. — В такую жару!
— Мне кажется, я знаю, кто убийца.
— Ты где? Где тело?
— Я в “Сибли и Лумис”...
— Как? — закричал, не расслышав, Джим.
— В “Сибли и Лумис”, — твердо проговорила Сюзан. — В телефонной будке.
— Голос у тебя испуганный, — сказал Джим. — Никуда не
уходи. Приеду... минут через десять. Пока.
Сюзан села за столик.
— Два лимонада в высоких стаканах, — сказала она подошедшему к столику парню в белом фартуке. — Льда побольше.
— Два? — переспросил тот, не сводя глаз с Сюзан, как бы
оценивая ее способность столько выпить.
Джим приехал на три минуты раньше обещанного срока.
— Ангел, — сказал он, глядя на стакан лимонада со льдом, —
это мне?
— Пей, — отвечала Сюзан. — И не задавай вопросов, пока
не закончу. Джим, может кто-нибудь скрываться в доме у мадам Тузу? Это меблированные комнаты во французском квартале. Кто-то весьма известный. Кто хотел бы избежать внимания к себе.
Джим осклабился.
— Таких немало, моя дорогая. Например, птица, которую я
пытался отыскать, — он сделал большой глоток и добавил: — Но
все говорят, что он уехал за границу. Так целее будет. Читала о разоблачениях Антона Бёрджеса? Покуда его не видно, многие
здесь, в Чикаго, могут спать спокойно. Их обвиняют в растратах.
Сюзан нахмурилась.
— Да, читала. Джим, можешь вернуться в дом вместе со
мной? Видишь ли, у меня есть наброски, хочу их тебе показать. Основные факты этого дела просты. Человек по имени
Андре Кавальер, художник, обрученный с Мариеттой Берн...

Миньон Эберхарт. Пропавший

— Берн, — остановил ее Джим. — Балетная танцовщица?
— Да. Он... в общем, просто исчез. И, по-моему, убит.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что на полу в мансарде, — сказала Сюзан, — сле[225]
ды крови. Но их соскоблили.
ИЛ 1/2022
Джим долго смотрел ей в лицо. Затем подозвал официанта.
— Еще два, — сказал он. — Чьей крови, Сюзан?
— Мне надо, чтобы ты посмотрел наброски, — не отвечая
на вопрос, продолжала Сюзан. — Хочу знать, увидишь ли ты в
них то же, что и я. — Она снова нахмурилась. — Бёрджес, — задумчиво проговорила она. — Да, может быть, ты прав.
Джим поставил свой стакан.
— Послушай, Сюзан, — серьезно сказал он. — Если ты наткнулась на Антона Бёрджеса, пусти меня вперед, мисс СантаКлаус. Журналисты-расследователи всех газет Соединенных
Штатов пытаются отыскать его уж года два.
Сюзан покачала головой.
— Ты уверен, что узнаешь его при встрече?
— Да, — уверенно отвечал Джим. — Думаю, да. Но ты чегото не договариваешь, Сюзан. Чего?
Она снова покачала головой.
— Сам увидишь. Я могу ошибаться.
Джим, задумавшись, уставился на нее голубыми глазами
поверх пустых стаканов. Выражение его лица с неправильными, но приятными чертами было сосредоточенным.
— Ладно, — сказал он наконец. — Подкрепление потребуется?
— Полиция? Нет. Этот случай позволит тебе показать в деле твой ирландский язык, Джим. Думаю, — медленно продолжала Сюзан, — у нас есть рычаг, которым ты сможешь действовать.
Джим подтолкнул монеты усталому официанту, и вслед за
Сюзан вышел в уличную жару. Они повернули к собору НотрДам.
— Я и забыл о существовании французского квартала, —
сказал Джим. — Чтобы скрыться, лучше места не найти. Забытый район посередине огромного города, окаймленного
кварталами, заселенными представителями разных диаспор.
Расскажи мне все, Сю.
— В общем, — осторожно начала Сюзан, — у меня есть
план. Это не так уж много, но может сработать. Я послала Мариетту за киножурналами и небольшим зеркалом.
— Зеркало, — сказал Джим, — наводит на мысль о перископе. Но будь я проклят, если понимаю, для чего тебе киножурналы. И как провести меня в этот дом? Скажешь, что нашла
себе дружка?

[226]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Не знаю, — ответила Сюзан, скептически рассматривая
Джима. — Боюсь, сейчас даже деньгами мадам не заставить
взять нового жильца. Особенно такого, в подозрительно хорошо пошитом костюме, если он появится вскоре после моего возращения. Думаю, простейший способ будет и лучшим —
давай-ка я впущу тебя, когда все будут сидеть за ужином.
Оказалось, это просто. В доме было значительно темнее,
чем на улице и, хотя в гостиной горел свет, никто не видел,
как Джим прошел через прихожую. Теперь, зная, что можно
рассчитывать на Джима, сидевшего в комнате наверху, Сюзан почувствовала себя увереннее.
Этого ужина, ее первого и последнего в доме мадам Тузу,
Сюзан не забудет никогда. Она навсегда запомнит узкую столовую с коричневыми стенами, встроенный буфет с зеркалом,
массивную люстру на потолке. Столовое белье и суп оказались
неожиданно хороши, а мадам — черные волосы и поблескивающие глаза — приосанившись, сидела во главе стола и держалась
так, как будто за ним действительно собрались ее гости. Луи
Мeльма сидел визави Сюзан. Джон Киндер ел очень мало, исключительно растительную пищу, и большей частью молчал.
При появлении Сюзан Мариетта вздохнула с облегчением, которое попыталась скрыть, сказав что-то о грозе.
Одно окно еще до ужина было открыто, и горячее дыхание ветра то втягивало занавеску в столовую, то прижимало к
сетке от насекомых, натянутой в проеме окна.
“Не указывает ли это на то, что Чикаго находится в зоне
циклонов?” — подумала Сюзан, принимая суп из гомбо1 с цыпленком от Агнес, служанки, которую видела впервые. В этой
некрасивой полной женщине маленького роста загадочного
было не больше, чем в фонарном столбе. Она сразу ушла на
кухню.
Мариетта подняла свои темные глаза и посмотрела прямо
на мадам Тузу.
— Наверно, лучше будет предупредить вас, — сказала Мариетта, — что завтра утром я намерена обратиться в полицию.
Мадам помрачнела и бросила быстрый подозрительный
взгляд на Сюзан.
— В связи с исчезновением Андре?
— Именно, — с непривычной решимостью отвечала Мариетта.
Мадам своими широкими руками перебирала серебряные
приборы возле стоявшей перед нею тарелки.

1. Овощная культура.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Джон Киндер замер, не донеся до рта вилку с салатом, и с
некоторым неодобрением посмотрел на Мариетту. Луи
Мeльма невозмутимо продолжал есть.
— У меня есть наброски, сделанные Андре, — сказала Сю[227]
зан. — Очень интересные. Они настолько интересны, что мы ИЛ 1/2022
решили, ими может заинтересоваться и полиция... — Она
вдруг замолчала, как будто сказала больше, чем намеревалась.
Последовало недолгое молчание.
— Наброски? — заговорила мадам. — Что за наброски?
— Да ничего особенного. Просто сценки повседневной
жизни. Уличные сценки... люди. — Сюзан надеялась, что этими фразами произвела нужное впечатление. Впечатление панического отступления.
— Что за люди? — устало спросила мадам.
Сюзан ничего не ответила, а Джон Киндер донес вилку с
салатом до рта и, еще не начав жевать его, спокойно сказал:
— Ну, я, например. Я ему часто позировал. Но не совсем
понимаю, как эта юная дама рассчитывает использовать наброски для решения загадки его исчезновения. И, мне кажется, полицейское расследование тут совершенно ни к чему.
— Собираюсь вызвать полицию, — повторила Мариетта.
После этого Луи Мeльма вдруг поднялся с места, сказал, обращаясь к Мадам, буквально несколько слов и вышел из столовой.
После этого разговор о полиции уж более не заходил.
Впрочем, Джон Киндер своими репликами поддерживал умеренный заградительный огонь, призванный прикрыть мрачное безмолвие мадам и общее ощущение неловкости, порожденное молчанием всех остальных.
Когда вставали из-за стола, Мариетта, воспользовавшись
тем, что никто на нее не смотрит, шепнула Сюзан:
— В одном из киножурналов я нашла женщину, которую
рисовал Андре. Это Сэлли Гауди.
Сэлли Гауди. Почти звезда на кинонебосводе. Потому-то
ее лицо и показалось таким знакомым.
— Идите с остальными, — шепнула Сюзан.
После ухода Мариетты к столу вышла Агнес.
— Агнес, — напрямик спросила Сюзан, — сколько дней вы
носите подносы наверх?
Агнес поморгала, растерялась и решила не запираться.
— С понедельника, — сказала она. — Не понимаю, куда мистер Мeльма все это девает. Ест шесть раз в день! А еще-то хлопот сколько!
Сюзан в задумчивости вернулась в гостиную. Мадам снова
занялась кружевом.

[228]

Триллер

ИЛ 1/2022

Мариетта подождала Сюзан, и они вместе тихо стали подниматься на второй этаж. С лестницы Сюзан заметила, что
Джон Киндер снова погрузился в свою карточную игру. Уже
находясь в коридоре у своей комнаты, она заметила свет в щели над дверью к Луи Мeльма.
— Идите в свою комнату, Мариетта, — прошептала Сюзан. — Заприте дверь и никого — слышите, никого — к себе не
пускайте. Ни под каким предлогом.
Мариетта — белое личико, казавшееся призрачным в полумраке, — кивнула и ушла к себе.
Когда Сюзан вошла в свою комнату, Джим выключил фонарик. Она включила свет. Наброски были веерообразно разложены по полу. Стало быть, он знал. Возле двери располагалась странная конструкция, состоявшая из зеркала, надежно
прикрепленного к концу палки, по-видимому, прежде находившейся у нижнего края шторы.
Глаза Джима были черны от возбуждения и ликования.
— Сюзан, — тихо сказал он, — ты нашла его! Это Бёрджес,
вне всякого сомнения! Но надо быть художником, чтобы увидеть его под этой личиной. Этот Андре Кавальер был умен, и
для него это плохо кончилось. Итак, каков план действий?
Твой перископ готов. Наброски послужат приманкой?
— Да, верно, — сказала Сюзан, нисколько не удивляясь тому, что Джим все схватывает на лету. — И кроме того, угроза
появления полиции поутру заставит их действовать. Сегодня
они что-нибудь да предпримут.
— Что-нибудь предпримут прямо сейчас. Лучше выключи
свет.
Так Сюзан и поступила. Потом она вспоминала, что в самом начале их с Джимом странного бдения вдруг где-то совсем рядом грянул гром, угрожающе отозвавшийся в жаркой
тишине комнаты.
Джим держал импровизированный перископ, замечательно выполнявший возложенную на него задачу, а Сюзан стояла рядом, не спуская глаз с отражения лестничной площадки
и части примыкавшего к ней коридора.
— Мне кажется, — прошептал Джим, — что основное я понял. Но в деле есть пробелы. Например, Сэлли Гауди...
— Ш-ш, — выдохнула Сюзан. — Скоро поймешь. Мадам идет...
Странно было стоять в темноте, видя быстро двигавшуюся белолицую фигуру мадам. Она помедлила на лестничной
площадке, быстро осмотрелась и поплыла прямо к комнате
Сюзан. Джим осторожно повернул зеркало так, что они как
раз успели заметить, как мадам скрылась в торцевой комнате
коридора, считавшейся незанятой.

Миньон Эберхарт. Пропавший

Прошло еще некоторое время, совсем немного. Гроза обрушала всю накопившуюся ярость на дом, полил дождь, шумел ветер, бешено сверкала молния, освещая небольшую комнату жутковатыми вспышками. Потом гроза прошла.
[229]
Вероятно, убийца Андре Кавальера воспользовался неис- ИЛ 1/2022
товством природы. Дверь в коридор отворилась, из нее выскользнула фигура и тихо прошла к лестнице в мансарду.
Зеркало поворачивалось, следя за ней. Сюзан стиснула руку Джима.
— Погоди, — прошептала она. — Еще рано. Погоди.
Джим хотел было возразить, но Сюзан только сильнее
вцепилась ему в руку.
Разумеется, Джим не знал, что у Сюзан не было доказательств. Что фигуру, проскользнувшую вверх по лестнице на
третий этаж, следовало поймать в ловушку другим способом.
Сюзан не могла определить, сколько они ждали. Фигура,
поднявшаяся в студию, не возвращалась. Но наконец дверь в
торце коридора отворилась, в зеркале появилась женщина и
крадучись стала пробираться по коридору.
Пальцы Сюзан сдавливали напрягшийся мускул предплечья Джима.
— Давай! — сказала она. Изображение женщины в зеркале
исчезло, едва Джим распахнул дверь комнаты.
Женщина остановилась, вскрикнула и закрыла ладонями
лицо. Тут же появилась и мадам Тузу.
Сюзан вдруг заметила в руке Джима блеснувший револьвер, и это обстоятельство несказанно ее успокоило.
— Что это значит? — закричала мадам. — Кто это? Что... —
Она вдруг все поняла и теперь свирепо смотрела на Сюзан. —
Это вы все подстроили? — с одышкой проговорила она.
Женщина, стоявшая в коридоре, подняла голову, и рука
Джима, державшая пистолет, дрогнула.
— Боже мой! — воскликнул он. — Да это же сама Сэлли Гауди! — он повернулся к Сюзан. — Где Бёрджес?
— Бёрджес, — быстро проговорила Сюзан, — наверху в
мансарде, ищет наброски. Но не сомневаюсь, что мадам Тузу
скорее расскажет все, что ей известно об убийстве Андре Кавальера, чем допустит, чтобы мисс Гауди оказалась причастна к расследованию убийства. Если вы, мадам, во всем признаетесь, мисс Гауди сможет спокойно уйти до появления
полиции. Видишь ли, — продолжала Сюзан, обращаясь к Джиму, — мисс Гауди — племянница мадам, которая, вероятно, хочет сохранить в тайне, что живет здесь. Слава — сам понимаешь. Мисс Гауди тайно приехала погостить за два дня до
убийства. Мадам пыталась скрыть случившееся, чтобы не впу-

[230]

Триллер

ИЛ 1/2022

тывать мисс Гауди. Ее пребывание в доме в это время оказалось некстати и стало бы еще более некстати, если бы полиция наткнулась на нее в ходе расследования. Поэтому мадам
сделала все, чтобы до полиции дело не дошло. Не сомневаюсь, — сказала Сюзан, думая противоположное, — мадам не
взяла бы денег за молчание с Антона Бёрджеса.
— Не знаю, что вы такое говорите, — сказала мадам. Ее лицо сделалось пепельного цвета. Потрясенная Сэлли Гауди в
ужасе взглянула на Сюзан.
— О, скажите им, скажите! — простонала она голосом, приводившим в трепет тысячи людей, обращаясь к мадам. — Вы
не помогали убить его. Вам ничего не сделают. А мне надо убраться отсюда до появления полиции.
Мадам, не сводя глаз и не мигая, смотрела на Сюзан.
— Ведь есть такое понятие, как соучастник после преступления?
— Есть, — сказал Джим. — Но мы уже знаем, что вы скрывали убийство. Так что можете рассказать все, что знаете.
— Убийство... — в коридоре неожиданно появилась Мариетта с широко раскрытыми скорбными глазами и стояла, покачиваясь.
Мадам сжала губы.
— Он мертв, дурочка, — сказала она. — Но я знаю только,
что пролилась кровь. Я не видела его мертвым. И не помогала избавиться от тела...
— От тела... — прошептала Мариетта.
— Оно в реке Чикаго, так я думаю, — сказала мадам. — Бёрджес избавился от него в ту же ночь. Это что, имеет значение?
Удар грома заставил всех застыть. Белое лицо Мариетты
сделалось расплывчатым, правильные черты Сэлли Гауди
превратились в лишенную выражения маску, черные родинки на веке мадам подергивались в грохоте, сотрясавшем дом.
Наконец он медленно откатился, а вслед за ним над головами
стоявших в коридоре раздался более резкий хлопок.
Джим побежал по коридору, а дверь в комнату Луи Мeльма
отворилась, и вдруг все бросились по узкой лестнице в мезонин. Джон Киндер, ссутулившись, сидел в кресле. Он умер
сразу. На столе рядом с ним лежал клочок бумаги.
Содержание записки оказалось не вполне понятным.
“Вы нашли меня, — нацарапал он. — Не могу найти наброски. Я знал, что так и будет. Этот парень, художник, узнал меня и сказал мне об этом. Но я не знал, что он рисовал меня таким, каков я на самом деле. Именно это и имела в виду эта
молодая женщина. Я понял, что меня узнали, и мне больше
ничего не оставалось. Я воспользовался тем же револьвером,

— Обрати внимание, — сказала Сюзан, — на это подчеркивание. Линия прерывается, не пересекая ножку от буквы “g”. Я
догадалась, что Киндер жил в этом доме не под своим истинным именем, а под вымышленным. В регистрационном журнале оно было подчеркнуто таким же образом, но непрерывной
линией, потому что буква “d” в фамилии Kinder без ножки. И,
заметь, в подписи на предсмертной записке линия продолжается справа от фамилии так, что над ней можно бы приписать
еще одну букву. Это позволило мне предположить, что его истинное имя состояло из семи букв с имеющей ножку согласной
посередине. Делать росчерк, то есть эту линию под именем,
стало у него настолько укоренившейся привычкой, что он не
мог ее преодолеть, особенно когда, как ему казалось, ничто более не выдает его в двух коротких словах. Но это подсказало
мне, где искать. — Все это было сказано позже, когда Сюзан показывала Джиму регистрационный журнал и сравнивала линии под подписями Джона Киндера и Антона Бёрджеса.
И еще позже, когда гроза утихла и они вышли из дому Тузу и медленно шли в сторону собора Нотр-Дам, Джим сказал
задумчиво:
— Наброски — свидетельство, которое его выдало. Без бороды, волосы светлые, а не темные. Фигура, как у молодого
человека, — Бёрджес без личины выглядел гораздо моложе,
чем Джон Киндер, и первого сразу можно было узнать. Художнику это представлялось развлечением. Он и подумать не
мог, во что ему обойдутся эти сеансы позирования, разумеется если только не намеревался заставить Бёрджеса платить за
молчание. А тот, видимо, понимал, куда это заведет. Но как
ты узнала о Сэлли Гауди?
— Я и не знала, пока не поняла, что на набросках и у собора Нотр-Дам — одна и та же женщина. Отсюда следовало, что
сейчас она здесь и когда-то была связана с Чикаго. Потом от
Мариетты я узнала, что у мадам есть племянница в Калифор-

Миньон Эберхарт. Пропавший

который найдете рядом со мной. Я вынудил эту женщину, Тузу, скрыть убийство. Она была готова послушаться меня по
многим причинам. Но она не имеет ничего общего с этим
преступлением. Я готов уйти. Меня загнали. Я устал. Записки
[231]
о растрате у меня в чемодане”.
ИЛ 1/2022
Записка была подписана “Антон Бёрджес”, причем фамилия подчеркнута.

