Предисловие
ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ
МЕДИЦИНА И ЗДРАВООХРАНЕНИЕ
ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ, ЭКСПЕДИЦИИ И ОТКРЫТИЯ
ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
ЛИТЕРАТУРА
РУССКИЙ ЯЗЫК
ТЕАТР
МУЗЫКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ РУССКИХ КОМПОЗИТОРОВ XVIII ВЕКА
Список сокращений
Указатель имен
Указатель географических названий
Список иллюстраций
Text
                    Очерки русской культуры XVIII века
1Ц
ШУ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 1988
imuiiiniHmmiiiiiH

Очерки русской культуры
XVIII века
часть третья
ББК 63.3(2)46 094
ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР «ОЧЕРКОВ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ» АКАДЕМИК Б. А. РЫБАКОВ
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. А. АЛЕКСАНДРОВ (ЗАМ. ОТВЕТСТВЕННОГО РЕДАКТОРА), М. Т. БЕЛЯВСКИЙ, Л. Н. ВДОВИНА (ЗАМ. ОТВЕТСТВЕННОГО РЕДАКТОРА), А. Д. ГОРСКИЙ (ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР), С. С. ДМИТРИЕВ, П. П. ЕПИФАНОВ, Л. В. КОШМАН, |б. и. краснобаев |, |а. к. Леонтьев!» д. в. сарабьянов, И. А. ФЕДОСОВ. В. С. ШУЛЬГИН.
Рецензенты:
доктор исторических наук Н. В. Минаева, кандидат исторических наук В. И. Моряков
Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета
Очерки русской культуры XVIII века: Ч. 3: Наука. 094 Общественная мысль / Под ред. академика Б. А. Рыбакова. —М.: МГУ, 1988, 400 с.
ISBN 5—211—00161—3
Книга продолжает издание «Очерков русской культуры XVIII века» (в 4-х томах), посвященное переломному этапу в развитии отечественной культуры. В ней освещены важнейшие стороны духовной жизни русского общества XVIII столетия: рассматриваются становление науки и выдающиеся достижения в области математики, физики, механики» химии, географии, истории; анализируется развитие общественно-политической мысли, литературы, русского языка, театрального искусства; показан вклад России в мировую культуру.
Большое внимание уделено деятельности Академии наук и М. В. Ломоносова. Книга иллюстрирована, снабжена указателями.
Для историков, филологов, а также читателей, интересующихся историей и культурой нашей страны.
4402000000—100
0 077(02)—88
161—88
ББК 63.3(2)40
ISBN 5—211—00161—3
© Издательство Московского университета, 1988 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Настоящая книга является третьей частью четырехтомных «Очерков русской культуры XVIII века», издаваемых лабораторией истории русской культуры исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова
В этой части «Очерков» рассматриваются различные сферы духовной культуры России XVIII в. Светская направленность все более пронизывает общественно-политическую мысль, способствует становлению естественных и точных наук, а все более расширяющиеся исследования природных условий страны в йэде географических экспедиций XVIII столетия и освоения территории страны — практическому применению научных знаний. В этот период активизируются процессы складывания русского национального языка и новой русской культуры, русского профессионального театрального и музыкального искусства. Из содержания очерков, посвященных тем или инйм областям русской духовной культуры, видно, что, несмотря на продолжающееся господство в императорской России феодально-крепостнического строя, гнет абсолютистского государства, а зачастую и вопреки им, все более проявляются новые тенденции во всех сферах культурной жизни страны. На этом пути были сделаны достижения, которые трудно переоценить.
Усилиями передовых людей тогдашнего общества, среди которых было немало выходцев из народа, при творческом усвоении мирового опыта был достигнут высокий по тем временам уровень научных знаний и даже сделаны научные открытия мирового значения (открытие М. В. Ломоносовым атмосферы на Венере, закона сохранения вещества и др.).
В области художественного творчества были созданы разнообразные по стилям и жанрам произведения, впитавшие в себя лучшие традиции народного искусства и не уступающие по своим эстетическим достоинствам лучшим европейским образцам того времени. В России
1 Коллективный труд «Очерки русской культурыэ в шести книгах, охватывающий период с XIII по XVII в., вышел в издательстве Московского университета в 1969— 1979 гг. В 1985 г. издана первая часть «Очерков русской культуры XVIII века*, освещающая культуру различных отраслей хозяйства и быта; в 1987 г. вышла вторая часть, посвященная культурным аспектам развития различных сторон государственной жизни, права, образования, просвещения.
5
появились и выдающиеся мастера в области архитектуры, театрального, изобразительного и музыкального искусства.
Многие русские мыслители XVIII столетия развивали передовые идеи своего времени, которые они стремились применить на благо отечества, на благо русского народа. Вершиной русской передовой общественно-политической мысли в XVIII в. стали идеи и деятельность первого русского революционера-республиканца Александра Николаевича Радищева.
* * *
В подготовке данной части «Очерков русской культуры XVIII века» участвовали сотрудники лаборатории русской культуры исторического факультета МГУ Л. А. Александрова, Л. Н. Вдовина, В. А. Дорошенко, Л. В. Кошман, Н. Г. Князькова, В. А. Ковригина, Н. В. Козлова, В. И. Кузнецов, В. В. Пономарева, Е. К- Сысоева, В. Р. Тарловская, Л. Б. Хорошилова.
ЕСТЕСТВЕННЫЕ
НАУКИ
Н. Ф. УТКИНА
О астущая интенсивность человеческой деятельности, разнообразие  ее форм, новые тенденции в воззрениях на мир в течение десятилетий подготавливали в России почву для развития качественно новой ступени естествознания. Перелом произошел в начале XVIII в. Он был ускорен петровскими преобразованиями в экономике и культуре страны.
В это время появляются десятки промышленных предприятий — металлургических, оружейных заводов, суконных, полотняных мануфактур; строятся большие кораблестроительные верфи; создаются и начинают осуществляться проекты мощных гидротехнических сооружений. На обширных территориях разворачиваются географические исследования, картографические съемки; подготавливается первый географический атлас России.
Для создания регулярной армии и флота, строительства заводов и мануфактур, для нужд государственного управления требовалось множество хорошо обученных людей, владеющих наиболее совершенными для своего времени знаниями. Возникла потребность в металлургах, обладающих определенными познаниями в физике, химии. Требовались инженеры, способные создавать сложные военные и гражданские сооружения. Для открывавшихся госпиталей нужны были врачи, искусные в анатомии, физиологии, фармакологии. Решить все эти задачи нельзя было без науки нового времени, без «пособия, — как писал сподвижник Петра I Ф. Прокопович, — математических орудий и физического эксперимента» L
Несмотря на многообразие потребностей, утверждение позиций экспериментальной науки в феодально-крепостнической стране не могло проходить ровно и безболезненно. Наука, которая имела богатые потенциальные возможности своего развития на русской почве, в России XVIII в. была явлением в достаточной степени инородным. Абсолютистское государство было заинтересовано лишь в ее утилитарных результатах, без которых уже не могло развиваться производство.
Наука была частью новой культуры, чуждой по своей сути феодальному обществу, она несла с собой мировоззрение, ориентированное на природу и постигающий ее возможности человеческий разум.
Признаки тяготения к новому мировоззрению проявлялись в Рос-
1 Прокопович Ф. Соч. М.; Л., 1061. С. 66.
7
сии уже в XVII в. Они выражались, в частности, в растущем внимании к натурфилософии Аристотеля, пантеизму платоников. Происходило знакомство с именами и идеями Н. Коперника, Г. Галилея, И. Кеплера.
Наполненное активной, разнообразной деятельностью петровское время рождало нового человека. Высокую общественную значимость приобретали такие качества, как восприимчивость к новому, жажда знаний, развитый интеллект. Увеличивается число приверженцев познания реальных, практических вещей, основанного не на схоластике, а на живом наблюдении и опыте.
Постепенно наука становилась осознанной общественной необходимостью, однако именно в этой сфере особенно чувствовалось отставание России от передовых стран. В сложившихся условиях преобразовательную миссию взяло на себя государство. Начало было положено нововведениями в области образования и подготовки специалистов. Новые учебные заведения, изъятые из ведения церкви, стали первыми очагами естественнонаучных знаний.
В 1698 г. при Пушкарском приказе организуется первая школа «цифири и землемерия». Создаются артиллерийские и инженерные училища. Наиболее известной среди школ нового типа в России стала Навигацкая школа, открытая в 1701 г. в Москве. В ней готовились навигаторы, геодезисты, учителя для цифирных школ, специалисты, которых можно было использовать в инженерных и архитектурных работах. Выпускники новых учебных заведений в первые два десятилетия XVIII в. сделали немало для развития географии, геодезии, горного дела, навигации, инженерного искусства. Они участвовали в географическом изучении Сибири. Геодезические съемки проводились на Дону, на Азовском, Каспийском, Черном и Балтийском морях. Изучались сибирские, уральские, олонецкие рудные месторождения.
Специальную задачу подготовки юношей, способных заниматься научной деятельностью, ставила открывшаяся в Москве в 1703 г. Академическая гимназия пастора Глюка. Среди ее воспитанников был Лаврентий Блюментрост, ставший впоследствии первым президентом Санкт-Петербургской Академии наук. Приобщение к научным занятиям предусматривалось в школе Ф. Прокоповича, устроенной в Петербурге в 1721 г. Сподвижник Петра I, поддерживающий многие его начинания, он был несогласен с проектами создания в России Академии наук, считал их преждевременными и полагал, что развитие научной деятельности должно протекать поэтапно, начиная с подготовки людей, способных заниматься наукой. Такого рода школу Прокопович и создал, назвав ее «Питер-гартен». Из ее стен вышли будущие члены Академии — Семен Котельников, Алексей Протасов, Григорий Теплов.
Распространению естественнонаучных сведений способствовала издательская деятельность, интенсивно развивавшаяся с начала века. Литература по естествознанию и технике составляла значительную часть публикаций. Широко была представлена переводная литература по прикладной математике, механике, астрономии, географии. Наиболее характерными были такие книги, как «Римплерова манира о строении крепостей» (1708), «Книга о способах, творящих водохождение рек свободное...» (1708), «География, или Краткое земного круга описание» (1710). При переводах помимо новых предисловий иногда давались оригинальные дополнения, примечания. Публикуются и работы отечественных авторов. В 1703 г. издается «Арифметика» Л. Магницкого, в которой излагались основы астрономии, геодезии, навигации. В 1722 г. выходит в свет «Наука статическая, или Механика» Г. Г. Скорнякова-Писарева.
8
Таким образом, в России интенсивно готовилась среда, способная воспринять науку нового времени, выдвинуть кадры для будущих научных центров. Их создание связано уже с новым этапом утверждения науки — ее закреплением и организационным оформлением как социального института. Этот этап открывается учреждением Санкт-Петербургской Академии наук.
В Европе первые академии возникли в эпоху Возрождения, в XV— XVI вв. в Италии. На протяжении второй половины XVII в. они создаются в Англии, Франции, на грани XVII—XVIII вв. — в Германии, позже в Швеции. Целью новых учреждений было развитие науки, основанной на экспериментальных исследованиях. Опыт получил признание исходного принципа и был положен в основу наук о природе. Фактически речь шла не только о развитии отдельных опытных дисциплин: складывалась новая картина мира, разрабатывалась натуральная философия, которая согласно программе, созданной X. Гюйгенсом для Парижской Академии, позволила бы перейти от познания действия к познанию причин2. В новой системе воззрений разум, познающий мир, выдвигался в качестве гаранта благополучного человеческого существования, на него возлагалось даже больше надежд, чем на божественное провидение.
Деятельность европейских академий строилась на различных основах. Лондонское королевское общество объединяло любителей науки, оно не имело почти никакой финансовой поддержки государства. Членами же Парижской Академии наук были ученые-профессионалы, одна треть которых находилась на государственном жалованьи. Берлинская Академия частично финансировалась королевской властью, кроме науки она ведала подготовкой кадров и издательской деятельностью. Государственная поддержка научных обществ и Академий наук выражалась в обеспечении материальной базой их исследований. В распоряжении этих обществ были государственные и национальные библиотеки, обсерватории. Однако лаборатории в основном были частными и действовали, пока работал тот или иной ученый.
Санкт-Петербургская Академия наук была основана по указу Петра I в 1724 г. Путешествуя по Голландии, Англии, Франции, Петр I получил самое общее представление о науке нового времени. По его инициативе началась закупка за рубежом современного естественнонаучного оборудования, заключались контракты с учеными, готовыми работать в России. Планы создания Академии обсуждались Петром с видными общественными деятелями России — Б. И. Куракиным, А. Г. Головкиным, П. В. Постниковым, В. Н. Татищевым, Ф. С. Салтыковым. В их разработке приняли участие известные зарубежные ученые Г. В. Лейбниц, Х-Ф. Вольф. Лейбниц не исключал возможности осуществить в России, стране, не успевшей накопить ошибок Запада, проект, весьма напоминающий замысел Ф. Бэкона, — создать здесь своего рода «Новую Атлантиду» во главе с сообществом ученых («Домом Соломона»). В одной из своих записок Петру I он предлагал передать организации ученых руководство всей общественной деятельностью в стране, подчинить ей образование, медицину, промыслы, мануфактуры, сельское хозяйство, торговлю. Но нереальность превращения России в «Новую Атлантиду» заставила позже самого Лейбница отказаться от своего замысла. Петр I предпочел принципы административного руководства: медицина, морское, горное дело и т. п. отдавались под начало Медицинской, Адмиралтейской, Берг-коллегий; они
2 См.: Копелевич Ю. X. Возникновение научных академий. Л.» 1974. С. 96.
9
же должны были отвечать за профессиональное образование в соответствующих отраслях.
Место Академии в системе государственных учреждений не было четко определено, она не подчинялась Сенату и, по мысли Петра, должна была стать самоуправляющейся организацией, правда, под протекторатом императора. Но фактически Академия выполняла указы Сената. Предполагалось, что административные учреждения «должны требовать от Академии советов в таких делах, в которых науки потребны». Академическая наука рассматривалась как своего рода научный департамент, обязанный руководствоваться государственными потребностями. По своему типу Санкт-Петербургская Академия наук была близка Французской и еще более Берлинской, приспособленной к строгому государственному контролю.
Академия учреждалась из «трех классов наук»: первый — математический, в составе четырех академиков, в него входили теоретическая математика, механика, астрономия, география, навигация; второй — физический, с кафедрами теоретической и экспериментальной физики, химии, анатомии, ботаники, также имел * четыре преподавательских места; третий — гуманитарный, со специальностями: красноречие и древности, история древняя и новая, право, политика и этика, здесь были предусмотрены три специалиста. Занятие богословием не входило в академические обязанности. Ведущую роль в Академии играли первые два класса. Гуманитарные исследования наиболее активно проводились в области истории и востоковедения.
Среди приглашенных из-за рубежа естествоиспытателей в Академии работали ученые с мировым именем — Л. Эйлер (1707—1783), Д. Бернулли (1700—1782), П. С. Паллас (1741—1811), Ф. Эпинус (1724—1802). Иностранные ученые с большими надеждами приезжали и поступали на службу в Россию, где наукам было обещано покровительство государства: на печати Санкт-Петербургской Академии наук были выбиты слова: «Hie tuta perennat» (Здесь безопасно пребываете), как бы гарантирующие прочное и благополучное существование науки. Наиболее охотно откликались на приглашение немецкие ученые. На их родине не сложились благоприятные условия для занятия наукой — мешала феодальная раздробленность страны. Иностранных специалистов привлекали также установленные академикам оклады, которые в Санкт-Петербурге были значительно выше, чем в других европейских академиях.
Подготовленный при участии Петра I «Проект» Академии создавал условия для замещения в будущем зарубежных ученых русскими. В 1745 г. членом Академии стал М. В. Ломоносов (1711—1769).
Если бы деятельность Петербургской Академии строилась наподобие Британского королевского общества, где членами могли быть любители науки, поддерживающие общество материально и сообщающие ему о результатах проведенных ими — нередко эпизодических — наблюдений и исследований, то в состав Академии могли бы войти многие яркие представители русской культуры. К таким деятелям относится, например, В. Н. Татищев, внесший заметный вклад в развитие ряда наук. Кунсткамера пополнялась образцами его минералогической коллекции. Он был фактически консультантом Академии по сбору исторических, этнографических материалов и охотно делился с Академией найденными им древними хрониками и документами. Академии он преподнес свой труд «История Российская», опубликованный лишь через 30 лет после его создания, но использовавшийся в рукописном виде Г. Ф. Миллером, А. Л. Шлёцером, М. В. Ломоносовым, И. Н. Бол
10
тиным. Однако по Уставу (1747) Академии действительные ее члены входили в академический штат, научная деятельность была их основным занятием, профессией, обеспечивающей средства существования. Только в 1759 г. после учреждения звания члена-корреспондента Академии наук ученые-непрофессионалы с периферии получили возможность присылать свои сообщения и доклады, что, безусловно, расширило и укрепило научные связи Академии.
Преобладание в Академии наук иностранных ученых в течение долгого времени поддерживалось сословной политикой государства3. Наука, формируясь в качестве социального института, опиралась на «третье сословие», черпала там свои кадры. В феодальной России это сословие было малочисленно, а увеличивать его самодержавие не торопилось. Наука уже нужна была государству, но те социальные изменения, которые она несла с собой, рассматривались как нежелательные. Опора на иностранцев могла показаться выходом — наука существует, ее результатами можно пользоваться, и вместе с тем она не влияет существенно на социальную структуру общества.
Препятствия, воздвигаемые сословной политикой на пути развития науки и мешающие ее институционализации, наглядно проявились в деятельности созданных при Академии университета и гимназии. По идее Петра I, они должны были служить источником новых пополнений для Академии. Студенты университета не только слушали лекции, но и были прикреплены к определенным академикам (по трое-чет-веро к каждому), чтобы в непосредственном общении, выполняя задания, они могли приобрести необходимые знания и навыки научной работы. Те из них, кто уже получил определенную подготовку, использовались в качестве преподавателей в гимназии4.
О социальных критериях отбора учащихся велась длительная и острая полемика в ходе обсуждения нового Академического устава.. Ломоносов и его сторонники выступали за доступ к науке широких слоев народа, включая посадских людей и крестьян. Его противники считали, что положение гимназии и университета не улучшится до тех пор, пока при комплектовании учащихся не будет соблюдаться должное различие между представителями «благородных» и «подлых» сословий. Но попытки сформировать науку в качестве общественного института, опирающегося главным образом на дворянство, были нереальными. Дворянство не изменяло традициям и своим склонностям к государственной и общественной деятельности. Позиция Ломоносова отличалась не только демократизмом, гуманизмом, но и реализмом. Действительно, сообщество русских ученых, величайшей фигурой в котором был сам Ломоносов, формировалось на демократической основе. Первые русские академики — С. П. Крашенинников (1711—1755)г С. Я. Румовский (1734—1812), И. И. Лепехин (1740—1802), В. Ф. Зуев (1754—1794) и др. — выходцы из рядов ремесленников, солдат, низшего духовенства.
Настороженное отношение к науке, боязнь, что с ее помощью окрепнут силы, чуждые существующему строю, предпочтение иностранцев русским ученым нанесли немалый урон русской науке. Талантливые математики, естествоиспытатели были потеряны из-за препятствий, воздвигаемых на их пути. Написанные в середине века диссерта
3 Нечто подобное происходило в Берлинской Академии наук, куда Фридрих II охотно приглашал французских исследователей, отдавая им предпочтение.
4 Академический университет прекратил свое существование вскоре после смерти М. В. Ломоносова; гимназия была закрыта в 1805 г.
11
ции Ивана Братковского «О доказательствах геометрических», Ивана Лосовикова «О квадратуре и спрямлении Чирингаузовой квадратрисы», Бориса Волкова «Рассуждение о квадратуре Гиппократовой луночки и конхоиды Никомеда», Михаила Сафронова «Метод определения давления воды на дугу окружности» свидетельствовали о несомненной одаренности этих выпускников университета, но никто из них не был допущен к научной деятельности. Наиболее удачливые были определены в переводчики, другие, как Михаил Сафронов, не получив места и должности, погибали в безвестности, не дожив и до тридцати лет.
Общественное положение русского ученого оставалось непрочным на протяжении всего XVIII в., и даже позже. Занятие наукой было сопряжено с постоянным преодолением организационных и материальных трудностей, требовало не только труда, таланта, но и мужества для борьбы с бюрократическим произволом, а главное — самоотверженной преданности избранному делу. Но, как видим, и этого порой оказывалось недостаточно.
Пойдя на финансовое обеспечение развития науки, феодально-абсолютистское государство спешило ограничить это развитие многочисленными барьерами, часто непреодолимыми, да и сами выделяемые средства были далеко’не достаточны. Однако государственная поддержка позволила создать при Академии неплохую научную базу. Были основаны Кунсткамера, обсерватория, физический кабинет, анатомический театр, ботанический сад, инструментальные мастерские, типография, библиотека, архив. Академия обладала весьма совершенным по тем временам инструментарием. По повелению Петра I собирание физических приборов, машин, инструментов началось еще до ее создания. Приборы заказывались за границей у В. Я. Гравезанда, братьев И. и П. Мушенбреков, Д. Г. Фаренгейта и др. В академических мастерских начали делать зрительные трубы, микроскопы, зажигательные стекла, термометры, барометры, геодезические и чертежные инструменты. Их создавали прекрасные мастера — П. П. Калмыков, И. Е. и И. И. Беляевы, Н. Г. Чижов, Ф. Н. Тирютин. Особенно широко развернулась работа в середине 30-х годов под руководством А. Н. Нартова, вступившего в штат Академии, когда в ее распоряжение были переданы инструменты и машины из бывшей мастерской Петра I. Об оснащенности физического кабинета свидетельствует каталог, изданный в 1741 г., в нем перечисляется около 400 инструментов и приборов. Примерно половина из них — приборы по механике, около сотни — по оптике, остальные связаны с изучением магнетизма, теплоты, воздушных явлений.
В 70-е годы механиком в Петербургской Академии был И. П. Кулибин. Здесь он разработал конструкцию однопролетного моста через Неву, его расчеты были проверены и одобрены Л. Эйлером. Проект удостоился многих похвал, но остался нереализованным подобно другим его замыслам (машинное водоходное судно, семафорный телеграф, механические протезы конечностей).
Академические исследователи опирались в своей работе на богатейшие собрания Кунсткамеры, в которых могли почерпнуть многое анатомы, физиологи, ботаники, специалисты горного дела. В одном только Минералогическом отделе содержалось более трех тысяч образцов минералов, руд и окаменелостей.
Влияние Академии на русскую культуру определялось и тем, что в ее ведении находилось почти все гражданское книгоиздательство. Ей было передано печатание «Санктпетербургских ведомостей». С участием академиков, адъюнктов и переводчиков начали выходить «Ме-
12
холода» (1747), «Опыт теории упругости воздуха» (1748), «Прибавление к размышлениям об упругости воздуха» (1749), «Слово о явлениях воздушных» (1753), «Слово о происхождении света» (1756), «Об отношении массы и веса» (1757), «Рассуждения о твердости и жидкости тел» (1759) и др.
Академия интенсивно занималась изданием учебной литературы. В 1740 г. появилось «Руководство к арифметике для употребления Гимназии при императорской Академии наук» Л. Эйлера. Были изданы книги Г. В. Крафта: «Краткое руководство к познанию простых и сложных машин» (1738), «Краткое руководство к теоретической геометрии в пользу учащегося в Гимназии при императорской Академии наук российского юношества» (1738); «Краткое руководство к географии в пользу учащегося при Гимназии юношества» (1742) Л. Бакмейстера. Учебником по экспериментальной физике стал переведенный М. В. Ломоносовым раздел труда Л. Ф. Тюммига «Основание Волфианской философии, составленное для академического пользования». Раздел был озаглавлен «Христиана Вольфа сокращенная экспериментальная физика, с латинского на российский язык переведенная» и снабжен собственными прибавлениями Ломоносова (1746). На основе работ Л. Эйлера ценное учебное руководство «Плоская и сферическая тригонометрия с алгебраическими доказательствами» подготовил М. Е. Головин. Он же перевел книгу Л. Эйлера «Морская наука» — учебное руководство для кораблестроителей и мореплавателей. Она была издана под названием «Полное умозрение строения и вождения кораблей» (1778). С. К. Котельников опубликовал «Сокращения первых оснований математики» X. Вольфа (1771), включив во второй том изложение основ дифференциального и интегрального исчислений, сделанное на основе работ Л. Эйлера. Котельникову же принадлежит учебник по механике — «Книга, содержащая в себе учение о равновесии и движении тел» (1774). Оригинальные учебники по механике и математике были написаны воспитанником академического университета Я. П. Козельским (ок. 1728 — ок. 1794), преподавателем Артиллерийского и Инженерного корпуса.
Распространению естественнонаучных знаний способствовали публичные лекции академиков. В 1726 г. было объявлено о чтении лекций для всех желающих, но на латинском языке. Первую в стенах Академии публичную лекцию по физике на русском языке прочел в 1746 г. М. В. Ломоносов. Слушатели были приглашены из кадетского корпуса, Артиллерийской коллегии и Медицинского ведомства. Интерес к лекции был проявлен и со стороны придворной знати.
Княгиня Е. Р._ Дашкова, будучи (с 1783 г.) директором Академии, организовала чтение общедоступных курсов на русском языке по основным отраслям науки. В 1787 г. в течение четырех летних месяцев читали: С. К. Котельников — математику, Н. Я. Озерецковский — естественную историю, Н. П. Соколов и Я. Д. Захаров — химию, В. М. Севергин — минералогию, А. К. Кононов и М. М. Гурьев — физику. Судя по всему, недостатка в слушателях не было: хотя лекции читались в период летних вакаций, проводились они с завидной регулярностью. Об этом свидетельствует рапорт Н. Соколова Дашковой: «Сего 1787 года майя, от 26-го дня начатые публичные химические лекции продолжал через все лето беспрерывно по средам и четвергам»6.
Популяризация естественнонаучных знаний, начавшаяся в печати с выходом в свет «Примечаний к Ведомостям», продолжалась в журна-
6 Архив АН СССР. Ф. 3. On. 1. Кн. 361. Л. 194.
14
Е. Р. Дашкова
лах «Ежемесячные сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие», «Новые ежемесячные сочинения», «Академические известия». Интерес к науке проявлялся не только в столицах, но и в провинциях обширного Российского государства. Научная тематика проникала на страницы первых периферийных журналов — «Уединенный пошехонец»
15
(Ярославль), «Иртыш, превращающийся в Иппокрену» (Тобольск). Материалы по естественной истории присылали в журнал «Новые ежемесячные сочинения» купцы из Архангельска А. И. Фомин, В. В. Кре-стинин. Примечательно, что и первым русским членом-корреспондентом Академии наук стал в 1759 г. выходец из Вологодского купечества П. И. Рычков, участник Оренбургской экспедиции 30-х годов, выполнивший обширное «физическое обозрение» Оренбургской губернии.
Петербургская Академия стремилась к установлению тесных связей с зарубежными учеными. Собственно, сама Академия возникла в результате контактов с научным миром передовых стран Европы, общения знаменитых естествоиспытателей, членов Парижской Академии наук, Британского королевского общества с прогрессивными русскими деятелями начала века. При создании в 1700 г. Берлинского научного общества (преобразованного позже в Берлинскую Академию наук) инструкцией (уставом) предусматривалась организация совместных с Россией астрономических, географических наблюдений, натуралистических исследований. Многие просвещенные русские люди, находясь за границей, всемерно содействовали расширению научных связей. Так, А. Кантемир, А. Д. Голицын, будучи на дипломатической службе, встречались с выдающимися учеными и мыслителями своего времени, поддерживали с ними активную переписку. Они помогали распространению у себя на родине их идей и облегчали им знакомство с трудами, публикуемыми в России.
Среди почетных членов Петербургской Академии наук были X. Вольф, И. Бернулли, Р. Реомюр, П. Мопертюи, Ф. Вольтер, Д. Дидро, Ж. д’Аламбер, К. Линней. Русские ученые также избирались членами иностранных академий и научных обществ.
Широкий кругозор, интерес к событиям мировой культуры были присущи Е. Р. Дашковой, в течение десяти лет возглавлявшей Петербургскую Академию. В Париже она была знакома с д’Аламбером, Д. Дидро, Г. Рейналем. Еще обширнее были ее знакомства в Англии — историки У. Робертсон и А. Фергюсон, физик Д. Блэк, экономист А. Смит. О склонности Дашковой к англичанам как «антимонархическому народу» писал Дидро. По предложению Дашковой в Петербургскую Академию был принят Б. Франклин, который стал первым американским ученым среди ее почетных иностранных членов.
Первые сообщения о Франклине появились в России в июне 1752 г., когда «Санктпетербургские ведомости» познакомили русского читателя с его опытами по изучению атмосферного электричества. Свой труд «Experiments and Observations of Electricity» в издании 1769 г. Франклин с авторской надписью прислал в Россию. Он поддерживал переписку с Г. В. Рихманом и Ф. Эпинусом. Существуют сведения об интересе Франклина к работам Ломоносова7. По его рекомендации Дашкова была избрана членом Филадельфийского философского общества.
Труды Петербургской Академии издавались на латинском языке и были легко доступны зарубежным исследователям. Работы Л. Эйлера, Д. Бернулли, Ф. Эпинуса, впервые увидевшие свет в России, пользовались неизменным и пристальным вниманием за ее пределами.
’Dvoichenko-Markoff Е. Benjamin Franklin, the American Philosophical Society and the Russian Academy of Science//Proceedings of the American Philosophical Society. V. 91. N 3. 1947; Idem. The American Philosophical Society and Early Russian—American Relations//Proceedings of the American Philosophical Society. V. 91. N 6. 1950.
16
Несомненный интерес вызвали диссертация Ломоносова о природе теплоты и другие его работы, основанные на принципах атомизма, опубликованные в 1750 г. в первом томе академических «Новых комментариев». Около десяти зарубежных журналов, помещая отзывы об этом томе, остановились на содержании ломоносовских работ8.
Известностью пользовались труды русских натуралистов. «Описание земли Камчатки» С. П. Крашенинникова (1755) было переведено на английский, французский, немецкий и голландский языки.
С основанием в 1755 г. Московского университета, в разработке проекта создания которого самое непосредственное участие принимал Ломоносов, в России возник новый центр подготовки специалистов, выросший со временем в крупный центр науки. Университет состоял из трех факультетов: философского, включавшего физико-математическое и словесное отделения, медицинского и юридического. В его типографии помимо произведений французских энциклопедистов, научно-популярной и учебной литературы печатались переводы математических трудов И. Ньютона, работы Л. Эйлера, Д. Бернулли, Ж. Лагранжа. В университете читались общедоступные лекции о значении наук, по отдельным разделам физики, химии, медицины (в том числе специальные лекции по гигиене — в преддверии чумы 1771 г.). Оповещение о них помещалось в «Московских ведомостях». В течение года устраивалось несколько публичных диспутов студентов. Просветительская роль, университета была столь велика, что его выпускников приглашали преподавателями естествознания даже в духовные школы и академии.
При университете с 1771 г. существовало научно-литературное общество — Вольное Российское собрание, которое издавало «Опыты трудов Вольного Российского собрания». Общество ставило целью совершенствование русского языка и изучение русской истории. Хотя сферой его непосредственной деятельности были гуманитарные проблемы, оно несомненно содействовало созданию атмосферы, благоприятной для развития всех наук.
Еще большее значение в этом отношении имела Российская Академия, возникшая в 1783 г. под руководством Е. Р. Дашковой. Среди ее членов были известные естествоиспытатели, академики Петербургской Академии наук — С. Я. Румовский, А. П. Протасов, С. К. Котельников, Н. Я. Озерецковский, Н. П. Соколов, П. Б. Иноходцев. Их участие в работе Российской Академии оказалось особенно плодотворным при подготовке шеститомного толкового «Словаря Российской Академии» (1786—1794), в котором наглядно отражен уровень развития естественнонаучных представлений в России к концу XVIII в.
Во многих статьях словаря сказывается влияние идей Ломоносова,, оно несомненно в трактовке естественнонаучных терминов и понятий,, идейной направленности ряда материалов. Лексические примеры также часто взяты из его произведений.
Все это было показателем новой ступени общественного сознания,, в котором наука не просто заняла уже достаточно высокое место в ряду культурных ценностей, но и воспринималась как неотъемлемый, всепроникающий компонент единого культурного целого.
Непосредственное отношение к проблемам естествознания имело и Вольное экономическое общество, основанное в 1765 г.9. В него вхо
8 См.: М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. М.; Л.> 1962. С. 151; Ланжевен Л. Ломоносов и французская культура XVIII в.//Ломоносов. Сборник статей и материалов. Т. VI. М.; Л., 1J965. С. 32—34.
9 О нем см.: Очерки русской культуры XVIII века. Т. 1. М., 1986 (в очерке «Культура сельскохозяйственного производства», § 9).
17
дили ученые Петербургской Академии и Московского университета, но в основном оно состояло из исследователей-любителей. В «Трудах» общества публиковалось множество работ, касающихся улучшения земледелия и землепользования, статьи по горному делу, мануфактурному производству, в соответствии с этим затрагивалась физическая, химическая, ботаническая тематика.
В течение века положение науки в жизни русского общества изменилось существенным образом. Упрочение ее позиций породило проблемы, с которыми общество не сталкивалось прежде. Воздействие науки — нового и весьма значительного фактора в развитии страны — волновало многих: как повлияет нововведение на нравственные, социальные устои общества? Защитники наук подчеркивали, что от них «как в художествах (ремеслах — Н. У.), так и в разных случаях человеческой жизни наибольшей пользы ожидать надлежит»10 *, что, скажем, «арифметика, или числительница, есть художество честное, независтное и всем удобопонятное, многополезнейшее и многохвальнейшее...» п. Противники предрекали, что науки явятся источником смут и потрясений. Социальные аспекты развития науки всесторонне рассматривались в работе В. Н. Татищева «Разговор о пользе наук и училищ», написанной во времена бироновщины, но опубликованной лишь в 1887 г. Автор касается животрепещущих проблем, связанных с положением науки в абсолютистском государстве: во-первых, возможен ли прогресс наук при абсолютизме и, во-вторых, не расшатают ли науки основы государственного устройства. Татищев, будучи приверженцем идеи «просвещенного абсолютизма», на первый вопрос отвечает утвердительно, ссылаясь на пример Франции, где «государство самовластное», но «любомудрием государей и прилежностью подданных от часу науки умножаются и процветают» 12. Доводы об опасности для государственного строя он старается отвести, доказывая, что прямой зависимости между расцветом наук и смутами в государстве нет: «Турецкий народ перед всеми в науках оскудевает, но в бунтах преизобилует» 13.
Сторонники науки нового времени были убеждены в благотворном воздействии ее на человеческое существование, идеалы которого рисовались в духе принципов зарождающейся, а затем и более зрелой просветительской идеологии.
Самого талантливого защитника приобрели науки в лице Ломоносова. В лучших традициях века Просвещения он относился с безграничным доверием к возможностям человеческого разума и науки как высшего проявления разумной деятельности.
«Нет ни единого места в просвещенной Петром России, где бы плодов своих не могли принести науки: нет ни единого человека, который бы не мог себе ожидать от них пользы» 14, — убеждал он соотечественников. Ломоносов надеялся, что в России, «в пространном сем государстве высокие науки изберут себе жилище и в российском народе получат к себе любовь и усердие» 15.
Он был уверен, что мировоззрение, идущее на смену средневековому, развивающееся естествознание найдут свое точное и ясное выражение в русском языке.
В XVIII в. латынь перестала быть единственным языком науки,
10 Примечания к Ведомостям. 1740. Ч. 93. С. 369.
“Магницкий Л. Арифметика. Кн. I. М., 1703. Л. А.
12 Т а т и щ е в В. Н. Разговор о пользе наук и училищ. М., 1887. С. 122.
13 Там же. С. 66.
“Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 8. М.; Л., 1959. С. 252.
45 Там же. Т. I. М.; Л., 1950. С. 421.
18
права гражданства обрели национальные языки. В России у сторонников русского научного языка было немало забот. Прежде всего следовало убедить общественность в том, что «нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить было невозможно 16. Ученые не раз повторяли слова Ломоносова о русском языке, в котором можно найти «великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка»17. Их приводил и основатель отечественной эпидемиологии Д. Самойлович, выступая за издание медицинской литературы на русском языке, «на том языке, который со временем будут ценить европейские ученые» 18.
Для утверждения русского научного языка требовалась предварительная работа по созданию русской научной и научно-технической терминологии. Ее выработка — во многом заслуга ученых середины и второй половины XVIII в., прежде всего М. В. Ломоносова. Объем работы был велик: один Н. Я- Озерецковский внес в ботанику несколько сот русских названий растений.
В ту пору приходилось отстаивать не только возможности русского языка в области науки, но и доказывать способность русского народа к научному творчеству. В числе аргументов противники русской науки использовали соображения об избранности отдельных народов, о больших потенциях наций, вступивших ранее на путь цивилизации. Этим соображениям «можно бы было поверить, — писал философ-просветитель Я. П. Козельский, — ежели знание наук было наследное добро, но понеже оно приобретается трудами и прилежанием многих лет, так все равно, кажется, что во Франции или в Татарии родиться, ежели надобно доходить до хорошего знания наук прилежными трудами многих лет»19. Людей русской науки вдохновляли строки Ломоносова:
,	Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать, что может собственных Платонов И быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать20.
Может ли наука существовать на русском языке, способен ли русский народ дать ученых, равноценных иноземным? С годами эти вопросы утратили свой смысл. Россия присоединилась к ускоряющемуся бегу мировой науки.
XVIII век по-своему осознавал, что человеческое познание — это ускоряющийся процесс. Лавинообразное приращение знаний ощущалось тогда почти так же, как и в наше время. Характеризуя прогресс науки, участник 2-й Камчатской экспедиции С. Малыгин писал: «Сложивши старое с новым, оное (старое. — Н. У.), без сомненья, за азбуку покажется. Нет той науки и ведения, которое бы ныне сие не могло твердо доказать»21.
Сдвиги в русской науке усиливали это чувство и убеждали, что «человеческое познание более сделало приращение в один наш век,
16 Поповский Н. Речь, говоренная в начатии философских лекций при Московском университете//Ежемесячные сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие. 1755. Август. С. 179.
17 Л омоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 7. М.; Л., 1952. С. 391.
18 Самойлович Д. Избр. произведения. Вып. I. ML, 1949. С. 40.
19 Козельский Я. П. Механические предложения для употребления обучающегося при Артиллерийском и Инженерном имп. кадетном корпусе благородного юношества. Спб., 1764. Предисловие к читателю.
20 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 8. С. 206.
21 Малыгин С. Сокращенная навигация по карте де Редюйон. К читателю. Спб., 1733.
19
нежели во все ему предследовавшие», что «науки как в великих открытиях, так и в приложениях их... более успели в последние сто лет, нежели во всю древность»22.
На естествознание возлагались огромные надежды. Воздействие наук на человеческое существование в России было не очень наглядным, но ученые предлагали смотреть в будущее, учитывать прогресс науки: «Что нынешнему веку отказано, то может быть предоставлено нашим потомкам. Науки, бесспорно, как до наших времен, так и в последующие всегда на большую ступень совершенства восходить будут»23. Самые смелые ожидания не казались несбыточными: «Ведь нам не заказано ни у птиц летать, ни у рыб плавать перенимать, к чему мы не способны от природы, то делать нашим искусством. Хотя бы кто и целые корабли по воздуху пускать хотел, то его для такого намерения за сумасбродного почитать еще не надобно»24. По словам Ломоносова, «блаженства человеческие увеличены и в высшее достоинство приведены быть могут яснейшим и подробнейшим познанием натуры, которого источник есть натуральная философия, обще называемая физика» 25.
Такого рода надежды не казались чрезмерными, наука была неразрывно связана с мировоззрением, провозгласившим естественность универсума (т. е. существующей реальности) и могущество человеческого разума. Человек в его разумности (а может быть, и всесилии) приближался к богу. Единый универсум с естественными законами, принадлежащими движущейся материи, вполне постижимый человеческим разумом, использующим эмпирико-дедуктивный метод и механические модели, — таким было мировоззрение, служившее основой для науки нового времени.
Система мира, которая вырисовывалась в трудах естествоиспытателей, была деистической. Близость иных тенденций отразил в своих работах Ломоносов, включив в одну из них положение о вечности первичного движения, снимающего необходимость начального акта творения26. Но и он, обдумывая «безмерное сотворенных вещей пространство», склонялся к идее бога, его «премудрости, силе и милосердию со благоговением удивлялся»27. Категорическое отрицание бога можно было найти в России XVIII в. не в трудах естествоиспытателей, а в анонимных публицистических трактатах. Но и того, что содержалось в естественнонаучной литературе, было вполне достаточно для конфликта науки с церковью, стоящей на страже традиционной системы религиозного мировоззрения, свойственного феодальному обществу.
В петровские времена точные знания стали государственной необходимостью, и церковь, попавшая после замены патриаршего престола Синодом в полную зависимость от государства, вынуждена была с этим считаться. В 1721 г. был обнародован «Духовный регламент», составленный Феофаном Прокоповичем, в котором объявлялось, что обучение наукам допустимо и даже желательно. Но Прокопович входил в «ученую дружину» Петра I, от большинства же церковников поддержки было ждать тщетно. Еще «от многих духовных и богобоязненных людей» можно было слышать, как писал В. Н. Татищев, что «на
22 Академические известия. 1779. Ч. I. С. 36.
23 Румовский С. Я. Речь о начале и приращении оптики. Спб., 1762. С. 25.
24 Примечания к Ведомостям. 1743. Ч. 3. С. 11.
25 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 535.
25 Там же. Т. 2. М.; Л., 1951. С. 201.
27 Там же. Т. 3. М.; Л., 1952. С. 97.
20
уки человеку вредительны и пагубны суть...»28. Средн духовенства многие подозревали, что наука и атеизм связаны очень прочно. Ученые «не хотели и не хотят еще ничего выпустить, разве что разумом своим постигнуть им было можно... откуда и натуралисты, афеисты и другие богомерзкие и душам благочестивых людей нетерпимые имена произошли в свет и происходят»29, — писал один из придворных проповедников Гидеон Криновский. Наиболее радикальным средством борьбы явился бы единый поход против «натуралистов, фармазонов и ожесточенных безбожников»30. Однако нереальность тотального похода против науки становилась все очевиднее. Оставалась одна возможность — попытаться отсечь от науки то новое мировоззрение, которое она несла с собой. При этом приходилось думать и о применяемых мерах: орудовать «огнем и мечом» по примеру западной церкви прошлых лет было уже поздно. Изучить новое мировоззрение, попытаться изменить его, одновременно модернизируя, пусть частично, религиозные догмы (к этому пути привели западную церковь вековые драматические столкновения с наукой), православие не могло, поскольку издавно приняло миссию хранить чистоту веры, не допуская никаких инородных примесей, порожденных новейшими «умствованиями». В распоряжении православной церкви оставался путь цензурных запретов и анафем. Ее эфемерная самостоятельность прививала ей навыки постоянной координации усилий с государством. Запрет нередко следовал за совместным решением церковных и светских властей, принятым после доклада Синода монарху о книгах, «противных вере и нравственности». В одном из таких докладов содержался донос на сделанный А. Кантемиром перевод «безбожной» книги Б.Фонтенеля «Разговоры о множестве миров». В ответ были выработаны меры против распространения «коперниковской ереси»31.
Испытывая противодействие церкви, ученые со своей стороны защищались «с великим усердием»: писали о некомпетентности духовенства в науке, проводили исторические изыскания, призванные доказать пагубность противодействия науке. Татищев, например, напоминал о тех средствах, которыми католическая церковь боролась с наукой, о кострах, на которых погибли лучшие умы своего времени. Церковь, по его мнению, преследовала при этом вполне определенную цель — «чтобы народ был неученый и ни о какой истине рассуждать имущей, но слепо бы и раболепно их рассказам и повелениям верили»32. Папскому престолу Татищев отдает по существу только пальму первенства в обскурантизме, признавая родство методов как католической, так и православной церквей.
Наибольшую решительность проявил Ломоносов, который предложил полностью разграничить сферы действия науки и религии. «Создатель дал роду человеческому две книги, — писал он. — В одной показал свое величество, в другой — свою волю. Первая — видимый сей мир, и им созданный, чтобы человек, смотря на огромность, красоту и стройность его здания, признал божественное могущество по мере себе дарованного понятия. Вторая книга — священное писание. В ней показано создателево благоволение к нашему спасению». Первую книгу — МИр — должны прочесть «физики, математики, астрономы», вто
28 Татищев В. Н. Указ. соч. С. 55.
29 Собрание разных поучительных слов. Ч. II. Спб., 1756. С. 3.
30 Там же. Ч. I. Спб., 1755. С. 105.	п
31 См.: Чтения в обществе истории и древностей российских. 1867. Кн. I. Смесь. С. 7—8.
^Татищев В. Н. Указ. соч. С. 58.
21
рую — священное писание — «пророки, апостолы и церковные учители». Ни тем, ни другим не следует вступать в несвойственную им область: «Нездраворассудителен математик, ежели он хочет божескую волю вымерять циркулем. Таков же и богословия учитель, если он думает, что по псалтыре научиться можно астрономии или химии». Ломоносов создал тот стиль взаимоотношений между наукой и религией, который стал преобладающим в России. Все, что касается земных истин, он относит к области научного знания. Вмешательство веры, попытки с ее позиции оценить результаты науки являются неправомочными. Вместе с тем предполагается, что подлинная наука не будет противоречить религии, между ними существует как бы предустановленная гармония: «две сестры» — правда и вера — «никогда между собою в распрю прийти не могут, разве кто из некоторого тщеславия и показания своего мудрования на них вражду всклеплет». Круг обязанностей религии очерчивается достаточно определенно, в него включается мир человеческого поведения, этически-социальных ценностей: «Толкователи и проповедники священного писания показывают путь к добродетели, представляют награждение праведным, наказание законопреступным и благополучие жития, с волею божею согласного»33. В одной из самых интересных и зрелых своих работ — «О слоях земных» — Ломоносов специально останавливается на отличии образа действия, предложенного им, от манеры, которой придерживаются «некоторые католические философы», сопрягающие физику с таинствами религии.
В трудах естествоиспытателей России редко попадались аргументы от религии. Почти полностью отсутствует практика использования естественнонаучных данных для доказательства свойств и существования бога. Одно из исключений представляет Л. Эйлер, который — в традициях западной науки и церкви — рассматривал свои труды по экстремальным величинам как подтверждение целеполагающего начала, свойственного божественной сущности.
Идея Ломоносова об автономном существовании науки и религии не встретила приветствий со стороны духовенства: оставить без надзора науку казалось непозволительным риском. Вторжение церкви в науку продолжалось, но оно носило в основном административно-запретительный характер. Эта особенность отличала весь XVIII век. К теоретическому диалогу не стремились ни ученые, ни духовенство.
Водораздел между знанием и верой вслед за Ломоносовым расширил Я. П. Козельский. Из его работ следовало, что не только ученым, но и философам не следует заниматься вопросами, касающимися трансцендентного: «Философы рассуждают о свойствах и делах божьих, а мне думается, что это они предпринимают излишнее и несходное с силами их разума дело. Священное писание проповедует нам в божестве непостижимую умом нашим премудрость... чего для нас и довольно, а более покушаться на непонятное умом нашим, кажется, некстати»34. Философия оперирует доводами разума, которые совершенно неуместны в религии; поэтому если наука и философия дополняют и усиливают ДРУГ друга, то религия и философия, по сути, не имеют точек соприкосновения. В трудах Ломоносова уже содержалось не только научное знание, отделенное от религии, но и новое мировоззрение, весьма отличное от религиозного. Козельский продолжил программу, изложен
33 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 4. М.; Л., 1955. С. 373, 375.
34 Козельский Я. П. Философические предложения//Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII в. Т. I. М., 1952. С. 417.
22
ную Ломоносовым, поставив науку и философию по одну, а религию — по другую сторону демаркационной линии. В «Философских предложениях» Козельского произошло осознание свершившегося факта— в России философия переместилась на новый фундамент позитивных знаний науки нового времени.
Развитие наук отвечало потребностям прогрессирующих в стране начатков капитализма. Практическая заинтересованность в науке возникла у все более широких кругов деловых людей, вовлекаемых в производство, торговлю. Социологическая закономерность — контакты растущего капитализма с наукой — отчетливо прослеживается и в России второй половины XVIII в. Появился особый тип пропагандиста науки — промышленники и торговцы. В журнале «Новые ежемесячные сочинения (1788. Ч. XXIV) опубликована характерная статья — «О купеческом звании вообще и о принадлежащих купцам навыках». Она принадлежит А. Фомину, который пишет, что для обучения купцов нужны «ком мерц-политика», «история естественная и физика», «механика», «визирование, или наука счислением мерительная», «логика правдоподобная, или вероятная: для исследования торговых предприятий, на вероятных мнениях основывающихся». Конечно, Фомин создавал идеализированный для России XVIII в. образ купца, но его статья свидетельствует о возникших потребностях.
Естествоиспытателям поручали проведение исследований, отвечающих запросам промышленного дела и коммерции. Экономические потребности определили преимущественное развитие минералогии, горного дела, химии, физики.
Изучение территории страны посредством научных экспедиций было важнейшим направлением деятельности Академии наук на протяжении всего XVIII в. В их состав входили ученые самых различных специальностей, от ботаников до астрономов. Если экспедиционные исследования первой половины века приносили сведения преимущественно о географии страны, полезных ископаемых, флоре и фауне, то с годами исследователи получают задания, непосредственно связанные с промышленными нуждами. В инструкциях Академии наук комплексным экспедициям второй половины века предписывалось вести «исследования, касающиеся... до экономии населенных мест, их недостатков, выгод и особливых обстоятельств... до изобретения полезных родов земель, солей, каменных угольев... также до полуметаллов важных для коммерции; до осмотрения находящихся ныне рудокопных ям, медных, соляных и селитерных заводов и других полезных мануфактур и фабрик...»35.
Наука содействовала развитию экономики страны, способствовала зарождению и формированию капиталистического уклада, но помимо того она несла в себе общедемократическое начало. Люди науки нередко занимали передовые общественные позиции. Среди тех, кто впервые обратил внимание на тяжелое положение народа, его ужасающую эксплуатацию, были ученые.
Демократическое начало пронизывает мировоззрение, всю научную и общественную деятельность М. В. Ломоносова. В упорной, многолетней борьбе он отстаивал идею о внесословной ценности человека, о естественном равенстве способностей людей независимо от социальной принадлежности. Настойчиво и самоотверженно он добивался признания за выходцами из низших сословий права на доступ к занятиям наукой, к государственной и общественной деятельности36.
35 Инструкция для отправленных от императорской Академии наук в России физических экспедиций. Архив АН СССР. Ф. 21. On. 1. № 83. Л. 2.
36 См.: Уткина Н. Ф. М.. В. Ломоносов. М., 1986.
23
М. В. Ломоносов разрабатывал планы народного просвещения, улучшения земледелия, ремесел, художеств, «здравия народного», «государственной экономии», в которые вносил идеи, опрокидывающие прежние патриархально-феодальные и церковные уложения, касающиеся экономики и социально-этических отношений. Перед государственной властью он ставил первоочередную задачу — улучшение народного благосостояния, выступал против чрезмерных «помещичьих отягощений» крепостных крестьян.
В «Дневных записках» И. И. Лепехина (1771) читаем: «В селе Ма-тюшкине приметили мы многие крестьянские хижины без всякого приюту и почти совсем опустошенные; и как мы расспрашивали о причине сего опустошения, в ответ получили, что они ежегодно из своего села должны высылать часть своих поселян в Урал на заводскую работу и оттого пришли в убожество и разорение»37. Заводские порядки так ужасны, что «окольные жители всегда опасаются, чтобы в их палестине не заведено было каких заводов; и оный страх, а особливо в мордве и чувашах, так вкоренился, что удобнее выжать масло из кремня, нежели что от чуваша справедать»38.
