Т&2,




Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная Библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Русскіе писатели:
Аксаковъ, С. Т., подъ редакціей А. Г. Горнфелвда;
Андреевъ, Л. Н., со вступительной статьей проф. И. А. Рейснера\
Ан—скій, С. А., подъ наблюденіемъ автора;
Амфитеатровъ, А. В., подъ наблюденіемъ автора;
Айзманъ, Д. Я., подъ наблюденіемъ автора;
Гоголь, Н. В., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Добролюбовъ, Н. А., подъ редакціей В. II. Кранихфельда;
Достоевскій, Ѳ. М., съ многочнел. приложеніями;
ЗлатовратскіЛ, Н. Н., подъ наблюденіемъ автора;
Кольцовъ, А. В., подъ редакціей Арс. Не. Введенскаго;
Крыловъ, И. А., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Лазаревскій, Б. А., подъ наблюденіемъ автора;
Левитовъ, А. И., со вступ. статьей А. А. Измайлова;
Лермонтовъ, М. ІО., подъ ред. Арс. Цн. Введенскаго;
Максимовъ, С. В., со вступ. статьей П. В. Пыкова;
Мачтетъ, Г. А., подъ редакціей Д. И. Силвчевскаго;
Муйжель, В. В., подъ наблюденіемъ автора;
Невѣжинъ, П. М., подъ наблюденіемъ автора;
Никитинъ, И. С., подъ ред. А. Г. Фомина, со вступительной статьей
Ю. И. АйхенваЛчОа;
Немировичъ-Данченко, Вас. И., подъ наблюденіемъ автора;
Олигеръ, Н. Ф., подъ наблюденіемъ автора;
Осиповичъ, Н. М., подъ наблюденіемъ автора;
Островскій, А. Н., подъ ред. М. И. Писарева;
Помяловскій, Н. Г., съ біограф. очеркомъ Я. А. Благовѣщенскаго;
Потѣхинъ, А. А., подъ наблюденіемъ автора;
Пушкинъ, А. С., подъ редакціей Я. О. Морозова и В. В. Каллаша;
Соловьевъ, Н. Я., съ портретомъ автора;
Танъ, В. Г., подъ наблюденіемъ автора:
Толстой, Л. Н., подъ редакціей А. Л. Хирьякова;
Шапиръ, Ольга, подъ наблюденіемъ автора.
С.-Петербургъ.
Тнпо-лнтографія Акціон. О-ва .Самообразованіе*,
Забалканскій просп., д. № 75.
II--	•
- И 268
^//Собраніе сочиненій
А. В. АМФИТЕАТРОВА.
Томъ двадцать второй.
Властители думъ.
[<91Ц]
С.-Петербургъ.
Типо-литографія Акціон. О-ва .Самообразованіе*,
Забалканскій просп., д. № 75.
2007085070
Бумага безъ примѣси древесной массы.
Гмударсівслыам'
ШЛИ (А
СССи |
ЕЮ. 0. лиіій і
Содержаніе.
Стр.
Л. Н. Толстой................................. 3
„Дворянинъ" Достоевскій...................... 95
Максимъ Горькій..................*	. . . .	119
Ибсенъ...................................... 227
Юліушъ Словацкій............................ 271
Степнякъ......................•............. 311
Н. С. Лѣсковъ............................... 327
Памяти Болеслава Пруса...................... 347
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.

Л. Н. Толстой.
А. В Амфитеатровъ XXII.

I.
Лѣтъ пятнадцать тому назадъ, въ Москвѣ,
сидѣли мы втроемъ за завтракомъ — Потапенко,
Сергѣенко и я. Разговоръ шелъ — ужъ не
помню сейчасъ, о чьемъ именно — визитѣ въ
Ясную Поляну къ Л. Н. Толстому, находившемуся
тогда въ зенитѣ славы своей, въ самомъ напря-
женномъ расцвѣтѣ своего религіознаго и соціальнаго
обаянія.
— Что мнѣ трудно представить себѣ, — сказалъ
Потапенко, — это какъ всѣ сіи любопытствующіе
господа не боятся ѣхать къ Толстому? Я бы не
могъ... У меня къ нему — прямо-таки физическій
страхъ, какъ къ какому-нибудь миѳологическому су-
ществу... Я никогда не видалъ Толстого, но, когда
думаю о немъ, мнѣ кажется, что у него должна быть
вотъ этакая голова...
И романистъ описалъ огромный кругъ обѣими
руками.
Однажды я читалъ сказку Уэльса о жителяхъ
луны, развивающихъ въ себѣ, будто бы, величайшую
работоспособность только той именно части тѣла,
которая необходима для труда, предопредѣленнаго
имъ рожденіемъ въ томъ или иномъ общественномъ
состояніи. Поэтому, правитель луны — какъ глав-
ный мыслительный центръ ея населенія предста-
1*
4
Властители думъ.
вляетъ собою чистый интеллектъ: колоссальный моз-
говой аппаратъ, живую машину неутомимо восприни-
мающей и производящей логической мысли. И мнѣ
казалось, что я читаю о головѣ Льва Толстого —
о головѣ, какъ представлялась она Потапенкѣ, вели-
чиною въ десять человѣческихъ головъ, предназна-
ченной быть складомъ десяти благороднѣйшихъ и мо-
гущественнѣйшихъ человѣческихъ мозговъ.
Въ 1882 году Л. Н. Толстой написалъ большую
статью о вредѣ денегъ. Пригласилъ прослушать ее
извѣстнаго политико-эконома А. И. Чупрова, финан-
систа Янжула и, кажется, Каблукова. Ученые выслу-
шали трудъ Л. Н. Толстого и въ восторгъ не
пришли.
— Вамъ не нравится? — спросилъ нѣсколько за-
дѣтый авторъ.
— Нѣтъ, очень нравится. Вы написали блестя-
щій рефератъ. Но зачѣмъ вы его писали? Старая
пѣсня...
— Кто же это говорилъ раньше меня? — уже
вспыхнулъ Толстой: онъ былъ вообще не изъ терпѣ-
ливыхъ къ противорѣчіямъ.
— Какъ кто? — удивился Чупровъ, — но вы
же дословно повторяете и теорію, и мотивировку шко-
лы физіократовъ...
— Физіократы?..
— Да, послѣдній порогъ экономической науки
предъ Адамомъ Смитомъ...
— Надо будеть прочитать,проворчалъ Тол-
стой, очень недовольный.
А профессора ушли и въ недоумѣніи, и въ вос-
торгѣ.
— Пойми же ты, — разсказывалъ мнѣ Чупровъ,—
что за удивительная способность мысли, что за сила
Л. Н. Толстой.
5
природная живетъ въ мозгу этого человѣка. Своимъ
умомъ, въ одиночку, не имѣя понятія объ экономи-
ческой наукѣ, продѣлать всю ея эволюцію до ХѴІП
вѣка и подвести ей именно тотъ итогъ, который
былъ тогда исторически подведенъ... это неслыханно!
это сверхъестественная голова! это единственный,
чудовищный феноменъ!
Во Львѣ Толстомъ мы имѣемъ совершенно исклю
читальный, быть можетъ, единственный примѣрь
культурнаго развитія внѣ общей культуры вѣка, со-
ціальнаго мышленія, выношеннаго въ самобытномъ
особнячествѣ, отрѣзанномъ отъ традицій, условій и
атмосферы соціальной современности. Геній гордый,
одинокій, устремленный взоромъ внутрь себя, онъ —
на лѣстницѣ познанія — никогда не чувствовалъ мысль
свою изящною дамою, которая, чтобы легко идти
вверхъ, должна опираться на чыо-либо чужую лю-
безную руку. Мысль Толстого, въ обычной ей оде-
ждѣ неуклюжаго, часто будто умышленно неряш-
ливаго слова, упрямо и почти съ досадою оттал-
киваетъ всякую постороннюю помощь и, тяжело сту-
пая крѣпкими, увѣренными ногами, поднимается —
съ громадными опозданіями, но и на громадныя же
высоты, гдѣ ее, какъ равную, если не по .результа-
тамъ, то по силѣ творчества, принимаютъ тѣни Спи-
нозы, Руссо, Канта, Шопенгауэра и древняго Соло-
мона. Толстой — человѣкъ образованія поздняго и
недовѣрчиваго. Съ самыхъ раннихъ лѣтъ въ немъ
чувствовалась та типически русская черта, надъ ко-
торою такъ зло подсмѣивался литературный анти-
подъ Толстого, западникъ Тургеневъ: „дайте рус-
скому школьнику карту звѣзднаго неба, и назавтра
онъ возвратитъ вамъ ее исправленною". Въ сред-
нихъ годахъ своихъ Толстой — не менѣе типическій
6
Властители думъ.
Никитушка Рахметовъ, „вникающій въ точку", иска-
тель корней знанія, общества, религіи, красоты, но
Рахметовъ исполинской могучести, Святогоровыхъ
размѣровъ. Если бы этотъ гигантскій логическій
механизмъ обратилъ свою работу въ область поло-
жительной науки, мы имѣли бы новаго Ньютона или
Дарвина. Но Толстому всегда была дорога мистиче-
ская подкладка въ каждой дѣйствительности. Самъ —
наилучшее и наиполнѣйшее воплощеніе механической
гармоніи въ человѣкѣ, — онъ, по правилу о контра-
стахъ, съ нескрываемою брезгливостью подчиняется
желѣзнымъ законамъ матеріи и бунтуетъ противъ
нихъ при каждой возможности, въ каждомъ темномъ
Мѣстѣ, въ каждой слабой бреши естествознанія.
Вспомните „Крейцерову Сонату", вспомните бѣше-
ную атаку Льва Толстого противъ ученія о микро-
организмахъ, его ненависть къ прикладному естество-
вѣдѣнію — къ медицинѣ. Въ своей трагикомиче-
ской злобѣ къ „лейкоцитамъ", онъ — будто родной
братъ Мити Карамазова, который настолько возне-
навидѣлъ широкою душою своею желѣзный строй и
повелительное господство физіологическихъ законовъ,
что имя великаго Клода Бернара обратилъ въ руга-
тельство и обзывалъ „Бернарами" жуликовъ, въ родѣ
Ракитина, и шарлатановъ, какъ Ѳетюковичъ. Голова,
рожденная для позитивнаго метода, капризно откло-
нилась на апріорные этическіе пути. На нихъ она
показала намъ чудеса мыслительной гимнастики и,
такъ какъ не могла избыть изъ себя природный ин-
стинктъ наблюдать правдиво и прямолинейно, то по-
путно внесла въ общество бурю рѣзко добросовѣст-
ныхъ и благодѣтельно разрушительныхъ отрицаній.
Но кончила все-таки тѣмъ, что ушла отъ дѣйстви-
тельности въ отвлеченіе и замкнулась въ одиноче-
Л. Н. Толстой.
7
ствѣ, отчужденномъ отъ кипучаго міра, съ гордыми
увѣренностями въ своемъ родствѣ вѣчному абсолюту
и съ снисходительнымъ презрѣніемъ къ временному
и преходящему человѣческому круговороту. Старость
Толстого — печальное затворничество отъ наглядно-
стей жизни, унылое торжество замкнутыхъ теорети-
ческихъ построеній надъ живою практическою оче-
видностью, воображенія по конспектамъ апріорной
логики надъ непосредственно опытнымъ познаніемъ.
Вокругъ Толстого выросло и, отчасти, даже на почвѣ
его отрицаній, развилось русское освободительное
движеніе. Но, въ развитіи своемъ, оно вышло далеко
за орбиту толстовской мысли, и — мы видѣли —
Толстой не понялъ его, остался позади его, а когда
сталъ о немъ говорить и писать, то оказалось, что
онъ освободительнаго движенія даже и не знаетъ.
Брошюры, обращенныя Львомъ Толстымъ къ лите-
раторамъ, рабочимъ и т. д., свидѣтельствуютъ наив-
ностями своими о полномъ невѣдѣніи великимъ пи-
сателемъ группъ, которымъ онъ предлагаетъ свое
учительство, о полномъ пренебреженіи къ ихъ исторіи,
о безсильной попыткѣ рѣшать соціальные вопросы
самовластіемъ апріорныхъ силлогизмовъ, изъ воздуха
построенныхъ и... въ воздухъ же — безъ вывода —
возвращающихся. И это не случайность. Такъ всегда
было съ Толстымъ въ „политикѣ*. Извѣстный эмиг-
рантъ И. И. Мейснеръ передалъ мнѣ рукопись вось-
мидесятыхъ годовъ, содержащую политическую бе-
сѣду съ Толстымъ и его единомышленникомъ по
опрощенію — Фонштейномъ, ушедшимъ въ „непро-
тивленіе злу* изъ террористовъ. Толстой дышалъ
тогда такимъ же недоброжелательствомъ къ консти-
туціонализму, какъ къ теперешнему движенію. Ле-
винъ, аИег е^о Толстого, ненавидѣлъ и презиралъ ту
8
Властители думъ.
невинную оппозицію, что въ семидесятыхъ годахъ
выражалась словомъ „земство*. А въ шестидесятыхъ
годахъ Толстой, задумавъ романъ „Декабристы*, на-
чалъ его нестерпимо ѣдкимъ памфлетомъ на либе-
ральное теченіе пятидесятыхъ годовъ, подготовившее
реформы Александра II. Да и самого декабриста-то,
Петра Лабазова, Толстой написалъ довольно-таки
комическимъ старичкомъ.
Я сказалъ выше, что образованіе Льва Толстого
было позднее и недовѣрчивое. Чуждый общительно-
сти въ знаніи, онъ не принималъ на вѣру, я думаю,
даже таблицы умноженія, даже геометрическихъ аксі-
омъ. То, до чего онъ не добрался собственнымъ
изученіемъ, оставалось для него не существующимъ —
до тѣхъ поръ, покуда не заставляли его добраться
случай или естественное теченіе развитія. Поэтому,
умственная жизнь Толстого была необыкновенно бо-
гата вторичными открытіями разнообразнѣйшихъ Аме-
рикъ, въ родѣ разсказаннаго выше случая съ физіо-
кратами. Извѣстно изъ переписки съ Фетомъ, какъ
Толстой, выучившись уже на четвертомъ десяткѣ
лѣтъ греческому языку, открылъ Гомера и очень
удивлялся, что такой замѣчательный поэтъ „никому
неизвѣстенъ*!.. Если хотите, въ этихъ уклоненіяхъ
отъ общепринятыхъ истинъ и въ жаждѣ каждую изъ
нихъ сперва ощупать пальцемъ Ѳомы Невѣрнаго,
Толстой, въ огромномъ и красивомъ масштабѣ, от-
разилъ тотъ же подозрительный скептицизмъ, кото-
рый такъ типически свойственъ большинству рус-
скихъ самоучекъ, вѣчно страдающихъ опасеніемъ, не
влетѣть бы, по хитрости и зависти насмѣшливыхъ
„образованныхъ*, въ обманное знаніе, вмѣсто насто-
ящаго, не сдѣлаться бы жертвою злой шутки и не
получить бы камень вмѣсто хлѣба и змѣю вмѣсто
Л. Н. Толстой.
9
рыбы. Толстой очень не любилъ „Фауста* Гете, но
тамъ есть сатирическая сцена, которая должна была
бы прійтись ему по душѣ: это когда Мефистофель, пе-
реодѣтый въ профессорскую мантію, дурачитъ наив-
наго, восторженнаго, довѣрчиваго новичка студента
шарлатанскими внушеніями дьявольски пошлаго ехид-
ства. Толстой, титанъ геніальнаго самолюбія, ни за
какія блага и могущества въ жизни не согласился бы
очутиться въ положеніи одураченнаго ученика. И по-
тому во всѣ періоды своей мыслительной дѣятельно-
сти, когда навстрѣчу ему попадался авторитетъ въ
докторской мантіи, Толстой, прежде всего, безъ це-
ремоніи поднималъ ея подолъ, чтобы посмотрѣть, не
вертится ли подъ нею хвостъ насмѣшливаго обман-
щика-чорта. Общеніе съ Владимиромъ Соловьевымъ,
въ двойственной натурѣ котораго дьявольскій эле-
ментъ насмѣшливой діалектики занималъ мѣсто, если
не первенствующее, то и не послѣднее, должно было
особенно усилить и развить эту болѣзненную осто-
рожность. Между ними происходили ужасные споры,
доводившіе вспыльчиваго Толстого чуть не до исте-
рическихъ припадковъ. Онъ убѣгалъ отъ своего про-
тивника, какъ бѣшеный, инстинктивно чувствуя свою
принципіальную правоту, но безсильный разбить ею
неуловимо скользкаго діалектика. А Соловьевъ оста-
вался на полѣ сраженія, какъ скептическій побѣди-
тель, не вѣрящій въ свою побѣду и не знающій, за-
чѣмъ, собственно, онъ ее одержалъ.
Какъ бы то ни было, упорная познавательная воля
и неслыханно мощныя воспринимательныя способно-
сти ума-гиганта, въ содѣйствіи съ долгими годами
бодрой старости, сдѣлали то, что въ лицѣ Льва Тол-
стого, — даже при тѣхъ добровольныхъ тормазахъ
автодидактизма, которые онъ самъ себѣ упорно ста-
10
Властители думъ.
вилъ, — современный міръ, наконецъ, увидѣлъ одного
изъ самыхъ образованныхъ и начитанныхъ своихъ лю-
дей. При томъ, колоссальная память Толстого владѣла
своими благопріобрѣтенными сокровищами съ пора-
зительною свободою, ловкостью и мѣткостью. По-
слѣднія публицистическія и философскія сочиненія
Л. Н. Толстого рѣзко разнятся отъ первыхъ, лѣтъ
за 25—30 тому назадъ, одною характерною осо-
бенностью письма. Прежде у Толстого почти не бы-
вало цитатъ, — шло сплошь логическое разсужденіе
отъ себя. Наоборотъ, иныя позднѣйшія его произве-
денія — сплошная цитата (напримѣръ, объ японской
войнѣ), свои же слова — либо острова въ морѣ ссылокъ,
либо — внѣшняя, чисто механическая связь и ком-
ментарій послѣднихъ. Обозначаетъ ли это, однако,
что Толстой, на старости лѣтъ, усталъ мыслить самъ и
долженъ былъ просить взаймы чужого ума и авторитета?
Конечно, нѣтъ. Въ томъ-то и дѣло, что цитата ци-
татѣ рознь, и въ ссылкахъ и примѣрахъ Толстого
вамъ никогда даже въ голову не приходитъ искать
обычнаго авторскаго бѣгства подъ сѣнь ірзе біхіі.
Такихъ ірзе, — авторитетовъ больше своего личнаго
убѣжденія, — Толстой не знаетъ. Онъ всегда и
самъ чувствуетъ, и даетъ себя знать читателю выше
автора, котораго онъ цитируетъ. Его цитата —
почетное отличіе уму, съ которымъ онъ удо-
стоилъ признать свое общее внутреннее родство
или частное согласіе. Обычная психологія цита-
торовъ:
— Ты видишь, читатель, что я не самъ по себѣ
дерзаю, но лишь ученически повторяю мысль вели-
каго Руссо, Шопенгауэра, Канта и т. п.
Психологія цитатъ Льва Толстого:
— Моя мысль вѣчна, какъ міръ, и вокругъ нея
Л. Н. Толстой.
11
бродили уже Руссо, Шопенгауэръ, Кантъ, но лишь я
ея законный хозяинъ и формуляторъ.
И онъ, такъ сказать, дѣлаетъ честь Руссо, Шопен-
гауэру, Канту и т. п., заставляя ихъ говорить за себя,
подобно тому, какъ во Франціи ординарный профес-
соръ, сдѣлавъ аудиторіи основную экспозицію пред-
мета, развивать ее благосклонно поручаетъ, въ своемъ
присутствіи, приватъ-доценту, въ знаніяхъ и напра-
вленіи котораго онъ увѣренъ, какъ въ своихъ соб-
ственныхъ.
Параллельно съ Толстымъ мнѣ пришлось изучать
произведенія другого, знаменитаго начитанностью и
усердіемъ къ цитатамъ, автора русскаго — Побѣдо-
носцева. Вотъ — какъ цитаторъ — полная противо-
положность Толстому. Въ цитатахъ Побѣдоносцева
всегда звучитъ одна и та же мертвая нота приказ-
наго крюка, не чувствующаго за собою никакого
нравственнаго кредита:
— Такъ какъ вы мнѣ, все равно, не повѣрите,
то—вотъ вамъ архивная справка изъ Бэкона Веру-
ламскаго, отношеніе отъ Эмерсона, особое мнѣніе
Карлейля.
Подобно древне-рускому богатырю, полюющему
въ степи, Толстой не терпитъ „встрѣчниковъ*. Если
онь спотыкается объ авторитетъ, котораго давность
и вліяніе не подчиняются ему по первому же натиску,
онъ вступаетъ съ этимъ встрѣчникомъ въ оже-
сточенный поединокъ. Сознавая себя человѣкомъ не
эпохи, но вѣчности, Толстой, въ поединкахъ своихъ,
такъ же страстно дерется съ мертвецами, десятки и
сотни лѣтъ лежащими въ могилахъ, какъ сражался
бы съ живыми врагами. Парадоксально свирѣпая
статья о Шекспирѣ — еще у всѣхъ въ памяти.
У Толстого — органическая ненависть ко всякому
12
Властители думъ.
сотворенію кумира. Въ области мысли и изящ-
наго творчества онъ любитъ развѣнчивать великія
обожаемыя имена, разбивать традиціонныя репу-
таціи: Пушкина, Шекспира, Гете. Въ исторіи —
онъ, полный антиподъ Карлейля, усердно сдираетъ
съ плечъ стародавнихъ призраковъ геройскіе мунди-
ры. Его Наполеонъ — самодовольное ничтожество, Ку-
тузовъ — щепка, счастливо плывшая по теченію, де-
кабристовъ онъ началъ писать въ такомъ глумливомъ
тонѣ, что самъ не рѣшился продолжать, а, говоря о
Петрѣ Великомъ, котораго онъ весьма не долюбли-
валъ, никогда не забываетъ отмѣтить, что Петръ
неистово пилъ вино и болѣлъ сифилисомъ. И объ
этомъ послѣднемъ — всегда съ такимъ брезгливымъ
отвращеніемъ, точно Петръ живъ, и Толстому каж-
дый день приходится пить съ нимъ изъ одного ста-
кана. Свой поворотъ къ религіи Толстой ознамено-
валъ пламеннымъ иконоборчествомъ. Какъ москвичъ,
онъ, естественно, сосредоточилъ этотъ порывъ свой
на знаменитой мѣстной святынѣ — Иверской Божьей
Матери. Обь этой иконѣ онъ не умЬлъ ни говорить,
ни писать спокойно, такъ что однажды вызвалъ
со стороны Владимира Соловьева ироническое за-
мѣчаніе:
— Право, Левъ Николаевичъ, можно подумать
что у васъ съ нею — какія-то личности!
Но, въ равной мѣрѣ, страстною ненавистью испол-
няетъ Толстого мысль и объ языческомъ противовѣсѣ
Дѣвѣ Маріи: „Венера Милосская, — восклицаетъ
онъ, — возбуждаетъ только законное отвращеніе пе-
редъ наготой, передъ наглостью разврата — стыдомъ
женщины*. Эту сентенцію свою Толстой произнесъ
отъ имени „народа*. Однако, русская литература об-
ладаетъ сужденіемъ о той же Венерѣ Милосской,
Л. Н. Толстой.
13
высказаннымъ устами демократическаго писателя, въ
вопросахъ народной жизни и психологіи гораздо бо-
лѣе компетентнаго, чѣмъ Левъ Толстой, потому что
онъ былъ самъ „народъ4* съ головы до пятокъ, и не
было на Руси слова, болѣе пропитаннаго любовью
къ народу, духа, болѣе общаго съ народнымъ умомъ-
трудомъ и страданіемъ. Я говорю о Глѣбѣ Успен-
скомъ. Его знаменитый очеркъ „Выпрямила* — быть
можетъ, самый восторженный, глубокій, мощный и
искренній гимнъ, какой только слышала въ честь
свою Венера Милосская съ тѣхъ поръ, какъ призы-
вали на помощь себѣ имя ея усталыя надъ нивами
жницы и потные отъ труда виноградарй античной
Эллады. И мы знаемъ, что Глѣбь Успенскій—„самъ
народъ“ — увидалъ въ Венерѣ Милосской совсѣмъ не
пороки, которыми отъ имени народа клеймитъ ее
Толстой, но желанный идеалъ свободной женщины,
выработанный здоровымъ трудомъ, вольнымъ, сы-
тымъ и цѣлесообразнымъ.
Правда, что Толстой не любитъ этого женскаго
идеала, хотя, въ юности, однажды и самъ преклонил-
ся предъ нимъ, создавъ въ „ Казакахъ“ образъ Марь-
яны, тоже способный выпрямить искривленнаго и за-
кисшаго человѣка не хуже Венеры Милосской. Из-
любленная женщина Толстого—покорная жена и мать,
поставившая между своимъ зрѣніемъ и внѣшнимъ
міромъ призмы дѣтскаго и супружескаго благополу-
чія. Идеализаторъ Наташи Ростовой и Китти Леви-
ной, суровый судья Анны Карениной и Позднышевой,
Левъ Толстой остался вѣренъ себѣ, когда, на старо-
сти лѣтъ, написалъ горячую статью противъ Антона
Чехова за его уныло-сатирическую „Душечку*. Въ
маленькой статьѣ своей Толстой, не обинуясь, гово-
рить, что сатира Чехова обращается на самого ав
14
Властители думъ.
тора, что Чеховъ не уразумѣлъ, надъ чѣмъ онъ по-
смѣялся, что трагикомическое приспособленіе „Ду-
шечки* послѣдовательно къ тремъ разношерстнымъ
мужьямъ ея есть признакъ женской натуры, великой
и почтенной, ибо въ томъ-то и заключается истин-
ное назначеніе женщины, чтобы изгибами своей личной
воли устраивать удобную, счастливую семью. Впрочемъ,
у Толстого есть своя „Душечка*, — только, къ сожа-
лѣнію, не обрѣтшая семьи: „пустоцвѣтъ* Соня въ
„Войнѣ и мирѣ*.
Въ великой идейной лабораторіи XVIII вѣка ярко
выразились два теченія, главами и выразителями ко-
торыхъ явились, — по издавна установленной, обще-
принятой и уже азбучной нынѣ классификаціи—Воль-
теръ и Руссо: движеніе интеллигентнаго либерализма
и движеніе уравнительнаго распредѣленія благъ. От-
личительнымъ признакомъ перваго была глубокая вѣ-
ра въ совершенствующую силу цивилизаціи, освобо-
жденной отъ теократическихъ путъ и черезъ панте-
измъ, деизмъ и раціонализмъ устремившейся въ
XIX вѣкѣ къ путямъ міровоззрѣнія матеріалистиче-
скаго. Отличительнымъ признакомъ второго — не ме-
нѣе глубокое сомнѣніе въ томъ, что есть истинная
цивилизація, рѣзкая критика всего, что за цивилиза-
цію исторически выдавалось и выдается, и призывъ
человѣчества къ золотому вѣку въ условіяхъ перво-
бытнаго равенства и трудовой справедливости. Воль-
теръ и Руссо, ненавидѣвшіе другъ друга при жизни,
остались идейными борцами за власть надъ міромъ и
послѣ смерти — быть можетъ, навсегда, если соціа-
лизмъ не помиритъ ихъ. Девятнадцатый вѣкъ былъ
вѣкомъ побѣдъ вольтеріанства, воплотившагося въ
буржуазный прогрессъ, которымъ уничтожился
папскій Римъ, возникла Французская республика,
Л. Н. Толстой.
15
сложилась Германская имперія, достигнуты осво-
божденіе крестьянъ въ Россіи и прочія реформы Але-
ксандра II. Струя Руссо текла въ этомъ океанѣ обще-
ственной работы неустаннымъ и обособленнымъ гольф-
стремомъ демократическихъ ученій, послѣдователь-
нымъ логическимъ развитіемъ одного изъ другого,
создавшихъ къ нашимъ днямъ соціальную религію
анархіи. Безсмертная борьба Вольтера и Руссо неуто-
мимо велась во всѣхъ областяхъ и отрасляхъ жизни
и, политически, разрѣшилась было на долгое время
тѣмъ, что Вольтеръ, въ лицѣ Тьера, разстрѣлялъ Руссо
на баррикадахъ парижской коммуны. Но съ тѣхъ
поръ у Вольтера открылись неизлѣчимыя раны, по-
лученныя имъ отъ Руссо еще въ 1848 году, когда онъ
впервые встрѣтился съ вооруженнымъ соціализмомъ,—
и вольтеріанская цивилизація стала хирѣть и умирать,
а Руссо, оживъ въ быстромъ метампсихозѣ, поднялъ
голову и заговорилъ—со дня на день громче и гром-
че, убѣдительнѣе и притязательнѣе, какъ законода-
тель и „власть имущій “.
Левъ Толстой — наиболѣе яркое знамя побѣды
Руссо надъ вольтеріанствомъ, которою ознаменовался
конецъ XIX вѣка. Недаромъ Толстой такъ не лю-
билъ Тургенева, который былъ у насъ на Руси по-
слѣднимъ, самымъ законченнымъ и утонченнымъ сло-
вомъ либеральнаго интеллекта по завѣту и отъ духа
Вольтерова. Недаромъ онъ такъ не люЗитъ самого
себя въ періодѣ художественнаго творчества, когда —
на зло маленькимъ и неудачнымъ бунтамъ противъ
условностей цивилизаціи Нехлюдова, Иртеньева и
Оленина — родовыя и воспитательныя наслѣдія воль-
теріанской культуры крѣпко держали мысль и твор-
чество Льва Толстого въ дисциплинѣ своихъ формъ
и не пускали его бѣжать мощными и беззаконнымъ
16
Властители думъ.
дикаремъ по непротоптаннымъ степямъ безусловной
непосредственности. Недаромъ такъ странно и на-
прасно прозвучалъ въ воздухѣ предсмертный при-
зывъ Тургенева къ „великому писателю земли рус-
ской “, умолявшій Толстого вернуться къ художе-
ственной дѣятельности. Къ слову сказать, отъ юно-
сти моей и до сихъ поръ не могъ и не могу я по-
нять, какъ умный и чуткій Тургеневъ въ состояніи
былъ впасть въ такую психологическую нетонкость
и допустить грубую ошибку этого сантиментальнаго
воззванія. Звать Толстого послѣ того, какъ онъ
сжегъ свои корабли, къ художественной дѣятельно-
сти? Съ равнымъ правомъ и успѣхомъ Тургеневъ
могъ бы убѣждать Бакунина вернуться къ покину-
той имъ карьерѣ артиллерійскаго офицера. Беру
примѣръ Бакунина не въ силу анархическаго родства
его съ Толстымъ, но потому, что анархистъ Баку-
нинъ, по компетентнымъ отзывамъ знатоковъ, начи-
ная съ Николая I, былъ такой же геніальный артил-
леристъ, какъ анархистъ Толстой — геніальный ху-
дожникъ слова. Когда геній всего себя заклалъ
на алтарѣ человѣчества, поздно вопіять о подробно-
стяхъ, которыя въ немъ исчезли: ихъ не воскресить
уже потому, что такое частичное воскресеніе счи-
таетъ ниже себя самозакланная жертва. Снявши го-
лову, по волосамъ не плачутъ. Мнѣ никогда не слу-
чалось говорить съ Толстымъ о романтическомъ
воплѣ Тургенева, но я увѣренъ, что человѣкъ, столь
тяжко выносившій свои душевные переломы, не могъ
встрѣтить этой изящно патетической позы добрымъ
чувствомъ. Вѣдь это въ своемъ родѣ — „если ты
Сынъ Божій, спаси себя и насъ“: сойди съ приня-
таго тобою креста и разскажи намъ красивую притчу,
на которыя ты такой мастеръ.
Л. Н. Толстой.
17
Десятки лѣтъ истратила русская матеріалистиче-
ская критика и демократическая публицистика въ
борьбѣ противъ выдумокъ — фетишей буржуазной
культуры, каковы „искусство для искусства", „само-
довлѣющій талантъ", „чистое художество" и т. п.,
владѣвшихъ русской интеллигенціей подъ гип-
нозомъ германской эстетики. Во имя борьбы
этой Писаревъ заклалъ на жертвенникѣ всесожже-
нія, — и я увѣренъ, что съ громаднымъ надломомъ
своего рѣдкостнаго художественнаго чутья, — даже
такого титана, какъ Пушкинъ. И безуспѣшно. Чтобы
художество слова перестало быть достояніемъ избран-
ныхъ, аристократизированныхъ образованіемъ, слоевъ
общества, чтобы оно потеряло девизъ самодовлѣнія,
чтобы оно, изъ священной силы, рѣющей надъ
жизнью какъ бы не отъ міра сего, сдѣлалось не
болѣе, какъ служебнымъ органомъ этическаго про-
гресса въ мірѣ семъ, — нужно было кое-что по-
сильнѣе критическихъ доказательствъ отъ разума,
что такъ надо, пора, и грѣхъ противъ общества бу-
детъ, если не будетъ такъ. Руководящая идея мо-
ральной утилитарности, — идея Руссо, — не могла
побѣдить языческихъ красотъ науки для науки,
искусства и цивилизаціи для цивилизаціи, иначе, какъ
найдя свою „религію страдающаго бога", свой цен-
тральный символъ героическаго отреченія отъ из-
бранническихъ даровъ для общей участи со „сред-
нимъ человѣкомъ", своего генія, самоотверженно со-
гласнаго распять собственную индивидуальную ге-
ніальность во имя уравнительнаго благополучія ближ-
нихъ своихъ. Такой побѣдительный символъ, такого
самоотверженнаго генія идея Руссо нашла во Львѣ
Толстомъ. Находка была тѣмъ счастливѣе и побѣда
тѣмъ полнѣе, что никогда ни одно ученіе не завое-
А. В. Амфитеатровъ. ХХІЕ	2
18
Властители думъ.
вывало для себя ренегата съ противной стороны,
болѣе мощнаго, болѣе одареннаго для славы, успѣ-
ховъ и вліянія именно на противной сторонѣ. Отрекся
отъ своего творчества, какъ ненужнаго и даже вред-
наго, самый мощный писатель-реалистъ, какого имѣлъ
цивилизованный міръ послѣ Шекспира. Послалъ
проклятіе художеству величайшій художникъ, выру-
бавшій образы изъ живого слова съ такимъ же мощ-
нымъ совершенствомъ, какъ Микель-Анджело выру-
балъ свою мысль изъ мрамора. Ушла изъ цивили-
заціи, отрясая прахъ отъ ногъ своихъ, наиболѣе
способная быть проводникомъ цивилизаціи сила
XIX вѣка. Умъ, который за письменнымъ столомъ
сіялъ, подобно маяку, для избранной интеллигенціи
Стараго и Новаго Свѣта, осмѣялъ презрительною
сказкою „работу головою", объявилъ интеллигенцію
„дьявольскою выдумкою" и бросился искать спасенія
у сохи съ бороною. Въ теченіе всего девятнадца-
таго вѣка, какъ скоро народные слои производили
талантливаго самоучку, буржуазная интеллигенція спѣ-
шила усыновить его и сдѣлать своимъ, ввести его
въ нѣдра своей вольтеріанской цивилизаціи: Коль-
цовъ, Никитинъ, семинаристы-беллетристы и критики
пятидесятыхъ и шестидесятыхъ годовъ. Въ лицѣ
Толстого теченіе Руссо оптомъ расплатилось за всѣ
эти захваты, — начинайте считать ихъ хоть съ самого
Ломоносова, — и однимъ шагомъ вознеслось во главу
и руководительство вѣка. Кромѣ Наполеона и Бай-
рона, XIX вѣкъ не зналъ болѣе властнаго владыки
надъ мыслью своею, чѣмъ Левъ Толстой. Викторъ
Гюго, Гарибальди, Левъ XIII, Шопенгауэръ, Бис-
маркъ, Зола, Бетховенъ, Достоевскій, Нитцше,
Ибсенъ, Вагнеръ, наполнявшіе міръ славою и обая-
ніемъ своихъ дѣятельностей, часто не менѣе громко
Л. Н. Толстой.
19
и при не менѣе пламенномъ обожаніи, все-таки оста-
вались лишь гигантскими зеркалами своего вѣка, но
не властителями, не творцами его „религій*. Къ
этому же послѣднему значенію Байрона и Толстого
приближались, однако, далеко не успѣвъ достигнуть
ихъ, — только Контъ и Дарвинъ.
Впрочемъ, имѣлъ XIX вѣкъ одного учителя, еще
болѣе властнаго, чѣмъ Левъ Толстой, и еще въ боль-
шей мѣрѣ достойнаго назваться творцомъ новой
„религіи*. Но хотя учитель этотъ тѣлесно жилъ
и умеръ въ XIX вѣкѣ, — его работа, — духъ и
религія — всецѣло принадлежатъ уже вѣку двадца-
тому, являются его символомъ, его оружіемъ, знаме-
немъ его побѣды. Я говорю, конечно, о Карлѣ
Марксѣ.
И.
Читатель извинитъ меня, если я не воспользуюсь
двадцатипятилѣтнимъ знакомствомъ своимъ съ Л. Н.
Толстымъ для личныхъ воспоминаній, цитатъ изъ
писемъ и т. д. Къ литературѣ этого рода я питаю
органическое отвращеніе. Сверхъ того, я совершенно
не умѣю дѣлать ее. Чтобы создать портретъ лите-
ратурной знаменитости по личнымъ къ ней отноше-
ніямъ, надо или обладать проникновеніемъ, равнымъ
ея глубинѣ, или, наоборотъ, простодушною наклон-
ностью къ безграничному идолопоклонству, какъ у
Эккермана, раболѣпно сохранившаго намъ разговоры
Гете, или у Ботсуэля, автора „Жизнеописанія др.
Самюэля Джонсона* — труда, о которомъ Маколей
сказалъ когда-то, что, „благодаря добросовѣстной
влюбленности, одному изъ глупѣйшихъ и пошлѣй-
шихъ людей въ мірѣ удалось написать одну изъ
умнѣйшихъ и интереснѣйшихъ книгъ". Роль Эккер-
2*
20
Властители думъ.
мана и Ботсуэля при Толстомъ сыгралъ до извѣст-
ной степени П. А. Сергѣенко. Но такъ какъ онъ
не обладаетъ тѣми недостатками, которые для по-
добныхъ работъ оказываются, по Маколею, достоин-
ствами, а, напротивъ, человѣкъ умный, очень способ-
ный и не безъ хохлацкой юмористической хитрецы,
то его книга „Какъ живетъ и работаетъ графъ Л. Н.
Толстой“ вышла довольно блѣднымъ и скуднымъ
конспектомъ, испорченнымъ субъективно разсчетли-
выми умолчаніями и, можетъ быть, редакціей ясно-
полянскаго причта.
О своихъ сношеніяхъ съ Л. Н. Толстымъ скажу
кратко. Я познакомился съ нимъ во время москов-
ской переписи, сыгравшей такую огромную роль въ
его нравственномъ переломѣ. Я, Е. В. Пассекъ, теперь
ректоръ Юрьевскаго университета, и, нѣсколько
дней, юристъ Беккеръ были счетчиками въ просла-
вленномъ Толстымъ Аржановомъ ночлежномъ домѣ.
Затѣмъ я не встрѣчался съ Толстымъ много лѣтъ и
увидѣлся съ нимъ снова въ санаторіи покойнаго
Ограновича, въ селѣ Аляухово, подъ Звенигородомъ.
Туда Левъ Николаевичъ наѣзжалъ навѣщать боль-
ного сына своего Льва Львовича, впослѣдствіи столь
неудачнаго писателя и еще неудачнѣйшаго обще-
ственнаго дѣятеля. Тогда Толстой переживалъ
трудное и тяжелое время, только что потерявъ
своего младшаго и любимаго сына, Ванечку. О по-
слѣдующихъ встрѣчахъ своихъ съ Толстымъ я могу
похвалиться однимъ: ни одна изъ нихъ не была
вызвана съ моей стороны ни празднымъ любопыт-
ствомъ, ни личными причинами, но каждая слагалась
на почвѣ какого-нибудь крупнаго психологическаго
или общественнаго явленія, которое, черезъ мое по-
средство, отдавалось Толстому на судъ, какъ въ
Л. Н. Толстой.
21
послѣднюю моральную инстанцію. Такъ возилъ я къ
Толстому полковника Тальма (участника въ одномъ
изъ самыхъ громкихъ и трагическихъ уголовныхъ
процессовъ девяностыхъ годовъ), героиню страшной
семейной драмы, разсказанной мною въ сильно читав-
шемся когда-то фельетонѣ „Семейство Ченчи" и т. п.
Словомъ, Толстого, какъ обывателя, частнаго и семей-
наго человѣка, я, если и могъ наблюдать, то лишь
мелькомъ, въ случайныхъ, проходящихъ черточкахъ,
да въ этихъ качествахъ своихъ онъ меня нисколько
и не интересовалъ. И, наоборотъ, въ каждой
встрѣчѣ, въ виду указаннаго выше характера ихъ,
Толстой обязательно являлся мнѣ въ своей сакрамен-
тальной роли общественнаго психолога, этическаго
мыслителя, утѣшителя новою религіей и т. д. И это
было интересно и глубоко, хотя не скажу, чтобы
ровно. Когда меня сослали въ Сибирь, Л. Н. Тол-
стой прислалъ ко мнѣ въ Минусинскъ группу
мѣстныхъ татаръ-мусульманъ, обратившихся къ нему
за литературною защитою противъ миссіонерскихъ
насилій. Наконецъ, мы обмѣнялись нѣсколькими
письмами во время японской войны и подъ первыми
раскатами революціи. Тутъ совершенно разошлись
во взглядахъ — и оба умолкли, какъ чужіе люди съ
двухъ разныхъ планетъ.
При всемъ моемъ глубокомъ уваженіи къ личности
Л. Н. Толстого, при восторженномъ благоговѣніи
къ его стихійному генію и великимъ заслугамъ въ
области литературы и общаго русскаго культурнаго
сознанія, я долженъ съ полной откровенностью
заявить, что принадлежу къ числу тѣхъ „восьми-
десятниковъ", въ жизни и развитіи которыхъ Толстой
прошелъ стороной и почти безслѣдно, съ гораздо
меньшимъ, напримѣръ, вліяніемъ, чѣмъ Достоевскій,
22
Властители думъ.
Салтыковъ, Успенскій и даже Чеховъ. „Даже* предъ
фамиліей Чехова ставлю не для того, чтобы оттѣ-
нять размѣры таланта, которыми Чеховъ не уступалъ
никому изъ названныхъ, но потому, что современ-
никамъ и ровесникамъ своимъ люди интеллигентнаго
труда вообще оказываютъ меньше довѣрія и подчи-
ненія идейнаго, чѣмъ передовымъ апостоламъ и учи-
телямъ изъ старшаго поколѣнія. А Чеховъ былъ
Для меня не только современникомъ и ровесникомъ,
но и товарищемъ по первымъ годамъ литературной
карьеры. Право, только смерть Чехова открыла
мнѣ, какъ, вѣроятно, и многимъ изъ нашего поко-
лѣнія, до какой степени онъ былъ всѣмъ намъ
дорогъ и до какой степени мы, сами не подозрѣвая,
были съ нимъ слиты единствомъ матеріалистическаго
міровоззрѣнія — кто по сознанію, кто по инстинкту,
кто по ученичеству. Изъ всѣхъ писателей, уче-
ныхъ, яркихъ и знаменитыхъ свѣточей интеллигенціи,
которыхъ мнѣ случалось знавать въ жизни своей, я
не могу вспомнить ума, менѣе мистическаго, менѣе
нуждавшагося въ религіи, болѣе стройнаго въ
„историческомъ матеріализмѣ", чѣмъ покойный Антонъ
Павловичъ Чеховъ. Онъ былъ не то, что атеистъ, либо
блестящій ІіЬге-репзепг въ родѣ Анатоля Франса,—
нѣтъ, онъ, подобно Кювье, могъ бы воскликнуть о
себѣ: „Богъ? Религія? Вотъ гипотезы, въ которыхъ
я никогда не встрѣчалъ надобности*. Воспитанный
положительною наукою, врачъ и естествовѣдъ, Антонъ
Павловичъ, одинъ изъ величайшихъ аналитиковъ
всемірной литературы, рѣшительно не признавалъ
никакихъ метафизическихъ апріорностей. Сталки-
ваясь съ ними въ реальной жизни или въ сюжетѣ
серьезнаго разсказа, онъ не умѣлъ относиться къ
нимъ иначе, какъ къ нервной болѣзни, которой
Л. Н. Толстой.
23
необходимы самый тщательный діагнозъ и пользо-
ваніе („Черный монахъ", „Палата № 6", „Перекати-
Поле", „Перевозъ"). Шутки его на эти темы без-
численны и — очень важное обстоятельство! — онѣ
никогда не сатирическія, а только юмористическія.
Въ области всякой мистики, сверхъ-чувственности,
сверхъ-естественнаго и т. п. Чеховъ держалъ себя,
какъ въ лѣчебницѣ для тихихъ помѣшанныхъ, кото-
рыхъ наблюдаютъ и описываютъ, но съ кото-
рыми не полемизируютъ, а тѣмъ менѣе — воюютъ.
Мистикъ — для Чехова человѣкъ съ отравленнымъ
мозгомъ, переброшенный изъ дѣйствительности въ
сказку, и логическая борьба съ нимъ не болѣе
цѣлесообразна, чѣмъ диссертація, которая убѣди-
тельнѣйшимъ образомъ доказывала бы вселенной, что
Змѣй Горынычъ никогда не леталъ по поднебесью
на бумажныхъ крыльяхъ, Соловей Разбойникъ не могъ
гнѣздиться на девяти дубахъ, и антихристъ, какъ ни
вертись, а не въ состояніи „родиться отъ семи
дѣвъ". Я уже упомянулъ выше, что Тол-
стой, одно время, искреннѣйшимъ образомъ велъ
жестокую иконоборческую войну. Вотъ на что
Антонъ Чеховъ былъ совершенно не спосо-
бенъ. Левъ Толстой не равнодушенъ къ вопросу,
истину или обманъ представляетъ собою молебный
центръ, противъ котораго онъ столько писалъ. Онъ
атакуетъ всякое религіозное „твореніе кумира" съ
настолько жестокимъ воинственнымъ азартомъ, что
даже вызываетъ ироническія замѣчанія друзей. Для
Антона Чехова эти вопросы были порѣшены — по
здравому смыслу и вольтеріанскому наслѣдію — уже
загодя и вчужѣ. И настолько окончательно и несо-
мнѣнно, что онъ даже не чувствовалъ потребности
и надобности въ переоцѣнкѣ ихъ, — не понималъ:
24
Властители думъ.
зачѣмъ? Передъ мощами или чудотворною иконою,
онъ никогда не вдался бы въ полемику: ему безпо-
лезно. Все равно, молъ, что переучиваться азбукѣ!
Внимательно и спокойно вглядываясь въ толпу бого-
мольцевъ на паперти церковной или въ монастыр-
скомъ дворѣ, Чеховъ нисколько не интересуется
таинственною силою, которая ихъ собрала, но вдум-
чиво группируетъ черточки ихъ субъективнаго отно-
шенія къ этой силѣ, научно классифицируя ихъ, чтобы
потомъ соединить въ глубокую патологическую кар-
тину мистическаго экстаза, религіозной маніи и т. п.
Нашумѣвшій въ свое время „Савва“ Леонида Андреева
вышелъ всецѣло изъ ревниваго духа толстовскаго.
Чехову онъ нисколько не родня. Чеховъ класси-
фицировалъ бы „Савву", какъ религіозно помѣ-
шаннаго — только съ другой стороны: не отъ
созиданія, а отъ разрушенія, не отъ благого-
вѣнія, а отъ кощунства. Я никогда не былъ
религіозенъ, но въ юности своей пережиль до-
вольно длинный періодъ настроенія, которое въ
тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ, съ легкой руки
Гейне, получило названіе „христіанскаго романтизма":
любилъ писать легенды о Христѣ и святыхъ, съ
красивою фантастикою, напитанною пантеистиче-
скимъ лиризмомъ. Чеховъ вылѣчилъ меня отъ этой
изящной болѣзни въ одинъ пріемъ. Прочиталъ
онъ нѣсколько моихъ святочныхъ и пасхальныхъ
разсказовъ.
— Послушайте же, — говоритъ, — кгакъ это у
васъ сказывается, что вы въ оперѣ пѣли...
— Чѣмъ? — изумился я.
— Послушайте же, аккорды у васъ тамъ... сразу
слышно, что вы привыкли къ хорошему оркестру...
Ну, и освѣщеніе... То въ голубомъ свѣтѣ, то въ
Л. Н. Толстой.
25
розовомъ, то въ золотомъ, то въ зеленомъ... По-
слушайте же: апоѳеозъ!..
Убилъ!
Съ тѣхъ поръ меня отъ этой красивой фальши —
какъ бабушки отчитали. Вотъ какой былъ этотъ
человѣкъ!
Идея Руссо безжизненна безъ естественной ре-
лигіи, и Толстой, какъ Руссо XIX вѣка, долженъ
былъ стать религіознымъ апостоломъ и новаторомъ.
Но, если я назвалъ Тургенева послѣднимъ словомъ
вольтеріанскаго интеллекта, то Чеховъ, этотъ мелан-
холическій и мягкій, но послѣдовательный и неуклон-
ный потомокъ Базарова, олицетворялъ собою демо-
кратическій эпилогъ русскаго вольтеріанства, съ без-
радостнымъ подсчетомъ его итоговъ наканунѣ „сумер-
ковъ божковъИ мы жили въ этомъ эпилогѣ. И
онъ былъ намъ родной. И его міровоззрѣніе было
нашимъ. И религія, которую, кстати, усердно вы-
травляла изъ юношества семидесятыхъ и восьмидеся-
тыхъ годовъ школа К. П. Побѣдоносцева и Д. А. Тол-
стого, для насъ была также полосою гипотезъ,
въ которыхъ не встрѣчалось надобности. Поиски
религіи, такъ страстно наполнившіе жизнь интелли-
генціи въ девяностыхъ годахъ, намъ были дики. Если
что было непріятно и антипатично для нашего поко-
лѣнія въ обращенномъ и опрощенномъ Толстомъ, то
это, конечно, его религіозность и ярко выраженная
вражда къ матеріализму; неуклонная и неумолимая
тенденція заключить прогрессъ и цивилизацію въ
этическія рамки раціоналистической секты, своеобраз-
ной яснополянской или долгохамовнической штунды,
что ли. Религіозная пропаганда Толстого была очень
громка и шумна, но, въ положительной части своей,
большихъ результатовъ не принесла и въ массы не
26
Властители думъ.
пошла. Толстовскія общины и колоніи застыли на
положеніи временнаго и моднаго курьеза. Гораздо
важнѣе была отрицательная часть, бившая памфлети-
ческимъ тараномъ въ устарѣлые устои обрядовой
церковности съ такими разрушительными послѣд-
ствіями, что мы можемъ смѣло приравнять девяностые
годы русскаго XIX вѣка, какъ демократическое изоб-
личеніе Византіи, къ XV вѣку на Западѣ, когда
демократическая реформація разваливала своими изоб-
личеніями папскій Римъ.
Толстому не удалось покорить общество завѣтамъ
новохристіанской религіи и очистить эпоху этикою
опрощенія по перередактированному и раціоналисти-
чески комментированному имъ евангелію. Но ему въ
совершенствѣ удалось отнять у тысячъ изъ общества
тѣ внѣшности, которыя онѣ, въ спокойномъ индиф-
ферентизмѣ, принимали за религію и сообразовали
съ ними свой нравственный строй и кодексъ. Тол-
стой, словомъ, потерпѣлъ фіаско, какъ апостолъ но-
вой религіи, но явился великимъ разрушителемъ
старыхъ религій. Его религіи общество не приняло,
но о господствующихъ религіяхъ онъ наговорилъ
много и убѣдительно такихъ горькихъ истинъ, что
общество откачнулось отъ нихъ и предпочло остаться
безъ религіи вовсе. И, за этотъ случайный резуль-
татъ, игравшій въ руку ему, вольтеріанство смотрѣло
сквозь пальцы на положительное религіозное твор-
чество Толстого, снисходя къ нему, какъ къ чуда-
честву геніальнаго человѣка. Могучимъ разрушеніемъ
искупалось недовольство и недоумѣніе предъ слабо-
сильными созиданіями.
Неудачи положительной религіозной проповѣди
Льва Толстого надо объяснить, прежде всего, неимѣ-
ніемъ въ восьмидесятыхъ годахъ широкой среды, кото-
Л. Н. Толстой.
27
рая бы въ ней нуждалась. Интеллигенція, повторяю, смо-
трѣла на нее, какъ на курьезъ и, при томъ, плохо вѣ-
рила даже тому, что самъ Толстой-то вѣритъ. Бало-
вался, молъ, тачая сапоги и складывая печки, а теперь
балуется, сочиняя религію. Настроеніе было чеховски-
сѣрое и индифферентное. Толстовскія сѣмена падали
даже не въ терновникъ и не на камень, а просто
въ тягучую трясину. Полемику Толстой встрѣтилъ
ничтожную и формальную: самое печальное условіе
для религіозной системы, которая, какъ горячее
желѣзо, куется между молотомъ и наковальней; въ
религіи больше, чѣмъ въ какой-либо иной соціальной
силѣ, — сіи сЬос без оріпіопз ]‘аі11іі Іа ѵегііё. Этому
содѣйствовало весьма значительно то непріятное
условіе, что „толстизмъ" явился на завоеваніе обще-
ства не въ видѣ болѣе или менѣе законченной эти-
ческой или теологической системы, но — какъ зрѣ-
лище публичнаго самосовершенствованія, въ кото-
ромъ упражняется разнообразными опытами спасаю-
щій душу свою гр. Л. Н. Толстой и приглашаетъ
къ тому же своихъ почитателей. Такъ какъ самосовер-
шенствованіе ведетъ человѣка ехсеізіог со ступени
на ступень, то, благодаря послѣдовательнымъ огла-
шеніямъ ступеней, на Руси былъ не одинъ, но нѣ-
сколько „толстизмовъ", и толстизмъ 1882 года ока-
зывался безгранично далеко отстоящимъ отъ тол-
стизма, формулированнаго 1887 и 1889 годами.
Въ 1898 году А. Ф. Кони, съ изумленіемъ, раз-
сказывалъ мнѣ о петербургской группѣ толстовцевъ,
которые, признавая свое происхожденіе отъ школы
Толстого, уже отрицали его, однако, какъ учителя,
находя, что ему не достало смѣлости и послѣдова-
тельности — идти до конца къ идеаламъ священ-
наго безстрастія: это были уже какіе-то не то _буд-
28
Властители думъ.
дійствующіе христіане, не то христіанствующіе буд-
дисты. Словомъ, такъ, напримѣръ: одинъ изъ нихъ
весьма насмѣшилъ Кони строгимъ сожалѣніемъ —
зачѣмъ Іисусъ такъ неуравновѣшенно вспылилъ:
выгналъ торжниковъ изъ храма... Апостольство,
столь пестрое и зыбкое на протяженіи какихъ-нибудь
двухъ десятилѣтій, конечно, покорить своего вѣка
не могло, тѣмъ болѣе вѣка, столь скептическаго и
пропитаннаго матеріализмомъ, какъ великая чехов-
ская пустыня восьмидесятыхъ годовъ, къ которой
неслись глаголы Толстого.
Что касается народа, то русское религіозное
самосознаніе въ семидесятыхъ годахъ, когда назрѣли
первыя разочарованія крестьянскою реформою, вско-
лыхнулось могучею и глубокою волною раціонали-
стическаго радикализма, и не народу пришлось
учиться у Толстого, а Толстому у народа. И мы,
дѣйствительно, знаемъ, что Толстой былъ долгое
время подъ вліяніемъ Сютаева, что его волновала
вѣра духоборовъ и что свою знаменитую теорію
чернорабочаго опрощенія онъ цѣликомъ заимствовалъ
у сектанта Бондарева.— геніальнаго минусинскаго
мужика, котораго книга — рукопись о трудѣ —
сыграла въ жизни Толстого роль молніеноснаго
откровенія свыше. Штунда, сютаевщина, бондарев-
щина и т. д. — всѣ эти теченія, напоминающія
утопическій соціализмъ древнихъ еврейскихъ анави-
товъ, сами по себѣ были настолько рѣзки и властны,
что толстизмъ могъ лишь пристроиться къ нимъ,
какъ мезонинъ или флигель, но не объединить и
не поглотить ихъ собою. Мужики-сектанты семи-
десятыхъ годовъ настолько были потомками древ-
нихъ библейскихъ паЬі, пророковъ-соціалпстовъ, что,
напримѣръ, секта Бондарева, до сихъ поръ суще-
Л. Н. Толстой.
29
ствуюшая въ Минусинскомъ уѣздѣ и заполняющая
собою богатѣйшее хлѣбное село Юдино, открыто
іудействуетъ: соблюдаетъ субботу, глазною рели-
гіозною книгою принимаетъ Пятикнижіе и, въ осо-
бенности, Второзаконіе, — словомъ, за исключеніемъ
обрѣзанія, бондаревцы — іудейскаго исповѣданія.
Самъ Бондаревъ изъ Тимоѳея переименовалъ себя
въ Давида, а передъ смертью, кажется, серьезно
.увѣровалъ въ свое тождество съ царемъ-псалмопѣв-
цемъ. На могилѣ его близъ Юдина поставлены
надгробницы съ малограмотными, но сильными над-
писями — идейнымъ завѣщаніемъ покойнаго про-
рока. Величайшій энтузіастъ земледѣльческаго труда
и „утопическій соціалистъ", подобный пророку
Амосу, Бондаревъ проклялъ въ надписяхъ этихъ
всякое накопленіе богатствъ и всякую власть чело-
вѣческую.
Это былъ человѣкъ необыкновенной пророческой
энергіи и глубочайшей вѣры въ себя. Однажды онъ
пришелъ въ Минусинскій музей и долго разсматри-
валъ библіотеку.
— О чемъ пишутъ въ такомъ множествѣ книгъ?—
спросилъ онъ, наконецъ, хранителя музея, извѣстнаго
ботаника Мартьянова.
Тотъ постарался характеризовать ему, въ общихъ
чертахъ, главнѣйшіе отдѣлы библіотеки. Бондаревъ
слушалъ внимательно. Потомъ:
— Да, — говоритъ, — много люди написали...
Но все это лишнее... Сколько ни держите вы книгъ
на полкахъ, во всѣхъ вмѣстѣ нѣтъ и сотой доли того,
что у меня въ теченіе одного дня проходитъ вотъ
здѣсь...
И торжественно коснулся перстомъ чела своего!
Это мнѣ разсказывалъ самъ Мартьяновъ. Онъ,
30
Властители думъ.
какъ естествоиспытатель и позитивистъ, до Бонда-
рева, вообще, былъ не охотникъ... Другой харак-
терный примѣръ бондаревскаго пророческаго само-
мнѣнія: онъ до самой смерти своей былъ твердо
убѣжденъ, что событіе 1-го марта 1881 года было
Александру II небесно^о карою за то, что императоръ
не обратилъ вниманія на его, Бондарева, рукопись
о трудѣ и не перестроилъ, согласно ей, своего го-
сударства. Отправленіе этой рукописи сдѣлало эпоху
на патріархальной минусинской почвѣ. Бондаревъ
принесъ претолстый пакетъ съ простымъ адресомъ:
„Стэ Петербургъ, Царю“. Почта пришла въ ужасъ
и изгнала Бондарева, „яко злодѣя, нечестно пьхающе“.
Упрямый мужикъ исходилъ всѣ минусинскія присут-
ственныя мѣста и добился-таки способа послать
рукопись императору. Очень можетъ быть, что его
обманули, и рукопись не была послана, хотя ка-
кую-то расписку въ отправленіи Бондаревъ хранилъ
до конца жизни своей, какъ обличительную свя-
тыню. Во всякомъ случаѣ, рукопись канула —
какъ въ воду. Я не могу сейчасъ припомнить, ка-
кимъ образомъ копія очутилась въ рукахъ Льва Тол-
стого. Но, прочитавъ бондаревскіе вопли, онъ на-
шелъ въ нихъ все, чего искала тогда его, измучен-
ная вольтеріанскимъ игомъ и жаждущая свергнуть
диктатуру матеріалистической интеллигенціи пламен-
ная душа.
— Кто хочетъ критиковать мою книгу,—сурово
приказываетъ Бондаревъ,—пусть сперва трое сутокъ
не ѣсть...
Земледѣльческіе экстазы Бондарева Левъ Толстой
профильтровалъ сквозь своего любимаго Генри Джор-
джа. А — каковы эти бондаревскіе экстазы, доста-
точно можете судить по той подробности, что онъ
Л. Н. Толстой.
Зі
рекомендовалъ государству ввести земледѣльческую
повинность, какъ теперь имѣется повинность воин-
ская, съ отбываніемъ своего рода лагерной службы:
каждый годъ, на мѣсяцы пахоты, сѣва и осенней
страды, городское населеніе должно выгоняться на
полевыя работы...
Я говорилъ уже, что Толстой не любилъ „встрѣч-
никовъ". Изъ старыхъ литературныхъ гигантовъ,
къ плеядѣ которыхъ онъ принадлежалъ, онъ ни съ
кѣмъ не былъ близокъ. Въ младшихъ поколѣніяхъ
Владимиръ Соловьевъ — быть можетъ, единственный
интеллигентный „ровня" Толстому, который, не-
смотря на постоянные ожесточенные споры съ „вели-
кимъ писателемъ земли русской", оставался ему до-
рогъ и необходимъ. Остальныхъ онъ, если они не
сгибались подъ ферулу его и не становились въ
ряды учениковъ, внимающихъ ѵегЬа ша^ізігі, какъ
согнулся и сталъ Лѣсковъ, Толстой всегда зачерки-
валъ съ гнѣвною легкостью. Въ семидесятыхъ го-
дахъ зачеркнулъ Тургенева, въ концѣ девяностыхъ —
Максима Горькаго. И, рядомъ, возносилъ до не-
бесъ благоговѣйныя ничтожества въ родѣ мало кому
извѣстнаго и рѣшительно никому ненужнаго риѳмо-
плета Ратгауза или крестьянина-разсказчика Семе-
нова... Думаю, что Владимира Соловьева сохранила
отъ остраго разрыва съ Толстымъ только прежде-
временная смерть великаго русскаго діалектика. Ужъ
очень остро намѣчались точки идейныхъ столкнове-
ній между ними, и ужъ очень наглядно сказывалось
мефистофельски тонкое превосходство Соловьева, съ
его страшнымъ — именно страшнымъ! — энцикло-
педическимъ арсеналомъ памяти и убійственнымъ
діалектическимъ даромъ, надъ могучимъ, но все же
неуравновѣшеннымъ и то и дѣло оступающимся, авто-
32
Властители думъ.
дидактомъ, какимъ прожилъ весь долгій вѣкъ свой
Л. Н. Толстой. Тѣмъ болѣе, что въ религіозномъ
повѣтріи, когда оно охватило русскую интеллиген-
цію „конца вѣка", практическая побѣда и фактиче-
скій перевѣсъ остались за вліяніемъ не Толстого, но
Соловьева. Онъ, а не Толстой, сдѣлался „властите-
лемъ думъ* людей, оробѣвшихъ жить безъ религіи
и принявшихся изобрѣтать ее для себя исканіями
покойнаго Трубецкого, Мережковскаго, Розанова,
Минскаго, арх. Михаила — до о. Гр. Петрова вклю-
чительно. Или ученики, или оппоненты Владимира
Соловьева, но, во всякомъ случаѣ, его школа. Безъ
него — не было бы ихъ. Къ лучшему или къ
худшему — другой вопросъ. Долженъ сознаться,
что не принадлежу къ поклонникамъ опытовъ за-
квашивать прогрессивную опару на мистическихъ
дрожжахъ.
Но, не любя „встрѣчниковъ" изъ интеллигенціи,
Толстой, почти до суевѣрія, способенъ поддаваться
обаяніямъ сильнаго природнаго ума или характера,
какъ Сютаевъ, Бондаревъ. Въ этомъ отношеніи въ
немъ сказывается чисто русскій атавизмъ — недовѣ-
ріе къ лѣкарю въ нѣмецкомъ кафтанѣ и благоговѣ-
ніе къ знахарю въ армякѣ, поиски генія въ простецѣ
и благодати въ юродивомъ. Любимый женскій
образъ Льва Толстого — княжна Марья въ „Войнѣ
и мирѣ" — воплощаетъ эт)' черту его характера.
И она семейная. Вѣдь княжну Марью Толстой на-
писалъ съ матери своей. Одна изъ сестеръ Льва
Николаевича, Марья Николаевна, „Любочка" изъ
„Дѣтства и Отрочества", нынѣ уже покойная,
славилась своей наивною богомольною вѣрою —
на истовый старозавѣтный московскій ладъ, со
всѣми простонародными поклоненіями, припада-
Л. И Толстой.
33
ніями и суевѣріями, съ паломничествомъ по монасты-
рямъ, съ благоговѣніемъ къ монахамъ-аскетамъ, къ
„чудотворнымъ батюшкамъ", въ ролѣ Іоанна Крон-
штадтскаго и т. д. И вспомните, какимъ потрясаю-
щимъ впечатлѣніемъ отозвалась въ чуткой душѣ самого
„Николеныси Иртеньева" ночевка Гриши-юродиваго...
Можетъ быть, въ поискахъ такой же упрощенной
вѣры, какъ у сестры своей, бродилъ Левъ Толстой,
въ восьмидесятыхъ годахъ, по монастырямъ — въ
Оптину пустынь и т. п. Но красоты, которыя
обрѣлъ онъ въ этихъ пристаняхъ тихихъ, способны
были лишь окончательно взбунтовать его независи-
мую, правдолюбивую, прямолинейную мысль. Со
знаменитымъ оптинскимъ старцемъ Амвросіемъ Тол-
стой прямо-таки, что называется, „поругался". От-
вращеніе къ профессіональному духовенству росло
въ немъ изъ года въ годъ, изо дня въ день, разрѣ-
шаясь частыми взрывами негодованія. Знаменитѣй-
шіе изь нихъ — съѣденныя русскою цензурою стра-
ницы заграничнаго „Воскресенія" и блистательное
письмо „Къ духовенству", одинъ изъ лучшихъ пер-
ловъ толстовской публицистики. Къ сожалѣнію, Тол-
стой, въ своихъ справедливыхъ негодованіяхъ, ино-
гда, огь запальчивости, даже не выдерживалъ харак-
тера и проигрывалъ свои сраженія, или портилъ
свои побѣды потому, что, въ чрезвычайномъ ожесто-
ченіи, начиналъ именно „ругаться". Такъ, извѣстный
памфлетъ его „Воскрешеніе ада" написанъ до того
грубо и, въ грубости, слабо, что я долго отказы-
вался вѣрить, что онъ не подложный. Настолько
мало въ этой вещи толстовскаго — общаго съ бли-
стательною и неотразимою полемикою письма „Къ
духовенству". Такъ много тамъ фанатическаго дра-
чуна-сектанта, и такъ мало виденъ мыслитель и ху-
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	3
34
Властители думъ.
дожникъ слова — великій Толстой. „Воскрешеніе
ада" могъ бы написать любой зубастый расколь-
никъ, обозленный поборами или доносами мѣстнаго
попа. „Письма къ духовенству" — кромѣ Л. Н.
Толстого — никто не написалъ бы: ни даже Вла-
димиръ Соловьевъ!..
Отрицаніе профессіональной религіозности поло-
жительно выражается неукротимою жаждою бого-
вдохновенной искренности, непосредственности, про-
стоты. Мы помнимъ, какъ ярко выразились эти по-
рывы еще въ „Юности" Льва Толстого. А въ ста-
рости, на закатѣ творчества Толстого, что такое все
его „Воскресеніе", съ посрамленнымъ въ тонкихъ
чувствованіяхъ своихъ Неклюдовымъ, съ обращен-
ною Катюшей Масловой, съ евангельскимъ Симонсо-
номъ, какъ не своеобразная „Пѣснь торжествующей
простоты"? Имѣю здѣсь въ виду именно „простоту",
а не „опрощеніе" — соціальное насиліе надъ волею
и бытомъ своими, по завѣтамъ Руссо, которое такъ
неразрывно связано съ именемъ Толстого, и въ со-
стояніи котораго Толстой всемірно прославленъ живо-
писью Рѣпина и бронзою Трубецкого. „Опроще-
ніе" Толстого — настолько большое, сложное и, въ
своемъ родѣ, трагическое ухищреніе генія, что не-
обходимо разобраться въ этой психической махинѣ
подробнѣе...
III.
Въ „Юности" Л. Н. Толстого есть замѣчательный
эпизодъ.
Николенька Иртеньевъ, аііег е^о Толстого, испо-
вѣдуясь у какого то іеромонаха, позабылъ открыться
ему — или нарочно умолчалъ — въ грѣхѣ, который
считалъ очень важнымъ. И вотъ, уже почти отъ’
Л. Н. Толстой.
35
самаго крыльца бабушкина дома онъ поворотилъ
возницу и опять помчался, черезъ всю Москву, въ
тотъ же монастырь, къ тому же іеромонаху, чтобы
переисповѣдаться заново. Іеромонахъ былъ нѣ-
сколько изумленъ, но похвалилъ религіозное рвеніе
молодого человѣка. Облегченный отъ грѣховъ, Ни-
коленька вышелъ сіяющій. Въ неудержимой потреб-
ности освѣтить кого-нибудь своимъ блаженствомъ,
онъ, трясясь въ извозчичьихъ санкахъ, разсказываетъ
возницѣ, зачѣмъ онъ возвращался въ монастырь.
Возница выслушалъ, но ни умиленія, ни восторга
особаго не явилъ. Долго молчалъ, понукая лошадь,
потомъ вдругъ обернулся къ Николенькѣ и неожи-
данно сказалъ:
— А что, баринъ? Вѣдь ваше дѣло господское.
— Какъ? — изумился Николенька.
— Говорю: господское ваше дѣло, значитъ.
По-моему, эпизодъ этотъ не только многозначи-
теленъ, онъ—почти пророческій для будущихъ не-
удачъ Л. Н. Толстого, какъ религіозно-соціальнаго
проповѣдника. Толстой всю жизнь свою несъ на
площадь прекрасныя всенародныя покаянія, которыхъ
народъ у него не спрашивалъ, и утверждалъ похваль-
ную мораль, въ которой народъ не нуждался, ибо
отъ народа же она и взята. А народъ, слушая эти
непрошенные и потому безразличные ему афоризмы,
равнодушно заключалъ:
— Ваше дѣло господское.
Думаю, что я читалъ всѣ мемуары объ опростив-
шемся Толстомъ, изданные русскими за границею и
иностранными его наблюдателями. Но ни одинъ изъ
нихъ не заставилъ меня избыть, а иные даже усугу-
бляли унылое впечатлѣніе, что —
— Ваше дѣло господское.
3*
36
Властители думъ.
Нѣтъ сомнѣнія, что Левъ Толстой былъ однимъ изъ
самыхъ счастливыхъ физически людей на свѣтѣ. При-
рода одарила его организмъ съ щедростью невѣроят-
ною. Даже оставляя въ сторонѣ изъ ряда вонъ вы-
ходящія умственныя способности Толстого, нельзя не
замѣтить, что и самъ онъ, и вся жизнь его слага-
лись необычайно гармонически — словно провиден-
ціально для того, чтобы необыкновенныя умствен-
ныя способности покоились и сіяли въ необыкно-
венно приспособленномъ для нихъ драгоцѣнномъ
сосудѣ. Толстой — человѣкъ желѣзнаго здоровья,
большой тѣлесной силы, подвижной, работоспособ-
ный и охочій къ труду, который приходилъ къ нему
всегда въ формахъ желанныхъ, излюбленныхъ и по-
тому пріятныхъ. Онъ родился, выросъ, воспитался
въ богатой и привилегированной семьѣ и, когда во-
шелъ въ возрастъ, самъ основалъ такую же буржу-
азно-дворянскую семью и прожилъ въ ея благопо-
лучно-охранительномъ покоѣ, какъ подъ колпакомъ
стекляннымъ, жизнь, полную досуга къ самосозер-
цанію и чуждую тѣхъ противовольныхъ переутом-
леній, которыми обычно сокращается тягостный и
бѣдственный вѣкъ русскаго писателя. Онъ никогда
не зналъ нужды, не страдалъ отъ дурного питанія,
никогда не приневоленъ былъ жить въ помѣщеніяхъ,
вредныхъ для здоровья. Родъ Толстыхъ, въ старину,
былъ бурный и породилъ много странныхъ и дикихъ
характеровъ, начиная сь того Толстого — дипломата,
предателя царевича Алексѣя Петровича,—о которомъ
Петръ Великій, цѣлуя его, приговаривалъ: „Голова,
голова! Давно бы, голова, отрубить тебя пора, кабы не
такъ ты, голова, умна была!“ Но въ линіи Л. Н. Толсто-
го бурный лотокъ толстовской крови уже угомонился
и вошелъ въ тихое, спокойное русло. Левъ Нико-
Л. Н. Толстой.
37
лаевичъ получилъ наслѣдственность чистую — безъ
алкоголиковъ, сифилитиковъ, сумасшедшихъ. Самъ
онъ смолоду — образецъ нормальнаго дворянскаго
мальчика, потомъ юноши. Кипѣніе страстей избы-
валось имъ весьма умѣренно, — свидѣтели тому всѣ
художественныя автобіографіи Льва Толстого: Ни-
коленька Иртеньевъ, Нехлюдовъ, Левинъ; „Испо-
вѣдь" я оставляю въ сторонѣ, такъ какъ самообли-
чительные намеки ея ничуть не убѣдительны. Они
свидѣтельствуютъ совсѣмъ не о томъ, что Левъ Ни-
колаевичъ былъ когда-то великій грѣшникъ, но лишь
о томъ, что Левъ Николаевичъ развилъ въ себѣ,
чрезъ самосозерцаніе, огромную совѣсть, которая,
глядя внутрь себя большими глазами, даже малымъ
грѣхомъ терзалась, какъ великимъ, и за обыденный
проступокъ болѣла, какъ за чудовищное преступ-
леніе. Я встрѣчалъ нѣсколькихъ стариковъ, по-
мнившихъ офицерскую молодость Льва Толстого: въ
восьмидесятыхъ годахъ его сверстниковъ и товари-
щей было въ живыхъ еще очень много. Никакихъ
демоническихъ эксцессовъ прошлое Толстого не хра-
нитъ, — монахомъ, правда, не былъ, но офицерство-
валъ, какъ всѣ, и даже скромнѣе множества дру-
гихъ, потому что всегда былъ читатель и мыслитель:
„двѣ вещи несовмѣстныя" съ праздностью картъ и
скучающаго пьянства и налагающія узду на развратъ.
На то, что „Исповѣдь" Толстого написана искус-
ственно раздутыми словами, указывалъ еще Н. К. Ми-
хайловскій. Читатель, если онь не довѣрчивый рабъ
ѵегЬогиш ша&ізігі и не вовсе лишенъ критическаго
чутья, поминутно долженъ становиться на защиту
Льва Николаевича Толстого противъ него самого,
потому что гудѣніе самообличительныхъ слоновъ,
вырощенныхъ Толстымъ изъ мухъ, часто почти ко-
38
Властители дамъ.
мично въ своей оглушительности. „Я убивалъ лю-
дей", восклицаетъ Толстой... а на слѣдующей стра-
ницѣ оказывается, что это ужасное признаніе надо
понимать въ смыслѣ: „я былъ въ военной службѣ
и участвовалъ въ севастопольской кампаніи". Ко-
нечно, власть грѣха или порока надъ совѣстью чело-
вѣка не укладываются всецѣло въ объективныя мѣ-
рила, и, по субъективному воспріятію, душа, изъ
тонкихъ парфюмовъ сотканная, можетъ страдать отъ
какой-либо мелкой постыдности острѣе и глубже,
чѣмъ душа, сшитая изъ дерюги или казеннаго сукна,
отъ самыхъ безобразныхъ насилій и извращеній. Но,
объективно-то, повторяю, даже самый придирчивый
судья, разбираясь въ многочисленныхъ исповѣдяхъ
Л. Н. Толстого, какъ беллетристическихъ, такъ и
проповѣдническихъ, не можетъ не вынести „обви-
няемому" оправдательнаго приговора и даже съ при-
совокупленіемъ резолюціи о недобросовѣстности об-
виненія. Ниже тѣхъ былей, которыя молодцу не
укоръ, грѣховность Толстого никогда не опускалась.
И на литературную, и на житейскую дорогу онъ
вышелъ „порядочнымъ человѣкомъ" въ полномъ смыслѣ
слова. И, такъ какъ затѣмъ добрыхъ лѣтъ сорокъ
Левъ Николаевичъ прожилъ въ стеклянномъ домѣ,
изо дня въ день освѣщаемый бенгальскими огнями
интервьюеровъ и свѣтомъ усердныхъ самопризнаній,
то мы имѣемъ полное право не только предпола-
гать, но и съ увѣренностью сказать, что, въ лицѣ
его, мы имѣемъ не только не грѣшную или преступ-
ную, но, наоборотъ, одну изъ самыхъ свѣтлыхъ,
цѣломудренныхъ и уравновѣшенныхъ натуръ, какія
когда-либо выработывала культура русской благо-
воспитанной семьи и атмосфера абсолютнаго доволь-
ства. За Толстымъ не чернѣетъ бѣсовскихъ безднъ
Л. Н. Толстой.
39
ужаснаго Достоевскаго, не клубятся облака алко-
гольныхъ паровъ, какъ за Глѣбомъ Успенскимъ, По-
мяловскимъ, Рѣшетниковымъ, Левитовымъ, не пол-
зетъ, испятнанное компромиссами нужды, прошлое,
какъ за Некрасовымъ. Толстой и самъ о себѣ при-
знается, и многіе жизнеописатели его свидѣтель-
ствуютъ, что онъ имѣлъ смолоду очень дурной и
тяжелый характеръ, который потомъ переработалъ
силою воли въ любвеобиліе „непротивленія злу*.
Но имѣть дурной характеръ еще не значитъ чувство-
вать внутри себя „бѣса", требующаго непрерывной
войны, въ ужасѣ которой проводили тягостную
жизнь свою авторъ „ Карамазовыхъи и тотъ, кому
приходилось успокаивать больную, опасно скользкую
мысль свою „Оправданіемъ Добра*, двойственный
и мучительный Владимиръ Соловьевъ, — съ его
удивительнымъ лицомъ, совмѣщавшимъ въ себѣ
чело и очи божества съ челюстями и губами
человѣка-звѣря. Владимиръ Соловьевъ побѣдилъ
своего „бѣса*, но, истощенный имъ, умеръ на полѣ
сраженія отъ тяжкихъ ранъ своихъ — всего 47 лѣтъ
отъ роду! Толстому въ такихъ измождающихъ борь-
бахъ противъ темныхъ глубинъ натуры своей ни-
когда не представлялось ни надобности, ни даже, я
думаю, возможности. И—развѣ не характерно, что,
хотя не изъ-подъ пера самого Л. Н. Толстого, но
изъ дома его и съ ссылками на его примѣры и авто-
ритетъ, вышло рѣзкое и возмущенное порицаніе на-
чинающему Леониду Андрееву за его „Бездну“ и
„Туманъ*, которыми молодой авторъ тоже исповѣ-
довался во внутреннемъ „бѣсѣ" и избывалъ его про-
клятую надъ собою власть? Выросшій холенымъ
сытымъ барченкомъ, правильно воспитанный хоро-
шими гувернантками подъ бдительнымъ контролемъ
40
Властители думъ.
превосходнѣйшей матери или строгой, внимательной
бабушки, Николенька Иртеньевъ — какой онъ судья
нынѣшнимъ ровесникамъ своимъ: чеховскому „Во-
лодѣ", гимназистамъ и студентамъ Леонида Андреева,
отягченнымъ наслѣдственностью, кто — туберкулеза,
кто — сифилиса, кто—алкоголизма, развивающимся
въ обстановкахъ нищей безпризорности, на худыхъ
кормахъ, при измученныхъ непосильнымъ трудомъ
родителяхъ, бѣднякахъ и разночинцахъ, предостав-
леннымъ чуть не съ младенчества всѣмъ соблазнамъ
улицы, курильщикамъ уже въ 8—10 лѣтъ и она-
нистамъ въ 12—14? Въ „Дѣтствѣ и отрочествѣ" есть
прелестная, наивно-поэтическая сцена, какъ Нико-
ленька Иртеньевъ, однажды, разсматривая вмѣстѣ
съ другими дѣтьми червяка какого-то, вдругъ, ни
съ того, ни съ сего, самъ не понимая зачѣмъ, изо
всѣхъ силъ поцѣловалъ шейку стоявшей предъ нимъ
Катеньки: первое пробужденіе полового чувства. И
такова цѣломудренна среда, окружающая Николеньку
Иртсньева, такою естественно-нравственною атмо-
сферою онъ дышетъ, что воспоминаніе объ этомъ
невинномъ поцѣлуѣ становится для него сладкимъ и
грѣшнымъ, какъ запретный плодъ. Конечно, между
счастливымъ Николенькою Иртеньевымъ и несчаст-
ными мальчиками, которыхъ первое пробужденіе по-
лового чувства застаетъ въ похабной освѣдомлен-
ности „обо всемъ", а потому механически ведетъ
ихъ въ ближайшій публичный домъ, — нѣтъ и не
можетъ быть взаимопониманія. Они могутъ только
ненавистно или съ насильственнымъ глумленіемъ за-
видовать благополучному цѣломудрію Николеньки
Иртеньева, какъ адорожденные чертенята — неборо-
жденнымъ херувимамъ. А Николеньки Иртеньевы,
даже вырастая въ гигантскихъ .Львовъ Толстыхъ, —
Л. Н. Толстой.
41
увы! — не умѣютъ разсмотрѣть въ несчастныхъ чер-
тенятахъ иное что, какъ лишь — „дурныхъ мальчи-
ковъ съ которыми не слѣдуетъ водиться. Толстой
всегда былъ человѣкомъ внутренне брезгливымъ,
какъ Левинъ, который не могъ простить любовницѣ
своего больного брата, что она — бывшая прости-
тутка — находится въ обществѣ его чистѣйшей и
цѣломудреннѣйшей Китти, и, наоборотъ, какъ Китти
разгнѣвалась на Левина, зачѣмъ онъ былъ въ гостяхъ
у грѣшной Анны Карениной. Со временемъ, Толстой
очень много работалъ надъ собою, чтобы избыть
эту узкую и опасную для художника-реалиста брезг-
ливость, не поладившую, конечно, и съ его рели-
гіознымъ переворотомъ. Но вполнѣ побѣдить ее въ
себѣ онъ не могъ, и потому такъ слабы и блѣдны
выхолили у него попытки къ анализу органическаго
порока и къ художественному изображенію истинно
порочныхъ, т. е. больныхъ порокомъ людей. Въ
этомъ отношеніи Толстой остался далеко позади и
вдохновенныхъ откровеній Достоевскаго, и атоми-
стическихъ (по удачному опредѣленію г-жи Гиппіусъ)
проникновеній Чехова Въ громадной и великолѣп-
ной галлереѣ его типовъ нѣтъ ничего, даже прибли-
жающагося сколько-нибудь, къ мрачнымъ глубинамъ
Свидригайлова, Ставрогина, трехъ Карамазовыхъ, съ
ихъ страшными и горестными женщинами — вопло-
щенными идеями грѣха и скорби. За исключеніемъ,
пожалуй, Долохова, Толстой не написалъ ни одной
фигуры, въ которой порочность соединялась бы съ
глубиною натуры, съ характеромъ самоотчетнымъ.
Но Долоховъ—опять-таки, карликъ, поверхностный
силуэтъ рядомъ съ громадною тѣнью лермонтовскаго
Печорина, котораго онъ — прямой литературный по-
томокъ, хотя и предокъ историческій. Обыкновенно
42
Властители думъ.
же, грѣшникъ Толстого—жалко-веселый или спокой-
ный, животно-наслаждающійся жизнью человѣкъ, —
живой предлогъ для автора усиленно вызвать читателя
къ презрѣнію безсмысленной неотчетности, въ кото-
рой влачатъ эти рѣзвые полускоты свое чувствен-
ное существованіе. Таковъ Стива Облонскій, та-
ковы Анатоль Курагинъ, Эленъ Безухова, князь въ
„Холстомѣрѣ*, Катюша Маслова до ссылки, женщи-
ны „Власти тьмы*. Я оставляю въ сторонѣ супру-
говъ Позднышевыхъ, потому что въ нихъ-то, не-
смотря на всѣ громкія заушенія, обрушенныя на
нихъ Львомъ Толстымъ, не чувствуется уже ровно
ничего бѣсовскаго или порочнаго, если только не
становиться на спеціально-аскетическую точку зрѣнія,
совершенно отрицающую для человѣка право чув-
ственности, если только не пятиться къ міросозерцанію
энкратитовъ и монтанистовъ. Думаю, что Левъ
Толстой, если бы даже встрѣтилъ живого Свидри-
гайлова или Ѳедора Павловича Карамазова, то не
только не сумѣлъ бы, но и не удостоилъ бы ихъ
написать. Порокъ, который надо мучительно про-
чувствовать, какъ часть самого себя, съ болью и
ужасомъ своего родства съ нимъ, незнакомъ Тол-
стому. Свои порочные типы онъ всегда пишетъ
или со снисходительнаго высока, или прямо-таки съ
дидактическими цѣлями — презрительно превращаетъ
ихъ въ илотовъ, должныхъ своими пакостными фи-
гурами развивать въ насъ, отъ противнаго, спартан-
скія добродѣтели. Старшіе литературные сверстники
Льва Толстого,—Тургеневъ, Достоевскій, Салтыковъ,
Писемскій, Гончаровъ, — словомъ, школа Бѣлин-
скаго, — отразили въ себѣ романтическій утопизмъ
первыхъ французскихъ соціалистовъ, они воспитались
на „1е Ьеан с’езі Іе 1аій“ на „п’іпзиііех іашаіз ипе
Л. Н. Толстой.