[232]

Триллер

ИЛ 1/2022

нии, и, разумеется, я сразу подумала о кино. Она так прекрасна. И мне повезло, в одном из киножурналов оказался ее
портрет. И поскольку Агнес начала носить подносы наверх за
два дня до убийства, я поняла, что в этой комнате, считавшейся незаселенной, не мог скрываться Андре. Потом я поняла,
что киноактриса и мадам сделают все возможное, чтобы не
оказаться впутанными в дело об убийстве. Не знаю, что помешало ей — я говорю о Сэлли Гауди — уехать сразу же. Но, конечно, я предполагала, что она захочет сделать это после объявления Мариетты о намерении вызывать полицию.
Над ними в ясном вечернем небе вырисовывался темный
силуэт Норт-Дама. Только что прошел дождь, неистовство
грозы оставило после себя тишину и покой.
— Ты хоть представляешь, — сказал Джим, понизив голос, — какой фурор вызовет эта новость? Наконец найден Антон Бёрджес — мне надо спешить, Сюзан! Это тот самый случай, когда у меня настоящая сенсация!
— Знаю. — Сюзан взглянула на крест собора на фоне неба. —
Бедная Мариетта, — продолжала она. — Такое безобидное создание, и попала под такое колесо! Ладно, Джим. Иду-иду.

Стенли Эллин
[233]
ИЛ 1/2022

Преступление Иезекииля Коэна
Рассказ
Перевод Михаила Грачева

© Stanley Ellin 1956
Reproduced with permission of Curtis Brown Group Ltd, London on behalf of
the Beneficiaries of The Estate of Stanley Ellin
© Михаил Грачев. Перевод, 2022

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

П

РЕЖДЕ чем наступило разочарование, Ноа Фримена
подхватил водоворот новых впечатлений. Вечная неразбериха на дорогах. Мутные воды Тибра. Виа Венето
из итальянских кинофильмов о la dolce vita. Фонтан Треви из
голливудских картин. Замок Сант-Анджело из “Тоски”. Рим.
— Рим? — удивился отец. — Почему именно Рим? Это же совсем чужая страна. Да и ехать далеко.
Да, неблизко. Но для старика Фримена и округ Рокленд, что
в часе езды от Нью-Йорка, дальняя дорога, а две недели отпуска,
который он каждое лето там проводит, — настоящее приключение. Впрочем, вряд ли желание сына отправиться за океан могло так уж сильно его удивить. Его сын, вообще-то, должен был
стать врачом, ну или, на худой конец, учителем, а поступил, вопреки всем ожиданиям, на службу в полицию.
— Полицейский в семье, — бормотал порой себе под нос старик. — Детектив с пистолетом, как в кино. И это мой сын. Что
бы сказала мама, да покоится ее душа с миром, будь она жива?
Но в одном, надо признаться, отец был прав. Рим — это действительно очень и очень далеко от Нью-Йорка. Однако еще дальше

[234]

Триллер

ИЛ 1/2022

город оказался от того волнующего образа, который сложился в
голове у юного Ноа Фримена, когда тот, учась в школе, запоем читал дешевые романы о Спартаке, Цезаре и Нероне. Ничуть не будоражил воображение и затаившийся в одном из отходящих от
виа Аренула переулков пансион “Альфьяра”. Только лихой ветер
мог занести сюда редкого американского туриста. Для Ноа таким
ветром стал таксист и по совместительству деверь синьоры Альфьяры, в машину к которому он сел в аэропорту Фьюмичино.
Пансион “Альфьяра” словно был создан для разочарования.
Да, номер там обходился дешевле, чем в прочих римских гостиницах, но кормили в пансионе однообразно, обслуживали без
рвения, водопровод то и дело чудил, а жильцы, по крайней мере
сейчас, в начале марта, были сплошь преклонного возраста и печального вида селяне, приехавшие в город ухаживать за каким-нибудь смертельно больным другом. По-английски здесь говорили
только двое: сама синьора Альфьяра и девушка за стойкой портье,
поэтому общение с другими постояльцами сводилось к киванию
головой и пожиманию плечами. Как ни старайся, тоску одиночества такими беседами не развеять.
Девушка-портье была чуть ли не единственным достоинством
пансиона. Стройная и изящная, одна из немногих по-настоящему
красивых женщин, встреченных Ноа на улицах Рима, где туриста
поджидало очередное крушение иллюзий: оказывается, римлянки нисколько не похожи на актрис из итальянских фильмов. Девушка обитала за своей стойкой с раннего утра и до позднего вечера, словно жила в безрадостном, огороженном от посторонних
мире, вела записи, отвечала всегда вежливо, но безучастно.
Американца девушка заинтересовала не только по очевидным причинам. Она говорила по-английски почти без акцента.
Более всего ее выговор походил на британский вариант с его
резким произношением слов, и Ноа подумал, что, возможно,
она англичанка, которую волею судеб забросило на римские берега. А на шее, на тонкой золотой цепочке, у нее висел могендовид, Звезда Давида, которая ясно давала понять, что она еврейка. Увидев знакомый символ, Ноа сперва растерялся, но потом
взял себя в руки и решил через него завязать знакомство.
— Я тоже еврей, — сказал он, улыбнувшись. — Вот я и подумал, вдруг вы...
Она оборвала его тоном ледяной учтивости:
— Да, синагога находится на набережной Ченчи, в нескольких кварталах к югу отсюда. Одна из достопримечательностей этой части Рима. Самая интересная...
Ноа оставалось лишь ретироваться.
Потеряв надежду завоевать благосклонность, он покорно, с
путеводителем в руке и разговорником в кармане отправился

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

бродить по туристическим маршрутам один — только вот ничто
из увиденного, хоть убей, его не трогало. Отчасти виной тому
была погода — сырая, серая мартовская погода, не сулившая ни
одного просвета в затянувших небо облаках. Отчасти, и Ноа это
[235]
понимал, виновато было одиночество — он до боли в груди зави- ИЛ 1/2022
довал группам туристов, время от времени попадавшихся ему на
пути, их обычно погонял чересчур усердный гид, но им хотя бы
было с кем перекинуться парой слов, они были счастливы.
Однако больше всего тяготило Ноа другое — и в этом сознаться было уже не так просто, — он ощущал себя не туристом, а
беглецом. И бежал он от того, кто, увы, всегда будет неотвязно
за ним следовать, — он бежал от детектива Ноа Фримена. Быть
упитанным, довольным жизнью и собой бизнесменом на пенсии
и, разинув рот, глазеть на купол собора Святого Петра — это одно, и совсем другое дело — быть Ноа Фрименом.
Возможно, синьора Альфьяра, на дебелом лице которой светилась пониманием пара ясных глаз, уловила душевное состояние Ноа и решила по-матерински ему помочь. А может быть, ей
и правда было любопытно расспросить Ноа о его работе. Что
бы ни двигало синьорой, Ноа был бесконечно ей признателен,
когда однажды утром она села к нему за столик и, пока он поглощал свой обычный завтрак — черствая булка, кислый кофе, водянистый конфитюр, — рассказала, что не раз видела в кино
фильмы про американских детективов, но в жизни их прежде
не встречала. Это очень интересно. А жизнь в Америке такая,
как показывают в кино? Сплошь стрельба, драки и опасности?
А в вас когда-нибудь стреляли? Ранения есть? Вот это жизнь!
Кровь стынет в жилах от одной мысли.
Синьора, обрюзглая, бесформенная, в линялом платье и
стоптанных домашних тапках, не слишком-то к себе располагала, но и она какой-никакой, а собеседник, и еще долго они
обсуждали, как устроена жизнь в Америке. Под конец Ноа
спросил о девушке за стойкой портье. Она итальянка? Судя
по ее английскому, нет.
— Розанна? — уточнила синьора. — Да-да, итальянка. Просто в детстве — когда здесь были немцы — ее отправили в Англию. Она жила там много лет. Да, итальянка, но una ebrea, еврейка, бедное, печальное дитя.
Нотка жалости в ее голосе задела Ноа.
— Я тоже еврей.
— Да, она мне сказала, — ответила синьора, и Ноа понял,
что девушку она жалела вовсе не потому, что та una ebrea. И
еще он не без удовольствия отметил, что прекрасная и неприступная Розанна все-таки обратила на него внимание.
— Почему же она печальна? Война давно закончилась.

[236]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Не для всех. Ее народ до сих пор не дает Розанне забыть о
том, что во время войны сделал ее отец. Здесь действовало Сопротивление, партизаны, а ее отец выдал их немцам. Так они
считают. И ненавидят Розанну и ее брата, называют их иудиными детьми.
— Что значит — так они считают? Отец ни в чем не виноват?
— Розанна утверждает, что нет. Поймите, для нее отец был
святым. Человек чести, храбрец. Может, и так. Но когда пришли немцы, порой трусили даже храбрецы. Но не мне его судить. Он был врачом и спас жизнь мне и моему сыну во время
родов. Потому-то, когда Розанна искала место, я помогла ей —
вернула часть долга. И к тому же получила отличную работницу. Она честна, трудолюбива, знает иностранные языки, моя
доброта окупилась с лихвой.
— А что случилось с братом? Он еще в этих местах?
— Вы каждый день его видите. Это Джорджо. Вы же знаете Джорджо?
— Уборщик?
— Да, Джорджо прибирает, носит тяжести и беспробудно
пьет. Толку от него, конечно, нет, но что поделать? Ради Розанны я стараюсь приспособить его хоть к чему-то. А вы думали,
быть добрым легко? Я хочу вернуть долг, вот и приходится
жить с грязными окнами. Всякий раз, когда их нужно мыть, он
где-то пьянствует. И у него вечно дурное настроение. У его отца тоже был тяжелый нрав, но тот хотя бы хорошо знал свое
дело. Розанна же сущий ангел. Хоть и печальный. Это все одиночество, от него, знаете ли, и умереть можно.
Синьора вопросительно подалась вперед, и ее грудь накрыла поверхность стола.
— Вот если бы вы с ней поговорили...
— Я пытался, — сказал Ноа. — Ей это, похоже, неинтересно.
— Это потому, что вы чужак. Но я-то видела, как она провожает вас взглядом. Вас просто нужно познакомить. Может
быть, поужинаем сегодня все вместе?..
Синьора Альфьяра была из тех людей, которые, стоит им захотеть, своего добьются. Тем же вечером они ужинали втроем,
только вот атмосфера за столом царила напряженная, разговор
оживляли разве что вопросы, которые синьора задавала Ноа,
Розанна же сидела молча и никак не реагировала на его ответы.
Когда дело дошло до фруктов и сыра, синьора, улыбнувшись с очевидным умыслом, оставила молодых людей одних.
— Простите за этот цирк, — сказал Ноа с некоторой обидой в голосе. — Надеюсь, вы знаете, что это была не моя идея.
Наша хозяйка сама предложила устроить ужин.
— Да, я в курсе.

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

— Тогда зачем же вы на меня злитесь?
От удивления Розанна раскрыла рот.
— Злюсь? Поверьте, я не хотела вас обидеть. Вы здесь совершенно ни при чем.
[237]
— А кто при чем? Ваш отец?
ИЛ 1/2022
Увидев по ее глазам, что попал в точку, Ноа объяснил:
— Да, мне уже рассказали.
— Что именно?
— Немного. А вы расскажите остальное. Или вам нравится, когда у вас в горле застревает кость, которую ни проглотить, ни выплюнуть?
— Вы правда считаете, что такое может нравиться? А если
хотите услышать всю историю, ступайте в синагогу, в гетто
или на виа Каталана. Там вам всё расскажут. Про это все знают.
— Возможно, так я и поступлю. Но сначала я бы хотел услышать вашу версию.
— Как полицейский? Вы опоздали, мистер Фримен. Дело
Иезекииля Коэна давно закрыто, без суда и следствия.
— И в чем же его вина?
— Его обвинили в том, что он предал лидеров Сопротивления. Обвинили ложно, но партизаны все равно его убили. Его
застрелили, а на труп прикрепили табличку со словом “предатель” и так и бросили. Так-то, мистер Фримен, Иезекииль Коэн всю жизнь учил своих детей, что нет ничего выше чести, а
сам умер в позоре. В тот день в театре Марцелла он еще долго
лежал в грязи — его народ, наш народ, не хотел его хоронить.
А сегодня они плюют, стоит им только вспомнить об отце. Уж
поверьте, — сказала Розанна готовым сорваться голосом, — каждый раз, когда я прохожу мимо, они его вспоминают.
— Почему же вы не уедете?
— Потому что он здесь. Здесь его опороченное имя, его
дух ждут, когда откроется правда.
— Но прошло уже двадцать лет!
— Хоть сто, хоть тысяча лет. Разве время властно над правдой, мистер Фримен? Разве мертвые достойны справедливости меньше, чем живые?
— Может, вы и правы. Но откуда вы знаете, что он невиновен? Чем вы можете это доказать? Вы же были тогда совсем
ребенком.
— Меня даже в Риме не было. Я жила в то время в Англии,
у врача, с которым отец когда-то учился. Да, Англия далеко,
да, я была ребенком, но я знаю своего отца.
Если бы вера и правда могла двигать горы, промелькнуло
в голове у Ноа.
— А ваш брат? Что он об этом думает?

[238]

Триллер

ИЛ 1/2022

— Джорджо старается об этом не думать. В детстве все ему
говорили, что однажды он станет уважаемым человеком и
прекрасным доктором, как отец. А он стал пьяницей. Бутылка вина отлично притупляет боль.
— Можно мне с ним поговорить?
— Зачем вам это? Какое вам дело до Иезекииля Коэна? Неужели в Риме так скучно, что вам и здесь нужно играть в детектива? Не понимаю я вас, мистер Фримен.
— Ну, разумеется, — отрезал Ноа. — Но выслушайте меня, и
тогда всё поймете. Знаете, откуда у меня взялись время и деньги,
чтобы приехать сюда? Я ведь самый обычный коп, и платят мне
не сказать что много. Так вот, в прошлом году в Нью-Йорке разразился скандал: нескольких полицейских поймали на взятке.
Подозрение пало и на меня. Я взяток не беру, но от работы меня все равно отстранили, а потом и под суд отдали. Суд меня оправдал, мне разом выдали всю задержанную зарплату и разрешили снова выйти на работу. Дела, казалось бы, наладились.
— Потому что восторжествовала справедливость.
— В зале суда — да. Но только там. Скоро выяснилось, что никто мне так и не поверил. Ни один человек. Даже мой собственный отец то и дело во мне сомневается. Вернись я на службу,
взяточники стали бы считать меня своим, а честные парни мне
бы больше не доверяли. И вот я здесь. Потому что я не понимаю, возвращаться мне или нет, мне нужно время подумать,
вдали от всех. А вы говорите — справедливость. Толку-то от нее.
Розанна удрученно помотала головой.
— Что ж, значит, мой отец такой не один. Но вы, мистер Фримен, еще можете за себя постоять. А отцу что прикажете делать?
Ее вопрос, рассерженный, язвительный, прочно засел у
Ноа в голове. И как он ни пытался этот вопрос отогнать и заняться своей насущной проблемой, ни о чем другом думать он
не мог. Поэтому на следующее утро Ноа отклонился от хоженых туристических троп и не пошел смотреть на руины и развалины, выделенные курсивом в его путеводителе, а отправился вдоль Тибра на юг.
Небо над головой висело серое, вода в угрюмой, закованной
в камень реке текла коричневая, грязная, мрачная, но и такой
пейзаж радовал глаз. Достопримечательностями Ноа был сыт
по горло. Кирпич, мрамор, надписи на латыни — все это далеко
от реальной жизни, картины и статуи — лишь тусклое ее отображение. Ноа искал новых знакомств, и теперь, когда у него появился повод заговаривать с людьми, появилась наконец и бодрость духа. Такого прилива бодрости он не чувствовал ни в
Риме, ни в Нью-Йорке, где уже несколько месяцев работал в отцовском ателье. В душе Ноа понимал, что вряд ли его небольшое

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

расследование дела Иезекииля Коэна что-то изменит. Он лишь
разворошит прошлое, разбередит старые раны. Но он снова
стал собой, он снова полон сил и решимости — это главное.
На набережной Ченчи шли строительные работы. Каркасы
[239]
новых домов вырастали над разрушенными временем и людь- ИЛ 1/2022
ми лачугами. Несколько административных зданий занимали
вытянутый вдоль течения Тибра остров. И вот на набережной,
прямо напротив острова, показалась синагога — огромная глыба мрамора в романском стиле.
Перед входом в синагогу были установлены перила. Юноша
праздно стоял, прислонившись к ним спиной. Хотя день выдался прохладный, одет он был в одну рубашку, из ее рукавов
торчали крепкие загорелые руки; сложив их на груди, юноша
внимательным взглядом следил за Ноа, в его глазах светился
интерес. Когда Ноа подошел, юноша оживился.
— Шалом.
— Шалом, — ответил Ноа, и лицо его собеседника оживилось. Ловким движением руки он откуда-то выудил стопку видовых открыток.
— Открытки не желаете? Рим во всей красе. Синагога тоже
есть, внутри и снаружи. Вы ведь americano ebreo, да? Брат по
вере.
— Все так, — подтвердил Ноа, а сам подумал: “Интересно,
сюда только americano ebreos добираются?” — Но картинки
можете спрятать. Мне они не нужны.
— А путеводитель? Самый лучший. Или, может быть, гид?
Гетто, остров Тиберина, театр Марцелла? Отведу, куда скажете.
Две тысячи лир. Хоть кого спросите. За две тысячи лир гида лучше, чем Карло Пиперно, вам не найти. Карло Пиперно — это я.
— А меня зовут Ноа Фримен. И мне нужно к раввину. Он в
синагоге?
— Нет, но я вас к нему отведу. А потом можно и гетто посмотреть, и Тиберину...
Раввин оказался доброжелательным, чутким человеком, но,
как он сам пояснил на первоклассном английском, в деле Иезекииля Коэна он мог оставаться беспристрастным, потому что
родом был не из Рима. В эту общину он приехал из Милана,
здесь он был чужаком. Но даже чужаку ясно, что предателя в общине ненавидят яростно. Прискорбная ситуация, но разве
можно их в этом винить? Их ненависть — это суровое предупреждение любому, кто помыслит о предательстве, если вновь наступят темные времена.
— Он уже давно мертв, — возразил Ноа.
— Как и те, кого он предал. Хуже того, — раввин показал рукой на окно, за закрытыми ставнями которого катил свои воды

[240]

Триллер

ИЛ 1/2022

Тибр, — он предал друзей, исповедующих не нашу веру. Тех, что
жили в Трастевере, на том берегу, простые работяги, священники, укрывавшие наших, когда за ними приходили. Рассказала ли
вам дочь Иезекииля Коэна, как ее, совсем еще маленькую, они
помогли вывезти из города, ночью, в телеге, груженной винными бочками, рискуя собственными жизнями? И что же она думает, смогут они забыть, чем ее отец отплатил за добро?
— Но она-то чем провинилась? — не сдавался Ноа. — Почему
община ее отвергла? Они с братом ничего не делали. Или вы и
правда думаете, что дети должны расплачиваться за грехи отцов?
Раввин покачал головой.
— Некоторые грехи, синьор Фримен, порождают такой
ужас, что за них приходится платить даже внукам. Я был бы
рад видеть и девушку, и ее брата у себя в синагоге, но не в моих силах рассеять ужас, поселившийся в сердцах других прихожан. Это чудо мне не сотворить.
Он перевел дух и продолжил:
— Совсем недавно община процветала. Община, синьор, живущая здесь чуть ли не со времен основания Рима. И знаете, что
от нее осталось? Горстка людей. И эти люди не хотят ничего забывать. Римские евреи долго помнят обиды. По сей день они
проклинают имя императора Тита, разрушившего Иерусалимский храм, и с нежностью вспоминают бывшего им другом
Юлия Цезаря, которого они семь дней оплакивали на Форуме.
И только когда они простят Тита, смогут они простить Иезекииля Коэна, и его детей, и их будущих детей. Понимаете меня,
синьор Фримен?
— Да, — ответил Ноа, — понимаю.
Он вышел на унылую, мощенную булыжником улицу, на него всей своей тяжестью давила окружавшая его древность, две
тысячи лет безжалостной истории пригибали его к земле, и даже рокот моторов, доносившийся с набережной как примета
полного живой энергии настоящего, не мог прогнать это чувство. На улице дожидался Карло Пиперно, продавец открыток.
— Поговорили с раввином? Вот и славно. Теперь я покажу
вам Тиберину.
— Да не нужна мне Тиберина. Но кое-что мне от вас все-таки нужно.
— За две тысячи лир — что угодно.
— Отлично, — Ноа извлек банкноты из бумажника. — Знаете что-нибудь про Иезекииля Коэна?
Карло Пиперно производил впечатление видавшего виды
человека, удивить которого не так-то просто. И все же на его
лице промелькнуло удивление. Собравшись с мыслями, он ответил:

