1
2024

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ДЕТСКИЙ НОМЕР:

ДОМ ВВЕРХ ДНОМ

“ИЛ” в 2024 году
“Дом вверх дном” — впервые в истории журнала номер, посвященный детской, классической и современной, литературе: стихи,
рассказы, фрагменты романов для наших юных и взрослых читателей всех возрастов.
Роман “Уденплан. История прерванного падения” современного шведского писателя ДАНИЭЛЯ ГУСТАФСОНА о сложных
отношениях психологически неустойчивого отца и десятилетнего
сына в мизансцене современного Стокгольма.
“Это безумие” — любовный роман (единственный в своем
роде) классика американской социальной литературы ТЕОДОРА
ДРАЙЗЕРА.
Никогда раньше не издававшаяся “драма интриги” ЕВРИПИДА
“Елена” в переводе выдающегося переводчика-классика Адриана
Пиотровского.
Роман известного английского писателя РИЧАРДА ХЬЮЗА
“Крепкий ветер на Ямайке” — симбиоз психологического и приключенческого повествования.
В рубрике “Из классики ХХ века” неизвестные произведения
РЕДЬЯРДА КИПЛИНГА, ЭНДРЮ ЛЭНГА и УОЛТЕРА ДЕ ЛА
МЭРА.
Роман классика французской литературы ХХ века ЖАНА
ЖИРОДУ “Элпенор” — интеллектуальная и ироническая парафраза “Одиссеи” в переводе замечательного поэта и переводчика
Бенедикта Лившица.
В проекте “Литературные столицы мира” номер “ИЛ”, посвященный Берлину. Под одной обложкой многоречивые взгляды на
великий город на многих европейских языках.
Приключенческий роман МОРИСА ЛЕБЛАНА “Грандиозное
событие” в специальном номере, посвященном французской литературе.
“Пылающий вереск” — роман выдающегося современного
ирландского прозаика КОЛМА ТОЙБИНА, герой которого, член
Верховного суда, сталкивается с неразрешимыми нравственными
проблемами, уходящими вглубь ирландской истории.
В рубрике “Современный японский рассказ” журнал печатает
рассказы современных японских писателей. Основное настроение —
безысходность, ностальгия, неспособность понять другого.
Повесть одного из самых на сегодняшний день заметных аргентинских прозаиков СЕСАРА АЙРЫ “Новая жизнь”.
В рубрике “Однажды в Америке” рассказы-триллеры известного американского прозаика ДЕЙМОНА РАНЬОНА.

[1]
2024
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Специальный
детский номер:
Дом вверх дном

Прихожая —
давайте знакомиться

5 Даша Сиротинская От составителя

Гостиная —
усаживайтесь поудобнее...

7 Кеннет Грэм Золотая пора. Три рассказа.
Перевод с английского и вступление Георгия
Велигорского

Игровая —
пора подурачиться

Кухня —
поговорим “за жизнь”

27 Джон Мэйсфилд Ночной народец. Из
будущей книги. Перевод с английского Даши
Сиротинской
61 Мишель Деон Тома и бесконечность. Перевод с
французского Марианны Кожевниковой
82 Стефано Бенни Странноландия. Перевод
с итальянского Анны Тигай
90 Уилберт Одри Сказки о паровозах. Перевод с
английского Михаила Гребнева
104 Франц Холер Жил-был крылатый еж. Стихи.
Перевод с немецкого Святослава Городецкого
114 Бранко Стеванович Мрачный медведь.
Стихи. Перевод с сербского Андрея Базилевского
118 Леннарт Хельсинг Волшебник. Стихи.
Перевод со шведского Марии Лярской
121 Лена Шёберг В моем саду. Стихи. Перевод со
шведского Светланы Афраймович
125 Ахмет Бюке Бабушка, лягушки и жизнь.
Перевод с турецкого Инны Осипчук
137 Арпад Коллар Что за птица? Стихи.
Переводы с венгерского Оксаны Якименко, Дарьи
Анисимовой
141 Ханна Лундстрём Шуршащие стихи. Перевод
со шведского Оксаны Малаховой

© “Иностранная литература”, 2024

[1]
2024
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Библиотека —
полистаем старинные
фолианты

Спальня —
почитаем друг другу
вслух

Балкон —
поглядим вдаль

Чердак —
удивительные находки

144 Георгий Велигорский Адвокаты детства
148 Джон Раскин Волшебные сказки. Перевод с
английского Георгия Велигорского
154 Кеннет Грэм Saturnia regna. Перевод с
английского Георгия Велигорского
160 Десанка Максимович Три сказки: Сказка
о Лебеде, Рак-портной, Сказка о Пауке-крестовике
и Желтой Бабочке. Перевод с сербского Анастасии
Строкиной
168 София де Мелло Брейнер Андресен
Девочка Моря. Перевод с португальского и
вступление Варвары Махортовой
181 Ким Чунми Привет, Мишка! Перевод
с корейского Екатерины Похолковой
192 Хаяси Фумико Удивительный камень.
Перевод с японского Екатерины Юдиной
196 Эмма Пероди Бабушкины рассказы:
Адамо-фальшивомонетчик, Скелетова невеста.
Переводы с итальянского Марии Ляпуновой,
Владиславы Сычевой. Вступление Анны Ямпольской
222 Энрик Валор Две сказки: Любовь Трех
Апельсинов, Мать Всех Рыб. Перевод с
каталанского Нины Авровой-Раабен

Крыша

268 Ольга Мяэотс Зачем придуман Карлсон?

Авторы номера

279

© “Иностранная литература”, 2024

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
А. О. Филиппов-Чехов

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Общественный
редакционный совет:

К. Н. Атарова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
А. В. Гладощук
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Прихожая — давайте знакомиться

Даша Сиротинская
[ 5 ]
ИЛ 1/2024

От составителя
Дорогие читатели!
Вообразите себе дом, в котором вы жили долгие-долгие
годы. Уж конечно, все в нем вы знаете как свои пять пальцев:
и в каком шкафу неплотно закрывается дверца, и на каком окне пора бы постирать занавески, и где хранятся семейные реликвии, а где — какие-нибудь ваши собственные, о которых
вы никому не рассказываете. Таким был наш журнал “Иностранная литература” до Нового, 2024 года — с наступлением
которого мы всех, между прочим, поздравляем. Наши рубрики, наши авторы, наши страны — все пребывало в относительном порядке до того, как... До того, как в нашем домежурнале не появились дети!
Сами, наверное, знаете, каким удивительным образом
преображаются с появлением детей самые привычные предметы. Дверца в шкафу по-прежнему барахлит — но лежит в
этом шкафу уже что-то совсем другое; вещи пускаются в самые рискованные кругосветки, а занавески и вовсе кто-то посрывал с крючков. Мы не узнаём комнат, в которых жили
сколько себя помним, — но зато и видим их совершенно поновому. Оказывается, есть у нас и гостиная для вечерних чаепитий, и кухня для важных разговоров, и балкон, откуда можно увидеть столько всего интересного, чего ни за что не
увидишь с земли, и игровая, где все и вся — и мы с вами! — становится с ног на голову... И даже крыша — на которой, само
собой, живет наш старый знакомый Карлсон! Все это есть у

[ 6 ]
ИЛ 1/2024

нас — а не только узенькие дорожки от двери до холодильника и от холодильника до кровати, протоптанные сквозь пыль
на паркете. И пускай дом у нас теперь вверх дном — зато он кажется огромным и увлекательным, как целый мир.
Именно таким мы хотели сделать первый в истории журнала “Иностранная литература” специальный детский номер.
Нам хотелось, чтобы и дети, и взрослые могли бродить по нему с одинаковым интересом — как по дому, в котором есть и
привычное, и непривычное, страшное и веселое, уют и печаль. Мы очень надеемся на то, что единственным детским
номером дело не ограничится — а если так, то, прежде чем отправляться на поиски приключений в мире детской литературы, мы должны обустроить жилище, куда потом будем возвращаться.
Поэтому мы и сделали этот номер таким пестрым — что
называется, постарались к приходу гостей. Во-первых, в номере собраны переводы со множества языков: английского,
немецкого, французского, итальянского, португальского, каталанского, венгерского, сербского, шведского, турецкого,
японского, корейского — аж с двенадцати! Не часто у наших
номеров получается такая впечатляющая “географическая
карта”! Во-вторых, жанры у нас — на любой вкус. В нашем доме-верх-дном вы найдете сказки забавные и сказки меланхоличные, стихи дурашливые и стихи “на подумать”, истории
поучительные и язвительные, необъяснимые и невероятные,
а подчас — по-настоящему пугающие. Главное — вооружиться
исследовательской неугомонностью, фонариком и новогодними каникулами, во время которых — как прекрасно известно любителям книг всех возрастов — и случаются самые главные чудеса.
Не забудьте помыть руки — и идите чай пить. Прямо по коридору.

Гостиная – усаживайтесь поудобнее...

Кеннет Грэм
[ 7 ]
ИЛ 1/2024

Золотая пора
Три рассказа
Перевод с английского и вступление Георгия Велигорского

Позабытое золото
Веселые, проказливые дети сейчас повсюду. В кинематографе и книгах, в
сериалах и комиксах, в графических новеллах и видеоиграх — зиждители
и творцы, негласные властители фантазийных вселенных.
И образ такого ребенка совсем не нов. Даже сто лет назад его можно
было нередко повстречать на страницах книжек. Вспомним хотя бы семью
Бастейблов из тетралогии Эдит Несбит, и юных Уокеров из “Ласточек и амазонок” Артура Рэнсома, и, конечно (хотя и с оговорками), детей Нигдешной
страны из знаменитой дилогии Джеймса Барри. Ребенок, свободный от
взрослых, творец дивных миров, стал одним из негласных символов эдвардианской эпохи, этого “золотого предвечерья накануне Великой войны”.
Но в XIX веке все было иначе. Всюду и везде царили викторианские
“restrictions” — строжайшие педагогические ограничения. Именно они,
руками нянюшек и родителей, надевали на детей тугие воротнички, водили их по парку, наставляли и школили, не пуская от себя ни на шаг; и недаром на окнах детских красовались тогда пусть лакированные, но всамделишные решетки.

© Георгий Велигорский. Перевод, вступление, 2024

[ 8 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Время от времени ребенка могли предоставить самому себе — но в каком же ничтожно малом пространстве обретал он эту свободу: в четырех
стенах детской, в саду или в парке, на зеленом квадрате двора. Но даже
здесь, незримо, но непременно, возвышалась над ним фигура родителя. И
еще были книги: но и сюда, в фантазийный мир, ребенка “отпускали” лишь
с оговорками. Даже здесь была нужна машинерия аллегории, как в “Детях
вод” (1863) Ч. Кингсли, или грезы и сна, как в “Алисе в Стране чудес” (1865)
Л. Кэрролла. Редко кто из авторов являл “ребенка-в-себе” — юного демиурга за игрой, в его мечтах и фантазиях, наедине с его причудливым миром.
Впрочем, интерес к психологии дитяти, его сокровенному миру, конечно,
был. Достаточно вспомнить стихи поэтов-романтиков — оду “Отголоски
бессмертия...” (1802) У. Вордсворта, “Полуночный мороз” (1798) С. Т. Кольриджа. Или элегичные стихи Джона Клэра, “певца английской деревни”. Или
воспоминания Альфреда Теннисона (“Я в детстве приходил на этот склон...”,
1842). Да и образы реалистичных детей, без налета викторианской чувствительности, встречались в романах Ч. Диккенса, У. М. Теккерея, Дж. Элиот.
Наконец, в 1860-х годах обозначился новый курс — направление “детского
сентиментализма” (как метко его назовет, уже в XX веке, Х. Карпентер). Викторианские писательницы (Джулиана Хорейша Юинг, Мэри Луиза Молсуорт и
др.) погружались в мир детей — пока главным образом девочек, — и, несмотря на ангельский абрис, на страницах их сочинений замелькали, тут и
там, первые очерки детской натуры.
Но то была лишь первая, довольно робкая поступь. Иначе обстояло все
в США. Несмотря на не меньший, чем в Англии, поток дидактических книг,
к концу 1870-х годов здесь был уже и твеновский Том Сойер, да и Юджин
Филд с его зарисовками, где юные герои вовлекают в свою игру “позабывших, как веселиться” взрослых, бегают взапуски с Духами Моря и даже учат
считалочке Смерть. Поэзию Филда (наравне с поэзией Уолта Уитмена!) откроет для себя и полюбит всем сердцем шотландский писатель Кеннет Грэм
(1859—1932). На протяжении многих лет Грэм будет восторгаться его стихами. “Нет пророка в своем отечестве”, — горько напишет он в предисловии к сборнику Филда “Колыбельная страна” (англ. изд. 1898), будто и не
подозревая, что на тот момент он и сам уже стал таким пророком.
Но, пожалуй, Грэм был слишком суров. “Пророки в отечестве” все же
были. Был “Бевис” (1881) Ричарда Джеффриса — роман про двух мальчишек, в духе того же “Сойера”, но, увы, “отменно длинный, длинный, длинный”: почти полтысячи страниц! Даже современники, привычные к такому
чтению, не всегда добирались до конца. Был и “Детский цветник стихов”
(1885) Р. Л. Стивенсона (кстати, десятилетием позже один из критиков назовет рассказы К. Грэма “детским цветником в прозе”). Но даже и здесь,
несмотря на веселье, на игры, на лучистую радость, маячила постоянно фигура старшего: то нянюшки, то садовника, то матери и отца, которым малыш
безоговорочно подчинялся. Все это требовало выхода, который отчаянно
искал Кеннет Грэм. И выход нашелся — в 1895 году, с появлением “Золотой поры”.

[ 9 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Золотая пора

Вернее, началось все немного раньше, в октябре 1893-го, когда впервые
был напечатан “Пролог. Олимпийцы”. Он появился в “National Observer”,
“толстом” журнале, который издавал Уильям Эрнест Хенли, знаменитый
“invictus”, ухватистый и своенравный, с чутьем на литературные самородки
(именно с него Р. Л. Стивенсон “спишет” своего одноногого Джона Сильвера). Уж кто-кто, а Хенли умел привлечь внимание публики, недаром “National
Observer” стал колыбелью для многих знаменитых писателей, с тремя Нобелевскими лауреатами (У. Б. Йейтс, Р. Киплинг, Б. Шоу) во главе. Вслед за
“Прологом”, встреченным крайне тепло, явились и пять рассказов (в том числе “Как мы ошиблись в дядюшке”): Грэм напечатал их в приложении к своему дебютному сборнику, книге ярких эссе “Заметки язычника” (1894). И,
наконец, годом позже увидела свет “Золотая пора” (“The Golden Age”), сборник из семнадцати рассказов, первый тираж которого был мгновенно сметен
с прилавков.
Этот сборник К. Грэма ждала удивительная судьба. Остережемся сказать:
единственный — но, воистину, редкий случай, когда издание встречает лишь
одну реакцию: неподдельный восторг. Посыпались десятки хвалебных рецензий; журнальные критики объявили книгу современной классикой, а автору прочили место в “пантеоне великих”, сравнивали его с Дж. Элиот, с недавно умершим Стивенсоном. Сам Алджернон Чарлз Суинберн, этот
законодатель литературных мод, отзовется о ней восторженно: “Почти шедевр, выше всяких похвал” (“nearly too praiseworthy to be praised”). И даже в
рецензиях на “Желтую книгу”, скандальный викторианский альманах — язвительных до желчи, брызжущих ядом, — в каждом номере, где печатал свои
рассказы К. Грэм, рецензенты умеряли вдруг злобу. “И в мусорной куче порой находим жемчужины”, — признавался один из них.
Друзья и собратья по перу во главе с У. Э. Хенли призывали Грэма писать еще, оставить Банк Англии, где он в ту пору служил, сделать литературу профессией. Грэм отшучивался. “Я ручеек, не пожарная помпа”, — говаривал он тогда. И трудился все в том же банке, гулял по Беркширским
холмам да понемногу писал рассказы — чтобы спустя три года вышло продолжение, сборник “Дни мечтаний” (“Dream Days”), продававшийся с не
меньшим успехом.
Коммерческий успех рассказов К. Грэма был феноменальным. Неудивительно, что они нередко выходили в подарочных изданиях и оформляли
их ведущие художники той эпохи. Сам Максфилд Пэриш, великий мастер
аппликации и фотоколлажа, не только проиллюстрировал рассказы К. Грэма, но и оформил, весьма богато, их публикации в американских журналах.
А Эрнест Х. Шепард, создатель “классического” образа Винни-Пуха, так
влюбился в “дилогию”, что нарисовал к ней две серии иллюстраций — для
роскошного подарочного и для дешевого издания (не поскупившись притом на качество). А рассказ “Дракон-лежебока” проиллюстрировал потом
еще раз, для отдельного издания, — то есть трижды!
Но “gloria libri”, как и “mundi”, не всегда долговечна. Рассказы Грэма
теперь позабыты: их слава угасла, ярко вспыхнув на пару десятилетий —

[ 10 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

как золотой закат над полем или сентябрьский костер из облетевших лимонно-желтых листьев. В наши дни оба сборника нет-нет да и напечатают:
не так давно трудами “Общества Кеннета Грэма”, заседающего в деревне
Кукхэм-Дин, было издано и собрание сочинений. Но редко, очень редко...
И сам собой возникает вопрос: отчего же так получилось?
Не оттого ли, что простота обманчива, а рассказы не так просты? Язык
детских книг изменился за много лет, он стал емче, и прозрачней, и легче. Куда “прозорливее” здесь оказалась Беатрис Поттер (вечная соперница
К. Грэма — наверное, единственный автор, с кем он явно, пусть по-мальчишески, враждовал). Да и были ли “Golden Age” и “Dream Days” адресованы
детям? Отчего тогда рассказы в них озаглавлены цитатами — то из латинских поэтов, то из шекспировских пьес, то строками из библейского Откровения? Отчего первому сборнику автор предпослал слова сэра Томаса Брауна, писателя XVII века, с непонятным ребенку словом “забвение”? Отчего так
много в текстах необычных цитат — из Р. Браунинга, из С. Т. Кольриджа, из
сонетов У. Вордсворта, — которых не читала (или читала с неохотой) даже
тогдашняя детвора? И здесь же — банковские термины, и юридическое
словцо, и строки из несуществующих стихотворений? Нет, определенно: рассказы эти просты лишь на первый взгляд. Они — как лаковая шкатулка с
секретом, которые Грэм так любил (и даже воспел в одном из рассказов). А
секреты не всегда по душе публике.
Оба сборника уже переводились на русский язык: в 1898 и 1900 годах они
вышли в издании Л. Ф. Пантелеева в Петербурге. Еще тогда их открыли наши русские классики. Их горячо хвалил — и не раз! — Максимилиан Волошин; их читала Аделаида Герцык; и Николай Гумилев, в письме с фронта
к Михаилу Лозинскому, просил посмотреть, не найдет ли он это издание,
книжки “Кенета Грээма” — “склад изданий у Березовского, Колокольная,
14 (два шага от Аполлона)”? Но были и негативные отклики, писанные сердитыми господами, ни дать ни взять грэмовскими “олимпийцами”. “Проделки племянников за глазами теток, — возмущался один из них, — и способы сокрытия шалостей, довольно грубых”.
В советские годы английские дети из книжек Грэма — явно буржуазные,
иначе откуда у них в дому и кухарка, и прислуга, и гувернеры? — оказались
совсем не к селу. Или все же к селу?.. Случайно или нет, но у Льва Кассиля в
“Кондуите и Швамбрании” (1928—1931), едва не в первых строках, читаем
слова, удивительно похожие на суждения из “Пролога” К. Грэма: “Всеми пятью частями света владели взрослые. Они распоряжались историей, скакали
верхом, охотились, командовали кораблями, курили, мастерили настоящие
вещи...” И следом: “Взрослые забыли, наверно, свои детские игры и книжки,
которыми они зачитывались, когда были маленькими. Должно быть, забыли!
Иначе они бы позволяли нам дружить со всеми на улице, лазить по крышам,
бултыхаться в лужах и видеть кипяток в шахматном короле...”
Поразительное сходство с “Прологом”, почти цитата! Но цитата ли?.. В
библиотеке Кассилей в Покровске-Энгельсе заветного издания Л. Ф. Пан-

телеева, книжки в желтом переплете, мы не находим. Стало быть, недоказуемо. Или все-таки неспроста?.. Ведь Кассиль и его младший брат были
начитаны в английской литературе (в чем можно убедиться по главе “Заповедник героев”)...
В наши дни интерес к Грэму возрождается. Его рассказы опять переводят. Не так давно предпринята была новая попытка, на сайте “LitRes”, —
как и всякий труд, достойная уважения. Но Грэм, повторимся, не так-то
прост. Рассказы его требуют особого подхода, особого звучания, особого
языка. Он вечно играет с переводчиком, затейливо сплетая слова, рассыпая аллюзии, каламбуры, аллитерации. Как хитроглазый мальчишка, он
глядит на тебя: не попадешься ли в языковые ловушки? Но, что ни говори,
а идти с ним об руку весело — как с проказливым ветром, что весенним
деньком увлекает тебя наискосок через лужайку.
Итак, в качестве пробы пера предлагаем читателю несколько рассказов
К. Грэма. Рассказов, как нам кажется, очень нужных в наше время — дни
разобщенности, зреющей злобы, враждебности, глухоты, когда так легко
черствеет сердце. Вслед за автором, веселым шотландским сказочником,
адресуемся мы ко всякому, кто “молод и чист душой, кто слышит стрекот в
зеленой чаще”. Ко всякому, кто не забыл еще златые года. Ко всякому, кто
не стал олимпийцем.

[ 11 ]
ИЛ 1/2024

И еще нам дана возможность: мы можем
смотреть на предков, на дела прошлых
лет, созерцая их издалека. Великое в таком случае нам кажется малым: мы рассматриваем его, будто держим его в щепотке или кладем на ладонь. Так простота
наша улетучивается — и мы слышим тогда
всё приближающуюся поступь забвения.
1

Сэр Томас Браун

Когда порой я оглядываюсь на те далекие дни, что остались
за притворенной калиткой, я явственно понимаю, что какойнибудь мальчуган, оснащенный парой крепких родителей, совсем по-иному переживал бы все то, о чем поведано на этих

1. Цитата из барочного трактата “елизаветинского” писателя и врача сэра
Томаса Брауна (1605—1682) “Гидриотафия, или Погребение в урнах”
(“Hydriotaphia, Urn Burial”; 1658). Этот эпиграф был дан только в первом
издании; во всех прочих он (скорее всего, против воли автора) был удален.
(Здесь и далее — прим. перев.)

Кеннет Грэм. Пролог. Олимпийцы

Пролог. Олимпийцы

[ 12 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

страницах. Но всякому, кто рос без матери и отца, окружаемый лишь дядьями и тетками, дозволительно смотреть на
мир по-особому. Эти тетки, эти дядюшки — да, они были к
нам добры, но хлопотали лишь о самом насущном. Удостоверившись, что ребенок сыт, обут и одет, они не утруждали себя иными заботами и даже не подозревали, в силу скудости
ума, что такие заботы необходимы, — ведь ребенок в их представлении, существующем и сейчас, был не более чем забавной зверушкой. Я помню, помню ясно, как на заре своих дней
я впервые уловил эту мысль, — и в ту же самую секунду, будто
глядя со стороны, без огорчения и без тени обиды, я увидел:
есть на свете скудоумный народ, и именно он заправляет, как
на горе, всем белым светом. Я рос, понимание потихоньку
крепло: я взирал на эту силу, как Калибан на Сетебоса1, и точно так же, неосознанным чутьем дикаря, ощущал ее капризную волю. Упрямая и взбалмошная, любительница проказ —
“потому что хочу, и все тут!”2, — она одарила властью старших, полузнаек и неумех, хотя разумней было дать ее детям:
уж мы бы сообразили, как с ней поступить, и нашли бы ей
применение! Взрослые верховодили нами по воле случая: мы
вовсе не уважали их, только чуточку им завидовали — тому,
как им повезло, — и порой еще жалели за непутевость. Мы
размышляли о старших (когда находил вздорный стих, а случалось это вовсе не часто), и эта самая непутевость нам казалась чертой, что достойна лишь глубокого сожаления. Им было дозволено все на свете, они могли резвиться как захотят —
но не придумали ничего толкового. Они могли бы день-деньской плескаться в пруду, или бегать по двору за цыплятами,
или лазать по деревьям в самом лучшем костюме, что вынимают из гардероба по выходным. Они могли купить в лавке порох — да хоть средь белого дня! — и палить вовсю из пушек, и
играть в горняков, и устраивать фейерверк на лужайке! Но
нет, как ни жаль, они ничем подобным не занимались. Необоримая Сила в воскресный день не тянула их поневоле в церковь, — но все равно они собирались и всякий раз туда шли,
1. Персонажи пьесы У. Шекспира “Буря”: благородный дикарь, сын ведьмы
и некоего божества Сетебос, которого Калибан считает своим родителем.
В данном случае, однако, Грэм ориентируется не столько на любимого им
великого драматурга, сколько на стихотворение Р. Браунинга.
2. В оригинале: “just choosing so” — цитата из драматического монолога
Роберта Браунинга “Калибан о Сетебосе” (“Caliban upon Setebos”; 1864),
слова божества; характерно, что у Браунинга они даны с отрицанием. Ср. в
переводе Э. Ю. Ермакова: “Положим, делать не могу что пожелаю”. Если
Шекспир и сэр Томас Браун были любимейшими “классическими” писателями К. Грэма, то Р. Браунинг, наряду с У. Уитменом, А. Ч. Суинберном и
А. Теннисоном, был любимейшим его современным поэтом.

1. В древние времена истоки реки Нил считались одной из величайших
тайн человечества; так, историк Геродот (V в. до н. э.) прямо писал, что их
местонахождение никому не известно. Тремя веками позже историк
Птолемей упомянет, что они находятся на юге Африки, в Лунных горах,
вечно занесенных снегами. Образ Лунных гор как недостижимого и неизведанного предела мира Грэм упомянет в главе IX “Ветра в ивах”, проникнутой духом “охоты к перемене мест”.

[ 13 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Пролог. Олимпийцы

хотя и было заметно (несмотря ни притворный пыл), что затея им совсем не по нраву.
В общем, жизнь этих олимпийцев, этих надмирных богов,
была проникнута поразительной скукой. Она сквозила в их
движениях, всегда напруженных и тугих, и в их занятиях, машинальных и бестолковых. Глядя на белый свет, что простерся вокруг, они замечали только внешние оболочки. Когда они
приходили в сад (о, место дивное, приют семьи эльфийской!), то видели там черешни и яблоки, что росли на ветвях
или, может быть, не росли, — и ошибки природы объяснялись часто нашей проказливостью. Они не забредали в еловый бор, не залезали в густой орешник — и не мечтали о колдовстве, что таится под дремучими сводами. Они не видели
загадки в тех волшебных ключах, — непостижимых, как истоки былого Нила!1 — от которых каким-то чудом питался пруд,
где бултыхались деревенские утки. Они знать не знали об индейцах, их не заботили бизоньи стада и пираты (с настоящими пистолетами!), хотя все вокруг так и шептало об их присутствии, и все время казалось, что вот-вот они появятся из-за
угла! Эти люди не пускались искать пещеру разбойников, не
выкапывали из-под земли сокровища. И, в общем, скажем
прямо: они поступали умно, когда по целым дням просиживали в гостиных.
Был, впрочем, один взрослый, не похожий на остальных;
и это был сельский священник. Не поведя и бровью, выслушивал он рассказы о том, что покосный луг за садом — это вовсе не луг, а настоящая американская прерия; и что пасутся
там буйволы, и мы любим пугнуть их стадо, пустившись бегом
с горы — в индейских мокасинах, с томагавками наголо, завывая от неистовства и восторга! Он не смеялся над нами, не
кривил мерзко рот, как поступали в таких случаях олимпийцы. С самым серьезным выражением лица он давал нам советы — он просто заваливал нас ими, и все то были открытия,
страсть как нужные для большой игры! Порой нам даже казалось: он не дожил бы до зрелых лет и не стал бы духовным
пастырем, когда бы не знал, как ведут себя бизоны на водопое. Стоило попросить его, и он с готовностью включался в
игру: изображал то вражий отряд, то племя злобных индей-

[ 14 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

цев, что врывались в долину и безжалостно выжигали поля.
Словом, то был недюжинный человек, наделенный такой
прорвой талантов, из которых и половиной, казалось нам, не
обладали другие взрослые. Уверен, он стал епископом: могу
смело сказать, еще тогда у него были все задатки.
Иногда у этих взрослых бывали гости — такие же олимпийцы, диковинные люди, невзрачные на вид и двигавшиеся,
как шарнирные куклы; эти гости, как и хозяева, не увлекались
ничем всерьез и занимались исключительно глупостями. Они
объявлялись внезапно, словно дождик из облаков, и так же
быстро улетучивались, уходили за горизонт, где влачили свои
никчемные жизни. Но только старшие прознавали, что в дому будет гость, и с нами сразу же обходились круто. Нас ловили по одному и отправляли скорее мыться; вкруг шей у нас
стискивались тугие воротнички; мы молча повиновались и
даже не злились на палачей, а скорее их от души презирали.
Вскоре мы сидели со старшими за столом, с прилизанными
волосами, и, напустив на себя смирный вид, выслушивали их
пустейшие разговоры. В голове у нас не укладывалось: как может мыслящий человек так безрассудно и бездарно транжирить время? И мы всё гадали об этом, когда, вырвавшись на
простор, разбегались по делам и заботам: кто — лепить горшки из глины в запустелый карьер, кто — охотиться на медведей в орешнике.
И конечно же, нас всегда забавляли эти взрослые разговоры: олимпийцы затевали их — да хоть за тем же обедом — и говорили поверх наших голов. Они толковали о политике, о социальных реформах, они мололи сущий вздор, но были явно
уверены: эти суетные химеры необычайно, несказанно важны. Мы, illuminati1, тем временем поглощали еду, а в головах
у нас зрели замыслы, ведь стоило нам захотеть — и мы бы в
два счета рассказали им про настоящую жизнь. Мы только
что оставили ее там, на дворе, и так и ерзали на стульях, нам
не терпелось скорей с головой опять в нее окунуться. Но мы
разумно помалкивали: мы уяснили давно, что не стоит посвящать в это старших. Зато меж собою, сверстниками, мы все
были заодно: мы выступали единым фронтом на этой вечной
войне, где сражались с чужеродным нам жребием; и, ускользая от опасности, в неустанных боях мы доверяли лишь себе
да товарищу. Отдаляясь от олимпийцев, этих малокровных
существ, мы сближались и дружили с животными, добродушными соседями, что обретались на деревенском дворе. Отчу-

1. Посвященные (лат.).

ждение наше крепло и от прочих причин: в нас заговаривало
чувство несправедливости. Олимпийцы не подкрепляли свои
доводы, не отрекались от слов, им и в голову не приходило
признать ошибку; случалось, что мы сами шли им навстречу,
но даже тогда они предпочитали замалчивать происшедшее.
Однажды, слишком сильно зарезвившись на чердаке, я выбросил кота из окошка (честно-честно, я вовсе не хотел ему
навредить, да и кот, упав, совсем не ушибся!); не прошло и минуты, а я уже понял, что был неправ, и, как положено джентльмену, во всем сознался. На этом бы, казалось, и позабыть
сей конфуз, но олимпийцы рассудили иначе. В другой раз,
помню, Гарольда насильно свели в чулан и на целый день там
заперли в наказание: он якобы накинулся на соседского хряка
и жестоко поколотил его палкой. Гарольд был в возмущении:
как могли на него подумать, разве мог он обидеть свинтуса,
стародавнего друга, с кем он был на короткой ноге? И хотя
настоящий виновник потом сыскался, извиниться перед Гарольдом позабыли. Все вышло как всегда; и дело даже не в заточении — ведь Гарольд вскоре дал деру: при помощи подельников он ускользнул из чулана через окошко и воротился туда
точно в срок, когда как раз отпирали двери; нет, дело именно
в этой гадкой привычке, в нежелании признаться в неправоте. Ведь достаточно было слова, чтоб все уладить и позабыть, но никто им, разумеется, не обмолвился.
Но довольно об этом! Олимпийцы — в иных краях, их давно уже нет на свете. Но отчего-то солнце не золотит, как
встарь, белый свет; бескрайние долины, какими я их помнил,
вдруг стали малы, поросли пожухлыми травами. И тоскливое
подозрение крадется в моем уме и наводит на печальную
мысль... Et in Arcadia ego — да, скажу вам наверняка, что когдато я жил в Аркадии! Но неужели так случилось — неужели я и
сам, не заметив того, стал олимпийцем?..

[ 15 ]
ИЛ 1/2024

самого утра на дворе разгулялся ветер: то прикрикнет
на кого-нибудь, то припустится догонять — словом, вел
себя как заправский хозяин. Дунет раз — и закачаются,
шумя вершинами, тополя; дунет два — и подхватятся прошлогодние листья, закружат волчком над землей; а небо, такое
чистое после вешних ветров, загудит, как большущая арфа.
Мир просыпался, чуть не впервые в тот год, после долгой зимы и спячки. Великанша-земля потягивалась спросонок — и
все гудело, и скакало, и неслось кувырком, растревоженное

С

Кеннет Грэм. Праздник

Праздник

[ 16 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

ее могучим движением. Праздник! Это лучший на свете
день — день рожденья, но у целого мира! В день рождения
нам дарили подарки, говорили, как водится, много добрых
вещей, а именинник сиял от гордости, будто герой, пускай и
знал, что восхвалять его не за что. Но праздник, он был для
всех, для любого и каждого! Праздник — радость весны, восторг пробуждения! Праздник — игры, и веселье день-деньской на дворе, и беготня по лужам, и солнце, и зеленая изгородь, через которую мы непременно перемахнем.
Веселый, как жеребенок, я бежал через луг, высоко подкидывал пятки — а природа глядела со стороны и смеялась, так
звонко и заразительно. Небо надо мной было синее-синее;
оно горело в синих лужах — настоящих морях, что остались
после вешнего половодья. Даже теплый весенний воздух и
тот легонько дрожал и пульсировал, напоенный жизнью, и
было в нем что-то этакое, отчего вспыхивал огонек и в груди
у меня, и в малом подснежнике: он поспешил выйти в свет —
и теперь робко прятался у забора. Так и бежал я со всех ног,
в тот сияющий мир — словно кубок, до краев полный солнцем, — где нет уроков и воспитателей, никто не школит и не
нудит, где лишь свобода, от утра и до вечера!
Кто-то издалека пронзительно окликнул меня со спины —
я услыхал, но ничуть не замедлился. “Это Гарольд, — подумал
я, — поднатужится и догонит: не такой уж он коротыш, да и
ноги у него тоже резвые”. Но голос окликнул снова — на сей
раз уже тише, а имя мое как-то жалобно надломилось посередине; и тут уж я остановился, потому что узнал в нем плаксивую повадку Шарлотты.
Она догнала меня, пыхтя от усердия, и плюхнулась позади
на траву. Мы оба молчали, да и что тут сказать; ведь утро вовсю сияло, радость жизни текла рекой — а уж этого, право
слово, достаточно.
— Гарольда не видала? — спросил я наконец.
Шарлотта фыркнула.
— Представляешь, опять играет в пирожника, — пожаловалась она. — Нет, ты подумай, ну что за чудак: в такой день — и
играть в пирожника!
“Игра в пирожника” была причудливая забава, вполне в духе Гарольда; он сам всегда изобретал их и играл сам с собой:
вцепившись в новую выдумку, он усердно возился с ней до тех
пор, пока та не надоедала. И вот теперь Гарольд был пирожником. От зари и до вечера расхаживал он по дому — по коридору, по лестницам, вверх и вниз по ступеням, — с подносом
призрачных пирожков; он позванивал в колокольчик, который слышал лишь сам, и скликал несуществующих покупате-

[ 17 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Праздник

лей. Как послушаешь, покажется, что затея прескучная; но
изюминка в ней все же была. Только подумайте, каково это —
ходить по улицам городов, которые ты сам же и выстроил;
звонить в придуманный колокольчик, который слышишь
лишь ты; торговать пирожками, какие сам же испек — с пылу
с жару, из весеннего воздуха, — и окликать толпу прохожих,
что спешат по делам, хотя живут лишь в твоей фантазии. Но,
какой бы затейливой ни была игра, сейчас она казалась мне
неуместной: нет, ну разве она годится для лучистого утра и
для ветра, разметавшего облака?
— Ну а Эдвард где? — опять спросил я.
— Ждет нас на дороге, — сказала Шарлотта. — Притаился в
канаве, а когда мы придем, он как выскочит на нас, будто
гризли! Только, чур, я не говорила, а то сюрприз.
— Ладно, — сказал я великодушно, — сюрприз так сюрприз.
Идем.
И мы пошли с ней вдвоем, хотя мне и казалось, что в такое
святое утро даже грозный медведь будет скучным и ненужным притворством.
И конечно, едва мы вышли с травы на дорогу, из канавы
на нас прыгнул медведь. Тут раздался дикий визг, и глухое рычанье; и громко бабахал револьвер, и вершились подвиги — а
какие, не описать и пером. Но наконец Эдвард уступил: он
грузно перекатился на спину, прилежно издох и остался лежать косматой глыбой — ни дать ни взять убитый медведь!
Ну, оно и понятно: если играешь медведя, будь готов умереть,
пусть ты даже и самый старший. А то жизнь была б не жизнь,
а только горе и мытарство, и, отринув цивилизацию — плод
стольких трудов, — мы жевали б снова желуди и коренья.
Но вот наш маленький спектакль, к общей радости, завершился, и мы потопали по дороге, прихватив с собой и блудного Гарольда: он распродал пирожки, снова взялся за ум и желал теперь дружить и общаться.
— А вот представьте себе, — прервала тишину Шарлотта:
она была из тех людей, что принимаются за книжку и все время о ней раздумывают, хоть бы даже и на прогулке, пока не
разберут по косточкам весь сюжет, от первой и до последней
строчки. — Вот идем мы по дороге, а впереди — двое львов!
Один справа, другой слева, а цепей не видать. Вот что бы ты
сделал, Эдвард?
— Это я-то? — задорно прикрикнул тот. — Да я тогда бы... я
бы... я... — Задор в его голосе стремительно иссякал, пока Эдвард не завял и не буркнул: — А шут его знает, что сделал бы.
— Ничего бы не делал, — ответил я, поразмыслив; мне казалось тогда, что лучше выхода тут не придумаешь.

[ 18 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Ну а если б дошло до дел, — сказал задумчиво Гарольд, —
то львы бы сами все дела переделали.
— А вдруг это добрые львы? — отозвалась Шарлотта. — Ты
с ними по-хорошему, и они с тобой так же1.
— И как ты их отличишь? — спросил ее Эдвард. — В книжках про такое не сказано. Да и будто на них написано, кто добрый, кто злой.
— И добрых львов вообще не бывает, — торопливо прибавил Гарольд.
— Нет, бывают! Бывают, целая прорва! — заспорил Эдвард. — В книжках почти все львы добрые. Вот смотри: лев
Андрокла, и лев святого Иеронима2, а еще... еще... еще Лев и
Единорог3...
— Ну какой же он добрый? — неуверенно сказал Гарольд. —
Он же гонял Единорога вдоль городских дорог.
— Вот я и говорю: добрый лев! — закричал, торжествуя, Эдвард. — Но вопрос не в этом: вот увидел ты льва — лично ты
как решил бы, какой он?
— Лично я спросил бы у Марты4, — простодушно ответил
тот.
Эдвард на это лишь фыркнул и повернулся к Шарлотте.
— Слушай, — сказал он, — давай играть в твоих львов. Я
встану на перекрестке, будто я — лев... нет, два льва, справа и
слева! — а ты ко мне подходи и попробуй-ка угадать, на цепи я
или нет. То-то весело будет!
— Вот уж дудки! — заявила Шарлотта. — Это ты сейчас говоришь: на цепи, а подойду — возьмешь да сорвешься. Как кинешься, как растерзаешь меня в клочки! И фартук мне изомнешь, и поцарапаешь. Знаю я твоих львов как облупленных!

1. В оригинале: “They would do as they would be done by” (“Они поступили
бы с тобой так же, как хотели бы, чтобы ты поступил с ними”). Намек на
одно из золотых правил викторианской нравственности, прививавшихся
детям с самых юных лет (оно могло висеть в рамке в детской, быть вышито
на переднике, начертано на суповой тарелке и пр.); ср. рус. “Как аукнется,
так и откликнется”. Это же правило зашифровано в имени феи из повести
Ч. Кингсли “Дети вод” (“Water Babies”, 1863), одной из любимых детских
книг самого Грэма.
2. Здесь упоминаются легендарный римский невольник и христианский
святой (рубеж IV—V вв.); оба они, по преданию, исцелили больного льва
(самая распространенная версия — извлекли из лапы колючку), за что им
обоим впоследствии зверь ответил добром.
3. Отсылка к строкам из стихотворения Л. Кэрролла “Лев и единорог” из
главы VIII “Алисы в Зазеркалье” (более точное название — “Сквозь зеркало,
и Что там нашла Алиса”, 1871); здесь имена персонажей даны в переводе
С. Я. Маршака.
4. В других рассказах выяснится, что речь идет о служанке в доме, где живут
герои; однако в первом рассказе сборника Грэм упоминает ее без какихлибо уточнений.

[ 19 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Праздник

— Нет-нет, все не так, честно-честно! — стал уверять ее Эдвард. — Это совсем не такие львы, ты о таких и не слыхивала!
Вот гляди. — И он рысцой побежал к перекрестку.
Шарлотта помедлила и осторожно пошла. И — о чудо! С
каждым шагом все меньше оставалось в ней от Шарлотты,
девчушки в платье и фартуке, и все больше становилось от
зоркого Пилигрима, скитальца стародавних времен. Она подходила все ближе; лев сердито ворчал; неожиданно он взревел, и рык разнесся вокруг и заметался в растревоженном воздухе. Я подождал, пока брат с сестрой с головой уйдут в роли,
а потом тишком просунулся между прутьями в изгороди и побежал быстро-быстро — прочь от пыльной дороги, по зеленому приволью полей. Вообще я любил компанию, да и на Эдварда и львов смотреть было в новинку; но утро было такое
бравое, оно звало меня, и этот зов отдавался у меня в сердце.
То был оклик самой земли, такой простой и бесхитростный,
что разговоры о львах, все эти игры и выдумки вдруг рассердили меня, показавшись притворными и пустыми. Чуть только добрая природа заговорила со мной — и в душе моей зазвучала песня, а внутри заходило все ходуном. Все стало как
вино, и кружило мне голову: вином был самый воздух; и мшистый запах земли, и песня жаворонка в небе, и далекие голоса, и мычание от коровника на пригорке, и клубы дыма над
паровозом, пыхтевшим вдали, тоже стали вдруг вином — или
песней? Или, может быть, ароматом, в который дружно они
слились? Я не мог описать их словами — эти токи земли, те,
что сам ощущал так явственно; я пробую описать их теперь,
по прошествии лет, — и понимаю, что слова не годятся.
А тогда я бежал по тропинке, протянувшейся через луг,
что-то кричал от радости, и раскисшая земля то пружинила,
то чавкала у меня под ногами. Я подобрал где-то палку и колотил ею по лужам, выбивая водопады жемчужных брызг. Я хватал комья глины, бросал их ввысь, в небеса; и, не пойму уж,
как так вышло, но неожиданно я запел. Слова были невнятные, вздорные — какая-то чепуха; я сочинил на ходу мелодию:
она была тягучая, скачущая, в ней не было толком ритма; и
все ж эта песенка казалась мне настоящей — самым честным
выражением того, что на сердце. Всякий взрослый, едва заслышав, разбранил бы ее, но природа ее приняла, так сразу и
запросто, и лишь подладила под свой камертон.
А ветер все окликал меня, мой задушевный приятель; он
звал меня на прогулку, качаясь на тополях и гудя в их безлистных вершинах. “Возьми меня в провожатые, — будто упрашивал он. — Ведь припомни, в другие праздники ты бродил по
дорогам, по проторенным тропам, где светило это глупое

[ 20 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

солнце; запоздалым пешеходом ты тащился домой, и только
бледная луна была твоей безучастной спутницей. Так идем гулять со мной! Я лицедей, я проказник! Я задуваю из-за угла и
то защелкаю, точно хлыст, а то завою — громче всякой волынки! Я стану тихим-тихим, я ускользну от тебя — а потом как
подскочу, как пущусь с тобой в догонялки! Я научу тебя танцам, каких не видал целый свет; я самый большой затейник, я
плутишка и забавник, и мне никто не указ, я себе на уме, и в
целом мире нет мне закона!” И я, слушая его, думал: отчего не
попробовать? Отчего не пуститься с ним — ведь разве часто
выдаются такие праздники? Наконец я доверился ветру, привольному лоцману, и в тот же миг, почудилось мне, он схватил меня за руку, и мы вприпрыжку понеслись через луг.
Мой приятель и в самом деле оказался великий плут; всю
дорогу он озорничал и резвился. Первым делом — уж не знаю,
подшутил он иль невзначай, — наскочили мы на влюбленную
парочку. Они сидели на траве и смотрели друг на дружку во
все глаза, будто вздумали поиграть в “гляделки”. Честно говоря, такие парочки всегда сердили меня, а милование их мне
казалось паясничеством. Увидай я, как два теленка трутся носами в хлеву, я сказал бы: они ведут себя как телята; но чтобы
два человека, две сложные личности, вот так сидели молчком, поглощенные друг другом — когда вокруг все окликает и
манит?.. А потому я, как правило, спешил мимо таких балбесов, стыдливо пряча глаза, и торопился скорей забыть об увиденном. Но что бы я ни встречал в то утро, все казалось мне
неспроста: все звучало в одной волшебной гармонии; и когда
я бежал, незамеченный, мимо этих двоих, то ощутил вдруг не
досаду, а умиление. Все вокруг призывало к миру, и даже сущая нелепица оказывалась в ладу со вселенной — с назревающими бутонами, с растущей травой и с весельем, что струилось повсюду.
Лукавый ветерок дул мне в правую щеку; послушный, я бежал, куда он мне подсказывал, — и в скором времени увидал
церквушку: она пристроилась на холме, окруженная ветвистыми вязами. В окошке ризницы я увидел две мальчишеские
ноги: они барахтались в воздухе, ища невидимую опору, и в
неуемной их “пляске” заподозрил я воровство или хуже того — святотатство. О, сколь чудовищную картину являли они
для прихожанина нашей славной Церкви! Воришку было не
видать, но я узнал его ноги: на этих ногах, как правило, расхаживал по деревне Билл Сондерс, наш первейший забияка и
хулиган. Билл решил поживиться лакомством — это я тоже сообразил: он явно зарился на печенье, коробку с которым (я
сам это видел) викарий прятал в сервант, где хранилось и

1. В оригинале обыграны образы “Death-in-Life” (“Смерть-в-Жизни”) и “Lifein-Death” (“Жизнь-в-Смерти”) из поэмы С. Т. Кольриджа “Сказание о
Старом Мореходе” (“The Rime of the Ancient Mariner”, 1798).

[ 21 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Праздник

церковное облачение. Я на секунду замедлил бег... и тотчас
припустился снова. Я не оправдывал Билли Сондерса ни на
маковое зерно; но и викарий меня ничуть не заботил; а еще
было в этом утре что-то проказливо-грешное, что вмещало и
кощунство, и воровство. Билл всего лишь хотел полакомиться — и имел на то право не меньшее, чем викарий; да и печенье он любил явно больше; впрочем, все это — демагогия и вообще не моя забота. Ведь Природе, моей союзнице, дела не
было до печенья, — но и ей бы не понравилось, что ее добрый
друг тратит время на игру в полицейского.
А он все торопил-поторапливал, мой настырный товарищ;
и я бежал уже не думая, но заранее знал: мне покажут и другие
картины. И я не ошибся: они явились тотчас, удалые, как и
песенка утра. В безбрежном небе над нами кружил орел — будто грозный пиратский флаг, что развевается над синевой
океана. Вдруг, приметив пернатую живность, он камнем упал
в кусты, и оттуда раздался писк, тонко взвившийся и тотчас
затихший. Добежав дотуда, я увидал лишь метелочку перьев:
они рассыпались по траве, как корешки от театральных билетов; только они единственные и говорили о том, что трагедия уже разыгралась. А природа смеялась по-прежнему, она
пела вовсю — шальная, жестокая, безучастная до чужой беды.
Ведь и орел, и малый зяблик были равны для нее: оба были ей
дороги, оба были ее детьми, — а природа не выбирала любимчиков.
Чуть поодаль, на тропинке, лежал мертвый еж. И ладно
бы просто мертвый! Даже издали было видно, что он гнилой,
а внутри копошатся черви. Сколь печальная картина для любого из нас, кто видал его живого — хлопотливого куманька,
деловито бегущего по дорожке. И казалось бы, природа на секунду должна примолкнуть и поплакать тихомолком по колючему малышу — его несбывшимся надеждам, напрасным мечтам и пути, так бесславно прервавшемуся. Но природа и не
подумала! Она по-прежнему ликовала и все мурлыкала песенку, где “Казню-не-помилую” и “Помилую-не-казню” сочетались, как два вечных припева1. И когда я глядел вокруг, когда
различал, там и тут, коренья подгнившей брюквы: их побило
морозом, подъели овцы, и вот лежали они в траве, изувеченные и с пустой сердцевиной, — я начинал его улавливать, этот
грозный подтекст разудалой весенней песенки.

[ 22 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

А мой невидимый попутчик, он тоже ей подпевал да временами хитровато посмеивался: верно, думал об уроках, которым научил так чудно? или, может, предвкушал уже новую шалость? Я, должно быть, утомил его, незначительный клоп,
что ползет по земным дорогам; он решил от меня избавиться
и придумал уж как, а потому привел в знакомое место; здесь
он резко стал слабее, спустился к земле и упорхнул как ни в
чем не бывало. Я поднял глаза: передо мной возвышался позорный столб — потемневшая колода, у которой в старинные
времена секли бродяг и преступников из деревни. Замшелые
бока столба испещрили резные буквы — инициалы людей,
что не внимали его немому уроку; но по-прежнему свисали с
него тяжелые кандалы, заржавевшие от времени; крепко-накрепко они защелкивались над запястьями наглецов, насмехавшихся над законом и добродетелью. Будь я маленьким
Стерном1, я улучил бы момент и разразился бы чувствительной проповедью. Но все сложилось иначе; и, не промолвив
ни слова, я поскорей потрусил домой, поджимая стыдливо
хвостик, — да еще и оглядывался, будто что-то недоброе все
следило за мной невидимкой из-за плеча.
За забором у калитки я встретил Шарлотту: она стояла и
заливалась слезами. Оказалось, что Эдвард велел ей спрятаться, и она все ждала, что вот-вот он ее отыщет, и предвкушала,
как страшно на него выскочит. Но Эдвард, как на грех, увидал
тележку колбасника: позабыв все обещания, он помчался за
ней и упросил взять его покататься. Гарольда тоже нигде не
было видно; как оказалось потом, он до ужаса захотел наловить головастиков и отправился за ними на пруд; но Гарольд
был маленький, а жадность его — велика: она перевесила, и
Гарольд бухнулся в воду. Впрочем, это было еще полбеды; когда он попытался исподтишка прошмыгнуть в дом, то наткнулся у задней двери на тетушку; увидав его, мокрого, всего
облипшего ряской, она не мешкая его отмыла, а затем сразу
же уложила в постель. Вид позорного столба еще был жив в
моей памяти; и потому, когда по приходу меня схватили и отчитали — за проступок, о котором я знать не знал, — то, скажу
вам, я ни капли не удивился. Впрочем, настроение было
праздничное, и я тогда лишь жалел, что наказали меня совсем
не за дело.

1. Намек на Лоренса Стерна и его alter ego — склонного к таким рассуждениям пастора Йорика, героя “Сентиментального путешествия по Франции
и Италии”.

Как мы ошиблись в дядюшке

В

1. В оригинале — библейская аллюзия; букв.: “стоило возложить дядюшку на
весы — и он оказывался удручающе легким” (ср.: Дан. 5:5).
2. В оригинале — вновь отсылка к Библии, на сей раз к Посланию апостола
Павла к Галатам; букв.: “протянул правую руку дружбы” (ср.: Гал. 2:9).

[ 23 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Как мы ошиблись в дядюшке

нашем маленьком мире выдавался порой суетливый
день: так бывало, когда мы ждали в гости нового дядюшку. Эти дядюшки к нам наведывались уже не раз и
не два; они спешили из города по железной дороге — и даже
представить не могли, сколь дотошный разбор ожидает их
привычки и качества. Но вот ведь беда какая: стоило приглядеться к любому из них, и оказывалось, что глядеть вовсе не
на что1.
Приезжал к нам дядя Томас — он оскандалился с первых
нот. Дядя Томас вовсе не был злодеем; не имел он и привычек, за которые нам пришлось бы краснеть, окажись мы вместе с ним в светском обществе. Зато он забрал себе в голову,
что дети живут исключительно для забавы старших; потому,
едва приехав, он взялся глупо хохмить и оттачивать на нас
остроумие. Хохмы были неостроумные, однако дядюшка гоготал и, верно, думал, что выходит потешно. Терпение наше
лопнуло: мы желали судить дядю Томаса за его дела. И вот,
управившись с завтраком и не спеша идти в класс, мы направились в сарайчик для инструментов. Здесь мы припомнили,
одну за другой, все отборные дядюшкины репризы. Мы тщательно разбирали их и не спешили критиковать; мы относились к ним благодушно; мы снисходили до них! Но — как об
стенку горох: они были попросту несмешные! Дядя Томас не
убедил нас, что он великий комедиант; а поскольку он не делал иных заявок, то мы бесхитростно решили: он — бесстыжий фигляр, и так и занесли в протоколы.
Потом приехал дядя Джордж; он был моложе других, и
нам почудилось: из него уж толк может выйти. Каким молодцом он расхаживал по двору! Как кротко он ждал, пока мы не
представили его всем коровам! Как сдружился он со свиньей!2 А уж как кстати помянул гималайских кроликов, двух
красноглазых зверушек, которые со дня на день — “только,
чур, это тайна!” — должны приехать к нам из города погостить... Но едва мы засовещались, как бы нам намекнуть, что
кролики — это хорошо, а хорьки и морские свинки — ничуть
не хуже; едва мы загрезили о роскошных плодах, что пожнем
с этой доброй нивы, — как нашей гувернантке вздумалось за-

[ 24 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

чем-то прийти на двор. Дядя Джордж ее заметил. Он моментально переменился — и перемена эта нам не понравилась.
Здравомыслие в дяде Джордже стало стремительно убывать,
и, “как водомета иссякший напор”1, в скором времени иссякло до капельки. А мисс Смедли уверяла нас, что пришла за Селиной, толковала, что сведет ее на прогулку! Вот только с места мне не сойти, если наша Селина — а с нею я и сынишка
лесничего — не гоняла все утро в деревне крыс! Мы раскусили вас, мисс Смедли! Вы гуляли не с ней; так и знайте: вы гуляли с пригожим дядюшкой.
Изменник дядя Джордж поступил хуже некуда, однако мы
не спешили его клеймить. Проштудировав все этапы его падения, мы смекнули, отчего так случилось. В душе дяди
Джорджа была какая-то червоточинка — она и понуждала его
увиваться за кем ни попадя. Уж нам ли было не знать, что
мисс Смедли за птица! Ведь сколько дней мы читали ее, словно книгу, — но не встречали там ни подвигов, ни душевных
красот и вообще ничего толкового: право слово, то была пустяковая книжка о зловредности и коварных проделках! И конечно, из нее можно запросто вычитать о правлении какого
хочешь английского короля — но даром, что ли, дядя Джордж
носил армейский мундир, раз нуждался в этой школьной премудрости? И тут же, рядом, были мы — выжидая приказа, мы
прилаживали наши стрелы на тетиву. Ну почему же он мешкал? Разве это достойно бойца?.. Вот уж нет уж! И, недолго побыв в фаворе, дядя Джордж был отлучен от двора; а красноглазые кролики — так и не “прибывшие погостить”, — лишь
доконали его скисшую репутацию.
В общем, что и говорить, времена на рынке дядюшек настали тяжелые: цена то подскочит, то падает, сделки срываются, что ни день, — какая уж тут торговля! Но, проведав про
дядю Уильяма, мы были заинтригованы, ведь он вернулся из
Индии, и, как и всякий, кто “гордый смиряет Восток”2, он
пленял нас романтическими перспективами. Словом, было
решено: как и прочие, он удостоится шанса.

1. Цитата из драматического монолога Р. Браунинга “Слова напоследок”
(“Epilogue”); это сложное, насыщенное библейскими мотивами стихотворение никогда не входило в круг детского чтения, однако, очевидно, было
любимо самим Грэмом (Браунинг входил в число его любимых поэтов).
2. Цитата из сонета У. Вордсворта “На упразднение Венецианской республики, 1802 год”. Вордсворта в школах читали; этот сонет был даже программным — и неудивительно, что викторианская детвора учила его весьма
неохотно.

[ 25 ]
ИЛ 1/2024

Кеннет Грэм. Как мы ошиблись в дядюшке

Мы затеяли возню в коридоре, и Селина — ох уж эта девичья натура! — саданула мне мыском по ноге. Я потирал больную голень — и с удивлением обнаружил, что вторую мою руку кто-то робко пожал. Так наш дядя и объявился. Это
оказался довольно крепкий старик, румяный, явно чем-то
взволнованный. По очереди со всеми здороваясь, он коротко
тряхнул каждому немытую пятерню и покраснел при этом как
рак — столь усердно изображал радушие.
— Ну, дети, как живете?.. — сказал дядя. — Рады мне, поди?
Вопрос нас озадачил: ну вот честное слово, как могли мы
вот так, с порога, о нем судить? Мы молчали и переглядывались; повисла тишина, и нам стало в ней еще неуютней. И лучше дело не становилось: пока дядя Уильям у нас гостил, в доме было как-то тускло и пасмурно. Кто-то из нас шепнул даже:
мол, что за страшный человек, он, должно быть, кого-нибудь
укокошил... Но мне не верилось, что за дядюшкой, даром что
вид у него разнесчастный, и впрямь водится какая-то вина. А
пару раз я видал, как он на нас смотрит — с настоящей, всамделишной добротой! Жаль только, он краснел и поскорей отворачивался, едва уловив на себе мой взгляд.
С отъездом дяди Уильяма серая хмарь развеялась — но на
общий совет в картофельном погребке мы сходились окончательно удрученные. Собрались вчетвером, не было только Гарольда — взрослые отрядили его проводить дядюшку до железной дороги.
Не начав еще совещаться, мы понимали без слов: дядя
Уильям — не дядя, а горе луковое. Селина напрямик перешла
к обличению; “вот же гад, змеюка, — рассуждала она, — слинял до обеда — хоть бы с уроков отпросил!”. Что тут было сказать?.. Приговор напрашивался, мы собрались уж голосовать,
но тут в дверях показался Гарольд. Гарольд был весь красный,
он пучил глаза; вид у него был зловещий — как у гонца, принесшего роковые вести.
Гарольд помолчал, переминаясь с ноги на ногу, потом
потихоньку вынул что-то из кармана штанишек — и на замаранной пятерне мы узрели... монеты! Одну — нет, две... три...
нет — четыре полукроны! У нас аж дыхание захватило! Не в
силах отвесть глаза, мы глядели, как зачарованные, на невиданный капитал — на чеканные серебряные кружочки.
Когда мы нагляделись на них, Гарольд поведал нам, как
все было.
— Пока шли до станции, — говорил он, — я развлекал старика, уж чего только ему не рассказывал! Сперва — про начальника станции, потом — про его родных. А потом — как носильщик с нашей горничной целовался! Я их увидал тогда, а

[ 26 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

носильщик и ничего, не ругался: вот какой у нас молодчина,
не задавака и не хвастун. И много еще чего — ну скажите же,
интересно! Только дядюшка, по-моему, особо не слушал: всю
дорогу сигарой пыхтел. А раз еще мне послышалось — да, послышалось, говорю же! — как он сказал: “Ну все, все, отмучился, слава богу!” Приходим на станцию; тут дядя остановился.
“Поди-ка сюда”, — говорит. Я подхожу, а он мне их в руку сует;
да торопится, словно боится чего. “На-ка вот, малыш, — говорит, — тут тебе и другим детишкам. Купите себе вкусненького, порезвитесь, чертенята!.. Только теткам твоим — молчок,
понял меня? Ну, чеши домой!” И я почесал.
В торжественной, охватившей собрание тишине первым
зазвучал голосок Шарлотты.
— Вот ведь какие бывают дядюшки! — мечтательно сказала
она. — Не верится даже. Вот бы он умер сегодня вечером! Угодит тогда прямо на Небеса.
А Селина тем временем стенала и всхлипывала; горькие
слезы роняла она, и не было ей утешенья. Ну как у ней язык
повернулся: назвать родимую кровь, этого святого человека — змеюкой!
Эдвард, полководец наш, смекнул, что к чему, и взял ситуацию в свои руки.
— А знаете, что мы сделаем? — объявил он. — Мы окрестим
в его честь пятнистого поросенка — помните, безымянного?
Что скажете? Как по мне — достойное извинение.
Тут Гарольд сконфузился.
— А я... я его окрестил уже, — сознался он. — Еще утром окрестил, в честь викария. Знаю, я неправ... но вчера вас всех —
помните? — погнали спать засветло, а он как раз в калитку заходит — и бросает мне мяч... В общем, я тогда еще решил: я
обязан...
— Да ну, ерунда какая, — поспешил сказать Эдвард. — Ты
ведь один крестил? Один; ну вот, а так не считается. Вот мы
перекрестим его впятером — и назовем: Дядя Уильям. А викарий твой никуда не денется — обождет до следующего помета!
Единодушным согласием встретила Палата предложение
Эдварда — и члены ее, закрыв поскорее сессию, помчались
распределять бюджет.

Джон Мэйсфилд
[ 27 ]
ИЛ 1/2024

Ночной народец
Из будущей книги
Перевод с английского Даши Сиротинской

В

СЕ-ТО у маленького Кея Харкера в тот день не задалось. Начать с того, что за завтраком гувернантка получила письмо от его опекуна, сэра Теопомпуса, торговца
стиральным порошком. Тот писал, что будет к обеду, но обедать предпочел бы в два — так ему будет удобнее в смысле расписания поездов. Гувернантку это взбесило или, как сама она
выражалась, “вывело из себя”. Когда кухарке Джейн велели
подать обед, и притом отменный, не в час, а в два, Джейн тоже вышла из себя, потому что у нее был свободный день и ей
вовсе не сдалась эта морока. Вышла из себя и горничная Эллен, потому что если обедать так поздно, то, значит, еще не
успеешь всю посуду перемыть, а уже накрывай к чаю. Джейн
и Эллен промеж себя решили, что куда бы там гувернантка ни
вышла — повсяк туда ей и дорога. А потом подоспело время
урока: Cлово Божие, французский, история и латынь.
Слово Божие было про Ноев ковчег, легко. На французском было про кошек дочери садовника, — тоже более или менее легко. А вот история была совсем не легкая, потому что

© Fontana Lions, 1984
© Даша Сиротинская. Перевод, 2024

1

[ 28 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

речь шла о бесноватом Одо . Кей мечтал, чтобы Одо вошел в
комнату со словами: “Я Одо!” — то-то бы ловко он его срезал,
если б сказал: “А раз так, я мигом тебя ОДОлею!”. На истории
он довольно больно схлопотал по пальцам; наконец настал
черед латыни. Нынче утром были сплошные прилагательные, и особенно мерзкое прилагательное “acer”, “acris”,
“acre”, это означает “острый” или “пронзительный”. Вот Кея
вывело из себя именно оно.
Всякий урок заканчивался склонениями, и это было самое
противное. Ему не терпелось на улицу, и потому он так и норовил посмотреть в окно на голубей. Он должен был повторять
этот “acer” на все лады, строку за строкой, будто катехизис.
Гувернантка. Как будет “острый”?
Кей. Ацер.
Гувернантка. В женском роде?
Кей. Aкрис.
Гувернантка. В среднем роде?
Кей. Aкре.
Гувернантка. Теперь номинатив: во всех родах.
Кей. Ацер, акрис, акре.
Гувернантка. Значение?
Кей. Острый.
Гувернантка. Еще?
Кей. Пронзительный.
Гувернантка. Аккузатив?
Кей. Акрем... Акрис, акре.
Тут гувернантка вроде бы нахмурилась и ничего не сказала, правильно он назвал или нет. Вместо этого она спросила:
“Генитив?” А как, скажите на милость, он перепрыгнет на генитив, если не знает, можно ли как следует оттолкнуться от
аккузатива? “Из острый” — так разве говорят? И какой же тогда будет генитив? Может, акре, акри, акри? Нет, что-то не
похоже. А что похоже? Точно не акрорум, акрарум, акрорум.
— Ну, — сказала гувернантка, — так что же в генитиве?
— Акростих, акростих, акростих.
— Что-что?
— Акробас, акробас, акробас.
— Ах ты ленивый, нахальный мальчишка! — воскликнула
гувернантка. — Придется тебе переписать это пять раз, а я все
расскажу твоему опекуну, сэру Теопомпусу, дай только он

1. Одо, епископ Байё (1036—1097), — один из ближайших соратников
Вильгельма Завоевателя, прославившийся своей жестокостью. (Здесь и
далее — прим. перев.)

[ 29 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

приедет. Теперь иди и пей молоко, без печенья — печенья ты
не заслужил, и только посмей явиться к столу с немытыми руками.
Гувернанткины имена — Сильвия и Маргарита. Он как-то
раз читал стихотворение про Сильвию, и ему казалось, что
вовсе не беспечные пастушки дали ей такое имя, а миссис
Болтоуни и миссис Сплетни. А вот маргаритки он любил, потому что чем ближе на них смотришь, тем красивее они кажутся, — правда, эта маргаритка, маргаритка-гувернантка,
больше смахивала на рододендрон. Она была большая, статная, а ее напыщенность мигом давала вспышку, стоило вывести ее из себя.
Вот она сказала про молоко без печенья и выскочила из
классной — это и была такая вспышка. Он и раньше оставался
без печенья, много раз. И изобрел способ восполнять эту потерю. Он отправлялся на кухню, к буфету, где хранился изюм,
и вместо печенья брал себе горсть изюму. Эллен была Кею
преданным другом, а Джейн полагала, что изюм ему на пользу.
Но увы, нынче утром все в доме шло кувырком, так что Эллен и Джейн не проявили к нему снисхождения. Стоило ему
запустить руку в синий кулек с изюмом, вмешалась Джейн.
— Мистер Кей, сейчас же оставьте изюм в покое, не то все
расскажу вашей воспитательнице. Вы таскаете изюм, а думают потом на меня. У вас был прекрасный, простой, плотный
завтрак, и совершенно не обязательно объедаться. Никогда
эти мальчишки не умеют вовремя остановиться. И нечего путаться на моей кухне, когда я так ужасно занята. Я уже давным-давно отнесла вам молоко в столовую.
Ничего не оставалось, как отправиться восвояси.
В столовой его поджидала следующая неприятность.
Один из трех котов, Блэкмалкин, сидел на буфете, засунув голову в стакан с молоком, и стакан уже так наклонился, что
Блэкмалкин мог вылакать все до последней капли. Кей прогнал его, но двух третей молока как не бывало, и Кей не стал
допивать, потому что кот дышал в стакан, а ему говорили, что
от кошачьего дыхания бывает туберкулез.
Он пошел в сад без печенья и без молока. Не успел он заняться хоть какой-нибудь игрой, как его позвали в дом мыть руки и специально ради сэра Теопомпуса напяливать воскресный воротник. Он ненавидел сэра Теопомпуса, толстого,
краснорожего, с этими его вытаращенными глазами, как будто
он вот-вот умрет от удушья. Худшее же в визитах сэра Теопомпуса было то, что обед всегда подавали превосходный, но удовольствия от него не было никакого — знай лови на себе сердитые взгляды Сильвии Маргариты, если в чем оплошаешь.

[ 30 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Вскоре заявился и сэр Теопомпус, как всегда в лихорадочном возбуждении, в неизменных очках в золотой оправе, при
зонтике с золотой ручкой и золотых часах на золотой цепочке. Гувернантка все ему рассказывала, но милостиво смолчала
о латинском прилагательном. По счастью, с Кеем сэр Теопомпус заговаривал не часто, но время от времени мог обратиться к нему с каким-нибудь вопросом вроде: “По душе вам
уроки истории? Еще не дошли до Избирательной реформы?
А какого вы мнения о лорде Палмерстоне как о политике, нука?”. Затем, поговорив еще и угостившись очередной порцией гуся, он перекидывался на географию. “Хорошенько выучили все про широты и долготы, ну-ка? Как по-вашему, на
какой мы сейчас широте?”
Ближе к концу обеда сэр Теопомпус уже весь светился от
угощенья — и спросил:
— И кем же вы намереваетесь стать, молодой человек?
Есть ли идеи?
— Я надеялся, что смогу стать жокеем, — робко промолвил
Кей.
На лице мисс Сильвии Маргариты появилось выражение
неудовольствия.
— А почему бы вам не стать моряком, по примеру вашего
прадеда? — поинтересовался сэр Теопомпус. — Много ли вам
доводилось слышать о своем деде?
— Кое-что я слышал.
— Надо же, и что же? — спросила гувернантка сладеньким
голоском.
— Он был капитан, — отвечал Кей. — И часто плавал в
Вест-Индию и на Санта-Барбару.
— Верно, — перебил его сэр Теопомпус. — И как-то раз с
Санта-Барбары он вез сокровище стоимостью, ходят слухи,
около миллиона фунтов; матросы подняли мятеж и высадили
его на берегу, а самих их с сокровищем в придачу и след простыл. Недурной, недурной был гостинчик для кучки моряков.
Впрочем, есть и такие, кто поговаривает, — добавил сэр Теопомпус, поднимаясь, — мол, дед ваш привез сокровище с собой и где-то спрятал. Вы ведь копаетесь в земле — не попадалось вам, случаем, сокровище?
— Нет, — сказал Кей.
— Что ж, я скажу вам, как собираюсь поступить. Если вы
найдете сокровище, то скажете мне, где оно лежит. И тогда я
честно отдам вам половину.
— Но в таких половинах ничего честного нет, — возразил
Кей. — Вы ведь и вовсе ничего не сделали, а сокровище принадлежит святым отцам Санта-Барбары.

[ 31 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

— Ах, так вот какие у вас взгляды, — сказал сэр Теотомпус. — Теперь можете идти, нам нужно поговорить о делах.
Кей пошел в сад и развлекался там по-своему до самого
чая, гадая, о чем же могут беседовать эти двое, — впрочем, он
догадывался, что главным образом о нем самом. Несмотря на
поздний обед, чай подали очень рано, потому что сэру Теопомпусу надо было успеть на поезд в 4.30.
Чай с сэром Теопомпусом — унылое действо в гостиной, с
чайным сервизом, про который говорили, что он лоустофтский, и жесткими палисандровыми стульями, которые Кею
не приведи бог поцарапать.
— Ну что, нашли сокровище, ну-ка? — спросил сэр Теопомпус.
Кей сказал, что не находил сокровища.
— По-моему, вы превратили этого юношу в какого-то лунатика. Именем Георга, когда я был пареньком вроде него, одна мысль о сокровищах заставила бы меня хоть что-то предпринять. Тебе не хочется отыскать их, ну-ка?
— Все говорят, что сокровища тут никогда не было, сэр.
— Да нет же, — возразил сэр Теопомпус. — Многие твердят,
что оно было здесь и по-прежнему здесь, где-то поблизости.
Как по мне, так эти вест-индские торговцы были чудные типы.
Там всякое творилось — и пиратство, и торговля людьми. Ваш
дед, осмелюсь сказать, был под стать своему веку, а миллион
фунтов — серьезное искушение на пути того, кто всего-то-навсего командует торговым судном.
— Сэр, он был очень хороший человек, — сказал Кей. —
Его портрет висит в классной.
— Ах он был очень хороший человек? В самом деле? Он не
вернул сокровище, которое ему доверили! Именем Георга,
мы в Сити хорошо знаем слово для таких молодчиков!
День был весь из каких-то споров и неурядиц. Что-то было
такое в этом дне и к тому же в сэре Теопомпусе, что Кей сдался.
— Ну хорошо, мне все равно, — сказал он. — Но не следует
осуждать человека за его спиной.
— Именем Георга, — сказал сэр Теопомпус. — Нам следовало бы избрать вас в парламент.
Он прошелся туда-сюда, надувшись, как индюк перед петухами, потом фыркнул и объявил, что должен поспеть на поезд. Когда колеса экипажа прохрустели гравием за воротами,
гувернантка повернулась к Кею.
— Какой же ты нахальный мальчишка, Кей, — сказала
она. — И ты нагрубил не только мне нынче утром, но и своему
доброму опекуну, а ведь он приехал специально и исключительно для того, чтобы тебя проведать. Тебе бы только на

[ 32 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

пользу пошло, надавай он тебе оплеух, да побольше, целую
коробку.
— И пусть, — сказал Кей. — Он не должен был так говорить
про дедушку Харкера, потому что это неправда.
— Испорченный мальчишка Кей, — сказал гувернантка. —
Сейчас же отправляйся в постель, и ты не получишь ни молока, ни хлеба.
Мальчик поднялся в свою комнату, она располагалась в
старой части дома, где под потолком виднелись дубовые балки, а пол был сложен из дубовых досок. Кровать была большая и старая, с оборками до самого пола и балдахином. В час
ты-что-до-сих-пор-не-в-постели она наводила на него ужас, потому что под нее могло набиться видимо-невидимо тигров,
поджидающих, когда он заснет, но нынче это не беда, ведь
солнце еще только садится. В комнате было два окна. Одно
выходило на сад, туда, где черный кот Ниббинс присматривал за какими-то птичками; другое — на поле, на овечью кормушку. Кею не нравился вид на корыто в высокой траве, потому что все это вместе было похоже на пуму с ушами
торчком. Позади поля виднелась конюшня, где когда-то жил
придорожный головорез Бенджамин.
Еще в комнате было две двери, и вели они в разные коридоры, так что, когда после наступления темноты там раздавались
шаги, это было очень страшно. На стене красовались два цветных эстампа, по обеим сторонам от камина — “Сбор” и “На полном скаку” Херберта. Над “рукомойником” (так здесь говорили)
висели на гвоздях два старых пистолета. Они назывались “пистолетами дедушки Харкера”, и с Кея взяли слово, что он никогда
к ним не притронется, — не приведи бог, выстрелят. И наконец,
в противоположном углу комнаты стоял туалетный столик, отгороженный ширмой, так что получался первоклассный тайник, где тебя в жизни никто не найдет. Там же на полке красовалась старая модель парусника, который Кею ни в коем случае
нельзя было трогать, потому что у мальчишек руки-крюки. То
была модель корабля дедушки Харкера, — корабль назывался
“Разбойник” и исчез давным-давно вместе с сокровищем.
Перед очагом была еще одна очень страшная вещь — каменная плита, “такая огроменная, что втроем не подымешь”,
как говорила Джейн. А Эллен говорила, что такая плиточка —
верный знак, что кого-то тут убили и закопали, и если Кей не
будет хорошим мальчиком, то этот кто-то вылезет наружу и
научит его уму-разуму. Как-то раз кухарка сказала, будто видела, как “тот” вылезает, и был он с ног до головы в черном — а
это вам не баран чихнул, — и хотел он что-то сказать, но “время его еще не пришло”...