Описывая свои путешествия, Н. Я. Озерецковский не забывает отметить, что на ситцевой фабрике в Шлиссельбурге работницы «только вздыхают, молчат или глухо ропщут на худое их при фабрике содержание» 39.
Натуралисты XVIII в., вслед за Ломоносовым, не воздвигали непреодолимой стены между наукой и обыденным сознанием, опытом простых людей, к которому относились без малейшего пренебрежения. Наоборот, они охотно опирались на знания и опыт крестьян и прочих «незнатных» сограждан. В естественнонаучной литературе постоянно встречались то рассказ о крестьянине, который был «славный в Чернишной деревне ботаник»40, то признание, что «едва есть ли где-нибудь в свете столь много удобных и остроумно выдуманных снастей и машин для рыбной ловли, сколько употребляется на Волге»41. В «Новых ежемесячных сочинениях» публиковался цикл статей В. Крестинина о Новой Земле. В статьях специально оговаривалось: «Настоящее известие большею частию сочинено по сказанию кормщиков Ивана Шухобова и Федора Рахманина»42. О последнем сообщается, что он умеет читать и писать, «любопытен и имеет неограниченную склонность к мореплаванию и охоту к отысканию неизвестных земель»43.
XVIII век положил начало формированию в России светской профессиональной интеллигенции с существенными демократическими чертами, присущими буржуазной эпохе на стадии ее становления. Основная масса ученых пополнялась из той среды, которая в России XIX в. получила наименование разночинцев, — из «служилых людей», низшего духовенства.
На протяжении XVIII в. взаимоотношения науки и абсолютистского государства складывались сложно и противоречиво. Если Петр I всячески поощрял развитие в стране естественных наук, то с годами
37 Лепехин И. И. Дневные записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта по разным провинциям Российского государства. Спб., 1771. С. 120.
38 Там же. С. 207.
39 Озерецковский Н. Я. Путешествия по озерам Ладожскому и Онежскому. Спб., 1792. С. 9.
40 Л е п е х и н И. И. Указ. соч. С. 207.
41 П а л л а с П. С. Путешествие по разным провинциям Российской империи. Ч. I. Спб., 1773. С. 203.
42 Новые ежемесячные сочинения. 1788. Ч. 19. С. 8.
43 Новые ежемесячные сочинения. 1789. Ч. 31. С. 5.
24
углублялась двойственность позиции верховной власти: росло признание науки в качестве источника военного и экономического могущества страны, но в связи с распространением новых идей не могли не возникнуть и опасения. Политика Екатерины II колебалась — от известного либерализма в период «просвещенного» абсолютизма до введения широкой системы цензуры, в которой самое непосредственное участие должны были принимать члены Академии наук.
Заканчивался XVIII век трудным для русской науки периодом царствования Павла I. Феодально-крепостническое государство приняло на себя обязанности всемерно преследовать, искоренять «псевдонауку», все, что признавалось опасным и подозрительным. Был запрещен ввоз любой литературы из-за рубежа независимо от страны и языка.
Естественно, что такое развитие событий мало способствовало сохранению былой веры в благотворную миссию «просвещенного» монарха как покровителя наук. Возникли новые представления — о необходимости политической и социальной свободы для развития науки.
Своего апогея идея противостояния самодержавия и науки достигла у А. Н. Радищева. Его идеал — ученый, восставший против тирании. В «Путешествии из Петербурга в Москву» он признает союз абсолютизма и науки явлением неестественным и бесплодным.
Таков был путь, проделанный русской общественно-политической мыслью в осмыслении научного прогресса — от концепций «просвещенного» абсолютизма к идеям социальной революции, несущей всему обществу, в том числе и науке, «вольность», необходимую для их движения вперед.
Несмотря на все сложности и противоречия, в России XVIII в. развивались все разделы естествознания, и естественнонаучные исследования очень скоро достигли уровня мировой науки.
МАТЕМАТИКА. В XVIII в. различные естественные науки нередко считались частями единого математического знания, и не только потому, что процесс дифференциации наук находился в своей первоначальной стадии. Математизация науки собственно и создала естествознание нового времени. Недаром труд Ньютона, в котором оно нашло свое классическое выражение, назывался «Математические начала натуральной философии» (1687). Ньютон создавал «математический базис для физики», стремясь «показать, что значит математика в натуральной философии, и побудить геометров ближе подойти к исследованию природы»44.
Российские ученые разделяли увлеченность математикой, свойственную эпохе классической механики. Начиная с «Арифметики» Л. Магницкого усиленно подчеркивались ценность математики, ее практическое значение. Магницкий так разъяснял необходимость арифметики и геометрии: «Кто совершен геометрике (геометрия бо зело есть потребна во всем обществе народа), ниже инженер может быти, без него же невозможно быти ратоборству. Паче же ни навигатор будет без сеа науки, не может то добре кораблеходствовати...»45. В книге «Приемы циркуля и линейки», которая служила учебником для навигаторских и прочих школ, о математике говорилось: «Сего искусства надобность и польза простирается тако далеко, что по истине сказать возможно, что
44 Цит. по: Вавилов С. И. Исаак Ньютон. М., 1961. С. 44.
^Магницкий Л. Арифметика. Кн. 2. М.., 1703.
25
ничего в свете есть, еже бы невозможно оным преодолено и сделано бы-ти»4б.
Несмотря на блистательные приложения, математика своими абстрактными построениями вызывала подозрение у ревнителей узкого практицизма. Поверхностным и ограниченным трактовкам математики противодействовали многие ученые России того времени. Преподаватель математики и механики в академическом университете С. К- Котельников (1728—1806) писал: «Я... намерение принял защитить математические науки от тех, которые вооружаются против пользы их, а именно против пользы упражнения в чистых математических рассуждениях»47. Котельников черпает в истории наук доказательства необходимости «чистой» математики. Одно из них: «Если бы Аполлоний не дал исследование конических сечений, то Кеплер не смог бы сделать своих открытий о движении небесных тел по эллиптической кривой». По его мнению, только математика делает человека «способным и искусным в решении задач физических, служащих к познанию сил действия натуры» 48.
Развитие всех наук ставилось в непосредственную зависимость от математики. «Какой свет способна возжечь в спагирической науке математика, может предвидеть тот, — писал Ломоносов, — кто посвящен в ее таинства и знает такие главы естественных наук, удачно обработанные математически, как гидравлика, аэрометрия, оптика и др.; все, что до того было в этих науках темно, сомнительно и недостоверно, математика сделала ясным, достоверным и очевидным»49.
В представлении Котельникова, «когда она (математика. — Н. У.) в большее совершенство стала приходить, то и все физические и механические науки возрастать начали». Расцвет математики датировался изобретением «дифференциальных и интегральных выкладок»50. Незнание математики, попытки противодействовать ее развитию рассматривались как существенное препятствие, мешающее познанию мира. Ломоносов настаивал на том, что без знания математики «никому нельзя проникнуть в таинственные святилища природы»51.
В первой половине XVIII в. в России бытовало мнение об абсолютной необходимости математики и для медико-биологических исследований. Были созданы работы по механике организмов с использованием математических расчетов и механических моделей.
Отношение к математике проистекало из признания, что природа, мир геометризованы и что естественные процессы протекают строго определенным образом в рамках математических закономерностей: «Естество во всех своих делах и в самых малейших по геометрическим правилам поступает; чего ради нам сей путь необходимо знать должно, ежели мы естеству в самые внутренние и сокровенные его проходы последовать хотим»52. О том же писал Ломоносов: «Все, что есть в природе, математически точно и определенно, хотя мы иногда сомневаемся в этой точности, но наше незнание нисколько не умаляет ее»53. Математика всесильна, так как «чем более физика обогащается новыми
46 Приемы циркуля и линейки. Спб., 1.709. С. 10.
47 Котельников С. К- Слово о пользе упражнения в чистых математических рассуждениях, предложенное в публичном собрании императорской Академии наук.
48 Там’же. С. 7—8, 5.
49 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. k С. 75.
50 Котельников С. К- Указ. соч. С. 16, 6.
51 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 3. С. 495.
52 Примечания к Ведомостям. 1734. Ч. 4. С. 20.
53 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 149.
26
открытиями, тем явственнее показывает нам, что все законы, управляющие миром, суть законы математические»54.
В дальнейшем поле действия математики будет постоянно расширяться. «Должно думать, — писал С. Я. Румовский, — что со временем число математических частей еще умножится... Чем больше в физике открыто будет неоспоримых истин, которые бы могли служить основанием, тем больше математика распространится»55.
То исключительное значение, которое придавалось математике, должно было приводить — и действительно приводило — к укреплению в науке и философии позиций рационализма, противостоящего догматической вере и вместе с тем исключающего (или почти исключающего) сенсуализм. Признание необходимости истин разума и вероятности истин факта могло стать доминирующим теоретико-познавательным принципом. Однако прогресс математики был связан с ее проникновением в механику и некоторые разделы физики. Происходила не только математизация механики и физики, но и «физикализация» математики. Влияние физических наук, применяющих индуктивный метод и эксперимент, было столь существенным, что в математике XVIII в. шире, чем в последующее время, использовались приемы исследований, близкие естествознанию. Попытки обоснования математики, ее элементов неизменно выполнялись с привлечением сенсуалистических и эмпирических аргументов. Это вполне отвечало облику математики того времени, поскольку идеал строгости в математике XVIII в. (хотя он и не был сформулирован, так как «проблема доказательства как таковая еще не возникла») состоял «в согласованности рассуждений с законами природы» в отличие от античного идеала, заключавшегося «в согласованности рас-суждений с установившимися формальными нормами»56.
Предмет математики понимался чаще всего как изучение определенного «свойства», присущего всем «телам», — количества. Предполагалось, что математика имеет дело с величинами и размерами тел, а не с отношениями, складывающимися в тех или иных структурах.
Апелляцией к физической картине мира были пронизаны трактовки математических понятий57. Но здесь математиков подстерегали немалые трудности. Долгое время не поддавалась расшифровке природа комплексных чисел. Загадочными были и бесконечно малые величины. Даже основатели анализа бесконечно малых Ньютон и Лейбниц, как это было отмечено К. Марксом, «верили в таинственный характер новооткрытого исчисления» 58.
Л. Эйлер в монографии «Дифференциальное исчисление» приравнивал бесконечно малые к нулям и видел в этом то преимущество, что при такой трактовке дифференциальное и интегральное исчисления лишаются, по его мнению, налета таинственности и мистицизма. Но оставалось неясным, почему из «безразличных» нулей получаются определенные результаты. Эйлер ссылался на различие между равенством «арифметическим» и равенством «геометрическим», но это различие не соблюдалось и им самим.
В Петербургской Академии наук с момента ее возникновения математика занимала ведущие позиции. Созданные здесь труды, особенно
84 Академические известия. 1779. Октябрь. С. 12.
55 Румовский С. Я. Сокращения математики. Спб., 1760. Предисловие.
55 Выгодский М. Я. Вступительное слово к «Дифференциальному исчислению» Л. Эйлера//Эйлер Л. Дифференциальное исчисление. М.; Л., 1949. С. 16.
57 См.: Молодший В. Н. Основы учения о числе в XVIII и начале XIX в. М., 1963.
58 Маркс К- Математические рукописи. М., 1J968. С. 169.
27
Л. Эйлер
в области математического анализа, оказали огромное влияние на прогресс математических наук.
Теорией дифференциальных уравнений занимался Я. Герман (1678— 1733), в его работах получила развитие аналитическая геометрия на плоскости. В теории чисел интересные идеи принадлежали X. Гольдбаху (1690—1764).
28
Исследования Д. Бернулли обогатили разделы математической физики. Особенно велико значение его работ по теории вероятностей, в которых он применял методы исчисления бесконечно малых.
Роль Петербургской Академии наук в развитии математики определялась прежде всего тем, что в ее стенах в течение 31 года (с 1727 по 1741 и с 1766 по 1783 г.) работал крупнейший математик XVIII в. Л. Эйлер. Отличаясь широтой интересов, он охватил все отрасли современных ему физико-математических наук: анализ и алгебру, аналитическую и дифференциальную геометрию, механику твердого тела, жидкостей и газов, оптику и учение об электричестве, астрономию и ряд отделов технических наук. Его открытия в математике, механике, физике и технике вошли в современную науку и технику. В перечне его трудов, составленном Г. Энестремом, встречаются трактаты по философии, математике, механике, астрономии, физике, географии, сельскому хозяйству — всего около 900 работ59.
В полном собрании сочинений Эйлера, издаваемом с 1911 г. Швейцарским обществом естествоиспытателей, математическая серия состоит из 29 томов. Центральное место в его творчестве занимал анализ. Во «Введении в анализ бесконечных» теория элементарных функции разрабатывается при помощи бесконечно малых и бесконечно больших величин. В этом труде вводится понятие функции; данное Эйлером определение функции легло в основу современного ее определения. В мо.-нографии «Дифференциальное исчисление» развит сам аппарат дифференциального исчисления, изложено дифференцирование функций многих переменных. Была создана теория дифференциальных уравнений как особая математическая дисциплина.
Эйлер разработал новую отрасль анализа — вариационное исчисление. Им были введены новые начала в теорию чисел. В его работах по геометрии были основы, которые позже привели к созданию топологии. Его исследования касались и теории вероятностей.
Математические исследования активно проводили ученики и ближайшие последователи Эйлера. Задачами вариационного исчисления, интегрирования иррациональных алгебраических функций и дифференциальных уравнений занимался С. Я. Румовский. В области анализа работали А. И. Лексель (1740—1784), Н. И. Фусс (1755—1825). Но основное внимание математиков школы Эйлера было привлечено к геометрии. Сферическая геометрия и тригонометрия развивались в трудах А. И. Лекселя, Н. И. Фусса, Ф. И. Шуберта (1758—1825). Исследовались и другие разделы математики.
Интересные работы в самом конце XVIII в. были созданы С. Е. Гурьевым (1766—1813). По мнению немецкого историка математики Г. Вилейтнера, «в современном виде основные формулы дифференциальной геометрии в полярной системе были приведены впервые, по-видимому, С. Гурьевым»60. Он не был питомцем Петербургской Академии наук — получил образование в Артиллерийском и Инженерном корпусе и не принадлежал к школе Эйлера. Его исследования по обоснованию анализа привлекали к себе большое внимание. Гурьев интересовался также проблемой параллельных.
Первое на русском языке изложение начал математического анализа сделал С. К. Котельников, им написано несколько учебников по»
59 Enestrom G. Verzeichnis der Schriften L. Euler. Leipzig, 1913.
60 В и л e йтн e p Г. История математики от Декарта до середины XIX столетия. М.„ 1960. С. 280.
29
математике, механике, геодезии. М. Е. Головин, публикуя в 1778 г. сокращенный перевод «Морской науки» Л. Эйлера, снабдил его обширными математическими комментариями и дополнениями. Математикой занимались Я. П. Козельский, А. Д. Красильников, В. Е. Адоду-ров, Д. С. Аничков, М. И. Панкевич, П. Б. Иноходцев, Н. Г. Курганов, П. И. Гиларовский и другие, работавшие в Академии наук и Московском университете.
МЕХАНИКА. В начале XVIII в. представления о механике в России ограничивались элементами статики. Изданный в 1722 г. учебник по механике Г. Г. Скорнякова-Писарева, работавшего в Морской академии, так и назывался — «Наука статическая, или Механика». Но в это время на первый план уже выдвигается динамика. Возможности новой механики непрерывно возрастали в соответствии с развитием ее математического аппарата. Теоретическая механика постепенно становилась аналитической дисциплиной, опиравшейся на принципы математического мышления.
Развитие механики находилось в тесной связи с мировоззрением, которое несла наука нового времени, и в свою очередь оказывало значительное влияние на мыслительную культуру XVIII в. Применимость ее к земной и небесной сферам подкрепляло представление о единстве универсума.
Наука разрушала религиозное видение мира, отрицая абсолютное различие двух миров — земного и небесного. Различие обосновывалось аристотелевской концепцией гетерогенного — совершенного и несовершенного — пространства и принципом разнохарактерного движения, происходящего по привилегированным и непривилегированным направлениям. Признаками совершенства небесной сферы считались царящие в ней в отличие от тленной земной природы неизменность и постоянство. Но совсем иной мир возник в системе новых представлений о едином универсуме. Планеты лишились своего мистически совершенного движения по круговым орбитам, идея привилегированных мест и направлений была отброшена. В классической механике возродилось представление древнегреческих атеистов о гомогенном (однородном) пространстве. Решающим стало открытие однотипности движения земных и небесных тел, подчиняющихся закону всемирного тяготения. Возник единый универсум, лишенный мистических свойств.
Перейдя от статистики к динамике, механика расширила свои возможности в описании движения и взаимодействия материальных тел. Еще со времен Галилея начался пересмотр стойко державшейся на протяжении двух тысячелетий идеи Аристотеля о более высокой сущностной ценности покоя по сравнению с движением. Приоритет состояния покоя — любой предмет, представленный самому себе, переходит из состояния движения в состояние покоя, «стремится» к покою — был отвергнут и утверждено полное равноправие для свободного тела состояний покоя или равномерного прямолинейного движения. Движение перестало быть изредка приобретаемым свойством, как это следовало по Аристотелю, и приобрело необходимую значимость. Движение в точных количественных характеристиках легло в основу естественнонаучного объяснения процессов и явлений реальности. Механика упрочила главенство движения в науке.
Мысль об определяющей роли движения утверждалась и в русской научной литературе. Первое изложение на русском языке трудов Петербургской Академии наук, издаваемых на латыни, — «Краткое опи
30
сание комментариев Академии наук, часть I на 1726 г.» — открывалось статьей «О первых учениях физического фундамента», в которой появление науки нового времени непосредственно связывалось с успехами в изучении движения.
Русское общество приучалось к мысли, что наука утверждается «по большей части на познании движения»61. В движении видели универсальное орудие, производящее все многообразие явлений природы: «Естество во всем, что оно из материи не производит, никакого другого средства не употребляет, как токмо движение»62.
В связи с понятием движения возникло немало сложностей. Классическая физика оперировала понятиями абсолютного и относительного движения. Для абсолютного движения требовалась соответствующая система координат. Однако удобной абсолютной системы координат, которую представляла неподвижная Земля птолемеевского учения, уже не существовало. Ньютон ввел в качестве абсолютной системы отсчета абсолютное пространство, свободное от материи, предполагающее существование пустоты. Но его допущение не нашло всеобщей поддержки. Картезианцы, Лейбниц, Эйлер, Ломоносов, используя различную аргументацию, единодушно выступили с отрицанием пустоты, самостоятельного существования пространства. Но отсутствие единства в трактовке фундаментальных вопросов не могло разрушить атмосферы победоносных успехов, одержанных научным познанием. Механистический детерминизм, математические методы вселяли большие надежды, подтверждая, что «природа проста» и путь ее исследования открыт.
Механика была широко представлена в трудах Петербургской Академии. Наибольший вклад в ее развитие внес Л. Эйлер, который занимался практически всеми ее разделами: механикой твердых и упругих тел, небесной механикой, гидро- и аэромеханикой. Основная заслуга Эйлера — создание новых методов исследования, разработка математического аппарата механики. Благодаря ему в механике стали широко применяться дифференциальная геометрия, дифференциальные уравнения, вариационное исчисление.
В названии его двухтомного труда «Механика, или Наука о движении, изложенная аналитически» («Mechanica sive motus scientia analytica exposita») (1736) отражалось то, что Эйлер под механикой понимал именно науку о движении, динамику. Главное его достижение — внесение в механику нового обобщенного, аналитического метода вместо синтетико-геометрического, не дававшего единого подхода к решению различных задач механики.
Более 70 работ написано Эйлером по различным вопросам небесной механики, по теории движения Солнца, Луны, планет, комет. Полученные им результаты находят свое применение и в современной науке.
К разрешению некоторых проблем, имеющих практическое значение, Эйлер обращался по поручению Петербургской Академии наук. В частности, это относится к проблеме гидромеханики, связанной с кораблестроением. Разработкой теории равновесия и устойчивости плавающих тел Эйлер занялся в середине 30-х годов. В ее общем виде и прикладном варианте она была дана в его двухтомной книге «Морская наука».
В трудах Петербургской Академии за 1756—1757 гг. напечатана другая большая теоретическая работа Эйлера, имевшая прикладной
61 Примечания к Ведомостям. 1740. Ч. 12. С. 18.
62 Примечания к Ведомостям. 1735. Ч. 36. С. 133.
31
Характер — «Начала движения жидкостей», где излагались общие начала гидро- и аэростатики. Примыкающие к ней «мемуары» «Общие начала состояния равновесия жидкостей», «Общие начала движения жидкостей» и «Продолжение исследований по теории движения жидкостей», изданные в записках Берлинской Академии наук (1755—1757), составили основополагающий трактат по гидродинамике.
Занимаясь проблемами вариационного исчисления, Эйлер дал формулировку принципа наименьшего действия, развивая идеи П. Ферма, И. Бернулли, П. Мопертюи.
Блестящие работы по механике жидких и газообразных тел были написаны Д. Бернулли. В годы своего пребывания в Петербурге (1725— 1733) он подготовил монографию по гидродинамике, в которой развивались многие идеи и концепции механики: вводилось понятие (но не термин) работы, понятие коэффициента полезного действия, закладывались основы кинетической теории газов, было дано уравнение для решения важных задач в гидротехнике, и динамике газов.
В стенах Петербургской Академии наук создавалась и учебная литература по механике. В 1738 г. было издано «Краткое руководство к познанию простых и сложных машин» Г. В. Крафта в русском переводе В. Е. Адодурова. Практически учебником по механике было «Краткое начертание физики» Крафта (1738), так как здесь излагались в основном законы движения тел и принципы действия простых машин. Учебное руководство «Книга, содержащая в себе учени'е о равновесии и движении тел» (1774) написал С. К. Котельников. Руководством для высшей школы была и книга по статике и динамике Я. П. Козельского «Механические предложения» (1764).
В самом конце XVIII — начале XIX в. в области механики плодотворно работал С. Е. Гурьев, исследовавший проблемы равновесия в теории машин.
В Московском университете механика преподавалась в курсе прикладной математики. Читавший этот курс М. И. Панкевич (1757—1812) занимался механикой гидравлических устройств. В 1788 г. им была защищена магистерская диссертация «Об особенных гидравлических машинах...», являвшаяся первой в России работой о паровых машинах.
АСТРОНОМИЯ. Интерес к астрономии в России был велик на протяжении всего XVIII в. Среди деятелей петровской эпохи астрономические знания пользовались большой популярностью. Наблюдения проводили любители, например Я. В. Брюс, имевшие свои домашние обсерватории. Астрономические сведения помещались в календарях. В 1709 г. В. Киприянов составил многолетний календарь, который был очень распространен и известен под названием Брюсова календаря (Я. Брюс содействовал его изданию). Обычно русские календари заполнялись материалами, взятыми выборочно из иностранных календарей, и дополнялись оригинальными. Некоторые вопросы астрономии рассматривались в «Арифметике» Магницкого, в переведенных на русский язык в начале века «Всеобщей географии» Б. Варениуса, «Кос-мотеоросе» К. Гюйгенса.
В первые десятилетия века активно обсуждались проблемы гелиоцентризма, при этом выявлялись различные позиции: отстаивание птолемеевской системы, колебания между системами Птолемея, Тихо де Браге и Коперника, наконец, убежденная защита и пропаганда взглядов Коперника.
32
В ряде статей, помещенных в 1730-х годах в Санкт-Петербургских календарях, утверждалось, что движения планет кажутся сложными и загадочными, если рассматривать их в системе Птолемея или Тихо де Браге, но все становится значительно проще и понятнее, если стать на точку зрения Коперника: «...все оные неисправности коперниковскою системою легко отрешить можно»63.
И все же приоритет той или иной системы признавался тогда чаще всего проблематичным. Интересное объявление было дано в «Санктпе-тербургских ведомостях» 20 февраля 1728 г.: «Здешняя императорская Академия наук... намерена... к публичной ассамблее собраться, в которой господин Делиль на французском языке проблематический вопрос изъяснит, ежели учиненными поныне астрономическими обсервациями доказать можно, которое сущее система есть света, и ежели Земля вокруг Солнца обращение имеет или нет». Делиль произнес речь, в которой доказывалось, что Земля вращается вокруг Солнца. Публикации этой речи на русском языке воспротивились церковные круги. Синод неоднократно заявлял, что гелиоцентрические идеи недопустимы, поскольку они «священному писанию и вере христианской противны есть и многим неутвержденным душам причину к натурализму и безбожию подают»64.
Различие мнений выносилось временами буквально на улицы. В 1735 г. в Петербурге во время праздничной иллюминации по случаю дня рождения императрицы Анны были изображены «две сферы, из которых на одной видеть можно солнце по тухонской (Тихо де Браге. — Н. У.), а на другой по коперникианской системе, т. е. оба главнейшие мнения, по которым физики наших времен мир со всеми оного телесами представляют»65.
В 1717 г. на русский язык Я. Брюсом была переведена книга X. Гюйгенса «Книга мирозрения, или Мнения о небесно-земных глобусах и их украшениях», а в 1730 г. А. Кантемиром — книга Б. Фонтенеля «Разговоры о множестве миров». В обоих произведениях содержалось безусловное признание взглядов Коперника. Переводчики, сами приверженцы Коперника, сопроводили русские издания примечаниями, в которых рассмотрели мировоззренческие и естественнонаучные вопросы. Несмотря на острое противодействие Синода, книги были изданы в России, что способствовало популяризации и распространению идей гелиоцентризма.
Последовательная защита гелиоцентризма проводилась в журнале «Примечания к Ведомостям». Доказательства вращения Земли, история гелиоцентризма популярно излагались в цикле статей, опубликованном в 1732 г.
С годами учение Коперника укреплялось в России. Многое для этого сделал Ломоносов. Он доказывал, обращаясь к истории вопроса и современному его состоянию, что церковь, противодействуя гелиоцентризму, мешает прогрессу научного познания. Позиция церкви оценивалась им как один из тех явных случаев, когда «святое дело» препятствует «излишеством высоких наук приращению»66.
С 60-х годов XVIII в. система Коперника окончательно утверждается в учебных пособиях, популярных изданиях. В справедливости ге-
63 Календарь, или Месяцеслов на лето от рождества Христова 1739. Раздел IV.
64 Цит. по: Пекарский П. История Академии наук в Петербурге. Т. I. Спб., 1870.
С. 10.
€s Примечания к Ведомостям. 1.735. Ч. 9. С. 34.
66 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 4. С. 370.
2 Очерки русской культуры XVIII века 33
лиоцентризма «ныне никто не сомневается»67, — писал С. Я. Румов-ский.
В популярной литературе первой половины века много внимания уделялось проблеме изменчивости небесных тел. Писали об изменениях, происходящих на поверхности Солнца, особенно хорошим примером всеобщности изменения признавалась Луна. Небесные тела, подобно земным образованиям, подвержены изменениям и не обладают вечной природой: «Сии славные мирские телеса... такожде, как и прочие твари, от времени до времени к концу своему приближаются»68.
Поиски подобия Земли приводили к вопросу: есть ли разумные существа на других планетах? Мысль об иных мирах, населенных разумными существами, по самым различным поводам появлялась в литературе. Отношения с религией решались двояко. В одном случае — сохранялся и подчеркивался тезис об избранности Земли. Писали, что Сатурн, например, людей явно недостоин, хотя обитатели иного типа, например «каковы у нас кроты», там есть. Другой вариант предполагал некоторые изменения в трактовке Библии. Конечно, сведений о населенности планет в Библии не содержится, но можно допустить в интересах самого божественного промысла, что разумные существа созданы не только на Земле, и тем самым подчеркнуть его безмерное могущество. В этом варианте идею иных миров защищали Л. Эйлер, М. В. Ломоносов, Ф. Эпинус.
Ломоносов тесно связывал идею обитаемости планет с признанием единства универсума. Эта идея проводится и в оде «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния»:
Уста премудрых нам гласят: Там разных множество светов, Несчетны солнца там горят, Народы там и круг веков;
Для общей славы божества Там равна сила естества б9.
По мнению Эйлера, Земля — не единственный и не наилучший из миров. Здесь осуществлен не самый совершенный план творения, и, вероятно, есть возможность «создать свет так, чтобы изъят был от сих зол»70.
Если мысль о населенности планет была слишком смелой и к ней относились с большой осторожностью, то идея межпланетных сообщений казалась просто абсурдной. Однако и она порой всплывала в литературе. Русский читатель мог познакомиться в кантемировском переводе «Разговоров о множестве миров» Б. Фонтенеля с «продерзким» предположением: «Имею я мнение некое весьма смешное, которое содержит в себе некую истинно-подобность, что меня немало удивляет. Я заклад ставлю, что... может когда ни есть иметься сообщение между Землею и Месяцем... искусство летания теперь только что родилось, при-идет потом в совершенство и будет некогда и то, чтоб долететь до Месяца»71.
^Руновский С. Я. Изъяснение наблюдений по случаю явления Венеры в Солнце //Торжество благополучно совершившегося в Москве коронования... Спб.. 1762.
68 Примечания к Ведомостям. 1731. Ч. 3. С. 10.
69 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 8. С. 121.
70 Эйлер Л. Письма о разных физических и философических материалах, писанные к некоторой немецкой принцессе. Ч. I. Спб., 1|768. С. 243.
71 Фонтенель Б. Разговоры о множестве миров. М., 1730. С. 96.
34
Новые представления об универсуме, преобразуя мировоззрение, подрывали широкую средневековую астрологическую практику. Против астрологии со всем пылом людей, увлеченных передовыми идеями века, выступили в России ученые. Их представления отражены в «Разговоре о пользе наук и училищ» В. Н. Татищева. В своей классификации наук Татищев относит астрологию в раздел наук любопытных, но тщетных, т. е. таких, «которые ни настоящей, ни будущей пользы в себе не имеют, но большею частию и в истине оскудевают»72.
Бескомпромиссностью и упорством в борьбе с астрологией отличался журнал «Примечания к Ведомостям». Например, во 2-м номере журнала за 1728 г. к сообщению, помещенному в газете «Ведомости», о том, что «в Маркин Анконе... комета на небеси видима была», приводился такой комментарий: «...кометы натуральные... твари суть, которым по учреждениям их движения в некоторые времена, конечно, являться надлежит и тако оные никаким образом за признаки несчастия какого почтены быть не могут... Прочие небесные знаки суть такого же состояния, понеже все от натуральных резонов происходят».
Даже в исключительных случаях, когда, по традиции, астрологические пророчества казались необходимыми, журнал выступал их противником. В начале 1742 г. наблюдалась комета, появление которой совпало с воцарением Елизаветы. В «Примечаниях к Ведомостям» этому событию посвящены статьи под названием «О недавно явившейся комете». В них отмечалось, что «в такое время комета на небе явилась, которое по справедливости за достопамятнейшее нынешнего века почтено быть долженствует». Однако астрологическая интерпретация отвергается: «Хотя наши читатели от нас пророчества какова по сей комете ожидать и будут... только мы в том извиняемся, что ничего такого сказать не можем. По нашей совести мы верим, что комета ничего по себе не значит»73.
Успехи и поражения сторонников научного знания отчетливо прослеживаются в сугубо конкретном вопросе о том, помещать или нет в календарях астрологические предсказания. В календарях, издаваемых в Западной Европе и России, астрологические материалы были непременным элементом, узаконенным традицией. Но предпринимались попытки составления календарей без прорицаний. Одна из них принадлежит Алексею Изволову. Сохранилась рукопись составленного им календаря на 1720 г., посвященного А. Д. Меншикову. В первом календаре, изданном в России Академией наук (на 1728 г.), вопреки обыкновению также не было предсказаний. Однако плыть против течения было рисковано, календари без астрологических пророчеств вызывали недовольство читателей, и это, вероятно, отражалось на их сбыте. Чаще всего календарные статьи того времени выражали недоверие к астрологии, отрицали ее, но вместе с тем, уступая общему мнению, содержали разбор «аспектов» и соответствующую астрологическую интерпретацию.
Создание Академии наук открыло широкие возможности для быстрого прогресса астрономических исследований. Обширную программу деятельности разработал Ж.-Н. Делиль (1688—1768), возглавлявший астрономические наблюдения в Академии с 1726 по 1747 г. По его проекту была построена обсерватория, занявшая три верхних этажа башни над зданием Кунсткамеры. Астрономическими исследованиями занимались многие приглашенные из-за рубежа академики и русские уче
72 Татищев В. Н. Указ. соч. С. 82.
73 Примечания к Ведомостям. 1742. Ч. 33. С. 129, 160.
2*
35
ные — М. В. Ломоносов, А. Д. Красильников, Н. Г. Курганов, Н. И. Попов, С. Я. Румовский, П. Б. Иноходцев.
В XVIII в. перед небесной механикой стоял ряд задач, без решения которых теория всемирного тяготения Ньютона выглядела шаткой. Лучшей проверкой теории тяготения должно было стать объяснение сложного движения планет. Однако наблюдения постоянно обнаруживали «неправильности» в их движении, которые опрокидывали расчеты,, сделанные на основе ньютоновской теории. Планетные неравенства неоднократно становились темой задач, предлагаемых ученому миру Парижской Академией, в стенах которой предпочтение отдавалось не идеям тяготения, а картезианской концепции вихрей.
В 1749 г. Петербургская Академия по предложению Л. Эйлера объявила конкурс на тему: «Все ли неравности, которые в течение Луны примечаются, с Невтоновой теориею сходны или нет?» Премия была присуждена французскому математику А. Клеро, объяснившему наблюдаемое движение Луны с помощью ньютоновской теории. В 1748— 1780 гг. Эйлер создает серию замечательных «мемуаров» по теории Луны. Вычисления Эйлера легли в основу весьма точных лунных таблиц И. Т. Майера, с помощью которых можно было довольно надежно определять долготу на море. Идеи, принадлежащие Эйлеру, получили развитие лишь в XIX—XX вв.
Убежденным ньютонианцем был Ж.-Н. Делиль, утверждавший, что законов Кеплера и закона всемирного тяготения достаточно для объяснения самых сложных движений небесных тел. Делиль разрабатывал методы определения кометных орбит и активно привлекал к этим исследованиям других членов Академии наук. В 1783 г. в Петербурге была опубликована на французском языке работа А. И. Лекселя «Исследования о новой планете, открытой Гершелем...», в которой доказывалось, что В. Гершель открыл не комету, как это предполагалось, а планету, названную впоследствии Ураном.
Петербургские астрономы много занимались определением параллаксов небесных тел. Особенно широко эти исследования развернулись во время наблюдений за прохождением Венеры по диску Солнца в 1761 и 1769 гг. Петербургская Академия организовала несколько экспедиций в различные пункты наблюдения. В 1761 г. было установлено 4 пункта — Петербург, Иркутск, Селенгинск и Тобольск; в 1769 г.— 7. По объему выполненной работы Россия «служила примером» 74 для других стран. Было получено достаточно точное значение параллакса Солнца, равное 8".67. (современное значение 8".794±: ±0".001).
Еще в 1715 г. Ж.-Н. Делиль высказывал догадки о существовании атмосферы Венеры. В середине 50-х годов XVIII в. Берлинская, Петербургская и Парижская Академии объявляли конкурсы, посвященные осевому вращению Венеры и ее атмосфере.
Эта проблема нашла свое решение в ходе наблюдений Венеры в 1761 г., в которых принял участие М. В. Ломоносов. Он «любопытствы-вал», как сам он писал о себе, «больше для физических примечаний»75. Его «примечания», действительно, относились не столько к области небесной механики, сколько астрофизики. На их основе Ломоносов сделал доказательный вывод, имевший большое значение: «Планета Венера окружена знатною воздушною атмосферою, таковою (лишь бы
74 Румовский С. Я. Наблюдения по случаю явления Венеры в Солнце в Российской империи, в 1769. году учиненные. Спб., 11771. С. 18.
75 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 4. С. 367.
36
не большею), какова обливается около нашего шара земного. Ибо, во-первых, перед самим вступлением Венеры на солнечную поверхность потеряние ясности в чистом солнечном крае, значит как водится, вступление Венериной атмосферы в край солнечный... При выходе Венеры прикосновение ее переднего края произвело выпуклость. Сие не что иное показывает, как преломление лучей солнечных в Венериной атмосфере»76. Таким образом, Ломоносов первым увидел эффект рефракции и дал ему обстоятельное объяснение. Его работа «Явление Венеры на Солнце» (1761) была издана на русском и немецком языках. Приоритет Ломоносова на это крупнейшее астрофизическое открытие XVIII в. первыми в России отметили в XIX в. Д. М. Перевощиков, Н. А. Любимов, Ф. А. Бредихин.
Ученые Петербурга сделали немало для создания теорий физической природы комет, полярных сияний и зодиакального света. Л. Эйлер в своих работах обсуждал «отталкивательную силу солнечных лучей», т. е. эффекты светового давления. М. В. Ломоносов в «Слове о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих» предложил теорию самосвечения комет, полярных сияний и зодиакального света. Ж.-Н. Делиль занимался доказательством отсутствия атмосферы на Луне на основе экспериментов по дифракции света. Ф. Эпинус, изучая лунный рельеф, высказал гипотезу о вулканическом его происхождении.
Итоги развития небесной механики в XVIII в. были подведены в трехтомной «Теоретической астрономии» Ф. Т. Шуберта, опубликованной в Петербурге на немецком языке в 1798 г.
Астрономические исследования, проводившиеся в Петербургской Академии наук, радикально повлияли на положение дел в картографии. По предложению Дел иля при Академии был создан Географический департамент, с помощью которого в 1745 г. издается Атлас Российской империи. Высокий уровень астрономо-геодезических работ, большое количество астрономически определенных пунктов, разработка Делилем равнопромежуточной конической проекции, удобной для составления карт России, значительно повысили точность географических карт.
ФИЗИКА. В первые десятилетия деятельности Петербургской Академии наук вопрос о концептуальных основах физики решался, как правило, путем сочетания определенных элементов картезианства и ньютонианства. Картезианцы, настаивая на строгом сохранении принципов механического взаимодействия между частицами материи, природу этих частиц представляли весьма отличной от эталонов механического атомизма, видя ее не в твердости, непроницаемости, тяжести,, а только в протяженности. Декарт создал теорию «вихревых атомов», согласно которой атомы являлись вихревыми образованиями единой гомогенной субстанции, космического флюида. В системе Ньютона материя состояла из бесконечного числа изолированных, твердых, неизменных и неидентичных частиц. Вначале Ньютон, подобно Декарту, считал, что передача движения происходит по принципу близко-действия, непосредственным ударом или соприкосновением, но позже он пришел к идее, ставшей основой его воззрений, что взаимодействие осуществляется силами притяжения, действующими на расстоянии. Метод Ньютона — введение им сил тяготения неясной природы и меха
76 Там же. С. 368.
37
низма действия — озадачивал многих. Лейбниц по этому поводу писал, что «притяжение тел как действие на расстоянии и без всякого связующего средства» выглядит сверхъестественным явлением, которое «невозможно объяснить из природы вещей»77. Ньютоновское притяжение, по его мнению, открывало приют для невежества и лености ума, заменяло философию разума, причинности философией оккультных качеств.
В России картезианское описание свойств корпускул не пользовалось популярностью (одним из немногих последовательных картезианцев был Г. Б. Бильфингер), но механизм близкодействия в первой половине века был практически общепризнан. Сторонником близкодействия был Л. Эйлер. Несколько иную позицию занимал Д. Бернулли. Движением соударяющихся частиц он объяснял многое, но не считал эту идею универсальной.
Являются ли корпускулы бесконечно делимыми или существуют конечные элементарные протяженные частицы вещества, существует ли физическая бесконечная делимость вещества или только математическая — эти вопросы также обсуждались, свои сторонники были как у той, так и у другой точек зрения.
Проблема концептуальных основ физики обострилась с развитием новых ее разделов, прежде всего физики электричества.
В России был проявлен большой интерес к изучению электричества. В 1753 г. Академия наук по предложению Ломоносова обратилась к ученому миру с задачей: «Сыскать подлинную электрической силы причину и составить точную ея теорию». Ф. Эпинус, посвящая К. Разумовскому свой знаменитый трактат «Теория электричества и магнетизма», выражал уверенность, что с помощью электрической силы, «после того как она будет в достаточной мере исследована, можно надеяться когда-либо раскрыть тайны самой природы»78.
Работы Г. В. Рихмана (1711—1753), М. В. Ломоносова, посвященные атмосферному электричеству, наряду с работами Б. Франклина стали важным этапом в развитии физики электричества.
Экспериментальные исследования электричества были начаты Г. В. Рихманом и М. В. Ломоносовым в 1744 г. Ряд замечательных статей об электричестве Рихман опубликовал в академических «Комментариях». Большой интерес представляют идеи Ломоносова об электричестве, изложенные им в «Слове о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих». Труды Ломоносова и Рихмана имели особенное значение потому, что в них делались первые попытки коли-чественых подходов к электрическим явлениям. В изучении этих явлений долгое время отсутствовали какие-либо измерения, без которых физика электричества не могла по существу стать наукой.
Количественную теорию электричества дал Ф. Эпинус в трактате «Теория электричества и магнетизма». Трактат высоко оценивали А. Вольта, Г. Кавендиш, П. Лаплас, его хорошо знал Ш. Кулон. Эпинус разделял основные положения теории Б. Франклина, впервые перенесшего в 1751 г. в область электричества ньютоновскую концепцию «притягательных» и «отталкивательных» сил. Эпинус существенно продвинул эту теорию, снабдив ее количественным анализом. Он, как и Франклин, считал, что электрические явления порождаются особой электрической жидкостью, частицы которой обладают способностью взаимоотталкивания.
77 Лейбниц Г. Четвертое письмо С. Кларку Ц Полемика Г. Лейбница и С. Кларка. Л., 1966. С. 59.
78 Эпинус Ф.-У.-Т. Теория электричества и магнетизма. М.., 1951. С. 10.
38
На одних и тех же принципах Эпинус строит теорию электричества и теорию магнетизма. Сходство электричества и магнетизма он подтверждал опытами с турмалином, в которых впервые открыл дипольный эффект у наэлектризованных тел (существование у них двух полюсов, аналогичных полюсам магнитов). Закон взаимодействия электрических зарядов и магнитных полюсов подобен, по Эпинусу, гравитационному закону Ньютона.
Представления о существовании специфической электрической жидкости, в механизм действия которой включены силы притяжения и отталкивания, соответствовали флюидно-флогистонным концепциям, распространенным в физике и химии середины — второй половины XVIII в. Флюиды типа «теплотвор», «светотвор», «флогистон», «электрическая материя» представлялись в ту пору последними физическими сущностями, о природе которых ставить вопросы не имеет смысла.
Иные концептуальные основы для развития физики предложил М. В. Ломоносов. Из его системы мира исключались флюидные теории и идеи бессубстратного притяжения. Все явления и процессы в природе в конечном итоге объяснялись движением протяженных, непроницаемых, обладающих инерцией корпускул. Достаточно допустить три вида движения — вращательное, поступательное и колебательное («зыблющееся»). Из механизма взаимодействия корпускул полностью исключаются силы притяжения, действующие бессубстратно на расстоянии. Они заменяются толчком, касанием, совмещением или сцеплением частиц. Поведение корпускул, возможность их соединения зависят от величины и особенностей поверхности.
Возникала стройная система природы, в которой все находило свое объяснение в закономерном движении макро- и микротел. Такую систему Ломоносов создавал вполне сознательно. «Полная система природы, заключающаяся в мельчайших [частицах]»79, являлась целью его работ. Взаимодействующие материальные макро- и микротела складываются в единую гармоничную природу, создают «согласный строй причин, единодушный легион доводов, сцепляющийся ряд». «Самоочевидная и легкая для восприятия простота. Гармония и согласование природы»80 естественно вставали на свое место в системе его взглядов. Природа оказывалась единым взаимосвязанным целым, в котором все детерминировано движущейся материей. Цельность и взаимосвязь природы приводят, по мнению Ломоносова, к тому, что любое изменение в одном месте обязательно связано с изменением в другом. При этом ничто не пропадает бесследно и не возникает из ничего. Логика воззрений привела его к принципу сохранения материи и движения. Он писал: «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому, так ежели где убудет несколько материи, то умножиться в другом месте... Этот всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения; ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оныя у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает»81.
Основываясь на своих общих корпускулярных воззрениях, Ломоносов разработал кинетическую теорию тепла. Впервые он подробно изложил ее в диссертации «Размышления о причине теплоты и холода», написанной в 1747 г. О диссертации с большой похвалой отозвался Л. Эйлер. В 1750 г. Ломоносов публикует ее в переработанном виде
79 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 3. С. 241.
80 Там же. С. 493.
81 Там же. С. 383.
39
М. В. Ломоносов
на латинском языке в первом томе «Новых комментариев». Помимо диссертации о природе теплоты том содержал другие работы Ломоносова, пронизанные атомизмом,— «Опыт теории упругости воздуха», «Прибавление к размышлениям об упругости воздуха», «Диссертация о действии химических растворителей вообще». Отклики на эти
40
работы появились в ряде зарубежных журналов82. Некоторые из них, например «Nouvelle bibliotheque germanique», издавшийся в Амстердаме, поместил благожелательную информацию и анализ его идей. Более острой была реакция в Германии. В последующие три-четыре года в немецких журналах печатались критические статьи и рецензии, в которых с большей или меньшей резкостью отвергались атомистические положения Ломоносова. В 1754 г. в Эрлангенском университете была даже защищена диссертация Н. X. Арнольда «О невозможности объяснить теплоту движением частиц тел и особенно вращательным их движением вокруг осей», ставившая целью опровергнуть идеи Ломоносова. В период всеобщего увлечения теплородом, флюидами трудно было рассчитывать на широкое признание атомистических представлений. Кинетическая теория тепла получила распространение лишь в XIX в.
Ломоносов создал стройную кинетическую картину тепловых явлений в твердых, жидких и газообразных телах.
Идеи о корпускулярном строении вещества Ломоносов использовал для объяснения тяготения. Он ввел для этого специальную «тя-готительную материю», состоящую из мельчайших частиц, обладающих непроницаемостью и инерцией: тяготение осуществляется благодаря толчкам этих частиц.
Ломоносов разрабатывал также физику эфира, который в его теории выступал носителем электрических и оптических явлений. Электричество — эффект вращения тонких частиц эфира. Свет — волнообразное движение эфира: частицы его движутся таким образом, что весь эфир уподобляется колеблющимся волнам. Ломоносов, как и Эйлер, не принимал ньютоновской теории истечения частиц света. Отстаивание им гипотезы о волновой природе света привлекло внимание Т. Юнга. В библиографии к второму тому монографии Юнга «Курс лекций по естественной философии и механике» («А course of lectures on natural philosophy and the mechanical arts») (1807) первой в разделе «Физическая оптика» упомянута речь Ломоносова «Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее» («Oratio de origine lucis sistens novam theoriam colorum») (1759).
Ломоносов не разделял ньютоновское учение о спектре. Белый свет, по его представлениям, является сочетанием трех основных цветов — красного, желтого и голубого. Воспринимаемые глазом цвета — результат различных комбинаций, «совмещения» и «несовмещения» трех типов корпускул (самые крупные дают ощущение красного, помельче — желтого, наиболее мелкие — голубого) с корпускулами, выстилающими поверхность тел, причем свойства последних строго зависят от химического состава тел.
Ломоносовская теория цветообразования была известна современникам. «Слово о происхождении света...» реферировалось многими зарубежными журналами. «Journal des savants» в мартовском номере 1760 г. поместил пространное изложение теории, заключив его словами: «Система, которую г-н Ломоносов предлагает относительно цветов, очень остроумна и отличается связностью. Его совмещение частиц согласуется с простотой природы. Мы надеемся, что физики будут одного с нами мнения»83.
82 См.: М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. М.; Л., 1962. С. 151; ЛанжевенЛ. Ломоносов и французская культура XVIII в.//Ломоносов. Сборник статей и материалов. Т. VI. С. 32—34.
83 Цит. по: М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. С. 194.
41
Занимаясь оптикой, Ломоносов помимо создания теории света и цветов сконструировал ряд оптических приборов, среди них — «ночезрительную трубу», предшественницу современных оптических приборов для ночных наблюдений, зеркальные телескопы, солнечную печь, навигационные и метеорологические инструменты.
Интенсивность физических исследований в Петербургской Академии наук заметно снизилась в последней трети XVIII в., но к концу века активизировались физические наблюдения и опыты в Московском университете и Медико-хирургической академии в Петербурге. Существенные изменения произошли в распространении физических знаний. Физика была введена в программы средних учебных заведений.
ХИМИЯ. Всю первую половину XVIII в. в химии господствовала теория так называемого флогистона, созданная во второй половине XVII в. и предложенная в качестве основы химической науки Г. Шталем и И. И. Бехером. Господство этой теории было закономерным этапом в развитии химии: атомизм, известный в древности, нелегко было соединить с новыми данными об электричестве, теплоте. Происходит временный отход от атомизма, новые явления пытаются объяснить при помощи невещественных компонентов — теплорода, светорода, флогистона.
Прогресс химии в XVIII в. объясняется прежде всего успехами практической деятельности, накоплением в результате этой деятельности большого материала. В первой половине века в России в области химии господствовали ученые-практики, участвовавшие в поисках минерального сырья, в разведке руд. Существовали «пробирные» лаборатории, аптеки с лабораториями, работали кустарные мастерские, производившие химические материалы. Быстрое развитие промышленности в России потребовало увеличения числа специалистов-химиков, развития научных исследований в этом направлении. Однако в этот период еще не было количественных методов анализа, не возникало новой обобщающей теории.
Новый этап в развитии химии, во многом связанный с работами Ломоносова и Лавуазье, начался с середины XVIII в. Резко возрос интерес к этой области знания, значительно увеличился объем работ, посвященных проблемам химии.
М. В. Ломоносов, несмотря на присущую ему энциклопедичность, своей главной профессией считал химию. По его проекту была создана первая в России научная химическая лаборатория, с ее открытием в 1748 г. началось развитие экспериментальной химии в России. Ломоносов не был удовлетворен состоянием современной ему химии. Надежды на теорию флогистона он считал беспочвенными.
С работами Г. Шталя Ломоносов познакомился в период своего ученичества; они входили в число той обязательной литературы, на которой воспитывался начинающий ученый. Но очень рано у него появилось убеждение, что вместо флогистонной химии следует создать корпускулярную. С точки зрения Ломоносова, химии должна будет принадлежать ведущая роль в возрождении атомизма. Разграничивая корпускулы по степени сложности на несколько видов — для простейших корпускул вводилось понятие «элемент»,— он приблизился к разделению частиц на атомы и молекулы, получившему признание лишь в XIX в..
42
Корпускулярные воззрения создавали единую теоретическую основу для химии и физики. Так возникло одно из звеньев их интеграции. Но контакты химии с физикой этим не исчерпывались. Ломоносов предполагал, что сближение химии с физикой является непременным условием развития химии. Соединить «физические истины с химическими»^ «ввести в области химии приборы физиков, а также истины, ими открытые, чтобы до известной степени устранить и облегчить трудности, встречающиеся в этой науке, и осветить области темные и скрытые глубоким неведением»84 — такую программу намечает Ломоносов, говоря о необходимости создать «физическую химию».
Помимо атомизма важнейшей чертой, роднящей физику с химией, должны были стать количественные методы. Одним из первых Ломоносов ввел в химию меру, вес, число, что подняло химию как науку на качественно новую ступень развития. Фактор веса играл решающую роль в исследовании окислительно-восстановительных процессов. Опыты Ломоносова над кальцинацией металлов привели его к открытию закона сохранения веса вещества в химических превращениях.