43
(епппе чиі іошЬе", на идейномъ арсеналѣ Виктора
Гюго, Пьера Леру, Жоржъ Зандъ (въ особенности),
Бальзака и др. Левъ Толстой, одиночкою, остался
внѣ этого вліянія. Онъ никогда не былъ ученикомъ
французовъ. Онъ — англійскій диссидентъ, пурита-
нинъ, квакеръ.
Одинъ очень образованный англичанинъ, съ ко-
торымъ я имѣлъ бесѣду о Толстомъ, объяснялъ мнѣ
огромную популярность Льва Николаевича въ Англіи
и Америкѣ, во-первыхъ, конечно, колоссальнымъ ху-
дожественнымъ талантомъ великаго писателя земли
русской; во-вторыхъ, необычайною приспособлен-
ностью его резонирующей, но не принудительной
морали къ умѣренному самопониманію и платони-
чески-покаяннымъ потребностямъ буржуазной со-
вѣсти, накопившей на себѣ грѣховъ больше
всего именно въ англо-саксонской расѣ; и, на-
конецъ, тѣмъ обстоятельствомъ, что въ авторѣ
„Войны и мира" и „Анны Карениной" англичане
чутко слышатъ родственный духъ британскаго Іюте’а.
Десятью головами выше всѣхъ корифеевъ англій-
скаго семейнаго романа, Толстой, все же, человѣкъ
ихъ воспитанія и системы, и все художественное,
что создалъ онъ до 1882 года, мать англійской
миссъ видитъ въ рукахъ своей дочери безъ страха,
что зсИокіп^. Правда „Крейцеровою Сонатою"
Толстой нѣсколько поколебалъ было свою репутацію
„нравственнаго" писателя, и книга даже была пре-
слѣдуема въ предѣлахъ трехъ королевствъ, но
„Воскресеніемъ", подъ которымъ яподписался бы
Диккенсъ", Толстой воскресилъ для „мистриссъ
Гренди" — англійской „княгини Марьи Алексѣе-
вы" — и самого себя. Англичане любятъ въ Тол-
стомъ отсутствіе бури, уравновѣшенную повѣствова-
44
Властители думъ.
тельность, логическую механику наблюдательнаго по-
строенія и морально-дидактическую цѣлесообразность
творчества: качества, родныя и въ высшей степени
присущія родоначальникамъ англійскаго нравоописа-
тельнаго романа, начиная съ Фильдинга, Гольдсмита,
Ричардсона, и его классикамъ, кончая Диккенсомъ и
Теккереемъ. Они видятъ въ немъ славянскаго уче-
ника англійской школы, — можетъ быть, превзо-
шедшаго учителей своихъ, но плоть отъ плоти ихъ,
кость отъ костей ихъ. Англійская ферула не ли-
шила Толстого ни одного изъ природныхъ художе-
ственныхъ даровъ, но смягчила и успокоила въ немъ
тѣ славянскіе эксцессы и исключительности, кото-
рыми пугаютъ Европу другіе могучіе писатели рус-
скіе, хотя бы Достоевскій. Онъ и въ десятую долю
не столь популяренъ на Западѣ, какъ Толстой,
несмотря на всеобщее признаніе, его генія и крити-
ческое преклоненіе предъ его психологическими глу-
бинами. Гоголя въ Европѣ знаютъ и признаютъ
только энциклопедическіе словари, посвящающіе ему
отъ десяти до двадцати строкъ невыразимо пере-
вираемой ерунды. „Демонъ* Лермонтова показался
парижанамъ смѣшнымъ и дикимъ, Тургеневъ бла-
гополучно забыть. Герценъ тоже. О Гончаровѣ,
Писемскомъ никогда и не знали. Островскій всегда
терпѣлъ фіаско, начиная съ „Грозы, въ Парижѣ,
равно какъ и Сухово-Кобылинъ. О Грибоѣдовѣ —
ни малѣйшаго понятія. Пушкинъ — опять миѳо-
логическое имя изъ энциклопедическаго словаря.
Чехова находятъ слишкомъ русскимъ и потому труд-
но переводимымъ, при томъ онъ — „безъ фабулы",
слѣдовательно, „не интересенъ". Такъ что русскими
властителями европейскихъ думъ остаются лишь Левъ
Толстой и, съ недавняго времени, Максимъ Горькій.
Л. Н. Толстой.
45
Да и то въ послѣднемъ фигура революціонера, для
западныхъ глазъ, поглощаетъ фигуру литератора.
Безконечно умножаемыя пьесы, которыми Максимъ
Горькій такъ напрасно и прискорбно портитъ возвы-
шенное одиночество своего великолѣпнаго „На днѣ",
не имѣютъ въ Европѣ успѣха. Даже въ Италіи,
гдѣ Горькій — святой человѣкъ, художественная
репутація его принимается съ критикою и основы-
вается, главнымъ образомъ, на „старомъ Горькомъ",
какъ бытовомъ описателѣ босячества, — человѣкѣ,
разсказавшемъ Европѣ, что еп Кпззіе іі у а ипе езрёсе
сГІіопітез, цні з’арреііепі Возіакз. Такъ что, соб-
ственно говоря, въ международномъ конгрессѣ ли-
тературы, Толстой, для Европы, единственное со
стороны Россіи имя, вполнѣ понятное и безспорное.
И, въ особенности, повторяю, для англосаксонской
расы, которая чувствуетъ въ немъ своего человѣка —
если не по крови, то по воспитанію и по той при-
вычкѣ къ нравственному комфорту, которая является
основнымъ началомъ и въ литературномъ типѣ Тол-
стого, и въ этикѣ англійскаго общества.
Здоровый, сильный, геніальный, богатый, увѣн-
чанный всемірною славою, счастливый мужъ и глава
счастливой семьи, — удачникъ изъ удачниковъ —
Левъ Толстой почувствовалъ въ себѣ на пятомъ де-
сяткѣ лѣтъ своихъ отсутствіе именно нравственнаго
комфорта, и, какъ натура мощная и творческая,
почувствовалъ глубоко и дѣятельно. У этого ги-
ганта мысль не терпѣла тишины — она немедленно
переходила въ громкое слово, а слово облекалось
въ дѣло, если оно было по плечу Толстому, либо въ
подобіе дѣла, которымъ можно обмануть субъектив-
ное воспріятіе дѣйствительности и уравновѣсить ея
непріятность миражемъ — какъ будто — лично испол-
46
Властители думъ.
няемаго долга. Когда докторъ Фаустъ — вѣчный
образъ нарушеннаго нравственнаго комфорта, устре-
мившагося къ самовозстановленію — пожелалъ, какъ
орелъ, обновить крылья свои, Мефистофель ука-
залъ ему два пути. Свой, чертовскій, съ чуде-
сами познанія добра и зла, мудраго совершенство-
ванія до ,когда скажу мгновенью: прекрасно ты,
остановись!" и путь естественнаго возрожденія въ
сельскомъ трудѣ: путь Вольтера и путь Руссо.
Германскій Фаустъ выбралъ путь Вольтера и умеръ
съ мечтою о великой буржуазной цивилизаціи, ко-
торую онъ создастъ. Русскій Фаустъ, Л. Н. Тол-
стой, схватился за путь Руссо — прогналъ отъ себя
искушаюшаго чорта, буржуазный интеллектъ, и воз-
звалъ народы къ подвигу опрощенія, къ началамъ
религіозной анархіи.
Возрастная половинчатость толстовскихъ отре-
ченій подчеркивалась тою условною половинчатостью
самаго процесса ихъ, которая составляетъ самую
щекотливую сторону жизни Толстого и обращаеть
опростительный подвигъ его въ „ваше дѣло господ-
ское". Народъ понимаетъ легендарное опрощеніе
Александра I, будто бы ушедшаго изъ царей въ
мужики, опрощеніе Алексѣя, Божьяго человѣка, стихъ
о которомъ сотни лѣтъ звучитъ по всѣмъ деревнямъ
русскимъ: отреченіе до конца, полное исчезновеніе
личности изъ прирожденнаго и свойственнаго ей
быта, безслѣдное возвращеніе, оголившагося перво-
бытнымъ Адамомъ, возвышеннаго человѣка въ без-
вѣстную народную глубь. Но, къ сожалѣнію для
толстовцевъ и къ счастью для культурнаго общества,
въ толстовскомъ опрощеніи не было и тѣни подоб-
наго аскетическаго радикализма. На одной старой
карикатурѣ восьмидесятыхъ годовъ Левъ Толстой
Л. Н. Толстой.
47
былъ льстиво изображенъ лермонтовскимъ „Проро-
комъ" :
Посыпалъ пепломъ я главу,
Изъ городовъ бѣжалъ я, нищій,
И вотъ въ пустынѣ я живу,
Какъ птица, даромъ Божьей пищи...
Въ томъ-то и дѣло, что, изъ всѣхъ четырехъ
стиховъ этихъ, Толстому удалось осуществить, да и
то съ грѣхомъ пополамъ, лишь первый — „посыпать
пепломъ главу": изъ ризъ брачныхъ перерядиться
въ одежды трудовыхъ будней1. Портреты Толстого,
работающаго за письменнымъ столомъ, въ посконной
рубахѣ, въ заплатанныхъ штанахъ, въ лаптяхъ — въ
полномъ крестьянскомъ маскарадѣ, обошли весь міръ.
Толстой выучился шить сапоги и мазать печи. Тол-
стой отлично пахалъ, боронилъ, косилъ, молотилъ
и пр. Толстой провозгласилъ крестьянскій трудь на
землѣ самою великою и святою задачею человѣче-
ства, проклялъ руки безъ мозолей, принялъ земель-
1 Предсмертный „уходъ- Толстого опровергаетъ эти строки, пи-
санныя слишкомъ за три года до катастрофы. Однако, не совсѣмъ.
Посмертныя сочиненія Л. Н., въ особенности „Свѣтъ и во тьмѣ свѣ-
титъ", наглядно доказали, что онъ самъ глубоко чувствовалъ какъ
фальшь, пропитавшую его бытъ, и необходимость ее разрушить, такъ
и совершенное къ тому безсиліе. „Уходъ", годами бывшій мечтою
Толстого, запоздалъ воистину трагически, такь какъ имЬлъ непосред-
ственнымъ послѣдствіемъ быструю кончину Л. Н. Но въ житейской
судьбѣ Л. Н. катастрофическій конецъ мало что мѣняетъ, а, напро-
тивъ, лишь подчеркиваетъ ея раздвоенность. Годы Толстого не позво-
ляютъ видѣть въ .уходѣ" сознательно-повелительный поворотъ къ но-
вой жизни: ужъ какая новая жизнь на девятомъ десяткѣ лѣтъ! Это
быль просто актъ старческаго отчаянія, доведеннаго до самоубійствен-
наго стремленія на встрѣчу смерти-избавительницѣ. Въ бѣгствѣ Тол-
стого очень много короля Лира въ степи и не мало Степана Трофимо-
вича Верховенскаго изъ „Бѣсовъ", но разница въ томъ, что онъ, ухо-
дя, не былъ помѣшанъ. А такой умный и самоотчетный человѣкъ,
какъ л. Н., не могъ не сознавать, что для его глубокой старости нрав-
ственное потрясеніе разрыва сь семьею и тяжелыя условія зимняго
скитанія, имъ затѣяннаго, равносильны конечному расчету съ жизнью
Онъ ушелъ не для того, чтобы жнгь, а чтобы „хоть умереть на волѣ".
1912.
48
Властители думъ.
ную вѣру Бондарева и, въ доказательство, отрекся
отъ интеллигентнаго быта и самъ зажилъ, какъ
крестьянинъ. И не только зажиль, но и доказалъ
своимъ благополучнымъ долголѣтіемъ, что рабочая
крестьянская жизнь, — при извѣстныхъ условіяхъ, —
полезнѣйшая _ не только для общества, но и, въ
смыслѣ здоровья тѣлеснаго и нравственнаго, также
для самого крестьянина. То-есть, онъ-то доказывалъ
безъ „извѣстныхъ условій", но „извѣстныя условія"
выглядывали чрезвычайно насмѣшливо. И, поддаки-
вая Льву Толстому, соглашались они, что его
правда — нѣть ничего лучше и пріятнѣе, какъ
крестьянствовать на Святой Руси: 1).будучи гра-
фомъ Толстымъ и не принадлежа къ податному со-
словію, 2) не будучи обязаннымъ существовать на
плоды своего крестьянствованія, 3) имѣя чудотвор-
ный письменный столъ, одинъ часъ работы за кото-
рымъ превышаетъ стоимость крестьянскаго года,
4) имѣя дѣятельную жену, которая, въ то время,
какъ мужъ „крестьянствуетъ", великолѣпно ведетъ
семью и устрояетъ домъ, умѣло и доходно торгуегь
сочиненіями супруга, оберегаетъ его и ихъ оть вра-
ждебныхъ вліяній и возможныхъ колебаній междуна-
роднаго книжнаго рынка, — словомъ, „собираетъ въ
житницу". Я уже указывалъ, что Толстому суждено
было быть мученикомъ своего почти сверхъестествен-
наго счастья, — человѣкомъ безъ неудачъ и страданій.
И точно такъ же неотъемлемо и неразлучно влачи-
лось за нимъ всю жизнь, точно золотое ядро на
ногѣ каторжника, огромное денежное благосостояніе,
отъ котораго онъ никогда не умѣлъ отдѣлаться (что
хотѣлъ, — тому имѣется достаточно свидѣтельствъ),
и наличность котораго безпощадно компрометиро-
вала, компрометируетъ и будетъ компрометировать
Л. Н. Толстой.
49
Толстого въ его опрощеніи и въ его христіанскомъ
анархизмѣ. Богатство Толстого лишаетъ слова Тол-
стого опоры на дѣловой примѣръ и, такимъ обра-
зомъ, обращаетъ ихъ не болѣе, какъ въ геніальную
игру субъективной мечтательности, въ „ваше дѣло
господское*.
Левъ Толстой — далеко не единственный учи-
тель труда въ обезпеченности, не первый и не по-
слѣдній апостолъ равенства рабочей бѣдности, имѣю-
щій за спиною хорошій домъ, богатую семью и
крупный капиталъ. Эмиль Вандервельде — милліо-
неръ, обладающій въ Брюсселѣ роскошнымъ двор-
цомъ и не мало смущающій рабочихъ, за интересы
которыхъ онъ ратуетъ, своимъ драгоцѣннымъ, „пер-
вымъ въ городѣ*, автомобилемъ и прислугою въ
ливреяхъ по рисункамъ эпохи Людовика XV. Син-
дикалистъ де-Брукеръ — также одинъ изъ самыхъ
богатыхъ людей Брюсселя, домовладѣлецъ, живущій,
какъ баринъ, широко открытымъ домомъ. Жанъ Жоресъ,
въ частномъ быту, обыкновеннѣйшій богатый буржуа,
„мужъ своей жены*, а дочь его, воспитанная въ като-
лическомъ пансіонѣ, постриглась въ монахини. Но всѣ
подобныя противорѣчія, хотя и замѣчаются массами, не
рѣжутъ глазъ съ такой непріятною силою, какъ рѣзало
двойственное существованіе Льва Толстого, — гораздо
проще принимаются, гораздо легче прощаются. Уже
потому, что, въ качествѣ соціалистовъ, всѣ эти Ван-
дервельде, де-Брукеры, Жоресы, Либкнехты и пр. —
земля суть, отъ земли взятые и земными, матеріаль-
ными средствами орудующіе, совсѣмъ не обязанные
своею этикою, построенною на началахъ историче-
скаго матеріализма, быть подданными идеальнаго
„царства не отъ міра сего" и, въ качествѣ таковыхъ,
воскрешать собою нравы древнихъ эвіоиовъ и ана-
А. В Амфитеатровъ. ХХП.	4
50
Властители думъ.
битовъ. Толстой же, въ качествѣ творца новаго
христіанства, — прямой потомокъ древнихъ проро-
ковъ-энтузіастовъ, которые однимъ корнемъ папі“
обозначали и нищаго, и святого, и создали формулу,
что богатый — или самъ насильникъ, или наслѣдникъ
насильника. Идя въ теоретическихъ обязательствахъ
далѣе соціалистовъ, создатель утопическаго анархизма
на христіанскихъ началахъ, Толстой взялъ на себя
непосильныя тяготы и согнулся подъ ними, что —
увы — жестокій міръ принимаетъ много хуже,
чѣмъ — если бы сломился. И вотъ Толстому —
всякое лыко въ строку, и ошибки его житейскаго
распада оскорбляютъ чувства наблюдающихъ и
внимающихъ съ остротою, совершенно непримѣни-
мою къ другимъ учителямъ нравственности. Въ
этомъ отношеніи у Толстого есть историческій
двойникъ: знаменитый римскій этикъ Л. Анней Се-
нека, котораго и современность, и потомство не
менѣе грызли за его виллы съ фонтанами и столы
изъ лимоннаго дерева, чѣмъ терпитъ Л. Н. Толстой
за Ясную Поляну и домъ въ Долгохамовническомъ
переулкѣ.
Кнутъ Гамсунъ, посѣтившій Толстого въ 1906 году,
откровенно заявилъ потомъ, что, по его мнѣнію,
жизнь великаго писателя земли русской переполни-
лась насмѣшливою и непріятною фальшью. Кнутъ
Гамсунъ, въ мнѣніи этомъ, взялъ на себя роль ре-
бенка изъ сказки Андерсена: рѣшился громко ска-
зать, что голый король, котораго всѣ воображали
одѣтымъ въ несуществующую порфиру, — просто
голый король. Въ самомъ дѣлѣ, житейская обста-
новка Толстого таила въ себѣ элементы трагикомедіи,
и, къ сожалѣнію, не всегда симпатичной. Онъ жиль
въ избѣ и говорилъ къ міру изъ избы, но изба-то
Л. Н. Толстой.
51
его была выстроена во дворцѣ — и не брошен-
номъ какомъ-нибудь, какъ это часто видишь въ
Италіи, но во дворцѣ, людно населенномъ и обста-
вленномъ со всѣмъ комфортомъ взыскательной со-
временности.
Кругомъ Толстого, въ тѣснѣйшей близости къ
нему, стояли родственники и друзья, у которыхъ не
было ушей для его проповѣди. Эти люди — титуло-
ванные, богатые, съ блестящимъ, иногда администра-
тивнымъ положеніемъ въ государствѣ и обществѣ,
которыя Толстой отрицалъ. Они убѣжденно и си-
стематически противодѣйствуютъ каждому его намѣ-
ренію выбиться изъ буржуазныхъ путъ къ правдамъ
теоретически намѣченныхъ отреченій. Толстой из-
гналъ изъ личнаго своего обихода деньги, передалъ
всѣ свои имущественные интересы, капиталъ и не-
движимую собственность женѣ и дѣтямъ. Но и
этими актами онъ создалъ себѣ не лишеніе, но лишь
самообманъ лишенія. Толстой — не король Лиръ,
и въ семьѣ его нѣтъ ни Реганы, ни Гонерильи, ни
Эдмунда Глостера, ни герцога Корнваллійскаго1. Лич-
нымъ отказомъ своимъ отъ власти денегь онъ, по суще-
ству, не обездолилъ себя ни на грошъ: просто лишь пере-
ложилъ капиталъ изъ праваго кармана въ лѣвый, —
прежде доходности поступали въ мужнино бюро, а
теперь стали поступать въ женину или дѣтскую шка-
тулку. Подвигъ, которымъ наивно гордился Тол-
стой, вышелъ не изъ рѣдкостныхъ и не изъ могу-
чихъ. Вѣдь даже Самсонъ Силычъ Большовъ рѣ-
шился нѣкогда довѣриться всѣмъ своимъ состояніемъ
дочери и зятю, хотя и былъ за то жестоко наказанъ.
1 Отъ послѣднихъ трехъ оптимистическихъ стронь обстоятельства,
обнаруженныя по „уходѣ** и смерти Толстого, заставляютъ, къ соіки
пѣнію, отказаться.	1912.
4*
52
Властители думъ.
Такъ то Большовы и Полхалюзины, а то Тол-
стые, Берсы, Оболенскіе! Между намѣреніемъ Льва
Толстого раздать свое достояніе неимущимъ, по за-
повѣди евангельской, и исполненіемъ сего плана
встала сперва семейная опека, а затѣмъ, въ утѣшеніе,
подоспѣла остроумная теорія о вредѣ денегъ вообще,
а слѣдовательно, и денежной помощи въ частности.
Разрѣшилъ было Толстой безпрепятственное воспро-
изведеніе своихъ сочиненій, но — кромѣ фундамен-
тальныхъ томовъ, которые сдѣлали его „Львомъ
Толстымъ", безъ „Войны и мира", безъ „Анны Ка-
рениной". И, опять-таки, подоспѣла на выручку
моральная оговорка, что Толстой считаетъ свою ху-
дожественную дѣятельность до 1882 года вредною,
а слѣдовательно, и не подлежащею распространенію.
Но, тѣмъ не менѣе, торговли этою осужденною и
отреченною литературой долгохамовническій складъ
не прекратилъ и не прекращаетъ, да, конечно, и
никогда не прекратитъ — и отлично сдѣлаетъ! Ему
польза, а читателямъ и польза, и удовольствіе. Но,
такимъ образомъ, выходитъ, что публика, интере-
сующаяся Толстымъ, какъ художникомъ, пригла-
шается изъ Ясной Поляны не отказаться отъ своего
„порочнаго" любопытства, но лишь платить за его
удовлетвореніе особый налогъ или пеню, что ли.
Мораль — бери даромъ, а за искусство — подай
денежки. Такъ что, опять-таки, Ясная Поляна вели-
колѣпно расторговалась старымъ грѣшнымъ Толстымъ,
вопреки огужденію его Толстымъ новымъ и святымъ.
И мало того: хлопотала въ главномъ управленіи по
дѣламъ печати, нельзя ли, въ нарушеніе авторской
воли („все — капризы!"), отмѣнить свободу воспро-
изведенія, предоставленную Толстымъ для сочиненій
его послѣ 1882 года, и чрезъ то, загнать въ ясно-
Л. Н. Толстой.
53
Полянскіе хлѣва еще новыя и новыя отары барановъ
съ золотымъ руномъ1.
Въ охранѣ авторской собственности нѣтъ ничего
позорнаго, какъ бы придирчиво и ревниво она ни
слагалась. Напротивъ, въ наше плагіатное время,
когда труды каждаго мало-мальски читаемаго и по-
пулярнаго автора безцеремонно атакуются и экспроп-
ріируются безчисленными хулиганами литературнаго
рынка, безъ такой охраны писателю быть нельзя и
глупо. Когда графиню С. А. Толстую упрекаютъ
въ „жадномъ" пользованіи авторскими правами своего
мужа, я нахожу эти упреки лицемѣрными и глубоко
несправедливыми. Какъ нѣтъ землевладѣльца, кото-
рый молился бы о неурожаѣ, такъ нѣтъ литератур-
наго собственника, котораго идеаломъ была бы без-
доходность его изданій. Графиня С. А. Толстая —
жена, но не ученица своего мужа. Отъ фамильной
собственности, какъ наслѣдственной, такъ и благо-
пріобрѣтенной, она не отреклась и, съ буржуазной
точки зрѣнія, совершенно права, когда, торгуя ли-
тературнымъ товаромъ супружескаго производства,
норовитъ извлечь изъ торга какъ можно большій
процентъ барыша. „Не продается вдохновенье, но
можно рукопись продать" — и великій авторъ этого
остроумнаго стиха тоже продавалъ свои рукописи
1 Я намѣревался опустить всю эту часть замѣтокъ моихъ въ на-
стоящемъ новомъ ихъ изданіи. Но, къ сожалѣнію, пересматривая ихъ
черезъ пять лѣтъ по ихъ написаніи и черезъ два года по смерти Льва
Николаевича, долженъ былъ убѣдиться, что онѣ еще слишкомъ слабо
рисуютъ ту торгашескую оргію, жертвою которой былъ „великій пи-
сатель земли русской*. Смерть его была сигналомъ къ скандальнѣй-
шей распрѣ между наслѣдниками, безобразнѣе которой врядъ ли что-
либо и когда-либо видѣлъ русскій читатель у свѣжей могилы русскаго
литератора. Однимъ изъ плачевнѣйшихъ результатовъ этого разгара
волчьихъ аппетитовъ былъ крайне слабый успѣхъ посмертныхъ сочи-
неній Л. Н. Толстого, заслуживавшихъ гораздо болѣе любовнаго и
внимательнаго изданія.	1912.
54
Властители думъ.
не дешево, и такъ какъ былъ уступчивъ и безала-
беренъ, то за него тоже торговалась со Смирди-
нымъ — по червонцу за стихъ — практическая и
стойкая супруга. Съ точекъ же зрѣнія не буржуаз-
ной, но пролетарской или аскетической морали, мы
не имѣемъ никакого права судить графиню С. А.
Толстую, потому что она ни соціалистка, ни анар-
хистка, ни скитница, ни толстовка и ни къ одной изъ
соотвѣтствующихъ этикъ никогда не обязывалась.
Софья Андреевна — не толстовка, но графиня Тол-
стая, жена графа Толстого. Родила и воспитала не
толстовцевъ и не толстовокъ, но графовъ и графинь
Толстыхъ, которые, подобно ей, совсѣмъ не склонны
лишаться ни сословныхъ привилегій, ни фамильнаго
наслѣдія. Такъ что -• въ неловкомъ-то положеніи
оказывается тутъ совсѣмъ не графиня Толстая, изъ
которой общественная фантазія давно и усердно вы-
лѣпила образъ какой-то антипатичной и корыстолю-
бивой Ксантиппы при симпатичнѣйшемъ безсребрен-
никѣ Сократѣ, но исключительно самъ Левъ Толстой.
Онъ, взявшись за гужъ уравнительныхъ отреченій,
не сообразилъ, что на полный гужъ онъ не дюжъ,
а дроби гужа представляютъ собою то неубѣдитель-
ное „ чуть-чуть “, которое, по русской пословицѣ,
„не считается44. А потому и остался семейно-при-
винченъ къ доходностямъ и богатствамъ, отъ кото-
рыхъ принципіально отказался, — въ трагикомиче-
скомъ положеніи драгоцѣнной курицы, несущей зо-
лотыя яйца, вопреки собственному желанію и убѣ-
жденію 1.
1 Посмертныя сочиненія Толстого, оказавшіяся почти сплошь авто-
біографическими. явили, какъ давно онъ понялъ свое трагикомическое
положеніе и какъ остро имъ оскорблялся и мучился, пока все это не
разрѣшилось знаменитымъ „уходомъ* ...	1912.
Л. Н. Толстой.
55
Вслѣдствіе всѣхъ этихъ располовиненныхъ отно-
шеній и компромиссныхъ льготъ, проповѣдническая
личность Толстого лишилась той непобѣдимой цѣль-
ности, которою захватываютъ народъ истинные вы-
разители и владыки его мысли, восходящіе изъ его
среды. Въ Толстомъ, какъ онъ ни омужичивалъ
себя, никто не позабылъ ни большого барина, ни
богатаго человѣка. Его опрощеніе принималось, какъ
„ваше дѣло господское", а моральныя цѣли и отвле-
ченная этика опрощенія оставались настолько неясными
и непризнанными, что Толстой, какъ всякій „Божій
человѣкъ", былъ засыпанъ просьбами о ненавистной ему
благотворительности — о деньгахъ, о лѣсѣ на стройку,
о лошади, о коровѣ и т. д. Посѣтители Ясной По-
ляны оставили многочисленныя свидѣтельства, что
эти наивные вопли физической нужды повергали
Толстого въ унылый гнѣвъ и глубокую печаль Ч
Ему то и дѣло приходилось убѣждаться, что имя его
гораздо извѣстнѣе, чѣмъ его теоріи, и что множе-
ство людей прибѣгаетъ въ немъ не къ тому Толстому,
который существуетъ на самомъ дѣлѣ, но къ тому
Толстому, котораго они сочинили воображеніемъ
своимъ по наслышкѣ и примѣнительно къ своимъ
потребностямъ. Еще недавно Толстой со скорбью
разсказывалъ кому-то изъ экспансивныхъ друзей
своихъ, что два революціонера изъ Тулы пришли
къ нему просить... револьверовъ! Дѣйствительно,
искать оружія для террора у отца „непротивленія
злу" — это, своего рода, рекордъ наивности. Че-
ловѣкъ тридцать лѣтъ писалъ противъ борьбы наси-
1 Только что написалъ я эту статью, какъ появилось въ газетехь
пресловутое письмо Толстого объ отказѣ помогать кому бы то ни
было изъ обращающихся за помощью — по мнимому неимѣнію чёмъ
помогать. Софистическое построеніе мотивовъ Толстого возбудило
всеобщее справедливое негодованіе.	1907.
56
Властители думъ.
ліемъ и, за послѣдніе три года, выпустилъ цѣлый
рядъ анти-революціонныхъ брошюръ, а къ нему —
являются:
— Ну-съ, слова словами, все это пустяки, а
вотъ — нѣтъ ли у васъ револьверовъ?
Очевидно, эти люди, — а вѣдь они люди буду-
щаго! — не только не читали Толстого, но даже не
знали, въ какомъ направленіи работаетъ его эти-
ческій кодексъ. Потому что не могли же они счи-
тать Толстого лицемѣромъ, который, не противясь
злу на словахъ, на дѣлѣ способенъ возставать на
него вооруженною силою, снабжая револьверами
терроръ. Сознаніе, что говорилъ на воздухъ предъ
публикою съ наглухо заложенными ушами, нерадостно
и полно оскорбленія. Бэду-проповѣдника въ подоб-
номъ случаѣ утѣшили, по крайней мѣрѣ, камни,
грянувшіе „аминь* его незрячимъ вдохновеніямъ.
Но въ двадцатомъ вѣкѣ такихъ чудесъ не бываетъ
Насколько „интересность“ личности Толстого гос-
подствуетъ въ международныхъ представленіяхъ о
немъ надъ знаніемъ его ученія, я убѣдился во время
японской войны, когда французская печать пре-
серьезно увѣряла, будто русскія пораженія въ Мань-
чжуріи заставляютъ Толстого кипѣть сердцемъ ста-
раго боевого служаки и бросать влюбленные взгляды
на саблю свою — памятникъ участія въ Севастополь-
ской кампаніи. Недоставало телеграммы, что Толстой
просилъ Куропаткина зачислить его въ ряды дѣй-
ствующей арміи волонтеромъ!
Какъ я упоминалъ уже, опрощеніе, въ качествѣ
„вашего дѣла господскаго“, не сблизило Толстого
съ народною массою, которой практическое здраво-
мысліе не могло подчиниться мистической закваскѣ
этого процесса, полнаго видимостей, совсѣмъ не не-
Л. Н Толстой.
57
обходимыхъ. Изъ народа Толстой получилъ только
тѣхъ, кто мистическою экзальтаціей превосходилъ
его самого, кто не за нимъ шелъ, но его за собою
велъ: Бондаревъ, Сютаевъ, духоборы. Тамъ, гдѣ
Толстой говорилъ а, эти люди сказали уже б, а въ
Канадѣ чуть не договорились до ѳиты и ижицы,
объявивъ грѣхомъ употребленіе одежды и работу
домашними животными. Было бы смѣшно разсу-
ждать и спорить о томъ, знаетъ ли Толстой народъ
свой. Творецъ школы вь Ясной Полянѣ, авторъ
„Власти тьмы*, „Хозяина и работника*, „Чѣмъ люди
живы* и мастерскихъ сказокъ о землѣ и черномъ
трудѣ, не нуждается въ апологетахъ по этой части.
Но нельзя отрицать и того, что знаніе народа Тол-
стымъ вырабатывалось съ субъективными цѣлями и
подъ искусственными призмами, — что оно сложи-
лось, какъ механическій результатъ внимательнагЬ и
тонкаго наблюдательства со стороны, почти научнаго
созерцанія, почти лабораторныхъ опытовъ въ рам-
кахъ теоремъ, которыя Толстой ставилъ къ доказа-
тельству. Народъ для Толстого — такая же иллю-
зорная сила провѣрочнаго примѣра, какъ сдѣлался
для Пьера Безухова иллюзорнымъ авторитетомъ при-
зракъ Платона Каратаева, въ которомъ четверть
дѣйствительности была на три четверти досочинена
до цѣлаго логическимъ развитіемъ самого Пьера.
Исходя изъ своихъ логическихъ цѣлей, Толстой ви-
дѣлъ народъ — такимъ, какъ ему было нужно, и
лишь съ тѣхъ сторонъ, какія ему были пріятны.
Органической связи съ народомъ, которая позволяетъ
сказать о писателѣ, что онъ „самъ народъ*, въ
Толстомъ не чувствуется. Въ этомъ отношеніи онъ
много уступаетъ Глѣбу Успенскому и Левитову,
Хотя оба они, по сравненію съ Львомъ Толстымъ,
58
Властители думъ.
писатели не болѣе, какъ средняго роста. Но все-
стороннее сродство съ крестьянскою бытовою психи-
кою у Глѣба Успенскаго и нѣжная чуткость къ ли-
рическимъ ритмамъ русской деревни у Левитова не
имѣютъ ни равенства, ни повтореній въ нашей сло-
весности. Если сравнивать Толстого съ народниками,
то, изъ послѣднихъ, его манеру отношенія къ кре-
стьянству — великолѣпно наблюдательную и арти-
стически, но вчужѣ, излагающую детальную механику
предмета — усвоилъ и практиковалъ, пожалуй, Слѣп-
цовъ — разсказчикъ блестящій, но холодноватый,
великій знатокъ народа, но баринъ. Мужики „Войны
и мира", „Поликушки" и, вообще, демократическія
фигуры стараго Толстого — словно отцы и дяди
или старшіе братья слѣпцовскихъ мужиковъ. На-
сколько Толстой способенъ не замѣчать явленій, въ
которыхъ не нуждается его субъективный интересъ,
лучшимъ примѣромъ можеть быть его благодушное
отношеніе къ крѣпостному праву, изображенному въ
„Войнѣ и мирѣ" почти розовыми красками. Когда
Толстого упрекали, что онъ прошелъ мимо величай-
шаго зла русской исторіи такъ равнодушно и без-
различно, онъ холодно возразилъ, что ужасовъ крѣ-
постного права не знаетъ и не помнить, а — чего
не видалъ, того писать не умѣетъ. Реалистическаго
правила этого Толстой, дѣйствительно, держался въ
теченіе всей своей литературной карьеры съ стро-
жайшей и похвальной послѣдовательностью. Исклю-
ченіемъ явилось „Воскресеніе", гдѣ Толстой описы-
ваетъ Сибирь, въ которой онъ не жилъ и которой
не зналъ. Зато главы эти и вышли безпочвенными,
будто висящими въ воздухѣ, похожими на крыши,
сооруженныя на подставкахъ раньше стѣнъ и фунда-
мента. Фактическая сторона этихъ главъ — не жи-
Л. Н. Толстой.
59
вое слово прочувствовавшаго свое наблюденіе генія,
но просто распространенная корреспонденція Кеннана.
Мельшинъ-Якубовичъ, сравнительно съ Толстымъ,
талантъ небольшой, но его каторжная Сибирь на-
питана потрясающею правдою личнаго опыта и по-
этому навсегда останется въ литературѣ, какъ остался
въ ней, несмотря на коренную перемѣну нравовъ,
„Мертвый домъ“ Достоевскаго. Сибирь же Толстого
скоро вылиняетъ настолько же, какъ вылиняла она,
напримѣръ, въ „Робинзонѣ“ Даніэля Дефо, который,
около двухсотъ лѣтъ назадъ, писалъ ее тоже по
книжкамъ, какъ Левъ Толстой, и тоже съ морально-
дидактическими цѣлями...
1907. Августъ.
IV.
Не тотъ Толстой.
Вчера, получивъ новый каталогъ извѣстнаго пе-
тербургскаго книгопродавца-антикварія В. И. Клоч-
кова, я нашелъ въ немъ:
605. Толстой, Л. Посмертныя художественныя
произведенія. М. 1911. 3 т. (7 р. 50 к.)— 3 р. 50 к.
Менѣе, чѣмъ за полцѣны! Менѣе, чѣмъ черезъ
годъ!
Слабый успѣхъ посмертныхъ художественныхъ
произведеній Л. Н. Толстого — тайна Полишинеля,
которую давно всѣ знаютъ, но о которой не при-
нято говорить. Они вяло шли на рынкѣ, безъ эн-
тузіазма читались и даже лѣниво критиковались, не-
смотря на огромный матеріалъ для критики, заклю-
ченный въ этихъ трехъ полновѣсныхъ томахъ. Это
понятно. Благоговѣніе къ имени Толстого связывало
60
Властители думъ.
критическія перья писать о новыхъ еще вещахъ от-
рицательно, а искренность удерживала разливаться
въ восторгахъ. Средняго же отношенія къ Толстому,
которое позволяло бы разсматривать его произве-
денія, просто какъ хорошую литературу, въ Россіи
еще нѣтъ. Имя Толстого, вознесенное на сверхче-
ловѣческую высоту, сдѣлано религіознымъ и окру-
жено религіознымъ почетомъ и религіозною нена-
вистью. Поклонники превратили образъ Толстого
въ икону, враги бросаются на него съ истинно-ико-
ноборческою яростью. Становиться между двухъ
воинствующихъ крестныхъ ходовъ съ логическимъ
доказательствомъ, что обѣ стороны зарвались въ
азартѣ за и противъ, и что о Толстомъ можно бе-
сѣдовать и судить одинаково, какъ безъ его апо-
ѳеоза, такъ и безъ скрежета зубовнаго на его сата-
нинство, значитъ оказаться въ примирительной по-
зиціи мистера Пиквика. Онъ, какъ извѣстно, бро-
сался разнимать драки какъ разъ во время, чтобы
одинъ изъ драчуновъ хватилъ его кочергою, а
другой чемоданомъ. Удовольствіе не изъ соблазни-
тельныхъ. Поэтому, въ предвкушеніи пиквикова
возмездія, даже тѣ критики, которые способны къ
спокойному здравомыслію, либо промолчали о по-
смертныхъ художественныхъ произведеніяхъ Толстого
по озадаченности ими, либо отдѣлались общими
мѣстами условныхъ дипломатическихъ похвалъ. Кри-
тическое поле осталось за кликушами. Но, къ уди-
вленію, и они какъ то притихли. И акаѳисты, и
анаѳемы звучали одинаково вяло и нерѣшительно,
словно люди не то, чтобы задали себѣ серьезный
вопросъ:
—• Изъ-за чего бѣснуемся мы столько?
Но, все-таки, отравились нѣсколько этимъ со-
Л. Н. Толстой.
61
мнѣніемъ, и оно поползло у нихъ въ крови отрез-
вляющимъ холодкомъ.
Эта многогранная неудача толстовскихъ посмерт-
ныхъ сочиненій, постигшая ихъ въ мѣрѣ, едва ли
ими заслуженной, имѣетъ нѣсколько причинъ, изъ
которыхъ большинство совершенно или почти чуждо
ихъ абсолютному литературному достоинству, ихъ,
такъ сказать, удѣльному вѣсу. Причины эти не
внутреннія, а внѣшнія.
Въ первой очереди ихъ, конечно, надо поставить
безобразно искаженный цензурными пропусками,
текстъ, съ которымъ новыя книги Толстого явились
публикѣ. Если возможно было выпустить посмерт-
наго Толстого только въ такомъ видѣ, то едва-ли
не лучше было обождать лучшихъ временъ, а, по-
куда, не выпускать его вовсе, ограничившись загра-
ничнымъ изданіемъ. Вѣдь, напримѣръ, „И свѣтъ
во тьмѣ свѣтитъ", по русскому изданію, въ резуль-
татѣ безчисленныхъ цензурныхъ пропусковъ, произ-
водитъ обратно противоположное впечатлѣніе тому,
которое даетъ полное заграничное изданіе и на
которое разсчитывалъ Толстой. Вообще, я не разъ
задумывался надъ сомнѣніемъ, что лучше для запрет-
наго автора, ставшаго легендарнымъ: оставаться
изгоемъ, соприкасаясь съ читающею публикою только
въ ничтожномъ зарубежномъ и секретно провозномъ
ея процентѣ, но соприкасаясь цѣльно, въ полномъ
смыслѣ и объемѣ, — самимъ собою, или являться
полноправно довольно большою частью своихъ тво-
реній, но въ условномъ точечномъ или смягченно-
инословномъ нарядѣ, предписанномъ полицейскими
требованіями? Воскрешенный въ девяностыхъ го-
дахъ по подобному рецепту Писаревъ, русское из-
даніе Герцена, вышедшее нѣсколько лѣтъ тому назадъ,
62
Властители думъ.
глубоко оскорбительны съ этой точки зрѣнія. Многое
въ нихъ читать больно потому, что чувствуешь, съ
какою обидною разницею противъ воспріятія, зна-
комаго съ подлиннымъ полнымъ Герценомъ, долженъ
воспринимать Герцена тотъ, кто знакомится съ нимъ,
по заголовку, якобы полнымъ, но въ дѣйствитель-
ности куцымъ. Такъ и съ посмертнымъ Львомъ
Толстымъ. Публика получила какъ будто Толстого,
но съ обритою бородою, и съ трудомъ узнала его
въ восьмидесятилѣтнемъ голощекомъ старикѣ, кото-
раго ей рекомендовали Толстымъ. Всякому, кто въ
состояніи получить посмертныя художественныя со-
чиненія Толстого изъ Берлина оть Ладыжникова, я
совѣтую и не прикасаться къ русскому изданію.
Купите его, чтобы поддержать вопіющій о томъ
толстовскій фондъ, но читайте заграничное изданіе.
Тамъ — Толстой, и съ величіемъ его, и со слабо-
стями. Въ русскомъ изданіи Толстой аплике, Тоізкй
тпасіе іи Киззіа, разрушенный, вылинявшій, именно
обритый.
Вторая причина слабаго успѣха толстовскихъ по-
смертныхъ произведеній — чрезмѣрность ожиданій,
и искусственно, и естественно вырощенныхъ въ
обществѣ за громадный срокъ съ тѣхъ поръ, какъ
первые слухи объ этихъ произведеніяхъ проникли
въ печать и молву, до тѣхъ поръ, когда слухи, на-
конецъ, получили реальное осуществленіе. Разговоры
объ „Отцѣ Сергіи* и „Хаджи Муратѣ* шли уже
15—17 лѣтъ тому назадъ! И — какіе разговоры!
Не надо забывать, что Левъ Николаевичъ жилъ въ
стеклянномъ домѣ: черта, которой онъ, къ слову
сказать, не коснулся, — вѣроятно, не успѣлъ, —
въ автобіографической драмѣ своей: „И свѣтъ во
тьмѣ свѣтитъ*. Вѣсти и слухи, разносившіеся изъ
Л. Н. Толстой.
63
Ясной Поляны и дома въ Долгохамовническомъ пе-
реулкѣ усердіемъ друзей и поклонниковъ, торговымъ
промысломъ интервьюеровъ и литературныхъ при-
хвостней и коммерческимъ разсчетомъ семьи Льва
Николаевича, наполняли Россію, чуть ли не изо дня
въ день, предчувствіями восторговъ неслыханныхъ,
чуда невиданнаго. Обѣщалось нѣчто такое, что за-
вершитъ финальнымъ аккордомъ старый русскій ли-
тературный періодъ XIX вѣка и дастъ законопо-
ложныя начала новому періоду вѣка XX. Дружно
внушалось и вѣрилось: вотъ выйдетъ солнце и освѣ-
тить! Внушеніями и вѣрою создалось ожиданіе
страстно жадное и съ такимъ колоссальнымъ упова-
ніемъ, которому, строго говоря, не могло бы удо-
влетворить ни одно художественное произведеніе
единичнаго творчества. Если бы Шекспировъ „Гам-
летъ" или „Король Лиръ", девятая симфонія Бетхо-
вена, Венера Милосская пришли впервые тоже на
подобное ожиданіе, они, по всей вѣроятности, разо-
чаровали бы свою публику не менѣе, чѣмъ „Отецъ
Сергій" и „Хаджи Муратъ" публику XX вѣка.
Ожидаемая геніальность слишкомъ обязываетъ автора.
Это все равно, какъ если вы въ первый разъ
видите храмъ Петра въ Римѣ или святую Софію въ
Константинополѣ: огромная подготовленность къ впе-
чатлѣнію понижаетъ уровень впечатлѣнія, и вы
вздыхаете съ явнымъ или тайнымъ разочарованіемъ:
это-то Софія? это-то св. Петръ? То, что случилось
теперь съ „Отцомъ Сергіемъ" и „Хаджи Муратомъ",
имѣетъ громадно-выразительный прецедентъ въ ли-
тературѣ: вторую часть „Фауста" Гете. Отъ нея
также ждали чуда изъ чудесъ и, когда чуда изъ
чудесь не послѣдовало, такъ на это обидѣлись, что
не захотѣли разсмотрѣть дѣйствительныхъ красотъ
64
Властители думъ.
и глубинъ, въ ней заключенныхъ. И надо было
десятилѣтіямъ пройти прежде, чѣмъ европейское
общество, въ новыхъ поколѣніяхъ, обратилось къ
послѣднему творенію Гете съ примиреніемъ и стало
изучать его эстетически и философски.
„Недосолъ на столѣ, пересолъ въ избѣ". Пе-
ререкламировать оказывается методомъ болѣе страш-
нымъ, чѣмъ недорекламировать, даже для Гете и
Толстыхъ. Послѣдніе, конечно, сами не реклами-
руются, и даже непріятно соединять ихъ имена съ
этимъ глаголомъ. Но вокругъ нихъ, какъ вокругъ
столпника Атаніэля въ „Тайсѣ" Анатоля Франса,
естественно выростаютъ капища и городъ. Это
вѣдь и отецъ Сергій началъ испытывать. Городъ и
капище своими чудотворцами живутъ, а, чтобы под-
держивать жизнь свою, имъ нуженъ шумный рынокъ,
успѣшно торгующій славою чудотворцевъ, во имя
которыхъ они всѣ собрались вкупѣ и питаются, кто
чѣмъ приспособился и какъ гораздъ. Около всѣхъ
чудотворцевъ всегда идетъ торговля не столько
прошлымъ и настоящимъ чудомъ, сколько будущимъ.
Чудесно и жутко, дьявольски оскорбительно это у
Достоевскаго въ „Братьяхъ Карамазовыхъ" — о
старцѣ Зосимѣ, съ ожиданіемъ всего города, какъ
старецъ помретъ, окажется нетлѣннымъ, и тогда-то
вотъ... начнется! настоящее-то! А старецъ-то,
вмѣсто того, чтобы „откалывать чудеса", какъ вы-
ражается Ракитинъ, сталъ испускать „тлетворный
духъ". И городъ не только съ госпожами Хохла-
ковыми и дикимъ іеромонахомъ Ѳерапонтомъ, но и
съ умнымъ, проникновеннымъ Алешею Карамазовымъ
включительно, „никакъ отъ старца такого поступка
не ожидалъ", — обидѣлся и огорчился ужасно.
Всѣ заслуги старца померкли и были забыты. И
Л. Н. Толстой.
65
даже раздались голоса, ругавшіе старца, ни въ чемъ
неповиннаго, кромѣ того, что онъ оказался вѣренъ
человѣческой природѣ. Подобное же разочарованіе
неудавшагося чуда постигло и „посмертнаго Тол-
стого
Третья причина, близкая ко второй, пожалуй, ея
подраздѣленіе, заключается въ томъ, что, благодаря
Сергѣенку, Тенеромо, семьѣ, посѣтителямъ, при ко-
торыхъ Толстой читалъ отрывки своихъ произведеній,
издателямъ и редакторамъ, которыхъ знакомила съ
ними гр. Софья Андреевна, всегда искусная показ-
чица заманчивыхъ образчиковъ своего товара, многія
изъ посмертныхъ художественныхъ сочиненій Льва
Николаевича успѣли реализоваться въ представленіи
множества людей въ очень складные и полюбившіеся
имъ миѳы... А, можетъ быть, и не миѳы!
Вотъ, напримѣръ, „Отецъ Сергій". Я знакомъ
съ его содержаніемъ съ 1899 года, когда, со словъ
П. А. Сергѣенка, убѣждалъ покойнаго М. О. Аль-
берта купить эту вещь для нашей тогдашней „Россіи".
Спрашивали за нее, приблизительно помнится, двад-
цать тысячъ рублей (Толстому спѣшно нужны были
деньги для духоборовъ) и объема она должна была
быть гораздо большаго, чѣмъ оказалась теперь.
Альбертъ не рѣшился пойти на такую крупную еди-
новременную затрату — въ виду того, что вещь не
кончена, а Толстой человѣкъ больной и старый
(думалъ ли М. О., что этотъ старый человѣкъ пе-
реживетъ его на пять лѣтъ!), да еще и не задушитъ
ли ее цензура? Переговоры, къ большому моему
сожалѣнію, не состоялись. Но, когда я теперь чи-
талъ „Отца Сергія", мнѣ показалось, что я читаю
только его схему, остовъ, блѣдный сколокъ съ того
„Отца Сергія", съ которымъ познакомилъ меня
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.	5
66
Властители думъ.
въ 1899 году П. А. Сергѣенко, а потомъ поддер-
живали это знакомство и многіе другіе литераторы,
побывавшіе въ Ясной Полянѣ и удостоившіеся слы-
шать чтеніе или разсказы самого Льва Николаевича.
Многое, можетъ быть, пристало къ памяти тѣмъ
непроизвольнымъ, механическимъ процессомъ про-
долженія и развитія художественныхъ воспріятій,
которымъ безсознательно творятся варіанты — ну,
хоть былинъ и сказокъ, что ли, вообще, всякой
изустной словесности. За многое, что мнѣ пред-
ставляется теперь отсутствующимъ и недостающимъ
въ „Отцѣ Сергіи", не поручусь, черезъ тринадцать
лѣтъ, что оно въ немъ, дѣйствительно, было. Мо-
жетъ быть, только „кажется". Но есть вещи, ко-
торыхъ „варіантомъ" не примыслишь, потому что
онѣ — основныя, и многихъ такихъ вещей, по-моему,
въ нынѣшнемъ „Отцѣ Сергіи" недостаетъ. Такъ, по-
моему, исчезла изъ повѣсти изумительнѣйшая кар-
тина свѣтлой морозной ночи въ зимнемъ лѣсу, когда
Маковкина, снѣжною тропою, одна, въ своей бѣлой
собачьей шубѣ, подъ роняющими на нее снѣгъ де-
ревьями, идетъ къ кельѣ отца Сергія... Теперь отъ
этой сцены осталось двѣ строки:
„Тогда сани уѣхали, а она въ своей бѣлой со-
бачьей шубѣ пошла по дорожкѣ. Адвокатъ слѣзъ
и остался смотрѣть".
Сцены съ отрубленіемъ пальца я почему-то со-
всѣмъ не помню. Можетъ быть, ея тогда еще и не
было? А вотъ сдается мнѣ очень, что въ томъ ста-
ромъ „Отцѣ Сергіи" искушеніе было осложнено тѣмъ
условіемъ, что прельстительницей о. Сергія являлась
не уѣздная львица Маковкина, какъ теперь, но преж-
няя невѣста его, покинутая княжна Мэри Короткова
(такъ ее зовутъ теперь, было ли такъ прежде — не
Л. Н. Толстой.
67
помню, извѣстна зыбкость именъ у Толстого), успѣв-
шая стать свѣтскою и достаточно безпутною дамой.
И о. Сергій побѣждалъ ея искушенія, гораздо болѣе
изящныя и тонкія, чѣмъ теперь со стороны Маков-
киной, лишь нравственнымъ усиліемъ, могуществен-
нымъ напряженіемъ желѣзной воли, твердо рѣшив-
шей противостать грѣху... Думаю, что воспомина-
ніе меня не обманываетъ, и потому еще, что эпи-
зодъ съ рубкою пальца въ нынѣшнемъ „Отцѣ Сер-
гіи" какъ-то спѣшно, нарочно, не-толстовски сдѣ-
ланъ. Отъ него вѣетъ не столько Толстымъ, сколько
Лѣсковымъ, который, къ слову сказать, этотъ анек-
дотъ чрезвычайно любилъ и неоднократно къ нему
возвращался („Гора", Легендарные характеры" и еще
гдѣ-то).
Но вотъ что я положительно помню и утвер-
ждаю, и увѣренъ, что это уже никакъ не можетъ
быть подсказано „естественнымъ варіантомъ по
ассоціаціи идей". Въ нынѣшнемъ „Отцѣ Сергіи"
паденіе героя въ блу^ъ съ приведенной къ нему на
исцѣленіе душевно-больною дѣвушкою отдѣлено огъ
сцены съ Маковкиною восемью годами затвора. Тогда
сцена паденія слѣдовала непосредственно за сценою
побѣжденнаго искушенія. Эта послѣдовательность
производила потрясающее впечатлѣніе своею физіоло-
гическою правдою, съ поразительною силою реализма
рисуя, какъ бодрый духъ погубляется слабостью
плоти. Какъ могучій человѣкъ, истративъ всю свою
нравственную силу на борьбу съ грѣхомъ, явившимся
къ нему въ самой соблазнительной формѣ, которую
искушеніе могло изобрѣсти, — какъ этакій усталый
богатырь, въ тотъ самый моментъ, когда онъ имѣлъ
право торжествовать высочайшую побѣду, ниспро-
вергается въ гнуснѣйшую лужу, подъ новымъ неожи-
5*
68
Властители думъ.
даннымъ натискомъ чувственности, заставшимъ
его врасплохъ... Ради этого показанія, участница
грѣхопаденія о. Сергія, помнится, была написана въ
гораздо болѣе отталкивающихъ краскахъ, чѣмъ те-
перь, когда отъ прежняго образа толстой, сырой
купчихи-нимфоманки у нея остались только „очень
развитыя женскія формы*.
Конца повѣсти я совершенно не помню. Можетъ
быть, я и не былъ съ нимъ ознакомленъ, можетъ
быть, его и вообще еще не было. Но потомъ мнѣ
приходилось и читать, и слыхать, что, въ ужасѣ
отъ своего грѣхопаденія, о. Сергій убивалъ соблаз-
нившую его женщину и бѣжалъ изъ монастыря „на
западъ солнца*... Повѣсть заключалась картиною,
какъ о. Сергій, полубезумный, идетъ навстрѣчу
вѣтру, невѣдомо куда...
На возможность трагическаго выхода изъ душев-
ной бури о. Сергія указываетъ Толстой и въ нынѣш-
немъ очеркѣ повѣсти. Женщину, съ которой согрѣ-
шилъ, о. Сергій не убилъ только потому, что—
„Келейникъ встрѣтилъ его.
— Дровъ прикажете нарубить? Пожалуйте то-
поръ.
Онъ отдалъ топоръ*.
Не повѣсился о. Сергій тоже только потому, что,
отъ усталости и волненія, заснулъ. А во снѣ пред-
стало ему спасительное видѣніе, которое научило его
идти къ кроткой Пашенькѣ, а кроткая Пашенька
научила его, примѣромъ своимъ, какъ жить, чтобы
въ немъ „проявился Богъ*. Рецептъ, какъ извѣстно,
заимствованъ изъ секты „странниковъ" и^и „бѣгу-
новъ"... Самъ Левъ Николаевичъ трагически послѣ-
довалъ ему въ послѣдніе дни своей жизни...
Былъ ли, однако, для автора разрѣшенъ избран-
Л. Н. Толстой.
69
ною версіей вопросъ объ искупленіи изъ случайнаго
грѣхопаденія, объ освобожденіи духа отъ власти
покорившаго его, чувственнаго тѣла? Не знаю. Но
въ 1889 году Толстой, воспользовавшись сюжетомъ
изъ дворянской жизни Тульской губерніи (немного
раньше, или одновременно на тотъ же сюжетъ на-
писалъ г. Муравлинъ (кн. Д. П. Голицынъ) свою,
весьма любопытную, „Бабу"), создалъ замѣчатель-
ную повѣсть „Дьяволъ*, которая, въ сущности, тотъ
же „Отецъ Сергій", только съ дѣйствіемъ не въ
монашеской обстановкѣ, а въ семейной.. И тутъ
Толстой опять раздвоился, не зная, что сдѣлать съ
своимъ героемъ. Въ одномъ варіантѣ „Дьявола*
Евгеній Иртеневъ убиваетъ себя, въ другомъ — уби-
ваетъ погубительницу свою Степаниду. Его логика:
' — Вѣдь она — чортъ. Прямо чортъ. Вѣдь
она противъ воли моей завладѣла мною. (1 варіантъ).
— Господи!.. Да нѣтъ никакого Бога. Есть дья-
волъ. И это она. Онъ овладѣлъ мною. А я не
хочу, не хочу... Дьяволъ, да, дьяволъ. (2 варіантъ).
И Сергій тоже хочетъ зарубить Марью, потому
что „она дьяволъ", и Сергію, въ готовности по-
вѣситься, „молиться некому было. Бога не было"...
Счастливый исходъ сь Пашенькой-спасительницей,
очевидно, много позднѣйшая дань Толстого — тол-
стовству... Одну и ту же нерѣшенную тему въ „Дья.
волѣ* обрабатывалъ художникъ, а въ „Отцѣ Сергіи"
моралистъ.
Подтэ „Отцомъ Сергіемъ", нынѣ печатнымъ, зна-
чатся даты: 1890, 1891, 1898... Но всѣ три обра-
ботки, одинаково съ „Дьяволомъ", остались въ пись-
менномъ столѣ великаго мастера, открывшись для
публики лишь по смерти его, какъ черновики, при-
знанные имъ еще недостойными печати... И кто
70
Властители думъ.
знаетъ, имѣемъ ли мы теперь истиннаго „Отца Сер-
гія"? не найдется ли рано или поздно другого, а,
можетъ быть, и третьяго, четвертаго, предъ кото-
рымъ нынѣшній совершенно потускнѣетъ, оказав-
шись, въ самомъ дѣлѣ, не болѣе, какъ схемою, рас-
пространеннымъ планомъ романа?.. Приняли же, въ
толстовскомъ гипнозѣ, совершенно серьезно, за гото-
вую пьесу такой первобытный набросокъ, какъ
„Живой Трупъ"!
Наиболѣе значительная и по объему, и по художе-
ственной силѣ и законченности вещь, оставшаяся
послѣ Толстого, конечно, „Хаджи Муратъ". Но
вотъ и тутъ. У меня о немъ нѣтъ никакихъ пред-
варительныхъ личныхъ воспоминаній, но лица, слы-
хавшія чтеніе „Хаджи Мурата" непосредственно изъ
устъ самого Л. Н., очень много разсказывали мнѣ
объ этой повѣсти, оцѣнивая ее „лучшею изъ всего,
что когда-либо написалъ Толстой". Я очень высоко
ставлю „Хаджи Мурата". Умирающій А. С. Суво-
ринъ, человѣкъ большого художественнаго чутья и
вкуса, сказалъ о немъ:
— Куда же ему до „Капитанской Дочки"!
И это правда. „Капитанской Дочки" Толстой въ
„Хаджи Муратѣ" не перешагнулъ. Но уже то
обстоятельство, что для того, чтобы найти „Хаджи
Мурату" достойную сравнительную степень, Суво-
рину понадобилось возвратиться памятью за 80 лѣтъ
назадъ, къ недосягаемой прелести пушкинской прозы,
показываетъ громадно высокій художественный уро-
вень „Хаджи Мурата"... И для меня не то важно,
выше „Хаджи Муратъ" или ниже „Капитанской
Дочки", но то, что такъ писать историческую по-
вѣсть могъ — и написалъ — послѣ Пушкина, одинъ
только Толстой...
Л. Н. Толстой.
71
Тѣмъ не менѣе, признать „Хаджи Мурата" луч-
шимъ изъ всего, что написалъ Левъ Толстой, я рѣши-
тельно отказываюсь. Болѣе того: многіе изъ тѣхъ,
кто внушаетъ мнѣ такое мнѣніе, сами отреклись отъ
него, послѣ того, какъ прочли „Хаджи Мурата" въ
печати. Между тѣмъ, въ числѣ ихъ были люди боль-
шого художественнаго вкуса, „воробьи, которыхъ на
мякинѣ не проведешь". Что же это значитъ?
А значитъ вотъ что.
Вотъ — вспоминаю я, — какъ Максимъ Горькій,
человѣкъ, одаренный блестящею, можно сказать,
фотографическою памятью, и удивительный разсказ-
чикъ, излагая мнѣ содержаніе „Хаджи Мурата", съ
особеннымъ восторгомъ говорилъ о томъ, какъ дивно
Толстой написалъ ночную скачку Хаджи Мурата съ
отрядомъ его горнымъ ущельемъ, съ бѣгущими на-
встрѣчу ночными тѣнями. Особенно Гбрй^рі под-
черкивалъ то, съ какимъ непостижимымъ мастерствомъ
Толстой овладѣлъ тайною „передавать движеніе" —
не только трудною, но часто почти неразрѣшимою
даже для величайшихъ художниковъ слова..
Когда вышелъ „ХадЖи Муратъ", я броеился
искать въ немъ эту удивительную скачку. Увы! Ея
нѣтъ въ нынѣшнемъ „Хаджи Муратѣ".
Нѣтъ и патріархальной сцены, когда Шамиль
творитъ судъ и расправу подъ дубомъ... Нѣть и
многаго другого, о чем ь говорили и говорятъ, а те-
перь справедливо недоумѣваютъ: куда это все дѣ-
лось?!
Повторяю: пусть даже память многихъ смѣши-
ваетъ подробности слышанныхъ ими или читанныхъ
въ рукописи вещей Толстого и, такимъ образомъ,
родитъ непроизвольные варіанты. Но не всѣ же и не
у всѣхъ же. И опять повторяю: есть вещи, кото-
72
Властители думъ.
рыя не то, что непроизвольно, нарочно не приду-
мать, какъ онѣ запомнились, ибо онѣ — органиче-
скія. Вотъ—какъ Горькому судъ Шамиля и скачка
Хаджи Мурата. Какъ мнѣ паденіе отца Сергія...
Это все было, и желательно надѣяться, что будетъ.
Но сейчасъ этого нѣтъ.
Плачевная распря родственниковъ Толстого по
плоти и по духу (четвертая, не зависящая отъ Тол-
стого, причина охлажденія публики къ посмертному
изданію его трудовъ) и борьба ихъ за литературное
наслѣдство дѣлаетъ всѣ эти недоумѣнія особенно
грустными и опасливыми. Достаточно разоблачено
въ настоящее время печальное положеніе, которое
занималъ Л. Н. Толстой въ собственномъ домѣ.
На его рукописи охотились и при жизни Толстого.
Довели же его до того что онъ сталъ ихъ прятать въ
помѣщеніяхъ неудобосказуемыхъ! И думается мнѣ,
что клады толстовскихъ рукописей далеко еще не
исчерпаны, и что истинный художникъ „Хаджи Му-
рата и и „Отца Сергія" нынѣ напечатанными „Хаджи
Муратомъ" и „Отцомъ Сергіемъ" только предвѣ-
щается, а еще не явленъ во всю свою величину.
Это — отъ кого бы ни зависѣло и какъ бы ни слу-
чилось — повидимому, еще впереди. Какъ, вотъ,
оказалось же теперь впереди точное изданіе „Войны
и Мира", для котораго въ бумагахъ Толстого нашлось
же нѣсколько страницъ, бросающихъ новый свѣтъ
на его народовоззрѣніе въ шестидесятыхъ годахъ и
долженствующихъ внести значительныя поправки въ
критическіе взгляды на это...
Во всякомъ случаѣ, ясно одно: классическое
изданіе полнаго Толстого — „пе ѵагіеіиг" — еще
очень далеко. И, къ сожалѣнію, на пути къ нему
стоять препятствія не только литературныхъ недо-
Л. Н. Толстой.
73
умѣній и цензурныхъ рогатокъ. Юридическая пута-
ница между наслѣдниками Л. Н., весьма непригляд-
ная эксплуатація его памяти массою присосавшихся
къ ней „увѣковѣчивателей* и коммерческое вышиба-
ніе копейки на копейку издательскимъ рынкомъ,
выпускающимъ новаго, исправленнаго Толстого, „че-
резъ часъ по столовой ложкѣ", со старательнымъ
снятіемъ пѣнокъ съ варіантовъ,—будутъ еще долго
стоять между точнымъ Толстымъ и русскимъ читате-
лемъ. У меня, напримѣръ, три экземпляра полнаго
собранія сочиненій Толстого, при чемъ второй экзем-
пляръ я долженъ былъ купить въ концѣ девяностыхъ
годовъ или въ началѣ вѣка, когда одно время гра-
финя С. А. объявила, что не будетъ продавать
отдѣльно добавочныхъ томовъ. Третій экземпляръ—
посмертный, двадцатитомный, изданія ея же, гр. С. А.,
я выписалъ, тому назадъ, десять мѣсяцевъ, а вотъ,
уже онъ никуда не годенъ, и надо выписать чет-
вертый экземпляръ, Сытинскаго изданія и Бирюков-
ской редакціи. А тѣмъ часомъ Александра Львовна
съ Софьей Андреевной помирятся и споются насчетъ
рукописей. Оно, конечно, давай Богъ совѣтъ и лю
бовь, но это значитъ: готовься выписывать пятый
новый экземпляръ, потому что- слѣдующее за при-
миреніемъ изданіе, ужъ конечно, безъ новыхъ важ-
ныхъ варіантовъ, не обойдется. И такъ далѣе, и
такъ далѣе... сказочкою про бѣлаго бычка!...
V.
Смерть дорогого друга моего Евгенія Вячеславо-
вича Пассека всколыхнула во мнѣ море воспомина-
ній, спавшее много лѣтъ тихимъ густымъ устоемъ.
Я неохотно нырялъ въ это море — даже когда меня
74
Властители думъ.
о томъ просили. А это бывало часто, потому что
первое наше съ Пассекомъ знакомство произошло,
благодаря общей работѣ, въ которой участвовалъ
Левъ Николаевичъ Толстой, да еще и въ самый за-
мѣчательный — переломный періодъ его жизни. Мы
двое, я и Пассекъ, работали счетчиками въ участкѣ
Л. Н. Толстого въ московской переписи 1882 года,
которая такъ много значила въ жизни и духовномъ
трудѣ „великаго писателя земли русской". Дня на
два вошелъ было къ намъ третій счетчикъ, тоже,
какъ и мы съ Пассекомъ, студентъ-юристъ Беккеръ,
мой однокурсникъ, юноша весьма аристократическій
и соотвѣтственно хилый. Но онъ долго не выдер-
жалъ, ушелъ. Толстой самъ ему посовѣтовалъ уйти,
замѣтивъ, что пребываніе въ отравленной атмосферѣ
Ржанова дома ему трудно и вредно. Въ послѣдній
разъ предлагалъ мнѣ написать воспоминанія объ
этомъ интересномъ времени П. А. Сергѣенко для
юбилейнаго сборника въ ознаменованіе 80-лѣтія Льва
Николаевича, въ 1908 году. Я долженъ былъ отка-
заться, потому что юбилейный сборникъ предпола-
гаетъ и юбилейный, то-есть безусловно восторжен-
ный тонъ, а, правду сказать, матеріалъ, который
подсказываютъ мнѣ записки того времени и память,
этому требованію не вполнѣ удовлетворяетъ.
Перепись 1882 года изображена самимъ Л. Н.
Толстымъ въ двухъ статьяхъ XV тома его сочине-
ній — „О московской переписи" и „Такъ что же
намъ дѣлать?" Первая изъ нихъ написана во время
переписи (1882), вторая четыре года спустя (1886).
Отношеніе Л. Н. Толстого къ переписи въ статьяхъ
этихъ разнится довольно рѣзко: въ 1886 году Л. Н.
уже ушелъ отъ той филантропически наивной смуты,
которою переполнили его сердце первыя непосред-
Л. Н. Толстой.
75
ственныя встрѣчи съ московскою нищетою. Впро-
чемъ, это я, пожалуй, неправильно, неточно выра-
жаюсь: „разнится отношеніе къ переписи"—лучше
будетъ: разнится его отношеніе къ человѣческому
матеріалу, обнаруженному предъ нимъ переписью.
Взглядъ же на самую перепись, какъ на довольно-таки
праздные „научные" пустяки, сохранился въ обѣихъ
статьяхъ. Но въ 1882 году Толстой былъ еще влюб-
ленъ въ филантропическую идею помощи трудомъ
и „всѣмъ міромъ". „Пускай механики придумываютъ
машину, какъ приподнять тяжесть, давящую насъ —
это хорошее дѣло; но пока они не выдумали, да-
вайте мы по-дурацки, по-мужицки, по-крестьянски,
по-христіански налягемъ народомъ, — не подни-
мемъ ли. Дружнѣй, братцы, разомъ!" Перепись
казалась Толстому извинительною лишь постольку,
поскольку она будетъ содѣйствовать осуществленію
такой помощи „по-мужицки, по-дурацки* непосред-
ственно, черезъ тѣхъ 80 руководителей и 2000 счет-
чиковъ, которые перепись организуютъ. Статисти-
ческія задачи переписи представлялись ему темными,
непонятными и даже „нехорошими". Онъ относился
къ нимъ недружелюбно и насмѣшливо, съ затаенною
враждою, которая еще не смѣетъ высказываться во
весь голосъ, потому что мобилизація ея войны не
кончена, но, про себя, она знаетъ, что знаетъ, гото-
витъ бой и, въ свое время, заговоритъ не этакъ.
Идеи, выраженныя въ статьѣ „О московской пе-
реписи", могутъ служить блистательнымъ доказатель-
ствомъ литературной искренности Льва Николаевича.
Тамъ нѣтъ ни одной мысли, которой мы, счетчики,
не слыхали бы отъ Л. Н. въ тѣ достопамятные дни
изустно. Левъ Николаевичъ читалъ статью въ
рукописи на одномъ изъ засѣданій организаціоннаго
76
Властители думъ.
комитета по переписи. Но меня при этомъ чтеніи
не было... Статья показалась людямъ экономиче-
ской науки наивною, какова она, дѣйствительно, и
есть. Филантропическая попытка вычерпать нищее
море черпакомъ, хотя бы и широчайшей частной
благотворительности, ясно показывала, что Толстой
не представляетъ себѣ размѣровъ бѣдствія, о кото-
ромъ онъ говоритъ, ни его хронической силы и вла-
сти, ни причинъ, этотъ ужасъ создающихъ и под-
держивающихъ. |О нехорошемъ впечатлѣніи, которое
производили его разсужденія слишкомъ ужъ „отсебя-
тиною*, онъ самъ разсказываетъ въ статьѣ „Такъ
что же намъ дѣлать?* (Соч. изд. 12-е. 1911. Т. XV.
Стр. 34—35.) Тамъ есть упоминаніе и о счетчикахъ:
„То же самое впечатлѣніе произвело мое сооб-
щеніе и на студентовъ-счетчиковъ, когда я имъ го-
ворилъ о томъ, что мы во время переписи, кромѣ
цѣлей переписи, будемъ преслѣдовать и цѣль благо-
творительности. Когда мы говорили про это, я за-
мѣчалъ, что имъ совѣстно смотрѣть мнѣ въ глаза,
какъ совѣстно смотрѣть въ глаза доброму человѣку,
говорящему глупости. Такое же впечатлѣніе про-
извела моя статья на редактора газеты, когда я от-
далъ ему статью, на моего сына, на мою жену, на
самыхъ разнообразныхъ людей. Всѣмъ почему-то
становилось неловко*.
Правду сказать, мудрено было смотрѣть иначе,
когда Левъ Николаевичъ серьезно предлагалъ вамъ,
внушенный ему Сютаевымъ, проектъ разобрать мос-
ковскую нищету „по дворамъ* для того, чтобы она
обезпечивала себя трудомъ при богатыхъ .., Хотѣ-
лось сказать ему:
— Да вѣдь этакъ выстроится новое крѣпостное
право I
Л. Н. Толстой.
77
А сказать было совѣстно: неужели, молъ, самъ-то
онъ, изъ-за деревьевъ не видя лѣса, такой нагляд-
ности не понимаетъ? Не намъ же, мальчишкамъ на
школьной скамьѣ, имѣющимъ развѣ лишь единое
преимущество, что въ головѣ свѣжи курсы полити-
ческой экономіи, поучать Толстого!.. А въ то же
время слишкомъ ясно чувствовалось, что въ соціаль-
ной наукѣ этотъ великій человѣкъ совершенный
ребенокъ и даже въ азбукѣ ея плохо разбирается.
Общеніе Льва Николаевича съ московскими эконо-
мистами, начавшееся во время переписи, продолжа-
лось недолго и кончилось полнымъ нравственнымъ
разрывомъ послѣ того, какъ онъ выслушалъ отъ
Чупрова, Янжула и, кажется, Каблукова приговоръ
своему трактату „О деньгахъ", какъ великолѣпно-
художественному памфлетическому варіанту къ ста-
рой музыкѣ школы физіократовъ, до котораго онъ
дошелъ своимъ умомъ, ранѣе о физіократахъ не вѣ-
давъ!.. Въ 1886 году политическая экономія, для
Льва Толстого, уже „воображаемая наука", зани-
мающаяся „апологіей насилія" и т. п.... Въ отно-
шеніяхъ къ научному познанію у Льва Толстого
была, повидимому, манера, приписываемая одноимен-
ному ему царю звѣрей: говорятъ, будто левъ, если
промахнулся по намѣченной цѣли скачка своего, то
никогда его не повторяетъ, а уходитъ прочь, раз-
серженный и негодующій. Разница въ томъ, однако,
что левъ съ маленькой буквы негодуетъ, вѣроятно,
на себя, а Левъ съ большой буквы обрушивалъ свое
негодованіе на незадачную цѣль.
При всемъ подавляющемъ авторитетѣ Л. Н. Тол-
стого, при всемъ громадномъ дарѣ убѣжденія и на-
пора образнымъ словомъ, которыми онъ обладалъ,
ни я, ни Пассекъ не попали подъ его вліяніе Пас-
78
Властители думъ.
секу въ этомъ случаѣ помогъ его скептическій, на-
смѣшливый умъ истиннаго „восьмидесятника“ и спо-
койный, флегматическій темпераментъ, трудно под-
дававшійся энтузіазму вообще, а ужъ энтузіазма на
вѣру, энтузіазма въ пространство, совсѣмъ не вос-
принимавшій. Да къ тому же Пассекь, и по рожде-
нію, и по воспитанію, самъ принадлежалъ къ средѣ,
къ которой Толстой такъ наивно и такъ безплодно
обратилъ первыя надежды своихъ филантропическихъ
иллюзій и въ которой онѣ потерпѣли самое жалост-
ное крушеніе, какъ разсказываетъ онъ о томъ въ
двухъ помянутыхъ статьяхъ. Людей же и нравы,
настроенія, мысли и чувства среды этой Пассекъ, юный
и холодный, совсѣмъ не художникъ, но весь наблю-
датель и логикъ, зналъ, въ свои 22—23 года, по-
жалуй, не хуже, чѣмъ Л. Н. Толстой въ 50... Во-
обще, этотъ человѣкъ родился взрослымъ. Онъ весь
былъ сотканъ изъ ранняго, необычайно разносторон-
няго, неизвѣстно когда и гдѣ полученнаго, опыта,
внушавшаго ему къ громадному большинству людей
нѣчто въ родѣ ласковаго презрѣнія, какъ къ разгадан-
ному легкому ребусу, къ другимъ — такое же ласко-
вое любопытство, какъ къ ребусу въ періодѣ разга-
дыванія, и, наконецъ, лишь къ весьма немногимъ —
большое и хроническое уваженіе, какъ ребусу, вѣчно
выдвигающему новыя и новыя загадки своей инди-
видуальности... Рѣдко я видалъ большихъ охотни-
ковъ, любителей, спортсменовъ, можно сказать,
„раскусить человѣка", чѣмъ былъ Евгеній Пассекъ.
Но самого его рѣдко кто „раскусывалъ". Около
темнаго, сложнаго характера онъ способенъ былъ го-
дами ходить да присматриваться, гдѣ ключъ къ этой
душѣ, — совершенно такъ же, какъ могъ онъ недѣ-
лями ломать голову надъ ребусомъ въ газетѣ, сложною
Л. Н. Толстой.
79
шарадою либо шахматною задачею. Я никогда не
могъ понять, какъ Пассекъ, съ его математическими
способностями, рѣшился оставить математическій фа-
культетъ для юридическаго. Толстого, который ни-
когда не жилъ кривою либо волнистою линіей, а
всегда изломами стремительныхъ прямыхъ, Пассекъ
„раскусилъ* тѣмъ легче, что Левъ Николаевичъ, въ
эти годы, мучительно ломая жизнь свою гласными
покаяніями и исповѣдями, давалъ ключъ отъ души
своей собственными руками въ каждомъ разговорѣ
каждому встрѣчному, лишь бы разговоръ былъ умѣло
поддержанъ, а ключъ — умно подхваченъ...
Тогда Толстой еще не имѣлъ дома въ Долгоха-
мовническомъ переулкѣ, всероссійски прославленнаго
потомъ и нынѣ купленнаго городомъ Москвою у
графини Софіи Андреевны за 120.000 рублей. Къ
слову сказать: на дняхъ московскія газеты писали
о плачевномъ состояніи этого преждевременно об-
ветшалаго дома, сданнаго городу въ такомъ миломъ
состояніи, что нельзя топить печей — изъ опасности
пожара! По заключенію графини Софьи Андреевны,
нечего и думать сохранить домъ Толстого въ томъ
видѣ, какъ онъ есть, и — единственная возможность
къ „увѣковѣченію памяти* Льва Николаевича чрезъ
этотъ домъ, это — сломать руину, а на мѣстѣ ея
выстроить новую, въ которой и помѣстить толстов-
скій музей... Такъ-то оно такъ и — почему нѣтъ?
Проектъ, какъ всякій другой. Но для чего же тогда
было продавать эту полуразрушенную хибару во
владѣніе города за столь почтенную сумму, а городу
покупать толстовскій домъ „на сломъ*? Куда смо-
трѣли и покупщики, и продавщица? Вѣдь не въ
одинъ же годъ домъ развалился до совершенной
негодности?
80
Властители думъ.
Тогда Толстой жилъ, у мѣстъ дѣйствія „Войны
и мира", между Пречистенкою и Сивцевымъ
Вражкомъ, на углу Денежнаго и Левшинскаго пере-
улковъ, въ домѣ княгини, не помню, Оболенской
или Волконской, занимая огромный барскій особнякъ,
въ которомъ еще не было „демократическаго* отдѣ-
ленія для „толстовцевъ*1. Семья не дѣлилась, гости
бывали общіе, Толстой еще не былъ даже вегетарі-
анцемъ, курилъ, не отказывался отъ стакана вина,
охотно слушалъ легкую музыку, и я даже однажды
пѣлъ ему, подъ аккомпанементъ Пассека, „Я помню
чудное мгновенье" Глинки. Графинѣ Софьѣ Андре-
евнѣ участіе Л. Н. въ переписи, кажется, очень не
нравилось — и врядъ ли только потому, что она
боялась заразы, которую Л. Н. можетъ самъ схва-
тить въ ночлежныхъ квартирахъ Проточнаго пере-
улка или принести ее на себѣ въ домъ. Однажды
за обѣдомъ, къ которому мы съ Пассекомъ были
приглашены, Софья Андреевна распространилась на
эту тему съ такою рѣзкостью, что мы — сами только
что изъ тѣхъ „зачумленныхъ" мѣстъ — сидѣли, весьма
сконфуженные, какъ соучастники преступленія, кото-
раго не подозрѣвали, и находя, что, правду сказать,
супружескій выговоръ этотъ могъ бы быть сдѣлан-
нымъ и въ наше отсутствіе... Впослѣдствіи, вспоми-
ная обѣдъ этотъ, я никогда не могь безъ смѣха ни
читать, ни видѣть на сценѣ то явленіе „Плодовъ
просвѣщенія", гдѣ Звѣздинцева дезинфицируетъ при-
шедшихъ изъ Тульской губерніи мужиковъ. Воспо-
минаніе объ ужасѣ Софьи Андреевны къ микробамъ
Ржанова дома придавало этому явленію особую соль...
Но, повторяю, мнѣ и тогда казалось, что суть не
въ однихъ микробахъ. Софья Андреевна произво-
дила впечатлѣніе женщины, ревниво настороженной
Л. Н. Толстой
81
къ какому-то новому соперничеству, заглянувшему
въ ея жизнь. Толстой упоминаетъ объ ея ирони-
ческомъ отношеніи къ его программѣ филантропи-
ческой переписи. (Тамъ же, стр. 35). Но, пожалуй,
когда она высмѣивала его скитанія по Проточному
переулку, въ голосѣ и глазахъ ея звучало кое-что
поглубже простой ироніи. За шуткою слышались
гнѣвъ и протестъ противъ „несправедливости", въ то
время, какъ слова прийижали увлеченіе Льва Нико-
лаевича до „новой игрушки", которая, молъ, скоро
надоѣстъ... Толстой тогда еще не уединялся, гово-
рилъ со всѣми и при всѣхъ, много, рѣзко, откро-
венно, — можетъ быть, даже слишкомъ откровенно,
принимая въ соображеніе, что онъ не стѣснялся
самоупреками и обличеніями довольно-таки щекотли-
ваго характера въ присутствіи людей, сошедшихся
случайно, едва знающихъ, а то и вовсе не знающихъ
другъ друга. Такъ, я помню одинъ вечеръ, когда
Левъ Николаевичъ разошелся въ подобномъ порывѣ:
слушало его трое, кромѣ сына, Сергѣя Львовича, —
Пассекъ, я и художникъ Суриковъ, авторъ „Боярыни
Морозовой" и „Казни стрѣльцовъ". Мы въ этотъ
вечеръ впервые познакомились и больше я никогда
въ жизни Сурикова уже не встрѣчалъ. Понятно,
что говорить въ такихъ условіяхъ значитъ нуждаться
уже не въ разговорѣ, а въ рѣчи, въ проповѣди, —
стѣны дома таютъ и человѣкъ становится ораторомъ,
съ балкона или паперти говорящимъ къ народу на
площади...
Долженъ сознаться, что мнѣ крѣпко не нрави-
лось отношеніе Льва Николаевича къ переписи. Мнѣ
казалось, что, какія бы онъ ни выставлялъ побу-
жденія, но-напрасно онъ взялся за дѣло, коль скоро
такъ явно пренебрегаетъ имъ въ самой идеѣ его.
А. В. Амфитеатровъ. XXII	6
82
Властители думъ
Въ статьѣ „Такъ что же намъ дѣлать?• Левъ Николае-
вичъ пишетъ: „Въ глубинѣ души я продолжалъ чув-
ствовать, что все это не то, что изъ этого ничего не
выйдетъ; но статья была напечатана, и я взялся
участвовать въ переписи; я затѣялъ дѣло, а дѣло
само ужъ затянуло меня." Это писано четыре года
спустя послѣ переписи. Во время ея рѣшительно
ничто не обнаруживало въ Львѣ Николаевичѣ, чтобы
„дѣло его затянуло". Напротивъ, если когда-либо
видалъ я человѣка, тяжелымъ внутреннимъ процес-
сомъ переживающаго какое-то жуткое разочарова-
ніе, крушеніе какой-то любимой мечты, такъ именно
вотъ это впечатлѣніе производилъ Толстой въ Ржа-
новомъ домѣ. Кромѣ нѣсколькихъ яркихъ, чисто
бытовыхъ встрѣчъ и эпизодовъ, Льва Николаевича
ничто не оживляло на переписной работѣ. Ходилъ
онъ по квартирамъ мало и неподолгу — скучный,
угрюмый и брезгливый. Видно было, что ломаетъ
онъ себя и дрессируетъ на побѣду надъ органиче-
скимъ отвращеніемъ къ новой изучаемой средѣ уси-
ліемъ воли прямо-таки чудовищной. Его воспоми-
нанія о переписи — для меня — любопытнѣйшій
документь того, какъ объективный матеріалъ мо-
ж’етъ мѣнять свой видъ и содержаніе въ субъектив-
номъ воспріятіи и окраскѣ. Толстой въ нихъ, ко-
нечно, ничего не выдумалъ, но ужасно много „иначе
вообразилъ". Тамъ все — то, да не то Было такъ,
да не такъ... Многое, относящееся къ Ржанову
дому, преломившись въ призмѣ толстовскаго пред-
взятаго отношенія, потеряло сходство съ дѣйстви-
тельностью. Такова знаменитая сцена съ проститут-
кою, которая „себѣ имени не знаетъ". Сцена эта
написана Толстымъ, вѣроятно, много позже переписи,
потому что сдѣлана сборно — изъ нѣсколькихъ по-
Л. Н. Толстой.
83
слѣдовательныхъ встрѣчъ во внутреннемъ дворовомъ
флигелькѣ Ржановой крѣпости. Типически она сдѣ-
лана художественно, но... все-таки, это искусствен-
ное обобщеніе, а не фотографія факта. Начиная съ
того, что дѣло было не въ подвалѣ, что отвѣтъ
„въ трактирѣ сижу" былъ слышанъ нами уже де-
сятки разъ раньше и не могь быть новостью для
Толстого и что ссора между хозяиномъ ночлежки и
проституткою началась не изъ этого отвѣта. Дѣло
было такъ. Почти всѣ проститутки Ржанова дома
называли себя „конфетчицами". Такъ называла себя
и та, которую описываетъ Толстой. Уже знакомый
съ мѣстнымъ значеніемъ „конфетчицы", Толстой
спросилъ ее довольно строго о „добавочномъ про-
мыслѣ". Та замялась, застыдилась, и вотъ, тогда-то
и вмѣшался, сердито и дѣловито, хозяинъ квартиры
со своею злополучною „проституткою". Свои отвѣт-
ныя слова Толстой приводить тоже въ томъ видѣ,
какъ хотѣлось бы сказать и какъ онъ потомъ наду-
малъ, что хорошо было бы сказать. Тогда же онъ
сказалъ что-то гораздо короче и проще, въ родѣ
того, что, мол ь, зачѣмъ вы обижаете ее такимъ гру-
бымъ словомъ? На это хозяинъ очень опредѣленно
объяснилъ, что говорить не дл# обиды, а по-
тому, что мнимая „конфетчица" — билетная, сдуру
солгала, и онъ боится, не быть бы ему за ложное
показаніе жилицы въ отвѣтѣ предъ начальствомъ.