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

Сегодня грачи как-то очень шумно устраивались на ночлег, кричали павлины, слышно было журчание ручья в дальнем углу сада. “Будет дождь”, — подумал Кей. Он не спешил
раздеваться, потому что надеялся: может, Эллен или Джейн
[ 33 ]
потихоньку принесут ему хлеба и молока, пока гувернантка ИЛ 1/2024
ужинает, — но Эллен сегодня была одна, и в такие вечера она
обычно гладила, а Джейн вообще ушла.
Потихоньку солнце опустилось за лесистый склон, который
прозвали Круглым столом короля Артура: по этому холму, уверяло преданье, король Артур некогда скакал на коне под полной луной. Когда солнце скрылось, весь мир еще недолго пронизывало свечение, и неразумно было бы дожидаться, когда
это прекратится: стоит опуститься сумеркам, как явятся совы,
послышится шарканье шагов, тигры завозятся под кроватью и
станут высовывать лапы, и под полом начнут царапаться и скрестись. Он знал, что вел себя плохо и “тот” может выбраться изпод плиты и “научить его уму-разуму”. Он не лег в кровать, а запрыгнул — так можно увернуться от тигриных лап. Он минутку
полежал, зарывшись в одеяло: хотел убедиться, что за ним не
гонятся. Тигры, по счастью, его не услышали. Хуже всего, что
тигры охотятся именно на испорченных мальчишек. Кей выбрался из-под одеяла, но откуда ему было знать, не притаился
ли тигр в балдахине? Он точно так и провис, как будто там тигр.
Если в это поверить, то тигр рухнет прямо ему на голову. Правда, там, скорее всего, не тигр, а питон: сваливаться на голову —
это очень по-питоньи.
Стало темнее, так что он мог уже разглядеть несколько
звезд. В доме слышались шаги, иногда совсем рядом с его дверью, так что сияние свечей ходило отблесками по потолку.
Какие-то странные скрипы раздавались в доме, какая-то беготня, чье-то цепкое цап-царап. Потом он услышал, как гувернантка, отужинав, прошла в комнату, что находилась прямо
под ним, — библиотеку; так она всегда делала вечерами. Он
злился на нее за то, что она оставила его без хлеба и молока,
но рад был, что она там. Она раскрыла пианино и начала играть. Обычно она играла что-то такое без всякого мотива: она
говорила, ему такое пока не понять, потому что это классика.
Но сегодня она заиграла нечто вполне мелодичное, а потом
принялась петь, очень красивым голосом, и восторг и радость тут же охватили его: не было больше ни тигров, ни питонов, только мышь подгрызала вагонку — или это кто-то играл на гитаре и мычал себе под нос песенку о сокровищах?
Прошло еще какое-то время, и ему уже показалось, что
это не гитара, а голос, который зовет его: “Кей, Кей, просыпайся”. Пробудившись, он протер глаза и увидел, что уж дав-

[ 34 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

но день на дворе — но в комнате никого. Кто-то скребся и
звал там, за панелью, чуть пониже того места, где висели
пистолеты. Дневной свет был какой-то странный — он был
ярче, чем всегда, и предметы казались более настоящими,
чем всегда.
— Кей, дверь не откроешь?
Никакой двери там отродясь не было, но теперь Кей видел: кованая дверца, вся в железных шишечках. Не успел он к
ней подойти, как она сама распахнулась перед ним; за дверью
оказался черный кот Ниббинс.
— Пошли, Кей, — сказал Ниббинс. — Пока они там пируют,
мы без хлопот провернем все дело, только ты не больно-то
шуми.
Кей заглянул за дверь. За ней скрывался небольшой узкий
коридор, проделанный прямо в толще стены.
— Куда он ведет?
— Пойдем, и увидишь, — сказал Ниббинс.
Кей натянул домашние туфли и последовал за Ниббинсом
в коридорчик; Ниббинс закрыл за ним дверь и запер ее.
— Я пойду впереди, — сказал он. — Поосторожней со ступеньками, они немного поискрошились еще со времен, когда
этими проходами пользовались контрабандисты. Но света
здесь много. Пока поднимаемся, держи меня за лапу.
Они миновали несколько ступенек, прорубленных прямо
в стене, затем перед ними отодвинулась деревянная панель, и
они вышли на площадку. Ниббинс задвинул панель за ними.
На площадке царила ночная темень, разве что слабо светила
луна. В доме было очень тихо, но, когда Кей посмотрел через
перила вниз, в прихожую, ему показалось, будто он видел
тень — в воротнике, с мечом, замершую в лунном свете. В детской часы с кукушкой пробили полночь.
— Все в доме крепко спят, — проговорил Ниббинс. —
Джейн и Эллен — вон там, в тех двух комнатах. Им невдомек,
что у нас, у ночного народца, творится. А ты мне не поможешь с этим тяжеленным кольцом?
В дубовом полу обнаружился люк, которого Кей раньше
никогда не видел. Вместе они подняли его; внизу оказалась
лестница, опускающаяся в ярко освещенный коридор.
— Закрой за собой люк, — велел Ниббинс, спустившись.
По коридору они прошли в небольшую комнату, всю увешанную мечами и стягами.
— Это караульная, — сказал Ниббинс. — Здесь даже мечи
еще остались. А вот стражи давно ушли. Как говорится, разговорами делу не поможешь; уж не мне кого-то винить. Вот
здесь на стене вырезаны их имена.

Кей прочел некоторые:
Джек
Папаша Пит
Джеймс
Белка
Игрушадь
Том
Джон
Ленда

Ленда
Питер Джиллиан
Вилли Браун
Эрнест
Джемайма
Мария
Сьюзен
Питер

Увы, эти имена Кей знал слишком хорошо: то были имена
возлюбленных товарищей дней былых, когда еще не было ни гувернантки, ни сэра Теопомпуса. Это были его игрушки: мишки,
собачки, кролики, кошки, лошадки, солдатики. Уже давным-давно их сложили в ящики и убрали с глаз, как раз когда появилась
гувернантка, потому что — он слышал, как она сказала это Эллен, — “будут только зря напоминать ему о том, что прошло”. Он
полагал, что их куда-то надежно спрятали; правда, частенько его
мучило опасение, что их роздали чужим детям, которые не сумеют ни подружиться с ними, ни обращаться по-доброму.
— Почему ты назвал их стражами? — спросил он.
— Почему-почему, потому что они и были стражами, — ответил Ниббинс. — Я говорил, нечего им уходить, но Эдвард
все толковал, что нашел ключ к разгадке и должен во всем разобраться.
— Какой еще ключ? К какой разгадке?
— Сокровище Харкера. Я уж не знал, как просить его, оставь, говорю, хоть половину стражников, но он отвечает:
“Нет. Меня не будет всего пару недель”. И вот они отправились, с лошадью, с телегой, с огромной палаткой, да еще прихватили все гамаки и мушкеты. При Эдварде была его шпага,
треуголка, мундир с кантом и полосатые панталоны, так что
сам понимаешь, он не сомневался, что дело нешуточное. А насчет того, что его, мол, не будет пару недель... так вот, нет его
уже год или больше, и ни от кого из них ни словечка.
— Как бы не вышло, что они все погибли, — сказал Кей. —
Хоть бы только не это.
— А без них все пошло наперекосяк, — продолжал Ниббинс. — Со всем этим колдовством и прочим. Я-то, конечно,
просто кот, но и у меня глаза имеются, да и кошка, кстати, может смотреть на короля. Ладно, разговорами делу не поможешь. Давай, иди-ка сюда, вот по ступенькам вниз. Видишь
эти щелочки? Их проделали в портретах, что висят в гостиной, как раз в глазах. Можешь посмотреть, если хочешь.

[ 35 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

Робин Крестонос
Эдвардо да Винчи
Салатто да Винчи
Тпругого
Снежок
Дж. Л. Бурый Медведь
Пёсси
Дж. Пёсси

[ 36 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Сквозь прорези в портрете бабушки Харкер Кей заглянул в темную гостиную: ставни были прикрыты, и только поверху сквозь раму пробивался лунный свет. Лунные лучи
опускались прямо на стол, а на столе красные и белые фигуры из слоновой кости играли в шахматы сами с собой. Они
сами выбрались из коробки и встали на доске в нужном порядке. Короли выкрикивали, кому как ходить, но сначала
обычно спрашивали совета у ферзей. Съеденные фигуры и
пешки толпились по сторонам от доски, подбадривая своих
приветствиями и предупреждающе покрикивая.
— Отлично, красные, знай наших!
— О-о, белый слон, чего ж ты его не съел!
— Ох, ваше величество, приглядите за ладьей!
— Блестяще, ваша светлость! Вот это игра!
— Только попробуйте так пойти, красные, и получите мат
в три хода!
— В самом деле? Ох, дорогая, похоже, и впрямь получим.
Пожалуй, тогда мы не будем так ходить. А как же тогда пойти?
Как по-твоему?
И так далее.
Кей наблюдал за ними, и тут Ниббинс коснулся лапой его
локтя.
— Тс-с-с, — сказал он. — Миссис Хваткинс сейчас будет
петь. Пойдем-ка потихоньку, тебе понравится.
По узкому коридору он повел Кея в следующую комнату,
там было проделано еще несколько глазков. Кей посмотрел в
столовую глазами прабабушки Чижжи — и что же он увидел?
Семь старых ведьм в высоких черных шляпах и длинных
алых плащах сидели вокруг стола и недурно угощались: холодный гусь и филе — днем все это подавали горячим; сливовый
пирог — тот был с пылу с жару к вечернему чаю. Ели они ну
прямо как свиньи (хватали кости пальцами, обгладывали и
тому подобное) и уже почти прикончили марсалу. Старуха
ведьма, сидевшая во главе стола, постучала в пол своей узловатой палкой и сняла высокую шляпу конусом. У нее был
крючковатый нос, сморщенный подбородок, и глаза так и горели.
— Наша дорогая Хваткинс собирается спеть нам, — сказала
другая ведьма.
— Тише, тише, — заговорили другие ведьмы. — Милая
Хваткинс, спойте!
— Но только если вы будете подпевать, сестрицы. Ну что,
споем нашу, дражайшая Темень?
— Да, да, нашу!
Миссис Хваткинс прокашлялась и запела:

Едва полночь на сумрачной башне пробьет,
И лисы гусь боится до дрожи
(Весь гусиной покрылся он кожей!) —
Мы тотчас отправимся в дальний полет,
Оседлаем лошадок убогих,
Безгривых, безмордых, безногих! —
Но как лихо поскачут они в темноте!
Мы — верхом, не в обиде, хоть и в тесноте...
И проухать сове невтерпеж:
Ну и ну! Вот пошла молодежь!

[ 37 ]
ИЛ 1/2024

— Хором, милые сестрицы...
И проухать сове невтерпеж:
Ну и ну! Вот пошла молодежь!

И ведьмы запрокинули головы и затянули припев:

Кею показалось, будто они смотрят прямо на него. Глаза
Ниббинса засветились от удовольствия.
— Не могу устоять перед этой песней, — проговорил он. —
Никогда не мог. Из-за нее-то я и свернул на эту дорожку.
— Но я ничего не понял. Что ж это за лошадки такие — без
морды и без ног?
— А, — сказал Ниббинс. — Что ж, у нас как раз есть время,
покуда они заняты песней: в ней девять куплетов, и в каждом
по девять строк, но надо бы нам задержаться еще на пару совиных уханий. Правда от них так и встают перед глазами луна, верхушки деревьев? “Ну и ну! Вот пошла молодежь!”! Пойдем потихоньку.
Ниббинс начал подниматься по ступенькам, и наконец
они подошли к открытой двери, за которой Кей увидел
звезды.
— Да ведь это же крыша, — сказал он.
Крыша была такая странная, когда смотришь на нее вот
так, вблизи, со всеми этими выкрученными трубами, что стоят на часах, покуда дымятся их капюшоны. Земля, казалось,
ужасно далеко.
— Вот о чем была речь, — сказал Ниббинс. — Открой-ка вот
тот дымоход, средний, ладно?
— Но это же дымоход, он не открывается.
— Ошибаешься. Там есть такая шпулька, потяни ее — там у
них конюшня.

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

И проухать сове невтерпеж:
Ну и ну! Вот пошла молодежь!

[ 38 ]
ИЛ 1/2024

Кей вскарабкался к дымоходу, среднему из трех. И конечно же, шпулька оказалась на месте. Он потянул ее, защелка
отодвинулась, и дымоход раскрылся, точно как дверь; там
оказался шкаф, а в шкафу — веник, конюшенная метла, и соломенная метла, и метла как метла, и три кухонных метлы, и
на каждой была красная уздечка — тут уж явно без магии не
обошлось.
— Возьми-ка веник и метлу как метлу, — сказал Ниббинс. —
А остальные перебрось через водосток.
Кей так и поступил; падая на садовую дорожку, метлы заржали, но, пожалуй, никто ничего не услышал.
— Ну а теперь — в седло и поскакали, — проговорил Ниббинс. — Только сначала дверь закроем.
Он как раз собирался закрыть дверь, и тут песня зазвучала
во много крат громче. Но внезапно кто-то за столом воскликнул: “Тихо!” — и пение прекратилось; ведьмы распахнули
дверь и стали прислушиваться.
— Они нас услышали, — сказал Ниббинс. — Садись, Кей, и
поехали. Залезай, берись за уздечку, скажи “Сесса” и покажи
ей, куда тебе надо. Смотри, как я делаю.
Ниббинс забрался на веник, Кей на метлу как метлу. Едва
он оказался в седле, как услышал от подножия лестницы
пронзительный голос миссис Хваткинс:
Товарищ верный, расскажи,
Какой улов у госпожи?

Кей увидел, как веник подпрыгнул и загудел:

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

Любая пакость нынче всласть —
Самим бы только не пропасть!

Но еще прежде, чем он закончил, Ниббинс и Кей воскликнули: “Сесса!” и направили своих коней к лесу. Кей слышал,
как ведьмы с грохотом поднимаются по лестнице, стуча своими высокими каблуками.
Обернувшись, он увидел, что ведьмы столпились на крыше, потрясая кулаками и палками, — но они с Ниббинсом были уже совсем далеко: лошади-метлы мчались по воздуху так
быстро, что дом вскоре и вовсе скрылся из виду. Когда они
пролетали над вязами, то оказались так близко к нижним ветвям, что несколько грачат пробудились в своих гнездах и заграяли на них: “Кар! Кар!”.
Как же весело забраться в такую высь! Кей видел деревню,
где уже почти не осталось освещенных окон, и мерцание ру-

Из норы поглядел — мираж! сказка! виденье!
Ах-ах-ах! Ух-ух-ух! Ба!
Семеро кроликов! М-м-м, объеденье!
Не хватаю я звезд — лишь удачу за хвост!
Так сказал
Живоглот Мягкоступ Вертихвост.

[ 39 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

чья там, где он обрушивался водопадом. По берегам прудов
мелькало множество крохотных огоньков. Две белых совы
летели с Кеем рядом, ни дать ни взять ночные бабочки, он видел, как горят их желтые глаза.
— Мы покажем тебе дорогу в чащу, — сказали они.
— Идет, — откликнулся Кей. — Давай, лошадка, забирай повыше!
Метлы были намного быстрее сов, вскоре они их опередили.
— Держитесь подальше от Нехорошего холма! — прокричали совы, но метлы были уже слишком далеко, чтобы наездники их услыхали.
— Если не возражаешь, давай-ка тут приземлимся, — сказал
Ниббинс. — Я бы хотел перекинуться парой слов с приятелем — не исключено, что он где-то тут неподалеку. Направь ее
вон к тому карьеру.
Приземлившись в карьере, они привязали метлы к двум
бересклетам.
— Ну, наверняка это они и есть, бересклеты, — сказал Ниббинс.
Карьер был ярко освещен луной и сплошь порос орешником и утесником.
— А что это за Нехороший холм, от которого надо держаться подальше? — спросил Кей.
— Они нам сказали держаться подальше? В самом деле? Неспроста, видно... Впрочем, вот здесь живет мой друг, если
только он не пустился сейчас проведывать разные свои местечки.
Ниббинс двинулся в сторону противоположного края
карьера, где грудами лежали камни, выскользнувшие у когото из-под ног и скатившиеся вниз. В воздухе витал теплый,
резкий запах — скорее даже вкус, нежели запах. Земля была
белым-бела от покрывавших ее мелких косточек. На ветках
утесника было что-то развешано, ни дать ни взять белье для
просушки, — но только сушились это кроличьи шкурки. Ктото что-то проделывал с этими шкурками и за работой напевал
чрезвычайно противным голосом, — то он складывал высушенные шкурки, то развешивал новые.
Песенка тоже была не из приятных.

[ 40 ]
ИЛ 1/2024

— Спасибо вам, кролички, что заглянули!
— Ох-ох! Нет-нет! Ты же лис!
— Лис?! Где вы видите лиса, лапули?!
Я — честный крот! Вон зубов полон рот!
Так сказал
Вертихвост Мягкоступ Живоглот.

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

— Возьмем в хоровод всех веселых зверушек!
— Давайте! Давайте! Ура!
Семь кроликов — значит, четырнадцать ушек!
Наваристый суп — безо всяких там круп!
Пировал
Живоглот Вертихвост Мягкоступ!

Неожиданно песня оборвалась. Кей не слыхал шагов, но
вдруг у него над головой прямо-таки загорелись чьи-то зеленые глаза и сверкающие острые зубы.
— Все в порядке, Глотти, старина, — проговорил Ниббинс. — Это же я, Нибс. А это мой друг Кей. Мистер Кей —
мистер Мягкоступ, мистер Живоглот Вертихвост Мягкоступ.
— Ах, это ты, Нибс! Польщен нашим знакомством, мистер
Кей. Не желаете ли зайти? Прошу извинить за то, что не признал вас сразу. Сюда!
И он направился к пещере, похожей на пасть — ну вот как
если бы карьер был чьей-то мордой, а пещера — пастью.
— Вам, пожалуй, будет темно, — обратился он к Кею. — Если нужен свет, возьмите себе светлячков, они там, на полке.
Кей взял светлячка с полки, так что мог видеть, куда идет.
Его спутники шли впереди по коридору. Это был темный, узкий, бугристый какой-то коридор с множеством поворотов.
И повсюду запах — до того густой и резкий, что даже будто во
рту отдавало. Кругом были разбросаны кроличьи шкурки, а
еще перья.
— Мистер Мягкоступ — один из устроителей игры, — заявил Ниббинс. — И я должен посоветоваться с ним насчет кроликов.
Мистер Мягкоступ провел их в свой кабинет, служивший
ему также спальней и кладовкой.
— Холостяцкая келья, — сказал он. — Построено, конечно,
немножко тяп-ляп, но я тут, честно говоря, только по зиме.
Не желаете крылышко или, может быть, что-нибудь другое?
Нет? У меня есть превосходная дичь, холодная, а в подполе
немного утятины. Не желаете? Что ж, Нибс, чего тебе от меня надо?
— Насчет наших завтрашних кроликов, Глотти. Разумеется, в присутствии мистера Кея мы можем говорить совершен-

Ружье я смазывал в четверг,
А в пятницу — расправа!
В субботу у жены в ночи
Семь пирогов стоят в печи —
Из кролика с приправой!

[ 41 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

но свободно... Сдается мне, мой кузен Блэкмалкин сдал нас
Лесничему. Случилось мне видеть, как он выходил из его сторожки; сам я сидел на дереве, и меня было не видать за побегами плюща. Блэкмалкин показался на пороге, облизывая
усы: он в доме пил молоко. Меня он не заметил, прошел под
деревом, и я слыхал, как он посмеивается про себя, а потом
говорит: “Ну, теперь-то Лесник сцапает их всех как миленьких”. Видишь ли, Кей, я и два моих кузена Блэкмалкин и Грималкин довольно долго вместе промышляли всеми этими полуночными делишками. Ну вот, а с недавнего времени стали
помогать Глотти с играми, когда ночь выдастся тихая, или на
новолуние, ну и так далее; на завтра мы как раз задумали большую охоту, от Заячьего холма и до самой Чащобы; действительно большую охоту, ничего не скажешь; мы сами, Глотти,
кое-кто из его родни... Но Блэкмалкину уже давно нельзя доверять. Все эти волшебные дела парню пошли не на пользу, и
увяз он в этом по самое некуда, да еще в такой компании, с
этой Семеркой Прыг-Скок. Попомните мои слова, Семерка
нарочно его подослала, чтобы он выдал нас Леснику.
Словом, когда он ушел, я сполз с дерева и пробрался в сторожку, прямо на второй этаж и под кровать. Тут вошел Лесник с этими своими гнусными собаками и положил ружье под
вешалкой. “У меня есть новости, дорогой, — сказала ему жена. — Тут захаживал Блэкмалкин предупредить, что в ночь на
пятницу намечается большая облава на кроликов, в Чащобе,
и там будут Глотти и его кузены”. — “Я им покажу кроликов, —
рыкнул Лесник. Ты знаешь, какой он грубиян и как рожа у него вся краснеет. — Я им покажу кроликов!” — “Да, милый, —
сказала жена. — Блэкмалкин говорит, ты сцапаешь их всех как
миленьких. Конечно, когда он все это рассказал, я дала ему
немножко молока и кусочек сардины, ну, той, что оставалась”. — “И правильно, — сказал Лесник. — Если и впрямь как
миленьких, то ему обломится кое-что получше молока и сардин. Он получит косточки самого Хвостатого!” — “Тише, дорогой, — сказала жена. — Вдруг тебя кто услышит!” — “Иди к
черту, никто меня не услышит. — Лесник надул свои толстые
губы. — Но я им покажу кроликов! Пускай их заявляются в
пятницу, лучше и не придумаешь”. Потом он вышел и принялся смазывать ружье, и я слышал, как он пел:

[ 42 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Мне пришлось высиживать под кроватью несколько часов
кряду, потому что гнусные собаки были прямо в комнате подо мной, но в конце концов я не выдержал, метнулся к дымоходу, выскочил на крышу и по ней — в сосны, еще прежде чем
собаки успели взбежать по лестнице. Я слышал, как Лесничий спросил: “Какого лешего там стряслось с собаками?” И
жена его сказала: “По звуку — как будто галка опять забралась
в трубу”. — “Я им покажу галку, со дня на день покажу, — забубнил Лесник. — Разгалкались... если не прекратят мне тут галкать, я им покажу галку!” — “Так-то вот”, — сказала она. Так-то
вот оно было, и теперь я перед вами.
— Эге, — сказал Глотти. — Так-то вот оно, значит, с завтрашней охотой. Как же нам поступить с Блэкмалкином,
этим предателем, худшим из всех, о каких я слыхал? Надо до
последнего делать вид, будто мы собираемся на охоту. Лесник
и его подручные соберутся в Чащобе и будут поджидать нас.
И мы отправим туда Блэкмалкина. А сами пойдем в другую
сторону и выманим кроликов на Конную тропу; кролики
там — пальчики оближешь, особенно те, что из южной лощины. Лесник с подельниками всю ночь прождут нас в Чащобе,
а когда узнают, что мы были на Конной тропе, то как пить
дать расквитаются с Блэкмалкином за то, что он их запутал.
Они посадят его в ягдташ и разберутся с ним как следует.
— Я ж говорю, котелок у тебя варит, Глотти, — сказал Ниббинс. — Так и знал, что ты тут же что-нибудь придумаешь. Вот
почему так хорошо вести с тобой дела — тебя ничем с толку не
собьешь; я таких, как ты, больше не встречал.
— Таким, как мы, и нельзя сбиваться с толку, — ответил
Глотти. — Охотники-то со своими красными куртками вообще никуда не годятся, но от Лесника уж по крайней мере
ждешь, что с ним нашему брату не зазорно тягаться.
— Если ты не против, Кей, потеснись, пожалуйста, к двери, — сказал Ниббинс. — Нам с Глотти нужно прикинуть план
нашей охоты, а вместо карты нам сгодится пол.
Кей отошел к двери. Он наблюдал за тем, как они раскладывают на земле шкурки и перья, отмечая таким образом те
или иные места в лесу. Пару минут он их послушал.
— Вот эта куриная голова будет у нас большой тис. А шкурка — это то болотце, помнишь, да? Так, а это вот место — это
там, где мы наловили куропаткиных цыплят. Я тут кладу фазаний хвост, чтоб отметить границу Южной лощины. С нами
будет Хоб Хорькс, и Джил тоже явится, если позовем. В общем, ты подкрадываешься здесь... А я вот тут... Да, а Грималкин ведь чертовски хорош во внезапной атаке. Так, а потом
мы все спускаемся к Северной лощине...

[ 43 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

Все эти разговоры утомили Кея, ведь он никогда не бывал
в Брэдирайдском лесу; мальчик неспешно двинулся по коридору — к пещерной пасти в морде карьера. Положил светлячка на земляной выступ и выглянул наружу.
И тут же отпрянул, потому что в карьере, совсем рядом с
пещерой, был какой-то человек, и человек этот трудился над
чем-то среди камней. Он стоял на коленях в густой тени, но
лицо его время от времени оказывалось на свету, в лунном луче. По вельветовой куртке Кей признал в нем Лесника. “Что
он делает?” — удивился Кей.
Вскоре Лесник поднялся и потянулся. На нем были перчатки. Вот он достал из мешка большой железный капкан, открыл его и разместил на каменистой тропке, ведущей к норе
Глотти. Проделав это, он очень ловко и тщательно присыпал
капкан мхом, сухой травой, прошлогодними листьями и землей.
— То-то мягенько будет вам ступать, мистер Мягкоступ, —
сказал Лесник. — Я вам покажу, как устраивать себе потеху из
моих кроликов; мы с моим добрым ружьем положим этому конец. За вашу мордашку иные молодые охотники отвалят целый фунт; вы и на неделю не постареете, как вашим хвостом
уже будут смахивать паутину. Залезу-ка на дерево и подожду,
пока вы не явитесь, милорд, и не угодите в эту клацалку. Вы
скоренько вернетесь в нору — часа не минет. Я ваши привычки знаю.
Кей видел, как он вошел в рощу на вершине карьера и принялся карабкаться на дерево. Покуда он карабкался, Кей поспешил назад, чтобы рассказать остальным о виденном.
— Капкан? — сказал Глотти. — А Лесник караулит на дереве? Безмерно признателен вам, мистер Кей. Придется мне бежать через потайной вход. Переберусь домой, на Нехороший
холм.
— Совы сказали, на Нехорошем холме что-то неладно, —
заметил Ниббинс. — Думаешь, это безопасно?
— Да уж безопаснее, чем напороться на капкан Лесника, —
сказал Глотти.
— Для тебя-то да. Я имел в виду — для нас.
— Если не соваться внутрь магического круга, они не причинят вреда.
— Мне так хочется пойти, хоть одним глазком глянуть, —
сказал Ниббинс. — Сегодня, должно быть, большая ночь колдовства, Кей, и они разожгли костер, и — о! — как же я люблю
смотреть, как они колдуют. Мороз по коже, но ничего с собой
не могу поделать.
— Ну что, пошли, — сказал Глотти.

[ 44 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Мы можем незаметно сползать за нашими лошадьми и
подвезти тебя, Глотти.
Лис нырнул из своего кабинета в узкий проход, по которому Кею пришлось ползти на четвереньках. Они оказались в
довольно большой комнате, из которой вело несколько коридоров; в одном из них с потолка капала вода.
— Все удобства, — сказал Глотти. — Выходов куча, воды
сколько хочешь; а нынче ночью мы пойдем вот этим путем.
Через несколько минут они выбрались наружу между корней утесника (по крайней мере, в сотне ярдов от дерева, на
котором сидел Лесник), как раз рядом с бересклетом, к которому привязаны были их метлы.
— Ты садись со мной, Глотти, — сказал Ниббинс. — А ты,
Кей, просто от нас не отставай. Подходящих коновязей на
свете сколько угодно, без приюта не останемся.
Мгновение — и вот уже метлы мчатся по воздуху, выбивая
пыль из лесных верхушек. Внизу Кей увидел несколько белых
домиков и множество поблескивающих озер и речушек. Далеко впереди, где-то в холмах, пылал костер. Вскоре они увидели пляшущих вокруг него существ. На вершине холма была
рощица, и Кей вслед за Ниббинсом и Глотти приземлился неподалеку от нее. Кругом оказалось полно кустов-коновязей,
но почти ко всем уже были привязаны метлы.
— Я пойду к себе, — сказал Глотти. — Мой дом вон там, по
соседству со Старейшинами. А на вершине вы найдете весь
ночной народец. Доброй ночи!
Нехороший холм оказался высоким округлым бугром с голой
верхушкой. Склоны пониже заросли папоротником и ежевикой,
а вот наверху ничего не росло — только невысокая царапучая
травка. На краю площадки высились обломки старой виселицы.
Земляной вал с двумя воротами кольцом охватывал вершину
Холма. А поверх этого вала пылала тонкая линия синего огня —
магический круг, пламя которого поддерживали черные коты,
что расхаживали туда-сюда и подбрасывали в него траву.
— Я и сам в былые времена от этой работенки не отлынивал, — шепнул Ниббинс.
В центре круга горел костер; он уже не бушевал, и от него
исходил ровный свет. Люди, танцевавшие вокруг костра,
стояли теперь плечом к плечу. Они внимали колдуну в длинной алой мантии — казалось, это их вождь или царь.
— Это Абнер Браун, — пробормотал Ниббинс. — Он всегда
верховодит на этих сборищах.
— Тише, — сказал Кей. — Давай послушаем, что он скажет.
— Итак, братья и сестры, — говорил Абнер, — нынче вечером мы отлично порезвились, а теперь давайте обратимся к

[ 45 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

нашим вечерним заботам. Перед нами великая задача — отыскать сокровище Харкера. (Тут послышались крики: “Слушайте, слушайте!”) Всем нам известно, о чем идет речь: о сокровище грандиозного собора Санта-Барбары, что в Южной
Америке. То был целый корабль, груженный золотом, серебром и драгоценными камнями, гранеными и негранеными, и
стоило все это, как гласят записи, по меньшей мере один миллион и семьсот тысяч фунтов. Нас здесь семь раз по семь. А
значит, если мы найдем сокровище, то доля каждого составит
около тридцати пяти тысяч фунтов. Так стоит ли нам попытаться найти его, спрашиваю я вас?
Раздались громкие выкрики “Да!”.
— Вы говорите “да” — и про себя вы тоже наверняка думаете “да”, но готовы ли вы ради этого “да” как следует потрудиться?
Теперь кричали: “Да, пусть даже вусмерть!”
— Что ж, чудесно, — проговорил он. — Я рад, что мы всё решили. А теперь мы слегка проредим нашу веселую компанию.
Пускай все семерки покинут Холм, кроме Семерки Хваткинс.
Почти все разошлись, и тут Кей увидал миссис Хваткинс,
сестрицу Темень и всю остальную Семерку, — они подошли к
Абнеру поближе.
— Сестрица Хваткинс, — сказал Абнер, — чем это вы так
раздосадованы?
— Враги не дремлют, — был ответ. — Стянули мою метлу и
метлу Темени, так что нам пришлось тащиться пешком.
— Не злись, моя дорогая Хваткинс. Я вот сегодня совсем
не зол. Я разузнал кое-что очень важное про сокровище.
— О! И что же это, любезный Абнер?
— Вы немного ошиблись на этот счет. Сокровище не в доме Харкеров, а где-то рядом с ним.
Послышались восклицания: “Нет! Не может быть! Как это
возможно? И как же по-твоему, где оно? Неужто же его нет в
доме Харкеров? И где же, где же оно тогда?”
— Мы очень скоро узнаем это, — сказал Абнер. — Узнаем,
где оно. А сейчас послушайте, рядом с чем оно.
Семерка придвинулась, жадно прислушиваясь.
— Вы знаете о том, что в детстве я помогал отцу и деду (их
обоих тоже звали Абнерами Браунами) искать сокровище.
Можно было бы даже сказать, что я с самого рождения не
прекращаю поиски.
(Снова возгласы: “Слушайте, слушайте!”)
— Известно вам и то, что дед мой отыскал этот клад, но потом позабыл — где. Больше двадцати лет они с отцом копали на
том самом месте, где, мнилось им, спрятано сокровище. Одно

[ 46 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

из первых моих воспоминаний — как я помогаю им рыться в
жирной красной почве в какой-то ужасно жаркой стране.
Потом мой дед куда-то исчез, а папаша через неделю после
этого помер от желтой лихорадки. И прежде чем я смог продолжить поиски, мне предстоял поединок с суровым миром.
Когда же я снова взялся за дело — спустя тридцать лет с тех
пор, как у тех двоих оно уплыло из рук, — в этой самой стране
красной грязи было уж не сыскать никаких концов. Желтая
лихорадка покосила почти всех, кто жил там во времена, когда дед с папашей искали клад. Но мне повстречался один старый негр, который знал, отчего дед бросил копать и пропал
невесть куда.
Он бросил копать потому, что кто-то отыскал сокровище и
уплыл с ним за море.
А пропал невесть куда, чтобы свести счеты с этим ловкачом. Им оказался англичанин по имени Бенито Дёрги.
Уцепиться в общем не за что, верно? Тридцать пять лет тому назад какой-то англичанин увозит весь куш морем за три
тысячи миль — и как в воздухе растворяется. Мой дед спешит
за ним — и тоже куда-то девается. Сначала я подумал, что этот
Бенито Дёрги и есть капитан Харкер, ведь все знают, как долго он жил в надежде прибрать сокровище к рукам.
— Или прикидывался, чтобы убаюкать подозрения, а сам
тем временем на сокровищах и сидел, — вполголоса проговорила миссис Хваткинс.
— Но то был не капитан Харкер, — продолжал Абнер. —
Ибо когда я добрался сюда и навел справки, оказалось, что в
то время капитан лежал уже на смертном одре.
Едва ли стоит объяснять вам, как интересно было поглядеть на тот самый дом, где жил капитан Харкер, увидеть его
могилу, стоять всего в нескольких футах от останков человека, который, когда был еще живехонек, затеял всю эту беготню за сокровищами.
Словом, в ту же минуту я бросил его подозревать. “Не дотянулся ты до сокровища, братец, — сказал я. — Еще прежде
чем оно достигло Англии, ты уже лежал в могиле... если только оно и впрямь ее достигло”.
— Еще раньше, чем он заболел, сокровище уже лежало у
него в тайнике, — пробормотала миссис Хваткинс. — Конечно
же, оно было у него. Все это время было у него!
— Но, — продолжал Абнер, — я без памяти влюбился в этот
зеленый край, где так много старинных зданий, так что я не
угомонился до тех пор, пока не заполучил “Расселовы дюны”,
этот особняк времен королевы Анны, что стоит среди дубового леса и где, если верить легендам, вершили свои ритуалы

[ 47 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

друиды. Там, как вы помните, мы и устроили наш Магический круг, чтобы на помощь нам, искателям сокровищ, явились Древние Знания.
С пустошей прилетают иволги, наделенные этим Знанием. Одна из них наведалась ко мне нынешней весной, сразу
после того, как я обосновался в “Расселовых дюнах”. Она повела меня за собой, и я оказался в одной церквушке не так далеко отсюда. И что же я там нашел?
Послышался шепот: “Сокровище? Какие-нибудь подсвечники? Мы что, снова вводим в оборот церковную утварь?”
— Нет, все не то, — сказал он. — Я отыскал могилу своего
пропавшего дедушки, Абнера Брауна. Он потонул в этих местах во время Большого наводнения в феврале 1850Sго, в феврале-плати-за-плотину, как вы тут выражаетесь.
— Разве не чудо?
— Мне удалось разузнать кое-что о том, как он окончил
свои дни. В последний раз живым его видели в Кондикотской
таверне “Колокольный звон”, в ночь с января на февраль
1850 года. Слышали, как он с кем-то бранится, но с кем же?
С сэром Пайни Дёрги, богатым купцом из Гондураса, который два года пропадал на Западе и вот как раз вернулся. Этот
Пайни Дёрги был тот самый Дёрги, который разнюхал, где
сокровище, и увез его за море; дедушка настиг его.
После ссоры той ночью исчезли и дедушка, и сэр Пайни.
Как по-вашему, что произошло? В то время многие задавались этим вопросом. А я отвечу. Я скажу, что сокровище было здесь, при сэре Пайни, что мой дед это выяснил и потребовал свою долю. Они повздорили. Я скажу, что сэр Пайни
столкнул моего дедушку в бушующий поток наводнения, а сам
бежал из страны. Покинул страну, покинул сокровище и так и
не посмел вернуться за ним, мучимый чувством вины.
Эта история описана в “Кондикотском примечальнике” за
февраль 1850Sго; они там, конечно, ведать не ведали ничего
ни о каких сокровищах, упомянули только, что оба как сквозь
землю провалились. Коронеры рассудили, что деда смыло во
время наводнения.
А сэр Пайни хорошо был известен здесь как охотник, замешанный во множестве темных делишек. Дочь его до сих
пор жива; я с ней виделся, но ничего не смог из нее вытянуть.
А выяснить я пытался вот что. Что привело его в Кондикот тем вечером? В записях коронера я обнаружил предположение, что он, мол, явился глянуть на свою большущую баржу, которую за несколько дней до того пригнал вверх по реке.
Баржа эта была экипирована, как самая настоящая морская
яхта; на ней-то он и ходил к Западу.

[ 48 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Я скажу вам, что на этом-то суденышке и прибыло сюда сокровище. Он спрятал его где-то неподалеку от Кондикота, а
заявился для того, чтобы проверить, на месте ли оно, или перепрятать, и тут как раз возьми да и встрянь мой дедушка.
На этом месте Абнер умолк, как бы в ожидании оваций, и
сестра Темень спросила:
— Так разве, когда он убрался отсюда на своей барже, он
не прибрал с собой и сокровище?
— Нет, — отвечал Абнер. — Два дня спустя после его исчезновения баржу (а было в ней пусто, как в барабане) выбросило на берег, а там уж и волны ее доломали.
Нет уж, любезная моя cемерочка, положитесь на меня: сокровище где-то здесь, рядом, и тут-то, быть может, неподалеку от реки, мы его и отыщем.
Эти слова произвели настоящий фурор; все были чрезвычайно воодушевлены и взволнованы. Сестра Хваткинс проговорила:
— Видал ли свет такой умище, как у нашего Абнера? Ведь
это чистый хрусталь, прозрачней родниковой воды.
Но сказав так, она отошла чуть ближе к Кею и пробормотала:
— Чистые домыслы и больше ничего. У вас просто навязчивая идея, дражайший сэр. У меня тоже есть предположение, где искать сокровище, — и поглядим, кто из нас окажется прав. Магия — проводник понадежнее, чем дедушка или
даже бабушка. Дёрги, Прыгги, Скокки — как ни крути, а шелковый клубочек-то у сестрицы Хваткинс.
— А теперь, милейшая Семерка, — продолжал Абнер, — мы
спляшем еще разок и врассыпную — звезды тускнеют, а петухи
уже завозились на своих жердях. Возьмемся за руки и станцуем.
В воздухе сама собой зазвучала причудливая мелодия,
ведьмы и колдуны тут же закружились в танце.
Ниббинсу пришлось несладко.
— Ох, как же мне устоять на месте, когда начинается такая
пляска, — сказал он. — Она пронзает меня до самого костного
мозга; а сейчас, сию минуту они соединят руки и будут кружиться, кружиться, кружиться, пока им не откроется все сущее.
— Пойдем, — Кей потянул его вниз с Холма. — Ты всегда
был из тех, кого хлебом не корми — дай вляпаться в неприятности. Давай-ка вернемся домой, покуда они не поспешили к
своим скакунам. Если миссис Хваткинс застукает нас у коновязи, не миновать беды.
Он ухватил Ниббинса за шкирку, так что тому волей-неволей приходилось бежать, — Кей опасался, как бы мелодия не

[ 49 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

разволновала его сверх меры. И нескольких минут не прошло, как они уже были высоко в воздухе, верхом на своих конях, и правили все дальше от Холма.
— Просто отлично, что мы улетели именно сейчас, — сказал Ниббинс. — Начинается рассвет.
И в самом деле, небо позади них налилось цветом; кони тащились все ниже и ниже над землей. Потом начали чиркать
по траве и наконец попадали на землю.
— Все-таки поздновато тронулись в обратный путь, — проговорил Ниббинс. — Но мы почти дома. Пошли! Ворота заперты, но по плющу мы перелезем через стену.
Они бросили на дороге своих коней, по плющу вскарабкались на стену, спустились и пошли к дому по аллее из можжевельника.
— Ну вот мы и на месте, — сказал Ниббинс.
Они были ярдах в тридцати от дома, в густых зарослях, но
Ниббинс, должно быть, нажал на какую-то пружину, потому
что земля под ними подалась, и они спустились в потайной
ход. Мгновение спустя Ниббинс исчез, а Кей очутился в своей комнате.
“Ну и ночка”, — подумал Кей. Тапочки у него все были вымазаны в садовой земле. “Надо наверстывать”.
Часы с кукушкой пробили пять; в комнате уже было почти
совсем светло. Он сразу же нырнул в кровать. Можете не сомневаться, что бодрствовал он после этого не долго. Но все
же перед тем как погрузиться в сон, он различил неподалеку
какой-то странный звук: будто ветвь жасмина сорвалась с
плетня и на ветру скребется о стену. “Конечно, это жасмин, —
сонно пробормотал он. — А может, Эллен уже поднялась и
подметает лестницу”.
Когда он спустился к завтраку, гувернантки внизу не было.
Он как раз угощался возле буфета мясным пирогом, когда она
вошла. Вид у нее был довольно раздраженный, — можно было
подумать, что ей дурно спалось.
— Ты же знаешь, — сказала она, — что тебе нельзя мясного
пирога. Это очень тяжелая, жирная пища, и ты будешь не в
состоянии заниматься французским. Тебе положено яйцо,
как всякому нормальному мальчику. И подумать только! Не
хочешь ли ты сказать, Кей, что опять в домашних туфлях ходил по саду, да еще и по клумбам — а ведь я тысячу раз тебе запрещала! Вот умрешь от простуды — не удивляйся.
— Но я не простужен, — сказал он.
— Не препирайтесь со мной, сэр, — сказала она. — Ты негодный, непослушный мальчишка, и правильнее всего с моей
стороны было бы не давать тебе яйца. И я бы обязательно так

[ 50 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

и поступила, если бы вчера уже не оставила тебя без ужина.
Дай мне туфлю, я хочу ее потрогать. Давай, иди сюда.
Кей подошел к ней довольно робко, ведь его уже не раз ловили на этом преступлении. Он снял туфлю и сдал на гувернанткину экспертизу.
— Так я и думала, — заключила гувернантка. — Влага просочилась под стельку; вот из-за этого у тебя постоянно протираются чулки.
Она шлепнула его туфлей по костяшкам пальцев, и хватка
у нее при этом была самая нешуточная. Он ожидал этого удара и быстро отдернул руки, так что туфля попала по ложкам
на столе, и ложки пустились в пляс.
— А теперь, скверный мальчишка, надевай обратно туфлю, и прежде чем ты выйдешь сегодня из дому, выучишь все
спряжение “pouvoir”1 так, чтоб от зубов отскакивало. Что ты
там бормочешь под нос, Кей?
— Я просто гадал, уткинное это яйцо или куриное.
— Не делай ошибок при образовании относительных прилагательных, — откликнулась она. — Не уткинное яйцо, а утиное яйцо. Это яйцо куриное. Утиные чересчур дороги.
В любой другой раз Кей похвастался бы, что ему досталось
яйцо с двумя желтками, но сейчас удержался, опасаясь, как
бы яйцо не конфисковали: мол, для юного желудка многовато
будет. Он ел яйцо, но мысли его были заняты множеством
других предметов.
Тут вошла Эллен.
— Если позволите, мэм, — сказала она. — Не затруднит ли
вас переговорить с Джейн?
Джейн стояла в дверях позади нее.
— Если позволите, мэм, — сказала Джейн. — Не затруднит
ли вас взглянуть вот на это?
Взглянуть предлагалось на тарелку, на которой некогда лежал холодный гусь, — теперь, увы, от него ничего не осталось, кроме нескольких обглоданных костей и почти голого
скелетика.
— Опять эти кошки, мэм. Понятия не имею, как они пробираются внутрь, но вот и филе они стянули, а тут еще эти
метлы.
— Ты запирала кладовку, Джейн?
— Да, мэм, и ключ был при мне, а на ночь я положила его
под подушку. И если это не кошки — а я не возьму в толк, как
они туда пробираются, — то это, значит, кто-то такой, у кого

1. “Мочь” (фр.).

[ 51 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

есть ключ и кто может заявиться сюда посреди ночи, и мне
все это ох как не по душе.
— Я займусь этим после завтрака, Джейн, — сказала гувернантка. — Поговорю с Уиггинсом.
Кей уставился на гусиный остов. Он-то отлично знал, куда
подевались и гусь, и филе. Не успели они и глазом моргнуть,
как Джейн появилась снова.
— И мэм, если позволите, Уиггинс нашел две метлы, точнее, метлу и веник. Они валялись на тропинке в саду, возле
ручья.
— Но как, во имя неба, они там очутились? — воскликнула
гувернантка.
— Я не знаю, как они там очутились, — сказала Джейн. —
Но мне все это ох как не по душе.
За завтраком гувернантка не произнесла ни слова, но, похоже, раздумывала над тайной метел и гуся. Мысли Кея витали далеко — с Ниббинсом, мистером Живоглотом и сборищем ведьм на Холме.
— И это относится ко всем мальчикам-грязнулям, — неожиданно проговорила гувернантка. — Это такие, у которых привычка предаваться грезам. Я считаю, что тебе следует принимать лекарство. Я считаю, что ты слишком много ешь.
Прежде чем явиться в класс, надень ботинки, а тапочки попроси Эллен просушить в духовке.
— Пожалуйста, позвольте мне и в классе быть в тапочках!
— Нет, я не позволяю тебе быть в тапочках в классе. Вопервых, они не сухие и в них ты умрешь от простуды, и потом, ты постоянно сбрасываешь то один тапочек, то другой,
как будто это у тебя с ними какая-то игра, и мне это действует
на нервы.
Наказание жестокое, ведь Кей и вправду любил поиграть
с тапочками. Стащив туфлю, он мог толкать ее по полу пальцами ног и воображать, что это каноэ, битком набитое краснокожими, которые вышли на тропу войны и теперь мчатся
по речным стремнинам; или что это водолазный колокол в
Тобермори, посредством которого поднимают на поверхность сокровища одного из затонувших кораблей Армады;
или что это судно прадедушки Харкера, “Разбойник”, собравшее на своем борту команду из семерых французов; или что
это та самая знаменитая лошадка по кличке Удача, преодолевающая один за другим всевозможные этапы бега с препятствиями, — ее снимки висели в кабинете. А ботинки — шнурованные штуковины, в которых нет ни на йоту утешения. Где
они — и где вы!

[ 52 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Гувернантка вышла из комнаты посмотреть, что там с дверью в кладовку. Появилась Эллен и начала прибирать. Кей
глядел на портрет прабабушки Чижжи. С глазами у нее было
все в порядке. “Это было самое чудесное время в моей жизни, — подумал Кей. — Все что угодно могло случиться наяву”.
Он медленно ходил по комнате, постукивая по обшивке.
— Что вы делаете, мастер Кей? — спросила Эллен.
— Просто проверяю, нет ли здесь потайных ходов, — сказал он.
— Нет здесь никаких потайных ходов. На что они нужны,
потайные ходы?
— О, — отвечал Кей, — в былые времена люди совершали
убийства и пользовались ими чуть ли не каждый день. А потом еще контрабандисты.
— Да отродясь тут не бывало контрабандистов, — заявила
Эллен. — Только не в этом доме. Вот в другом, что ниже по течению, там да, там были контрабандисты, мне отец сказывал.
Они жили на мельнице, что у Семи запруд. И в роще Висельников у них было какое-то укрытие, и еще одно у Родников,
но они в жизни не заявились бы сюда; ваш прадед никогда бы
им не позволил.
— А вдруг он не знал? — сказал Кей. — Они могли пробраться сюда ночью и проделать потайные ходы.
— Едва ли, мастер Кей, только не в каменных стенах.
Натянув ботинки, Кей отправился к можжевеловым зарослям посмотреть на то секретное место, где у него под ногами
открылся люк. Когда пробило десять часов, он все еще был
занят поисками, но по счастливой случайности успел добраться до классной комнаты раньше гувернантки. Сегодня утро начиналось с французского. Он еле-еле совладал с упражнением из Оллендорфа и небольшим переводом из
Шарденаля. К сожалению, гувернантка не позволила ему перевести чрезвычайно многообещающий (как решил он сам,
глянув одним глазком) пассаж про топор, череп и боевой
клич “Хайлулли”. Она сказала, что такое чтение не для маленьких мальчиков. А потом настал страшный миг.
— А теперь, Кей, за то, что прошлым вечером ты был таким непослушным мальчишкой, а нынче утром нахальничал
и витал в облаках, — за это ты выучишь спряжение “pouvoir”,
а я тем временем пойду еще разок наведаюсь в кладовку, Уиггинс сейчас как раз там.
— Как вы думаете, в чем там было дело с кладовкой?
— Учи урок, — сказала она. — Не имеет значения, что я об
этом думаю.

1. “Любить” (фр.).

[ 53 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

И она бросила его один на один с “pouvoir”. К “pouvoir”
Кей испытывал особую неприязнь. Это вам не хорошее, простое слово вроде “aimer”1. Это подлое, уродливое слово, и на
конце оно упирается в “peux” или “pu”. Смысла во всем этом
нет никакого. Он бился над “pouvoir”, обвив ногами ножки
стула и скребя по ним ботинками вверх-вниз. Потом поднял
глаза и увидел, что прадедушка Харкер смотрит на него со
своего портрета над камином.
Во время уроков он всегда смотрел на этот самый портрет. Это был просто портрет прадедушки Харкера, но штука
в том, что на нем стояла подпись “Бакстер”. Когда гувернантка показывала кому-нибудь классную комнату, она всегда говорила: “Это Бакстер!” — и люди тут же принимались восклицать: “Неужели!”, или “Невероятно!”, или “Как интересно!”.
На портрете был изображен в полный рост человек в старинном наряде. За спиной у него были какие-то кусты, а позади
кустов — что-то голубое. Говорили, что это единственный
Бакстер в полный рост и что обычно Бакстер бывает только
до пояса. Но сейчас, когда Кей смотрел на портрет, дедушка
Харкер совершенно явственно подался вперед, и при этом ветер трепал полы его камзола и раскачивал кусты. В комнату
влетело несколько бабочек, а ведь до этой минуты они семьдесят с лишним лет просидели на кустах. Прадедушка Харкер
сделал еще один шаг вперед и улыбнулся. Теперь-то Кей рассмотрел эти кусты: они росли на том самом месте, где сейчас
располагается его форт, но с тех пор самшиты заметно разрослись, а вот щеглы уже тогда были на месте. Прадедушка
Харкер протянул руку и улыбнулся снова. Лицо его, которое
раньше казалось таким древнепортретным, стало оживленным и приветливым. Он казался славным малым, совсем не
старым и очень добрым и милым.
— Ну что ж, правнучек Кей, — сказал он. — Нё пуве ву па гулять в наш жардан авек муа?
Кей счел это предложение довольно странным, но какой
же блестящий это был предлог не учить “pouvoir”: “Я бы непременно выучил, но дедушка Харкер позвал меня в жардан
авек собой, ну и, конечно, я решил, что вы не будете против”.
Он улыбнулся в ответ прадедушке Харкеру и сказал:
— Уи, гран-гран-пере, спасибо, жё сёрэ очень рад.
Прадедушка Харкер протянул обе руки, и Кей вскочил на
стол; оттуда он перепрыгнул на каминную решетку и ухватился за полку. Прадедушка Харкер поймал его и подтянул к себе.

[ 54 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

В то же мгновение классная комната исчезла. Кей стоял на
улице рядом со своим прадедом и глядел на дом — а дом был
точь-в-точь как на карандашном рисунке, что висит в кабинете, с пасущимися коровами на том самом месте, где теперь у
них лужайка, с церковью на другой стороне поля (церковь
почти не изменилась) и с образцовыми желтыми розами —
они уже там давно не росли, но сейчас, по всему видно, были
в полном цвету.
Кей толком не знал, что и сказать, и поэтому проговорил:
— А что, коровы и впрямь подходили так близко к дому?
— Да, в самом деле. Это Изюминка, это Розмари, а вон та
пятнистая — Колинетта.
Кей смотрел на коров, а те расхаживали по густой траве,
жевали ее и смахивали мух со спин. Дружелюбного вида человек с полным бледным лицом, в соломенной шляпе и больших зеленых очках, поднялся из-за мольберта, установленного среди роз.
— На сегодня это все, Харкер, — сказал он и принялся собирать вещи. — Подумай об этом, ты ведь первый у меня в
полный рост.
Кей догадался, что перед ним Бакстер. Он смотрел, как
тот шагает по траве к воротам — не подъездным воротам, какими они стали сейчас, а воротам на фермерское поле, воротам в тени деревьев, которые давно-давно срубили. Кей остался один на один с прадедушкой Харкером. Это место и
было его домом, и в то же время было до странности непохоже на его дом; многого тут вообще еще не построили.
— Это весь дом целиком? — спросил он.
— Да. Заходи, правнук, и смотри.
Он направился к двери по мощеной дорожке, “где-то тут
как раз должна быть дверь в столовую”, — подумал Кей. Здесь
росли груши. Веранду поддерживали носы двух деревянных
резных дельфинов, стоявших на хвостах.
— Я привез их с Сент-Юстази, — сказал прадедушка Харкер. — Они с кормы голландского корабля, потерпевшего крушение в великий шторм 1782 года — года, когда я родился на
свет. Они, должно быть, затупили несколько резцов, чтобы
их выточить: потрогай, какая крепкая древесина.
Кей пощупал темное, твердое дерево, по плотности не уступающее африканскому дубу. Прадедушка Харкер открыл
дверь, ведущую в продолговатую и довольно сумрачную, обшитую деревом комнату — сейчас ее не было вовсе. На стене
висело несколько портретов: господин в синем камзоле и белых чулках — теперь он был в лучшей из спален; другой господин в длинном коричневом плаще с красным поясом (теперь

[ 55 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

в холле); и дама, очень сильно смахивающая на верблюда. Когда они вошли, белый какаду, до того мирно сидевший на
жердочке, взволнованно подскочил и разинул клюв. В кресле
спала старая, очень старая леди. Что-то подсказало Кею: когда она была моложе, то походила на верблюда. Единственным, что Кей узнал помимо портретов, были гербы из цветного стекла; здесь они были вставлены в окна в сад, а Кей
каждый день видел их в окошке над дверью: три пары ушей (в
честь Харкеров), два чижа (собственно, в честь Чижжи), семь
пчел, или шмелей (в честь Колвеев), и три золотоносных ручья (в честь Миндов).
Из темной столовой прадедушка Харкер перешел в кабинет, где было еще темнее — слишком темно, подумал Кей, не
почитаешь в свое удовольствие. От пола до потолка комната
была обшита деревянными панелями, стены — уставлены
шкафами с книгами, почти сплошь небольшими томиками,
переплетенными в телячью кожу. Расставлены они были по
размеру. Войдя в кабинет, он обернулся и увидел, что и позади него тоже книги.
— Видишь ли, правнук, — сказал прадедушка Харкер, — эти
фолианты ненастоящие, здесь на самом деле ставень.
Он потянул за что-то в стене, и тут шкаф с книгами отъехал в сторону, и в комнату хлынул поток света. Над камином
висел портрет человека в красно-коричневом, тот, что теперь в холле. В углу располагались старый клавесин, который
теперь хранился на чердаке вместе с прочей рухлядью, и подвешенный к нескольким гвоздикам мушкетон.
— А теперь, мой маленький правнук, — вымолвил прадедушка Харкер, — позволь мне поглядеть на тебя и поговорить
с тобой. Что они, по-прежнему думают, будто я украл сокровище?
— Я уверен, что вы не крали, — сказал Кей.
— Многие полагали, что украл и что спрятал где-то — быть
может, даже в перекрытиях между этой комнатой и верхней.
Год за годом получал я письма от людей (они не смели подписывать их своими настоящими именами), обвинявших меня в
воровстве. А я потерял сокровище. Мне его доверили, а я его
потерял; и ни одной душе не ведомо, что с ним сталось; правда, я считаю, что его или потопили, или растащили по всему
свету.
Черный кот с белой грудкой и лапками, который уже сорок лет как обратился в прах, потерся о ноги прадедушки
Харкера, а потом, запрыгнув на подлокотник его кресла, принялся наблюдать за давно умершими воробьями на сливе, которую четверть века назад пустили на дрова.

[ 56 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Твой долг узнать все о сокровище, Кей, — сказал прадедушка Харкер. — Ибо покуда оно не будет найдено или возвращено, ни один человек, который носит нашу фамилию, не обретет покоя. Твой дед палец о палец не ударил, твой отец не
сдюжил; остаешься только ты.
— Я хотел бы знать о нем все, только расскажите, — ответил Кей.
— Год стоял 1811Sй, — начал капитан Харкер. — На “Разбойнике”, вест-индском корабле, которым я командовал и отчасти даже владел, я оказался в порту Санта-Барбары, там мы грузили сахар. Во всем мире бесновалась война. У нас на
“Разбойнике” не хватало рук. Адмирал зачаровал и сманил
лучших наших людей; еще нескольких мы потеряли из-за лихорадки. Вся команда состояла из двадцати одного человека — это и следить, что почем, и грузить, и управлять кораблем, и защищать его, — и среди них только один мой
помощник Холлингс был человеком, на которого можно положиться в трудную минуту.
В те времена почти все южноамериканские страны пытались отмежеваться от Испании. В Санта-Барбаре вспыхнула
революция. Повстанцы двинулись на столицу, а там в гарнизоне было всего-то человек сто солдат. Люди были уверены,
что город разграбят.
К “Разбойнику” заявился архиепископ со своими приорами, они интересовались, могут ли от греха подальше спрятать на время церковные ценности на борту моего корабля. Я
отвечал, что команда у меня хлипкая, что в порту небезопасно, а на берегу, как всем известно, кишат французские корсары. Они сказали на это, что повстанцев уже издали видать и
другой возможности уберечь сокровища у них нет. Ничего не
оставалось, кроме как согласиться.
В ту же минуту они втащили сокровища на борт, и я спихнул все добро в трюм. Там была всякая церковная утварь, статуэтки, лампады, подсвечники, ковчеги, чаши и кресты из золота, серебра и драгоценных камней. Почти все было
завернуто в рогожу, но в спешке кое-что оставили как было,
напоказ. В жизни не видал я такого богатства — и, конечно, не
видал никто из моей команды.
В известном смысле сокровище я уберег, потому что через
два часа повстанцы уже вошли в город и обчистили все церкви до единой.
А потом начались мои злоключения — но тут дело было не
в мятежниках. Мы заметили, что к гавани приближаются
шесть кораблей. По белизне парусов я заключил, что корабли
французские. Холлингс, помощник, согласился со мной. Наш

[ 57 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

канонир Ропер Билджес, легкомысленный, в стельку пьяный
детина, полагал, что это бразильцы. Твини Колючка, главный у нас по парусам, был весьма зловещий тип и с большим
знанием дела заявил, что перед нами французские корсары. Я
отдал приказ спустить шлюпки и отбуксировать корабль в море, и после этого на берегу воцарилось мертвое затишье.
К тому времени, как мы отошли от мыса, эскадра уже приблизилась к нам на расстояние выстрела. То были четыре
французских корвета, два брига и шхуна, все битком набитые
вооруженными до зубов людьми. В первой же перестрелке
они ранили беднягу Холлингса. До самой темноты они не отставали, гнали нас к западу, но так и не настигли.
Было из-за чего понервничать: на борту у меня было невредимых восемнадцать человек, и это все, чтобы править
судном и оберегать огромное богатство.
Прикинув, что да как, решил я отправиться на военноморскую базу в Пуэрто-Ресифи, передать сокровище распоряжавшемуся там британскому адмиралу и попросить вернуть
его на военном корабле, когда утихнут беспорядки.
Изложив это решение в письменной форме, я зачитал бумагу бедолаге Холлингсу, канониру Роперу Билджесу и парусному мастеру, и все они ее одобрили. Тогда я вышел на палубу и известил о своем решении всех.
Темнотища была кромешная, и все-таки сигнальные огни
вражеских кораблей еще виднелись за кормой, милях в двух.
Ветер задул с севера, так что земля у нас теперь была с подветренной стороны. В перестрелке попортило оснастку, бедняга
Холлингс умирал, враг был близко, да и скалы недалеко, кругом ночь-полночь, у меня двое раненых, которых надо перевязать, и вся навигация тоже на мне — словом, я крутился, как
белка в колесе. Я отчаянно винил себя за то, что позволил застать нас врасплох. Откуда мне было знать, что потом случится то, что случилось.
В полночь несчастный Холлингс умер. Ветер крепчал, и
потому я не мог ухаживать за ним безотлучно. Я простоял на
палубе до трех утра, когда посветлело и стало видно: вражеские суда остались далеко за кормой. Эта беда покуда миновала, и корабль твердо держался курса, так что я оставил палубу
на попечение парусного мастера, надеясь часок полежать —
прямо так, в одежде. Я был серьезно обеспокоен своим положением, но не сомневался, что правильно рассудил и когда
принял сокровище на борт, и когда решил держать путь к нашему отряду в Пуэрто-Ресифи.
Проспал я совсем чуть-чуть, и тут меня разбудил Ропер
Билджес — он ворвался ко мне в каюту с еще несколькими ре-

[ 58 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

бятами, они схватили меня, связали, грозились, что пристрелят, и так далее, и еще заявили, что корабль теперь их. Когда
я попытался их урезонить, они запихнули мне в рот кляп и
прокричали троекратное “ура” “Роперу Билджесу и сокровищу епископа”. Заявили, что отныне намерены заделаться
джентльменами — но только “джентльменами удачи”, пиратами то есть. Не знаю, кто первый это придумал, Билджес или
парусник, но, во всяком случае, капитаном у них теперь был
Билджес.
Пять дней мы держали на запад, и наконец они высадили
меня на берег; до ближайшего белого поселения миль триста,
при мне никакого оружия, кроме ножа, ничего, что помогло
бы уцелеть, кроме лески, которую матросу-негру хватило человечности сунуть мне в руку. Они бросили меня на берегу и
взяли курс на северо-запад, вроде как по направлению к Мексиканскому заливу. Что с ними потом сталось, никто не знает.
Меня взяли в плен индейцы; они увели меня глубоко в лес,
в свое селение у водопада. Пробыл я рабом у индейцев больше пяти лет. Рабом быть скверно; в неволе человек чересчур
увлекается раздумьями о своих страданиях.
И все же в конце концов я сбежал, что удается отнюдь не
многим рабам, и вернулся под кров любви и красоты, которого у большинства рабов никогда-то и не было. Многие давно
махнули на меня рукой и числили в покойниках, другие считали, что я присвоил сокровища и дал деру. Мне радостно,
что тот архиепископ, мой знакомец, никогда обо мне такого
не думал. Он послал наши корабли на поиски. Адмирал написал в своем рапорте, что “Разбойник” покинул Санта-Барбару,
сражаясь с вражеской эскадрой, и хотя его не потопили (как
признали матросы с этой самой эскадры, когда их позднее
взяли в плен), но потрепали порядком, так что, скорее всего,
он пошел ко дну.
Когда я раскрыл правду, на членов команды составили
описания и разослали по всем портам западного побережья —
теперь они числились пиратами. Я сам побывал во всех портах, каких только возможно, и у перекупщиков краденого добра искал хоть какой-то след сокровища; я был в больницах, в
тюрьмах, на работах и в плавучих темницах — всюду искал
хоть кого-то из команды. Ни на какой след я не набрел, равно
как не нашел ни единого судна, смотрителя маяка или сигнальщика, которые видели бы “Разбойника” уже после того,
как он на моих глазах взял курс на северо-запад, к Мексиканскому заливу. Так я и не знаю, какова его судьба. Порой мне
думается, что он затонул со всей командой на борту. А иногда — что корабль добрался до какой-нибудь гавани на Заливе,

[ 59 ]
ИЛ 1/2024

Джон Мэйсфилд. Ночной народец

и там они благополучно осели и зажили мирной жизнью. Сокровище было доверено мне, мой маленький правнук, и не в
моих силах описать тебе, как эта пропажа на мне сказалась.
Вернуться к своему делу, к торговле, я не мог. Весь остаток
своих дней я провел в поисках ключа к разгадке. Целыми месяцами я твердил самому себе: “Да нет же, ‘Разбойник’ затонул со всей командой на борту”. Потом читал где-нибудь, что
там-то и там-то поймали каких-то пиратов; тогда я места себе
не находил, покуда не ознакомлюсь с рассказом каждого члена команды, не узнаю, какие корабли они захватили и не было ли среди них “Разбойника”. Потом опять, месяц за месяцем, живу в уверенности, что корабль затонул, а потом
говорю себе: “Нетушки, Ропер Билджес наверняка отправился в Европу, в какую-нибудь французскую или испанскую гавань. Ему под силу быть кем угодно и где угодно!” Когда меня
посещали такие мысли, я сбегал на месяц, другой, третий,
или туда, или в Голландию с Данией, или еще дальше — в Италию и Левант, и в каждом порту приставал к людям с расспросами, до тех пор пока у меня не стало неладно с сердцем. В
портах меня знали и прозвали “безумным англичанином”. В
жизни никто из них не видел “Разбойника”, один только генуэзец, который как-то раз год пробыл у меня стюардом, — тот
видел.
Очень печалило меня то, что жена и сын (твой дедушка)
хотели, чтобы я бросил поиски. Они ни минуты не сомневались, что “Разбойник” пошел ко дну, и считали, что я превратился в одержимого.
Другое огорчение — что многие здешние люди верили в
то, что я сам угнал корабль и украл сокровище. Недаром говорят: про себя послушаешь — доброго слова не услышишь.
Слыхивал я, как говорили: “А, старый Харкер! Сказывают, он
был пиратом и украл церковные деньги”. Или: “Да, он-то говорит, что у него корабль со всеми сокровищами из-под носа
увели. А я вот вам скажу, не больно-то он был недоволен. Чего он их всех не перестрелял? Пистолеты-то при нем были”.
Или: “Ох и складная сказочка, как он пять лет пропадал у индейцев! Бьюсь об заклад, он в это самое время где-то просаживал деньги”. Однажды я слышал, как кто-то сказал: “А я так
уверен, что сокровище спрятано у него в доме. Так все говорят. А если нет — сами подумайте, что он тогда схоронил в
спальне, под плитой возле очага?”
В моей спальне теперь спишь ты, Кей; это комната над
нами.
— А что под той большой каменной плитой? — спросил
Кей.

[ 60 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Под той большой каменной плитой... — повторил дедушка Харкер. — Кто-нибудь, конечно, скажет, что сокровище, а
другие решат, что какой-нибудь убийца спрятал под плитой
труп.
— Так что же под ней? — спросил Кей.
— А хочешь посмотреть, мой маленький правнук? — спросил прадедушка Харкер. — Там в общем-то особенно не на что
смотреть... В чем дело, Ровер?
Едва он это сказал, дверь в библиотеку распахнулась, и вошел, едва волоча ноги, пойнтер; он весь дрожал и ластился к
ногам хозяина. И стоило ему войти, как библиотека вся переменилась, будто бы затуманилась. Казалось, за ним в комнату
проникло слишком много света. И правда, теперь Кей видел,
это вовсе не комната, а поле, где пасутся коровы. Но вот коровы слились в одно пятно, в одну-единственную корову. Но
это на самом деле не корова, а куст, какой-то коричневый, куда коричневее обычных кустов, а над ним голубизна — она,
Кей знал, должна изображать небо. Он видел дедушку Харкера, но того будто бы окружило, сковало что-то темное и продолговатое. “Да он вернулся на картину”, — подумал Кей. Между Кеем и дедушкой теперь было стекло, и от этого старик
казался так далеко... Картина висела над камином, а он, Кей,
за столом склонялся над французским глаголом “pouvoir”.
Прадедушка Харкер на портрете кисти Бакстера неподвижным взглядом смотрел вниз...

Мишель Деон
[ 61 ]
ИЛ 1/2024

Тома и бесконечность
Перевод с французского Марианны Кожевниковой

1

П

АПА с мамой, как всегда, поцеловали его перед сном,
но сон сегодня почему-то не пришел. Под одеялом, натянутым до подбородка, Тома весь горит. Губы запеклись. Сейчас бы мятной водички, она рядом, на столике возле кровати. Протяни руку, возьми стакан и пей. Но если
выпить воду сейчас, будешь мучиться от жажды потом, ночью. И тогда придется кого-то звать и тревожить тени, замершие в таинственном порядке. В крепко зажатом кулачке у Тома таблетка, он успел ее спрятать еще до ужина. Больше, чем
жар, его донимают ноющие ноги. Ни тальк, ни одеколон не
помогают. Он жалуется на ноги взрослым, но им не до таких
пустяков. А Тома так с ними замаялся, что даже днем, лишь
бы как-то с ними сладить, притворяется спящим, а сам представляет, как они ходят босиком по песчаному пляжу, по холодному горному ручью и ранним утром по снегу. По снегу он
ходил один-единственный раз... В воспоминаниях есть что-то
умиротворяющее, и у него, слабого, уставшего болеть, появляется ощущение, ненадолго, что он вовсе не болен.
© Еditions Gallimard, 1975, 1990
© Марианна Кожевникова. Перевод, 2024

[ 62 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Если бы не назойливая, тупая ноющая боль в ногах, непонятная взрослым, упрямо не желающим обращать на нее внимание, Тома почти бы нравилась высокая температура, благодаря ей он плыл по океану любви. К нему склонялись только
ласковые лица, ему дарили подарки, игры, приносили книжки с картинками. Но больше всего этого ему нравилось просыпаться. В поту с перехваченным горлом и колотящимся
сердцем открыть вдруг глаза и больше не спать. Да, стоило
ему увидеть свою полутемную комнату — и становилось легче.
Дом спал в тишине — обманчивой, полной скрипов и шелеста
сквозняков. Сквозняки шевелили шторами, добирались по их
складкам до медных колечек и тихо ими позвякивали. А то
вдруг раздвинут шторы и покажут картину в оконной раме —
ночной пейзаж: темные силуэты деревьев на серебристом
фоне неба, точки звезд и луна, скользящая за редкими кляксами облаков. Проникало в комнату дуновение, робкий шепот,
в котором Тома изредка разбирал отдельные слова, остальные тонули в шелковом шелесте.
Сегодняшняя ночь скромно прятала в себе множество
тайн и загадок, но Тома знал о них, и ему это было приятно.
Он сел в самолет и через несколько секунд был уже на солнечном острове посреди Тихого океана. В океане росли кораллы, а на острове — баобабы, секвойи и вишни. Из скалы в центре острова бил родник, вода обрушивалась с высоты,
прыгала с камня на камень, собиралась в озерцо на лужайке и
убегала дальше, в лагуну. К озерцу на водопой пришли лев,
тигр и лани. Тома сел на берегу, разулся и опустил ноги в холодную воду. Две райских птицы уселись ему на плечи. А в густой листве болтали два попугая, рассказывая бесконечную историю, в которой то и дело мелькали имена Робинзона Крузо
и Пятницы.
Прошлой ночью у Тома возникло неприятное ощущение,
будто кто-то на острове за ним следит. Этот кто-то возник неожиданно, притаился за стволом дерева или за плотной ширмой кустов и затаил дыхание. Но Тома все равно чувствует
его рядом. Очень явственно. Попугаи примолкли. Райские
птицы вспорхнули и спрятались в листве. Человек — потому
что кто еще мог тут появиться? только человек... — исчез в одну секунду. Тома ясно слышал шум его шагов и почувствовал
необычный запах — пахло остывшим воском и пеплом. Порыв ветра раздвинул шторы, словно выпустил кого-то. Кто-то
исчез, и тогда лев и тигр заворчали, а лани высоко подняли
свои красивые головы. Тома снова заснул, но неспокойно. Чужак-невидимка встревожил его безмятежный остров. Кто он
такой? Откуда взялся?

[ 63 ]
ИЛ 1/2024

Мишель Деон. Тома и бесконечность

Если не проглотить помощницу-таблетку, можно будет
подстеречь его приход, догадаться о присутствии по запаху,
окликнуть, набравшись смелости, и заставить показаться. Ну
и пусть ползет температура, тем хуже для нее. Она ползет волнами. Жар поднимается от ног к животу, потом сушит легкие,
горло, рот. Тома широко раскрывает в темноте глаза, и к нему возвращаются его друзья — лев, тигр и лани, и у них у всех
тоже широко раскрываются глаза от удивления. Около озерца на длинных зеленых стеблях покачиваются агапантусы.
Тома увидел их днем в новой книжке и решил непременно посадить у себя на лужайке. И теперь он смеется удивлению своих друзей, радуется легкости, с какой лани перепрыгнули через агапантусы, чтобы попить воды. И тяжелому прыжку льва
радуется тоже. Лев помял три цветка и попросил у Тома извинения. Устроившись на ветке баобаба, попугаи продолжают
рассказывать историю с того места, на котором остановились. Описывают свое путешествие, огромный порт с трехмачтовыми бригами... Врут без зазрения совести. Тома уверен: они никогда не улетали со своего острова.
Попугаи вдруг умолкли, райские птицы вспорхнули на
верхушку секвойи, и Тома понял: близко вчерашний незнакомец. Тигр зарычал, да так непривычно. Он не хотел напугать,
он сам испугался. Лани прижались к Тома, а он ждал минуты,
готовился; потом твердым, но очень тихим, слабым от болезни голосом, спросил:
— Я знаю, что вы здесь. Кто вы?
Вместо ответа — тишина. Тома мог бы подумать, что ошибся, если бы не запах странного человека — он его уловил, —
необычный и тревожный.
Тома подождал немного и сказал:
— Почему вы прячетесь? Покажитесь!
И тогда бледный блик света появился в густой зелени тропических джунглей. Лианы шевельнулись, порыв ветра раздвинул пышную зелень, и обозначился силуэт, серый, прозрачный, невесомый — под ним не сгибалась трава. От тела
отделилась рука, обозначилась ладонь, пальцы, и от них потянуло холодом. Ледяным. Тома ощутил его лбом, щеками. Желтый палец указал на цветы, тусклый голос прошелестел:
— Как название?
— Агапантусы. Я посадил их сегодня после обеда.
— Красивые. Очень. Не видал таких.
Человек стоял на лужайке, смотрел на цветы, а они покачивались на длинных стеблях и зябко отворачивали головки
от озерца. Лев тряхнул гривой и направился к незнакомцу, но
тот ничуть не испугался. Тома решил про себя, что лев сейчас

[ 64 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

его проглотит, но нет — лев прошел сквозь незнакомца и
скрылся в густом кустарнике.
— Как вас зовут? — спросил Тома.
— Меня зовут Морис.
— А что вы здесь делаете?
— Я пришел к тебе.
Всякий раз, когда Морис отвечал, запах усиливался, и Тома стал нравиться этот запах. Ему захотелось чувствовать его
все время. Запах убеждал его в реальности этого пока еще непонятного посещения. От незнакомца исходили мягкие волны, он как будто бы тихо дышал, стараясь не нарушить покой
острова. Когда воздух входил к нему в легкие, туманные контуры его тела становились более отчетливыми; когда выдыхал, то почти исчезал, вместе с воздухом. Тома сообразил, на
кого он похож, — на светлячка.
— Что ты сделал с таблеткой? — спросил Морис.
— Ничего. Держу в руке. Я не хотел засыпать... Я хотел с
вами поговорить... А скажите, пожалуйста...
— Не люблю вопросов.
— И все же скажите мне, пожалуйста, месье... Вы не Смерть?
В белом облаке света, окутавшем лужайку, было видно,
что гость вздрогнул.
— Нет, я не Смерть, — произнес Морис сдавленным голосом. — Если хочешь знать, Смерть боится меня. ОНА хитрит,
когда меня замечает, убегает, прячется. Теперь скажи ты, что
ты о НЕЙ знаешь?
— Однажды у меня умерла собака. Папа похоронил ее в саду.
— Понятно.
Морис запрокинул голову и стал медленно поворачиваться на месте, глядя на верхушки окружавших их деревьев. Тома чуть было не спросил, как это ему удается так вертеться, да
еще чтобы трава не мялась? Но он вовремя спохватился,
вспомнив, что Морису не стоит задавать вопросов.
— Не вижу кокосовых пальм, — подвел итог инспекции Морис. — На всех островах Тихого океана есть кокосовые пальмы. Ты, наверное, знаешь, что одним кокосовым орехом
можно утолить жажду и пообедать.
— Я совсем позабыл про пальмы. Завтра посажу.
— Сажай скорее. Они очень нужны.
Красные цветы зашевелились, и среди них показалась
львиная грива. Лев замер в нерешительности. Тома ему подмигнул, желая подбодрить. Лев сделал шаг, потом другой, но
осторожно-осторожно. Плоское расплывчатое лицо Мориса
слегка засветилось. Возможно, он так улыбался.
— Лев стесняется, — объяснил Тома.

[ 65 ]
ИЛ 1/2024

Мишель Деон. Тома и бесконечность

— Серьезный недостаток. Тебе повезло, что у тебя его нет.
У льва на морде будто бы штопка.
— Да. Однажды его потрепала моя собака, и мама его заштопала.
Лев выбрался из цветов весь в желтой пыльце и улегся у
ног Тома между двух ланей. Тигр остался стоять в тени каменного дуба, наблюдая за происходящим, ни один из его роскошных усов не дрогнул. Солнце прямо над головой сильно
пекло, так что у Тома даже лицо все взмокло.
— Мне очень жарко. Можно я искупаюсь?
— Не стоит, можешь себе навредить. Помочи в воде ноги.
Только по щиколотку, не выше. Я постою здесь. Я не такой,
как ты. Я всегда мерзну.
— И давно?
— Лет пятьдесят. Может, шестьдесят. Не помню точно.
Утомительно считать дни, ночи, недели, месяцы, годы. Голова забивается фаршем цифр.
Тома опустил ноги в прохладную воду, и как же ему стало
хорошо!.. По поверхности воды побежали морщинки, заиграли розовые и зеленые блики. Китайские рыбки, пестрые, как
костюм Арлекина, подплыли и стали покусывать пальцы на
ногах Тома, а он громко засмеялся.
— А-а, так ты веселишься, — произнес Морис за спиной Тома. — А вот мне не весело.
— Мне щекотно. Рыбки меня щекочут.
— Не оправдывайся. Детское веселье я терплю, но не терплю, когда веселятся взрослые. Их веселье мне кажется оскорбительным.
— Если вы случайно встретитесь с моими мамой и папой,
они вас не оскорбят. Они совсем не веселые.
— Я заметил, поэтому и пришел с тобой повидаться.
— Вы, похоже, знаете все на свете.
— Не будем преувеличивать. Мои познания не безграничны. К примеру, я не знал, как называются цветы, какие ты посадил здесь после обеда.
— Очень красивые цветы, — признал Тома. — Но почему-то
не хотят вас видеть, все время отворачивают головки.
— Агапантусы боятся холода.
Морис пошевелился, и в затылок Тома вошел такой нестерпимый холод, что голова поникла сама собой. А над лужайкой повеяло запахом остывшего воска и пепла. Тигр чихнул, потянулся и направился к Морису, прошел сквозь него и
присоединился к ланям и льву.
— Вы чудесник, — сказал Морису Тома. — Я бы тоже хотел
быть таким.