В физико-химических исследованиях Ломоносова центральное место занимали растворы и соли. Он изучал растворимость металлов в кислотах и солей в воде, исследовал влияние температуры на растворимость солей.
Ломоносовым был создан практически план будущего развития физической химии. Его труды по химии были признаны современниками, но подлинное новаторство его идей было оценено лишь последующими поколениями ученых.
Русские химики второй половины XVIII в. уделяли основное внимание вопросам прикладной химии, связанной с потребностями горнозаводского дела, металлургии. Расширялась деятельность заводских лабораторий. Химические исследования проводились Н. П. Соколовым, Э. Г. Лаксманом, И. И. Георги, А. А. Мусиным-Пушкиным, Я. Д- Захаровым, В. И. Клементьевым.
Интересные работы принадлежали Т. Е. Ловицу (1757—1804). Он открыл явление адсорбции (способности некоторых веществ поглощать, всевозможные примеси), разработал метод кристаллохимического определения веществ с помощью микроскопа.
К концу XVIII в. относится начало деятельности крупного русского ученого-химика и минералога В. М. Севергина (1765—1826). Результаты химических исследований, проведенных в России, публиковались не только в русских, но и зарубежных журналах — «Chemische Annalen», «Annales de chimie», «Journal des Mines», «Journal of Natural Philosophy, Chemistry and the Arts».
Статьи «химической» тематики часто появлялись в периодической литературе — «Трудах Вольного экономического общества», «Новых ежемесячных сочинениях», «Академических известиях» и др.; в них сообщалось о работах отечественных и зарубежных химиков.
В цикл публичных лекций, организованных Академией наук летом 1787 г., входили наряду с математикой и «естествословием» и лекции по химии, которые читал Н. Соколов. Убеждая своих слушателей в пользе химии, Соколов говорил: «Сравнивая химию ... с другими высокими науками, смело и безошибочно сказать могу, что ея наставления общее и несравненно пред всеми прочими большее в общежитии нашем имеют употребление», химия «естественные тела не только во всякое
84 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 221.
43
время по своему произволению составлять, но иногда еще в большее сверх естества приводить может совершенство»85.
Таким образом, значение химии во второй половине XVIII в. оценивается исключительно высоко. Именно в этот период она становится самостоятельной теоретической наукой и важной областью практической деятельности.
9
БИОЛОГИЯ. Исследования живой природы вызывали большой интерес в русском обществе. Известно, что Петр I во время своих заграничных путешествий особенно стремился познакомиться с анатомо-физиологическими работами. В Петербурге находилось немало слушателей для публичных лекций по вопросам медицины и биологии, проводимых в Академии наук уже в первые годы ее существования. О таких лекциях объявлялось в «Санктпетербургских ведомостях». Биологической проблематике в первой половине века посвящались статьи в «Комментариях» Академии наук, в журнале «Примечания к Ведомостям».
Значительное место в этот период занимали исследования по анатомии и физиологии, основанные на принципах механики. В России активно распространялись механистические взгляды гуморальной физиологии. Интересные работы были созданы Л. Эйлером и особенно Д. Бернулли.
Л. Эйлер первоначально был приглашен в Петербургскую Академию наук на кафедру физиологии, где пробыл 3 года. В юности он некоторое время занимался на медицинском факультете Базельского университета. Эйлеру принадлежат исследования кровообращения, основанные на законах гидродинамики.
Подобно Эйлеру свою деятельность в Петербурге Д. Бернулли начал на кафедре анатомии и медицины. В первом расписании лекций, начавшихся в Петербургской Академии наук с 26 января 1726 г., сообщалось: «Даниил Бернулли, физиологии профессор, начала математические к теории медической потребная, да приличность их к физиологии научит»86. Бернулли изучал механизмы кровообращения и движения мышц. В 1726 г. в первом томе «Комментариев» была опубликована его статья о сокращении мышц, в которой подчеркивалась аналогия в работе мышц с чисто механическими явлениями. На русском языке она появилась под названием «О движении мышц» в 1728 г. в «Кратком описании Комментариев Академии наук».
Академией проводились широкие натуралистические исследования, способствующие накоплению и первоначальной систематизации ботанического и зоологического материала. Изучение и сравнение различных форм жизни, выяснение их географического распространения, соотнесение их с климатическими и прочими условиями существования проводились естествоиспытателями во время многочисленных экспедиций, организованных в XVIII в.
Обширные коллекции млекопитающих и птиц были собраны Д. Мессершмидтом во время его путешествия по Сибири (1720—1727). В результате Второй Камчатской экспедиции (1733—1743), включавшей в свой состав натуралистов, появились три известные моногра
85 Соколов Н. П. Речь о пользе химии//Новые ежемесячные сочинения. 1787. Ч. IX. С. 50, 49.
86 Цит. по: Коштоянц X. С. Очерки по истории физиологии в России. М.; Л., 1946. С. 19.
44
фии — «Флора Сибири» И. Г. Гмелина, «Описание земли Камчатки» С. П. Крашенинникова, «О морских животных» Г. В. Стеллера.
Большие результаты были получены в академических экспедициях 1768—1774 гг/. П. С. Палласа — в Оренбургский край и Сибирь, И. Г. Гмелина — в Астраханский край, на Кавказ и в Персию, И. И. Георги — на Байкал и в район Персии, И. И. Лепехина и Н. Я. Озерецковского — на Волгу, Урал, Каспий, Белое море. Интересные наблюдения содержались в «Путешественных записках Василия Зуева от Санкт-Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 году».
Господствующие в биологии XVIII в. идеи были сжато выражены в знаменитом положении К- Линнея: «Мы насчитываем столько видов, сколько различных форм было вначале создано». Взгляды Линнея были хорошо известны в России, его работы переводились. Студенты Московского университета М. И. Афонин и А. М. Карамышев занимались в Упсальском университете (Швеция) под руководством К. Линнея. Личную переписку с К. Линнеем вел С. П. Крашенинников. Об изучении его работ сообщали в своих рапортах Академии наук студенты И. И. Лепехин, Н. Я. Озерецковский, А. Протасов, К. Н. Щепин87. В русской естественнонаучной литературе нередко говорилось о неизменности видов. Биология позже других встала на путь строгого естественнонаучного объяснения явлений природы, в силу чего теологические воззрения в ней сохранились дольше, чем в других науках.
Блестящие идеи о том, что всюду в природе, в том числе и живой, постоянно возникают новые образования, обнаруживаются следы изменений, развивал М. В. Ломоносов. Он прослеживал главным образом зависимость растительного и животного мира от смены климатических условий. Представления, созвучные ломоносовским, заполнили страницы работ И. И. Лепехина, Н. Я. Озерецковского, В. Ф. Зуева.
В работах натуралистов были поставлены новые биологические проблемы и среди них проблема адаптации животного и растительного мира к условиям окружающей среды. Во второй половине века эта проблема присутствует практически во всех трудах натуралистов, порождая новые элементы в воззрениях естествоиспытателей, противоречащие привычным креационистским схемам, опирающимся на представление о неизменности растительного и животного мира.
Сомнения в истинности метафизических концепций неизменности растительного и животного мира все больше овладевали умами ученых. В работах Палласа, например, на протяжении его жизни попеременно преобладал то креационизм, то трансформизм. Колебания усиливало то обстоятельство, что естествоиспытатели прекрасно осознавали противоположность новых трансформистских идей религиозно-идеалистическим догмам. Насколько опасными считались новые веяния в биологии, показывает следующее обстоятельство: переводя на русский язык в 80-х годах «Естественную историю» Ж. Бюффона, в которой наиболее ярко в XVIII в. были представлены идеи трансформизма, И. И. Лепехин и другие академики обратились с запиской к Екатерине II, спрашивая, как быть с этой работой, наполненной «пылкими умствованиями», которые «совсем не соглашаются с преданиями Священного писания и без позволения святейшего правительствующего Синода никак изданы быть не могут»88. Кстати, три тома «Естест
17 Архив АН СССР. Ф. V. Оп. 20. № 3. Л. 1—2; № 5. Л. 1—1 об.; Ф. III. On. 1. № 270. Л. 107.
* История Российской Академии. Т. II. Спб.. 1785. С. 216—217.
45
венной истории» Бюффона были в библиотеке Ломоносова — он внес их в список имеющихся у него книг с примечанием: «Весьма надобная книга»89. Екатерина очень благосклонно относилась к работам Бюффона; он в свою очередь писал ей, что придет время, когда Россия спасет европейскую культуру от упадка.
Издание книги было разрешено, перевод вышел в свет, но без главы «О перерождении животных», в которой концентрировались «пылкие умствования» Бюффона. Однако с содержанием ее русский читатель все же познакомился благодаря реферату этой главы, сделанному А. А. Каверзневым и изданному в 1775 г. на немецком языке в Лейпциге, а затем в русском переводе опубликованному в Петербурге в 1778 г. и в Москве в 1787 г. Московское издание озаглавлено: «Философическое рассуждение о перерождении животных». Следуя Бюффону, Каверзнев писал о значительной, но проявляющейся постепенно изменчивости организмов в природе и в домашнем состоянии под действием пищи и климата. Отмечались изменения, вызванные гибридизацией.
Огромный материал, который послужил впоследствии подтверждением идеи эволюции и был использован с этой целью многими эволюционистами, в том числе Ч. Дарвином, собрал П. С. Паллас. Он до Ж. Кювье составил естественную классификацию позвоночных. Обращая особенное внимание на зависимость животной жизни от внешних условий, Паллас стал пристальным наблюдателем периодических явлений в жизни животных.
В работах И. И. Лепехина содержится много наблюдений о воздействии климата на различия в растительном мире.
Естествоиспытатели анализировали данные о влиянии на организмы искусственных условий, созданных человеком. Обсуждались результаты искусственного скрещивания, наглядно подтверждающие изменчивость пород. Скотоводческая и коннозаводская практика поставляли русским исследователям ценный материал для наблюдений и выводов.
В России с 1767 г. и до конца своих дней работал основоположник эмбриологии К. Ф. Вольф (1734—1794), деятельность которого высоко оценивал Ф. Энгельс. Взгляды Вольфа сложились еще в германский период его жизни. В 1759 г. в Германии он опубликовал диссертацию «Teoria generationis» («Теория зарождения»), в которой резко выступил против широко распространенных в ту пору концепций преформизма о «предсуществовании» у зародыша с самого начала в сформированном виде его органов. Противниками преформистов были эпигенетики, признававшие постепенное возникновение органов в процессе эмбрионального развития. Позиции преформизма в то время истолковывались в духе традиционного теологического мировоззрения (создание готовых сформировавшихся зародышей отдавалось в ведение бога).
В России Вольф продолжал углубленные исследования, доказывающие эпигенез. В академических «Новых комментариях» им было опубликовано классическое исследование о формировании кишечника у куриного эмбриона, которое явилось ощутимым ударом по преформизму. Эпигенетические идеи развивались и в его работах, посвященных изучению уродов из коллекций, собранных в Петербургской Кунсткамере.
Важным моментом в развитии биологии стало использование в
89 Коровин Г. М. Библиотека Ломоносова. М.; Л., 1961. С. 57.
46
исследованиях микроскопа. Известным микроскопистом был М. М. Те-реховский (1740—1796), защитивший в 1775 г. в Страсбурге диссертацию о природе и возникновении микроскопических организмов. Диссертация опровергала гипотезу самопроизвольного зарождения. Говоря о простейших, Тереховский подчеркивал сложность живых существ даже микроскопического размера: нелепо допускать самозарождение как макро-, так и микроорганизмов.
С большой заинтересованностью была встречена в свое время за рубежом и диссертация А. М. Шумлянского (1748—1795), защищенная им в Страсбургском университете в 1782 г. В ней излагался непревзойденный в XVIII в. по точности и совершенству микроскопический анализ почек.
Заметной фигурой в русской науке второй половины XVIII в. и первой трети XIX в. являлся А. Т. Болотов (1738—1833). В области биологии наиболее существенные его достижения связаны с растениеводством (физиология питания и размножения растений).
Немало исследований было проведено ботаниками-систематиками и натуралистами последней четверти XVIII в.— профессорами Московского университета П. Д. Вениаминовым, М. И. Афониным, А. А. Актонским, Ф. Г. Политковским, петербургским ботаником Г. Ф. Соболевским.
Во второй половине XVIII в. работала плеяда самобытных русских врачей, обладавших широким естественнонаучным кругозором и стремившихся к теоретическим разработкам. Среди них были Данило Самойлович — основатель отечественной эпидемиологии, известный своим исследованием чумы. Н. М. Максимович-Амбодик, С. Г. Зыбелин.
Таким образом, в XVIII в. в биологии шел процесс накопления и систематизации материала. В биологической теории происходила борьба между концепциями, объясняющими многообразие живой природы в соответствии с теологическими воззрениями, с одной стороны, и естественнонаучным мышлением — с другой.
ГЕОЛОГИЯ. Развитие в России горного дела, мануфактур, растущая потребность в рудах, минеральном сырье, каменном угле способствовали развертыванию геологического изучения территории страны. Петр I придал горно-разведочной деятельности государственную основу, учредив Приказ рудокопных дел, переименованный в 1718 г. в Берг-коллегию.
О геологических явлениях писали руководители уральских горнорудных заводов В. И. Геннин, В. Н. Татищев. Благоприятные условия для развития геологических знаний появились с открытием Петербургской Академии наук. Академические экспедиции накопили множество данных, относящихся к геологии и минералогии обширных районов России.
В XVIII в. вместо библейских представлений о Земле, ее состоянии до и после всемирного потопа, возникают элементы новых воззрений, появляются идеи естественной изменчивости Земли. В России эти идеи в 30—40-е годы довольно часто попадали на страницы журнала «Примечания к Ведомостям». В 1730 г. В. Н. Татищев прислал из Сибири в редакцию журнала сообщение о находках в Сибири костей мамонта. По мнению Татищева, кости мамонта — остатки слонов, обитавших в Сибири в ту пору, когда там было намного теплее. Признавалось не только изменение климата, был сделан более широкий вы
47
вод: «...почти без всякого погрешения заключить можно, что наша Земля великое изменение претерпела»90. В статьях Г. В. Рихмана, помещенных в журнале в 1739 и 1740 гг., рассматривались «важные признаки о многих на Земле бывших переменах»91.
Идеи изменения земной поверхности пронизывают геологические работы М. В. Ломоносова — «Слово о рождении металлов от трясения Земли» и «О слоях земных». Здесь много и подробно рассказывается о «великих переменах», претерпеваемых Землей. Земная поверхность «ныне совсем иной вид имеет, нежели каков был издревле». Это происходит из-за действия внутреннего тепла Земли, вулканической активности, что, по мнению Ломоносова, приводит к наиболее заметным преобразованиям Земли, а также благодаря колебаниям в гидро- и атмосфере Земли. «Перемены произошли на свете не за один раз, но случались в разные времена несчетным множеством крат и ныне происходят и едва ли когда перестанут»92. Среди причин изменения климата он называл изменение положения земных полюсов, им высказана мысль о медленных движениях земной коры и морских трансгрессиях.
Ломоносов изучал способы образования осадочных горных пород, признаки рудных месторождений, предложил доказательства растительного происхождения нефти, угля, торфа, янтаря.
Новизну и значительность идей Ломоносова уловили современники и последующие исследователи. Сообщения, касающиеся «Слова о рождении металлов от трясения Земли», появились в ряде зарубежных журналов, причем «Journal encyclopedique» писал об этой работе, что «она являет собой нечто поразительное»93. «Санктпетербургские ученые ведомости» писали в 1777 г. относительно работы «О слоях земных»: «Сие последнее сочинение М. В. Ломоносова достойно особливо внимания физиков, потому что оно содержит многие новые положения, кои к дальнейшим розысканиям могут подать случай»94.
Ломоносов хотел написать большой труд по минералогии России, но замысел этот был осуществлен уже не им. В. М. Севергин в 1809 г. издал книгу «Опыт минералогического землеописания Российского государства».
Во второй половине XVIII в. геологические исследования в России приобрели большой размах. Открываются новые месторождения угля, различных руд, минералов, изучаются горные породы, минеральные источники, окаменелости. В конце 70-х гг. XVIII в. И. А. Гильден-штедт оставил общее описание геологического строения Кавказа.
Возрастал интерес к новым данным, свидетельствующим о «переменах» Земли. Немало их приводилось в трудах И. И. Лепехина. Сталкиваясь во время своих путешествий с остатками морских организмов на суше, он говорит об изменении земной поверхности, но не в результате всемирного потопа, так как потоп не мог бы вынести «со дна моря такие остатки, которые к плаванию неудобны»95. Занимаясь проблемой образования Уральских гор, Лепехин объяснил их возникновение действием силы подземного огня, которая «выпучила земную поверхность».
В «Путешественных записках» В. Ф. Зуева (1787) описываются
90 Примечания к Ведомостям. 1732. Ч. L00. С. 402.
91 Примечания к Ведомостям. 1739. Ч. 89 и 90. С. 354.
92 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 5. М.; Л., 1955. С. 300.
93 Journal encyclopedique. Т. VIII. 1758. Decembre. Р. 39. Цит. по: М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. С. 188.
94 Санктпетербургские ученые ведомости на 1777 г. Спб., 1873. С. 165.
95 Лепехин И. И. Дневные записки путешествия... Ч. 3. Спб., 1780. С. 34.
48
следы серьезных геологических изменений. Объяснение им надо искать, по его мнению, не в чрезвычайном происшествии, изменившем лик Земли, а в обычных «повременных» действиях воды, ветра и т. п.
На основе собственных геологических наблюдений и данных, полученных современными ему исследователями, П. С. Паллас создал теорию образования гор и строения Земли. В ней учитывались и постепенное откладывание кристаллических пород, и вулканические извержения. Теория допускала большую длительность геологических процессов. Природа наиболее существенных изменений связывалась с геологическими катастрофами. Паллас изложил свои идеи в 1777 г. перед слушателями Торжественного собрания Петербургской Академии наук в речи «Наблюдения над образованием гор и над изменениями, происшедшими на земном шаре, в частности в отношении Российской империи».
Во второй половине XVIII в. нарастает поток данных, собранных в России, о крупных геологических изменениях. Обобщение их помогало развитию представлений о естественной эволюции Земли.
Наряду с академическими экспедициями «широкого профиля» во второй половине века организуются многочисленные геологоразведочные экспедиции. Развертывающаяся геологическая практика требовала большого количества хорошо подготовленных специалистов. Для их обучения в 1773 г. в Петербурге было создано Горное училище (ныне Ленинградский горный институт).
В течение XVIII в. в России естественные науки прошли большой путь, и прошли его ускоренным темпом. Впечатляющими были успехи' во всех разделах естественнонаучного знания. Возникли определенные традиции, связанные прежде всего с деятельностью М. В. Ломоносова, которые были унаследованы последующими поколениями русских естествоиспытателей. Успехи естествознания способствовали складыванию представлений о мире как системе, подчиняющейся естественным законам, а не идеям провиденцианизма. Естественные науки, активизирующие человеческую деятельность, несущие фрагменты новой-картины мира, несовместимой с религиозными догмами, оказывали: глубокое воздействие на всю систему русской культуры той эпохи.
МЕДИЦИНА
И ЗДРАВООХРАНЕНИЕ
В. А. КОВРИГИНА, Е. К. СЫСОЕВА, Д. Н. ШАНСКИИ
К концу XVII в. в России были созданы «основы государственной медицины», открыты первые аптеки и больницы, появились доктора, занимавшиеся не только диагностикой и лечением болезней, но и написавшие научные труды L Знаменательным периодом явилась петровская эпоха, когда во многом вследствие потребности во врачах для армии, ведшей длительную Северную войну, была проведена реорганизация медицинского дела в стране. Первая четверть XVIII в. может рассматриваться как начало новой стадии в развитии медицины, с известными оговорками в данном случае можно говорить о зарождении «охранения здравия народного» как одного из аспектов абсолютистской политики.
Медицинское обеспечение войск по мере расширения военных действий получало все более солидную базу. Поскольку все методы решения этой проблемы — от приглашения иностранных специалистов, посылки русской молодежи для учебы за границу до создания собственных учебных заведений медицинского профиля — упирались в финансовые интересы, правительство вынуждено было пойти на увеличение расходов по соответствующим статьям.
По данным, которые не могут считаться абсолютно точными, но дают общее представление о переменах в данной сфере, в 1701 г. «на покупку лекарств и пряных зелий» казной было отпущено 6057 руб., роспись же государственных расходов на 1704 г., кроме первой статьи (аналогичной), на которую отпускалось 6636 руб., предусматривала уже специально на «покупку лекарств для ратных людей» 1012 руб. Общий расход, включая жалованье доктору Н. Л. Бид-лоо и его помощникам, составил 8048 руб.1 2
О Н. Л. Бидлоо (1670—1735) следует сказать особо, учитывая ту исключительную роль, которую он сыграл в организации медицинского дела в России. Выпускник одного из наиболее известных в Европе — Лейденского университета, он приехал в Россию в 1702 г. по приглашению Петра I. Здесь он проявил себя как замечательный анатом-практик, автор учебников по медицине и, наконец, как орга
1 См.: Кузьмин М. К. Медицина (раздел в очерке «Естественнонаучные знания») // Очерки русской культуры XVII века. Ч. 2. М., 1979. С. 70.
2 Милюков П. Н. Государственное хозяйство России первой четверти XVIII века и реформа Петра Великого. Спб., 1892. Прил. III. С. 74, 94.
50
низатор и педагог. В 1707 г. он основал в Москве первый военный госпиталь (ныне Главный военный госпиталь им. Н. Н. Бурденко), при котором начала действовать под его руководством первая медицинская — «госпитальная» — школа.
По направленности подготовки медиков школа Бидлоо была медико-хирургической. Лекари, которых она готовила, в европейских странах считались ремесленниками. Такое пренебрежение объяснялось тем, что в Западной Европе доктора медицины — дипломированные врачи — получали образование на медицинских факультетах университетов, а лекари — прохождением ученичества у врачей, занимавшихся частной практикой или работавших в госпиталях. В методах же обучения, разработанных Н. Л. Бидлоо и применявшихся в русских госпитальных школах, был заложен медико-хирургический принцип: широкие теоретические познания, основанные на изучении анатомии, соединялись с клинической и хирургической практикой. Н. Л. Бидлоо рассматривал хирургию, основанную на знании анатомии, как полноправную отрасль медицины. В этом он «в числе немногих его современников шел впереди своего века»3.
Н. Л. Бидлоо строил обучение на основе клинического принципа, в то время еще не общепризнанного, но использовавшегося в Лейденском университете. Наглядность обучения обеспечивали анатомический театр, патологоанатомические препараты. Обязательными были вскрытия и препарирования трупов неопознанных «подлых людей», доставлявшихся в анатомический театр по специальному указу властей. В ботаническом саду и аптеках учащиеся изучали фармакологию. Клиническая практика включала: присутствие учеников и подлекарей на обходах врачей, участие в исполнении врачебных назначений и изготовлении лекарств, дежурства возле больных4. Созданные позднее другие госпитальные школы взяли за образец деятельность московской школы. По методике преподавания русские учебные заведения оказались на уровне передового западноевропейского медицинского образования 5.
Учебный план госпитальных школ первоначально включал: анатомию, «материю медику» (фармакологию), хирургию, внутренние болезни. В 1754 г. были добавлены физиология, патология, оперативная хирургия; в 1763 г.— акушерство, женские и детские болезни. Предусматривалась медико-хирургическая и клиническая практика в госпиталях6. Срок обучения колебался от 5 до 10 лет; в 1754 г. он был установлен в 7 лет.
Состав учащихся госпитальных школ был демократичен. В них поступали выходцы из мелкого духовенства, дети солдат, казаков: профессия лекаря не была престижной среди дворян. Государство частично обеспечивало учащихся питанием, одеждой, тем не менее материальное и бытовое положение учеников было довольно тяжелым. На содержание госпиталей и школ при них шли в основном весьма скудные отчисления из церковных доходов. Для получения дополни-
3 О б о р и н Н. А. Н. Л. Бидлоо и его «Наставление для изучающих хирургию» //Бидлоо Н. Л. Наставление для изучающих хирургию... М., 1979. С. 415.
4 Бородулин В. И., Гогин Е. Е. и др. Из истории клинического преподавания // Клиническая медицина. 1984. № 2.
5 См.: Крылов Н. Л. Старейший медицинский центр страны (к 275-летию Главного военного клинического госпиталя им. Н. Н. Бурденко) // Советское здравооохране-ние. 1983. № 3. С. 65.
6 Палкин Б. Н. Русские госпитальные школы в XVIII в. и их воспитанники. 1959. С. 5.
51
Врач. Гравюра XVIII в.
тельных средств к госпиталям приписывались земли — мера совершенно естественная в условиях феодального государства. Так, Московский госпиталь получал доходы от владений в Симбирской губернии, в Костромском и Вологодском уездах7.
Учащиеся должны были в совершенстве владеть латынью, на которой велось преподавание и были написаны имевшиеся в библиотеке учебники по медицине (С. Бланкарда и Н. Бидлоо). Поэтому набор учащихся первоначально был затруднен и нередко осуществлялся путем переманивания учеников из духовных семинарий8. Первые выпускники Московской госпитальной школы были немногочисленны: в 1712 г.— 4, в 1713 — 6, в 1714 — 12 человек9. В какой-то мере облегчению набора и его стабилизации способствовало полученное в 1754 г. разрешение Синода переводить в госпитальные школы из духовных семинарий учеников, овладевших латынью.
Госпитальные школы были учебными заведениями, где широкое теоретическое обучение сочеталось с богатой клинической практикой10. Всего в первой половине XVIII в. было 4 госпитальные школы: в Москве, Петербурге — при сухопутном и адмиралтейском госпиталях
7Алелеков А. Н. История Московского военного госпиталя. М., 1907. С. 159.
8 Шульгин В. С. Религия и церковь//Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 2. М., 1987.
^Оборин Н. А. Ихменной список выпускников Московской госпитальной школы//Бидлоо Н. Л. Указ. соч. С. 531.
10 См.: Мультановский М. П. История медицины. М., 1976. С. 100; Палкин Б. Н. Опыт достоверный//Наука и жизнь. 1982. № 2. С. 152.
52
и в Кронштадтском адмиралтейском госпитале; во второй половине века были открыты еще 2 школы — на Алтайских заводах и в Елиза-ветграде. Они просуществовали до 1786 г., подготовив около 2 тыс. специалистов11. Их питомцы служили в армии, были на гражданской службе, некоторые, продолжив образование за границей, вернулись на родину в «градусе докторов медицины».
В силу уже упоминавшихся обстоятельств в петровское время основная часть врачей направлялась в армию. В первой четверти XVIII в. было создано около 10 больших госпиталей и около 500 лазаретов в местах расквартирования войск. Складывались элементы государственной военной медицины: действовали постоянные военные госпитали, содержание которых государство частично покрывало путем сбора со вступавших в брак (так называемые «венечные деньги») и за счет вычета из жалованья поступавших в лазареты раненых. Во второй половине века лечение раненых стало бесплатным12. Лазареты становятся обязательными для каждого полка и дивизии. Их число постоянно увеличивалось. В 1711 г. содержание медицинских чинов в армии было закреплено штатным расписанием. Увеличивалось и число «базовых» аптек, снабжавших медикаментами армейские и дивизионные аптеки. Лекарства в полки отпускались бесплатно, а расходы покрывались за счет сбора «медикаментных денег» со всех военнослужащих 13.
В первой половине века в армейской медицине господствовала система лечения раненых в военное время рядом с местом сражения, что обусловливалось ограниченной маневренностью боевых действий. В 1731 г. в штат вводится санитарный транспорт. Во время войн второй половины века возникают предпосылки для создания эвакуационной системы лечения раненых, окончательно сложившейся в период Отечественной войны 1812 г.14
На командный состав войск возлагалась ответственность за здоровье солдат и матросов. Иногда от позиции, занимаемой в этом вопросе командованием, зависела боеспособность армии. Показательной в этом отношении является военная кампания 1735—1739 гг., во время которой, по свидетельству современников, значительные потери произошли из-за болезней во время походов, плохого материального обеспечения, безразличия командующего армией Б. К. Миниха к судьбам солдат15. Выдающиеся русские полководцы и флотоводцы второй половины XVIII в. П. А. Румянцев, А. В. Суворов, Ф. Ф. Ушаков проявляли личную заботу о питании и содержании солдат и моряков, всячески поддерживали предложения военных медиков по совершенствованию отбора рекрутов, обучению солдат и матросов правилам гигиены 16.
11 П а л к и н Б. Н. Русские госпитальные школы... С. 3.
12 Указы императора Петра I с 1714 по 1725 г. Спб., 1739. С. 17; Шерешев-с к и й Г. Г. О становлении и развитии госпитального дела // Военно-медицинский журнал. 1983. № 10. С. 67.
13 История военной медицины. Л., 1982. С. 10—12; Чирков А. И. Медицинское снабжение русской армии в войнах XVIII в.//Военно-медицинский журнал. 1981. № 8. С. 74—75.
14 См.: История военной медицины... С. 12; С е м е к а С. А. Медицинское обеспечение русской армии во время Семилетней войны 1756—1763 гг. М., 1951. С. 284— 307.
15 Русский быт по воспоминаниям современников XVIII в. М., 1914. С. 421; Записки Манштейна о России. Спб., 1875. С. 72, 85, 96.
16 См.: Адмирал Ушаков. Т. 1—2. М., 1951—1952; П. А. Румянцев. Т. 1—2. М., 1953;
А. В. Суворов. Т. 1—4. М., 1949—1953.
53
Хотя на протяжении XVIII в. число военных врачей неуклонно возрастало, оно тем не менее отставало от потребностей армии и флота. В период Семилетней войны (1756—1763) М. В.'Ломоносов писал И. И. Шувалову, что «войско Российское не довольно снабжено медиками, так что лекари не успевают перевязывать раненых, не токмо всякого осмотреть»17. И позднее, например, в 1804 г. из 753 единиц врачей и лекарей, полагающихся по штату, в наличии было лишь 473.
Условия работы военных врачей были тяжелыми, а их общественное положение низким, хотя труд военных врачей оценивался в полтора раза выше, чем работа гражданских медиков18. Полковые лекари приравнивались к низшему офицерскому чину19, а флотские лекари до середины века не имели и этого звания.
Система государственного медицинского обеспечения, как явственно показывают законодательный материал и другие источники, уже в первой четверти XVIII в. не ограничивалась только сферой военно-медицинской помощи. Петр I издал ряд распоряжений о лечении в лазаретах помимо раненых солдат и гражданских лиц. Поощрялось «заведение» аптек, хотя подобные случаи были единичными. Создавались дома «призрения для зазорных младенцев», издавались указы, запрещающие внеаптечную торговлю лекарственными средствами. Позже учреждаются должности городских врачей (так называемых штат-физиков), сначала в столичных городах, а с 1737 г. и в других наиболее крупных городах страны. Всего было учреждено 56 штатных должностей, из которых к середине века укомплектовано было лишь 2620. Немногочисленные городские врачи, в большинстве иностранцы (некоторые даже не говорили по-русски), не пользовались доверием у населения. Основная масса городских жителей продолжала обращаться к услугам отечественных «недипломированных медиков» — знахарей.
В первой половине века были сделаны попытки наладить систематическую акушерскую помощь. Для ее пропаганды в 1759 г. был издан указ о бесплатном отпуске неимущим лекарств по рецептам акушеров. Для подготовки специалистов в этой области медицины в Москве и Петербурге были открыты «бабичьи» школы. На содержание городских «повитух» и другие цели, связанные с организацией бесплатной родовспомогательной службы, Сенат ежегодно выделял Медицинской канцелярии субсидию в размере 3 тыс. руб.21 Все это были новые, несомненно прогрессивные начинания, однако они не всегда были успешными. Так, первый опыт «бабичьих школ» оказался неудачным — преподавание находилось на низком уровне, лекции читались нерегулярно; выделяемые Сенатом субсидии часто тратились не по назначению.
В середине века необходимость всестороннего улучшения медицинской службы в стране уже ясно и конкретно осознавалась передовыми русскими мыслителями и общественными деятелями как насущная проблема. Так, М. В. Ломоносов ратовал за обеспечение городов «довольным числом докторов, лекарей и аптек, удовольствованных лекар
17 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 6. М.; Л., 1952. С. 397.
18 Палкин Б. Н. Губернская реформа 1775 г. и организация гражданской медицины в России//Советское здравоохранение. 1983. № 9. С. 67.
19 ПСЗ. Т. VII. № 5298.
20 ПСЗ. Т. X. № 7245.
21 Зикеев П. Д. Знаменательная дата. (К 100-летию выхода книги Я. Чистовича «Очерки по истории русских медицинских учреждений) // Советское здравоохранение. 1971. № 1. С. 80.
54
ствами», за преодоление религиозных обычаев, пагубно сказывавшихся на здоровье людей (в частности, крещение в холодной купели, а также соблюдение длительных и строгих постов в весеннее время, переходящих в переедание в пасхальные праздники), запрещение раннего, неравного по возрасту и «насильственного супружества». Его предложения касались также заботы о сохранении жизни незаконнорожденных детей, организации родовспоможения, расширения подготовки кадров отечественных ученых-медиков и др. («О сохранении и размножении российского народа». Письмо И. И. Шувалову от 1 ноября 1761 г.) 22.
Прямую зависимость роста численности населения от уровня его медицинского обслуживания начали осознавать и государственные деятели. Для последних, однако, интересы народа были на втором плане: первоочередной же задачей было увеличение числа подданных как основного «богатства» абсолютистского государства. Именно в таком свете нужно оценивать некоторые прогрессивные меры, осуществленные Екатериной II в рамках политики «просвещенного абсолютизма».
Медицинская служба в 1760-е годы вступает на следующий этап своего развития: появляются новые формы медицинского обслуживания населения, развивается научная мысль, претерпевают реорганизацию органы центрального управления, подготовки специалистов и др.
В частности, в 1764 и 1770 гг. в Москве и Петербурге были созданы Воспитательные дома, объединявшие в себе черты учебного и медицинского учреждений. Туда принимали «зазорных младенцев» (незаконнорожденных), какого бы происхождения они ни были, причем в первые годы — всех приносимых детей «без разбора». Кроме того, при домах действовали бесплатные родильные госпитали, куда роженицы могли приходить за 2 недели до родов и столько же находиться там после них. Ни имени, ни фамилии, ни социальной принадлежности у женщин не спрашивали. За первые 7 лет в госпитале только Московского воспитательного дома родилось свыше 7 тыс. детей23.
Питомцы Воспитательных домов считались вольными людьми. В связи с этим уже с 1766 г. в них перестали принимать детей крепостных крестьян и солдаток. В первые годы Воспитательные дома отличались очень высокой детской смертностью (до 80%), особенно в возрасте до года, что имело свои объективные и субъективные причины. Кормилиц не хватало, методы искусственного вскармливания разработаны не были, а кормление новорожденных коровьим молоком зачастую приводило к их гибели. Чтобы несколько снизить смертность, новорожденных стали отдавать кормилицам в деревни. Содержание Воспитательных домов обеспечивалось довольно скудными добровольными пожертвованиями, а постоянного государственного финансирования не было. Программа воспитания, составленная основателем Воспитательных домов И. И. Бецким, предполагала с 5-летнего возраста «приваживать младенцев к трудолюбию» методом «упражнения в различных ремеслах»24. Воспитательные дома, в частности деятельность их родильных госпиталей, способствовали распространению квалифицированной родовспомогательной помощи. Здесь также проходили практику студенты-медики, изучавшие акушерство, велась подготовка акушерок, которые использовались в больницах в качестве обслуживающего персонала.
22 См.: Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 6. С. 384—397.
23 Белобородова Н. Л. Московский воспитательный дом//Советское здравоохранение. 1984. № 7. С. 60.
24 Учреждение императорского Воспитательного дома для приносных детей. Спб., 1767.
55
Во второй половине века для увеличения числа акушерок с 1763 г. в госпитальных школах, а с 1793 г. в организованных на их основе врачебных училищах было введено преподавание повивального дела, читались курсы женских и детских болезней. В 1784 г. в Петербурге и в 1801 г. в Москве были открыты повивальные институты.
По мере развития гражданского здравоохранения и расширения функций медицинских учреждений возникала необходимость преобразования центрального управления медициной. Еще в начале века произошло расширение сферы деятельности Аптекарского приказа, существовавшего в Москве с XVII в.: кроме снабжения лекарями и медикаментами вооруженных сил он стал заниматься также освидетельствованием лиц, негодных к несению военной службы, и разработкой мер по борьбе с эпидемиями. В 1717 г. его сменила Медицинская канцелярия, задуманная как учреждение с еще. более широкими полномочиями.
В условиях централизованного управления существенное значение приобретали деловые качества и общественная позиция человека,, возглавлявшего медицинское ведомство. Иногда этот пост занимали люди прогрессивных убеждений, понимавшие общенародные нужды. Так, в 1734—1741 гг. директором Медицинской канцелярии был И. Б. Фишер (1685—1775), уроженец Риги, получивший образование в Лейденском университете, автор многих известных в XVIII в. работ по эпидемиологии. При нем большое внимание уделялось работе госпитальных школ, были учреждены регламенты о госпиталях и аптеках, сделаны попытки наладить регулярную помощь городским жителям 25.
Большой вклад в улучшение медицинского управления внес П. 3. Кондоиди (1710—1760). Грек по национальности, он в раннем детстве был привезен в Россию, где нашел свою вторую родину. Кондоиди окончил Петербургскую госпитальную школу, а высшее медицинское образование также получил в Лейденском университете. Прослужив несколько лет военным врачом, в 1741 г. он стал помощником, а затем директором Медицинской канцелярии. При П. 3. Кондоиди была начата подготовка медицинского персонала низшего звена, что позволило увеличить число квалифицированных медицинских работников; были открыты первые родовспомогательные учреждения, а начиная с 1760 г. молодые врачи регулярно стали посылаться для продолжения образования и получения докторской степени за границу; был разработан первый карантинный устав. Улучшению методов лечения способствовало также введение по личной инициативе директора Медицинской канцелярии «скорбных листов» — документов типа современных историй болезни26.
Более совершенным органом центрального управления стала возникшая в 1763 г. и просуществовавшая до начала XIX в. Медицинская коллегия. Важным аспектом реорганизации было соединение в этом органе административных и финансовых функций. Финансовыми делами (в частности, содержанием лечебных и учебных заведений) ведала экономическая канцелярия Коллегии. Это обеспечивало ее большую оперативность и известную самостоятельность. Однако переоценивать эти качества коллегии нельзя, так как суммы, выделяемые
25 ПСЗ. Т. IX. № 6852, 6912, 7096, 7245.
26 История императорской военно-медицинской академии за 100 лет 1,798—1898/Сост. Скориченко. Спб., 1898. С. 10—13; Палкин Б. Н. Русские госпитальные школы...; Он же. Первый карантинный устав в России, составленный П. 3. Кондоиди//Советское здравоохранение. 1982. № 9.
56
казной, были ничтожны и расходовались они главным образом в столичных городах.
Работу Коллегии возглавлял чиновник, не имевший медицинского образования (первым президентом ее был барон'А. И. Черкасов), а членами ее были медики. Вначале в течение почти трех десятилетий существования Коллегии это были врачи, не принадлежавшие к прогрессивным деятелям ни по своим научным, ни по общественным взглядам, что самым отрицательным образом сказывалось на состоянии медицинских учреждений.
Плодотворная деятельность Медицинской коллегии в последнее десятилетие XVIII в. во многом была обусловлена тем, что ее работу тогда возглавил прогрессивный государственный деятель А. И. Васильев. Не будучи медиком, он придерживался передовых взглядов на управление медицинской службой. В своем рапорте Екатерине II по случаю вступления на должность президента Коллегии Васильев писал: «...нельзя сомневаться, чтоб число российских врачей не было доныне достаточным и чтоб между оными не находились многие украшенные отличными знаниями...»27. В своей деятельности А. И. Васильев опирался на соотечественников-единомышленников и крупных ученых, боровшихся за создание народного здравоохранения: Н. К. Карпинского, Я. О. Саполовича, Н. К. Каменецкого, С. С. Андреевского и др.
Некоторому улучшению медицинского обслуживания населения способствовали созданные в 1797 г. врачебные управы — своеобразные органы медицинского надзора на местах. В первые годы во главе их находились передовые русские медики Д. Самойлович, А. Масловский, Я. Стефанович-Донцов и др. Под их руководством выяснялось состояние медицинской помощи населению, воспитывались молодые медицинские кадры. Врачи управ объезжали села и города, проверяли санитарное состояние местностей, давали рекомендации по борьбе с эпидемиями, вносили предложения по улучшению работы больниц.
Плодотворный период деятельности Коллегии был недолог. В начале XIX в. она была упразднена в связи с реорганизацией высших органов государственного управления. Управление медицинскими учреждениями передавалось Министерству внутренних дел. Созданный в 1804 г. Медицинский совет был ограничен в своей деятельности вопросами науки и на медицинское обслуживание населения влияния не имел.
Медицинская коллегия контролировала степень квалификации практикующих медиков (каждый врач, желавший иметь частную практику, сдавал в Коллегии специальный экзамен). В 1764 г. она стала первым в России учреждением, которому было дано право присваивать степень доктора медицины.
Преподавать в учебных заведениях медицинского профиля могли только врачи, имевшие докторскую степень. Вплоть до 60-х годов XVIII в. здесь преподавали исключительно иностранцы. Для получения высшего медицинского образования и докторской степени госпитальные школы направляли за границу лучших своих выпускников, однако это случалось не часто. Всего в XVIII в., главным образом во второй половине, за границей защитили докторские диссертации 89 русских медиков, получивших первоначальное медицинское образование в России28. Предварительная подготовка, основанная на клиническом ме
27 Цит. по: Палкин Б. Н. Реформы в области организации медицинского дела в России конца XVIII в.//Советское здравоохранение. 1981. № 3. С. 67.
28 П а л к и н Б. Н. Русские госпитальные школы... С. 94.
57
тоде, давала им возможность критически оценивать уровень преподавания в европейских университетах и по достоинству оценить традиции, заложенные школой Н. Л. Бидлоо29. В 1762 г. одним из первых отечественных преподавателей в Московской госпитальной школе стал К. И. Щепин (1728—1770). При нем начали возрождаться принципы наглядности и практической направленности, от которых несколько отошли после смерти Н. Бидлоо30. К. И. Щепин был первым профессором, начавшим преподавание медицины на русском языке.
Воспитанник школы Петербургского сухопутного госпиталя М. И. Шеин (1712—1762) в начале 60-х годов возглавлял госпитальную школу, выпускником которой был. Сочетая в себе талант анатома и художника, он создал первый русский анатомический атлас, изданный в 1742 г. Переводами на русский язык медицинской литературы и учебников М. И. Шеин положил начало русской медицинской терминологии, над которой в дальнейшем работали и другие русские медики (А. П. Протасов, Н. А. Максимович-Амбодик, Д. С. Самойлович). До наших дней сохранились введенные ими такие термины, как «кровеносные сосуды», «грудобрюшная преграда», «околоушная железа» и др.
В 1764/65 г. начал действовать медицинский факультет Московского университета, имевший кафедры «химии физической и особливо аптекарской», «натуральной истории», «анатомии»31, которые обеспечивали преподавание различных дисциплин (анатомии, физиологии, патологии, ботаники, минералогии, практической медицины)32. Его открытие явилось началом процесса создания высшего медицинского образования, завершение которого произошло с организацией в конце XVIII в. Медико-хирургических академий. Но число студентов медицинского факультета было очень незначительно. Набор производился один раз в 3 года и не превышал десятка студентов. Подготовка врачей-практиков в университете была связана с определенными трудностями. В Регламенте университета, отвечавшем проекту М. В. Ломоносова, предусматривалось внедрение наглядных методов обучения с использованием экспонатов анатомического театра, выдвигалось требование обучения студентов практическим навыкам33.
Однако наглядность преподавания не соблюдалась, так как анатомический театр практически не действовал. Об этом свидетельствуют протоколы заседаний Конференции медицинского факультета, куда неоднократно обращался профессор И. Ф. Эразмус с требованием закупить необходимые для театра хирургические инструменты, обеспечить его экспонатами, нанять служителя34 *. В определенной степени это объяснялось позицией медицинского ведомства, предпочитавшего схоластические методы обучения. Преподаватели, как могли, старались сделать учебу более наглядной, приблизить ее к практике. Так, читая анатомию, проф. И. Ф. Эразмус за неимением экспонатов в анатомическом театре использовал анатомические атласы; профессор Ф. Ф. Ке-рестури демонстрировал живых животных; он же впервые в России применил микроскоп «для рассмотрения тончайшего строения мель
29 Там же. С. 100.
30 Куприянов В. В. К. И. Щепин — доктор медицины XVIII в. М., 1953. С. 77—79.
31 ПСЗ. Т. XIV. № 10346.
32 Летопись Московского университета (1755—1979). М., 1979. С. 24, 25, 27.
33 См.: Ломоносов М. В. Сборник статей и материалов. М.; Л., 1951.
34 Документы и материалы по истории Московского университета. Вторая половина
XVIII в. Т. II. М., 1960. С. 56, 293; Т. III. 1961. С. 126.
58
чайших частиц»35. При чтении курса по рецептуре профессор С. Г. Зыбелин показывал способы приготовления простых и сложных лекарств.
В результате усилий передовых преподавателей постепенно происходило изменение учебного плана, вводились новые дисциплины, целью которых было приближение теории к практике. Значительно улучшилось преподавание анатомии, стали читаться курсы судебной медицины, патологической анатомии, акушерства. В 1798 г. были открыты небольшие палаты для больных36. В 1800 г. С. Г. Зыбелин ввел непредусмотренный планом курс консультативной медицины, во время которого показывал в клинических палатах на больных «разные случаи всяких болезней».
Таким образом, в Московском университете в этот период происходил процесс формирования школы отечественных медиков. Воспитанники и последователи научной школы М. В. Ломоносова, ученые-медики внесли большой вклад не только в совершенствование методов преподавания, но и в развитие медицинской науки.
Один из первых студентов университета С. Г. Зыбелин (1735— 1802), выходец из среды мелкого духовенства, начал свое образование в Духовной академии, откуда перешел в Московский университет. Прослушав курс философского факультета, дающего общее теоретическое образование, Зыбелин был направлен в Лейден для изучения практической медицины. С 1765 г. он был преподавателем Московского университета, а в 1768 г. стал его профессором. На формирование взглядов С. Г. Зыбелина большое влияние оказали идеи М. В. Ломоносова. Посвящая свои публичные речи вопросам гигиены (гигиена жилища, физического воспитания и детства), он рассматривал и проблемы народонаселения, указывая при этом на социальные причины понижения прироста населения (налоговое бремя, резкое социальное неравенство).
Профессора медицины Московского университета в подавляющем большинстве были отличными практиками. Многие из них работали в университетской больнице, участвовали в борьбе с эпидемическими заболеваниями. Изучая на практике народную медицину, они вносили значительные коррективы в устоявшиеся взгляды на лечение многих болезней. Профессор Ф. Г. Политковский, например, призывал не подчиняться слепо какой-либо системе, а «на все системы... смотреть беспристрастными глазами, коими должны руководствоваться опыт и разум»37. Таким образом, для научной школы университетских медиков были характерны самостоятельность научного исследования, материалистическая направленность. Большое значение для увеличения числа отечественных ученых-медиков имело предоставление в 1791 г. Московскому университету права присваивать докторскую степень обучавшимся «врачебным наукам» в самой России38.
В последней четверти XVIII в. явственно обнаруживался разрыв между достигнутым уровнем медицинского образования и насущными потребностями населения в квалифицированной медицинской помощи. Как отмечал в это время профессор медицины Д. С. Самойлович, «ме-дико-хирурги были по целой России самонужнейшими во все места»39.
^Шевырев С. История императорского Московского университета, 1755—1855. М., 1855. С 130, 229, 230; 175 лет Первому московскому медицинскому институту. М., 1940. С. 64—65.
56 П а л к и в Б. Н. Русские госпитальные школы... С. 57.
37 Речи профессоров Московского университета. М., 1819. Ч. II. С. 253.
38 ПСЗ. Т. XXIII. № 16988.
39 Цит. по: Куприянов В. В. Мысли Д. С. Самойловича об улучшении медико-хирургической науки//Вестник хирургии им. И. И. Грекова. 1957. № 3. С. 139.
59
Госпитальные же школы были «недостаточны числом учеников и не могли все места пополнить лекарями»40. Назрела необходимость реорганизации подготовки медиков младшего и среднего звена. В 1786 г. 4 госпитальные школы были преобразованы в 3 медико-хирургических училища на 150 мест каждое (Московское, Петербургское и Кронштадтское) 41.
В курс обучения в училищах дополнительно вводилось изучение математики, физики, химии, ботаники, патологической терапии. Однако в методике преподавания был сделан шаг назад — произошел отход от клинического принципа, так как училища были отделены от госпиталей.
В 1798—1799 гг. Московское и Петербургское училища вошли в состав Медико-хирургических академий. В них было по 7 кафедр: физиологии; анатомии; математики, физики, химии; ботаники и «материи медики»; хирургии; акушерства; судебной медицины. Первыми руководителями кафедр стали преподаватели бывших медико-хирургических училищ, среди них выдающиеся ученые — Н. Карпинский, В. Перов, В. Севергин, Я. Саполович, А. Шумлянский, Г. Попов и др. Число слушателей достигало 120, срок обучения составлял 4 года. По уставу предполагалось один раз в 3 года направлять за границу для продолжения учебы трех врачей. Однако в последний момент Павел I. не утвердил этого положения «по причине нынешних обстоятельств (т. е. ситуации после Французской революции.— Авт.), заражающих нравственность»42. К практике направления врачей для учебы за границу вновь вернулись лишь в начале XIX в.43 В академиях не было собственных клиник, и обширная программа обучения была в основном теоретической, хотя в начале XIX в. и были открыты клинические палаты на десяток больных44.
Кроме подготовки врачей и лекарей в учебных заведениях на протяжении всего века практиковалось также ученичество в госпиталях, у лекарей в армии, у городских врачей. М. В. Ломоносов призывал Медицинскую коллегию и Сенат увеличивать число учеников у иностранных докторов, строже контролировать деятельность последних, заставляя их в определенное время представлять обученных учеников Сенату, больше молодежи посылать учиться в иностранные университеты 45.
Таким образом, подготовка медицинских кадров в течение XVIII столетия существенно изменилась: был пройден путь от организации первых госпитальных школ к созданию системы высшего медицинского образования.
Во второй половине века забота о сохранении «народного здравия» становится не только государственным, но и общественным делом. В стране возникают различные общественные медицинские заведения, открываются больницы, построенные на частные средства (Павловская больница, Мариинская больница для бедных). В ходе губернской реформы 1775 г. были созданы Приказы общественного призрения, на которые возлагалась забота не только о школах, тюрьмах, но и о не
40 Из доклада Медицинской коллегии Сенату. Цит. по: О б о р и н Н. А. Указ. соч. С. 478.
41 Па л кии Б. Н. Губернская реформа 1775 г. и организация гражданской меди* цины... С. 67.
42 Цит. по: Б а г д а с а р ь я н С. М. Очерки истории высшего медицинского образования. М., 1959. С. 11.
43 ЦГАДА. Ф. 276. Оп. 3. Д. 1(774. Л. 58.
^Чистович Я. История первых медицинских школ в России. М., 1883. С. 415.
45 См.: Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 6. С. 397.
