I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 24 , № 2 , 1 – 2 8 8

2024

2

2
2024

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

ЛЮБОВЬ?

[2]

2024

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Любовь?

В малом жанре

Вглубь стихотворения
Эксперимент
Статьи, эссе

Переперевод
Супружество
как точная наука
“...я к вам пишу”
Истина вверх ногами
Авторы номера

3 Теодор Драйзер Это — безумие. Роман.
Перевод с английского и вступление Александра
Ливерганта
129 Стихи о любви. Перевод с итальянского Евгения
Солоновича
134 Эстер Манн и Левон Минасян Заветный
тайник Луизы. Экзистенциальная комедия в
двух действиях. Перевод с французского Натальи
Мавлевич
170 Пэм Хьюстон Как говорить с охотником.
Перевод с английского Ольги Варшавер
177 Эдит Соонкиндт Любовники Роны. Перевод
с французского и вступление Нины Хотинской
193 Джон Китс Яркая звезда. Переводы с
английского. Составление и вступление Андрея
Корчевского
199 Эдуардо Берти Двойная любовь. Двойная
жизнь. Перевод с испанского Анастасии Гладощук
203 Шарль Пепен Философия встречи. Отрывки
из книги. Перевод с французского Ирины
Дмоховской
209 Ив-Александр Тальман Сохранить
неприкосновенной радость совместной жизни.
Отрывки из книги. Перевод с французского Ирины
Дмоховской
212 Адам Мицкевич Сонеты о любви. Перевод
с польского и вступление Игоря Баранова
221 Еврипид Елена. Перевод с древнегреческого
Адриана Пиотровского. Вступление и примечания
Константина Львова. Послесловие Николая Гринцера
272 Марио Даниэль Вильягра Любитель.
Перевод с испанского Анастасии Гладощук
277 “Любовь выше законов”. Составление и перевод
Александра Ливерганта
282

© “Иностранная литература”, 2024

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
А. О. Филиппов-Чехов

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Общественный
редакционный совет:

Н. А. Богомолова
К. Н. Атарова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
А. В. Гладощук
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Теодор Драйзер
[ 3 ]
ИЛ 2/2024

Это — безумие
Роман
Перевод с английского и вступление Александра Ливерганта

Мелодрама, тем более любовная, не относится к числу жанров, в которых
писал классик американской литературы, автор панорамных социальных
романов Теодор Драйзер, этот литературный “каменотес”, как назвал
Драйзера российский американист Николай Анастасьев.
Драйзер и мелодрама, Драйзер и любовный роман — казалось бы, “две
вещи несовместные”. А между тем “Это — безумие” именно что любовная
мелодрама, да еще, похоже, приправленная автобиографическими подробностями. Отец одной из многочисленных подруг автора упоминает “Сестру
Керри”, которой зачитывается, а сам автор рассуждает о том, как тяжело
ему дается “Финансист”.
Еще бы не тяжело, ведь литературная работа отвлекает автора от любовных игр. Любвеобильный автор даст сто очков вперед и Арамису, и Дон
Жуану, и даже Казанове, он искусно, можно сказать виртуозно, плетет любовные интриги, влюбляет в себя и влюбляется сам, с легкостью “перелетает с цветка на цветок”, заигрывает (и неизменно одерживает победу) одновременно с несколькими молодыми красивыми девушками, которые от него
без ума, проливают горькие слезы, когда он им изменяет, прощают ему его
шалости в надежде на взаимность. И даже — девушки образованны, культурны — помогают ему в его творческих потугах, а иной раз, когда он на
мели, — и деньгами.

© Александр Ливергант. Перевод, вступление, 2024

[ 4 ]
ИЛ 2/2024

Подружек у сорокапятилетнего автора (любви, известное дело, все
возрасты покорны) хоть отбавляй, они так горячо его любят, так его ревнуют, так счастливы обманываться на его счет, что иной раз возникает подозрение: уж не пародия ли “Это — безумие”? Может, даже автопародия? Чего стоит, например, душещипательная сцена из первой новеллы: богатая
красотка из Торонто без предупреждения врывается в нью-йоркскую студию автора, которого читала, но никогда в жизни не видела, и предлагает
ему отправиться с ней на ее яхте в Грецию: “Вы сможете творить в дороге,
у вас будет все необходимое”.
Но больше всего без ума от автора не его подружки и, прежде всего,
три героини трех новелл, составляющих содержание романа, а... он сам. В
коротком вступлении к роману Драйзер (если это Драйзер, а не литературная мистификация) размышляет о том, что в основе нашей жизни — коммерции, политики, религии, культуры — лежит любовь, влюбленность. Так
вот, хочется к слову “влюбленность” прибавить приставку “само”. И то сказать, автор влюблен в себя еще больше, чем его юные подруги, он души в
себе не чает: и талантлив, и умен, и предприимчив, и благороден. И хорош
собой, что, если вспомнить фотографии Драйзера, действительности не
вполне соответствует. А еще — фразер, доморощенный философ, любитель порассуждать о жизни, о превратностях любви: “Радость, красота бессмертны, они полнятся вечной энергией жизни, а не ее переменчивыми, недолговечными материальными формами, какими они нам ненадолго
являются”. Невнятно сказано? Пожалуй. Но зато с каким чувством, с какой
экспрессией! Широкая романтическая натура — одно слово.
У Аглаи, Элизабет, Сидонии, трех героинь, трех граций романа, а также
у себя самого автор вызывает самые пылкие чувства. А у читателя? Едва
ли. Впрочем, любить героя мелодрамы вовсе не обязательно.

От автора

К

АКУЮ сторону жизни ни возьми, будь то коммерция,
религия, политика, общественная жизнь, — не любовь
ли лежит в ее основе?
В моей жизни, в чем я не раз себе признавался, любовные
отношения всегда играли первостепенную роль. Более того,
не было случая, чтобы я хотя бы раз усомнился в том, какое
значение имеет любовь во всех ее проявлениях. И не только
для меня, но и для любого человека. Я говорил себе: вот она,
любовь, вот как она действует на нас с вами. Для одних это
чувство постыдно, для других прекрасно, но разве этот великий романтический порыв от этого менее поразителен, даже
восхитителен?! К чему отрицать любовь, к чему обманывать
себя, пытаться ее игнорировать в наших социальных и рели-

гиозных раздумьях, в иллюзиях, которым мы в отношении ее
предаемся?
Верно, иной раз мне начинало казаться, что любовь может
помешать моему продвижению по жизни и даже загнать меня
в тупик. Бывало, впрочем, и так, что у меня не вызывало сомнений: мои любовные порывы не только благотворны, но и совершенно необходимы, ведь они тонизируют, будоражат
мысль и тем самым укрепляют дух. Когда любишь, ты либо прямодушен, либо, наоборот, неискренен, уклончив, замыкаешься в себе. И в стремлении к честности, к отказу от увиливания
я обретал интеллектуальную отдушину, которая придавала мне
сил и убеждала в том, что публичного порицания, даже самого
беспощадного, бояться мне нечего.
Несмотря на все вызванные ею смятения и страдания, а также бурные восторги, любовь служила мне утешением в минуты
уныния, давала возможность вступить с унынием в бой — и одержать победу. Из сердечных мук, причитаний, гнева, презрения,
а также поражений и побед вырастала красота, иной раз исступленная красота. Чувство это было столь сильным, что, несмотря
на все жизненные неурядицы, компромиссы, постыдные поступки, несмотря на упадок сил, несправедливость, неспособность противостоять злу, жизнь казалась не столь тяжкой и жалкой, как без любви — прекрасного, пусть временами и мрачного
цветка.

[ 5 ]
ИЛ 2/2024

Словно бы в доказательство всего вышесказанного и в качестве
неотъемлемой части моей очень напряженной, крайне невеселой
и в то же время необычайно увлекательной, а также целеустремленной жизни предлагаю читателям эту книгу, три новеллы (три этюда, если угодно) о трех влюбленных женщинах, Аглае, Элизабет и
Сидонии. Уверен, и интеллектуально, и эмоционально они будут со
мной заодно, поймут меня как никто.

Все эти рассуждения не могут не сказываться на восприятии
жизни, на настроении. Мое же настроение в то время было,
прямо скажем, не самое лучшее. Шли годы, а я до сих пор не
написал ни одной книги из некогда задуманных. Подстерегали меня и любовные неудачи.
Недовольный собой, я пребывал в скверном настроении
и, словно бросая нескладывающейся жизни вызов, ушел в себя. Женщины! Да бог с ними! Обойдусь без них!
А между тем еще совсем недавно, в весенние и летние, такие
погожие дни, у меня над головой проплывали лучезарные кур-

Теодор Драйзер. Это — безумие

Аглая

[ 6 ]
ИЛ 2/2024

чавые облака. Я и не обратил внимания, как, точно птицы, поющие в зелени распустившихся деревьев, незаметно пролетало
это чудесное время. Ах, эти полуобморочные, сладострастные
весенние и летние ночи, когда я бродил и говорил с той, что,
собравшись с духом, от меня скрылась! Сохраню ли я ее образ?
Не сотрется ли он в моей памяти? Воспоминание о ее мечтательном взоре, гибкой, слегка раскачивающейся походке, ее
улыбке расслабляли меня, принуждали к бездействию.
Но вот наступила осень, и с ней медленно, словно нехотя,
пришла новая жизнь. Как же часто в те дни из-за отсутствия интереса к жизни жертвовал я работой ради вечеринок, пьянства, разгула, столь способствующих забвению. И вот однажды
вечером, в конце ноября, в студии одного венгерского художника собрались гости; был среди них некий Савич Мартынов,
русский по рождению, издатель, певец, поэт, litterateur, переводчик русских и немецких пьес на английский для британских и американских театров. И пьяница. А еще, как я вскоре
обнаружил, человек диковатый, резкий, неуравновешенный,
при этом незаурядный и очень обаятельный.
Русский мечтатель, неудавшийся романист, этот пятидесятипятилетний Мартынов был женат и имел трех детей. В
свое время он воевал на Кавказе, когда-то писал стихи, пел в
опере, неплохо разбирался в литературе и теперь, человек угрюмый, себе на уме, он стремился найти себя в этом ускользающем мире.
Да и внешне был Мартынов весьма примечателен. Свирепые, вздернутые усы, взлохмаченные волосы — я был заинтригован его внешностью; заинтригован и околдован. Мы с
ним увлеченно болтали о книгах и изобразительном искусстве. Еще совсем молодым, тридцатилетним, рассказал мне
Мартынов, он — взыграло ретивое — порвал с Россией и отправился в западную Канаду создавать там новое искусство и
прогрессивную общественную жизнь. Увы, он просчитался:
подобным начинаниям редко сопутствует успех.
Тогда сей ощетинившийся юнец, обзаведясь в Саскатчеване женой и родив дочь, которую любил больше жизни, перебрался в Нью-Йорк, где вскоре заявил о себе в издательских и
журналистских кругах и разбогател. Друзья у него были везде — в театрах, в опере, в картинных галереях.
Трудно сказать, что нас сблизило, однако спустя некоторое время мы стали закадычными друзьями. Он был вхож ко
многим знаменитостям, которые были мне интересны. Не
приду ли я к нему в гости? У него квартира на Риверсайддрайв. Жена и старшая дочь увлекаются музыкой, искусством, театром и не выпускают книги из рук. Они будут рады со

А вот он про меня не забыл. Незадолго до Дня благодарения
пришло от него приглашение на ужин. Я хандрил и прийти отказался. Перед Рождеством, однако, я был приглашен вновь. Он
с женой и дочь прочли за это время “Сестру Керри”. В сочельник у Мартыновых должен был состояться праздничный ужин,
после чего гостей позвали поехать в православную церковь1.
Письмо с приглашением написала их старшая дочь Аглая. В
том, как это письмо написано, было что-то задорное, лихое,
дружелюбное. Я ее приглашение принял и в семь часов вечера,
в сочельник, присоединился к многочисленным гостям Мартыновых, его русским и американским родственникам и близким
друзьям, подобных которым раньше не встречал никого. Многие говорили с акцентом, держались при этом с апломбом.
Давно не получал я приглашений на домашние праздники и,
должен сказать, принят был на удивление тепло и радушно. У
жены Мартынова, госпожи Жени Мартыновой, было смуглое
изящное матовое лицо, высокий восковой лоб, спадавшие на
плечи густые, гладкие, иссиня-черные волосы. Из-под подведенных бровей сверкали миндалевидные глаза, руки были тонкие и тоже восковые.
Аглая была выше матери и на нее совсем не похожа, отличалась она завидным изяществом форм и бросающимся в глаза достоинством, весь ее облик дышал американской свежестью и неуемной энергией, которые говорили сами за себя и
в комплиментах не нуждались.
Глаза — огромные, карие, с поволокой. Лоб низкий, волосы шелковистые, вьющиеся. Рот, нос и подбородок своей образцовой симметрией радуют глаз. Руки и ноги маленькие,
красивые. И мать, и дочь произвели на меня впечатление самое благоприятное.
Но ведь не они же одни были в гостиной. Сколько гостей!
Самой разной внешности, самых разных профессий. За стол
село никак не меньше двадцати человек. А к десяти часам вечера число приглашенных удвоилось. Еще бы, гостеприимство Мартынова, его радушие, забота били через край.

1. Русская православная церковь Святого Николая на Восточной 97й улице
в Нью-Йорке. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 7 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

мной познакомиться, хотя ни они, ни он сам раньше никогда
обо мне не слышали.
Мартынов мне нравился и, простившись с ним на рассвете, я обнадежил его, сказав: “Обязательно”. А через минуту забыл, как его зовут.

[ 8 ]
ИЛ 2/2024

Кому только меня — не прошло и нескольких минут — не
представили: и оперным дивам, и скрипачам, и пианисту, и нескольким юристам, и художнику, и книжному графику, и двум
писателям. И, сколько помню, еще десятку приглашенных: военным, морякам, русским и американским дипломатам. Светский экспромт, одно слово!
За ужином госпожа Женя засыпала меня вопросами, тогда
как ее дочь лишь роняла отдельные реплики, удостаивая меня
быстрыми, тревожными взглядами. Я исправно отвечал на вопросы матери, сам же думал о том, в самом ли деле ее дочь неравнодушна к лощеному красавчику офицеру, сидевшему по ее правую руку.
Мартынов, со свойственной идеалистам непосредственностью, всячески меня опекал и расхваливал. “Если б вы написали
такую книгу в России, с вами бы все носились, проходу бы вам
не давали! Уж эти мне американцы!” И с этими словами он подкрутил кончиками пальцев свои огненно-рыжие пышные усы и
устремил на меня сверкавшие из-под густых светлых бровей
глаза. Говорил он не переставая, и перед моим мысленным взором возникали несущиеся галопом казаки, дипломаты и генералы, перепоясанные орденскими лентами.
— Послушай, Аглая, давай-ка, перед тем как идти в церковь, помузицируем! Бриллов, сначала спойте, а уж потом будете пить! Знаю я вас! Ну а вы, Фердыщенко, поиграйте нам
после Бриллова и Аглаи!
— Савич! — воскликнула госпожа Мартынова. — И тебе не
стыдно? Ишь, раскомандовался! Вы его еще не знаете, — добавила она, обращаясь ко мне.
Аглая послушно села за пианино и принялась листать ноты. А Бриллов вышел из-за стола, встал, выпятив грудь, рядом
с Аглаей и громовым голосом исполнил арию из “Андре Шенье”. Аглая подыгрывала ему с чувством и с каким-то особым
изяществом.
Певцам нравилось, когда Аглая им аккомпанировала. Она
знала, как надо играть, чтобы не заглушить голос поющего,
не довлеть над ним. Она ведь и сама пела и в искусстве вокала
знала толк. Отцу, когда тот пел, аккомпанировала только она.
Я описываю все это так подробно, потому что испытывал
в эти минуты откровенную зависть. Здесь так уютно, говорил
я себе, после моей скромно обставленной съемной комнаты.
Я с интересом наблюдаю за всей этой разношерстной компанией, люди эти мне симпатичны — но ведь меня бы здесь не
было, не заинтересуйся мной всего один человек, хозяин дома, к его комплиментам в мой адрес все эти гости, мужчины и
женщины, вряд ли прислушаются. И то сказать, они знать ме-

[ 9 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

ня не знают; не знают и не хотят знать. Неутешительно, прямо скажем.
Ни в какую церковь я с ними сегодня не поеду, решил я.
Люди эти мне чужие, и я им чужой; один из многих.
Но мой хозяин, человек куда более наблюдательный, чем мне
сначала показалось, и не думал меня отпускать. И госпожа Женя
тоже. Мои слова, точнее говоря, мое дурное расположение духа
были восприняты негативно: “Почему вы уходите?” Хозяева дома не рассчитывали на мой уход, они надеялись, что после ужина
я поеду вместе со всеми в церковь, после церкви останусь ночевать, а утром приму участие в рождественском завтраке.
Я уступил: сейчас мне уже было не так одиноко, как вначале,
да и нарушать компанию друзей-единомышленников не хотелось. После пения и перед уходом в церковь появились еще
двое детей Мартыновых, дочь и сын, Джулия и Адер, оба моложе Аглаи. Джулия тут же бросилась к матери, прижалась к ней
и выложила все, что произошло за день.
Хотя Аглая — она была в темной шубке и в шапочке, — пригревшись в автомобиле между мной и матерью, всю дорогу весело щебетала о том, что будет в церкви, я заметил, что в ее отношении ко мне чувствуется что-то личное, даже интимное.
В ответ на мои вполне формальные вопросы Аглая объяснила, как проходит православная служба. Женщины стоят по одну сторону от прохода, мужчины — по другую, а дети — отдельно, перед алтарем. Джулии и Адеру тоже придется выйти
вперед. Сказала и засмеялась.
А потом, сверкнув из-под меховой шапочки своими нежными карими глазами, обронила:
— Вашу книгу я прочла еще месяц назад.
— Да?
— Мне очень понравилось. Она очень грустная.
— А вы понимаете, что такое грусть?
— Вы еще спрашиваете! Конечно!.. — Она осеклась. — А
впрочем, неважно.
Я догадался, о чем она думает. Она чувствовала, что и к
ней, и к ее семье я отношусь настороженно. Ее любят, опекают, с ней носятся любящие мать и отец, она ни в чем не испытывает недостатка, у нее есть деньги, красивые, модные туалеты, родители дали ей хорошее музыкальное образование.
Так почему же тогда у нее такой несчастливый, затрапезный
вид? Зачем было изображать, будто о бедности, грусти она
знает не понаслышке? Вместе с тем я сознавал: человек она
глубоко чувствующий, умный — умнее родителей и их друзей.
Несмотря на ее внешность, ее юные годы, в ней ощущалась
какая-то зрелость, нечто сродни мне.

[ 10 ]
ИЛ 2/2024

Свечи, ладан, иконы в позолоченных окладах, витражи на
высоких, под потолок, окнах — все это, стоило мне войти в
церковь, произвело очень сильное впечатление. Священники в ризах, прохаживаясь перед алтарем, нараспев читали молитву, из которой я не понимал ни единого слова. Интеллигентного вида, по последней моде одетые русские
подхватывали слова священника, в том, как они молились,
было что-то трогательное, глубоко прочувствованное. Особенно запомнились мне набожные прихожане попроще, они
то и дело крестились и низко, до пола кланялись.
Всеобщее помрачение ума, размышлял я. Подумать только! Просвещенный русский издатель, которому нравится моя
книга, который почитает Толстого и Достоевского, древних
греков — и при этом ходит из стадного чувства вместе с женой и детьми в церковь, распевает молебны и бьет поклоны.
Из церкви мы поехали обратно к Мартыновым, по дороге
мне удалось еще раз обменяться с Аглаей несколькими словами, и подумалось, что в ней, при всей ее американской внешности, стиле поведения, больше русского или славянского,
чем американского. Дочь своих родителей. Она была умна;
умна и начитана без буквоедства, и при этом по-европейски
социально и интеллектуально раскрепощена, органична.
И хотя прекрасным полом я по-прежнему пренебрегал, Аглая начинала мне нравиться. Меня это, пожалуй, немного
раздражало — решил же я держаться от женщин подальше. От
всех, кроме одной.
А наутро, только я вышел к столу, как в легком утреннем
платье в комнату вбежала она. И радостно, от всего сердца пожелала мне счастливого Рождества. В ярком, резком утреннем
свете в глаза бросалась довольно безвкусная славянская обстановка: прошитые золотом портьеры и тяжелые шторы, красный в золоте шкаф с нотами, красный, покрытый лаком рояль.
Из высокого окна открывался великолепный вид на Гудзон, река была затянута льдом, из-под которого проступала
вода и, точно вытянутый опал, переливалась в лучах утреннего солнца. Позже всех присоединился к нам хозяин дома.
Подкрутил свои великолепные усы и окинул проницательным взглядом сидевших за столом. “Доброе утро! Доброе утро!” — нараспев, весело произнес он. И началась оживленная
застольная беседа — о Рождестве, о семейных связях, о том,
что о родственниках нельзя забывать.
Ну а после завтрака только и было разговоров, как бы получше провести рождественские каникулы. Договорились в ближайший понедельник отправиться в оперу. “Вы с нами пойдете? А на домашний концерт? Он состоится завтра у наших

[ 11 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

друзей”. Я отказался. “Но на сегодняшний-то рождественский
ужин вы останетесь?” — “Нет, и на ужин тоже не останусь”.
От избытка панибратства, от той легкости, того удовольствия, с какими здесь делаются дела, я, признаться, подустал.
Я что, в самом деле, живу с ними одной жизнью? Чтобы войти в их круг, нужны деньги, и немалые. Деньги и время.
Вскоре я объявил, причем, помнится, довольно бесцеремонно, о своем уходе: “Извините, деловое свидание. Большое
спасибо, обязательно приду снова”. И с этими словами, не обращая внимания на бурю протестов (похоже, совершенно искренних), я вышел из комнаты. В дверях я обернулся и заметил, что
Аглая через плечо матери провожает меня любопытным, пытливым взглядом.
Я дошел по засыпанной снегом Риверсайд-драйв до 157й
улицы. Потом свернул на поднимавшуюся в гору узкую дорожку. Смотрел на опустевшую реку и думал — нет, не об Аглае, а
о той, что меня бросила. О Леноре (назовем ее так). Мне живо вспомнился настороженный взгляд, таившийся в глубине
ее восхитительных глаз. Были в них какая-то тоска, боль, которые передались и мне.
Почему она меня бросила? Почему отказывалась понимать? А ведь я чувствовал, она хочет, очень хочет вернуться —
только бы я пошел ей навстречу. И все же она так и не вернулась. И никогда не вернется. Но это желание! Эта боль! Мартыновы со своими мещанскими удобствами и увеселениями!
Как же хорошо, что я далек от всего этого!
Не прошло, однако, и недели, как от Мартыновых я получил еще одно приглашение, на этот раз от миссис Мартыновой. Я был зван на празднование Нового года. Меня ждут, писала Женя, те самые комнаты, которые я занимал на
Рождество. Савич оставил их для меня, а Джулия предложила
вставить в дверь карточку с моим именем, чтобы до моего
возвращения никто в комнату не входил.
Я обратил внимание, что в этом приглашении Аглая не
упомянута. Но на первой странице письма, в углу, кто-то карандашом написал слово “да”. Я задумался, кто бы это мог
быть и что бы это значило. Однако на приглашение госпожи
Жени тоже ответил отказом, а про себя подумал: как же чудесно устроен мир, из которого я сам, по собственной прихоти, себя исключил.
В то время я снимал очень неважную комнату с ванной на
114й улице, к западу от Восьмой авеню. Комнату эту я выбрал, чтобы быть поблизости от парка Морнингсайд. Здесьто и бывал у меня иногда Савич Мартынов. Находилась комната на четвертом этаже, без лифта, и выходила на мрачный,

[ 12 ]
ИЛ 2/2024

наводящий тоску типичный для нью-йоркских жилых кварталов дворик, из тех, где за забором на веревке развешано белье
и к небу тянутся обделенные светом чахлые деревца.
И вот как-то раз, в конце февраля, является ко мне Савич с
предложением, которое удивило и смутило меня. В его доме,
сказал он, есть две комнаты, кабинет и спальня, с альковом и
ванной, эти комнаты я занимал в прошлый сочельник. Раньше
там жила его сестра, но она уехала обратно в Россию. Его семья
и он сам, как я наверняка заметил, очень ко мне привязались.
Нет, он не богат, но вполне состоятелен. Его предложение может мне показаться странным, но, право же, объясняется оно
не только общими взглядами и интересами, но самой искренней симпатией. Не могу ли я оказать ему дружескую услугу и,
воспользовавшись представившейся возможностью, занять
эти комнаты и жить в них столько времени, сколько мне заблагорассудится? Если бы я согласился, он был бы рад от души.
Все удобства в полном моем распоряжении.
Из этих комнат — я еще тогда заметил — открывался великолепный вид на реку. Какое удовольствие было бы сидеть у
окна и писать! И садиться за стол с членами семьи. К тому же
в доме постоянно бывают интересные люди, поговорить с
ними было бы любопытно. Мартынов и сам когда-то пытался
написать роман; уж он-то знает: искусство требует жертв.
Мы заспорили, я твердил одно и то же: нет, нет и нет, это
невозможно, ни под каким видом не приму я это предложение, ведь с его стороны это ж чистая благотворительность. Я
всегда за все платил; платил — и буду платить.
В то же самое время я не мог не думать о том, как же хороши эти комнаты: обставлены со вкусом, из окна великолепный вид на Гудзон — романтика! Двери выходят в холл, так
что можно будет приходить и уходить, когда вздумается. Ко
всему прочему там, совсем рядом со мной, под одной крышей
будут Аглая и госпожа Мартынова, и я смогу, если захочу,
встретиться с ними в любую минуту. И не только с ними —
этот гостеприимный дом с утра до вечера полон блестящими,
удивительными людьми.
И тем не менее из чувства противоречия и самолюбия я
ответил Мартынову отказом. Нет, так дело не пойдет. Вот если бы он позволил мне снимать эти комнаты за деньги, но и
тогда... Кончилось тем, что Савич, как видно, раздосадованный моим отказом, воскликнул: “Что ж, платите, раз вы так
настаиваете, цену можете назначить сами. Сколько будет стоить аренда, мне совершенно безразлично, главное, чтобы вы
согласились. Прошу вас, не чинитесь, я сдаю, вы снимаете —
к обоюдному удовольствию”.

[ 13 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

И он бросил на меня взгляд, в котором одновременно читались укоризна и живейшая симпатия. Поскольку он так настаивал, да и спорить было уже не о чем, я сказал: “Хорошо,
только никому ни слова”, после чего сообщил ему, что за комнату на 114й улице я плачу сорок долларов. “Этой суммы будет достаточно?” Он рассмеялся: “Сорок долларов или сорок
центов! Вы же сами на этом настаиваете. Комнаты — ваши,
снимайте их за любую цену или не платите вовсе ничего. Завтра же пришлю машину за вашими вещами”.
Вот как вышло, что у Мартыновых я прожил больше года.
И за это время с ними, можно сказать, сроднился. Несмотря
на свое недавнее противодействие, вызванное, скорее всего,
пустыми и несбывшимися мечтами, я прожил со своими хозяевами всю зиму душа в душу. Сблизился с ними и интеллектуально, и эмоционально.
Обаяние госпожи Мартыновой было столь велико, что,
хотя ей исполнилось сорок пять, да и к мужу она была очень
привязана, чувства, которые я к ней испытывал, платоническими никак не назовешь. Сколько раз она сидела рядом и
изучала меня с загадочной улыбкой. Улыбка эта, прямо скажем, наводила на размышления.
Что же до Аглаи, то у меня во всех подробностях запечатлелись первые наши с ней разговоры. Вместе с тем я отдавал
себе отчет, что никогда не испытаю к ней сильного чувства,
не полюблю ее, даже если она всерьез мною увлечется. Что,
впрочем, не мешало нам сблизиться, с удовольствием проводить вместе время.
Посмотришь, бывало, на ее низкий лоб и карие с серо-зелеными искорками глаза и думаешь: какие же у тебя огромные и красивые глаза, какой открытый взгляд! Сколько в них
мудрости, человечности! Из тебя выйдет идеальная жена.
Интересно, ты чего-то добьешься в жизни? А если добьешься,
кем станешь?
И вот однажды, под вечер, прихожу я домой после долгой
прогулки; я устал, настроение — хуже некуда. Писать книгу —
занятие долгое и муторное, не хватает куража, поддержки. А
за письменным столом поддержка нужна, как нигде, мне ее
никогда не хватает. Тяжкое бремя я несу, думал я. Имеет хоть
какое-то значение то, что я пишу? Меня буду читать? Или все,
что я написал, лишено всякого смысла?
Мрачные, горькие мысли преследовали меня, словно бы буравя своим злобным, хитрым взглядом. Взгрустнулось. Но ведь
в этом доме, в сумерках поет и играет на пианино эта девушка,
Аглая. Она услышала, как я иду по коридору, и, не говоря ни
слова, продолжала играть, глядя на меня через плечо.

[ 14 ]
ИЛ 2/2024

Я замирал, когда она вот так, молча, смотрела через плечо. И с каким-то благоговением воспринимала то настроение, которое сама же создавала. Это чувствовалось.
В этот же раз своим взглядом она словно бы подзывала меня к себе. Я скинул пальто, опустился на стул у окна, а она продолжала играть.
И вдруг, не закончив легкую, воздушную импровизацию,
спросила:
— Тоскуете?
— Кто? Я? О нет! С чего вы взяли? У меня что, тоскливый
вид?
— Еще какой.
— Правда?
— Да.
Я ничего не ответил, и она, помолчав, добавила:
— Кто-то, должно быть, вас обидел. Или у вас несчастная
любовь?
Я не ответил. Признаться, я не только был смущен, но даже немного сердит. Ведь всего два дня назад я прочел в газете, что Ленор с матерью уехали в Европу. Я тогда вдруг ужасно расстроился и, подсев к столу, взял лист бумаги и набросал
несколько слов выразить свое тогдашнее настроение. А потом по забывчивости оставил исписанный лист бумаги на
столе. Сейчас я о нем вспомнил. Вот что я тогда записал:
Любовь
С пустыми руками
Сидит
И мечтает.
Любовь
Что способна своими песнями причинить боль,
Смех,
Счастливые голоса,
Любовь
Что воздевает пустые руки
И клянет свою участь,
А между тем,
Вдали,
Танцуют,
Целуются,
Смеются,
По всему свету,
Ходят кругами
Как в сарабанде.
Любовь
Что увлажняет глаза
И разбивает сердца.

[ 15 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Так вот, я совсем забыл об этой бумажке и оставил ее на
столе. И хотя в тот же вечер, вернувшись, я обнаружил ее на
том же месте, у меня возникло подозрение, что эти стихи
прочел не я один. Подозрение, ни на чем не основанное, неизвестно откуда взявшееся. Как бы то ни было, сказанное ею
могло быть не случайно. Но почему она вошла ко мне в комнату и читала мои бумаги? С какой стати? Я решил было укорить ее, но передумал и вышел из комнаты.
— Вы останетесь ужинать? — спросила она.
— Нет, — отрезал я.
Но в следующий раз, и тоже вечером, совсем в другом настроении я вновь заглянул к ней в музыкальную комнату. Мы
много о чем говорили, и в конце нашей беседы, очень дружеской, она вдруг сказала:
— В тот вечер вы были мной недовольны.
— Я?! Недоволен? Ничуть, — солгал я. — С чего бы мне на
вас сердиться?
— Сама не знаю. Может, это потому, что я предположила,
будто вы несчастны в любви? Простите, если вас обидела. Я
не нарочно.
— Я? Несчастен в любви? Какая чушь! Уж и не вспомню,
когда был влюблен в последний раз. И вряд ли влюблюсь
опять. Но почему вас это так заботит? Что за навязчивая
идея?
А сам в эту минуту подумал, спрошу-ка, не читала ли она у
меня в комнате мои бумаги? Посмотрим, что ты на это скажешь.
— Что вы, никакой навязчивой идеи, — сказала она. — Просто иной раз вы бываете очень печальны — печальнее самой
печальной музыки на свете.
— За собой я никогда этого не замечал, но если это и так,
что с того? — холодно отозвался я.
— Да нет, ничего, я вовсе не хочу вмешиваться в ваши дела. Простите меня.
— Вмешивайтесь сколько угодно, раз вам так хочется, меня это нисколько не смущает. Но скажите, разве грустят только из-за несчастной любви?
— Нет, конечно, нет. Я вовсе не имела это в виду, просто
грусть, печаль всегда ассоциируются у меня с каким-то разочарованием, неудачей. Вот я и подумала, что и у вас что-то в
этом роде.
Я рассмеялся и заговорил о ее прошлом. Была ли она когда-нибудь влюблена?
— Разумеется, и не один раз.
— Стало быть, вы рано начали.

[ 16 ]
ИЛ 2/2024

— Да, но все это было не всерьез. По-настоящему я влюбилась всего один раз.
— Всего один раз?
— Да. Именно так. Мне не до шуток — даже сейчас. — Она
замолчала и задумалась о чем-то своем.
— Он еще жив? — поинтересовался я.
— Нет, умер. Пять лет назад.
— И вы его по-прежнему любите?
— Да, конечно. Конечно, люблю. И всегда буду любить.
(Не тот ли это лейтенант, которого я встречал однажды
на рождественской вечеринке, подумал я.)
— И с тех пор вы ни разу не были всерьез влюблены?
— Всерьез — нет, — чистосердечно призналась она.
— Надо полагать, он был достоин вашей любви, — сказал я,
нисколько не покривив душой.
— Да, — сказала она, после чего, в ответ на мои дальнейшие расспросы, вкратце его описала. Сын богатого предпринимателя из Иллинойса. Интересовался литературой, музыкой, изучал инженерное дело в Колумбийской университете.
Умер совершенно неожиданно, от травмы, полученной в футбольном матче.
Было это пять лет назад, но ее родители до сих пор даже
не подозревали, как она была влюблена. Она им ничего не говорила, не хотела, чтобы мать с отцом ее жалели. Я выразил
ей свои соболезнования и сказал, что время лечит.
— Да, знаю, — ответила она. — Это верно. Со временем действительно понемногу приходишь в себя, хотя и не совсем.
Немного лучше мне стало только недавно.
(Лейтенант, решил я.)
В эту минуту в комнату вошли ее родители, а следом за ними и Адер. Однако через пару дней нам все-таки удалось поговорить наедине еще раз. Днем пошел сильный снег, и к одиннадцати вечера Риверсайд-драйв был завален снегом по
колено. В тот вечер Аглая почему-то нервничала, вид у нее
был тревожный, задумчивый. Когда очередные гости ушли,
она долго смотрела в окно, а потом воскликнула:
— Какой чудесный вечер! Как насчет прогулки? Кто-нибудь составит мне компанию?
И она сначала взглянула на Адера, он сидел за столом, вытянув ноги. Потом — на меня, я держал в руке книгу и делал вид, что
ее читаю. И, наконец, перевела взгляд на отца; Савич читал, не
отрываясь. Когда она посмотрела на меня, мне показалось, что в
ее взгляде было что-то особенное — трудно сказать, что именно.
— Ты что, хочешь, чтобы тебя в реку сдуло? — заметил
Мартынов.

[ 17 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Откуда вдруг такая отвага? — поинтересовалась, в свою
очередь, миссис Мартынова.
— Ну нет, такая погода не для меня, — вступил в разговор
Адер. — От одного вида такого снегопада поджилки трясутся.
Нет, уж лучше дома сидеть!
Решимость Аглаи передалась и мне.
— Что ж, пойдемте, только надену теплое пальто и шапку, — сказал я.
— А я надену свитер и сапоги, — воскликнула Аглая и выбежала из комнаты. Видно было, что и Мартынов, и Женя сочли такое поведение нелепым, однако не сказали ни слова.
Когда мы — сначала я, потом, спустя минуту, Аглая — вернулись в гостиную, Савич стоял у окна и смотрел на улицу.
— Безумцы! — добродушно заявил он. — Оглянуться не успеете, как превратитесь в снеговика.
— Пожалуйста, не ходите далеко. Право же, это опрометчиво, — добавила миссис Мартынова.
Она посмотрела на меня, и в ее напряженном голосе мне почудилось что-то вроде упрека. А может, она нам позавидовала?
Когда мы вышли из дома, мне почему-то стало вдруг очень
весело и в то же время как-то не по себе. Ведь Аглая была в
эти минуту такой резвой и оживленной, такой молодой, не
чета мне. Что может из всего этого получиться? Абсурд, и ничего больше. Нелепо и немного странно.
Да, странно, я же был еще женат, и Мартынов, Женя, да и
Аглая, об этом знали, надо полагать. Как-то мы заговорили за
столом о проблемах брака, и хорошо помню, как я сказал, что
брак не для меня. Я в мужья не гожусь — темперамент не тот.
Писателям нельзя жениться. Всякая, кто в меня влюбится и захочет связать со мной свою жизнь, об этом пожалеет. Аглая тогда улыбнулась, и я заметил, что она меня внимательно изучает
и что взгляд у нее какой-то сосредоточенный.
И тем не менее, несмотря на все мои замечания в этой связи, я вдруг ощутил, что заворожен ее физической и умственной энергией, ее оптимизмом и обаянием. А что если она и в
самом деле увлечется мной, мужчиной старше нее на восемнадцать лет? Да ты романтик, сказал я сам себе.
В своей меховой шапочке, из-под которой выбивалась непослушная прядь каштановых волос, в высоких кожаных сапогах,
сунув руки в карманы, она стремглав бежала впереди сквозь пургу и пинала ногами снежные заносы. Я с трудом за ней поспевал.
— Ветер такой силы, что на нем лежать можно! — воскликнула она. — Смотрите! Он меня держит! — И она подалась вперед навстречу ураганному ветру. — Видите, свет в окнах там
наверху? Похожи на тусклую медь, правда?

[ 18 ]
ИЛ 2/2024

— Да, под снегом действительно похожи.
— И огни на реке. Что это? Их и не разглядишь. Они то
меркнут, то вновь загораются...
То были паромы, что курсировали с одного берега на другой. Она остановилась и стала смотреть на реку. Я взглянул на
нее в ожидании — что-то она еще скажет? Под снегом, в призрачном свете фонарей, было в ее облике что-то утонченное.
Трогательное. Очаровательна как никогда.
Что это со мной? Откуда такие мысли? Как неразумно! Даже опасно. Очень маловероятно, чтобы и она пребывала в таком же настроении. Ведь она еще очень молода, по-прежнему
любит другого. Быть может, она и влюбилась в меня, немножко, самую малость, влюбилась сдуру, не задумываясь о последствиях. И с моей стороны достаточно всего одного неосторожного слова, или жеста, или взгляда — и моей дружбы с
этой семьей как не бывало. Лучше ничего не говорить — улыбаться и предаваться легкому флирту. А между тем соблазнительные мысли уже готовы были сорваться с моих губ.
Неподалеку, напротив могилы Гранта1, находилась гранитная беседка, на каменном полу за парапетом высотой почти в человеческий рост не было ни снежинки. Туда мы и зашли всего на несколько минут переждать, когда кончится
снегопад. Меня преследовали те же мысли. От Аглаи так и
веяло страстью, любовными мечтаниями. И тут, не сказав
мне ни слова, она ни с того ни с сего начала танцевать, а следом за ней, повторяя ее движения, и я тоже.
Мне повезло, я держал ее за руки, заглядывал ей в глаза.
Какое изящество, какая легкость в движениях! В эти мгновения я забыл про Ленор, я вдруг почувствовал, что теряю рассудок, что меня влечет какая-то неведомая, неодолимая сила.
Как же она красива! Какое у нее прелестное, изящное тело! И
глубокий, изощренный ум.
Не заводить же, однако, любовную интрижку в такой ситуации! Я остановился, чтобы немного прийти в себя, и она,
как видно что-то почувствовав, заколебалась, продолжать ли
ей танцевать.
— Да, я знаю, уже поздно, — сухо сказала она. — Мы нелепо
себя ведем, правда?
И она побежала к дому, я, с угрюмым видом, — за ней следом.

1. Имеется в виду Национальный мемориал 18го президента США, участника Гражданской войны генерала Улисса Гранта (1822—1885), в НьюЙорке на Риверсайд-драйв, напротив парка Риверсайд.

[ 19 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Не успели мы войти, как все четверо — Савич, Женя,
Адер, Джулия — засыпали нас вопросами. Много выпало снега? Вы далеко ходили? Аглая все подробно рассказала, кроме
танцев в беседке, и пошла переодеться. Я рассказал про снегопад, про ветер и в какой-то странной задумчивости отправился спать.
Следующие несколько дней мы с Аглаей старались держаться на расстоянии, но потом все встало на свои места — нас
вновь связывали теплые, дружеские чувства, ничего больше.
А потом, совсем скоро, мы все ощутили приближение весны, Мартыновы подумывали выехать на лето за город. Май был
уже близок, распахнулись окна, из серой река сделалась сине-серебряной, какой бывает только во сне. Зазеленели деревья.
Лето Мартыновы проводили в Грейт-Нэке, на северной
оконечности Лонг-Айленда. Дом этот они сняли давно — и на
много лет. Футах в пятистах от дома находились бухта и бассейн, дом стоял в лесу, где разбегались чудесные дорожки для
верховой езды.
Зимой и летом вода в бухте, где собралась целая флотилия
парусников и лодок, доходила буквально до самого участка.
Красивые места. И вот Мартынов и Женя заговорили о том,
как было бы хорошо, если бы и я поехал с ними в Грейт-Нэк.
Мы же сроднились, говорили они, раз дружим зимой, значит,
должны дружить и летом, ведь я стал членом их семьи. Взять
меня с собой они задумали уже давно.
Их планы вызвали у меня сомнения, и в конце концов я решил не ехать. Я старался убедить себя, что не настолько к Мартыновым привязался, чтобы проводить вместе и лето тоже.
Женя, Аглая... куда все это меня заведет? Но как быть с Мартыновым? Ведь он так близко со мной сошелся, что нехорошо было брезговать его обществом. На это я пойти не мог. Оставаться у них на лето в городской квартире? Да, за городом летом
куда приятнее, спору нет, но и жить на Риверсайд-драйв тоже
ведь неплохо. Два раза в неделю будет приходить уборщица.
Время от времени кто-то из Мартыновых будет ночевать в городе (я не смог сдержать улыбки). Ну а на выходные я мог бы
приезжать к ним на Лонг-Айленд. Если будет желание...
И я решил остаться в их нью-йоркской квартире в полном
одиночестве. Наша последняя встреча с Аглаей состоялась
накануне их отъезда. В тот день она вернулась во второй половине дня: утром бегала по магазинам и обедала в городе.
Прислугу рассчитали, и обед мне подавала единственная оставшаяся в доме служанка.
Я сидел у себя в комнате, писал и думал о том, что я надолго остаюсь здесь один. И тут до меня донеслись звуки форте-

[ 20 ]
ИЛ 2/2024

пиано. Хотя музыка была мечтательной и, как обычно, притягивала меня к себе, из комнаты я не выходил. На какое-то время музыка стихла и наступила напряженная, даже, пожалуй,
мучительная тишина.
Что она делает? Задумалась? Она зайдет? Или позвонит?
Или придет проститься? И тут мне показалось, что я слышу
приближающиеся шаги. Кто-то остановился у моей двери.
Но — не постучал. И опять тишина. Что бы это значило? И
спустя какое-то время — стук в дверь.
Это была Аглая, в руках она держала мои запонки, недавно
я отдал их в починку. Я обратил внимание на ее лицо: бледное,
почти белое, голос слабый, с хрипотцой. Куда только девались
ее выдержка, умение владеть собой? Я, стало быть, не приеду в
Грейт-Нэк на выходные? Жаль. Я лишаю себя многих удовольствий. Но ведь через неделю я приеду, правда? Или через две?
— Входите, входите, — настаивал я, чувствуя, что ей хочется
войти. — Какой сегодня прекрасный день, правда? Пишу с самого утра. А завтра остаюсь один — некому будет мне поиграть.
— Будет кому, если соберетесь приехать в Грейт-Нэк, —
отозвалась она, подошла к окну и, стоя ко мне спиной, выглянула на улицу. Она была в бело-синем домашнем платье с
оборками и с очень короткими рукавами. Совершенно обворожительна, на лице ни кровинки, и от этого выражение лица еще более одухотворенное.
— За городом вам будет хорошо, уверяю вас, — сказал я, но
она не ответила и даже ко мне не повернулась. Что-то за окном, как видно, привлекло ее внимание, и я еще раз повторил
сказанное.
— Да, очень на это надеюсь.
— Гольф, теннис, верховая езда, плавание. — Я нисколько
не иронизировал, об этом разнообразном досуге я говорил,
как о каких-то мелочах, которые безразличны такому серьезному человеку, как я.
— Всем этим вы тоже могли бы заниматься, если б захотели.
— Вне всяких сомнений — надо же чем-то развлечь гостя, —
ответил я не без издевки.
— Разумеется. — Она повернулась ко мне и внимательно на
меня посмотрела. — Почему бы и нет? Чем вы хуже других гостей?
— Да, конечно, — ответил я и с кривой усмешкой добавил: — Но ведь (имя лейтенанта не сохранилось у меня в памяти) и он тоже будет там.
Мои слова Аглая восприняла с вызовом, с нескрываемым
раздражением, однако сумела взять себя в руки, и мне показалось, что она хочет уйти. Но нет, не ушла, стоит, как вкопан-

[ 21 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

ная, и смотрит на меня. А я — на нее. И тут мне почему-то захотелось назвать ее по имени. Произнести ее имя — Аглая —
еле слышно, нежно.
Мне вдруг стало жаль ее и себя; в эти чудесные весенние
дни нам обоим было так непривычно и так одиноко. Мне нужна была она, а я был нужен ей.
А что если она меня и в правду любит? Какая же она бледная, как погружена в себя, смотрит на меня как-то неуверенно. Я сделал шаг ей навстречу, но она отступила и, не спуская
с меня глаз, прислонилась к стене.
И тут только мне стало понятно, что с ней происходит.
Она и хотела, и не хотела мне отдаться. Спроси я ее, и она бы
во всем мне призналась, это было написано у нее на лице. Наверно поэтому я внезапно ощутил себя очень сильным, бодрым, веселым. Готовым смеяться просто от радости. Веселым и в то же время грустным.
Сейчас она казалась мне такой молодой, такой красивой —
и такой беспомощной. В эти мгновения она была похожа на
попавшую в силки птицу: взгляд растерянный, в глазах готовность уступить, сдаться. И тут мне вновь захотелось произнести ее имя, и я его произнес:
— Аглая!
Она окинула меня беспомощным взглядом, а я, словно чувствуя, что победа за мной, обнял ее. Она же, вместо того чтобы
оказать мне сопротивление, завела руку себе за спину и стала
гладить мои обнимавшие ее пальцы. Мало того. Она дала мне
себя поцеловать и сама меня поцеловала, стала осыпать долгими, хищными, лихорадочными поцелуями. Мы обменялись
всего несколькими словами — нежными, ласковыми.
— Скажи, Аглая, — проговорил я через некоторое время, —
скажи только одно. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Да.
— Ты отдаешь себе отчет, что подумали бы твои родители,
если б узнали. Ты что, в самом деле так меня любишь?
— Да.
— Как тебе кажется, я люблю тебя так, как тебе бы хотелось?
— Нет! Нет! Я знаю, что это не так. Ты на такое неспособен.
— Уверена?
— Ах, я же знаю, какой ты. Я все знаю. Правда.
— Знаешь про меня?
— Да.
— И мне необязательно в чем-то тебе признаваться?
— Нет.

[ 22 ]
ИЛ 2/2024

— А как же тогда?.. (И я назвал имя лейтенанта, помнится,
его звали Пендейл).
— Да, я все понимаю, но ничего не могу с собой поделать.
— Ты уверена?
— Да.
— Но ведь ты его любишь?
— Любила. Мне казалось, что любила. Но больше не люблю. Да, он мне нравится. Но теперь я не испытываю ничего,
кроме сожаления.
И вновь последовали объятия и поцелуи. Что бы подумали
отец с матерью и все остальные, если б знали, шептала она. И
в первую очередь — отец. Отец — особая статья. Нет, он бы
понял, он же такой мудрый, такой благородный. Что же касается матери — да, она совсем другое дело, с ней непросто, но,
если возникнет необходимость, она, Аглая, знает, как с ней
себя вести. “Никто не вправе нас судить, как бы глупо, нелепо
мы себя ни повели”, — сказала она.
Из того, что она говорила, как держалась, я заключил, что
она давно, не первый день, об этом думает. Что боролась с собой задолго до нашей сегодняшней встречи.
— Ты ведь любишь свою мать, правда? — спросил я.
— Конечно люблю. А как к ней относишься ты?
— Она мне нравится, — признал я. А про себя подумал, что
“нравится” можно понимать по-разному.
— Нравится так же, как я?
— Нет конечно.
В эту минуту я подумал, что покривил душой, и, очень может быть, так оно и было. А впрочем, я до сих пор в этом не
до конца уверен.
Она улыбнулась — недоверчиво, но нежно.
— Она ведь красивая? — вырвалось у нее.
— По-моему, одна из самых красивых и умных женщин, которых я встречал.
— Я знаю, тебе она нравится, — сказала Аглая довольно
резко. — Знаю, можешь ничего не говорить. Она тебе нравится больше, чем я.
— Аглая!
— Да, больше, чем я. И не говори, что это не так, мне лучше знать. И всем, не только тебе одному, она нравится больше, чем я. И тебе тоже, я точно знаю.
— Но это не так, клянусь!
— Да, нравится. Но ты ведь ее не любишь. Знаю, что не любишь, — продолжала она таким тоном, что я замолчал. В ее
словах было что-то предостерегающее.
— Откуда ты знаешь? — Я засмеялся.

[ 23 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Потому что ты любишь другую. И не говори, что это не
так, мне и это тоже известно.
— Аглая, — с укором сказал я, вспомнив про стихи у меня
на письменном столе. Стало быть, она их прочла. Нехорошо
с ее стороны! Но тут я поймал на себе ее простодушный
взгляд и на какую-то долю секунды усомнился в своей правоте. И все же даже сейчас я был задет — впрочем, я не злопамятен. Зачем она это сделала? Как же это на нее не похоже! И
чтобы докопаться до истины, спросил:
— Известно? Откуда?
— Из стихотворения, которое ты оставил у себя на столе.
— Ты прочла его?
— Да.
— Так я и думал, — ворчливо сказал я. — И тебе не стыдно,
Аглая? Как ты могла?
— Нет, не стыдно. Я понимаю, как неприглядно это со стороны выглядит, но я ничего не могла с собой поделать. Я вошла
к тебе в комнату поставить на стол цветы и увидела это стихотворение. Я не могла его не прочесть. И все-таки не думаю, что
она гораздо красивее любой другой. Я в этом убеждена.
— Аглая!
— Мне все равно! А все потому, что она тебе не досталась,
только и всего, это видно из стихотворения.
— Аглая!
— Прости, милый! Говорю же, ничего не могла с собой поделать. Не в силах тебе передать, как я настрадалась в тот
день, когда это стихотворение обнаружила. Тебе этого не понять. — И она прижалась лицом к моему пиджаку.
— Ах ты, маленькая плутовка! — пожурил я ее, оторвав от себя ее бледное, напряженное лицо, чтобы его поцеловать. — Но
скажи, почему ты решила, что это не просто стихотворение?
— Почему решила? Да потому, что это стихотворение говорит само за себя. Кроме того, думаешь, я не видела, как ты
себя вел — вздыхал и все такое? И я сразу поняла, что речь
идет о ком-то, от кого ты без ума.
— Мошенница! — Я засмеялся и обнял ее.
— Как же мне хочется на нее посмотреть! — продолжала
она. — Я знаю, она ничуть не красивее любой другой. Точно
знаю.
— Аглая, Аглая. — Я рассмеялся. Она же нисколько не переменилась — по-прежнему стояла, понурив взгляд, пока я не
поднял ей голову и ее не поцеловал. С минуту мы пристально,
не отрываясь, смотрели друг на друга. И только потом — оттого, возможно, что я улыбался, она расслабилась и вновь прижалась щекой к моему пиджаку.

[ 24 ]
ИЛ 2/2024

А я все думал, чем же кончится наше с ней любовное приключение? Что оно нам сулит? Впереди лето... А что если вернется Ленор? Что тогда?
Аглая хотела, чтобы я приезжал к ней на выходные — первый раз, если я не против, в ближайшую субботу. Будем плавать на лодке, — мечтала она, — купаться, кататься на машине.
И главное, у нас появится теперь возможность видеться не на
людях, незаметно. Как же мы будем счастливы! Все лето!
Все, что мы с ней в тот день задумали, состоялось. Более
прекрасного лета и ранней осени не припомню. Выходные в
Стоуни-коув, так называлось это место. Большой сельский дом
окнами на запад, перед домом просторная, не меньше десяти
акров, ухоженная лужайка, буквально в двух шагах сверкающая
в летних солнечных лучах бухта Саунд. А на восток и на запад
протянулись извилистые дороги Лонг-Айленда, по которым
мы ездили завтракать, обедать и ужинать в Мэхассет, на Шелтер-айленд, Файр-айленд, Лонг-бич, на озеро Ронкомкома, куда
совсем недавно Вандербилты1 провели скоростное шоссе.
И хотя еще совсем недавно у меня и в мыслях не было, что
я так близко сойдусь с Аглаей, теперь я был потрясен ее ярким, живым умом, покладистостью, а также обаянием и умением выстраивать наши отношения.
Не будем забывать, мы постоянно были на глазах у Мартыновых и их многочисленных друзей, и я мог только позавидовать Аглае, которая, в ее-то юные годы, ни разу не растерялась, не выдала своих чувств. Она следила за тем, чтобы наши
отношения не бросались в глаза, чтобы в наших встречах,
жестах, словах, не было ничего предосудительного. Как она
мне однажды сказала, один неосторожный взгляд, даже слово — и ее мать обо всем догадается и сделает все, чтобы нас
разлучить. На этот счет у Аглаи не было никаких иллюзий.
Еще хуже было то, что, по словам Аглаи, Мартынов и его
жена поставили себе цель выдать старшую дочь за лейтенанта, человека богатого и состоявшегося.
К тому времени, как я появился в их доме, объяснила мне
Аглая, их с лейтенантом отношения достигли той степени
близости, когда помолвка, пусть и не объявленная, ожидается со дня на день. Однако с моим появлением она всерьез задумалась о необходимости такого шага, хотя и сознавала, что
поступает нехорошо.

1. Имеется в виду династия американских предпринимателей Вандербилтов; основатель династии — мультимиллионер Корнелиус Вандербилт
(1794—1877).

[ 25 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Ты никогда не поймешь, что я тогда пережила, — как-то
раз призналась она мне, — когда по вечерам, только ты к нам
переехал, ты отправлялся на свои одинокие прогулки. Ведь я
видела, что ты несчастен и угнетен, и с ума сходила, поджидая твоего возвращения. Не ложилась спать, пока ты не приходил домой, хотя какое мне, казалось бы, дело?! И когда я играла или пела и ты выходил из своей комнаты, я не отдавала
себе отчета в том, что играю и пою для тебя. Теперь-то мне
все ясно. В тот вечер, когда мы гуляли под снегом по Риверсайд-драйв, я пыталась заставить тебя мне что-нибудь сказать
и при этом понимала, что делать этого нельзя. И когда я от тебя убегала, на самом-то деле мне хотелось повернуться и бежать обратно, не от тебя, а к тебе.
Об истории ее увлечения глаза говорили больше, чем голос
и слова. Раздражение, а порой и ревность, вызванные моим положением в ее доме, моими отношениями с родителями, их
друзьями, с нею самой, казались мне чем-то совершенно фантастическим, потусторонним.
Хотя я прекрасно знал, как сильно она меня любит, видел,
с какой страстью, с каким самопожертвованием она ко мне
относится, — лейтенант ведь никуда не делся, и не он один; ее
окружал целый выводок молодых, жизнелюбивых, общительных парней и девушек — круг, в котором мне из-за моего возраста места не было.
На беду, эти крикливые юнцы — вот что значит молодость! — куда лучше меня плавали, ныряли, танцевали, ходили
под парусом, водили машину. Мне было за ними не угнаться.
И с ними — благодаря своему возрасту и опыту — Аглая сумела себя поставить. Она была непременной участницей всевозможных увеселений. Вечеринок на пляже или в ресторанах,
прогулок верхом, в которых я не мог участвовать и которые
она иной раз пропускала, чтобы быть со мной. Не передать муки ревности, которые я испытывал, когда она была вынуждена
принимать приглашение и вращаться в кругу своих сверстников. Не описать, как я страдал, когда видел, как она танцует,
или вместе со всеми стремглав бежит на пляж, или, напрочь забыв о моем существовании, со страстью играет в теннис, или в
гольф, или принимает гостей.
Что ж, годы брали свое. Молодость уходила вспять. Каково было мне лицезреть всех этих молодых людей, с которыми
Аглая жила душа в душу, а я не имел ничего общего. Жизнь
складывалась так, что ей приходилось играть, смеяться и шутить, плавать и танцевать — и не только с лейтенантом. Мне
же оставалось лишь признавать, что без этого нельзя, что это
в порядке вещей.

[ 26 ]
ИЛ 2/2024

Иногда, становясь свидетелем, я сходил от ревности с ума.
Точно так же как ревновала меня, сходила с ума и она, стоило
мне уделить внимание любой другой девушке или ее матери.
Ее собственной матери — в первую очередь.
Возможно, из-за всего этого (скорее даже вопреки всему
этому) меня все больше и больше поражал — и поражает до
сих пор — ее темперамент, такой чувственный и в то же время артистичный. Какими бы глубокими, мрачными, веселыми или романтическими ни были мои размышления, она не
только их угадывала, проникала в их суть, но и пропускала
сквозь себя, свои чувства и настроения.
Как же нам было хорошо! Каких только чудных мгновений
мы с ней в те дни не испытывали! Помню июльскую ночь,
сквозь густой туман пробивается призрачный лунный свет. Все
в доме давно спят, а над бухтой, предупреждая о смертельной
опасности, всю ночь несется траурный зов туманного горна —
сродни жуткому, безумному человеческому крику. И, бывает, на
зов горна отзывается какое-то судно, что бороздит бескрайние
воды Саунда, и этот протяжный, печальный пароходный гудок
придает бодрствующему в ночи чувство еще большей безысходности. Из-за всего этого, а также из-за моих собственных, неизменно горьких, мыслей я испытывал тревогу и печаль, чувство
обреченности, неуверенности и вероломства, неразрывно связанных с нашей жизнью. Почему мы здесь? Куда мы идем? Как
прекрасна и недосягаема тайна жизни: ненасытные аппетиты
людей, их любовь и ненависть.
В три часа утра тревожное чувство подняло меня с постели. Я встал, какое-то время вглядывался в непроницаемый туман за окном, а потом, накинув халат, вышел на лужайку, ступая босыми ногами по прохладной, росистой траве.
Пройдя по усыпанной галькой дорожке до бассейна, находившегося неподалеку от дома, я сел на каменную скамейку и
предался мечтаниям. Над бассейном, над скамейкой навис серебристый туман, дом находился всего-то в сотне футов от
бассейна, но его очертания тонули в тумане.
И вдруг из мглы выступила Аглая, она шла ко мне по дорожке. Я и сейчас вижу ее белую тень, на распущенные волосы накинут шелковый платок. У меня холодок пробежал по
спине — так неожиданно она передо мной возникла. Я подался вперед и протянул к ней руку.
— Любимая, ты чего-то испугалась? В таких легких тапочках? Ты слышала горн?
— Еще бы. Я не сплю уже несколько часов. Мне так хотелось прийти к тебе. Как же здесь чудесно! Как же трудно бывает удержаться!

[ 27 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Какое-то время она сидела рядом и неотрывно смотрела
на гладкую, жемчужную поверхность воды в бассейне. Потом
мы встали и пошли по влажной лужайке подальше от дома. А
потом целовались, растворяясь в тумане. Целовались и говорили о том, о чем говорилось и думалось не первый раз. От
нее веяло любовью, юной, нежной красотой.
Оттого, что мучительно хотелось романтики, из-за ее неотразимой красоты я настоял, чтобы она сняла с головы платок и, простоволосая, погрузилась в дымку поднявшегося над
травой тумана. Чтобы предстала лесной нимфой.
Минуту-другую она колебалась, но потом, словно упиваясь
своим гибким белым станом, скользнула, превозмогая страх,
в бледный серебристый туман. Какая же красота и какая загадочность! И ее бледное оживленное лицо в серебристом тумане. Эти мгновения, все происходящее, казалось, будет
длиться вечно, неизменно, останется навсегда.
Вспомнилось и еще одно событие тех майских дней. За лужайкой перед домом с клумбами, дорожками и теннисными
кортами находилась рощица, где росли молодые ясени, кизил
и березы. Роща эта, начинавшаяся сразу за кортами, гостей не
привлекала, они предпочитали ходить на пляж, а не в лес.
Мы же с Аглаей как-то воскресным утром, воспользовавшись тем, что у Мартыновых и их гостей были другие планы,
отправились в рощу и зашли в чащу, где еще цвел кизил.
В те дни мы еще не привыкли к нашим новым отношениям и испытывали страх, что будем обнаружены. Но в то утро
нас неудержимо влекло в лес, туда, где сквозь деревья струился теплый солнечный свет.
Все вокруг дышало весной, вечным чудом возрождающейся жизни, под ногами шуршала прошлогодняя листва, окрашенная нежными лесными цветами. Но еще больше, чем весна, влекло нас в лес неудержимое желание.
Но как же тревожно было идти по этой тропинке! Одни
ли мы сейчас в этом лесу? А что если кто-то из гостей идет в
том же направлении?! Женя Мартынова еще не вставала,
Мартынов же отправился на прогулку. И, несмотря на все
это, мы, упиваясь чудесным весенним днем, страшась вынужденной разлуки, на которую были обречены большую часть
дня, углублялись в лес все дальше и дальше.
А потом вдруг остановились. Она, бледная как полотно, не
сводила с меня своих влажных глаз. “Мы сошли с ума, — пролепетала она. — Это может плохо кончиться! Но мне все равно!” Я и сейчас вижу ее лицо в ореоле бурой листвы.
А потом, вернувшись на лужайку перед домом с оживленным, невинным видом, она подбегает к какому-то молодому

[ 28 ]
ИЛ 2/2024

человеку и предлагает ему сыграть в теннис. А на меня даже
не оглянется!
Не все, однако, всегда складывалось так же хорошо, объединяло нас в безумной нашей любви. Бывали дни, много
дней, когда я, испытывая угрызения совести оттого, что запустил работу или же из-за других каких-то неотложных дел,
избегал ее — пусть думает что хочет.
Кроме того, родители, люди бдительные и предусмотрительные, следили за каждым ее шагом, и случались дни, когда
ей приходилось со мной расставаться и ехать со светскими
визитами, чему ее мать придавала большое значение. Аглая
же эти выезды в свет терпеть не могла и очень огорчалась оттого, что была вынуждена подчиниться.
Да, она ненавидела эти никчемные светские обязательства, и, прежде всего, потому, что задумывались они только с
одной целью — свести ее с каким-то подходящим молодым человеком и выдать замуж. А между тем после знакомства со
мной о замужестве Аглая и слышать не хотела. Иной раз я не
мог скрыть улыбки, когда она горячо убеждала меня в этом.
И тем не менее какой бы страстной ни была наша любовь,
когда мы подолгу не виделись и я целиком отдавался работе,
я странным образом не скучал без нее так, как можно было бы
себе представить.
И не удивительно. В то время я всей душой отдавался красоте и тайне жизни, многообразию великого города, в котором жил, а также прекрасному чувству, что я жив и являюсь
частью такого замечательного города, народа и времени.
Подобное чувство было у меня тогда столь сильным, столь
всеобъемлющим, что в такие дни я почти не вспоминал об Аглае.
Красота жизни! Ее цвет. Сила. Буйство. Романтика. Тайна.
В этой великой борьбе за жизнь смешались сильные и слабые. Красивые и невзрачные. Веселые и мрачные. И обо
всех — и о тех и о других — жизнь заботится. На свой манер.
Какой же соблазнительной казалась мне тогда жизнь, которой я жил. Никогда прежде не трудился я в столь идеальных условиях — интеллектуальных и эмоциональных. Покой
и уют этой большой, погруженной в тишину квартиры, красота Риверсайд-драйв и великой реки за окном. Красота, которой, стоило мне повернуть голову, я от души любовался, не
вставая из-за письменного стола. Пароходы, парусники, буксиры, далекий берег Нью-Джерси.
Жизнь за окном интересовала меня ничуть не меньше,
чем жизнь под моим пером; жизнь, которую я исподволь описывал слово за словом. Как же бывал я доволен собой, когда

[ 29 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

после целого рабочего дня можно было отложить перо, и, каким бы вымученным от неустанной работы ни было мое воображение, выйти из дома, и бродить по улицам, чтобы прийти
в себя, вновь обрести былой настрой.
Как же прекрасно жить! Быть здоровым, сильным, сочетать труд с досугом, дабы внести в жизнь разнообразие. К чему
путешествовать? Разве мало — жить в этом гигантском городе?
Я радовался жизни еще и потому, что у меня помимо великого города была Аглая, ее родители и их друзья, с которыми
у меня установилась такая тесная связь.
Еще большее удовольствие доставляли мне (возможно потому, что я был так уверен в Аглае, полон ею) попытки созерцательно проникнуть под покровы жизни, углубиться в ее химические и такие многоликие комбинации, изучить ее огромный
и поразительный, преисполненный сладострастием лик. Попытки, заглянув в эту необъятную сущность, добраться мыслью
до ее истоков или, сбившись с пути, изучить сенсорные реакции на ее многообразные и загадочные стороны.
В то время (было начало октября) Аглае показалось, что за
ней — а возможно, и за мной — установлена слежка. Неожиданные телефонные звонки и недвусмысленные вопросы при
встрече она воспринимала как своеобразный допрос. Ее мать,
как видно, насторожили частые летние поездки дочери в НьюЙорк.
У Аглаи был — и даже, кажется, есть по сей день — учитель
пения, к которому она приезжала летом в город раз, а то и два
раза в неделю. Эти уроки давали ей возможность со мной увидеться.
И вот теперь, совершенно неожиданно и под самыми разными, надуманными предлогами, Женя звонила ее учителю и
задавала ему ничего не значащие вопросы, окольно выясняя
тем самым местонахождение дочери. Сходным образом, если
Аглая говорила, что едет в магазин, или к зубному врачу, или
к подруге, или к родственникам, ее передвижения тщательно
прослеживались.
Несколько раз, когда Аглая была в городе, но не со мной,
в квартире Мартыновых раздавался телефонный звонок и
чей-то не известный мне голос просил позвать к телефону,
причем без всякого повода, Мартынова или миссис Мартынову. Звонили же — на сей счет у нас с Аглаей не могло быть и
тени сомнений — с целью установить, где я в данный момент
нахожусь. Разумеется, в нас обоих звонки эти посеяли чувство тревоги, особенно забеспокоилась Аглая: даже подозрение, не говоря уж о разоблачении, вызывало у нее ужас, и в
конце концов мы решили, что лучше всего мне будет съехать.

[ 30 ]
ИЛ 2/2024

Она не хотела, чтобы я уезжал, очень по этому поводу тосковала, однако сочла, что ради наших отношений сделать это
необходимо. Того же мнения придерживался и я. И вот наконец после многочисленных отсрочек, выдуманных Аглаей,
которая никак не хотела мириться с тем, что я уезжаю, как-то
раз, после возвращения Мартыновых в Нью-Йорк, я объявил
им, что контракт с издательством требует моего присутствия
в Филадельфии, и мне придется их покинуть. Мартынов, не
подозревая об истинных причинах моего отъезда, стал настаивать на том, чтобы я остался. “Какая чепуха! Не всю же
оставшуюся жизнь вы проживете в Филадельфии, в самом деле! Когда-нибудь вернетесь в Нью-Йорк, правда? Зачем уезжать? Живите у нас, а в Филадельфию наезжайте по мере надобности. Ехать ведь недалеко. Рано или поздно вы же все
равно вернетесь в Нью-Йорк. К чему покидать эти комнаты,
мы ведь ими не пользуемся, к тому же вы теперь член семьи,
нам будет вас очень не хватать!”
Вот и Женя тоже — и это несмотря на ее подозрительность и страх за Аглаю — поддерживала, по крайней мере на
словах, своего мужа. Окидывала меня так же, как и раньше,
ласковым и при этом каким-то непроницаемым взглядом, в
котором таилась если и не враждебность, то, во всяком случае, тревога и настороженность.
Да и мне, признаться, уезжать очень не хотелось, ведь я
так привязался к этим людям, к Мартынову, к его жене, к Аглае, к ее нежной любви. Как же мне жить без своей чудесной
комнаты, без трогательной заботы, которой меня окружили?!
На столе каждый день свежие цветы, новая, только что вышедшая книга, билет на премьеру или на концерт.
А Мартынов? Ведь и мне будет его не хватать! Бывало, ввалится ко мне перед ужином, усядется в кресло, вытянет ноги
под стол и громогласно потребует, чтобы мы с ним вышли
“пропустить стаканчик виски”.
А Женя? Даже если что-то она и заподозрила, любила зайти ко мне перекинуться словом об общих знакомых, о книгах,
о музыке. И всегда с каким-то намеком, с чем-то невысказанным, о чем не решается признаться. С разговором по душам,
которого я из-за Аглаи старался избегать. Она и теперь не раз
вспоминается мне: затаившаяся, изысканная Венера, обходительная, восхитительная матрона. Матрона из матрон.
Тяжелее же всего было думать о том, что теперь я лишусь
Аглаи, ее пылкой и такой уютной близости. Я не мог себе представить, как буду жить без нее, без ее присутствия в музыкальной комнате, за пианино, в гостиной или в библиотеке. Утром — в халатике, днем в прелестном домашнем платье или в

[ 31 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

уличном наряде. Без ее улыбки и многозначительного взгляда,
которые она — вне зависимости от того, была у нас возможность перекинуться словом или нет, — дарила мне и в которых
выражались ее чувство и радость от встречи со мной. Без ее нежданных, тревожных, но осмотрительных появлений в моей
комнате, где я наскоро, чтобы нас не застали, ее целовал и ласкал. Всему этому больше не бывать! Никогда!
Целую неделю она почти ничего не говорила о моем отъезде, о том, как сложатся наши отношения, когда я уеду. Как
раз тогда я вчерне закончил свою книгу и на последней странице вывел слово “Конец”. Заглянув ко мне в комнату, она
увидела это слово.
— “Конец”! О Боже! — воскликнула она. — Дописал? Правда? Не нравится мне это слово, уж очень оно безысходное. А
ведь раньше я его так любила!
С тех пор как началась наша связь и даже до нее, ее очень интересовало, что я пишу, она читала отрывки из написанного и
иногда помогала мне разрешить какую-то психологическую головоломку, восстановить последовательность событий.
— Теперь ты больше не будешь работать за столиком у окна, так ведь? — продолжала она. — Ты еще только у нас поселился — у меня тогда и в мыслях не было, что мы будем вместе, — а я уже представляла себе, как ты будешь здесь сидеть и
писать, а я — играть на пианино. Я думала, ты догадаешься. И
ты догадался — не зря же ты, стоило мне начать играть, вставал из-за стола и выходил из своей комнаты. Ах, я уже тогда
так тебя любила — только не хотела в этом признаваться. Даже себе самой. Это было похоже на сон. Ты и я. Мне хотелось, чтобы ты знал; хотелось и не хотелось. Нет, я больше
никогда не зайду в эту комнату, раз тебя тут нет. Я не смогу, я
знаю... — И она, сложив на груди руки, посмотрела куда-то в
сторону, как будто заглядывала в будущее.
И все же в конце концов я переехал — в квартиру на улице
Сентрал-парк-уэст с видом на Центральный парк. А сначала —
отправил свои вещи на Пенсильванский вокзал, чтобы Мартыновы подумали, что я и в самом деле еду в Филадельфию.
В какой же тяжелой, непривычной депрессии я находился, уезжая! Я испытывал напряжение, какое бывает в пору
больших перемен и больших потерь. К чему вся эта любовь,
если она так быстро кончается! Такое бывает, когда в юности
уходишь из дома.
Мне запомнилось, как я стою в моей новой квартире, на
полу чемоданы. Стою, смотрю в окно на Центральный парк и
думаю, как же все здесь холодно и неинтересно! И как мне будет здесь одиноко! Вид великолепный, но нет ни Аглаи, ни

[ 32 ]
ИЛ 2/2024

Мартыновых, ни их дома. И не успел я сказать себе эти слова,
как пришла телеграмма от Аглаи. “Пожалуйста, не тоскуй, любимый”, — написала она и назначила время и место, где мы
могли бы в тот же день встретиться.
И мы каждый день назначали друг другу свидания в местах, где нас вряд ли могли застать, либо обменивались телеграммами и записками. И продолжались наши встречи
вплоть до самого Рождества, когда я решил зайти к Мартыновым сказать, что вернулся в Нью-Йорк.
К этому времени Аглая — случайный характер наших
встреч ее не устраивал, и после каждого свидания она становилась все смелее — решилась наконец войти в мою новую
квартиру. При этом она по-прежнему была в себе не уверена,
тщательно выбирала время и подолгу прикидывала, приехать
ей или нет.
Любопытно, что с переменой моего местожительства переменилась и моя судьба. Мою книгу приняли к публикации,
выплатили вполне приличный аванс и даже посулили поездку в Европу, которая со временем и состоялась.
Мало того. Моя книга так понравилась, что мне предложили работу в крупном журнале и приличную зарплату, что существенно увеличило мой доход и позволило переехать из
однокомнатной квартиры в двухкомнатную.
Вдобавок в это же время я задумал третий роман — “Финансист”, для работы над ним, как я вскоре понял, придется
со временем отправиться в Филадельфию, ту самую Филадельфию, под предлогом поездки в которую я покинул дом на
Риверсайд-драйв. В настоящее время, однако, работа в ньюйоркском журнале не отпускала, и о своих планах я не распространялся, поскольку раньше весны следующего года заняться новым делом все равно не смог бы.
Тем временем — возможно, оттого, что наши с Аглаей отношения были отношениями свободных людей, оттого, что
нашему союзу, казалось бы, ничего не угрожает, — у меня наступило нечто вроде пресыщенности, столь свойственной
моему характеру, и я задумался, так ли уж мне хочется продолжать с Аглаей встречаться, получать от наших свиданий удовольствие. Как же я был непостоянен! Как жесток! И со временем пришел к выводу, что недалек тот день, когда Аглая —
подумать только! — может мне надоесть.
Откуда такое в человеке? Может ли он справиться с тоской, усталостью, если попытается задуматься о том, что с ним
происходит? И, углубившись в себя, я решил, что такое невозможно. Только атомы, частицы, из которых я состою, могут
“коллективно” решить, продолжать мне отношения или нет.

[ 33 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Долгое время я не мог отогнать от себя эту мысль, я даже ее
записал, но от горького чувства, что Аглая может мне надоесть, не избавился.
Нет, в любом случае пока никаких перемен! Аглая была
слишком очаровательна, временами по-настоящему красива,
когда она, в мехах или закутавшись в облегающую ее стройную
фигуру шаль, тихонько, будто крадучись, входила ко мне в комнату. Розовые щечки, глаза ясные и лучистые, словно погруженная в сумерки вода, — во всем ее облике ощущалась страстная любовь к жизни, к красоте. Как же она любила играть на
пианино, танцевать, ходить вечерами по гостям и в рестораны, или гулять, или водить машину, или принимать гостей...
И, несмотря на это, оставаясь со мной наедине, она предавалась мечтам, часто говорила, какую бы чудесную жизнь мы
с ней вели, решись я на ней жениться.
А потом, словно бы с укором добавляла, что лейтенант — то
ли оттого, что она не уделяла ему внимания, то ли потеряв к
ней интерес, — уехал и в настоящее время находится в Лондоне. Родители, впрочем, не отчаялись и в самом скором времени нашли ей другого жениха. Рассказала мне Аглая и о том, что
ее мать не скрывает: она недовольна тем, как дочь повела себя
с лейтенантом. Совсем недавно миссис Мартынова завела разговор о том, сколь же мужчины переменчивы, а также о том,
что всякая красота преходяща, а потому необходимо — если
только она не ощущает в себе какой-то особый дар — выйти замуж и обеспечить себе достойную, благополучную жизнь.
Мама, говорила Аглая, не устает повторять, что она (Аглая) принадлежит к числу тех женщин, которые непрактичны, а потому ей следует не карьеру делать, а детей рожать. “И
я бы с ней согласилась, — добавляла она, — если бы моим мужем был ты. Я бы хотела выйти за тебя и иметь от тебя детей.
Ни о ком другом я даже помыслить не могу. Но ведь я знаю,
правда же, знаю, что это безнадежно, и мне бы следовало
прислушаться к тому, что говорит мама. Если б только я могла объяснить ей, что хочу пойти в актрисы или всерьез заняться пением — тогда, если ты меня бросишь, у меня была
бы профессия. А пока не бросишь, ни за кого другого замуж я
не пойду, так и знай!”
Громко сказано! Но ведь и я, как и она, чувствовал, что нашим отношениям рано или поздно наступит конец. Я же
совсем недавно расторгнул брак, который оказался непереносимым. И, однако, стоило мне, в который раз, чистосердечно
заговорить с ней о том, что, коль скоро в мужья я не гожусь, было бы лучше всего, если бы она меня бросила, — как в ее глазах
прочитывалось такое отчаяние, такая тоска, что переносить

[ 34 ]
ИЛ 2/2024

это отчаяние было мне не по силам. Хуже всего было то, что я
и помыслить не мог навязать ей решение со мной расстаться —
без меня она себе жизни не представляла.
Поскольку теперь мы виделись с Аглаей реже, я начал
встречаться и с другими женщинами, хотя первое время не
было ни одной, кем я мог бы увлечься так, как Аглаей.
То были не более чем интрижки, чувственные увлечения
то одной, то другой — никогда ничего серьезного. Из-за Аглаи
я не только не сходился со многими женщинами, которые
имели на меня виды, но старался держаться от них подальше.
С осени до весны следующего года, пока я работал в журнале
и собирал материал для “Финансиста”, Аглая оставалась для
меня сильнейшим эмоциональным да и интеллектуальным
подспорьем; она, как никто в моем окружении, разбиралась в
людях, чувствовала их, видела то, чего не видят другие.
И все-таки, как бы в тот год я ни был ею увлечен, я уже не
воспринимал ее “одной-единственной”, как еще совсем недавно воспринимал Ленор.
И вот весной, когда я был еще в Аглаю влюблен, у меня
появилась новая связь, женщина, которая никоим образом не
могла заменить мне Аглаю, при этом была вполне способна
вызвать у нее ревность и доказать то, что Аглая знала всегда:
ее путь не будет устлан розами.
Произошло вот что. Знакомый художник однажды пригласил меня на вечеринку в одну из тех богемных студий, что
вошли в моду задолго до Гринвич-виллидж и сосредоточились в районе Вашингтон-сквер. Проработав весь день, я отправился туда часов в одиннадцать. Большого впечатления
гости на меня не произвели, но я познакомился с девушкой,
которая показалась мне интересной. Как выяснилось, она была дочерью воинствующей суфражистки, которая одно время
работала директором школы и придерживалась взглядов, вызывавших у ее руководства откровенное неприятие.
Раньше я знал ее плохо, да и то стороной, а ее дочери не
знал вовсе. На этой вечеринке присутствовали обе. В дочери — назову ее Вильма Ширер, — юной сильфиде, энергичной и очень сексуальной, с хорошеньким личиком и фигуркой, было что-то неуловимо притягательное, то, что сразу же,
с первого взгляда, привязывает мужчину к женщине. На мой
вкус, Вильма была яркой личностью. Яркой и талантливой:
она готовилась стать актрисой, в одной из нью-йоркских театральных школ занималась танцами и сценической речью.
Бросалось в глаза, что развлекаться ей куда больше по душе,
чем работать, а уж если работать, то развлекаясь. А поскольку мне она сразу же очень приглянулась, а я понравился ей, то

[ 35 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

не прошло и часа, как мы договорились, что в самом скором
времени обязательно увидимся снова. И обменялись взглядами, которые были красноречивее слов.
И мы увиделись. Спустя неделю, побывав с ней, и не один
раз, в ресторане, на дансинге, в театре, я пригласил Вильму к
себе, и она согласилась. После чего в продолжение полутора
месяцев я так ею увлекся, что с Аглаей встречался реже обычного и, случалось, даже забывал о ее существовании.
Впрочем, несмотря на эту новую связь, Аглая оставалась
для меня такой же желанной, как и раньше. Я решил: если, узнав о моей измене, она меня не бросит, не брошу ее и я. Да, Аглая не стала менее красивой и желанной, но ведь теперь была
у меня и другая женщина. Она отличалась ничуть не меньшим,
если не большим шармом, к тому же была в ней новизна, оригинальность, загадочность — все то, что так привлекает нас в
новых знакомых.
И то сказать, как же интересно и приятно слышать новый
голос, видеть новое лицо, встречаться с женщиной, которая
иначе одевается, разговаривает, смеется — тем более, если
женщина эта молода и хороша собой.
Верность? Измена? Разве может мужчина или женщина в
вихре новых увлечений задумываться о подобных тонкостях?
Нет конечно! Вожделение столь сильно и непреодолимо, что
об него разбиваются все теории и понятия о постоянстве и
нравственности. Под воздействием наших увлечений эти понятия воспринимаются иначе, меняются и без этих изменений не могут существовать.
Сексуальная жизнь человека — это его поведение, а не теория, и поведение это определяется его природой. Откровенно говоря, я был одним из тех, кто на себе ощутил все прелести и превратности подобного поведения. Какие же муки и в
то же время какой же любовный пыл я испытал! Вожделение
от лица, улыбки, локона, нежного, проникновенного взгляда.
Во все века наша литература воспевала вожделенную красоту груди, бедер, ног, талии; радость, счастье от соития с
возлюбленной. Но не будем себя обманывать: нам воспеть
чувственную красоту возлюбленной не позволит ханжеская
нерешительность.
Мое отношение к Аглае нельзя назвать однозначным. Слава богу, говорил я себе, что я никогда не давал ей повод обманываться на мой счет. С самого начала она знала, с кем имеет
дело. Так почему же теперь, когда моя привязанность к ней
ослабела, мне следовало пренебречь своим новым увлечением?! Скажи я Аглае, что я ей всецело предан, — и она бы наверняка недоверчиво улыбнулась. В самом деле, откуда было

[ 36 ]
ИЛ 2/2024

взяться в сложившихся обстоятельствах этой преданности,
ведь она входила в противоречие с удовольствиями, которые
я получал от жизни, от приобретенного опыта? По сравнению с желанием разнообразить жизнь, расширить жизненный опыт мои чувства к Аглае были недостаточно сильны.
Излишне говорить, что не прошло и двух, самое большее — трех дней после моего знакомства с Вильмой, как Аглая
что-то почувствовала. То, как я себя вел, сразу же навело ее на
мысль: что-то изменилось.
Возможно, я перестал относиться к ней с прежней теплотой, интересом. Как бы то ни было, у нее немедленно возникли многочисленные вопросы. Я что, ее разлюбил? Что-то случилось, любимый? Вернулась Ленор? (Я, разумеется, высмеял
подобное вздорное предположение.)
Ее, однако ж, не убедил. Во мне что-то переменилось? Вот
только что? Я кого-то встретил? С тех пор как я покинул их
квартиру на Риверсайд-драйв и она проводила со мной меньше времени, исключить такую возможность было никак нельзя. Этого она и боялась. Но ведь она так меня любит — неужели я не могу хотя бы некоторое время ей не изменять?! Не
хуже же она остальных!
Сейчас мне уже трудно сказать, как в возникших обстоятельствах я на все эти вопросы и упреки реагировал. У многих
эмоции, возникшие у любителя острых ощущений, откровенная наглость, с которой он позволяет себе этими эмоциями делиться, не вызовут ничего, кроме широкой улыбки.
И тем не менее против истины не пойдешь. В перемене увлечений и настроений и состоит, собственно, суть и пафос
нашей жизни. Как часто, наблюдая за Аглаей и за другими до
нее, становился я свидетелем того, как эта наша переменчивость присуща даже тем, кто отличается устойчивым, твердым нравом.
Ты хочешь одного, другой — другого. Мне нужна ты, тебе — другой. Я тебя люблю — и не отпускаю, ты же любишь
другого — и хочешь быть свободной. Отсюда — сердечные муки, стенания, смерть.
Человек ищет перемен. И в то же время боится, когда перемены происходят слишком быстро и хаотично. Если же
ему что-то достается, он будет стремиться удержать это достояние хотя бы на время.
Объятия, ссоры, пожатие руки, ищущие губы — вожделеешь ко всему новому! Кто хочет перемен? Вы? Я? Перемены существуют независимо от нас. И от этого никуда не деться. Это
закон. Его не перепишешь. Его не избежишь. Мне это не по силам. Человек меняется — и с этим уж ничего не поделаешь!