[ 66 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Он чуть было не спросил: “А как это делается?”, но вовремя вспомнил, что Морис не любит вопросов. С Морисом нелегко было разговаривать, на пустынном острове он был не
лучшим собеседником.
— Маленькие мальчики не бывают чудесниками, — сообщил
Морис. — И это к лучшему. Можешь сколько угодно меня хвалить и говорить, какой я чудесный, но я этого не хотел. Совсем.
Морис так глубоко вздохнул, что завял чуть ли не весь дурман на лужайке.
Сердце у Тома защемило, и он тоже вздохнул.
— Жизнь несправедлива, — сказал он. — Мне было бы так
приятно исчезать и появляться когда вздумается, проходить
сквозь стены, побывать в Китае с помощью волшебной палочки. Или на острове Борнео. Или у моей бабушки. Не надо
было бы учить уроки, я бы и так все знал. И делил бы всегда
без ошибки. Деление — трудная наука.
— Не могу не согласиться в отношении деления. Деление
мне давалось всегда с трудом, а иногда не удавалось вовсе. Невозможно во всем быть чудесником, имей это в виду. За малую толику чудесности, какую получил, например, я, было дорого заплачено. Очень дорого.
— Сколько? У меня есть копилка с деньгами.
— Платят не деньгами, Тома.
Райские птицы уселись на камень у водоема. Они брызгались водой и радостно вскрикивали.
— До чего же они красивые! — восхитился Тома. — Почему
есть прекрасные птицы, а есть ужасные? Например, вороны.
— Вороны не кажутся себе ужасными.
— А мне кажутся. Я их не взял к себе на остров.
— Так не спрашивай меня, Тома, почему жизнь несправедлива!
Тома замолчал. Ему нравилось, если в споре последнее
слово оставалось за ним. А Морис... И так резко... В листве запоздалым эхом раздался гнусавый голос:
— Жизнь несправедлива!
— Жизнь несправедлива! — повторил второй голос, пытавшийся подражать Морису.
Морис разозлился и погрозил попугаям кулаком.
— Попадитесь мне в руки, узнаете, справедлива жизнь или
нет!
— Жизнь несправедлива! — повторил первый попугай.
— Жизнь несправедлива! — повторил второй.
Тома не мог удержаться от смеха. В густой листве невозможно было рассмотреть попугаев, которые тут же повторили смех
своего друга, да так пронзительно, что Тома зажал уши. Морис,

должно быть, разозлился еще больше. Расплывчатый серый силуэт, казалось, раздулся, вот-вот он еще и побагровеет, а потом
лопнет. Морис стал виднее, отчетливее, и Тома рассмотрел его
одежду. Он был в тоге, она доходила ему до пяток, а руки оставались свободными.
— Ой! А я знаю, кто вы такой! — не удержался и крикнул
Тома. — Я узнал вас...
В складках тоги началось какое-то беспорядочное шевеление.
Можно было подумать, что Морис попал в ловушку и в испуге старается из нее выбраться. Постепенно шевеление прекратилось,
и тога стала таять. Потом вдруг — раз! — и исчезла. Испарилась. И
на лужайке все застыли в изумлении. Лев, лани, тигр — все подошли и понюхали место, где только что стоял Морис. Попугаи,
прыгая с ветки на ветку, опустились наконец на камень к райским птицам и уселись рядом с ними. Но райские птицы, наверное, сочли их шумными и дурно воспитанными, — они с изяществом поднялись в воздух и отлетели поближе к деревьям.
Тома был просто в отчаянии. Он опять наболтал лишнего.
Сколько раз ему говорили: лучше помолчи! А он опять не
удержался. Морис теперь не вернется.

[ 67 ]
ИЛ 1/2024

Вода родника бежала по камням и между камней к пляжу, который виднелся в конце лесной прогалины. Она бежала к белому
песку и волнам с белыми завитками, которые одна за другой расплывались на этом песке. На лужайке было слышно и журчанье
родника, и ворчанье прибоя. Тома захотелось пить, он наклонился к воде, уткнулся лбом в водопад, который ответил ему звоном разбитого стекла, и вокруг стало темно. Тома открыл глаза.
У изголовья кровати горела лампа. Мама с распущенными волосами, наклонившись, собирала осколки стакана с пола. Тома напился прохладной воды и сумел проглотить таблетку так, что
никто этого не заметил. Ноги ныли по-прежнему, купание в бассейне им не помогло. Их растерли одеколоном, и Тома стало
легче: боль не ушла, но притупилась, заглохла. Все снова погрузилось в темноту, и Тома проспал до утра. А утром папа раздвинул шторы, и Тома увидел в широком окне знакомый пейзаж:
два кипариса и много-много рододендронов. Если ветер раскачивал кипарисы, между ними мелькала колокольня, и на ней
блестела под дождем черепичная крыша. И под бледными лучами солнца крыша блестела тоже.
— Папа, а как зовут привидение, которое живет в нашем доме?

— Какое еще привидение?! Привидений не существует. Не
говори глупостей. И кто тебе мог такое рассказать!

Мишель Деон. Тома и бесконечность

2

[ 68 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Вы с мамой... Когда мы только сюда переехали... Я слышал, как вечером вы с мамой о нем разговаривали...
— Мы шутили. Шутка была неудачная. Повторяю, привидений не существует. Не верь бабушкиным сказкам!
— А я... я думал... его зовут Морис.
— Кто тебе это сказал?
Тома натянул одеяло до носа, потому что, когда он врал, у
него дрожал подбородок.
— Наверное, ты сказал... Или мама... Не помню.
— Да, правда, здесь жил когда-то некий господин Морис,
но он давным-давно умер. Да, сынок, умер давным-давно.
День был сонным. Тома не противился лечебным процедурам, не возразил ни единым словом ни против уколов, ни против массажа, а из книжек открыл только одну, где были нарисованы разные деревья, выбрал дюжину стройных кокосовых
пальм и отправил на самолете к себе на остров. На одну из этих
пальм лезла обезьянка, у нее была хитренькая мордочка, красный нос и синие щеки. Тома решил и ее отправить на остров.
Он займется дрессировкой, и обезьянка будет собирать для
всех кокосовые орехи.
Время ползло еле-еле, а где-то далеко, в гостиной, стучал маятник, отсчитывая часы и минуты. Наконец-то пришла пора сумерек, и перед погружением в ночную темноту началось переселение: мама взяла с этажерки льва, тигра и двух ланей и
посадила их к Тома на кровать. Лампу возле изголовья мама
вот-вот погасит, но пока она освещает картинки, прикнопленные к двери стенного шкафа — райских птиц и попугаев с хитрыми глазами. Как всегда, в кулачке у Тома зажата таблетка. Он
так заволновался, что даже забыл, как устал от долгого дневного ожидания. Домашние шумы понемногу удалялись, а потом и
совсем растворились в ночной темноте, и Тома уже знал, что
он снова на своем острове, и здесь теперь прекрасные, стройные кокосовые пальмы тянутся к бледно-голубому небу.
Опустелая лужайка понемногу оживала. Первой начала
выкидывать шутки обезьяна — стала кидаться в льва кокосами
(хорошо, что не попала), и попугаи принялись ее ругать.
Тигр катался по траве, задрав все четыре лапы кверху, подставляя солнцу бело-розовый живот. Тома уселся на берег
озерца и опустил руки в воду. Китайские рыбки покусывали
ему пальцы, и он смеялся.
А Морис? Он вернется?
Вчера попугаи здорово его обидели, и Тома их как следует
отчитал: нельзя ни над кем насмехаться, встречаются на земле существа необыкновенной чувствительности. Попугаи
только посмеивались, и Тома пообещал их продать бунтов-

[ 69 ]
ИЛ 1/2024

Мишель Деон. Тома и бесконечность

щикам с “Баунти”, если те сюда приплывут, а еще лучше одноногому Сильверу, когда тот отправится на поиски нового острова сокровищ. Попугаи пообещали вести себя тихо, они
скромно опустили на глаза пленку — до того скромно, что того и жди от них подвоха.
С тех пор как у Тома появился собственный остров, он
был счастлив. Подумать только, у него было разом две жизни — днем он жил в доме с мамой и папой, а как только приходила ночь, сбегал к антиподам, и там снова сияло солнце. Мало кому на свете выпадала такая удача. Тома наслаждался ею,
как наслаждался и своим ночным одиночеством. Ему никогда
не приходило в голову пригласить к себе на лужайку папу, маму или друга. Счастье, оно похоже на яйцо: ты один, и оно
твоя скорлупа и защита, если вдвоем — тесно и задыхаешься.
Появление Мориса пробило брешь в овальном совершенстве. Ему бы предупредить — навсегда он ушел или появится
снова, когда у него улучшится настроение?
Неопределенность сеет тревогу. Звери, зная запах Мориса, нюхали место, где тот стоял, а лев отправился в чащу, чтобы найти его след.
Тома лежал на лужайке с травинкой в зубах, радуясь солнечному дню. Непонятно откуда — издалека — доносилась мелодия без слов, которая могла быть пением ветра в верхушках
деревьев или прибоем океана. Тихая. Проникновенная. Тома
слышал такую в первый раз. Он вбирал мелодию в себя, хотел
отдаться ей целиком, и тут вдруг объявился Морис.
Так что мы с вами теперь точно знаем, что призраки существуют.
С души Тома будто камень свалился, ему стало гораздо легче, — хотя Морис есть Морис, он говорил отстраненно, откуда-то издалека, и голос у него был бесстрастный, беззвучный,
бесцветный.
— Спасибо за пальмы. Они очень красивые.
— Я их выбирал специально для вас.
Никого вокруг не было видно, и запаха тоже не ощущалось. Морис что, решил больше не показываться? Нельзя сказать, что расплывчатый силуэт очень нравился Тома, но всетаки это лучше невидимки, чей голос доносится непонятно
откуда. Все звери как один задрали головы: в листве баобаба
какая-то возня и шум. Пронзительный вскрик, и потом все
тот же бесстрастный голос.
— Что это такое? На дереве еще один мальчик?
Попугаи чуть не умерли со смеху. Тома испепелил их
взглядом и робко ответил:
— Наверное, вы увидели мою обезьянку.

[ 70 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Ах, обезьянку! А я и подумал: мальчики не бывают настолько волосатые.
— Не спуститься ли вам? Нам будет гораздо удобнее разговаривать.
— Сейчас.
Легкий ветерок качнул ветки. Посыпались листья. Цветы
магнолии закрылись и пожелтели — замерзли. А вот и запах.
Тома удивился — оказалось, он так к нему привык, что запах
теперь ему даже нравился.
— Вот и я, — послышался голос Мориса с середины лужайки.
Тома прищурился. И ничего не увидел.
— Я вас не вижу.
— Действительно. Я совсем позабыл.
Над лужайкой как будто сквознячок — Морис втягивал в
себя воздух. Агапантусы сгорбили стебли, дурман расчихался.
Серый Морис обозначился четче — сначала расплывчатое
облачко, потом силуэт, но толком его рассмотреть все равно
было невозможно.
— Как ты себя чувствуешь?
— Устал, — ответил Тома. — Весь день чувствовал усталость, но, как ни странно, сейчас, когда я вас увидел, мне стало лучше.
— Я для этого и пришел.
— Но вы же не врач.
— Не врач. Я даже не знаю, как называется твоя болезнь. В
наше время не было таких болезней.
— Я скоро умру?
— Я тебе сказал, что мне не надо задавать вопросов.
— Ладно, конечно, извините. Но если сказать по правде,
то разговор без вопросов не клеится.
— Да. Ты это верно заметил.
Было похоже, что Морис размышляет. Тома тоже задумался: как заговорить с Морисом о музыке, которую он только
что слышал на лужайке? Кто знает, а вдруг Морису этот разговор не понравится...
— Все же есть вещи, о которых ты можешь меня спросить, — раздался наконец бесцветный голос. — Разрешение
дается только тебе.
— О чем, например?
— Ну... Например, если что-то тебя волнует...
Тома не колебался ни секунды.
— Меня волнует. Бесконечность. Где у бесконечности конечность?
— Конец. Где конец бесконечности? — поправил мальчика
Морис, который, оказывается, был еще и педантом. — Ну и

[ 71 ]
ИЛ 1/2024

Мишель Деон. Тома и бесконечность

ну! Вопрос не пустяковый. А о какой бесконечности ты хочешь узнать?
— Звезд, солнц, миров таких, как наш, которые видны в небе. Что там есть после бесконечности?
— А ты спрашивал об этом взрослых?
— Да. И никто мне не ответил.
— Я тебя огорчу.
— Вы тоже не знаете?
Морис покашлял, чтобы дать себе время на размышление.
Он был в затруднении и не мог этого скрыть.
— У меня не получится тебя просветить, это знание в тебя
не поместится. Никакое человеческое существо не способно
его вместить. Воображение людей ограничено, они не способны представить себе бесконечность. Тот, кто смог бы описать бесконечность, был бы уже не человек.
— Но и вы ведь уже не человек.
— Немного человек. Иначе не был бы здесь, рядом с тобой.
— Я расстроился.
К горлу Тома подкатил ком — как же так? Он не может вместить в себя знание о бесконечности? И что же, откажется от
него навсегда? Он заболтал ногами в воде озерца и обрызгался до коленок. А обезьянка тут же швырнула в воду кокосовый
орех, который поднял целый фонтан брызг и окатил Мориса.
Попугаи задохнулись, сдерживая хохот. Морис сделал несколько движений, словно старался встряхнуться, и Тома с
удивлением услышал что-то вроде сухого треска, будто кто-то
хрустел суставами пальцев.
— Не лучшая мысль привезти сюда обезьяну, — проскрипел Морис недовольно.
— На вид она симпатичная. Кто бы мог подумать, что она
вас обольет водой.
— Не люблю воду.
Тома вздохнул. Он все еще думал о бесконечной бесконечности и о невозможности узнать ее тайну, — а ведь он так долго мечтал об этом, размышляя о миллиардах звезд, которые
странствуют в небесах, не встречаясь друг с другом. Он совсем было загрустил, но тут с ним рядом уселись райские птицы, держа в клювах за хвостики сдвоенные вишни, такие еще
надевают на уши, как сережки. Тома взял две вишенки и протянул Морису, но тот сухо отстранил их.
— Я не ем вишен.
— Они сладкие.
— Я ничего не ем, ничего не пью. Для меня это все отвратительно.
— Разве можно так жить?! — воскликнул Тома.

[ 72 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Я и не живу, Тома.
Голос Мориса дрогнул, будто он вот-вот расплачется. Тома стало ужасно жалко Мориса, у которого нет никаких радостей.
— Очень жаль, — сказал он. — Много хороших вещей бывает в радость — вишни, хрустящее печенье...
— Должен тебе заметить, что вишни не растут на островах
вроде этого. Для них тут слишком жарко.
— Я знаю, но мне это не важно. Я люблю вишни и посажу
их как можно больше.
Он зажал косточку между большим и указательным пальцем и выстрелил ею в кусты.
— Вы мне не объяснили, почему Смерть вас боится, — сказал Тома.
— ОНА меня упустила. ОНА упускает таких людей, как я. Мы
смущаем живых и мертвых. Мы мешаем им водить хоровод.
Морис покорно вздохнул и запрокинул голову, следя за полетом райских птиц. А птицы, сделав изящный круг над лужайкой, опустились к Тома на голые коленки.
— Красивые они, правда же? — сказал Тома.
— Красивые, красивые... Что ты хочешь этим сказать? Все
красивое. Даже уродство. Чистота — вот единственная красота на свете.
— Мы все чистые, мы же ничего не делали!
— Я имел в виду другое.
— Тогда я не понимаю. Райские птицы красивые, и я хотел
бы летать, как они. Парить над деревьями, опускаться на ветки среди листвы. Покачиваться на ветру... Я хотел бы стать
птицей.
— Быть маленьким мальчиком гораздо интереснее, поверь.
— Вы так говорите, потому что забыли, каково это. Например, вы что, думаете, мне интересно болеть?
— Нет, не думаю.
— Вот видите! А школа? Каждый день уроки с утра пораньше!
— Ты уже давно не ходишь в школу.
— Но пойду же!
Морис опять закашлялся. Последнее слово осталось за Тома.
Это видение-привидение, расплывчатое, как медуза, не
может ответить ни на один вопрос.
— А я знаю, почему вы не любите, когда вам задают вопросы, — сказал Тома.
— Почему? — спросил Морис с любопытством.
— Потому что вы не чудесник и знаете ничуть не больше
моего.

— Ну, знаешь, это уж слишком! Не смей так со мной разговаривать. Ты неблагодарный. Вот и справляйся теперь как
знаешь.
По лужайке зигзагом мелькнула молния, и все разом поникло от холода. Грохнул гром, и обрушился тропический ливень, промочил насквозь рубашку Тома. Морис исчез. Лев,
тигр и лани прижались к своему хозяину, защищая его от порывов ветра. Их шершавые языки лизали ему лицо, руки, ноги. Зажегся свет, и папа в халате поймал створки окна и запер
их. А из-под штор уже натекла порядочная лужа воды.
— Тома! Как же ты вспотел, бедняга ты мой!
Тома переодели, растерли. Утащенная таблетка упала на ковер. На упреки Тома не обратил внимания и даже не оправдывался. Мучительная боль давила ему на виски. Как он ни сдерживался, его все-таки вырвало. А потом, хоть он и говорил, что не
надо, мама принесла подушки и легла около его кровати. Она
взяла его за руку, и они стали рассказывать друг другу, как Земля
завертелась в другую сторону и поднялась небывалая буря, унесла окна и двери, выкорчевала деревья, повалила печные трубы...

[ 73 ]
ИЛ 1/2024

Едва рассвело, Тома открыл глаза. Между шторами виднелось
бледное небо и корявое дерево. Тома провел пальцем по мордочке тигра, льва, погладил шелковистых ланей. Слабый
свет, что пробивался сквозь шторы, не добирался до попугаев и райских птиц, и они дремали в тени. Тома услышал
вздох, свесился с кровати и увидел мамино лицо и разметанные по подушке темные волосы. Вообще-то он никогда не видел маму спящей, так что не был уверен, мама это или нет.
Может, это была незнакомка, которую волны выбросили на
берег, а он на этом берегу чувствовал такую слабость, что от
каждого, даже малейшего движения у него начинала кружиться голова. Где-то вдалеке неведомый инструмент наигрывал
мелодию, и Тома сразу догадался, что она та самая, какую он
слышал на острове незадолго до того, как появился Морис.
Что-то в ней было от шума ветра в листве, от морского прибоя, и Тома даже показалось, будто робкий голос без слов пытается присоединиться к этой мелодии, к ее ритму.
Может, это пытается Морис? Но в комнате не пахло остывшим воском и пеплом, и его бесцветный голос никогда бы
не сумел попасть мелодии в лад. Тома вслушивался в нее с неизъяснимым наслаждением. Чтобы стать совсем-совсем счастливым, он хотел забыть, что Морис ему сказал: “Справляйся теперь как знаешь”.

Мишель Деон. Тома и бесконечность

3

[ 74 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Один он не может справиться, он маленький, у него почти
не осталось сил, а про бесконечность он так ничего и не узнал, и рассчитывать в своем одиночестве может только на
верных зверей. Тома закрыл глаза и изо всех сил позвал Мориса. Музыка оборвалась, но разгорающийся день не пустил
его на лужайку с ее прохладной тенью. Под веками Тома засветились разноцветные фосфены, которые не складывались
ни в какие картинки. Иногда только мелькала небесная карта,
светлые разводы Млечного пути и красные и желтые вспышки, как будто это самолеты медленно двигались в ночи, и шум
моторов извещал об их приближении.
Тома точно знал: если он не вернется на свой остров в Тихом океане, то и жить не стоит. Тогда лучше сразу поддаться
головокружению, тошноте и сойти потихоньку на нет в невесомой вате.
Не желая, чтобы его тревожили, Тома притворялся слабее, чем чувствовал себя на самом деле, и едва отвечал, что-то
мыча. Доктор объявил, что теперь без ночной сиделки не
обойтись. В тот же вечер появилась сиделка. Тома едва взглянул на нее из-под ресниц. На его просьбы не обратили никакого внимания, и прямо в комнате поставили раскладушку.
Ночь потянулась медленно, и не было ей конца.
Как положено всем сиделкам, славная женщина храпела,
и не занудно и однообразно, а на множество ладов, в зависимости от того, в каком положении спала. Тома все старался
попасть на свой остров, но у него ничего не получалось, и он
отчаялся. Переливы храпа сбивали его с маршрута. Если Морис передумал, то ждет его у озерца с одной только обезьянкой за компанию.
И все же в какой-то миг Тома почудилось, что он чувствует запах остывшего воска и пепла. У него заколотилось сердце, он задержал дыхание. Но между всхрапываниями услышал только стук дождя по стеклу и скрип раскладушки. Он
позвал как только мог тише, чтобы не разбудить сиделку.
Штора пошевелилась, и запах стал ощутимее.
Тома позвал громче:
— Морис! Морис! Я здесь!
— Что случилось, малыш? — раздался сонный голос сиделки, она мигом села на постели.
— Ничего, нет, ничего.
— Да, да, я же слышала, ты разговаривал. Звал!
— Нет, ничего, уверяю вас... У меня горят ноги.
Сиделка растерла их, размяла, и, отделившись от телесных
ощущений, Тома смог погрузиться в сон, в котором учитель потребовал от него прочитать басню Лафонтена, а он ее не знал.

Тома проснулся с чувством вины, попросил книжку с баснями, но так и не открыл ее.

4

[ 75 ]

Мишель Деон. Тома и бесконечность

ИЛ 1/2024

День был хмурый. Тома придумывал, как избавиться от сиделки. Надо изобрести что-то такое... Такое, чтобы пулей вылетела.
— Почему вы свои усы не бреете? — спросил он, когда та
вошла.
Мама сделал ему выговор, хотя сердце у нее и сжималось.
А Тома пожаловался на храп, на запах, и сиделку уложили
спать в коридоре.
Наконец-то он ночью один. Тома собрался перелететь к
себе на остров. Старался, старался — и ничего не получилось.
Так устал, что не смог сесть в самолет. Подниматься вверх
по трапу стоило таких усилий, что он решил не лететь и вернулся в комнату. Почувствовал запах и сразу понял, что обидчивый друг ждет его в полутьме, спрятавшись, возможно, за
шторой, потому что она шевельнулась.
— Морис! Морис! — позвал он его потихоньку.
Никто не отозвался, но из-за перегородки, которая отделяла комнату от коридора, послышался скрип раскладушки.
Тома затаился и стал ждать. Лоб у него покрылся потом. А на
душе стало тоскливо-тоскливо.
До Тома донесся приглушенный перегородкой храп. Тома
немного успокоился и отважился снова тихонько позвать:
— Морис! Задыхаюсь от жары! Протяните мне руку!
Прохладный сквознячок коснулся его лица, и на середине
комнаты возник светящийся силуэт с протянутыми к Тома руками.
— Так вы здесь? А я боялся, как бы вы не улетели на остров...
— Но ты же разболелся, Тома.
— Сегодня мне уже лучше. А вчера я никак не мог прилететь.
— Я подождал тебя на острове, потом прилетел сюда, но
ты был не один.
— Я попросил, чтобы сиделка спала в коридоре.
— И правильно сделал.
— Вы все еще сердитесь?
— Немного.
— Совсем мало?
— Не будем об этом.
Морис опустил руки и бесшумно приблизился к кровати.

[ 76 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Присядьте, вы, наверное, устали.
Морис сел, и Тома снова услышал, как похрустывают у него сочленения костей. Запах стал очень сильным и неприятным, но почему-то успокаивал.
— Я не устал, — сказал Морис. — Я никогда не устаю.
— Мне бы хотелось быть как вы.
— Не так уж здорово изо дня в день быть как я.
— И как я тоже. Вот так болеть.
— Да, я знаю... Это все из-за прошлой ночи. Боюсь...
— Чего? — встревожился Тома.
— Да ничего. Поговорим о чем-нибудь другом.
— А мне бы очень хотелось узнать, чего вы боитесь.
— Так и быть. Когда меня здесь не бывает, сюда может
прийти кто-нибудь другой.
— Я не хочу никого другого. Приходите только вы.
— Кто-то, кто тебе не покажется, но будет тебе сладко петь.
— Будет похоже на далекую музыку?
— Вот-вот. А ты что, уже ее слышал?
— Может быть, может быть...
— Предупреждай меня сразу же!
По другую сторону перегородки снова заскрипела раскладушка. Храп смолк. Отворилась дверь. Сиделка зажгла маленькую лампочку и наклонилась над Тома, который ждал, открыв глаза.
— Не спишь, поганец?
— Нет.
— Я слышала, ты разговаривал.
— Я говорил с Морисом.
— Кто такой Морис?
— Призрак.
— Прекрасно! Значит, ты беседовал с призраком? А ты
знаешь, что, во-первых, призраков не существует, а во-вторых, больные должны ночью спать?
— А вы точно знаете, что призраков не существует?
— Так же точно, как вижу сейчас тебя.
— Хорошо. Тогда я буду спать. И вы тоже идите ложитесь.
— Лягу. Но сначала закрою окно. Очень в комнате настудилось. Думаю, от сквозняка.
— А мне холод нравится.
Сиделка погасила свет и ушла. Морис чуть раздвинул шторы и вышел из своего убежища.
— Вы слышали, да?
— Да. Что с таких возьмешь?
— Представьте себе, что существуют люди, которые в вас
не верят. Пощекочите ей пятки, когда она заснет.

— Я думал об этом, но она заорет, и я не смогу остаться с
тобой.
— Ничего страшного, мне гораздо лучше, и завтра мы увидимся на острове.

[ 77 ]
ИЛ 1/2024

На такую удачу Тома не рассчитывал. С сиделкой распрощались. Из ее жалоб папа заключил, что она сумасшедшая. А разве можно доверить больного ребенка человеку не в своем уме?
Чтобы взрослые не поспешили найти ей замену, Тома целый
день из кожи вон лез. И все решили, что ему стало гораздо лучше: он ни на что не жаловался, немного поел, улыбался, попросил в кровать своих зверушек, книжки, картинки, сказал, что будет отлично спать, если никто не будет о нем волноваться.
Как только погасили свет, Тома, несмотря на усталость, ухитрился с колотящимся сердцем сбежать — и очутился на своей лужайке. Вот уж праздник так праздник! Он сиял от радости. Опустил горящие ноги в прохладную воду, поговорил с попугаями,
они удивлялись, что его вчера не было. Угостил крошками с ладони райских птиц. Заказал кокосовый орех обезьянке, и она тут
же полезла на пальму. И Тома был счастлив, как в первые дни, когда он только открыл свой остров, когда не был знаком с Морисом и когда весь волшебный мирок улыбался ему и был с ним заодно. Но Морис, он же вернется, и теперь всегда надо с ним
считаться, с его обидами и его заботой, и с его тайнами тоже.
Морис запаздывал, и Тома улегся на спину и стал смотреть в
светлое голубое небо. И на чаек, которые вырисовывали в нем
красивые спирали. Тома прикрыл глаза и отдался легкой дремоте, такой легкой, что он словно бы и не дремал, а лежал себе
на лужайке, — а музыка не от этого мира пробиралась между деревьев, скользила по лианам, пряталась под кустарниками и, казалось, звучала из гибискусов, похожих на пурпурные граммофоны. Тома тотчас же узнал эту мелодию, от которой
предостерегал его Морис. В ней таилось что-то завораживающее, как в звуках, которыми факир, играющий на дудочке, околдовывает змей. Слушая ее, Тома погружался в блаженство, все
изображения расплывались, и оставалась только голубая небесная бесконечность, куда уносила его музыка, чтобы скользить с
ней по чудесным спиралям, нарисованным чайками. Тома хотелось увидеть лицо певицы, но напрасно он поворачивался во
все стороны: голос, казалось, шел отовсюду, нет, вернее, он сам
был словно бы внутри этого голоса, точно то был голос самой
Вселенной. Тома странствовал вместе с ним, и вдруг услышал
Мориса. Морис испуганно звал его.

Мишель Деон. Тома и бесконечность

5

[ 78 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

— Тома... Тома... Спустись! Спустись!
— Но мне же так хорошо...
— Нет, Тома, тебе не хорошо. Это же ОНА... ОНА!
Морис не шелестел, орал, и чары волшебной мелодии исчезли. А Тома показалось, что под ним стало пусто, и он полетел вниз и разбился бы, упав на лужайку, но что-то мягкое
приняло его в ласковые объятия и поставило на землю.
— Вот так, Тома... Малыш Тома. Вовремя я успел.
— А где вы были?
— У друзей. На собрании. Оно еще не кончилось, и я должен вернуться. Но я не могу оставить тебя здесь одного. Пойдем со мной.
— Ваши друзья такие же, как вы?
— Да, они как я.
— Так они же сразу увидят, что я не такой, как вы.
— Я им о тебе рассказывал. Многим хочется с тобой познакомиться.
— Жаль... А мне здесь было так хорошо...
— Давай лучше поторопимся. Мы же потом сюда вернемся. Давай мне руку!
Рука попала в ледяные тиски, Тома испугался и застонал.
— Ты увидишь, все хорошо, — сказал Морис. — А сейчас закрой глаза и ничего не бойся.
Тома обнял ледяной вихрь. В одну секунду остров превратился в зеленое пятно на глади Тихого океана, потом в точку,
а потом от него и вовсе ничего не осталось.
Они летели дальше, и пейзаж стал совсем другим — казалось, будто здесь был пожар или извержение вулкана, и языки лавы прошлись по земле как катком. Деревья-калеки топырили изуродованные голые ветви, на черной земле белели
пористые каменюки, похожие на ракушки. Морис замедлил
полет. Они опустились у холма, в котором зияла черная дыра.
Это был вход в тоннель, и они нырнули в него. Тома вздрогнул. По стенам сочилась вода, играя зелеными фосфоресцирующими бликами. Тоннель вывел их в огромную пещеру, освещенную сине-зеленым светом, к которому глаза Тома никак
не хотели привыкнуть. А когда привыкли, он различил сначала трибуну и прозрачные силуэты; потом увидел, что ниже, в
партере, клубятся и другие фигуры, колеблемые неосязаемым ветром. От запаха остывшего воска и пепла перехватывало дыхание.
При их появлении колышущиеся фигуры встрепенулись,
послышалось перешептывание, похожее скорее на шелест,
чем на звук голосов. Толпа расступилась, давая дорогу Морису, который все еще держал за руку дрожащего Тома. Они

[ 79 ]
ИЛ 1/2024

Мишель Деон. Тома и бесконечность

поднялись на трибуну, и пещера наполнилась сухим оглушительным треском, словно заскрипели тысячи костей.
— Тебе аплодируют, — с гордостью произнес Морис.
Глаза Тома совсем привыкли к полутьме, и теперь он различал сотни, а может быть, тысячи призраков, похожих на
его друга. Видел толпу, охваченную взволнованным, беспорядочным движением. Туманная фигура за кафедрой вещала о
чем-то на неведомом языке.
— Это кто? — спросил Тома.
— Китаец.
— Надо же.
Речь китайца была такой монотонной, что Тома, несмотря на дрожь, на секунду сморил сон. Звяканье цепочек, стук
ложек о кастрюли разбудил его. Китаец на трибуне старался
сохранить непринужденный вид, но ему это плохо удавалось.
В конце концов он спустился и смешался с толпой, которая
требовала, чтобы на трибуну поднялся Морис. Тома видел,
что его друг в нерешительности, и шепнул ему на ухо:
— Мне кажется, они вас очень любят. Вам придется идти.
Морис поднялся на трибуну. Внутренний свет озарил его,
словно свеча алебастровую вазу. Тома показалось, что он различает острые черты Мориса, его тонкие губы, видит его
длинные коричневые руки с зеленоватыми пятнами.
То, что Морис говорил вначале, не имело значения. Он
уточнял какие-то нужды их новой организации, что, конечно,
не могло заинтересовать маленького мальчика, дрожавшего
от холода в тонкой пижамке.
Зал слушал Мориса молча или почти — прозвучало несколько реплик на каких-то неведомых языках, а потом еще зал рассмеялся остроте местного записного шутника. Тома, зная обидчивость своего друга, думал, что Морис сейчас рассердится, —
но нет, ничего подобного. Морис посмеялся вместе со всеми и,
зная, чего все от него ждут, заговорил о Тома. Он рассказал, как
они встретились на острове, о ночи с сиделкой, и припомнил
множество разных подробностей, очень понравившихся его
слушателям. Все затаили дыхание, когда речь зашла о волшебном голосе, который унес Тома под небеса. А потом захлопали
в ладоши и засвистели. Словом, ЕЙ досталось по заслугам.
— Я привел к вам Тома, — прибавил Морис, заканчивая
свою речь, — потому что он задал мне вопрос, на который я
не мог ему ответить подобающим образом, но я не сомневаюсь, что среди досточтимых членов нашего собрания непременно найдется тот, кто удовлетворит любознательность нашего юного друга. А занимает Тома вопрос бесконечности и
конечности бесконечного...

[ 80 ]

Гостиная — усаживайтесь поудобнее…

ИЛ 1/2024

Оратор сел, и в зале воцарилась мертвая тишина. Внутренний свет, озарявший Мориса, погас, и он стал такой же
расплывчатой, колеблющейся тенью, как другие.
Из толпы послышался голос, отдавшийся эхом в пещере.
— Все это очень трогательно, но кто поручится, что юный
Тома никому не расскажет о том, что здесь видел?
— Я поручусь, — отозвался своим тусклым голосом Морис. — Обещаешь, Тома?
— Обещаю, обещаю, — поспешно ответил Тома. — А мне
поверят?
Одобрительный шелест пронесся по пещере, потом от
группы к группе побежал шепоток и превратился у стоящих у
входа в оживленную дискуссию. Тома терпеливо ждал. Он не
сомневался, что среди собравшихся найдется тот, кто разрешит мучительный для него вопрос. Но его вовсе не радовало
то, что вопрос оказался таким трудным, то, что ясно и внятно объяснить бесконечность бесконечности никому не удается. Ни папе, ни маме, ни Морису. И другим взрослым тоже.
Но он чувствовал: миг истины настал. Он получит ответ на
свой вопрос.
В глубине пещеры засуетились. Раздался громкий женский голос:
— Здесь у нас одна дама говорит, что знает ответ.
— Мы готовы ее выслушать, — сказал Морис.
— Она не хочет говорить при всех.
Там еще о чем-то посовещались, и тот же женский голос
произнес:
— Она просит, чтобы Тома подошел.
— Но кто же она? — спросил Морис.
— Она не хочет называть своего имени.
— Это ее право. А ты, Тома, хочешь подойти к этой даме?
— Конечно!
Тома одеревенел от холода и был рад немного подвигаться, размять ноги. Ему было нелегко подняться, он спотыкался,
спускаясь по лестнице с трибуны. Оказалось, что в партере
еще холоднее. Гибкие колеблющиеся фигуры расступались
при его приближении. Тома старался не разглядывать их, как
его учили поступать, когда речь шла о людях с какими-то телесными недостатками, а призраки прикасались к его щекам,
шее, гладили волосы. Тома становилось страшновато. Он
обернулся, махнул рукой, подзывая Мориса, но тот разговаривал со своим соседом на трибуне и не заметил, что Тома
его позвал. Тома очень хотелось, чтобы никто его не трогал,
но он не знал, как об этом попросить так, чтобы новые друзья
не обиделись. А кругом все повторяли: “Какой он славный!”,

“Какие красивые глаза!”, “Какой мужественный мальчик! Вы
же понимаете, дорогая...” Тома чувствовал на щеках ледяное
дыхание. Ему казалось, что он шел очень долго, но вот наконец он оказался в глубине пещеры, и туманное облако приблизилось к нему.
— Дама, знающая ответ, вон там, у входа.
Тома увидел у стены фигуру, закутанную в белое покрывало. Он подошел к ней. От нее не пахло воском, как от других.
От нее вообще ничем не пахло. Сердце Тома забилось сильно-сильно. Он еще раз обернулся, ища Мориса, но тот все еще
говорил с соседом и был так далеко, что Тома понял: у него самого не хватит сил вернуться обратно к трибуне. Ноги у Тома
превратились в лед, а руки-бедняжки... он едва мог пошевелить пальцами.
Фигура в белом наклонилась к нему. Тома растерялся, едва слышно позвал Мориса, но покорно дал себя окутать белым покрывалом. И сразу стало тепло, сердце перестало колотиться, и по всему телу разлилось ощущение блаженства и
покоя.
— Пойдем, — прозвучал голос. — Я покажу тебе бесконечность.
Фигура в белом увлекла Тома за собой в тоннель с мерцающими разноцветными бликами на стенах. Тома было так хорошо, что он даже не шел, а плыл следом за нею, а она скользила все быстрее и быстрее, почти не касаясь земли, словно
воровка, уносящая добычу. И вот они уже у выхода, и Тома
вздохнул, набрав полную грудь свежего воздуха.
И различил музыку, знакомую уже мелодию, очень тихую
и проникновенную, заполнившую все его существо. Он услышал свой голос:
— Это бесконечность?
— Мы туда идем.
— Мне бы хотелось увидеть маму с папой.
— Вот они.
Тома увидел лица, залитые слезами. Он им улыбнулся.
— Сейчас я открою бесконечность.
Мама с папой исчезли. Тома несли над океаном. Он увидел
свой остров, различил льва, тигра и ланей, все они подняли к
нему головы. Райские птицы вспорхнули, желая долететь до
Тома. Белая фигура уносила его в бархатистую синеву. Она
стала напевать, и Тома понял — ОНА! И смело сжал ее руку.

[ 81 ]
ИЛ 1/2024

Игровая – пора подурачиться

Стефано Бенни
[ 82 ]
ИЛ 1/2024

Странноландия
Перевод с итальянского Анны Тигай

Пролог
июня 1906 года судно “Лоонг” с научной экспедицией
на борту направлялось к островам архипелага ХуанФернандес. Но когда корабль огибал мыс Горн, разразилась неслыханная буря. Всего за пару часов пошли ко дну
тридцать кораблей. Выжившие вспоминали “чернильное небо”, в котором “огненной паутиной сверкали молнии”. Дождь
“грохотал, как артиллерийская канонада”, волны достигали
сорока метров в высоту, и матросы “перестали понимать, где
кончается море и начинается небо”.
Истерзанный бурей “Лоонг” тоже пошел ко дну. Выжили
только два профессора Эдинбургского университета — Ахиллес Кунбертус и Стивен Вулфус. Они ухватились за массивный письменный стол орехового дерева, который противостоял волнам и держался на воде, пока буря не улеглась.

15

© Giangiacomo Feltrinelli Editore Milano, 2012
© Анна Тигай. Перевод, 2024

[ 83 ]
ИЛ 1/2024

Стефано Бенни. Странноландия

Плывя на этом столе, ученые гребли линейками, ели карандашные ластики и пили собранную с помощью промокашек
дождевую воду. Так они продержались три недели. Утром двадцать первого дня (как значится в дневнике, который ученые
заполняли каждый вечер за раскачивающимся столом) в далекой дымке они заметили “белую полоску берега, окруженную
морем невиданного зеленого цвета”.
Ученые доплыли до берега за несколько часов. “Этот остров, — читаем в дневнике, — настолько прекрасен, что напоминает роскошный курорт”. Остров нарекли Странноландией, поскольку он сразу познакомил ученых с причудливыми
представителями мира животных и растений.
Ничто из того, что ученые встретили на острове, не было
знакомо современной зоологии, ботанике, биологии или химии. Настоящая “лаборатория природной фантазии, — писал
Вулфус, — где все настолько удивительно, что ты уже ничему
не удивляешься”. Ученые провели на острове три года, собирали информацию, вели наблюдения, делали зарисовки и
подружились со многими жителями Странноландии, например с аборигеном Освальдо. Апрельской ночью 1909 года островной вулкан Дедувий (о нем мы расскажем ниже) вдруг
грозно загрохотал. “Небо побагровело, словно недра печи
для пиццы, — пишет Кунбертус, — и стало так жарко, что мои
чернила закипели, а перо оплавилось в руке, поэтому я не успел сделать никаких набросков, вместо чего сам принял довольно болезненный ‘набросок’ лавы на правую щеку”.
Кунбертус и Вулфус укрылись в столе, так что тот снова
спас им жизнь. Когда началось извержение, стол вместе с учеными выстрелил почти на четыре километра в высоту, пролетел
по параболе где-то в три тысячи километров и приземлился,
пробив крышу, в Главной аудитории факультета естественных
наук в Университете Буэнос-Айреса. Там как раз проходила
дискуссия по вопросам эволюции. Первым делом ученые попросили холодного чаю, потом экспромтом прочли доклад
прямо за дымящимся столом. После доклада раздались бурные
аплодисменты, крик и свист — именно тогда возник казус Кунбертуса — Вулфуса, одна из научных загадок века.
До сих пор никто не может сказать о Странноландии ничего определенного или окончательного. Многие ученые
считают, что она и вправду существовала и существует до сих
пор. По их мнению, она находится в архипелаге Южная
Джорджия; возможно, ее не видно из-за тумана и дымки, поднимающейся от вулкана. “Аномалия или мистификация? —
писал известный зоолог Гвискардос. — Но наука отрицала
или утверждала, основываясь на гораздо менее убедительных

[ 84 ]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

аргументах, чем те, что предоставили двое ученых”. Другой
же ученый, авторитетный профессор Капп, полагал, что
“считать правдивыми бредни двух ученых, которые провели
три года в одиночестве под тропическим солнцем, питаясь
только бананами, — значит ставить под угрозу достоверность
науки. Животные и прочие странности, описанные Кунбертусом и Вулфусом, суть плод галлюцинаций: ничего этого не
существует, а даже если бы и существовало, никак не входило
бы в наши планы на будущее”.
Споры не утихали. Странноландисты упирали на педантичную
точность текстов и рисунков, а также научную строгость наблюдений Кунбертуса и Вулфуса. Их противники подчеркивали некоторые более чем странные черты характеров обоих
ученых. Кунбертус утверждал, что находится в контакте с инопланетянами, и не раз заходил в аптеку купить “что-нибудь для
марсианина с несварением желудка”. Свои занятия по астрономии он проводил на колесе обозрения в луна-парке, говоря,
что “так лучше видно звезды”. Вулфуса знали по его проделкам.
Например, однажды тот продал свою коллекцию бумерангов
факультету антропологии, и за ночь она вся вернулась к нему
обратно. Еще он изучал альтернативные методы полета и однажды даже спрыгнул с Эдинбургской колокольни, набив карманы пчелами.
Тем временем многие экспедиции отправлялись туда, где
предположительно должна была находиться Странноландия.
Военный корабль отплыл в 1911 году, но стоило ему попасть
в туман на пересечении 50Sй параллели и 30Sго меридиана в Атлантическом океане, как он тут же оказался на заснеженной
лыжной трассе в Мизурине, на территории итальянских Альп.
За семьдесят лет расследований никто так и не объяснил, как
это могло случиться. В 1923 году на поиски Странноландии отправилась масштабная экспедиция из шести кораблей, спонсируемая известной фирмой по производству напитков. Фирма
хотела переделать остров в площадку для производства рекламы. Эта экспедиция тоже не увенчалась успехом. Заплыв в тот
же самый туман, корабли начали уменьшаться в размерах, и
всем, кто был на борту, пришлось прыгать в воду. Людей спас
проходивший мимо нефтяной танкер. Одному матросу удалось
забрать с собой уменьшившийся корабль. В длину он был
шестьдесят сантиметров. Под микроскопом эксперты обнаружили, например, пять тысяч пар моряцких трусов, причем каждая пара была размером с микроб.
В том же году вышла книга “Удивительные животные
Странноландии”, выпущенная небольшим лондонским изда-

Освальдо
На острове Странноландия есть
только один абориген — Освальдо.
Поэтому все на острове измеряется в
освальдо. Освальдо в высоту один освальдо, дерево — три освальдо, море
в глубину — десять освальдо и так
далее.
Вес: “Я купила два освальдо рыбы.”
Температура: “Вчера было не
меньше двадцати освальдо в тени!”
Скорость: “Самое быстрое животное Странноландии — летающая свинья, которая может развивать скорость до 60 освальдо в час.”
Так как на острове нет других людей, слово “освальдо”
означает также “люди”: “Ужас, сколько освальдо сегодня было на пляже!” Также на странноландском:
освальдо — друг,
несвальдо — враг,
чёзасвальдо — мутный тип.
Мы еще не раз вернемся к Освальдо в этой книге.

[ 85 ]
ИЛ 1/2024

Стефано Бенни. Странноландия

тельством “Лилфелт”. Книгу тут же изъяли из продажи, так
как она могла “повредить преподаванию наук в школе”. Большие корпорации, все еще сражающиеся за обладание нетронутыми землями Странноландии, скупили все экземпляры
книги и сожгли их. Кунбертус и Вулфус продолжали преподавать, пока наконец в 1939 году вместе с женами, детьми и собаками не погрузились на шлюпку и не вышли в открытое море из озера в садах Эдинбурга. Они скрылись за ветвями ивы,
и с тех пор никто ничего о них не слышал.
Впервые после многих лет забвения мы с гордостью представляем дневник, написанный в четыре руки Кунбертусом
и Вулфусом. Мы не откроем, как он попал к нам. Скажем только,
что это второй из трех изначально написанных томов. С этим
дневником вернется загадка Странноландии, которая будет
очаровывать ученых еще много лет. Несколько месяцев назад,
проплывая мимо Фолклендских островов, экипаж английского
военного судна вытащил из воды бутылку с запиской: “Нам нужны двадцать карандашей средней жесткости и, если можно,
штопор. Спасибо, профессора Кунбертус и Вулфус”.
Шутка? Трюк фанатика-странноландиста? Аргентинская
секретная служба? Кто знает. Добро пожаловать в Странноландию!

[ 86 ]
ИЛ 1/2024

Леометр
Фелис леопольдус
Данное животное носит куртку, штаны и галстук даже летом. Профессор Вулфус считает, что животное представляет
собой гибрид льва и геометра. Это свирепый хищник, он нападает на всех остальных обитателей острова, но не для того,
чтобы съесть, а чтобы измерить. Когда он ловит добычу, то
измеряет линейкой ее лапы, голову, бока, хвост и не отпускает несчастного, пока не закончит свои
измерения.
Мало какое живое существо на
острове спаслось от линейки ужасного леометра. Сам профессор
Кунбертус как-то был схвачен и на
протяжении двух с половиной
часов подвергался бесчеловечным
измерениям и впоследствии вспоминал об этом с содроганием.

Игровая — пора подурачиться

Аллёзавр
Мегазаврус междугородус
Уникальное животное, происходящее непосредственно от
огромных древних рептилий и от
огромных же телефонных счетов нашего времени. В длину
составляет семь освальдо, обладает гибкой шеей в форме телефонной трубки. Издает утробное
“дрынь-дрынь”. Звук повторяется чаще, если животное очень занято.
Засранец необыкновенный
Мышус пиу-пиу
Загадка этого маленького грызуна не разгадана по сей день. То,
что входит в животное, несоизмеримо с тем, что из него выходит.
Если он съедает три орешка, то на
следующее утро наваливает на
пляже “пирог” в три центнера.

Попукот
Мяукус многоцветус
Грациозное животное
ярчайшей расцветки: напоминает одновременно попугая и кота. Очень общительный, может жить в доме на
жердочке (но не на цепи!).
В отличие от попугая, который механически повторяет услышанное, попукот, являясь отчасти котом, то
есть животным свободным
и независимым, всегда говорит что ему вздумается.
Пример диалога между
Кунбертусом и попукотом
Марамито, который живет
у профессора уже три года:

[ 87 ]
ИЛ 1/2024

Выскотка
Кискисус панорамикус
Очень красивый подвид кошачьих с длинной шеей. Она
позволяет ему петь серенады
без необходимости залезать
на крышу.

Стефано Бенни. Странноландия

Кунбертус. Доброе утро, Марамито.
Марамито. Марамито нет дома.
К. Хочешь семечки?
М. Сам ешь свои семечки.
К. Кто у нас тут такой красивенький малыш?
М. Малышу пятьдесят лет, и у него уже выпадают перья.
К. Марамито хочет водичку.
М. Марамито предпочитает просекко.
К. Утю-тю-тю, Марамито,
кис-кис!
М. Прошу прощения?
К. Марамито, кис-кис-кис!
М. Профессор, не валяйте
дурака.

[ 88 ]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

Часокролик
Темпум длинноухус
Обитает в долине текущей в гору
реки Рио-Пьяно, на северо-востоке острова. Уши часокролика показывают точное время, прямо
как стрелки часов. На рисунке уши
часокролика показывают три часа,
а рядом изображен кролик с ушами
на полудне. Также существуют подводные часокролики, которые продолжают показывать правильное время даже при
полном погружении.
Однако может случиться, что вследствие несварения желудка или чрезмерной жары у часокролика кончается завод.
В таком случае его уши опадают и не показывают время. Но
не стоит беспокоиться: часокролик быстро заводится, и его
уши снова распрямляются.
У профессора Кунбертуса дома жил ручной часокролик,
который умел отбивать время лапкой по кастрюле. Однако
ученому так и не удалось вывести наручного часокролика: каждый раз, когда ученый пытался привязать зверька к своему
запястью, тот начинал отчаянно кусаться.
Галстучная блошка
Прыгунтис элегантус
Небольшое насекомое, которое
живет на галстуках Странноландии. На каждом одноцветном
галстуке располагаются около
ста разноцветных блошек, украшая его. Поэтому галстуки
Странноландии считаются самыми красивыми в мире. Особенный подвид галстучной
блошки — блоха-черточка (Линиус колорус) вытянутой формы.
Они располагаются на галстуках, формируя красивые узоры
из линий.
Заклятыми врагами галстучных блох являются заляпуны,
большие жуки, которые прыгают по галстуку и принимают форму пятна, что совершенно
разрушает всю проделанную галстучными блохами работу.

[ 89 ]
ИЛ 1/2024

Стефано Бенни. Странноландия

Дедувий
Вулкан Дедувий — самая
высокая гора Странноландии (целых 612 освальдо).
Он почти неактивен: только иногда вулкан выпускает дымок и поплевывает
лавой.
Один раз в год, на Рождество (как все хорошие
дедушки и бабушки), он
извергает двести килограммов карамелек для детенышей. Этот феномен
необычайно любопытен.
Профессор Кунбертус пробовал изучать вулкан вблизи, но был
немедленно покрыт волной тянучек и с тех пор не приближался к вулкану.

Уилберт Одри
[ 90 ]
ИЛ 1/2024

Сказки о паровозах
Перевод с английского Михаила Гребнева

№ 1. Три паровоза

Счастливый день Эдварда

Игровая — пора подурачиться

Ж

ИЛ на свете паровоз Эдвард. Жил он в депо из красного кирпича, где обитали еще пять паровозов. И
ростом и длиной все они были крупнее Эдварда и
поэтому хвастались.
— Машинист не хочет тебя брать, — говорили они. — Он
любит больших и сильных — таких, как мы.
Эдвард давно не выезжал — ему стало грустно.
Тут послышались шаги машиниста и кочегара.
— Эдвард, почему грустим? — спросил машинист. — Может, охота пробежаться?
— Очень хочется, — ответил Эдвард.
Итак, кочегар развел в топке огонь и накачал много-много
густого пара.
Машинист потянул рычаг, и Эдвард запыхтел по рельсам.
— Ту-ту-у! — посвистывал паровозик. — Я иду, ду-ду, ду-ду!
Другие паровозы стояли в депо сердитые — никого из них
не вывели.

© Kaye & Ward Ltd., 1970
© Михаил Гребнев. Перевод, 2024

Гордый Гордон и крошка Эдвард

Ж

ИЛ в депо паровоз, носивший гордое имя — Гордон. Он был очень большой и очень гордый.
— Увидишь сегодня, как я буду проноситься мимо,
крошка Эдвард, — хвастал он. — Поезд-экспресс и я — во главе.
Незабываемое зрелище! Гляди в оба!

[ 91 ]
ИЛ 1/2024

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

А Эдвард шел к вагонам.
— Полегче, Эдвард, — попросили вагоны. — Не толкайся
бампером и в дороге не устраивай тряску, как некоторые грубияны.
Эдвард мягко подошел к вагонам, и сцепщик закрепил соединительный крюк.
— Спасибо, Эдвард, — сказали вагоны. — Будь всегда такой
же ласковый, мы рады прокатиться с тобой.
Они отправились на станцию — там уже толпились пассажиры.
— Ту-ту-ту! — свистнул Эдвард. — Объявляется посадка, поторопитесь, пожалуйста!
Люди быстро заполнили вагоны, и сияющий от счастья
Эдвард только ждал, когда кондуктор дунет в свисток и махнет зеленым флажком.
Но не было ни свистка, ни флажка.
— Куда делся кондуктор? — встревожился Эдвард. — Ду-ду?
— Где кондуктор? — спросил машинист у начальника станции.
— Не знаю, — ответил тот.
— Ты видел кондуктора? — спросил носильщика кочегар.
— Да, — ответил тот, — вчера вечером.
— Может, мы вообще не поедем? — рассердился Эдвард.
— Да вот он идет! — вдруг крикнул маленький мальчик.
И в самом деле, к станции со всех ног бежал кондуктор — с
флажками в одной руке и бутербродом в другой.
Он поднялся на платформу, дунул в свисток и вскочил в вагон.
— Раз-два, раз-два, э-два, э-два! — отходя от станции, пыхтел Эдвард. Сегодня у него был счастливый день. Ему махали
дети, и он встречал старых друзей на всех полустанках. Он
так старательно трудился, что машинист обещал взять его и
на следующий день.
— Завтра я опять выхожу, — сказал вечером Эдвард другим
паровозам в депо. — Вы рады за меня? — От счастья и усталости он тотчас захрапел, не дожидаясь ответа.

[ 92 ]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

Тут машинист потянул рычаг.
— Ну, пока, крошка Эдвард, — попрощался Гордон, выходя
из депо, — гляди в оба!
Эдвард тоже вышел — перегнать несколько вагонов на другой путь. Он любил подтрунивать над товарными вагонами:
незаметно приближался, цеплял их и неожиданно дергал.
— Ух, ух, ух! — вскрикивали вагоны. — Что такое? Что такое?
Потом Эдвард останавливался, и глупые товарные вагоны
снова налетали друг на друга:
— Ух, ух, ух!
Эдвард продолжал их толкать: теперь они бежали ровно и
никак не ждали, что он вдруг остановится. Но стоило одному из
них въехать на другой путь, как Эдвард тормозил. Так Эдвард
играл, пока вагонов не осталось. Тогда он решил отдохнуть.
Раздался свисток. Сердито пыхтя, медленно шел Гордон.
Вместо блестящих пассажирских он тащил вереницу грязных-прегрязных вагонов с углем.
— Товарный, товарный, товарный! — ворчал он. — Стыдоба! Стыдоба! Стыдоба!
Эдвард рассмеялся и двинулся на поиски других вагонов
для себя.
Немного погодя к Эдварду подбежал носильщик и крикнул машинисту:
— Гордон застрял! Не тянет в гору. Хорошо бы Эдвард подтолкнул!
Гордый Гордон стоял на середине подъема и сердился:
— Вы оскорбляете мою гор-дость, гор-дость...
— Ты мало стараешься! — выговаривали ему машинист с
кочегаром.
— Ничего не получается, — отвечал Гордон. — Эти грохочущие товарные вагоны тянут поезд назад. С пассажирскими — проще, они всегда ходят за мной послушно и почти бесшумно.
— Мы поможем, толкнем, — сказал машинист Эдварда.
— Напрасный труд, — заметил Гордон.
— Поживем — увидим, — ответил машинист Эдварда.
Поезд вернули в начало подъема. Эдвард подошел сзади к
тормозному вагону.
— Ту-ту, я готов! — объявил Эдвард.
— Тьфу-тьфу, тьфу-тьфу! — заворчал Гордон.
Кондуктор дунул в свисток, и они принялись толкать и тянуть изо всех сил.
— На-прас-ный труд! На-прас-ный труд! — пыхтел Гордон.
— И-дем, и-дем, и-дем, и-дем! — пыхтел Эдвард.

Эдвард пыхтел и толкал, толкал и пыхтел, пока Гордон —
для себя неожиданно — не оказался на вершине подъема.
— Я взял подъем! Я взял подъем! — гордо заявил Гордон.
Он тотчас забыл, что его подталкивал Эдвард. Даже не потрудившись сказать “спасибо”, гордый Гордон погнал так быстро, что проскочил пару станций, прежде чем машинист сумел
его остановить.
Эдвард так выложился, что, когда поднялся в гору, никак
не мог отдышаться. Когда он пришел на следующую станцию,
машинист с кочегаром сказали, что они им очень довольны.
Кочегар напоил его водой, а машинист сказал:
— Завтра возьму краску и покрашу тебя заново. Ты получишь синий костюм в красную полоску и станешь самым нарядным паровозом в депо, самым красивым паровым парнем.

[ 93 ]
ИЛ 1/2024

Печальная история про Генри

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

П

АРОВОЗ Генри был очень доволен своей новой окраской — просто сиял от счастья. И не на шутку боялся
дождя. Когда вдруг стало накрапывать, он спрятался в
туннеле. Как машинист с кочегаром ни уговаривали, он не желал трогаться.
— Дождь испортит мою окраску, — отвечал он. — Посмотрите, какой у меня приятный зеленый цвет и какие замечательные красные полоски!
Кондуктор дул в свисток, пока не выдохся, и махал флажками, пока не заболели руки, — Генри невозмутимо стоял в
туннеле и только попыхивал паром.
— Не хочу по пустякам портить окраску, — грубо заявил
Генри.
Пассажиры уговаривали, но Генри не трогался с места.
Начальник поезда, толстяк, приказал кондуктору достать
веревку.
— Мы тебя вытащим, — сказал он.
В ответ Генри пыхнул паром так, что вымочил ему всю
одежду.
К паровозу привязали веревку и стали тащить — все, кроме толстяка, начальника поезда.
— Врачи запретили мне таскать тяжести, — сказал он.
Тащили-тащили, но Генри никак не вытаскивался. Тогда
попробовали вытолкнуть его с другой стороны.
— Толкаем на счет “три”, — скомандовал начальник поезда.
— Раз, два, три! — Генри стоял на месте, а все пассажиры, исключая начальника поезда, безуспешно пытались его сдвинуть.

[ 94 ]
ИЛ 1/2024

— Двигать тяжести мне запретили врачи, — сказал он.
Наконец подошел другой поезд. Кондуктор взмахнул красным флажком и остановил его.
Два машиниста, два кочегара и два кондуктора увещевали
упрямца:
— Погляди кругом, дождь перестал.
— А ну как опять хлынет? — возразил Генри. — Как мне уберечь зеленый цвет и красные полоски?
Сзади подогнали другой паровоз — он толкал и пыхтел изо
всех сил. Напрасно.
— Ладно, пусть остается здесь навсегда, — сказали люди.
Разобрали рельсы, построили рядом другой путь, пробили
новый туннель, а старый, в котором уперся Генри, заложили
красным кирпичом.
Шло время. Из-за кирпичной стенки Генри грустно смотрел, как мимо через новый туннель проносятся другие поезда.
Теперь никто не мог увидеть его приятный зеленый цвет и чудесные красные полоски. Винить, впрочем, было некого...

Эдвард, Гордон и Генри

Игровая — пора подурачиться

Э

ДВАРД и Гордон часто ходили по новому туннелю — в
двух шагах от Генри, замурованного в старом туннеле.
— Привет, привет, привет! — говорил Эдвард.
— Не-до-те-па, не-до-те-па! — выкрикивал Гордон.
Бедный Генри молчал: ему, чтобы говорить, нужен был пар,
но огонь в топке давно прогорел... Было холодно и тоскливо. А
его чудесная окраска испортилась — сверху, с потолка, падали
грязь и сажа. Ах, если бы снова погонять по рельсам, как когда-то!
Гордон всегда тянул скорые поезда. Он гордился своей
особенной силой.
В скорых — среди вагонов — попадались тяжелые. В них сидели важные человечки — и даже такие толстобрюхие, как начальник поезда, который приказал замуровать непослушного Генри.
Гордон торопился.
— Спе-шим, спе-шим, спе-шим, — пыхтел он.
— Дыг-дыг, дыг-дыг, дыг-дыг, — отзывались вагоны.
Показался туннель Генри.
— Еще минута, — подумал Гордон, — свистну недотепе,
нырну в туннель и скоро оставлю его позади.
Вдруг, уже вблизи туннеля:
— Пш-ш-ш...
Гордон окутался паром, ход его стал тише и тише. Машинист остановил поезд.

[ 95 ]
ИЛ 1/2024

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

— Что случилось? — спросил Гордон. — Я теряю силы...
— Лопнул твой предохранительный клапан, — ответил машинист. — Тащить поезд ты больше не можешь.
— О Гос-споди! — вздохнул Гордон. — Мы так хорошо шли,
и вот... Теперь надо мной смеется этот недотепа! — Гордон
скорчил рожу и пыхнул паром на Генри.
— Гм-да! — сказал начальник поезда. — Никогда я не любил
большие паровозы. Чуть что, ломаются. Вызовите другой.
Контролер отправился искать паровоз. Тем временем отцепили Гордона и загнали на боковую ветку.
В депо был только Эдвард.
— Попробую дерну, — сказал он.
— Эдвард не справится, — заметил Гордон, когда тот подъехал. — Не потянет.
Эдвард пыхтел изо всех сил, но тяжелые вагоны не двигались.
— Кишка тонка, — грубо сказал Гордон. — Вот если Генри
приналяжет...
— Пожалуй, — согласился толстяк, начальник поезда. —
Генри, ты нам поможешь?
— Да, — сразу ответил Генри.
Кочегар Гордона развел в топке огонь, а прокладчики сломали кирпичную стенку и снова положили рельсы. Генри накачался паром и выехал из туннеля.
Он был грязный, котел его почернел, и все покрывала паутина.
— За-ко-че-нел! За-ко-че-нел! — бормотал Генри.
— Пробегись, разомни колеса и найди поворотный круг, —
сказал толстяк, начальник поезда.
Набравшись бодрости, Генри вернулся, и его прицепили
к Эдварду спереди.
— Ту-ту-у! — сказал Эдвард. — Я готов.
— Ту-ту-ту! — подал голос Генри. — И я тоже.
— Та-щи, та-щи, та-щи! — зашипел Эдвард.
— Тя-ну-у! — ответил Генри.
Тяжелые вагоны дрогнули и двинулись — вначале медленно, потом все быстрее.
— Удалось! Удалось! Удалось! — радовались Эдвард и Генри.
Пассажиры ликовали. Начальник поезда высунулся из окна помахать Эдварду и Генри, и ветер унес его шляпу. Все видели, как радостно ее жевала коза.
Паровозы шли безостановочно до большой станции в конце ветки.
Все пассажиры вышли и сказали “спасибо”, а толстяк, начальник поезда, пообещал Генри окрасить его заново.

[ 96 ]
ИЛ 1/2024

— Хочешь в синий с красным?
— Да, — ответил Генри. — Тогда я буду как Эдвард.
Эдвард с Генри тихо пошли домой и помогли Гордону добраться до депо. Все трое теперь большие друзья.
А как Генри обрадовался, когда его покрасили заново! Он
счастливо сияет новой окраской, как другие, и больше не боится дождя. Он знает: если хочешь выглядеть получше, попроси машиниста протереть краску. И незачем прятаться в
туннелях!
№ 4. И снова Паровоз Томас

Томас и кондуктор

Игровая — пора подурачиться

П

АРОВОЗ Томас очень горд за свою ветку:
— Эта железная дорога ве-сьма ва-жна, ве-сьма ва-жна,
ве-сьма ва-жна! — бормочет он то и дело.
У него есть пара вагонов. Вагоны старые, краска давно облупилась, но Томас в них души не чает. Звать их Энни и Кларабель. Энни открывает двери только для пассажиров, а Кларабель принимает и пассажиров, и багаж, и кондуктора.
Когда они гоняют туда-сюда по своей ветке, Томас поет им
песенки, и Кларабель с Энни тоже напевают в ответ.
Когда Томас отходит от станции, он поет: “Пора уже, поехали! Пора уже, поехали!” А вагоны отзываются: “Мы за тобой! Мы за тобой!”
Они никогда не обижаются на Томаса — они знают, что он
старается угодить пузатому контролеру. И еще они знают,
что Томас никогда не сердится на вагоны.
Бывает, он сердится на паровозы на главной линии, из-за
них ему случается опаздывать.
Однажды пришлось дожидаться поезда Генри: Генри задерживался. Томас сердился все сильнее и нетерпеливо гудел:
— Разве можно все время опаздывать? Я стою из-за Генри,
как он не понимает, что пузатый контролер зависит от меня!
Наконец подошел Генри.
— Где ты был, растяпа? — сердито спросил Томас.
— Ах, старина Томас, у меня нелады в моторе, никто не может разобраться. Ноет брюхо! — простонал Генри. — Ох-ох-ох!
— Че-пу-ха! — воскликнул Томас. — Ты просто слишком
жирный. Бегай побольше.
Много людей с множеством багажа вышли из поезда Генри и пересели к Энни и Кларабель. Томас ждал, когда все бу-

Томас на рыбалке

Н

воды.

А ветке Томаса была станция у реки. С моста он часто
видел, как удят рыбу. Иногда рыбаки неподвижно сидели с удочками, а иногда резко выдергивали рыбу из

[ 97 ]
ИЛ 1/2024

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

дут готовы. Наконец кондуктор дунул в свисток, и тотчас поезд Томаса тронулся.
Кондуктор повернулся, готовясь вскочить в вагон, но споткнулся о дамский зонтик, шлепнулся на платформу и расквасил нос. Когда кондуктор встал на ноги, Томас, Энни и Кларабель уже удалялись от станции.
— Пора уже, поехали! — пыхтел Томас, но Кларабель тревожилась.
— Где кондуктор, думаю? Где кондуктор, думаю? — вздыхала она.
А Энни бормотала Томасу:
— Без кондуктора куда, без кондуктора куда...
Но Томас слишком торопился, он не слушал.
— Поспевайте, поспевайте! — нетерпеливо пыхтел он.
Энни и Кларабель попытались притормозить, но ничего
не вышло без кондуктора.
— Без кондуктора куда! Без кондуктора куда! — причитали
они. Но Томас остановился только у светофора.
— Почему не едем дальше? — спросил Томас. — Что случилось?
— Не знаю, — ответил машинист. — Кондуктор объяснит
нам через минуту.
Они стали дожидаться кондуктора, но тот не появлялся.
— Ту-ту-у! — загудел Томас. — Где кондуктор?
— Он остался на станции, — всхлипнули Энни и Кларабель.
Машинист, кочегар и пассажиры посмотрели назад и
вдруг видят: по шпалам что есть мочи несется кондуктор с
флажками в одной руке и свистком в другой.
Все очень обрадовались. А кондуктор от бега так распарился, что присел отдышаться и попить воды. Тут он и рассказал, как все случилось.
— Извините, господин кондуктор, — сказал Томас.
— Ты не виноват, Томас, виноват дамский зонтик. Посмотри на семафор: путь свободен. Надо наверстывать время.
Энни и Кларабель так обрадовались кондуктору, что запели: “Погоним, погоним, погоним”. Поезд быстро домчался до
конца ветки.

[ 98 ]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

Томас часто просил остановиться — понаблюдать, но машинист отвечал:
— Нельзя! Что скажет пузатый контролер, если мы опоздаем?
Ах, как Томас мечтал постоять у реки!
Всем знакомым паровозам он поведал о своем заветном
желании. На что они отвечали, как правило:
— Паровозы не удят рыбу.
— Вот упрямые зануды! — бормотал под нос Томас.
Воду в бак Томаса обычно заливали на станции у реки. Однажды он стоял там, кочегар подсоединил шланг от колонки
к баку, отвернул кран, но вода не пошла.
— Тьфу ты! — воскликнул Томас. — Хочется пить.
— Не беспокойся, — сказал машинист. — Мы наберем воды
в реке.
Нашли ведро, веревку, заехали на мост, и машинист опустил ведро в воду. Ведро было ржавое и дырявое — поэтому
поднимать надо было быстро и сразу выливать в бак.
— У меня в ведре дыра, Лиза, друг мой Лиза! — напевал кочегар.
— Заливай быстрей, пока вся вода через дыры не вылилась
на меня, — сказал машинист. — И оставь Лизу в покое.
Наконец они закончили.
— Хорошо! Хорошо! — запыхтел Томас, трогаясь.
Энни и Кларабель радостно побежали за ним.
Они миновали долину у реки и теперь шли в туннеле, тут у
Томаса закололо в котле, и пар, тревожно шипя, стал вырываться из предохранительного клапана.
— Слишком много пара, — заметил машинист.
Кочегар открыл кран, чтобы подать больше воды в котел,
но вода не пошла.
— О Гос-споди! — простонал Томас. — У меня сейчас брюхо
лопнет!
В топке спустили жар и продолжали возиться.
— Пу-чит, пу-чит, — шипел Томас, — бедный То-о-мас-с!
Они встали около последней станции, отсоединили Энни
и Кларабель и отогнали шипящего Томаса на боковой путь.
Пока кондуктор вызывал по телефону механика, а кочегар
тушил огонь в топке, машинист крупными буквами написал
объявления:
НЕ ПОДХОДИТЬ. ОПАСНО.
Объявления он привесил Томасу спереди и сзади.
Вскоре приехал механик и пузатый контролер.
— Выше нос, Томас! — сказали они. — Мы тебя вылечим.

— Засорилась подводящая труба, — заключил механик. —
Надо заглянуть в бак.
Он вскарабкался наверх, заглянул в бак и спустился.
— Сделайте одолжение, сэр, — попросил он пузатого контролера, — загляните сами в бак.
— С удовольствием.
Пузатый контролер влез наверх, глянул и чуть не свалился
вниз от удивления.
— Вы тоже видели... рыбу?.. — прошептал контролер. — О
Господи! Машинист, как сюда попала рыба?
Машинист Томаса почесал затылок:
— Наверно, поймали в реке. — Он поведал про дырявое ведро.
— Ну, Томас, — рассмеялся пузатый контролер, — значит, вы
с машинистом ловили рыбу, и от нее у тебя разболелся животик.
Сейчас мы вытащим ваших рыбок.
Машинист с кочегаром принесли удочки и сети, и все по
очереди удили рыбу в баке. А пузатый контролер учил — как.
Когда выловили всю рыбу, начальник станции прислал
картошки, машинист одолжил где-то сковородку, а кочегар
разжег костер на обочине и взялся за готовку.
Потом все ели жареную рыбу с картошкой — получился замечательный пикник.
— Очень вкусно, — похвалил пузатый контролер. — Но тебе рыбу нельзя, Томас, не делай больше так.
— Не буду, сэр, — грустно сказал Томас. — Паровозы не ловят рыбу — возни много.

[ 99 ]
ИЛ 1/2024

Томас, Теренс и снег

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

О

СЕНЬ окрасила листья в коричневый цвет. Изменились
и поля — желтое жнивье уступило место бурой пашне.
Проходя полем, Томас слышал, как работает трактор:
— Чок-чок-чок-чок...
Однажды, встав у семафора, он увидел трактор вблизи.
— Привет! — сказал трактор. — Меня зовут Теренс, я пашу.
— А я То-мас, То-мас, То-мас, я везу поезд. Какие у тебя некрасивые колеса.
— Это не колеса, а гусеницы, — ответил Теренс. — Они одолеют любое бездорожье. Я могу пойти куда душе угодно. Мне
рельсы не нужны.
— А моей душе угодно ходить по рельсам, — обиженно сказал Томас.
Томас часто видел Теренса за работой, но на приветственные гудки Томаса Теренс никогда не откликался.

[100]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

Наступила зима, в небе появились тяжелые облака, предвестники больших снегопадов.
— Не нравятся мне эти облака, — сказал Томасу машинист, — будет много снега. Как бы он нам не помешал.
Томас немного мерз, но чувствовал себя уверенно: он видел, как тает снег на рельсах.
Доехали благополучно, но все кругом уже покрывал снег,
лишь две темные полоски рельсов выступали на белом фоне.
— Для следующей поездки тебе нужен снегоочиститель,
Томас, — сказал машинист.
— Чепуха! Этот мягкий снег меня не остановит.
— Послушай, — настаивал машинист. — Сейчас мы тебе наденем фартучек, и не скандаль, пожалуйста.
Снегоочиститель был такой тяжелый и неудобный, что
Томас разозлился. В дороге он его так растряс и покорежил,
что, когда вернулся, машинист его снял.
— Очень капризный паровоз, — посетовал вечером машинист, запирая депо.
Наутро машинист с кочегаром пришли пораньше, чтобы
выправить снегоочиститель, но он больше не надевался.
Настало время отправления. Томас ликовал:
— Поеду без фартука, без фар-ту-ка, без фар-ту-ка, — шептал
он Энни и Кларабель.
— О Господи, обошлось бы! О Господи, обошлось бы! —
озабоченно шептали друг другу вагоны.
Машинист тоже был озабочен.
— Здесь еще ничего, — сказал он кочегару, — а вот в долине, боюсь, снег глубокий.
Когда Томас тронулся, снова пошел снег, но рельсы были
чистые.
— Че-пу-ха! Че-пу-ха! — пыхтел он. — Вчера не нужен был
этот противный фартук и сегодня обойдусь. Снег мне не помеха. — Он влетел в туннель, гудя: — Не так уж я глу-уп!
У выхода он увидел кучу снега, съехавшего с боковых склонов.
— Че-пу-ха! Че-пу-ха! — бормотал Томас, двигаясь на кучу.
— Тьфу ты, тьфу ты, тьфу ты! — зафыркал Томас. — Я застрял!
— Назад, Томас, назад! — крикнул машинист.
Томас дал задний ход, но колеса проворачивались.
Шел снег, вокруг вырастали сугробы.
Кондуктор ушел за помощью, а машинист, кочегар и пассажиры раскапывали пути. Но чем больше копали, тем больше
снега скатывалось со склонов, пока Томаса почти не засыпало целиком.

— Ах, колеса мои, колеса, и муфты стержневые! — с грустью воскликнул Томас. — Придется здесь стоять, пока не закоченею. Как же я глу-уп! — Томас заплакал.
Раздался гудок: за пассажирами приехал автобус. А вскоре
послышалось знакомое “чок-чок-чок”, и из туннеля выполз
Теренс. Он отогнал пустые вагоны и вернулся за Томасом.
Колеса Томаса не были засыпаны, но при попытке сдвинуться с места лишь беспомощно вращались.
Теренс тянул его с переменным успехом, потому что гусеницы тоже то и дело проворачивались, но в конце концов
втащил Томаса в туннель.
— Спасибо, Теренс, — поблагодарил Томас. — У тебя замечательные гусеницы.
— Надеюсь, Томас, — строго сказал машинист, — что теперь ты будешь вести себя разумно.
— Постараюсь, — ответил Томас.

[101]
ИЛ 1/2024

Томас и Берти

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

К

АК-ТО раз Томас стоял на узловой станции, и подошел малиновый автобус.
— Привет! — сказал Томас. — Ты кто?
— Я Берти, а ты кто?
— Я Томас, я хожу по этой ветке.
— Значит, ты Томас... Да, я помню, ты однажды застрял в
снегу. Я взял твоих пассажиров, а Теренс вытащил тебя. Сегодня я пришел помочь тебе отвезти пассажиров.
— Ещ-ще чего! — зашипел паром Томас. — Я бегаю быстрее.
— Нет.
— Нет, быстрее.
— Давай наперегонки, — предложил Берти.
Машинист и водитель согласились.
— Приготовились, старт! — скомандовал начальник станции.
Томас всегда медленно набирал скорость, поэтому вначале Берти бежал впереди. Томас шел хорошо, но не спешил.
— Ну, ты, быстрей! Ну, ты, быстрей! — приговаривали Энни с Кларабель.
— Погодите, погодите, — шептал Томас.
— Он уже нас обогнал! Поторопись, поторопись! — скулили вагоны.
Но Томас был спокоен. Он помнил, что впереди железнодорожный переезд.
И в самом деле Берти остановился у шлагбаума и смотрел,
как весело Томас катится мимо.

[102]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

— Прощай, Берти! — крикнул Томас.
Здесь дорога уходила в сторону и шла через деревню, поэтому они потеряли Берти из виду.
Прибыли на станцию:
— Ту-ту-ту-у! Поторапливайтесь, пожалуйста!
Пассажиры быстро вышли, кондуктор дал свисток, и поезд тронулся.
— Поспешайте, поспешайте! — напевал Томас.
— Мы за тобой! Мы за тобой! — отзывались Энни и Кларабель.
— Бегом, бегом, бегом, — бормотал Томас.
Вдруг он огорченно свистнул. Берти, победоносно гудя,
появился на мосту над железной дорогой.
— О Господи! О Господи! — застонал Томас.
— Опередил, опередил, опередил! — скулили Энни и Кларабель.
— Держись, Томас, — сказал машинист, — мы еще оставим
Берти позади.
— Оставим позади, оставим позади, — повторяли Энни и
Кларабель.
— Я уверен и готов, я уверен и готов, — мужественно бормотал Томас. — Тьфу-у, опять станция!
Он остановился и тут услышал гудок автобуса.
— Прощай, Томас! Ты, наверно, утомился. Прости, не могу задерживаться. Нам, автобусам, знаешь, приходится работать. Прощай!
Следующая станция была у реки. Они быстро доехали, но
семафор приказывал стоять.
— О Господи, — подумал Томас, — мы пропали.
Но ему налили воды, и он почувствовал себя лучше. Прогромыхал Джеймс, он тянул товарняк, и семафор открыл
путь.
— Едем! Мы едем! Мы едем! — радостно запыхтел Томас.
Проезжая по мосту, они услыхали нетерпеливое бибиканье: у красного светофора стоял Берти и ждал, когда легковые и грузовики проедут через узкий мост ему навстречу.
В долине автомобильная и железнодорожная дороги бежали рядом, только между ними текла речушка.
Томас еще не съехал с моста, когда Берти взревел и быстро вырвался вперед, возбужденные пассажиры радостно гоготали. Теперь Томас набрал полный ход и очень медленно
догонял автобус. Вскоре они уже шли вровень. Как Берти ни
тужился, Томас мчался быстрее; он медленно, но уверенно
выходил вперед и наконец с торжествующим гудком нырнул
в туннель, оставив Берти далеко позади.