Вѣдь въ ту первую перепись народъ насъ, ея участ-
никовъ, упорно считалъ за начальство, какой-то но-
вый негласный видъ полиціи. „Студентъ, улыбаю-
щійся передъ этимъ", который „сталъ серьезенъ"
отъ толстовской рѣчи, — это Е. В. Пасекъ. Этотъ
флигель переписывалъ онъ. Левъ Николаевичъ, по-
мнится, тугь сдѣлалъ одинъ изъ своихь немногихъ
6*
84
Властители думъ
опытовъ составленія квартирной карточки, но скоро
бросилъ и вышелъ, видимо разстроенный и сконфу-
женный...
Вообще, Льва Николаевича было не легко убѣ-
дить, когда фактъ сложился въ его представленіи въ
извѣстный образъ, который ему понравился. Въ
статьѣ „О переписи въ Москвѣ" есть эпизодъ, отно-
сящійся ко мнѣ. „Я видѣлъ, какъ счетчики-студенты
записываютъ свои карточки. Онъ пишетъ въ ноч-
лежномъ домѣ на нарахъ у больного. „Чѣмъ бо-
ленъ?" — „Воспой". И студентъ не морщится и
пишетъ. И это онъ дѣлаетъ для какой-то сомни-
тельной науки." Случай такой дѣйствительно былъ,
но Левъ Николаевичъ придалъ ему характеръ на-
столько хвалебный, что мнѣ эту страницу всегда со-
вѣстно читать, потому что, въ дѣйствительности-то,
не было никакого не то что самоотверженія, но даже
просто мужества. А дѣло въ томъ, что я въ этотъ день,
переписавъ съ утра квартиръ двадцать пять, совершен-
но одурѣлъ уже и работалъ чисто механически: идея
„воспы" освѣтилась въмэемъумѣ гораздо позже, чѣмъ,
когда я „воспу" эту записалъ, — и именно тогда,
когда мы очутились уже за дверью, на галлереѣ, въ
струѣ свѣжаго воздуха, и Левъ Николаевичъ сталъ
горячо хвалить меня за выдержку характера... Я
откровенно признался, что хвалить рѣшительно не
за что, и что — если бы я зналъ, какую прелесть
обрѣту въ этой квартирѣ, то ни за что не пошелъ
бы въ нее такъ напрямикъ, не принявъ никакихъ
предосторожностей. Но Льву Николаевичу понра-
вилось, чтобы было такъ, какъ ему показалось хо-
рошо, и такъ оно и осталось въ его статьѣ. Самъ
онъ, во время сцены этой, быль въ комнатѣ. Какъ
сейчасъ, вижу его въ черномъ тулупчикѣ, обшитомъ
Л. Н. Толстой.
85
сѣрымъ барашкомъ, и Пассека въ темно-коричне-
вомъ пальто — стоящихъ у дверей, съ блѣднѣющими
лицами, странное выраженіе которыхъ я понялъ,
только когда мы вышли и посыпались вопросы. Оба
они страхъ перепугались за меня, что заражусь,
но — ничего, микробы меня не взяли, какъ-то обо-
шлось...
Есть еще одно мѣстечко въ „Такъ что же намъ
дѣлать?", которое заставляетъ меня улыбаться, но уже
не съ конфузомъ, а съ умиленіемъ. „Въ первый назна-
ченный день студенты-счетчики пошли съ утра, а я,
благотворитель, пришелъ къ нимъ часовъ въ 12. Я
не мог*ь придти раньше, потому что всталъ въ 10,
потомъ пилъ кофе и курилъ, ожидая пищеваренія".
Клянусь четой и нечетой: взвелъ это на себя Левъ
Николаевичъ. Аккуратнѣйше приходилъ къ Ю ча-
самъ, уходилъ въ 11 */2 и возвращался около двухъ.
А это ужъ такъ написано — для наибольшаго угры-
зенія себя за барскія привычки, для вящшихъ бичей
и скорпіоновъ.
Очень странное и почти невѣроятное показаніе,
но мнѣ рѣдко случалось видѣть, чтобы человѣкъ
такъ неумѣло и неловко подходилъ къ другому
человѣку, какъ Левъ Николаевичъ — въ періодъ
переписи — къ бѣднотѣ Ржанова дома. Большой
знатокъ народа въ крестьянствѣ, здѣсь онъ, пови-
димому, впервые очутился передъ новымъ для него
классомъ городского пролетаріата низшей категоріи,
который не только ужаснулъ его, но на первыхъ
порахъ, видимо, показался ему просто противенъ и
къ которому онъ затѣмъ пріучалъ себя черезъ силу,
по чувству долга. Впрочемъ, объ этомъ и самъ
онъ съ искренностью намекаетъ въ „Такъ что же
намъ дѣлать?" — „Было жутко, что я скажу, когда
86
Властители думъ.
меня спросятъ, что мнѣ нужно*. И, когда какая-то
баба, дѣйствительно, злобно крикнула ему: „Кого
надо?* — онъ, „такъ какъ мнѣ никого не надо
было, смутился и ушелъ". Читатель самъ потрудится
вспомнить рядъ размышленій, слѣдующихъ затѣмъ,
въ первый разъ пришедшихъ Толстому въ умъ
по поводу въ первый разъ увидѣнныхъ имъ
картинъ. Этотъ первый разъ сказывался на каждомъ
шагу. Деревенскій свѣжій человѣкъ, земляникъ Ле-
винъ, дѣйствительно, впервые увидалъ городское дно
и совершенно имъ озадачился. Толстой совсѣмъ не
умѣлъ говорить съ ржановцами, плохо понималъ ихъ
жаргонъ, терялъ въ бесѣдахъ съ ними тактъ* и по-
падалъ въ просаки курьезнѣйшіе. Такъ, одного по-
чтеннаго ржановскаго „стрѣлка" (любопытно, что это
ходовое московское слово, обозначающее нищаго съ
приноровкою, оказалось Толстому незнакомо и онъ
тѣшился новымъ реченіемъ, какъ ребенокъ) Толстой
тихо и конфиденціально спросилъ въ упоръ, пригла-
шающимъ къ довѣрію тономъ:
— Вы жуликъ?
За что, конечно, и получилъ такую ругань, что —
какъ мы только изъ квартиры выскочили!..
Другое столкновеніе у него было съ портнымъ, —
онъ же читальщикъ по покойникамъ. Его Левъ
Николаевичъ долго потомъ забыть не могъ, смѣялся
и повторялъ:
— Нѣтъ, вѣдь, какъ же меня отдѣлалъ этотъ
рыжій Мефистофель!
Въ 1894 году, встрѣтившись со мною подъ
Звенигородомъ, въ Аляуховѣ, въ санаторіи д-ра
Ограновича, Толстой не забылъ таки „Рыжаго Ме-
фистофеля" и радостно захохоталъ, вспоминая его.
Это условіе „перваго раза" имѣло то непріятное
Л. Н. Толстой.
87
послѣдствіе, что взглядъ Толстого на -Ротанову крѣ-
пость сталъ проходить во многомъ сквозь чужую
призму, подставленную ему человѣкомъ, къ кото-
рому онъ, среди окружившихъ его „дикарей", ин-
стинктивно прижался, какъ къ переводчику, да, по-
жалуй, и „вождю племени". Человѣкъ этотъ, упо-
минаемый Толстымъ въ „Такъ что же намъ дѣлать?44,
трактирщикъ Иванъ Ѳедотычъ Копыловъ, съемщикъ
доброй половины квартиръ Ржанова дома и безу-
словный въ нихъ диктаторъ. Не помню, кто гово-
рилъ мнѣ не слишкомъ давно, будто знакомство съ
Толстымъ совершенно переродило этого человѣка и
впослъдствіи изъ него вышелъ самый настоящій тол-
стовецъ. Но въ 1882 году это былъ человѣкъ, до-
стойный своего мѣста: „привратникъ въ адъ", какъ
говоритъ объ ихнемъ братѣ Шекспиръ, — обыкно-
венный кулакъ-мужикъ; выжимающій спокойно, дѣ-
ловито, съ чувствомъ, толкомъ, разстановкою, въ
шкатулку свою соки, зажатой имъ въ лапу, нищеты.
Даже не Костылевъ, потому что послѣдній нервенъ
и злыдня, а Ивана Ѳедотыча Толстой, можетъ быть,
и не безъ основанія называетъ „добродушнымъ".
Думаю, однако, что безъ этого добродушнаго по-
средника Толстой гораздо лучше разглядѣлъ бы Рота-
нову крѣпость и, во всякомъ случаѣ, не пережилъ
бы той тяжелой, унизительной сцены съ раздачею
37 рублей, которую онъ описалъ, въ такихъ безпо-
щадно-мрачныхъ краскахъ...
Не чуждъ былъ Левъ Николаевичъ въ то время
и романтическаго влеченія къ „благородной нишетѣ*.
Все искалъ обѣднявшихъ и пришедшихъ въ упадокъ
баръ. Но ихъ во Ржановой крѣпости почти не
было. Ея бѣднота, — это Толстой совершенно пра-
вильно характеризовалъ, — была состояніемъ чер-
88
Властители думь.
наго труда, находящагося въ крайне тяжелыхъ и
непроизводительныхъ условіяхъ, а не нищей безпо-
мощности, которою сопровождаются паденія на дно
изъ высшихъ сословій, и которую Толстой изобильно
нашелъ на Хитровкѣ. Во Ржановомъ домѣ мы от-
крыли было нЬкую Петрониллу Трубецкую. Когда
мы съ Пассекомъ сообщили Толстому, онъ, чрезвы-
чайно взволнованный, бросился было къ явленной
княгинѣ, но таковая оказалась неграмотною вдовою
солдата — по всей вѣроятности, происходившаго
изъ бывшихъ крѣпостныхъ какого-нибудь князя
Трубецкого... Каюсь, что, не предупредивъ Льва
Николаевича, что Петронилла Трубецкая безграмотна,
мы его немножко мистифицировали въ подмѣченной
нами его слабости, а онъ, кажется, о мистификаціи
нашей догадался и весь день тотъ потомъ имѣлъ
видъ недовольный и только къ вечеру повеселѣлъ.
Описаніе Толстымъ „дворянской* Ржанова дома
(стр. 48) мнѣ представляется тоже немножко „сбор-
нымъ*, но, такъ какъ я въ ней былъ раньше Тол-
стого и не засталъ ее настолько переполненною,
какъ удалось ему (хаосъ ночной переписи я не
считаю, въ этомъ спѣхѣ наблюдать было нельзя), то
и не беру на себя смѣлости судить, насколько здѣсь
фотографіи, насколько художественнаго „типа*.
Что мнѣ всегда было странно и о чемъ я, къ
сожалѣнію, при встрѣчахъ съ Л. Н. Толстымъ въ
позднѣйшіе года всегда какъ-то забывалъ спросить,—
это: почему въ статьяхъ его о переписи совсѣмъ не
отразился самый черный адъ нашего печальнаго
участка — ужасный домъ Падалки? Страшнѣе,
мерзѣе и отчаяннѣе пропасти человѣческой, подъ
обманнымъ именемъ человѣческаго жилья, я никогда
не видалъ уже ничего впослѣдствіи, если не считать
Л. Н. Толстой.
89
упраздненныхъ тюремъ Біязъ Кулы въ Салоникахъ...
Но тюрьмы я видѣлъ упраздненными и пустыми, а
подвалы Падалки кишѣли какими-то подобіями лю-
дей — старыхъ, страшныхъ, больныхъ, искалѣчен-
ныхъ и, почти сплошь, голыхъ... Воистину, „злая
яма“... Когда мы поднялись изъ этого проклятаго
подземелья обратно на бѣлый свѣтъ, Левъ Николае-
вичъ былъ въ лицѣ бѣлѣе бумаги... Я не видалъ
его такимъ ни прежде, ни послѣ... И, дѣйствительно,
было отчего... Потому что мы видѣли границу па-
денія человѣка, покуда онъ живъ: ниже, смраднѣе,
гаже, безнадежнѣе, остается ужъ только могильное
разложеніе трупа... Что домъ Падалки произвелъ
на Льва Николаевича наибольшее впечатлѣніе изъ
всего, что онъ видѣлъ въ своемъ участкѣ, я сужу
и потому, что былъ однажды вскорѣ спрошенъ гра-
финею Софьей Андреевною съ большимъ недоволь-
ствомъ:
— А что это за домъ Падалки, о которомъ Левъ
Николаевичъ такъ много говорилъ мнѣ и ужасно
волновался при этомъ?
И, когда я разсказалъ, она воскликнула:
— Ну, можно ли, ну, можно ли рисковать собою,
посѣщая подобныя мѣста?
У насъ же съ Пассекомъ домъ Падалки остался на
всю жизнь въ родѣ поговорки — нарицательнымъ име-
немъ для послѣдней мерзости, которую надо сравни-
тельно вообразить... Почему Л. Н. не тронулъ пе-
ромъ своимъ этой черной бездны, трудно дога-
даться. Развѣ — одно: что есть крайнія точки, кото-
рыхъ касаться даже смѣлѣйшій реалистъ, воору-
женный геніальнѣйшею изобразительностью, не дер-
заетъ, въ страхѣ оказаться, все-таки, ниже требо-
ваній темы, либо омрачить ею души читателей на-
90
Властители думъ.
столько, что послѣ того имъ покажутся весе-
лыми даже глаза Элеазара въ извѣстномъ разсказѣ
г. Андреева.
Къ толстовскому эпизоду о деньгахъ, пожертво-
ванныхъ счетчиками. Это относится къ деньгамъ,
не взятымъ нѣкоторыми изъ счетчиковъ ночной пе-
реписи, получавшихъ за нее по одному рублю. Я и
Пассекъ, проведя всю перепись, получили слѣдуемыя
деньги по положенію: кажется, 15 и 20, что ли,
рублей. Да и не могли бы не получить, такъ какъ
ни я, ни Пассекъ въ это время денежны не были,
а работать на переписи приходилось каторжно. Болѣе
того. Толстой настаивалъ, чтобы и 25 рублей, слѣ-
дуемые ему, какъ завѣдующему участкомъ, взяли бы
и раздѣлили мы, потому что — увѣрялъ онъ—„я же
ничего не дѣлалъ". И лишь когда мы наотрѣзъ отка-
зались, онъ употребилъ ихъ на ту раздачу, о которой
пишетъ въ „Такъ что же намъ дѣлать?" Искренно
радуюсь за настойчивость нашего отказа, потому
что косвеннымъ результатомъ ея оказалась одна изъ
самыхъ блестящихъ и характерныхъ страницъ тол-
стовскаго письма. А вспомнилъ я объ этихъ день-
гахъ вотъ почему. Когда перепись уже кончилась,
тутъ только мы спохватились, что мы не оформлены
предъ комитетомъ, такъ сказать, бюрократически.
Есть завѣдующій участкомъ — Левъ Николаевичъ,
есть счетчики — я и Пассекъ. А помощника™
завѣдующаго, который полагается по штату и на
пять рублей дороже счетчика, у насъ и нѣту. Тогда
Толстой, смѣясь, предложилъ:
— Остается, господа, одному изъ васъ про-
извести другого въ помощники завѣдующаго... Ну,
давайте конаться на палкѣ: кому?
И вотъ картина: среди Денежнаго переулка
Л. Н. Толстой.
91
стоитъ на снѣгу Левъ Николаевичъ Толстой и крѣпко
держитъ, вертикально поднятую, довольно суковатую
палку свою, а два юныхъ студента по ней „конаются"...
И всѣ трое хохочутъ. Рука Пассека легла верхнею, —
онъ получилъ высокій чинъ помощника и 15 или 20
рублей, а я застрялъ въ счетчикахъ на 10 или 15...
Съ прискорбіемъ и стыдомъ долженъ сознаться, что
переписной заработокъ нашъ оставили мы, кажется,
въ тотъ же самый вечеръ, по юности лѣтъ своихъ,
въ знаменитомъ нѣкогда „ Салонъ-де-Варьетэ" Жоржа
Кузнецова!
О бюрократической части нашей переписи вообще
можно было бы вспомнить много смѣшного. Левъ
Николаевичъ впадалъ въ совершенное безсиліе и
даже какъ бы отчаяніе предъ дѣловою бумагою.
Всякій шаблонъ по формѣ его какъ-то пришибалъ,
одурманивалъ... Когда онъ долженъ былъ собствен-
норучно заполнить мой открытый листъ, какъ счет-
чика, онъ долго думалъ, какъ обозначить мое „ученое
званіе".
— Вѣдь вы филологъ?
— Нѣтъ, юристъ.
Тогда онъ, съ радостью, макаетъ перо и пишетъ:
— Студентъ-юристъ...
А сынъ его Сергѣй Львовичъ, наблюдающій,
облокотясь на столъ, родителево рукописаніе, хо-
хочетъ:
— Кто же такъ пишетъ въ офиціальныхъ бу-
магахъ? Студентъ юридическаго факультета,—вотъ
какъ надо, папаша!
Но Левъ Николаевичъ машетъ рукой, довольный,
что отдѣлался:
— Все равно! Хорошо будетъ и съ „юристомъ"!
Еще послѣднее воспоминаніе. Л. Н. Толстой съ
92
Властители думъ.
большимъ и справедливымъ негодованіемъ описалъ
ночную перепись и, въ особенности, участіе въ ней
своихъ великосвѣтскихъ знакомыхъ. Прибавить въ
эту картину нечего, кромѣ развѣ того, что по
милости всѣхъ этихъ господъ, собравшихся на пе-
репись „въ томъ особенно возбужденномъ состояніи,
въ которомъ собираются на охоту, на дуэль или на
войну", были почти что уничтожены результаты
нашей долгой и тяжелой работы по переписи по-
дворной и квартирной. Пакеты съ карточками въ
суматохѣ и безначаліи были перепутаны, опросные
листы совались, куда попало, — и на завтра очути-
лись мы съ Пассекомъ предъ разборною работою
такого свойства, что, право, кажется, лучше было бы
искать булавку въ сѣнѣ... Недѣли три провозились,
потомъ не выдержали характера и сдали зловон-
нѣйшій хламъ бумаженокъ нашихъ въ статистическій
комитетъ. Тамъ, говорятъ, назначали за наказаніе
разбирать ихъ, если кто изъ барышень очень прови-
нится.
Дворянинъ" Достоевскій.

„Дворянинъ0 Достоевскій.
Г-жа Любовь Достоевская, дочь великаго, быть
можетъ, изъ всѣхъ величайшаго испытателя русской
души и жизни, напечатала въ „Новомъ Времени"
письмо съ протестомъ противъ причисленія Ѳ. М. До-
стоевскаго къ „разночинцамъ". Они-де, Достоев-
скіе, столбовые дворяне, записаны въ родословіе
третьей книги и пр., и пр., и самъ покойный Ѳе-
доръ Михайловичъ не только не почиталъ себя раз-
ночинцемъ, но весьма гордился дворянствомъ своимъ
и дѣіям ь гордиться заповѣдалъ. За письмо это г-жѣ
Достоевской огь русской печати, что называется,
„влетѣло" — сильно и, надо признать съ откровен-
ностью, подѣломъ. Въ наше демократическое время,
для котораго Достоевскій одинъ изъ отцовъ-законо-
положниковъ, объявлять этого могущественнѣйшаго-
хотя и невольнаго, разрушителя и суровѣйшаго по
гребателя дворянской идеи, дворянской тенденціи,
дворянской традиціи — дворяниномъ раг ехсеііепсе,
выставлять его какимъ-то беранжеровымъ маркизомъ
де-Караба, — болѣе, чѣмъ некстати и не къ масти
вѣка. Дѣти русскихъ знаменитыхъ людей, вообще,
не отличаются не только проявленіями родительскаго
генія, но даже и простымъ житейскимъ тактомъ и
96
Властители думъ.
общественнымъ благоразуміемъ, и публичныя ихъ
выступленія, во имена родительскія, обыкновенно,
клонились, клонятся и, вѣроятно, будутъ еще кло-
ниться не столь къ новой славѣ отцовъ ихъ, сколько
къ внезапному и безпричинному посрамленію. Г-жѣ
Л. Ѳ. Достоевской удалось поставить славную тѣнь
великаго родителя своего въ позицію настолько ще-
котливую и — даже страшно вымолвить такое слово
рядомъ съ такимъ именемъ, — пошлую, что наслѣд-
ники Льва Николаевича Толстого — на что ужъ
спеціалисты по надмогильному опошленію, — и тѣ
остались за флагомъ. Въ самомъ дѣлѣ: вы только
подумайте, вы только вообразите, — Достоевскій въ
фуражкѣ съ краснымъ околышемъ подъ дворянскою
кокардою, Достоевскій — компаньонъ щедринскаго
Прокопа, Достоевскій — беранжеровъ маркизъ де-
Караба:
С?ііе де шез аіеих
Сез дгоііз ^Іогіеих
Раззепі іоиі епііегз
А тез Ьёгіііегз.
СИарсаи Ьаз! сііареаи Ьаз!
СІоіге аи тагдиіз де СагаЬаз!
Вѣдь это даже не трагикомедія, это — сверхъ-
карикатура, которую торжествующій сатана, въ ве-
селую минуту, нарисовалъ хвостомъ на заслонкѣ ве-
ликой адской печи...
Однако, повторяю: все это такъ, покуда мы счи«
таемся съ Достоевскимъ въ условіяхъ нынѣшняго
нашего времени, которое, какъ могущественный орга-
низмъ изъ-поглощенной пищи, усвоило изъ Достоев-
скаго то, что эпохѣ для прогресса ея надо и полезно,
и отбросило чуждое, безполезное, вредное, непріем-
лемое. Нашъ нынѣшній Достоевскій, собственно го-
Дворянинъ" Достоевскій.
97
вооя; не Достоевскій, а идея Достоевскаго, легенда
Достоевскаго, сложившаяся, какъ она нужна нашему
вѣку по потребностямъ его быстро шагающаго впе-
редъ хода. Не знаю, есть ли во всей литературѣ
русской фигура болѣе легендарная, чѣмъ Достоевскій.
Легендарная не только потому, что его біографія
худо разработана, но и потому, что къ біографіи
его какъ-то нѣтъ общественнаго аппетита. Для по-
слѣдняго, — покуда, — легенды Достоевскаго не
только довольно, но чувствуется, что она болѣе нужна
и желанна, чѣмъ біографія; что нынѣшній призракъ
человѣка -идеи обществу гораздо дороже и
ближе, чѣмъ тотъ реальный человѣкъ, который
рано или поздно будетъ выведенъ изъ-за легендъ
путемъ историческаго изслѣдованія и, въ новомъ
свѣтѣ историческихъ перспективъ, окажется, быть мо-
жетъ, совсѣмъ непохожимъ на свою, столь намъ
привычную „идею".
Письмо г-жи Л. Ѳ. Достоевской настолько наив-
но, что заподозрѣть ея автора въ преднамѣренномъ
уклоненіи отъ правды къ ущербу родительской
славы врядъ ли возможно. Г-жа Л. Ѳ. Достоевская,
дочь человѣка, умершаго въ 1881 году, не малолѣ-
токъ какой-нибудь и не могла ринуться въ огненную
пещь общественнаго вниманія, суда и критики, не
имѣя къ тому какихъ-либо вѣскихъ основаній, хотя
бы таковыя были только старыми семейными воспо-
минаніями и дѣтскими впечатлѣніями. Достоевскій
взятъ у семьи обществомъ, онъ — нашъ, а не ихъ, и,
чтобы семья явилась отбивать его у общества, чтобы
они попробовали отнять его у насъ, — требуется
либо весьма сильное вооруженіе, либо совершенное,
искреннее, до глубины души, убѣжденіе, что имѣю-
щагося вооруженія достаточно и оно не ломко...
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	7
98
Властители дУмъ.
Я думаю, что такое убѣжденіе г-жа Л. Ѳ. До-
стоевская имѣетъ и... не совсѣмъ безосновательно,
а, можетъ быть, и весьма основательно. Въ одной
изъ замѣтокъ по поводу злополучнаго ея письма,
принадлежащей перу г. Д. Философова, усиленно, го-
рячо и краснорѣчиво защищается нравственное и
литературное разночинство Достоевскаго, въ проти-
воположность дворянской литературѣ Тургенева,
Пушкина, Толстого, Салтыкова, людей „бархатной
книги."
„Но развѣ есть что-нибудь дворянское въ лите-
ратурѣ Достоевскаго? Начиная съ „Бѣдныхъ людей"
и кончая Карамазовыми, вы не найдете ни одной
дворянской картины, ничего сословнаго въ произве-
деніяхъ Достоевскаго. Ни одинъ марксистъ не под-
ведетъ его творчество подъ какую-нибудь сословную
рубрику. Романы Достоевскаго писалъ именно раз-
ночинецъ".
И ниже:
„Достоевскій всю жизнь свою только и дѣлалъ,
что писалъ о Раскольниковѣ. Его занимала геоме-
трія, а не географія, высшая математика человѣче-
ской души, а не реальные „типы" и бытовыя изобра-
женія. Т. е., другими словами, онъ изображалъ
„разночинца", людей, внутренно преодолѣвшихъ или
преодолѣвающихъ классовыя и соціальныя перего-
родки. Иванъ Карамазовъ поднялъ такіе коренные
вопросы мірового бытія, передъ которыми и третья,
и шестая книги россійскаго дворянства, право, не
существуютъ".
Конечный практическій выводъ:
„А Достоевскій былъ настоящій разночинецъ.
Его „третья книга" дворянства есть случайный, очень
мало интересный фактъ его біографіи. Его „разно-
Дворянинъ" Достоевскій.
99
чинство*, наоборотъ, — фактъ громадной важ-
ности".
Все это — „вѣрно, а, можетъ быть, и невѣрно",
какъ сказалъ Васька Пепелъ, выслушавъ Луку. Вѣрно
безусловно — сквозь призму той легенды, въ кото-
рую зіы облекли Достоевскаго, той идеи, символомъ
которой онъ для насъ сталъ и въ качествѣ символа
которой онъ такъ необходимъ намъ и дорогъ. „А,
можетъ быть, и невѣрно" — въ освѣщеніи тѣхъ
низкихъ истинъ, которыя, подъ именемъ сѣренькой
дѣйствительности, посланы въ міръ, чтобы разру-
шать насъ возвышающіе обманы.
Дѣло-то въ томъ, что такъ называемое пресло-
вутое „разночинство" Достоевскаго едва ли не есть
оптическій обманъ, имѣющій источникомъ позднѣй-
шую капиталистическую точку зрѣнія, по которой
„дворянство", вспоминаемое, какъ привидѣніе крѣ-
постной эпохи, стало для множества людей, живу-
щихъ между восьмидесятыми годами XIX вѣка и на-
шимъ временемъ, не только символомъ, но и сино-
нимомъ барства, магнатства, властнаго и богатаго
земле- и рабовладѣнія. То-есть — именно той среды,
изъ которой вышли „кающіеся дворяне" русской ли-
тературы — Тургеневъ, Толстой, Салтыковъ, Ога-
ревъ, Герценъ, Григоровичъ и др., и которую, къ
слову замѣтить, Достоевскій ненаг дѣлъ отъ всей
души. Капиталистическое значеніе класса заслонило
въ глазахъ потомства его „сословность". Да и въ
собственныхъ глазахъ „кающихся дворянъ", по край-
ней мѣрѣ, въ глазахъ большинства, грѣхъ, требовав-
шій дворянскаго покаянія, заключался совсѣмъ не
въ принадлежности къ дворянскому сословію, какъ
таковому. Напротивъ, родословными своими всѣ, у
кого онЬ были ясны и безспорны, дорожили и
7*
100
Властители думъ.
гордились весьма. Стыдило и смущало пятно рабо-
владѣльчества, въѣвшееся въ сословіе вѣковыми при-
вычками барства со всѣми его отрицательными, про-
тиво-общественными послѣдствіями: куралесовщиною
и обломовщиною — Россіею „Мертвыхъ Душъ",
Николаева режима и севастопольской расплаты..Упо-
требите вмѣсто ходячаго выраженія „кающіеся дво-
ряне" выраженіе „кающіеся баре", и г. Философовъ
будетъ совершенно правъ: къ числу „кающихся
баръ" Достоевскій, конечно, не принадлежалъ и не
могъ принадлежать по происхожденію своему изъ
семьи бѣдной, служилой и городской. Онъ ихъ
насмѣшливо звалъ „помѣщиками" и литературу ихъ—
„помѣщичьей литературою (въ лицѣ Тургенева и
Толстого), сказавшею свое послѣднее слово". (Письмо
къ Страхову. Соч. т. I. 313.) Такимъ образомъ,
изъ „дворянства" въ старомъ смыслѣ первенствую-
щей силы и власти капиталистической, Достоевскій
былъ уже исторически выдвинутъ, какъ ранѣе Го-
голь, какъ — одновременно съ нимъ и гораздо съ боль-
шею рѣшительностью и послѣдовательностью — Не-
красовъ. Они, говоря польскимъ сравненіемъ, уже
не паны, но — шляхта. Но — извѣстно бытовое
и историческое явленіе, что именно въ шляхтахъ-то
и держится особенно крѣпко и ярко тотъ сословный
дворянскій гоноръ, который теперь приписываетъ
отцу своему г-жа Л. Достоевская. Лишенный капи-
талистическихъ преимуществъ своего класса, обни-
щалый шляхтичъ тѣмъ энергичнѣе цѣпляется, пока
можетъ, за преимущества правовыя, и родословіе,
на которомъ они основаны, становится для него
предметомъ священнаго культа. Рѣшительно всюду
мелкопомѣстное, оскудѣлое или оскудѣвающее дво-
рянство выдвигало и выдвигаетъ наиболѣе убѣжден-
Дворянинъ" Достоевскій.
101
ныхъ, яростныхъ бойцовъ и стоятелей за дворянскіе
интересы и противниковъ соціальнаго роста низшихъ
сословій. У насъ, въ Россіи, въ царствованіе Нико-
лая I, въ подготовительную эпоху эмансипаціи, это
правило сказалось едва ли не ярче, чѣмъ гдѣ-либо,
при соотвѣтствующихъ переворотахъ, въ Европѣ
(см. типы „Губернскихъ Очерковъ" и „Пошехонской
Старины" М. Е. Салтыкова). Конечно, исключеній
было множество, — начиная декабристами и кончая
петрашевцами, къ которымъ принадлежалъ Ѳ. М.
Достоевскій, въ чемъ потомъ и каялся всю жизнь.
Но разнообразіе исключеній только подчеркиваетъ
широкій объемъ правилъ, и нѣтъ исключенія, въ ко-
торомъ правило не отразилось бы прямымъ или
обратнымъ отпечаткомъ. И когда г. Философовъ во-
прошаетъ даже какъ бы съ негодующимъ только
недоумѣніемъ: „но развѣ есть что-нибудь дворянское
въ литературѣ Достоевскаго?" —я, совсѣмъ не бу-
дучи марксистомъ, беру на себя, однако, смѣлость
утверждать, что не только есть, но, именно „начи-
ная съ „Бѣдныхъ людей" и кончая „Карамазовыми",
вся литература Достоевскаго, въ высшей степени,
запечатлѣла сословностью. Это не только типи-
чески дворянская литература, но весьма часто поле-
мически-дворянская. И „романы Достоевскаго пи-
салъ именно" не разночинецъ и не о разночинцахъ,
но бѣдный шляхтичъ о бѣдныхъ шляхтичахъ, оску-
дѣлый дворянинъ объ оскудѣлыхъ дворянахъ. Отно-
шеніе же Достоевскаго къ „разночинству", какъ къ об-
щественному классу, формируемому ростомъ низшихъ,
внѣдворянскихъ сословій, всегда глубоко отрицатель-
но, по большей части пренебрежительно, часто рѣзко
враждебно,— въ тонахъ раздражительныхъ, смѣши-
вающихъ высокомѣрное негодованіе со страхомъ.
102
Властители думъ.
Г. Философовъ почти правъ, говоря, что „До-
стоевскій всю жизнь свою только и дѣлалъ, что пи-
салъ о Раскольниковѣ". Но онъ забываетъ одно:
что Раскольниковъ-то — вѣдь, былъ дворянинъ. И
Разумихинъ—„студентъ, дворянскій сынъ". И Свид-
ригайловъ, который тоже „въ домѣ Вяземскаго на
Сѣнной въ старину ночевывалъ", — дворянинъ. На
весь громадный персоналъ дѣйствующихъ въ „Пре-
ступленіи и наказаніи" лицъ не-дворянскаго про-
исхожденія всего лишь двое: Николка маляръ да мѣ-
щанинъ-обличитель, если не считать двухъ женщинъ,
убитыхъ Раскольниковымъ (о сословности женщинъ
Достоевскаго см. ниже).
И такъ можно провести сословную перепись рѣ-
шительно черезъ всѣ романы Достоевскаго. Въ нихъ
много интеллигентнаго пролетаріата и „бывшихъ
людей", но пролетаріатъ этотъ — сплошь дворянскій.
Всѣ, рѣшительно всѣ герои, возбуждающіе въ До-
стоевскомъ положительный, участливый интересъ, —
дворяне. Матеріальная ли, духовная ли нищета при-
влекаетъ его вниманіе и долгій пристальный ана-
лизъ, — это, почти безъ исключенія, нищета оску-
дѣлаго, вырождающагося дворянства. Каждый ро-
манъ Достоевскаго — въ своемъ родѣ и на свой
особый ладъ — „Кошап сі’ип ]*еипе Ііотте раиѵге"
(совершенно минуя, конечно, разницу и въ талан-
тахъ и въ направленіи Достоевскаго и Октава Фелье),
либо исторія россійскаго Донъ Сезара де-Базанъ,
не только впавшаго въ нищету, но и брошеннаго
ею въ порочность, иногда добродушную, иногда
злую, часто просто пьяную, — физіологическую.
Изъ романовъ „бѣдныхъ молодыхъ людей" нельзя
даже исключить геніальный литературный дебютъ
Достоевскаго — „Бѣдные люди", ибо Макаръ Але-
„Дворянинъ" Достоевскій.
103
ксѣевичъ Дѣвушкинъ, хотя въ романѣ и старикъ, но,
будучи написанъ авторомъ юнымъ, являетъ и при томъ
въ высшей степени развитыя черты (Гип ]’еипе Іюпі-
ше раиѵге, столь типическія для дальнѣйшаго твор-
чества Достоевскаго. Оплеванный герой „Записокъ
изъ подполья*, съ жалкими займами у Симонова и
унизительною зависимостью отъ лакея Аполлона,
„Игрокъ", сидѣвшій въ тюрьмѣ за 200 талеровъ и
служившій лакеемъ у барона Гинце, автобіографи-
ческій литераторъ Ваня въ „Униженныхъ и оскор-
бленныхъ", сыщикъ Маслобоевъ тамъ же, интелли-
гентные пролетаріи „Преступленія и наказанія",
князь Мышкинъ „въ штиблетишкахъ" въ „Идіотѣ" и
пригрѣваемая имъ компанія павшихъ людей, Кирил-
ловъ въ „Бѣсахъ", Версиловъ въ „Подросткѣ" и
т. д. до „мочалки" капитана Снѣгирева, да и самихъ
Карамазовыхъ включительно, — всѣ эти, казалось бы,
столь разные люди объединены, какъ братья, общею
основною чертою сословнаго упадка и истекающей
отсюда сословной же психологіи. Привычка и пред-
почтеніе Достоевскаго къ психологіи упадочнаго дво-
рянина, какъ къ своему кровному литературному
дѣлу, между прочимъ, любопытно сказалась въ „Бѣ-
сахъ" на пресловутой фигурѣ Петра Верховенскаго.
Задумавъ ее пасквилемъ на С. Г. Нечаева, Достоев-
скій оборвался въ намѣреніи своемъ, среди многихъ
другихъ причинъ, между прочимъ, и потому, что и
Петръ Верховенскій у него оказался тоже дворяни-
номъ-упадочникомъ, „сыномъ Грановскаго", „турге-
невскаго героя въ старости" (такъ опредѣлилъ Сте-
пана Трофимовича Верховенскаго-отца А. Н. Май-
ковъ, чѣмъ и привелъ Достоевскаго въ великій вос-
торгъ. См. его письмо въ I т. сочиненій, стр. 252).
Мѣщанинъ г. Шуи, учитель приходскаго училища,
104
Властители думъ.
„кутейникъ" Нечаевъ остался внѣ сферы его наблю-
денія и пониманія. Типъ сословнаго поднятія вверхъ
былъ фальшиво подмѣненъ типомъ сословнаго паде-
нія внизъ и получилась фигура любопытнѣйшая, но
съ оригиналомъ, въ который Достоевскій мѣтилъ,
психологически нисколько не схожая.
Въ послѣдніе, послѣ 1905-го, годы, на развали-
нахъ революціоннаго движенія, воскресъ обществен-
ный интересъ къ „Бѣсамъ", и геніальныя страницы
этого романа, въ исторической перспективѣ, захва-
тили читающее общество съ силою, которой не
признала за ними современность, сорокъ лѣтъ тому
назадъ. Романъ Достоевскаго стали передѣлывать
для театровъ, антрепренеры которыхъ нашли удоб-
нымъ, ради рекламы, разбудить вокругъ „Бѣсовъ"
давно умолкнувшіе и спящіе, ибо рѣшенные, споры
о политическомъ ихъ значеніи и, слѣдовательно,
дидактической пригодности для публики. Подхва-
ченные газетами, споры породили литературную по-
лемику, въ которой принялъ участіе, между про-
чими, извѣстный публицистъ-реакціонеръ, В. В. Ро-
зановъ.
Г. Розановъ много безнужно адвокатствуетъ за
Достоевскаго, котораго общество будто бы ославило
„негодяемъ" за то, что въ „Бѣсахъ" онъ, въ лицѣ
Петра Верховенскаго, изобразилъ „негодяя" Не-
чаева. Когда общество объявляло Достоевскаго „не-
годяемъ", это — секретъ г. Розанова. А что ка-
сается Верховенскаго и Нечаева, то лучше бы г. Ро-
занову не возвращать критику „Бѣсовъ" на эту
старую узкую дорожку, съ которой время свело за-
мѣчательнѣйшій романъ Достоевскаго, погасивъ въ
немъ тлѣющій пепелъ плохого памфлета на „злобу
дня" и вызвавъ изъ-подъ пепла пламя великаго исто-
Дворянинъ- Достоевскій.
105
рическаго прозрѣнія, а иногда даже пророчества.
Давно пора бросить, — да и брошено уже въ дѣй-
ствительности, — близорукое толкованіе Верховен-
скаго Нечаевымъ, основанное только на томъ внѣш-
немъ сходствѣ, что убійство Верховенскимъ Шатова
въ романѣ протокольно списано съ убійства Нечае-
вымъ Иванова въ дѣйствительности. Геній Досто-
евскаго оказался выше его замысла и, вмѣсто затѣян-
наго пасквиля, создалъ глубокое отрицательное обоб-
щеніе многаго, чего еще не было въ настоящемъ
Достоевскаго, но что онъ, вѣщимъ чутьемъ, про-
видѣлъ въ будущемъ. Поэтому Верховенскій при всей
своей преднамѣренной карикатурности — весьма
любопытная и во многомъ, пожалуй, дѣйствительно
пророческая фигура, но лишь до тѣхъ поръ, пока
онъ — только Верховенскій: собирательно вообра-
женный и измышленный Достоевскимъ въ совершенной
объективности типъ политическаго жулика, катящій-
ся изъ эпохи въ эпоху, пока не докатился до азеф-
щины. Но когда въ немъ хотятъ видѣть не то, что
портретъ, но хотя бы карикатуру Нечаева, то для
всякаго, знающаго литературу о послѣднемъ, устныя
воспоминанія лицъ, его знавшихъ, его біографію,
его петропавловское сидѣніе, — Верховенскій пре-
вращается въ весьма жалкій и грубый, лубка достой-
ный набросокъ, совсѣмъ не лестно рекомендующій
великаго сердцевѣда и прозорливца русскаго въ его
практическомъ умѣніи понимать живыхъ, реальныхъ
людей и заглядывать имъ въ душу... Если считать
Верховенскаго Нечаевымъ, то надо сознаться, что на
Нечаевѣ Достоевскій, какъ психологъ, сорвался са-
мымъ конфузнымъ образомъ. И если современное
общество было имъ за Нечаева — Верховенскаго
недовольно, то недовольство это было вполнѣ осно-
106
Властители думъ.
вательно. Если Верховенскій — Нечаевъ, то —
развѣ Нечаевъ, нарисованный слѣпымъ и глухимъ
художникомъ. Нечаевъ былъ фигура темная, мрач-
ная, страшная, часто ужасная, временами даже про-
тивная, его не любили, его дѣлами брезговали и до
сихъ поръ не любятъ и брезгуютъ многіе револю-
ціонеры тогдашніе — теоретическіе единомышлен-
ники и соратники. Сношенія съ нимъ часто велись
„черезъ силу". Во многихъ, пережившихъ свое имъ
обаяніе, возбуждалъ онъ искреннѣйшую къ нему не-
нависть, не угасавшую затѣмъ никогда. Кстати:
откуда г. Розановъ взялъ, что Нечаевъ былъ „не-
удачникомъ въ личной любви"? Напротивъ, онъ
очень нравился женщинамъ и, по свидѣтельству мно-
гихъ современниковъ, его не любившихъ, женщинамъ
замѣчательнымъ, такимъ, что онъ „ихъ ногтя не
стоилъ". Но, повидимому, для него, какъ человѣка,
всецѣло поглощеннаго своею идеей, эта сторона
жизни значила очень мало, и нравовъ онъ былъ въ
этомъ отношеніи чуть ли не аскетическихъ...
Въ Нечаевѣ было много отталкивающаго, но
это — не заурядность; въ немъ всегда сквозилъ
человѣкъ необыкновенный, съ талантомъ побѣдной
власти подчинявшій себѣ — почти до рабства —
даже такихъ людей, какъ, напримѣръ, Бакунинъ, ко-
торый, однако, самъ былъ не изъ послѣднихъ мастеровъ
играть людьми какъ пѣшками. Такъ что въ сложной,
сильной, фанатической и несломной, насквозь поли-
тической фигурѣ Нечаева разсмотрѣть только „не-
годяя", какъ сдѣлалъ это Достоевскій и поддакиваетъ
ему г. Розановъ, — значитъ, либо не умѣть вникать
въ человѣка (чего, конечно, у Достоевскаго быть не
могло), либо нарочно не хотѣть въ него вникнуть,
подчиняя дѣйствительность предвзятому творчеству
Дворянинъ" Достоевскій.
107
тенденціозно настроеннаго воображенія. Обществен-
ное чутье безсознательно поняло характеръ Нечаева
и почувствовало, что Верховенскимъ Достоевскій его
обманываетъ. Вотъ истинная причина, по которой
„Бѣсы*, какъ романъ-памфлетъ, не имѣли никакого
успѣха, а совсѣмъ не то, что „Нечаевъ былъ осу-
жденъ на каторгу4, какъ увѣряетъ В. В. Розановъ.
Это осужденіе и случилось-то, къ слову сказать,
гораздо позже выхода въ свѣтъ „Бѣсовъ*: процессъ
Нечаева начался въ январѣ 1873 года, а „Бѣсы*
напечатаны въ „Русскомъ Вѣстникѣ* 1871 года.
Общество сквозь лоскъ внѣшней правды угадало
внутреннюю клевету, а этого оно никогда не про-
щаетъ. Величіе геніальной изобразительности въ
другихъ дѣйствующихъ лицахъ „Бѣсовъ* спасло До-
стоевскаго отъ суровой судьбы Лѣскова, погублен-
наго своимъ „Некуда* —романомъ-памфлетомъ одной
категоріи съ „Бѣсами*: въ немъ вѣдь внѣшне тоже
все было какъ-будто правдиво, а ядъ клеветы шипѣлъ
только въ тонѣ изложенія, да въ какихъ-то неуловимо
скользкихъ а рагіе между строкъ. Генію простили
то, за что четверть вѣка казнили талантъ, хотя и
очень крупный. Между тѣмъ лжи и клеветы въ
„Бѣсахъ*, какъ въ памфлетѣ, гораздо больше, чѣмъ
въ „Некуда*. Въ жизни своей я не встрѣчалъ ста-
раго революціонера, который оправдывалъ бы убій-
ство Нечаевымъ Иванова. Но не встрѣчалъ — даже
среди враговъ и энергическихъ въ свое время про-
тивниковъ Нечаева (напримѣръ, Г. А. Лопатинъ) —
и такихъ, которые сводили бы личность его къ той
мелкой и даже приглуповатой пошлости, которою
одѣлъ его, никогда его не знавшій и не пожелавшій
его изучить (довольно, молъ, „прозорливаго вдохно-
венія*!), Достоевскій. Верховенскій — фигура пре-
108
Властители думъ.
зрѣнная, а къ Нечаеву можно было питать ненависть,
но онъ не былъ рожденъ для презрѣнія, и смотрѣть
на него сверху внизъ врядъ ли кому удавалось. Годы
же заключенія Нечаева въ Петропавловской крѣпости
окончательно стираютъ съ него всякій налетъ и ко-
поть „ верховенства ", потому что именно тутъ-то,
въ цѣпной неволѣ, и развернулся во всю ширь мо-
гучій духъ этой недюжинной натуры, обнаружилась
вся фанатическая выносливость ея и сверхчеловѣче-
ская энергія. Встрѣча Нечаева съ Потаповымъ,
жандармскій заговоръ, организованный имъ изъ оди-
ночной камеры своей, въ стѣнахъ крѣпости, почти
диктатура, которой достигъ въ тюрьмѣ своей этотъ
человѣкъ на цѣпи надъ собственными тюремщиками,
и, наконецъ, когда народовольцы нашли способъ
выкрасть Нечаева, — рѣшительный отказъ его бѣ-
жать потому, что силы партіи онъ считалъ необхо-
димымъ сберечь для другого политическаго акта —
все это, какъ бы ни заблуждался и ни был ь грѣшенъ
Нечаевъ, говоритъ, конечно, не о простомъ лишь
„негодяѣ"... Тутъ всего есть вдоволь — и силы, и
таланта, и власти, и страстнаго захвата, и искрен-
ности... У насъ, на Руси, любятъ играть въ разин-
ство и воображать себя Разиными. Но въ Нечаевѣ,
въ самомъ дѣлѣ, было какъ-будто нѣчто отъ разин-
ства — того разинства, которое на помостѣ казни
способно обругать „псомъ" брата Фролку за то, что
пищитъ отъ смертельныхъ мукъ. Ибо — разинская
логика и сила:
Исполаіь тебѣ, дѣтинушка, крестьянскій сынъ,
Что умѣлъ ты воровать, умѣлъ отвѣтъ держать...
Когда изъ „Бѣсовъ" исчезла забытая нечаевская
легенда, равно какъ поколѣніе, уже не видавшее, не
Дворянинъ* Достоевскій.
109
гнавшее и даже мало читавшее Тургенева, могло уже
безъ негодованія принять въ тѣхъ же „Бѣсахъ" весьма
некрасиво пасквильную карикатуру литератора Кар-
мазинова, — памфлетъ расточился паромъ и безслѣдно
забылся, а остался психологическій романъ, съ глу-
бокимъ проникновеніемъ въ бытъ своей эпохи и
множествомъ философскихъ страницъ, многозначитель-
ности неописуемой... Маленькіе временные „Бѣсы"
исчезли, на ихъ мѣстѣ выросли „Бѣсы" огромные,
вѣчные... Величественное новое зданіе, въ которомъ
старое — только некрасивая и внѣ-стильная архео-
логическая хибара... И сдается мнѣ, что возвращать
старую легенду, подставляя Нечаева на мѣсто со-
всѣмъ непохожаго на него Верховенскаго, значитъ
весьма умалять и „нынѣшняго* Достоевскаго и его
художественный трудъ. Послѣдній для насъ пересталъ
быть памфлетомъ, — пора и намъ забыть Достоев-
скому его научно-злобную попытку быть памфлети-
стомъ и пора цѣнить его въ „Бѣсахъ" лишь какъ
великаго художника психолога и потому иногда —
повторяю — почти пророка. Такъ общество и по-
ступаетъ — уже давнымъ-давно. И совать обще-
ству подъ носъ праздный меморандумъ о старомъ
памфлетѣ Достоевскаго, выставляя вдобавокъ этотъ
памфлетъ, какъ подвигъ „неизмѣримо большаго па-
ѳоса и неизмѣримо большаго благородства", чѣмъ
„Мертвыя Души", — значитъ оказывать памяти
Достоевскаго, воистину, медвѣжью услугу.
# *
*
Можно подумать, что съ наблюденіемъ и инте-
ресомъ къ низшимъ сословіямъ Достоевскій поша-
башилъ въ „Запискахъ изъ мертваго дома": до та-
кой степени ничтожно малъ процентъ дѣйствующихъ
110
Властители думъ.
лицъ не-дворянскаго происхожденія въ дальнѣйшихъ
его произведеніяхъ. Крестьянства, на поклонъ ко-
торому и въ науку къ которому, за смиреніе его,
истерически звалъ Достоевскій, какъ публицистъ, въ
семидесятыхъ годахъ, въ художествѣ его нѣтъ вовсе:
знаменитый мужикъ Марей — воспоминаніе изъ
временъ дѣтства; Макаръ Долгоруковъ въ „Под-
росткѣ" — такая слабая тѣнь человѣка, что свидѣ-
тельствуетъ только о совершенномъ холодѣ къ ней
автора. Даже въ духовенствѣ, старецъ Зосима и
игуменъ Николай въ „Карамазовыхъ" — изъ дво-
рянъ. Не-дворяне вторгаются въ область наблюденій
Достоевскаго и отражаются въ его творчествѣ либо
въ качествѣ эпизодическихъ, нужныхъ по ходу дѣй-
ствія, статистовъ, либо въ качествѣ „головъ турка",
предназначенныхъ для сословной полемики, — рѣзко-
отрицательной, памфлетической, иногда даже просто
пасквильной. Истинный разночинецъ — не изъ пав-
шаго и сожалѣемаго въ паденіи своемъ дворянства,
но изъ поднимающихся и весьма антипатичныхъ ав-
тору въ ростѣ своемъ третьяго и четвертаго сосло-
вія — у Достоевскаго почти всегда либо опасный,
презрѣнный, ненавистный выродокъ (музыкантъ Ефи-
мовъ въ „Неточкѣ Незвановой"), либо неудачникъ,
потерявшій свое природное мѣсто въ жизни, свер-
чокъ, измаянный разлукою со своимъ шесткомъ, во-
рона, ослабѣвшая отъ залета въ высокія хоромы и
обреченная въ нихъ погибнуть. Таковъ Шатовъ въ
„Бѣсахъ".
Исключеній немного Кромѣ купца Рогожина въ
„Идіотѣ" какъ-то и не вспомнишь даже сразу: кто
же? Въ женскомъ персоналѣ — другое дѣло: тамъ
Достоевскій не только демократиченъ, но можно
сказать, что его вниманіе, по преимуществу почти
.Дворянинъ* Достоевскій.
111
болѣзненно, тянулось вслѣдъ женщинамъ, вышедшим и
изъ низшихъ классовъ общества, чтобы стать желан-
ными подругами упадочнаго дворянства. Такъ —
начиная съ „Хозяйки", а дальше — Настасья Фпли-
повна въ „ Идіотѣ", Грушенька въ „Карамазовыхъ",
Кать .Подростка", Даша въ „Бѣсахъ" и т. д. До-
стоевскій больше, чѣмъ кто-либо другой изъ старыхъ
литераторовь-классиковъ интересовался тяготѣніемъ
больного дворянскаго декаданса къ женщинѣ изъ
простонародья. Собственно говоря, онъ можетъ по-
читаться (вмѣстѣ съ Писемскимъ) родоначальникомъ
тѣхъ литературныхъ анализовъ „любви, разрушитель-
ницы кастъ", за вниманіе къ которымъ былъ неод-
нократно упрекаемъ — то правою, то марксистскою
критикою — авторъ этихъ вотъ строкъ.
Почти исключительное вниманіе Достоевскаго къ
мужчинамъ изъ дворянскаго декаданса и значитель-
ная доля вниманія, которую отдавалъ онъ женщинѣ
изъ простонародья, слились въ обширной его лите-
ратурѣ о, такъ сказать, „сословныхъ метисахъ".
Послѣдніе являются центральными фигурами въ двухъ
большихъ романахъ Достоевскаго (Аркадій въ „Под-
росткѣ", Смердяковъ въ „Братьяхъ Карамазовыхъ"),
да едва ли не къ нимъ же надо причислить и Соню
Мармеладову... Все это, конечно, опять-таки —
жалобныя пѣсни не объ эволюціи, а о дегенераціи,
не о растущемъ классѣ, но о „деклассировкѣ" ста-
раго.
Когда Достоевскаго зовутъ разночинцемъ и хотятъ
сдѣлать символомъ — представителемъ русскаго куль-
турнаго разночинства, не слѣдовало бы забывать еще
вотъ чего.
Русское интеллигентное разночинство вырощено
послѣ 1848 года, по преимуществу, семинаристами.
112
Властители думъ.
За исключеніемъ Писарева, всѣ „властители думъ"
интеллигенціи пятидесятыхъ, шестидесятыхъ, семиде-
сятыхъ, восьмидесятыхъ годовъ — поповичи, дьякон-
скіе и дьячковскіе сыновья: Чернышевскій, Добролю-
бовъ, Елисѣевъ, Помяловскій, Глѣбъ и Николай
Успенскіе, Левитовъ, Златовратскій, — и мало ли
ихъ было еще! Либо ихъ непосредственные ученики
и послѣдователи: Шелгуновъ, Михайловскій, Слѣпцовъ
и прочіе ^епііПіоттез-зешіпагізіез гпззез, какъ злобно
заставилъ Достоевскій своего Кириллова въ „Бѣсахъ"
расписаться въ запискѣ предъ самоубійствомъ. Разно-
чинецъ и семинаристъ были въ эпоху Достоевскаго
двумя сторонами одной и той же медали. Но вѣдь
ни для кого же не тайна, какъ относился Досто-
евскій къ интеллигенціи семинарской школы. Рѣдко
и мало что ненавидѣлъ онъ больше и злѣе, чѣмъ
эту новорожденную силу, пришедшую на смѣну
либераламъ изъ „кающихся дворянъ" и такъ рѣши-
тельно пустившую ихъ „на смарку". Въ „Бѣсахъ"
слово „семинаристъ" всегда звучитъ какъ злобное
ругательство. Вспомните о негодяѣ Липутинѣ,
когда онъ читаетъ на литературномъ праздникѣ Юліи
Михайловны пресловутую „Гувернантку":
„Онъ все-таки какъ-бы не рѣшался, и мнѣ даже
показалось, что онъ въ волненіи. При всей дер-
зости этихъ людей, все-таки иногда они спотыка-
ются. Впрочемъ, семинаристъ не споткнулся бы, а
Липутинъ все же принадлежалъ къ обществу преж-
нему".
Или еще:
„Былъ еще тутъ праздношатающійся семина-
ристъ, который съ Лямшинымъ подсунулъ книгоно-
шѣ мерзостныя фотографіи, крупный парень съ раз-
вязною, но въ то же время недовѣрчивою улыбкою,
Дворянинъ" Достоевскій.
113
а вмѣстѣ съ тѣмъ и со спокойнымъ видомъ торже-
ствующаго совершенства, заключеннаго въ немъ са-
момъ
Такими-то общими характерными отдѣлывалъ
мнимый „именно разночинецъ“ главный источникъ
современнаго ему разночинства. А въ „Карамазо-
выхъ* онъ не постѣснился, переходя отъ нападеній
общихъ къ нападенію частному, направить противъ
этого источника новый грубый ударъ карикатурою
Ракитина, въ которой весьма пасквильно смѣшалъ
сплетни, ходившія въ ретроградныхъ кругахъ о про-
шломъ Елисѣева и Благосвѣтлова.
— Что такое у насъ лучшіе люди? — воскли-
цаетъ Достоевскій въ записной книжкѣ своей. —
Дворянство разрушено! (Т. I, 357.)
И, въ концѣ концовъ, какими бы псевдонимами
ни одѣвалась эта идея-ламентація, уже и во время
творчества Достоевскаго — имъ самимъ, а, по смерти
его, у его комментаторовъ, — она была одною изъ
господствующихъ въ порядкѣ соціальныхъ идей До-
стоевскаго на всемъ протяженіи его жизни и дѣя-
тельности. Да это и совершенно естественно для
него, такъ какъ онъ принадлежалъ именно къ раз-
рушенному дворянству, — быль оскудѣлымъ, упа-
дочнымъ шляхтичемъ, смолоду до старости бѣднымъ,
обреченнымъ на тяжкій трудъ ради хлѣба насущ-
наго, и, въ борьбѣ за существованіе, прошелъ рядъ
унизительнѣйшихъ положеній, оскорбительно ранив-
шихъ его шляхетскій гоноръ. Нужда, въ которой
Достоевскій бился, какъ рыба объ ледъ, ничуть не
меньше любого изъ своихъ героевъ, положила страш-
ную печать на его переписку. И, что плачевно,
нужда Достоевскаго далеко не всегда возбуждаетъ
жалость и симпатію. Потому, что весьма часто
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.	8
114
Властители думъ.
она — не просто нужда, съѣдающая человѣка, какъ
съѣла она Рѣшетникова, Левитова и другихъ, хотя-
бы и не одна, а съ помощью запоя, — но та осо-
бая, условная, дворянская нужда, которая родится
изъ правила поЫеззе оЫі&е, изъ сословныхъ запро-
совъ, напоминающихъ, что дворянство, — подобно
промыслу Сони Мармеладовой, — тоже „особой
чистоты требуетъ". Отсюда та лютая ненависть,
которую питалъ Достоевскій — съ одной стороны —
вверхъ: къ дворянамъ высокаго полета, аристокра-
тамъ, магиатамъ-капиталистамъ, никогда не знавшимъ,
въ богатой безпечности своей, мучительныхъ заботъ
о средствахъ къ соблюденію этой особой дворян-
ской чистоты. Съ другой стороны — внизъ: къ
разночинцамъ, которые, поднимаясь изъ классовъ,
ранѣе безправныхъ, въ шляхетской чистотѣ совер-
шенно не нуждались и знать ея не хотѣли, а несли
въ міръ и въ вѣкъ свою новую этику, свой уставъ,
свою новую логику, окончательно добивая смер-
тельно раненный классъ, произведшій Достоевскаго и
столько ему любезный... Отсюда и романтическая
любовь Достоевскаго къ призракамъ стариннаго дво-
рянскаго благополучія въ повѣстяхъ Кохановской,
либо въ какомъ-нибудь „Фролѣ Скабѣевѣ" Авер-
кіева, котораго, за комедію эту, Достоевскій, не
обинуясь, произвелъ въ „великіе таланты" —именно
какъ пѣвца старо-боярскаго, до петровской табели
о рангахъ, дворянства... (Письмо къ Страхову. Соч.
т. I, 278—279.)
Вотъ бѣглыя соображенія, по которымъ я счи-
таю, что заявленіе г-жи Любови Достоевской о дво-
рянскихъ претензіяхъ отца ея, при всей ихъ види-
мой несогласности съ образомъ Ѳ. М. Достоевскаго,
далеко ѵже не такъ невѣроятно, какъ показалось
.Дворянинъ" Достоевскій.
115
оно многимъ русскимъ журналистамъ, встрѣтившимъ
письмо это почти какъ литературное кощунство...
Претензіи такого сорта были бы невообразимы въ
томъ Достоевскомъ-идеалѣ, Достоевскомъ-нророкѣ,
котораго мы себѣ, въ 30-лѣтней работѣ мысли надъ
его наслѣдіемъ, вообразили, создали и въ литера-
турѣ своей закрѣпили. Но Достоевскій историческій,
Достоевскій реальный, Достоевскій, который въ
1822 году родился, а въ 1881 умеръ, не только
вполнѣ могъ имѣть слабости, о которыхъ повѣ-
ствуетъ его наивная дочь, — онъ едва ли даже не
долженъ былъ имѣть ихъ; почти невѣроятно было
бы, чтобы онъ ихъ не имѣлъ.
8*













п •






Максимъ Горькій.

I.
Иные люди въ міръ пришли,
Иные взгляды и понятья
Они съ собою принесли...
Какое-то новое, странное, но могучее колыханье
волнуетъ русское литературное море. Точно вул-
канъ извергается на днѣ его, и море кипитъ, вы-
брасывая на поверхность чуда свои, доселѣ скры-
тыя на темныхъ глубинахъ, неизвѣданныхъ лотомъ.
Чуда эти и странны, и прекрасны. Движенія ихъ
дики, но увлекательны своею необычною мощью, вос-
питанною подъ-доннымъ давленіемъ. Оть нихъ жутко,
но къ нимъ тянетъ. Отъ нихъ дышетъ и ужасомъ
моря, и его бодрящею свѣжестью.
Русская литература имѣла періодъ аристократи-
ческій, періодъ демократическій, затѣмъ изъ компро-
мисса ихъ слѣпилось что-то въ родѣ періода буржу-
азнаго, который заполнилъ эпоху прошлаго царство-
ванія. Въ настоящее время она переживаетъ но-
вый переломъ — съ громкимъ властнымъ стукомъ
ломится въ дверь ея четвертое сословіе, безправный
пролетаріатъ, котораго все житейское имущество —
въ себѣ самомъ, который, изъ всѣхъ обязанностей
къ обществу, сохранилъ лишь одну — увѣренность,
что его пора и надо радикально перестроить,
120
Властители думъ.
а изъ привилегій отъ общества — лишь необуз-
данную свободу мысли, чувства и пѣсни на голод-
ный желудокъ.
И все это случилось съ страшною внезапностью.
Въ литературѣ все обстояло даже до противности
благополучно, было „мило и благородно какъ гдѣ-
то у Островскаго выражается квартальный. Было
средненькое творчество, со средненькою психоло-
гіей и, для нѣкоторой пикантности словесныхъ ку-
шаній, со средненькимъ протестомъ. Во главѣ ли-
тературы непоколебимо и одиноко стоялъ геніаль-
ный „атомистъ“-анализаторъ обывательщины и изящ-
нѣйшій ювелиръ слова, Антонъ Павловичъ Чеховъ,
неподражаемый пѣвецъ маленькихъ людей золотой
середины, маленькихъ чувствъ, маленькихъ страстей,
маленькихъ горестей и маленькаго счастья. Напра-
вленіе буржуазнаго спокойствія и легонькаго без-
обиднаго скептицизма стало до такой степени все-
общимъ и господствующимъ въ области художе-
ственнаго слова, что нѣкоторые, очень крупные ма-
стера его, не желавшіе ограничить дѣятельность свою
миніатюрнымъ творчествомъ, котораго настойчиво
требовалъ вкусъ вѣка, вовсе оставили эту область
и ушли въ публицистику, какъ Короленко, или за-
няли промежуточное мѣсто — одною ногою въ бел-
летристикѣ, другою въ публицистикѣ — какъ Гаринъ-
Михайловскій.
И вдругъ, вся эта тишь, гладь и Божья благо-
дать взбаломучена, оглашена стихійнымъ воплемъ
титаническихъ стоновъ, проклятій, смѣха, рыданій,
шутокъ, богохульствъ, пѣсенъ, причитаній. Вмѣсто
сѣренькихъ, приличныхъ буржуевъ, психологія и бу-
лавочно-мелкія похожденія которыхъ такъ интересо-
вали предшествовавшее поколѣніе на литературную
Максимъ Горькій.
121
арену врывается то^пь босыхъ людей, съ черными,
мозолистыми руками, съ глазами недобрыми, пол-
ными мрачнаго огня, голодная, холодная, полная не-
нависти и слезъ... И свѣтитъ ей не сѣренькій, пе-
тербургскій день, съ его кислою мглою, но зловѣ-
щее пожарное зарево... И ослѣпленный, оглушен-
ный читатель едва въ состояніи разобраться въ ревѣ
нахлынувшихъ пришельцевъ:
— Смотри на насъ, какъ мы ничтожны и ужасны!
Смотри! А вѣдь мы люди — до сихъ поръ люди,
не хуже тебя! Мы — падшіе, а душа-то въ насъ
жива, она человѣчья! Открывай же передъ нами
ворота, какъ предъ братьями, а не то — мы ворота
твои и сами сломаемъ...
Нѣкто, подписывающій произведенія свои псевдо-
нимомъ вТанъ“, человѣкъ талантливый, блестяще вла-
дѣющій словомъ и въ стихахъ, и въ прозѣ, въ эффект-
ной характеристикѣ сравнилъ главнаго представителя
этой новой стихійной литературы, Максима Горь-
каго, со Стенькою Разинымъ— послѣднимъ „былин-
нымъ" богатыремъ земли Русской, который, при ти-
шайшемъ царѣ вдругъ потрясъ тишайшую Русь ре-
вомъ и стономъ подспудной, безправной голытьбы,
собравшейся вокругъ него, чтобы заставить сытое и
властное благополучіе повѣрить въ ея человѣческія
права и удѣлить ей законное мѣстечко на жизнен-
номъ пиру. Г. Танъ остроуменъ, и слово у него
мѣткое. Да, въ Горькомъ есть, дѣйствительно, ка-
кой-то Стенькинъ размахъ, съ плеча крушащій, без-
страшный, безжалостный и безпристрастный. Огром-
ная сила, желѣзное здоровье духа сквозитъ въ ка-
ждой вещи его, не сломленное ни старою житейскою
обидою, противъ которой мощный протестъ выкри-
киваютъ зычнымъ волжскимъ воплемъ его богатыр-
122
Властители думъ.
скія легкія, ни тѣми огнями, водами и мѣдными тру-
бами, сквозь которыя пройти заставила его эта ро-
ковая обида. Но Максимъ Горькій, съ героями
своими, лишь наиболѣе яркій и мощный представи-
тель набѣга въ литературу „голытьбы*; послѣдняя
же безконечно пестра и разнообразна.
И — почти сплошь талантлива. Свѣжо припод-
нятый сохою земельный пластъ всегда плодотворенъ.
Дало блестящій урожай русской литературѣ дворян-
ство. Потомъ — духовенство. Потомъ слѣдовало
бы дать подобный же урожай купечеству, но оно
точно откупилось отъ этой повинности, какъ отъ
воинской, и, вмѣсто него, какъ „вольникъ*, сдѣлалъ
литературную эпоху разночинецъ-горожанинъ, выдѣ-
ливъ изъ своей заурядной среды чрезвычайно много
незаурядныхъ людей. Теперь соха врѣзалась въ но-
вый пластъ, въ босяцкій пролетаріатъ, и таланты
выростаютъ изъ этой странной нови, какъ нѣкогда
жители Ѳивъ выросли изъ борозды, засѣянной дра-
коновыми зубами.
1900 г.
II.
Вопль.
Присказка.
Ночь не ночь, день не день, сумерки. Сонъ и
дремота. Люди сытые спятъ, потому что хорошо
пообѣдали и пріятно пищеварятъ. Люди голодные
заставляютъ себя спать, памятуя пословицу: „кто
спитъ, тотъ обѣдаетъ*. Кого лелѣютъ и баюкаютъ
грезы, кого душатъ страшные кошмары. Лепетъ
Максимъ Горькій.
123
сквозь сонъ, бредъ, храпъ. Тѣмъ, кто спитъ не вовсе
намертво-крѣпко, тѣмъ, какъ водится, немножко со-
вѣстно въ полупросоньи, что они, лѣнтяи, нѣжатся,
тогда какъ давно бы пора быть на ногахъ. Но
сонь силенъ, сладокъ, а отговорокъ такъ безко-
нечно много...
—• Кто спитъ, не грѣшитъ, праведенъ въ рай
попадетъ.
— Что на яву дѣлать? Перспективъ не предви-
дится.
— „На свѣтѣ счастья нѣть, а есть покой и
воля“...
— Дѣйствительность — разочарованіе. Счастье
только во снѣ.
— И дѣды дрыхли, и отцы дрыхли, и я дрыхну...
Отвяжись! Не буди 1
— Дѣло? дѣло? Какое дѣло? Дѣло сдѣлають
безъ меня... Я — на другой бокъ.
— Да дѣло ли? Можетъ быть, пустяки?
— Не будите молоду ранымъ-рано по утру. Вы
тогда меня будите, когда солнышко взойдегь.
— Боже мой! Я такъ усталъ, такъ замученъ ра-
ботою. Что вы, право? Не успѣлъ человѣкъ глаза
сомкнуть, а вы ужъ и будите. Имѣйте сожалѣніе,
дайте отдохнуть хоть во снѣ...
— Я человѣкъ больной... докторъ говоритъ, что
умру, если не буду спать... двадцать четыре часа въ
сутки...
— Я пьянъ и не продеру глазъ, покуда не про-
сплюсь.
— Не тревожьте меня, оставьте: я вижу дивный
сонъ... сейчасъ, сейчасъ исполнятся всѣ наши меч-
танія, осуществятся идеалы...
— Что вставать? куда вставать? Развѣ я не
124
Властители думъ.
слышу: дождь льетъ, вѣтеръ воетъ, погода самая
мерзѣйшая...
— Во снѣ, по крайней мѣрѣ, хоть въ винтъ не
играешь и водки не пьешь!
— Если я не высплюсь, то буду съ мигренью,
а съ мигренью я, все равно, никуда не годенъ...
Сонъ, храпъ, бредъ. Обломовщина. Сумерки.
Немногіе бодрствующіе, въ тоскѣ безсильнаго оди-
ночества, ломаютъ руки надъ соннымъ царствомъ...
— Очнись ты, мѣщанская Палестина!.. I Іроснитесь.
Жизнь зоветъ васъ, жизнь! Вы жизнь проспите!
Они зовутъ спящихъ по именамъ, просятъ, убѣ-
ждаютъ, плачутъ, грозягь, бранятъ, толкаютъ, тор-
мошатъ, кое-кого даже облили холодною водою...
Нѣтъ, гіало очнувшихся!.. Другіе раскроютъ мутные
глаза, похлопаютъ ими, поводятъ—и бормочутъ, въ
зѣвкахъ:
— Да, дѣйствительно, свинство... пора... Ну,
я с’часъ, голубчикъ, я с’часъ... Минуточку! ну,
только одну минуточку...
Снова смежились очи, снова обломовщина, снова
сумерки. И снова напрасныя, слезныя мольбы бодр-
ствующихъ.
— Озза агіба апсіііе ѵегЬнпі Оопііпі!
Кости сухія, услышьте слово Господне! Глупыя
дѣвы! Близокъ женихъ,—вставайте навстрѣчу, зажи-
гайте ваши свѣтильники!
Молчаніе.
Сонъ... сонъ...
Но воть — вдругъ надъ этимъ соннымъ царствомъ,
надъ этою долиною тѣни смертной, надъ этою мѣ-
щанскою Палестиною промчался Вопль. Невѣдомый,
оглушительный, неистовый, потрясающій! Онъ во-
рвался во всѣ уши, заставилъ открыться всѣ рѣсницы
Максимъ Горькій.
125
поднялъ съ постелей простертыя тѣла. Кто ноги на
полъ спустилъ, кто вскочилъ и спѣшно одѣвается,
кто звонитъ, чтобы слуга пришелъ, кто бросился къ
окну:
— Что тамъ на улицѣ? Отчего трясется домъ и
дребезжатъ стекла?
А невѣдомый Вопль все растетъ, растетъ. И
нѣтъ человѣка, который бы не слыхалъ его и не
взволновался бы имъ. Всѣхъ снялъ онъ съ ложа,
всѣ взметались. Что это, откуда, зачѣмъ? — еще не
разобрали, — знаютъ одно:
— Вопль насъ разбудилъ.
— Это люди гдѣ-то гибнутъ! Страшные стоны
послѣдняго отчаянія! — тревожатся одни.
— Это сарынь на кичку! Волжская вольни-
ца воскресла! Спасайся, кто можетъ! — пугаются
другіе.
— Это судная труба Архангела!
— Просто „Дубинушка*. Сваи бьютъ, либо
барку лямкою тянутъ.
— Это дьяволъ хохочетъ!
— Сирена на пароходѣ!
— Солдатскія матери плачутъ!
— Гудокъ ні фабрикѣ!
— Пьяные безобразничаютъ!
— Отпѣваютъ кого-то!
— Набатъ! Братцы! набатъ*
А Вопль растетъ... И каждому, со сна, мнится
онъ тѣмъ звукомъ, который подсказываетъ встре-
воженной фантазіи послѣднее сновидѣніе. Всѣ о
немъ еще разно думаютъ,—общее только одно:
— Разбудилъ... На яву мы... И нельзя уже,
страшно заснуть...
Бодрствуемъ, ищемъ, оглядываемся и видимъ
126
Властители думъ.
нѣчто, отъ чего отвыкли въ грезахъ. Видимъ правду
жизни. Вопрошающая, грозная, она надвигается на
насъ со всѣхъ сторонъ и смотритъ въ упоръ страш-
ными, вѣчными глазами, и нѣть имъ числа, и нѣть
мѣры глубинѣ ихъ неумолимаго взгляда. А Вопль
растетъ. Онъ раздираетъ слухъ, разбиваетъ нервы.
Пронзительный и неопредѣленный, неизвѣстно чей,
неизвѣстно о чемъ, неизвѣстно откуда, онъ летитъ
какъ ураганъ, и воздухъ до облаковъ дрожитъ и
стонетъ звуковымъ смерчемъ.
— Это древняя дѣва Обида плачетъ, звенитъ
крылами, трепещетъ и мчится надъ русскою землей.
Такъ шепчутъ суевѣрные, робкіе... А бодрые
улыбаются:
— Нѣтъ, нѣтъ. Это не скорбные, побѣдные
звуки! То храбрые поютъ! То гимнъ безумства
храбрыхъ!
— Какая тамъ дѣва Обила? какое безумство
храбрыхъ?—брюзжатъ самодовольные:—просто нару-
шеніе общественной тишины, безобразіе, распущен-
ность, неуваженіе къ чужому спокойствію... Горо-
довой! Да гдѣ же городовой?
И они законопачиваютъ свои уши ватою. На-
прасно. Нѣтъ средствъ ослабить Вопль; нѣтъ пре-
грады, сквозь которую онъ не прорвался бы. Онъ
уже внутри насъ, онъ зажегъ нашу кровь; каждая
капля ея властно и побѣдительно кричитъ намъ его
стальнымъ, настойчивымъ звукомъ о чемъ-то близкомъ,
горькомъ, стыдномъ...
- Совѣсть вопитъ!—слышенъ задумчивый при-
говоръ.
— Совѣсть?!
И будто пелена падаетъ съ глазъ, и становится
вь Божьемъ мірѣ грозно громко, гулко, свѣтло свѣтло!
Максимъ Горькій.
127
Какія яркія краски! Какія рѣзкія очертанія! Какіе мощ-
ные размѣры! Глаза наши раскрылись широко и ждутъ
увидѣть чудо, уши жадно ловятъ громовые звуки.
Жутко и хорошо. Совѣсть пришла! Совѣсть кличетъ!
— Кости сухія! Внемлите слову Господа!
И кости одѣваются плотью...
Совѣсть пришла!
Самодовольные, съ законопаченными ушами,
усердно дѣлаютъ видь, будто они ея не слышать и
не услышать. Они презрительно пожимаютъ пле-
чами, топырятъ губы, говорятъ:
— Гдѣ Совѣсть? Какая Совѣсть? Этотъ дикій
кабацкій ревъ — Совѣсть?.. Ха-ха-ха! Ночлежный
хаосъ! притонъ для черни! Что до него намъ, изящ-
нымъ, богатымъ, мудрымъ, образованнымъ?Цинизмъ!
Тина на днѣ! Не внимаемъ, не понимаемъ, не слу-
шаемъ, не слышимъ...
Но мы съ вами, давайте, имъ не повѣримъ, чи-
татель. Слышатъ и они пришедшую Совѣсть,—охъ,
какъ слышатъ! Какъ бѣсы: слышать—вѣруютъ, издѣ-
ваются — трепещутъ.
Слышать!
Иначе—зачѣмъ бы имъ теперь такъ тревожно
враждовать съ ея Воплемъ, такъ злобно его прокли-
нать, такъ коварно на него клеветать?
1903.
III.
„На д н ѣ“.
Въ одной дружески-полемической перепискѣ о
Горькомъ я сравнивалъ его, по молодой энергіи
соціальнаго протеста, съ Шиллеромъ, а разсказы его
128
Властители думъ.
съ „Разбойниками". Корреспондентъ мой, талант-
ливый и очень извѣстный русскій поэтъ, обидѣлся
за Шиллера и прочиталъ мнѣ энергическій выговоръ:
не преувеличивайте! Но, когда „На днѣ* было по-
ставлено въ Берлинѣ, родственное сходство Горькаго
съ Шиллеромъ было замѣчено самими нѣмцами, а
ужъ имъ по Шиллеру и книги въ руки.
У Шиллера есть свое „На днѣ": „Лагерь Валлен-
штейна** — грозная и веселая картина вооруженна-
го пролетаріата, который въ Тридцатилѣтнюю вой-
ну поставилъ Европу вверхъ дномъ. Въ „Лагерѣ
Валленштейна" вы найдете прототипы и протоидеи
пьесы „На днѣ". Баронъ, Сатинъ, Васька Пепелъ,
Бубновъ оказались бы подъ знаменами Фридландца
своими, желанными людьми. Валленштейновъ наем-
ный егерь или кирасиръ и босякъ костылевской ноч-
лежки — одного поля ягоды и, если не совершен-
но одной, то наслѣдственной и преемственной фило-
софіи люди.
Солдату веселье хоть съ неба сошли,
А самъ онъ труда и не знаетъ!
Поденщикъ копаетъ утробу земли
И думаетъ — кладъ откопаеіъ.
И заступомъ роетъ, всю жизнь удрученъ,
Покамѣстъ могилы не выроетъ онъ.
Кто это издѣвается? Надъ кѣмъ? Васька Пепелъ
надъ Клещомъ? Сатинъ надъ мечтами Актера о чест-
номъ и трезвомъ трудѣ? Нѣтъ, это — пѣсенка
фридландскаго вахмистра...
Нѣтъ у солдата родимаго крова,
Нѣтъ у него своего очага,
Быстро его пробѣгаетъ нога
Мимо приманокъ жилья городского
И деревенскихъ зеленыхъ луговъ.
Максимъ Горькій.
129
Надо собственность дать человѣку, —
Иначе станетъ онъ рѣзать и жечь.
Видѣлъ я рыцарей, знался съ купцами,
Съ мастеровыми, — подумайте сами, —
И ни одинъ мнѣ нарядъ не пришелъ
Такъ по душѣ, какъ вотъ этотъ камзолъ.
Жилъ я на волѣ, — умру я на волѣ;
Грабить чужое, наслѣдовать, что ли, —
Я не хочу, и за мною пока
Нѣту наслѣдства, опричь черпака
.................. Если сердечно
Такъ сказать — я примѣнился къ мечу,
Значитъ, что быть человѣкомъ хочу
И не позволю себя оболванить...
Эти листки изъ сатинскаго альбома декламиро-
валъ пищальникамъ Первый Кирасиръ. А пищаль-
ники, подневольно ставшіе подъ ружье бюргеры,
слушали его съ такимъ же недовѣріемъ, съ тою же
антипатіей, какъ Андрей Клещъ, случайно увязшій
въ ночлежкѣ человѣкъ труда, внималъ откровенно-
стямъ „никудышниковъ".
Въ „Лагерѣ Валленштейна" звучало гордо толь-
ко слово „солдатъ". Быть солдатомъ значило быть
человѣкомъ. Наемный авантюристъ, вооруженный
пролетарій ставили себя выше всѣхъ слоевъ общества
и условій государства.
Нѣтъ воли на свѣтѣ! Владыка казнитъ
Рабовъ безотвѣтно послушныхъ.
Притворство, обманъ и коварство царитъ
Надъ сонмомъ людей малодушныхъ.
Кто смерти безтрепетно выдержитъ
взглядъ?
Одинъ онъ лишь воленъ. . А кто онъ? —
Солдатъ.
А. В. Амфитеатровъ. ХХН.
9
130
Властители думъ.
Поставьте вмѣсто „взгляда14 старинный „зракъ", и
романтическій „босякъ" нашихъ дней сриѳмуетъ съ
нимъ въ этой строфѣ такъ осмысленно, точно она для
босяковъ и писана... Страхъ смерти отпадаетъ отъ
человѣка по мѣрѣ того, какъ теряется трудовая цѣна
жизни, какъ отпадаетъ шелуха ея внѣшнихъ благъ
и красоть, какъ умираетъ въ человѣкѣ культурное
начало и оживаетъ первобытное самознаніе.
„Посмотри на него хорошенько: на немъ нѣтъ
ни кожи отъ звѣря, ни шерсти отъ овцы, ни шелку
отъ червя! Амы всѣ трое не люди — мы поддѣланы!
Вотъ человѣкъ, какъ онъ есть — бѣдное, голое,
двуногое животное".
Такъ вопилъ бѣдный, полубезумный Лиръ, уви-
давъ, подъ ливнемъ и бурею, юродиваго Тома, и
рвалъ съ себя королевское платье, чтобы самому
стать неподдѣльнымъ человѣкомъ, такимъ же, какъ
юродивый Томъ. Ночлежники немногимъ богаче и
краше Тома въ то время, какъ Сатинъ оглашаетъ
подвалъ своимъ истинно шиллеровскимъ монологомъ.
— Человѣкъ — вотъ правда!.. Человѣкъ! Это
звучитъ гордо!.. Выпьемъ за человѣка, Баронъ!..
Человѣкъ выше сытости!
Да! Это — слова Шиллера въ устахъ шекспиро-
ва Тома! И издерганное, нервное общество, въ сердцѣ
котораго накипѣло горя не меньше, чѣмъ у короля
Лира, прислушивается къ нимъ жадно, мучительно.
Добрые Глостеры, благоразумные Кенты, оробѣвшіе
шуты зовутъ Лира „скорѣй подъ кровлю", а онъ,
взволнованный и сосредоточенный, отстраняетъ ихъ:
Стой! Скажу я слово
Вотъ съ этимъ ѳивскимъ мудрецомъ.
Въ качествѣ только читателя, а не зрителя пьесы
„На днѣ", я не понимаю, какимъ образомъ могъ
Максимъ Горькій.
131
возникнуть странный первоначальный самообманъ пу-
блики относительно идеи пьесы: какимъ образомъ
Лука могъ быть принятъ за попытку Горькаго со-
здать „положительный типъ", а вся пьеса — за про-
повѣдь оптимизма по прекраснодушію и цѣлительной
„лжи во спасенье"? Кажется, — по крайней мѣрѣ,
такъ выходитъ по газетнымъ отзывамъ, — повиненъ
въ томъ первый сценическій олицетворитель Луки,
г. Москвинъ, благодаря которому Луку приняли за
новое изданіе толстовскаго Акима. Какой насмѣш-
ливый оптическій обманъ!
По прямолинейной простотѣ міросозерцанія, тол-
стовскій Акимъ, если имѣетъ родственника въ пьесѣ
Горькаго, то, конечно, не въ Лукѣ, а въ Сатинѣ.
Они — разныхъ убѣжденій, разнаго образа и про-
цесса мысли (Акимъ — синтетикъ, умъ Сатина —
аналитическій), но одинаковой смѣлости въ непо-
средственномъ воспріятіи жизни, одинаково твердой
увѣренности,что мысль и жизнь едино суть, и фаль-
шивить мыслью предъ жизнью человѣку безполезно
и человѣка недостойно.
— Кто самъ себѣ хозяинъ, кто независимъ и не
жретъ чужого, зачѣмъ тому ложь? Ложь — религія
рабовь и хозяевъ. Правда — Богъ свободнаго че-
ловѣка.
Эти афоризмы Сатина — изъ убѣжденій Акима,
врага банковъ, изящныхъ ватерклозетовъ, обмановъ
и самообмановъ человѣческаго общежитія, — Акима,
который счастливъ, когда сынъ его упекаегь себя
самообличеніемъ въ каторгу, потому что правда взя-
ла свое засилье надъ душою падшаго, и — „Богъ-
то, Онъ во".
Акимъ и Сатинъ — прямыя линіи. Акимъ весь
прямъ, какъ солнечный лучъ, Сатинъ — ломаная
9*
132
Властители думъ.
прямая, зигзагъ, какъ молнія. Но оба прямы; для
обоихъ умны, законны и цѣлесообразны только бли-
жайшія разстоянія между точками. А Лука — кри-
вая. Онъ — ходячая „надежда, сладкая посланни-
ца небесъ* и кривъ дугою, какъ символъ упованія
и авосьныхъ надеждъ — пестрая, цвѣтистая радуга.
Лука — Акимъ?! Это Акима спрашиваютъ: „Ста-
рикъ, зачѣмъ ты все врешь?* Это Акимъ говоритъ:
„Правда то, можетъ, обухъ для тебя?* Это Акима
рекомендуютъ: „Правды онъ не любилъ, старикъ-то...
Очень противъ правды возставалъ?* Это Акимъ от-
вѣчаетъ уверткою на вопросъ: есть ли Богъ?
Акимъ и Сатинъ — два разныхъ полюса, но
оба полюса — твердыя, устойчивыя точки. Лука —
движеніе между ними Онъ искатель обхода, кото-
рымъ человѣкъ въ состояніи добрести къ счастью,
обогнувъ правду. Лука — упователь на историче-
скую эволюцію, прогрессистъ-энтузіастъ, мечтающій
помирить Бога съ дьяволомъ. И для Акима и для
Сатина міръ — стоячая реальность, для Луки —
зыбкое, волевое представленіе. „Во что вѣришь, то
и есть*. Онъ — эволюціонистъ. Хламъ народъ,
по Лукѣ, существуетъ для того, чтобы выработать,
лѣтъ во сто хламу, столяра, подобнаго которому не
видала земля. „Для лучшаго люди живутъ*. Та-
кимъ образомъ, Лука — убѣжденный и типическій
представитель цивилизаціи, сознательно примирившій-
ся съ ея условностью. „Тьмы низкихъ истинъ намъ
дороже насъ возвышающій обманъ*. Лука — учи-
тель, какъ находить эти драгоцѣнные, возвышающіе
обманы и приноровляться къ нимъ. „Во что вѣ-
ришь, то и есть*. Міровая Майя пляшетъ и вѣетъ
своимъ покрываломъ: Лука—изъ тѣхъ, кто вообража-
етъ, что, если Майя пляшетъ худо, спотыкается, сбп-
Максимъ 1 орькіП.