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

— Коэна? Mi dispiace, signore. Простите, он давным-давно
умер, — Карло ткнул пальцем в землю под ногами. — Если он
вам нужен, ищите его там.
— Мне нужен не он. А кто-нибудь, кто близко его знал. Кто[241]
нибудь, кто расскажет мне, что он сделал и что с ним случи- ИЛ 1/2022
лось.
— Да все про это знают. Я могу рассказать.
— Это должен быть кто-то, кто был взрослым, когда это
произошло. Capisce?
— Capisco. Но зачем вам это?
— Мой ответ обойдется вам в две тысячи лир. Согласны?
— Нет, нет, — Карло ловко выхватил деньги у Ноа из рук и
пожал плечами. — Сперва раввин, потом Иезекииль Коэн, который давно горит в аду. Но я же гид? Теперь я ваш гид.
Он повел Ноа через лабиринт узких улочек в расположенный неподалеку район с мощеными дорогами, границы которого обозначали остатки каменной стены. Дома за стеной потемнели от времени и стали одного цвета с глиной, из которой
когда-то были сделаны пошедшие на их строительство кирпичи. Но жильцы, похоже, все равно гордились своими квартирами. Почти в каждом окне были выставлены ящики с цветами и
зеленью. На лестницах, во дворах, вооружившись ведрами и
щетками, женщины мыли камень и кирпич. В переулках кипели жизнью небольшие магазинчики.
Вдруг Ноа с ужасом понял, что они пришли в гетто, что перед его глазами — призрак прошлого, который до сих пор был
для него лишь безобразным словом. Ноа понял, что в ужас его
привела стена. Да, ворот в ней нет, на выходе никто тебя не останавливает, но, будь его воля, Ноа давно бы сровнял стену с
землей.
Странное это место — Рим. Куда ни посмотри, повсюду
следы кровавого прошлого. Памятники жертвам. Эта стена,
катакомбы, церкви в честь мучеников, Колизей. Напоминания о былых зверствах преследовали здесь неотступно.
Карло привел Ноа к лавке мясника — если верить вывеске,
ее хозяина звали Вито Леви. Внутри крепко сбитый, седовласый мужчина, стоя за высоким, по грудь, прилавком со столешницей из мрамора, рубил кусок мяса и перекрикивался со
сморщенной старушкой с платком на голове и сетчатой сумкой в руках. Когда Карло заговорил с мясником, тот поначалу
не прекратил работу, но потом вдруг шлепнул секачом о стол,
вышел из-за прилавка и, вытирая руки о фартук, направился
к Ноа, ждавшему на улице. Старушка вышла следом, неодобрительно и в то же время с интересом посмотрела на Ноа и
меньше чем через минуту рассказывала о пришлеце собирав-

[242]

Триллер

ИЛ 1/2022

шейся толпе. Сам Иезекииль Коэн уже двадцать лет как умер,
но имя его, подумал Ноа, в этих местах до сих пор живо.
То, что разговор станет достоянием общественности, его
ничуть не беспокоило. Еще молодым патрульным Ноа понял:
не нужно сразу отгонять зевак от места аварии или преступления — среди них всегда может попасться кто-то, кому есть что
сообщить. Вот и сейчас вокруг Ноа разгорелся спор, из которого он вынес: всем есть что сказать об Иезекииле Коэне.
Карло переводил, а Ноа задавал вопросы — сначала мяснику Леви, а потом каждому, кто вызывался помочь. Так постепенно сложился и портрет Иезекииля Коэна, и картина его
преступления. Больше остальных рассказал Леви — когда, где
и что, собственно, произошло.
Мясник хорошо знал Иезекииля Коэна. Как и все, он ему доверял, ведь доктор слыл в округе честнейшим из людей. Он был
первостатейный доктор, ученый человек, но и Бога он тоже почитал ревностно: всякое утро, повязав тфилины, читал молитвы,
в шабат ходил в синагогу. Однако кротостью нрава не отличался.
Он был горделив, даже высокомерен, и мог, не задумываясь, оскорбить в лицо любого, стоило его хоть как-то задеть. Все-таки
одно дело быть честным и совсем другое — держать себя так,
словно на целом свете нет никого честнее. Словно только ты
один никогда не погрешишь против истины. Таков был Иезекииль Коэн. Положиться на него можно, полюбить его нельзя. Для
этого он был слишком праведен.
А потом он стал предателем. За годы правления Дуче к нему
привыкли, но когда в Рим пришли немцы, Сопротивление вновь
подняло голову. Саботаж, слежка, подпольный печатный станок,
листовки, рассказывающие всю правду о Дуче и его союзнике.
Многие говорили, что все это зря, но мясник Вито Леви и его соратники не оставляли подрывной деятельности — терять им все
равно было нечего. Уже начались депортации евреев, их вагонами увозили в нацистские лагеря смерти. Так почему же не вступить в Сопротивление и не помочь соседям-гоям?
— Спроси его, — обратился Ноа к Карло, — входил ли Иезекииль Коэн в Сопротивление.
Карло перевел вопрос, и мясник отрицательно мотнул головой.
Один-единственный раз обратились они к доктору за помощью. Три лидера Сопротивления пробрались в Рим: они спустились с гор, чтобы организовать и возглавить работу движения в городе. Их укрыли в погребе в Трастевере, за рекой, один
из них был тяжело ранен. Посыльным у партизан был сын доктора, которому в ту пору едва исполнилось пятнадцать лет. Он
привел отца к раненому, а потом, не прошло и дня, всех троих

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

схватили немцы. Их предал честный, благородный, праведный
Иезекииль Коэн.
— Спроси его, откуда он это знает, — потребовал от Карло
Ноа. — Иезекииль Коэн во всем сознался?
[243]
И сознаваться не нужно было. Портфель с деньгами майо- ИЛ 1/2022
ра фон Груббнера выдал его с головой.
Ноа про себя выругал переводчика за нерасторопность.
Карло Пиперно явно упивался отведенной ему ролью и хотел
исполнить ее обстоятельно. Прошло немало времени, прежде чем он наконец выяснил, кто такой этот фон Груббнер.
Майор служил в дивизии панцерваффе, расквартированной на берегах Тибра. Но, в отличие от прочих немецких офицеров, он был хитер как лис, обходителен и умел втереться в
доверие. Все остальные пришли с оружием в руках. У него же в
руках был черный кожаный портфель, украшенный золотым
двуглавым орлом, который сообщал о благородном происхождении майора. А в портфеле лежали деньги. Много денег. Хрустящие пачки новеньких лир, целое состояние.
Справедливости ради надо сказать, что фон Груббнер, несмотря на все свое коварство, трусом не был. Он везде ходил
один и презирал тех, кто появлялся на улице с охраной. Он носил портфель с деньгами, а на губах у него играла улыбка, он
располагал к себе.
— В конце концов, — говорил он, — мы с вами деловые люди.
Так будем же рассуждать прагматично: к чему нам проблемы? Давайте устраним тех, кто их создает, и всем будет спокойно. И у меня как раз к вам деловое предложение. Взгляните на эти деньги.
Неплохо, правда? Просто назовите цену, разоблачите нарушителей спокойствия, и все дела. Назовите же цену, только и всего.
Он открывал свой портфель, показывал деньги, гладил их
рукой, предлагал заплатить. Это были не просто купюры. Это
была сама жизнь. На них можно купить еды, которой оставалось все меньше, прибежище для жены и детей, еще один день
безопасного существования. Саму жизнь. Жизнь нужна всем, и
вот она — перед тобой, лежит в черном кожаном портфеле с золотым двуглавым орлом.
Лишь один человек поддался соблазну. Когда схватили троих партизан, на следующий день люди видели, как Иезекииль
Коэн бежал переулками, словно заяц, за которым гонятся псы
возмездия. Лишь набожный, досточтимый, надменный Иезекииль Коэн не устоял и вскоре был наказан за свое вероломство.
Говорил Вито Леви на чужом языке, но обуревавшие его
чувства были понятны и без перевода. Как были ясны и мысли остальных, онемело смотревших на Ноа. И все же картина
казалась ему, детективу Ноа Фримену, неполной — на работе

[244]

Триллер

ИЛ 1/2022

он научился не доверять общим фразам. Свидетели и улики —
вот что решало исход дела.
— Спроси, — велел он Карло, — кто из них видел Иезекииля Коэна с портфелем в руках.
Карло перевел, и Леви ткнул себя большим пальцем в
грудь. Затем он обвел взглядом толпу и указал на кого-то —
мужчина, стоявший с краю, поднял руку, следом подняла руку
женщина, его соседка, еще одна рука взметнулась вверх.
Трое свидетелей, четверо, пятеро. Достаточно, подумал
Ноа, чтобы вынести смертный приговор. С трудом, понукая
Карло на каждом вопросе, он все же выудил из них показания. Все они жили на виа дель Портико. В ту ночь стояла нестерпимая духота, из-за которой невозможно было спать. Все
они сидели у своих окон. И все они видели, как доктор бежал
по их улице к театру Марцелла с кожаным портфелем под
мышкой. Мог ли это быть его обычный портфель, с которым
он ходил к больным? Нет. На этом был золотой орел. Это точно был доктор, и это точно были его кровавые деньги. В этом
они могли поклясться хоть жизнью своих детей.
В тот же день, во время послеобеденной сиесты, Ноа, заручившись согласием синьоры Альфьяры, выманил Розанну на
прогулку до кафе на Пьяцца Навона. Они заказали по бокалу
кампари, и Ноа рассказал ей об итогах своего расследования.
— Свидетели, — презрительно усмехнулась Розанна. — Повашему, свидетели всегда говорят правду?
— Эти люди не врут. Однако не всегда то, что кажется
правдой — правда.
— И как же отличить одно от другого?
— Надо и дальше задавать вопросы. Вот, например, один.
Ваш отец жил в гетто?
— Во время войны, да.
— А если верить моей карте, театр Марцелла находится за
его чертой. Зачем же он туда бежал? Почему не спрятал деньги дома? И главное, почему он нес деньги в портфеле? Почему не переложил их во что-нибудь менее приметное? И кто
вообще стал бы отдавать вместе с деньгами и собственный
портфель? Видите, сколько остается неудобных вопросов, если взглянуть непредвзято.
— То есть вы думаете...
— Пока я ничего не думаю. Сначала надо найти ответы на
все эти вопросы. Надо найти логику во всех этих нелогичных
событиях. И один человек может мне в этом помочь.
— Кто?
— Сам майор фон Груббнер.

Проводив Розанну обратно до пансиона, Ноа направился
прямиком в полицейский участок. Там его удостоверение открыло перед ним все двери. В конце концов он оказался в кабинете комиссара Понциани, красивого обходительного
мужчины, который с вниманием выслушал историю Иезекииля Коэна. Когда Ноа закончил свой рассказ, комиссар вопросительно поднял брови.
— А какое отношение к этому делу имеете вы?
— Исключительно неофициальное. Я даже не знаю, есть
ли у меня право беспокоить вас всем этим, — пожал плечами
Ноа. — Но потом я представил всю волокиту, которая меня
ждет у военных или дипломатов...
Комиссар лишь отмахнулся, давая тем самым понять: нерадивость военных и дипломатов ему хуже зубной боли.
— Правильно сделали, что сразу пришли сюда. Мы же с вами коллеги, синьор. Из одного братства. Рассказывайте все,
что вам известно об этом майоре фон Груббнере, и я свяжусь
с немецкой полицией. Скоро узнаем, что у них есть.
“Скоро” обернулось несколькими днями ожидания, и Ноа
видел, что Розанне эти дни дались тяжело. Она все заметнее

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

— Но как вы его собираетесь искать? Это было так давно.
Может, он уже умер.
— А может, и нет. И если он еще жив, найти его можно.
— Но сложно. Это отнимет у вас столько времени и сил.
[245]
Ее взгляд в это мгновение, подумал Ноа, с лихвой возна- ИЛ 1/2022
градил его за все старания. Розанна зарделась, и когда Ноа посмотрел ей в глаза, он понял, что девушка прочла его мысль.
— Для меня это обычное дело. К тому же вдруг это будет
мое последнее расследование.
— То есть на службу вы потом не вернетесь? Но вы же хороший детектив. Ведь правда?
— Отличный. И вдобавок честный, что бы там про меня
ни говорили.
— Не надо так, — вспыхнула Розанна. — Вы честный. Я это
точно знаю.
— Правда? Значит, вместе со мной верящих в меня теперь
двое. Ладно, главное разыскать фон Груббнера, если это, конечно, вообще возможно. А потом посмотрим. Вы, кстати,
знаете, какого числа все это произошло? Когда вашего отца
видели с этим портфелем?
— Да. Это было пятого июля тысяча девятьсот сорок третьего года. Я бы и хотела забыть, но не могу, мистер Фримен.
— Ноа.
— Конечно, — сказала Розанна. — Ноа.

[246]

Триллер

ИЛ 1/2022

нервничала и все чаще искала поддержки у Ноа. Как разыскать этого немца среди миллионов людей? Тем более что
вряд ли он захочет, чтобы его нашли. И даже если каким-то
чудом он отыщется, еще неизвестно, что он расскажет. А
вдруг он подтвердит вину отца?
— Возможно и такое, — согласился Ноа. Он взял девушку за
руку. — Ты должна быть готова к худшему.
— Ни за что! Этого не случится! — выпалила Розанна. Но
потом ее вновь одолели сомнения. — Он же может и соврать?
Ведь может?
Ее слова встревожили Ноа. То, с каким напором Розанна
говорила, как сжимала его руку, словно потерявшийся ребенок, — все это заставило Ноа задуматься, не слишком ли далеко он зашел в своих попытках освободить дух Иезекииля Коэна. Если он потерпит неудачу, все станет только хуже. В том
числе и для него самого — Ноа уже понимал, со смешанным
чувством радости и печали, что безнадежно влюблен. И теперь его судьба зависела от того, сумеет ли он обелить ее отца. Может, Розанна права, и душа Иезекииля Коэна и правда
дожидается на берегах Тибра, пока кто-нибудь ее упокоит? И
что, если другого пути это сделать не существует?
Когда синьора Альфьяра сказала Ноа, что ему звонят из
полиции, он разве что не молился, чтобы новости оказались
хорошими.
— Pronto1, — сказал Ноа в трубку, и комиссар Понциани
сразу перешел к делу.
— А, синьор Фримен. Эта история с майором фон Груббнером становится все запутаннее. Приходите ко мне в участок,
обсудим.
В участке комиссар тоже не стал тратить время на околичности:
— Злополучный день, который нас интересует, это ведь
пятое июля тысяча девятьсот сорок третьего года? Верно?
— Верно, — подтвердил Ноа.
— А вот это, — комиссар постучал пальцем по листу бумаги,
лежавшему перед ним на столе, — личное дело некоего майора Алоиза фон Груббнера, служившего в дивизии панцерваффе, которая в это время стояла в Риме. И здесь написано, что
он дезертировал, прихватив с собой кругленькую сумму казенных средств, и случилось это шестого июля сорок третьего. С тех пор его никто никогда не видел.
Комиссар откинулся на спинку кресла и улыбнулся.
1. Слушаю (итал.). (Здесь и далее — прим. перев.)

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

— Правда, интересно? Даже очень. Что скажете?
— Он не дезертировал, — ответил Ноа. — И деньги он тоже
не крал. Это с ними видели Иезекииля Коэна.
— Согласен. Я сильно подозреваю, что майора убили, и,
[247]
вернее всего, убили не просто так, а по идейным соображени- ИЛ 1/2022
ям, и потом забрали его деньги.
— Но где же тело? — возразил Ноа. — Неужели начальство
не рассматривало возможность убийства и тело не искали?
— Искали. Но у майора фон Груббнера была немного, — комиссар покрутил в воздухе рукой, подыскивая верное слово, —
подмоченная репутация в его гражданской жизни. То небольшая растрата, то подлог — словом, довольно грешков, чтобы
усомниться в его благонадежности. Могу предположить, что искали его недолго. Но если бы они могли осмотреть дно Тибра...
— Думаете, он там?
— Там, или в каком-нибудь подвале, или зарыт где-нибудь в
землю. Да, я знаю, о чем вы думаете, синьор Фримен. Иезекииль Коэн не похож на того, кто способен убить, ограбить и
избавиться от трупа. Но такими доводами вряд ли можно утихомирить враждебно настроенную толпу. Это всего-навсего
предположение. А когда людей душит ненависть, одних предположений мало. Боюсь, ваше расследование, как ни печально, зашло в тупик.
Ноа покачал головой.
— Портфель с деньгами. Его ведь так и не нашли. Мне рассказали, что, когда тело Иезекииля Коэна обнаружили в театре Марцелла, где его бросили партизаны, портфеля там не
было. Куда же он делся?
Комиссар пожал плечами.
— Наверняка его взяли те, кто застрелил Коэна.
— А может, портфеля там и вовсе не было. Ни один человек
не упоминал, что видел портфель тогда или после. Ни один человек ни разу не обмолвился — даже когда война уже закончилась и за это ничего не грозило — о том, что деньги, выделенные на борьбу с Сопротивлением, послужили его делу. А вам не
кажется, что случись такое взаправду, эта история стала бы народным преданием и все бы наперебой ее рассказывали?
— Возможно. Но опять же, это только предположение.
— И поскольку больше у меня ничего нет, от него я и буду
плясать.
— А вы настырный человек, синьор Фримен, — комиссар
со сдержанным восхищением покачал головой. — Что ж, если
вам нужна будет помощь, сразу же обращайтесь ко мне. Да,
очень настырный. Кое-кому из моих коллег не повредила бы
ваша настойчивость.