[ 37 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

В ситуации, в которой оказались мы с Аглаей, мне было
очень не по себе — и это притом что изменился я, а не она. Ее
состояние я понимал ничуть не хуже своего собственного. Понимал, что, узнав всю правду, она будет очень страдать, точно
так же как я, лишившись возможности действовать по своему
усмотрению, испытаю глубокое разочарование. Мучиться будем мы оба: я — оттого, что меня держат на привязи, она — оттого, что меня лишается. В то же время я успокаивал себя тем,
что, до тех пор пока она ничего не знает, никаких мучений ни
она, ни я испытывать не будем. А раз так, что плохого в том,
чтобы продолжать встречаться с Вильмой, ведь в вечной любви я Аглае не клялся?
Вот почему я поднимал Аглаю на смех, стоило ей завести
разговор о том, как я переменился, и одновременно с этим боялся, как бы Вильме не взбрело в голову зайти ко мне в то время, когда у меня Аглая. Девушкой Вильма была импульсивной
и в то же время осмотрительной, сдержанной, юной насмешницей, такой же, как Аглая.
Но прошло совсем немного времени, и Аглая была вынуждена с существованием Вильмы смириться. Она столкнулась с нами лицом к лицу, когда мы выходили из моей квартиры. Вильма шла со мной под руку, своенравно и весело пританцовывая.
Я заметил Аглаю издали и по ее лицу сразу сообразил, что
она все видит и понимает. Лицо белее белого и даже походка,
когда она подошла ближе, — напряженная, неестественная.
Она посмотрела на меня, потом на Вильму; взгляд ядовитый
и в то же время какой-то беспомощный. Посмотрела и, не сказав ни слова, прошла мимо. И как я ни старался, хорошее настроение мне сохранить в тот день не удалось. Я напрягся,
сник, и Вильма обратила на это внимание.
— Кто эта девица? — полюбопытствовала она.
— Еще что спросишь? — сделав над собой усилие, отозвался я. — Почему ты спрашиваешь?
— Потому что она как-то странно на нас посмотрела. Держу пари, ты тоже ее знаешь, — заключила она и испытующе
на меня взглянула. Надо отдать Вильме должное: собственнический инстинкт у нее отсутствовал.
Но Аглая! Я не мог забыть ее лица. Оно преследовало меня, мешало повеселиться на Кони-Айленде, куда мы с Вильмой в тот вечер направлялись. Не мог же я не думать о том,
как Аглая, должно быть, страдает, и во что выльется наша с
ней следующая встреча. Если только она захочет встретиться, но что-то мне подсказывало, что захочет, — и этого я боялся больше всего. Из чувства ко мне, а также из присущей ей
широты мышления она, я точно знал, не станет обвинять ни

[ 38 ]
ИЛ 2/2024

меня, ни другую женщину, скорее уж себя, за то, что своими
страданиями всем причиняет беспокойство.
Я задумался. Задумался и расстроился. Хотите верьте, хотите нет, но я вновь ее полюбил, и очень сильно. Ее дом! Какое же счастье я там испытал!
Прошел день, потом два дня, потом — три. Прелесть Вильмы потускнела, я уже подумывал, как бы от нее избавиться.
Поскорей и навсегда. Ведь это она (не я же!) всему виной. Как
же мне было тяжело на сердце!
И тут, вечером третьего дня, в одиннадцать, как раз когда
я собирался идти Аглаю разыскивать, получаю с посыльным
записку: “Любимый, какой же ты жестокий! Я уже давно жду
от тебя известий, вчера прождала целый день, и позавчера, и
всю прошлую ночь. Тебе что же, нечего мне сказать? Не могу
заснуть. В одиннадцать пойду к Мемориалу Гранта, помнишь,
небольшой каменный постамент, где мы с тобой стояли однажды вечером. Неужели ты настолько меня разлюбил, что тебе совсем нечего мне сказать?”
От этих слов веяло неподдельным страданием. Я схватил
шляпу и трость, вызвал такси и подъехал к Мемориалу, не
зная толком, как себя вести. Она уже была здесь, шла мне навстречу. В свете дуговых фонарей ее изможденное лицо поражало какой-то восковой бледностью, под глазами лиловые
разводы, как будто ей поставили синяк. А все оттого, что предается тяжким раздумьям.
Какой ужас, подумал я. Как же я бессердечен! Я поспешил
ей навстречу, и она, без тени упрека в глазах, даже не глядя на
меня, взяла мои руки в свои и крепко их сжала.
— Ничего не говори, — едва слышно сказала она. — Пожалуйста, не говори сам и не вынуждай говорить меня. Я не в силах. — И тут вдруг она отвернулась, нет, не резко, не порывисто, а как-то мягко, и по тому, как вздрагивают ее плечи, я
понял, что она плачет.
— Аглая! Любимая! — вскричал я. — Как ты не понимаешь,
если б я тебя разлюбил, меня бы здесь не было. Я боялся
прийти, думал, что, может, я тебе не нужен. Но я тебя не разлюбил, честное слово! Прости меня!
— Пожалуйста, прошу тебя, любимый, — настаивала она, —
ничего не говори, я этого не перенесу. Ах, уж лучше б я не видела, как она повисла у тебя на руке. Ах! — Она осеклась, и
плечи вновь судорожно затряслись.
— Аглая! — взмолился я. — Ты же знаешь, как ты мне нужна. Знаешь, так ведь? Конечно же, знаешь.
— Только ничего не объясняй, любимый, это не поможет.
Ни мне, ни тебе. Ты же и без слов все понимаешь — и про ме-

[ 39 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

ня, и про себя. Лучше б мне было не видеть. Это так тяжело.
Лучше б мне было не видеть! — И внезапно добавила: — Обними меня, обними меня, пожалуйста. Обними и давай вот так,
молча, постоим. Не нужно ничего говорить.
У меня брызнули слезы. Я не мог сдержать рыданий. Ее
нежность, ее страдания совершенно меня раздавили. Подумать только, сказал я себе, она так красива, так умна, так благополучна, что, по идее, должна быть счастлива, она же, влюбившись, несчастна.
Как же трогательны страдания, которые она испытывает!
Как же она благородна, прелестна, чувственна, непредсказуема! И при этом не требует объяснений, ни в чем меня не упрекает, лишь просит, чтобы ее покрепче обняли, хочет ощутить тепло и сочувствие. И чье?! Человека, который больше
всего перед ней виноват, причинил ей тяжкую боль. Как вести себя с женщиной вздорной, своенравной, непокорной, я
вполне себе представлял, но с такой, как Аглая...
Так мы просидели больше часа, я пытался оправдаться и,
как мог, извинялся за свое непостоянство, она же гладила мне
руки, прижималась ко мне всем телом и повторяла:
— Ничего не говори! Только обнимай меня покрепче!
— Аглая, любимая, уже очень поздно, — сказал я наконец. — Твои родители... ты же их знаешь. Тебе пора домой.
— Да, знаю, знаю, останови такси, слышишь? И поезжай
со мной до самых дверей. Сейчас, в эти минуты, я не в состоянии с тобой расстаться. Боже, как же мне хочется провести с
тобой эту ночь! Какое это было бы счастье!
Я остановил такси, и мы сели. В квартале от ее дома я велел
таксисту остановиться и стал ждать, пока Аглая придет в себя.
— Приедешь ко мне завтра утром? — спросил я.
— Да, да. Как только смогу улизнуть, приеду! Ох, как же я
ослабела!
С этими словами она вышла из такси и направилась к дверям своего дома, а я, погрузившись в невеселые раздумья,
вернулся к себе.
На следующий день, хотя Вильма оставалась при мне и меняться я не собирался, состоялось полное примирение. Какую
бы цель, благородную или дурную, мы ни преследовали, пользы она нам не принесет, если не будет соответствовать нашему
нраву. Как бы я ни сочувствовал Аглае, я отдавал себе отчет в
том, что по природе своей я не склонен к постоянству, не могу
подолгу испытывать чувство к одной и той же женщине.
Меня, человека переменчивого, увлекающегося, прельщали многие, очень многие. Я шел своим, часто одиноким путем
свободного, необузданного, ни с кем и ни с чем не связанно-

[ 40 ]
ИЛ 2/2024

го существа. И Аглая это понимала. И от этого мы становились еще ближе.
И тем не менее ее судьба вызывала немало горьких мыслей, ее страсть стоила ей многих душевных сил.
— Не знаю, смогу ли я и дальше переносить все это, — не раз
говорила она мне. — Я ведь с самого начала знала, как все будет
и как поведешь себя ты. А теперь... — Она сделала паузу, по всей
видимости, задумавшись над тем, что еще сказать, а потом с
иронической усмешкой кокетливо добавила: — Какой же ты,
однако, искусный лжец! С какой убежденностью доказываешь
свою невиновность! — После чего принималась попрекать меня моими лживыми заверениями. Я же в качестве самозащиты
повторял ей старую поговорку про любовь и войну.
— Раз я тебя так люблю, — отвечала она мне на это, — приходится тебе верить, другого выхода у меня нет. В противном случае, думаю, я бы повела себя иначе. Но ведь ты же пока все равно меня любишь, я знаю. Пусть даже она тебе и нравится. Она
моложе меня, и потом она новая... Но ведь не любит же она тебя больше, чем я, правда? И потом, она ничуть не красивее меня. Ты вернешься. Может даже, она уйдет, а я останусь.
И как в воду смотрела. Какой бы соблазнительной ни казалась мне Вильма вначале, связь наша продолжалась только до
следующей осени: она уехала из Нью-Йорка на гастроли. Интерес к ней я потерял по двум причинам. Во-первых, в ее
взглядах на жизнь не хватало романтики, и, во-вторых, она
была слишком практична, расчетлива.
Уехать уехала, но продолжала забрасывать меня забавными, но не слишком эмоциональными письмами, в которых
рассказывала о своей работе и о своих романах, рассчитывая,
что я ее пойму и ей посочувствую, что я и делал, насколько
это было в моих силах. Продолжалась наша переписка недолго: очередное увлечение, о котором я узнал впоследствии, так
ее захватило, что больше я о ней ничего не слышал.
Аглая же была, как и раньше, со мной, мы встречались у
меня в квартире или у нее дома, где иногда я оставался ужинать и наслаждался всегда любопытным, а иной раз и запоминающимся обществом, в котором вращались Мартыновы.
Какой же очаровательный был этот дом! Какие умные,
гостеприимные люди! Все десять лет, что мы поддерживали
дружеские отношения, я испытывал чувство единодушия и
покоя, пока время и разного рода превратности судьбы — дела, браки, переезды, смерть — нас не разлучили.
И все это время — как это ни покажется странным — Аглая
была моей главной поддержкой и опорой, и не только чувственной, но и эмоциональной. Она окружала меня заботой ма-

[ 41 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

ло сказать дружеской — материнской, только и думала о том,
как бы ввести меня, человека независимого, эгоцентричного,
в круг близких ей людей.
Совсем еще молодая, она прекрасно разбиралась в людях,
чувствовала мое отношение и к себе, и к Вильме. Понимала,
что всему виной мой темперамент, и если отношения рвутся,
то навсегда; восстановить их невозможно. В таких случаях вместо этих связей появляются другие, и если между мужчиной и
женщиной возможно истинное чувство, то лучше в эти отношения не вмешиваться, дать им развиваться своим путем.
Теперь, во всяком случае, как-то сказала она мне, после всего того, что ей пришлось пережить, она не станет — не сможет — так же сильно страдать снова. И до тех пор, пока она верит, что я люблю ее не меньше любой другой, она постарается
не роптать на судьбу, ничего не говорить и сделать вид, что все
идет своим чередом. Теперь-то, сказала Аглая, она знает, что я
из тех мужчин, кому необходима свобода и кому важно постоянно набираться разнообразного опыта. Пока она в меня
влюблена, ставить мне условия она не станет.
Но если когда-нибудь я все же захочу развестись и на ней
жениться, все наши с ней проблемы останутся в прошлом.
Став моей женой, она перестанет нервничать, сокрушаться,
как теперь. Никаких нервов! Я смогу жить так, как мне заблагорассудится.
Каким бы мечтам она ни предавалась, какие бы прогнозы
ни строила, наши отношения не только не улучшились, но даже ухудшились. Вопреки всем своим заверениям, Аглая продолжала нервничать, и однажды, вскоре после окончания
моего романа с Вильмой, заподозрив, что я увлекся другой
(что соответствовало действительности), пришла ко мне рассказать, что на днях отец позвал ее к себе в кабинет и заговорил с ней очень ласково, но настороженно.
Почему уехал лейтенант? Почему она допустила, чтобы он
уехал? Она что, не понимает, что ее молодость проходит? На
ярмарке невест двадцатитрехлетняя котируется ниже восемнадцатилетней. Почему она замкнулась в себе? Чем она раньше только не увлекалась, куда только не ходила, а теперь за
вычетом музыки и чтения у нее не осталось никаких интересов, а если они и есть, он про них ничего не знает. Почему?
Чем она занимается? На что тратит время? У нее есть кто-нибудь? Он знает этого человека? Какая-то тайная связь, с которой она не в состоянии порвать? Не может ли он ей помочь?
Неужели она не понимает, как он ее любит? Не понимает, что
она, что бы там ни было, может ему довериться, рассчитывать на его помощь?

[ 42 ]
ИЛ 2/2024

И она может не беспокоиться, он никому ничего не скажет, если только она сама этого не захочет. Даже ее матери.
Даже если этот человек женат и связь с ним ничем не кончится. Он и сам когда-то был молодым, у него были девушки, были и замужние женщины, бывало всякое. Ее мать знала о его
романах и не вмешивалась. А он, в свою очередь, не вмешивался в ее жизнь и во всем ей помогал — деньгами, советами,
молчанием; всем понемногу.
Он говорил, вспоминала Аглая, посадив ее себе на колени
и лаская ее. Отца она любила больше всех, но и ему ничего не
говорила — не могла, не хотела.
Ни за что! Нашей тайной ни она, ни я ни с кем делиться не
собирались. Хотя Аглая знала, что отец никому ничего не расскажет, ее не выдаст, она все равно не хотела ему говорить.
Потому что боялась, что вне зависимости от того, будет Мартынов молчать или нет, он вполне может прийти ко мне и завести дружеский разговор, поделиться со мной своими проблемами, в том числе и этой; она прекрасно знала, как это
бывает. Мне бы это не понравилось, да и ей тоже. Нет, нет,
на этот счет мне беспокоиться нечего.
Я стал уговаривать ее расстаться со мной, говорил, что я
ее не стою, что она красива, богата, может выбрать любого из
многих наших общих знакомых и таким образом устроить
свою жизнь. Но стоило мне заговорить на эту тему, как она зажимала мне рукой рот, чтобы я помалкивал. К чему эти разговоры? Разве я не люблю ее хоть немножко, хоть самую малость? Разве она не просила меня на ней жениться? Не
настаивала на этом? Пусть будет как будет — она ведь просто
пересказала мне, что сказал ей отец.
И все же я не мог не чувствовать, что Аглая втайне страдает. Другим она радовалась от души, улыбалась, мне же — как-то
вымученно. В то же самое время слезы, дурное настроение, которые она могла себе позволить в мое отсутствие, при мне “исключались”. Она делала над собой усилие, да и человеком по
природе была жизнерадостным. Случалось, она даже посмеивалась над моими проблемами, которыми я с ней иной раз делился, называя ее “моей духовной матерью”. Поднимала меня
на смех, но всегда, всегда в этом смехе таилось страдание.
Аглая! Чудная Аглая! Где бы ты ни была — прости.
В этом месте отвлечемся. Мне предложили написать книгу о Европе и обеспечили необходимыми средствами. Такой
возможностью никак нельзя было пренебречь, о чем я и сообщил Аглае. Себе же сказал: вот ситуация, когда Аглае сподручно будет избавиться от своей страсти и понять, сколь нереальны ее надежды соединить со мной свою жизнь.

[ 43 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Она не увидит меня шесть, а то и восемь месяцев, может и
больше. У нее будет время подумать, возможно — найти себе
кого-то еще. Влияние родителей также наверняка сыграет
свою роль. И хотя писал я ей не слишком часто, находясь под
впечатлением от того, что видел и делал, от нее приходили
многочисленные и прекрасные письма и телеграммы.
Как поживает ее малыш? Ее любимый? Он радуется жизни? Он видит все, что хотел увидеть, встречается со всеми, с
кем хотел встретиться? А как ему девушки в Англии, Франции, Италии, Германии? Ах, могу себе представить! Такому,
как я, верить нельзя. И все же я ведь о ней порой вспоминаю,
правда? Она уверена, что вспоминаю, — она же все время обо
мне вспоминает! И ждет не дождется того дня, когда я вернусь и заключу ее в свои объятия. Риверсайд-драйв, моя комната — все как было. Утром, вечером и в полдень она по-прежнему смотрит из окна на реку и думает о том, как же было
замечательно, когда я у них жил и на реку мы смотрели вместе. Тогда было замечательно, а теперь — грустно. Бродвей,
Сентрал-парк-уэст, моя квартира. Иногда, проезжая в тех местах, она поднимает глаза, и ей становится так больно... Меняется время, меняется жизнь.
Писала она обо всех понемногу. И об Америке. И о себе. Судя по всему, она ничего не делала: мечтала, читала, ждала. А ее
письма, как и фотографии, которые она иной раз вкладывала в
конверт, возбуждали во мне желание поскорей увидеть ее
вновь, быть с нею, ведь ее любовь была такой сильной, такой
жертвенной.
И в мае следующего года мы встретились вновь, в другой
квартире, недалеко от ее дома. С каким же бьющим через
край восторгом она меня встретила; восторгом трогательным, даже пугающим. Какие глаза! Улыбка подобно распустившемуся цветку, легкая, воздушная походка! Мы опять вместе. Как же давно тебя не было, как давно! Наконец-то! Тогда
мне казалось: что бы ни произошло, Аглая всегда будет где-то
рядом, я никогда ее не брошу, и она меня тоже.
И все же не успел я вернуться в Америку и вновь сесть за
работу, как появилась Э., пасторская дочь. И хотя из-за нее
Аглая была вынуждена опять предаваться страданиям, и даже
еще более безутешным, чем при Вильме, она все равно нисколько не изменилась.
Нет, не из-за мягкотелости, она просто меня любила; любила сильно, всем сердцем. Но моей связи с Э. она не перенесла; когда наш роман только начинался и Аглая о нем узнала,
она со мной рассталась. Шли дни, минуло, если ничего не путаю, восемь дней, и вот однажды я встретил ее на Риверсайд-

[ 44 ]
ИЛ 2/2024

драйв с молодым бизнесменом, с которым как-то познакомился у нее дома. Увидев их, я испытал страх и горькое разочарование, ведь я считал ее своей собственностью. Моя Аглая! И
с другим! Как же так? Она же говорила мне, писала о своей
любви. Я сразу же решил: зайду к ней или позвоню по телефону и, если получится, восстановлю наши отношения. И в тот
же вечер явился к Мартыновым и, когда представился случай, с ней заговорил. И понял, что она настроена против меня. А спустя какое-то время оказалось, что все совсем еще не
так плохо.
Верно, говорил я, у меня появилась другая. И я ею увлечен. Но ведь я же сам к ней пришел, сам ищу с ней встречи,
разве нет? И если... и так далее и так далее — долго рассказывать. Короче говоря, я лгал и лгал, но меня не покидало чувство, что удастся Аглаю удержать. И в конце концов удалось,
вскоре она уже, как встарь, сидела у меня на коленях, обвивая
руками мою шею. О Боже, она чуть не умерла. Она так рада,
что я вернулся. Но право же, я должен задуматься. Она не может оставаться со мной против моей воли, хотя никого, кроме меня, уже не полюбит. Но когда она так страдает, она способна сделать все что угодно — выйти замуж за другого или
покончить с собой. Но как же ей больно, как же больно!
И после всего этого (и из-за этого) я ей лгу! Уловки и отговорки! Однажды, до того как Аглая в первый раз увидела Э.,
Э. увидела Аглаю. Аглая стояла вместе со мной на одном из
перекрестков верхнего Бродвея — место в те годы куда более
симпатичное, чем сегодня. И, прежде чем расстаться (всего
через несколько минут у меня была назначена встреча с Э.), я
ее поцеловал.
И Э. - она прогуливалась перед рестораном, где мы договорились встретиться, — это видела. И пришла в ярость, потом
она мне сказала, что решила больше со мной не встречаться.
Но, образумившись, передумала и поинтересовалась, кто эта
женщина; от гнева лицо ее стало восковым. Не припомню,
чтобы кто-нибудь пребывал в такой ярости, на лице Э. не было ни кровинки. Однако после того, как я объяснил ей, кто такая Аглая, и пошел ва-банк: “Хочешь расстаться? Давай расстанемся!”, она сменила гнев на милость, в конце концов, это
ведь старая история, а она, Э., моя нынешняя возлюбленная.
Она вытеснила Аглаю.
Вечер еще не кончился, а Э. даже сделала Аглае комплимент: “Какая же она красивая, по-настоящему красивая!” Когда мы с Аглаей разговаривали, Э. находилась от нее на расстоянии каких-нибудь сорока футов и как следует ее изучила:
какая у нее шляпка, платье, туфли.

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Она еще совсем ребенок, наивное дитя. Какое право ты
имеешь обращаться с ней так жестоко, так безжалостно?!
— Стало быть, ты ей сочувствуешь, не так ли? — съязвил
я. — Настолько, что готова бросить меня ради нее?
[ 45 ]
Назревал скандал. Мы ссорились, не выбирали выраже- ИЛ 2/2024
ний и так ни к чему и не пришли.
И Аглая тоже видела меня с Э. Мы ехали по Бродвею на
малолитражном автомобиле, который Э. недавно приобрела
и который виртуозно водила. Аглая же сидела в такси, недолго ехала за нами, а потом свернула на 157-ю улицу. Но за это
время успела Э. как следует рассмотреть и, когда мы встретились в следующий раз, завела разговор о новых увлечениях. В
кого это я теперь влюбился? Очередная девица? Влюбился
без памяти? И когда я заверил Аглаю, что и не думал влюбляться, она меня высмеяла: “Ну какой же ты врунишка! Я что
же, хуже всех? Или лучше всех? Разве ты не знаешь, что от меня ничего не скроешь? Сколько раз я тебе это доказывала!”
После чего заговорила об Э., которую описала так же точно,
как Э. описала ее. И наш автомобиль! И в котором часу это
было! И все прочее. А я не расскажу ей об Э.? Если расскажу,
она не станет мне о ней напоминать.
И ведь правда, доказывала, и не раз! Кто такая эта Э.?
Давно ли я ее знаю? Откуда она взялась? По тому, как я вел
себя в машине, она поняла, что я очень ею увлечен. Она
обаятельная? Богатая? Это ее собственный автомобиль? Водитель она хороший, в этом ей не откажешь. Куда мы ехали?
В Лонгвю? На Э. была желтая шляпа и серый брючный костюм. Что ж, мы недурно смотрелись, вот только Э. (тогда Аглая еще не знала, как ее зовут) такая крошка. Что ж, у маленьких женщин (она рассмеялась) своя прелесть. Нашему
молодцу все к лицу!
Я начал немного сердиться, дал ей это понять, и Аглая взяла себя в руки. “Сердишься? Не сердись, любимый. Я не хотела тебя задеть. Не смогла сдержаться, это ведь очень нелегко,
когда любишь так, как я”.
И при всем своем смирении дала мне понять, как она
ущемлена. Я стиснул ее в объятиях и принялся объяснять и
даже настаивать, что при всем желании не способен быть
один, хотя, если б она только захотела, то могла бы остаться
той, кем была всегда, — самой мне дорогой и близкой.
Не знаю, поверила она мне или нет, но со мной не рассталась. В тот день мы долго молча сидели рядом в большом
кресле; я думал о том, как же жестока и загадочна жизнь, Аглая... не знаю, о чем в эти минуты думала Аглая, видно было
только одно: она меня по-прежнему любит. “Нет больше той

[ 46 ]
ИЛ 2/2024

любви, как если кто положит душу свою за возлюбленных
своих!”1
Я часто задавал Создателю вопрос о смысле, мудрости подобных изречений в отношении человека как такового и меня как типичного образца многих мужчин и женщин. К какой
любви призывает cвятой Иоанн?
Каждые два-три месяца у меня появлялась очередная
Вильма или кто-то вроде нее — веселая, разбитная, уверенная
в себе, независимая; появлялась на вечеринке или на званом
обеде, обращала на себя внимание бурным темпераментом,
броскими нарядами, ладной фигурой. А ведь имелись еще и
другие, те, что были у меня до нее.
С этими “другими” мне, понятное дело, тоже не хотелось
расставаться. Все вместе они составляли тот развеселый
круг, в котором я вращался, встав из-за письменного стола, за
которым ежедневно просиживал много часов.
Бесполезно говорить, хоть многие это и делают, что такого рода мимолетных знакомств следует избегать, что подобные существа в нравственном и социальном отношении являются людьми невысокого полета и от них следует держаться
подальше.
Что ж, допустим. И общество может, если захочет по праву сильного, этих безнравственных существ отторгнуть. И меня заодно.
В отношении себя и других важно отметить, что эти многоликие персонажи, несмотря ни на что, существуют и подвержены общественному порицанию — или одобрению. Как с
этим быть — вопрос не ко мне; я лишь описываю, что происходит (или происходило) в моем случае.
Обратимся к одному или двум наиболее характерным персонажам, из тех, о ком идет речь.
Однажды утром, это было в июле, как раз когда я разрывался между Аглаей и Э., в мою студию на Десятой улице явилась обвешанная драгоценностями куколка. Как ее зовут и откуда она, я не запомнил. Кажется, из Торонто.
Когда она назвалась, я сообразил, что ее имя упоминалось
в связи с бессмысленными, быстро нажитыми и столь же быстро спущенными американскими миллионами. (Спустя годы
о ней писали газеты в связи с полумиллионной кражей драгоценностей, которую долгое время не могли раскрыть.)

1. Автор перефразирует библейское изречение (Ин. 15:13): “Нет больше
той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих”.

[ 47 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

И вот эта куколка в моей квартире. Миниатюрная блондинка
лет на пятнадцать моложе меня, голубые глаза, розовое детское
личико, под окном ее автомобиль — чудо техники. Только что от
парикмахера, массажиста и портнихи. Я сидел за столом, а она
вертелась передо мной, демонстрируя обворожительные стати.
Не мог бы я оторваться от рукописи и с ней поговорить? Она
только что из Торонто, бог весть откуда, и у нее ко мне “дельце”.
Чтобы доставить ей удовольствие, я перешел в соседнюю комнату и сел на стул, она же, даже не подумав спросить разрешения,
сбросила на пол с дивана несколько подушек и, широко улыбаясь
и не спуская с меня глаз, улеглась на них, положив ногу на ногу.
Ослепительные солнечные лучи падали на ее золотистые волосы и личико, на обтянутые шелком, открытые до колен изящные ножки, на туфли-лодочки и подвязки. Обвешанная драгоценностями куколка, иначе не скажешь.
Она, по ее словам, не только богата и пользуется успехом, но
вдобавок разведена и владеет яхтой. Эдакая Антигона, что живет между Двадцать третьей улицей и Ист-Ривер. В сентябре и
октябре собирается на яхте в Грецию, зимой — путешествовать
по Нилу. Не составлю ли я ей компанию? Огромные голубые
глаза призывно сверкают, густо накрашенный ротик расплывается в обворожительной улыбке.
— Но ведь я вижу вас первый раз в жизни, — сказал я.
— Зато я вас видела, и не раз. И читала ваши книги. Что ж,
я вас понимаю. Вы мне не верите? Вам недостаточно на меня
посмотреть?
— Нет, отчего же, верю. Верю до известной степени. Но
Греция?! Боже милостивый, но ведь я на середине книги!
— Но вы же можете творить и на яхте, нет разве? Там все
будет в вашем распоряжении.
Экая простодушная куколка из Торонто, подумал я. И ответил:
— Превосходно! Когда вы вот так лежите на подушках, вы
неподражаемы. Но неужели вы не понимаете, как мне непросто решиться на ваше предложение? Не предупредив заранее, вы являетесь ко мне — и я должен плыть с вами в Грецию!
А как быть с моей здешней жизнью? С моими связями? Привязанностями? Может же у меня быть кто-то, к кому я неравнодушен? Как мне поступить?
— В самом деле? У вас кто-то есть? Правда?
— Почему бы и нет? Вы что же, думаете, я не способен никем увлечься?
— Конечно, можете! Безусловно! Но вы производите впечатление такого свободного человека. Да и в ваших книгах,
мне казалось...

[ 48 ]
ИЛ 2/2024

— В моих книгах я всегда свободен. Свободен и одинок,
предоставлен самому себе. Должен же у меня кто-то быть.
Кроме того, я писатель и этим зарабатываю на жизнь. Поэтому моя работа, хотите верьте, хотите нет, для меня главное!
Я улыбнулся, когда она положила голову мне на колени.
— И тем не менее я могла бы сделать для вас не меньше любой другой, а может, и больше. Чем я хуже других?
Прелестная... умная... яхта. Я погладил ее по руке.
— Послушайте, у меня есть важные дела, есть связи, которые не так-то легко порвать.
Она сникла.
— Но если вы пробудете здесь еще несколько месяцев, то,
очень может быть...
— Несколько месяцев? Тоже скажете! Думаете, у меня своих дел нет? — В ее голосе послышались ледяные нотки.
— Но моя дорогая, — убеждал ее я. — Вы ведь даже мне не
написали, свалились как снег на голову жарким июльским
днем... право же...
— Я знаю, — сказала она и вдруг сделалась совершенно
серьезной. — Какая же я дура. Но понимаете, я читала ваши
книги. Сама не знаю... Я подумала, а что если...
— Да, понимаю, — сказал я. — Но ведь мы можем быть
друзьями, не правда ли?
— О да, конечно.
Она встала, как будто с облегчением. Очередное поражение, еще одна несбывшаяся мечта. Как же причудливо устроено человеческое сердце, подумал я. Кому по силам объяснить
его причуды, взывать к нему? С какой-то неудержимой грустью я проводил ее глазами. А все это моя распрекрасная работа, будь она неладна! Кому-то мои книги, однако ж, пришлись по душе. Такой шанс, как этот, может постучаться в
мою дверь, войти — а потом бесследно исчезнуть.
Когда мне теперь представится возможность поплыть на
яхте в Грецию? В этот погожий летний день из-за чего-то, что
я написал, возникает невесть откуда эта женщина, а с ней яхта, путешествие в Грецию и в Египет. Я же, словно все это какой-то пустяк, от нее, не задумавшись, отмахнулся. Я чуть было не ущипнул себя, чтобы убедиться, что все это мне не
приснилось. Да нет, вот моя студия на первом этаже, напротив конюшни, стою в гостиной. (А всему виной моя неисправимая гордыня или, если хотите, непомерное тщеславие.)
И не она одна! Есть ведь и другие, много других. Где-то
здесь моя записная книжка, куда я записываю, что со мной
происходит день за днем. Моя жизнь представлялась мне такой странной.

[ 49 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Зачем же мне еще одна? Подобных предложений было у
меня сколько угодно — реальных и выдуманных, состоявшихся или только намечаемых. Предложений, исходящих от меня и от моих подруг, чьи имена и внешность мне теперь и не
вспомнить.
И вместе с тем в этом калейдоскопе событий и увлечений
чувства мои к Аглае оставались неизменно сильными, она вызывала у меня восхищение, граничившее с любовью. Иной
раз она довольствовалась общением, что называется, на бегу.
Дней, когда мы встречались урывками, на час-другой, лишь
бы ненадолго быть вместе, было наперечет. Каких только
усилий она не прикладывала для встречи со мной! Помню,
как однажды, поссорившись сразу с тремя подругами, измучившись от нескончаемых телефонных звонков, телеграмм и
писем, обидных, горьких, своенравных, отчего можно было
сойти с ума, — я все бросил и поспешил к ней, стал ее разыскивать. По всей вероятности, она была в Стоуни-Коув; я позвонил и услышал в трубке ее вкрадчивый голосок.
— Могу приехать? — спросил я.
— Конечно, почему бы и нет. Останешься на выходные?
— Да.
— Как же я рада. Замечательно! — И она принялась планировать, что мы будем делать.
И я отправился в Стоуни-Коув. Последний раз я видел ее
несколько недель назад. Стоя рядом с ней на веранде, откуда
открывался прекрасный вид на раскинувшееся внизу поле и
редкий лес за ним, я размышлял вслух о моих горестях.
— Черт возьми! Как мне быть? Что делать?
И Аглая, склонившись ко мне, прошептала:
— В чем дело, любимый? Они на тебя сердятся, потому что
ты не можешь любить их всех одновременно?
— Аглая, ты ведьма.
— А то я не знаю. У тебя какие-то неурядицы, любимый? Я
же чувствую.
— Да, неурядицы, — вынужден был признать я.
— Не беспокойся, никто из них не страдает так, как я. И если я справлюсь со своими страданиями, то справятся и они.
Не бойся, они тебя не бросят, поверь. И я даже не хочу, чтобы они тебя бросили, раз тебе с ними хорошо.
И поскольку никого рядом не было, она наклонилась и поцеловала меня в лоб, а я пожал ей руку. Она разогнала нависшие надо мной тучи.
Где мы только с ней в те дни не встречались! В моей квартире, в отелях, в придорожных гостиницах, в экзотических,
хотя и довольно сомнительных, ресторанах. И от нее всегда

[ 50 ]
ИЛ 2/2024

исходила истинная, незапятнанная, страстная любовь; любовь, доходящая до экстаза.
Однажды она уехала на целый год, побывала в России,
Италии, Франции, Германии. Уехала с родителями — поправить здоровье матери. Сколько же писем получил я от нее за
этот год! И телеграмм! Письма, фотографии, стихи, признания в любви. “Ах, мой любимый, как жаль, что тебя нет со
мной! Как здесь красиво!” Помню, как однажды, только Аглая
вернулась из Европы, она пришла ко мне и обнаружила у меня другую женщину.
Разумеется, в тот день я Аглаю не ждал. И хотя мне не следовало ее впускать, я все же открыл ей дверь в надежде, что
она все поймет, уйдет, и мы встретимся вечером за ужином.
Но, к сожалению, на стуле в холле лежали женская шляпка,
пальто, сумочка и перчатки, на которые я не обратил внимания, а она заметила сразу и расплакалась.
— Аглая, почему ты плачешь? Что с тобой, любимая?
— Неважно. Лучше б я не приходила.
— Ты решила, что у меня кто-то есть?
— Решила?! — И она показала на стул.
Пришлось во всем признаться, но упреков не последовало.
— Давай встретимся в шесть или в семь, хорошо? — только
и сказала она. — А то сейчас мне не по себе. Как же глупо, что
я пришла. Говорила же себе: не иди. — И с этими словами она,
нахмурившись, вышла за дверь.
Вот как вкратце обстояло дело. Я попытался набросать образ Аглаи и ее отношение к жизни. Но как? Человеческий характер столь же переменчив и непредсказуем, как море. Читатель может подумать, например, что Аглая бесхарактерна,
не способна сердиться, постоять за себя.
И в то же самое время вот вам впечатляющий пример ее
вспыльчивости, обидчивости. Однажды летним вечером мы
решили отправиться в Гринвич-виллидж на фиесту.
Проходила фиеста в Вашингтон-Мьюз. Праздник был в
полном разгаре: флаги, яркие фонари, уличные музыканты в
костюмах Пьеро и Пьеретты, киоски, цыганские гадалки, а
на импровизированных балконах еда и выпивка. Некоторое
время мы с Аглаей бродили по улицам и наконец решили
сесть в одном из ресторанчиков на балконе.
Напротив нас сидели две девицы, как видно, они ждали
своих ухажеров. Были они немного моложе Аглаи — живые,
соблазнительные красотки. Как и все молодые девушки, они
вертелись во все стороны, чтобы произвести впечатление. Я
изучил их без особого интереса: в тот вечер для меня не было
никого прелестнее Аглаи, она была в бело-синем шелковом

[ 51 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

платье с оборками и в соломенной шляпке набекрень с голубым цветком, вдетым в тулью.
Когда мы пробирались в толпе в ресторан, я сказал ей, как
она хороша. Стоило нам, однако, подняться на балкон, где сидели эти две девицы, которых я окинул более чем равнодушным взглядом, как Аглая вдруг побледнела, в ее кротком взгляде сверкнул, точно молния, гнев, она отодвинула стул и встала.
— Аглая!
— Я здесь не останусь, как хочешь!
И с этими словами она бросилась бежать вниз по лестнице, я — за ней. На улице я догнал ее и схватил за руку.
— Дорогая, что с тобой? Ради бога, что случилось? Послушай, куда ты? Объясни! Скажи хоть слово! Не убегай, что я
сделал?! Скажи, что я такого сделал?
— Ах, не разговаривай со мной, пожалуйста! Оставь меня в
покое, понятно? Отпусти меня, слышишь? — И она сбросила
мою руку, которой я с такой нежностью ее обнимал. — Я все
видела, я еду домой, и все!
— Что ты видела?! Где?! Ты что, с ума сошла? Или это я помешался? Смотреть на тебя было такое наслаждение. Нет,
правда, я ничего не понимаю. Пожалуйста, пожалуйста, объясни же, что случилось. Приди, наконец, в себя.
— Я тебя неплохо изучила. — Она сверкнула глазами. — Надо же было привести меня в ресторан, где тебя все знают. Я с
ним сижу, а он всем кругом расточает улыбки! Боже, как же я
иногда тебя ненавижу! Да, ненавижу!
— Аглая!
— Не обращайся ко мне! Ты бессердечный, недобрый человек. Только о себе и думаешь. Не разговаривай со мной! Отпусти меня! Я хочу уйти. Больше я сюда никогда не вернусь.
Никогда, слышишь!
— Аглая, ради бога! О ком ты говоришь? Об этих двух девицах на балконе? Боже, какой вздор! Клянусь, я посмотрел на
них мельком, не больше одного-двух раз. О том же, чтобы с
ними заигрывать...
— Не лги! Не смей лгать! Я все видела, у меня что, глаз нет?!
— Любимая, прошу тебя! Умоляю, выслушай меня, я говорю чистую правду.
— Это ты-то говоришь чистую правду?! Не смеши меня!
Последовало долгое выяснение отношений, и кончилось
тем, что разозлился и я тоже. Потом — слезы. Когда она сидела в такси в моих объятиях, мне в конце концов удалось убедить ее, что я ее люблю, и получить прощение. За то, чего не
делал. А ведь не раз бывало, с радостью вспомнил я, что заслуживал упреки похуже, но выходил сухим из воды.

[ 52 ]
ИЛ 2/2024

Подумать только! После всего, что я натворил в прошлом, — и вызвать такой гнев, ни в чем не провинившись. Бывало, не сделаешь ей ничего плохого, а она даже на тебя не посмотрит, не улыбнется. Полагаю, что и теперь, хотя прошло
столько времени, в глазах Аглаи я преступник. Смех да и только! Поразительно! Повесьте меня, если я говорю неправду.
А ведь я не сделал ничего дурного, разве что машинально
улыбнулся владельцу ресторана и официантам, стоявшим за
открытой дверью, за спиной этих двух девиц. Иного объяснения у меня нет. Но разве можно меня за это винить? Провидению, судьбе ничего не стоит вздернуть вас на виселице за то,
чего вы не сделали!
И еще два-три похожих случая. Наступил день, когда я уехал
из Нью-Йорка. В мое отсутствие Аглая устроилась танцевать в
знаменитом столичном ревю. И хотя она по-прежнему каждый
день писала мне, и весной следующего года мы, как обычно, договорились встретиться, я чувствовал, что она больше не верит, что мы когда-нибудь опять увидимся, боится, что я покинул ее навсегда.
И все же следующей осенью, когда ей предстояло сыграть
роль примы в чикагской постановке прогремевшей летом музыкальной комедии, она от этой роли отказалась, потому что, поговорив со мной, убедилась, что всю зиму я проработаю в НьюЙорке. Тогда ей было еще невдомек, что у меня появилась
другая женщина.
С этой “другой” я проводил столько времени и той зимой,
и следующие два года, что мне было не до Аглаи, ей же оставалось утешаться многочисленными ангажементами и разъезжать с концертами из города в город. Я приезжал к ней в
Денвер, Миннеаполис и Оттаву и ходил на ее выступления —
молчаливый свидетель ее несравненного поэтического и артистического дарования.
Встречаясь, мы тешили себя безумными планами когда-нибудь воссоединиться навсегда и уж больше ни за что не расставаться. И то сказать, стоило мне встретиться с Аглаей глазами,
ощутить всю широту и мудрость ее души, как я готов был поверить всему на свете, даже нашему с ней вечному союзу.
И тут, откуда ни возьмись, явилась... назовем ее Цитерией.
Солнечный сентябрьский день. Звонок в дверь моей скрипучей, пыльной студии. И в дверях она: Лилит, Сирена, рейнская
русалка, ирландская банши1. Стоит в дверях и улыбается. И как

1. Привидение-плакальщица в ирландском и шотландском фольклоре; ее
появление предвещает скорую смерть.

1. Флоренс Зигфелд (1869—1932) — продюсер и постановщик бродвейских
музыкальных ревю.

[ 53 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

улыбается! Более загадочной улыбки не было даже у Пана в постановке мистера Зигфелда1. Чего только не было в этой безумной улыбке! Самые смелые желания, самые дерзкие мечты
и видения, что пенятся в гигантских, искрометных волнах воображения.
Поедем в Мексику! Поедем в Испанию! Поедем в Голливуд! На край света! И, не говоря друг другу ни слова, без всяких объяснений, мы, точно во сне, спешно укладывали чемоданы и мчались на пароход, отплывавший в Новый Орлеан, в
Панаму, на Западное побережье.
Ах, эти золотые дни и серебряные ночи! Только раз в жизни тебя охватывает невиданная лихорадка, которой рассудок
поддается меньше, чем плоть; нечто, что теряется в ослепительных солнечных лучах, ураганном ветре и искрящихся водах, в которых перед нашими кораблями несутся косяки плавучих рыб.
Но Аглая! После полугода безумия и мечтаний я написал
ей — всего один раз. А она мне — много раз, и каждый раз говорила, что “все понимает”. Что я разбиваю ей сердце. Что она
была вынуждена, чтобы не умереть, вернуться на сцену. Ах, как
же она несчастна! Горькая ирония судьбы: ей досталась роль
девушки, которой возлюбленный сначала пренебрегает, но потом, в финале, к ней возвращается. “Она-то завоевала его сердце, — писала она, — а вот в жизни, боюсь, так не бывает. Мне —
не судьба. Иногда я пою и плачу”.
Но и потом я получал от нее массу писем. И в одном из
них — известие о смерти ее отца, любимого, любимого папочки. “Ах, его больше нет на этом свете! А ведь он еще так молод!” В этих ее письмах, в ее словах звучали горькие рыдания.
За два дня до смерти он, оказывается, спрашивал про меня,
говорил: “Твой старик отец все знает. Давно знал. Я прошел через все это. Но ты еще будешь счастлива. Ты заслужила”.
А в ночь перед смертью, буквально в последнюю минуту,
он, по ее словам, вдруг поднял руки, словно хотел кого-то или
что-то подхватить, и улыбнулся. “И я знаю, — написала она
мне, — он что-то увидел, что-то красивое. Да, знаю, так и было. Мой дорогой папочка! Надеюсь, что это был рай, ведь если только рай существует, он его заслужил”.
Я знал Мартынова, любил его и с ней согласился. Большой души человек, слишком большой для этого приземленного мира. Истинный северянин, открытый и непосредствен-

[ 54 ]
ИЛ 2/2024

ный. После смерти мужа Женя совершенно рухнула, много
месяцев болела, потом переехала к Аглае.
“Ах, мой любимый, — писала мне Аглая, — ты мне так нужен! Как же мне без тебя плохо! Что такое жизнь без любви?!
А ведь жизнь так коротка”.
Мы же с Цитерией были неразлучны, я был в нее влюблен не
меньше, чем в свое время в Аглаю или в любую другую. А она,
счастливая, распевала веселые песенки, радовалась жизни и в
своих исступленных, безумных желаниях шла навстречу судьбе.
Какие только письма она не получала! Кто-то, кто обожал
ее не меньше, чем она обожала меня, писал ей слезные послания, умолял к нему вернуться. Мы же с ней, точно в разразившуюся бурю, из последних сил прижимались друг к другу, веселясь и в то же время страшась подумать о том, что с нами будет.
Прошло еще полгода, и Аглая написала мне, что у нее хорошая новость: ее театр едет с гастролями на Западное побережье. Я буду там? Может, встретимся в Ванкувере или, скажем, в Сиэтле и отправимся вместе на юг? Я мог бы поехать
ей навстречу? А может, встретимся на полдороге, в Сан-Франциско, — все ведь так сложно. Писем и телеграмм с приближением ее отъезда становилось все больше, приходили они не
на мой адрес, а до востребования. “Жду не дождусь! — писала
она. — Как было бы замечательно!”
И в самом деле, можно было бы ухитриться встретиться, провести вместе хотя бы дней пять. Не постарела ли она? Как она
танцует — так же божественно, как и раньше? Но наши отношения были обречены: моя любовь к ней осталась в прошлом, любовь же к Цитерии была в настоящем, я был ей предан всем сердцем. К тому же мы с Аглаей так давно не виделись и уже вряд ли
увидимся. Право же, встретиться вновь было бы ошибкой. И в то
же время счастьем для нас обоих. Счастье ведь бывает разным.
А потом было путешествие на юг, но не вместе, это было
невозможно из-за ее дел, друзей, выступлений, всего прочего.
На юге Цитерия вновь предъявила на меня свои права, я же
мучился преследовавшими меня предчувствиями.
Где я был все это время, недоумевала Цитерия. Неужели в
кого-то влюбился? Мог ее бросить? Неужели нашей райской
жизни пришел конец? Пришлось ей долго все объяснять. Я
должен увидеть свою прежнюю любовь. Хотя бы еще раз. И
не надо по этому поводу отчаиваться.
Мы с Цитерией в очередной раз помирились, мы вновь
были счастливы. Катались на машине по прибрежным ресторанчикам, развлекались по-голливудски.
Я чувствовал: Аглая что-то подозревает, что-то против меня затаила. Однажды мы провели вечер вместе и договори-

[ 55 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

лись встретиться снова, но наше свидание не состоялось. За
день до него мне не удалось помешать ее встрече с Цитерией,
они столкнулись лицом к лицу в голливудском ресторане —
ничего хуже быть не могло.
Находился ресторан в горах, к западу от бульвара Сансет, в экзотическом, глухом месте. И какой же это был вечер! Как нарочно! Каждый, кто хотя бы раз побывал в кинематографической
столице Америки, знает, что такое невесомость воздуха, безбрежность усыпанного звездами неба, терпкий аромат перцев и
акаций. А еще — беспечность жителей этих мест, похожих скорее на призраков из сновидений, чем на людей из плоти и крови.
Когда мы с Цитерией вошли в ресторан, то увидели сидевших за столиком Аглаю и ее приятельницу из театра. Цитерия
шла, покачиваясь, как во сне. Вся в белом: белое шерстяное платье, шерстяной берет с помпонами, белые туфли и чулки, белая
горжетка из лисьего меха. Аглая была в зеленом и белом — прелестна, как всегда. Но видели бы вы, каким взглядом она пронзила Цитерию, не помышлявшую в эти минуты ни о чем плохом.
Было ясно: суть наших с Цитерией отношений не оставляет у
Аглаи никаких сомнений. Перед ней была ее соперница, источник всех ее бед и страданий. Та, что увела меня у нее, не отпускала меня к ней.
Что-то, возможно, было в походке Цитерии, в ее голосе,
смехе — но спустя мгновение, не глядя на нас, Аглая и ее спутница встали и вышли из ресторана. Проходя мимо, Аглая отвернулась, чтобы меня не видеть.
Я понял, что произошло, понял, что никогда ее больше не
увижу. Почувствовал это. Кого-кого, а Цитерию она мне не
простит, это уж чересчур. Наконец это произошло, она рассталась со мной, поступила правильно и мудро. Сказать мне
после стольких лет нашей близости было нечего.
А Цитерия не замолкала ни на минуту, беззаботно верещала о том, какой сегодня чудесный вечер и как она счастлива.
Ах, нам обязательно надо будет это сделать, обязательно туда
поехать. Я же предавался грустным, мрачным мыслям о том,
что хорошо, что плохо, что можно простить, чего нельзя, что
нуждается в поощрении, а что в наказании. В конце концов
Цитерия поинтересовалась, не случилось ли чего.
Назавтра я отправился туда, где мы договорились с Аглаей
встретиться, но ее там, как я и предполагал, не оказалось. И
искать ее не имело смысла. Исправить положение было невозможно, и я это чувствовал. Спустя месяц я прочел, что она
покидает сцену, а еще через год — что выходит замуж.
С ее способностью говорить на нескольких языках, с ее
музыкальными талантами, с ее достоинством, тактом, обая-

[ 56 ]
ИЛ 2/2024

нием она наверняка могла бы стать хозяйкой литературного
салона, окружила бы себя яркими, интересными людьми. Но
нет, для нее не было ничего важнее семьи, и через пять лет я
узнал, что у нее двое детей, которым она себя полностью посвятила.
И все же я и сегодня знаю, что Аглая остается той, кем была со мной, — любящей, все понимающей, прощающей. Да,
знаю. И в нашей с ней памяти мы до сих пор вместе, мы идем
рука об руку. Наши сердца бьются в унисон, и мы никогда не забудем те сказочные минуты, часы, дни, что принадлежали нам.
Радость, красота бессмертны. Они полнятся вечной энергией жизни, а не ее переменчивыми, недолговечными материальными формами, какими они нам ненадолго являются.

Элизабет
Долгие годы я размышлял над тем, как лучше всего описать
читателю характер Элизабет, чтобы не исказить ее разнообразных, интригующих черт, и, боюсь, до сих пор не нашел ответ на этот вопрос.
Ее отличали красота, живость, прямодушие; красота и сила
ума, равно как и тела. Есть люди такого умственного и эмоционального размаха, что, описывая их, не знаешь, с чего начать.
Как часто, вспоминая ее, я вспоминаю Порцию, уравновешенность и непредубежденность ее ума. Когда я вспоминаю
ее красоту, я вновь оказываюсь в затруднении, ведь так легко
преувеличить, так трудно отдать истинную справедливость
красоте, что подобна натянутой тетиве.
Своим лицом, фигурой она походила на Диану с полумесяцем в волосах. При этом Элизабет была очень невелика ростом; крошечное существо, которое, находясь в полном здравии, весила не больше ста — ста десяти фунтов.
Есть мнение, что чем больше весит мозг, тем выше умственные способности. Вздор! Если судить по Элизабет, то вес
мозга и интеллект никак между собой не связаны. Возможно,
размеры мозга необходимы для чтения, образования, составления разного рода сложных таблиц. Не знаю. Но чтобы от
размера мозга зависела интуиция!? Наше восприятие? Да никогда в жизни! Элизабет отличалась интуицией, присущей
лучшим умам, интеллектуальной искренностью и смелостью
людей самых выдающихся. Если судить по размеру ее головы,
ее мозг должен был весить совсем немного. Но ведь мысли
формируются не в мозгу, а в крови и пользуются мозгом, как
мы пользуемся бухгалтерией.

[ 57 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Но я отвлекся. Впервые я увидел ее после бурной, продолжавшейся больше года переписки. После выхода в свет очередной моей книги она рискнула подвергнуть ее критике,
причем довольно резкой, хотя впоследствии и призналась,
что резкость ее суждений была вызвана желанием бросить
мне вызов, принудить к ответу. Когда же я на ее критику ответил, причем, насколько я помню, не выбирая выражений,
она пустилась в объяснения. Завязалась переписка, и о себе
она писала вещи такие оригинальные, такие запоминающиеся, что привела меня в восторг.
Она писала мне о дереве у ручья, куда она, еще девочкой,
когда у нее возникали неприятности, не раз приходила помечтать, набраться сил, поднять себе настроение. Эту мою
книгу она читала, сидя под этим деревом у ручья, а потом прижимала ее к сердцу.
Это была ее книга, писала она мне, и не потому, что она хорошо написана, а потому, что учила ее жизни и любви. Сидя
под деревом, она с ней разговаривала, клялась ей в верности.
Кто бы ни был ее автор, она сделает все, что он пожелает. “Но
только не подумайте, — добавляла она, — что я — увядший цветок или что я лишена недостатков и не имею собственного
мнения. У меня есть молодость, красота, деньги, есть даже невинность в том смысле, как ее принято понимать. У меня есть
все, что Вам бы понравилось, и даже больше, и я многое знаю
про Вас, знаю, как Вы выглядите, и все прочее. Я не пожалела
времени и сил все это выяснить”.
В одно из писем была вложена ее фотография, поражавшая воображение молодостью, красотой, умом и энергией.
Признаться, я был удивлен, что девушка такого обаяния, такой энергии может писать такие письма.
Но, несмотря на все это, а также потому, что нашей встречи, безусловно, хотели мы оба, я дал ей в ответном письме ясно понять — меня так просто не возьмешь. В этом мире я не
один. Отнюдь! И впутываться в пустую интрижку я не испытываю ни малейшего желания. Тем не менее мы договорились, что она приедет, и в мае, спустя год после ее первого
письма, я поехал на вокзал ее встретить.
Боюсь, мне не передать то радостное чувство, какое я испытал, увидев ее. Прелестные личико и фигурка. Она вся, с
ног до головы, дышала молодостью, свежестью, любовью.
Спустившись на платформу, она огляделась по сторонам,
и я сразу же обратил внимание, что у нее, при ее крошечном
росте, неторопливая, степенная походка — трудно сказать,
искусственная или естественная. (Она всегда настаивала, что
естественная.) И походка эта как нельзя лучше соответство-

[ 58 ]
ИЛ 2/2024

вала хорошо скроенному, похожему на мужской серому костюму, в котором она была тем утром. Я заметил, что глаза у
нее большие, круглые и какие-то тускло-голубые, кожа свежая, розовая и нежная, как у ребенка, — никакой косметики и
минимум пудры. Волосы густые, блестящие, светло-каштановые.
Я было заулыбался при виде столь миниатюрного создания, ее крошечных ручек и ножек, но поймал на себе ее насмешливый, недоуменный взгляд, будто она чем-то разочарована, недовольна.
— А вы, оказывается, совсем другой! — воскликнула она,
подавшись назад и окидывая меня холодным взглядом. — Я
вас представляла совсем иначе.
— Вот как? — Столь резкая оценка вывела меня из себя. —
Реальный образ, стало быть, уступает воображаемому? Что ж,
прекрасно. Позвольте мне вызвать вам такси. В какой гостинице вы остановились?
— Я думала, вы старше, — продолжала она, не обратив внимания на мои слова и окинув меня острым, как скальпель,
взглядом. — Думала, что человек вы более уравновешенный.
— Жаль, очень жаль, — сказал я, просто чтобы что-то сказать. — Но я исправлюсь. Не будем ссориться. Я готов даже,
прежде чем мы расстанемся, предложить вам чашку чая.
— Ах, не сходите с ума! Терпеть не могу моложавых мужчин, да и мужчины с повадками профессоров мне тоже не по
душе.
— Вы хотите сказать, что я похож на профессора? Это уж
слишком, я ухожу!
— Погодите! — В ее голосе послышались издевательские
нотки. — Отчего же, с удовольствием выпью чаю. А в вас действительно есть что-то от профессора, я представляла вас совсем другим. Не сердитесь.
— С меня хватит, — сказал я. — Вам не нравится, как я выгляжу? Очень хорошо! Мы выпьем чаю и на том покончим.
Но мне бы не хотелось выслушивать ваши рассуждения о профессорах и о моей внешности.
Я не на шутку разозлился и решил поэтому как можно быстрей ее спровадить. Она меж тем продолжала идти рядом,
как будто ничего не произошло. Нельзя было не заметить ее
уверенности в себе, степенной походки, прекрасного настроения, самодовольного вида. Похоже, она ни на минуту не
сомневалась в своем неподдельном шарме и преисполнилась
решимости продемонстрировать его на деле.
— Когда мы познакомимся поближе, это пройдет, — сказала она, продолжая идти не останавливаясь.

[ 59 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Что пройдет? — поинтересовался я. — И с чего вы взяли,
что мы познакомимся поближе?
— Сама не знаю, — отозвалась она, когда мы вошли в ресторан, и я, отодвинув стул, ее усадил. — Только, пожалуйста, не
сердитесь. Не так уж я от вас отличаюсь, если я правильно понимаю то, что вы пишете. Вам нужна красота. Как и всякому
мужчине.
— Вздор! — Я взорвался. — Я здесь не для того, чтобы рассуждать о моих книгах. И я не просил вас писать мне письма,
это была ваша инициатива. Не будьте такой самоуверенной.
— Я знаю, что не просили. — И она очень мило заулыбалась. — Пожалуйста, не сердитесь. Вы похожи на большого, неуклюжего медведя. Да и воспитаны ничуть не лучше, сразу видно. Садитесь и успокойтесь. У меня есть соображения, которые,
думаю, вам пригодятся. Очень может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь. Я ведь красивая, правда? Вижу это по вашим глазам. В любом случае мы можем стать друзьями.
— Вы так считаете? Мне кажется, что для женщины, которая
собирается со мной подружиться, вы могли бы держаться
скромнее. Что же касается моего возраста и уравновешенности,
что ж, не могу не радоваться, что я не такой уж дряхлый. Вы первая женщина, которая пожаловалась, что я молодо выгляжу.
— Не сердитесь же, прошу вас! И не уходите. Знаете, я
придумала вам прекрасное имя, вы — Мед, Медведь Косолапый. — И она состроила кокетливую гримасу, обнажив острые зубки. Что-то было в ней невозмутимое и в то же время
неистовое, дерзкое.
— Что ж, хорошо, — сказал я, садясь, она же продолжала
изучать меня с ног до головы неторопливым, внимательным
взглядом.
— Боже, вы смотрите на меня так, будто собираетесь
съесть, — воскликнул я.
— Не так уж вы аппетитны.
— Спасибо за очередной комплимент.
Она продолжала на меня смотреть — сначала неодобрительно, потом более дружелюбно.
— Только не думайте, что меня так легко обидеть, — продолжал я. — Таких, как вы, я неплохо изучил. Вы слишком полагаетесь на свое обаяние.
— Вы все еще сердитесь? Что ж, простите меня, я виновата.
Что я себе позволяю? С таким, как вы! Автором такой книги!
— Незачем любить меня за какую-то там книгу, или за то,
кто я, или за что-то еще. Либо я нравлюсь вам сам по себе, либо не нравлюсь совсем. Я-то думал, что вы не такая, как все. А
теперь вижу, что ничем от других не отличаетесь.

[ 60 ]
ИЛ 2/2024

— О Боже! Перестаньте, слышите! — Теперь она говорила
гораздо мягче и совершенно переменилась, в ее голосе зазвучали теплые, трогательные, проникновенные нотки. — Я так
нескладно себя повела, мне так стыдно. Знали бы вы, как мне
хотелось с самого начала произвести на вас впечатление! Если б вы только знали! Если б знали, что я на самом деле чувствовала, что думала!
И она устремила на меня взгляд своих огромных светло-голубых глаз. Такой взгляд, нежный, сочувствующий, благодарный, бывает только у по-настоящему сильных и умных женщин.
А потом перегнулась через стол и положила свою крохотную
ручку на мою.
— Пожалуйста, Мед, возьмите меня за руку, — попросила
она. — Пожалуйста. Вы даже не представляете, как мне важно, чтобы вы взяли меня за руку. Пожалуйста, Мед, уважьте
просьбу маленького, бедного медвежонка.
Я взял ее за руку и вгляделся в ее ангельский, ионический
лик. Какие только имена не вспомнились мне в эту минуту,
имена, что ассоциируются с красотой Древней Греции. Ио и
Белый бык, Сапфо, Даная, Цирцея!
— Не расскажете мне что-нибудь о себе? — спросил я, стараясь
вновь обрести почву под ногами. Я был смущен, сбит с толку.
— Нет, не сейчас, не хочу сейчас говорить о себе. И не просите. Сейчас мне это неинтересно. Мне хочется совсем другого. Хочется думать о Нью-Йорке, о вас, о том, что происходит
здесь и сейчас. Себе я не интересна. Подруга сняла мне номер
в “Марта Вашингтон”, поеду туда, зарегистрируюсь. Сама не
знаю, что на меня по дороге нашло. Да и у вас будет время подумать, что я собой представляю.
— Да? — с недовольным видом буркнул я.
— Но ведь мы встретимся за ужином, верно? — продолжала
она. — Вы мне обещали.
— Да, встретимся. Но я вам ничего не обещал, и по тому,
как вы себя ведете, мне показалось, что встречаться со мной
вы вовсе не стремитесь.
— Что вы, вы ошибаетесь. Вы не понимаете. Я знаю, что
повела себя глупо, но я хочу, очень хочу вечером вас увидеть.
— Очень хорошо, раз так.
— Да, конечно, давайте пойдем сегодня вечером в ресторан. Мне в вас многое, очень многое нравится. Беда в том,
что все это так странно, так неожиданно. — Она посмотрела
на меня, теперь ее взгляд стал мягче, чем раньше; пытливый
и немного печальный.
Эта дружба ничем не кончится, подумал я, с ней попрощавшись. Она не умеет себя подать — беспечна, погружена в себя.

[ 61 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

И тем не менее наша дружба началась в тот же день и какое-то время продолжалась. Несмотря ни на что, я увлекался
ею все больше и больше, и, хотя, в тот день с ней расставшись, я подумывал отменить приглашение на ужин и вообще
с ней порвать, — она не выходила у меня из головы. Было чтото необычайно притягательное в ее глазах, в ее поведении, в
аппетитной фигурке, в пушке на щеках цвета персика, в блестящем завитке спадавших на глаза волос.
Вернувшись домой, я по-прежнему о ней размышлял, и тут
раздался телефонный звонок, в трубке раздался ее голосок, и
голосок этот мне понравился.
— Узнаёте? Решила вам позвонить, вы же дали мне ваш адрес. Я ужасно себя вела, понимаете? Я вас обидела. Но я не нарочно. Пожалуйста, приходите ужинать, придете? Сама не
знаю, что на меня нашло, я была совершенно не в себе. Но вы
мне нравитесь, очень. Правда нравитесь. И если мы сегодня
вместе поужинаем, я расскажу вам о себе. Пожалуйста, приходите! Обещаю с сегодняшнего вечера вести себя лучше.
— Очень хорошо, — сказал я. — Но почему вы решили, что
я не приду?
— Что-то мне подсказывало, что, возможно, не придете. Да
и потом мне просто захотелось вам позвонить. Поделом мне будет, если не придете. Обожаю ваши книги. Честное слово! — Судя по голосу, говорила она искренне, от всей души.
— Очень хорошо, если только опять не передумаете.
— Поделом мне, — повторила она, — но я не передумаю,
простите, вы очень добры.
Она положила трубку, а я задумался: как же у людей меняется настроение. Мне пишет письма незнакомка, девушка, которую я в глаза не видел, восхищается моим умом, потом со
мной встречается, говорит в лицо всякие гадости, после чего
звонит по телефону и просит прощения. Нелегко мне с ней
придется, вздыхая, думал я, переодеваясь к ужину.
Бывает, что время, место и женщина вместе взятые производят очень сильное впечатление. Именно это и произошло.
На вокзале я заметил, что у нее довольно большой чемодан,
и, когда мы встретились, понял почему. Разодета, как на картинке. Вся в серебристо-сером: и платье, и башмачки, и чулки, и, под стать всему туалету, шляпка без полей.
Несмотря на склонность одеваться по последней моде,
она была похожа на Мадонну, какой Ее изображали итальянские живописцы в те минуты, когда Она скорбит о наших заблудших душах. Или на строки из литании Пресвятой Деве
Марии: “Башня из слоновой кости, молись о нас, Дом драгоценнейший”. Огромные светло-голубые глаза полнились чис-

[ 62 ]
ИЛ 2/2024

то детским изумлением. Замечу в этой связи, что у по-настоящему страстных женщин, каких довелось мне встречать, вид
всегда был невероятно одухотворенный.
Мы отправились в модный в те годы ресторан, он пришелся
ей по вкусу, и она с печальным видом принялась рассказывать о
себе и при этом изредка исподлобья поглядывала на меня. Во
время нашей беседы по телефону настроение у нее было приподнятое, вместе с тем нравом она, судя по всему, отличалась
не слишком веселым.
Ее мир был так далек от моего, что удивительно, как нам удавалось находить общие темы для разговора. Она росла в атмосфере благополучия, устоявшихся вкусов и представлений, религиозных и нравственных запретов, тесных семейных связей.
Она, если ей верить, унаследовала огромное состояние
своей тетки, старой девы, которая, умерев, доверила доставшееся племяннице наследство опекунам до тех пор, пока Элизабет не выйдет замуж или ей не исполнится тридцать лет.
Вместе с двумя братьями и сестрой она также была наследницей своего отца, человека чистосердечного, набожного, обладателя более полумиллиона долларов, доставшихся ему от
его отца и приумноженного собственными стараниями.
Не стану говорить, к какой конфессии принадлежали ее
родители и многие родственники — читатель догадается и
сам. Как бы то ни было, ее жизнь протекала в жестких рамках
сурового религиозного воспитания, прислуга и знакомые
тщательно отбирались, равно как и частные школы, равноценные Смит-колледжу, Брин-Мору или Вассару1, каковые,
надо сказать, вызывали у ее родителей немалые опасения:
как-то пребывание в этих закрытых учебных заведениях скажется на нравственности их дочерей? Глава семейства не
скрывал своего недовольства: обучение детей он считал уступкой низменным общественным вкусам и большой ошибкой. На его взгляд, а также на взгляд его окружения, девушки
с их религиозными установками и традициями вполне могут
довольствоваться домашним образованием.
Учась сначала в частной школе, а затем в колледже, Элизабет не слишком заботилась о том, чтобы постичь науки, и це-

1. Колледж Софии Смит — престижный женский частный колледж высшей
ступени; основан в 1871 г. в городе Хэтфилд Софией Смит. Брин-Морский
колледж — колледж высшей ступени в городе Брин-Мор, штат
Пенсильвания; основан в 1880 г. как колледж для женщин. Колледж
Вассара — престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени в
городе Покипси, штат Нью-Йорк; основан в 1861 г. как женский колледж
бизнесменом Мэтью Вассаром.

1. Фелисьен Ропс (1833—1898) — бельгийский художник-символист; автор
картин с эротическими сюжетами.

[ 63 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

лыми днями запоем читала книги, о существовании которых
еще совсем недавно даже не подозревала.
Не проучившись в колледже и двух лет, она из застенчивой, пытливой девочки превратилась в молодую женщину,
которая была, пожалуй, для своего возраста излишне хорошо
образованна. Из книг она черпала все то, что не имело никакого отношения к тем понятиям и привычкам, которых придерживались в ее семье. Тогда-то у нее и появилось желание
жить более открытой жизнью, чем та, которую она вела до
сих пор.
По возвращении из колледжа она всерьез увлеклась французской литературой — Флобером, Мопассаном, Бодлером. У
нее в комнате имелся небольшой сундук или ящик, доверху
набитый самыми главными книгами тех авторов, что интересовали ее больше всего; были среди этих книг и несколько романов Золя в английских переводах. Однажды, в ее отсутствие, ее набожный отец заглянул к ней в комнату, обнаружил
ящик с книгами и обследовал его содержимое. Добавлю, что,
помимо книг, Элизабет хранила в этом ящике несколько пачек сигарет. Книги и сигареты явились последней каплей.
Ее отцу даже в голову не могло прийти, что его дочь живет
совсем другой жизнью, чем он и его жена. Кончилось все
громким скандалом, который навсегда изменил ее отношения с родителями. Нет, никто из отчего дома ее не выгонял;
отец был человеком другого сорта.
Но теплые, дружеские (хотя порой и натянутые) отношения, которые всегда существовали в семье, теперь навсегда
изменились. Отец не то что бы не хотел — не мог взять в толк,
как это женщина или девушка может читать подобные книги,
да и вообще проявлять к ним хоть какой-то интерес.
Отец счел, рассказала мне Элизабет, что у его дочери голова идет кругом, что она отбилась от рук, бросила вызов чистым
семейным помыслам. Вместе с тем человек глубоко верующий,
он не мог позволить себе судить дочь слишком строго. Даже теперь речи быть не могло о том, чтобы лишить ее крыши над головой. Он даже не отругал ее всерьез, вместо этого взял из ящика дочери несколько книг, отнес в кабинет и запер в ящик
письменного стола.
Когда Элизабет вернулась, отец позвал ее к себе и достал
три книги: “Земля”, “Нана” и кое-что еще. На беду, в некоторых из них имелись иллюстрации в духе Ропса1. “Дочь, эти

[ 64 ]
ИЛ 2/2024

книги я нашел у тебя в комнате, — сказал он и замолчал в надежде на то, что Элизабет что-то ему ответит. Не дождавшись, он продолжал: — Не знал, что ты такая вероотступница. Вот что бывает от увлечения образованием. Мне сказать
больше нечего. Скажу только одно: вынеси все эти книги и
все прочее в том же роде из моего дома. Храни их в любом
другом месте — только не здесь, у тебя ведь есть собственные
деньги. Теперь ты больше со мной не считаешься, сама знаешь. Но у себя дома я эти книги не потерплю, и, пока ты здесь
живешь, будь добра, выполняй мои пожелания”.
Говорил ее отец спокойно, и все же, хотя человек он был
физически сильный, руки у него дрожали.
Вот чем закончился рассказ Элизабет о ее домашних злоключениях.
Ее жизнь, при всех ее несомненных преимуществах, потеряла для нее всякий смысл. Она уж было совсем отчаялась, но
тут ей попались на глаза мои книги. По ее словам, она впервые почувствовала, что в мире есть человек, который готов
будет ее понять, кому может понравиться ее красота и ум, кому она сможет отплатить за то, что он для нее сделал, пусть
даже сделал совсем немного.
Тут только начал я понимать, чем объясняется ее напряженный, печальный, задумчивый взгляд, ее какое-то натужно
бурное веселье. Она была существом тревожным, погруженным в себя, умела при этом предаваться радостям жизни; умение это, как вскоре выяснилось, отличалось гипнотическим
действием. Этой способностью ей удавалось заразить и других, меня в том числе.
К такому человеку, как она, можно обратиться за утешением, подумалось мне. Я видел жизнь такой же, какой видела ее
она — правда, без чрезмерного, неумеренного стремления к совершенству, желания не только добиться его, но и сохранить.
Замечу в этой связи, что многие женщины, даже непостоянные, стремятся в гораздо большей степени, чем мужчины,
удержать того, кем они восхищаются. Они инстинктивно хотят это восхищение любой ценой сохранить, поместить священное пламя любви в тихое, спокойное место, где бы ветер
не задул его, и там, в этом укромном месте, ему в одиночестве
поклоняться.
Мужской же дух, управляемый мужским характером, беспокоен, тревожен, он довлеет над миром. Охваченный чувством, страстью, он недолго будет оставаться в неподвижности.
Что до меня, то в те годы я был почти патологически непостоянен; о том, чтобы довольствоваться одной-единственной связью, не могло быть и речи. Я жил в окружении много-

[ 65 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

численных созданий, которые пребывали в постоянном поиске самых разнообразных связей, стремились любой ценой
преумножить свой жизненный опыт. Я увлекался многими
женщинами, и по самым разным причинам. За последние
три-четыре года меня преследовали многие представительницы прекрасного пола в надежде, что их шарм, их прихоти
произведут на меня впечатление.
В подобных обстоятельствах трудно было ожидать, что
после всего одной встречи между нами возникнет долгая и
прочная связь. И тем не менее уверен, Элизабет на это рассчитывала, в это верила. Возможно, она плохо себе представляла, как сложатся наши отношения в дальнейшем, но о чемто подобном задумывалась.
И вот, нарисовав — лучше сказать, набросав — мне свой портрет, она сочла наш союз для себя приемлемым, и теперь ей ничего не оставалось, кроме как следовать этим путем дальше, сообразуясь со своим давним желанием со мной встретиться.
— Даже не знаю, верю я в высшее образование для женщин или нет, — воскликнула она, сопроводив свои слова каким-то утомленным и в то же время соблазнительным жестом, задуманным исключительно, чтобы произвести на меня
впечатление. — Что оно мне дало? Книги, которые я читаю, в
сущности, меня мало интересуют. В первую очередь меня интересует жизнь, а ведь книги являются не более чем отражением жизни, а не самой жизнью.
— Вы совершенно правы, — согласился я, — но уже поздно.
Не хотите ненадолго зайти ко мне? Мы сможем продолжать
разговор у меня.
Элизабет ничего не ответила, молча сидела и смотрела на
меня. За ужином пила она мало, с трудом отрывая от стола
своей крошечной ручкой высокий стакан с бренди и содовой.
Все это время, пока продолжался ее долгий рассказ, ее личико оставалось бледным, задумчивым, казалось, она озабочена
какими-то философскими и этическими проблемами. Теперь
же у нее на щеках выступил румянец, глаза увлажнились. Она
и вправду была на редкость хороша собой. Ничего не сказала
в ответ; сидела и по-прежнему смотрела на меня, а потом облизнула крепко сжатые, надутые губки.
До сих пор помню детскую наивность, написанную на ее
лице, когда она входила в мою квартиру. Осмотрела картины
на стене и только тогда сняла наконец шляпку и пригладила
волосы. Я подошел к буфету за выпивкой, а она задержалась у
письменного стола.
— Вы не сердитесь за то, как я сегодня днем себя вела? —
спросила она, сделав шаг мне навстречу.