[103]
ИЛ 1/2024

Уилберт Одри. Сказки о паровозах

— Так-то, так-то! — пыхтел Томас в туннеле.
— Ура, да-да, ура, да-да! — напевали Энни и Кларабель.
Горделиво гудя, Томас вылетел из туннеля к последней
станции.
Пассажиры рассказали о гонках начальнику станции и носильщикам, а потом кричали: “Томас молодцом!”
Когда подъехал Берти, его тоже приветствовали криками:
“Берти молодчина!”
— Молодцом, Томас, — сказал Берти. — Было здорово! Может, я пришел бы первым, если б не эта гора с твоим туннелем. Там надо быть самолетом.
Томас и Берти очень помогают друг другу. Берти находит
в деревне людей, которые хотят сесть на поезд, и отвозит к
Томасу, а Томас доставляет пассажиров на станцию, откуда
Берти развозит их по домам.
Они часто вспоминают гонки. Но на самом деле не всякий
пассажир любит, чтобы его трясли, словно горох на сковородке! Да и пузатый контролер предупредил Томаса, чтобы
больше не гонял с недозволенной скоростью.
Конечно, им хочется опять устроить гонки. Кто знает...

Франц Холер
[104]
ИЛ 1/2024

Жил-был крылатый еж
Стихи
Перевод с немецкого Святослава Городецкого

***
Жила-была звезда,
Коров звала стада.
Ведь очень замерзаешь,
Когда в ночи летаешь.
Она звала: “Скорее!
Не то заледенею!”

Игровая — пора подурачиться

Но теплые буренки
Остались все в сторонке.

***
Жил-был однажды гну,
Купил он — ну и ну! —

© Carl Hanser Verlag Mtnchen, 2011
© Святослав Городецкий. Перевод, 2024

Ботинок, что был мал,
И свинке его дал.
У той вид благодарный,
Пусть даже дар непарный.

[105]
ИЛ 1/2024

Четыре ей бы надо,
Но и вниманью рада.

***
Жил-был однажды гром,
Гремел он ясным днем.
Раз вышел в небеса
И с молнией — на пса.
Пес встретил его танцем:
“Привет! Меня звать Францем”.
А гром ему в ответ:
“А я вот Фриц. Привет!”

***
Жила-была гора.
Любви пришла пора,
Она влюбилась в гнома,
Была к нему влекома.

Гора же в горе черном
Живет за Романсхорном.

***
Жила однажды башня,
Червя любила страшно.
Тот был большой скромняга,
Но все ж подполз, бедняга.

Франц Холер. Жил-был крылатый еж

Малыш жил за Давосом,
Ее оставил с носом.

Он к ней приник слегка —
И нету червяка.

[106]
ИЛ 1/2024

***
Жил-был однажды пес,
Рот у него зарос.
Но лай, что шел из лап,
Нисколько не ослаб.

***
Жил-был барсук-мужчина,
Любитель лососины.
Но рыбы не давали,
И он изрек в печали:
“Эх, даже без лосося
Жизнь вроде ничего се”.

***
Жила-была речушка,
Что, словно погремушка,
Кружила и шумела,
Вскипая то и дело.
Ворочала камнями
И днями и ночами.

Игровая — пора подурачиться

И только влившись в море,
Смирилась на просторе.

***
Жил-был крылатый еж,
Что смел был и пригож.
Однажды, в самом деле,
Он взмыл на ветку ели.

Там вечером и днем
Поет он соловьем.
Лишь по утрам на елке
Иголки его колки.

[107]
ИЛ 1/2024

***
Жил-был один медведь,
Что не любил полнеть.
Устроив голодовку,
Он заглянул в кладовку.
Решил он: “Эти клады
Прикончить все же надо”.
И несколько кило
Набрал весам назло.

***
Жил-был один теленок,
Что в Альпах рос с пеленок.
Но вот приелись горы,
Он сел на поезд скорый.
В Женеву он подался,
Неправильно питался.

***
Жил-был раз нож из тех,
Что знал все лучше всех.
Он брякал так и сяк:
“Личинка — не червяк!
Сморчки — не мухоморы!
Посуда — не приборы!”

Франц Холер. Жил-был крылатый еж

Когда ж домой вернулся,
От счастья облизнулся.

И вилкам всем, и ложкам
Он надоел немножко.

[108]
ИЛ 1/2024

Они все это знали,
Ножа не уважали.

***
Жил-был однажды свин,
Ценитель красных вин.
Когда бокал пустел,
Свин сразу же грустнел.
Но с полным-то бокалом
Он был веселым малым.

***
Жила-была лисица,
Безделья мастерица.
В траве она лежала.
Тут заяц брел устало.
И на нее прилег
Сей лакомый кусок.

***
Жил-был один омар,
Что пережил кошмар.

Игровая — пора подурачиться

Нахальный жеребенок
Лишил его деньжонок.
А он копил излишки
С мечтою о домишке.

***
Жил-был раз молоток,
И был он одинок.

“Ни стен нет, ни гвоздей,
Ни пробивных людей!
Такие вот дела!”
Фрау Штайнер тут пришла.

[109]
ИЛ 1/2024

Счастливый молоток
Бить стекла ей помог.

***
Жил-был один петух,
Что к музыке был глух.
Но трижды в день кричал
И так всех доконал,
Что как-то раз три клуши
Ему надрали уши.

***
Жил-был один туман
По имени Том Манн.
Согласно документам,
Он жил перед адвентом.
Потом похолодало —
Вот Тома и не стало.

Жил в Бонне некий житель,
И был он гроз любитель.
Когда гром небо тряс,
Пускался боннец в пляс.
Однажды танцевал,
Под молнию попал,
Немедля раздвоился —
И парой в пляс пустился.

Франц Холер. Жил-был крылатый еж

***

***
Жил в Вене чересчур
Простой хозяин кур.

[110]
ИЛ 1/2024

Он с ними на прогулку
Ходил по переулку.
Но надоели куры,
И он увез их хмуро —
Ведь бернский его брат
Тем курам будет рад.

***
Жил-был однажды кит,
Жене он говорит:
“Тебе я шарф связал”.
А та: “Как ты узнал,
Что я о нем мечтала?..
И шляпы не хватало!”

***
Жила однажды шляпа
Без мамы и без папы.
Ее хозяин с горя
Забросил ее в море.

Игровая — пора подурачиться

Тут к шляпе кит приплыл
И ловко подхватил.
Жене доставил лихо —
Пришла в восторг китиха.

***
Жил-был датчанин с нами,
Что мучился зубами.

Дантист их удалил,
И гость наш укатил.
Теперь они с датчанкой
Украсят жизнь овсянкой.

[111]
ИЛ 1/2024

***
Жила-была лягушка,
Проворная квакушка,
Что из Берлина в Вену
Допрыгнула мгновенно.
Ее видали в Штансе,
А после — и в Заргансе.
Когда ж скакнула в Кур,
Пришлось окончить тур.

***
Жил-был однажды лама,
Создатель длинной драмы,
Где с червяком червяк
Схватились просто так
В свирепейшей из драк.
А что потом случилось,
Пока не прояснилось.

Жил-был подъемный кран,
И у него был план:
Всю жизнь мечтал упрямо
Поднять гиппопотама.
Хоть был он не транжир,
Отправился в Каир
И до седьмого пота
Гнет шею на кого-то.

Франц Холер. Жил-был крылатый еж

***

***
Жила-была кобыла,
Лишившаяся силы.

[112]
ИЛ 1/2024

Сказали: “К мяснику
Ступай, не к седоку!”
В ответ та: “Очень рада!
Меня там ждет награда”.
Купила сервелат
И съела на свой лад.

***
Жил-был один листок,
Что больше так не мог.
“Одни и те же ветки,
Одни и те ж соседки!”
От гнева красным стал,
Сорвался и упал.

***
Жил-был один бычок,
Заезжий простачок.
С ухмылкой на челе
Кричал: “Оле! Оле!

Игровая — пора подурачиться

Где здесь у вас тореро?”
И, отшвырнув сомбреро,
Попал в коровье вымя.
Мы тут простимся с ними.

***
Жил-был однажды пук,
Пахучий краткий звук.

Секунды три-четыре
Он прожил в этом мире.

***

[113]
ИЛ 1/2024

Жил-был однажды крик,
Он звал: “Смотри-к! Смотри-к!”
Но только вот беда,
Не уточнил куда.

Франц Холер. Жил-был крылатый еж

И стих он наконец.
Тут всем стихам — конец.

Бранко Стеванович
[114]
ИЛ 1/2024

Мрачный медведь
Стихи
Перевод с сербского Андрея Базилевского

Мрачный медведь
Спит в берлоге — это не комедия —
мрачный отпрыск мрачного медведя.
На прокорм ему нужна река
меда сладкого, парного молока.

Игровая — пора подурачиться

Вот громада — уж какие шутки
(только хвостик у него — малютка).
Тут уж всякий живо сбросит шапку,
коль наткнется на такую лапку.
Всякий — хоть мудрец он, хоть тупица —
перед этакой головушкой склонится.

© Бранко Стевановић, 1996—2011
© Андрей Базилевский, наследники. Перевод, 2012

Если мишкин сон широк, как его холка,
то не диво, что он спит так долго.

Мрак

[115]
ИЛ 1/2024

Что ты смотришь,
злая жаба,
мерзкий крокодил?
Будь таким я —
сам себя бы
в рыло
укусил!

Состязание
Во здравье и удаче
юнаки состязались —
кто дальше кинет камень
с плеча да всем на зависть.
А королевич Марко —
спешите видеть чудо! —
швырял не камни — скалы,
ведь вот какая удаль!

Где вы теперь, юнаки?
Эй, молодцы лихие,
скалу кто нынче кинет,
свое прославив имя?!

Барабан
С барабаном внимательно
следует поступать:
одно дело — играть на нем
и совсем другое — стучать.

Бранко Стеванович. Мрачный медведь

Ах, Марко, ну и сила —
ну, богатырь ты, парень:
гряда холмов отныне
зовется Марков камень.

Никому ничего
[116]
ИЛ 1/2024

Жила-была песня одна,
была в меня влюблена.
Но так и не встретились мы вдвоем.
Вот и всё. В основном.

Кто-то
Жил
когда-то
где-то
кто-то,
к чему-то
близко,
вдали
от чего-то.

Игровая — пора подурачиться

Кого-то
был лучше,
кого-то
хуже,
мало
кому
он такой
был нужен.
Почти
ни к чему
не имея
охоты,
он стал
понемногу
похож
на кого-то.

Желто-черно-красная песня
Желтая, Черная
и Красная река
хором журчат:
Эв-ри-ка!

Желтое, Черное
и Красное море
вместе хохочут,
встречая зори.
А на заре
солнцу видны
желто-чернокрасные сны...

[117]
ИЛ 1/2024

Странствие
Книга кружит вокруг света —
расцветет ли книга где-то?

Бранко Стеванович. Мрачный медведь

Цветет она — и там и тут,
ведь книги изнутри цветут.

Леннарт Хельсинг
[118]
ИЛ 1/2024

Волшебник
Стихи
Перевод со шведского Марии Лярской

Динкели Дункели Дая
Динкели Дункели Дая
Зовут моего попугая,
А я Динкель Дах, веселый монах,
В коробке живу из-под чая.

Бал овощей1

Игровая — пора подурачиться

Вот однажды раз собрал
Сельдерей Андрей друзей
Он сказал: “Да будет бал!”
И в петлицу вдел репей.
Первой пошла танцевать кукурузка,
На кукурузке расшитая блузка
Чоко-колоко-мутаты-путаты
Чуток початок к чуду бачаты.
© Paul Lennart Hellsing
© Мария Лярская. Перевод, 2024
1. Вольное переложение стихотворения “Ticke Tack“.

А затем поднялась с дивана лениво
Лиловая и молчаливая слива,
Поплыла по вальса волнам, колыхаясь,
Тарьям-ти-тарьям, едва пола касаясь.
Цок-тук-тук, цок-тук-тук,
В пляс пошел зеленый лук.
Эх, с носочка на каблук
Вперестук.

[119]
ИЛ 1/2024

Бобц-бобц-бебс-бебс,
А это штабс-капитан Турнепс,
Он по паркету порхает
И вмятины в нeм оставляет.

Волшебник

1

В Индии на речке Ганг,
Там, где часто бьют в гонг,
Жил волшебник Фу-Чанг
И играл в пинг-понг,
Ну а если не в пинг-понг,
То на дудочке,
Только дунет, и питон
Тут как туточки.
(Покатай меня, питон,
увези меня от жен).

Горы — в плюшки,
Клюшки — в плошки,
Королеву — в тюк картошки
(Правда, вот за этот трюк
Чуть он не попал на крюк).
Раз однажды жарким летом
За черешневым шербетом
С императором Су-Ман
Маг поспорил на щелбан,
1. Вольное переложение стихотворения “Trollkarlen frcn Indialand”.

Леннарт Хельсинг. Волшебник

Всё во всё Фу-Чанг
Превращать любил:
Был чан — стал топчан
Был топчан — стал крокодил.

[120]

Игровая — пора подурачиться

ИЛ 1/2024

Что сумеет превратиться
Он в студеную водицу.
Сплюнул тридцать раз подряд —
И растекся в лимонад.
Только жаль, не рассчитал, что ему
Пить захочется в жару самому.
Жизнь свою на много лет загубя, —
Раз! — и выпил наш Фу Чанг сам себя.

Лена Шёберг
[121]
ИЛ 1/2024

В моем саду
Стихи
Перевод со шведского Светланы Афраймович

Под ревеневым кустом
Под ревеневым кустом
Проваляюсь целый день я
С красным от клубники ртом,
Наслаждаясь летней ленью.
Деревья тихо шепчутся,
Шуршит в ветвях листва.
Едва-едва шевелится
Высокая ботва.
Меня из дома кличут:
Куда он подевался?
Пускай, пускай поищут!
Я ловко потерялся!

© Lena Sjnberg, 2016
© Светлана Афраймович. Перевод, 2024

[122]
ИЛ 1/2024

Но все взялись за дело —
Давай меня искать!
А небо потемнело,
И стало холодать.
Березовый листок
Качнулся молчаливо,
И стало под кустом
Немножечко тоскливо.
Но вот я слышу хруст:
Обходит папа грядку
И мне несет под куст
Какао с шоколадкой.

Свет в окне
В соседнем с нами доме
Ни звука и темно.
В его безмолвных стенах
Уснули все давно.
Скрипят сухие ветви,
Цепляясь за фасад,
Качаются от ветра,
Танцуют наугад.
Вдруг свет зажегся в окнах —
От нас наискосок —
И на меня уставился
Какой-то старичок.

Игровая — пора подурачиться

Мы смотрим друг на друга,
А рядом на стене
Причудливо сплетаются
Узоры из теней.
Мы на безлюдных пляжах
Два ярких маяка...
Вдруг вижу я движение
В окошке старика.
Он машет на прощание.
Мы выключаем свет.
Теперь в многоэтажках
Зажженных окон нет.

Весь город погрузился в сон,
Горит одна луна.
А я решил, что завтра вновь
Усядусь у окна.

[123]
ИЛ 1/2024

В моем саду
Я вышел и в смятении
У клумбы резко встал.
Гадаю, что случилось
В саду, пока я спал.
Здесь были гладиолусы,
Ромашки полевые,
И львиный зев, и флоксы,
И розы кустовые.
Осенний холод вызвал
Такой переполох!
Теперь на этой клумбе
Один чертополох.
И вот я встал у клумбы
И просто наблюдал.
Смотрел, как изменился
Мой сад, пока я спал.

Ты из кармана выпала
В холодном декабре.
Но, может быть, ты прячешься
Под снегом во дворе?
Твои узоры помню
И теплые манжеты.
Ты мне мала, наверно,
Но я гадаю: где ты?
Вот это были варежки!
Носить их и носить!
Но варежки теряются,
Так что ж о них грустить?
Потерянная варежка...
А для кого-то — клад!
Быть может, в ней, свернувшись,
Мышата сладко спят.

Лена Шёберг. В моем саду

Варежка

Белые Носочки
[124]
ИЛ 1/2024

Задремал наш кот в тенечке
Посреди капустных грядок.
Котик Белые Носочки
Соблюдает распорядок!
Шерсть на солнышке искрится,
Кот во сне поводит ухом...
Что коту сегодня снится?
Жаль, что мы ни сном ни духом!
Притаился он в тенечке
И во сне усами водит.
Котик Белые Носочки
Дремлет в нашем огороде.

Кухня – поговорим “за жизнь”

Ахмет Бюке
[125]
ИЛ 1/2024

Бабушка, лягушки и жизнь
Перевод с турецкого Инны Осипчук

Предисловие
Эту тетрадь мне подарила бабушка.
Мне было девять лет, и отныне я должен был жить у нее. Мне
было невыразимо грустно. Настолько, что иногда по утрам не
то что умыться и позавтракать — даже поднимать голову с подушки мне не хотелось.
Она не сердилась на меня.
— Я понимаю, что ты чувствуешь. Не могу сказать, что все
горести пройдут, как по мановению волшебной палочки. Но
знай, что жизнь — это подарок. Рано или поздно все наладится, ты должен в это верить, — сказала она.
И однажды протянула мне чистую тетрадь с неразлинованными страницами.
И сказала: “Когда у тебя от счастья вырастают крылья, когда тебе радостно или грустно — записывай в эту тетрадь”.

© GtniџiЉi Yayinlari, 2022
© Инна Осипчук. Перевод, 2024

[126]
ИЛ 1/2024

Почти год я не писал ничего, ни одного слова. Но как-то раз,
летним вечером, когда некуда было деваться от кваканья лягушек — окно моей комнаты выходило на реку, — я взял в руки тетрадь и написал на первой странице: “Бабушка, лягушки и жизнь”.
Так тетрадь начала жить.
Эти истории — лишь часть воспоминаний о том времени,
что я провел с бабушкой, немногие фрагменты той непростой,
но незабываемо прекрасной жизни.
Листая эту тетрадь теперь, спустя многие годы, я говорю себе: “Как здорово, что я делал эти записи”. Потому что бабушка
была абсолютно права: жизнь — и правда подарок. Для нас обоих эти годы оказались непростыми, странными — но очень,
очень счастливыми.

Причудливое биоразнообразие нашего подъезда

Кухня — поговорим “за жизнь”

О

ДНАЖДЫ бабушка, повернувшись ко мне, сказала:
— Ты что это уже два часа сидишь на одном месте как
истукан? Накличешь беду в дом.
Я действительно сидел без дела, задумавшись и прислонившись лбом к оконному стеклу.
— Домашнее задание очень сложное. Не знаю, что делать, — ответил я.
Бабушка улыбнулась:
— Задание на то и дается, чтоб над ним голову поломать.
Уже не первый год в школе, а до сих пор этого не знаешь?
— Бабушка, тебе смешно, конечно! Ты даже не представляешь, что нам задали... — Я чуть не заплакал.
Бабушка подошла, села рядом.
— Ну и что же вам задали? — спросила она.
— Описать биоразнообразие нашего поселка, — ответил я.
— “Био” — что? — переспросила бабушка.
Глубоко вздохнув, я начал объяснять: имеется в виду, какие живые существа обитают вокруг, чем они различаются,
как уживаются друг с другом — и все такое.
— Ну-у, нашел о чем переживать, что тут такого, — сказала
бабушка.
Что тут такого?! Да для этого я должен сначала пойти в
Управление сельского хозяйства и экологии, оттуда — в библиотеку, потом в мэрию и еще в кучу мест, переговорить с кучей людей, перелопатить кучу книг. Потом еще и собрать все
это воедино и записать.
— Хорошо, хорошо, — сказала бабушка. — Не переживай
так. Давай начнем с нашего подъезда.

Ахмет Бюке. Причудливое биоразнообразие нашего подъезда

Она взяла меня за руку и повела на чердак.
— Бабушка, что мы здесь делаем? — начал было я, но бабушка рукой прикрыла мне рот и знаком велела молчать. Показала рукой туда, где заканчивался скат крыши. Среди хвороста
[127]
и сухой травы виднелось гнездо.
ИЛ 1/2024
Теперь мы говорили шепотом.
— Бабушка, что там?
— Дом Хулуси-бея.
— А кто такой Хулуси-бей?
— Ворон.
Оказывается, один и тот же ворон вот уже двадцать лет
прилетал на крышу нашего дома и вил гнездо. Вороны тщательно готовят свои гнезда. Вдобавок они сносят в гнездо
мелкие и блестящие предметы, которые находят в округе, и
так украшают свое жилище. Хулуси-бей был очень искусным
строителем и великим мастером декорирования.
— Бабушка, смотри! Видишь вон ту блестящую штуку? Это
же мой оловянный солдатик! Я со всем двором раздружился,
думал, ребята взяли. Значит, солдатика украл Хулуси бей!
Бабушка умоляла меня вести себя тише.
— Дорогой мой, не кричи. Я куплю тебе другого.
— Нет, мне нужен этот! Хорошо соседство! Мало того что
живет над нами двадцать лет, так еще и игрушки мои ворует...
Я хотел было подняться — мы сидели на корточках — и двинуться к гнезду, но в эту самую минуту, просочившись сквозь
маленькое отверстие в крыше, внутрь влетела черная тень. Ворон зашелся криком и принялся шлепать нас крыльями. Бабушка схватила меня за руку, и мы выбежали, и вслед нам неслось ужасающее карканье.
— Ты с ума сошел? Вороны защищают гнезда ценой своей
жизни. Особенно Хулуси-бей! — сказала она.
Запыхавшись, мы спустились по лестнице.
— Стой, — сказала бабушка. — Это еще не всё. Заглянем еще
на нижний этаж к Мелахат-ханым. У нее живет Махмуре-ханым.
— Махмуре-ханым? Это еще кто, бабушка?! Жена Хулусибея?
— Да нет, — сказала бабушка. — Махмуре-ханым — тараканиха. Уже десять лет, как она самая близкая подруга нашей соседки Мелахат-ханым. У бедной женщины ведь не осталось
никого из близких.
Я завопил “На помощь!” и помчался домой. Это было уже
слишком. Схватив тетрадь и книжки, я выбежал из дома и понесся выполнять задание. Разделаться с ним в нормальной жизни, среди нормальных людей — да это же проще простого!

Выдумщик Джемали
[128]

Кухня — поговорим “за жизнь”

ИЛ 1/2024

В

РЕМЯ от времени к нам заглядывал мой дядя Джемали.
У него всегда наготове была какая-нибудь “блестящая”
идея. Великое открытие; только ему одному пришедшая в голову потрясающая мысль; какой-нибудь трюк, благодаря которому мы все разбогатеем... Обычно всем этим идеям
была грош цена, но я очень любил дядю Джемали за то, что с
ним было по-настоящему весело.
Дядя взахлеб рассказывал о новой затее, а бабушка вечно
его одергивала.
— Слушайте, у меня отличная идея!
— Интересно, что на этот раз, господин Гений!
— Я сделаю автомобиль, который будет ездить на воде.
— Делай, только не в нашей квартире, пожалуйста, счета
за воду оплачиваю я!
— Как ты можешь, мама! Ты меня обижаешь. Вот возьму и
уеду!
— Будь добр, будешь выходить — закрой за собой дверь, а
то дует...
Так продолжались их пререкания. Конечно же, дядя никуда не уезжал, оставался у нас на несколько дней и упрашивал
меня ему подсобить. Я старался как мог, но, поскольку дал бабушке слово, быть подопытным кроликом для дяди не соглашался.
Например, когда однажды он намешал из всяких трав “эликсир памяти”, то я, разумеется, в рот его не взял. Рецепт он, видите ли, нашел в тайном архиве какого-то индийского дервиша.
Дядя уверял, что тот, кто попробует этот эликсир, никогда не
забудет увиденного или услышанного. И если я попробую, то
вмиг запомню всю таблицу умножения. Конечно, пробовать я
не стал. Выбора у дяди не было, весь эликсир он проглотил сам.
Результат — сильнейшее расстройство желудка!
Когда дядя пришел снова, бабушка впустила его со словами: “Ну, какую нелепую идею наш Выдумщик Джемали принес сегодня?”.
— На этот раз мы точно разбогатеем! — заверил дядя.
В руках у него был небольшой пакет, а под мышкой — огромная тыква. Оказалось, один его японский друг прислал
ему споры гриба мицена.
— Если ты будешь готовить на продажу тыквенный суп с
грибами, то только не на моей кухне! — вспылила бабушка.
Дело оказалось не в этом, а в том, что грибы светятся в
темноте. Поэтому дядя будет выращивать грибы прямо в тыквах, и на Хэллоуин это принесет отличную выручку.

— Мой дорогой, — сказала бабушка, — а эти грибы растут в
тыквах?
— Мамуля, разве любопытство и эксперимент — не основа
науки? Будем пробовать!
[129]
Дядя разрезал тыкву надвое и посыпал грибными спора- ИЛ 1/2024
ми. Сверху накрыл влажными салфетками. И наказал мне каждое утро менять салфетки. Сам же он торопился, его ждала
очередная “великая” идея. Только мы его и видели.
Два дня я менял салфетки. От грибных спор не осталось и
следа. Очередная дядина идея потерпела фиаско.
В конце концов бабушка не выдержала: запекла тыкву,
превратив ее во вкуснейший десерт со взбитыми сливками.
Вышло действительно превосходно. За ужином она приговаривала: “Даже эта тыква принесла больше пользы, чем наш
Выдумщик Джемали!”

Дядя Зихни и покорение космоса

Ахмет Бюке. Дядя Зихни и покорение космоса

Д

ЯДЯ Зихни был нашим соседом с верхнего этажа. Он был
высокий и неуклюжий, волосы торчком, стекла очков
толстые, как бутылочные донья. Я говорю “неуклюжий”,
потому что он много раз — как минимум трижды только на моей
памяти — вышибал головой стеклянную дверь нашего подъезда.
В последний раз мы с бабушкой побежали на шум.
— Это точно грузовик врезался, — приговаривала бабушка
на бегу.
Но внизу мы обнаружили, что это вовсе не авария. На полу среди осколков сидел дядя Зихни. Ошарашенный, он с
улыбкой глядел на нас.
— Сынок, что же ты такой рассеянный, на днях вон и с террасы чуть не вывалился, — сказала бабушка.
— Я просто задумался, не заметил дверь. Слишком много
мыслей в голове, — ответил дядя Зихни.
— О чем же ты думаешь? — спросила бабушка.
Дрожащим пальцем он показал наверх.
— Об этом.
Мы разом задрали головы.
— Что, сынок, потолок течет?
— Нет, я думаю о космосе. Об этой прекрасной пустоте...
Бабушка повернулась ко мне и сказала:
— Возьми дядю Зихни за руку и отведи домой, а то я за себя не отвечаю. А я пока подмету здесь.
В тот день я впервые увидел квартиру дяди Зихни. Это и
вправду было нечто невероятное! Все стены от пола до по-

[130]

Кухня — поговорим “за жизнь”

ИЛ 1/2024

толка увешаны фотографиями и афишами с изображением
планет, луны и черных дыр. На полу грудой лежат книги и
журналы, связанные с космосом, астронавтами, космическими кораблями. К потолку гостиной подвешена огромная
модель дирижабля. С одной стороны дирижабль слегка сдулся, поэтому его нос смотрит в пол. Нам пришлось наклониться, чтобы зайти внутрь. Даже кухонные шкафы и ящики
были заполнены миниатюрными моделями космических кораблей. Подметив, как растерянно я озираюсь, дядя Зихни
улыбнулся:
— Здорово, правда? Наша встреча однажды состоится, непременно состоится.
— С кем? — спросил я.
— Да не с кем, а с чем! Я покорю космос. С самого детства
я мечтал об этом... Ждать осталось совсем немного.
— А, ну да, — пробурчал я.
А про себя подумал: “Надо же, такой молодой — и уже свихнулся”.
— Или ты мне не веришь? — спросил дядя Зихни.
Не успел я и рта раскрыть, как он схватил меня за руку и
потащил на террасу. Там я застыл как вкопанный.
Передо мной стояла собранная из поломанной печки и
кусков жести кособокая ракета.
— Эт... эт-то... — начал заикаться я.
— Да, — сказал он, — это мой билет отсюда прямо в космос.
Билет в один конец.
В тот день дядя Зихни не отпускал меня несколько часов.
Он без умолку рассказывал о маршруте своего путешествия,
который начертил на больших белых листах, о траектории
взлета и о том, как собирается использовать гравитационные
силы Луны и планет в управлении космическим кораблем.
Конечно, наиболее остро стоял вопрос с топливом.
“Его я готовлю в ванной. Я делаю его из различных химических смесей и газа”, — сказал он.
Придя домой, я не стал рассказывать бабушке об увиденном. Потому что она бы сразу позвонила в полицию, и тогда
дядю Зихни забрали бы и упекли в больницу. Я подумал так:
“За пределами своей квартиры он же никому не вредит. Пусть
играет сам с собой”.
Однако вскоре я понял, насколько ошибался. Однажды
ночью нас разбудил сильный шум. Бабушка кричала: “На этот
раз даже не грузовик, точно самолет!” Мы побежали к дверям. С верхнего этажа, окутанного дымом, спускался дядя
Зихни. Лицо и руки его были черными от сажи, волосы все
еще искрили.

Он улыбнулся:
— Я зазевался, ошибся в расчетах топливной смеси, — сказал он.
Бабушка глубоко вздохнула.
[131]
— Подожди, сынок, я помогу тебе с головой, — сказала она ИЛ 1/2024
и пошла в квартиру.
А потом я увидел их вдвоем: впереди дядя Зихни, сзади бабушка с длинной метлой в руках. Они вышли из дома — и исчезли.
Вскоре бабушка, запыхавшись, вернулась.
— Я вправила Зихни мозги с помощью метлы. Деру дал —
только пятки сверкали. До космоса долетит как пить дать, —
сказала она.
Я никогда больше не видел дядю Зихни.
Ах, дядя Зихни, ах! Я надеюсь, вы никогда не перестанете
мечтать и однажды все же покорите космос.

Да здравствует “шевкети бостан ”!
пятницу перед последним звонком учительница сделала объявление.
— В субботу всей школой едем на пикник. Погода все
еще прохладная, не забудьте взять с собой что-нибудь теплое.
И напоминаю: каждый должен принести из дома что-нибудь
поесть.
Вечером я рассказал об этом бабушке.
— Здорово, настало время пикников! — сказала бабушка.
— Да. Приготовь мне что-нибудь легкое перекусить.
Бабушка широко раскрыла глаза:
— Еще чего!
— Но как же? Все принесут что-то из дома. Я что, останусь
голодным?
— Разумеется, я не собираюсь морить тебя голодом. Но и
дать тебе с собой какую-нибудь ерунду я тоже не могу. Я должна
приготовить еду, достойную славы нашего дома, — сказала она.
— Ну бабушка! Давай не перебарщивать. Можно просто бутерброд с сыром, и еще лимонад, и хватит.
— Чтобы я этого больше не слышала!
Я подумал: “Все, конец. Я пропал. Если я приеду на пикник
с целой коробкой домашней еды, весь класс будет надо мной
смеяться”.
Бабушка стояла на кухне и думала, глядя в потолок. Потом
протянула мне список.

Ахмет Бюке. Да здравствует “шевкети бостан”!

В

[132]

Кухня — поговорим “за жизнь”

ИЛ 1/2024

— С утра первым делом отправляйся в сад дяди Гюльтекина. Затем зайдешь к мяснику, дяде Хайдару. И без возражений! — сказала она и пошла спать.
Мне уже заранее было не по себе.
Утром я вышел из дома и через полчаса был в саду дяди
Гюльтекина. Я протянул ему бумагу.
— Сынок, прочитай ты, у меня нет с собой очков, — сказал он.
Я прочитал:
— “Килограмм тыквы, полкило шевкет”... — Я посмотрел
на дядю Гюльтекина и пробормотал: — Бабушка, наверное,
неправильно написала, что еще за шевкет?
Дядя Гюльтекин засмеялся.
— Вон, видишь, там колючая трава? Ее корень называется “шевкети бостан”. Из него готовят очень вкусное блюдо. Сейчас я его выдерну и почищу, подожди минутку, — сказал он.
Через полчаса я вернулся домой с покупками.
Бабушка всучила мне терку.
— Давай-ка натри мне тыкву.
В тот день бабушка приготовила целый противень вкуснейшего пирога с тыквой. А еще целую кастрюлю травы шевкети бостан с мясом ягненка.
Я подошел к ней с последней надеждой.
— Бабушка, пожалуйста, не отправляй меня на пикник с кастрюлей домашней еды. Все будут смеяться надо мной, — еле
слышно попросил я.
— Ты в своем уме? — удивилась бабушка. — Неужто я отдам
вам свой вкуснейший шевкет? Я с удовольствием съем его сама! Вам я приготовила пирог.
На следующий день на пикнике все внимание было приковано ко мне. Потому что одноклассники привезли с собой кто
пиццу, кто гамбургер, вот и все.
А уж Лейла, та не отходила от меня ни на шаг. Она поднимала к небу прекрасные глаза и говорила: “Ах, как вкусно,
можно мне еще кусочек?”
Я подробно рассказывал ей о том, какие блюда готовят у
нас дома. Больше всего ее заинтересовал шевкети бостан.
— Ты действительно не знаешь этого блюда? — удивился я.
Прекрасные глаза распахнулись шире:
— Нет, расскажи, пожалуйста...
Это был лучший пикник в моей жизни.
Спасибо, бабушка! Да здравствует шевкети бостан!

Попутный ветер

Н

Ахмет Бюке. Попутный ветер

ЕДАВНО я пытался привязать свой велосипед к кольцу в стене в углярке нашего подъезда. Там было очень
[133]
мало места, а бабушка всегда заботилась о том, чтобы ИЛ 1/2024
все было сделано красиво и аккуратно. У меня не получилось
привязать веревку к раме велосипеда, а потом протянуть ее в
кольцо на стене. Я уже собирался сдаться, когда бабушка возникла у меня за спиной.
— Не получается?
— Никак не могу завязать на узел, — ответил я.
— На обычный узел и не надо, потом не развяжешь. Лучше
всего — на морской. Моряки используют его для крепления
парусов или грузов. Его и завязать просто, и развязать легко, — сказала бабушка.
Она взяла у меня из рук кончик веревки. Несколькими быстрыми движениями пропустила веревку через раму велосипеда и привязала его к кольцу в стене.
— Смотри, если просто потянуть за этот конец, узел мигом
развяжется.
Я был поражен.
— Бабушка, откуда ты это знаешь?
— Я же бывший матрос! — засмеялась она.
После ужина бабушка принесла старый фотоальбом. Мы
сели рядом.
— Смотри, это мой дед. Это он научил меня ходить под парусом. На этой фотографии мы все втроем: я, дед и Семирамида.
— Бабушка, здесь только два человека в лодке.
— “Семирамида” — название лодки. Для моряков их лодки — словно живые. Они их очень любят. Мой дед называл
свою лодку “моя доченька”. “Семирамида” была настоящей
красавицей, шесть с половиной метров длиной.
Она показала мне следующую фотографию.
— А вот рыбаки, которые спасли нас с одного острова. Мы
там пытались укрыться от непогоды. Дедушка потом устроил
для них ужин.
— Расскажи, — попросил я.
Однажды, когда бабушка и ее дед рыбачили, погода внезапно испортилась. Пока они пытались вернуться в порт, у
них порвались паруса, и они с большим трудом высадились на
маленький остров.
Я подскочил:
— Необитаемый остров? Как же вы остались в живых? Вас
не покусали акулы? Как вы грели еду по вечерам? А пираты,

[134]
ИЛ 1/2024

как вы от них удрали? Бабушка, а как же твоя школа? Или тебе пришлось на несколько лет бросить школу? Вот же здорово! Например, два года каникул. И с тебя спросу нет, ты же на
необитаемом острове...
Бабушке пришлось взять меня за плечи и слегка встряхнуть.
— Успокойся, чемпион! Мы провели там только одну ночь.
На рассвете шторм утих, рыбаки увидели и подобрали нас.
В ту ночь я не давал бабушке спать своими расспросами. И
весь следующий день ходил за ней хвостом. Море, волны, лодки... Я никак не мог выкинуть все это из головы.
В конце концов бабушка записала меня на курсы парусного спорта. Там я многое узнал о море. Когда я впервые плыл
на маленькой учебной лодке, меня так укачало, так сильно вырвало, что учительница не выдержала, обвязала себя веревкой вокруг талии, прыгнула в море и поплыла, таща мою лодку за собой как на буксире.
Но это ничего, вскоре я привык к волнам.
Теперь я хочу стать хорошим моряком, и, когда немного
подрасту, обязательно покорю океаны.

Бабушкины уроки физики

Кухня — поговорим “за жизнь”

В

ЧЕРА случилось вот что.
Бабушка распотрошила гараж — и на свет показались
почти классический автомобиль-жук, мотоцикл-ветеран, жемчужное ожерелье, коллекция латиноамериканских
марок, которую она собирала с детства, сборник классических китайских стихов, молитвенный шелковый коврик, оставшийся от дедушки, компакт-диски с песнями коренных народов Америки и пластинки с музыкой южно-сибирского
горлового пения... а потом бабушка продала все это за один
день. Сняла деньги с банковского счета. Потом пришла ко
мне в комнату и сказала: “Пришло время раскошеливаться!” Я
достал из-под половицы деньги, которые копил себе на каникулы, и пересчитал у нее на ладони.
Короче говоря, мы снесли из дома в магазины секонд-хенд
почти все, за что можно было бы выручить хоть какие-то
деньги. Исключением стал мой любимый велосипед.
А на собранные деньги мы купили потрепанную лодчонку.
Мы топали по причалу и горланили: “Больше не надо брать
лодку в аренду!”
Рыбаки косились на нас. Коли их спросить, так нас здорово
надули. Эту груду металлолома нельзя было выпускать в море.

Ахмет Бюке. Бабушкины уроки физики

Несколько дней кряду бабушка возилась с двигателем, а
потом подняла вверх свои испачканные маслом и ржавчиной
руки и сказала:
— Эта куча хлама никогда не заработает.
[135]
Я чуть не плакал:
ИЛ 1/2024
— Что, правда?
— Так, стоп! Не раскисать! Двигатель и правда ни на что
не годен, но мачта очень прочная. Как только мы сделаем парус, лодка полетит, как птица, — сказала она.
— Бабушка, летают птицы, а лодки плавают, хотя в нашей
я совсем не уверен... — сказал я.
— Нет, на самом деле птицы и лодки передвигаются по одному и тому же принципу, — перебила меня бабушка.
Вытащив из заднего кармана бумагу и карандаш, она начала чертить.
— Смотри, сейчас я рисую крыло. Снизу плоская поверхность, сверху выгнутая. Так, теперь две молекулы воздуха.
Они одновременно проходят сверху и снизу от крыла, и потом снова встречаются. Но путь молекулы, проходящей над
выпуклой поверхностью, длиннее. Что она делает, чтобы догнать нижнюю молекулу? Правильно, увеличивает скорость.
Получается, что проходящие над выпуклой поверхностью
молекулы воздуха всегда двигаются быстрее. А давление, оказываемое воздухом, движущимся на большой скорости, на выпуклую поверхность — ниже. Жидкости, такие как воздух и
вода, перетекают из высокого давления в низкое. Это создает
подъемную силу, и птицы иногда этим пользуются — летают,
не взмахивая крыльями, полагаясь только на силу ветра. Паруса или крылья самолета — это копии птичьих крыльев. И
действуют по тому же принципу.
От удивления мои глаза стали огромными, словно блюдца.
— Бабушка, откуда ты все это знаешь?
— Как видишь, моряки и в физике немножко разбираются.
Да, бабушкины познания в физике были превосходны, но
даже таким знатокам, как она, парусины бесплатно не давали,
а денег у нас не осталось. Некоторое время нам теперь предстояло подрабатывать.
На следующий день после школы я полдня помогал дяде
Мехмету в продуктовом магазине. А бабушка повесила на окно объявление: “За умеренную цену предлагаются уроки рукопашного боя, плавания брассом, игры на губной гармошке,
приготовления домашней лапши, а также уроки физики. Звоните по номеру...”

Вместо послесловия
[136]

Кухня — поговорим “за жизнь”

ИЛ 1/2024

Это лишь некоторые из тех незабываемых дней, которые я
провел с бабушкой.
Мне было девять, когда я потерял родителей в аварии. У
меня не было ни малейшего представления, как жить дальше.
Я был безутешен, когда она забрала меня и привезла к себе.
Бабушка решила не поучать меня. Просто обняла и сказала: “Я понимаю тебя, но знай, что однажды ты обязательно
полюбишь эту жизнь”.
Так и случилось. Я вырос рядом с бабушкой, как вьюнок,
нашедший опору и тянущийся к солнцу.
Сейчас я живу в другом городе. Но все праздники, все летние каникулы я всегда провожу у нее. Я приезжаю и, как в детстве, кладу голову ей на колени. А потом мы вместе читаем
эту тетрадь и смеемся, вспоминая те чудесные дни.
“Спасибо, жизнь, за все, что ты дала...”

Арпад Коллар
[137]
ИЛ 1/2024

Что за птица?
Стихи
Переводы с венгерского Оксаны Якименко,
Дарьи Анисимовой

Что за птица
Кто у нас нынче весну своровал, что за птица
с ней улетела на юг, кто на крыльях нам зиму вернул,
кто ледяными зубами почки на ветках отгрыз,
где тот чердак, где запрятан нарцисс и подснежник,
где нам укрыться от холода, если обратно в сундук
сложены шубы и шапки, а шарф — тот вообще
потерялся,
снег запоздалый за ворот какая насыпала птица,
кто нас согреет, ведь папа уехал и очень нескоро
вернется.

© Kollаr Аrpаd
© Csimota Kiadо, 2014
© Оксана Якименко. Перевод, 2024
© Дарья Анисимова. Перевод, 2024

Что будет со снегом
[138]
ИЛ 1/2024

мама, а вдруг я умру — мой плюшевый мишка,
вместе со мною уйдет, или к новой хозяйке,
велосипед двухколесный дальше поедет уже без меня,
его перекрасят, раз мне он теперь и не нужен,
или оставят зеленым,
я буду старым, как дедушка, или останусь ребенком,
а со снегом что будет — так и продолжит валить,
а снежками кидаться кто будет на улице, если меня
уже нет,
и что, меня вправду не будет, или я буду, но где-то,
и где будет где-то, в котором не будет меня,
и почему я умру, когда с вами так классно играть.

***
нет у меня шапки — ветром унесло,
нет у меня куклы — проглотило море,
нет у меня друга — смыл нежданный дождь,
нет у меня крыльев — стырил страж порядка,
нету карандашика — взял и сгрыз щенок,
и щенка-то нету — его увез троллейбус,
нет у меня города — я стал слишком взрослым,
нет у меня зуба — вырвали щипцами,
нету цветка — съело его лето,
нет у меня мамы — увезли на скорой,
нет у меня брюк — я из них вырос,
нет у меня слов — подхватила птица,
нет платка носового — нос его высморкал,
трубки тоже нету — никогда и не было.

Кухня — поговорим “за жизнь”

Песенка
вот бы грибы в лесу собирать,
вот бы глазами мяч погонять,
вот бы собаку мне подарили,
вот бы пирожное съесть с колбасой,
вот бы по облаку на велосипеде,
вот бы разрешили чего хочу бояться,
вот бы разобрать на части целый танк,
вот бы полюбить то, чего нет.

Нет
не люблю голубей — летают туда-сюда,
не люблю, когда папа по комнате носится взадвперед, [139]
ИЛ 1/2024
не люблю пятницу — только лег, а уже понедельник,
не люблю эту вашу школу — не знаю пока, где она,
не люблю, когда брат рвет книжки пополам,
не люблю лето — все равно закончится,
не люблю детский сад — вечно ходить туда надо,
не люблю, когда мама ругает, потому что не люблю,
не люблю улиток, у них скользкое тело,
не люблю, когда вырос из любимой одежды, и ее
выбросили,
не люблю ежика — он колючий, нет, все-таки люблю.

Да
люблю суп с требухой, когда в нем есть картошка,
люблю мячик, когда в нем есть разбег,
люблю кота-мурлыку, красиво поет,
(а кота-царапку не люблю — больно дерется),
люблю тюльпан, когда в нем есть желтость,
люблю маму, когда в ней есть мама,
(маму вообще всегда люблю, она всегда есть в маме),
люблю папу, когда в нем есть обнятность,
люблю стих, когда в нем есть звучность,
(когда читают вслух и только для меня),
люблю пластилин, когда в нем есть пластилин,
люблю мамин день, когда в нем нет ни брата, ни
сестры.
Перевод Оксаны Якименко

Шум и крик, глаза сверкают и искрятся прямо,
Мама сядет, ясно станет, это же не мама.
Мама-камень, мама-лава, мама — куст колючий
Грома с молнией страшнее и мрачнее тучи.
Босиком пройдет по кухне, пол заплачет горько,
Мама, стань как прежде, теплой, сколько ждать мне,
сколько.

Арпад Коллар. Что за птица?

Мама сегодня не мама

Мама — острый суп в кастрюле, мама — сыр на блюде,
Может, завтра будет мамой, завтра снова будет.

[140]
ИЛ 1/2024

Мама-мрамор, мама-нитка, тряпка серой масти,
Шьет, стирает, выжимает, рвет себя на части.
Мама ранит, мама жалит и клюет, как птица,
Я боюсь, что мама больше к нам не возвратится.

Выйдет, выйдет, выйдет,
Железо выйдет из руды, чтоб острой вилкой стать,
Из паука пусть выйдет сеть, а из собаки — лай.
Из поросенка ветчина, а ну-ка, налетай.
А из футбола — славный пас, и гол, и беготня,
из птицы — птица, это все не новость для меня,
из пластика солдаты тьмы, машинка или мяч,
из персиков отличный джем, из джема бутерброд,
из лета скука и жара, из неба — самолет,
из торта вздувшийся живот, из солнца темнота,
и ничего — из ничего, покой и пустота,
ужасный холод — из зимы, а из удара — кровь,
из мамы брат, и помощь мне, и рана не болит,
а это значит, вновь футбол, и снова нос разбит,
из джема и из ветчины я выйду на все сто,
но что же выйдет из меня, ну что же выйдет, что.

Кухня — поговорим “за жизнь”

Перевод Дарьи Анисимовой

Ханна Лундстрём
[141]
ИЛ 1/2024

Шуршащие стихи
Перевод со шведского Оксаны Малаховой

Черничная математика
Точки, точки, точки
тысяча зеленых,
три уже поспели
Точки, точки, точки
тысяча малюток,
три вырасти успели
Две я съем,
одна — в лукошке
Черника, ты вкусней морошки!

Осень на хвосте
Как стая леопардов
летит с берез листва
охотится за нами
видать из озорства

© Hanna Lundstrnm, 2015—2019
© Оксана Малахова. Перевод, 2024

[142]
ИЛ 1/2024

Соскакивает с веток
сбегает по коре
Взмывает вихрем в небо
кружится во дворе
Как стая леопардов
сто пятен на листе —
несет нам непогоду
и осень на хвосте

Ночью
Как бассейн без дорожек
Как старинный стул без ножек
Как глазунья без яиц
Как весенний лес без птиц
Как фонарь без батарейки
И как огород без лейки
Как без всадника лошадка
ночью детская площадка

Собирай каждый миг
Палок и шишек
Большой урожай
Скрипы старинных сапог собирай
Глину и камни
Червей и жучков
Солнечных зайчиков из-под очков

Кухня — поговорим “за жизнь”

Листья хвоинки
Малютку-улитку
И от подруги любимой открытку
Гроздья лягушек
Ягод лукошко
Сон наяву и игру понарошку
Волны, пески
И небесную высь
И каждый миг, когда руки сплелись
Шире карман, наполняй свои сети —
чтобы зимою вспомнить о лете

Музыка тротуаров
Стук шагов по тротуару —
стройный и чеканный звук
на дорогах многолюдных
раздается: “тук-тук-тук”
Слышу тонкий голос скрипки
и стихает гул шагов
Попадает прямо в сердце
эта музыка без слов
Все бегут а я наверно
Возле скрипки постою
и монетку из кармана
музыкантам подарю

[143]
ИЛ 1/2024

Библиотека — полистаем старинные фолианты

Георгий Велигорский
[144]
ИЛ 1/2024

Адвокаты детства
Литература для детей и сама подобна ребенку. Она любопытна и любознательна, она наивна — и вместе с тем глубока и
проникнута Божьей мудростью. И, конечно, очень-очень молода. Ей не исполнилось пока что и трех столетий: что за малость против “возраста” литературы “взрослой”! И недаром
рядом с нею она выглядит как дитя рядом с убеленным сединами старцем.
Но так ли оно на деле? Да, карманные “книжечки от Мальчика-с-пальчика” и издательство Джона Ньюбери, выпускавшее их, появились лишь в 1750Sе годы. Но разве дети не читали до этого? Безусловно, читали. Их знакомство с
литературой начиналось чуть не с младенчества. Они узнавали о ней, ее героях и сюжетах — из школьных табличек с текстами (horn-books) и расписных букварей, из подписей под
гравюрами в столовой и в детской, из “Книги общих молитв”,
из “летучих листков”, что носили по деревням коробейники.
Заглядывали они — с разрешения старших — и в книги из домашних библиотек. Они открывали для себя Шекспира и
Спенсера, читали Мильтона, Баньяна, Дефо, Аддисона,
Свифта... И, конечно, читали Библию, даже штудировали ее:
ребенок, выросший в пуританской семье, иной раз знал ее не
хуже начетчика. Да и мало ли в Библии приключений? Здесь

© Георгий Велигорский, 2024

Георгий Велигорский. Адвокаты детства

и битвы, и заговоры, и лихие погони, и колесницы, и бои на
мечах! И особенно их много в четырех Книгах Царств, некогда столь популярных среди юных читателей (на это обстоятельство еще в 1800-х годах указала педагог Сара Триммер).
[145]
Прочитанное не только усваивалось детьми, но и творчески ИЛ 1/2024
осмыслялось ими. И в детской порой разыгрывались сцены, которые вовсе не ожидаешь там увидать: то битвы ангелов с демонами в грозовых Небесах, то встреча Паломника с Добродетелью, то усекновение главы Олоферна, то воскресение Лазаря, а
то и похороны сына вдовы Наинской. Еще в XVII веке, представляя себе Райский сад, дети думали, что будут бегать там взапуски,
вертеть веселый кубарь, играть в карты и кости, которые здесь,
на земле, отнимают у них сердитые старшие (что запечатлено
Т. Траэрном в стихотворении “Царство Христово”). Все это существовало, не век и не два. Но лишь в эпоху предромантизма
(разве так уж и неожиданно?) заговорили о том, что ребенок —
непрост и глубок, что ему нужна особая литература.
Но даже и после этого “детский” литературный канон сложился совсем не сразу. Авторы, писавшие для детей, шли тогда по неторным дорогам. Поминутно возникали вопросы.
На каком языке говорить с ребенком? Как его заинтересовать? Как с ним подружиться? Как объяснить ему, что ты —
верный друг, а не строгий наставник, припрятавший до поры
и указку, и березовый прутик? И вновь, совсем как ребенок,
что делает первые шаги, детская литература спотыкалась, оскальзывалась, падала — но всякий раз поднималась вновь.
Да и пути, которыми шла она, были крайне тернисты. И в
середине XIX столетия были авторы, строго школившие детей, навязывавшие им всякие “мудрости”. Иные пытались заигрывать, “сюсюкать” с ребенком, “лопотать” на его языке (так и
возник baby-talk, ненавистный многим авторам той эпохи).
Третьи пробовали разговаривать с детьми как со взрослыми,
воспитывать в них будущих философов, мудрецов и ученых. В
1850Sе годы малышу на трехлетие могли запросто подарить и
глобус, и астролябию, и даже левенгуковский микроскоп. “Грядет эпоха лепечущих астрономов и математиков, протирающих ползунки”, — острили тогдашние журналисты. Но смех то
был невеселый. Все явственно понимали: нужен выход из лабиринта, нужен свет, что разгонит тьму.
И свет явился. Пусть не сразу, но, один за другим, его лучи
разливались над Англией: появлялись важные тексты, становившиеся ориентирами, маяками для детских авторов (каковыми остаются и впредь). Даже будучи предисловиями и критическими
эссе, они явно писались сердцем, а не рассудком, и поэтому, по
прошествии уже полутора сотен лет, остаются и живыми, и акту-

[146]

Библиотека — полистаем старинные фолианты

ИЛ 1/2024

альными. Со строки на строку в них будто прыгают “зайчики”,
что отбросило викторианское солнце, и от каждого слова веет то
душистой прохладой, то свежим воздухом английских аллей. И
это при том что возникали они почти нечаянно: одни писались
“нехотя”, другие — в пандан к рассказам, третьи — просто затем,
чтобы заполнить колонку в газете. Но, несмотря на это, они несли в себе свет, что пробивался сквозь тьму неведения.
Первый из отобранных нами текстов — “Предисловие” Джона Раскина1 (1819—1900) к изданию сказок братьев Гримм
(1864). В оригинале этот сборник назывался, на первый взгляд,
необычно: “Grimm’s Goblins”. Но кто такие “goblins”? Вариантов перевода немало. Это и “страшилки”, и “чудики”, и английские “домовята”, и проказливые духи из немецких лесов. И да,
несомненно, — “веселые человечки”, пусть их веселье порой переходит и в озорство, и в довольно-таки грубые шалости.
Это эссе, уже в XX и XXI веках, в Великобритании неоднократно перепечатывали. Популярность его вполне объяснима.
Удивительно емко автор высказал в нем идеи, которые задали,
на годы вперед, новый курс для детских писателей. Рынок детской литературы в 1860-х годах был заполнен весьма странными книжками. Настроение в них металось от медовой слащавости до дидактической строгости пуритан. Были, разумеется,
исключения: и “Дети вод” (1863) Ч. Кингсли, и потешные лимерики Э. Лира, и, конечно же, “Алиса в Стране чудес” (1865)
Л. Кэрролла. Но все это, повторим, лишь счастливые оговорки — лишь крепкие корабли, что терялись в океане макулатуры.
Раскин видел это и чувствовал: недалеко до беды. Чутьем
искусствоведа и критика он улавливал представление, — ужасное, ложное! — которое сложилось в те времена (и бытует, к
сожалению, и поныне): что писать для детей — это просто.
Раскин понимал, в какие дебри уведет эта мысль. Понимал
он, что сказка, этот живой, животворный текст, превращается в блестящую погремушку, и что книга, друг ребенка, скоро
станет очередным украшением викторианской гостиной.
И недаром в ту пору Раскин, чуть не первым из всех, заговорил вдруг о юном читателе. Он заметил, как обманчива пестрота новомодных книжек: в их драгоценных обложках, с умильными иллюстрациями — и с зияющей пустотой внутри. И
возгласил на всю Англию целый ряд важных мыслей: “Не тревожьте, не отвлекайте маленького читателя, — призывал он в

1. Мы знаем его как Рёскина, но это не совсем верно: так его фамилию произносят в Шотландии, а Раскин (Ruskin), хоть и любил всем сердцем эту
страну, по рождению все же был англичанином.

Георгий Велигорский. Адвокаты детства

эссе, — неважно, что за книжка у него в руках, вымысел ли в
ней или правда”. Пусть погрузится в свой мир, настаивал Раскин, пусть осмыслит прочитанное; не стесняйте его воображение, не навязывайте ему мораль: он и сам ее выведет из сюже[147]
та. Одним из первых он отметил, как важна для ребенка живая ИЛ 1/2024
речь: что грубоватость и “топорность” будут лучше для него,
чем нарочитая, пустая стерильность. (Не об этом ли, звоня во
все на свете колокола, возвестит в XX веке К. И. Чуковский?)
Вторым предлагаемым читателю текстом является эссе Кеннета Грэма (1859—1932) “Saturnia Regna”, которое идеологически во многом созвучно рассказам из сборника “Золотая пора”
(тем, что в Гостиной). Ведь “царство Сатурна”, вынесенное в заглавие, — не что иное, как “век золотой”, эпоха чистоты, непорочности и беспечности, на смену которой не пришел еще пока что “железный век”. Грэм прямо говорит о детстве как об
утраченной поре — эпохе чистого видения, волшебства, беспримесного творчества. Он восторженно пишет о том, сколь
могуч ребенок в воображении; он противопоставляет его, чародея и демиурга, потерянным взрослым, “позабытым на студеном ветру”. Грэм первым, за десять с лишним лет до Нигдешной страны, описал те волшебные королевства, которые дети
творят втайне от взрослых, куда сбегают день за днем, между
“купаньем и полдником, уроками и отходом ко сну, — в это четвертое измерение, пожалуй, единственное из тех, что существует не в ученых таблицах”. Эта идея глубоко укоренится в детской литературе XX века; без нее не увидели бы свет многие
знаковые фантастические тексты: ни “Там, где живут чудовища” (1963) Мориса Сендака, ни “Мост в Терабитию” (1977) Синтии Патерсон, ни многие, многие другие.
А ученые-психиатры из университетов США и Европы отмечают в “Saturnia regna” и другие черты. Уж не первым ли
Кеннет Грэм описал феномен аутизма — болезни, неведомой
врачам в конце XIX века, но широко распространившейся в
наши дни? Уж не звучит ли ее провозвестье в коротких словах
о ребенке, что “укрывается то и дело за потаенную дверь, а
ключик от нее тщательно сберегает”? Очевидно, Грэм был
зорким психологом. Ведь опишет же он потом так удивительно точно (что признавалось не раз в научных статьях) черты
биполярного расстройства, запечатлев их в веселых, как помстится на первый взгляд, “беснованиях” лягушонка Тоуда?
В этом разделе мы предлагаем читателю два небольших
викторианских текста. Отправляем их в плавание, как два маленьких корабля по морю журнальной литературы. И скрестим на удачу пальцы: может статься, начавшись с них, эта серия вскоре будет продолжена.

Джон Раскин
[148]
ИЛ 1/2024

Волшебные сказки
Предисловие к изданию
“Веселых человечков” братьев Гримм (1868)

Библиотека — полистаем старинные фолианты

Перевод с английского Георгия Велигорского

Давным-давно — как бывает лишь в волшебных краях, а может,
и того раньше, — я обратился к одному издателю1, предложив
перепечатать мои любимые старинные сказки в их первом переводе на английский язык2. Издатель откликнулся, с некоторой поспешностью даже, однако, в свою очередь, попросил меня объяснить, почему я выбрал именно эти сказки, почему
предпочитаю их более новым — изысканно-полированным,
нравственным, сатирическим, — словом, всем тем роскошно изданным книжицам, которые, с картинками на каждой странице,
заполонили теперь наши детские?
Лично мне всегда казалось, что во вкусах своих наши маленькие читатели царственно независимы; нравится вам, не
нравится, они уж сами решат, что им считать развлекательным.
Однако обещание было неосторожно дано, я оказался им свя© Георгий Велигорский. Перевод, 2024
1. Речь идет о Джоне Кэмдене Хоттоне (1832—1873), английском библиофиле, в 1855 г. основавшем издательство “Chatto & Windus”. (Здесь и далее —
прим. перев.)
2. Имеется в виду первый перевод “Детских и домашних сказок” братьев
Гримм на английский язык, осуществленный Эдгаром Тейлором (1793—
1839) и опубликованный в 1823 г.

Джон Раскин. Волшебные сказки

зан, а потому беру на себя подобную дерзость и принимаюсь за
хвалебное слово. Делаю я это без охоты, тем более потому, что,
по сути, в этих сказках нет ничего примечательного — если не
считать отсутствие в них изъянов, с чем, впрочем, в большинст[149]
ве своем не согласится взрослый читатель, для которого это са- ИЛ 1/2024
мое их достоинство представляет один сплошной изъян.
В последнее время во всех, даже лучших, историях для детей встречается какая-нибудь червоточина, распознать которую нелегко; и это неизбежно, ведь книжки те адресованы читателям, чье детство проходит в учебных классах и гостиных, а
не на просторе полей и под сенью рощ; главное развлечение
этих малюток — подражать, не особо умело, тщеславию взрослых; и красоту — пусть пока еще не всегда и во всем — они уже
оценивают по одежке. Феи, влияющие на судьбы этих детей, облачаются в фетровые шляпки и туфельки из атласа, и если уж
пугают, то скорее обличьем, но никак не умением колдовать.
Да, новомодные сказки полны сатиры, и притом утонченной; она мерцает в каждом легкомысленном слове, а потому
эти истории нравятся и взрослым, и детворе; только отчегото мне все же кажется, что сказки предназначены совсем для
другого. Дети должны смеяться, а не насмешничать; пусть
смеется дитя, но не трунит над чужими ошибками или слабостями. Поэтому важно сызмальства научить ребенка: раз ему
позволено взаимодействовать с окружающими, то нужно чистосердечно искать добро, а не таиться, выжидая, вдруг кто-то
оступится, — а там и поглумиться над ним. Ребенку пристало
быть чутким ко злу: если он болезненно ощущает его, то и не
станет над ним смеяться, — но и притом достаточно скромным, чтобы не выставлять себя судией.
Все это не такие уж великие беды, но за ними следуют и
другие, куда серьезней. Прекрасное в новых сказках утратило
простоту, а вслед за тем уходит и простота другая, та, с которой прежде бывала явлена в них любовь. Это слово, запечатленное в детском сердечке, должно воплотить в нем то, что
крепче всего на свете и живее, чем сама жизнь; оно — сигнал,
по которому занимаются самые светлые мысли, пробуждается ото сна душа; в нем — таинство, чистое, как восходящее
солнце, чьи лучи разливаются до самой выси небес и сверкают в росе на травинках. Это слово должно быть свято в устах
говорящего, оно — как имя Божие, и его не следует изрекать
всуе; смысл его смягчает, животворит всякое чувство — и крохотные создания, малые мира сего, оказываются вдруг интересны ребенку, и ему хочется с ними дружить. Но в сказках
последних лет это слово стало натянутым; смысл его затмился, оно превратилось в секретный код, намек на жестокую

[150]

Библиотека — полистаем старинные фолианты

ИЛ 1/2024

тайну, которая тревожит безмятежный покой ребенка, изводит дитя преждевременными намеками, неведомыми желаниями, летучими призраками непознанного греха.
Из-за всех этих просчетов, из-за духовной глухоты искажается и задача сказок. Виной ли тому сердечная леность родителей,
которые, потворствуя этому качеству, думают выпестовать ребенка неустанной муштрой, или искренние воззрения, возникшие оттого, что не было перед ними примера, — но некоторые
из них, ища опоры в воспитании отпрысков, втуне хватаются за
мораль, навязывают ее ребенку под видом игры (где нравственность прививается через силу авторитета) и пичкают его нарочитой мудростью — естественно, без должного результата; в таком “воспитании” нет уже места столь важной ласке и чистоте,
и детское сердечко — когда-то бесстрашное, полное сил, чистое
в несгибаемой добродетели — терзается и трепещет, пытаясь
постичь эту вздорную незрелую философию.
Не ставьте ребенка перед выбором: вот добро, а вот зло.
Дитя по природе своей беззлобно, и незачем ему о зле размышлять. Послушное, как лодка кормилу, оно скользит по жизни,
как по глади воды, не нуждается в рывках и нажиме. Ребенок
честен, и честность его проста, естественна, не чванлива; чистая как хрусталь, взращенная в дому, где царит лишь правда.
Он ласков — благодаря ежедневным ласковым поучениям, и
почетному доверию, что оказывают ему взрослые, и маленьким свершениям, которыми гордится он меж друзей, таких же
поборников на стезе добродетели. Ребенок силен, и сила его
закаляется не в горестной (и сомнительной) борьбе с искушением, но в покое и тишине сердца; привычка к справедливости — его незыблемая броня, и искушение отскакивает от этого панциря, как легкий град в оттепель. Он учится собою
владеть не через пагубные запреты, следствие которых — лишь
низкие помыслы и жадные, стяжательные повадки, но благодаря тому, что живет без излишеств и в радости, довольствуется
немногим и это немногое ценит.
Дети, воспитанные таким образом, прекрасно обходятся
без морали в сказках; и все-таки в преданиях седой старины —
таких, на первый взгляд, нелепых, порывистых, явленных
без прикрас, — найдут они для себя уроки, чья мудрость незаменима, а сила исключительно велика; неодушевленный мир
оживает в них пламенной жизнью, каковую не угасить самохвальной науке с ее ледяным, словно стужа, дыханием; усвой
дитя уроки — и годы спустя смиренно, без горького изумления, встретится с загадкой людской судьбы, властной и над
злым, и над добрым, — загадкой, которая, по Божьему милосердию, остается таковой до поры.

Джон Раскин. Волшебные сказки

Попытка привнести в эти сказки мораль — из чисто литературных соображений — в той же степени пагубна, сколь ложно
само намерение так поступить. Ведь ради чего собираются сказки? Не для того ли, чтобы сберечь крупицы народной мудрости,
[151]
что вместила в себя подлинную историческую ценность? Да, ИЛ 1/2024
именно историческую, ведь мудрость зародилась в умах людей в
особых обстоятельствах и явно не без причин, в тесной связи с
духовным миром. Она прошла сквозь столетия, терпя перемены — естественный результат человеческих страхов и фантазий, — приспособилась к быту и нравам новых времен, заиграла
новыми красками. И пока эти перемены естественны и легки,
пока они стихийны и неизбежны, то и мудрость остается по сути правдой, — так перелетное облако, меняя форму, остается
плоть от плоти небес. Сотканная из теней, она — порождение
твердыни человеческого ума, такое же, как и светоч разума, для
которого эта тень — преграда. Но если обман искренен, а ошибки беззлобны, их не истолкуешь превратно, не запретишь; да и
всякое вмешательство будет только во вред — так дым от пожухлых листьев над пастушьим костром лишь грязнит клочья утреннего тумана.
Но и это не всё. Наряду с прочими бедами возникает еще
одна подобная им, не менее пагубная: следуя на поводу у неистовых перемен, подлаживая сказки под вкус читателя, вкладывая в них излюбленные “премудрости”, мы даже не замечаем,
что отняли у ребенка веру в прочитанное; читая, он больше не
представляет себе сюжет, не рисует за словами картинку. И
многие тут, наверное, зададутся вопросом: а пристало ли вообще занимать детский ум каким-то воображаемым миром? И хотя для меня этот вопрос не стоит, оставим его в стороне и сойдемся вот в чем: если уж мы дали ребенку книгу, позволили
читать, представляя прочитанное, то пусть воображает спокойно и целостно, пусть погрузится в сказку всем существом и
прочувствует ее до мельчайших деталей. Не тревожьте, не отвлекайте маленького читателя, — неважно, что за книжка у него в руках, вымысел ли в ней или правда. Пусть прилежно изучит волшебный мир, радуясь от души, замирая от страха, — и
следует за сюжетом, веря в него, как если бы он был правдой;
за этим упражнением ум его разовьется, станет цепким, жадным до настоящего; но ежели он станет читать невнимательно, небрежно, без веры в написанное, то после, столкнувшись
уже с правдой жизни, отнесется к ней точно так же, небрежно
и без внимания. Так пусть лучше вчитывается, раздумывает подолгу, где сказка, где быль, и черпает умом от обоих источников. Как же это важно — с младенческих лет лелеять привычку
к созерцанию; а потому и нельзя усложнять сказки деталями

[152]

Библиотека — полистаем старинные фолианты

ИЛ 1/2024

или иллюстрировать их обильно и с роскошью, лишая воображение пищи. Ребенок сам управится и с тем и с другим; и коли
уж дан нам интеллект и есть от него польза, то пусть творит загадки, рождает волшебство из собственных грез; иллюстрации
будут только помехой.
Впрочем, я не хочу сказать, что текст и картинки в этой
книжице образцовые и должны быть примером для остальных; к чему лукавить, они во многом просты, несовершенны,
грубоваты даже, но грубость их благотворна и вреда не чинит. Взять, к примеру, такие слова: “и втемяшилось Катерлизхен в голову”1. Бесспорно, изысканной эту фразу не назовешь, но пусть лучше ребенок читает такое, чем смолоду
привыкает к стерильному стилю, чем если он прочитает, что
“такая-то мысль завладела существом Катерлизхен”. Слог
здесь просторечен, лексика груба, а фразы не выверены по
учебнику, зато они всегда привлекут интерес: волей-неволей,
а глаз зацепится. Ведь большинство сказок обязаны рождением — и мощью своей — той простонародной среде, где они
возникли; они из тех краев, где многолюдные города кроются за высокими стенами, а вокруг них рассыпаны пестрые деревушки, безгрешная, непорочная земля; в городе жизнь кипит — суетливая, бурная; тем лучше ощущается в сравнении с
нею тихое волшебство дремучих лесов и мирных зеленых пастбищ, возделанных ли смиренным крестьянским трудом, оставленных ли в девственном запустении. В таком месте ум поневоле просыпается, воображение вспыхивает, начинает
творить и радоваться им сотворенному; одухотворяет дикую
красоту — пусть сдержанно пока и с опаской, примешивая к
ней забавные происшествия, случаи, приключившиеся с кемнибудь из знакомых, кумушек и приятелей-горожан; причудливое, грубое и смешное уживаются здесь с возвышенным — и
воистину, восхитится ли сильнее душа от созерцания священной картины, нежели в том случае, когда ее нужно беречь,
как зерцало небесной мудрости? Добрый дух из ангела превращается в фею, а дьявол сжимается до гротескной фигурки, мелкого смехотворного пакостника — но оба они по-прежнему настоящие и живые, влияют на характер и ум. А потому
и язык, которым изложены сказки, должен быть безыскусным, под стать сюжетам. Крестьянин не искушен в изящной
словесности, сила его в простоте истории, где неровность

1. В оригинале: “popped into Catherine’s head” — цитата из сказки “Фридер
и Катерлизхен” в переводе Э. Тейлора; в немецком оригинале фраза звучит
нейтрально: “Da fiel ihm ein” — “и пришло ей [Катерлизхен] в голову”.

фраз и топорные образы — всего лишь элементы внешнего
украшения, как лепнина на фасадах домов.
Иллюстрации в этой книге — едва ли не единственное исключение из общего правила, о котором я здесь пишу. Это
[153]
восхитительные рисунки, почти безупречные; духом они вы- ИЛ 1/2024
соки, не уступят сказкам, а техника изумительна — подобного
мастерства (как я уже отмечал в приложении к “Основам рисунка”1) я не встречал со времен Рембрандта (а что-то не
встречал даже у него). В этой книге воспроизводятся только
копии, но сделанные с большим мастерством, — поначалу я и
сам обманулся, решив, что это исходники (думаю, точно так
же обманулся бы Крукшенк, попадись они ему на глаза); но
потом скрупулезно сличил их с оригиналом и убедился, что
они, как и всё на свете, подвластны безжалостному закону:
прекрасная работа не повторима вновь, даже если ее попробует воссоздать сам автор, не говоря уж о ком-то еще. И все
же эти копии оригиналу верны, и точность их поистине поучительна: выдержана светотень, оттенки гармоничны, манера исполнения смела и проста, а фантазии есть простор для
полета, — творения тех лет, когда гений Крукшенка расцветал во всей красе. Чтобы создать слегка увеличенную копию,
нужно было рассматривать рисунок сквозь лупу, ни разу не
провести две линии там, где у Крукшенка только одна, — воистину, это испытание воли и дело завидной выдержки; выучитесь такому — и вам будет мало нужды посещать рисовальные
классы. Я долго бы мог хвалить эти изумительные рисунки,
но можно ли рассказать о мощи творения, рожденного вдохновенным порывом, в отличие от того, что собрано по кускам и сметано на живую нитку? А посему — замолкаю и удовольствуюсь тем, что признаю их созданием гения.
Итак, я вручаю вам, маленькие читатели, эту добрую
книжку со старыми сказками, с прекрасными, искренними
картинками, — примите ее, как велит ваша скромная жизнь и
открытое для мира сердечко.

1. Речь идет о книге Дж. Раскина “Elements of Drawing” (1857), конкретно —
о Приложении 2: “Чему нужно учиться” (“Things to Be Studied”); в нем
Раскин перечисляет восемь художников, у которых рекомендует учиться
всем начинающим — С. Праута, Дж. Льюиса, Дж. Крукшенка, А. Ретеля,
Т. Бьюика, У. Блейка, А.-Л. Рихтера и Д.-Г. Россетти, — и обращает внимание на особенности их рисунка и техники.
2. Район в южной части Лондона (округ Саутворк), где в 1860€е гг. жил
Раскин; здесь же находится парк, названный в его честь (Ruskin Park).

Джон Раскин. Волшебные сказки

Денмарк-Хилл 2, Пасха 1868 года

[154]

Кеннет Грэм
1
Saturnia regna

ИЛ 1/2024

Библиотека — полистаем старинные фолианты

Перевод с английского Георгия Велигорского

Наш мир уже давно и всецело открыт, он лежит перед нами
как на ладони; редко увидишь теперь на картах тот темножелтый простор, от которого ликовало когда-то сердце: где
не синеет ширь озера, и горный хребет не проползет над ней,
как толстая гусеница. Здесь ты запросто мог воздвигнуть десять сказочных городов, что шумели бы под дивными небесами, а по соседству уместил бы одну-две прерии, и пустыню Сахару, и новехонькую вереницу Скалистых гор. И все же,
поверьте, есть на свете неизведанные края и златые дворцы,
где не дождались Марко Поло. У каждого юного непоседы,
что снуют тут и там, с головой погрузясь в фантазии, и не замечают нас, старших, — мы лишь проходим вдали и исчезаем,
затуманясь, из кругозора — есть свое, особое королевство: там
“сверкают самоцветы и окатные жемчуга”2, и границы там на
диво податливы. Не сомневайтесь, друзья мои, оно существует всерьез; не сомневайтесь: вам туда не пробраться. Вы можете вызнать секреты, подкупить часовых — но ворота его останутся на засове.
Почему, спросите вы? Ну, пожалуй, дело просто в застенчивости. Ребенок смышлен и понимает: то, как видит он мир, вам
покажется только вздором и небылицею. Чего доброго, вы посмеетесь над ним, — а уж этого он боится, для него это все одно
что оказаться на скамейке под розгами. Но, положим, что он
отважился; вот только ему все равно не подобрать выражения.
Не успев заговорить, он собьется и спутается, не поведает и о
самом простейшем, ведь королевства эти сотканы из легкой
дымки и облаков, облечь их в слова немыслимо — как пропеть
цвета радуги, как раскрасить пейзаж ароматами из цветущего
сада. И дело не только в этом: малыш боится, что, поведав о
сказке, он нечаянно может ей навредить, ведь сказка — его со-

© Георгий Велигорский. Перевод, 2024
1. Сатурново царство (лат.); иначе говоря — “золотой век”, пора чистоты и
безгрешности, на смену которой не пришел еще “век железный”. (Здесь и
далее — прим. перев.)
2. Дж. Мильтон. Потерянный рай, II, 5—6.

1. Отсылка к рубаи 18 в переводе Э. Фицджеральда.
2. Цитата из “Баллады о дамах былых времен” (1489) Ф. Вийона. В оригинале не упомянуты снега, но, видя сочетание “yesteryear”, англичанин,
современник Грэма, сразу же вспоминал эту строку в переводе
Д. Г. Россетти; ср. в анонсе на первое издание сборника “Золотая пора”
(1895): “...книга былого года и его снегов...” (“yesteryear and its snows”).