[248]

Триллер

ИЛ 1/2022

Как только Розанна узнала, о чем Ноа говорил с комиссаром, она в ту же минуту захотела всем об этом рассказать.
— Разве это не доказательство? Что бы там ни произошло,
отец ни в чем не виноват. Ведь так?
— Мы с тобой это знаем, да. Но не забывай: твоего отца видели с портфелем в руках. И пока мы не найдем этому объяснение, никакие другие доказательства ему не помогут.
— Но мог же он найти портфель случайно. Возможно же и
такое?
— Вряд ли, — ответил Ноа. — И зачем он нес его к театру
Марцелла? И вообще, что это за театр такой?
— Ты еще там не был? Это тоже античная руина, вроде Колизея, только поменьше.
— Отведешь меня?
— Сейчас не могу. Не могу уйти из пансиона, пока не вернется синьора Альфьяра. Но это близко. Чуть дальше синагоги по виа дель Портико. Тебе нужен дом номер тридцать девять. Ты сразу его увидишь.
Выйдя на улицу, Ноа увидел Джорджо Коэна, тот разгружал грузовик с продуктами. Он был где-то лет на десять старше сестры, крупного телосложения, с шаркающей походкой
и приятными чертами лица, кожа на котором, впрочем, обвисла из-за постоянного пьянства, его отечные щеки покрывала многодневная щетина. Несмотря на обрюзглый вид,
Джорджо без труда взвалил на плечо мясную тушу и понес ее
в дом. Проходя мимо, он посмотрел на Ноа затравленными,
измученными глазами, и Ноа стало его жалко. Розанну ненависть, которую питали к ее отцу, больно ранила, а Джорджо
она попросту раздавила. Как бы ни обернулось дело, надежд
вернуть этого бедолагу к жизни было мало.
За синагогой Ноа сразу же нашел виа дель Портико, но
вот перед домом под номером 39 он остановился в растерянности. Ничего хоть сколько-нибудь похожего на Колизей он
не видел — тут вообще не было руин. Перед ним стоял лишь
старый многоквартирный дом, какие в избытке встречаются
в захудалых районах Нью-Йорка на Манхэттене.
Ноа изучил фамилии под дверными звонками, словно среди них мог отыскаться ответ на его вопрос, а затем заглянул в
выложенный плиткой коридор. Пышногрудая девица с ребенком на руках прошла по коридору, и Ноа ей улыбнулся.
— Театр Марцелла? — с сомнением в голосе спросил
Ноа. — Dove? 1

1. Где? (Итал.)

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

Девушка тоже улыбнулась и что-то сказала, но американец
ни слова не понял и лишь покачал головой, на что она свободной рукой описала в воздухе полукруг.
— А, сзади, — сообразил Ноа. — Спасибо. Grazie.
[249]
Театр и правда находился за домом. И Ноа он показался ИЛ 1/2022
чуть ли не самым невероятным зданием во всем этом невероятном городе. Розанна очень точно описала театр: мрачные серые развалины уменьшенного Колизея. Но в эту руину встроили жилой дом, из-за чего нетронутой осталась лишь часть
полукруглой стены, которую можно увидеть, обойдя здание.
Установленные один на другой ряды каменной кладки, колонн и арок, оставшиеся с античных времен, скрылись за фасадом дома, с улицы их было не видно. Ноа заметил, что даже
верхнему ярусу древнеримской постройки нашли применение.
Его обложили кирпичом, в стенах сделали окна, в некоторых
горел электрический свет. Здесь жили люди. Они заходили с
улицы, шли по коридору с плиткой, поднимались по лестнице
и попадали в кухни и спальни, стены которых были воздвигнуты рабами империи две тысячи лет назад. Не увидь Ноа театр
своими глазами, он бы и сам не поверил, что такое возможно.
Возле дома раскинулся пустырь — огромный кусок поросшей сорняками рыхлой земли. Ловко пиная мяч по этому полю, играли в футбол мальчишки. На разбросанных тут и там
обломках мраморных колонн сидели женщины с детскими
колясками. Неподалеку увядшая матрона раскладывала на газетном листе обрезки мяса, а вокруг нее с голодным огоньком
в глазах наворачивали круги кошки, избалованные римские
бандиты, дожидавшиеся приглашения к обеду.
Ноа попытался представить, как двадцать лет назад Иезекииль Коэн прибежал сюда посреди ночи с портфелем, украшенным двуглавым орлом. Наверняка у него было здесь какое-то
дело, иначе стал бы он дожидаться, пока его разыщет и убьет
жаждущий мести партизан. Вот только какое дело? И с кем?
Вряд ли с кем-то из дома: с этой стороны Ноа не видел входа.
Нижний уровень театра Марцелла представлял собой ряд
арочных проемов, через которые давным-давно зрители попадали к арене. Ноа не спеша прошелся вдоль арок. Все они забраны тяжелыми железными воротами, за ними — выложенные из
кирпича гроты, — словом, внутрь не забраться никак. За прутьями ворот видны обломки колонн и статуй: головы, руки, торсы,
обернутые в тоги; ветер времени нанес сюда грязные обрывки
бумаги. И лишь в одном из этих затхлых гротов Ноа разглядел
признаки жизни. На куске мрамора горой лежали учебники,
куртки и свитера — надо полагать, их сюда спрятали мальчики,
чтобы никто не взял их вещи, пока сами они гоняют мяч.

[250]

Триллер

ИЛ 1/2022

Именно, чтобы никто не взял. С чуть ли не дрожащими от
волнения руками Ноа подошел к решетке ближе. Железные
прутья поднимаются от земли почти до самого свода. И стоят
они так часто, что даже ребенку между ними не пролезть; увесистый замок давно покрылся ржавчиной, а цепь, на которой он
висит, выдержит даже небольшой якорь. Ни подлезть, ни перелезть невозможно, и все-таки мальчишки как-то это сделали. Чудеса, да и только. Но чудо могло случиться и одной июльской
ночью двадцать лет назад.
Когда Ноа окликнул мальчишек, они еще какое-то время
попинали мяч и только потом, хоть и с опаской, но подошли
к воротам. Отчаянно жестикулируя, Ноа сумел-таки донести
до юных футболистов свои вопросы, но прежде чем они открыли ему тайну, пришлось расстаться с пачкой сигарет и
всеми монетами, что нашлись в кармане.
Один из мальчишек, улыбнувшись во весь рот, схватился за
прут и с видимым усилием выдернул его из паза в перекладине,
скреплявшей ворота снизу. Теперь прут держала только верхняя перекладина. Мальчишка отвел его в сторону и проскочил
в образовавшийся зазор. Потом он вылез обратно, вставил прут
на место и протянул руку, мол, заслужил еще одну сигарету.
Вооружившись разговорником, Ноа начал опрос свидетелей. Как давно установили эти ворота? Ребята почесали в затылках и переглянулись. Давно. Ворота здесь, сколько они себя
помнят. И при их отцах ворота тоже уже были. Очень давно.
А как давно расшатался прут? Давно уже можно пролезть
через ограду, если знаешь секрет? Тоже очень давно. Все
1
ragazzi в округе знают про это, и отцы их тоже знали.
А есть еще ворота, через которые можно вот так пролезть?
Нет, больше нету. Только через эти.
Ноа отпустил мальчишек, показав им пустые руки, — ни
сигарет, ни мелочи у него не осталось, сел на одну из колонн,
облюбованных матерями с детьми, и стал ждать. Ребята еще
долго бегали с мячом по полю, но в конце концов забрали
свой скарб и разбрелись по домам. Тогда Ноа, воспользовавшись их секретом, проник в грот и начал медленно и методично исследовать его темные углы.
Не заботясь о чистоте рук и одежды, он разгребал бумажные завалы и аккуратно ощупывал землю под и между осколками мрамора и статуй. В дальнем углу, отодвинув в сторону
мусор, он обнаружил расчищенную площадку. Начав от стены, Ноа, стоя на коленях, сантиметр за сантиметром шарил
по кремнистой земле руками. Вдруг ему попалась небольшая,
едва заметная впадинка. В гроте было холодно, и все же у Ноа
на лбу выступил пот — пришлось утереть его платком.
1. Мальчишки (итал.).

В пансион “Альфьяра” детектив привел с собой раввина, тот
никак не мог взять в толк, откуда такая срочность, и сильно
запыхался, пока бежал за Ноа по улицам. Розанна встретила
их за своей стойкой. Она обеспокоенно посмотрела на перепачканные руки Ноа, на полосы грязи на его лице. Раввина
девушка не удостоила и взглядом. Он был враг, он не верил в
честность Иезекииля Коэна. Она не отводила глаз от Ноа.
— Что с тобой? — спросила Розанна. — Что случилось? Ты цел?
— Цел. Скажи, ты что-нибудь рассказывала Джорджо про
фон Груббнера? Про мой разговор с комиссаром?
— Нет.
— Вот и хорошо. Где он?
— Джорджо? Кажется, на кухне. А что? Зачем он тебе?
— Пойдем со мной, и сама все узнаешь. Только ничего не
говори. Ни слова, ясно? Говорить буду я.
На кухне Джорджо безучастно возил шваброй по полу.
Увидев вошедших, он замер и мутными от удивления глазами
уставился на них. Пора, решил Ноа. Медлить нельзя, все случится сейчас или никогда.
— Джорджо, — сказал он, — у меня для тебя новости. Хорошие новости. Твой отец никого не предавал.
Неприязнь промелькнула в мутном взгляде Джорджо.
— Я всегда это знал, синьор. Но вам-то что за дело?
— Он никого не предавал, Джорджо. Это сделал ты.
Розанна раскрыла рот. Джорджо сочувственно покачал головой.
1
— Только послушайте. Basta, signore. Basta . Мне работать
надо.
— Ты уже поработал двадцать лет назад, — не унимался
Ноа. — А когда отец отобрал у тебя деньги, которые тебе заплатили за твою работу, ты проследил за ним и убил его.

1. Довольно, синьор. Хватит! (Итал.)

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

Ноа повел пальцами вдоль углубления: впадинка несколько
раз повернула, обозначив на земле прямоугольник, в который
могло поместиться человеческое тело. Однажды по долгу службы детектив Ноа Фримен уже находил похожий прямоугольник на поросшем сорняками дворе перед одной хибарой в [251]
Бронксе, и из земли тогда выкопали то, что и могли только вы- ИЛ 1/2022
копать. Не случится сюрприза и здесь, в театре Марцелла, — в
этом Ноа был уверен. Его так и подмывало раздобыть лопату и
начать рыть самому, но, конечно же, это должна сделать полиция. Однако прежде чем сообщить в полицию, следовало собрать воедино все найденные кусочки головоломки и предъявить их надежному свидетелю...

[252]

Триллер

ИЛ 1/2022

Джорджо и глазом не повел, услышав в свой адрес ложное
обвинение. Наоборот, он даже воспрянул духом, но Ноа это
было на руку. Именно так ничего не подозревающий зверь
подходит все ближе и ближе к капкану. Только вот было больно видеть, что Розанна, бегавшая глазами с обвинителя на обвиняемого, готова в любую минуту упасть в обморок. Лицо
раввина выражало тот же немой ужас.
Джорджо обернулся к ним.
— Вы слышали? — спросил он с плохо скрываемой насмешкой в голосе. — Теперь я еще и убийца. Оказывается, я убил
родного отца.
— На глазах у свидетеля, — тихо сказал Ноа.
— Ну конечно же! И кто же этот свидетель, синьор?
— Тот, кто только что все рассказал полиции. И скоро его
приведут сюда, чтобы он мог ткнуть в тебя пальцем. Майор
фон Груббнер.
— Ну, это уже совсем наглая ложь! — обрадовался Джорджо. — Майор давно мертв. В земле лежит, слышите меня? И
все, что вы тут наговорили...
Есть звери, которые, угодив в западню, будут бороться до
последней капли крови и даже отгрызут себе лапу, лишь бы
вырваться на свободу. Но есть и такие, кто, стоит капкану захлопнуться, сразу же теряют волю к жизни, становятся дрожащими кусками плоти, безропотно ждущими конца. И
Джорджо, судя по всему, был из второй породы. Его голос
оборвался, лицо обмякло и посерело. Швабра с грохотом выпала из обессилевших рук. Розанна хотела было подойти к
брату, но Ноа удержал ее, схватив за руку.
— Откуда ты знаешь, что он умер, Джорджо? — спросил
Ноа. — Он и правда мертв и лежит в земле, но откуда ты это
знаешь? Этого никто не знал. Только ты. Откуда же, я спрашиваю.
Джорджо пошатнулся и прислонился к стене.
— Это ты убил фон Груббнера и забрал деньги, — продолжил
Ноа. — А когда твой отец решил от них избавиться, партизаны
обвинили его в доносе и застрелили. А ты стоял рядом и ничего им не сказал. Так что, выходит, ты тоже виновен в его смерти. Вот что гложет тебя с того самого дня, как его убили.
— Джорджо! — вскричала Розанна. — Почему ты им ничего
не сказал? Почему? Почему?
— Потому что, — сказал Ноа, — тогда бы они узнали, кто донес на самом деле. Эти деньги тебе заплатили за сведения, да,
Джорджо?
Из груди Джорждо вырвался стон.
— Да.

Когда наконец прибыл комиссар Понциани со своими людьми, они все ждали у ворот в театре Марцелла. И не только они.
Раввин и Карло Пиперно, продавец открыток, и Вито Леви,
мясник, и еще многие из тех, чьи имена значатся в свитках синагоги. И жильцы театра Марцелла, любопытствующие узнать, что происходит у них во дворе, и мальчишки-школьники,
и досужие зеваки.
Ноа отметил, что комиссар знает свое дело. Он взял с собой не только двух сильных молодых карабинеров, чтобы те

Стенли Эллин. Преступление Иезекииля Коэна

— Ты? — задумчиво произнесла Розанна, не сводя с брата
глаз. — Это был ты?
— У меня не было выбора. Не было. Он пришел ко мне,
этот немец. Сказал, что все знает. Знает, что я из Сопротив[253]
ления. И что если я не скажу, где они прячутся, меня убьют. А ИЛ 1/2022
если скажу, то буду жить. И меня наградят.
Сломленный силач раскинул в отчаянии руки и, шатаясь,
шагнул к Розанне, но Ноа преградил ему путь.
— Зачем ты убил фон Груббнера?
— Он меня обманул. Когда партизан схватили, я пошел за
деньгами, а он рассмеялся мне в лицо. Потребовал, чтобы я
рассказал и про остальных. Тогда и только тогда он заплатит.
И я его убил. Он отвернулся, а я поднял с земли камень и ударил его по голове, потом еще раз и еще, еще. Я закопал его за
решеткой — только ragazzi знают, как через нее пролезть, и
там его никто не найдет.
— Но ты забрал его портфель, доверху набитый деньгами.
— Да, но только чтобы отдать его отцу. Я все ему рассказал.
Все. Клянусь. Я хотел, чтобы он меня избил. Или даже убил
меня, если это хоть что-то исправит. Но он меня не тронул.
Только и сказал, что деньги надо вернуть. Кроме чести его
ничего не волновало! Она-то его и погубила. Он был помешан
на чести! Кто еще понес бы деньги мертвецу?
У Джорджо подкосились ноги. Он рухнул на колени и принялся молотить кулаками по полу.
— Кто еще? — простонал он. — Кто?
Раввин посмотрел на Ноа с мольбой во взгляде.
— Он был совсем еще ребенок, — сказал он с надрывом. —
Совсем ребенок. Разве можем мы винить детей в злодеяниях,
к которым сами их принуждаем?
Затем недоуменно добавил:
— А что же стало с деньгами? Что Иезекииль Коэн с ними
сделал? Где они?
— Думаю, это мы скоро узнаем, — ответил Ноа.

[254]

Триллер

ИЛ 1/2022

провели эксгумацию, но и еще подчиненных, которые смогут
сдержать возбужденную толпу.
Не было одного Джорджо. Он лежал, лицом к стене, на
больничной койке на острове Тиберина. Как сказал врач,
Джорджо хотел умереть, но он не умрет. Он будет жить, и ему
помогут провести грядущие годы с пользой. Может статься,
работа в больнице, помощь несчастным и обездоленным вернет ему чувство собственного достоинства. Когда придет время, врач обо всем позаботится.
Ноа смотрел, как полицейские сбили с ворот замок и со скрежетом ржавых петель открыли створки. Он взял Розанну за запястье и подтянул к себе: сзади напирала толпа. Это все благодаря ей, подумал Ноа. Ее вера все-таки сдвинула горы, и, если
рядом с ним будет кто-то, чья вера в него никогда не пошатнется, он сможет вернуться домой, и все лицемеры будут ему нипочем. Чтобы жить дальше, не нужно одобрение большинства,
нужна лишь неколебимая вера одного-единственного человека.
Полицейские развесили в гроте лампы. Осмотрели землю
и под чутким надзором комиссара принялись аккуратно орудовать лопатами.
— Faccia attenzione, — раздавал указания комиссар. —
Adagio. Adagio 1.
У стены выросла куча земли. Полицейские отложили лопаты в сторону. Опустившись на колени, они стали раскапывать
яму руками. Пока наконец из-под земли не показалось тело: голые кости, оскал проломленного черепа. И сгнившие лохмотья военной формы.
В слепящем свете ламп Ноа увидел, что останки тревожили
уже не в первый раз. На груди у скелета лежал небольшой тронутый гниением кожаный портфель с потемневшим двуглавым
орлом. Портфель разошелся по всем швам, лежавшие внутри
него купюры слепились и стали похожи на бесформенные куски глины, но это, несомненно, были те самые деньги. Двадцать
лет назад Иезекииль Коэн разрыл землю на еще свежей могиле
майора Алоиза фон Груббнера и вернул ему деньги. И с тех самых пор они были неразлучны.
Вдруг Ноа понял, что слышит голос раввина. Затем раздался еще один голос и еще один, и все они слились в густое звучание хора. В молитву, которая, как подумалось Ноа, была древнее, чем самые древние руины Рима. Это был кадиш, еврейская
молитва об усопших, и сейчас ее возносили к небу в память об
Иезекииле Коэне, наконец-то обретшем упокоение.

1. Будьте внимательны. Не спешите (итал.).

