октябрь

НЕЗАВИСИМ ЫЙ
ЛИ ТЕРАТУРН О -ХУД О Ж ЕСТВЕН НЫ Й
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖ ЕМ ЕСЯЧНЫ Й

Ж УРН АЛ

РОССИИ

ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

4
1995
▲ПРЕЛЬ

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН Ю- КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ. Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА,
Вад. СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. Щ ЕДРИН

П РО ЗА И П О ЭЗИ Я
Олег ПОПЦОВ.
Хроника времен «царя Б о р и с а » ...........................................
Вадим ПЕРЕЛЬМУТЕР.
Новые с т и х и ...................................................
Михаил ЛЕВИТИН.
Убийцы вы дураки.

Реконструкция

3
в

романа

.

Татьяна ЧУМАКОВА.
Три с ти х о тв о р е н и я .......................................................................
Владимир ГАЛКИН.
Рассказы ...........................................................................................
Владимир КАНТОР.
Стоп-кран. Р а с с к а з

.................................................................

82
88
150
151
165

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Кирилл КОБРИН.

Провинциальные заметки

........................... 171

Александр ЛЮСЫЙ.
Русский космос и мистерия времени. Опыт конспекта
трех эссе М. Волошина с лирическими комментариями
Лилия ПАНН.
Вечная встреча
Елена ИВАНИЦКАЯ.
Бремя таланта, или Новый Заратустра

.

177
........................... 183
187
. . . . . .
ОТКЛИК

на книгу И. ФИЛЬШТИНСКОГО «Мы шагаем под кон­
воем» (Валерий В о л к о в ) ......................................................

181

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного редактора),
Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного редактора),
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Редакция: А. Н. АНДРЕЕВ (проза), И. А. БРЯНСКАЯ (публицистика),
А. В. ВОЗДВИЖЕНСКАЯ (критика), Е. О. СМИРНОВА (проза).
Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а.

/

Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 09.03.95.
Подписано к печати 29.03.95.
Формат 70X108V i 6.
Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 34 400 экз.
Заказ № 189.
Цена 4000 руб.
В розницу — цена свободная.
Институт «Открытое общество» выписывает и направляет ежемесячно в библиотеки
России и библиотеки ряда стран СНГ 16,5 тыс. экз.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11/13.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь— 214-60-24, отдел прозы— 214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.

Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва, А-137, ул. «Правды», 24.
© «Октябрь». 1995. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Олег

ПОПЦОВ

Х р о н и к а
в

«царя

р

е

м

е

н

Бориса»

НАЧАЛО , РАЗОРВАННОЕ ПОПОЛАМ
Пока только ощущения
Год 1 9 9 1 . Июль. IV съезд
] 4 4 И З Ь 1 Ь уже ничем не может нас удивить. Продуктов нет по-прежнему.
J
*Цены возросли настолько, что человеческое воображение сделало ува­
жительный шаг назад, потому как социалистическому разуму, а иного в
силу поспешности перемен у нас быть не могло, такие величины попросту
не знакомы. У экономистов всех направлений и ориентаций, от Шмелева
до Сергеева, появился повод с одинаковой убедительностью заявить: мы
предупреждали. Несомненно, что одной из неразрешимых проблем ближай­
шего периода будут поиски ответа на житейский вопрос: как считать де­
нежные знаки — в километрах или на вес? И самое смешное, что все это
говорится серьезно, без претензии на юмор. В безнадежной ситуации при­
думывание надежд становится профессией.
Театр политических действий переместился в Россию. Тому уже как
год. Мысль о низвержении Ельцина терзает душу разномастного централь­
ного руководства.
Энергию неприятия Ельцина аккумулирует партаппарат во всех звень­
ях: Сюда правомерно прибавить хозяйственный актив, однако с оговоркой,
здесь картина более пестрая: армия, КГБ — тоже не однозначны. И тем
не менее противоборство Ельцину вызревает внутри этих структур.
Отчего был столь странен рисунок борьбы? Это был ни на что не похо­
жий съезд. Не обремененный объемной повесткой дня, он скорее предпо­
лагался как ритуальный. Впервые Президент. Две тысячи журналистов.
Благословение Патриарха всея Руси. Замеченное на всех континентах ру­
копожатие Ельцина и Горбачева и несколько пространная речь союзного
Президента, произнесенная в нарушение всех канонов и сценариев не до,
а после музыкального финала глинковского «Славься». Но все равно впер­
вые, впервые, впервые.
И вдруг сбой на рабочем старте — Председателя Верховного Совета
избрать не удалось. Все остальное' взаимосвязано. Нет Председателя Вер­
ховного Совета, нет Конституционного суда, состав которого предлагает
глава законодательной власти. Таким образом, IV съезд, торжественно на­
чавшись, неторжественно, устало и даже изнурительно завершился.
«Мавр сделал свое дело — мавр может уходить».
Сейчас все говорят, что они предвидели непростоту ситуации. К подоб­
ным утверждениям следует отнестись с улыбкой.
Растерянность была ненаигранной. Столь упорнце несогласие среди
демократических сил озадачило даже ортодоксальных коммунистов. Если
бы мы знали... Если бы могли предполагать... Не стали бы тратить время
на лукавство. Назовем вещи своими именами.

Журнальный вариант.

Разделительная черта проходит не по границе социальных слоев, а
скорее внутри них. К Ельцину близки те, кто внизу, ему чужда и даже
враждебна практически вся многомастная власть: в партии, в комсомоле
(еще был комсомол), в промышленности, сельском хозяйстве, армии, МВД,
КГБ. Проще всего ответить: перемены, на которых настаивает Ельцин, ли­
шают власть вотума незыблемости. Неужели кто-то серьезно думал, что
внезапное и, по сути, мгновенное обострение национальных проблем внут­
ри России, а поначалу внутри Союза есть результат некой ошибочности в
национальной политике как таковой?! Нет! Проблема совсем в ином: исто­
рически национальный вопрос СССР — а затем эта логика усвоилась и
Россией — рассматривался как явление сугубо отрицательного характера.
В этом ошибка. Именно в автономиях власть партийной олигархии особен­
но сильна. Единственный путь — напугать центр федеративного государ­
ства, обозначив любой конфликт, любое недовольство, вызванное непро­
фессионализмом местного руководства, его неумением, касается ли это
экономических, социальных или культурных проблем, как конфликт этни­
ческий.
Политическую жизнь можно назвать сумбурной, перенасыщенной, дов­
леющей. Все сравнения допустимы. Мы живем по законам другой жизни,
неведомой нам. И в меньшей или большей мере нас захватившей. Опять
же непривычное ощущение потерянности, неузнавания людей, вчера еще
знакомых, и неузнавание самих себя. Ибо ты сам за какие-то два года ус­
пел прожить четыре разных жизни: восторга, непреклонности, недоумения
и отчаяния. Уже не спрашиваем, что будет дальше. Потому как спраши­
вали, потому как уже надеялись, рассчитывали, вдохновлялись, успокаи­
вали себя и других и обманывались, в несчетный раз обманывались.
Сколько этих вех?
Избрали Горбачева —■ну вот, видите, не все потеряно. Есть справедли­
вость, есть. Не Гришина, не Романова, а Горбачева. Затем еще один пер­
сонаж нашего обожания — Рыжков. Какой ладный, какой симпатичный!
А улыбка, вы обратили внимание — какая улыбка?! Землетрясение в Ар­
мении... Рыжков говорит, Рыжков обещает, успокаивает: «Я лично буду
заниматься. Такое горе». Мы отвыкли видеть сострадающую власть.
А здесь вот она — рядом. И крики вдогонку: «Какой человек, а!» Мы ве­
рили, верили Рыжкову. Тогда все социологи наперебой ставили восклица­
тельные знаки. Рейтинг Рыжкова поднялся более чем в два раза. Еще на­
до подумать, кто более значим — Рыжков или Горбачев?
Затем еще одно необъятное восхищение — Абалкин.
Политический театр в последний раз вернулся на партийную сцену.
Выступление Абалкина на XIX партийной конференции. Решился, пошел,
был подвергнут критике, осужден предтрибунно и закулисно. А ведь ска­
зано всего ничего: будет хуже. Не лучше, как положено говорить и как
обещал Горбачев, а хуже. Там же, во время одного из перерывов, впослед­
ствии будет замечено: для Абалкина это был исторический перекур, Рыж­
ков сделал ему предложение. И мы, как один, набрав в легкие воздуха:
«Ура!!!»
Нет, это не было мелочью, моментом частного характера. Иной рису­
нок жизни. Возвращение здравости, нечто схожее с мировым опытом. Ве­
дущий экономист — одна из ключевых фигур в правительстве. С каким же
неповторимым удовольствием мы отдались своему любимому занятию —
мы опять надеялись.
Время переворачивало страницы, а мы хором повторяли одну и ту же
фразу. Первый союзный съезд народных депутатов — съезд наших на­
дежд. Второй: если не сейчас, то никогда. Третий...
Это тоже в непривычку. За шесть лет появились на политическом не­
босводе и померкли, сошли на нет несколько звезд первой величины.
В прежние времена — повесишь светильник, и он коптит себе лет пятна­
дцать. И ничего.
Я бы не хотел, чтобы наше время вошло в историю как время мнимых
и временных величин. Прислушиваюсь и угадываю знакомый гул: теперь
вся надежда на Россию, на Ельцина. Не хочется вдумываться в эти слова,
привыкать к ним. В пересчете трудностей, конфликтов, которые предстоит
преодолеть Президенту России и его команде, главной была, есть и будет
инерция надежд. У этой ситуации одна особенность — разделение общест­

ва на зрителей и участников событий. И здесь, как никогда, важно прост­
ранственное соотношение. Участниками событий очень часто становятся в
силу симпатий либо антипатий — это самая неустойчивая и малонадежная
среда. Продуцируют реформаторский дух не проповеди, а условия. Вовле­
чение в процесс реформ управленческого ядра — задача сверхважная, ибо
во все времена в России реформы начинались сверху, но судьба реформ
всегда в руках низов, толпы, сопутствующей или ненавидящей, — вот боле­
вой порог, о который споткнулся Горбачев.
Он очень долго, непростительно долго уламывал власть. Он хотел
прослыть главным реформатором, но при этом оградить себя от ответст­
венности за возможные неудачи реформ.
Переходный период, а надо учесть, что экономика находится в состо­
янии глубочайшего кризиса, не исключает радикальных действий, он их
дозирует, только и всего.
У нас же произошло немыслимое — поэтапно разделилось два состоя­
ния, а не переход реформ из одного качества в другое, что и правомерно
и естественно, если сами реформы по мере усложнения захватывают все
новые и новые пласты общественного производства, а значит, и общест­
венного сознания. Однако ничего подобного не случилось. Переходной сту­
пенью оказались не реформы, а разговоры о них с примесью играющих сю­
жетов о кошмарности шокового эффекта.
Проповедуя якобы постепенность перехода к рынку и не делая при
этом никаких практических шагов, Рыжков создал иллюзию привыкания
социальных слоев к намечающимся переменам. Этот вид постепенности вы­
явил опасный принцип, когда значительный человеческий ресурс оказался
психологически изъятым из оборота продуктивного труда, он переместился
на зрительские трибуны и оказался в лагере ожидающих. Количество иг­
рающих на поле убывает, а количество зрителей растет.

Впереди раздумий
Нам хочется считать, что перевернута еще одна страница историче­
ской летописи. И вообще чувство своей причастности к истории чрезвы­
чайно распространено нынче. Открытость политики породила достаточно
претензий на соавторство в ней.
Мы скоро забудем возвышенно придыхающий голос диктора россий­
ского радио: «Россия выбирает Президента!» Невероятна быстрота, с ко­
торой настоящее становится прошлым.
Уже выбрали, отспорили, отругались, отпрогнозировали. Демократия,
концепция радикального реформаторства перетянула чашу весов. В поле­
мике Ельцин — Горбачев обозначились два полюса.
«Правеет общество, правеет власть»,— реплика Горбачева в кулуарах
IV съезда народных депутатов.
«Народ настроен на радикальные реформы. Народ идет не вправо, а
влево»,— эти слова произносит Ельцин, выступая в Доме кино 2 4 апреля
1991 года.
Результаты голосования по референдуму, а затем выборы Президен­
та поставили все на свои места.
Сейчас важно понять, какой период мы переживали: до или после по­
луночи. У Ельцина покатились свои сто президентских дней. У Горбаче­
ва — очередной тур цифрового оптимизма. Сначала — что скажет «девят­
ка», затем — что скажет «семерка». Еще существует и действует КПСС.
Раздумья Президента страны, минуя череду колебаний, переросли в пред­
съездовские размышления Генерального секретаря. Опять чрезвычайный,
опять внеочередной. Раньше всякое политическое событие трактовалось как
историческое и чрезвычайное. Все справедливо. Социализм — особая сре­
да эпитетов. У нас свой размах шага: от самой высокой телебашни в мире
до самого глубокого кризиса в экономике. Замедление скорости падения
Валентин Павлов преподносит как взлет. У каждого времени свои песни.
Станет ли Ельцин человеком года, я не знаю. Но непроходящей темой
дня он остается.
Победа на выборах уже в первом туре потрясла воображение даже
американских политиков. Сначала страсти несколько утихли, но возвра­
щение к этим накаленным дням крайне полезно. Мы уже успели привык­

нуть к формуле рассуждений: «Голосуют не за Ельцина, голосуют против
Горбачева. Фамилии меняются, а суть остается прежней. Не обольщай­
тесь — из двух зол выбирают меньшее».
Я думаю, 'что эти выборы с максимальной откровенностью показали
не кризис, а некую прострацию, в которую мы впали. Говорили, что КПСС
проиграла потому, что не имела явно значительного лидера. Это утверж^дение несостоятельно хотя бы уже потому, что лидер партии, утратившей
авторитет, в лучшем случае в состоянии мобилизовать лишь часть. Он мо­
жет выиграть выборы в разваливающейся партии, но не в обществе. Рыж­
ков не посчитал для себя возможным назваться кандидатом от РКП. Этим
сказано больше, чем может показаться. И дело не в Полозкове и его ок­
ружении. Рыжков понимал: если даже представить невероятное — его по­
беду на выборах, его опорой в парламенте будут не коммунисты. Политик
вне памяти не существует.
Именно консервативное, ортодоксальное крыло на местах саботирова­
ло даже сверхумеренный реформизм Рыжкова, сделав его лично «козлом
отпущения», виновником краха КПСС. Демократы теребили Рыжкова,
пощипывали, разыгрывали дачный вариант, предлагали ему достойную от­
ставку, давали шанс «хлопнуть дверью», совершить поступок. Конечно,
Рыжков был обречен. На его месте был обречен всякий. Ибо само состоя­
ние кризиса предполагало временное правительство как норму, как вари­
ант исполнительной власти этапного характера. Спасители Отечества по­
являются не в момент хаоса, а лишь после того, как осядет пыль разру­
шений. Над Рыжковым во время выборов довлел груз прошлой ответ­
ственности. Над Ельциным — груз будущей. Первый все время повторял:
нам не дали до конца воплотить замысел. Второй — мне не дают его на­
чать. При всей разнице уязвимость обоих почти идентична. Разговор о
том, что на Ельцина работал аппарат власти, скорее вызывает улыбку.
Конечно, на Ельцина работал актив, но не аппарат. Рискну повторить:
именно аппарат — ахиллесова пята демократов. Самые решительные, сверх­
оптимистичные подсчеты говорят о том, что демократическая Россия рас­
полагает чуть более или чуть менее 25 процентов демократически настро­
енных депутатов всех уровней, которые, увы, и это особенно откровенно
засвидетельствовал последний съезд, никакая не монолитная и организо­
ванная масса. Аппарат, находящийся в оппозиции к демократам, работал
на Рыжкова, еще не отвыкшего видеть в нем значительную власть. Лишив­
шись опорной пяты, чем была для любого аппарата, хозяйственного, зако­
нодательного, министерского, партия, а аппарат самовызрел в мысли, что
он и есть КПСС, лишившись этого заслона, аппарат просел. Из повсемест­
но почитаемого, держащего в страхе всесилья аппарат превратился в нечто
прошлое, полуотставное, образ либо тревожных, либо умиленных воспо­
минаний, в соседа по лестничной клетке: у него еще можно «стрельнуть»
сигарету и поболтать с ним, ругая существующую власть, которая разва­
лила, распродала и, конечно, погубит державу. Именно этот аппарат, чис­
ленно множественный, но зависший в политическом межсезонье, агитиро­
вал за Рыжкова. Еще хорохорился, проводил собрания, бороздил глубин­
ку, открывал ей глаза на диктатора Ельцина. Затем сочинил информацию,
из которой следовало, что пер*еломил, переубедил, повел за собой. Лгал
неосознанно, мысленно оставаясь в прошлой роли влиятельного, всем вла­
деющего,— получалось весомо: скорее всего равенство голосов, а зна­
чит,— второй тур. И вот тут... И ю т тогда...
Рыжков был лидером вне самодеятельных начал, лидером занятого
рабочего времени. Директорам он был ближе и понятнее, и они были иск­
ренни, заверяя Николая Ивановича в своей поддержке. Но выборы пога­
сили амбициозный пожар. Власть над зарплатой еще не есть власть над
душой. Директорский корпус на выборах пережил внезапное отрезвление.
Проголосовав на партийном собрании за Рыжкова, подчиненные сочли свой
моральный долг исполненным. На избирательных участках они почувство­
вали себя свободными людьми. Поведение свободного человека программи­
руется по иной шкале. У Рыжкова не было программы, и виной тому не
краткосрочность выборной кампании: он олицетворял ту, прошлую, которой
в общем-то тоже не было,— была череда осторожностей, опасений, преду­
преждений, их следовало считать искренними, — которая не увенчалась
успехом.

Единственным капиталом Рыжкова оказалась его ссора с Горбачевым.
Возможно, и болезнь не случайна. Уход Рыжкова был сопряжен с боль­
шими сложностями для Горбачева. Рыжков многое знал доподлинно. Бо­
лезнь позволила уйти без скандала, но именно такой уход оставил Рыж­
кова в широкой палитре политических комбинаций. Николай Иванович по­
кинул Олимп, ничем не жертвуя, а скорее рассчитывая на сострадание к
жертвеннику. В пределах парламента, в окружении нежертвующих он это­
го сострадания добивался, и не без успеха. Но в окружении страдающих—
а в роли страдающих оказался народ — Рыжков не имел никаких шансов
на выборах. Он слишком поздно понял, что настроение союзного съезда и
тем более парламента не адекватно настроению общества. Болезнь сыгра­
ла с Николаем Ивановичем злую шутку, не как болезнь — урон самочув­
ствию, а как политическая краска. Остановив свой выбор в качестве вицепрезидента на генерале Громове, человеке приказного, сильного характе­
ра, Рыжков, вполне возможно, не сознавая этого, допустил иное толкова­
ние своей политической стратегии. Появилось суждение о марионеточном
варианте, опровергнуть которое было не так просто. Перенесший инфаркт
Рыжков выполняет обязанности Президента в щадящем режиме, может
быть, год, может, чуть больше, затем по состоянию здоровья уходит, и
бразды правления принимает вице-президент. И реакционная Россия во­
площает вожделенную идею — отцом нации, Отечества становится генерал.
Генералиссимус уже был. Теперь будет генерал-полковник. Затраты мини­
мальные, зато Россия обретает покой и железный порядок. Акулы империа­
лизма, естественно, отплывают от наших берегов на положенное расстоя­
ние. Рынок, естественно, обретает привычные формы Ждановского, Цент­
рального, Тишинского и прочих колхозных рынков. Касательно демократии,
парламента и других внеуставных взаимоотношений: «Мобилизовать по су­
ществу!»
Всякое предположение — отчасти фантазия. Всякая фантазия — отча­
сти гротеск. И тем не менее замысел не лишен обнадеживающей простоты.
Допускаю возможное раздражение. К чему все это? Ведь не случилось.
Рыжков получил свои 17,5 процента голосов. Генерал Громов в прежней
должности. Жириновский вместе с КПСС выступил против демократиза­
ции. И неслучайность поддержки Жириновского на российском съезде имен­
но коммунистами перестает быть загадкой.
Генерал Макашов не оказался в череде генералов-президентов и не
занял предназначенного ему историей места после Эйзенхауэра, Чайканши, Ро Де У.
Вадим Бакатин желает забыть президентские выборы, как скверный
сон. Хотя, минуй он барьер первого тура, мог бы рассматриваться как серь­
езная фигура политической реальности уже на следующих союзных прези­
дентских выборах. Еще был Союз, и мы жили ощущениями его нескончаемости. Но ничего этого не произошло. Бакатин получил необъяснимо низ­
кий результат.
Абдулатипов распрощался со своей скрытой надеждой баллотировать­
ся на пост Председателя Верховного Совета РСФСР. Его партнер и оппо­
нент Хасбулатов прошел свою адову дорогу на съезде и не был удачлив
на выборах в должности Председателя Верховного Совета, но это глава
уже другого повествования, из категории «бей своих, чтоб чужие боялись».

ШОК
Таруса
19 августа 199 1 года, 6 час. 2 0 мин. утра
Это был первый день моего отпуска. В шесть часов утра раздался
стук в окно. Я открыл глаза и долго не мог понять, откуда этот ётук. На
улице стоял сосед. Он произнес всего одно слово: «Переворот!»
Уже по дороге к нему я узнал подробности. Президент отстранен. Соз­
дан Государственный комитет по чрезвычайному положению. Обязанности
Президента принял на себя Янаев.

Сто пятьдесят километров до Москвы — как добираться? Стараюсь свя­
заться с телекомпанией. Город блокирован. Информация на уровне слухов.
Сосед отговаривает от поездки на машине — только электричкой. Вы че­
ловек известный, а так затеряетесь в толпе. В ‘моих возражениях нет уве­
ренности, скорее эмоциональный протест, отсутствие какой-либо достовер­
ной информации делает любые доводы беспомощными. Нужна устойчивая
связь с Москвой, а где ее взять? Россия есть Россия, я не верил, чтобы
так быстро перекрыли все дороги. Не без труда дозвонился до Москвы.
Объясняемся птичьим языком, опасаемся прослушивания. Состояние нерв­
ное. Для всех случившееся — полная неожиданность. Ельцин блокирован
в Архангельском. Там же Бурбулис, Скоков. В Москву удалось прорваться
якобы одному Кобцу. Попробовал дозвониться до Полторанина — ответ не­
лепый:
— Министр обещал быть.
Уже спустя час — трезвое осознание случившегося. Горбачев проиг­
рал. Реакция взяла верх.
Соседка, сочувствующая ура-патриотам, истово причитает:
— Свершилось — наши власть взяли. Значит, есть Бог, есть!
Церковь рядом. Побежала ставить свечку. Заметила мое волнение (я
уже в какой раз направлялся к соседу, надо было договориться, с кем оста­
вить кота), прошипела вдогонку:
— Ишь, забегал. Будешь кровавым поносом...
Все правильно. Я люблю тебя, Россия, дорогая моя Русь.
Еще раз позвонил на работу. Странно, но телефон работал. А может
быть, мне все это кажется и никакого переворота нет? Сказал пять фраз:
— Буду пробиваться в Москву. Если удача — позвоню из автомата.
Всю технику на улицу, снимать и записывать. Что бы ни случилось — сни­
мать и записывать.
В Компании все будет в порядке. Я в этом уверен. Там Лысенко.
Если и случится шок, то ненадолго. Профессионализм скажет свое слово.
Кот оставлен. Побросали в машину кое-какие вещи, прихватили запас­
ную канистру с бензином. Жена категорически:
— Я с тобой.
Ну, со мной, так со мной.
— Поехали.
Три корзины с яблоками (кстати, 19 августа — Яблочный Спас). Яб­
локи в машине — это камуфляж.
Дорога поражает своей обычностью. Обращаю внимание на одну де­
таль: машин с московскими номерами очень мало. Сам себя успокаиваю:
понедельник, так и должно быть. Все очень профессионально, все круп­
ные перевороты совершаются во время уик-энда. Власть отдыхает.
У Серпухова меня останавливают. Милицейский капитан указывает
жезлом на обочину. Вижу, как побледнела жена. Выхожу.
— Пройдите со мной. Вы нарушили. Обгон при встречном потоке
машин.
Обгон действительно был — молчу. Что будет дальше? Берет доку­
менты, разглядывает их. Спрашивает, где работаю. Отвечаю:
— Писатель.
Капитан смотрит на меня, вроде как разговаривает сам с собой, затем
поясняет:
— Это я так спрашиваю, мало ли что! Есть люди, которых мы не
штрафуем, должности у них такие, бесштрафные. С писателями все нор­
мально — писателей штрафуем.
Я ничего не ответил на этот милицейский монолог. Жду развития со­
бытий. Слышу, как верещит постовая рация:
— Восьмой, восьмой, как у тебя?
Капитан задумчиво смотрит на аппарат, вздыхает:
— У меня?..— Выдерживает паузу, поднимает глаза. На водитель­
ских правах я выгляжу моложе. Капитан то ли сомневается, то ли хочет
спросить, что нужно ответить этому надоедливому голосу из потрескиваю­
щей рации. Я уступаю этому недоуменному взгляду, пожимаю плечами.
Похоже, именно такой реакции он и ждал.
— ...у меня нормально,— говорит капитан и отключает связь.

Еще раз смотрит мои документы, затем аккуратно складывает и воз­
вращает.
— А я вас знаю. Вы работаете на Российском телевидении.
Мне ничего не остается сделать, как согласиться. Я действительно пи­
сатель, но теперь уже писательский камуфляж ни к чему.
Затем капитан не выдерживает:
— Да объясните наконец, что произошло?
— Переворот, — отвечаю я.
— Значит, они теперь и есть власть?
— Да, — говорю. — Они есть власть незаконная.
— Это я понимаю. А Ельцин где?
После этого вопроса мне стало легче.
— Пока не знаю.
— Вам не позавидуешь,— улыбается капитан.— Спешите, спешите,
только не нарушайте. Доброго пути.
Возвращаюсь к машине. Жена стоит рядом с ней, лицо непроницаемо,
она уже приготовилась к самому худшему. Полушутливый тон у меня не
получается, хотя я очень стараюсь. Произношу ничего не значащую фразу:
— Хотел оштрафовать за обгон. Поспорили, договорились: обгон был,
но до знака.
— И больше ничего?!
— Больше ничего, — отвечаю я, — нам еще ехать больше ста кило­
метров, подробности понадобятся на потом.

А был ли мальчик?
В эти трагические дни и ночи кабинет Ельцина был очень доступен.
Никакой замкнутости, общение было практически постоянным. У меня
это вызывало даже некоторое беспокойство — все-таки Президент, колос­
сальное напряжение, усталость... Он принял единственно правильное ре­
шение — не выжидать, а действовать! Обращение к народу, к армии —
указы следовали один за другим. Россия должна была знать, что Прези­
дент не сломлен: он в Белом доме, он выполняет свои обязанности. Не­
преклонность Ельцина, его энергичность озадачили путчистов. Они не ус­
певали дезавуировать его указы.
Путчисты понимали — главным препятствием, конечно же, станет Рос­
сия. Надо обезопасить себя на окраинах. Чрезвычайное положение вводи­
лось только в городах России. Это дало результат. За исключением Мол­
давии и Прибалтики, все республики заняли выжидательную позицию.
К исходу 2 0 августа напряжение достигает высшей точки. Снова за­
говорили о штурме Белого дома. Все понимали, что предстоящая ночь —
решающая. Предыдущую, с 19-го на 20-е, путчисты упустили. Тому было
много причин. Поползли слухи о ненадежности введенных в Москву воин­
ских частей. Значит, сегодня!!! По информации, которой мы располагали,
все складывалось именно так. Штурм назначен на 21 час.
Вообще и в ночь предыдущую, и в предвечерние часы следующего дня
сообщения о предполагаемом штурме были главной, по сути, единствен­
ной темой всех разговоров в многолюдье, окружавшем Белый дом, да и
в самом Белом доме.
В президентском крыле здания до непривычности шумно. Кабинет
Бурбулиса определен в качестве штаба. Три ночи и три дня были насыще­
ны драматизмом, тревогой, неразберихой и в то же время удивительным
взаимопониманием между демократами, центристами, полудемократами.
Объединила беда, угроза, нависшая над надеждой. При всей разнице убеж­
дений все рассчитывали на жизнь в другой России. Еще не понять в какой,
но другой. Баррикадная атмосфера пришла сюда, внутрь Белого дома:
спальные мешки, чай в термосах, обилие спецназовской пятнистой фор­
мы, противогазы, сваленные в кучу, непривычное множество небритых лиц,
мятой одежды, красных, измученных бессоницей глаз.
— Я слушаю, слушаю. Станкевич у телефона.
— Эй, кто видел Руцкого?
— Он у себя. А в чем дело?
— Генерал Кобец его разыскивает.
— Все не определят, кто главнее: один — вице-президент, но полков­

ник. А другой — генерал-полковник, но не вице-президент. — И смех ею
коридору, беззлобный, веселый.
Сотрудники охраны в качестве гонцов появляются неслышно, движут­
ся кошачьим шагом. Молча приносят записки. Кто-то тотчас поднимается
и спешит на вызов. Президент вызывает часто. Необходимость тех или иных
действий — следствие непрерывно поступающей информации. Поху­
девший, осунувшийся Шахрай — указы мало создать, надо обеспечить их
правовую неуязвимость. По-моему, и улыбается он через силу, и даже из­
вечное противостояние Шахрай — Хасбулатов уже не имеет значения.
Президент вызывает, идем к Президенту. В приемной увидел Мсти­
слава Ростроповича. Более чем странно, он назвал меня по имени, мы об­
нялись. Раньше мы никогда не встречались. Ростропович вне времени, чтото возбужденно говорит. Я смотрел на его, тонкие, почти точеные руки, ко­
торые даже в разговоре повторяли дирижерские движения. Слегка карта­
вая, чуть захлебывающаяся речь. И сам Ростропович, невероятно штат­
ский, застенчиво улыбающийся, был частью какого-то отдалившегося, лас­
кового мира. Я еще раз посмотрел на его руки, теперь он их нервно по­
тирал. Странно, но именно руки задерживали на себе внимание.
С улицы был слышен голос Александра Любимова, усиленный улич­
ными динамиками. Сообщались последние новости. Теперь генерал Сам­
сонов отказывался ввести войска в Ленинград. Кузбасс объяцил всеобщую
забастовку. Танковая колонна сосредоточилась в районе Филей. Начали
движение — к центру города.
Какие-то секунды — и все увиделось разом. Стрельба, крики, гул мно­
госотенных шагов по коридорам, треск срывающихся с петель дверей...
И посреди этой смешавшейся в хаосе жестокости сутуловатый, мягко улыб­
чивый человек с руками, не то застывшими в дирижерском взмахе, не то
укрывающими лицо от удара. Ростропович рассказывал, как он скрывал
от жены свой отъезд в Москву. «Я приехал сюда, — говорил он, — и, если
Богу будет угодно, разделю с вами судьбу России. Здесь сегодня решается
ее судьба». На его глазах выступили слезы. Охрана Президента разгля­
дывала этого странного человека и молчала. Немногие из них знали, кто
такой Ростропович. И вообще их настораживала толчея незнакомых лю­
дей, оказавшихся в эту ночь в Белом доме и — еще более странно — до­
пущенных сюда, к президентскому кабинету. Не их дело — вдаваться в
побуждения, а вот порядка нет: говоришь «не положено» — странная реак­
ция — раздражаются, кричат. Расспросить бы, кто и почему в эти часы,
самые рискованные, самые непредсказуемые, посчитал своим долгом ока­
заться здесь, вместе с Президентом.
Не вчера и не завтра, а сегодня, в ночь с 20-го на 21-е. Возможно,
они не осознавали опасности. Возможно, не верили в предстоящий штурм.
Они ведь никогда не видели штурма, и в каждом из них проснулась арти­
стическая натура, желание участвовать в Зрелище, а ведь среди них было
достаточно актеров; возможно пойти на удручающую крайность — предпо­
ложить корысть интереса: жизнь неповторима в своем умении разлучать и
соединять пристрастия, цели, замыслы. Но главное, что опровергнуть не­
возможно, — поражение демократии, случись судьбе распорядиться именно
так, для многих из этих людей не оставит жизненного пространства.
Мы прошли в кабинет Ельцина. Вообще человек не слишком улыбчи­
вый, в эти минуты он выглядел крайне озабоченным. Пружина событий
продолжала сжиматься, и Ельцин это понимал. Открытое общение — среда
для Ельцина наиболее выгодная. Не случайно повседневные президентские
проблемы, решать которые приходится в замкнутом пространстве осажден­
ного Белого дома, не столько утомляют его, хотя рабочий день Президента
потерял .границу дня и ночи, сколько противоречат его натуре. Толпа для
Ельцина — среда привычная. Это очень русское состояние: «На миру и
смерть красна». Его природная данность — высокий рост, неначальственность поведения, эмоциональная предрасположенность — выдает в нем на­
туру восприимчивую, возбуждающуюся. Сильный голос, простота и понят­
ность речи делают его продолжением людского потока. Ельцин — внекастовая натура. Каркас власти надо подгонять под него. Человек с хитре­
цой, глубоко упрятанным бунтом, он способен разнести этот каркас в одну
минуту. Его уже определили как политика интуитивного ряда. Именно ин­
туитивные, эмоциональные проявления Ельцина придают его поступкам
непредсказуемый характер. Совершая просчеты в швеедневной политике,

он, не желая того, способствует созданию критической, экстремальной си­
туации, в которой чувствует себя гораздо увереннее своих оппонентов. Ав­
густ показал это со всей очевидностью. Ему только что звонил Буш. И Ель­
цин еще находится под впечатлением этого разговора. Драматические со­
бытия вытолкнули Россию на мировую арену. Буш высоко оценил мужест­
во Президента России, его благородство по отношению к Горбачеву. Рас­
сказывая все это, Ельцин хитровато улыбался, как бы чуть-чуть отстраня­
ясь от этих высоких характеристик, которые ему неловко даже повторять.
Эта из другого мира мимолетная усмешка многого стоиФ, она как бабочка,
залетевшая с холода в жарко натопленное, помещение. Всего несколько
секунд — и снова лицо хмурится, обретает насупленное выражение. При­
знание России не надо было вымаливать, выспаривать — оно пришло само.
В обстоятельствах крайних, таящих неугаданность, возможно случиться
всему. И тогда это признание даже не останется в истории. Некая сумма
смысловых звуков, обозначенных как разговор через океанический кабель
между Президентом Бушем и Президентом Ельциным.
Он зачитывает вслух две телеграммы. Одна, кажется, из Приморского
края. Его поездка туда не прошла впустую, моряки Тихоокеанского флота
отвергли ГКЧП. Однако Владивосток был слишком далеко.
Спустя какие-то минуты сообщили, что подошли десантные части из
Тулы и генерал Грачев, командующий воздушно-десантными войсками, за­
явил о своей поддержке Президента России. Бронеколонны разворачивают­
ся и занимают позицию вокруг Белого дома. Однако бронеколонну не про­
пускает народ, окруживший Белый дом. Люди боятся подвоха: не окажут­
ся ли части, подошедшие вплотную к Белому дому, «троянским конем»?
Необходима точная информация.
Президент вызывает Иваненко, руководителя службы госбезопасности,
ему поручается проверить, те ли части выруливают на пандус Белого дома.
На улице свист, крики, хлопки — все перемешалось. Кто-то подходит к ок­
ну^ кажется, Илюшин. Говорит, что над бронемашинами трехцветный рос­
сийский флаг. Сегодня это как пароль «наших» или «не наших».
Ельцин раздражается, говорит резко:
— Флаг можно повесить всякий, все равно проверьте.
Уже пошли, уже ищут. Эхом катится по коридору: «Генерала Лебедя
к Президенту!» Генерал Лебедь, согласно полученной информации, возглав­
ляет части ВДВ, выступившие на защиту Белого дома.
В кабинете Президента все время люди, но именно в этот момент почти
никого не остается. Кажется, Бурбулис, Полторанин, Станкевич... Нет,
Станкевича не было. Ельцин слегка наклоняется вперед. Он делает так
всегда, когда хочет придать сказанному доверительный характер.
— Только что звонил Силаев. Он попрощался со мной, сказал, что в
эту минуту должен быть вместе с семьей.
Смотрю на Бурбулиса. На лице никаких эмоций — застывший взгляд.
Егр птичьи, совершенно круглые глаза смотрят прямо на Ельцина. Дога­
дываюсь, что Бурбулису уже известна эта информация. Полторанин тоже
молчит, по привычке пошмыгивает носом. Каждый старается объемно ос­
мыслить услышанное. Мое сознание словно бы перелистывает подробности:
попрощался... рыдающая жена... оказаться рядом с семьей... Фиксируется
итоговая мысль: Силаева в Белом доме нет. Мы здесь, а Силаева нет,
уехал, неважно почему, неважно куда. Уехал! Это главное. Ельцин по­
казывает глазами на аппарат, по которому звонил Силаев. Мне кажется,
что я слышу голос помощника по селекторной связи: «Борис Николаевич,
Силаев — по спецсвязи». Вижу, как Ельцин поднимает трубку, отвечает
негромко: «Слушаю, Иван Степанович».
А дальше говорит только Силаев.
Полторанин — все-таки речь идет о премьер-министре — говорит не то
чтобы сочувственно, скорее без протеста, оставляя отсутствующему Силае­
ву шанс:
— Может быть, он навестить поехал. Посмотрит, успокоит и вернется.
Это был типичный Полторанин, вкладывающий во всякую фразу до­
статочную долю иронии, которая никак не прочитывается на его лице,
И только потом, после, если подвох разгадывали, на него откликнулись,
он начинал смеяться первым. Сейчас случилось нечто похожее. Полтора­
нин выдержал недоверчивый взгляд Президента и лишь затем лишил свое­
го премьера, всяких надежд:

— Им к нему еще ближе ехать, чем сюда...
Смех был бы кстати, но смеяться расхотелось. Я спросил Ельцина:
что он ответил Силаеву?
— Он мне — прощайте, Борис Николаевич. А я ему — до свидания,
Иван Степанович.
И это уверенное «до свидания» было рассчитано уже на нас. Прези­
дент не сомневается. Президент верит. И вдруг, словно выступая перед
толпой, энергично заканчивает:
— Пусть прощаются они, а не мы!
Услышанное я принял острее, чем остальные. Я довольно часто вы­
ходил из Белого дома, бродил среди гудящей толпы. Меня узнавали, я по­
долгу отвечал на вопросы. Пожалуй, самый главный был не вопрос о на­
двигающейся опасности, интересовало: как там, за пределами Москвы?
Знает ли о случившемся Россия? С Президентом ли она, или молчит, ждет?
И даже этот интерес был не основным. Кто находится в Белом доме? Этот
вопрос буквально втыкали в тебя. Часом ранее, не зная о случившемся,
я уверенно отвечал: «Ельцин. Его окружение, Силаев, члены правитель­
ства, Хасбулатов и более двухсот депутатов». Людям очень важно было
знать, кого и что они защищают.
Почему я вспомнил именно этот эпизод? Видимо, потому, что спустя
ночь стало известно о намерении руководства ГКЧП вылететь к Горбаче­
ву и надо было опередить их. Никто не знал замысла этой внезапной экс­
педиции. Зачем летят — арестовать Президента, покончить с ним или упасть
ему в ноги? История России знала всякое. Белый дом получил информа­
цию с некоторым опозданием, перехватить лидеров переворота до их от­
лета в Форос не удалось. Единственный выход — посылать свой самолет.
Но как? Затея неустойчивая, проигрышная. Как опередить заговорщиков,
оказаться у Горбачева раньше их? Тотчас возник вопрос: кто полетит? Эти
несколько часов можно назвать паузой двоевластия. Чаши весов застыли
в равновесии. Какой-то миг
и чаша поползет вниз, но этот момент еще
впереди. И вот тогда Полторанин извлекает Силаева из вероятного поли­
тического забвения. Именно он предлагает кандидатуру премьера в качест­
ве руководителя группы, направляемой к плененному Горбачеву. Замысел
очевиден, но не лишен опасности. Опередить руководство ГКЧП, встретить­
ся с Горбачевым и вернуться вместе с ним в Москву на российском само­
лете. Боевая часть операции, а она могла оказаться заглавной, поручалась
вице-президенту. Задача, как известно, была выполнена, и минутная сла­
бость премьера в ночь с 20-го на 21 августа перестала существовать в
историческом контексте. Правда, спустя два месяца, настаивая на отстав­
ке премьера Силаева на закрытом заседании кабинета, тот же Полторанин
напомнил премьеру события августовской ночи, полагая, что тем самым
он отводит упрек в свой адрес как об инициаторе заговора внутри прави­
тельства, человеке, сеющем недоброжелательство и смуту.
Есть ли открытость в русском характере? Некая раздольность? Бес­
спорно, есть. Это славянские корни, это от необъятности территорий. Ибо
пространство, его размеры — не только территориальное понятие или ге­
ографическое: Пространство — отчасти философия нации, образ ее психо­
логии. Есть ли коварство в русском характере? Бесспорно, есть. Татаромонгольское иго не прошло бесследно — это еще один компонент непред­
сказуемости. Евроазиатское государство лишается своей однородности, оно
всегда смешение укладов, кровей, характеров, привычек, нравственных
принципов. Издревле катится: коварен Восток.
Полторанину принадлежит нестандартная мысль, высказанная в 1990-м :>>
«Я дал согласие возглавить Министерство печати и информации, чтобы в
течение двух-трех лет изжить его как необходимость и стать первым без­
работным министром». Убрать монопольную, распределяющую структуру.
Свобода печати — это не только свобода слова, но и свобода отношений.
Когда закон уважаем уже потому, что не исполнить его нельзя. Он и есть
регулятор. Утопия? Игра на публику или внутренние убеждения одного из
соавторов Закона о печати, активного члена межрегиональной группы, за­
чинателя демократической оппозиции в стране, имеющей недавнее геополи­
тическое название — Советский Союз, сейчас сказать достаточно сложно.
Полторанин образца 1992-го — это другой Полторанин: трижды министр,
переживший отставки трех правительств. Он по-прежнему среди ближай­

ших соратников Бориса Ельцина. По-прежнему верен своей тактике
поведения (рядом и чуть в отдалении), по-прежнему слегка оппози­
ционен. Открыт и коварен одновременно. Он загадка для членов прави­
тельства и в не меньшей мере для окружения Президента. Внешне он про­
стоват, но эта простота обманчива. Журналисты видели в нем политика и
поэтому не доверяли ему, политики подозревали в нем журналиста и по­
этому остерегались его. Человек, переживший тягчайшую личную трагедию:
в Казахстане зверски были убиты его родная сестра и племянник. Чело­
век, работающий практически круглосуточно, работающий на износ. Потом
придет прозрение, и мы начнем понимать, что Полторанин из тех, кто вла­
ствует, не управляя. Но об этом чуть позже. А сначала... Бурбулис.

- СЕРЫЙ КАРДИНАЛ
Либо все, либо ...
Его так называли, и ему это нравилось. Автор всевозможных властных
построений и структур России. После их введения в народе стали говорить:
«У нас, как в Америке, есть свой госсекретарь, свой Госсовет, как в Китае,
и Совет Безопасности, как в Организации Объединенных Наций». Не бу­
дет лишним сказать, что побуждающим мотивом всех этих экспериментов,
сооружения лабиринтов власти были поиски своего места должностной
высоты, которую Геннадий Бурбулис определил для себя сам. Иначе гово­
ря, сначала появилась точка, вершина власти, именуемая «Государствен­
ный секретарь», а уже потом все остальное. Нечто суперамериканское, что
еще надлежало привить на древо российского президентства, а уж затем
франко-американский и отчасти свердловский вариант. Он нащупывал свою
ступень в политической иерархии с редкой тщательностью. Ни разу не со­
рвавшись, не сделав опрометчивого шага на людях. Безупречный игрок вто­
рой линии атаки. Ничего на виду, все спрятано во втором, третьем эшело­
не. Там готовится, интеллектуально обустраивается идея взрыва. Собира­
тель по натуре, он пропускал через себя массу людей. Человек, умеющий
молчать и слушать. Во время предвыборных кампаний Ельцина всегда на­
ходившийся чуть сзади, по правую руку, укрытый тенью Пугачева россий­
ской политики. Он много сделал для Ельцина, очень много.
Однажды, на встрече с журналистами Российской телерадиокомпании,
его спросили: «Как будет правильно, Бурбулис или Бурбулис, на каком
слоге ударение?» Он не обиделся, спокойно и по-деловому ответил: «Ударе­
ние на первом слоге». Утверждая это, он не то чтобы отрицал свое литов­
ское первородство, а скорее указывал на неслучайность появления на Ура­
ле своего прадеда.
Однако положение обязывает. Он с подчеркнутой тщательностью выго­
варивает слова: «Дорогие россияне». Нет-нет, его речь чиста, все-таки фи­
лософское образование — Свердловский университет. Просто внутренним
чутьем предполагая противодействие, он вытаптывает, трамбует пятачок во­
круг своего генеалогического дерева.
Я познакомился с ним, если так можно выразиться, увидел его вбли­
зи, на собрании Демократической партии России — партии Травкина. Это
случилось летом 1 9 9 0 года. Бурбулис поначалу даже входил в руководство
этой партии, во всяком случае, стоял у истоков ее создания. Возможно, в
то время он искал приложение своим силам. Идеолог компромисса, удачно
гасивший сиюминутно вспыхивающего Травкина. Ему нужна была опора,
материализующая его значимость в промежутках между политическими ба­
талиями. Ельцин в то время возглавлял комитет по строительству, был в
ранге министра или что-то в этом роде. Довольно скоро Ельцин оттолкнул
лодку, в которой не умещались его политические притязания, и пустился
в свободное плавание. Россия избирала свой депутатский корпус. В победе
Ельцина на выборах в парламент России никто не сомневался. Ельцин тя­
нул до последнего дня, не называя избирательного округа, где он намерен
баллотироваться. Я оказался в этой истории пострадавшим. Планировалось
мое выдвижение по национальному округу, где я должен был противосто­

ять бывшему секретарю московского горкома партии, естественно, наряду с
другими кандидатами, но в том же округе был выдвинут и Борис Ельцин.
И хотя мы были почти уверены, что он не станет во второй раз избираться
в Москве, все равно надо было ждать подтверждения этого факта от самого
Ельцина. Он не торопился, и это спутало все карты демократов. Его вы­
двинули еще в нескольких городах России. Москва в этом списке стояла
первой, хотя логика событий и здравый смысл никак не делали карту Моск­
вы для Ельцина счастливой. Избираться вторично там же, где ты на пер­
вых выборах получил 95 процентов голосов, может только опрометчивый
человек. В этом случае ^даже 8 0 процентов проголосовавших за тебя на фо­
не прошлого успеха будут представляться поражением. И Ельцин дал со­
гласие на Свердловск. Именно в этот период началось его сближение с
Бурбулисом.
Теперь уже исторической курьезностью I российского съезда является
факт близких и доверительных отношений Ельцина именно на съезде с
другим представителем свердловской политической фракции. Речь идет о
Владимире Исакове.
Доктор юридических наук, одержавший победу на выборах как канди­
дат демократических сил, он был при Ельцине поводырем в паутине регламентарных превратностей, которыми перенасыщено любое демократическое
сборище, а уж тем более депутатский съезд. Почему Ельцин выбрал именно
Исакова, почему доверял ему? Неужели виной всему обостренное чувство
провинциального патриотизма? Бесспорно, патриотические наклонности —
Урал — понятие незряшное — сыграли определенную роль, но счесть их
главенствующими в выборе сподвижника никак нельзя. Он, Ельцин, был
избран в качестве народного депутата Союза от Москвы. И те выборы яви­
лись своеобразной общественной реабилитацией Бориса Ельцина. Той са­
мой реабилитацией, в которой ему отказала Всесоюзная партийная конфе­
ренция. Однако в той же самой Москве Ельцин был предан своими партий­
ными сотоварищами.
Все с чего-то начинается. Обширное поле недоверия, на котором взо­
шли всходы и подозрительности, и осторожности, было вспахано в том са­
мом роковом 1 9 87 году, его так и следует определить — московский пе­
риод. У беды долгая память. А если учесть, что среди московского депу­
татства было 9 0 процентов членов КПСС, то опасливый взгляд Ельцина в
сторону большевиков можно понять.
Ко времени своего избрания Председателем Верховного Совета Ельцин
практически не знал депутатского корпуса. И его осторожная ориентация
на своих (кстати, Исакова Ельцин тоже не знал) была естественной. Если
смотреть со стороны, можно угадать некую похожесть Бурбулиса и Исако­
ва. Оба малоулыбчивы, сдержаны во внешних проявлениях, подчеркнуто
спокойны и неразговорчивы. И тот и другой из породы людей, которые бы­
ли не сразу распознаны окружающими. Один — доктор наук,, другой —
кандидат. Еще одна черта, роднящая обоих,— упрямство. Впрочем, все вы­
шеперечисленные качества, исключая последнее, — качества внешнего об­
раза, некая силуэтная похожесть. Вблизи, в непосредственном соприкосно­
вении, мир общего разрушается мгновенно. Не исключено — именно эта
внешняя похожесть обманула Ельцина. Кто знал, что под маской лица хо­
лодного, бесстрастного бурлит и сжигает нутро невостребованное желание
обладать властью.
Перерождение Исакова случилось мгновенно, спустя пять минут после
его избрания Председателем Палаты. Исаков занял место спикера Палаты
республики и совершенно непререкаемым тоном попросил депутатов — не
членов парламента — покинуть зал, дабы убавить излишнюю эмоциональ­
ность, мешающую творить закон. Правомерен вопрос: что должно произой­
ти, чтобы человек так переменился? Юристы в парламенте чувствуют себя
увереннее других. Закон — их профессия. Именно юристы в парламенте
были завязкой большинства интриг. Исаков, Бабурин, Шахрай... Обострен­
ное желание быть опережающими реальность всякий раз толкает их на ша­
ги преждевременные. Исаков вышел из игры первым. Он рассчитывал на
нечто большее. Ему казалось, что докторская мантия, пусть и недолгая бла­
гожелательность Ельцина по отношению к нему, отсутствие именно в тот
момент какой-либо ельцинской команды делали его, Исакова, человеком
незаменимым в ближайшем окружении Ельцина. Но, как говорят завзя­

тые картежники, расклад получился иным. Скорее всего интуитивно
Ельцин почувствовал амбициозность Исакова и плохо скрытое упрямство и
как бы невзначай отодвинулся от него. Не отодвинул от себя Исакова, а
сам сделал шаг в сторону. Как будет потом не раз, ни с кем не советуясь,
доверяя лишь своему чутью, Ельцин передумал. Но инерция велика, и нимб
близкого к Ельцину человека еще светился вокруг головы Исакова, никто
не вдавался в подробности — формула была упрощена до предела: они из
Свердловска. И Исакова избрали спикером Палаты республики. Ельцин мог
быть удовлетворен. Его нельзя было упрекнуть в неблагодарности. Иса­
ков — в том-то и дело — Исаков видел себя по меньшей мере заместителем
Ельцина, но этого не случилось. Возраст от тридцати пяти до сорока при­
нято называть роковым. К 3 5 — 3 8 годам тщеславие одаренного человека
достигает своего пика, кстати, неодаренного тоже, но если ты уже в «хра­
ме», твой взор устремлен в сторону «иконостаса».
Не уверен, но не исключаю, что перед Ельциным встала дилемма, на
ком остановить выбор: на Исакове или Бурбулисе? И в этом нет ничего
сверхъестественного. С Бурбулисом Ельцин был знаком по межрегиональ­
ной группе. Возможно, он не выбирал и просто настроен был плюсовать
сторонников по упрощенной схеме — они из Свердловска. В этой истории
не суть важно, что думал Ельцин, приближая и отлучая от себя, определя­
ющими оказались чувства и поступки Исакова. Все это было до того, и нам
трудно представить подобную ситуацию, ибо все случившееся после того —
еще одно предательство стоящих рядом (заявление шести). И вотум недо­
верия Исакову его избирателей, позднее не воплотившийся, и безмерно уве­
личившаяся мстительность последнего, и вязкое низвержение его с поста
спикера Палаты (голосовали раз пять или шесть) делают невозможным, не­
вероятным подобное предположение. Однако невероятность не делает пред­
положение менее значимым. Я настаиваю: такая версия была реальной.
Исаков ушел в тень, как бы подтвердив истину: не умеющий ждать да
споткнется первым на дороге. Исаков слишком хотел быть замеченным сра­
зу, и это на первом же властном витке погубило его. Бурбулис умел ждать.
Оставаясь долгое время в тени, он достаточно натерпелся от самотерзаний.
Он действительно много сделал для Президента. Был предан, терпелив к
его капризам. Именно Бурбулис нащупывал команду Президента. Переме­
шивая немалое количество интеллектуалов, знакомых и незнакомых, он ле­
пил тело власти, мучительно ожидая, что Президент заметит и оценит его
усилия по достоинству. Здесь следует сказать об особенности Ельцина. Наи­
более близких к себе людей Ельцин ценит очень по-своему. Он понимает,
что они полезны, необходимы ему, однако значимыми на политическом не­
босклоне многие из них стали благодаря близости к нему, Ельцину. Ска­
жем, на Полторанина это правило распространялось в меньшей степени. Он
был независим и заметен сам по себе, до Ельцина. Он вместе с Ельциным
попал в немилость высшей власти. Эту немилость каждый переживал посвоему, погружаясь в свой социально-политический мир. Ельцин опустился
в предэтажье власти, Полторанин нырнул в журналистскую нишу. С Бур­
булисом все сложилось иначе. Бурбулис не получил той форы изгнанного.
Тень Ельцина закрыла его, и он терпеливо перемещался в пространстве
вместе с этой тенью, щ разу не выступив за ее очертания. Это не просто
способность, это дар. Я часто размышлял по этому поводу. Никто, не сомне­
вался, что на президентских выборах Ельцин одержит победу. Его -соперни­
ки были опасны суммарно. Каждый в отдельности проигрывал многократно.
У выборов была одна особенность: уже в первом туре. Ельцин вычер­
пывал избирательские симпатии до дна. Практически, случись второй тур,
никто из его соперников не мог передать свои голоса Ельцину, ибо все они
были его антиподами. Стоял вопрос: либо победа в первом туре, либо...
В воплощении данного замысла — свидетельствую — Геннадий Бурбулис
оказался фигурой ключевой. Ему принадлежат слова: «Победа в первом
туре — иного не дано. Запретите себе думать, что может быть второй тур».
Сейчас нет смысла говорить, что были и другие взгляды на ситуацию, побе­
да достоялась, о других взглядах можно забыть.
В этом смысле особое значение могли приобрести голоса, поданные за
Вадима Бакатина, случись второй тур. Увы, но сам Бакатин вел кампанию
вяло. Против него работал убывающий авторитет союзного Президента.
Все знали, что Бакатин — человек Горбачева, и это не единственный изъ­

ян этого симпатичного и порядочного человека. Назвав в качестве вице-пре­
зидента Абдулатипова, Бакатин не помирился с правоверными коммуни­
стами, но оттолкнул от себя либеральное крыло. В этой паре человеком с
секретом был Абдулатипов. И тот и другой знали, что одержать победу не­
возможно, но очень рассчитывали получить солидную сумму голосов, кото­
рую могли бы публично передать перед вторым туром предполагаемому по­
бедителю, скорее всего Ельцину. А если учесть при этом, что оставался ва­
кантным пост Председателя Верховного Совета (у Хасбулатова наметились
трения с депутатами: демократы вошли в штопор, Бабурин опасно молод),
то шансы Абдулатипова быть избранным на этот пост становились вполне
реальными. Однако ничего этого не случилось. Тандем Бакатин — Абдула­
типов набрал наименьшее количество голосов.
Ельцин победил в первом туре. А Бурбулиса в преддверии победы жда­
ло невероятное разочарование, первый политический шок. Об этом не писа­
лось. Высокие стены власти скрыли детали этой драмы, но она была..
К этому времени Бурбулис уже числился первым человеком в окруже­
нии Ельцина со странным должностным обозначением — полномочный
представитель Председателя Верховного Совета России. Уже были дока­
заны его преданность и нужность. Он председательствовал на консульта­
тивном совете — некоем кипении умов покинувших стан Горбачева интел­
лектуалов, разуверившихся в нем и теперь наподобие метеоритной пыли
клубившихся вокруг событий, опальных личностей. Проложив дорогу демо­
кратии, подперев ее плечом своего либерального авторитета, теперь эти лю­
ди собрались вокруг Ельцина, не побуждаемые любовью к нему, а просто
уступая силе политического ветра, который их нес в эту сторону. Еще не­
давно многие из них отзывались о Ельцине весьма критически. Но Ельцин,
а точнее Бурбулис, позвал их, и они пришли. Ельцин дал понять Горбачеву,
что интеллигенция покидает его.
В современной политической истории подобное уже случалось. В свое
время партийному аппарату удалось рассорить Хрущева с интеллигенцией,
отсечь интеллигенцию, поверившую в хрущевскую оттепель. Аппарат пони­
мал, что именно интеллигенция заражала Хрущева либеральными воззре­
ниями, именно ее окружение придавало фигуре Хрущева привлекатель­
ность на Западе. Не нами сказано: свита делает короля. Нечто подобное
произошло и с Горбачевым, не в столь резкой форме, но произошло. Авгу­
стовские события еще раз показали полную повторяемость исторических
демаршей. Перегруппировку интеллектуальных сил провел Бурбулис.
Бесспорно, сам Ельцин был уверен в своей победе. Он был действую­
щей главой государства. И нам следовало максимально использовать это
преимущество. Тогда и родилась идея избрать совершенно нестандартный
образ действий будущего президента. Были разработаны два маршрута де­
ловых поездок по республике. Никакой предвыборной пропаганды. Пред­
седатель Верховного Совета выезжает в регионы для исполнения своих
обязанностей. Там же, на месте, принимались экономические, политиче­
ские и социальные решения. Ельцин как бы сознательно уклонялся от уча­
стия в предвыборной кампании, преднамеренно отдавал инициативу своим
противникам. В самой Москве Ельцин появляется буквально за три дня до
выборов. Его нежелание участвовать в теледебатах, сославшись на свое от­
сутствие в этот момент в Москве, было воспринято как вызов, каприз и, ко­
нечно же, наносило определенный урон его авторитету. Народ жаждал зре­
лища, а Ельцин этого зрелища его лишил. И радио и телевидение в этот
момент Борис Николаевич использовал в минимальном объеме. Никаких
сверхинтервью, никаких полемик с оппонентами. Мысленно отвечая на во­
просы своих соперников по предвыборной борьбе, Ельцин мог сказать при­
мерно следующее: «У вас есть конституционное право на свободное время,
которое вы полностью отдаете предвыборной кампании. У меня этого права
нет. Республика в тяжелейшем положении, я должен заниматься своей по­
вседневной работой».
Информация с места событий была предельно деловой. Ельцин не за­
мечал оппонентов, не комментировал их выступлений. Это было непросто,
но в этот момент Ельцин существовал как бы вне предвыборного сумасше­
ствия. Движение по касательной выбивало из колеи его противников. Они
не улавливали замысла главного конкурента. Их выступления становились

агрессивнее, оскорбительнее, взвинченнее. Оголтелая масса симпатизирую­
щих впадала вместе с кандидатами в экстаз предвыборных баталий, а со­
мневающиеся стали тихо и незаметно покидать митингующие площади.
Ельцин вел себя достойнее. Народу нравился Ельцин. Число голосов, по­
данных за Ельцина, не могло оказаться просто больше. Этого было мало.
Избранным считался тот кандидат, который получил более пятидесяти про­
центов голосов, участвовавших в выборах избирателей. В досадной путани­
це по этому ключевому моменту был повинен сам Ельцин. Выступая в пар­
ламенте, он сказал, что посчитает себя законно избранным, когда получит
более пятидесяти процентов голосов от списочного состава. Это было ска­
зано с вызовом, и я бы сказал, с избыточной самоуверенностью. Мы, кото­
рым надлежало заниматься этой кампанией, понимали, что допущена не
оговорка (а Ельцин бывал неточен в своих принародных высказываниях),
допущена грубейшая ошибка, которой сам Борис Николаевич не придал
положенного значения. Рисунок предвыборной борьбы усложнился крайне.
Организация всякого дела может быть хорошей либо плохой. Поставив Бур­
булиса во главе штаба по избранию президента, Ельцин в определенном
смысле передавал в его руки свою политическую судьбу. Именно Бурбулис
разрабатывал концепцию президентского окружения. И если позволительно
говорить об ее изъянах, то здесь немалая доля просчетов самого Бурбули­
са. Степень доверия к нему будущего Президента имела высший балл —
100. Когда предвыборный марафон вступил в свою решающую стадию и
будущему Президенту предстояло выбрать и назвать своего главного сорат­
ника, политический мир застыл в ожидании.
Кого назовет Ельцин? Все остальные уже были известны. Был ли вы­
бор? Гавриил Попов предложил себя сам. Юрий Рыжов был предложен
ближайшим окружением, однако не рискнул, побоялся. Отказался игриво,
подтвердив старую истину; власть временна — мысль постоянна. Кстати,
кандидатура Рыжова возникала и как альтернатива Силаеву в самом нача­
ле, когда формировалось первое после выборов правительство, и как при­
вычный образ возможного. Впоследствии он не раз появлялся на политиче­
ском горизонте, но так же легко растворялся в политическом тумане.
Уставший Хасбулатов тоже сделал попытку, но в тот момент Ельцин
искренне боялся ослабления парламента и от подобной идеи отказался.
Впрочем, толкование именно этого отказа не надо упрощать. Ревнивое от­
ношение к Хасбулатову со стороны ближайшего окружения Ельцина оче­
видно. Хасбулатов — человек умный, образованный и хитрый. Он быстро
прогрессирует как политик. Его профессорская назидательность и кавказ­
ское упрямство, здоровое чувство юмора создали некий колорит. Проигры­
вая на съезде, он не без успеха приладился к парламенту и не без срывов,
конфликтности сумел вернуть, материализовать свою самостоятельность.
Кавказская данность не позволяла Хасбулатову держаться в тени. И это
вечное перескакивание на солнечную сторону, желание встать рядом с
Председателем Верховного Совета при достаточно частом отсутствии Ель­
цина преподносились Ельцину как нескромность его заместителя, желание
принизить его авторитет. Сам Ельцин сопротивлялся этому нашептыванию,
да и события, связанные с заявлением шести, когда практически все руко­
водство Верховного Совета, исключая Хасбулатова, предало Ельцина, дол­
жны были рассеять всякие подозрения.
И тем не менее постоянный прессинг депутатов демократического кры­
ла и плюс к тому же объединенная нелюбовь Шахрая, Лукина и самого
Бурбулиса вкупе с Полтораниным дали свой результат — уверенность Ель­
цина дрогнула. Во время всего съезда, когда изнурительное голосование не
дало результатов и демократам с трудом удалось оттеснить консерваторов
и свести все к патовой ситуации, Ельцин, мучимый сомнениями, долго не
решался подняться на трибуну и поддержать Хасбулатова.- И тем не менее
он сделал этот шаг.
Большого выигрыша Хасбулатову выступление Президента не принес­
ло, но сам Ельцин в глазах съезда одержал нравственную победу. Он дал
понять, что для него мораль выше полрггики.
И тем не менее, возвращаясь в досъездовский период, ночь накануне
можно назвать драматической. На следующий день истекал срок, когда со­
гласно Конституции кандидат в Президенты должен заявить имя своего
ближайшего сподвижника на пост вице-президента. Ельцин не спал всю
2. «Октябрь» № 4

ночь. Где-то в душе Бурбулис очень рассчитывал, что Ельцин назовет его
имя. Наверное, такой альянс мог бы состояться, но Ельцин уже почувство­
вал, какой бес властолюбия кроется в душе этого человека с. неброской
внешностью. Более того, Ельцин, отклоняя кандидатуру Бурбулиса, выдви­
нул самый обескураживающий и уязвивший Бурбулиса до глубины души
довод: «Ты мало известен, твоя кандидатура не прибавит голосов». Так
появился Руцкой.
История дальнейших отношений Ельцина и Руцкого свидетельствует,
что выбор, сделанный Президентом, не оказался идеальным. И тем не ме­
нее подобный шаг Ельцина был в тот момент правилен.
Ельцин очень скоро почувствовал, что предвыборная тактика демокра­
тов еще в тот период, когда они избирались на российский съезд, обнару­
жила несколько очевидных изъянов. И хотя она не могла быть иной, демо­
кратические силы занимали свободную нишу, образованную непоследова­
тельностью политики Горбачева, безрезультатностью реформ, уступчиво­
стью Горбачева под нажимом правых. Очень скоро, непозволительно скоро
Горбачев стал играть на удержание собственной власти. Это сужало манев­
ровое пространство. Породив демократические процессы, Горбачев посчи­
тал задачу выполненной, ибо по своим масштабам она не имела равных ве­
личин в социалистической истории. Он открыл ворота, и энергия в непред­
сказуемых объемах хлынула на улицу.
Впрочем, улица была потом. Чего не понял Горбачев, чего он не про­
считал? Демократия как среда обретет неминуемый характер самовыраже­
ния. В этом главная причина конфликта *между Ельциным и Горбачевым?
Попробуем исключить настойчивые утверждения Ельцина, что, дескать, ес­
ли говорить о целях перестройки, у нас нет разногласий, но^по тактике, ме­
тодам достижения этих целей мы расходимся. При всей значимости сказан­
ного все это в конечном итоге частности. Ибо общность целей примиряет
гораздо больше, чем ссорит разлад в вопросах тактики, потому как тактика
неизмеримо более временна, чем стратегия. В другом причина. Начав де­
мократические преобразования, Горбачев постарался встать над ними, от­
городиться от них высоким рангом президентской власти, оставил за собой
роль вершителя судеб. Й тогда демократическое движение как некую ма­
териализованную силу, структурно оформившуюся, подобрал и возглавил
Ельцин, Горбачев посчитал для себя невозможным опуститься до уровня
улицы. А Ельцин все сделал наоборот: он начал с улицы и с ней не поры­
вал. Не случайны его слова: «Моя команда — это мои избиратели».
Неудивительно, что Ельцина трижды избирали всенародно. Сначала
как депутата Союза, затем как депутата России и в конце концов как Пре­
зидента России. Горбачев этой процедуры не проходил ни разу. Отсюда его
боязнь улицы.
Но вернемся к несовершенной тактике демократов. Только что наро­
дившаяся демократия, лишившись преград, наподобие освобожденной воды
устремилась на незанятое пространства Она и не мыслила посягать на
святая святых, извечные оплоты консерватизма, которыми являлась армия,
точнее ее генералитет, КГБ, партийная номенклатура, директорский кор­
пус, или, еще точнее, многоранговый кбрпус начальства. Их оппоненты и
носители русской идеи патриоты-государственники тоже были уязвимы —
отнесли демократию, к злонамерениям проклятого Запада, как и еврее в,
масонов, кооператоров, биржевиков и рок-ансамбли. Национальный разлад,
разрушение главенствующей вертикали власти — а ею во все времена явля­
лась КПСС — эти ситуационные перемены вытолкнули армию на оператив­
ный политический простор, вывели ее из-под привычного, строго дисципли­
нарного контроля. Армия, структура сугубо уставная, строгой ранговой
пбдчиненности, сторонилась демократии. Армией в нашей стране во все
времена руководила партия, а не государство. Привыкание армии к госу­
дарственному управлению еще впереди, и всякие утверждения о верности
Президенту не более чем красивая риторика, благозвучная для нашего
политизированного времени. Это невладение армейским ключом делало
Ельцина уязвимым. Если на выборах в своей победе он был уверен, то пос­
ле выборов все могло повернуться самым неожиданным образом. Кое-ка­
кой кайитал давал и образ партийного бунтаря, в котором на партийном
съезде выступал Руцкой. Выбирая Руцкого, Ельцин не выигрывал генера­

литета, но завоевывал среднее офицерство. А еще он завоевывал армей­
ский патриотизм.
Афганистан был настоящей войной, и образ героя-афганца, попавшего
в плен, но несломленного — это капитал, хотя и двоякого смысла, однако
среди патриотической консервативной части общества капитал очевидный.
Ельцин поступил как прагматик. Он отодвинул соратника в сторону и взял
в команду человека извне, находящегося за пределами бушующего среднеинтеллигентского демократического моря. Конечно, Геннадий Бурбулис
считал себя наиболее подходящей кандидатурой для вице-президентства.
И, тщательно скрывая конечную цель своих политических пристрастий, он
не переставал надеяться. Уже никто не сомневался, что он для Ельцина че­
ловек сверхнеобходимый, его врастание в сознание Ельцина стало не толь­
ко естественным, но и необратимым. Впрочем, определение «никто не со­
мневался» в данном случае несколько завышено — речь идет прежде всего
о самом Бурбулисе. Многие из окружения будущего Президента, естест­
венно, сомневались, но не потому, что располагали какими-либо иными сви­
детельствами, а скорее из опасения по поводу чрезмерного усиления Бур­
булиса, ибо каждый из них сам претендовал на особое положение рядом с
Ельциным.

Крик души
Мне помнится встреча, случившаяся у нас едва ли не на следующий
день после того, как Ельцин уже назвал кандидатуру Руцкого на пост ви­
це-президента. Мы были одни. Бурбулис казался еще более замкнутым, не­
жели всегда. Невозмутимый и спокойный, он редко терял самообладание
среди беснующегося сумасшествия. Трезвый среди загулявшего застолья,
скупой на выражение чувств, когда даже восторженность, выплескивающа­
яся кругом, не имеет пределов. Его маска и есть его образ, его суть. Вы­
звать Бурбулиса на откровение не так просто. Он должен безмерно верить
человеку, но и это не самое главное — он должен от него не зависеть. Он
всегда мысленно просчитывает ситуацию, возможность использования его
слов человеком, которому он рискнул открыться. Мы достаточно знакомы,
но вряд ли могли бы стать друзьями. Я никогда не претендовал на сверхот­
кровение с его стороны, зная точно, что это непременно вызовет подозре­
ния. Просто я очень хорошо понимал его, и, мне кажется, он это чувство­
вал, почему и не скрывал иногда своего раздражения по поводу меня. Есть
случаи, когда упрятать мысли гораздо важнее, чем открыть их. В тот ве­
чер он был настолько обескуражен случившимся, что страдания, разрывав­
шие душу, выплеснулись наружу.
— У меня был с ним разговор, — сказал он. — Я долго терпел и не
проявлял инициативы. Но так не могло продолжаться вечно. Я работал на
него. Я понимал, что это необходимо, и жертвовал всем. Я до сих пор живу
в гостинице. Мне неудобно напоминать ему об этом. Он сам должен дога­
даться, что так не относятся к соратникам. Настало время позаботиться о
моем статусе. Нельзя делать все и быть никем. Понимаешь, он счел мою
кандидатуру несерьезной. Он сказал, что меня не знает народ. Я специаль­
но не светился, держался в тени. Конечно, я понимаю, что мы представляем
из себя нечто, когда мы рядом с ним. Он должен понять, что я не могу вли­
ять на его окружение, не имея достойного должностного положения. Он
выбирает себе вице-президента, он решает тактические задачи, а кто нейт­
рализует этих людей, когда они станут властью?
Тогда я впервые услышал о потаенной идее Бурбулиса, скорее всего
это был запасной вариант — стать госсекретарем.
Вытесняя свое собственное пространство рядом с Ельциным, он выиг­
рал много баталий. В этой изнурительной борьбе за влияние на Президен­
та его противниками были: Силаев, Петров, Хасбулатов, Руцкой, Полтора­
нин, Шахрай, Скоков, Илюшин. С одними он заключил союз, чтобы оттес­
нить других, с иными шел какое-то время рядом, свидетельствуя им свое
расположение, но это расположение было обманчивым. Он запрещал им
претендовать на большее, чем, с его точки зрения, они заслуживали. Его
скрытое желание — стать разумом Президента, его глазами и ушами. Он
много раз замахивался на руководство аппаратом Президента, попеременно
атакуя то Илюшина — руководителя Секретариата, то Петрова — главу

администрации Президента. Но одно можно признать с очевидностью: со­
вершить прорыв на этом участке ему не удалось.
Назвав имя Руцкого, Ельцин, к тому времени не только оценивший
громадную работоспособность Бурбулиса, но и почувствовавший скрытое
тщеславие этого человека, его настойчивый прессинг, посчитал даже полез­
ным несколько обезопасить себя и поставить на пути его движения ряд по­
литических фигур. Президент показал себя незаурядным психологом. И все
эти домыслы о чрезмерной внушаемости Ельцина — глупость. Случаются
ситуации, которые застают его врасплох, и он, не имея должной информа­
ции до того, воспринимает их прямолинейно и, я бы сказал, чувственно. Тут
бывает всякое: и обиды, и резкости, и упреки. Но вот что любопытно. Он
мысленно постоянно возвращается к этим ситуациям, проверяя правоту
своих мгновенных оценок. Я пережил эту особенность его натуры не еди­
ножды.
Однако вернемся к Бурбулису. Отодвинув Бурбулиса и оказав предпо­
чтение другой кандидатуре, Ельцин рассуждал достаточно просто: «Я вы­
двинул Бурбулиса, я его приблизил! Я, а не кто-то иной, сделал Бурбулиса
ключевой фигурой в демократическом процессе. Он работал на укрепление
моих позиций, это верно, но и я не остался в долгу». Человек по натуре
бескорыстный, Ельцин не любил да и не умел просчитывать ситуации с точ­
ки зрения личной выгоды, меркантильности. И, возможно, именно эта чер­
та — умение просчитывать ситуацию на себя, особенно в пору предвластия,
подкупала Ельцина в Бурбулисе.
Впрочем, люди меняются. И дело не в том, что испытание властью есть
самое трудное для человеческой натуры. Власть искушает. И в нищем об­
ществе искушение почти всегда будет иметь успех. Мы его сами подогре­
ваем, обрушившись на привилегии, даруемые властью после ухода с поли­
тической арены. Мы упразднили понятия — партия позаботится, государст­
во позаботится. Самому заботиться надо. Но как, если ты занимаешься де­
лом, дающим государственный престиж, но не дающим капитал. И, лишив­
шись временной должностной значительности, ты так же беден, ка рань­
ше. Где-то должны созревать гарантии, защищающие тебя. Увы, но их
единственным видом являются гарантии собственника.
Как-то в разговоре Бурбулис возмутился. Речь шла об одном из мини­
стров прежнего правительства.
— Все заботится о тылах. Кусок пирога на завтра ему нужен.
Насчет министра ходили всякие слухи, вплоть до вымогательства взя­
ток. Мне был неприятен этот разговор. Министр депутатствовал вместе со
мной в одном округе. И тогда я вдруг понял, что кризис, социальный, эко­
номический, создает совершенно иной образ власти, незнакомый нам ра­
нее, — власти временной. Выход из глубочайшего кризиса возможен как
движение поэтапное. И нет ничего удивительного, если новому этапу будет
соответствовать новое правительство (новая власть). Нет привычного дол­
голетнего правления, гарантии длительного обладания чем-то, выделяющим
тебя среди других. Когда власть долгая, она сама по себе ценность, обес­
печивающая благополучность длительного пространства твоей жизни. Ког­
да же она скоротечна и в обществе бедном, вдруг лишившемся всякого га­
рантирующего начала, опасность использовать власть во имя своего без­
бедного существования за пределами короткого времени властвования воз­
растает стократно.
Ельцин вряд ли предполагал, что конфликт между вице-президентом и
Бурбулисом достигнет такого накала. Он был уверен, что дискомфорт, ко­
нечно же, проявится, но не в столь агрессивной форме, и он найдет реше­
ние. Вице-президент займется армией, и потом круг поручений Президента
может оказаться достаточно значительным, а это иная плоскость политики,
и никакого пересечения интересов не произойдет. Самое любопытное в этом
раскладе сил то, что Ельцин никогда не думал о своих взаимоотношениях с
вице-президентом. Он был убежден, что подобной проблемы существовать
не может. Вице-президент не является фигурой самостоятельной, челове­
ком со своим окружением, своей целью, своей концепцией. Он не может
быть вторым или третьим человеком. Он часть первого. Часть главной го­
сударственной идеи — Президента.
Поведение Руцкого есть следствие не столько поступков самого Руц­
кого, скорее это череда грубейших ошибок Бурбулиса, который с первых

минут поставил на Руцком крест. Он сам воспринимал Руцкого как бута­
форскую фигуру, некий отвлекающий маневр Президента, который, конеч­
но же, с точки зрения Бурбулиса, был малоудачным, как все, что совершал
Президент без совета с ним, с Бурбулисом. Бурбулис — плохой психолог.
Сильный аналитический ум — в этом случае достаточная помеха ему. Он
доверяет разуму, но боится чувств. О таких говорят: человек умеренных
страстей. Бурбулис мгновенно построил цепкую интригу против Руцкого.
С первых шагов отлучил его от всякого участия в формировании правитель­
ства, хотя, согласно поручению Президента, эта работа была возложена на
вице-президента и государственного секретаря.
Будем откровенны: после выборов Бурбулис испробовал разные ком­
бинации в поисках усиления своего влияния на Президента. Надо было раз­
работать структуру президентской власти. Бурбулис проявил редкую на­
стойчивость. В основу была положена американская модель.
Поиск новой модели исполнительной власти занял много времени- Со­
здание аппарата государственных советников при Президенте по ключевым
направлениям экономической, социальной и культурной политики, кото­
рым, по замыслу Бурбулиса, руководит госсекретарь, уже с первых ша­
гов породило несогласие да и недоверие к президентскому механизму уп­
равления страной. Уже само название — советник — ставило как бы под
вопрос его право на управление службами, аппаратом. И потом, не имея
соответствующих служб по вертикали, Государственный Совет не мог стать
результативным исполнительским механизмом. Была сделана попытка раз­
делить сферы влияния: правительству оставить сугубо хозяйственные во­
просы управления, а всю стратегию и тактику развития реформ сосредото­
чить в руках Государственного Совета. Вместо необходимого упрощения,
сокращения звеньев управления в лестницу власти вставлялись новые
структуры. Это лишь прибавляло неразберихи. Ситуация усложнялась еще
и потому, что президентское управление, как некая суммарная модель
власти, накладывалось на уже существующие парламент и правительство.
Президент как высшая власть оказывался на самой вершине пирамиды, но
вся его консультативно-экспертная структура втискивалась на общий этаж
власти и занимала себе место как в зоне законодательной, так и в зоне ис­
полнительной власти.
Прежний состав правительства во главе с Иваном Силаевым оказал
яростное сопротивление структурным переменам. Перед Ельциным встал
непростой вопрос: как поступить с Силаевым, который в свое время был вы­
двинут им самим? Однако за полтора года правительство Силаева, заяв­
ленное как некий паллиатив, формировалось хотя и под нажимом демокра­
тов, но с учетом реальной расстановки сил, как на съезде, так и за его пре­
делами. Оно не было ни демократическим, хотя демократов там было до­
статочно, ни консервативным, хотя номенклатурный пласт в правительстве
оказался сверхвнушительным. Просто на этот раз из номенклатурной ко­
лоды взяли не верхние, а нижние карты, которые до того в открытом упо­
треблении встречались нечастно. Это был особый вид консерватизма —
консерватизм закамуфлированный. Кстати, эта смешанность правительст­
ва позволила ему миновать не одну бурю и на съезде, и на заседаниях пар­
ламента. Надо отдать должное Силаеву: в череде этих столкновений он
практически всегда брал верх. Демократов подкупали его интеллигентность
и доступность, консерваторов устраивало нечто иное — он не мешал.
Уже было сказано, что, создав иллюзию преобладания демократов на
ключевых постах в правительстве, хитрые номенклатурные практики знали
наверняка, что текучка, отсутствие управленческого опыта задушат демо­
кратов, и поэтому сделали нестандартный тактический ход — уступили ини­
циативу в формировании самого кабинета.
Во-первых, Силаев — их человек. Внешне это выглядело совершенно
очевидным. Один из заместителей Н. Рыжкова, сменивший в прежние годы
три министерских кресла, шестидесятилетнего Еозраста, когда поздно и на­
кладно становиться демократом, не их человеком быть не мог. Отчасти кон­
серваторы были правы, но только отчасти. Они не учли интеллигентность
Силаева, его порядочность. Консерваторы следили за Ю. Рыжовым, он дер­
жался в тени. Поддержанный в момент выдвижения Ельциным, более
того, являясь, по слухам, его другом, Ю. Рыжов, на которого рассчиты­
вали и межрегионалы, изложил конспект своей программны и тотчас сошел с

дистанции, оставив на подиуме предвластия Бочарова (за него голосо­
вали митинговые демократы) и Силаева, которого1 Ельцин знал по своей
прежней работе в Свердловске. К тому времени Ельцин уже раскусил Бо­
чарова, угадал его неукротимый карьерный зуд. Ельцину как строителю,
а Бочаров тоже строитель, стало ясно, что в здании под названием
«Бочаров» опасно надстраивать этажи, слишком неглубок фундамент.
И категорический отказ Бочарова в случае неблагополучного для него го­
лосования принять пост первого заместителя премьера убедил Ельцина в
правильности своего шага. Так на политическом небосклоне России появил­
ся Иван Силаев. Памятны слова, произнесенные Силаевым после его изб­
рания: «Я докажу вам, что я не консерватор...» В этот момент выплесну­
лось то самое силаевское противоречие, которое не учли правые. Позже
они боролись против Силаева не по причине скверной работы правительст­
ва: оно попросту результативно работать и не могло. Потому, что с пер­
вых минут выполняло не экономическую, а политическую задачу. Оно дол­
жно было доказать, что у суверенной России появилось суверенное пра­
вительство. И учитывая, что союзное правительство в процессе всей пере­
стройки работало в диапазоне популистских уверений, ибо главные усилия
тратились на демонтаж системы, и российское правительство было обре­
чено обещать, иначе говоря, выигрывать у союзного правительства реши­
тельностью обещаний.
Иван Силаев не был премьером в том значимом смысле — хозяин с
цепким разумом и твердой рукой, он сразу возложил на себя совершенно
не свойственные ему обязанности соратника Ельцина. Он сформировал
смешанное правительство из людей Ельцина и людей* понятных ему,
Силаеву.
Конечно, нестандартные ходы, которые постоянно делал Ельцин, не
придумывались где-то в затворничестве, достаточно людей из окружения
Ельцина, мысленно претендующих на соавторство этих ходов. Справедли­
вы ли подобные претензии?
Как я уже говорил, у Ельцина есть одно сверхнеобходимое качество:
он умеет слушать. Для человека его масштаба качество довольно редкое.
Высокая власть во все времена внушала властелину: он пророк. Побужда­
ющим мотивом всех поступков Бурбулиса был принцип — играем на Ель­
цина. Окружение: консультанты, помощники, советники, просто знакомые,
сочувствующие и любящие, не приемлющие Горбачева,— короче все, вклю­
чая, разумеется, и Бурбулиса, играют на Ельцина. Пожалуй, с этого мо­
мента меняется внутренняя логика его поступков. С эпохой самозабвения,
самосокрытия покончено. Тогда и появляется идея, а с ней и должность
госсекретаря. Ельцин, испытывающий определенную неловкость, отдав
предпочтение Руцкому, для которого это предложение было подобно грому
среди ясного неба, уступил желанию верного Бурбулиса. Как человек ра­
нимый и по природе благодарный, Президент понимает, что Бурбулис дол­
жен получить положенную ему компенсацию, материализованную в какомто очень высоком назначении.
Бурбулис изобретает немыслимую структуру исполнительной власти
под Президента. Президент высматривает в этой пирамиде точку почти на
самой вершине. Она значится под грифом «государственный секретарь».
Напротив рукой Президента пишется фамилия — Бурбулис. Ельцин не был
безупречен, но он был неизмеримо понятнее тех, кому противостоял. Выбор
вице-президента — по сути, переломный момент не в жизни Руцкого, а
скорее в жизни Бурбулиса. В этот миг Бурбулис напоминал мне быстро
бегущего человека с опущенной головой, что есть дань не усталости, а при­
вычке, образ некоего упрямства, решительности. Нетрудно представить кар­
тину, как такой вот человек, смотрящий в момент движения себе под ноги,
а не вперед — путь ему известен, — натыкается на столб, оказавшийся на
дороге. Внезапный удар о препятствие если не опрокидывает, то буквально
сотрясает человека. Возможно, впервые Геннадий Бурбулис задал себе во­
прос: а как же я?
Консервативная Россия желала поражения Ельцина, внутренне она
благословила путчистов. Путчисты же оказались в плену расхожего домыс­
ла, что в России историю вершит провинция. Увы, революции, а равно и
контрреволюции во все времена случались в столицах.

Это был первый российский съезд. Вспомните. Кульминационный мо­
мент — избрание Председателя Верховного Совета России. Я был в числе
выступавших и говорил тогда: «Образ власти меняется. На непопуляр­
ные шаги — а действия реформатора в условиях жесточайшего кризи­
са ^обречены бцт*ь непопулярными — вправе решиться только популяр­
ный лидер». Август выиграл не факт решительности, хотя решитель­
ность сыграла свою роль, не хитрость и компетентность, август вы­
играла популярность Ельцина. Конечно, главной причиной всех ошибок яв­
ляется поспешность. Демократы не взяли власть, не завоевали ее в дли­
тельной борьбе, которая и школа и навык, поиск модели власти, создание
образа цивилизованной оппозиции с теневым кабинетом, глубокими и про­
дуктивными идеями, с растущим авторитетом теневого кабинета.
Все это классический вариант. Он интересен, но он не наш. Желаемое
не есть действительное. До августа команда Ельцина работала по одному
сценарию: переиграть Горбачева, отжать с эконоашческого плацдарма Пав­
лова. Уже зараженная вирусом реформы Россия должна была ее начать и
искала пути, как не утратить своего реформаторского лидерства, не пере­
гореть. Уже было ясно, что правительство Силаева в том виде, в котором
оно входило в август 1991 года, лишившись Явлинского, Федорова, Скоко­
ва, утратило костяк и не способно конструктивно обновиться по инициати­
ве премьера. А значит, и решить реформаторских задач не может. У Сила­
ева были свои застарелые проблемы, нё имеющие ничего общего с рефор­
мами. Силаев имел богатый министерский опыт и по модели этого предше­
ствия выстраивал свою сегодняшнюю жизнь. Его жизнь осталась там же,
а жизнь за пределами Совета Министров да и в самом кабинете измени­
лась. В этом была основа внутриправительственного бунта.
И тут случился август. Гнилое дерево державной власти надломилось,
и власть с ее атрибутами упала к ногам российских демократов. Ельцин со­
вершил немыслимое — выиграл схватку. Непрофессионализм противосто­
ящих в борьбе был примерно одинаков. Одни не умели проводить перево­
рот, другие не имели навыков противостояния путчу. Импровизировали и
те, и эти. Ситуация достаточно неожиданно обнаружила совершенно новую
закономерность. Оппоненты демократов практически стали авторами мифа
об эре демократического управления в России. Правые сыграли в поддав­
ки и уступили демократам инициативу на центральном игровом поле. Под­
черкиваю, центральном — кого назначат, кого снимут, не суть важно.
В условиях экономического хаоса либо тот, либо другой ненадолго. Номен­
клатура была, верна главному принципу, что высшая власть — призрак.
В своих руках надо держать вечное, наиболее устойчивое. Опорной плитой в
системе государственного управления всегда и всюду является аппарат.
Весь аппарат практически оказался под контролем наиболее консерватив­
ных, если не сказать больше, реакционных кругов общества.
Такова была тактика правых. Спустя какое-то время демократы поня­
ли, что не овладели серединными этажами власти, где проживает и вершит
свой суд аппарат. А посему их управление возможно считать не более чем
номинальным. Однако понимание этого пришло не сразу, а лишь когда на­
чался паралич теперь уже якобы демократической власти. Принимались за­
коны, решения правительства, затем президентские указы, но ничего, ка­
тастрофически ничего не работало. Аппарат взял верх над правительством
первой волны. И все хитросплетения, которые выстраивал Бурбулис сна­
чала через структуру Госсовета, затем через наместников Президента, еще
позже через цепь комитетов и советов при Президенте по всем без исклю­
чения вопросам от религии до деторождаемости, цель, хотя и благая — со­
здать иной аппаратный мир и вытеснить тот прошлый, традиционно-консерватицный, — результатов не дали. Не хватало трех составляющих: ста­
бильности, времени и профессионализма. Отсутствие численного превосход­
ства в значимом круге специалистов заставило демократов закрыть глаза
на политические симпатии и антипатии и черпать воду из старого кадрового
колодца. И чтобы излишне не страдала совесть: дескать, власть пользуется
услугами тех, кого в предвыборных баталиях предавали анафеме,— этот
мир получил некре реабилитационное определение — профессионалы.
Здесь требуется небольшое отступление. Социалистический бюрокра­
тизм — это явление, выпадающее из привычного ряда, именующего себя

цивилизованным чиновничеством. В условиях рабоче-крестьянской среды,
черпающей силы в ускоренном заочном образовании, как и в уело*
виях многолетнего почти монархического сохранения власти в одних ру­
ках был выведен особый тип бюрократа, для которого непрофессионализм
выражается в упрощенной формуле — практика общего руководства.
В первичном состоянии это укладывалось в понятие «профессиональ­
ный революционер». Так писалось в графе «род занятий». Специалист по
народным массам, организатор маевок, стачек, митингов, пикетов, шествий,
демонстраций, человек, умеющий провоцировать народ на возмущение. Как
принято было считать: не обязательно владеть профессией — надо знать
жизнь. Этот классовый геноцид и породил самый грандиозный и самый
идеологизированный аппарат власти, сделавший некомпетентность профес­
сией. Стало хорошим правилом писать в автобиографиях: в таком-то году
был выдвинут на руководящую работу.
Демократы оказались в заколдованном круге: без аппарата нельзя.
Опираться на самодеятельные начала возможно было, лишь, собирая ми­
тинги. Для государственной службы нужны профессионалы.
Так появился непостижимый гибрид. Новой-демократической власти и
прошлого, противостоящего реформам аппарата, но теперь уже аппарата
нынешнего. Публицистический рефрен «Бани» Маяковского «За что боро­
лись?!» стал малоприятной явью. Если обратиться к мировому опыту, то в
общем-то ничего страшного. Разве приход республиканцев к власти, ска­
жем, в США, или социал-демократов в Германии, или голлистов во Фран­
ции приводит к смене управленческого аппарата? Ни в коем случае, меня­
ются ключевые фигуры, но не более того. Политические симпатии остают­
ся на улице, в пределах избирательных округов. Существует четкое разде­
ление — политики и люди, исполняющие повседневные чиновничьи обязан­
ности. У нас извечное: за белых или за красных?! Все остальное — потом.
Демократы унаследовали эту порочную страсть к идеологизации, хотя по­
стоянно открещиваются от нее, ссылаясь на проклятое партаппаратное про­
шлое. Можно ли назвать подобную политизацию извращением? Нет. Исто­
рическая предрасположенность — вот в чем причина. Практически сущест­
вуют полюсные, взаимоисключающие позиции — одни за распределитель­
ное, полулагерное, коммунистическое завтра, другие — за частную собст­
венность и возвращение в лоно капиталистической цивилизации. Власть —
это всегда торжество того или иного характера собственности. Если вид
собственности постоянен, то смена партии у власти не более чем смена от­
тенков. Вот почему гибрид власти несет в себе перманентность социально­
го взрыва. Больно признавать, но признавать необходимо: у демократиче­
ской власти нет другого пути, кроме пути драматического.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ БУДУЩЕЕ
Ноябрь 1 9 9 2 года
Скандал в парламенте и практически волевой захват издательства «Из­
вестий». Скандал в парламенте по поводу заявления перед иностранными
корреспондентами четырех министров: Козырева, Чубайса, Полторанина и
Бурбулиса. Скандал в парламенте по поводу внезапного полуобморочного
состояния спикера (предполагаемая причина — наркотическое опьянение).
Скандал вокруг парламентских сил безопасности. Полускандальное обсуж­
дение в парламенте закона о правительстве. И вызов, брошенный парла­
ментом Президенту с требованием созыва внеочередного съезда с единст­
венной целью расправы с правительством, лишением Президента его прав
(1 декабря истекает срок дополнительных полномочий Президента), и нако­
нец нежелание принимать новую Конституцию, предполагающую укрепле­
ние законодательных основ президентской власти. Такова ноябрьская атмо­
сфера накануне очередного съезда.
В октябре — ноябре предполагались политические акции:
2 4 ноября — создание Фронта национального спасения, объединяю­
щего крайне правую и крайне левую оппозиции: от монархистов до комму­
нистов. В тот же день — всереспубликанская акция протеста независимых
профсоюзов.

7 ноября — 75-летие октябрьской революции. Попытки правых под­
вести Россию ко второму социальному взрыву.
Видимо, где-то в конце ноября Конституционный суд вынесет свое
окончательное решение о правомерности или неправомерности указов Пре­
зидента относительно судьбы и имущества КПСС.
Ответно демократы собирают подписи для принятия решения о прове­
дении референдума по частной собственности на землю.
Россию сотрясают слухи о введении прямого президентского правления, роспуске парламента и съезда. Два решительных шага Президента —
запрещение деятельности оргкомитета Фронта национального спасения и
упразднение пятитысячной охранной команды, находящейся в подчинении
Верховного Совета — исключают легкое перемирие. Президент принимает
вызов и выстраивает свою тактику подготовки к съезду. Характерно, что в
створ поношений и критики правых попадает фигура министра обороны
Павла Грачева, предупредившего оппозицию о своей верности Президенту.
Традиционно консервативный армейский генералитет поднимает голову, на­
чинает впадать в состояние политической истерии. Вопрос: армия с демо­
кратией или против нее — в этот момент становится определяющим. По ме­
ре приближения к съезду заявления Президента становятся бескомпромисснее. Наоборот, встреча Президента с «Гражданским союзом» принимается
всеми как поиск этого компромисса. Однако на следующий день категори­
ческое «нет» Президента по поводу выторговывания уступок со стороны
Союза: поддержка его линии на съезде в обмен на министерские посты.
Атака правых и парламента на одну из прогрессивных фигур в правитель­
стве — министра просвещения Днепрова. Очередная парламентская комис­
сия, очередной акт смещения заместителей министра.
С непростым характером, настроенный на реформу образования ми­
нистр покидает свой пост, переводится в ранг советника Президента по во­
просам просвещения и образования. Повторю удачную фразу, сказанную
кинорежиссером Станиславом Говорухиным: «Серые начинают и выигры­
вают». Итак, лично Днепров спасен, выведен из-под удара, а что будет
с просвещением? Президент отдает себе отчет, что с уходом Днепрова не­
сколько ослабевает президентская ось в правительстве. Возвращение
Шахрая симптоматично, восстанавливает внутриправительственный блок:
Полторанин, Козырев, Шахрай, возможно, Федоров (теперь они не сталки­
ваются с Шахраегл на юридической ниве, Шахрай занимается националь­
ными проблемами) и, конечно, Бурбулис.
Отставка Старовойтовой не столь загадочна, как представляется журна­
листам. Вообще самокритичность демократов скорее похожа на проснувшее­
ся чувство, нежели чувство бодрствующее. Галина Старовойтова — фигура
заметная и яркая в политическом окружении Президента. Полагаю, что слож­
ность отношений Старовойтовой как с окружением Президента, так и с пра­
вительством была очевидной. Старовойтова — человек из непохожего сме­
шанного мира, учено-элитного, учено-политизированного, учено-меркан­
тильного. Блестящий полемист, в то же время страдает очевидным комп­
лексом самоуверенности, что при внешней интеллигентности и надменной
ироничности в словесном диалоге или споре (а Галина Васильевна умеет
преобладать в разговоре на любую тему) выглядит и бестактным, и обижа­
ющим, о чем участники полемики признаются не в самом разговоре, а пос­
ле него. У нее, конечно же, мужской ум. Она чувствует свое превосходство,
и это неумение или нежелание обуздать себя, сдержать выдает неукротимое
желание заявить свою значительность, свое устойчивое влияние на Прези­
дента. При этом она настроена оставаться абсолютно свободной и безапел­
ляционной в суждениях, оценках, поучениях. Это по-своему захватываю­
щее зрелище, когда ты с этим сталкиваешься впервые; зрелище настора­
живающее при встрече повторной; раздражающее и оставляющее чувство
досады при частом общении. Политика — дело капризное. Нельзя быть в
команде и разрешать себе высказываться по поводу ее членов когда угод­
но, где угодно и сколько угодно. Здесь должно быть что-то одно: либо ты
в команде, и тут уж ничего не поделаешь: подави неприязнь к кому-либо
или уходи. А быть и как бы не быть, выговаривая за ошибки, словно бы со
стороны совершенные, словно бы без твоего участия, хотя твои собствен­
ные шаги были небезупречными и всюду следы от твоих ног, наверное,
трудно или невозможно. Здесь скорее всего причина отставки Галины Ста­

ровойтовой. Ей казалось, что она предназначена для сотворения филосо­
фии, а нужда была в другом — «помыть стекла в доме», чтобы увидеть, что
творится на улице. Может, не захотелось, может, не получилось, может, не
поняли. Рискнет ли Старовойтова перейти в оппозицию? Это сейчас интере­
сует всех. Ответ не очень прост. В оппозицию к кому, в союзе с кем? Я ду­
маю, эти два вопроса для Галины Старовойтовой окажутся самыми труд­
ным^. Ибо, чтобы сохранить значительность своего «я», а Галина Старо­
войтова не может этим пренебречь, оппозиционная среда должна быть
крайне значительной.
Обмен штыковыми ударами между вице-премьером Полтораниным и
спикером парламента — это тоже свидетельство политической нервозности.
Хасбулатов, избегая открытых столкновений с Президентом и понимая, что
его собственный разлад с демократами зашел слишком далеко, уповает
лишь на одно — естественное убывание демократического поля, а если
быть точнее, ослабление социальной опоры Президента. Пока его рейтинг
несопоставим с президентским. Он это понимает, поэтому свои личные про­
тиворечия с Президентом старается скрыть, подчеркнуто отделяя Прези­
дента от действий правительства. Однако суть маневра заключается в дру­
гом — спрятать свою неприязнь, свое желание взять верх над Президентом,
опираясь на загипнотизированный парламент, инициируя его политическую
наглость и неуважительность к Ельцину. Хасбулатов не может не пони­
мать, что его союз с правыми вынужденный, и, как человека неглупого,
консервативная, праворадикальная часть парламента его раздражает. Он
им нужен на время — пробить брешь в президентском окружении, ибо
только спикер способен управлять парламентом и съездом, а значит, от его
способностей и усилий зависит, в какую сторону направить сгусток этой
взвинченной энергии. Как только расправа с правительством состоится,
съезд тотчас ограничит права Президента, и тогда власть правых станет
реальностью. Государственники-патриоты постараются избавиться от уп­
рямого и коварного чеченца. Хитрый Хасбулатов и понимает и чувствует,
что по большому счету у него нет перспектив. Блок, на который он сегодня
опирается, неминуемо расколется, как только достигнет власти.
Еще ничего не произошло, а Общероссийский собор уже отказался
войти в состав Фронта национального спасения, где ключевые посты зани­
мают представители РКП. Партия, впитавшая с молоком матери принципы
диктатуры, никогда не разделит власть, и здесь Михаилу Астафьеву, Ни­
колаю Павлову, Илье Константинову предстоит пережить разочарование.
Правда, у них есть шанс еще раз составить уникальный блок коммунистов
и беспартийных, но вряд ли их это устроит.
Проблема Хасбулатова прежде всего в отсутствии своей собственной
фракции в парламенте, выдвиженцем которой он мог бы быть в любой си­
туации. Недолговечны такие фракции, их положение неустойчиво, это по­
хоже на состояние, некой диффузии. И национальные республики, и ком­
мунисты, и фракция «Смена», и прочие правоцентристские течения расце­
нивают Хасбулатова не как свою кандидатуру, своего лидера, а как некую
необходимость, временную гарантию при временных обстоятельствах. При
этом все они отчетливо представляют неудобность и непредсказуемость на­
туры спикера. Его победа на VI съезде, конечно же, прежде всего его соб­
ственная заслуга, когда между съездами (а он остался в старом качестве
первого заместителя) Хасбулатов сумел избежать острых конфликтов с на­
бирающим силу правоконсервативным большинством в парламенте. У ком­
мунистов и остальных правоконсервативных сил на съезде да и у демокра­
тов не было внешне нейтральной фигуры, которая могла бы не растеряться,
не упустить нить управления парламентом, окажись она на месте спике­
ра — короче, и те, и другие сошлись на мысли: пусть будет Хасбулатов.
Государственники и часть коммунистов вяло проголосовали за Бабурина,
исполнив долг чести, но уже без ожесточения принимая иную позицию сото­
варищей по фракциям, поставивших на более надежную и обстрелянную
лошадь, каковой им показался Хасбулатов. Появление в качестве замести­
телей председателя парламента Юрия Воронина и консервативного цент­
риста Ярова успокоило их окончательно. Даже демократ Филатов как пер­
вый зам не нарушил уверенности правых в том, что сделка, при которой за
первого заместителя можно п олучт двух просто заместителей, выгодна и
перспективна. Это был тот случай, когда консерваторы оказались намного

дальновиднее, чем демократы. Избрание Филатова успокоило не просве­
щенных в политике демроссов. Они по-прежнему продолжали инсцениро­
вать заглохшую было неприязнь к спикеру, который, возглавив парламент,
стал и увереннее (окружение Хасбулатова внушило ему мысль, что Прези­
дент был противником его избрания) и в силу этого наглее.
Связь Бурбулиса с парламентом уподобилась узкой тропинке через
фракцию «Дем. Россия», лидеры которой, Пономарев и Якунин, полно­
стью растеряли как свой парламентский авторитет, так и авторитет движе­
ния, способного оказать существенное влияние на внутрипарламентские
процессы. Кстати, по поручению Президента именно Бурбулис был обязан
осуществлять повседневные контакты с депутатским корпусом, выстраи­
вать политику Президента в парламенте. Сегодня следует признать, что с
этой задачей Бурбулис не справился. Слишком много сил, много внимания
было сосредоточено на противоборстве с персоной Хасбулатова. И как ре­
зультат — решительной победы не одержано, но зато парламент проигран.
Это произошло еще на последнем союзном съезде, а Геннадия Эду­
ардовича можно назвать отцом идеи роспуска союзного съезда... Впрочем,
эта ситуация оказалась шире полотна чьей-то индивидуальной инициативы.
Союз перестал существовать, и роспуск съезда был неминуем, но еще до
того Бурбулис предрекал аналогичную судьбу российскому съезду. Пола­
гаю, что именно эта заданность, сосредоточенность на своем личном про­
тивнике сделала работу Бурбулиса с парламентом малоэффективной. Бур­
булис попал в зону дезинформации, которую, даже не отдавая себе отчета,
распространяли демократы, продолжая внушать ему, а через него и Пре­
зиденту мысль о якобы неубывающем своем влиянии в депутатской среде.
Отсюда идеи создания всевозможных блоков в поддержку реформ, типа
«Демократического выбора». Наиболее здравая часть «Дем. России» виде­
ла в этом расширение социального плацдарма реформ, но были и другие,
которые использовали блок как прикрытие своего убывающего влияния в
политической среде, обеспечившей победу Президента на выборах. Итак,
стратегический просвет демократов в парламенте — это борьба не за Хас­
булатова с задачей усилить свое влияние на него, — непонимание, что ана­
логичную работу с ним проводят правые, а изнуряющая борьба «против».
В конечном итоге был потерян и внешний нейтралитет Филатова. И теперь
счет становится 3:1 в пользу консерваторов. С таким капиталом демократы
идут на съезд. Деятельность первого зама блокирована, и сколь-нибудь
значимого влияния на парламент он оказать не может. Бурбулис, опираясь
на Филатова, подчеркнуто вовлекая его в президентское окружение, прак­
тически не оставлял Филатову никаких надежд на сохранение своих пози­
ций на предстоящем съезде. Очень скоро в магнитное поле интриг оказа­
лись втянутыми и Михаил Полторанин и Андрей Козырев.