133
лась съ ноги, то во власти человѣка, который ви-
дитъ Майю во снѣ, научить ее лучшей пляскѣ. Онъ
примирился съ идеей, чіо „праведной земли" нѣтъ
на свѣтѣ, но увѣренъ, что можно выработать чело-
вѣческими усиліями землю, много лучшую, чѣмъ она
есть. Лука — апостолъ культурнаго прогресса,
Акимъ и Сатинъ — его отрицатели: Акимъ — по-
тому, что нашелъ свою „праведную землю" (это —
„царство Божіе внутри насъ"), и дальше ему идти
незачѣмъ и некуда; Сатинъ — потому, что увѣрился:
никакой праведной земли нѣтъ и быть не можетъ
правда и культура — понятія, взаимоотрицающія
одно другое, а человѣкъ — только тогда совсѣмъ
неподдѣльный человѣкъ, когда на немъ нѣтъ ни ко-
жи отъ звѣря, ни шерсти отъ овцы, ни шелку отъ
червя.
* *
*
Изъ обрушившихся на Горькаго обвиненій самыя,
по-моему, странныя и голословныя—обвиненія пьесъ
въ „грязи", а самого автора — въ пристрастіи къ
грязнымъ людямъ и къ грязнымъ картинамъ. Я ду-
маю, что, напротивъ, давнымъ-давно театръ русскій
не давалъ публикѣ такой чистой и нравственной пье-
сы, какъ „На днѣ". Половое начало, главный и,
постоянный источникъ сценической „грязи", не имѣ-
етъ въ пьесѣ почти никакого значенія и ни разу не
проявляется въ формахъ грязныхъ, въ словахъ цини-
ческихъ. Что Настя — проститутка, мы должны
вѣрить Горькому на слово, да актрисѣ-исполнитель-
ницѣ на гримъ. Въ пьесѣ отъ позорнаго ремесла
Насти ничего не осталось.. Рѣчи этой трагикоми-
ческой идеалистки чисты, порывы возвышенны, ра-
зочарованія страшно мрачны и жалобны, — именно
134
ВлАСтители думъ.
потому, что ужъ очень цѣломудренно-нѣжны очаро-
ванія-то ея... Настя — душа, благоухающая поэти-
ческимъ самообманомъ. Прекраснодушная прости-
тутка — старый литературный типъ: Фантина Гюго,
Соня Мармеладова Достоевскаго, Чуха Всеволода
Крестовскаго и т. д. За исключеніемъ Достоевскаго,
большинство авторовъ, изображавшихъ этотъ типъ,
усиленно старались подчеркивать контрастъ между
душевнымъ благоуханіемъ своихъ героинь и обще-
ственнымъ зловоніемъ ихъ ремесла, при чемъ для
картинъ послѣдняго не жалѣли красокъ. Горькій
пренебрегъ этимъ эффектомъ. Для него оказалось
вполнѣ достаточнымъ въ характеристикѣ Насти уже
и того тяжкаго контраста, что въ идеальныхъ снахъ-
то у нея — французскій студентъ Гастоша въ ла-
ковыхъ полусапожкахъ, а наяву — пьяница Баронъ,
который ея же собственные башмаки носитъ. Дра-
матургъ-, натуралистъ", конечно, не упустилъ бы слу-
чая изобразить, какъ Баронъ, по сутенерскому свое-
му положенію, торгуетъ Настенькой, какъ, въ томъ
же миломъ своемъ качествѣ, онъ „мирится" съ нею,
чтобы выманить денегъ на выпивку. Горькому по-
добныхъ сценъ не надо: онъ оставилъ ихъ за кули-
сами. Для него онѣ ниже, чѣмъ „на днѣ".
Любовь Васьки Пепла къ Наташѣ — рыцарская.
Это — исконное обожаніе чистой красоты загрязнен-
нымъ житейски, но прекраснымъ по существу, бод-
ро мятущимся мужскимъ духомъ. Это — „душѣ
настало пробужденье"... Наташа — блѣдный и вя-
лый цвѣтокъ ночлежки, и, вопреки мрачнымъ проро-
чествамъ Бубнова, Васька Пепелъ — совсѣмъ не
козелъ, чтобы съѣсть цвѣтокъ и прочь пойти.
Злой демонъ пьесы, Василиса, именно потому
не вышла живымъ человѣкомъ, что другіе дѣлаютъ
Максимъ Горькій.
135
много намековъ на ея чувственность, а въ ея тек-
стѣ чувственности совсѣмъ не замѣтно и даже въ
ревнивомъ діалогѣ съ Васькой Пепломъ Василиса не
являетъ никакого „тѣлеснаго озлобленія": напротивъ,
въ концѣ концовъ, и она оказывается „идеалисткою"
на свой отрицательный образецъ:
— Можетъ, я не тебя, Вася, любила, а... наде-
жду мою, думу эту любила въ тебѣ...
Остается Квашня — подвальная феминистка, доб-
родушно пріобрѣтающая въ собственность только
такихъ мужчинъ, которыми она въ состояніи коман-
довать. Опять дѣло обошлось безъ сценическихъ
иллюстрацій къ бытію этой зоологической дамы. Сце-
ны и разговоры Квашни очень скромны, — сравни-
тельно, напримѣръ, съ объясненіемъ Бальзаминова и
купчихи Бѣлотѣловой у Островскаго въ „За чѣмъ
пойдешь, то и найдешь".
Одному интервьюеру, — читалъ я, — Горькій ска-
залъ, что онъ „никогда развратникомъ не былъ" и
потому на „размазыванье амуровъ" — не мастеръ.
Эго автобіографическое признаніе оправдалось его
пьесою, совершенно лишенной показной эротики.
Все амурно соблазнительное, эротически отвратитель-
ное оставлено за сценою. Не это ли, отчасти, от-
няло у пьесы успѣхъ въ Петербургѣ? Наша Сѣвер-
ная Пальмира любитъ-таки, чтобы Истина являлась
изъ колодца нимфою съ пріятными формами аи па-
іигеі и чтобы торжество угнетенной невинности про-
исходило въ точно воспроизведенной обстановкѣ
„веселаго дома".
Обваренныя ноги Наташи дали петербургскимъ
критикамъ поводъ обвинять Горькаго въ жестокости
136
Властители думъ.
таланта: нельзя доводить залъ до истерики физичес-
кой боли. А. С. Суворинъ, но этому случаю, вспо-
мнилъ даже „Филоктета ".
„Филоктетъ" — дѣло давнее и греческое. А
вотъ шла однажды въ московскомъ Маломъ театрѣ
драма, героиня которой въ заключительной сценѣ
умираетъ отъ мышьяковаго отравленія. Героиню
играла Ермолова. На генеральной репетиціи авторъ
остался недоволенъ ею, говорилъ: надо сильнѣе!
Ермолова и „ взяла сильнѣево весь свой колоссаль-
ный, мрачный талантъ. Я былъ на этомъ спектаклѣ,
и ужасъ его мнѣ до сихъ поръ памятенъ... Страхъ
смерти охватилъ всю публику: въ ложахъ — обмо-
роки, въ партерѣ — истерическіе вопли, самъ ав-
торъ въ испугѣ и волненіи выбѣжалъ изъ ложи, по-
тому что, — говорилъ онъ впослѣдствіи, — „мнѣ
показалось, что Ермолова съ воплемъ этимъ уже не
на полу, а гдѣ-то на стѣнѣ, на декораціи"... Въ
зрительной залѣ сталъ Бэлламъ, пьесу не доиграли,
пришлось опустить занавѣсъ... Названіе этой дра-
мы — „Татьяна Рѣпина". Творецъ ея сколько из-
вѣстно, съ греками ничего общаго не имѣетъ.
Какъ передать эффектъ физической боли, зави-
ситъ вполнѣ отъ актера, и драматурга упрекать тутъ
не за что. А относительно Горькаго поклепъ, буд-
то онъ стремится нервировать публику жестокими
внѣшними впечатлѣніями, звучитъ особенно неспра-
ведливо. Наоборотъ, онъ, слава Богу, настолько не
„драматургъ", что наивно прошелъ мимо много жес-
токихъ эффектовъ, которые сами въ руку къ нему
просились. Кто изъ профессіональныхъ драматур-
говъ допустилъ бы Анну умереть незамѣтно, за по-
1 А. С. Суворинъ.
Максимъ Горькій.
137
логомъ, подъ шумъ разговора и ссоры? Если чело-
вѣкъ вынесенъ для смерти на сцену, то, по драма-
тургическому кодексу, долженъ онъ и нѣсколько
жалкихъ словъ сказать, и пять-шесть гримасъ пуб-
ликѣ сдѣлать, и въ конвульсіяхъ подергаться. А
такъ, просто, „въ ремаркѣ“ умереть, — это и за
кулисами можно.
Обваренныя ноги Наташи, конечно, не такъ
ужасны и отвратительны, какъ глаза Глостера, „сту-
день гнусный“, выдираемые герцогомъ Корнваллій-
скимъ, а брань Реганы, когда она повисла на боро-
дѣ Глостера, съ избыткомъ стоитъ жаргона освирѣ-
пѣвшей Василисы. Вой Наташи продолжается нѣс-
колько мгновеній, а вспомните-ка получасовые стоны
„Ганнеле", когда ее ,играла Озерова. А пыточная
сцена въ „Тоска“? А „Саломейскій Алькадъ"? А
„Эдипъ1' съ выдранными глазами?
Я читалъ, что одинъ изъ современныхъ авторовъ
вытащилъ на сцену операціонный столъ и, въ тече-
ніе цѣлаго акта, держитъ публику въ трепетномъ
ожиданіи хирургическихъ впечатлѣній. Пьеса пре-
мирована...
Если такъ, если все это возможно, терпимо, до-
пустимо, то за что же вы взъѣлись на Горькаго,
господа? Чѣмъ Горькій виноватѣе другихъ? По-
чему одному Горькому кричите вы:
— О, закрой ея обваренныя ноги!
* ♦
*
Послѣ провала (?) „На днѣ“ въ Петербургѣ,
столичная критика принялась усиленно прославлять
„Власть тьмы“ Л. Н. Толстого, не забывая каждый
разъ съ язвительностью прибавить, что — вотъ-де
138
Властители думъ.
драма! Не чета инымъ прочимъ нынѣшнимъ пье-
самъ съ героями изъ отребій рода человѣческаго.
„Власть тьмы", разумѣется, — произведеніе вдох-
новенное, мощное, часто подъемлющееся до Шек-
спировыхъ высотъ.
— Дальше? — какъ сказалъ бы Баронъ.
А дальше:
— И всѣ очень хорошо знаютъ, что „Власть
тьмы" — великое произведеніе, и никто противъ
того не споритъ. Время поединковъ за „Власть
тьмы" осталось позади насъ. Эта пьеса уже отжила
боевой періодъ борьбы за существованіе; она при-
шла къ апоѳеозу, она —• въ Пантеонѣ, стала клас-
сическою. А, между тѣмъ, у критиковъ такой тонъ,
словно имъ приходится „Власть тьмы" отъ кого-то или
отъ чего-то защищать, будто на славу „Власть тьмы"
сдѣлано кѣмъ-то какое-то злоехидное покушеніе.
„Власть тьмы" — вѣщая деревенская драма, но
и въ ея черныхъ нѣдрахъ трепещутъ уже зародыши
будущаго городского „На днѣ". Развѣ, кочующій
между городомъ и деревнею, Митричъ — не кан-
дидатъ на дно? Развѣ онъ былъ бы чужой и лиш-
ній въ компаніи никудышныхъ людей костылевской
ночлежки? А жена Митрича?
— Старуха, брать, моя къ своему мѣсту при-
строена: въ городу, по кабакамъ сидитъ. Щего-
лиха тоже — одинъ глазъ выдранъ, другой подбитъ,
и морда на сторону сворочена. А трезвая, въ роть
ей пирога съ горохомъ, никогда не бываеть.
Акимъ. О-о! Что же это?
Митричъ. А куда же солдатской женѣ? Къ
дѣл)' своему предѣлена.
Вотъ и зѣвнуло городское дно въ деревенскія
потемки своею черною, проклятою пастью... А за
Максимъ Горькій.
139
семнадцать лѣтъ, что „Власть тьмы* написана, го-
родъ надъ деревнею много засилья взялъ.
Горькому ставятъ въ вину, что онъ „шекспир-
ничаетъ". Я не нашелъ этихъ подражаній, но нѣ-
которые моменты пьесы, несомнѣнно, Шекспирова
пошиба. Таковы: декламація Актера, пьяный Сатинъ
во 2-мъ дѣйствіи („Мертвецы не слышатъ! Мерт-
вецы не чувствуютъ... Кричи... реви... Мертвецы
не слышатъ!..."), лганье Насти и Клещи въ 3-мъ
дѣйствіи, издѣвательства Насти надъ Барономъ въ
четвертомъ. „Шекспирничать" у насъ въ Россіи
очень часто значитъ облекать быстро развивающееся
дѣйствіе сильнаго момента въ короткое, рѣзкое мѣт-
кое слово. Конечно, это — похвальное качество, а
не дурное, и только, вкорененная въ насъ старою
школою, страстишка къ многоглаголивой риторикѣ
дѣлаетъ, что мы надъ драматическимъ лаконизмомъ
иной разъ смѣемся и объявляемъ его аффектаціей
простоты. Горькій надѣленъ даромъ этой мѣткой
краткости въ опредѣленіяхъ характеровъ и положе-
ній въ очень высокой степени. Десятки афоризмовъ
и словечекъ изъ „На днѣ* уже пошли въ разго-
ворный обиходъ и станутъ пословицами. Бубновъ
весь сплетенъ изъ будущихъ пословицъ. „Шумъ —
смерти не помѣха*, „Раскрашивай, ворона, перья",
„Человѣкъ безъ племянницъ — не дядя" — все это
уже повторяется, вмѣстѣ съ княгинею Марьею Алек-
сѣевною Фамусова, тридцатью тысячами курьеровь
Хлестакова, англичанами Расплюева, извергомъ есте-
ства Любима Торцова.
Философствующая ночлежка—не новость въ рус-
ской драматургіи. Четверть вѣка тому назадъ, она
появилась въ драмѣ Писемскаго „Птенцы послѣдняго
слета", очень грубой и дикой, хотя, какъ всегда у
140
Властители думъ.
Писемскаго, даже, въ самыхъ слабыхъ вещахъ его,
есть въ ней какая-то юродивая сила и прозорливость.
Полупомѣшанный декламаторъ Ерастъ съ его
мѣткими цитатами изъ Шекспира, — пьяница благо-
роднѣйшаго образа мыслей, что не мѣшаетъ ему
жить на содержаніи у старой хозяйки подвала,—уже
очень похожъ на идейныхъ босяковъ Горькаго.
Онъ—какъ бы переходная ступень къ нимъ отъ
Геннадіевъ Несчастливцевыхъ и Любимовъ Торцовыхъ.
Великолѣпна у Писемскаго, съ точки зрѣнія натура-
листическаго художества, вводная фигура „дѣвки
Татьяны", намѣченная всего нѣсколькими, но мастер-
скими мазками.
— Насъ зовутъ сумасшедшими. Они не знаютъ,
что при датскомъ дворѣ былъ всего одинъ умный
человѣкъ — сумасшедшій принцъ Гамлетъ...
Такими словами заключаетъ Ерасгъ драму Пи-
семскаго. Изрекать дидактическіе афоризмы босяки,
такимъ образомъ, были мастера уже въ семидесятыхъ
годахъ.
Въ пьесѣ Горькаго слишкомъ злоупотребляетъ
дидактическими афоризмами Сатинъ. Всѣ они—умны
и остры, но съ нѣкоторыми изъ нихъ врывается въ
живое художество холодная книжность. Такова,
между прочимъ, и много нашумѣвшая формула:
— Въ каретѣ прошлаго никуда не уѣдешь.
Новость эту дѣдушка Крыловъ очень обстоятельно
изложилъ въ баснѣ о гусяхъ, коихъ предки Римъ
спасли, и новыхъ чертъ къ ней Сатинъ не прибавилъ.
А, между тѣмъ, искусственная, разсудочная, ненужная
вставка эта портитъ блестящій,—повторяю—истинно
шекспировскій по язвительной силЬ своей, діалогъ
Барона и Насти. „Почему же иногда шулеру не
говорить хорошо, если порядочные люди говорятъ,
Максимъ Горькій.
141
какъ шулера?“—это опять дешевая антитеза изъ
бульварной мелодрамы. Это—„Донъ Сезаръ де-
Базанъ"...
* *
*
Самая неудачная изъ пяти женщинъ пьесы—Анна.
Она страдаетъ слишкомъ длинно; авторъ могъ бы
послать ей болѣе скорую смерть, не растягивая ея
тихой агоніи на два дѣйствія.
Но вотъ что у Анны великолѣпно.
Костылевъ (распахивая дверь, кричитъ). Абрамъ!
Иди... Василиса Наташку... убиваетъ... иди!
Анна. О, Господи... Наташенька бѣдная!
Лука. Кто дерется тамъ?
Анна. Хозяйки... сестры.
Лука. Что дѣлать?
Анна. Такъ онѣ... сытыя обѣ... здоровыя.
Любовь, ревность, справедливость, кипящія кру-
гомъ, — уже внѣ міросозерцанія изболѣвшей исху-
давшей Анны. Это — чувства и понятія здоровыхъ
и сытыхъ. Злая самка-притѣснительница Василиса
и жертва ея, цвѣтокъ ночлежки, Наташа очутились
для Анны въ одной категоріи. Для человѣка, со-
знательно умирающаго медленнымъ истощеніемъ, міръ
дѣлится не на злыхъ и добрыхъ, правыхъ и винова-
тыхъ, но на здоровыхъ и больныхъ, сытыхъ и го-
лодныхъ. Любить, ревновать, заимствовать интересы
и эмоціи изъ внѣшняго міра значитъ для тяжело
больного быть здоровымъ сытымъ. Здоровые и сытые
„ блажатъ “ — тратятъ силы на психику. Больные и
голодные лежатъ; экономятъ физіологическую энер-
гію и... умираютъ. Петръ во „Власти тьмы“ тупо
равнодушенъ къ любовнымъ шашнямъ Анисьи.
Правда, есть у него досмертная привязанность:
142
Властители думъ.
дворъ, хозяйство... Но вѣдь Петръ умираетъ
сытый...
„Власть тьмы" — вообще, драма еще богатой де-
ревни: сытыхъ людей, хорошо кормленныхъ. Въ
этомъ—ея основная разница съ пьесою Горькаго,
нищимъ философамъ которой алкоголь замѣняетъ
пищу. Порокъ бабъ и мужиковъ Толстого—полно-
кровный, отъ избытка животныхъ силъ, по невѣжеству
сбившихся съ прямой дороги и заблудившихся подъ
„властью тьмы". Въ двухъ словахъ заглавія „Власть
тьмы" — и скорбный листъ толстовской деревни, и,
обратно, рецептъ къ ея исцѣленію... У темной
порочной деревни — куда больше надеждъ, чѣмъ у
поломанныхъ, болѣзненныхъ, насмѣшливыхъ „нику-
дышниковъ" костылевской ночлежки. Съ ними об-
ществу труднѣе, безконечно труднѣе... Грозная
пьеса „На днѣ" и глубоко пессимистическая...
* *
*
Много споровъ о томъ, съ кѣмъ изъ двухъ самъ
Горькій — съ Лукою или съ Сатинымъ, кого изъ
двухъ рекомендуетъ онъ публикѣ, какъ своего человѣка.
„Ложь съ благонамѣренною цѣлью", воплощенная
въ Лукѣ, очень безплодна въ непосредственномъ
своемъ воздѣйствіи. Лука не спасъ Наташи, не
уберегъ Васьки Пепла. Остальныхъ ночлежниковъ,
поддавшихся на его миражи, онъ „проквасилъ", какъ
„старая дрожжа". Поносившись нѣсколько дней съ
„насъ возвышающимъ обманомъ" Луки, съ мечтою
о больницѣ для „организмовъ, отравленныхъ алко-
големъ", Актеръ — самое трагическое и важное лицо
пьесы — мечту свою, конечно, потерялъ, и въ опу-
стѣвшей душѣ у него остался только роковой ужасъ
Максимъ Горькій.
143
предъ самимъ собою, ужасъ ночлежки, для которой
онъ больше не годился. И онъ „ушелъ" изъ ноч-
лежки: удавился. Настя вопитъ: „Уйду! На край
свѣта! Голая! На четверенькахъ поползу"! Ночлежка
ей нестерпима, Баронъ и прочіе сожители ненавистны,
потребность „уйти" жжетъ все естество .. Но „уйти"
изъ ночлежки можно лишь по тому же способу, какъ
ушелъ Актеръ: никудышнымъ людямъ въ жизнь
некуда уйти,—на то они и никудышные; ихъ под-
бираетъ охотно только смерть. Что Настя—ближай-
шая кандидатка на самоубійство, ясно въ теченіе
всего четвертаго дѣйствія пьесы. Весь ея „бунтъ"—
дорога къ самоубійству, потому что истосковалась
она по „праведной землѣ", а праведной-то земли
нѣтъ, краснорѣчивый-то разсказчикъ о праведной
землѣ весьма недвусмысленно удралъ невѣсть куда,
по первому же „постороннему шуму", отъ полиціи.
Настя—душа потрясенная, злобно разочарованная.
Лука, въ качествѣ „мякиша для беззубыхъ", оживилъ
было ее своими сладкими лжами, но мякишъ сжеванъ,
а черствая корка — правда ночлежки — послѣ него
вдвое жестче. Замѣтьте, что въ четвертомъ дѣйствіи
Настя уже не фантазируетъ, отрезвилась: о „Роковой
любви", Гастошахъ, Рауляхъ помину нѣтъ. Напро-
тивъ, теперь она сама, какъ нѣкій Мефистофель въ
юбкѣ, высмѣиваетъ Барона, когда тотъ размечтался
о „каретахъ прошлаго"... „Разбитъмой талисманъ!
повергнутъ мой кумиръ"! Въ Настѣ все порвано, и
сладкихъ сновъ у нея больше не будетъ, а безъ
сновъ ей не жить: она — слабая. Сильный Сатинъ
понимаетъ опасность ея „проквашеннаго" настроенія:
— Эй! Полно! Кого ты пугаешь? — кричитъ онъ
Настѣ, когда она, послѣ ссоры съ Барономъ, разбила
чашку и убѣгаетъ изъ ночлежки. И Баронъ смутно
144
Властители думъ.
чувствуетъ, что съ подругою его творится нѣчто
очень недоброе.
— Эта... Настька! Убѣжала... Куда? Пойду,
посмотрю... гдѣ она? Все-таки...она...
И очень хорошо сдѣлалъ Баронъ, что отправился
искать Настю, потому что темный пустырь за стѣ-
нами ночлежки — страшный совѣтчикъ для взбудо-
раженныхъ слабыхъ людей...
Баронъ (стоя на порогѣ, кричитъ). Эй... вы!
Иди... идите сюда! На пустырѣ... тамъ... Актеръ
удавился!..
Молчаніе. Всѣ смотрятъ на Барона. Изъ-за его
спины появляется Настя и медленно, широко рас-
крывъ глаза, идетъ къ столу...
Она видѣла трупъ — и сама могла быть уже
трупомъ. Быть можетъ, она видѣла, какъ повѣсился
Актеръ, — и не помѣшала ему. Быть можетъ, она
сама думала убить себя, да вотъ — предупредилъ
ее Актеръ... увидала Настя, какъ давятся люди, и
струсила. А, быть можетъ, болтающійся на ремнѣ,
трупъ Актера только теперь и подсказалъ ей: „Вотъ
она, наша правда-то... вотъ что и мнѣ надо сдѣ-
лать"!.. Изъ всѣхъ ночлежниковъ, „сикамбръ"
Актеръ — наиболѣе родственная Настѣ натура.
Итакъ, практическія послѣдствія отъ гостьбы Луки
въ ночлежкѣ: убійство старика Костылева, гибель
Наташи и Васьки Пепла, самоубійство Актера и го-
товность къ самоубійству „проквашенной" Насти.
Въ судьбѣ Костылева, Васьки Пепла и Наташи Лука
сыгралъ только роль случайнаго повода. Но въ са-
моубійствѣ Актера и отчаяніи Насти онъ — уже
почти причина.
Такимъ образомъ, вопросъ, кому сочувствуетъ
Горькій — Лукѣ или Сатину, долженъ исчезнуть въ
Максимъ Горькій.
145
другомъ, уже не Горькаго, а читателя касающемся,
общественномъ вопросѣ:
— Одобряете ли вы самоубійство?
Если да, то дѣятельность и краснорѣчіе Луки
заслуживаютъ полнѣйшаго сочувствія. Но тѣмъ, кто
полагаетъ, что человѣкъ родится не затѣмъ, чтобы
вѣшать себя на веревку, Лукою восхищаться нечего.
Онъ — лгунъ и въ жизни, и въ смерти... вонъ ка-
кими красками расписываетъ онъ Аннѣ загробныя
удовольствія: той даже умирать захотѣлось! И какъ
краснорѣчиво доказываетъ онъ ей, что смерть для
нея куда лучше жизни...
Я не берусь рѣшать, съ кѣмъ Горькій — съ
Лукою или съ Сатинымъ, да и не важно это, съ
кѣмъ авторъ: важно, съ кѣмъ остается читатель.
По-моему, болѣе язвительной сатиры на „ложь съ
благонамѣренною цѣлью", чѣмъ роль Луки, нельзя
написать. И, если такъ вышло у Горькаго не пред-
намѣренно, невзначай, — тѣмъ оно лучше. Значитъ,
природная правда таланта осилила тенденцію и сама
себя отъ нея защитила.
А что тутъ есть нѣкоторый невзначай, я позволяю
себѣ предполагать потому, что Горькій самъ училъ
московскихъ актеровъ играть „На днѣ", а въ мо-
сковской постановкѣ Лука явился въ апостольскомъ
апоѳсозѣ и задавилъ остальные характеры пьесы.
х-	*
Что „На днѣ" не сценично — правда. Это — діа-
логъ, а не дѣйствіе, Но очень глубокія и умныя
пьесы почти никогда не бываютъ сценичными, въ
смыслѣ удобства для актеровъ и легкой схемы впе-
чатлѣній для публики. Не сценично „Горе отъ ума",
А. В. Амфитеатровъ. XXII	Ю
146
Властители думъ.
котораго непрерывный діалогъ наиболѣе близокъ къ
„На днѣ". Не сцениченъ „Борисъ Годуновъ". Не
сцениченъ „Фаустъ". Не сцениченъ Шекспиръ: всѣ
его драмы и трагедіи идутъ на современномъ театрѣ
въ переработкѣ изъ рубленныхъ короткихъ сценъ въ
длинныя связныя дѣйствія. Не сцениченъ Чеховъ.
Но зато очень красиво сцениченъ Викторьенъ Сарду
и большой мастеръ сцены Викторъ Крыловъ. До
нихъ Горькому, конечно, далеко...
Когда Горькій имѣетъ намѣреніе преподнести
публикѣ театральный эффектъ, это выходитъ у него
нескладно и даже антипатично. Такимъ неискрен-
нимъ театральнымъ эффектомъ звучитъ заключительная
фраза Сатина объ удавившемся Актерѣ:
— Эхъ... испортилъ пѣсню... дур-ракъ!
Неожиданное „турецкое звѣрство" Сатина пор-
титъ пѣсню самому Горькому: и настроеніе минуты,
и характеръ Сатина. Фраза эта не нужна въ текстѣ
даже и условно, какъ финальный аккордъ: у акта
и безъ того отличный, сильный, съ мейерберовскимъ
контрастомъ, конецъ... Въ закулисномъ жаргонѣ по-
добныя восклицанія хорошо называются „пущенными
подъ занавѣсъ". Ихъ любятъ актеры, они нравятся
публикѣ грубой, принимающей пьесу поверхностно,
схематически. Но для людей, которые слушаютъ пьесу,
чувствуя и мысля, они звучатъ ужасно пошло. Это —
единственное мѣсто въ „На днѣ", которое коробитъ
шаблономъ, и очень жаль, что фраза Сатина — заклю-
чительная, такъ что зритель непремѣнно уноситъ ее
въ ушахъ.
* «
*
„Все люди, да люди... хоть бы черти встрѣча-
лись иногдаНо трагическое пожеланіе Лермон-
Максимъ Горькій.
147
това упорно остается безъ исполненія: не хотятъ
встрѣчаться, анаѳемы I
8і 1е сііаЫе п’ехізіе раз, іі Іапі Гіпѵепіег. Опыты
именно такой магической изобрѣтательности про-
изводятъ сейчасъ россійскіе критики, разыскивающіе
чертей въ литературныхъ герояхъ. Г. Мережковскій
изобличилъ чорта въ Чичиковѣ и Хлестаковѣ. А. С.
Суворинъ открылъ, что герои Горькаго — не люди,
но черти.
Поистинѣ замѣчательно и многозначительно еди-
нодушіе, съ какимъ, послѣ „На днѣ", возстала про-
тивъ Максима Горькаго... интеллигентная буржуазія,
хотѣлъ было я написать, но нѣтъ, не то. Яснѣе,
вѣрнѣе и точнѣе будетъ выразиться, вывернувъ тѣ
же слова съ лица на изнанку; буржуазная интелли-
генція. Городомъ—выразителемъ ея вражды, какъ и
слѣдовало ожидать, явился Петербургъ, гдѣ, послѣ
московскаго Аустерлица, Горькому суждено было
пережить Ватерлоо. Въ осужденіи Максима Горькаго
петербургская буржуазная интеллигенція слилась
всѣми партіями, фракціями, цвѣтами и оттѣнками.
Шефы крайней лѣвой протянули руки запѣваламъ
крайней правой. Зрѣлище небывалое и ранѣе даже
немыслимое! Видно, могучъ врагъ и велика сила,
зримая за спиною его, если, во имя борьбы съ нимъ,
нарушаются грани старинныхъ лагерей, и любимцы
либеральныхъ буржуа поютъ согласнымъ хоромъ съ
любимцами буржуа охранителей.
Враждебныя Горькому газеты залиты статьями о
Горькомъ. Его вспоминаютъ кстати и некстати, по
поводу и безъ повода. Начнетъ человѣкъ о рус-
скомъ великанѣ въ Берлинѣ, войнѣ съ Японіей, о
торговлѣ крахмаломъ, а сведетъ къ бранному слову
о Горькомъ. И такъ-то изо дня въ день! Ахъ,
10*
148
Властители думъ.
какія уничтожающія слова ни подбирай, какія гро-
мовыя статьи ни пиши петербургскіе зоилы, съ этимъ
имъ ничего не подѣлать: нельзя сейчасъ быть пуб-
лицистомъ, не думая о Горькомъ, не возвращаясь
мыслью на дню по десяти разъ къ его героямъ и
идеямъ, не соприкасаясь то и дѣло съ его настро-
еніями. Ужъ очень онъ — „общественная мысль",
идейный олицетворитель вѣка. Вотъ эту-то централь-
ность Горькаго въ современной русской жизни и
подразумеваютъ подъ словами: „небывалый успѣхъ"
тѣ, кто „кричатъ о небываломъ успѣхѣ Горькаго",
а совсѣмъ не то, что Горькаго „читаютъ въ обоихъ
полушаріяхъ", какъ издѣвался г. Буренинъ, пытаясь
унизить Горькаго сравненіемъ съ Понсономъ-дю-Тер-
райлемъ. Изъ классиковъ французскаго международ-
наго языка многіе читаются въ обоихъ полушаріяхъ.
Но въ русской-то, да и вообще въ славянской лите-
ратурѣ, до Максима Горькаго заставилъ читать себя
оба полушарія только Левъ Толстой.
Языкъ героевъ Горькаго — грубъ и рѣзокъ, но,
когда упрекають Горькаго за этотъ языкъ, приходится
развести руками въ недоумѣніи: чего же почтеннѣй-
шая публика или, впрочемъ, больше критика ждала
отъ ночлежки? Тургеневскаго стиля?!
Грубостью жаргона, въ ночлежкѣ неизбѣжнаго,
Горькій отнюдь не злоупотребилъ. Напротивъ: его
ночлежка черезчуръ мягка на слово. Начать съ того,
что никудышники Горькаго — люди необыкновенно
чистаго воображенія: на всемъ протяженіи пьесы
нѣтъ ни одного грязнаго слова объ ея женщинахъ,
хотя олна изъ нихъ — проститутка, а кромѣ того,
на глазахъ никудышниковъ разыгрывается драма лю-
бовнаго соперничества, что, казалось бы, должно
поощрять „мрачные умы" къ остроумію самаго безце-
Максимъ Горькій.
149
ремоннаго свойства. Ночлежники много ругаются, но
безъ цинизма. Митричъ во „Власти тьмы" одинъ
насыпалъ въ уши публики крѣпкихъ словечекъ и
больше счетомъ, и болѣе сильныхъ, чѣмъ всѣ герои
„На днѣ", вмѣстѣ взятые.
Кстати: г. Буренинъ возмутился, что Василиса
обозвала Наташу „шкурехою". „Мо“, — конечно,
не то, чтобы салонное, но — толстовское и, именно,
изъ „Власти тьмы".
Никита. У! Шкуреха подлая! На жъ тебѣ,
обнимайся со мною, какъ съ перемета снимутъ.
(9 явл. I кар. послѣд. дѣйствія).
Спорятъ, долго ли проживетъ „На днѣ", да и,
вообще, успѣхъ Горькаго. Увѣряютъ, что скоро —
конецъ...
У меня есть французское изданіе трагедій Аль-
фіери отъ 1801 года. Въ примѣчаніяхъ къ „Фи-
липпу II" издатель приписалъ:
„Въ наши дни, увлеченный духомъ безнрав-
ственныхъ революціонныхъ новшествъ, нѣкто г. Шил-
леръ написалъ рядъ несвязныхъ и въ высшей сте-
пени неприличныхъ сценъ, которымъ осмѣлился дать
названіе „Донъ Карлосъ". Нелѣпое произведеніе
это, разумѣется, не переживетъ нашего десятилѣтія:
его уже забыли".
Поучительность этого примѣчанія давно уже на-
учила меня не гадать о будущемъ литературныхъ
произведеній большого калибра. Сообщаю эти тра-
гикомическія строки столѣтней давности къ свѣдѣнію
охотниковъ пророчествовать о Горькомъ, въ кото-
ромъ — такъ много Шиллера. Читая иныя критики
о Горькомъ, я неоднократно воображалъ себѣ сцену
изъ „Лѣса".
Горькій-Несчастливцевъ. Люди, люди! Порожде-
150
Властители думъ.
ніе крокодиловъ! Ваши слезы—вода! Ваши сердца—
твердый булатъ! Поцѣлуи—кинжалы въ грудь... О,
если бы я могъ быть гіэною! О, если бъ я могъ
остервенить противъ этого адскаго поколѣнія всѣхъ
кровожадныхъ обитателей лѣсовъ!
Критикъ Милоновъ. Но, позвольте, за эти слова
можно васъ и къ отвѣту!
Критикъ Булановъ. Да просто къ становому.
Мы всѣ — свидѣтели!
Горькій - Несчастливцевъ. Меня? Ошибаешься.
(Вынимаетъ пьесу Шиллера „Разбойники”.) Цен-
зуровано. Смотри! Одобряется къ представленію.
Ахъ, ты, злокачественный мужчина! Гдѣ же тебѣ
со мной разговаривать? Я чувствую и говорю, какъ
Шиллеръ, а ты, какъ подьячій!
Какая веселая карикатура! Къ сожалѣнію, я не
умѣю рисовать.
Чѣмъ будетъ и долго ли будетъ Горькій, то
узнаютъ дѣти наши. А намъ, людямъ настоящаго,
надо признать одно — что въ русскомъ литератур-
номъ прошломъ еще не было человѣка, который съ
такою энергіею и такъ широко взбудоражилъ бы
русскіе умы. Ни у кого еще не было столько слу-
шателей, какъ у Горькаго, никому не внимали такъ
страстно, ни о комъ не спорили такъ часто и
злобно...
IV.
„Человѣкъ".
„Величественный, гордый и свободный, онъ му-
жественно смотритъ въ очи правдѣ и говоритъ со-
мнѣніямъ своимъ:
Максимъ Горькій.
151
„— Вы лжете, говоря, что я безсиленъ, что огра-
ничено сознаніе мое! Оно — растетъ! Я это знаю,
вижу, я чувствую — оно во мнѣ растетъ! Я по-
стигаю ростъ сознанья моего моихъ страданій силой,
и — знаю — если бъ не росло оно, я не стра-
далъ бы болѣе, чѣмъ прежде.
„— Но съ каждымъ шагомъ я все ббльшаго хочу,
все больше чувствую, все брльше, глубже вижу, и
этотъ быстрый ростъ моихъ желаній — могучій ростъ
сознанья моего! Теперь оно во мнѣ подобно искрѣ —
ну, что жъ? Вѣдь искры это — матери пожаровъ!
Я въ будущемъ — пожаръ во тьмѣ вселенной!"
Откуда это, читатель? Изъ чьей львиной души
вырвались эти слова рыканія, достойныя устъ Эсхи-
лова Прометея? Кто этотъ новый Байронъ, новый
Шиллеръ, слагающій двадцатому вѣку возвышенную
пѣснь — заповѣдь Разума-Идеала:
— Все въ Человѣкѣ, — для Человѣка!
Сборникъ „Знанія" слишкомъ популяренъ, чтобы
надо было долго дожидаться отвѣта: мои цитаты —
изъ „Человѣка" Максима Горькаго, и, по моему
мнѣнію, заключаютъ въ себѣ самое лучшее и сильное
изъ всей этой поэмы въ прозѣ^ которою знамсшитый
писатель хотѣлъ развить и растолковать до конца
вдохновенный гимнъ „Человѣку", пропѣтый въ его
безсмертной пьесѣ „На днѣ" босякомъ Константи-
номъ Сатинымъ.
— Человѣкъ — это звучитъ гордо!
— Все въ человѣкѣ, все — для человѣка!
Я признаюсь съ полною искренностью, что люблю
Максима Горькаго со всѣмъ энтузіазмомъ пылкой
вѣры, истомленной чаяніемъ великаго и дѣятельнаго
таланта, для котораго литература и жизнь — одно
суть. Но я не фанатикъ и любовь моя не
152
Властители думъ.
слѣпа. Мнѣ не страшно сознаться, что новая попытка
Горькаго не удалась, и „Человѣкъ" его, въ общемъ,
гораздо блѣлГиѣе монолога о человѣкѣ Константина
Сатина, этого сйеГ б’оенѵге’а лаконической силы,
одною страницею открывшей путь къ цѣлой литера-
турѣ споровъ и комментаріевъ. Во главѣ коммента-
торовъ теперь оказался самъ авторъ монолога. Его
комментарій вышелъ, во-первыхъ, длинноватъ, а во-
вторыхъ, возвышенный тонъ ритмованной прозы при-
вилъ мыслямъ Горькаго фразистость, совсѣмъ ему
не свойственную ранѣе. Конечно, ритмованною
прозою написаны и „Пѣсня о соколѣ", и „Буре-
вѣстникъ", но обѣ эти вещи — краткій, какъ фейер-
веркъ или пороховой взрывъ, порывъ пламеннаго
чувства, буйная лирика мысли, а не разсужденіе о
мысли и лирическихъ ея позывахъ. Тамъ, по некра-
совскому завѣту, просторно мысл і и тѣсно словамъ.
Между тѣмъ, въ „Человѣкѣ" много именно разсу-
жденія, — чуть не „хріи". Огромно растянутыя
резонёрскія части „Человѣка" свинцовымъ грузомъ
тянутъ ко дну красоту отдѣльныхъ лирическихъ
вспышекъ, въ родѣ приведенныхъ выше. Ужъ очень
дурного мнѣнія авторъ о мозгахъ публики, которая
будетъ его читать; ужъ очень боится онъ, что его
не поймутъ или не допоймугъ; ужъ очень старается
онъ разжевать и въ ротъ положить каждую мысль
свою, ставя черныя и громадныя точки надъ ка-
ждымъ „і". Слишкомъ много разъясненія, примѣровъ,
сравненій, фигуръ: ясные сами по себѣ, мѣткіе
образы тонутъ въ расплывчатой тинѣ словоизлитія.-
Въ „Человѣкѣ", на ряду съ проблесками чисто горь-
ковскихъ молній, много велерѣчія, догматической
проповѣди на заказъ, либо ученой резонер-
ской оды:
Максимъ Горькій.
153
Неправо о вещахъ тѣ думаютъ, Шуваловъ,
Которые стекло чтутъ ниже минераловъ!
У Максима Горькаго бывали вещи удачныя, бы-
вали слабыя, но — до сихъ поръ — не было ни
одной, на которой не сказывалась бы яркая ориги-
нальность его обособленнаго таланта, — ни одной
такой, чтобы ее можно было приписать, по ошибкѣ,
кому-либо другому. И въ „Человѣкѣ" мѣстами про-
рываются строки исключительной глубины и паѳоса,
живущаго только въ широкой и страстной душѣ
пѣвца „безумства храбрыхъ". Но, опустивъ эти
немногочисленные оазисы, мы получаемъ отъ „Че-
ловѣка", все же, лишь эффектное упражненіе
въ краснорѣчіи на симпатично предвзятую тему,
подъ коимъ могла бы съ успѣхомъ красоваться под-
пись не только М. Горькаго, но, напримѣръ, и
талантливаго, но неистощимо риторическаго о. Гри-
горія Петрова. То же самое стремленіе къ доказа-
тельствамъ уподобленіями, что такъ характерно
для творчества и рѣчи „петербургскаго Злато-
уста", то же самое забвеніе принципа: „сотрагаізоп
п’езі раз гаізоп", тотъ же самый калейдоскопъ
быстро проходящихъ „предметныхъ представленій",
подобранныхъ умно, иногда даже замѣчательно
умно, но не говорящихъ о томъ истинно поэтиче-
скомъ творчествѣ, что „мыслитъ образами". Напри-
мѣръ: ну, развѣ Максима Горькаго это языкъ —
„тучи разныхъ мелочей житейскихъ подобны грязи
на его (человѣка) дорогѣ и гнуснымъ жабамъ на его
пути"? Читатель, серьезно настроенный, подумаетъ,
что это — отрывокъ изъ проповѣди молодого,
честно мыслящаго и говорящаго, кое-что свѣтское
почитавшаго, но не срывающаго звѣздъ съ небесъ,
154
Властители думъ.
попа-ставленника 1; читатель смѣшливый просто
вспомнитъ изъ Пруткова, что „чиновникъ сталь-
ному перу подобенъ", либо „иного прогуливаю-
щаго старца смѣло уподоблю песочнымъ часамъ".
Такой шаблонной, двусмысленной и вызывающей
на пародію лжеобразности, къ сожалѣнію, слиш-
комъ много въ „Человѣкѣ". И... „совсѣмъ не
необходимо столь вящше изломиться!" — говорилъ
салтыковскій сановникъ семинаристу, когда тотъ ста-
рался выказать себя изящнымъ свѣтскимъ кава-
леромъ. Я думаю, что и драгоцѣнному таланту
Максима Горькаго совсѣмъ не необходимо „вящше
изломиться" въ красивомъ умничаньи словесномъ, въ
фехтованіи красно сплетенныхъ фразъ. Подбирать
таковыя на Руси мастеровъ много, и — куда до
нихъ въ этой немудреной опытности Максиму Горь-
кому! Рядомъ съ ними онъ, огнями страстными
трепещущій вулканъ живой, всегда останется тяже-
ловѣснымъ и неловкимъ, какъ именно „вящше изло-
мившійся" семинаристъ. Но изъ всѣхъ русскихъ
писателей одинъ лишь Максимъ Горькій умѣетъ уда-
рять по сердцамъ невѣдомою силою бродящихъ
словъ Сатина, бродящихъ мыслей Ѳомы Гордѣева,
бродящаго чувства Мальвы. И, — когда въ „Че-
ловѣкѣ", на зло надѣтому на талантъ корсету ис-
кусственныхъ фразъ, прорывается этотъ прежній
вѣщій, глубокій, сильный Максимъ Горькій, — страшно
и грозно возвышается онъ тогда надъ уровнемъ
своей новой вещи, и пустынная гладь ея, невыгод-
нымъ контрастомъ своимъ, какъ будто дѣлаетъ эти
прекрасныя высоты еще выше.
1 Это сравненіе я взялъ у Антона Чехова. Въ апрѣлѣ 1904 г. онъ
писалъ мнѣ: .Читали вы .Человѣка"? Неправда ли, Горькій похожъ
въ немъ нт молодого попа-ставленника, который, съ амвона, старается
говорить басомъ и на д"?
Максимъ Горькій.
155
— Вы лжете, говоря, что я безсиленъ, что огра-
ничено сознаніе мое! Оно растетъ! Я это знаю,
вижу, я чувствую — оно во мнѣ растетъ! Я по-
стигаю ростъ сознанья моего моихъ страданій силой,
и — знаю — если бъ не росло оно, я не стра-
далъ бы болѣе, чѣмъ прежде...
Когда я дочиталъ „ Человѣка “ до этихъ строкъ,
съ послѣдующею тирадою, приведенною выше, я
почувствовалъ себя въ восторгѣ такого же недо-
умѣнія, какъ — позвольте и мнѣ прибѣгнуть къ
сравненію: вообразите себя на праздномъ засѣданіи
какого-нибудь россійскаго общества любителей соб-
ственной элоквенціи, жующихъ, при почтительно
скрываемыхъ зѣвкахъ, общими мѣстами, избитыя
литературно-философскія темы, — вдругъ подвели
бы къ вамъ человѣка, въ старомодномъ кафтанѣ со
стразами, и рекомендуютъ:
— Іоганнъ-Фридрихъ Шиллеръ, авторъ „Разбой-
никовъ", „Донъ-Карлоса" и оды „Ьіесі ап ёіе Ргеисіе".
Гражданинъ грядущихъ поколѣній, удостоенный отъ
французской республики благодарности и почетнаго
гражданства, какъ другъ свободы.
— Это дикій сонъ! — скажете вы.
Да, сонъ — дикій, мощный сонъ, навѣянный
страстнымъ прометеевскимъ стономъ русскаго пѣвца-
богатыря:
— И призванъ я, чтобъ освѣтить весь міръ,
расплавить тьму его загадокъ тайныхъ, найти гар-
монію между собой и міромъ, въ себѣ самомъ гар-
монію создать и, озаривъ весь мрачный хаосъ жизни
на этой изстрадавшейся землѣ, покрытой, какъ на-
кожною болѣзнью, корой несчастій, скорби, горя,
злобы, — всю злую грязь съ нея смести въ могилу
прошлаго!
156
Властители думъ.
Шиллеровъ идеалъ, — о которомъ рыдалъ и
стучалъ кулакомъ по столу Митя Карамазовъ, из-
ливая душу передъ братомъ Алешею, въ бесѣдкѣ,
въ саду, шиллеровыми же словами, — усыновленъ
русскимъ чувствомъ, переплавился въ немъ, какъ
металлъ драгоцѣнный, и загудѣлъ, въ лицѣ Максима
Горькаго, согласнымъ колокольнымъ звономъ — и
благовѣстъ, и набатъ вмѣстѣ 1.
Слава Вышнему на свѣтѣ — слава Вышнему во мнѣ!
— Человѣкъ — вотъ правда! Человѣкъ — это
звучитъ гордо!
— Настанетъ день — въ груди моей сольются
въ одно великое и творческое пламя міръ чувства
моего съ моей безсмертной мыслью, и этимъ пла-
менемъ я выжгу изъ души все темное, жестокое и
злое, и буду я подобенъ тѣмъ богамъ, что Мысль
моя творила и творитъ.
— Все въ Человѣкѣ, все — для Человѣка!
Есть у Максима Горькаго какой-то особый даръ
находить „общее слово времени", которое всегда
просто, какъ постановка Колумбова яйца на острый
конецъ, и которое — какъ счастливая формула
вѣка — само вырывается изъ вѣщей души нашего
лоэта-публициста; вѣдь онъ — какъ и Шиллеръ —
поэтъ больше всего, когда онъ публицистъ, и публи-
цистъ — больше всего, когда онъ поэтъ* Самымъ
счастливымъ сочетаніемъ этихъ общихъ словъ вре-
мени остается, конечно, „На днѣ" — произведеніе,
1 О шиллеровскомъ элементѣ въ творчествѣ Максима Горькаго
смотри выше. Теперь это — мысль, если не ходячая, то часто повто-
ряемая. Но я смѣю, въ данномъ случаѣ, настаивать, что первый заго-
ворилъ о томъ, и не боюсь возможности, что кто-нибудь обзоветъ
меня за это .я первый** Петромъ Иванычемъ Бобчинскимъ... Въ Россіи
меня за параллель Горькаго и Шиллера много упрекали, а нѣмцы,
наоборотъ, меня поддержали.
1906. Ад. Амф.
Максимъ Горькій.
157
въ этомъ смыслѣ, почти одинокое и въ европей-
ской литературѣ, а Россіи сказавшее такъ глубоко
и много, потрясшее ее такими острыми и напряжен-
ными впечатлѣніями, что Горькій сразу сталъ самымъ
отвѣтственнымъ именемъ въ жизни новаго русскаго
общества, „молодой Россіи“, и оно, слышавшее изъ
устъ его „а“, съ восторгомъ къ нему и съ трепе-
томъ за него ждетъ теперь, какое онъ скажетъ „б“...
Никого изъ своихъ вождей молодое русское обще-
ство не любитъ такъ горячо, какъ Горькаго, ни отъ
кого не ждетъ такъ много, ни за кого не боится
болѣе ревниво. Отношеніе къ нему очень похоже на
чувства тронутыхъ сомнѣніемъ, но вѣрующихъ и
жаждущихъ вѣры язычниковъ предъ любимымъ ора-
куломъ. Такъ хочется, чтобы кумиръ явилъ предъ
очами всѣхъ свою исконную, испытанную силу, и
такь страшно: а вдругъ — не выйдетъ чудо? а
вдругъ онъ — обожаемый, страстно поклоняемый —
утратилъ свою благодать? Нѣтъ, нѣтъ, — шепчутъ
набожныя уста,—лучше уже не испытывать... По-
дождемъ! Когда онъ захочетъ, то явитъ себя самъ
во всемъ блескѣ и могуществѣ своей величавой
природы!.. Горькій — не только высокоталантливый;
онъ и необычайно умный человѣкъ, одаренный рѣд-
кою силою самопознанія и самоотчета. Чувство от-
вѣтственности, созданной для него величіемъ и слож-
ностью всеобщихъ новыхъ ожиданій, — глубоко
обязательное чувство, — должно быть понятно ему
съ ясною подробностью. И не диво, если лицомъ
къ лицу съ мыслью объ этой отвѣтственности и съ
запросами новаго учительства въ новомъ творчествѣ
мощный художникъ переживаетъ жуткія, тягостныя
минуты, переоцѣнивая цѣнности и взвѣшивая силы
своего тайнаго „я“.
158
Властители думъ.
„И Слабостью рожденныя три птицы — Уныніе,
Отчаянье, Тоска, — три черныя уродливыя птицы —
зловѣще рѣютъ надъ его душою и всѣ поютъ ему
угрюмо пѣсню, о томъ, что онъ — ничтожная бу-
кашка, что ограничено его сознанье, безсильна мысль,
смѣшна святая гордость и — чтобы онъ ни дѣ-
лалъ — онъ умретъ.
„Дрожитъ его истерзанное сердце подъ эту пѣснь,
и лживую, и злую, сомнѣній иглы колютъ мозгъ
его, и на глазахъ блеститъ слеза обиды"...
Такъ выражены эти моменты въ „Человѣкѣ". Но
въ душѣ пѣвца „безумства храбрыхъ", — колокола,
зовущаго живыхъ жить, — они, • конечно, могутъ
быть только моментами — и скоро проходящими,
какъ тучки, набѣгающія на дорогу жизнерадостныхъ
солнечныхъ лучей. Этотъ бодрый, насквозь пропи-
танный увѣренностью въ правотѣ своей, убѣжденный
и прямолинейный талантъ-боецъ носитъ внутри себя
великое самоутѣшеніе, не нуждающееся въ помощи
утѣшеніями извнѣ. Какъ въ зеркало идеала, всматри-
вается онъ, любопытный изслѣдователь, въ своего
„трагически-прекраснаго Человѣка", и священное зрѣ-
лище это — его нравственное воскресеніе.
„Человѣкъ! Точно солнце рождается въ груди
моей, и въ яркомъ свѣтѣ его необъятный^ какъ
міръ, медленно шествуетъ — впередъ! и — выше!
трагически-прекрасный Человѣкъ!*
Всѣ искушенія Мысли, встрѣчаемыя Человѣкомъ
на пути его, Лонгфелло — до Горькаго и очень
сходно съ нимъ — выразилъ въ прелестной балладѣ
своей „Ехсеізіог", то-есть именно — впередъ и
выше! Пьеса Лонгфелло цѣльнѣе, въ изящной крат-
кости своей, проще и стройнѣе, чѣмъ поэма Горь-
каго, но въ ней нѣтъ тѣхъ демоническихъ частно-
Максимъ Горькій.
159
стей, той сильной мѣткости отдѣльныхъ афоризмовъ,
которые въ „ Человѣкѣи блестятъ, какъ молніи, и
врѣзываются въ память огненными буквами, какъ
„пословицы будущаго". Какое сильное слово, на-
примѣръ, сказалъ Горькій о Мысли — „величавой
силѣ, которая въ моменты утомленья творитъ боговъ,
въ эпохи бодрости — ихъ’ низвергаетъ". Грозные
образы свои онъ будто куетъ молотомъ изъ раска-
леннаго желѣза. Какая смѣлость слова — этотъ
„пепелъ старыхъ правдъ", какъ опредѣляетъ онъ
предразсудочныя заблужденія! Или: „Въ груди его
ревутъ инстинкты"... Только поэтъ Божіей мило-
стью, простодушный, не замѣчающій своихъ словъ
ради своей мысли, могъ дерзнуть на это почти грубое
„ревутъ"! У другого оно вышло бы нелѣпо и
смѣшно, а вѣдь у Горькаго — какъ кстати-то!
„Впередъ! и выше! по пути къ побѣдамъ надъ
всѣми тайнами земли и неба!" зоветъ Человѣкъ
Горькаго, взлетая въ высь, весь въ солнечномъ пла-
мени, какъ сверкающій Фаэтонъ. Впередъ и выше!
„Для мысли нѣтъ твердынь несокрушимыхъ и нѣтъ
святынь незыблемыхъ ни на землѣ, ни въ небѣ!
Все создается ею, и это ей даетъ святое неотъемле-
мое право разрушить все, что можетъ помѣшать
свободѣ ея роста". Въ этомъ зовѣ слышатся зна-
комые, пронзительные звуки: гордыя слова промча-
лись въ воздухѣ вихремъ и стономъ, какъ „буре-
вѣстникъ, черной молніи подобный"... „Прыгай съ
крыши, если можешь!" учитъ одинъ любимый поэтъ
русской жизни (Чеховъ), захвативъ этотъ призывъ у
Ницше, а другой (Горькій) воспѣлъ смѣлаго сокола,
который ринулся въ бездну, лишь бы не ползать по
камнямъ, подобно ужу, но умереть въ вольномъ по-
летѣ. Вѣкъ нашъ полонъ хвалою „безумству храб-
160	Властители думъ.
рыхъ", и имъ же охваченъ и гордо весь пылаетъ
трагически прекрасный „Человѣкъ":
— Иду, чтобы сгорѣть, какъ можно ярче, и
глубже освѣтить тьму жизни. И гибель для меня —
моя награда!
— Я сознаю, что. побѣждаютъ не тѣ, которые
берутъ плоды побѣды, а только тѣ, что остаются
на полѣ битвы...
Вы слышите, что все это знакомо, что все го-
ворено уже самимъ Максимомъ Горькимъ—отъ лица
Сатина, Ѳомы Гордѣева, сокола, буревѣстника, Нила
и др. Но иначе и быть не можетъ, потому что
страшной ширины тема его обнимаетъ въ себѣ и
Сатина, и Нила, и Ѳому, и людей-соколовъ, и лю-
дей-буревѣстниковъ, всѣхъ людей острой мысли и
страстнаго, повелительнаго желанія. Герой Горькаго—
огромный собирательный идеалъ-колоссъ, тотъ самый,
за котораго поднималъ свой пивной стаканъ въ
костылевской ночлежкѣ Константинъ Сатинъ, — и
училъ самоуваженію жалкихъ, потерянныхъ людей
дна, и чокался съ бѣднымъ, обдерганнымъ, без-
характернымъ барономъ: человѣкъ, въ которомъ,
просвѣтляясь, должны объединиться — „ты, я, Маго-
метъ, Наполеонъ": великая обобщающая фигура
очерченная пальцемъ въ воздухѣ, ищущая Мыслью
воплощенія въ реальность...
— Непримиримый врагь позорной нищеты люд-
скихъ желаній, хочу, чтобы каждый изъ людей былъ
Человѣкомъ!
А выше мы видѣли—желаніе расширяется: чтобы
самъ Человѣкъ сталъ подобенъ богамъ, творимымъ
его Мыслью... Егіііз зісиі Эеиа, Бсіепіез Ьопиш еі
піаішп I — училъ въ раю Адама и Еву тотъ мудреный
змій, котораго впослѣдствіи гностическая секта офи-
Максимъ Горькій.
161
товъ почитала, какъ первое воплощеніе верховнаго
Добра на землѣ—высшаго абсолютнаго Добра, воз-
ставшаго на Деміурга—добро условное и низменное —
мятежомъ правды, за благополучіе рода человѣче-
скаго. Егіііз зісні Оенз, зсіепіез Ьопіпп еі піаіінп! —
написалъ Мефистофель въ хламидѣ Фауста въ альбомъ
ученику-поклоннику. „Міру нуженъ человѣкобогъ!*
взывалъ Кирилловъ въ „Бѣсахъ*, — человѣкобогъ,
всевластный, всезнающій, всеосмыслившій! Егіііз зісЩ
Бенз, зсіепіез Ьопит еі таіит! —такова заключитель-
ная мысль и Максима Горькаго. Поколѣнія титановъ
консервативны въ старомъ своемъ завѣтѣ, и идея,
провозглашенная сотни вѣковъ тому назадъ на бе-
регахъ Евфрата, все такъ же страстно и заманчиво
звучитъ теперь надъ Волгою и Невою.
Отказъ отъ рая ради знанія — эта первая пере-
оцѣнка земныхъ цѣнностей—катится черезъ тысяче-
лѣтія сочувственнымъ эхомъ: восемнадцатый вѣкъ
умиралъ подъ гимны богинѣ Разума, двадцатый вѣкъ,
въ колыбели, слышитъ гимнъ, какъ верховному дви-
гателю и рѣшителю жизни своей, — человѣческой
мысли: мысли — творящей и творимой, создающей
человѣка, создаваемой человѣкомъ и, чрезъ человѣка,
создающей міръ. Человѣкъ становится началомъ и
концомъ своего самодовлѣющаго бытія: въ немъ
самомъ — смыслъ его жизни, ея законъ, ея правда.
Человѣкъ—альфа, человѣкъ—омега: „человѣкъ —
вотъ правда!*... „все въ человѣкѣ, все—для чело-
вѣка!*.
Повторяю, что недостатки поэмы Горькаго, какъ
произведенія литературнаго, очень значительны, и то
хорошее, чтд есть въ ней, бросается въ глаза не
сразу, но —• загорожено, и надо его искать. Зато
поиски вознаграждаются съ избыткомъ. Не знаю я
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.	И
162
Властители думъ.
бдльшаго наслажденія, какъ созерцать огромное
чувство, излившееся сильнымъ словомъ въ твердую,
прочно поставленную мысль. Потому-то я и люблю
такъ Максима Горькаго. Нѣтъ у насъ въ этомъ
дарѣ соперниковъ ему съ его—говоря Горькаго же
словами—„трагически-прекраснымъ" темпераментомъ,
которымъ покоряетъ онъ очарованіямъ своего мыш-
ленія даже умы, ему враждебные. Умѣетъ этоть
человѣкъ чувствовать, умѣетъ продумать свое чув-
ство, умѣетъ звонко и ярко грянуть имъ въ обще-
ство. Каждая вещь Максима Горькаго — это та
бомба, о которой сложилъ стихи Алексѣй Толстой,
какъ ударила она съ налету въ мирно дремавшій
колоколъ—сама разлетѣлась въ осколки, но колоколъ
зато задрожалъ, заревѣлъ и зазвонилъ самъ собою,
оглашая народъ, „гудя и на бой призывая". Многое
изъ Горькаго отошло уже въ прошлое, забылось,
разсыпалось, какъ черепки той старой бомбы, но
среда, куда рухнули сотни тысячъ томовъ Горькаго,
гудитъ ихъ отголосками, полна ихъ настроеніями,
любовно твердитъ горьковскую „религію человѣка"—
затвердитъ, теперь, разумѣется, и новую, столь лег-
кую и полную формулу ея:
— Все въ человѣкѣ, все для человѣка!
Іюнь. 1904.
V.
„Мѣщане“.
Изъ* всѣхъ произведеній Максима Горькаго, —
моимъ читателямъ извѣстно, какъ высоко я ставлю и
какъ много я люблю этого вдохновеннаго чело-
вѣка! — единственно къ „Мѣщанамъ" я всегда
Максимъ Горькій.
163
оставался глубоко равнодушенъ. С’езі нпе оенѵге
тагщнёе. Горькому нужно было пройти драмати-
ческій искусъ, написавъ для театра вещь скучную,
тяжелую дѣйствіемъ, мало оригинальную, чтобы,
научившись недостатками своего перваго письма,
•явиться потомъ громаднымъ и почти безукоризнен-
нымъ поэтомъ-публицистомъ сцены, творцомъ не-
сравненнаго „На днѣ*. Въ „Мѣщанахъи все не-
складно и тягуче, все полно утомительнымъ умни-
чаніемъ богато одареннаго самоучки, который, от-
крывая отсебятиною Америку за Америкою, съ наив-
нымъ великодушіемъ даритъ ихъ публикѣ, воображая,
что и для всѣхъ онѣ — Новый Свѣтъ. Когда вы
вдоволь налюбуетесь стихійною силою таланта, ко-
торый самъ собою доходитъ до великихъ истинъ,
вами усвоенныхъ, но традиціи образованія, — а,
чтобы налюбоваться, времени надо очень мало!—то
становится сперва скучно, потомъ зѣвотно, наконецъ,
досадно: охота же парню съ этакою огромною
головою тратить жизнь, ломясь въ открытыя двери
и повторяя во всеуслышаніе старые, избитые зады,
о нихъ же никто изъ здравомыслящихъ культурныхъ
людей и .спора уже не подъемлетъ! Въ „Мѣщанахъ*
Максимъ Горькій рубилъ мечомъ по Гордіевымъ
узламъ жизни совсѣмъ какъ Александръ Великій —
только по узламъ-то все развязаннымъ. Созданные
упорно оригинальнымъ процессомъ труда, „Мѣщане*,
однако, оказались совсѣмъ неоригинальны, какъ ху-
дожественный результатъ. Родовыя понятія мѣщанъ
и мѣщанства нашли, уже сорокъ лѣтъ назадъ, въ
литературѣ русской замѣчательно яркое и полное
воплощеніе въ „Молотовѣ* и „Мѣщанскомъ Счастьѣ*
Помяловскаго, и пьеса Максима Горькаго не стала
выше уровня этихъ произведеній, — особенно перваго
11*
164
Властители думъ.
романа. Типы „Мѣщанъ" и героевъ Помяловскаго
пограничны до такой степени, что даже пресловутый
Тетеревъ — не болѣе, какъ перепѣвъ Михайла Ми-
хайловича Череванина, пьянствующаго художника
изъ „кутейниковъ", съ философіей „темнаго клад-
бищенства", красноносаго Мефистофеля, самоопле-
вателя и страдальца подъ циническою маскою.
Отношенія Тетерева къ Полѣ (къ слову сказать, под-
черкиваемыя итальянскою постановкою гораздо рѣзче,
чѣмъ русскою) въ „Мѣщанахъ" совершенно подобны
отношеніямъ Череванина къ Надѣ въ „Молотовѣ".
Оба—аналогичные афористы и декламаторы. Тете-
ревъ рѣзче и эффектнѣе, пожалуй, а Череванинъ
умнѣе, острѣе, богаче чувствомъ и, въ качествѣ пи-
томца семинарской логики, искуснѣе фехтуетъ силло-
гизмами. Вообще Тетеревъ—не только изъ „типовъ
Помяловскаго", но, если бы Помяловскій остался
жить дольше, то мы уже имѣли бы Тетерева, имъ
написаннаго и возведеннаго въ перлъ созданія, такъ
какъ подобный Тетеревъ уже намѣченъ былъ Помя-
ловскимъ къ исполненію въ романѣ „Братъ и сестра"
въ лицѣ того пѣвчаго, — какъ пѣвчій и Тетеревъ
Горькаго,—что „пилъ на четыре желудка"... Да и
самъ-то Помяловскій лично былъ вмѣстѣ—и пѣвчій
этотъ, и Череванинъ, и Тетеревъ!
Созданныя книжно и схематически, самовнушен-
ныя по ходовымъ теоріямъ десятилѣтія, а не худо-
жественно-наблюденныя, положительныя фигуры „Мѣ-
щанъ",—новые люди, творцы будущаго,—„сильный"
Нилъ съ компаніей,—не понравились въ Россіи, какъ
„ницшеанскіе" продукты слишкомъ сухой, головной
прямолинейности. Узость и грубость Нила самъ
Горькій, кажется, сознавалъ, противопоставляя ему
хотя слабый, но все же не лишенный сердечности и
Максимъ Горькій.
165
пьяной поэзіи, протестъ Тетерева: „Прощай, разбой-
никъ!* и т. д. Я видѣлъ „Мѣщанъ* на итальянской
сценѣ, въ Сициліи. Когда на сценѣ палермскаго
театра Беллини показался Нилъ, я испугался было,
не поняли ли итальянцы „разбойника* буквально:
такимъ атаманомъ и чортомъ изъ оврага, такимъ
Стенькою Разинымъ они его одѣли. А роль страшно
вымарали, хотя актеръ ее игралъ недурной, энергич-
ный, съ темпераментомъ. Почему же? Да просто
потому, что ужъ слишкомъ много общихъ мѣстъ и
великихъ истинъ изъ соціальной азбуки изрекаетъ
этотъ Нилъ: наивно оно, отстало отъ времени и не
нужно здѣсь. Что въ Россіи,—гдѣ рабочій вопросъ
еще едва проснулся, -— звучитъ со сцены полу-
новостыо, то въ Европѣ заставляетъ зѣвать, какъ
цитата изъ прописи, какъ заѣзженная банальность,
какъ сказка про бѣлаго бычка, какъ попытка къ
доказательству аксіомы.
VI.
Новый Горькій.
1.
Лѣтъ сорокъ тому назадъ былъ въ большой и
всемірной модѣ итальянскій теноръ Тамберликъ.
Изящный, всесторонне совершенный артистъ, онъ
стяжалъ свою славу, однако, совсѣмъ не общими
своими достоинствами, но исключительнымъ даромъ
брать необыкновенно громко, полно и широко верх-
нюю ноту ІЛ біёхе. Тамберликовъ ІЛ біёге былъ
пунктомъ помѣшательства, навязчивой идеей старин-
ной меломаніи. Шли'слушать не „Вильгельма Телля-,
166
Властители думъ.
не „Пуританъ", не „Пророка", но — какъ Тамбер-
ликъ въ такомъ-то тактѣ такого-то акта грянетъ
свой ІЛ сііёхе. И все, что Тамберликъ пѣлъ до или
послѣ такого-то такта, такото-то акта, пропадало въ
равнодушіи выжидательномъ или разъѣздномъ: по-
лучивъ свой излюбленный голосовой фейерверкъ,
публика безжалостно спѣшила къ шубамъ и — по
домамъ. Говорятъ старожилы, что Тамберликъ былъ
человѣкъ умный и чуткій, искусство свое любилъ
страстно, и то трагикомическое обстоятельство, что
вся роль его въ искусствѣ свелась къ живому во-
площенію ІЛ сііёхе’а нынѣ и присно и во вѣки вѣ-
ковъ, оскорбляло его чуть не до слезъ. Онъ пробо-
валъ отучить публику отъ ея странной маніи, пере-
сталъ появляться въ операхъ съ ІЛ Шёге’омъ, но
добился тѣмъ только того, что въ публикѣ загово-
рили, будто Тамберликъ потерялъ голосъ. И, во
спасеніе своей артистической репутаціи и матеріаль-
наго благосостоянія, Тамберликъ, скрѣпя сердце,
долженъ былъ вернуться къ своему ненавистному
ІЛ сііёге’у и опять орать его, покуда не наоралъ
нѣсколько милліоновъ франковъ. А тогда оставилъ
сцену, съ глубочайшимъ презрѣніемъ къ толпѣ, его
обожавшей, его не понимая, и зажилъ въ свое удо-
вольствіе богатымъ частнымъ человѣкомъ. Въ началѣ
восьмидесятыхъ годовъ крахъ какого-то банка уни-
чтожилъ состояніе Тамберлика, да такъ чисто, что
старику — ради хлѣба насущнаго — пришлось опять
взяться за артистическую дѣятельность. Тамберликъ
сдѣлалъ концертное турнэ по Европѣ, и передъ
нимъ опять бѣжала все та же громкая слава: вотъ
ѣдетъ Тамберликъ, у котораго въ горлѣ сидитъ не-
сравненный, великій ІЛ біёге! Въ это время было
уже много теноровъ, которые, по слѣдамъ Тамбер-
Максимъ Горькій.
1'67
лика, выработали себѣ Ш біёхе’ы, быть можетъ,
даже ничуть не хуже великаго оригинала. Но всѣмъ
было лестно слышать именно ІИ сііёге самого Там:
берлика. Я помню московскій концертъ Тамберлика.
На эстрадѣ стоялъ и едва внятно шамкалъ что-то
семидесятилѣтиій старецъ, а залъ, переполненный
избраннымъ, интеллигентнѣйшимъ обществомъ сто-
лицы, добродушно зѣвая, покорно дозволялъ мучить
себя этимъ безобразіемъ, въ ожиданіи всснепремѣн-
наго скораго чуда. И вотъ изъ устъ старца вдругъ
вырвалась, какъ звуковой смерчъ какой-то, высочай-
шая нота, дѣйствительно поразительной силы и кра-
соты. И... публика разъѣхалась, довольная, въ во-
сторгѣ: она удостоилась слышать ІИ сііёге Тамбер-
лика и — за наличность ІИ сііёге’а — простила
теперь Тамберлику его старческое шамканье, съ та-
кимъ же безразличнымъ равнодушіемъ, какъ прежде
оскорбляла его невниманіемъ къ общимъ красотамъ
его юношескаго исполненія.
Эту присказку о Тамберликѣ внушили мнѣ вни-
мательныя наблюденія за литературною карьерою
Максима Горькаго — наиболѣе любимаго и уважа-
емаго мною писателя въ современной русской литера-
турѣ. Лѣтъ двѣнадцать тому назадъ, онъ всплылъ
надъ нею съ невѣдомаго дна, подобно тритону не-
ожиданному, съ босяцкимъ воплемъ, который прозву-
чалъ именно, какъ Тамберликовъ ѢИ біёге. Затѣмъ
доброе десятилѣтіе вопль Горькаго развивался сгез-
сепбо, покуда, наконецъ, не достигъ предѣльнаго
напряженія въ „На днѣ“ — этой чудо-пьесѣ откро-
веній, похожихъ на громовые раскаты. Но, вмѣстѣ
съ громаднымъ успѣхомъ, пьеса эта осѣнила Горь-
каго и громаднымъ несчастьемъ: Горькій сдѣлался
„авторъ „На днѣ", и дальнѣйшее его творчество
168
Властители думъ.
было однажды навсегда подчинено публикою уровню
грандіозныхъ впечатлѣній, вынесенныхъ изъ вдохно-
венныхъ глубинъ этого удивительнаго произведенія.
Все, что съ тѣхъ поръ писалъ и пишетъ Горькій,
подвергается непремѣнному измѣренію — выше ли
оно, чѣмъ „На днѣ", или, по крайней мѣрѣ, на
одинаковой ли съ нимъ высотѣ. Критика и публика
неугомонно и капризно требуютъ, чтобы тесситура
въ партіяхъ нашего литературнаго Тамберлика не
опускалась ниже ІЛ сііёге’а, и не желаютъ считаться
съ тѣмъ, что такого продолжительнаго и остраго
крика не въ состояніи выдержать не только Тамбер-
ликово горло, но и уши слушателей. Тщетно утом-
ленный Горькій пытается писать въ умягченныхъ то-
нахъ средняго регистра: не слыша привычнаго вопля
себѣ по вкусу, масса скучаетъ, зѣваетъ и сплетни-
чаетъ, будто Горькій потерялъ талантъ, „Горькій
конченъ", Горькій литературно умеръ. Друзья изъ
братьевъ-писателей защищаютъ его отъ нареканій,
но, правду сказать, въ такой скользкой и условной
манерѣ, что не поздоровится отъ этакихъ похвалъ,
и лучше бы не защищали. Что защищать Горь-
каго? Онъ самъ себя отъ кого угодно защититъ.
О Горькихъ можно разсуждать, спорить, диспутиро-
вать, но Горькихъ нельзя ни „хвалить", ни „ругать":
это такъ же смѣшно и невозможно, какъ „расхва-
лить" или „разругать" Чатыръ-Дагъ или Черное
море.
Самъ Горькій, будто встревоженный дурными
слухами изъ публики и враждою буржуазной кри
тики до сомнѣній въ самомъ себѣ, тоже занервни-
чалъ: принялся за повѣрку своихъ силъ и учащенно
выкрикивалъ новые пробные ІЛ сііёхе'ы, не сообра-
жая мудраго правила, что — поп Ьіз іп ісіеш. Въ
Максимъ Горькій.
169
стремленіи поправиться, онъ насилуетъ свое пере-
утомленное горло, и удивительно ли, что, вмѣсто
широкой волны великолѣпныхъ природныхъ ІЛ сііё-
ге’овъ, оно мало-по-малу начинаетъ испускать фаль-
шивый, болѣзненно-напряженный, непріятный, пустой
крикъ? Изъ пьесъ Горькаго, явившихся послѣ „На
днѣ*, я не читалъ только „Варваровъ". О „Врагахъ*
мнѣ, просто, не хочется говорить: настолько нѣть
Горькаго въ этой безнадежно-слабой вещи, полной
манекеновъ съ ярлыками на лбу. А „Дачники* и
„Дѣти солнца* — не болѣе, какъ именно попытки
„прыгнуть выше собственнаго пупа*, покушенія съ
негодными средствами подняться, хоть на полтона,
выше предѣльныхъ звуковъ „На днѣ*. И такъ какъ
въ діапазонѣ Горькаго, и безъ того весьма простран-
номъ, этотъ полутонъ природно уже не существуетъ,
то Горькій, насилуя себя, беретъ его пронзитель-
нымъ фальцетомъ, отъ котораго въ ушахъ публики
остается непріятнѣйшій звонъ — отравленное впечат-
лѣніе натуги и фальши.
Одна изъ самыхъ печальныхъ практическихъ оши-
бокъ Максима Горькаго, — что, сгоряча, послѣ
тріумфальнаго „На днѣ*, подстрекаемый отчасти
очевидностями неслыханнаго успѣха, отчасти наде-
ждою матеріально поддержать любимое общественное
дѣло, онъ слишкомъ скоро взялся за новые художе-
ственные замыслы. Хорошихъ пьесъ написано на
свѣтѣ очень немного. Слава и общественное влія-
ніе драматурга очень рѣдко создаются цѣлымъ ря-
домъ пьесъ, стоящихъ на одной или даже прибли-
зительной высотѣ. Сказать новое слово въ драма-
тической формѣ — труднѣйшее и рѣдчайшее явленіе
художественнаго творчества. Если мы обернемся на
исторію русскаго театра, то увидимъ, что, за исклю-
170
Властители думъ.
ченіемъ Островскаго, у насъ не было ни одного
плодовитаго драматурга съ литературнымъ значе-
ніемъ. И, при томъ, Островскій былъ драматургъ-
бытовикъ-натуралистъ, а не идеологь. Идеологиче-
скій моментъ псвѣтлаго луча въ темномъ царствѣ"
самъ пришелъ къ нему по бытовой дорожкѣ:
Островскій — одинъ изъ тѣхъ странныхъ, инстин-
ктивныхъ творцовъ, созданія которыхъ, по могуще-
ству доставшихся имъ въ руки „человѣческихъ до-
кументовъ", приводятъ къ результату, гораздо выс-
шему и значительнѣйшему ихъ личнаго ума, харак-
тера и образа мыслей. Кажется, покойный С. А.
Юрьевъ сострилъ, однажды, что „Грозу" написала
Волга, а совсѣмъ не Островскій. Съ равнымъ пра-
вомъ можно констатировать ту же непредумышлен-
ность творчества въ двухъ другихъ идеологическихъ
пьесахъ Островскаго, если не безсмертныхъ, то, ео
всякомъ случаѣ, исключительно долговѣчныхъ. Безъ
И. X. Рыбакова и Корнелія Полтавцева не могъ бы
появиться на свѣтъ „Лѣсъ", а внутреннюю тайну
„Безприданницы" лишь нѣсколько лѣтъ спустя послѣ
смерти Островскаго открыла Коммиссаржевская, со-
здавшая Ларису Огудалову въ гораздо большей
мѣрѣ, чѣмъ ея авторъ. До Коммиссаржевской и ар-
тисты, и публика, и самъ Островскій видѣли въ
„Безприданницѣ" не болѣе, какъ „пьесу-съ“, — и
пьесу не изъ первоклассныхъ въ обширномъ репер-
туарѣ Островскаго. Что же касается сознательныхъ
драматурговъ-идеологовъ, то, начиная съ Фонвизина
и кончая Чеховымъ, русскіе драматурги, обычно, со-
вершаютъ всю свою культурную миссію одною,
много двумя пьесами, въ котсрыхъ изливаются до
дна, — настолько, что если потомъ упорствуютъ въ
творчествѣ, то послѣднее сводится лишь къ слабымъ
Максимъ Горькій.
171
перепѣвамъ или къ натужному новаторству — без-
сильному и скоро умирающему.
Кажется, ни одна литература, какъ русская, небо-
гата большимъ числомъ именъ, сопряженныхъ съ
метеорическими пьесами, которыя вторгались въ
жизнь, точно явленныя иконы, чудомъ какимъ-то, и
создавали собою литературныя эры и воплощали
собою идейности эпохи и отъ которыхъ двигали
впередъ общественную мысль. Таковы Фонвизинъ съ
„Недорослемъ", Капнистъ — съ „Ябедою", Грибо-
ѣдовъ— съ „Горе отъ ума", Гоголь — съ „Реви-
зоромъ", Пушкинъ — съ „Борисомъ Годуновымъ",
Сухово-Кобылинъ — съ „Свадьбою Кречинскаго", Пи-
семскій — съ „Горькою судьбиною", Толстой — съ
„Властью тьмы" и т. д. Каждому —точно суждено
сказать свое слово только однажды въ жизни и за-
тѣмъ умолкнуть навсегда. Правда, у Фонвизина,
кромѣ „Недоросля", имѣется превосходный „Брига-
диръ", а у Гоголя незабвенная „Женитьба", но это
уже не пьесы силы, созидающей вѣкъ свой, но про-
сто очень хорошія бытовыя представленія, какъ впо-
слѣдствіи двѣ остальныя пьесы Сухово-Кобылина,
или „Плоды просвѣщенія" Л. Н. Толстого. Антонъ
Павловичъ Чеховъ написалъ, правда, цѣлый рядъ
хорошихъ и многозначительныхъ пьесъ, но всѣ онѣ
вели, какъ лѣстница этюдовъ, отъ ступени на сту-
пень все вверхъ, къ геніальному „Вишневому саду",
которымъ великій поэтъ тоже высказался передъ
нами до дна и — словно затѣмъ сталъ ненуженъ
для будущаго — умеръ: ушелъ въ небытіе, пога-
сивъ смертью своею цѣлую, нераздѣльную съ име-
немъ его, русскую культурную полосу. Чеховъ —
самый близкій къ намъ, а потому наиболѣе ощу-
тимый нами и трагическій для насъ примѣръ. Но
172
Властители думъ.
всего ярче сказалась эта странная и грустная спо-
собность русскаго драматическаго генія быть твор-
цомъ вѣчнаго лишь однажды — въ фигурахъ Грибо-
ѣдова, который покончилъ всего себя однимъ „Горе
отъ ума", и Писемскаго. Послѣдній, наоборотъ,
написалъ послѣ „Горькой судьбины" великое мно-
жество пьесъ, но ни одна изъ нихъ не была сколько-
нибудь достойна славы своего автора, а нѣкоторыя
даже совершенно лишены какой-либо литературной
цѣнности.
Если хотите, Писемскій, какъ драматургъ, имѣлъ
судьбу, нѣсколько общую съ тою, что постигла
теперь Максима Горькаго. Человѣкъ, возвысившись
до божественнаго вдохновенія, создалъ гору и меч-
талъ, что изъ горы родятся новыя горы, а, вмѣсто
того, гора народила мышей. И, сконфуженный столь
неожиданными родами не по росту, талантливый
писатель напрягался, тужился и вопилъ, пока не
докричался до „Боевыхъ соколовъ" и „Птенцовъ
послѣдняго слета"—самыхъ грубыхъ и схематиче-
скихъ мелодрамъ, какія только имѣются въ русской
драматургіи. Кстати напомнить: вторая изъ этихъ
странныхъ и совершенно забытыхъ „трагедій" любо-
пытна, между прочимъ, тѣмъ, что въ послѣднемъ
актѣ ея Писемскій впервые вывелъ на сцену герои-
ческаго босяка, эпопеями о которыхъ, четверть вѣка
спустя, Максимъ Горькій началъ и сдѣлалъ свою
литературную карьеру. Подвалъ съемщицы въ
„Птенцахъ послѣдняго слета" и костылевская ноч-
лежка — одинъ міръ. А философствующій актеръ
Эрастъ — по восходящей линіи — прямо потомокъ
Любима Торцова и Геннадія Несчастливцева, по
нисходящей — прямой предокъ Константина Сатина,
актера и Насти въ „На днѣ". Такова литератур-
Максимъ Горькій.
173
ная генеалогія русскаго идейнаго босячества. Какъ
видите, оно старше, чѣмъ обыкновенно принято счи-
тать.
Внѣшняя техническая ошибка слишкомъ боль-
шой поспѣшности брать новыя Ш діёге’ы оказалась
въ дальнѣйшемъ творчествѣ Горькаго тѣмъ глубже
и острѣе, что „На днѣ" — вершина перевала въ
его литературномъ пути, вѣнецъ большой и блестя-
ще исполненной имъ задачи. Въ теченіе десяти
лѣтъ съ начала своей карьеры Горькій открылъ,
описалъ и не только защитилъ, но и апоѳеозиро-
валъ въ глазахъ общества отверженный классъ
„бывшихъ людей", которые сдѣлались „бывшими",
потому что для нихъ нѣтъ мѣста въ настоя-
щемъ, потому что они „будущіе", — грядущіе на
смѣну буржуазному строю и буржуазной цивилиза-
ціи, съ которою не ужились ихъ вольныя души и
буйные умы. Самъ Горькій — соціалъ-демократъ,
но его „На днѣ" — пьеса анархическая по духу и
типамъ. Ни Ваську Пепла, ни Константина Сатина,
ни Барона, ни Актера, ни Клеща, послѣ смерти Ан-
ны, въ соціалъ-демократическую механику не упря-
чешь, — уже прежде всего потому, что они, по
алкоголической отравленности организмовъ, какого
угодно Маркса и Энгельса выпотрошатъ, заложатъ
и пропьютъ. Анархизмъ пьесы выступаетъ особенно
ярко и наглядно, когда вы читаете „На днѣ" или
видите въ театрѣ параллельно съ соціалистическими
сЬеіз-сГоенѵге’ами Гауптмана — съ „Ткачами", съ
„Ганнеле". У Гауптмана, въ мракахъ протеста, такъ
близко и осязательно нащупывается политическій
результатъ и соціальный исходъ драмы, тогда какъ
„На днѣ" не имѣетъ ни надежды, ни конца; оно —
какъ море: великое самодовлѣющее теченіе безъ
174
Властители дамъ.
пріемлющаго устья. Одинъ изъ любимыхъ учени-
ковъ Горькаго, г. Скиталецъ, попытался было не-
давно показать намъ героевъ „На днѣ" очутивши-
мися въ лонѣ со піалъ-демократіи. Это — довольно-
таки нашумѣвшая повѣсть „Огарки", одна изъ са-
мыхъ смѣшныхъ карикатуръ на идеалъ, возникшихъ
изъ ученическаго усердія не по разуму, какія когда-
либо создавало злополучное респз ітііаіогнш. Типы
„бывшихъ людей", такіе сильные и интересные у
Горькаго, заставляютъ г. Скитальца влюбленно мо-
литься на нихъ — и, въ неистовствѣ земныхъ покло-
новъ, онъ самоотверженно разбиваетъ себѣ лобъ.
Но, несмотря на то, для читателя все-таки остается
глубокою тайною, почему авторъ думаетъ, что его
„Огарки" — революціонеры и соціалъ-демократы,
когда они просто ужасающіе дармоѣды и пьяницы,
которыхъ, при торжествѣ соціалъ-демократіи, ни
минуты не потерпѣлъ бы въ средѣ своей пуритански
взыскательный трудовой пролетаріатъ. Если бы
г. Скиталецъ не клялся ежеминутно, что его „Огар-
ки"— революціонеры (вродѣ подписи на старин-
ныхъ картинахъ — „се левъ, а не собака"), то, по
ихъ нелѣпымъ времяпровожденіямъ, гораздо правдо-
подобнѣе было бы предположить, что они трени-
руются въ хулиганы. И — увы! — мы не имѣемъ
права скрывать отъ себя, что такое предположеніе
не лишено горестныхъ фактическихъ оправданій.
„Бывшіе люди", въ концѣ концовъ, обманули собою
Горькаго, который вѣрилъ въ нихъ, какъ въ рево-
люціонный матеріалъ, а Горькій невольно обманулъ
ими насъ. Романтическое благородство и свободо-
любіе россійскихъ Карловъ Мооровъ осталось па
страницахъ „Знанія", въ дѣйствительности же рос-
сійскіе Карльь Мооры сотнями продолжали свои
Максимъ Горькій.