60
которых учреждениях медицинского профиля. Предполагалось также создать, в основном на общественные пожертвования, больницы для городского населения, дома для душевнобольных. Однако осуществление этих планов натолкнулось на нехватку средств. Ежегодная государственная субсидия Приказам общественного призрения составляла 15 тыс. руб.46 Доходов от общественных пожертвований также было недостаточно. Существовали и преграды административного характера. В начале XIX в. Приказы были подчинены Министерству внутренних дел, превратившись в еще один бюрократический орган, что самым отрицательным образом сказалось на их деятельности.
В последней четверти XVIII в. было начато создание единой для всех губерний системы медицинских учреждений для населения. Это потребовало увеличения числа гражданских врачей. Каждая губерния должна была содержать доктора, а уезд — лекаря. В 1803 г. было уже 662 штатные должности, из которых было замещено 62947. Однако, учредив должности уездных лекарей и губернских докторов, правительство вместе с тем снимало с себя заботу об их содержании: оно вверялось губернским властям. Они же ведали комплектованием медицинских кадров, которое шло помимо Медицинской коллегии. Сенат был завален жалобами лекарей, что им не платят жалованье по году и даже по два и они не только не имеют возможности содержать за свой счет аптеки, но часто не имеют средств для пропитания. Место уездного лекаря или городского врача считалось местом «ссылки», куда отправляли неугодных людей из числа передовых преподавателей медицинских учебных заведений. Лишь в конце XVIII в. наметилось некоторое улучшение в положении гражданских врачей, когда удалось добиться выделения небольших средств для выплаты им пенсий, увеличить жалованье лекарям и врачам «за счет некомплекта»48. Нехватка медицинских работников различной квалификации оставалась постоянным недостатком здравоохранения России49.
Первая государственная больница была открыта в 1779 г. в Петербурге. В 1780-е годы открываются больницы во многих губернских и уездных городах. Их медицинский персонал состоял из докторов и лекарей, выделяемых органами медицинского управления. Обслуживающий персонал госпиталей набирался из числа учеников гарнизонных школ, которые через 3—4 года работы могли выполнять обязанности младшего медицинского персонала, являясь «рудометами» (кровопуска-телями) и фельдшерами. В больницы на подсобные работы отправляли провинившихся крепостных. Вещевое обеспечение госпиталей, а затем и больниц предусматривало кровать с матрацем и сменой белья, отдельную для каждого больного (тогда как в ряде западноевропейских стран, в частности во Франции, до конца XVIII в. существовали кровати на 2—3 больных) 50. Следует отметить выделение отдельных палат для лечения душевнобольных, что положило начало передаче психиат-
46 ПСЗ. Т. XX. № 14392. Гл. XXV.
47 П а л к и н Б. Н. Русские госпитальные школы... С. 172.
48 Бо родий Н. К. Медики на Украине в XVIII в.//Советское здравоохранение. 1980. № 9. С. 65; О н же. О развитии медицины на Украине в XVIII в.//Советское здравоохранение. 1981. № 11. С. 56.
49 См.: Герценштейн Г. М. К статистике фельдшеризма в России. Спб., 188L С. 6.
“Чистович Я. Очерки по истории русских медицинских учреждений... Спб., 1870. С. 554; Тюрьмы и госпитали в России по наблюдениям У. Кокса // Русская старина. 1907. Т. 33; Гольдзанд Л. Л. Первые фельдшера в России//Фельдшер и акушерка. 1968. № 4. С. 38; Лахтин М. Военно-медицинская организация в XVIII в.//Медицинская беседа. 1,900. Т. XIV. С. 193.
61
Больница. Гравюра XVIII в.
рической помощи, ранее входившей в круг обязанностей монастырей, в ведение медиков51.
Передовые русские врачи приняли участие в составлении примерного «Положения» о больнице. Оно предусматривало наличие при больнице огорода, фруктового сада, содержание коров и кур для обеспечения пациентов качественным питанием. Вошло в «Положение» и требование об изоляции инфекционных больных, которое отстаивал еще в середине века доктор К. И. Щепин. Ученым секретарем Медицинской коллегии С. С. Андреевским (1760—1818) была составлена единая для всей страны инструкция по устройству в губернских городах больниц (каждая из 50 коек), впервые определены их штаты и хозяйственное обеспечение. Однако средства на содержание больниц, выделяемые из губернских доходов, были незначительны, и они постоянно испытывали финансовые трудности, что не могло не отражаться на их состоянии.
Особый тип гражданских больниц представляли собой заводские лазареты при казенных рудниках и металлообрабатывающих предприятиях на Южном Урале и Алтае. Их регламент был разработан еще в «Заводском уставе» В. Н. Татищева 1734 г. Аптеки и госпитали содержались за счет вычетов из заработка работных людей. Аптекари и доктора присылались Медицинской канцелярией, лекари, подлекари подаптекари готовились на местах в медицинских школах, организованных при заводских лазаретах52. Обучение в них велось силами ме
51 Крылов Н. Л. Старейший медицинский центр страны//Советское здравоохранение. 1983. № 3. С. 66.	,
Нечаев Н. В. Горнозаводские школы Урала. М., 1956; Астраханский В. С. Вопросы медицины в трудах и практической деятельности В. Н. Татищева//Советское здравоохранение. 1985. № 8.
62
стных докторов, лекарей и аптекарей по учебникам и учебным пособиям, имевшимся в библиотеках заводских лазаретов. Состав этих библиотек, конечно, не мог сравниться с тем, что имелось в столичных медицинских училищах. Однако и здесь были инструкции, руководства и книги по медицине, присылаемые в губернии Медицинской канцелярией. К тому же литература закупалась заводскими чиновниками по требованию лекарей, а также поступала от медиков и других лиц, в частности от В. Н. Татищева, в качестве дарений и пожертвований53.
Заводские госпитали и лазареты не ограничивались лечением заводских рабочих, а при необходимости, особенно в период эпидемий, оказывали помощь местному населению, так как обычно являлись в округе единственными медицинскими учреждениями54.
В районах Урала и Сибири появились и первые частные лазареты^ например на заводах Демидовых.
В XVIII — начале XIX в. еще не существовало понятия «гигиена труда». Между тем работа в тяжелых условиях цехов, рудников, шахт, мануфактурных предприятий и ремесленных мастерских, где были духота, жара, пыль или сырость, вызывала профессиональные заболевания, преждевременную потерю трудоспособности и старение. Но ни з «Заводском уставе» В. Н. Татищева, ни в правительственных регламентах 1740-х годов и последующих десятилетий не предусматривалось мер, направленных на облегчение труда работных людей. Так, в регламентах, адресованных казенным и частным суконным мануфактурам, имелись параграфы, требовавшие содержать в чистоте помещения и инструменты, но они предусматривали не защиту здоровья работников, а повышение качества изделий55. Условия труда горняков, металлургов, работников суконных, текстильных и других мануфактур были тяжелы, а работать здесь приходилось не только мужчинам, но женщинам и детям. Продолжительность рабочего дня была 18 часов. Женщина освобождалась от работы по случаю родов только на один день, а затем снова приступала к работе. Время для кормления младенца она должна была отрабатывать. Очень часто дети пока не на* чинали ходить находились при матери в производственном помещении. С 8—10-летнего возраста дети работали на мануфактуре наравне со взрослыми, выполняя посильную работу56. Против применения детского труда в горной и заводской промышленности категорически высказывался М. В. Ломоносов. Им же были предложены конкретные' меры по защите здоровья горняков: введение рабочей смены по 7 часов, обязательной одежды, соответствующей характеру труда. М. В. Ломоносовым впервые была обоснована теория естественной вентиляции шахт, основанная на физических свойствах столбов воздуха разных температур57. Но его замыслам не дано было осуществиться в XVIII в.
Та же участь постигла идеи И. В. Протасова (1768—1805), врача Красноуфимского уезда. Обследовав в 1798 г. 15 уральских железо
53 Ситников Л. А. Книга на заводах Урала и Сибири во второй половине XVIII в.//Революционные и прогрессивные традиции книжного дела в Сибири н на Дальнем Востоке. Новосибирск, 1979. С. 22—23.
54 См.: Палкин Б. Н. Очерки истории медицины и здравоохранения Западной Сибири и Казахстана в период присоединения к России (1716—1868). Новосибирск, 1967. С. 33—43.
55 Грязнов А. Ф. Ярославская Большая мануфактура. М., 1910. С. 174, 176.
56 В а л у к и н с к и й Н. В. Жизнь детей рабочих на суконных фабриках крепостного-времени//Воронежский краеведческий сборник. Вып.^2. Воронеж, 1926; Он же. Жизнь работниц на суконных фабриках крепостного времени//Там же._ Вып. 3.
57 См.: Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 5. М.; Л., 1955. С. 446, 528.
63
делательных, медных и чугуноплавильных заводов, он составил докладную записку, в которой перечислил факторы, способствовавшие появлению профессиональных заболеваний, а также отметил полное равнодушие и бездействие администрации заводов, не принимавшей никаких мер для их уменьшения53. Но «Доношение» И. В. Протасова, как и целый ряд проектов улучшения народного здравоохранения, написанных другими врачами и являвшихся результатом их практической работы, утонуло в архивах Медицинской коллегии.
Важной областью медицинской службы было обеспечение населения медикаментами. В казенных аптеках, существовавших при госпиталях, по рецептам врачей могли покупать лекарства и гражданские лица. Но уже в первые годы XVIII в. сначала в Москве, а затем в других городах России появились частные аптеки, продававшие лекарства горожанам. В начале XVIII в. таких «вольных аптек» в Москве было 8, а к середине века — 12. Намного позднее появились частные аптеки в провинциальных городах: в Калуге и Симбирске в 1778 г., в Нижнем Новгороде в 1780 г.58 59 Сибирь долгое время обслуживала одна аптека, находившаяся в Оренбурге. Лишь в конце XVIII в. они открылись в Иркутске и Тобольске. К концу столетия общее число городских аптек приблизилось к сотне60. Чтобы поддержать деятельность частных аптек, государственная власть не облагала пошлиной привозные лекарства, а некоторые из аптекарей получали привилегию на их беспошлинную продажу61.
Улучшение работы аптек, увеличение их числа во многом зависело от количества квалифицированных фармацевтов, для подготовки которых в XVIII в. не существовало специального учебного заведения. Казенные аптеки пополнялись специалистами, получившими начальное фармацевтическое образование в госпитальных школах, а звание аптекаря — после «стажировки» в аптеках западноевропейских стран. С идеей создания специальных школ для подготовки фармацевтов выступил в 1760-е годы К. И. Щепин, но его не поддержала Медицинская коллегия. Единственное, чего ему удалось добиться, это узаконения практики лекарских мучеников при аптеках62.
Поскольку подавляющее большинство лекарств в XVIII в. имели растительное происхождение, в круг обязанностей аптекарей входили обор и выращивание лекарственных трав. Создание аптечных «огородов и садов» относится еще к XVII в. Ботанические сады и аптечные огороды в XVIII в. имелись в Москве при Московском госпитале, главных «государственных» аптеках; в Петербурге — на Аптекарском острове, а также при провинциальных казенных аптеках. Так, Астраханская аптека выращивала лекарственные травы, которыми снабжала петербургские, московские и некоторые другие аптеки, отправляла семена лекарственных трав, культивировавшихся здесь, а также закупала и пересылала растения, привозимые из Ирана.
Ботанические сады при крупных аптеках (таких, как московская
58 Корнеев В. М. И. В. Протасов Ц Гигиена и санитария. 1951. № 8. С. 47—49; Мещерякова Г. П. К истории изучения гигиены труда // Итоги и перспективы исследований по истории медицины. Сб. материалов и докладов II Всероссийского съезда историков медицины. Ташкент, 1980. С. 383.
^Чистович Я. Очерки по истории русских медицинских учреждений. С. 579; Фортунатов С. П. Материалы к истории первых фармакопей//Аптечное дело. 1953. № 3; Палкин Б. Н. Очерки истории медицины...; и др.
160 Зикеев П. Д. Указ. соч. С. 80.
61 Петров Е. Собрание Российских законов о медицинском управлении. Спб., 1826. С. 50.
€2 П е т р о в Е. Указ. соч. С. 59.
64
Аптека. Гравюра XVIII в.
и петербургская) являлись своеобразными научными центрами. Эффективность и объем проводимых ими работ на протяжении столетия были неодинаковы, они во многом зависели от энтузиазма возглавлявших их ученых.
Для расширения отечественной лекарственной базы проводились работы по разысканию лекарственных растений. Такая задача ставилась перед всеми научными экспедициями, организуемыми правительством и Академией наук. Были организованы и специальные экспедиции в Сибирь исключительно для изыскания лекарственных трав (в 1718, 1733, 1768—1774 гг.). Материалы, привезенные из этих экспедиций, изучались медиками, в результате чего появились научные фармакопеи. Так, в 1780—1790 гг. были изданы «Полковой каталог», «Гражданская фармакопея», «Фармакопея» Н. К- Карпинского, «Врачебное веществословие или описание целительных растений» Н. М. Мак-симовича-Амбодика.
Таким образом, правительство, создавая на протяжении XVIII в.— в соответствии с требованиями времени — органы гражданской медицины, не обеспечивало их постоянным финансированием, поручая их «заботам общества». Постоянная нехватка средств самым отрицательным образом сказывалась на деятельности гражданских медицинских учреждений. Наконец, вся система гражданской медицины была рассчитана на обслуживание в основном городских жителей. Сельское население, тем более крепостные крестьяне, было лишены регулярной медицинской помощи. Только в случае вспышек эпидемий медики направлялись в местности, охваченные массовым заболеванием.
3 Очерки русской культуры XVIII века
65
Борьба с эпидемиями в XVIII в. приобретала характер общегосударственных мероприятий, непосредственно входивших в круг обязанностей императорского совета, Сената. Специальные мероприятия обеспечивала Медицинская канцелярия, а затем коллегия. Наиболее опасными болезнями были чума, оспа, дизентерия, сибирская язва, уносившие ежегодно сотни тысяч жизней. Корь, скарлатина и другие детские заболевания, считавшиеся «обыденными», оставались главной причиной высокой детской смертности63.
К началу XVIII в. Россия уже имела опыт организации государственной карантинной службы64. При известии об эпидемиях в соседних странах на русских границах выставлялись карантинные заставы, где проезжающих задерживали на 6 недель; их вещи окуривались дымом можжевельника, письма переписывались или смачивались в уксусе. В зоны карантина направлялись войсковые команды для установления порядка и врачи — для выявления и лечения больных. При Петре I было увеличено количество застав на границе и введены новые в морских портах. В последующие десятилетия они были заменены постоянными форпостами, размещенными не только на границах, но и на самых оживленных дорогах, ведущих в центр России. В штат каждого форпоста входили доктор и два лекаря. Если они не справлялись с эпидемией, в помощь направлялись врачи из близлежащих гарнизонов, полков, соседних губерний, а при необходимости — вольнопрактикующие доктора и лекари65.
Своеобразным итогом в разработке государственных мер карантинной службы стал «Устав пограничных и портовых карантинов», составленный членами Медицинской коллегии С. С. Андреевским, Н. К. Карпинским и И. Н. Виеном и утвержденный Сенатом в 1800 г. В нем был учтен положительный опыт, накопленный за столетия, и то новое, что было сделано русскими медиками в 70—90-е годы XVIII в. Устав вводил новые, более эффективные способы дезинфекции, что позволило сохранять от уничтожения имущество и жилища, упростить доставку товаров и почты66.
Действенность карантинных мер ощущалась на практике. Так, чума, не раз появлявшаяся на границах государства, редко достигала внутренних районов и вызывала сравнительно небольшие потери населения. Исключением стала эпидемия чумы в Москве 1771—1773 гг., вспышка которой в значительной степени стала следствием уверенности правительства в том, что чума не проникает в центр России, и халатности московских властей. Когда эпидемия охватила Москву, были выставлены карантинные заставы и посты, полностью контролировавшие выезды из столицы, выделены денежные суммы, направлено дополнительное число медиков, посланы необходимые лекарственные и дезинфицирующие средства67.
63 См.: Васильев К. Г., С е г а л А. Е. и др. История эпидемий в России. Материалы и очерки. М., 1960; Палкин Б. Н. Очерки истории медицины и здравоохранения...
64 См.: Кузьмин М. К. Указ. соч.
65 Метелкин А. И. Противочумная организация дореволюционной России//Васильев К. Г., Сегал А. Е. и др. Указ. соч. С. 378—382; Палкин Б. Н. Первый карантинный устав в России, составленный П. 3. Кондоиди // Советское здравоохранение. 1982. № 9.
66 Палкин Б. Н. Реформы в области организации медицинского дела в России в конце XVIII в.//Советское здравоохранение. 1981. № 3.
67 В а с и л ь е в К. Г., С е г а л А. Е. и др. Указ. соч. С. 118—155.
66
Опасность распространения заразных болезней среди городских жителей существовала на протяжении всего XVIII столетия. Увеличение плотности населения городов, рост числа работных людей, полу-юлодное их существование, бедность, тяжелый физический труд способствовали возникновению кишечных, инфекционных и иных заболеваний. Население городов, крепостей и гарнизонов становилось также жертвами гриппа и сифилиса68 — болезней, малоизвестных и редко встречавшихся в XVII в., но получивших распространение в XVIII в.69 Все это не могло не вызвать беспокойства медиков и усиления внимания к инфекционным заболеваниям. С 60-х годов XVIII в. для инфекционных больных стали выделять отдельные помещения при больницах; в столичных, а затем в провинциальных городах были открыты специальные лечебницы для больных сифилисом и «народные дома» (больницы) для больных оспой и проказой70.
Все острее вставали и вопросы городской санитарии71. Еще в XVII в. сложилась традиция отводить под торговлю съестными припасами особые места: рынки, ряды, лавки, которая сохранялась на протяжении всего XVIII столетия. Постоянно растущая рыночная торговля продуктами требовала усиления контроля за их качеством. Этот контроль, прежде находившийся в ведении воевод и не отличавшийся постоянством, с петровского времени стал приобретать более систематический и централизованный характер. Он был возложен на полицию, которая обязана была следить за тем, «чтобы торговцы не продавали съестных припасов недоброкачественных, а тем более вредных для здоровья»72. Перечень последних обязательно включал непропеченный хлеб, молоко и мясо больных животных и постоянно уточнялся. Со временем все больше внимания стало обращаться на хранение и приготовление продовольственных товаров, напитков, на качество посуды (в частности, было запрещено использование нелуженой и медной посуды, а также употребление ряда красок, имеющих ядовитые свойства). Строже стали следить за опрятностью прилавков и продавцов. Последние обязаны были носить белые «мундиры» или фартук с нарукавниками, хлебные и мясные припасы прикрывать чистой холстиной. Для осмотра скота, пригоняемого на городские бойни, назначался особый офицер (позднее лекарь), также состоявший при полиции73.
В XVIII в. впервые стали обращать внимание на чистоту городов. Уборка и мощение улиц, вывоз нечистот в первые десятилетия XVIII в. возлагались на самих горожан, а контроль за их исполнением — на полицию. Позднее (согласно городовому положению 1785 г.) подобную работу должны были выполнять трубочист и подрядчик, причисленные к полицейским участкам. Она оплачивалась самими жителями и контролировалась квартальным надзирателем74. Поскольку участие медиков в санитарном контроле становилось все более необ-** Во Франции XVIII в. сифилис был настолько распространенным заболеванием, что получил название «французской болезни».
69	В а с и л ь е в К. Г., С е г а л А. Е. и др. Указ. соч. С. L79, 194—198.
70	Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины. М., 1962. С. 232—233.
71	См.: Васильев К. Г., С е г а л А. Е. и др. Указ. соч. С. 88—92.
72	Инструкция генерал-полицмейстеру Петербурга 1718 г., п. 5//ПСЗ. Т. V. № 3236. 73 Петров Б. Д. Пищевое санитарное законодательство в России (до 1861 г.) //Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины; Очерки истории отечественной гигиенической науки о питании. Сост. И. П. Барченко и др. М., 1975. С. 16—30.
74	Бенюмов Р. Я- К истории санитарного законодательства в России XVIII—первой половины XIX в.//Врачебное дело. 1952. № 8; Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины; Сытин П. В. История планирования и застройки Мое* квы. Т. II. М., 1954. С. 122.
3*
67
ходимым, лекарь — полицейский врач — был введен в штат полиции. С 1763 г. в его обязанности помимо судебного осмотра и вскрытий трупов вменялся санитарный надзор над рынками, лавками и трактирами, контроль за чистотой улиц и водоемов. В 80—90-е годы число полицейских врачей было увеличено, из расчета один врач на полицейский квартал75.
Положение об обязанностях и правах полиции и медиков в обеспечении санитарного контроля и проведения противоэпидемических мер было закреплено в «Инструкции физикату» 1793 г., составленной членом Медицинской коллегии С. С. Андреевским и подведшей своеобразный итог развитию государственной санитарно-эпидемической службы в течение всего XVIII столетия76.
Проблемы городской санитарии, обострившиеся во второй половине XVIII в. в связи с развитием промышленности, стали привлекать внимание все более широких кругов общественности. Уже в наказах депутатов 1767 г. от столичных городов — Москвы и Петербурга — были высказаны пожелания об улучшении благоустройства этих городов и в особенности о необходимости охраны чистоты водоемов и рек, находящихся в их пределах77.
Осознание того, что здоровье горожан зависит от чистоты улиц, водоемов и рек, от разнообразия питания, от качества продаваемых продуктов, от пригодности жилищ, плотности застройки, от чистоты воздуха в помещениях и в самом городе, от соседства с промышленными предприятиями, от местоположения самого города, нашло отражение в сочинениях и публичных выступлениях медиков, на страницах печати78.
Наиболее полно и последовательно вопросы общественной санитарии и гигиены были рассмотрены в речи профессора Московского университета Ф. Ф. Керестури «О медицинской полиции и ее пользе» и в сочинении губернского доктора г. Ярославля И. В. Вельцина «Начертание врачебного благоустройства, или о средствах, зависящих от правительства, к сохранению народного здравия» (опубликованы в 1795 г.) 79. В них ставились вопросы об очистке стоячих вод, выводе за город кожевенных заводов, мыловарен, скотобоен, кладбищ; об усилении контроля над продажей съестных припасов, кухонной и столовой посуды; о правилах возведения и содержания городских и сельских жилищ, а также .об организации медицинской помощи населению. Это, в сущности, представляло собой дальнейшую разработку государственных мер, направленных на «сохранение и умножение народа». Однако абсолютистское государство делало намного меньше, чем обещало. Достаточно сказать, что из всех мероприятий по благоустройству Москвы, предложенных как прогрессивно настроенными деятелями, так и самой Екатерины II, в период ее правления были проведены лишь немногие. Со старого низкого и сырого места перенесен на новое хлебный рынок. Укреплены камнем берега Москвы-реки у Кремля. Проведен первый Мытищинский водопровод, строительство которого затя-нулось на 25 лет. Не раз предлагавшаяся очистка реки Неглинной,
75 Шт рей с А. И. Санитарное дело в Петербурге//Гигиена и санитария. 1957. № 9.
76 Бе л и цк а я Е. Я. А. П. Доброславин и развитие экспериментальной гигиены в России. Л., 1966. С. 15.
^Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины. С. 234.
78 Петров Б. Д. ВЭО и развитие гигиены в России Ц Гигиена и санитария. 1965. № 12.
79 Невский В. А. Гигиенические идеи в трудах русских врачей XVIII в.//Гигиена и санитария. 1956. № 9; Белицкая Е. Я. Указ. соч. С. 1.4, 17—19; Лем-п е л ь Н. М. Речь Ф. Ф. Керестури «о медицинской полиции> // Советское здравоохранение. 1970. № 7.
68
представлявшей собой «скопление всех нечистот», или заключение ее в трубу так и не были осуществлены в XVIII в.80
Медики не только поднимали вопросы городской санитарии, но и старались по мере возможности участвовать в их разрешении: налаживали снабжение населения питьевой водой путем возведения простых водоочистных сооружений, поиска удобных мест для колодцев, очистки прудов, рек, вывода за пределы города свалок и т. п. В городах, где деятельность медиков получала поддержку властей, удавалось несколько улучшить существовавшее положение81 82.
Отношение населения к мерам правительства и деятельности врачей существенно сказывалось на эффективности борьбы с заразными болезнями. Пассивность и даже враждебность по отношению к этим мерам со стороны простого люда были характерны на протяжении всего XVIII в. До середины столетия страх наказания считался единственным средством поддержания дисциплины и порядка при проведении карантинных мероприятий и лечении заразных болезней32. За нарушение карантина, сокрытие больных и умерших виноватых сурово карали штрафами, телесными наказаниями и даже смертной казнью. Однако меры эти были малоэффективны, что особенно наглядно проявилось во время эпидемии чумы в Москве. Опасаясь наказания и уничтожения своего имущества и домов, которые сжигались, обыватели укрывали больных, а трупы хоронили тайно или подбрасывали на улицы, что приводило к дальнейшему распространению заразы. Перелом в поведении горожан наступил лишь тогда, когда новые обеззараживающие средства, предложенные медиками, позволили сохранить дома и имущество, а больным, обратившимся в лазареты и выписавшимся оттуда после выздоровления, стали выдавать денежные пособия и одежду.
В специальные лечебницы для лечения «французской болезни» также мало кто обращался добровольно. Между тем бесплатное лечение при сохранении врачебной тайны, а не наказания за сокрытие болезни — вот условия, которые должны были способствовать борьбе с этой болезнью. Доводы доктора А. Г. Бахерахта83 и других медиков, подкрепленные практикой и поисками новых методов лечения, принесли положительные результаты84. Добровольность лечения, сознательное участие людей в карантинных мерах, формирование благоприятного общественного мнения были признаны, таким образом, важным условием успешной борьбы с инфекционными заболеваниями. Это явилось значительным завоеванием русской медицинской и общественной мысли.
Работа медиков в чумных, тифозных, оспенных лазаретах, сопряженная с опасностью для жизни, требовала мужества. Самоотверженность была присуща большинству представителей русской медицины. Нельзя не назвать имена докторов П. И. Погорецкого, А. Ф. Шафон-ского, П. Д. Вениаминова, С. Г. Зыбелина, К. О. Ягельского, Г. М. Ор-реуса, Д. С. Самойловича, участвовавших в борьбе с эпидемией чумы
80 Сытин П. В. История планирования и застройки Москвы. Т. II. М., 195£; Фальковский Н. И. История водоснабжения в России. М.; Л., 1947.
81 См.: Фальковский Н. И. Указ. соч.
82 См.: Васильев К. Г., Сегал А. Е. и др. Указ. соч. С. 94—118; Палкин Б. Н. Первый карантинный устав в России, составленный П. 3. Кондоиди.
83 См.: Бахерахт А. О вредных следствиях распространившихся в городах и деревнях нечистой болезни...//Труды ВЭО. Т. XXIV. 1773. С. 117—130.
^Петров Б. Д. Андрей Бахерахт // Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины.
69
в Москве и проявивших высокие качества врача и гражданина. Они организовывали временные лазареты и работу в них, инструктировали лекарей и обучали помощников из числа горожан, писали наставления, которые были напечатаны и распространены среди жителей города.
В это время на практике проверялась жизнеспособность существовавших тогда противоречивых взглядов на природу чумы, уточнялись методы ее лечения и профилактики, способы предохранения и обеззараживания. В их разработке ведущая роль принадлежала Д. С. Самойловичу (1743—1805), К. О. Ягельскому (1736—1774) и А. Ф. Шафонскому (1740—1811). Ими, в частности, было предложено проведение дезинфекции помещений путем длительного проветривания и вымораживания, а также окуривания вещей и домов специально разработанными «порошками для окуривания», в состав которых входила сера или селитра. Эффективность таких обеззараживающих средств, а также безопасность противочумной прививки Д. С. Самойлович проверил на себе85. Позднее, в 1780-е годы, лекарь С. С. Андреевский заразил себя сибирской язвой, чтобы точно установить симптомы заболевания и проверить действенность разработанного им метода лечения. Он и подлекарь В. С. Жуковский собрали и изучили способы лечения этой болезни, известные среди казаков и жителей Западной Сибири и Алтая, где сибирская язва была особенно распространена. Руководство, составленное С. С. Андреевским, было напечатано и разослано Медицинской коллегией для применения на местах 86.
Многое было сделано русскими медиками и в борьбе с цингой, считавшейся в XVIII в. болезнью заразной, так как она одновременно поражала десятки и сотни людей. Обычно цинга появлялась на исходе зимы, получив во многих местностях название «весенница». С «цинготной болезнью» сталкивались мореплаватели, участники длительных экспедиций, военных походов. Борьба с ней в армии и на флоте была задачей государственного значения. В народе для предупреждения и лечения этой болезни применялись самые простые и доступные средства: морошечный квас, настой из брусники, чеснок, квашеная капуста. Самым распространенным являлся хвойный настой из побегов или шишечек кедровника, ели, сосны. Эти же средства стали использовать врачи в армии и на флоте с 20-х годов XVIII в., что в огромной степени уменьшило заболевание цингой87.
Для борьбы с заразными заболеваниями в XVIII в. впервые была применена прививка, что являлось важным достижением медицины88. Первые опыты противооспенной прививки методом вариоляции 89 были осуществлены в Лифляндии и Петербурге в 1750-е годы, почти одно
85 См.: Тромбах С. М. Данило Самойлович//Самойлович Д. Избр. произведения. Т. I. М.» 1949; Т. II. М., 1952; Невский В. А. А. Ф. Шафонский — один из пионеров отечественной санитарии//Гигиена и санитария. L950. № 11; Палкин Б. Н. Наставления доктора К. О. Ягельского по профилактике и лечению чумы//Журнал микробиологии, эпидемиологии и иммунологии. 1982. L
86 Метелкин А. И. Формирование русской эпидемиологической мысли в историческом процессе изучения сибирской язвы//Васильев К. Г., Сегал А. Е. и др. Указ, соч.; Георгиевский А. С. Вклад русских врачей в становление и развитие профилактического направления медицины//Советское здравоохранение. 1982. № 10.
87 П е т р о в Б. Д. Цинга и борьба с ней в России // Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины; Куприянов В. В. Из истории медицинской службы на русском флоте. М., 1963; Георгиевский А. С. Указ. соч.
88 Васильев К- Г., Сегал А. Е. и др. Указ. соч. С. 166—1|В5.
89 Вариоляция — прививка оспы здоровому человеку непосредственно от больного внесением в небольшой разрез на коже гноя из оспенной язвочки.
70
временно с подобными опытами в странах Западной Европы. Но широкий размах и правительственную поддержку оспопрививание в России получило после 1768 г., когда прививка была сделана императрице Екатерине II и наследнику престола Павлу Петровичу врачом Ф. Дим-сдейлом, специально приглашенным для этого из Англии. Прививка имела благополучный исход, и этот факт получил большой общественный резонанс. Опубликование в 1768 г. указа о пользе оспопрививания послужило толчком к широкой его пропаганде и внедрению в России. Профессор С. Г. Зыбелин посвятил оспопрививанию одну из своих публичных речей в Московском университете; появились публикации руководств по вариоляции. Вольное экономическое общество объявило конкурс на лучшее наставление в оспопрививании, победителю которого — главному медику военного флота А. Г. Бахерахту (1724—1806) — была вручена серебряная медаль. Медицинской коллегией была составлена и разослана в провинции специальная инструкция по этому вопросу. Оспенную прививку стали делать детям в Воспитательных домах. В Москве, Петербурге и других городах открылись специальные оспенные дома, куда могли обратиться за бесплатной прививкой представители всех сословий.
Более безопасный и простой способ оспопрививания — вакцинация50, открытый английским врачом Э. Дженнером в 1796 г., был вскоре по достоинству оценен и применен русскими медиками. Первая прививка вакциной, осуществленная в 1801 г. в Московском воспитательном доме, была проведена в торжественной обстановке как общественный и государственный акт. С этого времени ^Московский и Петербургский воспитательные дома, как и оспенные дома, стали центрами по распространению вакцинации. Отсюда «оспенную материю» рассылали в губернии. В 1801 г. вакцинацию применили на Урале и в Западной Сибири (главный лекарь С. И. Шангин на Ко-лывано-Воскресенских заводах Урала и штаб-лекарь М. И. Шевань-гин на Змеиногорском руднике)90 91. В конце XVIII — начале XIX в. оспопрививание в России получило дальнейшее развитие в городах и горнозаводских районах, однако значительная часть населения, и прежде всего крестьянство, не была им охвачена.
Поиски и открытия русских врачей в области эпидемиологии в ряде случаев опережали научные представления, господствовавшие в западноевропейской медицине. В этом убедился Д. С. Самойлович во время пребывания за границей, куда он был послан в 1776— 1785 гг. для продолжения медицинского образования и получения докторского звания. О достижениях русской медицины в борьбе с чумой здесь ничего не знали, а о русских врачах «ходили самые гнусные представления», источником которых явилось сочинение австрийца К. Мертенса, написавшего книгу о московской чуме 1771— 1773 гг. Это побудило Д. С. Самойловича написать свое «Рассуждение о чуме...», за которое он был избран почетным членом Дижонской, а затем еще одиннадцати западноевропейских академий. Получив известность в странах Западной Европы, которой он добивался «с единственной целью — проложить путь моим соотечественникам»92, Самойлович не был признан на родине, где нашлись противники избрания его в академики, действовавшие из псевдонауч
90 Вакцинация — использование для прививки сыворотки коровьей оспы.
91 П а л к н н Б. Н. Очерки истории медицины и здравоохранения... С. 336 и др.
92 Самойлович Д. С. Письмо Дижонской академии 1783 г.ЦСамойлович Д. С.
Избр. произведения. Т. IL С. 355.
71
ных соображений или из корыстных побуждений93. Вместе с тем его открытия были широко использованы во врачебной практике и при составлении карантинных уставов.
Успехи русских медиков в области эпидемиологии имели большое практическое значение. Успешная борьба с эпидемиями, и прежде всего чумой, способствовала уменьшению смертности среди населения России и утверждению прогрессивного направления в эпидемиологии европейских стран, основанного на одновременном «изучении теории и практики», а не только на бессмысленных «умозрительных умоначертаниях»94.
XVIII век был важным этапом в становлении медицинской науки в России, в образовании в стране научных центров, в формировании медицинской мысли, основанной на принципах рационализма и развивавшей ряд положений материалистического характера. Происходили формирование основных направлений научных поисков, систематизация опыта, уже накопленного передовой европейской наукой, популяризация новейших достижений в области здравоохранения. В основном эти явления стали заметными в развитии русской медицины с 60-х годов XVIII столетия. Практически вся медицинская литература XVIII в., насчитывающая свыше 200 наименований (на русском языке), появилась именно в 60—90-е годы95. В то же время возникает и собственно медицинская периодика — «Санктпетербургские врачебные ведомости», издававшиеся с 1792 г.; возрастает объем переводной медицинской литературы и усиливается интенсивность контактов с научными центрами Западной Европы.
Успехи русской медицины второй половины столетия во многом были обусловлены всем ходом ее развития в предшествующий период, включая и XVII столетие. Стоит вспомнить о том интересе к анатомии человека, который выявился у Петра I и его спутников в заграничных путешествиях конца XVII — начала XVIII в. Конечно, знакомство Петра I с первоклассным по тому времени музеем Ф. Рюйша в Амстердаме и анатомическим собранием в Лейдене еще во многом было продиктовано любопытством ко всякого рода «диковинам», редкостям. Но объективное значение этого факта будет оценено по-другому, если вспомнить, что результатом петровских путешествий было не только приобретение дорогостоящих анатомических препаратов, но и приглашение на службу в Россию доктора Н. Бидлоо.
Русская анатомия проделала очень быстрый путь от первых ученических вскрытий до положения самостоятельной области науки, тесно связанной с конкретными задачами медицины, с присущей ей задачами и специфической терминологией. С учреждением «Генерального регламента о госпиталях» (1735) медицинские вскрытия стали обязательными, причем предписывалось обращать особое внимание на «болезни странные» и «тех отнюдь не пропускать без анатомического действия»96. В области патологоанатомических вскрытий Россия XVIII в. «занимала одно из первых мест»97. Значение этого факта -трудно переоценить. Во-первых, распространение практического анатомирования во многом способствовало невероятно быстрому развитию хирургии. К началу XIX в. ее передовыми представителями в России
93 См.: Тромбах С. М. Данило Самойлович//Там же. С. 358—413.
94 Самойлович Д. С. Избр. произведения. Т. I. С. 15.
95 Тромбах С. М. Русская медицинская литература XVIII в. М.» 1953. С. 26.
Z96 ПСЗ. Т. IX. № 6852.
^Заблудовский П. Е. История отечественной медицины. М., 1960. С. 57.
72
(И. Ф. Буш и др.) была разработана тесно связанная «с физиологопатологическими сведениями» весьма стройная классификация болезней, подлежащих хирургическому вмешательству (раны, разрывы, рак, другие опухоли, «каменные тела» и т. д.). В основе ее лежал характер изменения того или иного органа человеческого тела98. Во-вторых, таким образом закладывалась солидная база для развития научной физиологии и уточнения анатомического строения человека. Оригинальные работы ученых, работавших в России и занимавшихся вопросами анатомии, появились еще в первой половине XVIII в. (труды Д. Бернулли о строении глазного нерва, И. Вейтбрехта о связках человеческого организма и др.). Во второй половине века А. М. Шумлян-ским впервые в мировой литературе были описаны некоторые особенности строения почки99. Наряду с общими трудами иностранных авторов по анатомии появились и работы русских ученых: «Слово о сложениях тела человеческого» С. Г. Зыбелина (1777), «Анатомико-физиологический словарь» Н. М. Максимовича-Амбодика (1783) и др. Сочинение С. Г. Зыбелина особенно интересно постановкой вопроса о конституциональной обусловленности «разума и нравов» человека 10°.
На развитие медицины XVIII в. большое влияние оказали успехи естественных наук, и прежде всего физики и химии. Появление «ятро-физики» и «ятрохимии» 101 в научной мысли западноевропейских стран относится к более раннему времени, но и в XVIII в. эти медицинские системы были еще популярны. Они распространялись в России благодаря работам Г. Ван-Свитена, Г. Бурхаве, Л. Спалланцани, Ф. Гоффмана и других корифеев европейской медицины. Значительную роль здесь сыграло и то, что биографии многих русских медиков — К. И. Щепина, М. М. Тереховского, А. М. Шумлянского, П. И. Пого-рецкого, С. Г. Зыбелина — были тесно связаны с научными центрами Лондона, Киля, Лейдена, Парижа и других городов Западной Европы. Обучаясь в заграничных университетах, получая там ученые степени, русские врачи обращали внимание и на организацию высшего медицинского образования, и на господствующие идеи в медицинской мысли.
Постановка вопроса о применении данных естественных наук к человеческому организму была характерной для представителей материалистического направления в западноевропейской науке (Ж. Ла-метри, П. А. Гольбаха и др.). Она была поддержана и русскими передовыми мыслителями. М. В. Ломоносовым медицина рассматривалась как «великая часть физики». С. Г. Зыбелин патетически восклицал в одной из своих речей: «Не подлежит ли тело человеческое химическим исследованиям? Не подвержено ли математическим законам? Исключено ли из правил физических? Никак!»102.
Работавшие в Академии наук Л. Эйлер («Основы движения крови по артериям»), Д. Бернулли («О дыхании», «Новое исследование о движении мышц») в своих работах опирались на законы механики и гидродинамики, что позволило им уточнить представления о работе человеческого организма и соответственно более зрело и обоснованна поставить вопрос о сущности и природе болезни.
98 Опп ель В. А. История русской хирургии. Ч. I. Вологда, 1923. С. 80.
"Заблудовский П. Е. Указ. соч. С. 72.
100 См.: Зыбелин С. Г. Избр. произведения. М., 1954. С. 191.
101 Термины (от греч. «ятрос> — врач), обозначающие системы врачевания, которые исходят в понимании болезни и способов ее излечения из законов физики и химии.
102 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч., Т. 2. М., 1951. С. 357; Зыбелин С. Г. Избр. произведения. С. 63.
73
Человеческий организм рассматривался учеными XVIII в. как сложная машина, механизм, состоящий из «сосудов», «каналов», «нервов», обладающих способностью «раздражения» и «расслабления», в которых происходит циркуляция различных «материй» или «субстанций», являющаяся основой жизнедеятельности. Причина болезни, нарушение галиостаза, говоря современным языком, поэтому могла объясняться либо излишней «раздраженностью чувственных жил», либо трактоваться как следствие неправильного «смешения соков», «порчи крови», а также неправильного действия проводящих «каналов», и их «закупорки».
При отсутствии биохимических методов исследований неизбежным было сохранение, вплоть до начала XIX в., довольно абстрактных представлений о «жизненной энергии», которая каким-то образом «похищается» при заболевании. Однако в подобные представления, существовавшие еще в медицине древнего мира, учеными XVIII в. был внесен верный тезис о материальной причине болезненного процесса в человеческом теле. Показательно, что «Словарь Академии Российской», выходивший в 1789—1794 гг., определял «здоровье» как «состояние тела животного, когда все онаго части беспрепятственно и во всей силе свои действия производят», а «болезнь» — как «состояние тела в животном живущем, когда оно сродные ему действия не может производить, как оные производят в состоянии здравом» 103.
Развитие материалистических представлений во взглядах на сущность человека способствовало обращению внимания на важное значение природной среды для функционирования человеческого организма. «О действии воздуха на тело человеческое» писал В. Ф. Зуев, а также студент Московского университета А. Окулов (1783). С. Г. Зыбелиным было убедительно показано влияние метеорологических факторов на состояние здоровья (1773) 104. М. В. Ломоносовым ставился вопрос о возможности влияния солнечных затмений на возникновение болезней — тезис, в котором причудливо сочетались «отголоски астральных представлений в эпидемиологии» и «гениальное предвидение значения солнечного излучения и связанного с ним электрического состояния атмосферы» 105.
В процессе борьбы с эпидемиями конкретизировались представления об инфекционном характере таких болезней, как чума, оспа, сибирская язва. Значительный вклад в этом направлении был внесен С. С. Андреевским, С. Г. Зыбелиным и особенно Д. С. Самойловичем. Несмотря на то что в силу ограниченности исследовательских возможностей ученые XVIII в. не смогли правильно понять процесс распространения инфекции, их труды способствовали изживанию средневековых представлений о причинах эпидемий.
Значительное внимание уделялось русскими учеными XVIII в. изучению влияния душевного состояния человека на работу его организма. М. В. Ломоносов, ссылаясь на «древних философов», утверждал, что «ежели ум печален и смущен, то и следствия от того чувствительные бывают». Напротив, когда ум находится в спокойном состоянии, то сердце бьется «тихо и порядочно, кровь движется кругом изрядно и бывает человек здрав»106. К концу века в медицинской литературе появились весьма зрелые представления о причинах пси
103 Цит. по: Тромбах С. М. Русская медицинская литература. С. 120.
104 3 ы б ел и н С. Г. Избр. произведения. С. 175.
106 Тромбах С. №.. Вопросы медицины в трудах №. В. Ломоносова. №., 1961. С. 38.
106 Там же. С. 36.
74
хических заболеваний («ипохондрии», «меланхолии»). В «Полном и всеобщем домашнем лечебнике» (1790), в частности, указывалось, что «все болезни, ведущие причину от слабости нервной системы... могут быть произведены упорным или усильным напряжением умной работы» 107.
Вместе с тем в XVIII в. еще сохранялись представления о «порче» или колдовстве как причинах болезни, взгляд на душевнобольных как на «одержимых бесами». Рационализм «просвященного» дворянства, отрицавшего эти предрассудки, распространенные в народе, зачастую также был далек от прогрессивных научных взглядов, высказывавшихся в медицинской литературе. Пример Н. М. Карамзина, требовавшего «кликуш» (видимо, больных истерией) «высечь., розгами, ибо это обман и притворство»108, весьма наглядно это подтверждает.
В XVIII в. значительно расширился арсенал медицинских средств. При лечении различных заболеваний применялись самые разнообразные способы — от хирургического вмешательства до применения лекарственного лечения минеральными водами и даже «электрической машиной» 109. Среди хирургических методов лечения широко применялись ампутации конечностей, делали операции на черепе, известны случаи оперативного вмешательства при родах (кесарево сечение). Следует отметить, что в XVIII в. не было никаких средств анестезии (кроме чарки водки перед операцией), что было одной из причин высокой смертности хирургических больных. Из лекарств в XVIII в., как и в предыдущее время, наиболее широко применялись средства растительного происхождения. Сравнительно с предыдущим временем более употребительными стали ввозные лекарства (опий, ипекакуана и др.). Некоторые растения стали применяться в качестве лекарств впервые (наперстянка).
В результате успехов химии набор лекарственных средств значительно расширился и за счет препаратов ртути, мышьяка, железа, серы, цинка, серной и соляной кислот, магнезии и т. д.110 111 Препараты употреблялись как в «чистом» виде, так и в форме капель, настоек, сложных элексиров и «составов». В конце XVIII в. упомянутые средства уже квалифицировались как «знаемые и употребляемые в аптеках» и доступные довольно широкому кругу людей ш.
Механизм действия лекарств для ученых XVIII в. оставался недостаточно понятным, несмотря на значительное количество гипотез. Хотя химический анализ лекарственных растений значительно продвинулся вперед (было обнаружено, что они содержат не только кислоты и соли, но и алкалоиды112), ясного представления о том, что является действующим их началом, не было. Еще меньше имелось представлений о механизме воздействия лекарств на организм человека. В соответствии с ятрохимическими представлениями лекарства считались способными «противоборствовать гнилости соков», «укрощать чрезмерную чувствительность чувственных жил», «умерять волную
107 Полный и всеобщий домашний лечебник. Ч. I. М.. 1790. С. 192.
108 Цит. по: Орлов В. Русские просветители 1790—1800 гг. М., 1950. С. 42.
109 В XVIII в. были известны лечебные воды в Олонецкой губернии (открыты еще в первой четверти столетия) и Сарептские минеральные источники (близ Царицына). Последние были описаны известным литератором и переводчиком М. М. Веревкиным и историком И. Н. Болтиным.
110 Российская фармакопея. Спб., 1778.
111 Новый домашний лечебник, сочиненный Матвеем Пекеном. Ч. I. М., 1796. С. VIII.
112 См.: Голосова Н. А. Материалы по истории всеобщей фармации. М., 1962.
С. 3k >
75
щуюся кровь» и т. п. Подобные характеристики давались самым простым средствам и лекарственным растениям — нашатырю, магнезии, винному камню, ревеню, мяте и т. д.113 Представления о лекарственной силе сложных настоев и элексиров («виннокупоросные Галлеровы капли», «бестужевские капли», «спритуозная янтарная тинктура») были еще более неясными и преувеличенными. Известный русский медик начала XIX в. В. Миронович откровенно признавал: «Мало ли делали вопросов: не через химическое ли разложение, не через телесные чувства, не через сходство ли частиц с нашими частями наибольше познавать следует действие лекарств? И все оные вопросы остались доселе неразрешенными»114. Если приведенное высказывание довольно объективно характеризует состояние фармакологии в конце XVIII в., то в популярных изданиях (журналах, лечебниках, отдельных брошюрах) сведения о действии лекарств иногда были совершенно фантастическими. Крайним проявлением этой тенденции было появление «чудодейственных» бальзамов, весьма напоминающих средневековую панацею. Так, «жизненная эссенция», рекламировавшаяся аптекарем Д. Гродницким, по утверждению автора, оказывалась действенной при 42 заболеваниях 115.
Ажиотаж вокруг подобных заявлений, чрезвычайный интерес к книгам, предписывавшим рецепты долголетия и постоянного здоровья (а их в конце XVIII столетия появилось немало), нельзя объяснить только коммерческими интересами их издателей. Век рационализма и просвещения в противоположность средневековью создал мировоззрение с совершенно иной иерархией ценностей. Жизнь человека, его здоровье, способность наслаждаться всеми благами существования стали рассматриваться в качестве самого главного и ценного: «Что есть человеку жизни своей дороже и что любезнее здоровья?» 116 Указанный факт, видимо, был одной из причин обилия медицинской литературы, характерного практически для всех европейских стран, включая и Россию. Распространение подобной литературы объясняется, однако, не только возросшим интересом публики к вопросам медицины, но и объективными потребностями, вызванными в первую очередь нехваткой врачей. Лекарь М. Гороховский писал, что поскольку «в России есть не мало мест, где не хватает лекарей, врачей, и в случае болезни не к кому обратиться, то приходиться пользоваться хотя бы печатными медицинскими знаниями»117.
За распространение медицинских знаний в России в XVIII в. высказывались представители различных направлений общественной мысли — от М. В. Ломоносова, Н. И. Новикова и других представителей просвещения до крепостников типа М. М. Щербатова. Для первых это было выражением бескорыстной заботы о здоровье народа, для вторых — озабоченности о сохранении рабочих рук. Однако принципиальные противники медицинского просвещения и оказания врачебной помощи простому народу встречались не так уж редко — ив среде духовенства, и закоснелых реакционеров из помещиков, а также среди самих медиков. Член Медицинской коллегии и ее депутат в Уложенную комиссию немец Г. Аш, например, цинично считал «вред
113 Новый домашний лечебник, сочиненный Матвеем Пекеном. Ч. I.
114 Цит. по: Карасик В. М. Прошлое и настоящее фармакологии и лекарственной терапин. Л., 1965. С. 59.
115 См.: Тромбах С. М. Русская медицинская литература XVIII в. С. 231.
116 Л омоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 8. М.; Л., 1959. С. 253.
117 Предисловие переводчика М. Гороховского к «Лечебнику...» А. Штерна (М., 1789).
76
ным» всякое медицинское вмешательство, когда речь заходила о русских крестьянах118.
Среди сторонников медицинского просвещения шли споры о характере медицинских изданий, о допустимости самолечения, о возможности привлечения к оказанию медицинской помощи людей, не имеющих медицинского образования. Одни, ссылаясь на постоянный недостаток врачей, ратовали за широкое привлечение к медицинской практике сельских священников и прочих лиц. Такой точки зрения придерживались С. К. Нарышкин, М. М. Щербатов, А. Т. Болотов, Н. И. Новиков, И. И. Лепехин. Другие, и прежде всего медики, указывали на вред, который могли нанести дилетанты, присвоившие себе право лечить людей. Подобная практика могла лишь плодить разного рода проходимцев от медицины и приучала людей к мысли, что лечить может всякий, а значит, о ненужности врачей. Как едко замечал доктор А. Г. Бахерахт, «нет ничего смешнее и глупее... как если человек... сам себя в врачи произведши, без размышления кормит больного лекарствами, о которых он никакого понятия не имеет...»119. Однако и те и другие участники спора одобряли издание литературы, способствовавшей распространению медицинских, санитарно-гигиенических и профилактических знаний, а Н. И. Новиков, И. И. Лепехин и А. Г. Бахерахт приняли в этом непосредственное участие: первый — своей издательской деятельностью 12°, а остальные — написанием медицинских трудов. Более того, в сочинении и переводе на русский язык книг и статей, с целью распространения медицинских знаний, -они, как и большинство русских врачей, видели выполнение своего гражданского долга, служение «пользе народной», «простому народу, и особенно жителям отдаленных провинций...» 121.
Из популярной медицинской литературы России XVIII в. наиболее примечательны лечебники, представлявшие собой своеобразные -справочники с описанием болезней и лекарственных средств. Первый печатный лечебник на русском языке «Наставление народу в разсуж-дении его здравия» французского врача А. И. Тиссо (перевод Н. Озерецковского) появился в 1761 г., а в 1765 г. вышел в свет «Домашний лечебник» жившего в России доктора Хр. Пекена, венгра по происхождению (перевод А. П. Протасова). В дальнейшем издавались лечебники Д. Эллиота, И. Ф. Рюбеля, Р. Мида, Хр. Роста, У. Бьюкена, М. Пекена, компилятивные сочинения М. Д. Чулкова «Сельский лечебник...» (1789) и П. Н. Енгалычева «Простонародный лечебник...» (1799).