На берегу Рубикона
Извечное желание Президента удержать правительство в стороне от
политической борьбы не дает своих плодов. Лучше других держится Егор
Гайдар, который хорошо понимает, что парламент, по существу, не отвеча­
ющий за продуктивность реформ (цены повышает правительство), заинте­
ресован в навязывании правительству политического дискомфорта. Эта
борьба требует постоянных сил, а значит, этих сил будет употреблено
меньше в непосредственной хозяйственной практике. Борьба с правитель­
ством становится главным занятием парламента, сутью его отчетности пе­
ред политическими силами. Отсюда задача — надо принять не закон о пра­
вительстве, а закон, позволяющий свалить правительство. Надо принять не
закон о земле, а закон, мешающий правительству использовать землю как
частнособственнический ресурс. Конечно, определенное противостояние
парламента и правительства заложено изначально. Законодательная власть
назначает исполнительную, ну если не назначает, то дает свое согласие на
ее существование. Это право щекочет нервы парламентариев.
И необходимая квота несогласия обязана быть. На Западе проще: пра­
вительство формируют правящие партии или коалиция партий как боль­
шинство, и они обеспечивают правительству заслон в парламенте. Наше
правительство ни к каким партиям как таковым отношения не имеет, и

никакая из них никаких обязательств по отношению к этому правительст­
ву не несет.
Тамошний Президент, ориентируясь на мнение большинства, одержав­
шего победу на выборах, поручает лидеру большинства сформировать пра­
вительство. А дальше уже дело большинства — защитить или не защи­
тить правительство. В России все наоборот. Во-первых, нет большинства,
одержавшего победу на выборах. Большинство в парламенте никаких свя­
зующих нитей с расстановкой политических сил в обществе не имеет. Это
самопроизвольное большинство, внутрисистемное и временное, никак не
соотносящееся со сроком выборов. Значит, ориентироваться на это боль­
шинство Президент не имеет права. У большинства в парламенте и поли­
тической жизни России нет лидера. Отсюда президентские полномочия.
Президент формирует правительство, он его гарант, а не фиктивное пар­
ламентское большинство. Это точное соответствие общественной реаль­
ности.
Конечно, Президент не слеп, он отчасти подстраивает правительство под
политическую ситуацию в стране и соотносит его состав со своим курсом.
В наших условиях Президент подстраивает состав правительства не под
партии, политические движения, а под реформы. Идея коалиционного пра­
вительства по принципу партий, появившихся не до выборов, а после них —
идея мертвая. Она погубит реформы. Не национального, не коалицион­
ного, не демократического единства надо ждать от правительства, а толь­
ко единства профессионального.
Встреча Президента с «Гражданским союзом», движением, претенду­
ющим на социально-общественную весомость, показала отчетливо непони­
мание оппозицией главного — что такое правительство, что это за субстан­
ция. Можно и нужно высказывать Президенту свою неудовлетворенность
уровнем профессионализма ряда правительственных персоналий, но нелепо
вырисовывать свои кандидатуры, рассматривая их не как личности, соизме­
римые масштабам реформ, их органичности в едином механизме, именуе­
мом правительством, а как возможность держать в своих руках рычаг, спо­
собный затормозить и, еще лучше, перевернуть правительственную ладью.
Плохо, что этого не видят ни вице-президент, ни мудрый Вольский, ни не­
уемный Травкин^ Нельзя строить правительство по принципу: он не пони­
мает меня — значит, это то, что нужно.
Кто первым перейдет Рубикон? Парламент и взбудораженный правым
экстремизмом съезд либо Президент? И та, и другая сила останутся на
разных берегах и предпочтут употребить свои возможности на строитель­
ство моста. Две исключающие здравость политики: лишить Президента не­
обходимых полномочий в момент наивысшего социального напряжения в
обществе, когда часть пути, мощенная страданиями, позади; и упразднить
парламент как препятствие, как оппозиционное начало, но и как энергию
сомнения, энергию неудовлетворенности — в чем всякое движение вперед
обретает разум и навык. Парламент в своем слепом упорстве не оставля­
ет Президенту лояльного выбора.
С другой стороны, политическая судьба Хасбулатова полностью зави­
сит от Ельцина. Падение Президента или его ослабление делает ненужным
Хасбулатова, потому как любую фигуру, способную составить ему конку­
ренцию, он будет принимать «в штыки». Победившей оппозиции не пона­
добится упрямый и коварный спикер. Маловероятно в стране, пережившей
Сталина, появление чеченца в качестве первого лица государства. Хас­
булатов готов быть вторым после Ельцина, ревниво охраняя это свое вто­
рое место в государстве, имитируя своей несговорчивостью постоянную пре­
тензию на первую роль. Вот именно состояние претензии или, если гово­
рить жестче, полуугрозы больше всего устраивает Хасбулатова. Он так и
пройдет этот путь в ранге человека, способного усмирить парламент, что
сегодня не может сделать даже Президент. Он как бы напоминает и Пре­
зиденту, и правительству, и средствам массовой информации — до выбо­
ров я царствую! А значит — двоевластие, и ключ от оков на ногах Прези­
дента в моих руках.
Ельцин не упразднит съезд и не распустит парламент. Демократиче­
ская одиссея Ельцина не оставляет ему выбора.

Искушение совершить это возьмет верх только в том случае, если пар­
ламент, окуриваемый спикером, попытается поднять бунт в армии и си­
ловых структурах и просто бунт.
Иногда мне кажется, что эта книга, как летопись, нескончаема. Как
дорога через горы. Одолев очередной перевал, вы, к ужасу своему, видите
впереди цепь новых вершин, и кажется вам, что вы уже в какой раз в са­
мом начале пути.

БОЖЕ, КАКИМИ МЫ БЫЛИ НАИВНЫМИ
Жребий
Позже будут возникать самые разные обстоятельства, перестанет су­
ществовать Государственный совет, а за ним, возможно, и Совет безопас­
ности. Исполнительные функции в полном объеме вернутся правительству.
С ним уже не надо бороться окружению Президента. То, прежнее, в пол­
ном составе подало в отставку. Избран Президент. Структура исполнитель­
ной власти должна меняться. На Пятый съезд республика приходит без
правительства. Былого уже нет, нового еще нет. Главный вопрос — даже
не избрание Председателя Верховного Совета, а кому будет поручено фор­
мирование правительства. Молва бродит по коридорам власти, выплески­
вается на телетайпы, газетные полосы, в эфир.
— А вы кого видите во главе правительства?
На заседании Консультативного совета практически накануне съезда
Президент еще раз вопрошает: кого?! И хотя присутствующие не очень
склонны были верить, что у Президента нет собственных вариантов, они
оживились.
Назначение премьера затянулось. Идеи кружились вокруг уже извест­
ных лиц. Называли Емельянова, Скокова, сам Ельцин подбросил канди­
датуру Святослава Федорова. Так и разошлись в глубокой озабоченности.
Ничего конкретного, близкого к определенности, что без особых возраже­
ний было бы принято всеми, не случилось.
Вечером в тот же день я допустил психологическую ошибку. Сказать,
что это был принципиальный просчет, я не решусь, но он очень точно от­
ражает настроение и характер взаимоотношений в высшем эшелоне вла­
сти. За три или два дня до Консультативного совета Полторанин переска­
зал мне суть своей последней встречи с Ельциным. Президент пребывал в
полной растерянности. Съезд вот-вот состоится, а неясность нарастает, и,
перебрав все возможные варианты, Ельцин готов бросить в дело главные,
самые надежные силы. Он предлагает Полторанину возглавить Кабинет,
предупреждает о своем опасении. Полторанин наиболее близок ему, и он
не хотел бы им рисковать. Президент отдает себе отчет, что это правитель­
ство смертников, но у него, похоже, нет выхода. Скокова не приемлют де­
мократы. Рыжов отказался, Федоров — это несерьезно... Подобрана
команда: Гайдар с его компанией, группа американских экспертов, моло­
дое ядро старого правительства, поднявшего «бунт на корабле»: Н. Фе­
доров, А. Козырев, А. Днепров, Э. Памфилова. «Ты всех устраиваешь,
ищи людей и бери управление на себя »,— такова приблизительная суть
их беседы. И хотя ответом был отказ Полторанина: он не знает банков­
ской системы, готов быть побуждающим началом в правительстве, но не
премьером,— Ельцин соглашается с ним, однако, не то шутит, не то го­
ворит всерьез: «Остальные, кого ни поставишь, сгорят дотла и уже ни­
когда не вернутся в политику. Ты — другое дело, ты выкрутишься».
И с этим напутствием Полторанин уходит. Спустя день он предлагает
Ельцину структуру правительства. Ельцин идею одобряет и просит оста­
вить схему. В новой структуре есть одна особенность: Бурбулис, не жела­
ющий смириться даже со второй ролью, выведен за пределы правительст­
ва. Две должности не вписываются в состав правительства: вице-президент
и государственный секретарь, им надо придумывать роли. Полторанин не
скрывает этого. Ельцин хотя и отшучивается, но можно понять: вариант
не вызывает у Президента особых возражений. Позже наступит период
вязкой борьбы. Ее даже нельзя назвать борьбой — вытаптывание простран­
ства вокруг Президента, вытеснение одних персоналий другими.

30

ш-m U

Бурбулис — бесспорный мастер политической интриги. Он хорошо по­
нимает — выиграет тот, кто окажется ближе к власти. Вернувшись с Кон­
сультативного совета, я позвонил Полггоранину и рассказал в подробностях
о только что закончившемся заседании. Мое внимание было сосредоточено
на деталях. Полторанин умел мыслить нестандартно, и для суммарного ана­
лиза это всегда плюс. Он слушал меня очень внимательно, не перебивал.
Это не насторожило меня, хотя обычно он более динамичен в разговоре.
Здесь следует сделать несколько уточнений. Во-первых, Консульта­
тивный совет есть некая надстроечная структура, созданная в период на­
щупывания Ельциным своего стиля власти. В совете по большей части ока­
зались те, кто разуверился в Горбачеве, та самая элита интеллигенции, ко­
торая не просто приняла идеи перестройки, а стала ее гарантом: Марк За­
харов, Татьяна Заславская, 'Олег Богомолов, Георгий Арбатов, Алексей
Емельянов, Николай Шмелев, Даниил Гранин, Юрий Болдырев — этот из
молодых, Валерий Махарадзе, Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Егор
Яковлев. Впоследствии состав совета менялся, дополнялся новыми имена­
ми. В равные времена на его заседаниях присутствовали: Явлинский, Пет­
раков, Шахрай, Святослав Федоров, Старовойтова. Роль секретаря совета
негласно взял на себя Геннадий Бурбулис. На заседаниях Ельцин, как
правило, делал короткий анализ ситуации, а затем начинался обмен мне­
ниями. Высказывались практически все. Многие из членов Консультатив­
ного совета являлись членами межрегиональной группы, созданной на Пер­
вом союзном съезде народных депутатов. Кстати, Полторанин был одним
из сопредседателей этой группы. Последнее уточнение имеет значение. Зная
о предшествующих коллизиях и прежде всего о главном разговоре, со­
стоявшемся между Ельциным и Полтораниным, во время которого Прези­
дент напрямую высказался о полторацинском премьерстве, я обязан был
и почувствовать и понять, что такие предложения для человека, даже если
он их не принимает и находит тысячу причин для отказа, не проходят бес­
следно. Полторанин отказывался, возражал, ссылался на незнание банков­
ской системы — все так... Однако в чисто личностном, внутреннем состоя­
нии он уже поднимался на эту должностную высоту, как бы одновременно
гнал от себя эту мысль и верил в нее. Уже после первых десяти— пятнадца­
ти фраз нашего полуночного телефонного разговора я уловил нарастающее
напряжение, хотя сам разговор ничего подобного не предполагал. Полто­
ранин ждал от меня совсем других вестей. Я должен был почувствовать
это чуть раньше. И, почувствовав, соврать, но я этого не сделал. Я назвал
все предложенные кандидатуры на пост будущего премьера. И, уже пе­
речисляя их, понял, что совершаю немыслимую ошибку, не называя в этом
перечне фамилии Полторанина. Однако предупреждение внутреннего го­
лоса я услышал слишком поздно. Полторанин обиделся. Всегда, когда это
случалось, он до неприятности грубо обрывал разговор. Нечто подобное
случилось и сейчас: «Ладно, меня эта возня не интересует. Все! Пока!» —
выпалил он и с какой-то внезапной поспешностью повесил трубку. Будем
справедливы, из всего окружения Президента Полторанин — наиболее са­
мобытная, но и наиболее непредсказуемая фигура. Его внешняя простова­
тость: крупное лицо, открытая улыбка, быстро меняющееся настроение,—
очень обманчивы. Он профессиональный журналист. Остроумен, ход мыс­
ли нестандартен. В то же время злопамятен и упрям в достижении своей
цели. Удивительное сочетание бесшабашности с фанатичностью. Он чело­
век идеи, такие поднимаются на костер молча. Впоследствии по мере уг­
лубления нашего знакомства я смог разглядеть в Полторанине совсем иные
качества, но в тот момент мое собственное мнение о нем казалось мне бес­
спорным. Отношения Бурбулиса с Полтораниным рассматривались внутри
президентского окружения как* дружественные. Но вряд ли кто догады­
вался, что именно между ними шла скрытая борьба за преобладание свое­
го влияния на Президента. Полторанин как бы заведомо уступал простран­
ство, предоставляя Бурбулису возможность быть ближе к Президенту. Здесь
сказывались охотничьи повадки Полторанина. Он вырос на Алтае и с дет­
ских лет владел охотничьим ружьем. Отдавая Бурбулису инициативу, Пол­
торанин отдавал ему и право первым совершить ошибку. Себе в таких
случаях он отводил роль судьи, не скрывая при этом своего отношения
к совершенной ошибке. В суждениях человек откровенный, он не скупил­
ся на эпитеты. Трудно было поверить, что столь беспощадные оценки Пол-

торанин дает своему другу. Структура правительства, предложенная Пол­
тораниным, не понравилась Бурбулису. К этому моменту Геннадий Бурбу­
лис высоко ценил собственную значимость. История с вице-президентством
его многому научила. Он не настроен был упускать своего шанса.
Неприятным в ситуации было то, что автор новой структуры прави­
тельства Полторанин — человек, близкий Ельцину. Более того, друг само­
го Бурбулиса. Кстати сказать, несмотря на внешнюю близость, Бурбулис
никогда не открывался Полторанину до конца, когда речь шла о его соб­
ственных карьерных помыслах. Уже одно это исключало полную искрен­
ность в их отношениях.
Перед Бурбулисом стояла непростая задача: надо было убедить Ель­
цина в неправильности предложенной структуры будущего правительства.
С одной стороны, следовало оттеснить вице-президента, • низвести его до
роли порученца Ельцина. Уже давал о себе знать темперамент Руцкого. Да
и окружёние вице-президента активизировалось и не уставало нашепты­
вать: «Вы, Александр Владимирович, второй человек в России». Вице-пре­
зидента как человека эмоционального, а значит, внушаемого не надо было
долго убеждать. Ельцин уже сделал, как считал Бурбулис, досадный про­
мах, поручив формирование правительства государственному секретарю и
вице-президенту. И вот теперь Полторанин со своими немыслимыми идея­
ми в качестве главы правительства.
В личном разговоре с Ельциным Бурбулис атакует сразу две цели.
Он дает понять Президенту, что для него крайне нежелательно чрезмер­
ное влияние Полторанина и Руцкого. Он дает понять Президенту, что по
темпераменту эти два человека близки друг другу и в будущем не исклю­
чен союз между ними. А это крайне опасно, потому как усложнит положе­
ние Президента. Трудно поверить, что сверхосторожный Бурбулис позво­
лил себе высказать столь доверительное толкование ситуации в присут­
ствии руководителя Секретариата Президента. Скорее всего суть разгово­
ра с Бурбулисом Илюшину передал сам Президент. Бурбулис не мог не
знать, что Илюшин уже давно уязвлен чрезмерным продвижением Генна­
дия Эдуардовича, претендующего, ко всему прочему, и на руководство
аппаратом Президента, где влияние самого Илюшина было до сих пор
подавляющим. Человек, приговоренный быть тенью Президента, а Илю­
шин в эту роль вжился, не мог смириться с подобной несправедливостью.
Так, тайцое спустя короткое время стало явным. Полторанин узнал как о
самом разговоре, состоявшемся между Ельциным и Бурбулисом, так и о
реакции Президента. Ельцин выслушал соображения Бурбулиса, хотя сво­
его раздражения скрыть йе мог. Полторанин посчитал дело сделанным и
успокоился. А Бурбулис?
Мы уже говорили: в политическом маневре выигрывает тот, кто хотя
бы на метр ближе к вершинной власти. С тщательностью крота Бурбулис
продолжал рыть свою нору. Равновесие в правительственных структурах
было восстановлено. И в один из дней общество было ошарашено Указом
Президента, объявившего Геннадия Бурбулиса первым вице-премьером.
По-разному истолковывалось данное назначение. Для многих было оче­
видно, что эта роль не для Бурбулиса, но именно с ним вся вновь набран­
ная команда дала согласие работать. Команду, видимо, устроил бы и Пол­
торанин, но Ельцин, взвешивая' возможные жертвы, решил в качестве пер­
вой отдать предпочтение Бурбулису. Все это случилось уже после того
съезда, на котором Президент принял руководство правительством на себя.
Итак, человеком, осуществляющим повседневное руководство прави­
тельством, или, как говорят в правительственных кулуарах, «пастухом»
Кабинета, стал Геннадий Бурбулис. В первый или второй вечер после наз­
начения у меня был с ним откровенный разговор. Он понимал, что отдан
на заклание, но как человек тщеславный принял вызов. Более того, про­
цедил сквозь зубы:
— У них ничего не получится.
Кто это «они», у которых ничего не получится, не уточнил. В жизни
Геннадия Бурбулиса началась новая эра. Надо было ответить на неразре­
шимый вопрос: как, оказавшись внутри костра, не сгореть? Его мало успо­
каивал довод, что в условиях кризиса временность правительства есть вели­
чина постоянная. Надо было не только пройти по лезвию ножа, рискуя

быть рассеченным пополам, но еще непонятно каким образом сохранить за
собой политическое пространство для будущей карьеры. Задача, практиче­
ски не имеющая положительного решения. То, что он не отказался, все
расценили как факт гипертрофированного тщеславия. Кто-то сочувствовал,
кто-то ликовал, предсказывая быстрый кризис. Вывод был общим — на
этой должности Бурбулис ненадолго.

Бермудский треугольник
Ему тридцать пять. Он обратил на себя внимание уже на Первом съез­
де народных депутатов. Невысокого роста, с негромким голосом, неизмен­
но одетый в темно-синий костюм. Однажды, приглашая его на телевидение
(кажется, это была передача «Без ретуши»), учитывая, что Шахрай брю­
нет, а в студии предполагался глубокий темный фон, я предложил ему при­
ехать на передачу в сером костюме. Помощник Шахрая ответил:
— Второго костюма у него нет.
Неплохое свидетельство. Кажется, мы переживаем новизну во всем:
политики не только новые, не только молодые, но и не обремененные до­
статком. Профессионалы, которые никогда не были властью и не вку­
сили ее обеспеченности. Они поднялись на первой волне демократии, со­
ставив успешную конкуренцию на митингах и диспутах большевизму со
стертыми деснами. И еще одна особенность, характерная для этой генера­
ции. Если все мы вышли из прошлого, то они в силу возраста — им 35 —
выходцы из почти настоящего. Их воззрения сформировались в период за­
стоя, когда чистота помыслов уже не числилась как достоинство, скорее
анахронизм. Они грамотны, рациональны и отчасти циничны. Попадись
им навстречу уже сошедшие с Олимпа, им их удел не в зависть: «Мы,—
говорят они,— возьмем сполна...» Они убеждены, что настал их час, от­
сюда такое нетерпение. Другая жизнь — значит, другие лидеры. Шахрай —
один из них. Его наиболее яркая черта — работоспособность. Не просто
юрист — юрист-аппаратчик, и здесь ему нет равных. Как оратор он не
ахти. Речь слишком выверенная, гладкая, юридически отточенная. О таких
говорят: законодательно одарен. Неплохой полемист. Не блестящий, нет, но
цепкий, всегда может переиграть оппонента в анализе. В политике чувствует
'себя свободно. Для юриста преимущество завидное. По роду обязанностей
занимается политикой, по роду пристрастий — увлекается ею. Всякому
избытку политической энергии ищет применения. Мастер маневра. Его ум­
ные карие глаза на миг замирают, и вы чувствуете, как взгляд прощупы­
вает вас. Выражение лица не меняется, на нем выжидательная вниматель­
ность. Так обычно ведут себя люди, которым дано понять много больше
сказанного их собеседником. Странно, что при всей внешней спокойности
Шахрай крайне эмоциональный и чувственно предвзятый человек. Пожа­
луй, эта чувственная предвзятость мешает Шахраю соединить точность
анализа, которая ему присуща, со столь же выверенным собственным пове­
дением. Его взаимоотношения с Хасбулатовым, Бабуриным, министром
юстиции Федоровым в этом смысле чрезвычайно показательны. Шахрай
желает быть значимым. И эти его претензии не беспочвенны. Его способ­
ности как юриста, политика, законодателя можно назвать заметными. Он
не Демосфен
это очевидно, скорее Макиавелли, Талейран. Вязкий поле­
мист, король закулисного действия. Страсть быть власть творящим распы­
ляет его натуру, но как человек волевой он способен скрыть эту страсть,
побороть ее. Сначала он возглавил Комитет по законодательству и практи­
чески вытеснил из него своего соперника Сергея Бабурина, почти сверст­
ника, человека с иной профессиональной амплитудой оратора, адвоката-златоуста для небольшого зала судебного заседания. Очень скоро в силу своей
работоспособности и в силу законодательной непросвещенности депутат­
ского корпуса Шахрай делает свой комитет ключевым. Без визы этого ко­
митета не может появиться фактически ни один законодательный акт. Не­
навязчиво, но почти сразу он становится человеком, незаменимым для
Ельцина.
Еще будучи Председателем Верховного Совета, Ельцин сделал две
рискованных попытки избрать Сергея Шахрая на пост заместителя Пред­
седателя Верховного Совета. Обе попытки не принесли успеха. Это был

тот случай, когда признание профессионального авторитета не перерастает
во всеобщую любовь. Шахрай и сам неоднократно нацеливался на штурм
должностного Олимпа. Сначала это был пост заместителя Председателя
Верховного Совета. На Третьем съезде он выставлял свою кандидатуру
в состав Конституционного суда. На четвертом был соперником Хасбулатова
на пост спикера парламента. Именно он и Лукин разъединили демокра­
тов, оттянули на себя часть голосов и, можно сказать, блокировали выбо­
ры. Проиграв в первом туре, Шахрай отказался обратиться к своим сто­
ронникам с призывом отдать свой голос во втором туре за Руслана Хасбу­
латова. Для Шахрая оказалось предпочтительнее унизить своего соперника,
но ни в коем случае не помочь ему выстоять в этом изнуряющем выборном
марафоне.
Съезд пять раз проводил голосование. Хасбулатов так и не набрал
нужных голосов. Кажется, на Втором или даже на Третьем съезде, успокаи­
вая его,— а Шахрай не мог простить измены демократам, которые, опу­
стив глаза, частично проголосовали против,— так вот, успокаивая его, я
что-то говорил о временности чувств. А затем — какое шило укололо ме­
ня? — я вдруг сказал:
— Ты из тех, кому не суждено быть избранным. Твой удел быть на­
значенным.
Мне тогда очень понравилась моя мысль, и я не посчитал ее обидной
для него, я говорил искренне. Возможно, он не придал моим словам значе­
ния. Возможно, не я один предупреждал его: не торопись, твое время впе­
реди. Его, конечно же, раздражало подобное кликушество. В его настой­
чивости проглядывало что-то одержимое — непременно быть избранным,
непременно. Шахрай из тех, кого лучше разглядывать издалека. Не рискую
назвать себя провидцем, но я оказался прав. В 1991 году Ельцин назна­
чает Шахрая советником Президента по правовым вопросам, а затем, спу­
стя пять месяцев, уже в 1992-м , Шахрай получит новое назначение — на
пост вице-премьера в правительстве Ельцина, оставаясь при этом Государ­
ственным советником. Уже никого не удивляет его работоспособность, но,
пожалуй, именно здесь, в правительстве, где чувство команды более важ­
но, чем где-либо, проявились его претензии на особую роль не в правитель­
стве, а в состоянии власти вообще. По своей сути Шахрай не правитель­
ственная фигура. В нем нет организаторского масштаба, и он это осознает.
Шахрай — политик. И чем бы он ни занимался, на какие посты ни выдви­
гался, всякие должностные обязанности он переплавит в обязанности поли­
тические. Еще на Первом и Втором съездах бросалось в глаза: Ельцин
чувствовал неуверенность, когда рядом не оказывалось Шахрая! И это ес­
тественно. Парламентская заседательность тяготила Ельцина. Шахрай уме­
ло продемонстрировал законотворческий профессионализм. Был ли Шах­
рай до того человеком Ельцина? Нет.
Отличительной чертой Ельцина, когда он вторично высадился на кон­
тинент, именуемый политикой, было отсутствие команды. Немыслимо, но
факт. Рядом с ним оказалось несколько преданных ему людей, таких, как
Лев Суханов, Виктор Илюшин, кое-кто из личной охраны — вот и все.
Остальные — некая стихия, толпа, жаждущая своего кумира. Горбачев уже
«двигался с ярмарки», Лигачев был до отчаянья одноцветен, политбюро —
мир теней на выставке собственных саркофагов. И вдруг в эпицентре поли­
тических страстей — бунт. У Ельцина не могло быть команды в привычном
смысле этого слова. Свердловск далеко, да и осмысленного ядра в пересче­
те на управление республикой не существовало. Он всегда шел в политику
не от каких-либо сил, а как бы от себя лично. Не случайно, когда образова­
лась межрегиональная группа, она образовалась не вокруг Ельцина, а во­
круг Сахарова. И эта группа еще в столкновениях, нелицеприятных раз­
говорах решала: вовлекать Ельцина в круг единомышленников или воздер­
жаться? В этом случае доминирующей оказалась точка зрения Полтора­
нина. Именно Полторанин и отчасти Попов соединили два понятия —
Ельцин и межрегиональная группа. Интеллектуалы, интеллигенты понача­
лу сторонились Ельцина, его жестковатости, провинциальности. Но была
еще одна причина, объяснявшая отсутствие команды. Разумеется, москов­
ский период в политической карьере Ельцина, будь он более длительным
и благоприятным, мог заложить основы его команды. Он стал туда подтяги­
вать силы из Свердловска. Но, во-первых, серьезных сил не было, а во-вто3. «Октябрь» '№ 4

рых, он полагал, что вот совладает с Москвой — *и уж тогда... Партократические легионы Москвы встретили Ельцина в штыки. Свердловского при*
шельца блокировали. Его бунтующее новаторство встретило эшелониро­
ванное сопротивление. У каждого члена политбюро был свой клан, своя
система связей, пронизывающая сверху донизу весь партаппарат, полити­
ческие и государственные структуры самой Москвы. По сути, аппарат Мо­
сквы, управляющий городом, и столичный бюрократический мир напоми­
нали сиамских близнецов, имеющих общую кровеносную систему. Стоило
Ельцину тронуть транспорт, строительство, торговлю, как это мгновенно
отзывалось в высших эшелонах власти. По словам самого Ельцина, его
разум не мог представить таких масштабов предательства, которое было
совершено по отношению к нему московским партийным окружением. Мо­
сква лишила Ельцина возможности создать команду.
Затем выборы в союзный парламент. Чуть позже — на съезд России.
Команда, организующая выборы, и команда, управляющая страной,— раз­
ные команды. В этом феномен Ельцина и его драматизм. Он не был лиде­
ром сложившейся политической группы, он не вышел из ее нутра. Скорее
группа арендовала его.
После смерти Сахарова начальный демократический пул мог разва­
литься. Ему нужен был таран, скала, которая была бы твердой и заметной.
Таким человеком-скалой оказался Ельцин. Он был незаменим для бунтаря.
Видный партийный функционер, личное открытие Лигачева, который по по­
ручению Горбачева пустился на поиски лиц, способных обновить закосте­
нелое политбюро. Ельцин и в эту стихийную оппозицию пришел, слегка
упираясь, постигая ее интуитивно, не во всем доверяя ей. По натуре он че­
ловек, долго присматривающийся к людям. Это объяснимо. Предательство
неизменно заражает человека подозрительностью. Политическая ситуация
изменялась стремительно. Времени на взвешивание не было, отсюда появ­
ление в окружении будущего Президента случайных, не отсеянных резуль­
тативным делом людей.
Шахрай возник на Первом съезде. Ельцин — по складу практик. Зако­
нодательный. Олимп не его амплуа.*, Он поставил перед собой цель и достиг
ее. Председатель Верховного Совета — высшая ступень главенствующей
власти. Над ним — в пределах республики —' уже никого нет. И тем не
менее это власть, не свойственная его натуре. Его утомляют многословие
законов, процедурные препирательства.
Идею президентства на взрыхленную почву суверенных пристрастий
уронил Горбачев. Россия искала точку опоры, и собственное президентство
могло оказаться такой опорой., Нечто подобное пережил и сам Горбачев,
хотя парламентская стезя ему была ближе — все-таки Московский универ­
ситет, юридический факультет. У Ельцина самая практическая специаль­
ность — строитель. У него и сознание фрагментарное, блочно-панельное.
Он должен осязать результат. Оказавшись во главе законодательной вла­
сти, он попал в юридический вакуум не из-за отсутствия юристов-парламентариев — они были, а из-за полного неведения, кто эти люди, с кем они.
На Первом съезде его подручным юристом был Исаков. Он помогал. Ель­
цину отработать первичные навыки. Глава законодательной власти делал
это провинциально, но упрямо. Возможно, Ельцин, к тому времени уже
хлебнувший столичных невзгод, но не утративший своего провинциального
замеса, пожелал иметь радом более уступчивого, сговорчивого с ним, с
Ельциным, человека.
Шахрай выделил себя сам. И в какой-то мере сам же себя предложил
Ельцину, мгновенно оттеснив Исакова. Не будучи зараженным докторской
чванливостью, Шахрай готов был выполнять самую черную работу. Он де­
лал это с удовольствием. В отличие от других’Шахрай — человек, наделен­
ный карьерным мышлением. Если остальные считали результатом для себя
депутатство как факт принадлежности к высшей власти, Сергей Шахрай
выстраивал свои поступки по другим схемам. Он знал свой маневр. Он выб­
рал Комитет по законодательству не только в силу собственного юридиче­
ского предшествия, зарубежной практики по изучению западного парламен­
таризма, а еще и потому, что в парламентской деятельности этот комитет
был главным. Затем вторая ступень к цели: в главном комитете стать глав­
ным человеком, возглавить его* Он без особого труда вытеснил своих кон­
курентов, еще в преддверии Первого съезда доказав, что превосходит их

по тщательности и усердию. А в отсутствие команды это незаурядное пре­
имущество. Шахрай очень скоро ушел в отрыв. Это его качество — брать
резвый старт — удивительно выделяло его среди, возможно, и равных ему
по одаренности коллег. Он, как правило, начинал буксовать потом, когда
выяснялось, что бежать надо не километр, на который настраивал себя,
а десять километров. Его нетерпение обладать властью, соизмеримой его
способностям, было столь явственным, что непременно замечалось други­
ми. И тотчас зависть других становилась препятствием на пути Шахрая.
Так получилось с бесплодными попытками быть избранным замести­
телем Председателя Верховного Совета. Одержимость Шахрая; помножен­
ная на упрямство Ельцина, не смогла одолеть упрямства депутатов. Бес­
спорная характерная черта Шахрая — умение в любой ситуации нащупать
ключевую позицию и постараться занять ее. Став советником Президента
по правовым вопросам, устроил несколько сцен Президенту (Шахрай поз­
волял себе капризничать), пригрозив собственной отставкой, при этом точно
сознавая, что никакой отставки не будет. Президенту необходимо прочное
юридическое прикрытие, а значит, Ельцин зависит от него. Президент —
человек привычек, и ему будет очень сложно найти скорую замену. Не сле­
дует забывать, что Шахрай — автор абсолютного большинства указов и ре­
шений Президента по наиболее острым проблемам чисто политического ха-'
рактера: взаимоотношения внутри СНГ, создание Министерства обороны
России, отношение к Черноморскому флоту, российско-прибалтийская ли­
ния... Получив назначение вице-премьером, он немедленно создает Главное
правовое управление и сосредоточивает в своих руках контроль за появле-^
нием любого документа, выходящего из правительственных кабинетов. По­
мимо этого под его опеку как вице-премьера поступают Комитет государст­
венной безопасности, МВД и армия. Распределение обязанностей внутри
правительства не особенно афишировалось, но как только об этом узнал
парламент — началось встречное движение.
Шахрай никогда не скрывал свое увлечение политикой. Для юриста
политика — это почти всегда сумма интриг. Шахрай в этом смысле не ис­
ключение. Он автор многих замыслов. Пока он играл в команде парламента,
он давил на правительство ц в этой тактике опирался на Николая Федоро­
ва'— министра юстиции, играл вместе с Полтораниным, Козыревым. Сила­
ев знал о близости Шахрая к Ельцину и старался не портить с ним отноше­
ний. Цель Шахрая была осознанной и даже благородной — дезавуировать
правительственный аппарат, под влияние которого угодил премьер. Но не
только это. Разрушить возможный союз между Силаевым и Хасбулатовым.

СМЕНА ОБРАЗА
Делайте ставки, господа
Июль 1 9 9 2 года
Можно сказать так: депутаты разгадали Шахрая. Когда интриги ка­
саются высшего эшелона власти, они не более чем естественное поведение
власти, следование тем вековым традициям, по которым во все време­
на жила власть. Кто-то переиграл, умерил чье-то влияние, а усилил свое —
занял соответствующий пост, на который претендовал соперник, получил
материальное обеспечение своих проектов, а конкурент не получил. Это це­
лая наука — интриги внутри власти. Но совсем иной рисунок интриги, когда
некто из твоих коллег получает контроль над органами госбезопасности,
послужной список которых не блистает нравственной чистотой. И если этот
некто властолюбив, умен и тщеславен, то... Итак, Шахрай, покинув­
ший Верховный Совет, отодвинувшись от своего нелюбимого оппонента Хас­
булатова, снова угодил под его попечительство. Прознав о новом назначе­
нии Шахрая, Верховный Совет республики немедленно отреагировал —
первичен контроль Верховного Совета, вторичен контроль правительства
над сферой, в которой Шахрай мог утвердиться как нечто значимое. Своя

сеть наблюдателей, своя сеть информации, власть, оснащенная невидимой
силой. Шахрай из тех, кому не нужна половина власти, пусть даже большая.
Именно эта зона действия позволяла бы ему освободиться от опеки всех
и вся. И если к этому добавить Главное правовое управление (как его окре­
стил в шутку сам Шахрай, ГПУ), что давало ему,, возглавь он его, контроль
и над самым малым шагом правительства, то... Попробуем себе представить,
как свои идей Сергей Михайлович излагал Президенту и, судя по всему, убе­
дил его. Понимая, что в состоянии жесточайшего кризиса и хаоса, в кото­
ром пребывает страна, самое страшное — утратить контроль над событиями,
Шахрай придумал некий механизм, машину контроля. Возможно, он дал
понять, что через него контроль и будет в руках Президента. А в том, что
это будет контроль не формальный, Президент может не сомневаться.
Следует предположить, что Президент в бесконечных поисках надле­
жащего места Шахраю в здании президентской власти, дабы сохранить для
себя этого работоспособного помощника, в койце концов устал от его иде^
и претензий. Да и те, кто стоял рядом с Президентом, были обеспокоены
чрезмерным усилением этого невысокого, с внимательным взглядом, внеш­
не даже анемичного, а на самом деле страстного и импульсивного челове­
ка. Его темно-карие глаза, если присмотреться, жили какой-то отдельной
жизнью, более значимой, нежели происходящие вокруг события. Я всегда
поражался: сколько невысказанного в этих глазах.
В наших рассуждениях полезно не упустить еще одну частность. Шах­
рай — человек карьеры, Шахрай — человек расчета. Если, несмотря на
осознанное желание обладать властью, Шахрай все-таки ее оставляет,
вяло объясняя свой уход некоторыми расхождениями с Президентом и его
окружением, то следует задуматься: каков главный мотив подобных реше­
ний? А таких похожих решений — «я ухожу» — случилось не одно и не
два. Шахрай умеет просчитывать ситуацию, взвешивает все «за» и «про­
тив». Он не верит в победу — вот оно, главное, побудившее его принять
столь объемлющее решение на этот раз.
В стране, где восторжествуют правые, а такой расклад вполне вероя­
тен, на волне недовольства не желающего терпеть общества у Шахрая ка­
кой-либо перспективы нет. У них к Сергею Михайловичу длинный счет.
Стоит ли ждать, когда поезд Ельцина придет на конечную станцию? А если
ему не дадут завершить маршрут? Сейчас разумнее сделать паузу, уйти за
пределы правительства, которое будет подвергаться беспощадной критике.
И потом Шахрай — политик, а не организатор хозяйственного процесса.
Где-то в душе я хорошо понимал Шахрая. Он не хотел бы с кем-либо де­
лить симпатии Президента и уж тем более с людьми неизмеримо менее
умными, но... Однажды приблизив Шахрая, Президент обрел тьму против­
ников. Президент тоже извлекает уроки.
Шахрай сохранил за собой единственную обязанность — право пред­
ставлять Президента на Конституционном суде, защищая законность указов
Президента о запрете деятельности КПСС. Здесь Шахрай-юрист не смог
устоять.
Во-первых, он был автором этих указов.
Во-вторых, этот процесс не может остаться незамеченным. Покинув
Олимп власти, Шахрай оставляет за собой возможность еще раз оказаться
в центре политической жизни России. Он представляет Президента, и это
оговорено, как частное лицо. Для Сергея Шахрая, реши он посвятить себя
юридической науке, это беспроигрышный шанс оказаться в поле зрения
международной юриспруденции.
Сделаем лишь одну сноску. В процессе подготовки к суду я как Пред­
седатель Российского радио и телевидения проводил ряд встреч. Консти­
туционный суд — событие неординарное, тем более когда речь идет
о КПСС — силе, составляющей оплот наиболее реакционной оппозиции.
Интересы Президента в суде будет представлять команда в составе: Бурбу­
лис, Шахрай, Федотов и примкнувший к ним Андрей Макаров, защищаю­
щий интересы группы российских депутатов демократического крыла, на­
правивших в Конституционный суд встречный иск о законности КПСС как
партии. Любопытная деталь — когда мы договаривались о выступлении
этих людей на телевидении, Шахрай поставил условие, что во всех случаях
он выступает первым, касается ли это пресс-конференции, порядка выступ­
ления на телевидении или на заседании Конституционного суда. Небольшая

экспансия личного тщеславия. Она поддается расшифровке: я тот чело­
век, которому Президент поручил защищать его интересы в суде, я тот чело­
век, который готовил эти указы, все остальные, не исключая Бурбулиса,
в данной команде с моего доброго согласия.
Как уже говорилось, события 12-го и затем 22 июня — митинги у ворот
«Останкино», пикетирование телецентра — на мой взгляд, напрямую свя­
заны с заседаниями Конституционного суда. У оппозиции свой рисунок
действий. В сознание общества внедряется мысль, что, превратись Консти­
туционный суд в своего рода Нюрнбергский процесс, обществу грозят рас­
кол, гражданская война. Первое. Кому больше надо бояться такого поворота
событий? Думаю, что в интересах общества, Президента да и самого суда
отстоять законность президентских указов в максимально короткий срок.
Второе. Не существует в настоящих условиях такой угрозы, как КПСС
после упразднения Союза, а его восстановление — утопия. Вслушайтесь в
канонаду в Карабахе, Приднестровье, Осетии, и вы поймете: болезнью на­
ционального суверенитета надо переболеть. Нельзя этот процесс остановить
на середине. Никакая КПСС при современных политических обстоятельст­
вах существовать не могла. Хотя на будущее некий социалистический ин­
тернационал в пределах бывшего Союза вполне вероятен. Главная пробле­
ма — это РКП. Попытка реанимировать ее. Именно здесь проходит линия
водораздела.
Напомним кстати: началом раскола в КПСС' явилось создание РКП,
вобравшей в себя наиболее агрессивные реакционные силы. Именно в этот
момент, с появлением Полозкова на политической арене начался массовый
выход из партии. В тех условиях в создании РКП консервативное, номен­
клатурное ядро в руководстве партии видело спасение. Неусыпно наблюдаю­
щий за Горбачевым Лигачев начал скрытую атаку, а за идеей создания
РКП прежде всего стоял он. Остановить растление партии, противостоять
либеральным и расшатывающим тенденциям, которые принес в партию Гор­
бачев. Так РКП с первых шагов стала заповедником консерватизма. В бой
за РКП поднялись самые оголтелые силы КПСС на российской территории.
Откуда эти параллели: суд над КПСС и столпотворение вокруг «Остан­
кино»? Почему телевидение стало объектом атаки в июне 1 9 9 2 года? По­
началу митинг и пикетирование «Останкино» московская власть восприняла
как очередное трибунное помешательство. Следует учесть и маленькую пре­
дысторию — события 2 3 февраля того же года, когда демократы, увязшие
в тине либерализма и, как им казалось, сохранившие верность взглядам на
свободу шествий и демонстраций, не защитили должным образом действия
милиции и дали разгуляться своим оппонентам. Началась череда слушаний,
вопли о якобы пролившейся крови, которая, к счастью, не пролилась.
Ошибка власти заключалась в том, что она недоучла, сколь велика и зна­
чима ностальгическая энергия, помноженная на популизм. Сверхопасно
у людей, которые в силу возраста уже лишены будущего, отнимать прош­
лое. 2 3 февраля — день всеохватный. В России через понятие армии и вой­
ны практически прошло все население. Последнее время оппозиция все
свои манифестации ориентирует на пожилое население, пенсионеров —
наиболее уязвимый социальный слой, наиболее настрадавшийся в резуль­
тате ценового скачка. Выбирается дата календаря, созвучная жизни этих
людей — ветеранов, участников войны. И плюс к тому армия, попавшая под
пресс сокращения вооружений, вывода войск и конверсии, вобрала в себя
громадную энергию недовольства. Не случайны и 2 3 февраля, и 22 июня,
и 7 ноября. Ну, а 12 июня как проба сил.
Власть была уже довольна те^т, что не центр Москвы, — не мешают.
Где-то на отшибе, далеко. Наша близорукая демократическая власть не
учла малого — речь идет о телецентре. Власть еще жила киносценами
взятия Зимнего, телеграфа. Иные времена, иные нравы. Штурмуют не
банки, телеграф или вокзал, а прежде всего телевидение и радио. Кто вла­
ствует над информацией, тот властвует над всем. 12уиюня — генеральная
репетиция, проверка, возможно, и не скоординированных действий, но дей­
ствий интуитивно осмысленных. Правые силы по всей России показали, что
они способны сжиматься в кулак. В этот день были атакованы пять теле­
центров в различных уголках России. А лозунг один и тот же. Внешне до
обидного справедливый. Оппозиция требовала времени в теле- и радио­
эфире, как если бы в этом эфирном пространстве она отсутствовала. Однако

время смуты — это всегда время самозванства. В какой раз амбиции оказа­
лись значительнее возможностей. И тем не менее 12 июня надо считать .
успехом оголтелой оппозйции. Она добилась переговоров в Останкино. Ко­
нечно, все разговоры о бесправии оппозиции в эфире есть не более чем поли­
тический трюк. На втором этапе в разговоре участвовали уже парламента­
рии: Бабурин, Павлов, Астафьев, там же сидел Зюганов (бывший секретарь
РКП), Стерлигов (бывший генерал КГБ, управляющий делами Совмина,
ныне одна из ключевых фигур среди непримиримых). Примечательно в этом
смысле его выступление на объединенном Соборе патриотических сил (он
проходил в мае 1 9 9 2 г.). Примечательно оно не в силу яркости, глубины,
а в силу отчетливого и зловещего образа противления. Генерал Стерлигов
в прежние времена руководил в органах отделом по борьбе с экономически­
ми правонарушениями. У этого человека была уникальная картотека на
большинство предприятий. «Нам не понадобится суд присяжных, — бросил
Стерлигов в разгоряченный ненавистью к Президенту зал, — у нас есть
опыт наших отцов. Опыт чистки и наведения порядка. Для врагов народа
не нужен суд». Его слова потонули в овации ненавидящего вся и всех зала„.
На переговоры в «Останкино», которые Егор Яковлев вел с оппозицией,
я опоздал. Полемика была на исходе. Зюганов подводил итоги и огласил
нечто похожее на ультиматум — свод требований, на которых настаивает,
оппозиция. Стерлигов молчал. Когда к нему обращался кто-то из его кол­
лег, он реагировал не сразу, будто не слыша вопроса. И лишь позже, вроде
как вдогонку, отталкиваясь от последнего слова, отвечал скупо и жестко:
«Мы посоветуемся. Не знаю. Меня там не было»,. Лицо сухое под стать
фигуре, костистой, и высокой. Скулы выдают татарскую кровь. Глаза сидят
глубоко, взгляд нёдобрый. И блеск глаз сухой и холодный. Не поймешь,
что излучают эти глаза — болезнь или непримиримость.
Национализм, шовинизм нашли опору. Точнее будет сказать: утратив­
шая власть партийная верхушка готова объединиться с кем угодно, чтобы
вернуть ее.
3 июля на заседании Совета безопасности обсуждалась политическая
обстановка в республике. Председательствовал Президент.. По свидетель­
ству очевидцев, это был предельно откровенный разговор. Президент умыш­
ленно обострил полемику, провоцируя самые неожиданные повороты в раз­
говоре. Он заставил оправдываться вице-президента, упрекнув его в пре­
тензиях на высшую власть, Бурбулиса, который также неуемен в своем
желании властвовать и хотел бы вытеснить главу администрации Прези­
дента Петрова и взять руководство в свои руки. И опять заверения в предан­
ности и готовность, если он не угоден Президенту, уйти в отставку. Доста­
лось, как всегда, средствам массовой информации. Совет был един в мне­
нии, что 2 2 июня оппозиция потерпела поражение и что следует ждать
очередной атаки. Заключительное слово Президента было достаточно не­
ожиданным и жестким. Касаясь средств информации, Президент заметил:
«Будем поддерживать три газеты: «Известия», «Труд», «Комсомолку».
Яковлева и Попцова надо снимать». Столь резкий выпад Президента был
для многих внезапным откровением. Все повторяется в этом мире. Скрыть
свое бессилие в способности влиять на ситуацию проще всего, уничтожив,
подавив слово тех, кто напомнил обществу о твоей неспособности. Не стану
вдаваться в подробности, кто возразил Президенту, кто отмолчался.
Прессу и телевидение критиковали Баранников, Ерин, Руцкой, Козырев.
Когда мне рассказывали о заседании Совета, и я услышал свою фамилию
в такой вот президентской интерпретации, я не испытал ни чувства расте­
рянности, ни чувства обиды. Досада на себя, на зря потраченные силы, на
собственный разум, который предупреждал меня — ОН сломается, если мы
не создадим вокруг НЕГО интеллектуальное окружение не из числа холопст­
вующих и преданных, а йз числа независимых и неудобных, но необходи­
мых. Президент умеет слушать. Этим качеством обладает не всякий прези­
дент. Так вот, если независимых вытеснят раболепствующие, — Президент
обречен. Аппарат ждет своего часа и непременно дождется его.
Есть два принципа, по которым лидер формирует свое окружение. Пер­
вый — когда есть группа, команда единомышленников, нацеленных на об­
щий замысел, объединенных общей идеей. Кстати, именно этот принцип
положил в основу Ленин, собирая команду профессиональных революцио­

неров. Есть и другой — когда главенствует личная преданность. Этот прин­
цип не терпит равенства взглядов. Преданность в большей своей части —
материализованная зависимость. Ты срастаешься с человеком настолько,
что... Продолжение фразы может быть самым различным. Тут есть над чем
задуматься. Очень часто лидеры путают эти два принципа, полагая, что это
одно и то же. Для реформатора подобная путаница понятий попросту губи­
тельна. Однако более распространенной бывает иная ситуация. Как прави­
ло, первоначально команда' реформатора — это круг единомышленников,
признающих его лидерство. По мере же развития всякого процесса, а тем
более развития реформ, не дающих ощутимого результата, неминуемо на­
ступает череда разочарований, переходящих в перманентное раздражение.
Оценки, выводы, по поводу которых вчера было полное согласие, ставятся
под вопрос. Неуспех реформ требует объяснения. Общее смятение устрем­
ляется по единственно доступному и понятному коридору, в конце которого
высвечивается навязчивый вопрос: кто виноват? Ближайшее окружение на­
целено — найти! Не найдете вы, укажут на вас. Виновные ищутся, как пра­
вило, за пределами себя. Длительность поиска требует смены команды. Она
обновляется по нескольку раз. Это и правомерно, и необходимо. Никаких
недоумений на этот счет быть не должно. Лидер ищет наиболее приемле­
мый вариант. Тут следует опасаться совсем другого — подмены принципов.
Неуспех — всегда немыслимое испытание психики для человека, обе­
щавшего обратное. Это тоже талант — красиво обещать. Подозрительность
становится первопричиной большинства поступков лидера. Лидер уже не
замечает, что, перетряхивая свое окружение, он руководствуется совсем
иными принципами. Изменение взглядов неприметно находит оправдание:
прежнее окружение нужно было в момент избрания, оно умело обещать.
Теперь нужны другие — умеющие работать. Все логично. * Классический
вариант. В команде образуются два игровых поля. Одни работают, совершают ошибки, одерживают победы, другие информируют о том, как ведут
себя те, кто работает. Факт постоянства этой информации и есть некий эта­
лон личной преданности. Не от случая к случаю, а обязательно и постоянно.
Мне представляется, что 1 9 9 2 год в этом смысле был годом, когда
смена образа Ельцина в сознании людей проходила очень активно. Обще­
ство, возвращаясь на пепелище несбывшихся надежд, мгновенно преобра­
зует свои симпатии. Надо отдать должное Ельцину: до мая и во время Ше­
стого съезда, он держался достойно и мужественно, не пасуя перед фактом
падения собственной популярности. Верный своему «я» совершал поездку
по стране и бросал вызов тем, кто отказывал ему в своей прежней поддерж­
ке, тем, кто утратил стимул обожания. Посетив в мае консервативный Ал­
тай, он именно там обратился к собравшимся с просьбой поддержать его
идею о референдуме по земле и президентской Конституции. И «вырвал» у
опешившего зала одобрение.
Относительно спокойно, против ожидания, прошедшая либерализация
цен в апреле придала Президенту решительности как на самом съезде, так
и в первые месяцы после него. Однако растущее социальное напряжение,
кризис наличности, родившийся вроде бы на пустом месте, но не без по­
мощи крайней неторопливости Запада в предоставлении кредитов... Кстати,
из каждой очередной зарубежной поездки Ельцин возвращался с новым
пакетом неугасающих обещаний Запада, но без долларовых инвестиций, что
сближало его с образом предшественника, который и создал этот особый
миф — «Запад нам поможет». Горбачев не сумел добиться,помощи, но он
заразил лидеров Запада страстью рассуждений о помощй СССР. В мире
западных политиков это был некий тест на политическую популярность: со­
чувствуешь ты Горбачеву или не сочувствуешь? Горбачев, желая того или
нет, создал особый стиль западных обещаний. При этом, заметим, обещаний
невоплотившихся. Конечно, западные кредиты нельзя считать Главным га­
рантом стабильности, но их отсутствие делает нестабильность более ощути­
мой. Не случайно, что именно в этот момент, накануне Шестого съезда и пос­
ле него, когда правительство Гайдара едва не пало, стало ясно, что опору пра­
вительству надо искать не на съезде или в парламенте, а за их стенами.
Социальная среда, на которую могло бы опираться правительство, обла­
дающее необходимым авторитетом, а не как довесок к авторитету Ельцина,
оказалась в неразвитом, непроясненном состоянии. Заявление Ельцина, что
он не настроен выдвигать свою кандидатуру на следующих выборах, заяв­

ление, конечно же, преждевременное, не ко сроку, освободило пространство
для политических претензий и интриг. Возможность следующего президент­
ства Ельцина предполагала совсем другой рисунок политической жизни.
Тактика очевидных конкурентов должна была строиться на дискредитации
реформ Ельцина, разрушении личностного имиджа. С заявлениями же сво­
их собственных программ можно было бы и подождать. До 1 9 9 6 года еще
далеко.
Непритязание Ельцина на будущее президентство мгновенно иниции­
ровало повышенную активность правых. Раз Ельцин не претендует на сле­
дующий срок, смешно не попытаться сократить предыдущий. Кстати, делая
подобное заявление, вполне возможно, Ельцин рассчитывал «пригасить»
действия правых, у которых появилась необходимая для политической жиз­
ни ясность. Если такая мысль даже и была, ей не суждено было подтвер­
диться. Своим заявлением Ельцин застиг демократов врасплох и их един­
ство сделал еще более зыбким.
Трудно сказать, почему с таким заявлением Президент выступил имен­
но сейчас. Ограниченный срок власти обостряет чувство нестабильности.
Ельцин не мог этого не знать. Если предположить, что это был обычный
эмоциональный всплеск, обусловленный ситуацией...
Сейчас по этому поводу рассуждать уже поздно. Следует спросить
себя: как цсе происходящее скажется на самом Президенте, на поведении
его окружения? Станет ли команда Президента более сплоченной и кто из
его ближайших соратников сделает шаг в сторону и когда?
На заседании Совета безопасности июльского созыва 'Президент уст­
роил публичное «прощупывание» своих ближайших соратников на предмет
преданности лично ему. Определенно ухудшились и мои личные отношения
с Президентом. На парламентских слушаниях по поводу событий 12 июня
я сказал, что мы должны научиться выговаривать слова правды, какой бы
неутешительной и невыгодной для нас она ни была. События последних
дней со всей очевидностью дают нам понять, что правоохранительные орга­
ны занимают позицию стороннего наблюдателя. Они ждут смены власти,
чтобы в кратчайший срок той, новой, присягнуть на верность. Естественно,
я говорил не только это, но именно эти фразы были немедленно подхвачены
средствами массовой информации и растиражированы по всему миру. Как
я понимаю, мое заявление вызвало раздражение у Президента. Кстати,
практически все баталии вокруг «Останкино» проходили в отсутствие Пре­
зидента (он находился в это время в Америке). Верность данного предпо­
ложения подтвердило заседание цравительства, которое 2 0 июня прошло
под председательством вице-президента. Первый заместитель Генерального
прокурора Москвы не увидел ни в поведении организаторов, преднамеренно
возбуждавших толпу, ни в шовинистическом угаре митинга, ни в призывах
к свержению законно избранной власти фактов для возбуждения уголовно­
го дела. Министр внутренних дел считал, что события в «Останкино» —
это головная боль Москвы. В одном министр был настойчив и этой возмож­
ности не упустил,— нерешительность ОМОНа списали на главу москов­
ской милиции Мурашова, который, несмотря на серьезность ситуации,
отбыл вместе с женой на Филиппины, где шла шахматная Олимпиада.
В общей суматохе Мурашов был приговорен, и его решили немедленно
сместить. Но это не более чем частность. Слова обвинения в адрес право­
охранительных органов, столь грозно заявленные утром 22 июня (а вече­
ром намечался тот самый митинг и у «Останкино» и на Манежной площа­
ди), подтолкнули милицию и Федеральное бюро безопасности к необходи­
мым действиям по наведению порядка. Неудивительно, что мое заявление,
сделанное буквально накануне, привело в ярость руководство правоохра­
нительных органов.
Спустя некоторое время это же обвинение в адрес правоохранительных
органов, предсказывая назревающий переворот, повторил и министр иност­
ранных дел Козырев. И сразу, через три-четыре дня, поползли слухи
об его отставке. Они были опровергнуты самим министром на пресс-кон­
ференции. Слухи, возникшие в момент наибольшей активности Президента
в международных делах, успех которых был очевиден и не мог исключить
значительной роли Козырева в этом успехе, заставляли причину недоволь­
ства Козыревым искать в ином.

Высокому монарху, диктатору, равно как и Президенту, избранному
всенародно, внушается одна незыблемая истина. Опорой власти, га­
рантом ее существования является верность ей трех сил: армии, полиции
и органов безопасности. В нашем случае эта истина не столь бесспорна.
Ибо ранее — а этому ранее не более двух лет — эти самые силы были глав­
ным оплотом и защитой консерватизма в нашей стране. Более того, они сами
были его заповедной зоной. На пресс-конференции для зарубежных жур­
налистов 6 июля Президенту был задан вопрос о надежности правоохрани­
тельных органов. Его ответ и удивил, и озадачил многих. Гарантом надеж­
ности Президент посчитал приверженность демократичесцим убеждениям
руководителей трех структур: прокуратуры, Федерального бюро безопас­
ности и милиции. Президент говорил об этом как о факте очевидном, дока­
занном самой жизнью. Несказанное домыслить несложно: «Я, Президент,
исповедую демократические взгляды. Эти люди выдвинуты и замечены
мной, следовательно, сомневаться в их приверженности демократии не при­
ходится». Если же учесть, что каждый из этих руководителей возглавлял
свое ведомство, исключая Генерального прокурора, менее года и что по­
пытка Председателя бюро безопасности Баранникова слить два ведомства,
МВД и органы безопасности, не принесла ему популярности... Зная извеч­
ную неприязнь этих двух служб друг к другу, а также то, что после неудавшегося маневра именно Баранников возглавил Службу безопасности, кото­
рую своим прежним предложением в некотором смысле унизил, думать, что
его авторитет в этих кругах безупречен,— опасное заблуждение, даже ес­
ли предположить бесспорность его демократических взглядов.
Говоря об армии, можно сказать: свою армию Президент пока ищет.
Присутствие в структуре безопасности Юрия Скокова повышает шансы
Президента. Скоков — профессиональный организатор и неплохой анали­
тик, но у него есть определенные расхождения с лидерами демократиче­
ских движений. Это делает его влияние на Президента половинчатым. Од­
нако Скоков — хороший работник. Так уж сложилось — в России всегда по­
баивались людей умеющих и независимых. В данный момент Скоков зани­
мается армией. Рядом с уставным генералистым Грачевым голова прагма­
тичного Скокова просто необходима. Но это армия. Мы же говорим о пра­
воохранительных органах. И здесь поле риска и непопадания достаточно
велико.
. Президенту предложили выбор: на какую силу поставить, какую из
них взять в свои бесспорные соратники? Средства массовой информации,
по сути, пришли к Президенту сами. Ситуацию можно счесть феноменаль­
ной: исключая непримиримую оппозицию (газеты, проповедующие разлад,
национализм, ненавистничество), вся иная — демократическая и по боль­
шей части центристская — печать — сторонники Президента. Телевидение,
радио, хотя и стараются сохранить объективное отношение к всевозмож­
ным политическим течениям, отчетливо симпатизируют Президенту.
18 июля 1 9 9 2 года. 1 0 .0 0
Президент назначил мне встречу. Накануне был «Президентский час»
по Российскому телевидению. Разговор очень откровенный. Завтра Верхов­
ный Совет слушает вопрос о средствах массовой информации. Мы обсуди­
ли возможную тактику. Ельцин настроен решительно. Он понимает, что
поддержка средств массовой информации утраивает его возможности. Не­
которое недовольство Российским телевидением и телевидением «Останки­
но» представляется в этот момент Ельцину малозначительным. Никаких
«но», он поддерживает средства массовой информации. Вечером в ответ
на открытое письмо к нему редакторов газет и руководителей телевидения
он намерен встретиться с нами.
— Я должен их успокоить, — говорит Президент. — Я не позволю пар­
ламенту расправиться с прессой.
Накануне он сделал еще один упреждающий шаг. Собрал у себя ру­
ководителей парламента и правительства. Вопрос о средствах массовой
информации был главной темой разговора. И хотя, как говорит Ельцин:
«Мы с Хасбулатовым договорились»,— я чувствую, что полной уверен­
ности нет. Прежнего влияния на Хасбулатова у Президента уже не сущест­
вует. Причин тому много. В преддверии Пятого съезда Ельцин дал понять,

что на посту Председателя Верховного Совета хотел бы видеть другого
человека. Суждение, высказанное при закрытых дверях, в сверхузком кру­
гу, перестало быть тайной уже через полчаса. Именно это избрание Хас­
булатова вопреки желанию Ельцина стало началом затяжной и непримири­
мой борьбы двух главенствующих политических фигур в России. Свою
лепту в разлад этих отношений внес Геннадий Бурбулис. Это он внушил
Президенту мысль 6 неустойчивости Хасбулатова, это он назвал карту
Хасбулатова битой. Я предупреждал Президента: такие утверждения объ­
яснимы, но не верны. Они замешаны на личной неприязни и личной уязв­
ленности. По мнению Бурбулиса, Хасбулатов — противник номер один, он
жесток, коварен, лжив, ему верить нельзя. И Президент должен убедиться,
что опасения Бурбулиса оправданны. Между Пятым и Шестым съездами
разлад в окружении Президента: Бурбулиса, Шахрая, правительства —
с Хасбулатовым, с фигурами, отколовшимися от Президента, достиг высшей
точки. Все ожидали, что развязка конфликта произойдет на съезде. Это
и ’случилось.
Правительство, возглавляемое Бурбулисом, пошло ва-банк. Оно заяви­
ло о своей отставке в ответ на издевательское отношение съезда к рефор­
мам. Парламент растерялся, у него не оказалось готового кадрового вари­
анта. Немедленный уход правительства предвещал глубочайший политиче­
ский кризис. В сумме с экономическим это было бы равносильно краху
власти как таковой — парламентской, президентской, правительственной.
Понимая это, под нажимом президиума Хасбулатов отступил. Появилась
компромиссная декларация, адресующая правительство скорее не к реше­
ниям несговорчивого Шестого съезда, а к решениям Пятого, утвердившего
дополнительные полномочия Президента и положившего законодательное
начало реформам. Правительство праздновало промежуточную победу:
Бурбулис — свой выигрыш у Хасбулатова по очкам. Президент произнес
на съезде очень точную, корректную и жесткую речь. Он был верен себе
и появился на самом исходе съезда. Речь не возбудила съезд. Президент
давал понять, что он против войны с парламентом, хотя съезд, в определен­
ной степени расстроил его своей агрессивностью. Он блестяще воспользо­
вался опрометчивостью парламентариев, которые в упрямом невежестве
продолжали предавать средства массовой информации анафеме. Президент
понял, что своим заявлением в поддержку прессы он без боя завоевывает
симпатии журналистов и публично ставит мат и парламенту, и съезду, а
заодно и спикеру, уступившему собственной обиде и не сумевшему разгля­
деть последствий невосполнимых потерь от прогрессирующего конфликта
с прессой. Реакция Президента на съездовское противостояние оказалась еще
более непредсказуемой. Он не отмахнулся от критики в адрес правитель­
ства, а взял ее на вооружение, он корректирует состав членов правитель­
ства, в котором появляются на ключевых постах сразу три практика: Шу­
мейко, Черномырдин, Хижа. Причем не в качестве министров, как было
обещано депутатам, а в качестве вице-премьеров. Президент предвидел
возможное раздражение крикливых демократов и предвосхитил немину­
емые обвинения в свой адрес. Ельцин уступил нажиму правых: «Конец ко­
манде Гайдара! Нет больше правительства единомышленников». Кстати го­
воря, его никогда и не было. Образ команды бессребреников создал сам
Президент. Это было необходимо потому, что оправдывало риск — «беру
управление правительством на себя. Поддерживаю не талантливых одино­
чек, а команду». В этом и есть замысел. И вдруг столь мощное вливание сил
инородных. Крик демократов еще не успел сорваться с уст, кай в одном
пакете вице-премьеров был заявлен и Анатолий Чубайс, фигура в прави­
тельстве, бесспорно, ключевая, возглавившая самое трудное направление
реформ — приватизацию. Чубайс — однозначно человек Гайдара, а если быть
еще более точным — и человек Бурбулиса. Однако Президент понимает, что
демократы умеют считать до трех и не станут скрывать от общества, что три
вице-премьера больше, чем один вице-премьер, даже если это Чубайс. На­
кануне визита в Америку — а впереди еще встреча с «семеркой», — бук­
вально у трапа самолета Президент подписывает Указ о назначении Гай­
дара исполняющим обязанности премьера. Нам еще предстоит понять: дан­
ное решение — временный ход, успокаивающий Запад и 'возвращающий
отечественным демократам надежду, что Президент с ними? Или это всам­
делишная политика Президента? По логике вещей кризис предполагает как

норму и замену правительства, и значительное пополнение его состава. Но
наш кризис — особого рода. Это не просто экономический кризис, охва­
тивший систему, но и одновременно острейший политический разлад, ког­
да на вершине власти в результате политического взрыва оказались не под­
готовленные к масштабу власти демократические силы. Думаю, что кор­
рекция курса реформ, несогласие с Международным валютным фондом
(отказ немедленно отпустить цены на энергоресурсы), и личный нажим на
Гайдара с требованиями обрисовать экономическую политику как выстро­
енную поэтапно программу действий, и свое личное недоумение по поводу
жесткой налоговой политики, сторонником которой был именно Гайдар и
которая неминуемо делает невыгодным рост производства,— все это гово­
рит о том, что события, разыгравшиеся на съезде, были для Президента,
как говорят картежники, в масть. Как и еще одна немаловажная деталь —
жесточайшая персональная критика в адрес Геннадия Бурбулиса. Напом­
ним, что накануне под нажимом Хасбулатова парламент отказывает Бурбу­
лису в праве быть одним из докладчиков на съезде.
Президент уже давно испытывал дискомфорт от чрезвычайной близо­
сти своего настырного соратника. Ему нужен был повод, инициатива, исхо­
дящая не от него, чтобы отодвинуть Бурбулиса, обозначить дистанцию.
Кстати, принять ряд последующих решений, касающихся Бурбулиса, по­
мог сам Бурбулис. Подав по договоренности с Президентом в отставку с
поста первого вице-премьера и оставляя за собой пост государственного
секретаря, Бурбулис не смог совладать с собственными амбициями и бук­
вально накануне съезда вынудил Президента подписать Указ о новых обя­
занностях государственного секретаря. Исходя из этого Указа (его текст
стал немедленно достоянием съезда) все вопросы внешней, внутренней кад­
ровой политики, отношения с политическими партиями сосредоточиваются
в руках государственного секретаря. Этот документ без преувеличения
вызвал шок у депутатов. Документ цитировался депутатами, на него ссы­
лались политологи. Если учесть, что на съезде Бурбулис оказался фигурой,
объединившей в нелюбви к себе депутатов самой различной ориентации, то
несложно понять недоумение, ярость и возмущение, когда человеку, на от­
ставке которого настаивает съезд, вручаются в этот самый момент наиваж­
нейшие государственные полномочия. Ошибка тем не менее была соверше­
на. Сам Президент, получая информацию и анализ ситуации из рук Бурбу­
лиса, не мог предполагать столь негативного отношения к своему ближай­
шему соратнику. Все зло в окружении Президента словно обретало закон­
ченный образ, имя которому Бурбулис. Кстати, бешеным натиском правых,
коммунистов можно было бы пренебречь (их неприязнь к Бурбулису была
общеизвестна), Ельцина насторожило другое — на отставке Бурбулиса
настаивали углеренные, а вместе с ними и ближайшие соратники, такие,
как Анатолий Собчак, Гавриил Попов — они также устали от бесконечных
интриг. Все это заставило Президента изменить отношение к проблеме го­
сударственного секретаря, вглядеться в нее пристальнее и предметнее.
Фронт «против» оказался обширным: от Хасбулатова до Волкогонова.
Бурбулис, часто выступал на телевидении, хотя телевизионный экран
ему был противопоказан. Есть такая данность: люди с отрицательным из­
лучением или, проще говоря, с внешностью антигероев. Я это понимал и
просил Бурбулиса не настаивать на своих еженедельных выступлениях.
И хотя бы чередовать их с выступлениями Гайдара и других вице-премье­
ров. Наши отношения обострились. Холопствующие чиновники уверяли
Бурбулиса в его восхитительности, после чего упрямое желание не создать,
а буквально втиснуть свой имидж в сознание соотечественников брало
верх. Ситуация развивалась стремительно. Счет шел на дни, Бурбулис спе­
шил. Я бы сказал так: уже в какой раз Президент разрешал Бурбулису пе­
режать. Пост государственного секретаря был создан Президентом специ­
ально для Бурбулиса, а еще точнее, был придуман Бурбулисом для себя.
И первый «ЗИ Л », номенклатурный «членовоз», возвращенный из атрибу­
тов прежней власти, повез опять же Бурбулиса. Зная его неуемное тще­
славие, после перемещения Силаева в брюссельское никуда сыграл на опе­
режение уже сам Президент. Бунт против правительства Силаева, напом­
ню, начинал Полторанин при содействии Бурбулиса. И тот, верный своим
властным помыслам, в последний момент перехватил инициативу в этой
борьбе и довел ее до логического конца... Следовало несуетливо лепить соб­

ственный образ, а он торопился. И его окружение торопилось. Оно не вери­
ло во властную долговечность Бурбулиса и хотело получить то, что давала
приближенность к нему. А поиск лидера правительства между тем затяги­
вался. И вот тут Президент сделал еще один, не просчитанный никем ход.
Ельцин принял управление правительством на себя, а право сформировать
правительство доверил Бурбулису — первому вице-премьеру. Этот шаг
Президента сочли неудачным и даже опрометчивым. Президент отныне отда­
ет себя на растерзание толпы, он жертвует своим авторитетом, он губит се­
бя. Популист по натуре, он вряд ли выговорит горькие слова: «Сначала бу­
дет хуже, чем есть, много хуж е». Все сказанное и написанное, конечно же,
правомерно, но правомерно отчасти. Ошибочность наблюдений заключалась
в оценке президентского шага как вынужденного, как поступка человека,
прижатого к стене. Президент если и не все просчитал, то почти все про­
чувствовал с некоторым опережением. Он дал Бурбулису больше, чем тот
того желал. Подобная манера взаимоотношений в характере Президента.
Узнав о своем вице-премьерстве, Бурбулис не проявил особой радости,
он даже изобразил некое удивление. Не знал... полная неожиданность...
говорили, намекали, но он не верил этим намекам... Смешно, конечно, од­
нако допустим, что так оно и было,— не знал.
Все случившееся после съезда лишь подтвердило догадку: Президент
материализовал свое недовольство работой Бурбулиса... Многое связывало
его с Бурбулисом. Он был вторым, кроме Илюшина, имевшим право вхо­
дить к Президенту без предварительного доклада. Бурбулис слишком хо­
рошо знал «президентскую кухню», недоучитывать этого Ельцин не мог.
Своей близостью к Президенту Бурбулис уже был защищен от максималь­
ной опалы. Его нельзя было снять. Его можно было отодвинуть, переме­
стить, но при этом оставить в кругу если не ближайших, то по крайней
мере близких людей. За эти два года Бурбулис решил главную для себя
задачу — он стал Президенту необходим. Его можно не любить, раздра­
жаться, но не признать цепкого ума, способности не терять самообладания в
сложнейших условиях, немыслимой работоспособности нельзя. Он хорошо
держался в этой, замеченной всеми опальной обстановке. Настоял на том,
чтобы все атрибуты прежнего положения были сохранены: два кабинета (в
Кремле и на Старой площади), место на заседании правительства — пер­
вый справа от Президента. Не являясь членом Совета безопасности, он ре­
гулярно присутствовал на его заседаниях. Он встречал Ельцина после его
зарубежных поездок и на глазах у всех, преодолевая слабое сопротивление
уставшего Президента, садился в его машину, при этом повторяя загадоч­
ную фразу: «Есть информация. Надо поговорить». На подписании всех
официальных протоколов он не просто присутствовал на съемках, сопут­
ствующих этим процедурам — в телекадрах он оказывался рядом с Пре­
зидентом. И если даже предположить ворчание Президента по этому по­
воду, а оно, конечно же, было, нельзя недооценивать силы, которые боро­
лись против Бурбулиса, в том числе среди ближайших соратников Ельцина.
У Геннадия Эдуардовича был готовый ответ: «Я не могу эффективно пред­
ставлять интересы Президента, если люди, в переговорах с которыми я дол­
жен их защищать, не будут уверены, что я близок к Президенту и поль­
зуюсь его полным доверием». Ельцину мало желать замены неугодных.
Вопрос: кем заменить? Реформам еще суждено спотыкаться, а значит,
круг добровольцев будет сужаться. Впрочем, в поведении президентско­
го ядра будут просматриваться поступки, ориентированные на по­
следующие пять лет, в которых не будет Президента Ельцина. Не исключе­
но, что, делая сенсационное признание о нежелании продлить свое прези­
дентство еще на пять лет, Ельцин сыграл от противного. Если не будет об­
щепризнанного лидера, а его, судя по всему, не будет, они придут и попро­
сят его перерешить, забыть о своем отказе. Такой шаг оставляет ему сво­
боду выбора: я не хотел, они упросили меня. Никто не посмеет обвинить
его в несерьезности — в нежелании уступить власть. Впрочем, расчет
на то, что позовут, — рискованный расчет. Ельцина часто сравнивают с Де
Голлем — интуитивным политиком. Де Голль же рассчитывал, что Фран­
ция позовет его, как это она делала дважды, но чуда не произошло. Фран­
цузам надоел уже немолодой и капризный генерал, вернувший величие
Франции. Они его не позвали. Разумеется, здесь дело не в Ельцине, а в
том, как будет вести себя в силу заявленной временности по мере убывания

срока президентства его команда. Кстати, судьба Бурбулиса вне Ельцина
просматривается смутно. Активное поле внешней необаятельности не поз­
волит уже в разбуженной России ему стать первым. Так, видимая победа
Бурбулиса обернулась для него уходом с главной позиции, он был переведен
в ранг фигур меньшей политической весомости. Внешне все происходящее:
уход Бурбулиса, изменения в правительстве, заявленная с достаточной долей
коррекции программа реформ — выглядит как уступки Президента непо­
слушному парламенту. Если это так, то следует здраво оценить возможно­
сти Ельцина: он не ‘готов идти на риск, не готов бросить вызов. Но можно
эту же ситуацию расценить иначе: Президент не желает связывать себя
накрепко с командой Гайдара, ему необходимо пространство для маневра.
При наших личных встречах мы не раз касались проблемы: Кравчук —
парламент. Несговорчивый якобы украинский парламент всегда дает воз­
можность Кравчуку выговаривать какие-либо условия, ссылаясь на эту не­
сговорчивость, на непростоту своих отношений с парламентом, при этом
представляя себя как гаранта устойчивых отношений с Россией. Я пола­
гаю, что эта частность большой политики воспроизводилась во всевозмож­
ных беседах с Президентом и не осталась для Ельцина не замеченной. По­
ведение парламента давало Ельцину достаточный повод материализовать
свое собственное недовольство и политикой правительства, и поведением
Бурбулиса, повод пригрозить демократам, чтобы те придержали языки, не
болтали направо и налево о своем безмерном влиянии на Президента. Не
случайно в одном из своих обстоятельных интервью Ельцин мгновенно
среагировал на мой вопрос: «Испытывает ли Президент давление со сторо­
ны тех или иных сил?» При этом я добавил, что практика давления на
Президента — опробированный прием как в цивилизованном, так и неци­
вилизованном обществе. К подобным действиям в равной степени прибега­
ют и оппозиция, и окружение всех президентов мира. Как бы не услышав
рассудочную часть вопроса, Ельцин сделал упор именно на факте давления
на него. Хитро сощурившись в мою сторону, он сделал исключающий жест
рукой.
— Пора бы всем понять, — сказал ‘П резидент, — что на меня беспо­
лезно давить. Я не поддаюсь давлению.
Та быстрота, с которой Ельцин отреагировал на вопрос, категорич­
ность ответа не оставляли сомнения: не только давят, но еще и распрост­
раняют слухи, что добиваются результатов в этом давлении.

Карфаген должен быть разрушен
Что держит авторитет демократических преобразований в России на
плаву? Казалось, безрадостнее экономическая ситуация, чем она есть на
самом деле, быть не может. Предчувствие грандиозного социального взры­
ва не оставляет общество, навязчивые идеи голода, переворота стали об­
щим местом в размышлениях политологов, амбициозных журналистов, раз­
нохарактерных симпозиумов и дискуссий. Термин «гражданская война»
стал настолько привычен, что полностью притупилась реакция на сообще­
ния о человеческих жертвах в межнациональных столкновениях. Великое
помрачение охватило людей. И при всем этом с нами ведут переговоры не
без опаски, разумеется, но верят, что империя рухнула и демократия возь­
мет верх в России. На чем держится эта вера? На единственном законе и,
как все мы сейчас понимаем, законе опорном и главенствующем в общест­
ве, избравшем демократический путь развития. Речь идет о Законе о печа­
ти и средствах массовой информации. Режим, разрешивший свободу сло­
ва, а затем спохватившийся и пытающийся отыграть ситуацию назад, сво­
ими последующими шагами в любой сфере — экономики, производства, бан­
ковском деле, даже в изменении характера собственности, решении соци­
альных проблем, образования, пенсионного обеспечения, сколь бы прогрес­
сивными они ни были, свою демократическую принадлежность мог засви­
детельствовать только по одному паспорту — свободы слова. Все осталь­
ные преобразования доступны любому тоталитарному режиму, с разной
степенью допуска — полусвободой и свободой на четверть. Так вот, с нами
ведут разговор прежде всего в силу этой свободы, которая действует. Не
потому, что эта свобода лучше других свобод. Просто у этой свободы свои

гонцы — средства массовой информации. Они не дают обществу об этой
дарованной законом свободе забыть...
.Закон не предполагал никаких новых структур, и это крайне важно.
На создание новых структур потребовалось бы время, и сами эти структу­
ры стали бы продолжением дискуссий и бюрократических манипуляций.
Закон сделал главное — установил нормы поведения, нормы отношений
между, средствами массовой информации и обществом. И еще одна осо­
бенность. У этого закона существовал аналог, принятый Верховным Сове­
том Союза. Россия не могла принять закон, менее прогрессивный, нежели
принятый союзным парламентом, хотя бы уже потому, что сам российский
парламент постоянно подчеркивал свое разительное отличие от Верховно­
го Совета Союза, естественно, оставляя за собой большую демократич­
ность и активную предрасположенность к прогрессивным воззрениям. Впро­
чем, это не помешало парламентариям возвращаться к Закону о печати
дважды. Под угрозой президентского вето прозорливый и хитрый Хасбула­
тов взял на себя инициативу. При повторном рассмотрении уже принятого
закона он настоял на исключении нескольких реакционных поправок, кото­
рые были приняты в запальчивости.
Отношения власти с прессой в период демократических реформ — не те­
ма, не предмет дискуссий между политиками. Это состояние общества, сре­
да его обитания. Если телевидение, газеты властвуют над сознанием обще­
ства и предопределяют его настроение, то ключевой вопрос: реален ли конт­
роль над теми, кто властвует над умами?
19 июля 1 9 9 2 года
После длительного маневрирования воплотилось, состоялось, выплес­
нулось обостренное желание правых, расправиться, поставить на место, све­
сти счеты, пригвоздить к столбу позора, а в понимании депутатов правого
толка — столбу справедливости, демократическую прессу, Всероссийскую
телерадиокомпанию, компанию «Останкино», газету «Известия»... Да свер­
шится суд праведный, суд справедливый!
Три слушания, прошедших до того, выхолостили душу. У нас, а это
самое досадное, наступило некое безразличие. Абсурдность происходящего
была столь очевидной, что на нее не хотелось тратить нервные силы. Непростота ситуации была налицо. Парламент в своей затянувшейся непросве­
щенности плох, и это очевидно. Но яйцеголовое правительство в экстазе
политической ревности не уступает парламенту. Характерен один из раз­
говоров, который у меня произошел с премьером правительства Егором
Гайдаром. Разговор при всей частной актуальности — речь шла о поста­
новлении правительства, принятом не более месяца назад и касающемся,
от первой до последней буквы, нужд Российского телевидения и радио,—
был удивительно беспредметен из-за манеры, избранной премьером-реформатором для1 общения с людьми своего или почти своего круга. Я убеждал
премьера в необходимости выполнить решение правительства, которое он
подписал лично. Егор Тимурович благосклонно сочувствовал мне, как бы
даже удивляясь моей непонятливости: дескать, неглупый человек, а не по­
нимает столь очевидных вещей. Правительство принимает соответствую­
щие решения не для того, чтобы их выполнять. Задача в другом — усту­
пить настойчивым требованиям истца, обнадежить его документом. Ну, а
выполнение или невыполнение — это другой вопрос. Схема рассуждений
проста: вы .желаете иметь решение правительства? Вы его получили. Вы
же не интересовались, есть ли у правительства возможности для его вы­
полнения или нет. Если бы правительство сказало, что выполнение нере­
ально, вы бы не согласились. Настояв на решении, вы должны сами поза­
ботиться о его реализации. Сами! Убедить, склонить в свою пользу, вы­
рвать ресурсы у тех, кто их распределяет. Получится — ваша удача. Не
получится — значит, удачливее ваш оппонент. Ничего этого, разумеется,
сказано не было, подразумевалось, угадывалось. Премьер же говорил о
другом, ему более близком и понятном. Он еще подумал бы, надо ли вы­
делять средства на развитие Российского телевидения, которое... Далее я
услышал обиду, разочарование, недоумение. Зачем вообще Российское те­
левидение преисполнено желания внушить людям, что все кругом плохо?
С хлебом — плохо, с металлом — плохо, с наличностью — плохо. Премьер

намекнул, что понятие «социальный оптимизм» не перестало существовать
с приходом к власти команды Гайдара. Но премьер посчитал сказанное не­
достаточным и предложил мне однажды посмотреть Российское телевиде­
ние с утра до вечера и спросить себя: способствует ли оно, формирует ли
чувство уверенности в успешности реформ, в продуманном курсе прави­
тельства?! И когда я возразил, что чувство уверенности дает результат ре­
форм, а не рассказы о том, что могло бы быть, если бы не мешали, если
бы плодоносило, если бы не воровали, если бы не преступали. Народ за­
интересован не в вопросах, а в ответах. Не в объяснении, почему нет,
а в рассказе, как иметь больше. Если не воплощается малое, опасно при­
зывать к воплощению большего. А насчет посмотреть с утра до вечера...
«Мне десять лет назад,— сказал я премьеру,— то же самое советовал Ми­
хаил Андреевич Суслов, предлагая прочесть журнал, который я редакти­
ровал, с первой до последней страницы и получить ответ на вопрос: спо­
собствует ли его содержание утверждению идей развитого социализма?»
Интерес к разговору угас.
Я часто ловлю себя на мысли, что, оказываясь в кругу жизни, вижу
совсем другую жизнь и мое желание винить кого-либо за невоплощенные
надежды возрастает. Конечно, у власти — мироощущение власти. Власть
сопричастна к стремлению сделать, изменить, реформировать, навести по­
рядок. И затрачивая на это немалые усилия, что естественно, всегда пре­
возносит масштабы этих усилий. Власть недоверчива к свидетельствам, под­
тверждающим тщетность затраченных сил. В условиях кризиса, политиче­
ской нестабильности меняется приоритетная шкала. Век информации. Ко­
нец двадцатого и тот, следующий, двадцать первый. Уже убедились, поня­
ли: центры информации — сфера главных притязаний политиков, ключ к
власти и сама власть.
Столкновения вокруг средств массовой информации обрели перманент­
ный характер. У съезда, парламента сложилась своя философия поведе­
ния: все, что поддерживает Президент, надо сокрушать. Телевидение и ра­
дио, сохраняющие лояльность к Президенту, нетерпимы в силу этой са­
мой лояльности. А дальше как по накату: захватить, подавить, подчинить —
все глаголы энергичные.
В основе столкновения — коллекция личных обид: не так показывают,
не то говорят. Что они (газеты, телевидение, радио) себе позволяют?! Пар­
тии как режима, как меры всевластия давно нет, а мышление большевист­
ское: журналисты — подручные партии, подручные власти.
Спикер расплачивается за свою нерасположенность к журналистам.
Сначала ревнивое — почему вся любовь Президенту? И отчаянный
всплеск, повторенный не однажды: «Неужели я меньше сделал для де­
мократии, чем Ельцин?!» Затем мстительное желание подавить, доказать
всем: все эти пишущие, транслирующие, снимающие — получернь, холо­
пы, их можно купить, можно продать. Есть одна власть, единственная и
первая. И никакой четвертой, третьей, пятой нет и быть не может. Этот
термин — «четвертая власть», адресованный печати и произнесенный в
присутствии Хасбулатова, почти всегда вызывал у него ярость. Хотя он
и произносился без претензий, обозначал век информации, не более. Хас­
булатов обрушивался на это посягательство на власть: «Я, Президент,
парламент — мы избраны народом, правительство назначено нами. А кто
такие вы? Самозванцы!» Слово «самозванцы» он произносил на свой ма­
нер, ставя ударение на первом слоге. Во всем этом были и личная уязв­
ленность, недоумение. Хасбулатов сам писал много и часто. В девяностом
году, на заре создания еженедельника «Россия» — одного из первых из­
даний, сотворенных новой суверенной российской властью, он определил
себя его главным редактором. Он, доктор наук, а чуть позже уже и ака­
демик, автор монографий и' книг, можно сказать, профессиональный жур­
налист и плюс к тому почти заглавная власть, должен состязаться, отвое­
вывать любовь и уважение журналистов! И почитание положено лично ему,
а не какому-то партократу, бывшему секретарю обкома* не написавшему
ни единой строчки самостоятельно: «Подумаешь, Президент! А кто его сде­
лал Президентом? Я!»
Упрямство, с которым Хасбулатов повторял, встречаясь с журналиста­
ми: «Мы, парламент — оплот свободы, а не Президент. Неужели вы это­
го не понимаете?! Не может единоличная власть быть гарантом свободы.

Я такой же журналист, как вы». И уже не говорилось, а подразумевалось:
«Я ваш человек, а не Президент». Хасбулатов искренне не мог понять этой
нелюбви к себе, этой отчужденности средств массовой информации. Все
происходящее, как ни странно, ни в коей мере не относилось к умышлен­
ному субъективизму, замалчиванию, якобы организованным Президентом
и его командой. Воспаленное воображение воспаленных политикой людей.
Парламент и его спикера попросту по-людски недолюбливали, как можно
не любить сварливого, злого, мстительного человека. Именно это чувство
было первичным. И что бы ни делали журналисты, соблюдая все нормы
равноправного, объективного освещения событий, парламент, сам породив­
ший это отторжение, все равно выискивал, ставил под сомнение, досочи­
нял эту нелюбовь к себе. И круг замыкался. Журналистам присуще эмо­
циональное начало. Они уже не могли совершать насилие над собой и сви­
детельствовать о своих якобы пропарламентских, прохасбулатовских наст­
роениях.
Однажды я сказал Хасбулатову: «Депутатам недостаточно объектив­
ности, они требуют влюбленности в свое поведение. Но, увы, насильно мил
не будешь». Ответом были оскорбительные слова в адрес телевидения и
прессы, которые продались Президенту.
Извечная истина — тот, кто платит, тот и заказывает музыку — обре­
тает трагическое звучание в процессе экономического кризиса, когда банк­
ротом оказывается государство, отказываясь от субсидирования печати, ко­
торая вывела на политический Олимп новую генерацию власти только за
то, что она не так легко подвержена политической переменчивости, как са­
ма власть в череде бесконечной реорганизации своих структур. Я с тру­
дом представляю положение газеты «Известия» или Российского телеви­
дения, которые при всей своей неоднозначности, неглубине суждений (если
говорить о телевидении) — конечно же, опора и реформаторских действий
Президента, и рыночных маневров правительства, и демократической плат­
формы парламента. Когда курс правительства, пополненного активными
представителями ВПК, развернется на 180 градусов, ситуация станет не­
предсказуемой. Средства массовой информации уже утратили условный
рефлекс подчинительства. И Президент, меняя правительство, проводя кор­
рекцию курса, но опять же коррекцию, а не смену вектора движения, дол­
жен думать об информационном поле; не о замене редакторов, что совер­
шить несложно, а о сохранении солидарности прессы, которая мгновенно не
перестроится, но поймет и начнет вытаптывать новую тропу в общественном
сознании. Возможно, предчувствуя это, ряд персон из окружения Прези­
дента, на первых порах Бурбулис, чуть позже Полторанин, нетонущий Пет­
ров, так или иначе возвращаются к идее президентского канала на телеви­
дении и радио. Можно придумать зеркало с Обратным эффектом, но тогда
оно перестанет быть зеркалом. Однако проблема даже не в этом.
Мы заложники своего прошлого. И даже одержимость в его разруше­
нии не может изжить в нас эту приговоренность. Привычка иметь средства
массовой информации, беспрекословно подтверждающие правильность тво­
их действий, сформирована партией. И мы, вышедшие из ее чрева, даже
те, кто вирус непослушания взращивал в себе ранее и был гоним, все
мы чувствуем себя потерянными на полях разгулявшегося плюрализма.
Мы устаем от отрицательных эмоций. Но первой устает власть. Это в ад­
рес прессы: «Вы очерняете действительность, сеете национальный раздор,
подрываете доверие к реформам».
В этот момент власть забывает, что в информационном зеркале не фик­
сируется желаемое, а отражается только действительное. Болезнь рефор­
маторов всех времен: если результатов нет — их надо придумать. Во бла­
го'самих реформ. Отсюда желание иметь новое, президентское, телевиде­
ние. А у парламента — парламентское. У правительства — правительствен­
ное. Тогда мы сами будем говорить о себе, что следует с этого дня счи­
тать правдой. Не надо за нас домысливать, дописывать. И никто не зада­
ется вопросом: «Где взять такого зрителя, слушателя, читателя, который
станет верить — президентскому, парламентскому, правительственному?»
Пока Бурбулис возглавлял правительство, он был одержим подобны­
ми замыслами. Теперь вот Петров реет свою нору. И только сам Прези­
дент противится, чувствуя интуитивно и в замысле Петрова, и в замысле

Бурбулиса, и в замысле Полторанина непроясненную опасность. Опасность
для себя, Президента, как гаранта демократического развития государства.
Идея Полторанина, конечно же, не столь примитивна, как ласковая идея
Петрова. Упразднить Министерство печати, создать на его месте Федераль­
ную службу информации при Президенте. Расширить, как считает Полто­
ранин, зону свободной, независимой информации. Единомоментно уйти изпод контроля парламента и правительства, но при этом остаться влиятель­
ной фигурой в правительстве в ранге вице-премьера. И этим рангом как
бы укрепить вторую линию обороны.
Я уже говорил, что любая идея, возникающая в коридорах власти, ори­
ентирована на личность, предложившую эту идею. В данном случае имен­
но Полторанин становился руководителем Федерального информационного
центра. При этом он ни в коей мере не ослаблял себя, а, наоборот, усили­
вал. Именно это вызывало сопротивление на всех властных этажах.
Уязвимость отечественных реформ в том, что они, как правило, ини­
циировались высшей властью, что не следует считать изъяном, однако
власть при этом всегда сообщала: импульс реформ идет снизу. О чем ни­
зы даже не подозревали. В любой реформе власть боролась с самой
властью. Когда реформатор использовал механизм реформ, то расширял
свое собственное пространство за счет сокращения, а чаще и упразднения
пространства своих оппонентов. На бюрократическом языке это называ­
лось «реорганизация управления». Иначе говоря, реформы делались не
под идеи — движение капитала, технический прогресс, политическое об­
новление,— а под себя, своих сторонников, свою послереформенную власть.
Отсюда драматизм нынешних реформ и реформаторов, попытавшихся от­
части отойти от этого стереотипа. И как результат бескомпромиссное сопро­
тивление тех, кто не разглядел себя в послереформенный период у корми­
ла власти. Партийное сопротивление реформам имело две тональности:
оголтелую, или социалистическую, и неизбежную (иначе говоря, стремле­
ние уловить направление течения реформ, сначала подстроиться под него,
а затем скрыться в нем). Девиз «нельзя выступать против реформ» не пой­
мут. Цель должна быть иной — найти в этих реформах свои властные эта­
жи. Если их нет, придумать и пристроить. Первый банковский капитал и
первая банковская элита — это бывшие партийные функционеры. Трудно
сказать, какая часть капитала партии ушла за рубеж, но что ее капитал
лег в сейфы отечественных коммерческих банков, в этом нет сомнения.
В этом смысле реформа государственных структур, введение российского
президентства, у истоков которого стояли Геннадий Бурбулис и Сергей Шах­
рай, выстраивалась не по новым, а по извечным законам власти. Увидеть в
этих структурах себя. Отсюда идеи Госсовета, государственного секретаря,
Консультативного совета. Нужны были структуры, при которых власть вто­
рого человека была бы неопровержимой. Во-первых, он стоит у дверей пер­
вым и все, включая залетающий ветер, может осязать лично. Во-вторых,
если в связке Президент — вице-президент его нет, надо изменить струк­
туру власти таким образом, чтобы третий стал вторым, не меняя порядко­
вых номеров. Я говорю это не в укор авторам идеи. Просто такова специфи­
ка Отечества. А еще надо учесть, что будь то Чубайс, Бурбулис, Шохин
или Хасбулатов, они — новое поколение политиков, в возрасте от 35 до
4 5 лет, до того стоящих на привязи или в услуге номенклатурной старости.
При помощи этих реформ — другой возможности у них нет — они могут
совершить восхождение на политический Эверест. Для них реформы эко­
номического механизма — не только решение национальных, этнических,
территориальных вопросов, но еще и личная лестница, где только они, как
им кажется, знают очередность ступеней, по которым, поднимаясь с закры­
тыми глазами, могут подняться только они. Правила игры написаны в рас­
чете на их возраст, их язык, их привычки. Для них реформы — не ответ на
общественную потребность, а скорее их личный замысел, воплощение дис­
сертационных амбиций: мою модель положили в основу, мой экономиче­
ский механизм, мою политическую концепцию. Реформы — это я. Их мож­
но назвать клубом президентов. Каждый из названных, оставаясь наедине
с собой, скажет непременно: «А почему бы и нет?»

4. «Октябрь» Кя 4

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК
Июль 1991 года
Пятый внеочередной съезд не предвещал неприятностей. Названный в
кулуарах ритуальным, он даже по предварительным прикидкам не вытяги­
вал более чем на четыре заседательных дня.
Во-первых, коронация Президента! Все мысли руководства Верховного
Совета, а точнее, окружения Ельцина, были нацелены на этот завершаю­
щий аккорд выборной кампании. Принижать такой факт нелепо и нера­
зумно.
Впервые в истории России... А дальше... Да мало ли слов можно бы­
ло сказать! И о нереальности подобного события еще три года тому назад,
и об вдовых муках, которые пережило Отечество, и о неудавшемся, сроком
почти в восемь десятилетий, социальном эксперименте, о государственности
российской, уже не сочтешь точно, на третьем или четвертом витке спира­
ли, и, может быть, самое главное — о факте невероятном в истории русско­
го консерватизма: народ на четверть осознанно, на четверть интуитивно,
еще на хорошую долю потому, что не такой, как все, — проголосовал за
Ельцина — лидера демократических сил республики.
Предполагали, что торжественность самого акта даст импульс доброго
настроения на весах съезда.
К этому моменту имя премьера перестало быть тайной. Президент оп­
ределился, назвав кандидатуру Силаева, он дал понять, что хотел бы со­
хранить команду, с которой прошел скоротечный и мучительный год. Пос­
ледняя сессия парламента оказалась на удивление продуктивной. Умилен­
ного согласия не было, но чувство здравости взяло верх, и основные зако­
ны были приняты, минуя изнуряющие согласительные комиссии, когда ком­
промисс вершится не во благо закона (закон утрачивал свою кардиналь­
ность), а во благо сохранения равенства политических сил.
Впервые российский съезд оказывался в положении, когда он привыч­
но не принимал эстафету парламентского конфликта и не доводил его до
съездовской кульминации, как случилось на Четвертом, когда консервато­
ры были преисполнены решимостью конституционного переворота. На Тре­
тьем на костре депутатского гнева должно было сгореть правительство.
И депутат Воронин, в приватной беседе выражая волю коммунистов Рос­
сии, уже указывал премьеру Силаеву на дверь. На Втором... Уже и не
вспомнишь, кого предполагали низвергнуть, изжить, изгнать консервато­
ры. Так вот, ничего подобного перед Пятым внеочередным съездом не слу­
чилось, что позволяло сделать вывод — каких-либо сверхособых осложнечний на съезде быть не должно.
Сложнее других в этот периодобыло именно Руслану Хасбулатову. За­
седания парламента, как правило, вел он, давая возможность Председате­
лю Верховного Совета в этот непростой момент межсезонья, когда прези­
дентство как новая форма исполнительной власти было предрешено и пра­
вительство зависло в непредсказуемости своей судьбы, взять на себя ини­
циативу и веские дополнительные полномочия и наметить эскиз регио­
нальной, хозяйственной и экономической самостоятельности. Мне кажется,
что Хасбулатов выполнил возложенную на него задачу, парламент проде­
монстрировал высокую работоспособность, избежал критического противо­
стояния. Фракции, каждая по-разному, были озабочены президентскими
выборами. Парламент России понял!, что упустил время на внутренние
распри и утратил законодательную инициативу. Если ранее наиболее важ­
ные законы он принимал, опережая союзный парламент, вынуждая послед­
ний исходить из уже существующего, то теперь делал это как бы вослед.
Надо было наверстывать упущенное. Да и потом оппозиция, так долго упре­
кавшая Ельцина в нежелании найти общий язык с Горбачевым, оказалась
парализованной после ново-огаревских событий. Позиция России сделала
Ново-Огарево реальностью. Как ни странно, речь тут даже не о союзном
договоре. Договор несовершенен и поныне. Обозначилась формула взаимо­
отношений Центра и республик на сегодняшний день. Как кажется П рези-.
денту страны, он нашел свое место в Совете федераций 9 + 1 , обозначив'

себя как приплюсованную независимую величину. Президент преуспел в
самовыражении, но история
это всегда аналогии, и всякий плюс есть ве­
личина прибавленная, величина примкнувшая. Такова была политическая
пропозиция накануне съезда. Ничто не предвещало чрезмерных осложне­
ний. Внутрипарламентские трения, крнечно, были, но они не выглядели
столь чрезмерными, чтобы о них говорить с придыханием и волнением.
Два внутрипарламентских события в преддверии «коронации» имели
место, но прошли почти не замеченными. Некая алогичность ситуации, ко­
нечно, была.
После победы Ельцина на выборах положение «группы шести» выгля­
дело как политический нонсенс. Вряд ли кто-либо сомневался, что спустя
некоторое время эти люди подадут в отставку. Избрание Хасбулатова
Председателем Верховного Совета ставило логическую точку в этом затя­
нувшемся конфликте. Победу одержал бы не только бывший Председатель,
но и его первый заместитель, противостоящие оппозиции. Всем памятно то
драматическое заседание парламента, на котором прозвучало заявление
шести. Ельцин был в отъезде, для Хасбулатова заявление оказалось пол­
ной неожиданностью. Не потерять в этот момент самообладание, оказавшись,
по сути, в кольце своих политических оппонентов, удержать парламент в со­
стоянии равновесия, не маневрируя, а, наоборот, подчеркивая свое един­
ство со взглядами отсутствующего в этот момент Ельцина, — это и удержа­
ло депутатов-демократов от политического срыва, истерики, придало им
уверенность в эту критическую минуту. Может быть, именно тогда Хасбу­
латов сумел понять, что демократы сильны не своим единомыслием, а сво­
ей неодинаковостью. Однако съезд преподнес сюрприз. Логика событий бы­
ла нарушена. Оптимизм первого дня съезда распространения на дни следу­
ющие не имел.
Пять туров голосования не дали отрадных итогов. Съезд прервал свЬю
работу. Место председателя парламента осталось вакантным. Что же про­
изошло? Почему совершенно естественное вдруг обрело контуры нереаль­
ного? Разногласия среди демократов никого не могут удивить. Лучшее —г
всегда враг хорошего. Упрощать ситуацию, возникшую на съезде, не сле­
дует, но уж тем более не следует ее усложнять. Для коммунистов России
раскол среди демократов был очевидным откровением. Они знали об аль­
тернативных кандидатурах Шахрая и Лукина, но воспринимали это не бо­
лее чем политический маневр, возможность лишний раз воспользоваться
трибуной съезда для усиления позиции блока в расчете не столько на сам
съезд, сколько на избирателей. То есть «Коммунисты России» исходили из
возросшего политического профессионализма своих оппонентов. Выборы
Президента республики разрушили миф о неорганизованности демократи­
ческих сил, их неспособности к объединению. То, что было засвидетельст­
вовано на открытых просторах России, естественно, подтвердится и на
съезде: у демократов связь с избирателями более органична. Время платить
по векселям еще не пришло, а значит, загадочный образ реформ сохраняет
свое гипнотизирующее действие. Конечно, демократы опростоволосятся, не
избегнут искушения номенклатурными привилегиями. Власть развра­
тит их, на то она и власть. Но это произойдет позже. Выиграет тот, кто спо­
собен сохранить спокойствие и ждать. Так или почти так рассуждали депу­
таты-коммунисты, аграрии, национал-патриоты. Нет, разумеется, в блоке
с другими консервативными силами они готовы были выставить своих кан­
дидатов. Но Хасбулатов в их понимании имел слишком большое преиму­
щество. Они намерены были провести зондаж ситуации. Показав числен­
ную весомость своих голосов, готовы были уступить должность председате­
ля, получив взамен пост первого заместителя. Тем более что роль его, ко­
нечно же, возрастет. Президентство не может не подтолкнуть к определен­
ным изменениям структуры законодательной власти. Разумные, не лишен­
ные здравости рассуждения из мира реальной политики. Однако «все сме­
шалось в доме Облонских».
Если Бог желает кого-то наказать, он лишает разума. Не станем гово­
рить о том, что голоса, разделенные между тремя демократическими ^кан­
дидатами — Хасбулатовым, Шахраем и Лукиным,— в сумме отданные од­
ному" из них, имеющему наиболее реальные шансы, могли принести победу
уже в первом туре, в худшем случае — во втором, потому как разрыв в го­

лосах был бы достаточно весом. На что, кстати, рассчитывали оппоненты
демократов.
Упрямство взяло верх над разумностью. Демократы блестяще разгро­
мили самих себя уже в первом туре. Отступать некуда, а наступать не с
кем. И, уподобившись сталинградской дивизии Чуйкова, они вгрызались в
землю и держали оборону на узкой съездовской полосе — если нереальна
победа, надо отстоять ничью.
Для того, чтобы понять смысл случившегося, следует коснуться одного
события. Не дождавшись заявления об отставке со стороны «шести», демо­
кратические силы решили форсировать события. На заседании палаты на­
циональностей был заслушан отчет председателя палаты Абдулатипова. Все
естественно. При выражении недоверия Абдулатипову отставочный процесс
инициировался сам собой. Исаков, председатель палаты республики, по­
нимая это, не проявлял необходимой активности. Заседание палаты респуб­
лики с аналогичной повесткой срывалось дважды.
За двадцать минут до заседания палаты национальностей я беседовал
с Хасбулатовым, он нервничал. Не идти на заседание палаты нельзя. На­
стаивать на освобождении Абдулатипова тоже нельзя. Это осложнит ситу­
ацию на съезде (политик обязан быть прагматиком), обострит взаимоотно­
шения с автономиями. Считал ли в этот момент Хасбулатов голоса, кото­
рые будут поданы за него на съезде? Конечно же, считал. Он не мог не по­
нимать, что в многонациональной России автономии связывают с его име­
нем свои надежды. Он спросил меня, как поступить, я ответил, что если бы
оказался н$ его месте, то сказал бы: мне чужды взгляды и поступки Абду­
латипова, но как политик я обязан признать, что общественный деятель,
оказавшись в таких непростых условиях, может совершить ошибку. К не­
удовольствию демократов, Хасбулатов не пошел на обострение ситуации, не
стал уничтожать Абдулатипова. Требование выразить недоверие Абдула­
типову не получило нужного большинства. Демократы были удручены. Ви­
новником неудачи сочли Хасбулатова. После заседания палаты один из чле­
нов Верховного Совета, адресуясь к Хасбулатову, в запальчивости сказал:
«Он полагает, что этим своим шагом выиграл голоса коммунистов. Дурак.
Радикалы ему этого не простят». Я не знаю, чьи голоса Хасбулатов выиг­
рал, чьи проиграл. Он поступил мудро. Еще неизвестно, когда Абдулатипов
опаснее: когда он председатель палаты, а значит, на виду, или, понукаемый
обидой, сеет недовольство в зале.
Не без внутренней восторженности мы часто повторяем: «Мы такие —
максимализм у нас в крови». И хотя тут восхищаться особенно нечем, на­
до согласиться, что подобное утверждение — точное отражение нашей на­
циональной сути. Одна шестая часть всей суши мира — это в меньшей сте­
пени понятие географическое или пространственное, это скорее арифмети­
ческое выражение национальной философии как философии максимальных
величин. А если признать, что марксизм — разновидность идеологиче­
ского максимализма, то, может быть, станет понятнее его чрезмерное рас­
пространение именно в России.
Итак, максимализм у нас в крови — у коммунистов, либералов, анар­
хистов, социалистов, ну и, разумеется, демократов. Как черта характера
максимализм малоприятен, но терпим; как политика — губителен: «Кто не
с нами — тот против нас!» Пятый съезд был очевидным подтверждением
факта максимализма демократов той же пробы, что и максимализм комму­
нистов. Либо я, либо никто. Конечно, вся драматургия съезда была за ку­
лисами. Тем более это был единственный в истории съезд, на котором сум­
марная продолжительность перерыва превысила время пленарных заседа­
ний. Нелепость выдвижения на пост Председателя Верховного Совета, гла­
вы законодательной власти, человека враждебно настроенного к Президен­
ту, курсу настолько очевидна, что вдаваться в частности не имеет смысла.
Если Бабурин практически по всем принятым Верховным Советам законам
проголосовал против (2 7 6 раз) и лишь 13 раз — за, то представить этого
человека во главе Верховного Совета как гаранта независимости последне­
го от политики Президента — значит, признать всю деятельность Верхов­
ного Совета за 1991 год, а также пяти съездов ошибочными. Не случись
президентских выборов, не окажись на посту Президента Ельцин, избран­
ный всенародно, такой вариант мог бы иметь место. Ведь еще раз съезд

выбрал бы не человека, а социальный и политический курс. Но когда этот
курс определен, мы выбираем уже не политику, а того, кто способен прово­
дить в жизнь социальную и политическую концепции, за которые проголо­
совал народ. Противник такой концепции возглавлять законодательную
власть, призванную обеспечить правовое пространство этого курса, не мо­
жет. Случись подобное, съезд в одночасье лишится поддержки подавляю­
щего большинства избирателей и прекратит свое существование. Тут, как
говорится, все ясно. И оппоненты демократов настаивали на Бабурине не
потому, что он мог победить, нет, Бабурин явился той фигурой, которая
собрала максимум голосов уже в первом туре. А еще они понимали, что
ни во втором, ни в четвертом туре Бабурин голосов не соберет. Он сразу
взял максимум. И его преимущество держится только на разладе оппонен­
тов. Консервативное крыло съезда знало наверняка: Бабурин добился глав­
ного — должность первого зама у них в кармане.
При зыбком равновесии сил на съезде доминирующие депутатские
фракции могут стать заложниками малочисленных политических групп, тя­
готеющих к авантюризму, политической спекуляции. Прошедший съезд
был в этом смысле симптоматичен. Та или иная группа, способная доба­
вить двадцать нехватающих голосов, практически диктовала линию поведе­
ния, закладывала начало интриги. Здесь торжествует факт от противного:
не могу построить, зато способен разрушить.