175
кондотьерскія услуги черносотеннымъ организаціямъ
и нынѣ разгуливаютъ по Одессѣ, Кіеву и прочимъ
южнымъ городамъ, налитые водкою, съ резиною въ
карманѣ, съ дубиною въ рукѣ и съ полною готов-
ностью за полтинникъ серебра въ день изувѣчить
любого встрѣчнаго еврея или интеллигента. Но это
уже — такъ сказать — новѣйшая исторія босячества.
Въ древней же и средней — босякъ былъ Челкашъ,
Коноваловъ, Артемъ, босячка была Мальва, мы ихъ
любили, мы ихъ поэтизировали, мы вѣрили, что отъ
Мальвы пахнетъ моремъ, и сочувствовали Челкашу,
когда онъ выгружалъ изъ пароходнаго трюма кра-
деный шелкъ.
Десятилѣтнее возвеличеніе новаго открытаго имъ
класса Максимъ Горькій завершилъ, какъ генераль-
нымъ сраженіемъ, созданіемъ „На днѣ". Обаяніемъ
громаднаго таланта своего, онъ сраженіе выигралъ,
остался на полѣ битвы, какъ побѣдитель, востор-
жествовавшій надъ всѣми полемиками, и— „поставилъ
стягъ на костяхъ".
Съ этого момента, онъ переходитъ въ наступле-
ніе. Приготовивъ въ „бывшихъ людяхъ" людей
будущаго, онъ принимается расчищать дорогу, по
которой они пройдутъ въ жизнь, и площадь, кото-
рую они въ новомъ строѣ займутъ. Естественно,
двигая свои силы по линіи наименьшаго сопротивле-
нія, Горькій враждебно столкнулся съ либерально-
буржуазною интеллигенціей — классомъ малочислен-
нымъ, слабосильнымъ и зыбкимъ, но совсѣмъ не
расположеннымъ очищать въ угоду Горькому срои
дороги и площади для его излюбленныхъ кадровъ.
И Горькій, спѣшный и нервный, принялся уничтожать
интеллигенцію рядомъ новыхъ сраженій: „Дачники",
„Дѣти солнца", „Варвары", „Враги". Слишкомъ
176
Властители думъ.
поспѣшное наступленіе не позволило ему ни внима-
тельно продумать своихъ плановъ, ни запастись до-
статочно сильнымъ вооруженіемъ. Поэтому онъ
дрался средствами старыми и заимствованными
счужа. Ни въ одной изъ своихъ противо-интелли-
гентныхъ пьесъ Горькій не нанесъ врагу ни одного
новаго удара — по новому мѣсту новымъ оружіемъ.
А отъ старыхъ ударовъ на бокахъ интеллигенціи
давно наросли непроницаемыя мозольныя брони.
Каждая изъ интеллигентно-обывательскихъ жертвъ,
подвернувшихся подъ плевки раздраженнаго Горькаго,
могла бы съ полнымъ правомъ сказать ему:
— Ну, что ты плюешься? Новость какая! Я
сама себя давно исплевала, на мнѣ мѣста живого нѣтъ,
а — врешь, братъ! — все-таки, хоть пошупай —
живу. И если хочешь знать всю правду, то ты и
ллеваться-то не умѣешь, какъ слѣдуетъ, — плохо
знаешь меня и мои больныя мѣста и не смекаешь,
куда будетъ обиднѣе и мучительнѣе плевкомъ меня
задѣть. У меня Салтыковъ былъ, у меня Успенскій
былъ, у меня Чеховъ былъ... Послѣ такихъ спе-
ціалистовъ, — плоти отъ плоти моей и кости отъ
костей моихъ, — чѣмъ еще можешь уязвить и изни-
чтожить меня ты, чужакъ, пришелецъ, наблюдатель
со стороны, дилетантъ интеллигенціи, заставляющій
буржуазныхъ барышенъ изъясняться жаргономъ
костылевской ночлежки? Обличай, плюй, сколько
хочешь, — не удивишь: въ арсеналѣ моихъ само-
оплеваній всегда останется, чѣмъ тебя переплю-
нуть!
Скажу больше того: яростныя, по существу, но
очень наивныя въ средствахъ, атаки Горькаго про-
тивъ интеллигенціи привели едва ли не къ совер-
шенно обратному результату, чѣмъ чаялъ воинствен-
Максимъ Горькій.
177
ный авторъ. Въ русскихъ сказкахъ есть глубоко-
мысленный образъ Кощея,котораго убить можно только
однимъ ударомъ; если ударишь во второй разъ, онъ
оживетъ и возвратитъ себѣ молодую силу. На долю
Максима Горькаго выпало именно разсыпать такіе
опасно-повторные удары — рубить анекдотическаго
татарина подъ вербою, не замѣчая, что у него нѣтъ
головы. Горькій позабылъ, что онъ вошелъ въ
русскую общественную мысль властительнымъ пре-
емникомъ Антона Павловича Чехова, который уже
поставилъ на интеллигенціи русской такой широкій
черный крестъ, что она, потрясенная погребеніемъ
заживо, сама увѣровала было въ безнадежность
свою и приготовилась разлагаться въ быстрыхъ или
медленныхъ самоубійствахъ „ Иванова “, „ Чайки “,
„Дяди Вапи“, „Трехъ сестеръ* и, наконецъ, „Виш-
неваго сада* — великой русской драмы, достойной
стать на уровнѣ „Ревизора* и «Горя отъ ума*.
Горькій, однако, счелъ нужнымъ даже не додѣлать,
а прямо-таки передѣлать чеховскія разрушенія за-
ново и принялся добивать лежачихъ и пристукивать
умирающихъ — при томъ, на спѣхъ, грубо, рукою
усталою и невѣрною, работая — по пословицѣ —
послѣ скобеля топоромъ. Ненадобность этого за-
поздалаго уничтоженія и безпричинная рѣзкость, въ
какую оно облеклось, возбуждали недоумѣніе, тѣмъ
большее, что положительныя идеи, ради которыхъ
Горькій развивалъ свое отрицаніе, выяснялись имъ
крайне блѣдно, неопредѣленно и скудно, обнаружи-
вая смятеніе мысли неустойчивой и слабо дисципли-
нированной. „Дачники* — длинно разсказанный
афоризмъ изъ Руссо или Льва Толстого, „Дѣти
солнца* — споръ Рёскина съ Марксомъ на чехов-
скомъ фонѣ, „Враги* — первый опытъ словеснаго
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	12
178
Властители думъ.
сахароваренія, которымъ Максиму Горькому почему-
то угодно воображать соціалъ-демократическое дви-
женіе, и котораго усовершенствованный и убѣжден-
ный апоѳеозъ получили мы теперь въ его же „Ма-
тери", которая, въ смыслѣ предвзятаго сантимента-
лизма, явилась законною правнучкою „Бѣдной Лизы"
и внучкою „Антона Горемыки". Въ громадномъ та-
лантѣ Максима Горькаго самая сильная художествен-
ная сторона — эпическая: блестящія описанія, бытъ
и „маршъ во славу или на смерть героя" — без-
смертная „Пѣсня о соколѣ", „Буревѣстникъ" и т. п.
Но въ пьесахъ описанія уходятъ въ ремарки и
остаются въ вѣдѣніи режиссеровъ. А для „марша
во славу или на смерть героя" не давала мѣста
обличительная тенденція и сатирическая атмосфера
пьесъ. Такимъ образомъ, въ битвахъ, импровизи-
рованныхъ противъ интеллигенціи, Горькій остался
безъ главной своей артиллеріи. Сатирикъ же онъ
никакой, а юмористъ первобытный и не веселый.
Въ его карикатурахъ есть стремленіе оскорбить, но
нѣтъ смѣха и граціи, искупающихъ насиліе, таящееся
во всякомъ оскорбленіи, хотя бы самомъ заслужен-
номъ и справедливомъ. Съ такими средствами
можно безъ урона воевать лишь противъ безголо-
выхъ татаръ подъ вербою, безчисленно покинутыхъ
Чеховымъ на усѣянномъ мертвыми костями полѣ
интеллигентскомъ. Но даже самые близорукіе глаза
скоро должны разглядѣть, что подвигъ войны про-
тивъ безголовыхъ татаръ не особенно великъ. И
даже не весьма жалостливые умы не могутъ не
усомниться: стоитъ ли? надо ли? хорошо ли увѣ-
чить мертвыя тѣла, топтать лежачее безсиліе, издѣ-
ваться надъ утопленниками, уже задохнувшимися въ
тинѣ собственнаго своего позора? Тѣмъ болѣе, что
Максимъ Горькій.
179
Горькій въ пьесахъ своихъ не сумѣлъ или не захо-
тѣлъ, по свойственной ему честности таланта, про-
тивопоставить классу, имъ добиваемому, отрица-
емому и унизительно оскорбляемому, никакихъ не
только положительныхъ надеждъ, но даже иллюзій
о классахъ, идущихъ на смѣну. Сахарный рабочій
пришелъ только въ „Врагахъ" и въ „Матери", —
раньше Горькій не „идеальничалъ" и называлъ
кошку кошкою, а не кискою, писалъ рабочаго ра-
бочимъ, а не Сахаромъ Медовичемъ. Когда „Дѣти
солнца" поставили въ Италіи, недоумѣвающая пресса
спрашивала въ одинъ голосъ: кто же въ Россіи по-
рядочные люди? гдѣ будущее страны? Вѣдь
народъ въ „Дѣтяхъ солнца" выставленъ еще хуже
интеллигенціи: продажная горничная, дура Маланья,
пьяный истязатель слесарь, погромщики, тупо-сти-
хійная звѣрская сила дворника Романа. Въ «Дач-
никахъ" народа нѣтъ вовсе. Во „Врагахъ" онъ
выходитъ на сцену совсѣмъ невѣроятно сочи-
неннымъ пай-мальчикомъ изъ соціалъ-демократи-
ческой брошюры, въ воскресной курточкѣ, при-
чесанный, напомаженный, тверезый и столь твердо
изучившій и правильно излагающій эрфуртскую
программу, что даже самому опытному полицей-
скому глазу не возможно признать въ немъ
еще вчерашняго щедринскаго „мальчика безъ шта-
новъ".
Такъ что, въ концѣ концовъ, трехлѣтняя война
Горькаго съ интеллигенціей оставила насъ предъ же-
стокимъ зрѣлищемъ избіенія младенцевъ, произве-
деннаго неизвѣстно въ чьихъ выгодахъ и — слѣдо-
вательно — какъ будто, ни за что, ни про что.
Чеховъ умѣлъ въ каждомъ изъ убіенныхъ своихъ
показывать органическую необходимость нсчезнове-
12*
180
Властители думъ.
нія для класса, который убіенные представляли.
Максимъ же Горькій о такой органической необхо-
димости говоритъ очень много и краснорѣчиво, но
показать ее въ конкретномъ образѣ не умѣетъ.
Безсиліе и „непритыкальность" въ жизни горьков-
скихъ интеллигентовъ, начиная съ магистра, кото-
раго Варенька Олесова избила мокрою простынею,
никогда не органическое, всегда случайное, обста-
влено столь наглядно частными причинами и пово-
дами, что вы далеко не чувствуете людей этихъ у
безвыходной стѣны, какъ прижималъ ихъ безпощад-
ный чеховскій анализъ. Интеллигенты Чехова не
могутъ быть иными, чѣмъ записалъ ихъ покойный
Антонъ Павловичъ, интеллигенты Горькаго — только
не хотятъ. Имъ еще есть и очень есть куда по-
даться. Тамъ — діагнозъ неизлѣчимой болѣзни, съ
предсказаніемъ ехііиз Іеіаііз; здѣсь — случайно об-
остренное, капризное уклоненіе отъ нормы орга-
низма, который авторъ слишкомъ торопится предать
анаѳемѣ, какъ безнадежно испорченный и пороч-
ный. Между плачевными интеллигентами Горькаго
я не вспоминаю ни одного, котораго нельзя было
бы представить инымъ и въ иныхъ условіяхъ, устра-
нивъ одну-двѣ черточки его бытовой обстановки,
накопленной совсѣмъ не внутри типа, а внѣшними
къ нему приливами и налипаніями. А о послѣднихъ
вѣдь самъ Максимъ Горькій устами Бубнова въ „На
днѣ" сказалъ когда-то мудрое слово, что руки не
могутъ оставаться желтыми до смерти, ежели обла-
датель ихъ покинетъ желтое рукомесло. Карика-
турно непригоднаго къ жизни ученаго изъ „Дѣтей
солнца" уже счелъ своимъ долгомъ поправить
Л. Андреевъ фигурою астронома не отъ міра
сего въ слабоватой и искусственной, но деко-
Максимъ Горькій.
181
ративно эффектной фантазіи „Къ звѣздамъ*. И
вотъ, такимъ-то образомъ, оказывается, что классъ,
посѣченный на смерть мечомъ Чехова, подъ по-
вторными ударами Максима Горькаго сталъ по-
шевеливаться, поднимать голову и убѣждать все-
ленную: ей Богу же, я не такъ плохъ, какъ
обо мнѣ разсказываютъ Максимъ Горькій съ това-
рищами!..
Что дѣлать? Безусловно убійственна только правда
художественнаго реализма, призывающая общества
къ наглядному и осязательному самопознанію; ре-
торика же обличительной романтики — какъ бы
красиво, сильно и страстно ни звучала она, — все
же фальшивая палка о двухъ концахъ, двусмыслен-
ная лотерея діалектики, въ которой „истина есть ре-
зультатъ судоговоренія*... И нельзя не сознаться,
что, при всѣхъ своихъ добрыхъ намѣреніяхъ, Горь-
кій, въ послѣдніе годы, въ судоговореніи своемъ
неизмѣнно плошалъ, и истина оттого мало выигры-
вала. Этотъ писатель созданъ для положительной
проповѣди, а не для отрицательной войны. Когда-
то я сравнивалъ Горькаго съ Шиллеромъ: парал-
лель, за которую мнѣ въ свое время много доста-
валось отъ литературныхъ противниковъ Горькаго,
но теперь общепринятая, напримѣръ, въ германской,
критикѣ. И это качество основной положительности
идеала — имъ тоже общее: оба они ?— пламенные
зажигатели, а совсѣмъ не ядовитые отрицатели и
зиждители. Оба — „граждане грядущихъ поколѣ-
ній* и очень слабые наблюдатели поколѣній совре-
менныхъ. Для обоихъ — „во что вѣришь, то и
есть*, и то, во что повѣрилъ, закрываетъ собою
дѣйствительность, — настолько, что иногда ея, по
жалуй, и вовсе не остается.
182
Властители думъ.
2.
Пора безапелляціоннаго поклоненія Горькому про-
шла, и сейчасъ знаменитый отшельникъ острова
Капри переживаетъ періодъ горестныхъ расплатъ за
свои тріумфы — довольно долгіе по сроку, въ кото-
ромъ они продолжались, но слишкомъ кратковремен-
ные по размѣрамъ и обѣщаніямъ великаго таланта,
которому они предназначались. Въ настоящее время
на Горькаго только лѣнивый не нападаетъ, — испы-
талъ онъ и удары ослинаго копыта и топтаніе но-
гами свиного стада, и какой-нибудь г. Философовъ,
никогда не бывшій живымъ, уже осмѣливается без-
церемонно объявлять Горькаго конченнымъ, т.-е за-
живо умершимъ. Декадентская хроника петербург-
скихъ газетъ, всегда втайнѣ, а иногда и явно
ненавидѣвшая Максима Горькаго за опредѣленную
дѣловитость и рабочую цѣлесообразность его твор-
чества и за строгое, почти пуританское цѣломудріе
мысли, ликуетъ десятками праздныхъ и развратныхъ
сердчишекъ и усердно отмѣчаетъ каждую неудачу
Горькаго, какъ его япаденіекакъ „ликвидацію
авторитета".
Кстати сказать: недавно въ одной изъ такихъ
злорадныхъ замѣтокъ сообщалось, будто Горькаго
перестали читать за границей, и, въ примѣръ, ука-
зывали на Францію, гдѣ Горькаго болѣе не перево-
дятъ и не издаютъ. Это совершенная правда, но
одѣтая лукавымъ и ехиднымъ лицемѣріемъ. Дѣйстви-
тельно, Горькаго сейчасъ не издаютъ и не перево-
дятъ во Франціи, но совсѣмъ не по отсутствію ин-
тереса къ нему, а скорѣе потому, что уже слишкомъ
много имъ интересуются и съ нимъ считаются. Вотъ
Максимъ Горькій.
183
уже ровно годъ, какъ Горькій находится подъ бой-
котомъ крупнѣйшихъ французскихъ издательскихъ
фирмъ, вызваннымъ его извѣстною политическою
выходкою „І_а ЬеІІе Ргапсе", а также — письмами
его по этому поводу къ Жюлю Лемэтру и другимъ
либеральнымъ буржуа отъ литературы. Могу гово-
рить о бойкотѣ этомъ съ совершенною и твердою
увѣренностью, потому, что былъ не только его сви-
дѣтелемъ, но и, до извѣстной степени, жертвою.
Когда я думалъ напечатать „Прекрасную Францію"
по-русски, въ Парижѣ, въ своемъ журналѣ, то по-
лучилъ отъ постояннаго переводчика сочиненій Горь-
каго, г. Перскаго, письмо съ доброжелательными
предостереженіями ни въ какомъ случаѣ этого не
дѣлать, — иначе возмущенный книжный рынокъ от-
вергнетъ изданіе, а въ „сферахъ" будутъ разсматри-
вать его какъ актъ неблагодарности за гостепріим-
ство и терпимость. Я не посмотрѣлъ бы на эту
косвенную угрозу, если бы „Прекрасная Франція"
мнѣ очень нравилась. Но, по-моему, эта грубова-
тая и не яркая сатира, сдѣланная на спѣхъ и безъ
знанія страны, на которую сгоряча она обрушена,
была крупною международною ошибкою Горькаго.
Словомъ, Горькаго сейчасъ нѣтъ въ витринахъ па-
рижскихъ магазиновъ по тѣмъ же причинамъ, по
которымъ не найдете вы въ нихъ ни книгъ, ни пор-
трета Гюстава Эрве. Онъ оскорбилъ французскій
патріотизмъ, обозлилъ парижскихъ буржуа-шовини-
стовъ, и эти господа рѣшили наказать Горькаго, „не
замѣчая его" и хлопая по карману его злополучныхъ
переводчиковъ. Мнимо „передовые" господа въ
Россіи, ликующіе о паденіи Горькаго за границею,
могутъ гордиться тѣснѣйшимъ совпаденіемъ чувствъ
и симпатій съ французскою черною сотнею. Все
184
Властители думъ.
равно, какъ въ Италіи, гдѣ Горькій — полубогъ,
противникъ у него въ парламентѣ оказался одинъ —
г. Сантини, реакціонный шутъ въ родѣ россійскаго
Пуришкевича.
Я вложилъ въ „идею* Максима Горькаго слиш-
комъ много любви и сочувствія, чтобы ея затемнѣ-
нія, мнимыя или дѣйствительныя, не дѣлали мнѣ
больно. Я не слѣпой и не идолопоклонникъ. Когда
Горькій творитъ слабыя вещи, не я буду утверждать,
разсудку вопреки, наперекоръ стихіямъ, что онъ
пишетъ хорошо. Послѣ „На днѣ" и нѣсколькихъ
лирическихъ возгласовъ въ „Человѣкѣ" единствен-
ною вещью, которую Горькій сдѣлалъ вполнѣ до-
стойною своего таланта, былъ—для меня — малень-
кій разсказъ „Солдаты", написанный въ прежней,
первой его манерѣ. Во всякомъ другомъ писателѣ
подобная длящаяся летаргія художественнаго даро-
ванія казалась бы мнѣ очень опасною, какъ показа-
ніе, что изсякли его творческія силы, поблекла само-
довлѣющая образная красота. Есть множество пи-
сателей, о которыхъ, если они не пишутъ такъ, какъ
писали, это уже вѣрный симптомъ, что они не мо-
гутъ и не будутъ писать такъ никогда больше. По-
тому, что вообще-то они пишутъ, какъ птица поетъ,
и ежели птица по-птичьи больше пѣть не въ со-
стояніи, значитъ, у нея типунъ, и отъ типуна ей
конецъ. Но Горькій никогда не пѣлъ по-птичьи,
никогда не былъ талантомъ самодовлѣющимъ, талан-
томъ ап ипсі ійг зісЬ. Онъ никогда не писалъ, что-
бы только писать. Не въ его правилѣ, не въ его
характерѣ, быть можетъ, даже не въ его средствахъ
удерживать въ рукахъ перо только потому, что оно
еще покоя не проситъ и полно прекрасныхъ обра-
зовъ и сильныхъ словосочетаній. Горькій боецъ и про-
Максимъ Горькій.
185
повѣдникъ, и основной элементъ его творчества —
практическая прикладная цѣлесообразность, глубокая
сознательность, зачѣмъ и для кого онъ пишетъ, а
отсюда и — что и какъ онъ пишетъ. Каждое слово
Горькаго — боевой патронъ, и, раздавая патроны,
онъ тщательно заботится о томъ, чтобы они попа-
дали въ руки, способныя ими воспользоваться, и
чтобы пустить ихъ въ дѣло было какъ можно легче
и наименѣе сложно.
Я говорю откровенно, что большинство этихъ
боевыхъ патроновъ, — и, въ томъ числѣ, самый
крупный и объемистый изъ нихъ, „Мать-, — не мо-
гутъ ни нравиться старой интеллигентской критикѣ
и воспитанной ею публикѣ, ни даже найти въ нихъ
правильное пониманіе. Это не художество, это —
программа. Это не творчество, это — схема. И пи-
сано все это совсѣмъ не для тѣхъ, кто, раскрывая
книгу, надѣется найти въ ней художественныя кра-
соты и образный вымыселъ, но для тѣхъ, кто въ
книгѣ съ благоговѣніемъ предчувствуетъ именно жи-
тейскую программу, кто жадно чаетъ отъ нея именно
дидактической схемы для соціальнаго и политиче-
скаго руководства. „Мать- — первый большой опытъ
романа для новой публики, народившейся за десяти-
лѣтіе открытаго рабочаго движенія, романа не только
демократически-цѣлесообразнаго, но и партійнаго въ
полномъ смыслѣ слова. Это — романъ-программа,
романъ-пропаганда. Развиваясь въ разныхъ съ ними
плоскостяхъ, съ разными задачами и для разнаго чи-
тателя, тѣмъ не менѣе, по учительному типу своему,
„Мать- должна быть причислена къ лику такихъ
романовъ, какъ „Одинъ въ полѣ не воинъ- Шпиль-
гагена, „Воскресеніе- Толстого, „Что дѣлать- Чер-
нышевскаго и, опуская сравненіе степенью ниже,
186
Властители думъ.
какъ тенденціозно-дидактическая беллетристика бур-
жуазнаго либерализма семидесятыхъ годовъ: Ому-
левскій, Бажинъ, Михайловъ-Шеллеръ. Изъ всѣхъ
названныхъ именъ и произведеній, художество съ
пропагандою соединены только въ „Воскресеніи",
потому что Толстой не можетъ не быть художни-
комъ, сколько бы и какъ бы предумышленно о томъ
ни старался. Остальное — схемы: блестящія у
Шпильгагена и Чернышевскаго, сѣрыя и даже пошло-
ватыя иной разъ у другихъ, но — созидающія из-
вѣстную соціальную программу, работающія въ пря-
момъ направленіи и строго механическомъ порядкѣ
на извѣстное политическое движеніе. Большая рус-
ская интеллигенція Омулевскими, Бажиными, Шелле-
рами интересовалась очень мало, художниками ихъ
никогда не почитала и въ любимцахъ своихъ не чи-
слила. Но это пренебрежительное безразличіе боль-
шой интеллигенціи не препятствовало томамъ хотя
бы того же Шеллера распространяться десятками
тысячъ экземпляровъ, съ проникновеніемъ въ такую
глухую среду такихъ медвѣжьихъ угловъ, что даже
Тургеневъ тамъ былъ не въ почетѣ, и сатира Сал-
тыкова казалась непонятною и скучною. Омулев-
скихъ, Бажиныхъ, Шеллеровъ русскому либерализму
есть за что помянуть добрымъ словомъ. Ихъ схе-
матическая литература, пропитывая собою темныя и
полутемныя царства, создавала въ послѣднихъ ту
мелкую, разночинную интеллигенцію, что явилась
главною дѣйствующею силою въ обществѣ двухъ
послѣднихъ десятилѣтій XIX вѣка. Періодъ—нельзя
сказать, чтобы исторически блестящій, и уже погре-
бенный въ могилахъ чеховской обывательщины.
Время, о которомъ Щедринъ вопіялъ съ откровен-
ностью: „И отцы наши — навозъ, и сами мы —
Максимъ Горькій.
187
навозъ, и дѣти наши — навозъ"! Но — безъ этого
удобренія, — надо отдать ему справедливость, —
немыслимы были бы и общественные всходы гро-
мового XX вѣка. И когда всходы эти поднимаются
медленнѣе, чѣмъ хотѣли бы, и болѣе тощіе, чѣмъ
ожидались, невольно думается, что удобренія, сколь
ни казалось оно обильнымъ, было еще, все-таки,
маловато.
Покинуть манеру письма, создавшую ему успѣхъ,
отречься отъ самого себя и сдѣлаться Шиллеромъ
соціалъ-демократіи — конечно, со стороны Горькаго
громадный гражданскій подвигъ:
Онъ, умѣя побѣждать,
Сѣлъ букварь учить —
Все затѣмъ, чтобы опять
Родинѣ служить!
Во всеоружіи огромнаго литературнаго имени и
въ громкой силѣ авторитета, онъ отрекся отъ пу-
блики стараго міра, чтобы говорить съ новыми
людьми о новыхъ людяхъ, новыми идеями создаю-
щихъ новый міръ. Такъ Рачинскій когда-то бросилъ
блестящую профессуру въ университетѣ потому, что
нашелъ высшее призваніе — учить крестьянскихъ
дѣтей грамотѣ. И — Горькій именно тоже „сѣлъ
букварь учить". „Мать" — книга голой соціальной
азбуки, которую Горькій втолковывалъ своей пу-
бликѣ съ такою же внимательною любовью, какъ
Левъ Толстой создавалъ школу въ Ясной Полянѣ,
но съ гораздо большею естественностью родствен-
наго единства, дружества и братства. „Мать" —
наглядное беллетрическое руководство, какъ рабочій
соціалъ-демократъ долженъ вести себя во всѣхъ
случаяхъ жизни: на первомайской манифестаціи, при
188
Властители думъ.
погребеніи товарища и забастовочномъ митингѣ, при
обыскѣ, въ тюрьмѣ, предъ судомъ и пр., и пр. И,
конечно, руководство составленное настолько свѣду-
щимъ человѣкомъ, какъ Максимъ Горькій, не мо-
жетъ не быть интереснымъ, полнымъ, полезнымъ и
выразительнымъ. И новая публика, для которой
писалъ Горькій свою книгу, конечно, схватится за
нее съ жадностью и найдетъ въ ней много любо-
пытнаго, поучительнаго, необходимаго. Ну, а судьба
„господской интеллигенціи* — надъ „Матерью" ску-
чать, зѣвать и втихомолку поругиваться. Эстетиче-
скому воспріятію здѣсь пищи нѣтъ ни золотника.
Это — литература тѣхъ,
Чьи работаютъ грубыя руки,
Предоставивъ почтительно намъ
Погрузиться въ искусства, науки,
Отдаваться мечтамъ и страстямъ...
Какъ всѣ схематическія произведенія, преслѣдую-
щія цѣли прикладной дидактики, „Мать" избавлена
авторомъ отъ сложности характеровъ и положеній,
отъ пестроты рисунка и красокъ. Романъ этотъ —
настоящая выставка Ыапс еі поіг. Кромѣ черныхъ
и бѣлыхъ фигуръ — никакихъ переходовъ и свѣто-
сѣченій. Героическая бѣлизна партійныхъ рабочихъ
и демонская чернота всѣхъ, не успокоившихся въ
лонѣ партіи, не говоря о такихъ господахъ, какъ
жандармы, полицейскіе, судьи, директоръ завода и
пр. Правда, товарищеское безпристрастіе заставило
Горькаго написать въ достаточно симпатичномъ освѣ-
щеніи фигуру крестьянина — эсъ-эра, революціонера
Рыбина. Но все же онъ оставленъ авторомъ на по-
ложеніи „мятущейся души", которая ищетъ, да не
находитъ, давно идетъ, да не дошла. Поэтому онъ
Максимъ Горькій.
189
грубъ, дикъ, порывистъ, въ пропагандѣ свирѣпъ и
ругается съ начальствомъ. Рабочій же, озаренный
свѣтомъ соціалъ-демократической истины, наоборотъ,
спокойно стоекъ, вѣжливъ, кротокъ, мягокъ, уменъ,
образованъ и необычайно остроуменъ. Сама „Мать*,
женщина темная, забитая, съ дырою на лбу отъ
полѣна, которымъ колотилъ ее покойный мужъ,
умнѣетъ не по днямъ, а по часамъ, какъ скоро лю-
бовь къ сыну пріобщала ее къ лону соціалъ-демо-
кратіи, и заключаетъ романъ настолько пламенною
риторическою тирадою, что любой митинговый ора-
торъ-гастролеръ профессіонально позавидовалъ бы
такому Савлову озаренію. Намъ, набалованнымъ
традиціями художественнаго реализма, все это ка-
жется слащавою фальшью-ложью съ добрыми намѣ-
реніями, насъ возвышающимъ обманомъ, который
дороже тьмы низкихъ истинъ. Пахнетъ „Антономъ
Горемыкою", „Хижиною дяди Тома", романами Эженя
Сю, мелодрамою парижскихъ окраинныхъ театровъ.
„Но, — сказалъ однажды покойный Чеховъ, — лю-
дямъ надо время отъ времени слышать, что они
очень хороши, они отъ того дѣлаются лучше". И
особенно, людямъ, живущимъ въ борьбѣ и подъ
гнетомъ. Домашній, кроткій мериносъ въ щедрин-
ской сказкѣ околѣлъ оттого, что увидалъ во снѣ
вольнаго барана. Но это онъ — съ непривычки. Съ
тѣхъ поръ вольный баранъ не только мерещился
тысячамъ мериносовъ во снѣ, но многимъ и наяву
сталъ являться, и закрѣпить образъ вольнаго барана,
какъ навязчивую и необходимую идею времени, дѣло
немаловажное: въ немъ пылаетъ лирика массоваго
поощренія, одушевляющій боевой „тиртеизмъ".
Въ сражающихся партіяхъ, въ угнетенныхъ наро-
дахъ, въ порабощенныхъ классахъ непремѣнно долж-
190
Властители думъ.
на развиваться корпоративность страдальческой
общности, за которою какъ за искупленіемъ, исче-
заютъ до поры, до времени отрицательныя частности,
бывшія до тѣхъ поръ какъ бы запретными для ли-,
дературы, условно соглашавшейся, что о нихъ не-
ловко и не надо говорить, и обидно, когда говорятъ.
Лучшимъ примѣромъ тому можетъ быть широко
развивающаяся теперь русско-еврейская литература.
Наплывъ въ еврейство соціалистическихъ теченій,
партійная группировка, сіонизмъ и пр. создали въ
нѣдрахъ его броженіе и распадъ внутренней диф-
ференціаціи, которые литературно отражаются тою
подробностью, что авторы-евреи перестали бояться
выводить евреевъ на свою сцену въ отрицательномъ
свѣтѣ. Айзманъ, Юшкевичъ, Шоломъ Ашъ получили
уже, чрезъ внутреннюю эволюцію еврейства, не
только возможность, но и нравственное право на
строго-реалистическое отношеніе къ своему народу,
которое, въ предшествующихъ поколѣніяхъ, было бы
не только ненужно и неловко, но даже почти пре-
ступно, потому что походило бы на застращиваніе,
собственнаго войска передъ началомъ сраженія.
Тогда нужны были „Могучій Самсонъ" Элизы Ожсшко,
евреи Эмиля Францоза: пѣснь Тиртея, поднимающая
со дна еврейской души всю романтику прошлаго,
какъ залогъ будущей побѣды. Народу, жаждущему
воскресенія своего, необходимо было знать, что у
него былъ „Могучій Самсонъ", но совсѣмъ не надо,
даже вредно и оскорбительно было помнить, что въ
немъ имѣются Хаимы Шепшовичи. Тѣмъ болѣе, что
Шепшовичами и Гроссманами только лѣнивый не
попрекалъ еврейство, а Самсоновъ, Іисусовъ, Спинозъ
и проч. только лѣнивый не старался у него отнять.
Если Зангвилль, Айзманъ, Юшкевичъ, Шоломъ Ашъ
Максимъ Горькій.
191:
уже не нуждаются въ томъ, чтобы каждый изобра-
жаемый ими еврей былъ живымъ кандидатомъ въ
ангелы, и безъ страха пишутъ во весь ростъ еврея-
ростовщика, еврея-содержателя публичнаго дома,
еврейку-проститутку и торговку своими дочерьми,
это значитъ, что старая романтика и героическій
эпосъ еврейскаго страданія уже сдѣлали свое дѣло
и поставили народность на ступень духовной бод-
рости, допускающей сознательное самосозерцаніе
безъ ложнаго опасенія замѣтить въ средѣ своей урода
и безъ обязанностей къ фамильному стыду за него.
Значитъ, что еврейство слишкомъ хорошо знаетъ
и цѣнитъ свои положительныя стороны, чтобы кон-
фузиться прилипшихъ къ нему лишаевъ отрицатель-
ныхъ, чтобы трепетать возможности быть ими, ли-
шаями этими, народно компрометированнымъ. Когда
народъ развивается и крѣпнетъ, въ немъ растетъ
спокойствіе сознательнаго самоотчета, обличительная
и сатирическая готовность. Были времена, что на-
столько передовой человѣкъ какъ Тургеневъ, под-
вергался упрекамъ въ юдофобствѣ за своего „Жида“,
' и даже такому любимцу интеллигентнаго еврейства,
какъ Чеховъ, ставилась въ дебетъ его „Тина". Ма-
лѣйшій намекъ на отрицательныя явленія еврейскаго
міра, — тѣмъ болѣе выходившій изъ устъ не-ев-
рейскихъ писателей, — производилъ впечатлѣніе
раскаленнаго желѣза, которое грубо прикладываетъ
къ открытой ранѣ чужая, неопытная, равнодушная
рука. Сейчасъ же еврейство само обнажаетъ раны
свои съ откровенностью и правдою, на которыя у
писателей не-евреевъ никогда недостало бы ни
смѣлости, ни умѣнья — по недостаточному знанію
быта, и само прижигаетъ ихъ раскаленнымъ желѣзомъ
обличеній, предъ которыми звучатъ дѣтскимъ лепе-
192
Властители думъ
томъ не только „Жидъ" Тургенева или „Тина" Че-
хова, но и памфлетическая беллетристика заправскихъ
и патентованныхъ „жидоѣдовъ". Никакіе Всеволоды
Крестовскіе, при всѣхъ своихъ усиліяхъ налгать на
еврейство какъ можно больше ужасовъ, не бичевали
его пороковъ болѣе острымъ и рѣжущимъ бичомъ,
чѣмъ родная правда Юшкевича, Айзмана, Шолома
Аша. И, однако, еврейству отъ бичеваній этихъ не
оскорбительно, и оно благодарно своимъ бичевате-
лямъ, гордится ихъ именами и, по рецепту Домо-
строя, „лобызаетъ руку, наказавшую тя". Потому
что минулъ эволюціонный періодъ, когда раны расы
требовали вуалировки непроницаемою марлею и лѣ-
чились пластырями героическаго эпоса бодрящихъ
самоутѣшеній. Созрѣвшій къ соціальному перестрою
быта своего, народъ смѣлою рукою срываетъ пере-
вязки свои и подставляетъ раны живительному дѣй-
ствію свѣжаго воздуха.
Максимъ Горькій — спеціалистъ по героическому
эпосу. Авторъ „Буревѣстника", „Пѣсни о соколѣ",
„Изергиль" и безчисленныхъ эпопей о бывшихъ
людяхъ разныхъ наименованій, онъ, — великою и
красивою ложью Луки, старца лукаваго, — добился
того, что разбилъ чувство человѣческаго достоинства
и гордое сознаніе спящей силы въ самомъ безна-
дежномъ и пропащемъ классѣ русскаго общества.
Онъ заставилъ насъ почти болѣзненно заинтересо-
ваться Ьипірепргоіеіагіаі’омъ, превратилъ босячество
въ надменный классъ сознательной и хронической
забастовки отъ подневольнаго труда и самому бося-
честву сумѣлъ внушить, что оно — явленіе и куль-
турное, и литературное: „типы Максима Горькаго".
Кто въ русскихъ большихъ городахъ не испыталъ
этихъ полупросьбъ-полуприказаній — „на ночлегъ
Максимъ Горькій.
193
типу Максима Горькаго"? Не знаю, былъ ли въ ис-
торіи какой-либо литературы другой примѣръ, чтобы
именемъ писателя можно просить о милосердной
помощи — съ такою же вѣрою, какъ просятъ име-
немъ Христа! Это дѣло неслыханное, результатъ не-
бывалый.
Создавъ героическій эпосъ бывшихъ людей, Ма-
ксимъ Горькій не захотѣлъ оставить общество безъ
надеждъ и себя — однобокимъ, безъ оборотной
стороны. Несравненно показавъ намъ плачевную
изнанку, онъ счелъ своимъ долгомъ блеснуть и утѣ-
шительнымъ лицомъ. И принялся сочинять героиче-
скій эпосъ людей будущаго. Такъ нѣкогда Гоголь
не рѣшился оставить Россію подъ впечатлѣніемъ
Чичикова съ компаніей и, въ ободреніе унылымъ
умамъ, написалъ было вторую часть „Мертвыхъ душъ",
съ идеальною славянскою дѣвою, съ идеальнымъ по-
мѣщикомъ, съ богоподобнымъ откупщикомъ и бла-
городнѣйшимъ генералъ- губернаторомъ. Но Гоголь
былъ прежде всего художникъ и въ этомъ каче-
ствѣ полонъ былъ мучительной художественной ав
токритики, которая не допустила его совершить за-
думанную глубокую фальшь. Много говорилось и
писалось о томъ, что Гоголь, уже полусумасшедшій,
сжегъ рукопись 2-ой части „Мертвыхъ душъ" въ ми-
стическомъ ужасѣ подъ инквизиторскимъ вліяніемъ
о. Матвѣя. Не отрицаю этихъ мотивовъ, но, вѣроятію, въ
самоубійственномъ порывѣ Гоголя играло не малую
долю и то авторское сознаніе, что онъ написалъ
вещь художественно-слабую, недостойную его имени,
свидѣтельствующую о талантѣ больномъ и изсякшемъ.
Сохранившіеся отрывки 2-й части „Мертвыхъ душъ",
за исключеніемъ двухъ великолѣпныхъ эпизодовъ
Петра Петровича Пѣтуха и генерала Бетрищева, до-
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.	13
194
Властители думъ.
казательно выясняютъ, что послѣднее произведеніе
ослабѣвшаго, изболѣвшаго, измученнаго Гоголя было
очень плохо какъ искусство и до жалости наивно
и неубѣдительно какъ проповѣдь. И я увѣренъ, что,
если бы Гоголь чувствовалъ вторую часть „Мертвыхъ
душъ" на высотѣ первой, то никакіе Матвѣи въ
мірѣ не погубили бы его рукописи. Тѣнь Пушкина,
вдохновителя „Мертвыхъ душъ", встала бы между
нею и каминомъ и спасла бы ее отъ огня. Но
Гоголь чувствовалъ, что его пѣсня спѣта: мечтая о
„перлѣ созданія", онъ написалъ дрянь, — предви-
дѣлъ, что и впередъ врядъ ли онъ напишетъ что-
либо кромѣ дряни, — ну него достало мужества,
гордости и самосознанія, что значитъ для русской
литературы его имя и славное прошлое, чтобы уни-
чтожить дрянное настоящее и отказаться отъ дрян-
ного будущаго.
Максимъ Горькій взялся за свой опытъ героиче-
ской пѣсни о будущемъ и написалъ свою 2-ую часть
„Мертвыхъ душъ" совсѣмъ въ иныхъ настроеніяхъ
и условіяхъ, чѣмъ выпали на долю Гоголя. Во-пер-
выхъ, онъ — не на закатѣ, а въ полномъ расцвѣтѣ
своего дарованія и успѣха. Во-вторыхъ, онъ — здо-
ровый, сильный, почти молодой еще человѣкъ: ему
нѣтъ сорока лѣтъ. Въ-третьихъ, трибунъ, риторъ
и проповѣдникъ были ему всегда дороже и въ немъ
самомъ сказывались сильнѣе, чѣмъ художникъ, и,
слѣдовательно, проигрыши художественныхъ компа-
ній не могутъ его ужъ очень огорчать, лишь бы
торжествовала его идея. Въ-четвертыхъ, онъ — не
сомнѣвающійся Гамлетъ, но страшный фанатикъ.
Въ-пятыхъ, вдохновляетъ его не мертвый визан-
тизмъ какого-нибудь доморощеннаго о. Матвѣя,
но стройная и мощная система общественныхъ
Максимъ Горькій.
196
жизнеспособностей, созданная Лассалемъ, Энгель-
сомъ, Марксомъ.
О художествѣ Горькій въ „Матери" своей забо-
тится настолько мало, что, закрывая книгу, вы нахо-
дите въ памяти своей огромное множество остав-
шихся отъ нея словъ, но — ни одного лица. Это
романъ — безъ заботы о типахъ и даже о характе-
рахъ. Горькому некогда заниматься обрисовкою
дѣйствующихъ лицъ, ему важно, чтобы они гово-
рили, какъ можно больше, въ народъ, говорили бы
и говорили. Поэтому характеристики людей съ на-
турами, казалось бы, должными быть довольно слож-
ными, онъ, за недостаткомъ времени, замѣняетъ
просто спѣшно опредѣляющими ярлыками. Павелъ,
Хохолъ, товарищъ Егоръ, Рыбинъ, Николай Ивано-
вичъ — все это не люди во плоти и съ кровью въ
жилахъ, но воздушныя развѣтвленія одной и той же
идеи, отличенныя лишь разнообразіемъ наклеенныхъ
ярлыковъ. Нивеллировка личности доведена до по-
слѣдней крайности. Не въ томъ дѣло! Личность
каждаго должна исчезать въ общемъ движеніи партіи,
которому Горькій съ такимъ самоотверженіемъ
отдалъ и свою собственную личность. И, какъ въ
движеніи этомъ исчезла личная оригинальность Макси-
ма Горькаго, такъ растаяли и индивидуальности его
дѣйствующихъ лицъ. Они интересны, — оговари-
ваюсь: съ интеллигентской точки зрѣнія,—лишь
какъ цѣлая совокупность. Въ отдѣльности же каждый
утомительно похожъ на всѣхъ другихъ, точно кро-
ликъ на кролика и кошка на кошку. Безконечная
вереница ликовъ, штампованныхъ одною и тою же
чеканкою, съ самыми незначительными и поверхност-
ными варіаціями — какъ бы послѣдними пережива-
ніями индивидуальности, обреченной на гибель въ
13*
196	Властители думъ.
могучей партійной формовкѣ. Когда изучаешь всѣхъ
этихъ соединившихся пролетаріевъ, то невольно при-
ходишь къ мысли, что Горькій не только вылѣпилъ
ихъ изъ одного и того же тѣста, но и воспиталъ въ
одномъ и томъ же фаланстерѣ, съ желѣзною и бла-
гоговѣйною дисциплиною. И, какъ водится за Горь-
кимъ, въ этомъ дисциплинарномъ торжествѣ нѣтъ
правды для настоящаго, но безконечно много добро-
желательства для будущаго. Горькій сотканъ изъ
близкихъ ожиданій лучшаго, изъ свѣтлой вѣры и
побѣдныхъ надеждъ. Революція въ „ Матери “
развивается, какъ теоретическое построеніе шахмат-
ной задачи, съ подробнымъ обозначеніемъ ходовъ
удачныхъ и неудачныхъ, терпимыхъ и неудобныхъ,
изящныхъ и неизящныхъ. Но впереди — обяза-
тельное: нравственно-бѣлые, рано или поздно, пе-
рейдутъ въ наступленіе и „въ три хода дѣлаютъ матъ“.
Идеальный Павелъ—въ революціонныхъ шахматахъ—
игрокъ первой силы, другіе послабѣе. Но всѣ оди-
наково механичны въ теоретическомъ единствѣ
своемъ, всѣ заковали себя въ ритмъ общаго маши-
нальнаго закона. И кипучая безтолковость нагляд-
ной и зримой жизни остается для читателя какъ-то
совсѣмъ въ сторонѣ, а на первомъ планѣ, загора-
живая отъ его вниманія всѣ реальныя перспективы,
поднимается громоздкая, но образцово-упорядоченная
соціальная машина, въ которой люди вращаются съ
правильностью маховиковъ на приводныхъ ремняхъ,
руки подымаются, какъ рычаги, и языки стучать,
какъ зубчатыя колеса.
1907 г. Іюль.
Максимъ Горькій.
197
VII.
„Лѣтои.
„Лѣто* Максима Горькаго вышло въ свѣтъ. Съ
волненіемъ и восторгомъ перечитывалъ я въ печати
эту превосходную вещь, давно знакомую мнѣ въ
рукописи, по чтенію автора. Писана она еще въ
октябрѣ 1908 года, почти годъ тому назадъ. Десять
мѣсяцевъ Горькій работалъ и думалъ надъ готовою
повѣстью, взвѣшивая въ ней каждую фразу, каждое
слово, и выносилъ, воистину, „жемчужное ожерелье*.
Противъ того, какъ засталъ я „Лѣто* въ февралѣ
1909 года, для печатнаго изданія оно измѣнилось
немного. Горькій расширилъ нѣсколько теоретиче-
скую, публицистическую часть повѣсти и, по-моему,
напрасно. Взгляды соціалъ-демократа-большевика на
деревню и земельный вопросъ проще и удобнѣе
изложить было бы въ спеціальной брошюрѣ, хотя бы
и въ той діалогической, драматизированной формѣ,
какъ дѣлаетъ Горькій, но застраивать ими художе-
ственное зданіе „Лѣта* врядъ ли слѣдовало. Это
въ „Лѣтѣ* единственный слѣдъ ушибленности те-
оретическимъ резонерствомъ, въ которое одно время
впалъ было Горькій. Плодомъ этого искренняго,
благороднаго, но отрекшагося отъ художества тече-
нія была неудачная „Мать*. Говорю: неудачная —
со старой (но, увы, можетъ быть, и вѣчной) эсте-
тической точки зрѣнія. Какъ произведеніе, ушедшее
отъ читателя стараго міра на поиски новаго чи-
тателя-пролетарія, въ новомъ пролетарскомъ міро-
строительствѣ, какъ пропаганда новой обществен-
ности, „Мать* — первый русскій беллетристическій
опытъ, предпринятый въ столь широкихъ размѣрахъ.
198
Властители думъ.
Въ этомъ своемъ качествѣ она останется незабвенною
въ исторіи русской культуры, какъ остались въ ней
„Что дѣлать?44 Чернышевскаго и „Шагъ за шагомъ"
Омулевскаго: романы, лишенные художественнаго
значенія въ гораздо большей мѣрѣ, чѣмъ „Мать",
но, въ свое время, почти несравненно вліятельные,
какъ отраженія пересоздающей общество мечты.
Впрочемъ, объ этомъ я довольно писалъ въ статьѣ
„Новый Горькій".
„Мать" — неудача, но неудача въ движеніи къ
твердо намѣченной цѣли, къ ясно намѣченнымъ бе-
регамъ. Пытливое исканіе секрета, какъ сочетать
непреложность эстетическихъ формъ съ духомъ и
матеріаломъ новой жизни, вливающейся въ творче-
скую условность, какъ молодое вино въ старые
мѣхи. Первый опытъ сорвался. Мѣхи не выдер-
жали и лопнули, вино пролилось. То и другое про-
пало въ большой убытокъ хозяину. Россійское не-
доброжелательство и злорадство завопили объ
упадкѣ творческаго таланта, а г. Философовъ съ
компаніей даже отслужили по Горькомъ литератур-
ную панихиду. Будь на мѣстѣ Горькаго писатель
слабой души и малой убѣжденности, онъ могъ бы
въ отчаяніе придти, и даже непремѣнно пришелъ бы,
отъ потери популярности, т. е. отъ несоотвѣтствія
своего предложенія текущему спросу на идейно-
художественномъ рынкѣ. Но Максимъ Горькій —
богатырь не того закала. Да, это настоящее слово
о Горькомъ: онъ — богатырь. Ни къ кому въ рус-
ской литературѣ не подходитъ болѣе то опредѣле-
ніе нравственнаго,богатырства, которое такимъ по-
этическимъ оазисомъ поднялось на сухой и скучнѣй-
шей пустынѣ „Русской Исторіи" С. М. Соловьева,
когда дошли до его сердца люди перелома и конца
Максимъ Горькій.
199
XVII вѣка, — ни къ кому цѣльнѣе и болѣе, чѣмъ
къ Максиму Горькому. Онъ писатель-богатырь, ве-
ликая идейная вѣра, въ которой XVII русскій вѣкъ
встрѣтился съ двадцатымъ; человѣкъ волжской мощи
и волжскаго обмелѣнія, тотъ же типъ самородной
силы среди общественнаго безсилія, исполинъ среди
недоростковъ, темпераментъ-преждевременникъ, спѣ-
шащій впередъ среди плетущихся нога за ногу, какъ
богатырь-протопопъ Аввакумъ, богатырь-патріархъ
Никонъ, богатырь-бунтарь Стенька Разинъ. Отли-
чительная черта всѣхъ такихъ богатырей твердо увѣ-
ренная сознательность усвоенной идеи — того, что
они дѣлаютъ и зачѣмъ они это свое дѣло дѣлаютъ,
и совершеннѣйшая безбоязненность расшибить себѣ
лобъ о противодѣйствіе или непопулярность Это —
натуры штурмовыя, совершенно негожія къ приспо-
собленію обходныхъ движеній. Отбитую аттаку или
штурмъ богатырь повторитъ двадцать, тридцать разъ,
пробуя такъ и этакъ пеструю энергію силушки,
играющей по жилушкамъ, и либо найдетъ свой идей-
ный успѣхъ, либо ляжетъ костьми на полѣ битвы.
Но примѣриваться въ своемъ подвигѣ къ ком-
промиссамъ, потрафлять на „ возможность", брать
свой идеалъ въ обрѣзаніи золотой середины, по-
скольку на то обывательство согласно, мѣщанству
угодно и удобно, — нѣтъ, на то богатырь не со-
гласенъ.
Когда, послѣ „Матери* и нѣсколькихъ мелкихъ
неудачъ, Максимъ Горькій выдалъ въ свѣтъ вдохно-
венную, „Исповѣдь" и затѣмъ „Жизнь ненужнаго
человѣка" — къ сожалѣнію, не дошедшую до рус-
скаго читателя въ цѣломъ видѣ: въ 24-ой книжкѣ
„Знанія" повѣсть эта доведена приблизительно лишь
до трети своей — пошли разговоры и статьи: — А
200
Властители думъ.
вѣдь Горькій-то воскресаетъ!.. Опять глубокое за-
блужденіе по оптическому обману. Нечего было
Горькому воскресать, потому что онъ и не уми-
ралъ. Годы своего мнимаго упадка онъ провелъ
не въ смерти таланта, но въ самомъ живомъ дѣлѣ,
на какое способенъ талантъ: въ обновленіи твор-
ческаго организма — въ исканіи формъ для на-
хлынувшихъ новыхъ идей. Онѣ встали, какъ дре-
мучій лѣсъ. Надо было врубиться въ нихъ про-
сѣками. Стукнулъ „ Матерьюи — топоръ сломалъ.
Выковалъ новый топоръ — опять пошелъ ру-
бить. И передъ „Исповѣдью*, „Ненужнымъ че-
ловѣкомъ* подалась идейная дубрава, а въ „Лѣтѣ*
Максимъ Горькій уже идетъ впередъ просѣкою
своею, увѣренный, какь полный побѣдитель, и
мѣтко, вѣско, спокойно работаетъ его расчищаю-
щій чащу, цивилизующій, культуроносный піонеръ-
топоръ.
„Спокойствіе* — вотъ господствующее настрое-
ніе „Лѣта*. Увѣренное въ побѣдѣ спокойствіе
истинно-богатырской борьбы. Если бы не испор-
ченъ былъ правыми цитаторами стихъ „и полный
гордаго довѣрія покой*, я сказалъ бы, что вся по-
вѣсть Максима Горькаго — бодрящій голосъ силы,
безпристрастно проэкзаменовавшей себя самое въ
завѣтнѣйшихъ тайнахъ и способностяхъ своихъ, до-
блестяхъ и порокахъ, плюсахъ и минусахъ, и вы-
несшей изъ экзамена именно покой, полный гордаго
довѣрія къ святой непобѣдимости своихъ, неизбѣжно
^движущихся къ рѣшенію, задачъ.
— Должны мы быть самые спокойные люди на
Руси — не завтра нашъ праздникъ, не черезъ годъ
и не черезъ десять лѣтъ, понимаю!—Дѣла — эвонъ
сколько! Вся Россія — это, какъ гора до небесъ
Максимъ Горькій.
201
вершиной. Да... да, братъ, все это я понимаю и
спокоенъ.
— Спокойные люди — силища! О, Господи, какъ
мнѣ всегда умиляетъ душу слесарь этотъ, убитый
на Лѣсной. Вспоминаю о немъ и—всего меня при-
поднимаетъ изнутри: вотъ — умеръ человѣкъ, а я
питаюсь его силой и живу! Вижу все: приходятъ
къ нему, зовутъ — пойдемъ? „Это — спрашиваетъ —
вамъ и приказано убивать меня?" Не смѣютъ от-
вѣтить, а? „Жалко, говоритъ, васъ..."
Эти двѣ выдержки — проповѣдь Егора Досѣкина,
любимца Горькаго, въ длинной и пестрой галлереѣ
развернутыхъ имъ типовъ „Лѣта". Мнѣ Егоръ До-
сѣкинъ нравится меньше другихъ фигуръ, какъ глав-
ное вмѣстилище той теоретической дидактики, того
неумѣреннаго заѣзда публицистическаго резонерства
въ художественную изобразительность, о которыхъ
я говорилъ выше. Но онъ своимъ словеснымъ при-
зывомъ къ спокойствію дѣятельной силы провозгла-
шаетъ вслухъ то самое незримое и всевластное
спокойствіе единства, что разлито, какъ эфиръ во
вселенной, во всемъ творчествѣ этой замѣчательной
повѣсти, отъ первой строки ея до послѣдней.
„Гляжу въ окно—подъ горою буйно качается
нарядный лѣсъ, космйѴый вѣтеръ мнеть и треплетъ
яркія вершины пламенно раскрашеннаго клена и
осинъ, сорваны желтые, сѣрые, красные листья, кру-
жатся, падаютъ въ синюю воду рѣки, пишутъ на
ней пеструю сказку о прожитомъ лѣтѣ — вотъ та-
кими же цвѣтными словами, такъ же просто и славно,
я хотѣлъ бы разсказать то, что пережилъ этимъ
лѣтомъ".
Это — начало повЬсти „Лѣто". Конецъ: разсказ-
чикъ и отставной солдатъ Гнѣдой, взятые на про-
202
Властители думъ.
пагандѣ, идутъ подъ конвоемъ... „Густо падаютъ
хлопья снѣга, и мы барахтаемся въ немъ, какъ мухи
въ молокѣ... Солдаты не выспались, голодны и злы,
орутъ на насъ, толкаютъ прикладами; Гнѣдой зубъ
за зубъ съ ними, и раза два его ударили, больно,
должно быть...
Это надо прекратить.
— Земляки, — убѣждающе говорю я, — не на то
вы сердитесь, на что нужно...
— Разговаривай! — рычитъ солдатъ.
— Изволь. Съ разумными людьми говорить
пріятно. Сердиться нужно на то, что не дали вамъ
подводъ, а заставили шагать пѣшкомъ...
— Изъ-за кого? Изъ-за васъ, чертей!
— Не дали ни чаю попить, ни поѣсть, ни вы-
спаться ...
— Это онъ вѣрно говоритъ! —отозвался солдатъ
сзади меня.
— Все это можно исправить, земляки! Съ вер-
сту пройдемъ — будетъ на дорогѣ деревня, а въ ней
чайная, вотъ вы зашли бы да попили чаю, а намъ
тоже позвольте. А такъ, ни вамъ, ни намъ слиш-
комъ тридцать верстъ мѣста не одолѣть!
Старшой фыркаетъ, стряхивая снѣгъ съ усовъ,
и мягко говоритъ:
— Это можно! Это ничего, землякъ, можно!*
И вотъ понемногу, въ спокойствіи, во взаимо-
дѣйствіи проснувшагося инстинкта человѣчности, на-
чинаются взаимопониманіе, сближеніе и обмѣнъ мы-
слей. По краткости и глубинѣ своей, эта сцена
близко сходится со знаменитымъ допросомъ Пьера
Безухова французскимъ маршаломъ Даву. Но у
Горькаго слова еще проще, тонъ еще яснѣе. Иначе
и быть не можетъ. Тамъ — должны понять другъ
Максимъ Горькій.
203
друга — человѣка въ человѣкѣ — два барина, куль-
турно воюющіе интеллигенты. Здѣсь—натурные люди.
„И ужъ нѣтъ между нами солдатъ и арестан-
товъ, а просто идутъ семеро русскихъ людей, и хотя
не забываю я, что ведетъ эта дорога въ тюрьму,
но вспоминая прожитое мною этимъ счастливымъ
лѣтомъ и ранѣе, хорошо, свѣтло горитъ мое
сердце*...
Богатырство богатырству рознь. Есть богатыр-
ство Васьки Буслаева, который „не вѣровалъ ни въ
сонъ, ни въ чохъ, только вѣровалъ въ свой червлен-
ный вязъ* и готовъ былъ потерять свою буйну го-
лову за удовольствіе перепрыгнуть вдоль бѣлъ го-
рючъ-камень, который до него люди перепрыгивали
только поперекъ. И есть богатырство Ильи Му-
ромца, которое до такой степени увѣрено въ своей
правотѣ и необходимости, что, даже будучи побѣ-
ждено и лежучи подъ врагомъ-побѣдителемъ, спо-
койно разсуждаетъ:
Написано было у святыхъ отцовъ,
Удумано было у апостоловъ:
Не бывать Ильѣ въ чистомъ полѣ убитому:
А теперь Илья подъ богатыремъ?
И — „лежучи подъ нахвальщикомъ, у Ильи втрое
силы прибыло*, и хватилъ Илья нахвальщика о сыру
землю и собственнымъ его „чинжалищемъ* вспоролъ
ему груди бѣлыя и по плеча отсѣкъ буйну голову.
Богатырскій талантъ Максима Горькаго, бурлив-
шій когда-то пламенною молодостью, полною ушкуй-
ническаго волжскаго атавизма, именно Васьки Бу-
слаева съ братіей и Степана Тимоѳеевича Разина
наслѣдіемъ, созрѣлъ къ сорока годамъ своимъ въ
богатырство Ильи Муромца — сознательное, цѣле-
204
Властители думъ.
сообразное, почти фаталистическое. Егоръ Петровъ
Трофимовъ, который, шагая въ тюрьму по снѣгу
между пятью штыками, знаетъ, что пришла пора,
когда всякій человѣкъ, кто жить хочетъ — долженъ
принять его святую вѣру въ необходимость соеди.
ненныхь человѣческихъ силъ, — такая же твердыня
побѣды, какъ Илья Муромецъ, знающій, лежа подъ
нахвалыцикомъ:
Написано у святыхъ отцовъ,
Удумано у апостоловъ:
Не бывать Ильѣ въ чистомъ полѣ убитому!
И Максимъ Горькій съ геніальною простотою
объясняетъ намъ, какъ прибываетъ втрое сила у по-
верженнаго на землю Ильи, почему и зачѣмъ она
прибываетъ.
Прибываетъ даже безъ страстей, безъ ненависти,
кипящей тамъ, гдѣ не все еще рѣшено, гдѣ есть
мѣсто мятущимся сомнѣніямъ, и человѣкъ громкимъ
крикомъ чувства подбодряетъ себя, разрушаетъ
остатки страха и мститъ за свое имъ униженіе.
Нѣть, это — прибыль стихіи, точно вода, подни-
мающаяся въ половодье, въ томъ правильномъ вѣр-
номъ накопленіи, которое сноситъ мосты и рушитъ
плотины. Егоръ Петровъ Трофимовъ не ненавидитъ
никого изъ тѣхъ, съ кѣмъ воюетъ. Онъ ихъ по-
нимаетъ, а „понять — простить", красиво и хорошо
сказалъ Викторъ Гюго. Нѣтъ въ немъ личной злобы
къ обреченнымъ на гибель роковою властью стихіи.
И если кому-нибудь изъ нихъ суждено отъ него
погибнуть, то не онъ, орудіе, погубитъ ихъ, но
потокъ, въ которомъ онъ — только волна. Пото-
нутъ они въ немъ, какъ тонулъ хвастливый добрый
молодецъ въ былинѣ о рѣкѣ Смородинѣ...
Максимъ Горькій.
205
Провѣщала тутъ рѣка Смородина:
Не я тебя топлю, добрый молодецъ,
Топитъ тебя похвальба молодецкая!
Все лѣзутъ въ голову былины. И это не спро-
ста,—это отраженіе „Лѣта": большой и прекрасной
былины въ прозѣ, чудесной поэмы, столь родствен-
ной нашему народному эпосу спокойною простотою
образовъ, ширью характеровъ и глубокимъ проник-
новеніемъ въ тайну природы, что, право, и не знаю
ужъ, рядомъ съ чѣмъ изъ прошлой русской худо-
жественной литературы ее, въ этомъ отношеніи, по-
ставить. „Лѣто", по тонамъ, ближе всего къ „Капи-
танской дочкѣ". Его величавая гладь и ровность —
наилучшее показаніе, что періодъ Гоголя кончился
въ русскомъ словесномъ изяществѣ. Языкъ выби-
вается изъ обязательствъ мастерства и ювелирства
обратно, въ ту мощную естественность и ясность,
которыхъ, собственно говоря, только три цѣльныхъ
представителя было на Руси: Пушкинъ, Кольцовъ
и Сергѣй Аксаковъ.
— Шагаю берегомъ, противъ теченія. Рѣка вся
въ лунѣ, точно серебрянымъ молотомъ кована: те-
четъ и треплетъ отраженіе мое, наполняя
душу миромъ, приводя ее въ ласковый, грустный
строй. Изъ-за лѣса облака плывутъ, верхній вѣ-
теръ рѣжетъ ихъ своими крыльями, гонитъ на югъ,
а на землѣ еще тихо, только вершины деревьевъ
чуть шелестятъ, сбрасывая высохшіе листья въ свѣт-
лый блескъ воды. Плаваютъ въ ночной тишинѣ
отдаленные звуки сторожевыхъ колоколовъ, прово-
жая отошедшіе часы; трепетно сверкаютъ въ про-
зрачной высотѣ одинокія крупныя звѣзды лунной
ночи, и давитъ ночь и глазъ разнообразной игрой
свѣта п тѣней, и загадочными звуками своими. На-
206
Властители думъ.
пилась земля за день солнцемъ, крѣпко спитъ, пышно
одѣтая въ травы и цвѣты, а лѣса молча сосутъ ея
теплую, сочную грудь.
— Въ лѣсу человѣкъ упрощается: все вокругъ
него просто, все живетъ открыто — и цвѣты, и
птицы, и разное дерево.
Развѣ это не воскресшій голосъ „Записокъ ру-
жейнаго охотникаи ?
— День жаркій, поляна до краевъ солнцемъ на-
лита, въ густой травѣ дремлютъ пахучіе цвѣты, и
все вокругъ, какъ свѣтлый сонъ. И она, въ тѣни,
тоже, какъ большой цвѣтокъ — кофта красная,
юбка синяя и темныя брови на смугломъ лицѣ.
— Встали, вышли на солнышко, ходимъ плечо
съ плечомъ, смотритъ на насъ корова круглымъ
глазомъ и ласково мычитъ, кланяются золотыя
метелки звѣробоя, прянымъ запахомъ дышитъ бу-
квица и любимая пчелами синь. Поютъ веселыя
птицы, гудятъ невидимыя струны, сочный воздухъ
лѣса весь дрожитъ, полонъ ласковой музыки, и
небо надъ нами — синій, звучный колоколъ изъ
хрусталя и серебра.
— Весною степь зеленая
Цвѣтами вся разубрана,
Вся птичками летучими
Пѣвучими полнымъ-полна:
Поютъ онѣ и день и ночь.
То пѣсенки чудесныя!...
Въ нихъ сила есть любовная...
Любовь —огонь; съ огня — пожаръ...
Проза — Максима Горькаго. Стихи — Кольцова.
Развѣ это не единство настроенія, души, образности,
святого сліянія съ природою? Не того, предвзятаго,
интеллигентскаго сліянія, когда, возвращенный къ
Максимъ Горькій.
207
природѣ по убѣжденію Руссо и Толстого, литераторъ
любуется тонкостью своего наблюденія и ужасно
самодоволенъ, что онъ такой глубокій и подробный
пантеистъ, — но того истинно-народнаго, скупого
на слова, но непрерывно созерцательнаго, необходи-
мымъ рабочимъ родствомъ сына земли съ матерью
землею связаннаго, которое порождаетъ въ народной
рѣчи лаконизмъ, мѣткость, яркость непреложныхъ
опредѣленій и постоянныхъ эпитетовъ, сдѣлавшихъ
русскій языкъ о природѣ едва ли не самымъ бога-
тымъ и пестрымъ въ семьѣ языковъ— именно „цвѣт-
нымъ*.
— Люблю я ходить лѣтними ночами одинъ по
землѣ — хорошо думается о ней и о мірѣ въ эти
часы, точно ты углубилъ корни до сердца земного,
и вливается оттуда въ душу твою великая, горячая
любовь къ живому.
Охотникъ до классификаціи, до распредѣленія
людей по клѣточкамъ, прочитавъ строки эти, ко-
нечно, отмѣтитъ, что Максимъ Горькій — пантеистъ,
и, по-своему, будетъ правъ, но — ужасно не хо-
чется разрушать обаяніе поэтической ночи книжнымъ
словомъ кабинетной нумераціи. Если это пантеизмъ,
то — опять-таки — не по предварительному логи-
ческому доказательству и обдуманному намѣренію
возвратиться въ лоно природы и слиться съ нею, но
тоть натурный, первобытный, самородный, который
менѣе всего думалъ и о себѣ, и о природѣ, и о
связи между собою и природою, но смотрѣлъ—ви-
дѣлъ, слушалъ — слышалъ, думалъ, обонялъ, ося-
залъ, и пять чувствъ органически переливались въ
великое чутье-вдохновеніе, рождавшее величественные
звуки Вейнемейнена, Гайаваты, „Голубиной книги*,
былинныхъ запѣвокъ.
208
Властители думъ.
Высота ли, высота поднебесная,
Глубота ли, глубота, окіанъ-море,
Широко раздолье по всей землѣ,
Глубоки омуты днѣпровскіе.
То же самое въ характеристикахъ. Горькій въ
„Лѣтѣ* тратитъ на нихъ времени не больше, чѣмъ
былины. Но:
„Книгъ читалъ маловато, но изъ тѣхъ, которыя
прочелъ, выгрызъ все цѣнное, какъ мышенокъ мя-
кишъ изъ краюхи хлѣба*.
„Голосъ у него сочный, въ книжныхъ словахъ
слышенъ насмѣшливый звонъ, будто человѣкъ самъ
надъ собой подтруниваетъ*.
„Знаетъ для своихъ двадцати лѣтъ многонько,
но въ головѣ у него, какъ въ новой квартирѣ; при-
везено почти все уже, а все не на своемъ мѣстѣ,
ходитъ человѣкъ между вещей и стукается объ нихъ,
то лбомъ, то колѣнкой*.
„Мужичокъ маленькій, задумчивый, даже и въ
красной рубахѣ онъ сѣрый, какъ зола*.
„Полюбила книжки и, бывало, горько плачетъ
надъ судьбою прикрашенныхъ писателями книжныхъ
людей*.
„Старичище большой и нескладный: худой, су-
тулый, руки длинныя, хромаетъ — на лѣвой ногѣ
плюсна обрублена по тому случаю, что, будучи мо-
лодымъ, шелъ онъ ночевать къ мужней женѣ и по-
палъ въ капканъ волчій, приготовленный мужемъ для
него*.
Бросить Горькій примѣту въ десять, двадцать
словъ, и родится изъ нея живой человѣкъ. И ви-
дитъ его читатель, и вспоминаетъ, и понимаетъ, и
любопытствуетъ о немъ, будто вѣкъ его зналъ.
Предѣльную высоту „Лѣта* въ этомъ отношеніи
Максимъ Горькій.	209
опредѣляетъ грандіозная фигура стражника Семена,
которую я, не обинуясь, назову геніальною.
Никогда еще Горькій — въ обычномъ и свой-
ственномъ ему смѣшеніи романтическаго замысла съ
реалистическимъ выполненіемъ—не созидалъ образа
такой ужасной глубины, тучу такой безпощадной и
мрачной правды. Послѣ перваго знакомства съ „Лѣ-
томъ “ я писалъ въ „Рѣчи", что трагическій образъ
стражника Семена мнѣ напомнилъ ужасную „Войну"
Штука. Дикій, грубый, нелѣпый, полный тупой ма-
шинной жестокости, пугающій и самъ испуганный,
приводящій въ отчаяніе и самъ отчаянный, утомлен-
ный и не знающій отдыха, пресыщенный и ненасыт-
ный призракъ Смерти на большомъ, неуклюжемъ,
ковыляющемъ по трупамъ, конѣ: фантомъ мучитель-
ства, которое само себя замучило. Съ тѣхъ поръ я
видѣлъ „Войну" еще разъ на венеціанской между-
народной художественной выставкѣ и — признаюсь:
она мнѣ понравилась много меньше, чѣмъ прежде,
показалась не такъ разносторонне психологическою,
какъ слагался ея образъ въ памяти, значительно не-
досказанною противъ того. Быть можетъ, въ томъ
виноватъ именно Семенъ Горькаго: слово, вырази-
тельностью возвысившееся до выпуклости скульптуры
и яркости красокъ, оказалось сильнѣе живописи, и
реальный, человѣческій обликъ заставилъ потускнѣть
фантастическое привидѣніе отвлеченнаго символа.
Этоть палачъ-жертва, поднявшійся изъ бездны мо-
сковскаго вооруженнаго возстанія, написанный Горь-
кимъ короткими, спокойными мазками, съ эпическою
объективностью, какъ на Руси трагедію жизни едва
пи не только Пушкинъ одинъ умѣлъ писать, — бе-
ретъ изъ 200 страницъ повѣсти всего двадцать.
А, между тѣмъ, о немъ ни на минуту забыть нельзя,
А В. Амфитеатровъ. XXII.	14
210
Властители думъ.
онъ — такая же центральная фигура „Лѣта", какъ
самъ разсказчикъ Егоръ Петровъ, даже, пожалуй,
заслоняетъ его своею романтическою выразитель-
ностью, подобно тому, какъ густая туча, проходя
мимо мѣсяца, заставляетъ свѣтлое небо меркнуть въ
черную ночь. Когда я пробовалъ вообразить себѣ
лицо Семена, передо мною проплыло много ликовъ,
искаженныхъ непосильною ношею отравленной со-
вѣсти, но только одинъ поколебался въ туманѣ и
замеръ, какъ близкій: образъ Макбета въ послѣд-
немъ дѣйствіи, передъ боемъ — „когда Бирнамскій
лѣсъ пошелъ съ своихъ высотъ на Донзинанъ" —
образъ Макбета, какъ игралъ его покойный геній
трагическаго театра, Эрнесто Росси. Извѣстно, что,
когда въ русской публикѣ судятъ новую вещь Горь-
каго, то первый вопросъ: выше это или ниже, чѣмъ
„На днѣ". Въ большинствѣ своемъ эти сравненія
очень нелѣпы и, даже въ лучшемъ случаѣ, годятся
лишь для праздной діалектики, а въ худшемъ — просто
сводятся къ мѣщанской „игрѣ ума", въ родѣ — что
тяжеле: пудъ чугуна или пудъ пуха? сколько стоитъ
пятикопеечная булка ? и т. п. Я этого способа кри-
тики терпѣть не могу. Но громадная шекспировская
фигура Семена невольно заставляетъ оглянуться на-
задъ на длинную галлерею типовъ и характеровъ,
созданныхъ Горькимъ, и приходится сознаться, что
новое дѣтище его представляетъ даже въ ея богат-
ствѣ величину еще небывалую. Семенъ, можетъ быть,
не переросъ героевъ „На днѣ", какъ соціальная зна-
чительность, но онъ обогналъ ихъ захватомъ и силою
психологическаго изображенія. А великолѣпный ро-
мантическій колоритъ, которымъ Горькій, когда даетъ
волю своей искренней любви къ нему, владѣетъ,
какъ никто изъ современныхъ художниковъ слова,
Максимъ Горькій.
211
врѣзываетъ въ читателя своимъ естественнымъ эф-
фектомъ впечатлѣніе и память Семена на глубины
неизгладимыя. Это изъ тѣхъ видѣній, которыя снятся
въ кошмарахъ... „Ночи напролетъ шагаетъ по де-
ревнѣ и вокругъ нея тяжелый сѣрый конь, а страж-
никъ, чернобородый и прямой, качается въ сѣдлѣ съ
винтовкой на колѣняхъ, темными глазами смотритъ
впередъ и поверхъ головы стараго коня, какъ бы
выслѣживая кого-то вдалии... „Явился онъ здѣсь въ
прошломъ году въ страдное время — хлѣбъ бабы
жали и видятъ: по дорогѣ изъ города идетъ боль-
шой сѣрый конь, а на немъ сидитъ, опустя голову,
воинъ, за спиной ружье, на боку плеть и сабля.
Ѣдетъ мимо людей — не кланяется, здороваются съ
нимъ — не отвѣчаетъ, сразу всѣхъ напугалъ, да
вотъ съ тѣхъ поръ и качается по деревнѣ, ни-
кому не понятенъ". (ИВ. Совершенно былинный
образъ: „Не лѣсина въ чистомъ полѣ шатается"...)
„Противъ моего окна всталъ. Въ темнотѣ онъ
словно облако, опустившееся въ пыль земли. Мнѣ
чудится, что стражникъ смотритъ въ мою сторону,
и это жутко.
Но вогь раздается глухой окрикъ:
— Н-но, бревно!
И снова тяжелыя копыта четко топаютъ по су-
хой землѣ".
„Тяжело сидѣть рядомъ съ нимъ. Всѣ его слова
вялыя, жеванныя, добываетъ онъ ихъ какъ бы сверху
души и складываетъ одно съ другимъ лѣниво, косо,
неладно. И я думаю, что подо всѣмъ, что онъ гово-
ритъ, легло что-то черное, страшное, онъ боится
задѣть эту тяжесть, отъ нея неподвижны его темные
глаза и такъ осунулось худое, заросшее жесткимъ
волосомъ лицо".
14*
212
Властители думъ.
Горькій не разсказываетъ, что именно осталось
позади въ жизни этого несчастнаго и страшнаго,
нарушеннаго человѣка, чего натворилъ именно онъ,
самъ онъ, при усмиреніи московскаго возстанія. Зву-
чать лишь слова-броды:
— Я, братъ, такое дѣло знаю... такое ви-
дѣлъ... прямо умирать надо! Я тебѣ говорю —
люди, какъ трава — р-разъ ! и ... скошены. Какъ
солома... вспыхнула и... нѣтъ ихъ! Дымъ, пепелъ!
Одни глаза въ памяти остаются — больше ничего.
— Коли страха нѣту больше — все кончено!
Все рушится, все нарушено! Міръ только страхомъ
и держался!
— Всѣ умрутъ, перебьютъ другъ друга и умрутъ!
Это — галлюцинатъ, обуянный ужасомъ смерти,
которой сотрудникомъ онъ былъ, окруженный при-
зрачною средою, которая стала для него дѣйстви-
тельностью и заслонила собою людей и природу —
весь міръ пяти чувствъ.
„Я про мѣсяцъ хотѣлъ сказать, про то, какая
красота вездѣ...
Темный человѣкъ поднялъ голову вверхъ, посмо-
трѣлъ и угрюмо сказалъ:
— Онъ всегда, объ эту пору, мѣсяцъ. Ничего
веселаго нѣтъ въ немъ. Каинъ Авеля убилъ —
вотъ и все.*
Трагическая любовь Семена къ Варварѣ (НВ. Са-
мое слабое, почти трафаретное, „ положительноеи
лицо повѣсти, Варвара своею сладкою блѣдностью
очень портитъ этогъ эпизодъ), его, душу надрываю-
щее, объясненіе — почти безъ словъ! — съ Его-
ромъ Петровымъ, когда онъ, дико и глупо — боль-
ной и безумный — проситъ „уступить Варвару",
его развратъ, убійство имъ деревенской проститутки
Максимъ Горькій.
213
и самоубійство, — все это создаетъ цѣльность по-
трясающую. Странно соединить эти два слова, но я
не припомню, чтобы кто-либо передавалъ сильнѣе
„цѣльность надломленностии со временъ Раскольни-
кова, Ставрогина и Ивана Карамазова. Такъ то были
громадные, образованные умы и чуть не геніи! А тутъ
простой мужикъ, едва не дикарь. Тамъ — великое,
страстное краснорѣчіе, — здѣсь бредовыя полуслова
и рыбьи глаза... Въ послѣдніе годы цѣлая туча пи-
сателей, почитающихъ себя пессимистами, пыталась
ошеломить публику, разнообразно изощряясь въ
изображеніи страшилъ и пугалъ смерти, соперничая
въ вопляхъ и визгахъ отчаянія изъ-за неизбѣжности
всепожирающаго карачуна, показывая власть послѣд-
няго во всевозможныхъ стихійныхъ маскарадахъ.
И, тѣмъ не менѣе, извѣстно словцо Льва Толстого о
Леонидѣ Андреевѣ, оберъ-пугателѣ русскаго чело-
вѣка :
— Онъ хочетъ меня напугать, а мнѣ нисколько
не страшно.
Величайшій русскій оптимистъ, Максимъ Горькій,
сумѣлъ достигнуть, просто и коротко, — безъ вся-
кихъ символическихъ маскарадовъ — жуткихъ впе-
чатлѣній, которыя такъ скользко не даются песси-
мистамъ, при всемъ ихъ звучномъ краснорѣчіи и
охотѣ къ развитію многословной декламаціи. Быть
можетъ, именно потому, что онъ оптимистъ. Потому,
что несчастье человѣческое воплощается для него не
въ грубомъ ужасѣ предъ смертью, какъ фатумомъ-
уничтожителемъ, но уже въ самой возможности па-
денія человѣка на степень такого ужаса — рабски
воющаго, дѣтски ругающагося, заблудившагося между
трусливыми слезами и фанфаронствомъ съ перепуга.
Въ душѣ Семена-стражника столько же, если не
214
Властители думъ.
больше, мрака, чѣмъ въ небывалой башнѣ небыва-
лаго Лоренцо. По сумбуру спутанной, больной
мысли, онъ изъ одной семьи съ этимъ перепуган-
нымъ принцемъ и другими трусами, устами которыхъ
Леонидъ Андреевъ, такъ неестественно-громко, хотя,
можетъ быть, и искренно, вопитъ на весь шаръ зем-
ной свои признанія и приглашенія:
— Боюсь! Боюсь! Бойтесь и вы за компанію!
Боюсь! Ей-Богу, боюсь!
Отчего же я Лоренцо не вѣрю, герою „Тьмы*
не вѣрю, отчаянію „Анатэмы* не вѣрю, а въ ужасъ
Семена вѣрю и могу вообразить его и перечувство-
вать захолонувшимъ сердцемъ? Не разница талан-
товъ это дѣлаетъ, — Леонидъ Андреевъ тоже огром-
ной изобразительной силы писатель, — и не только
внушающій перевѣсъ чисто реальнаго письма надъ
фантастически-отвлеченнымъ. Нѣтъ, огромную роль
тутъ играетъ заревой тонъ „Лѣта*, на которомъ
поднимается громадный черный силуэтъ страдающаго
„ночного человѣка*. Онъ страшенъ и жалокъ тѣмъ,
что онъ — одинъ — ночь, когда кругомъ заря, и
въ душѣ у него убійство и испугъ, будто люди „пе-
ребьютъ другъ друга и всѣ умрутъ*, въ то время,
какъ Горькому и его свѣтлымъ героямъ „хочется
кричать во всѣ стороны сквозь снѣжную тяжелую
муть:
— Съ праздникомъ, великій русскій народъ! Съ
воскресеніемь близкимъ, милый!*
Страхъ ночи, какъ ночи, самой ночи, и въ рабѣ-
человѣкѣ живетъ лишь до перваго урока физической
географіи. Не ночь страшна, а ея
что человѣкъ творитъ, укрытый
стыда, противъ другихъ людей
И ужасъ приходитъ — какъ къ
порожденія — то,
ея темнотою отъ
и себя самого,
нему, такъ и о
Максимъ Горькій.
215
немъ — не въ скрывающей ночи, но въ обличаю-
щемъ разсвѣтѣ. Страшно смотрѣть на лицо, испят-
нанное ужасомъ, не во тьмѣ, гдѣ всѣ кошки сѣры,
но подъ божественнымъ пламенемъ солнца. Потому
что страхъ за человѣка есть жалость къ нему, есть
любовь къ нему. Душа Горькаго — великій очагъ
любви къ человѣчеству. Онъ, какъ и герои его
„Лѣта", изъ тѣхъ, „кто ничего не боится". Но
любви-то его — „за человѣка страшно". И хоро-
шо — тепло, глубоко, ясно — разсказываетъ эта
любовь о жалѣющихъ страхахъ своихъ, и, внемля
ей, всякой душѣ, которой тоже не чужда любовь,
тоже жаль и страшно.
VIII.
Русскія газеты опять выслали Максима Горькаго
съ Капри. Въ который разъ?
Итальянское правительство никогда не дѣлало
подобныхъ попытокъ, да и не въ состояніи дѣлать,
даже если бы хотѣло. Максимъ Горькій живетъ въ
Италіи болѣе двухъ лѣтъ, никакихъ противо-обще-
ственныхъ дѣяній не совершаетъ, платитъ квартир-
ный налогъ, имѣетъ коммунальную декларацію, —
слѣдовательно, даже въ качествѣ „опаснаго ино-
странца", онъ уже, въ обыкновенномъ полицейскомъ
порядкѣ, удаленъ изъ мѣстожительства своего быть
не можетъ, а только — но судебному приговору.
Желалъ бы я видѣть итальянскій судъ, который
согласится разсматривать Максима Горькаго, любим-
ца итальянскаго народа, какъ „опаснаго иностранца"!
Не слѣдуетъ забывать, что въ Италіи засѣдаетъ не
третья Государственная Дума, но настоящій парла-
ментъ. Онъ правитъ очень твердо и прибѣгаю-
216
Властители думъ.
тихъ къ гостепріимству итальянской націи никому
въ обиду не даетъ. Не только Максима Горькаго,
но и любого мирно живущаго политическаго эми-
гранта итальянская администрація не въ состояніи
тронуть, не поплатившись парламентскимъ запросомъ
и министерскимъ кризисомъ. Покойный Муравьевъ
могъ бы не мало поразсказать о своихъ неудачахъ
на этомъ поприщѣ. Что же касается Максима Горь-
каго, то малѣйшее насиліе по его адресу расшеве-
лило бы всѣхъ рабочихъ Неаполитанскаго края.
Никогда въ жизни не видалъ я — и не знаю, увижу
ли еще разъ, чтобы общественный дѣятель — осо-
бенно, иностранецъ, въ чужой странѣ, не говорящій
ни на одномъ языкѣ, кромѣ своего родного, — поль-
зовался бы такимъ любовнымъ почетомъ, какъ Горь-
кій въ Италіи. Народный энтузіазмъ гонится за
нимъ по пятамъ, какъ въ старину за Гарибальди. Да
итальянцы и воображаютъ Горькаго чѣмъ-то въ родѣ
русскаго Гарибальди. Его литературныя заслуги
уходятъ въ культѣ этомъ на второй планъ. Масса
поклонниковъ-итальянцевъ очень мало читала или
вовсе не читала Максима Горькаго, успѣхъ его пьесъ
(кромѣ горячо любимаго „На днѣ") ниже популяр-
ности автора. Но итальянцы создали себѣ своего
особаго Максима Горькаго, прекрасно и чутко вос-
пользовавшись всѣми данными видимостями этой
богатѣйшей, честнѣйшей, великодушнѣйшей, широ-
чайшей, талантливѣйшей русской натуры, чтобы
обратить ее въ живой символъ русскаго освободи-
тельнаго движенія. И вотъ — существуютъ соціали-
стическіе и просто рабочіе кружки имени Максима
Горькаго, издается газета „Голосъ Максима Горькаго",
и очень часто самъ Максимъ Горькій узнаетъ объ
этомъ уже стороною и много позже такихъ воз-
Максимъ Горькій.
217
никновеній во славу его. Горькій для Италіи не
только личность, не только Алексѣй Максимовичъ
Пѣшковъ, высокоталантливо пишущій подъ псевдо-
нимомъ Максима Горькаго, но — живая идея, огром-
ная, международная, высоко чтимая. За эту идею
итальянская демократія дралась чуть не тысячу лѣтъ
съ папами, императорами, королями, подестами, оли-
гархами коммерческихъ республикъ. Она здѣсь —
какъ воздухъ, она — въ крови и сознаніи, нѣтъ,
больше: въ инстинктѣ каждаго. Оттого-то и поня-
тенъ, и ясенъ, и близокъ такъ, и дорогъ Горькій
итальянцамъ. Оттого-то и популяренъ онъ здѣсь
безмѣрно — едва ли даже не шире и дружнѣе, чѣмъ
на родинѣ. Въ старину, вмѣсто популярный, попу-
лярность, говорили — народный, народность. Это
старое слово прекрасно выражаетъ отношеніе итальян-
цевъ къ Горькому. Онъ здѣсь именно народный
человѣкъ, окруженный и хранимый народностью —
совершенно исключительною.