Большинство лечебников принадлежало перу иностранных авторов, но они в значительной степени отражали запросы и уровень развития русской медицины, так как их переводчики — А. П. Протасов, М. И. Шеин, Ф. И. Барсук-Моисеев, Н. Я. Озерецковский и другие — были врачами с обширной эрудицией и часто сопровождали простран-
118 См.: Бочкарев В. Врачебное дело и народное призрение в России XVIII в. По материалам законодательной комиссии 1767 г. Сб. статей в честь М. К. Любав-ского. Пг., Ii917. С. 467.
119 Санктпетербургский вестник. 1779. Декабрь. С. 425—426.
120 Н. И. Новиковым издавались журналы: «Модное ежемесячное издание, или Библиотека для дамского туалетаэ, «Экономический магазин», приложение к «Московским ведомостям» — «О воспитании и наставлении детей», ряд медицинских книг, в частности два издания (1780 и 1786 гг.) руководства «Городская н деревенская повивальная бабка, или Наставление самое простое и ясное» Ж.-Л. Бодлока в переводе Д. С. Самойловича.
121 «Предызвещение» доктора А. П. Протасова, переводчика «Домашнего лечебника» Хр. Пекена (М., 1765).
77
ними замечаниями текст оригинала, являвшимися значительным дополнением к нему, а иногда давали свою трактовку некоторых болезней и высказывали собственную точку зрения по вопросам их лечения.
В лечебниках рассматривался широкий круг вопросов: состав домашних аптек, перечень болезней и средств их лечения, диагностика заболеваний. Последнее было наиболее слабой стороной лечебников. Да это и понятно: принципы научной фармакологии, как указывалось выше, в ту пору еще не были разработаны; классификация болезней, несмотря на появление солидных переводных «нозографий», была довольно запутанной. Например, под терминами «горячка», «лихорадка», «воспаление» могли подразумеваться болезни самого различного происхождения. Нужно учитывать и то, что методы диагностики в XVIII в. продолжали оставаться весьма традиционными. Главное внимание обращалось на внешний вид больного, «биение жил» (пульса), субъективные жалобы и т. п.
Средства, рекомендованные лечебниками XVIII в., в большинстве своем представляли лекарства из растений, издавна применявшиеся в народной медицине: тысячелистник, иссоп, рута, мята, крапива, буквица, «лопушный корень», девясил, вероника и т. д. Болезнь в XVIII в. по-прежнему рассматривалась как нечто постороннее, чуждое организму, поэтому в лечебниках были чрезвычайно расхожими (несмотря на отдельные критические высказывания русских врачей) представления о необходимости возбуждать эвакуаторные (выделительные) функции организма. Отсюда — пристрастие врачей XVIII в. к слабительным, потогонным средствам, а также трактовка кровопускания как едва ли не самого универсального средства лечения. Так, в лечебнике X. Роста рекомендовалось от головной боли с похмелья «давать скорее холодной воды» и «не медля и крови пускать из руки два стаканчика», при «многокровии», болезни глаз, «горячке», «огневице» — выпустить один фунт крови 122. А. И. Тиссо рекомендовал кровопускание даже при зубной боли и насморке 123.
Несравненно более действенными и рациональными были рекомендации профилактического характера. В них верно подчеркивалось значение пребывания на свежем воздухе, соблюдение диеты, «потех гимнастики», вредность употребления спиртных напитков и т. п. Следует заметить, что на важность профилактики болезней, соблюдение гигиены указывал еще М. В. Ломоносов: «Несравненно легче здоровье соблюсти, нежели потерянное возвратить»124. Одним из важнейших условий сохранения здоровья М. В. Ломоносов считал правильное питание. Оно должно быть умеренным, разнообразным, обязательно включать овощи и другие плоды125. Чтобы убедить российское дворянство, злоупотреблявшее едой до обжорства, в пользе умеренного питания, приходилось апеллировать к авторитету западноевропейской аристократии 126.
Советы, как наилучшим способом сохранять продукты, солить их п консервировать, включались в однотомные и многотомные энциклопедии по домоводству, в печатные и рукописные медицинские сборни
122 Рост X. Деревенский лечебник... М., 1793. С. 7, 8, 11.
123 Наставление народу в разсуждении его здоровья, сочиненное г. Тиссотом. Спб., 1781. С. 108, 1J6.
124 Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 11. Л., 1983. С. 21.
125 Там же. С. 23, 24.
126 См.: Тромбах С. М. Материалы к истории санитарного просвещения в России в XVIII в. М., 1961. С. 31.
78
ки, помещались в «Трудах» Вольного экономического общества. Это были главным образом уже известные в быту методы хранения продуктов, основанные на консервирующих свойствах соли, уксуса, варки и копчения. Новых рецептов появлялось немного. П. Рычков, например, в заметке, опубликованной в 24-м томе «Трудов» ВЭО за 1773 г., рекомендовал хранить мясо, рыбу, овощи и ягоды в сундуках, вырезанных из каменной соли, какие он видел у жителей Оренбургского края.
Важным открытием было установление ядовитого действия окислов меди на продукты. С назидательной целью о случаях таких отравлений сообщалось в газетах. Вытеснению из быта горожан и дворянства медной столовой посуды (ею практически не пользовались крестьяне) способствовало также появление моды на фарфор и керамику. Больше стало изделий из стекла, хотя из-за дороговизны и хрупкости последние были доступны лишь зажиточным слоям русского общества.
В медицинских руководствах конца XVIII в. диетике, учитывавшей возраст человека, его занятия, «темперамент» и т. д., уделялось значительное место. Гигиена питания являлась лишь частью «макробиотики», или «науки о сохранении здоровья», получившей распространение во второй половине XVIII столетия. В ней уделялось внимание восполнению недостатка движения, для чего рекомендовалось совершать прогулки, лучше — пешие. Этим и ограничивались рецепты «макробиотики», продиктованные ее главным принципом — умеренностью. Умеренность и естественность считались присущими самой природе, и поэтому следовать им рекомендовалось в пище, в питье, в наслаждениях, душевных волнениях, движении, в работе, что было на практике осуществимо только для представителей господствующего класса.
В медицинских руководствах конца XVIII в. заслуживает внимания попытка дифференцированно подойти к профилактике заболеваний и сохранению здоровья различных групп населения: ремесленников, крестьян, военных, «мореходов» и, наконец, «ученых людей». Последним, в частности, рекомендовалось соблюдать размеренный режим труда и отдыха, причем «для определения часов на то и другое... спроситься самих себя». Настоятельно советовалось также помимо гимнастики «созерцание приятных предметов» во время отдыха и воздержание от употребления «крепких напитков» для возбуждения умственной деятельности 127.
В медицинской литературе вопросы профилактики были тесно связаны с проблемами педиатрии и воспитания детей. Это было характерно как для литературы, переводившейся с иностранных языков, так и для отечественных авторов 70—80-х годов: С. Г. Зыбелина («Слово о правильном воспитании с младенчества», 1775) и Н. М. Максимо-вича-Амбодика, давшего в своем труде «Искусство повивания...» (1784—1786) помимо освещения вопросов акушерства также и рекомендации по уходу за младенцами и лечению детских болезней.
В некоторых лечебниках наблюдается тесное переплетение медицинских и социальных вопросов. Так, в лечебнике У. Бьюкена, находившегося под известным влиянием Ж.-Ж. Руссо, читатель мог прочесть, что одной из причин болезней «рабочих людей» является их бедность, что современный брак, основанный на «сходстве ранга и достатка», не может обеспечить супружеской гармонии, что, наконец, врач имеет право приостанавливать или откладывать необходимые с 127 Полный и всеобщий домашний лечебник. Ч. I. С. 193—195, 198, 202.
79
точки зрения христианства, но могущие отрицательно отразиться на эмоциональном состоянии больного такие обряды, как соборование и пр.128 «То, что русские переводчики, вносившие подчас значительные изменения в текст оригинала, не считали нужным исключать подобные высказывания, свидетельствует об общем прогрессивном характере мировоззрения передовых русских медиков.
Самый большой успех выпал на долю «Домашнего лечебника» X. Пекена 129. Он издавался четыре раза, тиражом от 2 тыс. до 7 тыс. экземпляров. Часть книг Медицинская коллегия рассылала врачам в провинцию 13°, а поступавшие в продажу «Лечебники» быстро раскупались жителями Москвы и Петербурга. Такой значительный тираж книги, как и темпы ее распродажи, был для XVIII в. «явлением необыкновенным». В конце лечебника давался раздел «Домашняя аптека» с 17 рецептами лекарств и указанием, когда и как их применять. Часть тиража имела особую аптечку с лекарствами, которые в специальной упаковке продавались в виде приложения к «Домашнему лечебнику». Этикетки для лекарственных баночек на русском языке к этой аптечке были специально отпечатаны в типографии 131.
Медицинские советы практического характера входили составной частью в сельскохозяйственные и экономические издания. Однотомные и многотомные руководства, предназначенные прежде всего для помещиков,— «Хозяин и хозяйка», «Добрая помещица», «Всеобщее и полное домоводство», «Искусный эконом», «Экономический календарь» и другие, включали сведения о лекарствах, способах лечения, гигиенические советы. Подобные же советы имелись также в «Месяцесловах» (календарях) — излюбленном чтении грамотных горожан, купцов, чиновников, провинциального и столичного дворянства, а также зажиточного крестьянства. Печатались они и в столичных периодических изданиях, а позднее в провинциальных. Первый специальный журнал «Санктпетербургские врачебные ведомости» (1792—1794), задуманный как научно-популярный, распространялся в Петербурге, Москве, Смоленске, Костроме, Риге. В единственном экземпляре журнал попал в Нежин и Миргород. Среди его подписчиков были офицеры, чиновники, купцы, священники, реже — аптекари и врачи 132.
В конце века из провинциальных типографий стали выходить такие книжки, как «Карманный коновал» (Калуга, 1794), «Постная повариха», «Разумная нянюшка», «Щеголеватая аптека» (Кострома, 1798), «Мысли и находки, или Диэтика» (Владимир, 1794) 133. Для этого же времени становится характерным появление медицинских книг, имеющих конкретного адресата, такие, например, как книга гигиенических советов «О здравии ученых людей» А. Тиссо (перевод А. Шумлянского, 1787), а также множество книг, предназначавшихся
128 Там же. С. 352, 357—358.
129 «Новый домашний лечебник», изданный в 1796 г. М. Пекеном, представлял собой переработку «Домашнего лечебника» его отца с учетом новых достижений медицины.
130 Так, только в 1766 г. Медицинской коллегией было разослано в Лубянскую, Астраханскую, Оренбургскую аптеки по 100 экземпляров «Домашнего лечебника» X. Пекена, а в Тобольскую — 200. См.: Л у к и н а Т. А. А. П. Протасов — русский академик XVIII в. М.; Л., 1962. С. 143.
131 Там же.
132 Г р о м б а х С. М. Материалы к истории санитарного просвещения. С. 26.
133 См.: Федоров Н. П., Мендрина Г. И. Очерки по истории медицины и здравоохранения Сибири. Томск, 1975. С. 66; Блюм А. В. Массовое чтение в русской провинции конца XVIII — первой четверти XIX в.//История русского читателя. Л.» 1973. С. 52.
80
для женщин, где давались гигиенические, медицинские, диетические и косметические советы и рецепты 134.
Не идеализируя действительности, нужно прямо сказать, что медицинские советы и наставления, санитарные правила, рекомендованные врачами, в подавляющем большинстве не доходили до массы крестьянства. Но крестьяне имели свои представления о гигиене, которые передавались из поколения в поколение в виде пословиц и поговорок, жили в обычаях, бытовали в виде запретов, выраженных в понятиях «греха» и «порчи».
В крестьянской среде уважалась умеренность в еде, которая поддерживалась многими пословицами, такими как: «Ешь вполсыта, пей в полпьяна, проживешь век до полна». Под страхом «греха» запрещалось есть яблоки до праздника «Яблочного Спаса» (6 августа); а орехи — до Воздвижения (14 сентября), так как в средней полосе России эти плоды редко созревают до указанного срока. Обыкновение закрывать кадушку с водой, «чтоб нечистый в нее не нырнул», оберегало воду от загрязнения, цветения и порчи. Повсеместный обычай пользоваться подвесными рукомойниками, еженедельное мытье в бане всех «чад и домочадцев» с обязательной сменой белья, а также «парение в баньке» приезжих гостей, считавшееся признаком русского гостеприимства, служили «чистоте телесной» и предохраняли от распространения заразных болезней135. «От порчи», а в действительности — от инфекции и простуды особенно старались уберечь роженицу и новорожденного младенца 136.
При первых известиях о появлении «морового поветрия» в окрестных селениях или городе крестьяне переставали ездить в них, не проводили традиционные ярмарки, торги, праздники. Эти простые карантинные меры в какой-то степени ограничивали распространение «прилипчивых» болезней в сельских местностях России, хотя и не могли полностью пресечь их.
Но на рациональный народный опыт наслаивались суеверия, порожденные невежеством, предрассудки, насаждаемые церковниками и знахарями, а нищета и голод не позволяли соблюдать порой даже самые минимальные гигиенические требования. Для черносошных крестьян русского Севера, Урала и Сибири, не знавших помещичьего гнета и имевших под рукой строительный лес, более частым было наличие просторных изб, хозяйственных построек, бань, имевшихся в каждом дворе, большей чистоты жилья и одежды. Для крепостных же крестьян Центральной России «бедность и нечистота деревенских жилищ» становились обычным явлением. В смрадных курных избах они вынуждены были зимой держать скот и птицу, оставлять без при
134 Такими изданиями были, например: «Наставления красоты...» (М., 1791), '-Дамский врач...» Ж- Гулема и Л. Журдена (М., 1793), «Дамский туалет» (перевод с франц. М., 1791—1792). Последнее издание в своей 1-й части имело рецепты «разных вод, умываний и протираний для красоты лица и рук, порошков для чищения зубов... помад для губ, средств для отращивания и краски волос, ароматических ванн для всего тела...»; 2-я часть «содержала секрет сушить всякие цветы...»; 3-я — рецепты «ликеров, ратафий, элексиров» и проч.
135 См.: Петров Б. Д. Народная гигиена//Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины.
136 См.: Демич В. Ф. Педиатрия у русского народа. Спб., 1892; Пономарев Г. П. Из истории акушерства и гинекологии в России//Врачебное дело. 1948. № 5.
81
смотра маленьких детей13?. В семьях крестьян от тяжелого каждодневного труда, обязательного для всех, не освобождались ни будущие матери, ни роженицы.
Лишенные врачебной помощи крестьяне в случае заболевания обращались к опыту, являвшемуся логическим продолжением народных представлений о природе болезней, сохранявших архаические черты, идущие от языческих времен. Болезнь, как считали крестьяне, «входит» в тело человека при «поветрии» (эпидемии) и «ознобе», происходит от «надсады», от угара, «всполоха» (испуга), навлекается «сглазом», или «порчей». Поэтому болезнь следовало «излечить» с помощью снадобий, растираний, «парения» или заговоров137 138.
Для растираний применяли редьку, крапиву, горчицу, мед, свиное и костное сало. Все «горячки» и «лихорадки», т. е. простуды и воспаления, сопровождавшиеся жаром и ознобом, как и ломоту в суставах, лечили теплом, паровыми ваннами, «томлением» в бане, прогреванием на печи. Недаром в пословице говорилось: «Баня парит, баня правит, баня все поправит». Там, где бань не было, парились в русской печи. Для этого печь, натопленную и остывшую до того, что в пей можно было терпеть жар, внутри устилали соломой. В печь залезали и, закрывшись заслонкой, прели, согнувшись в три погибели.
Появление пота и сыпи считалось хорошим признаком, означавшим, что болезнь «выходит» из тела. Чтобы усилить этот «выход», больному давали слабительные, рвотные и потогонные средства. В числе последних использовали различные отвары и настои: из малины, липового цвета, бузины, ромашки и проч. К травам, обладающим универсальным свойствами, относили медуницу, шалфей, полынь, череду, дикую мяту, василек, крапиву.
Среди народных врачевателей существовало своеобразное разделение: знахари, лечившие травами, были костоправы, были бабки-повитухи, принимавшие роды и лечившие детские и женские болезни. Их методы лечения основывались на богатом наследии народной медицины. Были знахари, применявшие при лечении только заговоры. Чем таинственнее и сложнее при этом были приемы врачевателя, тем сильнее было их психологическое воздействие на больного. Свои знания народные врачеватели приобретали от других знахарей, пополняли благодаря своей природной наблюдательности и склонности к врачеванию, черпали из рукописных лечебников и травников. Народная медицина при всем ее многовековом опыте была бессильна перед большинством болезней, и смертность среди крестьян была огромной. Но крестьяне верили знахарям, так как считали, что в случае неудачного лечения сила знахаря оказалась меньше силы болезни или того, кто наслал на больного «порчу».
Услугами знахарей пользовались не только крестьяне, но и значительная часть жителей городов и горнозаводских районов. Неграмотная и полуграмотная городская беднота, работные и мастеровые люди в вопросах медицины порой проявляли не меньше невежества, нежели сельские жители.
Простонародные представления о природе болезней и способах лечения продолжали играть заметную роль и в жизни средних слоев
137 Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век. Ч. 2. Вып. 2. М., 1922. С. 37—40.
138 См.: Д е м и ч В. Ф. Очерки русской народной медицины. Лихорадочные заболевания и их лечение у русского народа. Спб., 1894; Попов Г. И. Русская народная бытовая медицина. Спб., 1903; Петров Б. Д. Очерки истории отечественной медицины; Федоров Н. П., Мендрина Г. И. Указ. соч.
82
городского населения, духовенства, провинциального дворянства. Эта часть населения России редко пользовалась услугами городских врачей и в своей повседневной жизни обращалась также к рукописным травникам и лечебникам. Унаследованные от XVII в., они, однако, претерпели значительные изменения на протяжении XVIII столетия. В одних рукописных лечебниках преобладали рецепты народной медицины, в других — медицинские советы и рецепты, заимствованные из периодической печати или извлеченные из медицинских книг. Последние типы рукописных лечебников все чаще стали появляться во второй половине XVIII в. и как своеобразные «домашние энциклопедии» имели широкое хождение наряду с печатными «Лечебниками» 139.
Более глубоко новые взгляды усваивались той частью дворянства и разночинцев, которые имели возможность знакомиться с достижениями медицинской науки из медицинских книг или университетских курсов. Так, А. Н. Радищев, изучавший правоведение в Лейпцигском университете, посещал лекции и занятия медицинского факультета и «по склонности пристрастился к медицине», что во многом способствовало формированию его общего мировоззрения, а медицинские знания пригодились в сибирской ссылке, где он лечил больных i4°.
Вместе с тем интерес к народной медицине не ослабевал на протяжении всего XVIII в. в различных слоях русского общества. К ней обращались, чтобы найти «простые способы лечения» самых разных болезней, наилучшие из которых, по мнению современников, публиковались в «Трудах» Вольного экономического общества, в «Экономическом магазине» и других изданиях, собирались и изучались как медиками, так и любителями. Петербургская Академия наук обязывала членов экспедиций собирать сведения о лекарственных растениях и приемах лечения, бытовавших в различных местностях России141. На основании собранных материалов были написаны сочинения, в которых «лучшие лекарственные средства не умствованием врачей, но употреблением простолюдинов открыты были» 142.
Мысль М. В. Ломоносова о целесообразности обобщения опыта повивальных бабок с целью создания акушерского руководства143 нашла воплощение в деятельности Н. М. Максимовича-Амбодика (1744— 1812), в его практической и педагогической работе, в обширном труде «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле» (Ч. 1—5. Спб., 1784—1786).
На русскую народную медицину обратили внимание и некоторые иностранные, медики. Португалец Р. Саншес, двадцать лет проживший в России, написал исследование, в котором, выясняя лечебные свойства бани, пришел к выводу, что она улучшает деятельность организма, способствует закаливанию и лечит путем обильного потоотделения. Книга Р. Саншеса, изданная в 1764 г. в Париже, имела успех, переиздавалась несколько раз в Западной Европе и в Петербурге144. 139 См.: Груздев В. Ф. Русские рукописные лечебники. Л., 1946. С. 26 и др.; Он ж е. Рукописные лечебники в собрании Пушкинского дома // Вопросы истории русской средневековой литературы. Л., 1974; Федоров Н. П., Мендрина Г. И. Указ. соч. С. 66 и др.
140	См.: Радищев А. Н. Избр. произведения. М.; Л., 1949. С. 176, 557, 581, 585 и др.
141	Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин и его путешествие по России 1768— 1773 гг. М., 1953.
142	Л е п е х и н И. И. О домашних средствах простым народом в болезнях употребляемых//Месяцеслов с наставлениями на 1782—1783 гг.
143	См.: Ломоносов М. В. Поля. собр. соч. Т. 6. М.; Л., 1952. С. 389.
144	В русском переводе книга Р. Саншеса называлась: <0 парных российских банях поелику споспешествует она укреплению, сохранению и восстановлению здравия» (Спб., 1779).
83
Широкий интерес к народной медицине в XVIII в. был в значительной степени продиктован недостаточным развитием медицинской науки, которая пыталась восполнить существовавшие пробелы в борьбе с болезнями обращением к народным способам лечения. Последние, как считали современники, «в руках врача от времени до времени становятся спасительнейшими средствами» (П. С. Паллас) 145, и были правы. Борьба с цингой, сибирской язвой и некоторыми другими заболеваниями была бы невозможна в XVIII столетии без изучения и использования русскими медиками народного опыта. Однако будущее фитотерапии (научного применения лекарственных средств), как и дальнейшее совершенствование медицины и здравоохранения, было возможно только на путях развития научной медицины146 и улучшения социальных условий жизни народа.
XVII—XVIII века были значительным рубежом в развитии мировой медицины. В это время сложилась передовая общеевропейская медицинская наука, базировавшаяся на принципах рационализма и использовавшая новейшие достижения естественных наук, с присущими ей понятиями о строении человека и концепциями болезни, принципами лечения и профилактики. Значение XVIII века состояло в том, что русская медицина становилась ее интегральной частью. Конечно, методы и средства лечения болезней в течение XVIII в. оставались недостаточно эффективными. Но это не являлось особенностью России, а было присуще всей европейской медицине. Русская общественнонаучная мысль XVIII в. смогла подняться до выработки программы здравоохранения, какая была представлена в известном письме М. В. Ломоносова. Однако даже частичная реализация этой программы в условиях абсолютистского государства была невозможна. Вместе с тем нет оснований недооценивать успехи здравоохранения <этого времени и — без преувеличения — героической деятельности видных русских медиков, внесших неоценимый вклад в развитие европейской медицины, и их безымянных рядовых собратьев-практиков.
145 Цит. по: Ф о р т у н а т о в С. П. Изучение и использование отечественных лекарственных растений в XVIII в.//Аптечное дело. 1954. № 1(. С. 45.
146 См. Архангельский Г. В. Историко-медицинский аспект изучения народной медицины // Советское здравоохранение. 1985. № 12.
ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ, ЭКСПЕДИЦИИ И ОТКРЫТИЯ
Л. Б. ХОРОШИЛОВА
Г" еографические знания, открытия и экспедиции XVII—XVIII вв.
 в истории русской культуры имеют огромное значение. В результате путешествий землепроходцев XVII в. и экспедиций, подготовленных и проведенных учеными в XVIII в., происходило не только практическое освоение страны, но одновременно преобразование и развитие сознания человека того времени. Даже в том случае, когда землепроходцев XVI—XVII вв. двигали в путь материальные интересы, уже в ходе путешествия менялись цели, накапливались знания, расширялся кругозор, а вместе с тем менялось и мироощущение его участников. Полученные знания распространялись в разных слоях общества. Накопление и изменение характера географических знаний о своей стране и о мире создавало новые представления о географическом пространстве, шедшие на смену средневековым. А восприятие пространства связано с сущностью любой культуры, является ее важнейшей характеристикой. Поэтому процесс открытия и освоения новых земель и распространения географических знаний правомерно рассмотреть как культурную деятельность, раскрывая ее влияние на развитие представлений человека о мире и о своем месте в нем. Эти представления выявлялись в фольклоре и художественном творчестве, накладывали отпечаток на развитие общественно-политической мысли. Географические знания, освоение новых земель давали конкретный материал для развития всех естественных наук — от физики и геологии до ботаники и географиих.
Важной вехой великих географических открытий были путешествия русских землепроходцев XVI—XVII вв. Стремление русских за Урал, или за «Камень», как его называли, определилось очень рано. Начав-
1 В научной литературе разрабатываются вопросы пространственных представлений людей разных эпох и народов (см.: Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд. М.» 1979; Гуревич А Я. Категории средневековой культуры. 2-е изд. М., 1984; Культура Древнего Рима. Т. 2. М., 1985). Однако до сих пор не делалось попыток изучить духовные, мировоззренческие последствия планомерного географического изучения России, начатого в XVIII в., и практического освоения обширных территорий на Востоке и Севере.
85
шись с незапамятных времен, русское продвижение на восток шло очень медленно. Оно ускорилось с середины XVI в., когда открывшаяся через Белое море торговля с англичанами повысила спрос на сибирские меха и стимулировала промысловые походы в эти края2. Почти одновременное завоевание Казани и Астрахани, отдавшее в руки Москвы весь торговый путь по Волге, открывало доступ к рынкам Средней Азии. И с Запада, и с Востока русскому рынку предъявлялся повышенный спрос на пушнину, легко реализуемую на золото, которого в России в XVI в. не было. Это всколыхнуло русских промышленников, толкнув их на открытие новых «соболиных» мест. Начинается энергичное «проведывание» путей на Урал. Массовое движение в Сибирь открыл поход Ермака 1581 г. С конца XVI в. государственная власть способствует продвижению на Восток, используя при этом знания и опыт промышленников3. Центром русской колонизации Сибири стал основанный в 1587 г. Тобольск.
Разумеется, в XVII в. научное познание не было основной целью многочисленных походов, однако хозяйственное освоение новых территорий все более настойчиво требовало увеличения сведений — как описательных, так и картографических — о природе и населении огромных пространств. Развитие мореплавания и знакомство с новыми странами вызывали потребность в усовершенствовании методов ориентировки на больших участках земной поверхности и систематизации накопившихся географических сведений. Эти сведения составили в итоге эпоху в истории развития географии.
К середине XVI в. в результате великих географических открытий на Западе значительная часть контуров земной суши была выяснена; неизвестными оставались северные берега Европы и Азии, Север и Северо-Запад Америки и легендарный южный материк. Русские путешественники в конце XVI—XVII вв. открыли и обследовали громадные территории Северной и Восточной Азии. Русские географические открытия в Сибири и Ледовитом океане внесли ценнейший вклад в изучение мировой системы суши и водных пространств и тем самым в развитие мировой культуры.
В XVII в. наряду с поморами из северных областей «встречь солнца» двинулись жители из уральских и приуральских городов, а также из западных мест Сибири, посылавшиеся купцами и казной за пушниной и на поиски металлических руд4. Главную массу их составляли промышленники и служилые люди, получившие общее название «землепроходцев» и «мореходов».
Вслед за землепроходцами шли служилые люди, а затем началось массовое движение крестьянства в Сибирь. Русские поселенцы обосновывались преимущественно на открытых луговых местах, годных под пашню. Правительство проводило двойственную политику: с одной стороны, оно было заинтересовано в создании в Сибири земледелия, а с другой — противодействовало переселению туда русского тяглого населения. Несмотря на это, в результате прежде всего массового переселения северорусского крестьянства, процесс колонизации проходил очень интенсивно.
2Бахрушин С. В. Очерки по истории колонизации Сибири XVI и XVII вв. М., 1927. С. 147.
3 Александров В. А. Русское население Сибири XVII—«начала XVIII в. Енисейский край. М., 1064. С. 24.
4 Дулов АВ. Географическая среда и история России. Конец XV—середина XIX в. М.» 1983.
86
При продвижении в неизвестные земли русские нередко получали сведения от коренных сибирских жителей, часто являвшихся их проводниками — «вожами».
Земли, достигнутые в порядке частной инициативы, и их население брались «под высокую царскую руку». Для закрепления присоединенных территорий и организации управления ими в Сибирь направлялись воеводы со служилыми людьми, которые наряду с промышленниками и купцами организовывали новые походы и отчитывались в них. Сибирские власти по собственной инициативе, а нередко по приказам из Москвы снабжали служилых, а иногда и промышленных людей инструкциями — наказами, наказными памятями. В наказах значились цель путешествия, предлагаемый маршрут, сообщались некоторые сведения о территории, куда направлялся отряд; от путешественников требовалось прежде всего представление материалов о путях «в новые землицы» и «чертежей» (карт), а затем и ответов на довольно широкий круг вопросов о природе и населении вновь открытых мест.
Словом, эти инструкции, помимо прямой своей цели — организации присоединения земель и населения, придавали иоходам некоторые черты исследовательской деятельности. В своих отчетах — «скасках», «отписках», а иногда и в челобитных, а также «в роспросах» (записях, сделанных местными властями со слов вернувшихся) путешественники сообщали много важных конкретных географических сведений. В большинстве случаев от них требовалось и представление «чертежей»5. Используя этот обильный материал, воеводы вместе с письменными донесениями отправляли в Москву сводные чертежи отдельных крупных территорий, сопровождая их текстовыми росписями. На их основе составлялись общие чертежи всей Сибири.
Уже к середине XVII столетия зехмлепроходцы прошли вдоль берегов Ледовитого океана, дошли до пролива между Азией и Америкой и до Амура. Началось накопление хотя и элементарных, зато вполне реальных данных о громадных неизвестных территориях, взамен существовавших ранее на Руси и в Западной Европе сведений о «странах мрака». Многие из этих данных были широко использованы западноевропейскими учеными и путешественниками, а через них включены в мировой научный оборот.
Иностранцы с большим интересом относились ко всему, что касалось географических открытий русских. Это нашло отражение в европейской картографии. Иностранные дипломаты любыми средствами стремились добыть чертежи Московии и Сибири, путей в Индию и Китай. Русскими источниками пользовался в первой четверти XVI в. еще С. Герберштейн. Русские материалы были использованы фламандским картографом Г. Меркатором при составлении карты России в конце XVI в.
Очень показательно признание голландского купца и картографа XVII в. Исаака Массы, много лет жившего в России и написавшего две неоднократно переиздававшиеся работы о Сибири. И. Масса получал сведения благодаря дружбе с московскими придворными, которые за это могли поплатиться жизнью6. Русскими чертежами Исаак Масса пользовался для составления своей карты России 1633 г. 7
А. Н. Пыпин отмечал большую роль амстердамского бургомистра
5Лебедев Д. М., Е с а к о в В. А. Русские географические открытия и исследования с древнейших времен до 1917 г. М., 1971. С. 102.
6 Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Иркутск, 1941. С. 263—268.
7 Лебедев Д. М. География в России XVII века. №.; Л., 1949. С. 38—41.
87
Н. Витсена как одного из проводников, которые «переносили русские сведения о дальнем азиатском востоке в западную литературу и делали, их достоянием географической науки»8. В 1664—1667 гг. Витсен был в Москве и собирал сведения о народах и областях России. После многолетней работы он издал в Амстердаме в 1687 г. карту России с дальневосточными окраинами, а в 1692 г. —свой капитальных труд «Северная и Восточная Татария», который в XVIII в. для Западной Европы был одним из основных источников сведений о Восточной Азии.
Интерес иностранцев к русским географическим открытиям не был односторонним. В XVI—XVII вв. на русский язык переводятся многочисленные труды по географии. Эта тематика интересовала тогда русских более, чем что-либо другое. Однако инициатива перевода литературы по естественным наукам принадлежит в то время в основном государству, в личных библиотеках такие книги в XVII в. были еще редкостью9.
Знаменательно, что на русский язык переводились именно лучшие произведения западноевропейской литературы. Была переведена «География» Помпония Мелы, римского географа I в. н. э. Его сочинение содержало обобщающие сведения по географии античного мира. Появился русский перевод «Космографии» А. Ортелиуса, фламандского картографа XVI в., издавшего географический атлас мира из 53 карт с подробными географическими текстами. Русский читатель получил возможность познакомиться и с «Атласом» Г. Меркатора, выдающегося фламандского картографа XVI в., предложившего и впервые применившего на большой карте мира равноугольную цилиндрическую картографическую проекцию. Благодаря прямолинейности меридианов и отсутствию искажения углов проекция Меркатора была особенно ценна для навигационных карт: она облегчала измерение расстояний и прокладывание курсов кораблей. С начала XVII в. и по настоящее время почти все навигационные морские карты составляются в проекции Меркатора.
Важное значение для развития географии имело знакомство с учением Н. Коперника. Понятие шарообразности Земли, достигнутое еще античной наукой, в средние века было отвергнуто, а развитие географических знаний в новое время снова делало этот вопрос актуальным для географии, так как определение географического положения различных пунктов было связано с проблемой формы и величины Земли.
Известный исследователь литературы А. И. Соболевский считал, что в XVII в. на Руси «всего более интересовались географией ... за географией следовала история» 10 *. Труд переводчиков иноязычной литературы был очень сложен, так как в то время научная терминология, в том числе географическая, на русском языке еще не сложилась. Переводчики вносили вклад в разработку такой терминологии, способствуя тем самым созданию условий для развития науки в России п.
Западноевропейских мореплавателей давно занимал вопрос, как попасть в Индию и Китай северо-восточным путем, однако их многочисленные попытки оставались безуспешными, а порой приводили, к появлению фиктивных карт. Одновременно на северо-востоке Азии рус
8 Пыпин А. Н. История русской литературы. Т. 4. Спб., 1892. Отд. 2. С. 213.
9 Кузаков В. К. Особенности науки и техники средневековой Руси//Естественнонаучные представления Древней Руси. М., 1978. С. 17.
10 Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV—XVII вв. Спб., 1903. С. 47.
“Волков Л. В. О переводчиках научной литературы//Естественно-научные представления Древней Руси. С. 148.
88
скими землепроходцами делались подлинные открытия. Крупнейшей из экспедиций XVII в. был знаменитый промысловый поход С. Дежнева с товарищами, организованный в 1648 г. Часть судов обогнула Чукотский полуостров, открыв таким образом пролив между Азией и Америкой. Судно Дежнева было выброшено на берег южнее устья Анадыря. Дежнев описал свое плавание и природу Анадырского края, составил чертеж реки Анадырь, используя при этом сведения, полученные от чукчей и эскимосов.
В 1736 г. в Якутском архиве Г. Ф. Миллер обнаружил «отписки» и челобитные Дежнева. В печати сообщение о них появилось только в 1742 г. Есть все основания считать, что еще до сообщения Миллера, в конце XVII — начале XVIII в., результаты этой экспедиции были известны в Москве и Сибири и нашли некоторое отражение в чертежах и текстовых документах. О походе Дежнева писал в 1670-х годах после отъезда из России Ю. Крижанич 12.
Важными вехами в освоении сибирских пространств были и другие походы: в 1632 г. заложен Якутский острог, ставший отправным пунктом для дальнейших экспедиций на восток и юг Сибири; И. Ю. Москвитян в 1639 г. первым достиг Охотского моря и увидел Тихий океан. Этим завершилось движение через «Камень», начатое дружиной Ермака. Ерофей Хабаров организовал большую экспедицию на Амур в 1649— 1653 гг. с отрядом казаков, составил при этом «Чертеж реке Амуру». В результате этого похода приамурское коренное население приняло русское подданство. Еще раньше, в 1640-х годах, В. Поярков возглавил поход казаков и промышленных людей в Приамурье для «прииска» полезных ископаемых, а также для обложения ясаком местных племен: поднявшись по Лене и ее притокам, он через водораздел вышел в бассейн Амура и составил первое подробное описание этого района.
Сибирский казак В. Атласов в 1696 г. сообщил первые сведения о Камчатке и Курильских островах, образно обрисовав вулканы полуострова. Его подробные «скаски» по точности и детальности намного превзошли все документы, сохранившиеся от землепроходцев XVII в. о Сибири и Дальнем Востоке, а описание им растительного и животного мира Камчатки было настолько верным, что впоследствии ученые (С. П. Крашенинников, В. А. Комаров, Л. С. Берг) легко установили точные научные названия перечисленных растений и животных.
Землепроходцами и промышленниками была пройдена огромная территория. К началу XVIII в. русские владения в Сибири почти достигли на севере и на востоке своих естественных границ, образованных Ледовитым и Тихим океанами; на юге они окаймлялись Яблоневым и Становым хребтами и предгорьями Саян и Алтая. Новые территории были не только присоединены, но и обследованы. Каждый шаг на неизвестной территории заносился на чертеж, и из этих разрозненных чертежей тобольская администрация в 1667—1672 гг. составила общую карту Сибири.
Вхождение Сибири в состав Российского государства было исторически прогрессивно. Оно содействовало распространению там новой отрасли хозяйства — пашенного земледелия — и включало местное население в более высокую систему социально-экономических отношений — феодальных. Русские познакомили коренное население Сибири с земледелием, судостроением, ремеслами, с более совершенными видами охоты и промысла. Чувствуя, что силами одного пришлого
12 См.: Берг Л. С. Открытие Камчатки и экспедиции Беринга. М.; Л., Ш46. С. 56—57.
89
крестьянства, служилых и промышленных людей осуществить освоение громадных пространств Сибири невозможно, власти нередко привлекали к этому делу местное население.
Историю русского и местного населения Сибири с XVIII в. нельзя рассматривать раздельно. Русское население, ставшее органической частью населения Сибири, перенесло на новую почву более высокий по своему уровню тип социально-экономических отношений и культуры, способствовало прогрессивному развитию народов Сибири. «Отдельные столкновения, порождаемые сущностью феодального государства, не должны заслонять главного в истории русского населения Сибири — принципиально мирного характера и мнообразного освоения новых земель» 13 14.
Первые русские пришельцы интересовались не только «ясаком», но и природными богатствами края, что подтверждают наказы воевод о поисках руды и отписки служилых людей о произведенных разведках. В Якутском воеводстве были начаты разработки железных руд. На Илимском волоке наряду с земледелием занимались солеварением и поставляли соль для всей Восточной Сибири. В работу судостроительных верфей на многих сибирских реках втягивалось местное население.
Потоки русских переселенцев направлялись на не освоенную ранее землю. Частым явлением становились смешанные браки русских с инородцами; русские перенимали у местного населения Сибири все, что, с их точки зрения, было полезно. Новоселы пользовались знаниями старожилов о природных условиях. Высокая температура летом, низкая зимой, короткий вегетационный период, неравномерное распределение влаги создавали большие трудности. Нужно было много труда, упорства, наблюдательности, чтобы создать в этих условиях новую агротехнику, и сибиряки ее создали.
Мореходы XVII в. накопили большой опыт плавания по Северным морям и сибирским рекам. Имена поморов с Двины, Мезени, Кеми встречаются в документах с Енисея, Лены, Амура. В борьбе с морской стихией мореходы познали, как много значит передача опыта, поэтому они начали вести записи, отмечая приметные и опасные места. С течением времени эти записи превратились в первые поморские лоции, передающие знания из поколения в поколение. Так складывалась,, в частности, «Книга мореходная» — путеводитель, справочник, спутник и надежда поморов в трудном плавании и.
Для плавания по суровым северным морям и сибирским рекам нужны были специальные суда. Западноевропейские страны, стремясь воспользоваться Северным морским путем, направляли в северные моря корабли, которые, однако, не были приспособлены для плавания в арктических условиях. Имевшие большую осадку и отличавшиеся плохой маневренностью, они становились жертвой стихии. Русские полярные суда были раза в два меньше по своим размерам и в десять раз меньше по грузоподъемности, но они были специально приспособлены для ледового плавания.
Полярное судостроение возникло среди народа, создавшего своеобразную морскую культуру, наиболее отвечающую условиям плавания в арктических водах. Впоследствии, при создании военного флота, Петр I использовал богатый опыт и морскую практику Поморья. Море
13 Александров В. А. Русское население Сибири. С. 8.
14 Темп К. П. Выдающийся памятник истории поморского мореплавания XVIII столетия. Л., 1980. С. 6—7.
90
ходы ходили на судах, называвшихся ночами и используемых также для передвижения по рекам Сибири. Это были деревянные, однопалубные, одномачтовые морские корабли, хорошо приспособленные к условиям плавания в Арктике. При попутном ветре они могли проходить до 200—250 км в сутки. Округлость бортов, ледовые обводы придавали кочу яйцевидный облик. Способность кочей при натиске льдов выжиматься на поверхность ледового покрова была важнейшей отличительной чертой этих судов. Поморы-судостроители высоко ценили это качество. Уже с XVI в. они пользовались компасом 15 16, который называли «маткой». Компасы изготовлялись в Поморье, они подразделялись на ручные и вставные, устанавливавшиеся на корабле.
Благодаря полярному мореплаванию стали развиваться морские и лесные промыслы, велась оживленная торговля, втягивавшая в обороты всероссийского рынка коренное население Сибири. Продвижение в глубь Сибири шло по рекам Оби, Иртышу, Енисею, Тунгускам, Лене, Индигирке, Колыме. Освоение этих рек было трудным делом, в процессе которого широко использовался опыт, приобретенный во время морских походов. Именно плавание по сибирским рекам открыло возможности для освоения всего края. Не случайно поэтому первые населенные пункты возникали вдоль берегов рек, а сухопутные дороги и сопутствующее им притрактовое заселение появлялись несколько позже. Вдоль берегов рек выбирались места под пашню, там возникали деревни, строились города.
На протяжении всего XVII столетия тяжелые службы на «заморских реках» нередко несли одни и те же казачьи семейства. Некоторые из этих династий продолжаются до наших дней. В деревне Залахотье, Пустошенского сельсовета, Приморского района, Архангельской области не один десяток жителей носит фамилию Котцов — фамилию потомственных поморских лоцманов. В старинной грамоте, дарованной царем Алексеем Михайловичем, сказано: «И вам, корабельным вожам Ивашке Алтуфьеву да Коземке Котцову со товарищи, корабли с моря до Холмогор и обратно водити с бережением». Один из Котцовых — Петр Иванович — служил командиром гидрографического судна «Мур-манец», осуществлявшего связь с папанинцами, игравшего большую роль в годы Великой Отечественной войны на участке Северного морского пути15. По навигационным картам П. И. Котцова идут корабли по трассам Северного морского пути.
В течение XVII в. продолжали развиваться давние связи русских со среднеазиатскими странами, куда направлялись купцы и служилые люди с торговыми и дипломатическими целями. Значительный интерес вызывают имевшиеся в России в XVII в. представления о КаспийскОхМ и АральскохМ морях и о реках Амударье и Сырдарье. Несмотря на то что еще арабы знали и наносили Каспий на карты, сведения о нем в Западной Европе и к концу XVII в. были очень далеки от реальной действительности. Между тем в русских источниках Каспийское и Аральское моря упоминаются еще в «Книге Большому Чертежу» 17.
Накапливались сведения о Монголии и Китае, получаемые от купцов и служилых людей. Сибирский казак Иван Петлин и боярский сын Федор Байков достигли через монгольские земли алтын-ханов Пекина. Сообщения Федора Байкова были изумительны по точности,
15 3 в о р ы к и н А. А.. О с ь м ов а Н. И. и др. История техники. М., 1962. С. 76.
16 Каневский 3. «На той деревянной скорлупке...»//Знание — сила. 1984. № 2. С. 41.
17 Сказания русского народа. Т. 2. Спб., 1849.
91
богатству содержания и деятельности. Статейный список Ф. Байкова стал известен и за границей и был использован Н. Витсеном 18.
Среди русских путешествий второй половины XVII в. выделяется посольство Николая Спафария в Китай. Николай Спафарий, уроженец Молдавии, высокообразованный писатель, дипломат, путешественник,, служил переводчиком в Посольском приказе и в 1675 г. был отправлен в Китай для установления дипломатических и торговых отношений. Помимо дипломатического задания, ему поручалось проведение разнообразных научных наблюдений, что приближало эту экспедицию к более поздним путешествиям петровского времени. Хорошая подготовка экспедиции обеспечила ее успех. Помощником Спафария был Н. Веню-ков, большой знаток Сибири и соседних стран. Н. Спафарий знал и использовал широкоизвестный Большой Чертеж. Дорожный дневник и чертеж Н. Спафария пользовались большой популярностью в России, в XVII и даже в XVIII в. Результаты путешествия вскоре стали известны и за границей.
Русские чертежи допетровской эпохи не являлись картами в точном смысле слова: они не положены на градусную сетку, для их создания не проводилось точных измерений. Расстояния определялись обычным тогда способом — временем пути. Часто чертежи сопровождались так называемыми росписями, т. е. словесными пояснительными описаниями к ним, «каждый шаг вперед заносился на чертеж» 19.
Достижением русской географической мысли первой четверти XVII в. было составление упоминавшегося выше Большого Чертежа, обнимающего всю территорию Российского государства того времени с включением пограничных областей, преимущественно на Востоке.
Из карт второй половины XVII в. особый интерес представляет работа, выполненная в Тобольске под руководством воеводы Петра Годунова в 1667 г. — достаточно достоверная схема речной сети Сибири и Дальнего Востока с указанием важнейших городов20. Этот чертеж подводил итог русскому знанию Сибири в середине XVII в. Оа был известен на Западе и напечатан в Германии в конце XVII в.
Несмотря на свою примитивность, чертежи XVII в. опирались на реальное знание, открывали миру пространства Сибири, сведения о которых до тех пор черпались из сообщений дрёвних географов (Плиний) или из данных путешественников средневековья.
К допетровской эпохе по методам выполнения относится и знаменитая «Чертежная книга Сибири» С. У. Ремезова. Семен Ульянович Ремезов с сыновьями работал над сибирской историей и картографией в 1696—1701 гг. в Тобольске. Они составили первый русский географический атлас из 23 карт. Этот замечательный труд раскрыл перед Западной Европой до тех пор неизвестную часть Азии: по русской карте, скопированной в Сибири пленными шведами, была скорректирована устаревшая карта С. Герберштейна.
С. У. Ремезов, художник и писатель-историк, архитектор и строитель, был создателем первого в Сибири каменного Кремля в Тобольске. Но прежде всего он известен своими географическими и картографическими трудами. Центральной темой его творчества было прославление Сибири, где прошла вся его жизнь. Сохранившиеся чертежи Ремезова, хотя еще не были картами в строгом смысле этого слова, отрази
18 См.: Покровский Ф. И. Путешествие в Монголию и Китай сибирского казака И. Петлина в 1618 Г.//ИОРЯС. Спб., 1913. Т. 18. Вып. 4.
19 Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 1,69.
20 См.: Титов А. Сибирь в XVII веке. Сборник старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях. М.» 1890.
92
ли и донесли до наших дней такое обилие достоверных и детальных сведений о Сибири XVII в., что стали бесценным памятником науки и культуры.
Интересно, что уже в конце XVII в. усилился интерес к прошлому русской Сибири. Творчество Ремезова отразило и это направление изучения новой огромной территории. Сибирь входила в культурное самосознание народа как важная и неотъемлемая его часть. С этого времени трудно представить чувство Родины русского человека без многогранного понятия «Сибирь».
В течение всего XVII столетия шла самостоятельная, упорная, разносторонняя и плодотворная работа по землеописанию России и соседних стран. Причем уже в трудах С. У. Ремезова в зародыше отразилось будущее направление русской географии — ее комплексный страноведческий характер: в географических сочинениях содержались не только данные о природных условиях, но и комплекс сведений, которые по современной научной классификации относятся к области этнографии и экономической географии. Это объяснялось практическими потребностями Русского государства. Если в странах Западной Европы наука в этот период в значительной степени развивалась с учетом потребностей морского судоходства и заморской торговли, то в России существовали другие практические потребности — «заселения и хозяйственного освоения самого большого в мире массива суши, своего рода «океана», лесов, степей, тундры и пустынь. Если проложенный по океану путь корабля не оставляет следа, то на огромной территории России каждый шаг первопроходца, поселенца-лесоруба, чернорабочего, земледельца и т. д. сопровождался изменениями на карте страны»21.
Растущие требования, предъявляемые правительством к картографии, скоро сделали устаревшими все имевшиеся к концу XVII столетия материалы. Даже чертежи Ремезова выражали еще такое отношение к природе, когда человек измерял расстояния и площади своим собственным масштабом (например, днями пути, количеством трудовых затрат и т. д.). Еще в XV—XVII вв. во время писцовых межеваний измерение линий по границам участков проводилось редко, а измерение углов между линиями не было известно. Площади обычно определяли по четвертям высеваемого зерна, по копнам скашиваемого сена и другим косвенным данным. Линейными мерными приборами были веревки. Неточность, приблизительность были характерны для пространственных мер, что соответствовало уровню натурального хозяйства. Те колоссальные задачи, которые решались русским народом в ходе преобразований первой четверти XVIII в., требовали совсем иных карт, описаний, измерений.
На протяжении жизни одного поколения были введены астрономические координаты, математическая проекция, приборы, т. е. такие способы измерения пространства, которые выходят за сферу обыденной жизни и прямо с ней не связаны. Вопрос о том, как эти новые понятия входили в сознание людей XVIII столетия, как они соотносились с прежними представлениями, в настоящее время еще не изучен, а необходимость его исследования ощущается явственно.
21 Саушкин Ю. Г. Географическая наука в прошлом, настоящем и будущем. М.» 1980. С. 32.
93
Цели и условия проведения реформ предполагали расширение и углубление сведений о природе и хозяйстве отдельных частей России и соседних с ней стран. В XVII в. изучение территории и накопление географических знаний шло в основном стихийно, накопление материала происходило на обыденном, повседневном уровне, знания передавались из уст в уста, из поколения в поколение (как в рукописной «Книге мореходной» у поморских мореплавателей). В начале XVIII в. этому процессу был придан государственный, целенаправленный характер. Произошли глубочайшие изменения в состоянии научных знаний.
Благодаря изданию книг и карт, деятельности Академии наук, подготовке инженеров, моряков и ученых географические знания собирались уже на научно-эмпирическом, а позднее — теоретическом уровне. Превращение науки в социальный институт позволило более широко распространять географические знания, популяризировать их, делать достоянием все большей массы людей.
В географической литературе историю русских географических знаний и путешествий XVIII в. принято делить на три основных этапа: первый — петровское время; второй — с 1725 г. примерно до середины 1760-х годов; третий — с середины 1760-х годов до конца века.
С начала XVIII в. государство приступило к широкой подготовке специалистов. Инженерная и артиллерийская школы в Москве и Морская академия в Петербурге к концу первой четверти XVIII в. почти полностью обеспечили русский флот отечественными офицерами и подготовили значительное число квалифицированных геодезистов, картографов, гидрографов. Для подготовки специалистов в области горного дела, геологии и геофизики на Урале по инициативе В. Н. Татищева были созданы горные школы. Образование в этих училищах тесно связывалось с прикладными задачами, что определило в основном демократический состав преподавателей и учеников.
В короткие сроки были переведены известные зарубежные географические сочинения И. Гибнера и X. Гюйгенса. По особому распоряжению Петра I была переведена «Всеобщая география» нидерландского географа Б. Варениуса, сводившего в научную систему весь известный к этому времени географический материал. В петровское время появился и термин «география», заменивший ранее существовавший — «землеописание».
В первой четверти века начинают свою научную и практическую деятельность первые русские ученые географы и картографы: Я. В. Брюс, В. О. Киприанов, И. К. Кирилов, Ф. И. Соймонов, В. Н. Татищев. В газете «Ведомости» стали появляться сведения географического характера. Наконец, с последних лет XVII в. правительство приступило к организации научных экспедиций, перед которыми помимо практических целей ставятся исследовательские задачи. Весьма общие, часто неопределенные описания окружающего ландшафта, видов растений и животных, случайных образцов ископаемых сменяются детальным, систематическим изучением.