Надкушенное яблоко
Вспоминается недалекое прошлое. Поздней осенью 1 9 9 0 года я по до­
говоренности с Ельциным прилетел в Кисловодск, где он отдыхал. Еще не
было Российского телевидения, существовало только радио, и мы договори­
лись с Борисом Николаевичем, что сделаем обстоятельную беседу для ра­
диослушателей. В моем распоряжении был вечер и практически весь сле­
дующий день. Запись беседы запланировали на 14 часов. Ельцин отдыхал
с женой. Ничего из ряда вон выходящего: игра в теннис, плавание, изуче­
ние документов, поступающих из Москвы. Утром пешие полуторачасовые
прогулки.
У входа в корпус, где отдыхал в то время еще Председатель Верховно­
го Совета России, дежурила небольшая толпа любопытствующих. Она ста­
новилась то больше, то меньше в зависимости от вероятности появления
Ельцина. Он охотно беседовал с людьми, слухи об этом распространялись
мгновенно, отчего ожидание становилось нацеленней: спорили, критикова­
ли, защищали, сравнивали с Горбачевым. Этакая ассамблея у цветочной
клумбы.
В тот период Бурбулис был особенно близок к Ельцину. Практически
не отходил от него ни на шаг, сопровождая во всех поездках, на отдыхе,
теннисном корте, прогулках. Он был и советником, и консультантом, и ре­
жиссером дня. Я искренне сочувствовал ему. До какой степени, думал я,
можно забыть о собственной личности, подчинив и отдав всего себя инте­
ресам другого человека, при этом помнить о дистанции, о разности обще­
ственного положения и нигде не переступить эту грань. А если учесть, что
Ельцин не один, а с женой, то точно так же оказаться нужным, понятным
другому человеку, войти в роль друга семьи. Угадывался скрытый бунт
тщеславия, одержимость в достижении поставленной цели, я жалел этого
человека и завидовал его умению быть незаметно властным. Все беды Бур­
булиса случатся потом, а сейчас он главный архитектор здания под на­
званием «Борис Ельцин». И вопрос в одном: надолго ли хватит его, чтобы
носить этот титул негласно, ибо, нарушь он обет, достоинство мгновенно
обернется грехом и пороком, и лавина поруганья будет нескончаема.
На утренней прогулке случился эпизод в духе шекспировского «Коро­
ля Лира». Мы шли по уже привычному маршруту, преодолевая незначи­
тельные подъемы и спуски, навстречу попадались любители утреннего мо­
циона. Узнав Ельцина, кто-то подходил. У охраны был наметанный глаз —
кому разрешить сказать накоротке несколько слов, а кого сдержать, лю­
дей сочувствующих, симпатизирующих они чувствовали кожей. Коржаков,
начальник охраны — он был с нами, — успешно дирижировал этим ритуа­

лом. Еще все было впереди, люди жили надеждами, добрые, светлые слова
в адрес Ельцина произносились легко, и слов этих было много. Ельцин за­
ряжался хорошим настроением, добрел лицом, подшучивал над женой.
Сам Ельцин шел впереди, чуть сзади, не вровень, шага на два, на три от­
ступив, — Бурбулис. А уже за ним жена Наина Иосифовна, Александр
Коржаков и я. Я понял, что так положено. Поспевать за Ельциным было
непросто, у него шаг под стать росту. Неожиданно я увидел женщину лет
тридцати семи. Она совершала утреннюю пробежку. Красивое, с южной
примесью лицо, темные, отдающие рыжиной волосы, перстень на руке.
Вообще ее появление выглядело каким-то странным, и было непонятно, по
какому маршруту она двигалась — навстречу или нагоняя нас. Но так или
иначе она оказалась рядом с Ельциным и стала что-то говорить ему. Мы
все замедлили движение, потому что первым это сделал Бурбулис, давая
Ельцину уйти чуть вправо, придавая разговору некую конфиденциаль­
ность.
— Удачи вам! — Это были последние слова женщины, в отличие от
других слов сказанные достаточно громко. Мы видели, как Ельцин пожал
ей руку и как она побежала скачками, по-спортивному, как это делают бе­
гуньи, достигая финишной черты. Мы снова прибавили шагу. Я о чем-то
говорил с Наиной Иосифовной, хотя знал точно, что она слушает меня
вполуха, на самом деле ее, как и меня, как-и Коржакова, как и Бурбулиса,
интересует сказанное этой невесть откуда появившейся женщиной. Еще ми­
нут десять, а то и пятнадцать Ельцин шел как ни в чем не бывало и только
уж е на подходе к корпусу неожиданно произнес:
— Вы знаете, что сказала мне эта женщина?
Ответил не сразу, выдержав паузу:
— Не верьте Хасбулатову.
Ельцина, конечно же, интересовала наша реакция. Никто не спросил:
кто эта женщина* почему она так сказала? Кажется, Бурбулис заметил,
что со стороны многое видится иначе, чем вблизи.
Коржаков был прямолинеен: Хасбулатов много «якает»,' ему не дает
покоя авторитет Бориса'Николаевича. Я понял, что наступила моя очередь
что-то сказать, и напомнил ситуацию с шестью членами руководства Вер­
ховного Совета, которые выступили против Ельцина. Я сказал, что Хасбу­
латов в тот момент проявил себя лучшим,образом. Бурбулис согласился со
мной, но сделал уточнение: «Тогда — да. Тогда он вел себя как надо». Я не
стал дожидаться, когда он разовьет свою мысль и расскажет о шагах Хас­
булатова, сделанных в ущерб авторитету Ельцина. К этому времени конф­
ликт Бурбулис — Хасбулатов уже обрел первую эскизность. Сказал совсем
о другом, на мой взгляд, более важном. О том, что главная опасность, под­
стерегающая всякую власть, — подозрительность. Не к противникам, нет.
К соратникам (Бурбулис обожал это слово, и я употребил именно его).
В этом импровизированном споре Ельцин ограничился всего одной фразой,
сказанной с лукавой усмешкой:
— Руслан Имранович никак не отвыкнет от профессорской манеры
поучать, и лично я не понимаю, как депутаты терпят оскорбления, которые
ненароком Хасбулатов допускает в их адрес.
Больше на этот счет сказано ничего не было — мы пришли.

Русский фактор
Уже в процессе съезда стало ясно, что камень преткновения к избра­
нию Хасбулатова — не только интеллигентские амбиции демократов, но и
патриотический угар государственников. По здравому рассуждению, чече­
нец во главе парламента многонационального российского государства лишь
подчеркивает благородство России, неприятие ею националистических идей.
В раскладе — русский Президент и русский премьер, нарушение этой на­
циональной однородности в третьем звене власти сверхзначимо. И, сле­
дуя политической логике, шансы Хасбулатова в сопоставлении с Бабури­
ным выглядели предпочтительнее.

Называя национальный вопрос вопросом деликатным, мы, конечно же,
лукавим. Нет проблемы более обнаженной и естественной в многонацио­
нальном государстве. Исторически русский шовинизм, как правило, пробо­
вали на лезвии еврейского вопроса. Существовала своя гнетущая традиция,
от которой постоянно открещивалось руководство страны. Что же касается
других национальностей, благополучность русской среды была столь есте­
ственна, что вопроса национального противостояния как бы не существова­
ло. Вспышка антирусских настроений в последние годы — неизмеримо в
меньшей мере проблема национальная, нежели идеологическая. В значи­
тельной мере это явилось потрясением и неожиданностью для исконно рус­
ских областей, издревле привечающих разноплеменный народ. Однако ис­
тория — наука жестокая, именно русские явились распространителями
марксизма по всей территории безбрежной империи. Именно русские осу­
ществили жесткий контроль за соблюдением идеологических догм в рес­
публиках, являясь недремлющим оком Центра в должности вторых пар­
тийных секретарей. Мы жили иллюзиями, что марксизм привился на дере­
ве мусульманства, что восставший рабочий класс Прибалтики плоть от пло­
ти из неподкупных латышских стрелков. Сейчас пытаться спорить, было ли
это присоединение историей придуманной добровольности или историей не­
придуманного насилия, судя по всему, бессмысленно. Неприятие марксовой
теории распространилось на ее носителей. Равенство наций материализу­
ется равенством прав и возможностей, в том ' числе равенством власти.
В цепи власти: Президент — вице-президент — премьер — Председатель
Верховного Совета — не может игнорироваться понятие «Россия — феде­
ральное государство».
Если Хасбулатов, то...
Виктор Шейнис, человек умный и воспитанный, отдав свой голос в
последнем туре за Хасбулатова, с досадой сказал: «Не может Хасбулатов
быть символом демократической России». Я полушутя возразил ему: «Им­
перской — не может, а вот демократической, коли она демократическая, в
самый раз». Все эти разговоры об имперском сознании — догматическая
наивность. Заяви Крым о своем отделении от Украины — и имперское со­
знание тотчас перекочует в Киев. А если это сделают польские районы, то
импульс этого сознания окажется в Вильнюсе. Абхазия и Южная Осетия
лишь подтвердили все сказанное еще и еще раз. Несоизмеримая с Россией
по территории Грузия тоже страдает этим недугом. Дело не в имперском
сознании. Дело в ощущении целостности государства, ибо целостность, не­
зыблемость границ есть определяющее начало суверенности общегосудар­
ственного сознания как такового. Обеспокоенность молдаван понятна. Мол­
даване, гагаузы, евреи, болгары, украинцы и русские территориально сос­
тавляли государство Молдова. Определяющим для государственного созна­
ния является незыблемость места, территории, а не количество наций. Вот
вам и весь имперский синдром.
Осложнение отношений между автономиями внутри России не могло
не породить настороженности и неуверенности у русского большинства на
съезде. Раскол демократов скрыл весомость этого фактора в момент голо­
сования.
Если рассматривать съезд как некое массовое действо, не только под­
властное политическим страстям, но и созвучное психологическим законам,
как им созвучен театр, то я бы выделил три кульминационных момента.
Они были различны по своей очередности, но они были.
Перетягивание каната изрядно утомило всех. Большинство осознавало,
что на этом съезде выборы не дадут нужного результата и имя Председа­
теля Верховного Совета названо не будет. Уже к концу второго дня торже­
ствовали эмоции, разум утратил довлеющую силу над съездом. Состояние
депутатов можно было бы назвать состоянием вялого азарта. Жаль было
себя, потраченного временили уже без веры в успех депутаты с незначи­
тельным перёвесом голосовали за очередное выдвижение. Несколько орато­
ров призывали в третейские судьи Ельцина, а он все отмалчивался и ждал,
страдал больше других от непонятности и бесполезности своей роли
на съезде. Выступление Силаева соединило в себе несовместимое: благо­
дарность за оказанное ему лично доверие (премьер был переутвержден
съездом в своей должности) с подтверждением своих симпатий Руслану
Хасбулатову, который помогал премьеру в трудные минуты политической

экзекуции на парламентском помосте. Силаеву было что вспомнить: окаян­
ное дело о 14 0 миллиардах, которое, по замыслу инициаторов, должно бы­
ло бы «короновать» Силаева как «крестного отца» международной мафии,
бюджетные и налоговые баталии. Да мало ли причин парламентских кап­
ризов в поисках виноватого, попыток вырваться из замкнутого круга нера­
ботающих законов, хромающей на обе ноги исполнительной власти, злорад­
ного ожидания реакции и растущего недовольства избирателей! Радикаль­
ные демократы, а также депутаты, проповедующие демократический эсте­
тизм, показно сердились: что себе позволяет исполнительная власть? Ком­
мунисты, раздраженные непостоянством автономий, своих союзников по
коалиционной блокаде, просто не слушали Силаева, изображая благород­
ный шум. Выступление Силаева, как показали результаты выборов, допол­
нительных очков Хасбулатову не добавило. Ельцин это понимал. Его поло­
жение стороннего наблюдателя на съезде становилось алогичным. Уже за­
кралось сомнение: а надо ли вообще настаивать на Хасбулатове? Уже по­
ползли слухи о разладе между Президентом и его бывшим первым заме­
стителем. Ельцин крепился до последнего момента, он знал, что Хасбулатов
ждет его поддержки. Но и предупреждающие голоса наиболее доверенных
людей остерегали Президента: если ваше выступление не переломит ситуа­
цию, пострадает президентский авторитет. В этой аппаратной логике была
своя правота: Хасбулатов — человек потерянный, а короля надо сохранить.
Но Ельцин тем не менее выступил. Знал наверное, что чудо не совершится
и перелом на съезде, завязшем в своем упрямстве, не произойдет, а,значит,
случится обратное — малозначимыми будут признаны его слова, поступок,
влияние. Потери сочтут большими, чем приобретения... И все-таки высту­
пил. Объяснить этот шаг одним желанием вывести съезд из тупика будет
вряд ли правомерно. Возможно, и была малая надежда на то, но слишком
малая, чтобы ее считать основным доводом в пользу выступления. Ельцин
всегда хорошо чувствовал зал. Он был немногословен, поддержал компро­
миссные варианты; (Хасбулатов — Бабурин), хотя более немыслимое соче­
тание придумать было трудно. Его формула поддержки Хасбулатова носи­
ла внеполитический характер, была чисто ельцинской: «Я верю Руслану
Имрановичу»,— сказал Президент. Усилив голосом: «Верю!»
Много это или мало?! Судя по результатам голосования (Хасбулатов
не был избран), мало. Для образа власти, образа своего поведения Прези­
дент сделал много. Они проработали с Хасбулатовым трудный год. Не раз
до того подтверждал Ельцин свою уверенность в Хасбулатове. И в челове­
ческом измерении молчание Ельцина расценивалось как акт неблагодарно­
сти, когда на политических весах остается лишь понятие выгодности. Надо
отдать должное Ельцину: он всегда дорожил такими чертами, как по­
рядочность, благородство. Он мучительно отмалчивался, и чувствовалось,
что в нем борются две плохо примиримые сути: политика и человека. Чело­
веческое чувство, несогласие души, вытолкнуло Ельцина на трибуну. Об­
щество имело возможность увидеть, как на другом политическом ринге
сбрасываются с карусели вчерашние соратники, как инстинкт самосохра­
нения увеличивает аморальное кредо власти.
Когда измученный бессмысленными страстями зал после заседания со­
гласительной комиссии стал обсуждать возможность сдвоенного выдвиже­
ния кандидатур, Председателя и его первого заместителя, как вариант, спа­
сающий ситуацию, случилось событие не столь приметное со стороны, но
ключевое во всей баталии. Было решено методом мягкого голосования оп­
ределить рейтинг возможной комбинации. Первым и главным вариантом
согласительная комиссия признала связку Хасбулатов и Бабурин как его
первый заместитель. Другие комбинации, где первым лицом ставили Бабу­
рина, предполагалось также опробовать мягким голосованием. Как только
первое предложение было поставлено на голосование, Бабурин на всякий
случай подошел к микрофону в зале. Он не стал выступать до голосования.
Он считал, что низкие цифры сделают свое дело и добьют оппонента. Таб­
ло вспыхнуло и показало внушительный результат: «за» — 487. И вот тут
впервые Бабурин дрогнул. Он поднялся на трибуну и стал критиковать кон­
цепцию сдвоенного выдвижения. Бабурин никак не хотел допустить, чтобы
голосовался вариант, где он в главной роли, а Хасбулатов — его первый
заместитель, или какие-либо другие варианты. Он опасался, и не без осно­
вания, что иные комбинации соберут меньшее число голосов. Бабурин

дрогнул, это заметили его сторонники. В следующем туре он не досчитался
почти трети голосов. Шансы сторон сравнялись.
Почему же, уже будучи Председателем Верховного^ Совета, если верить
словам Президента, во время одной из многочасовых личных встреч Хас­
булатов дал понять, что мог бы возглавить правительство? Как можно объ­
яснить этот шаг?
Хасбулатову, конечно же, надоели и парламент, и съезд. Он безумно
устал и желал бы уйти заметно, но без самокризиса. Его беспокоит активи­
зация правых, которые временно, и он этого не может не замечать, опира­
ются на него и теперь уже публично поддерживают. Он уязвлен неверно­
стью демократов и уж тут ничего не поделаешь — кавказская данность:
должен наказать, отомстить за собственное унижение, которому был под­
вергнут на Четвертом съезде, в процессе изнурительной процедуры своего
неизбрания. Он обязан им доказать, что, отвернувшись от него, демократы,
леворадикалы потеряли больше, чем приобрели. Он вряд ли может претен­
довать на первую роль в России. Все же — чеченец. Но быть вторым, быть
рядом с Президентом — в этом смысл его устремлений. Стать для Прези­
дента не просто нужным, необходимым. Он более образован, чем Президент,
и это непременно заметят. Пусть все увидят, что Президент без него — по­
ловина Президента.
Да, он пошел на компромисс, он уступил. Пусть Филатов будет пер­
вым заместителем. Они неплохо работали вместе, когда Филатов выполнял
обязанности секретаря парламента. Во имя равновесия политических сил,
чтобы успокоить эту скандальную «Демократическую Россию» (Филатов —
их ставленник), он готов уступить. Конечно, он недооценил Шумейко, про­
глядел, полагал, что именно Шумейко усилит практическое влияние парла­
мента на правительство. Не глуп, был преуспевающим директором завода,
сторонник разумного реформаторства. Поначалу так и получилось, но за­
тем они объединились с Филатовым. Это был первый сигнал.
Пусть Ельцин думает, что это он пригласил Владимира Шумей­
ко. Убедил, уломал, тот согласился. Ничего подобного. Да, он согласился,
но почему? Шумейко в идеале может сменить Хасбулатова на его
посту, случись крайняя ситуация разрыва или самоотставки спикера. Они
на это и рассчитывают. И напрасно. Хасбулатов в отставку не подаст. Ну,
а Шумейко он отпускает. Ему ведь все равно, кого подсиживать, будет под­
сиживать премьера. Политик, не умеющий резервировать силы и разга­
дать ход оппонента, обречен.
Атмосфера повального кризиса выбросила на поверхность иной тип
политиков, выполняющих свои замыслы только как замыслы тактического
характера. Политиков вне стратегии. Хаос повсеместный, ситуация в стра­
не меняется не в течение дней, а в течение часов. И, подчиняясь этому так­
тическому поветрию, нацеливаясь на задачи, контуры которых различимы,
Ельцин, как ему казалось, тем самым усиливал правительство. На данный
момент правительство для Президента — задача номер один. Его не очень
заботит судьба парламента. Он еще не махнул на него рукой, но уже бли­
зок к тому. Изъятие Шумейко из руководства парламента нельзя считать
шагом разумным. Вряд ли безучастен к этой операции был и сам Шумей­
ко. Назовем это непродуманным приобретением исполнительной власти во
благо сиюминутной выгоды, которая впоследствии выгодой не оказалась.
За всеми этими должностными перемещениями скрывалась интрига. Идею
перевода Шумейко в ранг вице-премьера инициировал Хасбулатов, когда
понял, что в его окружении возникла ось: Филатов — Шумейко, и еще не­
известно, куда примкнет колеблющийся Яров. Подозреваю, что Президент
и его окружение не просчитали этой ситуации. Дело в том, что Шумейко
приглянулся Президенту еще раньше, и он был уверен, что, приглашая Шу­
мейко, перетягивая его в правительство, он воплощает сбой замысел. Хас­
булатов со своей стороны провел эту операцию не менее безукоризненно.
Он публично сожалел о притязаниях Президента, даже препятствовал ухо­
ду Шумейко. Хотя и вяло, но давал понять — забирают лучших. Однако
реформы превыше всего, и он готов даже во вред себе отдать Президенту
самых способных. Да, их отношения с Президентом расстроились, но кто
может упрекнуть его после таких шагов, что он не идет навстречу Прези­
денту?

Затем наступил черед Филатова. Уже не в первый раз чрезмерная ак­
тивность Бурбулиса придавала событиям отрицательное ускорение. Все де­
ло в том, что после избрания Хасбулатова Председателем парламента влия­
ние Бурбулиса в депутатской среде стало стремительно убывать. И уже Пре­
зиденту можно сделать упрек: нельзя было человека, одного из соавторов
похорон союзного съезда, оставлять заглавной фигурой, осуществляющей
связь Президента с парламентом России. Шила в мешке не утаишь. И хотя
круг сторонников Президента в парламенте стремительно убывал (здесь
приложил руку Хасбулатов, создавая ореол независимости/ депутатов),
Бурбулис .продолжал внушать Президенту, что его влияние на парламент
по-прёжнему значительно и любое его выступление перед депутатами мо­
жет обеспечить перелом. Тем самым Бурбулис подтверждал и результатив­
ность своей собственной работы. Когда же к середине лета 1 9 9 2 года по­
ложение стало критическим, круг сторонников Президента сузился до 8 0 —
1 0 0 депутатов, ангажированных правительством, Бурбулис стал поспешно
форсировать укрепление своих личных связей с Филатовым, выделяя пос­
леднего как фигуру, наиболее близкую к Президенту. Это моментально
было замечено и явилось оправданием для ответных шагов Хасбулатова,
посчитавшего недопустимым, когда его первый заместитель вступает в столь
дружественные отношения с его злейшими политическими противниками.
Чисто по-человечески, да и согласуясь с нормами внутривластных отноше­
ний, это было и объяснимо, и логично. Бурбулис, укрепляя свои связи с Фи­
латовым, доказывал Президенту, что его работа с парламентариями дала
результат и у Президента есть опора.
С другой стороны, он вроде бы подготовил себе замену, и отныне
президентское лобби в парламенте возглавляет Филатов. Глубоко убежден,
о чем и предупреждал Президента, спорил с Бурбулисом, остерегал Фила­
това, что эта безграмотная и пагубная линия поведения приведет к отсече­
нию Филатова и ослабит демократическое крыло ® парламенте. Появление
Филатова в составе Совета безопасности, где по логике и по должности
обязан быть спикер, приблизило Хасбулатова к претворению своего замыс­
ла. Формально Хасбулатов дал согласие на то, чтобы в Совет безопасности
был включен Филатов. Глубоко уязвленный, он сумел скрыть свое негодо­
вание и, следуя логике врожденного коварства, ответный ход оставил за
собой. Ельцин предпочел присутствие на заседаниях Совета безопасности
человека более приятного и расположенного к нему лично. В политике
удобность — не всегда лучшая оценка ее успешности. Этим шагом Прези­
дента Филатов был приговорен. Демократические силы должны были поте­
рять ключевую позицию в парламенте. События, разыгравшиеся между Ше­
стым и Седьмым съездами, подтвердили верность этого прогноза. Сначала
полная изоляция Филатова, практически полное отстранение его от решения
всех вопросов с унижающей аттестацией, заявленной спикером публично: я
вам не веркН А чуть позже — вынужденное заявление Филатова об отстав­
ке и как следствие поспешный переход на работу в аппарат Президента в
качестве главы его администрации.
Я, помнится, сказал тогда Филатову:
— Быть приглашенным и быть устроенным, пусть даже на высокую
должность,— это не одно и то же. Смири гордыню.
Но вот что парадоксально. Хасбулатов достиг поставленной цели: Фи­
латов покинул свой пост. Как, впрочем, и Яров, опять же в силу дружест­
венных отношений теперь уже с опальным Филатовым, тоже переместился
в сферу исполнительной власти. Хасбулатов еще сохраняет слабую надеж­
ду, что Яров, хотя бы из чувства благодарности за свое выдвижение, будет
информировать его о внутреннем климате в правительстве, которое в гай­
даровской его части Хасбулатову чуждо. И все-таки, осуществив все это,(
Хасбулатов не может оградить себя от мыслей тревожных: кто следующий?!'
Избрав своим заместителем Рябова, человека упрямого и, как оказа­
лось, агрессивного в своем возродившемся консерватизме, властолюбивого,
сохранив Воронина, ставленника наиболее жесткой к Президенту оппози­
ционной фракции «Коммунисты России», Хасбулатов хотел на их фоне
выглядеть политиком, бесспорно, более демократичным, просвещенным и
либеральным, но...
Именно Филатов, его присутствие в руководстве парламента мешали

правым и националистам начать атаку на гордого чеченца. Это можно было
совершить много раньше, скажем, после Четвертого съезда, когда он не
был избран председателем парламента, но им не хотелось для достижения
этой цели заключать союз со своими заклятыми политическими противни­
ками — демократами, а в одиночку взять эту крепость штурмом до Шес­
того съезда они не могли. Теперь, не без помощи Хасбулатова очистив пар­
ламент от демократической «скверны», сведя присутствие либералов до
ничтожных 15 процентов, они готовы пойти на приступ. Не верю, чтобы
коварный и хитрый Хасбулатов этого не опасался. Они не простят ему даже
сдержанно-демократических прошлых воззрений, они не простят ему СНГ,
а он не только поддержал идею, но и убедил парламент, они не простят
ему Горячеву. Вот почему соскочить с несущейся колесницы, покинуть jiapламент с почетными слезами на глазах, отозваться на зов измученной не­
удачами страны: приди и спаси нас — встань во гл[аве правительства, —
желание вполне естественное для уставшего,-если не сказать больше —
изможденного, спикера и преуспевающего академика Хасбулатова, кото­
рый пишет свою пятую книгу.

БОЙ С ТЕНЬЮ
16 ноября 1 9 9 1 года. Атланта. США. Картеровский центр
Удивительная страна Америка. Бывший Президент Джимми Картер
придумал себе игру, а если быть честным, продлил свою политическую
жизнь. И тотчас игра перестала быть игрой. О чем-то совещаются, огла­
шают неплохие идеи. Он остался проповедником, миссионером. Он верит
в значимость творимого им, а это уже очень много. Он не был удачлив,
как Президент, но, пожалуй, в отличие от других сохранил свою самозначимость и после своего президентства. Возможно, Америка подсмеивается
над ним, как над неудачником, но для Атланты он остается апостолом.
Ельцин постоянно отталкивает от себя судьбу Горбачева. Однако чем
Настойчивее он это делает, тем разительнее становится сходство. Ему ка­
жется, что, убирая единообразие внешнего рисунка, он убирает похожесть
вообще. Ельцин — человек тактики. Его решения нацелены на скорую ре­
акцию. Политик интуитивного ряда. Его сравнивают, как говорилось, с Де
Голлем. На этот счет много надуманных рассуждений. Все неизмеримо про­
ще и естественней. Образ Ельцина как политика исчерпывается двумя сло­
вами: очень русский. Отсюда непредсказуемость, масштабность и недоверчи­
вость, некая смесь осторожности с подозрительностью. Впрочем, власть все­
гда подозрительна. Уже в день своего коронования власть начинает ози­
раться, пытаясь угадать, кто ее намерен свергнуть. У подозрительности
Ельцина иные причины. Его политическая карьера разделяется на два эта­
па. Первый — свердловской благополучности, когда Ельцин просчитывал­
ся по шкале заметного партийного работника из глубинки. Все-таки Урал!
Открыт, энергичен, напорист, не гнется перед центральной властью. Тогда­
шнее руководство ЦК КПСС и прежде всего его новое пополнение, Гор­
бачев, Лигачев, как было сказано, понимали, что без немедленного об­
новления состава политбюро им попросту не выстоять. С этой целью и был'
послан Лигачев на Урал. Находясь под впечатлением от увиденного, он по­
звонил Горбачеву из Свердловска и дал высокую аттестацию Ельцину. Та­
кова предыстория появления Бориса Ельцина в Москве. В нашем Отече­
стве всегда бытовало убеждение, что спасение России должно явиться из
провинции.

Желание опалы
15 декабря 1 9 9 1 года
Для писателя молчание сродни самоистязанию, и я неустанно твержу:
ты должен написать эту книгу.
Свидетельства, воспоминания — они громоздятся друг на друга.
Ощущение такое, что авторов больше, чем участников событий. И зуд раз­

дражающий: не успею, опередят. Но уже после первой строки отрезвляю­
щий голос — рано.
События 19 — 21 августа 1991 года имели эпическое, трагическое и
трагикомическое предшествие, его нельзя миновать. Потом была пауза, за­
тянувшаяся эйфория по поводу победы, справедливо названной пирровой,
и снова череда дней, в которой всякий следующий добавлял драматизма.
В который раз история писалась не годами и месяцами, а днями и даже
часами. Если вглядеться в прожитое шестилетие, то с непременной оче­
видностью вы увидите очертания сна, в котором пребывали мы все до
1 9 8 5 года. Дисциплинированный сон великого государства. Сон гигайта,
проспавшего свою значимость.
Появление Горбачева поначалу воспринималось как очередная номен­
клатурная перемена. Общество нуждалось в потрясении, но не предполага­
ло его в таком объеме. На шесть невероятных лет тема Горбачева так или
иначе была определяющей: да — Горбачев, нет — Горбачев. Ельцин по­
явился позже как развитие все той же темы — Горбачев. Сегодня на ис­
ходе 1991 года следует задать себе вопрос: как назвать время, которое
мы пережили и которое нам еще суждено переживать?
Перестройка, реформы, обновление — миф, или они были на самом
деле? Разумеется, были, есть и скорее всего будут. Но, как всегда в Рос­
сии, в виде искаженном, мучительном, в кровопролитии.
Простим себе противоречивость суждений, заметим главное — это ред­
кое везение, непозволительная роскошь быть очевидцем нескольких поли­
тических эпох.
Горбачева сравнивали с Хрущевым, с кем будут сравнивать Ельци­
на? Закат эры Горбачева — закат эры шестидесятников. Их поглотит при­
лив новых политических сил. Они нашли себе временную нишу в движе­
нии демократических реформ, но эта лакуна просуществует недолго.
Гавриил Попов рассчитывал внутри движения подготовить вторую вол­
ну реформаторов. Он ушел в отставку в поисках нового политического про­
странства. Его разъяснение по поводу причин собственной отставки, якобы
исключающих противоречия с Ельциным,— маленькая хитрость большого
политика. Их противоречия были очевидны. В приватных разговорах По­
пов уже давно жаловался на непонимание со стороны российского Прези­
дента. Каковы эти расхождения?
Во-первых, масштаб самостоятельности, которую запросил Попов для
себя как мэра Москвы. Теоретически это был оправданный шаг, но прак­
тически сил, материализующих эти возросшие права, оказалось недостаточ­
но. Попов не упал, он споткнулся. Это насторожило Ельцина. Ельцин не
любит дискомфорта под собственным боком. Он, как медведь в берлоге,
не успокоится, пока не угадает причину сквозняка и не нащупает щель,
из которой дует.
, Осознание всей сложности затеянных преобразований и непредсказу­
емости сопротивления со стороны своих вчерашних союзников (именно со­
противление некомпетентных Советов доконало Попова), тех самых демо­
кратов, которых породил Попов собственными руками и которые пришли
к власти в Москве, опираясь прежде всего на авторитет Ельцина и его,
Попова. Конечно, между Поповым и Ельциным есть значительные рас­
хождения. Предложив реорганизацию управления Москвой, точно осозна­
вая неспособность демократов освоить навык исполнительной власти, По­
пов решился на волевое решение. Он с опозданием понял, что других ап­
паратных специалистов, кроме прежних, у демократического правления
нет. И, превратив этих прежних в момент избирательной кампании в сво­
их идейных противников, предав их во всеуслышание анафеме, он совер­
шил непостижимую ошибку не из-за собственной слепоты, а по вине об­
стоятельств, обернувшихся непредсказуемым образом. Власть упала к но­
гам. И ничего иного не оставалось, как прибегнуть к услугам тех, кого ты
вчера проклинал. Рассчитывать на идейную близость этих людей не при­
ходилось. И Попов вместе с Лужковым избирают единственный доступный
путь, предлагая этому микромиру соучастие в предпринимательстве. Они
делают власть частью этой среды. Личная выгода, которую извлекает
власть, Попову представляется меньшим злом, нежели бесперспективное
ожидание. Кстати, точно так поступал царь Петр, заражая Русь идеями

первичного капитализма. Власть,и согрешит, и украдет, зато его царская
воля покарает, цо это будет меньшим злом, нежели непротоптанная дремучесть России.
Демократические Советы, еще не остывшие от митинговой стихии, ри­
нулись на своего кумира, посчитав его ренегатом. Уязвленные публичным
признанием их неспособности, они с невероятным злорадством свидетель­
ствовали, что те, с кем они боролись, опять в коридорах власти. Когда ко­
лодец один, воду из него черпают все проходящие мимо. В этом случае о
прозрачности воды рассуждать не приходится.
Итак, Попов подал в отставку, и, суд я по всему, Ельцин эту отставку
принял. Почему? Есть много причин очевидных и неочевидных. Попов си­
стематически встречался с Ельциным. Со стороны — и это впечатление
близко к истине — они выглядели единомышленниками. Ельцина, бесспор­
но, тяготили настырность Попова, его заметное превосходство в эрудиции
и очень настойчивое желание быть определяющей фигурой в окружении
Президента. А точнее, не фигурой в окружении, а фигурой над теми, со­
веты которых и есть политика Ельцина. Попов считал, что он на это имеет
право. Ельцин этого не считал.
Почему Попов стал мэром и хотел ли он этого? Полагаю, что нет.
Попов упорно искал путь наверх. На сравнительно коротком отрезке вре­
мени он трижды предлагает себя Ельцину. Сначала в качестве вице-прези­
дента, затем председателя КГБ (во что верится с трудом) и затем министра
иностранных дел. И трижды Ельцин отклоняет эти идеи. Причем делает
вид, что не воспринимает их серьезно. Он ценит Попова выше. Идея с ви­
це-президентством была первой. Отказав Попову, Ельцин подтолкнул послед­
него к выдвижению своей кандидатуры в мэры Москвы. Попова избирают
со значительным отрывом от остальных претендентов. Не успел Попов
приступить к своим новым обязанностям, как его тут же обвинили в узур­
пации власти. Почувствовав активное противодействие со стороны Мос­
совета, он очень точно оценил возможности своего демократического
окружения. Вывод оказался неутешительным: демократия, пришедшая
в коридоры власти, — это среда неустойчивых настроений, и те, кого он
привел к власти, теперь связывают его по рукам и ногам, требуя равенст­
ва властных прав, не имея к этому никакой профессиональной предраспо­
ложенности. Дело не в расхождении позиций, дело в невероятном разры­
ве уровней понимания проблем. Попов, прошедший пусть скорую, но до­
статочно насыщенную школу оппозиции в среде межрегиональной груп­
пы, уже там начал понимать безмерную слабость демократических сил в
навыках исполнения, воплощения программ и идей. Неплохое знание тео­
рии, достаточно объемное представление о западной экономике создавали
вокруг демократов загадочное облако надежд: дескать, эти что-нибудь при­
думают, их любит Запад, Запад им поможет. За все в жизни надо платить.
Действительно, в политике появилось достаточное количество ученых —
факт, бесспорно, отрадный, расширяющий горизонты власти. Оказалось,
у нас есть экономисты, много экономистов. Когда их впервые в 1 9 8 8 году
собрал академик Абалкин (в ту пору вице-премьер), получилось зрелище
впечатляющее. Только в нашей стране, практически не имевшей действен­
ной экономики, могло существовать такое количество экономистов, обслу­
живающих политику, игнорирующую законы нормального экономического
развития. Не сочтем это лыком в строку, но Попов из числа тех самых
экономистов. Разумеется, это никак не принижает Гавриила Харитонови­
ча. Просто все это беды нашего исторического развития, и все мы часть
этих бед. Еще перед выборами мэра Попов подбросил идею о своей отстав­
ке. Это был пробный укол, добавивший Попову политической популярно­
сти. Москва желала иметь своего реформатора, находящегося в череде выс­
ших политических жрецов новой демократии. Попов в сознании москвичей
продолжал существовать как ключевая фигура общего демократического
процесса, как человек, близкий к Ельцину, а значит, способный влиять
на политику последнего. Ельцин, по крайней мере внешне, этого заблуж­
дения не нарушал. Ельцину была нужна Москва как оплот его политиче­
ского курса. Но уже в тот момент окружение Ельцина прикладывало до­
статочно усилий, чтобы вытеснить Попова из зоны активного влияния на
Президента. Использовался хрестоматийный метод, столь привычный в по­
литических кругах, — заронить подозрение. Что сделал Попов, что и где

он сказал? В таких случаях власть податлива. Не потому, что ока плоха,
а потому, что соперничество, ревность — составляющие любой власти.
Ельцин на пути своего политического восхождения дважды пережил
предательство “своих непосредственных помощников, должностных лиц, под­
чиненных ему лично. Президент был ужален змеей дважды. Его осторож­
ность, недоверчивость сотворены политической судьбой. В окружении Ель­
цина крайне часто можно услышать: «Напрасно он доверяет такому-то».
Это слова-предвестники. С этой минуты «такому-то» не позавидуешь. От­
рицательная информация о нем плюсуется ежечасно. Иногда это делает­
ся из добрых побуждений, искренне. Но очень часто этим злоупотребляют
те, кто знает о повышенной ранимости Ельцина.
Подозрение — это еще и искушение аппарата приоткрыть некую за­
претную дверь, получить информацию, которой не обладает никто. И тог­
да складывается классическая ситуация — король не терпит дурных вестей.
Вот тогда возглас со стороны, будь то газета, телевидение, радио,— окрик,
заставляющий оглянуться власть во благо ее собственного спасения.
В обстоятельном и откровенном изложении причин, в силу которых мэр
уходит в отставку, о чем из уст самого Попова Москва сразу же и узнала,
много правды, однако и лукавство тоже есть. Попов не говорит: «Я не
справился». Он предпочитает иную форглулу: «Мне не дают справиться».
Я пишу эту главу, сидя в самолете австрийской авиакомпании. В ка­
честве лоцмана на время пролета над нашей территорией по маршруту То­
кио — Вена на борту вместе с австрийским экипажем наш летчик. Он вре­
мя от времени выходит из кабины и заводит со мной разговор. Российский
пилот — яростный приверженец демократии. Суждения его удивительно
точны: «Демократы не брали власть, она сама ковырнулась. Повезло. Так
удержите, — говорит он возбужденно. — Докажите, что способны ее отсто­
ять, и народ пойдет за вами».
»
'
Относительно «повезло» я не соглашаюсь с ним, пытаюсь разъяснить
ему, что это не везение, а скорее приговор судьбы, вынужденность, и она
добром не кончится. Мой собеседник молчит, что-то взвешивает, затем со­
глашается со мной: «Нынче вся жизнь — вынужденность». Мы еще о чемто говорим. Он вспоминает статью в «Огоньке», точнее, ее эпиграф: «В ар­
мии нет демократии, но есть ли у демократии армия?» Вдруг так же вне­
запно заговорил о Гаврииле Попове, назвал себя его сторонником и поды­
тожил: «Ельцин не прав. Он отдал Попова». Мы не договорили: самолет
вошел в зону активных воздушных потоков, последовала команда при­
стегнуть ремни, и наш разговор оборвался.
Кому Ельцин отдает Попова?, Отвечая на этот вопрос, нам следует вер­
нуться назад. Итак, повторю: Попов предлагал свою кандидатуру Ельцину
трижды: на пост вице-президента, на пост руководителя российской служ­
бы безопасности, а затем — министра иностранных дел. Об этом никогда
не говорилось вслух, но такие мотивы присутствовали в их доверительных
разговорах. Если внимательно вглядеться в эти должности, то каждая из
них при высоком навыке исполнения может стать ключевой как во влия­
нии на процесс в целом, так и на Президента, его воззрения. Я уже гово­
рил, Ельцин не отклонил эти претензии. Он поступил иначе. Промолчал
и в дальнейших разговорах к этим идеям не возвращался. Хотя и насторо­
жился внутренне. Если Попов делал эти предложения серьезно, значит, он
не рассматривал пост мэра для себя как реально значимый. Это если
постараться увидеть в поступках Попова карьерные устремления. Но По­
пов мог высказывать их по другой причине. Он почувствовал, что не в со­
стоянии справиться с ситуацией и не желает оказаться под «колесом исто­
рии», боится лишиться политической перспективы на будущее, на которую
он, конечно же, рассчитывает. Человек, оказавшийся за спиной главной
фигуры, имеет шансы сохранить себя в случае социального взрыва. Его
реформы остались невоплощенными. Он всегда может сказать: я преду­
преждал, мне не дали спасти вас] В таких случаях крайне важно в момент
разгрома не оказаться во главе войска. Пожалуй, эту часть своего замыс­
ла Попов упустил. А все, что касается сил противостоящих, мафиозных,
партократических,— сущая правда. Убежден, что отставка Попова не про­
сто обострит ситуацию, она усложнит ее в демократическом движении.
К этому времени Попов уже достаточно разочаровался в своем детище —

«Демократической России». Он станет искать политическое пространство
и неминуемо углубит раскол демократического движения, обескровит его
интеллектуально. Профессионалы, тяготеющие к либеральным взглядам из
числа шестидесятников, разобщены и стараются держаться в стороне от
митингового буйства демократов. Попов может оказаться тем магнитом,
к которому они потянутся. Его движение, партия, реши он ее возглавить,
никогда не будут многочисленными. Попов устал от массовости.
Благополучность политики реформ в России зависит в первую оче­
редь не от сознания; которое поднимет или не поднимет Содружество; не
от того, останется или покинет политическую арену Горбачев, будут ли
возникать перманентные конфликты между Президентом и парламентомГлавное условие в другом — наличии политической стабильности в столи­
це, Санкт-Петербурге, Свердловске и еще трех — пяти регионально значи­
мых городах. Москва занимает особое положение. Без гарантированного со­
циально-политического климата в столице не смогут действовать Прези­
дент, правительство, парламент.
Президенту неудобен Попов. Почему — другой вопрос. И вопрос не ос­
новной. Уход Попова открывает коридор фронтальной атаки обезумевшего
от своей неумелости депутатского корпуса, атаки на Лужкова. Возможно,
и не идеальную фигуру, возглавившую ту самую власть, которая была кор­
румпирована по горизонталй и вертикали до него, но совершенно явствен­
но: человека, обладающего организаторской и хозяйственной одаренностью.
Демократия в России не в том состоянии, чтобы позволить себе разбрасы­
ваться такими людьми. Поколение шестидесятников, основное ядро, взды­
бившее страну в эти нелегкие шесть лет, уходит с политической арены.
И окружение Президента России этому способствует. Наступил момент про­
тивоборства поколений на политическом Олимпе.
Силаев пропустил молодых в правительство, но не сумел с ними найти
общий язык. Он и так совершил невозможное: не дал сбыться надеждам
реакции, не превратился в противника Ельцина! Его втянули в политику,
и он, будем откровенны, не особенно сопротивлялся, более того, увлекся
политикой. Это был премьер, которого любили пресса и необязательные де­
мократы. Силаев очень хотел войти в политическую историю как сподвиж­
ник Ельцина. Приятный, эмоционально выверенный, воспитанный человек,
однако поднявшийся на высшую ступень власти в преклонном возрасте, и
отсюда — обостренное желание обрести второе дыхание собственной го­
сударственно-политической жизни. Правительство напоминало многовесель­
ную ладью, где чего-то не хватало, — не то весел, не то рук, — ладья утра­
тила управление. И вина Силаева здесь значительна. Он не принял моло­
дых прагматиков — он опасался их. Еще точнее, против них боролся, их
не воспринимал его аппарат. С правительством надо работать — это аксио­
ма. Там должен быть человек, для которого форма и есть главное. Поми­
мо главы, в правительстве должен быть пастух. Силаев этого так и не
понял.
/
Но это к слову, как силуэтная аналогия.
Конечно, отставка Попова, если она все-таки случится именно сейчас,
не прекратит его политической жизни. Движение демократических реформ,
которое создал Попов как политическую лакуну, станет своеобразной по­
литической резервацией шестидесятников.
26 декабря 1 991 года состоялась встреча Ельцина с Поповым, ей пред­
шествовала еще одна встреча Президента с правительством Москвы. По­
лемика вокруг отставки Попова имеет несколько составляющих. На воп­
рос, что будет с Поповым, ответить несложно. Попов возглавляет между­
народный университет, который он не без задней мысли создал под свое
ректорство. Недавнее сообщение об избрании его академиком, как, впро­
чем, и Руслана Хасбулатова, наводит на мысли отчаянные: холуйство в
России — черта приметная. Истр'ебить его в душах усилиями только холуя
и холопа немыслимо. Холуйство не схоже со змеиной кожей, его нельзя
сбросить, ибо оно — внутри нас. Извлечь и показать — стыдно. Исторг­
нуть, изгнать — мучительно. Натура сопротивляется. Раз холуйство нахо­
дит применение, значит, оно — гарантия существования и .даже достатка,
от этого так просто не отказываются. Тот, кому адресованы лесть и угодни­
чество, хотел бы отсечь всякие побуждения, соблазны и уж по крайней
мере пока он власть. Хотел бы, да не отсекает: зачем? Холопствующий

чтит в лице властвующего не знание или талант, а право вершить его хо­
лопскую судьбу. Однажды Бурбулис взорвался в отчаянной ярости:
— Все запачканы. Все готовят тылы!
Время бессребреников и романтиков прошло, и не потому, что измель­
чал человек. Система, безумная советизация и само государство доказали,
что оно не способно обеспечить жизнь состарившихся бессребреников и ро­
мантиков. Их неизмеримо больше, чем санаториев 'старых большевиков,
этих привилегированных богаделен. И не имеющая границ зависть даже
к этим очагам полумертвого большевизма, к этим лакунам инфарктных,
склеротичных, подагрических старцев, бывших некогда властью, делает уп­
рек вице-премьера понятным, но бессмысленным, как и умиление беско­
рыстием правительства, давшего обет не пользоваться дачами, не соучаст­
вовать в акционерных обществах, быть вне привилегий и даже отказаться
от индексации собственной зарплаты. Совершив эти шаги, значительные,
но мимолетные из-за непродолжительности жертвенности, правительство
просуществует не более десяти месяцев.

Среди других —самый-самый...
1 января 1991 года
Я с ним познакомился — точнее даже не так: выпукло и отчетливо я
увидел его во время шокового телевизионного интервью. Он обвинял окру­
жение Горбачева и самого Горбачева в подтасовке документов, так или ина­
че связанных с Ельциным. Полторанин пошел ва-банк. Нельзя сказать,
что это был авантюрный шаг. Некий запас прочности, кое-какие разобла­
чительные материалы у него, разумеется, были. В то время Полторанин
возглавлял московскую журналистскую организацию. Но все равно это был
тот самый порох, который еще предстояло высушить, прежде чем он нач­
нет стрелять. Иначе говоря, опровержение, так же как и обвинение, нуж­
далось в проверке. Общество, построенное на лжи, всякое публичное заяв­
ление рассматривает не по сути информационной значимости, а совсем по
иным законам. Кто стоит за человеком, рискнувшим обнародовать подроб­
ности? Измышлений, догадок на сей счет много, и фантазии сочиняются
похожие. Власть в тот момент не очень интересовало, велика ли толика
правды в заявлении Полторанина. Кто толкнул его на этот шаг? Какие
силы стоят за ним? Уж больно откровенна дерзость. Но самое нелепое в
другом: за Полтораниным стоял Полторанин и более никого. Случись беда,
его, разумеется, не оставили бы один на один с ней. Но полагать, что силы
влиятельные вмешались бы — сомневаюсь. Нет и еще раз нет. Заговорила
бы дресса. Участвовавшего в этой передаче собеседника Полторанина, Але­
шу Ломакина, отстранили от эфира. Чуть позже — это можно назвать пе­
реломным моментом — Горбачев возмутился газетой «Аргументы и фак­
ты». Я присутствовал на этой традиционной встрече Президента с прес­
сой. Помню, как Горбачев задал вопрос: где редактор «АиФ»? Старков
вяло откликнулся, он был предупрежден заранее о недовольстве Президен­
та. Горбачев изобразил на лице гримасу недоумения: как, вы все еще ра­
ботаете редактором? Совещание закончилось. Растерянный Старков вышел
из зала. Мы стояли втроем: Егор Яковлев, Андрей Грачев, тогда замести­
тель заведующего международным отделом, и я. Подошел Старков и об­
реченно спросил, не рассчитывая на какой-то вразумительный ответ: «Что
делать?» Мои коллеги говорили что-то успокаивающее, приличествующее
такой минуте. Мне показалось это нелепым и ненужным, я сказал жестко:
— Драться. За тобой семнадцать миллионов читателей.
Это был не первый зигзаг Горбачева, когда он ретиво пошел вправо.
На этой же встрече он взвинченно процитировал якобы слова Полторани­
на, что демократов не беспокоят гражданские войны. Во благо торжества
демократии можно пожертвовать миллионом.
— Где-то я уже слышал подобное,— не то рассуждая, не то вопро­
шая зал, сказал Горбачев.
И угодливый Михаил Алексеев, в то время еще редактор «Москвы»,
поддакнул:
— Так Мао Цзэдун говорил.

Надо было видеть, как возмутились наши ультраконсерваторы. И Гор­
бачев тоже:
— Мы не позволим этим новоиспеченным авантюристам от политики
ввергнуть страну в хаос.
И, естественно, неавантюрясты от политики, мастодонты консерватиз­
ма одобрительно загудели. Это был маленький праздник на их улице —
Горбачев свернул вправо. Ура-а-а!.. Но случилось невероятное.
Медведев — секретарь по идеологии, в то время член политбюро, имев­
ший категорическое указание Горбачева убрать Старкова, — сделать этого
не смог. То был отнюдь не частный факт — проба сил. Старков попросил
снять его с должности официально, указав причины. Подать же миролюби­
во в отставку отказался. Популярность Горбачева уже прошла свой пик.
Он вступил в полосу осмысленного беспокойства за свое будущее. Демо­
краты воспользовались нерешительностью Генерального секретаря, подня­
ли всегосударственный шум. Старков, дотоле человек малоприметный, стал
героем дня. Уже через день оказавшиеся по случаю в Москве ведущие за­
падные политологи и журналисты (проходил один из бесчисленных симпо­
зиумов, что-то о гласности, перестройке, разбуженной демократии в СССР)
приняли некое коллективное письмо в защиту Старкова. Его вручили При­
макову, который, согласно процедуре, имел встречу с журналистами, а тот,
в свою очередь... Это был «звездный час» Старкова. Волна сочувствия,
сострадания, протеста взметнула его на свой гребень и на выборах рос­
сийского парламента обеспечила Старкову победу. Мы вместе выступали
на одной из встреч перед избирателями. Зал интересовался нашим поли­
тическим прошлым. Я вынужден был рассказать о своих столкновениях с
Сусловым, на что Старков отреагировал достаточно остроумно.
— Если Попцова преследовал Суслов, — сострил он, — то меня «сус­
лик»,— он имел в виду Медведева.
Остается добавить, что ту самую встречу вел Михаил Полторанин. На
выборах депутатского корпуса России Полторанин, к тому времени депу­
тат Союза, был моим доверенным лицом. Помню, как, не будучи с ним
знакомым (мы знали друг друга скорее по статьям, выступлениям), я по­
звонил ему и попросил быть моим доверенным лицом на предстоящих вы­
борах. Этот телефонный разговор трудно откомментировать. У Полтора­
нина некая помесь сибирского и поволжского говоров. Раскатистое «даа-а», «та-ак»... Они венчают каждую фразу. И еще располагающее к согла­
сию «ага-а-а». Все это удивительным образом не засоряет речь, а создает
свою манеру разговора. Человек по натуре размашистый, непросчитанный,
он выслушал мое предложение, произнес свое «ага-а-а», помолчал и доба­
вил: «Буду». Эти частности характерны для Полторанина. Все его поступ­
ки настроенческие.
Какое-то время он работал специальным корреспондентом газеты
«Правда» по Казахстану. Именно в тот период, в конце семидесятых,
Полторанин знакомится с Назарбаевым, в ту пору парторгом крупней­
шего Карагандинского металлургического комбината. В определенной сте­
пени Полторанин причастен к появлению Назарбаева как значительной по­
литической фигуры. Он написал очерк в «Правду» о молодом, напористом
парторге и как бы извлек Назарбаева из небытия, выдернул его из не­
скончаемой номенклатурной шеренги. Назарбаев был замечен, о нем за­
говорили. Они дружны и по сей день. Как рассказывал сам Полторанин,
приезжая в Москву, Назарбаев тут же находил его. Ему нужна была мос­
ковская ориентация. Полторанин участвовал в подготовке нескольких вы­
ступлений Назарбаева, сначала на съезде компартии Казахстана, затем на
Всесоюзном съезде. Он придавал речам Назарбаева привкус самостоятель­
ности и независимости суждений. Это импонировало, сочеталось с духом
реформ. Теперь уже Назарбаева заметил Горбачев. Назарбаев, будучи ру­
ководителем компартии Казахстана, предпочитал упряжку из двух лоша­
дей. И хотя коварство — не столько прерогатива партийного мировоззре­
ния, сколько национальная восточная черта, Назарбаев был последним, кто
не распустил, а реорганизовал партию и кто не пошел на союз четырех
республик еще в феврале 1991 года. Существует молва, что тогда его и
Дементея разубедил Горбачев. Думаю, что Назарбаев хотел, чтобы Гор­
бачев его разубедил.
5. «Октябрь» № 4

6 января 1 9 9 2 года
Пока на политической арене существуют две очевидные силы, и до
конца 1991 года было именно так — Горбачев и Ельцин. Взаимоотноше­
ния этих двух людей оставались в центре внимания. Назарбаев появился
чуть позже. С первых шагов пресса его окрестила «сильным человеком с
Востока». Политологи рассматривали Назарбаева как реальную фигуру в
самых высших эшелонах власти. Если не первый, все-таки казах, то вто­
рой или третий непременно. Назарбаев это отлично понимал, однако избе­
гал риска. Оказавшись в магнитном поле двух сил, он избрал безошибоч­
ную тактику. Чтобы помешать усилению Ельцина, он не скрывал своей бли­
зости к Горбачеву. С другой стороны, чтобы не упустить Ельцина и, как
говорят спортсмены, не дать ему уйти в отрыв, он с редкой настойчивостью
и в ново-огаревских дискуссиях, и в двухсторонних контактах с Россией под­
черкивал настойчивое согласие с российским лидером и даже намекал на
дружбу с ним. В этом поведении нет ничего непредсказуемого. Третья си­
ла, пока ее возможности не станут доминирующими, непременно будет
объединяться с перйой во имя борьбы со второй, при этом сохраняя ло­
яльность ко второй силе, что и будет сдерживать первую, страшащуюся
объединения второй и третьей сил. Беловежская ситуация оказалась для
Назарбаева неожиданностью. Его последующее поведение подтвердило по­
дозрения славянских лидеров. Назарбаев не долетел до Пущи. Не потому,
что он слепо верил Горбачеву, и не отсутствие Горбачева, о чем он сооб­
щил в Минск, было виной его задержки. Назарбаев понял, что среди че­
тырех, прилети он с некоторой задержкой в Минск, он будет четвертым.
Тщеславного Назарбаева этот порядковый номер на политическом Олимпе
не устраивал. Он понимал, что Казахстану придется выходить на между­
народную арену и капитал его отношений с Горбачевым ему еще приго­
дится. Поэтому Назарбаев разделил одиночество Горбачева, а затем уле­
тел в Ашхабад. Там были свои сложности. В мусульманском мире акции
Узбекистана предпочтительнее, и тем не менее соперничество с Каримо­
вым Назарбаева беспокоило меньше, чем соперничество с Ельциным. Казах­
стан исторически был воротами России в Среднюю Азию. Экономическим
и политическим коридором, через который столетиями мусульманский мир
двигался в сторону варягов. Именно этот козырь в сумме со стратегиче­
скими преимуществами давал Назарбаеву шанс в Ашхабаде оспаривать по­
литическое лидерство. На самой встрече среднеазиатских республик На­
зарбаев сыграл осторожно, но точно. Он не повел Среднюю Азию за собой,
а пошел вместе с ней в сторону СНГ.
Не очень логично в главе, посвященной Михаилу .Полторанину, уде­
лять столько внимания другой политической фигуре. На сей счет можно
и согласиться, и возразить. Как/ уже было сказано, именно Полторанин
обнаружил Назарбаева, выявил его. Полторанииская статья в «Правде»,
по сути, оказалась для Назарбаева его первой всесоюзной аттестацией. От­
туда, с газетной полосы, никому не известный парторг металлургического
комбината стартовал в большую политику. Объективно говоря, присутствие
Полторанина рядом с Ельциным мешает Назарбаеву. В октябре 1991 го­
да в еженедельнике «Россия» появляется статья Полторанина о россий­
ской государственности. Отвечая на вопросы корреспондента, касающиеся
незыблемости границ России, он дает оценку политическим взглядам На­
зарбаева, а затем напоминает, что пояс русских областей Казахстана мо­
жет оказаться очень тугим, если начнут возникать в каком-либо виде анти­
русские настроения. Все «ахи» и «охи», прозвучавшие по этому поводу
как упрек Полторанину за непродуманность и опрометчивость его выска­
зываний, мне показались малоубедительными. Почему именно Украина и
Казахстан столь ревнивы в вопросах границ? Потому, что Никита Сергее­
вич Хрущев баловался географическими играми. Опыт предшественника
ему не давал покоя, и он тоже отрезал и пришивал, дарствовал с барского
плеча и китайцам, и финнам, и украинцам, и казахам. В результате чего
целинная эпопея оказалась не только зерновой, но и географической.
Полторанина с Ельциным сблизила Москва. Ельцин возглавил горком
партии, Полторанин — газету «Московская правда». Их тандем сложился
именно в этот период. Вообще похожие люди редко объединяются, и, если
это происходит, то, как правило, союз их противоречив. Впрочем, похожесть

Ельцина и Полторанина обманчива. Что-то общее в облике. Два крупных
лица, черты грубоваты. Хотя и лица разные. У Полторанина — широкое,
даже чуть плоское. Неприметно, а чувствуешь: гуляет в теле не то казах­
ская, а может, горноалтайская кровь. Тело литое, тяжелое, в молодости
занимался спортивной борьбой, дошел до мастера спорта. Возможно, и
скрытость отсюда — перехитрить противника, выследить, выждать момент
и бросить на ковер. Восток, гуляющий в крови Полторанина, чужд Ельци­
ну. Ельцин не обучен коварству, и поэтому он уязвим как политик. Лицо
у Ельцина неулыбчивое. Крупное неулыбчивое лицо всегда кажется тяже­
лым. Что же общее? В лицах того и другого нет государственного изыска,
беловоротничковости нет. Советская плоть из крестьян и рабочих. И Пре­
зидент, и его ближайший сподвижник — материал натуральный. В середи­
не восьмидесятых они оказались рядом. Полторанину, человеку независимо­
му, претит роль приближенного. Близкий по духу — да, но не приближен­
ный. Ельцин это сумел понять и оценить. Оказавшись в команде Ельцина,
Полторанин никогда не претендовал на роль советника, но всегда защищал
свое право давать советы и, что самое главное, быть услышанным. Чело­
век конкретного дела, он настаивал на конкретном деле для себя, не пре­
тендовал на кусок власти. Хотя будем честны: чувствовать себя властью
Полторанину нравится. В этом смысле он делал беспроигрышный шаг. Тог­
да, в 1 9 8 7 гаду, это была газета «Московская правда», теперь, в 1 9 9 0 —
1991 годах — Министерство печати. Конкретное дело позволяло Полтора­
нину проявить свои способности организатора идей и представить из себя
реальную силу, чем являются средства информации. Он многое сделал за
эти два года. Практически создан новый информационный мир демокра­
тической прессы, сотни межрегиональных газет, издательств. В одном из
разговоров с Силаевым, когда стало совсем невмоготу, я в приступе воз­
мущения сказал премьеру:
— Назовите хотя бы один завод, фабрику, которые вы построили за
этот год.
Силаев усмехнулся и согласился со мной, что ничего подобного пока
сделать не удалось.
—- А мы создали Российское радио, телевидение. Создали на пустом
месте, создали вопреки.
Август многое изменил, но главное в немыслимых условиях было сде­
лано до августа. Россия обрела то, что не имела никогда ранее — инфор­
мационно-демократическое пространство. Именно так выглядит прорыв де­
мократии в глубь России. Заслуга в этом Полторанина бесспорна. И преж­
де все;го это касается печати.
Свое дело — свой мир, объем забот, часть жизни, это не только заби­
рает тебя, но и хранит, от искушения быть властью вне дела. Полторанин
образца 1991 года это хорошо понимал. Конкретное дело позволяло со­
хранять дистанцию, не оказаться вовлеченным в политический водоворот
полностью. Всегда можно сослаться на заботы этого дела и сделать шаг
в сторону. Потом я понял, высчитал, что это было временное состояние.
Герой ждал своего часа. Охотничья повадка (а он занимался охотой, повто­
рю, с малых лет) — подкараулить ситуацию.
Один из изъянов окружения Ельцина — обилие людей, номинально
числящихся -властью, вне конкретного дела. Из чего не следует, что эти
люди бездельники. Они при власти, они ее шлейф. У них есть обязанно­
сти. Но результат их действий абстрактен. Высшей ценностью всегда был
не просто способный, профессиональный верный человек, а человек при
деле. Вместе с ним в круг союзников, сподвижников, единомышленников
приходило его дело. Ельцин очень скоро почувствовал, что Полторанина
нельзя держать при себе. Ему надо дать свободу. Он должен быть рядом,
невдалеке, но не при нем. Два самых близких Ельцину человека: Полто­
ранин и Бурбулис. Люди-антиподы, хотя и соратники. Это устраивало Ель­
цина, по этому принципу он подбирал команду.

Немного об августе
^ ^ ^ р о й из ключевых фигур во время августовских событий был Бурбучело это утверждаю, так как все 72 часа провел в Белом доме, на" чщ. Я уходил под утро на два часа, чтобы побриться, принять душ

и вернуться назад. Полторанин был тоже там. Вспоминается сцена, случив­
шаяся в ночь с 19-го на 20-е. Мы только что подготовили обращение Ель­
цина к народу, и он должен был выступить с ним. Все записывалось на
кассеты и развозилось по республике. Белый дом находился в информа­
ционной блокаде. Каждый час поступали сообщения о передвижении воин­
ских частей по Москве. Удалось «засечь» несколько переговоров по рации
между танковыми соединениями. Мы знали, что предполагается штурм
Белого дома. Народу вокруг было сравнительно мало, и мы, разумеется,
нервничали. Силы, которые могли оказать поддержку, были где-то под Ту­
лой. Информация о настроении воинских частей, готовых поддержать Пре­
зидента России, поступала самая противоречивая. И в этот момент ко мне
подошел человек с вопросом, какой вид оружия я предпочитаю: автомат
или пистолет? «Надо получить,— сказал угрюмый военный человек,— и
расписаться». Я растерялся. Появление этого делового человека, его воп­
росы оказались для меня неожиданностью. Я огляделся кругом, увидел
Полторанина.
— Миша, — спросил я, — а ты взял оружие?
Он сквозь табачный дым посмотрел в мою сторону и бесшабашно от­
ветил:
— Не-а...
Мне стало легче и от его ответа, и от улыбки. Я повернулся к участ­
ливому человеку и словно передал по эстафете:
— Вот и я — не-а.
Не знаю для кого, я сказал:
— Мы опасны для них не потому, что вооружены, а потому, что мы
здесь вместе с Президентом. И стоящий на улице народ тоже здесь.
Военный внимательно выслушал меня, отдал честь и вышел. Мы пе­
реглянулись с Полтораниным и, уже не сдерживая себя, рассмеялись. Этот
смех мне запомнился в силу поразительного контраста с напряженностью,
которая окружала нас тогда. А чуть позже я заглянул в соседний кабинет:
там сидел Рыжов и что-то писал. Мы все что-то писали, разместившись
кто где. Рыжов показал мне пистолет, который только что получил. Он
очень неловко стал заправлять его под ремень, ждал моей реакции. Я уга­
дал молчаливый вопрос, успокоил Рыжова — все в порядке, не видно. За­
тем рассказал ему, что мы с Полтораниным от оружия отказались. Рыжов
посмотрел на себя в зеркало, остался доволен, ответил раздумчиво:
— А я взял. Мне мужики из КГБ показали снимки: допрос четвер­
той степени, второй... Я тоже был настроен отказаться, но посмотрел фо­
тографии и взял. Лучше уж сам.
Странно, но меня не удивил этот разговор, он для меня так и остал­
ся чем-то туманным, частью какого-то сна.
Появился Илюшин. Поискал кого-то глазами, не нашел. И всем сразу
объявил: «Ельцин вызывает». Все встали и пошли в кабинет Президента.
В коридоре на надувном матрасе сидели трое десантников, при на­
шем появлении они поднялись. Вид автоматов не вселял страха, но и уве­
ренности тоже не добавлял.
Время совершает свое безостановочное движение. Август сначала ста­
новился недалеким вчера, затем более отдаленным позавчера. Я вдруг по­
нял: очень важно не переторопиться рассказать об августе. Даже Горбачев
написал об этих событиях книгу. Закатный август — продолжение физиче­
ской и конец политической жизни Михаила Горбачева. Президент, угодив­
ший в плен, извлеченный оттуда своим соперником, в час своего возвра­
щения в Москву еще не понимал, что, настрадавшийся, измученный, он
сходил не по ступенькам самолетного трапа, он спускался с Олимпа власти.
В рассеянных вспышках блицев, одетый в походно-домашний костюм, он
подарил миру образ экс-президента. Горбачев вернулся в другую страну.
Путч был событием неожиданным. Хотя и совершен был по всем прави­
лам путча — в уик-энд, с воскресенья на понедельник. Природа неожи­
данности не в скрытности заговорщиков, не в слепоте верховной власти,
которая не учла, проглядела. Ничего подобного. Неожиданность была как
продолжение нелепости затеи. Ссылки на предостережения ЦРУ, провиде­
ние Шеварднадзе, предупреждение прессы о контрнаступлении реакции...
Не более чем первый всплеск эмоциональных интеллигентов. Таких
стережений было сверхдостаточно. Но все они предполагали бол
ленную перспективу. Силы, противодействующие реформам, б-

щены, они не имели явно выраженного лидера. У них не было экономиче­
ской концепции, им нужна была помощь так называемой третьей силы, ко­
торая существовала как некое предощущение. Они нуждались в поддерж­
ке более широких слоев общества и предположительно имели ее в лице
директорского корпуса ВПК и агропрома и лишившихся монолитности, но
еще многолюдных КПСС и РКП. Да и провинциальная исполнительная
власть, имевшая номенклатурное происхождение, только календарно мог­
ла считаться властью демократической.
И все-таки инициаторы путча совершили две серьезные ошибки. Вопервых, переоценили авторитет вышеназванных сил, степень их воздействия
на им подвластные массы. Поддержка директорского корпуса не означает
поддержки завода. И, во-вторых, они сочли недовольство политикой Гор­
бачева недовольством всеобщим. К тому времени рейтинг союзного Пре­
зидента опустился до самой низкой отметки — 8 — 10 процентов. Приба­
вим к этому затянувшееся декларирование реформ при их полном отсут­
ствии. Кто-то принимает законы, но они не выполняются, кто-то принима­
ет указы, но они не выполняются, кто-то принимает постановления — и то
же неисполнение. Чисто эмоциональное восприятие — либералы провали­
лись, либералы не могут. Достаточно изолировать Ельцина, а все остальное
произойдет само собой. Путчисты поставили знак равенства между недоволь­
ством политикой Горбачева и неудачами либералов. Объединив их, сами
того не подозревая, они объединили сопротивление. Оказалось, что сво­
бода, право не оглядываться, говорить, двигаться, встречаться самоценны
сами по себе и обществом не связываются с экономическими трудностями.
Свобода оказалась дороже.
Была и третья ошибка. В современных условиях шанс на успех имеет
только популярный политик. Путчисты этим доводом пренебрегли. Более
того, они сделали ход от противного, объединив в руководстве ГКЧП са­
мых непопулярных и мало любимых политиков: Павлова, ЯзоВа, Крючко­
ва, Пуго, Янаева, Стародубцева, никому не, известных Бакланова, Шенина,
Тизякова и других, — видимо, полагая, что сложившаяся ситуация внесет
коррективы в арифметическое правило, гласящее, что ноль, помноженный
на какое-либо число, результат оставит без изменения. Непопулярность,
умноженная на одиннадцать (число членов ГКЧП), не создала героическо­
го образа коллективного спасителя народа. Все остальное — и невладение
ситуацией в армии, органах МВД, КГБ, и, конечно, непомерный собст­
венный страх — было в-четвертых, в-пятых, в-шестых. Неподготовленность
ситуации оказалась очевидной, отсюда эффект неожиданности, а точнее,
недоумения. Даже идеально подготовленный заговор в нынешних экономи­
ческих условиях, в атмосфере национального раздора обречен. Взявшие
власть могли просуществовать не более пяти месяцев. Но говорить о сме­
хотворности путча — значит, лукавить. Помнится, Александр Николаевич
Яковлев в дни путча предупреждал о чрезвычайной опасности разворачива­
ющихся событий, об опрометчивом желании недооценивать противника, при­
нижать его возможности. И более чем странно было услышать 21 декабря
на проводах Горбачева, когда, уже став экс-президентом, Михаил Сергее­
вич прощался с командой, совсем другие, замешанные на обиде, слова
Яковлева:
— Ну что вы все твердите: августовский путч, августовский путч...
Да ничего, по сути, и не было! Это все равно, что на футбольном матче
одна из команд не явилась, а другой, прибывшей, записали два победных
очка.
Мы еще вернемся к послеавгустовским событиям. Но есть частности,
которые в полной мере могут передать драматизм этих роковых дней.
В ночь с 20-го на 21-е, самую тревожную ночь, я оказался в кабинете
Ельцина. Я сказал ему, что единственная радиокомпания, прорвавшаяся
в эф ир,— «Эхо Москвы». Это очевидное упущение ГКЧП, и мы должны
быть готовы, что они опомнятся и в скором времени прикроют и эту стан­
цию. Так и случилось. О нашей собственной эфирной «диверсии» я умолчал.
Мы, Российское телевидение, вышли в телевизионный эфир «из под­
полья». После 2 4 .0 0 на Урал, Сибирь, Дальний Восток. Вышли нелегаль­
но, с Ямского поля.
Накануне Кравченко долго пытал специалистов: в полной ли мере бло­
кировано Российское телевидение и нет ли какой-либо щели, нёзадейство-

ванного канала, через который оно может прорваться в эфир? Сотрудни­
ки заверили, что Гостелерадио и Министерство связи контролируют ситуа­
цию. Однако к августу мы уже успели проложить коммуникации, которые
еще не были зфиксированы техническими, правоохранительными или
иными органами.
О нашем выходе знали, помимо нас, два человека. Валентин Лазуткин,
в то время первый заместитель Председателя Гостелерадио СССР, был
тогда нашим негласным союзником. Афишировать дружбу с нами было
опасно да и неразумно. Именно от него Кравченко мог узнать о нашей
домашней заготовке — не узнал. Скорее всего позиция Лазуткина — умол­
чать — не позволила сделать Валентину Горохову (как руководитель техни­
ческого центра «Останкино» он знал о нашем замысле) никаких необдуман­
ных шагов. Таким образом, эти два человека стали сообщниками эфирного
бунта Российского телевидения. Они рисковали. В тот момент они были
на солнечной стороне. Тем значительней их поступок и наша признательр
ностъ коллегам.

НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА
У погоды свой резон
То, чего не сделали ведущие республики: Украина, Казахстан, Бело­
руссия, — сделали ведущие страны Запада. Они решительно и даже кате­
горично устами своих руководителей поддержали позицию Ельцина. Вооб­
ще Америка в событиях 19 — 21 августа 1991 года сыграла важную и
особую роль. Тактической неудобностью для путчистов были не только
действия Бориса Ельцина, но и тот факт, что парламент России распо­
ложен рядом с американским посольством, следовательно, все, что
происходило вокруг Белого дома, можно сказать, происходило почти на
территории американского посольства. И не человеческих толп и жертв
боялись Крючков и Пуго, боялись беспощадного и громкого свидетельства
Запада, боялись и не могли не бояться экономического и политического
демарша Америки. Путчисты были приговорены называть себя продолжа­
телями реформ. Мировой скандал вокруг событий имел бы не разовые
последствия — разрыв отношений, экономическое эмбарго, отвернувшуюся
Европу и самоутешение путчистов, высказанное на заседании правительст­
ва: «Полгода подуются на нас, а затем признают. Куда им деваться! Союз
есть Союз». Звучит неубедительно. Мировой скандал при крайней персо­
нальной политической неустойчивости субъектов переворота, отсутствие
общественного авторитета давали им в лучшем случае двухмесячное су­
ществование. Позиция Буша, который позвонил первым, а затем Мейдже­
ра, Миттерана, Коля, конечно же, придала уверенности Ельцину. Безус­
ловно, барометром положительных перемен в Союзе для Запада был Гор­
бачев. Это невероятное несоответствие авторитета внутри страны и вне ее
пределов в конечном счете погубило экс-президента. Но в тот момент не
судьба демократии взволновала американцев, не симпатии к неулыбчиво­
му Ельцину, который только «забрезжил» на внешнеполитическом гори­
зонте, а отстранение от власти Горбачева, который в понимании Запада
был гарантом позитивных перемен в Союзе. И то, что Ельцин, о котором
Горбачев на Западе не сказал ни одного доброго слова, главный политиче­
ский противник экс-президента, вопреки привычной политической фабуле
не возрадовался свержению конкурента, а протянул плененному руку по­
мощи, восстановил в правах своего противника, позволило заговорить о
благородстве Ельцина, его чуждости меркантильным политическим интере­
сам. Уже никто не видел в нем авантюрного политика, все заговорили о
Ельцине как о непреклонном демократе. В ту ночь Ельцин стал заметной
фигурой и гарантом демократических свобод в западном понимании.
Что мы испытывали в ту ночь, когда ожидался штурм? Время предпо­
лагаемого наступления на Белый дом переносилось несколько раз. Всем
было ясно, что предстоящая ночь решающая. Время работало на нас. Гдето в 1 9 .0 0 в зале Совета национальностей собрались депутаты. Нас было
около двухсот человек. Выбиралась форма действия. Три варианта на вы­

бор: двинуться навстречу частям, влиться в ряды защитников на площади
перед Белым домом и своим присутствием поддержать их, не дать случить­
ся самому страшному кровопролитию — все-таки народные депутаты, за­
конно избранная власть, это может остановить омоновцев. И в первом, и во
втором вариантах проглядывался наш демократический романтизм. И, нако­
нец, третье — перебраться на половину Президента, получить оружие и
остаться внутри Белого дома. К тому времени уже было ясно, что весь на­
личествующий оборонительный контингент внутри Белого дома, включая
неисправимо штатских,— 5 0 0 человек. Не знаю, в какой пропорции разде­
лились депутаты, но каждый выбрал свой вариант. Я, будучи депутатом от
Красной Пресни (кстати, Белый дом — это мой избирательный округ), по­
шел пешком в райсовет. Спешно были нужны тяжелые машины, автокраны,
асфальтоукладчики, бетонные блоки для укрепления оборонительной линии
вокруг Белого дома. Гнать технику издалека и накладно дай невозможно.
Нет никаких гарантий, что ее не остановят на полпути. А Красная Пресня ря­
дом — расчет на нее. Странное было чувство, когда я уходил из Белого
дома, я бы назвал его чувством укора: вроде как ухожу в безопасную зону.
Кое-какую технику к Белому дому подогнать удалось. Когда я вернулся,
увидел, что весь Белый дом увешан радиодинамиками, непрерывно сооб­
щалась информация, поступающая из России и, разумеется, из Москвы,
Ленинграда. Бэлла Куркова, меняясь с Александром Любимовым, прак­
тически обеспечила круглосуточное вещание. Это был немыслимый, изну­
ряющий труд. Я слышал, как по радио стоящих на площади инструктиро­
вали по поводу их действий в момент штурма: «Отойти от Белого дома на
пятьдесят метров. В случае танковой атаки — танки пропустить...» Если
вдуматься, зловещие слова, не для рлабонервных. Нелепость ситуации бы­
ла невероятной. Обращаться к народу с призывом покинуть подступы Бе­
лого дома — не поймет. Люди пришли защищать свободу. И, если начнет­
ся штурм, они готовы преградить путь танкам, броситься наперерез воору­
женным до зубов омоновцам, стать живой баррикадой. Здраво рассуждая,
каждый из этих вариантов неприемлем. Значит, остаться просто свидетеля­
ми? Но как? Их было там не менее двадцати тысяч. Все понимали: если
прольется кровь, она не может быть малой.
До неправдоподобности пустынный холл здания. Этот подъезд можно
считать главным, независимо от нумерации. На' втором этаже зал заседа­
ний. Стена из сплошного стекла, отделанная медью и черным металлом,
красивые двери. Всех подъездов более двадцати. Этот рассчитан на тысяч­
ный зал. Много дверей. Сам холл напоминает громадную сцену, где сог­
ласно драматургической экспозиции расставляют актеров. Если верить до­
бытой информации, занавес поднимут через двадцать минут. На улице эта­
кое полутемье, люди видны, но лиц не различить — третья декада августа.
В холле, высоком и просторном, правит бал вице-президент. Народу мало,
а тот, что есть, рассредоточен небольшими группами. Какая-то часть не­
посредственно у входа. Все время кто-то появляется, проверяет документы.
Остальные чуть в отдалении, но тоже группами. Все вооружены. По-моему,
Руцкой снова себя почувствовал в Афганистане. Зычным, густым барито­
ном отдавал последние команды: как стрелять, в кого, с какими интервала­
ми. По более поздним свидетельствам, участникам операции отводилось
на штурм Белого дома не более тридцати минут. Предполагалось две вол­
ны: первыми врываются десантники; а за ними «чистильщики», войска
КГБ. У этих подробный план здания, им дан приказ стрелять на пораже­
ние по всему движущемуся. Руцкой в элегантном двубортном костюме,
со звездой Героя на лацкане, безукоризненный галстук, безукоризненной
белизны рубашка. На фоне рассыпавшихся по вестибюлю молодых парней
в пятнистой маскировочной одежде он выглядел и впечатляюще, и чуточку
театрально, В руках вице-президента тоже автомат. Я какую-то минуту
постоял и даже, кажется, сказал вслух: «Лихой муж ик»,— и поднялся в
штаб.
Не знаю, кто куда собирался уезжать, в какое посольство в тот роко­
вой день, знаю другое — всякий раз, когда я оказывался на улице, меня
обступали люди и задавали один и тот же вопрос: «Президент в Белом до­
ме?» Лотом начинались дотошные расспросы, кто еще там. Это не было
любопытством, люди хотели знать точно, что и кого они защищают. Их

власть, названная демократической, действительно с ними, или они защи­
щают миф, символ, укладывающийся в митинговый скандеж: если мы еди­
ны, мы непобедимы!
В штабе накурено. Рассказываю о своих впечатлениях — информации,
прозвучавшей по радио, о командах вице-президента. Ему поручено защи­
щать Белый дом, и как боевой офицер он выполнит свой долг. Приказы не
обсуждают. Руцкой в своей стихии. Но он не только генерал, он еще и ви­
це-президент. Эти четыреста или пятьсот человек под его командой, слу­
чись штурм,— даже не капля, а микрокапля многомиллионной беды.
Бурбулис привычно втягивает воздух. Лицо заостряется, становится
напряженным и бледным.
— Нет, нет, это сумасшествие! Этого нельзя допустить!
И снова начинаются утомительные телефонные поиски коменданта го­
рода генерала Моисеева — первого заместителя министра обороны. Теле­
фоны Язова не отвечают. Крючков непонятно где. Так и должно быть.
В момент самых решительных действий они избегают контактов. И тем не
менее какие-то переговоры идут. Информация о передвижении войск нуж­
дается в проверке. Кто-то говорит о танках на Ленинградском проспекте,
кто-то — на Киевском шоссе. Похоже, что время штурма опять перенесено.
Моисеева наконец находят, он заверяет, что разговоры про штурм пар­
ламента — вымысел. Теперь уже нет сомнения, что военная техника, на­
ходящаяся в постоянном движении, — не следствие некой несогласованно­
сти, а хорошо отработанная тактика психологического давления на Белый
дом. Кольцо маневрирования постоянно сжимается и подходит все ближе
и ближе к Белому дому. На площади перед парламентом горят костры.
Мы сосредоточенно смотрим на танцующее пламя, напряжение столь
велико, что желание говорить воспринимается как напрасная трата сил
и подавляется внутренним сопротивлением. Откровением для всех в череде
бесконечного кликушества об аполитичности молодежи было ее бесспорное
преобладание в этой многотысячной толпе. Молодые люди пришли сюда
как свободные граждане, не по приказу. Их не привезли на автобусах, не
освободили от работы, им не вручали транспарантов. Я много разговари­
вал с ними, им тоже осточертели дороговизна, беспредел — никто ни за
что не отвечает. И даже Горбачев им осточертел, но Ельцин прав, пусть
покажут, если болен. А может, его нет в живых?! И все равно он законный
Президент. Болтает много, но что поделаешь. Каков съезд, таков и Пре­
зидент. Не мы избирали — они.
— А эти партийные бизоны?
Я запомнил этот термин. Засмеялся.
— Партийные — понятно, но почему бизоны?
— А потому, что жизнь в заповедных лесах, на заповедных харчах.
Один — беловолосый и лопоухий, с российским флагом, растянул его
у себя на спине, спросил:
— Вот вы ответьте мне. Самые неавторитетные люди: Пуго, Крюч­
ков, Павлов, Янаев — его на вожжах Горбачев на стул втянул. Им пре­
дать — все равно, что два пальца... А у Павлова лицо в железнодорожный
вагон не уместится. Оказывается, он о нас заботится, ночей не спит. Вот
и переворот сварганил. Но почему, почему они думают, что могут управ­
лять нами?! Мы же проклятый народ, если любая пьянь за власть хвата­
ется. И мы терпим! Хватит!.. .
Он еще что-то говорил о свободе, о дырявом кармане, о Ельцине. Не
зло, нет. Отчаяние, надрыв... Я пожалел, что не спросил, сколько ему лет.
Он был небрит и выглядел старше. Наверное, года двадцать три, а может,
меньше.
Вот такой разговор состоялся 20 августа, где-то около 19 часов на
площади, названной позже площадью Свободной России.
Часы пробили 2 3 .0 0 , затем...
Спустя год из разговора с Юрием Скоковым я узнал, что примерно
в это время Павел Грачев вышел на связь и сказал буквально два слова:
«Плюс три» — и повесил трубку.
— Я не сразу понял, что значит, — рассказывал Скоков, — плюс три.
Но тотчас проинформировал Президента. Судя по всему, сказал я, штурм
назначен на три часа ночи. Президент согласился со мной.
Анализируя ситуацию, мы еще раньше пришли к выводу, что где-то

около двух ночи они предпримут попытку атаковать нас. При всех оп­
тимистических стараниях министра внутренних дел России Баранникова,
решившего перебросить Рязанское училище МВД в Москву и этим усилить
защитный потенциал Белого дома, оборонительный заслон выглядел зыб­
ким. Александр Рюмин, председатель Рязанского совета, в недавнем про­
шлом кадровый офицер, обязал решением Совета одну из частей, дисло­
цированных в Рязани, двинуть на помощь московским сопротивленцам,
однако шаги такого рода сводились на нет противодействием союзных ми­
нистерств, выполнявших приказы ГКЧП. Приказы России как бы «гаси­
лись» сверху. Окончательное решение ложилось тяжким грузом на плечи
командира конкретной части: ему решать, чьи приказы выполнять.
И хотя мы подбадривали друг друга, а радио сообщило, что эти части
на марше, двигаются к Москве и вот-вот будут здесь, мы понимали — ре­
альность менее благополучна. В тот момент и МВД России и уж тем более
Служба безопасности существовали скорее теоретически, как некое .еще
не воплотившееся желание Президента, парламента, правительства. Они
были лишены необходимой самостоятельности. Их численный состав в
сравнении с масштабом республики был карликовым. И вся суверенность
действий укладывалась в бунтующие поступки Баранникова либо его за­
местителя Иваненко. С армией дела обстояли еще хуже. Понятие «россий­
ская армия» фигурировало пока только в дискуссиях. Россия еще стояла
на перепутье, и вопрос об армии был даже не следующим, а лишь одним
из возможных вопросов. Все это значило, что реально Белый дом к началу
штурма может рассчитывать на все те же четыре танка, лениво враща­
ющие башнями, и некое воинское подразделение под командованием гене­
рала Лебедя. Шесть или семь БТР беспрестанно бороздили пространство
перед Белым домом под развевающимися над башнями российскими фла­
гами и не столько свидетельствовали о способности к обороне, сколько со­
вершали психотерапевтический сеанс. Бронемашины генерала Лебедя дви­
гались то в одну сторону, то в другую, вызывая восторженные крики: «Ура!
Армия с нами!!!» Прибавим ко всему сказанному вооруженное меньшин­
ство внутри Белого дома — вот и весь оборонительный заслон. Иначе го­
воря, нашей главной силой были тысячи безоружных людей, стоящие у Бе­
лого дома и в подлинном смысле заслонившие его своими телами.
Когда мы получили сообщение, что танки на Садовом кольце, в пяти­
стах метрах от Белого дама, и что защитники Белого дома затрудняют их
движение (даже были попытки поджечь их бутылками с горючей смесью),
стало ясно, что столкновение неизбежно. В этот момент запомнился теле­
фонный разговор Бурбулиса с военным комендантом Москвы. Бурбулис
спросил: знает ли генерал, что уже есть жертвы? Комендант ответил, что
таких сведений у него нет, информация скорее всего ложная. В Москве
обстановка спокойная, и напрасно российское руководство нагнетает стра­
сти. Я никогда не видел таким Бурбулиса. Он буквально вжался в кресло,
как если бы приготовился к прыжку. Рассудочная манера, столь характер­
ная для этого человека, мгновенно пропала, он говорил сквозь стиснутые
зубы:
— Послушайте, генерал! Если вы немедленно не прекратите свои пре­
ступные действия, мы обещаем вам скверную жизнь, по сравнению с ней
военный трибунал покажется вам раем. Погибло три человека. Место ги­
бели — туннель при пересечении Садового кольца и Нового Арбата. Я вам
клянусь, мы достанем вас!
Комендант города возражал в запальчивости:
— Не угрожайте мне, у меня есть свое начальство!
— Я вам не угрожаю, я вас ставлю в известность. Вы нам ответите
за смерть этих ребят.
Уверен, что известие о трех погибших, после того как были названы
их фамилии, лишило руководство ГКЧП последних остатков и без того
зыбкой уверенности в своих действиях. Кровь смывается трудно. И голос*
отдававший приказ, дрогнул. Еще не случилось главного столкновения, но
жертвы уже были. Каждый из них — и Янаев, и Язов, и Варенников, и
Моисеев — понимал, что основной и единственной причиной гибели лю­
дей оказалось присутствие армии в городе.

Штурм Белого дома, который планировался и которого ждали, не слу­
чился. Сейчас много рассуждений на этот счет.' Чего недоучли. участники
заговора, в чем они просчитались? В настроении армии, в неприязни Ель­
цина к Гррбачёву, в отсутствии какого-либо авторитета у самого Горбаче­
ва, в нежелании народа терпеть и идти по пути реформ, в наличии осмыс­
ленной демократии пусть первой волны, ради которой могут подняться
на ее защиту. Они полагали, что их действия мобилизуют партию. Они жи­
ли иллюзиями в мире ложной информации, которую передавали первые,
вторые секретари, они по-прежнему ориентировались на информационное
поле партии и Комитета государственной безопасности. Комитет был тот
же, а среда, из которой он черпал информацию, изменилась, снизился ко­
эффициент раболепия и беспрекословия, стал уходить страх.
Наступил рассвет. Они не решились на штурм. Усилия всех: прежде
всего стоящих у Белого дома и сменявших друг друга, чтобы н$ убавилось
многолюдья; Президента и его команды; депутатов; демороссов, которые
были ключевой силой, будоражащей Россию в эти дни; Моссовета; отказав­
шихся выполнять приказ подразделений войск особого назначения группы
«Альфа»; Павла Грачева; зарубежных и отечественных журналистов —
не дали бы результатов, и это страшно признать, если бы на жертвенный
алтарь не были принесены три молодые жизни. Три не похожих друг на
друга человека. Их смерть в преддверии неминуемой трагедии остановила
на пороге саму трагедию, заставила путчистов увидеть накат народной яро­
сти и отступить. Они спасли общество от неизмеримо большей крови и
страшной беды. Они были любимы и любили сами. Три человеческих судь­
бы с единым тяжким итогом — их больше нет среди нас.
В рассветной тишине был слышен гул взбудораженной толпы. Ночь
прошла. Мы боялись быть суеверными и принимали ее как еще одну пе­
режитую нами ночь. Мы не знали, что она решающая. Нам хотелось ду­
мать так, но на всякий случай мы сказали друг другу: еще одна ночь
позади.