Признаюсь откровенно: на меня производятъ
преотвратительное впечатлѣніе всѣ эти сказки о вы-
сылкахъ Горькаго, о розыскахъ Горькаго, о надзо-
рѣ надъ Горькимъ и т. д., которыми разные легко-
вѣрные соотечественники, въ погонѣ за сенсаціей,
либо за неимѣніемъ другого матеріала, снабжаютъ
русскую прессу нивѣсть по какимъ первымъ слу-
хамъ и безъ малѣйшей провѣрки. Во-первыхъ, —
„зачѣмъ вретъ русскій человѣкъ и непремѣнно о
дикой птицѣ?" Во-вторыхъ, я десятки разъ убѣ-
ждался, что вранье это глубоко оскорбляетъ итальян
цевъ и, слѣдовательно, портитъ ихъ превосходныя
отношенія съ громаднѣйшею здѣсь русскою эмигра-
ціей. Въ-третьихъ, эту послѣднюю волнуетъ и пу-
гаетъ безъ всякой къ тому нужды. Вѣдь нынѣшняя
218
Властители думъ.
эмиграція — не та, что прежняя, дворянская, сплошь
интеллигентная, которая политическій обычай и
право европейскихъ странъ знала, пожалуй, лучше
своего родного края. Громадное большинство новой
русской эмиграціи — рабочее, крестьянское, полу-
интеллигентное городское — живетъ въ какомъ-
нибудь Больяско, а въ памяти и привычкѣ у него —
неискоренимый Стерлитамакъ, со всѣми его злобами
и опасностями. Лишь долгимъ опытомъ обучаются
люди эти вѣрить, что есть разница между полномо-
чіями генуэзскаго или неаполитанскаго префекта и
' саратовскаго губернатора, и что, въ смыслѣ произво-
ла, самъ г. Джіолитти—человѣкъ со связанными ру-
ками по сравненію съ любымъ русскимъ урядникомъ.
Поэтому тревожные полицейскіе слухи и сплетни,
въ родѣ высылки Горькаго съ Капри, врываясь въ эту
нервную и мало знакомую съ краемъ среду, откли-
каются въ ней болѣзненною, ненужною и недоброю
сенсаціей. Въ жизнь людей, которымъ некуда идти,
входитъ напрасный и жесткій испугъ за право и
прочность послѣдняго убѣжища. А отсюда, то и
дѣло, опять неудовольствія и подозрительныя охлажде-
нія съ итальянцами, — они, конечно, не въ состояніи
вмѣстить русскихъ шкурныхъ страховъ и суевѣрій,
а потому оскорбляются русскими недовѣріями и, въ
отплату, сами становятся недовѣрчивы. Начинаютъ
предполагать, что — ежели бѣгаетъ человѣкъ никому
же гонящу, то, стало-быть, онъ—нечестивый. А,
между тѣмъ, итальянцы — народъ покладистый и
уживаться съ ними очень легко.
Наконецъ и самого Горькаго лживые переполохи
ставятъ въ неловкое и скучное положеніе. Я глу-
боко увѣренъ, что онъ не сидѣлъ бы на Капри
такимъ безвыѣзднымъ отшельникомъ, такимъ прико-
Максимъ Горькій.
219
ваннымъ Прометеемъ, если бы каждое передвиженіе
его не давало сигнала къ взрывамъ корреспондент-
скаго вранья. Въ тотъ самый день, какъ я прочелъ
въ русскихъ газетахъ телеграммы о высылкѣ Макси-
ма Горькаго съ о. Капри „за усиленную пропаганду",
самъ Максимъ Горькій писалъ мнѣ, назначая свида-
ніе именно на Капри 22 го іюля. На Ривьеру онъ
ѣздилъ совсѣмъ не подъ какимъ-либо полити-
ческимъ давленіемъ, но просто, какъ каждое лѣто
ѣздитъ, повидаться со своимъ сыномъ отъ перваго
брака, проводящимъ каникулы въ Алассіо. Ѣздилъ
пароходомъ — спокойствія ради отъ любопытства
народнаго, но по высадкѣ въ Генуѣ его все-таки
признали и помучили восторгами.
Откуда являются эти непріятные вымыслы?
Въ значительной степени, повинно въ нихъ, ко-
нечно, корреспондентское легкомысліе, хватающее
слухи на лету и лѣнивое даже подойти къ между-
городному телефону для провѣрки. Но это — без-
сознательное орудіе. Орудіемъ же, хотя болѣе низ-
кимъ и вреднымъ, являются и тѣ ловцы и постав-
щики новостей, такъ сказать, Загорѣцкіе отъ печати,
которые завѣдомо злоупотребляютъ именемъ Горь-
каго, распускаютъ о немъ самыя вздорныя легенды,
включительно до никогда небывалыхъ интервью.
Сенсаціонная сплетня о Горькомъ, въ наши дни,
такая же надежная затычка на газетный недохватъ,
какъ легенды о вражескихъ дирижабляхъ, парящихъ —
глядя по воображенію корреспондента — то надъ
Туркестаномъ, то надъ Восточною Сибирью, то
надъ Архангельскою губерніей. Либо — появленіе
морского змѣя, а въ старину — орловскій тигръ и
дитя, пожранное свиньями.
Когда я читаю описанія житья-бытья М. Горь-
220
ВЛАСТИТЕЛЦ ДУМЪ.
каго на о. Капри, то, за весьма рѣдкими исключе-
ніями, выношу неизмѣнное впечатлѣніе сплошного
вранья о дикой птицѣ. Отчасти вранье возникаетъ
изъ недостатка вниманія, отчасти зависитъ отъ
избытка воображенія. Пріѣдетъ человѣкъ, проси-
дитъ у Горькаго два часа, а навретъ на два года.
И навравъ на два года, все-таки, позабудетъ
разсказать какъ разъ то именно, что дѣй-
ствительно важнаго и серьезнаго для публики огь
Горькаго слышалъ. Потому что не съ тѣмъ и
ѣхалъ, а — имѣлъ въ умѣ собственную дикую птицу:
какъ бы поэффектнѣе ее изобразить и, съ ссыл-
кою на авторитетъ, поярче раскрасить. И вотъ —
одинъ даритъ Горькому виллу покойнаго Круппа,
другой декламируетъ что-то про какія-то статуи,
будто бы чернѣющія „на дворцѣ Тиберіякотораго,
къ слову сказать, съ прежней дачи Горькаго и Свя-
тогоръ-богатырь не увидалъ бы, третій просто тене-
ромитъ, что въ голову втемяшится, благо Горькій
не охотникъ выступать съ опроверженіями по лич-
ному поводу. Это не но отечественнымъ только
адресамъ я говорю. Французы и итальянцы не лучше
или не многимъ лучше.
Въ особенности утѣшаютъ меня философскія и
соціально-политическія интервью съ Горькимъ. Чи-
таешь иное и, по старому опыту газетнаго спеціали-
ста, соображаешь:
— Это, при всей готовности Горькаго отвѣчать,
дня три разговаривать надо было, чтобы получить
такой длинный и систематическій матеріалъ... Что
это сталось съ Алексѣемъ Максимовичемъ, что
онъ сразу такъ широко распахнулся и подробно
разговорился? Обыкновенно, онъ съ новыми ли-
цами — не очень-то... Должно быть, ужъ очень
Максимъ Горькій.
221
по душѣ пришелся ему этотъ господинъ (или эта
дама)...
Пріѣзжаешь на Капри, спрашиваешь:
— Долго у Алексѣя Максимовича пробылъ та-
кой-то?
— Отъ парохода до парохода.
— Какъ же это они успѣли столько рѣшить и
обсудить?
— Да вретъ онъ все! Алексѣй Максимовичъ
былъ нездоровъ, не въ духѣ и почти не говорилъ.
Вотъ самъ онъ, такой-то, дѣйствительно, трещалъ
безъ умолку.
Вѣчная исторія: Ситниковъ покрываетъ велерѣчіе
свое ярлыкомъ Базарова, Лупояровъ, послѣ визита
къ Инсарову, навѣрное, тоже и самъ увѣренъ быль,
и другихъ увѣрялъ, будто о Бустрапа, Пальмерстонѣ
и князѣ Вяземскомъ не онъ Инсарову трещалъ,
но Инсаровъ его взглядами своими просвѣтилъ и
благословилъ.
Но, въ концѣ-концовъ, Ситниковы, Лупояровы и
прочіе повѣствователи о дикой птицѣ, если извинить
имъ грѣхъ поѣданія чужого времени по пустякамъ
и покушеніе надуть будущую исторію фабрикаціей
сознательно или безсознательно фальшивыхъ доку-
ментовъ, народъ сравнительно невинный. Отъ злой
души они врутъ рѣдко и, если изъ вранья ихъ
получается иногда злой результатъ, то больше чрезъ
недомысліе, отсутствіе такта и невоспитанное праз-
дное любопытство. Гораздо непріятнѣе, чѣмъ суетня
Ситниковыхъ и Лупояровыхъ, хлопоты и каверзы
разныхъ маленькихъ Гартинговъ и полу- или чет-
верть-Азефовъ, копошащихся по Италіи — числа имъ
нѣсть! Развелъ это сѣмя еще знаменитый Мана-
севичъ-Мануйловъ, но надо сказать по справедли-
222
Властители думъ.
вости: не мало добровольческихъ усилій приложили
къ тому же и аристократическія колоніи Рима и
Ривьеры.
Послѣ того, какъ Бурцевъ открылъ Бакая, въ
эмиграціи появился метеоромъ новый, нынѣ уже схо-
дящій со сцены типъ:
— Кающійся сыщикъ.
Около эмигрантовъ съ именами стали вертѣться
какіе-то господа, откровенно заявлявшіе съ мѣста въ
карьеръ о своихъ бывшихъ или еще продолжающихся
отношеніяхъ къ тайной полиціи, театрально декла-
мировавшіе объ угрызеніяхъ совѣсти, о своей расте-
рянности въ жизни, о всякихъ психологическихъ
путаницахъ и трудностяхъ... Испытали подобныя
свиданія и Горькій, и Плехановъ, и многіе женевцы,
лондонцы, парижане, и я. О Бурцевѣ — нечего ужъ
и говорить! На этого ловца всѣ звѣри бѣгутъ. Не-
поколебимые старики, въ родѣ Волховскаго или Гер-
мана Лопатина, рекомендуютъ въ отношеніи всѣхъ
этихъ господъ одинъ методъ:
— Въ шею!
Но въ поколѣніяхъ помоложе полицейскія Магда-
лины вызывали нѣкоторый интересъ. Единственное
хорошее, что далъ онъ, это — превосходная повѣсть
Максима Горькаго „Жизнь ненужнаго человѣка*. Осо-
бенно сквернаго тоже ничего не успѣлъ дать. Эпи-
демія провокаціи, послѣ Азефа, такъ напугала за-
граничную политическую публику, что даже самыя
безшабашныя головы, ранѣе трунившія надъ всякой
„конспираціей", позастегнули сюртуки наглухо, и не
разстегнуть ихъ не токмо сантиментально кающемуся
сыщику, но и другу-товарищу, и сестрѣ-брату, отцу-
матери. Но крохотныхъ откровеньицъ, малюсень-
кихъ тайнъ, а больше всего сплетническпхъ искръ
Максимъ Горькій.
223
налетѣло съ очаговъ этихъ видимо-невидимо. И —
чортъ ихъ разберетъ, гдѣ въ нихъ кончается дозво-
ленная „искренностьгдѣ начинается вкрадчивая
провокація...
Средство было грубо и сразу провалилось. Ма-
ленькіе Гартинги и четверть-Азефы мечутся въ же-
ланіи оправдать усердіемъ хорошо оплаченное назна-
ченіе свое за границею. Но демократическая Ита-
лія — среда, мало благопріятная для ихъ дѣятель-
ности. У Лѣскова въ „Очарованномъ Странникѣ"
разсказывается о чертенятахъ, которые еще молоды
и рыломъ не вышли по-настоящему мутить хри-
стіанскій народъ, а потому употребляются на мелкія
житейскія пакости: напримѣръ — ногу пустыннику
подставить, чтобы упалъ н, въ гнѣвъ войдя, обру-
гался сгоряча и т. п. Маленькіе Гартинги и четверть-
Азефы, которыми кишитъ Италія, напоминаютъ этихъ
чертенятъ. Девять десятыхъ слуховъ, сплетенъ,
устной, письменной и печатной молвы, которою
вносятся раздоръ и разложеніе въ нѣдра русскихъ
заграничныхъ колоній, либо возбуждаются неудо-
вольствія между эмиграціей и мѣстнымъ населеніемъ,
именно такого происхожденія...
Такому слону, какъ Горькій, чертенята вредить
не могутъ, но пакостить — сколько угодно. Будо-
ражить какихъ-нибудь лавочниковъ, стекольщиковъ,
распускать слухи о высылкѣ, о выдачѣ, о сбирахъ,
нанятыхъ, чтобы побить или даже убить Горькаго,—
это отъ нихъ станется. Но для серьезнаго зла —
во-первыхъ, они именно рыломъ не вышли, а, во-вто-
рыхъ, между ними и Максимомъ Горькимъ стоятъ
охранными стѣнами двѣ великія силы: итальянскій
народъ и итальянскій законъ.
Въ 1906 году П. Н. Дурново требовалъ отъ
224
Властители думъ.
французскаго правительства выдачи одного русскаго
эмигранта, котораго я знаю, какъ самого себя, на-
стаивая на якобы уголовномъ значеніи статьи 74-ой.
Г. Клемансо отвѣчалъ:
— Неужели русскій министръ не имѣетъ юрис-
консульта, который объяснилъ бы ему, что госу-
дарство-убѣжище можетъ выдать человѣка, ввѣрив-
шагося его защитѣ, только въ томъ случаѣ, если
поступокъ, за который другое государство требуетъ
выдачи своего подданнаго, оказывается противозакон-
нымъ и по кодексу государства-убѣжища?
И былъ между французскими юристами хохотъ
велій.
Точно такой же хохоть слышу я отъ итальян-
скихъ юристовъ, публицистовъ и общественныхъ ра-
ботниковъ, когда ставятъ имъ вопросы — хотя бы
о высылкѣ Максима Горькаго.
— Да — какъ же можно принудить къ пере-
мѣнѣ мѣстожительства свободнаго человѣка, который
не совершилъ никакого преступленія противъ кодек-
са страны, имѣетъ опредѣленный источникъ дохода,
осѣдлость, профессію и платитъ установленные го-
сударствомъ налоги ?
А чертенята, все-таки, нѣтъ-нѣтъ, да и пошалятъ-.
Нельзя имъ иначе. Надо же хоть чѣмъ-нибудь
оправдывать жалованье.
Ибсенъ
А. В. Амфитеатровъ. XXII.
15

I.
Цѣлую недѣлю провелъ я, перечитывая и вновь
читая Ибсена. Хорошій, большой писатель! Какая
безграничная растяжимость и чуткость громаднаго
ума, какія глубокія проникновенія, мастерскія хара-
ктеристики, какъ умѣетъ онъ зажигать оскорби-
тельными правдами слабовольныхъ мужчинъ вѣка
своего, какъ знаетъ, понимаетъ и свято цѣнитъ
женщинъ!
Ибсенъ, въ настоящее время, любимецъ русской
публики. Его вліяніе долго боролось за первенство
и преобладаніе съ вліяніемъ Толстого и, въ концѣ
концовъ, побѣдило. Надолго ли, — кто знаетъ?
Но, — покуда, это несомнѣнно: живая звѣзда по-
койнаго Ибсена свѣтитъ и говоритъ русскому об-
ществу гораздо ярче, больше и внятнѣе, чѣмъ всѣ
остальныя звѣзды, крупно блистающія на пестромъ
небѣ международной литературы. Геніальный, Ше-
кспиру равный и часто его превосходящій, психо-
логъ сдѣлалъ изъ маленькихъ захолустныхъ угол-
ковъ Норвегіи, которая уже и сама-то по себѣ захо-
лустна, центры всемірнаго вниманія и мірового зна-
ченія. Онъ заставилъ весь міръ заучивать трудно
произносимыя имена своихъ «фру» и «фрекенъ» и
запоминать образы супруговъ ихъ съ фамиліями,
на которыхъ всякій иностранный чортъ языкъ себѣ
сломитъ. Потому что — почти за каждымъ та-
15*
228
Властители думъ.
кимъ языколомнымъ именемъ отнынѣ скрывается
типическое явленіе всемірнаго смысла, великое
обобщеніе, вырощенное къ добру или худу тою
культурою іафетидовъ, которая, по эрѣ, слы-
ветъ христіанскою, по начальной площади своего
источника — европейскою, а по расѣ — арій-
скою. И всюду, гдѣ живутъ или жили, тру-
дились или трудятся іафетиды, люди всѣхъ расъ,
съ глубокимъ интересомъ, вглядываются въ произ-
веденія Ибсена, какъ въ зеркало результатовъ
христіанской, европейской, арійской культуры, ища
въ ней друга или высматривая врага. Зеркало, быть
можетъ, не всегда безпристрастно. Сводя счеты съ
культурными результатами не въ безвоздушной
вѣчности, но въ пространствѣ и времени, оно не
плоско, и въ вогнутостяхъ и выпуклостяхъ его ча-
сто, вмѣсто лица и фактовъ, являются злобныя ка-
рикатуры, — однако, столь мѣткія и жизненныя,
что искаженіями своими онѣ не заслоняютъ, но,
напротивъ, дополняютъ и объясняютъ дѣйствитель-
ность.
Ибсенъ почитается чуть ли не отцомъ и, во вся-
комъ случаѣ, главою современнаго литературнаго и
сценическаго символизма. Скажу съ полною от-
кровенностью, что эта сторона въ его творчествѣ
мнѣ глубоко безразлична, а часто представляется
даже излишнею и напрасною надстройкою стиля
тосіегпе на прекрасное, вѣчное зданіе, отражаю-
щее строгими линіями своими жизнь поколѣній, ко-
торыя въ немъ были, есть и будутъ. Ужаснѣе всего
то въ символическихъ пьесахъ, что, если вы не из-
насилуете и не выдрессируете своего воображенія
на полное и предвзятое подчиненіе ихъ глубокомы-
слію, если вы не дисциплинируетесь на серьезную и
Ибсенъ.
229
предвзятую вѣру въ многозначительность символа,
то послѣдній, съ поразительною легкостью, обра-
щается въ анекдотъ и частенько прямо-таки на-
прашивается на пародію. Вотъ почему написать
хорошую символическую пьесу не легче, чѣмъ
пройти, не порѣзавшись, по острію бритвы. Гиган-
тамъ, какъ Ибсенъ, большимъ талантамъ, какъ Ме-
терлинкъ, такіе фокусы удаются превосходно, но
всѣ біі тіпогез символизма несносно педантичны
или карикатурно смѣшны. Да и о гигантахъ необ-
ходимо сознаться, что часто недоумѣваешь, за-
чѣмъ, собственно, изнуряютъ они себя неестествен-
ною балансировкою по бритвѣ, когда отлично мог-
ли бы идти къ тѣмъ же цѣлямъ крѣпкими стопами
по твердой землѣ. «Дикая утка» Ибсена — пре-
восходнѣйшая, изумительная коллекція типовъ
общечеловѣческаго значенія, написанныхъ съ си-
лою несравненнаго реализма. Если бы Ибсенъ не
создалъ литературно ни одного другого типа, кромѣ
фотографа Яльмара Экдаля, то и того было бы ему
достаточно, чтобы обезсмертить себя въ художе-
ствѣ слова. Но насильственно втиснутый въ эту
пьесу, натянутый символъ «дикой утки», весь
этотъ метафорическій чердакъ съ курами, вмѣсто
тетеревовъ, и кроликами, вмѣсто медвѣдей, ужасны
своею анекдотичностью, и только прелестный об-
разъ Гедвигъ спасаетъ отъ невольной насмѣшливой
улыбки четырехъ-актную возню дѣйствующихъ
лицъ вокругъ птичьяго лукошка. Въ Римѣ «Дикую
утку» провалилъ когда-то возгласъ изъ райка.
Когда старикъ Экдаль, хвастаясь своимъ звѣрин-
цемъ, заставляетъ Грегерса Верле угадывать, ка-
кая птица сидитъ на чердакѣ въ лукошкѣ, какая-то
простодушная баба подсказала:
230
Властители думъ.
— Репіабе!.. Цесарка!..
Публика расхохоталась, и затѣмъ — уже вся-
кій разъ, что на сценѣ возобновлялась рѣчь о дикой
уткѣ, возобновлялся и хохотъ, потому что всѣмъ
вспоминалась цесарка.
Самая символическая пьеса Ибсена — «Строи-
тель Сольнесъ» — при всѣхъ умныхъ и трагиче-
скихъ глубинахъ своихъ, — драгоцѣнна для паро-
диста фигурою архитектора, который не смѣетъ
ходить по лѣсамъ собственныхъ сооруженій, да и
фигурою бѣсноватой Тильды, которой, во что бы то
ни стало, желательно взвести человѣка, страдаю-
щаго головокруженіемъ, на каланчу повыше лѣса
стоячаго, пониже облака ходячаго. Все это весь-
ма великолѣпно и трогательно въ символѣ. Но —
смотря сквозь призму здраваго смысла и житей-
скихъ возможностей — подвигомъ Сольнеса могъ
легко утѣшить Тильду любой трубочистъ или по-
жарный, и — зачѣмъ необходимо понадобилось,
чтобы сломалъ себѣ шею геніальный строитель, сіе
обстоятельство, внѣ символа, остается недоумѣ-
лымъ и, нельзя сказать, чтобы уважительнымъ, ка-
призомъ.
Бѣлинскій справедливо отмѣтилъ когда-то, что
на естественную поэзію живой правды нельзя на-
писать пародіи, а на искусственную поэзію выдум-
ки можно, какъ бы она ни была изящна и красива:
на Иліаду и Одиссею не было ни одной удачной
пародіи, а на Энеиду — множество, и пресмѣш-
ныхъ. Положимъ, съ тѣхъ поръ героевъ Иліады
отлично высвисталъ Оффенбахъ, да и Бѣлинскій-то
позабылъ или не читалъ еще въ то время «Троила
и Крессиду» Шекспира, гдѣ великій Вильямъ распо-
ряжается съ старцемъ Гомеромъ ничуть не лучше,
Ибсенъ.
231
чѣмъ въ наши дни распорядился съ нимъ самимъ, ве-
ликимъ Вильямомъ, Левъ Николаевичъ Толстой. Но
исключенія не уничтожаютъ правила. Трудно во-
образить себѣ удачную пародію на «Гамлета», «Ко-
роля Лира» (на этомъ послѣднемъ недавно осѣкся
именно Л. Н. Толстой), «Отелло», «Макбета», на
Пушкина, Лермонтова, на стараго Льва Толстого,
на разсказы и «Вишневый садъ» Антона Чехова, на
«Ткачей» и «Ганнеле», на «Привидѣнія», «Куколь-
ный домъ», «Гедду Габлеръ», «На днѣ». Но доста-
точно только нѣсколькихъ умѣлыхъ подчеркиваній,
утолщенія контуровъ и усиленія двухъ-трехъ кра-
сочныхъ пятенъ, чтобы обратить въ фарсъ любую
трагедію Корнеля или Расина, вышутить Виктора
Гюго, заставить улыбаться въ «Потонувшемъ коло-
колѣ», оглупить «Трехъ сестеръ», превратить въ
скабрезное посмѣшище «Монну Ванну», перелице-
вать въ «уморительные» анекдоты «Строителя
Сольнеса», «Дикую утку» и, въ особенности, «Жен-
щину съ моря». Значитъ ли это, что Корнель, Ра-
синъ, Гюго плохіе писатели, а «Потонувшій коло-
колъ», «Три сестры», «Монна Ванна» и пр. — сла-
быя пьесы? Нѣтъ, это значитъ лишь, что въ писа-
теляхъ и пьесахъ этихъ звучатъ искусственные
привносы и условныя начала, которыми шаловли-
вый юморъ и сатирическій инстинктъ вольны и смѣ-
ютъ распорядиться по своему произволу, поверты-
вая ихъ въ какой угодно раккурсъ, потому что
обаяніе ихъ зависитъ отъ силы субъективныхъ ав-
торскихъ внушеній, а не отъ объективно содержи-
мой въ нихъ неизмѣнной, повелительной правды. О
взглядахъ и внушеніяхъ можно спорить, сколько
угодно, будь авторъ хоть семи пядей во лбу, но
предъ живою и наглядною правдою споры умолка-
232
Властители думъ.
ютъ. Генрихъ Гейне и Глѣбъ Успенскій сливаются
въ стройномъ гимнѣ Венерѣ Милосской. А если
ту же Венеру Милосскую ругаетъ Л. Н. Тол-
стой, — такъ, вѣдь, онъ ея, просто, не видалъ,
либо, за старостью, позабылъ: бранится по ничего
не говорящимъ глазу и уму фотографическимъ
снимкамъ или ремесленнымъ воспроизведеніямъ ры-
ночной скульптуры.
Читая предисловія къ драмамъ Ибсена, я не разъ
съ удовольствіемъ встрѣчалъ указанія, что мно-
гимъ критикамъ приходила мысль, неоднократно
стучавшаяся и въ мою голову, когда я изучалъ его
пьесы: мысль о скрытой, тонкой и весьма ядовитой
насмѣшкѣ автора надъ читателемъ, разлитой въ
символикѣ Ибсена, часто облекающей дѣйствіе
смѣсью правды съ намѣренною ложью, смѣсью со-
всѣмъ не органическою, а въ родѣ посторонняго
остраго соуса, которымъ искусный поваръ сдабри-
ваетъ кушанье, чтобы господа съѣли его, хотя,
само по себѣ, оно имъ совсѣмъ не по вкусу. «Рос-
мерсгольмъ» не нуждается въ «бѣломъ конѣ Росме-
ровъ», «Дикая утка» — въ дикой уткѣ, «Малень-
кій Эйольфъ» — въ бабкѣ-крысоловкѣ и т. д.,
чтобы потрясать зрителя и. читателя глубиною раз-
вернутыхъ въ пьесахъ этихъ житейскихъ положе-
ній, идеологическихъ мотивовъ, психологическихъ
открытій, освѣщающихъ собою человѣчество. Въ
геніальной пьесѣ «Врагъ народа», гдѣ Ибсенъ заго-
ворилъ съ публикою на чистоту, взбѣшенный бурею
лицемѣрно патріотическихъ негодованій, которыя
вызвали его «Привидѣнія», нѣтъ никакихъ симво-
лическихъ приклеекъ. Нѣтъ ихъ въ самихъ «При-
видѣніяхъ», и въ «Геддѣ Габлеръ», и въ «Норѣ», и
въ «Столпахъ общества»: чтобы снабдить эти
Ибсенъ.
233
пьесы крови и плоти символическими паспортами,
надо было чуть не клещами натягивать ихъ на ко-
лодку символики. Такимъ насильственнымъ про-
цессомъ Гоголь когда-то пытался доказать, что
«Ревизоръ» не реалистическая комедія, геніаль-
нымъ бытовымъ разоблаченіемъ разрушающая ста-
рое русское общество, чтобы освободить мѣсто для
новаго, но символическая аллегорія, съ мѣстомъ
дѣйствія не въ нашемъ царствѣ, а въ тридесятомъ
государствѣ, и съ временемъ дѣйствія между вѣч-
ностью и минутою — нынѣ и присно и во вѣки вѣ-
ковъ. У Гоголя эта попытка къ символизаціи «Ре-
визора» родилась изъ тапіа егапбіоза, наполнившей
значительный періодъ его жизни надменнымъ ду-
ховнымъ учительствомъ, претенціознымъ гораздо
больше, чѣмъ позволяли слабыя философскія спо-
собности Гоголя, не говоря уже объ его весьма по-
средственномъ образованіи. Мы знаемъ, что дру-
зей и поклонниковъ Гоголя его символическія по-
пытки приводили въ ужасъ и негодованіе, до отчая-
нія. «Не уступлю я вамъ моего Сквозника-Дмуха-
новскаго!» — съ рѣзкостью писалъ Гоголю великій
реалистъ русской сцены, талантъ и умница, Щеп-
кинъ, сдѣлавшій для «Ревизора», пожалуй, не мень-
ше, чѣмъ самъ авторъ. Но іетрога тиіапіиг. Если
бы Гоголь сейчасъ опубликовалъ свои символизи-
рующія разъясненія, они нашли бы пылкихъ сторон-
никовъ и пропагандистовъ, готовыхъ, ради нихъ,
совершенно закрыть глаза на прямой смыслъ и
текстъ «Ревизора», пожертвовать, во имя отвле-
ченнаго обобщенія, всею его наглядностью, осяза-
тельностью, конкретностью. Усмотрѣлъ же г. Ме-
режковскій «чорта» въ Чичиковѣ и, по меньшей
мѣрѣ, «чортяку» въ Хлестаковѣ. А вѣдь г. Мереж-
234
Властители думъ.
ковскій, при всей своей склонности къ эффектному
юродству, человѣкъ несомнѣнно умный, талантли-
вый, образованный, обладатель большихъ, хоро-
шихъ и систематическихъ знаній.
Скажу больше того: если бы Гоголь жилъ въ
наше время, то его заставили бы символизировать
свою пьесу, хотя бы онъ самъ совсѣмъ не хотѣлъ
ее символизировать. Это — повѣтріе нашей не
вѣрующей, но довѣрчивой, на слово вѣрящей, эпохи,
слишкомъ лѣнивой для анализа, а потому слагаю-
щей жизнь свою изъ перебѣганій отъ одной апріор-
ности — къ другой. Символъ, какъ синтетическая
законченность, естественный врагъ анализа. Не-
льзя анализировать символами, нельзя разлагать и
изслѣдовать символическими пріемами. Между
тѣмъ, мы, на переломѣ двухъ вѣковъ, видѣли, какъ
могущество символическаго повѣтрія покоряло се-
бѣ — по крайней мѣрѣ, до невольнаго подчиненія
его внѣшнимъ пріемамъ — даже такія мощныя и
совершенно опредѣленно аналитическія творчества,
какъ, напримѣръ, — А. П. Чехова. Онъ устоялъ
противъ соблазновъ символизма въ своей книгѣ, но
не на своей сценѣ. Условности театра и та мод-
ность, которая прикрывается громкимъ титуломъ
исканія новыхъ формъ, и въ новыхъ формахъ но-
ваго успѣха, — слишкомъ могущественны, чтобы
имъ сопротивлялся писатель, избирающій театръ
своею спеціальностью. Не можно прати противу
рожна. И — если въ воздухѣ разлито повѣтріе
символизма, а драматургъ, по существу таланта, не
символистъ, то время, все-таки, хоть загримиру-
етъ его символистомъ по внѣшности — и быть мо-
жетъ, надолго, во всякомъ же случаѣ, до конца по-
вѣтрія. И это не поддѣлка, не потрафленіе подъ
Ибсенъ.
235
вкусъ времени, а невольная зараза имъ, — такъ ска-
зать, пропитанность его атмосферою. Типическій
реалистъ, какъ Чеховъ, начинаетъ декорировать
свою идеологію бутафоріей убитыхъ чаекъ, звуками
таинственно оборванной струны и т. д., при поощре-
ніи и подстрекательствѣ театра, въ которомъ по-
чти исчезла сила личнаго таланта, но необычайно
развилось хоровое начало ансамбля, и режиссеръ
раздавилъ актера. У насъ въ Россіи выработалась
особая манера играть Чехова, существуютъ особые
чеховскіе актеры и даже чеховскіе театры. Но
когда я читаю «Вишневый садъ», мнѣ всегда ка-
жется, что мы еще не видали, какъ надо играть Че-
хова, и еще не знаемъ, кто онъ и каковъ онъ въ
дѣйствительности, какъ драматургъ. Его Щепки-
ны, Мочаловы, Мартыновы, Ермоловы — еще впе-
реди.
Побѣдоносный захватъ символической атмосфе-
ры тѣмъ легче и шире осуществляется на авторахъ,
которые, подобно Ибсену, уже по расѣ и натурѣ
своей, хранятъ въ себѣ мистическіе задатки. Они
поколѣніями протестантской наслѣдственное! и вы-
работали въ себѣ запасы провиденціализма (въ той
или другой метаморфозѣ его ... въ причудливой пу-
таницѣ современной религіозности, отъ безсозна-
тельностей наслѣдственнаго провиденціализма мо-
жетъ оказаться не свободнымъ даже атеистъ!) и, въ
связи съ тѣмъ, падки къ фаталистической апріор-
ности и къ изученію жизни по синтетическимъ про-
никновеніямъ. Ибсенъ создалъ цѣлый рядъ жи-
зненныхъ пьесъ, — и это его лучшія! — на кото-
рыя символическій хомутъ, какъ ни примѣривай,
никогда не придется не только вплотную, но даже
просто хоть сколько-нибудь пригоже: то — «Врагъ
236
Властители думь.
народа», «Столпы общества», «Привидѣнія», «Гедда
Габлеръ», «Джонъ Габріель Воркманъ», «Нора».
Черезъ другую полосу его творчества символиче-
ское повѣтріе мчится звенящими, какъ въ гармо-
ніи музыки говорится, «проходящими нотами»:
«Дикая утка», «Росмерсгольмъ», «Маленькій Эй-
ольфъ». Проходящія ноты эти настолько разно-
образны въ своей странной поэзіи, что мы видѣли:
иныя изъ нихъ заставляли подозрительныхъ кри-
тиковъ сомнѣваться, не дурачитъ ли насмѣшливый
Ибсенъ панургово стадо своей публики этими при-
клейками модныхъ настроеній, которыя самъ онъ,
въ глубинѣ души, совершеннѣйше презираетъ? И,
наконецъ, третій разрядъ пьесъ, въ которыхъ лич-
ность автора уже сокрушена повѣтріемъ, и симво-
лизмъ торжествуетъ полную побѣду надъ Ибсе-
номъ, и послѣдній становится не болѣе, какъ мо-
гучимъ граммофономъ великолѣпныхъ метафоръ:
«Женщина съ моря», «Строитель Сольнесъ» и —
«Когда мы, мертвые, пробуждаемся», — заключи-
тельный аккордъ всего творчества Ибсена, его
конспектъ и эпилогъ. Вещь эта, грандіозная для
читателя, который хорошо знаетъ, если не всего
Ибсена, то хотя болѣе или менѣе значительную
часть его произведеній, настолько несамостоятель-
на, взятая въ отдѣльности, что лица, начинающія
почему-либо читать Ибсена именно съ нея,
обыкновенно, рѣшительно ничего въ ней не
понимаютъ, выносятъ изъ нея впечатлѣнія смут-
ныя, бредовыя. Я испыталъ это въ 1900 году,
когда въ моей покойной «Россіи» «Когда мы,
мертвые, пробуждаемся» печаталось впервые на
русскомъ языкѣ, въ переводѣ супруговъ Ган-
зеновъ съ авторской рукописи. Знаніе и изученіе
Ибсенъ.
237
Ибсена въ то время стояло гораздо ниже, чѣмъ те-
перь, — и редакція была завалена протестующими
письмами, зачѣмъ «Россія» печатаетъ какую-то
«норвежскую ерунду», въ которой никто ничего
разобрать не можетъ. А, между тѣмъ, «Россія»
шла въ публику интеллигентную и до литературы
охочую. Я живо вспоминаю свои огорченія изъ-за
этихъ пробуждающихся мертвыхъ, потому что
мнѣ-то пьеса очень нравилась. И вотъ — прошло
семь лѣтъ, и она — классическое произведеніе.
Такъ совершается эволюція общественной мысли
и — какъ сказалъ бы Салтыковъ — «какой же,
однако, съ Божіей помощью оборотъ!».
Увлеченіе символикою Ибсена въ значительной
степени, если не совершенно, загородило отъ на-
шего вниманія бытовую психологію пьесъ его, о ко-
торой, собственно, говорить и собираюсь я въ
статьѣ этой, такъ какъ ея контрасты и параллели
глубоко поучительны и пестро любопытны для рус-
ской дѣйствительности, такъ жадно воспріемлющей
духъ Ибсена. У насъ въ Ибсенѣ ищутъ сердцевѣда,
какъ Шекспиръ или Соломонъ, поэта или редак-
тора общечеловѣческихъ идеаловъ, какъ Шиллеръ,
Байронъ и Жоржъ Зандъ, духовнаго обновителя,
какъ Руссо или Толстой. Всѣ эти поиски Ибсенъ
удовлетворяетъ въ большей или меньшей степени,
глядя по настроеніямъ и желаніямъ ищущихъ. Го-
воря словами Луки изъ «На днѣ» Горькаго, у Ибсе-
на — тоже «кто во что вѣритъ, то и есть». Гро-
мадное философское значеніе Ибсена, быть можетъ,
ни въ чемъ не сказывается сильнѣе, какъ въ томъ
обстоятельствѣ, что его публика пріемлетъ его внѣ
времени и пространства, какъ силу космополити-
ческую, обобщающую человѣчество подобно Библіи.
238
Властители думъ.
Вѣдь, читая Библію, рѣдкій европеецъ воображаетъ
себѣ Авраама, Исаака, Израиля — тѣми, кто были
они на самомъ дѣлѣ: кочевыми шейхами дикихъ
еврейскихъ племенъ, осѣвшихъ въ оазисахъ зной-
ной пустыни, но каждый ищетъ въ нихъ чертъ сво-
его народа, своего знакомства, своей семьи, самого
себя. Подобно тому, какъ Паоло Веронезе писалъ
Юдиѳь венеціанскою куртизанкою въ золотистыхъ
кудряхъ, а Рубенсъ — Сусанну толстою фламанд-
скою купчихою, такъ точно и «Гедда Габлеръ» есть
и будетъ — своя и по-своему — одна въ Петер-
бургѣ, другая въ Вѣнѣ, третья въ Римѣ, четвертая
на своей родинѣ, въ Христіаніи. Въ герояхъ Ибсе-
на, для насъ, видъ приглушенъ родомъ, и человѣче-
ская типичность ихъ уничтожаетъ счеты съ націо-
нальною и бытовою обстановкою. Считаясь съ
Ибсеномъ, лишь какъ съ ровесникомъ Шекспира,
Соломона, Шиллера, Байрона, Жоржъ Занда, Руссо,
Толстого, русское общество совсѣмъ упускаетъ изъ
вида, что, для своей страны и для того опредѣлен-
наго быта, въ которомъ развивается дѣйствіе ибсе-
новыхъ драмъ, великій норвежецъ — также и
Островскій, а иногда (въ «Врагѣ народа», въ «Дикой
уткѣ», напримѣръ) — даже и Щедринъ. Вѣрнѣе,
впрочемъ, сказать, что не «упускаетъ изъ вида»,
но просто не имѣетъ любопытства къ тому.
Какъ эта спеціальная сторона Ибсена, такъ и
безразличное отношеніе къ ней публики въ стра-
нахъ, склонныхъ къ интернаціонализму и космопо-
литическому единенію, — отъ нихъ же первая и на
главномъ мѣстѣ Россія, — заинтересовали меня
вотъ почему. Чѣмъ больше вглядываешься въ бы-
товую этику и сопряженную съ нею психологію
норвежцевъ Ибсена, тѣмъ ярче сказывается труд-
Ибсенъ.
239
ность для русскаго человѣка (понимая подъ тако-
вымъ человѣка русскаго общества и воспитанія,
русскихъ интеллигентныхъ корней и традицій) по-
ставить себя на ихъ мѣсто и чувствовать себя ге-
роями или преступниками тамъ, гдѣ они герои или
преступники, по рисунку Ибсена и мнѣнію обще-
ства, которое онъ бичуетъ. Чтобы понять преступ-
ность Эйлерта Лёвборга въ «Геддѣ Габлеръ», чтобы
оцѣнить рѣшимость Норы въ «Кукольномъ домѣ»,
чтобы преклониться предъ подвигомъ доктора
Штокмана во «Врагѣ народа» и даже чтобы взвѣ-
сить весь ужасъ мрачнаго затворничества «Джона
Габріеля Воркмана», русскому читателю все время
приходится перешагивать отъ себя, черезъ Норве-
гію и XIX вѣкъ, прямо въ человѣчество и въ вѣч-
ность. Если же, паче чаянія, онъ на такой широ-
кій шагъ неспособенъ и случится ему задержаться
на Норвегіи и XIX вѣкѣ, то всѣ сказанныя преступ-
ности, рѣшимости, подвиги и ужасы принимаютъ въ
глазахъ его окраску странной чуждости, говорящей
объ этикѣ, культурѣ и психологіи, совсѣмъ ему не
свойственныхъ и не нужныхъ, а часто даже враж-
дебныхъ и холодно противныхъ. И далеко не все-
гда приходится смотрѣть на этику, психологію и
культуру эти снизу вверхъ. Наоборотъ, почти во
всѣхъ, только что названныхъ, четырехъ примѣ-
рахъ моральное развитіе и гражданское пониманіе
въ русскомъ обществѣ оказываются выше норвеж-
скаго интеллигентнаго уровня настолько, что, если
бы не Ибсенъ писалъ, было бы почти невѣроятно.
Собственно говоря, какой же толчокъ, напримѣръ,
хотя бы женскому вопросу можетъ дать судьба
Норы въ странѣ, уже 45 лѣтъ тому назадъ имѣв-
шей Вѣру Павловну въ «Что дѣлать?», В. Крестов-
240
Властители думъ
скаго (псевдонимъ), Писарева, Шелгунова? Экое,
подумаешь, чудо для русской интеллигенціи, что,
нравственно оскорбленная мягкимъ деспотизмомъ
мужа-рабовладѣльца, жена, когда переполнилась
горечью чаша ея терпѣнія, ушла отъ своего вели-
колѣпнаго супруга, покинула дѣтей и зачеркнула
бракъ свой, какъ не существовавшій. На десять
русскихъ интеллигентныхъ женщинъ ужъ навѣрное
одна-то пережила въ жизни своей, если не такую
точно, то подобную исторію и, переживая, подвига
за собою не числила, а лишь тосковала, что — «съ
кѣмъ не бываетъ? Дѣло житейское!» .. И такъ по-
чти всегда у Ибсена. То и дѣло коробитъ васъ, по
привычкѣ къ широкому размаху общественныхъ
идеаловъ въ русской литературѣ, мизерная бѣд-
ность фоновъ, на которыхъ проходятъ, и фактовъ,
въ которыхъ сказываются, величіе или низость ибсе-
новыхъ героинь и героевъ. Вамъ то и дѣло прихо-
дится ловить себя на недоумѣніяхъ: да почему же
онъ труситъ, — развѣ это преступленіе? Да за
что же ее возвеличили, — великъ ли тутъ подвигъ?
Стоитъ ли Эйлерту Лёвборгу умирать изъ-за того,
что онъ пьянъ напился и потерялъ какую-то руко-
пись, когда у насъ на Руси всенепремѣнно «умный
человѣкъ — либо пьяница, либо такую рожу кри-
витъ, что хоть святыхъ вонъ выноси»? Естественно
ли разрушиться семьѣ Яльмара Экдаля только по-
тому, что Гина, пятнадцать лѣтъ тому назадъ, аму-
рилась съ коммерсантомъ Верле, когда даже у му-
жика русскаго есть философическая пословица —
«тѣмъ море не напоганилось, что собака лакала»?
I I такъ далѣе ...
Словомъ, когда русскій (въ широкомъ смыслѣ
слова) читатель начинаетъ разсматривать Ибсена съ
Ибсенъ.
241
точекъ зрѣнія своей культуры и этики, завѣщанной
ему XIX вѣкомъ, то не можетъ не чувствовать, что
говоритъ какъ будто съ человѣкомъ изъ другого
міра и на разныхъ языкахъ.
II.
Глубокая разница этикъ, съ которою приходит
ся считаться и примиряться русскому читателю,
изучающему Ибсена, впервые сказалась для меня —
незначительною на первый взглядъ, подробностью
въ «Геддѣ Габлеръ».
Геніальный, но распутный Эйлертъ Лёвборгъ за-
стрѣлился въ квартирѣ неприличной женщины изъ
пистолета, который тайно подарила ему Гедда Габ-
леръ. Асессоръ Браккъ, — вѣроятный будущій
любовникъ Гедды, желающій «быть единственнымъ
пѣтухомъ въ курятникѣ», — пользуется этимъ
компрометирующимъ секретомъ, чтобы забрать
власть надъ молодою женщиною, поработить себѣ
ея буйную волю. Но, какъ «порядочный человѣкъ»,
онъ иронически предоставляетъ Геддѣ вѣрный, но
очень некрасивый выходъ изъ труднаго положенія:
заявить, что покойный Лёвборгъ укралъ у нея пи-
столетъ.
Гедда (твердо). Лучше умереть!
Слово «укралъ» повторяется на нѣсколькихъ
страницахъ такъ часто и въ такихъ твердыхъ со-
поставленіяхъ, что совершенно ясно: не только
асессоръ Браккъ и Гедда Габлеръ вѣруютъ, что че-
ловѣкъ, взявшій безъ спроса чужой револьверъ,
чтобы изъ него застрѣлиться, воруетъ этотъ ре-
вольверъ, но и самъ Генрикъ Ибсенъ держится того
же мнѣнія: застрѣлившись изъ чужого револьвера,
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	1^
242
Властители думъ.
покойный Лёвборгъ, передъ смертью, совершилъ бы
присвоеніе чужой собственности, позорное, какъ
всякая другая кража. Взвести на него подобное
обвиненіе, слѣдовательно, значило бы опозорить,
оклеветать его память. И Гедда Габлеръ поступа-
етъ въ высшей степени благородно, предпочитая не-
красивому выходу асессора Бракка эффектное са-
моубійство выстрѣломъ въ високъ изъ другого,
оставшагося въ ея футлярѣ, пистолета.
«Укралъ» ... вотъ слово, которое въ русскомъ
обществѣ не можетъ быть произнесено у трупа
застрѣлившагося самоубійцы, хотя бы револьверъ,
изъ котораго вылетѣла роковая пуля, былъ взятъ
имъ у скряги изъ скрягъ, у собственника изъ соб-
ственниковъ. Если бы Гедда Габлеръ была женщи-
ною русскаго общества и воспитанія, роковой до-
просъ асессора Бракка совсѣмъ не прозвучалъ бы
для нея мефистофельскимъ вызовомъ, и ей не изъ
чего было бы умирать.
— Да, пистолетъ мой, а — какъ онъ очутился
у Лёвборга, — не знаю... — вотъ и весь отвѣтъ,
которымъ развязалась бы русская Гедда Габлеръ со
всею этою скверной исторіей — безъ малѣйшихъ
угрызеній совѣсти, потому что такимъ отвѣтомъ
своимъ она ничуть не опозорила бы памяти само-
убійцы. Если у человѣка, желающаго застрѣлиться,
имѣется револьверъ или возможность его пріобрѣ-
сти, онъ стрѣляется изъ собственнаго револьвера.
Если у человѣка, желающаго застрѣлиться, нѣтъ ни
револьвера, ни возможности его пріобрѣсти, онъ
стрѣляется изъ чужого револьвера, который ста-
рается заполучить въ свои руки тѣми или иными
способами, — обыкновенно, тайными, ибо объяс-
нять собственнику револьвера, что, молъ, послѣдній
Ибсенъ.
243
нуженъ мнѣ для того, чтобы пустить изъ него пулю
себѣ въ лобъ, со стороны самоубійцы врядъ ли
практично. Еще не въ газетахъ ли объявлять:
«Самоубійца, желающій застрѣлиться, проситъ доб-
рыхъ людей снабдить его револьверомъ»? Сотни
русскихъ людей застрѣлились изъ чужихъ револь-
веровъ, безъ вѣдома ихъ хозяевъ. Но никогда ни
съ однимъ изъ подобныхъ самоубійствъ не сопряга-
лось въ общественномъ мнѣніи гнусное понятіе во-
ровства. Воровство подразумеваетъ собою вещное
присвоеніе въ корыстныхъ цѣляхъ. Наша культура
не дошла еще, да врядъ ли и дойдетъ, — авось, не
дойдетъ! — до столь капиталистическаго совершен-
ства, до столь буржуазныхъ точекъ зрѣнія, чтобы
корыстныя цѣли присвоялись человѣку даже іп аг-
іісиіо тогііз, чтобы орудіе смерти разсматривалось
и квалифицировалось лишь какъ украденная вещь
такой-то стоимости. Весьма часты ходатайства
собственниковъ, обращаемыя къ судебной или поли-
цейской власти — о возвращеніи оружія, отобран-
наго при томъ или другомъ самоубійствѣ, въ ка-
чествѣ вещественнаго доказательства. Но ни соб-
ственники, ни власть, при этомъ, не поднимаютъ
вопроса о томъ, поскольку виновенъ и преступенъ
былъ самоубійца, стрѣляясь изъ чужого револьвера,
и общество никогда не обсуждаетъ благовидности
или зловидности такихъ заимствованій: и юридиче-
скій, и моральный вопросъ тутъ для насъ, просто,
отсутствуютъ, они погашены кончиною самоубійцы.
Смерть уничтожаетъ -видимость собственности, и
вещное право безмолвствуетъ въ вещи, изъ которой
выростаетъ самовольный гробъ. Можно украсть
револьверъ въ оружейномъ магазинѣ, чтобы про-
дать его на рынкѣ, можно украсть револьверъ у то-
16*
244
Властители думъ.
варища и заложить его въ ссудной кассѣ, можно
украсть револьверъ съ цѣлью преступленія, но не-
льзя украсть револьвера съ цѣлью самоубійства.
Покойники не воруютъ, а самоубійца — покойникъ
въ началѣ. Гдѣ смерть, тамъ нѣтъ пріобрѣтеній —
ни законныхъ, ни преступныхъ. Похищеніе оружія
для самоубійства могло бы разсматриваться, какъ
преступленіе или позорящій поступокъ, развѣ лишь
въ такомъ обществѣ, въ которомъ самоубійство
было бы признано законнымъ спросомъ, обставлен-
нымъ рынками соотвѣтствующаго предложенія.
Такъ какъ подобныхъ обществъ, слава Богу, нигдѣ,
за исключеніемъ фантастическихъ романовъ Сти-
венсона, не имѣется, то — нѣтъ въ дѣйствительно-
сти и не можетъ быть также и роковой дилеммы,
погубившей Гедду Габлеръ.
Это, что называется, «по душамъ». Но не по
культурѣ. Когда въ Италіи, на Лигурійскомъ бе-
регу, я иду гулять, то, чтобы проникнуть изъ до-
лины къ горамъ, безъ церемоніи вхожу въ калитку
перваго попавшагося фруктоваго сада, огорода,
либо виноградника; увижу на землѣ палое ябло-
ко, — не боюсь поднять его и съѣсть; спросилъ
какъ-то у рабочихъ напиться воды, — получилъ
отвѣтъ:
— Вода у насъ не хороша... отчего вы, по
дорогѣ, не кушаете винограда?
— А развѣ можно?
— Богъ насадилъ виноградъ для всѣхъ прохо-
жихъ.
Лигурійскій край — нищій и дикій, живетъ тоже
«по душамъ». Но въ шести часахъ разстоянія, въ
благословенной и архи-культурной Франціи, под-
нять палое яблоко съ земли значитъ совершить
Ибсенъ.
245
кражу, сорвать вѣтку винограда — того паче, а,
если садовладѣлецъ увидитъ меня, чужого, незна-
емаго человѣка, бродящимъ подъ его фруктовыми
деревьями, то его законное право — палить въ меня
изъ ружья, какъ въ вора, забравшагося въ его вла-
дѣнія съ преступными намѣреніями. Если убьетъ, —
не отвѣчаетъ. Въ Германіи палить, кажется, не
разрѣшается, но тамъ, за собственника, палитъ го-
родовое положеніе. Русской дамѣ понравились
фрукты на деревьяхъ, которыми обсажено шоссе
подъ Наугеймомъ. Она велитъ извозчику остано-
виться и срываетъ нѣсколько грушъ. Извозчикъ
смотритъ флегматически и безъ протеста. Но,
пріѣхавъ въ Наугеймъ, везетъ злополучную даму
въ полицію и доноситъ: рвала фрукты! Протоколъ
и — штрафъ. Дама, переконфуженная, разоби-
женная, упрекаетъ извозчика:
— Зачѣмъ же вы не сказали мнѣ, чтобы я не
трогала груши?
— Затѣмъ, что — не мое дѣло.
— Я бы не коснулась ихъ, если бы знала, что
нельзя.
— Помилуйте! Кто же этого не знаетъ, что не-
льзя рвать фрукты съ чужого дерева?!
Въ Россіи считаютъ — гдѣ грѣшнымъ, а гдѣ уже
только неловкимъ брать деньги за хлѣбъ, и даже
въ трактирахъ онъ подается (при кушаньяхъ) да-
ромъ. Помню годы въ Италіи, до филоксерныхъ
напастей и до криспіанскихъ налоговъ, когда въ де-
ревняхъ и мелкихъ городишкахъ считалось рѣши-
тельно непристойнымъ взять деньги съ прохожаго
за вино и кусокъ сыра. Все это — «по душамъ».
Въ Швейцаріи же, въ глухомъ уголкѣ, близъ Интер-
лакена, какой-то добродѣтельный пейзанъ вынесъ
246
Властители думъ.
мнѣ, весьма усталому пѣшеходу, кружку плохого
пива. Я далъ ему 50 сантимовъ. Онъ посмотрѣлъ
и хладнокровно возразилъ:
— Съ васъ слѣдуетъ еще пятьдесятъ санти-
мовъ. Это стоитъ франкъ.
— Позвольте: даже въ лучшихъ интерлакен-
скихъ ресторанахъ — только пятьдесятъ санти-
мовъ.
— Очень можетъ быть, но у меня не ресторанъ.
Я не обязанъ торговать моимъ пивомъ по ресторанъ
ной таксѣ.
— Жаль, что мы не сторговались раньше. Я бы
не сталъ пить вашей бурды.
— О! Верните мнѣ мое пиво, и я возвращу вамъ
вашъ франкъ!
Это былъ человѣкъ культуры.
По пивной ассоціаціи идей, вспомнился мнѣ то-
гда, вспоминается мнѣ и теперь такой случай. Дѣло
было въ московскомъ окружномъ судѣ. Предсѣда-
тельствовалъ знаменитый въ восьмидесятыхъ го-
дахъ Е.Д3. Ринкъ. Судили мальчишку-рецидивиста
за покражу бутылки пива. Товарищъ прокурора
разгромилъ несчастнаго паренька, какъ природно
порочную натуру, защитникъ извинялъ его, какъ
жертву дурныхъ вліяній уличной среды. Ринкъ, на-
смѣшливый и язвительный, какъ всегда, сказалъ въ
предсѣдательскомъ резюме:
— И обвиненіе, и защита одинаково избрали въ
настоящемъ важномъ дѣлѣ путь предположеній. По
мнѣнію господина товарища прокурора, подсудимый
укралъ бутылку пива потому, что у него прирожден-
ная порочная натура. По мнѣнію господина защит-
ника, подсудимый укралъ бутылку пива потому, что
его среда заѣла. *Я позволю себѣ также вступить
Ибсенъ.
247
на путь предположеній. Принимая во вниманіе, что
кража бутылки пива была произведена пятнадца-
таго іюля, въ три часа пополудни, то-есть, въ самое
жаркое время іюльскаго дня, я смѣю предположить,
что подсудимый укралъ бутылку пива просто по-
тому, что ему пить хотѣлось ...
Истинно культурный западный собственникъ
упалъ бы отъ такого резюме въ обморокъ, а рус-
скіе присяжные оправдали мальца. Потому что
мы, — въ томъ и наше счастье и несчастье, — во
всѣхъ сословіяхъ, не исключая мѣщанскаго, — не
охотники до «мѣщанскихъ мелочей». На западѣ
слова «мелочи» и «собственность» несовмѣстимы.
Гдѣ есть собственность, тамъ не можетъ быть рѣчи
о мелочахъ. Говорятъ, по старому Соломонову ре-
цепту, что «любовь сильна, какъ смерть». Нѣтъ,
въ западной буржуазной культурѣ это — собствен-
ность сильна, какъ смерть, и даже сильнѣе. Потому
что, — мы видѣли, — она не страшится склоняться
даже надъ свѣжимъ трупомъ самоубійцы и гово-
ритъ ему, съ убѣжденіемъ глядя въ мертвые
глаза:
— Ты воръ, такъ какъ ты укралъ револьверъ,
изъ котораго застрѣлился, веревку, на которой по-
вѣсился, ядъ, которымъ отравился. Если бы ты
былъ живъ, я упрятала бы тебя въ тюрьму. А те-
перь я ограничусь тѣмъ, что опозорю твою па-
мять.
Я высказалъ эти соображенія собрату-францу-
зу, литератору чуткому, отзывчивому, другу рус-
скихъ, поклоннику русской литературы, Достоев-
скаго, Толстого. Онъ пожалъ плечами и возра-
зилъ:
— А — какъ вы полагаете: самоубійца нано-
248
Властители думъ.
ситъ матеріальный вредъ хозяину гостиницы, въ но-
мерѣ которой онъ застрѣлился? Какъ вы думаете:
много покупателей останется у садовладѣльца, на
яблонѣ или персиковомъ деревѣ котораго удавился
человѣкъ? И — если женщина утопилась въ пруду
вашемъ — успѣшно ли расторгуетесь вы затѣмъ
рыбою или раками изъ этого самаго пруда?
— Пожалуй, съ извѣстной точки зрѣнія, вы
тоже правы ... Но вѣдь смерть, какъ Турція, — за
все платитъ!
— Ну, а мы находимъ ее недостаточно вѣскою
монетою для окончательной расплаты.
Примѣры моего пріятеля — не произвольные, не
случайно на умъ пришедшіе. Бывали процессы, об-
ращенные противъ наслѣдниковъ самоубійцъ — о
возмѣщеніи матеріальныхъ убытковъ, причинен-
ныхъ самоубійствомъ лицамъ постороннимъ. Тѣмъ
болѣе понятно, что подобные иски легко предъ-
являются самоубійцамъ неудачнымъ. Если бы Эй-
лертъ Лёвборгъ не застрѣлился на смерть, то, мо-
жетъ быть, асессоръ Браккъ убѣдилъ бы Гедду
Габлеръ поднять противъ него дѣло о покражѣ ре-
вольвера. И Генрикъ Ибсенъ, какъ, все-таки, пи-
томецъ собственнической культуры, возмутился бы
въ такомъ процессѣ не самымъ его фактомъ, для
насъ антипатичнымъ до непостижимости, но лишь
клеветою и ложью въ основѣ поднятаго дѣла.
Собственность распространяется не только на
вещи, но и на людей. Генрикъ Ибсенъ энергически
боролся противъ собственническихъ воззрѣній на
бракъ и семью, установленныхъ въ его народѣ
пятью столѣтіями буржуазнаго протестантизма.
Собственно говоря, мы вѣдь лишь подъ перевод-
нымъ гипнозомъ не замѣчаемъ, что Ибсенъ водитъ
Ибсенъ.
249
насъ по такому же темному царству, жаждущему
свѣтлыхъ лучей, какъ водилъ русское общество
А. Н. Островскій, — да еще не потемнѣе ли? А ужъ
что убѣжденнѣе и крѣпче въ темнотахъ своихъ,
это-то навѣрное. Харлампій Мудровъ рекомендо-
валъ Настасьѣ Панкратьевнѣ Брусковой божествен-
ныя книжки, пугалъ ее «металломъ» и «жупеломъ»,
но не посмѣлъ бы рыться ни въ ея книгахъ, если бы
таковыя имѣлись, ни въ ея душѣ, какъ роется пас-
торъ Мандерсъ въ книгахъ и душѣ фру Альвингъ
(«Привидѣнія») или ректоръ Кролль въ «Росмерс-
гольмѣ». А фру Альвингъ и Ребекка Вестъ — не
Настасьи Панкратьевны! Ужасъ дома Альвинговъ,
скрытый въ четырехъ стѣнахъ — подъ вліяніемъ
пастора Мандерса — великимъ самоотверженіемъ
героической фру Альвингъ, еще чернѣе тѣхъ ужа-
совъ города Калинова, о которыхъ вздыхаетъ
предъ Борисомъ Кулигинъ на бульварѣ надъ-волж-
скомъ: «что въ этихъ домикахъ слезъ льется!».
Традиціи церковнаго, приходскаго деспотизма, уду-
шающія героевъ Ибсена, стоятъ семейныхъ канда-
ловъ, звенящихъ на герояхъ Островскаго, и пастор-
скіе контроли какого-нибудь Кролля оказываются
не менѣе способны загнать Ребекку Вестъ въ пу-
чину водопада, чѣмъ домострой Кабанихи — Кате-
рину въ волжскій омутъ. Собственность на жен-
щину, установленная Кроллями, Рёрлундами, Ман-
дерсами, настолько свята и повелительна, что Ка-
банихинъ домострой-то, пожалуй, иной разъ и спа-
совалъ бы предъ ними. Медоточивый Мандерсъ, за-
кабалившій любимую женщину (фру Альвингъ) рас-
путному и пьяному сифилитику, преступникъ вде-
сятеро болѣе тяжкій, чѣмъ всѣ самодуры Остров-
скаго, предающіе дочерей и сестеръ своихъ на
250
Властители думъ.
«стерпится-слюбится» такимъ же чудовищнымъ
мужьямъ, какъ они сами. Потому что — опять-
таки: одно дѣло — Гордѣй Торцовъ, для котораго
свадьба дочери лишь предлогъ одному въ семи ка-
ретахъ поѣхать, и другое дѣло — всѣ эти ходячія
«правила вѣры и образы кротости», разрушающіе
жизнь по узкимъ прямолинейнымъ шаблонамъ пу-
ританизма, вырубленнымъ мечами солдатъ Кром-
веля и Густава Адольфа триста лѣтъ тому назадъ
и застылымъ съ тѣхъ поръ въ мертвящей, жесто-
кой неподвижности. Шаблоны эти, проистекающіе
по наслѣдію отъ вдохновеній Джона Буніана и Дже-
ремейи Колльера, быть можетъ, менѣе круты въ
средствахъ физическаго воздѣйствія, чѣмъ допуска-
етъ наивный Домострой попа Сильвестра, котораго
достало, какъ бытового и моральнаго руководства,
темнымъ слоямъ русскаго народа на цѣлыя триста
лѣтъ. Вѣдь, когда исчезъ изъ обихода старый ори-
гинальный Домострой, старый расколъ распростра-
нилъ въ купечествѣ и крестьянствѣ, его держав-
шемся, сотни «Цвѣтниковъ», «Садовъ духовныхъ»,
окружныхъ посланій и пр., которые были и оста-
нутся — тѣхъ же щей... да, нѣтъ, даже и не по-
жиже, а вровень, иногда же и погуще влей. Но
узкій, консервативный Домострой былъ либераль-
нѣе протестантскихъ своихъ параллелей въ одномъ
отношеніи: онъ не приковывалъ быта къ повелѣ-
вающему авторитету церковной общины, не разсма-
тривалъ семью, какъ приходскую единицу, не дѣ-
лалъ священника своеобразнымъ агентомъ «полиціи
нравовъ», съ обязательнымъ чтеніемъ въ сердцахъ
прихожанъ. Эти поползновенія духовной власти
пришли въ Россію позже, — съ нѣмецкою государ-
ственностью, съ синодальною реформою, съ бюро-
Ибсенъ.
251
кратизаціей церкви Ѳеофанами Прокоповичами, съ
превращеніемъ священника въ рясоноснаго чинов-
ника, съ оберъ-прокурорами Святѣйшаго Синода.
Да и тутъ чтеніе въ сердцахъ сложилось не столько
въ стилѣ полиціи нравовъ, сколько — увы! — по-
лиціи государственной. Наоборотъ: мы знаемъ по
многократному опыту, что священникъ, претендую-
щій быть цензоромъ нравовъ среди своихъ прихо-
жанъ, ничего не стяжаетъ себѣ, кромѣ злѣйшихъ
непріятностей и отъ паствы, и отъ духовнаго, и отъ
свѣтскаго начальства. Священникъ же, махнув-
шій рукою на нравы прихода, но строго наблюдаю-
щій за политическими настроеніями паствы своей,
то-есть помогающій исправнику, жандарму, стано-
вому и уряднику въ чтеніи сердецъ, — паствою
своею, правда, обыкновенно жестоко ненавидимъ,
но зато возлежитъ на лонѣ у начальства — какъ
духовнаго, такъ и свѣтскаго.
Собственно говоря, среда, въ которой развива-
ются драмы Ибсена, даже сословно однородна съ
средою комедій Брускова. Къ сожалѣнію, я не въ
состояніи читать Ибсена въ оригиналѣ, но уже по
нѣмецкому переводу замѣтно, что въ оригиналахъ
ибсеновыхъ элементъ бытового тона и языка дол-
женъ быть гораздо сильнѣе, чѣмъ является онъ въ
блѣдныхъ и обезличенныхъ переводахъ русскихъ,
трусливо памятующихъ, что на Западѣ всѣ «раз-
говариваютъ благородно», а потому не дерзающихъ
ни на единое характерное слово и невѣроятно вы-
блѣдняющихъ рѣчь. Да это еще въ лучшемъ слу-
чаѣ. Въ худшемъ же являются на свѣтъ такія чу-
довищныя злоупотребленія не только Ибсеномъ, но
и русскимъ языкомъ, какъ переводы г-жи Лучин-
кой: это — Геркулесовы столбы безграмотности.
252
Властители думъ.
Я долженъ сознаться, что для меня Ибсенъ на рус-
ской сценѣ почти невыносимъ — именно изъ-за
мерзѣйшихъ, ученическихъ, любительскихъ, анти-
литературныхъ переводовъ, которые не могутъ не
отражаться мертвечиною словъ своихъ на игрѣ ак-
теровъ. Послѣднихъ гипнотизируютъ «господинъ
коммерсантъ», «господинъ бургомистръ», «госпо-
динъ директоръ банка», «господинъ коммерціи со-
вѣтникъ». Купца второй гильдіи или «городского
голову» русскій актеръ играть не боится: свои лю-
ди — сочтемся, но «господинъ коммерсантъ» и «го-
сподинъ бургомистръ» повергаютъ его въ почти-
тельный трепетъ и заставляютъ говорить, держать-
ся, ходить столь сверхчеловѣчески, точно онъ —
свой собственный монументъ, воздвигнутый по об-
щественной подпискѣ. Онъ совершенно забываетъ,
что въ какомъ-нибудь норвежскомъ Калиновѣ ку-
пецъ Дикой изъ «Грозы» или Вася изъ «Безпри-
данницы» были бы тоже «господа коммерсанты», а
Кнуровъ — цѣлый «господинъ коммерціи совѣт-
никъ». Я не скажу, чтобы между Дикими и «го-
сподами коммерсантами» была полная бытовая ана-
логія. Но надо пожить въ маленькомъ западномъ
городкѣ на правахъ не «знатнаго иностранца», но
постояннаго обывателя, чтобы убѣдиться, что и
разница не такъ ужъ велика и пространна. Еще не-
давно, на моихъ глазахъ, одинъ итальянскій Дикой,
буквально, выгналъ изъ дома своихъ квартиран-
товъ, отличныхъ плательщиковъ, людей, съ кото-
рыми до сихъ поръ оставался въ наилучшихъ отно-
шеніяхъ и не имѣлъ ни малѣйшихъ причинъ къ не-
удовольствію на нихъ. А просто заявилъ: «желаю
сегодня спать въ своей вотъ этой кровати» — и
шабашъ! Не послѣзавтра, не завтра, а вотъ именно
Ибсенъ.
253
сегодня. Ну, и, слѣдовательно, убирайтесь вонъ —
на всѣ четыре стороны.
Итакъ, бытовая среда Ибсена и Островскаго —
приблизительно одна и та же. Ибсенъ предпочи-
талъ развивать на фонѣ среды этой интеллигент-
скія драмы, Островскій предпочиталъ, чтобы бытъ
самъ выдѣлялъ дѣйствіе. Поэтому чисто бытовыя
фигуры у Ибсена представляются какъ бы вводными,
эпизодическими (напримѣръ, Энгстрандъ въ «При-
видѣніяхъ», Мортенъ Кійль въ «Врагѣ народа» и
т. д.). Но сословная-то общность быта остается не-
рушимою. И общность эта ведетъ къ тому, что у
Ибсена и Островскаго имѣются пьесы параллельна-
го содержанія: напримѣръ, «Дикая утка» и «Пучи-
на», — или сходныхъ положеній, какъ «Джонъ Га-
бріель Воркманъ» и «Свои люди — сочтемся». Въ
особенности поражаютъ не только почти совер-
шенною параллельностью идеи, сюжета, развитія
и движенія дѣйствія, основныхъ характеровъ и
вводныхъ типовъ, но и общностью сатирическаго
тона — «Союзъ молодежи» у Ибсена, а у Остров-
скаго «На всякаго мудреца довольно простоты».
Политиканъ въ странѣ, лишенной политическихъ
интересовъ, былъ бы Глумовымъ, изъ Глумова въ
государствѣ конституціонномъ и парламентарскомъ
выработался бы политиканъ. Но даже въ этихъ
сходностяхъ и параллеляхъ неутомимо звучитъ та
разница культуръ, что я обозначилъ выше: разница
религіозныхъ вліяній, вторженій церкви въ семей-
ный бытъ и частныхъ порабощеній приходскою во-
лею, воплощенною въ личности пастора. Религія
въ быту Островскаго играетъ такую малую, фор-
мальную, безразличную роль, что, я увѣренъ, вамъ,
читатель, врядъ ли приходило когда-либо въ голову
254
Властители думъ.
даже поинтересоваться вопросомъ, какого, соб-
ственно, вѣроисповѣданія Самсонъ Силычъ Боль-
шовъ или Китъ Китычъ Брусковъ? Числится ли
онъ по новой или по старой вѣрѣ? Поповецъ или
безпоповецъ? Крестится тремя или двумя перстами?
На Руси былъ бытовой писатель, который просла-
вился своими романами о людяхъ старой вѣры:
Мельниковъ-Печерскій. Его «Въ лѣсахъ», дѣй-
ствительно, вещь поэтическая и останется въ рус-
ской литературѣ надолго, быть можетъ, навсегда.
Но именно вліяніе религіознаго-то элемента на
бытъ и въ ней не вышло. Получилась только вели-
колѣпная бытовая картина все того же «темнаго
царства», взятаго лишь съ другой, казовой, кра-
сиво-патріархальной стороны. А когда Печерскій,
спохватясь, хотѣлъ поправить свою невольную, прав-
дивую ошибку противъ церковной тенденціи и на-
писалъ, въ видѣ корректива, «На горахъ», съ добро-
дѣтельными священниками и лютыми раскольни-
ками, вышла скучнѣйшая, маловѣроятная, зачастую
даже пошлая, почти бездарная, ерунда. Біографъ
Мельникова, Усовъ увѣряетъ, впрочемъ, что въ
томъ была не Мельникова вина, а «Русскаго Вѣст-
ника», въ которомъ онъ печаталъ «На горахъ».
Безобразія хлыстамъ и добродѣтели православнымъ
прибавила властная рука Каткова, а у Мельникова-
то было совсѣмъ другое. «У васъ, — укоризненно
писалъ-Мельникову фактическій редакторъ «Рус-
скаго Вѣстника», проф. Н. А. Любимовъ, — всЬ
хлысты описываются добродѣтельными людьми съ
возвышенными помыслами, а православное духо-
венство пьяница на пьяницѣ, воръ на ворѣ. Выво-
дилась бы одна сторона — не бѣда. А то очень
рѣзкое сравненіе. Поуменьшите водочки и мошен-
Ибсенъ.
255
ничества у православныхъ пастырей, игуменовъ и
архіереевъ». Таковъ ужъ русскій бытъ, что его
можно, а иногда, какъ примѣры прошлаго показы-
ваютъ, и должно писать внѣ религіи. Нашихъ ре-
лигіозныхъ мотивовъ едва достаетъ на эпизодиче-
скія фигуры Пименовъ, юродивыхъ, схимниковъ,
странницъ. Бѣлинскій-то правъ былъ въ письмѣ къ
Гоголю! Религія въ русскомъ быту — дѣло людей,
отказавшихся отъ міра. Она — въ монастырѣ, въ
«прекрасной матери пустынѣ». Это отлично раз-
вито въ «Гришѣ» того же Мельникова-Печерскаго.
Бытъ — внѣ ея. Не то въ странахъ и народахъ
протестантскихъ, о которыхъ пишетъ Ибсенъ.
Тамъ религія вкраплена въ бытъ съ такою силою и
глубиною, что совершенно пропитала его собою
и — нераздѣльная — часто дышитъ и владычеству-
етъ надъ бытомъ даже і амъ, гдѣ, по видимости, она
давно побѣждена прогрессомъ, замерла, забыта и
помина о ней не стало.
III.
Безчисленныя пьесы Генрика Ибсена требуютъ
почти научной, категорической классификаціи,
какъ нѣкій особый живой міръ. Просто къ Ген-
рику Ибсену никто не подступается, всѣ — въ во-
оруженіи какого-либо лейтъ-символа, полагающаго
основаніе на той или иной классификаціи: пьесы
большой совѣсти, пьесы господствующей страсти,
пьесы возрастовъ и т. д.
Такъ какъ «Борьба за престолъ» — прежде
всего, историческая хроника, въ которой авторскій
произволъ связанъ условіями лѣтописныхъ дан-
ныхъ и характеромъ вѣка, то обычная Ибсену учи-
256
Властители думъ.
тельность творчества, обязанная на этотъ разъ
считаться съ внѣшними рамками исторической
были, не выдерживаетъ въ «Борьбѣ за престолъ»
той прямолинейной и, по правдѣ сказать, скучной
символической категоричности, съ которою клас-
сифицируются пьесы Ибсена о нашей современ-
ности.
Написанная въ манерѣ историческихъ хроникъ
Шекспира, а еще вѣрнѣе будетъ сказать — въ ма-
нерѣ отраженія этихъ хроникъ въ трагедіяхъ Гёте,
«Борьба за престолъ» для читателя XX вѣка, несо-
мнѣнно, много интереснѣе своихъ безсмертныхъ
образцовъ, и, хотя дѣйствіе пьесы развивается въ
XIII вѣкѣ, люди ея близки намъ столько же, какъ
люди «Столповъ Общества», «Дикой утки», «Ма-
ленькаго Эйольфа», какъ «Строитель Сольнесъ»
и, въ особенности, «Джонъ Габріэль Боркманъ».
Эту послѣднюю пьесу, обыкновенно, классифи-
цируютъ какъ трагедію старости. «Борьба за пре-
столъ», съ могущественнымъ центральнымъ фоку-
сомъ ея въ мрачной фигурѣ ярла Скуле, также тра-
гедія старости. И обѣ трагедіи развиваются на
одной и той же почвѣ — историческаго честолю-
бія. Великій финансовый король, Джонъ Габріэль
Боркманъ, и великій средневѣковый воинъ и поли-
тикъ, ярлъ Скуле — соколы одного гнѣзда. Въ
XIII вѣкѣ Джонъ Габріэль Боркманъ пробивался бы
мечомъ и интригами либо къ норвежской коронѣ,
либо къ кардинальской шапкѣ («человѣкомъ все-
объемлющей власти можетъ быть только король
или священникъ», — говоритъ Ибсенъ устами епи-
скопа Николая Арнессона); въ XIX и XX вѣкѣ ярлъ
Скуле директорствовалъ бы въ могущественномъ
банкѣ или былъ бы министромъ финансовъ и — по
Ибсенъ.
257
всей вѣроятности, кончилъ бы, какъ Джонъ Габрі-
эль Воркманъ, — запятнаннымъ милліонною рас-
тратою, подсудимымъ, опозореннымъ, безсильнымъ
къ возрожденію, задыхающимся отъ бездѣйствія, въ
сознаніи неоконченности своихъ задачъ, несчаст-
нѣйшимъ изъ несчастныхъ, старикомъ. Своего
рода — Прометеемъ на скалѣ, съ коршуномъ, тер-
зающимъ печень титана, съ морскимъ ракомъ,
приползающимъ кусать его закованныя ноги, но —
безъ надежды, что придетъ нѣкогда на выручку
спаситель Геркулесъ, и безъ утѣшенія, что въ про-
шломъ осталась великая побѣда надъ божествомъ.
И Скуле, и Джонъ Габріэль Воркманъ — Проме-
теи-неудачники. Они не похитили огня съ Олимпа
и не облагодѣтельствовали имъ рода человѣческаго.
Ихъ подвиги были остановлены и пресѣчены въ за-
мыслѣ. И главная мука ихъ не тѣ позоры и пре-
ступленія, въ которыхъ имъ приходится пресмы-
каться, но — великая скорбь, великій гнѣвъ и вели-
кій стыдъ неосуществленнаго намѣренія. Сознаніе
сверхчеловѣчества, разрѣшившагося въ пустую,
мощной и даровитой жизни, результатомъ которой
остается даже не минусъ, а просто — огромный
историческій нуль.
При всемъ родовомъ сходствѣ между ярломъ
Скуле и Джономъ Габріэлемъ Воркманомъ, есть ме-
жду ними и рѣзкая видовая разница. И заключает-
ся она въ томъ, что у Скуле — нѣтъ своей «коро-
левской идеи», и онъ долженъ, съ униженіемъ, заим-
ствовать ее у своего вѣчно счастливаго противника,
Гокона Гоконсона. Наоборотъ, у Джона Габріэля
Воркмана его «королевская идея» не только ясна и
полна, но облечена въ стройную программу, въ ло-
гическую систему, которая была бы неотразима во
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.	17
258
Властители думъ.
всякихъ другихъ рукахъ, кромѣ самого Воркмана,
пропустившаго свое время и возможность дѣйство-
вать. У Воркмана есть королевская идея, но нѣтъ
королевскихъ силъ. У ярла Скуле есть королевскія
силы, но нѣтъ королевской идеи. Соуса изъ зайца
нельзя сдѣлать, не имѣя зайца: это — судьба Ску-
ле. Но, и заполучивъ зайца, нельзя превратить его
въ соусъ безъ огня, очага, кастрюли и пр.:
это — судьба Воркмана. На кухнѣ жизни Скуле
годами кипятилъ какую-то безполезную и не-
благовонную, часто преступную и кровавую бурду,
пытаясь сварить заячій соусъ безъ зайца. А
Воркманъ — шестнадцать лѣтъ просидѣлъ съ
мертвымъ, мерзлымъ зайцемъ въ рукахъ, покуда
самъ не замерзъ въ лѣсной ночи, въ которой
морозъ воздуха работалъ заодно съ морозомъ
житейскимъ.
Вторая огромная разница между положеніемъ
Джона Габріэля Воркмана и трагедіей ярла Скуле:
паденіе перваго случайно, — оно обусловлено
«бабьей исторіей» и предательствомъ со стороны
вѣрнаго друга; паденіе Скуле стихійно, — оно обу-
словлено соперничествомъ съ человѣкомъ судь-
бы, счастливцемъ изъ счастливцевъ, избранникомъ
изъ избранниковъ, — если позволите такъ выра-
зиться, расовымъ королемъ; «королевская идея»,
которой такъ недостаетъ ярлу Скуле, рождается въ
умѣ и высказывается языкомъ Гокона Гоконсона,
какъ самая простая и обыкновенная мысль, и за осу-
ществленіе ея этотъ живой полубогъ принимается,
какъ за привычное и обыденное дѣло.
— Норвегія была государствомъ, — теперь она
должна стать народомъ.
Скуле. Что? Соединить дронтгеймцевъ въ
Ибсенъ.
259
одинъ народа, съ виквэрингами? Всю Норвегію? Это
невозможно! Объ этомъ не слыхано въ исторіи
Норвегіи.
Г оконъ. Для васъ — невозможно, потому что
вы въ состояніи только повторять исторію; но
для меня это настолько же легко, какъ — соколу
пронизывать тучи на небѣ.
Говоря о пьесѣ, основной мотивъ которой —
борьба за государственную власть, а главный ге-
рой — узурпаторъ, немыслимо не вспомнить вели-
кихъ предшественниковъ «Борьбы за престолъ» —
«Макбета», «Короля Джона», «Ричарда II», «Ген-
риха IV», «Ричарда III», пушкинскаго «Бориса Го-
дунова», «Міпбо\ѵе» Ю. Словацкаго. Но, въ первую
голову, конечно, «Макбета», съ которымъ пьесу
Ибсена сближаетъ и дикая первобытность средне-
вѣковой эпохи, выдѣляющей сумерками своими по-
жаръ дѣйствія, словно зловѣщія вспышки нездоро-
выхъ и злобныхъ болотныхъ огней. Однако, я вос-
пользуюсь «Макбетомъ» не для параллели между
таномъ Кавдорскимъ и ярломъ Скуле, какъ ни
легко она напрашивается подъ перо, но — для Го-
кона Гоконсона. Послѣдній у Ибсена та же фигура
въ дѣйствіи, что у Шекспира въ зародышѣ и про-
граммѣ — Малькольмъ, законный наслѣдникъ уби-
таго Дункана и будущій преемникъ побѣжденнаго
Макбета на тронѣ Шотландіи. Гоконъ Гоконсонъ,
цѣликомъ, родился изъ знаменитаго діалога между
Малькольмомъ и Макдуффомъ. Это — излюблен-
ный средневѣковьемъ типъ до-парламентскаго ко-
роля по природѣ, короля Божьею милостью, кото-
рая, однако, сказывалась не наслѣдственностью, но
избраніемъ, ловкаго и непреклоннаго стоятеля за
единство власти, за «миръ Божій и дворянскій»,
17*
260
Властители думъ.
естественнаго врага феодаловъ, собирателя земли,
строителя полицейскаго государства.
Въ немъ слышны силы англійскихъ Генриховъ,
планы Людовика XI, системы собирателей земли
русской — наслѣдниковъ Калиты. Умѣренный и
безжалостный, не знающій ни личной злобы, ни
личной доброты, безлюбовный, отрекшійся отъ узъ
родства и связей дружбы, властелинъ-династикъ,
весь ушедшій въ задачи своего историческаго че-
столюбія, Гоконъ Гоконсонъ очень напоминаетъ
нашего Ивана Третьяго,—кстати, такого же разно-
сторонняго счастливца и удачника, какъ Гоконъ,
во всѣхъ молодыхъ путяхъ своихъ. Самая борьба
между побѣдоноснымъ Гокономъ и побѣжденнымъ
Скуле похожа на борьбу московской государствен-
ности съ удѣльными претензіями, съ соперниче-
ствомъ Твери, съ вѣчевыми республиками Новгорода
и Пскова. Загляните въ «Сѣверныя Народоправства»
Костомарова. Вы не найдете въ нихъ фигуры, рав-
носильной ярлу Скуле. Впрочемъ, въ драматургіи
у насъ еще блаженной памяти Кукольникъ пытался
сдѣлать что-то въ родѣ «претендента на престолъ»
изъ князя Даніила Холмскаго. Но Гоконъ Гокон-
сонъ такъ и глянетъ на васъ со страницъ велико-
лѣпной книги Костомарова очами спокойнаго, вѣж-
ливаго и безпощаднаго Ивана Васильевича, — сверх-
человѣка, очутившагося внѣ добра и зла и равно-
душно фехтующаго ими обоими безъ всякаго раз-
личія, потому что царственная властность погло-
тила въ немъ нравственность и историческая задача
подмѣнила дѣйствительность текущей жизни.
Прорывы аристократическихъ капризовъ, столь
частые у Ибсена, свойственное ему славословіе здо-
ровой, торжествующей породы ницшевскихъ «бѣло-
Ибсінъ.
261
курыхъ сверхъ-людей», въ честь которой во «Врагѣ
народа» льются дифирамбы доктора Штокмана, и
благородство которой не можетъ, будто бы, улечься
въ этическія рамки буржуазной демократіи («Рос-
мерсгольмъ»), довели Ибсена въ «Борьбѣ за пре-
столъ» почти что до апоѳеоза королевской расы,
до признанія въ ней какихъ-то особыхъ мистиче-
скихъ силъ и счастливыхъ озареній, недоступныхъ
обыкновеннымъ смертнымъ. Мы видѣли выше «ко-
ролевскую идею» Гокона Гоконсона. Нельзя ска-
зать, чтобы идея сдѣлать государство народнымъ
звучала ужъ очень великимъ и рѣдкостнымъ откро-
веніемъ, — тѣмъ болѣе, въ странѣ съ извѣчно демо-
кратическимъ настроеніемъ, какъ Норвегія. Однако,
по волѣ Ибсена, всѣ внемлющіе планамъ Гокона, на-
чиная съ умнаго Скуле, изумляются ему, какъ
сверхъестественному глаголу какому-то. Скуле, на
первыхъ порахъ, даже думаетъ, что въ Гокона все-
лился чортъ-искуситель, и лишь впослѣдствіи дохо-
дитъ до убѣжденія, что въ немъ говорила «королев-
ская идея», непонятная людямъ, рожденнымъ «быть
первыми помощниками короля, но не королями».
Для XIII вѣка идея о сліяніи государства и народно-
сти воедино, пожалуй, дѣйствительно, не совсѣмъ
обыкновенна. Но пьеса Ибсена была писана для
читателей и зрителей вѣка XIX, когда идея эта
стала не только общимъ мѣстомъ, но даже отжила
свой вѣкъ, и тамъ, гдѣ на смѣну ей выступаетъ
идея классоваго единства, государственный націона-
лизмъ давно уже успѣлъ принять окраску злобнаго
реакціонерства. Поэтому вся эта, запоздалая на
600 лѣтъ, полемика изъ-за «королевской идеи» Го-
кона Гоконсона звучитъ въ ушахъ нашихъ стран-
нымъ, условнымъ пережиткомъ. Неудачная попыт-
262
Властители думъ.
ка Ибсена реабилитировать мистическія начала ари-
стократической монархіи представляетъ отрица-
тельную сторону его пьесы.
Въ пьесѣ Ибсена разницу между «настоящимъ»
и «не настоящимъ» помазаніемъ въ короли опре-
дѣляетъ гробъ св. Олафа: Гоконъ Гоконсонъ удо-
стоился благословенія этою святынею, а Скуле —
нѣтъ. И вотъ, въ концѣ концовъ, покойникъ, —
тоже, въ свое время, собиратель земли, какъ Го-
конъ Гоконсонъ, — уничтожаетъ и обезцѣниваетъ
всѣ побѣды Скуле. Ярлъ сталъ королемъ, но — въ
дѣйствительности — онъ сталъ лишь атаманомъ
колоссальной шайки высокопоставленныхъ и низко-
рожденныхъ разбойниковъ, ХѴоИвЬаеІее, удаль ко-
торыхъ онъ долженъ покупать разбойничьими же
милостями: «Кто убьетъ помѣщика, да будетъ самъ
помѣщикъ; кто убьетъ судью, будетъ самъ судьею
на мѣстѣ убитаго». Король по имени, по на-
ряду, по всей видимости, Скуле фактически —
въ полной зависимости отъ своихъ побѣдонос-
ныхъ ордъ, въ зависимости утомительной и по-
зорной.