[ 66 ]
ИЛ 2/2024

— Ничуть.
— Вам кажется, что я ужасно неопытна, да?
— Вы так невинны, а между тем внушаете мне какой-то священный ужас. Я не мог предположить, что вы такая проницательная. Вначале мне показалось, что человек вы, скорее,
эмоционального склада.
— Властный самец! — воскликнула она. — По-вашему, я
должна быть безмозглой и похотливой, я знаю. О Боже, всё
против меня! Всё!
— Ерунда! Не рисуйтесь!
Она бросила на меня странный, какой-то сочувствующий
взгляд. Я сел в кресло, а она подошла и присела на подлокотник.
— Как вы не понимаете, — сказала она, — чувство, которое я
к вам испытываю, это гораздо больше, чем уважение. Я валяла
дурака, бог весть кого из себя строила, а сейчас я здесь, у вас, и
по своей собственной воле. Это для вас что-нибудь значит?
— По-моему, вы даже слишком красивы и так не похожи на
ту, которую я себе вообразил, что я совершенно сбит с толку.
Не знаю, что и думать, скажу одно: я вами очарован, больше
того — околдован. Вам мало?
Со временем мы вжились в миры друг друга. Я вжился в ее
мир, она — в мой. И чтобы она там ни говорила, я был ее миром
и в самом деле очарован; он был так безмятежен и прочен.
Я часто думал, почему она с такой определенностью решила покинуть свой мир, почему не нашла в нем ничего для себя
привлекательного. И в то же время, несмотря на всю разницу
между нами, в чем-то существенную, мы с ней поладили, нас
многое объединяло. С первого дня я был потрясен, захвачен
искренностью, силой, дерзновенностью ее ума, ее интуицией, способностью ухватить все самое главное, а также чувством романтики, красоты, довлевшей над ней.
Случалось, из-за бессмысленности, тщетности существования ее охватывало отчаяние. Бывало, однако, что она думала
(и была права), что жизнь, судьба ей благоприятствуют, все
блага жизни к ее услугам, все складывается так, как ей хочется.
“Дай мне вкусить от большого, аппетитного пирога, — однажды сказала она мне, — и ты услышишь от меня все самое
важное и нужное. Я предпочитаю жить сейчас, в нужное время, нужным образом. Все остальное значения не имеет”.
И хотя Элизабет прекрасно понимала, что любовь — это
мучительная, а иной раз и разрушительная иллюзия и что
очень часто она является не более чем тенью наших идеалов,
подобно тому, как нарядную одежду набрасывают на деревянное чучело, — тем не менее в целом мы были единодушны: лю-

[ 67 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

бовь — это всё. Дайте мне хотя бы иллюзию любви с ее страданиями, ужасами — и пусть тогда все остальное исчезнет.
И после нашего первого свидания она смело шла навстречу этим страданиям и ужасам любви. Что бы я ни делал, как
бы себя ни вел, она упорно стояла на своем: во мне она обрела свой идеал. При всем моем дурном, неуживчивом нраве,
при всей моей раздражительности, строптивости, несмотря
на внезапные взрывы ничем не оправданного веселья, на неадекватно бурное воображение и приступы влюбленности, я
оставался ее Прекрасным принцем.
Начиная с первого дня, она по-своему боготворила меня,
что вовсе не мешало ей резко, порой безжалостно меня критиковать и даже подвергать насмешке, стерпеть которую было далеко не просто.
С первого же дня она понимала и ценила меня больше,
чем кто бы то ни было до нее. Довольно скоро выяснилось,
что в разговорах о жизни и обо мне она особо не церемонится, говорит не без яда и то, что думает. Себя я оценивал далеко не так проницательно, как она меня. Многое в ней было
мне очень близко и дорого. Я не мог не восторгаться ее проницательностью, чувством юмора, толерантностью, острым
язычком, добродушием и сосредоточенностью, верностью,
неподдельным чистосердечием, нетерпимостью к мелочности, черствости, жестокости, а также к бессмысленному и
бесцветному тщеславию и высокомерию.
Нельзя было не поражаться той не свойственной ее возрасту мудрости, практической и творческой, с какой она,
пренебрегая собственными интересами, шла на поводу у такого заблудшего, любопытного, непостоянного и ненадежного фата и позера, как я.
Тайна влюбленности! Тайна увлеченности! “И что эта
женщина во мне нашла? — часто думал я. — Тайна тайн, иначе
не скажешь. Я же знаю, чего стою, да и она прекрасно знает,
что верить мне нельзя”.
В самом начале наших отношений, почувствовав, что она,
очень может быть, во мне ошибается, я сказал ей: “Почему ты
решила, что, раз я тебе нравлюсь, значит, и ты должна мне
нравиться? Ты являешься ко мне, резко меня критикуешь, а
потом вдруг решаешь, что я тебе очень нравлюсь, даже не дав
мне возможность высказаться, что я на этот счет думаю. Откуда ты, например, знаешь, что в моей жизни нет других женщин, многих женщин? Откуда ты знаешь, что я или любой
другой может тебя полюбить так, как тебе этого хочется?
— Не знаю, — ответила она. — А у тебя что, много других
женщин?

[ 68 ]
ИЛ 2/2024

— Да, хватает.
— И ты их всех любишь?
— Да, они мне очень нравятся, все до одной.
— Любить и нравиться — не одно и то же. Может быть, ты
сочтешь это глупостью, но, если б ты по-настоящему кого-то
любил, ты бы вряд ли отвечал на мои письма.
— Правильно. Чистая правда. Стало быть, ты считаешь,
что у вас у всех равные шансы?
— Нет, не совсем. Сомневаюсь, что ты можешь кого-то
долго любить. Мало ли как сложится... Никогда же не знаешь,
как повернется судьба. Я, к примеру, решила, что тебе понравлюсь, хочешь ты того или нет. Мне казалось, что мой ум,
моя красота привлекут тебя — хотя бы на время. Вот почему я
первым делом заговорила с тобой о своей красоте. В этом случае главное — открыться тому, кто тебе нужен; это я сейчас и
делаю. Я заранее знала, что тебе это должно понравиться. Разумеется, мне было известно, что ты был женат и ушел от жены. Я понимала, что, не зная женщин, ты бы не смог написать
такие книги, какие написал. К тому же женщины тебе нравятся. Поэтому я понимала, что шансов у меня не больше и не
меньше, чем у любой другой женщины. — И она тихонько, издевательски, вызывающе хихикнула. Засмеялся и я.
Более полутора лет мы с Элизабет прожили одной жизнью. Мы очень сблизились, проводили ежедневно по многу
часов вместе. Едва ли не каждый день, месяцами мы вместе
завтракали и ужинали. Деньгами, и немалыми, которыми
Элизабет располагала, она делилась со мной, платила свою
долю за такси, нанимала машину, когда мы выезжали в рестораны, находившиеся далеко за городом или на океане, одним
словом, участвовала в расходах, которые я бы себе, будь я
один, никогда не позволил. Человеком она была очень щедрым. В отличие от многих женщин, на туалетах она помешана не была, но одевалась со вкусом, заботилась о том, чтобы
хорошо выглядеть, красивые вещи поднимали ей настроение. По магазинам ходила не без удовольствия, не считала эту
обязанность докучной. Развлекалась Элизабет тем, что пела и
играла на фортепиано, однако больше всего любила читать,
редактировать и критиковать отдельные главы, статьи или
рассказы, над которыми я трудился. Разгромит меня в пух и в
прах, а потом пойдет со мной в ресторан или на танцы.
Иногда Элизабет критиковала меня особенно резко, и както раз, обнаружив случайно оброненный черновик какого-то
моего рассказа, в сердцах воскликнула:
— Боже, какая чушь! И тебе не стыдно? Если и дальше будешь писать такое, читать эту дребедень я не стану! — И с эти-

[ 69 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

ми словами она сгоряча швырнула прочитанные страницы, и
не на письменный стол, а в корзину для бумаг. Я пришел в бешенство и стремглав выбежал из дома. Но не прошел я и квартал, как услышал за собой перестук каблучков. Элизабет, без
шляпы, без пальто, с развевающимися, спадавшими на глаза
каштановыми кудрями, со всех ног бежала за мной.
— Мед! Ради бога, вернись! — кричала она. — Пожалуйста!
Ты же знаешь, почему я так сказала. Знаешь же! Я люблю тебя! Люблю твои книги. Хочу, чтобы у тебя был успех. Поверь,
самое худшее из того, что ты пишешь, в сто раз лучше, чем то,
что сегодня превозносят критики. Да ты сам это прекрасно
понимаешь! Ты же знаешь, я в тебя верю. Пожалуйста! Если я
тебя ругаю, то ради тебя же. То, что ты написал, совсем неплохо, это даже хорошо, это прекрасно! Но ведь ты можешь
написать лучше, можешь же, и я хочу, чтобы ты написал лучше, слышишь? Вернись, пожалуйста, вернись. Умоляю!
Она бежала рядом, с трудом за мной поспевая: один мой сердитый шаг равнялся ее трем, а то и четырем. Она повисла у меня на руке. Заглядывала в глаза. А потом, когда я наконец остановился, принялась целовать мне руки, рукав моего пиджака.
— Прошу тебя, Бетти, перестань, — сказал я. — Не устраивай сцен на улице, будь добра. Не делай из меня посмешище,
слышишь? Больно уж ты разошлась!
Кончилось тем, что, отчаявшись привести ее в чувство и
чтобы не привлекать зевак, я вынужден был подчиниться и
вернуться домой. Когда мы пришли, она стала говорить, что
я устал, что нам надо поехать в ресторан поужинать, а утром,
на свежую голову, она покажет мне те места в рукописи, которые нуждаются в исправлении. Когда я с ней согласился, она
пустилась танцевать и петь, глаза у нее сверкали, мы поехали
в ресторан, а наутро — она оказалась права — настроение у меня поднялось, я был более покладист, чем накануне, и мы исправили все недочеты.
Это лишь один пример того, какой необычной и увлекательной жизнью я зажил с ее появлением. Было лето, погода
стояла прекрасная. Мы — а вернее я — снимали квартиру на
углу Риверсайд-драйв и 111й улицы. На крыше нашего дома
был разбит сад, висел гамак, внизу под нами протекала река.
О Сухом законе мы тогда еще слыхом не слыхивали.
Когда Элизабет была не в настроении, она пила до тех
пор, пока не увидит мир в розовом свете. Больше всего она
любила то, что называла “маленькой вечеринкой с коктейлями”. Если все шло хорошо или если, наоборот, что-то не ладилось, и я пребывал в унынии, она предлагала часа в четыре
дня смешать коктейли и подняться на крышу.

[ 70 ]
ИЛ 2/2024

Если в доме не оказывалось льда — Элизабет терпеть не
могла, когда в доме чего-то не хватало, — она бежала в ближайший магазин или на мясной рынок, где у нее установились хорошие отношения с продавцами. И возвращалась с колотым льдом в нужном количестве, после чего смешивала нам
коктейли, которые мы смаковали до самого ужина.
Иногда мы ужинали в одном из ресторанов на Гудзоне, или
на Саунде, или на Лонг-бич, куда отправлялись в автомобиле,
который Элизабет заказывала на свои деньги. Однажды, помнится, к моему величайшему изумлению, в одном из таких ресторанов мы встретили моего приятеля-художника, который
был вдобавок еще и превосходным танцором. Поскольку Элизабет очень любила танцевать, а он, как мне показалось, в своей компании откровенно скучал, я позвал его, он подошел к нашему столику, и они с Элизабет сразу же нашли общий язык.
Они танцевали и танцевали, пока я наконец не сказал в
шутку, что, наверно, я здесь лишний и мне давно пора вернуться домой в одиночестве. Но должного впечатления моя
шутка на них не произвела, Элизабет танцевала до упаду, была совершенно счастлива, и мы просидели в ресторане до
трех утра, и только тогда я, устав, настоял на том, что пора
уходить. Элизабет вспылила, назвала меня брюзгой, заявила,
что я испортил ей вечер и мог бы подождать, пока она не натанцуется всласть. Я объяснил ей, который сейчас час и
сколько времени нам потребуется, чтобы вернуться в город.
Мы вышли из ресторана, когда уже светало, мой приятель-художник последовал за нами, и они продолжали танцевать
прямо на улице, среди машин, припаркованных у входа в ресторан и на тротуаре 111й улицы. Выплясывали с таким азартом, что фалды его фрака стояли дыбом. Оба выпили лишнего и веселились от души. Смеялся и я, а также одинокий
полицейский, который подошел выяснить, что происходит.
Наконец, когда совсем рассвело, Элизабет нехотя согласилась вернуться в город. Подобная неуемная жизнерадостность охватывала ее не впервые. И тем не менее сомневаюсь,
чтобы она впоследствии встречалась с моим приятелем.
Но такой жизнерадостной была она далеко не всегда. Когда задумывалась о себе, о своем прошлом, она сникала. При
всей силе духа, при всей прозорливости она не могла не думать, как так получилось, что ее нрав, сформировавшийся со
всеми его причудами в такой добропорядочной, религиозной
семье, столь непримирим и приносит своим близким столько
горя. Ей очень не хватало всего того, что семья ей недодала,
и в свои двадцать три — двадцать четыре года считала себя в
своем доме чужой.

[ 71 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

В придачу ко всему этому, и несмотря на любовь к жизни и
к искусству, она не верила в амбиции женщин, если не считать
музыки, пения, танцев и сцены. Ей казалось, что ограниченные представления, бытовавшие в ее консервативной семье,
то безразличие, с каким ее родные относились к музыке и танцам, подорвали ее природные склонности. Она полагала — и
на мой взгляд, не по возрасту, — что жизнь ей не удалась, а потому стремилась отомстить жизни, которая так дурно с ней
обошлась. Отомстить полнейшим безразличием ко всему происходящему, издевательством надо всем тем, за что борются и
к чему стремятся. “Устремления! — говорила она. — Какая
чушь!” И презрительно надувала губки, смеясь над жалкими,
ничтожными людскими потугами, своими собственными в том
числе. Она мечтала стать танцовщицей. Что ж, ей не дали
стать танцовщицей. Не дали, и бог с ним. Какая, в сущности,
разница? А разница между тем была, и немалая.
С другой стороны, ее не могло не огорчать, что многим мужчинам, с которыми она сходилась и расставалась, она доставляет неприятности. Она влюбляла их в себя, а потом их чувства
высмеивала, отчего испытывала угрызения совести. И ко всему
прочему у нее был я — и я ее тоже совершенно не устраивал.
И понятно почему. Ведь помимо одной женщины, о которой я ей рассказал (Элизабет видела ее собственными глазами, она стояла на улице рядом со мной и ей сразу же очень понравилась), в моей жизни были и другие, много других. О них
она ничего толком не знала, но об их существовании догадывалась.
Она достаточно часто бывала у меня и неплохо знала, что
происходит в моей жизни. Не могла не видеть моей переписки, пусть даже подробности писем оставались ей неизвестны.
Не могла не слышать телефонных разговоров, даже если я говорил вполголоса. Сколько раз в ее присутствии мне приносили телеграммы, письма и бандероли, приглашения куда-то
пойти, что-то сделать. Случалось, мы с ней встречали на улице какую-то мою знакомую, и разговор с ней вполне мог вызвать у Элизабет подозрение. Невозможно встречаться со
многими женщинами одновременно и при этом избегать конфликтов, и Элизабет вскоре после того, как согласилась у меня бывать, поняла это, пусть и не в полной мере. Поначалу,
когда я и в самом деле очень ею дорожил, проводил с ней
большую часть свободного времени, ситуация не была столь
напряженной. Позднее же, когда я к ней поостыл и в моей
жизни стали появляться и другие, хоть и не столь привлекательные, женщины, она не могла на меня не обижаться, не
могла меня не ревновать.

[ 72 ]
ИЛ 2/2024

Но и в этих условиях жизнь в Нью-Йорке доставляла ей огромное удовольствие. В городе у нее было много родственников, и я часто задавался вопросом, как это ей удается их избегать или же, если она все-таки с ними встречалась, объяснять,
и вполне правдоподобно, почему она здесь оказалась.
Кроме всего прочего, она имела обыкновение писать
письма — на мой взгляд, излишне длинные, а потом жаловалась мне, что терпеть не может переписываться. Сегодня напишет матери, завтра — сестре. В каком-то тихом городке в
Коннектикуте жила ее тетка, писала Элизабет и ей, причем
не реже раза в месяц. Тетушка была женщиной не бедной,
свое состояние она завещала племяннице, и Элизабет считала своим долгом регулярно ей писать.
И тем не менее всякий раз, прежде чем сесть за письмо,
она, в преддверии сего тяжкого испытания, начинала причитать: “О боже! Вот ведь напасть! Господи, как же я все это ненавижу! Понятия не имею, о чем писать. Приходится врать,
врать напропалую. Я занимаюсь в музыкальной школе. Я
учусь в Колумбийском университете. Бедный университет! И
как же давно я там учусь! О боже, о боже!”
Зайдешь как-нибудь утром или днем к ней и видишь, как
она, склонившись над столом, водит скрипучим, никуда не
годным пером по бумаге. Увидит меня, воскликнет: “Не отвлекай меня, Мед!” и махнет рукой, словно говоря: “Делай
что хочешь, только со мной не разговаривай!” А потом добавит: “Сядь, почитай книжку или посмотри в окно. Я уже тысячу лет не писала маме. Должна же я придумать какое-то оправдание, почему я здесь!” После чего вновь бралась за письмо и
принималась скрипеть пером, отчего хотелось лезть на стену. Наконец, поставит точку, соберет страницы, исписанные
крупным, округлым, размашистым почерком, и скажет: “Ну
вот! Сплошное вранье! Хоть бы одно слово правды! Когда пишу домой, вру обязательно! Но надо же что-то предпринять,
надо достать денег, и как можно скорее!” Все ее деньги находились у опекунов, и Элизабет приходилось, пока ей не исполнится тридцать лет, брать под наследство в долг, и единственный человек, который мог одолжить для нее нужную
сумму, был отец. А поскольку отношения с отцом после всего,
что между ними произошло, были натянутые, ей приходилось обращаться к нему через мать, которая писала ей очень
ласковые, хотя и бесцветные письма.
— Бетти, — однажды сказал я ей, прочитав одно из таких
писем, — ну как ты можешь говорить, что ненавидишь этих
прекрасных, простодушных людей? Самых обходительных,
добропорядочных и верных на свете.

[ 73 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Да-да, думаешь, я не знаю? Будь добр, не читай мне мораль. В отличие от тебя, я знаю их уже двадцать лет. Не так уж
ты любишь обходительных, добропорядочных людей. Я прекрасно понимаю, что в них хорошего, а что плохого. Но что
с того?!
Что меня поражало в Элизабет больше всего, так это ее несгибаемая сила духа. Себе она никогда не лгала, не страдала
комплексами, свойственными женщинам ее возраста и времени; она изжила их посредством своего ясного, мощного ума.
Прошел без малого год после нашего знакомства. Поймав
себя на том, что слишком долгая и тесная связь с одной и той же
женщиной, какой бы интересной она ни была, мне немного надоела, я начал осматриваться по сторонам в поисках человека,
который мог бы в Элизабет влюбиться и хотя бы ненадолго отвлечь ее от меня. Мужчин, которые из кожи вон лезли, чтобы
ей понравиться, было сколько угодно. Но все они были ей безразличны.
Меня порой искренне удивляло, с каким равнодушием относилась она к мужчинам, которые мне представлялись незаурядными. “Если ты меня разлюбил, — с горечью сказала она
мне однажды, — тебе совсем не обязательно с кем-то меня сводить. Когда не захочешь больше иметь со мной дело, я сама себе кого-нибудь найду, а если не найду, буду жить, как раньше,
до тебя”.
С Элизабет мы в конце концов разошлись, хотя ни я, ни
она никакого желания расставаться не испытывали. Разошлись вот почему. Элизабет понимала, что я принадлежу к
числу тех мужчин, которые в силу самых разных обстоятельств не могут долгое время любить одну и ту же женщину.
Я же придерживался того мнения, что, коль скоро наша
жизнь сама по себе разнообразна, переменчива, непредсказуема, для меня самое важное встретить побольше разных людей, и прежде всего женщин, которых, казалось мне, я знаю
гораздо хуже, чем мужчин. Я считал для себя совершенно неприемлемым оставаться безучастным к заигрыванью представительниц прекрасного пола, тем более если они молоды,
умны, красивы, соответствуют моим вкусам и запросам.
Почти все они, чего греха таить, — кокетки и развратницы, но меня их кокетство, их обхождение умиляет, доставляет удовольствие. При желании я мог бы составить целый том
из коротких набросков о многих из них, но вряд ли это будет
кому-то интересно — уж больно все они одинаковы.
Я мог бы сколько угодно убеждать себя, что, раз их так
много и все они на одно лицо, мне вряд ли стоит их менять, и
следует поэтому изо всех сил бороться с искушением. Вместе

[ 74 ]
ИЛ 2/2024

с тем пристрастие к красоте, веселью, молодости бередит душу, жить и любить хочется еще сильней.
Вдобавок, как хорошо всем известно, успех, или слава, или
богатство, или призвание, или оригинальность обладают определенным магнетизмом, который — нередко безнадежно и
даже фатально — притягивает к себе всех тех, кто падок на все
эти неотъемлемые признаки удавшейся жизни. Говоря о себе,
я не мог бы в точности определить, что увидел во мне мой читатель. Однако сразу же после выхода в свет второй книги (и
даже раньше) у меня появилась масса поклонников моего дарования, мужчин и женщин, людей молодых и старых.
Ко мне стали приходить сотни писем, в большинстве своем, правда, довольно бессмысленных, и я ими постыдно пренебрегал. Число моих почитателей обоих полов, что без приглашения являлись ко мне домой, росло с каждым днем.
Среди них попадались иногда и те, кому было что сказать и
кому, несмотря на довольно холодный прием с моей стороны, удавалось найти со мной общий язык. Имелись среди моих поклонников и люди известные, светские львицы или властители дум, которые были мне интересны и которым я
наносил визит сам.
В результате я близко сошелся с некоторым числом мужчин и женщин, многие из которых были для меня очень важны. В то же время встречались среди них и такие (женщины
в первую очередь), знакомство с которыми оказывалось для
меня весьма обременительным.
В то же время у умной, обаятельной и известной женщины, которой увлекся я и которая очень увлеклась мной, возникало немало серьезных проблем. Со временем, хотя я заранее предупреждал ее о последствиях, объяснял, что я собой
представляю, она убеждалась, какая опасность грозит женщине, влюбившейся в мужчину, который является публичной
фигурой и которого невозможно переделать.
Хорошо знаю (или догадываюсь), что есть люди, мужчины
и женщины, которым удается не идти на поводу у своих почитателей, которые не сходятся с кем придется. По природе
своей эти люди независимы. Тому же, кто падок на красоту и
шарм слабого пола, кто прельстился самыми разными, не похожими друг на друга красавицами, такая независимость дается нелегко.
Взять хотя бы меня. Как бы я ни убеждал себя, что все женщины одинаковы, в моей жизни появлялась очередная возлюбленная. Она мало отличалась от тех, кто был до нее и будет после нее, и все же чем-то неуловимым, цветом глаз, размахом
бровей, движением рук, походкой, тем, как она морщит в улыб-

[ 75 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

ке губы, — всем своим видом она мгновенно разбивала в пух и
прах всю мою самоуверенность, все мои посулы.
В самом деле, если смотреть на вещи с химической или
биологической точки зрения, мои заверения — это не более
чем жесткое противостояние атомов, из которых я состою.
Одни атомы выступают за воздержание, за пренебрежение
женщинами. Другие голосуют за прямо противоположное и,
возможно, одержат победу. И тут неожиданно, вопреки всем
ожиданиям, появляется нечто под названием “смазливая девица”. И что же мы видим: партия, одержавшая победу, низложена и отправлена в отставку.
Иными словами, каждый атом нашего внутреннего космоса одумается, откажется от своих прежних взглядов и решит:
самое лучшее не то, что было, а то, что есть теперь. Решаем
не мы, а они, атомы, сколько бы мы ни говорили: “Мы приняли решение. Мы принимаем решение”. Вот я и задаю вопрос
всем чистосердечным людям: что они в этих обстоятельствах
думают о таком решении, как они к нему отнесутся, хорошо
или плохо?
Если отвлечься от теоретических рассуждений, то надо
признать, что в подобной ситуации Элизабет и правда пришлось нелегко. Первое время она о моем непостоянстве даже
не подозревала, и только когда узнала (и осознала), что в действительности происходит, и начались ее страдания.
Однако она была не из тех, кто устраивает истерику по
пустякам, кто делает все возможное, чтобы привязать меня к
себе, — чего бы ни стоило ее великодушие. Ничего подобного! Она ко мне не переезжала, снимала поблизости собственную квартиру и нередко там уединялась поразмыслить и поработать в одиночестве.
Иной раз, когда я нервничал или не обращал на нее внимания, она уговаривала меня поехать куда-нибудь на выходные. Быть может, в другой город, чтобы, как она выражалась,
“я тебе окончательно не надоела”. Бывало, она и сама уезжала из Нью-Йорка повидаться с бывшими сокурсницами.
Родительский дом она не любила, однако, случалось, ездила навестить родителей или тетушку из Коннектикута, а по
возвращении, спустя неделю-другую, упрекала меня в том,
что в ее отсутствие “я плохо себя вел”. Редко писал ей, а если
писал, то совсем не те письма, которые она от меня ждала.
Ведь она так меня любит. Зачитывается моими книгами. Неужели и она, и ее помощь значат для меня так мало?
Беспокоилась за свое будущее. Что из нее выйдет? Какая
же она дура: связалась с мужчиной, которого однолюбом никак не назовешь. Как-то раз ей сказали, что меня видели в го-

[ 76 ]
ИЛ 2/2024

роде с какой-то дамочкой. Кто она? Почему я ее с ней не познакомлю?
Однажды она нашла у меня несколько фотографий моих
знакомых женщин с дарственной надписью. “Что тут скажешь! — с грустью, вздыхая, сказала она. — Плохо, когда у тебя
есть даже одна соперница. А если таких соперниц пятьдесят?!”
Я пытался втолковать ей, что это старые фотографии, — напрасно. “Вздор! — говорила она. — Новых увлечений у тебя во
много раз больше, чем старых!”
Сколько же мы с ней спорили о красоте, сексе, соблазнах
новых увлечений. Она нападала, я защищался, однако в голову
мне ничего не приходило, кроме одного: красота неотразима и
необъяснима. Она же настаивала на том, что безумная страсть
может оказаться гибельной, она не даст мне работать, развратит мое воображение, лишит способности здраво рассуждать о
жизни. Мне что, никогда не приходило это в голову, допытывалась она. Что ж, пусть думает что хочет, говорил я себе. Вместе с тем я стал замечать: если я проводил с ней время, то исключительно чтобы доставить удовольствие ей.
Ее же больше всего огорчало другое. Через девять-десять
месяцев после нашего знакомства я к ней охладел, хотя при
встрече не скрывал своей радости, особенно когда она возвращалась в Нью-Йорк после недолгой отлучки. Сколько раз
она повторяла, что возьмет себя в руки, соберется с силами и
меня бросит, ведь она мне больше не нужна. Что ж, я не мог
не признать, что она права.
Но ведь не бросила же! Как правило, сказав все, что она
обо мне думает, Элизабет, совершенно преобразившись, заявляла: все это не имеет никакого значения, она же меня любит. Главное, чтобы я был с ней ласков, не жесток — и все будет в порядке. Нет ничего лучше, чем быть со мной рядом.
Лишь бы только трудиться вместе со мной над моими книгами! Как бы ей хотелось, говорила она, стать феей, забиться
ко мне в карман и оттуда наставлять меня громким, пронзительным повизгиванием. Не знаю, как у нее, но у меня тогда
сохранилось только одно чувство — дружеской преданности.
Но и это ее какое-то время вполне устраивало.
Из-за моего непостоянства, из-за растущего к ней безразличия, которое проявлялось в том, как тяжело я вздыхаю, как
с трудом сдерживаю зевоту, особенно когда мы долгое время
не расставались, она приходила в ярость, замыкалась в себе.
И постепенно начала, в свою очередь, терять ко мне интерес — во всяком случае, поняла, что надеяться ей не на что.
“Ты не виноват, Мед, — с грустью говорила она, когда ей
становилось невтерпеж. — Я тебя понимаю, ты ничего не мо-

[ 77 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

жешь поделать, я же знаю. Виновата я. Я сдуру тебя не отпускаю. Я тебе нравлюсь, ради меня ты на все готов. На все, кроме одного, того, что я хочу, того, что мне от тебя нужно, —
любить меня. Не проси у меня прощения, Мед, я не умру, я
справлюсь, да у меня и нет другого выхода. Но я должна была
тебе это сказать, для меня это не шутки.
И на ее светло-голубые в упор смотревшие на меня глаза наворачивались слезы. Я же чувствовал себя последним негодяем
и все-таки при всем желании не мог заставить себя быть тем,
кем она хочет, делать то, о чем она больше всего мечтает.
Примерно в это время — осенью 1913 года, если не ошибаюсь, — в нашей с ней жизни появилась некая личность, которая пообещала (а верней пригрозила) разом решить все наши
проблемы. И хотя моя гордость была немного ущемлена, когда выяснилось, что Элизабет так легко удалось найти мне замену, — меня все же утешала мысль, что ее чувства пробудились вновь и она сможет расплатиться со мной моей же
монетой.
Познакомились они за ужином в ресторане, куда Элизабет
пригласил ее давний поклонник, тогдашний генеральный
прокурор штата: оказавшись по делам в Нью-Йорке, он ее
отыскал. По всей видимости, в городе у него было много знакомых, и несколько его приятелей, которые в тот вечер ужинали в этом же ресторане, сели за их столик. Среди них был
некто майор Б. и его друг Ричард Плейс, он совсем недавно
вышел в отставку в чине капитана и собирался на Филиппины по заданию крупной сталелитейной корпорации. Этот совсем еще молодой капитан — призналась мне, вернувшись в
тот вечер из ресторана Элизабет, — ей очень приглянулся.
По ее словам, это был высокий, худощавый, крепкого сложения мужчина, который где только ни побывал — и в Техасе, и в Мексике, и в Канаде, и на Филиппинах, и в Китае, и теперь, через несколько месяцев, опять едет на Филиппины.
Его жена умерла год назад, и он отправил еще совсем маленькую дочку в Техас к своей сестре. Как видно, Плейс произвел
на Элизабет впечатление, и когда я на следующий вечер или
через пару дней принялся расспрашивать ее про капитана,
она призналась, что он ей понравился, даже очень. Он же, с
ее слов, смотрел на нее влюбленными глазами, “тоскливым
взглядом”, как она выразилась. Плейс, одним словом, был
безупречен, и, разумеется, ему нужна была женщина, которая
“его понимает”.
— Такая, как ты, например, — сухо отозвался я. Как же порочен, жаден, бездумен и завистлив бывает иной раз человек!
И в этом нет ничего удивительного.

[ 78 ]
ИЛ 2/2024

— Какой вздор ты мелешь, Мед! — презрительно и в то же
время как-то задумчиво возразила она. — Ну как ты можешь
так говорить?! Как будто с тобой может кто-то сравниться!
С каким же пылом она произнесла эти слова! Не случайно — сразу же подумалось мне. Ха-ха. Стало быть, и правда увлеклась. Чего только не распознаешь по голосу, по тону, по
тому, как человек держится, говорит...
— Нет, я тебя не ругаю, не думай, — продолжал я. — Но я
прекрасно помню наш разговор. Сколько дней прошло с тех
пор, как ты сказала мне, что найдешь кого-то другого, что у
тебя нет другого выхода?
— Да, помню, — ответила она, — но ведь это были пустые
слова. Будто не понимаешь, что ты для меня значишь. Будто
тебе невдомек, кто для меня самый важный, самый первый
человек на свете. Зря ты беспокоишься, сам ведь знаешь, что
был бы рад, если б я кого-то себе нашла.
— Ты так считаешь? Ну да ладно. Скажи-ка лучше, что у тебя с капитаном.
— С капитаном? Ничего особенного, просто мне он нравится, а я ему. Я это сразу заметила. Я ему нужна, он понимает такую женщину, как я. Но ведь это ничего не значит. Говорю я о нем только потому, что человек он очень глубокий. Он
сознает, какая скверная штука жизнь, он, полагаю, много чего в жизни испытал, но он преодолевает трудности, ведет себя как настоящий солдат, потому что иного пути нет. Он — человек действия, а не сторонний наблюдатель вроде тебя.
— Вот как? — Я хмыкнул, ее слова меня отчасти разозлили,
отчасти позабавили. — Сторонний наблюдатель, говоришь?
Мои акции, я вижу, стремительно падают.
В действительности, однако, я вовсе не злился — просто
ее подзуживал. Все эти разговоры о моих возможных соперниках были неиссякаемым источником для всевозможных
шуточек и подначек.
— А он, значит, человек действия? — продолжал я, не дождавшись от нее ответа. — Что ж, ты делаешь успехи — всего за
один вечер... Пора мне, стало быть, собирать вещички, отправляться в дальнюю дорожку...
— Перестань! Не валяй дурака! — запальчиво, с неожиданным жаром возразила она. — Я прекрасно знаю, что у тебя на
уме, прекрасно знаю, как ты себя ведешь. Мы оба знаем. Я что
же, не могу, по-твоему, увлечься интересным мужчиной, раз
ты так со мной поступаешь? Тебе не на что жаловаться, я ведь
тебе не докучаю, не читаю тебе мораль. Что бы ты там ни думал, увлечение — это одно, а близость — совсем другое. Говорю же тебе, он умный человек, он — личность. Очень может

[ 79 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

быть, я никогда его больше не увижу. Но от этого он нравится мне ничуть не меньше.
— В таком случае ты, скорее всего, с ним увидишься, я в
этом ни минуты не сомневаюсь, очень надеюсь, что так оно и
будет. Мне нравится, что ты увлеклась, это повышает тонус.
Раскраснелась, словно только что в “поцелуи” играла.
Так оно и было. Щеки горят, глаза сверкают.
— Тоже скажешь, — откликнулась она, обернувшись к зеркалу, перед которым раздевалась. — Ты мне надоел. Наскучил.
— Кстати, — засмеялся я, поддразнивая ее, — скажи, из ресторана вы вышли вместе, ты, он и Б.? Или с Б. ты рассталась
и позволила Плейсу проводить тебя до дому?
— Нет, умник, я с Б. не рассталась, и Плейс не отвез меня
домой, хотя, по-моему, был очень не прочь. Но тебе-то какое
дело? Ходишь куда вздумается, я ж тебе допрос не учиняю,
верно?
— Я и не думал тебя допрашивать, — ответил я. — И вовсе с
тобой не пререкаюсь. Мог бы и отвезти. По-моему, капитан
тебе очень понравился, да и он, если еще в тебя не влюбился,
обязательно влюбится, и в самое ближайшее время.
— Уже влюбился, к твоему сведению, — возразила Элизабет, — и, если хочешь знать, я могу вертеть им, как захочу.
Чувствую. А почему бы и нет? Может же в меня влюбиться
мужчина, нет разве? Ты меня утомил. Поговорили, и хватит. — И она встала, словно собираясь выйти из комнаты.
Я решил, что не буду больше касаться этой темы. Веду я себя с ней жестоко, подумал я, и был прав. После всего того, в
чем я ей признался, странно было, что она меня еще терпит,
что верна мне, что от меня без ума. Господи, почему?! Тайна
сия велика есть!
Обаяние, оригинальность нового знакомого привлекли
внимание Элизабет, и она не могла не думать о нем, постоянно вспоминала про него, как вспоминают интересную книгу
или пьесу.
“Знаешь, — сказала она мне как-то утром, когда о нем зашел разговор, — он остановился в гостинице. Они с майором
временно сидят без дела, обговаривают подробности предполагаемого путешествия. Продлится оно пять лет. У него такие большие, карие, пытливые глаза. Он такой славный, так
к себе располагает”.
И вот как-то вечером она призналась, что он ей звонил позвать в ресторан, и она собирается, если я, конечно, не против, приглашение принять. А может, я составлю ей компанию?
Ей так хочется побольше о нем узнать. И потом, хожу ведь я
иной раз в ресторан без нее. Какие могут быть возражения?

[ 80 ]
ИЛ 2/2024

Я ответил, что не возражаю, но сам не пойду. Меня же он
не приглашал, а и пригласил бы, я все равно бы не пошел.
— Не хочу мешать вашим любовным играм, Бетти.
В первый момент она буквально зашлась: “Какие еще любовные игры? Что за вздор? И тебе не надоело?” А потом призналась, что уже приняла его приглашение, ведь это всего лишь
ужин в ресторане, ничего больше. Сказала, что собирается рассказать ему о себе и обо мне, какое место я занимаю в ее жизни.
“Расскажу все, что понадобится”. Я попросил ее этого не делать, и она ушла, уделив своему туалету повышенное внимание.
После этого ужина она увлеклась капитаном еще больше.
“Ни на кого не похож, какой он изысканный, как держится,
какой проницательный, какой деловой. И знаешь, он разбирается в женщинах, им сочувствует”. К тому же он как никто
ее понимает. У нее с ним много общего. Нет, на меня он не
похож. Я — жесткий, холодный, а он мягкий, веселый, сердечный. И умеет прощать.
— В отличие от тебя, — отметил я.
— Чепуха! Уж я-то прощать умею — не то что ты. Так
вот... — И она продолжала расписывать уникальные черты
своего нового поклонника. А я подумал: наконец-то она нашла человека, который мог бы меня заменить.
Прошло какое-то время, о капитане она больше не вспоминала. Я слышал, что его нет в городе. Позднее она уехала в Бостон, где пробыла несколько недель, причем на этот раз писала
реже и без особых эмоций, что было на нее не похоже. По возвращении, когда я ее упрекнул, рассмеялась: дел было невпроворот. А спустя несколько дней я без предупреждения пришел
к ней и обнаружил, что она наряжается к ужину. Одевалась долго и со вкусом и сказала, что приглашена в ресторан. Мой приход, похоже, ее смутил — отчего, непонятно.
Я сообразил, что происходит: она, судя по всему, всерьез
увлеклась этим человеком, и он за ней ухаживал. В этот раз о
нем речи не было. Я отшутился — и она тоже. В дальнейшем я
заметил, что она нервничает, ей не хотелось, чтобы я подумал, будто она от меня уходит. Да и она сама старалась об
этом не думать. Как же печальна жизнь! Она все еще меня любила и боялась, что я обижусь и от нее уйду.
По сути дела, как я вскоре выяснил, хотя подозревал об
этом и раньше, она мучилась из-за своего чувства ко мне, от
его тщетности, от желания поскорей покончить со своими
страданиями, сомнениями, мыслями о том, как ей поступить,
чтобы сохранить наши отношения.
Элизабет колебалась. Возможно, она была почти уверена,
что со временем увлечется этим человеком еще больше. Од-

[ 81 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

новременно с этим она еще не настолько в него влюбилась,
чтобы расстаться со мной. Как же это все трогательно, я ей
искренне сочувствовал и в то же время не испытывал к ней
никакой жалости. Из-за извращенности своего нрава я — хотелось мне этого, или нет — был неспособен удержать ту, кого удержать очень бы стоило.
Помню, как-то вечером мы ужинали на балконе ресторана
в верхнем Бродвее, в одном из тех немногих тогдашних ресторанов, где можно было сидеть не только внутри, но и снаружи. Помню шум и суету Бродвея под нами, ее платье цвета
парижской лазури и лихо заломленную шляпку, что так не вязалась с воздержанностью, рассудительностью, которую она
порой демонстрировала. Ее глаза искрились какой-то электрической голубизной, черты лица казались еще изысканнее,
живее, чем всегда.
— Ах Бетти, — в шутку сказал я, — ты же знаешь, что такое
женщины. Все они непостоянны, все они одинаковы — не уверены в себе, сами не знают, что у них на уме. Когда Плейс вернется, ты меня бросишь, сама же знаешь. Конечно, бросишь.
Ты ведь любишь его, и ты такая же ветреная, как я.
— Немедленно прекрати! — взвизгнула она дрожащим от
гнева голосом. — Слышишь! Терпеть не могу этих разговоров. Ты не любишь меня. Так зачем же тогда мучаешь? Я тебя
любила и люблю, а ты никогда меня не любил. Ты никого не
любишь, меня же терпишь только потому, что жалеешь. Так
зачем меня мучить?! Да, он скоро вернется, и мы увидимся.
Все это время мы с ним переписывались, так и знай! Что ж теперь? Да, он мне нравится, во всяком случае, он добрый, сердечный человек. Он не горная вершина, где лежит снег. Он —
человек.
— Ох, Элизабет! — Я вздохнул.
— Да, именно так. Это чистая правда, и ты это знаешь. Ты
мучаешь людей, даже когда этого не хочешь. Какие только
сны про тебя мне не снятся!
— Бетти, за что ты меня так ругаешь? Уверяю тебя, не я во
всем виноват. Ты знаешь жизнь не хуже, чем я. Не могу же я
любить по принуждению, правда? А ты можешь? Ты когда-нибудь любила человека, потому что он этого хочет? Хотел бы я
посмотреть, как это у тебя получается. Подумай обо всех тех,
кем ты пренебрегла и кого отвергла! За что?! Почему?! Разве
ты сама когда-нибудь любила через силу? Было такое? Да ты
сама холодна и бесчувственна, пока кого-нибудь не полюбишь. Зачем говорить мне такие ужасные вещи? Нам же с тобой было так хорошо! С чего ты взяла, что я не могу тебя полюбить?

[ 82 ]
ИЛ 2/2024

Заметив, что она молчит и задумалась, я добавил:
— Что же касается Плейса, то если ты его полюбила, то остановить тебя я не могу. Не могу и не стану. Допускаю, что он
славный малый. Но если ты от меня уйдешь, мы ведь останемся друзьями, правда? Договорились?
И тут, пока я говорил, передо мной — хотите верьте, хотите нет — возникла очаровательная картинка, нечто вроде оптического миража. За спиной Элизабет, за парапетом балкона, там, где над городом повисли золотистые, с пушком
облака, я увидел дом. Увидел так же ясно, как если бы дом
этот сделан был из дерева и кирпичей. Уютное здание колониальных времен, старое, серое, одноэтажное, с широкой
скошенной крышей, он стоял среди высоких пальм или деревьев, таких, какие растут в тропиках. По обе стороны от
двери с круглым, веерообразным окном над ней стояли скамейки с высокими спинками, серые, как и весь дом. Из трубы
шел дым. Вокруг росли цветы, высокие окна доходили почти
до пола, и вид у дома был такой, будто день клонился к вечеру. К вечеру, какой бывает в экзотических краях, где-нибудь
на Яве, например. Интересно, подумал я, какое отношение
имеет этот мираж к Элизабет. Подумал, но ничего не сказал.
О Плейсе мы в тот день больше не говорили. Вышли из ресторана и поехали кататься в небольшом экипаже с открытым
верхом, после чего, остановившись по дороге выпить, вернулись домой.
Какое-то время мы продолжали жить как жили. В наших
отношениях ничего не изменилось, мы виделись два, а то и
три раза в неделю. Ее квартира находилась поблизости от Колумбийского университета и выходила окнами на университетскую библиотеку; я любил бывать у нее и смотреть в окно.
В квартире было пианино, Элизабет пела, голос у нее был
чистый и нежный. Имелись у нее также граммофон, книги,
картины. На ее письменном столе всегда лежала стопка моих
рукописей, она их редактировала или же просто садилась за
стол, перелистывала страницы и предавалась мечтам.
— Ах, Мед, — сказала она мне однажды, глядя на меня тем
затравленным взглядом, какой я не берусь описать — таким
был этот взгляд проникновенным, таким греческим. Точно
на меня смотрела Минерва, что задумалась о чем-то странном, непривычном. Такой же примерно взгляд был у “Герцога Урбино” кисти Микеланджело. — Если б ты только знал,
как много значат для меня твои книги! Не могу тебе передать.
Когда тебя здесь нет, и я не знаю, где ты, твои сочинения для
меня — почти то же, что и ты. Да, что и ты. Иной раз мне начинает казаться, будто я слышу, как ты говоришь. Бывает, я

[ 83 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

прижимаю к сердцу твои страницы. Правда. — И она со скорбным видом погрузилась в молчание. Передать ее тогдашнее
настроение я не в силах.
— О боже, — вырвалось у меня, — как же печальна жизнь!
Я был очень растроган, слезы выступили у меня на глазах.
Какая же она крошечная, какая трогательная! Как грустно,
что нет никого, кто мог бы сделать эту женщину счастливой
на многие-многие годы! Я чувствовал себя виноватым, мне
было очень тоскливо. И все же, и все же, несмотря на нее, вопреки ей, вокруг бурлила жизнь, и жизнь эта влекла меня к себе так же неудержимо, как и раньше. Перезвон трамваев, голоса студентов на дорожках кампуса под окном, мысли о
девушке, с которой я сегодня встречусь. Я знал, все будет как
всегда, и как всегда я буду оправдываться. А Элизабет, как всегда, поймет, что я вру, что мои оправдания ничего не стоят.
Но удерживать меня она не станет, спросит только: “Ты никак не можешь остаться, Мед? Ну что ж, иди, раз надо. Иногда мне так хочется, чтобы мы куда-нибудь поехали в воскресенье, как бывало раньше. У меня ведь столько красивых
туалетов!”
Чего стоят слова, обещания, мечты, даже желания перед
лицом Жизни? Этой неумолимой движущей силы, в сравнении с которой мы — ничто, пустое место. Мы думаем, мы обещаем, мы требуем, мы заявляем — но та сила, ничтожной частью которой мы являемся, в мгновение ока нас меняет, под
ее воздействием у нас возникают совсем другие заботы, совсем другие цели. Как бы мы ни клялись в верности, ни держались за руки, ни били себя в грудь, мешая слезы с мольбой,
все наши чаяния тонут в какой-то чудовищной неразберихе, в
каком-то тумане, в каком-то наваждении, помрачении ума.
Эта неразбериха вторгается в наши самые прекрасные, чистосердечные помыслы, в наши самые искренние чувства — и
выхолащивают их, а то и полностью их меняют. Мы не те, за
кого себя держим. Иначе и быть не может. Есть некая сила,
что творит нас, следит за нами, меняет нас, бросает нам вызов. Она, эта сила, возносит нас до небес или низвергает в
пропасть. Надежда, вера, честь, долг. Верность, любовь — все
это скоротечно, преходяще. Мы, может, были бы людьми
преданными, если бы Жизнь была нам преданна и оставила
нас в покое; мы были бы честны, если бы она, Жизнь, была с
нами честна. Но вот что самое обидное: эта ненавистная
жизнь может оказаться такой же беспомощной, как и мы. Как
же мучительна эта мысль!
И вот, как и следовало ожидать, наступил конец. Однажды
утром, за завтраком, Элизабет рассказала мне, как в прошлое

[ 84 ]
ИЛ 2/2024

воскресенье, когда я, как обычно, отсутствовал, они с Плейсом отправились на машине в “Делавэрское ущелье”1. По пути они несколько раз останавливались перекусить в придорожных ресторанчиках. Она была от него без ума. Он был в
нее по уши влюблен.
Как-то раз, когда они сидели на берегу реки, она чуть было не согласилась провести с ним ночь в одной из гостиниц в
горах, но, по счастью, передумала. Почему — объяснить не
смогла. Они провели такой чудесный день. Он звал ее поехать с ним на Филиппины. Убежден, он бы на ней женился,
если б она согласилась.
И все же, по-моему, как ни восхищалась она этим человеком, большим, красивым, благородным, все понимающим,
она не могла заставить себя сделать последний шаг. Я, несчастное, никчемное создание, стоял у нее на пути. Она по-прежнему, когда у меня выдавалось свободное время, сидела над
моими рукописями, обдумывала их. Всякий раз встречаясь,
мы вели долгие, задушевные беседы на самые разные темы. О
чем мы только не говорили: о любви, политике, религии, истории. О людях, о жизни. Несмотря на все то, что я ей говорил и о чем она знала и без меня, стоило мне ее позвать, она
отменяла любые дела, встречалась со мной в любом удобном
мне месте, в любой час. И, хотя иной раз и ворчала, что я доставляю ей неудобства, что с ней не считаюсь, приходила радостная, с неизменной улыбкой на лице.
В какой-то день она, причем совершенно неожиданно, после того как я некоторое время с ней не виделся, вновь завела разговор о Плейсе. Мы ужинали в ресторане. Без всяких
предисловий она вдруг заявила:
— Мы с Диком теперь вместе.
— Вот как?! — Куда только девалась моя обходительность,
моя бравада.
— Да, уже с месяц, даже больше. Я тебе не говорила, потому что знала, что тебе это, в сущности, безразлично.
— Вот как? — повторил я поникшим голосом. — Так уж и
безразлично? — Ведь она знала, и я знал, что она знает, что
мне это не все равно. Совсем не все равно.
— Совершенно безразлично, — ехидно сказала она, и в ее
голосе прозвучали твердые нотки. — Тебя это не волнует. Ни
капельки! — И она прищелкнула своими крошечными пальчиками.

1. Заповедник дикой природы в штатах Нью-Джерси и Пенсильвания на
реке Делавэр; национальная зона отдыха.

[ 85 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Бетти, ради бога перестань, — принялся увещевать ее
я. — Ты же знаешь, что это неправда. Прекрасно знаешь, что
ты мне не безразлична. Как ты можешь говорить такое?
— О, замолчи, замолчи! — Она почти визжала, голос стал едким, пронзительным, она скрипела зубами и поедала меня холодными, злыми глазами. — Не делай вид, что я тебе не безразлична, знаешь ведь, что это не так. Зачем сидеть и со своей
иронической улыбочкой рассуждать о том, как ты меня любишь?! Как же я иногда тебя ненавижу! Как постыдно ты со
мной обошелся! Мне надо было давным-давно рассеять твои чары! Но теперь наконец чары рассеялись. Наконец я счастлива!
— Бетти, прошу тебя!
— Можешь говорить, что тебе вздумается. Ты же сам знаешь, что я говорю правду, чистую правду. Но это не важно, не
имеет значения. Пойми, Мед, не имеет никакого значения. Все
кончено. Я сделала то, что собиралась сделать, что должна была сделать, и ты меня теперь разлюбишь. Теперь у тебя со мной
нет ничего общего. Но это не моя вина. И мне все равно. Честное слово, все равно. Мне нравится этот человек. Я люблю его.
Я первый раз в жизни встретила человека, которого я так
люблю и который так любит меня. Какая жалость, что я не
встретила его до тебя!
И вот через несколько недель или, самое большее, через
пару месяцев они должны были отплыть на Филиппины, а потом на Яву. Все кончено. Я остался не у дел. Теперь ей не придется больше страдать, она же и в самом деле его любила.
Что и говорить, мне было очень горько. Каким бы сторонником свободы в мыслях и действиях я ни был, ее интеллектуальную и эмоциональную поддержку невозможно было переоценить; она, эта поддержка, была бесценна, и я понимал это.
Ни разу в жизни не встречал я равную ей. Пройдут годы,
прежде чем я найду такую же. Она навсегда останется для меня символом абсолютной красоты и истинного величия ума.
Она была неподражаема, клянусь. Она задала мне высочайшие творческие стандарты, внушила мне такую художественную дерзость, что писать что придется, терпеть неудачу я попросту не имел права.
И теперь ее чувство к сему достойному мужу свидетельствовало о том, что вся наша любовь летит в тартарары. Она
мне больше не принадлежит. Она меня бросает. Нет, это я
бросаю в безбрежное море жизни бесценный жемчуг; я всегда
знал, что он бесценен. И что же дальше? Что будет дальше —
со мной, с ней? Как мне без нее обходиться? Как жить?
Очень сомневаюсь, что мне удастся представить себе хотя
бы на йоту, каковы будут последствия нашей разлуки, к чему

[ 86 ]
ИЛ 2/2024

она приведет. В тот вечер Элизабет ушла, сильно мне досадив
и позволив проводить себя только до дверей ее квартиры.
Между нами, сказала она, все кончено, и приходить к ней я
могу теперь только по утрам обсудить мой рассказ, который
она тогда редактировала. Однако не успела она уйти, как я услышал приближающийся стук ее каблучков по асфальту —
Элизабет возвращалась.
— Мед, подожди, подожди! — вырвалось у нее. — Возьми
мои руки. Пойдем со мной в парк. Мы не можем так расстаться, нет, я — не могу! Не могу! Не хочу! Ох, Мед, Мед! Не могу
тебе передать, как мне плохо. — И она припала к моим рукам,
и на мои пальцы полились горячие слезы. — Знал бы ты, как
мне плохо. Я так предана тебе, Мед, я верю в тебя, в твои книги. Но ведь ты же никогда не переменишься. Но это ты, Мед,
ты! Он не стоит тебя, не стоит твоего мизинца! Думаешь, я
это не понимаю? Он замечательный. Но ты — ты мой, Мед,
мой! Ты мой бог и навсегда останешься моим богом. Но ты
ведь уйдешь, бросишь меня, да?
Я держал ее за руки и плакал. Горько плакали мы оба.
Что произошло дальше? Вот что. Мы дошли пешком до тогда еще строившегося собора Святого Иоанна и поднялись на
каменный постамент высотой футов пятнадцать, на этом постаменте со временем будет установлен стержень арки, которая поддерживает трансепт.
Мы сели, Элизабет в своем красивом летнем платье и я в
хлопчатобумажном костюме, и с грустью вперили взор в звезды. Млечный Путь, Большая Медведица, Малая Медведица,
Альтаир, Алголь, Сириус. Внизу, в глубине парка Морнингсайд, затерялась пагода. По 110й улице сворачивал, громыхая, трамвай с освещенной буквой L. По Амстердам-авеню неслись, слепя фарами, автомобили и таксомоторы. А под
нами, на улице, обнимались любовные парочки.
Мы немного успокоились. И тут, сидя в тени огромного
собора, вдыхая теплый летний ветерок, глядя на звезды, вечные звезды у нас над головой, мы оба ощутили вдруг нечто
вроде чудовищной боли. Я не понимал себя. Я жалел себя. Я
не понимал ее. В памяти возникли какие-то мелкие, незначащие эпизоды нашей совместной жизни, сценки, разговоры.
Очень может быть, эти воспоминания возникли прежде у
нее, а от нее передались мне. Мы оба погрузились в раздумье.
— Я не в силах это переносить! — внезапно воскликнула
она. — Нет, не в силах! Не могу! Ох, я должна уйти! Я хочу умереть! — И с этими словами она приложила руки к сердцу.
— Бетти, пожалуйста, не говори так, — взмолился я. — Я тоже не в силах это переносить, это ужасно! Я знаю, я негодяй.

Сидония
Это было в конце января или в начале февраля 1913 года.
Помню, как, выходя из поезда на станции “Харрисон-стрит”,
я сравнивал сырой, холодный, задымленный воздух Чикаго с
почти совсем еще чистым воздухом тогдашнего Нью-Йорка.

[ 87 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

И всегда был негодяем. Но я не брошу тебя. Я сделаю все,
лишь бы ты не плакала. Прошу тебя, держи себя в руках, не
распускайся. Ведь ты не такая, как все, ты умна как никто, ты
знаешь, что такое жизнь. Не я один виноват. Виновата жизнь,
Бетти, жизнь! Как же нелегко жить!
— Все кончено, — повторила она, рыдая навзрыд. — Все
кончено! Все кончено!
— Нет, нет, нет, — шептал я. — Не говори так, Бетти. Не говори так. Пожалуйста!
— Все кончено! Все кончено! Да, все кончено — для меня!
Спустя какое-то время я отвез ее домой. Она сказала, что
через пару дней мы увидимся. И через пару дней мы действительно увиделись. Но что толку? У нас все кончилось. Она это
знала, и я тоже это знал. Я не переносил ее мрачных мыслей,
ее слез, ее гамлетовских колебаний. И в то же время, когда я
вспоминал, как она хороша собой, как мне нужна, как умна,
какой веселой, остроумной умеет быть, — мне, несмотря ни
на что, мучительно хотелось оставаться с Элизабет, и это
притом что новые увлечения, которым я предавался, сводили
на нет мои чувства к ней.
Все дело в том, что она не отпускала меня, держала как на
цепи. Я восхищался ею, даже когда она была подавлена, когда
злилась, когда копалась, точно Фрейд, в своей и в моей душе.
Среди всех мужчин и женщин, которых я знал, не было никого, кто бы своим умом, творческой энергией вызывал у меня
такое уважение, как она. Что же до ее красоты, то даже те
женщины, кого я предпочел ей, не могли с ней сравниться.
И все-таки я не мог, как ни старался, устоять против притягательной силы жизни, против всегдашней страсти к переменам, ко всему новому, неизведанному. Любовь к жизни манила
меня к себе. Притягивала. Охаживала кнутом. Нашептывала.
Соблазняла.
Будет тебе. Будет тебе. Не выдумывай. Что за вздор? Одна
девушка. Одна жизнь. Одна любовь. Однако не делай вид, что
ты будешь верен одной, всего одной в целом мире. У тебя молодость. У тебя обаяние. У тебя слава. У тебя поклонницы.
Нет, в твою верность я никогда не поверю.

[ 88 ]
ИЛ 2/2024

В Нью-Йорке, откуда я приехал в Чикаго, у меня не все складывалось благополучно. Я только что закончил “Финансиста”,
и, хотя ни меня, ни Элизабет текст романа не устраивал, я вынужден был отдать роман в издательство, чтобы было на что
жить и работать над “Титаном”, моей следующей книгой.
Материалы к “Финансисту”, насколько я знал, можно было
отыскать в подшивках самых крупных чикагских газет с 1880 года. А также, как оказалось, — в памяти жителей Чикаго: издателей, коммерсантов, священников, юристов и политиков. Всех
тех, кто знал Чарльза Т. Йеркса и кому я, чтобы познакомиться,
заблаговременно отправил рекомендательные письма, и, как
выяснилось, не зря.
От одиночества я тогда страдал не слишком. Элизабет мне
надоела, и я ее с собой не взял. Что же касается Аглаи, то, хотя
наши отношения последнее время усложнились, я без нее, пожалуй, скучал; уехать со мной из Нью-Йорка она никак не могла.
Из всех американских городов Чикаго навсегда останется моей первой любовью; я без устали бродил по городу, разглядывая
дома и улицы, где некогда предавался юношеским мечтаниям.
Вот здесь я когда-то работал! На этом углу я стоял в рождественский вечер, проклиная себя за неумелость и раздумывая, что мне делать дальше. У этой двери я в поисках работы
в нерешительности переминался с ноги на ногу, боясь, как бы
меня в очередной раз не “завернули”. У витрины этого ресторана я стоял, завистливо поглядывая на тех, кому больше повезло в жизни. Тогда я еще находился в плену иллюзий: мне
казалось, что вкусная еда, модная одежда, деньги — предел
мечтаний. Ну а теперь, теперь я вернулся сюда написать о тех
болезнях, которые никакими деньгами не вылечишь.
И вот не прошло и двадцати четырех часов, а я уже въехал
в квартиру, о которой можно было только мечтать: две огромные комнаты с ванной в большом старом доме на Норт-Шортдрайв. Под окнами росли невысокие, запорошенные снежком ели, а за ними открывался вид на необъятных размеров
озеро, над которым парили чайки и по которому время от
времени проплывал пароход. Отсюда я ходил по редакциям
газет, работал в архивах, которые местные газетчики называли “моргом”, встречался с издателями, со всеми, кто мог бы
мне помочь в моих разысканиях. Иными словами, вращался в
кругу людей, знавших про меня и про то, о чем я пишу.
Из всех этих людей больше всех заинтересовал меня
стройный, подтянутый, мечтательный молодой американец
Уэбб Коллинз, в котором было что-то от Стивенсона. Он рассказал мне, что родился в Чикаго и в настоящее время заведует литературным отделом в одной из чикагских газет.

1. Юджин Филд (1850—1895) — американский поэт и журналист. Генри
Блейк Фуллер (1857—1929) — американский романист, новеллист и драматург, всю жизнь проживший в Чикаго. Джордж Эйд (1866—1944) — американский прозаик, драматург, автор комических рассказов. В начале своей
писательской карьеры писал для чикагского журнала “Рекорд”.

[ 89 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

“Хотите, поговорим о старом Чикаго? — как-то предложил
он мне. — О Чикаго, где писали Юджин Филд, Генри Б. Фуллер, Джордж Эйд1 и другие”. Коллинз так увлек меня своей
непринужденной, непритязательной манерой держаться,
своей сердечностью, что я согласился.
Рассказывал он мне, причем так же живо и интересно, и о
Чикаго сегодняшнем. Город переживал литературный ренессанс. Но явлением, пожалуй, наиболее интересным, был небольшой экспериментальный театр, занимавший студию в
одном из многоэтажных зданий в центре города. Я о таком театре слышал впервые; да, я обязательно должен там побывать, посмотреть, что ставит на его крошечной сцене труппа
актеров-любителей под руководством режиссера из Англии,
который счел, что для его экспериментальных постановок
лучшего города, чем Чикаго, не найти.
Готов ли я пойти с ним завтра на спектакль “Троянские
женщины”? Он познакомит меня с молодой талантливой актрисой, звездой труппы.
И вот вечером следующего дня мы пришли в студию к началу спектакля. К моему немалому удивлению, спектакль по
мрачной и жестокой трагедии Еврипида превзошел все ожидания, постановка была просто великолепна, чувствовались
серьезность и глубина режиссерского замысла.
Среди актеров — в них все было безупречно: и ритм, и костюмы, и жесты, и движения — выделялась одна молодая женщина, она обращала на себя внимание низким голосом, а также
фигурой и поступью. Играла она Андромаху и поражала не
только величественными жестами, позами, тем, как она себя
подает, как держится, как обращается со своим младенцем Астинаксом, но и какой-то непередаваемой меланхолией. На вид
ей было лет тридцать — тридцать пять, однако, когда я обратился к своему молодому приятелю с похвалой в ее адрес, он сказал:
— Да, это Сидония Платов. Вы не поверите, но ей всего девятнадцать лет.
— Да, верится с трудом, — отозвался я.
— Вот и мне тоже не верится, когда я вижу ее на сцене. Похоже, что ей доставляет удовольствие скрывать свою молодость. Я не знал ни одной актрисы, которая бы так умела и хотела перевоплощаться. Тщеславной ее никак не назовешь.

[ 90 ]
ИЛ 2/2024

Видели бы вы ее в “Проделках Анатоля”, там она совершенно
другая, на себя не похожа. Здешние критики от нее без ума.
На комплименты не скупится, подумал я. Сразу после
окончания спектакля меня пригласили познакомиться с труппой. Все актеры собрались в холле, своего рода гостиной, в
дальнем конце студии. Все, кроме мисс Платов. Мы разговорились, а ее все не было. И тогда юный Коллинз предложил,
чтобы все, кроме него, пошли в ближайший ресторан, а он
дождется мисс Платов и ее приведет.
Мы медленно, не торопясь спустились с восьмого этажа,
со мной рядом шла молодая актриса, с которой меня познакомили всего несколько минут назад. Не успели мы выйти на
улицу, как появились Коллинз и мисс Платов — высокая,
изящная, с движениями и грацией пантеры. И еще, это я заметил сразу, в ее голосе, когда она говорила не со сцены, была какая-то теплота, отзывчивость, что-то мягкое, мелодичное. Мы двинулись в сторону ресторана, но теперь с молодой
актрисой шел Коллинз, а я — с мисс Платов. По пути мы о
чем-то говорили, сейчас и не вспомню, о чем. О спектакле, об
актерах, о древних греках. Больше всего мне запомнилась не
ее плавная, ритмичная походка, а энергия, порывистость молодости, легкость, жизнерадостность. От Андромахи у нее
ничего не осталось, сейчас от нее веяло молодостью, она была красива и уверена в себе. В то же время было в ней что-то
арабское, мне неведомое. Кто бы мог подумать, тем более
предсказать, что в течение нескольких лет, зимой, весной,
летом и осенью, мы будем неразлучны.
Ресторан, куда мы вскоре пришли, оказался пошловатым
немецким заведением, обставленным под средневековье.
Коллинз тут же взял Сидонию под руку и усадил рядом с собой. Я сел напротив, рядом с молодой актрисой, той самой, с
кем Коллинз шел в ресторан. Ее имени я не запомнил. В отличие от смуглой Сидонии с классическими чертами лица, актриса была светловолоса и вид имела сугубо американский.
Какие же разные были у них голоса! Актриса говорила сто
слов в минуту, бойко, по-американски; у Сидонии же голос
был мягкий, убаюкивающий. И еще одно различие. Сидевшая
рядом со мной лихая платиновая блондинка была, сразу видно, очень сексуальна и умела себя подать, тогда как чувственность Сидонии была до времени скрыта, обнаруживала себя
не сразу.
Она нравилась мне все больше, и я ловил себя на том, что
время от времени встречаюсь с ней глазами. Да, наблюдал я за
ней с интересом, однако на следующий день намеревался пригласить на ленч не ее, а блондинку. И хотя весь смысл завтраш-

[ 91 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

него ленча заключался в сексуальности мисс У. (назовем ее
так), Сидония Платов привлекала меня куда больше, отчего,
должен признаться, мои отношения с мисс У. не выиграли.
Мать Сидонии, рассказала мне мисс У., родом из Коннектикута и одно время работала то ли клерком, то ли стенографисткой. Мистер Платов, когда-то нищий галицийский еврей, впоследствии преуспел, остепенился и в Чикаго был
фигурой весьма заметной.
Затем разговор зашел о режиссере Малого театра, и я
вполуха слушал, как мисс У. им восторгается. Он был из Лондона. Или из Манчестера? Без средств к существованию, он
сумел, однако, заинтересовать не только городских меценатов, но и молодых людей, мужчин и женщин, с актерскими
способностями. Блондинке и впоследствии Коллинзу я дал
понять, что режиссер этот очень меня заинтересовал, и вскоре после этого я был приглашен на деловую встречу в помещении театра. На этом чаепитии должны были присутствовать режиссер и его жена. В небольшой переговорной
комнате, своеобразном салоне, я сошелся за чашкой чая с
людьми самыми разными: поэтами, прозаиками, критиками,
художниками, актерами, в том числе и с Сидонией.
В тот день она была в чем-то красном и черном и смотрелась полуиспанкой, полуамериканкой; короткие, черные,
цвета вороного крыла волосы обрамляли ее запоминающееся, породистое овальное лицо и полную, округлую шею.
Ее вид — и это притом что собрались мы вовсе не развлекаться — поразил и даже взволновал меня. Несмотря на всю
важность нашей деловой встречи за круглым столом, где британский режиссер сидел напротив меня, излагал мне свои
идеи и планы и отвечал на мои вопросы, я ни на минуту не
упускал из виду эту девушку. Бесшумно передвигаясь у нас за
спиной, она то задергивала шторы, то ставила цветы в вазу,
то вносила какое-то блюдо и иногда замирала, вслушиваясь в
то, о чем мы говорим.
Когда встреча подошла к концу, я к ней подошел.
— Судя по всему, вам не хотелось принимать участие в нашей беседе, — сказал я.
— Да, я обещала кое-чем помочь, к тому же я немного опоздала.
— Я не спускал с вас глаз.
Она лишь улыбнулась.
— А сейчас, надо полагать, вы пойдете в ресторан ужинать, — сказал я.
— Да, меня пригласили.
— И поменять свои планы вы не можете?

[ 92 ]
ИЛ 2/2024

— Ради чего?
— Не чего, а кого. Ради меня.
Она посмотрела на меня, а я посмотрел на нее. По ее словам, по дрогнувшим ресницам видно было, что она колеблется. А потом сказала: “Хорошо”, так, будто это решение далось
ей нелегко. Я обрадовался — неожиданно для себя самого. Было во всей этой ситуации что-то забавное, затейливое. Я предложил ей пройтись, и Сидония ответила:
— Хорошо, сейчас пойдем. Понимаете, мне надо пораньше вернуться, чтобы успеть загримироваться. В этой роли на
грим уходит много времени.
И с этими словами она куда-то убежала и через минуту вернулась в долгополой синей пелерине и в темно-синей мальчишеской фетровой шляпе, лихо надвинутой на черные волосы
и темно-карие глаза.
Как же прекрасен Чикаго зимним вечером! Темнеет рано.
Шуршащий, похожий на пудру снег. И высоченные стены домов, и тысячи огней на бесконечно длинной, уходящей за горизонт, широченной набережной!
Я предложил пойти на юг, к озеру, мимо вокзала “Иллинойс Сентрал”. Она шла со мной вровень, широким, легким
шагом. Мы вышли на берег, и на фоне ледяной черноты бурного озера она представилась мне каким-то бродягой, что смотрит, не отрываясь, на море жизни, то переливающееся на
солнце, то погруженное во мрак. Мы поднялись на небольшой
мост, перекинутый через железнодорожные пути, и она повернулась посмотреть на магию сверкающего огнями города.
— Прекрасный бы получился городской пейзаж, — сказала
она. — Но он слишком тривиален — изобразить этот вид можно было бы только символически, вам не кажется?
— Верно. Так вы еще и картины пишете?
— О нет! Так, пытаюсь иногда нарисовать кое-что.
Эти слова она произнесла с такой юношеской снисходительностью, той непередаваемой снисходительностью, в которой заключаются сила и права молодости.
— Рисуете и играете в театре, — продолжал я, улыбнувшись.
— Да, играю, и довольно посредственно.
— Нет! Нет! Можете говорить что угодно, я вам все равно
не поверю.
— Вот видите, мы только познакомились, а вы уже меня
браните.
— Нет, восхищаюсь вами. Вероятно, еще и стихи пишете?
— Увы, нет. А очень бы хотелось.
— И танцуете.

[ 93 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Ах, как же я люблю танцевать! Хочу учиться танцам.
Мы подошли к ресторану, который находился на последнем этаже высокого здания. Глядя на тысячи огней внизу, о
чем мы только не говорили! В Малом театре она всего год, но
о ней только и разговоров, ее хвалят и драматурги, и поэты,
и прозаики, и художники — очень, очень многие. Ее родители, мать особенно, всегда были противниками актерской
профессии, хотели, чтобы Сидония, как и ее сестра, училась
в каком-нибудь колледже на востоке. А она не хочет. Мечтает,
поработав здесь, поехать в Нью-Йорк и устроиться в большой
коммерческий театр. Разумеется, если родители не будут против. И я представил себе птенца, что, испуганно озираясь,
выглядывает из своего театрального гнезда, готовый испытать свои крылышки.
Я не мог отделаться от ощущения, что Сидония еще очень
незрела, она импонировала мне своей прелестной поэтической незрелостью, девичьей неопытностью. Да, еще совсем
дитя, но умна, пытлива. Ах, беспредельная свежесть, энергия
молодости! За спиной еще нет душевных травм и разочарований; впереди лишь надежда на счастье. Этой надеждой искрились ее глаза. Казалось, о жизни она мечтает интуитивно, совсем ее не зная. Но она много чего прочла — о да. Видно
было, что она о многом догадывается, что-то подозревает, но
чисто интуитивно. Оптимист по натуре, романтик, она гнала
от себя все грубо материальное и верила только в красоту, в
ее силу, в ее конечную победу. И почти тут же у меня родилась
мечта. А что если, сказал я себе, помочь ей, просветить ее, чему-то научить? Почему бы и нет? Ведь так важно, чтобы с возрастом она не утратила своей детскости, романтики. Не мог
бы я что-то для нее сделать? Стать ее другом, сохранить то,
что в ней есть, и ничего не требовать взамен?
Между тем шел уже восьмой час, ей надо было торопиться
в театр. Перед тем как выйти из ресторана, мы заговорили о
будущем. Она должна снова со мной встретиться и побольше
рассказать о себе. Меня всегда можно застать в библиотеке —
я сижу там допоздна, если не иду ужинать в ресторан. А позвонить я ей не могу? Она дала мне свой адрес и домашний телефон.
У входа в театр мы расстались, но ненадолго: я поднялся в
зрительный зал и еще раз посмотрел ту же пьесу, мне хотелось узнать о Сидонии побольше. После спектакля я вернулся
к себе, сел работать, но, пока писал, продолжал о ней думать.
И не столько об одинокой Андромахе Еврипида, сколько о совсем еще юной девушке в синей, до пола пелерине и в смешной фетровой шляпе.

[ 94 ]
ИЛ 2/2024

И вот что еще вспомнилось мне в связи с нашей дружбой,
которая с каждым днем становилась все тесней и тесней. Коллинз — тот самый, кто меня с ней познакомил, — побывал у
меня после нашей последней встречи и признался, что очень
к Сидонии привязан. По тому, как он о ней говорил, становилось ясно: хотя Коллинз женат и у него есть ребенок, Сидония — и как женщина, и как актриса — ему совсем не безразлична. Любопытно еще одно. О чем бы мы с Сидонией ни
говорили, речь всякий раз заходила о Уэббе, правда, в легкой, непринужденной манере: Уэбб сказал то-то, Уэбб подумал так-то.
— По-моему, Сидония, — отважился я однажды задать ей
этот каверзный вопрос после некоторого тревожного раздумья, — этот Уэбб Коллинз вам очень нравится. Я прав?
— Ах, Уэбб совершенный младенец, — ответила она как бы
невзначай. — Да, он мне очень симпатичен, он такой добрый,
такой благородный. И потом, он влюблен в театр и прекрасно в нем разбирается. В прошлом году он сыграл у нас пару
второстепенных ролей, к тому же, помимо всякой другой работы, он занимается нашими костюмами, нашим реквизитом, придает этому большое значение.
— Благородный! — повторил я за ней не без некоторой
ревности, сам же подумал, что мужчина Коллинз и в самом деле обаятельный, и почему бы девушке, любой девушке, в него
не влюбиться? В процессе нашего разговора выяснилось также, что ее “дружба с Уэббом” продолжается уже больше года.
Впрочем, у меня не было никаких доказательств, что Уэбб
для нее нечто большее, чем хороший, верный друг.
И вот как-то воскресным вечером, на вечеринке в квартире Коллинза я познакомился с его женой и с несколькими талантливыми начинающими актерами. Гости громко, задиристо спорили, делились идеями и планами, наперебой
цитировали известных людей, читали стихи, аплодировали,
распевали песни. Девушки и юноши обменивались загадочными взглядами, смысл которых оставался мне непонятен.
Как же все они молоды и красивы! Забыт Нью-Йорк, забыты Аглая и Элизабет, все, с кем я еще совсем недавно был близок. Мне стало казаться, что здесь, в Чикаго, я пробуду еще
очень долго, останусь навсегда. Причина номер один: Сидония. Причина номер два: юная, цветущая блондинка, жена
молодого издателя, которая сумела заставить меня забыть даже Сидонию — пусть всего на один вечер. Я заметил любопытство (а возможно, даже упрек) в глазах Сидонии, за нами наблюдавшей. И еще я заметил, что она с Коллинзом говорит
вполголоса, как-то вкрадчиво и многозначительно.

[ 95 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Цветущую блондинку я подверг форменному допросу. Между ними только сейчас установилась такая близкая эмоциональная связь или же эта связь была и раньше? “Вы что, не
знаете, — сказала в ответ цветущая блондинка, — у них роман
уже без малого год. Сельма (жена Коллинза) собирается даже
из-за Сидонии с ним развестись”.
Черт возьми! Проклятье! Я-то себе вообразил, что Сидония невинная овечка, боялся ей лишнее слово сказать, не дай
бог потревожу ее молодость, невинность. И на тебе, оказывается, она принадлежит другому, кто бы мог подумать! Надо
же быть таким романтическим ослом! Ну да бог с ней! На ней
свет клином не сошелся! В Нью-Йорке меня ждут другие, ничуть не хуже. К тому же здесь у меня работа. Соберу материл —
получится интересно. Пора бы угомониться. В конце концов,
я ведь писатель, и писателем останусь, ну а женщины — дело
наживное!
И все же по дороге домой в отцовском автомобиле, присланном за ней и за ее друзьями, жившими в том же районе,
мне было как-то не по себе. И когда последний ее знакомый
вышел из машины и мы остались одни, она спросила:
— Не заедете ненадолго ко мне? Еще ведь не поздно.
— Боюсь, что нет. Дела, знаете ли. Не высадите меня на
ближайшей остановке трамвая?
— Что ж, дело ваше, — с некоторым вызовом, даже с обидой отозвалась она. И, взяв в руку трубку, обратилась к водителю: — Уиллс, будьте добры, притормозите на остановке
“Тридцать первая улица”.
После чего надолго замолчала. А я всю оставшуюся дорогу
мучился, какие только мысли — негодующие, печальные, жалостливые — не толпились у меня в голове.
Когда же до остановки “Тридцать первая улица” оставалась всего пара кварталов, до меня донеслись слова:
— Объясните, в чем дело? — Говорилось это с чувством, в
голосе звучали трогательные, ласковые, скорбные нотки, я
почувствовал, что она внезапно и совершенно неожиданно
ко мне расположилась. — Ах, что случилось? Почему вы ко
мне так переменились? Вы за что-то на меня сердитесь?
— Я? Сержусь? За что мне на вас сердиться? Какое право я
имею сердиться?
— Но вы ведь и в самом деле переменились, вы были совсем не таким, когда мы выходили из гостей.
— Вы находите?
Она отвернулась, и я видел, что в ней происходит какая-то
нешуточная борьба. Значит, я ей все-таки не безразличен.
Странно слышать от нее такие признания!

[ 96 ]
ИЛ 2/2024

— Как бы то ни было, через пару дней я уезжаю из Чикаго.
Должен вернуться в Нью-Йорк, у меня там полно дел.
Я ревновал и тем не менее решил, если удастся, покончить
со всей этой историей.
И тут она вдруг горько разрыдалась. Как же я был тронут
этим бурным проявлением чувств, тоски, какого-то мучительного желания! Оно-то и тронуло меня больше всего. Что же
она за существо такое? Она что же, влюблена в двух мужчин
одновременно и собирается нас обоих водить за нос? Каково!
Ничего страшного, уеду, и все кончится. И тут, продолжая
рыдать, она, словно через силу, добавила:
— Что ж я такого сделала? А я-то думала, мы будем друзьями, близкими друзьями. — И она громко всхлипнула.
Наступит ли день, когда мужчина будет безразличен к женским слезам? Я — нет. Ее горькие, безутешные слезы вызвали
у меня бурю эмоций, самых путаных, противоречивых мыслей, меня до глубины души проняли ее искренность, идущее
от самого сердца девичье простодушие. В то же время меня
мучила одна мысль: нет, вовсе она не невинна, как я думал, на
самом деле это хитрая, коварная обманщица, себе на уме. Но
отчего я так злюсь — ведь я не ждал от нее никаких милостей,
не рассчитывал на них? Не оттого ли, что надеялся завоевать
ее сердце?
Подобные мысли меня преследовали, не давали покоя, но
ведь все решилось само собой. Она принадлежала Коллинзу,
а может, и не ему одному. Вот и пусть ему принадлежит.
И тем не менее ее поэтическое, физическое обаяние, которое с самого начала так меня заинтриговало, никуда не делось. Даже сейчас достаточно было одного взгляда в свете
уличного фонаря на нее, на ее руки, которыми она закрывала
лицо, на короткие черные спутанные волосы, падавшие на
глаза, на шляпку на коленях.
— Скажите, что между вами и Уэббом Коллинзом? — прервал молчание я. — Насколько я помню, вы сказали, что он
ваш друг, не более того, что вы испытываете к нему исключительно дружеские чувства.
— Так и есть! Так и есть! — Эти слова она произнесла без
малейших колебаний, не задумавшись ни на мгновение. —
Именно так, как я и сказала. Он мне нравится, и только.
— Сидония! Как вы можете говорить такое! После всего
того, что я слышал сегодня вечером, чему я был свидетелем.
Вы хотите сказать...
— Да, он мне нравится, и даже очень. И всегда будет нравиться. Но я его не люблю.
— И вы с ним не близки?

[ 97 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Этого я не говорила. (И эту фразу она произнесла совершенно спокойно, как если бы обвинение в близости не имело
никакого значения.)
Забавно, что эта ситуация — если не считать моего ущемленного тщеславия, несостоявшейся мечты о ней — представляла для меня второстепенный интерес. Во мне словно бы соединились два человека. Один страдал от того, что рухнула
его мечта о совершенстве; другой был ушлым и циничным соглядатаем, он прекрасно знал, что мечта о совершенстве ничего не стоит. И этот второй человек смотрел на Сидонию, с
цинической ухмылкой наблюдал за ее страданиями и нисколько ей не сочувствовал. И его нисколько не заботило, что
первый человек, находящийся рядом с ним, так мучается.
Всю оставшуюся дорогу она, не вдаваясь в детали, рассказывала мне, как они с Коллинзом познакомились, как он ей
понравился, и поэтому... Получилась история очень невеселая. Какой-то доброхот написал ее отцу, и тот призвал Коллинза и Сидонию к ответу. И Уэбб, в ее присутствии и по ее
просьбе, во всем ее отцу признался. И согласился развестись
с женой и на Сидонии жениться.
После этого нелегкого разговора отец их простил, на браке настаивать не стал, посоветовал впредь вести себя благоразумнее и решил скрыть всю эту историю от матери. Когда
же Сельма, жена Уэбба, узнала правду (посредством того же
подметного письма), она, как и родители Сидонии, отнеслась
к случившемуся довольно спокойно, потому что понимала:
Уэбб еще очень молод и сам не знает, чего хочет. Но поскольку он больше жену не любил (осталась одна дружба), она решила с ним развестись.
Я все это слушал и расставался с романтическими иллюзиями, в том числе и своими собственными.
— Но вы ведь остались друзьями, иначе он не пригласил
бы вас к себе домой в эту компанию.
— Конечно. Сельма мне нравится, да и я, по-моему, нравлюсь ей. Мы дружим.
— Но с Уэббом вы продолжаете встречаться?
— Нет, больше мы не встречаемся.
— И давно?
— С тех пор, как вы впервые появились в театре, если хотите знать.
— А почему?
— Потому что я думала, что, может быть, вам понравлюсь,
а вы понравитесь мне. Я подумала, что вам будет неприятно,
что мы с ним встречаемся. — И, помолчав, добавила: — Я давно собиралась вам об этом сказать, если вдруг спросите.