В состав экспедиций включались специалисты, в том числе и геодезисты. Впервые вместо чертежей стали составляться географические карты с использованием современных научных приемов: геодезическая съемка, определенная проекция, градусная сетка. Большинство карт было еще рукописными. Но в 1705 г. под руководством Я. В. Брюса была учреждена Московская типография, которой поручалось издание книг и карт. В 1720 г. Петр I принял решение приступить к осуществлению давно намеченной им цели — к планомерной, инструментальной съемке территории России для составления первой генеральной карты
94
Таблица мироздания из Брюсова календаря
всей страны. До этого времени существовала лишь обобщающая карта Европейской России, опубликованная в 1699 г. в Амстердаме издателем И. Тессингом. В ее подготовке принимал участие Я. В. Брюс22.
Постановке техники измерений на научную основу способствовало издание «Арифметики» Л. Ф. Магницкого (1703), содержащей первоначальные сведения о методах практической геометрии, и «Геометрии словенски землемерие или приемы циркуля и линейки», напечатанной гражданским шрифтом в 1708 г. В начале XVIII в. в России появились инструменты, ставшие родоначальниками современных геодезических приборов — стальные цепи для измерения линий и астролябии для измерения углов. Постепенно стальная цепь превратилась в стальную ленту, намотанную на рулетку, а на смену астролябии пришел теодолит, имеющий тот же принцип действия.
При жизни Петра I удалось осуществить лишь незначительную долю намеченных работ — генеральную карту империи в первой четверти века создать не удалось. Однако были составлены новые карты отдельных местностей. Например, было проведено изучение речной сети Европейской России, осуществлены ее съемка и картирование. Война с Турцией потребовала географического и картографического изучения районов, прилегающих к Дону — важнейшего участка пути к Азовскому и Черному морям. Сразу после Азовских походов инженер Хр. Ру-гелл провел геодезические измерения, составил рукописную навигационную карту северной части Азовского моря (1699). В 1697 г. голлан-дец на русской службе П. Бергман произвел съемку Дона от Павлов-йГнучева В. Ф. Географический департамент Академии наук XVIII в. М.; Л., 1946. С. 268.
95
ска до Азова и всех донских устьев. В 1700—1702 гг. было проведено еще несколько изысканий и выполнены рукописные навигационные карты частей Азовского и Черного морей, некоторые из которых имели градусную сетку. В основном карты охватывали небольшие территории 23.
В ходе Северной войны одновременно с продвижением русских войск по Прибалтике посылавшиеся туда геодезисты проводили съемки и составляли карты частей Балтийского моря, Финского, Рижского, Ботнического заливов и прилегающих территорий. Планомерные съемки были начаты в 1710 г. и продолжались до смерти Петра I. Большая роль в этой работе принадлежала военному инженеру И. Люберасу, начавшему эту работу по поручению Петра и окончившему ее в 1726 г. Работы И. Любераса послужили одним из важнейших источников при составлении последующих атласов Балтийского моря.
Первые крупные научно организованные геофизические и гидрографические мероприятия стали проводиться в Европейской России. Главное внимание было обращено на реки и озера, что объяснялось потребностями развития транспорта. Рост промышленного производства, увеличение перевозок, военная обстановка, строительство Петербурга — все это требовало изучения условий судоходства и подводило к необходимости сооружения каналов. Создаются различные проекты строительства каналов, в соответствующих местах проводятся гидрографические исследования.
Важная роль торговли с восточными странами, которая издавна велась через Астрахань, вызывала стремление упрочить положение России в прикаспийских областях. Русские посольства не раз отправлялись через Каспийское море в Иран, Хиву, Бухару, а русские купцы из Астрахани ездили со своими товарами на восточное побережье Каспия и вели торговлю с местными жителями — туркменами. Еще в XVII в. И. Д. Хохлов путешествовал из Астрахани в Иран, Хиву и Бухару, братья Семен и Борис Пазухины побывали в Хиве, В. Даудов—в Афганистане24. Эти путешествия не прошли бесследно для науки. В «статейных списках», т. е. отчетах московских послов, приведены ценные сведения о маршрутах, расстояниях, условиях путешествия, о природе и населении каспийских берегов.
Научное изучение Каспийского моря началось при Петре I. Хотя главными направлениями военно-морской и торговой политики России были в ту пору Балтийское и Черное моря, Каспию также уделялось серьезное внимание. В 1722—1723 гг. в результате персидского похода к России были присоединены части западного и южного побережья Каспийского моря. Прикаспийские области рассматривались также как возможный сухопутный путь в Китай и Индию.
Экспедиции А. Бековича-Черкасского и А. И. Кожина, а затем Ф. И. Соймонова и В. А. Урусова в 1715—1720 гг. позволили составить общую карту всего Каспийского моря (1720), впервые основанную на научных изысканиях. Позже эта карта была издана Академией наук в Петербурге, а в 1745 г. появилась во французском издании Ж.-Н. Делили. С этого времени она начала заменять карту Каспийского моря, составленную его братом Г. Делилем еще в 1700 г. по различным малодостоверным источникам, в которой встречались названия местностей, заимствованные у Птолемея25. Ж- Делиль в печати изложил свою
23 Лебедев Д. М., Еса ко в В. А. Указ. соч. С. 150.
24 Бартольд В. История изучения Востока в Европе н России//Соч. Т. 9. М., 1977. С. 366-374.
^Штейнберг Е. Л. Первые исследователи Каспия (XVIII—XIX вв.). М., 1949. С. 4—6, 16—13.
96
беседу с Петром I о карте Каспийского моря 1720 г. и подчеркнул, что использованная им карта была первым точным изображением этого моря2б.
Съемки Каспия продолжались и позже. Особенно большая роль в дальнейших изысканиях принадлежит Ф. И. Соймонову (1692—1780). Каспийская экспедиция 1719—1720 гг. положила начало многолетним научным трудаАм Ф. И. Соймонова, одного из замечательных людей XVIII в. Сын мелкопоместного дворянина, впоследствии гидрограф, картограф, экономист, государственный деятель, он окончил в 1713 г. Московскую навигацкую школу, продолжил учение в Голландии, затем в течение трех лет плавал на корабле «Ингерманланд», на борту которого во время Северной войны бывал и Петр I. Завершением трудов Соймонова было составление Атласа Каспийского моря в 1731 г. В дополнение к нему была опубликована подробная текстовая лоция Каспийского моря, более 50 лет служившая основным источником для моряков вплоть до ее второго, дополненного издания в 1783 г.
Характерной для петровского времени является экспедиция уроженца г. Данцига доктора медицины Даниила Готлиба /Мессершмйдта (1685—1735), находившегося с 1716 г. по приглашению Петра I на русской службе. Задачей экспедиции было разностороннее изучение населения и природы Сибири. Д. Г. Мессершмидт разработал собственный план экспедиции, в котором наряду со сбором редкостей, лечебных трав, описанием животных и минералов предусматривались зарисовки, изготовление чучел, занятия географией, историей, этнографией, филологией, метеорологией, языками и диалектами народов Сибири, а также приобретение старинных рукописей, книг, монет и т. д. Таким образом, это было первое по времени разностороннее исследование Сибири, проведенное широко образованным ученым.
В ходе путешествия были выполнены маршрутные описания Оби, Енисея, Ангары, Нижней Тунгуски, составлены описания многих населенных пунктов. Значительное место в работе экспедиции занял сбор сведений о расселении, происхождении, образе жизни и обычаях различных сибирских народов — татар, тунгусов, остяков, бурят, а также о русских поселениях на Нижней Тунгуске и вокруг Якутска. Было собрано громадное количество естественноисторических материалов — по зоологии, ботанике, медицине (особенно в области эпидемических болезней и лекарственных растений), по истории, археологии, этнографии, языкознанию27.
Путешествия по морям, омывающим северо-восток Азии, и по прилегающим территориям в этот период вызывались прежде всего расширявшимся освоением восточных районов Сибири. Главными их участниками по-прежнему были промышленники и купцы. Помимо поиска полезных ископаемых, добычи морского зверя, укрепления хозяйственного и политического положения огромных сибирских владений к концу первой четверти века прибавилась еще одна важная задача — выход в воды Тихого океана. Была осознана важность географического исследования этого района и решения вопросов о морских путях в Китай, Индию, Японию, Северную Америку. Неизбежно вставал также вопрос о наличии пролива, или, напротив, перешейка между северо-востоком Азии и северо-западом Америки. К этому времени открытие Дежнева было забыто.
26 Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. I. Спб., 1862. С. 347.
27 Ши р ин а Д. А. Летопись экспедиций Академии наук на северо-восток Азии в дореволюционный период. Новосибирск, 1983. С. 6—15.
4 Очерка русской культуры XVIII века
97
Походы русских мореходов и землепроходцев XVII в. были продолжены моряками петровского времени. Плавание геодезистов Ф. Ф. Лужина и И. М. Евреинова в 1719 г. вдоль Курильской гряды> подштурмана И. Федорова и геодезиста М. Гвоздева в 1732 г. к проливу между Азией и Америкой позволило составить карту, ставшую первым опытом изображения на инструментальной основе огромной территории Азиатской России и Курильских островов. Но вопрос о проливе разрешен не был, так как моряки не плавали далеко на север от Камчатки.
С развитием географии в первой четверти XVIII в. возрастал интерес к ней в разных слоях русского общества. Он поддерживался государством, приступившим в это время к организации экспедиций ученых и специалистов в разные части страны, активной подготовке с помощью приглашенных иностранных ученых собственных специалистов, переводу и изданию сочинений о плаваниях Колумба, Магеллана и других путешественников, распространению глобусов, атласов и карт. Издававшиеся в петровское время «Ведомости» свидетельствуют, насколько сильно' изменялся язык и пополнялся словарный состав за счет, как правило,, иностранных слов, пояснений новых географических понятий и названий, а также политических терминов.
Кроме «Ведомостей» читающая публика могла познакомиться с географическими материалами в календарях, которые начали печататься с 1708 г. регулярно. Здесь помещались статьи по истории, астрономии и географии, а также по истории географических открытий. Начало печатных изданий такого рода относится еще к 1702 г., когда появились «Святцы, или Календарь», изданные в Амстердаме28.
В истории экспедиций XVIII в. первая Камчатская экспедиция 1725—1730 гг. является как бы гранью первого и второго периодов развития географии. Она была первой крупной морской научной экспедицией, подготовленной правительством. Указ об организации Первой Камчатской экспедиции под командованием Витуса Беринга Петр I подписал 24 декабря 1724 г.
5 февраля 1725 г. В. Берингу была вручена инструкция, написанная Петром I за несколько недель до смерти. В ней определялись цели экспедиции: «1. Надлежит на Камчатке, или в другом там месте, сделать один или два бота с палубами. 2. На оных ботах возле земли, которая идет на Норд и по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки. 3. И для того искать, где оная сошлася с Америкою; и чтоб доехать до какого города европейских владений; или ежели увидят какой корабль европейский, — проведать от него, как оной куст (морской берег. — Л. X.) называют и взять на письме и самим побывать на берегу и взять подлинную ведомость и, поставя на карту, — приезжать сюды»29. Задачи экспедиции изложены в ней сжато и в общей форме.
Целью экспедиции было решение научных вопросов — поиски морского пути через Ледовитый океан в Америку; подтверждение наличия или отсутствия пролива между Азией и Америкой; поиски путей в Китай и Индию. Предусматривалось также установление торговых связей с другими государствами, расширение границ, открытие новых районов промысла.
Экономический момент, несомненно, играл существенную роль в русских экспедициях на Тихом океане. Напряжение всех сил страны
28 Пекарский П. Указ. соч. С. 289.
29 ПСЗ. Т. VII. Спб., 1830. № 4649. С. 413.
98
в связи с петровскими преобразованиями, ее активным вступлением в мировую политику и крупными военными мероприятиями требовало огромных средств, прежде всего валюты. Между тем запасы русской пушнины, легко реализуемой на серебро и золото, истощались. Поэтому вопросы торговли играли большую роль при подготовке экспедиции. Еще в 1716 г. «несколько торговых домов в Петербурге возбудили перед Сенатом ходатайство о представлении им права торговли с Японией и Ост-Индией» 30.
Среди целей экспедиции определенное место отводилось и укреплению безопасности границ России на Востоке, где сталкивались интересы разных стран.
Глава Первой Камчатско i экспедиции уроженец Дании Витус Беринг окончил в Амстердаме морском кадетский корпус. При содействии вице-адмирала русского флота К- И. Крюйса 22-летний лейтенант Беринг в 1703 г. поступил на русскую службу. Петр I хорошо знал Беринга как исполнительного, честного, знающего морское дело офицера. В состав экспедиции входили: лейтенант М. П. Шпанберг, уроженец Дании; лейтенант А. И. Чириков; П. А. Чаплин — гардемарин, впоследствии мичман; П. Турчанинов — писарь; В. Буцковский — лекарь; Г. Потулоз и Ф. Лужин — геодезисты; Р. Энзель и Ж- Морисон — штурманы; И. Трусов — иеромонах; И. Копыревский — промышленник, и свыше 60 человек матросов, солдат, мастеровых.
Базой Первой Камчатской экспедиции стал Нижний Камчатский острог, где было построено экспедиционное судно «Св. Гавриил». Отправляясь в плавание, экспедиция Беринга фактически не имела навигационной карты района плавания. В это время самой совершенной иностранной картой была карта И. Б. Гомана 1725 г., составленная с учетом русских карт и сведений местного происхождения. Но она была очень приблизительной 31.
В июле 1728 г. судно «Св. Гавриил» под командованием Беринга вышло в море из устья реки Камчатки. Плывя на северо-восток, путешественники достигли наивысшей широты 67° 18' и вернулись обратно. Экспедиция собрала ценные сведения о северо-восточном побережье Сибири. У мыса Улахпэн участники экспедиции впервые встретились с местным населением — чукчами. Моряки всячески старались показать дружеское расположение и пригласили чукчей на судно для разговора. На борту «Св. Гавриила» было два толмача-коряка, при помощи которых объяснялись с гостями.
«Св. Гавриил» не был приспособлен для плавания во льдах. Условий для зимовки экспедиции на Чукотке не было. Беринг принял решение повернуть на обратный курс. Судно стало на якорь на рейде Охотска, самого старого и в течение долгого времени единственного русского порта на Тихом океане, игравшего важную роль в развитии морских торговых путей на Дальнем Востоке. Много позже, в 1794 г. по маршруту «Св. Гавриила» прошел Г. Сарычев на судне «Слава России». В этом путешествии принимал участие внук Беринга — Христиан Беринг.
Результаты экспедиции были очень значительны. На карту было положено северо-восточное побережье Азии на огромном пространстве, причем впервые в истории карта этих мест была составлена на основе навигационных и астрономических наблюдений. Экспедиция внесла
30 Покровский А. А. Беринг и его экспедиции (1725—1743 гг.)//Экспедиция Беринга. Сб. документов. М., 1941> С. 24.
31 Сопоцко А. А. История плавания В. Беринга на боте «Св. Гавриил» в Северный Ледовитый океан. М., 1983. С. 59.
4*
W
большой вклад в географическую изученность Сибири и земель и морей, расположенных к востоку от нее. Были собраны ценные материалы по флоре и фауне открытых земель, по этнографии и хозяйству народов северо-восточной Сибири и Камчатки. Экспедиция дала опыт плавания в самых суровых условиях. Пример мужества, самоотверженности и высокого профессионализма военных моряков имел большое значение для подготовки плавания к берегам Америки в 1741 г.
Изучением материалов Первой Камчатской экспедиции занималась Академия наук, виднейшие ученые работали над полученными результатами. Г. Ф. Миллером и П. С. Палласом были составлены первые описания экспедиции. В Париже была опубликована карта, составленная В. Берингом и П. Чаплиным в 1729 г.
Второй период развития географии в XVIII в. в России — с 1725 г. до середины 60-х годов — определялся всем ходом исторического развития страны: ростом внутренней и внешней торговли, возникновением новых торговых компаний, в частности, в северной части Тихого океана, развитием промышленности на Урале и в Сибири.
Значительную роль в экономике страны стала играть Сибирь. Уже в первой четверти XVIII в. русские стали численно преобладающей частью населения Сибири. Областные хлебные рынки способствовали развитию экономических связей внутри Сибири и ее связей с другими областями страны32. Поскольку исчезла военная угроза из-за перемещения границы на юг, в занятиях русского населения Сибири увеличился удельный вес хлебопашества. Освоению южной территории Сибири способствовало строительство Верхнеиртышских крепостей и укрепленных «линий» — Новой, Колыванской и Кузнецкой. Под их защитой возникли многочисленные слободы и деревни.
В верховьях Оби был создан комплекс металлургических заводов, нуждавшихся в снабжении продовольствием и в притоке рабочей силы. С 1760-х годов заметно возросли темпы роста пашни, обгонявшие постепенно рост населения. Непосредственным толчком, ускорившим освоение земель, послужили правительственные меры по расширению крестьянской запашки: отмена десятинной пашни, т. е. фактически барщины на государство.
В 1727 г. был основан пограничный город Кяхта для торговых отношений с Китаем. В Кяхте начинались и заканчивались путешествия известных исследователей Средней Азии. Тогда же был подписан договор о разграничении и торговле между Россией и Китаем. Открылась беспошлинная пограничная торговля, объем торговых операций постоянно возрастал.
Созданная в 1725 г. Академия наук уделяла большое внимание организации географических экспедиций и расширению картографических работ. Эти работы, проводившиеся в ней с самого начала, в 1739 г. были сконцентрированы в Географическом департаменте, существовавшем до 1799 г.33 Структура Академии наук включала математический класс, куда входила кафедра астрономии с географией и навигацией.
В середине века развивалась деятельность выдающихся русских ученых, участвовавших в организации крупных экспедиций. Если в предшествующий период главную роль играли приглашенные иностранные специалисты, то теперь в России были собственные научные кадры.
Наиболее выдающиеся по своим географическим результатам экспедиции проводились в Сибири, в омывающих её океанских водах и на
32 Александров В. А. Русское население Сибири. С. 276, 295.
^Гнучева В. Ф. Указ. соч.
100
севере Тихого океана. Позиции России на Тихом океане упрочились. Немалую роль в этом сыграли успехи освоения русскими людьми Забайкалья и части Приамурья, вошедшей в состав государства 34, а также деятельность Первой Камчатской экспедиции.
Особо выдающееся значение имели грандиозные работы Второй Камчатской, или Великой Северной экспедиции. В подготовке экспедиции участвовало несколько правительственных учреждений: Сенат (с обер-секретарем И. К. Кириловым, одним из ее вдохновителей), Адмиралтейств-коллегия во главе с Н. Ф. Головиным, Академия наук, профессора (академики) которой И. Г. Гмелин, Г. Ф. Миллер, Ж.-Н. Делиль, Д. Бернулли составляли инструкции, а первые двое активно участвовали в путешествиях.
В конце 1730 г. Сенат предложил капитан-командору Берингу подать свои соображения о новой экспедиции. По одобрении их, 17 апреля 1732 г. последовал указ императрицы Анны Иоанновны о его назначении начальником экспедиции 35, которая должна была продолжить изучение Северного Ледовитого океана и его побережий. В районе Тихого океана предписывались исследования «от Камчатки до Японии и Америки», берегов Охотского моря, Курильских и Шантарских островов, возможностей торговли с Америкой и Японией. Оставался нерешенным и вопрос о существовании пролива между Азией и Америкой Зб.
По длительности, разносторонности и научной подготовке Вторая Камчатская экспедиция превзошла все другие путешествия. Помощниками Беринга были назначены капитаны А. И. Чириков и М. П. Шпан-берг. В состав экспедиции входили академики, адъюнкты и студенты Петербургской Академии наук, художники, переводчики, геодезисты, морские офицеры разных чинов, матросы, солдаты, рабочие, ремесленники. Общий состав экспедиции достигал несколько сотен человек, а учитывая привлеченных из местного населения для перевозок и других работ — более 2 тыс.
Беринг придавал большое значение подбору участников экспедиции и поэтому через два месяца после указа посетил Ревель и Кронштадт, где лично беседовал со многими морскими и адмиралтейскими служителями. После этого он представил в Адмиралтейств-коллегию список на 49 человек, где одним из первых числился лучший штурман Кронштадта В. В. Прончищев.
Осуществление такого грандиозного предприятия было исключительно трудным делом. Оборудование приходилось перевозить за многие тысячи километров по территории Сибири, суда строились на местах, где не всегда были необходимые приспособления. Население, особенно местное, «инородческое», облагалось тяжелыми повинностями.
Отряд во главе с В. Берингом выступил из Петербурга 2 марта 1733 г. Основные же силы экспедиции под началом Г. Ф. Миллера, И. Г. Гмелина, С. П. Крашенинникова отправились в путь в августе. В зависимости от районов действия определились три составные части экспедиции: 1) северные морские отряды; 2) путешествия к берегам Японии и Северной Америки; 3) исследования внутренних территорий Сибири и Дальнего Востока отрядами, получившими название «академических». Некоторые из многочисленных отрядов экспедиции работали самостоятельно, без связи с Берингом.
Результаты работ северных морских отрядов грандиозны: с 1734
34 См.: Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). Хабаровск, 1984.
35 ПСЗ. Т. VIII. № 6023. С. 749.
36 См.: Гольденберг Л. А. Между двумя экспедициями Беринга. Магадан, 1984.
101
по 1739 г. как на море, так и на суше проводились описи побережии и некоторых островов от Архангельска до Енисея. В этой работе особенно отличились талантливый морской офицер С. Г. Малыгин и лейтенант Д. Л. Овцын. Были составлены частные и общие карты исследованных районов. Впервые с использованием инструментальной съемки были определены побережья Карского моря. Работы отряда дали научное картографическое изображение и большой описательный материал об особенностях морского плавания между Архангельском и Енисеем. Активными участниками отрядов были штурманы В. А. Минин, И. Н. Кошелев, подштурман Д. В. Стерлегов, геодезисты М. Ушаков, Ф. С. Прянишников, геодезист-ученик М. Г. Выходцев.
Лейтенант В. В. Прончищев совместно с подштурманом С. И. Челюскиным, геодезистом Н. Чекиным и 50 членами команды был назначен для описи берегов к западу от устья Лены. С ними отправилась первая русская полярная путешественница, молодая жена начальника отряда Татьяна Прончищева, дочь Федора Степановича Кондырева, который принадлежал к известному роду искусных мореходов и кораблестроителей, трудившемуся на верфях Кронштадта и Петербурга.
Отряд В. В. Прончищева, зайдя в самые глухие места, дошел до 77°29z сев. широты. В русском секторе Арктики достижение В. В. Прончищева осталось непревзойденным в течение полутора веков. Важное значение имело открытие Челюскиным мыса, носящего теперь его имя.
К востоку от Лены обследование побережий вел лейтенант Д. Я. Лаптев. Несмотря на вековую историю плавания поморов, об участке пути от Лены до Колымы существовали самые разноречивые мнения, вплоть до его полной непроходимости, как считал академик Ж. Делиль.
В целом Северными отрядами экспедиции была проделана гигантская работа по описанию и составлению рукописных карт морских побережий от Архангельска до мыса Большой Баранов, прилегающих к ним северных областей, нижнего течения восточносибирских рек. Было получено научное представление о конфигурации берегов на протяжении тысяч километров, о территориях Крайнего Севера Азии, их природе и населении. Результаты работ Северных отрядов использовались частично уже с 1742 г. при составлении сводных описаний и обобщающих карт. Так было положено начало научному описанию Северного морского пути, без которого в наши дни не мыслится экономика всей страны.
Двухкратные плавания в 1738—1739 гг. к Японии и Курильским островам М. Шпанберга и В. Вальтона с помощниками позволили составить карты маршрутов с нанесением Курил, берегов Японии, явившиеся первым опирающимся на непосредственное наблюдение изображением района между Камчаткой, островом Хонсю и районов несколько восточнее его, где раньше на европейских картах помещались несуществующие «земли». Эти данные вместе с результатами плавания Беринга — Чирикова были использованы при составлении Атласа Академии наук 1745 г.37.
Исключительное значение имело плавание на восток от Камчатки Беринга и Чирикова. В плавании участвовали два пакетбота — «Св. Петр» и «Св. Павел» со 152 членами команды. Если исследователи прибрежных районов Северного Ледовитого океана имели предшественников в лице землепроходцев и мореходов, оставивших ориентиро
37 Греков В. И. Очерки по истории русских географических исследований в 1725— 1765 гг. М.» 1960. С. 101—108.
102
вочные сведения, то Беринг и Чириков с товарищами шли от Камчатки путем, совершенно неведомым. Они впервые проложили тысячекилометровый морской маршрут от Камчатки к берегам Америки. Их путешествие — важнейший этап в исследовании Тихого океана.
В сентябре 1740 г. пакетботы направились из Охотска к Камчатке, где Беринг основал Петропавловск-на-Камчатке, и после зимовки в Авачинской губе направились на восток. 20 июня 1741 г. корабли разлучились и более не встречались. Чириков на корабле <Св. Павел» достиг северо-западного побережья Америки полутора сутками раньше Беринга, идущего на судне «Св. Петр». После трудного обратного плавания «Св. Петр», не добравшись до Камчатки, подошел к острову (ныне остров Беринга), где экипаж встал на зимовку. Здесь тяжелобольной Беринг умер.
Открытие пролива между Азией и Америкой в ходе Великой Северной экспедиции стоит в ряду великих географических открытий, итогом которых было установление контуров материков. В 1741 г. Беринг и Чириков открыли материковый берег залива Аляски, архипелаг Александра, остров Кадьяк и увидели гряду Алеутских островов. В 1742 г. Чириков открыл Ближние Алеутские острова. В 1750—1764 гг. русские промышленники открыли Крысьи, Андреяновские и Лисьи острова, а в 1768—1769 гг. экспедиция П. Креницина и М. Левашова завершила в основном открытие всей Алеутской цепи и нанесла на карту юго-западный выступ полуострова Аляска. С i 740-х годов н на протяжении последующих десятилетий происходило промысловое освоение Алеутских островов и Северо-Западной Америки, бывшее естественным продолжением движения на восток русских землепроходцев, а за ними и постоянного русского населения38.
Сведения о Великой Северной экспедиции проникали за границу, сообщения там появлялись сначала в виде газетных заметок, а затем статей и карт.
Крупный вклад в изучение территорий Сибири и Дальнего Востока внесли путешествия Академического отряда, руководимые Г. Ф. Миллером и И. Г. Гмелиным. В состав отряда входили студенты Академии, в том числе С. П. Крашенинников, геодезисты, переводчик, живописцы. Их работы, охватившие центральные и южные области Западной и Восточной Сибири, длились с 1733 по 1743 г. На основании полученных материалов Миллер создавал свои труды по истории, географии, картографии, этнографии, статистике, языкознанию Сибири. В дальнейшем особую известность получила его обширная «История Сибири».
С. П. Крашенинников (1711—1755) и Г. В. Стеллер (1709—1746) посетили и всесторонне описали Камчатку. Во многих работах Крашенинникову помогали местные служилые люди (Иван Пройдошин, Василий Мохнаткин, Егор Иконников, Степан Плишкин, Михайло Лепехин). Крашенинников прививал им навыки наблюдения за явлениями природы, учил делать записи в дневнике39, обучал обращению с приборами. Успеху этнографических наблюдений Крашенинникова способствовало то, что в его отношениях к местному населению не было никакого оттенка расовых предубеждений. Он составил словари языков камчадальского, коряцкого, курильского (айнского); пытался выяснить возможности земледелия на Камчатке и перспективы ее хозяйственного освоения.
“Федорова С. Г. Русское население Аляски и Калифорнии (конец XVIII — 1867 г.). М.» 1971; Русская Америка в неопубликованных записках К. Т. Хлебникова. Л.» 1979.
39 Фрадкин Н. Г. С. П. Крашенинников. М., 1974. С. 35.
103
ЗЕМЛИ
КАМЧАТКИ
сочиненное
СТЕПАНОМ!) КРАШЕНИННИКОВЫМ!), Академ!* НаукЪ ПрофессоромЪ.
ТОМЪ ВТОРЫМ.
ВЪ СЛНКТПЕГЕРБУРГЁ
при ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИЯ НАуКЬ 1755- r04v
С. Крашенинников. «Описание земли Камчатки». Спб., 1755. Титульный лист
В 1755 г. комплексный труд о Камчатке С. П. Крашенинникова был напечатан, затем переиздан в 1768 и в 1818—1819 гг., переведен на немецкий, английский, французский, голландский языки. Не случайно, что этот труд привлек внимание А. С. Пушкина, написавшего в 1837 г. «Заметки при чтении «Описания земли Камчатки» С. П. Крашенинникова»40. Книгу, написанную Крашенинниковым, взял на корабль Г. А. Сарычев, который посетил Камчатку спустя полвека после ее автора. Побывала книга и в других странах. Английское ее издание взял в свое третье кругосветное плавание в 1776—1779 гг. Джеймс Кук41.
«Описание земли Камчатки» — классическое произведение мировой географической и этнографической литературы. Оно не потеряло своего значения и в настоящее время. «Описание» является важнейшим источни
ком по географии и естественной истории Камчатки, этнографии ее коренного населения.
Активно в середине века изучалось и Балтийское море. В 1738 г. Ф. И. Соймонов на основе предшествующих изысканий опубликовал сводный атлас этого моря. В 1757 г. А. И. Нагаев опубликовал Атлас всего Балтийского моря, трижды переиздававшийся и служивший в течение 50 лет руководством для русских мореплавателей.
Направление и темпы развития географической науки, определявшиеся социально-экономическими, политическими и культурно-историческими условиями того времени, были связаны с практической деятельностью, требовавшей научных рекомендаций о размещении промышленности, добыче природных ископаемых, проведении путей сообщения. Оценивая в целом судьбы русской географии в XVIII столетии, можно сказать, что происходил процесс ее интенсивного становления в качестве отрасли научного знания.
В России, как и в других странах того времени, строгого разграничения наук еще не было. Дифференциация и оформление отдельных наук, составляющих географию, начинаются только в XIX и продолжаются в XX в. В трудах ученых XVIII в. все эти науки присутствовали еще в неразделенном, окончательно не оформленном виде. Однако некоторая дифференциация все же происходила: физическая география понималась как наука, изучающая свойства Земли. Существовало понятие политической, или гражданской, географии. В трудах И. К. Ки
40 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. IX. М.; Л., 1949. С. 467—505.
41 Фрадкин Н. Г. Образ земли. М., 1(974. С. 80.
104
рилова, В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова содержались предпосылки для становления самостоятельной науки — экономической географии. Каждый из них, последовательно развивая идеи своего предшественника, все более четко формулировал суть новой науки.
Первым в тесной взаимосвязи рассматривал географию и экономическую статистику И. К. Кириллов (1689—1737). В начале 1720-х годов он возглавил в России астрономические, топографические, картографические .и статистические работы. Кирилов принимал деятельное участие в организации Великой Северной экспедиции и экспедиции на северо-восток Азии. Перед каждой из них он ставил задачу комплексного изучения района исследования: его природы, населения, истории освоения, хозяйства и ресурсов. Кирилов опубликовал 30 карт, включавших много экономических объектов с краткой экономико-статистической характеристикой местности. В 1727 г. он закончил труд, снискавший ему славу знатока географии своего отечества — «Цветущее-состояние Всероссийского государства» — первое русское статистическое и экономико-географическое описание42. Возглавляя в 1734— 1737 гг. Оренбургскую экспедицию, он руководил научными исследованиями на Южном Урале. В результате этих работ началось сооружение оборонительной линии на юго-восточной границе, вдоль рек Яика и Самары, стали осваиваться минеральные богатства Башкирии.
К. С. Аксаков, чьи детские годы прошли в Оренбургском крае, вспоминает об освоении русскими этого края, называвшегося тогда Уфимским. Писатель не скрывает феодально-крепостнических черт этого процесса: на основании истории семьи своего деда он пишет о том, как русские помещики за бесценок скупали башкирские земли. Но вспоминает он и о мирной жизни простого народа этого многонационального края, восхищается его необычайными природными богатствами, ярко показывает роль русского населения в развитии земледелия на новых местах.
Мысли Кирилова об экономическом районировании страны были развиты В. Н. Татищевым и М. В. Ломоносовым в трудах, посвященных экономическим вопросам и составлению экономических карт. Поручение Петра I Татищеву заняться географией совпало с выходом в переводе на русский язык труда Б. Варениуса (1718). Татищев хорошо знал эту книгу, имевшуюся в его библиотеке. Система географических наук, предложенная Татищевым, внешне напоминала систему Варениуса, но методологически сильно отличалась от нее43. Татищев объединял, а не разделял рассмотрение природы и человеческой деятельности, и на первый план выдвигал жизнь населения и экономические вопросы. В 1737 г. Татищев составил большую программу сбора материалов «для сочинения географии и истории Российской» 44. Соединение вопросов истории и географии в его взглядах знаменательно: это позволяло ему связать исторические события с природной средой и осуществить исторический подход в географии.
Вершиной, достигнутой русской географией к середине XVIII в., являются труды Ломоносова — «О слоях земных», «О сохранении и размножении российского народа», «О северном мореплавании на Восток по Сибирскому океану», «Рассуждение о большой точности морского пути» и др. Ломоносов рассмотрел многие теоретические вопросы физической географии, в особенности относимые ныне к области океа
42 См.: Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977..
43 См.: Саушкин Ю. Г. Указ. срч. С. 34.
44 Татищев В. Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 77—95..
105
нографии, климатологии, минералогии, геоморфологии, геологии, что повлияло на становление и дальнейшее развитие этих наук. Анализ Ломоносовым отдельных явлений природы связывался им с человеческой деятельностью.
Уже в трудах В. Н. Татищева содержалась предпосылка к выделению экономической географии как особой науки. Ломоносов, развивая и обобщая опыт своих предшественников, в свою очередь уже рассматривает экономическую географию как отдельную науку, пограничную между географией и экономикой.
В 1760-е годы появляется несколько крупных исследований, внесших важный вклад в развитие географии. В первую очередь это «Топография Оренбургская» П. И. Рычкова (Ч. I—II. М., 1762) и описание Каспийского моря Ф. И. Соймонова (1763). В эти же годы выходит в свет первый русский учебник по географии — «Политическая география, сочиненная в Сухопутном шляхетском корпусе для употребления учащегося в оном корпусе шляхетства». Учебник содержал понятия из области физической географии, объяснение терминов, подробное описание многих государств. Он отличался богатством содержания. Первая часть учебника, состоящего из 4 частей, представляла перевод с немецкого, а три другие были сочинены прокурором С. Ф. Наковоль-ниным 45. Были также переведены на русский язык учебники географии с немецкого и английского языков.
Со второй четверти века в издании научных работ на исторические и географические темы главную роль играла Академия наук (к ней в 1728 г. перешло издание газеты «Ведомости», в 1726 г. — календарей-месяцесловов), а позже — Московский университет. Популяризация науки шла также путем чтения публичных лекций профессорами университета. Уже в первые десятилетия своего существования Московский университет уделил внимание изучению языков народов, населявших Россию: были изданы грамматики и учебники грузинского, чувашского, татарского и турецкого языков 46.
Расширялись связи Академии наук с учеными, работавшими на окраинах государства, чему способствовало и учреждение звания члена-корреспондента Академии. Первым получил это звание П. И. Рычков, автор капитального комплексного исследования природы и экономики Оренбургского края.
Формирование более подготовленной и многочисленной читательской аудитории позволило Академии осуществить ряд изданий, которые раньше не могли бы найти читателя. Это была литература энциклопедического характера, как правило, многотомная. Одно из замечательных изданий конца века — «Зрелище природы и художеств» (1784—1790)—первая в России энциклопедия для юношества. В ее подготовке участвовали академики Н. Я. Озерецковский и В. Ф. Зуев.
Если в первой половине XVIII в. тиражи естественнонаучных книг определялись не столько потребностями общества, сколько государственными заказами и порой были завышены, то во второй половине устанавливается относительно стабильный тираж издания по науке — 1200—1300 экземпляров. Причем и такие тиражи уже не удовлетворяли потребности общества47.
Процесс распространения научных знаний затрагивал лишь образованные слои общества — дворянство и разночинную интеллигенцию.
45 Лебедев Д. М. Очерки по истории географии в России XVIII века (1725— 1800 гг.). И., 1957. С. 19.
46 Летопись Московского университета. М., 1979. С. 30, 36.
47 Тм.: Лазаревич Э. А. Популяризация науки в России. М., 1981.
106
Огромные знания накапливались и в повседневном, обыденном сознании всех слоев общества, в первую очередь крестьянства, осваивающего новые земли, — знания о климате, животном и растительном мире и т. д.
Со второй половины XVIII в., по мере развития капиталистического уклада, все более возрастают потребности в экономико-географическом изучении страны, в первую очередь новых территорий, вошедших в ее состав. Это определило основные направления географических исследований в третий период развития географии в XVIII в. Присоединение земель на западе и юге европейской части привело к включению во всероссийский рынок новых областей. Земледелие распространилось на обширные площади Северного Причерноморья, Северного Кавказа, Подонья, Крыма. Поэтому главное внимание правительства, ученых Академии наук и Вольного экономического общества было направлено на изучение именно европейской части России.
Из множества путешествий, совершенных в последней трети века, важнейшее значение имели академические экспедиции 1768—1774 гг., принесшие русской науке мировую известность. По выражению Л. С. Берга, «Академия, можно сказать, открыла всему свету новую часть мира — Россию. Грандиозный план исследования, широта размаха их и удачный подбор руководителей до сих пор вызывают в нас изумление»48.
Труды Ломоносова, которому принадлежал замысел академических экспедиций, и Татищева оказали влияние на их подготовку и содержание. Масштаб осваиваемых территорий был столь велик, что исследование их неизбежно требовало новых методов, целостного изучения природы, населения и перспектив хозяйственного освоения.
Выработанная Ломоносовым обширная программа и заложенные в ней идеи нашли отражение в планах и программах академических экспедиций. Всего в 1768—1774 гг. было отправлено 5 экспедиций, или отрядов, объединенных общей целью и единой инструкцией, в составлении которой принимали участие крупные ученые. Во главе каждой экспедиции находился руководитель — видный, ученый Академии наук. К нему были прикомандированы 3—4 помощника из числа гимназистов академической гимназии и студентов Академии. По социальному происхождению это были разночинцы — студентов-дворян в экспедициях XVIII в. не было.
Технический подсобный персонал состоял из препаратора животных— чучельника, рисовальщика и егеря, необходимого для охоты. Три экспедиции считались Оренбургскими (их возглавляли: П. С. Паллас, И. И. Лепехин, И. П. Фальк) и две — Астраханскими (во главе с С. Г. Гмелиным и И. А. Гильденштедтом). Задачей экспедиций было комплексное исследование природы и населения России с его хозяйством, бытом, культурой. Особое значение придавалось обследованию и оценке экономического состояния отдаленных районов, агротехнического уровня и перспектив развития различных отраслей сельского хозяйства, лесного дела, рыболовства, промыслов, а также поискам пустующих земель, годных под пашню. Изучался технико-экономический уровень металлургических и горнорудных заводов. Собирались сведения по этнографии, о народном образовании, медицинском обслуживании на-
48 Берг Л. С. Очерки по истории русских географических открытий. 2-е изд. М.; Л^ 1949. С. 429.
107
-Изображение астраханских учугов, или забоек в книге С. Г. Гмелина «Путешествия по России»
селения, ветеринарии. Были собраны богатые фольклорные и картографические материалы.
Примерно по той же программе обследования велись в Белоруссии, на Украине, в северных и центральных европейских губерниях, в Поволжье, на Урале, на Кавказе, в прикаспийских районах, в Северном Казахстане, в отдельных районах Сибири, на Кольском полуострове.
В итоге были созданы сотни комплексных региональных описаний природы и населения. Собранный в результате пяти экспедиций новый огромный и разносторонний материал составил эпоху в истории географии. Ход и результаты экспедиций, описанные их руководителями, неоднократно публиковались (в форме подробных дорожных дневников) в России в XVIII и XIX вв. Частично их издавали за границей на иностранных языках.
Эти экспедиции, организованные Академией наук, проводились как важные общегосударственные мероприятия. В ходе их была достигнута тесная связь географических, геологических и биологических исследований, а результаты экспедиций имели не только существенное практическое значение, но сыграли важную роль в развитии русской и мировой науки. Академия наук возглавила разработку математических основ картографирования и географическое картирование территории страны.
Большую роль в развитии географии в этот период сыграла деятельность П. С. Палласа (1741—1811). Свои наблюдения и выводы он издал в нескольких книгах49. Паллас проводил исследования в районе Волжско-Окского бассейна, в Казахстане, на Южном Урале, на юге Западной и Восточной Сибири. Член отряда Палласа 16-летний студент В. Ф. Зуев самостоятельно проводил исследования в нижнем течении Оби и Енисея.
49 См.: Пал лас П. С. Путешествия по разным местам Российского государства. Ч. 1. Спб.. 1768; Ч. 2. 1773; Ч. 3. 1788.
108
Исследования отряда И, И. Лепехина (1740—1802) охватывали области Европейской России — Архангельскую губернию, Среднее и Нижнее Поволжье, а также Среднюю Азию и Южный Урал, часть Казахстана и побережья Каспийского моря. Ученик Лепехина Н. Озерецков-скии, 18-летний воспитанник семинарии, самостоятельно обследовал часть восточного берега Белого моря и Кольского полуострова.
В «Дневных записках» Лепехина содержится богатейший материал о природе, населении и хозяйстве обследованных районов. В свое путешествие Лепехин взял «Описание земли Камчатки», служившее для него образцом географического описания. Обращает на себя внимание манера изложения Лепехина: он как будто ведет беседу со своими читателями. Все повествование проникнуто глубоким сочувствием народу: рассказывается, в частности, об условиях работы коренных жителей Урала на заводах00, многочисленны упоминания о положении крестьянства. Будущий академик, солдатский сын, Лепехин поступил в академическую гимназию в 1751 г.50 51 десяти лет от роду. Из этой гимназии вышли также будущие академики: С. К. Котельников, А. П. Протасов, Н. П. Соколов, В. Ф. Зуев, В. М. Севергин. В годы учения Лепехина в гимназии преподавали питомцы Ломоносова Н. Поповский и А. Барсов.
После завершения путешествия деятельность Лепехина в Академии наук продолжалась более 25 лет. Замечательный путешественник и ученый, он был и прекрасным учителем. Среди учеников Лепехина лучшим оказался Н. Я. Озерецковский (1750—1827). Судьба его похожа на судьбу В. Ф. Зуева: они в одно время путешествовали по Северу, оба, благодаря своим выдающимся способностям, очень рано начали самостоятельную научную работу, затем продолжили свое обучение за границей, стали академиками.
Большое значение для науки того времени имели итоги экспедиции под руководством И. А. Гильденштедта (1745—1781) по Европейской России, Кавказу и Закавказью. Гильденштедт впервые дал общую характеристику почвы, растительного и животного мира степных пространств России. Сведения, собранные им на Кавказе, в дальнейшем использовались многими составителями описаний и карт52.
Маршрут экспедиции И. П. Фалька (1727—1773) проходил также по Европейской России, включая Поволжье, а также по Уралу и Западной Сибири. В записках Фалька содержатся богатые сведения о природе и населении мест, которые он посетил53. Помощник Фалька доктор медицины И. Г. Георги (1729—1822) исследовал Байкал и прилегающие к нему территории. (Его именем назван цветок георгин).
Сразу же после присоединения к России Крыма в 1783 г. по инициативе правительства было организовано путешествие адъюнкта Академии наук В. Ф. Зуева для изучения этого района. Инструкция, составленная И. И. Лепехиным и П. С. Палласом, по программе исследования напоминала экспедиции 1768—1774 гг. Задачей путешествия В. Ф. Зуева, как и многих других экспедиций, было выяснение пригодности ненаселенных земель для сельского хозяйства, изучение местного населения и его хозяйственной деятельности. Он сделал попытку гео
50 Лепехин И. И. Дневные записи путешествия доктора и Академии наук адъюнкта по разным провинциям Российского государства. Ч. III. Спб., 1780. С. 198.
51 Фрадкин Н. Г. Академик И. И. Лепехин и его путешествия по России в 1768— 1773 г. М., 1953.
52 См.: Лебедев Д. М., Есаков В. А. Указ. соч. С. 247.
® Записки путешествия академика Фалька // Полное собрание путешествий, изданное имп. Академией наук. Т. 6. Спб., 1824; Т. 7. Спб., 1825.
109
графического районирования Новороссийской губернии54, первым из русских ученых дал описание природы Крыма55 и, кроме того, собрал коллекцию минералов. Значительное внимание он уделил политической истории присоединения Крыма к России, взаимоотношениям крымских правителей с Турцией. История, природа и население Крыма вызывали большой интерес русских читателей. Знакомство с этой областью только начиналось. Еще впереди было ее хозяйственное освоение. Впереди и поэтическое осмысление истории Крыма в пушкинском «Бахчисарайском фонтане».
В результате русско-турецких войн второй половины XVIII в. Россия получила земли на юге Украины и Северном Кавказе. Изучение вновь присоединенного края начал П. С. Паллас, совершивший в 1793— 1794 гг. путешествие в Причерноморье, в результате которого появилось описание этого края на французском языке, переведенное на русский язык и опубликованное в 1795 г.56
Паллас дал геоморфологическую характеристику Крыма. На основе физико-географических признаков ученый составил комплексную характеристику выделенных им зон полуострова. Этот труд вызвал большой интерес европейских ученых и неоднократно переиздавался, так как в зарубежной литературе об этой территории не было обстоятельных данных.
Внимание промышленников по-прежнему концентрировалось и на освоении земель на Востоке. В 1773—1775 гг. на Камчатке и в Восточной Сибири торговало более двадцати крупных купцов57, среди них и коренные сибиряки, и устюжские купцы.
В многочисленных путешествиях промышленников в новые места важная роль отводилась штурманам. С середины 1760-х годов значительно улучшилась их подготовка, совершенствовалась техника мореплавания. В 1769 г. Адмиралтейств-коллегия высказалась за создание навигацких школ в Петербурге, Архангельске, Астрахани и Иркутске для снабжения шкиперами и штурманами купеческих кораблей. В этих мореходных классах взращивалось целое поколение будущих ледовых «колумбов», о которых мечтал Ломоносов. Улучшилось и оснащение судов. Отчегы штурманов стали значительно более квалифицированными, чем прежние «скаски» и «роспросные речи»58.
В конце века усилилось изучение Чукотки, которая благодаря своему географическому положению привлекала большое внимание русского правительства. Исследование, начатое во время Второй Камчатской экспедиции, было продолжено начальником Анадырского острога Ф. X. Плениснером и помогавшим ему чукчей Н. Дауркиным. Последний сообщил много новых сведений и составил карту Чукотки.
Активно происходила в это время колонизация Аляски59. На Тихом океане завязался узел англо-русских противоречий. Английские торговые компании стремились в сторону русской Аляски. Русский крупный частный торговый капитал вызвал к жизни к концу века Рос-
54 См.: Зуев В. Ф. Путешественные записки от С.-Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 году. Спб., 1787.
Е5 Выписка из путешественных записок Василия Зуева, касающихся до полуострова Крыма. Спб., 1783.
56 Краткое физическое и топографическое описание Таврической области, сочиненное на франц, языке Петром Палласом... и переведеннное И. Рижским. Спб., 1795.
57 Б е л о в М. И. Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX в. М., 1956.
58 Макарова Р. В. Русские в Тихом океане во второй половине XVIII в. М., 1968-
59 Русская Америка в неопубликованных записках К. Т. Хлебникова...
110
сийско-американскую компанию, сыгравшую заметную роль в изучении севера Тихого океана и русских территорий северо-западной Америки. Один из ее выдающихся организаторов — купец Григорий Иванович Шелехов (1747—1795), родом из г. Рыльска Курской губ. Его деятельность по освоению Алеутских островов и Русской Америки продолжалась почта 20 лет. Широкое признание в России и за рубежом получило опубликованное им описание своего путешествия Г. И. Шелехов отличался широтой взглядов и пониманием большого государственного значения новых владений России.
Российско-американская компания получила право организовывать экспедиции, занимать вновь открытые земли и торговать с соседними странами. На территории русских владений в Америке был создан ряд постоянных поселений с центром в Ново-Архангельске (о. Ситка на юго-востоке Аляски), построены судостроительные верфи, мастерские. В начале XIX в. компания при содействии правительства организовала 13 кругосветных экспедиций, самой крупной из которых была экспедиция И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского.
Деятельность Российско-американской компании имела двойственный характер. Пушной промысел был хищническим и сопровождался нередко столкновениями с местными народностями. Вместе с тем компания содействовала введению в некоторых районах хлебопашества, огородничества, скотоводства. Русские поселенцы устанавливали экономические связи с индейцами и алеутами61.
Появление западноевропейских морских экспедиций в последней четверти XVIII в. в северных водах Тихого океана побудило русское правительство в свою очередь организовать экспедицию для уточнения сведений об островах Тихого океана, Чукотке и Аляске и урегулирования отношений с местным населением. Эти обширные задачи были выполнены в 1785—1793 гг. отрядом во главе с И. Биллингсом — участником третьего путешествия Д. Кука. Его помощником был 22-летний лейтенант Г. А. Сарычев. В состав отряда входил также упоминавшийся уже Н. Дауркин и внук Витуса Беринга — Христиан.
В подготовке инструкций участвовали Адмиралтейств-коллегия и Академия наук. Состав экспедиции предполагалось пополнять в Сибири за счет лучших учеников Иркутской Навигацкой школы, лоцманов, матросов и казаков. Маршруты экспедиции охватили обширные просторы Сибири и север Тихого океана с расположенными в нем островами. В итоге было составлено 57 карт и планов и 42 журнала с описанием обследованных территорий. Был собран большой историко-этнографический и лингвистический материал о народах Северо-Востока Азии62.
В последней трети XVIII в. географическое изучение страны стало более углубленным, чему способствовала созданная к этому времени научная база. Значительно расширилась картографическая изученность страны на основе инструментальной съемки. Успехи в развитии картографии в значительной мере связаны с деятельностью Географического департамента Академии наук. Венцом его деятельности явилось составление двух обобщающих карт: «Генеральная карта Российской империи, по новейшим наблюдениям и известиям сочиненная»
Российского купца именитого Рыльского гражданина Григ. Шелехова первое странствование с 1783 по 1787 год из Охотска по Восточному океану к Американским берегам. Спб., 1793.
«1 См.: Алексеев А. И. Судьба Русской Америки. Магадан, 1975; Он же. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М., 1982.
Ш и р и н а Д. А. Указ. соч. С. 36—45.
111
Карта Московской губернии. 1780-е соды
(1776) и «Новая карта Российской империи, разделенная на наместничества. Сочиненная в 1786 г.». Создавая эти карты, Географический департамент использовал картографические материалы, в том числе и полученные в результате всех экспедиций. Во главе департамента в разное время стояли: Л. Эйлер, С. Я. Румовский, С. К. Котельников; в числе сотрудников были ученые-картографы И. И. Исленьев, А. Д. Красильников, Ф. Черный. За время, в течение которого М. В. Ломоносов возглавлял Географический департамент (1758—1765), было издано более 60 географических карт63. В 1796 г. был издан новый «Атлас Российской империи», состоявший из 52 карт, явившийся итогом научного географического изучения страны в течение всего столетия.
Значительную роль в развитии геодезии и картографии сыграло также Генеральное межевание, начатое указом 1765 г. Полученные при межевании многочисленные карты, планы и описания имели большое значение для изучения земельного фонда страны, для физической и экономической географии России. Задача экономико-географических исследований была уже сформулирована на уровне государственной политики и отразилась в характере анкет, рассылаемых местными властями. При помощи анкет не только собирались, но и распространялись географические сведения, так как результаты изучения ответов издавались.