Ничего смешного

Кристофер Морли
[255]
ИЛ 1/2022

Эссе, рассказы

В 1921 году тридцатилетнему писателю Кристоферу Морли по настоянию
издателей пришлось, с трудом преодолевая скромность, граничившую с застенчивостью, продиктовать несколько строк, которые можно назвать автобиографическими:
“Родился в Хаверфорде (Пенсильвания) в 1890 году. Отец — профессор математики и поэт, мать — музыкант, поэт и замечательный повар. Интеллектуальное окружение и хорошее питание мне сильно мешали. Меня
всегда слишком хорошо кормили. Великая литература зиждется на пустом
желудке. Моим самым большим достижением является то, что президент
колледжа попросил меня как-то прочитать курс лекций о Чосере.
Когда я окончил гуманитарный колледж в Хаверфорде в 1910 году, комитет президентов колледжей Мэриленда проявил великодушие, направив
меня в Оксфорд и назначив мне стипендию Родса. В Оксфорде я научился
пить шанди. Вернувшись из Англии в 1913 году, я начал работать в фирме
“Даблдей, Пейдж и Ко” в Гарден-Сити. <...> Мое любимое развлечение —
блуждать по букинистическому магазину Лири в Филадельфии. Моя самая
заветная мечта — обзавестись какой-нибудь лодкой, написать хороший

© Christopher Morley, 1918, 1919, 1920, 1921
© Михаил Матвеев. Перевод, вступление, 2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

Перевод и вступление Михаила Матвеева

[256]

Ничего смешного

ИЛ 1/2022

роман и около тридцати пьес, каждая из которых продержится на Бродвее
в течение года. Я писал рецензии на книги, передовицы, заметки о театре,
служил репортером, библиотекарем, работал в книжном магазине и читал
лекции”.
Несмотря на то, что эта заметка появилась в книге Морли “Сливовый пудинг”, когда его литературный багаж насчитывал почти десяток книг, Морли действительно скромен, немногословен и застенчив настолько, что забывает или не считает нужным упомянуть, что в Оксфорде он пристрастился не
только к шанди, но и к стихосложению и опубликовал свою первую книжку — сборник стихотворений “Восьмой грех”. Названием сборника Морли
отсылает читателей к высказыванию Китса в одном из его писем: “Нет более тяжкого греха, не считая семи смертных, чем мнить себя великим поэтом”. Морли впоследствии любил вспоминать слова своего наставника в
оксфордском Нью-колледже, сказанные им при чтении этого юношеского
сборника: “Несомненная польза от сочинения стихов в молодости заключается в том, что эти стихи улучшают стиль прозы в зрелые годы”.
Морли не только удалось счастливым образом избежать “восьмого греха”, но и отточить стиль своей прозы, да и стихосложения, не дожидаясь
зрелости.
Мы не можем сказать, обзавелся ли Морли лодкой, но все остальные
его мечты сбылись. За свою творческую карьеру Морли написал 64 книги.
Среди них несколько романов, сборников стихов, рассказов, эссе, пьес, путевых заметок. Последняя его книга “Деликатес для джентльменов” вышла
в 1955 году за два года до его смерти. Но, пожалуй, самое известное его
произведение — роман “Китти Фойл” (1939). Роман имел грандиозный успех и годом позже был экранизирован, а исполнительница заглавной роли
Джинджер Роджерс получила “Оскар”.
Морли был литератором (man of letters), человеком книги в самом полном и буквальном смысле этого слова. Он жил среди книг, он жил ради книг.
“Господи! — восклицает Роджер Миффлин, персонаж первого романа
Морли ‘Парнас на колесах’, опубликованного в 1917 году. — Когда вы продаете человеку книгу, вы продаете ему не только двенадцать унций бумаги, чернил и клея — вы продаете ему совершенно новую жизнь. Любовь,
дружбу, юмор, корабли в ночном море — и все это небо, и всю эту землю.
Конечно, если это настоящая книга, я имею в виду”. И далее в той же книге Морли пишет: “Хорошая книга, как Ева, должна появиться откуда-то из
третьего ребра: в ней должно биться сердце”. “Это можно назвать кредо
Морли, — утверждают его издатели и коллеги, — в каждой его книге есть
сердце, и это — его сердце”. Своему постулату Морли неукоснительно следовал на протяжении всей своей творческой деятельности. Сердце автора,
его душа присутствуют не только в романах, рассказах, но и в его коротеньких эссе, литературных заметках, газетных колонках и путевых очерках.
Британская энциклопедия назвала его работы “жизнерадостным и
энергичным проявлением английского языка”. Возможно, Морли — один
из немногих писателей, кто приложил немало усилий, чтобы постараться

1. Свое название клуб взял из повести Конан-Дойла “Знак четырех”.
Команда с Бейкер-стрит — это группа мальчишек, юных помощников
Холмса, возглавляемых Уиггинсом. В русском переводе их называют
“Нерегулярные полицейские части с Бейкер-стрит”.

[257]
ИЛ 1/2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

опровергнуть известное высказывание Бернарда Шоу: “Англия и Америка — две нации, разделенные общим языком”.
Морли был ярким, если не сказать выдающимся представителем той
уходящей в прошлое книжной культуры, которая сейчас давно и безвозвратно утрачена. В эссе “О посещении книжных магазинов” Морли замечает, и едва заметная тень ностальгии витает над этим высказыванием:
“Есть рыцарственные души, для которых посещение книжного магазина превращается в своего рода рыцарское странствие. Они идут туда не потому, что им нужна какая-то определенная книга, а потому, что, может быть,
какая-то книга нуждается в них”.
Великое множество книг нуждалось в Морли. Его главный талант —
это редкий талант читателя. Неслучайно в 1920—1930-е годы его считали одним из величайших литературных импресарио Америки.
Действительно, Морли во многом способствовал расцвету литературной сцены Америки. Он вел чрезвычайно популярную и влиятельную колонку в “Нью-Йорк Ивнинг Пост” под названием “Боулинг-Грин”, из которой впоследствии возникло “Субботнее книжное обозрение”. Морли
отбирал книги и писал рецензии для клуба “Книга месяца”, его талант литературного критика помог сформировать литературные вкусы целого поколения американских читателей — от широкой публики до самых взыскательных ценителей книги. Морли основал знаменитый клуб поклонников
1
Шерлока Холмса “Команда с Бейкер-стрит” .
Среди его друзей и соавторов были такие писатели, как Дон Маркиз и
Огден Нэш, с которыми он сотрудничал на ниве литературы смеха. Он пропагандировал творчество Джозефа Конрада и приложил немало усилий
для признания Уолта Уитмена великим американским поэтом, он редактировал весьма авторитетный сборник цитат Бартлетта, и цитаты из его собственных произведений заняли достойное место на страницах последующих изданий сборника. Его афористичные, яркие и очень емкие
высказывания цитируют довольно часто.
Дон Маркиз как-то написал о книге Морли “Шанди”: “Это вообще самая
восхитительная вещь, которая попадала мне в руки за долгое время. Но я
едва ли осмелился бы сказать об этом, пока вел колонку, потому что одна
из глав книги посвящена мне. Замечательная глава... и все остальные почти так же хороши...”. Все главы действительно хороши так же, как и в других сборниках Морли, имеющих “сочные” названия: “Пирог с начинкой”
или “Хорошо набитая трубка”, или уже упомянутый “Сливовый пудинг”.
Они неизменно намекают на необычное, но гармоничное содержание. Рассказы из жизни обитателей пригородов соседствуют с очерками о писателях и книгах и “философскими” рассуждениями о лени или об Истине.

[258]
ИЛ 1/2022

Причем, проявив определенную смелость в оценках, кавычки в слове “философскими” можно было бы и опустить.
Сейчас может показаться, что творчество Морли осталось в прошлом и
память о нем исчерпывается лишь цитатами в справочниках и словарях.
Но это не совсем так. Как сказал Кеннет Маккормик, редактор издательства “Даблдей”, хорошо знавший и любивший Кристофера Морли, он не может согласиться с тем, что Морли “основательно забыт”, и справедливо добавляет: “Очень немногие авторы имеют такое сообщество преданных
читателей”.

Из сборника
“Пирог с начинкой ” (1919)

Ничего смешного

Синтаксис для циников
Грамматика женского языка
Женский язык состоит из слов, которые следуют одно за другим с невероятной скоростью, с редкими паузами на утренние спектакли. Назначение этого языка состоит в том, чтобы
мысль: 1) скрыть и 2) стимулировать. Довольно часто в результате произнесения определенного количества слов в уме
говорящего может появиться какая-то мысль. Такой вариант
предпочтителен, но вовсе не обязателен.
МЫСЛЬ определить невозможно, но она инстинктивно
распознается даже теми, для кого она остается явлением совершенно непривычным.
ЧАСТИ РЕЧИ: существует пять частей женской речи — существительное, местоимение, прилагательное, глагол и междометие.
СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ — это что-то, что можно на себя
надеть, или кто-то, кто предоставляет то, что можно на себя
надеть, или то место, куда это нужно на себя надеть. Например, шляпка, муж, опера. Женские существительные имеют
только единственное число.
МЕСТОИМЕНИЕ — это Я.
ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ: есть только четыре женских прилагательных — прелестный, симпатичный, милый, ужасный.
Иногда они усиливаются наречием “совершенно”.
ГЛАГОЛЫ бывают двух видов — активные и пассивные.
Активные глаголы выражают действие, пассивные — страсть.
Все глаголы женского рода неправильны и повелительны.

[259]
ИЛ 1/2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

МЕЖДОМЕТИЯ: существуют два междометия — “Черт побери!” и “Бог ты мой!”. Мужской язык гораздо богаче междометиями.
СКЛОНЕНИЕ: склонение в женском языке парадоксальным образом приобретает форму отклонения. Существует
три вида отклонения: 1) сказать “нет”; 2) сказать “ да ”, имея в
виду “нет”; 3) ничего не сказать.
СПРЯЖЕНИЕ: это то, что происходит с глаголом в ходе
беседы или совершения покупок. Глагол начинает день совершенно невинно в качестве глагола “пойти” во фразе “пойти в город”. Едва попав в город, глагол превращается в “смотреть”, например “смотреть на витрины магазинов”. Затем он
быстро приобретает форму “покупать” или “платить”. Такое
спряжение нередко сопровождается выразительным “выгодно”. Примерно в начале следующего месяца глагол вдруг появляется в мужском лексиконе в той же самой или искаженной форме, слегка усиленный междометием.
БЕСЕДА на женском языке состоит из набора слов, с невероятной частотой вибрирующих или колеблющихся между
двумя особами. Предмет любой беседы всегда носит обвинительный характер, например “Миссис Эдвардс не разбирается в шляпах”. Большинство бесед состоит из неопределенного количества предложений, правда, порой бывает трудно
сказать, где заканчивается одно предложение и начинается
другое. Возможно даже наложение двух предложений друг на
друга. Когда такое случается, беседа называется диалогом.
Предложение может быть сколь угодно длинным и завершается только физиологической необходимостью сделать вдох.
ПРЕДЛОЖЕНИЯ: предложение может быть определено
как группа слов, произносимых последовательно, чтобы выразить мнение или эмоцию, но без какой бы то ни было логической связи. Ряд предложений, если они произносятся без
остановки, становится беседой. Беседа, продолжающаяся более часа, превращается в сплетню. Сплетня, когда ею делятся
несколько человек, называется секретом. Секрет — это то,
что известно большому и постоянно растущему числу людей.
ПИСЬМА: женский язык, когда он положен на бумагу огрызком карандаша и невнятной хирографией, известен как
письмо. Письмо по мере возможности должно быть написано
на бумаге розового или лимонного цвета грубой выделки с неровными краями и с золоченой монограммой. Оно должно
быть написано с большой скоростью, содержать не менее десяти восклицательных знаков на странице и три подчеркнутых прилагательных в каждом абзаце. Глагол может быть
прибережен для постскриптума.

[260]
ИЛ 1/2022

Вообще говоря, изучающие женский язык согласны с тем,
что правила его грамматики и синтаксиса подчиняются индивидуальным капризам и прихотям и очень трудно установить
для них какие-либо общие законы. Чрезвычайная скорость, с
которой используется этот язык, а также привлекательность
и личное обаяние его носителей приводили в замешательство даже самых внимательных исследователей. Глоссарий специальных терминов и идиом женского языка представлял бы
огромную ценность для мужей всего мира, но сомнительно,
что такой труд когда-либо будет опубликован.

Титания и равноденствия

Ничего смешного

—Ч

ТО такое равноденствие? — спросила Титания.
Я притворился, что не слышу ее, и пылко молил
Создателя, чтобы этот вопрос исчез из ее головы.
Иногда ее вопросы, если их игнорировать, вытесняются какойнибудь другой мыслью, которая вдруг овладевает ее деятельным
умом. Я бодро зашуршал газетой и постарался надежно укрыться за ее страницами.
— Да, — пробормотал я, собрав все свое мужество, — восхитительно, восхитительно! Дорогая, твои обеды просто восхитительны. — Тем временем я лихорадочно бегал взглядом по колонке с викторинами, чтобы понять, не поможет ли мне
ценный поток популярных сведений. Но этого не случилось.
Ясные карие глаза пристально смотрели на меня c противоположной стороны стола. Я чувствовал их взгляд даже сквозь
рекламу весенних пальто.
— Что такое равноденствие?
— Наверное, я забыл спички наверху, — сказал я и отправился за ними наверх. Наверху я оставался минут десять в надежде,
что за это время она найдет какую-нибудь другую тему для разговора. Между тем времени я даром не терял, повсюду разыскивая книжку “Миллион детских почему”, пока не вспомнил, что
она лежит под ножкой обеденного стола вместо отломившегося ролика.
Когда я снова прокрался в гостиную, то поспешно предложил сыграть в двойной “Кэнфилд”1, но Титанию не так просто было сбить с толку. Глядя на меня тем пронзающим карим
взглядом, который заставил бы смягчиться даже модистку,
она спросила:
1. Пасьянс “Кэнфилд” — старинный пасьянс очень высокой сложности. (Здесь
и далее — прим. перев.)

1. Линия Мэйсона—Диксона — граница между штатами Пенсильвания и
Мэриленд, символизировала границу между свободными и рабовладельческими территориями.
2. Бейсбольные матчи между одними и теми же командами, проводимые в
один день.

[261]
ИЛ 1/2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

— Что такое равноденствие?
Я попытался легкомысленно отмахнуться.
— Что-то вроде будильника, — сказал я, — который дает
знать луку и прочим растениям, что пора вставать.
— Думаю, что это не так. Скажу честно, Боб, — заявила
она, — я хочу это знать. Это что-то о равенстве дня и равенстве ночи, не так ли?
— В равноденствие, — строго сказал я, надеясь внушить ей
благоговейный трепет, — день и ночь равны по своей продолжительности. Но только в одну единственную ночь. На следующий день солнце в перигелии становится ниже, неравенство возвращается. Рабочий день намного длиннее
наступающей за ним ночи, которая предназначается для отдыха, и это хорошо известно каждому труженику.
— Да, — сказала она задумчиво, — но как это происходит? В
этой статье говорится о том, что в Северном полушарии дни
становятся длиннее, а в Южном — короче.
— Конечно, — согласился я, — к югу от линии Мейсона—
Диксона1 условия совершенно иные. Но если говорить о нас,
Солнце, вращаясь вокруг Земли, отбрасывает благодетельную тень, которая обычно расценивается нами как повод закончить работу. Эта тень...
— Я думала, что Земля вращается вокруг Солнца, — сказала
она. — Разве не это доказал Галилей?
— Впоследствии выяснилось, что он ошибся, — сказал я. —
Именно это и стало причиной всевозможных неприятностей.
— Каких неприятностей? — спросила она с большим интересом.
— Ну, они с Сократом выпили цикуту, или их утопили в бочке с мальвазией, я уж и забыл, что именно с ними случилось.
— А после равноденствия, — спросила Титания, — дни становятся длиннее?
— Совершенно верно, — сказал я, — это необходимо, чтобы проводить сдвоенные матчи2. А теперь, когда переход на
летнее время вступил в силу, никакие равноденствия нам
больше не понадобятся. Весьма вероятно, что Советы или
президент Вильсон, или кто-нибудь еще их отменят.
— 21 июня — самый длинный день в году, не так ли?
— День перед получением зарплаты всегда самый длинный.

[262]
ИЛ 1/2022

— А ночь, когда забастовал повар, всегда самая длинная
ночь, — парировала она, почувствовав спортивный азарт.
— Настанет день, — пригрозил я ей, — когда Земля перестанет вращаться по своей орбите или вокруг своей оси, или как
там это называется, и тогда мы будем подобны Луне, разделенной на два враждебных полушария: одно — непреходящий
день, другое — непреходящая ночь.
Похоже, эта новость ее не слишком встревожила.
— Да, и бьюсь об заклад, я знаю, какую ты предпочтешь, —
сказала она. — Так что же насчет равноденствия? Почему
именно в эти дни происходят штормы?
Про равноденствие я совсем забыл, и ее слова застали меня врасплох.
— А! Это давняя традиция финикийских мореплавателей, —
сказал я, — но изобретение широты и долготы сделало все эти
равноденствия ненужными. Они приобрели дурную славу.
Смертельные ошибки в счислении пути просто уничтожили их.
— А прецессия1 равноденствий? — спросила она, погружаясь в свой журнал.
Это было чистой воды кокетство, но я держался стойко.
— Видишь ли, — сказал я, — в году бывает два равноденствия:
осеннее и весеннее. О них отлично осведомлены торговцы углем. Первое случается, когда они доставляют уголь, а второе —
когда получают за него плату. Как видишь, два раза в год, и так
на протяжении миллиона лет или около того — непрерывность
и последовательность впечатляют, не правда ли? Вот почему
все это называется процессией равноденствий.
Титания бросила на меня взгляд и рассмеялась, лицо ее
озарилось всеми цветами северного сияния.
— Не думаю, что ты осведомлен в этом вопросе больше,
чем я, — сказала она.
К сожалению, вынужден признать, что она права.

Ничего смешного

Истина
Порой наш разум бывает чрезвычайно активен, как-то на
днях мы решили поразмышлять об Истине.
С тех пор кое-кто из друзей обходит нас стороной.
Каждый человек знает, что такое истина, но выразить ее
невозможно. Выражение лица вашего слушателя, его глаза,

1. Прецессия — явление медленного смещения северного и южного полюсов на небесной сфере.

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

исполненные насмешки или сожаления, его нетерпеливое
ожидание или явное пренебрежение незаметно искажают вашу мысль. Вы ловите себя на том, что говорите то, что, как вы
полагаете, он ожидает от вас услышать, или (чаще) то, что он
[263]
ожидает, что вы никогда не скажете. Вы можете не осозна- ИЛ 1/2022
вать этого, но все происходит именно так. Для того чтобы
мир продолжал существовать, а человечество благоденствовало, природа устроила так, что Истина нечасто может быть
выражена словами.
Да и как узнать, что есть истина? Перед обедом вы думаете одно, но после активного приема солонины с луком
сияющий образ Истины внезапно искажается. И что тогда
истина?
Истину может постичь лишь тот, чей разум не обременен
тайным воздействием таких обстоятельств, как любовь, зависть, честолюбие, прием пищи, высшее образование или
лунный свет ранней весной.
Если бы человек жил в пустыне в течение полугода, лишенный еды, питья или общения, его разум мог бы освободиться от предрассудков и оказался бы в состоянии провозглашать Великие Истины.
Но даже тогда его представление о мире было бы искажено обилием песка и бесконечной чередой закатов.
Допустим, он бы выжил и доносил до нас свою Истину со
всей соответствующей случаю торжественностью, облачившись при этом в балахон индийского псевдопрорицателя, —
но и тогда даже для тех, кто внимательно его слушал, его послание не стало бы Истиной. Цвет лица, да и форма носов его
слушателей не смогли бы преодолеть его недосягаемую отчужденность.
Женщины владеют этой тайной. Истина никогда не должна быть высказана и никогда не должна быть услышана.
Истина — это рикошет предрассудка, отскочившего от
действительности.
Истина — это то, что у каждого человека сокрыто в глубине его души. Подобно устричной раковине, которую хозяйки
кладут в кухонный чайник, чтобы удалить известь из воды,
радужная устричная раковина Истины в душе человека малопомалу покрывается известковым налетом предрассудков и
слухов.
Все вышесказанное, скорее всего, истиной не является.