[ 98 ]
ИЛ 2/2024

Ее простосердечие не могло меня не позабавить. Что ж,
возможно, она и в самом деле не очень его любила. Должен
сказать, что это юношеское простосердечие меня разоружило и, пожалуй даже, пленило. Да, что ни говори, а жизнь разочаровывает буквально на каждом шагу. Но, как я не раз повторяю, не мне жаловаться на жизнь. И тут у меня возникла
соблазнительная мысль. Раз я ей так нравлюсь, о чем она мне
прямо сказала, значит, у меня не будет препятствий для... Вы
догадываетесь, что я хотел сказать.
Пока же она сидела рядом со мной, откинувшись на сиденье, и глаза ее были полны слез. Придвинулась ко мне и спрашивает: если с Коллинзом у нее все позади, я останусь? Да, ответил я, да, тогда останусь. (А в голове у меня была некая вполне
определенная мысль — какая, уверен, вы понимаете.) И тут ее
охватило радостное возбуждение, столь бурное и неожиданное, что я даже встревожился: куда только девалась вся ее меланхолия, подавленное настроение. Что бы это могло значить?
Был уже второй час ночи, когда мы вышли из машины у
дверей ее дома. Сидония бросилась включать всюду свет и побежала наверх рассказать отцу, или матери, или им обоим,
что я привез ее домой и она даст мне выпить. Ко мне она вернулась в прекрасном настроении, чему, надо полагать, в немалой степени способствовали пудра и румяна, которыми она
не преминула воспользоваться. По дому она порхала с таким
видом, будто не знает — и никогда не узнает, — что такое жизненные невзгоды. В эти минуты она напоминала мне бархатистую, черную в серебре, беззаботно порхающую бабочку.
Вскоре на столе появились кофе, хлеб, сыр, пирожки и
джем. А за столом сидела она и во все глаза смотрела, как я буду есть. Веселый, пытливый взгляд карих глаз. И я сразу же
испытал чувство радостное и в то же время болезненное (ибо
между восторгом и болью немало общего), что наши отношения претерпевают в эти минуты серьезные изменения. То же
чувство, судя по ее учащенному дыханию, испытывала и она.
Помню, как Сидония спросила меня, буду ли я продолжать работать в библиотеке. И я ответил утвердительно, мол, да, собираюсь, во всяком случае, еще некоторое время, но зависит
это от нее. Мы помолчали. А потом нас обоих внезапно охватило какое-то тревожное смятение.
И тут я взял ее изящную ручку обеими руками. Ей и правда
важно, чтобы я остался? (Да, важно.) Она готова расстаться с
Коллинзом? (Да, готова.) А как быть нам? (Она притворилась,
что не поняла вопроса, и вперилась в пол.) Тогда я встал, подошел к ней сзади, нагнулся и, откинув ей назад голову, чтобы видеть выражение ее лица, погладил ее по шее и по щеке, отчего

[ 99 ]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

она вдруг снова горько заплакала. Уронила голову на руки, тело ее содрогалось от неудержимых, истошных рыданий. Я отпустил ее голову. Как понимать эту нежданную бурю эмоций?
Она обманывала меня, когда говорила, что к Коллинзу равнодушна? А ко мне? Как она относится ко мне?
Чего я только ни говорил, чтобы привести ее в чувство.
Если ей так хочется, мы останемся просто друзьями. И тут
она вдруг встала и посмотрела на меня своими длинными,
озорными азиатскими глазами.
— Дорогой мой, пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Я плачу, но это потому, что обещала себе и своему отцу,
что, расставшись с Уэббом, я никого никогда больше не полюблю. — Подбородок у нее дрожал. — Но это неважно, говорю же вам, сейчас это не имеет никакого значения. Ничего
не могу с собой поделать, не обращайте внимания, это скоро
пройдет. А сейчас вам лучше уйти, я ужасно волнуюсь. Завтра
утром я приду к вам в библиотеку. Тогда и поговорим.
Сначала я было подумал, что она страдает от угрызений
совести, раскаивается в своей связи с Коллинзом. Но когда
она подошла ко мне вплотную и положила мне голову на плечо и я пристально посмотрел ей в глаза, все мои сомнения
развеялись.
Поцелуи и объятия. Она обнимает меня, я — ее. А потом
мы идем в центр города. Перестук колес товарных поездов,
заунывные свистки далеких паровозов, нескончаемый ночной поток машин, от которых стоит звон в ушах. И неотвязные мысли — и по дороге, и потом, в постели. Получается, я
и в самом деле заменил ей красавчика Коллинза? (Его бы это
устроило, не правда ли?) Мне-то зачем все это? Как будто у меня и без нее мало романов! А как теперь быть с Элизабет и с
Аглаей? И сколько времени мне еще жить в Чикаго? И как
мои отношения с Сидонией скажутся на работе? Ведь я имею
дело с молодостью, пылкой молодостью. Возможно, еще не
поздно, я могу отступиться, объяснюсь, напишу покаянное
письмо. Я думал об этом, когда шел по городу, когда лежал в
постели. И понимал, что этого не сделаю. Я вспоминал, какой
у нее был вид, когда, перегнувшись через стул, я гладил ее по
щеке. Завтра, или послезавтра, или через два дня... Скоро, совсем скоро... И я погружался в мечты. Ни философия, ни мораль, ни религия тут не помогут — так уж устроен человек.
Сколько бы мы, я в том числе, не сердились, не раскаивались,
не предавались сомнениям и страхам, ничего изменить все
равно нельзя. И я, и Сидония, и Уэбб будем и впредь вести себя так, как себя ведем, какие бы препятствия, социальные
или религиозные препоны, не вставали у нас на пути.

[100]
ИЛ 2/2024

И наутро она пришла. Когда мы встретились, от ее вчерашнего волнения, робости, того, чего я так боялся, не осталось и следа. Она была радостна, весела, как будто ничего не
произошло. И вопросов про меня не задавала. Мне всегда было интересно, отчего это происходит: по привычке или из-за
какой-то задней мысли. Пришла и со всей чистосердечностью заявила, что сегодня делать ей, в общем, нечего, до семи
она свободна. Не поехать ли нам куда-нибудь? Здесь неподалеку, в Индиане, есть красивое место, туда можно быстро доехать поездом. Песчаный берег озера, нанесенные ветром дюны, низкорослые, кривые сосны. Поедем? Сегодня хмуро,
ветрено, но на озере чайки, издали видны корабли. Чайки,
вода и песок цвета меда. Мирно, красиво, живописно.
Договорились. И вот мы уже идем среди дюн с человеческий рост и покоробившихся сосен. Идем и говорим про
“Скитания Ойсина”, про “Парня из Шропшира”. Или про некоего поэта Эрнеста Доусона, он умер уже лет двенадцать назад, а то и больше, и только теперь его тоненькая книжка стихов, особенно стихотворение “Синара”, пришлась по вкусу
впечатлительным любителям поэзии1. Сидония взяла с собой
Доусона и “Парня из Шропшира”, чтобы почитать вслух.
Мы были далеко от города, говорили о высоком. И настроение, в котором она находилась накануне, забылось. Все
вчерашнее куда-то подевалось — и не только для меня, но и
для нее. Когда она читала мне вслух, я ощущал жаркое, расслабляющее предчувствие чего-то на нас надвигающегося.
Что меня сдерживало? То ли озеро, дюны и сосны, то ли “Парень из Шропшира” и его родные места, то ли Доусон, который никак не мог забыть свою Синару.
На обратном пути с помощью непостижимой химии сексуального влечения мы добились чего-то совсем другого: податливой, утешительной, восприимчивой любви. И все-таки все
происходящее казалось мне странным. Были ли мои любовные переживания так уж велики? Ведь теперь стало совершенно ясно: для Сидонии наши отношения были скорее духовными, чем плотскими, а значит неизменными. Тогда как
неизменность, постоянство претили мне, не были мне свойственны. И это меня угнетало: моя ветреность в сравнении с
ее прекраснодушным постоянством. В то же самое время,
стоило мне с ней расстаться, задуматься о том, что она собой
1. “Скитания Ойсина” (1889) — поэма Уильяма Батлера Йейтса (1865—
1939). “Парень из Шропшира” (1896) — собрание стихотворений английского поэта Артура Эдварда Хаусмена (1859—1936). Эрнест Кристофер
Доусон (1867—1900) — английский поэт-декадент, прозаик, новеллист.

[101]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

представляет, как меня вновь охватывали бурные, приближающиеся к экстазу любовные чувства.
Как же она хороша! Как же любвеобильна! И то в ней прекрасно, и это! Я был влюблен не на шутку, только о ней и думал — и на вечеринках, в гостях у кого-то из ее друзей, и во
время долгих вечерних прогулок. Какой подъем я испытывал, когда мы встречались! Как же она была умна, прозорлива — точно свет в ночи! Как молода и вдохновенна! Как беззаботна и жизнерадостна!
А время меж тем шло, мои архивные разыскания подходили
к концу, пора было возвращаться в Нью-Йорк. Ведь разве не в
Нью-Йорке сосредоточились мои литературные и светские увлечения? Мои деловые и человеческие связи? Элизабет? Аглая?
Из Нью-Йорка мне приходили письма, много писем. Вот только читал я их невнимательно, а иной раз откладывал, и вовсе не
читая. Думал о том, как же сложна жизнь. И то сказать, как бы
ни был я привязан к Сидонии, Элизабет была одно время моей
мечтой, моей усладой, пусть и мучительной, тягостной. И Аглая. И другие. Не мог я не думать и о том, как же сложны и вместе с тем забавны и увлекательны бывают эти многочисленные
связи — а ведь обществом они не поощряются. Не мог не думать, однако своих жизненных принципов не менял.
До моего отъезда было еще несколько недель, а Сидония
уже раздумывала, как ей жить дальше; раздумывала и обращалась ко мне за советом. Как я догадывался (и даже боялся), она
хотела, раз я уезжаю, как можно скорей тоже уехать в НьюЙорк. Но как это устроить? Ведь в городе уже шли разговоры,
что у нее со мной роман, и ее родители, заподозрив недоброе,
задавали ей вопросы. В том случае если она решит ехать со
мной, они могут (и наверняка это сделают) нанять детективов,
платных агентов, которые поедут вслед за нами и установят за
нами слежку.
Ее отец был человеком практичным, а ведь имелся еще и
Коллинз, уж он-то знал, что происходит, мучился ревностью
и пытал Сидонию, собирается ли она уехать, когда уеду я. И
еще одно обстоятельство. Чтобы жить в Нью-Йорке и искать
работу в театре, Сидонии потребуются деньги, и немалые, и,
если отец ее простит, его можно будет уговорить финансировать ее летнее путешествие. И тогда она ко мне приедет. Но о
том, чтобы расстаться хотя бы на месяц, не могло быть и речи. Правда? Ведь я тоже так считаю? Не мог бы я пробыть
здесь до мая, переехать в другую квартиру, и она бы ко мне потихоньку приходила. (Эти слова вызвали у меня улыбку.) А
может, я не хочу здесь оставаться и ее разлюбил?.. Может, ей
все бросить и поехать со мной?

[102]
ИЛ 2/2024

Когда я задумался о практической стороне дела, она тут же
пересмотрела свои планы. Ну что ж, ничего страшного! Не всю
жизнь играть в Малом театре! На этот счет никаких сомнений у
нее нет. Нью-Йорк — совсем другое дело, тут поле деятельности
гораздо шире. И если она хочет, чтобы из нее что-то получилось, с поездкой в Нью-Йорк затягивать не стоит. Поэтому если
я и в самом деле должен уехать, что ж, тогда она останется здесь,
возможно — хотя ей будет это очень нелегко — до конца сезона,
а тем временем попытается договориться с отцом, чтобы тот оплатил ее летнюю поездку в Нью-Йорк. В Нью-Йорке живет ее дядя, у нее там много друзей, сестра учится в колледже. И летом
она возьмет и приедет ко мне — надолго ли, неизвестно. И Сидония от радости захлопала в ладоши. Летом ей наверняка удастся
получить ангажемент, ведь правда? И тогда она сможет остаться
в Нью-Йорке. Вот что значит оптимизм молодости!
Если память мне не изменяет, я пытался отговорить ее от
этой затеи. Она же еще так молода. Проработай она под руководством своего наставника еще год-другой, ее талант окончательно бы сформировался, приобрел законченные черты, и ей
было бы легче добиться успеха в театральном мире. Пока же
она витает в облаках и, что еще хуже, разбрасывается. У нее
слишком много достоинств: молодость, красота, редкая сообразительность, разносторонние способности. Она ведь не только
играет на сцене, но еще и танцует, рисует, режет по дереву, а
еще, о чем я догадывался, пишет. В ее письмах и записках, адресованных мне, чувствовались не только интуиция и ум, но и чувство слова, умение, которое дано далеко не каждому.
Но, что бы я там ни думал, наших планов — и моих, и ее —
это не меняло. Одержимость — вот что владело нами обоими.
Не вызывало сомнений только одно: в соответствии с контрактом, который она подписала годом раньше, ей необходимо доработать до конца сезона. Впрочем, и этот план вряд ли
был бы реализован, если бы незадолго до моего отъезда ситуация не изменилась. Малому театру, впервые в его истории, предстояло отправиться на гастроли. Дело в том, что за
время существования Малого театра подобные труппы появились и в других городах, в Филадельфии, в Бостоне. Заинтригованные успехом чикагской труппы, филадельфийский
и бостонский театры пригласили к себе режиссера и актеров
Малого театра, мало того — взяли на себя все расходы. В Бостоне Малый театр ждали в начале апреля, поездка в Филадельфию планировалась на более поздний срок.
Перспектива — лучше не придумаешь. Сидония была сама не
своя от счастья, да и ее родители о таком повороте событий не
могли и помыслить. Неужели едет вся труппа? Какая удача! Те-

1. Фэнн-холл — здание в Бостоне на рыночной площади, где во время
Войны за независимость собирались патриотически настроенные граждане; национальный памятник архитектуры. Старая Южная церковь — церковь в Бостоне, построена в 1723 г. В ночь на 16 декабря 1773 г. здесь было
спланировано “Бостонское чаепитие”.

[103]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

перь, когда гастроли намечались на самое ближайшее время, я
мог со спокойной душой собраться в путь. Сидонии было не до
меня — и слава богу! Таким образом, в моем распоряжении был
примерно месяц, чтобы успеть вернуться в Нью-Йорк, устроить дела, личные в том числе, и подготовиться к ее приезду.
В моей жизни не было еще ни одного месяца, когда бы мне
понадобилось столько такта и дипломатичности. Какие трудности приходилось преодолевать! Сколько врать! Но мне бы
не помогли никакие ухищрения, если бы мои подруги, женщины решительные и своевольные, к этому времени во мне
не изверились.
Их чувства. Их желания. Желания любого человека. Мои в
том числе. Один страдает, сетует на жизнь — и подчиняется воле другого, действует по его указке. Как себя поведет он или
она? Позвонит по телефону? Напишет? Будет волноваться? Где
сейчас он или она? Что делает? С кем разговаривает, шутит —
пока ты, я ждем, мечтаем, страдаем, терпим?
Как же часто я, как и любой другой, подвергался этой чудовищной пытке! И, несмотря на все эти мучения, довольствовался теми крохами, которыми меня удостаивали. Как и
любой другой на моем месте.
Сидония написала мне, что в апреле выезжает в Бостон через Олбани в сопровождении режиссера и его жены, они обещали ее родителям за ней присмотреть. И хотя за ней, скорее
всего, будет установлена слежка, ситуация — писала она мне незадолго до отъезда — совсем не так плоха. В труппе были, по
крайней мне, две девушки, которые отказывались ехать, если и
за ними тоже будут присматривать, и Сидония решила этим
воспользоваться: они будут приглашать друг друга к себе в номер или договорятся идти вместе по магазинам — сами же вместо этого отправятся на свидание. Моя задача — быть в Бостоне, когда они приедут, все остальное мы уладим. Разобравшись,
как обстоит дело, я решил, что встречаться с Сидонией мы будем в старой, неприглядной гостинице неподалеку от театра,
где им предстояло играть.
Хорошо помню этот сырой апрельский день. Снег с дождем, серое, нависшее над городом небо. Узкие, извилистые
улочки старого Бостона: Фэнн-холл, Старая Южная церковь, а
невдалеке Бостон-Коммон1. (Чтобы не рисковать, я был выну-

[104]
ИЛ 2/2024

жден подыскать самую обшарпанную и неприхотливую из всех
бостонских гостиниц.) Да, место унылое, заброшенное, но каким светлым, живым, радостным оно нам казалось! Здесь мы
скрывались от всего света в самое необычное время. К каким
уловкам прибегала Сидония, чтобы быть со мной в эти часы,
не могу себе представить. Любовь — странная штука. Помню,
как, регистрируясь в этой гостинице, я думал о том, каково будет здесь Сидонии после своего уютного, обжитого чикагского
дома, после театрального мира, в котором она вращалась.
Скрипучая лестница. Пыльные ковры и шторы. Ветхая, с выцветшей обивкой мебель — причудливая, или живописная, или
никуда не годная — это уж как кому. Сидонии нравилось: “Потрясающе! Божественно! Да, любимый?” И когда она приходила сюда или возвращалась отсюда к себе в отель, со мной или
без меня, она обязательно делала наброски с натуры, и я обязательно должен был их вместе с ней рассматривать. А какие живописные места вокруг! Темные, маленькие лавчонки и ресторанчики. С Чикаго ничего общего! Такие затейливые, такие
чудесные. Помню свои чувства и переживания, помню их так
же хорошо, как и наши встречи. Головокружительные минуты,
когда мы, рука об руку, бродили по городу, разглядывая то какой-то магазинчик, то забегаловку, которые она обнаружила и
мне расписывала. Чувство близкого человека — если только
оно глубокое и проникновенное — охватывает тебя, точно облачает в пышный, многоцветный наряд. Точно венчает золотой короной, звучит в сердце, будто песня, рассеивает любые
тени, бросает свет — пляшущий, струящийся, переливающийся.
И то сказать, жизнь, точно золотой или многоцветный поток, обрушивается на нас, окрашивает наш характер, преображает его. То же и счастье, преображает нас и оно. Здесь, в
этой неказистой, старомодной гостинице, с этой жизнелюбивой, затейливой девушкой, я ощущал себя умственно и эмоционально озаренным, точно светом, проникающим сквозь
какой-то чудодейственный витраж.
Многомерность и проникновенность ее мысли. Ее восприимчивость ко всему, что только есть в природе. Уверенность, с какой она оценивала жизнь, все излечимые и неизлечимые жизненные невзгоды. Люди недалекие живут с
иллюзией, что постижение истины, искусства достигается
опытом и кропотливым обучением. Это не верно. С каким
восторгом слушал я глубокие, тонкие наблюдения над жизнью той, чье образование было еще в зачаточном состоянии.
За эту неделю в нашей с ней жизни возникло то колдовство,
что связало нас надолго. Я так сжился с ней, она была так мне

[105]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

близка и по настроению, и по образу мысли, что, когда она уходила, жизнь теряла для меня всякий смысл. В этом сером, холодном мире она являлась мне чем-то вроде жаркого пламени.
Войдет, позванивая золотыми или нефритовыми серьгами с
экзотическим узором, закутавшись в шаль, или в коротком,
шелковом сером плаще и шапочке, которая очень ей шла. Бросит на стул книгу или сверток и буквально с порога кинется
мне в объятия, лепеча какую-то безделицу. Расскажет, что произошло за день и как она меня любит. “Ах, какой же у меня был
вчера интересный вечер! Знал бы ты, что про меня вчера написали в газете!” Или примется рассказывать, как молодые актеры их труппы встречались с группой студентов.
— Они бросились нас развлекать!
— И тебе никто из них не приглянулся, признавайся?
— Никто!
— А ты им?
— Не валяй дурака, говорю же, нет!
И все же, как я и предполагал, одному студенту она приглянулась. После премьеры он стал за ней ухаживать, не отходил от нее ни на шаг. И накануне послал ей цветы, о чем
она умолчала, а потом призналась, что передарила их жене
режиссера. И все, больше ничего не было. Как мог я ее заподозрить?! Да и потом, не может же она избегать встреч с такими людьми!
Я, разумеется, ее приревновал. Мучился лютой ревностью, злился. Черт возьми! Да еще на гастролях! Он молод,
как и она. И наверняка хорош собой, красавчик, вроде Коллинза. Она флиртует! Водит меня за нос! Обманщица! Так уж
она устроена. Не может с собой справиться. И не хочет. И в
ту же минуту я заявил, что уезжаю из Бостона. Да и зачем мне
здесь оставаться? На мне свет клином не сошелся. Сказала,
что четыре вечера подряд вынуждена будет провести с подругами. Или с другом?
Ну а я, пока она встречалась с подругами, бродил по городу с мрачными мыслями. Или же целыми днями работал. Пока она наконец не объявилась и не рассеяла все мои сомнения. По крайней мере, на какое-то время.
Неделя пролетела незаметно. Ей предстояла поездка в Филадельфию, у нас оставалось только два вечера, но и те были
у нее заняты: она должна была встретиться с сестрой. Эти вечера я провел в скорбном одиночестве, в надежде на свидание в дневное время, ожидая, что она найдет час-другой приехать ко мне в отель.
Из-за ревности (а может, вопреки ей) мое желание увеличилось еще больше, я ни на минуту не забывал о ее жестах, чув-

[106]
ИЛ 2/2024

ствах, мыслях, таких не похожих на чувства и мысли других. Я
был не в силах смотреть на ее походку — твердую и в то же время плавную, кошачью, — не испытывая мучительного желания. Когда я видел ее улыбку, в которой сквозили искренность, прямодушие, блестящий ум, меня подмывало в ту же
секунду задушить ее в объятиях и ни за что не отпускать — в
эти мгновения мне нужна была только она одна. Какое же удовольствие доставляли мне ее наблюдения, броские, эмоциональные высказывания об общих знакомых, о людях вообще.
Она была не только умна, но и проницательна, и в то же время в ее замечаниях чувствовалась творческая жилка, отцовский практицизм был ей чужд. У меня создалось впечатление,
что она готова порвать с родителями, со сценой — если бы
только я на этом настоял. Она мечтала о нашем идеальном, нерасторжимом союзе, который будет длиться вечно. Будущее
рисовалось ей чем-то поэтическим, головокружительным, не
от мира сего. Но в Чикаго она должна будет вернуться обязательно, если не вернется, родители ей этого не простят. Однако в Нью-Йорк она приедет — в июне самое позднее. За неделю, проведенную в Бостоне, она побывала в нескольких
театральных агентствах, встречалась с импресарио, директорами театров, и несколько человек проявили к ней интерес —
во всяком случае, так ей показалось. И если с ней подпишут
контракт, то мы будем неразлучны. Но даже если контракта не
будет, она в Нью-Йорке останется все равно, что-нибудь придумает. В любом случае нам необходимо снять студию. Моя
квартира ей не нравилась. Ну а потом... потом...
Сколько раз я объяснял ей, что мои средства ограничены,
и нам придется довольствоваться малым. Но ее это нисколько не смущало: отец назначит ей содержание, она будет получать зарплату. Плюс — мои гонорары! “Проживем!” Я смотрел в ее молодые глаза и любил ее за молодость, за оптимизм,
за бесстрашие — даже за ее безрассудство.
Миновали апрель (последние дни апреля) и май. Сколько
же писем я получил за это время от Сидонии! Отец был против ее поездки в Нью-Йорк, а если она все же поедет, то остановится у двоюродной сестры. Проблем было много, но Сидония не отчаивалась; не отчаивался и я. (Где-то у меня
завалялась целая пачка ее замечательных писем, они, живые,
непосредственные, были мне тогда очень дороги, и я их не
выбрасывал.)
Наступил июнь, и в первых числах месяца Сидония приехала, остановилась в большой квартире на Риверсайд-драйв,
куда я и направился с “официальным визитом”. Поехать
встречать ее на вокзал я не решился — позвонил по телефону

[107]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

узнать, прибыл ли поезд. Наконец-то я слышу ее голос, приглашение прийти. Почему бы и нет? “Ты ведь познакомился в
Чикаго с моей двоюродной сестрой?”
Тот первый вечер я запомнил на всю жизнь. Настежь распахнутые окна, на столе цветы, и ее белоснежное, переливающееся на солнце платье, в котором она — не задумываясь
о том, что ее бдительные родственники наверняка заметят,
как лихорадочно блестят у нее глаза и как покраснела шея
под густыми черными волосами, — бросилась со всех ног открывать мне дверь.
У нее созрел план. Ах, замечательный план! Она уговорила подругу поехать вместе с ней на восток. А поскольку Сидония собиралась завести знакомства в театральном мире, они
договорились, что снимут номер на двоих в самом центре
Нью-Йорка, в отеле “Брефоорт”, неподалеку от Вашингтонсквер — любимые места Сидонии. И тогда она сможет собой
располагать.
Я сразу же подумал, что эти планы вряд ли будут способствовать развитию ее недюжинных способностей, и это не могло меня не беспокоить. Но как же она была прелестна! Как соблазнительна! Мало ли, что я думаю, в Чикаго, на сцене
Малого театра, она была безупречна. А чем бы я мог помочь
ей в Нью-Йорке?
Какая разница! Поскорей бы нам увидеться наедине!
Приехала она в четверг, а в пятницу, самое позднее в субботу,
ее подруга снимет им номер в “Брефоорте”, и Сидония скажет своим родственникам, что переедет к ней на выходные.
И тогда...
И вот на следующий день я получаю телеграмму. Она — в
“Брефоорте”, у подруги. И у них не двухместный номер, а два
одноместных. “Приедешь?” По дороге я прикидывал, какие
есть поблизости живописные места на побережье, места, что
ассоциировались у меня с летом и любовными утехами.
Приезжаю в отель, а ее нет. И не оставила никакой записки. И это после срочной телеграммы! Странно, подумал я, но
решил, что у нее, должно быть, какие-то срочные театральные переговоры... Возвращаюсь в отель через два часа: Сидония у себя в номере! Свежа как летняя роза, проспала два часа! Понятия не имела, что я приходил, даже начинала уже
волноваться — куда это я запропастился. Мы оба покатывались со смеху: надо же было такому случиться! Боже, какая напасть! Какой ужас! “Обними же меня!” Не поехать ли нам куда-нибудь до понедельника? Она бросилась в мои объятия.
Решено: мы уплывем далеко-далеко на нашем любовном корабле. Но к какому берегу пристанем — вот в чем вопрос.

[108]
ИЛ 2/2024

Не прошло и часа, как я предложил ей несколько вариантов, в том числе романтический: живописные окрестности
уже тогда несудоходного канала в Нью-Джерси; несколько лет
назад я там побывал. Канал соединял Делавэр с Гудзоном и с
тех пор пришел в полный упадок, не выдержал конкуренции
с проложенной по берегу железной дорогой; дух соперничества воды и рельсов существовал уже тогда. Но и в те дни
двух- трехдневное плавание по каналу на буксире до Скрентона было большим удовольствием. Помню маленькие гавани,
где разгружались и загружались грузовые суда, петляющую
водную гладь канала, лесистые берега, цветы у кромки воды.
Помню уток и гусей с окрестных ферм, подходивших к самой
воде, выкрашенные в яркие цвета каноэ с любителями гребли, а также проржавевшие суда прошлого века, что стояли
пришвартованные у берега на вечном причале.
Пока я все это рассказывал, Сидония приплясывала от радости, она выбросила из своей дорожной сумки вещи, пригодные для загородной поездки, и не прошло и нескольких минут,
как она была совершенно готова. Мы успели на поезд до Маунтен-Вью и вышли на станции буквально в нескольких шагах от
канала. А оттуда по извивающейся тропинке, мимо скрывающихся за деревьями, утопающих в зелени коттеджей и ферм
направились в Бунтон — сущий рай на земле. Шли берегом и засматривались, как я уже говорил, на разноцветные каноэ, на
приютившихся под деревьями влюбленных, на лебедей и на
брошенные баржи, время от времени вырастающие из воды.
По дороге Сидония собирала цветы и то и дело вскрикивала от
радости. Райские места, что и говорить! Сегодня вечером мы
поужинаем чем бог послал в одном из этих прибрежных коттеджей. Не дадут же нам умереть с голоду! Она их, фермеров,
очень попросит! Не хочу ли я провести с ней ночь в стоге сена,
если таковой найдется? “Что скажешь?”
Мы прошли пару миль и опустились на траву у самого берега. Она положила мою голову себе на колени и, смеясь, щекотала мне нос и уши травинкой тимофеевки.
— Ты встречалась с Коллинзом по возвращении? Сдержала слово или нет, признавайся?
— Ох, бедный Уэбб! Мне так его жаль. Он такой мечтатель, такой беспомощный.
В том, как она это говорила, было что-то забавно-снисходительное и в то же время сочувственное. Вместе с тем в выражении ее лица, в голосе ощущалась какая-то тревожная,
ностальгическая нота, чего раньше, когда речь заходила о
Чикаго или о Коллинзе, я ни разу не замечал. На мой вопрос,
однако же, я ответа не получил. Вместо этого она посмотрела

[109]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

на небо, а не на меня, и это очень меня обеспокоило — почему, я тогда еще не отдавал себе отчета.
— Ты мне не ответила. Ты виделась с ним или нет, любимая?
Она молчала. Молчание длилось не больше минуты, но
эта минута показалась мне вечностью. И эти глаза... Черт побери, она говорит правду или лжет?
Я пришел в ярость. Ярость вместе с уязвленной ревностью, одержимостью. Жизнь — вечная борьба! Смертельная
схватка! Вот теперь замешан в этой схватке и я. Но почему?
Почему? А потому, что я, вопреки самому себе, поддался ей,
дал себя растревожить. И вот теперь надо мной смеются, издеваются. Водят за нос!
Сейчас она, конечно же, расплачется. Наверняка! О да! А
почему бы и нет? Сначала ведет себя как ей заблагорассудится, а потом смывает грешки слезами. Нет, не бывать этому!
Неужели она могла подумать, что я стану ее с кем-то делить?!
А впрочем, на что может рассчитывать сорокадвухлетний
мужчина? Не на что! Все вздор! Вся эта романтическая прогулка, воскресный вечер. Все кончено! Забыть навсегда! Мы
возвращаемся в Нью-Йорк — или возвращаюсь я один. И никуда я больше с ней не поеду! Никуда и никогда!
— Прекрасно! — воскликнул я, закипая. Давно уже не приходил я в такую ярость. — Все кончено! Можешь и дальше крутить с ним любовь. Мне надоело! Я возвращаюсь в Нью-Йорк,
а ты езжай куда хочешь и с кем хочешь — только не со мной! —
И с этими словами я вскочил и зашагал по тропинке к деревне.
Не успел я сделать и нескольких шагов, как Сидония — она
мгновенно поняла, чем рискует, — догнала меня. В глазах стоит животный ужас, лицо мертвенно бледное, обезображенное, как лица древнегреческих героев, которых она так убедительно изображала на сцене.
— Любимый! Нет, нет! Подожди! Дай мне сказать! Я расскажу тебе, как было дело, любимый! Я люблю тебя! Правда!
Правда! Поверь! Это все от сочувствия, жалости к нему. Какая же я дура, теперь я понимаю. Ах, прости меня! Прости!
Меня захлестнули чувства, но это только потому, что я его пожалела, а не потому, что люблю. Ты не веришь мне?! О поверь! Пожалуйста! Не уходи, любимый, прошу тебя! Подожди! Дай мне сказать! Любимый, подожди! Ты должен понять.
Любимый, прошу тебя!
Какой голос! Какое бесподобное искусство убеждения, которое так поразило меня в Чикаго, когда я впервые увидел ее
на сцене! Безумие, которое ее охватило, было более чем убедительным, оно потрясало, завораживало, гипнотизировало.

[110]
ИЛ 2/2024

В ее безумном, напряженном взгляде стояли слезы, губы дрожали, точно у какого-то обезумевшего существа.
Я не сводил с нее глаз, в моем взгляде, вне сомнения, была насмешка, но в то же самое время — чудовищная боль и
гнев. Боль от любви. Гнев от любви. Пока я шел, а она говорила, мне вдруг стало не по себе, ее тоска, казалось, передалась
и мне, угнетала меня, валила с ног. Мне хотелось остановиться, мне было не по силам идти дальше. Без нее я чувствовал
себя опустошенным, брошенным. Смогу ли я продолжать
путь? Перенести случившееся?
На ногах были будто гири, тяжело было и на сердце, я шел
с трудом, из последних сил. И из-за этого не мог ее не слушать. Допустим даже, у нее есть оправдание, но что с того?
Как же она лжет! А я, ничтожество, слабак, ей поверил. Нет,
ни за что не стану ей верить!
Мы говорим, а у наших ног плещется вода, на деревья падают длинные тени от заходящего солнца; чудесный июньский вечер. Вот жужжит пчела, пролетела, шумя крыльями,
птица. Но как все это стало теперь безрадостно. У меня словно бы украли всю эту первозданную красоту, погубили ее,
втоптали в грязь. А Сидония между тем все говорила и говорила, нет, она не любит Коллинза, она его жалеет — оттого
все и произошло. Он умолял ее, обнимал, плакал. А она — она
не хотела быть жестокой...
А как давно это было? Дней за восемь до ее отъезда в НьюЙорк. Нет, не за восемь, а за один-два дня. Нет, за восемь. О,
поверь, поверь мне, пожалуйста! (Ни за что не поверю. Ничего не чувствую, кроме пронзительной боли.) Что же теперь будет? Она с ним рассталась? Да, она все ему сказала. Сказала, что
их отношения должны кончиться. А они кончились? Она дала
ему понять, что все кончено? Да, да, но он был так настойчив,
так страдал. Он писал ей. Вот как, любовные письма?! Да, писал письма. И ни на одно письмо она не ответила. Ни на одно!
Дьявол! И я опять порывался уйти. И она опять стала клясться, умолять. Никогда, никогда, никогда не станет она переписываться с Коллинзом! Никогда! Сегодня же напишет ему последний раз. И на этом — конец. И с этой минуты он оставит
нас — и ее, и меня — в покое. Но тут я решил вмешаться и выяснить, говорит она правду или нет. Потребую от нее, решил я,
показать мне письма Коллинза и заставлю написать ему ответ
(под мою диктовку), после чего в их отношениях будет поставлена точка — во всяком случае, со стороны Сидонии. Не вдаваясь в подробности, я предложил ей этот план, и, к моему удивлению, она согласилась, причем без всяких колебаний. Да, да,
да. Она покажет мне его письма и напишет то, что я ей скажу.

[111]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

Только, пожалуйста, пожалуйста, не сердись, не злобствуй. И
больше не говори, да так грубо, жестоко, что мы расстанемся.
Прекрасный воскресный день пошел насмарку. Мы вернулись в Нью-Йорк, вошли в ее номер, и я тут же занялся письмами Коллинза. Перечитал их и убедился, что боялся не зря.
Но Сидония сдержала слово: села за стол и написала ему ровно то, что я ей продиктовал — в моем присутствии, но с ее согласия и одобрения. Написала, что с этого дня между ними
все кончено, ни встречаться, ни даже переписываться они
больше не будут: она любит только меня. Когда письмо было
подписано, запечатано и передано коридорному, Сидония
посмотрела на меня глазами, полными слез, а потом ко мне
подошла... А утром — поздним утром — мы вновь отправились
на этот прелестный канал.
И то сказать, нам ведь так хорошо, зачем нам расставаться? И больше мы не ссорились. Ездили за город, собирали
цветы, любовались природой, находили чудесные, живописные лужайки, лежали в траве и предавались мечтам. (Хорошо
помню скромные, уютные маленькие гостиницы, где мы оставались на ночь, коттеджи и пансионы, где нас кормили.) Как
же хорошо было нам вместе! Было и будет.
Так протекали дни, много дней. В памяти остались незабываемые картины необузданной, многоцветной, бьющей через край, ослепительной красоты, переливающейся всеми
цветами радуги: лиловым, синим, коричневым и зеленым, с
мимолетным проблеском красного или белого. Никакой тени; в часы нашей близости теней не было. Напротив того, меня поражало буйство фантазии, на которую способна только
природа, человеку, его творческому порыву, такая безудержная фантазия недоступна.
За первые полгода, проведенные с Сидонией, я пришел к
выводу, что, если только она не увлечется чем-то по-настоящему, то будет и впредь из-за бьющего через край воображения, точно пчела, перелетать с одного цветка-искусства на
другой, в результате чего ничем всерьез не займется и, соответственно, ни в одном из своих начинаний не добьется ощутимого успеха. Стоило ей убедиться, что подходящая роль ей
в ближайшее время не достанется, как она, вместо того чтобы добиваться других ролей, увлеклась танцами, пением, живописью. Тем более что не сомневалась: в театральном мире
умение танцевать и петь котируется высоко. И тут она была
совершенно права. Больше всего меня беспокоило, что ее
внезапное увлечение живописью, каким бы сильным это увлечение ни было, с ее сценическими амбициями напрямую
никак не связано. А увлечение это было и в самом деле очень

[112]
ИЛ 2/2024

сильным. Ее наброски отличались живостью и затейливостью. Написанный ею канал напоминал пейзажную живопись
Констебля. Обстановка сельского дома или нью-йоркской
квартиры — Вермеера. Она любила писать дома и улицы НьюЙорка или какую-то сценку на берегу реки.
— Встань перед зеркалом и нарисуй свой автопортрет, —
посоветовал я ей. — Получится здорово. — И она меня послушалась.
Порисует час-другой, перемажется краской с ног до головы, а потом, сославшись на то, что работы еще непочатый
край, закроет мольберт. И добавит: “У нас ведь с тобой еще
полно дел”. Как ни был я к ней привязан, ее слова вызывали у
меня раздражение. В самом деле, если ей так нравится рисовать, так пусть бы занималась живописью всерьез, наверняка
стала бы известной художницей. Но нет, вдруг ни с того ни с
сего увлечется пением. Нашла учителя, который подготовил
по меньшей мере два десятка известных певцов, и поделилась
со мной своей радостью: учитель сказал, что у нее большое будущее, и она уже взяла в аренду на месяц пианино. Еще маэстро сказал, что у нее глубокий и сильный голос — “богатое контральто”, и заверил ее, что если она будет брать уроки пения
и первое время петь в хоре, то самое большее лет через пять
станет настоящей оперной дивой — он ей это гарантирует.
— Прелестно! Лучше некуда! — Я покачал головой. — А как
же твоя карьера актрисы?
— Что же я могу поделать, дорогой? Сам же видишь, как
это сложно, любимый, особенно теперь. Разумеется, я встречаюсь с нужными людьми, кое с кем подружилась. Но надо будет подождать, пока я им понадоблюсь. Кроме того, я же люблю тебя, мой хороший, и, пока не разлюблю, для меня нет
ничего важнее.
— Пока не разлюбишь?!
— Да, нет ничего важнее. И, пожалуйста, не... я не хотела
сказать ничего плохого... (Тут в моей рукописи отсутствует
страница.)
Помню, как однажды она обняла меня, начала плакать и
причитать: “Мы... наша жизнь... наша мечта, как по волшебству, родилась из ничего... чего еще желать?!.. Театр? Ерунда!
Великие актрисы приходят и уходят. Главное, чтобы мы с тобой были вместе, а сцена — дело наживное!”
То же самое говорилось и о пении. Или о живописи:
— Зачем мне все это без тебя... — И опять в глазах слезы; слезы восторга, благодарности. Отчего только она не рыдала!
— Но, послушай, Сидония, ты что, и правда раздумала играть в театре? И это после такого успеха в Чикаго! Очень на-

[113]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

деюсь, что я тут ни при чем. Было бы ужасно, если б я тебе помешал...
— Нет, конечно, нет, любимый! Разве я тебе об этом только что не сказала? Но пока я жду, чтобы у меня появились новые связи (сейчас, сам знаешь, меня преследуют неудачи), почему бы мне не писать картины, не заниматься пением или
танцами?..
— Да, понимаю, и я бы ничего не имел против, если б ты
так не разбрасывалась, в искусстве заниматься двумя, тем более тремя вещами одновременно, нельзя. Только преданность
профессии приносит успех. — Сколько раз я ее таким образом учил жить!
В тогдашней нашей жизни произошло еще два памятных события. Однажды на выходные мы в очередной раз отправились
на наш канал. Долго гуляли живописным берегом, дошли чуть
ли не до самого Стрентона, приблизились к Делавэрскому ущелью и в воскресенье вечером, как обычно, вернулись обратно.
Когда мы приближались к нашей студии, Сидония — в руках у
нее был букет диких цветов — вдруг, будто в исступлении, вскричала: “Подумать только! Это же папочка! Он приехал к нам! О
боже, боже, как чудесно!”
И она, передав мне цветы, бросилась бежать, я же в недоумении, совершенно озадаченный, стал оглядываться по сторонам, где же “папочка”. Его нежданный визит, как видно, необычайно обрадовал Сидонию, чего не могу сказать о себе. Я
напрягся, раздумывая, что сулит нам его появление. И тут, на
некотором расстоянии, в тени, я его увидел. Худой, поджарый, не седой, лет пятидесяти с лишним, вид суровый, держится с достоинством. С ним рядом Сидония: обхватила отца
за шею и пригибает его голову к себе. На улице было тихо, и
до меня донесся ее голос: “Папочка, дорогой! Откуда ты? Ты
давно здесь? Ждешь нас?”
Я стоял в замешательстве и наблюдал за тем, как она мгновенно овладела непростой ситуацией. Интересно, чем это
кончится, думал я, ведь хотя он ее и любит и удивлен столь
бурным проявлением дочерних чувств, но она была не одна!
Мое появление наверняка удивит его ничуть не меньше.
И тем не менее я сдвинулся с места и подошел ближе, однако отец и дочь, по всей видимости, заметили меня не сразу.
Спустя минуту Сидония повернулась и воскликнула: “Дорогой! Это мой отец! Правда, здорово, что он приехал! Ах, я так
счастлива!”
Посмотрим, счастлив ли будет он. Я, однако, протянул ему
руку, и Платов, хоть и не сразу, ее пожал. Меня как никогда
изумила поразительная сила ее эмоционального натиска, то,

[114]
ИЛ 2/2024

как она — уж не знаю, сознательно или нет — сумела утопить
эту неловкую ситуацию в мощной волне чувства, к чему Платов оказался совершенно не готов. Он был озадачен, агрессивен и печален в одно и то же время и, хотя понимал, что его,
скорее всего, обвели вокруг пальца, делал все возможное,
чтобы не выдать своих чувств. Но разве можно оставаться
уравновешенным, когда имеешь дело с Сидонией? Когда она
безудержно веселилась или, наоборот, тосковала, я оказывался в том же положении, что и Платов. Да, в своенравии, непостоянстве отказать ей было никак нельзя.
Не прошло и минуты, как она, схватив отца за руку, втолкнула нас обоих в лифт, и мы поднялись в нашу студию. Как
только мы вошли — а было уже почти десять вечера — она бросилась зажигать свет, Платов же, пребывая в нерешительности, заговорил о том, что безуспешно пытался ей дозвониться и в субботу и сегодня.
— Но откуда у тебя этот адрес, папочка? — поинтересовалась его ненаглядная дочь. — Как же хорошо, что ты приехал!
Ах, я так без тебя скучала! Ты получил все мои письма?
Надо же было до такого додуматься! — воскликнул я про
себя. Ничего лучше не придумаешь! Я молчал и внимательно
наблюдал за происходящим. Платов же, не обращая внимания на нежные чувства дочери, повернулся ко мне и сказал:
— Ну, а вы? Что вы скажете в свое оправдание? Как вы могли так себя повести, зная, как это скажется на общественном
и моральном облике моей дочери? — Его голос дрожал, он явно очень нервничал.
— Значит, по-вашему, мистер Платов, я один виноват в поведении Сидонии? — Я не постеснялся задать ему этот риторический вопрос, решив, что, в случае чего, защищаться буду
до последнего. — Она ведь уже не ребенок, да и человек неординарный. И не только я повлиял на нее, но и она на меня.
Кроме того, — добавил я и, прежде чем сказать, задумался, как
Сидония и ее отец воспримут мои слова, — вы ведь знаете не
хуже меня, что я не первый мужчина, которого... она любит.
Не успел я устыдиться сказанного, пожалеть о своих словах, как Сидония меня перебила:
— Да, папочка, еще в Чикаго я все ему рассказала про Уэбба.
И тут, к своему искреннему удивлению, я заметил, что возмущение мистера Платова сходит на нет: он густо покраснел,
и от решительного вида, с которым он только что ко мне обратился, не осталось и следа. То ли взяли верх отцовские чувства, то ли он понял, что напрасно понадеялся, что я возьму
всю ответственность на себя, но я почувствовал и даже увидел воочию, что он вдруг очень расстроился.

[115]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

— Да, я знаю, — произнес он едва слышно, — Сидония всегда была девушкой своенравной. Как я ни старался, мне с ней
было не справиться. Я связывал с ней большие надежды...
И тут Платов окончательно сник и отвернулся: не смог
справиться со своими чувствами. И в ту же минуту Сидония
вновь его обняла.
— Ах, папочка, прошу тебя! Перестань! Все ведь не так уж
плохо. Я очень люблю Т., очень! И я так с ним счастлива, не
могу тебе передать! Все мои надежды и чаяния связаны теперь с ним. Он столько всего для меня делает.
Она прижимала к груди его голову, гладила по щеке, по волосам. Мне же ничего не оставалось, как молчать. Так переживать за свою дочь! Питать такие иллюзии в соответствии с
общепринятой общественной моралью! Я встал и направился к нему, но Сидония по-прежнему стояла между нами. И тут
Платов заговорил опять:
— Да, я все знаю, Сидония. Но ведь ты еще совсем ребенок. Ты далеко не все понимаешь. И не можешь пока понять.
А если ты ему надоешь, что тогда? Он выставит тебя на улицу,
как последнюю девицу, что пустилась во все тяжкие.
Он осекся, его душили слезы, при этом в его голосе слышалось раздражение. Я же испытал некоторое разочарование от этого неприхотливого, старомодного представления о
судьбе своенравной дочери. Сидонию выставят на улицу?!
Выбросят за ненадобностью? — сказал я себе, сообразив, что
эта реплика может стать выигрышным аргументом в споре.
Выбросят почему? Потому что не оправдала надежд? Смех да
и только! Она с тем же успехом может выставить на улицу и
меня. Улыбнувшись, я начал было прикидывать, что я ему отвечу, но Сидония меня опередила:
— Выставит на улицу?! Тоже скажешь! Какая ерунда, папочка! Как будто я дам себя в обиду!
И она принялась перечислять все, что умеет и готова делать. Ко всему прочему, по старинке она жить не желает. Никогда не выйдет замуж по расчету, ради карьеры и денег.
Отец должен понимать, что она хочет жить по своему разумению, иметь дело с тем, кто, как и она, стремится жить по-своему. И тогда, если он и она будут любить друг друга, у нее все
получится.
Как же убедительно звучали ее слова! Сидония была великолепна. У Платова же вид был, прямо скажем, смущенный и
невеселый. Все его прочные чикагские связи, весь его солидный достаток, равно как и консервативное воспитание, восставали против этих чуждых условностей современных
взглядов.

[116]
ИЛ 2/2024

— Я вас об одном прошу, — сказал он, поворачиваясь ко
мне, — не будьте с ней жестоки. Она обласкана, избалована,
своенравна, но сердце у нее доброе.
Я чувствовал, что любящий отец говорит серьезно, и дал
ему слово, что не буду с его дочерью плохо обращаться. В эти
минуты я поневоле испытывал к нему симпатию. Тягостный
разговор кончился тем, что Сидония уговорила отца разделить с нами полуночный ужин. Наутро мы вместе позавтракали в его гостинице. Как мне показалось, Платов смирился с
происходящим и предоставил заботиться о его дочери мне.
— Вы должны позаботиться о том, чтобы из нее получилось что-то путное, — сказал он на прощанье.
После этого Платов и его дочь регулярно обменивались
письмами, и он дал ей денег, чтобы она “ни в чем себе не отказывала”. Что, с традиционной, устоявшейся точки зрения,
было худшей помощью, какую только может оказать отец своему чаду.
Другим памятным событием, случившимся примерно в
это же время, стала встреча с юным Коллинзом. В июне он
получил от Сидонии письмо, написанное под мою диктовку,
после чего, насколько мне известно, их отношения прервались, я, во всяком случае, очень на это надеялся.
И вот жарким сентябрьским днем он — свежий, улыбающийся, щегольски одетый в новенький, с иголочки серый
костюм и светлую фетровую шляпу — возник в дверях нашей
студии. Как дела? От друзей он слышал, что мы живем здесь,
а поскольку у него были в Нью-Йорке дела, он решил зайти.
Как же он рад видеть нас обоих! Что в Чикаго? Да ничего нового, скучновато, уныло. За исключением разве что Малого
театра, у них как будто бы много планов в предстоящем сезоне, рассказывать особенно нечего. Он говорил, а сам внимательно, во все глаза, разглядывал комнату, Сидонию и меня.
Сидония, что не удивительно, интересовала его больше всего. Что у нее нового? Что поделывает? Он слышал, ей дали небольшую роль в пьесе, которая провалилась. Мне показалось — хотя, может быть, я и ошибаюсь, — что говорит он об
этом не без некоторого злорадства. Еще я заметил, что той
симпатии, с которой он относился ко мне в Чикаго, больше
нет. Он был вежлив, обходителен, улыбался, но взгляд у него
был какой-то язвительный.
Мне было очень любопытно, с какой целью он к нам пожаловал. Вернуть Сидонию? Уж не переписывалась ли она с ним
втайне от меня все это время? Его замечание о том, что он собирается уйти из чикагской газеты, переехать в Нью-Йорк и
заняться журналистикой здесь, меня, признаться, насторо-

[117]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

жило. Ага! Так вот что у него на уме! Приехал уговорить Сидонию от меня уйти. Стало быть, битва еще не кончилась, она
еще только начинается. Я, разумеется, разозлился и в то же
время испытал сильную душевную боль. С нее станется! Любовь любовью, а ей ничего не стоит, несмотря на всю свою
страсть ко мне, к нему вернуться. Уйдет, и даже не поставит
меня в известность, я был в этом уверен.
Как же загадочно вела себя Сидония! Она была так мила,
так обходительна, так ласкова. И при этом озадачена. Я сразу
же заподозрил, что она хочет произвести на него впечатление,
и, как знать, возможно, вслед за написанным нами прощальным письмом последовало еще одно, ее собственное, в котором со свойственной ей вкрадчивостью она объясняла, почему
написала первое письмо. (Вот что такое истинная любовь!)
И вот теперь она сидит на разноцветной, расшитой ею софе — соблазнительная, веселая, игривая. И в каком бы настроении ни находился Уэбб Коллинз, он имеет возможность видеть
ее такой. Вокруг разбросаны самые экзотические наряды, в которых она выходила на сцену и в мир. Все утро — хотя я сидел
за столом и писал — она, чтобы доставить мне удовольствие, наряжалась: мерила платья самого разного цвета и покроя, чтобы
я лишний раз убедился, как самобытно ее искусство и какой у
нее безупречный вкус. Здесь же, на мольберте или у стены, находились пастели и холсты Сидонии-художницы. И ее этот беспорядок нисколько не смущал, ведь Коллинз уже давно не жил
с ней одной жизнью.
Любовь, наряды, молодость, надежды.
Время от времени я поглядывал на них обоих и думал о
том, как же она неугомонна, какой кипучей энергией от нее
веет. Думал — не мог не думать — и о том, какие чувства Коллинз в ней вызывает. Любит ли он ее по-прежнему? И как бы
я ее ни ревновал, как бы бдителен ни был, я не мог ему не сочувствовать, не мог не радоваться, что она — моя.
Просидев час-другой, Уэбб ушел, из чего Сидония заключила, что между ним и его молодой женой не все благополучно.
Возможно, сказала она, они собираются развестись — однако
на чем основывалось это предположение, сказать не берусь.
Сидония оказалась права: спустя несколько месяцев Коллинз переехал в Гринвич-виллидж и зажил в свое удовольствие — впрочем, вел себя вполне прилично. Сидония же настолько заполнила собой мою жизнь, что свела на нет все мои
разнообразные связи, которые были у меня до ее приезда в
Нью-Йорк. Не стану называть здесь имена тех, с кем я имел
дело, женщин у меня было предостаточно, и, хотя жизнь до
появления Сидонии я вел обособленную, они, эти мои подру-

[118]
ИЛ 2/2024

ги, меня вполне устраивали. Теперь же я не нуждался ни в
ком, кроме нее, она единственная владела всеми моими чувствами и помыслами. Такого темперамента, как у Сидонии, я не
встречал ни разу в жизни. Ее настроения, ее поступки, хорошие и плохие, были так загадочны, что объяснить их не представлялось возможным. Из всех женщин, с которыми свела
меня жизнь, Сидония была самой независимой, она нисколько не стремилась полностью на меня претендовать. Наоборот, несмотря на то, что она не раз признавалась мне в своих
пылких чувствах, у нее всегда было столько дел, требовавших
ее участия и внимания, что я часто задумывался (и задумывался всерьез), кто и по какому поводу на нее претендует. В самом деле, если я в свое время увлекался не одной, а тремя или
четырьмя, даже пятью женщинами одновременно, что мешает и ей увлечься столькими же мужчинами?
Верно, исчезнув на пять или на шесть часов, она бурей
врывалась в студию и торопилась поскорей поделиться своими чувствами, а также какой-нибудь забавной сплетней, после
чего бросалась ко мне в объятия. Меня же не оставляли сомнения, действительно ли так глубоки, искренни ее чувства?
Ведь при всей любви к отцу она часто не слушалась его, огорчала. То же и с Коллинзом: было же время, когда она питала
нежные чувства одновременно и к нему, и ко мне.
Хуже всего было то, что Сидония, как и я, была особой увлекающейся, ухитрялась флиртовать с несколькими мужчинами одновременно. С тех пор как она приехала в Нью-Йорк,
у нее появилось несколько поклонников, о которых она часто говорила и которые вызывали у меня подозрения и даже
ревность — они были явно к ней неравнодушны. Впрочем,
среди ее знакомых не было ни одного, на кого я мог бы указать пальцем.
В любом случае у Сидонии было масса дел, тысячи забот и
обязательств, и она часто пропадала на несколько часов, а то
и на весь день. И все же ко мне она питала самые нежные чувства, что проявлялось во многих очень трогательных поступках. Более того, ради меня она всегда готова была пожертвовать своим временем, потратить свои деньги. Она всегда
думала о нас обоих: куда мы вместе пойдем, что вместе сделаем, все, и в будущем тоже, касалось не ее одной, а нас двоих.
Ее отец был человеком состоятельным, равно как и многие ее родственники; некоторые из них проявляли к ней интерес. И если бы на нее, паче чаяния, свалилось наследство,
мы бы с ней знали, как им распорядиться. Все, что она зарабатывала на сцене или живописью, предназначалось не ей одной, а нам обоим. И очень часто, когда я оказывался на мели

[119]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

и вынужден был экономить буквально на всем, она протягивала мне руку помощи, помогала сводить концы с концами, к чему сам я был совершенно не пригоден.
И все же со временем (а время у влюбленных летит незаметно), хотя Сидония украшала мне жизнь, она все больше и
больше меня раздражала. Думаю, оттого, что я не вполне понимал, что собой представляют ее многочисленные творческие увлечения и заботы. Дел у нее было столько, что она постоянно бросала меня одного, иногда на полдня, а иногда и
на целый день, который я вынужден был коротать в одиночестве за письменным столом. Как так получилось, недоумевал
я, что у меня вдруг образовалось столько свободного времени, когда я могу идти куда захочу? И как так вышло, что я
предпочитаю, когда ее нет дома, работать, никуда не уходить
и терпеливо ее ждать? Эта мысль не столько возмущала меня,
сколько удивляла. Должно быть, я очень сильно привязался к
ней, иначе бы я так себя не вел. Однако сомнения, в которых
я пребывал, не рассеивались.
Беспокоило меня, а со временем стало раздражать и то,
что к своему сценическому призванию, яркому таланту актрисы она относилась не так серьезно, как мне бы хотелось. Ради
театра, казалось мне, ей следовало жертвовать собой — даже
в ущерб нашим отношениям.
Увы! Меня иной раз преследовала грустная мысль, что Сидония не способна на жертвы, без которых не обойтись, если
хочешь добиться успеха. Может, все дело в том, что ей слишком легко, привольно жилось. Но нет, возражал я сам себе,
талант есть талант, и, если чувствуешь настоящую потребность чего-то достичь, никакая привольная жизнь с этой потребностью не справится.
Как бы то ни было, проходили дни, недели, а ничего путного она так и не добилась. И я уж стал думать, что ее любовь
к разнообразной и переменчивой жизни плохо сочетается с
тяжелым, кропотливым трудом. И тогда мне пришло в голову, что с ней-то все в порядке, это я слишком требователен,
причем не к себе, а к другим, отсюда и критическое отношение к людям, постоянная, ненасытная тяга к переменам.
Перемены, перемены, перемены! Я всегда поддавался их
притягательной силе, легко пресыщался. Люды быстро мне
надоедали. Какой бы соблазнительной, обаятельной женщина мне поначалу ни казалась, долго жить без перемен я не
мог. Буду, пока живу, искать в людях что-то новое, неизведанное. Тогда-то я и написал эссе о переменах, это эссе гораздо
позже и в сильно измененном виде я включил в свою книгу
“Бей в барабан”.

[120]
ИЛ 2/2024

По меньшей мере два года мы с Сидонией жили в атмосфере постоянных перемен, среди совершенно разных, не похожих друг на друга людей, она заряжала меня своим непостоянством, увлеченностью жизнью, страстью к забавам,
развлечениям — с подобной страстью я сталкивался впервые.
Вижу ее как сейчас: голые руки, шея и плечи, на которые изящно наброшена шаль, молодое лицо обрамляют черные волосы.
Она сидит в окружении цветов, свечей, пирожных, бокалов с
вином и ждет гостей, они вот-вот явятся, заполнят нашу скромную обитель. Будет петь, танцевать, придумывать “номера” —
валять дурака. Когда же вечеринка подойдет к концу, когда гости толпой высыпят на улицу, она потушит все свечи, кроме одной-двух, сядет за пианино и что-нибудь споет. Или заберется
мне на колени и будет мурлыкать:
— Обними меня, любимый! Как же было хорошо, правда?
А как тебе этот... Ужасно любопытный персонаж. А тот... вот
ведь болван! Как же нам с тобой хорошо!
— Да, да, любимая, конечно!
Я потом часто думал, что не зря же гнал от себя мысли о
том, чтобы ей изменить. Меня связывала с ней удивительная
эмоциональная отзывчивость, она бурно реагировала на все,
что я делал или собирался сделать, чем очень мне помогала,
какой бы несобранной, непредсказуемой в своих творческих
порывах она ни была. Мне нужна машинистка? Она всегда готова набело перепечатать мой черновик. Мне нужен вдумчивый критический отзыв? Она внимательно прочтет то, что я
написал, и выскажет ценные, здравые суждения. С каждым
днем нашей совместной жизни на меня все большее впечатление производила ее исключительная чуткость ко всем, светлым и темным, сторонам человеческой трагедии или комедии. Чуткость, которая ни с общественной, ни с финансовой
точки зрения не сулила ей ничего хорошего.
Она была щедра, даже слишком, не скупилась, давала в
долг, со всеми была очень доброжелательна, делилась книгами, картинами, нарядами, своими оригинальными поделками — чем угодно. И все это — чтобы потакать желаниям или
амбициям всех тех, кто никогда не сделал бы этого для нее.
Она жалела людей, вникала в их горести; однажды, увидев
сбитую машиной девочку лет тринадцати-четырнадцати, долго потом не могла прийти в себя, три дня пролежала в постели. Я тогда и сам был убит — и оттого, как она страдает, и от
всего происшедшего. И в то же самое время был счастлив, видя, как она отзывчива.
Как же прекрасно, когда видишь, как человек чуток, понятлив! В то же время настроение у нее портилось постоянно: у

[121]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

меня ушел не один час, чтобы вывести ее из угнетенного состояния, в котором она тогда, после этого несчастного случая,
находилась. Ее невиданная эмоциональная отзывчивость стоила ей очень дорого, меня же очаровывала. Она испытывала
горькую, саднящую боль от жестокости — оборотной стороны
красоты. Страдала от причастности к человеческому горю, хотя то, что я описывал в своих книгах, никоим образом не свидетельствовало, будто мир обречен. Как же мне повезло, что я
встретил такую чудесную, яркую, непосредственную женщину!
Каким бурным, живым, романтическим темпераментом она
обладала! А ее мечтательность, задумчивость, в каких только
закоулках огромного города не предавалась она мечтам. А какая бьющая через край энергия, какая мгновенная реакция!
Ах, почему на свете так много замечательных вещей, которые меняются и исчезают? Сидония всегда была для меня чемто самым-самым. Когда она, увлеченная новыми, интересными
знакомствами, охваченная какой-нибудь свежей и в самом деле
очень ценной идеей, врывалась ко мне в комнату, я приветствовал ее, как приветствуют красоту, или отдохновение, или какое-то громкое научное открытие. Где бы она ни находилась —
в моих объятиях, в нашей с ней студии, или где-то в городе с
друзьями и без друзей, или когда мы шли рука об руку, — меня
не покидало чувство радости, увлекательного приключения,
уверенности в себе. Да и как было не радоваться, ведь ты любим таким талантливым, таким восторженным, необыкновенным созданием.
Когда же я шел по городу или трудился в одиночестве, без
нее, передо мной возникали образы других женщин, совсем
других событий. Женщин, что проходили мимо. Глаза, что
заглядывали в мои глаза. Время от времени в моей жизни появлялась женщина с характером, быть может, и не таким переменчивым, не таким ярким, не таким оригинальным, как
характер Сидонии, но тем не менее мне близким, близким по
духу. Не мог же я обойти вниманием эту женщину!
Тайна, грустная тайна! Как и в прошлом, я обсуждал с самим собой абсолютно неразрешимую проблему верности в
любви, да и не только в любви. Что такое любовь? Ее законы?
Правда ли, что, когда любишь, нет ничего запретного? Да, и
тогда, и теперь я не верил в свободное волеизъявление. Все
наши действия, все наши вызовы, чему я не раз становился
свидетелем, являлись по своей природе либо физическими,
либо химическими проявлениями законов природы, проявлениями заранее заданными.
Где-то гремела и надвигалась гигантская буря, в ее могучих раскатах по каплям рождалась жизнь — этот волшебный

[122]
ИЛ 2/2024

ковер с его прихотливыми, вычурными узорами. Для всего
же сущего — мух, птиц, людей, деревьев, палок, камней, из которых он был вышит, ковер этот был не более чем химическими и физическими комбинациями. Неотвратимость, заданность того или иного узора на ковре зависела всего лишь
от воздействия на нас тех или иных химических свойств, зависела от того, насколько могущественны тропизмы темпераментов, мужских и женских.
Вот почему, как бы счастлив я ни был, как бы Сидонией ни
восхищался, меня не оставляла мысль о том, что весь мир
есть причудливый набор несхожих темпераментов, которые,
если к ним присмотреться, представляют собой вечно видоизменяющееся, увлекательное зрелище. Иными словами, мы
словно бы плывем на всех парусах к какому-то то далекому,
желанному и неизведанному берегу. Как же манят нас бескрайние морские просторы! Таинственные земли, нежданные события!
Да, я был ей верен в том смысле, что был счастлив и влюблен. И, в еще большей степени, неверен, потому что, на свою
беду, поддавался соблазнам, с которыми не мог справиться и
от которых меня не могли спасти ни счастье, ни влюбленность. Эти соблазны возникали невесть откуда и невесть куда
исчезали; появлялись и вновь пропадали. Желая порвать с однообразием жизни, я говорил себе: “Хватит! Пора все поменять!” Первое время я думал об этом всего несколько минут,
потом — часами, потом эти мысли не покидали меня несколько дней подряд.
В результате все чаще и чаше возникали минуты, когда мы
оба или каждый в отдельности впадали в меланхолию, раздражались, ведь Сидония была очень чуткой, очень ранимой —
ох, какой же чуткой, какой ранимой! Стоило ей заподозрить,
что я не в духе, что я потерял к ней интерес, как она приходила в безумную, слепую ярость или же впадала в отчаяние. Как
же она рыдала! Ее горю, ее страданиям не было предела. И
моим тоже!
Да, страдал и я. Страдал от ревности, от страха ее лишиться, а заодно — от подозрительности, желания ей отплатить.
Вот и она — боюсь, так же как и я, но, разумеется, втихую —
встречалась с другими. Встречалась, чтобы преодолеть нахлынувшие на нее скуку, или гнев, или отчаяние. Как же тяжело давались нам обоим такие дни!
Порой мне казалось, я вижу, как она скучает, злится или
отчаивается. А что если в мое отсутствие кто-то бросает на
нее, причем не случайно, нескромные взгляды? Что тогда? И
вот однажды одна из тех амбициозных и ревнивых дамочек,

[123]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

что все про всех знают, посоветовала мне — конечно же, втайне от Сидонии — присмотреться к ***, честолюбивому молодому кинорежиссеру, который открыл в Нью-Йорке студию,
куда, намекнула мне дамочка, Сидония нередко по утрам и во
вторую половину дня наведывается. Я был с этим кинорежиссером знаком, человек он был очень обаятельный, да и Сидония недавно отозвалась о нем весьма положительно: умен,
знает себе цену.
Я испытывал муки ревности и решил, что в эту историю
надо бы вникнуть. Но не следить же за ней, в самом деле?!
Нет, на это я не пойду. И уж точно не сейчас. Да и какое я
имею право? Не устанавливать же за ней слежку после всего
того, что позволял себе сам, всего того, что было у меня на
уме?! Если она таким образом мне мстит, что мне было ей сказать? Я ж вел себя ничуть не лучше.
Знал бы кто-нибудь, как тяжело давались мне воспоминания о нашей замечательной жизни в Чикаго, когда Сидония
вбегала ко мне со своей тетрадкой стихов или комком глины
для лепки! Или в Бостоне, когда она шептала, как счастлива,
как ей со мной хорошо. Или в студии на верхнем этаже на Вашингтон-сквер, куда она после ресторана поднималась, не замолкая ни на минуту. Бедное мое сердце! Как же судорожно
сжималось оно — сжимается до сих пор — от этих воспоминаний. Какие были дни! Как бы их вернуть! Быть вновь такими,
какими мы были тогда!
Как-то раз, когда она куда-то собиралась среди дня, я ее остановил:
— Скажи-ка, крошка, мы не расстаемся?
— Что ты, любимый! Нет! Нет! О нет! Никогда! Вот бы и
мне умереть, когда умрешь ты, чтобы нас похоронили в одной могиле. — Ее ручки, как канатом, сдавили мне шею. В теплых карих глазах стояли слезы.
И все же, причем довольно скоро, мы расстались. Началось
с того, что Сидония отправилась на гастроли с передвижным
театром, с которым она тогда, за неимением ничего лучшего,
связалась. Поехать с ней на все время я себе позволить не мог
и приезжал только в те города, где они останавливались надолго — в Чикаго, Сент-Луис, Питтсбург. Приезжать приезжал, но
мечтал уже о другой, с которой только что познакомился. А
она? Я часто размышлял, о ком думает она. И злился, негодовал, хотя виду не подавал. Улыбался, а сам клялся, что скоро,
совсем скоро пошлю ее ко всем чертям!
А потом она поехала в Калифорнию — сниматься в кино, в
самых тогда еще первых фильмах. И в свои письма вкладывала открытки (где-то они у меня затерялись) с видами: голли-

[124]
ИЛ 2/2024

вудское бунгало, солнце, цветы, утреннее и вечернее небо и
“натурные съемки”. Я разглядывал эти открытки, а сам неотступно думал: с кем она сейчас? С этим кинорежиссером! Он
там? (Да, он был там.) С кем же еще!
И все же в наших тогдашних письмах — чудесных, длинных, ласковых, печальных, негодующих, страстных, — в письмах, в которых то и дело проскальзывали подозрения и упреки, сохранилась прежняя любовь. Некоторые страницы
прямо-таки полыхали страстью!
Человеческие схождения и расхождения, встречи и прощания. Сходство и несхожесть. Иной раз я даже задавался вопросом: уж не иллюзия ли любовь? Состоятельна ли жизнь за
отсутствием идеала? И не ограничивается ли наша цель в жизни самовосхвалением и самоуспокоением? А воздержание и
верность ради давней любви, прошедшего счастья? Не являются ли они совершенно бессмысленным и смехотворным
рыцарством? Только те, что способны на необузданное, непреодолимое влечение, вправе ответить на этот вопрос, так
ведь? И еще одна мысль, пришедшая мне в голову сразу вслед
за этой. Возможна ли истинная любовь между мужчиной и
женщиной без близости, той близости, что, увы, вырождается в скуку? Мы что, вынуждены терпеть эту пресыщенность
ради того только, чтобы испытывать более глубокую, более
стойкую так называемую любовь? Воспоминания, что живут
вечно, и любовное томление, что никогда не умрет, кончается скукой и лишает влюбленного былого счастья.
И вот в один прекрасный день, как раз когда Сидония была
в отъезде, появилась Бертин. И мгновенно завоевала мои мысли и чувства. Несомненно, как это часто бывает с женщинами,
нашему сближению способствовала моя известность. Своего
рода гипноз славой, отнюдь не лестный для того, кто этой славой наделен. Как бы то ни было, на Сидонию моя очередная
возлюбленная с бурным прошлым была совсем не похожа. Я
сразу же увлекся бедностью и поэтичностью старого Юга. И в
то же время вовсе не собирался с Сидонией расставаться.
Ее калифорнийский ангажемент продолжался не один месяц. За это время Бертин, которой до смерти надоела приевшаяся секретарская работа, была у меня в студии частой гостьей. И не без интереса разглядывала развешанные по стенам
фотографии Сидонии и ее автопортрет маслом в полный
рост. Какая же она стройная, по-кошачьи гибкая, такая восточная! Меня забавляла мысль о том, что здесь, в этих комнатах, внезапно сошлись два этих таких непохожих создания.
Сидония — законная хозяйка, и Бертин, мечтающая добиться
взаимности.

И вот Сидония возвращается. А Бертин тем временем преследует меня телеграммами, записками, даже телефонными
звонками; добивается меня. Я же рвусь на части. То ли расстаться с Бертин? То ли в необъяснимом порыве тоски отвернуться от Сидонии? Думать только о том, что наша связь зашла
в тупик, что я ею пресытился и тем не менее должен сохранить
ей верность? (Почему должен? Ответ даст только сердце.)

[125]
ИЛ 2/2024

И тут Сидония после моего очередного “приступа хандры”
(ее выражение) с присущей ей решительностью поинтересовалась, уж не надоела ли она мне? Не хочу ли я от нее избавиться? И сказала: “Так больше продолжаться не может”. И, хотя в
глубине души я отдавал себе отчет в том, что бессовестно лгу,
ее заверил: “Нет, не надоела. Нет, не хочу”. И тем самым отложил этот тяжелый разговор на пару дней, самое большее — на
пару недель. И все-таки чуть позже, несмотря на то, что мы
вновь были счастливы, вновь обрели друг друга, правда (или,
если угодно, полуправда) всплыла на поверхность.
Произошло это, если не ошибаюсь, после alfresco, изысканного завтрака, который Сидония ухитрялась готовить
“из ничего”. Она сидела напротив меня за нарядно накрытым
столом с серебряными приборами. Серо-зеленый халат, красные сандалии, волосы распущены. Соблазнительна, как всегда (для других — не для меня), для меня даже ее соблазнительность была однообразна. Как же порочно человеческое
сердце! О чем я в эти минуты думал, она, мне кажется, угадала по моим глазам. Быть может, я позволил себе какое-то невыразительное, мало значащее, бесцветное замечание. Сидония вскочила и устремила на меня свои сверкающие карие
глаза:
— Возлюбленный! Уж не надоела ли я тебе? Ты, поди, от
меня устал!
Нетрудно догадаться, что я ей ответил, причем не скрывая раздражения:
— С чего это ты взяла?
Но время уловок и отговорок, глупых или, наоборот,
изящных, прошло безвозвратно. Говорить приходилось начистоту, и я это сознавал. В голосе Сидонии чувствовалась категоричность, решительность и какая-то безысходность.

1. Строки из стихотворения Уильяма Блейка “Тенистому мирту”.

Теодор Драйзер. Это — безумие

Почему, скажи, я привязан к тебе,
1
Мой тенистый, мой ласковый мирт?

[126]
ИЛ 2/2024

— Конечно же, я знала, что это произойдет, — сказала она,
обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — Давно знаю. Ах, как
же все это грустно. Я-то надеялась...
В ее взгляде, в том, как она говорила, чувствовалось нескрываемое отвращение к переменчивости, непостоянству и
в то же время какая-то покорность. Невероятно.
“Радость прощается, приложив палец к губам”1.
Не успела она договорить, как я вскочил, стиснул ее руку и
только открыл рот, как она добавила:
— Что ж, я ухожу от тебя, любимый. Придется уйти. Не
уговаривай меня. И не говори, что тебе не все равно. Пойми,
если я останусь, ничего хорошего не будет.
И хотя я вступил с ней в спор, что-то говорил, убеждал, не
стоит, мол, торопиться, — она ушла. Не знаю, куда и к кому. Я
потом часто думал, куда и к кому.
Не могу передать, в какую чудовищную пропасть рухнуло мое
сердце, на меня тяжким грузом навалился какой-то тяжкий физический, а также умственный недуг. Ушла! Сидония ушла! И
это после всех тех чудесных дней, что мы провели вместе. И
вместе с ней ушли бурные страсти, обиды, мечты. И страх, ужасный страх, что все это время преследовал нас обоих. Наивно
считать, что в человеке есть что-то кроме рассудка. Что плоть
страдает помимо мысли и нервов. Полная чушь! Вздор! Тешим
мы себя и еще одной безумной иллюзией, полагая, что не существует того, что мы называем телепатией, передачей настроения и страданий на расстояние — так сказать, по беспроволочному телеграфу.
Ученые мудрецы придерживаются этой вздорной точки
зрения по сей день. Подобный вздор можно объяснить лишь
недостаточным развитием нервных клеток. Всю жизнь меня
преследует, разрывает мне сердце горькая истина: та, что близка мне духовно, далека от меня плотью. Сил сопротивляться
этой истине не хватает, излечиться от нее можно лишь на время. Часто говорят о “злокачественном животном магнетизме”.
Да, такой магнетизм наверняка существует. Но как быть с умственной радиацией, которая вовсе не “злокачественна”, а всего
лишь тоскует и отчаивается. Рекомендую подумать об этом ученым мужам, что безвылазно сидят в библиотеках и лабораториях. Пора бы им заняться “ментальной радиоактивностью”.
Но я отвлекся от своего тогдашнего угнетенного состояния.
Много недель подряд после ее ухода я находился в самом бес-

1. Сидония цитирует изречение персидского поэта Хафиза Ширези
Шамседдина (ок. 1325—1389).

[127]
ИЛ 2/2024

Теодор Драйзер. Это — безумие

просветном отчаянии. Перед моим мысленным взором проходили дни нашей совместной жизни. И вот однажды ночью, спустя недели две после ее ухода, лежу я в своей студии и пытаюсь заснуть. Полночь, половина первого, два ночи. Часы на башне по
соседству пробили половину третьего, а я по-прежнему думаю о
ней. А потом я, должно быть, задремал, разбудил меня тихий, едва слышный стук в окно: тук-тук-тук. Кто бы это мог быть? И чем
стучит? Ведь до окна с тротуара не достать. Стряхнув с себя какой-то тяжелый, утомительный сон, я вскакиваю, не совсем понимая, что происходит, и выглядываю из окна. В слабом свете
далекого уличного фонаря стоит — наполовину на свету, наполовину в тени — Сидония с тросточкой в руках. Стоит, подняв голову, и с каким же печальным, отчаявшимся видом: боится, как
видно, меня не застать. Я распахиваю окно. Ноябрь. Холодно.
— Сидония, родная! Бога ради, входи! Я спущусь и открою
тебе дверь! — И я заключил ее — хныкающую, дрожащую от холода, духовно истерзанную — в свои объятия. — Дитя мое, любимая моя, ты давно стучишь? Я спал.
— Ах, любимый, обними меня покрепче! (Сколько же раз
она так говорила!)
И я ее обнял, обнял изо всех сил. Но наступило утро, прошел день, и еще два-три дня, и во мне все переменилось. Какие же странные эти наши внутренние вспышки! Вопреки
всем разумным доводам, они сжигают разум дотла, устанавливают новые правила, новые потребности.
А Сидония вновь и вновь повторяла, что сошлась со мной от
слабости. Да, она приходила ночью, потому что до предела измучилась от соблазнов, от непреодолимого очарования былых
дней. Но все впустую: излечиться от этого очарования она не
могла. Все кончилось только потому, что невозможно было
смириться с тем, что это должно кончиться. И хотя она вернулась, она понимала: конец близок, его не избежать. Я бы все
равно не был бы ей верен, это было не в моих силах.
А она? Так ли уж она изменилась? Нет? Разве я об этом не
догадывался? Кроме того, мы были слишком сильны (или
слишком слабы), чтобы переносить измены друг друга, не
отомстив. И это она тоже понимала не хуже меня. Ей тоже
приходилось бороться с собой, не только мне. Разве мне это
было неизвестно? Известно.
А потом я много дней подряд задавался мучительным вопросом, что же, в сущности, нас разлучило. Тоска. Усталость.
Пресыщенность. Она должна уйти, сказала она. Накопилось
много студийной работы. Сказала и ушла, пообещав (она позвонит мне по телефону, или я ей позвоню), что, может, вернется к ужину. Наступил вечер, но Сидонии не было. И тогда

[128]
ИЛ 2/2024

я понял, что наступил конец. На следующий день Сидонии
опять не было. Какие ж это были черные дни! Черные, мучительные, беспросветные. И все же, как бы я ни страдал, как
бы ни убивался, я понимал: она поступила мудро. “Возьми меня, но не связывай; люби меня, но отпусти”. Она знала жизнь
не хуже меня и была смелее меня.
И вот как-то вечером, месяц спустя, когда я сидел дома и мучился одиночеством, мне позвонила старая знакомая, я не видел
ее уже несколько месяцев, чуть ли не год. Она вернулась в НьюЙорк с запада, где пела и танцевала в ревю. Как у меня дела? Я
уже ужинал? Она остановилась в такой-то гостинице. Не заеду
ли я к ней? Можем встретиться где-то еще. Мне было так одиноко, что я обрадовался ее звонку и поспешил на свидание. Ужин
с вином, разговоры за полночь. Как же хорошо, что мы опять
вместе. Надо столько всего обсудить. Не приду ли я к ней в гостиницу? Или она ко мне? Увы, она предпочла приехать ко мне.
И опять на мое несчастье, на мою беду примерно в то же
время, как и в прошлый раз, в окно постучали. Грустно так постучали: тук-тук-тук. И этот тихий, печальный звук отозвался в
моей заблудшей душе. Я замер.
Это была Сидония! Как и тогда, она стояла и мерзла в темноте, но в этот раз подняться ко мне она не могла. Осторожно,
чтобы она меня не увидела, я выглянул в окно убедиться, что
это она, Сидония. Выглянул и отшатнулся. Этот пристальный,
пытливый, ищущий взгляд. Впустить ее я не мог — не мог же я
причинить ей такую боль! Но и выйти к ней не мог тоже: не
объяснять же, почему ей нельзя ко мне подняться. Она сразу
все поймет.
Спустя какое-то время, когда она ушла, я выпроводил
свою подружку, вышел сам и стал бродить в темноте в поисках Сидонии. Никакой Сидонии не было. Где ее искать, я не
знал, она никогда не говорила, куда идет.
А через полгода приходит письмо. Она вернулась в Чикаго. И собирается замуж. Другого выхода нет. Появился ктото, кто сумеет утешить ее духовно, — так, во всяком случае,
мне мнилось. Мне хотелось послать ей телеграмму, написать,
чтобы она вернулась, чтобы не торопилась выходить замуж,
не делала этой грустной, непоправимой ошибки. Однако раздумал. Ты что, действительно этого хочешь, спрашивал я себя. И готов и дальше мучить ту, которая намучилась и без того. Да и ты — тоже.
На ее письмо я не ответил. Ответом на него были мои
мысли. Мысли и печальные, мрачные часы, проведенные наедине с собой.

Стихи о любви
Перевод с итальянского Евгения Солоновича

[129]
ИЛ 2/2024

Данте Алигьери
Ты, зная, что прекрасна и юна
И что орудием Амура стала,
В гордыню и жестокосердье впала.
Со мной жестока и высокомерна,
Ты вынуждаешь все на свете клясть:
Решила испытать, насколько верно,
Что власть любви — убийственная власть.
Как это просто — в плен к тебе попасть!
О если бы ты на себе сначала
Могущество Амура испытала!