Перелом
Время работало на нас. Путчисты не рискнули задержать депутатов
России, собиравшихся на свою чрезвычайную сессию. Уже назревало за­
поздалое волнение союзного парламента. Когда мы узнали, что войскам
дана команда покинуть Москву, стало ясно — мы выиграли. Где-то часов
в одиннадцать 21 августа я был у Президента, когда стало известно, что
руководство ГКЧП вылетает специальным рейсом в Форос. Словно бы от­
вечая на требование Президента России освидетельствовать ситуацию,
Крючков пригласил Ельцина вместе с ним и Лукьяновым- полететь в Фо­
рос. Известно, что этот вариант был отклонен, хотя и обсуждался.* Ника­
ких гарантий безопасности Ельцину дано не было. Предложение Крючкова
могло оказаться ловушкой. Ельцина хотят выманить из Белого дома, чтобы
затем беспрепятственно арестовать. И вот тут я стал свидетелем несколь­
ких примечательных ситуаций. Известие об отлете гэкачепистов в Форос
Ельциц получил с определенным опозданием. Отлаженных каналов инфор­
мации, своей агентуры в лагере противника российское руководство не име­
ло, сигнал начинал срабатывать где-то уже на выходе, во втором или треть­
ем эшелоне окружения ГКЧП. Так случилось и на этот раз. Все попытки
перехватить, как сказал Президент, беглецов по дороге успехом не увен­
чались. ГКЧП еще 0ыл в силе и имел мощное охранное прикрытие.
Зачем гэкачеписты полетели в Форос? Три версии, которые обсужда­
лись, имели аналоги в российской истории, они в духе придворных интриг
нашего Отечества.
Они вылетели, чтобы объявить Горбачеву ультиматум и, если он его не
примет, убрать его.
Они вылетели, чтобы повиниться и упасть в ноги царю. В их распоря­
жении обширная информация. Они будут шантажировать Президента, и
перед страхом быть раскрытым он найдет выход, чтобы вывести руковод­
ство ГКЧП из-под удара. Тогда он вернется из Фороса как миротворец.
И, конечно же, они летят для того, чтобы дискредитировать Бориса
Ельцина. Зная давнюю неприязнь Горбачева к Ельцину, им удастся пре­
поднести его действия как желание показать бессилие Горбачева как че­

ловека, не владеющего ситуацией и которого он, Ельцин, спасает в нази­
дание самому Горбачеву, превратив бывшего Президента в политический
труп.
Мы лишены возможности узнать истинную правду. И суд над ГКЧП,
начнись он через месяц, полгода, год, вряд ли даст ответ на эти вопросы.
Все, теперь уже бывшие, постояльцы «Матросской тишины» уверены —
время работает на них. Они как бы поменялись местами со своими оппо­
нентами по событиям 19 — 21 августа 1991 года. Они заинтересованы в
отсрочке предстоящего суда. И мои опасения по поводу странного поведе­
ния прокуратуры, несмотря на громкие заверения, что преступившие за­
кон получат по заслугам, подтверждаются. Прокуратура выжидает. Воп­
рос: чего? Обострения политической ситуации в стране, смены власти или
когда Павлов закончит читать материалы следствия? Вообще-то курьезный
мотив. Думаю, что у пассажиров спецрейса, вылетавшего с военного аэро­
дрома, были в просчете все три варианта. Их карты смешал не только Ель­
цин, но и сам Горбачев. Это был очень трудный день, 21 августа 1991
года...
Главная неясность: что с Горбачевым? И как поведет себя сам Гор­
бачев? По возвращении негромкоголосый Силаев пошутил: «До последней
минуты было неясно, кто кого будет арестовывать: они нас или мы их?»
Наступал момент развязки. Смятение плененного Президента именно
в этот день, 21 августа, объяснимо. Остается загадкой другое — его спо­
койствие в те предыдущие два дня. 18 августа Горбачев был ознакомлен
с замыслом заговорщиков — они были у него. Так называемая спецсвязь
на ручном управлении, лишенная автоматического режима в момент отды­
ха Президента, вполне допустимая реальность. Президент отдыхает, его не
должны беспокоить. Все неудобства по поводу необязательных, не перво­
степенных контактов, телефонных разговоров принимают на себя службы,
ограждающие покой Президента. Однако в категорию необязательных не
могут попасть телефонные звонки Буша и Миттерана. И то, что тот и дру­
гой были переадресованы Янаеву, а данные телефонные вызовы последо­
вали 19 и 2 0 августа после известных событий, говорит со всей очевид­
ностью — изоляция Горбачева была не выдуманной. Без ответа остается
другой вопрос: была ли изоляция инсценирована извне, участниками заго­
вора, или изнутри? Тогда ее правомерно назвать самоизоляцией, желани­
ем Горбачева устраниться и переждать. Ведь был же исторический нели­
цеприятный разговор с гонцами из Москвы 18 августа, в котором Горба­
чев якобы страшно ругался, назвал заговорщиков дураками и авантюри­
стами. Он наблюдавшим за ним службам демонстрировал спокойствие, а
сам «кипел» и был полон энергией? Он смирился, и внешнее спокойствие
было скорее безразличием уставшего бороться человека? И тут мы вспо­
минаем реакцию Хрущева, узнавшего о причине его немедленного вызова
в Москву на пленум ЦК, созванный с целью его свержения. Хрущев до­
гадывался о сговоре своих противников, но ничего особо важного не пред­
принял, скорее всего не по причине своей неспособности, а из-за по­
нимания, что его не хватит на тот следующий период, когда он разгонит,
снимет с должности, выведет из состава ЦК тех или иных своих противни­
ков; он понимал, что вычистить до конца свое партийное окружение не
сможет и рецидивы повторятся через год, возможно, через два. И этим
рецидивам будет противостоять человек еще более преклонного возраста.
Хрущеву в момент «тихого партийного переворота» было семьдесят. Из­
вестны его слова, сказанные в те дни: «Пусть поступают, как хотят. Я не
стану им мешать».
Судя по форосским воспоминаниям Горбачева, он был полон энергии
сопротивления. Идти на поводу у судьбы — не его стиль. Так или иначе,
эту мысль он повторил в своих многочисленных интервью и на пресс-кон­
ференциях. Следовательно, спокойствие 19 и 2 0 августа не было безраз­
личием побежденного. Горбачев ждал. В его положении другого и быть не
могло. Ждал, потому что ^»ыл уверен, или мучился сомнениями, искал вы­
ход из ситуации? Скорее всего восемнадцатого Горбачев понял, что не кон­
тролирует ситуацию. Его немедленное вмешательство не могло остановить
раскочегаренной машины, да и организаторы переворота не позволили бы
ему это сделать. Горбачеву ничего не оставалось, как с достоинством сыг­

рать роль узника. Только изоляция в этом случае оставляла ему шанс,
пусть робкий, возвращения к политической жизни. Одержи победу путч,
у Горбачева не осталось бы перспектив. Путч возглавили правые силы,
скорее считавшие себя центристами, приверженными социалистической
идее. Все они были поставлены на крыло Горбачевым, однако при закры­
тых дверях нещадно его поносили: и Павлов, и Янаев, и Крючков, и Ста­
родубцев, и Бакланов,— просто они захватили управление, когда поезд
уже сошел с рельсов. Заболевший Горбачев был им нужен на случай не­
сговорчивости парламента, каких-либо иных осложнений. Отсюда завере­
ния в преданности идеям перестройки и пожелания немедленного возвра­
щения Горбачева к своим президентскшл обязанностям после якобы вы­
здоровления. Он был им нужен и на случай поражения. Это верно. В их
руках было достаточно информации, компрометирующей Президента, и,
возможно, они рассчитывали повязать Горбачева этими разоблачениями.
Но экс-президент оказался хитрее, в эндшпиле он переиграл противников.
Узнав о приезде путчистов, Горбачев отказался их принять, однако потре­
бовал от Крючкова, как он утверждает, немедленно восстановить спецсвязь.
И далее последовал наиболее интересный эпизод. Первый телефонный раз­
говор Горбачева, получившего свободу, состоялся не с Ельциным, а с На­
зарбаевым. Это был истинно горбачевский шаг, шаг политика, для кото­
рого «искренность» — понятие несуществующее. По-разному можно истол­
ковать очередность телефонных разговоров, предпринятых Президентом.
Например, как желание получить наиболее объемную информацию. О по­
зиции России он уже понаслышан, а как же Казахстан, как Назарбаев,
энергичный, хитрый политик, кстати, его, Горбачева, ставленник? Все мо­
жет быть, однако наиболее реальной нам представляется совсем другая вер­
сия. Горбачев позвонил Назарбаеву первым, потому что хотел выяснить,
так ли уж безукоризненна победа Ельцина над путчистами, а если идти в
рассуждениях дальше, то и над самим Горбачевым. Длительная полеми­
ка — кто кого — получила однозначное разрешение: Ельцин Горбачева.
Если даже предположить, что за этой немыслимой авантюрой в пятом или
шестом ряду стоял Горбачев, то и в этом случае он проиграл дважды.
Горбачев понимал, что Назарбаев самолюбив и тщеславен, и он, Горбачев,
выдвигая Назарбаева, симпатизируя ему, а факт этого благоволения был
замечен, имел очевидную корысть. Ему нужен был тщеславный, не бездар­
ный лидер, одержимый идеей высокой власти, который мог бы соперничать
на союзном небосклоне с Ельциным и был бы способен умерить притязания
Ельцина на лидерство. Это бесспорное столкновение двух наиболее значи­
тельных фигур, конечно же, ослабляло каждого в отдельности. А значит,
каждый из них нуждался бы в союзнике, чтобы взять верх. И таким союз­
ником должен стать сам Горбачев. Выдвигая Назарбаева, Горбачев откры­
вал второй фронт против Ельцина.
Много ли дал Горбачеву разговор с Назарбаевым? Видимо, нет. Как
говорят в таких случаях, Горбачев перепроверил себя. Он понял, что кар­
та путчистов бита, но и у него нет козырей. Горбачев вздохнул и, пере­
силив себя, позвонил Ельцину.
Остальное уже описано, рассказано и пересказано. Встретились, пере­
говорили и полетели назад. Брать с боем резиденцию Президента не прель­
щало. 21 августа диффузия усилилась, политические силы стремительно
меняли полюса притяжения. Однако возвращение двух самолетов назад
имело свой драматический рисунок. Как я уже говорил, курс самолета
с премьером и вице-президентом на борту штаб Белого дома отслеживал
поминутно: где находятся, настроение экипажа, пассажиров. Эта нелегкая
задача легла на плечи Иваненко, руководителя службы государственной
безопасности России. Для крайней ситуации, в которой пребывали все мы,
он был вызывающе спокоен, неразговорчив. Внешность удивительно стер­
тая, чуть более выделялись полные губы и несерьезная прическа под полу­
бокс. Глаза темные, отчего взгляд становился еще более внимательным, вы­
жидающим. Каждые пятнадцать минут появлялся человек, передавал Ива­
ненко листки с какими-то цифрами. Тот внимательно их изучал, делал это
молча, показывая глазами, что ждет следующего листка. Затем что-то со­
поставлял/и только после этого мы узнавали и про скорость самолета, и про
настроения в аэропорту прибытия. Около семи вечера Иваненко скупо об­
ронил: «Взлетают. Наши первыми. Горбачев вместе с ними». Мы уже вжи­

лись в эту манеру, ничего не спрашивали. Взгляд Бурбулиса буквально при­
лип к лицу Иваненко, тот с кем-то разговаривал по телефону. Иваненко
кладет трубку, опять молчит, затем произносит: «Выруливают на полосу.
Сейчас^ будут взлетать». Странная вещь, как только самолет с российской
группой захвата (назовем ее для броскости именно так), где находились Гор­
бачев с семьей, все наши, еще и Бакатин, и Примаков, взлетел, мы утратили
к нему интерес. Нас беспокоил тот, другой, с Лукьяновым, Крючковым,
Баклановым и остальной компанией. И опять гадание. Надежда на экипаж.
Какие силы задействованы в их поддержку здесь, в Москве? Охрана Крюч­
кова — это не иначе как головорезы, плюс охрана Лукьянова, плюс охрана
Бакланова и Язова — он министр обороны, с ним шутки плохи: а вдруг где-то
дивизия поддержки? О чем еще думалось, что предполагалось? Главной
фигурой становился Баранников, вся его команда была стянута во Внуко­
во. Переговоры с экипажем второго самолета каких-либо изменений марш­
рута не внесли. И все-таки опасения не оставляли нас. Как там в самоле­
те, что там в самолете? Чьи приказы будет выполнять экипаж, что им стоит
вместо Внуково посадить самолет на военный аэродром в Кубинке? Или
еще где-нибудь, не обязательно в Московской области, а в оплотном регио­
не, среди сторонников? А их не так мало. Что тогда? Иваненко держал
связь с авиадиспетчерами. Время от времени повторял, ни к кому не
обращаясь, одну и ту же фразу: «Вроде все нормально — летят». Ждем,
когда второй самолет запросит посадку. Тут же стоит Баранников, он нерв­
ничает, хотя старается не подавать виду.
— Значит, летят? Сколько им еще?
Иваненко смотрит на часы.
— Минут двадцать пять — тридцать.
Баранников набирает в легкие воздух и шумно выдыхает.
— Сядут, никуда не денутся. Ладно, мы поехали.
Какое-то оживление, беготня, похоже, что Баранников едет не один.
Бурбулис тоже вроде как собирается. Надевает пиджак, одергивает его.
Ну что ж, думаю я, финал! Пытаюсь понять, зачем едет Бурбулис. Встре­
чать Горбачева? Это на него не похоже: не любит и не скрывает этого.
Арестовывать ГКЧП? Нелепо. Штаб пустеет. Выхожу в коридор. За длин­
ным столом сидит группа депутатов Союза, о чем-то спорят. Председатель­
ствует Элла Панфилова. Подхожу ближе. Не верю собственным ушам. Ока­
зывается, это комиссия по привилегиям готовит проект закона. Геннадий
Хазанов, он тоже тут уже вторую ночь, подходит вместе со мной к засе­
дающим.
— У меня есть предложение,— говорит Хазанов.— Девятым пунктом
в постановлении о привилегиях — всем членам ГКЧП, учитывая их про­
шлые заслуги, предоставить камеры с окнами на солнечную сторону. Ин­
валидам войны и детства — камеры с туалетом. Пусть знают, мы не жлобы.
Предлагаю лозунг: «Демократы за гигиену тюремного быта!»
Радио Белого дома только что сообщило: самолет с Президентом на
борту приземлился в аэропорту Внуково. Площадь и все подступы к Бе­
лому дому, заполненные народом, взрываются криками «Ура!».
— Ну, все,— говорю я Полторанину.
Он кивает.'
— Переждем еще одну ночь, мало ли что!
— П ереждем,— соглашаюсь я .— Где две, там и три. А где Бурбу­
лис? Уехал в аэропорт?
Все изображают незнание. Затем кто-то из помощников выдает тай­
ну — Бурбулис спит.
Вообще всю эту книгу можно назвать штрихами к портрету общест­
ва, команды, или, чуть точнее, окружения Ельцина, демократии в том не­
свойственном виде, в котором мы ее постигаем, вымучиваем и, что самое
невероятное, строим. Мне меньше всего хотелось бы задерживаться на вос­
поминаниях. Три дня и три ночи, как бы они ни были насыщены,— это не
жизнь и даже не ее половина или четверть, это три дня и три ночи. Безу­
словно, они многое высветили, прояснили, но и неизмеримо больше поста­
вили вопросов. Слишком невелик срок, чтобы получить ответы. А 22 авгу­
ста были уже другая жизнь, другая ситуация, другое настроение.
Когда стало известно, что руководство ГКЧП наладилось лететь к Пре­

зиденту в Форос, 'встал вопрос о характере действий российского руковод­
ства. Оценив все случившееся как факт переворота, как попытку отстране­
ния от власти законного Президента, тем самым определена преступность их
замысла, и никаких ответных мер, кром'е ареста этих людей, применено
быть не могло. Ельцин это прекрасно понимал. Немедленность, с какой был
вызван Степанков (генеральный прокурор республики), подтверждала ре­
шительность действий Президента. Согласно Конституции, санкции на арест
дает прокурор. К тому моменту Степанков в своей должности отработал не
более трех-четырех месяцев, и было трудно сказать, кого мы приобрели
в лице этого человека. Излишней приверженностью к демократическим
взглядам Степанков не отличался, по крайней мере ни сейчас, ни ранее
в этом грехе замечен не был. Непривычно молодой для своей должности,
с далекой периферии — прокурор Хабаровского края, он производил. впе­
чатление робкого и даже застенчивого человека. Пухлогубый, пухлощекий,
с полудетской улыбкой — совсем не прокурорская внешность. Случив­
шимся Степанков был напуган. Я присутствовал при разговоре. В те
дни свои решения Президент, осознанно или неосознанно, принимал на лю­
дях. Был ли в этом психологический расчет, или все происходило чисто
интуитивно, сказать трудно, но нужный эффект достигался. Мы все как бы
заряжались общей энергией, не оставалось времени на гнетущие раздумья —
опасно, не опасно, что с нами будет, если... Не помню, кто еще был в пре­
зидентском кабинете, кажется, Илюшин. Я даже спросил Президента, сле­
дует ли мне находиться при этом разговоре, на что он хитровато, усмехнул­
ся и как бы разом для всех присутствующих сказал:
— Наоборот, останьтесь. Дело, как говорится, общее. Сейчас мы уви- .
дим, какай у нас прокурор.
Я понимал, что и для Ельцина разговор со Степанковым очень важен.
Его не оставляли сомнения в правильности выбора. Новые назначения бы­
ли самыми мучительными для Президента. Не потому, что эти решения
давались трудно. С одной стороны, не хватало людей, с другой — не хва­
тало информации, знания этих самых людей, насколько они неслучайны.
Здесь очень много значило московское прошлое Ельцина. Не ошибусь,
если скажу, что у Ельцина произошло своеобразное отравление Москвой.
Когда я слышу разговор о свердловской команде, мне представляется все
это достаточно несуразным. Человек не в состоянии адаптироваться в чу­
жом мире, не имея перед глазами ни одного знакомого лица. И дело даже
не в команде, а микроатмосфере, которая делает период привыкания более
безболезненным. Не только в Союзе, но и в самой России существует «защит­
ная реакция» провинции. Легенда, что потенциал России — это прежде
всего интеллектуальный потенциал провинциального замеса, имеет глубин­
ные исторические корни. Отправляясь на учение в столицу, талантливые
провинциалы быстро обретали столичный лоск и очень скоро не то чтобы
становились своими, а скорее плохоузнаваемыми, чужеватыми. Провинция
никогда не могла простить столице, что вылетевшие из гнезда птенцы не
старались отгородить угол своим, а, наоборот, становились яростными рев­
нителями московской избранности. Сила Ельцина в том, что он сумел со­
хранить в себе истинность первородства. Честно говоря, этому помогли об­
стоятельства. Пережив предательство московского окружения, повторю, он
надолго сохранил подозрительность к любым выдвиженцам из Москвы. Но,
рассуждая объективно, уже будучи Председателем Верховного Совета, он
еще раз был предан своим окружением, созданным вопреки его желанию,
продуктом компромисса, и это предательство было совершено уже истыми
провинциалами. Правда, то второе предательство, как, впрочем, предатель­
ство первое, нельзя делить по категоричной шкале: провинциалы — москви­
чи. Ельцина предавала особая порода людей — партийный и государствен­
ный аппарат. Они предавали шумно, с идеологической патетикой, самоут­
верждаясь в этом коллективном акте. Я помню то неправедное московское
судилище, когда каждый из поднимавшихся на трибуну, вытравливая из
себя человеческое, уточнял: «Как коммунист я настаиваю... как коммунист
я не могу молчать...» Это же самое повторилось спустя четыре года на Вер­
ховном Совете. Замысел предательства принадлежал опять же коммуни­
стам. Печальное совпадение, но это факт.
Назначению генерального прокурора сопутствовали сомнения. На стол
легли карты столичного и не столичного достоинства. У Степанкова были

конкуренты, но пост занял он. Ельцин остался верен своему замыслу: вме­
сте с собой ввести в политический фарватер новую генерацию молодых по­
литиков.
Степанков нервничал. Вообще-то ситуация, как говорится, из ряда
вон... Законопослушному генеральному прокурору предлагают арестовать
высшее руководство страны. Судя по лицу Степанкова, он ждал этого вы­
зова и боялся его. Когда Ельцин обрисовал ситуацию и спросил Степан­
кова, как он собирается это сделать, тот сказал, что он вообще этого сде­
лать не может без санкции генерального прокурора страны, но Трубин,
судя по всему, эту санкцию может и не дать, так как есть сведения о его
приказной телеграмме, в которой он требовал от местных органов проку­
ратуры полного подчинения ГКЧП.
— Я должен арестовывать союзное руководство, являясь прокурором
республики. Без санкции и поручения Трубина я этого сделать не могу.
Мне показалось, что Степанков не слишком сожалеет о невозможности
исполнения требования Президента.
— Ну что ж, — сказал Ельцин, — Трубин защищал Горбачева в бес­
смысленной ситуации, когда этого не следовало делать. Теперь ему все
карты в руки.
И Ельцин позвонил Трубину. Ельцин не спрашивал у своих собеседни­
ков, каково их мнение о ситуации, разделяют ли они. его позицию. Он пе­
реходил сразу к сути дела. И с Трубиным разговор повел в том же стиле:
— Мы вот тут сидим и думаем, что пора закону сказать свое слово.
Арестуйте вы этих преступников. Так же нельзя!
Я слышу, как трубка бормочет о каких-то юридических сложностях.
О том, что сначала парламент должен подтвердить факт попытки свержения
власти, или что-то в этом роде, о необходимости освидетельствования здо­
ровья Президента. Ельцин говорит очень спокойно и даже апатично. Сте­
панков показывает руками, как надо «дожать» Трубина. Ельцин смотрит
на Степанкова, толкует его жестикуляцию на свой лад.
— Ну не хотите сами арестовывать, дайте санкцию нашей прокурату­
ре. Степанков сделает все, как полагается. Он же без вашей санкции не
может.
Трубин снова начинает путаные объяснения. Вроде как Степанков име­
ет право произвести задержание, хотя и... Тут уже вмешивается Степанков,
говорит о нормативных 4 8 часах, после которых он не имеет права задер­
живать.
— Ну хорошо, — заключает Ельцин, — Степанков с вами встретится,
и вы все решите.
Ельцин чувствовал, как упирался Трубин. Да и смятение Степанкова
ему неприятно. Он хочет скорее закончить этот разговор. Он не настроен до­
мысливать, почему Степанков ведет себя так. С Трубиным все ясно, этот
еще не понял, как карта ляжет, вычисляет. В истории остаться намерен,
а вот вляпаться в историю — это уже нечто другое. Тоже гадает: зачем
полетели путчисты к Горбачеву, в каком качестве? Опасливость Степанко­
ва огорчает не меньше. Трусит, не настроен действовать решительно. Бо­
ится промахнуться: дам санкцию на арест, а они возьмут и победят.
Я рассуждаю на эту тему сейчас без желания кого-то уязвить. Один чело­
век прочел несправедливое свидетельство о его поведении в те дни и был
страшно расстроен. Все спрашивал меня: «Как же так, за что меня унизи­
ли?» Я старался успокоить его. Он был полон гнева и решил написать
письмо автору книги. И все было хорошо, все было искренне, но неожидан­
но он обронил одну фразу: «А может, это даже к лучшему, что обо мне
написали так...» Меня будто толкнули в спину. Он увидел мой вопрошаю­
щий взгляд и поспешил уточнить: «Я в том смысле, что мне наплевать,
к лучшему это или к худшему. Он сказал неправду, и я должен с ним объ­
ясниться». Возможно, все то, что я пишу,— к худшему для меня. Тем
более что мне не наплевать, как развернутся события. Но дело в том, что
всякое творчество, талант вне прагматичности, если они истинные.
Прагматичен профессионализм, но не талант. Таланту присущи свои исчер­
пывающие законы: самовыразиться вне норм, правил издательских требо­
ваний, выписаться, выговориться, как хочет и как может. Затем встать
перед зеркалом прагматизма и в своем воображении воспроизвести урон
твоей карьере, твоей любви, твоей свободе, твоему благополучию — слу­

чись написанному тобой быть изданным, выставленным, исполненным. Все
пройдет по коридору твоих мыслей. Это и есть самый страшный и трудный
для тебя момент. Не дрогнуть, не упасть перед самим собой на колени, все
довести до конца и оттолкнуть лодку от берега. Поймут, оценят — ты по­
бедил. Не поймут и проклянут — значит, ты оказался в другой части все­
ленной, это тоже судьба творчества. В таланте, как и в жизни, как и в том,
следующем мире, есть Рай и есть Ад.
Еще несколькими строчками возвращусь в август 1991 года. Спраши­
вали мы себя, что будет, если... Я не очень верю в списки, обнародованные
позже. Списки, конечно, составлялись. И неугодные лица выделялись жирной чертой. В этом традиция России и уж тем более России советской. Од­
нако предсказание этой пофамильной череды физического устране­
ния вряд ли сопоставимо с истинным замыслом. Скорее речь шла о поли­
тическом и общественном мщении, на которое рассчитывали клевреты
государственного переворота. Вся авантюра ГКЧП имеет несколько изме­
рений. С точки зрения большевистской философии, все совершенное впол­
не логично: народ бедствует — спасем народ, Союз разваливается — оста­
новим развал. Неважно, что право говорить от имени народа им, естествен­
но, никто не предоставлял. Им это делегирбвала якобы партия, которая, с
точки зрения руководства партии, сама до последнего времени была умом,
честью и совестью эпохи. Но что удивительно, и партия им этого не поруча­
ла. И съезд прошел недавно, и пленум, и ничего такого, чтобы...
Я помню слова Лигачева, сказанные в середине восьмидесятых, когда
началась пагубная для нашей экономики антиалкогольная кампания. Егор
Кузьмич сказал убежденно: «Мы должны спасти свой народ» (имея в виду
народ пьющий). Чуть раньше, приветствуя появление рок-музыки, тот же
Егор Кузьмич сказал,- адресуясь к руководству комсомола: «Мы должны
спасти нашу молодежь...» Вот эта убежденность в некой идеологическодиктаторской миссии, в обязанности спасти народ, а не управлять разва­
лившимся хозяйством страны, прибавлять человечности, а не идеологично­
сти, эта зашоренность сверхъявственно прозвучала на Конституционном
суде.
Как только на трибуну поднимаются бывшие вершители партийных и
государственных судеб, мы сталкиваемся с обнаженным догматизмом, где
даже скудная аналитическая мысль мечется в границах догмы. И каждый
из них: Рыжков, Зюганов, адвокат Иванов, Слободкин и сотни других,—
осознает, понимает, не может не понимать, что партия никогда не была
партией в общепринятом цивилизованном смысле, каковой должна быть
партия как единение свободное, терпимое и демократическое. Они наста­
ивают, чтобы разговор о КПСС шел не по нормам цивилизации, нормам
закона, а по нормам и принципам самой КПСС. КПСС никогда не была
правящей партией, противостоящей другим партиям и движениям. Она бы­
ла партией единственной, она была партией диктатурной, она была сутью
тоталитарного режима, его механизмом, его законодателем, его надзором.
Тогда следует упрек, что Президент России, накладывая запрет на де­
ятельность партии, на ее имущественное преобладание, убирает оппозици­
онную силу, якобы противоборствующую власти, — это умышленная под­
мена понятий, сужение задачи президентских указов до уровня своего дик­
таторского мировоззрения, каковым всегда было мировоззрение партийных
функционеров. Они истолковывают указы Президента России, как если бы
авторами подобных документов были бы они сами, а значит, и цель этих
документов — уничтожить, запретить, лишить жизни, а именно так во все
времена партия, а значит, к государство (оно и было партией), поступала
с оппонентами, несогласными, инакомыслящими. Их растаптывали, лишали
работы, свободы передвижения и свободы общения. Ничего подобного в
указах Президента попросту не было. Следуя медицинским аналогиям, рак
как заболевание — всегда физическая оппозиция здоровому организму.
Так и в этом случае. Утратив власть, партия не пересмотрела свой внутрен­
ний уклад, не повернулась в сторону демократических институтов. Все про­
изошло как раз наоборот. Партия обвинила в утрате своего прежнего ав­
торитета либеральное крыло. Буквально с первых минут своего нового
положения заняла бескомпромиссную позицию практически ко всем демок­
ратическим процессам, происходящим в России. Указы Президента не без­
укоризненны — это очевидно. Они результат действий в реальных условиях

переворота. Упразднялась не оппозиция, а диктат, всесилие, побудитель
тоталитаризма, имущественное преобладание одной из партий. Выравнива­
лись стартовые возможности для всех политических сил общества.
Характерно, что все шаги ГКЧП, от замысла до воплощения, выстра­
ивались не в пределах закона, Конституции, а в диапазоне партийных догм,
которые нутром этих людей и воспринимались как высший устав, ибо на
протяжении всей их сознательной жизни, за исключением полутора послед­
них лет, иных принципов не существовало. Некое право, дарованное свы­
ше: спасать народ, вести его, устанавливать пределы его чувств и желаний,
наводить порядок, вернуть распределительную пайку, держать народ в стро­
гости. Хватит этой демократии, «допрыгались»!
С точки зрения привычных внутрипартийных традиций эти люди по­
ступали мужественно. Ну, а что касается Генерального секретаря партии —
мы не говорим о Президенте, Верховном Совете, — ничего предосудитель­
ного здесь нет, все в пределах партийной истории. Одного заставили сос­
латься на нездоровье и оставить руководство партией (уход Хрущева),
другого объявили нездоровым с некоторым опережением — опять же во
благо партии, которая, по их мнению, два года работала в режиме самораз­
рушения по вине Горбачева. Я полагаю, что действия ГКЧП раз и навсегда
развенчали миф о партии — авторе перестройки. Исторически, и мы уже об
этом говорили, в России реформы, да и не только в России, всегда начина­
лись сверху. В 1 9 8 5 году верхом считалась партия, другого верха попросту
не было, значит, дело не в партии, а в принадлежности к высшей власти
узкого числа партийных лидеров. Партия же, ее преобладающая консерва­
тивная масса, ее аппарат всегда противостояли реформам. Меньшинство
власти боролось с ее реакционным большинством за реформаторский курс.
Именно поэтому с 1 9 8 5 по 1 9 9 0 год включительно никаких реформ не бы­
ло, были нескончаемая череда разговоров о реформах и создание образа
страха перед их последствиями. Энергия по разрушению старых структур не
переливалась в энергию реформаторского созидания. Она оставалась нево­
стребованной, а потому, требуя выхода, стала искать нестандартные, а по­
рой и противоположные пути.
(Продолж ение следует.)

6. «Октябрь» № 4

Вадим

о в ы е

ПЕРЕЛЬМУТЕР

с т и х и
Зазеркалье
Забудут? — вот чем уди ви ли ...
Ахмато в а

Несбыточных идей смеркающийся пыл.
Несрочные дела, подернутые ленью.
Как будто я живу в зеркальном отраженьи
По отношению к тому, что пережил,—
Куда уже не долетает ветер с юга,
Где я когда-нибудь засяду за трактат
С титлом: «Поэзия как точная наука»,—
Цитатный гул под аккомпанемент цикад.
Но посреди осенне-зимнего сезона,
Где дятел отстучал и чиж отсвиристел,
Оказывается единственно весомо
Не то, что говорил, но что сказать хотел.

/

В неутомимых поисках духовной пищи,
Где, кажется, еще чуть-чуть — и быть беде,
Сподобил же Господь попасть на толковище
Про то, кто виноват? что делать? и т. д.
И всяк желающий спасать чужие души
О Чаше молится, но жаждет волшебства,
Пока не зазвучал четвертый крик петуший.
А дальше хоть потоп. Хоть не расти трава.
Как будто череда бессвязных совпадений
Для каждого — закономерный путь земной.
И тени за спиной, и тени предо мной,
И встреча, может быть,— всего лишь сгусток тени,,—
Затем, что, хоронясь и обитая в нем,
Не экономя, но и не деля со всеми
Без лишней щедрости отпущенное время,
Мы так близки с тобой, что нс разлить дождем...
Деревья и кусты по-зимнему корявы.
И внятно видится забредшему сюда
Во всем неутоленное желанье славы
И нежелание раствориться без следа.
В гордыню этакую впасть, помилуй, Боже.
Мне думается, что по завершении дней
Среди забытых, вероятно, веселей,
Хотя бы потому, что их, пожалуй, больше...
1994

Опечатки
Из «Стихов на полях»
В зеркалах и строчках множась,
Ищет славы сладкий след
Похотливый музоложец,
Элегический поэт.

Ну, а там, куда уйти мы
Думали, наперерез
Нагло прет необратимый
Истерический прогресс,

Но слабеет с годом каждым,
Потому что нипочем
Не пронять ему сокраждан,
Разве только кирпичом,

И над ним по доброй воле
На заоблачный постой
Старый дог плывет в гондоле
С догарессой молодой...

Ибо всякое мгновенье
Новоявленная сыть
При всеобщем ожлобленьи
И сама не прочь повыть.

Вот и всё. И что в итоге?
Ночь, как водится, тиха.
А пустыня внемлет Гоги.
Нынче кто же без греха!

И от мала до велика,
Вплоть до самых до старух,
Безъязыкая музыка
Тешит мужикальпый слух.

И в привычном непокое
О житье да о бытье
Здравствуй, племя молодое,
Незаконное!..
1994

Noli!
Поутру Москва белым-бела.
Звон асфальтовой промерзлой глади.
Пребываю с ближними в разладе,
Ибо погружен в/свои дела —
В те, которых неясна природа
И, как говорится, от народа
Страшно далека... И никому
Ничего не должен, кроме денег.
Не попутчик — только сомгновенник,
И случайный, судя по всему.
На пустынный разворот тетради
Искоса ложится тень крыла.
Погоди, помедли, Бога ради! —
Отойди от моего стола.
1994

Побережье
От замыслов, тянущихся в никуда,
Вернее — куда уж и вовсе не надо,
Опамятоваться пора бы, когда
Опять у порога стоят холода
И ждут не дождутся конца листопада.
А может — конца безуспешной вполне
Погони за собственной тенью
В какой-то семижды седьмой етороне,
Где все происходит со мной — и во мне,
Где хуже не может и быть совпадения,
Где веско и вязко и словно сквозь сон
Неведомо что искупая,

Ни зреньем, ни слухом не обременен...
Но вечной музыкой новейших времен
Скрежещет по жести ножовка тупая.
Но стройным умозаключеньям вразрез —
Соринка, заноза, помеха:
Не все ли равно ли, со мной или без
Сквозит за деревьями призрачный лес
Рассыпчатым отзвуком птичьего эха.
И если задуматься — в чем виноват? —
Судьба понемногу пошла бы на лад, но —
Когда за спиною покинутый ад,
Томит искушение глянуть назад —
И, значит, вернуться в него безоглядно,
На тот вечереющий берег морской,
Где только минувшее мило —
И, стало быть, длится... Да мне-то на кой
Гремучая смесь эйфории с тоской,
Которая все затопила...
1994

Затмение
Из «Стихов на полях»
Бог весть который год
У времени в плену
Привычен, как полет
Из пушки на Луну —
И, в сущности, пустой
С эпохою скандал:
Кто помереть, а кто
Родиться опоздал
И очутился тут,
Где был от «а» до «к»
Низвержен в неуют
Двойного бытия,
Где разбирает смех
И пробирает стыд,
Где каждому из всех,
Быть может, предстоит
Узнать, на что горазд,
Когда из света в мрак
Все возвратится, как
Сказал Экклезиаст.
Ну, вот хотя бы взять
Отечество свое:

Есть время обретать —
И покидать его.
Не слишком ли всерьез
И всякий раз врасплох
Сбывается прогноз
Лишь тот, который плох? —
То ливни, то снега,
И ни опоры нет,
И даже Архимед
Не сыщет рычага...
А кто остался цел
Среди кромешных зол
И кто переборол,
Верней — переболел
И мор, и меч, и глад,
Тот и на склоне дней
Не сделался богат
И славен. Хоть убей.
И надо всей страной
Восходит, как луна
Ночною стороной,
Усмешка Щедрина.
1994

Мифология
Он трижды начинал сначала ,
Но провидение само
Неотвратимо превращ ало
Его сокровищ е в дерьм о ...
А ркади й Штейнберг

В заботах суетного дня,
Хоть зуб неймет, да видит око,
Что Залад вреден для меня,
Поскольку свет идет с Востока,
Где не спеша блуждает глаз
По всяческим пескам да глинам
И каждый третий, как Мидас,
К своим привык ушам ослиным,
Смирившись и сойдясь на том,
Что высунутся, как ни прячь их.
И одноглазый средь незрячих
Вполне достоин быть царем,
Верней, судьей в игре без правил.
И каждый третий, как Пш1ат,
При случае помыться рад.
И каждый Савл— грядущий Павел.
Где неизменно существо
Империи — не зла, так страха, —
А Е озле тр о н а — н и к ого
Из т е х , п о к о м н е п л а ч е т п л а х а .
И мне, по правде говоря,
Весьма загадочна порода,
Что вновь и вновь, не зная брода,
Спешит на зов поводыря —
И бредит призраком свободы,
Когда встают наперерез
Нерасступившиеся воды,
Неосыпающийся лес.
А в небе лучезарно-синем
Крестообразный самолет
Как будто напоследок шлет
Большой привет родным осинам.
1994

Вопрос
Мозаика изгибов и углов,
Нельстивые черты автопортрета —
Осколки ритмов, да обрывки слов,
Да над собою пиррова победа,
После которой только и делов,
Что редким дачным днем на склоне лета
Следить змеиный след велосипеда
И слушать зов кукушкиных часов...
Обозначают будущую участь
Утраченные лётность и плавучесть,
Когда легко и сразу набело
Захлестывает, как петля арканья,
Миг истины, момент самопознанья:
Не — почему? но — что произошло?
1994

Памяти Георгия Шенгели
Отнюдь не первый ученик
В искусстве подыгрыша сильным
Как видно сызмала привык
Ни у кого не быть посыльным,
В то время как его двойник
Эпохе стал приемным сыном.
А надвигающийся мрак
Дурманил грозовым озоном
В краю неисчислимых благ,
Где всяк распределен по зонам,
Где обречен, кто жить не смог
Одическим чистописаньем...
Но, подводя всему итог,
Колесный след сменился санным.
Но спор пера и топора
Решен в бесчестном поединке.
И вот уже справлять пора
По Несвершённому поминки.
И не дается без запинки:
«В надежде... славы... и добра...»
'

1994

Гармония
Пьеса для двух исполнителей
Из «Стихов на нолях»
Началом двадцатого века
Прошли — и оставили след
Поэт по фамилии Цензор
И цензор по кличке Поэт.

Едва ли они понимали,
Что, видимости вопреки,
История литературы
Игралась в ‘четыре руки,

В какой-то, по общему мненью,
Чреватый триумфом журнал
Один сочинял вдохновенно,
Другой вдохновенно марал.

Что, судя по сказкам,
без мертвой
Бессильна живая вода,
И разве что призрачность эха
Способна дожить до суда,

Настроены непримиримо,
Но общее дело верша
Чернильной строки
столкновеньем
И красного карандаша,

Когда молодой летописец,
Варяг или, может быть, грек,
Эднажды со слуха запишет:
«Они дожевали свой век...»
1994

Июнь 1994
Пульсирующий след чернил
Да голос, сорванный на вдохе,
Который нам изобразил
Глубокий обморок эпохи.
Но тот, кто это пережил,
Проворно склёвывая крохи,
Готов поверить, что есть сил,
Что, .мол, дела не так уж плохи,—

И заниматься дотемна
Самовнушеньем, что видна
Одна, но светлая примета,
Й, никуда не торопясь,
Месить воронежскую грязь
Простуженного лета.
1994

Дым
Когда кругом звучат
Восторги. несвободы,
А жаЛкий результат
Оправдывают годы
Надсадного труда
Со всеми и всегда,—

И наблюдать в дыму
Агонию столетья
Попытка ни к чему
Вторая или третья,
Затем что мир иной
Доступен и с одной.

Не болыю-то в чести
Небрежно-легкий гений,
Чья жизнь прошла среди
Своих же отражений —
И тем была сполна
Одухотворена.

Ну, разве что строку
Оставить бы на этом
Летейском берегу,
Минувшим днем согретом,—
Не сетуя на то,
Что не прочтет никто.

В бормочущем краю
Он изъяснялся странно:
Стакан мой мал, но пью
Из своего стакана,
Рискуя налегке,
Рисуя на* песке...

А, впрочем, химик прав
И безнадежна фраза,
Что двуедин состав
Графита и алмаза.
И в никуда-нибудъ
Ведет словесный путь.
1994

Мих а ил

Уб и й ц ы
ду ра ки

ЛЕВИТИН

вы

РЕКОНСТРУКЦИЯ РОМАНА

Единственный правильный по своему напи­
санию роман, это мой, но он плохо написан.
Л, В в е д е н с к и й
Какая может быть другая тема
чем смерти вечная система.
А. В в е д е н с к и й .
Кругом возможно Бог.

Y

БИИЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
“
Если бы от меня остались такие три слова, все было бы спасено.
Произнеси их в тишине — и вырастет дерево.
Произнеси их про себя — и ты прозреешь. А прозрев, увидишь его,
Шурку.
И поймешь — почему без запятых и всего три слова. Потому что нет
других слов на свете. Только эти.
Все в окружении милой смерти, не дающей ответы на вопросы.
Да, да, роман пропал, но название-то сохранилось, но жизнь-то была.
Ах, какое там название, какая жизнь?
УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
Три слова, в которых спрятано все. Какое богатство для сочувствую­
щего.
У меня очень мало шансов восстановить роман, от которого остались
три слова и обрывки записанных друзьями метафор, жизнь, от которой
не осталось даже запаха папирос «Казбек», свидетелей нет, но осталась
сама жизнь, она летит навстречу, свидетельствуя о бессмертии без еди­
ного слова скучной тошнотворной правды. Хлопья жизни в тишине на по­
роге бессмертия, опустившиеся мне на плечи. Пепел.
Выделенные слова принадлежат не мне. Это трупики слов, вынесен­
ные из огня Шуркиным другом. Обугленные, когда-то нуждающиеся в теп­
ле, в нем же рожденные слова.
Так что романа нет. Теперь надо ждать, когда и это; написанное, ис­
чезнет. Если он вдруг найдется — забери, выброси, потеряй, перечеркни,
забудь. Не жалко.
Но пока он не найден, сойдет и мой, самозваный. Знаю — душу не ук­
расть, гений, форму. Придется пользоваться своими. Главное, чтобы не о
себе — о другом. Понять другого. Через отказ от себя, своего опыта. Это
очень трудно. Понять через другого, чего хочет Бог от тебя. И ответить.
Ласковое Шуркино письмо, ласковое, грациозное, поощряющее жизнь на
глупости.
Запомним: УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ. Название должно жить. Для ко­
го-то это не купол, висящий в воздухе. Для меня — купол.
Щурка, ори, ори рождаясь, выпадай в бессмертие, бессмертный Шур­
ка, так любящий ее, так любящий ее, так любящий ее. Жизнь.
Мы дальше слов шагнули в жизнь.

Часть первая. С Л О В А
Рождение линии
Это довольно серьезная вещь — плавание в материнской утробе, это
довольно серьезная вещь — плавание в утробе, полной звезд.
«Ставлю один к десяти, что не выйду отсюда так просто. Да и стоит
ли отсюда вообще выходить?»
Он посмотрел на самого себя — ну, мальчишечка, барахтающийся в
луже, поплавок, поглупок, игрушечка.
Он уже привык к этой густой эластичной массе, к этой луже, полной
звезд и подводных гадов. Они подплывали близко и таращились, они были
возмущены его поведением. Их никто не ждал там, наверху, они просто
составляли ему компанию, пока он сидит здесь. А потом, когда уйдет, ум­
рут, так и не узнав — чего ради.
Этот младенец сжирал все, как китенок, весь планктон, все питатель­
ное, чем была эта однородная светящаяся масса насыщена. Безмятежный
китенок, очень скоро ему предстояло потрудиться, а он кувыркался, при­
вязанный к поводку пуповины, занимаясь собой. Он ловко устроился. В нем
не было смысла, но было желание, и никакого Бога он не видел, только
светящиеся точки звезд. Гады завидовали его плотности, чуду преобра­
жения. С ним постоянно что-то происходило — он менялся. Невозможно
было причинить ему зло, потому что он менялся и ты уже не понимал —
кому причиняешь зло, в кого целишь — в маленькую трепещущую мидию
без панциря или в добродушного увальня-китенка. В стране без солнца
он менялся так быстро, будто жил под солнцем.
Плыви, мальчик, плыви, следи за сюжетом собственной жизни. Он
прекрасен, не пропусти детали, их множество, они неповторимы. Они ис­
чезнут вместе с тобой. Ты сосредоточился? Ты увидел? Удачи тебе!
Уже тогда он понял, что ему дано разглядывать самого себя и проти­
виться этому дару не стоит, надо благодарить. Правда, кого благодарить,
он так и не узнал.
Здесь не было событий, здесь было что-то совсем другое, что он по­
том искал всю жизнь. Время.
Время жило внутри матери, а он-то гадал потом: куда оно делось?
Оно жило внутри нее и вместе с ней умерло, но он-то умер раньше
собственной матери, а пока жил — все искал это оставленное, забытое,
вскормившее его Время.
Он лежал в ее крови, на подстилке из ее крови, на каком-то мягком
кровавом войлоке, в кровавом гнезде, у него было все, все, что нужно птен­
цу, оболтусу, эмбриону, вот только носового платка не было, но зачем здесь
платок? Пожалуй, не хватало впечатлений, он уже как-то привык, при­
смотрелся. Жизнь монотонна, как вода, но иногда что-то обрушивалось на
тебя сверху и ты слышал гулы — гулы двух жарко бьющихся сердец. А он
был третьим сердцем, прислушивающимся к их близости со смутной до­
гадкой, что наверху происходит что-то запретное, способное нарушить его
покой, однообразие любого покоя. И тогда поднимались волны, гадов раз­
брасывало, его начинало слегка мутить.
Эти толчки извне были нечасты, но повторялись в одном ритме и с та­
кой настойчивостью, что он стал их ждать, как раньше ждал часа кормле­
ния местным планктоном. Что это было?
Он зависел от этих движений любви, как парусное судно от попутного
ветра.
Он был сам суденышком, проглоченным китом.
Руки — весла, ноги — киль, головка — нос жорабля, попка — корма,
что-то болтающееся между ног — якорь, вернее, пока еще маленький не­
надежный якорек.
Он не погиб, он просто в гавани, в гавани, сотрясаемой ударами моря
извне и ветром, гавани, где лодки, как друзья, трутся бортами, а паруса
склоняются друг к другу, чтобы пожаловаться.
Все знали, что умирать не стоит, кроме него, который вообще не знал,
что можно когда-нибудь умереть.
Он был глуп и безмятежен. Он был достоин звания эмбриона, обол­

туса, младенца, птенца. Они дали ему имя. Однажды он проснулся и об­
наружил, что уже назван, они дали ему имя до рождения.
«Бессмертный Шурка» — светилось вдоль борта.
А впереди были маяк и неизвестность, а он уже был назван — впрок,
навсегда. Ему предстояло вернуться сюда и не раз, а если так, то зачем
было и выходить?
Он еще не знал, что будет всю жизнь благоговейно прикладывать ухо
к женскому животу, чтобы услышать зовы того таинственного мерцающего
мира, и услышит их только однажды, когда тот, другой, его сын, подаст
звук или" попытается поделиться своими размышлениями с ним, бессмерт­
ным Шуркой.
Он хотел сказать сыну, что бояться не надо, можно даже не спешить,
потому что мало ли что.
Он хотел сказать, что забыл в этой утробе столь нужные ему сейчас
слова и некоторые догадки.
Он хотел сказать, что вообще не нужно спешить, но боялся, что ре­
бенок ему поверит и не родится*
«Ставлю один к десяти...»
Он попытался представить себя со стороны. Их глазами. Глазами га­
дов. Для них он сам был гад, урод, чудовище, привилегированное чудови­
ще. А того, что мал и мил, они не замечали. Они были крепки в своем
отношении к нему, принципиальны.
В конце концов они смотрели на него сквозь толстые очки-иллюмина­
торы, а он был безнадежен, да, да, безнадежен.
Волна накрыла его с головой, и он смирился.
Он был бессмертный Шурка, с этим ничего не значащим названием,
с этим чужим претенциозным титулом. Они лишили его скромности в один
миг, когда дали имя. Дальше он мог жить, потупя глаза, но имя светилось.
И все было бы не очень хорошо, если бы вместе с ним не рождались
слова. Первым родилось слово «младенец», затем «урод», затем остальные.
Они рождались с тем же достоинством, в тех же муках, что и он.
Они имели такое же право на жизнь. Это были мощные корневые
слова, из них можно было образовывать фразы, понятия, а из него еще
неизвестно, что подучится.
Он плавал среди слов, звезд и подводных гадов. Открывал рот, и сло­
ва сами проходили в горло. Достойно, важно. И рассаживались на жердоч­
ках, как петухи, чтобы заорать в должное время. Они рассаживались, как
куры, чтобы болтать о своем, не обращая на него внимания. О, как он их
уважал за это, как уважал!
Чужая независимость его потрясала. Будь то независимость глаголов
или людей — все равно, он всегда подозревал мир в отдельности.
Происхождение слов интересовало его больше, чем собственное.
Сначала он не различал их от прочего сброда. Они были звуки. Потом
стали слова. Стали видны, как капля воздуха в вакууме. Как шар. И, как
мокрый шар, не дающиеся в руки. Они скользили, как женщины, взмок­
шие от любви.
Они опускались на губы, губы пухли от счастья. Язык вытягивался,
подбрасывал их, как морской лев в цирке, такой же скользкий, мокрый.
Они привыкли к нему, он к ним. Они были родственниками.
Слова раскладывались на корни, приставки и суффиксы. Случайный
урок, забытый урок материнского лона. Родная речь.
Сухие руки находили их в воде и душили. Рубаха засучена до лок­
тей, а из локтей руки с обезображенными преступлением пальцами находи­
ли и душили.
Что мог сделать он, не родившийся еще мальчик, что мог сделать?
УВИИЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
Он только старался запомнить их лица, воспринимал звук как заве­
щание.
. Сухие руки лишали его слов-друзей, и потому, когда ушла вода в не­
известном направлении, а он остался стоять на твердом дне материнской
утробы с ботинками на шнурках, перекинутыми через плечо, вглядываясь
во тьму, где, по его предположению, грозно затаилась ушедшая вода, ему
уже было ничего не страшно. Просто стоял и вглядывался. Предполагая,
что сметет, зная, что сметет.

И когда в полночь волна вернулась, чтобы ударить его и закрутить,
он поддался ей и выпал из матки весь, будто выбил дверь плечом^

Линия детства
БЕРНБЛИК-БЕРНБРОК. ПЛАН ПУТАНЫЙ.
ЖИЛИ-БЫЛИ ДВА ВРАГА. Э.Т.А. ГОФМАН... ТРАДИЦИЯ ПРО­
ШЛОГО ВЕКА? ДА ДА СЪЕЗЖИНСКАЯ.
Бернблик-Бернброк, эти перекатывающиеся во рту биллиардные ша­
ры, постукивающие друг о друга, подшипничек, Бл-Бр-ик-ок, из пустого в
порожнее, война звуков, мнимых разниц, погремушечка, пузырьки звуков.
Фонетические распри, они мне неинтересны, но они есть, созревают и
лопаются, как бульбы на губах младенца, как урчание желудка, глухое,
далекое, угрожающее всем и в особенности бессмертному Шурке позором.
Бернблик-Бернброк, мальчику часто снится, что они примирились, бе­
жит на лестницу посмотреть, но это всего лишь сон. Пожилые важные гос­
пода благородного фонетического происхождения, они спускались по лест­
нице, не прикасаясь к ступеням, они выходили из подъезда незамеченны­
ми, направление их пути невозможно проследить, хотя сами фигуры пред­
полагались, даже виднелись.
Действительность просвечивала, как вода.
Они были квартировладельцы, они были гинекологи. А он мальчик,
живущий посередине; они были имитаторы жизни.
Мальчик принюхивался к Бернброку. Бернброк несся по лестнице в
облаке тончайшего запаха, благоухал Бернброк, опьяняя Шурку, он был
помещен в другую среду, он был, возможно, елкой.
Запах вился вокруг Бернброка. Шурка принюхивался, как кот. Он
уличал Бернброка в похищении запахов. Единственное преимущество Берн­
брока над его врагом — благоухание.
Бессмертный Шурка водит по врезанной в дверь медной табличке ру­
кой. Бессмертный Шурка наблюдает, как пятилетний мальчик, возможно,
тот же бессмертный Шурка, водит пальцем по медной табличке, восстанав­
ливая в памяти алфавит: Б-Е-Р-Н-Б-Л-И-К. Это стало его судьбой — ви­
деть себя со стороны, спасением.
Он был отмечен интересом к себе самому.
Девочка поднимается по лестнице. Она идет тяжело. Она вздыхает,
как очень старая женщина. Она беременна. Она идет на аборт к доброму
доктору Бернброку. Все договорено. Все ли договорено?. Может быть, она
еще родит здесь, на лестнице, как кошка, а потом будет искать помойное
ведро, чтобы засунуть туда плод, и, оставляя пятна крови, мчаться вниз,
хватаясь за перила?
А утром Вера Аркадьевна обнаружит младенца в помойном ведре и
начнет колотить в двери доктора Бернблика.
— Вы убийца, убийца.
— Это не моя работа, — спокойно скажет вышедший Бернблик. — Это
выкидыш. Она не донесла.
— Все равно вы отвратительны. Если бы у меня была дочь, я пуга­
ла бы ее вашим фото.
— Это не моя работа, — повторит Бернблик, закрывая за собой
дверь. — Обратитесь к господину напротив.
И укажет на дверь Бернброка.
А потом за Верой Аркадьевной приедет карета скорой помощи и за­
одно увезет вытравленный плод.
Покачиваясь, стоит Бернброк, мутными глазами смотрит в пролет
лестницы вслед уходящим.
— Что нужно этому Бернблику? — спрашивает он. — Неужели день­
ги? Сколько денег может иметь один человек?
И с многозначительным жестом бессребреника <— рука над головой —
возвращается в свою квартиру.
А девчонка воет за мусорным баком во дворе противоположного дома,
она ждет подругу всю ночь, ждет, чтобы остановить кровь, ей так не хо­
чется умирать, она уже не помнит, что случилось с ней на пути к Берн­
броку, но увидеть того, кто посоветовал ей к нему пойти, она хочет.
Но он, тот, уже совсем далеко, совсем непричастен, он, тот, переплы­

вает реку на другой берег, чтобы пройти в деревню, где его ждет такая
прелесть, такая прелесть, как он влюблен, даже страшно.
Вот она в небе, надпись,— марлевой повязкой — УБИЙЦЫ ВЫ ДУ­
РАКИ.
О существовании надписи так высоко Шурка не знал. Просто что-то
грустно отозвалось в сердце, когда он взглянул на небо.
И сложилбсь — УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
Говорят, что где-то в овраге на Васильевском нашлй гроб с хорошо
одетым, удобно возлежащим господином. Говорят, что личность покойника
установить пока не могут, а хоронить уже пора, говорят, что подозревают
перепившуюся родню и полиция справляется: у кого когда кто умер и где
захоронен?
Обещают найти и наказать, а пока гроб выставлен на всеобщее опо­
знание посреди Петербурга, рядом с Исаакием.
Говорят, что детей туда не пускают, да если бы даже и пускали, он
бы не пошел, никогда не пошел бы, потому что ему совсем неинтересны
мертвецы. РАЗГОВОР О ЗАРЫ ТИИ ПОКОЙНИКА. Живые тоже неинте­
ресны, особенно когда они ссорятся.
Ему интересен только он сам, бессмертный Шурка, подглядывающий
из окна за звездами. Вот они мигают ему, он — им, они — ему, он — им.
Какой-то нервный тик у ребенка!
— Будет Бал, — говорит ему звезда.
— Будет, будет, — вторит он ей.
— Тебя пригласят, — подмигивает ему вторая.
— Я знаю, — отвечает бессмертный Шурка. — А кого пошлют пригла­
шать меня?
— Гонца,— отвечает третья звезда.
— Военного гонца? — спрашивает Шурка.
— Военного, военного.
— Поручика с аксельбантами?
— Непременно с аксельбантами.
— М. Ю. Лермонтова?
Тут звезды не знают, что и ответить, они, стыдливо прикрываясь ту­
чами, исчезают.
А бессмертный Шурка видит, как бессмертный Шурка достает из-под
подушки пухлый том в зеленом гвардейском переплете, водит пальцем по
буквам и читает, восстанавливая алфавит: Л-Е-Р-М-О-Н-Т-О-В М. Ю.
Звук темноты совсем не хуже звуков дня я есть и нет меня я есть и
нет меня и нет меня... меня... меня...
Когда появились цыгане, бессмертный Шурка не заметил, но они по­
явились и, оставив за собой гулко лающую парадную дверь, ворвались в
квартиру не то Бернброка, не то Бернблика, а на площадке остался кро­
шечный трехлетний цыганенок с папироской во рту. Он курил завзято, на­
сыщался собственной дерзостью и дымом, он был трын-трава. Увидев, как
глазеет бессмертный Шурка, вынул папироску изо рта.
— На, кури. Кури, не бойся, я еще стрельну.
Слюна трехлетнего цыганенка проникла в бессмертного Шурку, он
затянулся, обжигая легкие.
— С года курю, — сказал цыганенок. — Казбек. Они у меня вместо
соски.
И захохотал хрипло. Бессмертный Шурка дискантом тявкал ему в под­
дан. Папироска переходила из рук в руки. Было тепло и душно.
— Клавку привезли, — подмигнул цыганенок. — Хористку.
— Рожать?
— Ну! Царь привез.
— Сам цар£>? — взвизгнул бессмертный Шурка.
— Сам. Наш царь, цыганский.
— А кто отец ребенка?
— Да так, гость один, поэт, набаловались. Сначал пусть родит, а по­
том ее убьют.
— Почему убьют?
— А ты не понимаешь? Она нечистая. А ты бы что с такой сделал?
— Я бы? Простил.
— А царь убьет, ей уже не петь, — сказал цыганенок с явным удо­
вольствием и сплюнул вниз окурком.

— И маленького? — с тоской спросил бессмертный Шурка.
— Ты дурак. Цыгане детей не убивают. Маленький будет жить с на­
ми. А Клавку убьет.
— Почему же тогда не этого... поэта?
— Поэт — мужчина, гость, русский, а она должна отвечать за себя,
она цыганка.
— Вы богаты?
— Золотом платим...
Оба прислушались. Рождался мир за дверью не то Бернблика, не то
Бернброка, мир обреченного материнства.
Перед тем, как вести на бойню, у коровы бережно принимали телен­
ка, уже зная, что выкормит его другая, и крик младенца — это всего лишь
предсмертный крик его матери. Все уже было решено.
Ее вели по лестнице два цыгана. Вели сурово, как на закланье. Вели,
как незнакомую.
Она помещалась между ними вся — тоненькая, смуглая, с отчаянно
несчастным лицом. За ними приземистый кудлатый человек с лицом царя
нес что-то, закутанное в платок. Нес, прижимая к груди, как достояние.
Они шли, будто отсчитывали шаги. А потом они запели, на то они и цы­
гане, чтобы петь, а мы поэты, чтобы слушать. А потом они запели — от­
чего мороз по коже и стало страшно жить дальше, потому что ты никогда
не узнаешь, откуда берутся такие песни и куда уходят.
Они забрали с собой песню, грешницу, ребенка, рожденного от поэта,
оставили пестрый воздух с кислинкой и взгляд, брошенный в сторону бес­
смертного Шурки, мол, оставайся и помни, а мы пойдегд. Он всегда любил
в цыганах надежду, нашествие любил, нашествие надежды.
Казалось, после них на ступенях должен быть рассыпан цветной сор.
Но бежал кто-то следом, какой-то сказочник и все подбирал, подбирал.
Жизнь уплывала из подъезда, цыганка шла быть убитой, несли ребен­
ка, как песню, оставался в подъезде запах табака.
Мир пестрел и раскачивался. В подолах их юбок скрыта опасность,
опасность-старуха, скряга-опасность. В подолах их юбок спрятан нож. Или
руки, хитрые руки, многорукие цыгане, метель подолов, праздник.
Желанная, она уходила в традицию, дверь на улицу была открыта,
уходила в традицию — быть сначала любимой, потом убитой.
Петербург качался над цыганами, как чумной. Петербург — город чу­
мазых павлинов, павлинов в саже, посаженных в золотые клетки, рассмат­
ривающих себя, узников, с восторгом. Са-мо-дер-жа-вие.
Мальчику нравилось жить на свете рядом с Бернбликами и Бернброками, в эпицентре событий, рядом с гинекологами, так он был в курсе
военных действий.
ГРИША ИЗ УМ ЫВАЛЬНИКА И ОБРАТНО. ПРИЕМ, ПОСЛЕ КО­
ТОРОГО ЖДЕШ Ь ПОДОБНЫХ.
Нет, не Гриша — бессмертный Шурка из умывальника. Била толстая,
как пуля, струя воды, он прыгал под нее и всасывался умывальником. Он
становился невидим для тех, кого оставил по эту сторону, и возникал, ози­
раясь, уже в чужой квартире, на чужой кухне, если там струи не было.
Он возникал и вел себя как хозяин. Потому что вещи были чужие,
то есть не принадлежали никому. Если ты не знаешь их хозяев, то они
ничьи. Это была психология начинающего вора, но он не знал об этом.
Бернблика или Бернброка были вещи? Какая разница?!
Они были извлечены, валялись повсюду, они были ценны своей от­
дельностью, они не имели никакого отношения друг к другу: ни цельной
пары башмаков — одни левые, ни одной, совпадающей по цвету пары пер­
чаток, ни одного журнального начала романов, только окончания.
Что удивительно, здесь и не пахло женщинами, они сюда не прихо­
дили, сюда приходили отчаянье и боль, а это так несочетаемо с женщиной,
так незаконно.
— Хочешь выпить? — спросил Бернброк. — Это вермут. Очень хоро­
ший вермут.
— Я еще маленький.
— Детям полезно. Ты же рыбий жир пил?
— Пил.
— Ну вот.

Бернброк достал из серванта зеленую рюмку и, как густое лекарство,
влил туда несколько капель вермута. «
— А я не превращусь? — с надеждой спросил бессмертный Шурка.
— Превратишься. В жалкого пьяницу и посрамленный уйдешь из дома, но не навсегда, ты будешь возвращаться, чтобы распить со мной еще
рюмку такого же вермута. Ну, за твое возвращение в отчий дом.
Мальчик выпил.
— А теперь ступай. Я включу струю — и ты исчезнешь. И, пожа­
луйста, не делай так больше. Дети не должны пить краденный у чужих
вермут, проникать в чужие квартиры. Ты плохой мальчик, ступай, исчез­
ни, как дурное воспоминание. И если ты обещаешь мне больше не пить,
я ничего не скажу твоей маме.
О льстивый, коварный, подлый Бернброк!
Он включил кран, и струя вбила бессмертного Шурку в умывальник,
смылачего пребывание в чужой квартире, о вермут.
ПРИЕМ, ПОСЛЕ КОТОРОГО ЖДЕШ Ь ПОДОБНЫХ.
По ночам ой слушал войну. О нет, нет, кроме бессмертного Шурки,
никто не знал, что идет война, все думали, что это тяжелый трамвай за­
ставляет дребезжать посуду или эхо далекого землетрясения, но это была
настоящая война.
ДРАКА НОШЕЙ С НОЖАМИ, ВИЛОК С ВИЛКАМИ, ЛОЖЕК С
ЛОЖКАМИ.
Они были равны и непримиримы, они были воинство, они были ры­
цари, лежащие плашмя. Им все равно нечего было делать, некого убивать,
и, невостребованные, они убивали самих себя.
Это были приборы на дни рождений, праздники, дареные приборы, они
не хотели дожидаться, когда их извлекут из футляров. Они убили люби­
мую Шуркину ложку. Они начали войну сами, без объявления, ночью. Как
отпетые негодяи, как рыцари, как мертвецы. Они звенели, безжизненные,
будто не воевали, а веселились, в их звоне была надежда, надежда на
легкую смерть от шального ножа, шального удара, они были налетчики,
а он, прислушивающийся к дребезжанию и лязгу, мальчик.
Всю ночь шли бои, все утро, потом собиралось награбленное и укла­
дывалось в футляры рядом с ними. Рядом с ножами лежали холодные
перстни и вперемежку разорванные горячие, жгучие бусы. Орал в востор­
ге Бернброк, поддев на вилку младенцу УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
Раскладывался по небу пасьянс петербургского рассвета. И тоненько,
очень тоненько ударили склянки Адмиралтейства.
— Мне кажется, наши соседи немного недолюбливают друг друга,—
сказал отец за завтраком.
«Хорошенькое «недолюбливают»,— подумал бессмертный Ш урка.—
Да они готовы поубивать друг друга».
— Я не заметила, — сказала мама. — Оба, по-моему, симпатичные.
«И сумасшедшие»,— хотел добавить бессмертный Шурка, но снова
промолчал.
— У них, кажется, очень высокая репутация в медицинском мире? —спросил отец.
— Да, они достойные конкуренты.
А бессмертный Шурка, в какие-то мгновения детства развращенный
этими достойными конкурентами, выучившийся по их милости курить и
пить, продолжал молчать.
— Хорошо бы пригласить их в гости, — сказал отец,
— Попытайся. Я не осмелюсь.
— Ну на обед, предположим, в воскресенье и все такое прочее.
— Не забудь, у нас две дочери-гимназистки.
— Не понимаю, про что ты, не вижу связи.
И никто не спросил: а люди-то они хорошие? Или это само собой под­
разумевалось? Хорошие врачи — значит хорошие люди.
И Шурка стал готовиться к возможному приходу врагов. Во-первых,
он решил их задобрить. Заискивающе кланялся доктору Бернброку на ле­
стнице, но тот с таким вызывающим презрением, отдуваясь, проходил ми­
мо, так много занимал места, что буквально размазывал мальчика мехо­
вым плечом по стене и оставлял стоять с раскинутыми в обе стороны ру-

ками. Они все больше наглели и в; ожидании приглашения все больше на­
чинали походить на реальность.
Один из них, возможно, Бернблик, стоял в подтяжках посреди своей
гостиной, руки в карманах, приподнявшись на носочки и раскачиваясь.
Он смотрел в стену, будто обнаружил пропажу любимой картины. Он вго­
нял себя в гнев. Крупный нос его был порист, ноздри раздувались, уши
багровели. Он наливался грубым непроизнесенным словом. Возможно, он
был брюнет в очках, немолодой брюнет, пышная шевелюра в легкой пер­
хоти, губы слюнявы. Возможно, ему не с кем было поговорить, посканда­
лить. Часы приема доктора Бернблика с 12-ти до 3-х.
Другой, возможно, Бернброк, часы приема с 12-ти до 3-х, стоял по­
среди своей гостиной, принюхиваясь к врагу, запах которого достигал его
даже сквозь стены квартиры бессмертного Шурки, — тончайший хитрый
запах, созданный Бернброком, чтобы сбить всех с толку. Так называемый
«Аромат Бернброка», перебивающий природный запах его тела — болот­
ный.
Возможно, он не так уж был неправ в своей ненависти, Бернброк, воз­
можно, коллега и враг, действительно был коварен и невежественен, но и
Бернброк в своих вечных двух рубахах навыпуск, одна поверх другой, пле­
шивый, крикливый и грозный, тоже не вызывал доверия. Кроме того, у
него была астма. Он захлебывался кашлем, когда злился. А злился он
постоянно.
Тоскливо клочья кашля летали над квартирой, задумывались над жиз­
нью пациентки доктора Бернблика, домработница бессмертного Шурки на­
чинала плакать на кухне, собаки выть, и только бессмертный Шурка дога­
дывался открыть форточку, цтобы ветер подхватил клочья и унес их в да­
лекое небо.
Итак, они пришли.
Итак, они пришли как бы с улицы, хотя жили на одной площадке е
родителями бессмертного Шурки. Они пришли богато и по-зимнему одеты­
ми, чтобы подчеркнуть, что они после визитов Или каких-нибудь медицин­
ских конгрессов, все бросили, спешили, очень голодны, но больше всего им
так хотелось продемонстрировать друг перед другом свои дорогие доктор­
ские шубы — главное богатство.
Они долго звонили, прежде чем войти, поочередно, они демонстриро­
вали независимость своих приходов.
Надо отдать им должное, они сразу сделали вид, что с ним не знако­
мы. Мало того, не обращали никакого внимания. Нуль, мальчик, пустяк.
Он мог уйти из комнаты, они бы не оглянулись, они бы остались и про­
должали есть и говорить. Быстро, отрывисто, бестолково. Не снимая шуб.
Он никогда не видел их так близко и долго не мог йонять — кто кто. При
абсолютном несходстве они оказались удивительно похожи, он не мог по­
нять чем. И вдруг ахнул. Они были кривороты! Вот что их сближало. И да­
вало превосходство над всеми. Так вот откуда снисходительная эта усме­
шечка. Как же он раньше не заметил — они были кривороты.
Им важнб было свести счеты в присутствии хороших посторонних лю­
дей. Так бывает, да, так бывает, хорошие люди вынуждают негодяев де­
монстрировать свои преимущества друг перед другом.
— Я был так знаменит в той стране,— продолжал Бернброк,— что,
когда однажды сбил автомобилем девочку, меня не посмели арестовать,
даже допросить.
— Вы сбили девочку? — растерялась мама. — Она умерла?
— Конечно, умерла, что за вопрос! Если бы она осталась калекой, все
было бы проще, можно было уплатить родителям и добиться от них при­
знания, что она такой и родилась.
— А свидетели?
— Свидетели? Кто станет связываться с правосудием, у них что, сво­
их забот мало?
— А правду говорят, доктор Бернброк,— не‘ выдержал Бернблик,—’
что вы живете с любовницей вашего брата? Ваш брат — негодяй, он был
учителем в гимназии у этой бедной девочки, она влюбилась в него как в
учителя, отдалась ему, а он привел ее к вам на аборт, подарил вам, и вы,
воспользовавшись своим положением, изнасиловали бедную гимназистку?
— Это ложь, — побледнел Бернброк. — У меня нет никакого брата.

— Теперь она стала известной проституткой в нашем городе, очень
похорошела, выросла и всем рассказывает про ваши с братом проделки.
— У меня нет брата, — сказал Бернброк. — А вас, убийца детей, я
вызову сейчас на дуэль.
— Ну, конечно же, вы, чемпион акушеров по числу абортов в столи­
це, вы, совратитель малолетних, имеете полное право вызвать меня на
дуэль. Так вот знайте, я ваш вызов принимаю. Но драться мы будем здесь,
на лестничной площадке, и вот этими тростями.
— Согласен, тростями. Если вы не затеяли какую-нибудь очередную
подлость, Бернблик.
— Я-то не затеял, а вот вы? Где у меня уверенность, что один из ва­
ших негров, а я знаю, вас охраняют негры, не нанесет мне малодушный
удар в затылок? Где у меня уверенность, что вы знаете, как надо драться
на тростях?
— Я? Я, избивший тростью сто пятьдесят мужей и пятьсот любовни­
ков, я не знаю, как драться тростью? Да не пройдет и пяти минут, как я
вас поколочу так, что клочья вашей шубы разлетятся по воздуху.
— Уж нет, нет, будьте добры, снимите шубу, я свою сниму, так бу­
дет больнее, так можно перебить вам хребет!
— Вот и открылись ваши гнусные намерения, господин Бернблик,
вот и открылись!
— Я и не скрывал их, уважаемый негодяй, то есть я хотел сказать:
господин Бернброк.
МАМА БЫ ЛА ВЗВОЛНОВАНА, КАК МОРЕ. ПАПА БЫЛ ПОТРЯ­
СЕН, КАК МОЗГ.
Несмотря на уговоры родителей бессмертного Шурки, они сбросили
шубы, выскочили на площадку и с криками: «Ты! Ты! Ты!» — начали ты­
кать друг в друга тростями так отвратительно, что бессмертному Шурке
стало тошно, и больше не от страха, что кто-то из них попадет другому
в глаз, он-то знал, что никаких глаз у них не было, а от тупого «ты-ты-ты»,
будто нельзя было чередовать «мы-мы-мы», «вы-вььвы», «они-они-они».
Бессмертный Шурка так и не узнал, кто там победил на лестничной
площадке. Он почувствовал жар. У него начиналась ветрянка.
ПОТОМ СГОРЕЛА СВЕЧА.
И пока он смотрел на свечу, он жил, хотя смотреть было больно.
Бал проходил по всем правилам дворцового этикета. Громко сообща­
лось о прибытии пар. Пары входили счастливые. Это были славные пред­
ставители знатных фамилий. Все было выставлено напоказ. Возможно, что
свеча занимала его время. Свеча — время. То, что она таяла, было реаль­
ностью, она таяла — он жил. Она умирала —- он оставался жить. И в этом
было великое расхождение. Будто они жили в разное время.
Свечу было жалко, хотя не она болела, а он, но жалеть его нужно
было сдержанно, он не становился меньше.
Свеча не жаловалась, он тоже — это было общее. Когда он лег бо­
леть, ее поставили и зажгли. Это был единственный свет, который он со­
глашался терпеть. Это был единственный свет, согласный мучиться вместе
с ним.
Он думал о свече. Настоящая бальная свеча. Она была притворщица,
она была дама. Она отклонялась в танце от партнера кокетливо. Партне­
ром был он, бессмертный Шурка.
Она закрывала глаза от удовольствия, ей нравился разговор. Она при­
крывала глаза, как кошка.
Он был единственный поэт на этом балу, но его никто не узнавал.
Свеча знала, но делала вид, что ей это безразлично. Все равно с кем
танцевать. Он пытался с ней разговаривать — она тихо смеялась, умирая.
Она умирала — он выздоравливал. Это было как-то зависимо друг от дру­
га — потерять ее, но остаться живым.
Он был не согласен, но тогда надо погасить свечу, уйти с бала. А он
ни за что не хотел остаться в темноте.
Бал шумел, как деревья. Он смотрел на бал откуда-то сверху, высо­
кий, как свеча. Смотрел с хоров. Ни одного лица он не различал. Только
плечи, плечи, плечи. На них хотелось непрерывно смотреть. Они были вы­
ставлены для него. Они были своды. Они галдели, как цыгане.
Ему захотелось уехать от самого себя, от Бернблика с Бернброком,

от всего однообразия детства. Он назывался «свеча». Он понимал, что ей
больно.
Бал становился ее умиранием. И это было еще одним воплощением
времени. Бал переставал жить сам по себе, свеча сгорала совершенно са­
мостоятельно, он выздоравливал, хотя его лишали бала. Его лишали му­
зыки, женщин, славы. Он боялся уснуть и пропустить момент, в который
все это исчезнет. Он делал все, чтобы не уснуть. Он не уснул, но и не за­
метил. Она сгорела сама по себе,-бал кончился, температура упала.
Он попросил принести зеркало. Ему принесли. И когда он увидел чи­
стое мальчишеское свое лицо в провалах рябинок, он понял цену бала. Он
понял, что, пока смотрел на свечу, Мир менялся. Это было четвертое вре­
мя, оно делало свою подрывную работу, это была плата за пребывание на
балу.
— Теперь я урод, — сказал бессмертный Шурка.
— Что ты! — возразила сестра. — Это как веснушки, ты стал еще ми­
лее, тебе это очень идет.
Он улыбнулся. Время запечатлелось на его лице. Смерть свечи не
осталась безнаказанной. Нельзя любоваться красотой безнаказанно. И, зна­
чит, содержание осени за окном тоже что-то отбирало. И все красивые
картинки жизни запечатлелись рябинками на его лице.
Эта связь его поразила. Содержание наказывалось действием. А он ро­
дился созерцателем. Созерцание каралось. И тогда он понял, что будет
смотреть и смотреть, пока не сгорит, как свеча.
И тогда он понял, что это была плата за бессмертие. Свеча взяла на
себя его время. Собственно, она и была его временем, но он не знал об
этом.
С ним ничего не происходило, происходило с другими, но они исчезали
неизменившимися, он же проснулся, не узнавая самого себя в зеркале.
Это были первые загадки.
Тогда он понял: если бы свеча не сгорела, он бы не изменился. Он
понял, как вредно смотреть на свечу. Нельзя смотреть на умирающего без­
наказанно.
Ты отдаешь ему силы. Он уводит тебя за собой. Он — ты.
Тогда он понял, что сгорела не свеча и то, что происходит сейчас с
ним,— это уже следующая, вторая жизнь. ПОТОМ СГОРЕЛА СВЕЧА.

Линия меняет направление
Они спускались по-разному: тучные блондинки, рыжие с вихляющей
походкой, тощие надменные брюнетки, девчонки, дамы, барышни. Но лица
их были равнодушны и пусты. Иногда бессмертному Шурке, подглядыва­
ющему за ними в дверную щель, мерещилась на этих лицах даже ирони­
ческая улыбочка: а пусть оно все идет к черту в конце-то концов!
Это стало его энциклопедией, словарем знаний.
Если они выходили от Бернброка, то спускались в сопровождении двух
негров. Негры провожали их к выходу и выпускали из парадного на Съез­
жинскую. Один из негров был уже немолод, с седыми баками, в шляпе, с
зонтом, перекинутым через руку, очень благообразен, за ним чувствова­
лось мужское прошлое, другой — красавец в тюрбане. В полутьме подъ­
езда у негров поблескивали пальцы. По замыслу Бернброка, негры долж­
ны были поддерживать в дамах дух бодрости. Считалось, что дамы при
неграх постараются не расслабляться.
Великий циник Бернброк! Дамы начинали чувствовать в себе запас
сил и понимать, что не все еще потеряно. К трагедиям своих клиенток
Бернброк относился не как к ошибкам, а как к прихотям похоти и поощ­
рял их на новые преступления.
В этом-то и была уязвимость его как врача-гуманиста, и этим же объ­
яснялись легкость и удачливость его прытких акушерских рук. Он был
послеродовой психолог, послеабортный, он был киник.
Бессмертный Шурка был посвящен в тайну этих женщин, ему каза­
лось, что там, за дверью, делали больно не им, а ему, но в то же время
он завидовал тем, кто сейчас причинял им боль, но еще больше тем, кто
заставил их эту боль испытать. Его бил озноб, когда он видел их, выходя­
щих от Бернблика и Бернброка.
Ч. «Октябрь» № 4

— Ну, проводи, — сказала она. — Ты так жалобно смотришь. Тебе ме­
ня жалко?
— Нет, не вас.
— Не меня? Кого же?
— Мне себя жалко.
— Почему?
— Вы сейчас уйдете, а я никогда не видел женщины красивей вас.
J — Нашел время говорить комплименты! Но все-таки ты очень мил,
проводи. Я на тебя обопрусь.
Они вышли на Съезжинскую. В трамвае он постарался незаметно при­
коснуться к ее волосам. Она обернулась.
— Что ты делаешь?
— Трогаю ваши волосы.
— Зачем?
— Не знаю. Это привычка. С детства я люблю трогать женские во­
лосы. Мама говорила, что когда я маленький встречал какую-нибудь де­
вочку, то орал восторженно: «Девочки, девочки, косички, бантики!»
Она засмеялась.
— Я никогда не засыпал, пока не поглажу маму по голове. Она бра­
ла меня в постель, я гладил ее волосы и засыпал. Однажды она оставила
меня с дядей, я погладил маму и уснул, а дядя прилег рядом, я проснулся
и потянулся к маминой голове, чтобы погладить, дядя был лысый, он уви­
д ев мое движение, начал отклоняться в ужасе, сполз с дивана. Но ему по­
везло, я слишком хотел спать и, не найдя мамы, тут же уснул. Дядя рас­
сказывал потом эту историю с содроганием.
Она хохотала, на них^ оглядывались неодобрительно пассажиры, она
хохотала, а он смотрел на нее изумленно и ласково.
— Удивительно смешной мальчишка! Или ты льстец, хитрый, а? Ты
хочешь меня рассмешить, чтобы понравиться, да? Ты хочешь мне понра­
виться?
— Я очень хочу вам понравиться.
— Хорошо, ты сейчас зайдешь ко мне, и я разрешу тебе погладить
мои волосы. Больше я ничего не могу для тебя сегодня сделать. Ты согла­
сен, да?
— О, я согласен, согласен, согласен.
Он гладил ее волосы в этот вечер и еще много других вечеров, когда
ему было позволено гладить.
Старухой она вспоминала не трех своих мужей, не сто трех любовни­
ков, а то, как гладил ей волосы случайно подвернувшийся гимназист со сле­
дами оспы на лице.
Он веселил ее, а сам при этом становился все грустнее и грустнее,
особенно грустным было его лицо после близости. Он как бы захлебы­
вался близостью, стонал, будто плакал.
— Ну, что ты, что,— говорила она,— ну нельзя же так, мне кажется,
я делаю тебе больно, ты пугаешь меня.
Но он молчал благодарно и только гладил ей волосы.
А в один прекрасный день он пропал, может быть, нарочно так неожи­
данно,, не пришел, чтобы она уже до конца жизни не могла о нем забыть.
Они были разными, очень-очень разными, и неважно, какими они ка-,
зались себе, важно, что для него все они были очень нежными, даже
невнимательные, даже грубые, и еще важно, что после каждой близости
ему казалось, что теперь-то он уж точно становится бессмертным.
Раньше он думал, что женщины страшны уже тем, что у них было
много мужчин. Он разглядывал их кожу, как кору, в разводах коры пы­
тался читать биографию, но потом понял, что не кора это, а листва, а лист­
ву они сбрасывали сразу, разлюбив или расставшись. Поэтому их не надо
жалеть. Боль в них не удерживается надолго. В них иногда удерживаются
воспоминания, и то только сладкие.
Нет, они могут любить кого-то одного подольше, но это не значит, что
они всю жизнь оплакивали бы его смерть или даже пришли на похороны.
Они были рождены для минутных утешений, для удовольствий, доставля­
емых прежде всего самим себе. Ты был темный, непонятный предмет в но­
чи, который они приспосабливали к себе, как хотели, и отшвыривали, если
им не удавалось приспособить.

И хотя она все время плакала, что является для тебя вещью, вещью
был ты, потому что центром притяжения, смыслом притяжения являлись
они. Они диктовали, они решали, они выбирали, они мучили.
И самым мучительным было не знать, что они думают о тебе, когда
ты уходишь, и позволят ли еще раз вернуться.
Что им было надо? Что они испытывали, теряя, что — находя?
— Когда я иду рядом с тобой, у меня все время мокро, вот здесь.
И он обожал их за откровенность желаний и не понимал, как это мож­
но вот так просто взять и признаться.
Он учился у них свободе — единственному, чем они обладали в пол­
ной мере. Он не боялся подчиниться их выбору и всегда был вознаграж­
ден нежностью, но редко, очень редко любовью. Он никогда не нападал,
не насиловал. Он отдавался.
— Ты должен был бы родиться женщиной, — говорили они.
А он знал — для того, чтобы понять женщину, действительно нужно
родиться женщиной. Настоящий мужчина — всегда немножечко женщина.
Все остальное — игры бицепсов, гладиаторов, отсутствие тайны, все
остальное — случка, но не та, внезапная, от тоски, в траве, когда тебя
призывает солнце и не отвертеться, а механическая демонстрация возмож­
ностей.
Он не завидовал сильным, он мог завидовать нежным, если бы не знал,
что никого в мире нет нежней, чем он.
РАЗГОВОР О ЗАРЫ ТИИ ПОКОЙНИКА.
Тот неоприходованный покойник из оврага на Васильевском ходил и
спрашивал:
— Чей я? Примите меня, пожалуйста. Я не ваш?
— Убирайся к черту! — отвечали ему.
— Меня надо бы похоронить,— просил он .— Похороните меня, по­
жалуйста. Дорого стоить я вам не буду. Если вы признаете меня родст­
венником, департамент полиции вам еще и премию даст. Я им очень надоел.
Так он ходил по городу и канючил. Но в городе и без него было доста­
точно покойников, как тут отличить: кто цз них живой, кто мертвый?
Он ходил по Невскому, безучастный, с растерзанным лицом. Если слу­
чалось несчастье, он был тут как тут, рядом, но помощи своей не предла­
гал, просто стоял и смотрел на жертву, он-то знал,, какая ей готовится
участь.
Покойник уже давно был труп, достопримечательность города, к не­
му привыкли, он мог оказаться за тобой в очереди — в конце концов кто
только не стоит в очередях?
Но вскоре общество раскололось на два общества: сочувствующих не­
погребенному и требующих сохранить его как свидетельство бесконечного
равнодушия людей. На заинтересованных в его судьбе и малозаинтересо­
ванных.
А он очень устал, ему все равно, на чьи деньги быть захороненным,
уж очень не по-христиански он себя чувствовал.
Он заходил в парикмахерскую и на восклицание: «Пожалуйста, брить­
ся!» — отрицательно мотал головой, он заходил в сенат и слушал сводки
о ходе войны и себе самом.
Слегка смердило, он был смущен, считая себя причиной, но ораторам
это не мешало говорить, говорить.
Они все говорили о народе, а кто, как не он, знал, что они имеют в
виду, кто, как не он, заснуть не мог посреди площади у Исаакия от этих
бесцеремонных пьяных восклицаний из толпы этого самого народа.
Его хватали за нос, полиция отгоняла, но его все равно хватали под­
стрекаемые взрослыми дети. Он чувствовал, что без него, беспомощного,
мертвого человека, жизнь их была бы совсем пуста, и позволял делать
с собой что угодно. Он становился предметом поклонения, объектом не­
нависти, героем анекдотов, злобой дня, причиной войн, он становился всем,
непогребенный, прилично одетый субъект, ничей. Он не помнил и потому
не мог подсказать адресов, по которым жил, и того единственного, по кото­
рому умер. Он не помнил, оплакивал ли его кто-нибудь и какие обстоятель­
ства заставили людей вынести гроб ночью из дома и выбросить в овраг.
Он не помнил, был ли при жизни злодеем, он знал, что очень много зло­
деев похоронено и с небывалыми почестями, что же должен был совер­
шить он, если его лишйлр* погребения?

Он простил бы им все, если бы они пришли и забрали его, но они не
приходили и, возможно, не без удовольствия читали в газетах о скоплении
зевак вокруг него у Исаакия или сами глазели из толпы на выставленное
для насмешек тело.
Департамент полиции начинал подумывать, не заспиртовать ли его и
не внедрить ли в кунсткамеру навечно как свидетельство непомерной же­
стокости народа.
А он лежал и старался не вонять, изо всех сил он старался удержать
разложение и не вонять, он с благодарностью воспринимал служителей,
опрыскивающих его каждую ночь благовониями, и когда кто-то из толпы
ловко срезал пуговицу на единственном его пиджаке, и холодный петер­
бургский воздух лизнул жалкое тело, и что-то лопнуло, и в воздухе запах­
ло, невыносимо запахло тлением, он заплакал.
Он заплакал, потому что всю жизнь старался быть опрятным, не огор­
чать других.
Честное слово, он не хотел этого: ни толпы, ни сумасшедшего интере­
са к себе, ни зла, ни добра, он хотел быть похороненным, как человек,
и чтобы о нем, наконец, забыли.
И кому пришла в голову злая шутка выбросить его в житейское море
вместе с гробом и заставить носиться по волнам неприкаянным?
О, Господи, Господи, Господи, он-то знал, что в таком положении его
нигде не примут — ни на небесах, ни на земле.
Неопрятный, выброшенный, украденный, смердящий.
Он лежал и мечтал о погребении. И чтобы никто не пришел на его
могилу, не тыкал пальцем и не рассказывал детям его историю. Он согла­
сен быть захороненным на самом древнем кладбище, где осыпаются мо­
гилы и которое очень скоро снесут. Ему не нужны слезы и раскаяние вдо­
вы, причитания родственников, он хотел бы, чтобы из его могилы вырос
куст все равно чего — пусть даже чертополоха, и не надо небес, не надо
ле'генд и бессмертия, только бы затаиться и лежать тихонечко.
Чего они хотят от него, чего хотят? О чем толкуют в своих проклятых
государственных думах? На что тратят гонорары, полученные за заботу
о нем, опустите меня в землю, пожалуйста, вы, провозгласившие заботу
обо мне самым главным, опустите меня, пожалуйста, в землю и забудьте.
Он рассказал ей про Бернблика и Бернброка. Она поняла, но поче­
му-то спросила:
— Как ты предполагаешь, сколько им может быть лет?
Бессмертный Шурка не мог с уверенностью ответить, сколько лет ему
самому.
Она промолчала и добавила:
— Все-таки это очень важно.
— Что важно? — спросил бессмертный Шурка.
— Важно знать, когда же они наконец образумятся.
Он хотел объяснить, что образумятся Бернблик и Бернброк, когда
образумится он, бессмертный Шурка, но ничего не ответил, а только
увидел, как бессмертный Шурка длинно-длинно проводит подушечкой
большого пальца по нежному ее позвоночнику. Ей щекотно и страшно. Она
не представляет последствий. Он проводит, будто пишет: единственная.
Она сжалась, стало тревожно. Она не знала, что ответить, он — что
посоветовать ей. Они молчали в темноте его комнаты, будто что-то реша­
лось, но, собственно, ничего не решалось, все было уже решено.
— Ты покажешь мне свои стихи? — спросила она.
— Откуда ты знаешь про стихи? — спросил бессмертный Шурка.
— Все говорят.
— Я никогда не покажу тебе свои стихи, потому что это не стихи.
— А что же?
— Если бы я знал! Это цифры, слова, понятия, попытки летосчислений, только не стихи, это обрывки всего, что движется и летит в мою сто­
рону, я даже не ловлю это, а пристраиваюсь, и мы летим вместе.
Она сказала сочувственно:
— Мне кажется, ты способен очень-очень заблуждаться.
Бессмертный Шурка хотел сказать этой серьезной светлоглазой гим­
назистке, что ни на что другое он и не способен, но ему так не хотелось,

чтобы она его осуждала. Он готов был извлечь из себя горсточку глаголов
и развеять по ветру, готов был отказаться от стихов, потому что с ее по­
явлением, возможно, все только и начиналось.
— Ты хочешь быть поэтом? — спросила она.
— Нет, я хочу стать горьким пьяницей.
— Я серьезно.
— И я серьезно, только, вероятно, есть мера, больше которой я не
выпью, черта, за которую не перейду.
— Почему ты всегда говоришь со мной несерьезно? Может быть, ты
не уважаешь меня?
«Д ура,— хотелось сказать ем у .— Конечно же, я тебя не уважаю, но
я тебя люблю. Люблю до тех пор, пока ты не станешь похожа на всех
других, до тех пор, пока не перестанешь относиться ко мне серьезно, по­
тому что нет ни одного человека в мире, который относится ко мне серь­
езно. Зачем тебе это нужно, не знаю. Но, очевидно, ты веришь в ценности
и мой духовный бред считаешь ценностью. Я не знаю, хочу ли я тебя, я
мог бы жить с тобой, как сторож при портрете — охранять и смотреть.
Твоя строгая красота, безукоризненные глаза взирали бы на меня с порт­
рета, на меня, завалящего мужичонку с берданкой в руке, чтобы портрет
не тронули и не украли, а я был бы горд, что сподобился такой чести и вот
пригрелся рядышком, а ты взираешь. Я был бы горд знать, что вечность
любит меня, и, значит, я не брошен Богом в этом мире. Я знаю свое место.
Возможно, я и сам бы стал другим, нет, наверное, не стал бы, но надеял­
ся, что стану, потому что рядом со мной идеальное. Нет, идеальное сред­
него рода, надо сказать — идеальная, но это идиотство; какая же она
идеальная, если я ей нравлюсь? Можно сказать: мой идеал рядом со мной,
но это было бы как-то уже совсем провинциально и глупо. Отказаться, что
ли, от слова «идеал», сказать «твоя красота», но тогда версия с портретом
отпадет, красота бывает разной».
— Ты очень-очень симпатичная, — сказал бессмертный Шурка.
Она взглянула на него благодарно.
Вообще-то встреча эта была, не надо отрицать, что встреча была и
грозила перейти в привязанность, не надо отрицать, что вообще случают­
ся такие встречи, которые во что-то такое переходят.
Вот она и спросила:
— Ты будешь со мной долго, да?
Он растерялся. Что значит «долго»? Всегда? Но он не знал, что та­
кое «всегда» и будет ли он сам всегда. До вечера? Но он не знал точно,
что значит «вечер» и чем он хуже или лучше дня. Его опять ставили в
тупик вопросами про Время. А когда звучали такие вопросы, ему все хо­
телось послать к черту, потому что он не был философом, чтобы рассуж­
дать о них отстраненно, он был просто человек, иногда задающий вопро­
сы, и это должны быть нормальные вопросы, на которые есть ответы.
А тут его спрашивали про Время, которое, несомненно, присутствова­
ло в его жизни и которое нельзя было ни потрогать, ни увидеть.
А может быть, Время тоже было женщиной, и тогда было бы легче,
гораздо легче, его можно было бы взять в руки, в него можно было бы
войти и пусть вернуться ни с чем, но быть уверенным, что оно существует.
Ничего этого он ей не сказал, «с черного хода, леди, в мою душу,
только с черного хода». Но он задумался.
И долго еще у себя дома она раскладывала сегодняшний вечер, пы­
таясь понять, что обидного она ему сказала, почему он перестал гладить
ее спину, а глаза стали равнодушными ко всему, как у больной собаки?
«Он хороший, — думала она. — Он, конечно, большой путаник, но это
исправимо. Он хороший».
То, что он увидел потом, было, конечно, придумкой, фантазией, но пу­
ля-то была настоящая.
Он увидел себя под лампой у письменного стола отраженным в окне.
Если попристальней вглядеться в черноту за окном, то можно разглядеть
затаившуюся осень и голые ветви с единственным барахтающимся на них
плодиком каштана.
Особняк напротив было не разглядеть из-за освещенной настольной
лампой комнаты. Но он-то, бессмертный Шурка, был виден оттуда соб-

лазшггельно хорошо. Иначе кому бы пришло в голову прицелиться в скло­
ненную над'книгой голову юноши и выстрелить?
Кому бы пришло в голову нарушить мгновенье покоя и, кто знает, мо­
жет быть, счастливого знакомства с тем, что в этой книге написано?
Пулю он потом нашел рядом с печкой в глубине комнаты, а в окне
образовалась маленькая беспомощная дырочка, в нее проникала осень с
улицы,' дырочка могла показаться зловещей, если бы не была такой ма­
ленькой и беспомощной.
Бессмертный Шурка видит, как юноша, подобрав пулю, возвращает­
ся к столу и долго смотрит в пробитое окно в сторону неизвестного своего
убийцы.
И тот, неизвестный, в смущении отводит пистолет, наблюдая этого
снова поставившего себя в положение мишени дурака, который не мог по­
сле случившегося погасить свет, остаться немного в темноте, а открыл
книгу и снова добровольно сел под пулю. УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.

Линия прерывается ненадолго
Маленький господин с живыми нездешними итальянскими глазами так
изящно, так быстро, так стройно, так ловко взбирался по черной лестнице
дома на Фонтанке, что за ним хотелось следить, как за обезьянкой.
Но следить было некому, все занимались собой, все занимались собой
и своим спасением в этот обычный октябрьский день. Холодное солнце
поджигало крыши домов. Они горели, как солома.
Не достучавшись в кухонную дверь, маленький господин прищурился,
и черные глаза его зажглись нетерпением и гневом. Он снова обежал дом
и уже с парадной стороны стал вглядываться в окна. Они были мертвы,
как катехизис.
Он побежал через всю улицу к мелькнувшему на yb iy извозчику, ве­
лел везти на острова.
Только в экипаже он заметил вокруг себя панику. Она заключалась
в том, что все вокруг старались быть невидимыми, прошмыгнуть незамет­
но, ныряли куда-то, выныривали, снова исчезали, лошади скакали бесшум­
но, половина заведений не работала. Лица были озабочены и черствы. Ли­
ца были равнодушны к чужой боли, хватало своей.
Он выбежал из экипажа у небольшого домика, расплатился и по при­
вычке быстро, легко, изящно, стройно взбежал на крыльцо, но в дверь
постучал уже как-то тихо и просительно. Ему открыла заплаканная ста­
рушка.
— Анна Николаевна, милая, где ваш сын? Я ищу его повсюду. Про­
клятый день, ЭТИ захватили власть, вы, наверное, слышали.
— Нет Валерочки, — тихо сказала старушка, пропустив без внимания
все произнесенное маленьким господином очень быстро и как бы на чужом
языке. — С ума схожу, его не было всю ночь, я думала, он у вас.
— О, Господи! — Маленький пошатнулся и с трудом, только чтобы
не напугать старушку, заставил себя не упасть. — Да не было его у меня,
не было!
, Старушка заплакала:
— Геннадий Николаевич, он у меня один.
•— У меня тоже. Вы не волнуйтесь, я найду его, непременно, вы не
волнуйтесь, я найду вашего сына.
Он поцеловал старушечью руку, машинально вытер губы платком,
как всегда, когда прикасался губами к любой женщине, пусть даже немо­
лодой, и, резко развернувшись, помчался дальше.
Собственно, это только казалось, что он бежал, как все вокруг. Он
не бежал, он несся по улицам Петербурга, как римлянин, семимильными
прыжками, он несся, как несутся по дорожкам гигантского стадиона луч­
шие бегуны-скороходы, сознавая, что на них смотрят Рим и император. Он
должен был прийти первым, потому что знал, если не придет — позор и,
возможно, смерть.
В глазах его вспыхивали чертики, пока он несся, волнение сменялось
гневом.
Он видел перед собой затылок Валерия, золотистую ложбинку на шее,
он несся вслед Валерию, понимая, что впереди никого нет, безадресно.

И вдруг его осенила.
— Ну, конечно же! — крикнул он и неожиданно выругался. Выру­
гался, как отдал приказание, выругался, как человек, отдающий команду
эскадрону.
— Ну, конечно же, Боже мой.
Через полчаса он на очередном лихаче был у кондитерской на Ли­
тейном. Здесь уже совсем никого,,тишина, люди предпочитали завтракать
в такое утро у себя дома, если вообще вспоминали про завтрак. А в глу­
бине кафе за столиком, -вытянув длинные худые ноги, сидел один-единственный посетитель и пил кофе. Воробей копошился у его остроносых бо­
тинок.
И воробей, и посетитель были безмятежны, они не боялись друг дру­
га, между ними царили мир и согласие.
Увидев маленького господина, юноша болезненно улыбнулся и при­
встал ему навстречу.
— За что, за что? — Маленький господин схватил юношу и начал
его трясти, воробей заметался по залу, буфетчик выбежал из задней ком­
наты.
i
— За что ты мучаешь меня, я не спрашиваю уже о том, где ты был,
мне не до ревности, но за что, за что?
— Ну, Геннадий, милый, я просто захотел выпить чашечку кофе...
— В России переворот, ты понимаешь, переворот, они во дворце,
тебя могли убить, ты мог пропасть в этой кутерьме. А что тогда было бы
со мной, что я сделал тебе, за что, за что?
Маленький господин плакал, прижимаясь к груди^ вновь обретенного
им Валерия. Тот, длинный и нелепый, растерянно хлопал глазами, про­
должая извиняюще улыбаться.
— Ну, прости, прости, я не хотел причинять тебе хлопот, я зашел
выпить чашечку кофе, если хочешь, мы сейчас же уйдем отсюда.
— Сиди. Теперь незачем, если я уже нашел тебя. Рюмку водки мне,
пожалуйста, — сказал он подбежавшему хозяину. — И два пирожных вот
этому господину, он любит сладкое, он ничего не ел с утра.

Линия восстанавливается
БЕРНБЛИК-БЕРНБРОК. ПЛАН ПУТАНЫЙ. ЖИЛИ-БЫЛИ ДВА
ВРАГА.
— Растлитель! — кричит Бернблик, через цепочку приоткрыв дверь.
Р-а-а-стли-и-и-тель — скачет по подъезду в то время, как сам раст­
литель, доктор Бернброк, невозмутимо рассматривает влагалище, потом
натягивает перчатки, чтобы раздвинуть брезгливо половые губы. К нему
сегодня большая очередь. Женщины расположились на ступенях с ночи,
революция не мешает рожать и совокупляться.
Бессмертный Шурка лежит у себя в комнате, закинув руки за голову.
Собственно, ему все равно, он еще не решил точно, кто он — монархист
или революционер. Он знает только одно: ничего не изменилось, ничего не
помогло объяснить, ^как увидеть Время, а значит, ничего не изменилось,
усилия людей оказались бесполезны, они были бесполезны всегда, но хотя
бы незаметны, а здесь столько шуму, столько шуму, а впереди, наверное,
большая кровь.
Женщины волнуются, их пугают негры Бернброка, они поднимаются
снизу, осклабившись в белоснежных улыбках, на непонятном гортанном
наречии они предлагают женщинам изменить доктору Бернблику, перейти
к его конкуренту.
Женщины жмутся, как птицы. Для них и без того вот уже сколько
времени многое неясно, они доверяют только старым рекомендациям, но
негры так загадочны, так фантастически обольстительны. Женщины зача­
рованно смотрят на то место, о котором ходит столько слухов. Некоторые
не выдерживают, переходят к доктору Бернброку. Напряжение нарастает,
оно почти уже оперное, когда ударили литавры и вот-вот в музыке насту­
пит крещендо. Женщины поступают неразумно вдвойне, они, ошибочно
придя к Бернблику, не менее ошибочно переходят к Бернброку. Им все

равно, только бы не рожать, только бы не рожать в это неясное время и
убежать налегке туда, где нет вопросов: рожать — не рожать, и там уже,
если Бог даст, обязательно родить.
Женщины избавляются от непосильной российской ноши — ребенка.
Но это в столице, а в деревнях, уездах, губерниях женщины продол­
жают рожать солдат.
Бессмертный Шурка лежит, закинув руки за голову. Приходит мама.
— Ты спишь? — спрашивает его. И, не дождавшись ответа, приса­
живается к нему на кровать, закуривает. Обгоревшая спичка, как челове­
чек. Мама курит и следит за дверью, чтобы отец не застал ее за этим за­
нятием. Потом уходит, оставив на блюдечке пепел. Бессмертный Шурка
лежит, закинув руки за голову. Он уверен, что, пока лежал, ничего но­
вого не произошло в мире.
Он лежит год, лежит два. Очередь перешла к Бернблику. Еще не­
сколько раз заходила мама, посещали мысли. А как живут люди? Они
приходят и уходят, топчутся на одном месте, но в это время им кажется,
что они Летают, охватывая огромные пространства, возвращаются.
Это чувство масштаба собственной жизни и есть самое невероятное,
это реальность, помноженная на воображение. Неумение увидеть себя в
одной точке, движение в такт собственной, действительно набирающей вы­
соту, свободной по сравнению с нами самими мыслью.
Зашла мама.
— Все лежишь?
— Лежу.
— Бока отлежишь.
Присела на кровать, достала папироску, взглянула на дверь — не зай­
дет ли отец, бессмертный Шурка чиркнул спичкой, озабоченно прикурила,
обгоревшая спичка, как человечек; хотела что-то сказать, но передумала
и ушла, стряхнув на пол пепел и оставив на блюдце окурок. Ушла, а Шур­
ка остался лежать. Или так ему только казалось?
А жизнь по-прежнему притворялась жизнью. Она была навсегда, она
расцветала и пахла, она воплощалась.
Ему нравилось покупать цветы. Когда он получал в редакциях деньги
за стихи, он всегда покупал цветы и дарил самому себе.
Он предпочитал цветы дарить себе, а стихи дамам. Он заходил и спра­
шивал друзей:
— Слушай, у тебя не осталось случайно того листочка с последним
моим стихотворением? Поищи, а то толку не будет, она никак не может
поверить, что я настоящий поэт.
Друзья искали и находили, они сберегли даже горсточку обугленных
слов. УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
Но о друзьях не хочется. Они для поддержки, они везение, случай,
когда тебя подхватывают, падающего.* Не хочется о главном. Они всегда
есть, даже самые прекрасные, даже лучшие, они всегда есть, пока ты хо­
роший, только не надо скрывать, что ты хороший, не надо прятаться, они
всегда найдутся, чудаки, друзья, оберегающие тебя от случайных падений
и никогда от самого последнего.
Друзья — это отражение отражений, это далекое призрачное счастье,
которое давно ушло, потому что они тоже умирают, оставляя бессмертны­
ми номера своих телефонов. И, когда тебе плохо, ты вспоминаешь сначала
цифры, а потом уже, очень отдаленно, тех, кому эти цифры принадлежали.
Но вот, и ты это тоже знаешь, умрет число. Но вот — и у тебя уже
нет друзей.
А когда ты упорно не запоминаешь номер — ты сопротивляешься
дружбе, и здесь уже ничего не поделаешь.
Дружба мучительна расставанием. Друзей вспоминаешь, как стихи,
лучше было их не писать, жить в одиночестве легко и безмятежно.
БессмертныйчШурка предпочитал друзьям женщин. Понятность обо­
юдных намерений прельщала его, дымка удовольствий, игра. Он был по­
хотлив, как кот.
Он лежал у себя на кровати, и ему являлись ножки, ножки, ножки, а
вслед за ножками — аппетит, такой ненасытный, сильный, что он вскаки­
вал и бежал за ними.
Они были вздорны и заносчивы, эти ножки, они были рыжие лахудры

с морковными губами. Они были доступны, но кобенились. Им нужно было
гораздо меньше, чем ему, ему нужна была нежность, а они притворялись,
что им нужно еще больше. Предположим — верность, предположим — на­
всегда.
И кислый вкус этого «навсегда» навсегда оставался у него на губах,
когда он в последний раз целовал одну из них. Он не хотел повторений, он
боялся повторений из суеверия, ему казалось, если встреча повторится, то
ничего нового больше не возникнет и жизнь кончена.
Но они сами, вероятно, втайне боялись того же и, немного поплакав,
охотно с йим расставались. И, прикрыв за собой дверь, он понимал, что
становится героем легенд, воспоминаний, он неохотно писал письма, дарил
фотографии, чтобы не оставлять свидетельств'своей лжи, своего легкомыс­
лия, если вчитаются, всмотрятся и поймут.
Он умел ловить их добро, их благодеяние на лету, оно всегда было ему
в новинку, потому что он ждал его страстно, может быть, только его одно­
го и ждал.
— Как мало,— разочарованно скажут одни.— Такой человек...
— Как много,— ответит о н .— Не вместить, не наполнить этим одну
человеческую жизнь.
Да знали ли они, на что способны, знали, что могли лишить его дыха­
ния, воздуха, смысла? Лучшие из них знали и не отказывали ему ни в чем,
и пусть эти лучшие были дуры и проститутки, как только не обзывали их,
но только они одни не изменили истинному своему предназначению на зем­
ле — давать воздух поэтам.
Обожаемые, безотказные, развратные, глупые, боготворимые.
А на самом деле он просто боялся умереть в одиночестве.

Линия взмывает вверх
Как же так получилось, что этот Бал застал его врасплох, как же так
получилось?
— Ты только посмотри на них,— сказал бессмертный Шурка своей
спутнице, когда офицер и дама вошли в зал.
Офицер, щуплый, заносчивый, усатый, похожий на Лермонтова М. Ю.,
в тщательно выглаженном френче, с георгиевским крестом на груди, ввел
в большой зал бывшего Дворянского собрания до боли декольтированную
даму, хрупкую, как хворост, стройную, как свеча. Оба держались прямо и
бесстрашно, обоим было весело, но только когда они смотрели друг на дру­
га. Приди им в голову оглянуться, и они бы поняли, что никакой это не Бал,
а призрак Бала, сбор нищих в драных пальто и валенках, что морозное ды­
хание струится изо рта и так же трудно дышать не только трубачам в орке­
стре, но и трубам, что у скрипачей немеют пальцы и не согреть парадный
зал, хотя народу пришло множество.
Это было чествование поэта. Его привезли и поставили в углу, как свя­
того. Но от старости и голода стоять он не мог, и какой-то сердобольный
усадил его в облезлое бывшее кресло.
Поэтов согнали на Бал. Они давно уже не собирались вместе, но, веро­
ятно, новой власти важно было создать видимость заботы и благополучия.
Были разрешены танцы. Но танцевать не хотелось. Хотелось мычать.
Поэты стояли в стороне кучкой и благодарно улыбались. Их можно
было отличить от множества посторонних только по глазам, неприветливым
и хмурым.
Офицера и его даму все это не касалось, они пришли на Бал, они при­
шли чествовать поэта. Наверное, она спросила его у себя дома перед Балом:
— Как ты находишь мое платье? Я в нем не слишком вызывающе вы­
гляжу для сегодняшнего времени?
Он ответил:
— Нисколько.
— Смотри на них, смотри, — сказал бессмертный Ш урка.— Я ждал" их
появления всю жизнь.
Девушка и до него смотрела в их сторону не отрываясь. Она запомина­
ла каждое движение дамы: и как легко опиралась та на руку кавалера, и
как зажигались ее глаза, когда они встречались взглядом, и как танцевала,
и как садилась после танца.

.«Н о ей же холодно,— думала девушка.— Зачем эта бравада, этот
блеск, что они хотят доказать? Что для них ничего не изменилось? Но ведь
. изменилось же, изменилось, и с этим ничего не поделаешь!»
Поэты, закутанные в бабьи платки, думали так же, им было стыдно и
страшно, да, да, именно так, стыдно и страшно.
— Стихи надо дома писать, — думали одни.
— И так живем милостью Божьей, — другие.
— Танцы-шманцы, танцы-шманцы, — шептали третьи.
И только один в эспаньолке с черными нездешними итальянскими гла­
зами шепнул рядом стоящему:
— Все-таки он очень талантлив, этот гусар, а, Валерий?
Кто-то уже бежал к даме с пиджаком в руке, он чистосердечно хотел
предложить ей набросить пиджак на плечи, но офицер успел отрезать ему
путь и, подхватив даму, унес ее в следующий тЯнец.
Дама была, как свеча. Она оплывала в танце. Значит, она скоро ум­
рет, а он, бессмертный Шурка, снова останется жить, в который раз она
спасала егоЬ Дама была так вызывающе прелестна, что поневоле возникала
мысль, что ты видишь ее в последний раз. Возможно, она были игрушкой в
руках офицера, хотел подразнить кого-то зачем-то декольтированной своей
подругой, унизить тех, кто должен был помнить, как нужно одеваться на
Бал, как нужно танцевать и жить, несмотря на окружающий мрак и ужас.
«Но скорее всего;— думала девушка,— это не так и он просто влюб­
лен в нее, так влюблен, что не боится выставить напоказ чудную ее Kjpaсоту».
Она видела раскрасневшееся лицо бессмертного Шурки, глядевшего
на даму, и положила руку на его плечо, чтобы успокоить и немножечко об­
ратить на себя внимание.
Но он резко сбросил руку и, повернувшись с мутными от слез глаза­
ми, сказал:
— Ничего вы не понимаете, и ты- ничего не понимаешь, и они ничего,
ничего.
Он бросился через весь зал к даме, расстегивая на ходу шинелишку,
сбросив ее, наконец, добежал, взглянул на офицера и, видимо, получив от
того только им одним понятное благословение, поцеловал даме руку.
А потом пустился бежать из зала, и не потому, что отличался целомуд­
рием, и смущен, а потому что знал — лучшего в его жизни уже никогда не
будет, и не хотел делиться ни с кем своим счастьем.
Домой его спутница возвращалась одна с его шинелью в руках, она
знала, что он не поджидает ее у дома, не собирается просить прощения, но
если бы даже было иначе, если бы все-таки ждал, она бы обняла его пер­
вой и попросила: «Стань моим мужем, пожалуйста».
Есть еще такие, что хотят замуж за бессмертного Шурку, бедные,
бедные.
ПОХОРОНЫ. ВОСПОМИНАНИЕ. М.
— Не оборачивайтесь, — сказал покойник. — Я очень рассчитываю
на вас.
— Что вы от меня хотите? — спросил бессмертный Шурка. — Ваш го­
лос мне незнаком.
— Не оборачивайтесь,— повторил покойник.— И запомните: вам ни­
чего не грозит, грозит мне, если вы увидите меня и убежите.
— Что я должен делать?
— Вы знаете какое-нибудь здешнее кладбище?
— Я ненавижу кладбища.
— Это все равно. Проводите меня на самое ближайшее. Я буду идти
за вами, не оборачивайтесь.
Бессмертный Шурка по привычке взглянул на себя со стороны, но
увидел только бессмертного Шурку, бредущего по направлению к кладби­
щу, а человека, одетого в старенькую черненькую тройку, какую-то уж
очень театральную, человека с лопатой через плечо он не увидел, только
тень от лопаты. Он шел и чувствовал смердящее дыхание у себя за спиной,
он думал: «Неужели? Но еще рано, рано я назначил свидание, у меня еще
много назначено свиданий».
Они шли гуськом по утреннему Петербургу, маленькой вереницей из
двух человек, время их было абсолютно раздельно, но один шел за другим*

дыша в затылок, и, значит, они существовали вместе. Конечно, связь их
была искусственна и случайна, но так ли случайна, если из всех незнако­
мец выбрал именно его, бессмертного Шурку, доверился именно ему?
Они шли по Петербургу, маленькая похоронная процессия, шли, когда
все еще только пробуждалось, начинало жить, не догадываясь о смерти,
они шли по кладбищу, и бессмертный Шурка понимал, что надо о чем-то
спросить незнакомца, но от волнения ни одна путная мысль в голову не
приходила. Глупо спрашивать о вечности, когда ты бредешь вот так по Пе­
тербургу ранним утром в сопровождении субъекта с лопатой.
А покойнику не хотелось говорить, он устал и, кроме того, просто бо­
ялся спугнуть бессмертного Шурку.
— Здесь хорошо,— сказал он, присев на край чьей-то плиты.— Вам
нравится здесь?
— Не знаю, — ответил бессмертный Шурка. — Я как-то не думал об
этом.
— А вы подумайте. Вы молоды, у вас еще будет много времени поду­
мать. Здесь хорошо.
И он протянул бессмертному Шурке лопату.
— Если вам неприятно, можете продолжать не смотреть на меня, но
ройте, побыстрей ройте, а то придут служители и меня снова обнаружат.
— Что рыть? — спросил бессмертный Шурка.
— Да могилу же! Я бы сам, но у меня только и хватит сил, чтобы в
нее улечься.
Где-то между могилами Мефодия Николаевича Конапыгина, I 8 6 0 го­
да рождения, и Анной Маврикьевной Дорингеровой, 1840-го, бессмертный
Шурка стал рыть яму для незнакомца, и очень успешно. Он как будто ро­
дился дкя этой работы, он рыл на солнцепеке яму рьяно и умело, он дога­
дывался, что она должна быть глубокой, он стоял, как опытный могиль­
щик, на дне ее и бросал вверх комья глины, пока не услышал стон:
— Да вылезайте же вы оттуда поскорей, для вас все игрушки, иг­
рушки...
Бессмертный Шурка вылез и взглянул на свою работу. Яма была без­
упречна: прямоугольная, с абсолютно ровными краями, классическая яма.
— Засыпайте! — крикнул из глубины тот, так и не рассмотренный им
человек. — Да засыпайте же, Христом Богом молю!
И бессмертный Ш урка,стал засыпать с тем ще рвением, как совсем
недавно копал, возвращая землю земле, все было тихо, как уговорились, и
только перед тем, как притоптать могилу ногами, откуда-то снизу послы­
шалось:
— И чтоб никому, никому, пожалуйста-а-а.