Из сборника
1
“Истории из шведского бюро ” (1921)
[264]
ИЛ 1/2022

Кофейник

Ничего смешного

Н

ИКОГДА не ссорьтесь за завтраком — это первая заповедь пассажиров пригородных поездов и их жен.
Разлука после ссоры гарантирует обоим душевные
муки на весь день и обычно влечет за собой частые звонки
по телефону, а также коробку вишни в шоколаде с мараскином, которую везут домой пятичасовым. Брак (говорят философы) — это раздел уголовного права, утверждающий, что
мужчины и женщины созданы равными. Но даже самый
прилежный наблюдатель супружеских перепалок и ссор
вряд ли сможет найти достаточно фактов в подтверждение
этого смелого предположения.
Гарри Беннет потягивал свой утренний кофе в мрачном
расположении духа. Аромат напитка внезапно улетучился: за
девяносто секунд до этого миссис Беннет убежала наверх в
слезах и расстроенных чувствах. Через пять минут ему пора
торопиться на поезд, а какой мужчина сможет успокоить расстроенную супругу за пять минут? Он доел свой тост без всякого аппетита, кисло поглядывая на изящную бело-голубую
вазочку из поддельного датского фарфора, наполненную мармеладом, и большой серебряный кофейник.
Вопиющее неравенство в семейной жизни терзало его душу. Почему он должен молча выслушивать едкие замечания
жены, тогда как малейшее его собственное недовольство сразу становится поводом для слез?
Он бросился наверх, чтобы сказать несколько утешительных слов. Дверь в спальню была заперта. Сострадание исчезло, и он, что-то злобно прорычав сквозь панели, поспешил на
поезд.
Это может показаться неразумным, но жизнь людей не
управляется разумом. Поэтому Гарри пришел к выводу, что
именно в серебряном кофейнике кроется причина всех их ссор.
Прежде чем Элейн Эддисон отдала ему руку и сердце, у
Гарри был соперник за честь окружить ее книжными и платяными шкафами, гортензиями в горшках и другими непременными атрибутами домашнего очага.

1. Бюро с убирающейся крышкой.

[265]
ИЛ 1/2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

Соперника Гарри звали Обри Эндрюс. Он был из тех людей, чей кожаный бумажник туго набит хрустящими зелеными
купюрами. Тогда как с трудом заработанные доллары Гарри
всегда валялись скомканными в карманах его брюк. Такое заключение может показаться тривиальным, но именно это разделяет два совершенно разных класса мужчин. Обри был высоким, темноволосым, холеным, играл на бильярде и был членом
весьма дорогих клубов. Нетрудно было предположить, что его
жена окажется вне досягаемости финансовых проблем. Он держал лошадь и занимался необременительной работой в офисе.
Гарри... Гарри аристократом не был. Он упорно трудился
ради заработка, а зарабатывал он не так уж много. Он не был ни
высоким, ни темноволосым, ни холеным. Но он был добродушным, симпатичным, благородным парнем и, к всеобщему удивлению, в том числе и своему собственному, заполучил Элейн.
Я думаю, что Теннисон приложил к этому немало усилий.
Гарри все еще читал Теннисона, хотя этот замечательный поэт
уже давно вышел из моды. Гарри настойчиво продолжал повторять все то, что Теннисон сказал об Элейн, и наконец Элейн не
устояла, воскликнула: “Мой Ланселот!” — и упала в его объятия.
Обри преподнес им в качестве свадебного подарка великолепный серебряный кофейник и вскоре поступил на службу сначала на мексиканскую границу, а затем и во Францию,
отчего в сознании Элейн стал фигурой героической и легендарной, окруженной грезами минувших девичьих дней.
Кофейник был изумителен! Это была самая красивая вещица в маленьком пригородном домике, за исключением, разумеется, самой Элейн. Под сияющим сосудом стояла спиртовая
горелка, которая поблескивала голубым пламенем и поддерживала кофе в горячем состоянии. На кофейнике были выгравированы инициалы Элейн — ее девичьи инициалы — и инициалы дарителя: “Э. Э. от О. Э.”. Рука коварного ювелира с
большим изяществом переплела буквы “Э.” и “О.”.
Каждый раз, глядя на него, Гарри чувствовал подсознательное раздражение, хотя и не понимал почему.
Кофейник стоял в маленьком буфете, затмевая все остальное в прелестной гостиной. Это была особая гордость
Элейн, и им пользовались только в особых случаях. Его выносили обычно по случаю скромных приемов, которые время от времени устраивают молодые супружеские пары. И,
как ни странно, эти торжества очень часто заканчивались
слезами. Отполированный блеск этих серебряных изгибов
мог обратить лучистое, любящее красоту сердечко Элейн на
другие красивые предметы, которые ей хотелось бы иметь,
или склонить к неуместному сравнению относительной кра-

[266]

Ничего смешного

ИЛ 1/2022

соты свадебных подарков, присланных ее друзьями и друзьями Гарри; да и сам Гарри мог сделать какое-нибудь резкое замечание о том, что он не в состоянии дать ей всего того, что
мог бы предложить какой-нибудь другой муж.
Увы! Что-то от зловещей натуры чернобрового Обри, казалось, исходило из его кофейника. Может ли кофейник
оказывать гипнотическое влияние? Как бы нелепо это ни
выглядело, мало-помалу супруги поняли, что невинный серебряный сосуд омрачает многие, счастливые в остальном,
часы их совместной жизни.
По дороге в город в дымном вагоне мысли Гарри неистово крутились вокруг их нелепой размолвки.
Давайте посмотрим, что же все-таки произошло. Он сказал: “Извини, дорогая, но сегодня мне придется задержаться.
Начальник отдела в отъезде, а у меня еще масса работы”. Она
сказала: “О боже! О боже! Значит, мы не сможем пойти сегодня в театр?” Он сказал: “Мы можем пойти на следующей неделе, детка”. Она сказала: “Когда у нас на столе стоит этот кофейник, всегда происходит что-нибудь ужасное”.
(NB. В этот момент, когда повеяло опасностью, ему следовало бы остановиться. Но сделал ли он это? Ничуть не бывало!
Как только кофейник был упомянут, его глаза засверкали.)
“Ну, — сказал он, — давай не будем так часто доставать его
к столу!”. — “Можно подумать, ты ревнуешь к нему, — сказала
она. — Это единственная по-настоящему красивая вещь у меня
в доме”.
Здесь он искренне попытался избежать опасности:
“Я ужасно сожалею о сегодняшнем вечере, дорогая, но
работа должна быть сделана”. Она сказала: “Ты не мог раньше предупредить меня, что задержишься на работе? Я договорилась бы о встрече с мамой”. Он сказал: “Вечно я оказываюсь не прав! Думаю, если бы я мог купить тебе целую
комнату серебра вроде этой старой кастрюли, ты бы не возражала”.
И после этих слов до потопа было недалеко. Далее все происходило в точном соответствии с общепризнанной схемой развития ссор, включающей семь стадий раздраженных реплик, о которых всегда следует помнить тем, кто счастливо женат:
1) возражение вежливое,
2) колкость незначительная,
3) ответ грубый,
4) выговор строгий,
5) возражение вздорное,
6) клевета непреднамеренная,
7) клевета неприкрытая.

[267]
ИЛ 1/2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

Весь день и мистер, и миссис Беннет с неприятным чувством ощущали, что их ничем не разрешившаяся ссора тяжким
грузом лежит где-то на задворках сознания. Во время ланча
Гарри пробовал звонить жене по телефону, но телефон не отвечал. Иначе и быть не могло, поскольку она уехала с друзьями в город, где они собирались пообедать и пойти в театр.
Она не оставила для Гарри никакого сообщения и отпустила
кухарку до утра.
Около девяти часов он вернулся домой усталый и жаждущий возобновить обычное благожелательное общение с женой. В доме было темно и пусто. В ярости он отшвырнул привезенную с собой коробку конфет и достал из холодильного
шкафа хлеб и сыр.
В гостиной взгляд его упал на кофейник, и Гарри осыпал
его проклятиями. В этот момент позвонила Элейн и холодным, отстраненным голосом сообщила, что намерена заночевать у матери.
На следующее утро около десяти часов Элейн возвращалась домой. Она шла по тихой улочке их предместья, весело
напевая что-то себе под нос. С Гарри они все уладили по телефону еще во время завтрака.
Солнце ярко светило, и она собиралась порадовать бедного Гарри каким-нибудь особенным ужином. В конце концов, милый мальчик не виноват, что ему приходится так много работать. Это было ужасно с ее стороны — вот так сбежать
и оставить его совсем одного. Сегодня она покажет ему, как
сильно его любит. На ужин будут мороженое с горячим шоколадным соусом, меренги и куриный салат, в городе она купила ему сигару и спрятала на каминной полке. А старый кофейник должен вернуться в буфет.
Кухарка открыла входную дверь с мрачным выражением
лица.
— Господи, Эмили, что случилось? — воскликнула миссис
Беннет.
— Ограбили! — трагическим тоном запричитала Эмили. —
В гостиной... Окна... Видать, разбойники.
Миссис Беннет пронзительно вскрикнула и устремилась в
гостиную.
Одно окно было приоткрыто на дюйм или два, стекло разбито. Она оглядела комнату. Все, казалось, было на месте, но
внезапно взгляд ее упал на буфет.
Кофейник пропал!
— Как странно, — сказала она. — Мистер Беннет ночевал
дома, а он спит очень чутко. И всегда запирает окна прежде,
чем отправиться ко сну. Что-нибудь еще пропало?

[268]

Ничего смешного

ИЛ 1/2022

— Яблочный пирог исчез из холодильного шкафа, — сказала Эмили.
— О, не сомневаюсь, его съел мистер Беннет, — воскликнула Элейн. — Я сейчас же вызову полицию. Мой милый кофейник! Да ведь это самое лучшее, что есть у нас в доме.
Еще до приезда полиции миссис Беннет сама тщательно
осмотрела дом снаружи. Она не нашла ничего необычного,
кроме окурка сигары, лежащего на земле возле разбитого окна. Она осторожно взяла его в руки. Часть позолоченной ленты сохранилась, и Элейн удалось прочесть название — “Флорона”. Она отнесла окурок в подвал и выбросила в мусорное
ведро.
Вскоре прибыли двое полицейских, они все осмотрели и
задали бесчисленные вопросы. Миссис Беннет подробно
описала им кофейник. Они ушли, пообещав сделать все возможное, чтобы найти его. Они заверили, что такой большой
и примечательный серебряный предмет будет нетрудно найти у перекупщиков. Затем миссис Беннет поднялась наверх,
чтобы все тщательно обдумать.
Казалось очень странным, что воры забрали кофейник и
больше ничего, когда рядом с ним в буфете были и другие серебряные вещи. Она позвонила Гарри, который пришел в
ужас, узнав о пропаже. Нет, он проспал всю ночь, не слышал
ни звука. Он предложил вернуться домой, если сможет чемнибудь помочь, но она и слышать об этом не хотела.
В тот вечер миссис Беннет приготовила мужу замечательный ужин: его любимый суп, нежный бифштекс, жареную
картошку, мороженое с шоколадом. А после ужина они обсуждали кражу кофейника.
— Я не понимаю, как это ты ничего не слышал, — сказала Элейн. — Обычно ты спишь так чутко. Ты засиделся допоздна?
— Нет, — сказал он, — я просидел в гостиной часов до десяти, съел сыр с яблочным пирогом и выкурил сигару. А потом
отправился спать.
— Хорошо, что напомнил! — воскликнула Элейн. — Я купила тебе отличную сигару, чтобы ты выкурил ее после ужина,
и забыла отдать.
С каминной полки она достала сигару, на золотом ободке
которой было написано “Флорона”.
— Как это мило! — воскликнул он. — Я курю только такие. Я
и не думал, что ты отличишь одну марку от другой.
— Я знаю больше, чем ты думаешь, — заметила она.
Когда Гарри пришел домой на следующий вечер, он принес с собой объемистый сверток.

— Мне ужасно жаль, что так вышло с кофейником, детка, — сказал он. — Я сегодня заходил к детективам, и они считают, что шансов вернуть его очень мало, поэтому я принес
тебе взамен вот это.
Она открыла пакет. Внутри оказался большой фарфоровый кофейник из бледно-розового фарфора, вопиюще контрастировавший с ее серебристым и голубым фарфором.
— Милый, — сказала она, — по-моему, он восхитителен. Он
гораздо лучше той старой кастрюли.
Неделю спустя, во второй половине дня начальник местной полиции позвонил миссис Беннет.
— Приезжайте, ждем вас в полицейском участке, — сказал
он. — Мы нашли ваш кофейник. Совершенно невероятный
случай. Мы обнаружили его в стоге сена за сараем Уэбстера.
Почему кто-то решил оставить его там, непонятно. Вор,
должно быть, испугался и спрятал его. Не могли бы вы приехать и опознать кофейник?
Миссис Беннет поспешила в полицейский участок. Там,
на столе сержанта, стоял небезызвестный кофейник, предмет ее гордости. В этом не было никаких сомнений: инициалы, выгравированные на нем, ясно указывали, что это ее кофейник. Потускневший и покрытый пятнами, он все еще
оставался самым красивым серебряным предметом, который
ей доводилось видеть. Она невольно вскрикнула от восторга.
Потом заколебалась. В конце концов, что такое серебряный
кофейник по сравнению с ее и Гарри счастьем?
— О капитан, — сказала она, — я так разочарована. Он не
мой! Очень похож, но, нет, не мой.

[269]
ИЛ 1/2022

Не пора ли включить отопление?

Д

ВАДЦАТЬ восьмое октября. Уголь целых девять долларов за тонну. Мистер и миссис Блэкуэлл решили не топить котельную до Дня благодарения. А пронизываю-

1. Шанди — смесь простого пива с имбирным.

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

Из сборника
“Шанди ”1 (1918)

[270]

Ничего смешного

ИЛ 1/2022

щие ветры Лонг-Айленда требуют определенного мужества
для подобного решения.
Во всем мире пассажиры, отправляющиеся по утрам на работу, — это выносливая, героическая раса. Араб едет на работу на
дромадере, малаец — на плоту, индийский раджа — на слоне, африканский вождь мобилизует команду своих тещ, чтобы те дотащили его до офиса. Но где бы вы его ни встретили, такой пассажир — это натура суровая и закаленная, приученная к лишениям
и невзгодам. В половине восьмого утра он покидает свое бунгало, шатер, хижину, дворец или крааль и сообщает жене, что
идет на работу.
Как свистят и стонут ветры над равнинами Лонг-Айленда!
Мистер и миссис Блэкуэлл запаслись пятнадцатью тоннами “черных алмазов”. И, рассчитывая этим обойтись, они усердно старались не запускать свою котельную и держаться до последнего.
Но у каждой проблемы, как известно, есть не только одна
сторона. Белинда, новая кухарка, начала работать у них с пятого октября. Белинда родом из Вест-Индии: смуглая девушка, еще не испорченная софистикой агентств по найму. Она
умела сварить яйцо, не разбив его, и, не покалечив себя, могла открыть консервную банку. Она была аккуратной, простодушной и жизнерадостной. Но она привыкла к теплому климату.
Итак, двадцать восьмое октября. Когда супруги Блэкуэлл
расположились за обеденным столом, мистер Блэкуэлл застегнул пальто и начал говорить о том, как холодно становится по
вечерам. Но на противоположном конце стола вспыхнул один
из тех примечательных взглядов, которые так хорошо знакомы
неблагоразумным мужьям. Пылкий, исполненный невысказанного упрека, приказывающий немедленно остановиться,
взгляд миссис Блэкуэлл заставил мужа немедленно замолчать.
Мужья, мужья, вам очень хорошо знакомы такие взгляды!
Мистер Блэкуэлл затих. Ел он с удовольствием, стараясь выбрать продукты, богатые калориями. Он заговорил о других вещах и с благодарностью принимал то, что подавала ему Белинда. Однако он замерзал, и смутные образы счетов за уголь
беспокойно метались в его голове.
После ужина он разжег в гостиной камин и выслушал рассудительную речь миссис Блэкуэлл. Белинда в это время отправилась мыть посуду.
— Боб, ты законченный болван! — сказала миссис Блэкуэлл. — Неужели у тебя не хватает здравого смысла помолчать о
том, как у нас холодно? Последние несколько дней Белинда
только и делает, что жалуется на холод. Она родом с Барбадоса,
где столбик термометра никогда не опускается ниже шестиде-

1. По Фаренгейту. Примерно 16 градусов по Цельсию.

[271]
ИЛ 1/2022

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

сяти1. Она сказала, что в ее комнате было так холодно, что она
не смогла ночью уснуть. Мне пришлось отдать бедняжке свою
старую шубу и плед из твоей берлоги. Еще одно подобное высказывание, и она уволится. Ради бога, Боб, пошевели мозгами!
Мистер Блэкуэлл взглянул на супругу с неподдельным интересом. Ему стала понятна глубокая, расчетливая мудрость
жены. Ответить он не рискнул.
Миссис Блэкуэлл несколько смягчилась, оценив его смирение.
— Ты не можешь себе представить, дорогой, — добавила
она, — как слуги страдают от случайно оброненных фраз, которые им порой приходится слышать. На днях ты упомянул о термометре, и на следующее утро я застала Белинду, старательно
изучавшую его. Если тебе так уж не терпится поговорить о температуре, посетуй лучше на жару. Иначе нам придется немедленно запустить котельную.
Лицо мистера Блэкуэлла выражало восхищение, типичное для простодушных мужей.
— Вот голова! — воскликнул он. — Ты, как всегда, права. Я
был глупцом. Отныне все будет иначе. Ментальное внушение — это должно работать. Вот где благотворное действие
случайно брошенной фразы!
На следующий вечер за ужином, когда Белинда передавала ему суп, мистер Блэкуэлл бросил пробный шар.
— Кажется, сегодня слишком жарко для горячего супа, —
сказал он. — Весь день в офисе только и разговоров о не по сезону теплой погоде. Я думаю, нам лучше открыть окно.
К ужасу миссис Блэкуэлл он поднял одно из окон гостиной,
впустив в комнату колкий морозный воздух октябрьского вечера. Но жена приняла условия игры и потребовала веер из
пальмовых листьев. Пока Белинда находилась в комнате, они
многозначительно говорили о жаре, а мистер Блэкуэлл цитировал выдуманные сводки бюро погоды из вечерней газеты.
После обеда, когда он по привычке собирался разжечь
огонь, миссис Блэкуэлл выхватила у него горящую спичку как
раз в тот момент, когда он подносил ее к растопке. Они страдальчески улыбнулись друг другу, потому что ярко-красное
пламя было основным источником их вечернего блаженства.
Мистер Блэкуэлл мужественно скинул с себя сюртук и жилет
и сидел в одной рубашке до тех пор, пока Белинда не легла
спать. Но затем отчаяние все-таки заставило его разжечь камин, и супруги уютно устроились у огня. Перед сном он под-

[272]

Ничего смешного

ИЛ 1/2022

бросил в камин немного дров, ровно столько, чтобы утром
Белинда ничего не заподозрила.
Следующим вечером мистер Блэкуэлл появился за ужином
в летнем льняном костюме. Миссис Блэкуэлл не ударила в
грязь лицом и потребовала чай со льдом. Во время ужина оба
энергично чихали.
— Сегодня в городе было так жарко, что я, кажется, простудился, — сообщил мистер Блэкуэлл.
После ужина миссис Блэкуэлл застала озадаченную Белинду
за изучением термометра. В тот же вечер супруги спрятали его
на чердаке. Но решающий поворот событий произошел, когда
миссис Блэкуэлл объявила, что мистер и миссис Честер, живущие по соседству, обещали провести точно такую же психологическую кампанию. Белинда и чернокожая кухарка миссис
Честер были подругами и, несомненно, обменивались впечатлениями. Миссис Честер согласилась не запускать котельную,
не посоветовавшись с миссис Блэкуэлл.
Октябрь уступил место ноябрю. К счастью, погода оставалась солнечной, но ночи были прохладными. Белинде, которая
спала на чердаке, выдали масляный обогреватель. Миссис Блэкуэлл больше не слышала жалоб на холод, но иногда поздней ночью до их с мужем ушей доносился тревожный скрип наверху.
— Интересно, на Барбадосе действительно так тепло? —
спросила она Боба. — Не может же там быть теплее, чем в комнате Белинды. Она никогда не открывает окна, а обогреватель
приходится заполнять каждое утро.
— Может быть, когда-нибудь мы найдем горничную-эскимоску, — засыпая, предположил мистер Блэкуэлл. Каждый вечер к ужину он неизменно надевал свой летний льняной костюм, а под него — плотные фланелевые брюки.
Благодаря мистеру Честеру слух об эксперименте Блэкуэллов в области психологии широко распространился по всей
округе. В утреннем поезде менее находчивые пассажиры, уже
успевшие включить у себя отопление, прозвали Блэкуэлла ”осколком айсберга”. Шестнадцатого ноября мистер и миссис
Честер пришли на обед к Блэкуэллам. Мужчины громогласно
попросили разрешения снять пальто и сидели с посиневшими,
стучащими челюстями. Мистер Блэкуэлл попытался сделать
вид, что вытирает пот со лба, но, когда на десерт подали мороженое, нервы его сдали.
— Н-нет, Белинда, — сказал он. — Сегодня слишком т-тепло
для м-мороженого. Я н-не хочу п-переохлаждаться. Принесика мне г-горячего кофе.
Когда она подала ему чашку, он заметил, что ее открытый шоколадного цвета лоб украсили капельки пота. “Ей-богу, — подумал

он, — эта затея с ментальным внушением определенно работает”.
Поздно вечером мистер Блэкуэлл развел в камине огонь и наслаждался им, облачившись в один из своих ольстеров1.
На следующий день, вернувшись с работы, мистер Блэкуэлл в прихожей столкнулся с доктором.
— Привет, док, — сказал он. — Что-то случилось?
— Миссис Блэкуэлл вызвала меня к вашей горничной, —
сказал доктор. — Это самый странный случай за всю мою двадцатилетнюю практику. Сегодня — семнадцатое ноября, и так
холодно, что вот-вот выпадет снег. А у этой девушки на лицо
все симптомы солнечного удара и потницы.