Франческо Петрарка
О вашей красоте в стихах молчу
И, чувствуя глубокое смущенье,
Хочу исправить это упущенье
И к первой встрече памятью лечу.
Но вижу — бремя мне не по плечу,
Тут не поможет все мое уменье,
И знает, что бессильно вдохновенье,
И я его напрасно горячу.
Не раз преисполнялся я отваги,
Но звуки из груди не вырывались.
Кто я такой, чтоб взмыть в такую высь?
Не раз я подносил перо к бумаге,
Но и рука, и разум мой сдавались
На первом слове. И опять сдались.

© Евгений Солонович. Перевод, 2024

***

[130]
ИЛ 2/2024

Промчались дни мои быстрее лани,
И если счастье улыбалось им,
Оно мгновенно превращалось в дым.
О сладостная боль воспоминаний!
О мир превратный!
Знать бы мне заране,
Что слеп, кто верит чаяньям слепым!
Она лежит под сводом гробовым,
И между ней и прахом стерлись грани.
Но высшая краса вознесена
На небеса, и этой неземною
Красой, как прежде, жизнь моя полна,
И трепетная дума сединою
Мое чело венчает: где она?
Какой предстанет завтра предо мною?

Камилло Сбарбаро
Я жду тебя на каждом перекрестке,
Погибель, я ищу тебя упорно
во взгляде незнакомок...
Хожу по ярмарочным балаганам,
на женщину-змею гляжу с восторгом,
на девушку в полете...
Все ни за что отдать — какое счастье!
Какое счастье жизнь ни в грош не ставить,
единственное наше благо в мире!
Умеющую весело смеяться,
ту, что привычный мир молниеносно
перевернет во мне движеньем бедер,
молю, чтобы она мне повстречалась.
Точь-в-точь как нищий, что в сердцах швыряет
весь капитал свой — мелкую монетку,
я жизнь к ее ногам мечтаю бросить.

Джузеппе Унгаретти
12 сентября 1966 года
Ты возникла на пороге
В красном платье,
Чтобы сказать мне, что ты огонь,
От которого не уберечься.

[131]
ИЛ 2/2024

Розы без шипов не бывает,
А тем более красной,
И, уколовшись, я высосал кровь из пальца,
Породнившую нас с тобой.
Мы перешли дорогу,
Разделяющую дикие заросли
На горном склоне,
Когда мне давно уже хватало
Дерзости подозревать,
Что возраст не помеха победе.
Это было в понедельник.
Чтобы взяться за руки
И говорить, говорить,
Лучшего в импульсивном городе места
Не могли представить себе счастливцы,
Нежели заброшенный сквер.

Эудженио Монтале
Верхушки тростника все глянцевитей
на светлом, и примером постоянства
сухие ветки из своих укрытий
сад простирает в душное пространство.

Далекая, тебя здесь не хватает,
как долго ты, тоскливей нет предела:
тебя здесь нет — все рушится и тает,
все кануло, исчезло, опустело.

Стихи о любви

Час ожидания встает из моря,
где облачное древо не окрепло
и, не укоренившись, вскоре
разваливается, как горка пепла.

Джорджо Капрони
[132]
ИЛ 2/2024

Туман
Я отправлялся из дома
чуть свет (теперь уже нет
паровозов тогдашних времен),
бывало, войду в вагон
в клубах станционного дыма
и в угол забьюсь нелюдимо.
Я по утрам уезжал,
на рельсах иней лежал
подобием канители
траурной, и гудели
настойчиво, как никогда,
дополнительные поезда.
Не ведал я по дороге,
где окажусь в итоге.
Был в голове туман,
В сердце — вешнем — дурман.
Ничего еще не говорило
в ту пору мне имя Рина.

Джованни Джудичи
En honneur de...
Роща в солнечных накрапах
Лист осенней карусели
Сладок мне твой горький запах
Запах моря запах соли
Согреваю пальцы шелком
Ниспадающим на плечи
И не понимаю толком
Бессловесной тайной речи
Все мои тревоги хрупки
И сомнения и ревность
Груди — белые голубки —
Их уносят в неизвестность

Как луна твой торс пшеничный
Между нами нет ни щелки
Я с тобою ты со мною
Вроде нитки и иголки
Хоть минутку хоть одну бы
Дать еще продлиться чуду
Эти яростные губы
Не забуду не забуду
Потеряться раствориться
В золотой купели тела
Быть собою стать тобою
Словно перевоплотиться
В чистоте твоей алтарной
Под твоим жемчужным сводом
Где с молитвой благодарной
Сердцем сердце слышу рядом
В глубине твоих потемок
В тайной бухте на приколе
Чувствовать тебя на память
По твоей горчащей соли

Вивиан Ламарк
Поэты которых я любила
Поэты которых я любила
делали мне сказочные подарки
золотые карандаши океанские раковины
чудо-книги (называю в алфавитном
порядке) Вийона Гессе Пэнны Сабы
письма Паунда письма Рембо
стихи голландцев Герхард Гресхова и других
а также симфонии и снова стихи
и стихи и стихи...
поэты которых любила
звонили мне что было то было

[133]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и
Левон Минасян
[134]
ИЛ 2/2024

Заветный тайник Луизы
Экзистенциальная комедия в двух действиях
Перевод с французского Натальи Мавлевич

Действующие лица
Альбер — разочарованный в жизни холостяк лет шестидесяти, в прошлом художник, но оставивший живопись. Однако неудачи его не озлобили.
Жозеф — старинный друг и ровесник Альбера, владелец
процветающей галереи. Под маской тонкого, образованного человека скрывается жестокий хищник.
Клодина — соседка Альбера по этажу, веселая, назойливая вдовушка, готовая захомутать каждого встречного мужчину, видя в нем кандидата на счастливую
супружескую жизнь.

© Ester Mann, Lеvon Minasian
© Наталья Мавлевич. Перевод, 2024

Действие первое
Сцена 1
[135]
Квартира Альбера.

ИЛ 2/2024

Скромная квартирка. Посреди сцены стоит стремянка, на ней
человек. Он неторопливо привязывает под потолком веревку
с петлей на конце. Человеку лет шестьдесят, одет он довольно
небрежно. Это Альбер. Раз-другой он тянет за веревку — проверяет ее надежность. Все в порядке. Перед тем как надеть
петлю на шею, осматривается, словно прощаясь с миром.
Вдруг задерживается взглядом в углу комнаты, о чем-то вспоминает и, досадуя на себя, осторожно спускается. Из ящика
комода достает большую фотографию в рамке. Это портрет:
красивая девушка и молодой человек глядят друг на друга с
счастливой улыбкой. Альбер долго смотрит на фотографию,
затем подходит к стене напротив стремянки-эшафота. Берет
молоток и несколькими ударами вбивает в стену гвоздь. С той
стороны слышен грохот. Это от сильного сотрясения что-то
упало в соседней квартире.

Альбер. Фу, черт! (Вешает фотографию на гвоздь, в последний
раз с тоской разглядывает ее и, наконец, решительно забирается на стремянку, хватает веревку и продевает в нее голову.)
Звонок в дверь.

Злясь, что ему помешали, Альбер снимает петлю и собирается
опять спуститься. Клодина, соседка, уже вошла, под мышкой у нее большой портрет. Это маленькая суетливая женщина лет семидесяти, с прической и макияжем в молодежно-экстравагантном стиле, что придает ей нелепый вид.

Клодина (испуганно). Альбер, у меня несчастье. Кто-то, небось на четвертом этаже, делает ремонт. У меня так
тряслись стены, что — бабах! — портрет Бернара свалился. Посмотри, что с ним, бедненьким, стало! (Вдруг до
нее доходит, что Альбер стоит на лесенке.) С чего ты залез на эту штуковину? Меняешь лампочку?
Альбер (сердито). Господи боже, да какое мне дело, что стало с твоим мужем!

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Клодина (кричит за дверью). Альбер! Альбер! У меня катастрофа! (Резко меняет тон, вопросительно.) Да у тебя не заперто...

[136]
ИЛ 2/2024

Клодина. Помоги мне, будь добр, повесить его обратно на
стенку. В прошлый раз ты так здорово справился. Помнишь, я еще порывалась угостить тебя пирогом с крапивой, а ты не захотел. И зря, крапива, чтоб ты знал, очень
полезна для простаты!
Альбер. Да ты ведь не любила мужа, Клодина! Зачем тебе надо, чтобы его физиономия красовалась в гостиной?
Клодина. Затем что я женщина, а женщинам взгляд мужчины необходим, как луч солнца — цветам.
Альбер (берет портрет и разглядывает хмурую, недовольную
рожу мужа). От такого взгляда даже цветы завянут.
Клодина. Ну да, Бернар был черствым и грубым. Но все-таки и он какой-никакой, а мужчина.
Альбер. К тому же редкостный болван.
Клодина. Не спорю. Так ты повесишь мне этот гребаный
портрет?
Альбер берет молоток и идет к двери. Клодина следует за ним.

Альбер. Он уж десять лет, как помер, а ты все его терпишь.
Чистый мазохизм!
Клодина. Мне бы и не пришлось, если бы ты меня послушал. Снесли бы стенку между квартирами, и было бы у
нас пространство для любви и счастья.
Альбер. Ну хватит, Клодина!
Клодина. Эх вы, мужчины, существа беспечные и бессердечные.
Последние слова доносятся уже из-за сцены. В квартире Альбера пусто и тихо.
Стук в дверь. Входит Жозеф, стильно одетый элегантный
мужчина лет шестидесяти.

Жозеф. Есть кто-нибудь? Дверь открыта. Ау?!
Вдруг стена сотрясается от ударов молотка с другой стороны.
Портрет, который только что повесил Альбер, слетает с гвоздя. Жозеф еле успевает подхватить его и впивается в него
взглядом.
Возвращается Альбер. Жозеф застывает с портретом в руках. Альбер, не замечая его, с трудом забирается на стремянку, притягивает веревку, надевает петлю на шею.

Жозеф (смотрит ошеломленно). Эй, что это за фокусы?

Альбер вздрагивает от неожиданности и теряет равновесие.
Стремянка под ним шатается и падает. Он тяжело обвисает
всем телом в петле. Хрипит, задыхается. Остолбеневший от
ужаса Жозеф смотрит, как Альбер корчится в петле, потом,
спохватившись, бросает портрет на стол и подбегает к Альберу. Обхватывает его двумя руками и старается приподнять.

[137]
ИЛ 2/2024

(Панически.) Снимай петлю! Петлю снимай!

Страшное дело, как ты одряхлел.
Альбер. А ты-то сам давно смотрелся в зеркало? Думаешь, разоделся по последней моде а-ля акула с Уолл-стрит, так
тебе и впрямь все еще тридцать лет? Да ты старый облезлый лис!
Жозеф (встает, разглядывает оборудование Альбера, проверяет, насколько крепкая стремянка). Какой дурак берет для
такого ответственного дела шаткую стремянку? Не мог
подумать головой? Надо было подвинуть крепкий стол,
на него поставить табуретку, чтоб ее было легко оттолкнуть ногой. А с этой рухлядью у тебя все равно бы ни фига не вышло.
Альбер (удивленно). Ты вообще откуда взялся?
Жозеф. А веревку ты намылил, чтобы она не натирала кожу?
Готов поспорить, нет. А знаешь ли ты, что длина веревки должна быть обратно пропорциональной весу тела?
Ты это рассчитал? Разумеется, нет. Можно потерпеть
неудачу в жизни, но не в смерти же! Стать неудачником
там и тут — это надо уметь!
Альбер (холодно). Зачем ты явился? Что тебе надо?
Жозеф (не отвечая на вопрос, озирается по сторонам, оглядывает квартиру). Судя по обстановке, ты умираешь... ну,
или кончаешь с собой холостяком.
Альбер (встает на ноги). Таков мой выбор. А холостяк я или
нет, тебя не касается.
Жозеф. Ну да, конечно! Когда у нас нет выбора, мы говорим: “таков мой выбор”! (Берет со стола фотографию в
рамке.) Кто разрешил тебе вешать на свою стенку мою
фотографию?
Альбер. Как это — “мою”?
Жозеф. Очень просто! Вы здесь стоите перед объективом
моей камеры “Лейкафлекс SL”, заряженной пленкой

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Альберу наконец удается ослабить узел и вытащить голову из
петли. Оба падают на пол и какое-то время лежат неподвижно. Первым приходит в себя Жозеф, приподнимается, садится. Затем — Альбер.

[138]
ИЛ 2/2024

“Илфорд FP-4”. Это было тридцать лет назад, двадцать
второго или двадцать третьего августа. На пляже в СанТропе. (Задумывается.) А может, и двадцать четвертого.
В воскресенье... Да не важно... Ты разрешения у меня
спросил?
Альбер. Не морочь мне голову. И вообще, ступай прочь.
Жозеф. Хорошенькая благодарность! Я, на минуточку, спас
тебе жизнь.
Альбер. Я тебя не просил! Вон отсюда!
Жозеф. Нет.
Альбер. Пошел вон, говорю!
Жозеф. Не могу.
Альбер. То есть как “не могу”?
Жозеф. Я уйду только вместе с тобой.
Альбер. Что-что?
Жозеф. Что слышишь. Я пришел за тобой.
Альбер. Что за чушь?
Жозеф. Согласен, чушь и дичь. Но Луиза хочет тебя видеть.
Альбер. Ни за что! Я не намерен никуда идти и уж тем более
не желаю видеть особу, которую не видел вот уж...
Жозеф. Тридцать лет. Да-да.
Альбер. Двадцать семь лет и четыре месяца.
Жозеф. Скажите, какая точность! Ну, ясно, у тебя ведь в
жизни другого дела не было, кроме как считать дни и
годы.
Альбер. А ты как был, так и остался занудой. И я страшно
рад, что избавился от тебя. Вот уже двадцать семь лет и
четыре месяца преспокойно живу без твоих долбаных
премудрых замечаний и горя не знаю. Дышу полной грудью, видишь? (Глубоко вдыхает, но закашливается. Трет
себе грудь, чтобы успокоиться.)
Жозеф. Ну-ну. Придурки всегда живут преспокойно. Тебя
уж точно не мучит по ночам вопрос о том, чем гегелевский Абсолютный дух отличается от кантовской трансцендентальной диалектики. В общем, пошли. Луиза прислала меня за тобой. Она умирает.
Альбер (пораженный). Что?
Жозеф (спокойно). Да. Рак легких. Метастазы.
Альбер (прислоняется к стене, чтобы не упасть. Он потрясен,
не может совладать с нахлынувшим чувством). Господи
боже мой! Луиза! Луиза умирает! Какое горе!
Жозеф. Ты тридцать лет о ней не вспоминал и вдруг плачешь!
Альбер. Двадцать семь лет и четыре месяца... Это из-за тебя
она заболела! Ты курил как паровоз и наверняка не бро-

сил этой пакостной привычки. Табачищем от тебя так и
разит — от одного запаха можно умереть.
Жозеф. Да что ты говоришь? От меня дурно пахнет? Странно. Надо сменить зубную пасту.
Альбер. Ты еще шутишь? У тебя умирает жена, а ты шутишь!
Жозеф. Что-то изменилось бы, если бы я рыдал? Лучше бы
действовала химия? И, кстати, я тут ни при чем. Врач
сказал, что метастазы в легких дала опухоль, которая находится где-то в другом месте. Так ты идешь или нет?
Это ее последняя воля. Не стой как истукан, пошевеливайся.
Альбер (плохо соображая). Ее последняя воля — увидеть меня? Мне надо переодеться. (Суетится, открывает
шкаф.) Надену пиджак и галстук... Может, купить ей букет цветов или какой-нибудь подарок? Что она любит, а?
(Надевает пиджак, смотрится в зеркало, приглаживает
волосы рукой.)
Жозеф. Тупица, ты не понял, что ли? Она умирает. Нет времени.
Альбер. Да... Извини... Конечно... Господи, какое горе!
Жозеф (указывает на веревку). А это все так и оставишь? Ах,
ну да! Чтобы потом закончить дело. Но все равно у тебя
ничего не выйдет, пустая затея.

[139]
ИЛ 2/2024

Выходят из квартиры.

Квартира Жозефа.
Роскошная, богато и со вкусом обставленная квартира в буржуазном доме. Дорогая мебель, на стенах картины известных
художников.
Жозеф сидит в гостиной на стуле, около двери, ведущей в
спальню. Дверь закрыта, но из-за нее доносятся невнятные голоса. Жозеф смотрит на часы, видимо, он устал ждать. В раздражении он встает и принимается ходить взад-вперед по
комнате. Осторожно подходит к двери, прислушивается. В
спальне вдруг раздается смех. Это его удивляет и еще больше
злит. Снова садится на стул. Теперь за дверью тихо. Жозеф настораживается.
Дверь в спальню медленно открывается. Выходит Альбер с
обувной коробкой в руках. Он утирает слезы. Жозеф вскакивает.

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Сцена 2

[140]

Альбер. Скончалась.
Жозеф. Что? Да как же? Так быстро? (Бросается в спальню и
через минуту выходит, понурив голову, совершенно подавленный.)

ИЛ 2/2024

Альбер обнимает Жозефа. Обнявшись в благородном порыве,
оба горько, беззвучно плачут.

(Заметив коробку в руках Альбера.) А это что? Это она тебе дала?
Альбер кивает и медленным шагом, чуть живой, уходит. Жозеф, заинтригованный, провожает его взглядом.

Сцена 3
Квартира Альбера.
Альбер в задумчивости сидит на стуле с каким-то письмом в
руках. Стук в дверь. Он не отвечает.
Входит Жозеф.

Жозеф. У тебя опять не заперто. Вот я и вошел. Ничего?
Альбер пристально смотрит на него, но молчит.

(Поднимает взгляд на потолок — веревки там нет.) Ты, я
гляжу, передумал?
Альбер. Что тебе надо?
Жозеф. Зашел проведать. Как ты?
Альбер. Не хочу я с тобой говорить.
Жозеф. Да и я с тобой тоже. Просто хотел узнать, что за коробку жена отдала тебе перед смертью?
Альбер. Так вот зачем ты пришел... Там были письма.
Жозеф. Письма? Почему это моя жена отдает тебе перед смертью какие-то письма? Я должен знать их содержание.
Альбер (долго смотрит в лицо Жозефу, затем протягивает ему
письмо). Ну, раз тебе так хочется...
Жозеф (выхватывает у Альбера письмо, быстро пробегает его
глазами; разочарованно). Что это?
Альбер. Одно из этих писем.
Жозеф (перечитывает письмо). “...Любовь оказалась недолгой...” (Читает ниже.) “...Наше счастье ушло безвозвратно, каждый теперь сам по себе...” (Переворачивает

листок.) “Прощай, хоть мне и не хочется произносить
это слово...” Это прощальное письмо, разрыв...
Альбер. И кто его написал?
Жозеф. Ты. Подпись твоя — Альбер Р. А другие письма? Тоже от тебя?
Альбер. Нет. Остальные письма написаны в ответ на это.
Сядь-ка сюда. (Встает, уступает свой стул Жозефу. Приносит и дает ему в руки коробку с конвертами.)

[141]
ИЛ 2/2024

Жозеф. Какая гадость! Значит, моя жена писала тебе эти похабные эротические письма? Или все это страшный
сон?
Альбер. Нет, не сон. Да, она писала мне эти письма, раз в
год, в тот день, когда получила мое последнее, то самое.
Но ни одно не отправила. Все они здесь, двадцать семь
штук. (Медленно достает пистолет и целится в голову Жозефа.)
Жозеф (видя это, в ужасе вскакивает). Эй, ты чего?
Альбер. Убью тебя.
Жозеф. За что? Это я должен убить тебя, за то, что ты двадцать семь лет крутил шашни с моей женой!
Альбер. Нет, Жозеф! Все эти двадцать семь лет я думал о
твоей жене, мечтал о ней, да, и хотел ее. Это трагедия
всей моей жизни. А виноват во всем ты! Ты, мой бывший лучший друг!
Жозеф. Что ты несешь? При чем тут я? Отстань, я ухожу и
никогда ее не прощу. Выходит, я совсем не знал свою
жену. Чертова шлюха!
Альбер. Не смей ее так называть! Она была не шлюхой, а любящей женщиной.
Жозеф (в панике). Ошалел ты, что ли? Ты сам ее бросил, ей
ничего не оставалось, как утереться, а потом принять
мое предложение и наслаждаться роскошной жизнью,
которой я ее обеспечил. (Пытается встать.) Все, я пошел. Хватит с меня на сегодня.
Альбер (усаживает Жозефа силком). Никуда ты не пойдешь.
И постарайся умереть достойно, как мужчина. Не проси
пощады.
Жозеф (кричит). Да почему я должен умирать из-за ваших
любовных соплей?

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Жозеф живо открывает первый и прочитывает письмо.
Альбер стоит сзади, потом незаметно уходит в тень. Жозеф
читает второе, затем третье письмо. Он ошеломлен.
Показывается Альбер, смотрит на Жозефа.

[142]
ИЛ 2/2024

Альбер. Я скажу тебе почему. (Сует Жозефу письмо.) Видишь
это письмо — про разрыв? Видишь? Мой почерк, моя
подпись... Но только я этого письма не писал! (Вытаскивает из ящика стола другой конверт и вынимает другое
письмо.) А это, по-твоему, что?
Жозеф (глядя на письмо; через силу). Почерк Луизы. И подпись ее... (Начинает читать.) Что-то она не очень ласкова с тобой...
Альбер. Я тоже так подумал. Это письмо меня убило, обозлило, я впал в депрессию, едва не покончил с собой. Оно
сломало мою жизнь. И только теперь я все понял. Оба
эти письма, жестокие, грубые, написал ты.
Жозеф. Стоп, стоп! Это вовсе не я!
Альбер. Ты, ты! Подлог — твоя стихия! Тогда это была только проба пера, а уж потом ты здорово наловчился в
фальшивках! Я-то, дурак, думал, ты тренируешься подделывать почерк Наполеона просто так — такое хобби! А
ты уже тогда замышлял разрушить наше счастье. Не думаю, чтобы ты за эти годы стал верующим, но молись,
если хочешь. (Взводит курок и приставляет пистолет к
голове Жозефа.)
Жозеф. Хорош, Альбер, он может и правда выстрелить. Не
валяй дурака!
Альбер. Я для такого случая и купил пистолет. В нем всего
две пули. Вторая — для меня.
Жозеф. Ну да, да! Я это сделал и не раскаиваюсь! Разве ты
смог бы обеспечить достойную жизнь для такой женщины, как Луиза? Заботиться о ней, содержать ее, выполнять все ее прихоти? Ведь кто ты был? Бедный, бесперспективный художник. Да она бы ушла от тебя максимум
через два месяца. Так что, считай, я спас тебя от самоубийства еще двадцать семь лет назад. Можешь не благодарить. И убери свою пушку! Тоже мне, ковбой хренов!
Альбер. Мы оба были художниками, но ты оказался предателем. Из талантливого художника превратился в гнусного торгаша-галериста, да еще и фальшивки лепить насобачился.
Жозеф. И ты смеешь такое обо мне говорить?! А знаешь ли
ты, голубчик, кто покупал твои картины, чтобы ты с голоду не подох? Тот самый “гнусный торгаш-галерист”,
только под чужим именем! Все, все твои “шедевры” скупал!
Альбер (ошарашенный). Нет...
Жозеф. Да-да!
Альбер. А потом ты их кому-то продавал?

Жозеф. Как же! Это была благотворительность в чистом виде, себе в убыток. Кому нужны твои картины? Хочешь,
скажу, где они все пылятся? Забирай, если хочешь. Причем даром.
Альбер (уязвленный). Нет, неправда, не может быть... чтобы
совсем никто не захотел купить мои картины...

[143]
ИЛ 2/2024

Жозеф, воспользовавшись растерянностью Альбера, бросается на него, они дерутся, как мальчишки. Во время потасовки
пистолет стреляет, пуля попадает в стену, на которой висит
фотография Луизы с Альбером. В соседней квартире что-то с
грохотом падает — наверняка портрет мужа Клодины. Альбер
и Жозеф застывают.

Вот черт! Сейчас явится эта чокнутая.
Жозеф. Кто-кто?
Альбер. Да соседка. Носится с портретом своего олуха мужа.
Сейчас забегу к ней, все улажу и вернусь. Не уходи. (Откладывает пистолет на стул, берет молоток, выходит из
квартиры.)
Жозеф, оставшись один, облегченно вздыхает, поправляет
одежду. Берет пистолет и рассматривает его.
Из соседней квартиры слышен стук молотка, от которого дрожит стена. Портрет Луизы с Альбером снова соскакивает,
Жозеф ловит его. В последний раз с отвращением смотрит и
бросает на стол. Кладет в карман пистолет и поспешно покидает квартиру.

Квартира Жозефа.
Стук в дверь. Жозеф подходит с опаской.

Жозеф. Кто там?
Альбер (голос за дверью). Открывай, или я высажу дверь!
Жозеф (перепуган; достает из ящика пистолет и кладет его в
карман, готовый ко всему). Ни за что. Ты опасный убийца.
Альбер (голос за дверью). Открой, или я вызову полицию.
Жозеф. Полицию? Валяй! И не забудь рассказать, что ты
грозился меня пристрелить.

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Сцена 4

[144]
ИЛ 2/2024

Альбер (голос за дверью). Ага, а еще расскажу про все твои махинации и грязные делишки за много лет. Я все знаю. У
меня есть полный перечень.
Жозеф. Что за бред?
Альбер (голос за дверью). В той обувной коробке с письмами,
которую мне отдала твоя жена, была еще тетрадь. И ее
содержимого более чем достаточно, чтобы ты закончил
свои дни за решеткой.
Жозеф открывает дверь. На пороге стоит Альбер.

Жозеф. Покажи!
Альбер (отталкивает Жозефа и входит). Еще чего! Или
ты хочешь, чтобы мы сожгли эту тетрадочку и полюбовались вместе, как красиво она горит? Нет уж, Жозеф, я сначала тебя хорошенько потерзаю, пущу тебе
кровушку, а после прикончу, как матадор измученного быка.
Жозеф. Шантаж? Да какой из тебя шантажист! Кишка тонка — посмотри на себя! Не можешь простить мне, что я
добился успеха. Ты из тех неудачников, что винят в своих бедах весь мир, вместо того чтобы признать свою посредственность. Тебе никогда ничего не светило с твоими дрянными картинами. Они никому... понимаешь?..
Ни-ко-му не нужны!
Альбер. Ладно. Пусть так. Пусть я завистник и бездарь. Но
все равно преступников надо судить и наказывать. А ты
преступник.
Жозеф. И ты всерьез полагаешь, что с этой жалкой тетрадкой сможешь что-нибудь доказать?
Альбер. Смогу. Тем более что у меня есть ключ от сейфа, в
котором, на радость спецам по особо тяжким преступлениям, хранятся все улики.
Жозеф. Докажи, что это не блеф.
Альбер. А ты отдай мне пистолет.
Жозеф. Я его выкинул.
Альбер (твердо). Отдай пистолет!
Жозеф (вытаскивает пистолет и наводит его на Альбера).
Это ты мне сию же минуту отдашь ту тетрадку и ключ.
Ну-ка, живо!
Альбер разражается смехом. Смеется все заливистее, так что
Жозеф сдувается.

Жозеф. Я серьезно, Альбер. Не заставляй меня всаживать в
тебя пулю. Ты мой друг с самого детства. Мы вместе вы-

[145]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

росли. И я совсем не хочу, чтобы ты тут сдох у меня на
глазах. Назови свою цену, верни мне то, что мне принадлежит, и останемся добрыми друзьями. Это честная
сделка. Ну... сколько ты хочешь? Давай, говори, не стесняйся. Ты меня знаешь, я не скупердяй.
Альбер. Жозеф, друг детства, укравший у меня мою любовь,
мои картины, мое будущее...
Жозеф. Ничего я не крал. Луиза сама тебя бросила. Картины твои ничего не стоили. А твое будущее... на что оно
мне сдалось?
Альбер. Знаешь, мне в общем-то плевать, что ты продавал
русским олигархам поддельных Шагалов. И меня не колышет, что ты устраивал на Всемирной выставке в Шанхае фальшивые экспозиции с пышным названием
“Французский дом”, а потом половина картин куда-то исчезала. И что ты как посредник покупал картины якобы
в благотворительных целях от имени какого-то арабского эмира, притом что ни одному художнику не досталось
ни единого нефтедоллара, — черт с тобой. До всего этого мне нет дела. Пусть этим занимается прокуратура и
судебные органы.
Жозеф (огорошенный). Тетрадочка-то у тебя, похоже, объемистая.
Альбер. Да уж, объемистая, и расписано все подробно.
Жозеф. Понял. Цена будет немалая.
Альбер. Ох, немалая, очень-очень большая цена! Но кое-что
меня касается прямо: когда один богатый коллекционер, мистер К., высоко оценивший картины Альбера Рено, захотел приобрести их все, ты сказал ему, что этот
талантливый художник больше ничего не пишет. Зачем
ты похоронил меня заживо?
Жозеф (в полном смятении). Но... это так и есть. Ты ведь и
правда больше ничего не пишешь!
Альбер. Я больше не пишу, потому что тот мерзавец, который скупил мои картины за гроши, очень убедительно
втолковал мне, что “при нынешней конъюнктуре на
рынке современного искусства”... бла-бла-бла... мои шансы равны нулю. А это было вранье. Опять вранье.
Жозеф. Ну, ты сам понимаешь, я купил твои картины себе в
убыток, просто чтобы тебе помочь... И в то время конъюнктура на рынке действительно...
Альбер (вне себя). Замолчи! Ты чудовище! Да только за одну
картину из тех, что ты продал мистеру К., ты получил
вдвое больше, чем заплатил за все мои работы! Только

[146]
ИЛ 2/2024

за одну! Да тебя расстрелять мало! Но погоди, я тебя сотру в порошок!
Жозеф. Не увлекайся! Пока что пистолет, как видишь, у меня!
Альбер. Если со мной что-то случится, какой-нибудь несчастный случай... на другой же день разразится “дело галериста”. И это будет сенсация века на рынке современного искусства. В силу эффекта домино полетят многие головы.
И это постыдное дело будет называться твоим именем, такой вот ты оставишь след в анналах истории искусства.
Жозеф (обескураженный, опускает пистолет). Ну, хватит!
Скажи, чего ты хочешь?
Альбер. Ты скупил и спрятал мои картины, чтобы уничтожить меня как художника... Это тебе удалось. (Тягостная
пауза.) Но сами картины, их ты тоже уничтожил?
Жозеф. Нет! Как ты мог подумать такое! Нет, конечно! Они
хранятся в надежном месте... В подвале.
Альбер (испуганно). В подвале?! (Каменеет от ужаса.)
Жозеф со стыдом опускает голову.

Покажи.
Жозеф. Что?
Альбер. Твой подвал! Мои картины! Покажи!
Жозеф. Пожалуйста. Хоть сейчас. Пойдем. (Берет связку
ключей и идет к выходу.)
Альбер. Только отдай пистолет.
Жозеф, помедлив, отдает ему пистолет и выходит из квартиры. Альбер за ним.

Сцена 5
Подвал Жозефа.
Жозеф и Альбер подходят к двери в подвал. Жозеф достает
связку, пробует разные ключи, наконец находит нужный, открывает дверь, зажигает свет. Оба стоят перед распахнутой
дверью. Жозеф меняется в лице — он поражен, встревожен,
недоумевает.

Альбер. Ну и где мои картины?
Жозеф. Н-не... не знаю... Были здесь. Еще несколько лет назад. Клянусь. Я ничего не понимаю.

Альбер поднимает пистолет, который все это время держал в
руке.

Э! Погоди! Я тут ни при чем! Картины были здесь. Меня
обокрали. Я звоню в полицию. (Трясущимися руками достает телефон, пытается набрать номер, то и дело косясь
на пистолет).

[147]
ИЛ 2/2024

Альбер убирает пистолет в карман и уходит, не сказав ни слова. Жозеф облегченно вздыхает, утирает взмокший лоб.

Действие второе
Сцена 6
Квартира Альбера.
Посреди комнаты стоит мольберт. Альбер натягивает холст,
раскладывает краски.
Звонок в дверь.

Альбер. Клодина, я работаю. Не мешай.
В дверь звонят, стучат.

На пороге — Жозеф. Альбер, застыв от неожиданности,
смотрит, как он бесцеремонно проходит в комнату.

Жозеф (при виде мольберта, удивленно). Вот это новость! После такого долгого перерыва! Как это понимать?
Альбер. Если кто-то украл мои картины, значит, они представляют ценность.
Жозеф. Ну да, ты все еще надеешься! Вообще-то я как раз
пришел по этому поводу. Думаю, будет честно, если я
возмещу тебе потерю. (Кладет на мольберт пухлый конверт с деньгами.) И не благодари меня за щедрость. Это
нормально. Кому, как не мне, торговцу картинами, понимать отчаяние художника! Погуляй, попутешествуй,
позволь себе разок-другой поразвлечься с девками. Это
и церковь приветствует. Недаром в Средние века священники учили: “Похоть за мзду — не грех”. Словом, ни

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

(Злясь, откладывает кисти и идет открывать .) Достала!
(Открывает дверь.)

[148]
ИЛ 2/2024

в чем себе не отказывай. И еще раз прошу прощения.
Надо было врезать надежный замок, пусть даже это была бы пустая трата. Но кто же мог подумать?! Кому это
вздумалось красть твои картины? Ума не приложу...
Альбер. Ты заявил в полицию?
Жозеф. О чем?
Альбер. О краже картин?
Жозеф. А-а... Не стоит тревожить полицию по пустякам.
Бедные стражи порядка и без того умаялись лупить дубинками мирных демонстрантов.
Альбер. По-твоему, пропажа всех моих работ — это пустяк?
Нечего сказать, хорошим другом ты мне был!
Жозеф. Хорошим! Не думаю, что твой талант расцвел бы ярче, если бы я осыпал тебя похвалами. Нет, я предпочитаю действовать прямо и без выкрутасов. Это экономит
время и нервы.
Альбер. Ранимый художник, каким я был, нуждался не в похвалах, а в добрых советах и поддержке лучшего друга.
Жозеф. Ладно, согласен, я был тебе не лучшим другом. Но и
не обязан был отвечать твоим ожиданиям.
Альбер. А история с мистером К.? Воображаю, чего тебе, корыстной твари, стоило отказаться продавать ему остальные мои картины! Но ты знал: только так можно меня
уничтожить. Страдал, небось, не спал ночами. Но устоял перед соблазном, а наивный богач все приставал к тебе, все спрашивал об Альбере Рено, которого считал “на
редкость тонким и глубоким художником”.
Жозеф. Что-что? “На редкость тонким и глубоким”? Да он и
слов-то таких не знает, этот твой мистер К.! Очередная
брехня из Луизиной тетради? А, кстати... Деньги, что я
тебе принес, — это еще и выкуп за нее. Будь добр, отдай
мне тетрадочку.
Альбер. Хочешь, как ловкий делец, купить две вещи по цене
одной? Но не забудь, продавец — это я, мне и цену за товар назначать. Скажи мне все-таки, Жозеф, зачем ты наврал мистеру К., что я помешался, сжег свою мастерскую вместе с картинами и меня заперли в психушку? И
почему, раз уж на то пошло, не сказал заодно, что я отрезал себе ухо?
Жозеф. Да ты что?! Про психушку я не говорил! Хоть ты и
правда там был, скажешь нет?
Альбер. Был. Два раза ходил к врачу лечиться от депрессии.
Ты убил, убил меня Жозеф, когда заставил бросить живопись. Зачем было еще выдумывать, что я в психушке?

Жозеф столбенеет. Повисает молчание. Вдруг Жозеф разъяренно смотрит на Альбера. Альбер понимает, что сболтнул
лишнего, и напрягается.

[149]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Жозеф. Ну вот что, дружище, я не собираюсь попусту препираться с тобой по поводу того, чем я якобы виноват в
твоих неудачах. Ты прожил свою жизнь, я — свою. Я понимаю, как горько видеть, что твои мечты сбылись — но
не у тебя, а у другого. Но посмотри на дело трезво: прими мое предложение, и поставим на этом точку. Луиза
умерла, ее похоронили, у нас уже все позади, нам с тобой осталось тихо-мирно дожидаться неизбежного рака
простаты. Даже если ты снова возьмешься за кисти, это
мало что изменит.
Альбер. Ошибаешься, Жожо. Ничего, если я буду называть
тебя Жожо, как в доброе старое время? Я начал писать
картины, потому что у меня есть заказы. Теперь, когда я
все узнал про твои козни, я докажу, что я не бездарь, а
совсем наоборот!
Жозеф. И кто же, интересно, этот твой заказчик, Альби?
Ничего, если и я буду называть тебя по старинке?
Альбер. Ради бога. Мне только приятно, и это нас обоих молодит. Луиза тоже меня так звала... Альби... Так вот, о заказчике! Это тот самый мистер К. Когда Луиза продала
ему мои картины, которые гнили у тебя в подвале, он заказал мне новые. И, само собой, дал солидный аванс.
Жозеф. Постой, постой! Как так — Луиза продала ему твои
картины?
Альбер. Очень просто. Открыла подвал, вытащила оттуда
картины, упаковала их и отправила в Англию по адресу
Лондон, Кенсингтон-Гейт, 2.
Жозеф (в бешенстве). Что? ЧТО?!! Ты хочешь сказать, что
моя жена за моей спиной продала моему же клиенту то,
что принадлежало мне? И все это без моего ведома и
разрешения?
Альбер. Но хозяйка-то галереи была она, хотя дела вел ты.
Так что она имела право поступать по своему разумению.
Жозеф (никак не успокоится). Вытащила картины, упаковала и отправила в Лондон! Да нет... Не может такого
быть! Она бы никогда не справилась!
Альбер. Почему это? Прекрасно она справилась. Ну, я, конечно, помогал ей, но организовала она все сама, как
нормальный, взрослый человек. Ты, видно, совсем не
знал свою жену.

[150]
ИЛ 2/2024

Жозеф. Ты... помогал ей?! Значит, вы встречались? (Бросается на Альбера, хватает его за грудки и трясет.) Говори,
говори же, скотина! Скажи, что ты врешь! И ничего этого не было!
Альбер (отпихивает Жозефа). Я не вру. Я получил крупную
сумму, а Луиза даже не взяла свои комиссионные.
Жозеф. Что? Но все расходы и налоги оплачивал я, а не она!
Как это могло пройти мимо меня? Почему сделка не отражена в отчетности?
Альбер. Наверно, она поступила так же, как часто делал ты.
С кем поведешься, от того и наберешься!
Жозеф (про себя). Нет, это какой-то кошмар. Я сплю, разбудите меня!
Альбер. Тебе не кажется, что у тебя искаженный взгляд на
вещи, ты слишком зациклен на себе? Мои картины купили, мне за них заплатили, а ты говоришь — кошмар. А когда я загибался в каморке под самой крышей, это был не
кошмар? Когда я работал на заводе ночным сторожем,
чтобы не сдохнуть от голода, это тоже не кошмар? Когда
я рыдал в подушку, думая о Луизе? Вот где кошмар! Всем
кошмарам кошмар! Так что молчи уж про свои кошмары. Тем более что главного кошмара, который тебя
ждет, ты еще и не видел.
Внезапно входит встревоженная Клодина.

Клодина. Альбер! Что это был за шум? (Видит Жозефа, осекается, изображает улыбку.) Ой, простите! Я вам помешала. Просто услышала шум и подумала, что... Добрый
вечер, месье. Вы, вероятно, друг Альбера? А я его соседка, меня зовут Клодина.
Жозеф. Добрый вечер, мадам. Да, я слыхал о вас. Альбер
мне говорил, вы полоумная, а муж у вас подонок. Прощайте, мадам! (Идет к двери, на пороге оборачивается.
Альберу.) Звони своему адвокату. Если он у тебя есть.
Уходит. Молчание.

Клодина (злобно смотрит на Альбера). Чего ради ты рассказал ему о моем муже? Он будет думать, что я все еще замужем. Ох, эти мужчины! И кто их тянет за язык!
Внезапно входит Жозеф, решительно подходит к мольберту
и забирает конверт.

Жозеф. Это я забираю. А ты должен представить мне отчет.
И вернуть все сполна наличными, — все, что ты получил
за картины, которые принадлежали мне. Это тебе дорого обойдется.
Клодина (Жозефу, который идет к двери). На самом деле я
вдова!
Жозеф. Да мне-то на кой ляд это знать? (Уходит, хлопнув дверью.)
Клодина (застывает с раскрытым ртом). Что за грубиян!

[151]
ИЛ 2/2024

Сцена 7
Квартира Альбера.

Альбер. Сделано. Сделано. Это тоже. И это. Осталось сделать... (Берет конверт, встает. Задерживается взглядом
на портрете Луизы.) Ну вот... Отправлю твоему нотариусу. Хотя зачем все это нужно... Теперь, когда тебя больше нет? (Стоит, охваченный волнением. Потом опускается на стул, продолжает говорить с портретом Луизы.)
Мы могли бы познать иную жизнь, предназначенную
нам самой судьбою, — жизнь, наполненную весельем и
счастьем. Могли бы разделять друг с другом каждую
минуту, вместе смеяться, танцевать под звездами,
путешествовать в дальние страны, восторгаться нашими успехами, оплакивать неудачи. Творить, созидать,
делать мир прекраснее. Нести радость людям, превращать свою жизнь в вечный праздник, вкушать душевный
покой. Безоглядно любить друг друга, стонать от наслаждения, рожать красивых детей… И мечтать о
лучшем мире, лучезарном будущем, сладостной жизни.
Увы, что было суждено, не сбылось. Не важно почему,
ослепили нас гордыня и самолюбие или помешали чьито злые козни, — жизнь прошла попусту, утекла, как песок сквозь пальцы. (Утирает слезы.) Если рай сущест-

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Всюду развешаны и разложены картины, готовые и неоконченные. На мольберте натянут холст. На всех картинах — лицо одной и той же прекрасной женщины с живыми, ясными
глазами, — лицо Луизы.
Альбер сидит за столом, заваленным папками и документами. Он достает из папки запечатанный конверт с маркой, откладывает его в сторону. Просматривает в раскрытом блокноте список дел и вычеркивает по одному.

[152]
ИЛ 2/2024

вует, быть может, пути наши соединятся там. Если же
нет, остается признать, что мы нелепо упустили единственную ниспосланную нам возможность счастья. Ну да
ладно... Пойду отправлю это дурацкое письмо. (Поворачивает картины лицом к стене, выключает свет, выходит и захлопывает дверь.)
Через несколько секунд кто-то звонит в дверь. Потом поворачивается в замке ключ, и открывается дверь. В неосвещенную
комнату, крадучись, точно вор, заходит темная фигура. Это
Жозеф. В надвинутой на глаза шляпе, скрывающем лицо
шарфе и перчатках. Он подходит к письменному столу, роется, светя себе карманным фонариком, в ящиках, находит коробку с письмами и лихорадочно вытряхивает из нее конверты. Наверняка ищет тетрадь. Достает другую, маленькую
коробку, открывает ее. Там лежит ключ на цепочке. Он сует
ключ в карман и продолжает поиски.

Клодина (голос за дверью). Альбер?
Жозеф застывает.

(Заходит, включает свет.) Альбер, это ты?
Жозеф прячется в угол.

(Замечает Жозефа и идет в его сторону.) Какого черта!
Хватит пугать меня!
Жозеф выходит из своего укрытия, прижимая палец к губам,
призывая Клодину молчать. Она поражена и принимается вопить от страха.

Жозеф. Да не орите вы! Тихо! Уймитесь!
Клодина. Помогите! Грабят!
Жозеф бросается на Клодину, зажимает ей рот. Она кричит
еще громче, вырывается. Но Жозеф не пускает ее. Тогда она
отважно бьет его коленом между ног. Жозеф вскрикивает от
боли и на миг застывает. Клодина порывается убежать, но он
снова хватает ее. Оба валятся на диван. Жозеф придавливает
Клодину, пытается заставить ее молчать, она брыкается и вопит.
Тем временем входит Альбер и наблюдает за этой сценой.

Альбер. Вы не могли бы заняться этим делом в другом месте?
В соседней квартире, например?

Жозеф (вскочив, смущенно). Это совсем не то, что ты подумал. Просто нелепое стечение обстоятельств.
Клодина (тоже встает, поправляет одежду). Нет, какой
хам! Какая наглость! Кто вас воспитывал, месье? Что за
манеры? Набрасываетесь на приличную даму, как кобель на суку! Да вы знаете, кто был мой муж?
Жозеф. Простите, мадам. Я вовсе не хотел вас... как кобель.
Вы не в моем вкусе. Просто вы застали меня, когда я...
Альбер. ...грабил мою квартиру.
Клодина (возмущенно). Ах! Вы еще и оскорбляете меня? Ну,
я вам покажу! Альбер, я вызываю полицию.
Альбер. Нет, Клодина, пока не стоит. Я сам разберусь. Лучше свари нам свой чудесный кофе, как ты умеешь.

[153]
ИЛ 2/2024

(Смотрит на разбросанные письма, поднимает пустую коробку.). Тетрадь ты, видно, не нашел. Зато нашел ключ!
А от чего он, знаешь? Что ты будешь с ним делать?
Жозеф (сникнув, в отчаянии опускается на диван. Снимает
шляпу, шарф, перчатки). Не знаю, Альбер. Ничего я не
знаю. Что за тетрадь? Что за ключ? Что ты намерен делать? Собираешься отомстить мне, это я вижу. Готовишь мне какую-то пакость, и меня это бесит. Чего ты
хочешь, скажи?
Альбер. Как ты вошел?
Жозеф. Открыл дверь ключом. Нашел его, представь себе, в
сумочке Луизы! Ключ от твоей квартиры в кармане сумочки моей жены! Я ничего не понимаю! Объясни мне,
Альбер. Вы же расстались тридцать лет назад...
Альбер. Двадцать семь лет и четыре месяца.
Жозеф. Ну вот... Она что, все эти двадцать семь лет и четыре месяца приходила к тебе? Зачем отдала тебе тетрадь
с компроматом на мужа? Что это за ключ? Да объясни
же, в конце-то концов!
Альбер. Ну а с какой стати ты вздумал трахнуть мою соседку?
Жозеф. Что? Ты в своем уме? Да я бы к этой женщине не
прикоснулся ни за какие деньги.
Альбер. Когда-то ты говорил мне то же самое о Луизе и надул. Я собственными глазами видел: ты чуть не изнасиловал бедную Клодину.
Жозеф. Ну вот что, оправдываться перед тобой я не обязан.
Альбер. Вот как? Ты влезаешь в мой дом, когда меня нет, насилуешь на моем диване мою соседку, крадешь у меня
ключ. И хорошо еще, тетрадку не нашел. Хотя наши су-

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Клодина, недовольная, уходит, что-то бормоча себе под нос.

[154]
ИЛ 2/2024

дебные инстанции на многое смотрят сквозь пальцы, но
несколько лет за решеткой тебе все-таки обеспечено.
Подумай только, какое пестрое общество ждет тебя в
тюремной камере!
Жозеф. Ты угрожаешь мне?
Альбер. Просто хочу подготовить тебя к мрачному будущему.
Жозеф. Ну, раз мне нечего терять, ты у меня заговоришь
под пыткой. (Хватает Альбера за горло и начинает душить. Но получает по голове серебряным подносом и, оглушенный, падает на колени, выпустив Альбера.)
Сзади стоит Клодина с подносом в руках. Альбер понемногу
приходит в себя.

Клодина. Ишь, поганец! На минуту его оставишь — он
опять давай драться. Послушай, ты, гаденыш! Ишь, разоделся, как важная птица, а ведешь себя, как дворовый
пацан! Не смей мне больше руки распускать, усек? А захочешь перепихнуться с женщиной, так не вали ее сходу на диван, а сначала спроси, согласна она или нет.
Альбер (Клодине ). Неслабо ты его...
Клодина. Так ему и надо. (Передразнивает противным голосом.) “Вы не в моем вкусе!” И еще мало — яйца б ему оторвать!
Альбер. А где же твой хваленый кофе?
Клодина (берет кофейник, который она оставила на столе,
переставляет его на поднос и несет к низенькому столику;
по пути пихает Жозефа). Ждешь, чтоб тебе все подали?
Тащи чашки, живо!
Жозеф (с трудом встает). Где они есть, эти чашки?
Клодина. Вон там, в комоде а-ля Людовик XV. Кстати, это я
подарила Альберу этот комод, когда он сюда въехал. Он
был гол как сокол. Комод-то, не думай, подделка. Мой
обормот Бернар, тогда еще был жив, упирался. А я ему:
“Все равно эта твоя старомодная рухлядь гниет в подвале”. А он: “Нет, это хорошая вещь, комод моей матери,
память о ней!”
Альбер приносит из кухни ложки, сахар, печенье. Жозеф достает чашки, расставляет на столике. Клодина разливает кофе.
Все трое молча пьют.

Жозеф. Прекрасный кофе, Клодина. Мне совестно, что я
так с вами обошелся. Поверьте, я и не думал вас домогаться!

[155]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Клодина. Вот он опять! В том-то и дело! Это меня и злит!
Что ни мужик, то импотент! Не думал он домогаться!
Альбер. Не сердись на Жозефа. Пойми, он ведь тебя еще не
знает, не привык, ему нужно время. А там уж, будь спокойна, все сладится.
Клодина. Ха! С тобой не сладилось, не сладится и с ним.
Альбер. Со мной — другое дело, я не мог, ты знаешь, мое
сердце принадлежало Луизе.
Жозеф. Постойте, вы вообще о чем? Что сладится? Чье
сердце? И при чем тут Луиза?
Клодина. Ладно, мальчики, я вас оставлю. Смотрите мне,
не деритесь! На этот раз я с вами церемониться не буду.
(Ставит кофейник на поднос. Жозефу.) А вы, молодой человек, если надумаете довести до конца то, что так нагло начали, — моя дверь напротив. (Выходит из квартиры.)
Жозеф (так взбудоражен, что не обращает внимание на слова
Клодины ). Я что-то не пойму... Что значит “мое сердце
принадлежало Луизе”?
Альбер. Это значит, я ее любил. Что тут непонятного?
Жозеф. Любил мою жену?
Альбер. Она была моей, прежде чем стать твоей.
Жозеф. Ну, снова здорово! Опять будешь оплакивать то, что
случилось тридцать лет назад?
Альбер. Двадцать семь лет и...
Жозеф. Знаем, знаем! И четыре месяца! Все это время я о
ней заботился, я сделал все, чтобы она была довольна и
счастлива, в конце концов, богата! А что бы смог сделать ты, кроме как промотать ее наследство?
Альбер. Вот ты и проговорился: наследство! Тебе была нужна не Луиза, а ее наследство. Ты украл у нас счастье, и
все это только из-за денег!
Жозеф. Чушь! Я увеличил ее вшивое состояние в три раза.
Сделал ее еще богаче!
Альбер. Нет, Жозеф. Документы говорят об обратном. И
Луиза тоже.
Жозеф. И что же, интересно, говорила Луиза?
Альбер. Что ты ее разорил, опорочил, довел до полного
краха.
Жозеф. Она сама тебе все это рассказывала?
Альбер. Да. Она плакала у меня на груди. А я ее утешал.
Жозеф (жирно хохочет). Луиза — у тебя на груди! Что за
чушь! Ты не видел ее тридцать... двадцать семь лет и четыре месяца, и она плакала у тебя на груди? А почему,
раз уж на то пошло, не в нашей теплой постели?

[156]
ИЛ 2/2024

Альбер. Бывало и в постели, но не в вашей. В моей. Вон там,
в спальне.
Жозеф (ошарашен). Что?
Альбер. Крепись, Жожо. Веди себя достойно перед лицом
горькой правды.
Жозеф. Ты сообщаешь мне, что спал с моей женой, а я должен вести себя достойно?
Альбер. Это лучшее, что ты можешь сделать. Сам знаешь, в
ревности больше эгоизма, чем любви. Все это в прошлом, Жозеф. Луизы больше нет.
Жозеф (старается успокоиться, взять себя в руки). Ну давай,
рассказывай.
Альбер. Да ничего особенного. Мы встречались, гуляли под
ручку в парке Монсо, заходили полакомиться в разные
кафе на Больших бульварах, изливали друг другу душу,
плакали. Ну да, случалось иногда немного... как говорил
в нашем детстве приходской кюре, “согрешить плотью”.
Жозеф (у него отвисает челюсть). Прямо здесь. В спальне?
Альбер. Да. Хочешь заглянуть?
Жозеф. Нет уж, спасибо.
Альбер. Ну и зря. Мы там так мило все устроили.
Жозеф (помолчав). А... как и когда все это началось?
Альбер (воодушевляясь). Ты не поверишь! Мы встретились
случайно, совершенно случайно. В тот день, помнится,
был четверг, я сел в девяносто четвертый автобус и поехал на Монпарнас. Просто так! Но в такое время, после
обеда, в автобусах одни старикашки. А они портят воздух. Я чуть не задохнулся и вышел около...
Жозеф. Нельзя ли покороче?
Альбер. Так ты не хочешь знать подробности?
Жозеф. Важные — да, хочу, но про кишечные газы у пенсионеров — нет!
Альбер. Ну и зря. Старики ведь и правда...
Жозеф. НЕТ!
Альбер. Ладно, ладно... Словом, я очутился рядом с магазином “Бон-Марше”. Делать мне в нем было нечего, но я
почему-то вошел. Зачем? Я никогда туда не заходил, там
цены выше Эйфелевой башни. А в тот день взял и зашел.
И оказалось, вот зачем: я встретил там Луизу! Она примеряла кожаные перчатки в галантерейном отделе. А я
как раз тоже купил себе пару. Ужасно дорогие, но качества, надо сказать, великолепного.
Жозеф. Да-да... И что потом?
Альбер. Потом мы пришли сюда.
Жозеф. Как, прямо сразу?

Альбер остается в задумчивости.

[157]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Альбер. Ну да. А что тянуть-то?
Жозеф. Ничего себе! Моя жена — с первым встречным!
Столкнулась с ним в магазине и сразу в постель!
Альбер. Позволь, позволь, я далеко не первый встречный! Я
был ее первым мужчиной! Мы любили друг друга, пока
ты все к чертовой матери не испортил.
Жозеф. Это мы уже слышали, хватит. Дальше что?
Альбер. Потом мы поняли, как коварно ты со мной поступил. Обнаружили мои картины в подвале, и это нас обоих потрясло. Потом еще это письмо от мистера К. Мы
плакали вдвоем. Из-за того, что узнали о тебе такое.
Жозеф. Плакали, небось, в твоей постели.
Альбер. Да. Это было приятно.
Жозеф. Не верю ни единому твоему слову. Если все так, то
почему, скажи на милость, когда я за тобой пришел, ты
притворялся, будто не знаешь о болезни Луизы? И зачем разыграл душераздирающую сцену с самоубийством?
Альбер. Я ничего не разыгрывал. Первое, что мне пришло в
голову, когда я узнал, что Луиза смертельно больна: надо умереть раньше нее. Все было искренне, я действительно не хотел больше жить. Но тут, видишь ли, она
вернула моей жизни смысл.
Жозеф. Какой же? Уничтожить меня?
Альбер. Нет, Жозеф. Всего лишь восстановить справедливость.
Жозеф. Ну так вот что, приятель. Можешь и дальше проворачивать, что ты там напридумал. Но имей в виду, я буду защищаться всеми силами. Денег от продажи твоих
несчастных картин не хватит, чтобы покрыть огромные судебные издержки. У меня превосходные адвокаты, связи, полно знакомств и друзей. И деньги, наконец.
Предательство выйдет тебе боком!
Альбер (смеется). Предательство! Отлично сказано. Совершенно в твоем духе.
Жозеф. Я тебя предупредил. Надо было тебе убить меня в
прошлый раз. Ты этого не сделал, и теперь, вот увидишь, убью тебя я. Я отниму у тебя все: квартиру, мольберт, последнюю рубашку. Готовься закончить свои дни
под парижскими мостами. (Выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью.)

Сцена 8

[158]
ИЛ 2/2024

Квартира Альбера.
Стук в дверь. Альбер, сонный, в пижаме, идет открывать. На
пороге — Жозеф. Он хватает Альбера за горло и вталкивает
его в комнату.

Жозеф. Ну, мерзавец, пришло время расплатиться за подлость. (Вытаскивает пистолет, направляет его на голову
Альбера.) Это ты подал мне идею раздобыть оружие. И я
тебя пристрелю на месте.
Альбер. О! Ревнивый муж, убийство на почве страсти! Грандиозно! В твоем-то возрасте.
Жозеф. Цыц! Заткнись! Я очень, очень, очень зол!
Альбер. Плевать я хотел на твою злость с высокой колокольни! Или ты думаешь, Жожо, я тебя стану умолять, просить пощады? Да я ни о чем не жалею. Луиза была моей,
я целовал ее руки, губы, глаза. Пусть в нас уже не было
того юного пыла, но сладости меньше не стало. Луиза...
ее нежность, смех, голос, ее запах... Я так любил ее... То
был единственный луч света в моей жизни. Я не жалуюсь — не на что. Свою долю счастья, хоть и небольшую,
я получил. А как подумаю, что мог бы и не встретить
Луизу снова, понимаю, что оно, это счастье, было огромным.
Жозеф (его трясет от этих слов). Хватит, все! Не из-за этого
я пришел! Ладно, ты спал с моей женой, но еще вон что
мне устроил! И вот за это я тебя прикончу!
Альбер. За что это — “за это”? Можно хотя бы узнать, из-за
чего умираешь?
Жозеф. Давай, давай, строй дурачка! Он, видите ли, ничего
не понимает! (Трясет перед носом Альбера конвертом.) А
это вот что?
Альбер (без очков плохо видит). Какое-то письмо. Да откуда я
знаю? Отвяжись от меня и вообще веди себя прилично.
Достал уже своими барскими замашками, как будто тебе
все позволено.
Жозеф. Молчать! Нет, я не трус, чтобы коварно убивать безоружного. Дуэль, сударь, дуэль! Довольно пустословия!
Я вызываю вас на поединок за нанесенное мне оскорбление.
Альбер. Дуэль?
Жозеф. Так точно, сударь мой! Дуэль! Бесчестие, что вы мне
причинили, можно смыть только кровью!

Альбер (вытаращив глаза). Ни черта не понимаю. Ты это
что, всерьез?
Жозеф (вне себя). Да что тут понимать? Мы будем драться на
дуэли! Вот мой пистолет, бери свой, и покончим с этим!
Альбер. Он хоть заряжен, твой ствол?
Жозеф (сбивается с пышного слога). Тьфу ты! Спасибо, что
напомнил. У чувака, который мне его продал, не было
патронов, он сказал, их можно достать где угодно.
Альбер. Покажи-ка.

[159]
ИЛ 2/2024

Жозеф дает Альберу пистолет.

(Внимательно его изучает.) Ну да, девятимиллиметровый
парабеллум. Как у меня. Самый ходовой калибр.
Жозеф. Значит, он меня не надул? А рожа у него была самая
что ни на есть бандитская.
Альбер (достает из ящика стола свой пистолет, вытаскивает
из него один патрон). На, возьми, остался только один.
Второй вон там, в стене.
Жозеф берет патрон, но не знает, как его вставить.

Альбер молча берет пистолет и становится у противоположной стены. Жозеф вытягивает руку, целится в Альбера, который неохотно делает то же самое.

Альбер. Кто будет стрелять первым?
Жозеф. Не знаю. Давай ты.
Альбер. Почему я? Ты меня вызвал, тебе и стрелять.
Жозеф. Ладно, как хочешь.
Альбер. Да и патронов у меня в стволе больше нет.
Жозеф. Они тебе все равно бы не понадобились, потому что
я тебе вышибу мозги! (Старательно целится.)
Противники стоят, направив друг на друга пистолеты в вытянутой руке.

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

(Берет у него пистолет, заряжает и возвращает.) Обращаться с оружием надо крайне осторожно. Оно заряжено и очень опасно. И что теперь?
Жозеф. Ну... не знаю, как в кино, надо встать друг напротив
друга. Ты иди к той стенке, а я встану у этой. Черт, ну и
крохотная у тебя квартирка. С такого расстояния не
промажешь. Как вообще можно жить в такой клетушке?

[160]
ИЛ 2/2024

Альбер. А что это все-таки было за письмо?
Жозеф. От нотариуса. Он чрезвычайно вежливо и юридически точно сообщал мне, что моя жена лишила меня наследства! Совсем! Галерея, квартира, банковские счета — все уплыло!
Альбер. Куда уплыло?
Жозеф. Это ты мне должен ответить. Нотариус ничего не
сказал, сослался на нерушимую профессиональную
тайну.
Альбер. Тебе не кажется, что ты несколько не по адресу? Откуда я могу знать?
Жозеф. Вы же сговаривались у меня за спиной, как крысы!
Наверняка это ты ей внушил! Сама она до такой пакости
никогда бы не додумалась!
Альбер. Внушить Луизе? Держите меня! Плохо же ты знал
женщину, с которой прожил тридцать лет! Внушить! А
сам-то ты хоть раз ей что-нибудь сумел внушить?
Жозеф (сникает, опускает пистолет). Нет...
Альбер (кладет свой пистолет на стол, садится). Ты не там
ищешь ответ. Спрашивай не меня, а себя: как ты жил,
как себя вел, что творил.
Жозеф. А что такого плохого я делал?
Альбер. Как? Что плохого ты делал? Да черт возьми, будь честным с собой хоть раз в жизни! Ты лжец, мошенник,
злодей — одним словом, преступник. И даже в постели
ни на что не годился.
Жозеф. Что? Это она, подлая сучка, тебе наплела? Да я в постели лев!
Альбер. Вот-вот, у львов этот акт кончается секунд за десять.
Но они его повторяют полсотни раз подряд. А у тебя
всего-то один разик получался, и то еле-еле.
Жозеф. Чепуха! Луиза, если хочешь знать, была на мне помешана... (В возбуждении, размахивает руками.)
Заряженный пистолет опасно мелькает перед самым лицом
Альбера. Тот с тревогой следит за пистолетом, понимая, что
выстрел может последовать в любой момент.

Стоило мне к ней приблизиться, как у нее в мозгу подскакивал уровень окситоцина, она от меня сексуально
зависела! Я был ее альфа-самец! Не знаю, что она там тебе рассказывала, но явно рассказала не все!
Альбер. Хорошо-хорошо, только ты опусти эту штуку...
Жозеф бросает пистолет на стол и тоже садится.

Скажи-ка лучше, как это Луиза могла лишить тебя наследства? Я понимаю, галерея и квартира принадлежали
ей, она сама их унаследовала. Но состояние, которое ты
сколотил за годы бессовестных махинаций, оно-то разве
не твое?
Жозеф. Не смей так говорить! Бессовестные махинации!
Пока ты тут, в своей жалкой норе, распускал нюни перед чистым холстом, я пахал! И все, что я, как ты изволил выразиться, сколотил, — это плоды усердного труда.
Альбер. Пусть так. Ну и?..
Жозеф. Записано все было на Луизу. Из чистой предосторожности. После того как я обанкротился.
Альбер (понимающе). Вот оно что!
Жозеф. Да, и что тут такого? Какой бизнесмен хоть раз в
жизни не объявлял себя банкротом?
Альбер. А ты сколько раз объявлял?
Жозеф. Раза два или три.
Альбер. Остается узнать, кому Луиза все завещала?
Жозеф. Это ты, Альби, мне скажи.
Альбер. Ты опять за свое? Ничего я не знаю, Жожо! И, откровенно говоря, мне на это плевать. Двадцать семь лет
назад Луиза сделала страшную глупость и разрушила обе
наши жизни: свою и мою. Так что теперь мне ни до чего
нет дела. Тем более до твоих проблем с наследством.
Будь добр, не вмешивай меня в эти ваши разборки.

[161]
ИЛ 2/2024

Жозеф (смотрит на экран). Погоди, это мой адвокат, я должен ответить. Алло? Здравствуйте, мэтр... Не знаю. Я тоже ничего не понимаю... Разумеется, буду оспаривать. Я
это так не оставлю. Будем бороться, а как же!.. Да, говорите, я слушаю... (Лицо у него постепенно вытягивается.)
Что, иск?.. Растрата, злоупотребление доверием, мошенничество! Этого еще не хватало!.. Уголовное дело? Без
паники, Шарль! Это сплошной блеф! А следователь кто?..
Черт, это жуткая сволочь... Ну-ну, я слушаю... Хорошо...
Твой гонорар, конечно... Как это я не заплатил? Заплатил! Подписал чек еще месяц назад... Необеспеченный?
Да ты что?! Ты меня оскорбляешь!.. Постой, я сейчас
приеду, и мы все спокойно обсудим. (Отключается.) Ах
вы стервятники, подонки! Бейте, бейте лежачего! Но не
выйдет, вы не знаете Жозефа Деламара! (Альберу.) А кстати, раз уж речь зашла о бабле. То, что ты с твоей разлюбезной Луизой сделали с моими вещами, называется кра-

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Звонит телефон Жозефа.

[162]
ИЛ 2/2024

жей и сбытом краденого. И это злостная уголовщина.
Статья 331, пункт 1: “мошенническое хищение чужого
имущества”.
Советую тебе как друг: верни мне мои деньги, они мне
сейчас очень нужны.
Альбер. С твоими “вещами”! Мои картины для тебя — просто
вещи! Я продал твои вещи! Для тебя все в жизни — вещи. Весь мир — большая вещь. Вокруг тебя всегда были
не люди, а вещи. Даже Луиза была вещью. Красивой, полезной, драгоценной, но всего лишь вещью. Вещи берут. А людям дают. Ты ничего никому не давал. Только
брал “вещи”.
Жозеф. Кончай демагогию, гони бабло! Я быстро схожу к
этому болвану, улажу кое-какие дела и скоро вернусь. И
не пытайся сбежать или скрыться, стар я в прятки играть. Верни мне, что должен, а там поглядим. (Выходит
и хлопает дверью.)

Сцена 9
Квартира Альбера.
Клодина в цветастом летнем платье и с шалью на плечах сидит на стуле — позирует. Альбер за мольбертом пишет, то и
дело поглядывая на Клодину.

Клодина. У меня ноги затекли и зад одеревенел на этом жестком стуле. Просто пытка какая-то.
Альбер. Сиди-сиди и, главное, не двигайся!
Клодина. И захотела бы, не смогла. Я вся как будто заржавела. Надеюсь, игра стоит свеч. Ты ведь не так, как Пикассо, рисуешь? На месте ушей глаза, на месте глаз рот,
а на месте рта половой орган! Никогда не понимала, как
можно вешать такую гадость у себя дома.
Альбер. Ну, ты же повесила у себя портрет Бернара?
Клодина. Ну, у него, по крайней мере, рот где положено, и
на месте носа — нос, а не что-то другое. Ну все, Альбер,
я больше не могу. На сегодня хватит.
Альбер. Так и быть.
Клодина (встает и подбегает к мольберту посмотреть на
картину). Что такое? Это же не я, не мое лицо! И вообще тут у тебя какая-то анорексичка нарисована, тощая,
как щепка. А я в теле! Мужчинам нравится, чтоб было
попышнее. Твою картину никто не купит.

Альбер. Сколько раз тебе объяснять, на картине не ты! Ты
всего лишь модель, прототип!
Клодина. Я три часа сижу в идиотской позе, не жалея онемевшей задницы, а ты рисуешь не меня? Ну так с меня
довольно, приводи сюда ту, кого рисуешь, сажай на жесткий стул, пусть у нее деревенеет зад, и вели ей не двигаться!
Альбер. Говорю же тебе, Клодина, я вдохновляюсь твоим телом.
Клодина. Все, никакого больше вдохновения! Мое лицо тебя не вдохновляет — так нечего и телом вдохновляться.
И не проси меня больше торчать тут перед тобой, как дура, и не шевелиться. (Идет к выходу.) Разве что обнаженной и лежа. (В дверях сталкивается с Жозефом. Улыбается ему со значением.) Какая встреча! Добрый день, месье.

[163]
ИЛ 2/2024

Жозеф. Мою машину увезли на штрафстоянку. Я припарковался вторым рядом буквально на три секунды, выскочил, возвращаюсь — а ее уже тащит эвакуатор. Произвол, беззаконие! Я натравлю на них своего адвоката!
Они у меня, сволочи, попляшут!
Альбер. Да пустяки, пойдешь и заберешь свою тачку.
Жозеф. Не могу! У меня нету прав! И вообще она записана
не на меня, а на Луизу.
Альбер. Значит, ты водишь без прав чужую машину, ставишь
ее во второй ряд, и это не беззаконие. А когда твою машину, которая всем мешает, увозят, — вот тут произвол!
Своеобразные у тебя представления о добре и зле.
Жозеф. Мне крышка, Альбер. Жена при жизни изменяла
мне с каким-то жалким типом, а после смерти запустила
юридическую машину, чтобы меня уничтожить. Просчитала все до мелочей, не оставила мне ни малейшей
лазейки. Все мои банковские счета заблокированы. Подумать только, я вынужден взять казенного адвоката! Но
почему, почему она так поступила? И что она нашла в тебе, чтобы спать с тобой в этой убогой хибаре? Ты только посмотри на себя! Вы украли у меня картины и продали. Ты получил аванс от этого кретина англичанина.
Выходит, у тебя есть деньги, так какого же черта ты одеваешься, как босяк? Не можешь купить себе приличные
тряпки и выглядеть по-человечески?

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Жозеф, совершенно подавленный, входит, ничего ей не ответив. Оскорбленная Клодина выходит, хлопнув дверью.
Альбер при виде Жозефа откладывает кисть.

[164]
ИЛ 2/2024

Альбер. Мне противен культ потребления. Я ношу эту куртку и эту рубашку уже лет десять, если не больше. Да, не
позволил капиталистам на себе нажиться, зато хоть немного помог предотвратить гибель планеты.
Жозеф. Ха! Об экологии и несчастной планете разглагольствуют скряги. Ты вот хоть раз купил своей любовнице
подарок? Ну, например, кольцо, я не говорю бриллиант
от Картье, нет, хоть одно плюгавенькое колечко? Нет!
Альбер. Ей не нужны были кольца, как мне — новая куртка и
рубашка. Мы любили друг друга, и все!
Жозеф. Конечно, ей не нужны были кольца, а почему? Потому что я ей уже купил все кольца на свете! “Мы любили
друг друга”! Красивые слова! Ты знаешь, что такое любовь? В биологическом смысле это просто дофаминэргическая целенаправленная мотивация к формированию устойчивых парных связей. Только и всего! Один
зачуханный гормон передает сигналы нейронам головного мозга. Вот и вся великая любовь Альбера и Луизы.
В вашем возрасте этого дофамина в мозгу наверно не
так уж много.
Альбер. Это для тебя любовь — одни гормоны. А для меня
любить значит дарить крылья любимому человеку, чтобы он мог взлететь, почувствовать себя свободным, мог
расцвести и жить полной жизнью. Наша любовь с Луизой была для нас источником счастья. А что уж там происходило в мозгу — дело десятое. Мы были счастливы. И
этого нам хватало. А вот любовь к своему эго — источник несчастья. Даже любовь к деньгам не столь разрушительна. Прими свою участь, Жозеф, как я принял
свою.
Жозеф. Но почему тогда она оставалась со мной? Могла же
сказать: делим все и расходимся?
Альбер. Потому что тебя она тоже любила. Да и поздно уже
было менять жизнь. В тот день она как раз получила анализы. Встреча со мной была промыслом судьбы. Она
сказала, что сам Бог дал ей ясно понять, какую ошибку
она совершила двадцать семь лет и четыре месяца тому
назад. Она это хотя бы узнала. Многие люди не узнают
до конца. Например, ты.
Входит Клодина с газетой в руках.

Клодина (Жозефу). Это же ваша фотография в газете?
Жозеф. Что? (Хватает газету, разворачивает, ищет статью.)

[165]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Клодина. На следующей странице, наверху.
Жозеф (находит статью, быстро прочитывает, бледнеет, роняет газету и падает на стул). Ну все, меня пропечатали
в газете, в разделе “Преступление и наказание”.
Клодина. Простите, это, кажется, плохая новость. Но вы на
этой фотографии такой красавец! Извините, у меня дела! (Уходит.)
Альбер (берет газету, читает статью). Тут ничего нет о том,
что ты купил все мои картины по цене одной и держал
их в сыром подвале, чтобы уничтожить меня как художника.
Жозеф. Не начинай, Альбер, прошу тебя! Все мое состояние
досталось благотворительным организациям. Да я всю
жизнь эти поганые организации ненавидел — с утра до
ночи только и делают, что клянчат денежки, чтобы потом благополучно их прикарманить. Я опозорен, оплеван, повержен. Пользуясь этим, все мои враги сейчас повылезут из нор и кинутся рвать меня на куски.
Стервятники! А знаешь, сколько у меня врагов? Половина земного шара!
Альбер. Всего-то половина. Это потому, что вторая тебя не
знает.
Жозеф. Да, я наломал дров. И немало. Меня словно подхватило вихрем и понесло, так что остановиться было невозможно. Захапать больше, еще больше! Адреналин валил клубами из ноздрей. Ни сна ни отдыха! Чуть свет —
скорей в атаку, бежать, хватать, приобретать... Хватать,
приобретать... чего ради? Этим вопросом я не задавался. А сегодня все, что я считал таким важным и необходимым, кажется совершенно никчемным. Луиза правильно сделала, мне нужен был холодный душ или, еще
лучше, шоковая терапия, чтобы очнуться. У вас с ней,
пусть недолго, было в жизни нечто невообразимо прекрасное, чего у меня не было никогда, хотя именно я, а
не ты, много лет жил рядом с этой изумительной женщиной. Я вас прощаю, и мне жаль, Альби, что я отнял
твое счастье, чтобы бездарно профукать свое. Мне
жаль... Простите ли меня вы, мне все равно, дело ваше.
А Луизу я тоже любил. Гормоны там или что еще, но я ее
любил. И правильно она швырнула все наше состояние
на благотворительность. Мне осталось одно — достойно
уйти. В нашем возрасте, как всем известно, страшнее
всего загреметь в тюрьму, пусть даже на два плевых года. Прикинь, я — в одной камере с мелкими наркодилерами? Вряд ли они польстятся на мой зад, но морду на-

[166]
ИЛ 2/2024

чистить не откажутся. Я не хочу сдохнуть, как забитая
насмерть собака, в тюремном дворе. (Длинная пауза.) У
тебя, кажется, была хорошая веревка? Одолжишь ее
мне? Это был бы выход из положения.
Альбер (совершенно спокойно). Она вон там, в ящике. А в потолке есть подходящий крюк. (Берет кисть и возвращается к работе.)
Жозеф достает веревку. Влезает на стремянку, чтобы привязать веревку к крюку.

Только не забудь намылить веревку, а то раздражение
будет. И потом, длина веревки должна быть обратно
пропорциональна весу тела, помнишь? Вот и рассчитай.
Ну, и стремянка у меня паршивая, малопригодная для такого деликатного дела. Если хочешь крепкий стол и табуретку, надо попросить у соседей. У Клодины, например.
Жозеф (уязвленный, но с достоинством). Неуместный сарказм. Хотя я тебя понимаю. (Надевает петлю на шею.
Вдруг взгляд его останавливается на картине, которую пишет Альбер.) Это же портрет Луизы! (Забыв, что у него
на шее веревка, делает движение в сторону картины, поскальзывается. Стремянка падает. Он повисает в петле,
дергается, зовет на помощь.)
Альбер (бросается к Жозефу, хватает его за ноги, приподнимает; панически). Петлю, петлю снимай!
Жозеф наконец вытаскивает голову из петли, оба валятся на
пол, в обнимку. Секунду так и лежат. Затем поднимаются.

Жозеф. Опять она. Чуть меня не убила.
Альбер. Она тут ни при чем, ты сам себя в петлю загнал. Но
я тебя спас. Теперь мы квиты.
Жозеф. Довольно удачный портрет. Хочется рассмотреть
его поближе.
Альбер. Я только для того снова взялся за кисти, чтобы написать портрет Луизы. И не один — буду писать их еще
и еще. Этого вдохновения мне хватит до конца моих
дней.
Жозеф (подходит к картине, внимательно рассматривает).
А тот англичанин, пожалуй, прав. Это действительно
“на редкость тонко и глубоко”. Надо бы открыть галерею, твои работы будут дорого цениться. Может, возьмемся за дело совместно?

Альбер выхватывает у него ключ, подходит к комоду а-ля Людовик XV, открывает этим ключом нижнюю дверцу. Там бар с
бутылками. Альбер достает бутылку виски и два стакана, наливает и протягивает один Жозефу. Тот ошарашенно следит за
его действиями. Альбер кладет перед Жозефом тетрадь в красивой обложке.

Альбер. Ты ведь смертельно хочешь увидеть эту тетрадь? На,
посмотри, но она останется у меня. Луиза завещала ее мне.

[167]
ИЛ 2/2024

Эстер Манн и Левон Минасян. Заветный тайник Луизы

Альбер. Это мне напоминает наш разговор тридцатилетней
давности. И, если помнишь, в тот раз эта затея для меня
плохо кончилась.
Жозеф. На этот раз нет причины, чтобы все плохо кончилось. Луиза, из-за которой в нас зашкаливал тестостерон, умерла.
Альбер. Нет, она всегда будет жить. На картинах и в наших
сердцах.
Жозеф. Верно. Мы связаны навсегда.
Альбер. Но... Среди бенефициаров, которым пожертвовала
средства Луиза, есть одна организация, “Заветный тайник
Луизы”. Она наследует галерею, квартиру и кругленькую
сумму, которой хватит, чтобы нанять хороших адвокатов
и защитить тебя в суде. Сухим из воды они тебя не вытащат, на это не рассчитывай, но все может обойтись несколькими месяцами условно. Будем надеяться, урок пойдет тебе на пользу, и больше ты мошенничать не будешь.
Жозеф. А что это за организация?
Альбер. Ее сфера деятельности — культура. Впрочем, ты ее
казначей.
Жозеф. Как это меня угораздило очутиться в этой лавочке,
если я ничего о ней не знаю?
Альбер. Я подделал твою подпись.
Жозеф (столбенеет). А разве это не “подделка документов и
использование заведомо поддельных документов”?
Альбер. Совершенно верно. Так это и называется на юридическом языке.
Жозеф. Ну-ну! И название какое-то дурацкое — что за “Заветный тайник Луизы”?
Альбер. Ты против него не возражал, поскольку вместе со
мной и Луизой подписал протокол учредительного собрания.
Жозеф (обдумывает услышанное, потом достает из кармана
ключ). А все-таки что открывает этот ключ?
Альбер. Тебе интересно?
Жозеф. Еще бы! Раз от этого зависит мое будущее.

[168]
ИЛ 2/2024

Жозеф (хватает тетрадь, открывает и принимается читать; постепенно изменяется в лице). Фу! Охренеть!
Гнусь поганая!
Альбер. Изволь выбирать более изящные и пристойные выражения, когда говоришь о высокой поэзии! У Луизы
был безупречный литературный вкус! И поэтическая душа! Сонет написан десятисложным стихом с опоясывающей рифмой. Богатейшая лексика, точная рифмовка, а как она передает чувства поэта, охваченного
желанием, равно физическим и духовным!
Жозеф (читает в тетради). “Лобзай меня, лобзай опять и
снова!
Лобзанье мне сладчайшее дари...
И вновь его покрепче повтори...
Альбер (подхватывает). ...Тебе — всю страсть лобзанья
четвертного.
Ты жалуешься? Боль смягчить готова:
Вот самых нежных десять — все бери.
Мы будем радовать один другого”1.
Жозеф. Лобзаясь?! Да это еще более мерзко, чем письма!
Неужели она сама сочинила эту похабщину?
Альбер. Нет, сочинила другая Луиза, Луиза Лабе, в 1555 году. А наша только переписала. И имей в виду, что старинный глагол “лобзать” обозначал всего лишь поцелуй.
Ну, я так думаю.
Жозеф. Слава богу! Спасибо и на том. В каком году, 1555м?
Ну дает наша Луиза, надо же, откопала! Но зачем она
это переписала? И кого просила ее... лобзать?
Альбер. Меня, конечно. Она переписала эти чувственные
сонеты шестнадцатого века в тетрадь и подарила мне.
Прекрасный подарок. Хватило первых двух слов, чтобы
я бросился к ее ногам.
Жозеф (пораженный, хватается за голову). Моя жена перед
смертью переписывала эротические стихи какой-то потаскушки шестнадцатого века, как прыщавая девчонка,
а потом пустила на ветер все мое состояние. Не понимаю, ничего не понимаю!
Альбер. И не пытайся, все равно не поймешь. (Дает Жозефу
стакан с виски.) Давай лучше выпьем! За нашу новую организацию!
Жозеф. Никому никогда не удавалось так лихо меня облапошить! Респект!