Последняя треть XVIII в. характеризовалась несравненно большей широтой подготовки научных кадров, невиданным ранее ростом выпуска учебной литературы по географии и возникновением того, что можно назвать научной общественностью. Важную роль сыграл в этом /Московский университет. В 1773 г. в типографии Московского университета был издан «Географический лексикон Российского государства» Ф. А. Полунина, первый географический словарь, в котором были учтены достижения географии и сопредельных наук того времени. В предисловии к первому изданию автор писал, что подобные словари имеют разные государства, но по своей полноте и точности примером ему служил Словарь Французского государства. «На то взирая, кто бы ни желал, чтоб такой же мы имели Словарь и о Российском государстве?»— заключал автор64.
Из университетской типографии вышел также учебник по географии профессора X. А. Чеботарева «Географическое методическое описание Российской империи, с надлежащим введением к основательному познанию земного шара и Европы вообще» (1776), а в 1792 г. — учебник Н. Е. Черепанова «Географическо-историческое учение». Труд Черепанова заложил основы сравнительного землеведения (физической географии) в Московском университете. На философском факультете Московского университета стал читаться курс всеобщей географии65 *. В конце XVIИ в. география стала обязательным предметом почти во всех учебных заведениях, включая семинарии.
Во много раз возросло издание научно-популярной литературы по географии, которая наряду с историей занимала ведущее место00, со
63 Петров А. Н., Царт И. Д. Первая академическая. Л., 1977. С. 22.
64 Географический лексикон Российского государства, собранный Федором Полуниным. М., 1773.
65 Летопись Московского университета. С. 29—30, 35—36, 39.
63 См.: Сводный каталог русской книги Х\ III в. Т. I. М., 1963; Т. II. 1964; Т. III, IV. 1966; Т. V. 1967. Хронологически продолжает издание: Описание издании гражданской печати (1708—1725). М.; Л., 1955.
113
ответственно увеличилось и число людей, интересующихся этой литературой. Научные географические знания перестали быть достоянием узкого круга людей. Большую популярность приобрели записки путешественников, способствовавшие распространению сведений о вновь присоединенных землях. Были изданы описания путешествий Н. А. Демидова, С. И. Плещеева, В. Г. Григоровича-Барского67.
С 1770-х годов собственно научное исследование жизни многонациональной России становится делом, имеющим общественное значение. Описания путешествий Палласа, Лепехина и других русских академиков издаются для широкой публики и читаются не только учеными. Интересные бытовые и этнографические наблюдения поместил М. Д. Чулков в своей «Истории российской коммерции». Не случайно и Н. М. Карамзин начинает «Историю государства Российского» с описания российских просторов и многонационального состава ее населения. Как одно из важных достижений народа Карамзин называет открытия стран, «никому дотоле неизвестных» и внесенных теперь «в общую систему Географии»68.
Собранные в ходе экспедиций сведения о народах, входивших в состав России, использовались учеными других отраслей науки. Так, Д. С. Аничков в «Рассуждении из натуральной богословии о начале и происшествии натурального богопочитания» (1769) в качестве аргументации использует данные о религиозных представлениях камчадалов69.
Николай Никитич Поповский в своей речи при открытии философских лекций при Московском университете в 1755 г. говорил о «пространстве земель, подверженных Российской империи» и противопоставлял Россию Римской империи, где народы «оружием приводили в свое послушание, и часто в покоренные собою земли ни одним глазом взглянуть не смели». Поэтому всего, что было в покоренных народах «достопамятного», «усмотреть того было невозможно»70.
Характерно, что при исследовании истории брака известный историк права того времени С. Е. Десницкий привлекал и этнографический материал народов России, добытый в экспедициях («Юридическое рассуждение о начале и происхождении супружества», 1775 г.). Профессор медицины С. Г. Зыбелин в своих речах ставил проблему народонаселения, изучив предварительно статистические данные, относящиеся к России и европейским странам.
Известный советский литературовед Г. А. Гуковский писал, что Десницкий и Аничков, излагая свои взгляды на происхождение религии и морали, обосновывали их не рационалистической дедукцией, а эмпирическим изучением психологии социального человека71. По-види-мому, в этом сказалось не только влияние школы английских философов (А. Смит, Д. Юм), но и того богатейшего материала из жизни на
£" См.: Демидов Н. А. Журнал путешествия... Никиты Акинфиевича Демидова по иностранным государствам... М., 1786; Плещеев С. И. Дневные записки путешествия из архипелагского, России принадлежащего острова Пароса, в Сирию и к достопамятным местам, в пределах Иерусалима находящимся. Спб., 1773; Григорович-Барский В. Г. Пешеходца Василия Григорьевича Григоровича-Барско-го-Плаки-Албова, уроженца Киевского, монаха антиохийского; путешествие к святым местам. Спб., 1778.
68 Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I. Спб., 1892. С. XIX.
69 Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Т. I. М., 1952. С. 130.
70 Там же. С. 90—-91.
71 См.: Гуковский Г. А. Очерки русской литературы XVIII в. Л., 1938. С. 161.
114
родов России, который в это время становится достоянием общественности.
В исторических сочинениях XVIII в. все большее место занимает интерес к естественной истории, географическим открытиям. В этом проявилось общее «настроение времени»72. II. Н. Болтин, как и Н. Н. Поповский, писал об отличии завоеваний Древнего Рима от присоединений новых территорий Россией: в первом случае империя держалась силой оружия, во втором происходило естественное вхождение народов в состав России 73 74. Болтин стал переходить к объективным факторам объяснения исторических явлений, и прежде всего к роли географической среды Осмысление роли географического фактора в истории, сравнение собственной многонациональной страны ? другими государствами — все это стало возможно лишь тогда, когда достоянием образованных людей сделался тот обширный географический материал, который собирался в течение XVII—XVIII вв. В XVIII в. в истерических трудах человеческая деятельность стала рассматриваться в широком контексте объективных обстоятельств, с учетом уровня развития наук, в том числе и естественных.
Положение о значительной роли климата и географической среды в истории было широко распространено в XVIII в., чему способствовало также знакомство русских ученых с теориями Ш.-Л. Монтескье, Ж.-Б. Дюбо. Не меньшее значение имели и наблюдения над природными условиями различных народов России, чему уделялось большое внимание в ходе научных экспедиций. Само понятие «климат» толковалось достаточно широко и включало в себя наличие гор, лесов, характеристику земель; такое толкование непосредственно предшествовало постановке вопроса о естественных ресурсах в качестве предпосылки экономического развития страны.
Показателем большого интереса к географии и смежным наукам является и состав частных библиотек: в собраниях Ф. Прокоповича, Г. Бужинского, Д. М. Голицына, А. И. Остермана, Р. К. Арескина, В. Н. Татищева наряду с книгами по истории преобладали издания по географии.
Географические знания становились достоянием людей не только в научной, но и в образной, художественной форме. Романтика морских плаваний первой половины XVIII в. отразилась в живописи и гравюре. Так, например, в полотне Григория Теплова, написанном в 1737 г., звучит морской мотив, воплотивший мечту автора, в ту пору 20-летнего юноши, о путешествиях и далеких землях, близкую молодому поколению послепетровского времени.
Наиболее восприимчивой к тому новому, что несли географические знания, оказалась литература. Для всей Европы этого времен:! был характерен интерес к поэзии простого народа и первобытных племен, к древнему эпосу и средневековой легенде. В эпоху предремантпзма и романтизма наступило увлечение народно-поэтическим творчеством. На страницах русски:; журналов второй половины века стали довольно часто попадаться песни разных народов: «Китайская песня», «Мадагаскарские песни», «Песнь негра». «Таитянская песня», «Песнь лапландца» и т. д. Опубликованные материалы путешествий давали богатую пищу для литераторов. Познакомившись с сочинением Крашенинникова «Описание земли Камчатки», где приведены песни местных жите
72 С ах ар о в А. М. Историография истории СССР. А7, 1978. С. 55—56.
73 Там же. С. 82.
74 Там же. С. 80.
115
лей, А. П. Сумароков дал свои объяснения своеобразному характеру песенного творчества камчадалов. В «Трудолюбовой пчеле» он поместил «камчатскую песенку» и статью «О стихотворстве камчадалов» и при этом высказал мысль, близкую сентименталистам: «Чувствие человеческое равно, хотя и мысли непросвещены»75.
Осознание своей собственной национальности, своей культуры происходило в сравнении с культурой других народов. iM. В. Ломоносов дал поэтическое обобщение достижений русского народа. Он отразил громадность и обширность русского государства, создал «географический образ» России, близкий к образу Русской земли из «Слова о полку Игореве». Этот образ передавал патриотизм русского человека, его любовь, гордость и восхищение своей Родиной. Поэзия Ломоносова способствовала развитию национального самосознания русского народа. Ломоносовский образ России был усвоен и развит последующей поэтической традицией (Г. Р. Державин, К. Н. Батюшков, А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, М. Ю. Лермонтов).
Распространение популярной географической литературы способствовало появлению в художественной литературе произведений, в которых можно было найти прежде чуждые этому виду творчества географические характеристики, этнографические подробности.
Яркий пример — державинские оды. Литературоведы отмечают, что все изображаемые поэтом явления природы приобретают отчетливый местный колорит. Державин внес много нового в поэтическое представление о России, ее ландшафтах, о населяющих ее народах. И сам Петербург появляется у Державина не в образе блестящей столицы империи, а как большой портовый город с точно обрисованными окрестностями. Читатель узнавал даже о том, какие продукты питания доставляют разные провинции государства к столу петербургского жителя. Этнографические подробности пронизывают поэзию конца XVIII в. Державин давал яркий перечень народов России: например, «с секирой острой алеут, киргизец с луком напряженным». Большой популярностью в конце XVIII — начале XIX в. пользовалось стихотворение И. И. Дмитриева «Ермак» (1794). Сибирские шаманы, ведущие диалог о Ермаке, — это не безликие аллегории, а колоритные экзотические фигуры:
С булатных шлемов их висят Со всех сторон хвосты змеины И веют крылия совины;
Одежда из звериных кож;
Вся грудь обвешана ремнями, Железом ржавым и кремнями, На поясе широкий нож.
Географической конкретностью отличается описание ночного пейзажа на берегах Иртыша.
Издание отчетов многочисленных научных экспедиций в форме дневниковых записей, интерес широкого читателя к этим трудам способствовали появлению в литературе нового жанра — путешествий. В этой связи следует отметить «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина (1791-1792). Писатель использовал традиции европейской и русской литературы «путешествий» XVIII в. Если в произведениях Д. Дефо и Д. Свифта главное внимание обращалось на точ^-ность, «достоверность» изображения всех подробностей, то английский писатель Л. Стерн представлял другую традицию жанра, описывая
75 Трудолюбивая пчела. 1759. С. 63.
116
главным образом мир своих чувств и переживаний. Карамзин творчески использовал опыт предшественников, подчиняя его стоявшим перед бим конкретным задачам. Большая информация, заложенная в «Письмах», отличает их от произведений Стерна. В «Письмах» образ Путешественника соединяет внешний мир с внутренним и вся фактическая информация получает внутреннюю связь с мировосприятием писателя. У Путешественника, внимательно наблюдающего жизнь Европы и сравнивающего ее с тем, что он знает о настоящем и прошлом своей страны, четко проявляется чувство национального самосознания. «Письма» имели большой успех у русских, а затем и зарубежных читателей. Уже при жизни автора они были переведены на несколько европейских языков и породили целую серию подражаний.
В этом столь популярном в XVIII в. жанре авторы стремились объединить научную достоверность с художественной образностью. В 1800 г. вышло «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799 г.» П. Сумарокова, написанное ярким языком и насыщенное богатым конкретным материалом. Кроме личных впечатлений автор использовал труд П. Палласа.
Последующие поколения деятелей русской культуры, чье детство пришлось на конец XVIII столетия, уже в раннем возрасте могли приобщиться к достижениям тогдашней естественнонаучной мысли. Этому способствовал впервые основанный Н. И. Новиковым журнал «Детское чтение для сердца и разума» (1785—1789), где значительное место уделялось популяризации естественнонаучных знаний. В конце века появляются также специальные детские издания по географии, использующие игровой принцип. Например, детские игровые карты, где обычные знаки заменены изображением российских городов и рек. В сопровождении к изданию разъяснялось: «Побудительною причиной было то, чтоб чрез забавные препровождения времени могли дети играючи оными затвердить как города и реки, так и краткое топографическое описание Российского государства»76. В 1794 г. появился «Атлас Российской империи, изданный для употребления юношества». хЧосковский университет издает «для малолетних детей» «Способ научиться самим собою географии» (1798).
Все это свидетельствовало о том, что в обществе была ясно осознана важность и полезность географических знаний как необходимой части системы образования. О том, какое влияние на формирование интересов у детей имели подобные издания, немало написано С. Т. Аксаковым, в детстве проводившим целые дни «в собирании трав и цветов, в наблюдениях за гнездами маленьких птичек... в собирании червячков, бабочек и разных букашек». По признанию писателя, «врожденную охоту к этому роду занятий и наблюдений и вообще к натуральной истории возродили во мне книжки «Детского чтения»77. С детства заложенное стремление к точности наблюдения за природой в будущем привело Аксакова к созданию его замечательных книг «Записки об уженье» и «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», где поэтическое изображение природы сочеталось с ее доскональным знанием.
Будущие декабристы А. И. и П. И. Борисовы также с малых лет интересовались натуральной историей, в течение всей жизни собирали различные коллекции, гербарии, продолжая это занятие и в сибирском ссылке. Петр Борисов составлял коллекцию флоры Восточной Сибири.
76 Шелехов В. В пользу и забаву малолетним детям. Спб., 1799. С. 3.
77 Аксаков С. Т. Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука. М., 1982. С. 450.
117
‘j	ВСЕМИРНЫЙ
ПуТЕШЕ'Л ВОВАТЕЛЬ, ПАИ
ПОЗНЛВ1Р
[СТАРАГО И НОВА ГО СВЪТА,
шо
О Н И С А И I К
I пс*Л ло ей чремя ичнЬешнмхЪ земель , мЬ	часшнхЪ cwt.niл
1<иЛ*рЛ»Э»еС.
к&АДыа гюрамы ьрадочу»-» игм»»<ч1г*. rt«4u*r«ir. гпрпдв,
* 1»1жм. iopu правде ate,	М’-гйиуи» । илу, дпюдан
жФру ев м.ишсли'« tpoftt. «и.ммам. обряды» NajkHj «удпд < чмы, |>)ММ* ‘»я« торговлю, Одежду, <м*ж«» ’ явд«чцг, паролям а уи«*г*%’*№*' дочежмпие; отвара*.
е»иЬи«л. •	я. M«ri»*»»•!?• wb|trn« hiwnijI*» ’
* м рч*»Ь; лр”Е1И»ет|1, вмымид маше, виишв ОС<И>ЛИЖО« .ИИ ГрН-Л-Ч4Х1д ДОГКМДШЫЖ»
Я пр
вядатюе
Господином h АбО’ашоъЪ де ла ПоршЪ а
МЛ PoucHkriN ЛШЯЪ
пергаггеевое гЪ фрледуасЕлго.
;------------------------------
ГОМЪ 11БРПЫЙ.
ь— 	-------------------------
ЬЬ Сл*гкмчгт*prt.
•Ъ in* u.itoiiTii'чирами НемшСрежта
Шипра.
J

Ж. де Ла Порт «Всемирный путешествователь, или Познание Старого и Нового Света». Перевод Я. И, Булгакова. Спб., 1778—1794. Титульный лист
Книга для юношества «Способ научиться самим собой географии». Спб., 1778. Титульный лист
Все это было не случайно, а складывалось под влиянием естественнонаучной популярной литературы, отражающей главное направление научной мысли своего времени — стремление к познанию естественного мира, сочетающееся с требованиями детального, точного, систематического его изучения.
В последние десятилетия XVIII в. Россия становится одним из мировых центров развития естествознания. Русская географическая наука, опираясь на мировые достижения, в целом шла самостоятельным путем со свойственным ей вниманием к проблемам хозяйственного освоения огромной страны, к жизни и деятельности ее многонационального населения. В Академии наук, Московском университете и других учебных заведениях ведется подготовка специалистов по географии: ученых, геодезистов, картографов, астрономов, хорошо обученных моряков. Мировую известность получили имена русских ученых — Крашенинникова, Лепехина, Зуева, Озерецковского и других, решавших в своих работах вопросы теоретического характера на основе огромного, полученного ими самими фактического материала. Шла подготовка первого русского кругосветного плавания, начавшего новый период в истории отечественных географических исследований. Русский флот выходил на океанские просторы, и инструкции для капитанов кораблей, которым предстояло обогнуть земной шар, составляли академики — А. Б. Иноходцев, А. Ф. Севастьянов, В. М. Севергин, ученики Ломоносова и Лепехина.
В 1803—1806 гг. состоялось первое русское кругосветное плавание на кораблях «Надежда» и «Нева» под командованием И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского. Участники плавания составили подробное географическое и статистическое описание Камчатки, островов Тихого океана, прибрежных районов Юго-Восточного Китая и русских владений в Америке. Описание путешествия содержало данные о хозяйстве, быте, жизненном укладе, религии и обычаях различных народностей. Комплексный характер описания, сложившийся в ходе путешествий XVIII в., был воспринят исследователями следующего поколения.
Результаты многочисленных экспедиций и путешествий принесли огромные практические результаты, способствовавшие развитию сельского хозяйства, промышленности, торговли как в Европейской России, так и на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Все это ускоряло развитие капиталистических отношений, втягивало все новые районы во всероссийский рынок. Таким образом, результаты географических исследований содействовали экономическому единещио страны и тем самым развитию и становлению русской нации.
Влияние результатов экспедиций не исчерпывается этим. Колоссальный материал по географии, этнографии, минералогии, ботанике, лингвистике, метеорологии, собранный во время географических исследований, формировал новые представления у современников. Многообразные знания о собственной стране, о других, нерусских народах, населяющих ее, уже в XVIII в. подводили к осознанию себя как единой исторической, культурной и территориальной общности. Развитие этого самосознания не вело к национальной ограниченности, высокомерию, а у лучших представителей образованных людей XVIII в. (М. В. Ломоносов, Д. С. Аничков, Н. Н. Поповский) рождало чувство общности судеб многочисленных народов России. В XVIII в. находим мы корни пушкинского понимания многонациональности Родины, значения для нее русского языка: «...и назовет меня всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, и финн, и ныне дикои тунгус, и друг степей калмык».
119
Встреча Г. И. Шелехова с народами Крайнего Севера. Фронтиспис и авантитул книги «Российского купца Г. Шелехова странствование...» Спб., 1791
Расширение знаний о собственной стране обогащало чувство патриотизма и национальной гордости русских людей. Величие России связывалось и с обширностью ее территории, с наличием природных богатств. Уже в XVIII в. многие исследователи предвидели будущую огромную экономическую роль районов, освоение которых только началось. В своих научных трудах они рассматривали новые районы как часть своей Родины/
Важное значение, в частности, имеют мысли М. В. Ломоносова о роли Сибири в будущем развитии государства. Справедливость его слов — «российское могущество прирастать будет Сибирью» — начала получать подтверждение уже в XVIII в. В это время произошло смещение русского населения на юг Сибири, в лесостепную и степную полосы. Изменились экономические стимулы освоения новых территорий: вместо добычи пушнины — развитие земледелия и горно-металлургической промышленности. Большие сдвиги произошли и в культурной жизни Сибири. В первой половине века здесь открылись школы при многих монастырях, цифирные школы. В середине века появились на-вигацкая, геодезические и горные школы, в конце века было открыто 13 народных училищ. В 1780 г. в Барнауле открылось горное училище, в 1788 г. в Омске—«Азиатская школа» для подготовки переводчиков с татарского, калмыцкого, монгольского и маньчжурского языков. При Тобольской и Иркутской семинариях существовали богатые библиотеки. В Барнауле была одна из крупнейших технических библиотек. При
120
Тобольском училище в 1788—1791 гг. издавался первый в Сибири журнал «Иртыш, превращающийся в Иппокрену».
Благодаря усилиям землепроходцев и промышленников, деятельности многочисленных научных экспедиций и, главное, благодаря повседневному труду и творчеству народа уже к концу XVIII в. во многих не освоенных ранее землях возникли города, велась торговля, развивалась промышленность, выпускались книги и журналы.
Как русская географическая наука использовала достижения западноевропейской, так в свою очередь и западная географическая наука питалась достижениями русской науки. Особенно быстро распространялись на Западе сведения о Сибири, Северном Ледовитом океане, Дальнем Востоке, Крыме и Кавказе.
Для русской географической науки XVIII в. был характерен комплексный страноведческий подход, что объяснялось практическими задачами, стоящими перед государством. Комплексный характер географического исследования приводил к целостности описания различных территорий во всей совокупности их природной среды и хозяйственной жизни, включая человека, условия его труда и существования. Записки участников академических экспедиций, особенно «Описание земли Камчатки» С. П. Крашенинникова пользовались такой популярностью среди современников и последующих поколений именно потому, что в них давалось целостное научное и в то же время художественное изображение увиденных мест. В центре внимания исследователей находился человек. Облеченные в такую форму научные сведения легко усваивались читающей массой, а тем самым приобретали собственно культурное значение во всей широте этого понятия.
ИСТОРИЧЕСКАЯ
МЫСЛЬ
Д. Н. ШАНСКИИ
С общим «обмирщением» культуры, освобождением ее от религиозных пут, накоплением исторического материала, развитием критического отношения к нему, появлением и укреплением зачатков рационализма при объяснении событий прошлого к концу XVII в. в исторической мысли1 России произошли существенные сдвиги2.
Новые явления в исторической мысли конца XVII — первой четверти XVIII в. были отражением общественной жизни России в условиях утверждения абсолютизма, активизации внешней политики страны, превращавшейся в великую державу, значительного расширения культурных контактов с европейскими странами и вместе с тем обстановки напряженной борьбы как на международной арене, так и борьбы с консервативными силами внутри страны. То новое, что появлялось в России в первой четверти XVIII в., приходилось защищать, обосновывать исторически и теоретически. Значительный сдвиг произошел поэтому' в понимании самих задач истории: она начала осознаваться как государственное дело, тесно связанное с политическими интересами утверждавшегося абсолютизма3.
Новый подход к назначению истории выразил известный церковный и политический деятель петровского времени Г. Бужинский: «В истории, — указывал ок в предисловии к одному из произведений С. Пуфендорфа, — ...обрящещи откуду себе и обществу пользу сотво-
* В советской исторической литературе существуют различные точки зрения на интерпретацию понятий «историческая мысль», «историография», «историческая наука». Так, А. М. Сахаров строго ограничивал рамки историографии именно научными исследованиями; Л. В. Черепнин, М. В. Нечкина ратовали за более широкое понимание этого термина, включая сюда публицистику, историческую литературу и т. д
По мнению автора очерка, историческая мысль — это совокупность знаний о прошлом в умах людей; историческая наука — совокупность информации о прошлом, добытой с помощью научного метода, т. е. с применением исследовательских профессиональных приемов. Отсюда ясно, что понятие «историческая» мысль значительно шире, чем историография (историческая наука), и отражается в самых различных областях человеческой культуры. Естественно, объем очерка позволяет дать лишь общие черты, абрис того, что мы именуем исторической мыслью XVIII в. 2 См.: Сахаров А. М. Исторические знания//Очерки русской культуры XVII века.
Ч. 2. М., 1979. С. 71—76.
3 О характерных чертах русского абсолютизма см.: Федосов И. А. Асолютизм// /7 Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 2. М., 1987.
122
риши»4. Конечно, сколько-нибудь резкого разрыва с предыдущим временем не было: Бужинский ссылался при этом на Тита Ливия, и в самой ссылке на старину видна характерная для средневекового мировоззрения ориентация на традицию, авторитет. Да и в обосновании самого петровского самодержавия использовались термины старых средневековых теорий: для того же Бужинского Петр был «царь Российский христианского Иисраиля»5. История ставилась в положение служанки идеологии, подыскивающей нужные примеры для обоснования абсолютистских доктрин. Так, Феофан Прокопович, доказывая превосходство монархии над другими формами правления, писал: «Аще и не сведоми кому были самые внутренныя добра общаго вины, в таком правительстве содержимыя, то довольно тое показати примеров едва не со всех народов и веков»6. Сколь в принципе ни антиисторичен был такой подход, он в перспективе вел к развернутым и продуманным концепциям дворянских историков с характерной апологией абсолютизма.
В ходе событий первой четверти XVIII в. Россия превратилась в могущественную европейскую державу, повысился ее международный авторитет. Как писал, несколько идеализируя положение вещей, Г. Бужинский, те европейские страны, которые «еще не достаточно о Государстве Российском глаголаху и рассуждаху, худыя мнения на лучшая премениша»7. Но для утверждения этих «лучших мнений» требовался исторический фундамент; развенчивая распространенные в Европе мнения о варварстве и отсталости России, невозможно было обойти стороной ее прошлое, весьма тенденциозно представленное в сочинениях иностранных авторов XVI—XVII вв. Поэтому создание современного труда по истории России стало одной из важных задач, поставленных Петром и его сподвижниками. Ф. Салтыков в своих «Пропозициях» предлагал «сделать историю Российского государства», которую надлежало перевести на иностранные языки и распространить за границей, «чтоб они знали об этом подробно и на оборону»8.
Работа по написанию исторических произведений о России в петровское время развернулась в основном по двум направлениям: создание общих трудов по истории страны и работ, освещавших в основном современные события, прежде всего вопросы внешней политики.
Характерным произведением первого рода явилось сочинение «справщика» московской типографии Ф. Поликарпова «История о владении российских великих князей», начатое в 1708 г. по инициативе Петра I. Автору надлежало осветить события от княжения Василия III (1505—1533) до современности. Отказ от изысканий в области древней русской истории, видимо, был вызван тем, что Петр интересовался событиями в России с момента превращения ее в независимое н единое государство (характерно, что позднейшие историки XVIII в. называли время с конца XV в. по XVIII в. «периодом победоносной России»)^, хотя по официальной мотивировке это объяснялось тем, что о древней России уже «много писано». В рекомендациях, данных Поликарпову от имени Петра, содержались и конкретные указания методического характера: надлежало «из русских летописцев выбирать и в согласие
4 Введение в гисторию европейскую чрез Самуила Пуфендорфия... сложенное... Спб., 1718. С. 5.
5 Там же. С 3.
6 Прокопович Ф. Соч. М.; Л., 1961. С. 39.
7 Введение в гисторию европейскую... С. 2.
8 Памятники древней письменности. Т. 33. Спб., б. г. Прил. 5. С. 24.
123
приводить прилежно»9. Такой метод работы мог привести только к появлению новой летописи, и, видимо, это явилось одной из причин, почему «История» Поликарпова «не очень благоугодна» была Петру. Выявилась и значительная недостача документального материала, а вместе с тем — трудность создания исторического труда нового типа, отличного от летописей предшествующих веков. «История» Поликарпова не стала таким трудом и не была опубликована, хотя в дальнейшем метод работы над историческими сочинениями, вероятно, принципиально не изменился: видимо, в том же направлении должен был работать и Г. Скорняков-Писарев, которому в 1722 г. было поручено составление-какого-то «летописца»10.
Наиболее зрелое обобщающее произведение о России, созданное в первой четверти XVIII в., было написано человеком, находившимся далеко от своей родины, в Швеции, — секретарем русского посольства А. Я. Манкиевым. Он имел доступ к материалам библиотеки в Весте-росе, где хранилось значительное количество источников по истории России, как русских, так и иностранного происхождения. «Ядро российской истории» Манкиева (1715) наглядно продемонстрировало новаторство историографии первой четверти XVIII в., но вместе с тем и тесную связь ее с исторической мыслью средневековья. В книге Манкиева сохранялись элементы провиденциализма: «Уложение (законы. — Д. Ш.) начальника и. творца имеет самого Бога». Но в то же время разоблачались мифы о происхождении народов от божественных предков: «Римляне от пастырей, от разбойников и беглецов в великую силу выросли, стыдились своего начатка, и для того притворялись, будто их народ от Ромула, сына бога войны Марса... происходит...»11 Включая в книгу, посвященную «российской истории», сообщение об изобретении книгопечатания, историк оценивал его следующим образом: «...воистину Божие благодеяние послано всей вселенной от Иоанна Гутенберг Аргентинца...» 12. При характерном для большей части книги простом и связном стиле изложения Манкиев описывал царствование Алексея Михайловича в откровенно летописной форме.
В своем сочинении Манкиев отражал взгляды, которые развивались в окружении Петра. Это сказалось в резком осуждении иностранных авторов (П. Петрей), «ругающих» «народ Русский без чистой совести и срама» 13, в подчеркивании постоянных агрессивных поползновений Швеции по отношению к России в XVII в.
История русско-шведских отношений и особенно Северной войны стала предметом ряда сочинений: «Записок» Б. И. Куракина, «Гистории Свейской войны», «Рассуждения...» о причинах Северной войны П. П. Шафирова, «Истории императора Петра Великого от рождения до полтавской баталии» Феофана Прокоповича. Эти сочинения, освещая современные события, составлялись на значительной фактической основе: в ходе военных действий зачастую велись повседневные записки. Современники очень хорошо понимали значение этих «юрналов» как источников, даже своеобразных заготовок для будущих исторических трудов: «...из чего можно будет, — отмечал Феофан Прокопович,— своим временем и со украшением историю сию издать»14. Параллельно
9 Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. I. Спб... 1862. С. 317.
10 Там же. С. 319.
11 [М ан к и ев А. Я.] Ядро российской истории... М., 1770. С. 8.
12 Там же. С. 151.
13 Там же. С. 298.
14 Пештич С. Л. Русская историография XVIII в. Ч. I. Л., 1961. С. 94.
124
с этим расширялась и проблематика исторических трудов. «Написать а войне, как зачалась и о нравах и случаях, как и кем делана*, — отметил Петр в 1715 г., а в дальнейшем неоднократно высказывался о необходимости внести в «Гисторию» материал о внутренней жизни страны во время Северной войны 15.
Разработка военной истории России в первые годы XVIII в., таким образом, неизбежно вела к мысли дать полную картину всех преобразований петровского времени. С наибольшей яркостью идея создания соответствующего исторического сочинения была высказана в плане Г. Гюйссена. Оно должно было включить материалы, характеризующие нравы и обычаи народа, информацию о природных богатствах России, событиях церковной и культурной жизни, но прежде всего освещать «мудрыя перемены, учреждения на сухом и водяном пути, в гражданстве, торговле, казне, судебных делах.., установление Сената, новых губернаторов и начальников, дела и имена их...*. Этот план в какой-то мере был реализован И. К. Кириловым в его труде «Цветущее состояние Всероссийского государства» (1727), в котором впервые в литературе того времени было дано весьма полное историко-географическое описание страны. Так автор «пытался увековечить в памяти потомков результаты реформ»16.
Более широкий взгляд на успехи реформ и внешней политики России в конце XVII — первой четверти XVIII в. способствовал и более глубокому пониманию причин исторических событий. Считая необходимым упомянуть в «Гистории Свейской войны»: <1. Неискусство наше во всех делах. 2. А наипаче в начатии войны, которую, не ведая противных силы и своего состояния, начали как слепые... 4. Какие имели внутренние замешания...» и т. д.17, Петр, по существу, ориентировал историков своего времени на рассмотрение связи исторических событий. Конечно, не всегда постановка вопроса о причинах того или иного события была порождена чисто научным интересом: например, обращение к историческим предпосылкам Северной войны обусловливалось прежде всего стремлением доказать агрессивность Швеции и справедливый характер войны со стороны России. Этот вопрос затронули Ф. Салтыков, И. Паткуль, сам Петр, но наиболее подробно он был освещен в сочинении П. Шафирова «Рассуждения, какие законные причины... Петр Первый... к начатию войны против короля Карола XII Шведскаго...имел...» (1717) и в речах Феофана Прокоповича. Несмотря на ясно выраженную политическую тенденциозность, упомянутые сочинения не превращались в чисто публицистические, так как опирались на весьма значительный корпус источников и проливали свет на действительно агрессивные замыслы Швеции по отношению к России. Феофан Прокопович, большой знаток древнерусской литературы, ссылался на героическую борьбу русского народа в XIII в. за свою независимость против шведских захватчиков. Шафиров также черпал аргументы «из древних и новых актов и трактатов, також и из записок о воинских операциях*18.
Естественно, что в этих условиях не мог не повыситься интерес к
15 Цит по- Устрялов Н. Г. Об исторических трудах Петра Великого Ц Современник. 1845. № 1-3. С. 264.
1& См.: Гольденберг Л. А., Новлянская М. Г., Троицкий С. М. И. К. Кирилов и его труд «Цветущее состояние Всероссийского государства»//Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства / Под ред. Б. А. Рыбакова и др. М., 1977. С. 7.
17 Цит. по: Пештич С. Л. Указ. соч. С. 158.
18 Там же. С. 181.
125
архивной документации, отражающей события внешней политики Русского государства. Указом 5 августа 1724 г. дела Посольского приказа были переданы в самостоятельный Государственный архив старых дел. Этот факт сам по себе являлся важным этапом развития архивного дела в России. Однако в целом отношение к архивным документам в петровское время, как и к истории вообще, было еще чисто утилитарным, тесно связанным с нуждами идеологии и политики. Привлекали к себе внимание и издавались лишь документы, так или иначе связанные с насущными политическими задачами. Например, в 1718 г. была осуществлена публикация грамоты Максимилиана I Василию III, в которой последний назван императором: это должно было придать вес притязаниям Петра I на императорский титул 19.
Подобный подход пронизывал и другие явления русской культуры, так или иначе связанные с исторической мыслью. Несомненно избирательным был интерес сподвижников Петра к изданиям и переводам исторической литературы. Например, издание исторического труда С. Пуфендорфа, в котором события истории России передавались со значительными фактическими искажениями, а русский народ назывался «рабским», вряд ли было бы возможно, если бы в нем не содержалось полностью соответствовавшая интересам Петра характеристика «образа правления» в России: «Великий князь (сего Россиане своим языком Царь нарицают) повелительство владычественное (самодержавное— перевел Г. Бужинский в ремарке на полях. — Д. Ш.) имеет, и по воли своей и угодно вся творити и управляти может»20.
Следует, однако, заметить, что в условиях относительно невысокой грамотности населения и дороговизны книг в России в первой четверти XVIII в. последние не могли еще служить действенным средством пропаганды в народе идеологии абсолютизма и возвеличивания Петра как идеального монарха и военного деятеля. Приходилось прославлять Петра не только «от мирских историков», но и «от стихотворцев вымышленными лицами и подобием от зверей, гадов, птиц, древес и прочих»21. Подобные аллегории действительно довольно часто использовались при создании праздничных транспарантов, панно триумфальных ворот, воздвигавшихся в честь побед России в Северной войне. Обращенные к широким массам народа такие композиции изображали Петра либо в виде какого-либо героя античных мифов (Персей, Геракл, Ясон и т. п.), либо персонажа Священного писания. Эти символические картины типа «Апостол Петр низвергает волхва Симона» допускали достаточно широкое толкование и, видимо, осознавались как изображение побед не только над внешним врагом, но и над противниками реформ внутри страны. Наряду с аллегорическими композициями появлялись и вполне конкретно-исторические, изображавшие подлинные события русско-шведской войны (впервые они появились в связи с Полтавской победой)22.
Временные и недолговечные эти памятники не могли полностью удовлетворять требованиям времени. В связи с необходимостью увековечить победы России возникали проекты создания целой серии рельефов— своеобразной «пластической летописи», прославляющей подвиги русской армии. Не менее характерным было и желание Петра воз
19 См.: Маяковский И. Л. Очерки по истории архивного дела в России. М., 1960. С. 151.
20 Введение в гисторию европейскую... С. 409.
21 Цит. по:' П е ш т и ч С. Л. Указ. соч. С. 72.
22 Б о р з и н Б. Ф. Монументально-декоративная живопись в России первой четверти XVIII в.: Автореф. канд. дис. Л., 1969. С. 14.
126
двигнуть триумфальную колонну в честь окончания Северной войны Осуществление подобных проектов требовало помимо всего прочего тщательного изучения уже имевшихся образцов в западноевропейском и особенно античном искусстве, что опять-таки было связано с изучением истории. Естественно, такой путь обращения к античности не был единственным.
В сущности, интерес к древностям как <куриозам> и «раритетам» не был порождением петровского времени. Он имел значительную предысторию в более раннюю эпоху с ее интересом к памятникам древности—храмам Палестины и Византии, различным реликвиям, мощам святых и т. п. Конечно, этот интерес к истории был окутан туманом религиозных представлений, христианской мифологии. Но отрицать его значение как определенной основы, на которую опирались в конце XVII — начале XVIII в., вряд ли правомерно.
Путешествия русских людей петровской эпохи за границу и записи о них имеют еще определенное сходство с древними «хождениями». Статейный список Б. П. Шереметева 1697 г. еще отличается скрупулезным описанием религиозных святынь, да и стиль повествования напоминает некоторые памятники средневековья. Вместе с тем они свидетельствуют* о неуклонном расширении сферы интереса к прошлому, главным образом именно за счет «обмирщения» исторических знаний. Уже П. А. Толстой в описании своего путешествия по странам Европы весьма равнодушно писал о спорах — есть или нет в Венеции «мощи все целыя евангелиста Марка». Внимание привлекало теперь другое — «государства Неаполитинского старый книги и письма устроенные по шкафам изрядно»; точно так же, как и А.,А. Матвеева, его заинтересовала антверпенская библиотека, где были собраны тысячи книг «исторических всех авторов латинских»* 24.
Возрос и интерес к античной культуре. П. А. Толстой, описывая «божницу поганского бога Каприссория», построенную при «проклятом мучителе Нероне», не мог сдержать своего восхищения: «предивной и удивления достойной работы было то дело, и какою живностью изображены те поганских богов образы, о том подлинно описать не могу»25. С петровского времени началось в России собирательство античных памятников. Отношение к наследию античного мира все более приобретало «конкретно-исторический и антикварно-археологический оттенок»26. Наличие в собраниях коллекционеров сочинений Овидия, Квинта Кур-ция, Аполлодора и других свидетельствовало о стремлении понять античные сюжеты и символику. Правда, интерес к античности не избежал влияния общего прагматического подхода, характерного для петровского времени: в древности искали и находили примеры доблести, службы государственному долгу и «общественному благу». Характерен отзыв Феофана Прокоповича о религии древнего Рима: «И хотя оное римское молебствие было весьма суетное,., однако же подает нами пример должнаго подданных к Государям своим доброжелательства и благодарствия» 27
Особенностью петровского времени было стремление сделать коллекции античных древностей доступными для обозрения, превратить их
в Ромм А. Г. Русские монументальные рельефы. М., 1953. С. 37.
34 Цит. по: Путешествия русских людей за границу в XVIII в./Сост. К. В. Сивков. М, б. г. С. 45, 49, 37.
35 Там же. С. 49.	..
“Неверов О. Я. Памятники античного искусства в России петровского времени// Культура и искусство петровского времени. Л., 1977. С. 46, 50.
37 Цит. по: Чистович И. Феофан Прокопович и его время. Спб., 1868. С. 598.
127
в инструмент образования и просвещения. «Я хочу, чтобы люди смотрели и учились» — так, по преданию, Петр определял задачи первого в России музея — Кунсткамеры, открывшейся в 1719 г.28 Коллекция Кунсткамеры пополнялась за счет не только довольно значительных приобретений памятников древности за границей, но и изысканий внутри страны. Известный указ 1718 г. предписывал сдавать властям «старые вещи, а именно надписи на каменьях, железе или меди, или какое старое и ныне необыкновенное ружье, посуду и все прочее, все, что зело старо и необыкновенное...»29. Не ограничиваясь подобными указами, Петр посылал специальные «экспедиции» для изыскания «раритетов» в Поволжье и Сибирь.
Целый ряд петровских указов предписывал сбор и копирование древнерусских летописей, актов, рукописных и старопечатных книг, «куриозных писем»30. Несмотря на то что практические результаты этих постановлений были весьма невелики, не говоря уже об отсутствии в это время подготовленных хранилищ и обслуживающего их персонала31, можно утверждать, что именно в первой четверти XVIIIв. были заложены основы будущего успешного развития русской археографии, археологии, нумизматики.
Историческая мысль петровской эпохи отразила все возрастающий вес светских элементов в русской культуре. Это, разумеется, не означает, что из историографии полностью исчезли церковно-религиозные сюжеты, а провиденциалистская средневековая мысль без боя „уступила свои позиции. Сподвижникам Петра, стоявшим в целом на позициях рационализма, довольно часто приходилось выступать и на поприще церковной историографии. Известно значительное количество работ Феофана Прокоповича, посвященных истории церкви. Зачастую эти труды появлялись в связи с необходимостью обосновать нововведения Петра и церковную реформу 32.
Наряду с господствующей, официальной, традицией в исторической мысли первой четверти века существовала и оппозиционная, дававшая совершенно иную оценку петровских преобразований. Крайним проявлением этой традиции была раскольническая «историография» с ее резко отрицательным отношением к реформам и консервативным мировоззрением. «И той лжехристос... в 1700 году возобнови... новоле-тие Янусовское, и узаконив от онаго вести леточисление, а в 1721 году принял на себя титулу патриаршескую, именовася Отец Отечества... и глава церкви российския... и устави Сенат и Синод... Той же лжехристос... учини народное описание, исчисляя вся мужеска пола и женска, старых и младенцев, и живых и мертвых...» — так освещались петровские реформы в одном из раскольнических сочинений33. Миру «Антихриста» противопоставлялся другой мир — людей, бежавших от государственной власти в отдаленные скиты и ведших святое и благочестивое житье. Этот мир имел свою историю — чаще всего с трагическим концом: в столкновениях с царством «Антихриста» гибло множество старообрядцев, предпочитавших «огненное крещение» подчинению светской власти. Памятниками этой истории остался целый ряд повестей, рассказывавших о самосожжениях раскольников в конце XVII — первой половине XVIII в. (ряд фрагментов в «Истории Вы-
28 Шт ел ин Я. Подлинные анекдоты Петра Великого. Спб., 1786. С. 115.
29 ПСЗ. Т. V. № 3159.
30 ПСЗ. Т. VI. № 3693, 3908.
31 См.: Маяковский И. Л. Указ. соч. С. 144—149.
32 См.: Чист ов ич И. Указ. соч. С. 48.
38 Цит. по: Там же. С. 59.
128
I
говской старообрядческой пустыни» И. Филиппова, повесть о самосожжении в Мезенском уезде 1743 г. и др.). Данные повести являются весьма интересными и характерными памятниками исторической мысли, будучи, с одной стороны, произведениями, основанными на подлинных фактах, а с другой — в значительной степени сохранявшими зависимость от древнерусской литературной традиции с присущими житийной литературе чертами: изображением в черном свете «гонителей правой веры» и идеализацией «ревности добропобедных страдальцев».
Оппозиционная петровским преобразованиям историческая традиция отразилась также и на фольклоре. В исторических песнях этого времени с оттенком осуждения упоминается о расправе Петра со стрельцами, заточении царицы Евдокии в монастырь, увлечениях царя немецкими обычаями и т. п.34
Сохранение влияния старых, средневековых принципов на историческую мысль сказалось не только в памятниках, отражавших эпоху петровских преобразований, но и в репертуаре исторических сочинений, распространенных в это время. «Явное невнимание книгопечатания первой половины XVIII в. к отечественной истории»35, объяснявшееся, впрочем, вполне объективными причинами, лишь способствовало консервации господствующего положения рукописных сочинений, созданных в более ранние века. Тот простой факт, что значительное количество списков древнерусских летописей, хронографов, сказаний, житий и т. п. памятников датируется XVIII веком, наглядно свидетельствует, что с появлением светской рационалистической историографии вовсе не прекратилась средневековая традиция, основывавшаяся на прови-денциалистическом понимании истории. Значительная часть русского общества в рассматриваемое время (и даже во второй половине XVIII в.) удовлетворяла свой интерес к отечественной и зарубежной истории за счет памятников донаучного периода развития исторической мысли.
События первой четверти XVIII в. наложили определенный отпечаток на тематику рукописных сборников этого времени. В них стали включаться материалы новейшей истории — законодательные акты, реляции о ходе Северной войны. Но они причудливым образом сочетались со средневековыми историческими и религиозными сочинениями. К примеру, в одном из таких сборников летописные известия из «Синопсиса» соседствовали со «Сказанием о семи вселенских соборах», а рядом с реляцией о взятии Гданьска в 1734 г. помещалось «Описание: седмь суть ангелы превысочяйшие» 36. .
Важно отметить, что дело идет не только о бытовании в XVIII в. определенных средневековых памятников, сюжетов, но и таких представлений, которые были непосредственно связаны с самим взглядом на историю, способы ее изучения и возможность такого изучения. Автор одного из сочинений по хронологии, помещенного в рукописном сборнике XVIII в., признававший, что «несогласие» дат в различных источниках (русские хронографы, сочинения античных авторов, книги Священного писания) «искусны разсмотрители в согласие приводят», не замалчивающий и того факта, что «в самых божественного писания
34 Исторические песни XVIII века. Л., 1975. С. 36—50, 143—146 и др.
35 Л у п п о в С. П. Печатная и рукописная книга в России в первом сорокалетии XVIII в. (проблема сосуществования) 1< Рукописная и печатная книга. М., 1975. С. 190.
^Яцимирский А. И. Опись старославянских и русских рукописей собрания П. И. Щукина. Т. I. М., 1896. С. 275—276.
5 Очерки русской культуры XVIII века
библиях несогласно обретается лето числения», в результате своих наблюдений все же приходит к скептическому выводу о бессилии человеческого разума разобраться в «лавиринте» хронологии и истории, ссылаясь опять-таки на Библию: «Несть ваша разумети времена и лета, яже отец положил в своей власти» 37 38.
Подобные взгляды были вполне естественными для той эпохи, когда все больше развивались зачатки научности в историческом изучении, но до преодоления средневековых представлений о мире и человеке было еще далеко. Процесс становления истории как науки был сложным и противоречивым.
Становление истории как науки может рассматриваться в двух аспектах: как формы общественного сознания и как социального института. Иными словами, речь идет о достижении качественно нового уровня осмысления прошлого, а также об облечении научной деятельности в определенные формы социальной организации.
И в том и в другом аспекте для возникновения русской исторической науки значительным этапом была вторая четверть XVIII в., когда была создана и начала свою деятельность Академия наук.
Большинство историков, трудившихся в стенах Академии в первые годы ее существования, были иностранцами. Были среди них люди, которых влекли в Россию научные интересы, но некоторые преследовали корыстные цели. Встречались у иностранных ученых и превратные представления о России, уровне развития ее культуры. Все это создавало не так легко преодолимый барьер между иностранцами и русскими учеными, препятствовало созданию подлинно научной атмосферы в Академии.
Однако было бы неверным преувеличивать значение этих обстоятельств, безусловно, сказавшихся на всей академической историографии. Деятельность ученых-академиков не. прошла бесследно для русской исторической мысли. Был впервые поставлен, хотя и не разрешен, вопрос о создании специального «исторического департамента» в Академии. Академическими учеными разрабатывались широкие планы сбора и классификации исторических памятников России; многое в этом направлении было сделано в ходе академических экспедиций в Сибирь и другие районы России. Материалы, собранные наиболее выдающимся представителем академической историографии Г. Ф. Миллером, послужили в дальнейшем значительным подспорьем для исто.-рика второй половины XVIII в. М. М. Щербатова и были высоко оценены Н. И. Новиковым33.
Вместе с тем источников по истории России собрано во второй четверти XVIII в. было мало, и это объяснялось не только объективными трудностями, но и весьма характерным отношением к разработке истории в Академии наук со стороны правительства. Когда в 1734 г. Академия обратилась в Сенат за разрешением публикации русских летописей, вопрос этот был передан в Синод, откуда последовал недвусмысленный ответ: «Рассуждаем© было, что Академии затевают истории печатать, в чем бумагу и прочий кошт терять будут напрасно понеже в оных книгах писаны лжи явственный... отчего в народе может произойти не без соблазна»39. К вопросу об издании летописей после этого мнения возвратились только в 60-е годы XVIIIв.
Масштаб исторических исследований академических ученых был
37 ЦГАДА. ф. 181. Ед. хр. 18/19. Л. 42, 52, 60.
38 См.: Пекарский П. П. История Академии Наук. Т. I. Спб., 1870. С. 322—333.
39 Цит. по: Корнева И. И., Тальман Е А4., Эпштейн Д. М. История археографии в дореволюционной России. М., 1969. С. 50.
130
незначителен, сюжеты, избранные для исследования,— слишком мелкими. предназначенными в основном для узких специалистов. Такой же характер в своей исторической части носил и академический журнал «Комментарии Санктпетербургской Академии наук>, издававшийся с 1728 г. Между тем насущные потребности русского общества состояли в создании популярных, доступных для широкого круга читателей, исторических трудов. В этом направлении академические ученые почти не работали. Правда, с 1728 г. начали выходить «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях», обращенные к «куриозным» читателям и публиковавшие исторические материалы, переводимые и оригинальные сочинения Г. 3. Байера. Я. Штелина, Ф.-Г. Штрубе де Пирмонта и др. Но если набор сюжетов был весьма пестр — от церковной истории до исследования о «древних немецких бардах» или историко-географического описания африканских султанатов, то число их было в целом незначительно, да и тираж «Примечаний» был невелик.
Не стала Академия и центром преподавания истории. Слывший эрудитом Г. Ф. Миллер откровенно признавался в своей неспособности к чтению лекций, не стесняясь говорил и о том, что во время пребывания в России он не читал никаких книг, «по которым бы... мог обновлять память вышереченным историческим приключениям»40. Штрубе де Пирмонт, читавший лекции по новейшей истории европейских стран, а также И.-Э. Фишер, читавший о всеобщей истории и объяснявший вещи, принадлежащие «к древностям, к митологии, к церемониям при жертвах и праздниках, к форме правления или к нравам и обыкнованиям чужих народов»41, относились к своим обязанностям по академическому университету довольно небрежно. О преподавании истории России речь в этот период даже не заходила.
Академическая историография оказалась слишком специальной, оторванной от насущных потребностей образования и просвещения в России. И вряд ли можно считать случайностью, что наивысший взлет исторической мысли в России второй четверти XVIII в. оказался связанным не с деятельностью профессиональных историков академического направления, а с творчеством замечательного русского ученого, выдающегося общественного и государственного деятеля — В. Н. Татищева.
Нельзя сказать, что Татищев и историки, работавшие в Академии наук, представляли два научных направления, ни в чем не смыкавшиеся и резко противоположные друг другу. Разногласия, существовавшие между ними, не могут затушевать того неоспоримого факта, что Татищев с вниманием относился к академическим исследованиям 42.
Именно широта кругозора, знакомство с огромной массой исторического материала позволили Татищеву выйти за рамки чисто прагматического подхода к истории, характерного для более раннего времени. Правда, будучи тесно связан с исторической мыслью петровского времени, Татищев продолжал рассматривать историю как политическую науку. Но это не было его слабостью как ученого, а вытекало из объективных условий, сложившихся после смерти Петра I: ожесточенной борьбы феодальных группировок за власть и попыток ограничения самодержавия. В этих условиях Татищев выступил с историческим
40 Куля б ко Е. С. М. В. Ломоносов и учебная деятельность петербургской Академии наук. М.; Л., 1952. С. 74.
41 Сухомлинов М. И. История Российской Академии. Т. II. Спб., 1875. С..20.
42 См.: Юхт А. И. В. Н. Татищев и Академия наук//Вопросы истории. 1986. № 11.
5*
131
обоснованием непригодности для России всякого другого правления, кроме самодержавной монархии («Произвольное и согласное разсуждение и мнение собравшегося шляхетства русского о правлении государственном», 1730 г.) и апологией петровской политики, которая красной нитью проходит через ряд его сочинений, написанных во второй четвео-ги XVIII в.