— Какъ я усталъ, какъ я смертельно усталъ! —
тоскуетъ Скуле въ монологѣ послѣ своего королев-
скаго пира, имѣющемъ для «Борьбы за престолъ»
такое же важное, рѣшающее и разграничительное
значеніе, какъ знаменитый монологъ Генриха IV
или въ «Борисѣ Годуновѣ» — «Достигъ я высшей
власти».
Подобно Джону Габріэлю Воркману, подобно
строителю Сольнесу, старый Скуле хорошо пони-
маетъ, что старость сама по себѣ безсильна, если
не опирается на юность, ей сочувствующую, ей до-
вѣряющую. Иначе ее раздробитъ волна другой,
Ибсенъ.
263
враждебной юности, идущей на смѣну. Къ Сольнесу,
въ защиту отъ грознаго смѣнщика Рагнара, при-
шла — «юность на юность» — прелестная Тильда
Вангель: она не спасла строителя Сольнеса, обре-
ченнаго на гибель концомъ эпохи своей, но заста-
вила его умереть красиво — достойно своего вели-
чія и великимъ запечатлѣться въ памяти людей.
Джонъ Габріэль Воркманъ взываетъ о союзѣ къ сы-
ну своему Эргарту, но тотъ, равнодушный счастли-
вецъ, катитъ себѣ мимо въ возкѣ съ серебряными
звонками, гдѣ обнимаетъ его любимая женщина-
вакханка и, уже наготовѣ обниматься, выжида-
тельно сидитъ другая. Воркманъ XIII вѣка, Скуле
счастливѣе своего аііег е§о въ XIX вѣкѣ. Судьба
какъ бы услышала его неугомонныя клятвы, что —
будь у него сынъ — онъ успокоился бы въ своей
династической гордости, онъ передалъ бы свою ко-
ролевскую мечту и взятую взаймы идею сыну. На-
шелся сынъ, — и какой сынъі Такія дѣти бываютъ
только у претендентовъ на престолъ, во второмъ
поколѣніи узурпацій, созданные какъ бы спеціаль-
но для того, чтобы хищнымъ клювомъ и острыми
когтями защищать и умножить добычу власти, ко-
торую завоевали отцы. Подобно Генриху V, сыну
Болингброка, или Перси, сыну Нортумберланда, по-
добно Ѳедору Борисовичу, сыну Годунова, Петеръ,
сынъ Скуле, блистательный соколъ, сразу и дѣя-
тельно повѣрившій въ отца своего, въ свою дина-
стическую миссію и въ ту «королевскую идею», ко-
торою проникся Скуле, позаимствовавшись ею отъ
Гокона Гоконсона. И тутъ Ибсенъ не забываетъ
подчеркнуть подготовленность Петера къ воспрія-
тію «королевской идеи» аристократическою эволю-
ціей. Петеръ сразу схватываетъ мысль о государ-
264
Властители думъ.
ствѣ-народѣ, которая, въ устахъ короля Гокона,
показалась ярлу Скуле чертовскою, а, въ устахъ
короля Скуле, показалась безсмысленною небы-
лицею ярлу Павлу Флидѣ.
Но союзы старости съ юностью непрочны и опас-
ны, потому что это — сочетаніе прошлаго съ буду-
щимъ, а звено настоящаго выпало, и его не имѣютъ
и не хотятъ найти обѣ союзныя стороны. Для старо-
сти настоящее—остатки прошедшаго, для юности—
только опорная точка для того, чтобы оттолкнуться
весломъ и поплыть въ будущее. Гильда своимъ
ужаснымъ очарованіемъ, своею смертоносною влю-
бленностью заставила Сольнеса преодолѣть страхъ
головокруженія и взойти на высокую башню, воз-
двигнутую строителемъ геніальнымъ, но слабодуш-
нымъ. Но на высотѣ у Сольнеса, все-таки, закру-
жилась голова, и онъ рухнулъ внизъ и улегся на
землѣ окровавленнымъ трупомъ. Петеръ — Гильда
для Скуле. Онъ противъ Гокона — это, именно,
«юность на юность». У него нѣтъ традицій въ
прошломъ, которыя вяжутъ волю Скуле, настоящее
для него — лишь матеріалъ для созиданія будущей
башни, откуда онъ увидитъ «прелесть земли и всѣ
царства земныя». Его мысль переходитъ въ дѣло
съ быстротой молніи, почти безсловно. Если идея
воспринята имъ, онъ сразу становится ея максима-
листомъ. Какъ скоро такою идеей сдѣлался для
Петера «король-отецъ», въ величіи исторической
задачи создать народное государство, онъ жертву-
етъ для нея всѣмъ существомъ своимъ съ быстро-
тою и полнотою истинно сѣверной юношеской рѣ-
шимости, такъ хорошо знакомой намъ, русскимъ
людямъ смутныхъ временъ. Онъ носитъ рясу.
Но — отцу нуженъ гробъ св. Олафа. Сынъ стано-
Ибсенъ.
265
вится святотатцемъ: силою отнимаетъ онъ мощи у
монаховъ и приноситъ ихъ во дворецъ.
— Твоя вѣра въ меня воплотилась въ грѣхъ! —
вопитъ отчаянный Скуле, подавленный подвигомъ
союзника-сына. Фанатикъ отвѣчаетъ:
— Все за тебя! И Богу съ этимъ нечего подѣ-
лать, какъ только махнуть на грѣхъ мой рукою.
Скуле. Я обѣщалъ Ингеборгѣ, что онъ оста-
нется чистымъ и невиннымъ, а онъ издѣвается надъ
небесами!
Съ тою же стремительностью бросается Петеръ
въ предпріятіе — убить сына короля Гокона. И
здѣсь уже самъ Скуле не властенъ остановить сына
своего, какъ вождь партіи бываетъ безсиленъ оста-
новить партію, которая успѣла шагнуть дальше его
первоучительства. Чтобы спасти сына отъ новаго
преступленія, Скуле рѣшается на великое самопо-
жертвованіе: лишенный матеріальнаго королевства,
онъ теперь снимаетъ съ себя королевство нрав-
ственное. Онъ признается Петеру, что пресловутая
«королевская идея», за которую тотъ увѣровалъ
въ него и готовъ положить душу свою, не — его,
но Гокона.
Петеръ (падаетъ ницъ на церковной лѣстницѣ).
Возьми меня съ земли, Господи! Казни меня за ка-
ждый грѣхъ мой, но возьми меня отсюда! Потому
что здѣсь мнѣ больше идти некуда...
Но — люди уходятъ, идеи остаются. И — «есть
люди, рожденные, чтобы жить, и есть люди, рожден-
ные, чтобы умереть». Скуле и сынъ его — люди
второго призванія. Имъ нельзя жить для идеи, по-
тому что она чужая, но умереть для нея они въ
силахъ. Ищущая растерзать ихъ, толпа ломится
въ двери церкви ...
266
Властители думъ.
Скуле. Иду.
Толпа. Святотатецъ тоже долженъ выйти.
Скуле. Да, и святотатецъ тоже, да. Сынъ мой,
готовъ ли ты?
Петеръ., Готовъ, отецъ.
Скуле (смотритъ на небо). Боже, я человѣкъ
бѣдный, мнѣ нечего отдать тебѣ, кромѣ жизни
моей. Возьми же ее; но спаси великую «королев
скую идею» Гокона... (Петеру) Теперь дай мнѣ
свою руку.
Петеръ. Вотъ моя рука, отецъ.
Скуле. Не бойся того, что сейчасъ произой-
детъ.
Петеръ. Отецъ, я не боюсь ничего, если я иду
рядомъ съ тобою.
Скуле. Болѣе вѣрнымъ путемъ мы съ тобою
еще никогда не шли вмѣстѣ ...
Минуту спустя, Гоконъ Гоконсонъ переступаетъ
черезъ трупы ихъ «во имя Божіе».. и, въ самодо-
вольствѣ побѣды, шепчетъ своему генералу Даг-
фину Бонде «разгадку» жизни погибшаго Скуле:
— Весь секретъ въ томъ, что онъ былъ пасы-
нокъ Бога на землѣ, — вотъ въ чемъ была его за-
гадка ...
Скуле оказался счастливѣе Сольнеса: его Тиль-
да, Петеръ, не пережила его паденія съ башни, от-
куда они собирались вмѣстѣ, властные, видѣть всю
прелесть земли и всѣ царства земныя ... отецъ и
сынъ разбились въ общемъ паденіи! И прекрасныя
любимыя женщины проводили ихъ въ лоно смерти.
Вѣкъ, въ которомъ развивается дѣйствіе «Борьбы за
престолъ», не позволилъ Ибсену выдвинуть впередъ
женскія роли. Всѣ онѣ — едва намѣчены, хотя и
мастерскою рукою. Но въ этихъ художественныхъ
Ибсенъ.
267
намѣткахъ уже сквозятъ прекрасныя женщины бу-
дущаго, которыхъ образами, какъ надеждами, освя-
тилъ Ибсенъ нашу современность. Въ прекрасной
и печальной Ингеборгѣ звенятъ сердечныя ноты
Эллы Рентгеймъ, пришедшей въ тяжкую предсмерт-
ную ночь Джона Габріэля Воркмана, чтобы прово-
дить его въ небытіе. Зигридъ мы увидимъ впереди
Астою въ «Маленькомъ Эйольфѣ». Рагнхильда по-
вторится десятки разъ, какъ та незамѣтная и
скромная сила, безъ тайной опоры на которую не
живетъ ни одинъ герой Ибсена, до доктора Шток-
мана включительно. Маргрета — только безъ вѣн-
ца — будущая Теа кудрявая изъ «Эдды Габлеръ» и,
быть можетъ, немножко Рита изъ «Маленькаго
Эйольфа».
Набросокъ мой, и безъ того занявшій слишкомъ
много мѣста, не позволяетъ мнѣ договорить о бле-
стящей пьесѣ Ибсена много важнаго даже въ об-
щемъ, не говоря уже о замѣчательныхъ психологи-
ческихъ ея подробностяхъ. Если бы было мѣсто и
время, я почелъ бы своимъ долгомъ подробно оста-
новиться на томъ раздвоеніи личности, которое
вносятъ въ жизнь Скуле идеалистическіе афоризмы
его поэтическаго друга, скальда Ятгейра, олицетво-
ряющаго собою положительную сторону этики
«претендента на престолъ», и прослѣдить процессъ,
которымъ раздвоеніе это доводитъ Скуле до галлю-
цинаціи дьявола во образѣ покойнаго епископа Ни-
колая Арнессона. Эта грандіозная фигура средне-
вѣковаго попа-политика, главная дѣйствующая пру-
жина, движущая регреіішт тоЬіІе феодальной вра-
жды и интриги, исчезаетъ съ третьяго акта, чтобы
передъ концомъ трагедіи явиться больному, полу-
безумному Скуле, какъ полу-греза, полу-привидѣ-
268
Властители думъ.
ніе, «посломъ отъ самаго старшаго претендента на
престолъ во всемъ мірѣ», т. е. отъ Сатаны. Фи-
гуры интригующихъ и тѣмъ всевластныхъ князей-
прелатовъ всѣмъ хорошо знакомы по хроникамъ
Шекспира, гдѣ число ихъ очень значительно. Но
епископъ Николай художественно поднятъ Ибсе-
номъ на демоническую высоту, какой не достигаетъ
ни одинъ изъ честолюбивыхъ кардиналовъ и духов-
ныхъ временщиковъ Шекспирова цикла. Въ еписко-
пѣ Николаѣ — вся завязка пьесы, но эпизодъ его
остается въ ней стоять особнякомъ, какъ сѣеі
(Гоеиѵге въ сйеГ сГоеиѵге’ѣ. Для трагиковъ, щеголяю-
щихъ техническими ролями, какъ «Людовикъ XI»,
«Ришелье», Ибсенъ обновилъ возможность въ десять
разъ сильнѣйшаго эффекта, посвятивъ длинную
сцену — смерти геніальнаго старика, — внутренней
борьбѣ грѣшнаго суевѣра, который боится, что его
возьмутъ черти, съ философомъ-скептикомъ, кото-
рый недавно еще отвѣчалъ Скуле на вопросъ его:
— Епископъ Николай, кто вы? Больше, чѣмъ
человѣкъ, или меньше, чѣмъ человѣкъ?
— Я нахожусь въ состояніи невинности, не
знаю разницы между добромъ и зломъ...
Скальдъ Яртгейръ и епископъ Николай — зна-
менитыя, бѣлая и черная, птицы скандинавскаго эпо-
са, поющія въ душѣ Скуле, какъ пѣли онѣ, споря о
чести и совѣсти богатыря Фритьофа... Эти роли,
несмотря на эпизодическій свой характеръ, изъ
самыхъ значительныхъ и трудныхъ въ пьесѣ, по-
тому что въ нихъ ключъ къ душѣ Скуле, онѣ —
ея комментарій и разгадка.
Юліушъ Словацкій.

I.
Кажется, ни одной расѣ не свойственна бо-
лѣзнь «тоскою по родинѣ» въ большей мѣрѣ, чѣмъ
намъ, славянамъ. Начиная съ «Влаха въ Венеціи»,
который проклиналъ жизнь въ «этой мраморной
лодкѣ», вздыхая по покинутымъ роднымъ мѣстамъ,
гдѣ, — экое счастье, подумаешь! — каждый гово-
рилъ ему: «здравствуй, Дмитрій Алексѣевичъ!» —
включительно до Некрасова, который «въ Италіи
писалъ о русскихъ ссыльныхъ»,—для всѣхъ насъ,
«чужая сторона — полынь, горькая трава». По-
ляки же, для которыхъ «тоска по родинѣ» ослож-
нилась цѣлымъ вѣкомъ подневольной политической
эмиграціи и ссыльныхъ томленій, стоятъ — по ста-
тистикѣ болѣзни этой — и въ славянствѣ-то на
первомъ мѣстѣ. Ни одинъ народъ не создалъ
столько пѣсенъ изгнанія и не вложилъ въ нихъ
столько страдальческихъ вдохновеній, какъ народъ
польскій. Собственно говоря, на темы изгнанія и
разлуки можно безошибочно отчислить добрыя
двѣ трети всей хорошей польской литературы. На
всемъ протяженіи XIX вѣка — до изобрѣтенія на-
ціональнаго самоутѣшенія въ индивидуализмѣ, съ
псевдо-ницшеанствомъ, сверхчеловѣчествомъ, Пши-
бышевскимъ, фальковщиною, «Синагогою Сатаны»
и прочими цацками и ляльками, которыми безсиль-
ное поколѣніе выродившихся словесниковъ пы-
тается перевести старое, неоконченное націоналъ-
272
Властители думъ.
ное горе въ туманныя неопредѣленности новыхъ
фразъ; усиливается крикливой высокопарностью
притворнаго идеализма а Іа шобегпе отгородиться
отъ насущныхъ и реальныхъ стыдовъ и скорбей
своихъ. У насъ не лучше. Стихійная смертобоязнь
Леонида Андреева и юродивая смерторадость Соло-
губа, какъ показатели соціальнаго упадка страны,
стоятъ Пшибышевскаго. Таланты того и другого
русскаго автора — вапы, хразисто налагаемыя на
гробъ задушеннаго освободительнаго движенія.
Красивые гробы работаютъ въ этихъ мастер-
скихъ — что говорить! Но самый великолѣпный
гробъ — все-таки, только гробъ. Либо онъ —
пустъ, либо въ немъ — гниль плоти, съ нимъ
истлѣвающей.
Одно изъ типическихъ явленій славянской но-
стальгіи — что она мучитъ насъ не только, когда
намъ скверно на Западѣ, но и — какъ бы ни было
хорошо. ІІЬі Ьепе іЬі раігіа — не имѣетъ славян-
скаго перевода. Даже въ самыхъ лучшихъ запад-
ныхъ условіяхъ, мы, что бы ни испытали, что бы
ни встрѣтили, все сейчасъ и прежде всего примѣ-
ряемъ на свой аршинъ, изыскивая, въ какомъ бы
видѣ это хорошее цвѣло, цвѣтетъ или могло бы
цвѣсти на родныхъ нашихъ поляхъ. Всѣ такъ:
отъ Петра Великаго до лѣсковскаго «Лѣвши», отъ
А. И. Герцена до лейкинскаго купца Николая Ива-
новича. Пріѣхалъ Бѣлинскій — западникъ изъ за-
падниковъ — въ Парижъ. Показываютъ ему пло-
щадь Согласія, а Бѣлинскій съ увлеченіемъ разска-
зываетъ о томъ, какъ въ Петербургѣ теперь стро-
ятъ Николаевскій вокзалъ, и какую великую бу-
дущность открываютъ Россіи желѣзныя дороги.
Ему напоминаютъ:
Юліушъ Словацкій.
273
— Вы знаете, что на этой самой площади от-
рубили голову Людовику Шестнадцатому?
Бѣлинскій равнодушно оглядывается:
— А! На этой самой? .. Да, вотъ оно какъ? ..
А вы помните сцену казни Остапа у Гоголя въ «Та-
расѣ Бульбѣ»? ..
И пошелъ разбирать — «батько! гдѣ ты? слы-
шишь ли меня?» ... И — вмѣсто тѣней великой
революціи — затолпились на исторической париж-
ской площади чубатые призраки запорожцевъ, же-
манная Юзыся и сладкорѣчивый шляхтичъ, ея ко-
ханекъ. А вѣдь на родинѣ-то, въ Москвѣ, въ Пе-
тербургѣ, какъ, навѣрное, мечталъ Бѣлинскій хоть
во снѣ увидѣть эту самую площадь и всѣ парижскія
святилища и реликвіи свободы!.. У Себя на родинѣ
мы западники, а на Западѣ — страдальцы по род-
нымъ скорбямъ. Вмѣстѣ съ отечествомъ — тошно,
а врозь — скучно.
Въ 1835 году Юліушъ Словацкій жилъ въ Швей-
царіи близъ мѣстечка Ѵіііепеиѵе. Главнымъ памят-
никомъ этого путешествія остался вдохновенный
лирическій циклъ «Въ Швейцаріи»: одинъ изъ опор-
ныхъ камней славы Словацкаго и безсмертія его въ
потомствѣ. Ѵіііепеиѵе — древняя римская колонія
Авентіумъ. Единственнымъ остаткомъ античныхъ
временъ является здѣсь гробовая надпись такого
содержанія:
Здѣсь лежитъ
ЮЛІЯ АЛЬПИНУЛА,
несчастная дочь несчастнаго отца,
жрица боговъ авентійскихъ.
Не могла я вымолить отца отъ смерти.
Несчастно умереть на роду ему написано было.
Жила я 23 года.
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	ІЯ
274
Властители думъ.
Изъ этой Юліи Алытинулы, жрицы боговъ авен-
тійскихъ, таинственно погибшей въ ранней моло-
дости въ связи съ какимъ-то несчастіемъ и, оче-
видно, насильственною смертью отца своего, въ
воображеніи геніальнаго поляка родилась славян-
ская Трагедія дочерней любви: онъ написалъ «Лиллу
Венеду» (1840 г.).
«Захотѣлось мнѣ, — говорить онъ въ посвяще-
ніи другу своему, автору «Иридіона», т. е. Зиг-
мунту Красинскому, — захотѣлось мнѣ перенести
полевой цвѣтокъ этотъ въ Польшу. Несъ я его
бережно, храня, какъ святыню, чтобы росы съ него
не стряхнуть, листочка не оторвать. И вотъ при-
зракъ дѣвушки, что — серебряно-бѣлый — вста-
валъ предо мною на дивной зелени луговъ швейцар-
скихъ, на обрывахъ скалъ, — теперь, поднявшись
изъ мертвыхъ надъ Гопломъ, разсказалъ мнѣ исто-
рію своего самопожертвованія. Тихая дѣвушка —
чистая, бѣлая и спокойная, но глубоко раненая въ
сердце — даже и рукою собственнаго отца».
По всей вѣроятности, большинству читателей
знакома какая-либо изъ безчисленныхъ картинъ
на сюжетъ «СагіЙ», излюбленный итальянскимъ
Возрожденіемъ и его преемниками до ХѴП, даже до
XVIII вѣка включительно. Это — старый анекдотъ
изъ Тита Ливія о патриціи, осужденномъ на голод-
ную смерть, но спасенномъ дочерью, которая, на-
вѣщая отца въ тюрьмѣ, кормила старика молокомъ
грудей своихъ. Лилла Венеда также спасаетъ отца
своего, вендскаго короля Дервида, плѣнника лехи-
товъ, отъ голодной смерти при тѣхъ же приблизи-
тельно обстоятельствахъ. Но она — дѣвушка, и,
слѣдовательно, молока въ грудяхъ имѣть ей не по-
лагается. Поэтому Словацкій, хотя заимствовалъ
Юлгушъ Словацкій.	275
прекрасный образъ дочерней жертвы изъ впечатлѣній
Ренессанса, но, опять-таки, изобрѣлъ для него новую
подробность — чисто польскую и, нельзя не при-
знать, гораздо болѣе изящную, а, пожалуй, даже, и
болѣе глубокую, съ точки зрѣнія той пантеистиче-
ской связи человѣка съ природою, прославленіемъ
которой, какъ и всякое произведеніе Словацкаго,
дышитъ «Лилла Венеда». Какая полька не учила
въ юности своей наизусть знаменитаго монолога,
которымъ «Лилла Венеда» умоляетъ суроваго Леха
и свирѣпую Гвинону допустить ее къ голодающему
отцу:
\Ѵ піегачѵіагопе) рггусЬодг^ козгиіі,
Ыіе піо8^ сЫеЬа, піеташ піс рггу зоЬіе,
Ьесг \ѵу тпіе риасіе до о]са то]‘е^о,
Кібгу од дхѵдсіі сіпі тоггопу ^Іосіет.
(Прихожу къ вамъ въ одной рубахѣ, безъ пояса,
нѣтъ при мнѣ хлѣба, никакой другой пищи, — вы
только допустите меня къ отцу моему, котораго
вотъ уже два дня вы морите голодомъ!)
Лехъ сжалился. Впустилъ ее къ отцу. Лилла
Венеда перехитрила Леха. Когда она входила въ
тюрьму, на головѣ ея — жрицы народа вендскаго —
красовался вѣнокъ изъ бѣлыхъ лилій. Изъ тюрьмы
она выходитъ уже безъ вѣнка.
Кгоіохѵо! о)са те§о пакагтііат.
М6) о]сіес до тпіе паіеху, кгдіохѵо!
\Ѵідгі82, ро\ѵгасат Ьег кхѵіаідѵ/, Ьег \ѵіепса,
\Ѵ ІіІЦасЬ Ьуіо те&о оіса йусіе.
№е хѵіеггузг? зруіа] каіде^о \Ѵепеда;
ІЛЦе \ѵодпе паз од &Іоди Ъгопіа.
Пекгос гЬохе гоки піе доіггута.
18*
276
Властители думъ.
(Королева! Я накормила отца моего. Мой отецъ
мнѣ принадлежитъ, королева. Ты видишь, я воз-
вращаюсь безъ цвѣтовъ, безъ вѣнка. Въ лиліяхъ
таилась жизнь отца моего... Не вѣришь? Спроси
любого венда. Водяныя лиліи спасаютъ насъ отъ
голода всякій разъ, когда не уродится жито).
Чудесную, трогательную, граціозную подроб-
ность эту Словацкій нашелъ такимъ образомъ:
«Однажды — давно уже — ѣдучи пинскими бо-
лотами, видѣлъ я множество водяныхъ лилій и
множество мужиковъ, отощалыхъ съ голода. Ме-
жду мужиками и литовскимъ ненюфаромъ была та
связь, что крестьянство, за неимѣніемъ хлѣба, пи-
талось стеблями цвѣтовъ. Ибо стебли тѣ имѣютъ
сладкую, губчатую сердцевину, которая можетъ
служить пищею. Ты (Красинскій) увидишь, чтб
изъ этого пинскаго воспоминанія проникло въ тра-
гедію».
Итакъ: образъ древняго Рима — чрезъ романи-
ческую надгробницу въ Швейцаріи — чрезъ кар-
тину Возрожденія — чрезъ лиліи пинскаго бо-
лота — чрезъ голодъ бѣлорусскихъ хлоповъ —
преобразился въ національный польскій образъ,
символически священный для каждой женщины на
родинѣ Словацкаго, какъ идеалъ къ подражанію, —
для каждаго мужчины, какъ идеалъ къ поклоненію.
Однажды, когда я говорилъ на эту тему, мнѣ
кто—то возразилъ, что, въ творческихъ этапахъ
этихъ, «Сагйа», пожалуй, даже лишняя. Доста-
точно уже двухъ поэтическихъ элементовъ —
Юліи Альпинулы и съѣдомыхъ лилій, — чтобы сло-
жить всю концепцію этой трогательной сцены. Но
въ монологѣ Диллы Венеды имѣются три стиха,
которые ясно доказываютъ, что Словацкій, когда
Юліушъ Словацкій.
277
выращивалъ лиліи дѣвственной Лиллы Венеды, ду-
малъ именно о той давней римлянкѣ-матери, кор-
милицѣ отца своего:
Ту піе хѵіесігіаіая, хе іеп хѵіепіес Ьіаіу
Хдхіесіппіаіетіі Ь^сіхіе ріегзіа таікі,
Хе оп Ь^сіхіе ззаі, втіаі і ріакаі.
(Ты не знала, что мой бѣлый вѣнокъ будетъ
грудью матери для старца, обратившагося въ дѣт-
ство, что онъ будетъ сосать его, смѣяться и пла-
кать) ...
Лилла Венеда, польская Корделія, — излюблен-
ный женскій типъ Словацкаго. Мы встрѣчаемъ
Лиллу Венеду въ «Балладинѣ», подъ именемъ
Алины, нѣжною, рѣзвою, сантиментальною сестрою
жестокой сестры-убійцы; въ «Мазепѣ» — честною
женою нелюбимаго стараго мужа, подъ именемъ
Амеліи; въ «Миндове», —вѣрною женою любимаго
мужа-изгнанника, подъ именемъ Альдоны. Въ
архи-байронической поэмѣ «Янъ Бѣлецкій» опять-
таки та же Лилла Венеда грустно улыбается намъ
изъ-подъ покрывала вѣрной Анны, не покинувшей
несчастнаго мужа-ренегата, когда онъ — чтобы
отомстить врагу своему — принялъ исламъ и на-
велъ татаръ на родную землю. Въ «Маріи Стю-
артъ» нѣтъ мѣста вниманію къ другой женщинѣ,
кромѣ самой королевы. Поэтому типическая роль
Лиллы Венеды передана мальчику-пажу (безъ
имени), погибающему жертвою легкомыслія шот-
ландской королевы и жестокости Ботвеля.
Основной мотивъ типа — любовь, благородно
страдающая на высотѣ безтрепетно исполняемаго
долга. Выведенныя изъ историческихъ и фантасти-
ческихъ обстановокъ, переодѣтыя въ костюмы
XIX вѣка, всѣ онѣ: Лилла Венеда, Амелія, Аль-
278
ВлАстіітклп думъ.
дона — приходятся роднею —• въ Польшѣ — Анелѣ
въ «Вех Оо^таіи» Сенкевича, а въ Россіи — Татья-
нѣ Пушкина и Лизѣ Тургенева. Положеніе Амеліи,
въ трагической путаницѣ «Мазепы», особенно на-
поминаетъ Татьяну. Но Амелія — Татьяна въ
кубѣ, такъ какъ, помимо законнаго супруга, тоже
«въ сраженьяхъ изувѣченнаго,» всѣ мужчины тра-
гедіи любятъ ее (пасынокъ Збигневъ) или ухажи-
ваютъ за нею весьма рѣшительно (Мазепа и король
Янъ Казиміръ). И молодой придворный Донъ-Жу-
анъ, и старый коронованный Фоблазъ провали-
ваются, однако, на охотѣ за этою благородною
ланью, самымъ постыднымъ образомъ.
КОРОЛЬ. Хотѣлъ бы я бросить тронъ и ко-
рону, безъ друзей и опоры — одному — покинуть
край, гдѣ живутъ люди съ отравленными сердцами,
все бросить, въ обществѣ одной той, которая ни-
когда не броситъ.
АМЕЛІЯ. Могу я уйти?,
КОРОЛЬ. Останься на минуту. Ты не знаешь,
что въ эту минуту надломился жребій мой, что ко-
рона падаетъ съ головы моей, которая склоняется
предъ тобою, чародѣйка.
АМЕЛІЯ. Могу я уйти, государь?
КОРОЛЬ. О, гордая! Тебѣ пришлось, противъ
воли, дать поцѣлуй пажу, но вѣдь теперь передъ
тобою...
АМЕЛІЯ. Я уже вижу, что.
КОРОЛЬ. Чело въ коронѣ...
АМЕЛІЯ. Холодное ...
КОРОЛЬ. Докончи ...
АМЕЛІЯ. И безстыдное.
Амелію тайно любитъ пасынокъ ея, благород-
ный Збигневъ, и взаимно любимъ ею. Но она не
Юліушъ Словацкій.
279
Федра и даже не Елизавета изъ «Донъ Карлоса».
«Я другому отдана и буду вѣкъ ему вѣрна» — по-
велительное правило это проходитъ чрезъ «Ма-
зепу» еще съ большею послѣдовательностью, чѣмъ
звучитъ оно въ «Евгеніи Онѣгинѣ». Амелія и Збиг-
невъ погибаютъ жертвою трагическихъ недоразу-
мѣній, порожденныхъ ревнивыми подозрѣніями вое-
воды, бѣгущими, однако, по совершенно ложному
слѣду. Старикъ воображаетъ, будто жена его
позволила себѣ увлечься Мазепою, молодымъ па-
жемъ короля Яна Казиміра. Мачеха и пасынокъ,
свято влюбленные, гибнутъ, не сказавъ ни одного
преступнаго слова другъ другу, не выдавъ своихъ
цѣломудренныхъ тайнъ ни взглядомъ, ни звукомъ.
Лишь послѣ смерти ихъ, — Збигневъ застрѣлился,
Амелія отравлена мстительнымъ мужемъ, — Ма-
зепа, тоже обреченный воеводою на смерть, откры-
ваетъ ревнивому старику роковую истину, въ сценѣ
потрясающей силы. Конецъ «Мазепы» — изъ луч-
шихъ сценъ не въ одной польской, но и во всей
европейской романтической литературѣ.
«Лилла Венеда», подобно «Королю Лиру» Ше-
кспира и даже еще въ большей мѣрѣ, лишена эле-
мента половой любви, хотя бы и въ самомъ возвы-
шенномъ смыслѣ, въ самомъ идеалистическомъ по-
ниманіи и выраженіи. Украшенная бѣлыми лиліями
съ озера Гопла, дѣвственная вендская царевна —
вся — благоуханіе цѣломудрія, вся — святыня
любви къ отцу и гибнущей родинѣ. Она — от-
звукъ Корделіи, но выше ея въ глазахъ современ-
наго читателя. Потому что сердце Корделіи цвѣ-
тетъ лишь инстинктивною дочернею любовью безъ
критики — по голосу крови и по приказанію пятой
заповѣди, тогда какъ Лилла Венеда — такая же ге-
280
Властители думъ.
роиня великой самоотверженной кротости,'но го-
раздо болѣе сознательная. Она спасаетъ въ Дер-
видѣ не только отца, но и великаго вождя-поэта,
котораго арфа необходима вендскому народу: въ
ней — его жизнь и свобода. И когда отецъ спа-
сенъ, Лилла Венеда снова возвращается въ страш-
ный замокъ Леха, чтобы принести себя въ жертву
злой Гвинонѣ — за выдачу волшебной арфы. Чтобы
совершить свой подвигъ, Лиллѣ Венедѣ приходится
пройти сквозь искушенія Вильгельма Телля, когда
онъ стрѣлялъ въ яблоко на головѣ сына, короля
Рагнара, когда онъ чаровалъ пѣснями своими га-
довъ въ подземной темницѣ, римлянки съ картины
«Сагйй», когда она кормила, какъ младенца, отца
своего, униженной Корделіи, когда старикъ отецъ
жертвуетъ ею, какъ заложницею, взамѣнъ драго-
цѣнной своей арфы, Антигоны, когда она видитъ
Дервида ослѣпленнымъ и ведетъ его въ станъ вен-
довъ. А вся она — какъ благородная освободи-
тельная музыка «Леоноры» Бетховена, какъ за-
ключительный аккордъ «Фауста» Гёте:
Ба § Е\ѵі§-\ѵеіЫісЬе
2іе1іі ііп8 Іііпап!
Она страдаетъ, какъ Эдгаръ Глостеръ, потому
что видитъ отца своего слѣпымъ и нищимъ. Она
страдаетъ, какъ Поликсена или Ифигенія, обре-
ченная въ жертву смерти для спасенія своего на-
рода, невѣста, оторванная отъ жениха и надеждъ
брачнаго счастья. Любопытно, что Словацкій, пе-
ренеся дѣйствіе «Лиллы Венеды» въ доисторическую
эпоху, послѣдовательно выдержалъ въ этой подроб-
ности тонъ варварской первобытности и сдѣлалъ
женихомъ Лиллы Венеды ея родного брата Леля.
Второй женскій типъ, не менѣе постоянный въ
Юліушь Словацкій.
281
твореніяхъ Словацкаго, но совершенно противопо-
ложный первому и въ вѣчной враждѣ съ нимъ, —
могучая Валькирія, женщина-демонъ, существо ве-
ликой страсти. Такова — Гвинона въ «Лиллѣ Ве-
недѣ», Балладина — въ «Балладинѣ», Роза Венеда,
жрица подземныхъ боговъ, въ «Лиллѣ Венедѣ», Рог-
нѣда въ «Миндове», первобытная властительница
Литвы, княгиня-дикарка, пытающаяся отравить соб-
ственнаго сына. Всѣ онѣ — сверхчеловѣчицы, а
многія, какъ Роза Венеда, Рогнѣда, Балладина, —
духовидицы, либо даже повелительницы тайныхъ
силъ. Гвинона, — двуногая тигрица, свирѣпѣе Го-
нерильи и Реганы, вмѣстѣ взятыхъ. Ея звѣрства
напоминаютъ женщинъ Эдды и пѣсни о Нибелун-
гахъ. И, дѣйствительно, Словацкій вывелъ ее чу-
жеземкою въ станѣ лехитовъ: она — исландская
принцесса, покоренная удалью Леха, когда онъ
былъ еще викингомъ, пѣнителемъ морей. Поэтъ не
оставилъ Гвинонѣ никакого человѣческаго чувства,
кромѣ — материнской любви. Да и та выражается
лишь бѣшеной мстительностью волчицы — за уби-
таго волченка. Именно, какъ волчица, учитъ она
волчатъ своихъ терзать добычу и мучить плѣнныхъ.
Вѣдьма отвратительная и неестественно, мелодра-
матически прямолинейная. У Шекспира такія звѣ-
роподобныя дикарки встрѣчаются только въ траге-
діяхъ его молодости. Напримѣръ — Тамора въ
«Титѣ Андроникѣ».
Гораздо болѣе сложная и глубокая натура —
Балладина. Простая деревенская дѣвушка изъ лѣс-
ной хаты, она — рядомъ преступленій — возвы-
шается до королевскаго трона. Она убиваетъ крот-
кую сестру свою, Алину, чтобы, вмѣсто нея, выйти
замужъ за знатнаго рыцаря Киркора. Убиваетъ
282
Властители думъ.
нѣсколькихъ свидѣтелей преступленія, — въ томъ
числѣ Пустынника, бывшаго короля Попеля 111,
и, — когда онъ догадался объ убійствѣ Алины, —
мужа своего Киркора. Убиваетъ дурачка Грабца,
чтобъ украсть у него и присвоить себѣ таинствен-
ную корону, которую тотъ получилъ по волшеб-
ному покровительству влюбленной въ него поль-
ской Титаніи, феи Гопланы. Убиваетъ своего по-
собника и любовника, нѣмецкаго рыцаря фонъ-
Кострина ... Словомъ, — какая-то Хеопсова пира
мида злодѣяній, нагроможденныхъ одно на другое
Не знаю, какъ Выспянскій приспособилъ «Балла
дину» для театра. Накопленіе ужасовъ въ ней
антитеатрально. Я не въ состояніи представить
себѣ актрису, которая сумѣла бы сохранить себѣ
симпатіи публики, выходя на сцену въ теченіе до-
брыхъ четырехъ часовъ съ очень малыми проме-
жутками — либо какъ леди Макбетъ, либо какъ
самъ Макбетъ, либо какъ Яго, либо какъ Ри-
чардъ 111: каждый разъ для того, чтобы ошеломить
зрительный залъ какимъ-нибудь расчетливымъ
звѣрствомъ. Развѣ геній нашей Ермоловой или не-
давно скончавшейся Елены Моджеевской въ состоя-
ніи былъ бы справиться съ подобною задачей. Глав-
ный ужасъ характера Балладины — именно, ея хо-
лодная разсудочность. Ея воля неукротима въ
прихотяхъ, въ похотяхъ, но не въ страстяхъ.
Она — безстрастная любовница, видящая въ муж-
чинѣ только орудіе своихъ достиженій либо пособ-
ника, которому надо заплатить своимъ тѣломъ за
участіе въ преступленіи. Въ ней нѣтъ чувствъ ни
матери, ни дочери. Она живетъ, точно въ шахматы
играетъ, послѣдовательно закалывая пѣшку, коня,
скорохода, слона, ферзь и шагая по трупамъ, какъ
Юріушъ Сллвлцкііі.
283
по ступенямъ символической лѣстницы, къ величію
сверхчеловѣческому, къ власти полубожественной.
Свое первое преступленіе, убійство сестры Алины,—
за то, что та опередила ее, набравъ условленный
жбанъ малины, и, слѣдовательно, Алинѣ, а не ей
принадлежитъ награда и честь выйти замужъ за
благороднаго графа Киркора, — это первое свое
преступленіе Балладина совершаетъ еще почти без-
сознательно, инстинктивно, внѣ себя... Но дикій
звѣрь отвѣдалъ крови, и, открывшая себя, пантера
становится пантерою неуклонно-послѣдовательной.
— На небѣ есть Богъ, — разсуждаетъ Балла-
дина, — но я забуду, что Онъ есть, буду жить такъ,
какъ бы не было Бога.
Балладина — въ періодѣ достиженій — чудес-
ный символъ политической тираніи: захвата безпо-
щаднаго и неограниченнаго. Грозна и вырази-
тельна ея королевская встрѣча съ депутатами отъ
стольнаго города Гнѣзна.
№ і«'О)е гогкаху
Сгекату, рапіе, ратц г кіди ѵѵоіа
ВАНАОУКА.
. Вег Іисіи хѵоіі...
(Ждемъ твоихъ повелѣній, королева, царствуй
волею народною. — Нѣтъ, безъ народной воли ...).
Быть можетъ, когда Словацкій писалъ эту сце-
ну, въ умѣ его носился могучій образъ той короно-
ванной Балладины ХѴПІ вѣка, что переступила къ
трону черезъ трупы двухъ низложенныхъ импера-
торовъ, изъ которыхъ одинъ былъ ея мужемъ, и —
простая нѣмецкая принцесса — стала царицею ве-
ликой славянской страны, а другую великую сла-
вянскую страну, родину Словацкаго, растоптала
роковымъ раздѣломъ.
284
Власти гели думъ.
Какъ у многихъ счастливыхъ тирановъ, у Бал-
ладины имѣется ярко выраженное историческое
честолюбіе. Она увѣрена, что великая цѣль оправ-
дываетъ средства, что кровь не липнетъ къ избран-
никамъ судьбы, что въ концѣ концовъ, — выплывъ
по озерамъ ея къ берегу намѣченныхъ достиженій,
властитель воленъ забыть о ней и явиться истин-
нымъ счастьемъ для государства своего — могучій,
мудрый, справедливый. У нея логика Семирамиды,
Екатерины II, Августа, Наполеона.
Вотъ самый важный — рѣшительный и цен-
тральный — монологъ Балладины:
— Вотъ мое прошлое уже заключено въ гроб-
ницахъ. Только я одна — сама — осталась хозяй-
кою моихъ тайнъ ...
Я не ищу славы, но, призванная теперь быть вер-
ховнымъ судьею народа, я стану тѣмъ, чѣмъ была
бы давно, если бы родилась подъ другою звѣздою.
Мою жизнь, полную тягостей, корона разломила на
двѣ половины. Прошлое отвалилось, подобно тому,
какъ отъ яблока, разрѣзаннаго лезвеемъ стали,
отравленнымъ съ одной стороны змѣиною слюною,
отпадаетъ половина, сгнившая и почернѣвшая отъ
яда. Знайте же то, въ чемъ я вамъ призналась, а
въ остальномъ признаюсь ксендзу на исповѣди ...
Ну, и больше, чтобы не было сказокъ обо мнѣ
среди дикой черни! Въ чемъ надо было сознаться,
въ томъ королева созналась. А остальное я раз-
скажу ксендзу на исповѣди. Теперь же, мой канц-
леръ, вызови на судъ мой преступниковъ. Я от-
крываю первый мой трибуналъ. Если я буду судить
лживо, да обращусь я въ гнѣздо червей! пусть огонь
сожжетъ меня! Не поддамся я ни лести, ни страху,
Юліушъ Словацкій.
285
ни хитрости людей, ни обаянію дьяволовъ. Самой
себѣ присягаю, — предъ очами Божьими, — что я
буду справедлива!..
И вотъ она судитъ. Судитъ въ зловѣщей страш-
ной обстановкѣ — подъ грозовою тучею, затемнив-
шею день, какъ угрюмую полночь, подъ криками
таинственныхъ птицъ — вѣщихъ журавлей — во-
истину Ивиковыхъ журавлей. Судитъ.
Но — первыя же три дѣла, которыя приходится
разобрать Балладинѣ, — ея собственныя. Придвор-
ный врачъ заявляетъ, что нѣмецкій рыцарь фонъ-
Костринъ умеръ отравленный. Балладина должна
произнести заочный приговоръ надъ невѣдомымъ
преступникомъ.
— Но, — возражаетъ Балладина, — вѣдь бы-
ваютъ преступники, стоящіе выше приговора, свя-
тые, какъ алтари, недосягаемые.
Канцлеръ разъясняетъ ей:
— Такихъ покараетъ Богъ. А твое дѣло —
положить земной приговоръ по праву и совѣсти.
— Отравитель повиненъ смерти!
Входитъ безумный поэтъ-пастухъ Филонъ, со
жбаномъ малины и ножомъ, которымъ Балладина
зарѣзала сестру свою Алину — именно за малину
эту ... Опять королева, судя невѣдомое, обязана
произнести приговоръ надъ самою собою.
КАНЦЛЕРЪ. Суди по совѣсти. Смерть за
смерть.
БАЛЛАДИНА. Повинна смерти.
КАНЦЛЕРЪ. Повинна... Значитъ, ты пола-
гаешь, что преступленіе совершено женщиною?
БАЛЛАДИНА. Сужу, какъ сужу ... ('Б^бге, |ак
^бге).
Старуха-мать, которую Балладина — послѣ
286
Властители думъ
того, какъ стала женою графа Киркора, — выгнала
изъ дома, чтобы скрыть свое плебейское происхо-
жденіе, приноситъ жалобу на неблагодарную дочь
въ монологѣ, весьма напоминающемъ вопли короля
Лира подъ бурею въ степи.
КАНЦЛЕРЪ. Назови имена графа и дочери, и
законъ, сквозь стѣны ихъ замка, достанетъ ея
сердце и голову.
Старуха отступаетъ въ ужасѣ: она не ожидала,
что накличетъ на дочь смертный приговоръ. Но по
закону лехитовъ, если жалобщикъ предъявилъ
обвиненіе, то уже не воленъ взять его обратно.
Старуха не хочетъ назвать преступную дочь. Канц-
леръ приказываетъ ввести ее въ застѣнокъ на
пытку. Балладина — безмолвная — сидитъ на
тронѣ, какъ грозное привидѣніе. Старуха умерла
на дыбѣ, не сказавъ ни* слова. Канцлеръ и народъ
требуютъ отъ Балладины приговора: чего достойна
дочь, изъ-за которой мать погибла такою жалкою
смертью.
БАЛЛАДИНА. Вы ее осудите.
КАНЦЛЕРЪ. Пусть корона твоя пріобрѣтаетъ
новый блескъ судомъ справедливымъ. Воистину
заслуживаетъ дочь эта быть сожженною огнемъ
живымъ въ уголь адскій. Осуди ее!
ВСЪ. Осуди!
КАНЦЛЕРЪ. Богомъ безсмертнымъ клянусь,
она достойна приговора!
ВСЪ. Четвертовать ее!
КАНЦЛЕРЪ. Посовѣтуйся съ совѣстью и суди!
БАЛЛАДИНА (послѣ долгаго молчанія). По-
винна смерти.
И — падаетъ мертвою подъ ударомъ небесной
молніи ...
Юліушъ Словацкій.
287
Тотъ третій, противорѣчивый женскій типъ, лу-
кавый и прекрасный, который прежде всего вообра-
жается русскому читателю при словѣ «полька», —
тонкая психологическая смѣсь рѣзвой граціи,
искрометнаго остроумія, захватывающаго флирта,
очаровательнаго непостоянства, красиваго и уют-
наго сантиментализма, житейской беззаботности,
властной семейности, религіозной глубины, игри-
вой наивности, быстраго, мѣткаго, практическаго
ума, — женщина палаца, мазурки, костела, поли-
тической интриги, патріотка, страстная любовница,
царица и чаровница мужчинъ, — Словацкимъ
остался не затронутъ ни въ пьесахъ, ни въ поэ-
махъ на сюжеты изъ польской и украинской ста-
рины. Но за то именно такою полькою вышла у
него королева шотландская, Марія Стюартъ, въ
трагедіи того же имени. Тотъ увлекательный дѣ-
вичій образъ, что навѣки запечатлѣлъ стихомъ
своимъ другой великій поэтъ польскій, Адамъ Миц-
кевичъ, и сочувственно откликнулся ему русскимъ
стихомъ чуткій нашъ Пушкинъ:
Во пасі \ѵ82узікісЬ зігоп Ьгапкі
Міізге Ьазгкі косИапкі.
ХѴезоІнікіе ]‘ак тіосіе коіесгкі,
Еісе Ьіеізге од тіека, 2 сгагші гг^сц роѵѵіека,
Осгу Ыузгсгіі 8і§ іак с!\ѵіе ^хѵіагсіесгкі, — 1
Этотъ звенящій и поющій образъ народной
жизнерадости, выручающій Польшу изъ всѣхъ ея
невзгодъ, мечтательный Словацкій отразилъ не въ
земномъ существѣ, но въ очаровательномъ при-
• По Пушкину:
Нѣтъ на свѣтѣ царицы краше польской дѣвицы.
Весела, что котенокъ у печки,
И какъ роза румяна, а бѣла, что сметана,
Очи свѣтятся, будто двѣ свѣчки.
288
Властители думъ.
зракѣ польской Титаніи— Феи Гопланы. Въ вѣнкѣ
изъ ласточекъ, появляется она въ «Балладинѣ» со
дна озера — вся улыбка и звонъ серебрянаго коло-
кольчика — «съ первымъ часомъ весны», какъ хру-
стальный пузырь, который вѣтры выдуваютъ изъ
лазури волнъ, а зори расписываютъ красками по-
левого цвѣтка», — смѣшно влюбленная, мило рев-
нивая, дѣтски гнѣвная, прелестно капризная. Мо-
тыльковая радость, мотыльковый плачъ... И —
какъ-то по-дѣтски жаль ея, когда, потерявъ любов-
ника, убитаго Балладиною, улетаетъ она — навсе-
гда покидаетъ прекрасное польское Гопло — со
стаей журавлей на грозный холодный сѣверъ. Точно
изъ народа душу его выманиваютъ, точно улетѣла
душа польской природы, задрожалъ и замеръ въ
воздухѣ послѣдній аккордъ умирающаго Шопена.
И какъ-то по-дѣтски не вѣрится поэту, когда за-
тѣмъ разсказываетъ онъ, что Гоплана обратилась
въ мстительную фурію, которая сѣчетъ змѣями
облака, чтобы собирались онѣ надъ замкомъ Балла-
дины въ ту черную грозовую тучу, откуда долженъ
грянуть на голову преступной королевы послѣдній
карающій перунъ. Гоплана — самый нѣжный цвѣ-
токъ поэзіи Словацкаго. Въ тонахъ ея весны много
общаго съ «Снѣгурочкою» Островскаго, но миѳо-
логическія проникновенія польскаго поэта-панте-
иста гораздо глубже, чѣмъ у нашего бытовика, на-
родность дается ему болѣе широкимъ и звучнымъ
захватомъ, богаче поэзія образовъ, звонче льется
непринужденный, ручейный стихъ. Въ русской
поэзіи съ чарующей фантастикою «Балладины» не-
чего сравнить, кромѣ геніальной и болѣе простой,
въ поэтическомъ лаконизмѣ своемъ, «Русалки»
Пушкина. Любопытно, что оба поэта близко со-
Юліушъ Словацкій.
289
шлись въ одной изъ сценъ: когда на пиршествѣ
таинственно раздается унылая народная пѣсня,
обличающая — устами погибшихъ жертвъ —
скрытое преступленіе... У Пушкина — «По ка-
мушкамъ, по желтому песочку», у Словацкаго —
трагическая «Пѣсня о жбанѣ». Гнѣвъ преступнаго
князя и ужасъ Балладины, прерывающіе роковую
пѣсню-обличительницу, выражены почти одними и
тѣми же словами.
У Пушкина:
СВАТЪ. Красавицы! Да это что за пѣсня? Она,
кажись, не свадебная, нѣтъ! Кто выбралъ эту пѣс-
ню? — А?
ДѢВУШКИ. Не я, не я, не мы ...
СВАТЪ. Да кто жъ пропѣлъ ее?
КНЯЗЬ. Я знаю кто. — Вѣдь мельничиха
здѣсь. Скорѣе выведи ее. Да свѣдай, кто смѣлъ
ее впустить?
КОНЮШІЙ. Я не нашелъ ея.
КНЯЗЬ. Ищи. Она, я зйаю, здѣсь. Она про-
пѣла эту пѣсню.
У Словацкаго:
БАЛЛАДИНА. Что это значитъ? Кто пѣлъ и
подобную пѣсню закончилъ смѣхомъ?
КОСТРИНЪ. Тссъ... То привидѣніе.
БАЛЛАДИНА. Кто пѣлъ? (Къ Хохлику). По-
жалуйста, играй. (Къ Кострину). А ты, Костринъ,
смотри въ лица гостямъ и, если подстережешь,
изъ чьихъ устъ раздается та пѣсня, скажи: я
подумаю, какъ расправиться съ тѣмъ человѣ-
комъ ...
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.
19
290
Властители думъ.
Пушкинъ не зналъ Словацкаго, Словацкій не
могъ знать «Русалки» Пушкина, напечатанной
только въ 1837 году, по смерти нашего поэта. Одно
изъ тѣхъ таинственныхъ совпаденій, — которыя —
въ поэзіи — такъ соблазнительно манятъ къ гипо-
тезамъ о родствѣ и единствѣ расовой души.
Краковскій апоѳеозъ Словацкаго, — помимо
малаго знакомства русской публики съ геніальнымъ
польскимъ романтикомъ, — имѣлъ еще несчастье
совпасть съ цѣлою серіею крупныхъ литературныхъ
юбилеевъ въ самой Россіи, которые и заслонили
его, какъ событіе чужестранное. Это несправед-
ливо и очень печально. Русскому обществу пора
узнать великаго пѣвца польской души и принять
его въ число тѣхъ избранныхъ классиковъ, чьимъ
національнымъ посредничествомъ наша душа гово-
ритъ съ душою всего человѣческаго міра. Словац-
кій — фигура, столько же необходимая въ библіо-
текахъ нашихъ, какъ Байронъ, котораго онъ былъ
ученикомъ, какъ Шекспиръ, которому онъ подра-
жалъ, какъ Адамъ Мицкевичъ, съ которымъ онь
соперничалъ. Необходимая, а — между тѣмъ, —
гдѣ его, Словацкаго, взять? Шестьдесятъ лѣтъ ми-
нуло съ тѣхъ поръ, какъ легъ въ могилу великій
польскій поэтъ, а мы, русскіе сосѣди, до сихъ поръ
не позаботились не только о хорошемъ, но хотя бы
о какомъ-либо переводѣ его твореній. А читаютъ
по-польски въ Россіи — увы! — врядъ ли многія
тысячи . .. не сотни ли, скорѣе?
II.
Краковъ и вся Польша справляютъ торжествен-
ную тризну памяти Юліуша Словацкаго. Имя ве-
Юліушъ Словацкій.
291
ликаго польскаго поэта мертво въ Россіи. Не знаю
даже, переведено ли изъ произведеній Словацкаго
на русскій языкъ что-нибудь, кромѣ трагедіи «Ма-
зепа». Эта вещь — съ большими достоинствами,
но далеко не самая глубокая и блестящая изъ пьесъ
Словацкаго — пользуется, однако, и на родинѣ
поэта наибольшею популярностью среди всего, что
оставилъ онъ въ драматической формѣ. Причина
кроется, конечно, въ сравнительной сценичности
«Мазепы», которой совершенно лишены остальныя
трагедіи Словацкаго, написанныя по шекспиров-
скимъ образцамъ, слѣдовательно, и съ шекспиров-
скою небрежностью къ условіямъ театральной по-
становки и къ требованіямъ зрительнаго зала. «Ма-
зепа» окрашенъ шекспиризмомъ лишь мѣстами
и очень слабо. Гораздо замѣтнѣе на немъ роман-
тическое вліяніе Виктора Гюго — при томъ, въ са-
мый неистовый періодъ его творчества, въ эпоху
«Ье гоі з’атизе» и «Негпапі». Обѣ драмы ярко
отразились въ «Мазепѣ» схожими положеніями и
типами. Однако, было бы грѣшно и несправедливо
назвать автора «Мазепы» только удачнымъ подра-
жателемъ Виктора Гюго. Мощная самобытность
лирики Словацкаго, его наблюдательная народ-
ность, его тонкій старопольскій юморъ и старополь-
скій же романтическій сантиментализмъ помогли
поэту, даже въ подражаніи, обособиться отъ зна-
менитаго образца своего въ творчество сильное и
оригинальное. Этотъ славянинъ надышался пѣс-
нями Гюго, но — когда самъ запѣлъ, то запѣлъ
свое и по своему. Отъ Гюго въ «Мазепѣ» заимство-
вана эффектная занимательность дѣйствія, съ тра-
гическою путаницею фатальныхъ циі рго цио и
склонность къ драматической полемикѣ съ роялиз-
19*
292
Властители думъ.
момъ. Блистательная историческая сатира, создан-
ная Словацкимъ изъ гаденькой фигуры короля Яна
Казиміра, не только не ниже однородныхъ кари-
катуръ въ «Бе гоі в'атизе», «Негпапі», «Киу Віаз»
еіс., но, пожалуй, даже превосходитъ ихъ злобнымъ
изяществомъ письма — поразительно сочнаго кра-
сками и неумолимо послѣдовательнаго въ подчерки-
ваньи высокопоставленной подлости коронованнаго
эксъ-кардинала. Такими же глубоко-правдивыми
историческими портретами изъ галлереи предковъ,
но уже начертанными серьезно, кистью Веласкеза,
являются остальные мужчины трагедіи: самъ Ма-
зепа и — главное дѣйствующее лицо — Воевода.
Мазепа — историческій неудачникъ и литера-
турный счастливецъ. Его романическая біографія,
оглашенная по Европѣ Вольтеромъ, привлекла за-
тѣмъ вниманіе Байрона и, на ряду съ Фаустомъ,
Донъ-Жуаномъ, Прометеемъ, Вѣчнымъ Жидомъ,
Іудою, Наполеономъ, Мерлиномъ, — сдѣлалась лю-
бимою приманкою для воображенія и творчества
поэтовъ байроновской школы. Словацкій, обо-
жавшій Байрона до того страстно и настолько глу-
боко, что въ годы молодости, серьезно говаривалъ
о себѣ: «я не полякъ, я байронистъ»1, не могъ
пройти мимо легендъ о Мазепѣ, съ которыми, вдо-
бавокъ, связывали его и родная исторія, и красивое
преемство шляхетскаго духа, такъ изящно озаряю-
щаго театральными свѣтами своими эту типиче-
скую трагедію чести. На Западѣ аналогичныя
«Мазепѣ» драматическія произведенія называются
«пьесами плаща и шпаги». Поляки — единствен-
ный славянскій народъ, умѣвшій самобытно пере-
1 Въ .Беньовскомъ**.
Юліушъ Словацкій.
293
вести и приспособить это литературное понятіе,
сообразно своей національной культурѣ. Въ Поль
шѣ «пьесамъ плаща и шпаги» сотвѣтствуютъ «пье-
сы кунтуша и сабли». «Мазепа» Словацкаго —
одна изъ самыхъ выразительныхъ въ этомъ
родѣ.
Байронъ, Пушкинъ, Словацкій — три поэта
Мазепы. Кому еще изъ историческихъ лицъ вы-
падала честь быть вдохновителемъ подобной
троицы? Любопытно, что каждый изъ трехъ не
сходится съ своими товарищами ни въ выборѣ эпи-
зодовъ, ни въ освѣщеніи характера Мазепы. Поэ-
тому — творчествомъ трехъ великановъ — сложи-
лось, въ самомъ дѣлѣ, какъ бы полное поэтическое
жизнеописаніе Мазепы съ весьма разностороннею
и подробною его характеристикою. Байронъ, какъ
извѣстно, написалъ своего «Мазепу» подъ впечат-
лѣніемъ разсказа Вольтера въ «Исторіи Карла
Двѣнадцатаго». «Онъ пораженъ былъ только кар-
тиной человѣка, привязаннаго къ дикой лошади и
несущагося по степямъ» (Пушкинъ). Если взять
поэму Байрона за центръ, то окажется, что Сло-
вацкій написалъ къ ней огромное предисловіе, а
Пушкинъ — послѣсловіе. Трагедія Словацкаго
кончается тамъ, гдѣ начинается поэма Байрона, а
«Полтава» Пушкина досказала міру, съ того мѣста,
гдѣ остановился Байронъ, обычное и роковое пре-
вращеніе славянскаго Донъ-Жуана — безсердечнаго
чувственника и легкомысленнѣйшаго авантюриста
смолоду — въ жестокаго страстника, политическаго
себялюбца, эгоиста-скептика, — утопившаго въ
прихотяхъ старческихъ самоудовлетвореній всякое
сознаніе этической отвѣтственности, подобіе со-
вѣсти и человѣческаго самоотчета. Пушкину тол-
294
Властители думъ.
чокъ къ созданію «Полтавы» дали два стиха изъ
«Войнаровскаго», поэмы Рылѣева:
Жену страдальца Кочубея
И обольщенную имъ дочь...
«Сильные характеры и глубокая трагическая
тѣнь, набросанная на всѣ эти ужасы — вотъ что
увлекало меня». У Словацкаго Мазепа — еще
юноша, королевскій пажъ, въ родѣ «миньоновъ»
Генриха III въ романахъ Александра Дюма-отца,
общій баловень, веселый, остроумный, безумно
храбрый шляхтичъ, неотразимый покоритель жен-
скихъ сердецъ, влѣзающій въ окна красавицъ по
лѣстницѣ, сплетенной изъ косъ покинутыхъ имъ
любовницъ. Въ немъ — на польскій ладъ — отра-
зились всѣ Донъ-Жуаны въ мірѣ, до мольеровскаго
включительно, со всѣми ихъ молодыми привлека-
тельностями, которыя — увы! — должны со време-
немъ переродиться въ старыя отвратительности.
Характеръ не глубокій, но фигура — очарователь-
ная. Типъ опасный, но — заманчивый. Тигренокъ,
изъ котораго выростетъ страшный -и свирѣпый
тавръ, но покуда онъ — только веселая забава и
прекрасная кошка.
Воевода — излюбленная роль трагиковъ поль-
скаго театра. Знаменитый Болеславъ Лещинскій
обязательно включаетъ ее въ свой гастрольный ре-
пертуаръ. Этотъ оскорбленный «старый мужъ,
грозный мужъ» — близкая родня «Врачу своей че-
сти» Кальдерона, съ которымъ Словацкій былъ
очень хорошо знакомъ: существуетъ превосходный
переводъ имъ на польскій языкъ кальдеронова
«Стойкаго принца» (Кзі0е Мехіотпу). Въ драмѣ
ревности поэту трудно избѣжать вліяній «Отелло».
Однако, Словацкому, несмотря на его страстный
Юліушъ Словацкій.
295
шекспиризмъ, удалось и на этой рискованной до-
рогѣ пробить свою спеціальную стезю. Черты
страсти и шляхетскаго благородства сближаютъ
Воеводу Словацкаго съ дономъ Сильвою въ «Эр-
нани» Гюго, а глубокая, важная, истинно-трагиче-
ская страстность чувства и почти мелодраматиче-
ская прямолинейность поступковъ напоминаютъ
бурныхъ страдальцевъ-стариковъ, которыхъ лю-
билъ писать Байронъ: Марино Фальеро, Фоскари
и т. д. Но Словацкій, какъ драматургъ, все-таки,
искуснѣе своего обожаемаго учителя, генію кото-
раго театръ упорно не давался, какъ нѣкая заколдо-
ванная сила. Въ то время, какъ Марино Фальеро
у Байрона — не болѣе, чѣмъ краснорѣчиво декла-
мирующая, но блѣдная, безтѣлесная тѣнь, Воевода
въ «Мазепѣ» — живой человѣкъ, страстная и мрач-
ная душа, зеркало варварства и рыцарства въ смѣ-
шеніи полудикой страны и чуть разсвѣтающей
предъ-культурной эпохи. Удивительно, что роль
Воеводы до сихъ поръ не привлекла къ себѣ вни-
манія большихъ русскихъ актеровъ. Для сцениче-
скаго художника-психолога она — богатѣйшій и на
диво пестрый матеріалъ. А вѣдь, помнится — да
и имя переводчика за то порукою, — по-русски
«Мазепа» былъ переданъ покойнымъ Н. Л. Пушка-
ревымъ превосходно.
Четвертая мужская фигура «Мазепы» — Збиг-
невъ, благородный сынъ Воеводы, — тайно и свято
влюбленный въ свою прекрасную мачеху и тайно же
и свято ею, несчастною, взаимно любимый, — была,
въ свое время, идеаломъ польской романтической
молодежи. Для русскихъ это увлеченіе мало по-
нятно. При всемъ своемъ рыцарствѣ безъ страха
и упрека, Збигневъ, оставляетъ въ русскомъ чита-
296
Властители думъ.
телѣ кислосладкое впечатлѣніе сантиментальнаго
Карамзинскаго пережитка, слезливой и скучной
средней величины между Максомъ Пикколомини
Шиллера и россійскимъ «Эрастомъ Чертополохо-
вымъ». Но, очевидно, польскому обществу такіе
герои-страдальцы нравятся и, въ глазахъ его, не
лишены національной справедливости. Потому что
подобнаго Збигнева вы найдете не только въ каждой
пьесѣ Словацкаго (напримѣръ, Довмунтъ въ «Міп-
бо\ѵе», Филонъ и отчасти Киркоръ въ «Балладинѣ»),
но и вообще онъ, подъ тѣмъ или другимъ име-
немъ — безысходная непремѣнность истинно-шля-
хетской литературы, включительно до Генриха
Сенкевича. Скшетускій въ «О^піет і тесхіет» —
лишь новый аватаръ всѣхъ этихъ Збигневовъ, Дов-
мунтовъ и пр., съ ихъ безпредѣльнымъ мужествомъ,
благородно затаенными любовными страданіями,
рыцарскими дружбами до гроба, сверхчеловѣче-
скимъ великодушіемъ и ежеминутною готовностью
проливать слезы по каждому сколько-нибудь чув-
ствительному случаю. «Суровый славянинъ, я слезъ
не проливалъ», — говоритъ Пушкинъ. Поляки и
сербы — славянскою кровью — чище насъ, рус-
скихъ, но любятъ плакать и не стыдятся слезъ;
Хорошо это или дурно, — не знаю. Но на-дняхъ,
въ Сербіи, я пережилъ годину такого душнаго на-
ціональнаго мрака, что невольно думалось:
— Великое счастье сербовъ, что они умѣютъ
плакать. Какъ бы вытерпѣли они ужасъ этихъ
дней, если бы природа не дала имъ слезнаго дара?
А вѣдь. Польша-то имѣла подобныхъ годинъ
много, много ... Безмолвіе душитъ. Горе, которое
лишено права воплей и стоновъ, пусть разливается
соленою водою изъ плачущихъ глазъ.
Юліушъ Словацкій.
297
Хотя Юліушъ Словацкій справедливо считалъ и
торжественно объявлялъ себя байронистомъ, но —
на драматическихъ произведеніяхъ его, — повто-
ряю, — въ гораздо большей мѣрѣ лежитъ золотой
Отблескъ яркаго солнца Шекспира. Въ увлеченіи
«великимъ Вильямомъ», Словацкій доходилъ до пря-
мыхъ, почти дословныхъ заимствованій. О сход-
ствахъ и подражательности — нечего и говорить.
Такъ «Міпбоѵѵе, кгбі іііеѵекі» — откровенная ком-
бинація «Макбета» съ «Ричардомъ 111». «Ваііа-
бупа» — славянскій перепѣвъ «Сна въ Иванову
ночь». Однако, сказочная идиллія этой чудесной и
глубокой вещи вьется не вокругъ веселой свадьбы
Тезея съ Ипполитою, но облекаетъ, какъ хмель
угрюмую сосну, страшную фигуру королевы Балла-
дины, которую я назвалъ бы усовершенствованною
леди Макбетъ, если бы не чувствовалось въ ней
нѣчто и отъ древней Клитемнестры Эсхила, и отъ
свирѣпыхъ сѣверянокъ скандинавской саги. Она —
и леди Макбетъ, потому что у нея есть сцена по-
каяннаго сомнамбулизма, и самъ Макбетъ, потому
что имѣетъ сцену видѣнія убитой сестры Алины,
совершенно тождественную съ знаменитымъ явле-
ніемъ тѣни Банко. Въ мощной патріотической тра-
гедіи «ЬіІІа Ѵепесіа», героиня — вторая Корделія, а
отецъ ея плѣнный, ослѣпленный король Дервидъ, —
надъ прахомъ удавленной дочери, — повторяетъ
почти цѣликомъ и дословно послѣднюю сцену «Ко-
роля Лира». Къ сожалѣнію, въ моемъ экземплярѣ
сочиненій Словацкаго, имѣющемъ несчастье носить
на оборотѣ польскаго заглавнаго листа русскую по-
мѣтку «дозволено цензурою», нѣтъ «Кордіана», и
я могу говорить о немъ только по памяти. Гордое
революціонное творчество этой политической дра-
298
Властители думъ.
мы — высшее совершенство шекспиризма, обра-
щеннаго на сюжетъ, хотя историческій, но столь
близкой къ намъ эпохи, съ такими близкими для
насъ именами, что русскому и польскому читателю
одинаково легко прочувствовать ее, какъ современ-
ную. Я живо помню, какъ, впервые прочитавъ въ
«Кордіанѣ» страшный діалогъ между императоромъ
Николаемъ Павловичемъ и цесаревичемъ Констан-
тиномъ, не могъ уже заснуть всю ночь до бѣлаго
дня...
Польское духовенство протестуетъ противъ по-
гребенія Словацкаго на краковскомъ Вавелѣ, по-
тому что поэтъ былъ пантеистъ и дурной католикъ.
По всей вѣроятности, это месть за «Диллу Венеду» 1,
въ которой выведенъ на сцену креститель вендовъ,
св. Гвальбертъ довольно-таки въ шутовскомъ видѣ
и болѣе, чѣмъ наивнымъ, старичкомъ-простачкомъ.
Его можно принять за ловкую и злую пародію
св. Бонифація въ одной изъ трагедій Тика, которую
когда-то, за искусственное наивничанье, люто вы-
смѣялъ Генрихъ Гейне.
Св. Гвальбертъ появляется на сценѣ не иначе,
какъ въ нимбѣ небеснаго сіянія. Слуга угодника,
великій шельма и пройди-свѣтъ, по имени Слазь,
допрашиваетъ:
— Оотіпе, откуда, скажи, пожалуйста, бе-
рутся лучи, которые ты носишь на головѣ?
— Изъ меня исходятъ: изъ моего внутренняго
вѣдѣнія, изъ ангела, который тайно пылаетъ въ
моемъ тѣлѣ.
1 Въ яБеньовскомъ“ Словацкій будто предчувствовалъ ксендзов-
скую выходку, говоря: «Двери рая закрыты для меня за то, что я уже
двѣ драмы удачно закончилъ ударами молніи: „Балладику* и .Лиллу
Венеду
Юліушъ Словацкій.
299
— А я думалъ, изъ волосъ.
— Ег&о, — по твоему, — это ужъ не изъ души?
— Оотіпе, а вотъ — если котъ напыжится, то
у него тоже точь въ точь такъ вылетаютъ искры
изъ шерсти? ..
Въ другомъ мѣстѣ Слазь, переодѣтый въ страж-
ника, спрашиваетъ съ св. Гвальберта плату за то,
чтобы впустить его въ замокъ Леха,
— Мы, святые, никогда не платимъ! — оби-
жается св. Гвальбертъ.
Въ трагедіи самопожертвованія, окружающей
роковую гибель вендовъ, св. Гвальбертъ — пред-
ставитель церкви — играетъ роль жалкую, онъ то
смѣшонъ, то безсиленъ. Все доброе, человѣчное,
побѣдительное любовью и красотою, воплощено въ
прекрасной Лиллѣ Венедѣ — королевнѣ озерныхъ
лилій. Правда, она — тайная христіанка, но хри-
стіанство остается какъ-то въ сторонѣ отъ ея по-
двиговъ, а ужъ церковникъ-то, святой-то Гваль-
бертъ, при Лиллѣ Венедѣ, оказывается, — что
очень зло подчеркиваетъ авторъ, — совсѣмъ-таки
съ боку припекою. Лехъ — представитель военнаго
государства — играетъ роль противную, онъ само-
дуръ, деспотъ, подозрителенъ, злобенъ, жестокій
мучитель. Впрочемъ, все же, не такой негодяй,
какъ его жена Гвинона: олицетвореніе грубой силы,
безжалостной въ побѣдахъ, дикой владычности,
звѣрски наслаждающейся страданіями покореннаго
народа, бѣшено ненавистной ко всякому сопротивле-
нію, неспособной къ благородству и не умѣющей
ни уважать, ни щадить благородства во врагѣ. Все
сочувствіе автора — на сторонѣ глубокой человѣч-
ности, воплощенной въ дѣтяхъ первобытно свобод-
наго славянскаго народа, порабощаемаго неправымъ
300
Властители думъ.
нашествіемъ лехитовъ. Венды — пантеистическій
народъ-поэтъ, управляемый королемъ-поэтомъ.
Душа и судьба вендовъ живутъ въ золотой арфѣ
Дервида, усыпляющей голодныхъ змѣй, дарующей
побѣды пѣснями скорби, которыя льются со струнъ
ея, въ годины великихъ невзгодъ. У вендовъ —
двухглавый вождь: одна голова — живая, чтобы
вдохновлять бойцовъ, прозрѣніемъ въ будущее,
другая — мертвая, чтобы смотрѣть въ прошлое и
вызывать изъ него мстительныя тѣни. Вмѣсто ору-
жія у него оковы, которыми онъ душитъ притѣсни-
телей. Все это — символы понятные и прозрачные
въ польскомъ романтикѣ тридцатыхъ годовъ, со-
временникѣ Пушкина и Мицкевича, другѣ Красин-
скаго, свидѣтелѣ взятія Варшавы и паденія консти-
туціонной Польши. Дикою и благородною силою
дышитъ грандіозный конецъ «Диллы Венеды». Ко-
ролева Лилла погибла жертвою Гвиноны, король
Дервидъ убилъ себя надъ прахомъ дочери, арфа
пропала, народъ уничтоженъ. Жрица стихійныхъ
боговъ, королевна Роза Венеда готовитъ смертный
костеръ для двуглаваго вождя, то-есть для братьевъ
своихъ, Леля и Полеля: это они, окованные канда-
лами Леха, вырвались изъ тюрьмы своей и, надѣвъ
общій панцирь — наслѣдіе древіняго гиганта, наво-
дили ужасъ на лехитовъ въ послѣдней «битвѣ
исполиновъ». Лель убитъ. Полель — скован-
ный, съ трудомъ восходитъ на костеръ, что-
бы умереть въ пламени вмѣстѣ съ братомъ
своимъ.
ЛЕХЪ (входитъ). Стойте, язычники! я при-
ношу вамъ жизнь.
СВ. ГВАЛЬБЕРТЪ (входитъ). Стойте, языч-
ники! я приношу вамъ вѣру.
Юліушъ Словацкій.
301
ПОЛЕЛЬ. Жизнь? Вѣру? Правый Богъ! Взгляни
же съ неба
На тѣхъ двоихъ — передъ костромъ Венеда,
Кончающаго жизнь... Взгляни на нихъ —
И разсуди: какимъ даришь ты тварямъ
Мгновенія насмѣшливыхъ побѣдъ?
Они пришли, когда народъ мой сгинулъ!
Они пришли, когда онь — братъ мой — умеръ!
Они пришли, когда пылаетъ небо
Отъ зарева костровъ, палящихъ трупы!
И —жизнь мнѣ предлагаютъ! Твари! Твари!
Вы мнѣ глубоко жалки — и презрѣнны.
Не допусти, великій Боже, чтобы
Моей могилой та земля служила,
Которую вотъ эти двое топчуть!
Ой тучи! тучи черныя, что мчитесь
Прочь пробѣжать скорѣй надъ трупнымъ полемъ,
Послѣдніе рониючи перуны!..
Къ вамь поднимаю руку въ кандалахъ
Съ другой рукой — рукою брата-трупа.
Тѣ руки молятъ, кандалы тѣ молятъ
У васъ всего лишь молніи одной,
Палящей, милосердой и — послѣдней...
Что жъ? Не хотите слушать? Если такъ,
Наполненныя молніями тучи,
Зову взсъ — этой мертвою рукой,
Зову васъ — этою гремящей цѣпью —
На бой зову!.. Коль молніи вамь жаль
Въ отвѣтъ мольбамъ, добьюсь ея отъ васъ
Проклятьями!..
(Молнія ударяетъ въ костеръ. Дрова загора-
ются золотымъ пламенемъ. Лель и Полель исче-
заютъ въ сіяніи. Мало-по-малу надъ угасающимъ
костромъ выясняется образъ Богородицы).
СВ. ГВАЛЬБЕРТЪ (указывая на явленіе). Без-
смертная Дѣва! Радуйся!
ЛЕХЪ. Въ кольцѣ огней видѣнье показа-
лось ..
302
Властители думъ.
РОЗА ВЕНЕДА (взойдя на погасшій костеръ,
разгребаетъ пепелъ, поднимаетъ кандалы, которы-
ми были скованы между собою Лель и Полель, и —
бросая ихъ къ ногамъ Леха — говритъ). Смотри,
что отъ твоихъ невольниковъ осталось!
Уже въ «Лиллѣ Венедѣ» Юлій Словацкій являет-
ся большимъ и чуткимъ знатокомъ древняго сла-
вянскаго миѳа, — народнаго чувства въ народномъ
эпосѣ. Еще болѣе замѣчательна въ этомъ отно-
шеніи «Балладина». Покойный Выспянскій перера-
работалъ эту огромную трагедію для сцены.
Польскій театръ обладаетъ теперь сокрови-
щемъ сказочной поэзіи, равнымъ которому
можетъ быть названа развѣ лишь «Ьа Ргіп-
севве Маіеіпе» Метерлинка. Таинственное озеро
Гопло, прелестная польская Титанія — фея Го-
плана, ея плутоватые чортики Хохликъ и Скерка,
веселый и глупый Грабецъ — ткачъ Основа Тита-
ніи-Гопланы, сказка о пьяницѣ, превращенномъ въ
вербу, сказка о злой сестрѣ-неудачницѣ, зарѣзав-
шей удачливую сестру изъ зависти, за полный
жбанъ спѣлой малины, сказка о дудкѣ-самограй-
кѣ — обличительницѣ тайныхъ злодѣйствъ, па-
стухъ, влюбленный въ мертвое тѣло невинно загу-
бленной чистой Алины, изгнанный король-пустын-
никъ — баснословный Попель, полумиѳическій лѣ-
тописецъ Вавель — тотъ самый, на холмѣ кото-
раго Краковъ хочетъ теперь положить прахъ Сло-
вацкаго, а ксендзы не хотятъ его допустить... Все
это смѣшеніе народнаго эпоса съ фантастическимъ
вымысломъ романтика-байрониста мчится и кру-
жится передъ читателемъ въ риѳмованномъ вихрѣ
сказки, пѣсни, пословицы, прибаутки — звенитъ,
хохочетъ, поетъ, стонетъ, цвѣтетъ надводными ли-
Юліушъ Словацкій.
303
ліями на Голлѣ, шепчетъ ужасомъ надмогильныхъ
вербъ, реветъ бурею лѣсовъ, укрывающихъ убій-
ства, сіяетъ царственными огнями стариннаго столь-
наго Гнѣзна, хмурится тучами, полными синихъ ка-
рающихъ перуновъ. Въ «Балладинѣ» байронистъ
Словацкій — не только полякъ, но полякъ народ-
ный, глубокій, до дна души своей и до полнаго слія-
нія съ душою народною.
МизіаІ осі кгоіохѵ ііогпаё хѵіеіе гіе^о,
\Ѵі^с (егаг гозіаі ргу|асіе1еш §тіпи,
говоритъ въ «Балладинѣ» рыцарь-демократъ,
храбрый Киркоръ, объ ушедшемъ въ народъ коро-
лѣ-пустынникѣ, Попелѣ III. «Должно быть, много
зла узналъ онъ отъ королей, — такъ вотъ теперь
сталъ другомъ простого народа». Эти слова го-
дятся, какъ характеристика, и для самого Словац-
каго, къ концу короткой жизни своей (1809 —
1849) — успѣвшаго совершенно погасить свою го-
норовую аристократическую спѣсь въ широкомъ и
свѣтломъ демократическомъ чувствѣ, спаявшемъ въ
немъ и объяснившемъ ему любовь къ свободѣ, какъ
обожествленное народолюбіе.
Мы, русскіе, къ сожалѣнію, не имѣемъ въ лите-
ратурѣ своей даже намека на обработку богатѣй-
шей сказочной литературы нашей въ концепцію
художественной драмы, какъ Словацкій въ «Бал-
ладинѣ» воспользовался — сказкою польскою, Ме-
терлинкъ въ «Принцессѣ Малейнъ» и «Синей Пти-
цѣ» — сказками Средней Европы, Гауптманъ въ
«Ганнеле» — братьями Гриммами, а раньше всѣхъ
Шекспиръ въ «Снѣ въ лѣтнюю ночь» — сказками
англійскими. И это — пробѣлъ очень прискорб-
ный. Въ извиненіе, можно сказать лишь, что пред-
пріятіе это — не легкое, и чтобы взять его на себя,
304
Властители думъ
надо чувствовать себя какъ будто немножко Ше-
кспиромъ. Въ годы юныхъ своихъ начинаній, Сло-
вацкій полагалъ, что «Богъ взялъ съ земли старика
Гёте для того, чтобы очистить мѣсто ему, Словац-
кому». Отсюда до Шекспира одинъ шагъ. И —
трудно не признать за Словацкимъ и права, и воз-
можности къ такому смѣлому шагу. Не жду упрека
въ преувеличеніи. Словацкій, конечно, не Ше-
кспиръ. Вся реалистическая сторона Шекспира ему
чужда. Въ огромной галлереѣ типовъ и характе-
ровъ работы Словацкаго мало людей съ плотью и
кровью, все больше — психологическія обобщенія
и отвлеченныя идеи въ человѣческомъ одѣяніи. Ше-
кспиръ Словацкаго — Шекспиръ «Бури», «Га-
млета», резонеръ и философъ; Шекспиръ конти-
нентальный, послѣ нѣмецкаго фильтра, послѣ Шле-
геля и Тика; Шекспиръ, проведенный чрезъ идеа-
лизмъ Шиллера, чрезъ бунтъ Байрона, молодой
Германіи и французскихъ романтиковъ. Но въ на-
званныхъ-то категоріяхъ поэтовъ, мало на комъ
почивалъ благословляющій духъ Шекспировъ съ та-
кимъ постоянствомъ и глубиною, какъ на этомъ
удивительномъ полякѣ, полномъ откровеній и не-
ожиданностей, дышащихъ проникновеніями, часто
едва не мистическими.
Сближаетъ Словацкаго съ Шекспиромъ и орга-
ническая твердость ихъ обоихъ въ національной
окраскѣ творчества. Гдѣ бы ни происходило дѣй-
ствіе драмъ и трагедій Шекспира, въ авторѣ всегда
сказывается англичанинъ. Съ британизмомъ Ше-
кспира и нѣмцы ничего не могли подѣлать. Сло-
вацкій, съ такимъ же постоянствомъ, всюду — по-
лякъ. Дѣйствіе пьесъ его развивается либо въ исто-
рической Польшѣ и Литвѣ («Мазепа», «Миндове»,
Юліушъ Словацкій.
305
король литовскій», «Кордіанъ»), либо на почвѣ
польскихъ до-историческихъ преданій («Баллади-
на», «Лилла Венеда»). Единственнымъ исключе-
ніемъ является «Марія Стюартъ». Но эта трагедія
именно тѣмъ и слаба, что историческія имена не
оправдываютъ въ ней ни самихъ себя, ни эпохи, ни
народности, съ которыми они связаны. Такъ, на-
примѣръ, Генрихъ Дарнлей у Словацкаго вышелъ
на рѣдкость типическимъ представителемъ славян-
ской интеллигетной неврастеніи, той ітргосіисііѵііё
віаѵе, которую, со временемъ, возвелъ въ перлъ со-
зданія авторъ «Безъ догмата» и «Семьи Поланец-
кихъ». Предсмертный бредъ самоотверженнаго и
умнаго шута Ника воскрешаетъ предъ глазами чи-
тателя совсѣмъ не шотландскую среду, но скудный
мірокъ литовскаго хлопа. Сэръ Линдсэй — старо-
польскій магнатъ Немвродъ: «Рап )ак зіе паіегі —
со хиЬг г Веіохѵіегі». И такъ далѣе — включи-
тельно до самой Маріи Стюартъ, потерявшей всѣ
свои французскія черты, именно контрастъ кото-
рыхъ съ суровыми шотландскими нравами и погу-
билъ эту несчастную женщину, но удивительно по-
хожей на Марину Мнишекъ въ «Борисѣ Году-
новѣ» — однако, не Пушкина, а въ переработан-
номъ «Борисѣ Годуновѣ» Стасова и Мусоргскаго.
Замѣчательно, что, съ точки зрѣнія драматической
постройки, эта пьеса Словацкаго искуснѣе про-
чихъ, кромѣ «Мазепы». Впрочемъ, именно прихо-
дится употребить слово «искуснѣе»: стройность ея
создается не естественнымъ развитіемъ дѣйствія, а
какъ-то книжно. Она напоминаетъ архитектуру
трагедій Альфіери. Поразительно хорошъ въ «Ма-
ріи Стюартъ» переводъ (скорѣе переработка) зна-
менитой шотландской баллады «Отцеубійца»: «За-
А. В. Амфитеатровъ. ХХП.	20
306
Властители думъ.
чѣмъ въ крови твой мечъ?». Ни русскій переводъ
этой баллады Алексѣемъ Толстымъ, ни даже нѣмец-
кій — Генрихомъ Гейне не достигаютъ силы и
энергіи Словацкаго.
Говоря о шекспиризмахъ Словацкаго, необхо-
димо упомянуть шутовъ, столь же частыхъ въ пье-
сахъ его, какъ клоуны въ трагедіяхъ Шекспира.
Это — Слазь въ «Лиллѣ Венедѣ», Грабецъ въ «Бал-
ладинѣ», Никъ въ «Маріи Стюартъ». «Миндове» и
«Мазепа» избавлены отъ этого дѣйствующаго лица,
потому что первый — отголосокъ «Макбета», гдѣ
шутъ также отсутствуетъ, а во второмъ роль сіег
Іизб^еп Регзоп часто достается самому Мазепѣ по-
поламъ съ королемъ Яномъ Казиміромъ (какъ въ
«Гамлетѣ» — самому Гамлету пополамъ съ Поло-
ніемъ). Подобно шутамъ Шекспира, разнообразны
и шуты Словацкаго. Грабецъ — простонародный
безъ претензій буффонъ, ткачъ Основа изъ «Сна
въ лѣтнюю ночь». Слазь — простодушно плуто-
ватый проходимецъ, смѣсь Дурака изъ «Двѣнадца-
той Ночи» съ Фальстафомъ, эмбріонъ пана Загло-
бы въ будущей трилогіи Сенкевича. Никъ — шутъ-
философъ, со смѣхомъ сквозь слезы, умный, какъ
шутъ короля Лира, но болѣе сантиментальный.
Скорѣе — тотъ сердечный шутъ фонъ-Розенкунцъ,
съ которымъ любилъ сравнивать себя Генрихъ
Г ейне.
Въ этомъ бѣгломъ очеркѣ я далекъ отъ мысли
не только исчерпать содержаніе пьесъ Словацкаго,
но даже хотя бы сколько-нибудь обстоятельно по-
казать міръ ихъ — громадный и глубокій. Я только
пріотворяю двери къ ихъ возвышеннымъ красо-
тамъ, указываю любителямъ поэзіи и переводчи-
камъ тропинки къ рудамъ, въ которыхъ скрыты
Юліушъ Словацкій.