1. Перевод М. Гордона.

Альбер. Начнем все заново: новая организация, новое распределение ролей!
Чокаются, хотя Жозеф — без особого восторга. Пьют. Входит
Клодина.

[169]
ИЛ 2/2024

Клодина. Простите, мальчики, я тут решила снять со стены
портрет этого болвана Бернара, а то он глазеет на меня
целый день, особенно когда я хожу раздетая. Осточертел уже! Как будто все время меня попрекает, скотина.
Вы не могли бы мне помочь?
Альбер. Вечно ты некстати, Клодина!
Жозеф. Нет-нет. Очень кстати! Ты работай, Альбер, пока
есть творческий порыв. А я схожу... (Идет к выходу с Клодиной.)
Клодина. Спасибо вам! Но вы, молодой человек, что-то слишком напряжены. Хотите бесплатный сеанс расслабляющего массажа? Пошли!
Жозеф. Почему бы и нет! Это поможет мне поскорее
адаптироваться. Вот и прекрасно, жизнь так коротка!
Выходят. Альбер с улыбкой на губах продолжает писать.

Занавес

В малом жанре

Пэм Хьюстон
[170]
ИЛ 2/2024

Как говорить с охотником
Перевод с английского Ольги Варшавер

К

ОГДА он спросит: “Шкуры или одеяла?”, ты не сразу
поймешь, что он готовит постель и интересуется, чем
ты хочешь укрываться ночью. И пока ты размышляешь над ответом, он все решит за тебя: твоя кожа будет лучше всего смотреться на фоне огромной черной лосиной шкуры.
Он расскажет, как тащил эту шкуру — мокрую, задубевшую,
тяжеленную, точно труп, — через всю тундру долгих два...
Так, чего же два? Часа или дня? А может, он сказал, две недели? Все-таки не зря тащил, добавит он, потому что черная
шерсть оттенит белизну твоей кожи: закроет одну грудь, а
другую оставит на виду — любоваться. На дворе декабрь, и ты
постоянно зябнешь, поэтому ты быстро завернешься в шкуру
и станешь позировать, а он будет ходить вокруг с фотоаппаратом, и о том, кто убил лося и как он умирал, можно уже не
думать.
Ты будешь проводить ночь за ночью в постели этого мужчины, и не спросишь себя, отчего он вечно слушает попсу, за-

Pam Houston © 1992
© Ольга Варшавер. Перевод, 2024

Пэм Хьюстон. Как говорить с охотником

чем пожертвовал республиканцам денег на выборы и почему
в твоем присутствии он никогда не прослушивает автоответчик. Ты бываешь в его доме так часто, что записи копятся, нестертых накопилось уже пятнадцать штук — ты сама видишь,
[171]
как мигает зеленая лампочка и высвечиваются на индикаторе ИЛ 2/2024
цифры.
Он залучит тебя сюда, выцарапает из твоей бережно выпестованной независимости. Впрочем, в конце концов, ему
будут на руку зима, ранние декабрьские сумерки и неумолимо
подступающее Рождество. После ночей, которые ты провела
с охотником, твой пес смотрит на тебя с печальной укоризной: он сам любит спать с тобой, на твоей кровати, и тревожится, когда ты не ночуешь дома. Но в домике охотника намного теплее, чем у тебя, и он даст тебе ключ, и ты — как
любая женщина на твоем месте — посмеешь сделать из этого
какие-то выводы. Потом пойдет снег, и будет валить тринадцать дней напролет. А потом ужасно похолодает. Когда мороз достигнет пятидесяти градусов, не останется ни ветра, ни
облаков, только ледяной воздух и слепящее холодное солнце.
Оно выманит тебя из постели, заставит подойти к окну, но он
затащит тебя обратно под шкуры. И посвятит следующие два
часа твоему телу. Будет ласкать тебя руками, языком, выразит
ими то, что покажется тебе самой совершенной и самой вечной любовью. Это еще одна ложь. Первой был ключ от дома.
Даже в постели — особенно в постели — вы с ним говорите на
разных языках. Автоответчик тем временем будет записывать входящие звонки. И в океане страсти, из-под шкур и собственных разметавшихся волос, ты услышишь приглушенный женский голос и частые гудки.
Твоя лучшая подруга скажет: “А на что ты рассчитывала?
Что мужик, который спит под шкурой убитого лося, способен
на истинную привязанность?”
Еще студенткой ты прочитала знаменитое изречение:
“Мужчина жаждет удовлетворения своего желания, а женщина жаждет самой возможности желать”.
Охотник будет говорить с тобой о путешествиях: весной —
на Гавайи, летом — на Аляску. И недаром он в школе успевал
по математике лучше всех — теперь он умеет выстроить предложение так умело, что ты никак не поймешь, возьмет ли он
тебя с собой в эти поездки. Потом он спросит, не хочешь ли
ты открыть где-нибудь в прерии ранчо-таверну. Не отвечай.
Это — риторический вопрос. И относится он к абстрактному
будущему, которое совершенно не соотносится с настоящим.
Пока на дворе декабрь, и дни становятся все серее и короче,
а до весны — целая вечность.

[172]

В малом жанре

ИЛ 2/2024

Он спросит, доводилось ли тебе стрелять, хочешь ли попробовать, и не стоит ли обучить твоего пса отыскивать убитую дичь? Твой пес привяжется к нему не на шутку, станет
приносить брошенную палку только к его ногам и будет плюхаться на спину, чтобы охотник почесал ему брюхо.
Однажды охотник выйдет наколоть дров или вынуть из
ящика почту, а ты останешься в постели. И снова зазвонит телефон. Ты замрешь, а женщина назовется Джейни Койот или
что-то в этом роде и наговорит на автоответчик, что ей
страшно некогда, и меньше всего на свете она сейчас жаждет
слышать его бархатный голос. А может, она, наоборот, заговорит стихами. И на индикаторе появится число “шестнадцать”. Ты вопросительно взглянешь в глаза чернохвостого
оленя, чья голова висит на стене, и на темные пятна по бокам
его рта. Ты поймешь, что у этого оленя с твоим мужчиной
много общего — больше, чем у тебя. Однажды ночью, напившись, охотник тебе признался, что сожалеет, что убил этого
оленя. Что время от времени каждому охотнику встречается
животное, которое не надо убивать. А он не разобрался и выстрелил.
Твой лучший друг скажет так: “Никакая Джейни, ни койот, ни гиена тебе в подметки не годится, но пускай он поспит
пару ночей один — для профилактики”.
Охотник забьет твой морозильник бургерами и сосисками
из оленины, накупит экологически чистой картошки и свежих орехов. Он будет напоминать тебе, чтоб одевалась потеплее, пристегивалась, садясь за руль, следила за знаками и не
гоняла. Он скажет, что думает о тебе постоянно, что ты — лучшее, что было и есть в его жизни, и благодаря тебе он счастлив, что родился мужчиной.
Отвечай, мол, все постепенно... а свобода — это просто
другой способ сказать, что терять уже нечего...1
Кое-что ты поймешь и сама, без лишних вопросов: женщина-койот заплетает волосы в косички, вместо “привет” говорит “превед” и способна недрогнувшей рукой, по-мужски выстрелить в оленя.
За неделю до Рождества вы возьмете в прокате классический фильм сороковых годов “Эта прекрасная жизнь” и, свернувшись на диванчике у тебя дома, посмотрите его вместе,
щека к щеке. А потом обсудите слово “моногамия”. Он скажет, как сильно обидела его твоя предшественница. И как
счастлив он проводить ночи с тобой и только с тобой. И до1. Строка из песни Дженис Джоплин. (Прим. перев.)

Пэм Хьюстон. Как говорить с охотником

бавит, что есть всего несколько — в сущности, совсем мало —
вопросов, на которые у него пока нет ответов. Что боится и
пока ни в чем не уверен. Разумеется, на самом деле он будет
иметь в виду совсем другое. Отвечай, что все понимаешь. От[173]
вечай, что тоже боишься, и пусть думает столько, сколько по- ИЛ 2/2024
надобится, торопить его ты не будешь. Помни, ты не способна убить зверя. И радуйся, что не способна.
Твоя лучшая подруга скажет: “Ты ведь не признавалась
ему в любви?” Не говори ей правду. Иначе тебе придется признаться, что он ответил: “Я тоже”.
Твой лучший друг скажет: “Неужели ты не знала, что произойдет, когда ты заикнешься про ‘обязательства’?” Но ты такого слова не произносила! А друг продолжит: “Моногамия,
обязательства, все одно и то же”.
Когда снега нападает еще больше, из Монтаны приедет
женщина-койот. Охотник позвонит тебе в день зимнего солнцестояния и скажет, что встречается с другом и сегодня вы
увидеться не сможете. Он оставит тебя развешивать рождественские фонарики в одиночестве, и ты в полной мере ощутишь, что значит “самая длинная ночь в году”. Он, который
не раз говорил, что не очень-то ловко умеет обращаться со
словами, умудрится наговорить о своем друге кучу разных
подробностей, при этом не упомянув его пола.
Ни в коем случае не сиди дома. Позвони кому-нибудь из
твоих бывших. Тому, кто наверняка поймет. И позовет в постель.
Твоя лучшая подруга скажет: “Ты ожидала иного? Ты верила, что он окажется не таким, как все остальные?”
Когда поутру ты придешь домой, на подушке тебя будет
ждать круглая жестяная коробка с конфетами. На крышке —
тучный карикатурный Санта обнимает двух детишек. Рядом
открытка: “От твоего далеко не тайного почитателя”. Открой
коробку. Рассмотри каждый тщательно вылепленный трюфель. Скорми их, один за другим, своему псу. Позвони и сообщи автоответчику охотника, что конфетного языка не понимаешь.
Твоя лучшая подруга скажет: “Ну а на этом этапе что в нем
притягательного? Нежели тебя еще что-то держит?”
Твой лучший друг скажет: “Как ты не понимаешь? Это хороший знак! Это доказывает, что он к тебе очень, очень глубоко привязан”.
Обними друга. И угости его трюфелями, которые не смог
съесть твой пес.
Погода, естественно, будет женщине-койоту благоприятствовать. Все шоссе закроют, и она останется еще на одну

[174]

В малом жанре

ИЛ 2/2024

ночь. Он скажет ей, что ему надо на работу, и приедет к тебе.
Он даже оставит ей твой телефонный номер — на чистой
странице желтого блокнота, который лежит у него возле телефона, и припишет “Мой рабочий телефон”. Ты, конечно,
не должна ждать его дома, но ты ждешь. И ты, и твой приставучий пес, и наполовину украшенная елка — все вы ждете его
с немым вопросом.
А это ты впервые услышала уже в магистратуре: “Каждое
предположение заключает в себе свою полную противоположность”.
Он войдет на кухню и обнимет тебя так, словно вы оба умрете здесь и сейчас. Принюхайся, не пахнет ли он койотом.
Сама в ответ не обнимай.
Чтобы победить, он готов сказать все что угодно. Что просто кое-кто приехал в город — пол неясен. Что встречу затеял
этот кое-кто — пол опять же неясен. Что ночь, проведенная
без тебя, помогла ему понять, как много ты для него значишь.
Не поддавайся! Правда в том, что только ночью ты для него значишь хоть что-то. А он скажет, что тебе надо проявить
чуточку терпения, и тогда с тобой и с ним непременно случится что-то хорошее...
Обхвати голову руками. Представь эту самую “чуточку терпения”. А рядом представь красивую, умную, сильную женщину, которую он — хотелось бы надеяться — видит, когда смотрит на тебя. Потяни себя за волосы. Покачайся взад-вперед,
точно плакальщица на похоронах. Но не плачь.
Он скажет, что раз ему посчастливилось обнимать тебя,
ему уже никогда не захочется обнимать другую. На самом деле речь не об “обнимать”. Речь о “трахать”. Что ж, это комплимент.
Потом он вконец расстроится и направится к двери. Блефует или всерьез? Всяко возможно. Потяни время. Задай пару вопросов, на которые ему сразу не ответить. Предложи заняться любовью на полу. Когда он скажет, что твое тело
восхитительно, скажи, что совершенно с ним согласна. Но
боже тебя упаси встать между ним и дверью.
Твоя лучшая подруга скажет: “Они нам врут, они нас обманывают, а мы их за это любим еще больше”. А потом добавит:
“Мы сами виноваты. Мы их так воспитываем”.
Ответь ей, что твоей вины тут нет. Лично ты в жизни никого, кроме собак, не воспитывала.
Охотник скажет, что уже поздно и ему пора домой, спать.
Особый упор он сделает на слове “спать”. Поцелуй его так,
чтобы он вспоминал этот поцелуй, когда будет трахать женщину-койота. Поцелуй его так, чтобы он не мог вспоминать

Пэм Хьюстон. Как говорить с охотником

этот поцелуй без слез — если он вообще способен плакать. Но
если заплачет — не замечай его слез. Пожелай ему спокойной
ночи.
Твой лучший друг скажет: “Мы, мужики, все такие. Мы и
[175]
сами не рады, но тут уж ничего не попишешь. В нас сидит ИЛ 2/2024
страсть к саморазрушению. Этакий мальчиш-плохиш. Ну, сама знаешь. У тебя ведь собака-то — мальчик?”
Наутро выглянет солнце, и женщина-койот уедет. Представь, как легко им должно быть вместе — женщине-койоту и
мужчине, который слушает канал с попсой. Женщина-койот
никогда не произносит слово “моногамия”. Он всегда будет
вспоминать о ней тепло.
Если выдержишь, пускай он одну ночку поспит один. Если
не выдержишь, позови его к себе: надо же, в конце концов,
развесить игрушки на елке. Когда он спросит: “Как ты?”, ответь, что впереди праздники, поэтому ты решила пока сохранить чувство юмора.
Постарайся быть оживленной и беззаботной, вспоминай
забавные истории про своих бывших. В постели будь пылкой
и страстной, а не в постели — слегка отстраненной. Помни:
голь на выдумки хитра. Побольше изобретательности и гибкости.
Для начала он обнаружит перегоревшую лампочку, из-за
которой не зажигалась вся гирлянда, и подробнейшим образом разъяснит тебе элементарные принципы устройства
электрической цепи. Потом вы по очереди будете вешать на
елку игрушки: вот эти ты выбирала когда-то с другими мужчинами, вот эти — он с другими женщинами. И это неплохо, особенно при сложившихся обстоятельствах. Ты бросишь на елку спутанный дождик и мишуру, а он примется их
расправлять и обязательно скажет что-нибудь скрыто оптимистическое, например: “Нанижешь в следующем году бусы
из попкорна и клубники?”. В конце концов его рука непременно дотянется до макушки елки и водрузит туда ангелочка.
Твоя лучшая подруга скажет: “Ну почему ты не можешь
влюбиться в мужика, который способен стать еще и другом?”
Твой лучший друг скажет: “Пора бы знать: именно самых
лучших женщин мужчины всегда и обманывают”.
А вот что ты вычитала в популярной брошюрке по психологии: “Любовь не ведает страха”.
Поставь новогоднюю песенку Вилли Нельсона “Красивая
обертка”. Охотник пригласит тебя танцевать и, не дожидаясь
твоего ответа, закружит тебя по комнате, вокруг стоящей посреди дровяной печурки. Песня еще не кончится, а он уже будет снимать с тебя одежду, потом бережно положит ее под ел-

[176]

В малом жанре

ИЛ 2/2024

ку и нависнет над тобой с серебряной мишурой в волосах. По
твоему настоянию все фонарики в гирлянде белые; их дрожащий свет пробивается сквозь ветки, дробится, расплывается,
высвечивает игрушки, которые выбирал он: фазана, дикого
гуся, оленя.
Музыка смолкнет. Сквозь потрескиванье горящих дров и
прерывистое дыхание охотника ты услышишь снаружи, из
морозной ночи, тихий протяжный вой. Там сидит на цепи
твой пес, одинокий и замерзший. Глупыш, сидел бы в конуре,
там теплее. Интересно, он знает, что ночи уже стали чутьчуть короче?

Эдит Соонкиндт
[177]
ИЛ 2/2024

Любовники Роны
Перевод с французского и вступление

Нины Хотинской

Коррида бывает не только в Испании. Каждое лето она проходит и в Арле — городке на юге Франции, в Провансе, где приобретает некоторую экзотичность: все-таки ритуальное убийство быка — это часть испанской, а
не французской культуры.
Накануне корриды в Арле встречаются двое: женщина по имени Мирей,
думающая о смерти, и Мужчина “с сумрачным взглядом, пронзающим сердце насквозь, словно меч”.
Бельгийская писательница Эдит Соонкиндт рассказывает легенду о любовниках Роны (реки, на которой стоит Арль), легенду, придуманную ею и
неотделимую от ее любимого города. Нет, это не туристический Арль, хотя
есть в тексте и лабиринт кривых старинных улиц, и слепящее южное солнце, и уютные терраски кафе, и даже призрак Ван Гога, чья личность ныне
визитная карточка этих мест. Но в центре внимания писательницы — история внезапно вспыхнувшей любви, помноженная на миф. И не только миф
о “корриде любви” (тема, много раз отыгранная в культуре Средиземноморья — от Пикассо до Альмодовара), но и миф о Минотавре и нити Ариадны: ведь у Мужчины-с-улицы, трагической и мгновенной страсти героини
этой истории, — голова Быка, и, следовательно, именно ему суждено про-

© Еditions Lamiroy 2022
© Нина Хотинская. Перевод, вступление, 2024
© Daniel Meyers. Фото
Публикуется с любезного разрешения автора.

[178]
ИЛ 2/2024

вести ее по лабиринтам любви, заканчивающейся смертью. Жаркая пляска
старой цыганки — аккомпанемент этой мистерии Эроса и Танатоса в пестром, многоголосом и невыносимо душном городе со знаменитой древне1
римской гробницей Алискамп , чьи старые камни хранят память как о языческих античных культах, так и о христианских мучениках. Алискамп
здесь — и гибельный зов смертоносной страсти, и пристанище мгновенной любви, и личный — для автора — “символ” Арля.
В посвящении читатель увидит много имен. Все это переводчики и пи2
сатели, в разное время стажировавшиеся в арльском CITL и встречавшиеся с автором “Любовников Роны”. Как и положено рассказу, в котором коррида оборачивается праздником, а любовь соседствует со смертью, Эдит
Соонкиндт посвящает свое произведение и живым, и умершим коллегам.

Фернандо, Мари, Марии и Нине,
а также Михалу, Бранко, Петре и Алену
и всем из CITL в то сказочное лето,
Каролин, Кристин, Клоду и Изабель,
не забыть бы еще Мехди Сахаби и Жан-Жака Селли,
ушедших с тех пор.
Там, в Арле, в Алискампе, в ясный день,
Когда на розах призрачная тень, —
Так жутковат ее багрец зловещий, —
А воздух сладок, нежны вещи, —
Остерегись того тепла,
Чья ноша слишком тяжела
Для сердца смертного, что так трепещет...
Умолкни, воркованья рокот вещий!
Скажи тихонько: да, любовь была,
3
И пусть кругом могил забытых мгла .

В малом жанре

Поль Жан Туле

1. Алискамп — большой римский некрополь, расположенный неподалеку от
стен старой части Арля: внесен в список Всемирного наследия
ЮНЕСКО. Раньше этот некрополь был самым известным, считается даже,
что именно он описан в поэме Лудовико Ариосто “Неистовый Роланд” и с
него написан “Ад” Данте в “Божественной комедии”.
2. Collfge International des Traducteurs Littеraires — Международный коллеж художественных переводчиков (фр.).
3. Перевод Д. Савосина. (Здесь и далее — прим. перев.)

Там, в Арле, в Алискампе, в ясный день...
Нашептывает лень, что жизнь неспешна.
Здесь прячутся за ставнями, они разноцветные, крыши
розовые, а на окнах сушится белье, обрывки, украденные у
[179]
ветра.
ИЛ 2/2024
Дома прохладны, люди приветливы, рынок вам улыбается.
Летом здесь влажно, летом здесь томно, и тысяча солнц
сверкает в белом калейдоскопе.
Городок, погруженный в летаргию, провинциальный городок, каких много.
Вот только Время здесь обладает странным свойством,
оно как будто неподвижно.
И река, что течет здесь, тоже неподвижная, привлекает
множество прохожих.
Кто не слышал легенду о Любовниках Роны?
Дважды в год, однако, город бывает охвачен огнем, безумием и страстью, он становится в эти дни неузнаваемым, кровавым, скажут иные, как будто жители его не те, что прежде.
И Время тогда течет исступленно.
Выплескиваются на улицы лошади, быки, наездники и атрапперы, а за ними плотная толпа; вечерами она шатается от
бодеги1 к бодеге под исступленные звуки музыки латинос или
под гитары цыган, сидит за столиками перед огромными порциями паэльи, пляшет, поет, кричит! Мужчины кричат, что
мир принадлежит им, как и все в этом мире женщины.

Женщина и Мужчина-с-улицы встретились там, в бодеге,
где все пьют; накануне корриды.
История может начаться.
Мощная, завораживающая и отчаянная.

1. Атрапперы, или ловцы (от фр. attrapa|re), — молодые люди, сопровождающие от пастбищ до арены быков, разводимых в болотистых районах
Камарга в дельте Роны. Бодега (от исп. bodega) — кабачок.

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Кричат мужчины и Мужчина-с-улицы среди них.
Он невысок, необязательно красив, но есть в нем что-то, о
чем стоит упомянуть; в том числе занятные татуировки на руках — белый бык и кораблики с темными парусами — и плотская чувственность, сумрачный взгляд темных глаз, пронзающий сердце насквозь, словно меч, если вы осмелитесь этот
взгляд встретить.

[180]
ИЛ 2/2024

Внезапно Арль больше не понимает, что для него возможно, осуществимо и даже желанно. Исступление города становится заразным. Сангрия и мохито туманят мозг, крики и музыка тоже. Чего ты хочешь — не знаешь, кто ты — не ведаешь.
Блуждаешь в поисках себя под звуки пеньяс и фанфар, и в то
же время... В то же время, когда случается такая встреча, как
между женщиной и Мужчиной-с-улицы, следует остерегаться.
Потому что они друг на друга посмотрели.
Потому что они друг друга оценили.
Ее зовут Мирей, имя нарицательное в этой части света.
Особенно когда речь идет о любви, и о проклятой любви, если только ей не препятствуют. В Арле (в Алискампе в ясный
день, где все мертво). Поэтому мы предпочтем говорить женщина и больше не называть ее по имени.
Они не коснулись друг друга, пока еще нет, только возжелали (это видно по их губам, по их коже, даже по их волосам),
они смотрят друг на друга, оценивают друг друга, говорят глазами, только глазами.
Они думают о том, что будет, когда они друг друга коснутся.
Думают, что, наверно, это будет нестерпимо и даже нежелательно.
Они ходят кругами, уклоняются, юлят. Это танец будущих
любовников, тут никто не ошибется, и уж тем более цыгане,
которые своими хриплыми голосами запевают душераздирающее фламенко. Унизанные перстнями, мечутся их руки.
Это почти брачный танец, он столь же непристоен, сколь
и свят.

В малом жанре

Жребий брошен.
Брошены и несколько слов.
Мужчина-с-улицы говорит Мы с вами едина плоть.
И добавляет Завтра, когда я буду строить дома, я подумаю
о вас.
И снова смотрит на нее.
Толпа затаила дыхание, толстая цыганка в переднике и с
цветком в волосах даже прервала свою песню и не бьет больше в бубен.
Однако почти сразу же, как только окончен их танец,
Мужчина и женщина бегут друг от друга.
Потому что они знают.
Что следует подождать.

У них есть время, здесь неподвижное, они еще встретятся,
на площади Форума, на арене, где-нибудь.
Там, где лучше остерегаться нежности вещей?
Если только сейчас Время тоже не уклоняется, не пляшет
[181]
и не юлит, утратив обычную свою томность, это Время в ИЛ 2/2024
праздничном одеянии, и оно больше не дружит с головой.
***

Назавтра с утра пораньше женщина будет ходить по рынку в запахах мяты и базилика, среди ребристых дынь и круглых белых баклажанов. Она не хочет видеть Рону, которая,
однако, совсем близко, но женщину будто какая-то сила не
пускает. Или же безошибочное чутье защищает ее? Как знать,
что мы думаем, что думаем на самом деле?
Потом, пополудни, она покинет свой отель и отправится
к арене.
Рисовая феерия1, первая коррида.
Тут же на нее наваливается жара, и она говорит себе Хороший день, чтобы умереть, под свинцовым солнцем, в летней
тягости, в оцепенении, легшем на плечи жарким плащом. Когда солнце здесь и обливает вас, умереть — не слишком дорогая плата за то, чтобы приветствовать его.

Она подумала, через час будет бык. Он тоже, должно быть,
слышал звон, но и не догадывался, что в пятый час... Человек — единственное животное, которое знает, что умрет. Четыре раза прозвенели колокола похоронным звоном, и другие люди, среди них и она, много других людей, собравшихся
теперь вокруг арены, устремились туда плотной и суетливой
толпой.

1. В Арле празднества корриды совпадают со временем уборки риса.
2. В пятом часу пополудни (исп.) — рефрен из стихотворения Федерико
Гарсиа Лорки “Удар быка и смерть” в переводе М. Зенкевича.

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Колокола Святого Трофима прозвонили четыре часа, еще
час до пятого часа, когда...
A las cinco de la tarde2.
Она помнила.
Стихотворение Лорки, расстрелянного на рассвете 19 августа у источника, называемого “источником слез”.

[182]
ИЛ 2/2024

Не зная, к чему идет, в голове она держала восковые свечи, склоненные головы, бесконечный гомон толпы или царственное молчание, торжественность, почтение — казнь,
высшая мера, требует почтения!
Ave Maria, gratia plena, dominus tecum benedictus a tu in
mulieribus et benedictus fructus tuum (cinco) AveMaria
gratiaplenadominustecum (cinco, cinco) benedictus a tu in mulieribus
et benedictus fructus tuum (cinco)1.
Но город Арль шумит в это время, и на площади она увидела лишь беспечность и улыбки — и опять эта давящая жара, —
гвоздики белые, розовые, красные (rojo2), и услышала все их
мелодии.
Она уже не знает, что думать и надо ли молиться. Она растеряна.
У быков есть имена: Сарсаль, Эмботельядо, Алькансио,
Инвинсибле, Эсептико и Адинерадо3, они из хозяйства Сальдуэндо.
Значит, это не будет сыграно в одном-единственном акте,
как думала она.
Эспартако, Эль Хули и Хуан Батиста — так зовут тореро,
среди них есть знаменитости, говорят ей, эти три имени она
запомнила, она в этом ничего не смыслит. Она знает только
солнце, жизнь и Время, неподвижные, но не очень хорошо
их переносит. Всех троих.

В малом жанре

Она говорит себе, что идет смотреть спектакль о любви и
смерти.
Он наверняка ее взбодрит.
Она говорит себе, что немного побаивается того, что увидит там и откроет в себе тоже.
Ей не надо было идти одной.
Она вспоминает Мужчину-с-улицы, это неизбежно.
Защитил бы Он ее от нее самой?
Вчера вечером ей надо было остаться, не покидать Его, не
покидать Его.

1. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты
между женами, и благословен плод чрева Твоего (лат.).
2. Красный (исп.).
3. Говорящие клички: от исп. zarzal (заросли ежевики), embotellado (разлив
вина), invincible (непобедимый), escеptico (скептик), adinerado (денежный).

Под звуки пасодобля первая коррида, за которой неотвратимо последуют вплоть до шестой: альгвасилы, пасео, пеон,
пикадоры, матадор, и первая терция; и вторая терция; и терция смерти; монтера, мулета, фаэна!

[183]
ИЛ 2/2024

Уже к концу первой корриды с ее первой пляской любви и
смерти она обескровлена, пришиблена, солнце и крики ее
одолели. Она ни на миг не может себе представить, что это
придется пережить еще раз, и еще четыре. Танец красив, зрелище завораживает, музыка тоже, но ее сердце слишком хрупко, чтобы переживать подобные эмоции шесть раз кряду. Тем
более одной.

В этом промежутке от первой смерти до следующей, когда
чистят песок, чтобы рассеялся запах крови, и внушают новому быку, что танец будет легок, очень легок, она попыталась
отвлечься, вспоминая, как побывала на пустой арене утром
несколько дней назад.
Она помнит, что уже было жарко, что она слушала жару,
пропитывалась ею (на месте 146).
Но через пять минут ей пришлось встать.
Возвращение, аркады, прохлада и полосы расколотого
света.
Жара, аккуратно приглаженный песок, красная ограда
(быки, было там написано), горячо.
Прохлада,
жар,
красное,
1. От исп. aficionados — болельщики, фанаты.

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Сие есть кровь моя.
Сие есть тело мое.
Вот примерно какими словами должен думать бык, говорит она себе, или, вернее, быки.
Но это ее не утешает.
Еще она думает Как странно, что завтра об этом уже не будут говорить, разве только афисьонадос1.
Все следы сотрут, кровь смоют, никто больше ничего не
увидит.
Завтра.
Но пока она здесь, сегодня.
Еще на пять коррид.
И уйти, кажется ей, будет трудно.

[184]
ИЛ 2/2024

темное.
Sol y sombra.
Rojo,
negro,
rojo rojo rojo! 1
Она хотела бы отступить, быть не здесь, а за закрытыми
ставнями своего номера в отеле или на тенистой террасе кафе
на бульваре де Лис, с Ним, она хотела бы, хотела бы, хотела!
Но зрелище неотвратимо, как солнце, и ей никуда от них
не деться.
Пот течет по всему ее телу, оно в испарине, влажен лоб,
влажно и платье, а кроваво-красный веер ничего не дает, так
непреклонна сила солнца, тоже почти похожая на смертный
приговор.
Снова звучит музыка, и вот женщина во второй раз сталкивается с неизбежным, с неизбежностью Времени и солнца, и
то и другое неподвижны, а истина ее сердца сожжена заживо.
Под звуки пасодобля вторая коррида, альгвасилы, пасео,
пеон, пикадоры, матадор, и первая терция; и вторая терция;
и терция смерти; монтера, мулета, фаэна!

В малом жанре

Крики осаждают ее со всех сторон и еще больше оглушают. Она говорит себе — быстро, очень быстро, — что если бы
эти люди задумались на минутку, то поняли бы, что приветствуют собственную смерть. Она спрашивает себя, умрет ли и
Мужчина-с-улицы однажды?
И дрожит.
От мыслей о Нем ее будет бросать в дрожь, всегда.
Скоро она затаит дыхание, скоро она будет здесь и не совсем здесь, она это знает.
Она это чувствует.
Скоро неподвижной будет она.
В этом промежутке от одной казни до другой, когда чистят
песок, чтобы рассеять запах крови, внушить новому быку, что
танец будет легок, очень легок, она вспоминает, как, посетив
арену, увидела террасу, затененную большим деревом, “Бар
арены”, и уловила рев мопеда, который всегда будет значить
для нее Юг всего мира.

1. Солнце и тень. Красный, черный, красный, красный, красный! (Исп.)

Был еще звон монетки, упавшей на стул, и стук костыля одноногого с болтающейся культей.
Она вспоминает, как услышала, все тогда же, на арене,
[185]
Коррида — это надо увидеть хотя бы раз в жизни. Конечно, это ИЛ 2/2024
кончается плохо для быка, добавила дама. А другая отозвалась,
озираясь Ух ты, какие они истертые, все эти камни.
Она цепляется за эти простые слова, которые вызывают у
нее улыбку, за простую жизнь (совсем недавнюю), она хочет
улыбаться еще и еще, иначе солнце ее убьет.
Если бы здесь был Мужчина-с-улицы.
Она думает о нем, думает, думает.
Не надо было Его покидать.
Но третья коррида прерывает ее мысли.
И звуки пасодобля.
Альгвасилы Пасео Пеон Пикадоры Матадор!
И первая терция, и вторая терция, и терция смерти!
Монтера, мулета, фаэна!
“Ла крус”, “Ла крус”1!

Четвертая коррида.
Не надо больше повторять себе, это долго и бесполезно, а
она — она устала.
В промежутке между четвертой смертью и следующей еще
одно видение занимает ее и может свалить с ног, солнце возьмет над ней верх, не в ее силах бороться.
1. От исп. “La cruz” — “Крест”, название пасодобля.

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Смерть, ею полна ее голова, и в промежутке между третьей смертью и следующей она вдруг видит повсюду гладиаторов; это была когда-то их территория.
В мозгу проносятся фразы:
И тысяча гладиаторов с их гордыми мечами; я чувствовал
их, они всегда были здесь, потея страхом, потея кровью.
Крики, возгласы несутся со всех сторон, и гордые гладиаторы...
Крики, возгласы несутся со всех сторон, и великолепные тореро...
Она говорит себе:
Все смыкается.
Потом:
Слова заглушают желание.
И еще:
Меня больше нет.

[186]
ИЛ 2/2024

Она видит мужчину, бегущего от одного конца арены к
другому, но это не Он, нет.
Это высокий рыжий мужчина, он кричит Kijk, kijk, kijk1, кричит трепещущей толпе, но никто не понимает. В этом городе
все равно никто его никогда не понимал, история не нова.
Тогда он смотрит на небо и говорит, теперь по-французски, говорит, что видит тысячу солнц и все судьбы мира.
Потом, приплясывая, раскрывает ладонь, в которой лежит ухо.
Он говорит, что это ухо не быка (высшая награда); он говорит, что это его ухо. Говорит, что это его ухо, что он сам
его отрезал, чтобы подарить женщине, и толпа трепещет.
Завтра, когда смоют кровь, толпа прогонит его из города,
пусть идет куда хочет в поисках тысячи проклятых солнц, изливать изо рта крики и краски, точно лихорадочную рвоту.

В малом жанре

Внезапно она представляет себе застывшую арену, потом
рыжего мужчину, который проходит величаво с подсолнухом
в вытянутой руке.
Внезапно она представляет себе двух рыжих мужчин, которые проходят величаво, и у каждого в вытянутой руке подсолнух.
Внезапно она представляет себе трех рыжих мужчин, четырех, десять, сто, только они и есть, тысячи рыжих мужчин
заполонили застывшую арену и танцуют танец любви и смерти, каждый с подсолнухом в вытянутой руке.
А в небе, в жгучем небе, тысяча солнц, предвестников всех
возможных смертей.
Она говорит себе А я вчера, не сошла ли я уже с ума от этого Мужчины-с-улицы, но бьет час пятой корриды.
Вы знаете теперь, вы знаете.
И в промежутке между пятой смертью и следующей, пока
солнце и Время, неподвижные, продолжают делать свое дело, она снова думает о Нем, о Мужчине-с-улицы, несравненном танцоре, это неизбежно.
Мы с вами едина плоть.
Завтра, когда я буду строить дома, я подумаю о вас.
Фразы крутятся в голове, куда от них деться?
Едина плоть, едина плоть, завтра, дома, о вас.
И эти фразы повторяет, повторяет, повторяет солнце.

1. Смотри, смотри, смотри (нидерл.).

Потом слышит в своей голове, измученной тем же солнцем, Я проводник в Лабиринте, но она не понимает.
Не может понять, еще слишком рано.
Когда выводят шестого быка, у нее уже не хватает духу,
она мертвее мертвого.
Сие есть кровь моя, и я дарую вам ее, говорит она себе, сама
уже не зная, что говорит.
Сие есть кровь моя, и я дарую вам ее, говорит она себе снова, сама уже не зная, что говорит.
И это солнце, и это Время.
И это солнце, и это Время.

[187]
ИЛ 2/2024

И тогда она, зажмурившись, забивается внутрь себя самой, подальше от всех этих криков, от всей этой жары, от всего этого света, подальше от всех этих людей, подальше от арены и от жизни, да, можно и так сказать.
И она представляет, что будет ночь, что она останется одна на арене и что Мужчина-с-улицы найдет ее, Ему довольно
будет следовать за Его, только Его словами, запертыми в ее
голове.
Мы с вами едина плоть.
Была их встреча, там, в бодеге, и потом мир вокруг как
будто вывернулся наизнанку.
Будет до и будет после, она это знает.

Ей снова видится их вчерашний танец, который мог бы
быть танцем священным или танцем быка, почему бы нет?
Медленно, сначала медленно.
Двигаться, колыхаться
чуть-чуть ноги, потом
руки
грация
лихорадочна
подбородок поднят, глаза

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Она сказала себе, что будет битва, между нею и Им, роковая битва руками, ногами, ногтями, губами, не забыть бы еще
о зубах.
И только луна посмеет на них посмотреть.
Едина плоть, плоть, плоть.
Слова будут звучать и отдаваться эхом под каждой аркадой.
Так берегись любви моей (моей моей моей)?

[188]
ИЛ 2/2024

прямо
шаг вперед, шаг назад
дать, а потом
отнять
бросить вызов,
вызов и
ударить!
Дать и отнять
открыть и закрыть
бить, царапать
руки
шаг вперед, шаг назад
глаза
дикие
губы
сладкие
красные (rojo)
не хватает только
красного (rojo) его сердца
потом взгляды
руки
удары слабеют, остались только
неспешные укусы?
Уклониться,
уклониться.
Медленно, медленно.
Вонзить
двигаться, колыхаться
чуть-чуть ноги, потом —

В малом жанре

Едина плоть, какой-то Мужчина кричит, разоряется, бегает от аркады к аркаде вокруг арены, из угла в угол, взбегает по
трибунам до самой башенки, ничто Его не уймет:
Он хочет, Он желает, Он кричит!
Он кричит.
Но никто Его не слышит.
Вновь открыв глаза — снова жара, музыка, крик, свист, не
говоря уж об аплодисментах, — вновь открыв их, она узнаёт,
что Эль Хули помиловал Инвинсибле за его мужество — редкий факт, объяснят ей позже. А она этого не видела, под солнцем и Временем, равно неподвижными, не видела единственной корриды, которую смогла бы смотреть.
Спектакль окончен.

Надо выйти, но она оглушена, растеряна, сама не своя,
она даже не знает, что именно только что видела. Пропустив
помилование Инвинсибле, она запомнила только кровь и
смерть в пяти предыдущих корридах, sangre y muerte, muerte
[189]
y sangre1, все это смешалось теперь в ее бедной голове.
ИЛ 2/2024
И она идет, не обращая внимания на толпу, вернее, пытаясь не обращать, но невозможно, так эта толпа плотна и суетлива.
Она идет до бодеги, где увидела Его вчера вечером, ей надо Его отыскать, иначе и быть не может. Она не должна была
Его покидать. Она говорит себе, что помилование Инвинсибле, хоть она и не видела его, должно быть, добрый знак, она
сейчас Его отыщет.
Вот только она уже толком не знает, ни кто она, ни где находится.
Солнце смерти, солнце и смерть.
Там, в Арле, в Алискампе в ясный день, когда на розах призрачная тень, так жутковат ее багрец зловещий?
Никто бы в это не поверил.

И вот, не понимая, что солнце уже скрылось, но Время попрежнему неподвижно, она пьет, к чему она мало привыкла.
Она пьет Сангре де торо, бычью кровь, это подходит к случаю, среди запахов жареных сардин, пения, криков, смеха,
танцев, всего этого исступления. Но в ее состоянии — не
зная, где она находится, не узнавая себя, — смех, крики и пение приглушены, словно они где-то очень, очень далеко, на
другом конце света.
Там, в Арле, в Алискампе, в ясный день.
Она никогда не могла запомнить это стихотворение Туле,
еще одного влюбленного в этот город, прекрасный и том-

1. Кровь и смерть, смерть и кровь (исп.).

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Она ищет на террасах и не видит Его нигде, она почти в
отчаянии.
Однако те же цыгане здесь. В том числе толстая, в переднике, с цветком и бубном, она поет охрипшим голосом и
смотрит на нее с опаской. Ее пение красиво, ее пение печально, словно крик, вырвавшийся из сердца ночи, сумрачная жалоба. Цыганка делает ей знак, но женщина не понимает его,
нет. Однако же это важный жест, из тех жестов, которыми не
любят злоупотреблять и которые...

[190]

ный, ставший сегодня кровожадным, словно под гнетом злых
чар.
А она сама не своя; в конечном счете она всегда была такой.

ИЛ 2/2024

И ночь наступает своим чередом, и в небе цвета прусской
лазури тысяча подсолнухов трепещет и рассказывает ей другую историю, чтобы разорвать эту ночь.
И тут — несколько часов прусской лазури утекли среди
Времени, вновь ставшего неподвижным, — тут она замечает
протянутую к стакану руку и, кажется, узнаёт Его с Его такими
необычными татуировками, белым быком и корабликом с
темными парусами.
Да, это Он, нет никаких сомнений. Во всяком случае, эти
руки — Его.
И тогда ее сердце наполняется sangre y muerte, потому что
все теперь смешалось, она в жалком состоянии, но ее сердце
наполняется, и только это важно, так давно этого с ней не случалось.
И вдруг неподвижной становится ночь.

В малом жанре

Но когда ее взгляд скользит по руке, чтобы упереться в лицо Мужчины и снова встретить взгляд темных глаз, который
еще вчера расколол ее жизнь надвое, лица нет.
То есть нет человеческого лица.
Это и не маска, которую положили бы на лицо, это настоящая голова, выросшая из торса.
Голова быка, красивая, такая красивая, как головы тореро
на арене, такая красивая, как головы быков.
Женщина заворожена.
Повернув голову, она, кажется, видит слово Эгей, вытатуированное черным на затылке.
Может быть, она снова слышит этот голос, нашептывающий ей Я проводник в Лабиринте, а может быть, и нет. Она
выпила, слишком много выпила, сегодняшнее солнце убило
ее.
Это новое лицо, быть может даже, она его выдумала.
Все это солнце, все это вино, это солнце, это вино, и еще
все эти быки?
Мужчина смотрит на нее, долго смотрит в неподвижной
ночи, потом бросает ей Мы не пошли до конца, идем, и твердой рукой берет ее за руку.
Она ошарашена, ей страшно, но она идет за Ним, выбирать уже не ей.

Солнце, Время и ночь — заговорщики, толкнувшие ее в
эти руки, это как рок, записанный на прусской лазури, их окутает ночь. Как в “Кафе де нюи”, ночном кафе, желтые звезды
прикноплены к синему небу.

[191]
ИЛ 2/2024

Они бегут в лабиринте узких улочек, где за считанные дни
она уже терялась столько раз. Она видит освещенные окна и
синеву ночи, только это и видит.
Вдали звонят колокола, наверно, в церкви Святого Трофима, и начинается сильный дождь, иссеченный яркими молниями, чтобы освободить день от избытка жары, изнуряющей его, часами и часами, этими часами sangre y muerte под
неподвижным солнцем.
Ветер сдувает порывистый дождь, и в этом лабиринте узких темных улочек она хочет сказать Ему Постой, я потеряла
Нить, но уже слишком поздно, они достигли берега Роны, куда она не решилась пойти до сих пор. Еще не видя, она уже
знает черную, такую неподвижную поверхность воды и местами воронки или складки на ней из-за дождя.
В своем шальном, растерянном, пришибленном состоянии она снова видит давешний жест толстой цыганки. И на
этот раз она понимает, да. Она понимает, но, внезапно так
близко к воде, что пользы? По сути своей судьба необратима.

Они поднимаются, по-прежнему бегом, по ступенькам, ведущим к реке, а она широка и величава. Никакие дурные запахи не сопровождают ее плавное течение.
Мужчина-с-улицы-с-головой-быка все еще крепко держит
ее за руку, никуда ей от него не деться, она поняла это теперь,
цыганка ей сказала, там, раньше, а она не захотела понять.
Мужчина-с-улицы-с-головой-быка все еще крепко держит ее за
руку и говорит ей Ничего не бойся, Я проводник в Лабиринте,
голосом, который она вдруг узнаёт. Потом Он спотыкается —
или делает это нарочно, — и так же быстро ледяные воды Роны смыкаются над ними двоими, унося тела, которые не запятнает никакая кровь в этот день sangre y muerte.

Эдит Соонкиндт. Любовники Роны

Она вдруг сознает, что забыла спросить у Него, как Его зовут, и что ей бы хотелось, чтобы Он ответил Инвинсибле.
Чтобы это имя защитило их, и не было больше смерти, никогда.
Ни sangre, ни muerte. A las cinco de la tarde.

[192]
ИЛ 2/2024

Их никогда не найдут.
Но арлезианцы не забудут их танец, эту пляску смерти, в
то же время священную.
Однажды вечером у бодеги, накануне корриды, там, в Арле, в Алискампе, в ясный день.
В месте не для смерти, но для забавы.
На берегу черной и неподвижной реки, которую колышет
только дождь, собрались цыгане с гортанными голосами и затягивают душераздирающее песнопение. Толстая цыганка с
бубном плачет и подвывает Se lo habia advertido!1 Остальные
цыгане не обращают на нее внимания, смерть им даже нравится, это у них в крови, sangre y muerte?
Река может по-прежнему течь — водяной ледяной могилой.
А легенда о Любовниках Роны может начать свою жизнь.
!

В малом жанре

Арль, сентябрь 2000 —
Брюссель, январь 2016 — август 2022

1. Я его предупредила! (Исп.)

Вглубь стихотворения

Джон Китс
[193]
ИЛ 2/2024

Яркая звезда
Переводы с английского
Составление и вступление Андрея Корчевского

История создания одного из самых знаменитых стихотворений Джона Китса (1795—1821) “Яркая звезда” (“Bright star”) продолжает вызывать споры среди исследователей. Все больше аргументов звучит в пользу того, что
Китс набрасывает черновик “Звезды” в апреле 1818 года, в период общения с Изабеллой Джонс, обеспеченной, начитанной и весьма привлекательной одинокой леди, жительницей района Фитцровия в Лондоне, близ
Британского музея. О прекрасной Изабелле, впрочем, почти ничего неизвестно. На момент знакомства с Китсом, по некоторым свидетельствам,
Джонс была старше поэта примерно на пятнадцать лет. Китс описывает
посещение дома Изабеллы, преисполненного удивительных артефактов,
включая эолову арфу и бюст императора Наполеона. Насколько близки
были отношения двадцатитрехлетнего Китса и Изабеллы (как утверждают
отдельные источники, вдовы лейтенанта Уильяма Джонса, погибшего в
Трафальгарском сражении), остается загадкой. Но предполагается, что

© Андрей Корчевский. Составление, перевод, вступление, 2024
© Сергей Сухарев, наследники, 1970
© Олег Чухонцев, 1972
© Игорь Дьяконов, наследники, 1973
© Вильгельм Левик, наследники, 1974
© Александр Покидов, 2014

[194]

Вглубь стихотворения

ИЛ 2/2024

именно ей были посвящены волнующие строки о вечности, которую поэт
желал бы разделить с возлюбленной.
Однако роман Джона Китса с его лондонской покровительницей, если он
и был, продлился недолго. Уже в ноябре 1818 года Китс встречает Фанни
Брон, которой предстоит стать одним из главных персонажей короткой жизни поэта, его лирической героиней. Мать Фанни арендовала несколько комнат в доме близкого друга Китса, Чарльза Брауна (кстати, посещавшего Россию по делам меховой торговли). Фанни, пятью годами моложе Джона,
слывшая редкой умницей, с прелестной, хотя и несколько нестандартной
внешностью, к тому же бывшая одного с Китсом роста (что являлось для приземистого поэта, терявшегося на фоне высоких красавиц, огромным преимуществом), немедленно завоевала сердце молодого человека. Китс сделал ей
предложение в октябре 1819 года. Как считается, именно тогда был написан
несколько обновленный вариант “Звезды”, адресованный на этот раз невесте автора.
“Звезда” представляет собой сонет с шекспировской рифмовкой
(ABABCDCDEFEFGG), однако Китс использовал более традиционное расположение “вольты” — поворотного момента в развитии мысли. От обращения к
сияющей звезде, чьему бессмертию завидует лирический герой, сонет перетекает к главной идее: бессмертие необходимо, чтобы оставаться в объятиях возлюбленной. Этот переход возникает после восьмой строки сонета
сообразно с петрарковской или спенсерианской схемами, а не после двенадцатой строки, как типично для Шекспира.
Между тем “вольта” в судьбе Китса приходится как раз на период завершения работы над “Звездой”. Желанному браку с Фанни не было суждено
осуществиться. Обостряется туберкулез Джона — болезнь, которая в то время считалась чем-то вроде родового проклятия, сопутствующего меланхоличным натурам, и от которой умерли мать и младший брат Китса (инфекционная природа этого недуга была доказана буквально несколькими годами
позже). Джон, сам аптекарь и хирург по образованию, хорошо понимал нависшую над его жизнью угрозу. В сентябре 1820 года Китс и его близкий
друг Джозеф Северн отплывают в Италию, в надежде на улучшение здоровья
поэта в более мягком климате. По свидетельствам Северна, как раз в этом
плаванье Китс вписывает “Звезду” в подаренный поэту сборник сонетов
Шекспира. Однако опубликован текст был лишь в посмертном сборнике поэта. Джон Китс скончался в Риме 23 февраля 1821 года, завещав высечь на
надгробном камне: “Здесь лежит тот, чье имя написано на воде”. О смерти
Китса, нужно отметить, первой из британских друзей поэта сообщили именно Изабелле Джонс и только затем Фанни Брон (которая пережила своего
жениха на сорок лет). Звезде Китса еще только предстояло зажечься в полную силу: малоизвестным и прохладно принятым при жизни автора стихам
выпала судьба стать вровень с шекспировским гением, высветив роль Джона Китса как наиболее значительного английского романтика.
Русские переводы “Звезды” появляются сравнительно поздно. Первой
русской версией этого стихотворения становится перевод Вильгельма Ле-

вика, опубликованный в журнале “Литературное обозрение” в феврале
1941 года. Левик прибегает к архаичным приемам, использует подчеркнуто возвышенную лексику. Как это нередко получается у переводчиков,
“мужские” (с ударением на последний слог) рифмы Китса замещаются
“женскими” (с ударением на предпоследний), в результате чего сонет приобретает торжественную распевность вместо сжатой, как пружина, насыщенности оригинала. Лирический герой у Китса покоится на груди возлюбленной. У Левика, однако, он прижимается щекой “к милому плечу” и при
этом видит колыханья “прекрасной груди”. Лирический герой Игоря Дьяконова мечтает скоротать вечность, “припав лицом на зреющую грудь”.
Весьма хорош перевод Сергея Сухарева — за исключением того, что по непонятной причине изменена схема рифмовки второго катрена. У Олега Чухонцева яркая звезда названа “неизменной и счастливой”, хотя у Китса
звезда — бессонный отшельник в некоем вечном служении, а счастье для
героя совсем в другом — собственно, не в этом ли и суть “вольты” сонета.
Прав Григорий Кружков, который отметил родство “Яркой звезды” Китса с одним из шедевров Лермонтова, “Выхожу один я на дорогу”, написанным в 1841 году. Оба автора хотели бы “забыться и заснуть”, но Лермонтову видится сон в райском саду, возможно, под пение птицы Сирин (как
отметила Надежда Колтаевская). Китс же рисует себе единение с любимой
на грани яви и сна: это состояние плавно перетекает из жизни в смерть и
обратно. Уверен, что будущие переводчики обратят внимание на эту симметрию, которая отнюдь не является противопоставлением жизни и смерти. Джон Китс, безусловно, заслужил “сладкий непокой” (sweet unrest),
бессмертие, даруемое любовью.

[195]
ИЛ 2/2024

Bright star, would I were steadfast as thou art—
Not in lone splendor hung aloft the night
And watching, with eternal lids apart,
Like nature’s patient, sleepless Eremite,
The moving waters at their priestlike task
Of pure ablution round earth’s human shores,
Or gazing on the new soft-fallen mask
Of snow upon the mountains and the moors—
No—yet still steadfast, still unchangeable,
Pillow’d upon my fair love’s ripening breast,
To feel for ever its soft fall and swell,
Awake for ever in a sweet unrest,
Still, still to hear her tender-taken breath,
And so live ever—or else swoon to death.
(1818)

Джон Китс. Яркая звезда

Bright star

К звезде
[196]
ИЛ 2/2024

О, если б вечным быть, как ты, Звезда!
Но не сиять в величье одиноком,
Над бездной ночи бодрствуя всегда,
На Землю глядя равнодушным оком —
Вершат ли воды свой святой обряд,
Брегам людским даруя очищенье,
Иль надевают зимний свой наряд
Гора и дол в земном круговращенье, —
Я неизменным, вечным быть хочу,
Чтобы ловить любимых губ дыханье,
Щекой прижаться к милому плечу,
Прекрасной груди видеть колыханье
И, в тишине, забыв покой для нег,
Жить без конца — или уснуть навек.
Перевод В. Левика (1941)

Светлая звезда

Вглубь стихотворения

Как неотрывно светлая звезда —
Та, что над миром бодрствует в ночи,
Раскрыв ресницы, трепетно чиста,
Переливая длинные лучи,
Следит прибоя неустанный бег
И пристально с высот вперяет взор
На гладь равнин и на вершины гор,
Где свежей ризой лег неслышный снег;
Вот так бы мне — вовек без перемен,
Приникнув к расцветающей груди,
Делить с любимой свой бессонный плен,
Не знать покоя в тихом забытьи,
Дыханье слушать без конца, всегда —
Иль в бездну смерти кануть без следа.
Перевод С. Сухарева (1970)

Яркая звезда
О, быть и мне бы, яркая звезда,
Таким же неизменным и счастливым,
Но не аскетом в подвиге труда,
Следящим за приливом и отливом

[197]
ИЛ 2/2024

В обряде омовения Земли
Или смотрящим на седые складки
Помолодевших гор в канун зимы
И на снега в просторном беспорядке, —
Нет, быть бы неизменней, головой
Покоиться бы на груди любимой,
Чтоб неусыпно слышать над собой
Ее дыханья шелест тополиный
И чтобы в милом шелесте ночном
Жить вечно — иль забыться вечным сном.
Перевод О. Чухонцева (1972)

Звезда! Как ты, хочу не измениться;
Но не в полночной славе с вышины
Следить, раскрывши вечные ресницы,
Один среди священной тишины,
Как воды совершают омовенье
Краев земли людей, как чист простор,
Как юный снег под белым облаченьем
Скрывает лик равнин, болот и гор, —
Нет; но как ты, бессменно, терпеливо
Очей в волненье сладком не сомкнуть
И сон любимой охранять, как диво,
Припав лицом на зреющую грудь,
Все слушая приливы и отливы...
Так вечно жить — или навек уснуть.
Перевод И. Дьяконова (1973)

Джон Китс. Яркая звезда

***

***

[198]
ИЛ 2/2024

Хотел бы вечным быть, как ты, Звезда!
Не в блеске царственном и одиноком,
Не как отшельник в небесах, всегда
Взирающий своим бессонным оком
На вод священнический ритуал,
На омовенье берега земного,
На белый сон равнины, гор и скал,
Когда их скроет снежная обнова, —
О нет! лишь с неизменностью твоей
Хочу на девственной груди любимой
Покоиться, забыв о смене дней,
Томясь от сладости неизъяснимой,
В дыханье ароматном пламенеть
И вечность так прожить — иль умереть.
Перевод А. Покидова (2014)

Пресветлая звезда
Пресветлая звезда! Когда бы мне
Быть вечным, как и ты — но не затем,
Чтоб, столпником небесным, в тишине
Я мог следить, неколебим и нем,
За водами, что свой святой обряд
Свершают, омывая брег людской,
Иль наблюдать, как дол с холмами в лад
Снимает маску снежную весной,
Нет — я хочу застыть, без счета дней,
Щекой склонясь на зреющую грудь
Моей возлюбленной, и вместе с ней
Дышать, и дух в забвенье окунуть:
Так я, ее дыханьем упоен,
Явь вечную сыщу, иль вечный сон.
Перевод А. Корчевского (2024)

Эксперимент

Эдуардо Берти
[199]
ИЛ 2/2024

Двойная любовь.
Двойная жизнь
Перевод с испанского Анастасии Гладощук

Двойная любовь

Л

ЮБИТЬ одновременно двух женщин — не так уж трудно. Гораздо сложнее любить их в равной мере. Именно
поэтому я откликнулся на объявление в газете. Для проведения одного эксперимента требовалось десять добровольцев. После некоторых колебаний (желающих было много) меня-таки выбрали, и через четыре дня все мы вдесятером
собрались в темной, пахнущей лекарствами лаборатории, где
начали испытания странного прибора, способного определять — заверял нас доктор Вайнстуб — точное процентное соотношение двойной любви.
По форме изобретение напоминало ртутный термометр:
длинный, тонкий, с закругленным, но довольно острым кон-

© Eduardo Berti
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2024
© Wiktoria Bosc / Fondation Jan Michalski. Фото

[200]

Эксперимент

ИЛ 2/2024

чиком, вставлявшимся не в рот и не под мышку — только жидкость внутри была двух цветов, красная и зеленая, и разделявшая их линия то поднималась, то опускалась, отмечая, скажем, шестьдесят процентов красного — сорок зеленого,
восемьдесят процентов зеленого — двадцать красного.
Шесть из испытуемых состояли в браке, и для них Вайнстуб установил, что зеленый цвет будет соответствовать супруге, а красный — “другой женщине”. Холостяки вроде меня
могли сами распределить цвета, но выбор наш, понятное дело, отражал, которую из двух мы считаем более “законной”. Я
рассудил, что первая женщина, появившаяся в моей жизни,
должна быть зеленой, а та, в которую я влюбился, будучи уже
влюблен в зеленую, — красной. Надо думать, выбирая цвета,
Вайнстуб имел в виду запретный плод.
Мое участие в эксперименте продлилось две недели, точнее, десять рабочих дней, с понедельника по пятницу. Я просыпался рано, раньше обычного, и никогда не опаздывал. В
лаборатории всегда присутствовала женщина; не знаю, красной ли она была или зеленой, но именно она выдавала нам
зарплату (сто десять песо) и ежедневный паек (холодный
черствый гамбургер и бутылку теплой воды без газа в бумажном пакетике), в то время как Вайнстуб пялился на нее с открытым ртом.
Я не продержался положенный месяц. Под конец второй
недели, в пятницу, я вежливо попрощался с Вайнстубом “до
понедельника” и, стараясь не менять походку, ушел, поджав
виновато свой “хвост” — пресловутый измерительный прибор. Оказавшись на улице, я зашел в полупустой бар, заказал
кофе и, посетив предварительно уборную, сел за столик в темном углу. Забыв о стынущем кофе, я не отрывал глаз от градусов: тридцать восемь красного, шестьдесят два зеленого.
Я не всегда был согласен с результатом: бывало, прибор
показывал больше зеленого, чем красного, а я чувствовал наоборот, будто в силу закона компенсации. Как если бы перепады моей страсти вызывались виной и жалостью, которые я
испытывал при взгляде на проценты. Думаю, сердце свое я
понимал гораздо лучше, чем прибор.
Вайнстуб наверняка пытался меня найти. Спасла меня интуиция, благодаря которой я еще в самом начале дал ему неверный адрес и несуществующий номер телефона. Что может быть проще...
В течение нескольких дней я полностью полагался на прибор. Если он показывал больше зеленого, я назначал свидание Розе и любил ее; если же было больше красного, я встречался с Верой. В скором времени я стал замечать, что чувства

Двойная жизнь

К

ОГДА я узнал, что в последние тридцать лет мой отец
вел двойную жизнь, любопытство взяло верх, и я разыскал имя и адрес другой женщины. Дверь мне открыла
высокая дама, чем-то напоминавшая лошадь. Представившись
страховым инспектором — или что-то в этом духе, — я получил разрешение войти. Оказавшись внутри, я не мог поверить своим глазам: этот дом был точной копией того, где мой

[201]
ИЛ 2/2024

Эдуардо Берти. Двойная любовь. Двойная жизнь

мои неизменно расходились с измерениями, так что мне все
время хотелось быть не с той женщиной. Напрашивался вывод: я перепутал цвета. По самой логике имен Роза должна
была быть красной, а Вера — зеленой. Исправить это было не
сложнее, чем перестроиться в другой ряд. Но даже с зеленой
Верой и красной Розой мне все время чего-то не хватало.
Соперничество двух цветов приняло новый оборот, когда
красный стал постепенно бледнеть и убывать. Длилось это
около двенадцати дней, пока зеленый не заполнил собой весь
столбик. Не иначе как прибор сломался, подумал я. Ведь несмотря на безусловную победу зеленого, я все еще колебался
между Розой и Верой.
Все прояснилось в первое воскресенье со дня исчезновения красного. Едва я проснулся, как зазвонил телефон. То была Роза: изменившимся, сдержанным голосом она объявила
мне, что больше меня не любит и что с недавнего времени ей
все больше и больше — по мере того, как убывал красный, подумал я про себя — нравился другой мужчина.
Малодушные вроде меня только и ждут, чтобы решения
принимались за них. Поэтому вместе с болью я почувствовал
облегчение и ничего не сказал Розе в ответ. Какой характер,
должно быть, подумала она, или, наоборот, какой бесхарактерный. А у меня возникла было мысль отыскать Вайнстуба,
чтобы поделиться с ним моим открытием: прибор следовало
использовать наоборот, поскольку показывает он не то, насколько ты любишь, а то, насколько любят тебя.
Размышляя таким образом, я невольно бросил взгляд на
изобретение, такое маленькое, хрупкое, и не без изумления
обнаружил, что зеленая жидкость также испарилась и теперь
столбик был совершенно пуст. Тогда я его встряхнул и поднес
к окну, но он лишь слабо блеснул на солнечном свете, оставаясь таким же прозрачным. “Прости, но я не могу больше говорить, — сказал я рассыпавшейся в извинениях Розе. — Мне
сейчас должны позвонить”, — добавил я уверенно.

[202]
ИЛ 2/2024

отец жил вместе со мной и мамой; та же мебель, те же кресла
с точно такой же обшивкой, на тех же самых местах, и даже
картины, фарфоровые тарелки и гипсовые статуэтки — совершенно одинаковые.
Вернувшись домой, я принялся со злорадством переставлять мебель и вещи на полках. Мама наблюдала за мной в недоумении, но я ничего не сказал ей о своем открытии. Ужинали мы молча.
Вдруг мне вспомнилось, как однажды в детстве я разбил
стоявшую рядом с диваном китайскую вазу. Отец не просто
рассердился, а пришел в ярость. Теперь я понимал почему. Я
так и видел, как на следующий день он берет в руки точно такую же вазу и разбивает ее вдребезги, только бы не нарушить
симметрии между двумя своими домами.

Статьи, эссе

Шарль Пепен
Философия встречи
Отрывки из книги
Перевод с французского Ирины Дмоховской

“Каждая подлинная встреча —
это одновременно открытие
себя и новое открытие мира”.
Эту мысль автор, философ-популяризатор, подтверждает
многочисленными примерами
из книг, фильмов и самой жизни. Речь идет о встречах как
дружеских, так и любовных.

Любовь-созидание и
любовь-слияние
Идея любви как созидания, исследования отличий другого
невероятно далеко отстоит от
так называемой “любви-слияния”, которую в отрочестве
очень часто идеализируют.
Вместо того чтобы существовать бок о бок и каждый день
немного точнее определять,
насколько другой остается
другим, мы стремимся быть
единым целым, раствориться
в паре, испытывать одни и те
же чувства и желания, жить
одной жизнью и всегда и везде
находиться на одной длине
волны. Мы мечтаем об этом
слиянии как о высшей форме

© Allary Editions, 2021
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2024

любви. И часто вместо “я” говорим “мы”, например, “мы не
одобряем этот фильм”. Мы
охотно характеризуем себя
именно как пару, а не как двух
индивидов, и это кажется нам
прекрасным и романтическим. “Мы друг друга так любим, что составляем одно целое”.
Но ведь интерес каждого
человека именно в нем самом,
в свойственной лишь ему загадочности и сложности; его и
полюбили потому, что он привлек своей уникальностью. Если он растворился в другом,
“исчез” в паре, если думает и
чувствует, как другой, он теряет свою уникальность, критический настрой и, значит,
свое обаяние. К тому же в этом
слиянии часто нет равенства:
один “исчезает” быстрее другого, другой берет над ним
верх, затмевает его. Иногда
это происходит с согласия “исчезающего”. Если он себя не
любит, если настолько зависит от другого, что не может
существовать самостоятельно,
подобное самоустранение при
совместной жизни только усилится. Выступая против идеи
любви-слияния, философ Ален
Бадью предлагает куда более
современный вариант, тоже

[203]
ИЛ 2/2024

[204]
ИЛ 2/2024

вполне романтический, но совершенно иной. Романтизм не
в отказе от себя и собственной
личности, а в ежедневно обновляемом восхищении тайной другого. Другой остается
другим несмотря на все то, что
я о нем знаю, несмотря на нашу совместную жизнь и общие
привычки, несмотря на нашу
близость и согласие, несмотря
на всю мою любовь к нему
<...>. Будем же холить и лелеять сокровище нашей инаковости.

Статьи, эссе

Эмили дю Шатле и
Вольтер:
продолжительная
встреча
Эпоха Просвещения дает нам
убедительный пример любовной встречи, построенной на
долгом опыте инаковости.
Она, Эмили дю Шатле, — аристократка, он, Вольтер, — выходец из буржуазных кругов.
Она ученая дама, она первая
переведет на французский
“Математические начала натуральной философии” практически неизвестного тогда автора — Ньютона. Он, философ
и драматург, находясь в ее обществе, освоится с физикой и
математикой. “Я знакомлюсь с
философией Ньютона с помощью Эмили; с ней, на мой
взгляд, иметь дело еще приятнее, чем с Ньютоном”, — пишет он математику Пьеру-Луи
де Мопертюи. Обоим любовникам свойственна как страсть к
познанию, так и умение наслаждаться легкомысленными забавами. Но они разные люди.
И хотя со временем различия

лишь углубятся, их роман продлится четырнадцать лет. Эти
годы они проведут в замке Сире, принадлежащем мужу Эмили. Тому льстит, что он может
дать пристанище столь блестящей личности, как Вольтер.
Мужа не слишком беспокоит
поведение жены, в девятнадцать лет вышедшей за него
по расчету. Четырнадцать лет
поистине насыщенных. Днем
занятия и дискуссии, великосветские ужины, на которые
нередко стремятся попасть
как Мопертюи, так и Ришелье,
спектакли по пьесам Вольтера
в собственноручно устроенном им театре. Затем, когда
жажда познания утолена и наступает покой, — ночи любви.
Четырнадцать лет каждый из
них открывает мир глазами
другого.
Вначале Вольтер не понимает,
почему Эмили так упорно работает. Страсть к науке приводит к бессонным ночам, к ухудшению здоровья. Но зато ее,
единственную в восемнадцатом веке женщину, избирают в
Болонскую академию наук. Постепенно Вольтеру открывается, что стремление преуспеть
в математике и физике — это,
в сущности, борьба за феминизм. Поскольку в ту эпоху
женщина не может претендовать ни на управление своей
страной, ни на ее защиту, поскольку в литературных салонах главенствуют светские дамы, предпочитающие литературе перемывание косточек,
женщинам, стремящимся к
полной осмысленной жизни,
остается только наука. Эмили
дю Шатле формулирует эту
мысль в своих “Рассуждениях

Она любит Вольтера, но не
принадлежит ему. Вначале автор “Кандида” переживает это
весьма болезненно. Пожалуй,
можно говорить о настоящем
потрясении, — настолько поведение Эмили отличается от
общепринятого. Она не только ученая, она еще и свободная женщина с сильным характером. И увлекается не только
трудами Ньютона и Локка, но
одновременно драгоценными
камнями и играми на деньги.
Потребуется время и большая
любовь, чтобы Вольтеру удалось примириться с ее стилем
жизни; он принимает и даже
ценит свободу Эмили.
Само собой, разница проявляется и в области идей.
Эмили — оптимистка в духе
Лейбница: тот ищет в математике подтверждение намерений Бога, создавшего “лучший
из всех возможных миров”.
Этот подход, стремление релятивизировать зло в “лучшем
из миров” Вольтеру абсолютно чужды. Он критикует религии, предпочитая догмам иронию, длинным философским
рассуждениям краткие тексты.
Вольтер не одобряет оптимизм Лейбница. И останется
при своем мнении, хотя и будет пытаться понять точку
зрения любимой женщины.
Стоит прочитать “Кандида” именно в свете этих обсуждений и споров. В своей жестокой сказке автор метит в оптимизм Лейбница — и своей
любимой. Одна за другой следуют тяжелые сцены (кровавые битвы, землетрясения, изнасилования), но их сопровождает фраза Лейбница “все к
лучшему в этом лучшем из миров”. Вольтер гиперболизиру-

[205]
ИЛ 2/2024

Шарль Пепен. Философия встречи

о счастье”. “Любовь к знаниям
гораздо важнее для счастья
женщины, чем для счастья
мужчины. У мужчин для счастья масса возможностей, которые отсутствуют у женщин.
Мужчина в состоянии достичь
славы, поставив свои таланты
на службу стране и согражданам, будь то военное искусство, умение управлять или вести переговоры, и все это кажется куда более важным, чем
занятия наукой. Но женщинам
уже по их положению все это
недоступно, и, если одна из
них рождается с возвышенной
душой, ей остается единственный путь — посвятить себя
приобретению знаний. Только так женщина сможет возместить все потери и зависимость, на которую обречена”.
Общаясь с Эмили, Вольтер открывает новую для себя точку
зрения на знания и честолюбие, но также на свою эпоху,
на мир, — точку зрения женщины, феминистки — одной
из первых в истории Франции.
Этот опыт инаковости проявляется и в нравах. У “божественной” Эмили вулканический темперамент. Ее не может удовлетворить один мужчина, и порой, когда Вольтер
слишком занят, она приглашает Мопертюи или кого-то еще.
В буржуазной среде, откуда
вышел Вольтер, женщина
должна всю себя посвящать семейному очагу, мужу, детям. А
Эмили дю Шатле, как и другие
представительницы аристократической элиты, хочет
упиться веющим над столетием духом свободы, насладиться всеми возможными знаниями и всеми удовольствиями.

[206]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2024

ет, чтобы высмеять тенденцию к оптимизму, свойственную западной философии; он
не согласен с концепцией, которой придерживается Эмили
дю Шатле. Но, наверно, она
пыталась его переубедить.
Можно представить себе их
дискуссии в замке Сире. Вероятно, какие-то аргументы Эмили сначала действовали, потом Вольтер их опровергал.
Если бы не любимая женщина
и стремление понять ее, он,
возможно, не заинтересовался бы философией Лейбница,
может, даже вообще не написал бы “Кандида”.
Так и Эмили дю Шатле: четырнадцать лет она пытается
стать на место Вольтера. За
это время его дважды заключали в тюрьму; как вульгарного
простолюдина, отколотили
слуги шевалье де Рогана-Шабо, которому Вольтер не простил злобной насмешки. Последовало изгнание в Англию,
но и после этого Вольтер не
умерил пыл, не укротил свободомыслие, хоть это и грозило
его спокойствию и счастью.
“Философские письма” очень
не понравились властям, но не
вызвали одобрения и у Эмили.
Представленная ко всем европейским дворам, привыкшая
посещать многочисленные салоны, она не понимает радикализма Вольтера. И ночами не
спит, с беспокойством ожидая
известий от любимого человека. Но мало-помалу ей удается
стать на его место: он не похож на аристократов, среди
которых она выросла. Те веками занимают комфортабельно
высокое положение, а он за
короткое время должен всего
добиться сам. После Англии

Вольтер еще решительнее
критикует французскую монархию. Он открыл страну толерантности, страну, совершенно не похожую на Францию. Эмили не мыслит столь
же радикально, но сейчас понимает его лучше, она находит
в его резкости даже некоторую привлекательность. Как
справедливо говорил в свое
время Платон, принять инаковость другого без любви невозможно.
И вот великолепная развязка: после смерти Эмили (к
тому времени давно расставшейся с Вольтером) он предпринимает огромную работу
по признанию заслуг некогда
любимой женщины — издание
ее перевода “Математических
начал...” Ньютона с ее же комментарием, имеющим самостоятельную ценность. Он,
можно сказать, борется за публикацию, хотя в тексте есть
места, с которыми он не согласен. Даже после смерти другой
может на нас влиять, побуждать пережить опыт инаковости.

Я изменился.
Когда другой и меня
превращает в кого-то
другого
С опытом инаковости я не
только открываю твою точку
зрения: контактируя с тобой, я
меняюсь. Я вступил на новый
путь, у меня изменились привычки, мнения, вкусы, в какихто ситуациях я поступаю не
так, как поступил бы прежде,
словом, я изменился. Неважно,
в лучшую или худшую сторону.

Альбер Камю и Мария Казарес. Камю говорит о том, как
изменила его встреча с Марией и их страсть, длившаяся двенадцать лет. Мария — актриса,
дочь главы правительства испанской республики, бежавшая во Францию после прихода к власти Франко. Ее партнерами по сцене были Мишель
Фуке, Жан Вилар, Жерар Филипп. Прочитав тысячу страниц их корреспонденции, понимаешь, что Камю обладал
определенными положительными задатками: он умел быть
нежным, мог не разбрасываться, а испытывать привязанность к кому-то одному, мог
сказать жизни “да”, но все это
не реализовалось бы без любви Марии Казарес. Их встреча
6 июня 1944, в день высадки
союзников, по словам Камю,
поставила его на ноги. “Ты случайно вошла в мою жизнь, которой я не очень-то гордился,
и с этого дня что-то начало меняться. Мне легче дышится, я
уже не ненавижу все подряд и
восхищаюсь тем, что заслуживает восхищения. До тебя, без
тебя я не примыкал ни к чему.
Эта сила, над которой ты иногда посмеивалась, вызывалась
одиночеством, она была силой
отрицания. С тобой я многое
принимаю. Я научился жить.
Наверняка поэтому к моей
любви примешивается огромная благодарность”. Некоторые из произведений Камю хочется перечитать именно в
свете его переписки с Марией.
“Бунтующий человек” был издан в 1951м, но написан раньше, в первые годы их страсти.

Бунтующий человек способен
сказать “нет” несправедливости, тому, что неприемлемо,
причем не только от собственного имени, но и от имени
всех. Того, что не может принять он, не должен принимать
никто. “Если раб восстает, то
ради блага всех живущих”, —
пишет Камю. Но при этом он
настаивает: “нет” несправедливости всегда сопровождается
громким “да” самой жизни. Говоря “нет” неприемлемому,
бунтующий человек принимает жизнь такой, какой она
должна быть: его сила отрицания — это одновременно сила
согласия. Стало быть, нигилиста нельзя считать подлинно
бунтующим человеком. Не случись Камю встретиться с Марией Казарес, бунтующий человек, возможно, остался бы
воплощением отказа, отрицания, не стал бы философом,
выражающим надежду и положительный взгляд на жизнь,
глубоким и ценимым властителем дум.
Камю говорит Марии, чем
обязан ей: “Ты не отдаешь себе
отчета, что на одном-единственном существе я сосредоточил силу страсти, которую
раньше распылял в разных
местах, случайно и по случайным поводам”. Действительно,
у писателя была репутация
“женолюба”. Он, возможно,
встречался со многими, но
только Марии написал пятьсот писем. Прочие... к ним он
относился не так, как к Марии:
встречаясь с ними, он не менялся. Разумеется, любовные
победы тешат самолюбие и
доставляют удовольствие. Но с
Марией Камю открывает иной
тип любви, более устремлен-

[207]
ИЛ 2/2024

Шарль Пепен. Философия встречи

Важно то, что я рулю своей
жизнью по-другому.

[208]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2024

ной к другому, долгосрочной и
приносящей счастье, которое
не сводится к одному удовольствию. Чтобы открыть себя и
другого, необходимо время.
Переписка Камю и Марии Казарес подтверждает то, о чем
иногда свидетельствуют современные чаты: историю любви
можно поддерживать и на расстоянии, связь сохраняется,
несмотря на географическую
удаленность и отсутствие физических контактов. Альбер
Камю и Мария Казарес, видимо, писали друг другу больше,
чем виделись. По некоторым
письмам ясно, что воспоминания о встречах, если о них думать, рассказывать (порой
изобретая какие-то детали), —
эти воспоминания могут производить такое же яркое впечатление, как сами встречи.
Дон Жуан не меняется, между ним и соблазненными им
женщинами не происходит
ВСТРЕЧИ. Для подобного ему
соблазнителя (как и в меньшей степени когда-то для Камю) все женщины одинаковы,
все подносят “герою” зеркало, в
котором он может любоваться
самим собой. К тому же не ис-

ключено, что соблазнитель боится любви, подлинной встречи: он слишком любит себя,
чтобы пожелать измениться.
А может, и наоборот: он себя
не любит, но считает невозможным измениться. В обоих
случаях встреча его не интересует, и он остается таким же,
как был.
Нередко говорят: быть любимым это большое везение,
нас ведь приняли и полюбили
такими, какие мы есть, со всеми достоинствами и недостатками, от нас не ждут, что мы
переменимся. Может, и так.
Но кто знает, вдруг подобная
любовь даст нам силы противостоять своим демонам и в
конце концов измениться.
<...> Как уже говорилось, Камю не просто смог увидеть
мир глазами Марии, эволюционировало и его собственное видение. Меняясь в общении с другими, мы понимаем,
насколько нуждаемся в них —
чтобы реализовать самого себя. И тут нас может охватить
ужас: если нам не приведется
встретить “своего” человека,
мы так и умрем, не познав себя, не реализовавшись?

Ив-Александр Тальман
Сохранить неприкосновенной
радость совместной жизни
Отрывки из книги
Перевод с французского Ирины Дмоховской

Посвящается женам и мужьям,
которые терзают друг друга,
потому что больше не знают,
как любить
— Мы женаты больше тридцати семи лет!
Вот когда у вас, молодой человек,
будет такой же стаж,
тогда и приходите.
— Понятно, тридцать семь лет брака.
Но сколько лет счастья?

Введение:
когда восторг
сменяется неприязнью
Мне хотелось бы начать эту
книгу фразой вроде: “Они поженились и жили счастливо
много-много лет”. Но жизнь
редко бывает похожа на волшебную сказку, и репутация
идеалиста и мечтателя мне не
нужна. У реальности часто бывает совсем другой вкус — скорее, горечи и кислятины.

© Jouvence еditions, 2009
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2024

Конечно же, в начале любовной истории будущее кажется прекрасным, и влюбленные
не сомневаются, что будут счастливы вечно. Если и возникают какие-то трения и несогласия, их тут же побеждает
страсть. Парочка живет, словно на облаке, в стороне от бурь,
сотрясающих весь остальной
мир. Но постепенно в нежной
ткани облака появляются разрывы, и сквозь них начинают
просвечивать грозные черные
тучи. Тем не менее влюбленные по-прежнему верят в свою
счастливую звезду: сила чувств
оградит их райский уголок.
Первые дожди обычно никого не пугают. Промокли — не
беда, после дождя такая свежесть, такая бодрость! Влюбленным, наоборот, кажется,

[209]
ИЛ 2/2024

[210]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2024

что они стали друг другу еще
ближе. А как сладки примирения на подушке... Но небо опять
заволакивает тучами, и теперь
наша пара попадает под настоящий тропический ливень. Подушка уже не в состоянии смягчить шок и облегчить примирение. В воздухе постоянно носится предвестие бури. Солнечные дни остались лишь в воспоминаниях, и кто-то даже начинает мечтать об иных краях, более теплых и приветливых.
Через несколько лет совместная жизнь полностью теряет
привлекательность. Появляются мысли о разводе, хотя когдато оба были уверены, что этого
не случится никогда. Чтобы мы
разошлись? Мы? Да ни за что!
Стоп! Жизнь не волшебная
сказка, но вовсе не обязательно
трагедия. Кто сказал, что охлаждение в любви неизбежно? Конечно, всякое бывает, страсть
не вечна, но и зловещий исход
тоже не предрешен. Каждый из
нас знает счастливых супругов,
сумевших оградить огонь любви от бурь и ураганов.
Значит, у нас есть все основания надеяться на лучшее. Но
здесь мы не будем говорить о
счастливых парах; книг с рецептами семейного счастья и
так более чем достаточно. Нет,
я предлагаю вам нечто другое:
поместить микроскоп в самый
центр циклона, постараться
как можно более объективно
проанализировать кризис изнутри, выделить его активное
начало. Наша цель — прояснить, что за разрушительные
механизмы губят любовь. Как
ни удивительно, их не так уж
много.
Сначала мы поговорим об
ошибках в выборе партнера.