[273]
ИЛ 1/2022

Из сборника
“Хорошо набитая трубка ” (1920)

Сегодня мы собирались написать эссе о лени, но были слишком ленивы, чтобы это осуществить.
Все, что мы собирались написать, должно было выглядеть
чрезвычайно убедительно. Мы намеревались немного поговорить о том, что праздность как благотворный фактор в делах
человеческих заслуживает гораздо большего признания.
По нашим наблюдениям, каждый раз, когда мы попадаем в
беду, это происходит из-за того, что мы недостаточно ленивы.
К несчастью, мы родились с определенным запасом жизненной
энергии. Мы годами куда-то торопимся, но эта спешка, кажется, не приносит нам ничего, кроме неприятностей. Отныне мы
приложим все усилия, чтобы быть более апатичными и пассивными. Именно человека, кипящего энергией, всегда избирают
в комитеты, заставляют решать проблемы других людей и пренебрегать своими собственными.
Только человек, который по-настоящему, всесторонне и философски ленив, представляет собой по-настоящему счастливую
личность. И именно такой — счастливый — человек приносит
пользу всему человечеству. Вывод напрашивается сам собой.
Мы помним слова о кротких, наследующих землю2. Истинно кроткий человек — это ленивый человек. Он слишком

1. Длинное свободное пальто.
2. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. (Мф. 5:5).

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

О лени

[274]

Ничего смешного

ИЛ 1/2022

скромен, чтобы полагать, что любое волнение и шумиха пойдут миру на пользу или помогут человечеству выйти из очередного тупика.
О. Генри сказал однажды, что нужно быть очень внимательным, чтобы отличить лень от величественного покоя.
Увы, это не более чем софизм. Лень всегда величественна,
она всегда в покое. Мы, разумеется, имеем в виду философскую лень. Тот вид лени, который основан на скрупулезном
осмыслении опыта, то есть лень приобретенную. Мы не будем касаться тех, кто родился ленивым, — это все равно что
родиться миллионером: они не могут оценить своего счастья.
Человеку, который выковал свою лень из неподатливого материала жизни, мы поем аллилуйю.
Самый ленивый человек, которого мы знаем — мы не любим упоминать его имени, поскольку жестокий мир все еще
не признает общественную значимость лени, — один из величайших поэтов нашей страны, один из самых острых сатириков, один из глубочайших мыслителей. Свою жизнь он начал
с бурной деятельности. Он всегда был слишком занят, чтобы
жить в свое удовольствие. Его окружали энергичные люди,
которые являлись к нему со своими проблемами. “Странно, —
грустно сказал он, — никто никогда не предлагает помочь в
решении моих проблем”. И тут свет озарил его. Он перестал
отвечать на письма, оплачивать обеды случайных знакомых и
заезжих визитеров, он перестал ссужать старых приятелей
по колледжу и тратить свое время на все бесполезные мелочи, которые досаждают добродушным людям. Он уютно расположился в уединенном кафе в обнимку с кружкой темного
пива и мысленно объял мироздание.
Немцы поплатились за то, что они не были достаточно ленивы. В центре Европы, на утратившем иллюзии, праздном и
восхитительном старом континенте, немцы представляли собой опасный сгусток энергии и самоуверенного напора. Будь
немцы такими же ленивыми, равнодушными и попустительствующими, как их соседи, мир был бы избавлен от многого.
Люди ценят лень. Если вы однажды приобретете репутацию абсолютного, непоколебимого и безрассудного бездельника, мир оставит вас наедине с вашими собственными мыслями, которые, как правило, довольно интересны.
Доктор Джонсон, один из величайших философов мира,
был ленив. Не далее как вчера наш друг Калиф1 показал нам
чрезвычайно интересную вещицу. Это маленькая записная
1. Персонаж под именем Калиф неоднократно появляется в рассказах и
очерках Морли. Впрочем, как и многие другие персонажи.

2. Роберт Додсли (1703—1764) — лондонский издатель и книготорговец,
входил в консорциум издателей, заключивших с Сэмюэлем Джонсоном договор на создание Словаря английского языка.

Кристофер Морли. Эссе, рассказы

книжка в кожаном переплете, в которой Босуэлл делал заметки о своих беседах с доктором. Эти заметки он впоследствии
переработал в бессмертную биографию. И что же было самой
первой записью в этой драгоценной маленькой реликвии?
[275]
22 сентября 1777 года, отправляясь в Илам из Эшборна, док- ИЛ 1/2022
тор Джонсон рассказал мне, как получилось, что план его словаря был адресован лорду Честерфилду. Джонсон просто не успел на2
писать его к назначенному сроку. Додсли посоветовал адресовать
сочинение лорду Ч. Доктор Джонсон последовал совету Додсли,
ухватившись за него как за предлог для отсрочки, которая позволила бы ему доработать план словаря. При этом доктор Джонсон сказал своему другу, доктору Батерсту: “Теперь, если из моего
обращения к лорду Честерфилду и выйдет что-то хорошее, в этом
усмотрят продуманную стратегию, хотя на самом деле это было
всего лишь оправданием моей лени”.
Таким образом, мы видим, что именно лень привела к величайшему триумфу в жизни доктора Джонсона — замечательному и достопамятному письму к Честерфилду в 1775 году.
Помни о своем деле — прекрасный совет; но помни и о
собственном безделье. Это так прискорбно — направлять
на дело свои способности. Поберегите их на то, чтобы развлечься.
Ленивый человек не стоит на пути прогресса. Когда он
видит, что прогресс с ревом обрушивается на него, он проворно отходит в сторону. Ленивый человек (говоря по-простому) даже не сваливает ответственность на других. Он позволяет ответственности самостоятельно на них упасть. Мы
всегда в глубине души завидовали нашим ленивым друзьям.
Отныне мы собираемся присоединиться к их кругу. Мы сожгли за собой корабли или мосты, или что там еще сжигают
накануне судьбоносного решения.
Сочинение на столь близкую нашему сердцу тему оказалось проявлением достойной сожаления беспечности с нашей стороны, что несколько возбудило в нас жизненную активность и энтузиазм.

БиблиофИЛ
[276]
ИЛ 1/2022

Книги вразнос.
Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

БиблиофИЛ

Кейт Элизабет Расселл Моя темная Ванесса. Перевод
с английского Любови Карцивадзе. — М.: Синдбад, 2021
“Новинка” уже немного залежалась с весны, но уж больно
много шуму она наделала — и
стало интересно, что же это за
такая, как подквакивают друг
другу аннотации, “Лолита поколения #metoo”. Мы еще с той
Лолитой не разобрались толком, а тут нате вам, получайте
еще одну! Ожидала я, конечно,
чего-то вроде очередных “Оттенков серого”: почему-то на
таких книгах сразу вспыхивает
алая буква — мол, книжный
секс для скучающих обывателей. Просчиталась по всем
фронтам. Секс тут, конечно,
дело десятое. Первое дело — героиня романа, почти не уступающая увлекательностью своего внутреннего мира героине
“Стеклянного колпака”, с которым здесь явно ведется диалог,
в том числе стилистический.
Переводчице явно удалось это
уловить, подстроиться — и мы
с первой же страницы узнаем
язвительный тон, непредсказуемую оптику топоровской Эстер из романа Сильвии Плат. У
героини Расселл похуже с чувством юмора, а стихи Плат
она, кокетничая, называет “чересчур эгоцентричными” — и
все-таки перед нами книги-сестры, книги-собеседницы, и

мне эта перекличка очень понравилась. И вообще мне показалось, что хоть этот злосчастный роман и пытаются превратить в эдакий манифест, пытаются преподать его как нечто
ультразлободневное — и сама
Расселл, кстати, тоже, — все-таки тексту удается вырваться из
этих силков и подняться много, много выше — почти до
уровня универсальности. А
оборвать нить по-настоящему
и улететь куда глаза глядят ей
чрезвычайно мешают “современные” главы, в которых тридцатидвухлетняя героиня, безвозвратно и трагически постаревшая нимфетка, осознает,
“что на самом деле произошло
с ней в пятнадцать лет”. В этих
главах — все то, что самым прямолинейным и унылым образом вписывает роман в риторику #metoo: гневные посты в
фейсбуке, психотерапевты с
сочувственными взглядами, карикатурно отвратительные
“партнеры на одну ночь”, перекатывающиеся по квартире
пустые бутылки, ненавистная
работа. Сокрушительные последствия страшного, до конца
“не проработанного” прошлого. Может, оно все и правдоподобно, дело не в этом. Просто

Расселл чуть было не свела весь
свой тонкий, вибрирующий
мир к банальной истории болезни. Между тем, с психологической точки зрения, сама история отношений юной девушки и учителя средних лет прописана на удивление небанально и точно — особенно учитывая предварительную оговорку
Расселл, что роман вовсе не автобиографический. Во всяком
случае, происходящее “на женской половине” показано поистине виртуозно. Учитель-то
как раз всю дорогу талдычит
одно и то же: как он не хочет в
тюрьму. К концу, когда диалоги
начинают повторяться, а из
тьмы интриги без конца выхо-

дят на свет новые и новые учителевы “жертвы”, становится
уже проще простого записать
его в примитивные злодеи. И
вот здесь уже с правдоподобием, на мой взгляд, явные проблемы. Конечно, формат короткой рецензии не предполагает ввязывания в одну из самых животрепещущих дискуссий современности и мне волей-неволей придется остудить
кулаки, но все равно признаю,
что вопросов у меня много. Например, каким именно образом связана мораль сей басни с
возрастом действующих лиц, —
мне непонятно, хоть убей. Буду
почаще читать фейсбук и учить
матчасть.

Новая литературная история Америки. Под редакцией
Грейла Маркуса и Вернера Соллорса. Перевод с английского
М. Давыдовой, Н. Заборина, Л. Кудинова, Е. Максимовой,
В. Олейника, И. Поспехина, Т. Саранцевой, М. Табенкина,
Н. Хреновой, И. Шахмуратовой. — М.: Весь Мир, 2021
У нас в этот раз не просто американская колонка, а прямо-таки новоанглийская. Пускай
Кинг, о чьем романе “Позже” мы
поговорим в следующий раз, в
этот раз немного забрал на запад и устроил себе подмостки в
Нью-Йорке — мы-то знаем, каково его многолетнее пристрастие к штату Мэн. В Мэне же
разворачивается скандальный
мезальянс “Темной Ванессы”.
Ну и как без упоминания Новой
Англии заводить разговор об
истории и в особенности о литературе США? Впрочем, на
этом предсказуемость огромного тома под названием “Новая
литературная история Америки” заканчивается. Всякого, кому взбредет в голову пользоваться этой книгой как учебни-

ком, эдаким модернизированным пособием для юных американистов, ждут долгие часы
сплошного недоумения. Например, желаю я, юный американист, почитать что-нибудь о
Фолкнере. Открываю содержание. Первое, что становится ясно: от меня требуется способность недурственно ориентироваться в хронологии, потому
что “новая литературная история Америки” делится не по понятным мне со студенческой
скамьи литературным периодам и даже не по авторам — она
делится буквально по годам. Охват — с 1507го до 2008го. При
этом какие-то годы просто пропущены, например, я вижу две
записи про 1838й, одну про
1841й, потом сразу идет 1846й,

[277]
ИЛ 1/2022

[278]
ИЛ 1/2022

а за ним — 1850й. Окей, как говорят американцы из анекдотов, идем дальше. Ищем 1929
год, когда вышли “Шум и
ярость”. Его нет. Зато в 1928 году имеется таинственная запись: “8 апреля, Пасха. ‘Шум и
ярость’”. Есть! Нашла! Открываю страницу 655. Вижу еще более сбивающий с толку эпиграф: “Дилси Гибсон идет в церковь и слушает проповедь преподобного Шегога о воскресении из мертвых”. Ну а если я
еще не читала роман?! Откуда
мне знать, кто такой этот Дилси? А может, это она?..
Или вот, например, 1850й.
Ищу про Мелвилла, уж про него-то я точно все знаю. Запись
более или менее прозрачная:
“1850, 5 августа. Натаниэль Готорн и Герман Мелвилл”. Открываю. Эпиграф: “Компания
литераторов совершает восхождение на гору Монумент-маунтин”. Скрипнув влюбленной памятью, припоминаю: вроде как
с этого-то пикника и началась
дружба между Мелвиллом и Готорном. Начинаю читать: “...мы
с женой, с нашими больными
коленками, совершили эту экскурсию весной 2007 года. Если
взять с собой трость для ходьбы
и средство от комаров...” Или
вот очередной пункт из оглавления: “18 апреля, 5.14 утра. Землетрясение в Сан-Франциско”.
Догадываетесь, про кого это?
Я все это к чему. В основе
книги лежит поистине замеча-

тельная идея: вместо того,
чтобы представить литературный процесс как жизнь внутри
аквариума, сложить из разрозненных фактов — культуры,
экономики, политики и т. д. —
мозаику взаимосвязей. Отсюда такая пестрота: комиксы,
волшебник из Страны Оз, Сестра Керри, цветной барьер,
Супермен, Пароходик Вилли — и все это буквально на одной странице, чуть ли не в
один год. Все сплетено в безупречную паутину: ни единой
нити не коснешься, не потревожив все остальные. Эта постмодернистская лихость порождает своего рода литературный квест, который по зубам, увы, главным образом
тем, кто уже знает (и знает
очень неплохо) литературную
историю Америки — и просто
ее историю. У такого человека, нет сомнения, появился
шанс благодаря этой книге не
просто узнать, а пережить все
это по-настоящему. На мой
взгляд, это поистине прорыв в
мире академического письма.
Это именно то, о чем мы, высоколобые филологи, все это
время задумывались — но боялись взяться сами. Кстати говоря, в оригинале издание
увидело свет аж в 2009 году.
Машина времени изобретена
уже двенадцать лет как, а с этого года и нам можно разжиться билетиком — благодаря переводчикам, между прочим.

Библиография

Американская литература
на страницах “ИЛ”
2019—2021
2019
Бернстин Чарльз
Битти Энн
Болдуин Джеймс
Буковски Чарльз
Корагессан
Бойл Том
Маккан Колум
Мелвилл Герман
Теру Пол
Уитмен Уолт
Фостер Уоллес
Дэвид
Эпстайн Джозеф
Дикинсон Эмили
Гилб Дагоберто
Лакс Эрик

Специальный номер Америка: точка отсчета [7]
Стихи. Перевод и вступление Яна Пробштейна [7]
Змеиные ботиночки. Рассказ. Перевод Анастасии
Измайловой [7]
Чужак в деревне. Документальная проза. Перевод
Виктора Зверевича и Тальяны Зверевич [7]
Опять записки старого козла. Рассказ. Перевод
Анастасии Измайловой [7]
Беглец. Рассказ. Перевод Анастасии Измайловой [7]
Тринадцать способов видеть. Повесть. Перевод
Светланы Силаковой [7]
Марди и путешествие туда. Отрывки из романа.
Перевод и вступление Даши Сиротинской [7]
Точка исчезновения. Рассказ. Перевод Светланы
Силаковой [7]
Стихи. Перевод Григория Стариковского [7]
Все так зелено. Рассказ. Перевод Анастасии Измайловой
[7]
Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому
перу. Эссе. Перевод Светланы Силаковой [7]
Стихотворения. Перевод и вступление Григория
Кружкова [8]
На Северо-восточной ветке. Перевод Андрея Светлова
[9]
От начала до финала. Искусство создания кино по
Вуди Аллену. Документальная проза. Перевод Юрия
Титова [11]

2020
Апдайк Джон
Дэвис Лидия
Уортон Эдит
Эверетт Персиваль
Колдуэлл Эрскин

Эссе и рецензии. Перевод Татьяны Головко. Вступление
Александра Ливерганта [2]
Конец истории. Роман. Перевод Е. Суриц [2]
Взгляд в прошлое. Фрагменты книги. Перевод Анны
Лысиковой [3]
Угроза. Рассказ. Перевод Виталия Тулаева [4]
Москва под огнем. Военный дневник 1941 года.
Фрагменты книги. Перевод Таисии Кравчук под
редакцией Ольги Пановой. Вступление Ольги Пановой.
Примечания Таисии Кравчук, Ольги Пановой [5]

[279]
ИЛ 1/2022

Мозес Итамар
Корман Эвери

Соискатели и — Бах. Пьеса. Перевод Татьяны
Тульчинской [5]
Крамер против Крамера. Пьеса. Перевод Олега
Дормана [6]

[280]
ИЛ 1/2022

2021
Джеймс Генри
Уильямс Теннесси

Воннегут Курт
Тутен Фредерик
Морроу Уильям
Оутс Джойс Кэрол

Бруксмит. Перевод Александра Ливерганта [2]
Темная комната. Рассказ. Перевод Гиль Сон И.
Десятиминутная остановка. Рассказ. Перевод
Андрея Голышева [2]
Между Вроцлавом и вредным. Рассказ. Перевод
Михаила Грачева [4]
Автопортрет на фоне цирка. Перевод Анны
Лысиковой [4]
Три рассказа. Перевод и вступление Андрея Танасейчука [8]
Сага о Бельфлёрах. Фрагмент книги. Перевод и
вступление Александры Финогеновой [11]

Авторы номера

Луиза Глюк
Louise Gltck
Поэт и эссеист. Лауреат
премий Национальной
книжной общества критиков [1985], Пулитцеровской [1993], Нобелевской по литературе
[2020],
поэт-лауреат
[2003], обладатель золотой медали Американской академии искусств
и литературы в области
поэзии [2015].