Кеннет Грэм. Saturnia regna

кровище, та редкая вещь, которой он не должен ни с кем делиться. Дети неспроста берегут королевства, даже друг другу
они нечасто поверяют секрет. Доверие здесь — великая редкость, но тем оно и ценней: если ребенок кому открылся, ска[155]
жем прямо: это — родственная душа; и два маленьких государя, ИЛ 1/2024
бывает, властвуют заодно, а королевство расцветает под их
владычеством. Но и тут стерегут опасности: а вдруг товарищ
начнет подтрунивать? а вдруг осадит тебя? а вдруг совсем не
поймет, несмотря на твое старание? Зачастую так бывает, что
страх оказывается сильней, и секреты остаются секретами.
Заговаривая о королевствах, нужно накрепко уяснить: они
не гостиница, не трактир у дороги, куда мы нечаянно забрели,
они всегда ожидают нас за гранью зримого мира, что единственно доступен глазам; уживаются бок о бок с ежедневной рутиной, то и дело похищая нас у нее. Приходит минута, и ребенок ускользает туда: из осязаемого пространства он шагает за
рубежи и мгновенно вступает в свои владения; но вот настает
пора возвращаться — и тогда он, так же запросто, шагает назад.
Он убегает так день за днем, в рамках строгого распорядка, между делами и хлопотами: купаньем и полдником, уроками и отходом ко сну, — в это четвертое измерение, пожалуй, единственное из тех, что существует не в ученых таблицах.
И, конечно, королевства бывают разные: все зависит от того, каков малыш по натуре, что он любит, от чего воротит нос.
Какой-нибудь постреленок, завидный богач, управляет сразу
несколькими владениями — а все они непохожи, какой простор для игры! — и обходится с ними запросто, будто ловкий
циркач, что жонглирует враз шестью апельсинами. И тут же
рядом его сверстник, неуживчивый мальчуган, покидает уже не
первое королевство: как маленький конквистадор, он ищет новых земель, невиданной Испании и Америки. Лев и ящерица
поселяются в опустевших дворцах1, где частенько ты резвился
во время проповеди. Филин гулко ухает, студеные ветра задувают по галереям, над снегами былых времен2, — уж давно ль
отзвучал здесь смех и умолкла музыка? Беспечные властители,
покинув дворцы, устремились к новым открытиям: сквозь нехоженые прерии в той далекой стране, что не отправит послов
в Европу. Но чаще всего королевство одно и то же; ребенок за-

[156]

Библиотека — полистаем старинные фолианты

ИЛ 1/2024

хватил его еще несмышленым мальцом, и с тех пор оно существует: неизбежно меняется, все время растет, принимает переселенцев — ведь годы идут, и мы постоянно узнаём что-то новое; оно всегда есть и будет, в каком-нибудь шаге, пока
однажды, устыдившись, ты вдруг не сочтешь, что владеть таким хозяйством зазорно. Но дерзнет ли кто пророчить: где тот
крайний рубеж, за которым оно навеки развеется? Житейские
ветра пролетают над нами, ударяют в стены наших дворцов; но
ветра унимаются, а королевство стоит, невредимое, как ни в
чем не бывало. Приходит роковая минута, когда с ребенка снимают мерку: скоро, скоро он впервые наденет школьный костюм. А в школе — новый удар, с первой колкой насмешкой от
старшеклассника. И колкости ранят нас, в наказание за доверчивость, а впереди еще горшие испытания. Но королевства переживают и это: невзирая на усмешки, отметки в табеле, на
призывы быть серьезным и повзрослеть. Зловещей чередой
идут перемены — их сотни, не перечтешь: какая из них сотрет
с лица земли твое королевство? Однажды мы просыпаемся — и
попросту не находим его. Но как же предугадаешь тот сумрачный день, когда затмится его златое сияние?..
Кто живет в таких королевствах? Близких родственников
здесь, как правило, не видать; мы устаем от них, день за днем, за
житейскими склоками, от их упрямой щепетильности и от
вздорной муштры; так что если они и встречаются там, то, как
правило, в незавидной роли. Они колют дрова, ходят по воду до
колодца — и это еще счастливчики: они очутились здесь, стало
быть, им достались билеты. Но есть и другие жители. Нечаянный посетитель, заглянувший в ваш дом и приветливо с тобой
обошедшийся; и силач, поигравший мышцами, и знакомый атлет, и другие подобные дарования; так и знайте, в королевстве
они станут вельможами, сядут рядом с правителем, будут творить чудеса, есть вкуснейшие на свете коврижки! Но королевство, как мы помним, нас тем и пленит, что почти что никогда
не меняется: в ненастье и в вёдро — оно всегда под рукой, нас зазывно манят распахнутые ворота; вот поэтому обитатели, поселенные здесь, пополняются не ахти как часто. Время от времени, конечно, объявляется новичок: он привозил тебе
гостинцы, водил в музей или в цирк, и нужно было воздать ему
по заслугам; и бывает, что, возвращаясь в родные края, ты везешь с собой ватагу приятелей, развеселый отряд, с кем закатишь отменную вечеринку. Ну и, естественно, нельзя без Принцессы; тут сразу стоит сказать, что принцессы весьма живучий
народец. Нет, конечно, порой сменяются и они: одних мы отсеиваем, другие исчезают невесть куда; но зачастую они во всем
виноваты сами. Они становятся злюками, находят нового кава-

Кеннет Грэм. Saturnia regna

лера или, может быть, укатывают в чужие края; и, не будучи романистом, ты не обязан и впредь наблюдать за их похождениями. Нескончаемые капризы, вероломство и ветреность — все
это, пожалуй, явный признак того, что принцессу в скором вре[157]
мени переменят. Впрочем, куда чаще бывает так, что она оста- ИЛ 1/2024
ется годами, перемогая других гостей, сколь угодно достойных;
да что там, нередко она — твоя единственная подруга и спутница. Она идет с тобой вместе сквозь небывалые города и ступает
на брег пустынного острова; она рядом, когда твой парусник
взрезает зыби морей, где Южный Крест отразился в волшебных водах. Именно ей, отдыхая от странствий, ты поведаешь о
нюансах, от которых нельзя сбежать, перемахнув через изгородь на дорогу; и она тебя чутко слушает, твоя наперсница и
подруга — близкая настолько, насколько ты не можешь вообразить, из-за обманчивой скромности, что свела вас в невеликом
мирке. И все-таки... да, порой она бывает весьма несносной. Ей
ни с того ни с сего втемяшится, что ее совершенно не ценят; и,
хоть ты напоминаешь, как давал ей грести на шлюпке и заряжать твой мушкет в бою, она все равно будет кукситься и неустанно твердить, что достойна чего-то лучшего.
Как я уже сказал, королевства всегда под рукой, когда в
них возникает потребность. Но и все же у нас бывают периоды, своего рода каникулы, когда мы сбегаем туда регулярно;
об этом в королевстве все знают, всё условлено загодя, там
только и ждут, когда мы приедем. Старшие дают тебе книжку — прескучную, без сюжета — и велят читать вслух; но ты заранее предвкушаешь это, ведь у тебя есть свое славное, расчудесное королевство; монотонно бубня слова, ты умчишься в
его пределы, и намного вернее, чем в обеденный час, между
супом, и вторым, и десертом. Прогулка с занудой родственником, от которой не увильнуть, — вот уж, право, путешествие
до страны облаков, на поезде с возвратным билетом. Укладываясь в постель, ты оформляешь бронь на том же вокзале; но
никогда так не бывает, чтоб ты сразу уснул, ускользнув из ощутимого мира: поезд промчит тебя по просторам твоей волшебной страны и только потом въедет в край, где живут сновидения; два мира сойдутся вместе, так отменно хитро, как
ты сам бы никогда не придумал! И все же регулярней и вернее всего ты отправляешься в королевство из церкви: ведь если страшный недуг не удержит тебя в постели, то в воскресенье, так и знай, тебя туда повлекут; впрочем, приведя туда,
тебя оставят в покое, повелев не шуметь и приготовиться к
несложной гимнастике. Родителям не следует заноситься,
будто они знают наверняка, о чем раздумывает и мечтает ребенок; пусть не льстят себе, что способны считать мельчай-

[158]

Библиотека — полистаем старинные фолианты

ИЛ 1/2024

шую рябь, пробежавшую по детскому личику. Иная мать не
нарадуется, когда глядит на сынишку в церкви: как умилительно он притих, с каким восторгом внимает пастору, — а
благодатная проповедь проняла и ее, и мать уже строит надежды; вот только кажется мне, она жестоко ошибется в расчетах. Бьюсь об заклад, ее сынишка — уже далеко-далеко, за тридевять земель в своем королевстве; и знайте наверное, милая
матушка: ворота он накрепко затворил. Это вы, и священник,
и дьячок-пономарь остаетесь не у дел за порогом.
И можно продолжать без конца. Если за обедом ребенок
не в меру задумчив, отвечает невпопад и отмалчивается; если
не смыслит ни аза в географии с арифметикой — и только глядит, как из тумана, на названия стран, на унылые цифири в
тетрадке, — то прошу вас, не считайте его дураком и не сетуйте, что взрастили неуча. Ведь, может быть, в эту минуту он отчаянно думает, что есть сил напрягает ум, размышляя над
сложнейшей задачей. Он возглавляет экспедицию, вышагивает по залам неведомого дворца, а быть может, развлекает гостей беседой, и стол уставлен такими яствами, что бывают в
краях, где валюта измеряется пригоршнями. Уж не требует
ли это предельной сосредоточенности? И неужели хоть ктото скажет, что в такую минуту он не усваивает между делом
урок? Да, урок необычный, зато полезный ему, пусть для вас
он и остался загадкой.
И хорошенько запомните вот что: поместите ребенка туда, где ему не понравится, где он ощутит себя неуютно, где
все его будет смущать, — а смутить его, право слово, нетрудно — и тут же, не напрягая душевных сил, он начнет от вас отгораживаться; он выстроит себе крепость, где вольготно его
душе, и укроется за ее стенами. Там-то, поверьте, он и останется ждать, пока вокруг все не изменится к лучшему. Ведь
жизнь его непроста: куда малыш ни пойдет, всюду острые шипы, и стремнины, и впадины; но благодатная природа, отпустив его в плаванье, обтянула его лодочку в водостойкий кожух — и подгвоздила пластинами из железа: не то, неровен
час, обшивка рассядется, и древесина покоробится до поры.
По венам его бежит ихор, кровь бессмертных богов: она сама
затворяет раны — и все-таки в кошельке у него припасен листок-другой подорожника.
Порой бывает и так, что ребенок всего дичится — укрывается то и дело за потаенную дверь, а ключик от нее тщательно
сберегает; тут родители огорчаются и разводят руками: они уж
и не чают сыскать местечко, перекресток, тропинку, на которой сойдутся с ним, где крепко с ним подружатся и подставят
плечо, помогут решить задачу, дадут толковый совет, проведут

по крутому маршруту. Но пуще прочих страдают те, кто, поразмыслив недолго, в недобрый час решили, что не отпустят ребенка: лучше будут за ним присматривать, и в стужу и в зной1,
как всеведущий Бог, что гуляет по Эдемскому садику. Утешь[159]
тесь же, родители: по крайности вы не взрастите ни зануду, ни ИЛ 1/2024
потихоню. Райская птица еще жива у него в груди, он бережет
ее под рубашкой, эту дивную Гостью, идя по суетному базару,
под выкрики горлопанов и торгашей; так, верно, в нем зародится и прозябнет зерно, из которого прорастет его личность;
и, как вы ни расстарайтесь, такой малыш не станет вашей
вздорной копиркой. Но горе, горе ребенку, который податлив
и мягок, и глупая премудрость отпечатается в нем легко, как на
восковом цилиндре в фонографе.
Но королевства, по счастью, не исчезают пока, с каждым
днем они расцветают и множатся. Над целым миром разливается их радужный свет, и, что ни час, взвиваются новые — как
лучистые пузырьки, что искрятся под сияющим солнышком.
Мы знаем это... знаем... но по-прежнему далеки от них, не подступились к ним ни на йоту. Быть может, сами не ведая, мы сидим на пиру, где нас чествуют как почетного гостя; а уж это,
право слово, такой визит, пренебречь которым ты не отважишься. Быть может, мы, сию минуту, гуляем об руку с малышом, который разглядел в нас боевого товарища, и творим с
ним те нелепицы, о которых, в глубине души, мы давно уже
мечтали и сами. И вот, пока мы взбираемся в неуклюжие экипажи и колесим в них, сотрясаясь, по мостовым, другая часть
человечества, счастливая детвора, так прекрасно, так искренне
веселится! Но ток еще не пущен по проводам, и цепь, по которой он побежит в должный час, пока еще не замкнута клеммами; и все же, я верю, он непременно помчится и даст нам силы
откликнуться на тот чарующий зов, что донесется, как ветерок
от околицы. Но пока что мы бессильны, мы томимся и ждем.
Но ужели вы их не слышите, эти радостные крики, этот смех,
и грохот пушек, и музыку, что звучат совсем близко от нас? Втуне мы настораживаемся; нет, пока не слыхать; мы потеряли
ключи и без толку толчемся на темной улице, позабытые на
студеном ветру. А где-то рядом, подумать только, кто-то весело
резвится — идет такая гульба! — за глухою стеной, через которую нам вовеки не перебраться.

1. Ср.: Быт. 8:22.

Спальня – почитаем друг другу вслух

Десанка Максимович
[160]
ИЛ 1/2024

Три сказки
Перевод с сербского Анастасии Строкиной

Сказка о Лебеде

Ж

ИЛА однажды на вершине горы Снежница — маленькая королева зимы. Башмачки у нее были серебряные, белая накидка — вся в снежинках, а на голове она носила ледяную корону, что от солнечных лучей
переливалась золотистым, голубым, изумрудным и еще другими цветами. Даже на самой вершине горы маленькой королеве не было холодно. Спала она в снежной кроватке, а по утрам в одной сорочке скатывалась в сугробы, целыми днями
лепила снежки и каталась по озеру на Черном Лебеде, на печальном Черном Лебеде с поникшей головой. Снежница ступала на его крыло, садилась на спину, и вместе они плыли по
холодной воде. Дикие утки и гуси тоже прилетали на озеро,
но только Лебедь служил корабликом королеве зимы.
Часто Снежница думала о нем, о том, почему же он так печалится, отчего он повесил голову. И однажды она спросила
его:
© Задужбина Десанкa Максимовић, Јп Службени гласник, Завод за
уџбенике, 2012
© Анастасия Строкина. Перевод, 2024

Десанка Максимович. Сказка о Лебеде

— Черный мой кораблик, что ты все грустишь?
— С чего это ты взяла, маленькая моя королева? — Лебедь
тихонько подплыл к ней. — Всегда, как только замечу тебя на
берегу, я радостно машу крылом. Разве не так?
[161]
— Грустишь ты, грустишь, кораблик мой, вечно склоняешь ИЛ 1/2024
голову над водой и с тоской глядишь в нее. Что тебя так тревожит? Может, я сумею помочь тебе? — спросила Снежница.
Только Лебедь ничего не ответил, а еще ниже склонил голову и уплыл.
В тот день Снежница решила больше не донимать его вопросами, но про себя подумала, что непременно узнает тайну
Черного Лебедя. То и дело она тайком поглядывала на него
из ледяного окна — узнать, что он там делает в одиночестве.
Так прошло несколько дней, и еще ниже склонил голову
Лебедь, глядя на свое отражение в воде. И плавал он теперь
медленно-медленно — так, что Снежнице казалось, будто он и
вовсе не движется. И только когда она на несколько мгновений отводила взгляд, а потом снова смотрела на озеро, то замечала, что Лебедь уже в другом месте. Не выдержала она,
спустилась к берегу и спросила:
— Черный мой кораблик, скажи мне, что же тебя печалит?
Я королева белого цвета, и зимы, и снежинок. Или ты не веришь в мою силу? Давай прокатимся по озеру, расскажешь
мне свою тайну!
Лебедь подплыл к ней так осторожно, что вода даже не колыхнулась, вытянул крыло — чтобы Снежница прошла по нему
и села на спину, а потом оттолкнулся от берега и поплыл на середину озера. Все вокруг него было белым: и стволы деревьев,
и облака на небе, и даже белки, которые прыгали с ветки на
ветку. А от королевы зимы и вовсе исходило белое сияние.
— Маленькая моя королева, — сказал наконец Лебедь. — Я
так волнуюсь сейчас, что и слов не найду поведать тебе о своей
печали. Но ты приходи на берег вечером, и тогда всё узнаешь.
Целый день Снежница не находила себе места. И как только стемнело, вышла она на берег озера. Черный Лебедь ждал
ее. Невидимый в ночной темноте, он робко признался королеве зимы:
— Все вокруг меня белое: и деревья, и небеса, и звери, и
ты, маленькая моя королева. Один только я чернее ночи. Вот
поэтому мне и грустно.
Услышав это, Снежница улыбнулась:
— Если это все, о чем ты печалишься, черный мой кораблик, то не тревожься. Я сделаю так, что и ты станешь белым.
Плыви на середину озера и жди. — Так ответила Лебедю маленькая королева, а сама отправилась в ледяную башню, что

[162]
ИЛ 1/2024

стояла среди скал, — туда, где жила Серебряная Звезда, мать
всех снежинок. Королева могла бы приказать ей все что угодно, но Серебряная Звезда была очень-очень старой, и потому
Снежница ласково попросила ее:
— Добрая Серебряная Звезда, ты шила наряды для моей
мамы, не откажи и мне в просьбе: сделай из своих снежинок
одеяние для Черного Лебедя, что спит посреди озера, и пусть
оно останется на нем вечно. Сделай так, чтобы завтра он проснулся белый, как снег моего престола.
И пока Снежница была в башне Серебряной Звезды, Лебедь
не смыкал глаз и дрожал от нетерпения. Но к полуночи сон одолел его, и он уснул, положив голову на крыло. В тот самый миг
снежинки закружились над ним, и укрыли они Черного Лебедя,
и сделался он белым, как снег на троне королевы зимы.
Утром Снежница увидела на озере Белого Лебедя. В целом
мире до него не было таких.
С тех пор много белых лебедей родилось и умерло, но
тот — первый — до сих пор живет, до сих пор катает по озеру
маленькую королеву зимы.

Рак-портной

Спальня — почитаем друг другу вслух

Ж

ИЛ однажды в реке под большим белым камнем
Рак-портной. Все в округе знали о его мастерстве.
Прибрежные жуки, и бабочки, и, конечно, рыбы заказывали у него наряды и говорили о том, как он искусен, как
шьет он и днем и ночью, и никогда не выронит свои острые
ножницы. В работе ему помогали сыновья — шустрые рачки.
По дну реки они собирали водоросли и ракушки, из которых
потом Рак-портной создавал утонченные одежды.
Однажды в ночную непогоду, неподалеку от белого камня,
рыбы решили устроить праздник и помчались к Раку-портному за новыми нарядами.
— Сегодня ночью, в самую бурю да при лунном свете, будет
у нас праздник! И поэтому мне бы хотелось красивое платье —
чтобы красивее всех, которые ты шил до сих пор! — сказала
портному щука, рассекая плавниками воду.
— Ладно. Сошью тебе серо-зеленое платье из ракушек с
перламутровым веерным узором! — ответил Рак и снял мерки
со щуки.
Вслед за щукой подплыла форель и залепетала:
— Любезный Рак, а пошей мне, будь добр, платье, чтобы
заметнее, чем у всех остальных!
Рак задумался и сказал:

Десанка Максимович. Рак-портной

— Ладно. Сошью тебе желто-красно-бело-синее в горошек!
Будешь ты самой яркой на вашем празднике!
Тут из-за камышовых стеблей показался окунь и взмолился:
— Дорогой Рак-портной, сделай мне наряд для праздника.
[163]
Заплачу тебе сколько попросишь!
ИЛ 1/2024
— Ладно. Возвращайся попозже за светло-зеленым костюмом с желтыми полосами. Один в таком будешь!
Как только рыбы уплыли, портной принялся за работу.
Он поручил сыновьям найти материал для рыбьих нарядов: жемчуг, перламутр, разноцветные песчинки. Вскоре они
принесли все что нужно, и портной стал пришивать серебристые ракушки, нанизывать жемчуг и перламутр на длинные
нити водорослей.
А в это время речные обитатели готовились к празднику.
Сначала рыбы очистили дно от ила и посыпали его розовыми
камешками, украсили мягкой водяной травой. Подводные жуки срезали высокую прибрежную траву — чтобы луна еще ярче светила на их ночной омут. А музыканты из ква-квартета
“Крекетуша” вызвались играть на празднике.
И вот, как следует всё обустроив, рыбы отправились к
портному за нарядами.
Оказавшись у домика Рака, они увидели, что его большой
белый камень перевернут, а растерянные рачки плавают в
мутной воде.
— О небесная чешуя! Что это такое тут? — воскликнули рыбы, предчувствуя несчастье.
— Человеческие дети охотились здесь на раков. И поймали нашего папу, и унесли его в сетке! — задыхаясь от горя,
произнес рачок. — И теперь мы его больше никогда не увидим! И вы не увидите больше Рака-портного!
Как зарыдали тут форель, окунь и щука, как запричитали
они. Жалко им было и Рака, и его сироток, и своих нарядов!
А рачки никак не унимались и всё вспоминали тот ужасный миг:
— Вот мы принесли папе жемчужинок, перламутровых ракушек и разноцветного песка, и принялся он шить да нанизывать жемчужные бусинки, как вдруг шумливые дети намутили
воду и забрали у нас навсегда нашего папу-у-у-у-у!
На плач рачков и рыб припрыгали лягушки, и речные змеи
подползли, и другие жители реки: все хотели узнать, что же такое стряслось, а как узнавали, так сразу заливались слезами.
Небо темнело, солнце уже садилось за берег. Вода в реке
покраснела, будто кто-то пролил в нее вино. Вечерний ветер
бродил в зарослях камыша. А речные жители всё горевали рядом с белым камнем.

[164]
ИЛ 1/2024

Вдруг щука утерла слезы и закричала:
— Идет! Смотрите, идет! Рак-портной! Я узнала его по розовым ножницам, с которыми он не расстается!
Все посмотрели, куда указала щука, и в самом деле увидели, как между камней осторожно пробирается Рак. Добравшись до дома, он сказал:
— Как же повезло мне, что я всегда ношу с собой ножницы! Дети заболтались, и я — клац! — разрезал сетку и выбрался наружу. А иначе бы вы никогда меня больше не увидели!
Какой бы другой рак — поленивее нашего — после такого
лег бы отдохнуть, прийти в себя, а Рак-портной сразу взялся
за рыбьи наряды. Он шил и шил, пока не выглянула луна, пока платья не засверкали, не засияли бесчисленными цветами.
Когда щука, форель и окунь явились на праздник в новых
нарядах, веселье шло уже полным ходом: река волновалась,
волны вздымались, рыбы играли, догоняли друг друга, лягушки пели во весь голос, а Рак-портной сидел под белым камнем
и рассказывал детям, что он пережил и как сбежал из плена.

Сказка о Пауке-крестовике и Желтой Бабочке

Спальня — почитаем друг другу вслух

Ж

ЕЛТУЮ озорную Бабочку любили все насекомые
на лесной поляне: она радовала их легкостью
крыльев, веселила и к тому же была необыкновенно доброй. Если случалось ей увидеть, что какой-то жук скатился в овраг, она тут же летела на помощь и вытаскивала его;
и комарика спасала, если тот поранит лапку. И муравью, который тащил огромную крошку — в несколько раз больше него
самого — она помогала донести добычу до муравейника.
Только находятся и среди насекомых злые сердца, и никого они в целом свете не любят. Вот и Желтую Бабочку невзлюбил старый Паук-крестовик, да так сильно, что даже ненавидел ее — за красоту и доброту. На длинных тонких лапах он
выхаживал по потолку заброшенной деревянной овчарни —
сарайчика, где прежде ночевали овцы, — и только и думал,
как бы поймать в свои сети еще одного жука. Ему нравилось,
что насекомые боялись его. Каждое утро из овечьего сарайчика доносилась страшная и хвастливая песня:
Я Паук-крестовик,
Я к победам привык:
Пусть трепещут при виде меня
И воздушная бабочка,
И простая букашечка,

Ведь в сетях паука,
Паука-старика
Будет жизнь коротка,
Коротка!
И летит от меня,
И бежит от меня
Всякий жук, и комар, и букашечка,
И красивая желтая бабочка!

[165]
ИЛ 1/2024

Надо сказать, что слова в паучьей песне были правдивыми. Желтая Бабочка и в самом деле облетала сарай, где жил
Крестовик, стороной. Даже издалека она боялась взглянуть
на черную отметину на его спине. Жизнь замирала в ней, когда она слышала паучьи угрозы:
Полетай, помечтай,
Покружи пока без бед:
Все равно не сбежишь —
Превратишься в мой обед!

Мухи жирные мои,
Мухи вкусные мои,
Не жужжите,
Не кружите,
Вы мешаете мне жить!
Скоро-скоро попадетесь
Вы в ловушку к старику,
Старику-крестовику.

А вот это уже была неправда: мухи, бедные сиротки, молча ютились в овечьем сарайчике, прятались от непогоды и
нисколько не мешали старому пауку. Но он, как и всякое злобливое существо, вечно выискивал причину, чтобы хоть в
чем-то обвинить других. Потому и всякого комара, какой к нему ни подлетит, отпугивал он страшной песней:
Ах, мальчишка-комаришка,
Ухвачу тебя за нос,
Ишь, как этот нос подрос!
Вот тебя я изловлю —
Сложишь дудочку свою!

Доставалось от него и трудолюбивым муравьям, которые
шли себе по делам, никого не трогали:

Десанка Максимович. Сказка о Пауке-крестовике и Желтой Бабочке

Крестовик как будто наслаждался страхом, который насекомые испытывали перед ним. Видели бы вы, каким зловещим светом загорались все его восемь глаз, когда он пугал беззащитных мух:

Вас я тоже, муравьишки,
Хвать-схвачу, а то вы слишком
Громко шепчетесь, бездельники,
У большого муравейника.

[166]
ИЛ 1/2024

И как он пророчил, так все и получалось. Каждое утро в деревянном сарайчике появлялась новая паутина, и в конце дня в
ней непременно была новая жертва. Так погибло немало рассеянных насекомых. То и дело над поляной разносился их плач:
Погибаю, погибаю,
Дорогие братья-сестры,
И дружочки, и подружки,
Знайте: выбраться непросто
Из паучьей из ловушки!

Спальня — почитаем друг другу вслух

И только Желтая Бабочка все никак не попадалась в лапы
Крестовику.
Это ему сильно не нравилось: день и ночь он придумывал,
как бы заполучить ее в свою паутину. И на какое-то время он
притих, перестал голосить свои страшные песни и принялся
втайне плести необъятную паутину прямо на входе в сарайчик.
Лесные жители подумали было, что с ним что-то произошло,
но никто не осмеливался заглянуть в его логово. И только Желтая Бабочка решилась проведать паука и... попала в его ловушку.
Паук так обрадовался своей долгожданной добыче, что даже решил отложить обед и съесть ее попозже. Ему нравилось
наблюдать, как насекомые, пытаясь выбраться из паутины,
еще больше запутывались в ней.
Тут же по лесной поляне пронесся слух, что с Желтой Бабочкой случилось несчастье, и все жуки и прочие насекомые
собрались, чтобы придумать, как же ей помочь. Наконец решили они отправить в логово паука рогатых жуков-оленей,
чтобы те разорвали сети Крестовика. Пришли насекомые к
жукам-оленям, стали просить их:
Жуки, жуки-олени,
Вы — бабочки спасение:
На головах — рога —
До неба-потолка.
Идите на врага!
Идите победите
Злодея паука!

С грустью выслушали жуки-олени просьбу насекомых, но
не отважились отправиться в логово Крестовика.
От жуков насекомые двинулись к ящерице и стали просить ее:

Ящерица, ящерица,
Крокодила родственница!
Ты проворна и легка!
Ради неба, ради леса
Разорви хвостом завесу
Паука-крестовика!

[167]
ИЛ 1/2024

Жалко было ящерице Желтую Бабочку, но не хватило ей
смелости сразиться с Пауком.
Так и ходили насекомые от одного к другому, но только
струсили все герои и смельчаки.
И тогда пришли они к древнему дубу, что раскинул ветки
над овечьим сарайчиком. Стали насекомые просить его:
Дуб, ты сильный и большой,
С ветками тяжелыми,
А на ветках — желуди:
Пусть скорее упадут,
Паутину разорвут!

Листья дуба зашелестели, ветки его задрожали, но ни
один упавший желудь так и не попал в паутину.
И взмолились насекомые ветру:

Но ветер летел слишком быстро и не услышал насекомью
просьбу.
И тогда взмолились они небесному царю:
Ты пошли нам дождик, Боже:
Пусть он Бабочке поможет,
Пусть на паутину льется,
Пусть крылатая спасется!

В тот же миг на землю обрушился такой ливень, что крыша сарайчика не выдержала, обвалилась, и паутина разорвалась, а Желтая Бабочка выпорхнула из ловушки и спряталась
под древним дубом. Когда дождь утих, жуки и прочие насекомые освободили Бабочкины крылья от паучьих нитей. Каждый обнял ее по три раза, и только после этого она улетела
кружиться над поляной.
А Крестовика так никто больше и не видел. Может быть,
он погиб во время ливня, а может, ушел в другой лес. Неизвестно это.

Десанка Максимович. Сказка о Пауке-крестовике и Желтой Бабочке

Добрый ветер, сдуй скорее
Сеть всесильного злодея!

София де Мелло
Брейнер Андресен
[168]
ИЛ 1/2024

Девочка Моря

Спальня — почитаем друг другу вслух

Перевод с португальского и вступление Варвары Махортовой

София де Мелло Брейнер Андресен (1919—2004) — фигура, без которой
сложно представить португальскую поэзию XX века. Вместе с тем многие
португальцы начинают знакомство с ее творчеством не со стихотворений,
но с детских книг. “Девочка Моря”, “Датский Рыцарь”, “Фея Ориана” — эти
и другие сказки София де Мелло сочинила для своих детей, а сейчас их знает и любит не одно поколение португальских читателей.
Первой из сказок была “Девочка Моря”, которую поэтесса рассказывала
детям, когда они заболели корью и все время должны были проводить дома.
За основу София де Мелло взяла рассказы, которые в детстве слышала от матери, а также воспоминания о побережье Гранжа, расположенном на севере
Португалии. Туда ребенком и подростком она приезжала на летние каникулы, и это место для нее навсегда стало особенным — волшебным.

Н

А берегу моря, среди песчаных дюн стоял белый дом.
У него была одна дверь, семь окон и веранда, выкрашенная в зеленый цвет. Вокруг дома был разбит сад,
где росло много белых лилий и было еще другое, диковинное

© Herdeiros de Sophia de Mello Breyner Andresen
© Варвара Махортова. Перевод, вступление, 2024

София де Мелло Брейнер Андресен. Девочка Моря

растение, на котором распускались белые, желтые и лиловые
цветы.
В том доме жил маленький мальчик, который целые дни
проводил на берегу. Берег был пустынный, с причудливыми
[169]
скалами. Во время прилива скалы полностью уходили под во- ИЛ 1/2024
ду, и было видно только волны; те поднимались, а потом разбивались о берег с плеском, и звук был такой, словно бы ктото хлопал в ладоши. Когда же начинался отлив, скалы снова
появлялись из-под воды, и были они сплошь покрыты тиной,
ракушками, актиниями, водорослями и морскими ежами. На
том побережье были лагуны, ручьи, водопады, гроты и песчаные дорожки. Там можно было увидеть камни самых разных
форм и цветов, маленькие и большие, отполированные волнами. А вода в море была прозрачная и холодная. Иногда проплывала рыба, но так быстро, что не разглядеть. “Смотри-ка,
рыбка!” — говорил кто-нибудь, а ее уже и нет. Моллюски двигались медленно и величественно, то разворачивая, то сворачивая свои лиловые мантии. А крабы бегали туда-сюда с деловитым видом, будто бы в вечной спешке.
Мальчик, который жил в белом доме, обожал скалы. Он
любил зеленый цвет водорослей, запах морского воздуха и
свежесть прозрачной воды. Поэтому иногда ему было обидно, что он не рыба и не может погрузиться на морское дно,
при этом не утонув. А еще он немного завидовал водорослям,
которые покачивались в воде так легко и беззаботно.
В сентябре пришло время равноденствия. А вместе с ним наступила пора высоких волн, сильных ветров, туманов, дождей и
бурь. Вода в море поднялась настолько, что затопила весь берег. Однажды ночью ветры так разбушевались и расшумелись,
а волны так разыгрались и с такой силой бились о берег, что
мальчик никак не мог уснуть. Ставни на окнах стучали. Половицы скрипели, словно мачты корабля. Казалось, волны окружили дом, и море вот-вот поглотит весь мир. И мальчик думал, что
в ночной темноте море, небо и ветер борются между собой. Но
вот он устал слушать звуки этой битвы и наконец заснул.
Утром, когда он проснулся, на море был штиль. Сражение
завершилось. И не было слышно ни завывания ветра, ни рокота моря — ничего, кроме нежного шепота мелких волн.
Встав с кровати, мальчик подошел к окну и увидел солнечное
утро, голубое небо и синее море. Морские воды отступили.
Мальчик надел плавки и побежал на побережье. Вокруг все
было таким светлым и спокойным, что он даже подумал, будто ночная битва ему просто приснилась.
Но это оказался не сон. Весь берег покрывала белая пена,
которую принесли штормовые волны. От малейшего дунове-

[170]

Спальня — почитаем друг другу вслух

ИЛ 1/2024

ния ветерка ее клубы меняли форму. Они были похожи на
волшебные замки, белые, но всеми цветами радуги сверкающие на солнце. Мальчик захотел потрогать эти замки, но
стоило ему их коснуться, как они рассыпались.
И тогда он пошел играть у самого моря. Прозрачный ручеек, бежавший между двух валунов, привел его к большой лагуне, в которой он решил искупаться. Плавал он долго-долго. А
после купания стал гулять по берегу, уходя все дальше к югу —
туда, куда никто не ходил. Волны были спокойные, утро — ясное. Водоросли казались зеленее, чем обычно, а море мерцало лиловым блеском. Мальчику было так радостно, что он
взбирался на камни и пускался в пляс. Время от времени он
замечал новую лагуну, и тогда снова купался. И вот когда он
купался в десятый раз, то подумал, что пора возвращаться домой. Вылез из воды и лег на камень, чтобы обсохнуть.
“Пора домой”, — думал он, но уходить ему совсем не хотелось. Он все еще лежал на камне, опустив голову на мягкие листья морской травы, когда вдруг произошло нечто невероятное. Где-то совсем рядом раздался очень необычный смех,
словно бы смеялся оперный певец, который поет низким голосом. Вслед за ним засмеялся еще кто-то, и этот смех был тихим
и похожим на кашель. Потом послышался третий смех, едва
отличимый от плеска воды. Но самым удивительным был четвертый. Он больше всего напоминал детский, но звучал необычайно радостно и звонко, словно ручеек, который искрится на
солнце.
Очень осторожно и тихо мальчик поднялся и осмотрелся.
И тогда заметил большого осьминога, краба, рыбу и крошечную девочку. Девочка была такой маленькой, что легко поместилась бы на ладони. У нее были зеленые волосы и лиловые глаза, а одета она была в ярко-красное платье, сшитое из
морских водорослей. Все четверо плавали в прозрачной воде
лагуны, дно которой украшали актинии. Плавали, играли и
смеялись.
— Хо, хо, хо! — смеялся осьминог.
— Хе, хе, хе! — смеялся краб.
— Хи, хи, хи! — смеялась рыба.
— Ха, ха, ха! — смеялась девочка.
Потом они перестали смеяться, и девочка сказала:
— А теперь я хочу танцевать!
И вдруг осьминог, краб и рыба превратились в оркестрантов. Рыба хлопала плавниками по воде. Краб залез на камень и
принялся стучать клешнями, словно кастаньетами. Осьминог
натянул семь своих щупальцев между скалами, а восьмым стал
водить по ним, будто по струнам гитары, — а потом запел.

София де Мелло Брейнер Андресен. Девочка Моря

И тогда девочка вышла из воды, забралась на камень и пустилась в пляс. И волны, вторя ее движениям, танцевали вместе с ней.
Замерев от удивления, мальчик внимательно смотрел на
[171]
них.
ИЛ 1/2024
Когда песня и танец завершились, осьминог подхватил девочку своими щупальцами и стал укачивать, как в колыбели.
— Скоро начнется прилив! Пора уходить! — сказал краб.
— Пора, — согласился осьминог.
Они позвали рыбу и вчетвером отправились в путь. Рыба
плыла впереди, за ней шла девочка, потом полз осьминог, а
краб, который все время оглядывался по сторонам и был настороже, замыкал шествие.
И так они двигались между песков и скал, пока не добрались до небольшого грота. Мальчик хотел пойти за ними, но
вход в грот оказался до того узким, что ему было никак не
пролезть. И поскольку в самом деле начинался прилив, ему
пришлось уйти, иначе он мог бы утонуть.
Мальчик вернулся домой изумленный и весь день думал
только о том, что увидел на побережье. На следующее утро
он, как проснулся, сразу побежал к морю. Проделал тот же
путь, снова спрятался за двумя валунами и услышал тот же
смех. На отмели девочка, краб, осьминог и рыба кружились в
хороводе, и им было очень весело.
Мальчика переполняло любопытство, он больше не мог
просто стоять и смотреть. Так что он выбежал из-за валунов и
схватил девочку.
— Ой, ой, ой! — закричала она.
Осьминог, краб и рыба до того испугались, что бросились
врассыпную.
— Осьминог! Краб! Рыба! На помощь! Спасите! — кричала
девочка.
Услышав ее голос, осьминог, краб и рыба, которым по-прежнему было очень страшно, вылезли из водорослей, служивших
им укрытием, и пришли на выручку маленькой девочке. Они делали все, что могли: осьминог хватал мальчика за ноги, краб щипал его клешнями, рыба кусала за пятки. Но мальчик был больше и сильнее, поэтому он без труда их разогнал и убежал. А
девочка, которую он держал в руке, все звала своих друзей:
— Осьминог! Краб! Рыба! На помощь!
— Не кричи, не плачь и не бойся, — сказал мальчик. — Я не
сделаю тебе ничего плохого.
— А я знаю, что сделаешь!
— Но что плохого могу я сделать такой маленькой и красивой девочке?

[172]

Спальня — почитаем друг другу вслух

ИЛ 1/2024

— Ты можешь меня зажарить! — сказала девочка и опять
закричала: — Осьминог! Краб! Рыба!
— Я тебя зажарю?! Но зачем мне это? — удивился мальчик.
— Рыбы говорят, что люди жарят все, что поймают в море.
Мальчик рассмеялся, а потом сказал:
— Не все люди, а только рыбаки. Рыбаки ловят рыбу, чтобы ее зажарить. Но я не рыбак, а ты не рыба. Я не желаю тебе зла и уж точно не буду тебя жарить. Я просто хочу на тебя
посмотреть, потому что никогда в жизни не видел такую маленькую и такую красивую девочку. А еще я хочу, чтобы ты
рассказала мне, кто ты, откуда ты, как оказалась в море, чем
занимаешься там и как тебя зовут.
Тогда девочка перестала кричать, вытерла слезы, пригладила рукой волосы и сказала:
— Хорошо, давай сядем на какой-нибудь камень, и я тебе
все расскажу.
— А ты обещаешь, что не убежишь?
— Обещаю.
Они сели на камень, и девочка начала свой рассказ:
— Меня зовут Девочка Моря. Это мое имя. Я не знаю, где я
родилась, но однажды чайка принесла меня в клюве на этот берег. Она оставила меня на камне. Был отлив. Осьминог, краб и
рыба нашли меня и решили, что будут обо мне заботиться. С
тех пор мы живем вместе в одном очень красивом гроте. Осьминог наводит в нашем доме порядок, разравнивает песок на
полу и приносит еду. Он работает больше всех, потому что у него много рук. Краб — наш повар. Он готовит нам черепаший
суп или бульон с морскими травами, салат из морской капусты,
мороженое из морской пены. Он отличный повар и знает множество рецептов. Когда все готово, он накрывает на стол. Наша скатерть сшита из белых водорослей, а вместо тарелок у нас
ракушки. Вечером осьминог застилает мне постель зелеными
и очень мягкими водорослями. А платья мне шьет краб. Он же
мой ювелир. Именно он делает мне бусы из ракушек, кораллов
и жемчужин. А вот рыба ничего не делает, потому что у нее нет
ни щупальцев, как у осьминога, ни клешней, как у краба. У рыбы есть только плавники, а они не годятся ни для чего, кроме
как для того, чтобы плавать. Зато рыба — мой лучший друг. Она
никогда меня не наказывает, и я с ней все время играю. Когда
волны отступают, мы плаваем между камнями, а когда поднимаются, — возвращаемся на морское дно. Ты никогда там не
был и даже не представляешь, как там красиво. Там есть леса
водорослей, сады актиний, поля ракушек. Забавные морские
коньки застывают в воде, как вопросительные знаки. Цветы
похожи на животных, а животные — на цветы. А еще там есть

София де Мелло Брейнер Андресен. Девочка Моря

таинственные гроты, темно-синие, лиловые или зеленые, и
бесконечные равнины, покрытые белым-белым песком. Ты
живешь на земле, и если ты опустишься на морское дно, то утонешь. Но я — Девочка Моря. Я могу дышать и под водой, как
[173]
рыбы, и над водой, как люди. И могу гулять по морским просто- ИЛ 1/2024
рам и делать все что захочу, и никто меня не тронет, потому
что я танцовщица Большого Ската. Большой Скат — хозяин
всех морей. Он огромный, настолько огромный, что может разом проглотить корабль с десятью матросами, и очень злой.
Он ест и людей, и рыб, и всегда голоден. Меня он не ест, потому что я слишком маленькая, а еще потому что я умею танцевать. Большому Скату нравится смотреть, как я танцую. Когда
он устраивает праздник и приглашает акул и китов, все они
опускаются на морское дно, а я для них танцую. Когда ему грустно или скучно, я тоже должна танцевать, чтобы его развеселить. И поэтому я — морская танцовщица, я могу делать все что
захочется и всем нравлюсь. А вот Большой Скат мне совсем не
нравится. Его я боюсь. Он ненавидит и людей, и рыб, и даже
киты рядом с ним дрожат от страха. Но мне под водой ничто
не грозит, меня никто не съест и не обидит, потому что я — танцовщица Большого Ската. Вот моя история, и теперь, когда я
тебе ее рассказала, отнеси меня назад, к моим друзьям. Они так
за меня боятся!
Мальчик осторожно посадил девочку на ладонь и понес туда, где она играла со своими друзьями. Осьминог, краб и рыба сидели в воде и, обнявшись, плакали.
— Я здесь! — крикнула Девочка Моря.
Тотчас они перестали плакать и, словно стая псов, набросились на мальчика. Рыба снова стала кусать его, краб — щипать клешнями, а осьминог — хлестать по ногам своими щупальцами.
— Успокойтесь! Перестаньте! Не бейте его! Он мой друг!
И он не бросит меня на сковородку! — крикнула им Девочка
Моря.
Ее слова очень удивили осьминога, краба и рыбу, и они оставили мальчика в покое. Тогда он наклонился и поставил Девочку Моря на песок, рядом с ее друзьями, которые прыгали
от радости и громко смялись. А потом попросил девочку, осьминога, краба и рыбу вернуться на это же место на следующий день.
— Мне так хочется узнать больше о Земле, — сказала Девочка Моря. — Принеси мне что-нибудь из своего сада!
— Договорились! — ответил мальчик.
На следующий день рано утром мальчик пошел в сад, сорвал душистую алую розу и вернулся на берег.

[174]

Спальня — почитаем друг другу вслух

ИЛ 1/2024

— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! — приветствовали его Девочка Моря, осьминог, краб и рыба.
— Доброе утро! — поздоровался мальчик. Он встал напротив девочки и опустился на колени. — Я принес тебе цветок.
Он называется “роза”.
— Какой он красивый! — воскликнула девочка, хлопая в ладоши от радости.
— Вдохни его запах, чтобы почувствовать, какой он душистый.
Девочка Моря подошла к цветку близко-близко, погрузила
лицо в его лепестки и глубоко вдохнула. Потом подняла голову и сказала:
— Ах! Как волшебно пахнет! На дне морском нет ничего
подобного. У меня кружится голова и отчего-то мне немного
грустно. Земные вещи такие странные. Они совсем не похожи на морские. В море есть и чудовища, и опасности, но прекрасное приносит только радость. А в земной красоте есть
нечто печальное.
— Эту печаль мы называем “саудаде”.
— Но что такое саудаде? — спросила Девочка Моря.
— Саудаде — это печаль, которую мы чувствуем, когда того,
что нам нравится, или тех, кого мы любим, нет рядом.
— Ах! — вздохнула девочка, глядя на берег. — Зачем ты показал мне розу? Теперь мне хочется плакать.
Мальчик выбросил цветок и сказал:
— Забудь о розе, давай лучше поиграем!
И все пятеро: мальчик, Девочка Моря, осьминог, краб и
рыба плескались в воде, смеялись и играли все утро. А потом
начался прилив, и мальчик вернулся домой.
На следующее утро друзья снова встретились на том же
месте.
— Доброе утро! — сказала Девочка Моря. — Что ты принес
мне сегодня?
Мальчик посадил Девочку Моря на камень и опустился перед ней на колени:
— Вот, посмотри. Это спичечный коробок.
— Он совсем не красивый.
— Ты права, но внутри него есть кое-что очень красивое и
яркое. Это называется “огонь”. Сейчас покажу!
Мальчик открыл коробок и зажег спичку.
Девочка захлопала в ладоши от радости и спросила, можно ли ей потрогать огонь.
— Нет! Нет! — остановил ее мальчик. — Огонь радует глаз,
но обжигает.
— Он похож на маленькое солнце, — сказала Девочка Моря.

София де Мелло Брейнер Андресен. Девочка Моря

— Да, но трогать его нельзя.
Мальчик подул на спичку, и огонь погас.
— Ты — волшебник! — удивилась девочка. — Стоит тебе дунуть, и вещи исчезают!
[175]
— Нет, я не волшебник. Просто огонь такой. Когда он ма- ИЛ 1/2024
ленький, достаточно самого легкого дуновения ветерка, чтобы
его погасить. Но если он разгорится, то может поглотить леса и
города.
— Значит, он хуже Большого Ската? — спросила Девочка Моря.
— И да и нет. Когда он небольшой и покорный, то помогает
человеку: согревает его зимой, позволяет ему приготовить еду,
освещает его дом ночью. Когда же он выходит из-под контроля
и начинает бушевать, то становится более злым, жестоким и
опасным, чем все дикие звери вместе взятые.
— Земные вещи такие необычные! В море все по-другому, — сказала девочка. — Расскажи мне еще о Земле!
И тогда они сели на песок, и мальчик рассказал Девочке
Моря о своем доме и о саде, а еще о том, какими бывают города, и поля, и дороги.
— О, как бы я хотела все это увидеть! — сказала девочка —
ей стало так любопытно посмотреть на Землю!
— Давай я возьму тебя с собой и покажу тебе Землю и все
красивые вещи, которые там есть?
— Это было бы так хорошо, но нет, я не могу. Мой дом — это
море. И если ты не можешь опуститься на морское дно, потому
что утонешь, то я не могу подняться на землю, потому что там
высохну. Мне нельзя быть долго на солнце. Без воды я становлюсь как водоросли — те сморщиваются и высыхают, стоит отступить волнам. Если я надолго выйду из моря, то стану похожа
на старый лоскут или газетный лист — такие иной раз найдешь
на пляже, и так грустно на них смотреть, ведь они больше никому не нужны.
— Как жаль, что я не могу показать тебе Землю! — сказал
мальчик.
— Как жаль, что я не могу взять тебя с собой на морское
дно и показать тебе леса водорослей, коралловые гроты и сады актиний!
И все то утро мальчик и девочка плавали и рассказывали
друг другу истории о Земле и о Море. Потом начался прилив,
и они попрощались.
На следующий день мальчик пришел на пляж, сел рядом с
Девочкой Моря и сказал:
— Сегодня я принес тебе одну земную вещь, в которой прячется веселье. Эта вещь называется “вино”. Тот, кто его пьет,
становится очень веселым.

[176]

Спальня — почитаем друг другу вслух

ИЛ 1/2024

Говоря это, мальчик достал маленький-премаленький бокал, точнее рюмку, такую, из каких пьют ликер. Девочка Моря взяла ее обеими руками и с любопытством заглянула
внутрь, вдохнула запах вина.
— Оно такое красное! И такое ароматное! — сказала она. —
Объясни мне, что такое вино.
— У нас, — ответил мальчик, — есть такое растение — виноградная лоза. Зимой оно кажется мертвым и сухим, но весной
покрывается листьями, а летом дает плоды. Они называются
“виноград” и растут гроздьями. Осенью люди собирают грозди винограда, кладут их в большие чаны и давят, чтобы получился сок. Из этого сока и делают вино. Вот все, что я знаю о
вине, но сказать, какое оно на вкус, я не могу, потому что никогда его не пробовал. Если хочешь, попробуй ты.
Девочка сделала глоток, рассмеялась и сказала:
— Оно вкусное, и от него действительно становится весело!
Теперь я знаю, что такое Земля. Теперь я знаю, каковы на вкус
весна, лето и осень. Знаю, что такое плоды и тенистые кроны
деревьев. Знаю, что такое летний зной, и могу представить,
как солнце освещает склоны холмов. Покажи мне Землю! Я так
хочу ее увидеть! Там столько вещей, о которых я ничего не
знаю. Море — это прозрачная, холодная тюрьма. В море нет ни
весны, ни осени. В море время вечно. Актинии всегда цветут, а
морская пена всегда белая. Возьми меня с собой!
— Я придумал! — сказал мальчик. — Завтра я принесу ведерко и наполню его водой и водорослями. Ты залезешь туда,
чтобы не высохнуть на солнце, и я возьму тебя с собой и покажу тебе Землю.
— Отлично! — обрадовалась девочка. — Так и сделаем! И
уже завтра я увижу твой дом и твой сад, увижу, как идут поезда, и как вечером зажигаются городские огни. Увижу людей,
и машины, и всех животных, которые живут на Земле: собак,
лошадей, кошек... А еще увижу горы, и леса, и все-все-все, о
чем ты мне рассказывал.
И все то утро мальчик и девочка строили планы и говорили о будущем путешествии, пока не начался прилив и мальчик
не пошел домой.
На следующий день мальчик вернулся на берег с ведерком
в руке. Он думал о том, как покажет Девочке Моря Землю, и
ему было так радостно, что он уже не шел, но бежал вприпрыжку и напевал веселую песенку. Девочка Моря и ее друзья
ждали его в лагуне, но девочка была чем-то очень огорчена, а
осьминог, краб и рыба волновались за нее.
— Доброе утро! — сказал мальчик. — Я принес ведерко.
Пойдем скорее!

София де Мелло Брейнер Андресен. Девочка Моря

— Нет, я не могу, — сказала девочка, и у нее из глаз покатились крупные слезы.
— Но почему? Что случилось?
— Все дело в моллюсках. Моллюски — это уши моря, у них
[177]
отменный слух. Они подслушали наш вчерашний разговор и ИЛ 1/2024
обо всем рассказали Большому Скату, который, конечно,
очень рассердился. И теперь мне нельзя с тобой на землю.
— Но Ската здесь нет. Залезай в ведерко, и я понесу тебя!
— Нет, ничего не выйдет, — сказала Девочка Моря. — Скат
приказал осьминогам следить за нами. Здесь, среди валунов,
полно осьминогов, мы не видим их, но они нас отлично видят
и наблюдают за каждым нашим движением. Сегодня мы
встретились в последний раз. Завтра я уже не приду, потому
что Большой Скат решил наказать меня: как только на небе
появится луна, осьминоги перенесут меня на самый далекий
пляж. Я не знаю ни как он называется, ни где находится. Но
знаю, что больше мы не увидимся.
— Нет! Мы убежим отсюда! — Я на своих двух ногах бегаю
намного быстрее, чем осьминоги с их восемью щупальцами.
Сказав это, мальчик посадил Девочку Моря в ведерко и
бросился бежать. Но в тот же миг осьминоги выползли из-за
камней. Куда бы мальчик ни посмотрел, они были повсюду.
Он попробовал проскочить между ними, но ничего не вышло. Осьминоги окружили его, и он оказался в самом центре
этого круга, из которого нельзя было вырваться. Тогда мальчик попытался перепрыгнуть через осьминогов, но тотчас десятки щупальцев схватили его за ноги.
— Оставь меня, оставь меня! — крикнула Девочка Моря. —
Иначе они тебя убьют!
— Нет, я тебя не брошу! — крикнул в ответ мальчик.
Осьминоги обвили его тело, ухватились за плечи, скрутили руки, и он упал на камень, не в силах высвободиться. Но в
руке он по-прежнему держал ведерко и не выпускал до тех
пор, пока один из осьминогов не схватил его за шею и не стал
душить. Тогда мальчику показалось, что небо совсем близко,
он уже не слышал шума волн и словно провалился в забытье.
Он лишился чувств. Когда мальчик очнулся, брызги воды били ему в лицо. Начался прилив, и волны уже подобрались к
камню, на котором он лежал. Мальчик поднялся на ноги и почувствовал, что у него болит все тело, покрытое следами от
осьминожьих щупальцев. Медленным шагом он пошел домой.
Прошло много-много дней. Мальчик часто возвращался
на побережье, но больше никогда не видел ни Девочку Моря,
ни ее друзей. Казалось, все это был сон.

[178]

Спальня — почитаем друг другу вслух

ИЛ 1/2024

А потом наступила зима. Похолодало, море стало серым, и
почти каждый день шел дождь. Как-то раз туманным утром
мальчик пришел на побережье, сел на песок и стал думать о Девочке Моря. И вдруг заметил чайку, которая летела оттуда, где
простирается открытое море, и несла в клюве что-то блестящее. Мальчик подумал, что это рыба, чешуя которой сверкает
на солнце. Но вот чайка подлетела совсем близко, покружила
над ним и бросила на песок то, что несла в клюве. Мальчик подобрал эту маленькую вещь и увидел, что это флакончик, наполненный кристально-прозрачной водой.
— Здравствуй! — сказала чайка.
— Здравствуй! — ответил мальчик и спросил: — Откуда ты
и зачем принесла мне этот флакончик?
— Я прилетела с того берега, где живет теперь Девочка
Моря. Она попросила меня сказать тебе, что теперь она знает, что такое саудаде. А еще просила узнать, хочешь ли ты
спуститься на морское дно вместе с ней.
— Конечно, хочу! Но как мне это сделать и не утонуть?
— Во флакончик, который я тебе принесла, налит сок актиний, смешанный с соком волшебных растений. Если ты его
выпьешь, то станешь как Девочка Моря и сможешь дышать
под водой, как рыбы, и над водой, как люди.
— Да, я его выпью, — сказал мальчик и выпил волшебный сок.
И тогда все вокруг заблестело, стало ярче. Мальчик почувствовал себя счастливым и беззаботным, как рыбка. И двигался он теперь свободнее, легче, непринужденнее, стремительнее.
— Там, в море, — сказала чайка, — тебя ждет дельфин. Он
укажет тебе путь.
Мальчик посмотрел в сторону моря и увидел черного блестящего дельфина, прыгавшего над волнами. И тогда сказал:
— До свидания, чайка! Спасибо тебе! — зашел в воду и поплыл к дельфину.
— Держись за мой хвост, — сказал дельфин.
И так они плыли много дней и много ночей и в штиль, и в
бурю. Пересекли Саргассово море. Видели летучих рыб и китов, выпускающих в небо струи воды, и большие корабли, оставляющие за собой клубы пара. А еще видели величественные белые айсберги, застывшие посреди океана, и быстрые
парусники, ведомые ветром. И моряки не верили своим глазам, когда замечали мальчика, который держится за хвост
дельфина. А чтобы не попасть в рыбацкие сети, дельфин
опускался глубже, к самому дну, где лежали затонувшие корабли с полными сокровищ сундуками и сломанными мачтами,
покрытыми актиниями и ракушками.

София де Мелло Брейнер Андресен. Девочка Моря

И только спустя шестьдесят дней и шестьдесят ночей они
добрались до острова, окруженного кораллами. Дельфин обогнул его, а потом замер против какого-то грота и сказал:
— Вот здесь и живет Девочка Моря.
[179]
— До свидания, дельфин! Спасибо тебе!
ИЛ 1/2024
Грот был коралловый, его дно было покрыто мелким белым песком, а у самого входа росли синие актинии.
Мальчик вошел в грот, осмотрелся и увидел Девочку Моря, осьминога, краба и рыбу. Все четверо, очень грустные и
притихшие, играли маленькими ракушками. Время от времени девочка тяжело вздыхала.
— Друзья! Я здесь! Я пришел! — крикнул им мальчик.
И они так обрадовались, что бросились к мальчику, и стали его обнимать, и смеяться, и говорить вразнобой. Девочка
танцевала, хлопала в ладоши, и ее смех звенел, как ручеек.
Осьминог делал солнышко. Краб кувыркался, а рыба показывала сальто-мортале. Потом все немного успокоились, и тогда
девочка сказала:
— Как же я рада! Я думала, что больше никогда тебя не
увижу. Без тебя море, сколько бы ни цвело в нем актиний,
казалось пустым и наводило тоску. И целые дни я грустила и
не знала, что мне делать. И вот однажды Морской Царь решил устроить большой праздник. Он пригласил много китов, и акул, и важных рыб. И вызвал меня во дворец, чтобы
я станцевала для них. После торжественного ужина пришло
время для моего танца. Меня провели в грот, где Морской
Царь сидел на перламутровом троне в окружении морских
коньков и где собрались все его гости, и моллюски-трубачи
заиграли свою древнюю мелодию, которая родилась в самом начале времен. Но мне было так грустно, что я танцевала очень плохо.
— Почему ты так плохо танцуешь? — спросил Морской
Царь.
— Это саудаде...
— Саудаде? — спросил царь. — Это еще что такое?
А потом велел осьминогу, крабу и рыбе рассказать, что
произошло, и они все рассказали. Морскому Царю стало меня жалко, потому что я тосковала и не могла танцевать. И тогда он сказал:
— Завтра приходи в мой дворец.
На следующий день я вернулась в его дворец. Морской
Царь посадил меня на плечо и поднялся над водой. Он позвал
чайку, дал ей флакончик с волшебным соком и велел найти
тебя. И вот ты снова с нами!
— Теперь мы всегда будем вместе, — сказал мальчик.

[180]
ИЛ 1/2024

— Теперь ты будешь сильным, как осьминог, — сказал осьминог.
— Теперь ты будешь мудрым, как краб, — сказал краб.
— Теперь ты будешь веселым, как рыба, — сказала рыба.
— Теперь море — это твой дом, — сказала девочка.
И впятером они пошли гулять среди морских растений,
песков и гротов.
На следующий день Морской Царь снова устроил праздник в своем дворце. Весь вечер Девочка Моря танцевала, и
гости — киты, акулы, черепахи и рыбы — в один голос говорили:
— Никогда прежде она не танцевала так хорошо!
А сам Морской Царь смотрел на нее, сидя на перламутровом троне в окружении морских коньков, и его лиловая мантия покачивалась от легчайшего колебания воды.

Балкон – поглядим вдаль

Ким Чунми
[181]
ИЛ 1/2024

Привет, Мишка !
Перевод с корейского Екатерины Похолковой

1

М

ОЙ папа — сибирский хаски, а мама — корейская лайка с острова Чиндо. Я родился на ферме, где множество людей родом из самых разных стран работали
бок о бок в огромных теплицах с клубникой.
Прошел месяц, и хозяин-фермер посадил нас с братьями и
сестрами в грузовик и куда-то повез. Мама, сидевшая на привязи, тоскливо смотрела нам вслед и жалобно скулила. Я заметил, что мы уезжаем все дальше, и вторил ее подвываниям.
Хозяин привез нас на рынок и отдал пожилой женщине. Взял
деньги и сразу ушел, даже не обернулся.
Нас заперли в железной клетке вместе с другими щенками
и котятами самых разных мастей. Нам всем было страшно,
мы жались друг к другу, пытаясь согреться. Как только солнце опустилось за дома, неподалеку остановилась машина и из
нее вышел незнакомец.
— А это что за порода? — спросил он, показывая на меня.
— Порода? На нашем-то рынке?
© Kim Jungmi, Lee Yunyeop, 2018
© Екатерина Похолкова. Перевод, 2024

[182]
ИЛ 1/2024

— Да нет, просто по телевизору видел такого, больно на
хаски похож.
— Вроде помесь хаски и лайки.
Мужчина взял меня на руки, затем усадил в машину и сказал:
— Ну что, теперь будешь жить с нами.

Балкон — поглядим вдаль

2
Мы приехали в район на холме, где было много ветхих, обшарпанных домов, стоявших ужасно тесно. По периметру
район охватывала огромная стена. Я только через пару дней
узнал, что это не стена, а многоэтажные дома, и там тоже живут люди. Мы подъехали к небольшому жилищу без сада или
двора: двери — и сразу дорога. На рынке хозяин купил мне конуру, но разместить ее было, считай, негде.
— Смотрите, кого я привез! — закричал мужчина, и на улицу тут же вышли женщина с взъерошенными волосами и худенькая девочка.
— А это что еще за псина? — не церемонясь спросила женщина.
— Сама жаловалась, что в районе воруют. Вот и купил!
— Ишь ты заботливый какой! И что за порода?
— Помесь хаски и чиндо. Говорят, посмышленее породистых будут.
— Ясно теперь, отчего Мина такая смышленая!
Девочка опустила голову, услышав ее слова, а хозяин нахмурился и пробурчал:
— Помолчала бы...
Потом он вбил большой железный гвоздь в бетонную плиту у крыльца и привязал к нему мой поводок. Все это время девочка молча стояла рядом, а потом подошла и взяла меня на
руки.
— Дядя, а как его зовут?
Хозяин обернулся на входную дверь, за которой скрылась
его жена, и тихо сказал:
— Он теперь твой. Я его купил, чтобы тебе не было одиноко. Так что называй как захочешь.
— Спасибо, дядя.
Мина прижала меня к щеке и сказала:
— Назову его Мишкой. Он такой же белый и пушистый.
Теперь ты Мишка. А я Мина. Запомнил? Не забудь.
Кажется, я ей понравился. Она мне тоже.
Смеркалось, и я ужасно затосковал по своей семье. Я еле
слышно заскулил, и девочка вышла ко мне.

— Скучаешь по маме, Мишка? Я бы забрала тебя в дом, но тетя и сестры рассердятся. Потерпи. Потом будет легче. Я-то знаю.
Мина выходила ко мне еще несколько раз, пока совсем не
стемнело.
[183]
— Куда ты все ходишь? А ну запри дверь! — донесся из дома ИЛ 1/2024
раздраженный голос.
Девочка посмотрела на меня с грустью, крепко обняла и
вернулась в дом. Дверь больше не открывалась, и мне снова
стало одиноко и тоскливо. Купленная хозяином большая пластиковая будка доверия не вызывала, но спать на бетонной
плите в эту пору было еще слишком холодно. Я забрался
внутрь и постарался уснуть.

Моя новая семья состояла из пяти человек: хозяина, его жены,
двух дочерей и племянницы Мины. Рано утром, сразу после
завтрака, хозяин уезжал куда-то на грузовике. Жена уходила в
обед и возвращалась поздно вечером. Старшая дочь работала в
офисе, младшая подрабатывала в кафе. Мина училась в начальной школе. Хозяева всегда были заняты и неприветливы. Жена хозяина и старшая дочь не обращали на меня никакого внимания, даже когда я вилял хвостом или переворачивался на
спину, показывая живот. Младшая дочь порой гладила меня,
приговаривая:
— Какой же ты милый! Хорошо бы ты навсегда остался
щенком!
Но я рос не по дням, а по часам, и она тоже потеряла ко
мне интерес. Жена хозяина то и дело жаловалась, что за мной
приходится слишком много убирать. Но что я мог поделать!
Я все время был на привязи, и потому мне приходилось
справлять нужду на ту же бетонную плиту, на которой потом
мне предстояло сидеть и лежать весь день напролет. Это неприятно! Неудивительно, что всякий раз, когда Мина брала
меня на прогулку, я был на седьмом небе от счастья.
— Мишка, тебе так нравится гулять?
Мина радовалась, когда я носился туда-сюда, виляя хвостом.
— Только ты меня и любишь, Мишка.
Она тоже меня очень любила. Семья хозяина относилась
ко мне и к Мине одинаково холодно. Уж если начнут ссориться, так обязательно из-за Мины:
— Ты связался, наконец, со своим младшим братом? Неужели так трудно ее забрать?
— Говорит, обстоятельства не позволяют.

Ким Чунми. Привет, Мишка!

3

[184]
ИЛ 1/2024

— А у нас позволяют? И без нахлебников ютимся тут вчетвером под одной крышей... До следующей весны здесь все
пустят под снос, скажи — пусть забирает девчонку поскорее.
— Позвоню ему еще...
После каждой такой ссоры Мина выходила на улицу, садилась на крыльцо и тихо плакала.
— Я скучаю по маме с папой. А ты? Мама рассказывала, что
родилась далеко на островах, поэтому у меня лицо и смуглое,
как у нее. Она приехала в Корею практиканткой на завод, думала, что будет работать на огромной фабрике, набираться опыта, но вместо этого ее отправили на бахчу. Там она познакомилась с моим папой, они полюбили друг друга, и родилась я.
Родители часто ссорились из-за денег, а потом, когда я училась
в четвертом классе, мама от нас ушла. Мы с папой жили неплохо, но однажды он повез на рынок дыни и попал в аварию. На
дорогу выпрыгнула косуля, и машина резко свернула в овраг.
Папу положили в больницу, сказали, что он пробудет там очень
долго, поэтому меня привезли сюда. Скоро этот район будут перестраивать, перед нашей школой уже начали сносить дома.
Поскорее бы папа меня забрал.

Балкон — поглядим вдаль

4
Было понятно, что тетя и сестры не любят Мину. На нее то и
дело повышали голос, а когда вся семья выбиралась куда-то,
ее оставляли дома одну. Мне было больно смотреть, как она
сидит на крыльце одна-одинешенька.
Мина была очень доброй и жалела меня. Каждый день я ел
сухой собачий корм, а она на сэкономленные карманные
деньги покупала мне сосиски. Однажды она даже разорилась
мне на собачье лакомство.
— Смотри, что! Десять дней копила.
Даже после школы ей некогда было со мной поиграть. У
нее почти не оставалось свободного времени — ее заставляли
стирать, убирать, промывать и варить рис. Сама она считала,
что родственники ее не любят из-за того, что ее мама — филиппинка. Я не понимал, что она имеет в виду. Тогда она сказала, что людям не нравятся метисы — дети вроде нее и собаки вроде меня.
Мина всегда казалась одинокой, и я тоже чувствовал себя
одиноко. Весь день, пока она не приходила из школы, я сидел
на привязи. Мимо дома часто ездили машины, поэтому хозяин укоротил мой поводок, так что тот стал едва ли длиннее
моего собственного тела. Теперь я только и мог, что сидеть
на месте перед домом и глазеть на машины и прохожих.

Ким Чунми. Привет, Мишка!

Впрочем, со временем у меня стали появляться друзья:
дворник, который убирал мусор по ночам, разносчик газет,
разъезжавший поутру на мопеде, разносчица йогурта, которая приходила, пока все были на учебе или на работе, хозяин
[185]
лавки на колесах и почтальонша.
ИЛ 1/2024
Когда я был щенком, прохожие махали мне рукой, кричали: “Привет, Мишка!” — и все. Но вот я вырос — и они уже не
проходили мимо. Они начали разговаривать со мной — похоже, им просто нужен был собеседник, ведь ответа от меня
они не ждали. Дворник жаловался на медлительность своего
сменщика, парень с газетами — на то, что никак не может накопить на достойную жизнь, доставщица йогурта сетовала на
сына, который ничего не зарабатывает и лишь просит у нее
денег, а хозяин лавки на колесах признавался, что из-за появления больших супермаркетов клиентов становится все меньше. Почтальоншу расстраивало то, что вместо писем с радостными новостями ей чаще приходится разносить налоговые
извещения и выписки по счетам кредитных карт. Все они благодарили меня за то, что я слушаю их истории, и оставляли в
подарок сосиски, булочки, рыбные тефтели или вчерашний
йогурт. Слушая их, я понял, что людям тоже бывает одиноко.
Одним из моих новых знакомых был Ёнман. Он жил вдвоем
с бабушкой напротив нашего дома, в переулке возле парикмахерской. Каждое утро он выходил на главную улицу и садился
в специальный автобус, на котором ехал до социального центра,
где целыми днями напролет собирал шариковые ручки. Когда
солнце скрывалось за огромными многоквартирными домами,
он возвращался и, только выйдет из автобуса, тут же ко мне.
— Мишка, представляешь, сегодня я собрал сто ручек. За
это мне дали два чокопая. Правда, здорово?
Я даже не представлял, как выглядит эта ручка и почему называется “шариковой”. Но когда Ёнман собирал много таких ручек, то приносил с собой что-нибудь вкусное и делился со мной,
а я радовался и гордился его успехами. Иногда он возвращался
расстроенный. Он подходил ко мне, и я видел в его глазах слезы.
— Мишка, ты тоже думаешь, что я дурак? Товарищи снова
называли меня Ёнман-болван.
Дети в нашем районе тоже часто его дразнили. Сам он говорил, что голова у него такая большая от рождения. Его мама умерла во время родов. А спустя десять лет от болезни
умер и папа. Ёнман во всем винил себя.
— Ненавижу свою огромную голову, Мишка. И дураком
быть ненавижу.
Однажды, когда Ёнман заплакал, я подпрыгнул и лизнул
его в щеку — а ведь он был такой большой, это по сравнению-

[186]

Балкон — поглядим вдаль

ИЛ 1/2024

то со мной! Я очень хотел сказать ему, что он совсем не дурак,
но, думаю, он меня не понял.
К счастью, Мина никогда не называла Ёнмана болваном.
Она обращалась к нему, как к старшему брату, и тогда он улыбался во весь рот. Он единственный в нашем районе не называл Мину “чернушкой” за смуглую кожу и кудрявые волосы и
злился, когда соседские дети ее дразнили.
Раз в месяц Ёнман получал за работу деньги, и тогда покупал для своей любимой, единственной бабушки пачку мятных
леденцов. А мне приносил консервированного тунца. Но я
любил его не из-за тунца и не из-за чокопаев.
— Мишка, хорошо, что ты есть. Ты мой самый лучший
друг, — сказал он однажды.
Мне были приятны эти слова. С тех пор Ёнман стал для меня не просто прохожим, а особенным другом, как и Мина.
Она тоже часто говорила:
— Как же хорошо, что ты у меня есть, Мишка. Ты мой
единственный друг.
У нас в округе был еще один человек, который называл меня “дружище”. Это был дядя Мансик — из того же переулка,
что и Ёнман. У Мансика всегда заплетались ноги, он еле-еле
ходил. Он двигался медленнее, чем муравьи, которые по крупинке таскали еду из моей миски.
Дядя Мансик появлялся на нашей улице в полдень, когда
солнце стоит прямо над головой, и плелся к продуктовой лавке, что напротив парикмахерской. Хозяином там был дедуля,
которому в прошлом году сровнялось восемьдесят. К нему в
магазин приходили такие же, как он сам, дедушки и бабушки
из округи.
Дядя Мансик каждый раз покупал в этом магазинчике рисовую брагу и выпивал ее прямо из бутылки, сидя на стуле перед
парикмахерской. Он говорил, что эта брага заменяет ему еду, и
пьет он ее каждый день на протяжении вот уже тридцати лет —
с тех пор, как ему исполнилось двадцать. У него тоже была мама, но она скончалась, когда он лежал в больнице и пытался научиться не пить. Дядя Мансик ничего не ел, только пил свою рисовую брагу и скучал по маме. Я не знаю, каково это — пить
каждый день, но хорошо понимаю, что значит скучать по маме.
Поэтому, когда дядя Мансик плакал, я подвывал в унисон, а он
дрожащей рукой гладил меня по голове и говорил:
— Спасибо, дружище. Только ты меня понимаешь, поплачь со мной.
Руки у него были худые, как палки, шершавые и холодные,
и мне было грустно, когда я их облизывал. Иногда он наливал
рисовой браги мне в миску.

— Мне нечего тебе дать, кроме браги. Давай выпьем, дружище.
Стоило Мине заметить нас вместе, как она с отвращением
выплескивала брагу из миски, и я так и не попробовал, како[187]
ва она на вкус. Но я все равно был благодарен дяде Мансику, ИЛ 1/2024
ведь он делился со мной тем, что заменяло ему еду.

В начале осени незнакомые мужчины написали большими буквами на стене возле нашей входной двери: “Под снос”. Такие
же надписи появились на парикмахерской и на многих других домах по соседству.
— Мишка, наш район скоро снесут. Тетя говорит, к весне
нужно будет съехать. Если до тех пор папа за мной не приедет,
меня отдадут в приют, и нам с тобой придется расстаться, — сказала Мина, прочитав надпись на стене.
Каждую ночь я смотрел на луну и просил сделать так, чтобы Мина осталась со мной. Когда по окрестным переулкам
стал носиться зябкий ветер, на нашу улицу зачастили большие грузовики: соседи покидали район и увозили с собой пожитки. Мои хозяева все чаще ссорились, а Мина с каждым
днем становилась все мрачнее. И чем печальнее была она,
тем более грустным и одиноким чувствовал себя я.
Однажды поздней осенью, когда дул сильный ветер и нескончаемо лил дождь, Мина вернулась из школы и расплакалась у меня на глазах:
— Мишка, а что, если меня и вправду отдадут в приют? Тетя говорит, что продаст тебя, когда они переедут.
Слова Мины вертелись у меня в голове. Я не мог заснуть и
от беспокойства все ходил кругами, как вдруг в темноте заметил щенка. Он был вдвое меньше меня и до того измотанный,
что глаза на исхудавшей морде казались огромными. Щенок
пристально смотрел на мою миску. Не раздумывая, я позвал
его:
— Эй, иди сюда. Залезай в будку, не то промокнешь под дождем.
Изможденный щенок уставился на меня.
— Давай, у меня тут еда.
Но он не спешил подходить.
— Не бойся, я не обижу.
С опаской он сделал несколько шагов к миске.
— Ну же, трусишка.
Щенок подошел к миске и с осторожностью принялся за еду.
— Ешь, не стесняйся. И воды попей.

Ким Чунми. Привет, Мишка!

5

[188]

Балкон — поглядим вдаль

ИЛ 1/2024

Не знаю, как долго он голодал, но на еду набросился жадно — ел, давился и снова пытался заглотить корм.
— Ты как? Не заболел?
Щенок покачал головой и поднял на меня полные слез
глаза.
— Просто я давно не ел. Скрывался от людей...
— Зачем?
— Я жил вон за тем холмом. Но когда дома решили снести,
хозяева меня бросили. Все люди разъехались, и в районе остались только бродячие кошки и собаки. А через несколько
дней пришли другие люди, с сетями, и начали нас ловить. Я
еле сбежал, прятался по подворотням, потом оказался здесь.
— Нелегко тебе пришлось.
— Ничего, голод еще можно стерпеть. Но почему же меня
оставили...
И опять в глазах его заблестели слезы. Я осторожно лизнул его в холку и спросил:
— Как тебя зовут?
— Тори1.
— Тори? А я Мишка. Наш район тоже скоро снесут. Надолго здесь остаться не получится, но я помогу тебе, чем смогу.
Приходи, если проголодаешься или будет негде переночевать.
С тех пор Тори стал приходить к моей будке каждый вечер.
Я оставлял для него корм, а он рассказывал, где бывал, что видел за день. В том районе за холмом, где он раньше жил, уже
высились новостройки, а бродячих кошек и собак переловили.
По словам Тори, наш район ждала такая же судьба:
— Дома разрушат, а тебя бросят тут одного.
— Неправда, я уеду с Миной, когда ее заберет папа.
— Тогда нам с тобой придется распрощаться, — грустно
сказал Тори.
Мне стало его жаль, и я лизнул его в холку.
Шло время, и вот как-то раз перед домом остановился старенький грузовик. Из него вылез мужчина, сильно хромавший на одну ногу. Мина, которая только что вернулась из
школы, бросилась ему на шею. Сердце у меня ушло в пятки.

6
Мина вышла из дома с сумкой через плечо. По щекам у нее
текли слезы. Она спросила:

1. Тори или Ттори — созвучно со словом “тторэ”, что по-корейски означает
ровесник, равный. (Прим. перев.)

Ким Чунми. Привет, Мишка!

— Пап, а мы точно не можем забрать Мишку с собой?
— Точно. Там, где мы будем жить, с животными нельзя.
Мина горько заплакала.
— Вот устроюсь опять на ферму, тогда мы его и заберем.
[189]
Договорились? — мужчина пытался успокоить дочь.
ИЛ 1/2024
— Когда? Через месяц? Через два?
— Точно не знаю... Пожалуй, к началу весны.
— Правда?
— Мишка, слышишь, мы заберем тебя весной. Дождись меня обязательно, — обняв меня, проговорила Мина.
Я растерянно смотрел на грузовик, который увозил Мину
далеко-далеко.
— Уф, будто больной зуб выдрали, — сказала хозяйка дома,
как только Мина уехала.
Мне были непонятны ее чувства, но, глядя, как улыбается
эта женщина, обычно такая суровая, я подумал, что она рада — а ведь это было так непривычно. С тех пор то и дело приезжали грузовики, вывозили чьи-то вещи. Людей становилось все меньше.
Однажды снежным днем перед парикмахерской остановился какой-то автомобиль. Незнакомый мужчина вывел на
улицу дядю Мансика. Дядя Мансик все выкрикивал что-то, и
его отпустили, видимо, всего на пару минут. Еле переставляя
ноги, он поковылял ко мне. Из черного пластикового пакета
дядя Мансик достал банку консервированного тунца.
— Это тебе, дружище, бывай, — сказал он на прощание и
уехал.
Вечером того же дня Ёнман открыл мне эту банку и сказал:
— Мишка, дядя Мансик уехал в санаторий. Говорят, там хорошо лечат от пьянства. Я тоже скоро уеду.
Я заметил слезы в его глазах. Куда он уедет? У него же никого нет, кроме бабушки. После отъезда Мины Ёнман поддерживал меня, но теперь, когда я узнал, что и он уезжает, то совсем отчаялся.
— Грустишь? — спросил меня Тори.
— Угу.
— Мишка, скоро все дома опустеют. В моем районе все было точно так.
— И что же делать? Мина сказала, что вернется весной.
Тори тяжело вздохнул:
— Думаешь, она вернется?
— Да.
— Нет, те, что уезжают, уже не возвращаются.
— Мина не такая.
— Она ребенок, она не сможет сама вернуться за тобой.

7

[190]
ИЛ 1/2024

Как-то раз, когда начали таять свисающие с крыши сосульки,
в переулке с сумками в руках показались Ёнман и его бабушка.
— Привет, Мишка.
— Ты куда? — спросил я Ёнмана.
Бабушка посмотрела на меня и проговорила:
— Смотри-ка, не хочет с тобой расставаться. Никогда в
жизни так громко не лаял!
— Мишка, я буду жить в специальном центре для инвалидов, а бабушка — в доме для престарелых. — В глазах Ёнмана
стояли слезы. — Я не хочу уезжать. — Он обнял меня и заплакал.
Я тоже не хотел, чтобы мой друг уезжал, но Ёнмана и бабушку усадили в разные машины, и оба скрылись из виду.
Район пустел, в округе больше не появлялись ни разносчик газет, ни хозяин лавки на колесах. Доставщица йогурта и
почтальонша приходили очень-очень редко.
Пустых домов становилось все больше, участились кражи.
Я остался жить в своей будке. К счастью, хозяин считал, что
хорошо охранять дом будет только сытый пес. Благодаря этому его соображению нам с Тори не пришлось в ту зиму голодать. Во сне мы прижимались друг к другу, чтобы не замерзнуть.
— Спасибо, Мишка. Если бы не ты, меня бы уже и в живых
не было, — сказал однажды Тори.
То же самое мог бы сказать ему и я. Только благодаря Тори я смог пережить эту зиму без Мины. О том, что Тори ночует в моей конуре, не знал никто, кроме хозяина, а тот потихоньку оставлял больше еды, чтобы хватало нам на двоих.