307
сокровища польскаго генія, огромному большинству
русской публики неизвѣстныя даже по имени. Бу-
демъ надѣяться, что юбилейные дни Словацкаго и
перенесеніе его праха на Вавель возбудятъ инте-
ресъ къ нему и въ Россіи. Авось, наши безчислен-
ные нынѣ поэты воспользуются своимъ умѣніемъ
строить размѣръ и подбирать риѳмы, чтобы позна-
комить русскихъ читателей съ красотами Словац-
каго во всей ихъ полнотѣ. Это дѣло не легкое,
требующее глубокаго изученія и истинно поэтиче-
скаго дара, родственнаго самому великому автору
оригиналовъ. Но тѣмъ болѣе благодарна и благо-
родна задача, тѣмъ болѣе чести — борясь съ Сло-
вацкимъ, не остаться послѣ боя хромымъ, какъ
Іаковъ. Изъ всѣхъ русскихъ поэтовъ я особенно
желалъ бы для Словацкаго въ переводчики К. Д.
Бальмонта. Онъ лучше, чѣмъ кто-либо, — именно
братски — понялъ бы и умѣлъ бы передать ту
прозрачную радугу идей, ту играющую ирреаль-
ность словъ, которыя такъ характерны для поэзіи
Словацкаго — красивой литургіи пантеизма, спле-
тенной изъ фантастическихъ лучей и отзвуковъ мі-
ровой души...
1909. VI. 23/10.
Саѵі <1і Еаѵадпа.
20*
...
. 



Степнякъ.

Степнякъ.
У всякаго общества есть своя миѳологія и свой
легендарный эпосъ. Русское общество, развиваясь
въ цѣпяхъ бюрократической цензуры, накопило
подспудной миѳологіи и легендъ больше, чѣмъ вся-
кое другое, и продолжаетъ копить, и врядъ ли
скоро кончитъ. Короткіе прорывы болѣе или ме-
нѣе свободной мысли и слова — пятьдесятъ лѣтъ
тому назадъ, на разсвѣтѣ «великихъ реформъ» и
въ 1905—1907 годахъ не успѣваютъ озарить
огромныя кладовыя этихъ драгоцѣнныхъ накопле-
ній до глубины и дальнихъ угловъ. Но въ смутномъ
мерцаніи полегчавшей цензуры все же выдвигается
тогда изъ подпольнаго мрака десятокъ-другой
тѣней вчерашняго прошлаго, которое до сегодня
оставалось «подобно исторіи мидянъ, то-есть темно
и баснословно». Пресловутые дни свободы особен-
но торопились брызгать живою водою на эти до-
рогіе, таинственные трупы, словно предчувствуя, что
недологъ срокъ данъ для ихъ чародѣйства. Закри-
читъ пѣтухъ реакціи, захлопнутся разверстые
гробы, и кто изъ мертвецовъ не успѣлъ воскрес-
нуть, останется въ могильной тьмѣ опять нивѣсть
на сколько лѣтъ. Предчувствіе не обмануло. Ве-
ликолѣпный журналъ «Былое» — главный органъ
воскрешеній вчерашняго прошлаго, — по волѣ пе-
312
Властители думъ.
тербургскаго градоначальника, приказалъ долго
жить: сигналъ, что на революціонную исторію
опять опускается густая завѣса «мрака временъ»,
изслѣдованіе уступаетъ мѣсто миѳу, лица обра-
щаются въ призраки и сновидѣнія.
Нельзя не поблагодарить отъ души С. А. Вен-
герова и редактируемую имъ «Библіотеку Свѣточа»
за то, что они успѣли предупредить зловѣщій пѣ-
тушиный крикъ литературною матеріализаціей та-
кого важнаго историческаго привидѣнія, какъ
С. М. Кравчинскій-Степнякъ. До сихъ поръ — зна-
менитѣйшее произведеніе Степняка — «Подпольная
Россія» было извѣстно русской интеллигенціи боль-
ше по заглавію и заграничной славѣ, чѣмъ въ за-
претномъ текстѣ своемъ. А Степнякъ-белле-
тристъ — уже совершенная новинка для большой
публики. Мнѣ случалось знавать людей, которые
не хотѣли вѣрить, чтобы грозный Степнякъ, убив-
шій Мезенцева, фанатическій теоретикъ и прак-
тикъ народовольческаго террора, писалъ романы,
повѣсти и драмы, въ которыхъ революція тѣснѣйше
сосѣдствуетъ съ идилліей. Казалось страннымъ,
что энергическій рапсодъ «Подпольной Россіи» могъ
знать, какъ и всякій другой поэтъ, наслажденіе
«вдохновеній, звуковъ сладкихъ и молитвъ». Ко-
нечно, молитвъ особыхъ, рожденныхъ не въ цер-
квахъ подъ колоколами, не въ молельняхъ раскола,
не въ синагогахъ, не въ мистическихъ лаборато-
ріяхъ философской религіи. Нѣтъ: молитвъ, вышед-
шихъ изъ глубины зрѣло выношеннаго соціально-
политическаго идеала, излившихся изъ заповѣдей
историческаго матеріализма, но, все-таки, мо
литвъ: страстныхъ, патетическихъ, полныхъ вѣры
и упованія. У кого есть вѣра въ будущее, у того
Степнякъ.
313
есть и молитва въ будущемъ, — да пріидетъ цар-
ствіе его, этого самаго будущаго, въ которое вѣ-
ришь. Молитва — пророчество, молитва — пропо-
вѣдь, молитва — призывъ. Такою молитвою зву-
читъ у Степняка послѣдняя часть великолѣпной
«Сказки о копейкѣ», впервые появившейся теперь
въ легальномъ изданіи, но давнымъ-давно признан-
ной на русской «лѣвой» однимъ изъ перловъ пам-
флетической литературы освободительнаго движенія.
Естественно, что человѣкъ, способный проник-
нуться своею идеей до превращенія ея въ религію,
долженъ стать необыкновенно чуткимъ къ парал-
лельнымъ религіознымъ напряженіямъ въ обществѣ
ближнихъ своихъ, — независимо отъ того, по-
скольку напряженія эти ему симпатичны или анти-
патичны. Степнякъ — авторъ романа «Штундистъ
Павелъ Руденко». Романъ этотъ написанъ для
англо-американской публики, авторъ долженъ былъ
до извѣстной степени считаться въ творчествѣ
своемъ съ требованіями издателей и вкусами бур-
жуазнаго рынка, который — весьма невысокаго
уровня по интеллекту и болѣе чѣмъ сѣренькихъ
этическихъ требованій. И, тѣмъ не менѣе,
врядъ ли кому-либо въ художественной рус-
ски литературѣ удавалось схватить и выра-
зить духъ и энтузіазмъ штунды съ боль-
шею красотою, глубиною и страстностью, чѣмъ
передалъ все это Степнякъ. Самъ человѣкъ идеи,
возведенной въ религію, онъ чутьемъ понялъ ре-
лигіозную бурю штундистскаго крестьянства. И
настолько увлекся ея картиннымъ обаяніемъ, что,
какъ художникъ, даже совершенно позабылъ, что
онъ-то самъ, Степнякъ, не со штундистами, а все-
цѣло на сторонѣ историческаго матеріалиста Вале-
.314
Властители думъ.
ріана, котораго штундисты почитаютъ антихри-
стомъ. Книжно глаголящій Валеріанъ этотъ вы-
шелъ у Степняка мертвымъ и азбучнымъ резоне-
ромъ, а штундари — пророкъ Лукьянъ, Павелъ
Руденко, его мать — оказались образами осяза-
емой, здоровой плоти и крови: каждаго — «хоть
пощупай, — живъ!» Другого своего, уже не из-
мышленнаго и несравненно болѣе извѣстнаго, Ва-
леріана въ «Подпольной Россіи» Степнякъ напи-
салъ куда лучше. Вдохновенная характеристика
В. Осинскаго — это погребальный маршъ Бетхо-
вена, перелитый изъ звуковъ въ слова. Въ ран-
ней юности моей, я слышалъ, какъ Лаубъ игралъ
«Элегію» Эрнста — въ вечеръ, когда пришла те-
леграмма о смерти Эрнста. Скрипка друга рыдала о
смерти друга звуками пѣсни друга. Вотъ такое
впечатлѣніе оставляетъ и характеристика Осин-
скаго, написанная Степнякомъ.
Способность Степняка къ «сладкимъ звукамъ»
и прирожденная ему потребность въ нихъ пора-
жаетъ новаго читателя еще болѣе молитвенныхъ
экстазовь С. М. Въ началѣ каждаго тома Венге-
ровскаго изданія вы видите, прежде всего, хмурое
и грозное лицо Степняка, словно самимъ рокомь
предназначенное символизировать революціонный
терроръ въ какой-нибудь демократической фееріи
будущаго. У Степняка физіономія не только ха-
рактерная, она — типическая. Эта скомканная
маска мясныхъ бугровъ, — безъ единой правильной
черты, прекрасная въ своемъ безобразіи, одуше-
вленная знаками упрямаго рабочаго ума и воли,
пылкой, твердой и ковкой, какъ раскаленное же-
лѣзо, — сразу говоритъ вамъ о натурѣ глубокой,
страстной, фанатической и — насквозь добродуш-
Степнякъ.
315
ной. Фанатической — хоть сейчасъ на костеръ,
добродушной — до голубиной нѣжности. Если бы
Степняка одѣть въ полукафтанье и скуфейку, онъ
былъ бы превосходною моделью для художника,
чтобы написать протопопа Аввакума — великаго
религіознаго бунтаря старой Руси. Это — люди
разной дѣятельности, но одного закала и духа: оба
«нѣжная сталь». Читая Степняка, — а онъ же къ
тому еще, превосходно зналъ Священное Писаніе и
свободно и ловко передвигаетъ полемическіе тексты,
»— я все поминалъ пустозерскаго мученика .. .«Про-
топопица на меня, бѣдная, пеняетъ, говоря:
— Долго ли мука сея, протопопъ, будетъ?
И я говорю:
— Марковна, до самыя смерти.
Она же, вздохня, отвѣщала:
— Добро, Петровичъ, ино еще побредемъ!»
Авторъ «Подпольной Россіи» — біографъ това-
рищей, изъ которыхъ лишь одного Клеменца судьба
помиловала отъ трагической участи погибнуть на
эшафотѣ или въ мукахъ каторжной тюрьмы.
Страница за страницею смотритъ Степнякъ въ
глаза ужасамъ, но черпаетъ въ нихъ лишь новые
и еще болѣе страстные экстазы, которые заража-
ютъ собою и покоряютъ себѣ взволнованнаго чи-
тателя силою неотразимаго убѣжденія. Подобно
протопопу Аввакуму, Степнякъ — фанатикъ безъ
иллюзій, честный, трезвый, здравомысленный реа-
листъ, который не обманываетъ людей миражами,
что — сегодня потерпи, а завтра съ утра — уже
на твоей улицѣ праздникъ. Подобно Аввакуму, онъ
не имѣетъ для паствы своей никакихъ иныхъ при-
манокъ, кромѣ мученическаго вѣнца. Подобно
Аввакуму, онъ весь — пламенная вѣра, что
316
Властители думъ.
жизнь — не болѣе, какъ длительная жертва за
спасеніе человѣчества, и, кромѣ радостей жертвы,
нѣтъ другихъ настоящихъ восторговъ у человѣка:
подвигъ — безъ передышки, отдыхъ даетъ только
гробъ.
— Михайловичъ, долго ли мука сея будетъ?
— Родина, до самыя смерти.
— Добро, Михайловичъ, ино еще побредемъ.
Въ смѣшеніи идейнаго фанатизма съ природною
нѣжностью и мягкостью характера обычно таится
трагедія людей, пришедшихъ въ міръ съ призва-
ніемъ борьбы. Огромное большинство мягкосер-
дечныхъ борцовъ въ трагедіяхъ этихъ застреваетъ
на ступени гамлетизма и разлагается въ его ми-
ражной ікрасотѣ, не совершивъ своего призванія,
умными словами и тонкими мыслями подмѣнивъ
предназначеніе дѣйствія. Но когда такому «голубю
кротости» удается взвиться выше гамлетизма съ
его «сладкою привычкою въ жизни», то исторія
человѣчества освѣщается энергіей Донъ-Кихота;
рождаются протопопы Аввакумы и Степняки. С. М.
Кравчинскій разсказалъ намъ свою политическую
автобіографію въ романѣ «Андрей Кожуховъ». Чи-
тать его слѣдуетъ, держа подъ руками, какъ спра-
вочный комментарій, «Подпольную Россію». Ея
страницы помогутъ читателю, слабо знакомому съ
исторіей освободительнаго движенія, дешифрировать
въ «Андреѣ Кожуховѣ» много намековъ, псевдони-
мовъ, условныхъ описаній, переставленныхъ въ мѣ-
стѣ и времени или комбинированныхъ, по белле-
тристическимъ требованіямъ, изъ разности воедино,
дѣйствительныхъ происшествій. Въ автобіографи-
ческомъ романѣ Степняка лишь покушеніе на Ме-
зенцева замѣнено покушеніемъ — кажется — Со-
Степнякъ.
317
ловьева. Остальныя революціонныя подробности
тождественны съ разсказами и намеками «Под-
польной Россіи». На фонѣ революціонной грозы
Степнякъ пишетъ легкими тонами прозрачной
акварели серію мужскихъ и женскихъ влюбленно-
стей, полныхъ такой цѣломудренной нѣжности, та-
кой чистой красоты, что смѣло можно сказать:
послѣ Тургенева никто уже въ русской литературѣ
не подходитъ къ отношеніямъ мужчины и жен-
щины съ большимъ къ нимъ уваженіемъ и благо-
говѣніемъ. «Андрей Кожуховъ», въ любовномъ ро-
манѣ, — книга возвышеннаго рыцарства. Жен-
щины Степняка, воистину, благоуханные цвѣты на
нивѣ жизни. Сравнительно съ ними Маріанна въ
«Нови», Вѣра въ «Обрывѣ» — неудачные отклики
великихъ русскихъ романистовъ навстрѣчу новой
женщинѣ шестидесятыхъ и семидесятыхъ годовъ —
грубы и будничны. А — вѣдь Степнякъ писалъ не
обобщенія вымысла, но портреты съ натуры. Идеа-
лизація несомнѣнна, но какіе же благодарные и
благородные оригиналы долженъ былъ имѣть предъ
собою счастливый портретистъ, чтобы чувствовать
себя въ правѣ на рискъ такой идеализаціи, чтобы
принимать на себя отвѣтственность за ея правду и,
дѣйствительно, сохранить въ ней строгую художе-
ственность. Въ женскихъ портретахъ «Андрея Ко-
жухова» всего ярче сказывается, что Степнякъ,
какъ беллетристъ, былъ ученикомъ англичанъ.
Кропоткинъ справедливо отмѣчаетъ вліяніе на него
школы Диккенса. Да «Андрей Кожуховъ» даже и
написанъ-то былъ по-англійски. Русское изданіе —
посмертный переводъ.
«Сладкими звуіками» идилліи на лонѣ революціи
полонъ «Домикъ на Волгѣ» — милый разсказъ, въ
313
Властители думъ.
которомъ сила энергически порывистаго сюжета
странно вплелась въ наивную неумѣлость и перво-
бытность повѣствовательныхъ пріемовъ. Русская
литература почти не знаетъ художественнаго «ро-
мана приключеній», у насъ не было ни Дюма, ни
Сенкевича (въ знаменитой исторической трилогіи),
ни Купера, ни Эмара. Въ Степнякѣ чувствуются
громадные задатки къ созданію именно художе-
ственнаго романа приключеній. Въ мастерствѣ
ярко, быстро, эффектно разсказать «приключеніе»,
ввести читателя въ среду такъ называемыхъ силь-
ныхъ «ощущеній», у него нѣтъ соперниковъ въ
русскомъ писательствѣ. Когда Степнякъ описы-
ваетъ прыжокъ съ курьерскаго поѣзда, летящаго
на всѣхъ парахъ, обыскъ, вооруженную попытку
освободить плѣнныхъ товарищей, покушеніе и т. д.,
у читателя духъ захватываетъ отъ волненія, невоз-
можно читать это равнодушно, потому что въ
авторѣ чувствуется лиризмъ лично пережитыхъ
житейскихъ правдъ, сказывается человѣкъ, кото-
рый самъ прыгалъ съ поѣздовъ, самъ пережилъ ни-
вѣсть сколько обысковъ, самъ освобождалъ Вой-
наральскаго, самъ покушался. Вы чувствуете
искренность сильнаго ощущенія и реальность его
причины: книги Степняка, въ этомъ отношеніи, по-
хожи на «Записки Бенвенуто Челлини» — самую
богатую въ мірѣ художественную коллекцію силь-
ныхъ ощущеній, разсказанныхъ съ простодушіемъ
человѣка, для котораго они — привычка, вторая
натура. Начавъ читать книгу Степняка, трудно
оторваться отъ нея раньше, чѣмъ и самъ не за-
мѣтишь, какъ очутишься на послѣдней страницѣ.
Печоринъ увлекся «Пуританами» Вальтеръ-Скотта
и читалъ ихъ всю ночь наканунѣ дуэли съ Груш-
Степнякъ.
319
ницкимъ; «Волшебный вымыселъ» заставилъ его по-
забыть, что съ разсвѣтомъ онъ, можетъ быть, ля-
жетъ мертвымъ отъ пули, приготовленной для него
почти навѣрняка. Я перечитывалъ однажды «Под-
польную Россію» въ обстоятельствахъ, худшихъ
всякой дуэли, и волшебная правда этой книги на-
столько могущественно захватила мое воображе-
ніе, что за ними, на нѣкоторое время, и въ самомъ
дѣлѣ, совершенно стушевалась печальная обстановка
личной дѣйствительности. Эта книга — тризна
Тиртея, поющая предъ арміей разбитыхъ, но не
побѣжденныхъ.
И самъ Степнякъ думалъ о себѣ, и въ эмиграціи
твердо сложилось о немъ такое мнѣніе, что, въ
числѣ жертвъ, принесенныхъ имъ на алтарь рус-
ской свободы, надо прежде всего отмѣтить худо-
жественно-литературный талантъ. С. М. созна-
тельно душилъ его въ себѣ до пожилыхъ лѣтъ, по-
тому что •— «не до того было». Произведенія
Степняка, доставшіяся намъ, при всей увлекатель-
ности ихъ, не болѣе, какъ запоздалые первые опыты
и пробы таланта, который едва успѣлъ показать
свои ростки и весь былъ еще въ будущемъ, да такъ,
не сказавъ своего настоящаго, созрѣвшаго и за-
конченнаго слова, и отошелъ въ вѣчность.
Пробовалъ Степнякъ свои силы и въ драматур-
гіи, но изъ этого опыта («Новообращенный»), надо
признаться, не вышло ничего хорошаго. Пьеса на-
писана въ двѣ краски — чернымъ и бѣлымъ и со-
вершенно лишена характеровъ. Это сценическое
произведеніе старо-александровскаго образца, мело-
драма, отличающаяся отъ творчества Дьяченки,
Чернышева, Антропова и т. д., исключительно тѣмъ
условіемъ, что на сцену выведены революціонеры,
320
Властители думъ.
дѣйствующія лица «много толкуютъ о тайной типо-
графіи, третій актъ кончается убійствомъ чинов-
ника государственной полиціи и т. д. Словомъ, ин-
тересъ «Новообращеннаго» обусловленъ запретно-
стью для театра среды, въ которой развивается дѣй-
ствіе, а отнюдь не самымъ дѣйствіемъ, ни, вообще,
литературными качествами. Нигдѣ и никогда у
Степняка революціонеры не блѣдны такъ и не схе-
матичны, какъ въ «Новообращенномъ». Пьеса сдѣ-
лана Степнякомъ со всею неуклюжестью новичка,
который хочетъ писать сценично и потому подра-
жаетъ «сихъ дѣлъ мастерамъ»: выдерживаетъ теа-
тральныя амплуа, вводитъ, «ради оживленія» не-
нужныя эпизодическія куіклы и т. д. Островскій для
Степняка — будто и не существовалъ никогда, на-
столько первобытно и ирреально строитъ онъ свою
драму. Очень можетъ быть, что виною тому опять-
таки англійское вліяніе — отразились мелодрамы
народныхъ лондонскихъ театровъ, въ которыхъ
«Новообращенный» былъ бы вполнѣ на мѣстѣ, по-
жалуй, даже и -въ наши дни.
Двухкрасочное писаніе чернымъ и бѣлымъ неиз-
бѣжно въ тенденціозномъ творчествѣ, какъ бы пи-
сатель ни старался сохранить авторское безпри-
страстіе. Но нельзя не отдать справедливости
Степняку, — онъ не охотникъ малевать чорта
страшнѣе, чѣмъ тотъ есть на самомъ дѣлѣ, для него
совершенно достаточно чорта въ настоящую вели-
чину безобразій этого почтеннаго джентльмена.
Степнякъ вполнѣ способенъ отнестись даже къ го-
нителю своей идеи зіпе іга, какъ къ объекту худо-
жественнаго наблюденія. Онъ знаетъ, что не всегда
у человѣка, дѣлающаго мерзкія дѣла, красуется на
лбу ярлыкъ — «вотъ мерзавецъ». Примѣромъ ху-
Степнякъ.
321
дожественной умѣренности Степняка въ черныхь
тонахъ можно указать въ «Штундистѣ» антипа-
тичную фигуру консисторскаго инквизитора Паисія,
командированнаго для борьбы со штундою. Авторъ
меньшаго таланта и бѣднѣе Степняка, одаренный
чувствомъ правды, не удержался бы, чтобы не
изобразить этого Торквемаду въ миніатюрѣ вмѣ-
стилищемъ всѣхъ консисторскихъ пороковъ, со
взяточничествомъ іи вымогательствомъ на первомъ
планѣ. Степнякъ избѣжалъ этой ошибки. Его Па-
исій — фанатикъ, по-своему, искренній; но онъ —
бездарный честолюбецъ и золъ. Золъ же оттого,
что сознаетъ свою ограниченность, и старается
возмѣстить отсутствіе полемическаго таланта на-
жимами неукоснительнаго усердія. У Степняка до-
статочно литературной смѣлости, чтобы не убо-
яться даже такого, напримѣръ, рискованнаго для
тенденціи романа, шага, что въ великолѣпной сценѣ
пожара онъ вручаетъ Паисію эффектную роль без-
страшнаго чудотворца — спасителя пылающей де-
ревни, отстаивающаго ее отъ пламени, съ крестомъ
въ рукахъ и въ обожженныхъ ризахъ. Такъ что
попрекнуть Степняка тенденціознымъ изображе-
ніемъ лютаго попа никакой ханжа не найдетъ въ
себѣ нравственнаго права, а, тѣмъ не менѣе, впе-
чатлѣніе Паисій оставляетъ ужасное. Гдѣ отЦы были
Паисіи, тамъ изъ сыновей должны были выйти Иліо-
доры. Эта особенность Степняка — не бояться
сильныхъ мѣстъ у врага и не стыдиться слабыхъ
мѣстъ у друга дорогого — стоитъ, какъ характери-
стика его постоянной боевой готовности, прези-
равшей самообманы и не чаявшей легкихъ побѣдъ.
Послѣ благоговѣйнаго отношенія къ женщинѣ,
поэтическія основы характера и таланта С. М.
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	21
322
Властители думъ.
Степняка всего ярче просвѣчиваютъ въ его карти-
нахъ природы. Народный бытъ у него слабѣе, по-
тому что Степнякъ слишкомъ еще связанъ быль
тѣми подражательными традиціями «хорошаго
вкуса», которыя являются проклятіемъ каждаго
беллетриста, еще не нашедшаго въ себѣ достаточ-
ной самоувѣренности, чтобы писать, не считаясь
съ господствующею школою вѣка, какъ талантъ
языку и перу подскажетъ, на рискъ, что «ты самъ
свой высшій судъ». Степнякъ, какъ беллетристъ,
не вышелъ еще <изъ ученическихъ страховъ — не
успѣлъ освободить свою бытовую наблюдатель-
ность и рѣчь отъ манеры и языка Гоголя. Особен-
но сказывается это въ «Штундистѣ Павлѣ Ру-
денко», гдѣ авторъ, кстати, прикованъ къ Гоголю
обязательствомъ украинскаго колорита. Его мало-
россы — немножко какъ будто изъ труппы Садов-
скаго или Манько. Но, когда Степнякъ пишетъ
лѣсъ, воду, снѣжную степь, въ немъ сказывается
человѣкъ, много лѣтъ дышавшій воздухомъ «госу-
дарыни-пустыни», бродившій въ одиночку среди
тайнъ ея, съ глубокими своими думами, почерпнув-
шій изъ нея тысячи идей и вдохновеній и рѣши-
тельно никому въ литературѣ не уступающій ни
знаніемъ ея, ни глубокимъ пониманіемъ, ни любов-
нымъ умѣніемъ о ней разсказать. Описательная
часть — лучшая въ «Домикѣ на Волгѣ». Картина
лѣса и эпизодъ совы, поймавшей ежика, либо эпи-
зодъ съ волкомъ во время снѣжнаго бурана, въ
«Штундистѣ Павлѣ Руденко» не испортили бы даже
страницъ «Записокъ Охотника».
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что легальное собра-
ніе сочиненій Степняка не въ состояніи представить
русскому обществу фигуру покойнаго революціо-
Степнякъ.
323
нера во всю ея величину и въ всестороннемъ освѣ-
щеніи. Боевая публицистика Степняка не можетъ,
покуда, явиться въ русскихъ «предѣлахъ досягае-
мости» безъ роковыхъ рисковъ для изданія и из-
дателей. Но уже и за тщательное собраніе белле-
тристики Степняка и, въ особенности, за легализа-
цію изданія «Подпольной Россіи», — я повто-
ряю, — русская публика должна сказать С. А.
Венгерову искреннее и громкое «спасибо». Степ-
някъ достоинъ и долженъ войти въ библіотеку рус-
скихъ классиковъ, а изящное изданіе «Свѣточа»
кстати придаетъ ему и приличную для того «оде-
жду брачную». Послѣ ужасныхъ сѣрою неряшли-
востью своею женевскихъ, лондонскихъ и берлин-
скихъ изданій, Степнякъ, я думаю, самъ себѣ не
повѣрилъ бы, видя завѣтные труды свои свободно
обращающимися въ рукахъ русской публики, да
еще въ такихъ опрятныхъ, скромно-красивыхъ то-
махъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что венгеровское
изданіе сочиненій Степняка встрѣтитъ въ публикѣ
широкое распространеніе и большой успѣхъ. И
является оно какъ нельзя болѣе кстати. Обществу
съ переутомленною политическою мыслью нужна
освѣжающая, бодрящая быль. Литературѣ, которая
въ рабскихъ извивахъ самоохраненія унизилась до
повальнаго погруженія въ мистическую порногра-
фію, нужно отрезвляющее преданіе, нужно снови-
дѣніе стыда, передъ которымъ содрогнулся когда-то
щедринскій Глумовъ. Лежневъ въ «Рудинѣ» гово-
рилъ о Покорскомъ «Станкевичѣ», что вспоминать
о немъ, для человѣка, павшаго въ буржуазное оди-
чаніе, все равно, что въ душной и грязной комнатѣ
откупорить стклянку съ драгоцѣнными духами. Та-
кимъ-то вотъ дезинфицирующимъ и бодрящимъ
2і»
324	Властители думъ.
духомъ дышитъ на читателя и каждая страница
Степняка. Это поэтъ гражданскаго долга, товари-
щескаго любвеобилія и глубокаго уваженія къ че-
ловѣку. Онъ понималъ себя и хранилъ свое до-
стоинство на высотѣ, не многимъ достижимой, но
жилъ — весь — для другихъ, осѣненный красотою
и величіемъ простодушной, почти самой себя не за-
мѣчающей жертвы. Свѣточъ Степняка необходимъ
въ каждой передовой группѣ русскаго общества.
Легализація его сочиненій — благодѣтельный даръ
для каждой обывательской библіотеки.
Николай Семеновичъ
Лѣсковъ.

Николай Семеновичъ Лѣсковъ,
Въ послѣднее время въ критикѣ русской, — по
крайней мѣрѣ, въ той части ея, которую можно
считать публицистически центральною, безъ укло-
на ни вправо, ни влѣво, — чувствуется тенденція къ
реставраціи нѣкоторыхъ литературныхъ репута-
цій, въ предшествовавшихъ поколѣніяхъ и десяти-
лѣтіяхъ не весьма въ авантажѣ обрѣтавшихся. На
очереди — Н. С. Лѣсковъ. О немъ только что пи-
сали гг. Фаресовъ, В. А—ко, Боцяновскій, съ по-
чтеніемъ и благосклонностью, немыслимыми даже
лѣтъ десять назадъ, не говоря уже о восьмидеся-
тыхъ годахъ, когда именемъ Лѣскова только что
не ругались. Въ 1890 году мнѣ, пишущему эту
статью, лишь съ большимъ трудомъ удалось про-
вести сдержанно похвальный разборъ «Скомороха
Памфалона» черезъ редакцію одной бойкой провин-
ціальной газеты съ передовымъ направленіемъ: раз-
сказъ признавали талантливымъ всѣ, — о Лѣсковѣ
говорить не хотѣлъ никто. Когда вышло первымъ
изданіемъ собраніе сочиненій Лѣскова, та же исто-
рія повторилась въ Москвѣ: на обзоръ, мною со-
ставленный, редакція въ высшей степени почтен-
наго органа, въ которой я, при томъ, чувствовалъ
себя не безъ вліянія, взглянула такимъ косымъ
окомъ, что для помѣщенія потребовались десятки
328
Властители думъ.
компромиссовъ, да и то чуть ли не съ постановомъ
«министерскаго вопроса». Авторъ «Некуда», «На
ножахъ», «Соборянъ», «Загадочнаго человѣка»,
«Смѣха и горя» совершенно погашалъ автора «За-
печатлѣннаго ангела», «Тупейнаго художника», «Че-
ловѣка на часахъ»: неудачно дерзкій, съ реакціон-
ною тенденціей, памфлетистъ убивалъ большого
художника, затмевалъ сильный литературный та-
лантъ, который годы мучительныхъ размышленій о
себѣ самомъ привели, послѣ долгаго и напраснаго
бунта противъ прогрессивныхъ началъ, на путь об-
щественнаго покаянія и ревностной службы «пра-
вамъ человѣка». «Прощать» Лѣскова общество на-
чало послѣ «Человѣка на часахъ» и «Скомороха
Памфалона», сильно помогъ ему Толстой; затѣмъ
послѣдовала яркая общественная заслуга «Полунощ-
никовъ», ударившихъ смѣло и ловко по одному изъ
самыхъ реакціонныхъ и юродивыхъ суевѣрій нашего
времени. Умеръ Лѣсковъ, все-таки, мало признанный
и немного болѣе, чѣмъ терпимый... За оправданіе
и возвеличеніе Лѣскова взялись только теперь.
Не знаю, удастся ли этотъ опытъ, но думаю,
что за него, во всякомъ случаѣ, не съ той стороны,
пока, берутся, какъ слѣдуетъ, чтобы ожидать
успѣха. Громадное природное дарованіе Лѣскова,
задержанное въ развитіи тенденціозною борьбою,
заключало въ себѣ искру Божіей правды, какъ и
всякій настоящій талантъ. Искра эта сидѣла вну-
три очень дюжаго и грубаго кремня, а Лѣсковъ,
обозленный и истерзанный въ самолюбіи своемъ,
какъ непризнанный талантъ и отвергнутый обще-
ственный дѣятель, еще и самъ утолщалъ долгое
время кремень этотъ, съ мстительнымъ усердіемъ
облѣпляя его далеко не цѣлебными грязями. Но
Николай Семеновичъ Л-ьсковъ.
329
Божія искра сильнѣе грязей и камня: въ концѣ
концовъ, она выбилась на волю и засіяла, а грязь
и камень мало-по-малу отвалились, какъ против-
ный мусоръ. Лѣсковъ въ послѣднемъ десятилѣтіи
своего творчества и Лѣсковъ шестидесятыхъ и се-
мидесятыхъ годовъ — антиподы. Вмѣсто «Полнаго
собранія сочиненій Лѣскова» можно смѣло
издавать два «Полныхъ собранія сочиненій»
двухъ Лѣсковыхъ, столь различныхъ между
собою, что въ страдальческихъ чертахъ сму-
щеннаго и раскаяннаго старика вы едва-едва
находите сходство съ былымъ ухаремъ-на-
ѣздникомъ полемической беллетристики, на-
глымъ и себѣ на умѣ ёрою-забіякою, однимъ изъ
создателей и главнымъ корифеемъ «Ванькиной ли-
тературы», какъ обозвалъ писанія Стебницкаго,
Клюшникова и иныхъ Д. И. Писаревъ. И я думаю,
что реабилитація Лѣскова должна быть сосредото-
чена на выясненіи природныхъ достоинствъ его та-
ланта, расцвѣтшихъ красотою позднихъ, осеннихъ
астръ во второй періодъ его дѣятельности, ко-
гда — едва-ли не подъ вліяніемъ Льва Толстого —
вырвалась, наконецъ, изъ-подъ грязей и камня пре-
красная Божія искра и подчинила себѣ стихійную
силу писателя великимъ и симпатичнымъ обществу
переворотомъ. Обѣлять же Лѣскова въ періодѣ
«Ванькиной литературы» — предпріятіе тщетное и
врядъ ли благодарное. Какъ ни повертывай «Не-
куда», все-таки, со всѣхъ сторонъ оно — доносная
гнусность, злобная, хитрымъ умомъ предумышлен-
ная и, чтб хуже всего, страшно неискренняя: гнус-
ность человѣка, который очень хорошо понималъ,
что дѣлаетъ гнусность, и, все-таки, въ неукроти-
мой злобѣ, сильнѣйшей его самого, ее сдѣлалъ. Да,
330
Властители думъ.
если справедливо судить, то и съ художественной
точки зрѣнія «Некуда» — самое слабое произведе-
ніе Лѣскова. Забота о публицистическомъ уязвле-
ніи враждебной партіи отняла у молодого писателя
вниманіе и чутье къ описательнымъ и повѣствова-
тельнымъ краскамъ, обычно у него столь живымъ.
Вѣдь надо же откровенно признать, что, напримѣръ,
картины грозы въ «Соборянахъ» и въ «Очарован-
номъ странникѣ» *— степей и цыганской пляски
достойно соперничаютъ съ тургеневскою живо-
писью, превосходя ее въ силѣ темперамента ...
Въ «Некуда» же, кромѣ раскольничьей вечеринки,
на всемъ огромномъ протяженіи романа нѣтъ ни
одной яркой бытовой картины, ни одного живого
пейзажа. Романъ очень нескладно построенъ;
это — какой-то дидактическій Ноевъ ковчегъ «на-
оборотъ», хранящій въ нѣдрахъ по семи паръ су-
ществъ нечистыхъ, антипатичныхъ автору, и по
три пары чистыхъ, симпатичныхъ. Существа чи-
стыя невыразимо скучно говорятъ, думаютъ и дѣй-
ствуютъ, убивая тошнотворною тоской своего бла-
гоповеденія весь эффектъ злобно смѣшныхъ шар-
жей, навязанныхъ Лѣсковымъ парамъ нечистымъ.
Другой полемическій романъ-памфлетъ Лѣскова
«На ножахъ» — произведеніе типически бульвар-
ное. Оно много стройнѣе, чѣмъ «Некуда», красивѣе
написано, есть въ немъ страницы, положительно
увлекательныя (эпизодъ объ испанскомъ дворя-
нинѣ, живомъ огнѣ и пр.), но въ общемъ
«На ножахъ» — эффектная рокамболевщина съ
политикой, — при томъ весьма сплетническою
(прозрачная фигура литератора-ростовщика Ки-
шенскаго), — не больше.
Въ талантѣ Лѣскова отмѣчали, какъ мало сим-
Николай Семеновичъ Дисковъ.
331
патичныя стороны, всегдашнюю склонность его къ
шаржу, грубой карикатурѣ, вычурному фокусниу-
честву и словомъ, и замысломъ. Портретистъ онъ
былъ всегда превосходный, но талантъ свой къ пор-
третной живописи слишкомъ часто употреблялъ
во зло — иногда безсознательно, по дурному ин-
стинкту, чаще съ полнымъ сознаніемъ и намѣре-
ніемъ, помѣщая свои фигуры въ столь злобно ка-
рикатурныя обстановки, что портретъ переставалъ
быть портретомъ, терялъ значеніе даже карика-
туры, а превращался въ «пасквильное изображе-
ніе». Г. Спасовичъ говорилъ въ одной своей рѣчи:
«Только глупые люди сердятся на карикатуры,
и нѣтъ повода съ судебному преслѣдованію въ ка-
рикатурѣ, высмѣивающей вашу общественную
дѣятельность, хотя бы она изображала васъ въ
видѣ дьявола. Но, если художникъ, вмѣсто кари-
катуры, напишетъ вашъ точнѣйшій портретъ и
выставитъ въ публичномъ мѣстѣ, придѣлавъ вамъ
рога, хвостъ и копыта, вы съ полнымъ правомъ
тащите его въ судъ, такъ какъ это — уже не ка-
рикатура, а пасквильное изображеніе».
Вотъ этимъ-то и была искони обезчещена вир-
туозная живопись Лѣскова, что, рисуя живыхъ лю-
дей, ему почему-либо непріятныхъ, онъ затѣмъ не-
измѣнно придѣлывалъ имъ хвостъ, рога и копыта
и, съ шумомъ скандала, пускалъ ихъ «пасквильныя
изображенія» въ продажу. «Некуда» наиболѣе ки-
шитъ портретами въ рогахъ, копытахъ и хвостѣ;
знаменитѣйшій изъ нихъ — коммунаръ Бѣлояр-
цевъ, котораго, при помощи рогъ, копытъ и хво-
ста, Лѣсковъ сочинилъ изъ примѣтъ писателя-на-
родника В. А. Слѣпцова. Одинъ изъ друзей покой-
наго Лѣскова, если только были у него близкіе
332
Властители думъ.
друзья, говорилъ мнѣ, что эта черта замѣчалась и
въ частныхъ его разговорахъ:
— Увлекательнѣйшій собесѣдникъ! Каждою
характеристикою онъ точно мраморную статую
высѣчетъ... А потомъ на голову статуи поло-
житъ кусочекъ грязи, и грязь течетъ-течетъ, по-
куда не покроетъ всю статую, и ужъ къ статуѣ
скверно прикоснуться, и отъ мрамора ея ничего
не видно: предъ глазами одна зловонная грязь.
Швырнуть грязью въ злую и надменно вредную
силу не только не грѣхъ, но часто подвигъ. Париж-
скій гаменъ XVIII вѣка, когда свисталъ вслѣдъ ко-
ляскѣ всевластной фаворитки и швырялъ грязью
въ ея, постельными услугами купленный, гербъ,
былъ меньшимъ братомъ Вольтера, маленькимъ
героемъ протестующей общественности, и Парижъ
рукоплескалъ ему, какъ Давиду съ пращею про-
тивъ мѣдноброннаго Голіаѳа. Но швырять грязью
въ угнетенное безсиліе — гнусность, которой не-
много есть равныхъ. Недавно въ эффектной ха-
рактеристикѣ Оскара Уайльда, сдѣланной г. Баль-
монтомъ, я нашелъ фактъ, что, когда этотъ не-
счастный писатель отбывалъ свою двухгодичную
каторгу, какой-то нахалъ-ханжа пришелъ, чтобы
плюнуть ему въ лицо, — и плюнулъ. Человѣкъ,
пришедшій плевать въ отбывающаго наказаніе,
связаннаго, подневольнаго узника, возмущаетъ со-
вѣсть человѣческую: кровь приливаетъ къ ви-
скамъ ... за это вчужѣ побить можно: какъ тамъ
ни «противься злу»! Въ Россіи — особенно: со-
страдательное отношеніе нашего простонародья къ
арестанту, «несчастному», общеизвѣстно. Не ду-
маю, чтобы однородные съ поруганіемъ Уайльда
факты были возможны въ русскомъ народѣ. Наша
Николай Семеновичъ Лѣсковъ.
333
судебная практика не помнитъ случаевъ, чтобы об-
винительный приговоръ встрѣчался аплодисмен-
тами. Ни въ одну арестантскую партію, какіе бы
изверги естества въ ней ни слѣдовали, никогда не
летятъ у насъ ни камни, ни ругательства: лежа-
чаго не бьютъ. Эта народная черта поднимается
разными ступенями Ѵакта и въ высшіе классы, не
исключая, конечно, литературной среды. Бѣдствіе
писателя, бѣдствіе литературной партіи, по старому
обычаю молчаливаго соглашенія, приглушаетъ вре-
меннымъ перемиріемъ вражду съ ними органовъ
противнаго направленія. Полемическое злорадство
по поводу, напримѣръ, какой-либо административ-
ной кары, обрушившейся на литературнаго антаго-
ниста, столь рѣдко въ печати нашей, что я не
могу вспомнить и десятка подобныхъ нарушеній
такта, а тѣ, которыя вспоминаю, имѣли авторами
отъявленныхъ «мерзавцевъ пера», и между своими,
и между чужими равно признанныхъ за позоръ
отечественной публицистики. Въ поэзіи нашей
имѣется прекрасное стихотвореніе благороднѣй-
шаго Я. П. Полонскаго, въ которомъ поэтъ опла-
киваетъ судьбу злѣйшаго своего литературнаго
врага, приговореннаго за статью къ тюремному за-
ключенію ... Беллетристика же наша, къ сожалѣ-
нію, часто измѣняла этому такту, и, еще съ на-
чала шестидесятыхъ годовъ, развилась въ ней воин-
ствующая группа, которая, отнюдь не состоя изъ
какихъ-либо аспидовъ, злыхъ по натурѣ (хотя и
не безъ исключеній), — кто по невѣжеству, кто по
обманутой наивности, кто по литературному без-
различію, кто по расчету, не брезговала брать на
себя роль башибузуковъ, добивающихъ раненыхъ
на поляхъ общественныхъ сраженій, либо ирокез-
334
Властители думъ.
скихъ бабъ, терзающихъ булавочными уколами
уготованныхъ къ смерти плѣнниковъ у позорнаго
столба. Въ эту группу попалъ — по скептиче-
скому безразличію къ общественнымъ идеаламъ и
по страстной, себялюбивой, молодой жаждѣ бьь
страго, громкаго успѣха, — хотя бы Геростратова,
цѣною скандала, — умный, талантливый, 'образо-
ванный (хотя и очень однобоко) Лѣсковъ. И, такъ
какъ былъ онъ изъ ряда вонъ уменъ и даровитъ,
то и оказался не только въ группѣ, но и во главѣ
группы: по-волчьи выть — перевылъ всѣхъ вол-
ковъ, по-змѣиному шипѣть — вышелъ самый, что
ни есть, гремучій. Изъ соперниковъ его на этомъ
плачевномъ поприщѣ Маркевичъ былъ ужъ слиш-
комъ невѣроятный, старомодно-свѣтскій шаркунъ
и враль, совершенно не освѣдомленный о русской
жизни, внѣшній саивеиг и, по выраженію Турге-
нева, «прирожденный клевретъ»; а даровитому Все-
володу Крестовскому, при всей усердной дресси-
ровкѣ имъ себя на рѣзвость и злобность, мѣшали
достичь совершенства природное корнетское добро-
душіе, прямолинейная грубость поверхностнаго та-
ланта, неспособность къ разсудочной живописи и
отсюда отсутствіе іезуитизма, какимъ весь пропи-
танъ и дышитъ старый Лѣсковъ. Вѣдь и сейчасъ
еще выставляютъ на видъ его защитники, обману-
тые ловкими пріемами хитраго писателя, якобы по-
ложительные типы либеральной молодежи, написан-
ные имъ въ «Некуда»: Лизу Бахареву, Райнера,
Юстина Помаду; ихъ-де публика, озлившись за фи-
гуры отрицательныя — за Бѣлоярцева-Слѣпцова,
маркизу Бараль-Евгенію Туръ и др., — не поже-
лала и замѣтить. Но даже въ отношеніи этихъ
диазі-положительныхъ типовъ, должныхъ, по мнѣ-
Николай Семеновичъ Лѣсковъ.
335
нію самого Лѣскова, быть какъ бы умиротворяю-
щею взяткою за отрицательные, — Лѣсковъ распо-
рядился совершенно, какъ герой Островскаго, ко-
тораго просили: только, ради Бога, не хвалите, а
то вашъ почтенный человѣкъ оказывается, въ по-
хвалахъ вашихъ, совсѣмъ не почтеннымъ. Пре-
словутая Лиза »—. типъ неуживчивой, строптивой
эгоистки, и Лѣсковъ о ней самымъ симпатичнымъ
голосомъ разсказываетъ самые антипатичные, от-
талкивающіе анекдоты. Такая славная, — только
уморила отца и мать. Такая милая, — только по-
мыкаетъ людьми, какъ тряпками, и, права, не пра-
ва, лается съ ними, какъ собака. Такая собака,
такая умная — только ничего умнаго не умѣетъ
дѣлать, и изъ всякаго начинанія у ней выходятъ
глупости. Юстинъ Помада — ограниченный энту-
зіастъ, полуюродивый, безсильная, жалкая игруш-
ка любой чужой воли покрѣпче. Райнеръ списанъ
съ извѣстнаго Артура Венни, чью апологію Лѣ-
сковъ вынужденъ былъ защищать въ памфлетѣ
«Загадочный человѣкъ», котораго воскресшія ин-
синуаціи противъ Г. 3. Елисѣева и Н. А. Некрасова
опровергалъ въ одной изъ предсмертныхъ своихъ
статей Н. К. Михайловскій. Нѣтъ, стараго Лѣско-
ва, какъ неоцѣненнаго и непонятаго, будто бы,
прогрессиста, оклеветаннаго въ страстномъ боре-
ніи партій, защищать мудрено. Надо брать Лѣско-
ва такимъ, каковъ онъ былъ, — двуликимъ Яну-
сомъ, обращеннымъ къ годамъ шестидесятымъ и
семидесятымъ лицомъ хитраго и умнаго полуполи-
цейскаго, полуконсисторокаго крюка, къ годамъ
восьмидесятымъ и девяностымъ — лицомъ «подъ
Льва Толстого». И надо стараться, вглядываясь въ
это второе лицо, совершенно забыть о первомъ.
336
Властители думъ.
Не даромъ же онъ самъ говорилъ, что въ молодо-
сти былъ «аггелъ». Агтела въ ангела не перекре-
стишь, если самъ того не захочешь, какъ захотѣлъ
впослѣдствіи Лѣсковъ.
И когда захотѣлъ, то захотѣлъ хорошо. По-
чтенное и поучительное зрѣлище, какъ изъ воин-
ствующаго тенденціознаго беллетриста онъ превра-
щается — сперва въ художника-объективиста,
тонкаго и внимательнаго наблюдателя русскихъ
нравовъ и, въ связи съ тѣмъ, замѣчательнаго из-
слѣдователя русской народной психологіи, этики и
религіи. Онъ погружается въ широкое море народ-
ныхъ религіозныхъ представленій, внушаемыхъ
церковью, расколомъ, мистическими отголосками
старины, новѣйшимъ раціонализмомъ. Это море
подарило Лѣокова высокими и многозначительными
впечатлѣніями, и лучшее, что онъ создалъ съ тѣхъ
поръ, онъ вынесъ изъ этихъ таинственныхъ пу-
чинъ. Одною изъ симпатичнѣйшихъ чертъ Н. С.
Лѣскова въ этотъ періодъ творчества явилось до
щегольства точное изученіе бытовыхъ обстано-
вокъ, предлагаемыхъ имъ читателю. Его «Запечат-
лѣнный ангелъ», помимо художественнаго и пси-
хологическаго интереса, представляетъ собою пре-
восходную популяризацію началъ русской иконо-
писи. Еще любопытнѣе, какъ экзаменъ на знатока
быта, «Очарованный странникъ» — похожденія че-
ловѣка, «обѣщаннаго матерью Богу», т. е. пред-
назначеннаго монашеству, но попадающаго въ
монастырь только послѣ долгаго ряда самыхъ не-
обычайныхъ скитаній по лицу земли русской. Ав-
торъ переводитъ своего читателя отъ коннозавод-
ства къ степной жизни, изъ степи въ рыбачью
артель, изъ рыбачьей артели къ цыганамъ, отъ цы-
Николай Семеновичъ Лѣсковъ.
337
ганъ въ стѣны монастыря. При всѣхъ этихъ пере-
ходахъ, онъ роняетъ сотни характерныхъ указа-
ній, описаній, намековъ и замѣчаній, — и всегда
вы чувствуете знатоіха дѣла. Въ этотъ же подго-
товительный періодъ съ особо подчеркнутымъ усер-
діемъ росла и развивалась другая мощная сила лѣс-
ковскаго дарованія: превосходное знаніе имъ рус-
скаго языка. Конечно, Лѣсковъ былъ стилистъ при-
родный. Уже въ первыхъ своихъ произведеніяхъ
онъ обнаруживаетъ рѣдкостные запасы словеснаго
богатства. Но скитанія по Россіи, близкое знаком-
ство съ мѣстными нарѣчіями, изученіе русской ста-
рины, старообрядчества, исконныхъ русскихъ про-
мысловъ и т. д. много прибавили, современемъ,
въ эти запасы. Лѣсковъ принялъ въ нѣдра своей
рѣчи все, что сохранилось въ народѣ отъ его ста-
родавняго языка, найденные остатки выгладилъ та-
лантливой критикой и пустилъ въ дѣло съ огром-
нѣйшимъ успѣхомъ. Особеннымъ богатствомъ язы-
ка отличаются именно «Запечатлѣнный ангелъ» и
«Очарованный странникъ». Но чувство мѣры, во-
обще мало присущее таланту Лѣскова, измѣняло
ему и въ этомъ случаѣ. Иногда обиліе подслушан-
наго, записаннаго, а порою и выдуманнаго, ново-
образованнаго, словеснаго матеріала служило Лѣс-
кову не къ пользѣ, но къ вреду, увлекая его та-
лантъ на скользкій путь внѣшнихъ комическихъ
эффектовъ, смѣшныхъ словечекъ и оборотовъ рѣчи.
Этотъ «лейкинскій» недостатокъ рѣзко сказался
въ знаменитыхъ «Полунощникахъ» и въ еще болѣе
популярномъ «Сказѣ о тульскомъ лѣвшѣ -и сталь-
ной блохѣ».
Все это были какъ бы внѣшніе доспѣхи, приго-
товляемые и одѣваемые бойцомъ, которому пред-
А. В. Амфитеатровъ. ХХИ.	22
338
Властители думъ.
стояло удивить толпу зрѣлищемъ огромной вну-
тренней борьбы: смерти заживо и возстанія изъ
мертвыхъ новымъ человѣкомъ. Лѣсковъ восьмиде-
сятыхъ годовъ напоминаетъ некрасовскаго Власа,
когда онъ, образумленный грозными видѣніями, ко-
торыя навѣяла больному мозгу втайнѣ (измученная
совѣсть, всталъ съ смертнаго одра. И съ тѣхъ
поръ:
Сила вся души великая
Въ дѣло Божіе ушла!
И на путяхъ литературы русской появился но-
вый кающійся, удрученный собою странникъ:
Ходитъ съ образомъ и книгою,
Самъ съ собою говоритъ
И желѣзною веригою
Тихо на ходу стучитъ.
Лѣсковъ съ болѣзненною поспѣшностью,
страстно, мучительно пишетъ цѣлый рядъ разска-
зовъ, легендъ, сказокъ, аллегорій, которыя произ-
водятъ впечатлѣніе именно разговоровъ съ самимъ
собою человѣка, взволнованнаго душою въ неуго-
монномъ запросѣ самоотчета. Въ немъ -всплыва-
ютъ идеи Виктора Гюго, Достоевскаго, Льва Тол-
стого и требуютъ проповѣди объ униженныхъ и
оскорбленныхъ, о любви къ ближнему, объ уничто-
женіи искусственныхъ граней человѣчества, о взаи-
модовѣріи людей между собою. Подобно Виктору
Гюго, Лѣсковъ идетъ навстрѣчу самымъ темнымъ
и искаженнымъ типамъ человѣческимъ, чтобы, про-
никнувъ сквозь грязь внѣшней оболочки, изобли-
чить подъ нею искру святого свѣта, готовности на
подвигъ добра: пусть шкура овечья, была бы душа
человѣчья. Таковъ «Скоморохъ Памфалонъ», та-
кова блудница «Прекрасная Аза», таковъ эми-
Николай Семеновичъ Лѣсковъ.
339
грантъ «Шерамуръ», таковъ «Пугало» — Сели-
ванъ дворникъ, таіковъ «Аскалонскій злодѣй».
Таковъ даже «Бабеляръ» и «Интригантусъ», ку-
пецъ Николай Ивановичъ Степеневъ въ «Полунощ-
никахъ»: человѣкъ, одурѣвшій отъ пьянства и
разврата, но съ тайнымъ чутьемъ природно хоро-
шей натуры къ правдѣ, къ честному и доброму
слову и истинно благородному образу дѣйствій.
«Будьте снисходительны! — убѣждаетъ Лѣсковъ
даже въ своихъ легкихъ сатирическихъ разсказахъ,
напримѣръ, въ «Грабежѣ», въ «Безстыдникѣ», въ
«Чертогонѣ», — будьте снисходительны! Всѣ мы
люди, всѣ мы человѣки, никто не святъ и на грѣхъ
мастера нѣтъ!» Не бойтесь другъ друга, любите
другъ друга, вѣрьте и помните, что дѣятельная лю-
бовь побѣждаетъ самое стойкое зло! — неустанно
поетъ Лѣсковъ, отзываясь, какъ эхо, Ясной По-
лянѣ. Прощайте, извиняйте, снисходите!.. Нѣтъ
сомнѣнія, что въ гимнахъ и вопляхъ этого всепро-
щенія имѣется въ значительной степени элементъ
самозащиты. Лѣскова такъ многіе и такъ часто
изображали литературнымъ чортомъ, что есте-
ственна въ немъ, — вступившемъ на стезю покая-
нія, потребность доказать міру, что черти, вообще,
не такъ страшны, какъ ихъ малюютъ. Недавній
узкій церковникъ, рьяный апологетъ «Соборянъ»,
онъ выступаетъ теперь глашатаемъ широчайшей
вѣротерпимости, слагаетъ хвалу «Квакереямъ», го-
воритъ умныя и гуманныя рѣчи по еврейскому во-
просу и создаетъ рядъ рѣзкихъ протестовъ про-
тивъ явленій и людей, замѣщающихъ въ жизни лю-
бовь Христову показными условностями формаль-
наго благочестія. «Любовь покрываетъ множество
грѣховъ», — гласитъ текстъ, взятый эпиграфомъ
22*
340
Властители думъ.
къ «Прекрасной Азѣ». Это — исторія египтянки,
пожертвовавшей всѣмъ своимъ состояніемъ, чтобы
спасти отъ позора семью обнищавшаго эллина.
«Ты вдвое безумна, если сдѣлала это все для людей
чужой вѣры», — упрекаютъ ее. «Не порода и вѣра,
а люди страдали», — отвѣчаетъ Аза. Въ бѣдности
она изнемогла и сама стала блудницей. Ее мучить
совѣсть за настоящее, но /подвигомъ своимъ въ
прошломъ она счастлива. Однажды встрѣчаетъ она
христіанина и узнаетъ отъ него о великомъ учи-
телѣ, который «перстомъ на зыбучемъ пескѣ твой
грѣхъ написалъ и оставилъ смести его вѣтру». Аза
умираетъ, не успѣвъ принять крещенія ... Пока
христіанская община недоумѣваетъ, по какому об-
ряду хоронить раскаявшуюся блудницу, одинъ изъ
пресвитеровъ видитъ Азу — «дочь утѣшенія» —
входящую во врата отверстаго неба. Добрыя дѣла
даютъ нравственный перевѣсъ самоотверженному и
кроткому скомороху Памфалону надъ гордымъ пу-
стынникомъ Ерміемъ, а дикому остяку-язычнику,
брату «два раза крещеннаго Кусыси Демяка» («На
краю свѣта»), надъ десятками тысячъ одноплемен-
никовъ, офиціально записанныхъ въ спискѣ хри-
стіанъ, но, кромѣ имени, ничего общаго съ уче-
ніемъ Христа не имѣющихъ, да и надъ миссіоне-
рами, которые ихъ наобумъ, для вящшей отчетно-
сти, бюрократически окрестили. Попытки, — къ
сожалѣнію, часто слишкомъ успѣшныя, — профа-
націи христіанскаго авторитета грубыми суевѣріями
и суровымъ одностороннимъ пристрастіемъ къ
внѣшней обрядности, уподобляющей вѣру «гробу
повапленному», вызывали Лѣскова на смѣлые и
рѣзкіе протесты. Тутъ, на первомъ планѣ, конеч-
но, опять должны быть упомянуты знаменитые
Николай Семеновичъ Льсковъ.
341
«Полунощники» и «Зимній день», къ сожалѣнію,
напугавшій публику, а еще болѣе прославленную
цѣломудріемъ критику нашу своими натуралисти-
ческими подробностями. И эта отрицательная кри-
тика показныхъ россійскихъ святошествъ и лице-
мѣрій, нельзя не сознаться, выходила у Лѣскова
удачнѣе и принесла больше пользы, чѣмъ его опы-
ты создавать типы новой, положительной религіоз-
ности. Клавдія въ «Полунощникахъ», толстовка въ
«Зимнемъ днѣ», добродѣтельный герой «Горы» и
т. п. — блѣдныя тѣни идей, а не живые люди. Для
того, чтобы сдѣлаться художникомъ положитель-
ныхъ идеаловъ, Лѣсковъ былъ человѣкомъ, слиш-
комъ наново обращеннымъ: онъ переживалъ еще
періодъ, когда неофитъ яростно ломаетъ и сжига-
етъ старые кумиры, стыдясь своего былого имъ по-
клоненія, новыя же свои божества, воспріявъ ихъ
еще только чувствомъ и инстинктомъ, вообража-
етъ нѣсколько наивно, смутно и черезчуръ уже
схематически. Въ его дидактическихъ разсказахъ
всегда замѣчается та же черта, что въ нравоучи-
тельныхъ дѣтскихъ книжкахъ или івъ романахъ
изъ первыхъ вѣковъ христіанства: дурные маль-
чики, вопреки желанію автора, написаны куда жи-
вѣе и интереснѣе добронравныхъ, а язычники при-
влекаютъ вниманіе куда болѣе христіанъ. Да и по
характеру своему Лѣсковъ былъ гораздо больше
сатирикъ-разрушитель, чѣмъ апостолъ-созидатель.
Если онъ потерпѣлъ неудачу въ амплуа сатирика,
то причиною тому была единственная ретроградная
тенденція и, еще болѣе, дурная репутація его пер-
водѣятельности, обезсилившая ядовитыя стрѣлы
«Смѣха и горя». Сатира — оружіе передовыхъ те-
ченій; въ рукахъ регресса она притупляется сама
342
Властители думъ.
собою. Кромѣ Лѣскова, наилучшимъ тому примѣ-
ромъ можетъ служить Алексѣй Толстой — поэтъ
безспорнаго, хотя, по выраженію А. П. Чехова,
слишкомъ «опернаго» таланта, но сатирикъ вычур-
ный и, за малыми исключеніями, даже не смѣшной.
А тѣ исключенія, которыя смѣшны, принадлежатъ
скорѣе къ области юмористики, чѣмъ сатиры: нѣ-
которыя прутковскія пародіи, «Сонъ статскаго со-
вѣтника Попова». Новый Лѣсковъ, — восьмидеся-
тыхъ годовъ и далѣе — развернулъ свой сатириче-
скій талантъ очень широко. Не говоря уже о «По-
лунощникахъ» и о «Зимнемъ днѣ», надо отмѣтить
въ этомъ отношеніи цѣлый рядъ остроумнѣйшихъ
бытовыхъ анекдотовъ, написанныхъ съ тою лука-
вою серьезностью, которая была однимъ изъ са-
мыхъ характерныхъ и опасныхъ свойствъ лѣсков-
скаго таланта, кошачьяго, царапающаго когтями,
скрытыми въ бархатной лапкѣ. Памятники тому —
«Мелочи архіерейской жизни», «Колыванскій
мужъ», «Сказаніе о сѣножатѣхъ», «Безстыдникъ»,
«Импровизаторы» и т. д. Однимъ изъ самыхъ яр-
кихъ примѣровъ, какъ злобно компрометировать
умѣлъ Лѣсковъ, подъ видомъ глубочайшаго уваже-
нія, остаются его выборки изъ «Пролога» — «Ле-
гендарные характеры». Этотъ лукаво серьезный
тонъ, эта поразительная способность къ злому при-
творству въ заднихъ цѣляхъ, были и страшнымъ
полемическимъ оружіемъ Лѣскова, и слабымъ мѣ-
стомъ его, какъ художника. Такъ пріучилъ онъ
читателя къ своимъ двусмысліямъ, что ему часто не
вѣрили уже и въ искреннемъ лиризмѣ, и, чтобы
повѣрили, нужны были такіе мучительно глубокіе
вопли авторскаго сердца, какъ «Тупейный худож-
никъ» или «Человѣкъ на часахъ», въ которыхъ, —
Николай Семеновичъ Лѣсковъ.
343
я не боюсь сказать открыто, — въ Лѣоковѣ чув-
ствуется дарованіе выше «таланта», въ которыхъ
онъ владѣетъ сердцами и бьетъ по сердцамъ, какъ
геній.
Я не зналъ Лѣскова лично, видѣлъ его всего
два раза въ жизни, старымъ, больнымъ и очень
молчаливымъ. О тѣхъ же литераторахъ, которые
знали Лѣскова и разсказывали о немъ и въ печати,
и въ обществѣ, я всегда получалъ впечатлѣніе, что,
собственно говоря, они Лѣскова не знали, а только
были знакомы съ нимъ: такъ много въ хранили-
щахъ этого литературнаго преданія, которое свѣ-
жо, а вѣрится въ него съ трудомъ, — мистифика-
цій, гримасъ, игры не то глумливой, не то юроди-
вой ... Повидимому, душа Лѣскова отмыкалась для
внѣшняго міра трудно, и свидѣтелей, несомнѣнно,
мучительнаго житія ея было и сохранилось немно-
го. И это очень грустно, потому что, такимъ об-
разомъ, едва ли не навсегда останется загадочною
полоса страннаго и прекраснаго прозрѣнія, превра-
тившая старѣющаго писателя изъ Савловъ въ
Павлы, изъ гонителя — въ апостола гонимыхъ. Что
внѣшнее вліяло на этотъ мощный внутренній пере-
воротъ? Какъ дошелъ старый Лѣсковъ до полнаго
крушенія самого себя и постройки на старыхъ раз-
валинахъ новаго Лѣскова? ... Для художествен-
ныхъ догадокъ, въ герои психологическаго романа,
пропитанная «достоевщиною», да и не безъ кара-
мазовщины даже — фигура Лѣскова драгоцѣнна,
для историческаго освѣщенія — «подобна исторіи
мидянъ, то-есть темна и баснословна». На основа-
ніи одной литературной дѣятельности характери-
стика Лѣскова почти безсильна: такъ все пестро,
сбивчиво, фантастично, противорѣчиво, сумбур-
344	Властители думъ.
но... такъ громадно неуклюжи и добро и зло!
Необходимы мемуары, дневники: а остались ли
они? Необходима, хорошо провѣренная факти-
чески и дѣльно освѣщенная психологическими мо-
тивами, біографія... А кто ее знаетъ и въ состоя-
ніи написать?...
1904.
Памяти Болеслава Пруса.

Памяти Болеслава Пруса,
Столько смертей, что, того гляди, трауръ въ
привычку войдетъ и самъ не замѣтишь, какъ изъ
писателя обратишься въ плакальщицу ...
Стриндберга я плохо знаю и не очень люблю,
какъ вообще писателей-скандинавовъ, но ужъ очень
жаль Болеслава Пруса.
Мы, русскіе, владѣемъ Б. Прусомъ только въ
отвратительныхъ ремесленныхъ переводахъ. По-
койнымъ, спеціалистомъ переводовъ съ польскаго
языка, В. М. Лавровымъ, которому такъ много обя-
заны своимъ русскимъ успѣхомъ Г. Сенкевичъ и
Э. Оржешко, изъ Пруса переведено сравнительно
мало. Наиболѣе распространенное русское изда-
ніе Пруса — Іогансона въ Кіевѣ — безграмотно до
безсмыслія и дѣлалось, очевидно, грошовыми пере-
пирателями, не имѣвшими понятія ни о польскомъ,
ни о русскомъ языкѣ. Поэтому русскій читатель,
собственно говоря, понятія не имѣетъ о томъ, что
такое являлъ собою Болеславъ Прусъ, какъ лите-
ратурная сила, и чѣмъ онъ былъ для Польши, какъ
литературный символъ.
Двое было ихъ: Генрихъ Сенкевичъ и Боле-
славъ Прусъ. Начинали они оба одинаково, въ од-
номъ лагерѣ, яркими демократами-народниками.
Кружокъ ихъ въ семидесятыхъ годахъ сильно на-
348
Властители думъ.
поминаетъ ту передовую группу московской интел-
лигенціи сороковыхъ годовъ, изъ которой ЖИЗНЬ
выдѣлила впослѣдствіи налѣво Бѣлинскаго и Гер-
цена съ Бакунинымъ, направо — Каткова.
Генрихъ Сенкевичъ, быстро взлетѣвъ на верши-
ну успѣха и славы, забылъ гнѣздо, откуда онъ вы-
шелъ. Путешествіемъ въ Америку простился онъ
съ своей демократической молодостью и, по воз-
вращеніи въ Европу, — острила польская лѣвая,
уподобляя Сенкевича Савлу на пути въ Дамаскъ —
«осіяла его милосць паньска». (Игра словъ, потому
что «милосць паньска» значитъ и «благодать Гос-
подня», и «благоволеніе пановъ, аристократовъ»).
Авторъ «Эскизовъ углемъ» и «Бартека побѣдите-
ля» превращается въ художника и пѣвца шляхет-
ной Польши. И такъ какъ ея настоящее не даетъ
радостныхъ и ободряющихъ картинъ, которыхъ
отъ него потребовало усталое, удрученное своимъ
безправіемъ общество, а громадный талантъ Сен-
кевича слишкомъ реалистъ, чтобы лгать въ настоя-
щемъ, то, »— раздѣлавшись съ шляхетною совре-
менностью геніальнымъ пессимистическимъ рома-
номъ «Безъ догмата» и очень хрошимъ романомъ
«Семья Поланецкихъ», — Сенкевичъ нырнулъ
вглубь шляхетныхъ легендъ славнаго прошлаго и
ударился въ «чародѣйство красныхъ вымысловъ».
И — слава «Трилогіи» («Огнемъ и мечомъ», «По-
топа» и «Пана Володыевскаго»), «Крыжаковъ» и
«Оио ѵасііз», совершенно поглотила первую славу
поэта: шляхтичъ съѣлъ демократа, патріотъ ху-
дожника. Грубый, мнимо историческій мазокъ тен-
денціознаго внушителя покрылъ тонкую, узороч-
ную работу аналитика-реалиста, — и, собственно
говоря, для литературы «Сенкевичъ кончился». Со
Памяти Болеслава Пруса.
349
времени «Трехъ мушкатеровъ» Александра Дюма
ни одинъ романъ похожденій не былъ написанъ
такъ блестяще, какъ «Огнемъ и мечомъ», и не
имѣлъ такого яркаго всемірнаго успѣха. Но и «Три
мушкатера», и «Трилогія» — одного поля ягоды,
на одинаковую публику разсчитана, и одинаковое
міровоззрѣніе приняло ихъ съ восторгомъ, какъ бы
національное евангеліе. Грубѣйшая проповѣдь на-
ціонализма, облеченнаго въ шовинистическое хва-
стовство, расшевелила поминками боевого прошла-
го сонную, разочарованную, усталую, послѣ 1863
года, шляхту іи тяготѣющій къ ней новый торгово-
промышленный классъ консервативныхъ буржуа. У
меня нѣсколько разъ въ жизни возникали несогла-
сія съ друзьями-поляками изъ-за «Трилогіи» Сен-
кевича, при чемъ, въ концѣ концовъ, соглашаясь
съ антихудожественностью этого польскаго «Юрія
Милославскаго», они, все-таки, заключали:
— Надо быть полякомъ, чтобы оцѣнить патріо-
тическую заслугу Сенкевича въ этихъ романахъ.
Онъ наши умершія души живою водою взбры-
знулъ.
Этому я охотно вѣрю и радъ отдать справедли-
вость. Но думаю, что слова «надо быть полякомъ»
слѣдуетъ еще немножко сузить въ болѣе тѣсную
спеціализацію: надо быть не только полякомъ, но
и полякомъ-шляхтичемъ, съ стариннымъ историче-
скимъ идеаломъ аристократической республики, съ
міровоззрѣніемъ, выработаннымъ панско-католиче-
скою культурою, съ рыцарскою грезою XVII вѣ-
ка... Новой демократической Польшѣ, Польшѣ
хлопа-землероба, мѣщанина, рабочаго и еврея, не-
чего дѣлать съ «Трилогіей» Сенкевича. Какимъ
краснорѣчіемъ ни одѣнь его блестящій талантъ ка-
350
Властители думъ.
кого-нибудь Ерему Вишневецкаго, не плѣнитъ Ерема
вѣкъ «Червоне его Штандара» ...
А колеръ йего есть червоны,
Во на нимъ роботникувъ кревъ...
И, въ концѣ концовъ, всѣ произведенія позднѣй-
шаго Сенкевича будутъ положены новою Польшею
въ тотъ же кошель патріотической полезности, от-
служившей свою службу, въ который русская лите-
ратура сдала «Юрія Милославскаго» и «Рославле-
ва», французская — романы Александра Дюма,
германская — поэзію Арндта и Кернера и т. д.
Вѣчнымъ же изъ Сенкевича останется въ польской
литературѣ какъ разъ то, что теперь забыто, не
читается и, можно сказать, въ грошъ не ставится:
его первые народные разсказы, путешествіе то Аме-
рикѣ, геніальный анализъ «Безъ догмата». Все это
вѣчно, потому что создано союзомъ двухъ вѣчно
живыхъ силъ: глубокою народностью и художе-
ственною правдою безстрашнаго реализма. Эта
часть Сенкевича — жизнь и останется въ жизни.
Остальное отпадаетъ въ археологію и ляжетъ въ
музей.
Думаю, что иная судьба ждетъ Болеслава Пру-
са. Нѣтъ сомнѣнія, что исполинскій прогрессъ
польской демократіи обогналъ и его. Но это —
лишь тотъ обгонъ, который испыталъ у насъ...
ну, хотя бы Тургеневъ, когда думалъ «Новью» дать
передовую вещь, которая стала бы въ челѣ моло-
дого политическаго движенія, анъ, она уже отстала
и отъ хвоста... Это обгонъ на одной и той же
дорогѣ молодыми, сильными, свѣжими ходоками
пѣшеходовъ старыхъ, слабѣющихъ, усталыхъ. Но
дорога-то у тѣхъ и другихъ одна — и Болеславъ
Прусъ, какъ сталъ на нее въ молодости, такъ и
Памяти Болеслава Пруса.
351
шелъ по ней прямикомъ, не сбивался на проселки
и боковыя тропинки. Демократомъ-народникомъ
двинулся онъ въ путь свой, демократомъ-народни-
комъ и легъ онъ въ могилу, когда она путь пере-
городила ...
Я считаю талантъ и творчество Болеслава Пру-
са такимъ же историческимъ показателемъ націо-
нальной эпохи, какъ въ Россіи для сороковыхъ и
пятидесятыхъ годовъ дѣятельность великаго автора
«Записокъ Охотника», романы Григоровича и раз-
сказы Писемскаго. Но, конечно, не слабому и
внѣшнему Григоровичу равняться съ Болеславомъ
Прусомъ ни въ правдѣ наблюденія, ни въ художе-
ствѣ изображенія. Въ послѣднемъ Прусъ близкая
родня съ Тургеневымъ, въ первой онъ такъ же че-
стенъ, прямъ, народолюбивъ и народознающъ, какъ
Писемскій, но мягче его, ласковѣе, свѣтлѣе, не ип-
похондрикъ. Изъ ближайшей къ намъ литературы
русскихъ своихъ современниковъ Болеславъ Прусъ
несомнѣнно стоитъ въ тѣснѣйшемъ идейномъ род-
ствѣ съ Г. И. Успенскимъ, а въ родствѣ литератур-
ной манеры — одинаково у обоихъ писателей, вы-
работанной совмѣстнымъ вліяніемъ русскаго народ-
ничества и польскаго воспитанія — съ В. Г. Ко-
роленко.
Въ 1896 году, въ эпоху, когда часть польскаго
общества, руководимая Пильцемъ и Спасовичемъ,
усердно проповѣдывала политику примиренія съ
русскими, я посѣтилъ Варшаву, съ цѣлью ознако-
миться съ этимъ теченіемъ, и встрѣтилъ въ ней не-
обыкновенно милый, ласковый и радушный пріемъ.
Эти немногіе дни — одно изъ лучшихъ воспоми-
наній моей жизни и очень много въ ней значили.
Познакомился я тогда съ крупнѣйшими звѣздами
352
Властители думъ.
польской мысли, художественнаго и публицистиче-
скаго слова. На одномъ обѣдѣ, дать который сдѣла-
ли мнѣ честь друзья-поляки, рядомъ со мною за
столомъ оказался господинъ скромной наружности,
по манерамъ, по одеждѣ типичный русскій демократъ-
семидесятникъ ... Передъ обѣдомъ насъ, конечіно,
познакомили, но въ эти дни столько фамилій на
ц к і й скользнуло по моему вниманію, что новая
въ одно ухо вошла, а въ другое вышла. И, правду
сказать, я даже не совсѣмъ-то былъ доволенъ, что
очутился рядомъ со мною этотъ господинъ, такъ
какъ я разсчитывалъ воспользоваться обѣдомъ,
чтобы интервьюировать Свентоховскаго... Но —
вотъ — обмѣнялись нѣсколькими фразами ... и —
отвѣты скромнаго человѣка заставили меня насто-
рожиться. Что такое? Что ни скажетъ сосѣдъ
мой, все — какъ-то исключительно умно, мѣтко,
задушевно, хорошо... Не говорятъ такъ люди
обыкновеннаго уровня. Большой талантъ, большой,
привычный облекать мысль въ строгую логическую
точность, внимательный умъ сказывается въ каж-
дой фразѣ, великое изящество въ каждой шуткѣ,
тонкій, ласковымъ тепломъ льющійся, юморъ въ
остротахъ... Антонъ Павловичъ Чеховъ, когда
пріотворялъ двери въ замкнутую душу свою, бы-
валъ вполнѣ въ духѣ и позволялъ себѣ искренно
распахнуться, говорилъ въ такомъ родѣ... Но —
не спрашивать же мнѣ было сосѣда:
— Вы кажетесь мнѣ замѣчательнымъ человѣ-
комъ ... Какъ, собственно, васъ зовутъ?
Тѣмъ болѣе, что вскорѣ коротенькій тость,
предложенный распорядителемъ обѣда, объяснилъ
мнѣ и эту тайну. Сосѣда моего звали паномъ Але-
ксандромъ Гловацкимъ. Имя и фамилія опять-таки
Памяти Болеслава Пруса.
353
ровно ничего не сказали мнѣ, я не слыхалъ ихъ
прежде. Однако, по дружному, не шумному, но не-
обыкновенно подчеркнуто сердечному отклику
всего стола на этотъ тостъ, я могъ понять, что со-
сѣдъ мой человѣкъ и любимый, и уважаемый, и,
дѣйствительно, играющій замѣтную роль въ дан-
номъ кругу.
Послѣ обѣда я отозвалъ въ сторону публициста
Людвика Страшевича и спросилъ его:
— Кто такой этотъ Александръ Гловацкій, ря-
домъ съ которымъ я сидѣлъ?
— А что?
— Да ужъ очень уменъ и симпатиченъ.
— Нашъ извѣстный писатель, одинъ изъ ре-
дакторовъ «Слова».
— Ага, ну, тогда понятно ...
Страшевичъ посмотрѣлъ на меня съ недовѣ-
ріемъ:
— Да неужели вы никогда о немъ не слыхали?
—• Рѣшительно нѣтъ ...
— Странно! Его много переводили на русскій
языкъ ... Вотъ — «Форпостъ», напримѣръ ...
— Позвольте, «Форпостъ» я читалъ, это изу-
мительная вещь, но «Форпостъ» — Болеслава
Пруса...
— Ну, да... Александръ Гловацкій и есть Бо-
леславъ Прусъ ... Болеславъ Прусъ — его псевдо-
нимъ ...
Если бы на меня ушатъ кипятку вылили, я чув-
ствовалъ бы себя меньше ошпареннымъ, чѣмъ при
этомъ отвѣтѣ ... Просидѣть битый часъ рядомъ съ
любимымъ своимъ писателемъ, говорить съ нимъ —
и не знать, кто онъ! ... Въ концѣ концовъ, мо-
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	23
354
Властители думъ.
жетъ быть, — это было даже къ лучшему въ смы-
слѣ правдивости впечатлѣнія. Подготовленный къ
встрѣчѣ съ Болеславомъ Прусомъ, именемъ Боле-
слава Пруса, я, естественно, ожидалъ бы, въ какой
формѣ великій писатель проявитъ свое «я», а такое
ожиданіе всегда нѣсколько смежно съ критиче-
скимъ предубѣжденіемъ. Здѣсь же вышло напро-
тивъ, — что, въ пріятной послѣдовательности, я
сперва познакомился съ необыкновенно умнымъ че-
ловѣкомъ безъ имени, а затѣмъ уже имѣлъ удо-
вольствіе узнать, что и имя его необыкновенно и
вполнѣ достойно того ума и таланта, которые
сквозили изъ каждаго слова Александра Гловацкаго
аііаз Болеслава Пруса.
Совершенно такая же исторія повторилась у
меня впослѣдствіи — у М. М. Ковалевскаго — съ
А. И. Эртелемъ. Но здѣсь я былъ болѣе несчастенъ,
потому что, просидѣвъ съ Эртелемъ тоже съ часъ
и не зная, кто онъ (вѣдь, у насъ, русскихъ, знакомя
и знакомясь, не говорятъ фамиліи, а что-то смутно
мурлычатъ себѣ подъ носъ), я узналъ, что это былъ
Эртель, только послѣ его ухода. Съ Болеславомъ
же Прусомъ мы провели еще часа два-три, и даже,
подъ его руководствомъ, бродили потомъ подъ вѣ-
ковыми, обросшими мохомъ и селитрою, сводами
Фукерова погреба на Старемъ Мястѣ ...
Меня пріятно изумила тогда товарищеская про-
стота, которая окружала Болеслава Пруса, несо-
мнѣнно, если не перваго по чину, то второго лите-
ратурнаго генерала тогдашней Польши. Изумила
отчасти именно потому, что я былъ уже у перваго
генерала, т. е. Генриха Сенкевича. И со мною-то,
какъ гостемъ-иностранцемъ, онъ былъ очарова-
тельно милъ и любезенъ, но было слишкомъ ясно,
Памяти Болеслава Пруса.
355
что окружающіе видятъ въ немъ полубога и прі-
учили его быть іИ’ чувствовать себя національнымъ
кумиромъ. Сопровождавшій меня, весьма извѣст-
ный польскій журналистъ, войдя къ Сенкевичу, от-
вѣсилъ поіклонъ придворнаго предъ государемъ и
просіялъ отъ счастья, когда знаменитый писатель
не только кивнулъ ему ласково, но и луку по-
далъ ... Здѣсь же, наоборотъ, съ величіемъ Боле-
слава Пруса рѣшительно никто не считался и» мень-
ше всѣхъ самъ онъ. И опять-таки это живо напо-
минало разночинцевъ въ семидесятыхъ и восьмиде-
сятыхъ годахъ, въ которыхъ ни одинъ писатель,
ученый, профессоръ, хотя бы онъ былъ семи пядей
во лбу, не позволялъ себѣ внѣшнимъ образомъ воз-
вышаться надъ средою, и всѣ были вровень съ
людьми’, которыхъ звали Глѣбомъ Успенскимъ,
Златовратскимъ, Каронинымъ, Короленкомъ, Астьь
ревымъ...
Простота, тихій, естественный ходъ, незнаніе
или отрицаніе другихъ средствъ къ успѣху, кромѣ
собственныхъ силъ, уклоненіе отъ всего, что мо-
жетъ походить на ухаживаніе за обществомъ и
угодничество предъ нимъ, отличали литературную
карьеру Болеслава Пруса въ той же мѣрѣ, какъ его
житейскую личность. Надо отдать полную спра-
ведливость полякамъ: они своихъ писателей лю-
бятъ, и, однажды замѣтивъ человѣка, дѣлающаго
талантомъ своимъ честь и славу родинѣ, въ свою
очередь, окружаютъ его славой и честью, иногда
даже сверхъ заслугъ, можетъ быть, и справедливо
полагая, что въ этомъ случаѣ пересолить лучше,
чѣмъ недосолить. Болеславъ Прусъ, даже въ этомъ
отношеніи, былъ, пожалуй, исключеніемъ. Вокругъ
его имени никогда не было шумно. Извѣстность
23*
356
Властители думъ.
его не была криклива. Онъ могъ сказать о себѣ
словами Гейне:
Ісіі Ьіп еіп роІпізсЬег ОісЫег,
Векаппі ігп роіпізсііеп Ьапсі;
Иеппі гпап сііе Ьезіеп Катеп,
$о хѵігсі аисЬ сіег теіпе ^епаппі.
Но не болѣе того. Пруса всѣ знали, всѣ уважа-
ли, всѣ любили. Прусомъ гордились, но съ Прусомъ
не «носились» ... И, какъ водится въ такихъ слу-
чаяхъ, только смерть его обнаружила всю величи-
ну мѣста, которое занималъ онъ въ жизни народа,
и обширность пустоты, которую эта потеря въ
польской культурѣ оставила.
Разница въ судьбѣ писателей, съ которыми со-
временность «носится», и писателей, которые отъ
этого счастія уклоняются, выразительно выяснилась,
напримѣръ, на историческомъ романѣ Болеслава
Пруса «Фараонъ», появившемся почти одновремен-
но съ «Рио ѵасііз» Сенкевича. «9ио ѵасііз» — эф-
фектный, блестяще-декоративный, но поверхност-
ный, мнимо-историческій и жалкій по идеѣ, ро-
манъ-балетъ, — лучше всего характеризуется тѣмъ
обстоятельствомъ, что изъ него немедленно, вслѣдъ
за его появленіемъ, надѣланы были оперы, мело-
драмы, балеты и фееріи. Но, въ воплѣ патріотиче-
ской и католической рекламы, онъ обошелъ весь
міръ, и врядъ ли есть на землѣ какая-либо, не чуж-
дая цивилизаціи, нація, на языкъ которой «(^ио
ѵасііз» не переведенъ. «Фараонъ», серьезный трудъ,
полный глубокаго историческаго изученія и пони-
манія, пропитанный громадной соціальной идеей,
тонкій и остроумный опытъ освѣтить древность
земледѣльческой долины Нила, какъ колыбель «вла-
сти земли», и найти къ ней начала тѣхъ аграрныхъ
Памяти Болеслава Пруса.
357
движеній, которыми сложилась и еще слагается
исторія міровой цивилизаціи, не испыталъ и сотой
доли подобнаго торжества. Онъ пользуется извѣст-
ностью, правда, весьма солидною и почетною въ
передовыхъ кругахъ самой Польши и въ Россіи, но
на томъ и конецъ. Ни блескъ разсказа, ни психо-
логическая правда и глубина его, ни волшебная кра-
сота описательныхъ страницъ не примирили публи-
ку, «осіянную милостью панскою» (а она тогда еще
повелѣвала литературными вкусами и успѣхами),
съ рѣзкимъ анти-клерикальнымъ направленіемъ
«Фараона» и разлитымъ въ немъ «революціон-
нымъ» духомъ. Уваженіе къ Болеславу Прусу сдѣ-
лало только, что «Фараону» не помѣшали идти, по
крайней мѣрѣ, тѣмъ ходомъ, какъ онъ самъ по
себѣ, безъ трубъ и фанфаръ восторженной патріо-
тической критики, могъ и успѣвалъ идти. Другой
авторъ, не Болеславъ Прусъ, болѣе дерзкій и пред-
пріимчивый, быть можетъ, сумѣлъ бы превратить
это католико-аристократическое замалчиваніе въ
контръ-рекламу, которая съ избыткомъ вознагра-
дила бы его слѣва за вражду правыхъ силъ... Но
Болеславъ Прусъ былъ жречески святъ въ служе
ніи литературѣ. Возложивъ свою рукопись на ал-
тарь ея, онъ считалъ свое писательское участіе въ
этой жертвѣ конченнымъ и благоговѣйно и трудо-
любиво приступалъ къ приготовленію другой жер-
твы, новой.
Смерть этого благороднаго художника — не толь-
ко польская, но всеславянская утрата, и отозвалась
одинаковымъ горемъ въ Москвѣ и Прагѣ, въ Бѣл-
градѣ и Софіи, въ Дубровникѣ и Полтавѣ. Но бѣд-
ная Польша! Какъ безжалостно грабитъ въ по-
слѣдніе годы ея литературу смерть ... какія силы
А. В. Амфитеатровъ. XXII.	23а
358	Властители думъ.
гибнутъ и выбываютъ изъ строя. Конопницкая,
Оржешко, Прусъ. Подлинно ужъ: у счастливаго
недруги мрутъ, у несчастнаго другъ умираетъ!
А намъ, русскимъ, хорошо было бы подумать о
памятникѣ Болеславу Прусу. Не изъ камня и ме-
талла, а объ истинно литературномъ переводѣ на
русскій языкъ всѣхъ его сочиненій, который
упразднилъ бы всю ту безграмотную макулатуру,
что продается на русскомъ книжномъ рынкѣ подъ
самозваннымъ заглавіемъ сочиненій Болеслава Пру-
са, и былъ бы достоинъ имени великаго писателя и
братства двухъ великихъ славянскихъ народовъ и
культуръ. Этимъ мы воздадимъ наилучшую честь
памяти Болеслава Пруса, да и обогатимъ собствен-
ную литературу. Потому что писатель, нашедшій
въ чужой странѣ хорошій литературный переводъ,
становится ея писателемъ.