Шерман Алекси
Sherman Alexie
[р. 1966]. Прозаик, поэт, сценарист. Лауреат
многочисленных литературных премий, в том
числе Национальной
премии за лучшую книгу
для молодежи [2007].

Сэм Шепард
Sam Shepard
[1943—2017]. Драматург, прозаик, сценарист, режиссер, актер.
Лауреат многих премий, в том числе Пулитцеровской [1979].

Сигрид Нуньес
Sigrid Nunez
Прозаик. Лауреат Национальной книжной
премии [2018], финалист Дублинской международной литературной
премии [2020], лауреат
стипендии Гуггенхайма.

Автор cборников стихов Триумф Ахилла [The
Triumph of Achilles, 1985], Дикий Ирис [The Wild
Iris, 1992], Луга [Meadowlands, 1996], Vita
Nova [2001], книги эссе Доказательства и теории [Proofs and Theories, 1994] и др. В ИЛ опубликованы ее стихи [2004, № 4].
Публикуемые стихотворения взяты из сборника Стихи 1962—2012 [Poems 1962—2012. Farrar, Straus and Giroux, 2012].

Автор романов Блюз резервации [Reservation Blues,
1995], Индейский киллер [Indian Killer, 1996], Полет
[Flight, 2007], двух сборников рассказов и двенадцати стихотворных сборников. В ИЛ напечатан его
рассказ И залог твой я выкуплю [2008, № 8].
Переведенный рассказ Примерный размер моей любимой опухоли [The Approximate Size of My Favorite
Tumor] взят из сборника Богохульство [Blasphemy.
New York: Grove Press, 2012].
Автор пьес Чикаго [Chicago, 1965], Мать Икара
[Icarus’s Mother, 1965], Красный крест [Red Cross,
1966], Проклятье голодающего класса [Curse of the
Starving Class, 1976], Настоящий Запад [True West,
1981], Ложь разума [A Lie of the Mind, 1986] и др.,
сценариев Забриски-пойнт [Zabriskie Point, 1970],
Язык молчания [Silent Tongue, 1994], Входите без стука [Don’t Come Knocking, 2005] и др. В ИЛ печатались его рассказы [2006, № 2].
Публикуемый рассказ Cледуй призыву [Living the
Sign] взят из сборника Великая мечта о рае [Great
Dream of Heaven. New York: Alfred A. Knopf,
2002].
Автор книги Сьюзен навсегда: воспоминания о Сьюзен Сонтаг [Sempre Susan: A Memoir of Susan
Sontag, 2016], романов Перо, носимое дыханием
Господа [A Feather on the Breath of God, 1995], Последняя в своем роде [The Last of Her Kind, 2006],
Друг [The Friend, 2018; рус. перев. 2020], Что с тобой происходит? [What Are You Going Through,
2020] и др.
Публикуемый рассказ План [The Plan] взят из
сборника Лучшие американские рассказы 2019 года [The Best American Short Stories, 2019. Boston,
New York: Mariner Books Houghton
Mifflin Harcourt, 2019].

[281]
ИЛ 1/2022

Тони Эрли

[282]
ИЛ 1/2022

Tony Earley
[р. 1961]. Прозаик, профессор, преподаватель
английского языка в
Университете Вандербильдта. Лауреат литературной Национальной книжной премии
[1994].

Нелла Ларсен
Nella Larsen
[1891—1964]. Прозаик,
представительница движения Гарлемский ренессанс. Первая темнокожая женщина, получившая стипендию Гуггенхайма [1930].

Юдора Элис
Уэлти
Eudora Alice
Welty
[1909—2001]. Прозаик,
фотограф. Лауреат Пулитцеровской премии
[1972], обладатель Национальной медали США
в области искусств [1986].

Кейт Шопен
Kate Chopin
[1850—1904]. Прозаик,
одна из родоначальниц
феминизма.

Анастасия
Алексеевна
Ашиткова
Переводчик с английского языка, искусствовед, сотрудник экс-

Автор романов Парень Джим [Jim the Boy, 2000],
Голубая звезда [The Blue Star, 2008], сборников рассказов Вот мы и в раю [Here We Are in Paradise,
1994], Мистер Толл [Mr. Tall, 2014] и др.
Публикуемый рассказ Рюкзак [The Backpack] взят
с сайта журнала Нью-Йоркер [The New Yorker,
November 5, 2018; https://www.newyorker.com/
magazine/2018/11/05/backpack].

Автор романов Зыбучие пески [Quicksand, 1928] и
Проходящее [Passing, 1929], а также нескольких
рассказов.
Перевод рассказа Убежище [Sanctuary] выполнен
по изданию Неявно о далеком: собрание сочинений
Неллы Ларсен [An Intimation of Things Distant: The
Collected Fiction of Nella Larsen. New York:
Anchor Books, 1992].
Автор сборников рассказов Смерть коммивояжера [Death of a Traveling Salesman, 1936], Зеленый занавес [A Curtain of Green, 1941], Широкая сеть и
другие рассказы [The Wide Net and Other Stories,
1943], Музыка Испании [Music from Spain, 1948],
Золотые яблоки [The Golden Apples, 1949], Тринадцать рассказов [Thirteen Stories, 1965], Лунное озеро и другие рассказы [Moon Lake and Other Stories,
1980] и др., повестей Жених-разбойник [The
Robber Bridegroom, 1942], Дочь оптимиста [The
Optimist’s Daughter, 1972; рус. перев. 1975], сборника эссе Первые шаги одного писателя [One
Writer’s Beginnings, 1984].
Публикуемый рассказ Благотворительный визит
[A Visit of Charity] взят из сборника Собрание рассказов Юдоры Уэлти [The Collected Stories of Eudora
Welty. New York and London: A Harvest/HBJ book, Harcourt Brace Jovanovich, Publishers, 1980].
Автор около сотни рассказов, в частности сборников Народ Байу [Bayou Folk, 1894] и Ночь в Акадии [А Night in Acadie, 1897], романов Вина [At
Fault, 1890] и Пробуждение [The Awakening, 1899].
Рассказы Ночь в Акадии и Египетская сигарета
[Аn Egyptian Cigarette] взяты из сборника Пробуждение и избранные рассказы [The Awakening
& Selected Stories. Hertfordshire Wordsworth Editions Ltd, 2015].
В ИЛ публикуется впервые.

курси он но-ме то ди че ского отдела Музеев
Московского Кремля.

Михаил
Яковлевич
Горелик
[р. 1946]. Публицист,
критик.

Оушен Вуонг
Ocean Vuong
[р. 1988]. Поэт, романист и эссеист вьетнамского происхождения.
Лауреат премии имени Т. С. Элиота [2017],
Книжной премии Новой Англии [2019], премии Дилана Томаса
[2020] и др.

Элвис Бего
Elvis Bego
Эссеист, родился в Боснии, живет в Копенгагене и Нью-Йорке.

Зэди Смит
Zadie Smith
Писательница, профессор Нью-Йоркского университета. Лауреат премий Коста [2000], Сомерсета Моэма [2006],
Австрийской государственной премии по европейской
литературе
[2018] и др.

Эмма Клайн
Emma Cline
Писательница. Лауреат
премий журнала Paris
Review [2014], О. Генри
[2021].

Автор многочисленных журнальных публикаций
как в России, так и за ее пределами.
В ИЛ опубликована его документальная проза
Месть Голды Меир [1994, № 2], рецензия на книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5], эссе Другие
прогулки по Нарнии [2020, № 7], статьи Кто может понять Агнона? [2020, № 12] и Женщина в
саду [2021, № 2].
Автор романа Лишь краткий миг земной мы все
прекрасны [On Earth We Are Briefly Gorgeous, 2019],
сборника стихов Сквозные раны ночного неба
[Night Sky with Exit Wounds, 2016], Нет [No, 2013],
Пылающие [Burnings, 2010] и др.
Публикуемое эссе Я сдаюсь [Surrendering] взято из
журнала Нью-Йоркер [The New Yorker, June 6,
2016].

Автор эссе Позвольте мне вспомнить мрачные и
светлые дни [Let Me Call Back Dark and Bright Days,
2018], Затерянные в Лондоне [Lost in London,
2018], рассказов Если бы мне сказали, куда мы направляемся [If Anyone Had Told Me Where We Were
Going, 2018], Король, епископ и королева [King,
Bishop, Queen, 2018] и др.
Публикуемое эссе Музей призраков [Ghost Museum] взято из сборника Лучшие американские эссе
2020 [The Best American Essays, 2020. New York:
Houghton Mifflin Harcourt Publishing Company, 2020].
Автор романов Белые зубы [White Teeth, 2000], Собиратель автографов [The Autograph Man, 2002],
О красоте [On Beauty, 2005], Время свинга [Swing
Time, 2016] и др., сборника рассказов Великое единение [Grand Union: Stories] и др.
Перевод эссе Заняться хоть чем-нибудь [Something
to Do] выполнен по изданию Видения [Intimations.
Penguin Books, 2020].

Автор романа Девочки [The Girls, 2016; рус. перев.
2017], сборника рассказов Папочка [Daddy,
2020]. Ее рассказы регулярно публикуют журналы The New Yorker, Tin House, Granta и The Paris
Review.
Публикуемое эссе Посмотри на меня [See me] взято

[283]
ИЛ 1/2022

из журнала Пэрис ревю [The Paris Review, March
17, 2014; https://www.theparisreview.org/blog/
2014/03/17/see-me/].

[284]
ИЛ 1/2022

Зора Нил
Хёрстон
Zora Neale
Hurston
[1891—1960]. Прозаик,
драматург.

Эдит Уортон
Edith Wharton
[1862—1937]. Прозаик.
Лауреат Пулитцеровской премии [1921].

Сильвия Плат
Sylvia Plath
[1932—1963]. Поэт и
прозаик. Лауреат Пулитцеровской премии
[1981, посмертно].

Миньон Гуд
Эберхарт
Mignon Good
Eberhart
[1899—1996]. Прозаик.
Лауреат премий Величайшие мастера американской детективной
прозы [1971], имени
Агаты Кристи [1994].

Автор романов Их глаза видели Бога [Their Eyes Were
Watching God, 1937], Тыквенное дерево Ионы [Jonah’s
Gourd Vine, 1934], Моисей, человек горы [Moses, Man
of the Mountain, 1939], автобиографии Следы на
пыльной дороге [Dust Tracks on a Road, 1942], сборников афроамериканского фольклора Мулы и люди
[Mules and Men, 1935] и Скажи моей лошади [Tell My
Horse,1938], а также рассказов и пьес. В ИЛ опубликовано ее эссе Каково это — чувствовать себя цветной? [2017, № 7].
Перевод рассказа Пот [Sweat] выполнен по изданию Романы и рассказы [Novels and Stories. New
York: The Library of America, 1995], эссе Чего не напечатают белые издатели [What White
Publishers Won’t Print] — по изданию Внутри круга. Антология афроамериканской литературной критики
от Гарлемского ренессанса до наших дней [Within the
Circle. An Anthology of African American Literary Criticism
from the Harlem Renaissance to the Present. Durham —
London: Duke University Press, 1994].
Автор книг Большое увлечение [The Greater Inclination,
1899], Обитель радости [The House of Mirth, 1905],
Эпоха невинности [The Age of Innocence, 1920], Пиратки [The Buccaneers, 1938] и др.
Рассказ Керфол [Kerfol] взят из сборника Зингу и
другие рассказы [Xingu and Other Stories. New
York: Charles Scribner’s Sons, 1916].
Автор более 50 рассказов, публиковавшихся в
журналах, поэтических сборников Колосс и другие стихотворения [The Colossus and Other Poems,
1960], Ариэль [Ariel, 1965; посмертно], Собрание
стихотворений [The Collected Poems, 1981; посмертно] и др., романа Под стеклянным колпаком
[The Bell Jar, 1963; посмертно]. В ИЛ опубликованы ее стихи [1974, № 1].
Перевод публикуемого рассказа Мэри Вентура и
Девятое королевство выполнен по изданию Mary
Ventura and the Ninth Kingdom [сетевое издание
Harper Perennial, 2019].
Автор романов Белый какаду [The White Cockatoo,
1933], Две богатенькие малышки [Two Little Rich
Girls, 1971], Плеть палача [The Hangman’s Whip,
1940], Заодно [Hand in Glove, 1937], Стеклянный
башмачок [The Glass Slipper, 1938] и др.
Публикуемые повести Помада цвета розового вина [The Claret Stick] и Пропавший [The Man Who
Was Missing] взяты из сборника Расследования
Сюзан Дейр [The Cases of Susan Dare. Электронное
издание бесплатной библиотеки ZLibrary A
Mysteriouspress.com Book. Open Road Integrated
Media New York, 2012].

Стенли Эллин
Stanley Ellin
[1916—1986].
Прозаик. Трижды лауреат премий Эдгара Аллана По и премии Большой мастер за выдающиеся достижения в литературе [1981], член
Ассоциации детективных писателей США.

Кристофер
Морли
Christopher
Morley
[1890—1957]. Прозаик,
поэт, драматург, критик, издатель, журналист, редактор. Основатель клуба поклонников
Шерлока Холмса Команда с Бейкер-стрит и
Субботнего книжного
обозрения.

Автор детективных романов Восьмой круг [The
Eighth Circle, 1958; рус. перев. 2018], Свет мой, зеркальце, скажи [Mirror, Mirror on the Wall, 1972; рус.
перев. 2005], Карточный домик [House of Cards,
1963], Другая сторона стены [The Other Side of the
Wall, 1976], сборников рассказов Детективные
рассказы [Mystery Stories, 1956], Метод Блессингтона и другие загадочные истории [The Blessington
Method and Other Strange Tales, 1964] и др. Некоторые его рассказы легли в основу эпизодов телесериала Альфред Хичкок представляет [Alfred
Hitchcock Presents, 1955—1965].
Публикуемый рассказ Преступление Иезекииля
Коэна [The Crime of Ezechiele Coen, 1963] взят из
сборника Фирменное блюдо и другие рассказы: полное собрание детективных историй, 1948—1978
[The Specialty of the House and Other Stories: The
Complete Mystery Tales, 1948—1978. London:
Orion Books, 2002].
Автор многих сборников рассказов и эссе, сборников стихов Восьмой грех [The Eighth Sin, 1912],
Переводы с китайского [Translations from the Chinese,
1927], романов Парнас на колесах [Parnassus on
Wheels, 1917], Китти Фойл [Kitty Foyle, 1939] и др.
Публикуемые тексты взяты из разных сборников.

Михаил
Львович
Матвеев

В его переводе выходили стихи Л. Кэрролла, Т. Гуда, О. Нэша, а также книга Л. Кэрролла Фантасмагория и другие стихотворения [2008]. В ИЛ опубликованы его статья В “Глоб” по Стрэнду — с Вудхаусом
[2008, № 10], переводы стихов О. Нэша [2012,
№ 4], Д. А. Линдона [2014, № 4], Дж. Апдайка
[2015, № 6], Т. Гуда [2016, № 2], поэмы О. Уайльда
Сфинкс [2012, № 8], рассказов Саки [2016, № 7],
М. Гарднера [2018, № 3], Волпи Нокса [2020, № 7],
пародий А. Леверсон [2017, № 8].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская

В ее переводе опубликован роман Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2020], а также
сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В ИЛ в ее переводе опубликованы очерки
К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними
[2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7],
рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.

[р. 1958]. Математик,
IT-специалист, переводчик с английского. Лауреат премии Инолиттл [2012].

Филолог, переводчик.

[285]
ИЛ 1/2022

Пе ре во дчи ки

[286]
ИЛ 1/2022

Ана ста сия Стро ки на
Поэт, филолог, переводчик
с английского, датского,
французского и итальянского языков. Лауреат программы центра поэзии
Шеймаса Хини [Белфаст] и
премии имени С. К. Апта
[2014].

Ма рия Ере мее ва

Ее переводы публиковались в журналах Континент, Вопросы литературы, Нева, Октябрь и др. В ИЛ в ее переводе напечатаны стихи З. Сассуна [2014, № 8], П. Тафдруп,
К. Фредриксен [2014, № 11], Н. Маккейга, Дж. Бейкера
[2016, № 7], Т. Кемпбелла, Н. Маккейга [2018, № 10], эссе
“Преодолевать время” [2020, № 1].

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.

Ла ри са Ге ор ги ев на
Бес па ло ва
Переводчик с английского
и французского языков. Обладатель Почетного диплома критики зоИЛ [2007].

Ан на Лы си ко ва
Филолог, переводчик с английского.

Сер гей Ка ту ков
Прозаик, переводчик с английского. Его проза входила в лонг-лист Волошинского конкурса — 2017.

В ее переводе издавались произведения А. Кристи, И. Во,
Д. Оруэлла, С. Беллоу, М. Рихлера, Б. Бейнбридж,
К. Э. Портер, Б. Маламуда, Ф. Рота, С. Беккета, С. Шепарда, С. Моэма, О. Генри, Н. Мейлера, А. Моруа и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
В ИЛ в ее переводе опубликованы пьеса Грэма Грина Да и
Нет [2019, № 2], рассказы Д. Бича Утонувшая девушка
[2020, № 8] и Ф. Тутена Автопортрет на фоне цирка
[2021, № 4].
Публиковался в журналах Новая Юность, Урал, Сибирские
огни, Зеркало, День и ночь, Крещатик и др.
В ИЛ в его переводе опубликована документальная проза
Б. Брайсона [2019, № 4].

Ана ста сия
Вя че сла вов на
Ела ги на

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ К. Исигуро Странно и временами печально [2020, № 4].

Переводчик с английского.

В ИЛ публикуется впервые.

Ев ге ний
Алек сан д ро вич
Хваль ков

[р. 1986]. Историк, медиевист, преподаватель, исследователь истории генуэзских и венецианских колоний в Северном Причерноморье и межкультурных
коммуникаций в Старом
Свете позднего средневековья, переводчик с английского. PhD, доцент департамента истории НИУ ВШЭ в
Санкт-Петербурге.

Ири на
Ва силь ев на
Мо ро зо ва
Доктор филологических наук, профессор кафедры
сравнительной истории литератур ИФИ РГГУ.

Ми ха ил Вик то ро вич
Вос три ков

Автор более ста статей по истории литературы США и книги Южный миф в произведениях писательниц Старого
Юга [2004]. Редактор-составитель четырех сборников
статей Международных Зверевских чтений.

[287]
ИЛ 1/2022

В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1998]. Студент Российского государственного социального университета,
переводчик с английского.

Ана ста сия Оле гов на
Ма кее ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.

Переводчик с английского,
преподаватель. По образованию биолог.

В его переводе вышли книги Э. Маккинти Деньги на ветер
[2012] и Д. Лихэйна Прощай, детка, прощай [2013]. Переводил также фильмы для студий SDI-Медиа и СВ-Дубль.
В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы Э. Энрайт
[2016, № 3; 2019, № 4], повесть Р. Форда Прочие умершие
[2016, № 10], повести А. Джонсона [2017, № 7], рассказы
и афоризмы Д. Паркер [2016, № 12], статья Р. Престона
Война с вирусом Эбола [2017, № 4], отрывок из книги Письма из Петрограда П. Кросли [2017, № 11].

Ми ха ил Вик то ро вич
Гра чев

В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы Д. Гринграсс
[2020, № 7] и К. Воннегута [2021, № 4].

Алек сандр
Алек сан д ро вич
Авер бух

[р. 1983]. Переводчик с
английского.

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американского
художника
Мейнарда Диксона
[1875–1946]
По пустыне [1935].

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.12.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 736.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com