Балкон — поглядим вдаль

8
Пришла весна. С каждым днем солнце вставало все раньше и
припекало все сильнее. Я грелся в его лучах и думал о том, что
скоро приедет моя маленькая хозяйка.
— Ты уедешь с ней, когда она вернется? — спросил Тори с
грустью, и мое сердце сжалось.
— Не переживай, я попрошу ее взять и тебя.
— Как?
— Не отходи от меня ни на шаг. Тогда она поймет, как ты
мне дорог, — объяснил я, но взгляд Тори оставался таким же
печальным.
Желтые цветы форзиции у забора уже отцветали, но Мина все не возвращалась. Однажды утром перед нашим домом

Рев экскаваторов и самосвалов, доносившийся издалека, приближался. Тори очень волновался, но не уходил. Когда закончился корм, который хозяин оставил нам про запас, мы стали
по очереди бегать на поиски пищи к мусорным бакам. И вот
однажды мы увидели, как наши соседи, брошенные кошки и
собаки, повыскакивали из своих убежищ и бросились наутек
кто куда. За ними гнались какие-то люди.
— Мишка, бежим отсюда! — закричал Тори.
Но я должен был ждать свою маленькую хозяйку.
— Не могу!
Глаза Тори наполнились слезами:
— Если сейчас попадешься, то больше ее не увидишь. Я без
тебя никуда не пойду, — сказал он. — Для начала надо спастись
от этих людей...
Его слова меня убедили:
— Хорошо, Тори. Но когда-нибудь я обязательно встречусь со своей хозяйкой!

Ким Чунми. Привет, Мишка!

остановился огромный грузовик. Хозяева и их дочери принялись складывать вещи. Настало время ехать, но хозяин с женой все медлили рядом со мной.
— Неужто бросим его тут? — спросил хозяин.
[191]
— А что с ним еще делать? Продать мяснику? — раздражен- ИЛ 1/2024
но ответила жена. — В новой квартире мы и сами с трудом поместимся, его-то куда.
— Брат обещал его забрать.
— И куда он его денет? Ты же сам говорил, что он живет у
друзей. Да и не одни мы такие. Соседи вон тоже собак и кошек оставляют. Администрация через пару дней все уладит,
не переживай.
Хозяин погладил меня по голове.
— Прости. Я отвяжу поводок, иди куда хочешь.
Но мне некуда было идти, и хозяева прекрасно это понимали.
Даже после того, как они уехали, я оставался на своем месте. Как-то Тори подошел ко мне и, лизнув в щеку, сказал:
— Пойдем, Мишка. Скоро придут люди, будут нас ловить.
— Не могу. Мина сказала, что приедет весной. Она обязательно вернется за мной.
— Мишка, если нас поймают и отвезут в питомник, то наверняка усыпят.
— Тогда иди без меня, Тори. Ты уже поправился, сможешь
прожить без меня. А я дождусь Мину.
— Если ты останешься, то и я никуда не уйду, — с грустью
ответил Тори.

Хаяси Фумико
[192]
ИЛ 1/2024

Удивительный камень
Перевод с японского Екатерины Юдиной

Балкон — поглядим вдаль

Н

ОЧЬЮ удивительный камень начал потихоньку двигаться. Согласитесь, ведь это удивительно, когда камень — движется.
В тусклом свете звезд туманный горный ветер взмывал над
глубокой ложбиной: воу-воу-воу! Где-то в лесу ухали совы. А
камень — р-р-раз! — встал и от души потянулся.
— Да-а, чудесная пора настала... Как же хочется отправиться куда-нибудь далеко-далеко, — пробормотал удивительный
камень и стал медленно-медленно, по чуть-чуть подвигаться
вперед. В это время послышался шорох: похоже, кто-то поднимался из ложбины наверх и теперь пробирался сквозь заросли бамбучника.
— Ой-ёй, кто бы это мог быть? — спросил себя удивительный камень и стал оглядываться и прислушиваться.
Вскоре — шох-шох, шур-шур — к удивительному камню поднялся выбившийся из сил зверь, похожий на волка. Камень
затаил дыхание и присмотрелся к нему.
Когда вгляделся как следует, понял: это же пес Таро, который живет с человеком в горной хижине и вечно бегает туда
и обратно по тропинке через гору! Камню показалось странным, что Таро поднялся на вершину один и к тому же глубо-

© Екатерина Юдина. Перевод, 2024

1. Тэнгу — сверхъестественные существа из японских мифов, напоминающие одновременно людей и птиц: большие, крылатые, длинноносые и
очень сильные. (Прим. перев.)

Хаяси Фумико. Удивительный камень

кой ночью. Пес, видимо, страшно устал. Едва забравшись к
камню, он сразу растянулся на животе и, глядя вниз, в ложбину, завыл: уоо-уоо!
“Отчего Таро так воет? Наверное, что-то случилось!” — по[193]
думал удивительный камень и окликнул пса:
ИЛ 1/2024
— Таро, в чем дело? Ты зачем пришел сюда посреди ночи?
Таро в недоумении уставился на удивительный камень.
— Это же я, местная диковина, Висячий камень! Уверен,
ты меня знаешь, — подсказал камень, и Таро тут же завилял
хвостом.
— А-а, дядюшка Висячий камень! А я-то думал, со мной
опять тэнгу1 заговорил! — отозвался пес с такой радостью,
будто встретил старого друга, и подошел к камню поближе.
— Ну, так почему ты пришел сюда? — повторил свой вопрос камень.
— В ясные лунные ночи с горы видно море! Знаешь, дядюшка, мне вдруг расхотелось служить человеку, и я надумал
убежать. Решил пересечь море и перебраться на дальний берег, поэтому, как стемнеет, тренирую лапы, вот и сегодня добежал до самого леса... — ответил пес.
— Ах, вот оно что. Знаешь, я ведь тоже подумываю о том,
чтобы перебраться в какое-нибудь местечко получше, а то
давно уже тут лежу — сил нет, до чего надоело, — со вздохом
протянул камень.
— Верно, почему мы не можем уйти, куда захотим, как люди?.. Мне такая жизнь больше не в радость... — поддержал Таро и завыл, обернувшись в сторону ложбины: уоо-уоо!
— И все же ты, друг, живешь привольнее меня, ведь ты
способен бегать где угодно, а это уже хорошо... С наступлением ночи на дне ложбины загораются красивые огоньки, вот
как сейчас, но откуда мне знать, что там такое? Хочется
взять — и разом все изменить, спуститься туда и зажить на
бойком месте по-новому, — продолжал камень.
— Что же, если ты, дядюшка, хочешь спуститься к людям,
на дно ложбины, то тебе нужно в такую ветреную погоду, как
сегодня, попробовать — кувырк-кувырк — скатиться вниз! —
посоветовал пес. И подошел к камню еще ближе.
— Правда, спустившись однажды в ложбину, подняться обратно ты уже вряд ли сумеешь. Но если тебя это не пугает, попытай удачу, попробуй скатиться отсюда. Там, внизу, тоже

[194]

Балкон — поглядим вдаль

ИЛ 1/2024

ничего интересного нет, но тебе, дядюшка, может, и понравится — кому что по сердцу, — сказал со смехом пес.
Послушал его камень и задумался. Стало быть, один раз спустишься — обратно уже не вернешься? Как представишь себе такое, сразу кажется: уж лучше спокойно лежать здесь, на высоте.
— Вот оно что... Конечно, хочется отправиться куда-нибудь далеко-далеко, но навсегда оставлять это место так жалко, ох, так жалко!
Таро надоело слушать бесконечные причитания Висячего
камня, и он сказал:
— Сбегаю-ка я, пожалуй, забавы ради еще раз на дно ложбины, в деревню... А там уже и за море подамся, в дальние
края, и тогда ты, дядюшка, станешь мне завидовать!
Затем навострил уши — все, мол, пора — и помчался вниз, да
так резво, словно уже сейчас готов был пересечь море. Камень
поглядел вслед Таро и отчего-то почувствовал себя одиноко:
ему вдруг захотелось убежать вместе с псом, поэтому он потянулся за ним и — кув-кувырк... кув-кувырк... — тихонько покатился по нехоженому склону, но очень скоро его тяжелое тело разогналось и с безумной скоростью кув-кув-кувырком полетело в
ложбину. А разбуженные деревья и травы подняли крик, стали
плакать и жаловаться: ой-ой-ой!
Камень летел и стонал, — “А-а-а, какой ужас, а-а-а, какой
кошмар!” — и было ему совсем не радостно, но сделать он ничего не мог: оставалось только ждать, когда его тяжелое тело
остановится, докатившись до ровного места. И вот, сотрясая
землю, камень выкатился на поле: бу-бух!
С вершины горы ему открывался чудесный вид, а здесь было так темно и сыро, словно он провалился в яму. Заплакал камень. И пожалел, что поступил необдуманно.
Утром стало видно, что рядом протекает ручеек, а у ручейка цветет персиковое дерево. Собралась толпа крестьян.
— Надо же, Висячий камень упал! С чего бы? Не к добру
это... Странные нынче дела творятся! Вот и пес Таро, который при старой хижине в горах жил, сорвался ночью с утеса
и разбился насмерть... — переговаривались они, пока бродили возле камня. А камень лежал посреди поля, ничего вокруг
не видя, стонал и — ох-ох — охал:
— А-а-а, вот и Таро, говорят, погиб! Стоит только пожелать чего-то такого, что тебе не положено, и прежней мирной жизни твоей приходит конец, — сокрушался он, страшно
тоскуя по родной горе.
Камень совершенно не знал, что ему делать. До сих пор на
горной вершине, такой высокой, что приходилось задирать
голову, чтобы на нее посмотреть, любой мог разглядеть его —

приметную диковину, Висячий камень, но теперь его там не
было. И ему казалось, что множество встревоженных друзей
все высматривают, высматривают его в вышине.
День за днем камень наблюдал один и тот же унылый пейзаж,
[195]
в котором не было ни моря, ни гор. И однажды вечером, собрав- ИЛ 1/2024
шись с духом, решил: пусть потихоньку, пусть помаленьку, а все
же он попробует подняться обратно. Он проснулся посреди ночи и попытался чуть-чуть сдвинуться с места, но его тяжелое тело никак не желало катиться по горной тропе вверх. Камень
взмолился Богу. Однако сколько ни взывал, ответа ему не было.
“Видимо, ничего тут не поделаешь”, — вздохнул камень, но на
следующий день, и через день с утра до позднего вечера молился не переставая. И вот как-то глубокой ночью он вдруг сделался
легким-легким, будто воздушный шарик, и поплыл над землей, а
затем, невесомый, взмыл высоко в небо.
“Странно это”, — подумал камень.
Под ним протяжно завывал ветер: воу-воу-воу! Камню стало страшно: “Теперь-то уж точно остается уповать только на
Бога!” — решил он и принялся молиться еще усерднее.
Долго кружил камень по темному-темному небу, и голова у
него тоже шла кругом.
Спустя некоторое время на него с шумом обрушилось что-то
мокрое: саа-саа! “Как холодно!” — подумал камень и открыл глаза.
Вокруг клубился водоворот из воды и тумана. Где он? Что происходит? Ничего не понятно. Но затем туман начал понемногу таять, побледнел и улетел вместе с ветром прочь.
Потом как будто бы задождило. Камень сразу продрог. Но едва только дождь с тихим шорохом — сахх... — унесся в горные низины, как далеко впереди — ах! — показалось восходящее солнце, и камень разглядел внизу сияние, очень похожее на сияние
моря.
Тихо-тихо занялся рассвет, а потом защебетали птички: чикчирик! Когда же камень пришел в себя, то понял, что лежит он,
как и прежде, на вершине горы. “О!” — вскрикнул он от радости.
— Надо же, я на своем родном месте. Лежу там, где мне и положено лежать!.. Как так получилось? Удивительно!.. — говорил
он, осматриваясь. Висячему камню просто приснился сон. И он,
почти пританцовывая от счастья, — хорошо-то как! — воскликнул:
— Ах, Боже! Боже, спасибо тебе!
Родное место — самое лучшее. В море, которое с горы было видно как на ладони, вышло несколько лодок. Работавшие
в поле крестьяне, крошечные, будто маковые зернышки, пахали землю, время от времени поглядывая вверх, на Висячий
камень, и утро было тихим и мирным.

Чердак – удивительные находки

Эмма Пероди
[196]
ИЛ 1/2024

Бабушкины рассказы
Переводы с итальянского
Марии Ляпуновой, Владиславы Сычевой
Вступление Анны Ямпольской

Страшные и назидательные рассказы Эммы Пероди
Сегодня имя Эммы Пероди не очень известно, однако во второй половине
XIX — начале XX века она могла по праву называться гранд-дамой итальянской детской литературы. Эмма Пероди (1850—1918) родилась в Тоскане, в состоятельной семье, благодаря чему получила прекрасное образование и много путешествовала по Европе. Переводила с немецкого,
французского и английского, сделала блестящую журналистскую карьеру;
особенно ее интересовали “женский вопрос” и проблемы воспитания детей. Она много печаталась в “Детской газете”, на страницах которой впервые увидел свет “Пиноккио” Карло Коллоди, и даже несколько лет была ее
главным редактором, возглавляла и другие детские периодические издания. Эмма Пероди оказалась необычайно плодовитым автором: ей принадлежат десятки книг для взрослых и детей, сборники рассказов и сказок, буквари, школьные учебники и книги для чтения, однако в историю
литературы она вошла как автор книги “Бабушкины рассказы” (“Le novellе

© Анна Ямпольская. Вступление, 2024
© Мария Ляпунова. Перевод, 2024
© Владислава Сычева. Перевод, 2024

[197]
ИЛ 1/2024

Эмма Пероди. Бабушкины рассказы

della nonna”, 1893), позднее получившей подзаголовок “Фантастические
сказки”. Книга стала настоящим бестселлером и неоднократно переиздавалась. Писательница прекрасно знала народные обычаи, была дружна со
знаменитым фольклористом Джузеппе Питре, поэтому, работая над своими
рассказами, опиралась на местную, тосканскую традицию.
Следуя заветам Боккаччо, Пероди создает для своих историй (или новелл) крепкую “рамку”: это описание крестьянского семейства Маркуччи,
проживающего в долине Казентино, где берет начало Арно. Бабушка Реджина, “королева” этого семейства, по праздничным дням рассказывает собравшимся у камина родным и соседям поучительные и порой леденящие душу
истории. Слушают их и взрослые, и дети, хотя обращены они все же не к самым маленьким. Сорок пять рассказов покрывают целый год — от Рождества до следующего декабря, книга поделена на четыре части — по сезонам.
Благодаря тщательно выписанной рамке сегодняшний читатель может представить себе, как жили в то время тосканские крестьяне, что они ели, как
одевались, на каких музыкальных инструментах играли, как в деревне устраивали танцы. Выбирая сюжеты, мудрая бабушка откликается на происходящие события — к примеру, ненавязчиво объясняет невесте своего младшего сына Чекко, Веццозе, что женское кокетство и ветреность не доведут до
добра. Сами же рассказы представляют собой яркий образец столь популярной в XIX веке фантастической литературы в ее итальянском изводе: наряду
с гномами и волшебниками, ожившими мертвецами и оборотнями в них действуют ангелы, святые, монахи, персонажи Священной истории, а также дьявол и его слуги, стремящиеся погубить христиан. Особое место в книге Пероди занимает Данте и “Божественная комедия”: для тосканских крестьян
великий поэт — свой человек, земляк, а персонажи и сюжеты его поэмы переосмысливаются и перекочевывают в сказочный мир — пример тому история о фальшивомонетчике, в которой даже звучат дантовские строки.
Современному читателю рассказы Пероди могут показаться, с одной
стороны, излишне назидательными, с другой — слишком жестокими. Очевидно, автор еще не испытывал потребности переработать известные сюжеты, снабдив их счастливым концом и приблизив к сложившемуся позднее канону детской литературы. С другой стороны, рамка сама по себе
служит буфером, создает должную дистанцию между фантастическим сказочным миром и миром слушателей. Что же до назидательности, ею страдало большинство произведений литературы для детей и юношества, рождение которой в Италии во многом связано с Рисорджименто: писатели
откликнулись на призыв воспитать граждан нового государства. Во времена Пероди значительная часть населения Италии еще была безграмотной,
особенно старшее поколение, поэтому книга, в которой бабушка рассказывает истории младшим членам семьи, воспроизводила хорошо знакомый
сценарий. И пусть Галеотом для Чекко и Веццозы станут мемуары итальянского патриота Сильвио Пеллико “Мои тюрьмы”, своим детям и внукам они
будут пересказывать не их, а невероятные фантастические истории, услышанные от бабушки Реджины.

Адамо-фальшивомонетчик
[198]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

В

тот воскресный день Карола и прочие женщины взялись за обустройство кухни, чтобы молодежь могла
танцевать, не натыкаясь на лавки и столы, — Аннина
заявила, что ей охота поплясать. Столы выстроили у стены,
накрыв свежевыстиранными скатертями, наполнили бутыли
вином, расставили стаканы и испекли четыре аппетитные
скьяччаты1, при первом же взгляде на которые немедленно
хотелось их съесть. Затем на ларь водрузили три стула: оркестрик теперь состоял не только из аккордеона Чекко, но еще
из гитариста и скрипача, которые сами захотели прийти, узнав, что у Маркуччи затевают танцы. Света масляных ламп не
хватило бы на всю большую закоптелую кухню, если бы не разожженный камин.
Веццоза2 в тот вечер принарядилась: когда она сняла
шаль, Аннина не сдержала изумленного возгласа. Веццоза
уложила волосы в пышную прическу, надела светлый жакетик, коралловое ожерелье, а на груди повязала голубой шелковый платок, подчеркивавший яркий румянец.
Чекко сделал вид, что даже не заметил ее наряда, и едва поздоровался с ней и другими девушками, устроившись рядом с
Реджиной3, от которой, казалось, не отходил ни на шаг. Приглашенные мужчины должны были явиться около восьми, когда рассказ уже подойдет к концу. В тот вечер Аннина и другие
девицы, которым не терпелось потанцевать, упрашивали бабушку скорее приступить к рассказу, и так она начала:
— В стародавние времена, когда в Ромене, Льерне, Монтеминьяйо, Партине и других замках еще правили синьоры, от
которых только имя и осталось, жили три брата, а звались они
Алессандро, Гвидо Паче и Агинольфо. Хотя у братьев было
множество дворцов и две виллы — одна в Пратовеккио, а другая в Борго-алла-Коллина, — они жили все вместе в Ромене,
ведь содержать одно хозяйство куда дешевле, чем три.
Братья были страшно скупыми. Вместо того чтобы веселиться, охотиться и устраивать пиры, они сидели в своем замке в Ромене на вершине горы, а если случалось какому-то бедняку постучаться к ним, прося подаяние, прогоняли его,
словно собаку. Ни гроша они никому не давали, никто не слыхал от них приветливого слова. Слуг в доме было мало, лоша-

1. Тосканский хлеб, напоминающий лепешку. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. От итал. vezzosa — прелестница.
3. От итал. regina — королева.

Эмма Пероди. Адамо-фальшивомонетчик

дей, собак, соколов и того меньше, а господа считали каждый
кусок еды, который клали в рот.
Тот, кому случалось встретить их на улице, никогда бы не
поверил, что это племянники Гвидо Гуерры, который зада[199]
вал королевские пиры и славился щедростью не только в до- ИЛ 1/2024
лине Казентино, но повсюду. Братья походили на троих нищих, не стыдясь, носили лохмотья и ездили на клячах вместо
чистокровных жеребцов.
Алессандро, Гвидо Паче и Агинольфо ни к чему не питали
такой страсти, как к деньгам, особенно к золотым флоринам
Флорентийской республики, прекрасным монетам с лилией
на одной стороне и Иоанном Крестителем — на другой, что
чеканили на государственном монетном дворе. Флорины эти
славились на весь мир. И чем больше таких монет перепадало братьям, тем они были счастливее. А чтобы деньги не украли, братья прятали их в комнате без дверей — спускаться в
нее приходилось через люк, находившийся в их общей спальне; если двое отлучались, третий брат непременно оставался
сторожить сокровище.
За один такой прекрасный флорин с лилией трое скряг
без угрызений совести могли заморить голодом семью бедняков. По воскресеньям они все вместе отправлялись в свою сокровищницу и часами пересчитывали и начищали флорины.
Однажды ночью Агинольфо приснился сон. Пробудившись, он сразу же растолкал Алессандро с Гвидо Паче и радостно произнес:
— Послушайте, какой сон мне приснился. Мне виделось,
будто я оказался на дороге на Консуму, в местечке под названием Казачча. Я ехал верхом в ночную пору, к тому же в метель. Вдруг, словно из-под земли, послышался стон. Спешившись, я взял лошадь под уздцы и подошел к обрыву, что был
по левую руку. Стон не стихал. Я окликнул, спросив, кто это
там жалуется, и услышал в ответ: “Я бедный старик. Кто надо
мной сжалится, тому не будет недостатка в золотых флоринах”. На этом мой сон прервался, и я решил разбудить вас,
чтобы его пересказать.
— Знаешь, брат мой, — ответил Алессандро, — мы часто видим во сне то, к чему нас тянет. Тебе приснились флорины,
потому что ты их желаешь.
— А я полагаю, — заметил Гвидо Паче, — что сон Агинольфо может быть вещим, поскольку услышать во сне голос живого человека — верный признак того, что это был зов, а на
зов надобно отвечать.
— Стало быть, как вы советуете мне поступить? — спросил
младший из братьев.

[200]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

— Советую тебе вернуться в кровать и лечь спать, — сказал
Алессандро.
— А я советую сесть на лошадь и отправиться в то место,
которое тебе приснилось, — сказал Гвидо Паче.
— Последую твоему совету: он кажется мне разумным, —
ответил Агинольфо.
Наспех одевшись и закутавшись в плащ, он спустился в конюшню, оседлал свою лошадь и поскакал без оружия и сопровождения к месту, где во сне слышал зов. Кружился снег, но
Агинольфо не страшился непогоды, желание, чтобы сон стал
явью, наполняло храбростью его сердце, которое радостно
билось всякий раз при мысли о богатстве, но оставалось равнодушным ко всякому несчастью.
Долго скакал наш скупой синьор во мраке ночи и уже, трепеща, приближался к Казачче, когда до его слуха донесся
стон. Это был тот самый голос, что Агинольфо слышал во
сне, и доносился он с того же места.
Агинольфо спешился и взял лошадь под уздцы. Подойдя к
краю обрыва, он крикнул:
— Кто ты, чего тебе надо?
Жалобный, измученный голос отвечал:
— Я бедный старик, сжалься надо мной, и у тебя не будет
недостатка во флоринах.
— Я спущусь к тебе на помощь, и ради этого, как тебе прекрасно известно, рискну своей жизнью, но сможешь ли ты
сдержать обещание? — крикнул Агинольфо старику.
— Клянусь Адамом, чье имя я ношу, клянусь Моисеем и всеми достославными израильскими пророками, я сдержу слово!
Юноша догадался, что старик — еврей, но мысль о спасении иноверца не помешала ему исполнить обещанное. Он
привязал лошадь к дереву и, сбросив плащ, принялся спускаться по заснеженному склону, пока не оказался рядом с
обессиленным и промерзшим до костей стариком.
— Пошли со мной, — сказал Агинольфо.
На старике было платье восточного покроя, стянутое поясом; развязав его, юноша отдал еврею один конец, а другой
сжал в руке и первым стал карабкаться по крутому склону, волоча старика за собой. Тот скользил, спотыкался и наверняка
снова полетел бы с обрыва, если бы Агинольфо не был так силен и не привык ходить по горам.
Когда они выбрались на дорогу, старик сказал:
— Ты спас меня, и я тебе благодарен, но сделано лишь полдела. Если ты не сделаешь вторую половину, я не смогу сдержать слово.
— Что ты хочешь сказать? — гневно спросил граф.

Эмма Пероди. Адамо-фальшивомонетчик

— Не позволяй ярости овладеть тобой, — ответил старик
спокойно. — Знай же, что я путешествовал верхом на муле из
Флоренции в Ромену, направляясь в тамошний замок. Мул
упал вместе со мной с обрыва, а в его седельных сумках — то,
[201]
что я тебе пообещал.
ИЛ 1/2024
Агинольфо поморщился, зная, что тащить наверх мула, тем
более после того как он уже поднял старика, будет нелегко, но
желание заполучить флорины было столь сильно, что он, не
ропща, смирился и с божьей помощью снова спустился вниз.
Снег почти полностью засыпал животное, так что Агинольфо пришлось искать на ощупь, да и поднять мула было
совсем нелегко, тем более что тот был нагружен и не желал
шевелиться. И все же юноше удалось вывести его на дорогу.
Уже светало, когда еврей верхом на муле и Агинольфо на лошади тронулись в путь.
Старик, ошеломленный падением, промерзший насквозь,
не раскрывал рта.
Агинольфо боялся, что тот умрет в пути, поэтому то и дело останавливался у крестьянских домов, чтобы Адамо мог
подкрепиться питьем и едой.
Когда они с большим трудом добрались до Ромены, полдень уже давно миновал.
Алессандро и Гвидо Паче, завидев брата в компании старика, взглянули друг на друга и до того обрадовались, что потеряли дар речи.
Мастер Адамо велел разгрузить мула в своем присутствии
и последовал за слугой, который взвалил на спину седельные
сумки. Едва оказавшись в комнате, старик упал, словно замертво.
Чего только не перепробовали братья, чтобы привести
его в чувство. Для него сварили густую похлебку, открыли
бочку с лучшим вином, развели жаркий огонь в камине, но
Адамо не становилось лучше. Он был бледен, осунулся, а спадавшая на грудь длинная борода, казалось, обрамляла лицо
покойника.
Так он пролежал с закрытыми глазами три дня, и все это
время братья чувствовали, что возложенные на старика надежды тают на глазах. Больше всех отчаивался Агинольфо: он
сокрушался, что подверг себя такой опасности и потратил
столько сил, вытаскивая из оврага старика, который был уже
одной ногой, а может, и обеими, в могиле, а после еще вытащил хромого мула. Он с жадностью поглядывал на тяжелые
седельные сумки, стоявшие рядом с кроватью, но его одолевало сомнение: правда ли, что они набиты флоринами? Скорее уж простыми медными грошами!

[202]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Вечером третьего дня Адамо открыл глаза, и братья, увидев, что тот возвратился к жизни, не смогли сдержать радостных восклицаний.
— Я спал так долго, — сказал старик, — потому что сон был
мне необходим. Проклятый флорентийский барджелло1 несколько дней преследовал меня, не давая продыху. Но я обвел
его вокруг пальца, — добавил он, смеясь. — Провидение привело меня именно в тот дворец, куда я направлялся, и потому,
если вы мне поможете, о синьоры, я обогащу вас — назло ненавистной мне Флоренции.
Братья сгрудились вокруг постели еврея, уговаривая его
рассказать свою историю. Мастер Адамо поведал, что бежал
из Брешии, спасаясь от преследований, и, прихватив с собой
несметное богатство, укрылся во Флоренции. Там он занялся
торговлей драгоценными камнями. Один из членов семейства Аччайоли, не сумев заплатить ему за камни, купленные в
подарок невесте, обвинил еврея в том, что тот продал подделки. Мастеру Адамо пришлось заплатить больше, чем у него
имелось, и он разорился. Дабы отомстить за обрушившуюся
на него несправедливость, он стал чеканить фальшивые флорины: так он подорвал бы доверие к флорину в государствах,
с которыми торговала Флоренция. Он много трудился и наконец научился изготавливать почти совершенные подделки.
Он сбыл уже множество таких флоринов, когда узнал, что попал под подозрение и барджелло вот-вот его арестует. Тогда
Адамо собрал свои пожитки и направился в Ромену, где флорентийцы, враги семейства Гвиди, до него не доберутся.
Закончив рассказ, он открыл седельные сумки и высыпал
на кровать груду флоринов.
— Еще! Еще! — кричали братья, запуская руки в горы золота; сами прикосновения к деньгам уже преисполняли их восторгом.
— Многие из них отчеканены на монетном дворе, но некоторые сделал я, и золота в них совсем немного. Попробуйтека отличить настоящие от фальшивых! — предложил еврей.
Скупые юноши проверяли монеты на вес, подносили их к
глазам, крутили, подкидывали и говорили:
— Эта настоящая, эта из чистого золота, эта тоже...
Они передали их старику, который зловеще рассмеялся и
заверил, что среди тех, что они приняли за настоящие, есть и
фальшивые монеты.

1. Должность во многих итальянских средневековых городах, начальник
стражи.

Эмма Пероди. Адамо-фальшивомонетчик

— Видите ли, мессеры, — сказал он вдруг, — с помощью этой
тайны я могу сделать вас обладателями несметного богатства. В
вашем дворце, несомненно, есть подземелье. Я построю в нем
печь, чтобы плавить металл. Там же я буду хранить монеты и ра[203]
ботать. В Ромене появятся сотни, тысячи фальшивых флори- ИЛ 1/2024
нов, которые я стану тратить в Ареццо, Орвието, в Умбрии и
Романье, а вам в казну будут возвращаться только настоящие
флорины, поскольку я отличаю их по особому, неприметному
знаку. Вы спасли меня от смерти, а я сделаю вас богаче, чем все
эти флорентийские мошенники-торгаши вместе взятые.
Радость, охватившая братьев, была столь велика, что и
словами не выразить. Они только и думали что о флоринах, а
звук, который издавали монеты, был для их слуха слаще, чем
звуки лютни, которой касается рука виртуоза.
На следующий день мастер Адамо был здоров и полон сил,
словно юноша, и, не давая себе ни минуты отдыха, принялся
сооружать печь, чтобы приступить к изготовлению поддельных флоринов. Не прошло и месяца с тех пор, как он оказался в Ромене, а он уже менял мешки этих монет в Ареццо на
мешки с драгоценными камнями, которые затем отправлялся
перепродавать в Перуджу. Благодаря его торговле в казну графов Гвиди из Ромены поступило множество подлинных флоринов, которые те восторженно пересчитывали, благословляя час и минуту, когда мастер Адамо явился к ним во дворец.
Так продолжалось некоторое время. Мастер Адамо изготовлял флорины, сбывал их, а казна его господ с каждым
днем росла. Комнатка под покоями синьоров уже не вмещала
такое богатство — пришлось сломать стену и занять соседнее
помещение.
Однако дьявол, научивший мастера Адамо обману, помог
другим разоблачить его.
Вот как было дело.
Конечно же, все заметили, что в роменском замке живет еврей. Правда, синьоры, чтобы объяснить присутствие иноверца,
утверждали, что он был искуснейшим целителем, а когда Адамо
уезжал сбывать фальшивые флорины, говорили, что он отправился в горы искать лечебные травы или отбыл в Ареццо, Перуджу или даже в Рим, чтобы излечить важного господина.
Увы, эти предлоги были хороши лишь для тех, кто видел
еврея издалека, но не годились для тех, кто был вхож в дом и
кто собственными глазами видел, что мастер Адамо проводит
целые дни, а иногда и ночи в подземелье. Среди немногочисленной домашней челяди был и конюх, которому теперь приходилось возиться с мулом еврея, хотя за это он сверху жалованья не получал ни гроша.

[204]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Конюх этот, звавшийся Марко, отчасти из-за неприязни,
питаемой к еврею, которому приходилось кланяться и прислуживать даже больше, чем господам, отчасти потому, что
от того никогда не перепадало ни денег, ни подарков, стал
следить за Адамо. Всякий раз, когда тот спускался в подземелье или поднимался обратно, Марко находил способ подглядеть и узнать, что же у него в руках.
Этот Марко не только видел, как мастер Адамо приносит
в подвал свинец, а выходит с полными монет мешками, но однажды подслушал разговор между евреем и графом Агинольфо, который и зародил в конюхе подозрение, что “целитель”
был не кем иным, как фальшивомонетчиком. Агинольфо сказал старику:
— Как бы мне хотелось знать примету, по которой можно
отличить настоящие монеты от фальшивых!
А еврей отвечал:
— Эту тайну вы узнаете только после моей смерти.
Надо сказать, что этот Марко был беден, как Иов, но, на
свою беду, влюбился в прекраснейшую девушку из богатой семьи. Родственники Тельды, когда он просил ее руки, решительно отказали, даже не скрывая, что никогда не отдадут за
нищего вроде него девушку, которая может составить блестящую партию.
Марко не унывал из-за этого отказа, но убедил себя, что надобно скопить деньжат, чего не мог сделать, пока служил роменским синьорам, у которых зимой снега не допросишься.
Подслушав разговор графа Агинольфо и мастера Адамо,
Марко подумал:
— Если есть во мне хоть капля ума, я разбогатею и женюсь
на Тельде.
Хорошенько все обдумав, Марко решил посоветоваться с
кумом, который был старше него и считался человеком сметливым.
Марко рассказал ему от начала до конца все, что видел в
Ромене после прибытия туда мастера Адамо, и кум ответил:
— Эти скупердяи, графья Гвиди, ни за что бы не приютили
еврея, если бы мастер Адамо не приносил им огромной выгоды. Наверняка еврей чеканит в подвале монеты, а затем пускает их в оборот.
— Об этом я уже догадался, — сказал Марко. — Но я хотел
узнать у тебя, какую пользу можно извлечь из этой тайны.
— Большую пользу, ведь флорентийская Синьория будет
очень рада ее узнать.
— Но я не могу отправиться во Флоренцию и раскрыть ее.
Хозяева заподозрят неладное, если я сбегу, и спрячут мастера

1. Консума была пограничным поселением и находилась между Флорентийской республикой и областью Ареццо.

Эмма Пероди. Адамо-фальшивомонетчик

Адамо. Тогда я не смогу вернуться в Ромену, и Тельда выйдет
замуж за другого!
— Ты прав, — согласился кум. — Во Флоренцию мог бы поехать я, но Синьории недостаточно узнать, что в Ромене че[205]
канят фальшивые флорины, они захотят заполучить мастера ИЛ 1/2024
Адамо в свои руки, но не смогут забрать его отсюда, не развязав войну.
— Но можно сделать так, чтобы его арестовали на территории республики! — воскликнул Марко.
— И где же?
— В Консуме1, к примеру. Мастер Адамо частенько туда ездит, не знаю зачем, — сказал Марко.
— Сдается мне, это непросто устроить. Но все-таки я съезжу во Флоренцию.
И вот однажды утром кум Марко отправился по дороге на
Консуму, с ломтем хлеба в кармане и парой монет в кошельке.
Через три дня он был во Флоренции и сообщил Синьории,
что в Ромене чеканят фальшивые деньги. Однако прежде чем
открыть тайну, коварный хитрец выторговал себе в награду
немалую сумму, и ему пообещали еще, в десять раз больше, если он передаст фальшивомонетчика в руки правосудия.
Кум вернулся в отличном расположении духа и рассказал
Марко хорошие новости, поделившись с ним по старой дружбе полученными деньгами.
— Самое трудное теперь — вовремя известить Синьорию,
когда еврей поедет в Консуму, — сказал кум Марко. — Ты вхож
в дом, так что будь начеку, и все получится.
Не желая упустить такую возможность, Марко с того дня
стал внимателен и услужлив с мастером Адамо, — так он мог
все время наблюдать, чем тот занят.
Еврей частенько отлучался, но выбирал дорогу в Ареццо,
и Марко от отчаяния кусал локти, — боялся услыхать, что его
Тельду уже выдали за другого.
Однажды, когда он находился в конюшне, мастер Адамо
пришел туда осмотреть своего мула. Столкнувшись с Марко,
он спросил, нужно ли заново подковать мула, — после прошлого путешествия его не подковывали, а теперь ему предстоит прошагать двадцать миль.
— Зависит от того, где придется ехать, — сказал Марко, желая разузнать, куда направляется еврей. — Если по равнине,
то не нужно, а если по горам — то да.

[206]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

— По горам, — ответил еврей.
— Тогда лучше его подковать.
— Отведи его завтра к кузнецу, — велел еврей, — я хочу отправиться в путь послезавтра.
Как только тот ушел, Марко побежал к куму и велел тому
найти лошадь. Возможно, ее придется загнать в пути, но нужно, чтобы наутро кум оказался во Флоренции, тогда через два
дня солдаты Синьории прибудут в Консуму и схватят мастера
Адамо.
Кума долго упрашивать не пришлось, и он, даже не загнав
лошадь, за полсуток добрался до Флоренции, а вскоре выехал
оттуда с солдатами, возглавляемыми самим барджелло.
Оставшийся в Ромене Марко изнывал от нетерпения. Его
одолевало желание, чтобы мастер Адамо немедленно отправился в путь, но вместе с тем — чтобы тот не торопился, поскольку Марко боялся упустить обещанную награду. Утром
третьего дня мастер Адамо спустился в конюшню проверить,
подкован ли мул, оседлал его, нагрузил двумя тяжелыми седельными сумками и отправился в сторону Консумы.
Увидев, что он уехал, Марко чуть ли не обезумел, стал сам
не свой. Временами ему казалось, что он счастливее всех святых в раю, временами — что он несчастнее всех грешников в
аду. Чем дальше, тем сильнее ему хотелось хоть что-нибудь узнать.
Оставим его томиться в Ромене и вернемся к куму с солдатами и барджелло. Те добрались до Консумы, проведя в дороге двадцать часов, поскольку не мчались, как кум Марко, а останавливались на постоялых дворах и не пускались в путь,
вдоволь не поев, не напившись и не почесав языком.
С божьей помощью добрались они до перевала. Тогда
барджелло, которому не хотелось вступать на земли Казентино, оставил своих людей в лесу неподалеку от дороги и послал
кума Марко разузнать, не показывался ли в здешних местах
еврей. Прошло несколько часов. Наконец кум вернулся и рассказал, что в четырех милях отсюда, в местечке под названием Спино-деи-Помпони он видел мастера Адамо, который
спрятался в кустах. Он добавил, что еврей, должно быть, кого-то ждет.
И впрямь, вскоре на дороге, ведущей из Флоренции в Казентино, появился молодой всадник, похожий на ремесленника. Барджелло арестовал его и пригрозил смертью, если
тот не скажет, куда направляется. Тот ответил, что едет к графу в Поппи, чтобы отвезти ткани, предназначенные графине. Он и в самом деле вез драгоценные шелковые ткани. Но,
несмотря на ответ, барджелло не позволил ему продолжать

путь и, оставив двух солдат охранять юношу, приказал куму
Марко проводить его до места, где спрятался мастер Адамо.
Тот же, завидев преследователей, достал из кармана пузырек
и выпил яд. Барджелло обыскал седельные сумки и, обнару[207]
жив, что они полны фальшивых флоринов, которые он умел ИЛ 1/2024
отличить от настоящих, приказал развести костер и положить прямо в него бьющегося в агонии мастера Адамо. В считанные мгновения пламя охватило тело еврея, а после его
прах разлетелся на все четыре стороны.
Барджелло, кум Марко, молодой ремесленник и солдаты
вернулись во Флоренцию, и Синьория заплатила обещанную
награду за поимку еврея. А Марко ничего не досталось, потому что негодяй кум, соблазнившись полученными деньгами,
счел, что ему больше не стоит показываться в Ромене, и купил себе хозяйство неподалеку от Синьи. Пришлось Марко
мучиться оттого, что Тельда пошла к алтарю с другим, и раскаиваться в том, что из-за него погиб человек. Он прилюдно
признал вину и тратил все немногое, что у него было, на мессы за упокой души еврея.
Бывавшие в Консуме рассказывали, что видели в Спинодеи-Помпони тень мастера Адамо, поэтому епископ, съездив
в Рим, получил индульгенцию для всех, кто, проходя мимо,
бросал камни на место кострища. До сих пор там осталась
груда камней, которая так и называется: Гора мертвеца.
— Я плоховато умею читать, — закончила Реджина, — но мне
говорили, что поэт Данте в “Аде” тоже рассказывает о мастере Адамо из Брешии, которого обрекли на вечную жажду, хотя совсем рядом течет вода:
Все время казентинские ручьи,
1
С зеленых гор свергающие в Арно...

Я там, в Ромене, примесью бесславил
Крестителем запечатленный сплав,
За что и тело на костре оставил.
Чтоб здесь увидеть, за их гнусный нрав,
Тень Гвидо, Алессандро иль их братца,
2
Всю Бранду я отдам, возликовав .

1. “Божественная комедия”, “Ад”, XXX, 64—65. Перевод М. Лозинского.
2. Там же, 73—78.

Эмма Пероди. Адамо-фальшивомонетчик

А фальшивомонетчик ответил поэту:

[208]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Фонте Бранда, как вам известно, — это источник неподалеку от роменских земель, где еврей подделывал монеты, чтобы насытить жадность трех братьев. А теперь, когда история
подошла к концу, ты, Чекко, играй на аккордеоне, а вы, ребятки, танцуйте.
Старая Реджина, подбодрив молодежь, встала, чтобы пойти готовиться ко сну, но Карола уже успела отрезать ей скьяччаты, а Веццоза — налить вина в благодарность за ее рассказ.
— Я прихожу, чтобы слушать вас и запоминать ваши истории, — призналась она. — Когда у меня появятся внуки, они будут слушать их с открытым ртом.
— До этого еще пройдет много лет, — ответила Реджина и
остановилась повнимательнее разглядеть миловидную девушку, думая, что та стала бы ей прекрасной невесткой.
Чекко ласково подхватил мать под руку и проводил до комнаты.
— А тебе Веццоза не нравится? — спросила Реджина с
улыбкой.
— Матушка, — шутливо отозвался Чекко, — ни одна девушка, какой бы красивой ни была, не мила мне так же, как вы.
— Ах ты, баловник! — старушка похлопала его по плечу.
Вернувшись, Чекко занял свое место среди музыкантов,
хотя Веццоза и другие девушки звали его потанцевать. Он отказался, сославшись на то, что боится сплоховать, — не поспевает двигать ногами.
Когда Чекко слез вниз за стаканчиком вина, Веццоза подошла к нему и сказала:
— Знаете, Чекко, чему я завидую? Что у вас такая матушка.
Вам повезло, что она еще жива. Знали бы вы, как мы страдаем, видя на месте матушки, что дарила нам столько заботы и
так пеклась о нас, женщину, которая терпеть нас не может!
Чекко, который не слушал Веццозу ни когда она подняла
шумиху в прошлое воскресенье, ни когда в этот вечер настойчиво звала его танцевать, жадно ловил каждое слово. Веццоза жаловалась на то, как тяжело видеть в доме мачеху, — и та,
что прежде казалась ему легкомысленной и тщеславной, пробудила в нем сострадание. Он бы слушал еще, если бы танцующие не заставили его залезть обратно на ларь и играть все
польки и вальсы, которые он только знал.
Было забавно глядеть, как все танцуют чужеземные танцы, поэтому, заняв свое место, Чекко подал знак музыкантам
и заиграл тресконе1. Все перестали строить из себя город-

1. Итальянский народный танец; разновидность тарантеллы.

ских и пустились в пляс — ловко и складно. Веццоза танцевала так грациозно, что Чекко, отложив аккордеон, спрыгнул
на пол и, отбив ее у кавалера, тоже пошел плясать.
Когда танец закончился, все принялись подтрунивать над
[209]
Чекко:
ИЛ 1/2024
— Нет, вы только поглядите, а сам говорил, что танцевать
не умеет!
— Я и впрямь не умею танцевать ни польку, ни вальс —
пусть их танцуют те, у кого есть учитель, не то что мы, неотесанные. А тресконе мы пляшем с малых лет, как играем в руццолу1 или мяч. Что поделаешь, так я устроен. И вообще, каждый должен знать свое место. Мы, крестьяне, даже танцуя,
должны вести себя как крестьяне. Может, я ошибаюсь, но и в
одежде лучше держаться старинных обычаев. Для меня наши
женщины красивее в нарядах в полоску, красивых фартучках
и с повязанной на груди шалью, чем когда они наряжаются во
всякие городские рюши, которые и носить-то не умеют.
Пока Чекко говорил, Веццоза опустила взгляд и покраснела, чувствуя, что упрек предназначен ей.
К десяти танцы в доме Маркуччи закончились. Мужчин
было много, но Чекко не заставил себя упрашивать и проводил Веццозу до дома, выслушивая ее горестные рассказы о
том, как ей теперь живется без матери.
Перевод Марии Ляпуновой

Скелетова невеста

1. Крестьянская игра, в которой руццолу (деревянный диск 30 см в диаметре со шнуром или лентой) нужно кинуть дальше, чем другие игроки.

Эмма Пероди. Скелетова невеста

М

АЗО сдержал слово и утром в понедельник посватал
Веццозу в жены Чекко.
— Вам известно, что мне не собрать ей приданое? —
сказал отец девушки главе семейства Маркуччи.
— Известно, — процедил сквозь зубы крестьянин. — Мы,
конечно, не мечтали о невестке без гроша в кармане. Да только Чекко заупрямился, пришлось ему уступить.
— Так значит, вы мою дочку не по своей воле берете?
— Этого я не говорил, — возразил Мазо, — но было бы лучше, будь у нее хоть что-то за душой. Все женщины в нашем роду приходили с приданым, чтобы было, на что жить дальше.
Но мы уже смирились, пускай Веццоза выходит за Чекко.

[210]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Спросите у своей дочери, и, если она согласна, на Пасху сыграем свадьбу.
— Тогда завтра я дам вам ответ, — пообещал Момо.
Два крестьянина разошлись. Момо поднялся к дочке, которая еще не вставала с постели.
Без лишних слов он рассказал ей, что Чекко желает взять
ее в жены.
— Неужто и в самом деле, папа? — воскликнула девушка, не
сводя глаз с отца.
— Такими вещами не шутят! Хочешь убедиться — иди поговори с Реджиной, она-то тебе расскажет, как все было.
— Значит, Мазо действительно попросил меня в жены
Чекко? Я так счастлива, что ушам своим не верю!
— Вот и на твоей улице наступил праздник. Много же их
обошло тебя стороной, бедняжка! — ответил крестьянин.
Он опустил голову и, не проронив больше ни слова, пошел работать, думая о том, какую глупость натворил, когда
привел дочерям мачеху.
Реджина, плача от радости, подтвердила его слова и наказала Веццозе, чтобы та была для Чекко хорошей и верной
подругой.
— Не станет меня — некому будет его любить, хоть ты о
нем позаботишься, — сказала старушка.
В воскресенье Веццозу, уже не бледную, как во время болезни, а свежую и порозовевшую, будто цветок, пригласили
на обед к Маркуччи. За столом ее усадили возле Чекко, где
она и должна была сидеть в будущем, когда станет его женой.
Мазо позвал все семейство Веццозы, но мачеха ужасно разозлилась, что не выдаст ее замуж по своему усмотрению, отвергла приглашение и уговорила Момо тоже остаться дома. Маркуччи устроили в честь Веццозы не просто обед, а настоящее
пиршество. Были там и вареные каплуны, и жареная рыбка
всех мастей, и жаркое из подбитых Чекко дроздов, и сладкие
язычки, и добротное вино. Кроме Веццозы угощались на этом
обеде сельский священник и двое друзей Чекко, которые вместе с ним несли военную службу и по приглашению жениха прибыли из Биббиены в поместье Фарнеты. Веццоза не стала вычурно наряжаться, а пришла в своей фланелевой юбке, таком
же жакетике и шелковом переднике. Не было на ней и украшений, кроме маленьких золотых сережек, которые Чекко попросил ее снять. Она послушалась, и тогда Чекко украсил невесту
другими, с жемчужинками. Он купил ей подарок в пятницу во
Флоренции, собравшись туда под тем предлогом, что едет продавать пеньку. Конечно же, в то воскресенье было выпито больше, чем положено, и обед завершился только под вечер. Пока

1. От итал. amabile — любезная.

Эмма Пероди. Скелетова невеста

мужчины курили за столом, Веццоза закатала рукава, повязала
кухонный фартук и принялась помогать другим женщинам прибираться и мыть посуду. Чекко, который глаз с нее не сводил,
не упустил случая заметить матери:
[211]
— Она уже и в доме освоилась, вы еще увидите: она-то свое ИЛ 1/2024
место знает! Даже хлопочет вон как изящно — видно, что из
другого теста, не то что мы, неотесанные!
И то правда, Веццоза держалась с достоинством, даже выполняя простую работу. Ее манеры облагораживали любое
черное дело, а справлялась она так ловко, что и будущие золовки ей позавидовали. Когда на кухне навели порядок, Веццоза присела рядом с Реджиной и сказала ей с улыбкой:
— Матушка, мы готовы слушать!
Старушка ласково поглядела на нее и принялась рассказывать.
— Жила-была в Биббиене девушка по имени Амабиле1, и
слыла она первой красавицей в городе. Отец ее был ткач, так
что Амабиле имела кое-какое приданое. Но больше всего она
любила красоваться, и скорее предпочла бы обойтись без
обеда, лишь бы только принарядиться.
Надо сказать, что в Биббиене с давних пор есть традиция — в последний день карнавала устраивают гуляния. В этот
день юноши и девушки из квартала Фондаччо, прозванные
Фондаччини, украшают себя голубыми лентами, привязывают за лапки к шляпам живых дроздов или их чучела и разгуливают по городу, наигрывая тресконе на скрипках и аккордеонах. Время от времени Фондаччини останавливаются перед
домом какого-нибудь богача и поют ему славу, а он в ответ
одаривает их деньгами или потчует напитками. А между тем
еще одна компания юношей и девушек, прозванная Пьяццолини, бродит по другим улицам и под конец доходит до площади Пьяцца Гранде. Там они собираются у фонтанчика и поют песню о Помо Белло. Едва прозвонит колокол на башне,
толпа отправляется на маленькую площадь, Пьяццолину, где
Фондаччини разжигают тот самый Помо Белло — костер из
можжевеловых веток. Пока разгорается пламя, Фондаччини
тоже запевают песню о Помо Белло и играют тресконе, а девушки и юноши пляшут до изнеможения.
Случилось так, что Амабиле, первая красавица Биббиены,
оказалась на Пьяццолине, когда разожгли Помо Белло. Шла
она в сопровождении отца, который слыл заядлым весельчаком и потому распевал во всю глотку. Вокруг Амабиле увивал-

[212]
ИЛ 1/2024

ся другой ткач по имени Биндо. Он был без ума от Амабиле —
она его словно приворожила. Будучи девицей пустой и тщеславной, Амабиле с ним кокетничала, но не слишком обнадеживала, ведь у того за душой не было ни гроша.
В последнюю карнавальную ночь оказался в толпе и молодой господин из семейства Довици, пару дней назад прибывший из Пизы, где он обучался наукам. Увидев Амабиле, он
влюбился в нее без памяти и даже позабыл о том, что она из
простой семьи, а он из знатного рода. Он решил бросить учебу, чтобы не покидать больше Биббиену. Поплясав с Амабиле
и нашептав ей множество нежных слов, он вдоль и поперек
исходил улицу перед ее домом, напевая последние куплеты из
песенки Помо Белло:
Чернушка, ах, чернушка,
Прозрачною водичкой
Свое умыла личико,
Ополоснула грудь.
Красивый белый фартук
Был у нее припрятан,
Принарядилась знатно
На танцах щегольнуть.

Особенно зычно звучал голос юноши на последних четырех строчках, в которых пелось:

Чердак — удивительные находки

Убьют ли в чистом поле,
Под грохоты и крик
Возникнет предо мною
Ее прекрасный лик.

От Амабиле не укрылась обходительность молодого синьора: она догадалась, что это пел он, и решила про себя: “Нет
уж, Биндо меня не видать, вскоре я стану женой прекрасного
рыцаря”.
На другой день она сидела на пороге дома и пряла, как
вдруг ей учтиво поклонился проходивший мимо Дезидерио1
Довици.
Она ответила на приветствие и любезно попросила юношу остановиться, чтобы перекинуться с ним парой слов.
Дезидерио согласился и с того дня не упускал возможности пройти мимо дома Амабиле, а “пара слов” превратилась в
долгие беседы. Вскоре он, все больше сжигаемый огнем любви, пообещал жениться на Амабиле, едва окончит учебу.
1. От итал. desiderio — желание, стремление.

Эмма Пероди. Скелетова невеста

Амабиле была на седьмом небе от счастья, ведь она всегда
мечтала стать знатной синьорой и носить шелковые наряды,
какие видела на дамах из замка Биббиены.
Но пока юноша с девушкой грезили о будущем, старший
[213]
брат Дезидерио, от которого не утаилась страсть брата к са- ИЛ 1/2024
мой красивой девушке города, велел тому возвращаться в Пизу.
Прежде чем отправиться в путь, Дезидерио надел на пальчик Амабиле дорогое кольцо и вынудил поклясться, что она
будет хранить ему верность. Спустя три месяца он вернется,
и тогда они подумают о свадьбе.
Амабиле сперва всплакнула, но, побоявшись испортить
свои прекрасные глазки, которыми все так восхищались, успокоилась. Она взяла веретено и, вернувшись на порог дома,
снова принялась ткать, напевая про себя, чтобы не было скучно.
Юноши, которые держались от нее подальше, уступив
мессеру Дезидерио, едва увидели, как он уехал, снова начали
увиваться за Амабиле. Она со всеми была мила и на их сладкие речи отвечала так, чтобы не отбить охоту, как обыкновенно делают девушки, падкие на льстивое обращение.
Время шло, а мессер Дезидерио все не объявлялся, и Амабиле наскучило столь долгое ожидание.
Однажды она полдничала в Фонте-Кьяра у одной своей кумушки и к вечеру тронулась в обратный путь, когда с ней поравнялся рыцарь на великолепном вороном жеребце:
— Что вам угодно, синьор рыцарь? — спросила Амабиле,
подняв на него очаровательные глазки.
— Прекраснейшая из прекраснейших, позволь преподнести тебе эту розу, пускай она и не так свежа, как твои губки, —
отвечал рыцарь.
Амабиле засмеялась.
— Вы, верно, не знаете, что я обручена и не могу принять
даже цветок ни от кого, кроме моего суженого.
Рыцарь не ответил, а спрыгнул с седла и, взяв коня под уздцы, пошел рядом с Амабиле, нашептывая ей на ухо ласковые
слова. А говорил он вот что:
— Если прекраснейшей из прекраснейших не угодна роза,
тогда я подарю ей серебряный цветок, ведь отец оставил мне
столько флоринов, что ими можно наполнить три повозки.
— Мой суженый тоже богат и ни в чем мне не откажет, —
отвечала Амабиле.
Они прошли немалую часть пути, когда рыцарь сказал:
— Мне в наследство досталось не только отцовское состояние, но и богатства моей матери — поля и виноградники. Ес-

[214]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

ли прекраснейшая из прекраснейших отвергнет серебряный
цветок, я подарю ей золотой.
— И слушать не желаю, — смутившись, отвечала Амабиле. — Верно, такими речами обольщал змий нашу праматерь.
Они прошли еще немного, и рыцарь сказал:
— Прежде я рассказывал прекраснейшей из прекраснейших лишь о богатствах, унаследованных от отца с матерью,
но дядя оставил мне еще и бескрайние леса. Если золотой
цветок покажется красавице слишком жалким подарком, я
преподнесу ей тот, что сверкает бриллиантами и рубинами.
В этот раз Амабиле отвечала:
— Прекратите, мессер рыцарь, вы навлечете на меня беду.
Но незнакомец продолжал вполголоса перечислять, чем
осчастливит прекраснейшую из прекраснейших. Среди прочего он сулил наряды богаче, чем у королевы, и замок, достойный настоящего короля.
Амабиле не смогла устоять перед таким искушением. Она
сняла с пальчика помолвочное кольцо и отдала его рыцарю, а
вместо того, чтобы вернуться домой, отправилась с ним далеко-далеко — туда, где должен был находиться обещанный замок. Но чем дольше они шли, тем сильнее мрачнело небо, и
одна за другой пропадали звезды. В поле не слышалось даже
пения птиц, лишь зловеще ухала сова.
Тогда Амабиле испугалась и сказала незнакомцу:
— Синьор рыцарь, мы так долго идем, а перед нами ничего, кроме поля, которое уж больно походит на кладбище.
— Это двор моего замка, — отвечал синьор.
— Я вижу крест, какие ставят на обочинах улиц, там, где
было совершено преступление.
— Это флюгер моей крыши, — отвечал незнакомец.
Амабиле прошла пару шагов и замерла.
— Мне кажется, будто подо мной заброшенная яма, куда
сбрасывают мертвых животных.
— Это порог моей обители, — ответил рыцарь и утащил ее
под землю.
Но едва они опустились на дно ямы, как вышла луна, и
вместо прекрасного рыцаря перед Амабиле предстал скелет в
изодранном саване.
Амабиле упала на колени и воскликнула:
— Господи, помилуй!
Тогда мертвец сказал ей:
— Не кричи: это я, Дезидерио, твой жених. Я возвращался, чтобы мы сыграли свадьбу, когда на меня напали два разбойника. Они обокрали меня, набросили мне веревку на шею
и кинули в эту яму. Мой непогребенный труп гнил, пока Гос-

Эмма Пероди. Скелетова невеста

подь не смилостивился и не вернул мне человеческий облик,
дабы испытать твою верность. Ты нарушила клятву, но я хочу
сдержать свои обещания. Будут у тебя наряды, как у королевы, ибо даже королев после смерти погребают в земле, будет
[215]
у тебя и дворец, достойный короля, ибо даже короли после ИЛ 1/2024
смерти оказываются под землей. Дай мне руку, моя невеста, и
встань рядом со мной, ибо пробил час возвращаться мне в лоно смерти.
Сказав это, скелет накинул на шею девушки веревку, завязал такой тугой узел, что развязать его никому было не под силу, а после улегся на влажную землю.
Всю ночь Амабиле взывала к Божьей Матери, но та ее не
слышала.
На рассвете девушка увидела, что у ее ног что-то шевелится. Это оказалась Мышь: она сидела и смотрела на Амабиле.
Тем временем черная тень мелькнула над их пристанищем, и
на камень приземлился пепельно-серый ворон.
Ворон и Мышь были Колдунами и наведывались сюда полакомиться мертвечиной.
— Что за дьявол, кума! — крикнул Ворон. — Резвая же ты,
наверняка уже присмотрела себе лакомый кусочек этой красавицы!
— Да ведь Сатана не велит нам трогать живую плоть, — ответила Мышь.
— Ладно, дождемся, пока она умрет.
— Да, — согласилась Мышь, — чур, щечки мне.
— А губки — мне, — ответил Ворон.
— И поделим ее черные глазищи.
— И розовые ушки.
Амабиле почувствовала, как у нее стынет кровь, но собралась с духом и отвечала:
— Ой-ой! Я молодая, щупленькая, едва ли вы мной насытитесь. Клянусь, лучше вам меня спасти.
— Спасти! Это как же?
— Все просто. Надо только, чтобы Мышь перегрызла веревку, которой я привязана к трупу, а Ворон унес меня подальше от этой ямы.
— А что ты нам дашь, если мы тебя спасем? — спросили
колдуны.
— Я уговорю отца сшить вам по великолепному шелковому
наряду.
Колдуны покатились со смеху.
— По сорочке из тончайшего льна.
Колдуны расхохотались еще сильнее.
— И по бархатной накидке.

[216]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

— Нет, — ответила Мышь. — Не нужны мне ни наряды, ни
исподнее, я хочу крылья, чтобы летать.
— А я, — подхватил Ворон, — хочу четыре лапы, чтобы ходить.
— Если на завтра не исполнишь наши просьбы, можешь
попрощаться с жизнью, — добавили оба.
Непростыми показались Амабиле их желания, но она была согласна на все, лишь бы не оставаться на привязи в яме со
скелетом.
Колдуны заставили ее поклясться на золотом крестике, который Амабиле носила на шее, и, едва она побожилась, Мышь
принялась за веревку и разгрызла ее. Затем Ворон приблизился
к Амабиле, дал взобраться к нему на спину и унес ее обратно к
отцу. Опустив девушку в саду дома, Ворон предупредил, что на
следующий день вернется вместе с Мышью, чтобы забрать то,
что им причитается.
Амабиле тут же побежала стучаться в дверь кухни, которая
выходила в сад. Отец открыл ей, но стоило ему увидеть свою
прекрасную дочурку, бледную, чумазую, с вытаращенными глазами, он принялся кричать, что с ней, должно быть, приключилось какое-то несчастье, и своими воплями разбудил всю округу.
Амабиле рассказала отцу, что произошло, и тот рассудил, что
нужно обратиться к брату Чирилло — монаху-францисканцу, славившемуся дельными советами.
Едва наступил день, Амабиле вместе с отцом отправилась
в монастырь и, покаявшись, поведала все брату Чирилло. Монах отвечал:
— Дочь моя, ты поклялась на кресте, теперь никому не под
силу освободить тебя от клятвы. Придется исполнить все,
что пообещала.
— Господи, за что мне это проклятие! — воскликнула Амабиле.
— Выслушай меня, — отвечал ей монах, — и сделай, как я
скажу.
Девушка пообещала все запомнить.
— Сперва возьми нож, который никогда не касался мяса, и
ступай вдоль изгороди, прислушиваясь к свисту ветра в траве.
Когда услышишь слабый звон бубенцов, срежь верхушку сонной
травы, снеси ее в сад, разложи на земле и приходи ко мне снова.
Амабиле сделала так, как наказал монах. Отыскав траву,
она срезала ее новым ножом и разложила в саду, после чего
вернулась к монаху. Тот научил ее, что делать дальше, и отправил домой.
До самого вечера Амабиле сидела в саду и молилась, а с
приходом ночи услышала, что ее зовет Мышь.

Эмма Пероди. Скелетова невеста

— Готовы мои крылья? — глумливо спросила она.
— Еще нет, — отвечала Амабиле, — но скоро будут.
— Шевелись, шевелись, — поторопила ее Мышь. — Я спешу, завтра вечером мне надо быть по делам во Флоренции.
[217]
— Подождите тут немножко, — отвечала девушка, — скоро ИЛ 1/2024
все будет готово.
Мыши понравилось, что с ней обращаются, как с важной
особой, и она уселась на лежанку, подготовленную Амабиле.
Но вскоре сонная трава подействовала, Мышь уснула и захрапела.
Спустя некоторое время появился Ворон и спросил:
— Ну что, дорогуша, где мои четыре лапы?
— Ох, не смогла я их отыскать ни за какие флорины, — отвечала Амабиле.
— Так я и знал, — усмехнулся колдун. — Тогда мне причитается половина твоей душонки, да поскорее.
— Дайте мне еще немножко времени, дорогой колдун! —
воскликнула Амабиле. — Проявите сострадание к бедной, ни
в чем неповинной девушке, она ведь вам ужин припасла.
— Что-что? — переспросил Ворон.
— Я поймала в капкан мышь и принесла ее сюда для вас, —
ответила она, кивая на Мышь, которая спала, разлегшись на
траве.
Ворон взглянул на нее.
— Лакомый кусочек, приму, пожалуй. Только если не придется отказаться от того, что мне положено.
— Поступайте как знаете, — отвечала Амабиле.
Ворон себя ждать не заставил: схватил Мышь за холку и
проглотил в один присест.
Но Мышь, проснувшись, принялась пищать и метаться с такой силой, что четырьмя лапками продырявила пузо обжоры.
Тогда появился брат Чирилло, который все видел. Он достал крест и закричал:
— Прочь, дьявольское отродье! Эта девушка вам больше не
принадлежит, она сдержала свое обещание. Тебе, Мышь, она
дала крылья, ведь теперь ты с Вороном — одно целое, тебе,
Ворон, она дала четыре лапы, о которых ты мечтал. А теперь
ступайте прочь и оставайтесь в том виде, которого себе пожелали, вплоть до Страшного суда.
Колдуны с позором удалились, но это не спасло девушку.
От великого испуга, который Амабиле пережила в яме,
она захворала и вскоре оказалась при смерти. Отец заламывал руки от горя.
Такая прелестная дочурка, первая красавица, погибает в
цвете лет!

[218]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Отец послал за чужеземным доктором, который выхаживал самых тяжелых больных. Тот давал ей снадобье за снадобьем, но Амабиле не поправлялась.
Послали за братом Чирилло, чтобы тот окропил ее святой
водой, но Амабиле не выздоровела. Тогда отправили за старухой, которая жила в лачуге неподалеку от Беччи и которую
все звали Ведьмой. Она поглядела-поглядела и сказала, что
Амабиле не поправится, потому что хворь ее в голове.
Так и вышло. Днем девушка лежала тихо, зато ночью в нее
будто вселялся бес. Едва начинало темнеть, скелет восставал
со дна ямы, оборачивался в изодранный саван и приходил к
Амабиле, не давая ей покоя и осыпая упреками, что она предала его и обманом сбежала.
— Нечестивая! Нечестивая! — кричал он ей, душил костлявыми руками и жался ледяными щеками к разгоряченному личику девушки.
Ночи напролет девушка голосила, металась и все пыталась вырваться из постели, но скелет держал ее своими длинными руками.
Амабиле видела и слышала его, но сидевший подле нее
отец ничего не видел и считал, что всему виной охватившая
ее лихорадка.
Однажды вечером Амабиле умерла. С округи собрались
женщины, нарядили ее в лучшие одежды, зажгли вокруг тела
свечи и вложили в руки крест. Поначалу они молились о ее душе, но вскоре утомились и заснули.
Когда же на рассвете они проснулись, то обнаружили, что
тело Амабиле бесследно исчезло.
Трудно вообразить, как испугались женщины и отец красавицы. Одни говорили, что тело украли разбойники, чтобы
забрать себе одежды, другие — что его унес сам дьявол.
Подумать страшно, что отцу пришлось искать тело дочери, чтобы предать его земле по всем правилам. Он созвал
приятелей и вместе с ними принялся рыскать по лесам и оврагам, но все было тщетно. Тогда он наказал, чтобы молились
о ней девять дней подряд. Но тело Амабиле пропало, и никто
его не видел ни в городе, ни в окрестностях. Вскоре, как
обыкновенно бывает, отец отчаялся и снова вернулся за ткацкий станок, хоть и не переставал думать о дочурке. Этим все
кончилось.
А дело было в том, что Ворон и Мышь, которые с тех пор,
как Амабиле их обманула, являлись одним вероломным существом, задумали жестоко отплатить ей. Дождавшись субботнего вечера, они отправились в место, где обитал Дьявол, и
поведали ему о произошедшем.

Эмма Пероди. Скелетова невеста

— Что мне сделать, чтобы утешить вас, дети мои? — спросил Сатана, выслушав их рассказ.
— Окажи нам маленькую услугу, — ответил Ворон. Он был
очень словоохотлив и говорил за себя и за Мышь.
[219]
— Мы хотим, чтобы каждую ночь скелет мессера Дезиде- ИЛ 1/2024
рио восставал от вечного сна и мучил Амабиле. А в час, когда
она умрет, пускай Дезидерио унесет свою нареченную в заброшенную яму и они лежат там вдвоем до Судного дня.
— Кум, — сказала Мышь, которая в злокозненности не уступала Ворону, — тебе не кажется, что будет лучше вернуть и Дезидерио, и Амабиле на несколько часов к жизни, чтобы обманутый жених мучил предательницу?
— И то верно! — воскликнул Ворон.
Выслушав их, Дьявол радостно потер руки и исполнил то,
о чем просили колдуны.
— Теперь, — сказала Мышь, — полетели отсюда, поглядим,
как скелет будет терзать Амабиле. Вот повеселимся!
И в самом деле, пока Амабиле хворала, Ворон ночами не
покидал ее подоконника, а когда девушка умерла, полетел
вслед за скелетом, который понес ее в свою сырую яму.
Оказавшись в том страшном месте, Амабиле вскрикнула, а
Мышь ей и говорит:
— Теперь, вероломнейшая из вероломнейших, некому перегрызть тебе веревку.
— Некому посадить тебя на крылья и унести прочь, — подхватил Ворон.
— Суженая моя, ты стала такой безобразной, что страшно
взглянуть, — сказал скелет. — Но ты подвинь свою головушку,
будешь мне подушкой.
Скелет положил череп на лицо Амабиле и начал осыпать
ее бранью.
— Предательница! Подлая! Черная душа! Ведьма!
Так повторялось каждую ночь, и Ворон с Мышью никогда не
пропускали этого зрелища. Они прилетали издалека, лишь бы
посмотреть, и обоим казалось, будто они прибыли на свадьбу.
Вышло так, что спустя время в Биббиене распорядились
возвести новую церковь во имя Божьей Матери и решили
взять камень для нее из заброшенной ямы, где покоились непогребенные трупы Дезидерио и Амабиле. Едва землекопы
спустились и увидали два тела, как тотчас помчались в Биббиену рассказать об увиденном. Бедный ткач, который до сих
пор горевал о дочери, тут же отправился к яме, надеясь узнать в одном из трупов свою дочурку.
По одеждам он понял, что это и в самом деле она, и с великими почестями приказал перенести останки на кладбище

[220]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

при церкви, где ее погребли, как должно. Кости Дезидерио
похоронили в другом месте.
С того дня Амабиле покоилась с миром, ожидая Судного
дня, и тщетно Дезидерио искал ее подле себя.
Говорят, что долгие годы на церковном кладбище по ночам
каркал Ворон. Это был тот самый колдун с Мышью во чреве.
Оба не смогли забыть предательства. Теперь они, должно быть,
умерли от старости. По крайней мере, хотелось бы верить.
Тем и кончился рассказ.
— Матушка, — сказал Чекко, — не знаю, зачем вы сегодня
рассказали нам историю, от которой дрожь идет по телу. Будто нарочно для Веццозы подбирали.
Девушка заливисто рассмеялась, обнажив белоснежные
зубки, и ответила:
— Нет, уж точно не для меня. Я ведь не первая красавица и
не подвергалась таким искушениям, да и матушке известны
мои мысли. — Тут она с умилением посмотрела на Чекко. —
Если она и выбрала сегодня эту историю, то затем, что положено рассказывать ее будущим супругам. Матушка правильно
сделала, что отдала дань традиции. Надобно сохранять обычаи наших предков. Однако послушайте, матушка, Амабиле и
вправду поступила дурно, но ведь страшнее наказания не придумал бы даже Данте, который написал “Ад”.
— Да что ты знаешь о Данте? — спросил ее Чекко.
— Всего ничего. В детстве я ходила на сбор винограда к отцовской родне в Рассину. Там жила одна старушка, она наизусть знала песнь о графе Уголино, ту, что со змеями, и множество других. Она и читать-то не умела, зато так хорошо
рассказывала, что слезы сами текли из глаз. Она говорила,
что давным-давно этот Данте странствовал по Казентино,
Поппи, Ромене и другим городам, жил в замках семейства
Гвиди и там сочинил некоторые из песен. Говорила, что флорентийцы его изгнали, а он рассердился и в эти места прибыл, чтобы излить свое негодование.
— А знаешь, что случилось с сестрой твоего отца, которая
знала наизусть песни Данте? — спросила Реджина у будущей
невестки.
— Я слышала, что она умерла, — ответила девушка.
— Умерла-то умерла, но прежде, чем сойти в могилу, она
попала в сумасшедший дом. Бедная Роза так забила себе голову этими песнями и муками грешников, что вообразила, будто сама оказалась в аду среди змей. Больно было на нее смотреть. Поверь мне, Веццоза, некоторые книги написаны не
для таких невежд, как мы. Если много думать, можно сойти с
ума, потому что наш разум привычен не ко всякой пище.

Мазо намекнул Веццозе, что уже поздно и пора заканчивать пиршество. Девушка попрощалась со всеми, взяла на руки и поцеловала детишек, а прежде чем уйти, отозвала Аннину в сторонку и подарила ей сережки, в которых пришла.
[221]
Мазо вместе с Чекко проводили Веццозу до дома. У поро- ИЛ 1/2024
га ее уже поджидала мачеха, которая издалека принялась кричать:
— Долго еще тебя ждать? В такой-то час! Еще чуть-чуть, и
заперла бы на засов!
Чекко прошептал Веццозе:
— Потерпи, немного осталось. Пускай себе кричит. Доброй ночи!

Эмма Пероди. Любовь Трех Апельсинов

Перевод Владиславы Сычевой

Энрик Валор
[222]
ИЛ 1/2024

Две сказки
Перевод с каталанского Нины Авровой-Раабен

Любовь Трех Апельсинов

Чердак — удивительные находки

Ж

ИЛ-БЫЛ когда-то один король. Он рано овдовел, и
был у него единственный сын, которого звали Далмау. Юноша вечно грустил, хандрил и хотел только
одного: никогда не вставать с постели.
Принц был несчастен вдвойне: странная хворь не давала
ему наслаждаться ни радостями юности, ни своими владениями, а ведь его королевство, расположенное в долине меж высоких гор, хоть и не отличалось большими размерами, но славилось красотой, веселыми праздниками и мягким и
приятным климатом.
Когда случилась эта история, Далмау уже исполнилось
двадцать лет, и был он стройным и крепким юношей. Однако
из-за таинственной болезни, излечить которую не смог ни
один врач, восковая бледность покрывала его лицо, а во
взгляде сквозила неизбывная печаль.
Король, будучи человеком предусмотрительным, который заботился и о сыне, и о своем королевстве, перепробо-

© 1984 Enric Valor Vives
© 1999 Edicions del Bullent, SL
© Нина Аврова-Раабен. Перевод, 2024

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

вал все средства и приемы, но успеха не добился. Наконец
приказал он построить во дворцовом саду маленький и неглубокий бассейн да наполнить его самым лучшим оливковым
маслом окрестных мест. Когда все было готово, монарх издал
[223]
указ: любой из окрестных бедняков может прийти в сад со ИЛ 1/2024
своим кувшинчиком и наполнить его из бассейна один раз.
Король думал, что таким образом убивает двух зайцев: и бедным помогает, и сына веселит, ведь возле бассейна много народу соберется, особенно женщин, будут все там шуметь, и,
конечно, без мелких ссор да стычек дело не обойдется. Так
оно и вышло.
Окно великолепной, пышно убранной комнаты, где жил
принц Далмау, выходило в сад, и юноша, не вставая с постели, мог видеть новый бассейн, который своими скромными
размерами скорее напоминал резервуар для зерна на мельнице.
И вот однажды утром, когда все было готово, стражники
распахнули решетчатые двери, и бедняки стали заходить в
сад со своими кувшинчиками для масла. Больше всего в этой
толпе было худых, одетых в лохмотья женщин, которые по
любому поводу начинали препираться:
— Я первой стояла!
— А ну, ты, иди в конец очереди!
— Не толкайтесь!
Принц поначалу не обращал на эту суматоху внимания, но
постепенно его внимание привлекли разговоры находчивых,
острых на язык людей, которых бедность научила никогда не
унывать, и вскоре Далмау уже частенько смеялся до слез, наблюдая за сценами у бассейна.
И так развлекло принца наблюдение за самыми бедными
из подданных королевства, и так он веселился, слушая их перебранки, что уже через несколько дней стал чувствовать себя гораздо лучше. Все чаще вставал он с постели и вместе со
своим верным слугой Балдири садился у самого окна, и сквозь
густую листву акаций мог видеть происходящее, оставаясь невидимым. Весеннее солнце ласкало больного горячими лучами, а цветущие ветви деревьев дарили ему свой аромат.
Масла в бассейне становилось все меньше и меньше, и наконец оно совсем иссякло: осталась только маленькая лужица
на самом дне, и сами можете себе представить, не хватило бы
этого масла даже для самого маленького графинчика. Король
приказал:
— Привезите еще оливкового масла, и пусть люди всё
опять вычерпают. А уж потом посмотрим, что будет угодно
нашему королевскому величеству.

[224]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Но приказа наполнить бассейн король пока отдавать не
стал.
Королевский сын все быстрее поправлялся и теперь уже
ложился в постель, только когда хотел спать. Однажды утром
поднялся он около десяти часов, Балдири открыл ему большое
окно, и Далмау сел у окна и стал смотреть на бассейн. Так как
масла в нем уже не оставалось и люди об этом знали, никто не
пришел в сад, и, чтобы немного развлечься, принц стал слушать переливчатые трели зеленушек, сладкие песни щеглов и
веселый щебет ласточек, мелькавших в небе. Балдири вышел
из комнаты, выполняя какое-то поручение, и в этот миг увидел
Далмау под окном древнюю-предревнюю старушку, двигавшуюся, впрочем, очень бойко. На ней было потрепанное темное платье, которое когда-то, наверное, выглядело очень элегантным, а на голове она носила выцветший шелковый чепец
со следами когда-то яркого рисунка. Эта благородная, но обедневшая дама, наверное, не хотела приходить за маслом с толпой грязных и немытых попрошаек, не хотела показываться
на люди в своем потрепанном платье и явилась теперь, зная,
что никого сегодня в саду не будет. Одним словом, старушка
была стыдлива.
“Зачем же пришла эта бедная дама, раз масла уже не осталось?” — гадал озадаченный Далмау. Но к его великому удивлению, старушка подошла к бассейну с кувшинчиком в руке, достала из кармана белую тряпицу, наклонилась низко и стала
вытирать ею дно, а потом выжимать масло каплю за каплей в
свою посуду. Долго она так работала, но ее труды даром не пропали: в кувшинчике накопился вершок золотистой жидкости.
Далмау наблюдал за тем, как бедная, нелепо одетая дама
собирает остатки масла тряпицей, а потом отжимает жалкие
капли, и веселился, как малый ребенок. Как же разбирал его
смех! Но тут ему в голову пришла такая мысль: раз эта женщина не пожелала смешиваться с толпой нищих, которые кричали, хохотали и радовались возможности получить неожиданный подарок короля, осчастливившего их ради сына, значит,
она была движима гордыней.
Такие мысли огорчили его, и обедневшая сеньора стала
ему неприятна. Дама тем временем уже собрала последние капли масла со дна, осторожно огляделась и хотела уходить. И
что же сделал наш Далмау? Этот избалованный и капризный
юноша долго не раздумывал: отошел он от окна, поискал по
комнате стрелы для арбалета из твердой, желтоватой слоновой кости — в детстве ему нравилось с ними играть, — и бросил одну из них в старушку, но не попал. Затаив дыхание,
принц сделал вторую попытку, но опять промахнулся. Дама,

ни о чем не подозревавшая, направилась к воротам и подошла чуть ближе к окну Далмау. Тут-то ее и настигла стрела
принца, и раздался звон разбитого стекла: дри-и-и-нг!
— Ай, Боже мой! — воскликнула старушка.
[225]
Ее кувшинчик раскололся на три части, и капли драгоцен- ИЛ 1/2024
ной влаги, золотистой и прозрачной, потекли по рукам и
пальцам женщины на дорожку и даже испачкали ее потрепанное платье.
— Кто разбил мой кувшинчик?
Глаза дамы сверкали от негодования. Тут она услышала
смех, подняла глаза и разглядела сквозь ветви акаций принца,
наблюдавшего за происходящим из окна. Увидев его, женщина заговорила громким и пронзительным голосом, в котором
слышались такие угрожающие нотки, что Далмау даже немного испугался.
И знаете, что сказала старушка, какое заклятье произнесла? Вот такое:

Зеленушки, щеглы и воробышки — все смолкли, услышав
этот крик. Принц пожалел о своей проделке и громко заговорил в нежданной странной тишине:
— Добрая женщина! Не уходите, не уходите! Я вам подарю
целый кувшин масла!
В эту минуту в комнату вернулся Балдири.
— Что вам угодно, мой принц?
— Сходи в сад и приведи сюда эту женщину, — велел слуге
Далмау, показывая ему в окно на старушку.
А бедная дама неподвижно стояла на дорожке между маленьким бассейном и воротами и все так же держала в руках
горлышко разбитого стеклянного кувшинчика.
Слуга принца пошел за ней, взял ее мягко и вежливо за руку и провел в комнату принца, миновав великолепные ворота, сумрачные коридоры, роскошно убранные залы с мраморными статуями и величественные лестницы.
— Заходите, заходите, добрая женщина, — сказал принц
ласковым голосом. — Я хочу попросить прощения за глупую
шутку, которую сыграл с вами, а мой верный Балдири отнесет
вам домой кувшин оливкового масла.
В один миг настроение дамы изменилось.
— Бог вам за это воздаст, господин принц, — сказала женщина, довольная таким поворотом событий. — Что же до ва-

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

Ты принцем родился
И королем тебе стать...
Но Любви Трех Апельсинов
Тебе никогда не узнать.