А в упомянутом «Произвольном и согласном разсуж-дении...» автор обращается к фактам политической жизни практически всех европейских и азиатских государств, признавая возможность существования других форм правления (демократия, аристократия), учитывая такие факты, как «положение места, пространство владения и состояние людей». Татищев уже не просто
подыскивал примеры для обоснования самодержавия, а подошел к постановке вопроса об исторических причинах возникновения единовластия 43.
Подобные же тенденции сказывались и в оценке Татищевым реформ первой четверти XVIII в. Подходя к ним «не столько как историк, сколько как государственный деятель, стремившийся извлечь практические уроки из недавнего прошлого»44, он уже не ограничивался одними хвалебными словоизлияниями в адрес Петра. Считая, например, петровские мероприятия в отношении купечества и ремесленников малоэффективными, Татищев в специальной работе («Представление о купечестве и ремеслах») для того, чтобы доказать, «сколько порядочное купечество областям богатств, силы и славы умножает», дал краткий очерк развития купечества и ремесла на Руси с древнейших времен до XVIII в., а также целый ряд примеров из жизни европейских стран45.
С именем В. Н. Татищева связана постановка вопроса о происхождении крепостного права в России46, ставшего в дальнейшем проблемой огромного общественного звучания. Татищев ввел в научный оборот такие законодательные памятники, как Судебник 1550 г., законы о крестьянах 1597 и 1601 гг., уложение 1607 г. Татищев рассматривал оформление крестьянской «крепости» как следствие государственных постановлений — законов, которые оценивались им как
43 См.: Татищев В. Н. Избр. произведения. Л., 1979. С. 148.
44 Ю х т А. И. В. Н. Татищев о реформах Петра I // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 218.
45 См.: Татищев В. Н. Избр. произведения. С. 392—393.
46 Складывание взгляда В. Н. Татищева на процесс крестьянского закрепощения детально проанализировано В. И. Корецким. См.: Корецкий В. И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975. С. 28.
132
необходимые, «согласные» с монархической формой правления в России. Хотя историк и осознавал издержки крепостничества, в частности, видел в закрепощении крестьян и холопов одну из главных причин «Смуты» начала XVII в.47, он, безусловно, был сторонником крестьянского «рабства». Историк и государственный деятель своего времени, Татищев «считал возможным достижение экономического прогресса России в рамках существовавшего строя и не ставил вопроса о ликвидации крепостнических отношений»48.
Отход Татищева от весьма примитивного отношения к научным фактам, характерного для историографии первой четверти XVIII в., был не случаен. Он в значительной степени стимулировался изучением того богатого документального и историографического материала, который был накоплен самим Татищевым с момента начала его занятий географией и историей России, т. е. с 1719 г. Ученым было собрано свыше десятка древних русских летописей, некоторые из них (в частности, знаменитый «раскольничей манускрипт») содержали оригинальные известия, отсутствующие в других списках49. Широко использовались и другие источники: Русская Правда, Прологи, Четьи-Минеи, Степенные книги, хронографы, сочинения польских хронистов, писавших о России. Появление в руках историка столь значительной массы исторических материалов само по себе было явлением замечательным. Это предполагало постановку вопроса о принципах их изучения, а также других теоретических вопросов. И не случайно Татищев главному своему труду — «Истории Российской» — предпослал обширное «Предызвесчение», в котором рассматривал эти вопросы.
Теоретические основы татищевских воззрений на историю складывались не только как результат непосредственного продолжения тенденций развития русской исторической мысли, но и достижений западноевропейской науки — идей X. Вольфа, П. Бейля и других представителей рационалистической мысли XVII—XVIII вв. Согласно Татищеву, для изучения прошлого и, в частности, исторических материалов нужно «понятие» — зачаток того, что мы называем теорией. «Понятие» включало в себя и применение к историческим источникам логических приемов мышления, и специальные критические приемы. В целом же анализ источников должен происходить на базе логических заключений, «свободного смысла».
Появление подобных терминов свидетельствовало о том, что изучение истории постепенно освобождалось из-под гнета средневековых представлений: мыслящий рассудок все более становился «единственным мерилом всего существующего»50. Однако, как заметил В. И. Ле
47 Татищев В. Н. История Российская. Т. VII. Л., 1968. С. 367.
48 Юхт А. И. Государственная деятельность В. Н. Татищева в 20-х —начале 30-х годов XVIII в. М., 1985. С. 24. В историографическом обзоре указанной работы А. И. Юхта убедительно показана несостоятельность попыток представить «экономические и социально-политические воззрения Татищева более радикальными, чем они были на самом деле» (с. 23). Столь же тщетными оказываются попытки отыскать у Татищева историческое обоснование необходимости отмены или смягчения общегосударственной системы крепостного права.
49 Оригинальность татищевских известий доказана в работах Б. А. Рыбакова, А. Г. Кузьмина и других советских исследователей. Татищевское собрание рукописей не сохранилось. Этот факт послужил отправной точкой для скептических отзывов об оригинальных известиях в трудах историка. Зародившись уже в XVIII в., эти скептические настроения дожили до наших дней (работы С. Л. Пештича, Е. М. Добрушкина и др.)» Между тем уже тот факт, что оригинальные чтения встречаются в трудах других историков XVIII в. (Ф. Эмин, И. Болтин), говорит не в пользу указанной точки зрения.
50 М а р к с К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 16.
133
нин, «здравый смысл не есть философия»51 *: действительно, осмысление исторического процесса у историков-рационалистов XVIII в. (Татищев не был исключением) опиралось на причудливое сочетание элементов научного знания и «предрассудки своего времени»02.
Будучи основателем русского источниковедения, исследователем, создавшим целую схему определения достоверности источника в связи с проблемой авторства, временем и местом происхождения и т. п., Татищев не всегда сам неукоснительно следовал ей. Всецело уверенный в том, что «все деяния от ума или глупости происходят», он вместе с тем оставлял место и для божественного вмешательства в историю («причины же всякому приключению разные яко от бога или от человека») 53.
Такая противоречивость обнаруживается и при сопоставлении его концепций русской и всемирной истории. В основу первой положена история русского самодержавия. Уже «предки наши» — скифы — «имели самовластных государей». «От Рюрика... видим до Мстислава Великого... совершенное единовластительство...» Раздел государства великими князьями на уделы, предназначенные для их детей, привел к тому, что последние «ввели аристократию, а потом несогласиями друг друга разоряли». Это привело к поражению Руси в борьбе с татарами и отторжению Литвой части русских земель. «Иоанн Великий (Иван III.— Д. Ш.) осмелился ту аристократию истребить». «Многие княжества присовокупи», он «паки монархию возставил», после чего Русское государство «прежнюю свою честь и безопасность приобрело». После тяжелых для России событий начала XVII в. Алексей Михайлович возвратил «честь самовластия». «Петр Великий все оное усугубил и большую, нежели его предки, себе и государству самовластием честь, славу и пользу принес...» Татищевская схема русской истории должна была показать, «колико самовластное правительство у нас всех протчих полезнее, а протчие опасны»54.
Значительно более новаторской была его концепция всемирной истории. Содержание исторического процесса определялось «всемирным умопросвясчением». Татищев выделял три значительные «перемены» в «просвящении ума», связанные с «обретением письма», «пришествием и учением Христовым» и «обретением тиснения книг»55. Время до «обретения письма» — младенческий возраст человечества. Отсутствие в этот период способов передачи исторического опыта и законов приводило к тому, что люди впадали «в невежество суеверия... сквернодейства и свирепости».
С появлением письменности возникли «гистории прошедших вре-мян» и «письменные законы», с помощью которых «умные и братолюбие имеющие люди» стали «на благое наставлять» своих соотечественников. Но на этой ступени развития для человечества были характерны еще непросвещенность, нравственные пороки и дикие суеверия. Обличая языческую религию, Татищев, однако, отмечал и «сладкоречив» античных стихотворцев, успехи «древних» в «мафема-тике», геометрии, философии и т. д. Хотя и краткие, экскурсы Татищева безусловно были определенным вкладом в историографию античности, понимание и интерпретацию эпохи древнего мира — вкладом,
51 Ленин В. И. Поле. собр. соч. Т. 29. С. 244.
м Там хе. С. 245.
й Татищев В. Н. История Российская. Ч. I. М., 1962. С. 79.
54 Татищев В. Н. Избр. произведения. С. 148, 149.
“Татищев В. Н. Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах//Избр. произведения. С. 70—71.
134
очевидно, не меньшим, чем труды В. К. Тредиаковского и М. В. Ломоносова, затрагивающих античность преимущественно в литературном аспекте56.
Значительное место в исторической концепции Татищева занимал вопрос о роли пришествия Христа и проповеди апостолов. Это было вполне естественно в стране, где церковь пользовалась большим влиянием на всю культурную жизнь, и тем более понятным, если учесть, что Татищев сам находился под наблюдением церкви и был «не токмо за еретика, но и за безбожника почитан»57. В таких условиях историк явно шел на компромисс с официально-церковной версией, признавая как результат распространения христианства великую «духовную» и «моральную» перемену в жизни человечества, начало искоренения «прежних злонравий и злочестий». Однако идиллическая картина нового христианского мира входила в противоречие с историческими фактами. Ссылки на козни Сатаны не могли уже удовлетворить историка-рационалиста, стремившегося найти подлинные причины того, что в средние века «в христианех науки стали оскудевать» и «едва не повсюду науки нуждные человеку погибли»58. Совокупность причин, выделенных Татищевым («неправильный порядок» престолонаследия в Древнем Риме, «презрение подданической должности» римлянами, начавших «государей своих... с престола низвергать», «забвение императорами своей должности» и т. п.), наглядно иллюстрировала постоянную актуальность для него вопросов государственного управления и вместе с тем характерный для подавляющего большинства историков XVIII в. прагматизм в понимании причинности. Татищев, однако, не упускал из виду и решающее влияние внешних завоеваний («вандалы, готы и лонгобарды корень наук вырвали»), а также верно указал на консервативную роль католической церкви в средние века59.
«Обретение тиснения книг и вольное всем употребление»60 способствовали распространению религиозного свободомыслия (Уиклеф и Гус) и научных знаний: «В нравоучении Гуго Гроций, а потом Пуфен-дорф в физике или всей философии, Картезий в мафематике, а паче острономии Коперник и Галилей, яко же и Браго, несмотря на папеж-ские пресчения и не боясь проклятия его, истинну доказали...»61 Новое время, «сей настоящий век» рассматривался Татищевым как возраст «совершенного мужества» человечества.
Стройная и замечательная для своего времени концепция «всемирного умопросвясчения» была тем более значительным достижением русской исторической мысли, что ее создатель пытался связать и события русской истории с этим процессом. Не случайно первая глава «Истории Российской» была названа «О древности письма славянов», а вторая и третья главы большое внимание уделяли выяснению значения «Христова пришествия» для Руси. И в отношении книгопечатания, отмечал Татищев, «мы не вельми пред протчими укоснели»: в России оно появилось при «Иоанне Первом и Великом»62. В своих
56 Историография античной истории. М., 1980. С. 48—49.
57 Татищев В. Н. Духовная//Избр. произведения. С. 137.
58 Татищев В. Н. Разговор...//Избр. произведения. С. 77.
59 Там же.
80 Татищев В. Н. История Российская. Т. I. С. 92.
61 Татищев В. Н. Разговор... // Избр. произведения. С. 78—79.
в Речь в данном случае идет об Иване IV. Историки XVIII в. именовали Грозным и Великим и Ивана III, и Ивана IV, что привело к появлению в сочинениях иностранных авторов весьма путаных. представлений о жизни «Ивана Базилида». «Величие» Ивана IV — следствие рассмотрения его в качестве первого установителя законов единого Русского государства (Судебник 1497 г. был Татищеву неизвестен).
135
ИСТ0Р1Я РОССИЙСКАЯ съ
САМЫХЪ ДРЕВНЪЙШИХЪ ВРЕМЕНЪ
НЕУСЫПНЫМИ ТРУДАМИ
ЧЕРЕЗЪ ТРИТИАТЬ Л®ТЪ СОБРАННАЯ
ОПИСАННАЯ
ПОКОЙНЫМ* ТлЙНЬШЪ СОВЕТНИКОМ* И АсТрАКАНСКИМЪ ГубЕрНАТОрОМЪ, ВАСИХЬЕМЪ НИКИТИЧЕМЬ ТАТИЩЕВЫМЪ.
КНИГА ПЕРВАЯ
ЧЛСТЬ ПЕРВАЯ.
Напечатана при ИиперяшорекомЪ Московском* университет^ 176g. года.
Первое издание «Истории Российской» В. Н. Татищева. Спб., 1768. Титульный лист
рассуждениях о развитии книгопечатания и просвещения в России Татищев обращался к современному положению дел, последовательно выступал за разрешение «вольного книгопечатания» и распространение наук63.
В системе наук история квалифицировалась Татищевым как наука «полезная». Смысл такой оценки не сводился только к утилитарному ее назначению. Конечно, и этот момент в исторических воззрениях ученого был выражен достаточно ярко: в истории, указывал Татищев, «находятся случаи щастия и нещастия с причинами, еже нам к наставлению и предосторожности в наших предприятиях и поступках пользуются». Но был в татищевской оценке и момент качественно новый: указание на необходимость знания прежде всего отечественной истории64. Этим утверждалась ценность истории как инструмента патриотического воспитания.
и Татищев В. Н. История Российская. Ч. I. С. 9Z.
•♦Татищев В. Н. Разговор...//Избр. произведения. С. 92.
136
КРАТКОЙ РОССИЙСКОЙ ЛЪТОПИСЕЦЪ СЪ РОД ОСЛОВ1ЕМК
Сочинен!е МИХАЙАА ЛОМОНОСОВА.
Подъем патриотических чувств в исторической литературе рассматриваемого времени был явлением вполне закономерным. Оно было отражением процесса формирования русской нации, великих сдвигов в положении России на международной арене и еще более стимулировалось борьбой с антинародной политикой иностранных авантюристов. И не случайно среди деятелей, отстаивавших национальные интересы, были такие любители русской истории, как А. П. Волынский и П. М. Еропкин (рукописными собраниями которых пользовался В. Н. Татищев) и, наконец, М. В. Ломоносов.
Отражением подъема национального самосознания явились историографические дискуссии в Академии наук, борьба русских ученых против имевшего место предвзятого отношения иностранных историков к истории России. Проблема эта давно разрабатывается в отечественной историографии, но, на наш взгляд, изучена далеко не полностью65.
Сложный комплекс противоречий лежал и в основе известной историографической полемики, развернувшейся между Г. Ф. Миллером и его оппонентами (М. В. Ломоносов, С. П. Крашенинников, И.-Э. Фишер, Ф.-Г. Штрубе де Пирмонт) по вопросам древней русской истории. Отправной точкой полемики явилась диссертация Миллера «Происхождение имени и народа российского», предназначенная для чтения в торжественном собрании Академии. Однако по настоянию И. Д. Шумахера и, возможно, не без вмешательства П. Н. Крекшина диссертация была разослана ряду академиков с тем, чтобы освидетельствовать, «не сыщется ль в оной чего для России предусудитель-ного». После длительных споров и дискуссий работа Миллера была признана «предосудительной» и по указанию академической канцелярии уничтожена66.
Роль полемики 1749—1750 гг. в развитии русской исторической мысли была бы весьма незначительной, если бы в ней не принял уча*
ВЪ С А Н.КТПЕ ТЕ рву р гЪ ярж Императорской Академ!и НаукЬ I7tfo года.
М. В. Ломоносов «Краткий Российский летописец». Спб., 1760. Титульный лист.
65 Наиболее основательно и взвешенно вопросы, связанные с деятельностью немецких историков в России, их роли в работе Академии наук освещены в опубликованной посмертно монографии М. А. Алпатова (см.: Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа. XVIII — первая половина XIX в. М., 1985). Автором суммированы наблюдения по указанным вопросам в работах ученых ГДР, вышедших в последние годы и содержащих ранее не привлекавшийся исторический материал, который позволяет более объективно оценить значение работ Г. Ф. Миллера, А. Л. Шлецера, Г. 3. Байера и др.
" См.: Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 6. М.; Л.» 1952. С. 547—550.
137
стие замечательный русский ученый-энциклопедист М. В. Ломоносов. К вопросу об оценке «предосудительности для России» диссертации Миллера Ломоносов подходил с позиции ученого, глубоко убежденного в патриотическом назначении исторических сочинений, считая, что речь «господину Миллеру для чести России и Академии и для побуждения российского народа на любовь к наукам сочинить было велено...»67. «Я не требую панегирика, — отмечал Ломоносов, — но утверждаю, что нетерпимы явные противоречия, оскорбительные для славянского племени»68.
Принципиальная постановка вопроса о нетерпимости фальсификации истории русского народа была явлением замечательным не только с точки зрения развития общественно-политической мысли, но и свидетельствовала о расширении взгляда на проблематику истории. Для Ломоносова речь шла не столько об истории самодержавия, сколько об истории народа. Впоследствии он сформулировал задачу истории как «преходящими трудами дать бессмертие множеству народа»69 *. Однако обе стороны, участвовавшие в полемике, еще очень непоследовательно проводили в жизнь принципы научной критики источников, выработанные В. Н. Татищевым: часто в подтверждение своих взглядов и Миллер, и Ломоносов ссылались на весьма недостоверные известия, почерпнутые из поздних источников (скандинавские саги, Синопсис). Очень ярко проиллюстрировал «блеск и нищету» рационалистической историографии анализ полемистами летописного известия о призвании варягов. Миллер отверг летописную интерпретацию этого известия, характерную для всей феодальной историографии, выдвинув тезис о завоевании варягами Руси. Нельзя не отметить, что в историографии XIX в. тезис этот получил довольно широкое распространение ;о. Но вывод Миллера покоился не столько на анализе источников, сколько на характерных для европейской исторической мысли того времени представлениях о завоевании одного народа другим как основе возникновения средневековых государств. В вопросе же о происхождении варягов Миллер просто отступил от рационалистической критики, откровенно повторив известия «Повести временных лет». Такой подход к проблеме, еще ранее проявившийся у Г.-З. Байера71, заложил основы антинаучной и реакционной норманнской теории.
Крупнейший недостаток освещения Байером и Миллером древнейшей истории Руси заключался в том, что в нем факторы развития славянства сводились к внешнему влиянию, не оставлялось места для процесса саморазвития древнерусского общества. Более того, общественно-политический смысл этого тезиса был весьма консервативным; Миллер считал, что от такой трактовки «подлинная слава происходит фамилии великих князей, царей и императоров российских»72. М. В. Ломоносов выступал с более прогрессивных как общественно-политических, так и научных позиций. Хотя правильная посылка Ломоносова о самостоятельности развития славянского общества была скорее декларирована, нежели доказана, она являлась несравненно более перспективной в научном плане. Не отрицавшая факта призва
® Там же. С. 80.
Там же. С. 67.
?®^Там же. С. 171,
Наиболее полную библиографическую сводку по этой проблеме см.: Ловмянь-с к и н X. Русь и норманны. 1985.
« Сочинение о варягах автора ферфнла Снгефра Беэра. Спб., 1767.
» Цит. ик Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. Т. 6. С. 76.
lie
ния варягов и установления «самодержавия* Рюриком73, она лишала его того значения в жизни русского народа, которое так подчеркивала впоследствии консервативная историография. К этому следует прибавить, что взгляд Ломоносова может быть оценен окончательно лишь при учете того, что в XVIII в. и в других странах появляются теории органического развития народов и критика теорий завоеваний. Характерно и их появление в среде просветительской историографии (например, Ж.-Б. Дюбо во Франции) 74.
Деятельность русских ученых в первой половине XVIII в., особенно В. Н. Татищева и М. В. Ломоносова, была значительным шагом вперед на пути превращения исторических знаний в науку.
Первая половина XVIII в., таким образом, на наш взгляд, должна рассматриваться как период утраты главенствующего значения традиционной исторической мыслью, базировавшейся на общих принципах провиденциализма в истолковании причин исторического процесса, и прагматической — летописной — системой изложения фактов. Это период победы нового направления в исторической мысли — рационалистического.
Рационализм, как верно отметил А. М. Сахаров, «есть явление европейской духовной жизни, отразившее начавшееся буржуазное развитие общества». В России, в силу специфики ее социально-экономического развития, носителем рационалистических идей выступало дворянство, и поэтому эти идеи существенно изменялись, приобретали консервативные черты. Эти идеи в историографии XVIII в. не вступили в открытый конфликт с наследством предыдущих веков, как это было в наиболее развитых странах Европы. Они как бы накладывались на старые схемы истории России и всемирной истории. Рационалистическая историография «лишь кардинальным образом перевооружила, но не тронула сколько-нибудь существенно древний принцип русской исторической мысли: освещать в истории прежде всего, если не исключительно, деяния правителей, власть имущих. Вот почему эта история и в проблематике, и в концептуальном отношении так во многом оказалась сходной с летописью...». По своему объективному классовополитическому содержанию и направленности эта историография была (при всех оттенках) дворянско-монархической75.
Середина XVIII в., отмеченная такими событиями, как завершение научной деятельности В. Н. Татищева и полемика в Академии наук, может рассматриваться как определенная веха в развитии русской исторической мысли.
Был достигнут довольно высокий уровень понимания задач исторического изучения, осознана необходимость сбора источников и выработки системы их научной критики, наконец, создания исторического труда по истории страны, причем труда популярного, отвечавшего запросам просвещения в стране. Но мало что из этого было реализовано:
73 Ломоносов М. В. Древняя Российская история от начала русского народа до кончины вел. кн. Ярослава Первого//Поли. собр. соч. Т. 6. С. 174.
74 Историография нового времени стран Европы и Америки. М.» 1967. С. 42.
75 См.: Сахаров А. М. Историография истории СССР. М., 1978. С. 71. Следует отметить, что передовые ученые (В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов) исторически обосновывали необходимость абсолютной монархии, способной сплотить силы всей страны для решения общенациональных задач и ратующей за распространение просвещения. Примером для них оставалась монархия Петра I, по отношению к которому в иностранной литературе часто употреблялись определения «просвещенный деспот», «просвещенный монарх» и т. д. В деятельности В. Н. Татищева и особенно М. В. Л омосонов а, таким образом, можно видеть и новый момент развития рационалистической исторической мысли: зарождение внутри нее нового направления — просветительского.
139
практически ни один обобщающий труд по истории России, включая «Ядро Российской истории» Манкиева, не был опубликован. «История Российская» Татищева была известна в это время в списках лишь узкому кругу любителей истории, и лишь с 1768 г. типография Московского университета начала публикацию этого замечательного труда. Что касается всеобщей истории, то оригинальных произведений, принадлежавших перу русских ученых, в это время не появилось. И это происходило в стране, где тяга к историческим знаниям была весьма велика: А. Л. Шлецер отмечал в 60-е годы XVIII в. «распространившееся в высшем и низшем сословиях... обыкновение собирать всякого рода хроники»76.
Отечественная история становится достоянием достаточно широкого круга образованных слоев русского общества с 60-х годов XVIII в" Успехи исторической мысли последней трети века, конечно, опирались на уже достигнутое в предыдущий период. Но были и иные причины. Несомненно благоприятное влияние на развитие исторической мысли и распространение исторических знаний имела деятельность открывшегося в 1755 г. Московского университета, в котором с первых лет его существования преподавалась всеобщая история, ставился вопрос о переводе с иностранных языков учебных пособий по истории77.
Определенное значение среди факторов развития исторической мысли имели и некоторые элементы политики «просвященного абсолютизма», проводившейся Екатериной II, а также мероприятия, освободившие русское дворянство от обязательной службы и давшие ему возможность больше времени уделять гуманитарному образованию. Я. Штелин недаром отмечал «благородный вкус поощренного в. наши времена Российского дворянства»78 как основу развития собирательства исторических памятников и их издания. А. А. Барсов, приступая в 80-е годы к написанию труда по русской истории, указывал, что сделать это нужно «хотя бы то для собственного только сведения и увеселения»79. Указания на «увеселение», «любопытство» как на причины, побудившие того или иного автора взяться за написание исторических сочинений или издание древних памятников письменности, становятся в рассматриваемое время довольно распространенным явлением. «Любопытство» к памятникам отечественной истории не следует, однако, рассматривать как исключительно праздное: именно историки-любители XVIII в. заложили основы бескорыстного научного сотрудничества, на которых возникли научные исторические общества в России, в частности Общество истории и древностей российских в 1804 г.
Известную роль в развитии исторической мысли сыграло и расширение политических и культурных контактов со странами Запада. Русские ученые начинали понимать, что в их эпоху «европейские государства одно с другим взаимною пользою сцепляться начали, когда малейший случай одного может поколебать равновесие других»80. С этим связано и внимание к разработке истории в западноевропейских странах. Ссылка на пример государств, «где о распространении человеческих знаний прилежно пекутся»81, стала в научной литера
76 Общественная и частная жизнь А. Л. Шлецера, им самим описанная. Спб., 1875.
С. 50.
77 Документы и материалы по истории Московского университета второй половины XVIII века. Ч. I. М., 1960. С. 27, 52, 155, 167 и др.
78 Штелин Я- Указ. соч. С. IX.
79 Московский журнал. 1803. Ч. VII. С. 330.
* Эмин Ф. Российская история.,. Ч. III. Спб., 1769. С. III.
л Новые ежемесячные сочинения. 1786. Июль. С. 1.
140
туре XVIII в. довольно распространенной, и в отношении истории не делалось каких-либо исключений. Издатели письменных памятников или журналов считали нужным, например, оповестить читателя об исторических сочинениях Вольтера или упомянуть, что в Англии в истории «с общею похвалою упражняется Шотландец Давид Гуме»82. Интерес к западноевропейской историографии проявился в России и в увеличении количества переводов с иностранных языков исторических сочинений, которые печатались как отдельными изданиями, так и в журналах.
Диапазон исторических публикаций в журналах был чрезвычайно широк уже в 50—60-е годы: от крупных трудов обобщающего характера вроде «Истории Сибирской» или «Опыта новейшего повествования о России» Г. Ф. Миллера до мелких работ по этнографии, археологии, исторической географии и т. д. Но не менее важными стали и разделы журналов, в которых публиковались известия о. новейшей зарубежной исторической литературе, аннотации и рецензии. Появились и адресованные читателю «задачи»: когда начались «прозвания по фамилиям», откуда произошло название «Углич» и т. п.83
Обобщающие труды рассматриваемого времени, в частности работы М. В. Ломоносова «Краткий российский летописец с родословием» (1760) и «Древняя Российская история», опубликованная в 1766 г., стали популярными сочинениями. Написанные на основании огромного количества источников, они неоднократно переиздавались, а также были переведены в 60—70-е годы на немецкий, французский, английский языки, получив высокую оценку целого ряда западноевропейских ученых.
Необходимым условием знакомства соотечественников с российской историей Ломоносов считал публикацию исторических источников, а именно он явился инициатором первого издания русской летописи (осуществлено в 1767 г.), в основу которого был положен Рад-зивилловский список. Ломоносовский патриотический подход к оценке предпринимаемого издания сказывался и в предисловии к публикации, где указывалось, что история «главнейшая наука для... гражданина в познании его Отечества»84.
С конца 60-х годов до конца столетия было издано значительное количество летописей, актового материала и других источников по истории России85. Среди издаваемых памятников превалировал летописный материал. Но уже с первого издания летописей осознавалось, что «летописи не составляют еще порядочной истории»86. С. Башилов писал: «Летописи исчисляют одни только частные приключения, а закон выводит из них всеобщие правила»87. И действительно, среди издаваемых памятников законодательный материал занимал значительное место, неоднократно издавалась Русская Правда (1767, 1792, 1799), Судебник 1550 г. (1768, 1786).
82 Летопись Несторова... Спб., 1767. С. 15.
83 Ежемесячные сочинения. 1764. Январь—февраль. С. 93—95, 279.
84 Летопись Несторова... С. 2. Вопрос об авторе предисловия к «Летописи Несторовой» до настоящего времени окончательно не решен. Несомненно, что к его написанию были причастны А. Л. Шлецер и И. С. Барков.
85 Были опубликованы Никоновская летопись (1767—1791), Царственная книга (1769), «Журнал, или Поденная записка Петра I» (1770—1772), Летопись о многих мятежах (1773), Степенная книга (1775), летописи Типографская (1784), Львовская (1791), Новгородская I по Синодальному и Академическому спискам (1781, 1786) и др.
85 Летопись Несторова... С. 22.
87 Судебник царя и Великого князя Ивана Васильевича... Спб., 1768. С. IV.
44f
Еще более расширился арсенал источников в русских периодических изданиях. Особое значение имели в этом отношении издания Н. И. Новикова «Древняя Российская вивлиофика» и ее продолжение. Рассматривая публикацию исторических материалов как свой долг перед Отечеством, Н. И. Новиков считал необходимым представить массовому читателю «описание некоторых обрядов, в сожитии наших предков употреблявшихся», а также «начертание нравов их и обычаев»5'. Опубликованные в новиковских изданиях материалы поражают своим богатством и разнообразием. Из общего числа опубликованных источников (около 650) было около 400 актов, 10 статейных списков, 10 путешествий и «хожений». 100 описаний различных церемониалов, 10 топографических и географических описаний, 16 родословных, 12 выписей из разрядных записей, 10 патриарших и церковных уставов, отдельные летописные памятники, памятники эпиграфики и др.59
Накопление исторических источников способствовало развитию русской археографии и источниковедения. С 50—60-х годов ясно осознается отличие источника от литературы: текст источника выделяется из общего текста исторического повествования; вводится (Г. Ф. Миллером, М. М. Щербатовым) практически не изменившаяся до сих пор система ссылок на цитируемый источник. Значительную роль приобретает вопрос о системе передачи текста источника. В XVIII в. эта система довольно значительно отличалась от современной* 90. Исследователи второй половины XVIII в. Г. Ф. Миллер, И. С. Барков, А. Л. Шле-цер, Н. И. Новиков, И. Н. Болтин и др. могли добавлять в текст отдельные слова, заменять одни слова другими, устаревшие языковые обороты более понятными их современникам и т. д. «За слог,— предупреждал в предисловии к издаваемой летописи Н. А. Львов,— отвечать я не могу»: издатель как бы стыдился за издаваемый текст, в котором он решился только (!) «исправить ошибки писцов, объяснить неупотребительные слова и вычернить некоторые нелепости». «В продолжение сего летописца,— указывал Львов далее,— ...находится много чудес; но те, кои затмевают историческую истину в иных местах осмелился я несколько объяснить»91. В таких «объяснениях» при передаче текста сказались рационалистические принципы его критики и интерпретации, прогрессивные для своего времени. При этом бывали, конечно, и искажения, связанные с общим мировоззрением издателей, их общественно-политическими взглядами. Тот же Львов, передавая текст «Повести временных лет», указывал, что Аскольд и Дир были «ниже болярского роду, но от простолюдин»92. Этим явственно показывались их неосновательные претензии на Киев и законность захвата его Олегом и Игорем, исключалась возможность представления Рюриковичей как узурпаторов власти на Руси. Екатерина II, цитируя слова Святослава о Переяславпе на Дунае (Повесть временных лет под 969 г.), куда «сходятся» «из Руси же скора и воск, мед и челядь», стыдливо перевела последнее слово как «войско»93. Правительница стра-
м Древняя Российская вивлиофика. Ч. I. Спб., 1773. Предисл. С. II.
“Николаева А. Т. Русское источниковедение XVIII в. Рукопись док. дис. М., 1967. С. 519.
90 См.: Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании н исторической мысли России XVIII века. Л., 1930. С. 116.
91 Летописец Русской от пришествия Рюрика до кончины Царя Иоанна Васильевича.
Ч. I. Спб., 1792. Уведомление. С. I; Текст. С. 14.
91 Там же. С. 17.
"Екатерина II. Записки касательно Российской истории//Соч. Т. 8. Спб., 1901.
141
ны, «где титло рабское у под данных забвенно»34, не могла допустить этого «титла» даже в X в.
Приведенные примеры вовсе не означают возможности открытой фальсификации источников, «изобретения» летописных известий и т. п., тем более что во второй половине XVIII в. обнаружилась и тенденция к передаче текста «слово в слово». М. М. Щербатов, поместивший в своей «Истории Российской» значительное количество актов в вольном изложении, начиная с пятого тома «для вящей верности» приводит их текст дословно94 95.
Усложнялся и арсенал источниковедческих приемов. К татищевским критериям достоверности прибавился критерий возможности осуществления того или иного события в данных конкретных условиях, что в какой-то мере
И. С. Барков
предвосхищало постановку вопроса о соответствии источника «духу времени» в историографии первой половины XIX в.
Больше внимания историки второй половины XVIII в. стали уделять палеографическим наблюдениям. Для них уже очень важными оказывались писчий материал (бумага или пергамент), размер листов, написание, наличие владельческих записей и т. д. Скрупулезно отмечалось, написана рукопись уставом или другими почерками, «с юсами» она (признак древности, по тогдашним понятиям) или нет, «писана одною рукою» или несколькими и т. п. Наиболее подготовленные » источниковедческом отношении исследователи (М. М. Щербатов и др.) обращали внимание и на «наречие» рукописи, считая возможны:: определить по нему ее региональную принадлежность.
Лингвистический анализ, ставший неотъемлемым элементом исторического изучения, во многом способствовал успехам в разработке исторической терминологии. Если еще в «Истории Российской» Татищева не обходилось без курьезов, вроде появления в Древней Руси «городничих», то к концу века подобные ошибки стали довольно редкими. Естественно, определенная модернизация в понимании исторических терминов сохранялась (Ф. Эмин указывал, что посадники «были то же, что ныне Губернаторы», а И. Н. Болтин рассматривал стольников как «вид Камеръюнкеров») 56. Но эта некоторая ограни-' ченность общего исторического мировоззрения, лишенного еще подлинного историзма, не может заслонить такого факта, что коммента
94 Из стихотворения В. Майкова, опубликованного в «Новых ежемесячных сочинениях» (1786. Ч. IV. С. 78).
95 См.: Николаева А. Т. Указ. соч. С. 377.
1,6 См.: Эмин Ф. Указ. соч. С. 252; Болтин И. Н. Примечания на историю древния и нынешния России г. Леклерка. Т. II. Спб., 1788. С. 442.
143
рии В. Н. Татищева, И. Н. Болтина, А. И. Мусина-Пушкина к издаваемым памятникам во многом способствовали пониманию текста довольно широким кругом любителей истории.
Пристальное внимание ученых рассматриваемого времени было уделено хронологии и исторической географии. Интерес к последней еще более усугублялся стремлением во всей полноте представить процесс складывания Российской империи, ставшей крупнейшим государством мира. Еще в первой половине столетия значительные труды по исторической географии помимо И. К. Кирилова были созданы В. Н. Татищевым (начальная часть «Истории Российской», «Лексикон Российской исторической, географической, политической и гражданской»), Г.-З. Байером («География Российская из Константина Пор-фирогенита», «География России и соседственных с Россиею областей около 947 году из книг северных писателей»). Они стали крупным этапом в развитии этой исторической дисциплины. Во второй половине XVIII в. вопросы, связанные с происхождением и началом Руси, несколько потеряли актуальность, а центром внимания стала география Древней Руси. В трудах М. М. Щербатова («История Российская»)» И. Н. Болтина («Критические примечания на Историю князя Щербатова»), А. И. Мусина-Пушкина («Историческое исследование о местоположении Древняго Российского Тмутараканского княжения») и др. были значительно уточнены границы древнерусских княжеств, местоположение городов. Публиковались оригинальные памятники древнерусской географической мысли: «Книга Большому чертежу» (издавалась в 1773 и 1792 гг.). Вопросы исторической топографии затрагивались В. Г. Рубаном, П. И. Богдановым, В. В. Крестининым и др.97
Хронология в системе исторической науки XVIII в. занимала особое место. Без определения дат исторических событий вообще немыслима история, и это было тем более ясно для ученых, в основном опиравшихся на летописный материал с характерной для него системой погодных записей. При этом историки XVIII столетия неоднократно обращали внимание на «разгласие лет» в различных источниках. Разрешение таких противоречий потребовало обращения к различным системам летосчисления, употреблявшимся в древности, и в отношении их было сделано немало интересных наблюдений В. Н. Татищевым, М. М. Щербатовым, И. Н. Болтиным. Применялись историками сопоставление источников с учетом их достоверности, а также приемы логического анализа. Значение установления хронологической последовательности событий было в том, что оно само по себе уже было началом выяснения причинной связи между событиями, способствовало пониманию исторического процесса.
Успехи хронологии во второй половине XVIII столетия обусловили постановку более масштабных вопросов и, в частности, проблемы периодизации. «В системе истории мира,— писал А. Л. Шлецер,— должно иметь дело с периодами, дабы разсмотреть взаимный произше-ствий отношения, и к сысканию сих периодов должны служить числа, так, как примостки к строению зданий»98. Периодизация всемирной истории, данная самим Шлецером, впрочем, не отличалась единством принципов, положенных в ее основание. История делилась на «древнюю» — от Олимпийских игр и основания Рима до его падения, «но
93 См.: Янунский В. К. Историческая география. История ее возникновения в развития в XIV—XVIII вв. М., 1955. С. 275.
Шлецер А. Л. Представление всеобщей истории, сочиненное Августом Лудвигом Шлецером... Спбп 1809. С. 50. (написано в конце 60-х — начале 70-х годе»
144
вую» — до XV в., с великими переменами в самых различных областях жизни человечества, и «новейшую» — до современности". И все-таки это был определенный шаг вперед: критерии периодизации брались из светской истории, в то время как в учебных изданиях того времени история мира еще часто делилась на «древнюю» (до пришествия Иисуса Христа) и «новую» — после этого события 10°.
Изменения происходили и в периодизации отечественной истории. Старый принцип ее деления по царствованиям, шедший от Степенной книги и других памятников средневековой исторической мысли, претерпевал определенные изменения. А. Л. Шлецер, а за ним X. А. Чеботарев брали в качестве критерия периодизации «знатнейшие государственные перемены», а выделенные периоды отражали различные «состояния» России: с 862 по 1015 г.— «рождаюшаяся», до 1223 г.— «разделенная», с 1223 по 1462 г.— «угнетенная», с 1462 по 1725 г.— «победоносная»99 100 101. Вместе с тем и в такой периодизации хронологические грани были тесно связаны с временем восшествия на престол или концом царствования того или иного монарха. Это было вполне закономерным в тех условиях, когда политическая история продолжала оставаться основой проблематики исторических трудов. Но со второй половины XVIII столетия, особенно с 60-х годов, в жизни России все более явственно выступали новые явления. Началось разложение феодально-крепостнических отношений, формировался капиталистический уклад. Укреплялись, хотя и медленно, позиции русского купечества, в то время как дворянское хозяйство переживало значительные затруднения. Параллельное с этим процессом расширение сферы господства феодального способа производства влекло за собой обострение классовой борьбы крестьянства. Крестьянский вопрос стал одним из главных в общественно-политической борьбе. Формировалось антикрепостническое направление общественной мысли. Назревание социально-политического кризиса во Франции, а затем революционный взрыв в этой стране, к литературе и общественно-политической мысли которой в России проявлялось самое живое внимание, также имели немаловажное значение для русского общественного мнения.
Все эти факты, которыми, естественно, не исчерпывается то новое, с чем столкнулась Россия в рассматриваемый период, требовали понимания, осмысления, что было невозможно без анализа исторического опыта, рассмотрения предыстории этих явлений. В результате кругозор представителей русской исторической мысли неуклонно расширялся за счет повышения внимания к вопросам экономической, социальной истории и истории культуры.
Уже авторы предисловия к «Летописи Несторовой» указывали на необходимость написания истории, в которой были бы описаны «достопамятнейшие случаи и перемены Российского народа», касающиеся не только «до политического состояния», но и «до Церькви, Наук, Комер-ции, Домостроительства и проч.»102 Вопросы социальной истории получили в этот период освещение не столько в обобщающих трудах, сколько в произведениях, тесно связанных с общественной борьбой 60—80-х годов. На опыт истории ссылались участники конкурса по
99 Там же. С. 55 и сл.
100 Дильтей Ф.-Г. Первыя основания Универсальной истории с сокращенной хроно-логиею в пользу обучающегося русского дворянства. Ч. I. 1762. С. 4.
101 Чеботарев X. А. Вступление в настоящую историю России. М., 1847. С. 20. (написано в 80-х годах XVIII в.).
101 Летопись Несторова... Предисл. С. 19.
145
вопросу о крестьянской собственности в Вольном экономическом обществе (А. Я. Поленов и др.). М. М. Щербатов и С. Е. Десницкий — апологет крепостничества и виднейший русский просветитель — каждый со своей позиции обращались к последствиям уничтожения крепостного права в передовых странах Западной Цвропы, естественно, давая этому историческому факту различную интерпретацию. Первый считал, что это привело к упадку сельского хозяйства во Франции; второй, напротив, в завуалированной форме высказывал мысль о возможности использования исторического опыта Англии в улучшении положения земледельцев в России 103. В контексте постоянного, на первый взгляд почти незаметного обращения к истории крестьянства проходили дебаты по крестьянскому вопросу в Уложенной комиссии 1767—1768 гг. Депутат от пахотных солдат И. Жеребцов, решая вопрос. «что препятствует земледелию», указывал: «От двух вещей приходит в упадок земледелие: 1. от нерадения хлебопашцев, 2. от чрезвычайно наложенных податей, из коих, без сомнения, что-нибудь одно в Россию вкоренилось». Представитель прогрессивного дворянства Г. Коробьин считал, что побеги крестьян можно будет предупредить лишь в случае истребления самого «начала», состоящего «в неограниченной власти помещика над имениями своего крестьянина»104. Но такие выводы логически вели к постановке вопроса о том, как «вкоренилась» эта власть. И не случайно вопрос о происхождении крепостного права в России в это время стал значительной проблемой исторической науки.
Популярным сюжетом оказалась и история торговли и купечества. На «пример истории» ссылался Д. А. Голицын, обосновавший необходимость развития внутренней торговли «для развития у нас наук и художеств»105. И. Н. Болтин, рассматривая причины недовольства русского купечества своим положением, обращался к истории Древней Руси, подчеркивая умелую, по его мнению, политику правительств прошлых веков по отношению к верхушке купечества, гармонично сочетавшую интересы последней с интересом государства106. Обоснование всестороннего развития торговли и поощрения купечества со стороны абсолютистского правительства было особенно полно проиллюстрировано историческим материалом в трудах МА. Д. Чулкова — «Историческое описание российской коммерции» (1781—1788), где было приведено большое количество фактов и из всемирной истории, и И. И. Голикова — «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России» (1778—1789). В них особое внимание было уделено мероприятиям Петра в области промышленности и торговли. Показательно, что вопросы истории торговли, промыслов и промышленности наиболее полно были освещены историками, вышедшими из недворянской среды и тесно связанными с интересами купечества. Наиболее яркой фигурой из этой группы был В. В. Крестинин, в сочинениях которого сказался интерес не только к торговой, предпринимательской и сельскохозяйственной деятельности населения русского Севера («Исторические начатки о двинском народе», «Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве...», 1785 г.), но было уделено внимание и социальным противоречиям в посадах северных городов («Начертание истории го
103 См.: Щербатов М. М. Неизданные сочинения. М.; Л., 1935. С. 12; Грацианский П. С. Десницкий. 1978. С. 86—87.
104 Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII в. Т. I. М.; Л., 1952. С. 50, 55.	• ’
105 Там же. С. 34.
** Болтин И. Н. Указ. соч. С. 228—229.
146
рода Холмогор», 1790 г., «Краткая история о городе Архангельске, 1792 г.). Новизна тематики, привлечение качественно новых групп источникового материала (статистические сведения, почерпнутые из фондов государственных учреждений, материалы крестьянских семейных архивов) М. Д. Чулковым, И. И. Голиковым, Б. В. Кресгиннным дают возможность видеть в их сочинениях элементы новой, «нарождающейся буржуазной» историографии 1::. В работах нексторых советских историков имеются более смелые оценки «буржуазности-> работ упомянутых выше авторов XVIII в.105 Мы склонны подходить к этому вопросу более осторожно. Одно расширение проблематики исторического изучения отнюдь не означает зарождения нового направления в историографии.
В этом убеждает значительное усиление во второй половине XVIII в. интереса к вопросам истории культуры, нравов, обычаев как русского народа, так и других народов мира, характерное для историков, стоявших на самых различных позициях. Оно не было обусловлено каким-либо одним фактором. Значительную роль играл возросший интерес к культуре других народов, явившийся естественным следствием ухода в прошлое средневекового мировоззрения с его ориентацией на религиозную замкнутость107 108 109. В XVIII в. в России были заложены основы систематического изучения различных народов и стран Европы, Азии, Африки и Америки110, хотя подавляющее большинство обобщающих и специальных работ по всеобщей истории в России XVIII столетия все же переводилось с иностранных языков. Широкий размах переводческой деятельности, охватывавшей не только исторические труды, но и оригинальные источники по истории зарубежных стран, способствовал созданию прочного фундамента, на котором впоследствии началось углубленное изучение всеобщей истории в России.
К изучению зарубежных стран обращались и в целях политической пропаганды. Примером могут служить созданный в кругах, близких к Екатерине II, «Антидот» (по французски — «Противоядие») и «Примечания» на «Историю» Леклерка И. Н. Болтина, направленные против просветительской историографии111. Авторы этих произведений в ответ на критику французскими учеными крепостного права в России, невежества духовенства, слабого распространения просвещения в народе и т. п. без труда выискивали подобные явления в истории стран Западной Европы. Но в конце XVIII столетия такие приемы полемики уже не воспринимались как убедительные и научные. Анонимный автор этого времени писал о Болтине: «Сей, мстя Леклерку, бранил все народы, приводя не кстати старобытный глупости, которым сами они смеются...» 112 На повестку дня ставился вопрос о применении научного сравнительно-исторического метода, элементы которого невольно проникали даже в упомянутые сочинения Екатерины II или Болтина. Параллели в этих сочинениях между Русской Правдой и раннесредневе-
107 Сахаров А. М. Историография истории СССР. С. 82—85.
108 См.: Черепнин Л. В. Русская историография до XIX в. ХМ., 1957. С. 234.
189 «XVIII век был веком объединения, собирания человечества из состояния раздробленности и разъединения, в которое оно было ввергнуто христианством» (М а р к с К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 598).
110 См.: Пештнч С. Л. Указ. соч. Ч. III. Л., 1971. С. 82.
111 См.: Шанский Д. Н. Из истории русской исторической мысли. И. Н. Болтин. М., 1983. С. 147.
112 Примечания на ответ господина генерал-майора Болтина на письмо князя Щербатова, сочинителя Российской истории... М.» 1792. С. 2. Автором данного сочинения считается, на наш взгляд ошибочно, М. М. Щербатов.
147
новыми западноевропейскими законами, постановка вопроса о русском феодализме и другие вопросы — наглядное этому свидетельство.
Всемирная история все более и более осознавалась как история органического единства всего человечества и его деятельности во всех областях жизни. Характеризуя идеальный, в его представлении, исторический труд, который надлежало создать, А. Л. Шлецер указывал: «Она (история. - Д. Ш.) не есть История ни государств, ни законов, ни торговли, ни художеств, ни учености; но из всех заимствует она... такие произшествия, которые содержат в себе основания важных перемен человеческого рода» пз.
Расширение проблематики, возникновение идеи синтетического исторического сочинения, посвященного всем сторонам жизни общества, было, следовательно, теснейшим образом связано с вопросами более глубокого понимания исторического процесса. Прагматическое истолкование причинности постепенно изживало себя, не будучи в состоянии должным образом объяснить сложные явления российской и мировой действительности, о которых говорилось выше, равно как и все многообразие вновь открытых фактов истории.
Не случайно задача изыскания «подлинных причин» событий и процессов в рассматриваемый период ставится как первоочередная практически всеми крупными русскими историками (А. Л. Шлецер, М. М. Щербатов, Ф. Эмин, И. Н. Болтин и др.). Нельзя сказать, что человеческое деяние, обусловленное каким-то желанием, стремлением, абсолютизировавшееся предыдущей историографией, сразу перестало рассматриваться как основа исторического процесса. Идея постоянства человеческой натуры (имевшая рациональное зерно) и постоянства человеческих желаний не была насквозь ложной, и во второй половине XVIII в. оставалась популярной, разделялась представителями самых различных направлений в исторической мысли. «Род человеческий везде и по вселенной единакия имел страсти, желания, намерения...» — писала Екатерина II* 114. По мнению С. Е. Десницкого, история доказывает, что «росс» «к достижению своего благополучия имел подобные греку и римлянину желания» 115. Мотив вечности человеческого естества с присущим ему стремлением к удовлетворению комплекса вечных страстей как основы истории проскальзывает и в известных державинских строках:
На страсти, на дела зрю древних, новых веков, Не видя ничего, кроме любви одной К себе, — и драки человеков.
Евгению. Жизнь званская
Но в историографии второй половины XVIII в. человеческая деятельность стала рассматриваться в широком контексте объективных обстоятельств, и сама вечность и неизменность человеческой природы была осмыслена, исходя из более высокого общего уровня развития наук, в том числе и естественных. «Все люди суть творения одного рода... — писал Шлецер. — ...Сию истину утверждают Моисей из Откровения и Бюффон из Физики»116. Такая постановка вопроса вела к определенному перенесению законов естественного мира на человеческое общество. Правда, передовые мыслители XVIII в. избегали излишней прямолинейности в проведении такого взгляда: Д. С. Аничков, в част-
111 Шлецер А. Л. Представление всеобщей истории... С. 28.
114 Екатерина II. Соч. Т. 8. С. II.
115 {{'Ьбранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Т. I.
JIf Шлецер А. Л. Представление всеобщей истории... С. 4.
148
кости, указывал, что «в физических и неодушевленных телах причины скорее познаются»117. И все-таки мысль о неразрывности «души» и «тела» была достаточно распространенной в ученой среде этого времени и способствовала механическому пониманию законов развития общества и факторов, определяющих такое развитие. «...Понеже тело и душа очень тесно сопряжены, — указывал И. Н. Болтин, — ...все то, что устрояет, образует и изменяет тело, теж действия производит и над душою»118. Отсюда характерный тезис о значительной роли климата, географической среды для развития общества. Тезис этот с определенными нюансами признавался многими русскими историками и мыслителями XVIII в., принадлежавшими к различным направления исторической и общественно-политической мысли. Распространенности его во многом способствовало знакомство отечественных мыслителей с климатологическими теориями Ш.-Л. Монтескье, Ж.-Б. Дюбо и, возможно, Ж. Бодена. Однако складывание в русской историографии XVIII в. определенной оценки влияния географической среды на историю вряд ли можно объяснить заимствованием. Во всяком случае не меньшее значение имели и наблюдения над природными условиями различных районов России, которым уделялось большое внимание в ходе научных экспедиций. В понятие «климат» вкладывалось достаточно широкое содержание — от наличия в данной местности гор, лесов, водных источников до качества земель. Это, по существу, подготавливало постановку вопроса о естественных ресурсах как предпосылке экономического развития страны.
Вместе с влиянием природной среды русская историография продолжала признавать роль в историческом процессе законодательства, формы правления, существующих у различных народов, а также других факторов. «Сие есть неоспоримо, что вера, климат, законы и обычаи господствуют над человеком», — писал М. М. Щербатов119. «Многия вещи господствуют над человеком, — указывала в «Наказе» Екатерина II, — вера, климат, законы, правила, принятые в основание от правительства, примеры дней прешедших, нравы, обычаи» 12°.
В выделяемых факторах исторического развития зачастую не было должной субординации. «Многофакторность», характерная как для зарубежной, так и для русской исторической мысли XVIII в., отнюдь не была «теорией факторов» или ее зачатком: она происходила более о