Линии пересекаются
В писательской столовой к нему подсел невысокий черноглазый госпо­
дин и представился. Бессмертный Шурка, конечно, слышал раньше его
фамилию, даже читал что-то, правда, не мог припомнить что, и смутился.
— Это неважно! — засмеялся черноглазый. — Вы нам очень понрави­
лись там, на Балу, мне и моему другу, вы очень непосредственный и поры­
вистый молодой человек. Вас как-то терять не хочется.
— Ну и не теряйте, — сказал бессмертный Шурка.
— Мы не праведники, — сказал черноглазый. — С нами нельзя дру­
жить. Так что у вас есть выбор.
— Это хорошо, что не праведники.
— И вообще мы страшные картежники! — засмеялся черноглазый. —
В карты-то вы играете?
— Есть желание подучиться,— по-солдатски ответил бессмертный
Шурка.
— Было бы желание. Итак, вот моя визитка. Мы ждем вас в любой
вечер. От десяти и позже. До свидания.
ИГРА В КАРТЫ.
Можно играть в покер, можно играть в 1 0 0 1 , можно в кун-кен, можно
в девятку, во все можно играть, важно понять — зачем. Если в деньги —
понятно, но денег у твоих друзей нет. Убить Время? Но для того, чтобы его
убить, надо его хотя бы обнаружить, а оно не дается, не дается. И тогда

остается сидеть за круглым столиком под лампой и разглядывать достав­
шиеся тебе при сдаче маленькие пасьянсные карты, целую страну, со сво­
ими дамами и вассалами, со своей гвардией, собственным шутом, малень­
кое монархическое государство, которым ты как бы временно правишь, не
всем, конечно, но тебя испытывают на право владеть всем.
И вот ты сидишь под лампой, предположим, ты нездоров, у тебя лег­
кая простуда, но ты все равно вооружен картами и окружен друзьями и ни­
чего, если один из них шулер с откровенно поэтической фамилией ГО­
МЕРОВ.
Он — адвокат. АДВОКАТ ГОМЕРОВ.
Не просто ничего, а даже познавательно, потому что там, за окном,
ничего не происходит, а здесь костяшки пальцев, перстни на руках у шу­
лера, перстни, как клавиши, костяшки пальцев — тоже клавиши, вот он за­
гибает карту, сейчас он протиснет ее в колоду, суставы потрескивают. Иг­
ра. А если еще и пальцами по столу... Игра.
— Карты — это единственный способ сегодня обвести время вокруг
пальца, — сказал черноглазый, — Удивительно, что люди преследуются за
более мелкие поступки, и никому там наверху в голову не приходит, что са­
мое большое преступление — это карточная игра. Она сильнее' действи­
тельности.
— Да у ж ,— сказал АДВОКАТ ГОМЕРОВ.— Да уж.
— Странно, — продолжал черноглазый. — Может быть, от всего, что
у нас было хорошего в жизни, только и осталось, что карты. Истинно че­
ховское занятие, финалы всех его пьес.
— Но, Геннадий, у Чехова, кажется, в лото играют,— возразил Ва­
лерий.
— Это все равно.
Карты ложились на стол бесшумно, хотелось проиграть, всем проиг­
рать, даже АДВОКАТУ ГОМЕРОВУ, только бы он был счастлив с этой
своей потерянной адвокатурой, потому что уже некого защищать.
«Надо бы научиться играть тонко,— думал бессмертный Ш урка.— Иг­
рать изысканно, так, чтобы не было стыдно за напрасно прожитый день.
Ведь в самом деле — ничего не происходит, а сколько волнений. Если бы
на деньги, волнение было бы совсем другое, ворвалась бы корысть, а здесь
тишина, полумрак, легкое недомогание...»
— После наслаждения, краткого и сильнейшего, будто выходишь из
собственной кожи, вы замечали? И всегда, кроме законной усталости, чув­
ствуешь печаль, какое-то разочарование и почти нелюбовь к предмету тво­
ей страсти,— сказал черноглазый.— И к любви нелюбовь, и отчасти ко все­
му. Так что я вполне понимаю, что великие чувственники были и величай­
шие пессимисты и потому все лица итальянского ренессанса такие жесто­
кие, чувственные и печальные...
— Это правда, — потрясенно сказал бессмертный Шурка.
— Что вы, уважаемый, знаете о правде? — спросил черноглазый, бе­
ря карту.— Вы просто распутник. И развлечения ваши простые, неандер­
тальские. Вам нравятся дамы с прожидью и проблядью и обязательно
старше вас.
— Да уж, да уж, — повторил АДВОКАТ ГОМЕРОВ, передергивая.
— Геннадий Николаевич, как вы можете такое говорить? — начал Ва­
лерий, но бессмертный Шурка перебил его:
— Да, мои развлечения очень отличаются от ваших, они не запретны,
меня не накажут за них, но они не менее рискованы, всегда можно подхва­
тить какую-нибудь гадость, а ведь когда ты с женщиной, об этом почемуто не хочется думать. И, значит, трагическое тоже сопутствует моей жизни.
— Вы говорите о некрасивом, мой дорогой.
— А разве есть Некрасивое? Когда я вижу свое лицо, рискну ли я на­
звать его некрасивым? А ведь оно в оспинках, но я-то знаю, о чем думает
обладатель этого лица, знаю, какое у него сердце, способность дружить,
любить детей, что у него есть совесть. Что же дает мне право предполагать
за некрасивым отсутствие души? Согласитесь, это было бы несправедливо,
Я не могу осуждать этих женщин за то, что они могут заразить меня, я бла­
годарен им уж е за то, что они не дают мне умереть.
— И все-таки это грязь, грязь, грязь,— сказал черноглазый. — Жен­

щины хороши только тогда, когда беременны. Тогда они по крайней мере
не опасны.
Вы убежденный женоненавистник! — засмеялся бессмертный
Щурка.
О, сказать так значит ничего не сказать, они ничего не знают о
любви, у них бездушное тело, они машины любви. Правда, Валерий?
Я не знаю ,— растерялся Валерий.— Зачем ты? Я уже рассказывал тебе... Я не люблю об этом.
— Ах ты, мой дорогой! — Геннадий Николаевич обнял Валерия. —
Мы переживем свое счастье вдвоем, я никому не дам тебя в обиду, они
недостойны даже догадываться о нашем счастье. Кстати, зачем вы моро­
чите голову этой своей девочке? Неужели смелости не хватает признаться,
что вы неисправимы? Хотите, я это сделаю сам?
— Она другая.
— Не она другая, а просто вы трусливый человек, боящийся умереть
во грехе. Погодите, она вас еще и в церковь поведет, под венец! Хотя сего­
дня и это неплохо, и это вызов.
— В кого же верить, если не в Бога? — спросил Валерий.
— Ну что ж, верьте, верьте, — сказал черноглазый.
— А ты?
— Я? Я тоже буду.
— Выкладываю,— сказал АДВОКАТ ГОМЕРОВ.— У меня на руках
пики, трефы, бубны. Полный набор. Итого девятьсот.
Перстни на пальцах шулера сверкали. Он был счастлив, как после
удачной речи в суде. Он был счастлив, как человек, которому удалось об­
мануть друзей, не причиняя им вреда.
Все остались при своем — и черноглазый, и Валерий, и бессмертный
Шурка. Карты помогли им обвести ночь вокруг пальца.
Она подошла к нему у почтамта, как-то отчаянно подошла, дерзко, но
в глаза не смотрела, спросила только:
— Кофе хотите выпить? Здесь можно где-нибудь спокойно посидеть,
кофе выпить, не знаете, а?
Он не привык задумываться, что происходит в женщинах, но в этой
все так странно менялось, любое движение, любой порыв не доводились до
конца, будто она сама себя хватала за руку, начинала говорить, но тут же
спохватывалась и своей же ладонью затыкала себе рот. Такая внутренняя
душевная суета никак не вязалась с ее обликом — блондинка для всех, на
любой вкус, слегка полноватая, с ямочками на щеках.
«Такая женщина не может быть несчастна, — подумал бессмертный
Шурка. — Наверное, искательница. Или просто каприз. Но почему я? Та­
кой бы никто не отказал».
— Я не пью кофе,— сказал бессмертный Шурка.
— Все равно, все равно. Слушайте,— она решительно взяла его под
Руку, — зачем нам искать эту чертову забегаловку? Выпить кофе можно и
у меня, я живу рядом. Пойдемте, а? — И, увидев, что он колеблется, до­
бавила: — Ну, пожалуйста.
— Хорошо.
Мысль о безумии закралась в него через несколько шагов, потому что
она, как только он согласился, сразу же забыла о нем, но, наверное, толь­
ко казалось, что забыла, потому что где-то у Сенатской снова взяла под
руку и сказала:
— Да вы не бойтесь, не бойтесь, что же вы так дрожите, я ничего вам
плохого не сделаю.
— Я не дрожу.
— Ах, не притворяйтесь, все дрожат, все боятся, как бы чего не вы­
шло, всем только собственная шкура дорога.
Она говорила сама с собой, это было ясно, сама себе отвечала, он был
лишним в этой компании, просто нужен был мужчина, и его пригласили,
какая же компания без мужчины? Он бы удрал, но все это было так забав­
но, а дамочка с ямочками на щеках так хороша, что он решил остаться. Он
понимал, что непременно будет вознагражден, ну, хотя бы за смелость, и
еще ему стало казаться, что ему доверились.
Произойти могло что угодно, могли убить, могли подставить, могли

разыграть на спор и скрыться в каком-нибудь дворе, все могли, слишком
беспокойно бегают ямочки на полном лице блондинки, лихорадочно бле­
стят глаза.
— Вы действительно не боитесь? — спрашивала она всю дорогу. — Вам
правда не страшно?
— Боюсь.
— Вот видите! Это, наверное, странно — подошла и пригласила сов­
сем-совсем незнакомого, но у вДс лицо такое хорошее, и потом мне показа­
лось, что вы тоже не прочь выпить кофе.
— Я не пью кофе.
— Да, да, вы это уже говорили.
Она шла озираясь, что тоже не совпадало с ее уверенным обликом,
элегантным пальтишком, шляпкой. Она шла озираясь, с подозрением огля­
дывая каждого встречного.
— Я первая пройду, — сказала она. — Мой подъезд второй, квартира
четырнадцатая. А вы — через двор.
— Хорошо.
— Вы не убежите, нет, правда, вы не убежите?
— Разве от вас можно убежать?
Она не обратила внимания на пошлый комплимент.
— Если во дворе вы встретите какого-нибудь типа и он спросит, куда
вы идете, назовите любую другую квартиру, Башкировых, например, во­
семнадцатую, они всегда дома.
— А почему нельзя сказать правду?
— Что вы! Ни в коем случае!
Когда, соблюдая все конспиративные предосторожности, хотя во дво­
ре его никто не встретил и обманывать не пришлось, он наконец добрался,
и она ему открыла дверь, он не узнал ее, — какое-то скромное девичье пла­
тье с отложным воротником и виноватое лицо. Видно было, что она распо­
ложена й полноте, но не боится этого, видно было, что полнота эта многим
нравится, а ее слегка забавляет.
— Проходите, проходите, я сейчас кофе поставлю, ах да, вы не пьете.
Тогда я сама выпью, не возражаете?
Бессмёртный Шурка не возражал. Он сидел в скромной квартире из
двух небольших комнат за маленьким журнальным столиком спиной к
книжном шкафу и рассматривал фотографию какого-то моряка с мощной
шеей и некрасивым набычившимся лицом. Фотография висела на стене, на
нее почему-то все. время хотелось смотреть.
«Нет, все-таки, искательница,— подумал бессмертный Ш урка.— Мо­
рячка».
— А кофе у меня не осталось, — сказала она, возвращаясь. — Все вы­
шло. Как же мы теперь будем?
— Я не пью кофе.
— Да, да.
Она проследила направление его взгляда.
— Это мой муж. Петр Иванович. Муж.
— Я догадался. Где он сейчас? Он не удивится, увидев в своей квар­
тире постороннего мужчину?
— Он уже ничему не удивится, я его убила пять месяцев назад.
И, увидев ошеломленное лицо бессмертного Шурки, засмеялась:
— А вы смешной! Как же так можно с первой подвернувшейся жен­
щиной, совершенно незнакомой? А вдруг я наводчица, вдруг подсадная
утка какая-нибудь?
— Как убили?
— А вы оглянитесь, оглянитесь, видите, у вас нож за спиной для раз­
резания бумаги, вот им и убила. Повыше лобка вогнала, по самую рукоять.
Подойдите сюда. СМЕРТЬ ПЕТРА ИВ.
Она подошла к балконной двери.
— Только незаметно, незаметно* чтобы никто с улицы вас не увидел.
Видите, подушка на балконе лежит?
— Вижу.
— Вы думаете, она в ржавчине какой-нибудь? Нет, в его крови, я под
него подушку подложила, пока машину бегала искать, а он в это время
кровью истек. Я зарезала Петра Ивановича.

— За что вы его?
— Ревновал. С ума сойти было можно, как ревновал. Из рейса вер­
нется — и начинается. А тут мы в гостях с ним были, он следил за мной—
с кем, мол, в его отсутствие, напился, всю дорогу обзывал меня последни­
ми словами, а когда домой вернулись, начал бить, он и раньше бил, но
здесь, я знаю, хотел, чтобы до смерти. Ребенка для этого накануне к своей
маме отвез. Так что теперь я вроде как под следствием, а вы у меня в плену.
— Как под следствием?
— Да не уверены они, что это самооборона, а вдруг умышленное,
вдруг из-за мужика какого-нибудь? Слежку установили, это сейчас во дво­
ре никого нет, а так стоят, смотрят.
— Зачем же вы меня привели? Я же подведу вас.
— А, наплевать, я пять месяцев одна, понимаешь? А они в окно гла­
зеют. Вся улица как на убийцу смотрит, свекровь проклинает, родня отвер­
нулась, а ведь я женщина, мне нужно, чтобы кто-нибудь меня пожалел.
Нужно, как ты думаешь?
— Нужно.
— Вот ты и пожалеешь меня. Я не знаю, кто ты, и не надо мне рас­
сказывать. Но то, что ты на жалость способен, я знаю- Там у почтамта
много псов вокруг меня увивалось, а тебя увидела — и не стыдно. Поче­
му это, а?
Он обнял ее.
— Потом, потом, я постель постелю, и ты меня обнимешь, но это по­
том, потом. Вот я выпить хочу, а дома ничего нет.
— У меня денег с собой ни копейки, — сказал бессмертный Шурка. —
Да и дома нет денег, у меня вообще редко водятся деньги.
— Таких, как ты, деньги не любят, — сказала она. — А у меня денег
много, мне мать из Челябинска прислала, зачем мне деньги, мы сейчас с
тобой в шашлычную на углу сбегаем, там и выпьем, там и посидим.
— А если увидят?
— Пусть увидят, ты ведь меня защитишь, да? У тебя лицо такое хо­
рошее, ты меня защитишь, и они уберутся от моего дома. В окно глазеют!
Погоди, погоди, вот они, деньги-то, видишь, как много, зачем они мне, ну,
встали — пошли!
В шашлычной она опьянела быстро и от того, что расслабилась, стала
казаться еще более располневшей, но ничуть не менее соблазнительной.
Ела жадно, куски мяса рвала с шампура прямо пальцами, вилку отброси­
ла, пальцы у нее стали жирными, она хотела обнять его, но боялась испач­
кать, и это ее смешило.
— Ну, ты подумай, просто как с голодного края, а? Это я потому, что
ты рядом. Ты не смотри, что я полноватая, это конституция такая, мне с
того самого дня есть не хочется, а сегодня я проголодалась, сегодня я гу­
ляю, сегодня ты со мной. Эй, парень,— крикнула она официанту,— еще
коньяку принеси, и лрбио, и зелени побольше, ко мне любимый приехал!
Играла музыка, на них не обращали никакого внимания, будто за сто­
ликами сидели все свои, все, когда-то зарезавшие своих петров Ивановичей,
а сегодня решившие на это наплевать.
Когда они легли, она попросила:
— Ты не спеши, не спеши, прижми меня сначала крепенько, и поле­
жим тихо, вот так.
Она лежала, уткнувшись в него, долго-долго, будто уснула, так долго,
что ему начало казаться, что он чувствует прижавшееся к его телу Время,
оно впервые не уходило, оно было тут, но потом, чем ближе она прижима­
лась, чем дольше молчала, тем дальше начало отходить от него Время и
вскоре совсем ушло.
— Ты здесь? — спросил он.
— Я здесь,— ответила она и вдруг села, прислонясь к стене-— А что
я ребенку скажу, когда он вернется? Ты подскажи мне, друг хороший, чело­
век любезный, что я ребенку скажу?
Она знала, что поступает недостойно, но желание выследить его ста­
ло невыносимым. Следить за ним, за его снами, даже за мыслями. То, что
она разрешила ему когда-то провести подушечкой пальца вдоль позвоноч­

ника, имело роковые последствия. Возможно, это называлось любовью,
возможно, и было любовью, но и болезнью тоже.
Он уходил и возвращался, а она оставалась со своим скромным заня­
тием, со своими пробирками, опытами, лабораторией.
Бессмертный Шурка никогда не заглядывал туда, просил не расска­
зывать о крысах, боялся не только этих милых зверьков, даже рассказов
о них.
«Когда ты рассказываешь, мне начинает казаться, что они преследуют
меня».
Но это не крысы, а она преследовала его, понимая, что ведет себя недо­
стойно.
Когда она попробовала первый раз проследить его маршрут, еще было
не страшно, будто оба просто прогуливались. Только она старалась дер­
жаться подальше на несколько шагов, делая вид для прохожих, что с ним
незнакома, только она пряталась за углом, а он шел открыто. Но потом,
когда решила бросить это занятие, вдруг поняла, что втянулась, необходи­
мость следить стала болезнью.
Маршруты были однообразны. Закрыв глаза, она могла восстановить
весь его путь. Бесцельно слонялся по городу, просто так, но это для нее, а
для него, возможно, все было не таким уж бесцельным. Как заглянешь в
мысли?
Чаще всего по направлению к Михайловскому дворцу, через Летний
сад, где он обязательно, если была осень, лупил ногой листья вокруг под­
ножия статуй, а в другое время праздно сидел на скамье или болтал со
смотрителем-пьянчужкой. Это длилось долго. Затем на Съезжинскую к ро­
дителям, чтобы поцеловать маму, узнать о сестрах, покурить, соврать, что
все в порядке, и ни слова о ней, ни слова! Затем зоопарк прямо напротив
их дома на Съезжинской, его он пробегал, знал наизусть, но обязательно
навещал любимого им медведя Николая. Завидев бессмертного Шурку,
медведь задирал морду и начинал хохотать, как человек. МЕДВЕДЬ ЗА ­
ХОХОТАЛ КАК ЧЕЛОВЕК. Затем объект вскакивал на трамвай, и, да­
же не поспевая за ним, она знала, что найдет его в полуподвальчике на
Кронштадтской, где они встречались с друзьями, чтобы, праздно располо­
жившись, немного выпить, вымучивая время от времени из себя какие-то
слова, фразы, очень громкие, но для нее, следящей сверху, из-за окна, все
равно недоступные. Это называлось у него «встретиться с друзьями».
После их ухода на столе в полуподвальчике оставались стаканы, пол­
ные окурков.
Потом начиналось самое страшное: один или с кем-то из своей компа­
нии он шел по Невскому и задирался с женщинами. Или женщины с ним,
этого она уже никогда не могла понять, голова кружилась, город из люби­
мого становился ненавистным, и по-прежнему нельзя было из-за расстоя­
ния расслышать, о чем он спрашивает, а те отвечают.
Однажды не выдержала, подбежала к одной лихой, так же, как он, бес­
церемонно прогуливающейся бабенке, спросила:
— Послушайте, я умоляю вас, скажите, о чем вы сейчас говорили.
— С кем говорила? — остолбенела бабенка.
— Ну, вот с этим, что сейчас подошел.
— А-а-а, с рябым?
— С ним, с ним.
— Да о чем они все говорят? Приставал, познакомиться хотел, цеп­
лялся.
— Ну, а вы?
— Много хотите знать, дамочка, шли себе, ну и идите. Расспрашива­
ет еще!
И она испуганно шла дальше, продолжая безошибочно угадывать его
маршрут: большой трехэтажный дом на Литейном, где они собираются,
чтобы читать друг другу стихи, говорить о стихах запутанно и странно, где
они занимаются проблемами стихосложения, где нет места ее любви, где
царствуют слова и звуки. Там они проводят время долго, что-то доказывая,
и расходятся, ничего не доказав.
Потом, уже вечером, он, наверное, вспоминал о ней, так ей казалось,
так ей хотелось, чтобы вспомнил, но его отвлекали мысли, за которыми она
уже не могла проследить, и он возвращался не к ней, а шел играть в вист

к маленькому господину с живыми итальянскими глазами. Если были день­
ги, покупал в глагазине на углу бутылку водки, не было — шел с пустыми
руками. Там, за картами, он засиживался до глубокой ночи, и за этим уже
невозможно было проследить.
Она возвращалась домой тем же маршрутом: черноглазый, особняк,
где они читали стихи, дамочка, фланирующая по Невскому, полуподвальчик, зоопарк, где хохотал, завидев его, медведь, квартира на Съезжин­
ской, Михайловский дворец, Летний сад. Только сад был закрыт, его при­
ходилось обходить.
Она возвращалась, как собака по знакомым следам, как крыса, не на­
шедшая пищи. Она презирала себя, интерес ее не был утолен, она так и не
сумела понять, откуда берутся строчки, стихи. Может быть, их изготовля­
ли для него нищие, их было много в Петербурге, а он, проходя мимо, соби­
рал стихами дань? Или там внизу, в подвальчике, они воровали друг у
друга образы и рифмы?
Он приходил под утро, засыпал, а она, лежа рядом, прислушивалась к
его дыханию, надеясь услышать, откуда все-таки берутся стихи.
Не могли же, в самом деле, эти снующие по Петербургу проститутки
напеть ему мелодии, подсказать строчки, которые заставили ее полюбить
этого человека и прощать ему многое, многое; эти типы с пропитыми фи­
зиономиями, с которыми он говорил охотно и долго, случайные связи, слу­
чайные люди, грязные подъезды, неприбранные скверы, заспанные друзья,
не могли же!
Он мешал ей видеть жизнь, а вокруг нее была настоящая жизнь, она
это знала, он не давал ей читать газет, но она читала тайно, на работе, ему
назло, он не знал, что такое собрания, а она любила собрания и выступала
охотно, стройная русая девушка с ясным взглядом. Кто в зале мог заподо­
зрить ее в унизительной слежке за любимым человеком? И она говорила,
говорила, а сама думала: что он делает сейчас? не влип ли во что-нибудь
непредвиденное, новое?
Конечно, Петербург отдавал себя трудно, не хотел меняться, но если
приглядеться — только оформление оставалось старым, а музыка звучала
новая. Она могла нравиться или не нравиться, но звучала.
Шли пионеры, трубили в горны, на них хлопковые маечки и длинные
трусы, проносились авто с мужчинами в кожанках и женщинами в длин­
ных цветных платьях, массовка бурлила у подхода к Зимнему, заходился
в крике оператор-еврей с революционной не библейской бородкой, это сни­
малось кино. Петербург не нужно было перестраивать, он создан был на­
всегда, надолго, его нужно было только приспособить к новой жизни, и вез­
де возникали какие-то новые лозунги, транспаранты.
Он говорил, что стоит подуть — и вся эта новая жизнь погаснет, как
свеча. Это было психологией человека, не побывавшего внутри учреждений.
Прежние департаменты всегда были мозгом Петербурга, но сейчас но­
вые учреждения стали его душой и сердцем. Учреждения покровительство­
вали или не покровительствовали людям, это было навсегда, тут уж он ни­
чего не мог поделать, и в них были допущены только те, которым ничего
не стоило приглядеться и разгадать его маршруты, маршруты его друзей, а
разгадав, накрыть сачком, гигантским сачком, как бабочек, но, к счастью,
ни он, ни его друзья не были на повестке дня первыми, это она могла бро­
сить лабораторию, крыс и следить за ним, а для учреждений его слоняние,
его праздность, невесть откуда берущиеся стихи не представляли никакого
интереса. Но она хорошо знала, что это пока, до поры до времени, а потом
выпотрошат жизнь изнутри и займутся отделкой жизни, и тогда ему не­
сдобровать.
Она тоже не умела мыслить исторически, но опасность для него чув­
ствовала нутром.
Он был обречен. Оставалось непонятным, знает ли он сам об этом, по-’
тому что о той общей главной жизни никогда не говорил. Может быть, го­
ворил, но не с ней, а с проститутками, нищими, друзьями, но в стихи его
эта главная жизнь никогда не входила, ее просто не было, не было рево­
люции, перемен, второй пятилетки. Одно только безумие, как тоннель,
сквозь который можно проскочить жизнь.
Она ненавидела все, что несет ему опасность, но действительность-то
8. «Октябрь» № 4

она не могла ненавидеть, иначе нельзя было бы жить, зарабатывать хоть
какие-то деньги, стряпать ему еду, покупать вещи.
А он был весел, стихи, которые у него покупали и печатали, в основ­
ном были детские, а дети не интересуются действительностью, они интере­
суются детством, то есть тем, что и он, если верить его стихам для них,
они интересуются снами, животными, легкой бестолковой игрой планет,
последним снегом на поляне в лесу, ветром в кронах деревьев, цветами и
особенно хохочущим человеческим голосом медведя Николая.
Они интересуются всем, кроме действительности, они защищены от
действительности воображением бессмертного Шурки. А вообще-то по-на­
стоящему надо было родить ему ребенка, он просил, но она никак не ре­
шалась на это.
Она возвращалась в лабораторию, смотрела на притаившихся в клет­
ках крыс, понимала, что они ее ненавидят, и главные секреты мироздания
суждено было разгадать не ей и, возможно, даже не ее профессорам, кото­
рым она бесконечно доверяла, скорее эти секреты разгадывались там, в полуподвальчике на Кронштадтской, за картами у черноглазого, походя, вто­
ропях, между прочим.
БАРБОС ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ГОЛОСОМ КРИЧИТ НА БАКТЕРИИ.
Она чуть с ума не сошла, когда после очередной своей слежки-прогулки
вернулась и увидела, что незнакомый пес стоит посреди лаборатории и лает
на бактерии. Противно так лает, с интервалами. И шкура черная. Почти что
из «Фауста».
Она закричала, пса увели, оказалось, это директорский пес, директор
был новый, он привел с собой на работу пса. Директор был чудак, как все
гении.
Пес никогда не видел бактерий, он впервые попал в лабораторию. Осо­
бенно его потрясли стеклянные колбы, насквозь пробиваемые солнцем. По­
тому он и лаял.

Линии совпадают
В трюме было темно, пахло мазутом и ,нагретым железом, морем не
пахло, оно просто плескалось под тобой. Он лежал на воде, как на ладони.
Ему ничего не угрожало. В открытые глаза входила темнота, как раньше,
когда он только рождался. Второе пробуждение в материнской утробе он
воспринимал как подарок.
Чиркнул спичкой, свет выборочно упал на бритого, совершенно незна­
комого ему атлета. Атлет спал невозмутимо, как монгол. Атлет дернул
скулой, дунул на спичку и сказал:
— Не надо, еще можно поспать.
— Где мы? — спросил бессмертный Шурка.
— Черт его знает, какое-то судно, то ли «Викинг», то ли «Микки», я
ночью не разглядел.
— Как мы сюда попали? *
— Спьяну, сдуру, не знаю. Может быть, в рейс зафрахтовались, мы
вчера на многое были способны.
Теперь бессмертный Шурка зажег спичку, чтобы закурить. Он пытал­
ся вспомнить Вчера. Бритый прикурил тоже.
Вчера он засиделся за картами, но не у черноглазого, а в какой-то го­
стинице, ну да, его пригласили, кто, кажется, АДВОКАТ ГОМЕРОВ,
взглянуть, как играет приезжая знаменитость, какой-то оперный артист,
как он, не когда поет, играет, а в карты, и бессмертный Шурка взял с со­
бой друзей, интересно, где же они, еще в номер набились смотреть какието люди, что-то пили, и кончилось тем, что, всех обыграв, гастролер запел,
пел он тоже неплохо.
А затем, спускаясь вниз, пытаясь спуститься, бессмертный Шурка за­
глянул в открытую дверь какого-то номера и увидел двух девушек, лежа­
щих на ковре, ведущих ночной разговор. Они засмеялись и позвали его,
он — своих друзей, вся компания перекочевала в номер к девушкам, но вот
что там бритоголовый атлет делал, бессмертный Шурка решительно не
помнил.
— Мы с вами третий раз знакомимся. Первый, когда мы в постели
оказались и нас пыталась-познакомить чудная черноволосая девушка, ка­

жется, ее Жанной звали, второй, когда вы по карнизу шли к соседнему ок­
ну за цветами, а я вас успел подхватшъ, и вот — третий, меня зовут Игорь*
— Значит, вы меня спасли?
— Дорогой мой, спасли, погубили, какое это могло иметь для нас вче­
ра значение?
— Абсолютно никакого, — обнаружился в темноте еще один голос, по
которому бессмертный Шурка узнал одного из своих друзей. — Мы плывем
или уже приплыли?
— Я не помню, чтобы покупал куда-нибудь билет, — раздался голос
второго друга бессмертного Шурки. — Вряд ли у нас вчера остались деньги
на билеты.
— Там был какой-то штурман, — сказал Игорь. — По-моему, швед, и
еще кто-то, они учили нас петь по-шведски.
— Это как-то связано с нашим пребыванием' здесь? — невозмутимо
спросил один из друзей.
— Возможно, возможно.
Потом они расслышали, как приближается кто-то по палубе наверху,
остановился над ними, неуверенно постоял и ушел.
— Вы по-щведски хоть слово знаете? — спросил незнакомый Игорь.
— Мы на всех языках говорим, кроме шведского. А вас я, кажется, в
нашей секции видел, вы поэт?
— Поэт, как некоторые утверждают, но я еще режиссурой занимаюсь,
в Красном театре.
— А-а-а, так вы тот самый, из Тифлиса.
— Да, тот самый.
Под звуки голоса незнакомого атлета хотелось лежать и лежать.
Баритон его убаюкивал, неважно, что он говорил, в смысл можно было
не вникать, но голос воспринимался как родной, будто слушаешь негритян­
ское пение, где одна нота варьируется на все лады, будто качают люльку,
а ты лежишь в ней, как младенец, и дремлешь.
— Удивительно! — засмеялся Игорь. — Сколько раз в Тифлисе я ока­
зывался в подобном положении, один раз у итальянцев на борту, тоже пья­
ные, хотели в Геную отвезти, мы отказались.
— Почему же отказались? — спросил бессмертный Шурка.
— А вы бы не отказались? Черт его знает, почему мы все отказы­
ваемся?
— Ну, в Геную — это вы напрасно,— сказал один из Шуркиных дру­
зей. — В Геную поэты ездить должны, в Генуе родился Паганини. Но вот
долго ли нас будут держать в этой плавучей тюрьме — вот что интересно.
Они снова прислушались. Наверху кто-то так же неуверенно сделал не­
сколько шагов над ними, потом остановился, и крышку люка стали откры­
вать.
Свет в отверстие хлынул яростно и застал их врасплох. Они сидели на
дне трюма, смешные, невыспавшиеся, как в утробе матери, трюм был ши­
рок, а они сидели кучно, то ли с ночи, когда их здесь уложили, а может
быть, в разговоре сползлись, на голоса друг друга, все-таки рядом на­
дежней.
— Русские ребята, вы здесь? — спросили сверху, и они увидели круг­
лое рыжебородое лицо.
— Здесь все русские? — спросил Игорь. — Можно отвечать уверенно?
— Почти, — ответил один из друзей бессмертного Шурки. — Так, од­
на-две капли арапской крови, но это дело не испортит.
— Русские внимательно слушают вас, — сказал Игорь.
— Спасибо,— ответили сверху.— Делайте все, что я скажу, нет — мне
голову отрежут прямо здесь, на судне, вам — на берегу.
— Как мы сюда попали? — спросил бессмертный Шурка.
— О, я не4помню,— ответил рыжебородый, протягивая им руки.—
Наверное, через пакгауз, вы попросили, я провел, это была великолепная
экскурсия, не так. ли? Ну, давайте, давайте!
Они выползали наверх, как червячки из яблока. ЧЕРВЯЧКИ МОЛ­
НИЕНОСНЫЕ И БЫЛИ ОНИ СКОТЫ. Вид горизонта успокоил их.
— Это Стокгольм? — спросил один из друзей бессмертного Шурки*.
— Хотите в Штокгольм? — засмеялся швед.
— Очень, но когда-нибудь потом,

— Теперь слушайте меня,— сказал ш вед.— Если кто-нибудь узнает,
что вы на борту, я теряю голову. Вы плавать умеете?
— Я нет,— улыбнулся бессмертный Ш урка.— Последний раз я пла­
вал еще до своего рождения.
Швед не был настроен шутить, он нахмурился.
— Я могу вас подвезти поближе к берегу, очень близко, дальше долж­
ны вы сами.
— Хорошо,— сказал Игорь,— я дотащу его. Вы не возражаете, если
я довезу вас домой на себе? — обратился он к бессмертному Шурке.
— Не возражаю. Не забудьте, идя ко дну, представиться мне еще раз.
— Конечно, конечно. Здравствуйте, я Игорь. Кажется, мы тонем, ка­
жется, мы идем ко дну?
— Здравствуйте, мы действительно тонем, но я не умру никогда,
я бессмертный Шурка.
— Так это вы? Ура! Мы спасены.
— В порту продается чудесное пиво, — неожиданно сказал один из
друзей, — и превосходная колбаса с чесночком.
— Ах, ах, какая перспектива!
Лодка совершила маневр по противоположному от берега борту судна,
и не успели они увидеть очертание порта, любимое петербургское небо, как
выскочил откуда-то сторожевой катер, и заорали в рупор:
— Всем оставаться на местах! Приготовить документы!
Когда случилось чудо, власти разобрались, к ним проявили гуман­
ность и, обозвав несколькими солеными словами, отпустили, черноглазый
за очередной партией в покер сказал бессмертному Шурке:
— Вы хоть и талантливый, но, простите меня, не очень умный чело­
век. Генуя — это, конечно, замечательно, но и Стокгольм, знаете, не хуже.
Если бы я был на вашем месте...
Возня на полу в чужой комнате, они лежали с Игорем, разложенные,
как карты, на одной подушке, голова к голове, зеркально. Женщины —
рядом.
Игорь завидовал.
— Махнемся, а? — спрашивал он. — Моя какая-то сонная.
— А вы будите ее, будите! — рассмеялась подруга бессмертного Шур­
ки.— Она не сонная, она напуганная.
— Чем же я тебя так напугал? — спросил соседку Игорь, но та не от­
ветила, лежала с закрытыми глазами.
— Проклинает меня, наверное, что я ее втянула,— прошептала бес­
смертному Шурке его подружка. — А я рада, ты хороший, веселый. Я, ког­
да вы в магазине подошли, ничуть не испугалась, ну, пускай за гулящую
примет, думаю, лишь бы был со мной!
— Какая разница, кто ты? Вместе не страшно.
— А ты боишься? Что-то не видно, чтобы ты боялся!
Нельзя описать чувственное, оно все неизвестность, один колючий
восторг. Он лепетал, лепетал, лепетал, он что-то неясное всем лепетал. Его
стремление потерять невинность становилось чем-то катастрофическим, он
каждый раз забывал, что давно уже потерял, и наверстывал, наверстывал.
Каждый живет по-своему, каждый страдает по-своему, а как пишутся
стихи, вас не касается, не касается.
— А они мучаются,— сказала она.— Значит, не любят, он хороший,
твой друг, только шутит, как дурак, а она к этому не привыкла, она неж­
ная. Ох, и долго же я любовью не занималась!
— Что мешало? — ревниво спросил бессмертный Шурка.
— В больнице лежала, три месяца, грузовик с трактором на дороге
столкнулись, у них там уборочная шла, я рядом с водителем, вот увидишь,
какая я, когда солнце взойдет, — испугаешься, в меня сорок осколочков
попало, вся в шрамиках.
— Да у меня у самого лицо...
— Вот-вот, похоже, я в осколочках, шрамиках, легкомысленная, тш —
в оспиночках.
Что-то внушал своей соседке Игорь, уговаривал, а они лежали счаст­
ливые. Она уцелела, чтобы встретить на Невском бессмертного Шурку и
быть с ним, она уцелела, чтобы спасти его хотя бы еще на один день.

~ Ты не спеши, не спеши, я хочу, чтобы ты во мне остался, вот так,
милый, вот так, чтобы молочко твое в меня пролилось, тепленькое,..
— А ты не боишься?
— Разве счастья боятся? А ты счастье, ты ребенок, ну, не плачь, ре­
бенок любимый, ну, что же ты каждый раз скулишь, как маленький?
Вся его жизнь текла сейчас в его теле, вся сразу: в нем были и Бернблик с Бернброком, и мама, и сестры, и любимая женщина, друзья, и он
сам, бессмертный Шурка, лежащий на полу, и случайная подружка рядом,
вся в шрамах от осколочков, веселенькая. Все было в нем сейчас, кроме
смерти.
Да и кому она была нужна, эта смерть?
Л и ни я рвется
— Я страдаю, — сказала она. — Ты обещал мне измениться.
— Я ничего тебе не обещал.
— Нет, когда мы решили жить вместе, ты сказал, что будешь думать
обо мне, считаться со мной.
Я думаю о тебе.
Бессмертный Шурка понимал, что сейчас его втянут в бесконечное
выяснение отношений и он будет лгать, лгать, только бы спасти ее веру в
себя, потому что без этой веры она несчастна и одинока. Лучше бы она ве­
рила в то, что он пишет, это надежней, а в него самого? Ведь он предуп­
реждал ее, просил подумать прежде, чем жить вместе.
— А ведь ты хороший,— продолжала она,— ты хороший, это какаято бравада, тебе нравится притворяться плохим. Это романтика, да, маль­
чишество, да?
— Наверное, — ответил он.
— Ты что, Байроном себя мнишь, Пушкиным? Это таланту все можно,
а ты — мой, мой, ты рябой, ты мой Шурка, Шурочка, каждая твоя оспин­
ка моя.
Она плакала где-то у подножия его мыслей и была маленькой-маленькой, но если повернуть бинокль, то это не она, а он виднелся как бы в пер­
спективе — жалкий, съежившийся, ничего не обещавший и все же всегда
виноватый. Что это за бред о Пушкине? При чем тут Пушкин? Пушкина
убили из-за этой кокетливой дуры, а потом друзья выражали сочувствие
убийце. И это друзья! Гады, а не друзья, сдохнуть бы им на том свете еще
раз. УБИИЦЫ ВЫ ДУРАКИ.
Ему стало весело, он отомстил за Пушкина, он знал цену ханжеству,
он был не один в этом мире, у него был Пушкин.
— Ты хотел, чтобы я родила от тебя,— продолжала она.— Как можно
от тебя рожать, объясни, как можно родить от такого, как ты?
— Я не прокаженный.
— Ты самый лучший,— заплакала она вдруг, — самый, самый, а я не­
счастная.
Он обнял ее.
— Не бросай меня, пожалуйста.
— Как тебя бросить, милый мой, милый, ты ведь пропадешь. Это все
богема, как ты не понимаешь, твои друзья, ты думаешь, они навсегда? Их
же скоро перестреляют к чертовой матери, они же газет не читают, они же
бесполезны, но ты же другой, скажи мне, ты другой?
— Другой.
— Я гибну,— сказала она.— Помоги мне, я гибну, удержи меня.
Бессмертный Шурка видел, как он держит руки любимого человека,
вроде бы крепко держит, как надо, но удержать не пытается, то ли пальцы
его слабы, то ли воля, но видит он сейчас только себя, держащего ее руки,
а ее саму он не видит.
Он попытался стряхнуть с себя оцепенелость, эту тупость души, но там,
где должно было болеть, всего лишь ныло о потерянной боли. Как он не­
навидел себя в эту минуту! Он был мертвец для нее сейчас, настоящий
мертвец, а она принимала его за другого.
— Обещай мне, что это не повторится, эти карты, женщины, пьянст­
во, обещай мне.
— Обещаю.

Она отстранилась и посмотрела на него каким-то ледяным, присталь­
ным, жестким взглядом. Бессмертный Шурка похолодел.
«Вот оно как,— подумал бессмертный Шурка, глядя в эти жуткие
глаза,— вот оно как».
— Я тебе не верю, — сказала она медленно. И повторила: — Я тебе
не верю.
Он застал черноглазого, снующего из угла в угол с одной и той же
фразой:
— Я должен что-то сделать, я должен что-то сделать.
В соседней комнате рыдал Валерий. Когда он так рыдал, становилась
ясна отведенная ему в этой паре роль, невозможно слышать мужчину,
всхлипывающего, как женщина.
— Что случилось? — спросил бессмертный Шурка.
— Ах, мой друг, не знаю, как и сказать, я не хочу, чтобы это еще раз
травмировало его.
— Валерий! — крикнул черноглазый. — Пришел наш друг, мы прогу­
ляемся немного у дома, не тревожься и никуда не выходи, пожалуйста, на
улице страшный мороз.
Стало ясно, что карты на сегодня отменяются.
«Очередное объяснение? — подумал бессмертный Шурка. — Ревность?»
Дул ветер с Невы, черноглазый бился под ветром, как вымпел.
— Они предложили ему заниматься доносительством, — сказал черно­
глазый, — он показался им самым подходящим субъектом для этого дела.
Они шантажировали его отношениями со мной. Я виню себя. Наверное, я
слишком часто демонстрировал свою власть над ним, и они заметили это,
они были поражены: как это тщедушн'ый немолодой господин унижает
спортивного молодого человека, тот у него на побегушках, — но они просчи­
тались, это не было унижением, он просто во всем хотел угадать мои жела­
ния, а им показалось, что он слабый. Я пропустил какие-то десять минут,
мы договорились, встретиться на Марсовом поле, он пришел вовремя, я опоз­
дал, и они перехватили его.
Он никогда не опаздывал, и я шнял, что случилась беда. Я мог вер­
нуться домой и ждать его там, но что-то подсказывало мне оставаться на
месте. Я ждал его три часа в неведении на морозе, мои муки можно было
сравнить только с его собственными.
Они уговаривали его, уговаривали, убеждали и в конце концов, ниче­
го не добившись, сунули ему в руку бумажку с телефоном. «Передумае­
те — позвоните». Они были так любезны, что усадили его в автомобиль,
спросили, куда везти, и когда он сказал: «Марсово поле»,'— побледнели:
«Вы думаете, вас там еще ждут?» «Да». «Но прошло ведь три часа!»
Для них было непонятно, как это в такой мороз один человек может
ждать другого.
«Отвезите меня на Марсово поле,— сказал Валерий.— Меня ждут».
Увидев меня на условленном месте, окоченевшего, как птица, он сунул
бумажку с телефоном в руку провожатого.
«Вы ошиблись,— сказал он.— Поверьте, вы ошиблись, вы приняли
меня за другого».
Потом он признался мне, что в эту минуту был близок к обмороку. Но
нежность ко мне превозмогла малодушие. Он победил, мой мальчик, он вер­
нул им этот проклятый телефон, теперь он плачет, а они, вероятно, дума­
ют, что делать с ним дальше. Эти люди никогда не пасуют перед неудача­
ми, они изобретательны и настойчивы.
И вот я думаю: что я им сделал? Не написал о них ни одного дурного
слова, не уехал, мое единственное преступление в том, что я хочу умереть
на Родине, и вот они хватают этого беспомощного верного мне человека и
выворачивают ему дущу, пользуясь тем, что он беспомощен, что он раб
моей страсти, что он не такой, как они. Хотя кто из нас знает их пороки?
То, что у нас любовь, у них — извращение, гадость. Я не верю в доброде­
тельных палачей. Где жестокость — там всегда сексуальное изуверство.
Нас нельзя лишить друг друга, нельзя, не знаю, кто у них там совет­
чики, но боюсь, что это очень извращенные люди.
Я извращенец, понимаете, извращенец, я, написавший не худшие в
русской литературе стихи о любви, создавший полноценную прозу, музы­
ку, я извращенец, а они блюстители нравственности! Да вы посмотрите на

их лица, чудеса добродетели! Я никогда не любил чиновников — ни преж­
них, ни новых; но у тех хотя бы был создан ритуал, их можно было вос­
принимать как театр, а сейчас тоска, тоска и этот экскремент, называе­
мый коммунизмом, о котором они все говорят.
Мой друг, прошу вас, даже когда меня не будет, не забывать, что
вы, Богема, гордитесь, что вы — Богема, что вы непричастны, и не под­
давайтесь дуракам, навязывающим вам советы, вы счастливец праздный,
да, да, счастливец праздный, сколько бы великих героических примеров са­
моотверженного труда ни торчало у вас перед глазами, у них своя доля,
слава не коснулась вас крылом, бессмертие коснулось. Я знаю, вы не ище­
те признания у людей, ради Бога, и не ищите!
У меня была слава, где она? Она в земле вместе с теми, кто меня ею
удостоил, вместе с временем, нуждающимся во мне.
Только призвание, только — Пушкин, только музыка и верность се­
бе. Я не отдал им ни одного Своего греха, ни одной наклонности моей оди­
нокой души, они над ней не властны, туда я никого не пущу. Они просто
мелкие пакостники, гадкие, нехорошие мальчишки, в любой стране полити­
ки — мелкие пакостники, захватившие власть. Над кем? Надо мной? Над
моей любовью? Нет, власть над распределением благ, но мой блага во мне,
я сам не в состоянии бываю представить, как я богат, как независим. Друг
мой, друг мой, мы бесстрашные дети Богемы, я благословляю вас, я знаю —
Христос тоже был поэтом. Маленький, грязный, нечесаный, одержимый
чудными картинами нашего будущего, он был презираем всеми. Я невесть
какой христианин, я не слишком верю Христу-Богу, но Христу-человеку
я верю бесконечно, я вообще люблю людей, пока они не сбиваются в стадо.
Ах, о чем говорить, о чем говорить, Валерия жалко, он унижен, и я
ничем не могу отомстить за него! Вы бы набили морду тому, кто пристает
к вашей женщине, но как можно набить морду НКВД!
В жестокий, морозный вечер маленький черноглазый человек сетовал,
жаловался, проклинал, а бессмертный Шурка шел рядом с ним и думал:
«Какие мы сильные! Господи, если бы кто-нибудь мог догадаться о нашей
великой силе».
И как раньше она светилась любовью, так теперь равнодушием. Ей
было все равно. Теперь, равнодушная, она не ждала его, о, не ждала, она
надеялась, что он не вернется, сколько раз, отгоняя от себя ужас этой мыс­
ли, она продолжала представлять себе его смерть.
Сидела и ждала, что придут и сообщат. Это мог быть несчастный слу­
чай или преднамеренное убийство. Убить его было возможностей сколько
угодно, он подставлялся. Притоны, о которых она могла только догады­
ваться, таят в себе немало опасностей, на него могла спустить тяжелый
груз стрела экскаватора в портовой зоне, где он иногда шлялся, или
мог зарезать убийца под мостом, да, да, обязательно под мостом, когда он
возвращался домой и, не вытерпев, останавливался у стены, чтобы помо­
читься. Его надо убить во время этого занятия, его вообще лучше убить
в какую-то очень интимную минуту, но больше всего она желала ему смер­
ти в минуту близости с другой женщиной от руки какого-то выследивше­
го их сутенера. Ее донимала фраза: «И выстрелил себе в голову». Одна
и та же фраза.
И то, что не было доступно ей, она рассматривала, как какую-то филь­
му, когда он умирает от удара ножа в спину, не успев повернуть головы.
Единственное, что ее раздражало — это возможность для него умереть
на плече другой. Он должен был умереть на ее плече, и она желала ему
тихой смерти во сне, ночью, рядом с ней. Но он не умирал, не умирал, он
просыпался и шел грешить дальше, а она, спустив ноги на холодный пол,
тупо сидела и желала ему смерти.
Она слышала голоса его убийц, разговаривала с ними.
— Сделаем, не беспокойся, — говорили они.
— Но когда? — нервно спрашивала она. — Когда же?
— Не торопи, дай срок, сам придет.
Она улыбалась ему виновато, он давно уже погиб, задавленный грузом,
застреленный под мостом, в постели у непотребной соперницы. Она была
единственной, кто мог предупредить его, но делать этого не хотела.

Конечно, лучше было бы, если б он остался калекой, навсегда прико­
ванным к креслу, неподвижно лежащим на диване, глаза в потолок, и за­
висел от нее во всем, во всем. А она бы возилась с ним, все простила, она
бы летала над ним, и при мысли о такой возможности она начинала пла­
кать.
Но он возвращался невредимым и находил ее все такой же, вялой и
неопрятной.
— Зачем ты подражаешь мне? — шутил бессмертный Шурка. — У те­
бя это все плохо получается.
Но у нее получалось, на улице ее все чаще называли теткой, она и сама
чувствовала себя старой, неухоженной теткой с растрепанными патлами
вместо волос. Она стала суетливой —.где толпа, там и она, любила про­
тискиваться сквозь толпу, ей нравилось, когда ей отвечают ударом локтя
в грудь.
Она стала равнодушной к себе самой, но полюбила кошек.
В доме резко запахло мочой. Она находила их, где только могла, и при­
носила — петербургских облезлых кошек, таких же несчастных, как она
сама.
Полдня занимали поиски еды для них, другие полдня — кормление.
И все время одна и та же фраза преследовала ее: «И выстрелил себе
в голову».
Она ревниво следила, как бессмертный Шурка относится к ее страсти,
мечтала уличить его в жестокости, он не поддавался, он был растерян, его
втягивали в какую-то бесконечную тяжбу с жизнью. Он не хотел, он со­
гласен был жить среди этих полубезумных, покрытых лишаями зверьков,
только чтобы видеть ее счастливой. Но счастливой она не была, просто
озабоченная, запустившая себя женщина в окружении кошек.
Она шла, как нищенка, как кошатница по Ленинграду, а за ней все
некормленые кошки, все написанные им когда-то слова. Она знала их на­
изусть, новых стихов он ей не читал, и поэтому она знала наизусть все ког­
да-либо сочиненное ранее.
Переходили дорогу глаголы «убить», «верить», «обещать», «нару­
шить», прилагательные «победный», «бедный», фразы, беременные облез­
лыми, как кошки, метафорами, ей не нужно было оглядываться,— все на
месте, все идут за ней.
Даже в Ленинграде, безумном городе, такое можно увидеть не каждый
день, но это как кому повезет, ей повезло, и, прежде чем умереть, она уви­
дела их всех, неприкаянных, как ее кошки, сирых, о чем-то они просили
ее, она была для них мамкой, мамкой, непричастной к их; рождению.
Бессмертный Шурка забыл их когда-то так же, как сейчас ее. А вдруг
не забыл, а послал ей вдогонку? На это оставалось надеяться, потому что
очень не хотелось думать, что исчезновения ее из своей жизни он не за­
метит.
Она привела слова на паперть, разложила их кучками вокруг себя, как
милостыню: неприкаянные глаголы, хилые прилагательные, — и стала
ждать сочувствия. Но день был жаркий, и люди скорее стремились мимо
нее в прохладу храма, никто не задерживался.
И тогда она поняла, что он все-таки забудет ее, если даже их он сумел
забыть — не предъявляющих к нему претензий, бесконечно верных. Она
поняла, что станет лучше, когда вместе с ней исчезнут все претензии к не­
му, и останутся только воспоминания, и сама она станет чудным воспоми­
нанием без заклинаний, скандалов и лишней крови.
Вся надежда была на несчастный случай. Да и что такое жизнь, как
не один сплошной несчастный случай?
«Все равно смерть найдет меня, только бы не от его руки, а я увере­
на — скоро так ему надоем, что он захочет убить меня. Какой он выберет
способ? Господи, ну и дура же я! Он давно уже нашел этот способ. Ну что
ж, так даже лучше, так даже лучше...»
Для того, чтобы покончить с собой, надо перестать себя жалеть, а это
непросто. Все-таки с этим телом, этим лицом она провела лучшие годы, и
эти губы он целовал. Она поняла, что надо спешить, ей захотелось, чтобы
все случилось легко и мгновенно, надо лишить себя времени для разду­
мий. Слова она забрала с собой, они согревали грудь.
Она шла по Литейному, пока не увидела толпу, она придвинулась к

толпе, ожидавшей трамвая, будто хотела заглянуть поверх голов: чего ждут
люди, что их занимает? Все расступились, или так ей только показалось,
кошки рванули на рельсы, она за ними, чтоб остановить, спасти, и послед­
нее, что она слышала, — это как хрустнули слова, его слова.
Бессмертный Шурка пировал. Компания была недостойная, случайная,
но так как недостойных компаний не бывает, то ему подходила любая.
Хозяин дома — личность апробированная, известная, крупье Влади­
мирского клуба Юрий Алексеевич, для удобства Ю. А. К нему в любую
ночь можно прийти, без звонка, без ограничений. Он был не слишком сча­
стлив и не слишком огорчен, он был ровен, он был крупье Владимирского
клуба.
Бессмертный Шурка праздновал победу, он не шел на похороны, оста­
вался жить, она прогадала, если рассчитывала его озадачить. Бессмертный
Шурка никогда не ходил на похороны, это зрелище исчерпало себя, исчер­
пано воображением бессмертного Шурки. Он столько раз проигрывал соб­
ственные похороны, что его трудно было напугать чужими. Она просчита­
лась, эту тему он знал досконально, его иногда дразнили некрофилом.
«Она пыталась остановись Время,— думает бессмертный Шурка,—
Посчитала, что это возможно. Конечно, она это делала для меня, она хо­
тела, чтобы я увидел это остановившееся Время на ее мертвом лице и ис­
пугался. Но вместо этого утащила Время с собой. Что она всем этим хо­
тела сказать? Что жизнь ничего не стоит? Что жизнь — мгновенье даже по
сравнению с мгновеньем? Тогда она доказала то, что не нуждается в дока­
зательствах. А если она просто любила меня?»
«Меня нельзя любить,— укоризненно шепнет бессмертный Ш урка.—
Обнимать меня можно, а любить нельзя».
Он не может до конца объяснить, почему отвергает любовь и сам не в
состоянии дать ее другому, почему не способен на привязанность, в луч­
шем случае только на страсть, на стон. Он хочет сказать, что нельзя играть
в Вечность, когда не знаешь, что такое Время, и можно только тыкаться,
тыкаться, как собака, мордой в колени, но ни к кому, как собака, привя­
зываться не надо. Можно скулить, можно выть, можно выпить, но нельзя
рассчитывать на то, что тебя спасет другой, тебя спасет Время, если захо­
чет, но оно не захочет, тебя успокоят стихи, если напишутся, и это пока
случается, случается. А что будет, когда не случится, что останется?
Он не хочет об этом думать. Смутно теснятся рифмы в его воображе­
нии, их много, слово взбирается на слово как по лесенке, пирамида слов,
и над всем этим золото в зловещем петербургском небе, небе, ни на что
не дающем ответц.
Вещи на полу — в коридоре, кабинете, двух спальнях — пальто, пид­
жаки, жакеты, где свои, где чужие. Хозяин дома — крупье Владимирско­
го клуба, вероятно, бросается считать свои вещи только после ухода го­
стей. В огромной петербургской квартире не запирались шкафы, двери, да­
же входная, в нее все входили и входили.
И на каждый новый приход оборачивался бессмертный Шурка, ему
было все-таки интересно, кто еще пришел хоронить ее.
Пришли черноглазый и Валерий, пришел АДВОКАТ ГОМЕРОВ, гдето мелькал сверкая, сверкал мелькая Игорь, много друзей и непричастных.
— Как, вы здесь? — удивился черноглазый.
— Там справятся без меня, — сказал бессмертный Шурка, — ее отец,
братья, а эту вечеринку я не мог пропустить. Теперь она будет навсегда, а
эта вечеринка не повторится. И вообще я не хожу на похороны.
Черноглазый только пожал плечами.
Бал поражал вдохновеньем, труп только начинал разлагаться, а бал
уже поражал вдохновеньем и каким-то ледяным петербургским непотреб­
ством.
Сегодня было можно все.
Бессмертный Шурка видел, как бессмертный Шурка рвет резинки на
чулках какой-то дрянной бабы, а та с притворным ужасом восклицает:
— Я сама, сама, о, какой вы страстный, недаром о вас говорят: он
страстный, он мастер. Вы почитаете мне что-нибудь?
И падали чулки, обнажая белые тяжелые венозные ноги, уничтожая
всякое желание, и запихивался лиф в карман шерстяной ее кофты, и вот

она уже задрала юбку, повернувшись к нему нечеловеческим огромным
задом.
— Ну, давайте, давайте, милый, что вы так долго копаетесь?
И закрывались глаза, предвкушая божественное наслаждение, но тут
же раскрывались, потому что раздавался глухой и скорбный голос-бессмерт­
ного Шурки:
— Простите меня, но я не могу, у меня не получается, я не могу
больше.
— Но ничего еще и не было! — воскликнула она.
— Но я не могу, оденьтесь, прошу вас.
Он видел, как бежит через комнаты подальше от позора бессмертный
Шурка, натыкается на доброжелательного хозяина-крупье.
— Ну, как? Весело? — подмигивает тот.
— О да, очень, очень.
— Это правду говорят, — спрашивает крупье, — что у вас горе?
— Какое там горе! — отвечает бессмертный Шурка. — Так, малень­
кое недоразумение, меня решили напугать, приняли за другого.
— Я очень рад, что всего лишь маленькое недоразумение,— говорит
крупье. — Веселитесь.
И бессмертный Шурка веселится. Он слышит обольстительный бари­
тон Игоря, спешит на голос, но всегда кто-нибудь соблазняет его очередной
возможностью выпить, и он не отказывает, конечно же, не отказывает, он
пьет во здравие, пьет за упокой.
— Не смотрите на меня так, — просит дама с усиками, — а то я влюб­
люсь в вас.
— Влюбитесь.
'
— Вы не понимаете, что говорите, я влюблюсь в вас и буду думать
о вас, думать!
— Пожалуйста, думайте.
— Нет, вы решительно легкомысленный человек, ничего не знаете!
Стоит мне вспомнить о ком-нибудь да еще захотеть с ним встретиться, его
обязательно убьют. Найдут и застрелят, я просто какая-то наводчица!
— Вспомните как-нибудь обо мне.
— На заказ же невозможно!
— А вы вспомните.
У нее нехорошее дыхание, тянет уксусом, как из бутылки с прокис­
шим шампанским, и в конце концов она не одна, рядом с ней на тахте се­
дой господин в очках недоумевает: что это за мужчину целует его жена,
крепко вцепившись в затылок незнакомца левой рукой и положив на горло
правую? Рушатся на пол бокалы, лампа, кто-то с разбойничьим воплем бо­
сыми ногами бросается гасить начавший тлеть ковер, в соседней комнате
что-то поет Игорь, пытается удержать Валерия черноглазый, но тот уже
сталкивается в дверях с бессмертным Шуркой и кричит ему:
— Хорошо, правда, хорошо?
— Чудесно! — отвечает бессмертный Шурка.
— Вы еще главного не видели, — стыдливо смеется Валерий. — Вам
это будет особенно интересно, сейчас она начнет раздеваться, слышите му­
зыку, это она попросила ее поставить, только под Шаляпина она предпо­
читает раздеваться!
И под казачье страстное пенье, под гогот и присвист, сквозь которые
даже Шаляпин прорывался с трудом, под дурное это сопровождение с ант­
ресолей начала спускаться хозяйка дома, жена крупье, пышная, как аба­
жур, и, как абажур, в каком-то немыслимом стеклярусе, в висюльках.
С каждой ступенькой она сбрасывала с себя очередной стеклярус и шепта­
ла так жарко, тайно, что ее можно было расслышать, если только толпа
угомонится, и толпа в ожидании трепета, мороза по коже и непристойно­
стей стекается к лестнице и замирает.
— Бабки дддавай, бабки ддавай,— полумертвыми от опьянения губа­
ми шепчет хозяйка в такт набирающему мощь хору, и ее почему-то слышно.
— Бабки ддавай!
И все потрясывают кошельками, запускают руку в карман свой и со­
седа, начинают швырять деньги к ее ногам, она сходит с лестницы, обна-женная, разбросав уже почти весь стеклярус, и пробивается сквозь толпу
к бессмертному Шурке и вот уж е в его глаза своими неживыми шепчет:

— Бабки давай...
У него нет денег, у него ничего нет, и вообще он не здесь, не здесь, он
видит, как пятится бессмертный Шурка в поисках Игоря, в поисках черно­
глазого, от этих страшных глаз все дальше, дальше, но, споткнувшись, ру­
шится на пол, увлекая за собой оконную штору.
— Прекратите! — кричит черноглазый господин. — Валерий, что ты
смотришь, ему надо помочь уйти отсюда, помоги мне поднять его!
Но Валерий уже лежит на полу, счастливо обняв бессмертного .Шурку
и хохоча. И, когда черноглазый склоняется над ними, Валерий плюет ему
в лицо...
Еще долго, дав отхохотаться гостям, етоит черноглазый над ними, по­
том отходит. Наверное, он вспомнил, кто кто в этом смраде, в несколько
мгновений все оргии, все балы, на которых он был желанным гостем, про­
носятся перед ним, он даже не пытается их сравнить с этим бардаком у
крупье Владимирского клуба. Бедные, бедные, что они знают про безумст­
во, помнят про оргии, про подлинное бесстыдство! Какая жалость, и сколь­
ко среди них людей, достойных подлинного безумстваГ
Где его только не настигал рассвет! Он вспоминает, как кутил в Па­
риже несколько ночей в ресторане на Монпарнасе и никогда не возвра­
щался домой несчастливым, как упал в канал в Амстердаме и сколько хо­
роших веселых рук протянулось ему на помощь, он вспоминает Венецию —
бессонный город, где они кутили вместе с тюремщиками на острове Джудекка, прямо в тюрьме, в не приспособленной для веселья камере, он
вспоминает, как в Кембридже на вручении ему звания магистра было
пьяно и весело, как звучал студенческий хор, он вспоминает все места, где
никогда не были унижены люди, и ему становится жалко всех вокруг.
«Скажите, кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?»
Он знал цену этой строфы, он знал цену любой строфы, ему приходи­
лось обменивать на такие строчки жизнь.
Но последнее время не так уж часто почему-то требовалась его жизнь.
«Господи, из мрака, из небытия, из полного забвения — протяни руку,
дай, дай, разреши эту бесконечную скорбь моей жизни, все приму безро­
потно, только хоть как-нибудь разреши!»
Он пробирался к выходу. Он идет по Петербургу, уже ему не принад­
лежащему i идет домой, чтобы раздеться, выпить горячего чаю, свернуться
калачиком и начать дожидаться возвращения Валерия или собственной
смерти.

Линия движется вспять
ДА ДА СЪЕЗЖИНСКАЯ. Все описания излишни. Вообще надо отка­
заться от описаний, это общеизвестно, но невозможно, потому что Бернброк поднимался по лестнице.
О его появлении предупреждали тяжелое астматическое дыхание, шар­
кающие шаги. На каждой ступени он останавливался, смотрел вверх и под­
считывал — сколько еще осталось.
«Не может быть,— ужаснулся бессмертный Шурка.’— То, что мы со­
чиняем, не имеет возраста, Время не властно над Бернброком, тут недора­
зумение».
Но недоразумения никакого не было, Бернброк состарился.
Он уже давно не взлетал по лестнице, как прежде, бессмертный Шурка
ушел из дома, не перед кем было кичиться легкостью и стремительностью
своей походки, некого пугать. А сегодня он вообще вышел из борьбы.
Ему стало неинтересно, да, да, так бывает, что внезапно ни с того ни
с сего все становится неинтересно, он мот бы умереть прямо здесь, на ле­
стнице, но это не совсем прилично для человека его положения, и Бернброк
продолжал восхождение.
Он увидел бессмертного Шурку, глядящего на него с изумлением, и
не узнал в нем мальчика-соседа, которого учил жить. Он только испугал­
ся, Бернброк, что сейчас ему предложит помощь и, может быть, даже по­
старается втащить на себе наверх этот усталый молодой человек со сле­
дами оспы на лице. Это было унизительно для Бернброка, он вспомнил о
своем благородном фонетическом происхождении, рванулся вверх и почув­
ствовал, что с каждой ступенькой начинает терять в весе.

«Великолепно»,— подумал Бернброк.
Он держался за перила, как привязанный к ним шар, на одной ниточ­
ке, он мотался между перилами и стеной, он бился о перила и взлетал,
всклокоченный старик, его мотало, ему было плохо. Он так привык к своей
телесной оболочке, которой наградил его бессмертный Шурка, что теперь
расставаться с ней было нелегко. Бессмертный Шурка поступал с ним, как
с маленьким, отбирал любимую игрушку — жизнь. Но негодовать не было
сил, он ударился о стену лицом, провел носом незримую черту и, чувствуя,
что уже не владеет собой, стал отдавать предрдеты. Сначала слетела шля­
па, потом свалились очки, сила ушла из рук, подогнулись колени. Пос­
ледней с грохотом упала трость. ПРЕВРАЩ ЕНИЕ ДОКТОРА. ЗАМ ЕЧА­
ТЕЛЬНО ПОДОБРАНЫ СЛОВА.
Нужно было добраться к себе и лечь, нужно помочь ему, но бессмерт­
ный Шурка отверг эту мысль, когда увидел, с какой ненавистью смотрит
на него Бернброк, предупреждая, что не простит ему помощи.
Бернброку не следовало мешать, он снова становился звуком, возвра­
щался в родную стихию фонетики. Берн-брок.
Оставалось только добраться до двери, отдать последние распоряже­
ния неграм, забрать инструменты, прикрыть лавочкуч
Дверь была недосягаема. Он считал ступени, оставшиеся до нее. Пять.
Это были не ступени — равнина, занесенная снегом, непроходимая боло­
тистая местность, океан, пустыня.
Подстрекаемый жалостью бессмертного Шурки, он преодолел эти опас­
ности, добрался, позвонил, но, когда, увидел лоснящееся удивленное лицо
Бернблика, понял, что ошибся дверью, застонал в последний раз и поте­
рял сознание.
— Доктора, скорее доктора! — крикнул Бернблик, подхватывая па­
дающего. — Разве вы не видите, мой верный враг умирает!
Бернблик — Бернброк. Такие красавцы.
Л и ни я уходит в бесконечность
Между бессмертным Шуркой и этой женщиной шел свободный спив­
шийся человек. Кожа пузырилась на его лице.
— Видал, видал? — весело выкрикивал он в спину женщины, но об­
ращался к бессмертному Шурке, как бы предлагая разделить с ним уда­
чу. — Пава павой! Какая красавица была, ходила недоступной, вся улица
любовалась, я сам пацаненком бегал смотреть, ну, пава павой. А офицерика-то ее застрелили!
— Замолчите, — попросил бессмертный Шурка. — Нельзя же так про­
сто об этом.
— Ах, она тебе понравилась! Ну, подойди, скажи ей, вроде можно,
она теперь, наверное, не такая переборчивая. А то хочешь, вместе ска­
жем?
Бессмертный Шурка обогнал его и пошел рядом с женщиной.
— Простите его, — сказал бессмертный Шурка. — Он не ведает, что
творит.
— Я понимаю.
— Я хотел сказать, если вам это нужно, что вы стали ничуть не хуже
с того бала. Ведь ничего не изменилось, правда?
— И вы тоже это заметили? — сказала женщина. — Да, да, это чудо,
действительно ничего не изменилось.
— Так что вы простите его.
— Это неважно, я уже забыла о нем.
Свободный спившийся человек стоял и смотрел им вслед.
— Сговорились, — сказал он сам себе и свернул в переулок.
— Так вы были на том балу? — спросила женщина. — Вы помните?
— Я там был, я помню.
— Это было смешно, я так просила его разрешить мне не надевать
то платье, он настаивал.
— Он был прав. Если и было в моей жизни что-то прекрасное, так
это вы на том балу. Вы были, как свеча.
— Платье я продала,— сказала она с грустью,— в театр. Одна на­
дежда, что роли в нем будут играть несовременные, правда? Вы не пред­
ставляете, как мне было в нем холодно на том балу.

— Я догадываюсь.
— Нет, вы даже не догадываетесь, но он кружил меня и кружил, му­
зыка звучала, к счастью, прежняя, хорошая, и мне стало хорошо.
— Он был храбрый человек.
— Да, наверное, можно так сказать.— Она остановилась.— Слушай­
те, вам действительно кажется, что ничего не изменилось? Вы не успока­
ивали меня?
— Я это знаю, в мире вообще ничего не меняется.
— Вы так думаете? Как же он тогда?
— Он на том балу, он с вами.
— Но я же старуха?
— Вы первая дама бала. Пока мы с ним на том балу, вы первая дама
бала.
— Значит, существует надежда?
— Конечно, главное — не чувствовать себя старухой, танцуйте, тан­
цуйте!
— А Бог? — спросила женщина.
— Я не знаю, — растерянно сказал бессмертный Шурка. — Если есть
Время, есть и Бог, но я не могу потрогать Время рукой, я не убежден,
что когда-нибудь увижу его.
— Бога?
— Нет, Время.
— Ах, как хорошо, — сказала она. — Вот вам и случайная встреча!
— Какая же она случайная? Поверьте, я искал вас всю жизнь.
Бессмертный Шурка проводил ее домой, попросил разрешения наве­
стить, и они расстались навсегда. Почему навсегда? Потому что, когда
на другой день он вернулся, соседи сказали, что она уехала во Владиво­
сток с дочкой на могилу мужа. Что ж, Владивосток так Владивосток. Мерт­
вый, как всегда, был сильнее живого.
Он сел в поезд и поехал за ней во Владивосток. Ему было все рав­
но — сколько и куда ехать. Она была свечой, она была Временем, ожида­
ние было заполнено ею, за него всегда решали другие.
Нас считают людьми, занятыми только собой, но мы, занятые други­
ми, стараемся производить именно такое впечатление.
Он ни с кем не попрощался, он знал, что вернется. Когда? Скоро. По­
тому что география не измеряется временем: едешь и едешь. Может быть,
ты все еще в одной точке, не сдвинулся с места, но все же встречаешь то­
го, кого ищешь, встречаешь все в той же точке, и вы с изумлением пони­
маете, что никуда и не уходили, оставались здесь.
Так что путешествия — пустая трата времени, если оно, конечно, есть,
это Время.
Ни усталости, ни ревности бессмертный Шурка не испытывал, он не
испытывал даже денежных затруднений, деньги на билет были.
А поезда он любил, ни за что не отвечаешь, лежишь себе как в коля­
сочке, тебя везут куда-то, за последствия отвечает тот, кто везет, но ему
тоже безответственно, он даже не знает тебя по имени.
Не притворяться серьезным, проиграть свою жизнь, прокутить, протра­
титься, пролюбить, истратить все свои желания, следить за собой, как за
возникающим и тут же исчезающим стихотворением. Неиссякаемым. Пусть
вчитываются в слова, за ними — бессмертный Шурка. Ничего, кроме вне­
запно возникающих слов. Поэзия есть вдохновенный бред — и больше ни­
чего. Какой там, к черту, проводник, дорога познания! Выговориться и ус­
нуть.
И жизнь за окном поезда не более чем декорация для невнимательно­
го взгляда. Рассвет апельсиновой желтизной окон станционных домишек, и
на обрыве главный домик, маячок станционный, мигнул — и как бы огонь
сорвался с обрыва, канул.
В пять утра — все клики журавлиные. А это просто недосланными
женскими голосами объявления о платформах, поездах и стакан чая перед
ней в диспетчерской и пирожок с капустой.
«Я просмотрел две вещи,— подумал бессмертный Ш урка,— рассвет
и как в девочке возникает женщина».
Из билетов была только плацкарта. Так даже лучше, на людях ему
становилось легче, исчезал детский страх проснуться посреди ночи и уви­
деть, что ты один, что ты никем не охраняем, что тебя бросили все.

Он любил просыпаться, зная, что кто-то рядом, он просто не видел
смысла в другом пробуждении. Сочинять стихи надо наедине, но просы­
паться с кем-то, потому что скоро расставание, да, да, расставание и тебя
внезапно могут лишить возможности попрощаться.
Можно попрощаться с деревьями, травой, но он не знал их так корот­
ко, как людей, он не знал никого лучше людей, все, на что они способны,
было ему известно, и он соглашался. Люди были надежны, особенно жен­
щины. Сквозь них протекало Время, они и сами становились Временем в
минуты близости, но об этом догадывался он один, а так все остальное вре­
мя — сквозь них протекало Время.
Было не страшно, было не страшно, как в материнской утробе. А за
пределы улицы, за пределы дома, за пределы города, за пределы материн­
ской утробы он не выходил. Любая из них могла родить его, к любой он
мог прижаться, как к матери. Любойщз них могли принадлежать его сти­
хи, даже быть написанными. Потому что в конце концов кем другим они
, и были написаны? Он доверял им себя.
В соседнем, как и все, открытом для обзора купе играли в карты. По­
езд еще не успел отъехать, они уже сели играть. Люди эти были сердиты
и босы, вместо столика они положили перед собой на колени чемодан. Лю­
ди эти были небриты. Он ничем не отличался от них, дорога предстояла
большая, и он хотел предложить в партнеры себя, но у них игроков хвата­
ло. Напротив цыган клацал зубами по шву рубашки, быстро-быстро, давил
вшей. Когда отрывался от рубашки, губы его были кровавы.
Он прислонился к вагонной стенке с другой стороны от играющих и,
пока ехали, слушал игру. Да, он слушал игру, потому что они молчали. Chi
догадался, что они играют в девятку, только по сбросу карт, только люби­
мый карточный шелест подсказал ему. Играющие же молчали, изредка невёселые короткие требования сдать — и тишина.
Он не умел играть в карты молча. Карты не существовали сами по се­
бе, их можно было рассматривать, как звездйое небо, и говорить, говорить.
Обо всем. За игрой у черноглазого ему часто казалось, что играют звездо­
четы в ожидании, пока родится новая звезда.
О, как случайно и роскошно возникали слова и мысли, воспоминания,
доверие и легкость! Бессмертный Шурка переставал видеть только себя, а
видел их — живых и одиноких. Вместе с картами сбрасывалось горе, воз­
вращался смысл и, возможно, даже Время. Потому что, когда он играл, он
жил. За него жили карты, а это было надежно. Они выручали и убивали
друг друга, они ждали своей очереди сражаться и умереть, они были верны
своей масти, своему племени, Время становилось колодой, и, пока шла иг­
ра,— шла жизнь.
А вокруг этой жизни что-то говорили хорошие люди, они вспоминали
свою, они сбрасывали воспоминания, они были карты.
В полумраке комнаты черноглазого все лица были милы, ресницы, рес­
ницы. Он обращал внимание, как люди во время карточной игры распушивают ресницы и становятся необыкновенно красивы. Глаза обращены на
карты, он их почти не видит, только взмахи ресниц, производимые неизве­
стным механизмом. А когда летом под колпак лампы залетала мохнатая,
как ресницы, бабочка и начинала биться, отбрасывая тень на стол, игра
становилась уже совсем прекрасной. Они играют в карты, бабочка трепе­
щет, играет с собственной тенью, пальцы вздрагивают, ресницы, ресницы.
Так шла игра.
— Курите?
Бессмертный Шурка увидел над собой одного из играющих в соседнем
купе.
— Да, и очень люблю.
— Папиросы есть?
— Конечно. «Казбек». Вам закурить?
— Дайте.
— Тогда я с вами.
Цыган напротив улыбнулся ему вслед, как старому знакомому.
Они вышли на площадку, бессмертный Шурка надеялся, что попутчик,
закурив, станет разговорчивей, но тот курил, окончательно замкнувшись в
себе, между затяжками как-то неодобрительно посматривая на бессмертно­
го Шурку.

К ним вышел еще один из играющих,
— Ну? — спросил он первого.
Тот помотал головой.
— Что долго? — спросил второй.
— Да сейчас! — как-то раздраженно ответил первый и вдруг, отодви­
нув напарника, ударил бессмертного Шурку в живот, и, пока он бил, второй
открывал дверь, ворвались солнце и блеск рельсов, и перед тем, как быть
выброшенным под откос, бессмертный Шурка понял, что его убивают, что
тишина За игрой в соседнем купе была приговором и что проигран он.
Как в арбузную мякоть, в его живот вонзили нож и провернули.
Он всегда хотел, чтобы жизнь с хрустом вырвалась из кишок, и тогда,
разобрав эту несносную игрушку — самого себя, он поймет наконец, что
там йнутри. Значит, та дама в доме крупье вспомнила о нем, не обманула.
Он пытался представить себе ее лицо, но не сумел, слишком был пьян тог­
да. Ему стало неловко, захотелось перед ней извиниться, но он уже летел,
а за ним закрывали двери вагона люди, уверенные, что он летит под откос,
а он уже летел над откосом, над деревьями, над поблескивающим внизу
озером. Он увидел себя летящего к ней. Он был безбилетник, он был счаст­
лив, ему предстоял долгий путь.
Вероятно, бессмертие не для всех, а только если тебя там ждет кто-то.

Часть вторая. В О ЗВ Р А Щ Е Н И Е К С Л О В А М
Вторая смерть будет великолепна, первая ничего не значит. Она пред­
упреждение, репетиция смерти, она снисхождение, чтобы не напугать сразу.
Эта смерть была первой.
«Я всегда любил летнюю поверхность жизни. Зеленую и зеркаль­
ную» , — подумал бессмертный Шурка.
И вот она под ним. Бессмертный Шурка летит. Невозможно распахну­
то сердце. Как гонг, внизу земля, в ней отражается солнце.
Желтые волны Батуми, взбаламученные песком, гроза над морем, ва­
лы волн такие, угрожающие, такие желтые. Он никогда не был в Батуми.
Обшарпанные камни Дербента, серая пыль там, на самом дне, смрад от
разогреваемой в бочках смолы и запах роз в долинах Дагестана. Но так ли
мутно-желты были те волны, так ли черна смола, так ли благоухали розы?
Может быть, в этот момент желтой была его душа — вот и пенится морская
вода, и ни одно впечатление не предметно, не ценно, ни одно не существу­
ет само по себе.
Он тер глаза, как маленький. Он был слеп по отношению к миру, он
стремился прозреть, но для этого надо было родиться вновь и повернуть
глаза, обращенные внутрь себя, на мир, для этого нужен взрыв, и тут мало
испытать боль или даже быть убитым, тут важно родиться снова, но уже с
открытыми глазами. Ах, как все было поздно, случилось поздно. И он ле­
тел, продолжая видеть, как видят все, как видят многие, не то, что есть, а
то, что хочется или что привычно видеть. Все это чушь, равнодушие и
чушь, потому что взгляд твой по-прежнему цепляется за краски, он видит
только красочный мир, мир солнца. Никогда не умиляйся природе, смот­
реть смотри, но не умиляйся.
Бессмертный Шурка знал очень мало, знал, что мир без головы, что
деревья набираются ума у живых существ, перебегающих с места на ме­
сто, путешествующих. Легкая тень тревоги повсюду лежала на мире, так
смутно было на душе, повсюду только видимость праздника и порядка, все
выглядит, как в доме, из которого ушел хозяин. Все оставалось нетрону­
тым в ожидании прихода и непредупрежденным, когда же все-таки этот
приход состоится.
Эта легкая растерянность не бросалась в глаза сразу, все было слиш­
ком красиво, чтобы вот так взять и пожалеть. Но мир был слегка растерян
в ожидании прихода, слегка-слегка. .Мир целомудренно одергивал юбку,
чтобы никто не видел его коленок. Он и сам был поставлен на колени, ни­
что не стояло в полный рост — ни деревья, ни горы. Это только казалось,
что они высоки, это была неполная мера их возможностей. Сами же воз­
можности плохо осознавались ими- Все еще было в таком раннем возрасте,

не знало своего времени и пребывало в полном неведении насчет часа сво­
его рождения и возможной смерти. Здесь не давали ни на что ответа, но
какое-то общее понимание здесь, конечно, было.
Он не мог объяснить: почему они не вызывают в нем беспокойства, воз­
можно, по привычке видеть их именно такими? Так что же это — утро Вре­
мени или младенческий возраст природы? Так что же это было и прекра­
сно обходилось без него, лежало внизу, смоченное росой и надводной
дымкой?
Без смущения смотрел он на природу, как в первый раз, не связанный
воспоминаниями, не вымаливающий у нее прощения, он вообще не про­
щался, просто летел, у него было сколько угодно времени, которое он ис­
кал, он сам был Время.
Летел над миром с кровоточащим пузом поэт маршрутом, давно по­
этам известным. Кто только не летал над миром? Но он летел не для того,
чтобы испытать презрение или страх, летел не для приговора — просто
взглянуть.
Мир всегда был под рукой, к нему можно обратиться с любой прось­
бой, он ответит, ни радости встречи, ни трагедии расставания с ним прои­
зойти не могло, ты рождался в нем и уходил в него, но что он, кто он?
Живое существо, равное тебе по духу, фон твоей жизни или бездуш­
ное ничто? Вот что понять было невозможно, и оставалось удовлетворять­
ся ощущением, то есть самым последним и скромным из отпущенных тебе
возможностей.
И вот ты над миром, и вот лес не задирает головы, чтобы увидеть тебя,
дремлет, как конь, стоя, и вот ты над рекой с ее ложными непостоянными
очертаниями, и вот ты над животными, неохотно перебегающими с места
на место. А рядом с тобой редкие птицы с выпученными, неправильно рас­
ставленными глазами. Ты их встревожил, они кружат рядом, но не изуча­
ют тебя, ибо ты недостоин изучения. Они кружат вокруг просто так, на
всякий случай, во избежание хлопот, потому что неизвестно, что ты, летя­
щий, сделаешь потом, они не могут понять тебя, потому что не интересу­
ются, есть ли Время, просто не задаются вопросом — где оно и что такое.
Они, птицы, отмахиваются от вопросов, они парят, они резвятся или вы­
сматривают добычу, они живут прицельно.
Нельзя увидеть мир, нельзя притвориться миром, нельзя обнаружить
Время, все так стремительно, так коротко, остается найти только точку об­
зора, чтобы увидеть все сразу. А что может быть вернее точки смерти?
Он увидел все на лету, все сразу, как первый прилежный ученик Зем­
ли, он увидел то, что ему открылось. Доказательств существования Вре­
мени он не нашел, все было беспристрастно, хотя и наделено цветом.
Вот цвет-то и вносил путаницу в понятия, путаницу вносило солнце, уж
слишком все было пестро, слишком ярко, чтобы разглядеть.
Время мимикрировало, мир входил в тебя мгновенно, сразу, весь за­
литый солнцем. Ты не понимал уже, кто это смотрит на мир — орлы, дере­
вья, горы или все-таки ты сам, потому что все наделены правом видеть его
по-своему. Ты растерян, так много всего, природа не сочувствует тебе, ей
безразлично, что ты на нее смотришь, она безучастна, равно открыта всем,
не хотелось думать, что твое пребывание на земле осталось для нее неза­
меченным, и ты только и делал, что вращался в кругу тебе подобных —
одиноких и неприкаянных. Сколько времени было у деревьев, чтобы рас­
смотреть тебя за эту жизнь, столько мнений на твой счет. Ты ищешь у
природы одобрения, поддержки, хотя бы поощряющего кивка, она что-то об­
щее, соединяющее тебя со Временем, твой траурный кортеж движется по
этому знакомому мосту природы, она-то, природа, знает, что такое смерть,
она вся испещрена значками смерти, как татуировкой, но она не делает со­
бытия из смерти, это ободряет.
Примиряющая всех природа — добрая лгунья, но ты знаешь, что сам
нуждаешься в ее лжи. А может быть, все создано, чтобы было не так оди­
ноко? Вот воздух, ты привык, он всегда с тобой, а если бы его не стало?
Бессмертный Шурка летел. У него было сколько угодно времени для
размышлений. Значит, Время растворено в размышлениях, все без остат­
ка, и поэтому он не видит его? Значит, все живет в размышлении? Но за­
чем тогда этот отвлекающий маневр природы — цвет? Не честнее было бы
выразить жизнь не цветом, а линиями, плавающими в бездне, не проще ли

стать чертежом, чтобы не так явственно было видно умирание? Чертежом,
посреди которого ты, бессмертный?
И чтобы полет не обязательно давался ценой жизни, просто ты еще од­
на, проходящая сквозь многие точки линия, нужная, чтобы соединить мир.
Пустые, как точки, вопросы, в сопровождении птиц, но надо же было
куда-то девать время, а он сейчас пусть ложно, но ощущал себя Време­
нем, он был исходным в этой пустоте, с него все начиналось, он славил аб­
стракцию, звук как способ начать все сначала, он позабыл знакомые сло­
ва и то, что проносилось в его сознании, было не словами, а точками Вре­
мени, он собирал Время в слова.
Проще всего было бы разбить его на картинки, но тогда глаз вырывал
из мира что-то удобное, знакомое, а здесь он искал единственное, что про­
низывало мир и позволяло жить, — Время.
Так что он пытался увидеть не картины мира, а сам мир. Картины об­
летали, как позолота. Хотя они, конечно, были тоже дороги, очень дороги,
эти елочные игрушки, он не торопился их лишать мира, но сам он не нуж­
дался в раскрашивании. Желтые волны моря, такие ли они желтые? Про­
сто в этот момент желтой была твоя душа.
Он смотрел на мир не как человек, ужаленный жизнью, он смотрел,
как мертвец, то есть был беспристрастен. Собственно, ничего не менялось,
нельзя было утверждать, что все лучшее позади, нельзя было утверж­
дать, что впереди — только плохое.
Все вместе, и он в этом вареве летит с пропоротым брюхом.
Двигаться можно было в любом направлении, движение его было дви­
жением внутри Времени, размышлением, мыслью, это были не создания
разгоряченного воображения, а точки времени. И если бы его расспросили,
что он видел во время полета, он не стал бы обманывать, что видел новое,
недоступное иному взгляду, нет, он видел то же, что и все, но только ис­
кал Другое.
Оно не лежало в траве, не плавало в глубине вод, не таилось в кронах
деревьев, оно было так близко перед глазами, что воспринималось как бес­
цветный чертеж, общее очертание. Оно было абстракцией, оно было реаль­
ностью, оно было сутью, а уж то, что пульсировало, как его собственное
тело, за это он мог отвечать твердо. Можно было покрыть мир словами,
расцветить, но от этого он ни на йоту не станет яснее. Что-то властное,
сильное было за словами, за деревьями, что требовало приближения и не
давалось.
Тут уж как кому повезет. Но он-то знал, что ему повезет, он не наде­
ялся — знал, потому что кое-какие догадки уже гнездились в его мозгу.
Он знал, что прежде всего надо найти точку обзора, и, когда человек уми­
рает, он сам становится такой точкой, и тогда начинает это главное просту­
пать. Мир надо слушать весь, последовательно и неторопливо, деревья, зве­
ри, люди, горы, предметы — пропустишь одно звено и начинай все сначала.
Но ты можешь не успеть начать, потому что забыл, где начало, и вооб­
ще забыл, для чего это тебе нужно. Здесь две возможности: создать впечат­
ление о себе или быть, то есть умереть.
Слова были толчками, они были зажаты в твоем кулаке, но не хвата­
ло смелости понять это и разжать кулак.
Он прекратил полет и упал на землю.
— Дяденька, миленький, помогите ему!
— Да он же уходит, как ему помочь, у него уже на лице написано, что
уйдет.
— Дяденька, миленький, помогите ему, вы же все можете!
— Вот дура-девчонка, чему здесь можно помочь?
«Куда это, он сказал, я ухожу?» — попытался спросить бессмертный
Шурка, но спросить было нечем.
Он не понимал, зачем они возвращали его миру. Ни одного земного
желания не было в нем. Кровь ушла, осталось одно сознание, а у созна­
ния нет земных желаний. Оно живет само по себе, как в пробирке, ясный
еще ручеек сознания, в котором полощется мир.
Он никогда не знал, что можно жить без единой капли крови в теле,
ничего не чувствуя, но все понимая. Понимая, что сопротивляться бес­
смысленно, за тебя уже решили все, а ты лежишь в чужом доме, растопы9. «Октябрь» № 4

рив,‘ как раненый волк, огромные локаторы-уши, и слушаешь мир. Он вхо­
дит в тебя как воспоминание о голосах: женских, мужских, детских, ты их
почти не разделяешь, у тебя нет-к ним отношения, они звучат, как хор, ты
ничего не знаешь о поющих, но музыку ты слышишь и желаешь, чтобы
она длилась вечно, чтобы у них хватило сил не останавливаться, продол­
жать петь. Потому что ты просто в неведении, что будет дальше. Ты никак
не рискнешь остаться наедине с собой, потому что не представляешь — кто
же ты теперь сам. И вообще жалко, ты удивляешься — так много нарабо­
тано, а взять с собой нечего, нечем взять, даже посмотреть нечем, зрение
иссякло, одно сознание. Сопротивляться бессмысленно, да и нечем сопро­
тивляться, кровь ушла, жизнь ушла.
А на тебя смотрит в окно небо. Вглядываться нет необходимости, оно
само опустится на тебя, как второе сознание, прильнет к тебе и начнет шеп­
тать, шептать, не добавляя новых сил, но и не лишая прежних, оно просто
не оставит тебя в одиночестве. Оно не подсвечено солнцем, а ровное, сине­
вато-серое, чтобы не обеспокоить тебя, ты лежишь, завернутый в небо, и
тебе спокойно.
Ах, наконец-то тебе спокойно, мой друг, тебе спокойно. Тебе спокойно
день-два, когда уже неясно, спишь ты или беседуешь с небом, а потом
вдруг — толчок, пробуждение, ты понимаешь, что остался жив, и начина­
ешь испытывать беспокойство, что это ненадолго и ты скоро умрешь еще
раз, ты забываешь о небе и лихорадочно начинаешь думать о себе, ты об­
наруживаешь симптомы выздоровления и страшно боишься их потерять.
И небо отказывается от тебя. Ты можешь радоваться или огорчаться,
но оно отказывается от тебя, суетливого, и возвращается на прежнее место,
высоко-высоко, становится недосягаемым.
А ты просыпаешься на больничной койке, садишься, вставляешь бо­
сые ноги в шлепанцы, зовешь в темноте кого-то, все равно кого, потому что
подойдет живой и все начнется сначала.
— Согрей меня, согрей,— попросил он.— Да согрей же, пожалуйста.
Его бил озноб, она забралась к нему под одеяло и щуплым своим те­
лом, холодными ручонками пыталась согреть его, нерешительно, боясь сде­
лать ему больно, не зная, с какой силой можно прижаться к нему, чтобы не
сделать больно. А он ничего не мог, только прислушиваться к тщетным по­
пыткам этого худенького тела согреть его.
— Не надо больше,— сказал бессмертный Шурка, гладя ее волосы.—
Я, наверное, тебя напугал?
— Нет, просто мог войти дяденька, а так я не боялась.
— Сколько тебе?
— Тринадцать.
— Это ты меня нашла?
— Я. У меня дяденька — доктор, вам повезло, что он со мной тогда
в лесу был.
— Ты приходи еще, — попросил он.
— Я приду. Вам, как только холодно станет, вы меня зовите, я согрею.
— Хорошо. А почему здесь нет никого больше?
— Вас в отдельную комнату положили.
Теперь он каждую ночь ждал ее, рассчитывать ни на кого было больше
нельзя, спасти его могла только женщина, и пусть девчонка эта ничего по­
ка не знала, а он не пытался ее научить, запах ее был знакомый, женский,
прикосновение пусть робкое, но женское и дыхание испуганное, прерыви­
стое, как у настоящей женщины. Она и не догадывалась об угрожающей ей
опасности, просто отогревала его собой.. Может быть, теперь навсегда она
будет думать, что то, что случилось между ними, и есть любовь?
Он оставлял ее в неведении, он оставлял ее — быть изнасилованной
или обманутой, а вдруг любимой, чем черт не шутит? Он оставлял ее дру­
гому.
Она отогревала его, пока бессмертный Шурка не сумел уйти из боль­
ницы.
По долгой-долгой дороге, утренней и ночной, в сопровождении солнца
или густонаселенного звездами неба он шел искать Время. Теперь оно было
где-то здесь, на земле. Наверное, лежало на виду, чтобы его было труднее
найти, оно где-то здесь родилось.

Теперь все было по-другому. Если бы ему сказали, что есть еще чтото, кроме земли, он бы не поверил. Есть чувство полета и земля. Земное
чувство полета.
Люди не владели тайной. Тайной, возможно, владели предметы, они
были дольше, старше, умней, они были очевидней. Что-то знали зверщ но
не рассказывали, звери вообще не разговорчивы. Одни перетаскивали свои
тела в горах, с камня на камень, другие в лесах зарывали свои тела в но­
ры, третьи, тяжело дыша, перебегали дорогу. Может быть, их тела и были
Временем или Временем были они сами?
Реки текли в истоме лета, текли, как Время, в них можно было иску­
паться и вернуться к себе.
Его бедная одежда лежала на берегу, а он входил в воду, раздвигая
ее ладонями, а он Пробивался к самой сути, проталкивая свое тело вдоль
реки, и уже на другом берегу понимал, что оставил себя где-то вдали, ря­
дом с одеждой. Ах, ты, Боже мой, Шуркино плечико, грязненькая маечка
съехала кокетливо, ну, прямо Мария-Антуанетта!
f
Он шел по оранжево-бурой земле с фиолетовыми обрывами, в кото­
рые, как ведра с бадьи, сорвались белые деревни с клейко-зелеными сада­
ми вокруг. А над ним, если вглядеться, в виде облака знакомый арапский
профиль — приплюснутый нос, толстые овечьи губы. Обозначенный едваедва, он то исчезал в горах, то пропадал за деревьями. Над морем он стоял
дольше всего, его надо было постоянно держать перед собой, пока ты видел
его, с миром ничего не должно было случиться. Пощадив его, — пощадят
и нас, он порука нашей безопасности.
Мысль о том, что бессмертие одного гарантирует бессмертие всем, рас­
смешила бессмертного Шурку. Теперь он был бессмертен, как Пушкин.
Людей не было, только мир, надо было попробовать жить в мире, на­
селенном одним. Люди призрачны в реальном мире, их присутствие, как
дымка. Восходит солнце, проступают явственно мир и призрачно люди.
Он входит в опустевший дом, никого, но если ему что-то нужно, они
появляются перед ним. Может быть, это превращение деревьев, что им —
жалко?
Может быть, мир людей есть мир видений, овеществленных снов при­
роды, а на самом деле нас никогда и не было на свете? Почему же тогда
столько придурочных снов, неужели природе не надоело любоваться при­
дурками?
Какая-то бедная» гонимая сквозь века толпа, привыкшая бежать, го­
нимая несчастьями, знакомясь на бегу, спариваясь, убивая, обмениваясь
мыслями.
Но мы реальность, мы дурные дети земли, ошалевшие от свободы и
предоставленных возможностей.
Хочешь море? Вот оно, бери.
Пустыня нужна? Скачи по пустыне. Вот тебе верблюд, вот конь.
Джунгли? Вот они, исследуй.
И человек лазает, трогает, мается, ему можно все, только он не зна­
ет — надолго ли? Он не знает, сколько у него на все это Времени. И вооб­
ще что такое Время.
Он ищет его в джунглях, пустыне, морях, он ищет свою судьбу, он под­
бирает крохи знаний о себе, он идет по чужим следам в никуда, он плачет.
Жаль себя. Потому что ничего не происходит. Стоит в той же точке,
откуда вышел. Растрачен пыл души на мнимое и наслаждение мнимым.
Ну и что? Чем не счастье? Кто сказал, что счастье в обладании? А что,
если оно только в предчувствии обладания, в невозможности обладать чемлибо?
Счастье — бессмыслица, ничто, а ничто больше мира, оно простирает­
ся дальше, дальше, и все, кто его достигает, действительно становятся бес­
смертными.
Как оно выглядит? Вот тут-то и досада, тут-то и недоразумение, оно
выглядит бедно, беднее, чем земля, оно, это Ничто, лишено привычного, и
потому ты никогда больше не испытаешь счастья. Вот тут-то и боль, что
этот новый мир, в котором не сочиняют стихов, слишком безыскусен и
прост. А если безыскусен, то фальшив.
Потому что нет в нем замысла, нет деревьев. Он бесцветен, а значит,
лишен любви. На краю бесцветного мира бессмертный Шурка остановился.

Здесь не могло быть Бога, о котором говорил черноглазый, маленько­
го, неухоженного человеческого бога. Здесь было одно Ничто. А вдруг Ни­
что и есть Время? Жаль, что привычный мир нельзя унести с собой.
Ах, не вникайте, почему носятся люди, ведут себя некрасиво и жалко.
Носятся — и все.
— Эй ты, рябой! — окликнула она.— Не узнаешь?
Она стояла на пристани, прислонясь к перилам, наверное, ждала
парома.
Бессмертный Шурка вгляделся.
— Это меня от беременности раздуло, нос широкий, да? А ты вгля­
дись, или у тебя после меня много таких было? Тогда прости.
— Ты? — засмеялся бессмертный Шурка. — Неужели ты?
— Вспомнил, смеешься! — обрадовалась она.— Я тоже, когда о тебе
вспоминаю, всегда смеюсь, хорошо это, правда? А уж с некоторых пор все
время смеюсь. Так что обхохочусь, наверное.
— Почему все время?
— Потому что маленький там, во м н е,— твой.
— У меня нет детей, — растерялся бессмертный Шурка.
— Да ты не бойся, не бойся, нам отцовства твоего вовек не нужно, мы
сами обойдемся, разыскивать я бы тебя не стала, но вот, коли сам встре­
тился,— почему не поболтать? Хочешь его послушать?
— Хочу.
Она задрала ситцевую юбку и стояла перед ним вся, стройные ноги в
легких шрамиках от осколочков, тугой, как мяч, живот.
Бессмертный Шурка опустился на колени и прижался к ее животу,
как к раковине. Ему ответил гул прибоя, волна торопила волну, и через
минуту он вспомнил все: тьму и гадов, себя в окружении слов, сидящих на
жердочках, как петухи, лучших слов, любимых, вспомнил загадочные толч­
ки, которым только позже мог дать объяснение, ему было легко разгова­
ривать с тем, в утробе, потому что для него не было тайн.
«Прощай, сын, я ухожу, не замеченный тобой, так у тебя хлопот бу­
дет в жизни меньше — за отца не придется мучиться. Я не знаю, сколько
правды ты узнаешь о своем отце. Да и зачем она тебе, эта ничтожная
правда?
Пусть у тебя будет своя правда обо мне. А хочешь — просто забудь,
всегда легче забыть, кого не знал.
Выбери себе любого отца, какого захочешь, меня уже все равно не бу­
дет. Ты никогда не узнаешь запаха моей кожи, не обнимешь мою голову
своими ручонками, тебя ничто не лишит свободы, ты волен выбирать. На­
фантазируешь с мамой мое веселье и, может быть, даже станешь гордить­
ся мной. Я никогда не предавал друзей, все любили меня, я даже писал сти­
хи, некоторые печатали, правда, не самые главные. А что самое главное?
Ты. Но тебя я тоже потерял, как стихи. Прощай, сын, начни все сначала,
пусть у тебя будет, как у всех, поверь, так легче, а если тоска иной раз...
Перенеси ее на какую-нибудь мирскую заботу, придумай — откуда она,
и успокойся. Не терзайся и не бойся за меня, я привык умирать».
— Ладно,— оттолкнула она его и опустила юбку. — Хорошенького по­
немножку, а то прилип, не отлипнешь. Все ему сказал?
— Кажется, все.
,— А то поговори со мной, я ему потом доскажу, так лучше, я без те­
бя доскажу, я о тебе много придумывать буду, у меня, знаешь, фантазия
какая, я с тех пор, как тебя увидела, все думаю — и какой ты необыкно­
венный, и какой добрый, и как тебе трудно живется, и как не нужен ты ни­
кому, и о том, как ты меня по миру искал. А ведь ты обо мне ни минуты
не вспоминал, правда?
— Вспоминал,— сказал бессмертный Шурка.
— Не ври и адресок не спрашивай, а то презирать буду, я без твоей
помощи рожу и выращу без твоей помощи, ты посмотри на себя, тебе са­
мому мамка нужна, а туда же — детей наловчился делать!.. Прощай,
рябой! — крикнула она и взбежала на паром, ожидавший ее у причала. —
Питеру-то привет от меня передай.
— Живи-и-и! — донесся ее голос -откуда-то с середины реки, и замы­
чали быки на пароме, залаял пес*

Звери сидели у костра. Это были сутулые, усталые от дневных забот
звери. Бессмертный Шурка присел к ним.
Они молчали, они молчали нестерпимо долго и чем дольше молчали,
тем яснее нетерпеливый слух бессмертного Шурки извлекал смысл из не­
выносимого их молчания.
Поговорим о поэзии, — говорили они. — Скажите, как достигается
благозвучие из слов очень уж знакомых, применяемых в разных дурных
смыслах? Не кажется ли вам, что для поэзии нужны новые слова, новый
алфавит и наш язык, язык животных, подходит для этого как нельзя
лучше?
~ Но если писать стихи на нашем языке, читать их сумеем только мы
же сами.
— А разве неизвестно, о чем пишутся все стихи на свете?
— Вот сидит поэт, спросите у него.*
— Бог с ним.
— Да, конечно, чуткому уху мощный звук скажет больше, чем слово.
Вот я кричу, слышите, мой крик им кажется воем, а ведь это просто зов, и
на него должны сойтись те, кто слышит. Вой — это приглашение к трапезе.
— Да, да, конечно, вой — это приглашение к трапезе.
— А им он почему-то кажется мольбой, они вообще всего боятся, люди.
— Да, да, это от страха.
— Что можно сочинить, если все время боишься?
— Вот сидит поэт. Спросите у него.
— Бог с ним.
Животные сидели у костра в лесу. .Они ждали больших перемен. Кто
разжег ночной костер бессмертия, Шурка не знал, но разговор был прия­
тен ему.
— Пусть тогда пишут для нас, если боятся друг друга.
— Но как это сделать? Непонятно.
— Что же тут непонятного? Для животных надо писать так же хоро­
шо, как для детей, только лучше. Невнятица начинается там, куда врыва­
ется число, счет времени, там путаница, беспокойство. А на самом деле,
вот мы — просто сидим у костра и думаем о завтрашнем дне.
— Я ни о чем не думаю, ни одной мысли, просто смотрю на огонь.
— Надо писать такие стихи, чтобы на них хотелось смотреть, как на
огонь или воду.
— Как написать такрю стихи?
— Вот сидит поэт. Спросите у него*
— Бог с ним.
Звери сидели и думали о своих несчастьях. В чем их несчастья, чем
выразить беззвучные мысли зверей, когда ничего нет, кроме слов? Они дол­
жны быть понятны людям, эти слова, их оттачивают, отделывают, шкурят
много-много лет, чтобы они были понятны людям, и вот наконец эти спрес­
сованные опилки-слова становятся речью. А речью может быть только
молчание, только немота, чуждая слову, слова скользят по поверхности
жизни, обволакивают нутро, чтобы его не прожгла настоящая боль. Слова­
ми заговаривают, успокаивают человека, но разве что-нибудь успокоит те­
бя больше, чем ржание лошади или крик петуха, что-нибудь взволнует
больше, чем ночной прибой, когда ты не видишь моря, а только догадыва­
ешься? Разве тебе недостаточно знать для покоя, что ветер бросает хлопья
снега в окно, а ты в тепле дома расхаживаешь в толстых носках и под то­
бой, как клавиши, скрипят половицы? Да и сам переход от звуков к словам
совершается слишком быстро и необдуманно. Так они и ждут нас, эти сло­
ва, выстроенные по ранжиру, больше им делать нечего!
— Нет, конечно,— возразил сам себе гусь.— Нет, конечно.
— А если все-таки? — спросил, тревожно вертя головой, жираф.
— Когда-нибудь, когда-нибудь, — вздохнула перепелочка.
А медведь, тот просто ничего не сказал, он решил дождаться зимы,
чтобы лечь и уже обо всем хорошенько подумать. А волк, он тоже ничего
не сказал, говорить было не о чем, и так все ясно. А барсук, он тоже ниче­
го не сказал, вбирал ноздрями воздух, и ему было достаточно. А кабан как
закрутился на месте, как закрутился, ему было что сказать, ему было что
сказать, а прибившийся к ним пес слишком шелудив, к тому же занят

костью, а поэт, он тоже ничего не сказал, задремал рядом с ними у костра
в лесу, ему было здесь спокойно.
Дремлет мир, неправда, это бессмертный Шурка дремлет, а мир всегда
бодрствует, и днем, и ночью, нам хочется думать, что он живет и бодрству­
ет, считаясь с нами, но это горькая неправда, чаще всего он и не догады­
вается о нас. Тут бы уйти и оставить мир в покое, да вот беда — уйти-то
некуда.
Прошел слух по глубинке, что ходит, мол, из края в край по стране
мертвяк и оттого все напасти: и недород, и голод, и вредительство, что вид
у этого мертвяка вполне человеческий, правда, одежда убогая, ветхая, бо­
рода растет клочьями, а во всем остальном, как все, мужчина мужчиной.
Даже имя его называли — Шурка, и оттого, что он мертвяк, всеми ви­
денный, никак не хотел умереть, то нарекли его вторично — бессмертным
Шуркой.
А посреди живота — шрам, не заживающий, кровавый, на лице — ос­
пины, и для пущей убедительности пророчит конец света не просто так, а в
стихах пророчит, и стихи эти, как песни вещие, кто их слышал, вовек не за­
будет.
Милиция сначала скептически отнеслась к этим слухам, но потом,
убежденная частыми катаклизмами в современной жизни и тревожными
заголовками газет, решила бессмертного Шурку разыскать, но никак не
могла примирить свидетельские показания, составить словесный портрет,
много неповинных бродяг было поймано по вине бессмертного Шурки, о,
если бы он знал, горько раскаивался бы в этом, много пьяниц допрошено,
много стихотворцев избито.
Но молва росла, и положение не становилось лучше. Могли поймать
и самого бессмертного Шурку, поверь милиция, что и после смерти продол­
жает носить он под ветхим пиджаком лихой синий галстук в полосочку и
что лацканы пиджака от постоянного курения усыпаны пеплом широко из­
вестных папирос «Казбек», что бывает он и весел, и грустен, и голоден, и
сыт, словом, как любой нормальный гражданин, что никаких особых при­
мет на лице не имеет, кроме легких следов оспы, да и кто, включая самых
известных лиц в стране, не имел таких примет?
Говорили, что вйдели его в поезде, идущем на Владивосток, что два
особо бдительных гражданина погнались за ним, ранили, даже пытались
выбросить из поезда, чтобы, не создавая особого напряжения среди пасса­
жиров, разглядеть уже на земле, но он ушел, недобитый, и с тех пор воз­
никает повсюду, рифмуя по просьбе трудящихся разные слова, одно с дру­
гим, и распространяя тяжелый трупный запах.
Конечно же, он был бы обнаружен, если бы ему не везло, если бы его
не прикрывали такие же темные личности, а в городах еще в двадцатые
годы удалось уничтожить возникшие забегаловки и притоны. Страна была
богата не только на сырье, но и на жулье, страна продолжала петь песни
о борьбе со старым миром, значит, и с бессмертным Шуркой тоже.
Многое в этих, слухах было правдой, кроме одного — никаких стихов
он давно уже не сочинял, а если и сочинял, то не записывал, а если и за­
писывал, тут же терял, так что они могли принадлежать кому угодно.
Когда же доходили слухи о его, так сказать, социальной принадлеж­
ности к племени мертвецов, он не отказывался, но и распространяться на
эту тему не любил, себя не выдавал, так, поражался иногда прозорливости
своих соотечественников.
С некоторых пор интересовали его немногие уцелевшие еще монасты­
ри и церкви, стать монахом он не пытался, но следы Бога искал и со мно­
гими святыми людьми беседовал. Некоторые из них после этих бесед исче­
зали, но греха исчезновения уж совсем не было на совести бессмертного
Шурки, этот грех возлагался на другое ведомство.
Однажды вот в таких своих исканиях, в сплошной маяте, где-то на мо­
настырском дворе, помогая братьям-монахам чинить велосипед, вспомнил
бессмертный Шурка, что не крещен, то ли родители его не верили в Бога,
то ли просто окрестить забыли, о чем и сообщил своим новым друзьям.
Его желание креститься в такое время их изумило, вот тут-то и состо­
ялась его беседа с настоятелем местной церкви отцом Михаилом, выявив­
шим небывалые духовные возможности бессмертного Шурки.