[226]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

шей шутки, то я ее уже простила, когда увидела, как вы молоды и хороши собой.
Балдири пошел за маслом, а принц сел сам и пригласил даму сесть напротив.
— Раз уж теперь мы подружились, — сказал он, — скажите
мне, как найти Любовь Трех Апельсинов, ибо мое сердце подсказывает мне, что, коли смогу я это сделать, моя странная
болезнь исчезнет.
В эту минуту в комнату вошел Балдири с кувшином, показал его старушке и ушел, чтобы отнести масло по адресу, который она ему дала.
— Расскажите мне о Любви Трех Апельсинов, — настаивал
Далмау, — ибо кажется мне, что мне это очень нужно.
— Верно вы говорите, и правильно вам сердце указывает, — кивнула дама, — ибо я знаю наверняка, что причина вашей болезни — это жажда любви, которая мучает вас с давних
пор. И говорю я о женской любви — материнской или супружеской; вы лишились ее, когда умерла ваша мать, госпожа королева, царствие ей небесное.
— И что же мне делать?
— Я вам все расскажу, — продолжала старушка, — объясню
я вам, как найти Любовь Трех Апельсинов... Но имейте в виду: искать ее надо в далекой стране, вдали от королевства вашего отца. Задолго до вас многие знатные и храбрые рыцари
ближних и дальних королевств хотели совершить этот подвиг, да только никто из них из похода не вернулся, а это ясно
означает одно: опасное приключение стоило им жизни.
Сердце Далмау забилось чаще, а после упоминания об
опасностях ему только сильнее захотелось отправиться в поход. Он хотел во что бы то ни стало найти эту таинственную
Любовь — или погибнуть, положив конец своему печальному
существованию. И поэтому принц уверенно сказал:
— Ничто меня не остановит! Продолжайте.
— Вам надо взнуздать для долгого путешествия самого лучшего коня и взять с собой в дорогу кувшинчик молока, барашка из королевской овчарни да три хороших метлы с прочными черенками и вениками из тонких стеблей.
Тут старушка вздохнула.
— А что еще мне с собой взять? — расспрашивал ее Далмау.
— Больше ничего. Или этого мало? — улыбнулась дама. —
Ну и, конечно, помимо этой поклажи возьмите еще кошелек
с деньгами и вещицы, которые я вам дам.
Засунула она тут руку в складки одежды и вытащила маленькую коробочку и клубочек ниток размером с половину кулака.

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

— В этой коробочке порошок: его надо добавить в молоко,
чтобы оно не скисло, а что делать с клубком, я вам потом расскажу.
Далмау убрал ее подарки в ящик и снова сел.
[227]
— Вам надо будет ехать на юг, — объясняла женщина, — по ИЛ 1/2024
течению длинной-длинной реки Молинер. На третий день пути увидите на правом берегу необычную скалу, тонкую и высокую, как колокольня. От этого места надо вам будет повернуть направо и пересечь луга и леса обширной долины. Пусть
ваш конь и барашек наедятся вдосталь сочной травы, а вы наполните водой свои фляжки в любом из тысячи родников,
что бьют в тех краях, потому что там, на границе вашего королевства, кончаются прохладные леса и долины. Потом
встретятся вам только холодные и засушливые равнины и
холмы, а через два дня спуститесь вы в огромную низину, где
начинается настоящая пустыня. Когда минуете вы узкие овраги со стенами из красной глины, откроется вашим глазам каменистая и безлюдная равнина, а вдали, у кромки горизонта,
увидите вы темное пятно. Это не что иное, как тенистый оазис, где растут более двадцати тысяч пальм, а в центре его
стоит дворец Апельсинового древа любви.
Далмау, который не пропустил ни одного слова дамы, широко улыбнулся.
— Ничего страшного, за неделю я туда доберусь.
— Да, дотуда семь дней пути, если скакать верхом, нигде не
задерживаясь. А вам надо будет пасти барашка, да и другими
делами по дороге заниматься... Поэтому считайте, что за восемь дней доедете, и не ошибетесь.
— Ладно. А зачем мне понадобится молоко, баран и три
метлы?
— Сейчас всё узнаете. Когда вы окажетесь в оазисе, то увидите перед собой три тропы. Езжайте по той, что в середине,
она ведет прямо ко дворцу. Подъехав к нему, увидите длинную стену, окружающую сад, и решетчатые ворота. Не приближайтесь к ним, а дождитесь, когда на колоколенке часы
пробьют полдень — кстати, бьют они довольно медленно, — и
увидите, как открываются ворота. Как только сможете проехать, быстро скачите внутрь: на все про все у вас будет только пять минут. Когда часы второй раз пробьют, ворота закроются, а коли останетесь вы в саду, вас ждет верная смерть.
Далмау слушал ее, не пропуская ни одного слова.
— Оказавшись за воротами, вы сразу услышите львиный
рык. Когда страшный зверь приблизится, чтобы вас сожрать,
дайте ему барашка, и он вас пропустит. Потом у самого дворца из зеленых кустов появится змея, толстая, что твое бедро,

[228]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

и поползет, расплетая свои страшные кольца, прямо на вас.
Спешьтесь скорее, откройте кувшинчик с молоком и протяните ей. Змея тоже вас пропустит. Сядьте снова в седло и поезжайте дальше. Тут из дворца выйдет уродливая злокозненная ведьма; ни за что на свете не смотрите на нее, — если не
удержитесь и взглянете, то окаменеете. Наоборот, опустите
глаза долу и киньте ей под ноги три метлы. Она их возьмет и
унесет во дворец. Тут-то и выдастся минута объехать здание;
прямо за ним, на маленьком заднем дворе, растет знаменитое
Апельсиновое древо любви.
— Наконец-то! — вздохнул Далмау.
— Под деревом, — продолжала свой рассказ дама, — опершись на ствол, будет сидеть негр-великан. Будьте начеку! Коли глаза его открыты, это значит, что он спит, а коли закрыты, бодрствует. Если будет он спать, сорвите три апельсина,
растущие на дереве, а коли нет, спасайтесь скорее, а не то зарубит он вас безжалостно своей огромной саблей. Скачите к
воротам и забудьте обо всем!
Принц недовольно поморщился.
— Неужели придется мне уехать с пустыми руками? — не
желал смириться он.
— А вот и нет! На следующий день можете снова попытать
судьбу, ибо лев, змея и ведьма будут считать вас своим другом.
— А зачем мне клубок?
— Если сорвете вы апельсины и выедете за ворота, то негр
погонится за вами, чтобы убить. Распутайте немного нитки
да бросьте клубок на землю. Нитка станет проволокой, обмотается вокруг стволов пальм, и встанет перед вашим врагом
неприступная изгородь, а лес тем временем окутает густой туман, и не сможет великан вас поймать.
Дама казалась теперь очень уставшей; она замолчала и
только смотрела пристально на принца.
— А что мне делать с тремя апельсинами? — спросил Далмау (и это был самый важный вопрос!).
Но дама ничего не отвечала.
— Скажите мне, сеньора... — настаивал он.
Молчание.
— Что мне делать, чтобы найти Любовь?
К испугу Далмау, облик дамы, которая по-прежнему сидела
перед ним, стал меняться: ее темное платье светлело и светлело, пока не стало совсем белым, ее руки и лицо постепенно
сделались прозрачными, и, наконец, она совсем исчезла.
— Сеньора, сеньора! — закричал юноша, не веря своим глазам.
В эту минуту вошел Балдири.

— Ты здесь кого-нибудь видишь?
— Ничего, сеньор, вы здесь один!
И в самом деле, кресло было пусто.
***

[229]

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

ИЛ 1/2024

Испуганный поначалу этими чудесами, Далмау решил, что источником своим они имели тайные силы Апельсинового древа любви, и не стал поддаваться отчаянию. На следующее утро он чувствовал себя таким здоровым и сильным, каким не
был уже много месяцев, а поэтому приготовил коня, кувшинчик с молоком, в котором растворил порошок из коробочки,
барашка и три метлы. Слуги помогли ему погрузить поклажу
на коня в королевской конюшне.
Упряжь, которую приготовили для лошади, была особенной: к задней луке прекрасного седла с двумя стременами
привязали крепкими ремнями мешок. В нем, на крупе скакуна, лежал барашек, который мог высовывать голову наружу.
К той же луке, поперек спины коня, приспособили все три
метлы, связав их прочной бечевкой, а провизию и фляги для
воды поместили в атласный мешочек у лошадиной шеи. Клубок принц положил за пазуху, а на пояс повесил свой меч в
ножнах.
Накануне вечером Далмау рассказал обо всем своему отцукоролю, и монарх не только подивился этой истории, но и
обрадовался неожиданной перемене в сыне, который раньше
был таким болезненным и слабым.
Когда конь был заседлан, принц поднялся в королевские
покои, чтобы попрощаться с отцом и получить его благословение, а потом отправился в путь со своим странным грузом.
Случилось это в полдень, и стоял прекрасный майский день.
Ну, что вам такое рассказать о его путешествии? Коню тяжело было скакать с неудобным грузом, а принц терял много
времени, когда пас барашка или останавливался на постоялых дворах, где коня сытно кормили, или заезжал в редкие городки, встречавшиеся ему на пути, и поэтому провел в пути
не неделю и даже не восемь дней, а целых десять! Далмау, как
и следовало ожидать, выполнил в точности все указания таинственной дамы: проехал вдоль русла реки Молинер, через
три дня, пробираясь по оврагам через густые заросли; увидел
скалу, похожую на колокольню, и миновал обширную и тенистую долину, отделявшую его королевство от соседнего, расположенного южнее. Там он вдоволь накормил коня и барашка дикой люцерной да сочным клевером, который ковром
устилал здесь землю, и наполнил обе фляги водой из весело
журчавшего родника.

[230]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Все случилось так, как предсказала ему дама: пересек
принц засушливые равнины и за оврагами со стенами из красноватой глины увидел у своих ног, внизу, бескрайнюю пустыню. Местами почва здесь казалась каменистой, а местами —
покрытой слоем пыли, но все это пространство было выжжено лучами беспощадного солнца, которое горело на безжалостно чистом небосводе. Впрочем, Далмау быстро утешился,
когда завидел далеко, у самой линии горизонта, темное пятно
оазиса.
Спустился он потихоньку на огромную равнину по пустым
и безлесным оврагам, по тропкам над пропастями у сухих
скал, где летали с клекотом хищные птицы, а ветер зловеще
свистел. Тут застала Далмау темнота, и пришлось ему устроиться на ночлег в укрытии между скал, которые защитили его
от росы да от ночного холода.
На следующее утро разбудили его рано на рассвете яркие
солнечные лучи. Выпил принц глоток воды, промыл заспанные глаза, перекусил хлебом с вяленым мясом, сел на своего
скакуна, который, как и барашек, еще не были голодны после
обильной пастьбы. И в эту минуту Далмау заметил по правую
руку, вдали, небольшой городок. Заезжать в него сейчас у него надобности не было, но принц подумал, что на обратном
пути, может, и придется туда наведаться.
Принцу понадобилось еще полтора дня, чтобы добраться
до оазиса. Прежде всего спешился он в тени пальм и позволил коню попастись на свежей травке, которую дарил бедному животному этот островок жизни и зелени. Потом Далмау
своими руками нарвал травки для барашка, но не стал выпускать его из мешка. Было десять часов утра.
Затем принц изучил окрестности и совсем неподалеку нашел развилку трех тропинок, которые уходили вглубь пальмовой рощи. С новыми силами вскочил Далмау на коня и, в
точности выполняя наказ таинственной дамы, поехал по тропе, которая вела прямо вглубь оазиса. Через полтора часа показалась перед ним стена сада, но он не стал спешиваться, а с
нетерпением ждал полудня и боя часов. Сквозь прутья решетчатых ворот, которые были прямо перед ним, принц мог видеть сад с его фруктовыми деревьями и аллеями и одно крыло дворца, который построен был, казалось, из тесаного
камня медового оттенка.
Хотя Далмау и ждал боя часов, первые медленные и звучные удары колокола, которым отвечало эхо из разных уголков пальмовой рощи, застали его врасплох. И вот чудо какое!
С первого же удара ворота начали отворяться, и проход между их створками становился все шире и шире. Принц при-

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

шпорил коня и оказался внутри сада, когда колокол еще звонил.
Тут же выскочил к нему лев. Рык хищника, его когти, его
огромная голова и разинутая пасть внушали ужас... Хотя
[231]
принцу и было жалко несчастного барашка, он бросил его ИЛ 1/2024
зверю, а тот схватил добычу своими мощными челюстями и
исчез за деревьями.
Не проехал Далмау и десяти шагов, как выползла на дорожку змея! Принц так и подскочил! Спешился он, поставил
на землю кувшинчик с молоком, открыл крышку и отступил
назад. Отвратительное чудовище запустило в горлышко
свою чешуйчатую морду, и стало слышно, как оно торопливо пьет. (Юношу не удивило, что через столько дней молоко
по-прежнему оставалось жидким и свежим, потому что он
помнил, как перед отъездом насыпал в кувшинчик порошок.)
— Порошок-то, наверное, был волшебный, — пробормотал он.
Проводил Далмау взглядом уползшую с довольным видом
змею и поехал дальше. Теперь настал черед проклятой ведьмы, которая вышла из дворца и бросилась к нему как сущее
исчадье ада.
— А-а-а-а!!! — ревела костлявая и рябая колдунья. — Ах ты
разбойник! Как ты смел ворваться в наш райский уголок!
Далмау, не поднимая глаз, бросил к ее ногам три метлы. И
хорошо еще, что успел он это сделать! Ведьма чуть не произнесла дьявольское заклятье. Но, подобрав метлы, она сменила гнев на милость и сказала, весело улыбаясь:
— Благодаря вам, добрый рыцарь, в ближайшие три субботних дня у меня не будет никаких забот!
И с быстротой молнии исчезла внутри великолепного погруженного в безмолвие дворца.
“Наверное, я уже истратил на эти встречи целую минуту”, — поторапливал себя принц. В спешке объехал он дворец,
оказался на заднем его дворе, окруженном зарослями жимолости, и увидел, наконец, прямо перед собой знаменитое
апельсиновое дерево.
Ствол его был прямым и высоким, а крона могуча и прекрасна. Среди темно-зеленой блестящей листвы висели на
ветках только три великолепных апельсина, безупречно круглой формы... Однако у корней дерева расположился чернокожий великан такого воинственного вида, что пером не описать. На гиганте не было рубахи, и сидел он, опершись на
гладкий и блестящий ствол и вытянув ноги. На коленях негра, одетого в малиновые шаровары, лежала сабля, которая,

[232]
ИЛ 1/2024

наверное, весила не меньше пуда. По спине Далмау пробежала дрожь!
Но, несмотря на это, юноша не растерялся, а спокойно посмотрел в глаза великану. Вот так удача, Боже мой! Глаза были открыты! “Значит, он спит”, — говорит себе принц, подъезжает к дереву, не слезая с лошади, срывает три апельсина,
кладет их себе за пазуху, где хранил клубочек, поворачивает
коня и бросается прочь из сада. И в этот волнующий и важный миг раздается вдруг — бом, бом, бом. Это медленно и
звучно начали колокола второй раз бить полдень. Вперед, в
галоп!
Удастся ли Далмау спастись? Дела его были плохи. Если
бы он ехал тихим шагом, то негр бы не проснулся... Но ничего не поделаешь: как ни кинь — всё клин.

Чердак — удивительные находки

***

— Ведьма, обрати его в камень, — слышен голос негра.
— Не буду, он мне три метлы подарил! — раздался ответ
дьявольского создания.
— Змея, удуши его!
— Не буду, он меня молоком досыта напоил! — прошипело
адское чудовище.
— Лев, разорви его своими когтями!
— Не стану, он мне очень нежного барашка подарил! —
прорычал царь зверей.
Далмау проехал через ворота с последним ударом колокола, и хвост коня застрял между створками. К счастью, зажатыми оказались только длинные и жесткие волосы, так что
принц выхватил свой меч, перерубил их одним ударом и пустил скакуна в галоп.
Но ворота снова распахнулись, и великан пустился за беглецом в погоню. Он мчался, как ураган, и грозно ревел, точно дракон. Можете мне поверить: даже самого бесстрашного
человека в мире от этих воплей пробрал бы ужас.
Принц понимал, что несет за пазухой Три Апельсина Любви, а значит и Любовь Трех Апельсинов, и поэтому твердо надеялся на удачу и мечтал о будущей жизни, которая казалась
ему ослепительно светлой, полной нежных мелодий и бесконечного счастья.
Однако длинноногий великан догонял его, и принц, предчувствуя опасность, обернулся и увидел, что неприятель совсем близко, в ста шагах. Воззвав к Господу и понадеясь на
свою удачу, которая помогла ему добыть Три Апельсина Любви, вытащил Далмау клубочек, размотал его ловкими да быстрыми пальцами и бросил перед негром. В тот же миг в возду-

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

хе повис туман, а клубочек стал прыгать от одного ствола к
другому и ткать между деревьями прочную и густую сеть. За
несколько минут между пальм выросла прочная изгородь из
крепчайшей проволоки, которую черный страж напрасно
[233]
пытался разрубить своей саблей. Принцу не пришлось долго ИЛ 1/2024
наблюдать за этой сценой: густой туман постепенно скрыл
картину от глаз.
Далмау не стал задерживаться. Поскакал он рысью и вскоре покинул прекрасный оазис, покрытый теперь дымкой. На
холмах каменистой пустыни его теперь обжигал ветер, ослепляло солнце, а от валунов исходил такой жар, словно они
вот-вот взорвутся. Только тут Далмау заметил, что весь покрыт потом после погони и пережитых волнений. Взял он одну из фляг и почувствовал, что она совсем легкая: не осталось
в ней ни капли воды. А что же другая? Жидкости там оказалось чуть-чуть, на самом донышке, но принцу эти остатки показались прекраснейшим напитком. Где сможет он опять раздобыть воды?
Но как бы то ни было, принц пока что не страдал от жажды. А как же его конь? Животное очень хотело пить, но воды
для него не было. Однако породистые лошади, особенно если
они молоды и сильны, очень выносливы, и хозяин скакуна на
это рассчитывал.
Продолжили они свой путь быстрым шагом, забыв теперь
о том, как скакали раньше — сначала галопом, а потом рысью.
Было уже, наверное, часа три пополудни, когда принц увидел
вдали небольшую пальмовую рощу.
— Там мы и передохнём, — пробормотал Далмау.
Он надеялся найти где-нибудь поблизости немного воды,
потому что роща находилась в тени холма, но, подъехав поближе, увидел, что надежды его не оправдались. Правда,
здесь было немного прохладнее, и к тому же землю покрывала трава, оставшаяся после короткой весны в пустыне, и жалкие стебельки еще не совсем высохли. Это скудное пастбище
могло хоть немного облегчить участь коня, и принц привязал
животное к дереву длинным поводом, чтобы оно могло спокойно пастись.
Далмау сел, прислонившись к пальмовому стволу, и ненадолго забылся, всего на несколько минут, но потом задумался,
что ему делать с тремя таинственными апельсинами, которые лежали у него за пазухой. Сердцем он чуял одно: эти
фрукты будут его спасением и помогут ему обрести любовь и
здоровье. Но каким образом? Об этом принц даже не догадывался, и решил по приезде в отцовский дворец узнать мнение
королевских советников. Пусть они найдут самого мудрого

[234]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

человека во всем королевстве, чтобы тот сказал, как надо поступить.
Но мысли эти не давали ему покоя, и он никак не мог спокойно сидеть, а все вертелся на месте.
Съел Далмау на обед остатки своего провианта, и тут сухой ветер стал жечь ему губы и горло. Конь давно подобрал с
земли все жалкие стебельки пожухлой травы и нетерпеливо
бил копытом. Солнце стало клониться долу, за завесой жаркого воздуха уже виднелись красноватые холмы и пригорки, за
которыми расстилались высокогорные сухие равнины, отделявшие родное королевство Далмау от пустыни. “Как далеко
я уехал из родной страны!” — сказал себе принц. Потом поднялся, отвязал коня, сел верхом и отправился дальше. Усталость его немного отступила, но принц все еще чувствовал
слабость и жажду.
— Мне предстоит долгий и трудный путь, не меньше суток
надо будет ехать через пустыню, если только мой конь это выдержит... Но без воды в первую очередь не выдержу я сам. А
что, если...
Все эти слова он произнес вполголоса, принцу становилось легче, когда он разговаривал сам с собой.
И тут в голову Далмау пришла неожиданная мысль: захотелось ему съесть апельсин. В конце концов, Природа создала
апельсины, чтобы кто-нибудь их ел — какими бы таинственными они ни были. К тому же таким образом он, возможно,
раскроет хоть какую-то часть тайны... и утолит жажду, которая мучила его не на шутку.
Далмау уже предвкушал, как выпьет он сок короля всех
фруктов... Однако у него хватило сил преодолеть искушение,
хотя он и сам не знал, почему преодолеть его так необходимо.
Солнце по-прежнему безжалостно жгло все вокруг, поэтому через полчаса принц снова почувствовал такую слабость, что остановился в тени одиноко высившихся в пустыне скал и спешился. Привязал он коня к стволу агавы, а сам
растянулся без сил на земле. На этот раз не смог он справиться со своим желанием: приподнялся на локтях, достал
один из апельсинов, надрезал кожуру мечом и хотел было
очистить фрукт, как вдруг — хлоп! Кожура лопнула с треском, и изнутри появилась женщина лет двадцати, стройная
и пригожая. Сначала ее окружала легкая дымка, но вскоре
она рассеялась.
Удивлению Далмау не было предела, но он поднялся на
ноги и отвесил даме глубокий поклон. Незнакомка решительным тоном спросила его:
— Рыцарь, найдется ли у вас вода, чтобы я могла умыться?

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

— Нет, сеньора, откуда ее здесь взять? — ответил принц, запинаясь.
— А найдется ли у вас гребень, чтобы я могла причесаться?
— И гребня у меня нет...
[235]
— А найдется ли у вас пудра, чтобы я могла напудриться?
ИЛ 1/2024
— Нет...
— А коли так, то я вернусь на свое апельсиновое дерево! —
произнесла дама властно.
И, недовольно поморщившись, исчезла.
Далмау оглядел окрестности: со всех сторон окружала его голая земля. Вокруг царили тишина и печаль, зеленое пятно оазиса уже скрылось вдали, ни единая птичка не заливалась трелью — только бесформенные скалы, среди которых принц
укрылся, отбрасывали тени, становившиеся всю длиннее с каждой минутой, предвещая наступление сумерек. У ног Далмау лежали в пыли две половинки кожуры первого Апельсина Любви.
“Кем была та прекрасная молодая дама? Как могла она появиться из этого крошечного футляра? Как могла так внезапно
исчезнуть?” Эти три вопроса стучали в висках принца и наполняли его сердце грустью.
— Ну, ничего не поделаешь! — вздохнул он.
И скрепя сердце снова пустился в путь.
Когда на пустыню спустилась ночь, Далмау нашел новое
укрытие среди скал, без всякого аппетита перекусил немного
и заснул, несмотря на жажду. Коня он привязал к кусту, и бедное голодное животное, которому не удалось даже напиться,
всю ночь не могло успокоиться.
На следующее утро отправились они потихоньку дальше.
Спустя несколько часов трудного пути тропа привела их
на каменистый холм, где не росло ни одной травинки, и сверху Далмау увидел, теперь уже слева от себя, селение, которое
заметил издали раньше, проезжая по пустыне. Не раздумывая
долго, свернул он с тропы и поскакал туда. В селении можно
будет купить провизии в дорогу, наполнить фляги и дать отдохнуть усталому коню. А самое главное — купить за любую
цену гребень из перламутра или из слоновой кости и коробочку тончайшей душистой пудры, которая будет достойна
настоящей королевы.
Вдохновившись этими мыслями, прискакал Далмау, довольный и веселый, в это поселение, и было оно чистым и
ухоженным, какими бывают города. Дома окружали небольшой римский замок, и поселяне рассказали гостю, что сеньором там в стародавние времена был некий Аугустус.
Далмау поехал на постоялый двор, куда его направили
прохожие и где остановились другие люди, чей путь лежал че-

[236]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

рез пустыню. Принц оставил коня на просторной конюшне,
чтобы о нем хорошенько позаботились, а сам пошел в прохладную столовую и насладился вкусными напитками, которых было у хозяев вволю, и изысканными блюдами. Потом
ему указали путь на рынок, и Далмау купил гребень из слоновой кости и коробочку пудры с восточными ароматами.
Вернувшись на постоялый двор, принц проспал всю ночь,
но даже во сне не забывал ни на минуту о двух оставшихся
апельсинах, которые лежали у него за пазухой.
На следующее утро Далмау словно заново родился: он проснулся отдохнувшим, быстро поднялся, умылся, позавтракал,
купил провизии в дорогу, наполнил водой свои фляги, а потом сел на коня и выехал из городка. Миновал он овраги из
красноватой глины и оказался на сухом высокогорье. Теперь
он путешествовал спокойно, не спешил так, как на пути к оазису, а поэтому останавливался отдохнуть, ночевал на постоялых дворах и через несколько дней доехал до холмов, за которыми начиналось его королевство.
Ему казалось, что воды во флягах у него еще достаточно, а
вот терпение принца было на исходе: уж очень хотелось ему
узнать тайну оставшихся двух апельсинов. Что хранили они
внутри? Выйдут ли из этих плодов другие дамы — молодые
или пожилые? Или, быть может, первая незнакомка была
единственной? Всю эту удивительную историю окутывали самые разные тайны.
Сказано — сделано! Не стал Далмау молиться ни Богу, ни
дьяволу, а остановился у обочины, сел на камень, достал
апельсин и — вжик! — надрезал кожуру своим мечом. Хлоп!
Разве можно было ждать, что ничего особенного не случится? Вышла из плода девица, еще милее и прекраснее первой,
и Далмау замер от удивления и поначалу растерялся. Однако
быстро пришел в себя и сказал:
— Досточтимая сеньора, я не знал, что вы скрывались в
этом апельсине.
Но девица, которая была столь же красива, сколь нелюбезна, не теряя времени на разговоры, требовательно спросила:
— Найдется ли у вас гребень, чтобы я могла причесаться?
— Вот он, возьмите, — отвечает довольный Далмау.
— Найдется ли у вас пудра, чтобы я могла напудриться?
— Вот, берите, — говорит принц, протягивая ей благословенную коробочку.
— А есть ли у вас вода, чтобы я могла умыться?
Далмау встряхнул одну флягу, потом другую, но обе оказались пусты! Как же он об этом не подумал!
— Нет... но я сейчас же пойду и принесу.

Как бы не так! Рассерженная девица не дала ему даже закончить речь.
— Раз так, я возвращаюсь на свое апельсиновое дерево!
И красавица исчезла, как утренняя дымка на восходе
[237]
солнца.
ИЛ 1/2024
К вечеру раздосадованный принц свернул со своей дороги и
поехал по тропинке, которая вела к огонькам, видневшимся
за ветвями оливковой рощи. Это оказалось небольшое селение на холме, и не прошло и четверти часа, как он уже оказался на его окраине. Поужинал Далмау без всякого аппетита на
постоялом дворе, засаленном и темном, как мрачная пещера,
и пошел спать пораньше, потому что ног не чуял под собой от
усталости. Но ночью он не выспался и на следующее утро проснулся сердитым: не мог себе принц простить две неудавшиеся попытки, а поэтому не решался вскрыть третий апельсин.
— А стоит ли его вскрывать? Может быть, я и решусь на
это когда-нибудь: или до приезда во дворец, или даже после,
когда смогу все предусмотреть, — говорил принц себе под
нос.
Раздумывая об этом и разговаривая с самим собой, ехал он
обратной дорогой к дому. Миновав гряду холмов, оказался
Далмау в родных местах, дорогих его сердцу и столь знакомых. Осталось ему преодолеть самую малую часть пути, но
терпение его иссякало. Погладил он последний апельсин и
прошептал:
— Охота мне раскрыть его и покончить с этой историей.
Теперь принц ни минуты не сомневался, что случится
третье чудо. Несомненно, из плода появится прекрасная молодая женщина, и надо ему будет, не мешкая и не теряясь, выполнить три ее пожелания, в каком бы порядке она ни назвала необходимое: вода, гребень, пудра... или гребень, пудра,
вода... Никакого значения это не имело.
Проезжая по своим владениям, за пару дней доехал он до
необычной скалы и направил коня по берегу реки Молинер,
слушая шум ее вод. Сердце принца радовалось: “Как прекрасна моя страна! Лежат ее прохладные и влажные земли среди
высоких гор, и сколько же здесь зеленых лесов, полей, где
волнуются пшеница и рожь, и садов, где слышен аромат цветущих яблонь!”
Когда оставалось принцу всего несколько часов пути до
отцовского дворца и вдали виднелись уже очертания столицы, присел он отдохнуть у маленького водопада, струи которого с шумом падали в небольшой пруд, окруженный сосна-

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

***

[238]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

ми, кипарисами и тополями. То было чудесное место: здесь в
листве заливались соловьи, пчелы летали с цветка на цветок,
а легкий ветерок, прогуливаясь среди деревьев, осторожно
убирал со своей дороги побеги хмеля и вьюнков.
— А что, если открыть его здесь? — воскликнул Далмау.
И не раздумывая долго, хватает свой меч, достает апельсин и надрезает его блестящую и ароматную кожуру. И, само
самой разумеется, слышит он обычный “хлоп!” и видит, как
из оранжевого плода появляется принцесса. И это была самая настоящая принцесса, никаких сомнений тут быть не
могло. И к тому же из самых красивых! Ее чудесное платье в
мелкий цветочек украшали крошечные бриллианты, сверкавшие в лучах солнца; волнистые русые волосы красавицы были немного растрепаны; на щеках, похожих на лепестки только что распустившейся розы, горел нежный румянец; ее
огромные выразительные глаза, казалось, позаимствовали
свой цвет у небосвода... все это делало ее удивительно прекрасной.
Далмау повел себя не так, как раньше, а гораздо хуже: он
потерял дар речи, а сердце его молотом стучало в груди. Но
красавица улыбнулась, принц немного оправился и приветствовал ее почтительным поклоном.
— Найдется ли у вас вода, чтобы я могла умыться? — спрашивает девушка, которая не видела пруда за своей спиной.
— Прямо за вами воды сколько вам угодно, — говорит счастливый Далмау.
— Найдется ли у вас гребень, чтобы я могла причесаться?
— Вот гребень из слоновой кости, который я для вас приберег, — отвечает он, не кривя душой.
— А найдется ли у вас пудра, чтобы я могла напудриться?
— Да, сеньора, примите ее от меня.
Девушка проворно умыла свое нежное личико в журчащей
струе, смотрясь в воду пруда, словно в зеркало, аккуратно
причесала пышные и блестящие волосы, а потом повернулась к принцу спиной и припудрила свои бархатистые щечки
душистой пудрой. Далмау смотрел на нее с восторгом, и показалось ему, что незнакомка стала еще прекрасней, хотя раньше он не мог и подумать, что такое возможно!
И что же сделал принц? Представьте себе, иногда он умел
действовать решительно! Встал он на одно колено и говорит
принцессе такие слова:
— Я — принц Далмау из Высокогорного королевства... Я
беру в свидетели небосвод, чистую родниковую воду, сияющее над нашими головами солнце и вечную красу этих гор и
прошу вашей руки, кем бы вы ни были!

Его речь поражала своей искренностью.
Юная красавица не ответила сразу, а помолчала несколько секунд, которые показались Далмау вечностью. Потом девушка очень серьезно посмотрела ему прямо в глаза и сказала:
[239]
— Я — принцесса Сильвана из Королевства тихих вод. Ме- ИЛ 1/2024
ня похитил колдун из дворца Апельсинов Любви, а до меня
украл он и других девушек. Но, согласно предсказанию, из северных королевств должен был явиться храбрый юноша и освободить меня... а мне на роду написано выйти за него замуж!
Девушка немного помедлила... а принц уже умирал от нетерпения!
— Значит, вы согласны выйти за меня замуж?
— Такова моя судьба... и такая участь мне по душе, — закончила Сильвана, скромно потупив взгляд.
Ничего больше красавица не сказала — ее слов было достаточно. Она широко улыбнулась и протянула руки принцу, который покрыл их поцелуями, сгорая от счастья.
Так как негоже знатной даме входить в столицу королевства пешком, как обычной страннице, или въезжать на крупе
коня принца, словно какой-нибудь искательнице приключений, Далмау предложил девушке, что сначала он поедет во
дворец один, расскажет в двух словах обо всем своему отцу и
вернется за ней в роскошной карете, украшенной цветами,
которую будет везти четверка белых коней. А за их экипажем
поедут еще две кареты с придворными дамами и кавалерами,
которые воздадут невесте почести.
Сильване из Королевства тихих вод этот план понравился.
— В моем королевстве царит мир и порядок, — сказал девушке принц, улыбаясь, — здесь вас никто не тронет и злого
слова не скажет. Вы не грустите, подождите здесь, а я молнией слетаю во дворец и вернусь.
В один миг вскочил Далмау на коня и поскакал бешеным
галопом в столицу.
Однако человек предполагает одно, а выходит все совсем не
так, особенно если планы не были как следует обдуманы. Далмау, действительно, всего за один час доскакал галопом до отцовского дворца и, не мешкая, пошел в покои короля, чтобы
рассказать ему в двух словах о предстоящих событиях. Но возвращение принца из опасного похода — это вам не фунт изюма, и во дворце и его окрестностях поднялся страшный переполох... Звон колоколов, музыка, поздравления... По щекам
короля от радости текли слезы, и он снова и снова обнимал
своего сына, спасшегося от двух бед сразу.

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

***

[240]
ИЛ 1/2024

— Позвольте мне объяснить вам... — Далмау не терпелось
закончить свой рассказ.
— Слава принцу! — кричал верный Балдири, бегая по залам и коридорам.
И отовсюду неслось ему в ответ громогласное “Слава!”.
“Сколько же времени я из-за них теряю! А бедная Сильвана там, у родника, ждет, как говорится, у моря погоды”, — думал в отчаянии юноша.

Чердак — удивительные находки

***

А что же в это время происходило там?
Солнце уже высоко поднялось в зените, прошел и полуденный час, а Сильвана все скучала да грустила одна, и часы
казались ей целыми днями. Ей очень хотелось, чтобы пришел
к роднику кто-нибудь из подданных отца Далмау: мужчина
или женщина. Тогда могла бы она поговорить немного с этим
человеком и заодно расспросить его об этом прекрасном
крае, королевой которого она станет однажды. Но принцесса
провела в полном одиночестве два часа, и никто к роднику не
пришел.
От скуки Сильване захотелось вздремнуть, но она решила
пройтись немного — конечно, где-нибудь неподалеку, — чтобы размять затекшие ноги и развеяться. Встала принцесса и
пошла вдоль ручейка посмотреть, откуда бьет родник. Тропинка шла по тенистому овражку, заросшему жимолостью,
лесными фиалками, плющом и раскидистыми кустами. Через
пять минут оказалась она у ключа.
Источник скрывался в неглубокой пещере в два аршина
шириной, а высотой чуть выше человеческого роста. Сталактиты и сталагмиты служили украшением этого таинственного места, а с влажных стен пещеры, покрытых мхом, свисали
нежные зеленые гирлянды венериного волоса.
В один миг эта скрытая от глаз прекрасная картина очаровала Сильвану, чье сердце, бившееся сильнее от обретенной
свободы и любви, было как никогда склонно восхищаться
красотами Природы. Но недолго она любовалась чудесной
пещерой — слева от источника заметила принцесса странную
старушку, которая сидела на выступе скалы, почти скрытая
от глаз высокими листьями папоротника. Женщина молчала,
но не сводила с принцессы взгляда.
— О, простите! — извинилась Сильвана. — Я вас не заметила... Бог вам в помощь!
— И вам я того же желаю, красавица, — сказала старушка
довольно приятным голосом.
Тут она встала с камня и склонилась в глубоком поклоне.

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

— Я воздаю вам почести, — пояснила она, — потому что по
вашей осанке, по вашей удивительной красоте и роскошному
платью сразу видно, что вы самая настоящая принцесса.
Сильвана из Королевства тихих вод была девушкой любез[241]
ной; она попросила незнакомку сесть и подтвердила:
ИЛ 1/2024
— Вы правы, я — принцесса и к тому же невеста принца
Далмау, о котором вы, вероятно, слышали.
— Конечно, слышала! Я даже видела этого статного юношу... Хороший король из него выйдет! Да и вы тоже станете
прекрасной королевой! Это сразу видно.
Обменялись они еще несколько раз любезностями, ибо
Сильвана благодарила старушку, а та ее снова хвалила.
— Простите мое любопытство, но что делает здесь такая
знатная дама, как вы? — спросила затем незнакомка.
Сильвана в нескольких словах рассказала, что ждет карету
и свиту, которая сопроводит ее во дворец и представит королю и придворным.
Востроглазая седая старуха, худая и длинная, как жердь,
какой сбивают миндаль с веток, встала на ноги и заметила:
— Досточтимая сеньора, ваша прическа недостаточно хороша для такого случая!
— Неужели? — удивилась принцесса. — Я только что...
— Ничего странного тут нет, — хитрая старуха, которая на
самом деле была ужасной ведьмой, придумала свое объяснение. — Вы, наверное, сами причесались и прекрасно волосы
уложили, но кусты у тропинки и игривый ветерок, не стихающий ни на минуту, растрепали опять ваши чудесные волосы...
Если вам угодно, я снова вас причешу, сделаю вам настоящую
королевскую прическу и закреплю ее, чтобы она держалась,
вот этими перламутровыми гребнями, которые мне — в моито годы! — уже никогда не понадобятся!
И старуха засмеялась.
Глупенькая Сильвана была этому рада и заранее ее поблагодарила.
Затем ведьма попросила девушку сесть на большой валун, а
та дала ей гребень из слоновой кости, что подарил ей Далмау.
Встав за спиной принцессы, старуха начала аккуратно причесывать Сильвану, словно любуясь ее шелковистыми русыми волосами. И вдруг выхватила ведьма из складок своей колдовской
юбки длинную золотую булавку и вонзила в голову принцессы,
насквозь, от виска до виска. Та успела вскрикнуть — но всего
лишь раз, потому что в один миг превратилась в огромную прекрасную бабочку размером с ладонь, белую, как первый снег.
Вспорхнула она в воздух, а прекрасное богатое платье принцессы упало прямо на покрытые зеленым мхом камни.

[242]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

— Отлично, дело сделано! — торжествуя, крикнула ведьма.
И засмеялась она злорадным смехом, да так громко и
пронзительно, что казалось, будто от смеха этого вот-вот
расколются скалистые своды пещеры, где бил ключ. Отсмеявшись, ведьма собрала немного опалой листвы и сухих веток, сложила их на земле, а потом сбрызнула остатками зеленой жидкости из маленького пузырька и подожгла листья.
Легкий дымок поднялся к прозрачным вечерним небесам.
Тут ведьма встала на колени и произнесла дьявольское заклинание, повторяя множество раз: “Демон мне господин,
демон мне господин, демон мне господин”. И постепенно ее
седые волосы стали русыми и золотистыми, костлявая и узкая грудь расширилась, тощие запястья и руки, которые
раньше висели, как плети, стали упругими и нежными, и через несколько минут ведьма превратилась в двадцатилетнюю женщину, ростом и фигурой похожую на несчастную
принцессу.
Но, увы! Колдунья не в силах была в точности передать
прелесть Сильваны. Хоть она и смогла заполучить длинные,
как у принцессы, волосы, но были они рыжеватыми, словно
волоконца кукурузного початка. Хоть голос ее и стал нежным, слышались в нем иногда неприятные хрипловатые нотки. Хоть и стали глаза ведьмы голубыми, виделась в них синева горькой морской воды, а не чистого безоблачного неба...
Однако колдунья поднялась живо на ноги, пошла к пруду, посмотрелась в гладкое зеркало его вод и сказала вполголоса:
— Получилось вовсе неплохо... Если у Далмау не слишком
хорошая память, он может принять меня за принцессу, которую видел только несколько минут.
Бабочка, в которую превратилась принцесса, тем временем порхала неподалеку от ведьмы, то подлетая к струям водопада, то кружась над водой, то облетая окрестности пруда.
Обманщица старалась отогнать ее, яростно размахивая в свежем и душистом воздухе стеблем тростника.
Когда наконец ведьма насмотрелась да нагляделась на
свое отражение, налюбовалась вдоволь преобразившимися
лицом и фигурой, она вернулась в пещеру, сняла свое грубое
платье и надела красивый наряд Сильваны. Далеко ей было
до красоты принцессы, но выглядела она приятной молодой
девушкой.
***

Когда солнце уже начинало клониться к закату и постепенно
спускалось к хребтам гор на западе, наконец-то послышался —
динь-динь-динь — звон серебряных бубенчиков. Мнимая

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

Сильвана, сидевшая на краю пруда в ожидании Далмау, вскочила на ноги, исполненная надежд и готовая к любым испытаниям, а таковые наверняка ее ожидали. Через несколько
минут к звону бубенцов присоединился суховатый и дробный
[243]
стук конских копыт, и на повороте дороги показались вдруг ИЛ 1/2024
три великолепные кареты, впереди которых скакали четыре
вооруженных всадника.
Вся процессия очень быстро подъехала к пруду.
Из первой кареты, запряженной четверкой резвых скакунов, которые своей белизной не уступали горностаям, вышли
принц и двое сурового вида придворных в парадных одеждах
и с белыми бородами. Одновременно раскрылись дверцы
других карет, и вышли оттуда дамы и кавалеры. Сын короля,
обуреваемый волнением, берет мнимую принцессу за руку и
говорит громким дрожащим голосом:
— Друзья мои! Вот моя невеста, принцесса Сильвана из
Королевства тихих вод! Принцесса, познакомьтесь, перед вами — господа из числа приближенных к блистательному двору моего отца.
Приветствия, поклоны, подарки... но принц не спускал
глаз с мнимой Сильваны, которая улыбалась так приветливо,
как только позволяла ей ее черная душа. Улыбка на ее лице
была, несомненно, светской, но не нежной, а демонической.
А Далмау все смотрел на нее и смотрел!
Ведьма была умна, как сова, и потому сказала ему сладким
голосом:
— Мой принц, вы не отводите от меня взора, может быть,
вы заметили во мне что-то новое?.. Или это от большой любви, которую вы ко мне испытываете?
— Да нет, сам не знаю, — бормотал Далмау. Эта девушка была похожа на Сильвану, но ее красота теперь была какой-то
странной, блеклой — не такой ослепительной, как раньше.
— А я-то как раз знаю, в чем дело, — засмеялась обманщица. — Моя кожа покраснела на солнце и на ветру... А случилось это потому, что вы, дорогой мой, позволили жаркому
солнцу так долго меня мучить в этом овраге!
Все придворные замолчали, пораженные бойкостью этой
дерзкой дочери Королевства тихих вод (никто из них не бывал в тех краях, но некоторые слышали об этих пустынных
землях где-то на далеком юге).
— Я и вправду сильно задержался, дорогая моя Сильвана, — извинился униженно Далмау, — и прошу у вас прощения...
Придворные тем временем стали шептаться между собой.
— Вперед, по каретам! — приказал принц.

[244]
ИЛ 1/2024

Вскоре они пустились в обратный путь. Далмау и принцесса-ведьма ехали в главной карете, запряженной белыми конями, в сопровождении двух услужливых пожилых дам, которые говорили наперебой:
— Скоро, ваше высочество, в тенистых залах дворца ваша
кожа станет такой же белой, как нынешним утром, когда наш
принц мог на нее любоваться.

Чердак — удивительные находки

***

Ведьме в облике принцессы не терпелось выйти замуж, поэтому, как только ее разместили во дворце и представили королю, она попросила его сыграть свадьбу, не откладывая дела
в долгий ящик и не дожидаясь приезда ее родителей, монархов Королевства тихих вод. Несмотря на то, что им уже было
направлено послание, они могли приехать только через несколько месяцев, ибо путь через пустыню им предстоял
очень трудный и длинный.
Королю ее доводы показались разумными, и уже через неделю в столице стали отмечать счастливое событие.
Погода в эти первые летние дни стояла прекрасная, собор
дрожал от непрерывного боя колоколов, на улицах и площадях горожане взрывали петарды и ракеты, во всем городе балконы были украшены гирляндами, фонариками, венками из
веток мирты и сосны, стягами, флажками и вымпелами. Дети
бегали взад и вперед, повсюду слышалась веселая музыка, по
улицам то и дело проезжали кареты, в которых ехали нарядно
одетые пожилые дамы и кавалеры, и маршировали военные в
парадных мундирах: портупеи начищены, алебарды сверкают, сабли в ножнах, а шпоры форменных сапог позванивают
в такт их шагам по брусчатке королевской площади.
Свадебная церемония прошла торжественно и роскошно,
как это бывает обычно, когда женится какой-нибудь принц:
длинная церковная служба, во время которой не пожалели ладана, вдохновенная органная музыка, роскошные парадные
ризы священников. У короля, восседавшего на своем троне,
сердце так и билось от радости, а горожане, которые наводнили всю церковь, судачили:
— Далмау-то стал настоящим принцем...
— А раньше казался таким хлипким!
— Говорят, он убил льва...
— И страшного змея...
— И великана обвел вокруг пальца!
— Но вот невеста... Конечно, она хороша собой, но, видать, с характером будет!
И много таких замечаний слышалось в толпе.

Энрик Валор. Любовь Трех Апельсинов

В эту минуту раздался голос священника:
— Хочешь ли ты взять в жены эту женщину?
— Да!
Радостное “О-о!” разнеслось вокруг. Но в ту же самую ми[245]
нуту появилась над алтарем огромная бабочка и запорхала ИЛ 1/2024
прямо над головами новобрачных.
— Какая чудесная! Какая красивая! — дивились люди.
И тут послышался яростный крик. Это завопила невеста.
Она схватила украшения и цветы, что оказались у нее под рукой, и запустила ими в насекомое, которое опустилось на колени Далмау.
— Убейте ее! — закричала новобрачная, и голос ее стал
хриплым и грубым.
Какой скандал! А таинственное создание как ни в чем не
бывало взлетело вверх и покинуло церковь.
Через несколько минут служба подошла к концу.
Но во время праздничного обеда в великолепном зале
дворца бабочка появилась опять, и невеста снова пришла в
ярость, скрыть которую было невозможно.
Насекомое порхало между новобрачными, и ведьма-принцесса в сердцах бросила в него тарелкой, но не попала; удар
пришелся в увешанную медалями грудь толстого и важного
придворного. Ай, ай, ай!
Все вскочили со своих мест, а король закричал:
— Тише, тише, дорогая сноха! Бабочек не надо бояться,
это красивые и безвредные создания!
Одни гости начали шептаться:
— Как же она бабочки испугалась!
А другие говорили:
— Какой же отвратительный характер у этой принцессы!
Прекрасное белоснежное насекомое снова опустилось на
колени Далмау.
— Убей ее немедленно! — завопила ведьма вне себя от ярости.
Но принц осторожно взял огромную бабочку в ладони и
сказал:
— Бедняжка! Разве я смогу убить это прелестное создание,
Сильвана?
Но невеста, казалось, потеряла рассудок, даже губы ее покрылись пеной! О, если бы у нее только оказалась под рукой
волшебная палочка или огонь, чтобы посыпать на пламя волшебный порошок... в один миг от этой проклятой бабочки и
мокрого места бы не осталось!
— Если ты меня и вправду любишь, муженек, раздави ее немедленно! — сказала злодейка, подбадривая принца.

[246]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Но в эту самую минуту принц, гладивший насекомое, закричал:
— У этого создания в головке булавка!
— Не-е-т!
Раздался страшный рев обманщицы.
К великому удивлению всех присутствующих, молодожен
кончиками ногтей схватил булавку и осторожно вытащил ее из
головы бабочки — а та при этом сидела не шелохнувшись. И о
чудо из чудес! Послышался “хлоп!”, похожий на те хлопки, с какими открывались волшебные апельсины, засиял яркий свет,
и появилась в объятиях Далмау настоящая Сильвана — величественная и прекрасная, одетая в свое роскошное платье.
В ту же самую минуту подложная Сильвана стала снова старой
ведьмой, что когда-то сидела у источника в грубом и бедном платье. Все придворные всполошились и бросились к ней, крича:
— Не дайте ей убежать!
— Хватайте ее!
— Ловите ее!
Колдунья вскочила и бросилась бежать вокруг стола, за
спинками стульев гостей, прямо к открытым дверям балкона.
— Это ведьма! — закричал Далмау громовым голосом. — Не
дайте ей схватить метлу, а то она на ней улетит, точно на коне умчится!
Придворные и стражники вытащили сабли и побежали за
ней. Старуха, которую била дрожь, подбежав к балкону, смотрела, не забыли ли слуги в каком-нибудь уголке метлу. Однако
ничего подходящего ведьма не нашла и подумала, что пропала: без колдовских инструментов, заклинаний и метлы все ее
могущество гроша ломаного не стоило. И вот она выбежала
на балкон, вскочила на его ограду и прыгнула в пустоту, призвав на помощь самого Сатану.
Коли человек не верит в Бога, святые ему не помогают.
Так какой же помощи ждать от дьявола?.. И безмозглая ведьма упала камнем на землю, как любой обычный человек, и
разбилась о безжалостные булыжники королевской площади.
Как только горожане узнали о случившемся, они шумной
толпой побежали на площадь, принесли туда дрова, сложили
их над останками ведьмы и подожгли.
Когда через несколько часов на город спустились вечерние сумерки, костер догорел, и от колдуньи не осталось даже
горстки пепла.
***

Прошло три месяца, и из дальнего Королевства тихих вод
приехали в роскошных каретах и с огромной свитой родители

Сильваны. Тогда сыграли новую свадьбу Далмау, ибо после первой не был он ни женат, ни холост, ни вдов, а потому объявили
его брак недействительным. Но на этот раз женился он на всю
жизнь на той, в которой видел идеал принцессы и женщины.
[247]
А о болезненной грусти принца никто не вспоминал, да и ИЛ 1/2024
сам он совсем забыл о ней. И Далмау с Сильваной жили долго
и счастливо в окружении прекрасных сыновей и дочек, а когда досточтимый король скончался в почтенном возрасте,
принц унаследовал трон своих предков и стал разумным,
твердым и добрым государем.

Мать Всех Рыб

***

И вот однажды тихой январской ночью Жауме, уставший
после целого дня в море, уснул крепким сном, попросив

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

Д

АВНЫМ-ДАВНО жили неподалеку от Дении у самого
моря муж с женой. Звали их Жауме и Журдина. Их домик стоял передом к берегу, покрытому галькой, а задом
к большому наделу земли: там нашлось место и для сада, где
росли у них лимоны и прочие фруктовые деревья, и для посевов. А еще имелись у них в хозяйстве охотничья собака, старая
кобыла и новая лодка с парусом и веслами; размером она была
чуть поболе корабельной шлюпки, и Жауме иногда в одиночку,
а иногда с жениной помощью, вытаскивал ее на берег перед самым домом. Итак, промышляли они рыболовством и работали
в саду и в поле, как это часто случается в Валенсийских краях.
Трудились они себе понемногу и жили безбедно, но не было им настоящего счастья, потому как были они женаты уже
десять лет, но деток не имели. Частенько думал Жауме о сыновьях: один бы разделил с ним тяжелый рыбацкий труд, а
другой помогал бы работать на земле. Сколько раз он мечтал
завести вторую лодку и распахать земли побольше! Но без сыновей нечего было об этом и думать.
— Зачем ты себе голову морочишь пустыми мечтами? Ничего тут не поделаешь — нету у нас детей. Раз столько лет уже
прошло, то яснее ясного, что Господь их нам дать не хочет, —
говорила ему жена, смирившись с судьбой.
Жауме красотой не отличался, но был крепким мужчиной
с широкой и волосатой грудью: такие силачи сдаваться не любят. Он смотрел на свою смуглую красавицу жену и повторял:
— Вот жалость-то! Они бы родились похожими на тебя и
стали бы умными и разумными.

[248]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Журдину разбудить его в пять утра (он задумал проплыть
вдоль всего побережья Щабии). Но женщине стоило большого труда разбудить мужа. “Никогда еще он не спал так
крепко!” — удивлялась она. Наконец сел он на кровати и
стал протирать глаза.
— Что с тобой такое, Жауме?
— Помолчи, жена, — улыбнулся рыбак, — мне приснился
такой замечательный сон!
— Что же тебе привиделось?
— Плыл я себе на лодке к мысу, и тут явилась мне дама: сама белолицая и в белых-пребелых одеждах. И тут же взяла она
в руки волшебную палочку, коснулась ею воды, и волны так и
закипели — столько всякой рыбы к лодке моей подплыло: и
анчоусы, и морские караси. “Забрасывай сеть, Жауме”, — приказала мне незнакомка. Послушался я ее и очень скоро почувствовал, что сеть моя потяжелела... Вытащил я свой улов из
воды, и стоило рыбешкам упасть на дно лодки, как все они
превращались в хорошеньких мальчуганов с такими светлыми волосами, что казались их головки золотыми. И вот тут-то
ты — темная баба! — меня разбудила, и я даже не успел поблагодарить эту даму.
— Ах, Жауме, Жауме! И сдалось же тебе в сны верить!
— Да не в этом дело, жена. Но даже во сне человек должен
быть вежливым да воспитанным.
С этими словами встал Жауме с постели, а жена дала ему
горбушку хлеба да немного жареной рыбы. Позавтракал наш
рыбак с аппетитом и через полчаса уже плыл в открытом море.
Лодка легко скользила по спокойной водной глади, а над
берегом возвышался горный хребет Монтго, он поднимался
в неподвижном воздухе к самым голубым небесам, которые
словно кто-то дочиста отмыл. Маленькая, словно скорлупка
ореха, лодка плыла себе тихонько: ветра не было, и парус
провис — приходилось работать веслами. По правому борту
один за другим проплывали мимо золотисто-медовые утесы
мыса Святого Антония. Но вдруг поднялся подозрительный
восточный ветер, и море, которое раньше было слишком спокойным, покрылось рябью. Жауме поставил парус, проворно
обогнул мыс и сразу увидел за ним залив Щабии. В лучах солнца стены домов городка казались ослепительно белыми на
фоне серых скал.
Жауме поплыл на юг и все утро ловил рыбу возле мыса
Святого Марти, почти у самого островка Портичол, и его
лодка постепенно наполнялась серебристым и блестящим
уловом. Потом наш рыбак миновал поросший лесом огром-

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

ный мыс Нау, преграждавший путь восточному ветру, и сразу
за ним волны улеглись. Лодка, которую тихонько подгоняло
легкое дыхание ветерка, понемногу доплыла до отдаленной
бухты Гранаделья. В этом узком и прекрасном заливе между
[249]
двух отвесных утесов царило спокойствие и не было ни души. ИЛ 1/2024
Слышны были только крики чаек да ястребов-перепелятников.
Дело шло к полудню, солнце светило ярко, а Жауме устал,
потому что ловил рыбу с самого утра, и руки его уже не слушались. К тому же легкий ветерок вдруг перестал дуть, и рыбаку
пришлось зайти в бухту на веслах.
— Ну что ж, — сказал себе рыбак, — хватит, пожалуй, сетью
ловить. Возьму-ка я теперь сак.
А сак этот знатный он сам себе сделал: черенок был длинным, а в сетке на его конце мог уместиться почти пуд рыбы.
Жауме не знал, почему вдруг решил выбрать именно эту
снасть, просто словно кто-то подтолкнул его руку. По правде
говоря, после странного сна прошлой ночью, когда явилась
ему белая дама, его словно околдовали.
— Так я уж точно поймаю крупную рыбу, — бормотал он себе под нос.
Стоило ему приблизиться к правому берегу бухты, где
цвел ладанник, возвышались сосны и голубели агавы, как заметил он какое-то блестящее существо, которое то появлялось на поверхности, то вновь погружалось под воду. Честно
говоря, это было что-то странное.
— Пресвятая Богородица, вот это осьминог!
Взмахнул Жауме веслами изо всей силы раз, другой и третий, быстро подплыл к странному существу, схватил свой сак,
погрузил его в воду и в один миг поймал морское чудище. Рыбак сам удивился, как легко оно ему далось. А добыча-то была
знатная: даже вся в сетке не помещалась.
— Давай, тащи ее, Жауме, тащи! — кричал он сам себе, войдя в раж.
И наконец, упершись в борт лодки, стал рыбак вытаскивать из воды сак с длинной, блестящей рыбиной, которую
разглядел под водой. Все туловище чудовища отливало разными цветами.
Странное существо живо выпрыгнуло на дно лодки и стало быстро извиваться, словно ничего не боялось. Разглядев
его, Жауме задрожал всем телом, хотя и был не робкого десятка. Рост этого чудовища, похожего на морскую змею, превосходил человеческий, его серебристое тело украшали яркие полоски разных цветов. Вместо одной головы у него
было целых три, и росли они рядышком над верхней частью

[250]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

туловища. С каждой из этих плоских, словно приплюснутых,
голов на него смотрели большие и выразительные глаза, похожие на человеческие. Два хвоста странного существа двигались быстро-быстро, словно два веера.
Когда Жауме увидел шесть глаз чудовища, у него волосы
на голове встали дыбом. Схватил он свою острогу и приготовился напасть на врага.
— Ты кто еще такой? — спросил рыбак.
Неужели он думал, что чудовище не только понимает человеческий язык, да еще и говорить умеет?! Представьте себе, оно и вправду заговорило!
— Не бойся меня, рыбак, — сказали одновременно все три
рта таинственного жильца бухты. — И пусть тебя не пугают
мои три головы да два хвоста. Я тебе ничего плохого не сделаю. А вот ты мне причинишь боль.
— Я? — захотел возразить Жауме, который с каждой минутой удивлялся все больше и больше. — С какой это стати?! Я
не убиваю рыб, говорящих человеческим голосом! А, может
быть, ты — Белая Дама? — добавил он, вспомнив о своем сне.
— Нет, — ответило чудовище, — никакая я тебе не Дама, я
Мать Всех Рыб... Отвечай же, что ты собираешься со мной
сделать?
— Ну, — ответил Жауме, не раздумывая, — я же настоящий
рыбак, мне положено отвезти тебя на рыбные торги и продать.
— Даже и не думай так поступить! Сделай все, как я тебе
скажу, добрый человек, и будет тебе удача! — произнесло удивительное существо. — Вот слушай: отрежь прямо сейчас три
мои головы и оба хвоста, а туловище брось в море — там у меня новые вырастут. Все головы и хвосты отвези домой и дай
одну голову своей жене, вторую собаке, а третью старой кобыле, что есть у тебя в хозяйстве. Пусть они всё съедят до последнего кусочка. А два хвоста посади в саду, где растут лимонные деревья, в землю, как будто это два черенка.
Жауме подивился тому, что рыбина так хорошо знала всю
его жизнь.
— Выполнишь все, что я велю? — настаивала Мать Всех
Рыб.
В глазах рыбака заблестели слезы — вот-вот польются по
щекам.
— Да как же я могу убить тебя, коли я своими ушами слышал, как ты разговариваешь? И не думай даже об этом! — упрямился бедняга.
— Жауме, не жалей меня: сделай так, как я сказала, и будет
вам счастье.

Сжал он зубы, вытащил свой большой нож и отрезал головы и хвосты Матери Всех Рыб, как она ему велела. Окровавленные куски остались на дне лодки, а туловище бросил он в
горькие волны моря.
[251]
Пришел Жауме вечером домой, а жена его и спрашивает: ИЛ 1/2024
— Много ли ты рыбы привез?
— Привез я сегодня... счастье для нас, — ответил он.
И рассказал он ей удивительную историю, которая с ним
приключилась.
Противно было Журдине готовить странную еду, но сделала она все так, как повелела Мать Всех Рыб. За ужином
женщина съела голову чудовища, сдобренную соусом из
сладкого перца и помидоров, собака мигом проглотила
свою сырой, точно это было какое-то лакомство, а вот кобыле странный корм не пришелся по вкусу. Пришлось разрезать голову на мелкие кусочки и смешать с соломой, стручками рожкового дерева и морковкой. Жауме ночью при
лунном свете пошел в сад, где росли лимоны, мотыгой вырыл две небольшие ямки и посадил оба хвоста в землю кончиками вверх.
***

В положенный срок собака родила двух щенят, похожих друг
на друга как две капли воды. Были эти псы шоколадного цвета с белой звездочкой на лбу крупными да крепкими, с такой
широкой грудью, что любо-дорого смотреть. Спустя несколько месяцев жена Жауме, которая, как известно, раньше была
бесплодна, родила двух братьев-близнецов, таких красивых,
что все соседи не могли на них насмотреться. А в саду среди
лимонных деревьев, где рыбак посадил хвосты Матери Всех
Рыб, выросли два меча клинками вверх, которые блестели
так, что издалека их сияние видно было. А чуть позже кобыла
родила двух чудесных вороных жеребят.
Прошли годы, и Жауме, кому с тех пор всегда и во всем сопутствовала удача, купил две новые лодки для ловли рыбы при
помощи трала, и слава о его искусстве капитана далеко разнеслась. Сыновья его, Жаумет и Жуан Батисте, уже подросли.
Жаумет с раннего детства был смелым, дерзким мальчуганом,
любившим приключения, и отец научил его ловить рыбу.
Они выходили в море вместе, но каждый, однако, управлял
своей лодкой, где работали нанятые ими моряки, получавшие равную оплату. Их уловам дивились все на рыбных торгах во владениях маркиза Дении.

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

***

[252]
ИЛ 1/2024

Жуан Батисте был так же высок ростом и силен, как его
брат, но характер ему достался спокойный. Этот молчаливый
и серьезный юноша обучился благородному и кропотливому
труду земледельца. На наделах, принадлежавших семье, собирал он знатные урожаи: и лаймы, и лимонов, и персиков, и
яблок, и пшеницы, и кукурузы, и ячменя, и люцерны, и всяческих овощей для домашнего употребления.
Не стоит и говорить о том, что многие девушки в окрестностях Дении заглядывались на статных, ловких и трудолюбивых братьев.
А что же щенки и жеребята? Они тоже были поразительными созданиями! Псы выросли огромными, красивыми да ладными; оба были головастые и смотрели на мир сурово и спокойно. Их длинные и жилистые лапы позволяли животным бегать
удивительно быстро и настигать добычу в один миг. А как прекрасны были стройные и сухопарые кони, вы даже и представить себе не можете: такие бывали только у герцогов, у принцев
да у королей! И вот чудеса: ни одно из этих четырех животных
не старело; все выглядели такими же молодыми и полными сил,
как их хозяева, Жауме и Жуан Батисте. А вот кобыла и старая
собака — бедняжки — умерли, когда настал их срок.
Теперь, когда дом Журдины был полной чашей, сыновья
ее выросли крепкими да славными, а муж занимался своей
любимой рыбной ловлей, была эта женщина самой счастливой в мире.

Чердак — удивительные находки

***

Но ничто в жизни не длится вечно. Как исполнилось Жаумету двадцать лет, опостылела ему жизнь рыбака, которую вел
он под началом отца, — но не по этой причине, а просто оттого, что захотелось ему узнать что-то новое. И вот однажды
объяснил он свое желание такими словами:
— Родители мои, я хочу отправиться в путь — мир посмотреть и невесту себе сыскать.
— Ой, сыночек ты мой!
Журдина немного поплакала, Жауме дал сыну много разумных советов, а брат подбодрил его, похлопав по плечу. А
потом все смирились с тем, что Жаумет уезжает, чтобы исполнить свое вполне понятное желание.
Наутро все уже было готово: пес и конь, немного одежды
да еды в дорогу, небольшой кошель с деньгами и меч в ножнах. Достали это оружие со всеми предосторожностями из
земли в саду (никто за все эти годы мечей не трогал). И как же
ярко блестел клинок — ни пятнышка ржавчины, ни одной зазубрины; на лету этот меч мог разрубить волос.

Только что пробило десять часов утра, все земли маркиза
Дении украсились апрельскими цветами, в спокойном воздухе жужжание пчел казалось ангельской музыкой. Жауме,
Журдина и Жуан Батисте стояли перед домом и смотрели на
[253]
Жаумета верхом на коне и с мечом на поясе. В новой, с иго- ИЛ 1/2024
лочки одежде казался он настоящим рыцарем, а пес нетерпеливо прыгал у передних копыт коня.
Юноша попрощался с родителями и с братом и наказал
ему:
— Ты почаще заходи в сад да смотри на меч, который там
остался: коли он начнет ржаветь, значит, со мной беда приключилась.
— А откуда ты это знаешь? — спросил его брат.
Жаумет сжал губы и задумался.
— Ну, кажется... мне это сегодня ночью приснилось...
— Хорошо, я сделаю так, как ты велишь, честное слово, —
пообещал Жуан Батисте.
Цок, цок! Поскакал Жаумет вверх по тропинке — подковы
его коня поднимали облачка красноватой пыли — и исчез вдали, ни разу не обернувшись. В памяти его запечатлелись последние слова родных: “Честное слово... С Богом, с Богом!”.
В те времена далеко-далеко от Дении, на востоке, в долинах
высокогорья в красивейших землях герцога Фредерика Двуречного стоял богатый городок. Раньше он, как и все окрестные земли, был местом цветущим да счастливым, но несколько месяцев назад настигла всех жителей края страшная
напасть, и жили они в постоянном страхе и тревоге. Никто
не знал и не ведал, почему такое приключилось: то ли Бог решил их наказать, то ли дьяволу захотелось поглядеть на смятение и страх людской, но только появился там дракон с семью головами — да, было их ровно семь, ни больше ни
меньше; и пожирал этот супостат людей! Только представьте
себе это огромное и злобное чудовище!
Чтобы дракон не заявился в городок и уж тем паче в замок
на высоком холме, где жил герцог со всеми своими приближенными (включая и стражу, и прислугу), два раза в месяц выбирали одного человека, связывали его по рукам и ногам и оставляли на холме, который называли Огородным, в надежде
на то, что это поможет избежать более страшных бед: чудовище сожрет несчастного и не станет заявляться в город. Такое
решение приняли люди после неоднократных попыток убить
дракона — все они кончились поражениями и кровавыми
жертвами.

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

***

[254]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Такая жизнь, конечно, никому не нравилась, ибо все как
огня боялись, что на них падет страшный жребий, который
принес беду не одной несчастной семье, и многие думали, что
дело кончится бунтом, герцогству настанет конец и в городке
камня на камне не останется. И в том самом месяце апреле,
когда юный Жаумет отправился в путь, выпало отправиться
на Огородный холм и быть съеденной драконом дочери герцога. Вот вам и доказательство того, что никакого жульничества в этой страшной игре не было... Как бы не так! Фредерик
Двуречный, до той поры не слишком обеспокоенный страданиями своих подданных, сразу взялся за дело и разослал глашатаев по всем городам и весям объявить повсюду — и в горах, и на равнинах — свою волю: тому, кто убьет дракона, будь
он богат или беден, молод или стар, благородного звания или
простолюдин, отдаст он в жены свою дочь (а ради такой красавицы стоило постараться).
Хотя Жаумет и направился на восток, по горам и долинам,
он ничего об этом не знал, потому что в те далекие времена
новостей приходилось ждать долго. К тому же путешествовал
он днем, подкреплялся где-нибудь в перелеске тем, что вез с
собой, а ночевал на постоялых дворах. Поэтому до самого
графства Косентайна добрался он, минуя городки и поселки.
Можете себе представить: он почти и не говорил ни с кем,
кроме торговцев в лавках, когда заходил туда пополнить свои
запасы провианта.
Миновав графство, продолжил он свой путь по подножиям горных хребтов Алкойа, покрытых зарослями каменного
дуба, где прятались певчие птахи да всякое зверье, и добрался, наконец, до перевала у Горького источника.
К югу от этого места открывалась перед путником обширная долина в окружении далеких гор, где зеленели посевы на
полях. В долине стоял большой город, где могло проживать
не менее трех тысяч жителей, а посреди города на холме возвышался замок: это как раз и были владения Фредерика Двуречного.
Жаумет остановил коня и залюбовался широкой зеленой
долиной; и подумалось ему: не здесь ли выросла его суженая,
которую он никогда еще не видел? За его спиной пес прилег
под высоким и густым можжевельником, но вдруг вскочил и
яростно залаял. Это отвлекло Жаумета от размышлений, не
стал он спешиваться и отдыхать, а стал прислушиваться да
приглядываться к разозленному псу, шерсть у которого встала дыбом. И тут среди дубов да сосен, что росли справа от дороги у подножия горы Биской, раздался странный шум, словно что-то огромное волочили по земле, и хрипловатый

***

Перевал у Горького источника очень красив. Если смотреть
отсюда на юг, то слева открываются тебе дубняки Алкойа, а

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

посвист, который вскоре стал оглушительным и ужасающим.
Жаумет замер, пораженный, а коня и пса стала бить дрожь. И
что же это было? Вы, наверное, уже догадались: нашим путникам навстречу двигался знаменитый семиглавый дракон.
[255]
Жаумет разглядел за кустами семь разинутых пастей с се- ИЛ 1/2024
мью огненными языками, мускулистое тело чудовища, покрытое чешуей, и передние его лапы со страшными когтями. Конь испуганно пригнулся к земле, пес оскалил зубы, а
дракон все не останавливался и полз прямо к ним. Наш рыбак, не раздумывая, спрыгнул на землю, вытащил меч и бросился на врага, надеясь на силу своих рук, привыкших к моряцкому труду. И дракон, готовый было разорвать семью
пастями пришельца на мелкие клочки, вдруг увидел перед
своими семью носами меч Жаумета, который вращался с таким свистом, точно это пел ветер. И тут, к удивлению самого рыбака, страшный стальной клинок выскочил у него из
рук и перерубил все семь драконьих шей, словно это были
свежие морковки. Семь голов упали на землю, ядовитые
языки вывалились из пастей, а туловище дракона начало извиваться и биться в судорогах. Страшный хвост выкорчевывал молодые сосенки из земли одним ударом, но ярость чудовища не спасла его — очень скоро дракон вытянулся на
земле и издох.
Жаумет подобрал свой меч и, весьма довольный таким исходом событий, убедился в том, что враг испустил дух. Он и
сам не мог поверить своему удивительному спокойствию и решимости — ведь до того, как вступить в бой с ужасным чудовищем, ему приходилось сражаться только с бурными волнами,
а это не шло ни в какое сравнение с его новым подвигом.
— Наверное, все дело в этом мече, он, видать, волшебный, — сказал Жаумет сам себе вполголоса.
После этого он острым лезвием стального клинка отрезал
семь длинных и тонких языков дракона, свисавших из его полуоткрытых пастей, и решил сохранить их себе на память.
Пошел Жаумет к источнику возле дороги, вымыл в его горьковатой и соленой воде и меч, и языки, и сложил их в мешок.
Потом наш путник вытер пот с груди коня и погладил пса, который рассматривал и обнюхивал огромный труп, так что
шерсть у него все еще стояла дыбом. Затем Жаумет вскочил
на коня — и в путь! Ни разу не обернувшись, поскакал он к
стоявшему на холме замку.

[256]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

справа — горные склоны Бискойа. Хорошо с этой высоты ими
любоваться да вдыхать свежий весенний воздух после долгих
зимних месяцев. Склоны будто бы расписаны разными оттенками зеленого, ибо растут тут и обыкновенные сосны, и
алеппские, и даже кедры. А еще эти края — настоящий рай
для углежогов, потому что каких только кустарников и трав
тут не встретишь: и колючий метельник, и камышовую вику,
и пятилистник, и розмарин, и лаванду, и чабрец, и ладанник,
и можжевельник, и кермесовый дуб... А коль нужны тебе дрова покрупнее, так здесь их можно нарубить сколько душе угодно: растут здесь и сосны, и дубы — встречаются в этих местах
и каменные, и валенсийские.
В эти-то перелески наведывался, если не ежедневно, то через день, пекарь из красивого городка Онил; звали его Бланет, и был он страшен как смертный грех. В тот самый день в
полдень спускался Бланет со своим ослом, груженным дровами, по тропе на склоне Бискойа и услышал, как злобно шипел
дракон, пока длилась краткая битва Жаумета с чудовищем.
Пекарь спрятался в зарослях можжевельника, точно малая
пичуга, и оставил осла пастись на склоне, подумав: “Пусть
дракон сожрет его, а меня оставит в покое”. Но прошло четверть часа, а потом и полчаса... а стояла такая тишина, что
было страшно, только легкий ветерок шелестел листвой.
“Что там такое приключилось?” — спрашивал себя Бланет.
Было ему и любопытно, и боязно, но все-таки вылез он из своего укрытия и пошел искать осла. Бедное животное стояло
неподвижно у тропы, пересекавшей дорогу к долине, и обнюхивало огромный и страшный труп чудовища.
До пекаря-то как раз дошли известия об отчаянном воззвании герцога, и поэтому он даже запрыгал от радости и сказал:
— Какое счастье мне привалило!
Подошел он к дракону и с отвращением — не то чтобы
очень сильным — собрал его головы и сложил в мешок, что
был у него при себе, а потом погрузил всю поклажу на вязанки дров и отправился в замок герцога, не забыв перед этим
испачкать кровью чудища свой небольшой топорик.
Увидели его жители самого большого городка долины, услышали, как пекарь рассказывал, что везет в замок головы
убитого им дракона, всполошились и побежали поделиться
радостной новостью с городским головой и с приходским
священником. И начали тут звонить во все колокола — от самого большого, что торжественно пел бом-м-бом-м-м, до самого малюсенького, который своим веселым динь-дон-динь вносил в перезвон шутливые нотки. Какая суматоха, Пресвятая
Богородица! Отовсюду неслись радостные крики мужчин,

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

женщин и ребятни. А Бланет из Онила все шагал и шагал за
груженным поклажей осликом вверх и вверх по Дорожной
улице, мимо часовни, что на Крови, прямиком в замок дона
Фредерика.
[257]
Вот подъезжает пекарь поближе, открывают ему ворота, ИЛ 1/2024
оставляет он осла под присмотром стражников, а сам берет
мешок с головами и просит аудиенции. И наконец приводят
его в тронный зал, где уже собрались герцог с герцогиней, их
дочь и все придворные. Хозяева замка восседали на двойном
троне, а их красавица дочь стояла рядом с матерью.
Бланет встает прямо перед ними, неуклюже раскланивается, развязывает мешок и достает оттуда свою добычу — точнее говоря, высыпает из мешка на чистейший ковер семь
страшных голов размером побольше бараньих. Вдобавок показывает он всем свой топор.
— О-о-о! — закричали все от отвращения и ужаса.
Вопили и оба нотариуса, и коновал, и трое слуг, и писарь.
Коновал изучил головы, которые слуги разложили перед ним
на столике, ощупал их снаружи, но по небрежности забыл открыть их пасти.
— Все правильно, — выносит он свой приговор. — Это головы дракона.
— Это драконьи головы! — заявляет второй нотариус.
— Ваше высочество, — торжественно провозглашает первый нотариус, — перед вами семь голов дракона, который наводил ужас на ваши владения.
Секретарь, сидевший на полу на большой подушке, составил о том акт на куске пергамента, такого же желтого, как его
кожа.
Бланет стоял посередине зала со своим топориком в руках — ноги кривые, одна короче другой, нос курносый, глазенки крошечные под кустистыми бровями. Он улыбался почерневшим, словно устье его печи, ртом и был весьма всем
доволен, не обращая внимания на негодование присутствующих. Пекарь не сводил глаз со стройной и нежной девушки с
кожей белой, как молоко, и волосами золотистыми, как зрелая пшеница, коей была Элионор, дочь герцогов, которой
уже исполнилось семнадцать лет.
Придворные стояли неподвижно и молчали, словно утренний заморозок сковал их губы: все огорчались, видя, что
девица, которой они так гордились, попадет в лапы этому
грубому пекарю. Это омрачало радость, которая родилась в
их сердцах, когда они узнали о смерти чудовища и о спасении дочери герцога и всего их края. Наконец дон Фредерик
тихонько прокашлялся и произнес сию краткую речь:

[258]
ИЛ 1/2024

— Поскольку нам кажется, что этот человек и вправду убил
дракона, ибо предъявил он нам его головы в соответствии с
моим герцогским указом, я, герцог здешнего края и его властитель, отдаю свою дочь в жены...
Тут Фредерик, само собой, заколебался: откуда ему было
знать имя этого подданного, коли никто ему не сказал, как того зовут. Однако наглый и бесстыдный пекарь не растерялся,
склонился в нелепом и раболепном поклоне и сладким голоском подсказал герцогу:
— Ваше высочество... Тонету Канто по фамилии Бланет,
пекарю из Онила.
Ну, это уже было слишком! Только этого нахальства не
хватало вдобавок к отвратительным головам! Элионор упала
в обморок, герцогиня подхватила дочь и зарыдала, а Фредерик приказал:
— Пусть все займутся своими делами! И пусть двое слуг
проводят моего будущего зятя в гостевую башню.
Проходя по коридорам в сопровождении слуг, Бланет
улыбался и говорил себе: “Все пойдет как по маслу! Как я ловко придумал явиться в замок с окровавленным топором”.