Вторая часть книги, озаглавленная “Краткое пособие по
кризисам для влюбленных”,
даст нам возможность присутствовать при отчаянных ссорах (может быть, они вам чтото напомнят?), но наблюдать
их как бы изнутри. Если смотреть со стороны, все эти крики
и негодование понять очень
трудно. Почему двое с таким
упорством обвиняют друг друга в каких-то пустяках: один оставил на полу носок, другой
зря потратил несколько евро?
Почему муж и жена не могут успокоиться? Откуда эта злоба,
это стремление мучить себя и
другого? Чтобы выяснить причины внутрисемейной войны,
нужно понять психологический настрой каждого.
В третьей части книги мы
постараемся обобщить результаты исследования семейных
ссор. Потому что каковы бы ни
были их причины, как бы они
ни возникали — спонтанно или
после долгого созревания, —
пусковые механизмы обычно
одни и те же. Во-первых, принцип раздражения, он особенно
разрушителен, потому что мешает поставить на нулевой уровень “счетчик злопамятности”.
Очень существенны для алхимии любовного охлаждения
всякого рода ошибочные трактовки типа “он (она) это делает
мне назло”. Наконец, стандартные схемы мышления, которые мы сами часто бессознательно программируем, вызывают у нас несоразмерные, преувеличенные реакции.
К счастью, эти принципы
содержат в себе и противоядия.
В последней части книги речь
пойдет о нескольких “секретах”, которые помогут вам из-

бежать кризисов. Не о теориях
общего характера, а о конкретных правилах поведения, которые вам доступны. Но я не даю
никаких обещаний! Повторяю:
я не идеалист и не мечтатель,
поэтому не собираюсь внушить
вам, будто достаточно прочесть несколько книжных страниц, чтобы навсегда покончить
с семейными сценами. Нет, сохранить любовь трудно. Для
этого требуется воля, усилия и
смирение, причем новые привычки должны прочно войти в
вашу жизнь.
Мне остается сказать только одно: за работу!

Предупредить легче,
чем вылечить
Как всегда, народная мудрость
соответствyет истине. <...> Для
многих любовь сводится к удачливости: встретить идеального
партнера (некоторые в этих
случаях говорят о “душе-сестре”). Любовь такого рода воплощена в образе персонажа
греческой мифологии Эрота —
ангелочка с луком и колчаном
стрел. Стрела Эрота вызывает
любовь с первого взгляда! Но
это и все, на что он способен, —
внезапно возникшее страстное
влечение не выдерживает проверки временем.
У долгой и прочной любви
совсем иной образ — музы Терпеливости, дочери Усилия и
Надежды, двоюродной сестры
Умеренности. Не сказать чтобы Терпеливость выглядела
особенно сексапильно, но как
приятно проводить время в ее

компании! Эрот пускает свои
стрелы куда попало и удирает,
нимало не беспокоясь о нанесенном ущербе. Терпеливость
же призывает на помощь разум
и добрую волю. Влюбленные
видят жизнь в розовом свете и
витают в облаках, веря, что их
страсть — залог семейного счастья. Терпеливость напоминает, что даже самые сильные
чувства эфемерны и что их одних недостаточно для гармоничного будущего.
Наши предки знали это давным-давно, недаром существовал брак по расчету. Союзы определялись экономическими и
социальными интересами; эти
же интересы не давали браку
распасться. В наши дни женятся по любви и разводятся, когда любовь уходит. Другие времена, другие нравы! Разумеется, нет и речи о том, чтобы вернуться к браку по расчету. Просто прежде чем связать жизнь с
кем-нибудь, нужно хорошенько
поразмыслить. Иными словами, чтобы очертя голову ринуться в семейную авантюру,
одной любви недостаточно. На
верный путь нас направит
только Терпеливость. Упорный труд, воля, терпение — вот
составляющие прочной любви.
Поистине знания и способности, которые следует развивать
и тренировать, если мы хотим
плыть по житейскому морю более или менее спокойно.
Терпеливость, словно бессменный часовой, предостерегает нас от трех главных опасностей — слишком ранней женитьбы, слишком большой
спешки и слишком бурной
страсти.

[211]
ИЛ 2/2024

Переперевод

Адам Мицкевич
[212]
ИЛ 2/2024

Сонеты о любви
Перевод с польского и вступление Игоря Баранова

...Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,
Я застаю у Байроновых ног,
Я думаю: поклонник униженный!
Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!

Е. А. Баратынский
В 1826 году в Москве вышел сборник сонетов величайшего польского поэта Адама Мицкевича (на его родном языке), состоявший из двух частей:
первый цикл, впоследствии названный “любовными” сонетами, частично
связан с ранним, виленско-ковенским периодом в жизни поэта, а второй,
“крымские” сонеты, был целиком создан во время ссылки Мицкевича и
вдохновлен его путешествием по Крыму, куда он отправился из Одессы в
сопровождении генерала Ивана Витта и Каролины Собаньской, польки по
происхождению, которую А. А. Ахматова в своих работах называла “Одесской Клеопатрой”.
В построении цикла “любовных” сонетов можно проследить определенный замысел поэта. В первых одиннадцати сонетах преобладает тема
платонической любви, и, хотя поэт нигде не называет реального имени воз-

© Игорь Баранов. Перевод, вступление, 2024

1. С. С. Ланда. “Сонеты” Адама Мицкевича // Адам Мицкевич. Сонеты /
Ред. С. С. Ланда. — Л., 1976. — С. 230.

[213]
ИЛ 2/2024

Адам Мицкевич. Сонеты о любви

любленной, иногда обращаясь к ней как к Лауре, музе Франческо Петрарки, очевидно, его мысли устремлены прежде всего к Марианне (Марыле)
Верещак, в замужестве — графине Путткамер, роман с которой развивался в период пребывания поэта в Ковно (Каунасе) и Вильно и, несмотря на
взаимные пылкие чувства, не получил счастливого продолжения. По мнению С. С. Ланды, адресаты в “любовных” сонетах Мицкевича “почти не различимы: поэт раскрывал мир своих сердечных переживаний, а не реальные
1
черты женщин, которыми был увлечен” .
Вторая половина этого цикла сонетов, где темы любви земной и “небесной” тесно переплетены, по большей части отражает одесские переживания Мицкевича. В Одессу ссыльный поэт прибыл из Санкт-Петербурга в
январе 1825 года, выразив желание преподавать в Ришельевском лицее.
Но вместо работы (в лицее не оказалось вакансий) он окунулся в атмосферу городских салонов и горячего внимания со стороны светских красавиц.
Как позднее Мицкевич написал своему другу Антонию Одынцу, в Одессе он
“жил, как паша”. За неполные восемь месяцев, которые поэт провел в этом
городе, у него было немало романтических историй — как мимолетных, так
и вполне серьезных, причем разного характера. К примеру, для хозяйки
популярного салона Каролины Собаньской поэт был лишь одним из многих
поклонников, его страстные чувства она ценила и отвечала на них благосклонностью, но не любовью. А несчастливой в браке Иоанне Залеской, с
которой Мицкевич позднее виделся и в Москве, влюбленность в поэта принесла большие душевные страдания.
Переехав в декабре 1825 года в Москву, Мицкевич продолжал вести
светскую жизнь, вращался в литературных кругах (в том числе блистал в
салоне княгини З. А. Волконской), поражая публику высоким уровнем гуманитарных познаний и поэтическими импровизациями на французском
языке. В числе поклонников его таланта были А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, А. А. Дельвиг. В Москве польский поэт познакомился и со знаменитой пианисткой Марией Шимановской, чья младшая дочь Целина впоследствии стала женой Мицкевича.
Сонеты опального польского поэта вызвали в России восторженную
реакцию, и вскоре появились их первые переводы, в том числе прозаический — П. А. Вяземского (1827) и стихотворный — И. И. Козлова (1828).
В дополненном варианте эти сонеты были позднее переведены Ф. Н. Бергом (1860) и В. Г. Бенедиктовым (1873). Наибольший интерес переводчики изначально проявляли к циклу “крымских” сонетов.
Итогом русских переводов произведений Мицкевича, выполненных в
XIX веке, можно считать изданное в 1902 году “Собрание сочинений” поэта
под редакцией П. Н. Полевого. Среди переводчиков сонетов в этом издании — Н. А. Луговской, А. А. Фет, М. Ю. Лермонтов, И. В. Омулевский и

[214]
ИЛ 2/2024

другие. Примечательно, что в это “Собрание сочинений” в цикл “любовных” сонетов были включены (вероятно, под влиянием предшествующих
1
польских изданий) ранний сонет “Воспоминание” (“Przypomnienie”), написанный в 1819 году и не включенный поэтом в издание 1826 года, а также сонет “Поэзия!..” (“Poezja!..”), который вообще не был опубликован
при жизни Мицкевича. Автограф этого сочинения вместе с автографами
2
“любовных” сонетов находился в альбоме Петра Мошинского , друга поэта,
а его французскую версию Мицкевич подарил З. А. Волконской. Сонет
“Воспоминание” вошел в издание 1902 года в переводе Луговского, а “Поэзия!..” (под названием “В альбом”) — в переводе В. Г. Бенедиктова.
В конце XIX века возникла полемика по поводу принадлежности перу
Мицкевича еще двух сонетов (датируемых 1825—1826 годами), которые
можно было бы условно отнести к циклу “любовных”: “Мы вчера безмятежно расстались...” (“Rozeszliёmy sik wczora...”) и “Где когда-то под взором
твоим...” (“Gdzie dawniej Іrenicami...”). Но уже в 1911 году после открытия
архива Онуфры Петрашкевича (1793—1863), участника польского национального движения, авторство этих двух сонетов считалось практически доказанным, и теперь они включаются в польские издания сочинений поэта.
В пятитомное “Собрание сочинений” Адама Мицкевича (М., 1948—1954)
эти сонеты впервые вошли в переводах В. В. Левика. Но в издание сонетов
3
Мицкевича в серии “Литературные памятники” они не были включены изза их якобы сомнительного авторства. В новых переводах эти сонеты были
опубликованы лишь в 1989 году в журнале “Литва литературная”.
В начале XX века к переводам сонетов Мицкевича (главным образом,
“крымских”) обращались такие выдающиеся поэты, как И. А. Бунин,
К. Д. Бальмонт, В. Ф. Ходасевич. С середины XX века весь цикл “любовных”
сонетов в русских изданиях печатался в основном в переводах В. В. Левика
(в различных редакциях).
В представляемых новых переводах “любовных” сонетов Адама Мицкевича используется размер с укороченной (по сравнению с польским оригиналом) строкой. Это вполне соответствует и традиции русского сонета, и
классическим переводам сонетов Петрарки, служивших для польского поэта образцом.

Переперевод

P. S.
Я держу в руках польский томик стихов Адама Мицкевича издания
1900 года, подаренный мне моим дедушкой-поляком, и вспоминаю, как прочитал ему свой первый перевод сонета “Do Niemna” (“Неману”) из этого
сборника. Это было около сорока лет назад...

1. См., например: A. Mickiewicz. Poezye. — T. 4. — Warszawa, 1900.
2. В конце XIX в. этот альбом исчез, и проведенные впоследствии поиски
не увенчались успехом.
3. Адам Мицкевич. Сонеты.

Сонеты
I1
Воспоминание

[215]
ИЛ 2/2024

Лаура! Лет прекраснейших виденья
Рисуются ли в памяти твоей,
Когда вдали от света, от людей
Мы жили друг для друга в упоенье?
Прохлада, где жасмин сплетает тени,
Среди лугов кружащийся ручей...
Там часто под покровами ночей
Мы жаждали блаженного сближенья.
Луна под бледным облаком ласкала
И снег груди, и локон золотой,
Тебе небесный облик придавала.
Охватывал сердца восторг немой,
Уста с устами страсть соединяла,
Со вздохом — вздох, а слёзы — со слезой.
2

I
Лауре
Тебя увидев, я застыл в смущенье,
В глазах твоих я давний взор искал,
В ответ и твой румянец заиграл,
Как розы цвет — в рассветном озаренье.

1. Сонет “Воспоминание”, написанный, вероятно, в 1819 г., но не включенный Мицкевичем в первое издание его “Сонетов”, впоследствии в польских
изданиях часто открывал цикл “любовных” сонетов.
2. И в первом издании “Сонетов” Мицкевича 1826 г., и в последующих оба
цикла сонетов имели собственную латинскую нумерацию. Традиция нумеровать сонеты восходит к временам Франческо Петрарки.

Адам Мицкевич. Сонеты о любви

Запела ты — я слёзы лил в смятенье,
Твой голос в сердце, в душу проникал.
Казалось, ангел вдруг тебя позвал
И на часах небес дал знак спасенья.

О милая, не прячь в глазах признанья!
И если взгляд тебя волнует мой,
Людей, фортуны противостоянья

[216]
ИЛ 2/2024

Я не боюсь, любви без пониманья!
Пускай другому дашь обет земной —
Твоя душа мне вверена судьбой.

IV
Свидание в лесу
— Ты?.. Что так поздно? — Сбился я с дороги,
В лесу неверный спутник — лунный свет.
Ждала меня? — Ты знаешь мой ответ:
Лишь о тебе я думала в тревоге.
— Дай руки поцелую, брошусь в ноги!..
Но ты дрожишь?.. — В лесу покоя нет,
Боюсь я крика птиц, плохих примет.
Виновны ль мы, когда душа в тревоге?
— В глаза мне загляни — с таким ли взглядом
Идет злодей, бывает ли так смел?
Наш грех — лишь в том, что мы сегодня рядом?
В речах я скромен и не близко сел,
Тебя лишь видеть для меня отрада,
Как если б я на ангела смотрел.

V
Святоша нас осудит, а гуляка
Нас высмеет, что здесь, наедине
С тобою, юной, я в любовном сне
Взор отвожу, тебя заставив плакать.

Переперевод

Соблазнов я боюсь, она — и знака
Надежды робкой дать не хочет мне.
Всегда в цепях по собственной вине,
Своих сердец не знаем мы. Однако
То горе или радость? Обещанье
В пожатье рук твоих, в твоем дыханье
Едва ли я могу считать страданьем.

Но слёзы, что мы вместе льем опять,
И жизнь, в которой можно лишь мечтать,
Смогу ли я блаженными назвать?

[217]

VIII
Неману

ИЛ 2/2024

Родимый Неман! Где, скажи, те воды,
Что черпал я младенческой рукой?..
Потом по ним я плавал в край глухой,
Спасаясь от душевной непогоды.
Лаура здесь, в венке, гляделась гордо,
Власы сплетая... Образ неземной,
Охваченный серебряной волной,
Порой кропил слезами я в те годы!
Родимый Неман! Где же те истоки,
А с ними — счастье, смелые надежды?
Веселье детских лет, их безмятежность?
Где своенравной юности потоки?
Где все друзья? Моя Лаура где же?
Все кончилось... Зачем же плачут строки?

XI
Отречение

Кто, прелестью нескромной увлечен,
Усладу отравляет горькой ложью.
А если чистый лик его встревожит,
К нему припасть уже не сможет он.
Всех презирает иль себя клянет;
Минув земных, небесную не ждет,
Никто его надежду не разбудит.
И сердце в нем — забытый храм, где вход
Одним ветрам всегда доступен будет,
Где Бог не хочет жить, не смеют — люди.

Адам Мицкевич. Сонеты о любви

Несчастлив, кто взаимности лишен.
Несчастен тот, чье сердце скука гложет,
Но всех несчастней, кто любить не может,
Любовь былую помнить обречен.

XII1
[218]
ИЛ 2/2024

Поэзия! Где чудной кисти взлет?
Берусь писать, но мысли, откровенья
Выглядывают, как из заточенья,
Из жалких строк, лишенных верных нот.
Поэзия, где звуков хоровод?
Я запою — она не слышит пенья.
Так соловей — властитель вдохновенья —
Не слышит, как ручей в земле поет.
Не только звук и цвет, даренья свыше,
Но и перо, поэта верный раб,
В чужих пределах музе неподвластно
И вместо песни знаки только пишет
Неясные... А голос слишком слаб,
Чтоб зазвучать в поэзии прекрасной.

XIII
Впервые, став рабом, я рабству рад.
Ты рядом — забываю все невзгоды,
И мысли о тебе светлы, свободны;
Люблю, но муки сердцу не грозят.
Считал я счастьем краткий миг услад,
Познал обман фантазии бесплодной,
Неверных слов и красоты холодной,
А в наслажденье чувствовал разлад.
Однажды полюбил я неземную,
Безумно, слепо... Где любви той след?
И в памяти ее не назову я!

Переперевод

С тобой лишь быть — другого счастья нет!
Бог милостив, любовь даря такую.
Хвала любви, что славит Божий свет!

1. Этот сонет, не включенный Мицкевичем в первое издание его
“Сонетов”, впоследствии в польских изданиях часто публиковался в цикле
“любовных” сонетов под номером XII.

XVII
Добрый вечер
О добрый вечер! Ты всего желанней.
Прощальные мгновенья в поздний час
И утренней поры призывный глас
Не так милы мне, как в очарованье

[219]
ИЛ 2/2024

Теней вечерних тихие мечтанья.
И ты, молчанью рада, каждый раз,
Услышав “Добрый вечер!”, мне тотчас
Глазами отвечаешь и дыханьем.
День добрый тем, кто счастлив жить вдвоем
В труде, что руки их соединяет;
Ночь добрая влюбленных пусть ласкает,
Когда они — в слиянии хмельном.
Но тем, кто, полюбив, молчит о том,
Пусть добрый вечер пыл очей скрывает.

XVIII
к Д. Д.1 (Визит)
Я лишь вошел, сказал всего два слова,
Как вдруг — звонок, является лакей:
Визит! Чреда поклонов и речей...
Уходит гость, с порога смотрит новый.
Капканы, рвы нужны, а не засовы,
Необходимы цепи для дверей!
А если нет спасенья от гостей,
То в мир иной душа бежать готова...

1. Сонет написан под впечатлением пребывания поэта в Одессе и, по мнению польских исследователей творчества Мицкевича, инициалы “D. D.” в
названии следует расшифровывать как Donna Dziowanna (Giovanna).
Возможно, под Донной Джованной подразумевается Каролина Собаньская,
в салоне которой Мицкевич часто бывал, но не исключено, что сонет адресован Иоанне Залеской, с которой у Мицкевича также были романтические
отношения.

Адам Мицкевич. Сонеты о любви

Какой зануда! В тягостном плену
Минутам счет веду я обреченно,
А он твердит о бале увлеченно!

Но вот — берет перчатки, шляпу — ну!
Скорей же! Сердце бьется учащенно...
Как? Снова сел?! Проклятье болтуну!

[220]
ИЛ 2/2024

XXI
Данаиды
Красотки! Век чудесный был когда-то:
За вышитый наряд, за васильки
Вы нам сердца дарили, как венки,
А голубя к вам посылали сватом...
Наш век бедней, но милой выше плата:
Озолотишь — ждет песен у реки;
Отдашь все сердце — требует руки,
А воспоешь — желает быть богатой.
О данаиды! Сколько песен, слёз
Ронял я в бездну ваших притязаний,
Был щедр и нежен, ныне — скуп, упрям.
Порою я во власти страстных грез
Готов, воспев красы очарованье,
Дарить вам всё... но душу не отдам.

Супружество как точная наука

Еврипид
Елена
Перевод с древнегреческого Адриана Пиотровского
Вступление и примечания Константина Львова
Послесловие Николая Гринцера

Публикуемый ниже перевод был выполнен в 1936—1937 годах замечательным литератором, просветителем, переводчиком Адрианом Пиотровским. Историю его можно восстановить по материалам фонда издательства “Academia” (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 74). В июне 1936 года
Пиотровский заключил договор с издательством о подготовке 1-го тома
полного собрания сочинений Еврипида (договоры от 16 и 26 июня). К тому времени “Асademia” выпустила всего Аристофана и готовилась отправить в типографию всего Эсхила, также переведенных Пиотровским. Увы,
судьба “советского Еврипида” сложилась несчастливо. К январю 1937 года редакция получила от Пиотровского вместо условленных девяти драм
1-го тома всего три — “Ипполита”, “Геракла” и “Вакханок” (письмо А. Пиотровского от 22 декабря). Издательство перенесло выход тома в план
1939 года (письмо завредакцией античной литературы С. Л. Рыкова, 2 марта 1937), а в мае и вовсе попыталось расторгнуть договор с переводчиком.
Адриан Пиотровский не уступил и прислал тексты “Иона” и “Елены”:
15 мая 1937 г.
Издательство Academia
Заведующему Издательством тов. Янсону
Многоуважаемый тов. Янсон,
Сегодня, 13 мая, я получил Ваше письмо, датированное 9 мая. В этом
письме Вы ставите меня в известность, что Вы расторгаете со мной договор
на перевод Еврипида и предлагаете мне не позднее 15 мая вернуть всю
сумму, полученную по договору.

© РГАЛИ
© Константин Львов. Вступление, примечания, 2024
© Николай Гринцер. Послесловие, 2024

[221]
ИЛ 2/2024

[222]

Супружество как точная наука

ИЛ 2/2024

Это Ваше решение меня в высшей степени удивило. Я постоянно держу
тов. Рыкова в известности о ходе моих работ над переводами Еврипида.
Мною было несколько месяцев назад передано тов. Рыкову текст перевода
3-х трагедий (Ипполита, Геракла и Вакханок), в общем, объемом около
4500 стихов. В течение нескольких месяцев я напрасно ожидал от тов. Рыкова замечаний по существу представленного мною перевода. 3-го марта в
ответ на мое письмо с запросом, тов. Рыков сообщил мне, что Еврипид выключен из плана 1938 года и перенесен на 1939 год. Это сообщение не могло содействовать активизации моей переводческой деятельности над Еврипидом, но тем не менее я продолжал работать над Еврипидом и закончил
перевод еще двух трагедий Елены и Иона, общим объемом около 3000 стихов. Перевод этот посылаю Вам одновременно с настоящим письмом.
Всего, таким образом, несмотря на отсутствие какой-либо моральной
поддержки со стороны редакции издательства, мною закончен перевод пяти трагедий из восьми предусмотренных договором.
Полагаю, что при этих условиях расторгать со мной договор совершенно неосновательно. Сделать это можно только, если сознательно стремиться к тому, чтобы пресечь мою работу над переводами Еврипида. Но хотя издательство Academia далеко не балует меня своим отношением, я не
решаюсь думать, что издательство Academia может ставить под удар такое
исключительно важное культурное начинание, как полный перевод трагедий Еврипида, никогда еще не осуществленный на русском языке. Поэтому
надеюсь, что Вы найдете возможным изменить Ваше решение. Со своей
стороны, я закончу перевод оставшихся трех трагедий в срок, который будет нами с Вами обусловлен.
Во всяком случае, этот срок будет более чем достаточный для того, чтобы обеспечить выпуск книги в 1939 г. Думаю, кстати сказать, что перенесение издания Еврипида на 1939 г. мало целесообразно и, со своей стороны,
готов сделать все для того, чтобы содействовать выходу Еврипида в предстоящем 1938 г.
С приветом,
Заслуженный деятель искусств Адр. Пиотровский.
После этого издательство решило договор не расторгать, а провести “творческие совещания”. Одновременно редакция собрала три отзыва на перевод (преимущественно “Ипполита”); рецензии представили С. И. Соболевский, В. О. Нилендер (отрицательные), И. И. Толстой (положительную).
Тем временем Пиотровский завершил работу и над “Алькестой” (письмо от
28 июня). Обсуждение переводов назначили на сентябрь, издательство
уведомило об этом Пиотровского 10 июля. К сожалению, в тот же день Адриан Иванович был арестован, а через полгода убит, став одной из жертв
большого террора. Подготовка собрания Еврипида была остановлена, а в
начале 1938 года ликвидировали и само издательство (был репрессирован
и уничтожен и его последний главный редактор Я. Д. Янсон). Переводы
пяти драм Еврипида сохранились в архивном фонде “Academi’и” вместе с

фрагментами редакционной переписки (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 74,
847 — 853). В начале 1937 года Адриан Пиотровский опубликовал “Ипполита” в составе авторского сборника “Древнегреческая драма” в ГИХЛ; остальные четыре перевода никогда не издавались. Текст “Елены” печатается по машинописи с правкой А. Пиотровского (Ед. хр. 849). К написанию
сопроводительных статей о Еврипиде и его сочинениях Пиотровский, скорее всего, и не приступал. Поэтому приходится довольствоваться тремя
страницами, посвященными Еврипиду во вступительной статье Адриана
Ивановича к сборнику “Древнегреческая драма”:

[223]
ИЛ 2/2024

<...> Самая биография Еврипида — выражение кризиса античной гражданственности. В отличие от Эсхила и Софокла, Еврипид
никогда не занимался практической политической деятельностью.
Он был созерцателем. И все же он окончил жизнь, разочарованный и разбитый, в эмиграции, при дворе царя Македонии <...>. Выражение кризиса античной религии, философии, морали, семьи,
кризис самого искусства трагедии, — вот что такое творчество Еврипида, являющееся вместе с тем огромным шагом вперед по пути
драматизации театра, освобождением его от условностей культа,
приближением к человеческой драме страстей и характеров. <...>
Мифологические сюжеты служат оболочкой для бытовых, по существу своему, драм, раскрываемых с психологической тонкостью,
невозможной до Еврипида и едва ли превзойденной после него.
Но Еврипид, конечно, не только бытописатель. Он мыслитель. И
если искать общую мысль огромного большинства его творений,
то это — мысль об относительности общественной морали. И трагизм лучших трагедий Еврипида не в борьбе героя с внешними силами, а во внутреннем конфликте в сознании героя, в его мучительных раздумьях наедине с собою. Трагическая сила в творчестве Еврипида это не Аластор и не Рок, это, если угодно, Сомнение, подтачивающее человеческое счастье <...>.

Еврипид. Елена

Константин Львов

Действуют:
Елена — жена спартанского царя Менелая;
Менелай — спартанский царь;
Тевкр — ахейский воин;
Феоклимен — царь египетский, сын царя Протея;
Феоноя — его сестра, пророчица;
Старуха;
Моряк — спутник Менелая;
Воин Феоклимена;
Кастор и Полидевк — обожествленные сыновья
Зевса и Леды, братья Елены;
Хор пленных гречанок.

[224]
ИЛ 2/2024

Пролог
Перед гробницей царя Протея. У подножия гробницы —
Елена.

Супружество как точная наука

10

20

Елена. Здесь Нила струи девственные катятся.
Взамен дождя небесного питает он
Поля Египта, белый лишь растает снег.
Протей царил здесь, ныне мертвый. Правил он
Египтом и на острове Фаросе жил.
Себе он в жены взял морскую девушку
Псамафу. Для него она покинула
Эака. Родила она двоих детей.
Феоклимена — сына, благочестного
Слугу богов, и дочерь благородную
Идо. Утехой матери была она
В младенчестве, а в брачные придя лета,
Именоваться стала Феоноею.
Ей от богов открыто настоящее
И будущее. То Нерея — деда дар.
А мне досталась не без славы родина,
Лакедемон. Тиндар — отец мой. Правда, есть
Преданье, будто лебедем прикинувшись,
Зевс к лону Леды, матери моей, приник.
Как бы спасаясь от орла, и хитростью
С ней сочетался, если веру дать молве.
Еленой названа я. Расскажу о том,
Что испытала. Спор о красоте решить
Пришли на Иду три богини некогда

40

50

60

[225]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

30

К Парису. Гера, Афродита, Зевса дочь,
Не знающая мужа. Красоту мою
(Когда прекрасным может и несчастье быть)
Киприда Александру для услад любви
Пообещала. Ей — победу. Кинувши
Свои стада, Парис Идейский в Спарту путь
Направил, чтобы ложем овладеть моим.
Но Гера, рассердившись, что другая ей
Предпочтена, развеяла в ничто постель
Моих утех с Парисом. Не меня ему
Она дала. По моему подобию
Соткала призрак из эфира легкого.
И думал сын Приама, что владеет мной —
А не владел — пустое обольщение.
А воля Зевса зло вершила новое:
Войну воздвиг он меж землею Эллинов
И жителями Фригии, чтоб землю-мать
Освободить от бремени чрезмерного
Людского и сильнейшего из эллинов
Отметить славой. Я была назначена
Наградой битв для воинства ахейского —
Не я, мое лишь имя. Схоронил меня
Среди морщин эфира, мглою туч одев
Гермес. Здесь не забыл меня. Унес сюда
В Протея дом, среди людей честнейшего,
Чтоб сохранить для Менелая чистою.
И вот я здесь. А муж мой злополучнейший,
Собрав войска, на башни Илионские
Пошел походом, силясь возвратить жену.
И много душ на берегах Скамандровых
Из-за меня погибло. Столько вытерпев,
Я проклята средь эллинов, изменницей
Слыву, в войне чудовищной повинною.
Зачем же я живу еще? Мне бог Гермес
Сказал, что с мужем в Спарту знаменитую
Я возвращусь. Узнает муж, что в Трое я
И не была, не стлала никому постель.
И вот пока сиянье видел дня Протей,
Никто не покушался на меня. Когда ж
Царя покрыл подземный сумрак, сын его
Любви моей стал домогаться. Прежнего
Супруга чтя, припала я к Протеевой
Могиле. Пусть для мужа сохранит меня.
И хоть мое бесславят имя эллины,
Но тело здесь я не отдам бесчестию.

Входит Тевкр. В руках его — лук.

[226]
ИЛ 2/2024

70

80

90

Супружество как точная наука

100

110

Тевкр. Твердыней этой кто владеет царственной?
Ее с дворцом бы я сравнил Плутоновым.
Украшенные стены, башни гордые.
А-а! О боги! Что я вижу? Образ женщины
Проклятой и кровавой, что вела на смерть
Меня и всех ахейцев. Пусть бессмертные
Тебя отринут так же, как Елене ты
Подобна. Будь я здесь не на чужой земле,
Ты б от стрелы пернатой умерла, платя
За то, что схожа с Зевсовою дочерью.
Елена. А кто ты сам, несчастный? За грехи другой
Меня ты проклинаешь почему, пришлец?
Тевкр. Я виноват. Чрез меру гнев увлек меня.
Дочь Зевса ненавистна для Эллады всей.
Меня ж прости за сказанное, женщина!
Елена. Но кто ты? И откуда в этот край зашел?
Тевкр. Ахеец я. Один из тех несчастнейших.
Елена. Не диво, что Елену проклинаешь ты.
Но кто ты? Где отчизна? И отец твой кто?
Тевкр. Мне имя — Тевкр. Царь Теламон родил меня
И Саламин — земля, меня вскормившая.
Елена. А как попал ты на равнины Нильские?
Тевкр. Беглец, из края изгнан я родимого.
Елена. О ты, несчастный! Кто ж тебя изгнал, скажи.
Тевкр. Родной отец. А не ему ль любить меня?
Елена. За что? Твой жребий горестен поистине.
Тевкр. Погиб под Троей брат Аянт, сгубив меня.
Елена. Но как же? Ведь не ты его похитил жизнь?
Тевкр. Упав на меч свой, сам он погубил себя.
Елена. В безумии? Здоровый не осмелился б.
Тевкр. Ты об Ахилле слышала Пелеевом?
Елена. Он сватался к Елене, говорили мне.
Тевкр. Он умер, о доспехах спор оставивши.
Елена. А для Аянта в том беда какая же?
Тевкр. Другой добыл доспехи. Не стерпел Аянт.
Елена. Но как же ты страдаешь за беду его?
Тевкр. За то, что с братом вместе не погиб и я.
Елена. Ты, значит, был под Троей знаменитою?
Тевкр. И кремль ее разрушив, погубил себя.
Елена. Взят Илион? Огонь испепелил его?
Тевкр. Не различить там ныне и следа от стен.
Елена. Елена, ой! Фригийцев погубила ты!
Тевкр. Ахейцев также. Много сотворила зла.

130

140

150

[227]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

120

Елена. Давно уж Троя вами завоевана?
Тевкр. Семь раз года свершали с той поры свой бег.
Елена. А сколько лет стояли вы под городом?
Тевкр. За десять лет переменилось много лун.
Елена. И вы добыли женщину спартанскую?
Тевкр. Да, Менелай повлек ее, за косу взяв.
Елена. Видал ты сам несчастную? Иль слышал лишь?
Тевкр. Как на тебя гляжу глазами, видел сам.
Елена. Вас не смутили ль боги наваждением?
Тевкр. Об этом хватит. Разговор другой начни.
Елена. И ты уверен, что не ошибаешься?
Тевкр. Ее я так же видел, как теперь тебя.
Елена. Теперь уж, верно, дома Менелай с женой?
Тевкр. Их на Евроте нету, нет и в Аргосе.
Елена. Ой-ой, тому, о ком ты говоришь, беда!
Тевкр. Идет молва, они пропали без вести.
Елена. Да разве путь был не один Аргивянам?
Тевкр. Один был путь. Да буря раскидала всех.
Елена. В каких морях застигла корабли беда?
Тевкр. Полморя переплыли мы Эгейского.
Елена. И Менелая не видал никто с тех пор?
Тевкр. Никто. В Элладе мертвым он считается.
Елена. (Погибла я.) А дочь жива ли Фестия?
Тевкр. Ты говоришь о Леде? Умерла она.
Елена. Виною не Елены ль слава горькая?
Тевкр. Так молвят. Шею смертной обвила петлей.
Елена. А Тиндариды живы? Или умерли?
Тевкр. И живы, и не живы. Слух двойной идет.
Елена. А что вернее? (Горе мне, несчастнейшей!)
Тевкр. Богами став, они, как звезды, светят нам.
Елена. О, хорошо сказал ты. Ну, а слух другой?
Тевкр. Из-за сестры себя убили будто бы,
Но слов довольно. Надо ль плач удваивать?
Хочу я видеть Феоною вещую.
Ради нее пришел я к дому царскому.
Ты помоги мне получить пророчество.
Куда крыло направить корабля, чтоб нам
Достичь надбрежий Кипра. Аполлон велел
Столицу основать там и назвать ее
Родным названьем Саламина милого.
Елена. Тебя, пришлец, само научит плаванье.
А этот край покинь, пока Протея сын
Тебя не видел, здешней господин земли.
Сейчас зверей он травит сворой верных псов.
А попадется эллин, повелит казнить.

[228]
ИЛ 2/2024

160

Из-за чего, об этом не стремись узнать.
И я молчу. Что польза для тебя в словах.
Тевкр. Ты хорошо сказала. Пусть бессмертные
Тебе добром отплатят за добро твое.
Лицом лишь схожа ты с Еленой. Сердцем же
Нисколько не похожа. Нет, другая ты.
А та пускай погибнет, и Еврота струй
Пусть не увидит. Ты ж во всем будь счастлива.
Уходит Тевкр.

Парод
Входит Хор — пленные девушки, подруги Елены.

Елена. Горе великое, стоны печали и боли великой,
Жалобу сердца кому я открою? И песня какая
Слезы вместит, и стенанья, и муки! Ой-ой мне!

170

Строфа
Девы крылатые, сюда,
Дочери юные земли,
Девы-сирены, пусть мой вопль
Вас призовет печальный.
С дудкою, с флейтой Ливии,
Стоном на мой ответьте стон.
Песня за песню, плач за плач.
<...>

Эписодий первый

Супружество как точная наука

252

260

Старшая в хоре. Печальна ты, я знаю. Подобает все ж
Переносить спокойней неизбежное.
Елена. О милые подруги! Что за рок меня
Сковал? Или родилась я чудовищем?
(Ну кто ж другая, эллинка иль варварка,
Произвела бы оболочку белую,
Птенцов, как Зевсу Леда родила меня.)
Вся жизнь моя чудесна и диковинна.
То Геры гнев виной, то красота моя.
Пускай бы стерлась, словно краски статуи,
Моя краса и стала безобразием.
Пускай позор мой позабыли б эллины
И вспоминали славой, как сейчас — хулой.
Кому одним несчастьем отравили жизнь

280

290

300

310

[229]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

270

Бессмертные, — тем тяжко, но терпимо все ж.
А жизнь моя окружена несчастьями.
Вот первое: терзает клевета меня
Напрасная, а зло несправедливое
Заслуженных несчастий тяжелей стократ.
Потом перенесли меня бессмертные
Из стран родимых к варварам. Лишенная
Друзей, рабыней стала я, свободных дочь.
У варваров — все в рабстве. Лишь один — не раб.
А якорь тот единственный, что жизнь мою
Держал, надежда, что за мной прибудет муж,
Исчезла. Умер муж мой. Нет в живых его.
И мать погибла. Загубила я ее.
Пусть не по правде, и неправде я виной.
Та, что была утехой дома, дочь моя
В девичестве седеет, одинокая.
И Диоскуры, имя получившие
От Зевса, братья дорогие, умерли.
И хоть живу, убита я несчастьями.
А в довершенье, если б и вернулась я
На родину, закрыта дверь. Троянскою
Меня б сочли Еленой, утонувшею
В пучине с Менелаем. Если б жил мой муж,
Меня б признал. Есть знаки, что одним лишь нам
Известны. Но уж нет его. Спасенья нет.
Так для чего жить? Ждать какой судьбы?
Замена горя — горем? В браке с варваром,
Жизнь за столом богатым? Если женщина
Живет с супругом ненавистным — горько ей
Богатство. Лучше умереть. Но смерть нужна
Красивая. Петли, висящей в воздухе,
Вид безобразен. Для рабов и то позор.
В мече и красота, и благородство есть,
И быстро с жизнью тело разлучается.
Такая вот пучина обступила бед.
Да. Красота приносит счастье женщинам
Другим. А для меня она погибельна.
Старшая в хоре. Елена, кто бы ни был чужестранец,
все ж
Всему, что говорится, верить надо ли?
Елена. Сказал он достоверно, что погиб мой муж.
Старшая в хоре. И ложь порою достоверной кажется.
Елена. Бывает, да. Но истина — тем более.
Старшая в хоре. Несчастью легче веришь ты, чем
радости?

[230]
ИЛ 2/2024

320

330

Супружество как точная наука

340

350

Елена. Грызет тревога сердце и вгоняет в страх.
Старшая в хоре. А в царском доме ласковы с тобою,
да?
Елена. Мне все — друзья. Лишь тот, кто хочет свадьбы —
враг.
Старшая в хоре. Что делать, знаешь? Памятник
покинувши...
Елена. Что дальше скажешь? Что мне посоветуешь?
Старшая в хоре. В дом возвратись! Пусть та, которой
ведомо
Все сущее, могучей Нереиды дочь,
Тебе откроет Феоноя, жив ли муж
Иль свет покинул. Разузнав доподлинно,
Поймешь, прилична ль радость иль печаль тебе.
А достоверно не узнав, зачем тебе
Напрасно плакать. Ты меня послушайся,
Оставь гробницу. Вопроси пророчицу.
И все узнаешь. В доме — достоверная
Разгадка. Так зачем же далеко искать?
С тобой и я охотно во дворец войду.
И вместе спросим. Подобает женщине
Делить печали и страданья с женщиной.
<Коммос>
Елена. Подруги, ваш совет хорош.
В дом ступайте, в дом со мной.
Узнаете, какую
Боги мне дарят судьбу.
Старшая в хоре. Иду охотно. Не зови.
Елена. Ио, злополучный день.
Какую услышу весть,
Каким ее встречу плачем?
Старшая в хоре. Не накличь себе беды.
До срока, милая, не плачь.
Елена. Что с мужем злосчастным сталось?
Он видит ли свет полудня?
И колесницу солнца?
И в небе дороги звезд?
Или меж мертвых под землей
Жребий полуночный приял?
Старшая в хоре. Думай о том, что лучше.
После же будь что будет!
Елена. Вот я зову тебя. Вот я клянусь тебе,
Родной Еврот, что в тростниках зеленых
Льешь ток струй холодных, если
Правда, что муж мой умер...

370

380

[231]
ИЛ 2/2024

Эписодий второй
Входит Менелай в одеждах потерпевшего кораблекрушение.

Менелай. О царь Пелоп, который в Писе некогда
Опередил четверки Эномаевы,

Еврипид. Елена

360

Старшая в хоре. Речи темны твои...
Елена. Петле висячей я тогда
Шею отдам и смерть приму.
Или ножа удар смертельный
Горло пронзит, и хлынет кровь,
В тело клинок своей рукой с силой всажу и насмерть.
Жертвою трех богинь паду,
Жертвой Приамида,
Что, среди бычьих стад, ждал их в ущельях Иды.
Старшая в хоре. Пусть на других падет беда!
А рок твой счастье несет тебе.
Елена. Ио, горькая Троя!
Сгубил тебя ужас дел несделанных.
И красота моя, Киприды дар,
Слезы и кровь родила. Стоны к стонам,
Слезы к слезам и муки к мукам.
Милых детей оплачет мать,
Сестры обрежут волосы
Погибшим братьям в дар над Скамандром,
Над рекой фригийской,
Кричит, кричит, стонет,
Эллада, горько рыдает.
Кладут на голову руки,
И ногти в нежные щеки
Вонзают, и кровь струится.
Счастлива ты, Каллисто, аркадская девушка. Зевса
Страсть обратила тебя в четвероногого зверя.
Все же судьба твоя мне завидна.
В шерсти косматой, в шкуре звериной,
С яро горящими львицы глазами,
Потеряла ты память о муках.
Счастлива ты, Титанида, Меропа дочь.
Чудо-красавица, ланью ты стала с рогами златыми.
Так Артемида хотела. Моя ж краса
Башни сгубила, сгубила троянские.
Смерть принесла ахейцам. (Уходит во дворец.)

[232]

390

ИЛ 2/2024

400

410

Супружество как точная наука

420

430

О, пусть тогда, когда на угощение
Созвал Тантал бессмертных, ты б покинул жизнь.
Тогда Атрея, моего отца отцом
Еще ты не был. В лоне Аэропином
Сынов зачал он славных, Агамемнона
И с ним меня. Я — Менелай. Не хвастаясь
Скажу, на Трою войско небывалое
Повел я, не насильно полководцем став,
А молодежью всей Эллады выбранный.
Одних уж нет, и мы умершим счет ведем.
А те, кого морская пощадила хлябь,
Одно приносят — мертвых имена — домой.
По синему простору моря гулкого
И я скитаюсь, злополучный, с той поры,
Как рушил башни Илиона. Родину
Увидеть вновь мне не дают бессмертные.
Все побережье Ливии оплавал я,
Пустынное и страшное. Но только лишь
Приближусь к берегам родным, уносят вспять
Корабль мой вихри. Ветра нет попутного,
Такого, чтоб привел меня на родину.
Корабль в крушеньи потеряв, товарищей
Лишившись, я на берег этот выброшен.
Корабль разбился о скалу, на множество
Кусков. Лишь полоз уцелел от всех снастей.
На нем, не чая избавленья, выплыл я
С женой Еленой, что отбил под Троею.
Страны названья и народа здешнего
Не знаю. А в толпу вмешаться совестно.
Рассказывать придется. А судьбы моей
Мне стыдно и одежды этой нищенской.
Ведь если знатный человек в нужду впадет,
Ему трудней, чем искони несчастному.
Меня терзает нищета. И хлеба нет
И не во что одеться. Тем прикрылся я,
Что выбросили волны. А роскошные
Наряды все, плащи, одежды пышные —
Все поглотило море. А виновницу
Всех бед моих, супругу под навесом скал
Укрыл я, уцелевшим поручив друзьям
Там ложе охранять мое. А сам, один,
Пошел бродить, найти удастся ль что-нибудь
На пользу мне и спутникам. Вот вижу я
Роскошные ворота, дом украшенный.
Живет здесь верно человек зажиточный.

В богатом доме что-нибудь достанется
И мореходу горькому. А нищий мне
Помочь не может, если б и хотел помочь.
Э, кто там есть? Привратник! Выйди из дому
И господам о бедах расскажи моих.

[233]
ИЛ 2/2024

440

450

460

470

Старуха. Кто там у двери? Отойди подалее!
И стоя под воротами, хозяина
Не беспокой напрасно. Если эллин ты,
Погибнешь. Им порог переступать нельзя.
Менелай. Слова свои, старуха, повторять тебе
Не надо. Понял. Только будь поласковей.
Старуха. Ступай, ступай. Пришелец, мне приказано
Не подпускать к нам никого из эллинов.
Менелай. А кулаки зачем же? Для чего толкать?
Старуха. Сам виноват ты. Слов не хочешь слушаться.
Менелай. Своим скажи-ка про меня хозяевам.
Старуха. Скажу, пожалуй, сам не будешь рад потом.
Менелай. Я — свят, крушенье потерпевший на море.
Старуха. В дома ступай другие. Да не здесь стучи.
Менелай. Войду сюда. И ты меня послушайся.
Старуха. Назойлив слишком! Берегись же. Будешь бит.
Менелай. Ай-ай-ай-ай! Где славные войска мои!
Старуха. Там был в чести ты, верно. Ну а здесь — ничто.
Менелай. О демон мой! Как горько оскорбляют нас!
Старуха. А слезы на глазах зачем? И плач к чему?
Менелай. Припомнить было счастье тягостно.
Старуха. Ступай, ступай. Перед друзьями слезы лей!
Менелай. Что за страна здесь? Царственные чьи дворцы?
Старуха. То дом царя Протея. Ты — в Египте, гость.
Менелай. В Египте. О! Куда я занесен войной?
Старуха. А почему бранишь ты влагу нильскую?
Менелай. Браню не реку. Плачу над бедой своей.
Старуха. Несчастных много в мире. А не ты один.
Менелай. Ты говорила о царе. Что, дома он?
Старуха. Вот гроб царя. А ныне правит сын его.
Менелай. А где сейчас? В отъезде или дома он?
Старуха. Нет дома. Всем ахейцам — он смертельный враг.
Менелай. Причина в чем? Плачу я за нее сейчас.
Старуха. Там во дворце Елена, Зевса дочь живет.
Менелай. Как? Повтори еще раз! Что сказала ты?
Старуха. Спартанская Елена, Тиндарея дочь.
Менелай. Как? Здесь? Откуда? Что за слово странное!

Еврипид. Елена

Из двери дома выходит Старуха привратница.

[234]
ИЛ 2/2024

480

Старуха. Сюда она пришла из Лакедемона.
Менелай. Когда? (В сторону.) Из грота, может быть,
похитили?
Старуха. Еще не шли войной на Трою эллины.
Но прочь ступай от дома. Тут помеха есть
Такая, что в смятеньи весь господский дом.
Не в добрый час пришел. Да и застань тебя
Сейчас хозяин, смертью угостить велит.
Мне эллины по сердцу. И не бойся я
Господ, дурных тебе б не говорила слов.
Уходит Старуха.

490

Супружество как точная наука

500

510

Менелай. Что тут сказать? Что думать? Вслед за прежними
Несчастьями о новых ныне слышу я.
Везу жену, с таким трудом добытую,
В пещере тайной стража бережет ее.
А тут моей супруги имя женщина
Присвоила другая, в царский дом вошла.
Ее назвали Зевсовою дочерью.
Да разве здесь на Ниле кто-нибудь другой
Зовется Зевсом? Зевс на небесах один.
А Спарты в мире нет другой. Лишь та одна,
Где плещет в серебристых тростниках Еврот.
И Тиндарея имя не двоим дано.
И разве Лакедемон есть другой? И есть
Другая Троя? Что сказать, не знаю сам.
Как видно, в странах многих много женщин есть
И городов с названьем одинаковым.
А если так, дивиться мне не следует.
Угроз служанки тоже не страшусь ничуть.
Такого человека нет жестокого,
Что имя услыхав мое, откажет мне
В куске. Всеславно пламя, мной зажженное
Над Илионом. Славен Менелай везде.
Здесь подожду хозяина. А дальше два
Исхода: либо сердцем он суров и груб,
Тогда, таясь, к обломкам корабля вернусь.
А если душу размягчу, просить его
Я стану, чтоб несчастью моему помог.
Да, тяжело молить о подаянии
Царей, когда царем и сам был ранее,
Но все же неизбежно. Слово старое
Не я придумал, мудрые сложили так:
Сильней нужды суровой в мире силы нет.

Эпипарод
Хор и Елена выходят из дверей.

[235]
ИЛ 2/2024

520

Хор. Пророчицу деву мы слышали.
В доме царском живет она.
Сказала, что царь Менелай
В ночь не сошел преисподнюю.
По зыби соленых морей
Все он скитается, суши
Родной не достигнув.
Странник печальный,
Без дружбы, без друга, один,
Каких только стран и земель
Бродячим веслом не коснулся,
С поры, как покинул Трою.

530

540

Елена. К святой гробнице снова возвращаюсь я,
Слова услышав Феонои добрые.
Ей правда вся известна. Говорит, что жив
Супруг мой и блестящий видит солнца свет.
Путей без счета исчертил он. Волн разбег
Кидал повсюду странника злосчастного.
Придет сюда, изведав горе все до дна.
Лишь одного не досказала: жизнь
Спасет ли, возвратившись. Не спросила я,
Обрадована вестью, что сейчас он жив.
Еще сказала, будто он поблизости,
Крушенье потерпевши. С ним — немногие
Друзья. Когда ж придешь ты, долгожданный мой?
(Замечает Менелая, не узнает его и пытается бежать.)
А это кто? Не сеть ли здесь расставил мне
Протея сын безбожный? Словно ярая
Вакханка или кобылица быстрая,
Я до гробницы добегу. Как страшен он.
Меня догнать и изловить пытается.
Менелай. Постой, молю. И этот бег отчаянный
К стенам гробницы, опаленным пламенем,
Останови! Бежать не надо. Образ твой
Мозг ледянит смятенный. И молчит язык.

Еврипид. Елена

Эписодий второй <продолжение>

550

[236]
ИЛ 2/2024

560

570

Супружество как точная наука

580

590

Елена (к хору). Грозит опасность, женщины! К могиле
путь
Враг преграждает. Хочет он отдать меня
Тому, кто свадьбы силой домогается.
Менелай. Нет, я не вор и не прислужник злых людей.
Елена. Но на тебе одежда безобразная.
Менелай. Остановись! Не бойся! Задержи шаги!
Елена. Я до гробницы добежала. Здесь стою.
Менелай. Кто ты, скажи? Кого я вижу, женщина!
Елена. Кто сам ты? У обоих нас один вопрос.
Менелай. Такого сходства никогда не видел я.
Елена. Великий бог! Ведь бог — людей узнание...
Менелай. Ты — эллинка? Иль в здешних родилась
краях?
Елена. Я — эллинка. И твой хочу узнать я род.
Менелай. Ты на Елену так похожа, женщина.
Елена. А ты на Менелая. Что еще сказать?
Менелай. Ты угадала. Это я — несчастный тот.
Елена. О, наконец вернулся ты к жене своей.
Менелай. К жене? Какой? Одежды отпусти мои.
Елена. Тебе меня дал в жены мой отец Тиндар.
Менелай. Светоченосная Геката! Смилуйся!
Елена. Я не Богиня Перекрестков черная!
Менелай. Один — двух жен супругом не могу ж я быть?
Елена. Какая же другая у тебя жена?
Менелай. Она — в пещере. Я под Троей взял ее.
Елена. Нет у тебя другой супруги. Я одна.
Менелай. Иль здрав и ясен разум, а глаза мне лгут.
Елена. Узнать жену неужто же не можешь ты?
Менелай. Лицо похоже. Все же не уверен я.
Елена. Гляди еще. Что может быть надежнее?
Менелай. Да, сходство есть. Не стану отрицать того.
Елена. Чему же верить, если не глазам своим?
Менелай. Одно — беда: другая у меня жена.
Елена. Не я была в Троаде. То был призрак мой.
Менелай. Живые кто же создает тела, скажи!
Елена. Эфир. В постель богами призрак дан тебе.
Менелай. Кто ж из богов создал его? Не верится.
Елена. Богиня Гера, чтоб Парис не взял меня.
Менелай. И что ж, зараз под Троей ты и здесь была?
Елена. Повсюду имя может быть. Но тело — нет.
Менелай. Оставь меня. Довольно без того забот.
Елена. Меня покинешь? Призрак увезешь с собой?
Менелай. С Еленою ты схожа: будь же счастлива.
Елена. О смерть! Нашла я мужа и теряю вновь!

Менелай. Трудам своим я верю, не твоим словам.
(Поворачивается, чтобы уйти.)
Елена. Ой, горе, горе! Кто ж меня несчастнее?
Вернейший друг бросает. Не вернуться мне
В Элладу. Дома не видать родимого.

[237]
ИЛ 2/2024

600

610

620

630

Моряк. Царь Менелай! Насилу разыскал тебя.
Всю варварскую эту исходил страну.
Меня к тебе товарищи отправили.
Менелай. А что случилось? Варвары настигли вас?
Моряк. Случилось чудо. Словом не объять простым.
Менелай. Так говори! Спешишь ты, значит, весть
важна.
Моряк. Я говорю: сражался понапрасну ты.
Менелай. Довольно о минувшем. Что же нового?
Моряк. Жена твоя исчезла, в высь эфирную
Поднялась, в пустоте небес растаяла.
Оставила в пещере опустевшей нас
И так сказала: “О фригийцы бедные!
Несчастные ахейцы! Геры волею
Вы полегли на берегах Скамандровых
Из-за меня. Еленой не владел Парис,
А я, исполнив сроки и веления
Судьбы, к отцу — Эфиру возвращаюсь вновь.
Мне дочь Тиндара жалко. Опорочена
Она молвой, нимало не повинная”.
(Видит Елену и обращается к ней.)
Привет тебе, дочь Леды. Значит, вот ты где,
А я-то думал, что в края подзвездные
Ты поднялась, не зная, что крылатою
Ты уродилась. Так не попрекай же нас
Вторично, будто труд напрасно приняли
Из-за тебя и муж твой, и союзники.
Менелай. Так вот оно. Слова ее и речь твоя
Сошлись во всем. О день благословеннейший!
Тебя в мои он возвратил объятия.
Елена. О Менелай! Любимый! Годы долгих мук
Прочь отошли. И свеже наслаждение.
Мужа нашла я вновь, девушки милые!
Руки закинула ласково на плечи.
Сколько минуло дней!
Менелай. Моя ты снова! Столько на губах моих
Вопросов и рассказов. И с чего начать?

Еврипид. Елена

Входит Моряк с корабля Менелая.

[238]
ИЛ 2/2024

640

650

Супружество как точная наука

660

670

Елена. Восторг пьянит. И волосы вздымает
Желанье. По щекам катятся слезы,
Руками шею я обвила твою,
Муж, мой любимый муж.
Менелай. Глядеть мне сладко на тебя, и в сердце
Нет горечи. Она моя, дочь Леды.
Это ее, ее славили, славили
В блеске огней братья на белых конях.
Но сильный бог со мною разлучил жену.
К другим берегам наши погнал судьбы.
Елена. Беда радостью стала, с тобою меня
Опять жребий свел. Поздно, на счастье все ж?
Менелай. На счастье, да! О том и я богов молю.
Нас двое. Буду ль счастлив, если в горе ты?
Елена. Подруги верные! О миновавшем зле
Больше ни слов, ни слез!
Милый со мной, со мной муж мой. О, сколько лет
От Илионских стен сердце ждало его.
Менелай. Я снова твой. Моя ты. О, без счета раз
Сменилось солнце прежде, чем открылась нам
Воля богини. Вот слезы текут из глаз.
Радость, не горе в них.
Елена. О, что сказать мне? Кто бы смел надеяться.
Нежданного тебя прижала к сердцу.
Менелай. А я тебя. А думал, убежала ты
К нагорьям Иды, к башням Трои горестной.
Скажи, молю, как дом мой ты покинула?
Елена. Ой-ой! Вот начало плача!
Ой-ой! Горьких слов не надо.
Менелай. Скажи! Все слышать можно, что дарует бог.
Елена. Слово сказать страшусь. Как же, о как начну!
Менелай. Все ж говори. О муках слышать сладостно.
Елена. В жадные руки юноши пришлого
Я не летела на веслах быстрых,
Губ не искала в любви греховной.
Менелай. Какой же демон или рок увлек тебя?
Елена. Зевса, то Зевса сын и Майи, Гермес
К Нилу примчал меня.
Менелай. Вот чудо. Кто ж послал его? Весть страшная.
Елена. Горло рыданья рвут. Веки влажнит слеза.
Зевса жена, ой-ой, гибель послала мне.
Менелай. Что, Гера? Почему же нас казнит она?
Елена. Вас я кляну, ручьи, водовороты струй,
Где освежали красу
Богини, где тот приговор возник.

690

700

710

720

[239]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

680

Менелай. Из-за суда зачем же Гера мстит тебе?
Елена. Чтоб отнять у Париса.
Менелай. Что слышу?
Елена. Дар, Кипридою данный.
Менелай. Бедняжка!
Елена. Беда к беде. Гонят меня в Египет.
Менелай. А тот владел лишь тенью? Так сказала ты?
Елена. Горе-то, горе-то! В доме твоем печаль.
Мать моя, ой!..
Менелай. Ты что?
Елена. Матери больше нет. Кончила жизнь в петле.
Брак злополучный мой, стыд мой сгубил ее.
Менелай. Ой-ой! А что же Гермиона-дочь, жива?
Елена. Ей без детей, ой-ой! В горе без мужа жить!
Ей о свадьбе матери плакать.
Менелай. Парис, до основания потряс ты мой дом.
Да и себя и многих
Данайцев, одетых в медь.
Елена. Да, а меня изгнал бог из родной страны.
Бросить любимый дом, бросить тебя велел,
Будто постель твою я для постыдных ласк
Кинула, кинула!
Старшая в хоре. Когда судьба пошлет вам счастье
в будущем,
Былые все невзгоды позабудутся.
Моряк. И я хотел бы радость разделить с тобой.
Ты счастлив — вижу. Почему — не взять мне в толк.
Менелай. Ну что же, старый, с нами в разговор
вступай.
Моряк. Всех мук под Троей не она ль виновница?
Менелай. Нет, не она. Обманывали боги нас.
Моряк. Трудились мы напрасно из-за призрака?
Менелай. То Геры грех. Виною — трех богинь вражда.
Моряк. И что ж, она доподлинно жена твоя?
Менелай. Она и есть. Слова мои порукой в том.
Моряк. О дочь моя! Богов чудесен промысел,
Недостоверен. Так и сяк дела людей
Они вращают мудро. Этот — трудится,
А тот, и не трудившись, гибнет горестно
Внезапно. Счастья в жизни нет надежного.
И ты, и муж твой много горя приняли.
Ты — от молвы обидной. Он — в сражениях,
Трудясь, не добыл ничего. Теперь зато
Судьбе доверясь слепо, встретил радости.
Ты — братьев Диоскуров, старика отца

[240]
ИЛ 2/2024

730

740

Супружество как точная наука

750

760

Не посрамила. Лживою молва была.
И вновь твою припоминаю свадьбу я.
Как с факелом бежал я за четверкою
Коней. И ты, невеста, с женихом, вот с ним,
Родительский счастливый покидала дом.
Тот раб дурен, которому дела господ
Не дороги, кто радостей и горестей
Семьи не делит. Я же, хоть в ничтожестве
Рожден, рабом хотел бы благородным слыть,
И быть свободным, если не по имени,
То хоть по праву. Лучше так, чем две беды
Взвалить на плечи одному: и рабий дух
Иметь и подлым зваться средь людей рабом.
Менелай. Старик! В сраженьях многих, со щитом
в руках,
Со мною ты мученья и труды делил.
Прими ж теперь и в радостях участие.
Ступай, и уцелевшим расскажи друзьям,
Что здесь нашел, и наша какова судьба.
Вели им ждать на берегу, чем кончатся
Мои тревоги. Будут битвы, чувствую.
И если мне удастся увезти жену,
Пускай готовы будут, вместе встретившись,
От варваров спасаться, если даст нам бог.
Моряк. Все так и будет, царь мой. Видишь сам теперь,
Как ненадежны, лжи полны пророчества.
Не глупо ли по языкам огня гадать
Или по крику птичьему? Возможно ли,
Чтоб людям птицы помогли пернатые?
Молчал Калхант и не сказал про облако
Ни слова войску, и друзьям погибнуть дал.
Молчал Елен. Хоть город разоряли мы
Его напрасно. Скажут: бог молчать велел.
Так для чего ж гаданья? Приноси богам
С молитвой жаркой жертвы, а гаданья брось!
Они для жизни нашей — лишь пустой соблазн.
Лентяй богатства в знаках не найдет огня,
Пророк — наилучший разум и здоровый смысл.
Уходит Моряк.

Старшая в хоре. Со стариком и я согласна. Нет добра
В пророчествах. Пусть другом будет бог тебе,
Не надо в доме лучшего оракула.
Елена. Пусть так! Отлично все идет до этих пор.

780

790

800

[241]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

770

Но как ты спасся после Трои, бедный мой?
Хоть пользы нет в рассказе, другу хочется
Узнать о пережитых другом горестях.
Менелай. В одном лишь слове много ты поставила
Вопросов. Говорить к чему об ужасах
Эгейских бурь, и Навплия Эвбейского
Огнях коварных, о столицах Ливии
И Крита, о холме Персея. Не было б
Конца рассказу. Вспоминать мне тягостно,
Тебе же — слышать горько. Будет боль двойной.
Елена. Ответил ты разумней, чем спросила я.
Все опустив, скажи одно лишь, долго ли
Ты по хребтам соленой хляби странствовал?
Менелай. Стоял под Троей десять лет. А сверх того
Семь лет и зим сменились надо мной еще.
Елена. Ой-ой! Несчастный! Долгий ты назвал мне срок.
И спасся. И пришел сюда, чтоб встретить смерть.
Менелай. Что говоришь? Меня ты губишь, женщина.
Елена. Тебя убьет хозяин дома этого.
Менелай. А чем же казнь я заслужил и сделал что?
Елена. Помеха свадьбе твой приход, несчастнейший!
Менелай. Жениться вздумал кто-то на жене моей?
Елена. Да, дерзкий дерзко посягнул на брак со мной.
Менелай. Он человек вельможный или царь страны?
Елена. Он в этих землях властвует, Протея сын.
Менелай. Так вот разгадка странных слов прислужницы.
Елена. С кем говорил ты? И у чьих ворот стоял?
Менелай. У этих вот. И словно нищий прогнан был.
Елена. Просил ты подаянья? Горе, горе мне!
Менелай. На деле так и было. Хоть не так звалось.
Елена. Так все о свадьбе знаешь ты, наверное?
Менелай. Не знаю, избежала ль ты любви его?
Елена. Нетронутым я ложе соблюла твое.
Менелай. Отрадно, если правда. Но поверить как?
Елена. Лежанку видишь у гробницы жалкую?
Менелай. Постель из листьев? Ты при чем здесь, бедная?
Елена. Здесь я ищу от брака избавления.
Менелай. Нет алтаря? Иль то обычай варваров?
Елена. Хранит меня гробница, словно божий храм.
Менелай. А увезти смогу ль тебя на родину?
Елена. Ждет меч тебя, а не мои объятия.
Менелай. Так, значит, из людей я всех несчастнее!
Елена. Беги, беги отсюда! О стыде забудь.
Менелай. А ты? Я рушил Трою, чтоб добыть тебя.
Елена. Все ж лучше так, чем гибнуть из-за ласк моих.

810

[242]
ИЛ 2/2024

820

830

Супружество как точная наука

840

850

Менелай. Совет трусливый. Трои недостоин он.
Елена. Хотя б ты и пытался, не убьешь царя!
Менелай. Неуязвим он для железа острого?
Елена. Как знать? Не дело умных — свыше сил дерзать.
Менелай. Так что ж? Позволю молча я связать себя?
Елена. Нет выхода. Здесь хитрый нужен замысел.
Менелай. За делом смерть отрадней, чем в бездействии.
Елена. Одна надежда. Может нас одно спасти...
Менелай. Отвага? Деньги? Или просьбы? Что, скажи?
Елена. Пусть царь о том не знает, что приехал ты.
Менелай. А кто же скажет? Сам меня не видел он.
Елена. Есть у него союзник, с силой божеской.
Менелай. Там, в закоулках дома, тайный голос есть?
Елена. Нет, Феоноя там живет, царя сестра.
Менелай. Пророческое имя. Что ж она, скажи!
Елена. Ей все открыто. Скажет обо всем царю.
Менелай. Так мы погибли. Значит, не укрыться мне.
Елена. Что если мы сумеем умолить ее?
Менелай. О чем? К каким надеждам ты ведешь слова?
Елена. Пускай не скажет брату, что приехал ты.
Менелай. Тогда покинуть сможем эту землю мы?
Елена. С ее согласья — сможем. А украдкой — нет.
Менелай. Дерзни ж! Вам легче сговориться, женщинам.
Елена. Ее колени стану обнимать с мольбой.
Менелай. А если наши просьбы оттолкнет она?
Елена. Так смерть тебе! Мне, горькой, брак
насильственный.
Менелай. Насилие — предлог лишь. Изменяешь ты.
Елена. Клянусь великой клятвой, головой своей...
Менелай. Что ты умрешь, не зная мужа нового?
Елена. Умрем мы вместе. Рядом нам лежать в гробу.
Менелай. В знак клятвы, к правой прикоснись руке моей.
Елена. Клянусь. Умрешь ты, солнца не видать и мне.
Менелай. И я расстанусь с жизнью, потеряв тебя.
Елена. Скажи, но как нам умереть со славою?
Менелай. Убью тебя, а после заколю себя
Здесь, у гробницы. Но сперва поборемся
За честь твою. Кто хочет, выходи на бой,
Не посрамлю я славу Илионскую
Не возвращусь в Элладу опозоренным.
Из-за меня Ахилла отдала на смерть
Фетида. Нож я видел окровавленный
Аянта, слезы Нестора бездетного.
И мне бояться смерть из-за жены принять?
Нет, никогда. Когда мудры всевышние,

860

Над воином отважным, от противника
Принявшим смерть, земля ложится легкая.
А трус в могиле жесткой после смерти спит.
Старшая в хоре. О боги! Счастлив будет ли когда-нибудь
Тантала род? От бедствий отдохнет ли он?
Елена. О горе мне! Судьба какая выпала!
О Менелай, погибли мы! Идет сюда
Та Феоноя вещая. Скрипят в дверях
Засовы. Так беги же! Нет, зачем бежать?
Здесь ты, или тебя здесь нету, — ведомо
Ей все. Несчастный! Гибель настигает нас!
Ты жизнь сберег под Троей, и в краю чужом
Умрешь. Железом варвар грудь пронзит твою.

[243]
ИЛ 2/2024

870

880

890

Феоноя. Передо мной с пылающей лучиною
Иди. Жги серу, чтобы в высь эфирную
Поднялся дым. И чистое дыхание
Небес поило грудь нам. Если ж кто-нибудь
Ногою нечестивой осквернил мой путь...
Елена, что ты скажешь о пророчестве
Моем? Вот муж твой Менелай — воочию.
Корабль свой потерял он и подобие
Твое. (К Менелаю.) Несчастный! Сколько претерпел
невзгод!
И все ж не знаешь, возвратишься ль в дом родной.
Вражда сегодня меж богов и грозный спор
Из-за тебя вокруг престола Зевсова.
Тебя когда-то Гера ненавидела.
А ныне благосклонна. И на родину
Тебя с женой хотела б возвратить. Пускай
Эллада вся узнает, что Париса брак,
Киприды дар, был призрачен. Киприде же
Возврат твой неугоден, чтоб не думали,
Что красоты она купила первенство
Ценой Елены. От меня зависит все
Царю ль сказать, Киприде в угождение,
Что здесь ты, и сгубить тебя? На сторону ль
Встать Геры, скрыть от брата и спасти тебя?
Брат поручил мне здесь твое прибытие
Стеречь. Эй, кто тут, чтоб царю немедленно
Сказать про гостя. — Для меня спокойней так.
Елена. О девушка! С мольбою я к ногам твоим
Припала. В жесткую упала пыль.

Еврипид. Елена

Из дверей дворца выходит Феоноя в сопровождении прислужниц с факелами в руках.

[244]

900

ИЛ 2/2024

910

920

Супружество как точная наука

930

940

Прошу за нас обоих. Только мужа лишь
Я увидала и на смерть отдать должна.
Не говори же брату, что вернулся муж
В мои объятья любящие. Скрой его!
Молю. И сердца святость не выменивай
На милости дурные и безбожные.
Насилье ненавидит бог. Велит он нам
Приобретать, не похищать имение
И достоянье отвергать нечестное.
Земля и небо — общие для всех. Так пусть
Кто дом свой наполняет, на добро других
Не зарится, не отнимает силою.
На счастье нам, хоть на мое страдание —
Гермес меня доверил твоему отцу,
Чтобы сберечь меня для мужа. Вот мой муж
И взять с собою хочет. Как возьмет мертвец!
Меня живую передаст ли мертвому
Отец твой! Бога и отца заветы чти!
Бог и родитель мертвый твой хотели ль бы
Вернуть добро владельцу? Да, хотели бы.
Зачем же брата угождаешь похоти,
А не отца достойного велениям?
Пророчица, богов ты видишь промысел.
Зачем же хочешь правду растоптать отца,
Неправедного брата сердце радуя?
Не стыдно ль тайны бога знать и ведать все,
Что есть и будут, позабыть о правде лишь?
Ты видишь, я несчастна! Сколько бед кругом!
Спаси! И мудрой будь и сострадательной.
Нет человека в мире, кто Елену бы
Не клял. Эллада вся полна молвы о том,
Что мужа продала я, на Фригийские
Дворцы польстилась золотые. Если же
В Элладу возвращусь я, в Спарту милую,
Услышат и узнают все: игрушкою
Богов была я и не продала друзей.
Себе верну я славу. Замуж выдам дочь. —
Сейчас ей мужа не найти. — Скитальчество
Забуду. Дома наслажусь богатствами.
Когда бы на чужбине мужа мертвого
Пожрал костер, слезами б я утешилась.
Но здесь и жив он, и отнять хотят его.
О, заклинаю. О, не надо, девушка!
Будь милосердна и отца высокий нрав
Напомни. Славы в мире нет прекраснее,

960

970

980

[245]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

950

Чем от отца родиться знаменитого
И на отца великой походить душой.
Старшая в хоре. Слова твои достойны сострадания.
Тебя мне жаль. Я слова Менелая жду,
Что нам он скажет, защищая жизнь свою.
Менелай. Упасть к твоим коленям не посмею я,
Не буду плакать. Трою малодушием
Пятнать нельзя мне. Хоть и есть пословица,
Что красит человека благородного
Слеза, с ресниц скатившаяся в горестях,
Но красоту такую (если подлинно
Тут красота) не предпочту я мужеству.
Когда спасти согласна чужестранца ты,
Жену по праву увезти пришедшего,
Спаси его. Жену ему отдай. А нет,
Ну что же, не впервые мне судьбу терпеть,
А ты недоброй женщиной окажешься.
Но что меня достойно, с правдой сходствует
И что не может не задеть души твоей,
То я скажу у гроба твоего отца.
“Услышь, старик, жилец могилы каменной,
Я требую супруги от тебя. Отдай!
Ее сберечь для мужа вверил Зевс тебе.
Мертвец, не можешь, знаю, возвратить мне долг.
Но дочь твоя, пускай не отдает она
На жертву злых укоров имя славное
Отца, в земле лежащего. Все в ней сейчас.
А ты, Аид подземный, будь союзником,
Ты многих принял, из-за этой женщины
Моим копьем сраженных. Награжден сполна.
Так либо жизнь убитым возврати опять,
Или внуши вот этой в благочестии
С отцом сравняться и не предавать меня”.
А если вы жену мою отнимете,
К ее словам прибавить я хочу одно:
Мы клятвою связались. Слушай, девушка.
Придет твой брат, сойдусь на поединке с ним,
Иль он умрет, иль я умру: простой рассказ.
А если не захочет он сражения,
Молящих у гробницы станет голодом
Терзать, жену убить решил я. После же
Клинком двуострым собственную грудь пробью
Здесь, на могильной насыпи, чтоб кровь струей
Стекла в гробницу, и на гробе тесанном
Лежать мы будем мертвые — в укор тебе

990

[246]
ИЛ 2/2024

1000

1010

Супружество как точная наука

1020

И на позор родителю. Не женится
Ни брат твой на жене, ни кто другой.
Ее с собою уведу, на родину.
А если не удастся, в дом почивших душ.
Сказал я все. А слезы, вопли женские
Меня бы жалким, а не сильным сделали.
Когда желаешь — убивай. Не подлого
Убьешь. Но лучше слов моих послушайся.
Ты правой будешь. Я себе верну жену.
Старшая в хоре. Их речи заключить должна ты, девушка.
Суди же так, чтоб мудрой показаться всем.
Феоноя. И рождена и быть хочу я праведной.
Храню себя и славу моего отца
Пятнать не стану. Брату в угождение
Не навлеку позора на себя. В душе
Святыня правды светлая воздвигнута,
То дар Нерея — прадеда. И этот дар,
Царь Менелай, хочу я сохранить навек.
Тебе добра желает Гера. С нею я
Согласна. А Киприда (хоть гневить ее
И не хочу) не будет мне союзницей.
Навек хочу я оставаться девушкой.
В чем упрекал меня ты над могилою
Отца, не стану спорить. Возвратить жену
Тебе должна я. Был бы мой родитель жив,
Ее он мужу бы вернул, и мужа — ей.
А за дела другие есть возмездие.
И под землей для мертвых и для всех людей,
Хоть мертв умерший, дух его в эфире жив.
Ответ не долог: буду обо всем молчать,
О чем меня вы просите. Потатчицей
Не стану брата суетным желаниям.
Ему услугу окажу, направивши,
Хоть против воли, грешника, на правый путь.
Теперь же сами вы исход придумайте,
А я уйду и погружусь в молчание.
С молитв начните божествам. Елена, ты
Моли Киприду, чтоб тебя на родину
Вернула. Геру умоли решения
Не изменять, супруга и тебя спасти.
Отец почивший, знай, пока живу, тебя
Не назовут безбожным. В мертвых славен будь.
Уходит Феоноя.

1040

1050

1060

1070

Старшая в хоре. Никто неправдой счастья не добыл
себе.
А тот, кто прав, надейся на спасение.
Елена. Пророчица не станет нам препятствовать.
Речь за тобою, Менелай. Измысли же
Такую хитрость, чтоб спасти обоих нас.
Менелай. Так слушай. В этом доме ты давно живешь.
Есть у тебя знакомство среди слуг царя?
Елена. К чему ты речи клонишь? Иль надежда есть
Для нас обоих путь найти спасительный?
Менелай. Тех, кто к четверкам упряжным приставлен
здесь,
Ты убедишь ли, чтобы коней дали нам?
Елена. Пожалуй. Но куда мы убежим с тобой
Дорогой незнакомой в землях варварских?
Менелай. Нельзя, конечно. Если ж в доме
спрятавшись,
Клинком двуострым этим мы убьем царя?
Елена. Сестра нам не позволит брата кровного
Убить. Молчать не станет, не надейся же!
Менелай. Но корабля здесь нету, чтоб на нем спастись,
А тот, что был, — владеет море им.
Елена. Теперь меня послушай, хоть и женщину.
Согласен ты живой прослыть за мертвого?
Менелай. Недобрая примета. Если польза есть,
Готов я все ж считаться мертвецом живой.
Елена. Тебя оплачу по обряду женскому.
Обрежу косы. С воплем причитать начну.
Менелай. Но чем же нам помогут эти хитрости?
В словах твоих есть старина какая-то.
Елена. Тирана умолю я, чтоб позволили
Мне помянуть тебя в волнах погибшего.
Менелай. Но надо мной пустое погребение
Справляя, как без корабля спасемся мы?
Елена. Челн снарядить велю я, чтоб в объятья волн
Свезти тебе уборы погребальные.
Менелай. Все хорошо. Но вот одно. Прикажет царь
Обряд на суше справить, и пропало все.
Елена. В Элладе нет, ответим мы, обычая,
Чтоб поминать на суше в море умерших.
Менелай. Все правильно. С тобою вместе я плыву.
Убор надгробный вместе мы кладем в челнок.
Елена. Ты должен наготове быть. С тобою те,
Кто уцелел от кораблекрушения.
Менелай. Добыть бы только нам корабль на якоре.
С мечом в руках прибудут, воин к воину.

[247]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

1030

[248]
ИЛ 2/2024

1080

1090

1100

Елена. Об этом позаботься. Только ветер бы
Попутный, чтобы быстро полетел корабль.
Менелай. Так будет. Вдосталь боги мне послали мук.
Но кто ж тебя о смерти известит моей?
Елена. Ты сам. Скажи, что смерти избежал один,
Что плыл с Атридом. Видел, как он в волны сник.
Менелай. Мои лохмотья грустный подтвердят рассказ.
Крушенье потерпел я — всякий скажет так.
Елена. Все вовремя. Была потеря горестной,
Но обернулась счастьем и удачею.
Менелай. Как быть теперь? С тобою во дворец пойти
Или спокойно здесь, перед гробницей, ждать?
Елена. Здесь оставайся. Если на насилие
Решится царь, тебе защита — гроб и меч.
Я в дом пойду и кудри состригу свои,
И белые одежды на печальные
Сменю, ногтями щеки расцарапаю.
Бой грозный! Две я вижу на весах судьбы:
Иль умереть, когда обман раскроется,
Иль в дом родной вернуться и тебя спасти.
Царица Гера, ты, что ложе брачное
С Кронидом делишь, несчастливцам отдых дай.
Тебя мы молим, руки к небесам подняв,
Где твой дворец — великолепье звездное,
Дионы дочь, Киприда, красоты почет
Добывшая ценой моей любви, меня
Не погуби. Довольно я терпела зла.
Отдав чужому хоть не тело, имя, все ж
Убить меня решила? Пусть на родине
Умру. О, как в мученьях ненасытна ты!
Творишь любовь, обман, лукавства, хитрости,
Соблазны, от которых тонет дом в крови.
О, если б меру знала ты. Из всех богинь
Желаннейшей была бы. Так и я сужу.

Супружество как точная наука

Елена входит в дом.

Стасим первый

1110

Строфа 1
Хор. Тебя из тьмы рощ, из листвы молодой,
Где песнь звенит в росных кустах, зову я,
Тебя, певец из певцов,
Нежный, звонкий, сладко рыдающий, о соловей мой!
О, прилети. Пусть рыжее горло рокочет.

1130

1140

1150

[249]
ИЛ 2/2024

Антистрофа 1
Ахейцев, ой, много убито копьем.
У многих жизнь каменный дождь похитил.
В печальный сникли Аид,
Вдовы рыдают, косы остригли, дома опустели,
Многих пловец сгубил одинокий, зажег он
Костер, издали видный,
На Эвбее. О ребра скал
Кафиры, в волнах Эгейских
Погибали ахейцев лодки,
Огню слепо доверясь.
К Малийским горам неприютным, к варварским
странам
Прибили ветра, от отчизны прогнавши, Менелая.
Вез добычу он, нет, не добычу,
А раздор для данайцев, призрачный дар,
Обман, сотканный Герой.
Строфа 2
Бог, иль не бог, или демон.
Как природу ни исследуй смертных,
Разумом вглубь проникая,
Видишь одно: кидают
Боги сюда и туда нас.
Пал ты, поднялся опять.
Судьба расчет нежданно губит.
Зевса дочерью родилась ты, Елена,
На лоно Леды твой отец
Птицей слетел крылатой.
Затем ли, чтобы слыть по Элладе всей
Изменницей низкой, безбожной, бесчестной,
бессовестной?
Не знаю я, есть ли правда
В том, что о богах болтают люди.

Еврипид. Елена

1120

Оплачь горе Елены,
Ой, печальная песня, ой —
Оплачь многослезный рок,
Горький рок илионских женщин,
Взятых копьем ахейским.
Примчался, примчался равниной влажной моря,
На варварском дивном приплыл корабле и тебя,
Елена,
Со спартанского ложа сманил
Приамидам на гибель ужасный жених,
Парис, волей Киприды.

[250]
ИЛ 2/2024

1160

Антистрофа 2
Люди, о как вы безумны,
Что копьем добыть хотите доблесть
В медяном бряцаньи сражений.
Муки окончатся ль смертных,
Если решать будем споры
Кровью в свирепых боях?
Раздор городов не покинет,
Так потеряли жизнь сыны Приама,
А можно бы словом спор
Твой разрешить, Елена.
А ныне герои лежат в земле
И башни огнем сожжены, словно молнией Зевсовой,
И копится горе к горю,
Как вы жалки и несчастны, люди.

Эписодий третий
Входит со свитою царь Феоклимен.