— Как же вы так,— спросил он, выслушав просьбу бессмертного
Шурки, — родились при старом режиме, в православной семье, человек
русский, а к церкви только сейчас решили обратиться, в зрелом возрасте?
Что же вы делали?
— Грешил, батюшка, — сказал бессмертный Шурка. — Грешил, гре­
шил и грешил.
— Прелюбодеяние? — строго спросил отец Михаил.
— И оно тоже. Да и другие грехи случались. Вино любил, карты,
над Господом нашим смеялся.
— Это не грех, сын мой, а наваждение, сейчас все смеются, дирек­
тива такая, а вот вино, карты, женщины — это, действительно, грех ж е­
стокий. Но я тебе эти грехи отпускаю, и будешь ты крещен в семи водах,
как Отец наш великий, и крестить тебя я буду собственноручно.
Что он и сделал без лишней помпы — крестил раба Божьего Алек­
сандра в местной церкви, без свидетелей, в присутствии одной старушки,
согласившейся быть крестной матерью.
И тогда случился последний грех' бессмертного Шурки. Уже будучи
крещеным, вспомнил он, что в детстве завязывали ему бант, как девоч­
ке, на голове до трех лет и надевали серебряный маленький крестик, сле­
довательно, крещен он теперь был вторично, в чем отцу Михаилу пока­
яться побоялся, чем и согрешил еще раз.
Многоразовое свое крещение носил с тех пор бессмертный Шурка как
неясную свою вину то ли перед родителями, то ли перед отцом Михаи­
лом, то ли перед самим Богом.
Силу православия он испытывать на себе не стал и, не простившись
с отцом Михаилом, разыскал старушку, сунул ей в руку крестик и исчез,
чтобы снова возродиться при других обстоятельствах, в других краях.
Об исчезновении жены и дочери крупного военспеца ГРИГОРИЯ СЕР­
ГЕЕВИЧА ПУНЦОВА слухи тоже ходили, но в тесном кругу, да им и ма­
ло кто верил, потому что сам ПУНЦОВ утверждал, что жена и дочь его
пребывали два месяца на курорте, а теперь гостят у родственников в Са­
марской области и что в отпуск он собирается пожаловать туда сам. При­
сутствующий при этих разговорах сын ПУНЦОВА Петр бледнел, но ска­
занного не опровергал.
Что же было на самом деле у ПУНЦОВЫХ, неясно и, возможно, не
будь встречи Екатерины Павловны, жены ПУНЦОВА, и дочки Веры с
бессмертным Шуркой, так бы и осталось нераскрытым.
Он заметил их последним.1Так всегда бывает — самое важное для
себя замечаешь последним, но хорошо, что хоть заметил, слава Богу, что
заметил. В городе уже давно обсуждали эту странную пару, они не раз­
лучались, мама и дочка, выбирали для прогулок самые извилистые, самые
темные улицы, они сняли комнату у одной из местных бабок, но что они
искали в этом городе и кто они сами, так никому и не удалось узнать.
Они ходили обнявшись.
Вообще-то с такой статной, немного более чем следует широкоплечей
блондинкой, как ее мама, девочке нечего было бояться. Казалось, что мать
прикрывает ее не только от ветра, но и от любых случайных обстоятельств.
Была в ней какая-то порывистая нервная решительность, напоминала
она кого-то бессмертному Шурке, но за давностью лет не мог он вспом­
нить — кого.
Девочка тоже была красива, но какой-то мертвой красотой, неуверен­
ные и одновременно резкие движения, за нее даже бессмертному Шурке
становилось страшно, когда он видел, как девочка берет в руку стакан у
риоска с газированной водой и, задумавшись о чем-то своем, разжимает
пальцы, мать бросается извиняться, подбирать осколки, сует продавщице
деньги, но та уже смотрит зачарованно на стоящую неподвижно и о чем-то
своем размышляющую виновницу.
Ни на минуту мать старалась не отпускать ее от себя, но, даже когда
отпускала, внутренне все равно была с ней и бежала к дочке, когда ту
о чем-то спрашивали и она не знала, что ответить или могла сказать лиш­
нее.
Блондинка из разряда тех, кого без страха можно было бы снимать
в кино, она была бы образцовой копией знаменитой парковой скульптуры

«Девушка с веслом», если бы не какая-то одержимость, свойственная лю­
дям отчаявшимся, разрушающая всякую надежду на благополучие.
Она была очень решительна, о, да, да, насколько решительным мо­
жет быть неуверенный в себе человек, которому неуютно и пусто. Она
была пленительно беспокойна, остановить ее могло только объятие.
Что они сделали тем черноволосым татарским ребятишкам, почему те
обрушили на их головы град маленьких острых камней, преследуя от угла
до угла и трусливо прячась? Был ли это каждодневный ритуал, что жен­
щины искали на этой окраинной улице или забрели сюда случайно, бес­
смертный Шурка не знал. Он просто начал отгонять мальчишек, пользуясь
тем же оружием, пока один из бросавших не рассек ему камешком бровь.
Мальчишки увидели кровь и убежали, а женщины подошли к незна­
комому заступнику.
— Кто вас просил вмешиваться? — недовольным голосом спросила
мать. — Подумаешь — камешки! Они нарочно выбирали маленькие, чтобы
не сделать нам больно.
— Тогда простим их и забудем,— сказал бессмертный Шурка.
. — Конечно, мы их простим, но с вами что прикажете делать? Они
рассекли вам бровь! У вас есть платок? Вот видите, и платка у вас нет.
Хорошо, я дам свой, здесь где-то рядом колодец, я смочу платок и попро­
бую остановить кровь.
— А вы защитничек,— протирая ранку платком, сказала она.— Раз­
решите мне называть вам защитничком. Потому что имя ваше меня со­
вершенно не интересует, как вас, надеюсь, мое.
— Если вам так угодно,— сказал бессмертный Шурка.
— Мне угодно. Вот и платок теперь выбрасывать придется!
— Разрешите, я постираю и завтра отдам, где вы скажете, хоть здесь.
— Да вы себе рубаху лучше постирайте, защитничек! Или дайте ко­
му-нибудь, смотреть на вас страшно.
— У меня, к сожалению, одна рубаха, и стираю я ее себе сам.
— Черт возьми, вы не производите впечатления нищего.
— Я не нищий, я мертвец.
Она поморщилась.
— Ненавижу мужчин, выражающихся высокопарно. Давайте-ка я са­
ма догадаюсь о роде ваших занятий. Инженер? Пожалуй, нет. Снабженец?
Тоже вряд ли, с таким-то воротничком. Постойте, постойте, ну, конечно
же, вы литератор! Литератор или филер.
— Никакой я вам не филер.
— Не филер? А что же вы тогда делали на этой улице, как не сле­
дили за нами? Ну, шучу, шучу. Итак, вы литератор?
— Да.
— Ну, конечно же, грязный воротник, манжеты, лацканы пиджака
в табаке, небритый, неухоженный какой-то, может быть, вы и поэт еще?
— Да.
— Вот несчастье! Верочка, хочешь взглянуть на настоящего поэта?
Вот он перед нами. Запомни, Верочка, поэты именно такие. Но что вы
делаете в этом городе, поэт? Или вы все-таки филер?
— Я не филер.
—* Ну, мама, — сказала Верочка, тяжело ворочая языком. — Не кри­
чи на него, он взрослый.
— Он? Милая моя, да такие, как он, на всю жизнь застревают где-то
в трехлетием возрасте. Я догадалась, правда, да? Откуда вы идете, поэт?
— Долго рассказывать.
— А вы не умничайте, расскажите, у нас еще есть время. Правда,
Верочка?
И бессмертный Шурка рассказал, он пытался говорить просто, чтобы
не вызвать жалость, рассказал о Бернблике с Бернброком, о черноглазом,
о друзьях, рассказал о ноже и о себе, летящем под откос, он не рассказал
только про Время, потому что понимал — с этим не стоило торопиться.
Она слушала его сосредоточенно, не перебивая, слегка прикусив ниж­
нюю губу, она слушала его сурово, будто думала, что ей с его откровен­
ностью делать — пропустить, не заметить, отвернуться и пройти мимо, но
здесь что-то так страшно совпало, будто слиплись страницы их жизни в
одну, так что она, почти не ожидая конца этого бесконечного рассказа,

сама начала говорить о своем, таком фантастическом, невероятном, что в
другое время трудно было бы и поверить, но не сейчас, потому что время
было горячее, ох и горячее же было время!
Она жила с этим самым ГРИГОРИЕМ СЕРГЕЕВИЧЕМ ПУНЦОВЫМ,
хорошо жила, у них был сын Петр и девочка Верочка, вот эта самая, во­
енспец был человек веселый и добрый, и вообще у них была очень простая
сердечная семья: идеалы, дача, работа, книги, ягоды, именины, грибы,
правительственные банкеты, здравицы, близость. А потом Верочка забо­
лела, у нее обнаружился менингит, от которого она уже не могла излечить­
ся, на нее стали находить приступы безумия, они обострялись весной, и
каждую весну девочка искала возможность убить ее, свою мать.
Страшно видеть родные черты, искаженные ненавистью к тебе, она
набрасывалась именно на нее, торжествуя, как маленький зверек, брат и
отец связывали ее, и, что самое удивительное, придя в себя, уже ничего
не помнила, и так до следующей весны, следующего обострения.
«Сколько же у нее было таких весен?» — подумал бессмертный Шур­
ка и тут же вспомнил, что через несколько дней начинается новая.
Она догадалась, о чем он думает, посмотрела на него с отчаянием:
«Да, да».
Все еще можно было исправить, поместить дочь в больницу, найти
нужных сильных врачей, но ПУНЦОВА будто подменили, он боялся, что
эта история станет известна наверху, и там, наверху, решат, что от ПУН­
ЦОВА отвернулась удача, и вообще неприятно иметь дело с человеком,
у которого такая дочь.
Он приказал скрывать от всех ее состояние, он поместил девочку в
самую далекую комнату, выстроил для нее что-то вроде вольера и велел
содержать ее там. Видеться с ней имели право только трое: сам ПУНЦОВ,
брат девочки Петр, ну и, конечно, она.
Время шло, болезнь прогрессировала, расчет ПУНЦОВА оказался ве­
рен, очень многие поверили, что девочка живет где-то под Самарой у ба­
бушки, кто-то вообще стал забывать, что у них была прелестная дочь, го­
стей они больше не принимали, теперь они жили в квартире рядом с ди­
ким зверем, собственной дочкой, и вслушивались по ночам в чудовищный
вой из глубины квартиры. Это плакала Верочка.
Ей приходилось в течение двух лет вставать каждую ночь и уговари­
вать ребенка успокоиться. Петр страшно замкнулся, но так как он всегда
гордился карьерой отца, то, вероятно, где-то внутри считал эти меры пре­
досторожности правильными.
Теперь их объединяла не любовь, а жуткая* тайна, и самое страшное,
что история эта могла закончиться только со смертью Веры. А это озна­
чало, что они живут ожиданием ее смерти.
Она чувствовала, что опускается все ниже и ниже, но сделать ничего
не могла, просто старела в отупении. Она не>привыкла быть жалкой, не
хотела, да и тут все могло быть проще — больной ребенок, надо лечить,
но это безумное решение мужа исключало право на любое другое чело­
веческое решение.
Она не сумела взбунтоваться вовремя, слишком поздно сообразила,
она всегда верила в разумность его поступков, и тут эта вера ее подвела.
Она знала, почему девочка мстит именно ей, той, которая подразнила ее
любовью и не сдержала слово.
Ей было все ясно и неизъяснимо обидно. В такие минуты трудно за­
щитить себя, невозможно объясниться, и главное — она никогда не умела
жить чужим умом, а теперь ей приходилось это делать. Она понимала, что
муж совершает непоправимое, но что-то гнало, гнало его в сторону оши­
бок, в тупик, противиться он не мог.
И это «что-то» было очень-очень конкретно и совсем-совсем незнако­
мо, с ним, этим «что-то», хотелось поговорить, но последние годы даже
муж был с ней не откровенен. Появилась тайна над миром и готова была
разверзнуться.
И вот она не выдержала. Когда ПУНЦОВ был на очередных манев­
рах, Петр в школе, она выкрала из дому девочку и убежала. Она не могла
обратиться в больницы к нормальным врачам, тогда эта история получила
бы огласку и нанесла, как утверждал ПУНЦОВ, непоправимый вред ему
и семье, все это время она собирала адреса всевозможных врачевателей,

колдунов, знахарок и, если это не поможет, в отчаянном своем положении
готова была обратиться за помощью даже к церкви. Она не знала, что
предпринял ПУНЦОВ сейчас, сообщил ли он начальству о случившемся,
разыскивают ли ее органы или разыскивает он сам, из любви к ним разы­
скивает или из самосохранения.
Она не знала, она ничего не знала, она не собиралась ни с кем делить­
ся своей тайной, но вот появился бессмертный Шурка, и она выболтала
все.
— В церковь не надо,— сказал бессмертный Ш урка.— В церковь,
знаете, пока не надо.
Она вызывала жалость, как сильный сломленный человек, она вызы­
вала нежность, как человек, потерявший надежду, кого-то она ему, безу­
словно, напоминала, но это было так давно, в той прежней жизни, что он
никак не мог припомнить — кого.
Из этого сонмища лиц, из этой толпы прохожих, из этого небытия
каждого дня, каждой ночи — какой грех выбрать, каким именем окрестить?
Бессмертный Шурка не знал, он только знал, что она была сильной
когда-то, а теперь ее сломало горе.
Великая печаль обдала его изнутри, что-то щелкнуло, и он увидел,
как бессмертный Шурка длинно-длинно подушечкой большого пальца про­
водит по ее позвоночнику, он сам не мог понять, кто дал ему такое право
и почему она не возражает, оглянулся на девочку и увидел, как она с ужа­
сом следит за его рукой, а потом переводит взгляд на мать, но та окаменела
вся, выпрямилась под этим движением его руки, прислушиваясь к тому,
что делает с ней сейчас этот странный человек и почему она позволяет
ему это делать.
И тогда он понял — ему снова возвращена возможность останавливать
Время, чтобы увидеть себя со стороны, себя как время, протекающее где-то
в глубинах его души, неуловимое. И вот он снова — бессмертный Шурка.
Сам себе Бог.
— В церковь не надо, — повторил бессмертный Шурка. — Здесь нуж­
ны врачи, мы возвращаемся в Ленинград.
НЕЗДЕШ НЯЯ КОМНАТА СО ШТАНАМИ И СИЯТЕЛЬСТВАМИ.
По обе стороны от него сидели Бернблик с Бернброком. Они были го­
товы к игре. Колода принадлежала им, так что, зная их характер, можно
было предположить, что карты вполне могли оказаться краплеными. Но
вид у гинекологов был благодушный и комната чистенькая. Комната, ве­
роятно, была арендована для игры ими же у местной гадалки, гинекологам
нравилось сидеть под портретами, напоминающими прежнюю удобную
жизнь: офицеры с кантами, дамы в шляпках, охапки сирени и дети на ко­
ленях у бонн. А окантовочка-то, какая окантовочка!
Всё должно было располагать к игре, как в те времена, когда, закон­
чив работу, они откидывались в креслах, вытягивали толстенькие ноги под
столом и, надувая важно пухлые щеки, начинали потрескивать картами
под перестук ходиков. ТХР. ТХР. ТХР. И до утра им некуда спешить.
— Познакомьтесь,— сказал Бернброк.— Это достойные люди, наши
коллеги. КИСЛЯКОВ и КРУНДЫШ ЕВ.
— К РУН ДЫ Ш ЕВ,— представился КИСЛЯКОВ бессмертному Шурке.
— КИСЛЯКОВ,— представился КРУНДЫШ ЕВ.
Безумно парило в комнате не столько от жарко натопленной печи,
не столько от игры, сколько от предмета разговора.
Говорили о любви, его вводили в курс дела люди знающие.
— Бесполезная трата времени — рассуждать о любви, — сказал Берн­
брок. — Я столько раз заглядывал в сердцевину этого, с позволенья ска­
зать, чувства, там кровь и страдание, больше ничего.
— Пх-пх, — важно подтвердили остальные.
И ходики подхватили: тхр-тхр-тхр-тхр.
— Зачем же тогда все? — спросил бессмертный Шурка.
— Потому что женщина — существо жертвенное, как овца, она рож­
дена для заклания, причем добровольного, подчеркиваю, добровольного.
— Беру, — сказал КРУНДЫШ ЕВ, он же КИСЛЯКОВ,
— Значит, мы все мясники? — спросил бессмертный Шурка. — И я
тоже?
— Почему — мясники? — возмутился Бернброк.— Мы с коллегами—

жрецы, а ты волк, а волки, как тебе известно, охотятся за овцами. Ваш
ход, уважаемый Бернблик.
— Почему же тогда мне ее жалко? — спросил бессмертный Шурка.
— Потому что ты сыт, мой друг, можно одну и пожалеть.
— О-о-о, — сказал КРУНДЫШ ЕВ, он же КИСЛЯКОВ, и с уважени­
ем посмотрел на Бернброка.
— И все? — спросил бессмертный Шурка.
— Абсолютно. Не станешь же ты говорить о человеческом одиночест­
ве? Это смешно, будто каждый из нас рождается в паре и в землю ложит­
ся, как в постель, непременно с партнершей.
— Клятвы верности, клятвы верности, — процедил Бернблик, — ж е­
лание взахлеб — вот что такое эти клятвы, желание, желание и желание.
А потом — аборты и опустошенность, какая вам и не снилась, юноша, это
все равно, что сжечь только что написанную тобой рукопись, уничтожить
картину, и даже это неверно,— все равно, что лишить себя сознательно
вдохновения, только забил родничок, а ты — раз и заткнул его голенищем
или землей засыпал.
— Но она нашла меня, сама.
— Случайность, случайность, случайность, — сказали одновременно
-все четверо, и ходики подхватили, отбивая час: щайность, щайность, щайность.
— Ей нужен кто-то, подвернулся ты, мы не для того обучали тебя
мерзостям, чтобы ты раскис и превратился в обывателя, ты свободен, ты
волк, ты бессмертный Шурка, выращенный на Съезжинской. А кто она,
эта дамочка? Достаточно тебе увидеть ее собственную мать, чтобы ты сразу
сошел с ума. Она будущая карга и старуха. Да, она красива, у нее нежная
кожа, но это притворство. За всем — будущая карга и старуха. Я вижу,
глаголы поддакивают мне, что ты сказал, Убьет?
— Убьет.
— Что ты сказал, Зарежь?
— Зарежь.
— Вот видишь, объективные существа, незаинтересованные.
— А если спросить у глагола Любящий? — схитрил бессмертный
Шурка.
— Он ответит — Люби, но это не глагол, а причастие. С кем ты иг­
раешь, мальчик?
'— Значит, нет любви? — спросил бессмертный Шурка и поник голо­
вой.
— Ну почему сразу нет? Есть, конечно. К самому себе, это взаимное
разумное чувство, тебе знаком предмет твоей страсти, ты за него вполне
отвечаешь, тут редко могут быть ошибки.
— Только без самомнения, пожалуйста,— тасуя карты, сказал Бернброк. — Не преувеличивай, что ты один достоин ласки, все достойны, ос­
тавь и на долю других. Мне кажется, жизнь тебя абсолютно ничему не на­
учила, ты хочешь совершить подвиг, любовь для тебя подвиг, но какой же
это, к черту, подвиг, она и сама без тебя управится, просто ты хочешь,
чтобы она была привязана к тебе. Разве не так? Ты тешишь свою гор­
дыню. Не обольщайся. Я знал женщин безумно любящих, но только когда
объект их любви был близко, стоило ему отъехать, и он был тут же заме­
нен. Не говоря о мужчинах, находящих себе тысячу оправданий. Будь ве­
рен словам, звукам, даже нам, твоим обольстителям, но женщин предо­
ставь их судьбе, не ты их создал, не присваивай их себе, пусть скользят по
миру, они чужие строчки, не твои, да, их приятно читать, но отложи книгу,
закрой, и вот уже любой другой имеет на них право.
В мире нет привязанностей, одни случайные встречи, иначе не было
бы такого общего покорства перед смертью, тогда человек мог бы добить­
ся от Всевышнего изменений в небесном уставе. А так ты один и хватаешь­
ся за другого, как за спасение, и убиваешь другого и не спасаешь себя.
И вот она идет к нам под нож, а ты вызываешь в ней омерзение, как при­
чина боли.
— А дети?
— Ну что дети? Ну рождаются, ну продолжение рода, ну приятно,
что дети, олух!
— Да, да, и все-таки я люблю ее.
— Ты проиграл, — сказал Бернброк.

— Как?
— Ты заболтался и проиграл.
— До свидания, господа, — сказал КИСЛЯКОВ. — Было очень при­
ятно.
— Только свистните,— сказал КРУНДЫ Щ ЙВ.— И мы всегда.
— Всех позвольте поблагодарить за игру, — сказал Бернброк.
— И вас.
— И вас.
Они встали, чтобы уйти.
— Это ее деньги, — растерялся бессмертный Шурка. — У нее ничего
больше нет, мы не доберемся до Ленинграда.
— Какого же ты черта не сказал, что тебе просто нужны деньги? Ты
обижаешь нас, мы бы скинулись, а не садились за эту совершенно бес­
полезную партию, не доставившую нам ни малейшего удовольствия. Гос­
пода,— обратился Бернброк к остальным,— скинемся для этого паршив­
ца последний раз, к тому же он проиграл чужие деньги.
— Нет, что вы, что вы!
— Вот, — сунул ему в карман Бернброк стопку смятых банкнот, —
не пересчитывай, все равно не отдашь, мы квиты, ты унизил нас этими
бесплодными разговорами о любви, мы тебя — карточным долгом. Кста­
ти, ты знаешь, что твой любимый Пушкин умер с тридцатью тысячами кар­
точного долга. Представляешь, как он страдал на смертном одре? Ты уни­
жен, как Пушкин.
— Спасибо, — сказал бессмертный Шурка.
Перед уходом Бернброк оттащил бессмертного Шурку в угол.
— Зачем ты сел играть с этими проходимцами? Они же шулера. С кем
ты играть садишься? Ты что, не видел, какие у них рожи?
Бессмертный Шурка проснулся в ужасе: он проиграл кому-то и не
может вернуть карточный долг. Но ничего не мог вспомнить. Тогда ОН
СЕЛ И ХОТЕЛ ЗАРИСОВАТЬ СОН. Он помнил, что видел старых своих
друзей, но лица не возникали, одно общее ощущение. Он сунул руку в
карман брюк и вынул оттуда пачку мятых банкнот.
У знакомой гадалки Шурочки Путерброт шла карточная игра. Он си­
дел напротив хозяйки в чистой рубахе, выстиранной чужой женой, и^ хо­
рошо выглаженном костюме, пай-мальчик, но никто не знал, что сейчас
происходило в его душе и раскручивалось с необыкновенной силой. Он ста­
новился взрослым, его нагоняло Время, оно навалило на него такую беду,
что он экстерном становился взрослым, так быстро взрослел, что кружи­
лась голова, и общая участь жить взрослея не обошла его.
Нужны были деньги, и когда Екатерина Павловна сказала бессмерт­
ному Шурке: «У меня есть немного»,— он только усмехнулся. Нужны
были большие деньги, и если раньше можно было обойтись дружбой, то
теперь надо было платить, платить. Он вступал в новые для себя отноше­
ния с жизнью, ему понадобились деньги не для того, чтобы сделать новые
долги, а для спасения чужого ребенка. Ему хотелось успокоить эту жен­
щину, он не был уверен, что сумеет спасти ребенка, но успокоить хотелось,
потому что тогда будет и ему спокойней. Почему жизнь не пощадила ее?
Она была так красива, что могла обойтись без всяких историй, сопутству­
ющих жизни, мало того, могла не выходить замуж за ПУНЦОВА, не уча­
ствовать в правительственных банкетах, не мучиться с больной дочкой, не
скрываться.
И все было бы не так — не струсь бессмертный Шурка когда-то и не
удери от нее в бесконечные поиски Времени. Нужно было искать ее, но
эта задача казалась ему слишком простой, не мог он искать то, что всегда
было под рукой, то, что искать не было никакой нужды. Они находили его
сами, а вот она даже и не искала, даже и не догадывалась о его сущест­
вовании. На что он нужен был ей, грязный, оборванный, мертвый?
И все-таки именно он оказался нужен, потому что никто, кроме бес­
смертного Шурки, не мог постичь всю бездну ее огромного горя. Он верил
в силу случайности, ни во что другое не верил, там, в хитросплетениях слу­
чайности, гнездилось Время.
Она жила с теми, кого он ненавидел, не признаваясь себе в этом, но
ненавидел, если он вообще умел ненавидеть, во всяком случае, удачно из­
бегал тех, кто владел правом на общую жизнь, но только не на его, Шур-

кину. Он уклонялся от встречи с ними, однако пришла пора вмешиваться,
пришла пора вмешиваться, потому что дело касалось ее, а то, что она была
глупа, влипла, вышла замуж за ПУНЦОВА, встряла во всю эту грязь,
чему удивляться, она всего лишь женщина, слабое болотное растение. И вот
теперь надо было взрослеть экстерном, так быстро, чтобы на собственной
шкуре почувствовать время, надо было спешить, а он не умел спешить,
потому что боялся пропустить жизнь. Он был созерцатель, он не мог быть
никем иным, даже теперь он был созерцатель, впряженный в чужую жизнь.
Кончилось время умирать, наступило время сдавать карты, он сидел
у гадалки Шурочки Путерброт. Их было пятеро: Кисляков и Крундышев,
два местных работника ОРСа, портной, сама хозяйка и он, бессмертный
Шурка.
Ему нужны были деньги, и он собирался их обыграть, безжалостно,
потому что никто из них не пожалел бы ее.
— Говорят, вы женитесь,— сказала Ш урочка.— На этой привлека­
тельной незнакомке?
— Почему непременно женюсь?
— Вас всегда видят вместе, это очень благородно — взять женщину
с ребенком. Кстати, кто был ее муж?
— Не знаю.
— Вы должны знать все. Таких женщин не бросают. Поверьте мне,
они обычно уходят сами, я не хочу, чтобы вам была нанесена глубокая
сердечная рана.
Игра шла, возвращалась память об игре, как качели, маленькими толч­
ками, нарастая, игра шла, как пьяная, хотя здесь не было привычки иг­
рать в карты, пригубливая из бокалов шампанское, не было лампы, ма­
леньких пасьянсных карт, оживляющих пальцы, ничего, кроме огромных
антирелигиозных карт, выполняющих одновременно и роль карт и роль
пособия в борьбе с церковью.
Пьяный поп-король, глупая попадья-дама, валеты-дьячки. Это было
не совсем справедливо: ни по отношению к игре, ни по отношению к церк­
ви, просто мелкое мошенничество государства — заработать одновременно
на выпуске карт и не забывать о политике, двоедушие и хамство.
Но все-таки ими можно было играть, они трепетали в пальцах, после
столь долгого воздержания игра ударяла в голову, это была хищная игра,
нехорошая игра, но все же лишь игра, она брала ответственность на себя,
ты словно не участвовал, только наблюдал, подправлял иногда ход собы­
тий, а уж они наваливались сами.
Он знал, что ими можно выиграть смерть, знал на себе, но он знал
также, что ему бешено нужны деньги на лечение этой несчастной девочки
и что она ждет его там, дома, в снятой ею на несколько дней комнате,
она, ставшая после встречи с ним такой, какой и должна быть женщина:
пленительной и беззащитной. Все остальное он брал на себя, он, передо­
веривший свою жизнь другим, теперь тянул ее, эту жизнь, в свою сторону.
— Поразительный случай, — сказал портной. — Курсант летной шко­
лы, совсем еще мальчишка, задался целью поймать лису возлюбленной
на воротник, взлетел над полем, выследил лису, стал гоняться за ней, что­
бы убить, но врезался в землю и погиб.
ПРЕДАНИЕ ОБ АЭРОПЛАНЕ.
— Да, я слышала взрыв, — сказала Шурочка Путерброт, — весь го­
род слышал. Так то была любовь? Удивительно, на что способны пилоты.
— На что способны дураки, — уточнил Кисляков.
— Но вы же не можете отрицать, что любви всегда сопутствует су­
масбродство? — возмутилась Шурочка Путерброт.
— О родителях больше надо думать, уважаемая, — сказал Крунды­
шев. — Тогда не разобьешься.
— Какой ущерб народной авиации, — сказал Кисляков. — Много еще
дури в людях.
— Нет, он был милый мальчик, — сказал портной. — О нем вспоми­
нают хорошо, просто хотел шикануть дорогим подарком.
— Вот и шиканул в гробу,— уточнил Крундышев.
— И все-таки любовь, любовь, любовь,— пропела Шурочка Путер­
брот и обратилась к бессмертному Шурке: — Как вы думаете?

Он ничего не думал, он видел обожженное лицо пилота, уткнувшееся
в траву. Летчик гоняется за лисой. Любимой на воротник. Пытается под­
стрелить лису с аэроплана и врезается в землю.
Опален взрывом лисий воротник, успокоился неугомонный летчик.
Я поздравляю жизнь с победой над мечтой. И ставлю точку.
— Во всем виноват аэроплан, — сказал бессмертный Шурка.
Игра шла по маленькой, пока не явился местный речник, надзираю­
щий за огромным участком реки, ему доверили власть над рекой, над суда­
ми, над всем, что в ней было. Говорят, он был строгий хозяин, что не ме­
шало ему злоупотреблять этой неожиданной властью, он рисковал, конечно,
но удержаться не мог от плывущего в руки богатства, рыба кормила его,
он был первый человек после Бога, имеющий на нее право, вся семья этого
рискового человека торговала рыбой, браконьерская семья, он был не на­
столько богат, чтобы купить реку, но достаточно, чтобы обогатить на об­
ратный путь бессмертного Шурку.
Разговаривал он вальяжно, проигрывал не переживая, будто так
и надо, но безмерно раздражал бессмертного Шурку каким-то стращно про­
винциальным ухарством и бахвальством, о которых читал, наверное, в ста­
рых книгах: где кутили и кончали с собой разорившиеся купцы, где деньги
правили Россией и где обязательно была молодая жена, которой трудно
было сохранить верность мужу, где деньги были — власть, огромная власть
над людьми, над всеми людьми, кроме одной, которая все-таки изменила.
Почему это случалось, что придавало ей смелость отказаться от богат­
ства — похоть, или дерзость, или просто бабья глупость, что заставляло
стать клятвоотступницей, бессмертный Шурка не знал, но он был на ее сто­
роне, когда обыгрывал в карты этого мелкого подражателя, этого красивого
вора, относящегося раньше с презрением к оборванному поэту и вдруг об­
наружившему в нем способность обыграть себя.
Уроки черноглазого не были забыты, бессмертный Шурка метал, банк
рос, хозяйка дрожала, все стали очень придирчивы, следили за руками,
делали замечания, заглядывали под стол, но он выигрывал и выигрывал
этими антирелигиозными картами. В конце он столько выиграл, что вопреки
картинкам стал верить в Бога.
— Ну хорошо, — сказала она, — слава тебе не нужна. Что ж е тебе
нужно?
— Теперь — ничего.
— Почему же ты все-таки пишешь?
Он боялся ответить и не потому, что не знал ответа, он боялся, что она
не поверит или просто не придаст значения — как пустым словам, как глу­
пости.
— Потому что я хочу победить смерть, — сказал он.
— Разве можно ее победить? Все умрем.
— Да, но я не хочу, чтобы она застала меня врасплох, я перебрал
в стихах все возможные варианты смерти, я даже смеюсь над ней иногда,
а это опасно.
— Говорят, — сказала она, — кто много думает о смерти, тот на­
кличет ее.
— Я знаю. И это самый вдохновенный сюжет на свете. '
— Как же так? — спросила она, когда грузовик, в кузове которого
они трое сидели, пересекал небольшую тенистую рощу, последнюю при вы­
езде из города. Под деревьями, как под юбками, и таинственно и темно.
— Как же так? — повторила она. — Тебя же любили?
— Да, меня любили.
— И что же, ни одна не могла тебя отвлечь от этих мрачных мыслей?
— Могли. Мне всегда казалось, что с женщиной нельзя умереть, что
в ней есть вечная жизнь. Но потом почему-то умирали они, я оставался
жить.
— Значит, ты приносишь несчастье?
— Нет, нет! — Он замахал руками. — Я был не виноват, не виноват!
— Ну, успокойся,— сказала она.— Сделать меня еще несчастней ты
не можешь, и потом я как-то ужасно привязалась к тебе. Ведь случается,
что именно такие, как ты, выводят из беды, случается?
«В сказках случается,— подумал он ,— в сказках, в стихах случается,

когда пишут о себе сами же поэты, а в жизни из беды способна вывести
сама же беда, если выведет».
Ему стало невыносимо тревожно. Он взглянул на девочку, ему пока­
залось, что он перехватил взгляд ее, брошенный в сторону матери — не­
верный и странный, она пристально смотрела на мать и одновременно боя­
лась встретиться с ней глазами. Приближалась весна.
Старик лежал на полу. Он упал ночью, когда встал с постели, чтобы
пойти в туалет. Он упал, зацепившись ногой за шкаф, упал на правый бок,
вывихнув попавшую под плечо кисть руки. Теперь он лежал на холодном
полу, мечтая перевернуться на спину. Туалет оказался вне пределов дося­
гаемости. Он чувствовал себя беспомощным, как черепаха, лежащая на
панцире. Только в его случае к отчаянию примешивалась еще и боль.
Необходимо было добраться к телефону, позвонить домой Валерию,
телефон стоял на стуле у постели, в двух метрах от лежащего. Он попы­
тался шевельнуться, но ни одна клеточка его существа, ни физическая, ни
духовная, не подчинялись ему. Сдвинуть тело с места не удавалось. Стари­
ку стало страшно, он подумал, что переживет Валерий, застав его утром
одного, на полу, совсем-совсем мертвого, какие муки совести будет испы­
тывать мальчик до конца своих дней. Тогда он решил сначала мысленно
восстановить весь путь, который ему предстоял, эти проклятые два метра.
Надо прежде все-таки перевернуться на спину, преодолеть эту страш­
ную боль в руке, а затем, отталкиваясь пятками и помогая телу локтями,
постепенно вытянуть себя к телефону и завершить этот страшный переход.
Господи, если бы кто-нибудь из друзей увидел его сейчас! Еще вчера
он не мог представить себе подобного бессилия, он лежал на полу, и только
воображение управляло сейчас всеми его движениями. Он двигался, как
лодка по суше, а потом он почувствовал, как расползается под ним пятно,
долго не понимал, что же это могло быть, потому что ничего подобного он
не закладывал в мозг, и когда догадался, заплакал. Конечно, он мог еще
рассчитывать, что пятно это было пятном крови, но только мысленно, по­
тому что физически он почти сразу догадался, что случилось. Это было
позором, нельзя умирать так постыдно, мальчик найдет своего наставника
в луже посреди комнаты. Бессилие на минуту сменилось яростью, но ми­
нуты этой оказалось достаточно, чтобы он перевернулся на спину.
Он поблагодарил Бога и приступил к осуществлению своего тактиче­
ского плана. Опереться на левую пяткуi так, перенести тяжесть тела на
правый локоть, потом на правую пятку — и так миллиметр за миллиметром.
Дорога предстояла дальняя. Теперь он не видел телефона, но чувствовал
его угрюмое присутствие в темноте. Самым страшным было бы, если Вале­
рий позвонит справиться о его здоровье, а он еще не сумеет доползти.
Мысль о том, что Валерий опередит его, придала старику еще некоторые
силы, и он продолжал ползти, временами застывая на полу и тупо глядя в
потолок. Ни о чем необыкновенном он не думал, мысленно он видел только
себя, проделывающего этот адский путь к телефону, а потом пытался пов­
торить его реально. Никаким рассуждениям о смысле жизни он не давал
себя расслабить, он только хотел позвонить Валерию раньше, чем это сде­
лает сам Валерий. Так он полз к телефону с трех ночи до восьми утра
и только, когда дополз, вспомнил, что звонить некуда — Валерия вчера
арестовали.
Он привез в Ленинград невесту, возлюбленную, он не знал, чего хочет
больше: ее показать городу, город — ей? Петербург удивил его по весне,
он тоже готовился к возвращению бессмертного Шурки. Везде сияли белые
полотнища, на них были написаны новые непонятные слова, о которых, воз­
можно, и мечтали сидящие у костра звери. «Соединяйтесь... Да здравст­
вует... весны...»
Город снял с себя флер хмури, это историческое наваждение — стоять
насупившись и строить из себя важного вельможу. И камни бывают теп­
лыми, и золото блестит.
Ленинград слепил холодным весенним светом, немного дурным, чутьчуть тошнотворным, с легкой гнильцой, что объяснялось присутствием ка­
налов и ветром с Невы. Гнилостное весецнее дыхание города — оно было

воздухом его юности, где безумие следовало за безумием, как золотые вол­
ны, накатывающиеся сейчас на дома, соборы, площади.
Здесь все в последний раз, каждая встреча — прощание, и потому зву­
чит над городом какая-то ликующая скорбь.
Траурные ленты сплетаются с солнечными, между ними нет разницы,
и те и другие — украшение, сияние города. И те и другие связаны между
собой как строчки, воспевающие жизнь, как строчки, воспевающие смерть.
Здесь дети лежат в колясках, смотрят в небо и видят мудрость, они видят
старуху-мудрость, они слышат глубокий скорбный звук, они видят сразу то,
что не принято показывать детям.
В складках этого города, в его гранитных одеждах затаилось безумие,
здесь все взывает к безумию, предупреждает, что мрацный карнавал жиз­
ни продолжается, что много впереди макабрического веселья и стихи бес­
смертного Шурки совсем не лишние, не лишние, что мрачные сказки его
не лишние, что будущее свое надо знать и не бояться. Историю он пере­
доверял другим, а сам рвался к звенящему бубенцами будущему, вот оно
прокатывается над городом весенним громом, веселя душу и не оставляя
надежды.
Это была великолепная веселая процессия, во главе которой он, бес­
смертный Шурка, паяц, истекающий клюквенным соком, Петрушка, весе­
лый пес, с радостным лаем носящийся по городу.
Бессмертный Шурка отказывался шагать медленно, спешил, тянул
их за собой, он расталкивал толпу на Невском, чтобы проскочить к самому
главному, показать ей. Что же было самое главное? Его детство, его дет­
ство, полное вздорных и немыслимых страхов, чтобы не было скучно жить,
все выдумки его юности тоже, чтобы интересно.
Она должна была поверить, что он не какой-то там напускающий на
себя туман и мрак стихотворец и что «бессмертный Шурка» не титул,
а кличка, данная ему веселыми людьми за любовь к мистификациям и ве­
селью. Этот город был полон ими, и то, что он их пока не встретил, объ­
яснялось тем, что основная жизнь в этом городе шла ночью, а утром и днем
они досыпали свое.
У них не было забот, они отказались от забот во имя праздности, люди
Богемы, привыкшие умирать рано и никогда не думавшие о смерти. Он был
исключение, просто ему поручили подсветить поэзией эту мрачную сторо­
ну жизни.
Его друзья, великолепные, талантливые его друзья, страхи он брал на
себя, им оставалось веселье. В конце концов не стоило за него бояться, он
всего лишь баловался смертью, хотел, чтобы она отстала, оставила его дру­
зей в покое. Он пытался овладеть Временем, чтобы победить смерть. Он
был бессмертный Шурка, который любил этот город за мальчишество, за
дерзость, за идиотские выходки, дурной характер, за ошибки, за все, по­
тому что он сам был этот город, правда, без тщеславия и вельможного чван­
ства, он был колокольчиком смеха, звеневшим в самой глубине этого го­
рода, возможно, из какого-то дворца, возможно, из случайного дома, воз­
можно, из-под земли, столь нужный звук, недостающий звук надежды, он
был бесстрашное дитя Богемы, показывающий смерти язык, а они антич­
ные боги, устремившиеся вслед за ним. Этот бег по ночам, будоражащий
город, раскат отфутболиваемой консервной банки по камням мостовой,
рассвет, который они наблюдали сквозь опухшие веки багровыми от ночно­
го бдения глазами.
Они никогда не спали ночью, потому что боялись пропустить самое
главное. В этом городе не было множества женщин, они были, не нужны,
только одна, многоликая, она не отказывала никому, но предпочтение от­
давала бессмертному Шурке, она любила его, непутевого, легкомысленного,
потому что он никем не притворялся, был беззащитным, с таким ясным,
доверчивым, повернутым к ней лицом.
Он жался к людям, а они стреляли друг в друга.
Бессмертный Шурка таскал ее за собой. Его поразило количество но­
вых, незнакомых ему физиономий, однако достаточно было одного лица,
пусть тоже незнакомого, но с особым, именно ленинградским выражением,
как волнение окатывало бессмертного Шурку и он извергал на своих спут­
ниц водопад красноречия. Ленинград они знали, когда-то их привозил сюда
ПУНЦОВ, но это был Ленинград ПУНЦОВА, а не бессмертного Шурки.

«Сюда! Сюда! — хотелось крикнуть ем у.— Я угомонился, я нашел, да
смотрите же, вот она, прекрасная женщина, жена самого военспеца ПУН­
ЦОВА, моя невеста, я хочу сделать ей свадебный подарок, излечить ее
дочку Веру, чтобы не гонялась та за ней с ножом по весне, чтобы не при­
ходилось держать девочку в волчьем вольере, пусть лучше в белых труси­
ках и маечке шагает в спортивной колонне мимо партийных трибун, пусть
гордится ею мать — девочкой Верой, лучшей физкультурницей страны Со­
ветов».
Бессмертный Шурка был счастлив. На Съезжинскую он решил пове­
сти их позже, а пока остановиться у Игоря.
Дверь открыла прелестная молодая женщина в стареньком с чужого
плеча жакете, из-за нее выглядывала девочка с лицом Игоря.
Они долго с тревогой всматривались в звонивших через цепочку.
— Мы к Игорю, — сказал бессмертный Шурка.
Они еще некоторое время вглядывались, потом женщина сбросила це­
почку.
— Что ж, проходите,— сказала она и как-то смешно развела руками,
она потом часто, почти после каждой фразы, так вот беспомощно разводила
руками. — Что ж, проходите, не стоять же вам на лестнице.
Она разводила руками так, будто только что что-то держала в них,
и вдруг оно исчезло куда-то, куда это могло оно исчезнуть?
Они сидели посреди огромной комнаты настоящей петербургской квар­
тиры, еще более огромной от того, что на окнах не было штор, все заливало
беспощадное солнце.
— Игоря нет, — сказала она. — Меня зовут Наташа, я жена Игоря,
это наша дочь Танечка, а самого Игоря нет.
— Когда же он придет? — спросил бессмертный Шурка.
— Я не знаю, его арестовали два месяца назад. Разве вы не слышали?
Разве вы не его друг?
— Меня долго не было, — сказал бессмертный Шурка и неожиданно
для себя добавил: — Вот, познакомьтесь, это моя невеста.
— Да, да, очень приятно. Это, знаете, все так для нас внезапно.— Она
снова развела руками, будто известие об аресте Игоря застигло ее только
что. — Мы пришли, а мама нам говорит: Игоря взяли.
— Его-то за что? — спросил бессмертный Шурка.
— Мы тоже спрашиваем маму: его-то за что, натворил что-нибудь?
А она отвечает: за контрреволюцию.
В соседней комнате шептались о чем-то своем девочки, Таня увела
Верочку в детскую, они шептались, как взрослые, без смеха, не переби­
вая друг друга, женщины смотрели на бессмертного Шурку, будто ждали
от него объяснений. Но он ничего не мог объяснить, он мог только заду­
маться.
«Благодарите Бога, что они и так нас столько времени терпят»,—
вспомнил он слова черноглазого. «Да, да, надо благодарить, но что я мо­
гу поделать, если не люблю, когда этот коготь начинает царапать моих дру­
зей, да еще самого близкого, ох, не люблю».
— Приходил какой-то человек, — продолжала • она. — Попросил для
Игоря зимние вещи, сказал, что передаст, мы собрали, что могли. Как вы
думаете, он передаст?
— Я не знаю ,— тоскливо сказал бессмертный Ш урка.— Какие там
у Игоря могли быть зимние вещи?
— Да уж какие были.
— Я постараюсь разузнать что-нибудь,— сказал бессмертный Шурка
и встал.— Знаете, в нашей компании бывали разные люди...
— Боюсь, — сказала Наташа, — мало кто остался от вашей компании.
— Я постараюсь узнать что-нибудь, есть один человек, он все знает,
он не может не знать. А вы ждите меня здесь, никуда не уходите. Слыши­
те, Наташа, я вас очень прошу — пусть ждут здесь, я не могу их потерять.
— Не уходи без меня! — крикнула Екатерина Павловна и, не дожи­
даясь, пока хлопнет входная дверь, бросилась к сумочке и стала вынимать
из нее все: пудреницу, носовой платок, деньги, ее собственные и выигранные
у гадалки бессмертным Шуркой.
— Что же мы все расспрашиваем? — говорила она быстро. — У вас же
горе, настоящее горе, вот возьмите, возьмите...
10. «Октябрь» № 4.

— Что вы делаете?
— Не говорите ничего! У меня очень богатый муж, он вышлет, а это,
вам все, все.
— Муж?
— Да, муж, что тут удивительного, что у меня есть муж, а этот чело­
век — не муж мне, просто любимый. Верочка, пошли, — крикнула она
и заторопилась, чтобы разрыдаться не здесь, а уже за дверью.
— Шурка! — услышала ее голос Наташа и только тогда поняла, что
не выполнила просьбу бессмертного Шурки: не выпускать их! — Да где же
ты, Шурка, не бросай нас!
Она не догнала его в подъезде, не обнаружила на улице, он исчез так
быстро, будто сбежал от нее. Она хотела сказать ему, что вмешиваться
не стоит, бессмысленно, но не успела. Тогда она обняла доч!Ь, и они пошли
по Ленинграду обнявшись. Девочка тоже была возбуждена очередной пере­
меной места, событиями, суетой, происходившими в квартире Игоря, всей
этой необычной обстановкой, в которой не знаешь — радоваться или огор­
чаться. Восторг первомайской толпы только усилил ее возбуждение. Ей
хотелось кричать, но она дала себе слово сдерживать крик, пока не оста­
нется с матерью наедине, никому бы она не доверила больше свое отчая­
ние. Предчувствие захлестнуло ее, звериное чутье подростка на преследо­
вание, опасность. В каждом проходящем мимо военном она видела отца и
хотела броситься ему на шею, ей хотелось крикнуть отцу: «Забери меня, за­
бери, это не я сбежала от тебя, это она решила, что мне плохо живется,
и увезла, а я годы и годы готова была ждать, когда ты полюбишь меня
снова и позовешь к обеденному столу. В конце концов и подачки от тебя
были хороши, ты мой отец, великий человек, знаменитый, я принесла тебе
большое горе. А мама не любит меня, ты успокойся, она не только тебя,
она и меня не любит, просто неверная женщина, воспользовавшаяся моей
болезнью, чтобы изменить тебе, отыскать новые приключения, ей было бы
скучно, если бы мы все были здоровы и улыбались. Ты увидишь, как станет
всем легче, когда она умрет. Ты не бойся, пока я здесь, она никуда не уйдет
от нас, она боится, что ты подошлешь агентов, она не знает, что самый
главный твой агент — это я, ни на, минуту я не спускаю с нее глаз. Я вижу,
ее, освещенную солнцем, счастливую от присутствия этого странного, еще
более нездорового, чем я, человека, она возложила надежду о моем вы­
здоровлении на больного, она посчитала его более надежным, чем ты, папа,
более знающим, чем ты, что надо делать. Я горжусь тобой, папа, но не
могу убежать, чтобы она не осталась с ним наедине, я жду, когда ты на­
конец найдешь нас».
I

Бессмертный Шурка бежал, он заметил, что вернулись все привычки
юности и главная из них — бежать, бежать в никуда, не зная цели, не до­
гадываясь о ней, бежать, чтобы опередить это проклятое, ненавистное, заб­
равшее столько сил Время. Время — это будущее твоих друзей. Да, да,
будущее твоих друзей, там его надо искать. Игорь еще не ушел далеко,
еще можно было догнать, вернуть с помощью черноглазого, с его хитроу­
мием сделать, вероятно, это будет не очень сложно. А вдруг это шуточки,
Игоревы проделки, когда он не щадит близких ради удачного розыгрыша?
А вдруг они все, пока он отсутствовал, взяли и подались куда-нибудь, на­
пример, в Стокгольм? И плывут сейчас в трюме, покуривая, и жалеют,
что нет его с ними. А может быть, они заигрались и сейчас ждут его на
диване под лампой, чтобы в спокойной обстановке обсудить, что делать
дальше?
Он даст им тему, и они начнут размышлять, кому из почтенных петер­
бургских профессоров доверить ребенка, кто какой системой лечения поль­
зуется, а потом он познакомит своих друзей с ней, но это произойдет уже
на Съезжинской, где они будут жить все вместе, он, она и Верочка, отсюда
они будут водить девочку к профессорам, девочке станет лучше, он, бес­
смертный Шурка, начнет служить, в конце концов всегда найдется и для
него работа, он умеет рифмовать слова, какая разница — какие, он будет
служить незаметно, скромно, ровно, настолько, чтобы хватало на лечение
и беззаботную жизнь. А потом напишет поэму, ее переложат на музыку,
она принесет ему уйму денег, и он купит на эти деньги ей платье, платье
бальное, с глубоким вырезом на груди, в нем она станет похожа на свечу,

они пойдут на бал, и он пригласит ее на танец, все будут завидовать ему,
пока она не исчезнет, сгорит, как свеча.
Бессмертный Шурка вздрогнул, она не могла исчезнуть, она должна
была пережить его на много лет, чтобы было куда заглянуть на досуге.
Старик лежал на столе совершенно голый. Вещи были разбросаны по
комнате чужой рукой, но это были абсолютно бесполезные вещи, а книги,
картины, сорочки, даже настольная лампа, даже карты — все исчезло, тор­
чали из стен крюки, на которых хотелось повеситься.
За раскрытыми окнами ДУШИ УБИТЫХ ВЗЛЕТАЛИ КАК ФОНТАН,
им было весело, они обдавали лежащего маленькими розовыми брызгами.
Время остановилось в этой комнате. Бессмертный Шурка никогда еще
не видел его так близко, у Времени было лицо господина с живыми италь­
янскими глазами, и то, что он сам лежал на столе, мертвый, было неваж­
но, кто-то подсунул смерть, как вещественное доказательство существо­
вания Времени прямо под нос бессмертному Шурке.
Он пришел слишком поздно, когда город был разграблен и спасать не­
кого, он пришел, когда в нем никто уже не нуждался.
Ну и что? Вот он видит Время, ну и что — разве это поможет ему вос­
кресить друзей?
Откуда-то сбоку из темноты появился АДВОКАТ ГОМЕРОВ, он был
неузнаваем, с мятым, почерневшим лицом, былой лоск покинул адвока­
та, он был напуган.
— Слушайте,— сказал АДВОКАТ ГОМЕРОВ,— ума не приложу, как
это могло случиться, я обрядил его и оставил на два часа, я пошел найти
деньги, чтобы похоронить его, и вот, когда вернулся, — адвокат облизнул
пересохшие губы, — и вот, когда я вернулся, — повторил с трудом адво­
кат, — я застал все это. Что здесь было — обыск, погром, ограбление,
месть? Что они здесь искали? Кто они, может быть, пришли за вещами
Валерия, но зачем тогда было мародерствовать, обирать покойника? Я об­
рядил его в лучший и единственный костюм, знаете, перед арестом Вале­
рия им многое пришлось продать.
Бессмертный Шурка молчал, он продолжал смотреть на обнаружен­
ное им Время, ненавидя его и в то же время боясь спугнуть внезапно воз­
никшими вопросами. Что же все-таки происходило в его отсутствие? Аре­
стовывают веселых людей, грабят покойников, что за бес вселился в граби­
телей, чтобы решиться на такое, и как это терпят его друзья, что, так
распустилась смерть, ее следовало немедленно приструнить, иначе она не
уймется, и сделать это мог только он один, бессмертный Шурка, но преж­
де надо было похоронить черноглазого.
— Посторожите его,— сказал он АДВОКАТУ ГОМЕРОВУ.-— А то
вдруг им еще и тело понадобится. Я сейчас.
Он вышел на улицу и, не оглядываясь — наблюдает ли за ним кто-ни­
будь, встал на тумбу и сорвал белое полотнище с красными буквами, вися­
щее над подъездом, потом вернулся и сунул тряпку АДВОКАТУ ГОМЕ­
РОВУ.
— Зачем все это? — спросил АДВОКАТ ГОМЕРОВ,
— Пусть будет праздник, мы обернем покойника в праздничное полот­
нище и отвезем на кладбище, пусть попробуют нас остановить!
— Вам бы все шуточки,— поежился ГОМЕРОВ.
— Я не шучу.
— Но у нас нет машины, на чем вы собираетесь его хоронить? Я не
сумел заказать машину, они не принимают заказы в праздник.
— Машина не нужна, — сказал бессмертный Шурка. — Подождите.
Он бежал по улице и выл так громко, что вой его достиг Божьего слу­
ха или хотя бы слуха черноглазого, если он уже там. Вой был не жалобный,
а требовательный, сердитый, вой опасно раненного зверя. Оказывается, он
копил его давно, и теперь этот вой излился сам, без предупреждения, про­
извольно, это был вой прощания.
С транспортом он придумал ловко.
Еще когда в прошлом году он навещал в больнице черноглазого, тот,
ировожая его к выходу, указал на странное сооружение под лестницей,
накрытое клеенкой.

— Когда-нибудь меня вывезут к вам на этой каталке, — сказал он, —
и сдадут под расписку.
Эта шутка не понравилась бессмертному Шурке, но сооружение за­
помнилось. Не потребовалось разрешения, ничего не потребовалось, день
был праздничный, свободный для посещений, он прошел к лестнице, под­
хватил каталку и, как заправский санитар, стал толкать ее к выходу. Ни­
кто его не остановил.
Громыхая пустой каталкой, он вернулся в квартиру черноглазого.
— Вот и погребальные дроги йриехали, — сказал бессмертный Шур­
ка. — Гулять так гулять.
Они везли черноглазого не главной улицей, хотя в душе бессмертный
Шурка и мечтал об этом, но даже и окольного пути было достаточно, чтобы
люди оторопело останавливались, подыскивая объяснение происходящему.
Самым удобным было считать, что везут раздавленного демонстрацией че­
ловека и что обернут он праздничным транспарантом потому, что ничего
другого под рукой не было. Что ж, это вполне соответствовало действи­
тельности.
Они везли обмотанного в первомайское полотнище покойника на койкекаталке по длинной дороге, и АДВОКАТ ГОМЕРОВ уже ничему не удив­
лялся, выполнял все указания бессмертного Шурки, тот знал — куда везти.
Он навсегда запомнил тень от лопаты справа от него, измученный го­
лос так и не увиденного им человека, себя в роли могильщика и квадрат
земли между могилами Мефодия Николаевича Конапыгина 1 8 6 0 года рож­
дения и Анны Маврикьевны Дорингеровой 1840-го, этот квадрат был хо­
рошо утрамбован его ногами еще в юности. Он не ошибся: земля эта попрежнему оставалась ничьей, пустовала.
1 — Здесь мы будем копать,— сказал он АДВОКАТУ ГОМЕРОВУ,—
у меня есть кое-какие знакомства, это хорошее место, я знаю.
Копал он с необыкновенным увлечением, ему хотелось убедиться, что
та история не была чьей-то выдумкой, сном, он копал в надежде наткнуться
на череп или хотя бы на какую-то истлевшую ветошь, он копал и слышал
укоризненный голос из-под земли: «Как же так, вы же мне обещали...» Но
ему было важно дознаться, и он продолжал копать невзирая ни на что.
Он дошел до самого дна, но в могиле никого не обнаружил, он поста­
рался припомнить: не ошибся ли в выборе места? Нет, оно было то же
самое.
Бессмертный Шурка присвистнул: куда делся его покойник, неужели их
все-таки выследили? Бедный мой, бедный, но черноглазого, надо надеять­
ся, уже никто не потревожит.
Кладбище умирало, оно само погружалось в землю, как в большую мо­
гилу, под шуршание песка и планомерно палящее солнце, кладбище уходило
вниз, как страна со своими великими и незаметными, сильными и слабыми
согражданами. Кладбище умирало, опровергая мнение, что кладбище уми­
рает последним.
Бессмертный Шурка поцеловал черноглазого в ледяной лоб, то же с
некоторой опаской повторил АДВОКАТ ГОМЕРОВ.
— Вы навещайте его иногда, ГОМЕРОВ, — сказал бессмертный Шур­
ка. — Я ведь могу и забыть, я человек легкомысленный, мало ли что.
Когда они прощались у ворот, бессмертный Шурка сказал:
— я хочу устроить большую игру, ГОМЕРОВ, вы соберете лучших
игроков, и мы помянем нашего друга большой игрой.
— Сейчас не с кем играть, — сказал АДВОКАТ ГОМЕРОВ, — верьте
слову.
О ней он вспомнил поздно, гораздо позже назначенного срока, когда
и вспоминать уже было бессмысленно, он не обнаружил ее нигде — ни на
квартире Игоря, ни на Съезжинской, ни на одном углу, где ее можно бы­
ло бы встретить, ни на одной улице, которую он успел показать ей.
«Вернулась к мужу, — подумал он. — Ну, конечно же, без денег, без
крова, под такой ненадежной защитой, как моя, что еще делать, как не воз­
вращаться к ПУНЦОВУ. Вот смеху-то будет, если его тоже того...»
Потом ему пришла мысль, что вокруг весна и девочка уже готовится
убить ее, он бросился бежать по Ленинграду, потому что уже смеркалось
и надо было успеть обежать все мрачные улочки, все подозрительные при­

тоны, все удобные для преступления углы. Никого, конечно, он не нашел,
тогда он стал искать своих друзей, способных помочь ему в розысках, но
никого не нашел тоже. Ленинград опустел, город вырубили, как сад ,—
никого, кроме одинокой проститутки у Витебского вокзала, при любом появ­
лении боязливо шарахающейся от милиции.
Это была маленькая пухленькая женщина с живыми и беспокойными
глазами.
Бессмертный Шурка подошел к ней.
— Леди, — сказал он, — надеюсь, вы не откажете мне в чести прово­
дить вас домой?
Наверное, он произнес это слишком развязно, слишком в забытой тра­
диции лихой своей юности, когда девушки улыбались в ответ и никогда не
отказывали, потому что она посмотрела на него злобно и сказала сквозь
зубы:
— Пошел ты, знаешь куда, падла рябая!
От неожиданности бессмертный Шурка растерялся сначала, а потом
его стал разбирать смех, это был легкий смех, с которым уходит все нена­
стоящее. Так ему и надо, так ему и надо. Впервые его прогнала своя, род­
ная с юности, сестричка его ночных забав, продающая свое тело за деньги,
не отказывающая никому, небрезгливая, как он, своя, родная, родная сест­
ра, такая же несчастная, как и он сам. Так ему и надо, так ему и надо. Те­
перь и в самом деле терять было нечего.
Она отходила, оглядываясь на него испуганно и тихонько крестясь.
Он купил билет и сел в поезд. Этот маршрут был ему знаком. Плац­
картный билет до Владивостока. Он сидел, прислонясь к стенке, и знал,
что происходит в соседнем купе, там уже раскладывали карты, оставалось
прислушиваться к игре и ждать, пока закончится партия и один из них по­
дойдет к нему и попросит закурить.
Он сидел и думал о своем сыне, он никак не мог представить себе, как
появился его сын на свет, он знал все о его жизни в материнской утробе,
о поисках Времени, о словах, о волшебном умении видеть себя со стороны,
о надеждах, он не знал только, как рождаются дети, чьи руки их прини­
мают, чьи руки приняли его сына, или он упал на траву прямо в объятия
Времени, когда она, не добравшись до города, присела на корточки здесь же,
в поле, чтобы родить еще одного бессмертного. Он упал в траву, и сразу на­
против его внимательных и тихих глаз поднялся в траве кузнечик во весь
рост, как флот, а если взглянуть вверх, ворона-гимнаст вертит хвостом на
ветке, а еще выше — облако с арапским профилем, который, несомненно,
станет ему родным.
— Курите? — наконец раздался над бессмертным Шуркой хмурый
голос.
Он улыбнулся: все равно жизнь так прекрасна, что ее не испортит ни­
что, даже смерть.

Татьяна

ЧУМАКОВА

Р и
ТИХОТВОреНИ!!
* * *

Беспечный путник на шаловливой дороге,
не знающий, что будет завтра
и что оставлено им во вчера,
бродяга без груза забот,
которые он позабыл дома;
Куда и за чем он идет,
может сказать лишь дорога.
Но она умеет хранить секреты идущих по ней
и загадочно молчит в ответ на все вопросы, которые...
* * *

И была ночь, и была боль,
и в безумии рвались нити.
Ветер кричал мне о чем-то,
но слова таяли в головокружительной вышине,
и не было смысла жить,
как не было его и в смерти.
Мир сходил с ума, и я шла за ним.
А на распутье стоял камень,
увитый древними письменами,
Но руны были забыты на этой земле
задолго до моего появления.
Путь, как и свет, никуда не ведет,
просто потому, что и то и другое есть всегда.
Ночь укроет плечи плащом тишины,
ветер вытрет слезы,
а дождь смоет следы старых обид.
Звезды одарят душу новой надеждой,
и опавшая листва станет домом.
В разведенном костре сгорят все дороги назад,
и светлым и легким ты отправишься в мир, которого нет.
*

*

*

Где туман спорит с бликами солнца,
где море встречается с сушей,
есть страна, которая не имеет названия.
Там живут странные люди,
по утрам они пьют вино и целуют женщин.
А ночью под звездным небом
в черной воде ловят рыбу.
Их души не знают покоя,
их уста не знают обмана,
они в чем-то как малые дети.
Зовутся они люди тумана,

*

Р а с с к а з ы
«ПРИЮТ ЛЮБВИ»

Г"|

осле Нового года и на Святой неделе в Москве открыли множество
в 1 магазинов и магазинчиков (шопов — так теперь по-новому) со всякой
ерундой — вещички, ядовитые напитки, псевдошоколадные палочки, но и
пистолетики-баллончики, а также эротические штучки — для скоробога­
чей и бандитов. Все иностранное или полуиностранное. А еще наоткрыва­
ли увеселительных заведений для озлобленной московской публики: не­
виданные «горки»-карусели в наших жалких парках культуры и отдыха,
кремлевские елки для приютских детей, на Васильевском спуске вокруг
огромной елищи (нашей же, костромской) резвились и гудели на всю Крас­
ную площадь американские скоморохи и Санта-Клаусы. Ярко, шумно, мно­
го безвкусной, нахальной филантропии.
*
В серый, тоскливый день я бродил с фотоаппаратом в торбочке по Са­
довым, снимал грязные, дедушки-домики с румянцем, мертвецов от р азу­
крашенных шопами витрин, щелкал интересные лица. Вы ведь знаете, ка­
кие сейчас интересные лица, как после войны. Удивительно нищенского
облика старики и старухи осаждали акционерные булочные с подорожав­
шим в который раз хлебом. Сдобочки бабушке хотца, халушки, пряничков,
но и батон сойдет.
А на Земляном валу, возле колоколенки Иоанна Предтечи, что в Ка­
зенной, вдруг вспомнил: тут, говорили, уже полгода функционирует шоп
со всякими эротическими вещицами для сытых бездельников и коммивоя­
жеров. Но вроде и номер дома знаю, и вроде вот тут он где-то, а найти тот
шоп никак не могу. Тут мужичок один показал: эва, в подворотню пройти
надо, там этот зоопарк. Точно, прошел во двор, в глубине домушко, крыль­
цо с надписью... Черт, а ведь за вход, чтоб даже только посмотреть, пла­
тить надо — 2 0 0 рублев. Это мне дорого. В дверях горный орел с уса­
ми, я ему: мол, я корреспондент газеты, сую удостоверение, мол, хочу
только сфотографировать прилавки — вам же реклама будет. Что ты! Вто­
рой появился, и меня из дверей лихо вышибли...
Да хрен с вами, думаю, у меня воображение богаче. Иду по грязным
валам снега, что не убирают ни в какую с тротуаров, любуюсь на нищих,
сидящих на снегу (как у Сурикова), на согбенных бабусь с сигаретами и
водкой в обеих руках (тоже коммерция) и неожиданно оказываюсь у не­
кой подворотни, куда резво так заскакивают слепые с палочками и собаками-поводырями. У некоторых собаки есть, это приятно, с одной-то палоч­
кой да при наших жутких порядках мигом затопчут или машина шалая собь­
ет. Машины нынче мощные, специально против человека созданные. Скоро
еще летать начнут — тогда совсем могила. А подворотня как подворотня,
ничего особенного, слева булочная, справа парикмахерская в длицном двухэтажнике. Никаких указателей-намеков: что, мол, там, во глуби-то? Я —
за слепарями.
И вижу — опять же, как на Земляном валу, — в глубине двора ста­
ринный, довольно симпатичный четырехэтажный дом, широкий, с лепкой
вокруг окон (только окна что-то уж слишком переплетчатые), с приличным
крыльцом и двустворчатым парадным, над которым освещенная горящи­
ми лампочками надпись-транспарант (как, бывало, оформляли агитпункты):

'

ПРИЮТ ЛЮБВИ
ДЛЯСЛЕПЫХ
Happy New Year!
Only blind men!
H O LDING -ЦЕНТР И ФОНД «МИЛОСЕРДИЕ»,
наши спонсоры

И красиво так все оформлено, сосновые веточки по углам — да, вот это
подарок нашим слепакам на Рождество! Им бы в церковь, глубины гре­
ховных душ выворачивать или хоть напиться вглухую, ан нет — загра­
ница дело знает. И права. Ведь двор-то весь забит слепыми: и молодые
тут, и старые, и обоих полов. Гул стоит, даже смех, собачки взлаивают,
а с крыльца — кто пробился в первые — номера очереди сообщает. Во, и
тут очередь! Кому повезло, тот на свой номер пробивался, размахивая пал­
кой направо и налево и улыбаясь. Улыбка слепого — это слабое сентябрь­
ское солнце... и упрек.
Я еще не знал толком, что обещают слепым в этом «приюте», уве­
рен — что-нибудь нечистое, но надо бы узнать...
Ага, в моей торбочке неизменные защитные очки, как у Паниковского, но они не просто защитные, они диоптрические, под мои глаза, для
съемок, а помимо того, они зеркальные, как у экстремиста: узкие, сбоку
моих глаз постороннему не видно, спереди тоже. Чудо-очки для мнимо­
слепого. А вот где взять палочку? Я зашел в соседний маленький двор,
а там в куче мусора — надо же! — старая лыжная палка, хорошая, бам­
буковая. Теперь москвич на лыжах не ходит, не за продуктами же, а ездят
с Эльбрусов только скоробогачи. Я часто вижу выброшенные лыжи на по­
мойках, этого раньше не бывало, лыжи, даже дрянные, источенные, скреп­
ленные пластинами, берегли. Итак, я вздел очки и застучал палкой перед
собой. Вот я и в том шумном дворе, где «приют любви». Одет я бедно, тор­
бочка висит с плеча, настоящий слепак.
Я стал медленно просачиваться к крыльцу. Тут из врат заведения^
вышел здоровенный молодец с пухлыми щеками и совершенно пьяными ^
глазами и зычно гаркнул:
— Четверо пройдут!
Совсем как в бане.
— Там, случаем, не стриптиз? — спросил я одного старичка (может,
и не старичка, но слепые рано стареют на лицо) с белесыми щелками глаз,
без очков, у ног его смирно сидела овчарка — поводырка его. Он усмех­
нулся, глядя за горизонт.
— Рази мы стриптиз увидим? Вы что, в первый раз? Тут публичный
дом. Недавно открыли, на той неделе. Кроме выходных работают. Только
очень дорогой. Хотя... некоторым и недорогой.
— Что, и мужики здесь, и бабы?
— Конечно. И на все возраста. Власть заботится о нас. Гуманитар­
ная помощь. А цены? Молоденькие девушки идут от трех до пяти тыщ...
— За час? Или за смену?
— За см ену...— добро так, печально улыбнулся он .— За часик, а
там как управишься. Я уж разок был. Понравилось. У меня жены-то нету,
а хочется, сами понимаете. Да. А старушки — от тыщи до двух.
— Нда. Полкило колбасы.
— И не говорите.
У меня с собой было четыре куска, жена велела наволочки на подуш­
ки купить. Я решил пустить их в игру: не часто в жизни такие фокусы
встретишь.
— Но только ведь сюда пускают членов Общества слепых. Удосто­
верение надо. А вы состоите?
— Ой, отец, нет, не успел, ослеп-то я только в том году и собаку да­
же не успел завести, хоть дворняжечку какую-нибудь. На Чернобыле я
работал. (У меня даже слеза скатилась по щеке.) Так хочется... этого.
Я ж тоже холостой да еще молодой. Не замолвите ль за меня словечко, а,
братушка во Христе?
Он сжал мою руку своей теплой: мол, конечно, постараюсь.
Мы были с ним уже у самой паперти. Рядом томились две женщины,
молодая и пожилая, переговаривались взволнованно. И тут кто-то из толпы

выкрикнул: «Идут тридцатый, тридцать первый, тридцать второй и трид­
цать третий номера! Фамилии называйте!» Около нас эти бабенки назва­
лись, мой спутник тоже — Тарарыкин, я чего-то невнятно сказал, но по­
везло (видимо, один из номеров затерялся), и мы ринулись внутрь, ма­
хая палками. Слепца моего овчарка прямо тянула $уда, словно и сама че­
го-то ждала для себя.
Вступили в некое помещение, напоминающее церковный притвор, а
затем — зала или вестибюль, как назвать, но мрачная, высокая, полутем­
ная. Скорее всего именно вестибюль хорошего доходного дома или учили­
ща-пансиона. В глубине залы маячила разубранная елка, и веяло откудато легким маршем Мендельсона. Пока мы там были, все время слышался
Мендельсон. Ведь это более подходило бы дворцу бракосочетаний, но как
смогли, так и додумались, и тоже ведь приятно.
Сразу слева — прилавок, наподобие свечного в церквах, а справа —
бывший гардероб, но без ограды, к стойкам для одежды привязаны были
смирные собачки. Культурно. Мой слепец Тарарыкин тут же быстро при­
вязал и своего пса, и тот сразу лег, зажмурив глаза.
А за прилавком командовала ядреная баба лет тридцати пяти, может
быть, и из торговли, пышная, в розовой пуховой кофточке, с невозможно на­
глыми глазами. Перед ней стоял селектор с кнопками — для связи, как я
понял, с нумерами, и расстелена была большая карта-план четырех этажей.
На многие квадратики-нумера, как в лото, были наложены марки: занято.
Регина Васильевна работала быстро.
— Билет.— Это первой, пожилой слепухе.— Тебе, Арина, какого:
средних лет? (Та что-то пробурчала, стесняясь.) Ни-ни-ни, молодых нет, все
разобраны. И где ты деньги берешь? У- церкви сидишь или посуду сдаешь?
В четверг была? Ну, неуемная ты, мать! — И в микрофон селектора: —
Восемнадцатая свободна? Уходит? Штоб скорей штаны одевал, тут Ариша просится. Давай, Миша, давай... Ну, два куска с тебя, родная. Госпо­
ди, одними трешками... На жетон, восемнадцатая комната, второй этаж,
не перепутай. Так, скока у нас сейчас? — Она глянула на золотые часики
на толстой руке.— Полчетвертого. Штоб в полпятого ты была внизу, как
штык. Следующая!
Молоденькая, но с мертвым лицом, как у всех слепых, щупала бумаж­
ки в кошельке.
— Ты потом деньги-то сдашь, тебе кого — молоденького? Але, двад­
цать вторая? Свободен, Егорушка? Принимай невесту. Две с половиной,
девонька. Бери жетон и двигай. Без четверти пять позвоню, помни.
Та прощупала жетон и, уже улыбаясь, поспешила за пожилой к лест­
ничным маршам, мимо елки.
Мой Вергилий азартно подталкивал меня (надо ж, какое участие во
мне принимал! вот где дружба — у слепых!), я для верности зажмурил
глаза, ибо Регина Васильевна уж очень остро смотрела на меня.
— Билет.
— Да он мой знакомый, еще не вступил в Общество, Регина Василь­
евна, уж вы так будьте добры, пустите его хошь по пашпорту, он после
Чернобыля ослеп, недавно, вместе ездили в Гельмгольца, из одной
деревни мы...
— Все вы из одной деревни.
Она вертела мой паспорт и задумчиво разглядывала план-карту.
— Охо-хо. Прут и прут. С утра валом прут, и все какие-то жадные,
ненасытные, сексуальные. (Я чуть не расхохотался — так у ней это выхо­
дило делово, шумно, как у железнодорожной кассирши.) У меня мест не
остается для мужиков. Тебе ж молодую надо?
— Да ладно, — разлепил я губы ,— хоть какую... Настрадался я, весь
сокок истек...
— ...от жары изнемог.— Она нажала кнопку.— Сорок первая, ты как,
все одна сидишь? Радуйся, дево, молодой к тебе идет, жених! Шибко не
давай баловать. И в пять выталкивай его. Поняла? Так, с вас две пятьсот.
Презерватив у ней есть. Не забудьте надеть, у нас насчет этого строго, я
позвоню, напомню. Жетон возьмите. Следующий.
Я отсчитал ей две с половиной тысячи, она их кинула в ящик стола,
как кассирша в магазине. И как все строго-то, прямо Лефортово какое-то,
будто на свиданку идешь.

Мой протеже долго не стоял, тут же догнал меня со своим жетоном
(«У меня тридцать шестой,— похвалился о н ,— там такая!..»), и мы стали
подниматься на четвертый этаж сперва по общей широкой лестнице, без
ковра, правда, а потом она пошла двумя маршами.
Я так усиленно изображал слепого, хотя глядел во все глаза, что чуть
не споткнулся. Вергилий подхватил меня.
На каждом этаже в обе стороны длиннющие унылые коридоры, кадки
с пальмами на каждой площадке, «H appy New Yeari» по стенам.
Кормчий повел меня сперва к моей келье, к сорок первой. Двери были
одностворчатые, с полуциркульным верхним стеклом. Похоже на пансион
или училище какое-нибудь для унтер-офицерских детей.
— Твоя, — безошибочно указал он мне на дверь. — А я пошел в дру­
гой конец коридора, к своей Аннушке. Прощевайте.
Я сердечно пожал ему руку, ища ее. Я все старался искать, а это не­
легко, когда видишь.
Постучался. Оттуда глухо крикнули, что можно.
В маленькой коглнатенке, темной, без света, а уж смерклось почти,
похожей на дортуар, у высокого переплетчатого окна сидела за столом жен­
щина неопределенного возраста, в белом платочке, как староверка, не то в
платье, не то в халате, тихо сидела, подперши рукой щеку. Слева в углу
стояла накрытая одеялом железная кровать с никелированными шишками,
а над ней темнел ликом Спаситель. Это-то, подумал я, и вовсе ни к чему.
Иностранцы, они все знают, как нам лучше.
На столе ничего не было: ни чайника, ни бутылки.
— Здравствуйте,— сказал я, встав в дверях.— Я вот... по жетону.
Это сорок первая?
Она уверенно пошла ко мне, велела снимать пальто, шапку, взяла па­
лочку мою и тоже уверенно повесила все на вешалку возле двери.
— Антонина Евграфовна, — представилась она мне и повела за руку
к столу, подвинула стул, я сел.
Невольно я все-таки водил глазами по стенам и вокруг, ища еще чегото, чего недоставало для «приюта любви».- Нет, коммуна, как есть коммуна,
комната коммунара. Коммунарки. Икона вместо Ленина,
.— Владимир Михайлович я.
— Крещеный?
Странный был вопрос. Ответил, что конечно, а как же иначе.
— Я верующая и нехристей терпеть не могу.
— Что-то как бы темновато в комнате...
— Экономят, в пять только включают! — засмеялась она. — А как же
вы заметили-то?
Нда, вот дал маху!
— Чувствую.
— А-а-а. Да, слепой, он разницу в свете чувствует.
Она смотрела прямо в меня своими пустыми глазами. И все усмехалась.
— У вас винцо-то подают? — Это я больше для поддержания раз­
говора.
— Что вы! Со своим приходят. Чай вот можно, я позвоню Регине Ва­
сильевне...
— Не-не, не надо.
Она вдруг потрогала меня за руку, провела пальцами по лицу, ласково
так, и приказала:
— Очки-то снимите, вы ж не слепой. А я не обижусь.
— Верно, Антонина Евграфовна, слепой слепого видит издалека... Уж
простите, ради Бога, за спектакль.
— Ничего, — все улыбалась горестно она, — не вы первый. К моей
подружке — вот, через стену — заскакивали такие-то вот орлы... Да ведь
это ж неважно, правда? Вы поцелуете меня, или прям так ляжем?
Господи, мои глаза поплыли слезой!
— Не надо э т о г о ,
Антонина Евграфовна, я так... я случайно.
— Ну и хорошо,— согласилась она,— мне ведь э т о г о тоже не надо,
я здесь вроде как в доме для престарелых. Мне пятьдесят девятый пошел.
А где жить? Дочка бросила, как я ослепла пять лет назад, уходу никакого,
уехала она в Норильск за рублем, а мать... Вот и... Ну, пенсия маленькая,
а от таксы пятьдесят процентов мне дают, и опять же питание трехразовое,

суп гороховый, рыба, компот. Противно здесь, конечно, да еще пожилой
женщине принимать... Да оно и молодым несладко. Сколько ж вы запла­
тили?
Я не успел ответить, как вдруг под кроватью что-то крякнуло и ясный,
трубный голос Регины Васильевны вопросил:
— Сорок первый? Чай принести? А то Гришутка пошел разносить.
— Не надо, — отозвалась слепая. — Клиент вино принес.
— Ну со здравьицем. Пейте, не балуйтесь. В пять ие забудь его вы­
толкать. Да, презерватив-то он надел?
— Надел, матушка, надел, кормилица.
Я сидел весь в поту от ужаса.
^ — Значит, Центр милосердия...— выдавил я из себя.— Что-то при
царях о таких «приютах» не слыхать было. А сами-то эти ХОЛДЙНГЦЕНТРЫ хоть заглядывают сюда?
— Мэр с ними как-то приезжал. Нравится. Для бедных — хорошо.
Я вон, сидючи в подземных переходах да у церквей, такой радикулит себе
нажила, что кофту надеть еле-еле могу.
— Она к вам часто посылает?
— Да нет. Стариков больше. Я под ними лежу, как мертвая. Недо­
вольны. Про пятьдесят процентов-то я соврала: за это самое, что плохо
обслуживаю, тридцать только...
И тут она зарыдала. Больше я не мог выдержать, встал, подошел к
ней и поцеловал слепые глаза. Отдал все, что у меня осталось, а она пере­
крестила меня. Оделся, взял торбочку и палку и вышел в коридор. Зажгли
свет. Навстречу мне уже спешил мой старичок, довольный, сияющий,
Я скорей надел очки.
— Слышу, слышу, как вы выходите, да вот и я опростался. Уж хоро­
шо было с Аннушкой, Гришутка еще чаю принес, винцо у нас с собой было.
Любит она меня, Аннушка-то. А у вас как?
— Ничего. Нормально.
— Бесстрастная? Ничего, в следующий раз приходите пораньше, на
молодку попадете, только скорей в Общество вступайте, а то Регина боль­
ше по паспорту не пустит. На улице Куусинена Общество.
Мы спустились по лестницам, по которым сновали туда и сюда спе­
шащие кто на сеанс, кто с сеанса слепцы. Стучали палочки. Из дортуаров
иногда доносился смех.
Внизу все так же двигалась очередь, лаяли ожидающие хозяев собач­
ки, гавкала бандерша, стучали жетоны по прилавку. Я сдал свой, получил
паспорт.
— Управились быстро, молодца! — сказала Регина. — А то вон у ме­
ня их сколько, ненасытных.
«Милосердная» вывеска освещала синий двор. Там теперь была дрйка
из-за очереди, ибо близилось закрытие заведения. Слепые визжали, сви­
стели палки вокруг, не разбирая никого рядом...
Спросите: где ж находится т о т «ПРИЮТ ЛЮБВИ ДЛЯ СЛЕПЫХ»?
Во Всероссийском Обществе знают, а остальным ни к чему. Да и как
говорится, не дай Бог...

МОСКОВСКИЙ и з в о з ч и к
Давно не был я у Курского вокзала, а тут пришлось там очутиться.
Я помню уютную покатую площадь между Садовой и стильным, с баш­
нями, очень красивым вокзалом в духе какого-нибудь классицизма. В мо­
лодости я часто ездил отсюда к другу в Подольск. У меня и фотография
сохранилась. Нет, конечно, я видел все это уже изуродованным в 70-е го­
ды, и новый страшный вокзал, похожий на аэропорт, и яму-площадь. Но
сегодня увидел полную мерзость: левые конструктивистские дома с метро
остались, но правые домики, один особняк, прикрывавшие трамвайный круг
по Сыромятническому переулку, пристанционные строения Горьковской
ветки были снесены к чертовой матери, а яму еще докапывало какое-то
неведомое строительство, торчали краны, бухали молоты для свай. Мет­
ро, что ли, какое новое? И недавно еще площадь застилали тучи таксомо­
торов и носились по ней, но теперь они замерли: дорого. Когда-то людей

вокзальных было сравнительно мало, все скорей устремлялись к перро­
нам через подземные тоннели, а теперь стеной стояли спекулянтские палат­
ки со всяким дерьмом, вереницы людей — торговля с рук, прямо связка­
ми сарделек, кофтами, семечками, чем угодно, народищу тьма — торгую­
щие, проезжающие, всякие, аж тесно и тошно. Грязища. Менты шныряют,
охотятся за «ручниками», которые не откупились: вот и опять власть ки­
нула милиции любимой кусок — рвите, ваше.
Да, вот такси. Сколько ж до Каланчевки, до трех вокзалов? Десять —
пятнадцать тыщ. С ума сойти. Даже Кавказ не очень-то садится.
Но вот, гляжу, что за куча народа у симпатичного здания кольцевой
станции метро в глубине площади?
Подошел ближе. Вот так номер, чтоб я помер!
Велорикша. Новый извозчик. Русский китаец девяностых годов два­
дцатого столетия. И как смотрит народ? Картину Перова знаете «На же­
лезной дороге»? Там крестьяне — кто с ужасом священным, кто с изум­
лением, а кто с хитрой усмешкой — глядят на первый паровоз, на «чугун­
ку». Машина едет, говорят, от пара, а ежели баню на колеса поставить —
тоже поедет? Вот так же смотрела публика на нового «ваньку», велоси­
педного мужика, восседающего гордо на своей трехколесной конструкции.
А тот в плаще с накинутым на главу капюшоном, ибо сеется дождик,
в дерматиновых крагах и очках сварщика на очах, сидит как бы... ну как
назвать? — на облучке, что ли? Это не велосипедное сиденье, а некие коз­
лы со спинкой, но ему, видно, так удобно. Ноги в резиновых сапогах на
педалях, со звездочки цепь уходит в редуктор вроде мопедного, а оттуда
(это я нагнулся, разглядывая) идет дифференциал к оси двухколесной те­
лежки-ящика, тоже со скамеечкой на двоих и местом под вещи, как раз
за спиной «ваньки». А что — чемодана четыре укладешь. Колеса тоже
мопедные, передняя вилка от него же, но тележка нежестко сцеплена с
передком — для маневра, все продумал, чертяка. На руле слева переклю­
чатель скоростей (смех меня сперва разобрал, каюсь), справа — тормозной
привод. Все честь по чести. Интересно, а как это у китайцев? И есть ли
теперь-то рикши? Не, тут на большой груз рассчитано, а весит вся тара­
тайка, думаю, кило шестьдесят, не боле. Кулибин строил, Левша.
Пока я разглядывал, народ хихикал, но и торговался. Видно было,
что мужичок работает давно, привык и только одно повторял публике:
— Да ладно, таксер возьмет тыщ десять — пятнадцать, а всего-то пол­
тора километра, а я только два куска беру, полчаса ходу, а он тоже проволокет минут пятнадцать из-за заторов, зато как на лошади. Садись,
крещеные!
Оказывается, возит он по маршруту «Курский — три вокзала». Ну что,
полчаса — это немного. Кавказ-то стыдится ехать на этой хреновине, а
братья славяне, гляжу, поддаются. Но за тыщу им охота! Тут какая-то
хохлушка-молодка с двумя неподъемными кофрами согласилась, рискнул
и я — больше для рекламы ему; да ладно, что две тыщи, зато какая экзо­
тика. Тут вон любой аттракцион в этих парках культуры стоит по куску,
полкуска, за глупое верчение на качелях-каруселях. А тут — дело, транс­
порт, маршрутный извозчик!
Помог я молодке взвить сундуки ее прямо за спину извозчика, а сами
мы сели на лавочку за спинкой, ножки еле просунули. Она накрылась
пленкой от дождя, вожак наш очки вздел — и поехали.
Тут сперва был сильный подъем, и он шибко крутил педалями на пер­
вой скорости, но легко. Качало, конечно, на рытвинах, он безрессорный,
экипаж-то, тюльбери наше, ландо яичного цвета. Ну и цвет же дядя вы­
брал — зато всем видно.
— Ты молодец, отче,— тронул я его в спину,— выход из положения
для бедных, раз власти не помогают: телесная тяга, ни овса, ни бензина
не просит, дешево, весело.
— Спасибо,— отвечает,— вы первый похвалили, а то все смешки.
Мы лихо объезжали легковушки, троллейбусы, пролезая в каждую
щель, а заторов было множество. Из окон на нас зырились хохочущие
пассажиры, хохлушка пунцовое лицо закрыла рукой, так и ехала всю до­
рогу. А мы вон уж и гастроном проехали, и низенькие домишки после
сталинских, послевоенной стройки великанов, где когда-то вел переулок

к сломанной церкви Николы в Кобыльском, и Гороховую улицу минули,
ни у одного светофора не стояли. Лихо!
— А каков же маршрут, дядя? Ведь я Москву, как свою ладонь, знаю.
Как же по Черногрязской — ведь обратно, с Каланчевки такой разворот
аховый, да и есть ли он? А на вокзальной площади как же? Туда по
Каланчевке, а обратно по Орликову — это ж с ума сойти...
— Зачем? — отвечал он мне. — Вот по Земляному валу сейчас до­
едем до Старой Басманной, повернем по ней, потом после Разгуляя у Елоховки налево, по Новорязанской и чуть по Рязанскому проезду — все.
— Хм. Москву знаешь. Но крюк — будь здоров. Хотя как же иначе!
— Да спокойно зато, только Басманная шустрая улица, а остальные
спокойные, и повороты везде простенькие. У Казанского ссажу вас, но­
вых заберу и точно так же обратно.
— А если по Лукьяновскому, а после по Новой Басманной... Хотя
да, там уж запутаешься точно. Откуда ж так Москву знаешь? Москвич?
Хорошо б деревенский, получался бы настоящий извоз. Крестьянин от ба­
рина — председателя колхоза на извоз отпущен.
— Точно, я из деревни, есть такая — Малахово, под Бронницами.
Ныне там ничего не заработаешь, ферма — это разговоры для газет, да
и колхоз же сожгет. Не, я так. А Москву... У сестры живал часто, вот
мы только что проехали дом с гастрономом, там она живет, а я с весны
по осень у ней и там же обедаю. Да, в общем, пробую. Пока получается.
А Москву я вообще люблю, чего ж там Бронницы — это ж под Москвой,
отец мой тут сапожничал, дед когда-то торговал.
— У тебя от спины пар идет, как от рысака.
— Да... тяжеловато... но ничего, я уж поивык...
Крутя педали, переключая скорости, он говорил покойно, без натуги,
московским говором; в сложных положениях — кто-то теснил, наезжал —
не матерился. У хороших деревенских мужиков это как раз принято. Де­
дов я знавал таких. Странцая, умершая культура говорливого московского
извозчика, настоящего гида, выплыла из недр похороненной, казалось, на­
вечно истории. Он показал палаты Ивана Грозного, дом на углу Лукьяковского переулка, где жил кто-то из декабристов, церковь Никиты Мучени­
ка — высокую, красно-белую — похвалил, даже назвал какие-то домикибогадельни (откуда ж это-то знает? я даже не знаю), я внимал с наслажде­
нием его речи. И тихонько запел:
Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой,
А если я усну — шмонать меня не надо...
У Елохова аккуратно свернули на тихую Новорязанскую улицу.
— А что за редуктор у тебя?
— Братан смастерил, он у меня золотые руки. Червяк, пару шестерен
поставил, переключатель трехзвездочный, легкий в работе, а всю осталь­
ную кольщагу — рама там, вилка, рыдван — все, что от "мопеда, что из
сельхозтехники.
— Ну а власти — как они дозволили, на каких условиях?
— Да смеялись сперва в префектуре, а потом в виде эксперимента
дозволили, но, конечно, патент, налоги какие-то надуманные, грызут по­
маленьку. И ГАИ, конечно, она своего не упустит: техосмотр, тормоза, пе­
редняя фара, задний фонарь. Права мне дали и назвали так: «мускуль­
ная повозка велосипедного типа ограниченного маршрута». У них все не
просто, а эдак с вывертом. (Я хохотал.) Отстегнул им прилично. Маршрут
вот этот согласовали.
— А что ж бы не грузовой мотороллер, куда проще?
— Это нельзя. Да ведь и бензин... А то вот одним потом. Не завишу.
— И что — с утра до ночи?
— Световой день. Пробую. Пока получаете^. Десять — пятнадцать
ездок туда и обратно, посчитай: тридцать тыщ в день, а в месяц— я субботы
и воскресенья не работаю, в деревне все ж какое-никакое, а хозяйство,
ставлю машину к сестре во двор — и набегает кусков семьсот, из них вла­
стям скока-то, ну и остается. Ничего, жить можно.
Спина его двигалась мощно и ровно, сильные ноги крутили педали.
Лошак! Но ведь это сколько ж надо силы, здоровья?!

— Так как же тебя, не московского, допустили тут работать? — не
унимался я. — Прописки же нет.
— За деньги все можно, — философски отвечал возница,
— А чудак ты все-таки... Как звать-то, водитель?
— Никита Сергеич.
— У, как Хрущёва. Приятно. Это мой самый уважаемый правитель.
Конечно, после царей.
Но тут мы вывернули на Рязанский проезд рядом с железной дорогой
и вот уж подкатили к свободному месту между этими проклятыми палат­
ками и Казанским вокзалом. Тут тоже похаживала публика, не решаясь
взять такси. У кого вещей поменьше или они потранспортабелъней, те, ко­
нечно, сразу в метро прут, и теперь — заметили? — в метро, как в поез­
де дальнего следования: полвагона в колясках и коробках. Я помог хох­
лушке стащить ее кофры, мы расплатились, но я остался ожидать: как
будут садиться следующие? Представьте, тут же нашлись: муж, жена и
ребенок, да кой-какие вещички. Главное, думаю, ребенок уговорил прока­
титься «на лошадке». Мой Никита Сергеич, толком не отдохнув, снова
вздел очки и пошел на разворот...
Мне .было приятно и грустно. Приятно, что появился в Москве чест­
ный извозчик, только мужик-лошадь, пахнуло стариной, но тут же и груст­
но, что ехал-то я все-таки на человеке.
А в общем, что ж, городской романс:
Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой,
А если я усну — шмонать меня не надо—
Граждане, кто хочет по Москве на мужике прокатиться — прошу на
маршрут «Курский вокзал — Казанский вокзал»! И сравнительно дешево.

ПАМЯТНИК
Часто слышишь: «Это ненормально! Это по ту сторону рассудка!»
Кто поученее, тот говорит, как заклинание: «Трансцендентально!» И сра­
зу все смолкают. Ну, раз трансцендентально, значит, правильно, только
нам недоступно. На днях горели верхние этажи башни на Калининском
проспекте и в толпе, завороженной первобытным зрелищем, один интел­
лигент в очечках и с бородой сказал с мощным вздохом крохотной груди:
«Трансцендентально!» И я ушел успокоенный. Не надо больше объясне­
ний, надо принять сущее как норму, хотя б она и «по ту сторону».
Это к тому, что у Григория, старого мужика, полунищего, обликом по­
хожего на бродячего пса, стоящего на задних лапах, даже глаза точь-в-точь
собачьи: карие^ со свисшими веками и нижней красной слизистой оболоч­
кой, q гноем в углах белков, с выражением беспредельной покорности и
тоски, — у этого Григория утром умерла жена в онкологии. Позвонили и
сообщили, что она теперь в Лефортовском морге.
И начал он безжалостную для человека и бесстыжую для власти ра­
боту по оформлению документов: смертная справка от врача, получение по­
лиса в загсе, договор с агентом «Бюро добрых услуг», гроб, автобус, ме­
сто на кладбище, одежа и прочее, прочее, прочее.
Хоронил он когда-то, очень давно, в пятидесятых годах, дочку, тогда
все было настолько просто, что ничего и не вспомнилось, а тут свалились
хлопоты. Это еще, спасибо, медсестренка малость объяснила, что, куда и
к кому.
Ни детей, ни друзей, кто бы мог помочь оглушенному горем мужику,
плохо соображающему и к тому же оставшемуся почти без средств, не ока­
залось. Единственная родня — свояченица Зинка, то есть сестра помершей
Клавдии.
Да жила-то она под Ярославлем, в деревне, туда еще дозвониться нДдо. Впрочем, д надо ли? Когда они доедут, а тут, говорят, торопиться надо,
тут не зевай, за гробами да автобусами очередь...
Средства у него были, но на неделю прокормиться, а он к тому же
пил. Жена лежала в клинике давно, ко всему безразличная, таяла, черне­
ла и никаких распоряжений насчет отложенных, может быть, денег на по­
хороны не сделала, даже завещание не написала. Какой-то дурак-колдун

заверил ее, что умрет непременно и скоро, и она сразу потеряла пбследние жизненные силы, впала в полное безразличие, ни с кем, даже
с мужем, не говорила, а только глядела в окно блестящими глазами,
a потом, последнюю неделю, от болей в желудке и во всем теле ее дер­
жали во сне на наркотиках. Клавдии он носил иногда яблоки и даже раз
принес баночку красной икры (армянин один, палаточник, у которого Гри­
горий убирал мусор, сжалился над русским псом и подарил), но все стояло
в палате нетронутое, аппетита у больной не было абсолютно. Все, что
было, он пропил, тем более дом был без жены холодной конурой, супчик
из пакета, хлеб, иногда пельменьки — и вся еда. Без постоянной хорошей
работы, только поднести где,, подмести, на цырлах богатеньким пива при­
волочь — истый люмпен, человек дна. Да еще без жены. От этого слабый
человек становится бестолковым, просто дурак дураком.
Дома стал судорожно рыться во всех вещах, перевернул вверх дном
квартиру, на антресолях нашел валенок и в нем тысяч восемь — но все
старыми купюрами, не обмененными вовремя в июле, так как Клавдия
все прятала, прятала от него на что-то, а загремела в июне в клинику и
все забыла. Он так и сел с валенком на пол и заплакал. Это ж какие день­
ги! Впрочем, какие они теперь, в сентябре-то...
Получив от врачихи смертную справку, поехал в загс, там дали по­
лис (два часа отсидел, народ уж больно мрет нынче), а потом — на Та­
ганку, где на Верхнерадищевской улице находится «ЦЕНТР РИТУАЛЬ­
НОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ». Там с ним занялась плотная, деловитая ба­
бенка с дежурной улыбкой (сразу видно, что с отрочества на этой работе)
и пышными черными бровями, как у молодой Эдиты Пьехи.
— Где будем хоронить? (Как по-домашнему!) Домодедовское, Хован­
ское, Подольское, Митинское?
Григорий ужаснулся. Эк куда уехали московские погосты!
Он сказал, что желательно на Немецком, там у него бабушка лежит.
— Одно место?
Он не понял.
— Бабушка одна лежит, рядом никого нет?
— Н-нет.
— Когда хоронили?
— В восемьдесят четвертом.
— Не выйдет, мал срок, надо пятнадцать лет. Эти старые кладбища
новых мест не дают, все забито, по четыре этажа лежат. Вот хорошее клад­
бище в Домодедове, светлое, свежее, не в низине, экскаваторщик мигом
яму выроет, у них там налажено, советую.
Григорий даже руками замахал.
— Может, рядом где местечко найдется? Бесхоз там какой...
— Что вы! — засмеялась пышнобровая. — Если и найдут, так у вас
никаких денег не хватит. Вы хоть знаете, что сейчас почем?
И начала обстоятельно, честно перечислять: ей за работу, гроб (это
очередь, а без очереди — сами понимаете...), машина или автобус, рытье
могилы, могильщикам отдельно, смотрителю кладбища, который место по­
дыщет (хоть там и поля бескрайние, пустые). «Да вон на витрину гляньте:
тапочки — полоски материи на картонке — три тысячи рублей, гроб не­
струганый — двести пятьдесят тысяч, венок, то, се...»
От всех этих цифр у Григория уши уехали под шапку. Хотя, конечно,
он кое-что слышал, слышал, что и в полиэтиленовых пакетах хоронят, и
чуть ли не в братской могиле, но это все было далеко и казалось фан­
тазиями огорченных людей, пока вот не коснулось самого.
— А может, сжигать будем, это гораздо дешевле. — Но увидев, ка­
кое при этом лицо сделалось у Григория, закончила: — Мне некогда, вон
еще двое ждут, а вы думайте, я до пяти вечера буду.
Григорий, совершенно одуревший, посидел в офисе, положив голову
на полированный стол, поглядел на жуткие тапочки... и побежал к себе,
в Подсосенский. Тапочки стоили почти три «Агстафы», он напился на по­
следние шиши и пошел бродить по темному Бауманскому парку. Все ду­
мал и думал: как выкрутиться, чтоб непременно на Немецком захоронить
свою любушку (он ведь любил ее, очень любил), и где достать денег? Ведь
еще ж и поминки нужны. Агентша назвала ему минимальную цену похо­
рон, но это все равно выходило под четыре сотни тыщ. Вот если только у

Мишки попросить, он калымит, баранку крутит, вагоны вскрывает по но­
чам на Курской-товарной, у него деньга есть, и он добрый. Хоть скольконибудь взять. С голодухи он уж был шибко хмелен, и мысли заклубились
в башке совершенно безумные...
Поехал к Мишке на Ирининскую улицу, все рассказал ему, размазы­
вая по лицу слезы и сопли. Мишка посмотрел на его драную брезентовую
куртку, грязные волосы косицами и сказал:
— Пятнадцать кусков дам. Больше не могу. Сюжетов нету, сам на
мели. Можешь не отдавать, только не пропей вперед-то. На похороны по­
зовешь, все ж я Клавдию знал. Где будешь хоронить?
— Хочу на Немецком, к баушке. Спасибо, Миш, я позвоню.
— Только тебе ж этого не хватит. Сотни полторы хоть надо.
— Свояченица приедет завтра, подкинет.
А сам подумал: какая свояченица? когда? и где они тоже наберут так
скоро, да в деревне?
Пять кусков он сразу отложил в нагрудный карман — не выпить при
т а к о м д е л е , что он задумал, невозможно, а остальные спрятал на гру­
ди и дал клятву Божескую к ним без дела не прикасаться. И сразу по
дороге домой купил две пол-литры. Но не трогал. Допил только свою «Агстафу» и лег спать.
Следующий день был суббота. Утром снова обдумал навязчивую идею
и решил звонить Зинке, в Зачатье. Услыхав про горе, та завыла, что-то
стала, окая, выкрикивать, да вой и визг-треск стоял такой, словно с Се­
верным полюсом говоришь. Еле-еле он ей объяснил, что хоронить будет
сам, завтра, иначе нельзя, а они уж пусть в понедельник приезжают на
поминки, пусть не гонят дорогу, только вина чтоб и закуски, а то он голый.
Все ж сестра Клавдии, нельзя, не по-христиански, помянуть и могилку по­
глядеть должна.
Когда вчера уходил он от Мишки, то за церковью Св. Вмчнц. Ирины,
превращенной давным-давно в чей-то товарный склад, во дворе приметил
телегу с длинной платформой на резиновом ходу и рядом вскрытый, почти
полный мешок цемента. Теперь, приехав снова, убедился, что все так и
осталось: и телега, и цемент, и даже вон лопата штыковая. По Волховско­
му переулку пошел в Лефортовский морг. Здание было старое, большое,
непонятное, вечно окруженное забором, а воротца сохранились старинные,
с фигуристой крышей. Позвонил. Открыл здоровенный парень с рыхлым,
нездоровым лицом, жующий колбасу. Пахнуло водкой. Пропустил его ле­
ниво, спросил о цели визита. В тамбуре уже было прохладно, а из при­
открытой холодильной залы (да ц сколько их там, морг-то обслуживал
целый район?) несло еще более холодным и тяжелым воздухом.
— Такая-то, умерла такого-то, — объяснил Григорий, — нельзя ли гля­
нуть? Вот полис.
— А чо тебе на ее глядеть?
— Ну это... удостовериться... и вообще.
— Я обедаю.
— Командир! — взмолился Григорий. — Помоги, будь человеком!
У меня особый случай... я тебе сейчас расскажу.
— Постой здесь, схожу поглядеть. Как, говоришь, фамилия?
Через минут пять вернулся.
— Там она. Уже вскрытая. Пойдешь? — И заворчал на ходу: — И че­
го их глядеть раньше времени? Жмурики и есть жмурики, воняют. Чо,
боишься, что ошибемся, не ту выдадим? Не ссы, это у нас четко. Хотя
случаи бывают. Их каждый день цельный самосвал привозят, складывать
уж некуда. Во — полюбуйся!
Трупы, одетые и голые, лежали на всех столах, на стеллажах по бо­
кам стен в три этажа, а еще и на полу были свалены — не успели растас­
кать. Прямо могильник какой-то. Григорий еще никогда не видал внутрен­
ности моргов и еле шел, задыхаясь. Среди лежащих на полу валялись кро­
вавые бинты и тряпки, и одежда у многих была в ссохшейся черной крови.
Один был без головы.
— «Подснежники»,— пояснял парень,— весной их много, а так —
просто находят в лесу, в трубах. Неопознанных много, из-за них неучет.
Милиция даже ленится ходить, опознавать, только если родственники. Ко­
паются тут в кровище. У тебя нормален, твоя вон на каталке лежит.