Чердак — удивительные находки

***

Когда жизнь в городке вошла в обычное русло, его обитатели
стали собираться то там, то здесь, чтобы вместе порадоваться избавлению от дракона, которого все боялись как огня, и
посудачить о том, как уродлив и неуклюж был победитель чудовища, и какая печальная участь выпала на долю прекрасной дочери герцога.
— Уж лучше, наверное, смерть в пасти дракона, — рассуждала какая-то женщина, сгущая краски.
Еще засветло приехал в городок и Жаумет, гордо восседавший на своем добром коне, с чистым, блестящим мечом на
поясе, а породистый пес скакал вокруг него, то отставая, то
забегая вперед. Много часов добирался он от Горького источника до городка и вовсе не спешил: то тут остановится перекусить, то там водицы попьет, то под какой-нибудь сосной
присядет полюбоваться окрестными горами.
Стал он искать ночлега и решил остановиться на постоялом дворе “У Креста”, что на небольшой площади. Вышел он
вечером прогуляться по богатому городку и с удивлением узнал последние новости от его жителей, особенно от женщин,
которые расписывали ему все в подробностях. И многие добавляли ему вслед:
— И хоть бы был тот пекарь так же пригож, как этот парень!

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

И все провожали взглядами Жаумета, который, как мы
уже прекрасно знаем, вырос стройным красавцем. А уж те, у
кого были дочери на выданье, просто глаз с него не сводили.
Наш герой обошел весь городок и оказался вдруг перед
[259]
красивым зданием, и спросил у прохожих:
ИЛ 1/2024
— Что это за дом?
— Это наша городская дума, сеньор, — объясняют ему.
— Спасибо.
Подходит Жаумет к альгвазилу и говорит ему:
— Я хотел бы поговорить с городским головой.
Альгвазил любезно проводил приезжего к градоправителю, а тот, увидев гостя, поднялся со своего кресла и спросил:
— Что вам будет угодно, рыцарь?
Можете себе представить, как выглядел наш рыбак из Дении, если городской голова так к нему обратился! А ведь было этому опытному градоначальнику лет пятьдесят, и умом
его Бог не обидел.
— Я хотел бы пойти в замок герцога, чтобы доложить ему
нечто важное о Тони Бланете и семиглавом драконе, — отвечает ему Жаумет.
Имя пекаря он услышал от жителей городка, ибо его уже
все в округе знали.
— Я вас провожу туда, — решил городской голова.
— Спасибо вам, сеньор, — поблагодарил его юноша. — Но сначала надо мне зайти на постоялый двор и взять мой подарок.
Жаумет в сопровождении градоправителя, альгвазила и
нескольких любопытных пошел на постоялый двор, а оттуда
вся процессия, не теряя времени на лишние разговоры, направилась вверх по дороге к замку, который возвышался над
городком. Пока они поднимались туда, окружавшая их толпа
все росла и росла, и у самых ворот собрался почти весь город.
Горожане судили да рядили:
— Он говорит, будто хочет что-то важное доложить.
— А что, не знаешь?
— Да вроде что-то о пекаре.
— Ой!
— И о драконе.
— По всему видно, есть здесь какая-то тайна!
Градоправитель проводил юношу к герцогу, который все
еще сидел в своем тронном зале в окружении придворных. А
герцогиня с дочерью уже ушли в свои покои.
За минуту до появления Жаумета все присутствующие обсуждали слова Элионор: девушка не хотела выходить замуж за
уродливого пекаря, который к тому же был уже далеко не молод. Но герцог был непреклонен:

[260]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

— Я дал слово, и все должны ему следовать.
— Но как же нам быть, ваше высочество? — один из самых
старых придворных выразился по-простому, отважившись
перечить ему. — Госпожа наша Элионор на тот свет отправится от такой жизни.
И как раз в эту минуту градоначальник с Жауметом попросили аудиенции.
Проводили их в зал, и оказались они прямо перед герцогом.
— Ваше высочество, — заговорил городской голова, когда
ему дали слово, — я привел к вам Жаумета, Рыцаря Белого Паруса, который принес вам известия о смерти дракона.
(Назваться Рыцарем Белого Паруса решил, конечно, сам
наш герой.)
Все присутствующие видели, что в руках у юноши был мешок довольно большого размера.
— Какие еще известия? — удивился герцог. — Предупреждаю вас, градоначальник, что мы знаем всё достоверно. Мы
видели головы чудища и окровавленный топор, которым оно
было убито, в руках пекаря.
— Все это прекрасно, ваше высочество, — сказал уважительным тоном городской голова с некоторой обидой. — Я
только передаю вам слова Рыцаря Белого Паруса, который
стоит перед вами. И с вашего позволения пусть дальше он все
рассказывает сам.
Жаумет мял в руках свою шляпу и ждал, когда ему дадут
слово.
— Говорите, юный рыцарь, — приказал ему тогда герцог.
— Сеньор, на самом деле дракона убил я, и мне должна
быть предоставлена честь жениться на вашей прекрасной дочери, — сказал ясно, прямо, без обиняков рыбак из Дении.
В толпе раздался одобрительный ропот.
— Молчите! — приказал повелительным тоном герцог, человек строгий и жесткий, воинственного вида, и добавил: —
Послушайте, Рыцарь Белого Паруса, вы, наверное, заблуждаетесь: не можете вы быть победителем дракона, как бы мне
этого ни хотелось... Ибо в моем распоряжении есть семь голов дракона, которые принес пекарь, что само по себе доказывает: это он убил чудовище и никто другой.
Тут лицо Жаумета расплылось в улыбке.
— Простите, ваше высочество... Этот обманщик-пекарь
привез вам семь голов, но не целиком. Они и правда в вашем
распоряжении, но у меня есть семь языков.
— Как так?!! — Все присутствующие закричали от удивления и, надо добавить, от радости.

***

Через несколько дней сыграли веселую да роскошную свадьбу Жаумета и дочери герцога на радость всем жителям края.
Молодожены поселились в Тонкой башне, откуда открывался
прекрасный вид и куда ветерок доносил ароматы полей и лугов долины, и прожила там счастливо эта красивая да ладная
пара несколько недель, пока по всему герцогству люди праздновали это знаменательное событие.

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

Придворные хлопали в ладоши.
— Да здравствует Рыцарь Белого Паруса!
И вот приносят драконьи головы, коновал открывает им
пасти своим молотком, и тут герцог и все придворные видят,
[261]
что семи языков и вправду там нет. Жаумет достает свой ко- ИЛ 1/2024
жаный мешок, коновал на глазах у всех достает оттуда языки
и, рассмотрев их, снова убирает с глаз.
— Приведите сюда пекаря, — раздался суровый голос герцога.
Два нотариуса доставили обманщика в зал, и все ждали,
чем кончится эта сцена, только Жаумет стоял себе спокойно,
не раскрывая рта, и посмеивался.
— Головы, которые ты нам привез, были целы? — спросил
герцог, и в голосе его прозвучали угрожающие нотки.
— Да, ваше высочество, — отвечал наглец без зазрения совести.
— Лжешь! Там не хватает семи языков!
Тони Канто, по прозванию Бланет, хватило наглости проверить все пасти и убедиться в том, что языков там нет. Тогда
он испугался и задрожал, и тут показали ему мешок, который
принес Жаумет.
Так был обнаружен его обман.
— А знаешь ли ты, как я поступаю с лжецами? — спросил
его герцог очень строго.
— Нет, ваше высочество.
— Так знай, что я их вешаю на Толстой башне.
Пекарь упал перед ним на колени.
— Сеньор, простите меня, я поступил так, потому что преклоняюсь перед госпожой Элионор.
Герцог так обрадовался смене зятя, что помиловал его, недолго думая. Но хоть и простил он обманщика, но придумал
для него наказание: под страхом смерти должен был пекарь
всю жизнь заниматься только своей печью, да мукой и дровами и никогда больше не делать ничего, что могло бы запятнать доброе имя города Онил и его славных и трудолюбивых
обитателей.

[262]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

Однако сердце Жаумета жаждало приключений, и поэтому оседлал он своего верного коня и поехал осматривать окрестности, что, вообще-то говоря, было вполне разумно и естественно, ибо когда-нибудь ему предстояло править в этих
краях, ведь Элионор являлась наследницей герцога. Во время
этих прогулок наш герой никогда не расставался со своим мечом, псом и конем — за его животными прекрасно ухаживали
герцогские конюхи и псари.
Однажды поутру направился Жаумет в Онил, что стоял в
трех верстах от герцогского замка. Ехал он себе потихоньку
по равнине, что простиралась между двумя городками, а пес
то забегал вперед, от отставал. Июньским утром в долине
было прохладно, перед глазами юноши вставали горы Онила, закрывая горизонт на севере, в центре долины искрилось зеркало лагуны Ульялс, в которое смотрелись цапли и
лысухи, а вдали Жаумет уже мог различить серые стены городка, и показался он нашему путнику прекрасным и таинственным на фоне глубоких и обрывистых оврагов.
Подъехал он поближе и подивился какому-то красивому
дому, стоявшему слева от дороги на окраине городка. Окружала это обширное владение стена, покрытая плющом, а за
ней виднелись раскидистые и пышные деревья, за которыми
трудно было разглядеть здание. Прятавшиеся в ветвях соловьи да щеглы выводили свои нежные трели. Ветерок доносил
из-за изгороди ароматы роз, лесных фиалок и снотворного
мака, и Жаумету это место показалось раем на земле, а на самом деле перед ним было обиталище водяной колдуньи, которая жила раньше среди гор в лужине, глубокой и широкой,
как пруд, а около ста лет назад перебралась поближе к людям.
В городке считали ее знатной сеньорой. Она редко показывалась своим соседям на глаза, и никому не было известно, кто
ей прислуживает.
Жаумет остановил своего коня у решетчатых ворот, и
вдруг из сада донесся до него нежный девичий голос:
— Заходите, заходите, добрый рыцарь, и услышите, как воробышек разговаривает.
Отважный юноша, уверенный в себе, заезжает в сад, а пес
бежит за ним. Но никаких птиц Жаумет там не видит, кроме
птах, о которых мы говорили раньше. Те по-прежнему распевали в листве акаций, лавров и белых тополей.
Подошел юноша к дому, спешился, привязал пса к упряжи коня, а того — к дереву, и постучал в дверь. И вдруг — неизвестно откуда — вырвался язык пламени и объял его с головы до ног: Жаумета околдовали! И раздался страшный
хохот.

Потом рыбак пробудился от своего необычного сна в огромном зале и увидел вокруг прекрасные статуи дам и рыцарей. Захотел Жаумет подойти к ним поближе, да не смог... и
тут понял, что и сам превратился в статую. Хоть и было его
[263]
сердце каменным, почувствовал он глубокую печаль, а в мра- ИЛ 1/2024
морном его уме проносились горькие мысли о родителях, о
брате и, конечно, о прекрасной молодой жене, которая скоро будет плакать, считая его пропавшим без вести.
Тем временем в Дении жизнь шла своим чередом, как и при
Жаумете, только Журдина, как всякая мать, грустила о сыне
(а этот неисправимый искатель приключений не спешил отправить родителям весточку о том, где он теперь живет и какая удача выпала ему на долю; как все молодожены, откладывал Жаумет всякие письма на потом). Как мы знаем, времени
прошло не так уж и много, но Журдине очень хотелось получить какое-нибудь известие о сыне, ведь раньше они никогда
не расставались, и теперь дни казались ей годами.
Однажды утром Жуан Батисте запряг мула и отправился
на участок за домом, чтобы взрыхлить землю вокруг лимонных деревьев. Пошел он, как всегда, посмотреть на меч, который оставался на своем месте, и сердце его сжалось: меч заржавел!
— Это значит, что с моим братом какая-то беда приключилась! — сказал он себе с испугом.
Побежал Жуан Батисте домой, рассказал обо всем матери — отец уплыл рыбачить — и решил, не теряя времени даром, отправиться на поиски Жаумета.
— Но ведь мы не знаем даже, куда он поехал, — сокрушалась мать.
— А мы это узнаем. Даром, что ли, у моего пса такой замечательный нос!
Отвязал он пса, отвел его в спальню Жаумета, чтобы тот
обнюхал его постель и одежду, и приказал ему:
— Ищи, ищи!
Потом заседлал Жуан Батисте коня, взял с собой заржавевший меч, провизию и одеяло, сотканное в Морелье, сел
верхом и поехал в ту сторону, куда указывал ему пес. А тот —
любо-дорого смотреть — одну только минуту понюхал землю,
вдохнул свежий воздух и направился в сторону города Пего.
Добрались они до Пего после полудня и направились дальше
к долине Гальинера.
Так ехал себе и ехал Жуан Батисте, следуя за псом: останавливался ненадолго, чтобы утолить голод и передохнуть,

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

***

[264]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

ночевал иногда на постоялом дворе, а иногда и под открытым небом, и, наконец, дня через четыре или пять оказался
на перевале у Горького источника. Как и его брат, он залюбовался оттуда видами просторной долины.
Хотя братья-близнецы походили друг на друга как две капли воды, Жуан Батисте не так легко сходился с людьми, как
Жаумет, и не отличался словоохотливостью; как и полагается настоящему крестьянину, он все больше помалкивал да наблюдал внимательно за всем вокруг, а рот открывал только
тогда, когда был уверен, что должен высказать свое мнение.
Поэтому, когда приехал он в Касталью (так назывался городок, расположенный у подножия холма, где возвышался замок), то все больше слушал разговоры его жителей да иногда
задавал какой-нибудь вопрос, чтобы разузнать, где остановился Жаумет. По поведению пса видел наш путник, что его брат
где-то рядом.
С той минуты, когда Жуан Батисте обнаружил ржавчину
на клинке, обуяло его беспокойство и тревога, однако он считал, что каким бы срочным ни было дело, спешка до добра никогда не доводит.
Въехал он в городок по крутой улице, в конце которой по
левую руку открывалась небольшая площадь. Оттуда уже можно было разглядеть мощные и величественные башни и башенки замка, возвышавшиеся над черепичными крышами.
Больше всего удивило нашего путника то, что, завидя его,
прохожие говорили друг другу:
— Вот и вернулся наш рыцарь дон Жауме!
А еще услышал он, как одна женщина, стоявшая у порога
своего дома, при виде его обратилась к кому-то внутри жилища:
— Вот и приехал зять нашего герцога.
Жуан Батисте подумал: “Ах вот оно что! Мой брат женился, да видно и хорошую невесту себе нашел! Однако посмотрим, чем дело кончится: ржавчина на мече не лжет, и Жаумет, наверное, попал в страшную беду”. Раздумывая об этом,
направляется он в замок, а там приветствуют его стражники
и все придворные, что попадаются ему на пути.
— Добро пожаловать, дон Жауме, — говорят ему и те и другие.
И все это повторяют!
— Я не дон Жауме, я его брат-близнец, — заявляет Жуан Батисте.
Трудно даже в это поверить!
Слуги уводят со двора коня и пса, а придворные провожают его в залы замка. Там наш земледелец без прикрас расска-

Энрик Валор. Мать Всех Рыб

зывает свою историю герцогу с герцогиней и своей невестке
Элионор, и все дивятся его сходству с Жауметом, хотя Жуан
Батисте был одет совсем иначе (носил он новый костюм свободного и богатого землепашца из земель маркиза Дении). А
[265]
новобрачная в первую минуту чуть было не бросилась его об- ИЛ 1/2024
нимать!
Услышав рассказ о заржавевшем клинке, все испугались.
Герцоги и Элионор не получали ни весточки от Жаумета с
тех пор, как тот в последний раз отправился объезжать окрестные земли, и теперь их обуяла тревога.
— Да, да, — повторяли они, — наверное, ему грозит страшная беда.
— И поэтому, — заключил Жуан Батисте, — не могу я здесь
дольше задерживаться. Поеду я за моим верным псом и постараюсь найти брата как можно скорее.
Встревоженная Элионор сгорала от нетерпения и страха,
но решимость ее деверя обрадовала женщину. А вот герцогиня, несмотря на страшное беспокойство, велела Жуану Батисте отдохнуть и немного подкрепиться.
— Если вы упадете без сил, будет только хуже.
Затем Жуан Батисте верхом на коне и с мечом на поясе
распрощался со всеми и отправился вслед за псом, которому
еще раз дали понюхать одежду Жаумета. А пес покинул замок,
выбежав не из главных ворот, а из тех, что с заднего двора вели к тропинке, спускавшейся прямиком в долину между двух
городков.
Миновав ее, приехал Жуан Батисте в Онил, остановился у
ворот сада, за которым виднелся таинственный дом, и услышал нежный голос, приглашавший его послушать говорящего воробья. Входит он в сад вслед за неутомимым псом, но никакого воробушка, как и Жаумет, не слышит, хотя говорящих
птах в этих краях не так уж мало: здесь без труда обучают разговаривать и соек, и сорок.
Юношу это насторожило и, поскольку был Жуан Батисте
осторожнее и предусмотрительнее брата, не стал он спешиваться и, ни на минуту не сводя глаз с пса и не выпуская из рук
меча, старался уловить любой шорох или движение в саду. К
дверям дома Жуан Батисте тоже не стал подъезжать, он приказал псу искать следы среди деревьев, а сам следил за ним.
Вдруг совсем рядом услышал юноша странный шелест листьев, словно кто-то старался пройти так, чтобы никто ничего не услышал. И что же сделал Жуан Батисте?
— Хватай, хватай! — закричал он.
Пес не залаял, а молнией бросился в кусты и вытащил оттуда за шиворот колдунью. Случилось все это так быстро, что

[266]

Чердак — удивительные находки

ИЛ 1/2024

ведьма, уже совсем старуха, выпустила из рук волшебную палочку и лишилась своей злокозненной власти. Жуан Батисте
тоже не растерялся: не слезая с лошади, нагнулся он чуть-чуть
и одним ударом меча отрубил страшной колдунье голову, тут
ей и конец пришел. Потом юноша спешился, распахнул незапертую дверь и вбежал в зал вслед за радостно лаявшим псом.
Видит Жуан Батисте статуи и — просто по наитию — начинает хлестать их по щекам, потому что показалось ему, что они
спали. И вот так чудо! Как только касался он их щек, статуи
превращались в людей из плоти и крови. Хлестнул он по щеке Жаумета, ожил его брат и обнял своего спасителя, а все остальные, увидев это, обрадовались и возликовали.
Все статуи — а было их не менее двадцати — уже превратились в живых людей и снова могли двигаться: они смеялись,
веселились и поздравляли друг друга. Когда толпа высыпала
наружу, все с ужасом и радостью увидели, что труп водяной
колдуньи тает на глазах. Поблагодарили они своего спасителя и разошлись по садам и аллеям искать кратчайшие пути к
своим родным местам.
Когда наконец братья остались вдвоем, Жуан Батисте и
говорит:
— Братец, надо нам сыскать твоего коня и твоего пса.
Пес, что был рядом с ними, услышал эти слова и — вот умное животное! — побежал в парк, и через несколько минут
вернулся назад, таща за повод коня Жаумета, к сбруе которого все еще был привязан второй пес — бедняга сильно отощал, потому что давно ничего не ел; а конь, напротив, отлично выглядел, потому что мог пастись сколько душе угодно.
Поехали братья вдвоем потихоньку во дворец герцога и
по дороге рассказывали друг другу обо всем, что с ними случилось с тех пор, как они расстались, и у Жаумета новостей было больше.
— Очень я удивился, когда встретили меня как важную
персону, мой пес указал мне дорогу прямиком в замок, а придворные сразу проводили к герцогу. Но я им ничего не говорил, ты же меня знаешь... Я только хотел тебя разыскать, —
сказал Жуан Батисте.
— Ну, теперь ты всё знаешь и видишь, какое счастье мне
привалило, — заключил Жаумет.
Жуан Батисте, который от всего сердца радовался удаче
брата, поздравил его и раз и другой, а Жаумет хотел узнать
новости о родителях и о родных краях.
Когда братья явились в замок вместе, герцог с герцогиней
и Элионор поразились их необычайному сходству, а когда
Жаумет рассказал о своих приключениях, все удивлялись и

радовались, что все хорошо кончилось. Герцог, по своему
обычаю, приказал устроить праздник, который продолжался
целых пятнадцать дней. После праздника Жуан Батисте, не
умевший говорить красивые речи, вежливо отказался от
[267]
предложений герцога, который так восхитился его привязан- ИЛ 1/2024
ностью к брату и добрым сердцем, что хотел во что бы то ни
стало посвятить его в рыцари и подыскать ему невесту среди
дочерей своих придворных. Но Жуан Батисте мечтал об одном: вернуться в Дению, жить вместе с родителями, подставлять лицо ветру и солнцу на полях и огородах и продолжать
традицию семьи, которая всегда занималась земледелием. А
вот рыбачить уже никому не придется, когда уйдет из этого
мира Жауме, обязанный своей удачей таинственной Матери
Всех Рыб.
И так Жауме, Журдина, Жаумет и Жуан Батисте, женившийся вскоре на одной красивой и трудолюбивой девушке,
что жила по соседству, шли каждый своим жизненным путем,
предначертанным ему свыше.

Крыша

Ольга Мяэотс
[268]
ИЛ 1/2024

Зачем придуман Карлсон?
В детской литературе существуют свои загадки. Одна из них
уже более полувека не дает покоя читателям в разных странах. Это вопрос о том, положительный или отрицательный
герой Карлсон? А еще — за что его так любят в России и почему не жалуют в Швеции? Кто только не высказывался по этому поводу! Эти дискуссии, быть может, стоило бы запретить,
как запрещено на веки вечные обсуждение проектов вечного
двигателя. Похоже, что неизвестным науке способом Карлсон все-таки обзавелся вечным двигателем, который позволяет
ему всегда быть на высоте и, ловко перелетая через препоны,
измышляемые критиками, оставаться в центре читательского внимания.
А что если посмотреть на судьбу книг о Карлсоне под
иным углом? Зачем вообще Астрид Линдгрен создала этого
неуемного летающего бахвала? И почему, несмотря на критику, не остановилась после первой книги, не отказалась от якобы неудачного замысла, а продолжала писать о “мужчине в
полном расцвете сил” и сочинила еще две повести? Сама Линдгрен ответов на эти вопросы не оставила, так что все попытки докопаться до причины можно считать лишь гипотезами.
Вот и я позволю себе предложить свою версию.

© Ольга Мяэотс, 2024

1. Чьи стихи вы, между прочим, можете отыскать в Игровой!
2. Цит. по: En bok om Astrid Lindgren. — Stockholm: Raben&Sjngren, 1977. —
S. 157—158.

Ольга Мяэотс. Зачем придуман Карлсон?

Для начала вспомним, когда и в каких условиях влетел в литературу Карлсон. Первая повесть “Карлсон, который живет
на крыше” появилась в 1955 году и была встречена в Швеции
весьма прохладно. Стоит отметить, что Карлсон был написан
[269]
между двумя другими книгами Линдгрен — “Мио, мой Мио!” ИЛ 1/2024
(1954) и “Расмус-бродяга” (1956), их ждал гораздо более теплый прием. Причем за “Расмуса” Астрид Линдгрен получила в
1958 году самую почетную международную премию в области
детской книги — Медаль Х. К. Андерсена (в те годы медаль вручали за одну конкретную книгу, а не по совокупности заслуг).
При вручении этой награды “Карлсона” обошли молчанием.
Обратим внимание на то, что история о Карлсоне явно отличается от тех книг, которые Линдгрен пишет в это время.
В 1950Sе годы Астрид Линдгрен — уже маститая писательница, ворвавшаяся в детскую литературу вместе с бунтаркой
Пеппи Длинный Чулок. Но вот она меняет интонацию и начинает писать книги об одиноких несчастных детях, весьма
умело используя традиции жанра “книг о сиротках”. Эти рассказы и повести имели успех у читателей.
Возможно, от Астрид Линдгрен ждали именно книг социальной тематики, имеющих воспитательное значение, — такие
одобрили бы взрослые. Впрочем, не все: новатор детской поэзии Леннарт Хельсинг1 весьма язвительно пенял Астрид Линдгрен в газете “Афтонбладет” за создание серии вполне благонамеренных книжек и в том числе вышедшей в 1954 году
книжки-картинки “Я тоже хочу иметь братика или сестричку”
(ныне прочно забытой): “Создав Пеппи Длинный чулок, она
показала пример, который не вполне одобряют здравомыслящие родители <...>. И вот теперь фру Л. пытается реабилитировать себя книгами, понятными и удобными всем. <...> Эта
книга учит детей не ревновать к своим братикам и сестричкам.
Если ей это удастся — замечательно, во всяком случае социальный реализм вызовет радость узнавания. <...> Прошлогодний
корабль назывался ‘Я тоже хочу в школу’, а следующий в серии — ‘Я тоже хочу платить налоги’”2.
Как мы видим, на момент появления Карлсона детскую литературу уже порядком штормило. Засилье душещипательных книжек в ту пору было столь очевидно, что в 1962 году литературный
критик Гуннар Рейнхард взбунтовался и обвинил Астрид Линдгрен в том, что она использует старый проверенный арсенал сен-

[270]

Крыша

ИЛ 1/2024

тиментальных средств, опробованных еще Андерсеном и Диккенсом. А также в том, что она испытывает “почти садистское наслаждение”, приглашая читателя украдкой следить за страданиями героев, и не прочь поиграть на его нервах, не гнушаясь столь
расхожих приемов, как душещипательные изображения одиночества и голода. “Она описывает одиноких, больных детей с сентиментальностью, которая бы заставила залиться сладостными
слезами самого закаленного почитателя Андерсена, она топит
наших радостных шведских малышей в бурных потоках чувствительности. Эта тенденция переходить от задушевности к меланхолии проявляется уже в ‘Нильсе Карлсоне’, а особенно в ‘Сумеречной стране’ и в рассказе ‘Самая дорогая сестра’”1.
Свои обвинения критик адресует тем книгам, которые были сверстницами первой повести о Карлсоне. “Мио, мой Мио!”
и “Расмус-бродяга” также отчасти наследуют традициям сентиментальной литературы, хотя в этих книгах талант Астрид
Линдгрен выплескивается далеко за рамки жанра “историй о
бедных сиротках”. Но “Карлсон”-то совсем иной! Это книгабурлеск, книга-провокация, книга, увлекающая ребенка в головокружительные приключения.
Чего нет в “Карлсоне”, так это сентиментальности. Толстенький человечек с пропеллером на спине и похож и не похож на героев-трикстеров, на хулиганистых приятелей, манипулирующих
младшими и зависимыми, — примеров в детской литературе немало. Таков был Гекльберри Финн; таков Санька из рассказов
Виктора Астафьева или Перси в повестях Ульфа Старка.
Распространенная версия: Карлсон — еще одно воплощение
сказочного помощника. Допустим. Не случайно Карлсона сравнивают с другим персонажем Линдгрен — господином Вечерином из сказки “В Сумеречной стране” (1949). Это тоже летающий
человечек, он является к больному мальчику, и его в самом деле
можно воспринимать как стопроцентного доброго помощника.
Значит, к началу 1950-х Астрид Линдгрен уже освоила модель, по которой можно было лепить доброго сказочного помощника, но этот удачный и всеми одобренный образец, возможно против воли автора, в новой книге вдруг сломался.
Карлсон не стал добрым и милосердным. Почему?
Между господином Вечерином и Карлсоном-на-крыше очевидное различие: один — сострадательный помощник, увлекающий слабого, больного ребенка в страну фантазии, другой —
враль и проказник, действующий в реальных обстоятельствах
современного города и не избавляющий от бед, а, наоборот, их

1. En bok om Astrid Lindgren. — S. 160.

1. Цит. по: М. Стрёмстед. Великая сказочница: Жизнь Астрид Линдгрен. —
М.: Аграф, 2002. — С. 169.

Ольга Мяэотс. Зачем придуман Карлсон?

провоцирующий, словно бы испытывающий Малыша. Впрочем, и Малыш — не несчастный сиротка, а вполне себе благополучный ребенок из благополучной семьи. Важно: Карлсон помогает Малышу поверить в собственные силы, можно сказать,
[271]
воспитывает его характер.
ИЛ 1/2024
Пожалуй, Карлсон гораздо ближе к Пеппи, чем к добрым
волшебникам-помощникам. Вот что писала про книгу о Пеппи
автор объемной монографии по истории детской литературы
Эва фон Цвайберг: “Такую книгу ждали — книгу, где вымышленный герой воплощает заветную мечту ребенка делать то,
что ему захочется и как только это взбредет ему в голову: нарушать запреты, ощущать себя сильным и талантливым, постоянно придумывать веселые забавы”1. Но ведь то же самое можно
сказать и о “Карлсоне”!
Таким образом, на момент написания первой повести о
Карлсоне, который живет на крыше, у Астрид Линдгрен было
две успешно освоенных модели детских книг. И обе она переиначивает.
Карлсон похож и не похож на Пеппи. Первое очевидное
их различие в том, что Пеппи не жадничает, впрочем, ее щедрость подкреплена чемоданом золотых монет, которого нет у
Карлсона. При этом по резкости оценок, по эпатажности поведения Карлсон похож на Пеппи в самой первой версии —
той, которую Астрид рассказывала своей дочери Карин, когда
та болела. Потом, готовя книгу к публикации, писательница
смягчила ее образ. Возможно, она сознавала, что тем самым
отступает от собственного видения и идет на компромисс. Но
тогда, может быть, в “Карлсоне, который живет на крыше”
Линдгрен попробовала взять реванш? Ведь к этому времени
она была уже признанной, успешной писательницей.
В случае с книгой о Пеппи автор сознательно сделала “лекарство” против мира взрослых менее горьким — скорее “витамином роста”. Но иногда нужны и горькие средства. И тогда прилетает Карлсон. Причем не один раз, а целых три!
Почему несмотря на, казалось бы, неудачный дебют первой
книги о Карлсоне Астрид Линдгрен не распрощалась со своим
героем, а написала еще две повести о нем: “Карлсон, который
живет на крыше, опять прилетел” (1962, рус. изд. 1965) и “Карлсон, который живет на крыше, проказничает опять” (1968, рус.
изд. 1973)? Какие вопросы волновали ее и почему для их обсуждения и разрешения требовался именно такой герой?

[272]

Крыша

ИЛ 1/2024

Книги о Карлсоне стоят особняком в творчестве Линдгрен. Это самые городские ее повести. Линдгрен охотнее писала о сельских детях, воспоминая собственное детство в
Виммербю, которое в мемуарной книге “Самуэль Август из
Севедсторпа и Ханна из Хульта” она описывает как время, когда дети “играли и играли, и не могли наиграться”.
Как отличается от этого идеала скучный серенький мир
городского ребенка! Малыш не обделен вниманием, любим,
сыт и обут, но ему скучно в мире взрослых — добропорядочном и вполне процветающем, но “самом обыкновенном”. Друзья Малыша — Кристер и Гунилла — воспитанны и послушны,
но не умеют по-настоящему играть, их жизнь лишена азарта,
бедна приключениями. И Астрид Линдгрен стремится вернуть им полноценное детство. С помощью Карлсона.
Послевоенное шведское общество начинает постепенно
поворачиваться лицом к ребенку, ставит его в центр внимания, но скорее как объект заботы, а не как субъекта, самостоятельную значимую личность. В 1950Sе еще был вполне крепок
семейный эталон — с мамой-домохозяйкой и работающим отцом, жизнь текла размеренно и правильно. Вот и родители в
книге о Карлсоне не только милые и заботливые, но и довольно скучные — “самые обыкновенные” городские жители.
Но трещины недовольства уже появлялись. И Астрид Линдгрен почувствовала это одной из первых. Шведская исследовательница творчества Астрид Линдгрен Виви Эдстрём отмечает:
“Книги о Карлсоне в еще большей степени являются карикатурой и пародией на застывший формализированный мир взрослых, чем трилогия о Пеппи. Полумрак городской квартиры, в
которой живет стереотипная семья, — это как раз тот фон, который необходим, чтобы контрастировать с бьющим через край
весельем и издевательскими насмешками Карлсона”1.
Социальную критику детской писательницы заметили и
другие шведские исследователи. Эва Адольф, Ульф Эриксон и
Биргитта Хольм в совместном эссе “Приспособленчество, бегство, освобождение: детская литература и действительность”
(1972) указывали на то, что Карлсон является воплощением
“истинных качеств буржуазного человека: эгоизма, бесцеремонности, жадности и самооправдания” — и отмечали, что “восторг, который Карлсон-на-крыше вызывает у детей, объясняется тем, что он раскрывает двойную мораль и, не стыдясь,
показывает нам реального человека нашего общества”2.
1. V. Edstrnm. Astrid Lindgren. — Stokholm: Raben & Sjngren, 1992. — S. 141.
2. E. Adolfsson, U. Eriksson, B. Holm. Anpassning, flykt, frignrelse: barnboken
och verkligheten // En bok om Astrid Lindgren. — S. 51.

1. Valtiala Robin Vaccin mot verklighetens Karlssonar. — Nya Argus, 2016, № 7.
2. En bok om Astrid Lindgren. — S. 51.

Ольга Мяэотс. Зачем придуман Карлсон?

Первые дети-читатели также почувствовали, что книга дает им силы противостоять миру взрослых. Так, финский журналист Робин Валтиала, уже опираясь на свой взрослый опыт,
вспоминал: “Точно так же как Малыш получил возможность
[273]
летать, дети 1950-х и 60-х (и даже более поздних поколений) ИЛ 1/2024
благодаря Карлсону получили возможность узнать мир взрослых своего времени с их ханжескими принципами воспитания
и оглядкой на мрачную педагогику прежних времен”1.
В качестве средства против несовершенства взрослого мира детская литература, не посягая на социальные реформы,
чаще всего предлагала детям побег в фантастические волшебные миры. Однако у Астрид Линдгрен знакомство с Карлсоном не уводит детей в мир фантазии, а показывает притягательность реального мира, где тоже возможны приключения.
Карлсон вносит не хаос, а бурление жизни. Он возвращает игру, которую Линдгрен считала важнейшим условием счастливого детства и лучшим воспитательным средством.
И вот что важно: наполняя жизнь Малыша поистине экстремальными приключениями (полет над городом, прогулки
по чердакам, взрыв паровой машины и пр. — некоторые исследователи даже сравнивали их дружбу с леденящей душу историей Джекила и Хайда!2), Карлсон всякий раз заставляет
мальчика самостоятельно выбираться из сложных ситуаций
(например, оправдываться перед родителями). В процессе общения с летающим и улетающим в самый критический момент другом Малыш становится самостоятельным и ответственным, он даже заботится о Карлсоне.
В книгах о Карлсоне Астрид Линдгрен, отказавшись от эскапизма, бегства в мир сказки и фантазии, ищет иной способ
помочь ребенку, которому одиноко во взрослом мире. Она
понимает: оградить от трудностей невозможно, и поэтому хочет самого ребенка сделать сильным, наделить его не только
фантазией, но и мужеством принимать решения и отвечать
за них.
Зачем Астрид Линдгрен написала такую странную сказку?
Первая и главная причина — ответственность перед детьми, желание помочь им поверить в собственные силы. Но вот
на что еще стоит обратить внимание. В те же годы на вопрос
дочери, почему Карлсон получился таким эгоистом (эта
оценка, как мы понимаем, полностью совпадала с мнением,
распространенным среди взрослых читателей), Линдгрен от-

[274]

Крыша

ИЛ 1/2024

ветила уклончиво: “Просто он стал таким, Карлсон не захотел быть милым и приятным”1. То есть Карлсон был создан
как бы интуитивно. В 1962 году Линдгрен отметит в письме к
своей немецкой подруге Луизе Хартунг: “7.7.1962. Я приступила к последней главе Карлсона, Gott sei Dank. Мне с ним весело. Удивительно, что выдуманный персонаж может казаться таким настоящим...”2
Писатель вольно или невольно вкладывает в книгу свои
собственные переживания. А чем жила Астрид Линдгрен в
1950Sе? С одной стороны, ей сопутствовал успех в литературной карьере. Она была популярна, окружена интересными
людьми, коллегами, родственниками. И все-таки... Линдгрен
не любила рассказывать о себе. Но теперь, когда стали известны многие обстоятельства ее биографии, мы начинаем
понимать, что путь писательницы не был усыпан розами.
В личной жизни Линдгрен в те годы наметился кризис: в
1952 умер муж, дети выросли, в 1957 вышла замуж дочь Карин.
На протяжении всех этих лет Астрид очень боялась остаться
одна и постепенно училась жить сама по себе. Она не жаловалась и скрывала свою личную жизнь от чужих глаз. Внешне была успешна и окружена друзьями, но это не помешало ей записать в дневнике под Рождество 1957Sго: “Я хочу попытаться
больше не бояться... настоящее несчастье — страх перед всем и
вся. Поэтому пусть жизнь приносит то, что приносит, а мне хватит сил принять то, что она принесет”3.
В письмах Луизе Хартунг в 1955 году тоже часто проскальзывает грустная интонация. Астрид чувствует себя усталой и
потерянной:
“18.01.1955. Я чувствую меланхолию — часто.
22.02.1955. Все жалуются на усталость и болезни. А я нисколько не устала и не чувствую себя больной <...>. Но порой я
задумываюсь: зачем я живу, зачем вообще живут люди. Но я
рассказываю об этом только тебе — я не из тех, кто ходит, повесив голову, чтобы другие заметили.
18.03.1955. Я живу, не рефлексируя, без цели, меня ничто
не волнует, и я ничегошеньки о себе самой не знаю”.
Этот надлом заметил и шведский писатель Ульф Старк, зачитывавшийся в детстве книгами Астрид Линдгрен. В своем
эссе он отмечает душевную близость между писательницей и

1. М. Стрёмстед. Великая сказочница... — С. 213.
2. Здесь и далее цит. по: Jag har ocksc levat! En brevvbxling mellan Astrid
Lindgren och Louise Hartung. — Lidingn: Salikon fnrlag, 2016. — S. 445.
3. Йенс Андерсен. Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь. — М.:
КоЛибри, 2020. — С. 270.

1. Ulf Stark. Fru Lngngren I sanningens tjbns. En julbok om Astrid Lindgren. —
Sthlm.: Rabеn & Sjngren, 2002. — S. 16.

Ольга Мяэотс. Зачем придуман Карлсон?

ее персонажами: “Астрид Линдгрен и сама носила в груди
озябшую испуганную тень”1.
В это же время в письме от 1 апреля Астрид Линдгрен
впервые упоминает, что пишет “маленькую книгу, которая
[275]
называется ‘Малыш и Карлсон, который живет на крыше’”. И ИЛ 1/2024
уже спустя два месяца: “22.05.1955. Медленно и осторожно я
начинаю выползать из депрессии”. Возможно, именно работа над новой книгой помогла Астрид собраться с силами.
О том, что книга создавалась не в соответствии с заранее намеченным замыслом, а в творческом поиске и даже борьбе с самой собой, свидетельствует и письмо от 7.7.1955: “...день и ночь
пишу ‘Карлсона, который живет на крыше’. <...> ...я борюсь с
тем, имя чему ‘Карлсон, который живет на крыше’, и если он
будет сопротивляться, то, может статься, мне придется отложить поездку (поскольку я дала честное слово, что допишу книгу прежде, чем покину страну), но я надеюсь на лучшее”.
Процесс создания второй книги о Карлсоне Астрид Линдгрен также описывает как радостный и жизнеутверждающий:
“8.5.1962. Пожалуй, я лучше полежу в кровати и попишу
Карлсона, чем сидеть в ресторане, есть, пить и скучать”. По
мере работы над второй книгой настроение Линдгрен меняется: “3.9.1962. Я больше не чувствую себя усталой — ни телом, ни душой”. И, наконец, в сентябре 1962 года: “Я с нетерпением жду Карлсона”.
Получается, что “Карлсон” — книга “для себя”? Возможно,
история о Карлсоне стала воплощением попытки преодолеть
собственное одиночество и обратить его в творческую силу,
в наслаждение (а именно так Астрид Линдгрен потом будет
писать о своем одиночестве)? И личные переживания переплелись со всегда волновавшей Линдгрен темой — поддержки
и защиты одинокого, несчастного ребенка? Но на этот раз,
проецируя на Малыша свою собственную неуверенность, она
понимает, что эскапизм не спасение. Она старается сделать
Малыша сильным, способным противостоять вызовам взрослого мира и заботиться о других, быть лидером, а не ведомым
и опекаемым. И тем самым помогает не только своему герою,
но и себе самой.
И еще одно обстоятельство, которое стоит учесть. Повести
о Карлсоне написаны уже признанной писательницей, а также
редактором, знатоком того, как следует писать для детей. Зна-

[276]

Крыша

ИЛ 1/2024

комства с Астрид Линдгрен ищут в это время ведущие деятели
литературы и искусства всего мира, а также начинающие писатели, жаждущие славы и чувствующие себя непризнанными и
недооцененными. С ними у Линдгрен часто возникали острые,
принципиальные споры. Неизменно отстаивая интересы ребенка-читателя, Астрид Линдгрен старалась в то же время бережно и терпимо относиться к чужому таланту. Как писатель и
как литературный редактор она понимала: талант и тем более
успех редко достаются тем, кто идет проторенными тропами.
Да и сама такой не была. Так, например, она рьяно спорила с
Леннартом Хельсингом, отстаивавшим право детской литературы на эксперимент. Он писал ей: “Если 40Sе годы, когда мы
начинали, были незрелыми, то сейчас пришло время <...> рассмотреть возможность наравне с коммерческой литературой
издавать что-то новое и дать возможность публиковаться писателям с новыми идеями”1. Хельсинг был виртуозным экспериментатором в детской поэзии. И порой он весьма запальчиво — почти как Карлсон — упрекал Линдгрен в недостаточной
поддержке новаторских течений в детской литературе, в консерватизме ее собственных книг, а Линдгрен, не давая воли
обиде и парируя несправедливые упреки, продолжала меж тем
публиковать его книги, а также поддерживать других строптивых авторов. Она понимала: творчество — это борьба противоречивых чувств и интенций. Но только имеющий мужество и
упрямство идти своим путем достоин победы.
В 1964 году шведский журнал “Слово и образ” попросил
нескольких известных скандинавских писателей ответить
на ряд вопросов, касающихся их творчества и взглядов
на литературу в целом. Вот что написала Астрид Линдгрен:
“В мире нет ничего важнее свободы, и в детской литературе
тоже. <...> То и дело слышишь: детские книги-де должны
быть такими и сякими, об этом писать можно, а об этом —
нет, те книги устарели, а эти, наоборот, вполне актуальны.
Позвольте детским писателям писать о чем угодно — на свой
страх и риск! Пусть они, подобно взрослым писателям, узнают, что такое риск — риск ошибиться, риск не найти издателя, который бы разделил мнение автора о гениальности его
творений, риск не найти читателя — из-за того, что книга либо отстала от времени, либо, наоборот, обогнала его. Пусть
и детские писатели почувствуют на собственной шкуре, что
такое риск. Но только пусть они будут свободны. Свободны

1. Чель Болюнд. Неизвестная Астрид Линдгрен: редактор, издатель, руководитель. — М.: КоЛибри, 2020. — С. 171.

1. Ord och bild, 1964, № 5. — S. 412—413.
2. https://www.dramaten.se/kronlunds-kronika/Den-problematiske-Karlsson
3. Там же.

Ольга Мяэотс. Зачем придуман Карлсон?

писать по своему разумению, а не по указке и не по готовым
рецептам”1.
Вот и Карлсон, наделенный “механизмом для свободного
полета”, тоже, без сомнения, личность творческая, и его глав[277]
ный талант в том, что он способен расцветить тусклую скуч- ИЛ 1/2024
ную действительность, за это мы готовы простить ему все, с радостью и благодарностью, — как настоящему художнику.
Именно будущие бунтари-индивидуалисты находили радость в книгах о Карлсоне и вырастали не вралями и хулиганами, а яркими талантливыми личностями.
Пожалуй, вполне логично, что самое удачное прочтение
истории о Карлсоне нашли в театре, где талантливые актеры
одними из первых увидели в Карлсоне родную душу — фантазера, попирающего условности, капризного и дерзкого, целиком отдающего себя игре. Да, пусть Карлсон не идеальный
положительный герой, но кому интересно играть унылых
паинек!
Когда под Рождество 1969 года “Карлсон” впервые был поставлен на сцене крупнейшего стокгольмского театра “Драматен”, спектакль вызвал возмущение многих взрослых. “Я всегда считала Карлсона несносным, — писала в газету одна из
ретивых матерей, — но на этот раз он становится просто опасным. <...> Он предстает как настоящий герой. Наши дети, несомненно, решат, что надо быть такими же жадными, эгоистичными и несправедливыми, как Карлсон. Спектакль нужно
закрыть”2.
Упреки родителей вызвали (в который раз!) возмущение
Астрид Линдгрен, и она решительно выступила в защиту
своего персонажа. “Неужели эти злобные мамаши в самом
деле верят, что дети послушались бы увещеваний Карлсона,
будь он добреньким и услужливым? Что пришли бы в восторг от его доброжелательности и бескорыстия и немедленно захотели бы стать такими же? Ну нет! Знайте: недобрый
Карлсон, в качестве предостерегающего примера, куда действеннее”3.
Несмотря на осуждение некоторых особо щепетильных
родителей, спектакль имел большой успех, его показали
156 раз!
Уж не стал ли Карлсон спасительным клапаном в отлично
налаженной паровой машине чересчур упорядоченного и

[278]
ИЛ 1/2024

благополучного шведского общества, позволяя выпустить
пар творческого бунтарства, без которого невозможно движение вперед? И клапан этот работает и поныне!
Астрид Линдгрен писала свои книги, а тем временем менялось шведское общество. Менялись взаимоотношения в
семье: мамы пошли на работу, а папы стали больше времени
уделять детям. Подростки и молодежь продолжали отстаивать свою свободу. Малыши, усвоив уроки Карлсона, искали
свой путь в жизни. Новые поколения детских писателей сочиняли смелые, яркие книги. Это был вполне закономерный, но нелегкий и порой болезненный процесс. Однако читатели Линдгрен с детства усвоили, что не паиньки, а
бунтари движут историю. Писательница, создавшая Карлсона, научила их быть верными себе и иметь мужество ошибаться и исправлять свои ошибки, а еще — ценить тех, кто не
похож на остальных.
Карлсон — сложный персонаж, который вызывает и обречен вызывать противоречивые оценки, потому что он живой
и внутри него — тревоги и победы Астрид Линдгрен. И хорошо, что столько читателей в разных уголках мира научились
быть “родной матерью” этому сказочному герою, смело влетевшему в нашу реальную жизнь.
Потребовалось немало времени, чтобы возмутители спокойствия и индивидуалисты-“чудаки” прочно утвердились в
детской литературе, нарушив ее стерильное благополучие и
педагогическую добропорядочность. Мы благодарны Астрид
Линдгрен за то, что она этому способствовала.
Те дети, которые первыми прочитали книги о Карлсоне,
давно стали взрослыми, они уже, пожалуй, растят внуков. Но
любовь к Карлсону, диктующему жизни свои правила, они сохранили.
Вот и финский журналист Робин Валтиала в конце своего
эссе-размышления о Карлсоне вдруг вспоминает... Маяковского, цитирует “Облако в штанах” и, обращаясь к читателям,
спрашивает на полном серьезе: “Кто еще, кроме Карлсона и
Поэта, мог столь самоуверенно крикнуть: ‘Эй, вы! Небо! Снимите шляпу! Я иду!’”?
Это ли не подтверждение тому, что книга о Карлсоне написана для того, чтобы не угасло дерзание таланта — и в ребенке, и во взрослом!

Авторы номера
Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Переводчик, литературовед, кандидат филологических наук.

Кеннет Грэм
Kenneth Grahame
[1859—1932]. Шотландский прозаик, эссеист.

Георгий
Александрович
Велигорский

В ее переводе опубликованы романы Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2020] и
Шервуда Андерсона Свадьба за свадьбой [2021]. В
ИЛ в ее переводе опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннетта и интервью с ними [2018,
№ 10], отрывки из романа Германа Мелвилла
Марди и путешествие туда [2019, № 7], роман
А. Дэшли Теорема тишины [2023, 6], рассказы
Д. Кольера [2020, № 7], отрывок из романа Банджо К. Маккея [2023, № 12]. Составитель и переводчик рубрики Реверсивное движение. Путешествие американцев в первой трети ХХ века [2021,
№ 10]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Автор сказочной повести Ветер в ивах [The Wind
in the Willows, 1908], повести Мастерица заплечных дел [Headswoman, 1898], сборника рассказов
о детях Во дни мечтаний [Dream Days, 1898] и др.,
книги эссе Заметки язычника [Pagan Papers,
1894] и др.
Перевод публикуемых рассказов из цикла Золотая пора выполнен по изданию The Golden Age
[Chicago: Stone & Kimball, 1895].
В ИЛ в его переводе опубликованы стихи С. Батлера, М. Блайнд, Б. Дизраэли, У. Бекфорда, Дж.
Хогга, К. Грэма [в соавторстве; 2022, № 10].

[р. 1990]. Переводчик
с английского, старший
научный
сотрудник
научной лаборатории
Rossica: русская литература в мировом культурном контексте ИМЛИ
РАН, лауреат премии
имени С. К. Апта [2022].

Джон
Мэйсфилд
John Masefield
[1878—1967]. Английский поэт, прозаик,
драматург, журналист.
Поэт-лауреат [с 1930].

Мишель Деон
Michel Dеon
[1919—2016]. Французский прозаик, журналист. Лауреат премии
Интералье и Большой

Автор поэтических сборников Баллады морской
соли [Sea-Salt Ballads, 1905], Неизбывная благодать
[The Everlasting Mercy, 1911], Художник от слова
“худо” [Dauber: A Poem, 1912] и др., детских повестей Ночной народец [The Midnight Folk, 1927] и
Шкатулка с чудесами [The Box of Delights, 1935].
Перевод фрагмента повести выполнен по изданию Ночной народец [The Midnight Folk. London:
Fontana Lions, 1984].
Автор романов Дикие пони [Les Poneys sauvages,
1970], Лиловое такси [Un taxi mauve, 1973], Подкидыш [Le Jeune Homme vert, 1975] и др.
Перевод книги Тома и бесконечность выполнен
по изданию Thomas et l’infini [Paris: Gallimard, 1990].

[279]
ИЛ 1/2024

премии Французской
академии. Кавалер ордена Почетного легиона.

[280]
ИЛ 1/2024

Стефано Бенни
Stefano Benni
[р. 1947]. Журналист,
прозаик, поэт, драматург, кинодраматург.
Лауреат премии Андерсена [2007].

Уилберт Одри
Wilbert Awdry
[1911—1997]. Английский писатель, священник.

Франц Холер
Franz Hohler
[р. 1943]. Швейцарский прозаик, поэт, кабаретист. Лауреат премий Шиллера [1991],
Кассельской литературной премии [2002],
премии Иоганна Петера Гебеля [2014] и др.

Бранко
Стеванович
Бранко
Стевановић
[р. 1966]. Поэт, прозаик,
переводчик с русского
на сербский язык. Лауре-

Автор романов Земля! [Terra! 1983], Комики, напуганные воины [Comici spaventati guerrieri, 1986; рус. перев.
1991], Баол [Baol, 1990], Компания целестинцев [La
compagnia dei Celestini, 1992], Гелиант [Elianto, 1996],
Маргарита Дольче Вита [Margherita Dolce Vita, 2005],
Хлеб и буря [Pane e tempesta, 2009], Все богатства [Di
tutte le ricchezze, 2012] и др., сборников рассказов Бар
под морем [Il bar sotto il mare, 1987], Последняя слеза
[L’ultima lacrima, 1994], Спорт-бар [Bar sport, 1997],
Грамматика Бога [La grammatica di Dio, 2009] и др.,
поэтических сборников Рано или поздно любовь приходит [Prima o poi l’amore arriva, 1981], Баллады
[Ballate, 1991], Блюз в шестнадцать [Blues in sedici,
1998] и др. Перевел на итальянский язык Сирано де
Бержерак Э. Ростана. В ИЛ опубликованы его рассказы [2011, № 8; 2020, № 5], мини-пьесы Жена героя, Госпожа президент, Бармен Холмс [2018, № 12].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Удивительные звери Странноландии [I
meravigliosi animali di Stranalandia. Feltrinelli,
1984].
Автор Сказок о паровозах [Railway Series,1945—1985],
насчитывающих около 30 книг, двух книг об автомобиле по имени Белинда [Belinda the Beetle, 1958;
Belinda Beats the Band, 1961] и книги Наше дитя
учится молиться [Our Child Begins to Pray, 1951].
Перевод публикуемых Сказок о паровозах № 1, 4 выполнен по изданию Railway Series № 1, 4 [London: Kaye & Ward, 1986].
Автор романов Новая гора [Der neue Berg, 1989],
Стук [Es klopft, 2007; рус. перев. 2018], Платформа
№ 4 [Gleis 4, 2013; рус. перев. 2016], Посылка [Das
Pbckchen, 2017], новеллы Камнепад [Steinflut,
1998], сборника рассказов Камень [Der Stein,
2011], сборников стихов После сорока [Vierzig vorbei,
1988], Летний смех [Sommergelbchter, 2018], книг
для детей Чипо [Tschipo, 1978], Ночь кометы [Die
Nacht des Kometen, 2015; рус. перев. 2019] и др. В
ИЛ опубликован его рассказ Отвоевание города
[2020, № 11] и тексты из разных книг [2023, № 6].
Публикуемые стихи взяты из сборника Жил-был
крылатый еж [Es war einmal ein Igel. Mtnchen:
Carl Hanser Verlag, 2011].
Автор более двадцати пяти книг, для взрослых:
поэтических сборников Длительности [Трајања,
1986], Очень социальная игра [Врло друштвена игра, 1994], Употребление ребенка [Употреба детета, 2000], Вопреки годам [Упркос годинама, 2023],
для детей: Зоологический сборник [Зоолошка песмарица, 1996], Говорю же тебе [Лепо ти кажем,

ат многочисленных премий в области детской
литературы, среди которых Детская книга года
Белградской международной книжной ярмарки [2007], премия Невен
[Друзя детей Сербии;
2011, 2015], премия Золотой ключик [2019] и др.
В Сербии назван Принцем Детского царства
[2021].

2007], Вот так [Ето тако, 2009], Приключения
Марко Королевича [Авантуре Краљевића Марка,
2011], Совершенно секретная книга [Строго
поверљива књига, 2019], Мы счастливы с животными [Благо нама са животињама, 2023].
Публикуемые стихи взяты из сборника сербской
поэзии для детей Книга радости [Књига радости.
М.: Вахазар; Торонто: Источник; Београд: Просвета, 2012].

Леннарт
Хельсинг

Автор книг для детей Каналья в Серале [Kanaljen
i seraljen, 1956], Банановая книжка [Bananbok,
1975], Люди такие [Hurbm nniskan br, 2002],
Малыш и ночь [Lillebror och natten, 2009] и др.
Переведенные стихи взяты из сборников Кракель Спектакель: книга песен [Krakel Spektakels
visbok. Rabеn&Sjngren, 1991] и Наши песни: части
1—3 [Vcra visor del 1—3. Almquist & Wiksell,
1971].

Paul Lennart
Hellsing
[1919—2015].
Шведский писатель и переводчик. Мастер языковой игры, многое сделавший для развития
шведской детской литературы. Лауреат премии Астрид Линдгрен,
Большой премии шведской академии и др.
Инициатор создания
шведского Института
детской книги.

Лена Шёберг
Lena Sjnberg
Шведская детская писательница, иллюстратор. Лауреат множества
шведских литературных наград, в том числе
премии имени Эльзы
Бесков, дважды номинантка на премию им.
Августа Стриндберга.

Ахмет Бюке
Ahmet Btke
[р. 1970]. Турецкий писатель, сценарист. Лауреат первой премии на
конкурсе
короткого
рассказа Xasiork-2002,
премий имени Огуза
Атая [2008], Саита Фаика [2011], Ассоциации
детских и юношеских
изданий [•GYD] за лучший роман года [2013].

Автор книг Светящиеся в темноте! [Natten lyser!
2018], Трогательные факты о сердце [Slcende fakta
om hjbrtat, 2016], Крутые факты о яйцах
[Hcrdkokta fakta om bgg, 2013], Горячие факты про
лед [Kalla fakta om is, 2010]. Ее книги опубликованы в четырнадцати странах мира, в том числе на
русском языке.
Публикуемые стихи взяты из сборника Под ревеневым кустом: стихи для людей и зверей [Under ett
rabarberblad: verser fnr mbnniskor och djur.
Stockholm: Rabеn&Sjngren, 2016].
Автор множества рассказов, романа Замкнутый
круг [Mevzumuz Derin, 2013], сборников рассказов для детей Ой, мой отец пишет стихи! [Eyvah,
Babam «iir Yaz yor! 2017], В космосе с мамой
[Annemle Uzayda, 2017], Веселые деньки [NeЉeli
Gtnler, 2019].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Бабушка, лягушки и жизнь [Babaannem, Kurbaџlar ve
Hayat. [stanbul: GtniџiЉi Yayinlari, 2022].

[281]
ИЛ 1/2024

Арпад Коллар

[282]
ИЛ 1/2024

Kollаr Аrpаd
[р. 1980]. Венгерский
писатель, переводчик с
сербского и хорватского
языков, президент Союза молодых писателей.

Ханна
Лундстрём
Hanna Lundstrnm
Финская шведоязычная
поэтесса, педагог. Лауреат молодежной премии Рунеберга [2022].

Джон Раскин
John Ruskin
[1819—1900]. Английский прозаик, поэт, художник, теоретик искусства, литературный
критик.

Десанка
Максимович
Десанка
Максимовић
[1898—1993]. Сербская
писательница, поэтесса,
переводчик, член Сербской академии наук и искусств.

София де
Мелло Брейнер
Андресен
Sophia de Mello
Breyner Andresen
[1919—2004]. Португальская поэтесса, писательница и переводчик. Лауреат Большой премии
Союза писателей Португалии [1964], премий
Петрарки [1995], Камоэнса [1999], королевы

Автор книги стихов Что за птица [Milyen madаr;
премия Детская книга года, 2015]. Международный совет по детской книге (IBBY) внес ее в Список выдающихся детских книг, рекомендовав к
изданию по всему миру [1996].
Публикуемые стихи взяты из сборника Что за
птица [Budapest: Csimota Kiadо, 2014].
Автор сборников детской поэзии, сборника рассказов Скелет автомобиля [Bilskelett, 2021].
Стихи переведены по книге Шуршащие стихи
[Rassel prassel poesi. Helsingfors: Schildts &
Snderstrnms, 2020].

Автор романа Король Золотой реки [The King of the
Golden River, 1841], трудов по эстетике Поэзия архитектуры [The Poetry of Architecture, 1837], Современные художники в 5-ти частях [Modern Painters,
1843—1860], Семь светочей архитектуры [The
Seven Lamps of Architecture, 1849], Художественный
вымысел: прекрасное и безобразное [Fiction, Fair and
Foul, 1880] и др. В ИЛ опубликованы фрагменты
книги Современные художники [2009, № 1] и
письмо редактору “Таймс” Художники-прерафаэлиты [2013, № 5].
Публикуемые Волшебные сказки взяты из книги
Немецкие популярные истории [German Popular
Stories. London: Chatto and Windus,
Picadilly, 1868].
Ее книги неоднократно издавались на русском
языке, в том числе Запах земли [1960], Навстречу
весне [1961], Дети становятся взрослыми [1965],
Стихотворения [1971], Избранное [Серия Библиотека югославской литературы, 1977] и др.
Публикуемые сказки взяты из Полного собрания
сочинений, Т. 7 [Целокупна Дела. Т. 7. Службени гласник, 2012].
Автор 14-ти поэтических сборников, в том числе
Стихи [Poesia, 1944], В разделенное время [No
Tempo Dividido, 1954], Новое море [Mar Novo,
1958], Книга Шестая [Livro Sexto, 1962], Двойственность [Dual, 1972], Плавания [As Navega»o~es,
1983], Ракушка с острова Кос и другие поэмы
[O bwzio de Cоs e os outros poemas, 1997]; рассказов,
эссе и книг для детей. В ИЛ публиковались ее
стихи [1980, № 5; 2017, № 4; 2019, № 8].
Перевод сказки Девочка Моря сделан по книге
A Menina do Mar [Lisboa: Porto Editora –
Divisdo Editorial Literаria – Lisboa,
2021].

Софии по ибероамериканской поэзии [2003].

Варвара
Александровна
Махортова
Переводчик с португальского. Магистр филологического факультета Лиссабонского университета. Преподаватель кафедры португальского языка МГЛУ.

Ким Чунми
Kim Jungmi
Южнокорейская писательница. Лауреат премии детской литературы Чханби [2000].

Хаяси Фумико
[1903—1951]. Японская
писательница, поэтесса,
эссеистка и критик. Лауреат Премии женщинамлитераторам [1948].

Эмма Пероди
Emma Perodi
[1850—1918]. Итальянская писательница, переводчик, журналист.

В ее переводах опубликованы стихотворения
бразильских поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8; 2023, № 8], рассказы
[2019, № 1] и роман Креольская нация [2021,
№ 9] Ж. Э. Агуалузы, стихи и Из блога Ж. Сарамаго [2023, № 1], стихи А. Праду [2023, № 6]. Составитель, автор статьи и переводчик литературного гида “Магия звука, музыки, ритма”. Путешествие по Африке [2022, № 6].
Автор детских книг Бумажная еда [2002], Моя
младшая сестра Аён [2002], Коты острова цветов
[2018], романов для подростков Джокер и я
[2013], Вперед, ребята! [2015], В тот день ко мне
пришла кошка [2017], Быть рядом [2021], сборника эссе Чем больше цветов, тем лучше [2016].
Публикуемый рассказ Привет, Мишка! взят из
сборника Коты острова цветов [Чханби, 2018].
Автор сборника стихов Любуясь черным конем
[1929], романов Дневник скитаний [1928—1930],
Плывущее облако [1951], Хлеб насущный [1951],
большого числа рассказов, среди которых отмеченный премией рассказ Поздние хризантемы
[1948], а также ряда путевых очерков и дневников, описывающих путешествия писательницы
по Японии, Китаю, России, странам Европы и
Юго-Восточной Азии.
Публикуемая сказка Удивительный камень [1948]
взята из Большой коллекции произведений японской детской литературы [Токио: Хорупу
Сюппан, 1978, т. 24], представленной в электронной библиотеке Аодзора Бунко [https://
www.aozora.gr.jp/cards/000291/files/56871_
55350.html].
Автор книг Кавалер Пуччини [Il cavaliere Puccini,
1877], Человечек из теста [L’omino di pasta, 1877],
Газетчики и чистильщики обуви [Giornalai e
lustrascarpe, 1889], Итальянский Рим: 1870—1895
[Roma italiana: 1870—1895, 1896], Дети разных
стран у себя дома [I bambini delle diverse nazioni a
casa loro, 1890], Сестричка [Sorellina, 1907] и др.
Перевод Бабушкиных рассказов выполнен по изданию Рассказы бабушки. Фантастические сказки
[Le novelle della nonna. Fiabe fantastiche. Newton
Compton Editori. Prima edizione ebook:
giugno 2013].

[283]
ИЛ 1/2024

Анна
Владиславовна
Ямпольская

[284]
ИЛ 1/2024

Переводчик с итальянского, кандидат филологических наук, PhD, доцент Литературного института имени А. М. Горького. Лауреат премии
области Тоскана Серебряный гонфалон [2007]
за исследования по
итальянистике и Премии имени Н. В. Гоголя
[2009], государственной
премии Италии в области художественного перевода [2016], Инолиттл [2019], имени
А. М. Зверева [2022] и
др., награждена золотой
медалью Общества имени Данте Алигьери
[2017, 2019].

Энрик Валор
Enric Valor
[1911—2000]. Валенсийский лексикограф и
собиратель фольклора.
Почетный доктор наук
университетов Аликанте, Валенсии и Балеарских островов. Лауреат
премии Каталонской
словесности [1987]. Обладатель Креста Святого Георгия Женералитата Каталонии.

Ольга
Николаевна
Мяэотс
Филолог-скандинавист,
переводчик с английского, немецкого и скандинавских языков, литературный критик. Главный
библиограф Центра детской книги и детских
программ ВГБИЛ имени
М. И. Рудомино. Обладатель Почетного диплома
Международного совета
по детской книге (IBBY),
лауреат премии Мастер
[2016].

Автор работ по истории итальянской литературы, стилистике, теории перевода, составитель
антологий рассказов итальянских писателей. Переводила произведения М. Банделло, А. Банти,
Л. Да Порто, А. Де Карло, А. Дельфини,
М. Джецци, П. Джордано, Р. Калассо, Л. Литтиццетто, Дж. П. Лучини, К. Малапарте, К. Маргиса, М. Мари, Ф. Т. Маринетти, А. Палаццески,
Р. Пацци, П. Соррентино, М. Л. Спациани,
М. Терцаги, Э. Ферранте и др., эссеистику, книги и статьи по истории искусства и литературы.
Составитель и переводчик специальных номеров ИЛ — Итальянская литература в поисках
формы [2008, № 10], Италия: времена года [2011,
№ 8], Сказки об Италии [2018, № 12], Италия:
женские голоса [2022, № 5], составитель рубрик
Современный итальянский рассказ [2016, № 3],
Пьер Паоло Пазолини: 100 лет со дня рождения
[2022, № 4].

Автор романов Без земли обетованной [Sense la
terra promesa, 1993], Туда за горизонт [Enll` de
l’horitzо, 1993] и др. Собранные им валенсийские
сказки и легенды изданы и в оригинальной записи, и в адаптации для детей.
Перевод выполнен по изданию Валенсийские
сказки [Rondalles valencianes. Edicions del
bullent, 1984—1988].

Автор статей о детской литературе, опубликованных как в российских, так и в ведущих зарубежных изданиях. В ее переводе опубликованы
произведения Д. Остен, С. Лагерлеф, Г. Парланда, И. Б. Зингера, А. Линдгрен, У. Старка, А-К.
Вестли, М. Фагерхольм, Б. Линдгрен, У. Тимма,
Э. Файн, П. Сиса, Д. Смит, Н. Боден, Ю. Рихтер,
Я. Экхольма, К. Бойе и др.

Пе ре во дчи ки
Ма ри ан на Юрь ев на
Ко жев ни ко ва
Литератор, переводчик с
румынского и французского языков.

Ан на Сер ге ев на
Ти гай
Переводчик с итальянского
и английского языков.

Ми ха ил Греб нев
[р. 1953]. Переводчик с
английского и португальского языков.

Свя то слав Иго ре вич
Го ро дец кий
[р. 1981]. Переводчик с немецкого, кандидат филологических наук.

Ан д рей Бо ри со вич
Ба зи лев ский
[1957—2019]. Переводчик
с польского и сербского
языков, доктор филологических наук, редактор Славянской библиотеки издательства Вахазар.

Ма рия Ляр ская
Переводчик со шведского и
английского языков.

Свет ла на
Аф рай мо вич
Переводчик с английского
и шведского языков.

Перевела с румынского А. Ивасюка, Т. Аргези, М. Элиаде,
З. Станку и др., с французского — А. де Сент-Экзюпери
(Цитадель, Переписку с женой Консуэло (1930—1944),
Маленького принца, публицистику), М. Блока, Ж. Барбе
д’ Оревильи, Ж. Жироду, Э. Ионеско, П. Валери, Ф. Саган,
И. Немировски, А. Дюма, К. Жака, М. Энар, М. Брюно и др.
Автор литературных версий киносериалов Просто Мария,
Династия и др., а также женских романов Входи, открыто
[2007], Простые вещи [2007], Начинаем жить [2008]. В ИЛ в
ее переводе [в соавторстве с Е. Кожевниковой] опубликован
роман С. Кокиса Полустанок [2008, № 11, 12] и новелла и
письма к Наталии Палей А. де Сент-Экзюпери [2009, № 1].
В ее переводе вышли книги Х. Гудрича Американка [2023],
Б. Ронкетти Из степи в космос и обратно [2021], Д. Морозинотто Знаменитый каталог “Уокер & Даун” [2019; в соавторстве], также переводила интервью для программы
В. Глускера Настоящий итальянец, фильмы Откровение
Марка, Авиценна. Между Западом и Востоком.
В ИЛ публикуется впервые.
В его переводе опубликованы произведения Дж. Ле Карре, Э. Макбейна, Д. Данна и др. Готовятся к публикации
сказки Беатрис Поттер Все о Кролике Питере.
В ИЛ публикуется впервые.
Переводил пьесы М. фон Майенбурга, Р. Шиммельпфеннига, А. Хиллинг и др., романы П. Штамма, Й. Люшера,
И. Брежны и др. В ИЛ в его переводе опубликованы статья
П. фон Матта о П. Бикселе [2008, № 5], отрывки из романа
И. Шульце Новые жизни [2009, № 10], стихи У. Аллеманна
[2013, № 11], эссе Штраус и тишина [2020, № 1], вступление к подборке рассказов Ф. Холера [2023, № 6] и др.
Под его редакцией опубликованы Коллекция польской литературы, Польско-русская поэтическая библиотека,
Русско-польская поэтическая библиотека, Коллекция
сербской литературы, Сербско-русская поэтическая библиотека, Русско-сербская поэтическая библиотека, альманах Сербско-русский круг. Переводил Ю. Тувима,
С. И. Виткевича, С. Мисаковского, М. Бечковича, Т. Ружевича, В. Урошевича и др.

Ее перевод отрывка из Б. Тротциг отмечен на конкурсе художественного перевода с языков стран Северной Европы. К выпуску готовится перевод рассказа Ржавчина Дж.
Э. Келлима.
В ИЛ публикуется впервые.
Участница семинаров по переводу современной шведской
поэзии под эгидой посольства Швеции.
В ИЛ публикуется впервые.

[285]
ИЛ 1/2024

Ин на Иго рев на
Осип чук

[286]
ИЛ 1/2024

Переводчик с турецкого,
русского и эстонского языков, преподаватель. Много
лет преподавала турецкий
язык в Таллиннском университете.

Ок са на Ар кадь ев на
Яки мен ко
Переводчик с венгерского и
английского языков, литературовед.

Да рья Юрьевна
Ани си мо ва

Автор статей о преподавании турецкого языка. В ее переводе [в соавторстве с Х. Гершман] на эстонском вышла
Черная книга О. Памука [2011], на русском — роман турецкой писательницы Г. Ирепоглу Море, любовь моя (Тайные дневники Айвазовского в Стамбуле) [2016].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор курса Все, что нужно знать о венгерской литературе на портале Арзамас, блога о венгерской литературе Lettera hungarica (hungaricum.tilda.ws), составитель и
переводчик тематических выпусков журналов Звезда и
Прочтение, посвященных венгерской литературе. В ИЛ
опубликованы ее переводы рассказа Л. Краснохоркаи, беседа с ним [2013, № 5] и эссе Кто-то стучит в мою дверь
[2015, № 12], рассказа Ш. Ясберени [2018, № 8], отрывков
из военного дневника М. Фене [2020, № 5].
В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с венгерского.

Ок са на Юрь ев на
Ма ла хо ва
Переводчик со шведского,
преподаватель.

Ана ста сия Стро ки на
Поэт, филолог, переводчик с
английского, датского, французского и итальянского языков. Лауреат программы центра поэзии Шеймаса Хини
[Белфаст] и премии имени
С. К. Апта [2014].

Ека те ри на
Анатольевна
По хол ко ва
Кореевед, переводчик, кандидат филологических наук,
декан переводческого факультета МГЛУ, доцент кафедры восточных языков,
директор Центра корейского языка и культуры
МГЛУ. Член Союза переводчиков России и Объединения преподавателей корейского языка российских
университетов. Обладатель
звания Почетный работник
сферы образования Российской Федерации, медали За
укрепление международного
сотрудничества и др.

Среди ее переводов — произведения К. Масетти, Г. Юхансона, Л. Морони для детей и подростков.
В ИЛ публикуется впервые.
Ее переводы публиковались в журналах Континент, Вопросы литературы, Нева, Октябрь и др. В ИЛ в ее переводе напечатаны стихи З. Сассуна [2014, № 8], П. Тафдруп,
К. Фредриксен [2014, № 11], Н. Маккейга, Дж. Бейкера
[2016, № 7], Т. Кемпбелла, Н. Маккейга [2018, № 10],
Л. Глюк [2022, № 1], П. Кавалли [2022, № 5], а также ее эссе “Преодолевать время” [2020, № 1].

Автор более 60 научных публикаций и учебно-методических пособий. В ее переводе вышли книги Вслед за ветром Мун Чонхи [2015], Непостижимая ночь, неразгаданный день Пэ Суа [2021], Оранжерея на краю света Ким
Чхоёп [2022], Ледяной лес Ха Чиын [2023], Обыкновенное
зло Ким Сочжин [2023], Юная шаманка Пом Чо Раймонд
[2023], Мадам таро Ли Суа [2023], День, когда я исчезла
Ким Харим [2023], графического романа Трава Ким Жандри-Кымсук [2021] и детские повести Пэк Хина.
В ИЛ публикуется впервые.

Ека те ри на
Алек сан д ров на
Юди на
Историк, переводчик с английского и японского языков. Финалист и победитель
Международного молодежного конкурса перевода
Littera Scripta [2018—2020],
лауреат III Открытого конкурса художественного перевода [Магадан, 2019], лауреат премии Инолит [2022].

Ма рия Мак си мов на
Ля пу но ва
Переводчик с итальянского
и английского языков. Выпускница Литературного института имени А. М. Горького [семинар А. В. Ямпольской]. Лауреат российскоитальянской премии Радуга
[2022] и Конкурса начинающих переводчиков имени
Э. Л. Линецкой [2019].

Вла ди сла ва
Сер ге ев на Сы че ва
Переводчик с итальянского.
Выпускница Литературного
института имени А. М. Горького [семинар А. В. Ямпольской]. Лауреат российскоитальянской премии Радуга
[2021] и Конкурса переводчиков имени Э. Л. Линецкой
[2019, 2020].

Ни на
Ав ро ва-Раа бен
Переводчик с испанского и
каталанского языков. Преподаватель русского языка.
Лауреат премии Творческий
путь переводчика Института Рамона Льюля [2023].
Живет в Барселоне.

В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказ Хори Тацуо Соломенная шляпка [2021, № 4], рассказы японских писателей На два голоса [2022, № 7], рассказы П. Л. Хирна
[2023, № 8], эссе К. Мори. Составитель и переводчик рубрики Япония — XXI век [2022, № 2].

[287]
ИЛ 1/2024

Участвовала в переводе книг А. Черазоли Мистер Квадрат. Приключения в мире математики [2020] и Все на
праздник числа Пи [в печати], переводила статьи и книги
о классической музыке. В ИЛ в ее переводе опубликован
рассказ О. Ворпси Пейте какао Ван-Гуттена! [2022, № 5]
и эссе Д. Паркер [2023, № 8].

В ее переводе вышел роман А. Маджи Метеориты [2023],
произведения М. Арены, Ф. Маранджи, Б. Сальвиони.
Участвовала в переводе книг А. Черазоли Мистер Квадрат. Приключения в мире математики [2020] и Все на
праздник числа Пи [в печати]. В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ И. Шего Сальсичча [2022, № 5].

В ее переводе на русский язык опубликованы произведения А. Кункейро, М. Ауба, М. Родореры, М. де Педроло,
Ж. Казаса Фустера, М. Мунзо, А. Санчеса Пиньоля, на каталанский язык — все пьесы Чехова [в соавторстве с Ж. Казасом Фустером], Лирические драмы А. Блока, три пьесы
Е. Шварца [в соавторстве с Ж. Казасом Фустером], глава
Великий инквизитор из романа Достоевского Братья Карамазовы для театральной постановки. Составитель и переводчик каталонских номеров ИЛ “Мой язык — это моя
родина” [2010, № 11] и “Край книг и роз. Современная каталонская литература” [2020, № 10], а также в ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы С. Памиеса [2011, № 12],
беседа с А. Санчесом Пиньолем [2019, № 8], фрагменты
романа Ж. Салеса Мимолетное торжество [2023, № 5],
главы романа М. Родореды Разбитое зеркало [2023, № 8].

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьSреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
25.12.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 10117/24.
Тираж 1600 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 24 , № 1 , 1 – 2 8 8