Супружество как точная наука

1170

1180

Феоклимен. Отцовская гробница, мой прими привет!
У входа в дом тебя я схоронил, Протей,
Чтобы приветствовать почаще. И входя,
И выходя, зовет Феоклимен отца.
Вы, слуги, отведите псов. Охотничьи
Развесьте сети в нашем доме царственном.
(К начальнику стражи.) Себя жестоко сам я
порицать готов.
Не мы ль казним злодеев смертью? Что ж? Опять
Я узнаю, пришелец в город наш проник.
Он явно эллин. Стражу обмануть сумел.
Лазутчик, иль Елену увезти пришел?
Умрет негодный, попадись лишь в руки мне.
А-а! Да, кажется, все дело уж покончено.
Пусты ступени гроба. Тиндарея дочь
Страну уже покинула, наверное.
Эй-эй, живей! Засовы прочь, приспешники!
Коней из стойла выводите. Быстрые
Готовьте колесницы. Стоит труд принять,
Чтобы из рук не ускользнула женщина.
Да нет, постойте. Та, за кем мы гонимся,
Совсем не убежала. Вот идет сюда.

Из дверей дворца выходит Елена в трауре, с остриженными
волосами.

1200

1210

1220

[251]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

1190

Эй-эй, Елена, белый почему наряд
На черный ты сменила? И ножом волну
Остригла кос с красивой головы своей?
Слезами щеки оросила горькими?
Ночные омрачили сновидения
Твой разум, или из дому родимого
Пришли дурные вести, и горюешь ты?
Елена. Мой господин — я так теперь зову тебя.
Пропала я. Все сгибло, я ничто уже.
Феоклимен. С тобой беда случилась? Но какая же?
Елена. Царь Менелай — о как сказать мне — умер он.
Феоклимен. Печальна весть, хоть счастье обещает мне.
Кто же сказал об этом? Феоноя, да?
Елена. Она и тот, кто смерти очевидцем был.
Феоклимен. Сюда пришел он? С вестью достоверною?
Елена. Пришел и пусть уходит. Так желаю я.
Феоклимен. А кто? И где он? Точно все узнать хочу.
Елена. А вот сидит, прижавшись к гробовой стене.
Феоклимен. Бог Аполлон, в каких одеждах жалостных!
Елена. В таких же жалких, как и муж мой, думаю.
Феоклимен. Откуда он и в наши как попал края?
Елена. Ахеец он, из тех, кто с Менелаем был.
Феоклимен. Какой же смертью умер муж твой, слышала?
Елена. Печальнейшей, во влажной глубине зыбей.
Феоклимен. В каком же море чужедальнем плавал он?
Елена. На скалы был он выброшен Ливийские.
Феоклимен. А этот спутник, как он уцелел один?
Елена. Порою трус счастливее отважного.
Феоклимен. А где обломки корабля разбитого?
Елена. Где лучше б сам он, а не Менелай, погиб.
Феоклимен. Но муж твой умер? Как же он доплыл
сюда?
Елена. Сказал, пловцы нашли и принесли его.
Феоклимен. А где туманный призрак, что под Троей
был?
Елена. Ты говоришь про облако? Развеялось.
Феоклимен. Приам и Троя, понапрасну гибли вы!
Елена. Несчастье Приамидов и меня казнит.
Феоклимен. А что же, муж зарыт в земле иль брошен так?
Елена. Труп так и брошен. О мученья горькие!
Феоклимен. Вот почему коса твоя острижена.
Елена. Здесь иль в пучине моря, все он дорог мне.

[252]
ИЛ 2/2024

1230

1240

Супружество как точная наука

1250

1260

Феоклимен. Да верно ли, что слезы льешь по мертвому?
Елена. Легко же, видно, обмануть сестру твою!
Феоклимен. О нет. Ну что ж? Покинешь сень могильную?
Елена. Не издевайся. Пощади хоть мертвого.
Феоклимен. Да, мертвому верна ты, а меня бежишь.
Елена. Да нет же. Если хочешь, так женись на мне.
Феоклимен. Ты поздно согласилась. Но спасибо все ж.
Елена. Что делать, знаешь? Позабудем старое.
Феоклимен. Но чем за ласку лаской отплачу тебе?
Елена. В знак мира заключим мы соглашение.
Феоклимен. Готов, хоть тотчас. Прежней злобы нет
во мне.
Елена. Теперь ты друг. Колени дай обнять твои.
Феоклимен. Ко мне с мольбой склонилась? Просьба
в чем твоя?
Елена. Похоронить хочу я мужа мертвого.
Феоклимен. Пустое погребенье! Похоронишь тень!
Елена. Есть эллинский обычай: кто погиб в волнах...
Феоклимен. Что делать с ним? Искусен Пелопидов род.
Елена. В пустых заочно погребают саванах.
Феоклимен. Земли здесь хватит. Хорони, где вздумаешь.
Елена. Не так погибших в море погребаем мы.
Феоклимен. А как? Не знаю эллинских обычаев.
Елена. Что на потребу мертвым, топим в море мы.
Феоклимен. Так что ж прикажешь подарить покойнику?
Елена. Спроси его. Не знаю. В счастьи выросла.
Феоклимен (к Менелаю). Мой гость, ты весть приносишь
мне отрадную.
Менелай. Не для меня, конечно, не для мертвого.
Феоклимен. Как утонувших в море вы хороните?
Менелай. Да как кого, смотря по состоянию.
Феоклимен. Что хочешь требуй. Средств не пожалею я.
Менелай. Сперва богам подземным возливаем кровь.
Феоклимен. Чью кровь? Скажи лишь, будет все
исполнено.
Менелай. Сам выбирай ты. Что ни дашь, пригодно нам.
Феоклимен. Берут коня или быка у варваров.
Менелай. Что хочешь, дай. Изъяна только б не было.
Феоклимен. Стада мои обильны. Ничего не жаль.
Менелай. Пустое ложе надобно для мертвого.
Феоклимен. Все будет. А еще чего потребуешь?
Менелай. Оружие из меди. Царь был в битвах храбр.
Феоклимен. Сынов Пелопа будет мой достоин дар.
Менелай. Потом земли плодов дай нам прекраснейших.
Феоклимен. Пусть так. Но в море как вы все доставите?

1280

1290

1300

[253]
ИЛ 2/2024

Все входят в дом.

Стасим второй
Строфа 1
Хор. Бежала стремительно Рея,
Богов всевеликая мать,

Еврипид. Елена

1270

Менелай. Корабль нам нужен и гребцы искусные.
Феоклимен. И от земли далеко вы отъедете?
Менелай. Чтоб пену весел не увидеть с берега.
Феоклимен. А почему ж у эллинов обряд такой?
Менелай. Чтоб суше оскверненья не вернул прибой.
Феоклимен. Корабль сидонский дам вам
быстровесельный.
Менелай. Прекрасно. Менелая ты обрадуешь.
Феоклимен. Вы без Елены поминанье справите?
Менелай. То долг детей, супруги или матери.
Феоклимен. Так значит, мужа схоронить придется ей?
Менелай. Да, не годится оскорблять умершего.
Феоклимен. Пусть так. Полезно для меня воспитывать
Супругу в благочестьи. В дом войди. Возьми
Что надобно для мертвого и сам уйдешь
С руками не пустыми. Угоди лишь ей.
Принес ты весть хорошую. Возьми ж себе
Одежду вместо рубища и в дальний путь
Съестного. Вижу, сильно натерпелся ты.
А ты, бедняжка, не терзайся попусту.
Себя не мучай. Менелай окончил жизнь.
Скончавшегося мужа не вернешь уже.
Менелай. Царица, дело за тобой. Люби того,
Кто истинный супруг твой. И того забудь,
Кто стал ничем. Счастливо все окончится.
Когда спасусь я и в Элладу вновь вернусь,
Честь добрую тебе верну, лишь мужу будь
Такой, какою следует, супругою.
Елена. Так будет. Муж довольным мной останется.
Все сам вблизи увидишь. А теперь, бедняк,
Во двор войди, умойся, это рубище
Смени. Тебя бы обласкать хотелось мне
Без промедленья. Менелаю милому
Воздашь ты долг охотней, если сам во мне
Найдешь ты то, что хочешь, и что долг — найти.

[254]
ИЛ 2/2024

1310

1320

Супружество как точная наука

1330

1340

Густой зарослью рощ,
Берегом звонких льющихся рек
И гулкой пучиной морской.
Искала пропавшую дочь —
(Назвать не смеем) —
Бромия бубны гремели пронзительно,
Звеня издалека
Вослед повозке той,
На которой мчалась Рея,
За светлой девушкой гонясь,
Пропавшей из хора подруг,
Быстроногие девы летели:
Артемида с блестящим луком,
Сверкая копьем, — пламя в очах — Паллада.
Но Зевс с высот горних дворцов,
Взирая на труд и муки,
В сердце решил иное.
Антистрофа 1
Но мать понапрасну искала,
Коварных следов не нашла,
Того, кто похитил дочь.
И, утомившись, остановилась
Где белеют Иды хребты,
Вековечным покрытые снегом,
И плакать стала
Мать средь утесов и льдов нависающих.
И под сохой с тех пор
Не зеленели пашни,
Людское гибло племя.
И травы в высохших лугах
Стада перестали питать.
В городах голодать стали люди
И жертв божествам не жгли.
Огонь не пылал на алтарях забытых.
Не стали течь струи в ручьях.
О ненаглядной дочери
Так горевала богиня.
Строфа 2
Когда ж не стало больше пиров
Ни у людей, ни у бессмертных,
Смиряя яростный гнев
Матери, Зевс промолвил:
“Дивные девы, Хариты,

1350

1360

Туда летите, где мать
Рыдает в гневе и горе.
Идите, грусть развейте.
Пляшите, пойте, Музы!”
И в первый раз тогда,
Красивейшая из богинь,
Чудесный тимпан подняла Киприда,
Протяжно медь зазвенела,
Богиня улыбнулась,
Радуясь звукам протяжным.

[255]
ИЛ 2/2024

Антистрофа 2
Но красотою дивной гордясь,
В доме царей ты вырастала.
Не чтила Матери таинств.
И прогневила богиню.
В них всемогущая сила,
В пятнистых шкурах оленя,
Накинутых на плечи,
И в тирсах святых, обвитых
Плюща листвой зеленой.
О легкого волчка
Воздушное круговращенье!
Когда у вакханок рассыпятся волосы,
Над хороводом полночным
Луна сияет в небе.
Но ты не чтишь бессмертных,
Своей лишь красе поклоняясь.

Эписодий четвертый

1370

Елена. Подруги, в доме все счастливо кончилось.
Протея дочь участвовала в хитрости
И не открыла брату, что супруг мой здесь.
В угоду мне сказала, будто света дня
Не видит больше мертвый. Добрым случаем
Воспользовался муж мой и оружье взял
Как бы затем, чтоб в хлябях утопить морских.
В кольцо щита продел он руку левую,
А правою рукою охватил копье,
Чтобы воздать последний долг умершему.

Еврипид. Елена

Из дома выходит Елена в трауре.

1380

[256]
ИЛ 2/2024

И не напрасно в бой вооружился он:
Трофей поставить над толпою варваров,
Когда на быстроходный мы взойдем корабль.
Взамен лохмотьев одеянья новые
Надел — я выбирала, — и речной водой
За долгий срок впервые он умылся вновь.
Да вот выходит мой жених, уверен он,
Что свадьба у него в руках. Молчу, молчу,
И вас прошу я рта не открывать. Когда
Спасемся сами, сможем мы и вас спасти.
Выходит Феоклимен, за ним Менелай в новых одеждах и
вооруженный. Рабы выносят утварь.

1390

1400

Супружество как точная наука

1410

Феоклимен. Сюда ступайте, слуги, как велел вам гость.
Дары несите, морю обреченные.
А ты, Елена, если мой совет хорош,
Послушайся, останься здесь. Различия
В том нет, сама ли мужа похоронишь ты
Иль не сама. Боюсь, печаль внезапная
Тебя понудит в глубь морскую кинуться
Погибшему супругу в угождение.
И здесь над ним стенаешь слишком горестно.
Елена. О муж мой новый! Надо мне покойного
Почтить супруга, узы брака прежнего.
Когда б любви я отдалась к погибшему,
С ним умерла б наверно. Только польза в чем,
Когда умру я вместе с мертвецом? Но все ж
Позволь самой мне отвезти надгробный дар.
Тебе ж пусть боги воздадут, как я хочу.
И вместе — гостю, труд со мной принявшему.
Во мне же, знай, такую ты найдешь жену,
Какую должен, Менелаю радости
И мне желая. Все счастливо кончится.
Но прикажи, чтоб лодку снарядили нам
Для погребенья. Милость доверши свою.
Феоклимен (к слуге). Иди! Пускай сидонский им дадут
корабль
Пятидесятивесельный, гребцов к нему.
Елена. Начальник тот, кто погребеньем ведает?
Феоклимен. Конечно. Будут слушаться гребцы мои.
Елена. Еще раз прикажи им, чтобы поняли.
Феоклимен. И вновь и трижды, если пожелаешь ты.
Елена. За три приказа счастлив будь. И я с тобой.
Феоклимен. Слезами кожу слишком не терзай смотри.

1420

1430

1440

Елена. Мою любовь сегодня докажу тебе.
Феоклимен. Кто умер, тот ничто уже. Напрасен труд.
Елена. И там, и здесь — люблю я одинаково.
Феоклимен. Не хуже Менелая буду мужем я.
Елена. Тебя бранить не стану. Только счастье дай.
Феоклимен. Все от тебя зависит. Полюби меня.
Елена. Уже давно умею я любить друзей.
Феоклимен. А хочешь, сам я стану помогать тебе.
Елена. Ты царь, не надо. Слугам не служи своим.
Феоклимен. Ну пусть. До Пелопидов и обрядов их
Мне дела нету. Чист мой дом. Не здесь ведь жизнь
Царь Менелай окончил. (К слугам.) Вы вельможам
всем
Приказ мой передайте: пусть венчальные
Дары нам присылают. Вся страна пускай
Гудит от песен величальных, празднуя
Мой брак с Еленой. Буду всем завиден я.
(К Менелаю.) А ты, мой гость, в объятия морские брось
Дары для мужа прежнего жены моей
И поскорее привези назад ее.
На брачном пире с нами угостись. А там,
Вернешься иль в довольстве будешь с нами жить.

[257]
ИЛ 2/2024

Уходит Феоклимен со свитою.

Уходят Менелай с Еленой в сопровождение рабов, несущих дары.

Стасим третий
Строфа 1
Хор. Сидона сын, быстрый корабль,
Ты пену волн взмахом ласкаешь весел.

Еврипид. Елена

1450

Менелай. О Зевс, тебя премудрым и отцом зовут.
Взгляни ж на нас и прекрати мучения!
Несчастья в гору катим мы, нет сил терпеть,
К нам прикоснись хоть пальцем, и откроется
Путь к совершенью всех желаний. Хватит с нас
И тех трудов, которые мы вынесли.
Я часто звал вас, боги, словом ласковым
И горьким. Быть несчастным мне не век! Хочу
Хотя бы поздно спину разогнуть. Одну
Мне милость окажите, счастлив буду я.

[258]
ИЛ 2/2024

1460

1470

Супружество как точная наука

1480

1490

Брызги взлетают,
Вокруг резвятся хоры дельфинов.
В тихий час, когда море
Ветром еле рябится,
И светлая Понта дочь
Говорит Галанея:
“Эй, паруса наполняйте тугие,
Силой соленого ветра!
Весла сосновые в руки возьмите!
Пловцы, эй! Пловцы, эй!
К счастливой гребите пристани!
В Персеев дом с вами плывет Елена!”
Антистрофа 1
Где сквозь камыш плещет Еврот.
С тобой опять скоро запляшут девы,
И храм Паллады
Тебя увидит в праздничных хорах,
Ночью снова ты выйдешь
Поминать Гиакинфа.
Его, состязаясь, некогда
Негаданно диском
Феб поразил. Заповедал лаконцам
Зевса сын ежегодно
Жертвою бычьей чтить Гиакинфа.
И дочку найдешь ты, Гермиону.
Еще не жгли факелов ей венчальных.
Строфа 2
О если б на крыльях взлететь нам
Туда, где ливийские птицы
Станицей несутся,
Дождь и зиму покинув,
К югу мчатся, послушные
Крику старшей сестры,
Кличет она и зовет
К нивам, обильным влагою,
К плодоносящей земле
Птицы с долгими шеями,
Туч стремительных спутницы,
Полетите туда, где путь
Начертали Плеяды,
Где горит Орион ночной.
На берегах Еврота

Скажите, что Трою поправ,
Домой Менелай возвратится.

1500

1510

Антистрофа 2
На конях крылатых помчитесь,
В прозрачных пространствах эфира
Тиндара сыны.
В вихре звездных кружений
В горних высях гостите вы,
Сохраните Елену:
Синие зыби морей,
Пеной седой убеленные,
Волны утишьте. Пловцам
Волей Зевса попутный
Шлите ветер и ласковый.
Злую славу о варварском
Ложе с милой сестры снимите.
Жертва спора идейского,
Елена не бывала
В земле Илионской и стен
Не видела Фебова града.

[259]
ИЛ 2/2024

Эксод

1520

Воин. О государь, несчастье в доме. Новости
Недобрые пришел я рассказать тебе.
Феоклимен. Да что?
Воин. Готовься повенчаться с женщиной
Другою. А Елена ускользнула, царь.
Феоклимен. Как, убежала? Или улетела? Да?
Воин. Умчал ее так Менелай. Он сам
Своей же смерти вестником пришел к тебе.
Феоклимен. Чудовищные речи! Но какой корабль
Его увез? Поверить не могу никак.
Воин. Корабль ты отдал сам ему. Твои гребцы
На веслах были. Вот в коротком слове все.
Феоклимен. Но как? Хочу услышать! Не могу понять.
Ведь было вас так много. Как же враг один
Сумел осилить стольких корабельщиков?

Еврипид. Елена

Из дворца выходит Феоклимен в пышных одеждах, в
окружении свиты. Навстречу ему вбегает Воин.

[260]
ИЛ 2/2024

1530

1540

1550

Супружество как точная наука

1560

1570

Воин. Покинув дом твой царский, к побережию
Дочь Зевса шла, с печалью лицемерною,
И будто лила слезы, ноги нежные
Едва передвигая. А супруг был тут,
Не умер вовсе. Подошли мы к пристани,
Корабль сидонский новый стали на воду
Спускать. Уключин было пятьдесят на нем,
И весла ладно пригнаны. Пошла у нас
Работа за работой. Ставим мачту, руль
Канатами прикручиваем. Белые
Натягиваем паруса. Пока кипит
У нас работа, видим, Менелаевы
Друзья подходят, моряки ахейские.
Собой отважны, но в одеждах нищенских.
И видно, сразу кораблекрушение
Настигло их. Товарищей увидевши,
Атрея сын притворно сострадать им стал.
“О горькие, откуда путь? С ахейского
Какого корабля вы? Помогите нам
Погибшего Атрида схоронить. Ему
Тиндара дочь заочно погребение
Готовит”. Лицемерно прослезились те
И на корабль поднялись, похоронные
Неся дары. Подозревать мы начали
И меж собой шептались так: не много ли
Понабралось народу? Но смолчали все ж,
Твои слова припомнив. Ты приказывал,
Чтоб был пришелец корабленачальником.
Все и смешалось потому. Весь груз легко
Мы на корабль подняли. Лишь один бычок
Взойти на сходни не хотел. Упрямится,
Мычит, косится глазом, спину гнет горбом,
Рог выставил, мешает подойти. И тут
Елены муж приказывает: “Воины,
Разрушившие Трою! Принимайтесь-ка
По-нашему, по-эллински, и на плечи
Быка берите и на корабельный нос
Несите. Нож у нас готов, чтоб мертвого
Почтить надгробной жертвой”. И послушались
Друзья. Быка схватили и на палубу
Внесли. Туда же Менелай коня увлек,
По холке гладя и по шее. Кончилась
Погрузка. И ступеньки сходней Леды дочь
Перебрала красивыми ногами, ей
Посередине место отвели. И сел

1590

1600

1610

[261]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

1580

С ней рядом тот, кто ложно утонувшим слыл.
А с правой стороны и с левой прочие
Расселись, воин с воином, ножи тая
За пазухой. Начальник приказанье дал,
И зашумели весла. Далеко уже
От суши мы отъехали. И тут спросил
Стоявший у кормила: “Чужеземец, эй!
Прикажешь дальше плыть нам, иль довольно уж?
Ведь ты начальник?” — “Стой теперь”, — ответил
тот
И меч взял в руки и пошел быка колоть.
О мертвеце нимало не припомнивши
И жертву закалая, он взмолился так:
“О Посидон, и вы, Нерея дочери,
Доплыть живым до Навплии дозвольте мне.
И увезти супругу”. В море брызнули
Потоки крови благодатным знаменьем.
Тут крикнул кто-то: “Хитрость, обманули нас!
Плывем обратно. Ты будь за начальника!
Руль поворачивай живее!” Мертвого
Быка оставив, крикнул Менелай друзьям:
“Чего ж мы ждем? О цвет Эллады! Варваров
Убьем, заколем, сбросим с корабля долой
В морские волны!” А в ответ своим гребцам
Кричит начальник новый: “Эй, хватай шесты,
Срывай с уключин весла. Да выламывай
Скамейки! Окровавим черепа врагов!”
И с места повскакали все мы с веслами,
А те с мечами. Кровь по кораблю течет.
С кормы Елена воинов своих бодрит:
“Эй-эй! Когда же славу илионскую
Покажете вы варварам?” И бой кипел.
Кто на ногах — те падают. А кто упал —
Тот — видишь — мертвый. Зорко Менелай глядит.
Где подаются воины, сейчас он там.
В руке железо острое. Египтяне
В смятеньи в море прыгают. Гребцов твоих
На веслах нет уж никого. К рулю идет
Царь Менелай и к берегу Эллады бег
Велит держать. И парус поднимают. Тут
Подул попутный ветер. Так из глаз они
Пропали. Еле сам я избежал резни.
Спустился в море возле цепи якорной,
Едва в волнах не потонул. Из рыбаков
Помог мне кто-то. Так на берег выбрался,

[262]

1620

ИЛ 2/2024

Супружество как точная наука

1630

1640

Сказать тебе. Выходит, царь, во всех делах
Всего полезней недоверье мудрое.
Старшая в Хоре. И думать не могли мы, что тебя и нас
Сумеет так искусно Менелай предать.
Феоклимен. В сети женского лукавства я попался,
горе мне!
И на свадьбу нет надежды. Если бы догнать
корабль,
Я в погоню бы пустился, чужеземцев изловил.
Ну а так хоть отомщу я злой изменнице, сестре.
Менелая здесь видала и укрыла от меня.
Но других зато вещаньем не обманет никогда.
(Бросается к воротам дворца.)
Воин. Государь, куда, помедли, на кого ты поднял меч?
Феоклимен. Правосудие велит мне, не мешай же,
прочь ступай.
Воин. Вот края твоей одежды я схватил, не делай зла.
Феоклимен. Раб царю перечить хочет?
Воин. Я лишь доброго хочу.
Феоклимен. Да не мне! Пусти сейчас же.
Воин. Будь уверен, не пущу.
Феоклимен. Заколю сестру, злодейку.
Воин. Сердцем чище всех она.
Феоклимен. Изменила.
Воин. Та измена хороша, где правда есть.
Феоклимен. Отдала жену другому.
Воин. Господин над ней Атрид.
Феоклимен. Господин моей рабыни?
Воин. Так отец ее решил.
Феоклимен. Мне судьба ее вручила.
Воин. И обратно отнял долг.
Феоклимен. Не судья ты надо мною.
Воин. Все же прав не ты, а я.
Феоклимен. Что же, царь или не царь я?
Воин. Царь для правды, не для зла.
Феоклимен. Хочешь казни?
Воин. Будь что будет! Заколи. Сестру тебе
Убивать я не позволю. Лучше убивай меня.
Умереть за господина славный жребий для раба.
Феоклимен бросается на Воина. На кровле дома показываются божественные Диоскуры — Кастор и Полидевк.
Феоклимен останавливается в изумлении.

1660

1670

1680

[263]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

1650

Кастор. Феоклимен, владыка этих мест! Оставь
Несправедливый гнев твой. Пред тобой сейчас
Два брата Диоскуры. Оба Ледою
Мы рождены с Еленой вместе, твой дворец
Покинувшей сегодня. Так не гневайся!
Рок не судил тебе женитьбы. Дочери
Нерея дочь, сестра твоя, ничуть тебя
Не оскорбила, чтя богов и мудрые
Отца заветы. Было заповедано
Елене жить до времени в дому твоем.
Твердыни Илиона ныне пали в прах.
К богам вернулся призрак, что Еленой зван,
И время к браку возвратиться прежнему
Елене, в дом вернуться, с прежним мужем жить.
Не поднимай же на сестру смертельный меч.
Пойми: ее деянья благодетельны.
Сестру свою и раньше мы могли б спасти
(Нас воля Зевса божествами сделала).
Но покорились року мы и промыслу
Богов: они судили, чтобы было так.
Тебе сказал. Сейчас я говорю сестре:
Плыви. С тобой муж твой. Веет ласково
Попутный ветер. Братья и спасители,
Мы вас проводим морем, впереди летя.
Когда же жить устанешь и окончишь дни,
Богиней назовешься. С Диоскурами
И ты получишь долю в возлияниях
И приношениях людей, так хочет Зевс.
А остров тот, где Майи сын, похитивши
Тебя из Спарты, чтобы Александр не взял,
Небесный дом впервые обозначил твой,
Тот остров, что пред Аттикой раскинулся,
Среди людей Еленой назовется он,
За то, что в бегстве первый дал приют тебе.
А Менелай-скиталец, божьей волею
На островах блаженных будет вечно жить.
Ведь к тем, кто знатен, милостивы вышние.
А боль для бедной черни, не идущей в счет.
Феоклимен. О дети Леды и Кронида! Гнев утих,
Которым против вашей я пылал сестры.
Сестру свою казнить не стану. Той, другой
Путь пожелаю к дому, если хочет бог.
Она и всех красивей, и вернее всех.
Достойна крови вашей. Так гордитесь же

1687

[264]

Сестрой Еленой, мудрой и прекраснейшей,
Великою и славной среди жен земных.
Диоскуры исчезают. Феоклимен уходит во дворец.

ИЛ 2/2024

Хор. <...>
Хор покидает орхестру.

Конец трагедии

Примечания
ст. 1—3. В комедии “Женщины на празднике Фесмофории”
Аристофан пародировал, в частности, эти строки (ст. 855—857;
перевод А. Пиотровского):

Супружество как точная наука

Потоки девственные Нила плещут здесь.
Взамен росы небесной поит влагой Нил
Детей Египта — племя черномазое.

ст. 3. Еврипид излагает устаревшую гипотезу о том, что истоки
Нила находятся в горах, и своими разливами он обязан таянию
снегов. Геродот приводил сведения о том, что Нил питается
подземными источниками, а разливы — результат солнечной
активности и смены сезонов (“История”, II, 24—28).
ст. 4—15. Родословная морских божеств, связанных с Египтом,
выглядит так: Протей, переменчивое божество, “принимающее
незнакомые формы” (Carmina Burana), молочный брат Зевса (их
кормила коза Амалфея), был также царем Египта; женой его была
нереида Псамафа (“морской песок”), дочь старших морских
богов — Нерея и Дориды, бывшая прежде возлюбленной Эака, царя
Эгины (у них родился Фок, тюлень, убитый единокровными
братьями Пелеем и Теламоном); у Протея и Псамафы было двое
детей — египетский наследник Феоклимен и Идо-Феоноя (“обладательница божественного разума”).
ст. 27—30. Троянский царь Приам, встревоженный предсказаниями, приказал бросить новорожденного сына Париса в
ущельях Иды. Тот был подобран и выращен пастухами под именем

[265]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

Идей. Прозвище Александр (“отразитель мужей”) он получил, дав
отпор разбойникам. Когда он разрешал спор трех богинь о
красоте, то еще именовался Александром. Несколько позже он был
признан отцом и вновь стал Парисом.
ст. 40. Еврипид придерживается той же версии причины
Троянской войны, что и автор киклической поэмы “Киприи”
(Схолии к “Илиаде”, I, 5).
ст. 90 — 104. Тевкр был сыном Теламона, царя Саламина
(остров в Сароническом заливе Эгейского моря), единокровным
братом одного из главных героев Троянской войны — Аякса
Теламонида. Тевкр прославился на Троянской войне как искусный
лучник, он был среди находившихся в троянском коне. Тевкр
организовал похороны своего брата-самоубийцы, но был изгнан
отцом за то, что не доставил тело Аякса на Саламин. Тевкр основал
колонию Саламин на Кипре (см. ст. 148—150).
ст. 124. Еврот — река в Лаконии, на которой стоит Спарта.
ст. 134. Других упоминаний о самоубийстве спартанской
царицы Леды не встречается.
ст. 173—251. В машинописи отсутствует перевод песни Елены и
Хора, в которой повторялись ранее перечисленные факты
печальной участи Елены и окружавших ее героев; см. перевод
трагедии, выполненный И. Ф. Анненским.
ст. 282. Гермиона — дочь Менелая и Елены; к ней сватались
Неоптолем и Орест. Гермиона — драматическая персона трагедий
Еврипида “Орест” и “Андромаха”.
ст. 374. Каллисто — аркадийская царевна, служительница
Артемиды; стала возлюбленной Зевса и понесла от него Аркада (в
некоторых мифах — также Пана). Ревнивая Гера превратила ее в
медведицу, Артемида застрелила на охоте, но нерожденный Аркад
был извлечен из чрева Гермесом (впрочем, есть иные варианты).
ст. 381. Миф о Титаниде упоминается только Еврипидом. Гигин
сообщает историю нимфы Эхемии, жены Меропа, царя Коса,
которая перестала поклоняться Артемиде и была ею застрелена
(“Астрономия”, 2, 16).
ст. 386—389. Мифологическая история царей Пелопоннеса.
Пелоп был сыном Тантала, который, испытывая всезнание богов,
пытался накормить их блюдом из своего сына Пелопа. Боги
распознали обман, за что Тантал был обречен страдать в Аиде от
голода и жажды. Пелоп был воскрешен богами, стал возлюбленным
Посейдона, посватался к Гипподамии, царевне Писа. Для того
чтобы стать ее мужем, он должен был победить в колесничных
состязаниях ее отца, царя Эномая. Пелоп добился этого с помощью
крылатой колесницы Посейдона и предательства возницы Эномая
Миртила. Став царем Писы, Пелоп переименовал край в
Пелопоннес.

[266]

Супружество как точная наука

ИЛ 2/2024

ст. 561. В рукописях этот стих не сохранился. Восстановлен
благодаря пародии Аристофана (“Женщины на празднике
Фесмофории”, ст. 907).
ст. 569—570. Богине луны Гекате приносились жертвы на
перекрестках дорог.
ст. 749—751. Калхант — жрец и предсказатель, участник
похода на Трою. Елен — один из сыновей Приама и Гекубы,
перешел на сторону ахейцев, также был жрецом и
предсказателем.
ст. 767. На обратном пути из-под Трои ахейские корабли
попали в бурю. Часть оказалась близ Эвбеи. Ее царь Навплий
ненавидел ахейцев за то, что они казнили по ложному
обвинению его сына Паламеда (его истории была посвящена
одноименная утраченная трагедия Еврипида), и с помощью
ложного маяка навел эскадру на рифы (см. также ст. 1129).
ст. 769. Персей, спаситель Андромеды, правил в Ливии, к
берегам которой штормы прибили Менелая со спутниками.
ст. 1272. Еврипид имеет в виду корабль, построенный и
(или) управляемый искусными мореплавателями финикийцами — основателями Сидона.
ст. 1301—1351. В Стасиме втором Еврипид излагает свою
версию мифа о похищении Персефоны в подземное царство. В
ней ничего не говорится о ее возвращении каждые полгода к
матери Рее; согласно Еврипиду, мать похищенной красавицы
утешается искусством.
ст. 1457. Галанея — морская нимфа, олицетворение
спокойного моря.
ст. 1463. Менелай и Елена возвращаются в Арголиду, а мать
Персея Даная была родом из Аргоса, отсюда — “Персеев дом”.
ст. 1666—1675. В Спарте Елену почитали богиней
плодородия. Ее именем был назван остров у юго-восточного
побережья Пелопоннеса (ныне Макронисос).
ст. 1688—1692. Последние пять стихов А. Пиотровский
оставил без перевода, в оригинале они идентичны окончанию
“Вакханок” и даются по переводу этой трагедии, выполненному
Пиотровским (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 847. “Вакханки”, ст.
1387—1391):
Многовидны и дивны явленья богов,
Против чаянья много решают они.
Не сбывается то, что ты верным считал,
А нежданному боги находят пути.
Таково и событие это.

[267]
ИЛ 2/2024

Еврипид. Елена

Неправильная “Елена”
“Елена” — одно из самых спорных и, возможно, недооцененных произведений Еврипида. Естественно, что прежде всего современному читателю
бросается в глаза ее необычный сюжет, согласно которому Парисом была
похищена не сама Елена, а ее призрак, и супруга Менелая оставалась ему
неизменно верна, пребывая все время Троянской войны в Египте. Очевидно, что такая версия прямо противоречит тому, как представлена Елена не
только в гомеровском эпосе, но и внутри греческой трагедии, начиная с
“Агамемнона” Эсхила и включая пьесы самого Еврипида — например, “Гекубу” или “Андромаху”. Правда, для афинского зрителя V в. до н. э. такая
версия могла и не показаться такой уж радикально новой — ведь раньше
о том, что Елены не было под Троей, писал в своей знаменитой “Палинодии” Стесихор (по легенде созданной в качестве извинения перед Еленой
после того, как ее братья, божественные Диоскуры, поразили поэта слепотой за хулу, возведенную на сестру), а о ее пребывании в Египте рассказывал Геродот в своей “Истории”. Но дело не только и не столько в неканонической версии троянского мифа. Прежде всего еврипидовская драма
совершенно не соответствует тому, что мы сегодня привыкли называть словом “трагедия”: в ней не происходит никаких катастрофических событий,
а заканчивается она вообще чистым happy end’ом, где, говоря словами
Аристотеля, “никто никого не убивает”. Такой финал, когда злейшие враги,
вроде Ореста и Эгисфа, покидают сцену чуть ли не друзьями, Аристотель в
“Поэтике” считает свойственным скорее комедии. Потому не случайно, что
современные исследователи многократно пытались как-то вывести “Елену” за рамки чисто трагического жанра, именуя ее то “трагикомедией”, то
“романтической драмой” или даже “эскапистской мелодрамой”. В ней видели, с одной стороны, знак кризиса или даже разрушения трагедии как таковой, а с другой — чуть не предвосхищение стандартных ходов будущей,
средней и новой, комедии с характерным узнаванием и встречей разлученных влюбленных (а там уже недалеко и до античного романа). Впрочем,
следует заметить, что благополучная развязка вовсе не противоречит
принципам классической трагедии: достаточно вспомнить “Алкесту” или
“Иона” Еврипида, да и если вспомнить образцовую трилогию “Орестея” Эсхила, то и там в финале тоже наступает всеобщее примирение. И если обратиться к анализу трагедии у того же Аристотеля, то, как известно, главное в ней — перипетия, собственно резкий переход героев из одного
состояния в другое, причем переход этот может быть не только от счастья
к несчастью, но и наоборот. Так что в качестве “счастливой трагедии” “Елена” вовсе не уникальна.
Другое дело, что пьеса сама по себе изобилует внутренними противоречиями и резкими, порой кажущимися натянутыми, поворотами сюжета, а ее
персонажи ведут себя странно и непоследовательно. Некоторые из них выглядят фигурами случайными: таков, например, Тевкр, появляющийся исключительно чтобы ввергнуть Елену в отчаяние ложной вестью о гибели мужа и быстро исчезающий, позабыв об изначальной цели своего приезда в

[268]

Супружество как точная наука

ИЛ 2/2024

Египет. Другие персонажи ведут себя достаточно противоречиво, слишком
легко меняют свое мнение и, соответственно, образ действий. Таков Феоклимен, на протяжении практически всей драмы изображаемый в качестве
типичного нечестивого царя-варвара, а в финале мгновенно меняющий
гнев на милость — разумеется, под воздействием явившихся ему Диоскуров, но все равно как-то очень резко и неубедительно. Столь же странным
выглядит поведение этого ненавидящего греков варвара и раньше, во время встречи со скрывающим свое истинное “я” Менелаем, где Феоклимен ведет себя как радушный и милостивый хозяин, готовый, в соответствии с законами гостеприимства, приютить и обласкать несчастного скитальца. В
свою очередь, сестра Феоклимена Феоноя последовательно представлена
как мудрая пророчица, чтущая заветы богов — но и она, изначально вроде
бы собираясь выдать Менелая брату, как-то очень легко дает себя переубедить и обосновывает свой выбор в споре покровительствующей грекам Геры и преследующей Елену Афродиты “стороны Геры” довольно натянутым
аргументом: “Я останусь девственной, и потому Афродита мне не нужна”
(1006—1008, впрочем, здесь можно вспомнить, что в “Эвменидах” Эсхила
Афина тоже поддерживает матереубийцу Ореста, поскольку сама “рождена
без матери”). Более того, Феоноя всячески подчеркивает, что она будет
просто “молчать” (1016, 1023), тем самым не нарушая (хотя бы формально)
своего долга пророчицы, призванной говорить только истину, — но потом
оказывается, что она прямо лжет Феоклимену, подтверждая мнимую смерть
Менелая (1372—1373). Да и сама главная героиня трагедии тоже не предстает целиком последовательной и непротиворечивой фигурой. На протяжении большей части пьесы Елена постоянно скорбит об ужасах войны, виновницей которой все называют ее — но она здесь ни при чем, а реки
крови были пролиты из-за ее призрака. Однако в конце трагедии мы узнаем, что в момент захвата Менелаем и его спутниками корабля Феоклимена
именно Елена яростно призывала их убивать безоружных гребцов, вполне в
духе идеи Троянской войны представляя эту неравную схватку как битву
греков и варваров (1602—1604). Надо сказать, что данная сцена заставляет усомниться в расхожей интерпретации “Елены” как одной из наиболее
резких (наряду с “Троянками”) “антивоенных” драм Еврипида. Главная героиня, при всей своей отличности от традиционной “фигуры раздора”, все
равно оказывается в чем-то созвучной Елене мифа и эпоса. Эти непоследовательности в ее поведении можно легко умножить: так, скажем, в начале
действия она упоминает о неких “знаках” (290—292), по которым они с Менелаем при встрече легко узнают друг друга (что заставляет вспомнить, например, о встрече Одиссея с Пенелопой или Электры с Орестом), но далее
это обещание никак не реализуется, и герои о нем прочно забывают.
В итоге внутренних противоречий накапливается так много, что интерпретаторы еврипидовской драмы все больше склоняются к мысли, что непоследовательность и противоречие — это и есть ключевое свойство “Елены”. Ведь собственно главная сюжетная коллизия — “дублирование”
Елены ее призраком — и создает главный внутренний конфликт: между

реальностью и мнимостью, истиной и кажимостью, столь часто воплощенной в людском мнении. Человеческое знание предстает в трагедии крайне
ограниченным, относительным и переменчивым: Менелай отказывается верить своим глазам и словам Елены, ибо верит в подлинность призрака, что
был перед его глазами столько лет — но стоит ему узнать о том, что призрак исчез в поднебесье, как он немедленно начинает верить в то, что перед его глазами прямо сейчас, и этим лейтмотивом обманчивого “зрения/знания” буквально пронизан весь его драматический диалог с Еленой
(575 и далее). Оппозиция подлинного и мнимого, реального и видимого являлась одной из важнейших тем философских дискуссий в Афинах V века,
в том числе и в кругу софистов, где об относительности человеческого знания говорили и Протагор, и Горгий (кстати, тот самый Горгий, от которого
до нас дошла знаменитая “Похвала Елене”, где он представил ее не виновницей, а жертвой — любви, обмана, искусного слова). Более того, в трагедии зыбким и переменчивым оказывается не только знание людское, но и
божественное — потому и не столь твердой в своем мнении предстает
пророчица Феоноя, да и весь текст изобилует сомнениями в необходимости веры в пророчества и волю богов.
Идея видимости, мнимости связывается в трагедии не только со зрением, но и со словом, которое тоже может быть неверным и обманчивым. Эту
тему — также входившую в философский и риторический арсенал софистов с их противопоставлением мнимого “слова” и реального “дела” — Еврипид искусно обыгрывает в том числе и на примере имен своих героев.
Так Елена не раз говорит, что лишь имя ее (вместе с призраком) было под
Троей и потому снискало себе незаслуженную хулу, именно ее имя ненавистно всем грекам, да и троянцам тоже (4, 66, 588 и др.). Интересно, что имя
Елены традиционно связывалось с греческим глаголом, означавшим “захватывать, убивать”, — наиболее ярко эта этимология представлена в
“Агамемноне” Эсхила (686 и далее):

[269]
ИЛ 2/2024

Этот смысл имени Елены сам Еврипид нередко использовал в “Андромахе”, “Троянках”, “Гекубе”, где Елена выступала в своей привычной роли
истинной виновницы всех бедствий войны, но здесь, меняя ее историю, он
меняет и смысл ее имени на, по сути, противоположный: из активной “за-

Еврипид. Елена

Кто же именем таким
Эту женщину назвал,
Если не провидец богомудрый?
Только вещие уста
Возбудительницу войн
Так наречь могли — Елена:
Это имя значит “Плен”.
Людям плен, и кораблям,
И столице горький плен
Уготовила она...
(Перевод С. Апта)

[270]

Супружество как точная наука

ИЛ 2/2024

хватчицы” она становится “похищенной” (в полном соответствии с уже
упоминавшимся выше “пассивным” истолкованием роли Елены в похвальном слове Горгия) и именно в таком качестве она дает название приютившему ее острову: “Среди людей ‘Еленой’ назовется он за то, что в бегстве
первый дал приют тебе” (1674—1675). Похоже, что в таком перетолковании Еврипид напрямую полемизирует с тем же “Агамемноном”, на который
в тексте трагедии встречаются явные аллюзии, и таким образом “обманчивым словом” в “Елене” предстает и предшествующая Еврипиду литературная традиция, рисовавшая в негативном ключе и саму Елену, и ее “многострадальное” имя. Такая интертекстуальная игра дополнительно усиливает
риторическую и философскую оппозицию слова и вещи, столь важную для
еврипидовской трагедии. Кстати, в ту же словесную игру вплетены и другие имена персонажей: Феонои, чье имя означает “божественный разум”
(о его противоречивости уже говорилось), и Феоклимена, чье имя в самом
начале драмы трактуется как “тот, кто слушает(ся) богов” (“Феоклимена —
сына, благочестного слугу богов” в переводе Пиотровского), но затем, как
мы видели, в ходе действия он скорее попирает божественные законы, чтобы в финале как бы вернуться к своему истинному “я”. Как говорит сама
Елена: “Повсюду имя может быть. Но тело — нет”.
Таким образом оказывается, что противоречивость мира, многозначность и обманчивость реальности и нашего представления о ней, наших
чувств, слов и мыслей, действительно, становится главной темой “Елены”.
Внутри драматического конфликта она связывается прежде всего с идеей
обмана, пронизывающей весь сюжет: от начала, где божественный обман
становится причиной Троянской войны, с одной стороны, и незаслуженных
страданий Елены, с другой, и до самого конца, где уже людской обман, осуществленный совместно Еленой, Менелаем и Феоноей, ведет к счастливому
завершению этих страданий. Тем самым выходит, что заблуждение, становящееся естественным следствием ограниченности человеческого знания,
тоже противоречиво и может быть как благим, так и дурным. Демонстрируя
эту принципиальную неоднозначность и противоречивость бытия и нашего представления о нем, “Елена” оказывается вполне созвучной множеству, если не всем дошедшим до нас греческим трагедиям, ибо они, от “Орестеи” до “Иона”, говорят именно о необходимости взгляда на один и тот же
предмет с разных, порой взаимоисключающих точек зрения. Отличие “Елены”, быть может, именно в том, что эта имманентно присущая трагедии как
таковой тема практически выведена в ней на поверхность, прямо обсуждается. Так что если это и “странная”, но именно трагедия, более того, в каком-то смысле трагедия par excellence.
Публикуемый впервые полный перевод Адриана Пиотровского, как кажется, вполне способен передать эту последовательную противоречивость
еврипидовского текста. В переводе “Елены” немало логических, лексических и метрических перебивов — иногда в соответствии с оригиналом, но
порой и вопреки ему. Остается, правда, гадать, было ли это сознательной
переводческой задачей или просто следствием недостаточной редактуры

или даже некоторой торопливости. Впрочем, нет сомнения в стремлении
автора к достаточной простоте и ясности языка — похоже, что Пиотровскому тоже была близка концепция “романтической драмы” и в какой-то
степени он старался ее воплотить в своем переводе. Этой “романтизацией”
объясняется, на мой взгляд, и несколько режущие античный слух употребления слов вроде “греха”, “рока” или “тирана”, которых, впрочем, не так
много. Наверное, если бы работа была доведена до конца, мы бы имели
больше оснований судить об авторском замысле, однако и в сохранившемся виде это весьма интересный опыт. Думаю, правда, что для русского читателя каноническим Еврипидом останется все же Еврипид Анненского. Но
“неканонические” переводы тоже очень нужны — особенно переводы такой “неправильной” драмы, как “Елена”.
Н ИКОЛАЙ Г РИНЦЕР

[271]
ИЛ 2/2024

“...я к вам пишу”
[272]
ИЛ 2/2024

Марио Даниэль
Вильягра

Любитель
Перевод с испанского Анастасии Гладощук

...кафе “Дез аматёр” было забито народом,
1
и окна запотевали от тепла и дыма внутри .

Эрнест Хемингуэй
Праздник, который всегда с тобой

I

В

самом деле, любимая, в Париже все прекрасно и ужасно.
Люди, живущие на улице, кажутся такими хорошими, что
я бы поселил их у себя в комнате. Но я не могу. Мне самому едва хватает места на этих матрасах, пахнущих чужими снами. Точно такие же матрасы разбросаны по всему городу. Реальность — возможность. Поэтому город переполнен не людьми, а
грезами, растущими, как грибы после дождя. А мы блуждаем, как
© Mario Daniel Villagra
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2024
© Matías Malvicino. Фото
1. Перевод В. Голышева. (Здесь и далее — прим. перев.)

странные звери, страдая от кровопийц — клещей и хозяев. Представь себе, любимая: однажды я заказал кофе со слезинкой молока, а официант принес мне полную чашку печали. Париж щедро
раздает мечты пополам с горестями. Вот о чем я хотел поговорить с тобой — называй, как хочешь, не нахожу нужного слова...
invraisemblable1. Стоя на краю бордюра, теряю дыхание во вздохе, пульс убегает по капле в бездонную лужу. Мне не нужно зеркала, чтобы представить, как ты идешь и читаешь вслух эти
строки, и я все еще слышу эхо клавишей Aphex Twin.

[273]
ИЛ 2/2024

IV

VI
Воспитывать язык, как чувство.
Писать, чтобы ты меня видела, вглядываться в горизонт
твоих далеких глаз. Писать так, чтобы слова скользили между
твоей спиной и моей ладонью.
Писать высоко, писать душисто.

1. Неправдоподобное, невероятное (фр.).

Марио Даниэль Вильягра. Любитель

Знаешь, любимая, я купил часы, но вместо времени они показывают мне воспоминания. Вчера, после ужина, я увидел ночь, когда мы притворялись незнакомцами в поезде, и вместо секунд услышал, как ты читаешь заглавие книги в моих руках. Не минуты,
а фильмы и песни. Вместо тиканья — титры, и твой голос — звуковая дорожка. Я удивился еще больше, когда попытался их
снять: стрелки, то есть воспоминания, принялись беспорядочно
кружиться; цифры, то есть улицы, скрещивались; секунды, то
есть станции метро и имена, соединялись... Представь себе, каково было людям и их домам. 912-я ветка, улица Хулио де Намера, остров Святой Сильвии, станция Вотольбиак, библиотека
имени Сесара Бьянконарди... Когда же я решил часы вернуть, то
не нашел ни лотка, ни продавщицы. Вот так история! Теперь я
вообще смотреть на них не могу. Поручаю это тебе, а я пока буду ориентироваться по солнцу, теням деревьев и зданий. Когда
в комнату скользнет луч и сверкнет на фотографии Пьяцоллы,
из окна — прямо в сердце, я буду знать, что пора вставать, и начну день, насвистывая танго, похожее на выдуманную милонгу.
Когда голубиное гнездо в ветвях дерева на бульваре окажется в
тени, придет время обедать. Сейчас в моей комнате темно, и я
боюсь включать свет, чтобы при взгляде на часы не вызвать нежеланное воспоминание. Сколько же сейчас времени?

[274]
ИЛ 2/2024

Писать тебе, чтобы дотянуться до твоих губ: язык — мост.
Писать, чтобы ты сказала за меня то, что не выходит у меня
самого. Читать тебя, зная, что ты отдаляешься, как бутылка в
море. Успеть открыть тебя и прочитать, забывая об ударениях. А если и язык станет нам чужд, мы себя заново придумаем,
переделаем, — в который раз! — едва касаясь ногами земли, на
цыпочках, как цапли, готовые вот-вот взлететь.

VIII
В Париже идет дождь: мир замкнулся, а ты стала ближе. Перечитываю мои тетради, наши записи, и все живо. На пальцах
остаются чернила. Время бежит по спирали, с разной скоростью на каждом витке: бывают дни-ручейки, а бывают дниливни, но сегодня и так идет дождь...
Есть ли что-то менее непередаваемое, чем лицо под дождем?
Более невыносимое, чем сухие глаза, когда хочется плакать?
Погружаясь в слезы, как в дождь, мы слышим музыку, мокрая земля уходит из-под ног. Деревья оживают за тающим окном. Как прекрасно, что где-то в мире прямо сейчас весна!

XI
...говорю тебе, любимая, это не домысел: необыкновенные
люди есть. Наблюдаю за собой, как за другими. Как отделить
себя от собственного взгляда? Стараюсь прислушиваться к
родным голосам, делаю родными все голоса, остаюсь под открытым небом и не замыкаюсь в идеях. Знаешь, в чем разница? Идеи боятся ночи, тогда как небо именно в ночи находит
спасение.
Навести Райнера, любимая, и не скучай по мне, а лучше
живи мной. Найти здесь место, чтобы побыть одному, почти
так же невозможно, как остаться наедине.

“...я к вам пишу”

XIII
Все циклично, любимая. Сегодня у меня рухнула полка, и
все смешалось: книги и сувениры, талисманы и даты, музыка
и тишина, люди и герои, истории и желания, мои желания...
Мгновенное огорчение и вместе с тем — возможность увидеть красоту беспорядка, сломать шаблон, выдающий себя за
нашу личность. Как увидеть целое, когда все распадается?
Когда субъект и объект, женское и мужское, день и ночь —
основа творения и нашего воспитания? Как будто части целого и целое — не одно и то же.

Жить среди хаоса; приходить в отчаяние, оказавшись
вовне; найти центр, точку преломления — точку исхода и возврата.
А что если, стремясь найти выход из повседневности, мы
найдем друг друга? Если бы только фантазия и реальность
могли сосуществовать!

[275]
ИЛ 2/2024

XVI
Выявлять правду и ложь событий, любимая, все равно что
различать жизнь и смерть на фотографии, темноту в ясном
небе, мираж в пустыне...
Мне бы хотелось быть песком, который станет часами, и
бежать без конца в пределах моего времени... Всему свое время — есть ли оно, это время для всего? Или только на словах?
Есть, любимая, я знаю, что есть, чтобы мы могли быть и после смерти. Завтра, совершающееся сейчас. Очищенное от
всех низостей. В котором я умираю, не покладая рук. Остаюсь, чтобы поддерживать свет, пока на нас внезапно не опустится ночь, не требуя немой отсрочки.
Вот уже и зима, на деревьях почти не осталось листьев.

XVIII
В Париже я должен придумывать себя, любимая. Как новорожденный. Сентябрьский.
Не чувствовать себя иностранцем. Я — amateur 1, едва начинающий говорить. Чтобы не оказаться под мертвым грузом города.
Всякий язык, стремящийся к чистоте, обречен на смерть,
разделить которую я не намерен. Мне достаточно запечатлеть
свою благодарность на губах неизвестной речи, любимая.

Нашел неисписанные листы в старом блокноте. Они пытаются что-то сказать, любимая, у бумаги есть память, а слова еще
прячутся. Думают между собой.
Бумага помогает мыслить слова, дает увидеть их невнятный, странный говор. Недосказанные, нетвердые, едва про-

1. Любитель (фр.).

Марио Даниэль Вильягра. Любитель

XIX

[276]
ИЛ 2/2024

ступающие на белой поверхности. Нестойкие, незанятые
слова-странники, блуждающие по бумаге.
Слова — первоначальные, непроизнесенные слова. Мы не
живем в них, а лишь ночуем. Мысль, как набегающая тень,
под которой скользят очертания слов, все более и более смутные, блеклые.

XX
Просто захотелось написать тебе, любимая. Такое чувство,
что мы действительно связаны, что, читая меня, ты слышишь
мой голос так, как если бы я был рядом, и туман рассеивается, и дождь нам не помеха.
Желание писать неотделимо от слов, как полет от птицы:
они возникают вместе, связанные общей тайной своего происхождения.
Идут вереницей, в общем поезде жизни, среди вещей, людей. Приходят и уходят, озябшие, жаждущие солнца, разомлевшие, ищущие тени. Без передышки, без оглядки, и некому их укрыть. Желание писать — это и есть слова, голые,
сиротливые: никому они не принадлежат, никто их не встречает, и они садятся молча с краю, колеблясь между полнотой
и пустотой.
Слова приходят ночью, чтобы видеть сны. Стоит им, забытым, но памятливым, услышать шум или шепот дождя, как
они вновь оживут... В них заговорит память воды. Откуда черпают они свои воспоминания? Из заброшенных источников,
из одинокого моря, из горной реки, из сельского родника?
Мне хочется слов-океанов, они то застывают, то вновь бегут, сливаясь друг с другом в общем русле: разговор — углубление, голубиная песнь.
Жажда слов, томящихся жаждой среди нас, как в пустыне.
“Сколько же земли, а мы как бесприютные”, — сетуют мои
слова, воображая себя в сибирской тундре. Норовят вырваться из плена моего желания.
Слова ищут созвучий, как клавиши, трудятся, чтобы длиться, как гул гонга. Слова щекочут сухое нёбо, выражая себя, высвобождая, выступая испариной на моем теле, на твоем теле.
Слова готовятся отойти ко сну, любимая, сомневаются, не
умерли ли они, или только прикрыли веки, а мы будем смотреть на них, читать и никогда друг друга не забудем.

“Любовь выше законов”
Составление и перевод Александра Ливерганта

[277]
ИЛ 2/2024

Любовь вознаграждается либо взаимностью, либо скрытым, глубоко укоренившимся презрением.
Фрэнсис Бэкон (1561—1626)
Влюбленные ссорятся — любовь возгорается.
Роберт Бертон (1577—1640)
Любовь... объединяла земли, строила города, рожала детей... Но если ее ущемить, она опрокинет троны, разрушит
города, снесет дома, погубит целые семьи.
Роберт Бертон
Любовь не должна быть излишне зоркой... В очках любовью не занимаются.
Томас Браун (1605—1682)
Разлюбив, лишь очень немногие стыдятся, что были
влюблены.
Ларошфуко (1613—1680)
Разлука для любви — то же самое, что ветер для огня; она
тушит надуманные чувства и разжигает истинные.
Де Бюсси Рабютен (1618—1693)
Повесничать так же небезопасно, как играть с огнем. Любовь — это девушка, у которой есть друзья в гарнизоне.
Джордж Сэвил маркиз Галлифакс (1633—1695)
В любви, когда нет тайны, нет и удовольствия.
Афра Бен (1640—1689)
В любовной войне побеждает тот, кто первым бежит с поля боя.
Томас Фуллер (1654—1734)
Не зачитывайтесь книгами; одна унция любви стоит целого фунта знаний.
Джон Уэсли (1703—1791)
Лучшего пирожного к чаю, чем адюльтер и злословие, не
бывает.
Генри Филдинг (1707—1754)
Если хочешь любить долго, люби рассудком, а не сердцем.
Сэмюэль Джонсон (1709—1784)
© Александр Ливергант. Составление, перевод, 2024

Любовь — это мудрость дурака и глупость мудреца.
Сэмюэль Джонсон

[278]
ИЛ 2/2024

Любовь лишает разума тех, у кого он есть, и отдает тем, у
кого его нет.
Дени Дидро (1713—1784)
Дружба — бескорыстные отношения равных; любовь — порочная связь тиранов с рабами.
Оливер Голдсмит (1730—1774)
Любовь выше законов, выше философии; это высшая истина нравственного мира.
Жермен де Сталь (1766—1817)
Единственная привилегия слабого пола — это любить еще
долго после того, как не осталось никакой надежды.
Джейн Остен (1775—1817)
Нельзя полюбить человека, не нащупав у него недостатки
и слабости.
Оливер Уэнделл Холмс (1809—1894)
Чего только не сделает мужчина — женщина все равно
будет его боготворить.
Уильям Мейкпис Теккерей (1811—1863)
Решились влюбиться? Готовьтесь страдать.
Энтони Троллоп (1815—1882)
От любви есть только одно средство: любить еще больше.
Генри Дэвид Торо (1817—1862)
Любовь сродни кори: чем позже вы ею заразитесь, тем
труднее вам будет вылечиться.
Джош Биллингс (1818—1885)
В любви терпеть поражение выгоднее, чем одержать победу.
Сэмюэль Батлер (1835—1902)

Истина вверх ногами

Разбойники требуют кошелек или жизнь; женщины — и то
и другое.
Сэмюэль Батлер
Да, Бог — это Любовь. Но что за дьявольская затея, эта любовь!
Сэмюэль Батлер
Когда человек влюблен, ему приходится нелегко: он подчиняется всему на свете.
Фридрих Ницше (1844—1900)

После двадцати лет счастливой любви женщина превращается в развалину; после двадцати лет брака — в подобие
публичной библиотеки.
Оскар Уайльд (1854—1900)
Мужчина может быть счастлив с любой женщиной. При
условии, что он ее не любит.
Оскар Уайльд

[279]
ИЛ 2/2024

Любовь к себе человек проносит через всю жизнь.
Оскар Уайльд
В людях, которых вы разлюбили, всегда есть что-то смехотворное.
Оскар Уайльд
Важнее работы только любовь.
Зигмунд Фрейд (1856—1939)
Чтобы полюбить человека, нужно питать к нему душевную близость. Чтобы разлюбить — тем более.
Элберт Грин Хаббард (1856—1915)
Любовь слепа, да не совсем. Повязка у нее на глазах есть,
но она ухитряется смотреть из-под нее.
Элберт Грин Хаббард
О платонической любви я знаю только одно: в сочинениях Платона ее не найти.
Эдгар Джепсон (1863—1938)
Нет большего взаимопонимания, чем у двух женщин, которые любят одного мужчину.
Макс Бирбом (1872—1956)
Бояться любви — то же самое, что бояться жизни. Те же,
кто боится жизни, на три четверти мертвы.
Бертран Расселл (1872—1970)
Любовь — это не более чем грязный трюк, который проделывают с нами ради продолжения рода человеческого.
Сомерсет Моэм (1874—1965)

Институт брака оказал нам услугу, поймав любовь на слове.
Гилберт Кийт Честертон (1874—1936)
Одной женщине понадобится двадцать лет, чтобы сделать
из своего сына мужчину; другой — двадцать минут, чтобы сделать из него дурака.
Хэлен Роуленд (1876—1950)

“Любовь выше законов”

Поскольку женщины не способны ни на что, кроме любви, они придают ей столь несуразно большое значение.
Сомерсет Моэм

Любовь — это заблуждение, согласно которому одна женщина отличается от другой.
Генри Луис Менкен (1880—1956)

[280]
ИЛ 2/2024

Любовь как война: начать легко, но очень трудно кончить.
Генри Луис Менкен
Ничто так не поднимает настроение, как расстроенная
помолвка.
Пэлэм Гренвилл Вудхаус (1881—1975)
Что может быть хуже, чем обнаружить, что жениться было вовсе необязательно.
Пэлэм Гренвилл Вудхаус
Любовь — это упоительный промежуток времени между
тем, как вы познакомились с красивой девушкой, и тем, как
обнаружили, что она похожа на печеную треску.
Джон Берримор (1882—1942)
Любовь сродни сигаре. Если она потухнет, вы можете разжечь ее снова, но былой вкус не сохранится.
Лорд Уэйтвелл (1883—1950)
Человек редко всерьез влюбляется, но когда влюбится,
ему не позавидуешь.
Хью Макдиармид (1892—1978)
Любовь побеждает всё. Кроме бедности и зубной боли.
Мей Уэст (1892—1980)
Есть на свете четыре вещи, без которых я бы с удовольствием обошлась: любовь, любопытство, веснушки и сомнения.
Дороти Паркер (1893—1967)
Новая любовь ничем не отличается от старой — только
платье на ней поскромнее.
Дороти Паркер
Любовь как ртуть на ладони. Разожми пальцы — она пристанет. Сожми их — устремится прочь.
Дороти Паркер

Истина вверх ногами

Из всех сексуальных извращений целомудрие — самое извращенное.
Олдос Хаксли (1894—1963)
Любовь? Что может быть проще!
Жак Превер (1900—1977)
Цель любви — освобождение от любви.
Сирил Конноли (1903—1974)

Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные.
Сирил Конноли
Гордость; такой роскоши влюбленная женщина позволить себе не может.
Клэр Бут Льюс (1903—1987)
Любовь — это не страдальческий стон далекой скрипки, а
победоносный скрип диванных пружин.
Сидни Джозеф Перлмен (1904—1979)
Как же похожи стенания любви на стоны умирающего!
Малькольм Лаури (1909—1957)
Да, любовь существует. Но ведь существует и жизнь, ее заклятый враг.
Жан Ануй (1910—1987)
Хорошо известно, что любовь — это подарок, который вы
преподносите самому себе.
Жан Ануй
Расстаться с любимым поучительно: какое-то время смотришь на мир свежим взглядом.
Айрис Мердок (1919—1999)
О любви знает даже совсем маленькая девочка. О любви —
но не о муках любви.
Франсуаза Саган (1935—2004)
Любовь — это когда после секса вас называют “любимый”.
Джулиан Барнс (р. 1946)
Если пришло ваше время, любовь сразит вас, как баллистическая ракета. И если вы скажете: “Нет! Не сейчас!”, вам
уж точно от нее не спрятаться.
Линда Барри (р. 1956)

[281]
ИЛ 2/2024

Авторы номера
[282]

Теодор Герман
Альберт
Драйзер

ИЛ 2/2024

Theodore Herman
Albert Dreiser
[1871—1945]. Американский писатель, журналист, общественный
деятель.

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997], Мастер [2008], non/fiction
[2019], обладатель почетного диплома критики зоИЛ [2002].

Эстер Манн
Ester Mann
Французская писательница, сценаристка, драматург, педагог.

Левон
Минасян
Lеvon Minasian
[р. 1970]. Французскоармянский сценарист,
режиссер театра и кино,
драматург, прозаик.
Лауреаты премий Senghor [2019] и Trophеes des
NAM [2020].

Пэм Хьюстон
Pam Houston
Американская писательница. Лауреат литера-

Автор романов Сестра Керри [Sister Carrie, 1900],
Дженни Герхардт [Jannie Gerhardt, 1911], Американская трагедия [An American Tragedy,1925], трилогии Финансист [The Financier, 1912], Титан
[The Titan, 1914] и Стоик [The Stoic, 1947], сборников рассказов, пьес, автобиографий, публицистики. Его книги неоднократно издавались на
русском языке. В ИЛ опубликованы его письма и
телеграммы военного времени [1985, № 5] и два
травелога [2021, № 10].
Перевод романа Это — безумие выполнен по изданию This Madness [Cosmopolitan Magazine,
February-July, 1929].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма [2021],
Викторианки [2022], Агата Кристи: свидетель обвинения [2022]. В его переводе издавались романы Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и
рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера,
С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи
и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж.
Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также
письма Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и
Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смоллетта,
Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Авторы пьесы Наследник [L’Hеritier, 2022] и др.,
романов Нить ангелов [Le fil des anges, 2018], Новая эра [Nouvelle Jre, 2022] и др., киносценариев
Москвич, любовь моя [Moskvitch, im ser, 2015], Человек с острова Сэндвич [L’Homme de l’{le Sandwich,
2015] и др.
Перевод публикуемой пьесы Заветный тайник
Луизы [Le jardin secret de Louise] выполнен по тексту, предоставленному авторами.

Автор романов Пес-провидец [Sight Hound, 2005],
Содержание могло измениться [Contents May Have
Shifted, 2012], сборника рассказов Вальс с котом
[Waltzing the Cat, 1999], сборников эссе Eще не-

турных премий Western
States Book Award [1993],
WILLA Award [1999] и др.
Cоучредитель и креативный директор литературной некоммерческой
организации Writing by
Writers и редактор литотдела в Environmental Arts
Journal. Преподает творческое письмо в Калифорнийском университете в Дэйвисе и в Институте искусств американских индейцев.

много о себе [A Little More About Me, 2000], Глубокий
ручей: надежда ждет в горах [Deep Creek: Finding
Hope In The High Country, 2019], Авиапочта: письма о политике, пандемии и родных местах [Air
Mail: Letters of Politics, Pandemics, and Place, 2020; в
соавторстве с Эми Ирвин].
Перевод рассказа Как говорить с охотником [How
to Talk to a Hunter] выполнен по изданию Ковбои —
моя слабость [Cowboys Are My Weakness.
Washington: Square Press, 1992].

Эдит
Соонкиндт

Автор романов Костер ангелов [Le bucher des anges,
2002], Женщина без имени [La femme sans nom,
2012], Город дождя [La ville de la pluie, 2014], Заблудшие [Les Еgares, 2018] и др. В ее переводе на
французский опубликован роман Щегол Д. Тартт.
Перевод рассказа Любовники Роны выполнен по
изданию Les Amants du Rhmne [Еditions Lamiroy, 2021].

Edith Soonckindt
Французская писательница и переводчик, лауреат литературных премий RFI [1991], SGDL
[2002].

Нина
Осиповна
Хотинская
Переводчик с французского. Лауреат премии
им. Ваксмахера [2011].

Джон Китс
John Keats
[1795—1821]. Английский поэт-романтик.

Андрей
Корчевский
[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физико-математических и доктор биоло-

В ее переводе выходили романы П. Брюкнера
Похитители красоты, П. Модиано Дора Брюдер,
М. Дюрас Летний вечер, половина одиннадцатого,
П. Констан Банановый парадиз и Откровенность
за откровенность, М. Вяземски Горстка людей,
Ф. Аррабаля Красная мадонна и Необычайный
крестовый поход влюбленного кастрата, рассказы
М. Эме, Ф. Саган и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор поэм Эндимион [Endymion, 1818], Изабелла, или Горшок с базиликом [Isabella, or The Pot of
Basil, 1818], Канун Святой Агнессы [The Eve of St.
Agnes, 1819], Ламия [Lamia, 1819] и др., од
[1819] — Ода Психее [Ode to Psyche], Ода к греческой вазе [Ode on a Grecian Urn], Ода Меланхолии
[Ode to Melancholy], Ода к праздности [Ode to
Indolence], Ода к Осени [To Autumn], лирических
стихов. При жизни опубликовано три поэтических сборника.
В ИЛ публиковались его стихи [1995, № 11; 2016,
№ 7].
Автор многочисленных научных работ, пяти сборников стихов и переводов. Перевел Гамлета и Ромео и Джульетту Шекспира в версии Первого кварто, Двойное вероломство Шекспира и Флетчера в
версии Льюиса Теобальда, Хронику Перкина Уорбека
Д. Форда, комедии современного американского

[283]
ИЛ 2/2024

[284]
ИЛ 2/2024

гических наук, сертифицированный гигиенист
и токсиколог. Победитель конкурса поэтического перевода в рамках
XIII международного
фестиваля русской поэзии и культуры Пушкин
в Британии — 2014, лауреат премии Инолиттл
[2021]. Живет в Денвере [Колорадо].

драматурга Д. Довалоса Виттенберг и Кто-то и компания, или Темнопад, стихи Джона Донна, Дилана
Томаса, Э. Ситвелл и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Эдуардо Берти

Автор романов Вода [Agua, 1997], Жена Векфилда [La mujer de Wakefield, 1999], Все Фунесы [Todos
los Funes, 2004], Тень боксера [La sombra del pwgil,
2008], Воображаемая страна [El pays imaginado,
2011], Отец-иностранец [Un padre extranjero,
2016], Идеальное присутствие [Une prеsence idеale,
2017], Faster [Faster, 2019], Сын-иностранец [Un
hijo extranjero, 2022] и др., сборников рассказов
Птицы [Los pаjaros, 1994] и др., эссе об истории
аргентинского рока Спинетта: хроника и озарения [Spinetta: Crоnica e iluminaciones, 1988], Рокология: документы 80-х [Rockologya: Documentos de los
‘80, 1989] и др. Его книги переводились на французский, английский, португальский, турецкий,
японский, чешский и корейский языки. В ИЛ
опубликованы его рассказы [2021, № 5] и книга
Круг читателей [2022, № 12].
Перевод Двойной любви [Doble amor] выполнен
по рукописи, Двойной жизни [Doble vida] — по изданию
Невыносимая
жизнь
[La
vida
imposible. Madrid: Editorial Pаginas de
Espuma, 2014].

Eduardo Berti
[р. 1964]. Аргентинский
прозаик, переводчик,
журналист, сценарист,
эссеист. Лауреат премий
издательства EMECЕ
[2011], Las Amеricas de
Novela [2012], фонда Конекс [2014] и др.

Шарль Пепен
Charles Pepin
[p. 1975]. Французский
философ, писатель и
журналист.

Ив-Александр
Тальман
Yves-Alexandre
Thalmann
Швейцарский психолог, преподаватель и
писатель.

Автор философских эссе, в частности, Достоинства поражения [Les Vertus de l’еchec, 2016], Уверенность в себе [La Confiance en soi, 2018; рус. перев.
2019], Встреча [La Rencontre, 2021], Жить со своим прошлым [Vivre avec son passе, 2023], романов
Падение [Descente, 1999], Неверные [Les Infidfles,
2002], Радость [La Joie, 2015], а также комиксов
на философские темы.
Перевод отрывков из книги Философия встречи
выполнен по изданию La Rencontre. Une
philosophie [Paris: Allary еditions, 2021].
Автор более пятидесяти научно-популярных
книг, в частности, Быть родителями не переставая быть любовниками [Htre parents sans cesser d’gtre
amants, 2008], Как стать счастливым [Petit cahier
d’exercices d’entra{nement au Bonheur, 2009; рус. перев. 2009], К черту чувство вины [Au diable la
culpabilitе, 2009], Как сделать свою жизнь еще лучше [Petit cahier d’exercices de psychologie positive, 2012;
рус. перев. 2013], Стать оптимистом [Devenir

optimiste, 2013], Самоутвердиться, даже если вам
не хватает уверенности в себе [S’affirmer mgme si on
manque de confiance en soi, 2015], Почему умные люди тоже принимают глупые решения? [Pourquoi les
gens intelligents prennent-ils aussi des dеcisions
stupides? 2018], Принять себя, чтобы жить счастливо [S’accepter pour gtre heureux, 2021], Интерес к
паранормальному [La Tentation du paranormal,
2021].
Перевод отрывков из книги выполнен по изданию Сохранить неприкосновенной радость совместной жизни. Не допустить охлаждения [Garder
intact le plaisir d’gtre ensemble. Prеvenir le dеsamour.
Genfve: Jouvence еditions, 2009].

Адам Бернард
Мицкевич
Adam Bernard
Mickiewicz
[1798—1855]. Польский
поэт, переводчик, публицист, деятель национального движения.

Игорь
Владимирович
Баранов
[р. 1961]. Поэт, переводчик, редактор. Как
член редколлегии пятитомной Католической энциклопедии удостоен польской награды За вклад в укрепление
толерантности [2014].

Еврипид
[480е—406 до н. э.]. Древнегреческий драматург.

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук, сотрудник ИМЛИ имени
А. М. Горького.

Автор Баллад и романсов [Ballady i Romanse,
1822], поэм Гражина [Graμyna, 1823] и Конрад
Валленрод [Konrad Wallenrod, 1828], книги Сонеты [Sonety, 1826], включающей цикл Крымские
сонеты [Sonety krymskie], драматической поэмы
Дзяды [Dziady, 1823—1832], эпической поэмы
Пан Тадеуш [Pan Tadeusz, 1832—1834]. В ИЛ опубликованы его стихи [2023, № 9].
Автор стихотворных сборников Верность [2000]
и Под небом Ассизи [2021, русско-польское издание в соавторстве с Мартой Хамув], книги Папа,
скажи, почему... [2015] и ее польской версии
Dlaczego... Ciekawi ёwiata [2021], статей, в том числе энциклопедических. Редактор более 120 книг.
Переводчик и редактор первых отдельных русских изданий стихов Я. Твардовского и Р. Брандштеттера. Переводил также стихи Я. Кохановского, А. Мицкевича, Ю. Словацкого, Ю. Тувима, Б. Лесмяна и др. польских поэтов. В ИЛ в его
переводе опубликованы рассказы Р. Брандштеттера [1991, № 4] и стихи Я. Твардовского [2015,
№ 9].
Автор более 90 произведений, среди них трагедии Алкеста [438 до н. э.], Медея [431 до н. э.], Гераклиды [430 до н. э.], Ипполит [428 до н. э.], Андромаха [425 до н. э.], Гекуба [424 до н. э.], Электра [413 до н. э.], Геракл [416 до н. э.], Троянки
[415 до н. э.], Ифигения в Тавриде [414 до н. э.].
Елена была впервые поставлена в 412 г. до н. э.
Автор материалов о культуре на радио Свобода. В
ИЛ опубликовано его эссе Голоса непонятных печалей: неизвестные и неоконченные рассказы Пруста [2021, № 7], статья о книгах И. Во [2023,
№ 11], рецензии на книги П. Надаша, Ф. Ожьераса, Ж. Грина [2022, № 9] и Джойса [2023, № 1]
в рубрике Среди книг и послесловие к переводам
35 английских сонетов Ф. Пессоа [2023, № 9].

[285]
ИЛ 2/2024

Николай
Павлович
Гринцер

[286]
ИЛ 2/2024

Автор трудов по классической филологии. Комментатор античной литературы. В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1966]. Филологклассик, переводчик.
Член-кор рес пон дент
РАН, профессор РАН,
доктор филологических наук.

Марио Даниэль
Вильягра
Mario Daniel
Villagra
[р. 1987]. Аргентинский поэт, писатель,
режиссер. Победитель
конкурса провинции
Энтре-Риос в номинации поэзия [2022].

Автор поэтического сборника Стихи дебютанта
[Poemas del Principiante, 2015], романа Мандат
Камило Финка. История сельского учителя [Los
mandatos de Camilo Fink: Historia de un maestro
rural, 2020], литературоведческого эссе Бенавенто [Benavento, 2018] и документальных фильмов
о поэтах и писателях Марте Самаррипа [Marta
Zamarripa, una poeta en pie, 2015], Мигеле Анхеле
Федерике [Miguel Аngel Federik, el poeta descalzo,
2016], Арнальдо Кальвейре [Arnaldo Calveyra, tras
sus huellas, 2019], Сильвии Барон Сюпервьель
[Silvia Baron Supervielle, 2022].
Публикуемые тексты взяты из газеты El Pueblo
[Villaguay, 2020, febrero-noviembre].

Пе ре во дчи ки

Ев ге ний
Ми хай ло вич
Со ло но вич
[р. 1933]. Поэт, переводчик.
Лауреат премий ИЛлюминатор [2001], Венец [2011],
Мастер [2012] и ряда зарубежных премий, в том числе
премии Монтале [1983] и
Государственной премии
Италии в области художественного перевода [1996].
Командор ордена Звезды
Итальянской солидарности.

На та лья
Са мой лов на
Мав ле вич
Переводчик с французского. Лауреат премий Инолиттл [1999], имени Мориса Ваксмахера [2001],
ИЛлюминатор [2012], Мастер [2013].

Автор книг стихов Между нынче и когда-то [2018], По эту
сторону [2020]. Переводил лирику Данте, поэтов Возрождения, римские сонеты Дж. Дж. Белли, стихи У. Сабы, Дж.
Унгаретти, Э. Монтале, М. Луци и др. классиков итальянской поэзии ХХ в., прозу Л. Шаши, А. Камиллери, Ф. Пикколо и др. Неоднократно печатался в ИЛ.

В ее переводах издавались произведения М. Эме, Б. Виана, М. Юрсенар, Э. Ионеско, Лотреамона, Л. Арагона,
М. Жакоба, М. Шагала, Б. Шагал, А. Жарри, Э. Чорана,
Э. Ажара, А. Нотомб, Ф. Делерма, Э.-Э. Шмитта, П. Брюкнера и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Оль га
Алек сан д ро вна
Вар ша вер

Переводчик с английского.
Лауреат премии Мастер
[2015].

В ее переводе выходили англоязычная проза [П. Теру,
Н. Мейлер, Ш. Джексон, Б. Плейн, А. Кристи, А. КонанДойл, Дж. Троппер, Н. Краусс, Р. Конквест, Дж. Мильтон и
др.], драматургия [Т. Стоппард, А. Мердок, Н. Лабьют и
др.], а также детская литература [Э. Фарджон, Л. Ф. Баум,
К. Ди Камилло, Д. Амонд, Ф. Б. Керр, Э. Б. Де Тревиньо,
Т. Унгерер, Г. Д. Шмидт, Р. Уэллс и др.].
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Ана ста сия
Ва лерь ев на
Гла до щук

Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио,
рецепции французской литературы в Латинской Америке.
В ее переводе выходили произведения А. Бретона, Ф. Супо, А. Арто, Р. Десноса, Р. Кено, Б. Сандрара, Н. Бувье,
О. Паса, Э. Мартинеса Эстрады, стихи О. Хирондо, О. Ороско, А. Перье, В. Годеля. Составитель [совместно с А. Казачковым и Т. Ильинской] специального аргентинского
номера Иное небо [2021, № 5], литературных гидов Шарль
Бодлер [2021, № 7] и Флобер — 200 лет [2021, № 12]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Ири на
Вла ди ми ров на
Дмо хов ская

В ее переводах со скандинавских языков выходили повесть К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка Нильс Эббесен,
стихи и радиопьесы норвежских авторов, рассказы шведских, норвежских и исландских писателей. В переводе с
французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он — шизофреник?! [2007], повесть Ж.-М. Г. Леклезио Женщина
ниоткуда [2016], роман Д. Фонкиноса В погоне за красотой [2019, совместно с И. Волевич], сказки С. Каркен и
Ф. Клоделя, рассказы Б. Фрио, отрывки из книг
Т. д’Ансембурга, Н. Приер, Р. — П. Друа, К. Андре и др. В
ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Б. Коммана
[2014, № 4], Ж.-К. Рюфена, А. Симон [2018, № 7], отрывки
из книги Б. Пиво На помощь! Слова меня съели [2018,
№ 7], эссе О. Маньи, Э. Кине, С. Тессена [2020, № 3], текст
Б. Цирюльника Пахарь и глотатели ветра [2022, № 8].

Ад ри ан Ива но вич
Пи от ров ский

Автор пьес, инсценировок, либретто, киносценариев, монографий, статей. Переводил Аристофана, Петрония, Апулея, Катулла, Софокла, Еврипида, Менандра, Эсхила.

Литературовед, переводчик
с французского и испанского языков, кандидат филологических наук. Специалист
по истории литератур Латинской Америки и Франции.

Переводчик со скандинавских и французского языков.

[1898—1937]. Переводчик,
филолог, драматург, литературовед, театральный критик, киновед. Застуженный
деятель искусств РСФСР
[1935], Художественный руководитель
киностудии
Ленфильм.

[287]
ИЛ 2/2024

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

Журнал выходит
один раз в месяц.

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины бельгийского
художника-сюрреалиста
Рене Франсуа Гислена
Магритта [1898—1967]
Влюбленные [1928].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Ксения Жолудева.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
01mm.02.24
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 10404/24
Тираж 1600 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.