Боже мой, бедная Клавдия так посинела и ссохлась, что он ее еле уз­
нал. Лежала голая, с грубо зашитым животом. Еле различались титечкилепесточки, прилипшие к груди. Ноги бесстыдно разведены: видно, как
бросили, так и осталась. Руки-веточки по швам. Ноготки уже синие. Ступ­
ни грязные.
— Ну как, по-моему, ничего сохранилась? Это оттого, что сухая, а
жирных разносит до омерзения.
Григорий старался не смотреть по сторонам, кроме своей Клавдии,
но в глаза так и лезли желтые, вздувшиеся, с синими трупными пятнами
покойники, оскаленные рты, глядящие глаза. Так и ждешь, что вот этот
сейчас встанет и зевнет.
— Вон в той секции, — продолжал с удовольствием парень, вынимая
пальцем колбасу из зубов,— видишь, сплошные пакеты, открывать страш­
но — невостребованные. А температура?
— Да вроде холодно.
— Эт-та рази холодно? То и дело отключают электричество, а мы
нюхай. Так когда забирать будешь? Документы в порядке? Я имею в ви­
ду: автобус есть, место на кладбище?
— Где б нам с тобой поговорить, браток? Сил нет тут...
— Пошли в бытовку.
В коридоре, соединяющем тамбур с холодильной секцией, парень за­
жег свет. Лежал журнал регистраций, батон хлеба с откусом и стояла бу­
тылка «Пшеничной», пустая. Григорий сразу выставил свою на стол. Ма­
ленькие глазки парня вспыхнули. Вообще видно было, что в стельку пьян
и постоянно в этом состоянии, но как профессионал двигался ровно, гово­
рил складно. Привычка.
— Ну, что там у тебя?
— Нету у меня ничего. Ни документов, ни автобуса, ни хрена. Денег
нету. Голый я, понимаешь. А похоронить мне хочется Клавдию на родном
Немецком кладбище, где баушка лежит. Там есть рядом место, — соврал
он, — но администрация не разрешает, мол, это выходит за габариты ог­
рады. Они гонят в Домодедово, а я знаю: там плывун, туда добираться...
Пока он лепетал, парень налил себе граммов сто и хотел лить во вто­
рой стакан, вопросительно глядя на Григория, но тот рукой накрыл: мол,
не надо.
— Не, а чего ты от меня хочешь? Я кладбищами не командую.
— Да погоди, командир, друг, браток...— Григорий весь вывернулся,
лицо изморщил, чтоб стать как можно жальче.— Тут это... словом, я могилу-то уж сам выкопаю, ночью (у парня весело поднялись жидкие белые
брови), а ты мне ее отдашь... (еще выше брови) и я на телеге... Понял?
Тот расхохотался беззвучно, с кашлем пьяницы. Сел и долго отпле­
вывался прямо на пол от кашля и смеха.
— Здорово у тебя получается! На телеге, говоришь? Ха! Ну ты да­
ешь! И что, без гроба?
— Ой, не боись, что ты, гроб есть, есть...
— Значит, ты увезешь, а я сяду, да?
Григорий вынул десять тысяч.
— Мало. Ответственность большая.
— Нету больше, браток, все отдал, помянуть нечем будет.
Парень долго думал, кусал хлеб и колбасу, ворочая со щеки на щеку
желвак. Видимо (и это почувствовал Григорий), ему приходилось разные
темные делишки обделывать: жить-то надо, поэтому он задумчиво скосил
глазки на настольную лампу, как бы что-то обмозговывая, взвешивая.
— Оно и так, конечно, можно... Тут ведь неразбериха. Это вот счас
что-то затишье, а то как начнут подъезжать да сваливать, а другие за при­
готовленными лезут, автобусы кажные пятнадцать минут, некогда жмури­
ку макияж исделать. Путают они, путают наши, кого-то недосчитываемся.
Прозектор наш, Михал Иваныч, старый пидор, еле на ногах от пьянки
держится. Понял, да? Хха... Мы вот как сделаем. К нам мафиози не раз
прорывались ночью, своих утаскивали от милиции, у нас не запоры, а...
Со двора хоть собака заходи, если ворота забыл запереть. Ты это... сколь­
ко счас времени? полпятого? ты давай к одиннадцати прикати телегу, но
тихо — тихо! — сзади, к воротам на Почтовой, понял? Я тебе открою и
ее выдам, и скорей сматывайся. А если что — ты за все отвечаешь. По­
нял? Я отверчусь, но смотри — ссука! — чтоб все на тебе!
11. «Октябрь» № 4

Григорий чуть не повалился ему в ноги.
— Только, голубь, ты ее хоть во что-нибудь поприличней одень, у
ей платье-то в больнице осталось,., да хоть в халатик, не голую ж везти.
Может, тапочки какие, ладно? Чулки бы тоже...
— Чулки... Охренел, дед, боишься, что замерзнет? Ну, идиеты по­
падаются, ну идиеты... Давай, давай, шнель!
Наверно, парень-смотритель долго представлял себе картину предсто­
ящих похорон и похохатывал, но Григорий, радостный, закружился вокруг
Бауманской, зашел в Елоховский собор, постоял, поставил свечу «за по­
чившую в бозе рабу Клавдию», послушал службу. Вышел и покурил на
скамейке в садике. Вдруг испуганно встрепенулся: а ну как телегу забра­
ли? Тогда все. Побежал на Ирининскую, на зады церкви проверять, но там
все стояло на месте. И цемент лежал, и лопата. А уж темно стало. Черт,
а кладбище не посмотрел, надо бы заранее место найти. Положил на те­
легу цемент и лопату и потихоньку отвез в глубину полуразрушенного до­
ма супротив церкви. Не видно со стороны никак. И почесал на кладбище.
Да и путь проверить надо. Он этот район хорошо знал, до Подсосенского
жил на Ладожской улице, еще когда не обженился. Шаль, пятидесятого
трамвая уж не было, не ходил давно, пути сняли с Госпитального переул­
ка, а то бы как раз на Синички. Прохожих — раз-два и обчелся. Темный
район, тихий, переулочный, новостроек почти нет, только что у Немецкого
рынка. Радовался, что все под гору будет, только после моста длинная
Госпитальная, тянущаяся тягуном мимо военной гошпитали, будет тяже­
ловата, да еще потом по валу все кверху. По дороге маленько отхлебнул от
второй бутылки, прямо из горла, заел хлебом и колбасой, которые мило­
стиво сунул ему парень из морга, заранее зная, что такие дела всухую
не делаются. Умный парень, генерал прямо.
У кладбищенских врат в готическом стиле, величественных, с над­
писью «ВВЕДЕНСКОЕ КЛАДБИЩЕ» (раныпе-то было Немецкое, в на­
роде только так и зовут), было ярко от фонарей и луны — как назло вы­
ползла здоровенная, яркая,— его облаяла беленькая собачка, но народу
не было. Он знал, где лежит бабушка, прошагал по главной аллее вглубь,
но вскоре запутался: где ж в такую темень искать? Не был-то года четыре.
Хрен с ним, найти подходящий закуток — и ладно. Мощное черное дере­
во в стороне от аллеи. Ориентир хороший. Зашел за него и почти сразу
увидел поблескивающие в лунном свете перила трех оград-соседок: они
образовали крошечный, метр на полметра, тупичок. Если после перекрыть
чем-нибудь — вот тебе и могила в ограде. Могилки словно сберегли место
для его Клавдии. «Хорошо ей тут будет. Сирень весной. Травы насажу.
А может, уж начать копать? Вон чья-то лопата».
Но времени уж четверть одиннадцатого. Во, прогулял время-то! Надо
скорей в морг, а то как бы этот генерал не передумал.
Войдя в пролом дома, вывез телегу и пошел низом, по Большой Поч­
товой, совсем глухой улице, а уж после, проехав по Гаврикову, покатил
Волховским. У ворот опять позвонил. Парень высунулся.
— Давай на зады и сразу в ворота въезжай.
С Малой Почтовой Григорий ввез в уже отпертые полуворота-полукалитку свою телегу. Зажегся свет в глубине: это хозяин выкатывал ка­
талку с Клавдией, накрытой грудой тряпья. Григорий приподнял, узнал
лицо, и они вдвоем легко переложили ее на телегу, опять под то же тряпье.
— Счастливых похорон! — напутствовал парень. — Если милиция за­
цепит — я ничего не знаю, а ты поаккуратней, не бежи и не трясись. Це­
мент везешь. Сунь им две сотни, отвяжутся.
Теперь с цементом и с Клавдией телега приобрела весомость и под
гору шла ходко. Тихий у нее ход, колеса не скрипучие, только руки нетнет вскинет жена, как живая, да в лужи он заезжал ногами, весь обмокрел.
Весь путь проделал благополучно, трое-четверо только и попались по до­
роге...
Потный, задохшийся — да еще от страха перед этой подлой лающей
псиной, — встал он в пятне света у кладбищенских врат. И смело дунул
внутрь.
У того дерева ручки телеги положил на ограду, она равновесно стояла,
устойчиво. А с дороги не видать. Сиял цемент, лопату, подтащил к завет­
ному закутку.

На хороших погостах всегда песок, он и копался легко, только сперва
Григорий его отбрасывал между ног назад, а как по голень вошел в землю,
так от себя, перетаптываясь, накладывал горку. От спешки об оградный
металлический узор поранил руку. Э, что рука!
Вот уш по пояс. Не глубоко ли? Клавдия — женщина маленькая. Да
подложим чего-нибудь, даже солидней будет. Ставить пока он ее боялся:
все ж жутко. Работал и потихоньку отсасывал водочку.
w Тэк. Теперь бетон замесить. В одной из оград ящик углядел деревян­
ный, в нем совочки да веничек держали заботливые родственники. Годит­
ся. Ведро бы теперь. Эх, засветло все надо было приготовить, не все про­
думал, теперь вот ищи. Походил, походил в лабиринтах между оградами —
иашел-таки ведро, хоть и худое.
На аллее замер, прислушался. Тихо пошел дождь. Э, вон лужа хоро­
шая. Зачерпнул в два приема пол ведра и скорей назад. Уж где там как
следует — кое-как смешал часть цемента с песком, в ящике, а после во­
дичкой довел в тягучую массу. Приходилось ему когда-то класть коров­
ник в колхозе. Хватит ли? Что ж, еще намесим, пока этим начнем.
Принес Клавдию, не весила она ничего, как ребеночек. Правда, в
платье, в тапках, волосы связаны косынкой. Спасибо, командир! Поста­
вил ее в ямку, а она хоть и глубока, но Клавдия не стоит, падает, спина гнет­
ся. Что делать-то? Приложил пока ее к ограде, стал искать кирпичей —
все одно и под ноги ей пойдут, и на постамент понадобятся. Он уж все
обдумал дорогой.
И кирпичи нашлись невдалеке, кто-то себе приготовил отмостку де­
лать. Прости несчастного, хозяин! Перетаскал кирпичей к своей могилке.
И брошенная слега от ограды попалась, длинная. Григорий сперва ее вог­
нал поглубже в землю, потом уложил два кирпича и только потом поста­
вил жену на них. К слеге примотал ее тряпкой. Теперь стояла, только го­
лова чуть набок склонилась. Облил с головы водой для лучшего прилипа­
ния бетона.
Страшную картину видела луна в эту сентябрьскую ночь на Немецком
кладбище. Плачущий мужик лепил каменную оболочку для жены.
Утвердив Клавдию вертикально, натолкал песок, втоптал, и по пояс
она теперь стояла твердо. Уложил на цементе кирпичи пьедесталом и по­
шел лепить кверху, пришлепывая к мокрому платью шмоты смеси. И при­
жимал, примазывал, водичкой смачивал, как опытный скульптор, прохо­
дил все выступы. Ручки на груди обозначил (он их связал тряпкой), гру­
дочки, лик со впадинами глаз и носом, даже прическу вроде локонов уст­
роил.
Серая баба-дольмен стояла перед ним, какие ставили пращуры наши
у степных дорог в доисторические времена.
Выпил большой глоток Григорий, доел колбасу, закурил, любуясь. Че­
го-то еще не хватало. И тогда по низу постамента вывел пальцем надпись:
«ЛЮБИМОЙ КЛАВДЕЕ ОТ ГРЕГОРИЯ». И даты, конечно.
— Прощай, моя женушка, девушка моя мученая, прости меня... Из
земли ты взята и в землю обращена, как Господь того требует... Но душе
ее, Боже мой, прости все грехи и удостой царствия небесного, стоит того
моя Клавдия. Аминь.
Разгреб песок остатний поровней, цемент унес под дерево, взял теле­
гу и покатил в обратный путь. У Яузы телегу бросил.
В воскресенье собрал всю посуду на балконе, еще у соседа попросил
(их балконы рядом) и всю ту же «Агстафу» купил. Последнее время у
Курского в гастрономе всю неделю «Агстафа» была, повезло. И под нее
спал спокойно. Дело сделал.
В понедельник с утра позвонил Мишка.
— Как, деньги-то достал, Гришака? Управился? Гроб, автобус? Я с
другом на «Москвиче» его приеду помочь. Во сколько и где? Хотя, да,
к моргу ж надо.
— Не надо, Миш. Я уж все сделал.
— То есть как?..
— Да так. Похоронил. Приезжай прямо на Немецкое. Да хоть к две­
надцати, у цветочного магазина встренемся. Вот винца прихвати, коль не
жалко.

— Это... да, конечно...— Слышно было, как Мишка переваривает ин­
формацию.
Тут же следом и звонок Зинки. Они на вокзале, как ехать к моргу?
Опять снова-здорово! Похоронил, мол, уже, а приезжайте... На каком вок­
зале, на Ярославском? Там у Казанского остановка двадцать четвертого
троллейбуса, на нем до улицы Радио, а там двадцать четвертым трамваем
до кладбища. Чтоб постарались точно к двенадцати.
Григорий припоздал, а у цветочного магазина, напротив врат готиче­
ских (то церковь лютеранская была когда-то, надвратная) его уж ждала
толстая Зинка с худеньким муженьком, с полными сумками оба (бедные,
из деревни, а в Москве москвичу уж продуктов добыли), и тут же красный
«Москвич», около которого дежурили Мишка с приятелем. Обнял Григогий Зинку, похлопал утешающе по широкой спине. Двинулись. Они-то
ждали...
У толстого того дерева свернули, вел впереди Григорий, зная уж, что
сейчас будет.
— Вот,— показал он на сырую еще каменную бабу, пониже головой,
чем соседки-ограды,— Клавдия м оя.— Он потрогал цемент, не отваливал­
ся, хорошо сработал.
Зинка стала падать, Мишка с мужем ее подхватили.
Тут же издали какая-то бабка зоркими, страшными глазами следила
за ними. Знать, уже приметила, карга. День был солнечный, поясная Клав­
дия тупо смотрела на восток ямами-глазами, рученьки скрестив на груди.
Усадили Зинку на скамейку внутри одной из оград, дали валидолу.
— Н да-а...— оценивал Мишка, а его друг ушел со страху к дере­
ву. —- Дал ты, Гришака... Не ожидал... С ума ведь ты спятил.
Тут Зинка, придя в себя, взвилась:
— Ой, гад! Ой же ты, гад! Что ж ты натворил? Я думала: по закону,
в гробу... ой... ой... ой... Клавушка... Клавушка... грех-то какой...
оай... оай...
— Уберут ведь завтра ж ,— бубнил ее му ж. — Кто ж позволит?
— Не допущу! — завизжал вдруг Григорий, как с цепи сорвался. —
Ой, не допущу! Сторожить буду! Кажный имеет право в земле родной по­
коиться! На родном кладбище! Тут баушка наша! Земля общая на всех!
Теперь его держали, успокаивали. Скорей водку разлили, Зинке и ему
буквально в глотку вливали. А бабка издали грозила сухим пальцем, сво­
лота.
—- А ничего, — под конец оценил Мишка, — шкуркой зачистить, оли­
фой пройтись пару раз, а после серебрянкой — смотреться будет. А пос­
ле посадят тебя, Гришенька. Но как же тебе труп-то выдали? Как привез?
Ну ты даешь!
На «Москвиче» все и приехали в Подсосенский к Григорию. Помина­
ли. Григорий плясал.
Кто б узнал, чей памятник? Да Зинка ж, дура набитая, и заявила. Че­
рез неделю Григория забрали в Кащенку.

С т о п- к р а н
РАССКАЗ

тец сказал: «Запиши, тогда и сам поймешь причину, почему так сделал, и успокоишься». Мол, когда на бумагу переносишь то, что с то­
бой было, это вроде как лекарство. Гете мне подсунул, чтобы я почитал.
Про страдания юного Вертера. Сказал, что Гете страдал от неразделенной
любви, покончить с собой хотел, а как изобразил, что герой застрелился,
то сагл и перестал психовать. Но ко мне это мало относится. Стреляться
не собираюсь. Тут и без того, пока по Москве бродишь, запросто можно
по случайности пулю получить, если окажешься вдруг, где мафиозная раз­
борка происходит. Автомат не соображает, в кого пули летят. А стрельбы
в последнее время много стало: то по ящику передадут, то в газете про­
читаешь. В прошлом году мой одноклассник так вот напоролся. В кафе
с подругой был, а тут палить начали, он и схлопотал пулю в плечо. Правда,
выжил. Так что лечиться и успокаиваться мне не надо. А стоп-кран я уже
сорвал. И поезд остановил. Уж ясное дело, что больше не буду. Кому охо­
та лишний раз звездюлей получать! Меня мусора тогда здорово поколо­
тили. Чуть до смерти не пришибли. Хотя кто может предугадывать,
что дальше будет? Если обозлюсь, то, может, и снова сорву.
Зачем я это сделал? Вот вопросик! Чего этим добиться хотел? Сам не
знаю. У всякого действия должна быть причина. Так отец говорит. Он у
меня идеалист. Весь по уши в книгах да в своих лекциях. Германистику в
Институте культуры преподает. А жизни не видит. Студентки ему глазки
строят, когда зачеты приходят сдавать. Но на него никакие приколы не
действуют. Всю-то жизнь с одной женой, с моей матерью, живет. И карье­
ры не делает. Хотя за бугор давно ездит. И связей научных у него нава­
лом. Это он решил, что мне надо бы пару классов поучиться в Германии,
чтобы немецкий язык был на уровне, да и вообще... Мы, дескать, возвра­
щаемся в Европу, снова входим в историческое и цивилизованное прост­
ранство, это наше будущее, и рухнула не только берлинская стена, но и
все остальные барьеры, мешавшие русским людям приобщаться к цивили­
зации Запада. Я-то, правда, думаю, что там, в этой Европе и в этой Гер­
мании, своего говна навалом, да и дураков не меньше, чем у нас. Видел
я его коллег, которые в Россию приезжали и у нас останавливались. При­
езжают, будто на сафари в Африку, всего боятся, а едут, нервы щекочут.
Хотя, конечно, шмотки у них и техника — не чета нашим. Вот за эти
шмотки они получают у нас свои эмоции. Чтобы вернуться в фатерлянд и
всем рассказывать о своем героизме: де, в самой Москве побывал и цел
вернулся. А мы тут каждый день живем.
Мне вот сейчас моего прадеда не хватает, чтобы поговорить с ним,
побазлать. Он старый большевик был, пятнадцать лет лагерей, но выжил,
вернулся — и крепкий был старик! Дед-то у меня на войне погиб, поэтому
прадед был мне как бы дедом. Тут коммунизм вовсю разоблачают, а он,
упрямый, поет: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка...» Смеш­
но, но твердость нельзя не уважать. У него ведь тоже свое представление о
будущем было. А потом совсем загрустил, когда и я ему стал доказывать,
что коммунизм и цивилизованное общество несовместимы. Я иногда же­
стоким бываю. Хотел посмотреть, как дед среагирует, хотя я и в самом
деле против коммуняк, особенно тех, что в застойное время парткарьеру

делали: они при всех перестройках себе выгоду найдут — не то, что мой
пращур! Его-то в конце концов от переживаний инсульт хватил, и он помер.
В£е, конечно, в человеческой жизни перепутано, ясности и простоты нет.
Дед на войне с немцами погиб, а отец германистом стал, восхищается не­
мецкой культурой и меня в Бохум послал учиться. Там у него приятели в
университете среди профессуры. Прадед — непримиримый, а отец — то­
лерантный: даже разрешил о нем как о постороннем писать. Ну, конечно,
я при этом понимаю, что он меня для моей же пользы в Германию напра­
вил. Телка моя, то есть подруга, ну, девушка моя, одним словом, чуть ки­
пятком не писала от счастья, что я за бугор еду. Мы с ней год в обжимочку
ходили. Она ведь знала, что я ее не забуду, что я привязчивый: вернусь
и подарки ей привезу. Вернуться-то я все равно должен был — через два
с чем-то года восемнадцать, призыв в армию: даже, чтоб отмотаться, надо
дома быть.
Отец меня в гимназию там определил: во-первых, язык буду лучше
знать, во-вторых, сам гуманитарий, и, стало быть, соответственные связи,
в-третьих же, у меня всегда сочинения хорошо получались и рассказики я
писал. Отец считал, что удачные. Я думаю, что вся эта моя тяга к словес­
ности оттого, что болтать люблю, все в слова перевожу, один раз посту­
пок совершил — стоп-кран дернул. Но и остальные у нас тоже все ими­
тируют, только кричат, а не делают. Кричат одно: нон-стоп! Сначала —
нон-стоп, пока в коммунизм не въедем. Теперь — нон-стоп, пока в цивили­
зованное пространство не вопремся, а там уж вместе с Европой будем дви­
гаться. А я стоп-кран дернул. Потому что всё — липа, всё — вранье. Про
нон-стоп я имею в виду. Все равно на месте стоим.
Перечитал, что накалякал. Сумбурно получается. Не по делу: про от­
ца да про прадеда. Словно я ненормальный. Попробую по порядку. Как
отец просит. Чтобы все объяснить толком, как и что произошло. Ну, про
проводы, я думаю, не надо. Про наставления, как себя вести и тому по­
добное, что мне родители напоследок дома внушали. Про поцелуи на вок­
зале тоже. И про то, как отец просил рыжекудрого проводника с этакой
хамской и всепонимающей улыбочкой («дескать, куда денетесь! пока еде­
те — от меня зависите») присмотреть за мной в пути и сунул ему не то
пятнадцать, не то двадцать тысяч. Для отца — сумма немалая, все же мы
не из «новых русских», не богатенькие, а тот эти деньги снисходительно и
как бы между прочим, одолжение делая, в карман засунул. На носу у не­
го висели капельки пота, а из вонючей пасти пахло водкой.
Еще мне всучили две сумки — с продуктами и вещами. Продукты, чтоб
в вагон-ресторан не ходил, до Кельна все-таки почти двое суток, а вещей —
теплая куртка, свитера, кое-что из нижнего белья. Полное самообеспече­
ние. В Кельне, на хауптбанхофе, меня должен был отцовский приятель
встретить, а там сразу, не переходя на другой вокзал, мы бы двинули в
Бохум. Уже на немецком поезде. Так отец мне объяснял. Впрочем, все это
осталось в области трепа, пожеланий и преданий, потому что, как всем по­
нятно, до Кельна я не добрался. А вот почему — об том и спич.
Купе было трехместным, тесным и узким, как собачья конура, я та­
кого раньше не видел: вдоль одной стены три полки. Мою, среднюю, уже
установили, но на ней кучились чьи-то тюки и узлы. Узлы покрывали и
часть купейного пола. Сверху, по периметру нашей конуры, шла еще од­
на полка поуже — для матрасов, но матрасы тоже кто-то успел разложить
по жилым полкам, распределил, а вместо них по всему этому периметру
опять же тюки и чемоданы.
Увидев вошедшего меня, вздохнула и поднялась с нижнего сиденья
краснощекая и толстомордая деваха, вздернутый нос ее был покрыт гро­
мадными веснушками, глазенки у нее, конечно же, оказались крохотули,
зато синяя вязаная шапочка натянута прямо до бровей, и вся она какаято обрубистая, будто пенек, да еще с красными прыщиками на шее. Недо­
вольно сопя, она принялась перетаскивать свои узлы с моей полки на
свою, верхнюю. Я ей из принципа не помогал, спекулянтке и мешочнице!..
Груди у нее, у этой глупомордой телки, были при том вполне ничего!
— Я счас, — пояснила она. — Я на свою полку переложу наверх. Какнибудь размещусь потом.
Думала небось, что я ее пожалею и предложу пару тюков у меня на
полке оставить!.. Как же, жди! Мне и свои-то пару сумок некуда было

пристроить. Я стоял и наблюдал за ней, держа их в руках, пока сидевший
в углу у окна мужчина не сказал мне, довольно любезно сказал:
— Да поставьте вы их! Что руки утруждать. Одну я к себе могу, в
ящик, а там и с другой разберемся.
Он поднялся, откинул нижнюю полку: и точно — там было место в
аккурат для моей сумки с вещами. Я ее и сунул туда, а сумку с продук­
тами возле столика примостил.
— Тут еда. Это мы съедим. — Это я сказал вроде бы вскользь, пока­
зывая, что я самостоятельный и совсем не жадный.
— Учтем, учтем,— говорил он очень, даже чрезвычайно дружелюбно
и без назойливости пошляка, прямо как нормальный мен. И не подумаешь,
что подонок. На вид лет сорока, помоложе, чем отец. Он еще оставался
в кожаной куртке, причем хорошей кожи (я-то вижу!), в защитного цвета
рубашке, в галстуке, темные брюки, черные полуботинки и белые носки.
В общем, ничего прикид! Хотя белые носки с черными полуботинками вы­
глядели несколько плебейски. И, честно сказать, мне понравилось, что,
несмотря на галстук, он выглядел сильным и спортивным. Потом, только
поезд покатил, он куртку скинул. А деваха ни шапочки вязаной, которая
синевой ей на морду лица отсвечивала, ни свитера, который ее титьки вы­
пячивал, не сняла, даже когда мы уже минут двадцать ехали. Сидела, на­
супившись, и губами шевелила, будто что подсчитывала. Физиономия не­
проходимая, так и написано, что мозгов в ее бестолковке не очень-то мно­
го, и все глазками своими по сторонам зыркала, за барахлом своим пригля­
дывала, а нам оно на хрена!.. Мужика звали Игорь Николаевич. А дев­
ку — Нина Викентьевна, так она по-взрослому представилась, чтоб важ­
ности себе нагнать, хотя не больше, чем года на три-четыре меня
старше, а мне, если по правде, пятнадцать с половиной всего. Впрочем, я
тоже, представляясь, выпендрился, вроде как сострил, сказал, что меня
зовут Павел, но что я не апостол.
Несмотря на примитивность моей шутки, она развеселила Игоря Ни­
колаича, он даже хрюкнул, падла этакая. А я таким манером выразился,
поскольку заметил у него на груди серебряный крестик, когда он галстук
снял и рубашку расстегнул: на груди болтался. Хотя потом я и у девахи
нашей крестик — типичную, конечно, штамповку — тоже увидел. Но это
когда уже она разделась. Вот и напрасно говорят про плохого человека,
что креста на нем нет, а тут есть, да от этого еще хуже они, потому что
если Бог есть, то они его позорят! Ну, это я так, отчасти даже вперед за­
бегаю, а в тот момент порадовался, что Игорь Николаич мою шутку благо­
склонно принял.
— Зато я бывший Савл! — рассмеялся он. — Хотя ни Павлом, ни апо­
столом не стал, но верующих больше не гоню, сам, как видишь, окрестил­
ся, к дедовской православной вере вернулся: хоть и не партийность, а вро­
де того. Только у нашей церкви нынче денег — кот наплакал, едва на внут­
ренние нужды хватает. Поэтому воспитывать она, как раньше партия или
комсомол, не может: молодежь ведь организовывать нужно. Я-то раньше
комсомольским функционером был, в КМО работал, журналистов разных за
рубеж сопровождал, мир им показывал. А немецкий я перфектно знаю.
Теперь вот в коммерческую структуру перешел, но тоже по линии зару­
бежного туризма. Но вы, наверно, не в турпоездку, — проницательно он на
меня глянул.
— Конечно, нет. Учиться еду. Отец пристроил. — Я это так, как бы
между прочим бросил, чтобы понял, что для меня заграница — нормаль­
ное, плевое дело.
Смотрю, и впрямь он на меня уважительнее стал поглядывать: вдруг
я сын какого-нибудь босса?.. Кто знает!.. А Нина Викентьевна, деваха на­
ша, на меня все равно ноль внимания, зато на Игоря Николаича гляделки
свои глупые уставила и видно, что что-то корыстное в ее свихнутых моз­
гах закрутилось, спикировала на него, короче. Мне не то, что обидно ста­
ло, но так, неприятно, когда на тебя внимания не обращают из-за того,
что кто-то рядом по положению своему выше. Из реплик ее и полувопросов
к И. Н. — так я для краткости теперь буду Игоря Николаича именовать, а
девку — Н. В., тоже, чтоб не расписывать длинно,— я понял, что ехала
она в Польшу, в Варшаву, челночила, одним словом. Но я делал вид, что
меня это не интересует, да и в самом деле не интересовало, только презре­

ние вызывало. Там в одно купе вообще столько вещей натолкали, что вплоть
до верхней полки уставили, так на вещах и располагались под потолком:
и ели, и спали.
Рыжая бестия проверил наши билеты, содрал деньги за белье и ушел,
сказав, что чай только в вагоне-ресторане. Поезд тыкался и тукался по
рельсовым стыкам, шумел ритмично, увозил нас все дальше от столицы на­
шей Родины. Как всегда в поезде бывает, скоро захотелось есть, особенно
после слов проводника. И. Н. предложил закусить, чем Бог послал. Я достал
для начала, конечно же, жареную курицу, хлеб, помидоры и бутылку «пеп­
си», большую. Н. В. хлеб с салом вытащила и такую колбасу копченую,
что я ее даже с голодухи бы есть не стал, уж очень противно пахла — ка­
ким-то прогорклым жиром. Еще огурцы, и соль, и вареные яйца, конеч­
но. Зато И. Н., как я и ожидал, достал шикарные бутерброды — с буже­
ниной, сервелатом, карбонатом и тому подобными вкусностями, еще со­
леную красную рыбку и бутылку шведского «Абсолюта», литровую.
— Совместная пьянка — показатель лояльности во всех делах и во
все времена. И с партийцами, и с коммерсантами — все одно. — Он под­
нялся. — Сейчас схожу за стаканами. — Вернувшись, продолжил, проти­
рая поездным полотенцем стаканное стекло:— Точно вам говорю. Хоть
формально с пьянкой в свое время боролись, но доверяли лишь тем, кто
всегда был не прочь выпить с начальством. И теперь то же самое. Коммер­
санты, конечно, пьют больше и с женским делом пооткровеннее. Но мои
связи всем нужны. Людишки-то все прежние остались, только из партий­
ных кабинетов в другие перелились. И каждый привычным своим делом
занимается. Я, например, как ездил, так и буду на Запад ездить. Потому
как я там всех знаю и меня знают. А со знакомым человеком легче дело
иметь. Ну, выпили!..
Симпатичного мало было в его рассуждениях, но, чтобы не показывать
своей неприязни, я выпил с ним, хватанул сразу полстакана водки. Хоро­
шо стало, жарко, в голове шумно и бесшабашно. Хотелось кого-то подраз­
нить, позлить, хотя бы эту Н. В., провинциальную кикимору, которая то­
же полстакана хлопнула. Это, конечно, не первый был мой опыт по части
спиртного, с ребятами выпивали, и я знал, что ничего такого не наделаю.
Только над соседкой-спекулянткой решил поострить.
— А вы откуда родом будете? — вежливо спрашиваю.
— Из Челябинска, — буркает в ответ, не хочет со мной разговари­
вать, но и компанию разрушать не хочет, очень ей, видимо, И. Н. интере­
сен, а у меня кураж разыгрался, мы еще по чуть-чуть приняли, и я про­
должаю:
— А что это столько много вещей с вами? Все нужны?..
— Будто не понимаете. — Голову она опустила и на меня исподлобья
смотрит, и тоже с иронией.
— Вещи, что ли, на продажу? — не отстаю.
— Будто не понимаете,— с полупрезрением в голосе односложно от­
вечает грудастый пенек в синей шапочке (или лучше — грибок).
— Эти вещи продадите, а себе другие купите? — достаю ее вопроси­
ками, будто бес в меня вселился.
— Будто не понимаете! — уже с ноткой недовольства, раздражения
отвечает сисястая Н. В. Ей неприятно, что я ее перед И. Н. прикладываю.
А это меня еще больше заводит.
— Просто для денег? — изумляюсь я простодушно. — А зачем вам
злотые? На них в России ничего не купишь.
— Будто не понимаете! — Она уже почти злобно грудями как пиками
ринулась на меня.— На долары менять. Долары мне нужны. Как и всем.
— А долары-то вам зачем? — спросил я, ставя ударение, как и она.—
В чулок складывать?
Она аж рот раскрыла от моей дикости и наивности, даже перестала
иронию подозревать.
— Будто не понимаете... В банк положить или дальше ехать. Вы-то
вот дальше Польши едете.
Я заткнулся. А И. Н. снова разливал, курицу мою грыз и свои бутер­
броды предлагал.
— Ну что, Павел, прояснили диспозицию? — Он аккуратно выпил
свою порцию водки, подождал, пока мы выпили, закусил и сказал: — Мо­

лодая девушка хочет приобщиться к европейской цивилизации. И ради это­
го готова на всевозможные тяготы. Давайте еще выпьем за ее готовность
и чтобы ей помог бог торговли. На торговле мир держится. Все продают:
кто вещи, кто талант, кто свои произведения, кто свой труд, кто себя,
кто идеи, кто Родину.
Н. В. совсем раскраснелась и радовалась, что о ней говорит этот И. Н.,
и прямо впитывала его слова, еще дальше, насколько это было возможно,
выпятив свои груди с толстыми сосками и раздвинув пошире колени, слов­
но придавая себе больше устойчивости. И. Н. позвал рыжекудрого хама,
дал ему денег и велел принести сладостей, тысяч на пять, а пять оставить
себе. Рыжая гадина все это принес. Потом И. Н. его еще раз посылал за
бутылкой «Смирновской» и минералкой. И все мы пили и ехали, ехали
и пили и болтали ни о чем. Вернее, болтал И. Н. О том, как комсомол
раньше заботился о подрастающем поколении, как игры всякие устраивал,
потому и злодейств меньше было, меньше было преступлений, молодежь
расходовала энергию со смыслом, играя в патриотические игры, а теперь,
конечно, насилия больше, потому что комсомол из-за отсутствия партийных
денег распался и не смог вести дальше своей работы, а все его деятели вы­
нуждены деньги зашибать на себя. Когда еще кто разбогатеет, чтоб ме­
ценатом стать! Были бы деньги, можно было бы всю преступную молодежь
направить в правильное русло.
— А вы, Павел, стало быть, учиться. Не продавать, а приобретать,—
болтал он, но при этом совсем не казался пьяным, да и я пьяным не был. —
Но жизнь сурова, надо стараться опыт приобретать. Мой сын — ваш ро­
весник, а уже организовал что-то вроде комсомольской коммерческой ор­
ганизации. Осуществляет некоторым образом связь прогрессивной моло­
дежи всех стран. За доллары, конечно.
— За долары все можно, — задумчиво протянула спекулянтская и
фигуристая челночница, хамски и откровенно улыбаясь навстречу И. Н.,
ловя его взгляд, прыщики на ее шее побагровели, а затем посинели, как
ее шапочка. — Вот бы мне туда войти... Я там все согласна делать...
Сквозь щель между занавесками летела мимо наша нищая Россия, с
облупленными пристанционными домами барачного типа, с тоской этих
сраных деревень, грязных и неухоженных, с вылизанными дачными шестисотками, этими летними коммуналками.
— На все, говоришь, согласна? — И. Н. смотрел на нее цепким и
слегка хулиганским взглядом, на лбу, как пишут в литературе, «бисерин­
ки пота» появились. Он достал из висевшей в изголовье кожаной своей
куртки не менее шикарное кожаное портмоне и вытащил из него зеленень­
кую бумажку, подержал ее развернутую, чтоб мы полюбовались. — Это сто
баксов. Мне их не жалко. Хочешь их получить?
— А что я должна?
— До самой Варшавы нас обслуживать. Все, что я скажу, делать.
Понравишься — я тебя, может, в следующий раз к немцам с собой возь­
му. Там еще подзаработаешь. Они русских баб ценят. Туда отвезу и назад
заберу.
— А если я понравлюсь тебе, ну там, приоденусь,— вдруг хрипнул
этот пенек,— в постоянные любовницы возьмешь?..
— Я вообще с тобой спать не собираюсь, — брезгливо отмахнулся
И. Н. — Просто ты будешь пока делать, что я скажу. Не бойся, закон пе­
реступать не потребую. Просто душу потешить хочу. — Он помолчал. —
Пока груди раздень. Люблю, когда девки сиськами трясут во время разго­
вора. Как на Западе. Свитер сними, а шапочку можешь не снимать. Так да­
же веселее.
Н. В. послушно и поспешно стянула с себя свитер, бросила его рядом
вывернутым наизнанку, завела руки за спину и расстегнула пуговки про­
стого полотняного бюстгальтера (больше под свитером ничего не было).
Груди у нее оказались продолговатыми, хотя и толстыми, с большими ту­
пыми сосками. Я аж замер! Я в книгах читал, что так вот дешево и пош­
ло покупаются женщины, что многие готовы предоставить свое тело даже
не для любви, а так, на шутку, на издевку. И. Н. потрепал ее соски. Вот
тебе и цивилизованное пространство! Все те же российские баре и их хо­
лопья, коммуняки и их обслуга... Слыхал же, что они там на своих ком­
сомольских выездных мероприятиях устраивали! Нерону не снилось!.. Me-

ня больше всего злило, что он ее не трахнуть хотел, а унизить, поиздевать­
ся, г о с п о д и н о м себя почувствовать. О н и же привыкли себя госпо­
дами чувствовать.
Он, конечно, был пьян уже, как я сейчас считаю. Да и меня вело, го­
лова кружилась, так что сидеть было трудно, хотелось встать, пройтись,
покурить. Н. В. держалась, надо признаться, крепче всех. Совсем спокойно
сидела. А меня, чуть привстал, как в качку на корабле, аж к другой стен­
ке купе бросило. На ее сиськи рукой наткнулся, а она хоть бы хны: тер­
пит, не защищается, не прикрывает свои достоинства. И говорит так спо­
койно:
— А может, в этот раз до Кельна доедем? Вы рыжему нашему ска­
жите, он за десять баксов что хочешь сделает. А уж я постараюсь, доволь­
ны останетесь.
— Может, и доедем ,— ей в ответ И. Н .— Слушайся, тогда и доедем.
Прямо, блин, в светлое будущее доедем. Да здравствует капитализм —
светлое будущее всего прогрессивного человечества! Х-ха! Наш паровоз
вперед летит!.. И пускай летит, раз мы в нем едем. А другие страны пусть
постораниваются! А ведь, Паша, хорошо в быстролетящем экспрессе, в
тепле, уюте, с водочкой такие сиськи перед собой видеть. И трогать, если
захочешь. А поезд, заметь себе, летит, везет нас. А мы в нем. И какой же
русский не любит быстрой езды и послушной бабы! А я у нашей все вре­
мя купил. Пока едем — она наша. Как доедем — тоже наша. Если немчу­
ра не перекупит,— хмыкнул, а скорее хрюкнул он.
А я прямо задыхался. Не мог на одном месте сидеть, все в голове плы­
ло, так что я с трудом перпендикуляр удерживал. Чтобы не рухнуть на
сиденье и не опозориться, я встал.
— Пойду покурю,— сказал я и, чуть не выбив из косяка дверь, так
меня мотало, вышел в тамбур. И закурил. От курежки мне стало совсем
худо. Я сигарету загасил, сам лбом к этому пыльному, грязному, но хо­
лодному окну прижался. А в ушах все его слова, что, мол, доедем, до­
едем, доедем. Прямо под ритм колес. И от этого меня прямо на рвоту тя­
нуло. Гад какой! Доедет он! Не хотел я, чтобы эти двое куда-нибудь до­
ехали. Потому и стоп-кран дернул, а вовсе не потому, что якобы ухватился
за него, чтоб на ногах устоять. Он довольно тугой был. Пришлось силу
прикладывать, чтоб дернуть. Отец меня потом ругал, что я о других лю­
дях не подумал, когда поезд останавливал. Это верно. Не подумал. Но уж
очень не хотелось, чтобы эти куда-то доехали. Уж очень противно стало!
А прель 1994 г.

Публицистика

Кирилл

и очерки

КОБРИН

Провинциальные
з а м е т к и
1. ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ГОРЬКОГО ГОРОДА
В НИЖНИЙ НОВГОРОД
« Т о бы ли лю ди Р о б ер т са , и погибли
1 они потом у, что м ен ял и н азв ан и я
своих к о р а б л е й » ,— так говорил пират
Д ж он С и л ьвер в «О стр о ве сок р о ви щ » .
О дноногий разбой н и к, не боявш и й ся ни
Б о га, ни ч е р та , о к а за л с я су евер н ы м . При
всех н ед о статк ах сегодняш них россиян
они свободны от этого; города зап росто
м ен яю т свои н азв ан и я , за ним и спеш ат
ул и ц ы , п ер еу л к и , у ч р е ж д ен и я , за ночь
лю ди м огут зап росто п о м ен ять весь свой
ад р ес, с первой до п о сл едн ей строчки ,
т а к и не дерн увш и сь на своей к ровати .
П ри чем в ся эта у ск о р е н н а я топоним ика
не в ы зы в а ет ни у кого ни м ал ей ш его
ст р ах а гр я д у щ и х к ата ст р о ф ; ст ар ы е и но­
вы е н азв ан и я спокойно соседствую т, не
п ер ем еш и в ая сь , словно в са л а т е , оби ль­
но сдобрен н ы е соусом сн и сходительного
равн одуш и я. В от, н ап р и м ер , и з о б ъ я в л е ­
н и я на во к зал е: «С коры й поезд н о м ер 6 4
Л ен и н гр ад — Г орьки й п р и бы вает в Н и ж ­
ний на тр и д ц ать м инут п о зж е в с в я зи с
рем он том п л ат ф о р м ы в С ан кт-П етер ­
б урге».
М еж ду тем сл ова, н а зв а н и я м стят.
Р а зж а л о в а н н ы е ухо д я т, остави в то сл и ш ­
ком обш ирное, то сли ш ком у зк о е м есто
д л я преем н и ков, т а я т с я в тени, чтобы
иногда в есьм а больно тяп н уть. Н овы м
(ч ащ е всего — сам ы м ст ар ы м , досовет­
ским ) весьм а неую тно: они не у зн аю т
строен и й , п ей заж ей , о деж д , л а н д ш а ф т а ,
в о зд у х а, словно ст ар ы й эм и гр а н т, в е р ­
н увш и й ся н а родину сп у стя п я т ь д е с я т —
ш естьд есят л ет . Н ек о то р ы е сход ят с ум а:
так , ул и ц а В а р в а р ск а я , п ер е и м е н о в а н н ая
после револю ц и и в н ескл о н яем у ю Ф и г­
нер, в п озап рош л ом году вновь стал а
В ар вар ск о й , но и наче к а к В ар вар ск о й
ее никто не и м ен ует, при чем не и з осо­
бо и зощ рен н ого с а р к а зм а (к а к и звестн о,
д л я ш ироких м асс не х а р а к те р н о го ), а
просто по н езн ан и ю до р еволю ц и он н ы х н а ­
зван и й . И ... и з удоб ства — в е д ь В а р в а р ­
скую запом нить легче.
В от и «Н и ж н и й Н овгород» не см ог в ы ­
тесн и ть « Г о рького». Д ев и ч ь я ф а м и л и я
н аш его города о б озн ач ал а в есьм а ск р о м ­
ную часть тер р и то р и и ны неш него: не бы л

п остроен А вто заво д ; С орм ово и К унавино и м ен о вал и сь слободам и; на м есте Л е ­
нинского р ай он а п р о зяб ал и м икроскоп и ­
чески е К ар п о вк а и М олитовка; в Щ е р ­
бинках,
К у зн ечи х е,
В ерхн и х П еч о р ах
мож но бы ло о хоти ться, водить хороводы
или за н и м а т ь с я
во л ьти ж и р о вко й . Но
им енно в Н иж ний Н овгород б еж ал и из
за х вач ен н о й Н аполеоном М осквы К а р а м ­
зины и В аси ли й Л ьво ви ч П уш кин, и м ен ­
но в Н иж нем Н овгороде ж и л и и р аб о та­
ли Д а л ь , М ельн и ков-П ечерски й , Эм илий
М етнер. В н и ж егородской ги м н ази и у ч и л ­
ся В аси л и й Р о зан о в . З д е с ь ро ди л ся, сю ­
да неодн ократн о в о зв р а щ а л с я Горький
(и, за м е ти м , им ел собствен н ость — с о ­
х р а н и л с я огром ны й кам ен н ы й особняк,
куп лен н ы й п и сателем в 1 9 0 0 -х годах). Н а ­
конец, одним из о сн о в ател ей ещ е « Н и ж е ­
городского» у н и ве р си те та
бы л
П авел
Ф лорен ски й .
З а т е м « Г о р ьки й » п р е в р а т и л с я из пи­
сател ь ск о го п севдоним а в псевдоним ц е­
лого города. А город вы рос, в ер н ее, бе­
зо б р азн о р асп ух, р а с п о л зс я по бер егам
Оки и В олги, за х в а т и л х о л м ы на юге,
овр аги на ю го -зап ад е, равн и н ы на з а п а ­
де. С очинили песню:
Под городом Горьким,
Где ясные зорьки,
В рабочем поселке
Подоуга живет.
П есню н а зв а л и — « С о р м о в с к а я л и р и ­
ч е ск ая » (так, к стати , им еную т в н ароде
вод ку, р а зл и в а сорм овского ви н заво д а).
П од этот бессм ер тн ы й
гимн
родился
Г орьки й , совсем новы й город, д а ж е не
город, а чудовищ но огром н ы й рабочий
п оселок, ц е л я щ и й с я ф абр и ч н ы м и т р у б а ­
ми в м имо п ро п л ы ваю щ и е о бл ака. Все
бы ло зд ес ь горьки м : во зд у х — от ды м а и
вы х л о п н ы х газо в , пиво — от скверн ой
гр язн о й воды , лю ди — от п ь ян ств а и бес­
см ы сленного тр у д а.
Но вот приш ли новы е вр е м е н а и но­
вы е вл асти . Город Г. вновь стал городом
Н. Н. Но, на сам ом д еле, стал о два го­
рода. Один — н а вы соких х о л м ах , во к р у г
К р е м л я , почти свободны й от заводов,
м ало и спорченны й со ветским и ар х и т е к ­
то р ам и , город, где есть дворн и ки , в с т р е ­
чаю тся раб о таю щ и е те л еф о н н ы е ав то м а­
ты и не п ер е п р о ф и л и р о ван н ы е кн и ж н ы е

м агази н ы , где есть п еш ех о дн ая у л и ц а и
р ези д ен ц и я гу б ерн ато р а Н ем ц ова — это
Н иж ний Н овгород. Д ругой , окруж и вш и й
п ервы й тяж ел о й м ассой гр я зн ы х сп а л ь ­
ны х р ай о н о в ,— город ф абр и ч н ы х п роход­
ны х и заброш ен н ы х стали н ск и х парков
к у л ь ту р ы и отды ха; город о ди н аковы х к и ­
тай ск и х те л о гр е ек и м еш к о в ат ы х т у р е ц ­
ких ш танов; город хлеба, к о лб асы и вод­
ки; город горьких лю дей — город Г о р ь ­
кий.
Т ак п ол учи лось, что я ж и в у в Г о р ь­
ком, а работаю в Н иж нем Н овгороде. И,
спеш а на сл уж бу, п ер ем ещ аю сь не т о л ь ­
ко в п ростран стве, но и в историческом
врем ени. Я саж у сь на тр а м в ай , которы й
в езет рабочих на Горьковски й ав то м о ­
бильны й завод (Г А З ), к ак м ы видим,
оставш и й ся «горьк овски м » . Я осторож но
проти ски ваю сь в глубь вагон а, с т ар а я сь
не ды ш ать, — тяж ел о п ахнет недосгоревший в ж е л у д к а х ал к о го ль. Л ю ди м олчат.
Они не вы сп али сь. Они почти не отдох­
нули. На ули ц е ещ е тем но, и ту скл ы й
тр ам в ай н ы й свет д е л ае т ж у т к о в аты м и
п реи м ущ ествен н о зем л и сто го к о л е р а л и ­
ца, утопленны е в глубокой синеве д р е ­
м отны е г л аза , почти с к у л ьп т у р н ы е м о р ­
щ ины ...
В прочем , у ж е около м еся ц а н ар о д у в
этом утрен н ем т р а м в ае
м еньш е, чем
обычно: «В олги» и « Г А З ы » ни ком у не
нуж ны ; одно за другим встает п р о и зво д­
ство; б о л ьш ая часть рабочих отп р авл ен а
в адм и ни страти вн ы й отпуск. В ы биты е из
обы чной пяти-ш естидневной рутины , они
бесцельно сл он яю тся по непривы чно (для
будней) лю дны м ул и ц ам и т о л к у тся во з­
л е к о м м ерч ески х л ар ь к о в , р а згл я д ы в а я
м ал о съ ед о б н ы е
« сн и к ер сы » ,
« м ар сы » ,
«тв и к с ы » , «н атсы » О днако в е р н ем ся в
наш трам в ай .
Н ап о л н яя
ритм и чески м
грохотом синие п ред р ас св етн ы е с у м е р ­
ки, он н азван и ям и остановок нап ом и н ает
нам , ед ущ и м , вехи ав то заво д ско й исто­
рии: ул и ц а П ры гун ова (ав т о зав о д ец -ге­
рой), у л и ц а В еден яп и н а (бы вш ий д и р е к ­
тор Г А З а ). Е сть ещ е проспект Б у с ы ги ­
на (м естны й стахан овец ), бескон ечн ы е
А втом ехан и ческ и е и М оторны е, након ец ,
сти ли сти чески й ш ед ев р советских в л а ­
стей — у л и ц а С тары х П р о и зво д ств ен н и ­
ков.
У Д ворц а к у л ь т у р ы я п ер е са ж и ва ю сь
на м етро. Зад у ш ев н о ж ел то го ц вета Д К ,
м рачн ы й рим ско-ф аш и стской а р х и т е к т у ­
ры к и н о театр «М ир» и п р и зем и сты й Д К
(ш кольн и ков) провож аю т м ен я на пути
к п одзем елью . В Д К поет А л л е гр о в а, в
«М и ре» к р у тя т
« К а л и гу л у » , в Д К Ш
у ч ат лю бить м олодую сем ью . Н а теп л ы х
р еш етк ах подзем ного перехода п о я в л я ­
ю тся п ерв ы е нищ ие.
Н арод в наш ем м етро сам ы й разн о о б­
разн ы й : д а ж е в пон едельн и к утром — не
чета п р ед ы д у щ ем у тр ам ваю . Е дут на
в о к зал ы , на ры нок, на б а р ах о л к у , по д е­
л ам , едут из затя н у в ш и х с я на ночь гос­
тей, едут просто так. Е ду т на работу, но
не все на одну, к ак в тр ам в ае. П очти не
дрем лю т: болтаю т, читаю т газеты , р у г а ­
ю тся, р азгл я д ы в а ю т деву ш ек. М етро поч­
ти полностью идет по Г орьком у, л и ш ь

стан ц и я «М осковский во к зал » — нечто
вроде дальн его предм остного у к р еп л ен и я
Н иж него Н овгорода. Вот р еестр о стан о­
вок: « Д во р ец к у л ь ту р ы А вто за во д а» —
« К и р о в ск ая»
(со о тветству ет заводской
проходной) — « К о м со м о л ьс к а я» (тож е
п роходн ая
Г А З а ) — « А в то за в о д ск ая »
(ан алоги чн о) — « П р о л е т а р с к а я » (завод ,
п р авда, другой) — « Д ви гат ел ь Р е в о л ю ­
ции» (это н азван и е ещ е одного) — « З а ­
р еч н ая » (здесь вагон п устеет на тр е ть ) —
« Л е н и н ск ая»
(со о тветству ет
п лощ ади
К ом сом ольской , рядом н ах о д и тся у л о чк а,
почему-то н а зв а н н а я в честь худож н и ка
Р у бо — а в то р а « Б о р о д и н ско й п а н о р а ­
м ы » ) — « Ч к а л о в с к а я » (отсю да бли ж е до
Ц ен тральн ого р ы н к а) — «М осковский
в о к за л » . П риехали! В ы ходим и н ап р а­
во — по движ ению поезда.
М осковский
ж ел езн о д о р о ж н ы й
вок­
за л — это очень сп ец и альн ое м есто, п р я ­
мой продукт того, как со в етс к ая ж и зн ь,
о с т а в л я я им ена тем или иным вещ ам ,
полностью м е н я л а их со д ер ж ан и е и н а ­
зн ачен и е. В советских гостиницах бы ло
почти н евозм ож н о о стан о ви ться, в с о в ет­
ских р ес то р а н ах почти н евозм ож н о п ро­
сто пообедать. К ак и звестн о , во к зал —
это м есто, о тк у да лю ди у е зж а ю т или к у ­
да они п р и езж аю т. П оэтом у толп и ться
на них до л ж н ы п у теш еству ю щ и е; то л ­
п и ться в поисках и н ф орм ац и и , м еста от­
ды ха, б у ф ета и ту а л е та . Вот и все. О д­
нако наш ж е л езн о д о р о ж н ы й во к зал —
это ги ган тски й ком п лекс строений, о гр а ­
ниченны й с одной стороны ц ен тр ал ь н ы м
у н и вер м аго м , с другой — ресто р ан о м с
м и ф ологи чески м
н азван и е м
«А н тей ».
Т р о й н ая у д а в к а л а р ь к о в о к р у ж а ет н е ­
взр а ч н о е зд ан и е сам ого в о к за л а , причем
к ак у п о м ян у ты е « сн и к ер сы » с « м а р с а ­
м и», та к и бабл гам , водка, какие-то тош ­
н отворны е л и к е р ы , п се в д о ф р ан ц у зс к а я
ко см ети к а и к в а зи а м е р и к а н с к и е с и га р е­
ты зд ес ь д еш ев ле, чем в других р ай о ­
нах. И менно сю да с ъ е зж а ю т с я за п о ку п ­
кам и и просто п о гл азеть. Ш н ы р я ет о за ­
боченное ворье ч е т ы р н а д ц а т и — с е м н а д ­
ц ати л ет; р ас се вш и сь на к о р то чк ах , н ето­
ропливо беседую т р эк ети р ы чуть п о ст ар ­
ш е, бом ж и собираю т б у ты л ки и рою тся в
м усорн ы х ку чах . О бворож ительно-нагло
за зы в а ю т зе в а к н аперсточники и л о т е р е й ­
щ ики. М елькаю т ли ц а см у гл ы е, бледн ы е,
ж е л ты е : ш убы , к о ж ан ы е к у р тки , д у б л ен ­
ки, тел о гр ей ки ; спортивны е ш апочки, «пир с ж к и » , « б о я р ки » , треухи , кепки, иногда
просто п атлы . П орой бы стро с л а ж и в а е т ­
ся д р а к а , но п осле дву х -тр ех л о вки х у д а ­
ров и чьего-нибудь грузного п ад ен и я все
сти х ает и побиты й идет о тм ы в а ть ся в
п р и во к зал ь н ы й ту ал ет.
П р о б и р аясь по этим тесны м , почти
ср ед н евеко вы м , л ар е ч н ы м у л и ц ам с их
к ар н ав ал ь н о й толпой, я стар аю сь д е р ­
ж а т ь сум ку п ер ед собой (чтобы не в з р е ­
за л и ), руки д е р ж а т ь в к а р м а н а х (чтобы
туд а не за л е зл и ) и идти к ак м ож но б ы ст­
р ее (главн ое — не гл азе ть на витрины ).
Я дохож у до трам в ай н о й о становки с
ощ у щ ен и ем , будто в ко то р ы й р а з п осм от­
рел
и та л ьян с к и й
н ео р еал и сти ческ и й
ф и л ьм 50-х годов.

И так, снова трам вай . Но все в нем
и н аче по сравн ен и ю с тем тр а м в ае м ч а ­
совой давности. В о-первы х, ном ер. Н о­
м ер первы й. А это зн ачи т, что на нем мы
едем туд а, вверх, не то л ько в см ы сл е
л ан д ш аф т а, но и в соц и альн ом см ы сл е, в
ту м естн ость, где даю т н о м ера т р а м в а ­
ям ; вот и этот одари ли — « п ер в ы м » .
И ны м и сл овам и , мы п е р е е зж а е м в Н и ж ­
ний Н овгород. В о-вторы х, соверш енно
и н ая м ар к а — я саж у с ь в ую тны й чех о ­
словац ки й вагон на почти бесш ум ном хо­
ду. В -третьих, у ж е светло, зн ачи т, м о ж ­
но см отреть в окно. В -четвер ты х , публи­
ка стан ови тся ещ е р азн о о б р азн ее: вот
м о лод ящ и й ся к л е р к с п у за ты м п о р т ф е ­
л ем в толстом советском зи м н ем пальто,
н ав ерн ое, бы вш ий м етодист О Б Л О Н О ,
ны н е — какого-нибудь « д е п ар т ам ен та со­
ц и ал ьн ы х п роблем и реш ен и й » , но дела
его не так хорош и, к ак к а ж е тс я : б а х р о ­
м а на брю ках, в ы т е р т а я к а р а к у л е в а я
к еп ка. Вот р а зу к р а ш е н н ы е м олод ен ьки е
девицы с гигантским и су м к ам и — это ло­
точницы : их л и ц а к р ас н ы от постоянно­
го стояния на ул и ц е, их голоса сиплы и
грубы от зазы в н ы х кр и ко в, холодного
в о зд у х а и б есч и слен н ы х си гар ет. В от
студен ты , которы х с тр у д о м о тл и ч аеш ь
от рэк ети ров; студен тки , похож ие на л о ­
точниц: п р еп о д ав ател и — те ж е к л е р ­
ки, только х у ж е одеты е. Т ихие бабуш ­
ки в п оисках деш евой к ар то ш к и и м а с ­
ли ц а.
Т р ам в ай в ы е зж ает на п л о щ ад ь Л е ­
нина — м есто последнего
ср а ж е н и я
Горького с Н иж ним Н овгородом . С п р ава
д о тяги вает последние м етр ы до сл и ян и я
с Волгой О ка. С л ева, на бетонном п ус­
ты ре, в о б рам лен и и н еч и сты х сп ал ьн ы х
коробок, стоит и м аш ет рукой гигантский
Л ен и н , то л и ко м ан д у я «пли!», то ли
л о в я такси. Чем д а л ь ш е от Л е н и н а, тем
бл и ж е к впадению О ки в В олгу, к С т р е л ­
ке, к дореволю ционном у зданию Н и ж е­
городской я р м ар к и , к собору А л ек са н д р а
Н евского, наконец, к м осту, и вот т р а м ­
вай уж е на нем и сл е ва, в окне, видно,
к ак р азв о р ач и в а ет по к р ас н о в аты м х о л ­
м ам л ен ты своих к расн о к и р п и чн ы х стен
н и ж егородски й К р ем л ь .
П е р е е зж а я кан ави н ск и й м ост, п ереби ­
р ая сь из ниж н ей части в верхню ю , из
Г орького в Н иж ний Н овгород, п о п ад аеш ь
из одной к у л ьтурн о-и сто р и ческ о й эпохи
в другую . З а спиной о ст ае тся а р х и т е к т у ­
ра Б о льш ого С оветского С ти ля. В п е р е­
ди — ар х и т ек т у р а м алого к у п еческого,
или, если угодно, м ал о го м ещ ан ского.
С ейчас
гран и тн о-б ето н н ая ф и зи он ом и я
Б ольш ого С оветского С т и л я п о дер н у л ась
м ел кой сетью ед ва за м е тн ы х м орщ и н ок,
тр ещ и н о к, из котор ы х вы б и ва етс я то
щ ет и н и стая тр а в к а, то гр у б а я п оросль
бур ьян а. А вот ц ен т р — район м алого
м ещ ан ского
сти л я — п р и х о р аш и в ается,
п о д к р аш и в ает
ф асад и к и ,
н ак л ад ы в а ет
м ак и я ж р ек л ам , обж и вает собственное
Чр е в о — бескон ечн ы е п о двал ы д е р е в я н ­
н ы х дом иш ек. Т р ам ва й ск о л ьзи т по у л и ­
це почем у-то оставлен н ого в покое М а я­
ковского. Ч и таем н а зв а н и я — с п р а в а и
сл ев а — « Я д р ан » , « Н и м ф а » , « Л и б ер т и » ,

« Н и н а» , « М а р и я» , « М и л а» , « В и к то р » ,
«С к о ба» , « Л а б а з» , д а ж е какой-то « Э р ­
м и таж н ы й С ад» . « Я список к о р аб лей
прочел до се р ед и н ы ...»
Р ел ьс ы -се стр и ч к и
заби р аю т
сильно
вв ер х и и счезаю т в у зк о м п р о езд е м еж ­
ду к р ем л е в с к и м склон ом
и ф абр и ко й
« М а як » . П обл у ж дав по вы с о х ш ем у р у сл у
р ечки П очайны , вагон тор ж ествен н о р в а ­
нул н ав ер х , п о зве н ел н еп у ган ы м г у л я ­
кам пеш еходной у ли ц ы и о стан ови лся.
В ы ходим . С к в о з ь ’ н есу щ еству ю щ и е стек ­
л а чугунного пенсне на н ас см отри т Я ков
С вердлов.
До сих пор никто так и не зн а ет, к ак
точно н а зы в а л а с ь (до вторичного п ере­
и м ен ован и я) эта у л и ц а: С в ер д ло в а или
С вер д ло ва. В прочем , ны не неваж но: она
н а зы в а е т с я
Б о л ь ш а я П о кр о вка.
Н аш
м естн ы й А рбат. О бозрен и е, сколько-н и ­
будь полное, Б о льш о й П окровки — от­
д е л ь н а я тем а, тем более что п у теш ество ­
вать н ам о стал о сь нем ного — прим ерно
одна п я т а я этой у ли ц ы . Ч то ж е о стал о сь?
М иновать бы вш ее дв о р ян ск о е собрание,
ны не Д ом к у л ь т у р ы им ени С вер д ло ваС верд лова; бы вш ий м у зей все того ж е
С в ер д ло в а-С вер дл о ва, ны не вы ставо чн ы й
за л ; бы вш ий м агази н « П р о п аган д и ст» , не­
когда битком наби ты й тр у д ам и осн ово­
полож ников и к л асси ко в , а сегодн я —
вотчина то л и П р о кто р а, то ли Г эм бла,
то ли В и д ал я, то ли С эссу н а; д р а м т е а т р ,
где тр у п п а и н те р п р ети р у е т Н аб окова п е­
ред п усты м за л о м ; неож и дан н о э л е га н т ­
ного Д обролю бова (нога на ногу, в згл я д
у к о р и зн ен н ы й
—
к р и ти к
« тем н ы х
ц ар с тв» !); ры нок; р ед акц и ю см ен о л ен и н ­
ской газеты ; р есто р ан « Х ар б и н » . И вот
она — п л о щ ад ь М инина — э с к а д р ы « ф о р ­
дов» и « м ер се д е со в » ; ц веточницы ; м и ли ­
ц ей ски е п атрули ; ш ум , гар ь , гам; к р е м ­
л е в с к а я стен а п р о во ж ае т н аш в зг л я д до
во л ж ск о го откоса: там Ч к а л о в н а д е в а е т
ав и ато р ску ю п ер ч ат к у с растр у б о м ; б л и ­
ж е — М инин у к а зы в а е т на Ч к а л о в а р у ­
кой, а за М инины м (гл ян у в на часы , я пе­
р ех о ж у на бы стр ы й ш аг) с т е к л я н н а я
д в ер ь с к о н стр у к ти ви стски м и р у чк ам и —
м о я сл у ж ба. О тсю да я вы й ду только в е­
чером и в тем н о те н ачну о бр атн о е п у те­
ш естви е — из Н и ж н его Н о вго р о да в го р ь ­
кий город.
2. АНАТОМИЯ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО
ВУЗА
С ем ь с половиной л е т н а за д я подо­
ш ел к м асси вн ом у сер о м у зданию на
главной площ ади наш его города; к з д а ­
нию, у к р аш ен н о м у пли там и — б а р е л ь е ­
ф а м и , п овествую щ им и о том, что зд есь
н екогда
у ч и т ел ь ств о вал
У льян ов-старш ий, чуть п озж е у чи л ся М аксим Б о гд а ­
нович, а ещ е п о зж е был военны й госпи­
тал ь;
к здан и ю ,
им ен у ем о м у
тогда
«Г о р ько вск и м го су д ар ствен н ы м таким -то
там институтом »; подош ел, то л к н у л кон­
стру кти ви стск у ю д в ер ь и вп ер вы е вош ел
вн у тр ь. С тех пор, в некотором см ы сл е,
я о тту да не уходил. Т ам я пр о р аб о тал
п оследние сем ь с половиной л ет . Об этом

вузе, об этой «кон торе» (как м ы ее н а ­
зы в ае м ), ее бы те и н р ав ах — н и ж е сл е­
дую щ ий текст.
Т огда — сем ь с половиной л ет на­
за д — я вош ел и, про беж ав в згл яд о м
вверх по ш ирокой парадн ой л естн и ц е, с
и зу м л ен и ем и у ж асо м о б н ар у ж и л на
ослеп и тельн ом солнечном ф оне с т ар и н ­
ного больш ого окна си л у эт какого-то м у ­
ж и к а огром ного р о ста в стар о р еж и м н о м
длинном сю ртуке. Он сто ял , уцеп и вш и сь
рукой за свой л ац к ан , и см о тр ел в мою
сторон у. М не почем у-то п о к а за л о с ь , что
это здеш ний р ек тор (которого я никогда
не ви д ел) реш и л вот та к — эф ф е к т н о —
встрети ть своего нового подчиненного,
т. е. м ен я. Н о, когда я подош ел ближ е,
о к аза л о с ь, что это вовсе не р ек то р , а
гипсовы й Горьки й , ск у л ьп т у р а чуть вы ­
ш е человеческого р оста, видим о, за н ен а­
добностью о ст ав л ен н ая зд ес ь — на л ес т­
ничной п л ощ ад ке. С тех пор из какого-то
странного су ев ер и я я почти не хож у по
п арадн ой л естн и ц е, мимо осю ртученного
ав то р а « Н а д н е», зато другой дорогой —
с р а зу н ал ево , тем н ы м и у зк и м к о р и д о ­
ром , до второй л естн и ц ы , а там н ав ер х
и н ап раво до уп о р а — сн овал, видимо,
не один д е ся т о к т ы с я ч р аз. Т ем более
что все сам ое и н тер есн о е, ва ж н о е и н е­
обходим ое в наш ей « к о н то р е» н ах о д и тся
им енно зд есь.
П ер в ая на этом пути — к асса. В ообщ е
к асса, вы д ач а за р п л а т ы , о черед и за де н ь ­
гам и , за д е р ж к и ж а л о в а н ь я , п ер е сч ет ы и
недосчеты — эти тем ы я в л я ю т с я сам ы м и
л и ри ческ и м и , я бы с к а за л , интим ны м и,
д л я всех м оих к о л л е г (и д л я м ен я, ко­
нечно). И м енно
зд ес ь, в е ж ем ес я ч н ы х
о ч е р ед я х пятого и двад ц ато го (в п ослед­
нее вр е м я , увы , ч ащ е всего седьм ого и
дв ад ц ать четвертого или д а ж е п ятн а д ­
цатого и п ервого), м ож н о у ви д еть лю бо­
го, сам ого н еи звестн ого и за к о н с п и р и р о ­
ванного сотрудн и к а наш его и н сти ту та, не
сч и тая, конечно, ч еты р ех -п яти н а ч а л ь ­
ников, которы м деньги п р и н о сят в к аб и ­
неты , и п р еп о д ав ател ей одного ф а к у л ь ­
тета, которы й за я в и л о своей ф и н а н со ­
вой автоном ии. П рочие стоят в очереди .
В этой очеред и за ден ьгам и сто ят к а ф е д ­
рам и , д ек ан атам и , ц ел ы м и ф а к у л ь т е т а ­
ми. С тоят «один за вс ех » , пери оди чески
м е н я я с ь ,— ведь за н я т и я в эти треп етн ы е
дни отм ен яю тся. С п л е т н и ч а ю т , о бсу ж ­
даю т п олитику, цены , детей , п е р е с к а зы ­
ваю т друг д ругу со д ер ж ан и е последней
серии п оп улярного м екси к ан ско го с е р и а ­
л а. Я помню , к ак в этой очереди в о к ­
тяб р е 1987-го м олодой научн ы й к о м м у ­
нист к лей м и л только что осуж денного на
п ленум е Ц К Е л ьц и н а и п р и го вар и в ал :
— Р ево л ю ц и я ем у не н р ав и тся ... М о­
ж ет, ем у и Л ен и н не н р ав и тся ? Ж и л и
мы , зн ачи т, н еп р ави л ьн о ... И звестн о, чьи
это интонации, чьи го л о са...
З аб авн о , что этот н ауч н ы й к о м м у ­
нист — н ы не достаточно и звестн ы й дем о ­
крати ч ески й ф ун кц и он ер. По т е л е в и зо р у
его п о казы ваю т.
В восем ьд есят восьм ом году о бсу ж ­
д али , к аж ется , какой-то ф и л ьм Р я за н о в а ,
где, по в ы раж ен и ю одного ф и зк у л ь т у р н и ­

ка: «Н у , там н ач ал ь ств о п о к азы ваю т,
р у ял ь ств о . Н у, см ел ы й м у ж и к , ну в р е за л
он им!» Ч то это за ф и л ьм — до сих пор
не знаю . Т ем ой ном ер один восем ьдесят
девято го года бы ли вы боры делегатов
I С ъ е зд а н ар д еп о в, ну и сам съ е зд , ко­
нечно. К а ж е тся , именно тогда бы ла сф о р ­
м у л и р о в ан а о сн о вн ая н ар о д н ая п р етен ­
зи я к м о ло д о м у о течествен н ом у п а р л а ­
м ен та р и зм у : « Ч то они там все треп лю тся.
Ч то от этого — л у ч ш е будет?» В прочем ,
чем д а л ьш е — тем больш е ж и зн ь б р а л а
свое. Р а зго в о р ы ж и тей ски е стал и преоб­
л а д а т ь , тем более что постепенно вводи­
л а с ь к а р т о ч н а я си стем а и все с ж ар о м
о б су ж д ал и п р облем ы « о то в ар и ван и я т а ­
лонов». В л асти не д авал и нам ск у ч ать —
П авл о в п р и к аза л всем м ен ять деньги.
Г ай д ар н ам ек н у л , что пора н ач ать их з а ­
р аб ат ы в а ть ; л и х о р ад и л валю тн ы й ры нок;
Г о р б ач ева за п и р ал и на даче, деп у тато в —
в Б е л о м доме: то л ько лицо касси рш и бы ­
ло н еи зм ен н о н ах м у р ен н ы м и со ср ед о то ­
ченны м и л о вк и е ее р у к и уверен н о м ан и ­
п у л и р о вал и сн а ч а л а советским и тр е ш к а­
ми, п яте р к ам и и чер вон ц ам и , за тем совет­
ским и ж е ч етвер тн ы м и и стольн и кам и ;
потом советским и и росси й ски м и ш ту к а­
ми, п яте р о ч к ам и и де ся то ч к ам и (в см ы с­
л е у ж е ты сяч ); након ец , сегодн я у ж е
то л ько росси й ски м и бан кнотам и , п р о зви ­
щ а ко то р ы м за неим ением врем ени нар о д -словотворец ещ е не сочинил. И не
успеет сочинить, су д я по последним пе­
р ес та н о в к а м в п р ав и тел ь стве. Л и ш ь один
р а з я ви дел н аш у к ас си р ш у вне обы чны х
сосредоточенности и спокойного р асп о л о ­
ж е н и я ду х а — во
в р е м я зн ам ен и того
« к р и зи са наличности» л е т а 1 9 9 2 года,
когда лю ди м еся ц а два не м огли получи ть
ни за р п л а т у , ни отп ускн ы е. И вот п р и в е з­
ли деньги. Н а ул и ц е бы ло п рим ерно плю с
тр и д ц ать; в к о ри доре, где почти без про­
дви ж ен и я восем ь часов толп и ли сь и зм у ­
ченны е л ю д и ,— гр ад у со в сорок, а в с а ­
мой к о м н а тке с окош ком , около которого
то и дело всп ы х и вали с к а н д ал ы , а то и
д р а к и ,— все п ять д е ся т. К асси р ш а неоп­
р ед ел ен н ы м и д ви ж ен и ям и , словно р а з г р е ­
б а я к о ш м ар н ы й , плотны й, лип ки й , воню ­
чий во зд у х , б р о с ал а деньги на т а р е л о ч ­
ку, почти не сч и тая. Ее м окрое лицо бы ло
м атово-бледны м .
С отрудн и ки
х ва тал и
б у м аж к и , тож е почти не с ч и та я, и н ачи ­
н али п р о б и в ать ся к вы ходу.
Д а л ь ш е по к о р и до р у , после кассы ,
идет «О тд ел к ад р о в » . В п ер в ы е н ес к о л ь ­
ко л ет р аб о ты в и н сти туте я ещ е успел
о щ у ти ть, что в советское вр е м я , при ком ­
м у н и стах , отдел к ад р о в бы л чр е звы ч а й н о
таин ствен н ой и м о гу щ ествен н о й о рган и ­
зац и ей . Н аш о тд ел к ад р о в н апом инает
м не то ли воен ком ат, то ли каб и нет гр а ж ­
д ан ско й обороны . Н а стен ах — р а зн о ­
ц ветн ы е и н струкц и и дл я во ен н о о бязан ­
н ы х, и м еет ся д а ж е с е к р е т н а я ком н атка.
И менно в эту к о м н атку ран н ей весной
8 7 года м ен я в ы зв ал и каким -то та и н ст­
венны м се к р етн ы м обр азо м , и р у м ян ы й ,
чр е звы ч а й н о д о б р о ж е л ате л ьн ы й н естар ы й
д я д е н ь к а стал м ен я сп р аш и вать, п р ав д а
ли, что п р о ф ессор X и сп о л ь зу ет в л ек ц и ­

ях Б иблию (напомню , это — 8 7 год!) и
что сту д ен тк а Y плохо отн оси тся к с е к ­
р ет ар ю п артийной орган и зац и и ф а к у л ь т е ­
та? Я , н акон ец , понял, кто он такой , и
в ял о тверд ил : «Н е знаю , п о н яти я не
им ею », и д у м ал: все-таки п р ав бы л то в а­
ри щ С талин, ск азав ш и й « к ад р ы р еш аю т
все» . Н аш отд ел к ад р о в за н и м а л с я всем
и р еш ал дей стви тельн о все. В прош едш ем
врем ени. С ей час отд ел к ад р о в (как и лю ­
б ая типично со в етск ая о р ган и за ц и я, вр о ­
де С ою за ком п ози тор о в) не м о ж ет почти
ничего. Н ап ри м ер, недавн о м не бы ло
нуж но п ол учи ть копию ди п лом а на ан г­
л и й ском я зы к е . Р ан о у в я д ш а я брю нетка
с к л асси ч еск и м м ак и я ж е м совбары ш ни
о тв етство в ал а: «Н е в ы д ае м » .
— П очем у? — у д и в и л ся я.
— Н ек о м у п ер е в о д и ть ,— с к а з а л а она
и энергично р а с к р ы л а какой-то ф о л и ан т.
— Я сам п е р е в е д у ,— п р ед л о ж и л я.
О на п о см отрел а на м ен я к ак на с у м а ­
сш едш его.
— А кто п ровери т, м ож ет, вы там поан гли й ски чего-нибудь не то н апиш ете?
Я реш и л ст о ять до конца.
— Я зав ер ю п р ав и л ьн о сть п ер ево д а у
за в к а ф е д р о й и н остран н ы х язы ко в.
О на зе в н у л а и скуч н о п о см о тр ел а на
м еня.
— В се р ав н о нет бланков.
С ам ое л ак о м о е м есто в наш ем инсти­
ту т е — это там , где на вы ходе и з тем н о ­
го у зк ого ко р и д о р а стен ы р а зб е га ю тся
д угам и ; одна у к р аш е н а доской о б ъ я в л е ­
ний и окном; д р у г а я ж е — тр е м я д в е р я ­
ми. Р ан ь ш е за этим и тр е м я д в ер ям и
с к р ы в а л с я п артком . С ей час — р о ско ш н ы е
ап а р та м е н ты п одготови тельн ы х курсов.
Р а з у ж и н ерц и я моего р а с с к а з а за с т а в л я ­
ет м ен я говорить, ск о л ьк о р а з и в каком
к ач ест в е я б ы вал в каких-то м естах , то в
п ар тко м е я б ы вал д в аж д ы . О дн аж д ы м е­
н я, беспартийного, за с т а в и л и д е ж у р и т ь
там 9 м ая , видимо, чтобы и зо щ р ен н ы й и
к о вар н ы й в р аг не в о с п о л ьзо в а л ся п р а з д ­
ничны м р ассл аб л ен и е м всегдаш н ей бди­
тельн ости советского н ар о д а и не похитил
к аки е-н и буд ь списки к о м м ун и стов а д м и ­
н и страти вн о-хозяй ствен н о й
части
или
ц ен н ы е протокол ы яч ее к. В п ар тко м е
бы ло скром но и м ило: см отрел со стены
добры й Л енин; тускл о и тя ж ел о п облес­
к и вал и в у гл у пун ц овы е п ар ч о вы е зн а м е ­
на; л егк ом ы сл ен н о и г р а я л у ч и к ам и за х о ­
д я щ его солн ц а, х р у ст а л ь н ы е и м е т а л л и ­
ч еск и е кубки п ри гл аш ал и вы пить, что я,
собственно, и сд ел ал . В торой р а з я был
в п ар тко м е н езад о л го до к р а х а всяко й
возм ож н ости су щ ест во ва н и я в сяческ и х
п артком ов: у саты й партбосс достроил не­
обходим ы й д л я лю бой советской х а р а к т е ­
ри сти ки
треу го л ьн и к
н ач ал ь ств ен н ы х
подписей. Н е м огу п о р у чи ться, но я не
зам ети л в том п ред ав гу сто вско м п ар тко м е
ат м о с ф ер ы известн ой к ар ти н ы К укры н и ксов «К он ец ». В се бы ло, к а к тогда —
9 м ая: Л енин, зн ам е н а, сто л ы , ст у л ья;
куда-то и сч езл и тол ько кубки и ги ган т­
ск и е кипы всевозм ож н ы х бум аг.
С ей час в эти х трех н екогда с а к р а л ь ­
н ы х к о м н атах т о л п я т ся п у ган ы е аб и ту р и ­

енты , их роди тел и м еняю т р азн о ц вет н ы е
к уп ю ры на п р о гр ам м ы , списки вопросов,
о б р а зц ы за д а ч и сочинений. М олоды е д е ­
ло п р о и зво д и тел и этого аб и тури ен тского
чи сти л и щ а не до гад ы в аю тся, чье свято
м есто зан и м аю т — и... к л у ч ш е м у . И я
зд е с ь теп ер ь бы ваю часто, ибо это един­
ствен н ое м есто в наш ем и н сти ту те, где
п л атят; к том у ж е всегда п ри ятн ее л и ц е ­
зр е т ь д о б р о ж е л ате л ьн ы х м о ло д ы х девиц,
р азн о сти л ь н о о деты х и р ази о м а н ер н о
п р и чесан н ы х,
вм есто
м о сквош вейн ы х
п ар тко м о вски х се к р ета р ш .
Н едавн о в наш ей ко н то р е п рои зош ло
собы тие, д аю щ ее н екоторое п р е д с т а в л е ­
ние о ее (кон торы ) ны неш нем бы те и
ны неш них н р ав ах . В этом собы тии к а к бы
с ф о к у с и р о в ал о с ь все то, что по о тд е л ь ­
ности подробно ни р а с с к а з а т ь , ни д а ж е
п ри м ети ть н евозм ож н о. У м ер п р еп о д ав а­
те л ь, совсем ещ е н ес та р ы й , зан и м авш и й
достаточно вы сокую ступ ен ь в м естной
и ер ар х и и . Л е т п ять — сем ь н а за д собы ­
тие такого р а н га в ы зы в а л о ц ел ы й р я д
почти ав то м ати ч ес ки х дей стви й в сем о гу ­
щ ествен н ой верховной тр и а д ы : ад м и ни ст­
р а ц и я — п артком — проф ком . М ехан и ка
этого п роц есса ш ироко и зве ст н а, и нет
н у ж д ы подробно на ней о с т ан а в л и в ат ьс я;
н азо вем л и ш ь вехи: сп р авк и — гроб — п а­
м ятн и к — п ер его во р ы с к л ад б и щ ем — о р ­
к ес тр — н ек р о л о г в м естной га зе т е —
ав то б у сы — м атп о м о щ ь — гр а ж д а н с к а я
п ан и хи д а — п охороны — пом инки. С н а­
чалом ан ти ал к о го л ьн о й к ам п ан и и сю да
подклю чилось ещ е одно: п олучен и е в
р и ту а л ьн о м о тд ел е гастр о н о м а водки д л я
поминок (по сп р а вк е). Ч ем бл и ж е к се­
го дн яш н ем у дню, тем сл о ж н ее и н еуп ­
р а в л я е м е е стан о ви л с я этот п еч ал ьн ы й
процесс; р а с п а л с я у п о м ян у ты й т р е у го л ь ­
ник; в н екогда ед и н ообразн ую п р о ц ед у р у
стал и вн о си ться в о л ьн ы е и н ево л ьн ы е
новш ества.
П ер его во р ы с к лад б и щ ем
стал и
труд н ее;
прочее — зн ачи тел ьн о
легч е, но за п р ед ел ьн о дорого. Г р а ж д а н ­
ск а я п анихида п роходи ла на втором э т а ­
ж е и н сти ту та, в х о л л е библиотеки, у к р а ­
ш енном л и к а м и Л е н и н а, к р ас н ы м и з в е з ­
дам и и серп ам и с м оло ткам и . Р еч и бы ли
почти тради ц и он н ы м и , но м не п о к а за ­
лось, что ск во зь к о р к у к азе н щ и н ы , ск во зь
п ер ечи сл ен и е общ ествен н ы х и проо^есскон ал ь н ы х за с л у г усопш его стал и проби­
в а т ь с я (чего р а н е е я н и когда не н аблю ­
дал ) н о р м ал ьн ы е ч е л о веческ и е и н тон а­
ции и просто слова; к а ж е т с я , н и щ ета и
т я ж е с ть ж и зн и (а ж и зн ь у нас — р аб о т­
ников и н сти ту та — н и щ ая и т я ж е л а я ) не
в ы зв а л и у п р еп о д ав ате л ей особого о зл о б­
л ен и я или х о тя бы р ав н о д у ш и я, м о ж ет
бы ть, м ы стал и более лю дьм и , о к а з а в ­
ш ись один на один с ж и зн ью без бл аго ­
ж е л а т е л ь н ы х посредников и в данном
с л у ч а е один на один с составн ой частью
ж и зн и — см ер тью ... А вот после р еч ей
произош ло нечто стран н ое. П риш ли с л у ­
ж и т ел и п р ав о сл ав н о й ц ер к ви , и н а ч а л а с ь
д р у г а я панихида. В се это в ы гл яд ел о до­
статочно дико: икона и п о р тр е ты Л енина:
а к а ф и с т ы и ц и та ты и з к л а сс и к о в м ар к си ­
зм а на стенах; м у зей н о е о блачен и е с в я ­

щ ен н и к а и к расн о гва р д е й ц ы в буден ов­
к ах, и зо б р аж ен н ы е на панно. Р а зд а в а л и
свечи, но р а з д а в а л и не просто так, а сн а­
ч а л а р ек то р у , затем — п р о р ек то р ам , с л е­
дом — л ю дям рангом пониж е... « К а к ж е
так? — п одум ал я . — В едь ск азан о : нет
ни эл л и н а, ни и у д ея, ни р аб а, ни госпо­
д и н а...» . Но у д и в л я ть с я бы ло н еч ем у , у
этой сцены не бы ло р еж и сс ер а , вер н ее,
бы л один — са м а ж и зн ь, н аш а н ы н еш н яя
п ер ем еш ан н ая ж и зн ь; вави л о н ско е сто л ­
п отворение и см еш ен и е язы к о в; м ощ ны й
весенний поток, несущ и й в себе все, абсо­
лю тно все, что п о п ад ается на пути.
«У чебны й процесс» — вот рад и чего
су щ ест в у ет н аш а кон тора и сотни подоб­
ных. «У чебны й п роцесс» — это совокуп ­
ность часоЕ, ставок, п о сещ аем ости , ф орм
отчетности, проверок. Его м ож но ср а в ­
нить г м огучи м Н илом, несущ и м плодо­
родн ы й ил в дел ьту; и з этого ила в ы р а ­
стаю т, с одной стороны , су м м ы п р еп о д а­
вател ьск и х ок ладов и, с другой — двой­
ки, тройки, четверк и , п ятер к и аби ту р и ен ­
тов. Е щ е «учебн ы й процесс» м ож но с р а в ­
нить с к он вей ером , где к аж д ы й п р еп о д а­
в а т ел ь за в о р ач и в а ет свою собственную
гай ку, а с к он вей ера этого сходят нове­
хон ьки е м олод ы е сп ец и ал и сты . В прочем ,
и звестн о, какого к ач ест в а м аш и н ы сходи­
ли и сходят с кон вей ер о в о течествен н ы х
автом оби л ьн ы х заводов. В ообщ е наш в у з
похож на к руп н ое п ред п р и яти е тяж ел о й
пром ы ш ленности. Э д ак ая « к у зн и ц а к а д ­
ро в» ,
к оторы е — вспом ним — р еш аю т
все. К ак и многие заво д ы , и н сти тут под­
в ер гся вн езап н ой и р еш и тел ьн о й к о н в ер ­
сии: « к аф е д р а п олитэконом ии» п р ев р ати ­
л ас ь в « к аф е д р у экон ом и чески х теори й »;
к аф ед р ы и стории К П С С и научного к ом ­
м у н и зм а стал и н а з ы в а т ь с я так, что з а ­
пом нить это н азван и е просто н евозм ож но:
в нем м ел ьк аю т сло во со ч етан и я типа
«поли ти чески е теори и » , « со ц и а л ьн а я р а ­
бота» и проч. Ч то ж , видимо, п р о и зво д­
ство секретн ого и деологического о р у ж и я
п р ек рати л ось; м ечи п ер еко в ан ы на о р а ­
ла; вм есто Л ен и н а вовсю цити рую т Б е р ­
д я ев а, вм есто
Ф ри д р и х а Э нгельса —
Ф р и д р и х а Х ай ека.

В се это бы ло бы см еш но, если бы не
студен ты . О бречен н ы е на н ево зм о ж н ы е
стипендии (м ен ьш е одной ты сяч и ру бл ей
в день по ны неш ним ц ен ам ), они либо
н ачинаю т за н и м а т ь с я бизнесом , либо
к у р са с тр етьего у ж е р аб о таю т по специ­
ал ьн ости . И в том, и в д ругом сл у ч а е
сту д ен ты п ри ходят на за н я т и я н асто л ько
изм у чен н ы м и (и, конечно, н еп одготовлен ­
ны м и), что сп р а ш и ват ь их м о ж ет ли ш ь
м олодой да строгий или просто садист.
Ч асов в восем ь ве ч е р а (ау д и то р и й не
х в а тае т, и и н сти тут р аб о та ет в две см е­
ны ); т а к вот, часо в в восем ь вечер а, р а с ­
с к а зы в а я сту д ен там о каком -н и будь В и л ь ­
гел ь м е О ран ском , я ч а стен ько начинаю
за п и н ать ся от о со зн ан и я та ко й очевидной
вещ и, что лю ди передо мной просто хо­
тят есть и спать. И больш е ничего. З а ­
няти е сп а са ет ли ш ь то, что за тем я вспо­
м инаю : ведь я сам хочу того ж е — и с
удвоенной эн ерги ей п родолж аю историю
«сл авн о й р еволю ц и и». В прочем , на л е к ­
ции и се м и н ар ы хо дят нем ногие: кто-то
вы н ы р и вае т то л ько на за ч е т ы и э к за м е ­
ны, кто-то п ер ево д и тся на заочны й. В
конце концов есть ещ е и ак ад ем и ч еск и й
отпуск.
Т ем не м ен ее «учебн ы й п роцесс» м ед ­
ленно, п ы х тя и о тд у в а ясь , та щ и тся по
н ак атан н о й ко лее. П рош ло то вр ем я,
ко гд а я ж д ал : вот оно, вот оно сейчас
все р у хн ет: п р еп о д ав ател и забасту ю т,
сту д ен ты р а зб е гу т с я , зд ан и е пр о даду т
н ек о ем у банку. С ту ден ты не р а зб е га ю т­
ся; п р еп о д ав ател и за б а сто в ал и только
один р а з (причем по р асп о р яж ен и ю р е к ­
то р а) — этой дву х часо во й забасто в ки ни­
кто не за м е ти л : ни вл асти , ни студенты ,
ни бо л ь ш ая ча ст ь сам их п р еп о д ав ател ей .
З д ан и е не п р одали , но, бою сь, без р е ­
м онта оно года ч е р е з два-три сам о р у х ­
нет, В прочем , и это не беда. П ереедем
в другое, столь ж е ветхое, и будем ж д ат ь
нового обвала. Л ибо о стан ем ся в р а з в а л и ­
нах, вы ко п аем зе м л я н к и и, си д я в них,
будем р а з ъ я с н я т ь сту д ен там отличие
«ко р и н ф ско го » о р д е р а от « дори ческого».
К онца этой и стории я не п редви ж у.

Литературная критика

Александр

Л ЮС ЫЙ

Русский космос
и м и с т е р и я
в

р

е

м

е

н

и

ОПЫТ КОНСПЕКТА ТРЕХ ЭССЕ М. ВОЛОШИНА
С ЛИРИЧЕСКИМИ КОММЕНТАРИЯМИ

Введение как опыт
сосуществования
лиризма и иронии
тр ем л ен и е за п е ч а т л е т ь в слове день
сегодн яш н и й н ад е л я е т новы м см ы с­
лом древний логи ческ и й п ар адо к с о том,
что А х и л л у никогда не н асти ч ь чер еп аху.
«О ч и щ аем ся» от грехов л еген д ар н о го
прош лого, но с « эк оло ги ч еско й ниш ей»
и « о б ъ екти вн ы м » осо зн ан и ем все н и как
не вы ходит.
К ак п ри зн ал поэт, « Н и кто не кричит:
«П о коням!» (и звед ен н ы м ), но «коню ш ­
н я» стан о ви тся, хотя и с обновленны м со ­
д ер ж ан и ем , все более А вги евой . Это что
к ас ает ся н еп ри руч аем о й чер еп ахи . Что
ж е к а с а е т с я А х и л л а, то в 1 9 4 9 году пи­
с а т е л ь А. Ю гов н ачал д о к а зы в а ть , что
герой этот в дотроян ск и е вр ем ен а был
никем ины м, к ак к н яж и вш и м в К р ы м у
русск и м к н я зем ...
К чему это? В н ач ал е « п ер естр о й ки »
ее л и т е р ат у р н ы м л и д ер о м С. З а л ы ги н ы м
в газе т е « П р ав д а» (2 9 .0 9 .8 6 ) бы ла опуб­
л и к о в ан а д остаточн о к о н ц еп ту а л ь н а я с т а ­
т ь я « И н тел л е к т и л и т е р а т у р а » . О т т а л к и ­
в а я сь от своих м ел и о р ати вн ы х побед, пи­
са т е л ь счел необходим ы м обобщ ить: «Д а,
возм ож н ости н аш его д а л ьн ей ш его су щ е­
ствован и я на зе м л е — это во зм о ж н о сти
р еа л и сти ч еск о го м ы ш л ен и я и д е й ст в ен ­
ной п рак ти к и , и вот у ж е р е а л и зм п е р е ­
ст ае т бы ть тол ько « течен и ем » или « н а ­
п р ав л ен и ем » и ск усства, а стан о ви тся
единственно
возможным
(вы д ел ен о
м н о й .— А. Л .) ср ед с тво м обесп ечен и я
б у д ущ его». Р о ж д ен н ы й под сенью « р у с ­
ского А х и л л е са » , восп и тан н ы й на о б р а з­
ц ах «опионеренной» Г р инландии (а не
к у д а м ен ее доступной К и м м ер и и ) и, в о з­
м ож н о, о к азав ш и й ся т е п ер ь св и д е тел е м
за м е н ы с о ц р е ал и зм а столь ж е д и р е к ти в­
ны м эк о р еал и зм о м (п р авд а, в п о сл едн ее

С

12. «Октябрь» № 4

в р е м я оп ять с поп равкой на этн осю р),
особую л и те р ату р н у ю ак ту а л ьн о с ть у с ­
м атр и в аю в тр е х эссе М. В олош и н а, не
попавш их в «Л и к и тв о р ч е ств а» ; хо тя к
м ом ен ту публи кац и и и зд а т е л ь с к а я « ч е ­
р еп а х а» м о ж ет обогн ать и а в то р а этих
строк.

Собственно конспект —
«Магический»
П ервое из этих эссе, « М аги я т в о р ч е ­
ства: О р е а л и зм е р у сской л и т е р а т у р ы »
бы ло опубликовано в брю совских « В есах»
в 1 9 0 4 году (№ 11). З а н ам ети вш и м ся
п о р аж ен и ем Р о сси и в войне с Я понией
поэт п р о зр ел тогда духовную к а т а с т р о ­
ф у к ак эстети ч еско е во зм езд и е со сторо­
ны д е й стви те л ь н о сти за то, «что ее с ч и ­
та л и слиш ком простой, слиш ком п о н ят­
ной». Х удо ж ествен н о не у к р о щ е н н а я в
свое вр ем я, «бу д н и чн ая д е й с т в и т е л ь ­
ность, т а к а я см и р н ая, т а к а я р у чн ая,
о щ ет и н и л а сь б агр ян ы м
зв е р ем , ст ал а
к о м ком о стер вен ел о го п лам ен и , ф а н т а с ­
тичнее сна, п р и чуд ли вее ск а зк и , ст р аш ­
нее к о ш м а р а...»
Т рад и ц и он н ы й о теч еств ен н ы й р еа л и зм
исчерп ан . «...М ы п р и вы к л и п р ед ст ав л я т ь
войну о чен ь просто и р еа л ьн о по Л ьву
Т о л стом у . В зя т ь то ч ку зр е н и я одного ч е ­
л о в е к а и с нее в згл я н у т ь на г р а н д и о з­
ное я в л е н и е, не вы х о д я из области , до­
ступной гл а зу и уху, свести все до п р о ­
стой эм оции н ео ж и дан н о сти и у д и в л е ­
н и я ,— этим то л сто вски м м етод ом м о ж ­
но р асч л е н и ть с а м ы е ж у т к и е эпохи п ро­
ш лого — И нквизицию , Т ер р о р , К ровавую
Н ед ел ю — до сам ого п ростого ви ден и я
обы денности.
Но те п ер ь со в е р ш а е т с я что-то, к чем у
н е л ь зя п ри ступ и ть с этой п ривы чной и
и спы танной м еркой . П ер е сту п л е н а гр ан ь
р еал ьн о го и возм ож ного. Р а с ч л е н и ть кош-

м ар н ел ьзя. От к о ш м а р а мож но только
п р о сн у ться» . Н е « о тр а ж а т ь » де й ст ви те л ь ­
ность (д аж е и в « м аги ческ о м к р и ста л л е »
или «в револю ционном р а зв и ти и » ), но
п ред -ви деть б уд ущ ее п о ср едство м ж е л а ­
ния к ак «зр и тел ьн о го орган а вр ем ен и » —
вот ц е л ь тв о р ч еств а по В олош ину.
Е сли п ростран ствен н о бы тие бунтует
против к ач ест в а его о см ы сл ен и я, то га р ­
м он и зац и я С ам о д ер ж ав и я В р ем ен и в о з­
м ож н а П оэти ческой Д ум ой. П р о сн у ть­
ся — из П р о ст р ан ст ва во В рем я. В о л о ­
ш ин тем сам ы м д е к л а р и р у е т о т т а л к и в а ­
ние не только от традиционного о теч ест­
венного р еа л и зм а , но и от п р о стр ан ства
к ак такового во им я врем ен и .
« Ч ел о в еч еств о всегд а и ск ал о вы хода
и з тем н и ц ы м гновения. П ер ед ним был
тол ько один видим ы й вы ход — прош лое.
И сто р и я к а за л а с ь таки м вы ходом . И она
будет им, когда чел о ве к войдет в нее
ск во зь двери своих воспом инаний. В к а ж ­
дом п рои зведен и и и ск у сс тв а , в каж до м
старом к ам н е, в к аж д о й троп и н ке, в к а ж ­
дом ж и в отн ом вспом нить себя — это в ы ­
ход.
М озг ч ел о в ек а — это длинны й свиток,
на котором зап и сан а н ес ти р а ем ы м и зн а­
кам и вся и стори я ч е л о ве ч ес тва . Но это
только за к л ю ч и т ел ь н а я гл ава в той к н и ­
ге, к о т о р ая н а з ы в а е т с я ч е л о в е ч ес к и м т е ­
л о м ,— гл ав а «о ч ел о в е к е » ; но сам о е т е ­
ло — это книга «о зв е р е и о зв е зд а х » .
Н ау к а прош лого в е к а р а зб и р а л а Р о зетские кам н и этой азб у к и , но она н аш ла
тол ько н еско л ько букв. П обеда над м гн о ­
вен и ем сов ер ш и тся то л ько тогда, когда
ч ел о век в с п о м н и т историю ч е л о в е ч е ­
ства и в сел ен н ой из себя, прочтет их в
своем собствен н ом т е л е , в безд н ах св о е­
го бессо зн ател ьн о го . Н уж но, чтобы со­
вер ш и ло сь н еп ости ж и м о е, чтобы к н и г а
п р о ч л а с а м о е себя.
И з тем н и ц ы м гн овен и я есть и другой
вы ход, но н ад этим вы ходом тяго т еет
п р о к ля ти е. Это п роникновение в б у д у ­
щ ее.
...Н еи зб еж н о сть бу д у щ его у н и ч т о ж а ет
су б ъ ек ти вн у ю иллю зию свободы воли,
н еобходим ую дл я ж и зн и , иллю зию , к о ­
т о р а я д л я н ас р еа л ьн е е р еал ьн о сти .
Д ар ясн о ви д ен и я — п р о к л я ти е п роро­
ков. Н а р у б еж е евро п ей ско го со зн ан и я
стои т тр а ги ч ес к а я ф и гу р а К а сс ан д р ы , с
отч аян и ем в и д я щ ая все за много дней,
все, чем берем ен н о б у д у щ ее. В ясн о ви ­
дении п р ер в ан а нить м еж д у ж е л а н и е м и
о су щ ест в л ен и ем , б л а го д ат н ая гар м о н и я,
к о т о р а я п ри м и р яет нас с буд ущ и м , р а з ­
р еш ает вопрос о свободе воли».
А ведь это тож е своего рода э к о л о ­
гия — э к о л о ги я н ер а зо р в а н н о го п о зн а­
ни я, с о гл ас и я ч е л о в е к а в позн ан и и с са ­
мим собой. И н струм ен т п озн ан и я б у д у ­
щ его — С лово. И воп лощ ен н ы е в нем
чи сты е эн ерги и идей и ж е л ан и й могут
сы гр ать к ак со зи д ател ь н у ю , та к и р а з ­
р у ш и тельн ую роль. То, что вы гл яд и т к ак
о торван н ы й от ж и зн и « э ст ети зм » , помо­
гает постичь сущ ест вен н ы й м ом ен т он­
тологии тв о р ч еств а.

« Р е м и де-Г урм он д о к а зы в а е т , что дл я
позвон очн ы х ж и в о тн ы х л о ж ь — тот ж е
сам ы й зако н сам о со х р ан ен и я, что д л я н а ­
сек о м ы х м и м и кр и я. М ы н азы в а ем эту
л о ж ь м ечтой.
Т е гении, в о р ган и зм е к о то р ы х з а л о ­
ж е н а ч е р ес ч у р с л о ж н а я и бу й н ая су д ь­
ба, н еи зб еж н ы м и н стинктом са м о с о х р а ­
н ен и я то р о п ят ся воп лоти ть ее в п р о и з­
ве д е н и ях и ск у сства. С ам о со вер ш ен н ы е
иногда у сп еваю т п ер е л и ть всю свою су д ь ­
бу, все свое б у д у щ ее в свое тво р ен и е.
П оэтом у и сти н н ая ж и зн ь х у до ж н и ка все­
гда полн ее и вер н ее воп лощ ен а в его
творен и и , ч ем в его биограф и и .
Э тот за к о н в ы я в л е н и я будущ его м е ч ­
той, н езы б л е м ы й д л я о тд ельн ого чел о ве­
к а, н езы б л е м и д л я ц е л ы х н ародов. Го­
ре тем н ар о д ам , к о то р ы е заду ш и л и в с е ­
бе ф а н тази ю и лю бовь к м еч те. Горе
М акбету, за р е за в ш е м у сон!
П осле двух веков р ац и о н а л и зм а н е и з­
беж н о н ас ту п а ет к о ш м а р Т е р р о р а и с к а з­
ка о Н ап о л ео н е. П осле « M ad am e Б о вари », п осле К урбэ — к р о в а в а я н ед ел я. Н а ­
оборот, 4 8 год, ко то р ы й м ог бы ть таки м
у ж а сн ы м в своей к р о вав о сти , бы л о сл а б ­
лен п ред ш еству ю щ и м р о м ан ти зм о м » .
К р у г р азм ы ш л е н и й за м ы к а е т с я во з­
в р а щ ен и ем к хронотопу вза и м о д ей с тв и я
росси й ск и х д ей стви тел ь н о сти и л и т е р а ­
ту р ы , в св я зи с чем то ж е м ож но вести
р еч ь о своего рода эко ло ги и э с т е т и ч е ­
ского п р ед ви д ен и я и п р ед у п р еж д ен и я.
« Р у с с к а я л и т е р а т у р а в течен и е ц е л о ­
го сто л ети я в ы т р а в л я л а м еч ту и тр ебо ­
в а л а и зо б р аж ен и я де й стви те л ь н о сти , п ро­
стой д е й стви тель н о сти , к а к она есть. Н а
п р о тяж ен и и ц елого с т о л е ти я Г оголь и Д о ­
сто евск ий одни входили в о бл асть м е ч ­
ты . И кто зн а е т, к ак и е у ж а с ы о стал и сь
не о су щ ествл ен н ы м и б л а го д а р я им в н а­
ч а л е 8 0-х годов!
Ч ех о в в своем м ноголиком м у р ав е й н и ­
к е и сч ер п ал всю будничную тоску р у с ­
ской ж и зн и до дна, и она пош ла к концу.
П о дн и м ается и н ая д е й стви тел ь н о сть —
ч у д о ви щ н ая, н е б ы в а л а я , ф а н т а с т и ч е с к а я ,
которой не м есто в р еа л ьн о й ж и зн и по­
том у, что ее м есто в и ск у сстве.
Н а ч и н а е тс я во зм езд и е за то, что р у с­
с к а я л и т е р а т у р а оскопила м еч ту н ар о д а» .
Т ак о й вот у п р ек не м еч тав ш и м о « р у с ­
ском А х и л л е » ...

А если не А хилл, а Аполлон?
С в о ео б р азн ы м ев ан гел и е м подлинной
р ели ги и вр ем ен и стал т р а к т а т В о л о ш и ­
на « H orom edon» (« З о л о т о е р у н о » , 1 9 0 9 ,
№ 1 1 /1 2 ). Гором едон — один из св ето ­
носны х л и ко в бога А п о ллон а, во ж дь в р е ­
мени, волош инский « З а р а т у с т р а м гн о ве­
ний».
« Ж ер тв е н н и к л и , за теп л е н н ы й в небе,
п ечал ьн о е ли око слепого дня, или сноп
золотой пш еницы , серпом м еся ц а с ж ат ы й
на зв е зд н ы х п а ж и т я х ,— ты , С о л н ц е ,—
или колесн и ц а б о га ,— и потоки врем ен и
с т р у я т с я из-под м оих к о л е с на ту скл о й
зе м л е , и ж г у ч а я в зм е т а е т с я пы ль м гно­
вений из-под копы т коней в р ем ен и ...

А лоллон-О ритэс! А поллон-Г о ром е дон!
поним аю , почем у тебе д ан о им я в о ж д я
врем ен и и п очем у в тв о ей сви те х оровод
М уз п ер еп л етен с хороводом мгновений!
Л и ш ь тогда в озм ож н ы м стан о ви тся д е­
л ен и е и скусств, когда зв е зд н а я вл а га , н е­
подвиж но обн и м аю щ ая м и ры , н ед о сту п ­
ны е п остиж ению , в о зм у щ е н н а я едкой
щ елоч ью чел овеческ о го со зн ан и я, п р и х о ­
дит в дви ж ен и е и р а з л а г а е т с я вн утри нас
на три стихии: п рош лое, н ас то я щ е е и бу­
д у щ е е» .
Т о ж д ествен н ы е дру г д р у гу э ст ети к а и
косм ос к ак бы сам о зар о ж д а ю т с я и зн у тр и .
И это н е л ь зя н азв ат ь во зв р ато м к ан ти ч­
ном у п ан теи зм у. Т рои ц а В олош ина с в я з а ­
на и с х ри сти ан ской Т р о и ц ей , я в л я ю щ е й ­
ся, помимо всего прочего, о л и ц ет во р ен и ­
ем троичного д ел ен и я врем ен и .
И ск усство, по В олош ину, п р еж д е все­
го ф орм а — ф о р м а и сч езаю щ и х м гн о в е­
ний. « В заи м н о п р о н и к ая, сл и в а я с ь и р о ж ­
д а я с ь одна от другой, эти стихии (вр е­
м ен н ы е.— А. Л.) л и ш ь м ар ев о , р о ж д ен ­
ное от св ети л ьн и к а П сихеи, п л ам я ко­
торого треп етн о всп ы х и вает в душ е п р е­
ры вн ой л и н и ей — к р атч ай ш е й м еж д у
то ч к ам и р о ж д ен и я и см ер ти , о т м е ч а я со­
зд ан н ы е м гн овен и я.
И ничего не м ож ет у д е р ж а т ь у с к о л ь ­
за н и я м гновений, потом у что к аж д о е « о с ­
тан ови сь, м гн овен ье — ты п р екр асн о »
н есет в себе ср ы в в н еб ы ти е.
Но и скусство — ал м а зн ы й м ост м е ж ­
д у бы ти ем и тем , что вне бы ти я, и ког­
да
А п оллон
п р и к азы в ае т:
« О стан о ­
вись!» — м гновению , оно, око чен ев в сво/ ем тр е п ете , с в е р т ы в а е т с я и за с т ы в а е т в
м р ам о р е ли , в зол оте, в эм ал и или в
брон зе, в ш три хе ли к а р а н д а ш а или в
р а зм а х е ки сти , в к р ы л ато м возн есен и и
к ам ен н ой баш ни или в отти ск е м едной
доски.
Т ак с о х р а н я е т с я ф о р м а м гн о вен и я —
гробница, п о л н ая его зе м н ы м тел о м .
И подобно том у, к ак р у к а , о щ у п ы в а я
к р ем н и евы й нож кам енного века, н ах о ­
д и т в нем вп ади н ы и в ы сту п ы д л я п а л ь ­
ц ев и, угад ав их, невольн о п о вто р яет то
н ап р я ж ен и е м у ск у ло в п л еч а, ко то р о е
н ан оси т у д а р , т а к душ а того, кто прони­
к а е т с я п рои зведен и ем и ск у сства, л о ж и т ­
ся в гробницу ф о р м ы и, п окори вш и сь дви ­
ж ен и ю линий, о зн ачен н ы х ее ем костью ,
р ас ц в е тае т н еу ско л ъ заю щ и м , но отны не
от в е щ ес тв а р о ж д аю щ и м ся м гн овен и ем ».
В олош ин дел и т и ск у сства по их отно­
ш ению ко врем ен и : п л ас ти к а за н я т а н а ­
стоящ и м , м у зы к а — п р ош лы м , и только
слову о тк р ы та стихия бу дущ его. Ч е л о в е ­
ч еск ое сущ ест во ван и е р а с с м а т р и в а е т с я
к ак св обод н ая игра эти х стихий и эти м и
сти хи ям и , ож и вл яю щ и м и слово.
« Н ад этой стихией, п р ед ст ав л яю щ е й
чи стую сущ н ость воли, которой нет ины х
ф орм , к ром е о су щ е ст в л ен и я м оих ж е л а ­
ний, над этой сти х и ей св ер ш ен ий , в к о ­
торой чел овек бродит безгр ан и ч н о сво ­
бодны й своею сл еп ото й , я в л аств у ю с л о ­
во м ...
...О слова, ж и в у щ и е н а м оих у с т а х , вы
л у ч и вн утрен н его со л н ц а, ко то р ы м су­

щ ее о тв еч ает цветом , зву к о м , вкусом ,
бл агоухан и ем ; в вас н ед о сту п н ая м оей во ­
л е за к л и н а т е л ь н а я сила: скудн ую м ы сл ь
м оего со зн ан и я я у л о вл яю в четкое и
тесн о е к о льц о слов, и они силою , за к л ю ­
ченной вн утри их, сам и ск л ад ы в а ю тс я в
м аги ческ и е ф о р м у л ы , ко то р ы м п о ви н у ­
ю тся стихии.
В е щ а я книга п р орицаний С и ви лл ы ,
книга зак л и н ан и й и числ, кн и га, в к о т о ­
рой за п и сан ы су д ьб ы н а р о д о в ,— С ло­
в а р ь м оего язы к а ! К а к зн а х а р ь , в л а стн ы е
собираю щ ий т р а в ы на ночны х п о л ян ах ,
к ак ал х и м и к, н ад п ы л аю щ и м горном ис­
следу ю щ и й душ и и воли эл ем ен то в, я,
в у те р ян н о м Р аю я зы к а , и щ у д р е в н е й ­
ш их к о р н ей , и, с ж и гая слова в ф и лоло­
ги чески х р ет о р тах , я о тд ел яю ту о сл а б ­
л яю щ у ю их волю в л а гу , которой они н а­
п и та л и сь в книгах, я и сследую стр о ен и е
стеб л я и р и су н о к ц в е тк а и, в м у д р ы х
си н так си ч ески х со ч етан и ях , сп л етаю из
них п р азд н и ч н ы е вен ки та к , чтобы не
то л ько в н е ш н яя гар м о н и я к р а с о к и ли­
ний л а с к а л а г л а з, но чтобы за к о н ч е н ­
ность к р у га бы л а осн ован а на в н у т р е н ­
нем соответстви и т е х слов, из ко то р ы х
он сп л етен .
Т ак и з м ногих слов я сп л етаю венок,
н ах о ж у одно и м я, чистое и н еп р о и зн есе н ­
н ое, и н е с у его в м ир, чтобы у зн а т ь , к о ­
т о р а я из в е щ ей о тк л и к н е тся на него.
В ы ж е , те, кто видит в слове не ж и ­
вое сущ ество , о д ар ен н о е с в ер х ч ел о в е ч е­
ской во л ей и со зн ан и ем , а ли ш ь м е р т ­
вый и п ослуш н ы й и н стр у м ен т, вы не в ы й ­
дете никогда из гран и ц п р и б л и зи т ел ьн о ­
го, ваш и речи о с т а н у т с я то л ько н а м е к а ­
ми, п р о к л я ти ем ваш и м стан ет ту п о е п е ­
р ед и р ан и е сл о в есн ы х кли ш е, и стер ты х и
ту с к л ы х , к а к сл е п а я м о н ета, у т р а т и в ш а я
свою за к л и н а т е л ь н у ю си лу, и ни одна
в е щ ь в ц ел о м м и р е не о твети т на ваш
п р и зы в тихим и рад о стн ы м гулом.
Н адо п и сать та к , чтобы к а ж д а я ф р а ­
за бы л а им енем .
...Т ако во в л и ян и е поэзии на м ир вн еш ­
них в ещ ей , ц ел и к о м обросш их плотью ;
она п р о б у ж д а ет в них см у тн ы е во сп о м и ­
н ан и я о сам и х себе, она сн и м ает з а к л я ­
ти е косности, она р а зм ы в а е т уп орн ы е
то л щ и в е щ ес тв а и, обратно разви ти ю м и ­
р а, в котором слово стан о ви т ся плотью ,
она вновь п р е в р а щ а е т в слово то, что
у ж е стал о телом .
Но на вн у тр ен н и й о бр ащ ен н ы й м ир
поэта она и м еет и ны е в л и ян и я и из закли н а те л ь н о й ст ан о ви т ся пророчествен ной.
...П р о р о ч ество — то л ько н ам ек на в о з­
м о ж н о сть собы ти я, если ж е сл о во р а в ­
н осильно том у, о чем п о веству ет, то оно
п е р е с т а е т бы ть п ро р о чество м , а ст ан о ­
ви тся п р о и звед ен и ем п оэзии и этим у с т ­
р ан я ет во зм о ж н о с ть иного о с у щ е с т в л е ­
ния.
К а ж д о е слово, в ко то р о е я вк л ад ы ва ю
свою д у ш у , у б и в ае т в б у д у щ ем некую
во зм о ж н о с ть ж и зн и . К аж д ы й н ай д ен н ы й
стих говори т не о прош лом , а о бу д у щ ем ,
ко то р о е у ж е не о су щ е ст в и тс я . С лово —
это при н есен и е в ж е р т в у сам ого себя,

слово — это ом рач ен и е от буд ущ его, оно
п и тается ж ивою кровью возм ож ного!
П оэтом у тол ько н ев ер н ы е сл о в а м о­
гут бы ть со гл асо ван ы с поступ кам и , с л о ­
ва ж е н ай д ен н ы е и точн ы е до л ж н ы н а ­
х о д и ться в р а з л а д е с д е ян и ям и по сам ой
при роде своей.
С лово не есть л и де ян и е , сп а се н н о е в
сам ой сущ н ости его, деян и е, ко то р о м у
я не д ал р асто ч и ться в н ап р асн о м с в е р ­
ш ении.
П усть др у ги е, у со м н и вш и еся в м ес те с
Ф ау ст о м в подлинности те к с та «в н а ч а ­
л е бы ло слово», и сп р авл яю т: «в н ач ал е
бы ло д е я н и е ...» . И у ж е чер н ы й пу дел ь
рад остн о л а е т в угл у ком н аты и р а з д у ­
в а е т с я в огненное чу д ови щ е, и М еф и сто ­
ф е л ь в костю м е стр ан ству ю щ его ст у д е н ­
та с н асм еш кой отв еч ает на вопрос Ф а у с ­
та об имени: « л егк о м ы с л ен н ы м к а ж е т с я
м не этот вопрос д л я того, кто так п р е ­
зи р а ет с л о в а » ,— я ж е вы би раю не Д е ­
яние, а С лово, и воскл и ц аю в м есте с А к ­
сел ем *:
«Я сл и ш к о м м ного д у м а л , чтобы у н и ­
зи ться до действия!»
Ф орм ы восп ри яти я и п р ев р ащ е н и я в р е ­
м ени, п р ед л ож ен н ы е вел и ки м с о з е р ц а т е ­
л ем п р о стр ан ства к у л ь т у р ы , не су м ели
п овл и ять на со д ер ж ан и е ставш и х м а т е р и ­
альн ой силой идей, ди ктую щ и х при в о ­
площ ении свои ф орм ы . А х у д о ж ес тв е н ­
н ая теори я не всегд а п о д т в ер ж д а л ас ь
сти хотворн ой п ракти кой . И менно сти х о ­
тв о р ен и я у В олош ина н ер ед к о в ы гл я д я т
к о м м ен тар и ям и глубоких м ы сл ей , п розой
и зл ож ен н ы х и точ н ее, и поэти чн ее. « У г­
л у б л ен и е во м гновение» п о р о ж д ал о «эко­
л о ги ческ и чи сты е» п ей заж и , в своей с а ­
м оценности б уд ущ ее не у л ав л и в аю щ и е,
а о р и ен ти рован н ы е на к л асси ческ у ю нер азл о ж и в ш у ю ся вечность.
Все так же пуст Эвксинский Понт,
И так же рдян закат суровый.
И виден тот же горизонт —
Текучий, гулкий и лиловый.
А вот сти хотворен и е « П р ед в ес ти я » , от­
кли к , по м нению И. К у п р и ян о ва, на с о ­
бы тия 1 9 0 5 года.
Уж занавес дрожит перед началом
драмы...
Уж кто-т< в темноте, всезрящий,
как сова,
Чертит круги pi строит пентаграммы,
И шепчет тайные заклятья и слова...
З а н а в е с тол ько дрож и т, но не р а с п а ­
х и вается; не п р о п у ск ает на сцену д е й ст­
ви тел ьн о сть, но и ак тер о в. З а н а в е с н е ­
приступ ен , к ак холст, и в 1 9 1 3 году В о­
лош ин уж е готов оп р ав д а ть « д еян и е» су ­
м асш едш его Б а л а ш е в а , б р оси вш егося с
нож ом н а к арти н у И. Р еп и н а «И ван
Г розн ы й и сы н его И ван» с криком :
«Д овольно крови!»

«П рощ ай , свободная стихия...»
В чем р азли ч и е «к о см и зм а» В олош и ­
на и, ск аж ем , Т ю тчева?
* Герой одноименной
Лиль-Адан а.

драмы

Вилье

де

Нет веоы к вымыслам чудесным,
Рассудок все опустошил
И, покорив законам тесным
И воздух, и моря, и сушу,
Как пленников — их обнажил...
В олош ин до вер и е к « в ы м ы с л ам » в о с ­
ст а н а в л и в а е т . Н ес м о т р я на свои п р е т е н ­
зи и к чел о ве ч ес к о м у р а зу м у в ц и к ле « П у ­
тям и К а и н а» , опустош ение и и ск аж ен и е
принес все ж е не р азу м , а и сто р и ческ и е
стихии, о ст ав ш и е ся не вы м ы ш л ен н ы м и
и не в-м ы ш лен н ы м и .
« В н а ч а л е был м я т е ж ,— о тк р ы в а ет он
этот ц и к л ,— м я т е ж был п роти в Б о га, и
Б о г бы л м я те ж о м ...» Н ео к у л ьту р е н н ы й
К осм ос д л я В олош ина р еа л ь н о с ть вн е ш ­
н я я , но не в р а ж д еб н ая . О чеви дн а в ы н у ж ­
ден н ость поиска к у л ь ту р н ы х ритм ов,
ад ек в атн ы х к о см и чески м . Х ао с д л я него,
п о ж алуй , б л и ж е, чем К осм ос, но Х аос
« свой », св ер н у вш и й ся и ш е в ел ящ и й ся
по-ручном у, г а к зм е я в т е р р а р и у м е . А
К осмос — к а к п о см о тр еть: то ли это ги ­
га н т с к а я к л е т к а , в к о торую за кл ю ч ен и
с о зе р ц а т е л ь , и со зе р ц а е м ы й им м ир я в ­
лен и й и су щ н о стей , то л и общ ая л а б о р а ­
тори я. В се это п р о яви л о с ь в п ро ти во р ечи ­
вом стр ем л ен и и
к о стан авл и ваю щ и м
м гн овен и е, ю вели рн о отточен ны м словам
и поп ы тке п р о зр е ть б у д у щ ее. У стан ови в
и зн ач аль н у ю м я те ж н о ст ь чел о веческ о й
к у л ь т у р ы и сам ого бы ти я, поэт в о з в р а ­
щ а е т Б огу билет м ировой дисгарм онии.
С ам он не б у н ту ет, а к л а с с и ф и ц и р у е т в
сам ы х, к а за л о с ь бы , э с т ети ч ес к и и эти ­
чески
н ем ы сл и м ы х д л я
этого у сл о ­
виях.
Г р ян у в ш ая р ево л ю ц и о нн ая т р а ге д и я не
в ы з в а л а п р о р ы ва в сам ой ст р у к т у р е волош и н ского п оэти ческого сл о в а, к а к у
д руги х поэтов. По н аблю дению Э. Р а й с а ,
«его стихи этой эпохи о бл адаю т опасны м
п р еи м у щ ес тво м — они и н те р ес н ее своим
со д ер ж ан и е м , чем своим сл овом ... Х л е б ­
никову, М а н д е л ь ш та м у и К лю еву у д а ­
л о с ь то, на чем В олош ин со р в ал ся : син­
т е з вы сокой к у л ь т у р ы слова с новы м
страш н ы м со д ер ж ан и е м » . Л ю бопы тно в
с в я зи с этим и р ас см о тр е н и е С. Ф р ан ко м
р у сск ой револю ции к ак к а т а с т р о ф ы я з ы ­
ка. « В сп о м и н ается м р ач н ая , и зв р а щ е н ­
н а я ф а н т а зи я вел и ч ай ш его русского про­
ро к а — Д о сто евско го . М ер твец ы в сво ­
их м оги лах, п р еж д е чем см о л кн у т ь н а ­
веки , ещ е ж и в у т, к а к в п о лусн е, о б р ы в ­
к ам и и отго л о ск ам и п р еж н и х чувств,
с т р ас тей и пороков; у ж е совсем почти
р азл о ж и в ш и й ся м ер тв ец и зр ед к а борм о­
чет бессм ы сл ен н о е «бобок» — еди н ствен ­
ны й остато к п р еж н ей р еч и и м ы сли. В се
ны н еш н ие м ел ки е, ч асто к о ш м а р н о -н е л е­
пы е собы тия наш ей ж и зн и , в с я эта то б ес­
п лодн о-словесн ая, то п л о д я щ а я л и ш ь
к ровь и р азр у ш ен и е б е сс м ы сл ен н а я в о з­
ня всяк и х «совдеп ов» и «и сп о л к о м о в» ,
все
эти хао ти ческ и е обры вки реч ей ,
м ы сл ей и д ей стви й , со х р ан и вш и х ся от
н екогда м огучей ру сск о й г о су д ар с тв е н ­
ности и к у л ь ту р ы , после беш еной п л яс­
ки револю ц и онн ы х привидений, к ак по­
сл ед н и е
до тл еваю щ и е огоньки п осле

дьяво л ьск о го ш аб аш а ,— р а з з е вс е это не
тот ж е «бобок»?» *
С огласно новой волош инской к л а с с и ­
ф и к ац и и «дем онов глухон ем ы х» « К н я ­
зем В рем ен и » о к а за л с я Д ья во л . Р о сси я
р ас п я та на врем енном к р ес те, и « с о р в а в ­
ш и й ся» со стихотворного к р е с т а поэт
о б о зр ев ает ее в ав то к о м м ен та р и и к св о ­
им ст и хотворен и ям периода револю ции
и гр аж д ан ск о й войны « Р о с с и я р а с п я т а я »
(ф р агм ен ты оп убли кован ы в г а зе т е «С о­
верш ен н о се к р етн о » , 1 9 9 0 , № 2). К ак и
в других сл у ч аях , к о м м ен тар и й и к о м м ен ­
ти р у ем о е к ак бы м ен яю тс я м естам и ,
именно первы й стан о ви т ся творчески м
эп и ц ен тром осм ы сл ен и я опы та п ер ел о м а
врем ен.
П опы тка социального п р ы ж ка в бу д у ­
щ ее о б ер н у л ась п ровалом в прош лое. В о ­
лош ин п ер ео см ы сл и в ае т свои о б я зан н о ­
сти по отнош ению к со в р ем ен н ы м ему
собы тиям . «П оэт, о тзы ваю щ и й с я на со ­
в р ем ен н ость, д ол ж ен со в м е щ ать в себе
два п роти вопол ож н ы х к ач ест в а: с одной
сторон ы , ан ал и ти ч еск и й ум , дл я к ото­
рого к аж д ая н овая гр у п п и р о вка п оли ти ­
ческих о б сто ятел ьств я в л я е т с я м а те м а ти ­
ческой за д а ч е й , реш ен и е которой он д о л ­
ж ен н айти н езави си м о от того, будет ли
оно со гл ас о в ы в ать ся с его ж е л ан и я м и и
у б еж д ен и ям и , с другой ж е сторон ы , г л у ­
бокую рел и ги озн ую в ер у в п р е д н а зн а ч е н ­
н ость своего н ар о д а и р асы . П отом у что
у каж дого н арод а есть свой м есс и ан и зм ,
другим и сл ов ам и , п р ед ставл е н и е о соб­
ствен н ой роли и м есте в общ ей тр агеди и
чел овечества. П ервое — это л о ги ка р а з ­
ви ти я драм ати ч еск о го д е й стви я, которой
п о дч и н яется сам Д р ам ат у р г, а второе —
это п ри частн ость тв о р ч е ск о м у за м ы с л у
Д р ам ат у р га .
Н ет ничего бол ее тр у д н о го , к ак найти
сл ов а, ф о р м у л и р у ю щ и е соврем ен н ость.
Х удож ествен н ое слово, и особенно слово
ри тм и ческ ое, не вы носит той у сл о вн о й ,
поверхн остн ой , газетн о й п равды , р а зго ­
ворной п равды , в которой и зж и в а е т с я н а ­
ми к аж д ы й т ек у щ и й м ом ент. Д л я того,
чтобы уви д еть тек у щ у ю со в р ем ен н о с ть в
св язи с общ им течен и ем истории, надо
у м еть отойти от нее на и звестн о е р а с ­
стоян и е. О бы чно оно д а е т с я вр ем ен ем .
Но, чтобы н айти со о тветству ю щ у ю п е р ­
спекти вн ую точку зр е н и я теп ер ь ж е
в тек у щ и й миг, поэт долж ен найти ее в
своем м и р о со зер ц ан и и , в своем п р ед­
ставл ен и и о ходе и р азви ти и м ировой
трагед и и » . Т а к а я п ер сп ек ти вн ая точка
зр е н и я бы ла н ай д ен а поэтом в стар о й
М оскве, во внеш них п ри м етах сам ого ду­
ха русск ой и стории (сти хотворен и я «М о­
ск в а» , « П ет р о гр ад » , « Б р е с т с к и й м и р » ,
« Н ео п ал и м ая к уп и н а» , « Р у с ь гл у х о н е­
м а я » , « Е в р о п а» , « З а к л я т и е о Р у сск о й
З е м л е» и др.).
Р а с к р ы в а я «п севдон и м ы » р у сско й р е ­
волю ции, В олош ин приходит к вы воду,
что так и е оп р ед ел ен и я, к а к « б у р ж у а»
или « п р о л етар и й » , всего л и ш ь новы е з а ­
* De profundis. «Родник», 1990, № 5, с. 53.

и м ств о ван и я, тогда к ак слово «бо л ьш е­
вик» в ы р а ж а е т некое исконное понятие:
« В ел и ки й П етр бы л п ервы й больш еви к».
У м естно в св я зи с эти м при вести в ы с к а ­
зы в ан и е из «М ы сл ей по поводу Б р е с т с к о ­
го м и р а» Г. Ф едо то ва (как и М. В оло­
шин, у ви д евш его им енно в этом собы тии
роковое зн а ч е н и е ): «М ы все ещ е н ед о ­
оц ен и ваем силы духа, тв о р ящ его исто­
рию. С лово о б л е к а е т с я плотью , и сам ы е
к о рен н ы е м а т е р и а л ь н ы е и зм ен е н и я в бы ­
те и в м и ре м огут яв и т ь с я о тр а ж е н и ем
« сл о в есн ы х » бу р ь или м ед л е н н ы х р а с ­
кр ы ти й « сл о ва» **.
Р а с к р ы в « п севд о н и м ы » , В олош ин с т а ­
вит диагноз: « Р у с с к а я рев о л ю ц и я — это
исклю чи тельн о нервн о-рели ги озн ое за б о ­
л ев ан и е» . Б о л ь ш ев и зм к ак конкретно-ис­
тори ческое явл ен и е «под этим углом з р е ­
ния я в л я е т с я нервны м р а зр я д о м , за щ и ­
тивш им Р оссию от гер м ан ско го з а в о е в а ­
ния. С м ы сл револю ционного си н теза ис­
конны х со ставл яю щ и х Р осси и з а к л ю ч а е т ­
с я в том, что « а н а р х и ч е с к а я свобода со­
вести ей н еобходим а дл я р азр е ш е н и я те х
со ц и а л ьн о -м о р ал ьн ы х за д а ч , без ответа
на к о то р ы е погибнет вся е в р о п ей с к а я
к у л ь т у р а , им п ери я ж е ей н еобходим а и
к ак щ и т, п ри к р ы ваю щ и й Е вр о п у от а з и ­
атско й у гр о зы , и к ак креп ки е опорны е
стен ы ти гл я, в котором п рои сходят
в зр ы в ч а т ы е р еак ц и и ее со вести , о б л а д а­
ю щ ие страш н ой р а зр у ш и т ел ь н о й си лой ».
У видит Волош ин в револю ции и во и с­
тину А х и л лесо во п р о явл ен и е и зн а ч а л ь ­
ного поли ти ческого вы бора р у сской д у ­
ховности (« п р и зв ан и я ва р я го в » ). «П ри
стар о м реж и м е за п р етн ы м древом п о зн а­
ния добра и зл а бы ла п о ли ти ка. Т еп ер ь,
за в р е м я револю ции п р есы ти в ш и сь в к у ­
сом этого вож дел ен н о го плода, мы д о л ж ­
ны со зн ать ся , что нам не сто л ько н у ж н а
свобода п о ли ти чески х дей стви й , ско л ьк о
свобода от п о л и ти ч ески х действий. Это
мы п о к аза л и н агл яд н о , п р е д с т а в л я я во
в р е м я револю ц и и все более о тв етс тв е н ­
ные посты и ви дн ы е м еста п р е д с т а в и т е ­
л я м др у ги х рас, госу д ар ствен н о с в я з а н ­
ны х с нам и, но обл адаю щ и х ины м поли­
тическим те м п е р ам ен то м » .
П р о зр е в а я гр яд у щ и й Р о сси й ски й С о­
юз В рем ен , а т е р р и то р и ал ь н о — «Сла<
вию », В олош ин за в е р ш а е т а в то к о м м ен та­
рий своим новы м кредо: «М ой еди н ствен ­
ный и деал — это Г р ад Б о ж и й . Н о он н а ­
х о д и тся не только за гранью политики и
социологии, но д а ж е за гран ью врем ен.
П уть к нему — вся к р е с т н а я , с т р а с т н а я
и сто р и я ч е л о ве ч ес тва .
Я не м огу и м еть п о л и ти ч ески х и д е а­
ло в п о т о м у ,’ что они всегда ст р е м я т с я к
н аи в о зм о ж и эм у зе м н о м у благополучию и
к о м ф о р ту . Я ж е м огу ж е л а т ь сво ем у н а ­
роду только пути н равствен н о го и п р я ­
м ого, точно со о тветству ю щ его его исто­
р и ческой всеч ел о веческ о й м иссии. И з а ­
р ан ее знаю , что этот п уть — путь ст р а­
д ан и я и м у чен и ч ества. Ч то м не до того,
** Г. Федотов. Статьи о культуре: «Вопросы
литературы», 1990, № 2, с. 19.

буд ет ли он вести ч е р е з м онархию , соци­
ал и сти ческ и й строй или ч е р е з к а п и та ­
л и з м ,— все это тол ько р азл и ч н ы е виды
плам ен и , п роходя ч е р е з ко то р ы е п ерего­
р ае т и оч и щ ает ся чел о веческ и й дух.
Я равно п ри ветству ю и револю цию , и
реак ц и ю , и ком м ун и зм , и са м о д ер ж ав и е,
так ж е к ак еп ископ Т у р ски й , С вятой Л у,
п р и в е т ст в о в а л А тти л у : «Д а будет б л а ­
гословен твой приход, Б и ч Б о га , к о то р о ­
м у я сл у ж у , и не м не о ст ан а в л и в ат ь т е ­
бя!»
П оэтом у я м огу бы ть то л ько глубоко
б л аго д ар ен судьбе, к о т о р а я удо сто и л а м е­
н я ж и ть, м ы сл и ть и п и сать в эти с т р а ш ­
н ы е в р ем ен а, нам и п ер е ж и в а е м ы е » .
Т ут, к ак говори тся, ч и т ат ел ь п у сть д е ­
л а е т вы воды сам.

Заключение как опыт «чистого»
культурологического лиризма
В р ем я и п ростран ство у В олош и н а о с­
тал и сь к л асси ч еск и тр ех м е р н ы м и , поэто­
м у и у д а л о сь с в я за т ь с ним и и единство
дей стви я. А м ы ж и в ем в эпоху р ас п ад а
и врем ен и . В полне л о ги чн ы й ход вещ ей
и и ск у сствен н ы е п р егр а д ы п р и вел и к то ­
м у, что, к п ри м еру, в п р ед ел а х данного
соч и н ен и я п рош лое это: прош лое дл я
н ас и В олош ина, п рош лое д л я нас и н а­

ст о ящ ее д л я В олош ина, п рош лое д л я нас
и бу д у щ ее д л я В олош ина, п рош лое дл я
В олош и н а и н а с то я щ е е д л я нас (до, в м о­
м ент и после ч тен и я В олош и н а) и т. д.
Ч то и как о й ценой ещ е в ы свети т р у с ­
ский, к ак вы ясн и л о сь, все ещ е нец и ви ­
л и зо ва н н ы й р е а к т о р к у л ь т у р ы , стен ы к о ­
торого д р о ж ат под н ап ором о тк р ы в ш и х с я
н овы х энерги й ?
« О тд ай те Г а м л е та сл а вян а м !» — и А т ­
ти л у , А хилла! Но не х р у ст н ет ли пан­
ц и р ь чер еп ах и под пятой бегуна вм есте
с его у язв и м о й пятой? Он и вп р ям ь тог­
да со еди н и тся в судьбе с н аш им В ещ им
О легом .
О тдай Г а м л е та — т а к и он бы ск о н ч ал ­
ся ещ е на к л а д б и щ е от за р а ж е н и я кр о ­
ви, не п р о р вавш и сь к о тр авл ен н ы м с т р е л ­
кам , та к похож им на ш паги.
М акбет хочет за к р ы т ь д а ж е в и д е о за ­
л ы , чтоб не сп а л и совсем , п о н о ж о вщ и ­
на — та к н ая ву .
А бы ть м о ж ет, герой наш их общ их
вр е м е н — Д он К ихот-болы невик, а т а к у ­
ю щ ий баш ню по п ер е м о л у вр ем ен и п р о ­
стр ан ств?
С тр аш ен в гн еве А х и л л. Он тогда —
к ак А тти л а. Ч то, к р и ч а ть ем у: « Х ай л ь!» ?
Т а к ф и л о со ф ству ю т, серпом и м олотом ,
во вр е м е н а п оли ти ко-косм ической эры :
пора п р и зе м л я т ь с я , Л е т а р у сл о м ен яет.

Л и л и я ПАНН

В е ч н а я
в с т р е ч а
[ J о м ер е м оего п р о дв и ж ен и я к концу сборн и ка стихов А . Н ай м ан а « О б л ака
1 1 в кон ц е в ека» * во зн и к ал передо м ной все ч а щ е на м есте эп и гр а ф а к книге
м етаф и зи ч еск и й п ей за ж и з сти х о тво р ен и я Б р о д ско го 1 9 6 2 года, посвящ ен н ого
А н атоли ю Н ай м ан у , а за т е м р а с п о л о ж и л с я в к ач ест в е п о сл есл о ви я под точкой,
которой эта к н и га — к а к и л ю б ая д р у г а я — за к а н ч и в а л а с ь . А за к а н ч и в а л а с ь она
«С орок оустом » — тексто м такого зв у ч а н и я , то ч к а в конце которого как-то бли ж е
к ноте, чем к зн а к у п реп и н ан и я, причем ноте за п р ед ел а м и о к т а в ы ,— т а к зву ч и т
тиш ина п осле о бры ва п о трясш его тебя голоса.
«М ы вы ш л и с почты прям о на к ан ал , ко то р ы й н а ч а л с обл ако м сл и в а т ь с я
и св ер х у б ук ву «п» н ап ом и н ал. И зд е с ь м ы с ним р еш и л и р а с с т а в а т ь с я . М ы по­
п рощ ал и сь. М елко сем ен я, он уходил вечерн ею порою . Он бы стро у м е н ь ш а л с я
д л я м ен я к ак будто р ан ь ш е вч етвер о , чем втрое. К онечно, что-то бы ло впереди.
Ч то им енно — н ам бы ло н еи звестн о. Д л я тех, кто ж д а л его в кон ц е пути, он
та к ж е у в е л и ч и в а л с я р езк о . Н ас тал м ом ент, к о гд а он за сл о н и л пустой к а н а л с
д ер ев ья м и и почту, к о гд а он все собой зап о ло н и л . О дноврем енно п р ев р ати в ш и сь
в точ ку».
С троки Б р о д ско го м огли бы п о сл у ж и ть эп и гр аф о м или п осл есл о ви ем не
тол ько к новой книге Н ай м ан а , постепенно ф о к у си р у ю щ е й стих з а стихом н а ­
сто ящ ее, ж и в ое, ж и в у щ е е ли ц о поэта, но и вообщ е к л и т е р а т у р н о й су д ьб е Н ай ­
м ан а: д е ся т и л ети я п р еб ы в а я д л я ч и т а т е л я в ту м ан н ы х с ф е р а х ахм атовско-бродской л еген д ы , он в о зн и к на го р и зо н те после « Р а с с к а з о в о А нне А х м ато во й » и
с тех пор « у в е л и ч и в а л с я р езк о » — п осле первого сб о р н и ка стихов **, п о сл е книги
«дл и н н ы х р ас ск азо в » (особы й ж а н р : не р а с с к а з , не н о в е л л а , но и не п овесть)
« Л етом , в воскресн ы й д ен ь» , после н едавн его вы х о д а в свет р о м ан а « П о эзи я и
н еп р авд а» ***, н акон ец , после второго сб орн и ка стихов, книги ред к о й п оэтической
зр ел о сти , все это после м ногих л е т н евстр ечи с ч и тател ем . Он-то и « ж д а л его
в конце п ути ».
П о д го тавл и вая свой п ервы й за т р и д ц ать л е т сборник стихов, ав то р , видимо,
ст р ем и л ся п р ед стави ть к а к м ож но больш е р а зн ы х гр ан ей своего п оэтического
м и р а. Н о при небольш ом к о ли ч естве стихов, д о ставш и х ся к аж д о й гран и , в п ер ­
вом беглом восп ри яти и м ир это т дробится, гр ан и о б о р ачи в аю тся о ск о л кам и , а не
созвучи ям и ; голос не л ь е т с я , не за х в а т ы в а е т и... п р о п ад ает в н аш ей н еп р ер ы вн о
р асш и р я ю щ ей ся л и те р а ту р н о й вселенной. С л а в а Б о гу , в т о р а я кн и га дар и т но­
вую , полнокровную ж и зн ь первой. « О б л а к а в конце в ека» — вещ ь столь ц ел ь н ая ,
п остроен н ая си м ф он и ч ески , тем ы ее сто л ь о тч етли во в ы р а ж е н ы , что в л а с т ь ее
гарм онии п р о сти р ае тся и на первую книгу. И у ж е н ев о зм о ж н о ее у с л ы ш а т ь во
всей п олноте без первой, особенно без « С ен ти м ен тал ьн о го м а р ш а » , ст и х о тво р е­
ни я соверш ен но особенной ф о р м ы , отлитой поэтом , чтобы з а д е р ж а т ь в ней эхо
вселен ского гу л а (н евозм ож н о не у с л ы ш а т ь в ней и эхо «О сени» Б ар а ты н ск о го );
н евозм ож н о п одн я ться вм ес те с поэтом на в ы с о ту его « С о р о к о у ст а» , ес л и не о п у­
ст и ться с н а ч а л а в глуби н ы ж и зн и , в первую о ч е р ед ь зем н ой лю бви:
Любят всегда,
даже если не любят уже, и тогда еще любят.
Ближе к концу,
чем нежнее лелеют любовь, тем страшней ее губят.
Каждую прядь,
каждый локон, кольцо, завиток и до пояса косу
траурный марш
воспевать будет вплоть до черты и за ней — безводосу.
Анатолий Найман. Облака в конце века. «Эрмитаж», Нью-Йорк, 1993.
Стихотворения Анатолия Наймана. «Эрмитаж», Нью-Йорк, 1989.
Анатолий Найман. Поэзия и неправда. «Октябрь», 1994, J4s№ 1 —2.

Вот когда шелк
щекотавших ладони волос в медальоне, в конверте
будет хранить
то, что людям яснее любви и ужаснее смерти.
« О б л ак а в конце в ека» н ач и н аю тся в р еги с тр е « у б ы ван и я зв у к а » . З в у к
ж и зн и с в озрастом ч е л о в е к а у б ы вае т, но зв у к голоса поэта п р и бы вает, его тем бр
н ас ы щ ае т с я составом прош итой ж и зн и , н а с т а и в а е т с я ин тон ац и я до тако й вот
терпкости:
Ту, что ждешь, ты не узнаешь — в тыл зайдя, она застрянет
под ложечкой, под легкими, на кончике языка.
А другая — та, где эту, чуть вокзальной мглой потянет,
узнаешь ты, узнаешь ты, не узнаешь всю пока.
Это о том , к ак ч ел о век «зн об ки м утр о м , м р ач н ы м полднем на Ф и н л ян д ско м
в о к зал е» пости гает, что « ж и зн ей о к а за л о с ь две».
У б ы вает зв у к ж и зн и , тускн ею т к р ас к и м и ра; у б ы вае т к р ас о та, но п ри бы вает
п рав да, вы води т из туп и к а, в котором « С ен ти м ен та л ьн ы й м ар ш » п р о зву ч ал чет­
вер ть века н азад одним и з у д а р о в в свои л и та в р ы : «М ы — это те, кто готов был
сл у ж и ть к р асо те, да р ас с т р о и л а с ь п р ав д а » .
П ри бы в ает ясн о сть видения, что п о эзи я не стихи, а остов ж и зн и . Д л я Н ай ­
м ан а вы ш е п оэта лю бой, кто просто п р и к а с а е т с я к поэзии своей ж и зн ью — к ак
к н я зь М ы ш кин, н ап р и м ер , к ак р о д с тв ен н ая ем у ду ш а др у га , ан гл и чан и н а Р о б е р ­
та Ф и л л и м ора; вот с как о й щ ед р о стью д а р я т с я им сл о в а «н а см ер ть не п оэта»:
Тс, барабан, не глуши
песни, чей голос беззвучен!
Был умиленьем души
князь Достоевский измучен,
был по-славянски легко
мир чистотой обезврежен,
так из поэтов никто
не был с поэзией нежен.
В своем о т к азе ви д еть в и ск у сстве ценность, сои зм ер и м у ю с ж и зн ью —
«П р о ж и ть бы мог и без н е г о ...» ,— Н ай м ан п р и зн а етс я в одном из л у чш и х своих
сти хотворений « М у за » . Н о его-то су д ьб а — прожить с ним, и не о б я за н а ли та­
к а я п о эти ч еская у д а ч а , к ак « М у за » (стихи и з р а з р я д а м аги чески х : и з тех, что
не п и ш утся человеком , а сам и «п и ш у т ч е л о в е к а » ), о щ у щ ен и ю поэтом всей этой
своей «п овязан и ости » с и ску сство м ?
В ообщ е отнош ения с и ск у сство м у Н ай м ан а неодн озн ачн ы : от инсти н кти в­
ного п одчинения его зо ву (стихотворение «В ночи, к огда д у ш а — к а к к у ст» ) до
о тв р ащ ен и я к его м ер твен н о сти . В стихотворен и и -п ри тче «Т о, на что не ж а л е л
я черн и л» худож н и к, п е р е б и р а я « чер еп ки » (плоды своего тв о р ч е ств а) от « су д ьб ы
стоф и гурн ой вазы » (ж и зн и ), см о тр и т на « д ы р ы » (н есо здан н о е), то с к у е т, но в к а ­
кой-то м ом ен т с облегчен и ем и у ж а со м о со зн ает: то, чего не у сп ел и к о сн у ть ся
его п ал ьц ы , у ск о л ьзн у л о , по сути, от см ерти: «бесп р едел ьн о сти чу ж до л е к а л о » ;
см ертью н ач и н ает он ви д еть и ск у сство в отнош ении к ж изни.
А ж и зн ь, п р о ж и в ае м а я теп ер ь много гл у б ж е, чем наполовину, вы водит вот
какую ф о р м у л у :
Я —• это память и греза моя,
что соглашаются противореча.
Я — это то, чем мне кажется я;
вечная встреча, вечная встреча.
Н ак он ец , дар о ва н а ем у свобода слова: простое в ы р а зи т ь просто, слож ное —
слож но, но точно и потом у ясно. К а ж е тся , сти хотворн ой форглой он м ы сл и т и
чу в ству ет, м ета ф о р а не прием , а сам о со зн ан и е, во сп ри яти е, к ож а. К а ж е тся ,
д ей стви тельн ость и о б р а зы н ас ел яю т вн утрен н и й м ир поэта на р ав н ы х п р авах .
Жизнь моя гибкая, взвившийся хлыст,
жизнь мою гибкую высекший в крошево,
так чтоб все время сходились на свист
тень из грядущего с тенью из прошлого.
В лечен и ем к болевой о бр азн о сти поэт п р о го в ар и в ае тся о боли ж и зн и , которой
вы м ощ ен а дорога к покою и воле. И к счастью . С частье, которого якобы нет,
сл оварю Н ай м ан а п р и н ад л еж и т. Н о и сч ас ть е р о ж д ае т боль, легк у ю , ст р ан ­
ную , и в ней — гл авн о е обаян и е его н ы неш него голоса, в этом взд о х е ск во зь
ул ы б ку.
И ещ е — чересп о л о си ц а во зв ы ш ен н ы х и дом аш них интонаций, соседствую ­
щ и х вовсе не согласно принципу: «небу» — паф ос, « зе м л е » — простота, в равн ой
м ере и наоборот; в ц елом бли ж е к ах м ат о вс к о м у за вет у : «П о мне в стихах все
бы ть долж но н ек стати , не так, к ак у лю дей » — к ак, к п р и м ер у , в стихотворении
«15-е н ояб ря»:

Был сладок без лести и солон без злости
любой монолог говоруньи-голубы,
которой сегодня истлели и кости,
не то что язык и веселые губы.
Как холодно. Тяжесть на сердце и в теле.
Но Солнца орбиту мы чувствуем кожей.
А кости — подумаешь, кости истлели:
есть кальций в природе по милости Божьей.
К уд а ж е более «н екстати»! (К стати , в сти х ах сам ой А х м ато во й нам теп ер ь
все к аж етс я « к стати » , и, конечно ж е , в этой н еп р ер ы вн о й см ене « к ста ти » на
«н ек стати » , а затем н аоборот и в л а ч и тс я ж и зн ь п оэзи и .) Н е м еш ай , говорит поэт,
«п ри л и ву в к ат и ться в отлив, зац вести и уди н у д е р ев у ц ветом п ас х ал ь н ы м » . Р а з у ­
м еется, п ереп ад ы сл о ва м еж д у вы соким и н и зки м « ш ти л ям и » — в т о р а я д р е вн е й ­
ш ая ч ерта поэзии, вопрос в том, зв у ч а т ли эти п ер еп ад ы той м у зы к о й , что н еп р е­
р ы вн о о зв у ч и в ает повседневную ж и зн ь каж до го ч ел о века, к о т о р а я вся сплош ны е
подобны е п ереп ад ы . З а п и с ь этой м у зы к и и есть стихи.
Н а иной вк у с Н ай м ан порой м о ж ет бы ть ч е р ес ч у р у ж п р о стодуш н ы м , про­
стоваты м (лично на м ой вкус, в та ки х сти хах, н ап р и м ер , к а к «П о до ж ди те, я
зд ес ь за н я л о ч ер ед ь» , « Б о го х р а н и м а я с т р а н а » ), но ряд о м с его вещ ам и в есьм а
и зощ рен н ой сти ли сти ки н е к а я тя га к опрощ ению в о сп р и н и м ается не « ер есью » ,
а все той ж е раск о ван н о стью речи, полны м отсу тстви ем ст р ах а бы ть сам им
собой. Ч у в ств у ется , к а к ую тно ем у в сл о в ах — к а к в стар о м , обж итом доме; в
лю бы х сл ов ах — редких, н ау ч н ы х , но и сам ы х обы чны х. Это и есть ч а е м а я с
ю ности « тв о р ч е ск ая свобода». О на ж е и никогда не у с т а р е в а ю щ а я « н о ва я поэти­
ч е ск ая ф о р м а» . Н адею сь, я не сли ш ком за р в у с ь , если оп р ед ел ю ее к а к ар и сто ­
крати ч ескую .
В целом его поэти ческое м ы ш л ен и е р ац и о н ал ьн о и долж но бы ть н еб ли зко
л ю би тел ям стиха и р р ац и о н ал ьн о го , ш ам ан ско го отк р о вен и я, тай н ы р ад и тай н ы ,
но рац и о н ал ьн о сть эта н у ж д а е т с я в одном п ринципиальном уточнении. « М ы сл и ...
М ы сли — в е т о ш ь » ,— з а я в л я е т он в сти хотворении о «н есу м асш едш ем Ч а а д а е в е » ,
ум которого не п ред о твр ати л того, что « м ы сл ь его ск во зь сер д ц а р еш ето / про­
сы п ал ась, лю бовью не и ст аяв » . Но и м ы сл и ав то р а п о лучаю т п раво не им ено­
в а т ь с я «ветош ью » то л ько в конце сти х о тво р ен и я, именно и ст аяв лю бовью к сво­
ем у безлю бом у герою:
Не тем, что одиноко был умен,
меня он тронул. «Мысли...» Мысли — ветошь.
А тем. что одиноко умер он,
за спинку кресла головою свесясь.
Не чудо л и эта см ы с л о о б р азу ю щ ая р и ф м а: «одиноко бы л ум ен » — «одиноко
у м ер он»? В от, кстати , ещ е одно — из бесконечного м н о ж ес тва — о п р ед ел ен и е
поэзии, м ы сл ь, и ст а я в ш а я лю бовью . А п роцесс та я н и я о тп е ч а ты в а ет ся в инто­
нации, м елоди и стиха.
Но п очем у все-таки этот р а с с к а з — о к р и ста л л и зац и и личности, о сч асть е
пути ч е р ез « н есч астье» м олодости с ее п остоянны м и н еи збеж н ы м см ятен и ем
душ и к гарм онии зр е л о с ти , о «бесси льн ой и н еж ной» п ам яти о прош лом , о « в е ч ­
ной встреч е» п ам яти и м еч ты в к аж до м м иге ж и зн и поэта — н азван : « О б л а к а в
конце ве к а » ? П очти в сам ом конце книги — в д в у х сти х о тво р ен и ях под одним
н азван и ем «О блако» — о твет, к а ж е т с я , и таи тся.
П р авд а, эп и гр аф к « О б л аку » и з «О бл ако в» Б р о дско го п о н ач ал у н есколько
за ту м а н и в а ет карти н у . В сп о м и н ается, что « О б л ака» вп ер вы е бы ли н ап ечатан ы
всл ед за стихотворен и ем «F in de siecle» — «К он ец в ека» («К он ти н ен т» № 6 1 ).
Н ет л и в н азван и и Н ай м ан а п ер екл и ч ки , п олем ики с Б р о д с к и м ? Е сли н ам ер е н ­
ной и нет, то « сгу щ ен и е облачности» то л ь ко п р о ясн яет к ар ти н у . У Б р о дско го
два сти хотворен и я о б р а зу ю т к ак р а з ... о б л а к а в конце в е к а в простом сю ж ете,
когда п осле долгой к а та л о ги за ц и и в « F in de sie cle» м ногих н еап п ети тн ы х к ар ти н
ны неш него врем ен и поэт у т е ш а е т с я о бл акам и , у ж е одной своей бесплотностью
и б еззв у ч и ем л аскаю щ и м и его гл а з и ухо в н аш ем р ас п л о д и вш е м с я, о р у щ ем
веке. О бл ака, н еп рестан н о при н и м аю щ и е облики сам ы х н ео ж и дан н ы х вещ ей , п р е­
к р асн ы е по ф о р м е при лю бом содер ж ан и и («п ен н ы й к а с к а д / ан гелов, б ал ьн ы х
/ п л атьев к р ах м ал ь н ы х , к р ах б а р р и к а д ...» ),— д л я Б р о дско го сам о е н агл яд н о е
п ред ставл ен и е идеи и ск у сс тва — ан ти п ода ж и зн и . «В ы — л е гч е тел а, л у ч ш е д у ­
ш и». В небе об этом просто белы м по си н ем у написано.
Но Н ай м ан это белое по си н ем у п р о ч и ты вает им енно к а к тел о и ду ш у чел о ­
века. Н ач ать с того, что у Н ай м ан а не вообщ е о б л а ка , а то л ько одно облако,
родное сущ ество, свое в доску, ко то р о е не обидиш ь сам ы м и н еп р езен таб ел ьн ы м и
п р озви щ ам и , и зв л ек а ем ы м и поэтом и з причуд водяного п ар а в небе:
Облако Балтики, бредень дождей;
флюс, средиземным надутый сирокко;
дикое мясо бесплодных идей;
купол бесплотности в духе барокко;

друг-лицедей, обезьяна моих
складок младенческих, ракушки уха,
мышц пиловидных, замкнувших поддых,
старческих жилок, обвисшего брюха.
Л у ч ш е — ж и в ее , теп л ее, см еш н ее — не ск а ж еш ь о наш ем белом бренном бед­
ном теле! И безж ал о ст н ее: ведь бы стр о теч н о сть пути от м л а д е н ч е ств а к старости
сравн и ш ь только с м гновенностью см ены обликов обл ака. С р авн ен и я сам и к л у б я т с я
к учевы м облаком , а их « за т р а п е з» достоин П ас тер н а к а . В ообщ е ф и зи о л о ги чн о сть
м етаф о р очен ь х а р а к т е р н а д л я н ай м ан о в ск и х м отивов др я х л о сти , см ерти , при
всем при этом н и сколько не то скл и вы х , а н аоборот, св етл ы х , в к р ай н ем сл у ч ае
спокойно за д у м ч и вы х , а иногда д а ж е ш у тл и во п ри п одн яты х, к ак , н ап р и м ер , в
стихотворен и и « 15-о е н о яб р я» . В се в пр и р о де ем у дорого, к аж д ы й м иг, и д а ж е
« те л а озноб» от н аб еж ав ш его на небо о б л а к а он ч у в ст в у ет « о б ъ я т ь е м » . К а к а я
безош ибочность в вы б о р е н асто ящ его продолж ен н ого вр ем ен и д л я за к л ю ч и те л ь ­
ной строки : «В от я в о б ъ я т ь я х твоих м и м олетны х»!
Р асп у т ы в а ть густую за п у тан н у ю сеть п лотн ы х м ета ф о р , в к о торую п оп адает
второе обл ако, не м ен ее у в л е к а те л ь н о , чем сл еди ть за еж есек у н д н о м ен яю щ е й ся
ж ивописью в небе. Т еп е р ь о бл ачн ы й ды м все ч а щ е с к л а д ы в а е т с я в сем ей н ы е
карти н ы : « Я не тобой, сти хи я, р а с т р о г а л с я , а снова тобой, д о м о с ед к а -ж и зн ь,—
сдвинь ж е п ари к с ш елкови стого к у п о ла, м о лочн и к на с к а тер т ь , за д е в , опро­
к и н ь...» . Это облако как-то б л и ж е его душ е, н еж ел и тел у . Вот оно п л ы вет тенью
суд ьб ы поэта. И за в е р ш а е т с я сти х о тво р ен и е о бъ яти ем с « ты сяч ел ет н и м » о б л а­
ком: «М ен я, ветш аю щ его , т ы сяч ел ет н ее , к а к б р а та м л адш его , п о ц елуй ».
Т ак о б л ака ви д ят в кон ц е века, когда «век» о зн а ч а ет ж и зн ь ч ел о века.
Н е н ак ан у н е см ерти , а в ту п ору, к огд а ж и зн ь со зр е в а е т и д а ет п лоды , над
которы м и у ж е не вл астн о вр е м я , к оторы м и будеш ь п и тать ся до конца ж и зн и .
Х о тя и о б л ак а Б р о д ско го , и о б л ака Н ай м ан а п л ы в у т по сю ж ету в небесах
Б ал т и к и , «небо» у каж д о го поэта свое. В « О б л аках » Б р о д с ки й стоит на вечном
ск в о зн я к е зем ного вр ем ен и (« К то ваш стр о и тел ь , кто ваш С и зи ф ?» ), a « F in de
siecle» дем о н стр и р у ет бе зр а д о с тн ы е плоды си зи ф о ва т р у д а в зем н ой ж и зн и ; в
«О бл аке» да и во всех без и скл ю чен и я своих « о б л а к а х в конце в ека» Н ай м ан
н еж и тся в « б л аж ен н ей ш ем зное» сродни том у, о котором го во р и л а А х м ато ва
в « Ч и т ате л е» : « Т ак и сп овед ь л ь е т с я н ем ая , беседы блаж ен н ей ш и й зн ой ». Д а, и с­
п оведь не тол ько ч и т ат ел я, но и поэта, ч и т а т е л я книги ж и зн и , н ем а в сравн ен и и
с м ощ ью ее ж и зн и — м ногоголосия, но беседа все р авн о во зм о ж н а. П о эзи я Н ай ­
м ан а — всегда беседа, всегда встр еч а.

Бремя таланта,
или Новый Заратустра
Обскурантизм — это опасность л ю ­
бого врем ени, которое вожделеет аб­
солютного.
Томас Манн
...но столь же больш ая опасность за ­
ключается в том парализую щ ем
скепсисе, перед которым становятся
равн о сомнительными, равн о относи­
тельными все ценности.
К л а у с Манн

X ( С и т у а ц и я » п остм о д ер н и зм а возникает там и тогда, где и к о гд а у т р а ч и ­
в а ет с я вер а в А бсолю тн ы е ценности, и в
атом см ы сл е, у ж р а з у м е е т с я , п о стм о д ер ­
н изм «бы л в с егд а » . П о стко м м у н и сти че­
ск а я р е а л ьн о с ть сам ы х уп о р н ы х и д е ал и ­
стов и защ и тн и к о в ц ен н остн ой и ер ар х и и
з а с т а в л я е т п р и зн ать ту п еч ал ь н у ю (или
н ет) и сти н у, что н е р а зр е ш и м ы й к о н ф ­
л и к т м еж д у н аш и м и в ел и чай ш и м и ц ен ­
н о стям и я в л я е т с я су т ью н аш ей ж и зн и и
н и чего тут н е п о д ел ае ш ь. В е р н ее , « п о де­
л ат ь » м ож н о что угодно: и ск ат ь ко м п р о ­
м и ссы , о тстаи в ать А бсолю ты , с м е я т ь с я
и п л а к а т ь , р а зм ы ш л я т ь о п о стм о д ер н и з­
м е, п и са ть р ом ан ы или (и) в ко то р ы й р а з
в зы в а т ь к со о теч ествен н и кам , н ап о м и н ая
им , что «ж и зн ь — не б о р ьб а П р авд ы с
Л ож ью , а б о р ьб а б есч и сл ен н ы х в за и м о ­
и ск л ю чаю щ и х п р ав д , п о л н ая победа к а ж ­
дой и з к оторы х ги б ел ь н а, а н е п о л н а я —
м у ч и тел ьн а, ибо в н ей все п р ав д ы о к а зы ­
ваю тся ч асти чн о п оп р ан н ы м и » . Это я ц и ­
ти рую за м е ч а т ел ь н у ю , на мой в згл я д ,
статью (или д а ж е — м ан и ф е ст) А л е к ­
сан д р а М ели хова « П р и в и в к а тр а ги ч ес­
кого»
(«М осковски е н овости »,
1994,
№ 6 1 ).
С обственно, М елихов,
« тр аги ч ески й
п о стм о д ер н и ст» , эту ф о р м у л у вы в ел д а в ­
но и н а с та и в а е т н а н ей с у в л е к а т е л ь н ы м
у в л е ч е н и е м и за х в ат ы в а ю щ и м паф осом :
« Н ев о зм о ж н о б ы ть не то л ь к о п р ав ед н ы м ,
но и п росто п р ав ы м , ибо ж и зн ь неразре­
шимо тр аги ч н а, она никогда не п о зв о л я ­
ет в ы б и р ат ь м еж д у Д обром и З л о м , м е ж ­
ду Л ож ью и П равд ой , м е ж д у С ов ер ш ен ст­
вом и Б езо б р ази е м , а всегда то л ько м е ж ­

ду р азл и ч н ы м и ви д ам и н есо вер ш ен ств,
м еж д у м н о ж ество м вза и м о и с к л ю ч аю щ и х
п р ав д» (« С ви н ц о ва я п р ав ед н о сть » . « Н е ­
в а » , 1 9 9 3 , № 8 ). С о гл ас и те сь , эп и тет
« св и н ц о вая » к сл о в у « п р ав ед н о сть » мог
п одоб рать то л ь ко постм одернист! П одоб­
ны е ф о р м у л ы и эп и теты и зд ав н а н а в л е ­
каю т на того, кто их п р о и зн о си т, обви­
н ен и я в и м м о р а л и зм е , и воп рос в том ,
так ли это. К аку ю этику и к ак у ю поэтику
п о рож д аю т подобны е м и р о в о ззр е н ч е ск и е
о сн о в ан и я?
А вот и п осм отри м . В ж у р н а л е « З в е з ­
д а» (1 9 9 4 , № 9) п о я в и л с я ром ан М ели ­
х ова « Г о р б аты е а т л а н т ы » , третья и по­
следняя ча ст ь тр и л о ги и о Сабурове. « С а­
б у р о в с к а я » тр и л о ги я н е л е гк о и (вольн о
или н ев о л ьн о ) с эл ем ен т ам и п о стм о д ер ­
нистской « и гры » ш л а к читателю : в н а ч а­
л е п о я в и л а с ь в ж у р н а л е « Н е в а » (1 9 9 2 ,
№ № 11 — 12) вторая часть тр и л о ги и —
р о м ан « Т ак говорил С абу р о в » . П е р в а я ж е
ч а ст ь — п о в е сть « Д а р ы н и щ его» — вы ­
ш л а то л ь к о ч е р е з год в ж у р н а л е « З в е з ­
да» (1 9 9 3 , № 12). Т еп ер ь чи т ат ел и и
к р и ти ки м огут о б д у м ать это н езау р я д н о е
п р о и звед ен и е в его сл о ж н о й и п а р а д о к ­
са л ьн о й п олн оте, н о ... н о д е л о в том , что
о гл у ш и тел ь н ы й у сп ех р о м ан а « И сп о ведь
е в р е я » (он ж е « И згн ан и е из Э д ем а» , он
ж е «В о и м я ч е ты р е ст а п ер во го » ), к ак бы
о к а за ть , « вк л и н и л с я »
м еж д у ч астям и
три логи и и о к а за л с я ее « ч е тв ер то й » ч а ­
стью , к о торую н е м и н у еш ь, го во р я об
« А тл ан т ах » (вся тр и л о ги я, к а к п р ед у п ­
р е ж д а е т ан н о тац и я и зд а т е л ь с т в а « Н овы й
Г е л и к о н » , н а з ы в а е т с я « Г о р б аты е а т л а н ­
ты , или Н овы й Д он К и ш о т» ).

Т ак вот. И « А т л а н т ы » , и « И сп о ведь
ев р ея » — это п р о и зв е д е н и я , где н а п ер ­
вы й
план
вы д ви н уто
« приклю чение
и деи ». И с р а зу н уж н о с к а з а т ь , что в см ы ­
сл е «и дей » М елихов — глобалист: проб­
л ем ам и м ен ьш е, чем вечное «бы ть или
не бы ть», он не за д а е т с я . «Н е бы ть?» —
«П очем у м ы себя у б и в ае м ? » . « Б ы т ь ? » —
«П очем у м ы себя не у б и в аем ? Ч то дает
н ам си л у ж и т ь?» . Н а эти х д в у х п ри н ц и ­
п и ал ьн ы х тем ах и в ы с т р а и в а е т с я ком по­
зи ц и я р о м ан а (три л о ги и ). Ч у т ь не об­
м о л в и л а сь — симфония р о м ан а... Д а и
надо бы ло обм о л ви ть ся , ибо р а с с м а т р и ­
вать « р ом ан идей» к а к симфонию з а в е ­
щ ал н ам в ел и к и й Т о м ас М анн, х а р а к т е ­
р и зу я собствен н ую симфонию — ром ан
«В о л ш еб н ая гора»: « Р о м а н всегда бы л
д л я м ен я сим ф он и ей , п р о и зве д е н и ем , ос­
н ован н ы м на техн и ке к о н тр ап у н к та , сп л е­
тением тем , в котором идеи и гр аю т роль
м у зы к ал ь н ы х
м отивов» (« В вед ен и е к
«В олш ебн ой го р е» ).
Ч то ж , сам а трех ч а стн о с ть «Г о р б аты х
ат л ан то в » о р и ен ти рует ч и т ат ел я на в о с­
при яти е ее в к ач еств е той к ла сс и ч е ск о й
м у зы к ал ьн о й («сон атн о й » ) ф о р м ы , где
к о н тр астн ы е идеи, с т а л к и в а я с ь , п ер е п л е­
та я сь , в и д о и зм е н я я с ь и п ер е х о д я д р у г в
д р у га , создаю т у в л е к а т е л ь н о е х у д о ж ес т­
вен н ое ц елое.
Р а з у м е е т с я , я полностью отдаю себе
отчет, что философия м ел и х о вско й сим­
фонии м ож ет бы ть п ро чи тан а не то л ько
ск возь п остм од ерн и стск у ю игру в немец­
кую ф и л о со ф ск у ю традицию . Н авер н о е,
ещ е бл и ж е и о тч етл и в ее тр а д и ц и я оте­
ч ест в ен н ая — за в е т ы Г ер ц ен а и К р о п о т­
кина (и у ж сам о собой р а з у м е е т с я , что
образ П етр а К роп отки н а я в с тв е н н о про­
сту п ает ск во зь об р аз С абу р о ва-стар ш его), но п ервое вп еч атл ен и е « сн и м ает» тот
п л аст, которы й о к а зы в а е т с я « б л и ж е» не
в сяк о м у чи тател ю , а сп ец и ф и ческ и за­
ряженному, а м ен я соверш ен но о п ред е­
ленно за р я д и л о ещ е то гд аш н ее, д в у х л е т ­
ней давн ости загл ав и е:
Т А К Г О В О Р И Л ... С А Б У Р О В !
А как говори л С абуров? И в чем он
спорил с Н и ц ш е— З а р а т у с т р о й ?
В том-то и дел о , что во всем . В плоть
до ком и чески х п ар ал л ел ей . Е сли З а р а ­
ту стр а гневно в о с ста в а л против см ер т­
ного, «слиш ком чел овеческо го » в н ас (ко­
торое о б о зн ач ается словом « С а м о » ), то,
о к азы в ае тся , С абуров это « С ам о » п р е­
одолел!
«С ам о говорит к « я» : « З д е с ь о щ у щ ай
бол ь». И вот оно стр ад ае т и д у м а ет о
том , к ак бы больш е не с т р а д а т ь ,— и
д л я этого им енно должно оно д у м а т ь » .—
А вот С абуров, к ак о том с в и д е тел ь ст в у ­
ет его б и ограф , «утопш ий п о го р ел ец » ,
о щ у щ ая боль, д у м а л не о том , к а к бы
бол ьш е н е ст р ад ат ь , а о том , «М не-то
к акое до этого дел о ?» . П усть болит! Б е с ­
см ертн ую сущ н ость
С абу р о в а зе м н а я
бол ь не за тр аги в а л а: «Он долго тер п ел
невы н оси м ую боль в и зъ я зв л е н н ы х ступ ­
нях, д аж е не д у м а я в зг л я н у т ь , в чем там
д е л о ...» .
Э кий
сверхчеловек! « Д ел о » ,

к ста ти , за к л ю ч а л о с ь в см еш ном п у с т я к е ,
от которого т а к легк о бы ло и зб ав и т ьс я...
И н ад кем см ее тс я ав то р ?
М елихов та к р а з р а б а т ы в а е т свои гл о ­
б а л ьн ы е тем ы , что о п р ед ел е н и е его к ак
п ар а д о к с а л и с т а стал о в к р и ти ке общ им
м естом . Н о в реш ен и и , к ак о в а ж е с у щ ­
н ость и в чем за к л ю ч аю тс я сл е д с тви я
м ел и х о вски х п ар а д о к со в , вс як о е ед и н ст­
во р ас сы п а е т с я .
П и са тел ь о т к а зы в а е т с я м ы сл и ть в р а м ­
к ах п ри вы чн ы х к о н тр ас то в и с н еи сто щ и ­
мой и зо б р ета те л ь н о ст ью у т в е р ж д а е т их
о тн о си тел ьн о сть, не за б ы в а я , р а з у м е е т ­
ся, р е л я т и в и зи р о в а т ь и сам р ел я т и в и зм .
М елихов — гу м ан и ст, это б езу сло в н о ,
но его гу м ан и зм (п ар ад о к сал ь н ы м о бр а­
зом ?) основан не на в е р е в ч е л о в е к а , а
на н евер и и в него, не на ве р е в в о зм о ж ­
н ость сч астл и во й и п р ек р ас н о й ж и зн и , а
на р еш и тел ьн о м убеж д ен и и , что ю доль
скорби ю долью скорби и о ст ан е тся , н ы ­
не и присно и во веки веков. М ы сль об
и зн а ч а л ь н о й греховн ости ч е л о в е к а и н е­
во зм о ж н о сти р а я на зе м л е сегодня а к т и в ­
но о тс т а и в а е т с я с р ел и ги о зн ы х позиций.
Н о М елихов (ещ е один п ар а д о к с? ) —
а т еи с т и не п р и ем л ет загроб н ой ж и зн и и
п о см ер тн ы х утеш ен и й . Его лю би м ы е ге­
рои ищ ут не и д е а л а , не ве р ы , не сп а се­
н и я, не у те ш ен и я, а истины . (В со гл аси и
с ав то р о м , ко то р ы й за м е т и л однаж ды :
« А лю бовь к истине не ес ть ли сам а м о­
р а л ь ? » ) Н о восх о ж д ен и е на п и р ам и д у
истины бесконечно, ибо ж а ж д а истины
ес ть п р еж де всего ст р ем л ен и е оп р о вер г­
н уть сам ого себя, и о с т а н а в л и в а т ь с я при
этом во сх о ж д ен и и м ож но то л ько тогда,
когда все си лы и сч ер п ан ы — н е и зм е н ­
но пом ня, что и сч ер п ан ы то л ько наши
си л ы или и сч ер п ан ы то л ько сегодня.
С гл ав н ы м героем , С абу р о вы м -м ладш им, ч и т а т е л ь в с т р е ч а е т с я в тр а ги ч е с ­
кий м ом ент его ж и зн и , когда он с о зн ает ,
что силы его и сч ер п ан ы , но не са м о о т­
да ч е й тв о р ч е ств а, не во сх о ж д ен и ем к ис­
тине, а у н ы л ы м , и зм аты ваю щ и м , е ж е ­
дн евн ы м со п р о ти вл ен и ем у р о д л и в о -тя­
ж е л о й п о стсо ветско й ж и зн и . Т упое ед и н ­
ство п оср едствен н о стей , о р ган и зо в ан н ы х
в м ер тв ящ у ю и ер а р х и ч е ск у ю п и р ам и ду ,
н ал егл о на саб у р о в ск и е плечи, п р ев р ати в
его в « горбатого а т л а н т а » . Т ак что ж е,
п ер ед н ам и тр ади ц и о н н ы й к о н ф л и кт то л ­
пы и тв о р ц а? Д а, и это. П ер вая тем а р о ­
м ан а — «П о чем у м ы себ я у б и в ае м ? » —
в к л ю чает и такой поворот (о котором н е­
м ало п оведал нам З а р а т у с т р а ). О днако
ав то р « м ен я е т р е ги с тр » , з а с т а в л я я ч и т а ­
т е л я у с л ы ш а т ь и д р у ги е оттенки м е л о ­
дии. С абуров-м лад ш и й , к ак и Н ас л ед н и к
С а б у р о в а-стар ш его (во второй, и ст о р и ч е­
ской части три логи и ), о т т а л к и в а я с ь д у ­
ш ой от «тупой, б ессм ы слен н ой то л п ы » ,
не м о ж ет не прийти к дву м последним не­
р а зр ы в н ы м во п р о сам : « А д л я чего я д о л ­
ж ен сл у ж и ть л ю дям ?» — «А д л я чего
мне ж и т ь? » . Н ас л ед н и к к о н чает с собой,
к п опы тке сам о у б и й ства приходит и С а­
буров-м ладш ий. Но ведь н е с л о м л е н н ы ­
ми уш л и « ст ар и к и » — С абу ров-старш ий
и « за к а д р о в ы й » герой а к а д е м и к С е м е­

нов. Они не за д а в а л и с ь вопросом , зачем
сл у ж и ть л ю дям , но и не и ск ал и их одоб­
р ен и я , п оэтом у готовы бы ли « с л у ж и ть в
п устом х р а м е » . П р езр е н и е ж е к толпе
им еет, о к азы в ае т ся , оборотной стороной
ж ел ан и е сн и скать ее р у к о п л е ск ан и я . У
« стар и к о в» б ы л о ж и в о созн ан и е с в я т ы ­
ни, аб сол ю тн ы х ц ен н остей , и оно д а в а ­
ло им си л ы , о к р ы л я л о их сл у ж ен и е . Од­
н ак о и м отив св яты н и п р о во д и тся не
то л ьк о под зн а к о м воп роса «что д а е т
н ам си л у ж и т ь ? » , но и под зн ако м во п ­
ро са о см ерти . П и са тел ь п о к а зы в а е т и
опасн ость н езы б л ем ы х аб солю тов, ибо
они « ж а ж д у т » ,
требую т ч ел о веч еск и х
ж ер тв .
С абуров-стар ш и й б ы л ведь не
то л ь к о п роповедником б р а тс тв а , в за и м о ­
вы р у ч к и и гум ан н ости , но и (точнее с к а ­
за т ь — им енно поэтом у!) террори стом бом бистом , револ ю ц и о нер о м . А когда чи­
т а т е л ь вм есте с п р оти вни кам и С аб у р о в а
сп р аш и в ает, к ак ж е м ож но со ч ет ать
б р атств о и те р р о р , то п о л у ч а ет п о р а зи ­
тел ьн ы й ответ: « Д ел а т ь м ож но, а о п р ав­
д ы в ат ь н ел ь зя . С ам ы й у ж а сн ы й поступок
не м о ж ет и зм ен и ть н р ав ы и склон н ости
н ар о д а, если он со в е р ш а е тс я с со д р о га­
н и ем ». С ан кц и я В ы сш их ц ел ей , В ы сш их
и д еал о в м ож ет р азр еш и ть « к р о вь по со­
вести » (что, в сущ н ости , и д е л а е т, исхо­
дя и з своих и деал ов, З а р а т у с т р а ), но,
о к азы в ае тся , д о зво л ен а и « к р о вь против
совести» в н ад еж д е — иллю зорн ой — на
то, что у ж а сн ы е п оступки м огут сколь
ко-нибудь долго со в ер ш а ть с я «с содро­
ган и ем ».
А к то м у ж е , я зв и т е л ь н о н ап о м и н ает
герой «И сп оведи е в р е я » , сам ы м и п л а ­
м енны м и п евц ам и и д е ал о в о к азы в аю тс я
« ч еты р ест а п ер в ы е» х ан ж и и ту п и ц ы , по­
ск о л ьк у п еред н ед осягаем о й и деал ьн о й
вы сотой «и к ар л и к и б а с к е т б о л ь н а я з в е з ­
да в ы гл я д я т оди н аковы м и к о р о ты ш к ам и » .
В отли чи е от З а р а т у с т р ы , воспевш его
к р о в ав ы е и н сти н кты , С абу р о в н асто й ч и ­
во и убеж ден н о говорил о п р ек р асн о м
и н сти н кте
взаи м оп о м о щ и ,
в заи м о п о д ­
д е р ж к и , которы й , у ж конечно, « д а ет нам
си л у ж и т ь» . С абуров го во р и л о том , что
ны неш ний
ур о вен ь
ц и ви л и зо ван н о сти
п р ед п о л агает н аш е н р ав ств ен н о е в о зм у ­
щ ен и е, когда н ек то с пом ощ ью грубой
си л ы са м о у т в е р ж д а ет с я за счет б л и ж н е­
го, но, д еск ат ь, мы д о л ж н ы п о н ять, что
в о зм у ти т ел ьн о и то, что « си л ь н ы й те с­
нит слабого, п о л ьзу я с ь не ф и зи ч ес ко й
силой, а уп орством или л о вк о стью у м а» .
Г н евн ы й м аж о р этого у тв е р ж д е н и я см е­
н я е т с я и рон и чески м м инором , ибо Сабурова-м л ад ш его, им енно что «сильного»
(ум ом и та л ан т о м ), за тес н и л и сл абы е,
св я зан н ы е взаи м оп ом о щ ью и в за и м о в ы ­
ручкой .
М отивы вы сш ей ценн ости ч е л о в е ч ес­
кой ж и зн и , свободы , н еп овтори м ой ч е л о ­
веческ ой и н ди в и дуальн о сти то ж е п рово­
д я т с я в ром ан е и под зн а к о м жизни и
под зн ако м смерти: « Д а ж е ст р ах см ерти
в н ас — это вовсе не и нстинкт сам осо­
х р ан ен и я , к оторы й п о б у ж д а ет ся к д е й ст­
вию н еп о сред ствен н о й , зр и м о й опасно­
стью. Н о у ж а с см ерти , к о то р ы й в н е за п ­

но п о сещ ает н ас им енно в покое и б е зо ­
п асн о сти , — это т у ж а с есть нечто сов­
сем иное: он есть р а с п л а т а за н аш у гу ­
м ан и сти ческ у ю вер у в вы сш ую ценность
чел о веческ о й ж и зн и » .
В воп лощ ен н ой У топии С абурова-старш его (он п р и н ял пост у п р а в л я ю щ е го в
страш н ой , дикой колонии и п р и вел ее к
м а те р и а л ь н о м у п р оц ветан и ю , гум ан н ы м
н р ав ам и « о тк р ы ты м
во зм о ж н о с тям » )
бесп о щ адн о п р о яв и л и с ь бо л езн и ж изни:
не те, что бы ли р ан ь ш е, но по-своем у не
м енее ж ест о к и е . П ьян ы й р а згу л , б есп ро­
с в етн а я бедн о сть и у ж а с а ю щ а я грубость,
ц ар с тво в авш и е в колонии б е зр а зд е л ь н о ,
о тступ и ли , о дн ако вы сту п и л и с т я ж а т е л ь ­
ство, в заи м н о е о тч у ж д ен и е, « м е щ а н с к а я »
ск у к а и д у ш евн ы й р азб р о д . И м ен н о д у ­
ш евн ая н е п р и к ая н н о сть , п о р а зи в ш а я д а ­
ж е лю бим ого у ч е н и к а , з а с т а в л я е т С абу­
р ова в о тч аян и и о тр и н у ть ценности сво­
боды и р азн о о б р а зи я и п р о во згл ас и ть
в о зв р а т к сп а си тел ьн о й н есом н ен н ости ,
тр ади ц и и и ав то р и та р н о сти .
Н у а с точки зр е н и я п о стм о д ер н и ст­
ской «и гр ы » М елихов « п ар а д о к са л ь н о »
со ед и н я ет в в о ззр е н и я х С а б у р о в а те п р о ­
ти во п о ло ж н ы е точки зр е н и я , ко то р ы е в
сим ф онии
« В олш ебн ой горы » п ри дан ы
идейны м
ан таго н и стам — гу м ан н ей ш е­
м у л и б е р а л у и а в то р и та р н е й ш е м у к о н ­
се р ва то р у : оставш и сь гум ан и стом , С абу ­
ров в п ед аго ги ке (ко н кретной и с о ц и а л ь ­
ной) в ы с к а за л с я словно под н а ш е п ты в а ­
ние м ан н овского ге р о я, которы й н еб ес­
почвенно у т в е р ж д а л , что « то л ько б е з­
душ н ы м н еп он и м ан и ем ю н ош ества м о ж ­
но о б ъ я сн и ть п р ед ст ав л е н и е, будто м о­
л о д е ж ь ж а ж д е т свободы . В д у ш е она
стр астн о ж а ж д е т п о сл у ш а н и я» .
И
С абу р о в-м л ад ш и й
р а зм ы ш л я е т о
том, что сч ас ть е и свобода н ес о вм ес ти ­
мы. В прочем , несвобода и с ч ас ть е н е­
совм естим ы тож е, то л ько ч е л о ве к , за к о ­
ван н ы й в н ер а сс у ж д аю щ у ю н есо м н ен ­
ность, в п р и вы ч к у , к о то р ая «свы ш е н ам
д а н а » , м о ж ет свое н есч а ст ье не пони­
м ать. С вободны й ж е поним ает. С абуровм ладш и й , ко то р ы й п ер ед ал своим сы н о ­
вь ям « д а р ы н и щ его » — т а л а н т л и в о с т ь и
вн утрен н ю ю свободу, — с о тч аян и ем ви­
дит см ятен и е и у язв и м о с ть п о дростков,
зн а ко м ы х у ж е и с н ар к о ти к ам и , и со
сп и р тн ы м , и с м и ли ц и ей , м еч таю щ и х
иногда уйти за сп аси тел ьн о й н есо м н ен ­
ностью х о ть к к р и ш н а и та м .
П р и зн аю сь, что м отив отцов и детей в
р о м ан е д л я м ен я о ст ае тся н еясн ы м . С р е­
ди м ы сл ей С аб у р о в а-стар ш его есть одна,
полностью п р и м ен и м ая к сем ье С абурова-м ладш его: « Л у ч ш и е лю ди ч е л о в е ч ес т­
ва д е л я т с я на д в а р ода. О дни, лю ди м а­
тер и н ского ск л а д а , лю бят п р ех о д ящ у ю
плоть ч е л о в е ч ес тв а : при н и м аю т бл и зк о к
сер дц у заб о ты и р ад о сти б л и зк и х и б л и ж ­
них, готовы п о м о гать, х л о п о та ть, сочув­
ство вать — и тем плести се р еб р ян у ю п а­
утину д у ш евн ы х св я зе й м еж д у ж и в у щ и ­
ми. Но ес ть та к ж е — их ещ е м ен ь ш е !—•
лю ди духа: им д о р о ж е всего б е сс м е р т­
ное в ч е л о ве ч ес тве — п еч атн ая д о с к а, а
не оттиски с нее. ...но вот вопрос: сум е­

ют ли эти бл аго р о д н ы е м и зан тр о п ы пе­
р ед ат ь свое бл агородство н ас л ед н и к а м ,
если душ и тех н е р азм я г ч е н ы теп лом лю ­
дей м атер и н ск о го с к л а д а ? » Ч то ж , С а­
б уров и зо б р аж ен и м енно таки м ч е л о в е ­
ком д у х а , а в о б р азе его ж е н ы Н а т а л ь и ,
м атер и н есч астн ы х п о дростков, вы вед ен
«л учш и й ч ел о в ек м атер и н ск о го ск л ад а» .
Т ак почем у ж е? — сп р а ш и вае т ч и тател ь
и, п ер ев о р ач и в ая стр ан и ц у , видит, что
этот вопрос ав тор з а с т а в л я е т за д а т ь и
героя: «Н о п очем у ж е я не су м ел от­
ти сн уть свою п еч ат ь в собственны х д е­
тях — в ед ь и р а з м я г ч а ю щ а я д у ш е в н а я
п еч ка, Н а т а л ь я , б ы л а р я д о м ...» . Н о от­
в ета н а него — точ н ее, верси й , во зм о ж ­
н остей , в ар и ан то в ответа — я в тр и л о ­
гии н е н ах о ж у . Б ы т ь м о ж ет, р еч ь как
р а з и и дет о том « п ар а л и зу ю щ ем скеп ­
си се», о сл аб л ен н ом чу в стве « св я ты н и » ,
к оторы е свой ствен н ы С абу р о в у ?
Н есом н ен н ы м п ар а д о к со м р о м ан а я в ­
л я е т с я то, что своего « р ел яти вн о го » ге­
роя п и сател ь н ад ел и л душ евн ой чу тко ­
стью и обнаж ен н ы м и н ер в ам и , способ­
ностью со с тр а д а ть и ж аж д о й б е сс м е р т­
ного. Б ес см ер тн ы м ж е я в л я е т с я то са­
м ое восхож д ен и е к и стине, ко то р о е Н иц­
ш е — З а р а т у с т р а х отел « о тм ен и ть» ради
«м огучи х и л л ю зи й ».
Д а, то л ьк о истина в ее бескон ечн ости
н еи зм ен н о зву ч и т в м елоди и « ж и зн и » и
не р е л я т и в и зи р у е т с я в три логи и . Н о,
вп рочем , за м е ч а е т М елихов, м ассо во м у
ч ел о в ек у н у ж н а не исти н а, а отпущ ение
грехов...

Е сл и
во с п о л ь зо в а ть ся
зн ам ен и ты м и
словам и М и х ай ло вско го о Д о с т о е в с к о м —
«ж есто ки й т а л а н т » , то М елихов — ж е с ­
токий та л ан т. О днако — ещ е один к он т­
р ас т-п ар а д о к с — тр и л о ги я
« Г о р б аты е
а т л а н т ы » , будучи п о вество ван и ем о к р а ­
хе н ад еж д , об о ди н очестве и н еп ри зн ан ности, об о тч у ж д ен н о сти сам ы х дорогих
и б л и зк и х л ю дей , не стан о ви тся п р о и зв е ­
ден и ем п есси м и сти ческ и м и о с т а в л я е т
п рям о-таки св етл о е в п е ч а тл ен и е . (С обст­
венно, п р ед ст ав л е н и е п ротивников п ост­
м о д е р н и зм а , что он я в л я е т собой не что
и ное, к а к сплош ной п есси м и зм и м ак аб р и ч ески е гнусности, — это просто н а ­
доевш ий м и ф .)
М елихов п ер е д а ет С а б у р о в у -с тар ш е м у
м ы сл ь , ко то р у ю , н есом н ен н о, и сам р а з ­
д е л я ет : «П есси м и ст — истинны й, а не
притворны й! — не способен что-либо
п р о и звести на свет: Ш о п е н гау эр , д о к а ­
зы в а я , что ж и зн ь есть зл о , н а в е р н я к а п о­
св и сты вал от у д о в о л ьс тв и я, н а с л а ж д а я с ь
силой и п о сл е д о ва те л ьн о ст ью своего ин­
те л л е к т а » .
Х м ел ьн о й во сто р г у тв ер ж д ен и я « ж и з­
ни» З а р а т у с т р о й есть а б со л ю т и зац и я И л ­
лю зии. А б со л ю ти зац и я И стин ы ве д е т к
го р азд о б о л е е п еч ал ь н о м у в згл я д у , но
го р азд о бо л ее ч е л о вечн о м у , ибо и сти н а
о с т а в л я е т в своей беск о н еч н о сти свобо­
ду
сом нений,
к о м п ром и ссов, свободу
тр аги ч еско го м и р о во сп р и яти я. Т ак гово­
рил С абуров. Т ак говори т и А л ек са н д р
М елихов, « тр аги ч ески й п о стм о д ер н и ст» .

Отклик

И. ФИЛЬШТИНСКИИ. МЫ ШАГАЕМ ПОД КОНВОЕМ. Рассказы из лагерной жизни. М., «Возвращение», 1994.
Так называемая лагерная тема — это очень
большая тема, где разместится сто таких
писателей, как Солженицын, пять таких пи­
сателей, как Л ев Толстой. И никому не б у ­
дет тесно.
В. Ш а л а м о в .
Эту книгу, написанную и звестн ы м востоковедом , л и ш ь ф о р м ал ь н о м ож но
сч и тать сборником р а с с к а зо в . Это ско р ее г а л е р е я лю бовно подобранны х психо­
л оги чески х этю дов, где часть н ео тдел и м а от ц елого и наоборот. Д л я пиш ущ его
на л а гер н ы е тем ы к р ай н е важ н о, во-первы х, со х р ан и ть собственную и н д и в и д у а л ь ­
ность и, во-вторы х, не д ать воли эм оц иям . К а ж е т с я , И. М. Ф и л ьш ти н ск о м у это
удал ось. Его естествен н о сть и ж и зн е р а д о с т н а я л ю б о зн а те л ь н о сть способны к о н ку ­
р и ровать к ак с ж есто ко й п о вество вател ьн о стью В а р л а м а Ш а л а м о в а , так и с и зя щ ­
ными оп и сан и ям и О л ега В о лкова, п ричем си стем а психологических оценок у Ф ильш тинского о тл и ч ается простотой и оригинальностью .
К аж д ы й и з к ласси ко в л агер н о й п р о зы по-своему р а с с м а т р и в а е т п р о бл ем у
взаи м о д ей стви я л а г е р я и личности. Ш а л ам о в , н ап р и м ер , сч и тает л а г е р ь сугубо
о три ц ател ьн ы м , н енуж ны м и вр едн ы м опы том , р ас тл ев аю щ и м всех; и з этого д е­
л ае т ся вы вод: л аг ер ь не д е л ае т ч е л о ве ка л у чш е, не во сп и ты вает и не за к а л я е т , он
ли ш ь п роб уж д ает звер и н о е чувство сам о со х р ан ен и я. В поним ании Ф ильш тинского
л агер ь т а к ж е я в л я е т с я безу сло вн о й патологией, однако зд ес ь ход р ас су ж д е н и й
несколько иной: «В л и ян и е л агер н о й ж и зн и на че л о ве к а не столь однозначно. По
моим наблю ден и ям , она его не п ортит и не у л у ч ш а ет, но беспощ адно в ы я в л я е т
зал о ж ен н ы е в нем ещ е на воле за д а тк и . Э к ст р ем ал ьн ы е си туац и и о бн аж аю т его
сущ ность, и зм ер яю т его м асш таб » . В этом — основа ф и л о со ф и и Ф ильш тинского:
в л агер е одни о стаю тся сам им и собой, други е ст ан о в я тся сам и м и собой. Т р етьего
не дано.
Один из прим еров такого « в ы я в л е н и я за д а тк о в » — в р а с с к а з е « П р е в р а щ е н и я » .
У ж ас в ы зы в а ет л а г е р н а я эво л ю ц и я м олодой ху до ж н и ц ы от хруп кого со зд ан ьи ц а,
полного воспом инаний о п р еж н ей ж и зн и и остро н у ж д аю щ е го с я в з а щ и т е ,— к шлюхе-бесконвойнице и, д а л ее , к гарн и зон н ой д ам е, ж е н е м ай о р а. М ораль: не л а г е р ь
д ел ае т чел о век а, но че л о ве к д е л а е т себя, п р и сп о саб л и вая сь к лагер ю . В прочем ,
д л я оп ред елен н ой к атего р и и ли ц д е л а е тс я и склю чение: «Т ю р ьм а и л а г е р ь дей ­
ствую т на н еустой ч и вы е н ат у р ы де м о р ал и зу ю щ е, особенно если чел о век п оп ад ает
в закл ю ч ен и е м олоды м , с ещ е не сл о ж и вш и м и ся у б еж д ен и ям и и эти ч ески м и н ор­
м ам и . Н егати вн ы й опы т л агер н о й ж и зн и ср еди воров, бандитов, убийц и н аси л ь­
ников чащ е всего сп особствует в ы р а б о тке при блатн ен н ой психологии и м о р ал и »
(р асск аз «Я н Р о ко то в » ).
К нига осн ован а на л и чн ы х н аб л ю ден и ях ав то р а. В ней, к а к у ж е говорилось,
собраны очерки , этю ды . И все ж е не п о ки дает ощ у щ ен и е, что Ф и льш ти н ски й по­
стоянно эк сп ер и м ен ти р у ет со своими п ер со н аж ам и . Он то с о зн ате л ьн о , то н е в о л ь ­
но уп о д о б л яется лю бо п ы тству ю щ ем у ж ю л ь ве р н о вск о м у у чен о м у , ко то р ы й , о к а­
завш и сь в м ал о и зу ч ен н о й среде, с р а зу в о о р у ж а е тс я сачком и лупой и ж а д н о соби­
р ает о бразц ы ф л о р ы и ф ау н ы . Э та р о л ь и с с л ед о в ат ел я н р ав и тся ав то р у и вполне
осознана и м : «П о ск о л ьк у м ен я, зе к а , она чел о веко м не чи сл и л а, я сч и тал себя
вправе, в свою очер ед ь, см о тр еть на нее гл аза м и ес те ств о и сп ы т ате л я и и зу ч ать
к ак "о со б ы й вид со ветско-лагерн ой лю дской п ороды » (« Л а г е р н а я М ессал и н а» );
«К огда м ой ее?£ £тво и сп ы тател ьски й и н тер ес к этой п аре бы л и сч ерп ан и пиквикск а я л ю б о зн ател ьн о ст ь у д о в л етв о р ен а, я п ер е ст ал с ними о б щ а ть ся» (« В ст р еч а» )
и так дал ее. З д ес ь н ет р у д н о за м е ти ть , что и в личности ав то р а л а г е р ь « бесп о щ ад­
но вы яви л» (вернее, у с и л и л ) и зн ач аль н о за л о ж ен н у ю чер ту , которую сам он и м е­
н ует пред ел ьн о точно и к р атк о : «М ое н еи збы вн о е л ю боп ы тство».
У м ел ое п ереп л етен и е см еш ного и сер ьезн о го в п розе Ф и льш ти н ского р о ж д ае т
теп лое чувство вн утр ен н ей со п ри частн ости п р о и сх о д ящ ем у . И ногда п ер ех о д от
обы денного к к ом и ч еско м у с о в ер ш а етс я вн езап н о д л я ч и т ат ел я — с пом ощ ью един­
ственного к он трастн ого ш тр и х а, п о дч ер ки ваю щ его м а р а зм л агер н о го бы тия. В р а с ­
ск а зе « С т ар ы й и н тел ли ген т» , н ап р и м ер , таки м ш трихом стан о ви тся ф р а з а Войни лови ча: «Ф и л ьш ти н ск и й , с кем вы там к о к е тн и ч а ет е?» , п р е р в а в ш а я слиш ком

чувствен н ы й ди ал о г а в то р а с бригадой ж ен щ и н -зак лю ч ен н ы х : « Р е п л и к а Войнилови ча в ы р в ал а нас и з м и р а патологического и ф ан тасти ч еск о го , ч е р ез этот б е зу д е р ж ­
ны й см ех м ы ощ ути ли к ата р си с и н а в р е м я вер н у л и себе облик н о р м ал ьн ы х и сво­
бодны х лю дей ». С л у ч ае тся , что вы зы ваю т у л ы б к у некоторы е ф и л о л о ги ч ески е
н аблю ден и я автора: «В тр о л л ей б у се как ая-то ж ен щ и н а говорит мне: « П ер е д а й те,
п о ж ал у й ста, на б и л е т » ,— и хо тя э т а ф о р м у л а сти ли сти ч ески не б езу п р ечн а, я с
благодарн остью спеш у вы п олн и ть п росьбу» («Это горькое слово « св о бо д а» » ).
Н еож и дан н о в р а с с к а з а х Ф ильш тинского и то, что зд ес ь п рак ти ч ески нет веч­
ной в р а ж д ы двух к ас т — «поли ти чески х» и « б л атн ы х » . То есть в р а ж д а , ко н еч­
но ж е, есть, но о ст ае тся к а к бы за кадром . А вто р у одинаково и н тер есн ы все лю ди,
тем более что подлецов достаточно к ак среди уголовников, так и среди отб ы ваю ­
щ их срок по « п я ть д е ся т восьм ой». В р а с с к а зе «П р о ти во сто ян и е» о писана д р а м а ­
ти ч еск ая си туац и я, с л о ж и в ш ая ся в б а р ак е после победы «политических» и вы се­
л ен и я «бл атн ы х»: борьб а л и д ер о в за вл а сть (м ы видим, к ак вож ди «п оли ти чески х»
сравн и тел ьн о бы стро п р ев р ащ а ю тся в « автори тетов» уголовного о б р а зц а ), и зб и е­
ние сту кач ей по м ето д у уголовников, н ац и о н а л ьн а я р о зн ь и т. д., и т. п. Все к ак
в лю бом «норм ал ьн о м » человеческом к о лл екти ве...
Л а ге р ь дл я ав то р а — это к р о ш ечн ая м од’е л ь и звр ащ ен н о го социального
устрой ств а. Л а ге р ь и общ ество, его породивш ее, н ер а зд ел и м ы , в за и м о с в я зан ы ,
и Ф и л ы н ти н ски й постоянно п о дч ер ки вает эту св я зь . Т ам , за л агер н о й оградой,
н аход и тся другой л а ге р ь , обнесенны й колю чей п роволокой го су д ар ствен н о й гр ан и ­
цы . О свободиться — зн ачи т просто перейти и з одного л а г е р я в другой , где лю ди
точно так ж е д ел я тс я на у головн ы х и п олитических, на за кл ю ч ен н ы х и конвоиров.
В от о тк уд а н азв ан и е книги, н ач и н аю щ ееся с со б и рательн ого « м ы » .
Валерий ВОЛКОВ

О

Читайте в следующем номере:
ЕВГЕНИЙ ДОЛМАТОВСКИЙ
О Ч ЕВИ А ЕЦ
ПИСАТЕЛИ НА ВОЙНЕ
«Ц ерем ония капитуляции н ачалась р овн о в полночь. В за л
вош ли м арш ал Г еоргий Ж у к о в , ген ер а л К а р л Спаатс, м арш ал
авиации Артур Т еддер, ген ер а л Делатр д е Тассиньи. К о р р ес­
понденты перешептываются: они уже прослы ш али, что д е Т ас­
синьи первоначально не числился среди приним аю щ их капи­
туляцию, но м арш ал Ж у к о в п ри гл аси л и его. Н е знаю , так
ли бы ло...
В вел и В и л ьгел ьм а Кейтеля и его дел егац и ю . Они сидели
сл ева за излом ом стола, рассел и сь прочно, основательно, но
м арш ал Ж у к о в р езк о подн ял их, не гл я д я в их сторону, и у к а ­
за л пальцем :
З д е с ь вы подпищете акт о безоговорочн ой капитуляции
Германии.
Кейтель отрывается от стула, шагает к столику, вставляет
под б р о вь м онокль. С воим м арш альским ж езлом или к а ва л е ­
рийским стеком (я так и не вы яснил, что это за предмет, како­
во его назначение) он производит какое-то упраж нение и
м едленно читает тексты, все идентичные экзем пляры , словно
сверяя, насколько они точны и соответствуют один д р уго м у:
«Действуя от имени герм ан ского вер х о вн о го ком андования,
соглаш аем ся на безоговороч н ую капитуляцию всех наш их
вооруж енны х сил на суш е, на м оре и в во зд ух е» .
П одп исав акт, Кейтель, встав в картинную п озу, ещ е р а з
о гл я д ел ся и приподнял свой ж езл. Он вер н ул ся на место, его
сменили и поставили свои подписи по очереди члены герм ан ­
ской дел егац и и
ген ерал -адм и рал Ф р и д еб ур г и ген ер а л -п о л ­
ковник Штумпф. П ер ед тем к а к вернуться на место, они к л а ­
нялись. Н о на стульях, доставленных сю да из им перской кан­
целярии, им сидеть д о л го не приш лось. Это продолж алось
лиш ь несколько минут. П ервы м расп и сался м арш ал Ж у к о в,
затем м арш ал авиации Т еддер, ген ералы Спаатс и де Тассиньи.
Ж у к о в с презрительной интонацией произносит:
Н ем ецкая д ел егац и я может быть свободн а...
Вот и все. С ою зники обмениваются рукопожатиями. К а р ­
мен снимает. Сим онов обнимает м еня за плечи, прижимается
щекой к м оей щеке. Шепчет: «Вот « Ж д и м еня» и устарело!»
М ы смеемся.
—

—

—

Индекс 73293

4000 руб.

«О кт ябрь»— 1995

Марк АЛДАНОВ. Бред. Р о м а н .
Юрий АЙХЕНВАЛЬД. Д он Кихот на русской почве. К н и г а э с с е .
Александр БОРОДЫНЯ. Гонщик. Р о м а н .
Юрий БУНДА. Желтый дом. П о в е с т ь .
Борис ВАСИЛЬЕВ. Новая повесть.
Эли ВИЗЕЛЬ. Город Удачи. Р о м а н .
Игорь ВОЛГИН. «В виду безмолвного потомства...». Достоевский и ги­
бель русского императорского дома. Окончание.
А. И. ДЕНИКИН. Очерки русской смуты. Окончание.
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ. Очевидец. Писатели на войне.
Вяч. Вс. ИВАНОВ. Воспоминания о Борисе Пастернаке.
Бахыт КЕНЖЕЕВ. Письма к Господу Богу. Р о м а н .
Юрий НАГИБИН. Всполошный звон. Главы из книги о Москве.
А. НАЙМ АН. Славный конец бесславного поколения. Книга рассказов.
Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ. «Д икие животные» и другие сказки.
Михаил ПРИШ ВИН. Дневники. Конец 30-х годов.
Евгений ПЕРЕМЫШЛЕВ. Сентиментальное путешествие. П о в е с т ь .
Михаил РОЩИН. Блок 1993— 1994.
Жан-Поль САРТР. Возмужание. Р о м а н (на русском языке публи­
куется впервые).
„
Стихи Б. АХМАДУЛИНОЙ, О. БЕШЕНКОВСКОИ, С. ГАНДЛЕВСКО­
ГО, Б. КЕНЖЕЕВА, В. КРИВУЛИНА, Л. ЛОСЕВА, Ю. МОРИЦ,
И. ПОМЕРАНЦЕВА, В. СОСНОРЫ.
Из

литературного наследия Н. ГЛ А ДК О ВА , Н. ЗАБО ЛО Ц КО ГО ,
Ю. ОЛЕШ И.
Серия статей экспертов Центра экономических и политических исследо­

ваний (ЭПИцентра) — Г. ЯВЛИНСКОГО, Т. ЯРЫГИНОЙ, А. МИ­
ХАЙЛОВА, С. ИВАНЕНКО — о проблемах реформируемой России.
«Ж изнь в искусстве»: размышления, воспоминания, дневники Р. БЫКО­
ВА, Евг. ГАБРИЛОВИЧА, В. ЛИВАНОВА, В. МЕРЕЖКО, С. ЮР­
СКОГО.
Критические статьи Д. БАКА, М. ГАСПАРОВА, Е. ИВАНИЦКОЙ,
К. КОБРИНА, Е. ПЕРЕМЫШЛЕВА, Л. САРАСКИНОЙ, А. ЭТКИНДА.

Для журнала работают:
М. АРДОВ, В. МАКАНИН, Р. КИРЕЕВ, В. ПОПОВ, В. ТОКАРЕВА,
Л. УЛИЦКАЯ, А. ЭППЕЛЬ.

Следите за наш ей реклам ой!

ISSN 0132-0637. Октябрь. 1995. № 4. 1— 192.

До конца года предполагаем опубликовать: