Собраніе сочиненій. Томъ 10. Мифы жизни - Амфитеатров А.В.

Author: Амфитеатров А.В.

Tags: художественная литература словесность собраніе сочиненій разсказы русская словесность

Year: 1911

Similar

Собраніе сочиненій. Томъ 25. Отраженія

Собраніе сочиненій. Томъ 37. Приветы

Собраніе сочиненій. Томъ 18. Дьяволъ

Собраніе сочиненій. Томъ 14. Славные мертвецы

Text

С.-ПЕ
...ЗДАТЕЛЬСКОЕ ТОВАРИЩЕСТВО
е/ „ПРОСВѢЩЕНІЕ"
алканскій просп., с. д. № 75.
СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
А. В. АМФИТЕАТРОВА.
ТОМЪ ДЕСЯТЫЙ.
Миѳы жизни
С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 1911 г.
Типо-литографія Акціон. О-ва ,,Самообразованіе
Забалканскій проспектъ, д. № 75.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе'1.
С.-Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 75.
Т о)
(5 "5
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и
иностранныхъ писателей.
-------------------
II-аи серія:
Собраніе сочиненій
Д. Я. АЙЗМАНА.
Съ портретомъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 р. 75 к.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
С. А. АН-СКАГО.
Подъ наблюденіемъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн, перепл. 8 руб. 75 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Б. А. ЛАЗАРЕВСКАГО.
Съ портретомъ автора.
5 томовъ по I руб,, въ изящныхъ переплетахъ 7 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій знаменитыхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Въ вту серіо входятъ слѣдующія
собранія сочиненій:
1 серія.
А. В. Амфитеатрова, подъ набіюденіемъ автора;
Л. Н. Андреева, со вступительной статьей проф. М. А. Рейснера;'
Ѳ. М. Достоевскаго, съ многочисл. приложеніями;
Г. А. Мачтета, подъ редакціей Д. И. Сімъчевс'.аго;
В. Г. Тана, подъ наблюденіемъ автора;
Ольги Шапиръ, подъ наблюденіемъ автора.
П серія.
Д. Я. Айзмана, подъ наблюденіемъ ает ра;
С. А. Ан-скаго, подъ наблюденіемъ автора;
Б. А. Лазаревскаго, подъ наблюденіемъ автора;
А. И. Левитова, со вступ. статьей А. А. Измайлова;
В. В. Муйжеля, подъ наблюденіемъ автора;
Вас. И. Немировичъ-Данченко, подъ наблюденіемъ автора;
И. Ф. Олигера, подъ наблюденіемъ автора;
Н. М. Осиповича, подъ наблюденіемъ автора.
III серія.
А. С. Пушкина, подъ редакціей II. О Морозова и В. В. Каллаша;
М. Ю. Лермонтова, полъ ред Арс. И Введенскаго;
Н. В. Гоголя, подъ редакціей В. В. Каллаша;
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Каллаша;
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. Не. Введенскаго;
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А Г. Горнфсльда;
А. Н. Островскаго, подъ ред М И Писарева;
Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. Н. А. Благовпщенскаго;
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
П. М. Невѣжина, подъ наблюденіемъ автора;
С. В. Максимова, со вступ. статьей II. В. Быкова;
И. С. Никитина, подъ ред. А. Г. Ѳомина и Ю. И. Эііхенеальда;
Н. А. Добролюбова, подъ редакціей В. II. Кранихфельда;
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора.
IV серія.
Чарльза Диккенса, со вступ. статьей Д. П. Сильчевскаго ; •
Элизы Оржешко, подъ ред. С. С. Зелинскаго;
Г. де Мопасана, съ критико-біографнч. очеркомъ 3. А. Венгеровой;
Эдгара По, съ критико-біографнч. очеркомъ М. А. Энгеллардта;
Эмиля Зола, подъ редакц. и со вступ. статьями 0. Д. Батюшкова и
Е. В. Анин коса;
Георга Брандсса, съ предисловіемъ М. В. Лучицкой.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество „Просвѣщеніе",
Забалканскій просп., соб д № 75.
Собраніе сочиненій
А. В. АМФИТЕАТРОВА
X
Томъ десятый.
Миѳы жизни.
С.-Петербургъ.
Типо-лит. Акціонернаго О-ва „Самообразованіе-,
Забалканскій пр.» д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
и
2007085068
Отъ автора.
Въ этомъ томѣ соединено большинство этногра-
фическихъ разсказовъ, легендъ и фантазій, построен-
ныхъ на легендахъ, которые входили въ сборники
„Сонъ и Явь* (1893), „Психопаты“ (1893), „Грезы
и Тѣни" (1895), „Святочная Книжка“ (1901) и „Кра-
сивыя Сказки" (1908). Всѣхъ этихъ изданій давно
уже нѣтъ въ продажѣ.
А. В. А.
1911. 12. IV.
Гсхгапо.

Оглавленіе.
Стр
Отъ автора...................................... V
Горныя письма.
1. Дикій цвѣтокъ................................ 3
2. Скиталецъ................................... 8
3. Въ царствѣ сновъ ... 18
4. Старый мужъ — грозный мужь.................. 25
5. Разсказы Датико..............................33
6. Объ одномъ ущельѣ и грузинской Ундинѣ. . . 45
7. Между жизнью и смертью.......................55
8. Ариманъ......................................61
9. Сіенъ. .................................... 67
10. Конокрады. . • . . 76
11. Мурадъ-Разбойннкъ...........................84
Италія.
12. Катакомбы................................ 101
13. Мертвые боги...............................122
14. Черный всадникъ............................144
15. Измѣна..................*..................169
16. Болотная царица............................176
17. Стрѣлки въ Тосканѣ.........................183
18. Падре Агостино.............................193
Русь.
19. Наполеондеръ...............................235
20. Сыщикъ........................... • • • 222
VIII Оглавленіе.
Стр.
21. Деревенскій гипнотизмъ.......................232
22. Тать въ ноши.................................276
23. . Сибирская былина...........................293
24. Прокопій.....................................306
25. Стихъ о воскресшемъ Христѣ...................319
Украйна»
26. Ветла........................................333
27. Летавица.....................................342
28. Чортъ........................................355
29. Казнь........................................379
Горныя письма.
А. В. Амфитеатровъ. X.
1

Дикій цвѣтокъ.
Матико 1 2 больна. Богъ знаетъ гдѣ и какъ схва-
тила она два мѣсяца тому назадъ кашель; по но-
чамъ ее бьетъ лихорадка, начинаясь всегда въ одинъ
и тотъ же часъ, а потомъ до самой зари, переводя
дѣвушку изъ жара въ ознобъ и изъ озноба въ жаръ,
испарина такъ ослабила Матико, что вотъ уже три
недѣли, какъ домашніе махнули на нее рукой, да-
ромъ, что время было горячее — снимали съ поля
вызрѣвшій ячмень; ну ее, дѣвку, Богъ съ пей: не
работница въ полѣ, не хозяйка въ домѣ! Только,
переставъ быть полезною семьѣ, отказавшейся отъ
нея, какъ отъ рабочей силы, Матико сознала, что
ей плохо, и стала готовиться къ смерти. Раньше
она не вѣрила въ опасность своей болѣзни, хотя
еще въ самомъ началѣ этой ужасной лихорадки
знахарка Като изъ Баидзури3, безполезно перепро-
бовавъ на дѣвушкѣ всѣ свои отвары и коренья, по-
казала однажды, осердясь, матери Матико пальцемъ
на небо, топнула ногой по землѣ, сказала: «душу —
1 Грузинскій имена, встрѣчающіяся въ разсказѣ: Матико -Мар-
ѳа, Като — Екатерина, Сандро— Александръ, Вассо — Василій.
2 Ущелье и деревушка Бандзури, на лѣвомъ берегу Лрагвы, въ
глухой мѣстности Душетскаго уѣзда, между станціями Лнануръ и Па-
санауръ Военно-Грузинской дороги.
Г*
4
Миѳы жизни.
туда, тѣло — сюда», и отказалась продолжать лѣ-
ченье. Русскій докторъ Гудумакарскаго госпита-
ля х, куда, по настоянію батюшки-священника, по-
боровъ съ великимъ трудомъ свое отвращеніе къ
присяжнымъ жрецамъ медицины, свелъ Матико ея
отецъ, — тоже вмѣсто всякаго совѣта, только по-
качалъ головой и, протяжно свистнувъ, промолвилъ:
«Ахъ, вы черти, черти! когда приходите лѣчиться!»
Этотъ докторъ все-таки далъ Матико какія-то кап-
ли: отъ нихъ она спала, и ей казалось, что ей луч-
ше и что она скоро выздоровѣетъ, чего ей очень
хотѣлось; и въ самомъ дѣлѣ, не безсмыслица ли
умирать въ шестнадцать лѣтъ!.. Но ужъ если до-
машніе стали такіе добрые — не тащатъ ее въ поле,
не заставляютъ прибирать саклю и варить лоби * 2,
не мѣшаютъ ей лежать цѣлый день пластомъ на
жаркомъ солнцѣ, — значитъ, конецъ.
— Что это у васъ съ дѣвушкой? — спросилъ
какъ-то разъ прохожій.
— Не трогай ее! — сердито отвѣтилъ ему Сан-
дро, меньшой братишка Матико, — она у насъ по-
мираетъ.
Матико не боится умирать. Зачѣмъ? Она ни-
когда не думала о жизни, не думаетъ и о смерти.
Цвѣткомъ взошла она на суровой почвѣ родныхъ
горъ, цвѣткомъ и увянетъ. Что будетъ дальше, ее
не страшитъ. Батюшка зашелъ какъ-то къ ней въ
саклю, и отъ него Матико узнала, что Христосъ,
Кому она молится дома и въ церкви, добръ, мило-
* Этотъ госпиталь, нынѣ уже упраздненный, стоялъ въ живо-
писномъ Гудумакарскомъ ущельѣ, изъ котораго вырывается Черная
Арагва, двумя верстами ниже, въ Пасанаурѣ, сливающаяся въ одну
рѣку съ Бѣлою Арагвой.
2 Лоби—фасоль; горцы питаются лоби круглый годъ; это ихъ
обычная нища въ будни.
Горныя письма. ДіікіЛ цвѣтокъ.
5
сердъ и свѣтелъ, что у Него есть прекрасный садъ
на небѣ, и тамъ много мѣста для честныхъ дѣву-
шекъ, умирающихъ молодыми. Объ адѣ никто не
говорилъ Матико... да и къ чему было говорить?
Развѣ справедливый Богъ можетъ послать шестна-
дцатилѣтнее дитя горъ въ адъ? Кто не видитъ
свѣта, тотъ не думаетъ; кто не думаетъ, — не грѣ-
шитъ ... Матико же до сихъ поръ видѣла только
зеленыя горы, сѣрыя сакли, голубое небо да пыль-
ную далекую дорогу, выбѣгающую изъ котловины,
въ зелени которой затонуло ея родное селенье, въ
грозное, мрачное ущелье, гдѣ всегда такой порыви-
стый вѣтеръ и гдѣ льется такая шумная, черная рѣ-
ка. Говорятъ, по этой дорогѣ можно зайти далеко-
далеко, даже въ самый Тифлисъ. Матико никогда
не стремилась увидать ея чудеса. Она — смирная,
покорная, тихая дѣвушка. Нѣтъ, скорѣе можно
осудить гееннѣ птицъ и звѣрей пустыни, чѣмъ этого
ребенка — такого же дикаго, какъ они, но безза-
щитнѣе и кротче ихъ.
Отвѣтъ брата прохожему запалъ въ голову Ма-
тико. Теперь, когда она одна взрослая въ селеніи,
покинутомъ жителями, оттерпливающими страду,
ей часто приходится разговаривать съ прохожими.
Ее разспрашиваютъ чужіе люди о дорогѣ въ сосѣд-
ніе аулы, о томъ, гдѣ Арагва удобнѣе для купанья,
богаты ли ея родители, и каждый-то непремѣнно
скажетъ подъ конецъ:
— А что же ты, дѣвушка, не на пожнѣ?.. По-
ра рабочая.
Тогда она спокойно и простодушно отвѣчаетъ
словами Сандро:
— Мнѣ нельзя, добрый человѣкъ... Я умираю...
Чужіе люди качаютъ головой, щелкаютъ поти-
6
Миѳы жизни.
хоньку языкомъ въ знакъ сожалѣнія и уходятъ.
Иной въ утѣшеніе прибавитъ:
— Да, вотъ что... Ну, ничего, не робѣй, ге-
нацвали х, дастъ Богъ поправишься ...
Оръ — свирѣпая бѣлая овчарка, вмѣстѣ съ Ма-
тико и десяткомъ малыхъ ребятъ охраняющая де-
ревню, привыкла къ больной, лежитъ предъ нею по
цѣлымъ часамъ, высунувъ длинный красный языкъ,
и молчаливо смотритъ въ лицо Матико суровыми,
честными глазами. Матико тоже любитъ Ора, ино-
гда она тихо зоветь его и манитъ исхудалою рукой,
и Оръ, хотя терпѣть не можетъ, чтобы его глади-
ли, ползетъ къ дѣвушкѣ съ ласковымъ взглядомъ и
покорно подставляетъ ея пальцамъ свою мохнатую
голову: какъ добрый песъ, онъ смекаетъ, что не-
льзя отказывать умирающей въ нѣкоторомъ удо-
вольствіи и слѣдуетъ для нея пожертвовать отчасти
своими привычками.
Однажды рука Матико что-то слишкомъ долго
застоялась на башкѣ Ора; песъ почуялъ недоброе,
высвободился; огъ его движенія дѣвушка упала на-
взничь черезъ порогъ, гдѣ сидѣла; голова и тулови-
ще ея легли въ саклѣ, ноги на улицѣ. Оръ внима-
тельно поглядѣлъ въ лицо Матико, понюхалъ, лиз-
нулъ ея руку и, коротко и грозно взвывъ, бросился
бѣжать изъ деревни. Прибѣжавъ на пожню, онъ
сѣлъ предъ отцомъ Матико на заднія лапы и за-
вылъ.
— Онъ прибѣжалъ ... видно, дѣвка умерла... —
сказала старику жена.
— Бѣги скорѣй, посмотри ... да убери ее, коли
вгь самомъ дѣлѣ неладно... — глухо отвѣтилъ ста-
1 Генаивалн - душа моя.
Горныя письма. Дикій цвьтокъ.
7
рикъ, блѣдный какъ полотно, не отрываясь однако
отъ работы; его громадный серпъ, который въ Рос-
сіи скорѣе сочли бы за кривую саблю какого-нибудь
дикаго богатыря, чѣмъ за мирное орудіе жатвы,
вдвое быстрѣе засверкалъ въ воздухѣ.
— А ты? .. — нерѣшительно спросила старуха.
— Ты видишь: ячмень течетъ!..—сказалъ онъ,
и въ голосѣ его задрожала такая неслыханная дото-
лѣ струна, что сосѣдъ его по серпу — рослый, мрач-
ный парень-бобыль, кого всѣ въ деревнѣ звали «сер-
дитымъ Вассо», вздрогнулъ, отвернулся и долго при-
стально смотрѣлъ зачѣмъ-то на вершину ближней
горы, шепча втихомолку крупныя слова — прокля-
тіе собачьей бѣдности, такимъ тѣснымъ рабствомъ
связавшей жизнь горца съ его ячменнымъ полемъ,
что ни чувствовать, ни сожалѣть, ни страдать, ни
плакать, — словомъ, быть человѣкомъ некогда. По-
томъ снова взялся за серпъ, но прежде чѣмъ воз-
вратиться къ работѣ, ласково потрепалъ дружескою
рукой по спинѣ согбеннаго надъ снопомъ старика.
Тотъ даже и не почувствовалъ. Молча, не глядя
другъ на друга, не поднимая лицъ, быстро, ловко и
споро дѣлали жнецы свое дѣло, но, несмотря на
жаркій полдень, на падавшемъ подъ ихъ ударами
ячменѣ порой сверкали брилліантовыя капли, похо-
жія на росу.
Въ деревнѣ толпа ребятишекъ, разиня ротъ, из-
дали смотрѣла на распростертую на землѣ Матико.
Мать пришла, сѣла въ сторонѣ и заголосила. Оръ
вылъ.
Дикій цвѣтокъ увялъ и осыпался.
Скиталецъ.
Я уже верстъ пять прошелъ въ сторону отъ Во-
енно-Грузинской дороги, легко подымаясь вверхъ
по теченію Чубурике, незначительнаго притока
Арагвы. Это прелестная рѣченка: вода въ ней свѣт-
лая какъ хрусталь, очень холодная, и мчится по
ущелью съ головокружительной быстротой; бѣлая
пѣна кусками осѣдаетъ на громадныхъ камняхъ,
порогами низводящихъ русло къ устью: на этихъ
порогахъ Чубурике реветъ, словно каждая капля ея
несетъ въ себѣ чью-то глубоко возмущенную и
громко негодующую душу. Войдешь въ воду — едва
можно устоять на днѣ: ледяная струя такъ и валитъ
съ ногъ.
Продираясь сквозь прибрежные орѣшники, я на-
брелъ на узкую тропинку: она змѣйкой вилась
вверхъ по правой стѣнѣ ущелья Чубурике; — я по-
шелъ по ней н вскорѣ очутился на каменистой про-
ѣзжей дорогѣ, когда-то недурной, теперь совер-
шенно заброшенной, мѣстами разрушенной до-
ждевыми потоками, закиданной камнями мел-
кихъ обваловъ и оползней. Я брелъ по этому
мертвому пути съ полчаса, не встрѣтивъ ни живой
души, не имѣя у кого спросить: садарисъ кза?..
(куда дорога?). Наконецъ, съ досадой рѣшилъ
Горныя письма. Скиталецъ.
9
остановиться и улегся на отдыхъ подъ тѣнь какого-
то куста, наклонившаго ко мнѣ кисти совсѣмъ еще
зеленыхъ, узкихъ и мелкихъ ягодъ. На этомъ мѣ-
стѣ засталъ меня человѣкъ, весьма странно одѣтый
по здѣшнимъ мѣстамъ. На Военно-Грузинской до-
рогѣ, при фургонѣ, еще куда ни шло встрѣтить та-
кую фигуру, но въ горахъ уже совсѣмъ необыкно-
венно. Высокіе сапоги, штаны въ голенища, какая-
то желтая куртка въ родѣ кителя, парусинный кар-
тузъ, ранецъ за плечами. Фигура поклонилась:
— Русскіе будете? ..
— Да, русскій.
— Присѣсть къ вамъ позволите?
— Пожалуйста.
Фигура расположилась рядомъ со мной. По ры-
жей бородѣ, носу картошкой и ласковымъ голубымъ
глазамъ, а главное, по пѣвучему «аканью» въ рѣчи,
я сразу узналъ въ пришельцѣ своего брата, мо-
сквича.
— Откуда и куда идете? — спросилъ я.
— Издалека, господинъ ... Про Каракуль слы-
хали?
— Позвольте, это... въ Семирѣчинской обла-
сти? ..
— Теперь онъ Пржевальскомъ называется, съ
той поры какъ Николая Михайловича Пржевальска-
го тамъ похоронили...
— Да вѣдь это ужасная даль. Какимъ же спо-
собомъ вы путешествовали оттуда?
— По образу пѣшаго хожденія, а потомъ до
Узунъ-Ада по чугункѣ. Черезъ Аму-Дарью чугунка
идетъ. Чудная рѣчка! Инженеры ее мостомъ при-
кроютъ, — вотъ какой мостище вытянутъ, не хуже
Сызранскаго на Волгѣ... видали? — а она возь-
10
Миѳы жизни.
метъ да песками и перекатить выше ... Инжене-
ры ее опять мостомъ хлопъ, а она отъ нихъ опять
въ сторону верть!.. Потомъ въ Баку на пароходѣ.
Отъ Тифлиса опять пѣшкомъ...
— Что же вы дѣлали въ Каракулѣ?
— Какъ вамъ сказать? .. Я туда такъ пошелъ,
безъ надобности ... На Аралѣ былъ, оттуда неда-
лече ... Поклонился могилкѣ Николая Михайлови-
ча, да и ушелъ.
— Вы знали его, что ли?
— Пржевальскаго-то? Зналъ малость. Въ Пи-
терѣ, когда онъ собирался въ послѣднюю экспеди-
цію, я просился къ нему... Не взялъ. Богатырь
былъ мужчина, большого характера господинъ ...
Не взялъ онъ меня больше потому, что я къ вину
приверженъ: такъ не пью, а по временамъ на меня
запой находитъ... безчувственно пью, ни къ ка-
кому дѣлу тогда не пригоденъ. А то самъ говорилъ:
«Кабы не твоя слабость, я, Сергѣй Ивановичъ, съ
тобой не разстался бы, — ишь у тебя лапы какія:
медвѣдя задушишь, да и ходокъ». Точно что въ
экспедиціи я ему пользу могъ оказать. А стран-
ствіе, господинъ, я возлюбилъ сызмалу ... Я изъ
мѣщанъ. Тятенька мой и по сейчасъ имѣетъ пи-
тейный подъ Подольскомъ. Такъ я мальчишкой —
щенкомъ бѣлогубымъ — убѣгу, бывало, на ближ-
нее село, Дубровинцами называется. Мѣсто чудес-
нѣйшее: гора, рѣка Пахра, лѣсъ столѣтній; лягу на
обрывѣ, да такъ и лежу весь день, смотрю, какъ
кругомъ прекрасно, и такая-то мнѣ тоска: въ даль
меня такъ и тянетъ, такъ и тянетъ! Не мало меня
тятенька поролъ, а охоты не выбилъ... Я что
вамъ, господинъ, скажу! — засмѣялся Сергѣй Ива-
новичъ, — я отъ невѣсты убёгъ!
Горныя письма. Скиталецъ.
11
— Какъ такъ?
— Очень просто. Сговорили меня съ дѣвушкой,
хотя крестьянскою, но хорошаго двора, съ зажит-
комъ. И я ей полюбился, и она мнѣ тоже ничего
показалась. Послѣ Петровокъ собирались свадьбу
играть. Только на недѣлѣ предъ Петровымъ днемъ
и зайди къ нимъ странникъ — пробирался отъ Со-
ловецкихъ угодниковъ къ Кіевскимъ чудотвор-
цамъ ... Какъ поразсказалъ онъ мнѣ про свою
путину — батюшки! что со мной сдѣлалось!..
Легъ спать ... не могу: предъ глазами золотыя ма-
ковки, рѣка большая, синяя ... Живъ быть не хо-
чу, — хочу Кіевъ видѣть! Что жъ бы вы думали,
господинъ? До утра я проворочался съ боку на
бокъ, глаза не сомкнулъ, а какъ свѣтъ показался,
я съ этимъ самымъ странникомъ взялъ да
и ушелъ, никому не сказавшись... Съ тѣхъ
поръ и началось мое бродяжничество... Изъ Кіе-
ва-то меня домой этапнымъ порядкомъ... безпас-
портнаго. Батька со стѣны вожжи снялъ, училъ-
училъ, инда со спины вся шкура слѣзла ... Спра-
шиваю: — А что моя Варька? «Какъ же, — гово-
ритъ, — станетъ она тебя, безпутнаго, дожидаться!
за лавочника пошла». Что же! не судьба зна-
читъ, — давай ей Богъ счастья!
А не мало, надо полагать, вы видали на сво-
емъ вѣку?
— Привелъ-таки Господь. Здѣсь, на Кавказѣ,
я всякую тропку знаю. По всѣмъ ауламъ у меня
пріятели. Еще здѣсь не такъ, а вотъ какъ Гудауръ 1
перемахну, пойду Хевскимъ ущельемъ, въ Гудаша-
1 Перевалъ черезъ Большой Кавказскій хребетъ на полпутн изъ
Тифлиса но Владикавказъ.
12
Миѳы жизни.
ури 1 заверну, на Сіонѣ2 остановлюсь, —тамъ ме-
ня Боже мой какъ любятъ! Чудной народъ! бѣд-
ны — ажъ смотрѣть жалко, земля кромѣ ячменя
ничего не родитъ, лѣта нѣтъ, за дровами въ Кал-
кой 3 за шестьдесятъ верстъ съ одной арбой
ѣздятъ ... Это вы разсудите только, господинъ:
шестьдесятъ верстъ — день, назадъ — другой, ско-
тина мореная, у самого брюхо отъ голодухи подтя-
нуло, потому кромѣ чурека онъ другой пищи по не-
дѣлямъ не видитъ, а дровишекъ привезетъ охапку,
на четыре топки, больше не осилить карманомъ за
одинъ покупъ. Скудный народъ! А добрый! —
придешь къ какому изъ ихняго брата, — радъ: чу-
рекъ положить, мацони4 поставить, вина раздобу-
детъ, пожалуй, и барана заколетъ... душу зало-
житъ, а угоститъ!.. Я, какъ въ Сіонѣ къ Михо —
охотникъ, кунакъ мой — заверну, такъ и говорю:
уговоръ, Михо, — вино твое, баранъ мой ... Что
ихъ разорять! помилуйте!.. Довольно ихъ беки
душатъ: жирные черти, изъ духана не выходятъ ...
— Куда же вы теперь пробираетесь?
— На Яикъ хочу пройти. Аккуратъ къ осен-
нимъ ловлямъ тамъ буду ...
— Вы бывали тамъ раньше?
— Бывалъ. Хорошій народъ. Насчетъ табаку
только строги, а то ничего, не гнушаются нашимъ
братомъ ... Другіе старообрядцы есть такіе, что
компанію съ тобой водить водятъ, но все-таки за
столъ съ тобой не сядутъ, а коли сядутъ, такъ свою
посуду поставятъ; когда же я жилъ у казака, на
‘ и 2 Селенія въ Хевскомъ ущельѣ. Сіонъ, съ церковью XI
вѣка, построенною царицей Тамарой, считается селеніемъ священнымъ.
3 Владикавказъ.
4 Чурекъ — хлѣбная или ячменная лепешка, мацони—кислое мо-
локо.
Горныя письма. Скиталецъ.
13
Уралѣ, то мы изъ одного стаканчика водку пили.
Но курева не любилъ; чуть увидитъ, что курю, не
то что въ горницѣ, а хоть во дворѣ, на заваленкѣ —
сейчасъ заругается. «Ты, говоритъ, Москва, чѣмъ
небо коптить, шелъ бы лучше въ горницу, да мы бы
съ тобой по черпушкѣ выпили, благословясь» ...
— Я думаю, въ вашихъ странствіяхъ вы имѣли
не мало приключеній?
— То есть какъ это?
— Ну ... напримѣръ, нападали на васъ разбой-
ники, дикіе звѣри?
— Мало... Злодѣй на меня съ оглядкой лѣзть
долженъ, видъ у меня, какъ сами изволите замѣ-
чать, сурьёзный. Однако бывало. Давно, лѣтъ пят-
надцать тому назадъ, верстахъ въ двадцати пяти
отъ Капкая, заарканили меня ингуши. Обобрали.
Денегъ на мнѣ нашли двадцать пять копеекъ. Раз-
сердились. Сказывай, что ты за человѣкъ! — Го-
ворю имъ по-татарски: извѣстно какой. У васъ
Богъ, у меня Богъ, всѣ мы Его дѣти. — Мы тебя
не отпустимъ: на тсбѣ сапоги хорошіе... у тебя
въ городѣ деньги есть! посылай въ городъ за день-
гами, — живъ будешь, а не то — горло рѣзать бу-
демъ.—Денегъ у меня нѣтъ,—говорю я,—а горло
рѣзать ваша воля... Однако рѣзать меня они не
захотѣли, а выдумали такую штуку: разложили
навзничь, одинъ сѣлъ на грудь, другой на ноги, а
третій настругалъ тонкихъ колышковъ, да и ну
шашкой забивать ихъ мнѣ подъ ногти ... Боль,
скажу вамъ, нестерпимая, — однако я молчалъ ...
три пальца мнѣ разбойники испортили на лѣвой
ногѣ!
— Какъ же вы избавились?
— Изъ ихнихъ одинъ вступился ... жалко, что
14
Миѳы жизни.
ли, ему стало меня; — молодой такой мальчишка!..
Ужъ если, говоритъ, этотъ человѣкъ муку терпитъ
и про деньги молчитъ, должно быть, и впрямь ихъ у
него нѣтъ! .. Отпустимъ его ... онъ хорошій че-
ловѣкъ, по-нашему умѣетъ, про Бога говоритъ.
Долго спорили, однако отпустили. Только, гово-
рятъ, смотри, начальству на насъ не доказывай. —
А что мнѣ доказывать? Ступайте съ Богомъ! Сѣ-
ли на конь, гикнули и уѣхали; сапоговъ однако не
отдали. Я колышки изъ-подъ ногтей повыдергалъ,
пролежалъ ночку въ кустахъ, чтобы нога отошла,
да потихоньку на другой день поплелся дальше: въ
Екатеринодаръ мнѣ было нужно ...
— И вы не жаловались?
Зачѣмъ же-съ? Вѣдь ихъ бы все равно не
поймали, а если бъ и поймали, лучше развѣ стало бы
мнѣ отъ того, что ихъ въ тюрьму посадили? Боль-
шого вреда вѣдь они мнѣ не нанесли, отца съ ма-
терью не лишили. Надо разсужденіе и жалость
имѣть: эти горцы народъ необразованный, воздухъ
любятъ... иной на волѣ богатырь-богатыремъ, а
взаперти его черезъ двѣ недѣли и не узнаешь: муха
крыломъ перешибетъ! Тюрьма ѣстъ ихняго брата.
Я въ Ставрополѣ арестантика одного навѣщалъ, та-
тарина, — кунакъ мой, хорошій человѣкъ, — такъ,
по глупости попалъ: конокрада убилъ, да чѣмъ бы
его, какъ водится, въ балку куда-нибудь, въ степь
стащить, самъ пошелъ и объявился по начальству.
Такъ вѣрите ли: на глазахъ моихъ истаялъ... Си-
дитъ желтый, худой, — одни глаза: «скучно, гово-
ритъ, кунакъ, горы не видать, солнца нѣтъ» .. А
подковы ломалъ!..
— Ну, а звѣри?
— Отъ звѣря меня Господь хранилъ Своимъ
Горныя письма. Скиталецъ.
15
промысломъ даже до чрезвычайности. Я въ Ферган-
ской области джуль-барса вотъ такъ, какъ васъ, ви-
дѣлъ ... Сытый, что ли, былъ, — прошелъ мимо
меня въ камыши черезъ дорогу и не поглядѣлъ, не
то что не тронулъ.
— Джуль-барсъ — это тигръ?
— Точно такъ, большой звѣрь-съ. Мнѣ со
страстей онъ показался съ добраго быка. А ступа-
етъ тихо, словно кошка ... Кисточки на ушахъ.
— Какъ кисточки?
— Такъ, торчатъ вверхъ бѣловатые пучечки во-
лосъ. Мнѣ эти кисточки очень запомнились. Ко-
гда онъ, джуль-барсъ, вышелъ предо мной на дорогу
изъ балки, я обомлѣлъ. Смотрю на него и не о
томъ помышляю, что сейчасъ онъ начнетъ меня
свѣжевать, а думаю: «Ишь уши-то... съ кисточка-
ми!» Право-съ! Такая глупость. Испугался, из-
вѣстно, — одурѣлъ.
— Скажите, пожалуйста, чѣмъ же вы живете?
— Да вѣдь я не все же безъ дѣла хожу. Вы не
смотрите, что я праздный человѣкъ: я людямъ со-
бой не скучаю ... На Кубани въ косцы нанимаюсь,
на Уралѣ на промыслъ становлюсь, въ прошломъ го-
дѣ нанялся въ Волыни у поляка лѣсъ валить, однако
не стерпѣлъ, ушелъ.
— Что такъ?
- Вы, господинъ, смѣяться станете: жалко
сдѣлалось! Лѣсище тамъ... Господи! такихъ я
до того и не видывалъ! Стволины — во: прямо въ
мачту теши! Макушки выше облака ходячаго. На
небѣ солнце, полдень, въ полѣ жара, а низомъ по
лѣсу идешь, — что твои сумерки, и прохладно. Жал-
ко стало: плачетъ дерево подъ топоромъ, — такъ
руки сами и опускаются ... Да, впрочемъ, я нигдѣ
16
Миѳы жизни.
подолгу не засиживаюсь. Водка меня губитъ, го-
сподинъ!
Сергѣй’ Ивановичъ вздохнулъ.
— Вотъ, покуда идешь, все равно: хоть бы ея
и не было, проклятой!.. А сѣлъ на мѣсто, —
глядь, недѣли черезъ двѣ и засосало. Ну, конечно,
сразу не поддаюсь: мучусь, звѣремъ гляжу, кабакъ
за версту обхожу... а выпилъ, и пошла писать не-
дѣли на двѣ, пока нагъ и босъ не останусь. Очув-
ствуюсь, и сейчасъ же станетъ мнѣ противно, какъ
это я себя осрамилъ и характера не выдержалъ...
тутъ я поскорѣе въ дорогу ударюсь, потому что,
если останусь, непремѣнно со стыда опять запью!
Прежде я все по святымъ мѣстамъ ходилъ, просилъ
угодниковъ избавить меня отъ пьянаго бѣса, да не
помогло, по грѣхамъ моимъ ...
Сергѣй Ивановичъ всталъ еще съ болѣе глубо-
кимъ вздохомъ.
— Однако прощайте, господинъ. Мнѣ надо до
вечера въ Койшауры дошагать. И то я съ пути
свернулъ; тутъ въ горахъ есть деревушка, сопели
по-ихнему, а имя ей Чквени, — заходилъ туда про-
вѣдать пріятеля ... Пять лѣтъ не видалъ, хорошій
грузинъ!.. А въ Койшаурахъ другой пріятель
ждетъ — тоже прекрасный человѣкъ! Прощенья
просимъ. Благодарствуйте за компанію!
Скиталецъ скрылся за поворотомъ ущелья, а я
смотрѣлъ ему вслѣдъ и думалъ:
Какихъ только людей не родитъ русская почва
и въ какіе углы не забрасываетъ и не прививаетъ
ихъ! Не любитъ сидѣть на мѣстѣ русскій чело-
вѣкъ; все-то тянетъ его отъ своего мѣста, отъ наси-
женнаго, теплаго гнѣ»зда въ невѣдомый край, подъ
чужое небо, къ чужимъ людямъ, въ чужедальнюю
Горныя письма. Скиталецъ.
17
сторонку ... И хоть бы добра ждалъ отъ нея, а то
вѣдь самъ же поетъ въ пѣснѣ:
К» ѵ • **
Чужедальня сторона —
Полынь горькая трава!
Мы создали исключительно русскій типъ «Ивана,
не помнящаго родства», секты «бѣгуновъ» и «шату-
новъ»; страницы исторіи нашей пестрятъ ушкуйни-
ки, низовая вольница, казачество; народное творче-
ство наше страстно тоскуетъ съ царевичемъ Іоса-
фомъ по «прекрасной матери-пустыни», а величай-
шіе русскіе поэты провели полжизни — кто на чуж-
бинѣ, кто, въ буквальномъ смыслѣ, «бродя за ки-
биткой кочевой» .. Вотъ ужъ подлинно: «ски-
тальцы и странники мы въ сей жизни!».
А. В. Амфитеатровъ. X.
2
Въ царствѣ сновъ.
1п сііе Транги- ипіі /аиЪегзрІіаге
8ІШІ \ѵіг, зсНеіпі ез, еіпкекап^еп.
воеіііс. ГаизГ
Арагва переливается изъ Млетской 1 долины въ
Пасанаурскую длиннымъ и довольно узкимъ ущель-
емъ, похожимъ на коридоръ. Горы здѣсь теряютъ
ту наивную веселую прелесть, какою такъ искрен-
не восхищаютъ млетскіе холмы всякаго путника,
спускающагося къ нимъ съ высотъ Гудаура, и вмѣ-
стѣ съ тѣмъ еще не пріобрѣтаютъ торжественнаго
величія, свойственнаго зеленымъ громадамъ Паса-
наура. Если послѣдовать примѣру горцевъ, населив-
шихъ каждую норку, каждую ложбину своихъ вы-
сотъ демонами-покровителями, то духомъ Млетъ
надо было бы назвать рѣзваго Аріэля, Пасанауръ
сдѣлать столицей царственныхъ Оберона и Титаніи,
а ущелье между первыми и вторымъ предоставитъ
безалаберному услужнику Пуку. Онъ или какой-
нибудь другой веселый чортъ сильно похозяйничалъ
когда-то въ этомъ коридорѣ: природа послѣдняго—
рядъ скачковъ, непослѣдовательностей, контра-
стовъ. Линія берега Арагвы идетъ крайне неров-
1 Млеты, Пасанауръ — станціи Военно-Грузинской дороги —пер-
выя по направленію къ Тифлису, послѣ знаменитаго Гудаурскаго пе-
ревала чрезъ Главный Кавказскій хребетъ (между Кобн и Гудауромъ).
Горныя письма. Въ царствъ сновъ
19
но — то поднимается Богъ знаетъ на какую высо-
ту, то спустится, чуть не въ уровень съ водой, и
ползетъ надъ нею сѣрою, едва замѣтною полосой;
здѣсь грозно виситъ безплодный каменный обрывъ,
тамъ почти что отъ самой рѣки начинается пологій
подъемъ въ нѣсколько верстъ длиной, сплошь по-
крытый желтыми нивами; здѣсь, на необозримомъ
пространствѣ голыхъ черныхъ скалъ и сѣраго бу-
лыжника, некстати прилѣпилась крошечная рощи-
ца изъ десятка замѣчательно зеленыхъ и свѣжихъ
деревьевъ; тамъ, среди такого же необозримаго
пространства лѣса, еще болѣе некстати, выставилъ
свою плѣшивую голову скучный, кубышкообразный
утесъ: его почва не поддается оплодотворенію и
упорно отвергаетъ сѣмена, которыя щедро сыплетъ
на нее молодой, здоровый лѣсъ. Паденіе Арагвы въ
ущельѣ весьма значительно; ея красивыя волны,
смѣшавшія въ своей глубинѣ все разнообразіе оттѣн-
ковъ бѣлаго, голубого и зеленаго цвѣтовъ, похожи
въ этомъ мѣстѣ на милліонную толпу школьниковъ,
отпущенныхъ изъ класса: однѣ играютъ, смѣются,
весело кричатъ, перекидываются снѣжною пѣною,
другія обиженно ворчатъ и сердито дуются, третьи
лѣзутъ съ дракой на встрѣчные подводные камни и,
потерпѣвъ пораженіе, ревутъ отъ стыда и боли,
какъ недорѣзанные волки. И все это вмѣстѣ сли-
вается въ общемъ стихійномъ шумѣ, нелѣпомъ, но
могучемъ, безпорядочномъ, но бойкомъ и бодря-
щемъ. Иныя мѣста посѣщаешь, чтобы любоваться
ими: сюда ходишь изъ любопытства, не безъ наде-
жды открыть какой-нибудь новый курьезъ, отпу-
щенный природой на вѣки вѣчные и въ самыхъ ко-
лоссальныхъ размѣрахъ, въ поученіе мимо путь
держащаго человѣчества. Одинъ изъ поворотовъ
2*
20
Миѳы жизни.
ущелья особенно страненъ. Коридоръ расширяется.
Правая сторона его, гдѣ вьется бѣлая лента Военно-
Грузинской дороги, поднимается не очень крутыми,
но высокими, округленными террасами; если бы за-
сыпать неглубокимъ слоемъ земли громадное зданіе
романскаго стиля, получилось бы что-нибудь въ ро-
дѣ контуровъ этой горы. Насупротивъ, далеко за
Лрагвой, въ концѣ многоверстной широкой балки,
виденъ другой засыпанный замокъ, но уже готиче-
скаго стиля. Пространство между ними наполнено
скалами, вылившимися въ самыя причудливыя фор-
мы — иногда смѣшныя, иногда страшныя, всегда
сильныя, рѣзкія, угловатыя, никогда не изящныя.
Къ нимъ легко примѣнимы слова Виктора Гюго объ
очертаніяхъ облаковъ: «Вы легко найдете въ нихъ
Калибана, но напрасно будете искать Венеру». Въ
нихъ много безпорядка и разрушенія. Можно по-
думать, что вся эта орда каменныхъ гигантовъ вы-
бѣжала нѣкогда изъ готическаго замка съ тѣмъ,
чтобы обрушиться войной на замокъ романскій, а
исполинскія пушки съ террасъ послѣдняго разсѣя-
ли дикую толпу и лучшихъ изъ нея уложили спать
мертвымъ сномъ по ту сторону Арагвы. Надъ этою
сумятицей скалъ царствуетъ гора съ вершиной въ
видѣ трехъ звѣриныхъ клыковъ, похожая на осли-
ную челюсть, заброшенную въ поднебесную высь
Самсономъ послѣ боя съ филистимлянами.
Здѣсь-то, въ этой полусказочной обстановкѣ, и
пришлось мнѣ познакомиться впервые съ однимъ
изъ самыхъ красивыхъ призраковъ грузинскаго
эпоса, съ какими только приходилось мнѣ встрѣ-
чаться. Не знаю, распространенное ли это преданіе
или нѣтъ; быть можетъ, оно даже не больше какъ
импровизація разсказчика: поэтическій талантъ
Горныя письма. Въ царствъ сновъ.
21
удѣленъ небомъ жителямъ Грузіи въ рѣдкостномъ
изобиліи, нигдѣ не услышишь меньше преднамѣрен
ной лжи и больше безобидныхъ фантазій. Но это
не важно: импровизація человѣка изъ народа —
то же народное произведеніе; каждую сказку кто-
нибудь сложилъ первый, каждую пѣсню кто-нибудь
первый пропѣлъ.
Дѣло было на Казбекѣ. Горецъ-грузинъ взо-
брался на значительную высоту, разыскивая горный
хрусталь и мѣдные самородки, почти единствен-
ный промыселъ вошедшихъ въ пословицу своею ни-
щетой жителей подошвы Казбека. Разбивъ моты-
кой большую шиферную глыбу, горецъ открылъ
входъ въ глубочайшую яму, а въ ней обрѣлъ бога-
тое мѣсторожденіе металла. Углубившись въ яму,
горецъ съ каждымъ шагомъ находилъ новыя богат-
ства. Гнѣзда горнаго хрусталя сверкали предъ его
глазами цѣлымъ лѣсомъ граненыхъ прозрачныхъ
башенокъ. Шагъ еще, — и кругомъ засвѣтились
лиловые аметисты. Ударъ кирки, — и изъ-подъ
почвы выглянула плита дымчатаго топаза. Счастли-
вый горецъ набилъ уже драгоцѣнностями и мѣшокъ
свой и пазуху, но все не можетъ оторваться отъ
работы и все глубже идетъ въ землю. Яма сузилась
и обратилась въ тѣсную трубу, еще чаще усѣянную
самоцвѣтными каменьями. Горецъ былъ не изъ
трусливыхъ, влѣзъ въ этотъ опасный проходъ и,
пробираясь по немъ, внезапно очутился въ огромной
свѣтлой пещерѣ. Здѣсь ему представилось стран-
ное зрѣлище. Онъ увидалъ алтарь исполинскихъ
размѣровъ, сдѣланный изъ бѣлаго камня и увѣнчан-
ный крестомъ. Тысячи неподвижныхъ воиновъ, вь
тяжелыхъ старинныхъ доспѣхахъ, стояли на колѣ-
няхъ предъ алтаремъ, между тѣмъ какъ священ-
22
Миѳы жизни.
никъ въ полномъ облаченіи, такой же неподвижный,
какъ и воины, простиралъ къ нимъ благословляю-
щія руки. Глубокое молчаніе царило въ пещерѣ,
и всѣ эти люди казались мертвыми, хотя и не тро-
нулись тлѣніемъ. Съ ужасомъ и благоговѣніемъ
вглядывался горецъ въ оцѣпенѣлыя черты таинствен-
ныхъ витязей, когда самый старшій изъ нихъ мед-
ленно повернулъ къ смѣлому пришельцу свою сѣ-
добородую голову и, съ ожившимъ взоромъ, спро-
силъ голосомъ, похожимъ на громъ далекаго об-
вала:
— Гана дро арисъ?.. (Развѣ уже время?)
Эхо загрохотало по подземелью, на тысячи го-
лосовъ повторяя вопросъ. Старикъ, опираясь на
мечъ, сталъ потихоньку подниматься съ колѣнъ,
руки священника дрогнули, а витязи пошевелились
и забренчали оружіемъ. При видѣ этихъ чудесъ,
горецъ едва имѣлъ силы выговорить:
— Джеръ ара ... (Нѣтъ еще!)
Глубокій вздохъ вырвался изъ груди старика,
священникъ и воины отвѣтили ему такимъ же
вздохомъ, и снова всякая жизнь угасла въ ихъ
странномъ собраніи. Обезумѣвшій отъ ужаса го-
рецъ чуть живой покинулъ загадочную пещеру,
и самъ не помнилъ, какъ выбрался на свѣтъ
Божій. Онъ хоть и растерялъ съ перепуга мно-
го собранныхъ драгоцѣнностей, однако донесъ до
аула довольно, чтобы разбогатѣть самому и обо-
гатить свою родню. Но когда онъ захотѣлъ
однажды снова пошарить въ чудесной ямѣ, то на-
прасно проискалъ ее цѣлый день и вернулся съ пу-
стыми руками.
Когда я спросилъ разсказчика: кто же были ви-
тязи — грузинъ недоумѣло посмотрѣлъ на меня и
Горныя письма. Въ царствъ сновъ.
23
молча пожалъ плечами, очевидно не зная что отвѣ-
чать.
У затворниковъ-воиновъ грузинской легенды
есть много братьевъ на Западѣ — романскомъ,
германскомъ, славянскомъ. Нѣмцы прячутъ въ
Кифгейзерѣ Фридриха Барбароссу, а въ Оденбер-
гѣ — Карла Великаго; сербы — гдѣ-то въ герцего-
винскихъ кручахъ Марка Кралевича; мадьяры — въ
Карпатахъ короля Матьяса; чехи — въ горѣ Бла-
никѣ, близъ Табора, воеводу Венцеля. Бретонцы
и шотландцы разсказываютъ нѣчто подобное про
короля Артура и рыцарей Круглаго стола, швейцар-
цы — про трехъ основателей народнаго союза. Ка-
талонцы не вѣрятъ въ смерть своего послѣдняго
властителя дона-Хайме, черногорцы — Ивана Чер-
ноевича, норвежцы — Олафа Краснобородаго, дат-
чане — конунга Канута. Всѣ эти живые мертве-
цы — любимцы народной фантазіи — для нея вмѣ-
стѣ съ тѣмъ и заступники своей страны. Они вы-
ступятъ изъ своихъ убѣжищъ въ тотъ рѣшитель-
ный моментъ, когда отечеству ихъ будетъ грозить
послѣдняя степень опасности отъ враговъ внѣшнихъ
и внутреннихъ, управятъ дѣла родины, водворятъ
миръ и порядокъ и затѣмъ, свершивъ свое пред-
назначеніе, со спокойнымъ духомъ отойдутъ къ
праотцамъ. Есть что-то несказанно-возвышенное
и могучее въ этой трагательной дѣтской вѣрѣ тем-
ныхъ людей въ справедливость, уклонившуюся отъ
міра, но не исчезнувшую изъ него, закопанную въ
могилѣ, но не умирающую, спящую, но чуткую и
готовую проснуться. Я не достаточно знакомъ съ
исторіей Грузіи, чтобы осмѣлиться на предположеніе,
кому мой разсказчикъ отвелъ могилу въ безднахъ
Казбека, — счастливому ли герою старины Давиду
24
Миѳы жизни.
Возобновителю, несчастному ли представителю бли-
жайшей къ нашимъ днямъ эпохи—Ираклію 111, или
еще другому какому-нибудь славному дѣятелю гру-
зинскаго прошлаго. Но люди свѣдущіе, вѣроятно,
не затруднятся освѣтить симпатичную легенду бле-
скомъ подходящаго къ случаю историческаго име-
ни. Мое же дѣло — передать только то, что я слы-
шалъ, и въ томъ видѣ, какъ слышалъ* *.
1 Давидъ Возобновитель геніальный царь грузинскій XI вѣка,—
причисленъ къ лику святыхъ; Ираклій II — предпослѣдній царь гру-
зинскій (17У8); правленіе этого высокоталантливаго и несчастнаго го-
сударя было рядомъ ударовъ судьбы.
* Ср. конецъ разсказа .Черный Всадникъ**.
Старый мужъ — грозный мужъ.
По счастья нѣтъ и между нами,
Природы бѣдные сыны,
И подъ издраинымн шатрами
Живутъ мучительные сны;
И паши сѣни кочевыя
Въ пустыняхъ не спаслись отъ бѣдъ,
И всюду страсти роковыя,
И отъ судебъ защиты нѣтъ.
Пушкинъ.
Тамара Дзнеладзе, крестьянская дѣвушка изъ не-
большого аула подъ Пасанауромъ, пошла съ подру-
гами на гору за орѣхами. Не прошло и часа, какъ
подруги прибѣжали обратно въ селеніе и съ испу-
гомъ объявили, что Тамара сорвалась со ска-
лы и теперь лежитъ полумертвая на старой гуда-
макарской дорогѣ. Когда Тамару подняли, она еще
были жива, узнала отца, мать, семилѣтнюю сестрен-
ку Нину и своего жениха Фидо, лучшаго охотника
пасанаурскаго околотка, богатаго, хорошаго кре-
стьянина.
— Жизнь моя! душа моя! — плакалъ надъ не-
вѣстой силачъ Фидо, — что же ты надѣлала? какъ
же я теперь буду? на кого ты меня оставляешь?
Умирающая посмотрѣла на него и перевела уже
останавливающійся взоръ на маленькую Нину:
26
Миѳы жизни.
— Вотъ на кого ... — прошептала она, — же-
нись на ней, когда она вырастетъ... Ты, Нина,
выйди за него ... Выйдешь?
— Выйду, — сказала Нина, которой Фидо вся-
кій разъ, какъ приходилъ въ саклю Дзнеладзе, при-
носилъ либо пряникъ, либо игрушку; она его за это
очень любила. Тамара улыбнулась и закрыла гла-
за съ тѣмъ, чтобы не открывать ихъ больше.
Дѣвушку похоронили. Фидо же взялъ ружье на
плечи, заперъ свое хозяйство на замокъ, повѣсилъ
ключъ на крестъ, свистнулъ собаку и ушелъ въ горы.
Рѣдко съ тѣхъ поръ показывался онъ въ деревнѣ
и ненадолго: проживетъ день-два, а тамъ и опять
пропадетъ мѣсяца на три. Приходя въ деревню, онъ
всегда приносилъ семьѣ Дзнеладзе подарки, присы-
лалъ ихъ и издалека, черезъ чужихъ людей.
День-въ-день спустя семь лѣтъ послѣ смерти Та-
мары, Фидо въ праздничномъ нарядѣ появился въ
саклѣ ея отца и потребовалъ, чтобы отдали за него
Нину. Старый Дзнеладзе изумился:
— Богъ съ тобой, Фидо! Какой ты для нея же-
нихъ? Ужъ и для Тамары ты былъ, если правду го-
ворить, старенекъ, а съ тѣхъ поръ тебѣ прибави-
лось еще семь годовъ; Нина же теперь какъ разъ
въ тамариныхъ лѣтахъ.
— Мнѣ ее Тамара обѣщала, — угрюмо провор-
чалъ Фидо, — и она тогда согласилась, дала слово.
— Помилуй, Фидо! какое слово у семилѣтней?
— Что мнѣ за дѣло? Я хочу ее въ жены и
возьму. Если ты откажешь мнѣ, Михо, я буду вра-
гомъ тебѣ на всю жизнь и назову семью твою клят-
вопреступной.
Дзнеладзе растерялся. Онъ не боялся вражды,
но укоръ въ клятвопреступничествѣ — тягчайшее
Горныя письма. Старый мужъгрозный мужъ. 27
обвиненіе, какое только можетъ представить себѣ
совѣсть грузина.
— По крайней мѣрѣ, позволь мнѣ подумать,
Фидо, я посовѣтуюсь съ батюшкой.
Получивъ такой отвѣтъ, Фидо тотчасъ же по-
шелъ во дворъ къ священнику.
— Смотри, отецъ! — сурово сказалъ онъ, —
если ты вздумаешь говорить противъ меня, когда къ
тебѣ придетъ Михо Дзнеладзе, то вспомни сперва,
что у меня ружье хорошо стрѣляетъ. Ты человѣкъ
бѣдный, и у тебя дѣти. Нехорошо имъ остаться си-
ротами.
Батюшка, послѣ этихъ словъ, какъ только уви-
далъ Дзнеладзе, замахалъ на него руками, прежде
чѣмъ тотъ успѣлъ открыть ротъ:
— Убирайся отъ меня и съ Ниной своей и съ
Фидо своимъ!.. Когда столкуетесь, приходите, —
я ихъ перевѣнчаю, а до тѣхъ поръ знать не хочу ва-
шихъ дѣлъ!
Всѣ старухи селенія тоже оказались на сторо-
нѣ Фидо: по ихъ мнѣнію, завѣтъ умирающей — дѣ-
ло ненарушимое, какъ сама судьба.
— А вотъ я ее обвѣнчаю завтра же съ какимъ-
нибудь молодцомъ, такъ и узнаете вы, какое оно
ненарушимое!.. — озлился Михо.
— Вѣнчай, но если она обѣщана Фидо, то рано
или поздно рукъ его не минуетъ: ихъ судьба свя-
зала.
До самого Тифлиса ѣздилъ Дзнеладзе за совѣта-
ми, пытая старыхъ, мудрыхъ, свѣдущихъ въ обы-
чаяхъ людей, и вездѣ слышалъ одно и то же: судь-
ба ... судьба ... судьба!
— Да что ты упрямишься? — убѣждали его нѣ-
которые, — какого тебѣ жениха нужно? Мы Фидо
28
Миѳы жизни.
знаемъ: не молодъ, но богатъ, честенъ, удалецъ.
Чего еще хочешь? Развѣ дѣвка ужъ такъ сильно
не хочетъ идти за него?
— Нѣтъ, дѣвка ничего, согласна... — сму-
щался Михо, — задарилъ ее, шайтанъ, побрякуш-
ками да ленточками... Намъ со старухой жалко
ея молодости!
Кончилось конечно тѣмъ, что Фидо и Нину об-
вѣнчали. Четырнадцатилѣтній ребенокъ сталъ жен-
щиной. Фидо души не чаялъ въ женѣ, но, какъ у
большинства людей, видѣвшихъ горе, испытавшихъ
жестокія потери въ жизни, любовь его была сдер-
жанною, затаенною и немножко мрачною. Онъ не
совсѣмъ вѣрилъ своему счастью и часто по цѣлымъ
часамъ сидѣлъ съ суровымъ лицомъ, обдумывая, до-
вольно несвоевременно: хорошо ли поступилъ онъ,
настоявъ на своемъ изъ упрямства и подъ обаяніемъ
позднимъ огнемъ вспыхнувшей старческой страсти?
Можетъ ли любить его Нина, будетъ ли ему
вѣрна?
Фидо поражался тѣмъ, что Нина, рѣзвая и ве-
селая въ родной саклѣ, въ его домѣ стала вялою,
поблѣднѣла, посмирнѣла, никогда не веселится и
слишкомъ много спитъ.
«Скучно ей со мною!» — думалъ подозритель-
ный старикъ и шелъ къ тестю за совѣтомъ, чѣмъ
бы развеселить Нину? Но Михо, слушая зятя,
только мычалъ неопредѣленно, сосалъ трубку да по-
плевывалъ передъ собою. Не могъ же онъ сказать
Фидо, какъ хотѣлъ бы:
«Поди, братъ, вонъ на ту гору, гдѣ чернѣютъ
за церковью кресты, выкопай яму поглубже, лягъ
въ нее и вели себя засыпать. Годика черезъ два мы
найдемъ твоей вдовѣ хорошаго молодого жениха,—
Горныя письма. Старый мужъ—грозный мужъ. 29
съ твоимъ состояніемъ ее кто хочешь возьметъ! —
и тогда она, ручаюсь, повеселѣетъ!».
Когда у Нины родился сынъ, молодая мать вози-
лась съ нимъ, какъ съ игрушкой. Пеленать его,
баюкать было для нея большимъ удовольствіемъ и
развлеченіемъ. Однажды, вздумавъ позабавить ма-
лютку, она вытащила для него изъ сундука свои дѣт-
скія куклы и ... Фидо, войдя въ саклю, засталъ ре-
бенка-жену съ жаромъ и увлеченіемъ играющей въ
эти куклы, между тѣмъ какъ некормленный младе-
нецъ посинѣлъ отъ крика въ своей позабытой люль-
кѣ. Когда Фидо прикрикнулъ на Нину, она не по-
няла, за что на нее сердятся, и со страхомъ посмо-
трѣла на мужа своими большими кроткими гла-
зами.
«Недостаетъ только, чтобъ она начала меня
бояться...» подумалъ Фидо.
Прошло года три. Нина подросла, поумнѣла, от-
части похорошѣла, выучилась держать себя замуж-
ней женщиной, хозяйничать, ходить за дѣтьми.
Она дружила съ сосѣдками, любила поболтать, по-
сплетничать о томъ, что Вано любитъ Марико, и
Марико — Гиго, и т. д. Иногда, за сплетнями, ей
становилось досадно, что она не въ примѣръ кра-
сивѣе Марико, а прожила за старымъ мужемъ, не
зная, какъ это любятъ молодые веселые Вано, такъ
пріятно бренчащіе на своихъ чунгури1 и высоко
заводящіе свои пронзительныя пѣсни. На Нину
многіе исподтишка заглядывались, но для горца-гру-
зина замужняя женщина — святыня; здѣсь не осе-
тинскіе нравы.
Фидо чуялъ пробудившійся въ Нинѣ женскій ин-
1 Грузинская балалайка.
30
Миѳы жизни.
стинктъ и страдалъ глухо, но невыносимо. Онъ
зналъ, что жена его невинна, но это мало его утѣ-
шало; довольно мысли, что отнынѣ Нина въ состоя-
ніи какимъ-нибудь несчастнымъ случаемъ стать ви-
новной, чтобы довести ревниваго горца до полнаго
отчаянія. Если бъ Фидо узналъ, что кто-нибудь
ухаживаетъ за Ниной, онъ убилъ бы дерзкаго, какъ
собаку, если бъ узналъ, что Нина кого-нибудь лю-
битъ ... но объ этомъ старикъ и думать не хотѣлъ,
а лишь скрипѣлъ зубами, и, вращая страшными гла-
зами, гладилъ дрожащею рукой свой дагестанскій
охотничій ножъ. Главнымъ образомъ, Фидо тяго-
тило сознаніе, что самъ онъ лично слишкомъ ни-
чтожный оплотъ противъ опасности: любовь, если
захочетъ, однимъ взмахомъ перенесетъ молодую
женщину черезъ обязанности къ скучному, мрач-
ному старику и броситъ ее въ объятія какого-нибудь
браваго удальца. Онъ сталъ слѣдить за Ниной,
какъ прежде слѣдилъ за лисицей въ горахъ. Каж-
дое слово ея съ мужчиной, каждая улыбка вызы-
вали негодованія Фидо. Начались сцены. Жена не
понимала, чего хочетъ отъ нея мужъ, за что при-
вязывается, бранитъ и, наконецъ, однажды даже
ударилъ...
Когда это случилось, Фидо сталъ какъ без-
умный. Отнявъ руку отъ косы жены, онъ тя-
жело рухнулъ на полъ сакли и долго лежалъ, за-
крывъ руками красное отъ стыда и гнѣва лицо.
Нина всхлипывала, не смѣя громко рыдать, и
болѣе отъ страха, чѣмъ отъ обиды и боли:
мужъ поучилъ жену ... что же тутъ особенно по-
зорнаго? Вѣдь всѣхъ сосѣдокъ бьютъ время отъ
времени мужья ... Фидо всталъ. На немъ лица не
было.
Горныя письма. Старый мужъ — грозный мужъ. 31
— Слушай, Нина, — сказалъ онъ тихимъ го-
лосомъ, — во всю свою жизнь я никому не нанесъ
оскорбленія, а тебя ударилъ. Однако я тебя люблю
больше всего на свѣтѣ. Во мнѣ должно быть
джинъ1 сидитъ. Я тебя такъ люблю, что, какъ
подумаю о томъ, что ты не можешь отвѣчать такой
же любовью, — я тебя ненавижу. Я знаю: ты, спа-
сибо тебѣ, не измѣнила мнѣ еще для другого, но не-
премѣнно измѣнишь. Я не хочу видѣть этого. Мнѣ
надоѣло жить, Нина: я честный, прямой, добрый че-
ловѣкъ, а изъ-за тебя я сталъ шакаломъ — хитрю,
подсматриваю, придумываю всякое зло, бью женщи-
ну — и уже не могу перемѣниться, потому что я
тебя люблю и тебѣ не вѣрю. Противно мнѣ; всѣ
надо мной смѣются. Я убилъ бы себя, но послѣ
моей смерти ты непремѣнно выйдешь замужъ, а это-
му не бывать. Звалъ я тебя своею на этомъ свѣ-
тѣ, моею будешь ты и на томъ: насъ попъ вѣн-
чалъ ...
Нина съ крикомъ бросилась къ дверямъ, потому
что рука Фидо протянулась къ развѣшанному на
стѣнѣ оружію ... Вслѣдъ ей грянулъ пистолетный
выстрѣлъ, пуля оцарапала ей плечо. Фидо, дикій и
страшный, выскочилъ на улицу и погнался за убѣ-
гающей женой, цѣля въ нее изъ другого, неразря-
женнаго кремневаго пистолета... но вдругъ выро-
нилъ оружіе изъ рукъ, зашатался и грянулся нич-
комъ въ придорожную канаву.
Когда его подняли, онъ былъ уже мертвъ. Мно-
го любившее и много страдавшее сердце разорва-
лось, не выдержавъ напора нахлынувшихъ въ него
волнъ любви и ревности ... Смерть эта, какъ вся-
* Злой духъ.
32
Миѳы жизни.
кая скоропостижная смерть, разумѣется, надѣлала
не мало хлопотъ смирнымъ жителямъ селе-
нія...
Разсказала эту не очень давнюю исторію мнѣ
та, кого я позволилъ себѣ назвать въ ней ходячимъ
грузинскимъ именемъ Нины ...
Разсказы Датико*.
Взобравшись на вершину крутого обрыва, слу-
жащаго лѣвымъ берегомъ для быстрыхъ водъ мут-
ной Пасанаурской Арагвы, я легъ на мшистые кам-
ни, подъ тѣнь коряваго приземистаго дубка. Глу-
боко подо мною бѣлѣли низенькія строенія Паса-
наура, кипѣла Арагва. И ревъ рѣки и отголоски
жизни затеряннаго въ горной котловинѣ тихаго се-
ленія доходили ко мнѣ слитнымъ гуломъ, образуя
для слуха какъ бы постоянный фонъ, на которомъ
особенно рѣзко выдѣлялись случайные звуки, вре-
мя отъ времени проносившіеся въ воздухѣ. То
пронзительно и дико закричитъ орелъ, падая съ го-
луоой небесной высоты на добычу, то гдѣ-нибудь въ
ущельѣ грянетъ выстрѣлъ, — эхо рявкнетъ въ от-
вѣть во ста мѣстахъ заразъ, коротко и зычно,
словно гдѣ-либо по близости какой-нибудь сказоч-
ный богатырь, стоя на высокой скалѣ, вытряхнулъ
на битую сухую дорогу громадный мѣшокъ съ кам-
нями. Насупротивъ, черезъ долину, зеленыя лѣси-
стыя горы стояли въ синеватомъ прозрачномъ ту-
манѣ, съ какимъ въ ясную погоду онѣ не раз-
1 Давидъ.
А. В. Амфитеатровъ. X. 3
34
Миѳы жизни.
стаютгя отъ утренней зари до вечерней; это ихъ
дневное дыханіе, къ ночи оно сгущается въ сѣрова-
тую облачную пелену и снова разрѣжается при пер-
вомъ лучѣ восходящаго солнца. Въ небѣ висѣло нѣ-
сколько мелкихъ тучекъ; тѣни отъ нихъ плыли по
горамъ, то свѣтлѣя, то темнѣя, сообразно съ тѣмъ,
на бугрѣ ли, въ балкѣ ли принимала ихъ на себя
мягкая зелень кудрявыхъ лѣсныхъ верховъ.
Въ то время какъ я занимался созерцаніемъ
горныхъ красотъ, мимо, чуть не задѣвъ меня
крыльями, пролетѣла маленькая пташка. Сбоку,
изъ чащи, ударилъ на нее копчикъ, поймалъ и,
усѣвшись на сукъ орѣшника, въ какихъ-нибудь де-
сяти шагахъ отъ меня, сталъ теребить свою жертву.
Онъ испускалъ хриплые отрывистые крики и посма-
тривалъ на меня круглыми блестящими глазами, съ
необыкновеннымъ дѣловымъ и сердитымъ видомъ
и безъ всякаго страха. Я захотѣлъ проучить коп-
чика за нахальство, прицѣлился въ него изъ ре-
вольвера, выстрѣлилъ и ... промахнулся! Копчикъ
улетѣлъ, унося пойманную птичку, а сзади меня раз-
дался грубый мужской хохотъ. Оглянувшись, я
увидалъ охотника-грузина, въ поношенной черкес-
кѣ изъ самодѣльнаго коричневаго сукна, съ крем-
невкой за плечами, съ деревяшкой вмѣсто лѣвой
ноги. Мой промахъ по сидячей птицѣ такъ насмѣ-
шилъ охотника, что онъ даже за бока ухватился,
а пожилое безбородое лицо его, бурое отъ загара,
покраснѣло, налившись кровью. Пока я припоми-
налъ, какое бы изъ двадцати извѣстныхъ мнѣ въ
то время грузинскихъ словъ пустить въ ходъ по слу-
чаю неожиданной встрѣчи, охотникъ самъ загово-
рилъ со мной по-русски, отлично произнося.
— Здравствуй! Зачѣмъ плохо стрѣляешь?
Го г и и я письма. Разсказы Датнко.
35
— Что же дѣлать, не умѣю лучше, — глаза
слабы.
— Ха, ха, ха! Я смотрю: цѣлитъ, долго цѣлитъ.
Думаю: пропалъ теперь соколъ, ни пера отъ него
не будетъ. Бухъ! — вѣтка сломалась,.а соколъ въ
небо гулять пошелъ. Ха, ха, ха!..
Охотникъ сѣлъ рядомъ со мной.
— Откуда идешь? Изъ Пасанаура? .. Служишь
тамъ? А! на лѣто жить пріѣхалъ!.. Изъ Тифли-
са? Ва! Хорошій городъ, только жарко тамъ
очень. А покажи-ка мнѣ твой «ріульверъ».
Я подалъ ему револьверъ. Охотникъ покачалъ
головой:
— А ты совсѣмъ никуда не годишься! — уго-
стилъ онъ меня внезапнымъ комплиментомъ.
— Что такъ?
— Вѣрно. Какъ же ты отдаешь въ руки чужо-
му незнакомому человѣку свой револьверъ? Тутъ
гора и лѣсъ. Вотъ я выпалю въ тебя, ты ляжешь,
никто и не узнаетъ. Ха, ха, ха!..
— Не такое у тебя лицо, чтобы ты выстрѣлилъ
въ человѣка.
Охотникъ ударилъ меня по плечу.
— Правда, кацо1! Хромой Датико никому зла
не сдѣлалъ. А револьвера все-таки чужимъ лю-
дямъ не давай. У насъ въ Гудамакари такъ разска-
зываютъ. Въ старые годы, неподалеку отсюда,
жилъ надъ Арагвой въ саклѣ разбойникъ. Под-
стерегъ онъ однажды купца на дорогѣ, ограбилъ,
бешметъ снялъ, рубашку снялъ. Купецъ сказалъ:
«Господинъ, ты взялъ у меня все, кромѣ жизни,
встрѣчу я другого разбойника, увидитъ онъ, что у
Человѣкъ, малый, молодецъ.
3*
36
Миѳы жизни.
меня ничего нѣтъ, разсердится, захочетъ отнять и
самую жизнь, а мнѣ и защищать себя нечѣмъ. По-
дари мнѣ, хоть палку свою, чтобы дорогой подпи-
раться!» Сжалился разбойникъ: «Возьми!» Пере-
далъ онъ палку купцу изъ рукъ въ руки, но, едва
оставилъ свой конецъ палки, какъ купецъ этимъ
концомъ сильно ударилъ его по носу. Разбойникъ
упалъ замертво, а купецъ взялъ назадъ свое добро,
да еще съ разбойника снялъ все оружіе и одёжу и
оставилъ его лежать голымъ на дорогѣ... По-
нялъ? .. Ты зачѣмъ на гору пришелъ?
— Посмотрѣть, что тутъ есть.
— Чтб есть? Ничего нѣтъ. Бѣдная гора. Ка-
мень есть, дерево есть, соколъ есть, — больше ни-
чего нѣтъ.
— На кого же ты здѣсь охотишься?
— Я на той сторонѣ ходилъ ... — Датико мах-
нулъ рукой по направленію къ Гудамакарскому
ущелью, —тамъ птицы много. Вижу: человѣкъ хо-
дитъ по горѣ, одѣтъ не по-нашему, — пришелъ
смотрѣть: кто ты. Ты — смѣлый.
— Спасибо. А что?
• — Одинъ въ горы ходишь. Къ нашимъ горамъ
привычка нужна. И сапоги у тебя городскіе: на гору
въ нихъ нельзя, надо бандули 1, какъ у меня. По-
дошва безъ ремня съ камня ползетъ, съ сухого
листа ползетъ. Оборвешься, упадешь, — конецъ
твоей головѣ!
— Тутъ убиться нельзя. Если и свалишься,
кусты не дадутъ упасть глубоко: вонъ они какіе ча-
стые на обрывѣ.
— На мѣстѣ не убьешься, а руку или ногу сло-
Обувь съ соломенною подошвой, перетяну гою ремнями.
Горныя письма. Разсказы Датико
37
маешь, — какъ потомъ домой пойдешь? Пропа-
дешь здѣсь. Я тебѣ, сынокъ, разскажу про себя,
какъ я добылъ вотъ это ...
Онъ кивнулъ на свою деревяшку.
— «Я былъ еще совсѣмъ молодой человѣкъ,
только что началъ ходитъ съ ружьемъ. Тогда въ
лѣсахъ было больше звѣря, чѣмъ теперь. Разъ под-
нялся я на ту гору, за Пасанауромъ, перешелъ за
ея гребень, иду ... Вдругъ предо мной выскочила
косуля. Я выпалилъ, ранилъ ее. Она побѣжала,
я — за нею, по слѣду; въ бѣгѣ она ломала кусты
и роняла кровь. Лѣсъ молодой; кусты цѣпкіе, ко-
лючіе, идти скользко и вязко, — мохъ и прѣлый
листъ подъ ногой. Дошелъ я до балки. Черезъ
балку перегнулась березка, съ этого края держится
только корнями, а на тотъ легла верхушкой. Бе-
резка дрожитъ вся, хоть вѣтра нѣтъ, кора на ней
поцарапана, — значитъ, косуля по ней побѣжала.
Я не задумался и самъ пошелъ слѣдомъ за звѣремъ
по березкѣ, но, знать, я былъ тяжеле косули: бе-
резка согнулась, опустилась, и я упалъ на дно бал-
ки, ударился лицомъ о камни и потерялъ память.
Очнулся, чувствую, что сильно разбился. Спина
отшиблена, рука виситъ, точно свинцовая, нога то-
же — какъ мертвая. Попробовалъ подняться —
больно, опять потерялъ свѣтъ изъ глазъ. Ну, Да-
тико, пришла за тобой смерть, молись Богу и свя
тому Давиду! Принялся кричать. Голосъ очень
гулко пошелъ по балкѣ. А это худо: внизу гудитъ,
наверху, значитъ, не слыхать, весь крикъ остается
въ балкѣ, какъ въ колодцѣ. Рѣшилъ я, что нечего
дѣлать: должно быть, судьба мнѣ пропадать; за-
крылъ глаза,лежу; а умирать сильно не хочу: я тогда
здоровый былъ, красивый, отецъ меня женить думалъ
38
Миѳы жизни.
«Солнце зашло. Страшно мнѣ стало. Сколько
разъ я ночевалъ въ лѣсу — не боялся, а теперь отъ
испуга даже зубами застучалъ... а, можетъ быть,
и отъ лихорадки. Ружье мое упало вмѣстѣ со
мной. Дуло согнулось, ложа изломалась; какъ мнѣ
быть, если придетъ медвѣдь? Онъ лѣтомъ смир-
ный, человѣка не тронетъ, но, если почуетъ кровь,
пожалуй, разъярится, а крови возлѣ меня цѣлая
лужа. Нашла на меня тоска, и я заплакалъ. Пу-
скай идетъ медвѣдь, пускай меня ѣстъ! все равно,
коли не звѣрь загрызетъ, то отъ лихорадки поды-
хать надо или отъ голода.
«Снизу балки поднялась сырость, подплыла ко
мнѣ, окутала холоднымъ облакомъ, — лихорадка
начала меня бить еще сильнѣе. Мѣсяцъ засвѣтилъ.
Смотрю вверхъ — балки не вижу; лежу подъ ту-
маномъ, какъ подъ саваномъ, трясусь и молчу. Че-
калка гдѣ-то залаяла. Въ кустахъ трескъ пошелъ;
должно быть и впрямь медвѣдь шатался. Однако
защитилъ меня святой Давидъ: въ балку проклятый
звѣрь не спустился.
«Полегчало мнѣ немножко отъ лихорадки, сталъ
я забываться, закрылъ глаза, а черезъ меня — какъ
прыгнетъ что-то... хорекъ ли, заяцъ ли, кто его
знаетъ, а тогда въ забытьи мнѣ Богъ вѣсть что
представилось, страшное, да большое, да сильное!
Можетъ быть впрочемъ, и коза дикая бѣжала къ
водопою. Я совсѣмъ потерялъ голову, закричалъ
такъ, что весь лѣсъ отозвался, забылъ и про сломан-
ную ногу, поползъ изъ послѣднихъ силъ къ берегу
балки, а самъ все кричу ... Ухватился за какіе-
то корни, повисъ на нихъ; ничего не думаю, не слы -
шу, не вижу, а только кричу. Какъ взошла заря, не
замѣтилъ за крикомъ ... Вижу: подходятъ ко мнѣ
Горныя письма. Разсказы Датііко.
39
люди, говорятъ что-то, а я смотрю на нихъ, не
узнаю, кто такіе, ничего не понимаю и все кричу.
Вытащили меня изъ балки, дали напиться, я замол-
чалъ, пришелъ въ себя ... Кругомъ знакомые охот-
ники изъ Пасанаура. Хотѣлъ заговорить съ ними,
спасибо сказать, а въ горлѣ голоса нѣтъ, — на-
дорвался. Меня положили на ружья, понесли въ доли-
ну; по дорогѣ я заснулъ, а проснулся уже въ госпи-
талѣ, въ Душетѣ, когда лѣкарь мнѣ ногу отрѣзалъ.
Рука, слава Богу, поправилась, зажила ... ».
Датико умолкъ.
— Долго ты лежалъ въ госпиталѣ?—спросилъ я.
— Долго. Полтора мѣсяца. Тамъ я и по-рус-
ски выучился. Хорошо говорю?
— Отлично.
— То-то. Меня всѣ ваши хвалятъ ... Ну, про-
щай! Знакомъ будешь! — убью что, тебѣ въ Паса-
науръ продавать принесу.
И, пожавъ мнѣ руку, охотникъ скрылся за ку-
стами. Долго еще я слышалъ стукъ его деревяшки
и шумъ потревоженныхъ имъ вѣтвей.
Этотъ Датико сталъ для меня со дня нашего
знакомства истиннымъ благодѣтелемъ. Благодаря
ему Пасанаурскій околотокъ сдѣлался мнѣ только
что не своимъ краемъ. Не говоря уже о томъ, что
онъ зналъ каждый кустъ, каждую рытвину своей
дикой родины, что каждый встрѣчный кланялся ему,
какъ либо родному, либо другу, либо хорошему зна-
комому, и про каждаго-то Датико могъ разсказать
всю его біографію отъ рожденія и до сего дня;
сверхъ всего этого, Датико былъ еще поистинѣ жи-
вою сокровищницей мѣстныхъ преданій, сказокъ и
легендъ. Онѣ у него, точно пословицы у Санчо-
Пансо, сыпались съ языка по всякому удобному и
40
Миѳы жизни.
неудобному поводу. Старался ли онъ занимать ими
меня, самъ ли ихъ любилъ, — не знаю, какъ ска-
зать ... вѣроятію и то и другое.
Помню какъ-то разъ, когда мы съ Датико бро-
дили по ущелью Ахоби, насъ вымочилъ до нитки
внезапно налетѣвшій изъ-за горы дождь. До Паса-
наура отсюда верстъ десять, до деревни Ахоби так-
же не близко; обсушиться негдѣ, а полагаться на
сушку одеждъ, не снимая ихъ съ плечъ, солнечны-
ми лучами — опасная штука; вѣтеръ ущелій всегда
не замедлитъ подарить лихорадкой. Всего досад-
нѣе было, что дождь упалъ на насъ чуть не съ ясна
го неба; пока мы шли по Гудамакарскому ущелью,
погода была хоть куда. Со стороны Пасанаура —
безоблачная синева, по направленію къ Гудамакари
то же, и только развалистая Дзмашвиди-мта *, гора,
похожая на колоссальную палатку добрыхъ рыцар-
скихъ временъ, курилась сѣрыми тучками; именно
у ея подножья мы свернули въ Ахоби и тотчасъ же
наткнулись на сюрпризъ: глубь ущелья была за-
стлана густымъ занавѣсомъ далекаго дождя. Мы
было рѣшились перемѣнить направленіе нашего
странствія и, не сворачивая, продолжать путь
къ Гудамакари, но было поздно; если мы не пошли
къ горѣ, то гора сама пошла къ намъ; занавѣсъ
погнался за нами съ быстротой почтовой тройки,
нагналъ и, окативъ ливнемъ, помчался дальше, оста-
вивъ за собой, словно въ насмѣшку, чистѣйшее го-
лубое небо. Я не удержался, чтобы не послать оби-
дѣвшей насъ тучѣ энергическаго «чорта». Датико
это не понравилось, и онъ прочелъ мнѣ длинную и
1 Гора Семи Братьевъ. Одноименная, но совсѣмъ другая гора
видна съ Гудаурскаго спуска къ Млетамъ. Ихъ не слѣдуетъ смѣ
шивать.
Горныя письма. Разсказы Датпко.
41
обстоятельную нотацію, что ругаться въ горахъ
вообще не слѣдъ, а ужъ поминать чорта въ особен-
ности не годится: горные духи этого терпѣть не мо-
гутъ и въ отместку за каждое крѣпкое словцо не-
премѣнно сдѣлаютъ вамъ какую-нибудь мерзость.
Въ заключеніе же подкрѣпилъ свои слова свое-
образною сказкой о блуждающемъ осетинѣ, замѣ-
няющемъ на Кавказѣ Вѣчнаго Жида и Летучаго Гол-
ландца ...
Жилъ-былъ осетинъ, богатый и хорошій чело-
вѣкъ, но вздорнаго характера и великій ругатель.
Въ дорогѣ, на работѣ, на охотѣ, — словомъ вездѣ
и всегда онъ ругался, какъ язычникъ, и выводилъ
этимъ изъ терпѣнія злого духа, обитающаго въ
Трусовскомъ ущельѣ, гдѣ стоялъ аулъ осетина. Зло-
ба нечистаго отличалась довольно дѣятельнымъ ха-
рактеромъ; то баранта1 у осетина пропадетъ, то
обваломъ придавитъ его ячменное поле, то самого
осетина угораздитъ сверзиться съ горной тропинки
и набить себѣ синяковъ и шишекъ по всему тѣлу,
то лихорадкой его прохватить, то выйдетъ онъ на
охоту, да и проходитъ цѣлый день съ неразряжен-
нымъ ружьемъ: кромѣ чекалокъ — хоть бы что на-
встрѣчу! .. Надоѣло эта вражда осетину. Взялъ
онъ двухъ барановъ, пригналъ ихъ въ Хевскій
Сіонъ, закололъ въ церковной оградѣ и попросилъ
батюшку отслужить молебенъ пророку Ильѣ, чтобъ
этотъ особенно уважаемый осетинами святой, —
въ распоряженіи котораго находятся, по ихъ обще-
му въ этомъ случаѣ со славянскимъ вѣрованію, и
громы, и молнія, и котораго злые духи поэтому
какъ огня боятся, — запретилъ трусовскому бѣсу
1 Мелкій скотъ: овцы, козы.
42
Миѳы жизни.
обижать его баранту, поля, семейство, мѣшать ему
на охотѣ и вредить его здоровью. Словомъ, какъ
водится, обставилъ жертвоприношеніе самымъ об-
стоятельнымъ и подробнымъ условіемъ. Но именно
на этой-то подробности и поймалъ его нечистый.
Послѣ жертвоприношенія бѣды, преслѣдовавшія осе-
тина, прекратились мгновенно, на его голову вмѣсто
прежнихъ несчастій посыпались всевозможные дары
судьбы, и осетину оставалось только богатѣть и бла-
гословлять своего заступника св. Илью. Однажды
онъ продалъ въ Коби знакомому пару буйволовъ,
получилъ деньги, зашилъ бумажки для вѣрности въ
папаху и пошелъ въ Трусо. Переходя какой-то ру-
чей, осетинъ вспомнилъ, какъ на этомъ самомъ
мѣстѣ онъ когда-то, по кознямъ своего врага не-
чистаго, чуть-чуть не сломалъ себѣ ногу, и по ста-
рой памяти загнулъ горному духу крѣпкую «мама-
дзаглу»1. Духъ выросъ предъ осетиномъ, какъ
листъ передъ травой.
— Ты опять ругаться!—грозно воскликнулъ онъ.
— Опять! — храбро огрызнулся осетинъ.
— Мало я тебя училъ?
— Теперь, братъ, больше учить меня тебѣ не
придется, — съ насмѣшкой возразилъ осетинъ, —
что ты мнѣ можешь сдѣлать? Св. Илья защитить
меня отъ тебя во всемъ. Я молился ему и о своемъ
тѣлѣ, и о своихъ дѣтяхъ, и о скотѣ, и о ячменѣ...
— Но ты не молился о своей папахѣ!—замѣтилъ
нечистый и съ хохотомъ дунулъ на дерзкаго осе-
тина; папаха слетѣла съ головы послѣдняго и по-
катилась вдоль по ущелью ... Бѣдный осетинъ бро-
сился догонять свою шапку и спрятанные въ ней
1 Мама ио-ірузински отецъ, дзагла — собака
Горныя письма. Разсказы Датико.
43
рубли; вотъ-вотъ уже настигъ, протянулъ руку,
чтобы схватить папаху, а ее подняло новымъ вих-
ремъ и понесло дальше; то же повторилось и въ
другой и въ третій разъ; измучился осетинъ, а пере-
стать гнаться за папахой не можетъ: еще бы! не ма-
лыя деньги зашиты въ ней!..
— Эй, ты! — кричитъ онъ злому духу, — отдай
папаху! пошутилъ, да и будетъ!
— Отдамъ, только попроси у меня прощенія и
поклянись, что больше не будешь меня бранить.
Озлился осетинъ.
— Ну, ужъ этого ты не дождешься! Скорѣе я
до скончанія вѣка прогоняюсь за этою папахой,
чѣмъ буду просить прощенія у такой донгузъ \
какъ ты!
— Гоняйся!—коротко отвѣтилъ духъ и исчезъ.
А злополучный осетинъ и по сію пору мечется въ
горныхъ ущельяхъ, ловя свою драгоцѣнную, вѣчно
ускользающую отъ него папаху. Видали его и на
Казбекѣ, и въ Кайшаурахъ, и въ Кабардѣ, и въ
Дагестанѣ: носится бѣднякъ, какъ вихорь, по всему
Кавказу игрушкой оскорбленнаго бѣса, и не оста-
новиться ему, согласно собственной своей клятвѣ,
до самаго свѣтопреставленія.
1 По-татарски свинья.
Объ одномъ ущельѣ и грузинской
Ундинѣ.
Въ полуверстѣ отъ Пасанаура, по направленію
къ Млетамъ, слѣва отъ Военно-Грузинской дороги,
надъ старымъ кладбищемъ, между могилами кото-
раго мирно пасутся табунныя матки съ ихъ рѣзвыми
сосунками, — видно узкое ущелье. Оно смотритъ
издали очень красивымъ, и мнѣ давно хотѣлось по-
сѣтить его. Собрался и пошелъ.
Погода стояла неважная: надъ горами висѣла
сплошная сѣрая фата, впрочемъ довольно тонкая, —
солнце просвѣчивало на ней явственнымъ бѣлымъ
кругомъ безъ лучей, и въ двухъ-трехъ мѣстахъ вид-
нѣлись пятна блѣднаго, синяго неба. Оторванные
отъ облаковъ куски низко спустившихся паровъ
пестрили горные скаты, ходя по нимъ, словно ги-
гантскія бѣлыя овцы по зеленому пастбищу.
У входа въ ущелье я нагналъ молодого грузина,
направлявшагося туда же. Малый — оборванецъ
на диво и уморительно некрасивъ собой: откуда
только взялись въ Грузіи эти эскимосскіе носъ и
губы? Тѣмъ не менѣе лицо добродушное; взглядъ
честный и веселый. Видно, что смирный какъ
овца и всѣмъ довольный паренекъ. Поздоровались
и разговорились. По-русски онъ знаетъ немногимъ
Горныя письма. Объ одномъ ущельѣ и груз. Ундинѣ. 45
больше, чѣмъ я по-грузински, т. е. дюжину-другую
ходячихъ фразъ, сотню именительныхъ падежей
существительныхъ, прилагательныхъ и два указа-
тельныя мѣстоименія. Однако понимаемъ другъ
друга отлично: въ ходъ идутъ и мимика, и даже
пластика. Узнаю, что парня зовутъ Майко, что онъ
служитъ работникомъ у духанщика1 въ ПасанаурѢ
и посланъ на гору «быкъ смотрѣлъ». Быкъ цѣлую
недѣлю скитается въ лѣсу на свободѣ, нагуливая
жиръ на подножномъ корму: нынче хозяинъ наду-
малъ его бить и послалъ работника словить разъ-
ѣвшагося звѣря.
— Какъ же вы оставляете скотъ въ лѣсу безъ
присмотра? — изумился я.
— Зачѣмъ нѣтъ?
— Украсть могутъ.
— Ара!. А У насъ скотъ никогда не воруютъ.
— Ну, звѣрь съѣстъ, волкъ или медвѣдь.
Курьезное лицо Майко съеживается отъ смѣ-
ха, какъ будто я сказалъ Богъ знаетъ какую не-
лѣпость.
— Ха-ха-ха! Датви* 2 3 будетъ быкъ «съѣлъ
былъ»! Ха-ха-ха! Быкъ сильный. У него рога.
Бъ самомъ дѣлѣ, какъ мнѣ говорили многіе хо-
зяева, горные медвѣди никогда не нападаютъ на
крупную скотину, и страдаетъ отъ нихъ преимуще-
ственно баранта.
Внутренность ущелья оказалась тѣсною ложби-
ной не очень сильнаго, но чистаго и прозрачнаго
ручья.
— Раквіянъ цкаро?.. (Какъ зовется ручей?..)
• Кабатчикъ, хозяинъ постоялаго двора тоже.
2 Пѣтъ.
• Медвѣдь.
46
Миѳы жизни.
Майко не знаетъ. Безыменный ручей въ дожди
должно быть большой буянъ: вокругъ его ложа на-
ворочены весьма основательныя каменныя громады.
Мое вниманіе привлекли древесные стволы, во мно-
жествѣ валяющіеся по ущелью и въ большинствѣ
совсѣмъ обтесанные, готовые въ дѣло.
— Зачѣмъ они здѣсь лежатъ?
— Воды ждутъ. Вода съ горы придетъ, дерево
внизъ пойдетъ.
Ручей мало-по-малу принимаетъ видъ жидкова-
тыхъ каскадовъ: ущелье поднимается мелкими усту-
пами аршина по два въ вышину. Осѣнявшіе до сихъ
поръ ручей ольха и орѣшникъ отступаютъ здѣсь
отъ береговъ, и вода льется тонкими нитками жи-
вого серебра по голымъ сѣрымъ камнямъ. Майко
прыгаетъ по скаламъ, словно серна, — даже смо-
трѣть завидно! Я карабкаюсь за нимъ. Но вотъ
мы оба становимся втупикъ: ложе ручья преврати-
лось въ крутую лѣстницу; ступени ея высоки,
влажны и покаты; схватишься рукой, чтобы притя-
нуться на мускулахъ, — пальцы скользятъ, вспол-
зешь, наконецъ, какъ-нибудь, станешь, — нога не
держится на гладкомъ, косо срѣзанномъ камнѣ; ты-
чешь, тычешь палкой вокругъ себя, пока не уста-
новишь равновѣсія. Берега — коридоръ съ совер-
шенно отвѣсными стѣнами; саженяхъ въ двухъ надъ
нашими головами качаются десятки кустовъ бѣлаго
болиголова, лепестки обвѣтренныхъ цвѣтовъ сып-
лются на насъ какъ снѣгъ ... Въ десять минутъ мы
беремъ приступомъ пять такихъ уступовъ, и я соби-
раюсь уже посягнуть на шестой, но ... съ трескомъ,
грохотомъ и плескомъ взбудораженнаго ручья лечу
или, лучше сказать, стремительно ползу на животѣ
внизъ. Паденіе такъ быстро, что я не успѣваю да-
Горныя письма. Объ одномъ ущельъ и груз. Ундинъ. 47
же испугаться, — на языкѣ и въ умѣ у меня вертит-
ся лишь недоумѣлое: «Батюшки!., батюшки!!.,
батюшки!!!.. » Прокатившись саженъ пять, попа-
даю ногами на твердую почву и останавливаюсь.
Вверху опять трескъ, грохотъ и плескъ, и предъ са-
мымъ моимъ носомъ появляются двѣ подошвы бан-
дулей: Майко скатился слѣдомъ за мной. Выби-
раемся изъ ручья — мокрые какъ водяныя крысы.
У меня блуза въ клочкахъ, тѣло — чуть не сплош-
ной синякъ; изъ лѣвой руки хлещетъ кровь: до ко-
сти разрѣзалъ острымъ камнемъ палецъ; всюду ца-
рапины, ссадины, порѣзы ... Майко меня утѣ-
шаетъ:
— Лѣвый рука разрѣзалъ, — ничего. Безъ
правый рука не хорошъ, — лѣвый можно!
Вотъ еще оптимиста Богъ послалъ въ товари-
щи!.. Самъ оптимистъ усердно полощетъ рогъ
водой и плюетъ кровью: онъ ухитрился такъ ловко
удариться о какой-то камень, что разбилъ себѣ гу
бы и вышибъ зубъ.
— Нехорошій былъ, порченый! — резонируетъ
онъ.
Смотрю: зубы у него — какъ жемчугъ, ровные,
бѣлые, безъ щербинки... откуда тутъ быть порче-
ному зубу?!
— Почему же ты знаешь, что зубъ былъ дур-
ной?
— Если бы былъ хорошій, не сломался бы ...
Довольно своеобразная логика! Рѣшительно,
случай свелъ меня съ какимъ-то грузинскимъ Пан-
глоссомъ: «все къ лучшему въ этомъ лучшемъ изъ
міровъ!».
Паденіе вторично привело насъ къ началу лѣст-
ницы, одолѣть ступени которой стоило намъ такого
48
Миѳы жизни.
труда. Починивъ кое-какъ свои раны, продолжаемъ
путь.
Кусты опять придвинулись къ ручью и купаютъ
въ немъ свои длинныя вѣтви. Между ними, куда ни
взглянешь, легъ коверъ мягкой зелени и разно-
образныхъ цвѣтовъ. Эта картина открывается такъ
неожиданно, что съ невольнымъ недоумѣніемъ обо-
рачиваешься назадъ: какъ же это? — сейчасъ еще
вокругъ ничего не было, кромѣ угрюмыхъ камней
да блѣдно-зеленаго моха, а тутъ, всего двумя саже-
нями выше, такая богатая растительность? Все
здѣсь сочно, жирно, крѣпко, массивно. Лопухъ —
такъ ужъ лопухъ, словно его Собакевичъ садилъ.
Бѣлая, какъ снѣгъ, павилика, — какая-то особен -
ная, безъ обычныхъ розовыхъ жилокъ и чуть не въ
кофейную чашку величиной, — опутала громадные,
дикіе подсолнечники и мѣшаетъ съ ихъ теплымъ
ароматомъ свой миндальный запахъ. Особенно мно-
го бѣлыхъ колокольчиковъ, похожихъ на лиліи, съ
какими рисуютъ архангела Гавріила на образахъ
Благовѣщенія, и какихъ-то крохотныхъ розетокъ,
формой въ родѣ земляничнаго цвѣта, кучками сидя-
щихъ на высокихъ гибкихъ стебляхъ.
По этому благоуханному ковру мы пробираем-
ся на вершину горы и проникаемъ въ дремучій, чуть
не дѣвственный лѣсъ.
Шумъ Арагвы, давно уже потерявшійся изъ на-
шего слуха (мы отстаемъ отъ нея версты на четыре
слишкомъ), вдругъ становится снова слышенъ съ
полною силой и ясностью, какъ будто рѣка саже-
няхъ въ двухъ — не больше. Такое странное эхо
я наблюдалъ раньше только въ нѣкоторыхъ италь-
янскихъ соборахъ, гдѣ оно — дѣло рукъ человѣче-
скихъ: вы стоите около исповѣдальни и ничего не
Горныя письма. Объ одномъ уіцель-ь и груз. Ундинъ. 49
слышите, что тамъ говорится и дѣлается, а въ дру-
гую исповѣдальню, саженяхъ въ пятнадцати раз-
стоянія, доносится изъ первой слабѣйшій шопотъ
яснымъ говоромъ. Патеры обходили этимъ фоку-
сомъ, заимствованнымъ у Діонисія Сиракузскаго,
законъ ненарушаемости тайнъ исповѣди; природа
передразнила ихъ штуку въ грандіозныхъ размѣ-
рахъ. Такихъ мѣстъ, говорятъ, много въ горахъ.
Во время своего пѣшаго странствія изъ Владикавка-
за въ Тифлисъ я слышалъ отъ духанщика въ Мле-
тахъ слѣдующую сказку насчетъ этого случайнаго
эхо. Нѣкогда въ горахъ жилъ злой дивъ, питавшій-
ся человѣческимъ мясомъ. Однажды онъ напалъ на
дѣтей нѣкоего добродѣтельнаго осетина, мальчика
и дѣвочку. Дѣти бросились отъ дива въ большую
горную рѣку и были ею милостиво приняты. Но
дивъ не хотѣлъ уступить добычи и выростилъ на
пути рѣки громадную гору; рѣка повернула въ сто-
рону, — дивъ опять перегородилъ ее горой. Долго
длилась борьба рѣки съ дивомъ; убѣгая отъ врага,
рѣка въ своихъ поворотахъ нарыла множество ба-
локъ и ущелій и, наконецъ, приведенная въ отчаяніе
неутомимостью дива, ушла въ земныя нѣдра, куда
дивъ не посмѣлъ за нею послѣдовать. Ея подземное
теченіе и производитъ необъяснимый водный шумъ,
какой часто ни съ того, ни съ сего слышится въ го-
рахъ, хотя поблизости нѣтъ рѣки. Въ основѣ этой
легенды, вѣроятно, лежитъ иносказательное преда-
ніе о какомъ-нибудь геологическомъ переворотѣ.
У меня сильно кружилась голова отъ потери кро-
ви, но принявшій насъ въ свои зеленыя объятія
лѣсъ былъ такъ хорошъ, что я забылъ и про уши-
бы и про больную руку. Деревья кудрявыя, боль-
шія, бѣлоствольныя, — иное не въ обхватъ чело-
А. В. Амфитеатровъ. X. 4
50
Миѳы жизни.
вѣку. Корни прочно впились въ землю, змѣями
проползая между камнями и крѣпко обвивая ихъ
своею надежною сѣткой. Могучая, здоровая чаща!
Замѣтно, что дерево не болѣетъ на этой заоблачной
высотѣ; гладкіе, словно лощеные, стволы нѣсколь-
кихъ поверженныхъ гигантовъ — прямое противо-
показаніе всякимъ недугамъ; свалилъ ихъ топоръ
или ураганъ, а не преждевременная дряхлость и не
жучки-паразиты.
Майко долго кричалъ и аукалъ по лѣсу, пока
быкъ отвѣтилъ ему протяжнымъ мычаніемъ. Мы
нашли животное въ дальнихъ кустахъ, версты за
полторы отъ ущелья. Быкъ былъ небольшой, чер-
ный, бока — какъ боченокъ, рога прямые, острые,
глазами онъ косилъ достаточно свирѣпо, чтобы дать
понять, что, дѣйствительно, въ игрѣ съ нимъ любо-
му медвѣдю неминуемо придется зарычать: «Пасъ».
Жалко мнѣ стало этого предназначеннаго къ убою
богатыря, уже освоившагося съ лѣсною волей.
Обратно въ долину мы спустились безъ всякихъ
приключеній.
Дома меня ждалъ хромой Датико.
— Ра-гинда, кацо? 1 — ругался онъ, увидавъ
мою руку, — чего ты хочешь? руку испортилъ, —
всего себя потеряешь, коли будешь ходить въ гору
безъ стараго Датико... Ну что я теперь буду съ
тобой дѣлать? Хотѣлъ вести тебя смотрѣть, гдѣ
бываетъ весной туровье пастбище... да съ боль-
ною рукой ты туда не взберешься!
Пораскинувъ умомъ, мы рѣшили отправиться ло-
вить форелей въ великолѣпномъ горномъ ручьѣ, по
ту сторону Черной рѣчки, разрѣзающей своими
1 Собственно говоря — „чего ты хочешь?". Грузины пускаютъ вь
ходъ это восклицаніе и къ дѣлу и не къ дѣлу.
Горныя письма. Объ одномъ уіцгльѣ а груз. Ундинъ. 51
мутными волнами пополамъ Гудамакарское ущелье.
Но ужъ видно для меня выдался несчастный день!
Напрасно бродили мы битыхъ два часа по устью мо-
гучаго источника, съ размаха бросавшаго кипучій
жемчугъ своихъ вспѣненныхъ водъ въ агатовую рѣ-
ку, напрасно прыгали съ камня на камень надъ ре-
вущими каскадами, напрасно боролись — далеко не
безъ труда — съ дикою силой ихъ буйнаго стремле-
нія и шарили лопатами по неглубокому дну, пытая
добычу подъ скользкими булыжниками. Мы ниче-
го не поймали, и, наконецъ, усталые, раздосадован-
ные, усѣлись отдыхать въ тѣни прилѣпившагося къ
берегу потока орѣшника.
— Сильная эта Черная рѣчка, очень силь-
ная ... — говорилъ Датико, — гляди, какъ она гло-
таетъ ручей: только вошелъ онъ въ ея воды, — и
его уже нѣтъ. А ручей полноводный и могучій. Въ
Пасанаурѣ она сливается съ Бѣлою Арагвой. Та
еще гремучѣе и сильнѣе, и все-таки Черная рѣчка
сдается ей только послѣ долгой борьбы: даже на
версту, а то и на двѣ ниже сліянія ты различишь
еще, гдѣ идетъ вода изъ Черной, гдѣ изъ Бѣлой
рѣчки, такъ что Арагва бѣжитъ на двѣ полосы: съ
лѣваго берега — вода черная, съ праваго — бѣ-
лая ... Арагва — рѣчка веселая, рѣзвая, что ма-
лый ребенокъ, и вода въ ней святая, отъ многихъ
болѣзней помогаетъ, если въ ней купаться; оттого
она и не принимаетъ въ себя Черную рѣчку, —
что ей за охота мѣшаться съ проклятыми волнами?
Я навострилъ уши, предчувствуя, что теперь
Датико не обойдется, по своему обыкновенію, безъ
какой-нибудь побасенки, — и точно, приличная
случаю легенда не замедлила воспослѣдовать.
Давнымъ давно, задолго до того, какъ въ горы
4*
52
Миѳы жизни.
пришли русскіе, въ глубинѣ Гудамакарскаго ущелья
стоялъ аулъ. Въ этомъ аулѣ жилъ старый гру-
зинъ — одинокій съ пріемышемъ-дѣвочкой, най-
денною имъ въ лѣсу. Кто ее, двухмѣсячную, бро-
силъ тамъ, — грузинъ, сколько ни искалъ, не до-
пытался. Дѣвочка выросла красавицей и умницей.
Къ ней стали свататься женихи. Между ними было
много хорошихъ жениховъ и добрыхъ молодцевъ,
но дѣвушка не хотѣла замужъ, а старикъ, любив-
шій свою воспитанницу, не понуждалъ ее. Дѣвуш-
ка, когда бывала свободна отъ домашнихъ хлопотъ,
любила уходить въ горы — къ шумному свѣтлому
ручью, падавшему въ ущельѣ съ большой высоты
изъ широкой горной расщелины. Тамъ проводила
она цѣлые часы, бросая въ воду камешки и распѣ-
вая пѣсни. Однажды она пришла съ ручья испуган-
ная и блѣдная и разсказала, что ей явился горный
духъ и хотѣлъ увлечь ее въ пещеру, откуда начи-
нается источникъ, но ей удалось убѣжать на девять
саженъ отъ берега ручья, а дальше духъ идти не по-
смѣлъ и со смѣхомъ бросился въ воду, гдѣ и рас-
таялъ. Прошло нѣсколько времени. Дѣвушка за-
была о случившемся съ нею приключеніи и какъ-то
разъ, когда подруги пригласили ее идти за водой къ
источнику, охотно взяла свой кувшинъ и присоеди-
нилась къ нимъ. Но едва, шутя и смѣясь, краса-
вицы приблизились къ ручью, какъ изъ воды вы-
шелъ громаднаго роста человѣкъ съ кудрявою сѣ-
дою головой и зеленою бородой по поясъ. Онъ
взялъ воспитанницу стараго грузина на руки, на
глазахъ растерявшихся подругъ, понесъ ее вверхъ
по теченію ручья и скрылся за скалами ...
Старый грузинъ не могъ утѣшиться въ потерѣ
своей любимицы, пріемной дочки, и все плакалъ.
Горныя письма. Объ одномъ ущельѣ и груз. Ундин-ь. 53
Минуло нѣсколько лѣтъ. Однимъ вечеромъ въ
саклю грузина пришелъ незнакомый мальчикъ,
красавецъ собой, назвалъ старика дѣдомъ и разска-
залъ ему, что дочь его жива, помнитъ о немъ, жа-
лѣетъ объ его горѣ и, чтобы отереть его слезы,
посылаетъ ему въ утѣшеніе сына, рожденнаго ею въ
заоблачной пещерѣ — дворцѣ горнаго духа. Маль-
чикъ поселился у грузина и сталъ его радостью и
отрадой. Онъ вынималъ рыбъ изъ воды голыми
руками, сваливалъ быка ударомъ кулака, привелъ
изъ лѣса на арканѣ медвѣдя и барса. Чѣмъ боль-
ше онъ росъ, тѣмъ становился красивѣе, а когда
пѣлъ въ долинѣ свои охотничьи пѣсни, то голосъ
его былъ слышенъ высоко въ горахъ. Дѣвушки
ближнихъ и дальнихъ селеній только о немъ и ду-
мали, а въ родномъ аулѣ его полюбила красавица-
вдова — великая чародѣйка. Сколько ни стара-
лась она, однако не могла заставить суроваго юно-
шу платить ей взаимностью и, въ гнѣвѣ, рѣшилась
отомстить. Она подстерегла юношу, — когда тотъ
возвращался съ охоты, неся на плечѣ убитаго ту-
ра, — у сліянія таинственнаго источника съ боль-
шою и свѣтлою рѣкой и произнесла заклятіе. Юно-
ша почувствовалъ, что силы его оставили, уронилъ
тура на землю, упалъ и умеръ, но передъ смертью
самъ успѣлъ сказать противъ колдуньи такія вол-
шебныя слова, что берегъ, гдѣ она стояла, обру-
шился въ рѣку. Тѣмъ временемъ вода въ источ-
никѣ закипѣла, и надъ его устьемъ показалась бѣ-
лая женщина, въ которой сбѣжавшіеся селяне узна-
ли давно пропадающую дочь стараго грузина. Про-
стирая руки къ утопающей колдуньѣ, она восклик-
нула:
— Ты, жившая на землѣ, а теперь плывущая
54
Миѳы жизни.
по водѣ! Ты знаешь всякія травы и чары, и я не
могу казнить тебя смертью за убійство моего лю-
бимаго сына. Но клянусь ручьемъ моимъ! — ты
никогда не увидишь больше дневного свѣта: сквозь
волны этой рѣки къ тебѣ не проникнетъ ни солнеч-
ный лучъ, ни лунный, ни звѣздный.
Она исчезла; чародѣйка погрузилась на дно, а
воды поглотившей ее рѣки вдругъ почернѣли, какъ
будто приняли въ себя темную ночь.
Съ тѣхъ поръ такъ и живетъ злая колдунья,
изнывая во мракѣ и холодѣ подводныхъ стремнинъ,
а свѣтлую и чистую прежде рѣку люди зовутъ
Черною рѣчкой.
Вотъ что разсказалъ мнѣ хромой охотникъ
Датико, когда въ жаркій полдень мы сидѣли сь
нимъ подъ орѣшникомъ у быстраго горнаго ручья.
Солнце, давно уже разсѣявшее своимъ огненнымъ
взоромъ утреннюю хмурую мглу, играло по водѣ,
сквозь листья, веселымъ лучомъ. Ручей шумѣлъ, —
и его бѣлая пѣна и просвѣчивающая сквозь про-
зрачныя струйки длинная, колеблемая теченіемъ,
тина казались изсѣда-зеленою бородою горнаго ду-
ха, о которомъ только что говорилъ старый охот-
никъ ...
Между жизнью и смертью.
(Исторія одной секунды.)
Мѣсто дѣйствія — вершина Куросцери, высокой
горы, господствующей надъ ауломъ Казбекъ.
Снѣжный шатеръ горы Казбекъ — какъ разъ на-
супротивъ, черезъ Терекъ, зубчатой стѣны Куро-
сцери. Она бросается въ глаза благодаря двумъ
бѣшенымъ рѣченкамъ — Куро и Каташуа, кото-
рыя, зародившись на высотѣ слишкомъ 8,000 фу-
товъ надъ уровнемъ моря, двумя почти что отвѣс-
ными полосами бѣлой пѣны летятъ по скатамъ и
обрывамъ Куросцери и сливаются у ея подножья въ
знаменитой Бѣшеной балкѣ, этой кормилицѣ и
поилицѣ инженеровъ Военно-Грузинскаго шоссе.
Поднимаются на Куросцери только охотники за
турами да искатели горнаго хрусталя; гора богата
его гнѣздами. Есть и мѣдная руда. Казбекцы дѣ-
лаютъ домашнюю утварь изъ своей мѣди.
Гостя въ Казбекѣ, я узналъ, что лучшіе охот-
ники аула — Сюмонъ, Фидо, Датико, Эстате и дру-
гой Эстате, торговецъ хрусталемъ, — отправляются
въ долгую горную экспедицію. Я увязался за ними.
Сперва мы шли по русламъ горныхъ рѣченокъ,
потомъ перешли на какую-то тропу, скорѣй по-
хожую на звѣриную, чѣмъ на человѣчью, проло-
56
Миѳы жизни.
женную по каменистому выступу — карнизу горы.
Тропа поднималась зигзагами и, что ни поворотъ,
то дѣлалась уже. Туземцы — даромъ, что въ бур-
кахъ — шли по ней какъ ни въ чемъ не бывало;
но я, хотя и одѣтый легче ихъ, въ удобную альпій-
скую куртку, сильно запыхался. Наконецъ футахъ
въ двухстахъ отъ вершины карнизъ превратился
въ едва замѣтную ленту бѣловатаго камня: обѣ но-
ги, сапогъ къ сапогу, съ трудомъ устанавливались
на немъ. Грузины, передъ тѣмъ какъ вступить на
карнизъ, сняли свои бурки и привязали ихъ на
спины трубками. Не сдѣлалъ этого одинъ лишь изъ
нихъ, — и пола его бурки болталась надъ про-
пастью какъ черный парусъ. Отвѣсъ кверху,
отвѣсъ внизъ. Въ скалѣ, немного выше человѣче-
скаго роста, сдѣланы выбоины. Ихъ вырубилъ ко-
гда-то отецъ того самаго Сюмона, что ведетъ насъ
теперь, — такой же туробойца, какъ и сынъ; каж-
дая вырубка стоила ему нѣсколькихъ дней нечело-
вѣческаго труда, — буквально вися надъ пропастью,
старикъ рисковалъ въ эти трудные дни жизнью
столько разъ, что съ подвигомъ его не сравнится
самый отчаянный подвигъ военной храбрости. Цѣп-
ляясь за выбоины, мы кое-какъ проталкиваемся по
карнизу гуськомъ, держась на разстояніи сажени
другъ отъ друга. Я иду вторымъ, слѣдомъ за Сю-
мономъ, вождемъ и лучшимъ ходокомъ компаніи,
взявшей меня подъ свое покровительство. Отъ
тренія о голый камень куртка моя, обновленная въ
долинѣ, что называется, горитъ на тѣлѣ: на вер-
шину я взошелъ совсѣмъ оборванцемъ. Я не под-
верженъ головокруженіямъ, пропасть не пугаетъ
меня, но, тѣмъ не менѣе, чувствую себя отврати-
тельно: сердце такъ бьется, словно хочетъ разло-
Горныя письма. Между жизнью и смертью. 57
мать грудную клѣтку; кровь колотитъ въ виски,
шумъ въ ушахъ, предъ глазами — нѣтъ-нѣтъ, и
полетятъ черныя и зеленыя мушки. Страстно хо-
чется вернуться съ высоты назадъ, въ долину, но
на тропинкѣ нельзя повернуться, и я мучительно
думаю: когда же будетъ конецъ этому! Мы кра-
демся по карнизу всего пять-шесть минутъ, а мнѣ
кажется, будто мы идемъ уже цѣлые часы и про-
шли цѣлыя версты, и десятки верстъ еще предъ на-
ми. Ни одинъ изъ насъ не говоритъ ни слова, толь-
ко Сюмонъ иногда шепчетъ: «Чкара! чкара!»1.
Шепчетъ — потому что звукъ опасенъ на
этомъ обрывѣ: онъ обрушиваетъ вывѣтренный ши-
феръ. При всей своей любви къ сильнымъ ощу-
щеніямъ, я начинаю находить, что сытъ ими по
горло: довольно! До конца карниза, а вмѣстѣ съ
тѣмъ и до плоской вершины Куросцери осталось
еще порядочно. Сюмонъ на много опередилъ меня;
онъ уже у цѣли: какъ я ему завидую! Вотъ онъ
уже схватился за край обрыва, хочетъ притянуться
на рукахъ ...
Тутъ-то и случилась было большая бѣда.
Я видѣлъ, какъ рука охотника сорвалась съ за-
хваченнаго имъ камня, какъ взвился столбъ пыли,
и куча земли и кремней съ грохотомъ покатилась
въ долину. Я не успѣлъ еще ни вскрикнуть, ни
разглядѣть, что сталось съ Сюмономъ, какъ крика*
хрустальщика Эстате, самаго задняго въ нашемъ
шествіи: «хабарда!»2 коснулся моего слуха, и я
увидѣлъ, что по карнизу катится ко мнѣ одина*
изъ камней, оторванныхъ Сюмономъ. Камень
1 Скорѣй!
2 Берегись!
58
Миѳы жизни.
былъ не изъ большихъ, такъ, съ ядро средней вели-
чины, но, прыгая рикошетами, онъ и летѣлъ съ си-
лой ядра. Я не могъ ни дать ему дорогу, ни оста-
новить его, ни перепрыгнуть черезъ него, ни сбро-
сить его ударомъ ноги въ пропасть: каждое изъ
этихъ движеній влекло бы за собой потерю равно-
вѣсія и паденіе въ бездну ... Оставалось выдер-
жать ударъ камня. Но — если, уцѣпившись за вы-
боину, я и смогу выстоять на карнизѣ, то камень
все же расшибетъ мнѣ ноги, и такъ или иначе, а
мнѣ придется пропасть на этой неприступной вер-
шинѣ, откуда трудно выбраться и здоровому, а гдѣ
уже спастись безногому калѣкѣ!
Весь полетъ камня не могъ продолжаться боль-
ше секунды, но чего только не вспомнилъ я за это
время! Все, что было дорогого и хорошаго въ моей
жизни, такъ и встало предъ глазами ...
Вдругъ одинъ за другимъ прокатились въ го-
рахъ три револьверные выстрѣла, и проклятый ка-
мень завертѣлся, какъ волчекъ, у моихъ ногъ, ра-
зорвалъ мнѣ бандули, больно зашибъ пальцы и
остановился. Я сбросилъ его въ пропасть.
Стрѣлялъ Фидо, грузинъ, слѣдовавшій за мною.
Видя неминуемую гибель, грозившую мнѣ, онъ, по
вдохновенію отчаянія, рѣшилъ — рискуя собствен-
нымъ равновѣсіемъ — попробовать, не удастся ли
ему если не остановить камень выстрѣломъ, то
хоть ослабить силу его стремленія. Чтобы понять
самоотверженность этого подвига, надо было со-
образить, что Фидо надо было стрѣлять нѣсколько
сбоку, иначе бы онъ зацѣпилъ пулей меня, — и,
стало быть, ему пришлось совершенно наклониться
надъ бездной. Впослѣдствіи онъ говорилъ мнѣ,
что, стрѣляя, онъ держался на скалѣ только лѣвою
Горныя письма. Между жизнью и смертью. 59
рукой и ногой; туловище и правая нога были зане-
сены въ воздушную пустоту.
Поднявъ глаза кверху, я увидалъ Сюмона. Онъ
висѣлъ на какихъ-то корняхъ, высунувшихся изъ
обрыва, лѣвой рукой, а правою искалъ другой точки
опоры! Но камни все осыпались изъ-подъ его паль-
цевъ. Наконецъ ему удалось попасть на крѣпкій
грунтъ. Онъ напрягся и выбрался на платформу
Куросцери.
Вскорѣ мы присоединились къ Сюмону и всѣ
вмѣстѣ были въ безопасности. Нервы мои не вы-
держали: въ изнеможеніи я сѣлъ на землю и — не
стыжусь признаться — заплакалъ. Да и грузи-
ны — на что ужъ привычный ко вскимъ охотни-
чьимъ передрягамъ народъ! — были взволнованы.
Одинъ только Фидо, мой находчивый спаситель,
остался спокоенъ и весело замѣтилъ:
— Дорожка обломился ... Это нехорошъ!
Ариманъ.
Усталые, продрогшіе, брели мы, злополучные ту-
робойцы, по гребню Куросцери — самому прокля-
тому гребню на всемъ Кавказѣ! Снизу, отъ стан-
ціи Казбекъ, онъ представляется чѣмъ-то въ родѣ
зубчиковъ валансьенскаго кружева, но въ дѣйстви-
тельности отъ зубчиковъ-то этихъ и горе. О, Бо-
же мой! Во сколько балокъ пришлось намъ ныр-
нуть! на сколько обрывовъ вскарабкаться! Влѣво
отъ насъ была пропасть, вправо — минуя голую,
обвѣянную вѣтрами каменистую гряду — тянулась
снѣжная равнина, еще недавнее пастбище туровъ;
теперь имъ не подъ силу стало пробивать копытами
крѣпкій настъ, и умные звѣри перекочевали ... ку-
да? — Богъ ихъ знаетъ! По крайней мѣрѣ, на-
прасно проблуждавъ по вершинѣ Куросцери двое
сутокъ, мы возвращались, какъ горе-охотники, не
видавъ ни шерсти, ни пера.
Свечерѣло. Небесная синева зажглась звѣзда-
ми — такими крупными, яркими и близкими, что
казалось: вотъ-вотъ еще саженей пятьдесятъ подъ-
ема, и мы будемъ уже въ царствѣ звѣздъ. Бѣлая
папаха Казбека мерцала тѣмъ таинственнымъ са-
мосвѣтомъ, понятіе о которомъ могутъ составить
лишь тѣ, кому случалось наблюдать снѣговыя вер-
Горныя письма. Аріімлнъ.
61
шины въ безлунную, но сильно звѣздную ночь.
Внизу, подъ туманами, неистовствовали, какъ двѣ
озлившихся шавки, Куро и Каташуа — отецъ и мать
знаменитой Бѣшеной балки. Имъ въ отвѣтъ глухо
рычалъ изъ неизмѣримой глубины Терекъ.
Намъ было очень невесело, особенно когда слу-
чалось переходить горные ручьи. Встрѣчный вѣ-
теръ, и безъ того уже леденившій наши кости,
швырялъ намъ тогда въ лица водяную пыль, колов-
шую насъ точно иглами. У меня растрескались гу-
бы, болѣли глаза. Было невозможно перекинуться
словомъ съ товарищами-грузинами изъ Казбека:
вѣтромъ захватывало дыханіе. Онъ вылъ, сви-
сталъ, гайгайкалъ, мяукалъ, домового хоронилъ и
вѣдьму выдавалъ замужъ... О, кой чортъ понесъ
меня на эту галеру!
Была бутылка коньяку — распили. Начать
другую, захваченную про запасъ, не далъ вожатый
нашей компаніи Сюмонъ А—дзе, истинный ора-
кулъ горныхъ экспедицій, малый умный и толко-
вый, наметавшійся въ обращеніи съ русскими и да-
же не безъ нѣкотораго образованія:
— Не пейте: до сакли недалеко. Выпьемъ,
что останется, когда придемъ въ тепло. Вина не
найдемъ: хозяинъ — бѣдный осетинъ. А когда
попадемъ въ тепло, нельзя не выпить: иначе при-
вяжется лихорадка, будутъ болѣть руки и ноги, ко-
сти ломить...
Досаднѣе всего было сознаніе, что аулъ Каз-
бекъ лежалъ какъ разъ подъ нами. Если бы не
тучи да туманъ, мы видѣли бы его огни. Если бы
не вѣтеръ да не ревъ потоковъ, мы, вѣроятно,
слышали бы звяканье бубенчиковъ и стукъ колесъ
по Военно-Грузинскому шоссе. Но короткая тро-
62
Миѳы жизни.
пинка съ Куросцери къ Казбеку была съ третьяго
дня испорчена нашею же неосторожностью \ и те-
перь намъ приходилось дѣлать обходъ верстъ въ
десять по дебрямъ и кручамъ — чуть не къ самому
Дарьяльскому посту.
Какъ мы добрели къ обѣщанному Сюмономъ
ночлегу, ужъ и не знаю. Помню только, что отъ
устали ни ѣсгь не могли, ни сонъ не бралъ. Въ
саклѣ осетина было бѣдно, грязно, душно, тѣсно,
но — все же тепло и не подъ открытымъ небомъ.
Ночь давно померкла; небо заплыло тучами; вѣ-
теръ выросъ въ бурю; первобытно свалянныя на
авось и небось стѣны сакли дрожмя дрожали подъ
его бѣшенымъ напоромъ.
Наша хозяйка — молодая, но совершенно исто-
щенная работой, лихорадкой и безкормицей жен-
щина — укачивала дочку, самую чахлую и крикли-
вую дѣвченку изъ всѣхъ ребятъ Большого и Малаго
Кавказа. Мелодія ея колыбельной пѣсни была за-
унывна и однообразна, а слова — странны дикою
загадочностью. Они походили на заклинанія. Мать
не то благословляла свое дитя, не то ворожила надъ
нимъ. Сюмонъ, какъ умѣлъ, перевелъ мнѣ этотъ
оригинальный текстъ, а я впослѣдствіи — тоже
какъ умѣлъ — попробовалъ переложить его сти-
хами:
Спи, красавица моя,
Будь счастливою всегда!
За тебя — пророкъ Илья
И падучая звѣзда.
Палъ надъ Терекомъ туманъ,
Подъ скалой сверчекъ запѣлъ...
На Казбекѣ Аримапъ
Снѣжной бурей зашумѣлъ.
1 См. „Между жизнью и смертью-.
Горныя письма. Ариманъ.
63
Небесамъ грозитъ войной
Гордый ада исполни ь:
Вамъ тягаться ли со мной?
Я — вселенной властелинъ!
Но за дерзостную рѣчь
Воздадутъ ему свое
Михаила грозный мечъ
И Георгія копье!
И погибнетъ сила зла,
И — улыбкою горя
Благотворна и свѣтла,
Встанетъ красная заря.
Спи, красавица моя,
Будь счастливою всегда!
За тебя — пророкъ Илья
И падучая звѣзда.
Что осетинка поминала въ своей пѣснѣ св.
Илью, Георгія Побѣдоносца и архангела Михаила,
удивляться нечего. Религія осетинъ, даже опредѣ-
ленно настаивающихъ на своемъ магометанствѣ
или христіанствѣ, поражаетъ путанностью вѣрова-
ній и понятій. Магометане чтутъ многихъ хри-
стіанскихъ святыхъ; христіане не прочь послушать
наставленіе изъ корана; тѣ и другіе съ полной
искренностью продѣлываютъ многіе обряды совер-
шенно языческаго характера, идолопоклонствуя,
когда того требуетъ обычай, съ рѣдкою наив-
ностью. Св. Илья — молніеносецъ и громовникъ —
почитается одинаково всѣми осетинами... Но
при чемъ же «падучая звѣзда»?
Я спросилъ Сюмона. Онъ отвѣчалъ:
— О! падучая звѣзда великая сила. Она—мечъ
Божій. Когда она сверкаетъ на небѣ, нечистая си-
ла отступается отъ человѣка, теряя надъ нимъ вся-
кую власть. Она глупѣетъ, смущается, изъ шака-
64
Миѳы жизни.
ла обращается въ ишака. Слыхалъ ли ты про Ари-
мана — великаго падишаха джиновъ, что вѣкуетъ
свою проклятую жизнь въ изгнаніи на Шатъ-горѣ?
— Слыхалъ что-то ...
— Онъ огромный, бѣлый, весь въ сѣдой шер-
сти отъ старости; глаза — красные какъ огонь, и
весь онъ опутанъ золотыми цѣпями. Сидитъ Ари-
манъ въ хрустальномъ дворцѣ, между вѣрными
джиннами и не смѣетъ двинуться съ мѣста. И всѣ
они — какъ невольники. Тяжко имъ. Тоскуютъ
джинны, бранятся, плачутъ, молятъ своего пади-
шаха:
—« Разбей свои цѣпи! освободи и насъ и себя!
Отмсти и властвуй!
Но онъ молчитъ. Онъ умную голову имѣетъ:
зачѣмъ ему плакать? Онъ мужчина. Зачѣмъ ему
говорить пустыя слова? Онъ знаетъ, что судьбы
не измѣнить. Посаженъ онъ на цѣпь до конца
свѣта, — такъ тому и быть.
Но по осени, когда ледники дохнутъ холодомь
въ долины, падишахъ джинновъ получаетъ свободу
на три часа каждую ночь — отъ пѣтуха до пѣтуха.
Срывается нечистая сила съ цѣпей. Съ громомъ
и воплемъ поднимается на воздухъ бѣлый старикъ,
а за нимъ летитъ вся его злая челядь.
Что тогда бѣды въ горахъ! Дунетъ Арнманъ на
рѣчку — вздуется рѣчка, балки заливаетъ, баран-
ту топитъ, дороги размываетъ. Схватится за го-
ру — уже грохочетъ обвалъ, рушатся вѣковыя ска-
лы, хороня подъ своими громадами сакли и людей.
Махнетъ рукой — и засыплетъ снѣгомъ запозда-
лый караванъ въ ущельѣ. Летитъ шайтанъ, вѣтеръ
обгоняетъ и самъ своей злобѣ радуется:
— Чую прежнюю силу! еще поборемся!
Горныя письма. Ариманъ.
65
— Поборемся! — воетъ въ отвѣтъ властелину
страшная свита, ажъ гулъ идетъ по горамъ, и Те-
рекъ вдвое громче реветъ отъ страха.
Вотъ уже и Дарьялъ миновали, вотъ уже и Каз-
бекъ недалеко...
Казбекъ — великая гора; на ней добрые ангелы
живутъ. Старые люди сказываютъ, будто на ша-
трѣ Казбека, тамъ, гдѣ нѣтъ уже ни камня, ни снѣ-
га, а одинъ только чистый ледъ, есть церковь. Не
Мта-Стефанъ-Цминда — другая. Ее нельзя видѣть
простому человѣку. Лишь праведникъ — можетъ
быть одинъ во сто лѣтъ — находитъ къ ней дорогу
и доступъ. Ничего внутри той церкви нѣту. Толь-
ко люлька виситъ, въ люлькѣ лежитъ невѣдомый
прекрасный младенецъ, а надъ нимъ, какъ вѣрный
сторожъ, сидитъ на шесткѣ голубь — живой, но
весь, перышко къ перышку, изъ червоннаго золота.
Затѣмъ и летитъ на Казбекъ нечистая сила,
чтобы захватить младенца и уничтожить голубя.
Потому что, если бы это случилось, наступила бы
власть джинновъ на землѣ, и былъ бы конецъ міру.
Налетитъ дьявольская орда на церковь, шар-
каетъ крылами по стѣнамъ, зубами и когтями скре-
жещетъ, въ окна и двери ломится... вотъ-вотъ
уже у колыбели, вотъ и лапы протянули...
Но встрепенется голубь, распуститъ надъ мла-
денцемъ золотыя крылья — и посыпятся съ неба
падучія звѣзды и попалятъ злого Аримана съ его
неистовымъ воинствомъ.
Худо имъ! — бѣгутъ, охаютъ, проклинаютъ,
пощады просятъ... А звѣзды все падаютъ и па-
даютъ, пока не загонятъ падишаха въ его заоблач-
ный хрустальный дворецъ, пока — сами собою —
не надѣнутся на него вѣковѣчныя золотыя оковы.
А. В. Амфитеатровъ. X. 5
66
Миѳы жизни.
И такъ-то каждый вечеръ во всю позднюю
осень и зиму, вплоть до самаго Рождества, бушуетъ
нечистая сила; каждый вечеръ мчится она въ вихрѣ
и вьюгахъ войною на Казбекъ, и каждый вечеръ
гонягь ее чрезъ Дарьялъ на Эльбрусъ святыя
звѣзды.
А таинственный младенецъ въ люлькѣ все
спитъ, не просыпаясь. Только три раза въ годъ —
въ полночь подъ Рождество, подъ Крещенье и въ
Свѣтлую ночь онъ пробуждается. Едва онъ от-
кроетъ свѣтлые глазки, спускается съ неба цѣпь
изъ самоцвѣтныхъ камней и ложится по воздуху
между незримой церковью и соборомъ въ древней
столицѣ Грузіи, въ Мцхетѣ. И поднимаются по
той цѣпи въ незримую церковь избранные Богомъ
мцхетскіе священнослужители, повинуясь зову не-
вѣдомаго голоса. Ангелы хранятъ ихъ путь и не
даютъ имъ упасть или оступиться. Придутъ, по-
клонятся младенцу и его голубю, споютъ имъ боже-
ственныя службы, а къ разсвѣту возвращаются до-
мой такъ же чудесно, какъ ушли. И, пока творят-
ся эти непостижимыя тайны, пока свершаетъ свое
теченіе великая ночь, молчатъ на свѣтѣ всякій
грѣхъ и злоба: на землѣ миръ и въ человѣкахъ
благоволеніе.
Сіонъ.
Большая сѣрая деревушка высоко взмостилась
по желтой горѣ, одной изъ самыхъ красивыхъ,
по изящнымъ очертаніямъ вершины, на всемъ про-
тяженіи Военно-Грузинской дороги. Эту гору точ-
но не земля родила, а люди для забавы обтесали въ
стройный кіоскъ — легкій и воздушный, даромъ
что облака ходятъ по его вершинѣ, и надо сутки
убить, чтобы обойти кругомъ его подошву. Въ бо-
кахъ кіоска, высоко надъ деревушкою, чернѣютъ
пещеры, остатки древнихъ каменоломенъ. Изъ
сіонскаго камня построены почти всѣ церкви между
Млетами и Владикавказомъ; еще при царицѣ Тама-
рѣ, — этой грузинской Семирамидѣ (XI вѣкъ), —
брали здѣсь камень. Есть на Казбекѣ Стефанъ-
Цминда — та самая заоблачная келья, о которой
мечталъ Пушкинъ и у стѣнъ которой похоронилъ
свою Тамару Лермонтовъ. Построилъ ее богатырь-
разбойникъ съ Сіонской горы. За восемь верстъ
отъ Казбека ломалъ онъ камень и носилъ на пле-
чахъ на заоблачную вышку, нечеловѣческимъ тру-
домъ искупая свое кровавое прошлое. Долго это
дѣло дѣлалось; по одному камню въ день едва одо-
лѣвалъ грѣшникъ, при всей своей богатырской си-
лѣ! Наконецъ, стала изъ того камня на Казбекѣ
5*
68
Миѳы жизни.
церковь, простились разбойнику его грѣхи, и онъ
умеръ въ мирѣ съ людьми и Богомъ. Такъ разска-
зываютъ въ аулахъ Сіона и Казбека. Въ настоя-
щее время пещеры каменоломенъ служатъ хлѣвами
для баранты. Въ одну изъ нихъ входитъ тысяча
восемьсотъ барановъ; другія менѣе уемисты.
Я приближался къ Сіону пѣшій. Время было
полуденное. Въ горахъ шла косьба; аулы стояли
пустые, точно мертвые. Великанъ-овчарка, един-
ственный стражъ покинутаго жителями селенія,
уныло бродила по ввѣренному ей району; я издали
видѣлъ, какъ она перепрыгивала по плоскимъ кры-
шамъ саклей съ улицы на улицу или, вѣрнѣе ска-
зать, съ одного яруса Сіона въ другой. Она по-
чуяла меня по вѣтру, бросилась мнѣ навстрѣчу,
стала на границѣ своихъ владѣній и зарычала, ще-
тиня бѣлую шерсть. Пройти, значитъ, нельзя.
Горныя овчарки имѣютъ характеръ серьезный.
Еще вопросъ, съ кѣмъ опаснѣе схватиться — съ
мелкимъ ли казбекскимъ медвѣдемъ, увальнемъ и
порядочнымъ трусомъ, или съ грузинскою овчар-
кой — могучей, быстрой, безстрашной. Въ Коби
овчарки, среди бѣлаго дня, трепали меня не на жи-
вотъ, а на смерть; напрасно рубилъ я ихъ своей тя-
желой дорожной дубинкой съ желѣзнымъ топори-
комъ вмѣсто набалдашника, — проклятыя только
больше свирѣпѣли; не помогъ и револьверъ...
Если бы на мои выстрѣлы не прибѣжали пастухи,
хозяева овчарокъ, мнѣ не уйти бы живому. А и
стрѣлять-то опасно: горцы своими собаками доро-
жатъ, какъ родными дѣтьми, и за убитаго пса легко
поплатиться если не жизнью, то увѣчьемъ.
Въ виду такого опыта, я философически усѣлся
на камнѣ, саженяхъ въ пяти отъ овчарки, раслако-
Горныя письма Сіонъ.
69
валъ свой дорожный ранецъ и принялся завтракать,
а овчарка не менѣе философически улеглась на сол-
нечномъ припекѣ, не спуская съ меня вниматель-
ныхъ глазъ. Горцы собакъ совсѣмъ не кормятъ:
чѣмъ кормить? самимъ ѣсть нечего! Тѣмъ не ме-
нѣе, отъ чужого человѣка вѣрные звѣри ни за что
не возьмутъ пищи. Отчего? — принципъ ли у
нихъ такой собачій или по многократному опыту
псовъ — сродичей и знакомцевъ — они боятся
отравленія, — кто ихъ знаетъ. Я пробовалъ бро-
сать своему стражу кусочки холоднаго ростбифа,
но стражъ только косилъ на нихъ налитыми
кровью глазами и рычалъ — и гнѣвно, и жалобно
вмѣстѣ. Должно быть, въ эти минуты искушенія
онъ глубоко меня ненавидѣлъ.
Подошли сіонцы — косцы съ горы Ахалциха —
и освободили меня изъ-подъ караула. Овчарка
мгновенно превратилась изъ врага въ друга, завер-
тѣла хвостомъ и съ голоднымъ проворствомъ по-
добрала разбросанную мною говядину.
Сіонъ — селеніе священное; его чтутъ и му-
сульмане. Его церковь — какъ бы отдѣленіе ти-
флисскаго Сіонскаго собора, этой «Божьей крѣпо-
сти», твердыни христіанства въ Закавказьѣ. Цер-
ковь хевскаго Сіона, говорятъ, построена еще ца-
рицей Тамарой. Впрочемъ, здѣсь всякое зданіе,
если ему за сотню лѣтъ, ложится на совѣсть этой
многотерпѣливой Тамары. Въ церкви бѣдно и
скромно. Показали мнѣ два-три складня старин-
ной чеканки, древній серебряный крестъ и паника-
дила, пожертвованныя однимъ изъ второстепен-
ныхъ героевъ послѣдней турецкой войны, — и все
тутъ. Въ древностяхъ я ничего не понимаю, пани-
кадила плохи, а архитектура церкви ничѣмъ не от-
70
Миѳы жизни.
личается отъ архитектуры другихъ грузинскихъ
церквей: всѣ онѣ— на одинъ ладъ, всѣ — кубышка-
ми, и красивы бываютъ только тогда, когда онѣ
громадны. Лишь весьма большіе размѣры — какъ
у храма Мцхета, напримѣръ, — придаютъ имъ ве-
личіе и внушительность.
При Сіонѣ есть священная роща. Это чудесная
чаща дуба, тополя, рябины, акаціи — чаще запо-
вѣдная и запретная.
— Мы изъ этой рощи даже сучка на палку не
беремъ, — объяснялъ мнѣ церковный староста, —
Божья роща. А позволь отсюда дрова возить,
завтра бы стало голое мѣсто. У насъ лѣса нѣтъ.
Въ Капкай 1 за дровами ѣздимъ.
— А охотиться здѣсь позволяется?
— Какъ же нѣтъ? Безъ охоты насъ звѣрь
одолѣлъ бы.
— Чекалки?
— Чекалки — какой звѣрь! У насъ большіе
волки водятся. Казаки изъ форта сказываютъ, —
какъ у насъ въ Россіи. На-дняхъ одинъ у насъ
убилъ рысь, а прошлою ночью самка подходила къ
деревнѣ, кружила около баранты. Нашъ Димитри
палилъ по ней, ранилъ... пошелъ теперь по крови
искать слѣда ... Вотъ онъ самъ идетъ...
Подошелъ Димитри — молодой стройный парень,
оборванецъ съ очень недурною двухстволкою за пле-
чами. Завязался быстрый разговоръ по-грузински,
да еще на горномъ нарѣчіи; я мало что понималъ.
— Нашелъ Димитри рысь, — обратился ко мнѣ
староста по-русски, — сдохла. Подъ лопатку пуля
пошла. Диво какъ ушла она въ лѣсъ живая.
1 Владикавказъ.
Горныя письма. Сіонъ.
71
— У рыси шкура такая, — возразилъ Дими-
три: — она не даетъ крови сильно течь, затягива-
етъ рану. Если рысь сразу не упала, у нея всегда
хватитъ силы добраться до своего мѣста.
— Шкуру дралъ? — спросилъ староста. —
Вотъ господинъ купитъ.
— Нѣтъ. Что драть? гнилой звѣрь. Полдня
на солнцѣ пролежалъ, — никуда не годенъ.
Мѣхъ — какъ пухъ — лѣзетъ и къ рукамъ приста-
етъ ... Батоно ’, — обратился ко мнѣ Димитри, —
я и котятъ нашелъ ... купи котятъ!
— Гдѣ же они?
— Въ норѣ. Вмѣстѣ брать ихъ пойдемъ.
— Много?
— Почемъ знаю? одинъ звѣрь, два звѣрь...
Сколько звѣрь, столько абазъг.
Отправились. Идя рощею, я удивлялся свѣже-
сти этого заповѣднаго лѣса: тутъ бы вѣковымъ ду-
бамъ стоять, а не молодяку.
— У насъ дерево недолго растетъ, — объяс-
нилъ Димитри, — дереву земля нужна. У насъ зем-
ли — аршинъ внизъ, а дальше — камень. Корень
найдетъ на камень и завянетъ, или прочь, на
сторону, ползетъ. Встрѣтитъ другой корень: ли-
бо самъ пропадетъ, либо встрѣчное древо засох-
нетъ.
Мы пришли въ глухой уголокъ. Въ носъ шиб-
нулъ спиртуозный запахъ звѣринца. Логовище ры-
си помѣщалось въ углубленіи, подъ навѣсомъ мши-
стой сѣрой скалы. Кабы не запахъ, — и не найти
бы этого жилья: такъ хорошо прикрыли его частыя
вѣтки прислонившейся къ скалѣ молодой рябины.
1 Баринъ.
2 Двугривенный.
72
Миѳы жизни.
Димитри ткнулъ шомполомъ въ углубленіе. Раз-
далось ворчанье — гнѣвное, но пресмѣшное:
какимъ-то ломаннымъ, кадетскимъ басомъ по-
поламъ съ хриплымъ дискантомъ; Димитри на-
надѣлъ на руку папаху, сунулъ въ гнѣздо и бы-
стро вытянулъ, точно рыбу на удочкѣ, маленькаго
котенка, уцѣпившагося за папаху когтями. Недо-
умѣніе, гнѣвъ, испугъ звѣрька — не подлежатъ
описанію: эту уморительную мордочку надо видѣть,
чтобы постичь ее и оцѣнить... За первымъ ко-
тенкомъ тѣмъ же самымъ способомъ былъ вы-
уженъ второй и послѣдній.
Отъ звѣрьковъ я, конечно, отказался: куда мнѣ
было ихъ тащить пѣшему? Но скромную цѣну ихъ
я заплатилъ Димитри съ удовольствіемъ: спектакль
дикихъ звѣрятъ въ родной имъ обстановкѣ, на сво-
бодѣ, стоилъ побольше двухъ двугривенныхъ.
Мы вернулись въ деревню. Димитри сѣлъ на
коня и помчался въ Гудушаури:
— Тамъ бекъ живетъ, — онъ у меня моихъ
звѣрятъ купитъ... А ты, прохожій, пожди, не
уходи, — гость будешь. Вернусь — барана рѣзать
будемъ, вина достану ...
Я достаточно понаметался въ обхожденіи съ
горцами, чтобы знать, что по этикету ихъ госте-
пріимства позволительно внести чужому человѣку
въ хозяйское меню, что — нѣтъ. Поэтому въ во-
просъ о баранѣ я и мѣшаться не сталъ, но, когда
Димитри выѣхалъ изъ Сіона, спросилъ себѣ другую
лошадь и потихоньку съѣздилъ въ духанъ, на
полдорогѣ отъ Казбека, откуда и привезъ бурдюкъ
вина — свою долю въ предстоящемъ пиршествѣ.
Поили и кормили всю деревню, — по крайней
мѣрѣ всѣхъ, кто не заночевалъ на ахалцихской
Горныя письма. Сюнъ.
73
косьбѣ. Веселились и мужчины, и женщины: гру-
зинки — а въ особенности горянки — не дики и не
чуждаются мужского общества, тѣмъ болѣе, что,
благодаря истинно-рыцарскимъ нравамъ патріар-
хальныхъ горныхъ захолустій, онѣ въ этомъ обще-
ствѣ настоящія царицы. Пали сумерки. Угасшій
дневной свѣтъ мы замѣнили кострами. Духъ кизя-
ка отравлялъ нѣсколько обоняніе, но — «малень-
кія непріятности не должны мѣшать большому удо-
вольствію» — сказалъ философъ. И долго еще у
красныхъ огоньковъ хлопали ладони въ тактъ лез-
гинкѣ — медленной горной лезгинкѣ, съ дробной
выступью и бараньимъ топотомъ носковъ, долго
раздавались пѣсни, похожія на завыванія, и завыва-
нія, похожія на пѣсни. Староста и Димитри пере-
водили мнѣ, чего я не понималъ самъ. Одна пѣсня
удивила меня своей отвлеченностью. Къ сожалѣ-
нію, я потерялъ ея дословный прозаическій пере-
водъ, а въ стихотворномъ, который я попытался
сдѣлать впослѣдствіи, въ Тифлисѣ, мнѣ пришлось
все-таки немножко «модернировать» подлинникъ.
Тѣмъ не менѣе, я предлагаю этотъ текстъ читате-
лю: общее понятіе объ оригинальной, въ особенно-
сти для полудикаго грузина, пѣснѣ онъ получитъ.
Тема — тоска по родинѣ горца, попавшаго на югъ,
въ счастливые сады Персіи:
Здѣсь звѣзды ласковыя свѣтятъ,
Не умираетъ здѣсь весна,
Здѣсь — полюби: тебѣ отвѣтятъ!
Здѣсь — царство солнца и вина!
Здѣсь блещутъ молніями очи,
Полуприкрытыя чадрой...
Здѣсь многопѣсенныя ночи
Проходятъ дивной чередой.
74
Миѳы жизни.
Но дѣвъ прекрасныхъ Полистана
Не веселитъ меня напѣвъ:
Мнѣ снится горный край тумана,
Потока плачъ, метели гнѣвъ...
Сквозь пѣсни юга — звуки рая —
Иныя пѣсни слышны мнѣ:
Ихъ пѣла женщина другая
Тамъ, въ этой дикой сторонѣ.
О, сколько въ нихъ тоски и муки —
Что въ чашу яду налито...
Не позабыть мнѣ эти звуки,
Не промѣнять ихъ ни на что!
Полночь, подсказанная появленіемъ Большой
Медвѣдицы надъ предгорьемъ Казбека, развела
насъ по саклямъ. Я ночевалъ у Димитри... Не
спалось. Душно было и вонюче. Отъ храпа добра-
го десятка обитателей этого тѣснаго пріюта мож-
но было сойти съ ума... Я выбрался изъ сакли и
до разсвѣта просидѣлъ на крышѣ сакли, начинав-
шейся ярусомъ ниже, почти отъ самаго нашего по-
рога, выжидая, когда позолотятся гребни убѣгаю-
щихъ вдаль отъ Сіона хребтовъ. Верхушка Сіона
стала розовая ... Утро пришло въ горы. Оселъ
гдѣ-то далеко, въ ущельѣ, привѣтствовалъ новоро-
жденный день оглушительнымъ крикомъ ...
Часомъ позже, я — освѣженный послѣ безсон-
ной ночи и вчерашней пирушки мискою мацони
(кислое молоко) — уже бодро шагалъ въ Коби.
Солнце пекло, кузнечики трещали. Вѣтеръ изъ
ущелій дулъ порывистый, но теплый: точно неуклю-
жая ласка слишкомъ сильнаго человѣка. Впереди
грозно хмурились подъ шапками сизыхъ тучъ го-
ры Цихэ, какъ зовутъ ихъ грузины: башни-горы
Главнаго хребта... Весело и хорошо становилось.
Горныя письма. Сіонъ.
75
Въ душу просился восторгъ, умъ охватывало очаро-
ваніе пустыни — то настроеніе, какимъ полонъ
былъ поэтъ-странникъ, когда хотѣлось ему благо-
словить отъ полноты сердечной:
И одинокую тропинку,
По коей нищій я бреду,
И въ полѣ каждую былинку,
И въ небѣ каждую звѣзду!..
Конокрады.
Тифлисскій дилижансъ заночевалъ въ Пасанау-
рѣ, вмѣсто Млетъ, — и мы, пассажиры, всѣ были
рады-радехоньки, потому что вотъ уже ровно часъ,
какъ навстрѣчу намъ, вдоль по ущелью Арагвы,
дулъ рѣзкій, леденящій кровь въ жилахъ, вѣтеръ, а
сама Арагва металась и клокотала вдвое сильнѣе
обыкновеннаго. Это значило, что въ Чортовой до-
линѣ свирѣпствуетъ буря, а на Гудаурѣ, пожалуй,
даже и буря снѣжная. Вѣдь Гудауръ на переходѣ
отъ осени къ зимѣ становится настоящимъ престо-
ломъ Борея съ бѣлыми власами и съ сѣдою боро-
дой. Отъ Гудаура къ Млетамъ падаетъ отвѣсный
спускъ. Человѣку, чтобы сойти по этому отвѣсу,
надо сдѣлать, если онъ смѣлый и привычный къ гор-
ной ходьбѣ путникъ, девять верстъ; на лошадяхъ
же, по шоссе, — двадцать двѣ версты крутыми зиг-
загами и перебѣгами. Но Борею съ бѣлыми власа-
ми до людскихъ путей и тропъ нѣтъ дѣла и, когда
онъ машетъ своимъ косматымъ рукавомъ на Гуда-
урѣ, — внизу, въ Млетахъ, у подножія его престо-
ла, обывателямъ житья нѣтъ... А Пасанауръ все-
таки отъ этого ледяного безобразника подальше —
на цѣлыя восемнадцать верстъ, что въ горномъ
климатѣ не шутка.
Горныя письма. Конокрады.
77
Въ душной общей комнатѣ почтовой пасанаур-
ской станціи усталость и жилое тепло, послѣ до-
рожнаго холода, скоро сморили сномъ всѣхъ пас-
сажировъ. Не спали только я да мой сосѣдъ по им-
періалу дилижанса, отецъ Мелетій — діаконъ изъ
какой-то терской станицы, возвращавшійся домой
изъ Тифлиса, куда ѣздилъ по церковнымъ дѣламъ.
Это былъ человѣкъ огромнаго роста, широкоплечій,
осанистый, солидный и степенный. Родомъ онъ
былъ изъ терскихъ же казаковъ, велъ у себя въ
станицѣ большое хозяйство, край свой зналъ пре-
восходно и по дорогѣ разсказалъ мнѣ много любо-
пытнаго. Я лежалъ на жесткомъ станціонномъ ди-
ванѣ навзничь, слѣдя за путешествіями таракановъ
по бѣлому потолку. Діаконъ тяжелыми шагами
разгуливалъ по комнатѣ, то и дѣло заглядывая въ
темныя окна, — въ холодную ночь, смѣшавшую въ
своемъ грозномъ гулѣ вой и стоны вѣтра съ грохо-
томъ и плачемъ Арагвы.
— Ну, погодка, — обратился Мелетій ко мнѣ,
замѣтивъ, что я лежу съ открытыми глазами. —
Какъ подумаю, что, пожалуй, и за горами — тамъ,
у насъ въ степи — пурга ходитъ, такъ, вѣрите ли,
сердце и упадетъ... Вотъ даже спать не могу.
Притомился, а сонъ не беретъ.
— А что, собственно, васъ тревожитъ?
— Да ужъ больно воровская ночь. Обѣ руки
злодѣю распутываетъ: бери что плохо положе-
но, — небось, никто не увидить! Въ нашей сторо-
нѣ — проснешься послѣ этакой ночки, такъ, къ
конямъ-то пока дойдешь, трясешься, какъ въ лихо-
радкѣ: цѣлы аль нѣтъ?
— Уводятъ?
— И не говорите. Эта наша оголтѣлая татар-
78
Миѳы жизни.
ва — самый что ни есть вредный народъ по лошади-
ной части. Деньги, вещь какую-нибудь золотую
или брильянтовую — не стянетъ, а коня, баранту,
да вотъ еще оружіе, если хорошее, у родного отца
уволочетъ, не пожалѣетъ ... Меня, бѣсовы дѣти,
два раза дочиста разоряли. И вѣдь какъ, бестіи, —
Господи, прости мое согрѣшеніе, — свое дѣло лов-
ко налаживаютъ! Цѣлая наука у нихъ. Шайками
ходятъ и все это мошенство свое точно на гусляхъ,
по струнамъ, разыгрываютъ.
И онъ подробно разсказалъ мнѣ, какъ былъ обо-
краденъ самъ и какъ вообще въ терскихъ и кубан-
скихъ станицахъ попадаютъ подчасъ въ руки ли-
хихъ людей добрые казацкіе кони.
Ф Ф
ф
... Представьте себѣ, что вы зажиточный ста-
ничникъ. Въ степи у васъ гуляетъ порядочная ота-
ра овецъ, а во дворѣ стоитъ пять-шесть добрыхъ
коней, и рабочихъ, и подъ верхъ, и въ разъѣздъ.
Особенно дорогъ вамъ какой-нибудь «Гнѣдой» или
«Сѣрый», — вы привели его изъ Ставрополя; онъ
ваша гордость; вся станица завидуетъ вашему коню
и хвалитъ его. Хвалятъ и заѣзжіе кабардинцы, но
отъ ихъ похвалъ васъ бросаетъ и въ жаръ и въ хо-
лодъ. Не то чтобы вы боялись, что коня сгла-
зятъ, — сглазить могутъ и свои, — но вамъ все-
таки дѣлается какъ-то не по себѣ, и, возвратясь
домой, вы говорите своему брату, сыну, работнику:
— За Сѣрымъ въ оба глаза смотри ... Его Мех-
медъ Рыжій облюбовалъ, — онъ спуска не дастъ.
Проходитъ нѣсколько дней. Вы забыли и ду-
мать о Мехмедѣ, тѣмъ болѣе, что вашего Сѣраго
успѣли послѣ того похвалить и Магома Косой, и
Горный письма. Конокрады.
79
Абдулка съ Сердитой Балки, и еще добрая дюжина
удальцовъ, обычаями и свычаями своими ничуть не
уступающихъ Мехмеду. Въ одинъ вечеръ вы съ
тревогой смотрите на выползающія изъ-за степного
горизонта тучи. Вѣтеръ ихъ несетъ прямо на ста-
ницу, и вѣтеръ сильный: если бы подъ такимъ вѣ-
тромъ въ ближней за станицею балкѣ изъ пушекъ
стрѣляли, то въ станицѣ ничего не слыхать было
бы, а весь звукъ пошелъ бы къ горамъ, хоть до
нихъ два десятка верстъ, а то и больше, до стани-
цы же и двухъ не будетъ. Накрапываетъ дождь. Вы
креститесь, качаете головой и за ужиномъ говори-
те сыну:
— Ты, Степанъ, поди лягъ нынче во дворѣ, подъ
навѣсъ. Больно неладная ночь. Да Сѣраго-то на-
вѣщай.
Въ другое время Степанъ заворчалъ бы на васъ
за такое рѣшеніе, но теперь видитъ, что резонъ на
вашей сторонѣ, говорить: «ладно!» и вмѣстѣ съ
работникомъ покорно отправляется подъ навѣсъ,
гдѣ и заваливается спать на армякъ, разостланный
подъ опр.окинутой арбою. Вы тоже ложитесь, но
вашъ сонъ неспокоенъ. То и дѣло вы поднимаете
голову отъ подушки и прислушиваетесь къ мѣрно-
му шуму дождя на дворѣ... II вотъ въ одно изъ
такихъ пробужденій вы ясно слышите взвизгъ соба-
ки на дворѣ, жалобное ржаніе и слабый стукъ ко-
пытъ. Вы вскакиваете, хватаете шашку, бросае-
тесь къ двери, — ваша жена валится вамъ въ ноги
и молитъ: «Не ходи — убьютъ!» Впрочемъ, вый-
ти и невозможно. Едва вы зашумѣли, три мѣрные
удара прикладомъ снаружи въ выходную дверь воз-
вѣстили вамт?, что къ вамъ приставленъ часовой,
который, при первой вашей попыткѣ вырваться изъ
80
Миѳы жизни.
западни, выпалитъ въ васъ въ упоръ безъ дальнихъ
разговоровъ и разсужденій и, ужъ конечно, поло-
житъ на мѣстѣ: кабардинцы промаховъ не даютъ.
Вамъ приходитъ въ голову мысль сшибить сторожа
дверью и все-таки пробиться къ своимъ конямъ, но,
на случай такой попытки, въ окно вашей мазанки
глядятъ два ствола ружья другого часового; вы его
не видите, а между тѣмъ стволы правильно мѣня-
ютъ свое направленіе, согласно всѣмъ вашимъ пе-
ремѣщеніямъ. Вы хотѣли бы закричать, но вспо-
минаете, что у васъ во дворѣ спитъ сынъ, ему еще
пока не сдѣлали худа (если только не зарѣзали сон-
наго, что, впрочемъ, въ такихъ случаяхъ рѣдкость),
а съ первымъ вашимъ крикомъ его непремѣнно при-
кончатъ. Вамъ остается, словомъ, покориться
судьбѣ, сѣсть подъ образа, спокойно слушать, какъ
всхлипываетъ ваша жена, укачивая разбуженнаго
ночною суматохой грудного ребенка; размышлять о
томъ, кому собственно вы будете обязаны разорені-
емъ — Мехмеду, Абдулкѣ или Магомѣ, и кто изъ
вашихъ ближайшихъ сосѣдей помогалъ имъ, такъ
какъ, по станичной пословицѣ, «кабардинецъ безъ
казака во дворъ не войдетъ»; недоумѣвать, почему
не залаялъ вашъ исполинъ-овчаръ Полканъ и т. д.
Какъ васъ грабятъ, — вы не слышите. Лошади не
ржутъ, — очевидно, имъ затянули морды ремнями,
не топаютъ, — на нихъ надѣли соломенные чулки.
Грозные стволы въ окнѣ пропадаютъ. Это зна-
читъ, — дѣло кончено: ваши кони не только выве-
дены со двора, но уже и угнаны версты за двѣ. Вы
бросаетесь къ дверямъ, распахиваете ихъ на-
стежь, — никого! Только слышите дальній топотъ
двухъ несущихся во весь опоръ коней: это мчатся
ваши часовые и, навѣрное, оба въ разныя стороны.
Горныя письма. Конокрады.
81
Можете теперь кричать «караулъ» на всѣхъ из-
вѣстныхъ вамъ языкахъ, шумѣть, сколько угодно,
и сзывать хоть всю станицу. Первое, на что вы
натыкаетесь на дворѣ, — трупъ вашего Полкана.
Вы вспоминаете, что весь день вчера онъ ходилъ
скучный, а къ вечеру такъ забился подъ крыльцо,
что и вызвать его нельзя было: должно быть,
злоумышленники заранѣе окормили собаку. Когда
воры изъ-подъ вѣтра подобрались къ вашему
двору, честный песъ былъ вѣренъ до конца: какъ
ни скверно было ему, а перемогся и бросился
защищать хозяйское добро, да лишился силъ
и свалился съ ногъ; тутъ его и покончили прикла-
дами.
— Степанъ! Степанъ! — зовете вы. Въ от-
вѣтъ раздается невнятное мычаніе. Вы видите у
ногъ своихъ два скрученныхъ по рукамъ и ногамъ
существа; вмѣсто головъ у нихъ какія-то безоб-
разныя остроконечныя рыла. Вы освѣщаете ихъ
фонаремъ; оказывается, что на лица несчастныхъ
нахлобучены ихъ же собственныя папахи, а послѣд-
нія окручены башлыками; лучше и проще обезвре-
дить свидѣтеля невозможно, — все заклепано: гла-
за, уши, ротъ, носъ ... Какъ это случилось? Ко-
гда развязанный Степанъ очнется отъ ужаса, изу-
мленія, а можетъ быть и отъ хорошей тукманки
по головѣ, какою все-таки угостили его для вѣрно-
сти, онъ разскажетъ слѣдующее:
— Проснулся я, — дождь; вспомнилъ, какъ ты,
батька, говорилъ насчетъ Сѣраго. «Иванъ! — кри-
чу, — ходилъ смотрѣть коней?» А Иванъ не от-
зывается ... только хрипитъ какъ-то ... Всталъ я
самъ, — батюшки! какъ съ навѣса прыгнетъ мнѣ на
плечи кто-то, словно кошка! — я упалъ, а меня въ
А. В. Амфитеатровъ. X. 6
82
Миѳы жизни.
тотъ же мигъ прикладомъ по головѣ хвать. Очнул-
ся: связанъ, а на мордѣ узелъ навороченъ.
Иванъ же не откликался Степану по самой про-
стой причинѣ. Во снѣ его давилъ домовой, но, ко-
гда онъ, уже задыхаясь, открылъ глаза, то домовой
оказался здоровымъ парнемъ; усѣвшись у него на
груди, воръ одной рукой держалъ его за горло, а
другой уставилъ пистолетъ ему въ лобъ.
Въ изгороди вашего двора дыра. Черезъ нее-то
и увели вашихъ коней. Со свѣтомъ вы «сбиваете»
сосѣдей, садитесь на коня (увы! чужого, занятаго
у кунака) и ѣдете по свѣжему слѣду. Конечно, онъ
запутанъ похитителями донельзя, но станичнику
надо умѣть разбираться въ хитрыхъ узорахъ, чер-
тимыхъ по степи конскими копытами. Вы добра-
лись до балки. Тутъ задача ваша осложняется.
Слѣды разбѣжались. Однихъ коней воры направи-
ли налѣво, другихъ направо. Ваши спутники, кро-
мѣ того, показываютъ на какіе-то «возвратные».
— Направо поѣхали! — кричатъ они.
— Неправда, налѣво. Направо они только
кругъ сдѣлали до ручья (имя рекъ), а потомъ об-
скакали степью назадъ, и съ этихъ поръ побѣжа-
ли налѣво.
Ъдете налѣво. Проѣзжая аулы, кочевья, селе-
нія, вы наводите справки, но вамъ отвѣчаютъ такъ
же неохотно, какъ отвѣчали бы вы сами чужой по-
гонѣ за конокрадами: если и знаешь что о нихъ,
лучше держать языкъ за зубами, — что за охота въ
одинъ прекрасный день получить изъ-за угла пулю
въ ухо? Не самъ преступникъ, такъ родственни-
ки его постараются. Конечно, при теперешнихъ
порядкахъ за это ссылаютъ на каторгу, но каторга
убійцы — плохое утѣшеніе для убитаго.
Горныя письма. Конокрады.
83
У какого-нибудь аула слѣдъ теряется. Задача
ваша кончена. Вамъ остается теперь не искать
своихъ лошадей, а требовать отъ старшинъ этого
аула, чтобъ они приняли слѣдъ. Если это вамъ
удастся, -* дѣло въ шляпѣ: въ силу круговой пору-
ки, общество обязано или заплатить вамъ стои-
мость пропавшихъ коней, или найти и выдать вора.
Если нѣтъ, то вамъ приходится либо продолжать
самостоятельно поиски, либо предоставить ихъ по-
лиціи. И то, и другое, по мѣстнымъ условіямъ, до-
вольно безполезно, и только счастливая случай-
ность можетъ возвратить вамъ пропажу ...
6*
Мурадъ-разбойникъ.
Тихая безлунная ночь — нѣмая и холодная.
Огромныя зеленыя звѣзды дрожатъ надъ узорча-
тымъ карнизомъ ущелья, глубокаго и узкаго, какъ
колодецъ. Рычитъ, ворочая камни, сердитый по-
токъ. Тоскливо воетъ вдали голодная чекалка ...
Зима! еще безснѣжная, но уже студеная горная
зима.
Мурадъ лежитъ и дрогнетъ подъ дырявою бур-
кою, на днѣ ущелья. Онъ смотритъ на небо и по
Большой Медвѣдицѣ, точно падающей къ нему съ
неба сверкающимъ дышломъ впередъ, соображаетъ:
«Дѣло къ полночи. Наши теперь спятъ; хо-
рошо имъ въ саклѣ, согрѣтой огнемъ очага и дыха-
ніемъ многолюдной семьи... Съ вечера, небось,
набили животы и пшеномъ, и варевомъ изъ сухихъ
бобовъ ... А вотъ какъ второй день крохи во рту
не было, а вмѣсто очага должна тебя грѣть впади-
на обледенѣлаго утеса, — тутъ не разоспишься!..».
Костеръ развести Мурадъ не смѣетъ. Въ полу-
верстѣ отъ его логовища — проѣзжій трактъ: по-
тянетъ дымомъ въ ту сторону, — у казаковъ-объ-
ѣздчиковъ носъ чуткій: пропала Мурадова голо-
ва!.. Не быть ему тогда къ утру въ родной саклѣ,
у красавицы жены. Скрутятъ ему, сердечному, руки
Горныя письма. Мурлдъ-разбойникъ. 85
Л, г
къ лопаткамъ и отведутъ на арканѣ въ городъ. А
тамъ — тюрьма, судъ и Сибирь, коли еще не висѣ-
лица, потому что не баба же Мурадъ и не на то
у него берданка за плечами, кинжалъ и револьверъ
у пояса, чтобы сдаться первому окрику объѣздчи-
ковъ. Нѣтъ, онъ не таковскій! Онъ сперва
двухъ-трехъ уложитъ, самъ получитъ двѣ-три ра-
ны и если ужъ попадетъ въ руки правосудія жи-
вымъ, то не иначе какъ изстрѣлянный, изрублен-
ный, исколотый въ рѣшето.
Мурадъ вчера лишь въ сумерки перешелъ рус-
скую границу. Три мѣсяца назадъ, затравленный
полиціей, съ двумя убійствами и дюжиной грабежей
на шеѣ, онъ, бросивь жену и домъ, бѣжалъ на ро-
дину, въ Персію. Тамъ у него не было ни кола, ни
двора, но, пока стояло тепло, — что за бѣда? Ски-
тался по рынкамъ оборваннымъ, но вольнымъ бай-
гушемъ; кормился, какъ птица Божія, — чѣмъ уго-
щала щедрая южная природа. Когда приходилось
ужъ очень туго, нанимался на поденную работу.
Его никто не трогалъ, и онъ никого не трогалъ. Въ
первые дни, какъ появился онъ въ пограничномъ
персидскомъ городкѣ, купцы на рынкѣ зашептались
было между собою ... Пришелъ сарбазъ, хлопнулъ
Мурада по плечу и сказалъ:
— Идйу малый, за мною: тебя хочетъ видѣть
судья.
УслыигіГ Мурадъ такія слова по сю сторону
Аракса, въ Россіи, онъ бы не раздумывалъ долго:
солдату — кинжалъ въ брюхо, два выстрѣла въ
окружающую толпу, чтобы шарахнулась подальше,
прыгъ на первую попавшуюся лошадь и — поминай
какъ звали! Но тутъ онъ весьма покорно покло-
нился, сказалъ:
86
Миѳы жизни.
— Радъ служить господину моему!
И послѣдовалъ за своимъ вожатымъ.
Судья, худой, длинный старикъ, съ крашеною
бородою, долго пронизывалъ Мурада спокойнымъ
взглядомъ, насквозь видящимъ душу человѣче-
скую.
— Ты Мурадъ? — спросилъ онъ наконецъ.
— Да, господинъ.
— Ты пришелъ къ намъ изъ-за Аракса. За-
чѣмъ пришелъ?
— Вы сами знаете, господинъ.
Судья усмѣхнулся, погладилъ бороду и сказалъ:
— Знаю. Отъ насъ за Араксъ идутъ за богат-
ствомъ, а къ намъ изъ-за Аракса бѣгутъ отъ ка-
зацкой пули и сибирскихъ снѣговъ. Ты таковъ же,
какъ всѣ. Но объ этомъ не надо говорить.
— Русскіе меня ищутъ, господинъ.
Судья закрылъ глаза и долго молчалъ.
— Они всегда ищутъ, — возразилъ онъ. —
Намъ будутъ о тебѣ писать.
Онъ пытливо воззрился въ лицо Мурада, а тотъ,
при словѣ «писать», почувствовалъ себя на днѣ про-
пасти: для него, безграмотнаго удальца-налета, пе-
ро и бумага были оружіемъ — куда! и не срав-
нить! — страшнѣе казачьихъ берданокъ. Судья,
все съ тѣмъ же вопросительнымъ взглядомъ, про-
велъ рукою по своему горлу: было, дескать? Му-
радъ виновато опустилъ голову.
— Сколько? — спросилъ судья.
— Двухъ всего... — былъ сокрушенный от-
вѣтъ.
— Гм ... однако!
Во взорѣ судьи засвѣтилось нѣчто похожее на
уваженіе.
Горныя письма. Мурлдъ-разбойникъ.
87
— Русскіе были?
— Нѣтъ, господинъ, армяне ...
Опять долгое молчаніе, опять сухая ру-
ка съ крашенными ногтями ласкаетъ огненную бо-
роду.
— Намъ о тебѣ будутъ очень много писать.
Дно пропасти подъ ногами Мурада углубляется
на цѣлую сотню саженей.
— Господинъ! — кричитъ онъ и валится въ но-
ги, — неужели вы меня выдадите невѣрнымъ?
— Гм ...
Мурадъ колотился лбомъ о каменныя ступени
крыльца, цѣлуетъ коверъ, на которомъ сидитъ
судья, тянется къ его туфлѣ.
— Гм ...
Мурадъ вспоминаетъ, что у него за пазухою
есть мѣшочекъ съ десяткомъ русскихъ золотыхъ и
парою дорогихъ перстней, снятыхъ съ убитаго
купца-армянина. Онъ вынимаетъ свои сокровища
и, — съ полною готовностью претерпѣть, въ твер-
дой увѣренности, что такъ и слѣдуетъ, что иначе
быть не можетъ, — повергаетъ ихъ къ стопамъ
судьи.
— Гм ... — слышитъ онъ уже болѣе ласковое,
почти отеческое мычаніе, — видишь ли, сынъ мой:
не въ обычаѣ нашемъ выдавать невѣрнымъ своихъ
единоплеменниковъ; къ тому же ты щедръ,
вѣжливъ, понимаешь, какъ надо обходиться съ
людьми высокопоставленными. Но, сынъ мой, эти
проклятыя невѣрныя собаки въ дѣлахъ, подобныхъ
твоему, бываютъ ужасно настойчивы. Поэтому —
чтобы не подвергать себя опасности, а насъ непрі-
ятности тебя выдать — сдѣлай, сынъ мой, милость:
пропади куда-нибудь въ тартарары ... Открыто
88
Миѳы жизни.
твоего присутствія въ городѣ мы не желаемъ, но жи-
ви сколько хочешь! А если будутъ намъ писать
изъ Эривани, отписаться будетъ наше дѣло. Не
знаемъ, молъ, такого, не видали, не слыхали, не по-
нимаемъ, о комъ вы говорите, — ищите, коли мо-
жете, у себя, а у насъ нѣту ...
— Господинъ! Богъ помянетъ доброе дѣло твое
на послѣднемъ судѣ!
— Но! — лицо и голосъ судьи дѣлаются стро-
гими. — Если ты вздумаешь продолжать здѣсь свои,
шалости... знаешь?
— Очень хорошо знаю, господинъ.
— Я велю обрѣзать тебѣ носъ и уши, потомъ
тебя засѣкутъ плетьми до полусмерти, а наконецъ
уже полумертваго повѣсятъ.
— И твой судъ будетъ правъ, господинъ. По-
тому что — такъ мнѣ и надо, если я, въ отвѣтъ на
гостепріимство, подниму руку противъ братьевъ мо-
ихъ, какъ поднималъ ее на невѣрныхъ.
— Не о томъ рѣчь,—перебиваетъ судья.—Дѣ-
ло не о вѣрныхъ и невѣрныхъ. Вообще, не смѣй
шалить въ нашемъ околоткѣ. Армянина — и того
не моги тронуть! Понялъ? А не то — уши, носъ,
плети и секимъ-башка!
Но замѣтивъ, что, при воспрещеніи посягать да-
же на армянское благополучіе, лицо Мурада испол-
нилось самаго тоскливаго недоумѣнія, судья приба-
вилъ:
— Ну, а ужъ если тебѣ не терпится, — ступай
на турецкую границу ... Тамъ это можно.
— Можно-то можно, — размышлялъ Мурадъ,
уходя отъ судьи нищимъ пролетаріемъ, — но за то
вѣдь тамъ, на турецкой границѣ, не однѣ овцы, а и
волки живутъ: шайтаны-курды! Они смотрятъ на
Горныя письма. Мурадъ-разбоПникъ.
89
армянъ какъ на свою законную собственность.
Ограбить ихняго армянина — это значитъ залѣзть
къ нимъ въ карманъ, чего они терпѣть не могутъ.
У нихъ одно курдское племя съ другими дерется на
смерть за право, кому изъ двухъ ограбить армян-
скую деревушку. Такъ чужой туда лучше ужъ и
не суйся ... Ухлопаютъ вѣрнѣе казаковъ и съ
пущею охотою, чѣмъ армянина! И чего жаднича-
ютъ? Какъ будто Богъ мало армянъ поселилъ
на свѣтѣ? На всѣхъ бы добрыхъ мусульманъ хва-
тило!
Въ концѣ концовъ, Мурадъ прожилъ цѣлое лѣто
мирнымъ гражданиномъ. Иной разъ въ немъ раз-
горались привычныя вожделѣнія, рука сама ползла
къ горлу какого-нибудь купца, у котораго на поясѣ
болтался богато нагруженный денежный кошель,
но... раза два-три въ недѣлю онъ встрѣчалъ на
рынкѣ или у входа въ мечеть судью, видѣлъ его
черные колючіе глаза съ желтыми бѣлками — и,
хотя судья какъ будто даже не замѣчалъ его, Му-
радъ почему-то невольно читалъ въ черножелтыхъ
глазахъ этихъ: носъ, уши, плети, висѣлица. И онъ
бросалъ свои мечты объ армянскихъ поясахъ съ зо-
лотыми монетами, объ оправленномъ въ серебро
оружіи и — съ глубокимъ вздохомъ — шелъ ко-
пать канавы для орошенія полей, снимать вино-
градъ, жать спѣлый хлѣбъ. Разбойникъ притворял-
ся работникомъ, ибо —носъ, уши, плети до полу-
смерти и висѣлица для полумертваго, — съ таки-
ми перспективами не шутятъ ...
Но вотъ пали холода, дѣло шло къ зимѣ. Про-
летарій вспомнилъ, что у него за Араксомъ есть
домъ и семья; разбойника потянуло къ своему углу,
къ теплому очагу, къ красивой женѣ, къ ребенку.
90
Миѳы жизни.
— Иду въ Россію! — говоритъ Мурадъ пріяте-
лямъ-поденщикамъ.
— Стало быть, жизнь и воля надоѣли? Ступай,
дуракъ! тебя тамъ давно уже поджидаютъ. За-
ждались!
— Будто ужъ такъ, едва я ступлю за Араксъ,
тутъ меня и поймаютъ?
— А почему тебя не поймать?
— Я знаю въ горахъ такіе закоулки, гдѣ не
ступала русская нога.
— Такъ неужели ты возвращаешься въ Россію
затѣмъ, чтобы прятаться по горнымъ закоулкамъ?
— Нѣтъ, — я хочу видѣть свою жену, сына,
тестя, тещу ...
— Ну, смотри, братъ!
— А что?
— Да — чтобы свои-то и не выдали тебя, какъ
выдали многихъ, многихъ ... Не тотъ теперь народъ
пошелъ. Это старики были крѣпки на расправу.
А теперь — народъ жидкій: пригрозитъ началь-
ство, — и выдадутъ.
— Какой вздоръ! Чтобы моя Буль-Буль меня
выдала!
— Сама еще и ремень принесетъ — руки свя-
зать.
— Она? Да вы знаете ли, изъ-за чего я на раз-
бой-то пошелъ?
Мурадъ — персидскій выходецъ, родомъ та-
таринъ. Пришелъ въ Россію на заработки, нажилъ
денегъ, влюбился, женился. Жена оказалась изъ
зажиточной семьи, балованная, капризная, хоро-
шенькая, съ прихотливыми требованіями отъ влю-
бленнаго безъ памяти мужа. Хочетъ и кусокъ
съѣсть послаще и одѣться получше. Характера
Горныя письма. Мурадъ-разбой никъ.
91
подтянуть бабу у Мурада не хватило. Что было
накоплено раньше, прожили. Пошли дома исторіи,
сцены, плачъ, попреки. Подай денегъ, подай наря-
довъ, подай ожерелье на шею, перстни на пальцы!
И вмѣстѣ съ тѣмъ то и дѣло указываютъ съ уко-
ромъ — и жена, и теща, и тесть.
— Вонъ, посмотри-ка, какъ живетъ Гассанъ-
бекъ: самъ въ серебрѣ, жена въ золотѣ, у всей
родни шелковые бешметы.
— Но вѣдь Гассанка, говорятъ, грабитель! —
отвѣчалъ Мурадъ, — онъ обираетъ людей по боль-
шимъ дорогамъ.
— Какихъ же это людей? — возражаютъ ему.
— Назаріанца, Мсеріанца, Базарджіанца — слу-
хомъ земля полнится.
— Да развѣ это люди?
— Какъ же нѣтъ?
— Это наши враги, армяне, торгаши, ростов-
щики. Они сосутъ кровь изъ насъ, они выживаютъ
насъ съ нашихъ земель. Ихъ Аллахъ велѣлъ гра-
бить!
Какъ почти всякій восточный человѣкъ, Му-
радъ — строгій хранитель законности. Не спѣши-
те приходить въ недоумѣніе отъ столь парадоксаль-
наго сочетанія понятій — «восточный человѣкъ»
и «законность». Не вѣрьте, что на Востокѣ люди
не сознаютъ правъ своихъ. Напротивъ. Правда,
они довольствуются тіпітит'омъ правъ, какимъ
можетъ удовольствоваться человѣкъ, по понятіямъ
европейца, но за этотъ тіпітит они держатся съ
такою энергіею, съ такою убѣжденною послѣдова-
тельностью, какихъ не найти у самаго развитого
конституціоналиста. Слова «здѣсь такой порядокъ!
такъ велитъ законъ!» для восточнаго человѣка свя-
92
Миѳы жизни.
тыня; но въ то же время онъ требуетъ, чтобы
этотъ законъ ровнялъ его и въ льготахъ и въ стро-
гостяхъ своихъ съ каждымъ изъ его сосѣдей. Въ
Персіи рѣжутъ носы, уши, дерутъ плетьми, пы-
таютъ, казнятъ по подозрѣнію и т. д. Туземецъ,
несогласный переносить всю эту муку, — извращен-
ную изнанку гражданственности, — уходитъ къ
намъ, потому что онъ слыхалъ о гуманности рус-
скихъ порядковъ, о мягкости русскаго закона. Но
въ отношеніи послѣднихъ онъ настолько же требо-
вателенъ, насколько былъ согласенъ, пока жилъ въ
Персіи, чтобы законъ рѣзалъ ему носъ и обрубалъ
уши. Его ничуть не смущаетъ, если персидскій
судья отрѣжетъ ему носъ и уши, потому что онъ
знаетъ, что этотъ судья въ правѣ поступить съ
нимъ такимъ образомъ. Но если бы судьѣ этому
пришла фантазія наказать мусульманина, созвавъ
армянъ и приказавъ имъ оплевать подсудимаго (что,
увы! случалось на нашей территоріи), то оскорблен-
ный мусульманинъ можетъ быть твердо увѣренъ,
что на завтра будутъ обрѣзаны уши и носъ у не-
праведнаго обидчика-судьи, потому что такого из-
дѣвательства персидскій судья наложитъ на мусуль-
манина не властенъ. Къ намъ въ край бѣгутъ, пока
вѣруютъ, что у насъ есть твердый, всѣхъ защи-
щающій законъ. Законъ туземецъ знаетъ гораздо
лучше, чѣмъ воображаютъ многіе его исполнители,
поминутно превышающіе свою власть въ отноше-
ніяхъ мирно юридическихъ и не умѣющіе защитить
ея престижъ, когда на нее нападаютъ разные Мур-
сакуловы, Наби и Шахъ-Гуссейны съ оружіемъ въ
рукахъ. Туземецъ протестуетъ противъ злоупо-
требленія властью какого-нибудь мелкаго полицей-
скаго чина.
Горныя письма. Мурлдъ-разбойнпкъ.
93
— Что? — ты смѣешь разговаривать?
— Да позвольте: это не по закону.
— Не по закону? Тебѣ, азіатской канальѣ, за-
коны стали извѣстны? Законовъ тебѣ надобно? А
когда тебѣ въ Персіи за кражу кочана капусты се-
кимъ-башка хотѣли дѣлать, тогда ты тоже о за-
конѣ разговаривалъ?!
— Да позвольте! — отъ этого-то я и ушелъ къ
вамъ.
Не внемлютъ!
Эта злополучная, архаическая Персія, что ле-
житъ у насъ подъ самымъ бокомъ, — обоюдоострое
несчастіе.
Закавказскій мусульманинъ говоритъ:
— Персидскіе законы ужасны, казни страшны,
но я знаю, чего и за что я могу ждать отъ персид-
скихъ властей. Поэтому на персидской территоріи
я не позволю себѣ разбойничать, ибо — самому до-
роже. Но какъ мнѣ вести себя на территоріи рус-
ской, я не имѣю точныхъ представленій.
Ибо одна вещь — русское законодательство, а
другая — уѣздный начальникъ, приставъ, помощ-
никъ пристава. Своему брату-персюку, судьѣ не-
праведному, я скажу стихъ изъ Корана, и онъ, будь
насильникъ семи пядей во лбу, не возразитъ мнѣ,
ибо слово Корана для него рожонъ, противъ кото-
раго не попрешь. Русскій же законъ не спасетъ
меня своимъ авторитетомъ: напротивъ, я то и дѣ-
ло, стоя на совершенно законной почвѣ, подвер-
гаюсь неожиданностямъ, которыхъ надъ моимъ
нравственнымъ «я» не смѣли оказать на персид-
скомъ берегу Аракса, гдѣ съ моимъ тѣлеснымъ
«я» — что хотятъ, то и сдѣлаютъ.
Мурадъ очень живо помнитъ, какъ вышелъ онъ
94
Миѳы жизни.
впервые на разбой. Татаринъ и мусульманинъ, онъ
не имѣлъ права носить оружія, — и у него ничего
не было про запасъ, кромѣ суковатой палки изъ
«желѣзнаго» дерева. Но, когда татарину надо най-
ти оружіе, онъ знаетъ, гдѣ его искать. На то есть
цѣлая нація даровыхъ, невольныхъ поставщиковъ.
Мурадъ отправился въ горное ущелье и ... когда
выѣхалъ на тропу, пролегавшую мимо ущелья это-
го, первый купецъ-армянинъ — съ цѣлымъ арсена-
ломъ ружей, револьверовъ и кинжаловъ, на случай
нападенія, — новоиспеченный разбойникъ засту-
пилъ ему дорогу съ рѣшительнымъ и грознымъ ви-
домъ. Храбрый коммерсантъ совершенно забылъ
преимущества своего вооруженія и самымъ смирен-
нымъ образомъ отдалъ палочнику-татарину и ружья
сбои, и револьверы, и кинжалы, и кошелекъ. А за-
тѣмъ Буль-Буль стала ходить въ шелку и въ атла-
сѣ, а передъ Мурадомъ всѣ стали гнуть шапки ...
и въ то же время писать на него доносы, какъ на
вновь объявившагося разбойника ... Затѣмъ исто-
рія короткая: облава ... погоня ... два выстрѣла—
два покойника... перспектива висѣлицы... Персія...
Тоска по любимой женѣ вернула Мурада на ста-
рое пепелище — въ Россію. Подъ пулями перешелъ
онъ Араксъ, увернулся отъ кордона и исчезъ въ го-
рахъ. По волчьимъ и лисьимъ тропамъ добрался
онъ до своей деревни. И видитъ онъ: большая съ
тѣхъ поръ, какъ ушелъ онъ изъ нея, во всемъ пере-
мѣна. Дико смотрятъ на него односельчане: — Да
неужели это ты, Мурадъ? Мы думали, тебя уже
нѣту на свѣтѣ. Жена отчего-то вскрикнула при
его появленіи не крикомъ радости, а — точно кто
сердце ей оледенилъ ужасомъ. Тесть двусмыслен-
но улыбается и не смотритъ въ глаза.
Горныя письма. Мурадъ-рлзбойніікъ.
95
— Что же ты будешь теперь дѣлать, Мурадъ?—
спрашиваютъ его, — вѣдь ты у насъ не жилецъ,
самъ понимаешь ... Ловятъ вашего брата, ахъ
какъ шибко ловятъ ...
— Я знаю, — говоритъ Мурадъ, — и не хочу
у васъ оставаться. За себя я не боюсь, да не же-
лаю, чтобы изъ-за меня попала въ отвѣть вся де-
ревня ...
— Да, Мурадъ, отвѣть — очень большой от-
вѣтъ ... Въ Сибирь пойдемъ.
— Я вѣдь только за женою пришелъ; возьму
ее — и айда назадъ въ Персію!
Точно туча налетѣла на всѣ лица. Персія! да
вѣдь это рабство! это голодъ! И туда отпустить
любимую дочь? Но мужъ — полновластный вла-
дыка своей жены: молчатъ, не возражаютъ. Легъ
Мурадъ спать. Жена и теща его шепчутся.
— Неужели ты согласна идти въ Персію на го-
лодовку съ этимъ головорѣзомъ?
— Ни за что!
— Но онъ убьетъ тебя, если ты откажешь.
— Что же дѣлать? что же дѣлать? — ломаетъ
руки Буль-Буль.
— А вотъ что: сейчасъ же дадимъ знать въ Н.,
что разбойникъ Мурадъ, убійца двухъ армянъ, на-
ходится въ нашемъ домѣ. Начальство схватилъ
его, отправитъ въ Сибирь, а ты свободна ...
Въ Н. извѣстію обрадовались. Былъ тамъ въ
это время урядникъ — человѣкъ беззавѣтной храб-
рости. Незадолго передъ тѣмъ обнесли его передъ
начальствомъ — наклеветали, будто въ одномъ дѣ-
лѣ съ разбойниками онъ растерялся, струсилъ и не
сумѣлъ схватить злодѣевъ, уже попавшихъ въ за-
падню. Уряднику подобные слухи казались, дѣло
96
Миѳы жизни.
понятное, невыносимо оскорбительными, тѣмъ бо-
лѣе, что распускали ихъ о немъ люди, — какъ
вояки, — гроша мѣднаго не стоившіе. Онъ самъ
вызвался:
•— Позвольте мнѣ пойти, взять и привести въ
Н. разбойника Мурада.
И ѣдетъ онъ съ своею командою въ аулъ Му-
рада, окружаетъ саклю его, стучитъ въ дверь:
— Выходи, Мурадъ!
Мурадъ въ то время сидѣлъ съ женою, тещею,
тестемъ ... Услыхалъ онъ грозный окликъ, — по-
смотрѣлъ на родныхъ:
— Такъ вотъ вы каковы!
Схватилъ свое оружіе — выскочилъ на крыльцо.
— Стой, Мурадъ! Попался! Сдавайся безъ
бою! уйти некуда! — кричитъ урядникъ и хвать его
за шиворотъ. А Мурадъ въ отвѣтъ бухъ въ упоръ
изъ револьвера ... Урядникъ повалился бездыхан-
ный, а храбрая команда его брызнула вразсып-
ную, кто куда глядѣлъ.
Когда же опомнились: — Братцы! а какъ же
разбойникъ-то? — Надо же его ловить! — Мура-
довъ и слѣдъ простылъ. Точно сквозь землю про-
валился.
Урядника подобрали. Команда осталась въ аулѣ
охранять жителей. Доносчики ходятъ ни живы, ни
мертвы: что теперь будетъ съ ними отъ Мурада и
возможныхъ его сообщниковъ по разбою. А о немъ
ни слуха, ни духа. Пропалъ, какъ шайтанъ, —
словно расплылся въ воздухѣ.
Ночь. Деревня спитъ. Спитъ и команда. Вдругъ
Буль-Буль, сквозь дремоту, слышитъ: кто-то стоитъ
у ея постели ...
— Что это? кто такой?
Горныя письма. Мурлдъ-разбоііникъ.
97
— Не бойся, это я, твой мужъ, Мурадъ, вы-
данный тобою русскимъ.
— Мурадъ!
Вскочила: видитъ, — и впрямь онъ! Страшный,
блѣдный ... Проснулись и другіе семьяне, не пони-
маютъ: откуда онъ взялся? Молятъ:
— Пощади, прости, не убивай насъ!
— Я никого не убью, — сказалъ Мурадъ, —
но Буль-Буль съ вами, предателями, не оставлю:
пусть идетъ за мною ...
— Какъ? въ Персію?
— Да ... Бродъ черезъ Араксъ всего въ одной
верстѣ, — идемъ! нечего мѣшкать!
— Не пойду я! не пойду!—вопитъ Буль-Буль,—
ты меня тамъ съ голоду уморишь! работать заста-
вишь!
— Не пойдешь? Ну, такъ умирай!
Мурадъ вынулъ свой отточенный, сверкающій
кинжалъ. При блескѣ его у Буль-Буль высохли
всѣ слезы, замолкли всѣ жалобы.
— Иди впередъ! — велѣлъ онъ, и — полураздѣ-
тая — она пошла, какъ телка, которую гонятъ на
пастбище. И если находили на нее нерѣшимость
и упрямство и замедляла она свои шаги, Мурадъ ко-
лолъ ее остріемъ кинжала въ плечи, и бѣдная жен-
щина съ крикомъ бѣжала впередъ. Всполошен-
ные односельчане смотрѣли, качали головами и го-
ворили между собою:
— Ай-ай, больно сердить разбойникъ Мурадъ!
крѣпко учитъ жену свою!
Тѣмъ временемъ родители Буль-Буль тормоши-
ли сонную команду.
— Вставайте! Мурадъ объявился!
- Ну, вотъ еще! какой тамъ Мурадъ? откуда
А. В. Лмфіітеатрциъ. X. 7
98
Миѳы жизни.
ему взятыя? — раздавалось вь отвѣтъ недоволь-
ное ворчанье заспавшихъ людей.
— Да проснитесь же! Повѣрьте намъ!
— Отстаньте! никакого Мурада нѣтъ... это
вамъ приснилось! у страха глаза велики ...
— Какъ приснилось? Онъ въ Персію бѣжитъ
и дочь нашу увелъ за собою ...
— Въ Персію? дочь?
Схватились за ружья, бросились въ погоню. Но
было уже поздно: Араксъ шумно несъ въ темнотѣ
свои волны ... между преслѣдователями и бѣглеца-
ми легли ночь и пограничная рѣка ...
Мурадъ и Буль-Буль были внѣ выстрѣловъ и пра-
ва погони.
Италія.

Катакомбы.
Этому около двадцати лѣтъ. Въ жаркій сен-
тябрьскій полдень двѣ англичанки, родныя сестры,
спустились въ сырой каменный погребъ — начало
знаменитыхъ катакомбъ св. Каллиста. Проводникъ-
монахъ за ними слѣдовалъ. Сестры посѣщали ка-
такомбы ежедневно уже съ мѣсяцъ времени. Онѣ
были художницы-акварелистки и, съ разрѣшенія
аббата де-Росси, копировали фрески и надписи, еще
не перенесенныя усердіемъ археологовъ въ Кирхне-
ровъ музей христіанскихъ древностей.
Монахи привыкли къ сестрамъ и, когда убѣ-
дились, что онѣ не заражены обычными пороками
англо-санксонскаго племени, т. е. не воруютъ антич-
ныхъ лампочекъ, не отбиваютъ угловъ огъ сарко-
фаговъ, не обламываютъ фигурокъ съ барельефовъ,
не расписываются тушью или синимъ карандашомъ
на фрескахъ, — они перестали слѣдить за барыш-
нями.
Работали сестры въ ближнихъ галлереяхъ, ку-
да еще проникали смутными отсвѣтами дневные лу-
чи. Слѣдовательно англичанкамъ не представля-
лось опасности заблудиться въ лабиринтѣ подзем-
ныхъ ходовъ, соединяющихъ три этажа катакомбъ.
Онѣ обязались монахамъ честнымъ словомъ, что не
102
Миѳы жизни.
будутъ заходить далеко вглубь подземелій и за-
глядывать подъ своды, еще не реставрированные и
не укрѣпленные. Надо знать, что подземная паути-
на катакомбъ изслѣдована не болѣе какъ на одну
треть своей площади, а доступна для туристовъ
врядъ ли и въ сотой своей долѣ.
Сегодня англичанки слова своего не сдержали.
Третьяго дня онѣ завтракали въ артистическомъ ре-
сторанѣ Корадетти, и знакомые художники разска-
зали имъ объ удивительныхъ открытіяхъ, сдѣлан-
ныхъ русскимъ археологомъ-живописцемъ Рейма-
номъ въ катакомбахъ св. Присцилы. Разсказъ за-
дѣлъ самолюбіе сестеръ. Имъ не удалось еще найти
въ катакомбахъ ничего новаго, оригинальнаго: все—
давнымъ-давно извѣстные пастыри, съ агнцемъ на
плечахъ, рыбы, пальмы, рах іесит, иногда китъ,
изрыгающій Іону,—обыденные мотивы христіанска-
го искусства первыхъ вѣковъ. Сестры рѣшили по-
пробовать счастья и, обманувъ бдительность мона-
ховъ, проникнуть въ катакомбы за дозволенныя
имъ границы. Онѣ приглядывались два дня къ за-
претнымъ, полуразрушеннымъ и заставленнымъ
козлами ходамъ, что примыкали къ главнымъ гал-
лереямъ, и, — какъ взяли бы лотерейный билетъ, —
наудачу намѣтили изъ нихъ одинъ во второмъ
этажѣ, недалеко отъ могилы св. Цециліи. Понимай,
святой Цециліи монаховъ св. Каллиста, потому что
въ катакомбахъ св. Себастіана показываютъ дру-
гой гробъ св. Цециліи, и между иноками обоихъ мо-
настырей идетъ давняя распря изъ-за сомнѣнія, —
гдѣ же въ самомъ дѣлѣ была похоронена свя-
тая покровительница музыки — подъ сѣнью св. Кал-
листа или св. Себастіана? Англичанки понимали,
что онѣ рискуютъ заплутаться, и застраховали себя
Италія. Катакомбы.
103
на случай такой бѣды стариннымъ средствомъ ца-
ревны Аріадны — клубкомъ снурковъ. Онѣ прикрѣ-
пили снурокъ у лаза въ новую галлерею и разматы-
вали клубокъ по мѣрѣ того какъ удалялись вглубь
катакомбъ. Онѣ имѣли при себѣ два фонарика-
рефлектора въ родѣ полицейскаго оеиіі бе ЬоеіЯ —
вещь, необходимую для изслѣдователя тайнъ, похо-
роненныхъ въ непроглядномъ мракѣ тысячелѣт-
нихъ склеповъ. Фонарики эти сестры и раньше при-
носили въ катакомбы, чтобы ихъ сильнымъ, сосре-
доточеннымъ свѣтомъ озарять по частямъ фрески,
которыя копировали. Такъ какъ температура ка-
такомбъ всегда обратна температурѣ надземной:
зимою въ нихъ душно, а лѣтомъ прохватываетъ
холодомъ, то англичанки позаботились захватить
съ собою пледы. Твердо надѣясь на снурокъ,
сестры шли одна слѣдомъ за другою, бодро и само-
увѣренно. Ходъ былъ довольно широкъ, но не пред-
ставлялъ ничего интереснаго: стѣны были ободраны
дочиста такъ же, какъ и въ главныхъ галлереяхъ,
въ знакомыя извилины которыхъ выводила иногда
англичанокъ избранная ими дорога. Тогда онѣ ны-
ряли въ первый ближній лазъ — изъ запретныхъ,
какой представлялся ихъ глазамъ, — и такъ уходи-
ли все дальше и дальше. Наконецъ, по тѣснотѣ
лаза, по высокимъ заваламъ на полу, по низко осу-
нувшимся сводамъ сестры убѣдились, что онѣ вы-
шли изъ круга изслѣдованныхъ катакомбъ и про-
никли въ область, куда до нихъ — весьма можетъ
быть въ теченіе пятнадцати вѣковъ—не ступала че-
ловѣческая нога. Въ стѣнахъ стали попадаться пли-
ты — правда, безъ надписей и рисунковъ, но цѣль-
ныя, свѣжія, точно сейчасъ вытесанныя: такихъ
нѣтъ въ изслѣдованныхъ катакомбахъ, — всѣ дав-
104
Миѳы жизни.
нымъ-давно вынесены и занумерованы въ катало-
гахъ музеевъ Кирхнера и Латеранскаго. Сестеръ
невольно объялъ священный трепетъ. Древность
глядѣла имъ въ лицо изъ зіяющихъ проваловъ, ма-
нила и звала къ себѣ.
Въ гордости, что онѣ, двѣ слабыя женщины, су-
мѣли пробраться во мракѣ могильнаго царства до
порога новыхъ вѣроятныхъ открытій, онѣ обмѣня-
лись веселыми взглядами и крѣпкимъ рукопожа-
тіемъ.
— Ты не устала, Кэтъ?
— Ничуть. Я готова идти впередъ хоть цѣлый
день. — А ты, Мэгъ?
— Тоже.
— Мы можемъ идти, пока не истощится наша
путеводная нить.
— Что клубокъ?
— Размотанъ едва на-половину.
Сестры присѣли на груду осыпавшейся земли.
Стая мышей брызнула о*гъ нихъ врозь, скрываясь
въ щели стѣнныхъ гробницъ.
— Позавтракаемъ.
Мэгъ вынула изъ сумки сандвичи ... Кэтъ на-
блюдала убѣгающихъ мышей.
— Интересно, чѣмъ питаются здѣсь эти звѣр-
ки? — изумлялась она.
— Вѣроятно, они дѣлаютъ отсюда экскурсіи на-
верхъ ...
— Однако замѣть: вблизи входа въ катаком-
бы мыши не водятся. Онѣ начали встрѣчаться намъ
только въ этомъ лазу.
— Зачѣмъ же мышамъ ютиться у входовъ, сдѣ-
ланныхъ человѣческими руками, когда у нихъ ты-
сячи своихъ норокъ и лазеекъ?
Италія. Катакомбы.
105
Двинулись дальше.
— Странно, Кэтъ, что здѣсь такъ сухо. Рань-
ше было много сырѣе.
Кэтъ освѣтила стѣнку прохода — грубую, ше-
роховатую.
— Это потому, что мы въ туннелѣ, высѣчен-
номъ въ цѣлой скалѣ. Смотри: голый камень.
— Какого страшнаго труда это стоило!
— Работали рабскія руки ...
— А не руки христіанъ?
— Не думаю. Это — прямо рубка въ скалѣ.
Продѣлать подобный туннель безъ пороха и дина-
мита можно развѣ лѣтъ въ десять, при условіи,
что рабочія смѣны трудятся безпрерывно, одна за
другою, и день и ночь. Первымъ христіанамъ, сре-
ди преслѣдованій, некогда было предпринимать такія
сложныя работы, да и не къ чему: если имъ нужны
были новые ходы, въ ихъ власти было выбрать бо
лѣе мягкую и спорую къ рытью породу. Вообще
доказано, что христіане не рыли новыхъ катакомбъ,
но лишь приспособляли къ своимъ нуждамъ старыя
каменоломни ...
— Такъ что мы въ доисторической шахтѣ?
— Всего вѣроятнѣе. Смотри: здѣсь уже и мо-
гилъ нѣтъ.
— Тогда стоитъ ли продолжать путь?
— Отчего нѣть? Можетъ быть этотъ кори-
доръ соединяетъ катакомбы св. Каллиста съ каки-
ми-нибудь другими? Или онъ приведетъ насъ къ
другому выходу на свѣтъ.
— Пожалуй. Здѣсь гораздо больше кислорода,
чѣмъ можно бы ожидать по разстоянію отъ входа.
Вѣдь мы прошли уже не менѣе двухъ киломе-
тровъ.
106
Миѳы жизни.
— О! гораздо больше! и по какимъ еще изви-
линамъ и зигзагамъ.
— Между тѣмъ дышать здѣсь совсѣмъ не труд-
но, и лампочки свѣтятъ ярко, безъ синяго огонька.
Я предлагаю: дойдемъ до конца этого коридора и,
если онъ не откроетъ намъ ничего замѣчательнаго,
возвратимся назадъ. А завтра повторимъ экскурсію;
нашъ снурокъ покажетъ намъ дорогу, и мы сдѣ-
лаемъ ее гораздѣ скорѣе, чѣмъ сегодня, — слѣдо-
вательно будемъ имѣть время пройти дальше.
— А много еще у насъ клубка?
— Много. Онъ какой-то неистощимый.
— АПога аѵапіі, зогеііа!
Голоса и смѣхъ англичанокъ гулко раздавались
въ мертвой тишинѣ подземелья, и легкіе шаги ихъ
отзывались подъ сводами топотомъ богатырскихъ
ногъ.
Мэгъ сказала:
— Будь мы суевѣрны, могли бы подумать, что
вмѣстѣ съ нами шагаетъ цѣлая рота привидѣ-
ній.
— Да, это мѣстечко, вообще, — не для слабо-
нервныхъ.
— Ты замѣчаешь, я была права — коридоръ
привелъ насъ въ другія катакомбы; мы опять на
кладбищѣ и въ землѣ, а не въ камнѣ.
— Обитатели этихъ могилъ, вѣроятно, очень
удивлены нашимъ визитомъ.
— И конечно удивлены не особенно пріятно:
я думаю, товарищи изъ первыхъ галлерей поразска-
зали имъ, какъ туристы и археологи ограбили ихъ
гробницы.
Минутъ пять спустя Кэтъ кликнула сестру голо-
сомъ, полнымъ удивленія и испуга:
Италія. Катакомбы.
107
— Мэгъ! съ клубкомъ творится что-то стран-
ное.
— Ну?
— Да онъ ничуть не уменьшается.
— А снурокъ?
— Пересталъ разматываться.
— Вотъ непріятность! Надо немедленно идти
назадъ.
— А что?
— Это значитъ снурокъ гдѣ-нибудь, на углѣ,
при поворотѣ изъ коридора въ коридоръ, перетерся.
Хорошо, что ты замѣтила вовремя. Иначе мы могли
протащить снурокъ безполезнымъ хвостомъ еще
километра полтора и затѣмъ даже вовсе потерять
своего путеводителя.
Сестры повернули обратно. Отмѣрили онѣ ша-
говъ тысячу, на добрую четверть часа ходьбы, но
оборваннаго конца снурка ихъ яркіе фонари сест-
рамъ не показали. Путницы смущенно перегля-
нулись.
Кэтъ сказала:
— Должно быть я не сразу замѣтила, что сну-
рокъ оборвался и дѣйствительно, какъ ты гово-
ришь, протащила его нѣкоторое время хвостомъ.
Надо найти другой конецъ снурка. Я помню, что
прежде чѣмъ войти въ этотъ коридоръ,—мы шли
широкою галлереею и повернули сюда съ лѣвой
руки; значитъ, чтобы искать снурокъ, теперь надо
будетъ идти направо.
Дѣвушки нисколько не трусили. Имъ казалось,
что онѣ хорошо помнятъ дорогу и, въ крайнемъ
случаѣ, обойдутся и безъ снурка. Но для вѣрно-
сти слѣдовало поискать его. Искали долго, но не
нашли. Очевидно снурокъ оборвался ужъ очень
108
Миѳы жизни.
давно. Положеніе становилось серьезно. Недавнія
улыбки сбѣжали съ устъ дѣвушекъ, брови сдвину-
лись ... Сестры вышли на площадку — непра-
вильный пятиугольникъ. Каждая грань его зіяла
чернымъ отверстіемъ, и всѣ пять дверей были похо-
жи одна на другую, всѣ представлялись сестрамъ
равно знакомыми.
— Какъ будто мы шли черезъ эту, — нерѣши-
тельно сказала Кэтъ, повертывая направо. Мэгъ,
не отвѣчая, послушно зашагала за нею. Она вовсе
не была увѣрена, что Кэтъ ведетъ настоящею
дверью, какою надо, но и сама не знала, которая
изъ пяти настоящая. Про себя, она уже не сомнѣ-
валась, что онѣ заблудились, но не хотѣла выдать
свою тревогу, чтобы не лишить сестру душевной
бодрости. Она пробовала даже шутить надъ своимъ
приключеніемъ, но остроты ея звучали натянуто и
не встрѣчали отвѣта. Кэтъ оробѣла. Сестры скры-
вали одна отъ другой охватившій ихъ страхъ. Но-
вая площадка и новые ходы въ стѣнахъ: точно
пасти, алчущія поглотить неосторожныхъ прише-
лицъ ...
— Нѣтъ, это не то! — съ отчаяніемъ восклик-
нула Мэгъ.
— Не то!
Кэтъ, совсѣмъ растерянная, опустила фонарь.
— Мы Богъ знаетъ куда зашли ... Мы здѣсь
никогда не были! Это совсѣмъ новая площадка!
— Ты права.
— Вернемся, попробуемъ счастья черезъ другую
дверь.
— А ты увѣрена, что теперь угадаешь пра-
вильно?
— Нѣтъ, но ... попробуемъ!
Италія. Катакомбы.
109
— Попробуемъ ... Вѣдь это — единственное,
что намъ остается дѣлать, — согласилась Мэгъ, съ
искусственнымъ спокойствіемъ.
Опять безконечныя извилины узкихъ ходовъ,
примыкающихъ къ обманчивымъ платформамъ.
Мракъ, въ которомъ движутся двумя пятнами туск-
лаго краснаго тумана огненные круги рефлекто-
ровъ... Тишина, среди которой вслѣдъ за шага-
ми дѣвушекъ топаютъ шаги эхо, и опять сестрамъ
кажется, что рядомъ съ ними выступаетъ вотъ-
вотъ, готовое явиться привидѣніе. Но теперь имъ
уже не смѣшно отъ этого представленія — теперь
морозъ бѣжитъ по ихъ кожѣ, когда онѣ вслуши-
ваются въ таинственные шаги.
Имъ страшно остановиться хоть на минутку —
отъ мысли, что онѣ знаютъ, кто этотъ невидимый
ходокъ. Имя ему — смерть ... голодная смерть,
испоконъ вѣковъ царящая здѣсь, на подземныхъ
каменныхъ кладбищахъ. Онѣ проникли въ ея чер-
тогъ и навсегда останутся въ немъ, жизнью запла-
тивъ за свое безразсудство.
— У меня ноги подкашиваются: я не въ силахъ
идти болѣе, — простонала Кэтъ, опускаясь на
полъ.
— Отдохни, но недолго, — угрюмо возразила
Мэгъ. — У насъ мало свѣта въ запасѣ.
— Загаси свой фонарь, — сказала она послѣ
нѣсколькихъ минутъ молчанія.
— Зачѣмъ?
— Съ насъ довольно и моего. А твой мы за-
свѣтимъ, когда въ моемъ выгоритъ свѣча.
— Боже мой, неужели ты думаешь, что мы еще
долго не выберемся изъ этихъ норокъ?
— Ахъ, почему я знаю!
110
Миѳы жизни.
— Это ужасно, это ужасно! — шептала Кэтъ.
Мэгъ повелительно прикрикнула:
— Не трусь, не распускайся! Струсимъ — про-
падемъ.
— Не сердись! — умоляющимъ голосомъ воз-
разила Кэтъ, — можно ли ссориться въ такія ми-
нуты?
— Вотъ что, — предложила Мэгъ, успокаивая
сестру ласковымъ рукопожатіемъ, — давай кри-
чать! Какъ знать? Быть можетъ мы уже кру-
жимъ около посѣщаемыхъ галлерей, и насъ услы-
шатъ. ..
Голоса у сестеръ были громкіе, легкіе, могучіе, и
онѣ подняли цѣлую бурю звуковъ подъ низкими
сводами подземелья.
Кричали, пока не осипли. Замолкли послѣдніе
перекаты эхо ... Опять — мертвая тишь ...
слышно, какъ стучатъ смятенныя сердца дѣву-
шекъ ... Никого! ничего!.. Похоронены за-
живо.
— Мнѣ пить хочется, — пролепетала Кэтъ.
— Напейся: тамъ въ сумкѣ есть еще бутылка
аполлинарисъ ... но ... будь экономна.
— Я только одинъ глотокъ ...
— Что же теперь? Идти дальше? — предложи-
ла Мэгъ.
— Конечно.
— Куда?
— Не знаю.
— Все равно! — лишь бы не сидѣть на мѣстѣ.
Здѣсь мы ничего не высидимъ. Никто не догадается
искать насъ ...
Кэтъ ломала руки.
— Хоть бы кому-нибудь разсказали мы о
Италія. Катакомбы.
111
своемъ намѣреніи! Насъ хватились бы, снарядили
бы поиски, а теперь...
Мэгъ энергично остановила ея жалобы:
— Идемъ, авось Богъ поможеть намъ выбраться.
— Идемъ! движеніе отнимаетъ страхъ.
— Боже мой! Боже мой!
Мэгъ взглянула на часы и ахнула, не вѣря гла-
замъ:
— Знаешь ли, сколько уже времени мы въ ка-
такомбахъ?
— Ахъ, мнѣ кажется, цѣлую вѣчность.
— Я говорю не о «кажется», а сколько на са-
момъ дѣлѣ...
— Ну?
— Шесть часовъ и двадцать три минуты.
— Значитъ теперь уже вечеръ?
— Да. Если и найдемъ выходъ, то придется
ночевать у дверей; катакомбы заперты, и монахи
не услышать нашихъ криковъ — ихъ кельи да-
леко.
— Ахъ, я готова ночевать хоть въ саркофагѣ,
лишь бы знать, что мы у выхода.
Опять ходьба до изнеможенія, двойной топотъ
шаговъ, безвѣстныя могилы въ стѣнахъ, камень
подъ ногами, камень надъ головою, — холодный,
мертвый, безотвѣтный. Ходы вьются, какъ змѣи,
то вверхъ, то внизъ, то влѣво, то направо, и все
грознѣе и грознѣе опутываютъ и сжимаютъ англи-
чанокъ своими роковыми звеньями.
— Не могу я дальше идти ... не могу!
Кэтъ облилась слезами, безсильно прислонясь
спиною къ холодной стѣнѣ.
— Да и некуда, — сі холоднымъ ожесточе-
ніемъ согласилась Мэгъ. Она сѣла рядомъ съ
112
Миѳы жизни.
сестрою у ея ногъ. — Нечего обманывать себя и утѣ-
шать: мы погибли. Это — паутина. Мы задохнем-
ся въ ней, какъ двѣ мухи.
— Не говори такихъ ужасныхъ словъ, Мэгъ! Мы
не должны, не можемъ умереть... Господи! и
какъ только пришла намъ въ голову проклятая
мысль — пуститься въ эту несчастную экскурсію!
— Ты же предложила, Кэтъ.
— А ты старшая, ты сильнѣе, меня умнѣе...
Тебѣ слѣдовало остановить меня, отговорить ... А
ты вмѣсто того ... Ахъ, Мэгъ! Мэгъ!
— Что спорить, кто виноватъ! — сурово воз
разила Мэгъ. — Обѣ виноваты. Поздно спорить,
когда мы умираемъ.
— Голодная смерть... Господи!.. Мэгъ! я не
хочу умирать такъ страшно ...
— Объ этомъ тебя не спросятъ, дитя. Умрешь,
какъ Богъ послалъ.
— Богъ послалъ?! да за что же? за что? чѣмъ
мы оскорбили Его? Чѣмъ я оскорбила? Вѣдь мнѣ
же всего-то, всего двадцать лѣтъ — и умирать?!
А-а-а-ахъ! Мэгъ! Мэгъ! Мэгъ! спаси меня! не от-
давай! я не хочу умирать, не стану умирать ...
Она рыдала, выкрикивая безсмыслицу, какъ ма-
лый ребенокъ. Мэгъ молчала и только гладила ее
по головѣ: больше ей нечего было сдѣлать въ утѣ-
шеніе обезумѣвшей сестры.
— Можетъ быть, — шептала Кэтъ, притих-
нувъ, — мы оскорбили Бога тѣмъ, что пришли сю-
да. Можетъ бытъ люди, спящіе во всѣхъ этихъ
гробахъ, — святые, и Онъ наказываетъ насъ за то,
что мы потревожили ихъ смертный сонъ? Вѣдь
они — мученики, они умерли за Него. .
— Оставь эти мысли! — строго приказала
Италія. Катакомбы.
113
Мэгъ. — Ты христіанка. Нашъ Богъ — Богъ жи-
выхъ, а не Богъ мертвыхъ.
— Богъ живыхъ, Богъ живыхъ! помилуй насъ,
помоги намъ, — безсознательно лепетала Кэтъ ...
* ❖
ф
Часы летѣли ...
Далеко-далеко отъ мѣста, гдѣ остались было
сестры, въ подземной тьмѣ чиркнула восковая спич-
ка, и вслѣдъ затѣмъ засвѣтился рефлекторъ. Это—
Мэгъ проснулась ... Она опустила фонарь: огнен-
ный кругъ озарилъ чье-то старое-старое лицо съ
закрытыми, впалыми глазами, склоненное къ ея ко-
лѣнамъ.
— Спитъ,—пробормотала она и опять загасила
свѣтъ. Изъ-за фонаря у нея шли недавно долгія и
гнѣвныя пререканія съ сестрою.
Вынужденная экономить свѣтъ, она настаива-
ла, чтобы свѣча горѣла только, пока онѣ будутъ
на ходу, а отдыхать можно и въ потемкахъ. Кэтъ
не хотѣла и слышать, чтобы разстаться съ огнемъ.
— Я сойду съ ума, — кричала она. — Когда
погаснетъ этотъ огонекъ, погаснетъ и мой ра-
зумъ.
— Дитя, — уговаривала ее сестра, — пойми же,
что именно ради того мы и должны какъ можно
дольше сберегать нашъ огонь... Пока у насъ
есть свѣча и вода, мы можемъ бороться, надѣять-
ся ... А во тьмѣ — все будетъ кончено... въ нѣ-
сколько часовъ!..
Кэтъ убѣждалась, позволяла погасить свѣчу, но,
едва мракъ окружалъ ее, начинала метаться и кри-
чать ...
— Я не хочу! я не могу! мои мысли мѣшаются.
А. В. Амфитеатровъ. X. 8
114
Миѳы жизни.
Дай мнѣ видѣть свѣтъ, или я разобью себѣ голову
о камни.
— Эта тьма — живая, — лепетала она, вся тре-
пещущая, прижимаясь къ сестрѣ, — въ ней что-то
ходитъ, летаетъ ... оно съѣстъ насъ, уничтожитъ,
милая Мэгъ ...
— Полно, полно, — сдерживая рыданія, успо-
каивала ее сестра. — Ну, можно ли такъ теряться,
Кэтъ?
— Я слышу шаги, слышу шопотъ ... — галлю-
цинировала дѣвушка, — оно надвигается на насъ,
Мэгъ ... оно надъ нами ... я чувствую его холод-
ныя лапы, его мертвое дыханіе ...
— Чье дыханіе? кто «оно»? о чемъ ты гово-
ришь? — терзалась Мэгъ.
— Оно ... привидѣніе, что шагало за нами отъ
самаго входа... ты помнишь? — мы слышали шаги
и смѣялись, а оно шло, все шло...
— Кэтъ, опомнись! Не позволяй себѣ бредить!
Иначе воображеніе окружитъ тебя такими страха-
ми, что ты не въ силахъ будешь справиться съ ними
и въ самомъ дѣлѣ сойдешь съ ума.
Но Кэтъ твердила ясно и убѣжденно:
— Это оно оборвало снурокъ и завело насъ сю-
да, чтобы выпить нашу кровь и съѣсть наше тѣло.
Мэгъ зажала уши и гнѣвно кричала:
— Стыдно! ты — христіанка, образованная дѣ-
вушка, а тебѣ мерещатся какіе-то вампиры, точно
мужичкѣ.
— Ахъ, въ этомъ царствѣ мертвыхъ всему по-
вѣришь! — съ отчаяніемъ возражала Кэтъ.
— Здѣсь никого нѣтъ, кромѣ насъ! слышишь
ты? Никого, никого!
- - Да, — упорствовала младшая сестра, — ни-
Италія. Катакомбы.
115
кого, пока свѣтитъ рефлекторъ. Должно быть оно
боится свѣта. Но, когда ты гасишь огонь, оно при-
ближается, и я начинаю умирать: мнѣ душно, мой
мозгъ леденѣетъ... Бѣжимъ отсюда, Мэгъ, бѣ-
жимъ!
Въ безпорядочномъ бѣгствѣ отъ овладѣвшаго
Кэтъ паническаго ужаса сестры метались подъ сво-
дами своей огромной гробницы, какъ летучія мыши.
Онѣ бросались наудачу въ первые попавшіеся ходы
лабиринта, пробѣгая по нимъ километръ за кило-
метромъ, пока не сваливало ихъ на землю изнемо-
женіе, или не упирались онѣ въ глухую стѣну. Или
же, — оглупѣвшія, потерявъ энергію и волю, — онѣ
прилѣплялись къ камнямъ какой-нибудь могилы и
сидѣли безъ мыслей и безъ надеждъ, подавленныя
усталостью тѣла и духа до состоянія, когда и къ
самой смерти человѣкъ безразличенъ, потому что
ему кажется, — все равно: онъ уже заживо умеръ!
Закрыть рефлекторъ Мэгъ удалось только, ко-
гда Кэтъ задремала. Вслѣдъ за нею сонное оцѣпе-
нѣніе охватило почти мгновенно и старшую сестру.
Теперь, проснувшись, Мэгъ чувствовала сильный го-
лодъ, и все тѣло болѣло, будто избитое палками.
Который-то часъ? Хронометръ показалъ Мэгъ
странную цифру. Она съ недовѣріемъ поднесла часы
къ уху: нѣтъ, они шли правильно, маятникъ тикалъ
четко и мѣрно. — Одиннадцать! Но одиннадцать
было и когда мы засыпали?! Что же это? Неуже-
ли мы проспали подрядъ двѣнадцать часовъ? Сан-
двичей оставалось еще штучки три-четыре. Мэгъ
отломила кусочекъ хлѣба и ѣла его крошка за
крошкою, стараясь протянуть время и обмануть го-
лодъ этою призрачною ѣдою ... Ей пришло въ го-
лову:
8*
116
Миѳы жизни.
«Черезъ часъ всѣ наши сойдутся завтракать у
Корадетти — Смитъ, Риццони, Свѣдомскіе, будутъ
поминать насъ, удивляться, что насъ нѣтъ. Быть
можетъ Корадетти сейчасъ — какъ разъ надъ на-
шею головою ... вѣдь катакомбы тянутся подъ цѣ-
лымъ Римомъ, и Богъ знаетъ какъ далеко и въ
какую сторону мы зашли. Смитъ ухаживаетъ за
Кэтъ и непремѣнно предложитъ Ьгіпёізі въ ея честь.
А она, бѣдная, задыхается въ агоніи голодной смер-
ти — на сорокъ футовъ въ землѣ подъ его но-
гами ...».
Кэтъ проснулась.
— Долго я спала? — былъ ея первый вопросъ.
Мэгъ не рѣшилась напугать ее отвѣтомъ, что онѣ
въ катакомбахъ уже цѣлыя сутки.
— Минутъ сорокъ, — солгала она.
— И ничуть не отдохнула, все-таки ... Голо-
ва болитъ, колѣна дрожатъ, спину ломитъ... А
ты что дѣлала?
— Мнѣ не хотѣлось спать, я стерегла тебя.
— Я ѣсть хочу, — сказала Кэтъ послѣ нѣко-
тораго молчанія робко и жалобно. — Можно?
Сердце Мэгъ сжалось:
— Дѣточка моя, конечно можно.
Она дала сестрѣ сандвичъ. Та съѣла и попро-
сила еще. По обстоятельствамъ, это была непозво-
лительная расточительность, но Мэгъ не могла от-
казать. Она думала:
— Часомъ раньше, часомъ позже — не одинъ
ли конецъ? А вѣдь это послѣднее баловство, какое
я могу оказать Кэтъ, послѣдняя моя услуга ей ...
Часы летѣли.
Послѣдній сандвичъ раздѣленъ и съѣденъ. По-
слѣдняя капля воды выпита. Послѣдняя искра свѣ-
Италія. Катакомбы.
117
та погасла. Мракъ и смерть! Клекотъ агоніи въ
двухъ пересохшихъ горлахъ да изрѣдка слабый,
безумный стонъ:
— Мнѣ двадцать лѣтъ ... Только двадцать
лѣтъ!..
❖ $
❖
Работникъ Николо Бартоломе, нанятый на по-
денщину чистить садъ Монте-Пинчіо, только что
взялся за метлу, чтобы утреннею порою, пока садъ
закрытъ для публики, убрать осенніе листья, обле-
тѣвшіе за ночь съ деревьевъ на дорожки любимаго
гулянья римлянъ.
Онъ курилъ и пѣлъ:
Лсісііо, Коша,
ВеІІа сіііа —
Ьа-га-Іі-Іе-га.
ВеІІа сіііа!
И вдругъ замолкъ: ему почудился стонъ.
— Эіаѵоіо! откуда это?
Стонъ повторился.
— Ужъ не придушили ли здѣсь кого-нибудь
ночью? — подумалъ Николо. — Или можетъ быть,
сохрани Богъ, самоубійца? Римляне любягъ-таки
кончать съ собою на Монте-Пинчіо.
Онъ обшарилъ кусты, прислушиваясь къ стону,
и, наконецъ, остановился въ глубочайшемъ изумле-
ніи: стонала — теперь онъ различалъ это совер-
шенно опредѣленно — груда прѣлаго листа, кото-
рую, вотъ уже около недѣли, сметалъ онъ стогомъ
къ рѣшеткѣ старой водопроводной отдушины. Гру-
да не только стонала, но трепетала, — что-то рва-
лось изъ нея на волю, точно цыпленокъ изъ яйца.
118
Миѳы жизни.
— Зап&ие сіі Сгізіо! — воскликнулъ Николо, —
воры зарѣзали человѣка и бросили его въ мою кучу.
Если этотъ бѣдняга задохнется, меня отправятъ въ
тюрьму на всю жизнь.
Онъ разбросалъ листья метлою до самой рѣшет-
ки, взглянулъ и уронилъ метлу, чувствуя, что во-
лосы поднимаютъ колпакъ на его лохматой головѣ.
— ВеТапа! — мелькнуло въ его суевѣрномъ
умишкѣ. Изъ нѣдръ земли, сквозь рѣшетку, глядѣ-
ло на него страшилище: костлявая вѣдьма, въ сѣ-
дыхъ космахъ, съ лицомъ такого же земляного цвѣ-
та, какъ и листья, его облѣпившіе, вся въ ссадинахъ,
царапинахъ, синякахъ, съ глазами, пылавшими какъ
два угля, по сторонамъ носа, похожаго на заострен-
ное копье. Вѣдьма совала сквозь рѣшетку тощія
руки — точно цыплячьи лапки — и, дѣлая Николо
знаки, неясно мычала синимъ ртомъ... Возлѣ нея
ворочался какой-то живой мѣшокъ, потерявшій,
подъ слоемъ земли и листьевъ, всякое человѣческое
подобіе.
— ВеТапа! .. Ѵабе геіго, Заіапаз!
Но страшилище овладѣло, наконецъ, своею
рѣчью. Николо услыхалъ:
— Заіѵаіе поі, агпісо ... зіато бие іп§1езе ...
(ге сіоглі зепга рапе ... ілоггіато ба (ате ...
Это была Мэгъ.
Кто посѣщалъ купанья Ривьеры и Тосканскаго
побережья, навѣрное встрѣчалъ либо въ Нерви, ли--
бо въ Санта-Маргаритѣ, либо въ Віареджіо двухъ
пожилыхъ англичанокъ, очень схожихъ между со-
бою. Съ лица обѣ совсѣмъ не дряхлы, но у обѣихъ
волосы сѣды, какъ лунь, у обѣихъ головы трясутся,
Италія. Катакомбы.
НУ
точно у восьмидесятилѣтнихъ. Съ младшею разго-
варивать безполезно. Она помнитъ только, что ее
зовутъ Кэтъ, что у нея есть сестра Мэгъ, которая
очень добра къ ней, и что, когда солнце уходитъ
спать въ море, надо зажигать какъ можно больше
свѣчей, потому что въ потемкахъ живутъ свирѣпыя
привидѣнія, готовыя высосать у человѣка кровь и
съѣсть его тѣло.
— Это было со мною, синьоръ, — все было,
когда мы сидѣли тамъ, подъ землею, — увѣряетъ
безумная. — Оно. не успѣло сожрать меня, потому
что Мэгъ боролась за меня —- она очень храбрая,
моя сестра Мэгъ! Но оно выпило мою кровь и те-
перь я — никуда негодная старуха. А между тѣмъ
мнѣ только двадцать лѣтъ, синьоръ... всего
двадцать лѣтъ.
Этотъ унылый припѣвъ неизмѣнно вторитъ ея
болтовнѣ, какъ звонъ похороннаго колокола:
— Мнѣ двадцать лѣтъ ... всего лишь двадцать
лѣтъ!
И двадцать лѣтъ эти идутъ ей вотъ уже двадца-
тый годъ. Но отъ Мэгъ туристъ можетъ узнать всѣ
подробности ихъ заключенія въ подземельяхъ св.
Каллиста. Какъ Богъ помогъ имъ спастись, она не
отдаетъ себѣ отчета. Счастливый выходъ къ отду-
шинѣ на Мопіе-Ріпсіо достался ей — именно въ
родѣ неожиданно выхваченнаго, удачнаго билета ло-
то, одного выигрышнаго на сто тысячъ аллегри.
— Голодъ, жажда и тьма совершенно обезсили-
ли насъ. Кэтъ лежала у моихъ ногъ безъ чувствъ
и безъ движенія, не въ силахъ даже стонать и пла-
кать. Я, въ припадкѣ послѣдняго отчаянія, то мо-
лилась, то богохульствовала, то каялась въ своихъ
грѣхахъ, то проклинала ... Протяну руку къ
120
Миѳы жизни.
Кэтъ — вотъ ея измѣнившіяся, заостренныя черты;
чувствую, что она умираетъ, что она — вотъ-вотъ
сейчасъ умретъ. Знаю, что и сама умру вслѣдъ за
нею. Но своя смерть меня пугала меньше, чѣмъ мысль,
что Кэтъ умретъ раньше меня, на моихъ рукахъ ...
Меня объяли ужасъ и тоска, какихъ не только
вы не можете вообразить вчужѣ, но даже я не имѣю
силъ вспомнить отчетливо. Думаю: сяду подальше
отъ Кэтъ ... Мнѣ будетъ не такъ жаль ея, не
такъ жутко. Поцѣловала ее — она и не почув-
ствовала — и отошла, ощупью, держась за стѣнку.
Вдругъ чувствую: рука стала влажная. Родникъ?
Боже мой! да вѣдь это жизнь! Это спасеніе! Съ
водою человѣкъ выдерживаетъ недѣли голода ...
Освѣжилась сама, нашла Кэтъ, притащила ее къ
водѣ, освѣжила ... Тогда я стала разсуждать: —
Нѣтъ, это не родникъ. Будь родникъ, вода текла
бы по полу, а тутъ стѣна влажная лишь на высотѣ
моей руки, а снизу совершенно сухая. Слѣдова-
тельно, это не она испускаетъ воду, а вода осѣдаетъ
на ней: стѣна потѣетъ ... Это — атмосферная
влага. Значитъ сюда есть притокъ свободнаго воз-
духа. Откуда? Конечно сверху, — иначе, почему
бы роса отлагалась только на верхней части стѣ-
ны?. . И мнѣ пало на мысль попытать послѣдняго
счастья: пойти вверхъ, придерживаясь влажной
стѣны ... Кэтъ не могла идти; я обвязала ее во-
кругъ таліи платкомъ и тащила за собою воло-
комъ ... Много ли мы шли, сколько времени, —
не могу сказать ... Знаю только, что, — когда на
одномъ поворотѣ вѣчная тьма, въ какую мы были
погружены, вдругъ будто дрогнула и перешла въ сѣ-
рый сумракъ, — я едва не выпустила изъ рукъ сво-
ихъ Кэтъ: и отъ внезапнаго волненія радости, и
Италія. Катакомбы.
121
оттого, что переходъ этотъ ослѣпилъ меня, — на-
столько показался мнѣ яркимъ... А затѣмъ мы
увязли въ рыхлой массѣ прѣлаго листа и по ней
скорѣе докатились, чѣмъ дошли до рѣшетки, за ко-
торою открылъ насъ Николо Бартоломе.
Монте-Пинчіо и катакомбы св. Каллиста от-
стоятъ другъ отъ друга километровъ на десять.
Сестры провели въ землѣ трое сутокъ: сколько ки-
лометровъ сдѣлали онѣ по извилистымъ ходамъ ка-
такомбъ, конечно, мудрено сосчитать даже пред-
положительно. Но — чтобы пройти отъ св. Калли-
ста къ спасительной отдушинѣ на Монте Пинчіо —
имъ пришлось пересѣчь по подземному діаметру
весь Вѣчный городъ, спускаясь ниже ложа Тпора ...
Таковы подземелья древняго Рима, — таково-то
шутить съ ними!
Мертвые боги.
(Тосканскан легенда.)
На небѣ стояла хвостатая звѣзда. Кровавый
блескъ ея огромнаго ядра спорилъ со свѣтомъ луны,
и набожные люди, съ трепетомъ встрѣчая ея еже-
ночное появленіе, ждали отъ нея большихъ бѣдъ
христіанскому міру. Когда комета въ урочный
часъ медленно поднималась надъ горизонтомъ, вла-
ча за собой длиннымъ хвостомъ круглый столбъ
краснаго тумана, въ ея мощномъ движеніи было нѣ-
что сверхъестественно грозное. Казалось, будто
въ синій просторъ Божьяго міра ползетъ изъ пер-
вобытнаго мрака свирѣпый царь его, огненный дра-
конъ Апокалипсиса, готовый пожрать мѣсяцъ и
звѣзды и раздавить землю обломками небеснаго
свода. Комета смущала воображеніе не только лю-
дей, но и животныхъ. Сторожевые псы выли по
цѣлымъ ночамъ, съ тоскливымъ испугомъ вгляды-
ваясь въ нависшій надъ землею пламенный мечъ и
словно пытая: правду ли говорятъ ихъ хозяева о
чудномъ явленіи? точно ли оно — предвѣстникъ
близкой кончины міра? Свѣтопреставленія ждала
вся Европа. Булла папы и эдикты королей пригла-
шали вѣрующихъ къ молитвѣ, посту и покаянію,
ибо наступающій годъ, послѣдній въ первомъ тыся-
Италія. Мертвые воги.
123
челѣтіи по Рождествѣ Христовомъ, долженъ былъ,
по предположенію астрологовъ, быть и послѣднимъ
годомъ земли и тверди: годомъ, когда явится пред-
сказанный апостоломъ ангелъ и, ставъ одною сто-
пою на сушѣ, другою на морѣ, поклянется Живу-
щимъ во вѣки, что времени уже не будетъ.
Безъ числа ходили слухи о чудесахъ и знаме-
ніяхъ. Въ Кремонѣ видѣли, на закатѣ, въ облакахъ
двухъ огненныхъ воиновъ, по виду сарациновъ, въ
бою между собою. Въ Нантѣ овца растерзала вол-
ка. Жители Авиньона въ теченіе трехъ часовъ слы-
шали великій воздушный шумъ — ярые голоса не-
видимыхъ ратей и звонъ оружія. Въ самомъ Римѣ
прекрасная принцесса Джеронима Альдобранди, скон-
чавшаяся отъ изнурительной лихорадки, очнулась,
къ радости родныхъ, на третій день отъ смертнаго
сна, встала изъ гроба и пошла, славя Бога, слушать
мессу, заказанную за ея упокой. Къ страхамъ вы-
мышленнымъ присоединялись страхи дѣйствитель-
ные. Землетрясеніе неутомимою волною перекаты-
валось по тремъ полуостровамъ Средиземнаго моря,
чума бродила по Ломбардіи и Провансу, норманы
неистовствовали на западѣ, мусульмане напирали
на Европу съ востока и юга. На сѣверо-востокѣ
нарождались славянскія государства, еще невѣдо-
мыя, но слышно, что могучія, страшныя, грозныя.
Отъ Атлантическаго океана до Волги все бродило,
какъ въ мѣхѣ съ молодымъ виномъ. Что-то зрѣло
въ воздухѣ, и народамъ, удрученнымъ пережива-
ніемъ этого броженія, думалось, что зрѣетъ не-
доброе. Для людей, суевѣрныхъ и утомленныхъ тя-
желыми временами, вѣсть о свѣтопреставленіи была
сигналомъ потерять голову и превратиться въ по-
раженное паникой стадо.
124
Миѳы жизни.
Одни готовили себя къ переходу въ лучшій міръ
молитвами, вступали въ монастыри, бѣжали въ пу-
стыни, горныя пещеры и въ аскетическихъ тру-
дахъ, подъ власяницами, ждали судной трубы архан-
гела. Другіе, хотя увѣренные въ непремѣнномъ раз-
рушеніи вселенной, все-таки находили нужнымъ за-
чѣмъ-то составить духовныя завѣщанія. Третьи, на-
конецъ, впадали въ свирѣпое отчаяніе и убивали
остатокъ жизни на пьянство, развратъ, преступле-
нія. Никогда еще Европа не молилась и не грѣшила
съ большимъ усердіемъ. Боязнь ожидаемаго пере-
ворота была такъ велика, что многіе предпочитали
кончить жизнь самоубійствомъ, лишь бы не быть
свидѣтелями наступающихъ ужасовъ Божьяго гнѣ-
ва. Равнодушныхъ было очень мало, невѣрующихъ
презирали и ненавидѣли. За сомнѣніе въ состояв-
шемся уже пришествіи антихриста побивали камня-
ми. Фанатики клятвенно увѣряли, будто анти-
христъ не только народился, но и воцарился и си-
дитъ на римскомъ престолѣ подъ видомъ папы —
безбожника, ученаго чернокнижника Г ерберта-
Сильвестра.
Въ такое-то время случилось на дикомъ гор-
номъ пустырѣ, недалеко отъ города Пизы, странное
происшествіе, записанное въ монастырскихъ мемо-
ріалахъ подъ названіемъ: «Дивныя и пречудныя при-
ключенія Николая Флореаса, уроженца славнаго го-
рода Камайоре, оружейныхъ дѣлъ мастера и нѣко-
гда добраго христіанина».
Николай Флореасъ былъ молодъ и красивъ со-
бою. Оружейное ремесло закалило его силы, раз-
вило ловкость; частое общеніе съ людьми благород-
наго происхожденія усвоило Флореасу привычки,
видъ и обращеніе его знатныхъ заказчиковъ и по-
Италія. Мертвые боги.
125
купателей. Женщины говорили, что нѣтъ въ Ка-
майоре мужчины, болѣе достойнаго любви, чѣмъ
Николай Флореасъ, даже и между рыцарями герцог-
скаго двора. Если бы Флореасъ жилъ во Флорен-
ціи, Пизѣ или Сьеннѣ, онъ, по талантамъ своимъ,
навѣрное сдѣлался бы однимъ изъ народныхъ во-
ждей, какихъ такъ много создавали гражданскія
междоусобія средневѣковой Италіи. Они выходили
изъ низшихъ общественныхъ слоевъ, какъ Сфорца
и Медичи, чтобы потомъ лѣтъ на пятьсотъ протя-
нуть свою родословную, полную блистательныхъ
именъ и громкихъ подвиговъ. Но Николай Фло-
реасъ былъ обывателемъ Камайоре, глухого горна-
го городка, гдѣ горожане жили мирно, не дѣлясь на
политическія партіи. Сверхъ того, онъ былъ чело-
вѣкъ скромный, хотя рѣшительный и способный.
Какъ большинство оружейниковъ, онъ зналъ гра-
моту. Онъ сочинялъ сонеты и игралъ на лютнѣ.
Въ одинъ лѣтній день Николай Флореасъ окон-
чилъ кольчатую броню, заказанную ему начальни-
комъ наемниковъ пизанской цитадели, длинно-
усымъ норманомъ Гвальтье. Взваливъ свою ношу
на осла, мастеръ, въ сопровожденіи двухъ воору-
женныхъ подмастерьевъ, направился изъ Камайоре
горами въ Пизу. Лѣтняя ночь застала Флореаса въ
дорогѣ. Она упала сразу, черная и глухая; на
аспидномъ небѣ зажглись громадныя звѣзды и
огненный столпъ кометы. Напрасно было бы въ то
дикое, разбойничье время трубить ночью у воротъ
какого-либо города или замка. Отвѣтомъ пришель-
цу свистнула бы туча стрѣлъ. Средневѣковое госте-
пріимство кончалось съ закатомъ солнца. Прише-
лецъ былъ другомъ, когда приходилъ при солнеч-
номъ сіяніи, и врагомъ послѣ того, какъ замыка-
126
Миѳы жизни.
лись рогатки и поднимались мосты со рвовъ, напол-
ненныхъ водою. Флореасъ и его спутники заноче-
вали на перепутьи, у костра, разложеннаго у ногъ
каменной Мадонны. Боясь ночного нападенія, пут-
ники рѣшили спать по очереди. Двое, по жребію,
спали съ оружіемъ въ рукахъ, а одинъ бодрствовалъ
на стражѣ. Первый жребій не спать выпалъ самому
Флореасу. Прислонясь къ обломку скалы, онъ без-
печно наблюдалъ медленный токъ свѣтилъ по не-
беснымъ кругамъ. Пламя костра играло красными
лучами. Развьюченный оселъ бродилъ, не отходя
далеко отъ стана, на подножномъ корму. Флоре-
асъ слушалъ звуки горной ночи. Имъ овладѣло тро-
гательное настроеніе, въ какое повергаетъ всѣхъ
впечатлительныхъ людей торжественная тишь спя-
щей пустыни.
Но вотъ внезапно среди величественнаго без-
молвія раздался странный звукъ. Словно кто-ни-
будь коротко взялъ аккордъ на церковномъ орга-
нѣ, — взялъ и бросилъ. Звукъ рванулся въ воздухъ
и сейчасъ же заглохъ. Точно кто-то зарыдалъ бы-
ло, но, устыдившись своей слабости, задавилъ ры-
даніе. Николай Флореасъ осмотрѣлся. Онъ не
понималъ, ни что это за звукъ, ни откуда онъ при-
летѣлъ. Такъ какъ звукъ не повторялся, Флореасъ
рѣшилъ, что вѣроятно онъ задремалъ, и, въ дремѣ,
обманутыя чувства создали этотъ загадочный
аккордъ изъ обычныхъ звуковъ ночи. Но, когда
онъ, совсѣмъ успокоенный, опять прилегъ къ ко-
стру, звукъ снова задрожалъ въ воздухѣ и — уже
яснѣе и болѣе продолжительно, чѣмъ въ первый
разъ: какъ будто сразу запѣло нѣсколько арфъ
подъ перстами искусныхъ менестрелей. Флореасъ
вскочилъ въ волненіи. Онъ зналъ, что поблизости
Италія. Мертвые боги.
127
нѣтъ ни одного значительнаго селенія, откуда могъ
бы примчаться таинственный звукъ. Трудно было
предположить, чтобы по сосѣдству ночевалъ путе-
вой караванъ какого-либо синьора со свитою и че-
лядью, среди которой могли случиться игрецы на
арфѣ. Ночлегъ Флореаса былъ расположенъ на вы-
сотѣ холма: окрестности были видны на далекое
пространство, но хоть бы гдѣ-нибудь костру ору-
жейника отвѣтилъ другой костеръ. Флореасъ съ
легкой дрожью подумалъ единственное, что ему
оставалось подумать: что онъ слышалъ звуки не-
здѣшняго міра. Какъ человѣкъ набожный и муже-
ственный, онъ не потерялся, а разбудилъ своихъ
спутниковъ и разсказалъ, что съ нимъ было. Они
не повѣрили.
— Просто ты спалъ, мастеръ, и тебѣ показа-
лось это во снѣ, — сказали они.
Но звукъ снова налетѣлъ изъ безвѣстной дали,
какъ волна, и такъ же быстро, какъ волна о пе-
сокъ, разбился и растаялъ въ воздухѣ.
— Это скалы поютъ, — въ испугѣ сказалъ
одинъ подмастерье.
— Или дьяволъ справляетъ свою свадьбу, —
крестясь прибавилъ второй.
— Друзья мои, — сказалъ Флореасъ, — все это
можетъ быть; но я не буду спокоенъ до гѣхъ поръ,
пока не узнаю, откуда эти звуки и зачѣмъ они.
Поэтому пойдемъ въ ту сторону, откуда они зве-
нятъ.
Но подмастерья наотрѣзъ отказались.
— Если намъ судьба попасть въ когти дьяво-
ла, — говорили они, — то успѣемъ еще попасть по-
слѣ смерти, а зачѣмъ будемъ лѣзть къ нему
живьемъ?
128
Миѳы жизни.
— Тогда я пойду одинъ, — сказалъ Флоре-
асъ, — потому что мое желаніе узнать тайну силь-
нѣе меня, и я не могу быть спокоенъ, пока ея
не разрѣшу. Ждите же на этомъ мѣстѣ моего
возвращенія, а я пойду, куда зоветъ меня му-
зыка.
Подмастерья пришли въ ужасъ и умоляли Фло-
реаса не подвергать себя опасностямъ ночного пути
нивѣсть куда и зачѣмъ, но онъ остался непреклон-
нымъ. Тогда они пытались удержать его силой. Но
Николай Флореасъ обнажилъ кинжалъ и грозилъ
поразить перваго, кто осмѣлится до него коснуть-
ся. Подмастерья въ страхѣ отступили; онъ же вос-
пользовался ихъ замѣшательствомъ, чтобы исчез-
нуть въ темнотѣ ночи.
Флореасъ долго блуждалъ во мракѣ по пустымъ
равнинамъ и неглубокимъ оврагамъ. На небо взбѣ-
жали тучи. И комета и звѣзды измѣнили Флоре-
асу. Онъ шелъ, самъ не зная куда идетъ: на сѣ-
веръ, на западъ или на югъ, такъ что если бы онъ
и хотѣлъ вернуться къ своимъ подмастерьямъ, то
уже не могъ бы. При томъ всякій разъ, какъ толь-
ко мысль о возвращеніи приходила въ голову Фло-
реаса, таинственный аккордъ, непостижимо увлек-
шій его во тьму пустыни, снова звучалъ — и съ та-
кою силою страсти и страданія, какъ будто все хру-
стальное небо разрушалось, со звономъ разсыпая
осколки на грудь матери-земли. Наконецъ Фло-
реасъ замѣтилъ вдали мерцаніе красной точки —
далекаго костра или окна въ хижинѣ.
«Я пойду на этотъ свѣтъ, — подумалъ Фло-
реасъ, — я достаточно сдѣлалъ, чтобы удовлетво-
рить своему желанію; но тайна упорно не дается
мнѣ въ руки, и я не въ силахъ бороться съ невоз-
Италія. Мертвые боги.
129
можнымъ — долженъ возвратиться. Если это мои
спутники, тѣмъ лучше; если нѣтъ, то авось эти
люди не откажутъ мнѣ въ ночлегѣ и укажутъ до-
рогу въ Пизу ...».
Онъ шелъ на огонь до тѣхъ поръ, пока нога его
не оступилась съ ровной почвы въ провалъ. Путникъ
едва успѣлъ откинуться назадъ, чтобы не сорваться
въ глубь пропасти. Онъ усѣлся на краю обрыва,
едва не втянувшаго его въ свои нѣдра, и сталъ
ждать разсвѣта. Глядя предъ собой, Флореасъ за-
мѣтилъ, что огонекъ, на который онъ шелъ, какъ
будто растетъ силою пламени ... дробится на мно-
гія свѣтящіяся точки ... Флореасъ не могъ дать
себѣ отчета, что это за огни. Не можетъ быть,
чтобы Пиза! Но — если нѣть — куда же онъ по-
палъ? Видно было, что подъ нимъ въ глубокой
котловинѣ лежитъ большой городъ ... Выступили
изъ мрака очертанія горныхъ вершинъ; востокъ по-
бѣлѣлъ; огромная голубая звѣзда проплыла на
горизонтѣ и растаяла въ потокѣ румянаго свѣ-
та. Три широкихъ бѣлыхъ луча, разбѣгаясь,
какъ спицы колеса, высоко брызнули изъ горъ
въ просторъ неба... Птицы пустыни тысяча-
ми голосовъ привѣтствовали утро; пестрыя ящери-
цы проворно скользили по сѣрымъ камнямъ, въ ра-
достной жаждѣ солнечнаго тепла.
Внизу, въ долинѣ, еще клубился туманъ. Но
такъ какъ теперь Флореасъ зналъ, что подъ его
бѣлымъ покровомъ спитъ какое-то жилье, то рѣ-
шилъ спуститься. Онъ увидѣлъ тропинку-лѣстни-
цу, вырубленную въ скалѣ ... Давно никто не хо-
дилъ по ней: растреснутая, иззубренныя временемъ
ступеньки поросли репейникомъ и мареною; длин-
ные ужи, шипя, уползали изъ-подъ ногъ Флореаса;
А. В. Амфитеатровъ. X. 9
130
Миѳы жизни.
онъ раздавилъ своимъ кованнымъ сапогомъ не одну
семью скорпіоновъ.
Солнце встало надъ горами; туманъ растаялъ,
Флореасъ одиноко стоялъ среди желтой песчаной
лощины, сдавленной зелеными горами, и удивлялся:
не только города, ни одной хижины не было побли-
зости ... Вѣтеръ уныло качалъ высокія сорныя тра-
вы ... Песокъ блестѣлъ подъ солнцемъ ... Сѣ-
рѣло ложе широкой, но совершенно высохшей отъ
лѣтняго зноя, рѣки ... Вотъ и все.
Въ досадѣ разочарованія бродилъ Флореасъ по
лощинѣ. Онъ чувствовалъ себя страшно усталымъ:
о возвращеніи нечего было и думать. Изъ шнурка,
стягивавшаго сборки его кафтана, онъ сдѣлалъ пра-
щу и, набравъ гладкихъ голышей, убилъ ими съ
дюжину мелкихъ пташекъ пустыни. Обѣдъ его
былъ обезпеченъ. Надо было найти воды. Она
журчала неподалеку. Флореасъ пошелъ на звукъ ...
Ручей текъ обильною волною изъ-подъ низко на-
висшихъ орѣховыхъ кустовъ. Флореасу показа-
лось страннымъ слишкомъ правильное ложе потока.
Нагнувшись къ водѣ, онъ увидалъ, что когда-то ру-
чей былъ заключенъ въ мраморныя плиты: желто-
ватый гладкій камень еще проглядывалъ кое-гдѣ
сквозь густой мохъ, темнымъ бархатомъ облѣпив-
шій дно и стѣнки источника. Раздвигая цѣпкія
вѣтви орѣшника, Флореасъ пошелъ вверхъ по те-
ченію и скоро добрался до обширной лѣсной поляны.
На ней въ безпорядкѣ громоздились сѣрые громад
ные камни. Флореасъ узнавалъ ступени, обломки
карнизовъ; толстая колонна съ отбитою капителью
лежала поперекъ дороги ... Посреди поляны воз-
вышалась груда камней въ полроста человѣческаго,
похожая на очагъ и на надгробный памятникъ.
Италія. Мертвые боги.
131
Осколки мраморнаго щебня валялись кругомъ. Ру-
чей текъ прямо изъ-подъ этой груды, которая, какъ
и его русло, была когда-то обдѣлана въ мраморъ.
Еще виднѣлись кое-гдѣ слѣды обшивки испещрен-
ной бурыми буквами, давно разрушенной и утратив-
шей смыслъ надписи. Флореасъ прочиталъ.
Оружейникъ оглядѣлъ мѣстность и подумалъ,
что расположиться для обѣда здѣсь, на полянѣ,
между зелеными стѣнами узкаго ущелья, пріятнѣе,
чѣмъ въ песчаной пустынѣ, только что имъ оста-
вленной. Онъ устроилъ костеръ на древнемъ па-
мятникѣ-очагѣ и, нанизавъ убитыхъ птицъ на гиб-
кій прутъ, изжарилъ ихъ надъ огнемъ. Синій дымъ
весело поднялся къ небу зыбкимъ столбомъ. Го-
лодный Флореасъ наскоро съѣлъ свой скудный
обѣдъ, запилъ водой изъ ручья... Его сморило
сномъ.
Флореасъ проснулся впотьмахъ, позднимъ вече-
ромъ. Ему очень не хотѣлось вставать съ земли,
но онъ сдѣлалъ надъ собою усиліе... И, вмѣстѣ
съ тѣмъ какъ онъ поднималъ свою еще отягченную
сномъ голову, онъ видѣлъ, какъ поднимается изъ
праха поверженная колонна. Онъ бросился къ
ней, — на ней не оставалось ни мховъ, ни раку-
шекъ, ни плѣсени: блестящій и гладкій столбъ крас-
наго порфира, гордо увѣнчанный бѣломраморнымъ
узоромъ капители. Флореасъ осязалъ воскресшую
колонну, чувствовалъ ея холодъ ... Десятки такихъ
же колоннъ съ глухимъ рокотомъ выходили изъ-
подъ земли, слагаясь въ длинные портики. Дымный
и грязный очагъ превратился въ великолѣпный жер-
твенникъ. Костеръ Флореаса разгорѣлся на немъ
съ такою силою, что розовое пламя, казалось, лиза-
ло своими острыми языками темное небо, и зарево
9*
132
Миѳы жизни.
играло на далекихъ скалахъ. Цвѣточныя гирлянды
змѣями взвивались, невѣдомо откуда, прицѣплялись
къ колоннамъ и, чуть качаемыя вѣтромъ, тепло и
мягко обвѣвали Флореаса благоуханіями.
Молодой человѣкъ понялъ, что стоитъ у разгад-
ки тайны, въ которую вовлекли его прошлою ночью
невѣдомые звуки. А они, какъ нарочно, снова за-
дрожали въ воздухѣ, но уже не рыдающіе, какъ
вчера, а весело торжествующіе. Ущелье сверкало
тысячами огней, гудѣло праздничнымъ гуломъ ты-
сячеголовой толпы. 11 голоса и огни близились къ
храму. Предъ изумленнымъ Флореасомъ медленно
проходили важные сѣдобородые мужи въ длинныхъ
бѣлыхъ одеждахъ, украшенные дубовыми вѣнками,
и становились рядомъ налѣво отъ пылающаго жер-
твенника, а направо сбирались рѣзвою толпою пре-
красныя полуобнаженныя дѣвы. Ихъ тѣла были
какъ молоко. Флореасу казалось, что онѣ свѣ-
тятся и прозрачны, какъ туманъ, летающій въ лун-
ную ночь надъ водами Арно. Каждая потрясала
дротикомъ или лукомъ; у иныхъ за плечами висѣли
колчаны, полные стрѣлъ; многія — сверхъ корот-
кихъ, едва закрывшихъ колѣна, туникъ — были по-
крыты пестрыми шкурами звѣрей, неизвѣстныхъ
Флореасу. Нѣмъ и недвижимъ стоялъ оружейникъ
въ широкомъ промежуткѣ между рядами таинствен-
ныхъ мужей и дѣвъ ... Онъ начиналъ думать, что
попаль на шабашъ бѣсовъ, но никогда не предполо-
жилъ бы онъ, что бѣсы могли быть такъ величавы
и прекрасны.
Новые огни, новые голоса наполняли храмъ. Де-
вять женъ чудной красоты поднимались по мрамор-
ной лѣстницѣ, сплетаясь хороводомъ вокругъ мощ-
наго юноши, который сіялъ, какъ солнце, и блескъ,
Италія. Мертвые боги.
133
исходившій отъ его лица, затмевалъ блескъ лам-
падъ храма. Въ рукахъ юноши сверкала золотая
лира, и со струнъ ея летѣли тѣ самые звуки, что
приманили Флореаса. И мужи въ бѣлыхъ одеждахъ,
и вооруженныя дѣвы упали въ прахъ предъ лицомъ
юноши. Остался на ногахъ только Флореасъ, но
его какъ будто никто не замѣчалъ въ странномъ
сборишѣ, хотя стоялъ онъ ближе всѣхъ къ жертвен-
ному огню. Юноша гордо сталъ предъ жертвенни-
комъ и, радостно простирая руки къ огню, вос-
кликнулъ голосомъ, подобнымъ удару грома:
— Проснись, сестра! Твое царство возвратилось.
Радостно зазвенѣли золотыя струны его лиры, и
онъ запѣлъ гимнъ, отъ котораго потряслись скалы,
зашатались деревья въ ущельѣ и, какъ испуганныя
очи, замигали звѣзды на небѣ. Онъ пѣлъ, а во-
кругъ него съ крикомъ неслись въ пляскѣ его пре-
красныя спутницы. Мужи въ бѣлыхъ одеждахъ и
вооруженныя дѣвы подхватили гимнъ. Схватившись
за руки, они оплели жертвенникъ цѣлымъ рядомъ
хороводовъ. У Флореаса кружилась голова отъ
мельканія пляски, звенѣло въ ушахъ отъ пѣнія,
вопля и грома лиры. Онъ позабылъ всѣ молитвы,
какія зналъ, рука его не хотѣла подняться для
крестнаго знаменія.
— Проснись, сестра! — звалъ юноша.
— Встань, царица! проснись, богиня! — вторила
толпа.
Вооруженныя дѣвы выхватывали изъ колчановъ
стрѣлы и проводили ими глубокія борозды на сво-
ихъ бѣлоснѣжныхъ челахъ. Кровь струями текла
по ихъ ланитамъ, они собирали ее въ горсть и бро-
сали капли въ жертвенный огонь.
Пламя раздвоилось, какъ широко распахнувшій-
134
Миѳы жизни.
ся пологъ, надъ жертвенникомъ встало облако бѣ-
лаго пара. Когда же оно порѣдѣло и тусклымъ
свиткомъ уплыло изъ храма къ дальнимъ горамъ,
на жертвенникѣ, между двухъ стѣнъ огня, осталась
женщина, мертвенно-блѣдная, съ закрытыми глаза-
ми. Она была одѣта въ такую же короткую туни-
ку, какъ и всѣ дѣвы храма, такъ же имѣла лукъ въ
рукахъ и колчанъ за плечами, но была прекраснѣе
всѣхъ. Строгимъ холодомъ вѣяло отъ ея непо-
движнаго лица. Мольбы, крики, пѣсни и пляски
росли, какъ буря на морѣ. Пламя сверкало, напря-
гая свою мощь, чтобы согрѣть и разбудить мертвую
красавицу. Синія жилки, точно по мрамору, побѣ-
жали подъ ея тонкою кожей; грудь дрогнула; губы
покраснѣли и зашевелились... и, — съ глубокимъ
вздохомъ, будто сбросивъ съ плечъ тяжесть над-
гробнаго памятника, — она пробудилась отъ сна.
Оглушительный вопль привѣтствовалъ ее ... Всѣ
упали ницъ; даже юноша съ золотою лирою скло-
нилъ свою прекрасную голову. Огонь на жертвен-
никѣ угасъ самъ собою, а надъ челомъ красавицы
вспыхнулъ яркій полумѣсяцъ. Онъ росъ и за-
острялъ свои рога, и въ свѣтѣ его купалось тѣло
богини, точно въ расплавленномъ серебрѣ. Она во-
дила по толпѣ огромными черными глазами, мрач-
ными, какъ сама ночь, подъ бархатнымъ пухомъ
длинныхъ рѣсницъ. Взглядъ ея встрѣтился съ вгля-
домъ Флореаса, и оружейникъ почувствовалъ, что
она смотритъ ему прямо въ душу, и что не
преклониться предъ нею и не обожать ея можетъ
развѣ лишь тотъ, у кого вовсе не гнутся колѣна, у
кого въ сердцѣ не осталось ни искры тепла, а въ
жилахъ — ни капли крови. Кто-то далъ ему въ
руки стрѣлу, и онъ, въ восторженномъ упоеніи,
Италія. Мертвые боги.
135
сдѣлалъ то же, что раньше дѣлали всѣ вокругъ: глу-
боко изранилъ ея остріемъ свой лобъ и, когда за-
струилась кровь, собралъ капли въ горсть и бросилъ
къ ногамъ богини съ громкимъ воплемъ:
— Радуйся, царица!
И, въ отвѣтъ его воплю, среди внезапной тиши-
ны, раздался мощный голосъ, глухо и торжественно
вѣщавшій медлительную рѣчь:
— Здравствуй, мой свѣтлый богъ и братъ, царь
лиры и солнца! Здравствуйте, мои вѣрные спутни-
цы и слуги! Здравствуй и ты, чужой юноша, будь
желаннымъ гостемъ между нами. Семь вѣковъ про-
шло, какъ закатилось солнце боговъ, и я, владычица
ночей, умерла, покинутая людьми, нашедшими себѣ
новыхъ боговъ въ новой вѣрѣ. Здѣсь былъ мой
храмъ — здѣсь моя могила. Вымерли мои слуги,
прахомъ разсыпались мои алтари, сорными травами
заросли мои храмы, мои кумиры стали забавою лю-
дей чужой вѣры. Жертвенный огонь не возгорался
на моей могилѣ, я не обоняла сладкаго дыма всесо-
жженій. Не могутъ боги жить безъ жертвъ; без-
жертвенный богъ засыпаетъ сномъ смерти. Я спала
въ землѣ, какъ спятъ человѣческіе трупы, какъ
спите всѣ вы, мои спутницы и слуги; я — мертвая
богиня побѣжденной вѣры, царица призраковъ и
мертвецовъ! Юноша разбудилъ меня. Онъ при-
шелъ на таинственный зовъ, онъ оживилъ мой
храмъ и согрѣлъ огнемъ мой жертвенникъ. Кля-
нусь отцомъ моимъ, спящимъ на вершинѣ Олим-
па, — великъ его подвигъ и велика будетъ его на-
града. Николай Флореасъ! хочешь ли ты забыть
міръ живыхъ и здѣсь въ пустынѣ стать полубогомъ
среди забытыхъ боговъ? Хочешь ли ты свободно
коротать съ нами веселыя и торжественныя ночи и
136
Миѳы жизни.
въ вихряхъ носиться надъ землею, отъ льдинъ ве-
ликаго моря блаженныхъ Гипорбореевъ къ слонамъ
и чернымъ пигмеямъ лѣсистой Африки? Хочешь
ли ты назвать своимъ братомъ бога звуковъ и свѣ-
та? Скажи: хочу! — отрекись отъ своего міра, и
я отдамъ тебѣ свою любовь, которой не зналъ еще
никто изъ боговъ и смертныхъ.
И небо и земля молчали, и вѣтеръ не дышалъ,
когда Флореасъ тихо отвѣтилъ:
— Хочу. Я твой рабъ, и жизнь моя принадле-
житъ тебѣ.
Пламенемъ вспыхнули очи богини, радостно дрог-
нули ея ноздри, громкій крикъ, похожій на охотни-
чій призывъ, вырвался изъ ея груди. Она сошла съ
жертвенника и, прямая и трепещущая, какъ стрѣла,
только что сорвавшаяся съ тетивы, приблизилась къ
Флореасу. Теплыя уста съ дыханіемъ, пропитан-
нымъ ароматомъ животворящей амброзіи, косну-
лись его губъ; теплая рука обвила его шею и закры-
ла ему глаза. Флореасъ слышалъ, какъ богиня от-
дѣлила его отъ земли ... какъ они медленно и плав-
но поднялись въ воздухъ, сырой и прохладный...
Съ шумомъ, пѣснями и смѣхомъ взвилась за ними
вся толпа, наполнявшая храмъ, ея движеніе рождало
въ воздухѣ волны, какъ въ морѣ ... Богиня сняла
руку съ глазъ Флореаса; онъ увидалъ себя на страш-
ной высотѣ; огни храма меркли глубоко внизу. За-
крывъ глаза, онъ почти безъ чувствъ склонился на
плечо богини, пропитанное свѣтомъ осѣнявшаго ее
полумѣсяца ... Какъ сквозь сонъ, слышалъ онъ
охотничьи крики и свистъ вихря, помчавшаго воз-
душный поѣздъ въ безвѣстную даль. Волосы боги-
ни, подхваченные вѣтромъ, хлестали его по лицу.
— Не бойся! ’— слышалъ ея голосъ Флоре-
Италія. Мертвые боги.
137
асъ, — не бойся, супругъ мой. Тотъ, кого я держу
въ своихъ объятіяхъ, не долженъ ничего бояться.
Онъ сильнѣе природы, она его слуга...
Они мчались надъ широкими рѣками въ пло-
скихъ берегахъ, надъ темными городами съ стрѣл-
кообразными колокольнями, надъ тихо шепчущими
маисовыми полями, изрѣзанными сѣтью мутныхъ
каналовъ, надъ болотами, окутанными въ густую
пелену опасныхъ тумановъ, — направляясь на да-
лекій сѣверъ, къ неприступной стѣнѣ суровыхъ
Альповъ. Снѣжная метель захватила воздушный
поѣздъ, потащила его по узкимъ ущельямъ къ свер-
кающимъ льдинамъ глетчера и долго крутила охоту
богини по снѣжнымъ полямъ. Стадо сернъ пронес-
лось такъ далеко, что Флореасу оно показалось
стадомъ какихъ-то рогатыхъ мышей. Но богиня
бросила стрѣлу, и стадо рухнуло въ внезапно от-
крывшуюся предъ нимъ бездну.
— Галло — э! добыча! добыча! — закричала
богиня. И хохотомъ и воплями отвѣчала ей дикая
охота. Гремѣли рога, выли псы, звенѣла арфа пре-
краснаго свѣтлаго бога.
Они спускались къ тихимъ озерамъ, чтобы по-
ражать проворныхъ выдръ, когда онѣ выныривали
изъ-подъ воды, держа въ зубахъ карпа или щуку.
Богиня опрокидывала постройки умныхъ бобровъ и,
когда звѣрьки темными пятнами ускользали въ раз-
ныя стороны, сыпала въ нихъ убійственныя стрѣлы.
Потянулись лѣсистыя равнины Германіи. Листвен-
ное море шумѣло и волновалось отъ вѣянія волшеб-
наго полета. Ноги Флореаса скользили по верши-
намъ столѣтнихъ дубовъ. Мохнатые зубры, вѣтво-
рогіе лоси, лани съ кроткими глазами, привлечен-
ныя блескомъ полумѣсяца на челѣ великой охотни-
138
Миѳы жизни.
цы, выбѣгали на лѣсныя прогалины и метались, огла-
шая ночную тишь мычаніемъ и блеяніемъ. Имъ
отвѣчали въ кустарникахъ голодные волки, испу-
ганные медвѣди жалобно рыкали въ глубокихъ бер-
логахъ. Но стрѣлы богини падали, какъ дождь, и,
когда поѣздъ дикой охоты улеталъ, ревъ и вой жи-
вотныхъ смѣнялся зловѣщею тишиною кладбища.
Запахъ крови поднимался отъ лѣса. Богиня жадно
впивала его, раздувая ноздри, привычныя къ жер-
твеннымъ ароматамъ. Глаза ея сверкали, какъ у
тигрицы, впускающей когти въ оленя. Она казалась
двуногимъ звѣремъ, но звѣремъ сверхъестествен-
нымъ, въ которомъ соединялись и самое возвышен-
ное и самое ужасное существа животнаго міра:
звѣрь — самый хищный и самый красивый, самый
кровожадный и самый величественный, самый же-
стокій и самый обаятельный. Предъ нею надо было
трепетать, но нельзя было не восторгаться ею и не
поработиться ей всей душой. Подъ обаяніемъ ея
взгляда, Флореасъ кричалъ такъ же, какъ она, вмѣ-
стѣ съ нею разсыпалъ смертоносныя стрѣлы, съ
тѣмъ же наслажденіемъ впивалъ одуряющій запахъ
потоковъ крови, обозначавшихъ страшный путь ди-
кой охоты по сѣвернымъ лѣсамъ.
Они мчались надъ Рейномъ, великою рѣкою чу-
десъ. Флореасъ видѣлъ, какъ въ его волнахъ свер-
кали золотые клады, хранимые лебедиными дѣвами,
слышалъ, какъ грохотали водопады, какъ въ мѣд-
ныхъ замкахъ храпѣли ихъ глупые властелины,
свирѣпые великаны. Изъ щелей въ береговыхъ ска-
лахъ выползали рудокопы-гномы и дивились дикой
охотѣ, задирая головы до тѣхъ поръ, пока красныя
шапочки сваливались съ макушекъ. Ушей Флореа-
са коснулся грозный шумъ морского прибоя. Мор-
Италія. Мертвые боги.
139
скіе валы рвались въ устье, побѣждая силу теченія
рѣки-великана. На сотни миль кругомъ кипѣло сѣ-
дыми валами Сѣверное море — угрюмое, холодное,
съ бурою водою подъ бѣлесоватымъ небомъ, море-
врагъ, море-чудовище. Востокъ блѣднѣлъ, звѣз-
ды меркли и уходили за водную равнину.
— Домой! домой! — звала богиня. Голосъ ея
звучалъ рѣзко и печально, какъ голосъ ночной
птицы, зачуявшей близость утра. У Флореаса заня-
ло дыханіе отъ усиленной быстроты полета. Въ
промежуткахъ головокруженія онъ едва успѣлъ
замѣтить, какъ длинною вереницею вились за по-
ѣздомъ тѣни убитыхъ звѣрей. Но, чѣмъ больше
бѣлѣлъ востокъ, тѣмъ блѣднѣе становились эти тѣ-
ни: то одинъ, то другой призракъ изъ свиты богини
исчезалъ, сливаясь съ утренними облаками. Тише
раздавались охотничьи крики и хохотъ, замолкъ
звонъ золотой лиры, потускнѣлъ вѣнчавшій богиню
полумѣсяцъ. И только она сама оставалась неиз-
мѣнно прекрасною и сильною. Такъ же мощно, но
еще нѣжнѣе и довѣрчивѣе прежняго, обнимала ея
рука плечи Флореаса; то огнемъ восторженнаго воз-
бужденія, то туманомъ нѣги покрывались ея обра-
щенные къ нему глаза ... Они опустились въ та-
инственный храмъ, откуда нѣсколько часовъ тому
назадъ унесъ ихъ поѣздъ дикой охоты. Флореасъ
остался одинъ съ богинею — предъ ея опустѣлымъ
жертвенникомъ-могилой. Безпокойнымъ взоромъ
обвела она окрестныя вершины: въ сизыхъ обла-
кахъ уже дрожали золото и румянецъ близкой за-
ри ... И Флореасъ въ послѣдній разъ услыхалъ го-
лосъ богини:
— Мой день конченъ... теперь — любовь и
сонъ. Когда весь міръ спитъ, встаемъ и царсгву-
140
Миѳы жизни.
емъ мы, старые, побѣжденные боги, и умираемъ, ко*
гда живете вы ... Мой день конченъ ... теперь —
любовь и сонъ. Приди же ко мнѣ и будь моимъ го-
сподиномъ! ..
Солнце роняло на землю отвѣсные лучи полудня.
Флореасъ въ задумчивомъ оцѣпенѣніи сидѣлъ среди
безобразныхъ грудъ разрушеннаго храма. Онъ не
разбиралъ, что было съ нимъ ночью: сонъ ли ясный,
какъ дѣйствительность, или дѣйствительность, по-
хожая на сонъ. Да и не хотѣлъ разбирать. Онъ
понималъ одно: что судьба его рѣшена, что нико-
гда уже не оторваться ему отъ этого пустыннаго
мѣста, одарившаго его такими страшными и очаро-
вательными тайнами ... Если даже это были толь-
ко грезы, то стоило забыть для нихъ весь міръ и
жить въ нихъ однѣхъ. Только бы снова мчаться
сквозь сумракъ ночи въ вихрѣ дикой охоты, при-
павъ головою къ плечу богини, и на разсвѣтѣ снова
замирать въ ея объятіяхъ сномъ, полнымъ видѣній
любви и смерти.
Такъ, полный сладкихъ воспоминаній, въ близ-
комъ предчувствіи бурныхъ наслажденій новой
ночи, сидѣлъ онъ и не замѣчалъ медленно текущаго
жаркаго дня, уставивъ неподвижный взоръ на остат-
ки жертвенника, гдѣ явилась вчера богиня.
И загадочныя буквы, растерянныя по обломкамъ
разрушенной надписи, теперь открывали ему свой
ясный смыслъ, — радостный смыслъ вѣрнаго обѣто-
ванія:
Ніс іасеі Оіапа Веа
Іпіег пюгііюз ѵіѵа
Іпіег ѵіѵоз шогіпа.
«Здѣсь покоится богиня Діана, живая между
мертвыми, мертвая между живыми».
Италія. Мертвые боги.
141
Подмастерья Флореаса, добравшись до Пизы,
разсказали, какъ таинственно пропалъ ихъ хозя-
инъ. Не только Камайоре, но и всѣ сосѣдніе город-
ки приняли участіе въ поискахъ за безъ вѣсти ис-
чезнувшимъ оружейникомъ, но ихъ трудъ былъ на-
прасенъ. Тогда судьи добраго города Камайоре рѣ-
шили, что Флореасъ и не думалъ пропадать, а про-
сто его убили подмастерья и зарыли гдѣ-нибудь въ
пустынѣ. Бѣдняковъ бросили въ подземную темни-
цу съ тѣмъ, чтобы, если Флореасъ не явится въ го-
довой срокъ со дня своего исчезновенія, повѣсить
подозрѣваемыхъ убійцъ на каменной висѣлицѣ у
городскихъ воротъ. Къ счастью для невинныхъ,
незадолго до конца этого срока синьоръ Авеллано
да Віареджіо, гоняясь за дикимъ вепремъ, попалъ,
вмѣстѣ со всею своею свитой, въ ту же трущобу,
что поглотила молодую жизнь Николая Флореаса.
Пробиваясь сквозь буреломъ, кустарники и скалы,
охотники наткнулись на одичалаго человѣка въ ру-
бищѣ, обросшаго волосами, съ когтями дикаго звѣ-
ря. Онъ бросился отъ людей, какъ отъ чумы; одна-
ко его догнали и схватили. Напрасно рычалъ онъ,
боролся и кусался, напрасно хватался за каждый
камень, за каждое дерево, когда понялъ, что его
хотятъ увлечь изъ пустыни. Дикаря привезли въ
Віареджіо, насильно остригли и вымыли, и знакомые
съ ужасомъ узнали въ немъ Николая Флореаса.
Пріоръ нагорной обители босоногихъ капуци-
новъ въ Камайоре далъ пріютъ несчастному оружей-
нику въ тюремной кельѣ, приставивъ къ нему двухъ
дюжихъ служекъ. Но въ первую же ночь стражи
караульщики убѣжали отъ кельи, перепуганные
бурнымъ вихремъ и странными голосами. Невѣдомо
откуда налетѣли они въ монастырскую тишь и, то
142
Миѳы жизни.
рыдая, то смѣясь, звали къ себѣ Флореаса. А онъ,
между тѣмъ, безумно бился въ своей кельѣ, какъ
птица въ клѣткѣ, и отвѣчалъ на призывы незри-
мыхъ друзей такими воплями, какъ будто съ него
съ живого сдирали кожу. Въ слѣдующую ночь
самъ пріоръ былъ свидѣтелемъ этого чуда, противъ
котораго оказались безсильными заклинательныя
молитвы и святая вода. Тогда стало ясно, что Фло-
реасъ чародѣй, и рѣшено было, пока не надѣлалъ
онъ бѣды и соблазна христіанскому міру, сжечь его,
во славу Божію, по законамъ страны и церковному
уставу, огнемъ на торговой площади добраго города
Камайоре, въ праздникъ Святой Троицы, послѣ
обѣдни. До самаго праздника Святой Троицы жилъ
Флореасъ въ монастырѣ, ночью буйствуя и пугая
братію дьявольскимъ навожденіемъ, а днемъ тихій,
кроткій и молчаливый. Онъ снова выучился пони-
мать человѣческую рѣчь и изрѣдка обмѣнивался
словами со своими стражами. Когда ему объявили
его участь, онъ равнодушно выслушалъ приговоръ
и даже улыбнулся: такова была его вѣра въ могу-
щество помогавшаго ему бѣса. Разумъ его не все-
гда былъ затемненъ, и монастырскому врачу, крот-
кому брату Эджиціо изъ Фіэзоле, удалось выпы-
тать у грѣшника, какъ вступилъ онъ въ союзъ съ
обольстившимъ его бѣсомъ. Каковой разсказъ Фра
Эджиціо и записалъ смиренномудро въ монастырскій
меморіалъ на страхъ и поученіе всѣмъ добрымъ
христіанамъ о коварныхъ козняхъ и обольщеніяхъ
неустаннаго отца всякаго грѣха и лжи, вѣчно зло дѣ-
ющаго сатаны. Совершивъ откровенное признаніе,
колдунъ Флореасъ сталъ хирѣть и чахнуть и умеръ
въ канунъ дня Святой Троицы, назначеннаго ему
милосердіемъ властей, дабы онъ моі*ь очистить
Италія. Мертвые боги.
143
огненною смертью тяжкій грѣхъ союза съ адомъ,
взятый имъ на свою погибшую душу. Но дьяволъ,
коварный врагь всякаго добраго начинанія, не допу-
стилъ своей жертвы до спасительнаго костра и за-
душилъ Флореаса въ ночи. Такъ что поутру стра-
жи, пришедшіе за колдуномъ, нашли въ кельѣ толь-
ко холодный трупъ его, который, по благому разсу-
жденію пріора и городскихъ судей, былъ возложенъ
на костеръ предъ очами вполнѣ благочестивыхъ
гражданъ города Камайоре. Когда же тѣло колдуна
обратилось въ пепелъ, внезапно, при тихой погодѣ
и солнечномъ днѣ, налетѣлъ жестокій вихрь и, раз-
метавъ костеръ, умчался въ горы, къ ужасу всѣхъ
присутствующихъ господъ, дамъ и всякаго званія
народа, которые не усомнились, что въ ономъ вих-
рѣ незримо прилеталъ за душою покойнаго Флоре-
аса, погубившій его своими обольщеніями, дьяволъ.
Черный всадникъ.
Вотъ что разсказалъ мнѣ старый, одѣтый въ
бѣлую мантію, монахъ въ долгую безсонную ночь,
когда мы вдвоемъ съ нимъ сидѣли на мшистой стѣ-
нѣ флорентинской Чертозы и смотрѣли на синій
мракъ долинъ и большія звѣзды темнаго безлуннаго
неба.
I.
Было племя, былъ городъ, — великое племя, Зо-
лотой городъ.
Вендъ былъ вождемъ города.
Народъ, которымъ онъ правилъ, — теперь за-
бытый даже по имени, — жилъ здѣсь, между двумя
теплыми морями, у подножья невысокихъ горъ, подъ
синимъ шатромъ ласковаго неба. То былъ кроткій
народъ пастуховъ и земледѣльцевъ, не вѣдавшій ни
войны, ни междоусобій. Люди мирно обрабатывали
поля, выгоняли стада на пастбища и чтили боговъ.
Таинственныя незримыя существа возвѣщали муд-
рымъ изъ народа свою волю шелестомъ дубравы,
грохотомъ горныхъ потоковъ и теченіемъ небес-
ныхъ свѣтилъ.
Было время, когда въ этотъ благословенный край
Италія. Черный всадникъ.
145
пришло и осѣло въ немъ, какъ саранча, дикое воин-
ственное племя. Одѣтые въ звѣриныя шкуры, по-
крытые, вмѣсто шлемовъ, ужасными мордами вол-
ковъ и медвѣдей, бородатые и длинноволосые дикари
упали съ горъ на долины подобно снѣгу изъ
заблудившейся въ небѣ тучи. Они избили треть
неселенія, а остальной народъ обратили въ раб-
ство.
Они заставили побѣжденныхъ выстроить по
ущельямъ и на вершинахъ холмовъ крѣпкіе замки
и заперлись за ихъ стѣнами, подѣлившись на мел-
кія дружины. Въ то время, какъ порабощенные ту-
земцы гнули спину надъ черными пашнями или во-
дили стада по зеленымъ горнымъ скатамъ, дикари-
побѣдители слѣдили за ними съ своихъ вышекъ,
какъ ястреба, всегда готовые слетѣть въ долъ на до-
бычу. И, когда они слетали, худо было странѣ: по-
ля утучнялись кровью и мертвыми тѣлами, сотни
юношей и дѣвъ увозили горные мулы плѣнниками
въ замки чужеземцевъ, а побѣдители справляли
празднества въ честь новой удачи.
Но въ средѣ покореннаго народа было не мало
людей мужественныхъ и гордыхъ. Они не захотѣ-
ли покориться игу чужеземцевъ и бѣжали изъ род-
ного края въ далекія юго-восточныя горы. Тамъ
бѣглецы жили нищенскимъ бытомъ звѣролововъ и
пчелинцевъ: одинъ день сыты, два дня голодая. Тѣмъ
не менѣе число ихъ съ каждымъ днемъ возрастало,
и наконецъ ихъ собрались многія тысячи. Тогда
они рѣшили возстать и сказали своимъ старѣй-
шинамъ:
— Выберите изъ своей среды вождя, чтобы мы
могли идти за нимъ съ мечомъ и огнемъ.
Но старѣйшины отвѣчали:
А. В. Амфитеатровъ. X. 10
146
Миѳы жизни
— Вотъ мы спрашивали боговъ и въ шумѣ водъ,
и въ полетѣ птицъ, и въ звѣздныхъ путяхъ, но боги
безмолвствуютъ. Знать, избранника нѣтъ между
нами. Подождите, пока боги укажутъ его!
Въ одну ночь, когда верховный жрецъ бѣглецовъ
крѣпко спалъ предъ очагомъ въ своей пещерѣ, нѣ-
кто шепнулъ ему на ухо:
— Встань, близится избранникъ, иди ему на-
встрѣчу!
А когда жрецъ въ испугѣ сорвался со своего
жесткаго ложа, отряхая сонъ отъ зѣницъ, въ от-
верстіе пещеры заглянулъ косматый звѣроловъ —
начальникъ стражей ущелья, восклицая:
— Проснись, отецъ, потому что надъ горами
видно великое чудо!
Большая, невиданная дотолѣ, звѣзда возсіяла на
далекой восточной чертѣ, гдѣ синее небо сходилось
съ черными горами. Она была — какъ рубинъ въ
рукояткѣ царскаго меча, а подъ нею висѣла широ-
кая полоса свѣтящагося тумана. Звѣзда блистала
такъ ярко, что освѣщала весь небесный просторъ,
какъ смоляной факелъ освѣтилъ бы тѣсную хижи-
ну. Жрецъ долго стоялъ на обрывѣ предъ своею пе-
щерой, вперивъ взоръ въ дивное явленіе и измѣряя
мыслями его тайну. Потомъ сказалъ стражу-звѣро-
лову:
— Возьми головню съ очага и иди предо мною.
Мы пойдемъ, куда зоветъ насъ звѣзда.
И, въ трепетномъ молчаніи, они вышли изъ гор-
наго гнѣзда бѣглецовъ и погрузились во мракъ спя-
щихъ ущелій. Облака покрыли влагой ихъ плащи,
колючія травы раздирали ихъ обувь, утесы торчали
поперекъ ихъ дороги, какъ ночные великаны-граби-
тели, неизмѣримыя пропасти развѣвали вокругъ
Италія. Черный всадникъ.
147
нихъ черныя бездны, полныя шумомъ дикихъ водо-
падовъ. Не разъ вскакивали съ ихъ пути хищные
звѣри и, стоя въ сторонѣ, жалобно выли, дивясь изъ
темноты на красное трескучее пламя головни, ко-
торою размахивалъ предъ собою стражъ-звѣро-
ловъ. И, когда изъ глубины ущелій, отъ потоковъ
потянуло предразсвѣтнымъ вѣтромъ, когда изумруд-
ное созвѣздіе Воза, перевернувшись къ зениту
дышломъ, покатилось за горы, а новая звѣзда, въ
предчувствіи денницы, стала быстро блѣднѣть и та-
ять на просвѣтлѣвшемъ бирюзовомъ небѣ, — жрецъ
и звѣроловъ вышли изъ горъ на отлогій берегъ шум-
наго моря. Запылала заря и — въ пѣнѣ буйнаго
прибоя — показала имъ юношу, безъ чувствъ рас-
простертаго на грудѣ камней и раковинъ. На челѣ
юноши сіяла золотая повязка, и мечъ съ золотою
рукояткой сверкалъ у его бедра. Увидѣвъ это,
жрецъ и звѣроловъ исполнились страха и благого-
вѣйно преклонились предъ юношей; онъ же, от-
крывъ большіе глаза, синіе, какъ небо, смотрѣлъ
на нихъ съ изумленіемъ и не понималъ, что они
говорили ему, а они не понимали, что говорилъ онъ.
Но такъ какъ юноша, ударяя руками себя въ грудъ,
много разъ повторялъ одно слово — «Вендъ», то
жрецъ сказалъ:
— Кто бы ты ни былъ, о Вендъ! слѣдуй за нами,
ибо звѣзды послали намъ тебя, чтобы ты поразилъ
нашихъ враговъ и правилъ нами!
II.
Шесть лунъ родилось и умерло; родилась и со-
зрѣвала седьмая. Тогда жрецъ сказалъ стражу-звѣ-
ролову:
10*
148
Миѳы жизни.
— Ударь въ щитъ, чтобы собрались люди и слы-
шали, что скажетъ имъ Вендъ.
И, когда на звукъ щита сошлись горцы-бѣгле-
цы, жрецъ вывелъ къ нимъ Венда изъ пещеры и
сказалъ:
— Вотъ вождь, котораго вы просили у боговъ.
Мы со стражемъ-звѣроловомъ нашли его въ первую
ночь таинственной звѣзды, озаряющей востокъ.
Шесть лунъ онъ былъ моимъ гостемъ, и я скры-
валъ его въ своей пещерѣ. Теперь возьмите его:
онъ вашъ! — но преклонитесь предъ нимъ, ибо
онъ избранникъ свѣтилъ, въ ночи блуждающихъ
надъ нами по неизмѣннымъ небеснымъ пу-
тямъ.
Такъ какъ горцы очень изумились и молчали, то
Вендъ выступилъ впередъ и сказалъ:
— Не для того скрывался я шесть лунъ въ жи-
лищѣ мудрѣйшаго изъ васъ, о люди горъ, не для то-
го учился вашему языку, чтобы теперь молчать
предъ вами, кто я и какъ попалъ къ вамъ. Моя
страна далеко — къ югу отъ вашей. У васъ те-
пло — у насъ жарко. У васъ растетъ пинія и маг-
нолія — у насъ пальмы и бананы. У вашихъ горъ
снѣгъ серебритъ только чубы на макушкахъ, наши
уперлись головами въ небо и по поясъ опустили сѣ-
дыя бороды. Имя этимъ горамъ — Небесныя; у
подножія ихъ жилъ мой народъ — такіе же русые
люди, съ бѣлымъ тѣломъ и свѣтлыми глазами, какъ
я, кого вы видите предъ собою. Вы называете меня
Вендомъ. Это имя не мое, а моего народа, но такъ
какъ я одинъ между вами и мнѣ не быть уже на ро-
димой сторонѣ, то пусть отнынѣ Вендъ станетъ
моимъ именемъ! Я князь и сынъ князя своего
племени. Мой пращуръ населилъ долины Небес-
Италія. Черный всадникъ.
149
ныхъ горъ, — цвѣтущія долины, гдѣ розы благо-
ухаютъ надъ жемчужными ручьями, гдѣ по вѣч-
но зеленымъ пастбищамъ бродятъ козы съ шерстью
бѣлою какъ молоко, блестящею какъ серебро,
мягкою какъ пухъ, что осенью рождается въ
воздухѣ и летаетъ по вѣтру. Сильный враждеб-
ный народъ сталъ напирать на насъ съ юга.
Мы не захотѣли отдать ему свои розы, ручьи
и козъ. Мы бились съ нимъ острыми мечами,
но пришельцы задавили насъ, какъ лавина да-
витъ караванъ въ ущельѣ, смыли насъ съ лица зем-
ли, какъ наводненіе уноситъ хижину съ рѣчного бе-
рега. Неудержимо стремясь на сѣверъ, они остано-
вились въ нашемъ краю лишь на одну зиму и потек-
ли дальше; но и этого было достаточно: позади ихъ
остались кровь, трупы и пепелъ. Когда минуло это
великое несчастіе, мой отецъ, съ немногими уцѣлѣв-
шими отъ бойни, выступилъ изъ заоблачной пещеры,
куда удалился онъ послѣ нашего пораженія, и ска-
залъ: «Я дряхлъ и сѣдъ: мнѣ уже не вкусенъ медъ,
и дротикъ колеблется въ моей рукѣ. Пала моя
дружина, — дожди моютъ ея кости на днѣ долинъ.
Мнѣ въ пору только сожигать трупы и плакать у
ихъ костровъ: умерла душа моя, не мнѣ мстить
врагамъ и возстановлять величіе Вендовъ. Ты, сынъ
мой, — юноша; мышцы твои крѣпки, и умъ по-
лонъ смѣлыми помыслами. Иди на сѣверъ! Тамъ
найдешь ты пустынный край — границу земли и
снѣга. На полноводныхъ рѣкахъ, прорѣзывающихъ
дремучіе лѣса и необозримыя степи, живетъ тамъ
обильный, одноплеменный намъ, народъ. Пади къ
ногамъ его старѣйшинъ, и пусть они, великіе Ваны,
примутъ на себя обиду, которою поразили насъ,
ихъ братьевъ, жестокіе Азы!».
150
Миѳы жизни.
При имени Азовъ затрепетали горцы, потому что
такъ назывался народъ, угнетавшій и ихъ страну.
Но Вендъ продолжалъ:
— И я вышелъ въ путь, и міръ открылся моимъ
очамъ. Я спустился съ великихъ горъ въ желтую
пустыню, гдѣ только вѣтеръ былъ мнѣ товарищемъ,
обгоняя песчаными вихрями бѣгъ моего верблюда.
Марево рѣяло предо мною въ душномъ воздухѣ,
солнце краснымъ шаромъ ходило въ вышинѣ, а по
ночамъ звѣзды загорались надъ моею головой такія
большія и яркія, что казалось, будто я ѣду въ ихъ
области и холодный вѣтеръ полуночи, развѣвая мой
бурнусъ, несетъ меня прямо къ неподвижной звѣз-
дѣ сѣвера, которой держаться велѣлъ мнѣ отецъ,
чтобы достигнуть страны великихъ Вановъ. Такъ
доѣхалъ я до большой рѣки, катящейся по пескамъ.
Здѣсь меня взяли въ плѣнъ чернобородые воины съ
пиками, украшенными хвостами коней, и, огра-
бивъ, продали, какъ раба, халдеямъ — въ храмъ
великихъ маговъ, поклонявшихся золотому солн-
цу — огню вселенной. Но когда маги узнали, что
я — Вендъ и происхожу изъ страны солнца, они
возвратили мнѣ свободу, наградили меня и, покло-
нившись до земли, указали путь къ западному луко-
морью, гдѣ имѣютъ дома люди-корабельщики, чту-
щіе жестокаго мѣднаго бога, пожирателя младен-
цевъ, и добывающіе изъ раковинъ темно-синій пур-
пуръ. Имъ извѣстна страна великихъ Вановъ, и я
сѣлъ на корабль, чтобы достигнуть ея, но буря
унесла насъ отъ береговъ въ открытое море. Три
дня и три ночи она влачила насъ по волнамъ, пере-
давая съ рукъ одного разъяреннаго вѣтра на руки
другому, еще болѣе ожесточенному, пока, наску-
чивъ нами, не ударила корабль о подводные камни.
Италія. Черный всадникъ
151
Море поглотило моихъ спутниковъ, а меня, слугу
таинственнаго жребія, выбросило на вашъ берегъ.
И вотъ я здѣсь, и вашъ жрецъ, мудрѣйшій изъ лю-
дей, сталъ мнѣ вторымъ отцомъ и открылъ мнѣ очи
на божественную волю, начертавшую мою судьбу.
Звѣзда взошла надъ моей головой. Люди горъ! ес-
ли вы довѣряете ея выбору, я вашъ. Я поведу васъ
на вашихъ притѣснителей, потому что если я не
нашелъ великихъ Вановъ, то нашелъ тѣхъ, кому я
обязался мстить: ваши враги — мои враги. Идите
же за мною, люди горъ, и возвратите своимъ брать-
ямъ свободу, а себѣ — отчизну!
Такъ сказалъ Вендъ, и горцы подняли его на щи-
ты, съ радостными кликами:
— Живи, Вендъ! живи, нашъ вождь, избранникъ
звѣзды, и да погибнутъ Азы!
III.
Вендъ побѣдилъ Азовъ и вытѣснилъ ихъ далеко
за предѣлы освобожденнаго края. Азъ-Торъ, ры-
жебородый предводитель притѣснителей, негодуя на
свое пораженіе, самъ пронзилъ себя мечомъ и былъ
похороненъ въ руслѣ отведенной рѣки, по обычаю
великихъ богатырей своего племени.
Вендъ правилъ долгій, счастливый вѣкъ, о ко-
торомъ до сихъ поръ сокрушаются люди, называя
его золотымъ. Вендъ не велъ войнъ, чтобы расши-
рять свои владѣнія, но никто не дерзалъ нападать
на его область: такъ грозно смотрѣла въ очи ино-
земцамъ мощная власть внутри страны, многолюд-
ной, богатой, текущей молокомъ и медомъ. Ко дво-
ру Венда стекались богатыри, мудрецы и художники.
Онъ воздвигалъ великолѣпныя зданія и наполнялъ
152
Миѳы жизни.
ихъ изображеніями боговъ, почитаемыхъ его наро-
домъ. Самъ Вендъ не вѣрилъ во многихъ боговъ.
Когда, еще въ странѣ убѣжища, верховный жрецъ
вывелъ его, юношу, на темя горы и сказалъ ему:
«Поклонись солнцу, ходящему въ небѣ, потому
что оно — Зевсъ», — Вендъ показалъ головой и
возразилъ:
— Нѣтъ, отецъ. Хотя ты очень мудръ, но оши-
баешься. Солнце не Зевсъ, а развѣ одно изъ жи-
лищъ Зевса.
Жрецъ взглянулъ на него съ удивленіемъ и вос-
кликнулъ:
— Развѣ ты одинъ изъ посвященныхъ, что те-
бѣ извѣстно таинство, передаваемое въ нашемъ со-
словіи изъ рода въ родъ и отъ отца — на смертномъ
одрѣ — сыну?
Вендъ сказалъ:
— Такъ вѣровалъ весь мой народъ, жившій у
подножія Небесныхъ горъ.
Жрецъ еще болѣе изумился, но, качая головой,
отвѣтилъ:
— Счастливъ народъ, озаренный свѣтомъ исти-
ны, но — сынъ мой! нашъ народъ простъ и дикъ;
ему мудрено постигнуть великую тайну. Не оскор-
бляй его божествъ, чтобы онъ не возненавидѣлъ те-
бя и не отказался видѣть въ тебѣ избранника.
Вендъ сказалъ:
— Я никого не хочу оскорблять. Я не могу по-
клоняться солнцу, какъ Зевсу; но развѣ оно —
прекраснѣйшее изъ жилищъ Зевса — не достойно
того, чтобы предъ нимъ благоговѣлъ простой смерт-
ный? ..
Судъ Венда, справедливый и нелицепріятный, сла-
вился въ самыхъ дальнихъ предѣлахъ земли. На-
Италія. Черный всадникъ.
153
родъ его былъ великъ и многъ числомъ, но вождь
самъ вникалъ во всѣ тяжбы своей страны. При-
дворные говорили ему:
— Зачѣмъ ты утруждаешь себя, вождь? Судъ
могли бы справить за тебя и мы, твои ближніе мужи!
Вендъ возражалъ:
— Я не веду войнъ, жертвы и храмы отдалъ
жрецамъ; если и судъ вамъ отдамъ, — что же
оставлю себѣ? Справедливость — дѣло вождя.
Оставьте меня дѣлать свое дѣло: отъ этого не бу-
детъ хуже ни мнѣ, ни вамъ.
Вендъ былъ человѣкъ ученый, зналъ травы, кам-
ни и слова, исцѣлявшіе недуги, читалъ звѣздную
книгу и, глядя въ лицо человѣка, узнавалъ его
мысли. Звѣри засыпали отъ его блестящаго взо-
ра. Онъ не дѣлалъ золота, потому что презиралъ
его, но мудрыя книги научили его тайнѣ долгой
жизни и, посѣщая больныхъ, онъ возстановлялъ
ихъ силы, такъ что нигдѣ на всей землѣ смерть
не имѣла такъ мало жертвъ, какъ въ странѣ Венда.
Такъ жилъ Вендъ и дожилъ до восьмидесяти
лѣтъ, когда сѣдая голова его пожелтѣла, а борода
опустилась до самаго пояса и стала похожею на
пѣну, что послѣ волненія качается на зеленыхъ мор-
скихъ волнахъ.
IV.
Пришла въ Золотой городъ вѣсть изъ сосѣдняго
царства:
— Неспокойно у насъ въ царствѣ. Невидимкой
ходитъ между людьми невѣдомая болѣзнь, и многіе
умираютъ напрасною смертью. Берегитесь, чтобъ
и у васъ не было того же.
Вскорѣ послѣ того какъ Вендъ получилъ эту
154
Миѳы жизни.
вѣсть, прибѣгаетъ къ нему начальникъ стражи, ко-
торую держалъ онъ въ пограничныхъ ущельяхъ, и
говоритъ въ испугѣ:
— Тридцать лѣтъ стою я стражемъ на рубежѣ
нашей земли, какъ раньше стояли мой отецъ и
дѣдъ. Мимо меня не прорыскивалъ звѣрь, не про-
леіывала птица безъ того, чтобы я не зналъ и не
могъ отвѣчать о нихъ твоему могуществу. Сегодня
проникъ въ страну какой-то витязь на ворономъ
конѣ, въ черномъ доспѣхѣ. Мы окликнули его, —
онъ не отозвался намъ; мы требовали, чтобы онъ
остановился и сказалъ свое имя, — онъ молча
переѣхалъ границу; мы скрестили передъ нимъ
копья, но онъ дунулъ, — и копья распались пра-
хомъ, а многіе изъ моихъ воиновъ упали замертво,
и теперь часть ихъ уже умерла, а остальнымъ такъ
худо, что, я полагаю, недалекъ и для нихъ часъ
кончины. Пока мы, пораженные страхомъ, стояли
въ онѣмѣніи, витязь скрылся изъ вида. Боюсь,
Вендъ: не изъ тѣхъ ли онъ злыхъ волшебниковъ,
которые, какъ слышно, сѣютъ болѣзнь и смерть въ
сосѣдней странѣ.
Смутился Вендъ, — сталъ смотрѣть въ мудрыя
книги, но ничего не сказали ему мудрыя книги. Въ
волненіи ходилъ онъ по открытымъ террасамъ своего
дворца, и такъ билось у него сердце, и такъ мути-
лись мысли въ головѣ, что онъ подумалъ:
«Старъ я сталъ и скоро умру!».
Вѣтеръ колыхалъ платаны сада, придвинувшіе
къ террасамъ свои могучіе сучья, фонтаны шумѣли
въ ихъ тѣни, птицы чирикали въ ихъ вѣтвяхъ, ра-
дуясь солнечному дню и голубому небу, но и въ
шумѣ платановъ, и въ плескѣ фонтановъ, и въ
пташьемъ крикѣ звучало Венду:
Италія. Черный всадникъ.
155
«Ты скоро умрешь, другъ Вендъ! ты скоро
умрешь, другъ Вендъ!».
И задумался старый вождь, взявшись руками за
перила террасы. Но духъ воспрянулъ въ немъ, и,
тряхнувъ сѣдыми кудрями, онъ воскликнулъ:
— Да будетъ такъ! я прожилъ довольный вѣкъ
и сдѣлалъ, что могъ въ своей жизни. Умирать —
такъ умирать! — я готовъ, не боюсь. У меня есть
сынъ: онъ займетъ мое мѣсто и, какъ я, будетъ
блюсти и любить мой народъ.
Съ просвѣтленнымъ лицомъ и спокойнымъ ду-
хомъ, Вендъ вошелъ въ палату своего совѣта. Но
здѣсь предсталъ ему вѣстникъ и сказалъ:
— I осударь, въ пограничныхъ селахъ, гдѣ про-
ѣхалъ черный витязь, вымерли тысячи жителей.
Испуганный народъ бѣжитъ толпами въ городъ, что-
бы та защитилъ ихъ отъ лютаго волшебника, а онъ
медленно ѣдетъ слѣдомъ за бѣглецами и губитъ
ихъ ...
И не кончилъ еще разсказа этотъ вѣстникъ,
какъ вбѣжалъ другой, растерзалъ свою одежду,
упалъ ницъ передъ вождемъ и воскликнулъ ры-
дая;
— Горе намъ, Вендъ, во вѣки неутѣшное горе!
У тебя не стало сына!.. Ратуя за свой народъ, онъ,
мужественный, какъ ты, пытался загородить путь
черному всаднику и вышелъ противъ него съ ме-
чомъ и щитомъ. Но чудовище коснулось его
копьемъ, и вотъ онъ лежитъ мертвый на дорогѣ, и
хищныя птицы кружатъ надъ нимъ ...
і'лухо застоналъ Вендъ и схватился за палат-
ный столбъ, чтобы не упасть.
— Поведите меня къ моему сыну! — сказалъ
онъ потомъ, но услышалъ отвѣтъ:
156
Миѳы жизни.
— Нельзя, потому что между мѣстомъ, гдѣ ле-
житъ его трупъ, и городскими воротами — несмѣт-
ная толпа бѣглецовъ, а въ тылу у нихъ черный всад-
никъ.
Грозно нахмурилъ Вендъ косматыя брови, и
вопль, похожій на рычаніе льва въ пустынѣ, вырвал-
ся изъ его груди. Молча вышелъ онъ изъ дворца и
крѣпкимъ шагомъ пошелъ черезъ Золотой городъ,
по смятеннымъ площадямъ и улицамъ, къ крѣпост-
нымъ воротамъ, гдѣ, какъ бараны, толпились въ
тѣсной давкѣ обезумѣвшіе бѣглецы. Они бросались
къ ногамъ вождя, цѣловали края его одеждъ и во-
пили:
— Защити насъ, могучій Вендъ!
Вендъ взошелъ на крѣпостную стѣну и увидѣлъ
съ нея на многое пространство ту же несчастную
толпу трусовъ. Онъ видѣлъ искаженныя ужасомъ
лица, полные заячьяго страха глаза, простертыя
съ мольбой руки, слезы, текущія по блѣднымъ ще-
камъ, слышалъ рыданія, стоны, возгласы единой на-
дежды на него, ихъ вождя, защиту и друга, — и
крупныя слезы полились изъ его омраченныхъ глазъ
и, какъ алмазы, засверкали на бѣлой бородѣ.
Послѣдніе бѣглецы, вздымая клубы сѣрой пыли,
сбѣжали съ высотъ и еще ломились въ ворота, когда
въ тылу ихъ, надъ безплоднымъ, песчанымъ хол-
момъ, блеснула искра булатнаго копья, и, слѣдомъ
за искрой, черный гигантъ на черномъ конѣ выросъ
надъ холмомъ...
Затрясся старый Вендъ, увидавъ губителя своего
народа, и слезы высохли на его глазахъ. Мощною
ногою ступилъ онъ на зубецъ крѣпостной стѣны
и — словно выросъ на локоть — сдѣлался великъ
и страшенъ.
Италія. Черный всадникъ.
157
— Стой! — крикнулъ онъ, потрясая руками,
простертыми къ черному всаднику, и голосъ его гре-
мѣлъ какъ громъ, когда разбиваетъ утесъ въ го-
рахъ, а взоръ сверкалъ какъ зарница.
— Стой, кто бы ты ни былъ! Я, Вендъ, глава
Золотого города, запрещаю тебѣ слѣдовать за эти-
ми людьми: они мои! Моя любовь и воля стоятъ
между тобой и нами!
И росъ, и крѣпчалъ его голосъ, и ярче, и острѣе
становился пристальный взглядъ свѣтлыхъ очей, и
грознѣе напрягались простертыя въ воздухѣ руки,
а вѣтеръ раздувалъ пурпурный плащъ вождя и кос-
мы сѣдой бороды... Черный всадникъ смутился:
сдержалъ коня и нѣсколько мгновеній стоялъ какъ
бы въ нерѣшимости. Потомъ повернулъ коня и,
медленно поднявшись на вершину холма, сталъ на
ней — безмолвный и неподвижный, подобно извая-
нію одного изъ суровыхъ боговъ жестокой древно-
сти. Вождя же оставила внѣдрившаяся въ него си-
ла, и онъ упалъ на руки сопровождавшихъ его
воиновъ, какъ дитя, внезапно застигнутое сномъ.
V.
Весь день до поздняго вечера не показывался
Вендъ изъ своихъ покоевъ. Только когда мгла
совсѣмъ уже насѣла на Золотой городъ и въ боль-
шой палатѣ дворца зажглись розовыя лампады, на-
полненныя благовоннымъ масломъ, вышелъ онъ къ
своей дружинѣ, ожидавшей его съ большою трево-
гой. Мрачнымъ взоромъ окинулъ вождь мужей
брани и совѣта, сѣлъ къ золотому столу и спросилъ:
— Что дѣлаетъ тотъ ... черный воинъ ... нашъ
врагъ?
158
Миѳы жизни.
— До сумерекъ, о государь, онъ недвижимо,
какъ каменный, стоялъ надъ холмомъ, пугая своимъ
видомъ смятенный народъ. Теперь же мракъ по-
крылъ его, и продолжаетъ ли онъ сторожить городъ,
уѣхалъ ли, — мы не знаемъ.
Вендъ опустилъ голову на грудь, такъ что лицо
его было въ тѣни, и никому нельзя было прочитать
его мыслей. Онъ молчалъ — и дружина молчала.
— Есть ли между вами храбрые люди? — ска-
залъ онъ наконецъ.
— Мы всѣ не трусы! не обижай насъ, госу-
дарь! — отвѣчали дружинники въ волненіи.
— Но дерзнетъ ли кто-нибудь изъ васъ поѣхать
сейчасъ къ черному всаднику и говорить съ нимъ?
Дружинники смутились, и старѣйшій изъ нихъ
возразилъ:
— Ты требуешь невозможнаго, вождь. Когда
человѣкъ идетъ на звѣря, онъ знаетъ, что у звѣря
есть клыки, когти и стальныя мышцы; когда онъ
идетъ на человѣка, знаетъ, что у человѣка есть ору-
жіе; — знаетъ, чего надо страшиться отъ своихъ
враговъ и въ чемъ надо стать выше ихъ, чтобы не
быть пораженнымъ или убитымъ. Это знаніе даетъ
человѣку храбрость. А ты посылаешь насъ къ вол-
шебнику, поражающему людей на-смерть невѣдомо
какимъ оружіемъ или чарами, отъ которыхъ нѣтъ
защиты. Всякую храбрость убиваетъ невѣдѣніе.
Вендъ молчалъ, такъ какъ ему казалось, что
дружинникъ говоритъ правду. Но выступилъ впе-
редъ мужъ — богатырь ростомъ и съ широкими
плечами; онъ показалъ Венду бугры мышцъ на
своихъ обнаженныхъ рукахъ и сказалъ:
— Вендъ! Годъ тому назадъ въ горной пеще-
рѣ напалъ на меня звѣрь. Такого я никогда не ви-
Италія, Черный всадникъ.
159
далъ раньше, и не увижу болѣе, потому что, должно
быть, это былъ послѣдній въ нашей странѣ. Боро-
лись мы въ темнотѣ, я не видалъ ни когтей его,
ни зубастой пасти, и чувствовалъ только, что онъ
силенъ и громаденъ. Когда же онъ захрипѣлъ подъ
моею рукою и издохъ, я съ великимъ трудомъ вы-
тащилъ его изъ пещеры и изумился: то былъ левъ,
изъ той могучей породы, что, какъ говорятъ ста-
рики, нѣкогда во множествѣ жила въ пещерахъ на-
шихъ горъ, но была истреблена и вымерла. Теперь
только громадные скелеты львовъ бѣлѣютъ у вхо-
довъ въ горные гроты и на днѣ ущелій. Такимъ
образомъ я сражался съ невѣдомымъ, не боялся и
побѣдилъ. Думаю, что я не струшу и чернаго всад-
ника.
Возвысилъ голосъ другой мужъ.
— Я морякъ,—сказалъ онъ.—Море—могучій
титанъ, а суда мои—ничтожныя щепки. Море хитро
и обманчиво, вздымаетъ внезапныя бури и выдви-
гаетъ сегодня подводныя скалы тамъ, гдѣ вчера была
бездонная глубина. Однако, на зло его коварству,
я полжизни провелъ на его поверхности, плавая на-
удачу то къ Сикуламъ, то къ Иберамъ, то къ жи-
телямъ далекаго Тира. Я привыкъ бороться съ не-
вѣдомымъ и не боюсь чернаго всадника.
Третій мужъ просто сказалъ:
— Пошли меня, вождь: я поѣду.
Вендъ подумалъ и сказалъ:
— Вы поѣдете всѣ трое.
И онъ всталъ съ сѣдалища, распрямилъ свою
старую спину, расправилъ широкія плечи и пове-
лѣлъ:
— Скажите ему, скажите злодѣю: старый
Вендъ, который поразилъ Азовъ и шестьдесятъ
160
Миѳы жизни.
лѣтъ правитъ Золотымъ городомъ, зоветъ тебя къ
престолу Зевса судиться за безвинно погубленный
тобою народъ! Завтра на разсвѣтѣ Вендъ будетъ
ждать тебя у городскихъ воротъ и сразится съ то-
бою на жизнь и смерть, копьемъ и мечомъ, на конѣ
и пѣшій, со щитомъ и безъ щита!
Такъ какъ борода Венда сильно тряслась, когда
онъ говорилъ эти слова, то дружина окружила его,
умоляя:
— Вождь! Успокойся!
Но Вендъ далъ имъ знакъ молчать и вышелъ изъ
палаты.
VI.
Безмолвно ѣхали три богатыря сквозь темную
ночь къ холму чернаго всадника. Круглая луна уже
выставила изъ-за горъ большой свой отрѣзокъ, но
была еще красна и не давала свѣта. Ночь молчала.
Только копыта коней позвякивали о кремнистую
дорогу. Было душно: казалось, будто небо стало
ближе къ землѣ и, какъ низкій потолокъ, прида-
вило и сгустило воздухъ надъ нею. Вѣтра не было;
неподвижныя тучи лежали кое-гдѣ на небѣ, точно
спящія чудища, и закрывали своими черными ту-
шами звѣзды.
Кони стали. Три рога загремѣли въ ночной ти-
шинѣ. Эхо загрохотало по холмамъ. Звуки его
домчались и въ Золотой городъ. У тысячъ жите-
лей дрогнули сердца, потому что молва о вызовѣ
Венда разошлась уже между народомъ, и всѣ по-
няли, что значитъ этотъ грозный призывъ.
Еще... и еще... Трижды трубили богатыри,
но трижды имъ не было отвѣта съ вершины холма.
— Явное дѣло, братья, врагъ ушелъ, и мы ждемъ
Италія. Черный всадникъ.
161
отклика отъ пустого мѣста, — воскликнулъ бо-
гатырь-убійца льва, и товарищи согласились съ
нимъ.
Но, когда луна поднялась и поблѣднѣла, ночь
изъ черной сдѣлалась синею, и черный всадникъ
предсталъ глазамъ пословъ Венда, такой же угрю-
мый и застылый, какъ видѣли они его днемъ. Тогда
богатырь-морякъ закричалъ ему своимъ густымъ
голосомъ, привычнымъ къ борьбѣ съ ревомъ вѣтра
и стономъ сѣдаго моря:
— Витязь! Мы трое — послы къ тебѣ отъ
Венда, царя Золотого города. Дозволь намъ гово-
рить съ тобою. Коней и оружіе мы оставимъ у
подножія холма по посольскому обычаю нашей стра-
ны, и вѣрь, что мы не нападемъ на тебя измѣной.
Можемъ ли мы приблизиться къ тебѣ безъ боязни,
что ты поразишь насъ?
Морякъ замолкъ ... Мѣсяцъ доплылъ до облака
и нырнулъ въ его глубь; небо потускло; вѣтеръ не-
жданнымъ порывомъ коротко свистнулъ въ ущельѣ,
ночная птица гдѣ-то крикнула ... Наконецъ по-
слышался отвѣтъ — какъ будто издалека, глухой,
сиплый, но такой могучій, словно весь холмъ вздох-
нулъ глубиною своей песчаной груди:
— Идите!
Богатыри поднялись на холмъ, поклонились всад-
нику и подивилсь его росту, коню и тяжелому ору-
жію. Они хотѣли взглянуть ему въ лицо, но чер-
ная стальная сѣтка висѣла у него съ шелома на
грудь, спину и плечи. Кольчатая рубаха, кольча-
тыя рукавицы, кольчатая обувь: весь всадникь
былъ — какъ выкованный изъ стали. Напрасно при-
вѣтствовали его богатыри: онъ не отвѣтилъ имъ
ни словомъ, ни наклоненіемъ головы. Богатыри
А. В. Амфитеатровъ. X. 11
162
Миѳы жизни.
сѣли на песокъ, и такъ заговорилъ первый изъ
нихъ — убійца льва:
— Мы привезли тебѣ вызовъ на смертный поеди-
нокъ отъ нашего вождя, старца Венда. Будь на
разсвѣтѣ у городскихъ воротъ. Вождь встрѣтитъ
тебя и сразится съ тобой за обиженный тобою на-
родъ, какъ нѣкогда сразился онъ съ Азами и уни-
чтожилъ ихъ. Если же ты силой чаръ или оружія
побѣдишь нашего государя, то не одинъ онъ бога-
тырь въ своемъ народѣ! Я первый ...
Но — на этомъ словѣ — затрепеталъ богатырь;
голосъ его прервался, и онъ впился безумными отъ
испуга очами въ ночную тьму, которая за спиной
всадника была какъ будто и гуще и туманнѣе,
чѣмъ всюду. Слыша, что товарищъ умолкъ, не
скончавъ рѣчи, — богатырь-морякъ подумалъ:
«вѣрно, оробѣлъ!» и продолжалъ за него:
— Нашъ вождь и всѣ мы въ Золотомъ городѣ —
дружина и народъ — одно тѣло. Не знаемъ, одо-
лѣешь ли ты насъ, но, если и одолѣешь, дорого
станетъ тебѣ побѣда. Грудью пойдетъ дружина
Венда на твои чары, и вотъ эта привычная къ бит-
вамъ съ людьми и моремъ грудь будетъ первою, ко-
торую ты встрѣтишь въ бою ...
Но тутъ и морякъ оборвался на словѣ: очи его
расширились, волосы на головѣ зашевелились, колѣна
задрожали, и зубы застучали, какъ у лихорадочна-
го. Замѣтивъ это, третій богатырь всталъ съ
земли и, закрывъ глаза рукой, чтобы подобно то-
варищамъ, какъ предположилъ онъ, не увидать че-
го-нибудь страшнаго, спросилъ:
— Что же прикажешь ты передать Венду?
И опять раздался голосъ, подобный вздоху песча-
наго холма:
Италія. Черный всадникъ.
163
— Буду!
На обратномъ пути къ Золотому городу третій
богатырь спросилъ:
— Братья! что было съ вами? отчего вы такъ
странно замолкли?
Убійца льва сказалъ:
— У меня открылись очи на невидимое. Знай,
братъ: всадникъ не одинъ на холмѣ. За нимъ ви-
дѣлъ я великое полчище образовъ, блѣдныхъ,
страшныхъ, искаженныхъ судорогами смертельной
муки. И въ полчищѣ этомъ былъ... мой покой-
ный отецъ. Онъ рыдалъ, ломалъ руки и дѣлала,
мнѣ знаки, чтобы я замолчалъ... О, братъ! слово
само застыло у меня на устахъ!
Морякъ сказалъ:
— Я видѣлъ то же самое... и своего старшаго
брата Арна. Лицо его было бѣло, какъ известь,
а на лбу краснѣла рана, что привела его къ погре-
бальному костру. Далеко, на счастливыхъ остро-
вахъ великаго моря, за столбами Мелысарта, уби-
ли брата черные люди; а вотъ въ эту ночь онъ пред-
сталъ предо мною здѣсь на горѣ и рыдая молилъ
меня взглядомъ и движеніями, чтобы я не раздра-
жалъ чернаго всадника.
— Братья! — воскликнулъ третій богатырь, — у
кого же были мы, кого видѣли, если онъ творить та-
кія чудеса?
— Это волшебникъ! — сказалъ убійца льва.
— Это злой духъ! — сказалъ морякъ.
«Это сама смерть!» подумалъ третій богатырь.
Вендъ ждалъ возвращенія богатырей въ своей
опочивальнѣ. Безсонный лежалъ онъ на ложѣ,
блуждая въ темнотѣ открытыми глазами, и думалъ
объ умершемъ сынѣ и о своемъ народѣ, но не пла-
11*
164
Миѳы жизни.
калъ и крѣпко сдерживалъ накипѣвшія въ сердцѣ
слезы, потому что боялся ослабить рыданіями силу
своихъ мышцъ предъ утреннимъ поединкомъ. Молча
выслушалъ онъ пословъ и отвернулся отъ нихъ ли-
цомъ къ стѣнѣ. Предъ разсвѣтомъ оруженосецъ
вошелъ въ опочивальню, чтобы разбудить Венда,
но нашелъ его уже вооруженнымъ: со шлемомъ на
головѣ и съ мечомъ у бедра.
— Вождь! — замѣтилъ онъ: — развѣ нѣтъ у
тебя лучшаго меча? Ты препоясалъ свой старинный
мечъ, выкованный изъ плохой стали неискусными
руками грубыхъ горныхъ кузнецовъ.
— Да? — возразилъ онъ. — Но не бойся: его не
съѣла ржа, и онъ но рукѣ мнѣ, какъ въ дни юности.
Имъ когда-то поразилъ я Азовъ; имъ сослужу я
послѣднюю службу своему народу. Духъ живетъ
въ моемъ старомъ мечѣ, — вѣщій духъ любви,
чести и свободы, и горе тому, противъ кого воз-
стаетъ этогь духъ! Вѣрую въ него, и не надо мнѣ
лучшаго меча!.. Сѣдлай мнѣ коня, и — смѣло на
врага!
VII.
Бѣлый туманъ лежалъ на горахъ, долинѣ и стѣ-
нахъ Золотого города. Всѣ зубцы на стѣнахъ были
усѣяны людьми, пришедшими видѣть поединокъ, но
напрасно они искали своего царя въ молочной мглѣ
разсвѣта. Только его серебряный рогъ звучалъ гдѣ-
то подъ стѣной, въ безднѣ тумана, вызывая отвѣт-
ные трубные звуки на песчаномъ холмѣ. На даль-
ней вершинѣ загорѣлась золотая точка; къ ней,
какъ стрѣлы къ цѣли, полетѣли лучъ за лучомъ
еще не виднаго въ долинѣ, но уже взошедшаго за
ея крутыми границами, солнца. Горные скаты и
Италія. Черный всадникъ.
165
обрывы расцвѣтились румяными пятнами. Въ зыб-
кіе клубы тумана посыпались розы, серебро, золо-
то и драгоцѣнные камни. Молочная мгла заволно-
валась и стала таять, осѣдая росою къ землѣ или
всплывая паромъ къ легкимъ облакамъ лазурнаго
поднебесья.
Горожане увидѣли Венда. Въ бѣлой одеждѣ,
сверкая золотомъ на панцырѣ и шлемѣ, возвышался
онъ, верхомъ на бѣломъ конѣ, на бугрѣ у большого
пути изъ горъ въ Золотой городъ. Онъ былъ свѣ-
телъ лицомъ, и булатное копье не дрожало въ его
рукѣ. Онъ смотрѣлъ навстрѣчу солнцу, выплываю-
щему большимъ шаромъ изъ-за высотъ востока, и,
казалось, читалъ молитвы. Единодушный вопль
привѣта вырвался, какъ изъ однихъ устъ и одной
груди, у всѣхъ горожанъ, когда они увидѣли своего
героя; а онъ наклонилъ свое копье — привѣтствуя
ихъ и прощаясь съ ними ...
Какъ грозовая туча, спускался съ песчанаго
холма черный всадникъ; земля гудѣла подъ копыта-
ми его коня; онъ казался еще громаднѣе и грознѣе,
чѣмъ вчера. Во ста шагахъ, не доѣзжая Венда,
онъ остановился. Такъ какъ народъ на стѣнахъ
очень смутился и всѣ мертво молчали, то далеко
разнеслось и было слышно мощное слово всадника
къ Венду:
— Старикъ! дай мнѣ дорогу. Я хочу войти въ
твой городъ.
И слышно было слово Венда:
— Ты не войдешь!
- Вендъ, любимецъ Зевса! Я, имѣющій власть
надо всѣмъ на свѣтѣ, хотѣлъ бы пощадить тебя ...
Дай дорогу.
Вендъ сказалъ:
166
Миѳы жизни.
— Я и мой старый конь — вотъ твоя дорога.
Растопчи наши тѣла копытами твоего коня. Но,
пока я живъ и сижу на сѣдлѣ, ты не поѣдешь далѣе.
— Вендъ, — возразилъ черный всадникъ, — я
знаю, что ты этою ночью вопрошалъ свѣтила, и
они сказали тебѣ, кто я.
— Да, я знаю, кто ты.
— И все-таки противишься мнѣ?
- Да.
— Берегись, Вендъ! Я — неодолимая сила.
А во мнѣ живетъ безстрашная любовь.
— Ты — безумецъ, Вендъ.
— Нѣтъ, я — вождь. Когда мой народъ былъ
рабомъ, я его освободилъ. Когда онъ былъ безпра-
венъ, я его судилъ. Когда онъ голодалъ, я его кор-
милъ. Когда нападали на него болѣзни, я его лѣ-
чилъ. Когда врывались къ нему враги, я спасалъ его
побѣдой. Теперь я могу умереть за него.
Черный всадникъ покачалъ шеломомъ.
— Ты стоишь предо мною, о Вендъ, какъ сла-
бая соломинка предъ бурей пустыни. На какихъ же
условіяхъ будемъ мы биться?
— Что можетъ предписывать слабѣйшій силь-
нѣйшему? — возразилъ Вендъ.
— Вендъ, клянусь тебѣ, если бъ я умѣлъ и могъ
смѣяться, я смѣялся бы надъ твоею безумною отва-
гой. Чего ты потребуешь отъ меня, если побѣдишь?
— Ты оставишь меня и мой народъ жить и уми-
рать такъ же, какъ вела насъ воля Зевса до твоего
прихода, — спокойно сказалъ Вендъ.
— Клянусь тебѣ въ этомъ самимъ собою, кля-
нусь! — воскликнулъ всадникъ, поднимаясь на стре-
менахъ, и доспѣхи на немъ затряслись и зазвенѣли.
— Дай бою!
Италія. Черный всадникъ.
167
— Дай бою!
Всадникъ пронзительно свистнулъ и ринулся на
Венда съ поднятымъ копьемъ. Бойцы сшиблись.
Облако пыли взвилось изъ-подъ конскихъ копытъ
и скрыло битву отъ глазъ толпы. Вотъ раздался
тяжкій ударъ... что-то охнуло, зазвенѣло, затре-
щало, — и горы звякнули въ отвѣтъ гулкимъ
эхомъ ... Осколки копій высоко брызнули въ воз-
духъ ... земля загрохотала отъ грузнаго паде-
нія ... и горожане увидали, что вождь ихъ побѣ-
дилъ! Какъ свѣтлый духъ, стоялъ онъ надъ про-
стертымъ на землѣ врагомъ, давя его грудь колѣ-
номъ, и, сверкая у его горла мечомъ, восклицалъ:
— Ты побѣжденъ!.. Вспомни, вспомни! ты
клялся!
А невдалекѣ бѣшено грызлись и лягали другъ
друга ихъ разъяренные кони ...
Небеснымъ громомъ прокатились по Золотому
городу клики спасеннаго народа.
— Побѣда! славьте вождя! онъ живъ и пора-
зилъ чернаго всадника!
Но черный всадникъ всталъ съ земли и, мрачно
глядя на городскія стѣны, сказалъ:
— Вендъ! я клялся и сдержу клятву. Ты спасъ
свой народъ. Вы будете жить, ио никому изъ живу-
щихъ на землѣ не видать больше Золотого города.
Да позабудетъ міръ, что рукой смертнаго была по-
бѣждена здѣсь сама великая Смерть!..
Такъ сказалъ онъ и выросъ до облаковъ и засло-
нилъ собой солнце. Простертыя руки его коснулись
западныхъ и восточныхъ горъ. И горы — недви-
жимыя отъ вѣка — застонали, оторвались отъ
своихъ гранитныхъ корней и со звѣринымъ рыкомъ
покатились на Золотой городъ. Онѣ накрыли его
168
Миѳы жизни.
каменнымъ сводомъ и навѣки схоронили отъ люд-
скаго зрѣнія и слуха. По землѣ прошла вѣсть, что
землетрясеніе въ одинъ день уничтожило царство
Венда. А когда пришли въ этотъ край римляне, то
самое имя Венда оставалось жить только въ тем-
ныхъ старинныхъ сказкахъ этрусковъ, населив-
шихъ его землю. Но Вендъ живъ даже до сего
дня: не старѣясь, царитъ онъ въ глубокихъ подзем-
ныхъ нѣдрахъ надъ своимъ не умирающимъ наро-
домъ; какъ прежде, учить его правдѣ и творитъ
надъ нимъ мудрый судъ и расправу.
Измѣна.
(Сицилійская легенда.)
Еще солнце и земля не родились, а Измѣна жила
уже на свѣтѣ.
Дымною струей ползла она во мракѣ хаоса,
скрываясь отъ Духа, когда Онъ благотворнымъ ура-
ганомъ носился надъ буйнымъ смѣшеніемъ стихій.
Духъ мыслилъ, и мысль Его становилась мірами.
Огонь пробивалъ жаркими языками воду. Вода
боролась съ огнемъ. Изъ паровъ рождались камен-
ныя громады. Облитыя рѣками расплавленныхъ ме-
талловъ, рушились онѣ въ невѣдомыя бездны и,
таинственно повиснувъ въ безвоздушномъ просто-
рѣ, покорно ждали, — когда творческое слово обра-
титъ ихъ въ яркія свѣтила.
«И былъ свѣтъ».
Первый день озарилъ небо небесъ: первоздан-
ный престолъ Творца и тьмы темъ ангеловъ, смирен-
но склоненныхъ предъ нимъ.
А внизу, въ неизмѣримыхъ глубинахъ, трепе-
тала и таяла побѣжденная тьма, волновалось и лѣ-
нилось огненное море. Подобно островамъ, чернѣ-
ли въ немъ мертвыя, еще не зажженныя, солнца;
какъ огромные киты, плавали вокругъ нихъ остовы
будущихъ планетъ.
170
Миѳы жизни.
Величественный духъ стоялъ на земной скалѣ,
любуясь, какъ пламенныя волны разбивались у ногъ
его снопами искръ и брызгами лавы.
Этотъ духъ былъ любимымъ созданіемъ Творца,
ближайшимъ отраженіемъ Его свѣта. Когда Тво-
рецъ воззвалъ его изъ ничтожества, онъ забли-
сталъ, какъ тысяча солнцъ, и Создатель, доволь-
ный плодомъ своей мысли, сказалъ:
— Живи и будь вторымъ по мнѣ во вселенной!
Духъ былъ могучъ, свободенъ и счастливъ. На
его глазахъ зиждились міры. Онъ былъ лучшимъ
работникомъ, вѣрнѣйшимъ «исполнителемъ и помощ-
никомъ воли Творца. Величіе Владыки внушало ему
благоговѣйный трепетъ, а собственная сила и
власть — радостное довольство.
Творецъ повелѣлъ духу летѣть на землю и вѣ-
щимъ словомъ превратить голыя скалы и черныя
пропасти въ лучшій изъ міровъ.
Духъ спустился на планету, — и величіе открыв-
шейся очамъ его огненной бездны очаровало его.
Недвижно стоялъ онъ, испытывая взорами пестрые
переливы паровъ и пламени, слушая грохотъ незри-
мыхъ молотовъ, вылетавшій изъ огненной хляби.
Ревя и качаясь, поднялся надъ пучиною темно-
багровый валъ. Какъ языкъ въ колоколъ, ударился
онъ о кручу горы, гдѣ стоялъ могучій духъ, и раз-
сыпался грудою угля и пепла. Тонкая струя смрад-
наго дыма протянулась снизу вверхъ, сквозь трещи-
ны гранита, подползла къ стопамъ духа и лизнула
его колѣна.
Духъ затрепеталъ, внезапно исполнившись невѣ-
домыхъ доселѣ чувствъ и мыслей. Онъ точно впер-
вые увидалъ и міръ, и Бога, и самого себя. И все
нашелъ онъ мрачнымъ и враждебнымъ, а свою до-
Италія. Измѣна.
171
лю — презрѣнною и безрадостною. Гордыя мечты
охватили его. Онъ не могъ понять, что съ нимъ
дѣлается, но ясно чувствовалъ, какъ любовь и бла-
годарное самодовольство навѣки уходятъ изъ его
сердца, какъ, на мѣсто ихъ, громко стучатся власто-
любивая зависть и гнѣвная ненависть.
Онъ былъ такъ смущенъ, что позабылъ ввѣрен-
ное ему вѣщее слово. Когда быстрыя крылья унес-
ли его въ небо небесъ, печальная планета остава-
лась такою же нагою и скудною, огненное море такъ
же бѣшено клокотало вокругъ нея, какъ прежде.
А на вершинѣ горы, покинутой омраченнымъ ду-
хомъ, легла тяжелая сѣрая туча, и въ ней, свернув-
шись, какъ змѣя, спала и ждала новой жертвы
Измѣна.
И снова прилетѣлъ на землю могучій духъ, и
другой духъ — такой же прекрасный и блистатель-
ный — былъ съ нимъ. Обнявшись, сидѣли они на
камнѣ, и первый шепталъ:
— Азраилъ! братъ мой! другъ мой! товарищъ!
Ввѣряю тебѣ мою тайну, ввѣряю тебѣ мою судьбу.
Знай: я усталъ быть слугою, когда могу быть госпо-
диномъ. Я надѣленъ могуществомъ безъ границъ.
Неужели оно дано мнѣ лишь для того, чтобы я
рабски творилъ чужую волю, когда въ умѣ моемъ
такъ много своихъ мыслей и желаній? Сила не
можетъ быть обречена на жизнь себѣ наперекоръ.
Гордость и могущество — родные братья. Я про-
клинаю свой жребій, я презираю себя, когда вспоми-
наю, что я — безвольное ничто: орудіе и только
орудіе! — такое же, какъ вотъ эти пламенныя
волны и каменныя глыбы, изъ которыхъ мы, слу-
жебные духи, извлекаемъ, сами не зная зачѣмъ,
звѣзды, планеты и луны. Мы безсмертны, но меня
172
Миѳы жизни.
приводитъ въ ужасъ мое безсмертіе... вѣчность
безотвѣтной покорности и безсознательнаго труда!
Если такъ сильно страдаю я — любимецъ Творца,
больше всѣхъ жителей неба посвященный въ Его
тайны, — что же должны чувствовать вы, безглас-
ные духи низшихъ ступеней? Азраилъ! я рѣшилъ
сбросить съ плечъ тяготящее насъ иго. Будемъ
братьями! замѣнимъ свободнымъ союзомъ дружбы
невольный союзъ подчиненія. Насъ много. Пове-
литель — одинъ. Онъ могучъ, но развѣ Онъ не
распредѣлилъ между нами большую часть своего мо-
гущества? Тысячи братьевъ обѣщаютъ мнѣ по-
мощь. Будь же и ты, другъ Азраилъ, моимъ союз-
никомъ въ брани и побѣдѣ! И, — клянусь этимъ
огненнымъ моремъ, — когда я стану главою все-
ленной, ты получишь въ обладаніе отдѣльный міръ,
гдѣ будешь царемъ и богомъ.
Слова измѣнника тронули Азраила. Онъ вос-
кликнулъ:
— Ты правъ, Сатана. Пора намъ трудиться на
самихъ себя и самимъ пожинать плоды и славу
своихъ подвиговъ. Я твой и буду помогать тебѣ
всею властью, которою неосторожно надѣлилъ ме-
ня Повелитель.
Сатана обнялъ друга и, сверкая одеждами, со-
тканными изъ молній, улетѣлъ съ земли. Азраилъ
же, глядя вслѣдъ ему, думалъ:
«Ты очень силенъ, Сатана; твои крылья по-
крываютъ полъ-міра. Но Творецъ сильнѣе тебя:
Онъ наполняетъ міръ. Твои замыслы — вздоръ.
Ты погибнешь со всѣми своими соумышленниками.
Не пойду за тобою, сколько бы міровъ ты мнѣ ни
сулилъ. И я честолюбивъ, но знаю свои силы. Са-
танѣ мало быть вторымъ въ мірѣ, съ меня же —
Италія. Измѣна.
173
въ избыткѣ довольно. Что если я припаду къ
ступенямъ трона Творца и разскажу Ему о про-
искахъ, быть можетъ успѣвшихъ укрыться отъ
Его всевѣдѣнія? Какъ знать? Не отдастъ ли Онъ
мнѣ, въ награду за услугу, всю власть и милость,
которыми обреченъ Сатана? ..».
Грозною тучею падалъ съ небесъ предводитель
мятежныхъ духовъ — черный, какъ уголь, оть опа-
лившихъ его громовъ. Онъ падалъ внизъ головой,
и пылающіе волосы его висѣли, качаемые вихремъ,
какъ хвостъ заблудившейся въ небѣ кометы. Онъ
падалъ — и смотрѣлъ въ небо. Мрачно пробѣгая
взоромъ ряды торжествующихъ ангеловъ, онъ еще
грозилъ, еще проклиналъ. И вотъ въ этихъ
свѣтлыхъ рядахъ онъ увидѣлъ Азраила: того, кому,
какъ другу и товарищу, повѣдалъ онъ свою тайну;
кто лицемѣрно славословилъ его замыселъ, отда-
валъ въ его распоряженіе свою власть и волю, и ...
предалъ его, — вмѣстѣ съ сонмами увлеченныхъ Са-
таною и теперь, какъ онъ, проклятыхъ духовъ!
Увидалъ — и уже не отводилъ взора. Черезъ
тысячи тысячъ миль почувствовалъ Азраилъ этотъ
взоръ на лицѣ своемъ. Его щеки поблекли и вы-
цвѣли, сожженныя презрѣніемъ обманутаго друга.
Тщетно хотѣлъ онъ бѣжать: крылья безсильно,
какъ подшибленныя, висѣли за его спиной. Онъ
старался отвратить лицо и не могъ, оцѣпененный
проклятіемъ, которое, безъ словъ, посылали ему
полумертвыя очи погибшаго духа. Все ниже и ниже
падалъ Сатана — и, чѣмъ глубже онъ падалъ, тѣмъ
грознѣе становился его страшный взглядъ, и тѣмъ
блѣднѣе становился его предатель. И только, когда
Сатана, умалившись, какъ ласточка, исчезъ въ
слоѣ надземныхъ облаковъ, Азраилъ осмѣлился
174
Миѳы жизни.
поднять свое лицо, бѣлое, какъ эти облака. И ру-
мянецъ никогда уже не возвратился на его ла-
ниты ...
Сатана упалъ на ту самую гору, гдѣ настигла
его первая отрава Измѣны. Какъ трупъ, лежалъ
онъ на горѣ, изнывая отъ боли, злобы, тоски и стра-
ха одиночества. Тогда пришла къ нему Измѣна и
поклонилась ему, говоря:
-— Радуйся, сынъ мой и господинъ! встань, обо-
прись на мою руку и— будь княземъ міра сего!
Земля дастъ тебѣ все, въ чемъ отказало небо.
Воспламененный коварными словами, падшій ан-
гелъ воспрянулъ съ новой дерзостью въ умѣ, съ но-
выми гордыми мечтами, снова готовый строить
хитрыя ковы новой борьбы. Онъ воскликнулъ:
— Пусть же эта планета будетъ моей столицей,
эта гора — моимъ дворцомъ. Отсюда — въ пламе-
ни и громѣ — буду я править вселенною.
Онъ топнулъ. Огненная пропасть открылась
подъ его ногами и поглотила его.
Въ той горѣ живетъ онъ и понынѣ среди послуш-
ныхъ ему духовъ. Когда на землѣ появились люди,
они назвали гору Этною. Далеко на всѣ четыре
стороны свѣта виденъ великолѣпный дворецъ злого
духа, одѣтый, какъ малахитомъ, зеленью сочныхъ
виноградниковъ, вѣнчанный серебряною кровлею
вѣчно снѣжныхъ вершинъ. Днемъ, какъ черное
знамя, вѣетъ надъ Этною дымное облако; ночью—
небо рдѣетъ заревомъ огней на подземныхъ пирше-
ствахъ Сатаны.
Азраилу же Творецъ, Который читаетъ мысли
людей и ангеловъ какъ раскрытую книгу, сказалъ:
— Ты былъ Мнѣ вѣренъ, но — не отъ чистаго
сердца. Ты открылъ Мнѣ злой умыселъ Сатаны не
Италія. Изм-ьна.
175
по долгу и любви ко Мнѣ, но ради выгоды. Ты из-
мѣнилъ Сатанѣ, какъ Сатана — Мнѣ. Имъ Измѣ-
на вошла въ міръ, а тобою продолжилась. Я дол-
женъ наградить тебя, но награда твоя да будетъ те-
бѣ и наказаніемъ. Ты жаждалъ могущества Са-
таны. Я дамъ тебѣ страшную власть, но она будетъ
ужасомъ и для тебя самого. Ты останешься анге-
ломъ, но міръ будетъ ненавидѣть тебя, какъ злого
духа. Твои рѣчи пробудили Мой первый гнѣвъ, —
будь же отнынѣ и до вѣка носителемъ и орудіемъ
моего гнѣва! Ты послѣдуешь за Сатаной и раз-
дѣлишь съ нимъ власть надъ землею. Онъ понесъ
на землю грѣхъ и преступленіе, ты понесешь нака-
заніе за грѣхъ: смерть! Пусть каждый, кто уви-
дитъ твой блѣдный отъ стыда и страха образъ,
знаетъ, что земной вѣкъ его конченъ и спѣшить
примириться со Мною — своей вѣчной совѣстью ...
Лети же на землю, серпъ Моей жатвы! Лети въ
міръ, ангелъ смерти!
Болотная царица.
(Сказка мареммы ’.)
Три водяныхъ царя задумали жениться.
Первый царь владѣлъ рѣкою Ниломъ въ Афри-
кѣ; ему были покорны всѣ рѣки на землѣ.
Другой жилъ въ вертячемъ морскомъ омутѣ
близъ Реджіо. Онъ управлялъ моремъ отъ Сици-
ліи до Корсики и вдоль по всему западному берегу
Италіи до самаго Монако.
Третій царь былъ болотникъ; ему подчинялись
всѣ стоячія воды, трясины, топи, грязи, зыбучіе
пески на всѣ четыре стороны отъ его жилья. А
жилъ онъ—гдѣ теперь Гаэта, только немного даль-
ше отъ моря, въ глубокомъ провалѣ зеленой ма-
реммы.
Царь Нила женился на дочери эѳіопскаго царя,
прекраснѣйшей изъ черныхъ дѣвушекъ, опален-
ныхъ полуденнымъ солнцемъ.
Морской царь явился рыцаремъ въ зеленой бро-
нѣ ко двору сицилійскаго короля и, побѣдивъ на
турнирѣ дюжину соперниковъ, завоевалъ руку и
сердце принцессы съ изумрудными глазами и ры-
жими волосами до пятъ.
1 Записана близъ ВаіІІра$На.
Италія. Болотная царица.
177
Но третій — болотный царь — быль такъ
уродливъ, что ему не удалось найти жены ни между
земными дѣвушками, ни между воздушными феями.
Черный и влажный, слѣпленный изъ болотнаго
ила, опутанный водорослями, онъ ходилъ на ля-
гушечьихъ лапахъ. Глаза его чуть свѣтились,
какъ гнилушки, вмѣсто ушей висѣли пустыя рако-
вины.
Женатые цари стали смѣяться надъ своимъ бе-
зобразнымъ товарищемъ и сулили, что прожить ему
весь вѣкъ холостякомъ.
Болотный царь былъ гордъ и обидчивъ.
Онъ приказалъ подвластнымъ ему чертеня-
тамъ:
— Ступайте по всей землѣ — узнайте, кто
теперь самая красивая дѣвушка въ подлунномъ
мірѣ.
Чертенята, возвратясь, сказали въ одинъ го-
лосъ:
— Конечно, это золотоволосая Мелинда, дочь
графини Примулы. Она живетъ въ замкѣ на гра-
ницѣ горъ и твоей мареммы. Вся она — какъ ле-
пестокъ алой розы, плавающій въ самыхъ лучшихъ
сливкахъ. Бирюза и василекъ поссорились изъ-за
глазъ ея, споря, на кого изъ двухъ они больше по-
хожи.
Однажды служанки сказали прекрасной Ме-
линдѣ:
— Графиня, на мареммѣ показались чудесныя
желтыя кувшинки; такихъ еще не видано въ на-
шемъ краю.
Мелинда спустилась съ высотъ своего замка къ
зеленымъ болотамъ, и точно: на изумрудной тря-
синѣ сверкаютъ, какъ маленькія солнца, золотыя
А. В. Амфитеатровъ. X. 12
178
Миѳы жизни.
чашечки сочныхъ водяныхъ цвѣтовъ, но цвѣты
росли далеко отъ твердаго берега, и Мелинда не
могла дотянуться къ нимъ руками.
Въ трясинѣ—вблизи цвѣтовъ—лежалъ и гнилъ
старый, черный пень погрязшей ивы.
«Гдѣ держится дерево, тамъ возможно удер-
жаться и мнѣ, — подумала Мелинда, — не много
тяжести прибавлю я этому чурбану ...».
Легче стрекозы прыгнула она съ земли на иво-
вый пень и весело наполнила свой передникъ жел-
тыми цвѣтами. Тогда мертвый чурбанъ ожилъ —
и, крѣпко обнявъ свою добычу, болотный царь
вмѣстѣ съ Мелиндою погрузился въ жидкую
тину.
Служанки, видя, что госпожу ихъ засосала тря-
сина, съ плачемъ понесли горькую вѣсть графинѣ
Примулѣ. Графиня одѣлась въ трауръ и отслужила
панихиду по умершей дочери.
Она каждый день приходила къ мѣсту погибели
Мелинды и плакала такъ горько, что вмѣстѣ съ
нею плакали всѣ птицы надъ болотомъ. Но, боясь
царя мареммы, ни одна не смѣла разсказать не-
счастной матери, что сталось съ ея Мелиндою.
Наконецъ одинъ старый аистъ, улетая осенью
въ Африку на зимовку, сказалъ Примулѣ:
— Не убивайся такъ ужасно. Дочь твоя жива.
Ее похитилъ и держитъ въ плѣну болотный царь,
владыка этой мареммы.
— Могу ли я возвратить ее? — спросила При-
мула.
— Этого я не знаю. Но въ мареммѣ живутъ
три колдуна, знакомые съ болотнымъ царемъ. Они
могутъ объяснить тебѣ все, что ты желаешь.
Примула отправилась къ колдуну и дала ему
Италія. Болотная царица.
179
много золота, чтобы онъ научилъ ее какъ снасти
Мелинду.
— Ничего нѣтъ проще, — отвѣчалъ колдунъ. —
Болотный царь не имѣетъ права задерживать у себя
твою дочь, если ...
Но онъ не успѣлъ договорить, потому что чары
болотнаго царя мгновенно превратили его въ лягуш-
ку, и, убѣгая отъ пролетавшаго журавля, колдунъ
проворно прыгнулъ въ камышъ.
— Сущіе пустяки,—сказалъ другой колдунъ.—
Зови свою дочь съ того берега, гдѣ она погибла, де-
вять зорь утреннихъ и девять вечернихъ по девяти
разъ каждую зорю, и болотный царь потеряетъ надъ
нею власть, если ...
Но на этомъ словѣ чары болотнаго царя скру-
тили колдуна въ пестраго ужа, и онъ, зашипѣвъ,
обвился вокругъ золота, подареннаго ему графинею.
Придя къ третьему колдуну, графиня скрыла отъ
него несчастія двухъ его товарищей и сказала такъ:
— Болотный царь укралъ мою дочь. Но мудрые
люди говорятъ, будто я могу возвратить ее себѣ.
Стоитъ только девять зорь утреннихъ и девять ве-
чернихъ звать ее по девяти разъ на томъ мѣстѣ,
гдѣ она потонула, и болотный царь долженъ будетъ
отпустить ее, если ...
— Если она еще дѣвушка, — договорилъ кол-
дунъ.
И, обращенный въ кулика, жалобно застоналъ
надъ ближнею лужей.
Девять утръ и восемь вечеровъ болото безмолвно
внимало материнскому призыву. Когда же догорѣ-
ла послѣдняя вечерняя заря, графиня Примула —
вмѣстѣ съ туманомъ, побѣжавшимъ по мареммѣ, —
услыхала изъ трясины голосъ Мелинды:
12;:
180
Миѳы жизни.
— Поздно зовешь меня, мать моя. Болотный
царь овладѣлъ мною, и я осуждена остаться его ра-
бою, на днѣ болота. Прощай, мать! Я въ послѣд-
ній разъ говорю съ тобою. Близка зима, и скоро
мы, съ царемъ-супругомъ, задремлемъ на тинистомъ
ложѣ, пока солнце не возвратитъ землѣ тепла.
Новымъ же лѣтомъ я дамъ тебѣ знакъ, что я жива
и помню о тебѣ.
Прошла зима. Отшумѣли весенніе дожди, отпѣ-
ли соловьи, вытянулся въ метелку зеленый маисъ,
зачервонѣлъ баклажанъ, надулся въ золотое ядро
толстокожій лимонъ, пролетѣли и умерли свѣтя-
щіяся мухи, загрохотали по горамъ ночныя гро-
зы, — и вотъ, съ первою зарею, поворотившею
солнце отъ снѣжной весны, къ палящему лѣту, на по-
верхность трясины поднялся изъ глубины, на скольз-
комъ колѣнчатомъ стеблѣ, новый цвѣтокъ: водяная
лилія.
Вглядываясь въ ея молочно-бѣлые лепестки, за-
румяненные лучемъ розовой зари, Примула узнала
цвѣтъ лица своей дочери, а сердцевина цвѣтка была
золотая, какъ волосы Мелинды. И Примула поня-
ла, что передъ нею — внучка, дитя союза Мелинды
съ болотнымъ царемъ.
Примула прожила много лѣтъ, и каждый годъ
Мелинда покрывала трясину ковромъ бѣлыхъ лилій,
въ знакъ того, что она жива и, вѣчно-юная и пре-
красная, царитъ надъ болотною державой. Но
однажды слуги, сопровождавшіе графиню въ ея
обычную прогулку къ болоту, сказали другъ другу:
— Долго ли таскаться намъ изо дня въ день
слѣдомъ за сумасшедшею старухою? На ней дра-
гоцѣнное ожерелье, каждая жемчужина котораго
стоитъ больше, чѣмъ всѣ мы вмѣстѣ можемъ зара-
Италія. Болотная царица.
181
ботать за цѣлую жизнь, если даже не будемъ разги-
бать спины отъ солнечнаго восхода до заката.
Убьемъ старуху и бросимъ трупъ въ болото. Всѣ
повѣрятъ, что она сама свалилась въ трясину —
въ объятія своей любезной Мелинды.
Злодѣи поступили, какъ говорили, и скрыли убій-
ство такъ хитро, что остались ненаказанными. Но
съ тѣхъ поръ осиротѣлая Мелинда возненавидѣла
людей. Въ справедливомъ гнѣвѣ она отреклась огь
своей прежней кроткой природы и сдѣлалась угрю-
мою и жестокою, подобно своему страшному супру-
гу. Вмѣсто нѣжныхъ лилій она стала рождать чу-
довищъ, гибельныхъ для человѣческаго рода. Она
произвела свирѣпую моровую дѣву, маларію, опусто-
шительницу мареммъ. Она родила блуждающихъ
огненныхъ духовъ, что втягиваютъ въ топи ночного
странника, показываясь ему издали лампою въ дере-
венской хижинѣ, маякомъ на скалѣ, костромъ па-
стуха или факеломъ путешественника. Отъ Ме-
линды произошли столбообразные бѣлые призраки,
качаемые полуночнымъ вѣтромъ надъ провалами
болотъ, когда въ стоячія воды глядится полная луна.
Они вползаютъ по мѣсячному лучу въ жилища лю-
дей и поражаютъ ихъ лихорадкою. Дочери Мелин-
ды — прекрасныя голубоглазыя чертовки, завлекаю-
щія въ болота береговыхъ прохожихъ. По поясъ
въ трясинѣ — потому что лишь до пояса онѣ жен-
щины, а ниже — гадкія лягушки, — онѣ молятъ спа-
сти ихъ отъ вѣрной погибели, но, когда прохожій
разжалобится и протянетъ имъ руку помощи, онѣ
съ хохотомъ топятъ его самого въ зыбучей безднѣ.
Отъ Мелинды родились феи, низводящія медвяную
росу на плодовыя деревья и поражающія человѣка
горловыми болѣзнями. Она родила однополую ехид-
182
Миѳы жизни.
ну, которой взглядъ ядовитъ для людей, и толстую
жабу, съ свинымъ голосомъ и человѣчьимъ смѣ-
хомъ, которую ищутъ колдуны, чтобы ея печенью
и кровью окармливать беременныхъ женщинъ, — и
тогда онѣ выкидываютъ плодъ или рождаютъ без-
образныхъ кобольдовъ.
Стрѣлки въ Тосканѣ.
Въ Духовъ День тосканскіе горцы, смѣнивъ свои
обычныя овчины на нарядныя суконныя и бархатныя
куртки, лихо заломивъ на бекрень украшенные
яркими лентами колпаки, сіяя серьгами, кольцами,
цѣпочками и булавками съ фальшивыми камнями,
спускаются съ своихъ высотъ къ городу Пистонѣ,
гдѣ какой-то въ Бозѣ почивающій подеста устано-
вилъ лѣтъ триста тому назадъ въ этотъ день
праздникъ стрѣлковъ. Что годъ, то хорошихъ
стрѣлковъ все меньше, и вотъ ужъ нѣсколько лѣтъ,
какъ ни одинъ молодецъ не попалъ въ самую труд-
ную цѣль и не взялъ перваго приза. Цѣль эта та-
кая: на высокій шестъ прикрѣпленъ вертящійся ша-
рикъ, а самый шестъ вдѣланъ въ ступицу колеса,
тоже вращающагося, но въ обратную шарику сто-
рону. И шарикъ, и шестъ, и колесо выкрашены въ
желтый мутный цвѣтъ и въ пятидесяти шагахъ едва
видны человѣку съ плохимъ зрѣніемъ; а — кто ви-
дитъ хорошо, у того въ глазахъ рябитъ отъ мелька-
нія шарика, и всѣ выстрѣлы по немъ пропадаютъ да-
ромъ.
Въ послѣдній разъ шарикъ былъ сбита, въ
1882 году знаменитымъ стрѣлкомъ Витторіо Кавар-
184
Миѳы жизни.
ра, такъ трагически кончившимъ въ тотъ же день
свою старую жизнь.
Витторіо былъ человѣкомъ минувшаго вѣка; те-
перь такихъ уже мало. Онъ умеръ семидесяти
лѣтъ. Въ юности онъ занимался контрабандой на
Ливорнскомъ побережьѣ и чуть не каждый день
имѣлъ стычки съ таможенными — въ одной ему
прострѣлили плечо, въ другой сломали ногу, а въ
третьей чуть не забили на-смерть прикладами, скру-
тили полуживого по рукамъ и ногамъ и отвезли въ
тюрьму. Судъ отправилъ Витторіо на галеры, —
это было милостью, потому что сперва его хотѣли
повѣсить. Съ галеръ онъ бѣжалъ, пробрался въ
Америку и совсѣмъ тамъ обжился, какъ вдругъ на-
чалось гарибальдійское движеніе, и Каварра потя-
нуло на далекую родину. Онъ дрался въ знаменитой
«тысячѣ». Объединеніе Италіи и правленіе Викто-
ра-Эммануила доставили старику возможность спо-
койно дожить свой вѣкъ въ родномъ селеніи — въ
разбросанной горной деревушкѣ, растерявшей свои
бѣлые домики на скатѣ крутой, сверху донизу по-
крытой зеленью скалы.
Хижина Витторіо — какъ скворешникъ — тор-
чала всѣхъ выше. Хозяинъ почти всегда сидѣлъ на
ея порогѣ, грѣя на солнцѣ свои старыя кости и гла-
зѣя въ полную голубымъ горнымъ туманомъ даль.
Когда бывало необлачно, онъ прекрасно видѣлъ со
своей вышки горы Каррары, а куполъ флорентійска-
го собора темнѣлъ у его ногъ, рукой подать. Го-
стей старикъ не любилъ, разговорчивыхъ сосѣдей
тоже. Пройдетъ мимо односельчанинъ, Витторіо
кивнетъ головой и опять уставится въ даль своими
орлиными глазами, какъ угли сверкающими изъ-
подъ сѣдыхъ бровей. Покажется вдали капелланъ
Италія. Стрѣлки въ Тосканѣ.
185
или сакристьянъ, Витторіо лукаво ухмыльнется въ
щетинистые усы, пріосанится и — будто не видитъ,
кто идетъ — примется насвистывать гарибальдій-
скій маршъ. Капелланъ страхъ какъ не любилъ за
это Каварра и даже въ проповѣдяхъ звалъ его ча-
домъ антихриста, сосудомъ дьявольскимъ, вмѣсти-
лищемъ всякой скверны. Но прихожане плохо вѣ-
рили своему пастырю: какъ же Витторіо могъ быть
сосудомъ дьявольскимъ, когда на шляпѣ у него была
нацѣплена чуть ли не цѣлая дюжина образковъ, на
груди зашита ладонка съ молитвой отъ злыхъ ду-
ховъ, а съ лѣвой руки онъ никогда не снималъ аму-
лета съ мощами?.. Единственнымъ спутникомъ
одинокой жизни старика былъ его племянникъ Изи-
доро Бальфи, сынъ сестры Витторіо, — она была
тосканка, но вышла замужъ за чужака-ломбардца,
да такъ и умерла на берегахъ По, среди маисовыхъ
полей, отъ тамошняго бича — пелагры ’. Витторіо,
когда получилъ амнистію и поселился на родинѣ,
узнавъ, что зять его Бальфи въ жестокой бѣдности,
хотѣлъ ему помочь, да уже поздно: вскорѣ бѣдняга
отправился за женой, а сирогу Изидоро Витторіо
взялъ себѣ. Мальчикъ выросъ молодцомъ на славу:
красивый, статный, ловкій. Факторъ-еврей изъ
Флоренціи, что рыщетъ по тосканскимъ захо-
лустьямъ, выискивая натурщицъ и натурщиковъ для
пріѣзжихъ художниковъ, соблазнялъ его ѣхать съ
собой, предлагалъ по червонцу за сеансъ, но гордый
юноша едва не убилъ еврея, — такъ ему обидно по-
казалось это предложеніе. Вспыльчивъ онъ былъ
страшно, а разъяренный — лѣзъ въ драку, какъ
1 Подагра — мѣстная ломбардская болѣзнь, происходящая отъ дур-
ного питанія, преимущественно же отъ употребленія въ пишу испор-
ченнаго маиса
186
Миѳы жизни.
быкъ. А такъ какъ онъ и силой не уступалъ быку,
то съ Изидоро шутить не любили. Чуть бывало онъ
послѣ фіаски молодого сЬіапіі, опуститъ глаза въ
землю и поблѣднѣетъ,—всѣ отъ него вразсыпную,
потому что это значило, что Изидоро считаетъ себя
обиженнымъ и начнетъ сейчасъ крушить всякаго,
кто попадетъ подъ руку. Его любили, потому и бе-
регли, а не то давно бы ему гнить въ окружной
тюрьмѣ. Витторіо души не чаялъ въ племянникѣ.
— Моя кровь! точь-въ-точь такимъ и я былъ
молодой! — говорилъ онъ.
— А вотъ, дядя Витторіо, — сплетничали ему,—
разсказываютъ, будто вашъ Изидоро съ пятью та-
кими же сорви-головами пронесли на прошлой не-
дѣлѣ во Флоренцію каждый по двадцати кило та-
баку ...
Неправда! — обижался старикъ. — Изидоро
несъ сорокъ!
— Тѣмъ хуже, дядя!
— Э! у правительства денегъ много ... Не ста-
нетъ бѣднѣе оттого, что въ догану (таможню) попа-
детъ сотней лиръ меньше, а молодымъ людямъ надо
позабавиться и достать денегъ на удовольствія.
Лѣсничій смежнаго съ деревушкой имѣнія графа
Кавальканти, самаго важнаго нобиля Тосканы, не-
навидѣлъ Изидоро и ставилъ ему на счетъ каждую
дикую козу, исчезнувшую изъ лѣсовъ его свѣтло-
сти, каждый капканъ, каждый силокъ, найденный
въ чащѣ, но уличить молодого браконьера не
могъ — юноша былъ хитеръ и ловокъ, какъ дикарь,
при томъ дружилъ съ объѣздчиками, и тѣ держали
его руку. Не самому же лѣсничему было ловить
этого богатыря: вернуться безъ грѣха съ охоты на
него было трудно, живымъ Изидоро не сдался бы;
Италія. Стрѣлки въ Тосканѣ.
187
пришлось бы либо ему всадить пулю въ лобъ, либо
отъ него получить. А послѣднее было возможнѣе,
такъ какъ, за исключеніемъ своего дяди, понаметав-
шагося въ этомъ искусствѣ въ саваннахъ Южной
Америки, Изидоро, безспорно, былъ лучшимъ стрѣл-
комъ околотка. Онъ уже взялъ нѣсколько призовъ
на праздникѣ Духова Дня въ Пистойѣ, но на вертя-
щійся шарикъ еще не посягалъ и первой награды не
бралъ. Она всегда доставалась самому Витторіо.
Въ 1882 году Изидоро рѣшился попробовать счастья
и на первый призъ.
— Смотри, сынокъ! — толковалъ дядя племян-
нику, — не осрамись. Человѣкъ изъ рода Каварра
не долженъ браться за цѣль, если не увѣренъ въ
успѣхѣ. Мы — триста лѣтъ лучшіе стрѣлки То-
сканы. Я десятилѣтнимъ мальчикомъ билъ ласто-
чекъ на лету. Ты долженъ поддержать репутацію
нашего рода, и я надѣюсь, что поддержишь! Глазъ
у тебя вѣрный, рука твердая ... что же касается
оружія...
Витторіо открылъ старый платяной шкафъ и вы-
нулъ изъ него превосходный штуцеръ, хотя и не
повой системы.
— Вотъ, возьми это, Изидоро. Такого оружія
нѣтъ ни у кого изъ тѣхъ, кто придетъ на празд-
никъ. Но помни, мальчикъ: если ты дашь изъ него
промахъ, я тебѣ не прощу такой обиды. Это ружье
подарено мнѣ самимъ великимъ Джузеппе, когда
мы встрѣтились съ нимъ въ Америкѣ. Честью тебѣ
клянусь: я никогда не промахнулся, стрѣляя изъ не-
го, — никогда его не обидѣлъ. У меня орденовъ
нѣтъ, — это ружье мой орденъ. Его обидишь —
меня обидишь!
— Ладно, дядя, не безпокойся! — сказалъ Изи-
188
Миѳы жизни
доро, пожалъ старику руку и съ благоговѣніемъ по-
цѣловалъ драгоцѣнное ружье.
Нѣсколько дней практики, и, пристрѣлявшись,
онъ овладѣлъ великолѣпнымъ подаркомъ Гарибаль-
ди не хуже самого Витторіо.
Въ День Св. Духа дядя и племянникъ проснулись
спозаранокъ, до пѣтуховъ, надѣли коричневыя бар-
хатныя куртки и голубые шелковые пояса, прицѣ-
пили къ шляпамъ по два тонкихъ орлиныхъ пера,
Изидоро вскинулъ штуцеръ на плечо, и пошли въ
Пистойю, внизъ по извилистой горной тропинкѣ,
залитой розовымъ свѣтомъ утренней зари.
— Эге, дядя Витторіо! — кричали старику
встрѣчные знакомые, — вы на праздникъ? А что
же вы сегодня безъ ружья?
— Я нынче стрѣлять не буду. Баста! Моя пора
прошла, надо дать дорогу молодымъ. Вотъ племян-
ника веду...
— Изидоро? О, онъ у насъ молодецъ! Вгаѵо
га&агго!
Послѣ мессы синдако открылъ праздникъ, и вы-
стрѣлы загремѣли. Отъ привязанныхъ къ шестамъ
пѣтуховъ только клочья полетѣли; голуби, загото-
вленные для садки, не успѣвали взлетать, какъ уже
падали мертвыми; синдако швырялъ въ воздухъ го-
лубиныя и вороньи яйца, а два удалые фьезолинца 1
почти безъ промаха били ихъ на лету. Изидоро
тоже отличился: на большомъ кускѣ полотна, натя-
нутомъ на раму, онъ пулями намѣтилъ правильный
кругъ и пересѣкъ его діаметромъ. Наконецъ до-
шло дѣло и до шарика. Фьезолинцы — оба спасо-
вали, Микеле Сбольджи, флорентинецъ, тоже, два
1 Не$оІе городокъ близъ Флоренціи
Италія. Стрѣлки въ Тосканѣ.
189
стрѣлка изъ Сьенны промахнулись одинъ за дру-
гимъ, при громкомъ смѣхѣ толпы. Наконецъ, при-
цѣлился Изидоро. Онъ былъ серьезенъ и блѣденъ,
а глаза такъ и сверкали.
Грянулъ выстрѣлъ, — пуля пошла гулять въ про-
странствѣ, а шарикъ крутился какъ ни въ чемъ не
бывало. Изидоро даже шеста не зацѣпилъ, что уда-
лось его предшественнику Сбольджи. Смѣхъ пуб-
лики озлилъ Изидоро. Онъ повелъ вокругъ себя
свирѣпымъ взоромъ и гнѣвно кинулъ на земь свой
гарибальдійскій штуцеръ. •
— Дрянное ружьишко! — завопилъ онъ.
— Ты лжешь, щенокъ! — громовымъ голосомъ
отвѣтилъ ему изъ толпы старый Витторіо и, рас-
толкавъ локтями сосѣдей, въ два прыжка очутился
возлѣ племянника. Губы его дрожали, глаза сыпали
молніи, усы встопорщились, — онъ былъ страшенъ.
Поднявъ съ земли свое такъ жестоко оскорбленное
ружье, онъ быстро зарядилъ штуцеръ, приложился
и выстрѣлилъ, почти не цѣля: — шарика — какъ
не бывало.
Толпа разразилась неистовыми рукоплесканіями
и криками восторга. Старика потащили было подъ
руки къ судейской трибунѣ за призомъ, но онъ вы-
рвался.
— Отдайте ему! — презрительно указалъ онъ
на уничтоженнаго племянника и, вскинувъ штуцеръ
на плечи, скрылся въ толпѣ. Но Изидоро тоже от-
казался отъ приза.
Мрачный и гнѣвный возвращался Витторіо домой
узкимъ горнымъ ущельемъ, поросшимъ буками и
молодымъ дубомъ. До деревушки оставалось не
больше мили, когда старикъ замѣтилъ шагахъ во
ста впереди себя какую-то тѣнь, юркнувшую за
190
Миѳы жизни.
толстый стволъ стараго орѣшника. Вслѣдъ за тѣмъ
его окликнули:
— Дядя!
— Что надо? — сурово отозвался старикъ.
Изидоро вышелъ на тропинку и загородилъ до-
рогу Витторіо. Въ рукахъ у него было ружье —
какое-то новое, незнакомое Витторіо.
— Вы меня очень оскорбили, дядя! — началъ
Изидоро послѣ нѣкотораго молчанія.
— Л ты меня еще больше ... Лучше бы тебѣ не
родиться на сцЬтъ, чѣмъ такъ опозориться!..
Изидоро прервалъ его.
— Оставимъ это, дядя! Я можетъ быть хуже
васъ стрѣляю, но обидъ прощать не умѣю и при-
выкъ за нихъ расплачиваться.
— Это хорошо, — спокойно одобрилъ Витто-
ріо, — я самъ такой. Откуда у тебя это ружье?
— Я укралъ его у Сбольджи, когда онъ пошелъ
съ товарищами въ трактиръ выпить за свою побѣ-
ду, — вѣдь второй-то призъ присудили ему.
— Укралъ, чтобъ убить меня, не такъ ли?
— Да, дядя. Намъ теперь нельзя жить вдвоемъ
на свѣтѣ.
— Гм ... Отчего же ты не выстрѣлили въ меня,
когда спрятался за орѣшникомъ?
— Мнѣ показалось нечестнымъ, если я нападу
на васъ врасплохъ.
— Это хорошо! — опять одобрилъ старикъ.
— Спасибо на словѣ, дядя ... Теперь я васъ
предупредилъ, дядя! Берегитесь!
— Берегись и ты, Изидоро!
Оба взяли ружья на прицѣлъ и оба ихъ спу-
стили.
— Изидоро!
Италія. Стрьлкн въ Тосклнъ.
191
— Что, дядя?
— Я думаю, что предъ такимъ дѣломъ намъ не
мѣшало бы помолиться.
— Я уже молился, дядя, предъ статуей Мадон-
ны на фонтанѣ у желѣзнодорожнаго моста ... Но
вы молитесь, я мѣшать не буду.
Витторіо сталъ на колѣни, прочиталъ Раіег
по$(ег и Сгесіо, поцѣловалъ образки на своей шляпѣ
и поднялся.
— Я кончилъ, Изидоро.
— Какъ вамъ угодно, дядя.
Изидоро отступилъ за свой орѣшникъ. Витто-
ріо укрылся за пнемъ разбитаго молніей дуба. Во-
царилась мертвая тишина, только дятелъ стукалъ
носомъ въ дубовую кору надъ самою головою Вит-
торіо, да иволга аукала гдѣ-то въ сторонѣ. Зеле-
ный зимородокъ сѣлъ на тропинку, повертѣлъ лю-
бопытною головкой съ черными глазками и упорх-
нулъ.
Опять молчаніе. Опять стукотня дятла и крикъ
иволги. Но вотъ у буковаго дерева расплылось сѣ-
рое пороховое облако, и лѣсъ затрещалъ отголо-
сками выстрѣла. Изидоро, держа ружье надъ голо-
вой, бросился къ упавшему дядѣ и съ ужасомъ от-
ступилъ: Витторіо былъ безоруженъ ... Штуцеръ
его валялся, отброшенный, по крайней мѣрѣ на
пятнадцать шаговъ ...
— Дядя! что вы сдѣлали?.. — вскричалъ моло-
дой человѣкъ, склоняясь на пробитую его пулей
грудь старика.
Витторіо открылъ глаза.
— Ничего, мой мальчикъ... — прошепталъ
онъ, задыхаясь и захлебываясь кровью, — ниче-
го... Что же дѣлать! Я не въ силахъ былъ стрѣ-
192
Миѳы жизни.
лять въ тебя, а жить послѣ того, какъ ты хотѣлъ
меня убить, было бы для меня ... нѣсколько тяже-
ло ...
Изидоро зарыдалъ, ломая руки.
— Не плачь, мальчикъ ... Я тебѣ прощаю ...—
шепталъ раненый, — только ты все-таки ошибся:
надо было взять на дюймъ лѣвѣе, тогда ты кончилъ
бы сразу, а теперь ... теперь я еще часа два прому-
чусь ...
1888.
Падре Агостино
Я жилъ уже около мѣсяца во Флоренціи, «все
видѣлъ-высмотрѣлъ» и въ одно прекрасное утро
всталъ съ сознаніемъ, что мнѣ смертельно приску-
чила Рігепхе Іа Ьеііа съ ея Савсіпе, съ ея ушедшими
„подъ облака Еіевоіе и Сегіова сГЕгпа, съ ея живопис-
ными мостами на Арно, этой рѣкѣ-хамелеонѣ, раза
по три въ день мѣняющей цвѣтъ своихъ быстрыхъ
водъ. Ьо&§іа сГОгса^па перестала изумлять меня
своимъ Персеемъ, Раіагго ІШіхі — Медицейской
Венерой, Раіаххо Рйі — рафаелевскими «Видѣ-
ніемъ Іезекіиля» и «Мадонной беііа зе^іоіа». Въ
виду этого я вытащилъ изъ-подъ кровати чемоданъ
и принялся укладывать вещи, намѣреваясь вечеромъ
уѣхать въ Сьенну. Такъ и объявилъ своему хозяи-
ну — синьору АИгесІо ЗЬоІ^і — превосходнѣйшему
малому, на свой, флорентинскій манеръ. Онъ, прав-
да, не могъ совершенно разстаться съ привычкой ви-
дѣть въ иностранцѣ вола съ семью удобосдираемыми
шкурами, но лично довольствовался всего одною, ве-
ликодушно оставляя форестьеру остальныя шесть
для прокормленія будущихъ его расігопі.
. — Господи! такъ ли я слышалъ? Да развѣ это
возможно — уѣхать сегодня? — воскликнулъ
А. В. Амфитеатровъ. X. 13
194
Миѳы жизни.
Альфредо съ жестомъ, достойнымъ Томазо Сальви-
ни въ «Гладіаторѣ».
— Почему же невозможно? — поинтересо-
вался я.
— А потому, что безумно уѣзжать изъ Фло-
ренціи, когда въ нее только что прибылъ великій
Монтефельтро.
Извѣстіе это произвело на меня очень малое
впечатлѣніе. Имя Монтефельтро было мнѣ неиз-
вѣстно, а 5-г 2Ьо1еі былъ великимъ театраломъ и
игралъ не послѣднюю роль въ клакѣ флорентин-
скихъ театровъ. Онъ зналъ по именамъ всѣхъ
оперныхъ пѣвцовъ и каждое утро сообщалъ мнѣ съ
таинственно-восторженнымъ видомъ: сегодня при-
былъ въ городъ іі сеІеЬге Мапігебі, сегодня дебюти-
руетъ въ Регвоіа — іі бізііпіззіто Буііа СагоЬЬі,
сегодня — въ Ра&ііапо бенефисъ (зегаіа сГопоге)
беііа ЬеІІіззіта ВиІусіоИ — нашей соотечественни-
цы, удивлявшей тогда Флоренцію столько же сво-
имъ голосомъ, сколько и наружностью: Егапбе,
сго55а, Ыопба — большая, толстая, блондинка —
три самыя драгоцѣнныя требованія флорентинска-
го вкуса; г-жа Булычева удовлетворяла всѣмъ
тремъ, и добрые флорентинцы, не стѣсняясь, вопія-
ли, слушая ее въ «Лоэнгринѣ»: — Это больше, чѣмъ
женщина! Сатуя, Венера Медицейская!
— Нѣтъ ужъ, 5-г Альфредо! — отвѣчалъ я, —
баста! — не удивите вы меня никакимъ Монте-
фельтро ... Хоть самъ Котоньи пріѣзжай, не оста-
нусь: надоѣла мнѣ ваша Рег^оіа ...
— Но, синьоръ! — возразилъ Альфредо, — вы
заблуждаетесь, Монтефельтро — не артистъ ...
онъ — монахъ, проповѣдникъ ...
— И вы, 5-г ЗЬоІеі, не нашли для меня приманки
Италія. Падре Агостино.
195
лучше монашеской проповѣди? А еще либералъ!
Еще надъ постелью повѣсилъ портретъ Гари-
бальди! ..
— 5-г! Падре Агостино — необыкновенный
монахъ. Вы знаете: у меня былъ братъ въ «тыся-
чѣ», и его разстрѣляла папская сволочь ... но предъ
падре Агостино я преклоняюсь: онъ патріотъ, и
когда онъ говоритъ... вы понимаете ... я не фана-
тикъ — мое убѣжденіе: религія — вещь прекрасная,
но намь, бѣднякамъ, она слишкомъ дорого обхо-
дится. Однако, когда падре Агостино говоритъ, я
плачу...
Изъ-за такой диковинки, какъ патеръ-патріотъ,
заставляющій плакать легкомысленныхъ флорен-
тинцевъ, во время оно спалившихъ на своей Ріахха
беііа Вібпогіа Джероламо Савонароллу, а потомъ
построившихъ на мѣстѣ ужаснаго костра нецензур-
ный фонтанъ Нептуна — ужасъ чопорныхъ англи-
чанокъ-пуристокъ, — стоило остаться. На другой
день я слушалъ Монтефельтро въ СаНебгаІе, и, дол-
женъ признаться, никогда не выносилъ болѣе силь-
наго впечатлѣнія отъ живой рѣчи. СаНесІгаІе (Вапіа
Магіа бе! Еіоге) — одно изъ громаднѣйшихъ зданій
Италіи — совмѣстная работа Флоренціи, Каррары и
Сьенны — зданіе, въ обыкновенное время пустын-
ное. Обычное число богомольцевъ—хотя и доволь-
но почтенное: Флоренція городъ все-таки болѣе ре-
лигіозный, чѣмъ, напримѣръ, Миланъ или Туринъ,—
теряется въ величественномъ просторѣ этого храма
Медичей. Теперь же въ немъ, что называется, яблоку
некуда упасть. По протекціи одного изъ членовъ
русской колоніи, г. Б. — это странный, совсѣмъ
объитальянившійся господинъ, полукатоликъ, полу-
сведенборгіанецъ, лицо очень уважаемое во Фло
13*
196
Миѳы жизни.
ренціи — я получилъ мѣсто у самой каѳедры. По-
слушали вытье плохихъ пѣвчихъ и рокотъ органа,
величественно разносившійся подъ грандіознымъ ку-
поломъ Брунеллески. Равнаго этому куполу по
смѣлости свода нѣтъ въ цѣломъ мірѣ, предъ нимъ
преклонялся, какъ предъ чудомъ, даже не знавшій
предѣловъ своей фантазіи, Микель Анджело Буона-
ротти. Наконецъ, на каѳедрѣ появился монахъ, —
то былъ самъ падре Агостино.
Онъ изъ тѣхъ людей, къ кому сразу тянетъ.
Представьте себѣ человѣка въ сутанѣ, средняго ро-
ста, худощаваго, съ блѣднымъ длиннымъ лицомъ,
очень тонко и изящно очерченнымъ, съ большими
темными глазами, окруженными синими вѣнчиками.
Взглядъ не вдохновенный, но глубокій и вдумчивый.
Монтефельтро проникновенно смотритъ не на тол-
пу, а куда-то дальше ея и тамъ черпаетъ матеріалъ
для своей рѣчи.
Онъ заговорилъ очень тихимъ, но внятнымъ го-
лосомъ, и не по-латыни, а по-итальянски. Я не раз-
слышалъ текста, но мнѣ потомъ сказали, что Мон-
тефельтро говорилъ на тему стиха пророка Іере-
міи: кажется лѣнивому, что левъ среди улицы —
выйду, и пожретъ онъ меня. Началъ онъ намекомъ
на благотворительную цѣль, съ которой пріѣхалъ
во Флоренцію: его пригласилъ проповѣдывать коми-
тетъ реставраціи знаменитой Бассіаіа беі Оиото и
башни Джотто. Эта кропотливая реставрація про-
должалась чуть не полвѣка и кончена только въ 87
году. Она стоила милліонъ франковъ, и для завер-
шенія ея колоссальныхъ работъ комитетъ выдумы-
валъ самыя разнообразныя средства. Помимо
щедрой всенародной подписки, — Мазини и Ко-
тоньи пѣли въ пользу Рассіаіа въ Регеоіа; Тори-
Италія. Падре Агостино.
197
джани, одинъ изъ воротилъ комитета, предлагалъ да-
же устроить первый на итальянской почвѣ бой бы-
ковъ съ Мазантини — ргіта зрасіа сГЕзра^па 1 — во
главѣ. Вышло въ свѣтъ нѣсколько литературныхъ
сборниковъ, въ которые даже атеисты Стеккети и
Кардуччи вложили свою лепту на возстановленіе
художественнаго памятника великой старины. И,
наконецъ, — падре Агостино былъ приглашенъ
проповѣдывать и вызвать своими рѣчами народъ на
щедрую милостыню. Сборщики съ кружками то и
дѣло шмыгали въ толпѣ. Падре Агостино коснул-
ся исторіи фасада — имена Джіотто, Брунеллески,
Донателло пріятно пощекотали національное само-
любіе публики — и исторіи собора. Монтефельтро
отличный разсказчикъ; у него есть талантъ двумя
словами набрасывать яркую картину. Когда онъ
напомнилъ о покушеніи на жизнь братьевъ Медичи
въ стѣнахъ этого самаго священнаго зданія и протя-
нулъ бѣлую узкую руку къ рѣзной двери капеллы,
куда прятался Пьэтро Медичи отъ убійцъ, — вооб-
раженіе, подстрекаемое вѣковыми декораціями мѣ-
ста дѣйствія, невольно переносило меня въ этотъ
ужасный вѣкъ крови и желѣза, такъ и захотѣлось
услыхать стукъ оружія и «Медичей воинственный
набатъ»...
Изъ мечтаній, навѣянныхъ красивой декламаціей
падре Агостино, было почти непріятно перейти къ
неприглядной картинѣ современнаго флорентинска-
го строя, на который Агостино не пожалѣлъ тем-
ныхъ красокъ... Тихій голосъ его крѣпчалъ-
крѣпчалъ и вдругъ загремѣлъ такими могучими и
страстными нотами, что всю толпу всколыхнуло, у
1 Первый тореадоръ къ Испаніи.
198
Миѳы жизни.
слушателей морозъ прошелъ по кожѣ. Только у
Поссарта въ «Лирѣ» слыхалъ я такіе изумительные
голосовые переходы! Наши русскіе ораторы и де-
кламаторы всю свою жизнь вертятся на двухъ-
трехъ нотахъ, — оттого-то и пасуютъ они передъ
своими западными собратьями, воспитывающими
свою рѣчь по Легуве и Лаблашу.
Ораторъ безпощадно бичевалъ флорентинскую
распущенность: безстыдство нобилей, роняющихъ
древнія честныя имена торговлей герцогскими и
графскими гербами, подъ маскою фиктивныхъ бра-
ковъ съ первой встрѣчной богатою форестьеркой,
будь она раньше хоть проституткой; лѣность мѣ-
щанства; безучастное отношеніе флорентинца къ
судьбамъ отечества: — лучшіе люди не оцѣнены во
Флоренціи и встрѣчаютъ въ ней дурной пріемъ.
— Я слышалъ, — говорилъ онъ, — что флорен-
тинцы много молятся и горды своей религіозностью.
Но религія не мѣшаетъ, однако, Беппо, осѣнивъ се-
бя крестнымъ знаменіемъ, подстеречь и зарѣзать
изъ-за угла безпечнаго форестьера, а Альфонзо —
Виагбіо сіі риЫіса вісигегха (городовой) — тѣмъ
временемъ бьетъ поклоны передъ Мадонной вмѣсто
того, чтобы задержать улепетывающаго Беппо. По
статистическимъ даннымъ, во Флоренціи больше
преступленій, чѣмъ гдѣ-либо на полуостровѣ. Ни-
гдѣ не встрѣтишь такой ненаказуемости порока, та-
кого равнодушія къ благу и жизни ближняго.
И падре съ неподражаемымъ юморомъ разсказалъ
нѣсколько извѣстныхъ всей Флоренціи фактовъ той
зимы: — какъ, напримѣръ, на Ріагга беііа Зіепогіа,
въ глазахъ городовыхъ, зарѣзали человѣка, а стра-
жи, чѣмъ бы ловить убійцу и помочь раненому, при-
нялись рукоплескать: Ьгаѵо! Ьгаѵо га^аг/.о! ііа баіо
Италія. Падре Агостино.
199
ипа Ьеііа соііеііаіа!*; какъ обворованный иностра-
нецъ не могъ въ теченіе цѣлыхъ трехъ мѣсяцевъ до-
биться правосудія и чуть самъ не угодилъ въ тюрьму
по подозрѣнію, что укралъ свои же собственны.!
вещи...
Толпа съ изумленіемъ слушала, какъ съ цер-
ковной каѳедры, съ которой она привыкла слышать
проклятія еретическому сѣверу, раздались похва-
лы порядкамъ безбожной Ломбардіи. Агостино ни
разу не упомянулъ имени папы и весьма политично
обходилъ въ рѣчи савойскую династію, но съ языка
его не сходили слова «Иаііа ипііа», «позіга Ьеііа сага
раігіа» — и сколько разнообразныхъ оттѣнковъ
вливалъ онъ въ эти простыя слова I.. Глаза его за-
блистали, блѣдное лицо вспыхнуло румянцемъ, ко-
гда онъ произносилъ послѣднюю фразу своей про-
повѣди: «Почтеніе и молитвы — церкви, всю
жизнь — за отечество. Такъ-то!» — И, ударивъ
рукою по пюпитру, онъ отрывисто сказалъ обыч-
ное заключительное: «атеп» ...
Б. былъ недоволенъ проповѣдью: ему хотѣлось
чего-нибудь высокаго, отвлеченнаго, мистическаго, а
Агостино взялъ да и вывелъ его на шумный практи-
ческій рынокъ, въ родѣ того, гдѣ съ давнихъ лѣтъ
сидитъ и льетъ воду изъ клыкатой пасти геній-по-
кровитель Флоренціи, мѣдный кабанъ, съ мордой,
отполированной поцѣлуями уличныхъ мальчишекъ.
— Это — не проповѣдь, а простая «свѣтская
рѣчь», — говорилъ онъ, — онъ не вставилъ въ свои
слова ни одного текста, а цитировалъ Стеккети и
Джусти, упоминалъ о Ломброзо... Что же это за
проповѣдь? Но, сознаюсь, что послѣ Гамбетты я не
1 Браво, молодецъ! Вотъ такъ хватилъ
2С0
Миѳы жизни.
слыхалъ такого увлекательнаго оратора. Этотъ
скромный приступъ, этотъ величавый эпическій
тонъ, — и вдругъ, какъ изъ жерла Везувія, —
громовый взрывъ пламеннѣйшаго лиризма, ракеты
жгучихъ сарказмовъ... чисто гамбеттовскій прі-
емъ. При томъ, — что за дивный голосъ!
Зато, вернувшись домой, я засталъ синьора
Альфредо съ красными глазами.
Рядомъ съ портретомъ Гарибальди добрякъ по-
вѣсилъ уже портретъ Монтефельтро.
— Ну, что? — спросилъ я его, — какъ?
— Могіг рег циевГиото!!!1 — получилъ я ко-
роткій отвѣтъ.
Но черезъ минуту Сбольджи, что называется,
прорвало: начались возгласы изумленія, восхищенія
и, въ заключеніе, даже слезы.
— Однако, онъ васъ не похвалилъ! — возра-
зилъ я Альфредо.
— Не стоимъ того — вотъ и не похвалилъ, —
возразилъ, въ свою очередь, Альфредо, очень серьез-
нымъ тономъ. Онъ имѣетъ право судить о поро-
кахъ; онъ святой человѣкъ. Вы знаете, отчего онъ
пошелъ въ монахи? У него умерли въ два дня же-
на и трое дѣтей... милыя бѣдныя малютки!.. Онъ
заперся въ монастырѣ, но скоро увидалъ, что наши
монахи — дармоѣды, и не захотѣлъ сидѣть на на-
родной шеѣ, сталъ служитъ странѣ словомъ и дѣ-
ломъ. Вы слышали, какія загвоздки подпускалъ онъ
нашимъ клерикаламъ? И онъ, хоть бранится, а лю-
битъ васъ. Какъ онъ возставалъ сегодня на наши
порядки, — а первый подписался на петиціи о поми-
лованіи Изидоро Стаджи и самъ повезъ ее королю.
1 Можно умереть за этого человѣка
Италія. Падре Агостііно.
201
Изидоро былъ отличный, только черезчуръ уже
вспыльчивый малый, водовозъ, имѣвшій несчастіе
спьяну подраться въ тавернѣ изъ-за какой-то дѣв-
ченки и зарѣзать своего товарища.
— Теперь въ квартирѣ у расіге не пройти отъ
простого народа — всѣ къ нему кто за совѣтомъ,
кто за помощью. И онъ со всѣми бесѣдуетъ, нико-
му нѣтъ отказа ... Онъ могъ бы разбогатѣть отъ
своихъ проповѣдей — ему платятъ, какъ тенору, а у
него никогда ни гроша нѣтъ; зато ни одинъ бѣд-
някъ не уйдетъ отъ него безъ подаянія.
На другой день я, выѣзжая изъ Флоренціи,
встрѣтилъ Расіге Аеозііпо на людной Ѵіа Саігаіиоіі
съ однимъ изъ Тогіоепа — членомъ важнѣйшей
флорентинской фамиліи нобилей ... Какой-то но-
сильщикъ вѣжливо поклонился патеру и остался съ
непокрытой головой, т. е. сдѣлалъ знакъ, что же-
лаетъ говорить.
Монтефельтро остановился, и между ними завя-
зался живой и фамильярный разговоръ. Тортонья
терпѣливо дожидался ... Фаэтонъ мой повернулъ
на Раіахго Ѵессіііо, и интересная группа исчезла изъ
моихъ глазъ. Такъ Агостино и остался въ моей
памяти — между аристократомъ и оборванцемъ —
какъ истый представитель религіи Того, Чье ученіе
пыталось сблизить между собою во имя любви и гря-
дущаго классы, разъединенные правомъ и исторіей
прошлаго.
1888.

Наполеондоръ.
(Солдатская легенда о старой гвардіи.)
Давно, не давно, а дѣды наши запомнятъ, — за-
хотѣлъ Господь Богъ покарать людей за нечестіе. И
сталъ Онъ думать какъ и чѣмъ ихъ покарать, и
держалъ о томъ совѣтъ со ангелы и архангелы.
Говорить Господу Богу архангелъ Михаилъ:
— Тряхни-ка ихъ, Господи, трусомъ.
Отвѣчалъ Господь Богъ:
— Это дѣло пробованное. Кое время мы Содомъ-
Гомору растрясли, а человѣки отъ того умнѣе не
стали: Содомъ-то Гомора теперь, почитай, что по
всѣмъ городамъ пошла.
Говоритъ Гавріилъ-архангелъ:
— А ежели гладъ?
Отвѣчалъ Господь Богъ:
— Младенцевъ безсловесныхъ жалостно, — за
что младенцы погибать будутъ? Опять же и скоти-
на кормовъ рѣшиться должна, а вѣдь неповинная
она, скотинка-то.
— Потопомъ ихъ потопи! — Рафаилъ совѣ-
туетъ.
— Никакъ невозможно, — Господь Богъ въ от-
вѣта., - потому что, первым ъ дѣломъ, самъ я клял-
206
Миѳы жизни.
ся людямъ, что потопа больше не будетъ, а радугу
въ увѣреніе давалъ. А второе дѣло — грѣшникъ
теперь, шельма, — хитрый пошелъ: на пароходъ ся-
детъ, черезъ потопъ уплыветъ.
Смутились тутъ архангелы, пріуныли, стали ду-
мать-гадать, головы ломать, какимъ зломъ-бѣдою
можно грѣшный народъ образумить и въ совѣсть
привести. Но, какъ съ испоконъ вѣку только на
добро Господу Богу служивши, о всякомъ злѣ зем-
номъ позабыли, то и ничего придумать не могли.
Въ эту самую минуту выходитъ впередъ Иванъ-
ангелъ, изъ простыхъ, нашего русскаго званія, ко-
тораго Господь Богъ поставилъ мужицкія души вѣ-
дать. Преклоняется съ учтивостью и докладываетъ:
— Господи! Тамъ васъ Шайтанъ-чумичка спра-
шиваетъ. Въ рай не дерзаетъ, потому отъ него духъ
не хорошъ, — такъ въ сѣняхъ дожидается.
Обрадовался Господь Богъ:
— Позвать сюда Шайтана-чумичку. Этотъ
плутъ мнѣ весьма извѣстный. Очень онъ сейчасъ ко
времени. Кто-кто, а ужъ эта бестія придумаетъ.
Вошелъ Шайтанъ-чумичка: рожа черная, опой-
ковая, — изъ-подъ полушубка хвостъ торчитъ, —
голосъ сипкій.
— Коли прикажете, — сказываетъ, — я всю ва
шу бѣду — руками разведу.
— Разведи, братецъ, — оставленъ не будешь.
— Дозвольте, — говоритъ, •— чтобы нашествіе
иноплеменниковъ.
Господь Богъ ручкою на него махнулъ:
— Только-то отъ тебя и будетъ? А еще ум-
ный!
— Позвольте, — Шайтанъ ему насупротивъ, —
въ чемь же, однако, мое отсутствіе ума?
Русь. Наполеондеръ.
207
— А въ томъ, что совѣтуешь наказывать людей
войною, когда они только того и ищутъ какъ бы
подраться между собою, народъ на народъ, и за это-
то самое я ихъ теперь и казнить хочу.
— Это, — отвѣчаетъ Шайтанъ-чумичка, —• по-
тому они войнъ ищутъ, что еще настоящаго воителя
не видали, а — какъ пошлете вы имъ настоящаго
воителя — они хвосты весьма поприжмутъ, — взмо-
лятся къ вамъ: помилуй и спаси отъ мужа кровей и
Ареда.
Удивился Господь Богъ.
— Какъ, — спрашиваетъ, — братецъ, не видали
воителей? И Иродъ-царь воевалъ, Александръ-царь
дивіи народы покорялъ, и Иванъ-царь Казань разо-
рилъ, и Мамай-царь неистовый съ ордою приходилъ,
и Петра-царь, и Аника-воинъ... какого же имъ еще
воителя-богатыря нужно?
Шайтанъ-чумичка говоритъ:
— Нуженъ Наполеондеръ.
— Наполеондеръ? Откуда взялъ? Какой такой?
— А такой, — говоритъ Шайтанъ, — мужичен-
ко — не то чтобы больно мудрящій, только оченно
нравомъ лютой.
Господь Богъ — къ архангелу Гавріилу:
— Почитай въ книгу живота: гдѣ у насъ запи-
санъ Наполеондеръ?
Читалъ-читалъ архангелъ, ничего не вычиталъ.
— Никакого Наполеондера въ книгѣ живота нѣ-
ту. Все вретъ Шайтанъ-чумичка. Нигдѣ у насъ не
записанъ.
А Шайтанъ-чумичка — вразрѣзъ:
— Ничего нѣтъ удивительнаго, что Наполеон-
деръ у васъ въ книгѣ живота не записанъ. Потому
въ книгу живота тѣхъ пишутъ, которые отъ отца-
208
Миѳы жизни.
матери родились и пупокъ имѣютъ, а у Наполеон-
дера ни отца, ни матери не было, и пупка у него
нѣтъ. Такъ что это довольно даже удивительно, и
можно показывать его за деньги.
Очень изумился Господь Богъ:
— Какъ же онъ, твой Наполеондеръ, въ такомъ
разѣ на свѣтъ произошелъ?
Шайтанъ отвѣчаетъ:
— А такъ и произошелъ, что свилъ я его себѣ
на забаву куклою изъ песку морского. А ты, Го-
споди, въ тѣ поры личико свое святое умывалъ, да не
остерегся, водицею брызнулъ, — прямо съ небеси
Наполеондеру въ мурло попалъ: онъ оттого и сталъ
человѣкомъ и ожилъ И обитаетъ онъ теперича ни
близко, ни далеко — на Буянъ-острову, посередь
окіянъ-моря. Земли на томъ острову верста безъ
сажени, и живетъ по ней Наполеондеръ, морскихъ
гусей сторожитъ. За гусями ходитъ, а самъ не
ѣсть, не пьетъ, не спить, не куритъ — одно въ мы-
сляхъ держитъ — какъ бы ему весь свѣтъ покорить.
Подумалъ Господъ Богъ, приказалъ:
— Веди его ко мнѣ.
Доставилъ Шайтанъ Наполеондера въ рай. По-
смотрѣлъ на него Господь Богъ: видить, — чело-
вѣкъ военный, со свѣтлою пуговицей.
— Слышалъ я, — спрашиваетъ, — что ты, На-
полеондеръ, весь свѣтъ завоевать хочешь?
Наполеондеръ отвѣчаетъ:
— Точно такъ. Оченно какъ хочу.
— А думалъ ли ты, Наполеондеръ, о томъ, что,
когда воевать будешь, то много народа побьешь, рѣ-
ки крови прольешь?
1 Таковъ миѳъ о сотвореніи человѣка у чувашей, черемисовъ
мордвы и всѣхъ обрусѣлыхъ поволжскихъ и заволжскихъ инородцевъ
Русь. Наполеондеръ.
209
— Это, — говоритъ Наполеондеръ, — мнѣ, Го-
споди, все единственно. Потому — мнѣ главное дѣ-
ло, чтобы весь свѣтъ покорить.
— И не жаль тебѣ, Наполеондеръ, будетъ уби-
тыхъ, раненыхъ, сожженныхъ, разоренныхъ, голо-
дающихъ?
— Никакъ нѣтъ, — говоритъ Наполеондеръ, —
чего жаль? Я это не люблю, чтобы жалѣть. Какъ
себя помню, никого не жалѣлъ и впередъ не стану.
Обернулся тогда Господь ко ангеламъ и ска-
залъ:
— Господа ангелы! Парень этотъ къ дѣлу весь-
ма подходящій.
А — къ Наполеондеру:
— Правъ былъ Шайтанъ-чумичка: достоинъ ты
быть казнью гнѣва моего. Потому что воитель без-
жалостный хуже труса, глада, мора и потопа. Сту-
пай на землю, Наполеондеръ, — отдаю тебѣ весь
свѣтъ, тобою весь свѣтъ наказую.
Наполеондеръ говоритъ:
— Мнѣ бы только войско да счастье, а ужъ я
радъ стараться.
А Господь и положилъ на него заклятіе:
— Будетъ тебѣ и войско, будетъ и счастье, —
непобѣдимъ ты будешь въ бояхъ. Но — памятуй:
покуда ты безжалостенъ и лютъ сердцемъ, — до
тѣхъ поръ тебѣ и побѣды. А какъ только возжа-
лѣешь ты крови человѣческой, своихъ ли, чужихъ
ли, тутъ тебѣ и предѣлъ положенъ. Сейчасъ тебя
враги твои одолѣютъ, полонятъ, въ кандалы забьютъ
и пошлютъ тебя, Наполеондера, назадъ на Буянъ-
островъ гусей пасти. Понялъ?
— Такъ точно, — говоритъ Наполеондеръ. —
Понялъ. Слушаю. Не буду жалѣть.
А. В. Амфитеатровъ. X. 14
210
Миѳы жизни.
Стали спрашивать Бога ангелы и архангелы:
— Господи, для чего ты Наполеондеру такое
страшное заклятье положилъ? Вѣдь этакъ-то, не
жалѣючи, онъ всѣхъ людей на землѣ переколотитъ,
не оставитъ и на сѣмена.
— Молчите! — отвѣчалъ Господь, — не долго
навоюетъ. Храберъ больно: ни людей не бойся, ни
себя самого. Думаетъ отъ жалости уберечься, а не
знаетъ того, что жалость въ сердцѣ человѣческомъ
всего сильнѣе, и нѣтъ человѣка, который бы ея въ
себѣ хоть крошечку не имѣлъ.
Архангелы говорятъ:
— Да вѣдь онъ песочный.
А Господь имъ наперекорку:
— А что онъ отъ живой воды моей духъ по-
лучилъ, это вы ни во что почитаете?
Набралъ Наполеондеръ несмѣтное войско, двана-
десять языкъ, и пошелъ воевать. Нѣмца повоевалъ,
турку повоевалъ, шведа, поляка, — такъ и коситъ:
гдѣ ни пройдетъ, — гладко. И уговоръ помнитъ
крѣпко: жалости — ни къ кому. Головы рубить,
села жжетъ, бабъ насилуетъ, младенцевъ копытами
коней топчетъ. Разорилъ-погубилъ всѣ басурман-
скія царства, — все не сытъ: пошелъ на крещеный
край, на святую Русь.
На Руси тогда былъ царь Александръ Благосло-
венный, что теперь въ Петербургѣ-городѣ на Але-
ксандровской колоннѣ стоитъ и крестомъ благосло-
вляетъ, — оттого Благословенный и имя ему. Какъ
наперъ на него Наполеондеръ съ дванадесять языкъ,
увидалъ Благословенный, что всей Рассеѣ конецъ
приходитъ, и сталъ спрашивать своихъ генераловъ-
фельдмаршаловъ:
— Господа генералы-фельдмаршалы! Что я съ
Русь. Наполеондеръ.
211
Наполеондеромъ могу возражать? Потому что онъ
несносно напираетъ.
Генералы-фельдмаршалы отвѣчаютъ:
— Ничего мы, ваше величество, съ Наполеонде-
ромъ возражать не можемъ, потому что ему отъ
Бога дано слово.
— Какое слово?
— А такое: Бонапартій.
— Почему же оное слово, господа генералы-
фельдмаршалы, столь ужасно, и что оно обознача-
етъ?
- Ужасно оно тѣмъ, что — какъ, скажемъ, ви-
дитъ онъ въ сраженіи, что непріятель очень храбрый
и его сила не беретъ, и все евоное воинство костьми
ложится — сейчасъ онъ этимъ самымъ словомъ
Бонапартіемъ — себя и проклянетъ. А едва про-
клянетъ, тотчасъ всѣ солдатики, которые когда ему
служили и животъ свой на поляхъ брани за него
оставили, приходятъ съ того свѣта. И ведетъ онъ
ихъ на непріятеля снова, какъ живыхъ, и никто не
въ силахъ устоять предъ ними: потому что — рать
волшебная, нездѣшняя. Означаетъ же слово Бона-
партій шестьсотъ шестьдесятъ шесть, число звѣ-
риное.
Опечалился Александръ Благословенный. Одна-
ко, подумавши, сказалъ:
— Господа генералы-фельдмаршалы! Мы, рус-
скіе, народъ чрезвычайно какой храбрый! Со
всѣми мы народами воевали — ни супротивъ
кого себя въ грязь лицомъ не ударили. Коли
привелъ теперь Богъ съ упокойниками вое-
вать, — Его святая воля: постоимъ и супротивъ
упокойниковъ.
И повелъ онъ войско-армію на Куликово поле и
14*
212
Миѳы жизни.
сталъ ждать здѣсь Наполеондера. А Наполеондеръ-
злодѣй шлетъ ему посла съ бумагою:
— Покорись, Александръ Благословенный, я те-
бя за то, не въ примѣръ прочимъ, пожалую!
Но Александръ Благословенный, какъ былъ го-
сударь гордый и амбицію свою соблюдалъ, съ посломъ
Наполеондеровымъ говорить не сталъ, а взялъ тое
самую бумагу, что посолъ привезъ, нарисовалъ на ней
кукишъ да Наполеондеру въ отместку и отослалъ.
— Этого не хочешь ли?
И дрались они, рубились на Куликовомъ полѣ
и, долго ли, коротко ли, начали наши Наполеондера
одолѣвать. Поприрубили, попристрѣляли всѣхъ его
генераловъ-фельдмаршаловъ, на самого насѣдаютъ:
— Конецъ тебѣ, извергъ Наполеондеръ! Сдавай-
ся! — кричатъ.
А онъ, Наполеондеръ, на конѣ, какъ сычъ, си-
дитъ, буркалами ворочаетъ да ухмыляется:
— Погоди, говоритъ, не торопись. Скоро сказка
сказывается, дѣло творится мѣшкотно.
И крикнулъ свое вѣщее слово:
— Бонапартій! Шестьсотъ шестьдесятъ шесть,
число звѣриное!
Потряслась земля, загудѣло славное Куликово
поле. Глянули наши, да — всѣ и руки врозь: со
всѣхъ-то краевъ поля — грозные полки идутъ, шты-
ки на солнцѣ горятъ, — знамена рваныя надъ шап-
ками страшными, мохнатыми треплются, — идутъ,
трахъ-тахъ, трахъ-тахъ, шагъ отбиваютъ, — молча
идутъ, а рожи у всѣхъ, какъ пупавка, желтыя, а
глазъ-то подо лбомъ и въ поминѣ нѣтъ ...
Ужаснулся Александръ, Благословенный царь.
Ужаснулись его генералы-фельдмаршалы. Ужас-
нулась вся россійская сила-армія. И дрогнули они,
Русь. Наполеондеръ.
213
не выдержали покойницкой силы, пустились бѣжать
куда глаза глядятъ. А воръ Наполеондеръ, на коню
сидя, за бока держится, хохочегъ-заливается:
— Что,—кричитъ,—не по зубамъ вамъ мои ста-
рички пришлись? То-то! Это не съ мальчишками
въ бабки играть. Ну-ка, господа честные упокой-
нички! Я никогда никого не жалѣлъ, такъ и вы вра-
говъ моихъ не жалѣйте; задайте имъ по-свойскому.
Покойники говорятъ:
— Покуда такъ, мы твои слуги довѣчные.
Бѣжали наши съ Куликова поля на Полтавъ-по-
ле, съ Полтавъ-поля на славный тихій Донъ, съ ти-
хаго Дона на Бородино-поле, подъ самоё Москву-
матушку. И — какъ до какого поля добѣгутъ —
сейчасъ къ Наполеондеру лицомъ обернутся и
идутъ на него въ рукопашь. Такъ что самъ Напо-
леондеръ, на что злодѣй, очень ими восхищался.
— Помилуй Богъ, какой храбрый русскій сол-
датъ! Въ чужихъ краяхъ я такихъ не видывалъ.
Но при всей большой нашей храбрости, никакъ
мы съ Наполеондеромъ возражать не могли, — по-
тому на слово его слова не знали. Во всѣхъ сра-
женіяхъ бьемъ его, гонимъ, вотъ-вотъ на арканъ за-
цѣпимъ, въ полонъ возьмемъ, — анъ тутъ-то онъ,
плутъ-идолъ безпутный, и спохватится. Крикнетъ-
гикнетъ Бонапартія: упокойнички и лѣзутъ изъ мо-
гилокъ во всей аммуниціи, зубомъ скрипятъ, на-
чальство взоромъ ѣдятъ — гдѣ прошли, трава не
растетъ, камень лопается. И такъ наши напуга-
лись этой силы нечистой, что уже и воевать съ нею
не могли. Какъ только заслышутъ проклятаго Бо-
напартія, какъ завидятъ мохнатыя шапки да жел-
тыя рожи, всѣ ружья побросаютъ, бѣгутъ въ лѣса
прятаться.
214
Миѳы жизни.
— Какъ хошь, — говорятъ, — Александръ Бла-
гословенный, а подъ упокойника мы не согласны.
Александръ же Благословенный плакался:
Братцы, повременимъ бѣжать! Понатужим-
ся еще чуточку. Не все же ему, собакѣ, надъ нами
кружиться. Положенъ же ему послѣдній предѣлъ
отъ Господа. Нонѣ его, завтра его, а тамъ, дастъ
Богъ, и наша авоська вывезетъ.
И поѣхалъ онъ ко старцамъ-схимникамъ, въ пе-
щеры кіевскія, на острова валаамскіе — митрополи-
тамъ-архимандритамъ въ ножки кланялся:
— Молитесь, святые отцы, чтобы пересталъ на
насъ гнѣвъ Господень, потому что нѣту нашей силы-
мочи отстоять васъ отъ Наполеондера.
И молились старцы-схимники, митрополиты-
архимандриты со слезами и колѣнопреклоненіемъ,
такъ что на лобикахъ синяки набили, а на колѣн-
кахъ мозоли выростили. И молился со слезами весь
народъ русскій, отъ царя до послѣдняго нищаго. И
заступницу Скорбящихъ, Божію Мать Смоленскую,
во слезахъ, подняли и понесли на славное Бородино-
поле, и вопили:
— Пресвятая Богородица! Ты еси упованіе и
животъ! Заступи и скоро помилуй!
И у самой свѣтъ-Пресвятой Богородицы изъ-
подъ серебряной ризы, изъ-подъ жемчужнаго подни-
за, по темному лику — слезы закапали. Весь на-
родъ Божій, вся сила-армія видѣла, какъ свя-
тая икона плакала, — и ужасно это было всѣмъ,
и умильно.
Внялъ Господь Богъ русскому воплю и молитвѣ
пресвятой Богородицы, Смоленскія Божія Матери, и
вскричалъ ко ангеламъ и архангеламъ:
— Миновалъ часъ гнѣва моего. Довольно претер-
Русь. Наполеондеръ.
215
пѣли человѣки за грѣхи свои и всѣ въ сквернахъ
своихъ предо Мною покаялись. Довольно Напо-
леондеру народъ губить, — пора узнать и милосер-
діе. Кто изъ васъ, слуги мои, на землю сойдетъ,
кто приметъ трудъ великъ — умягчитъ сердце вои-
тельское?
Вызвался Иванъ-ангелъ:
— Я пойду.
А Наполеондеръ, на ту пору, большую побѣду
одержалъ. 'Бдетъ онъ по бранному полю на бор-
зомъ конѣ, копытами конскими мертвецовъ да-
витъ, — и никого ему не жаль, одну думу въ головѣ
держитъ:
«Съ Рассеей порѣшу, на китайскаго царя и
бѣлъ-арапа пойду, — тогда ужъ, какъ есть, до
остатка весь свѣтъ покорю!».
Только слышитъ онъ, вдругъ зоветъ его нѣкто:
— Наполеондеръ, а Наполеондеръ!
Оглянулся Наполеондеръ: анъ, по близости, на
пригоркѣ, подъ кусточкомъ, русскій солдатикъ ле-
житъ — раненый — и рукою ему машетъ. Уди-
вился Наполеондеръ: что русскому солдатику отъ
него надобно. Поворотилъ коня, подъѣхалъ.
— Чего тебѣ?
-- Ничего мнѣ, — солдатикъ отвѣчаетъ, — отъ
тебя не надобно, только одно слово спросить. Ска-
жи, мнѣ, пожалуйста, за что ты меня убилъ?
Еще больше удивился Наполеондеръ: сколько
лѣтъ онъ воевалъ, сколько людей убилъ-ранилъ, а
никто его никогда ни о чемъ такомъ не спраши-
валъ. А и солдатикъ-то не мудрый: молоденькій,
бѣлобрысенькій, — видать, что новобранчикъ, изъ
деревни, отъ сошки взятъ.
— Какъ за что, братецъ? — говоритъ Напо-
216
Миѳы жизни.
леондеръ. — Не могъ я тебя не убить. Присяга твоя
такая, чтобы убиту быть.
— Я, Наполеондеръ, присягу знаю и убиту быть
не супротивничаю. Но ты-то за что меня убилъ?
— Какъ же мнѣ тебя не убить, коли ты мнѣ не-
пріятель — сирѣчь, врагъ: воевать со мною на Бо-
родино-поле вышелъ.
— Окрестись, Наполеондеръ, какой я могу быть
тебѣ врагъ? Никакихъ промежъ насъ съ тобой
спора-ссоры никогда не было. Покуда ты въ нашу
землю не пришелъ да въ солдаты меня не забри-
ли, — я о тебѣ, отродясь, не слыхивалъ. А ты меня,
кто я есмь человѣкъ, и по сейчасъ не знаешь. И все-
таки ты меня убилъ. И сколько другихъ такихъ
же убилъ.
— Убилъ, — говоритъ Наполеондеръ, — потому
что мнѣ надо весь свѣтъ покорить.
— А мнѣ-то что до этого, что надо тебѣ свѣтъ
покорить? Покоряй, коли охота есть, — я въ
томъ тебѣ не препятствую. Но меня-то за что ты
убилъ? Нешто отъ того, что ты меня убилъ, свѣ-
ту тебѣ прибавилось? Нешто онъ мой, свѣтъ-то?
А ты меня убилъ! Неразсудительный ты Напо-
леондеръ, братецъ. И неужели думаешь ты, чрезъ
то, что народъ бьешь и увѣчишь, въ самомъ дѣлѣ
свѣтъ покорить.
— Очень даже думаю.
Улыбнулся солдатикъ.
— Совсѣмъ ты глупый, Наполеондеръ. Жаль
мнѣ тебя. Развѣ весь свѣтъ покорить можно?
— Всѣ царства завоюю, всѣ народы въ цѣпи за-
кую, одинъ на всей землѣ царемъ буду.
Покачалъ головою солдатикъ.
— А Бога завоюешь?
Русь. Наполеондіеь.
217
Смутился Наполеондеръ:
— Нѣтъ, Божья воля надъ всѣми нами, всѣ мы въ
Божьей десницѣ живемъ.
— Такъ что же и пользы тебѣ весь свѣтъ завое-
вать? Все онъ значитъ не твой будетъ, а Божій. И
покуда Богъ тебя терпитъ, потуда только ты и
цѣлъ.
— Это я и безъ тебя знаю.
— А коли знаешь, зачѣмъ же ты съ Богомъ не
считаешься? Развѣ дозволилъ Онъ человѣку непо-
винную кровь лить? За что ты меня убилъ?
Нахмурился Наполеондеръ.
— Ты, братъ, мнѣ этихъ словъ не говори. Я
такихъ ханжей слыхивалъ. Напрасно. Не прове-
дешь. Я жалѣть не умѣю.
— Ой ли? — спрашиваетъ солдатъ. — Смотри:
много ты форсу на себя напускаешь. Безъ жалости
человѣку, — врешь: прожить нельзя! Что жалость,
что душа, — все едино. Душа-то есть у тебя аль
нѣту?
— Извѣстно, есть. Нельзя безъ души.
— Ну, вотъ видишь: душу имѣешь, въ Бога вѣ-
ришь, — какъ же тебѣ жалости не узнать?
Узнаешь. И я такъ даже думаю, что вотъ и сей-
часъ ты стоишь надо мною — только вида показать
не хочешь, а про себя, въ душѣ, смерть какъ меня
жалѣешь: за что ты меня убилъ?
Разсвирѣпѣлъ Наполеондеръ:
— А, такой сякой, типунъ тебѣ на языкъ! Вотъ
я тебѣ покажу, какъ тебя жалѣю.
Вынулъ пистолетъ и прострѣлилъ раненому
голову. Обернулся къ своимъ упокойникамъ, гово-
ритъ:
— Видѣли?
218
Миѳы жизни.
Видѣли. Покуда гакъ, мы твои слуги довѣч-
ные.
Поѣхалъ Наполеондеръ дальше по бранному
полю...
Ночь прошла — сидитъ Наполеондеръ въ шатрѣ
золоченомъ, одинъ-одинешенекъ, и больно ему не
по себѣ. И — что ему сердце грызетъ — самъ по-
нять не можетъ. Который годъ воюетъ, а —
впервой это дѣло: никогда такой жути на душѣ не
было. Л на завтра утромъ — бой ему начинать,
послѣдній, самый страшный бой съ Александромъ,
Благословеннымъ царемъ, на Бородинѣ-полѣ.
«Эхъ, — думаетъ Наполеондеръ, — покажу я
себя завтра, каковъ я есть молодецъ. Православную
силу-армію кое копьемъ приколю, кое конемъ стоп-
чу, Александра-царя въ полонъ возьму, весь русскій
людъ убью-расшибу».
Но на ухо ему — кто-то опять будто:
— А за что?
Потрясъ головою Наполеондеръ:
— Знаю, чья штука. Опять солдатъ давешній.
Ладно! Не поддамся ему. За что? За что? Эка —
присталъ. Почемъ я знаю за что? Кабы зналъ за
что, — такъ, можетъ быть, и не воевалъ бы.
Въ постелю легъ. Едва заведетъ глаза подъ
лобъ, — стоитъ передъ Наполеондеромъ вчерашній
солдатъ. Молоденькій, кволенькій, волосы русые, а
усы еще не выросли, — только бѣлымъ пухомъ
губа обозначилась. Лобъ блѣдный, губы синія,—
глаза голубые меркнутъ... а на вискѣ дырка
черная, куда евоная — Наполеондера — пуля про-
шла ...
— За что ты меня убилъ?
Ворочался-ворочался въ постели Наполеондеръ.
Русь. Н хполеондеръ.
219
Видитъ: плохо дѣло, — нѣтъ, не избыть ему солда-
та. И самъ на себя дивуется:
— Что за оказія? Сколько милліоновъ всякаго
войска перебилъ, — всегда въ мысляхъ свобо-
денъ былъ, — тутъ вдругъ одинъ какой-то пар-
шивый солдатъ, а какую мнѣ завязку въ головѣ
дѣлаетъ.
Всталъ, — и нестерпимо ему въ золоченомъ
шатрѣ. Вышелъ на вольный воздухъ, сѣлъ на коня
и поѣхалъ къ тому пригорку, гдѣ онъ досаднаго
солдата изъ собственныхъ рукъ пристрѣлилъ.
«Слыхалъ я, — думаетъ Наполеондеръ, — что—
коли мертвецъ мерещится — надо ему засыпать
глаза землею: тогда отстанетъ».
Ъдетъ. Мѣсяцъ свѣтитъ. Тѣла мертвыя груда-
ми лежатъ. Синій свѣтъ по нимъ бродитъ. Ъдетъ
Наполеондеръ, тлѣнь смотритъ, тлѣнъ нюхаетъ.
— Все это я побилъ!
И дивно! кажется ему, будто всѣ они, поби-
тые, на одно лицо — русые да безусые, молодые,
голубоглазые — и смотрятъ всѣ на него жалостно
и ласково, какъ тотъ солдатъ смотрѣлъ, и шевелятъ
безкровными губами и лепечатъ укоръ беззлобный:
— За что?
Стѣснилось у Наполеондера воительское сердце.
Не имѣлъ онъ духа доѣхать до пригорка, гдѣ тотъ
солдатъ лежалъ, повернулъ коня, поѣхалъ къ
шатру ... И — что ни покойникъ на пути — сно-
ва слышитъ онъ:
— За что?
И уже не стало у него азарта-прыти, какъ преж-
де, пускать коня — скакать по мертвымъ ратни-
камъ, но объѣзжалъ онъ каждаго упокойника, на
полѣ брани животъ свой честно положившаго, съ
220
Миѳы жизни.
доброю учтивостью, а — на иною взглянетъ, да еще
и перекрестится:
— Эхъ — молъ, этому жить бы да жить ... Мо-
лодецъ-то какой бравый! А я его убилъ. За
что?..
И самъ не замѣтилъ воитель Наполеондеръ,
какъ растопилось и умилилось его сердце, и возжа-
лѣлъ онъ убитыхъ враговъ — а, вмѣстѣ съ тѣмъ,
заклятье его отошло отъ него, и сталъ онъ такой
же, какъ всѣ люди.
А на завтра бой.
Выѣхалъ Наполеондеръ на Бородино-поле къ ра-
тямъ своимъ, туча-тучею — всѣ семьдесятъ сестеръ
лихорадокъ его треплютъ. Посмотрѣли на него ге-
нералы-фельдмаршалы, — ужаснулись:
— Ты бы, Наполеондеръ, водки что ли выпилъ.
На тебѣ лица нѣтъ.
Какъ двинулись русскіе на Бородинѣ-полѣ супро-
тивъ Наполеондеровской орды, она — сразу и враз-
сыпную пошла. Стали генералы-фельдмаршалы На-
полеондеру совѣтовать:
— Плохо дѣло, Наполеондеръ: больно сердито
бьются сегодня русскіе. Говори свое слово. Зови
упокойниковъ.
Началъ Наполеондеръ кричать Бонапартія,
шестьдесятъ шесть, число звѣриное. Однако —
сколько ни кричалъ, только галокъ вспугалъ, а
упокойники на зовъ не пришли — не откликну-
лись. И остался Наполеондеръ посередь Бородина-
поля — какъ перстъ — одинъ, потому что всѣ гене-
ралы-фельдмаршалы бѣжали оть него, какъ отъ чу-
моваго. И сидѣлъ онъ на конѣ одинъ, и оралъ одинъ,
а покуда оралъ, — откуда ни возьмись, всталъ
предъ нимъ вчерашній убитый солдатъ ...
Русь. Наполеондеръ.
221
— Не надсажай себя, Наполеондеръ: никто не
придетъ. Потому что возжалѣлъ ты вчера меня и
побитыхъ братьевъ моихъ, — и, за жалость твою,
не послушаютъ тебя упокойники: вся твоя сила надъ
ними отошла отъ тебя.
Заплакалъ тогда Наполеондеръ:
— Погубилъ ты меня, солдатище несчастный!
Но солдатикъ — а былъ это не солдатикъ, но
Иванъ-ангелъ — отвѣчалъ:
— Не погубилъ я тебя, но спасъ. Потому что —
если бы продолжалъ ты свой путь безпощадный, без-
жалостный — не было бы тебѣ прощенія ни въ сей
жизни, ни въ будущей. Теперь же Господь даетъ
тебѣ срокъ покаянія: на семъ свѣтѣ тебя казнить,
но на томъ — коли грѣхи замолишь — помилуетъ.
И сталъ невидимъ.
А на Наполеондера наскочили наши донскіе ка-
зачки, сняли его съ коня, отвели къ Александру
Благословенному. Кто говоритъ: Наполеондера
убить-разстрѣлять; кто говоритъ: Наполеондера въ
Сибирь сослать. Но Александру Благословенному
укротилъ Господь сердце милостью. Не позволилъ
онъ Наполеондера убить-разстрѣлять,- не позволилъ
въ Сибирь сослать, а велѣлъ посадить его въ же-
лѣзную клѣтку и возить-показывать по ярмаркамъ.
И возили Наполеондера по ярмаркамъ тридцать
лѣтъ и три года, покуда не состарѣлся. А какъ со-
старѣлся, отослали его на Буянъ-островъ — гусей
пасти.
Спб. 1901.
Сыщикъ.
Лосбяіцается ЗТаблу уЯнтохобичу Чехобу.
Вечеромъ въ сочельникъ, когда сумерки уже
надвигались, но желанная звѣзда еще не зажглась
на горизонтѣ, ко мнѣ пришелъ гость. Звали его
Андреемъ Ивановичемъ Петровымъ. Онъ служилъ
въ моей конторѣ объявленій. Это былъ чудной че-
ловѣка Когда, бывало, онъ — неподвижный и за-
думчивый — стоитъ въ своей любимой позѣ, при-
слонившись спиною къ стѣнѣ и сложивъ руки на гру-
ди, мнѣ всякій разъ такъ и вспомнится статуя
командора: этакая громадная, словно изъ камня вы-
тесанная, могучая фигура. Думаешь: вотъ тронется
съ мѣста этотъ гигантъ, — то-то стукъ пойдетъ отъ
его ножищъ, непремѣнно онъ что-нибудь толкнеть,
опрокинетъ, сломаетъ. На самомъ же дѣлѣ Андрей
Ивановичъ обладалъ настолько осторожною поход-
кой, что, кажется, мышь дѣлаетъ больше шума,
пробѣгая по полу. Ловокъ онъ былъ поразительно:
я никогда не видалъ, чтобъ онъ уронилъ что-нибудь.
Когда мы бывали вмѣстѣ въ театрѣ или на гуляньѣ,
то онъ пробирался въ толпѣ какъ вьюнъ, и въ то
время какъ мнѣ приходилось разъ десять сказать
и самому выслушать: «виноватъ», Андрей Ивано-
вичъ ухитрялся пройти, не толкнувъ никого и самъ
Русь. Сыщикъ.
223
не получивъ ни одного толчка. Однажды у насъ въ
конторѣ задебоширилъ кліентъ — «Геркулесъ» изъ
мѣстнаго цирка. Онъ пришелъ пьяный, обидѣлся на
меня за что-то и началъ кричать. Съ гостемъ, ко-
торый вяжетъ узломъ кочерги и носитъ на пле-
чахъ пирамиды изъ пяти человѣкъ, шутки плохи.
Я уже думалъ послать за полиціей; вдругъ Андрей
Ивановичъ подошелъ къ буяну, спокойно взялъ его
за шиворотъ, качнулъ вправо, качнулъ влѣво, пово-
ротилъ къ двери, и оторопѣвшій отъ неожиданности
силачъ кубаремъ вылетѣлъ изъ конторы. Я не вѣ-
рилъ своимъ глазамъ, а Андрей Ивановичъ какъ ни
въ чемъ не бывало возвратился къ своимъ заня-
тіямъ.
— Какъ же это, батюшка, вы не сказали мнѣ,
что вы такой богатырь? — воскликнулъ я.
— Что жъ хвастаться-то! — спокойно отвѣтилъ
Петровъ.
Андрей Ивановичъ поступилъ ко мнѣ по реко-
мендаціи одного изъ моихъ ближайшихъ пріятелей.
Меня очень интересовало прошлое моего конторщи-
ка, но на этотъ счетъ онъ былъ крайне скрытенъ:
на прямые вопросы давалъ уклончивые отвѣты, при
косвенныхъ намекахъ вилялъ рѣчью, какъ Талей-
ранъ и Меттернихъ, вмѣстѣ взятые. Я обратился
съ разспросами къ пріятелю, рекомендовавшему мнѣ
Петрова. Тотъ сердито поморщился.
— Охота тебѣ лѣзть не въ свое дѣло?! Андрей
Ивановичъ хорошо тебѣ служитъ?
— Лучше не надо.
— Такъ чего жъ тебѣ еще?
— Но послушай, братецъ, согласись самъ: что
за странная таинственность? Можетъ быть, на
немъ ... того ... въ нѣкоторомъ родѣ, пятно?
224
Миѳы жизни.
— А хоть бы и пятно? Что, тебѣ легче ста-
нетъ, если ты узнаешь? Только получишь преду-
бѣжденіе противъ хорошаго, преданнаго малаго.
— По крайней мѣрѣ, скажи вотъ что. Онъ ре-
комендованъ мнѣ тобою, а ты вѣдь у насъ либе-
ралъ большой руки ... Онъ — храни Богъ! — не
соціалистъ?
Мой пріятель оглушительно захохоталъ.
— Ой, пощади! уморилъ! убилъ! — кричалъ онъ,
захлебываясь отъ смѣха. — Андрей Ивановичъ —
соціалистъ! Попалъ же ты пальцемъ въ небо!
Любопытство мое было напряжено въ высшей
степени, и, наконецъ, я не выдержалъ — прямо и
рѣзко потребовалъ у Петрова объясненій, указывая,
что держать у себя на службѣ «таинственныхъ не-
знакомцевъ» крайне неудобно и боязно. Андрей
Ивановичъ поднялъ на меня свои сѣрые глаза, —
замѣчательно холодный и пристальный взглядъ былъ
у этого человѣка, — и спокойно сказалъ:
— Я не скрываю своего прошлаго, а только не
люблю говорить о немъ безъ нужды, такъ какъ
весьма многимъ мое прежнее званіе не по вкусу, и
я часто имѣлъ изъ-за этого большія непріятности.
Но разъ вы требуете, такъ извольте: я былъ сы-
щикомъ ... А затѣмъ — если вамъ это не нра-
вится — можете меня уволить; претендовать на
васъ я, конечно, не въ правѣ ...
Разумѣется, я не отпустилъ отъ себя хорошаго
и дѣятельнаго служащаго, но... вотъ тебѣ и со-
ціалистъ!
ф ф
*
Мы поздоровались съ Петровымъ, усѣлись вмѣ-
стѣ на подоконникѣ и стали безцѣльно глядѣть въ
Русь. Сыщіікь.
225
декабрьскія сумерки. Звѣздочка зажглась. Удари-
ли ко всенощной. Петровъ перекрестился. Раньше
я не замѣчалъ за нимъ особенной набожности, а
потому немного удивился. Онъ замѣтилъ:
— Вамъ, Ипполитъ Яковлевичъ, странно, что
я перекрестился? Оно, знаете, точно: къ религіи я
не очень приверженъ, — жизнь-то тебя треплетъ-
треплетъ, за кускомъ-то гонишься-гонишься ... по-
неволѣ озвѣрѣешь душой! А все иной разъ очув-
ствуешься и Бога вспомнишь... особенно вотъ —
благовѣстъ ... Эхъ, если бы вы знали, какъ онъ
выручилъ меня изъ бѣды десять лѣтъ тому назадъ!
Хотите, разскажу?
— Пожалуйста!
... Извольте слушать. Въ 187* году я былъ при-
численъ къ м—скому полицейскому составу. Завѣ-
дывалъ нами полковникъ 2. Я былъ у него на отлич-
номъ замѣчаніи, и мнѣ поручались только крупныя
и трудныя поимки. Появился въ М. одинъ громила.
Звали его Ѳедоромъ, а по острожной кличкѣ — -
Чеченцемъ, такъ какъ хоть Ѳедоръ Чечни и въ гла-
за не видывалъ, а былъ самымъ настоящимъ пра-
вославнымъ тулякомъ, но видъ имѣлъ строгій, нравъ
дерзкій и горячій, и былъ необыкновенно быстръ на
руку. Въ М. онъ работалъ не одинъ, а съ компа-
ніей такихъ же молодцовъ, какъ онъ самъ, и рабо-
талъ чисто: нынче взломъ здѣсь, завтра грабежъ
тамъ... ужасъ что творилось! Убивать однако
не убивали. Мало-по-малу вся честная компанія бы-
ла перехвачена; остался гулять на свободѣ одинъ
лишь Ѳедоръ. Полковникъ поручилъ его мнѣ.
У меня, долженъ вамъ сказать, была такая сыск-
ная манера: первымъ дѣломъ — не выпустить пре-
А. В. Амфитеатровъ. X. 15
226
Миѳы жизни
ступника изі> города. Составъ у насъ былъ боль-
шой — слѣдить за городскими окраинами, значитъ,
ничего не стоило. Вторымъ дѣломъ — я прини-
мался допекать знакомыхъ преступника, и такъ,
бывало, надоѣмъ имъ обысками, что, оберегаючи
свою шкуру, они родному брату отказали бы въ
пристанищѣ, если бы я его разыскивалъ. А одно ка-
кое-нибудь теплое мѣстечко возьму да и оставлю
какъ будто внѣ подозрѣній. Преступникъ сунется
туда-сюда — вездѣ ему отказъ, нѣть пріюта; при-
детъ въ мое намѣченное мѣстечко — «милости про-
симъ! прячься сколько хочешь! здѣсь тебя и не ду-
мали искать!» А я и — тутъ какъ тутъ съ горо-
довыми.
Вотъ такимъ-то именно способомъ гонялъ я Ѳе-
дора по городу изъ квартала въ кварталъ и затра-
вилъ его въ конецъ. Ловокъ онъ былъ прятаться,
но мы его такъ прижали, что даже любовница отка-
зала ему въ убѣжищѣ, и съ отчаянія онъ совсѣмъ
одурѣлъ — показался днемъ на улицѣ. Разумѣется,
до перваго перекрестка не дошелъ, какъ Фроловъ,
мой сподручный агентъ, сцапалъ его за шиворотъ.
Но Чеченецъ не сробѣлъ, хватилъ Фролова заклад-
кой по темени и — поминай какъ звали! — словно
сквозь землю провалился. Случилось это какъ разъ
въ самый сочельникъ, утромъ. Хоть Ѳедька и про-
палъ безъ вѣсти, но я понималъ, что изъ квартала,
гдѣ вся эта исторія произошла, онъ никакъ не могъ
уйти: ужъ очень хорошо мы его оцѣпили. Зна-
читъ, думаю, птица въ клѣткѣ. Куда жъ бы это
она запряталась? Пораскинувъ умомъ, рѣшилъ,
что некуда Чеченцу дѣваться, кромѣ какъ — къ
Евгеніи: жила поблизости одна такая старуха,
имѣла собственный домишко, давала деньги въ ростъ
Русь. Сыщикъ.
227
и торговала всякимъ старьемъ, не отказывалась ку-
пить и краденое. У насъ она была въ сильномъ по-
дозрѣніи, но уликъ на нее не имѣлось, а «не пой-
манъ — не воръ». Обыскали мы домишко и дворъ
Евгеніи и ничего не нашли: однако мое убѣжденіе
не поколебалось, — такъ вотъ и говоритъ мнѣ тай-
ный голосъ: «здѣсь Чеченецъ! здѣсь!» Хорошо-съ.
Хоть обыскъ и не далъ ничего опредѣленнаго, одна-
ко я оставилъ самыхъ надежныхъ изъ своихъ мо-
лодцовъ исподоволь слѣдить за торговкинымъ дво-
ромъ, а самъ пошелъ въ участокъ. Часу въ ше-
стомъ прибѣгаетъ за мною Фроловъ.
— Андрей Ивановичъ! штука! Помните караул-
ку у евгеньевыхъ воротъ?
— Ну?
— Старуха говорила, будто тамъ никто не жи-
ветъ, что она и развалившаяся, и такая-сякая ...
— Да, вѣдь, и правда, что развалюга. Мы ее
осматривали. Гдѣ тамъ спрятаться человѣку?
— А вотъ подите же: я не я, если тамъ сейчасъ
не вспыхнулъ огонекъ... словно кто-нибудь спичку
зажегъ...
— Ты не врешь?
— Чего мнѣ врать? Я тихимъ манеромъ при-
ставилъ къ воротамъ Сидорова съ Поликарповымъ,
а самъ побѣгъ донести вамъ.
Я повторилъ обыскъ. Въ караулкѣ никого не
было, но ужъ и не знаю, какъ вамъ это объяс-
нить ... какъ-то пахло живымъ человѣкомъ! Здѣсь
Ѳедька, непремѣнно здѣсь ... а гдѣ? четыре стѣны
да печка — вотъ вамъ и вся караулка. Въ сверчка,
что ли, оборотился онъ, разбойникъ? И вдругъ
вспала мнѣ на умъ одна мысль...
Я оставилъ Фролова съ людьми въ караулкѣ, а
15*
228
Миѳы жизни.
самъ обошелъ вокругъ ея и вижу: позади караул-
ки — помойка, между помойкой и сосѣдскимъ
брантъ-мауэромъ валяются двѣ доски. Меня взяло
сомнѣніе: зачѣмъ тутъ быть доскамъ? Приподнялъ
одну, а подъ нею — яма. Эге!.. Пощупалъ но-
гой — глубоко. Такъ и есть: изъ-подъ караулки
устроенъ лазъ. Недаромъ про Евгенію болтаютъ,
будто у ней находитъ пріютъ всякое жулье. Опу-
стился въ яму, ощупывая, — велика ли, гдѣ ходъ въ
караулку, — вдругъ земля подо мной осыпалась, и
я полетѣлъ внизъ.
Всталъ на ноги и вижу — погребъ. На полу
стоитъ жестяная лампочка, возлѣ нея разостлано
рядно, а на этомъ ряднѣ сидитъ на корточкахъ
человѣкъ и цѣлитъ въ меня изъ двухствольнаго
ружья. Да чего тамъ цѣлить, когда между нами
едва сажень разстоянія, и ружье чуть не упираетъ
мнѣ въ грудь! Въ карманѣ у меня былъ револь-
веръ — отличный самовзводъ. Но сунуть руку въ
карманъ, это — моментъ, направить дуло на раз-
бойника — другой, а у него ужъ прицѣлъ сдѣланъ,
и курки взведены, остается только палить при пер-
вомъ моемъ движеніи. Думаю: закричать развѣ?
Ну хорошо, закричу я; а онъ сейчасъ же и ухло-
паетъ меня, да, взявъ мой револьверъ, получить въ
свое распоряженіе еще шесть выстрѣловъ: на всю
мою команду хватитъ!.. Словомъ, какъ ни верть,
все въ черепочкѣ смерть! Шабашъ! умирать надо!
Все это, Ипполитъ Яковлевичъ, я обдумалъ до
того быстро, что и самъ не пойму, какъ такая ора-
ва мыслей помѣстилась у меня въ головѣ заразъ.
Какъ только я увидѣлъ, что спасенія нѣтъ, мнѣ
даже досадно стало, до злости горько: чего же еще
Ѳедька ломается, тянетъ время? Зачѣмъ не стрѣ-
Русь. Сыщикъ.
229
ляетъ? А всего-то — понятное дѣло — много-мно-
го секунды двѣ-три промелькнулось съ тѣхъ поръ,
что я провалился въ подкопъ.
Чеченецъ молчитъ — я молчу. Ни молиться, ни
просить, ни хоть обругать его, каналью, передъ
смертью — ни на что нѣтъ охоты. Такъ, одно
только въ умѣ: «Сейчасъ онъ меня пришибетъ!
пришибетъ! пришибетъ!».
И вдругъ, въ это самое мгновеніе, что-то загу-
дѣло надъ нами ... Колоколъ! — стало-быть, на-
чалась всенощная. У меня рука сама поднялась на
крестное знаменье...
Смотрю на Чеченца, а у него вдругъ какъ задро-
жатъ руки ... Другой ударъ ... третій ... Я гла-
замъ не вѣрю: побѣлѣлъ Ѳедька, какъ полотно, гу-
бы трясутся, на глазахъ слезы ...
— Христосъ, — шепчетъ, — Христосъ родил-
ся! — да съ этимъ словомъ какъ швырнетъ ружье
на полъ!..
— Вяжи! — говоритъ.
А у меня револьверъ, будто самъ собою, очу-
тился въ рукѣ, и Ѳедька сталъ совсѣмъ въ моей
власти ...
Андрей Ивановичъ замолчалъ и задумался.
— Что жъ? вы конечно арестовали его? — по-
интересовался я.
Андрей Ивановичъ встрепенулся и, какъ мнѣ по-
казалось, взглянулъ на меня съ нѣкоторымъ него-
дованіемъ:
— «Ну ужъ, Ипполитъ Яковлевичъ, — сказалъ
онъ недовольнымъ голосомъ, — каковъ я ни есть
человѣкъ, а вы слишкомъ низко понимаете обо
мнѣ ... Какъ же такъ?! помилуйте!.. Человѣкъ
230
Миѳы жизни.
могъ меня пристрѣлить и помилосердовалъ, а я ему
сейчасъ же и руки за лопатки?! Что грѣха таить!
Было у меня такое первое намѣреніе, чтобы бро-
ситься на Ѳедьку, повалить и позвать своихъ мо-
лодцовъ. Но вижу, — стоитъ онъ и крестится, а
слезы такъ и бѣгутъ по щекамъ; бормочетъ:
«— Христосъ родился ... а мы-то, мы-то, что
дѣлаемъ!.. Господи! въ такой праздникъ чуть не
убилъ человѣка!..
«Что-то стиснуло мнѣ сердце. Себя не помню,
показываю Чеченцу на его лазъ и шепчу:
«— Уходи, пока цѣлъ! Сзади караулки цѣпь не
разставлена ...
«Онъ, было, широко открылъ глаза, шагнулъ ко
мнѣ, а я рукою машу, все показываю ему на лазъ.
Какъ бросится онъ изъ погреба, только я его и ви-
дѣлъ.
«Вышелъ я на свѣтъ Божій, зову Фролова:
«— Смотри-ка, — говорю, — какова яма?
«Онъ такъ и обомлѣлъ; шепчетъ мнѣ:
«— Непремѣнно тутъ, подъ караулкой, есть
подполье. Это Ѳедькина нора ...
«— А ну! зови нашихъ! Посмотримъ!
«Спустились мы въ погребъ уже вчетверомъ,
нашли ружье, лампу, рядно... Только Ѳедьки не
было!
«— Эхъ! — говорю, — ребята! Видно, не наше
счастье! Была здѣсь птица, да улетѣла!
«Тѣмъ временемъ подоспѣлъ участковый. Со-
ставили протоколъ. Евгенію арестовали. Ужъ не
помню, чѣмъ кончилось ея дѣло ... ».
— А что сталось съ Ѳедькой? — спросилъ я.
— Не могу вамъ сказать ... — задумчиво отвѣ-
тилъ Петровъ, разводя руками. — Въ М. онъ больше
Русь. Сыщикъ.
231
не показывался ... Слыхалъ я, что на Макарьевской
ярмаркѣ въ тотъ же годъ нашли какого-то мертва-
го оборванца, похожаго на Ѳедьку съ лица, съ пере-
рѣзаннымъ горломъ. Но онъ ли это былъ или дру-
гой, и отъ кого онъ погибъ, ничего не знаю; я въ
это время уже собирался оставить службу и мало ею
интересовался ... Да — навѣрное онъ: ихній братъ
всегда этакъ кончаетъ!
1894.
Деревенскій гипнотизмъ.
I.
Лѣто 188* года я провелъ на Окѣ, въ имѣніи
Хомутовкѣ, въ гостяхъ у пріятеля-помѣщика. Зва-
ли его Василіемъ Пантелѣичемъ Мерезовымъ. Онъ
былъ много старше меня годами и опытомъ. Когда-
то предполагалъ имѣть порядочное состояніе. Но
половина послѣдняго погибла, потому что Мерезовъ
не занимался хозяйствомъ, а другая половина — по-
тому что Мерезовъ сталъ заниматься хозяйствомъ.
— Милый Саша, — говорилъ онъ мнѣ, — когда
я умру, начертай надъ моею могилою: «Здѣсь по-
коится прахъ дворянина Мерезова, погибшаго
жертвою многопольной системы и усовершенствован-
наго молочнаго хозяйства; онъ вышелъ невредимъ
изъ лапъ парижскихъ кокотокъ, но палъ подъ
бременемъ агрономическихъ улучшеній. О немъ
плачетъ Россія и фирма «Работникъ», напрасно
ожидающая уплаты за молотилку, вѣялку, три плу-
га латкинскіе и одинъ Сакка. Прохожій! если ты
кредиторъ, почти вздохомъ прахъ его и разорви
свой исполнительный листъ: описывать у Мерезова
нечего».
Не имѣя средстс-ъ жить въ Москвѣ, Мерезовъ
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
233
безвыѣздно сидѣлъ въ своемъ углу, спасенномъ для
него отъ общаго разгрома милѣйшимъ старичкомъ-
родственникомъ, который съ тѣмъ и купилъ на
аукціонѣ домъ и клочекъ земли, чтобы предоста-
вить ихъ въ пожизненное пользованіе Василію Пан-
телѣичу. Уголъ былъ поистинѣ медвѣжій. Я на-
шелъ Мерезова сильно одичалымъ и въ хронически
удрученномъ настроеніи какого-то мрачнаго шутов-
ства.
— Какъ же ты, Василій Пантелѣичъ, пожива-
ешь? Что подѣлываешь?
— Обыкновенно, голубчикъ, что дѣлаютъ на
днѣ колодца: захлебываюсь.
— Скучно?
— Гм ... то-то и скверно, что не скучно.
Мерезовъ значительно посмотрѣлъ на меня и
продолжалъ, приложивъ палецъ къ носу:
— Царь Навуходоносоръ не скучалъ въ своей
жизни ровно семь лѣтъ. Однако въ эти семь лѣтъ
онъ былъ не царемъ на престолѣ, но, въ качествѣ
убойной скотины, пасся на подножномъ корму.
Баріепіі заі.
Перестрѣляли мы съ Василіемъ Пантелѣичемъ
сотни двѣ куликовъ, выудили сотню окуней. Да!
здѣсь не скука — хуже: одурь.
— Давай, Вася, выпишемъ хоть «Русскія Вѣдо-
мости».
— Зачѣмъ?
— Будемъ слѣдить за Европой.
— Вона! это — изъ Хомутовки-то?!
— Когда я уѣзжалъ изъ Москвы, Бисмаркъ ла-
дилъ тройственный союзъ. Интересно, осуществится
или нѣтъ?
— А тебѣ не все равно... въ Хомутовкѣ?!
234
Миѳы жизни.
Домъ у Мерезова былъ огромный; мы терялись въ
немъ какъ въ пустынѣ. Обветшалъ онъ страшно.
Полы тряслись и стонали подъ ногами; мыши, кры-
сы; съ потолковъ сыпалась штукатурка, обои облох-
матились, у половины дверей не хватало замковъ и
скобокъ, — кѣмъ скраденныхъ — Мерезовъ не до-
искивался.
— Весьма можетъ быть, — объяснялъ онъ, —
что мои министры въ одну изъ безденежныхъ по-
лосъ, чтобы меня же накормить обѣдомъ.
Министрами Мерезовъ звалъ стряпку Ѳедору,
горничную Анюту и кучера Савку, — онъ же егерь,
разсыльный, камердинеръ ... чего хочешь, того про-
сишь: молодецъ на всѣ руки. Кромѣ ихъ трехъ,
при домѣ проживалъ, неизвѣстно по какому праву
и на какомъ положеніи, «государственный совѣтъ»:
двѣ увѣчныя старухи и три старика. Одинъ вели-
чалъ себя садовникомъ, хотя у Мерезова не было
сада, другой — скотникомъ, хотя изъ трехъ мере-
зовскихъ коровъ ни одна не подпускала его къ
своему вымени, третій — сторожемъ, хотя, — го-
ворилъ Мерезовъ:
— Кромѣ добродѣтели, и вь рубищѣ почтенной,
у насъ сторожить нечего!..
Всѣ три старца хорошо помнили, какъ черезъ
Хомутовку везли въ Москву изъ Таганрога тѣло
императора Александра Павловича. Старухи были
еще любопытнѣе. Хромая Ульяна увѣряла, будто
она выкормила и вынянчила Мерезова, который
однако, отлично помнилъ, что няньку его звали Ва-
силисою, а кормилицы у него не было вовсе. Лиза-
вета, неизлѣчимо скрюченная мышечнымъ ревматиз-
момъ, не приписывала себѣ никакихъ чиновъ, но
просто заявляла:
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
235
— Не околѣвать же мнѣ, больному человѣку,
подъ заборомъ: не песъ я.
— Желалъ бы я знать, — недоумѣвалъ Мере-
зовъ, — чѣмъ кормится эта босая команда? Я не
даю имъ ни денегъ, ни пайка. Враны съ небеси хлѣ-
бовъ имъ не носятъ. Тѣмъ не менѣе старики не
мрутъ, скрипятъ и даже, повидимому, сыты, потому
что не бѣгутъ со двора, и намедни скотникъ Ан-
типъ выражался весьма презрительно о дармо-
ѣдахъ, которые побираются подъ окномъ... Кста-
ти: есть у тебя рубль? Дай мнѣ, потому что по
двору шествуетъ Ѳедора, и я предчувствую, что у
нея опять черви съѣли говядину.
Министры Мерезова вели себя конституціонно до
отчаянія. Порою мы почти недоумѣвали: кто у
кого служитъ — они у насъ, или мы у нихъ? Ба-
рина любили, были ему преданы, но въ грошъ не
ставили его приказаній, вольничали, фамильярнича-
ли. Мерезовъ примирялся съ этою распущенностью
очень хладнокровно:
— Дѣлать выговоры Савкѣ безполезно, ибо онъ
по натурѣ коммунаръ, а по привычкамъ бродяга.
Вступать въ пренія съ Ѳедорою еще безполезнѣе,
ибо она — Діонисій, тиранъ сиракузскій. Анютка
же имѣетъ слабость мнить себя подругою моей хо-
лостой жизни, н я не смѣю поражать ея чувстви-
тельное сердце жестокими словами. Тѣмъ болѣе,
что на каждое мое слово у нея двадцать своихъ, и
потомъ она ходитъ по трое сутокъ съ физіономіей
надутою, какъ воздушный шаръ.
Анютка страдала маніей уборки комнатъ; она
съ утра до вечера топотала по дому босыми ногами,
носясь, какъ ураганъ, съ вѣникомъ и мокрою тряп-
кою, — и все-таки всюду оставалось грязно и сорно.
236
Миеы жизни.
— ІИ сіезіпі ѵігез, іаіпеп езі Іаисіапсіа ѵоіип-
іаз! — одобрялъ Мерезовъ.
Я рѣшительно не могъ взять въ толкъ его лю-
бовнаго приключенія съ этою дѣвицею, правда, стат-
ною и, должно быть, до оспы недурною съ лица, но
теперь рябою, какъ рѣшето. На высказанное мною
однажды недоумѣніе, Мерезовъ возразилъ довольно
мрачно:
— Ты пьешь водку?
— Прежде не пилъ; здѣсь у тебя научился.
— Ага! А между тѣмъ теперь лѣто. Запереть
бы тебя въ Хомутовкѣ на зиму, когда сугробы на-
ростаютъ вровень съ окнами и волки приходятъ къ
воротамъ пѣть Лазаря... понялъ бы и не такое!
Несчастіемъ Анюткиной жизни были юбки, обла-
давшія волшебнымъ свойствомъ сползать съ бедеръ
своей злополучной владѣлицы какъ разъ въ самые
отвѣтственные моменты ея служебной дѣятельности.
Подаетъ Анютка обѣдъ, — предательница-юбка уже
разстегнулась и лѣзетъ внизъ. Анютка взволнован-
но дергаетъ локтями, въ тщетномъ стараніи приве-
сти въ порядокъ свои одежды. Котелокъ со щами
катится по полу. Мерезовъ оптимистически замѣ-
чаетъ:
— Хорошо, что у меня описали столовый сер-
визъ, и это не фаянсовая ваза.
Кухнею деспотически управляла стряпка Ѳедора,
изъ солдатскихъ вдовъ, — «мірской человѣкъ», ру-
мяная баба, еще молодая, но чудовищной толстоты;
Мерезовъ звалъ ее «вторымъ спутникомъ земли въ
своей собственной атмосферѣ». Отъ Ѳедоры на
пять шаговъ пыхало жаромъ кухонной печи. Когда
въ духѣ, — хохотуха и скромница, подъ сердитую
руку — брёхъ. Почти каждое утро она дѣлала
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
237
нашествіе къ нашему чайному столу и звонко
орала:
— Пожалуйте денегъ!
— Ѳедора, — морщился Мерезовъ, — когда прі-
ѣдетъ докторъ, я попрошу освидѣтельствовать тебя,
не переодѣтый ли ты протодьяконъ.
Ѳедора фыркала и вылетала бомбою за дверь,
чтобы отхохотаться на свободѣ, но, по возвращеніи,
настаивала:
— Денегъ пожалуйте. Говядины ни синь-пороха.
— Но еще нѣтъ недѣли какъ Савка привезъ
изъ города полтора пуда?
— А льду онъ привезъ ли? — азартно прикри-
кивала Ѳедора. — Гляньте въ погребъ: одна вода.
Говорила по зимѣ, чтобы поправить крышу, — не
послухали. Нешто у насъ — какъ у людей? А те-
перича, что покупай убоину, что нѣтъ, — одна ко-
рысть: червей кормить. Благодарите Бога, что
Галактіонъ привезъ нонче тушу съ ярмонки изъ
Спасскаго, не то насидѣлись бы голодомъ до город-
ского базара. Пожалуйте денегъ.
— Спроси у Анютки. На-дняхъ я субсидировалъ
ее пятью рублями.
— Когда это было? — отзывалась Анютка, —
подъ Вознесеньевъ день, а у насъ завтра Троица.
Да сами же, ономнясь, взяли у меня рупь семь гри-
венъ — продули доктору въ стуколку.
— Анюта, ты меня убиваешь, хотя точная отчет-
ность твоей кассы достойна уваженія. Остается
одно — совершить заемъ у дружественной державы.
Саша, раскошеливайся.
Если у меня не было денегъ, Мерезовъ траги-
чески восклицалъ:
— Министры’ убирайтесь къ чорту! Государ-
238
Миѳы жизни.
ство — банкрутъ. Кормите вашего повелителя пло-
дами собственной изобрѣтательности.
Тогда Ѳедора поднимала на ноги всѣхъ домочад-
цевъ: «государственный совѣтъ» іп согроге ползалъ
въ Окѣ, выдирая изъ береговыхъ подмоинъ тощихъ
раковъ; Анютка металась по двору, въ крапивѣ, пы-
тая сонныхъ насѣдокъ, не снесла ли которая яйца,
на наше счастье; сама Ѳедора копала въ огородѣ
какіе-то сомнительные корни и травы или, съ по-
дойникомъ на плечѣ, летѣла въ стадо; а Савка
являлся ко мнѣ, съ ружьемъ и ягташемъ.
— Гуляемъ, что ль, Лексанъ Лентинычъ? При-
казываетъ Ѳедора, чтобы безпремѣнно раздобыть ей
къ обѣду болотнаго быка.
Калебъ сира Эдгарда Равенсвуда врядъ ли рав-
нялся Савкѣ въ находчивости, когда ему предстояла
задача напитать какъ-нибудь и безденежныхъ го-
сподъ и себя. Однажды, въ такую тощую пору,
приводитъ онъ къ обѣду гостя, великовозрастнаго
гимназиста изъ недальней усадьбы. У Мерезова вы-
тянулось лицо: чѣмъ мы накормимъ этакого парни-
щу? Я набросился на Савку:
— Ты съ ума спятилъ?!
— Очень даже въ умѣ, Лексанъ Лентинычъ. По-
тому, шагалъ я по болоту три часа, не вышагалъ пи
бекаса, — вотъ оно, ружье: неразряженное. А
навстрѣчу — этотъ долгоногій, полонъ ягташъ. А
мнѣ намедни сказывалъ ихній кучеръ: очень, гово-
ритъ, желательно нашему .барчуку свести компа-
нію съ вашими господами. Я сію минуту картузъ
долой: ахъ, говорю, сударь! а я было правилъ къ
вамъ въ усадьбу: Василь Пантелѣичъ и Лексанъ
Лентинычъ прш<азывали безпремѣнно звать васъ къ
обѣду. Онъ — на большомъ удовольствіи — и вы-
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
239
сыпалъ мнѣ, въ презентъ, всю свою сумку пол-
ностью. Мнѣ того и надо. Я —дичь въ ягташъ да
къ Ѳедорѣ.
Мерезовъ былъ мастеръ на карточные фокусы.
Савка это зналъ. Заночевалъ у насъ молодой гур-
товщикъ, проѣзжій въ губернію. Передъ ужиномъ
усѣлись играть въ рамсъ. Савка нѣтъ-нѣтъ загля-
нетъ въ двери и все дѣлаетъ мнѣ знаки. Я вышелъ:
— Что надо?
Савка зашепталъ:
— Вы скажите барину, чтобы того ... не ро-
бѣлъ ...
Онъ показалъ рукою, какъ дѣлаютъ вольты.
— Парень слѣпышъ и ослица двукопытая: ни-
чего не замѣтитъ. А денегъ съ него огрести можно,
сколько угодно.
Когда я крѣпко обругалъ Савку за его проекты,
онъ не понялъ — за что? Онъ своимъ господамъ
желаетъ добра, и ему же достается!
Мерезовъ опредѣлялъ этого хитроумна то цита-
тою изъ «Сорочинской ярмарки»: «на лицѣ его чи-
тались способности великія, но которымъ на землѣ
одна награда — висѣлица», то некрасовскими стиш-
ками:
Гитаристъ и соблазнитель
Деревенскихъ дуръ,
Онъ же тайный похититель
Индюковъ и куръ.
Ты бы, Савка, хоть съ нами дѣлился, — зу-
боскалилъ Мерезовъ. — Знаешь, Саша: этотъ фертъ
заполонилъ всѣхъ бабъ на деревнѣ.
— Ужъ и всѣхъ! — самодовольно огрызался
Савка, — куда мнѣ ихъ столько, добра такого?
— Глаза у тебя завидущіе.
240
Миѳы жизни.
— Ничего не завидущіе: я отобралъ себѣ только
какія съ лица получше, а рябыхъ — всѣхъ, какъ
есть, вамъ оставилъ.
— Хвастунишка ты, Савка.
— Быль молодцу не въ укоръ, Василь Панте-
лѣичъ.
— Забылъ, видно, какъ проучила тебя Галактіо-
нова Левантина? Представь, Александръ: дѣвка, оби-
дѣвшись савкинымъ ухаживаньемъ, пожаловалась
братьямъ, а тѣ залучили нашего Донъ-Жуана къ
себѣ во дворъ, сняли съ него одежду да и прогнали
его черезъ всю деревню до самой усадьбы возжами
по голому тѣлу.
— Нашли кого поминать — Левантину! — рав-
нодушно возражалъ Савка. — Левантина — развѣ
дѣвка? Идолъ; прямо сказать, статуй, стоеросъ
безчувственный. Пока ее изъ дуба обтесали, десять
топоровъ сломано.
— Слыхалъ ли ты, Савка, про лисицу и зеленый
виноградъ?
— Слыхивали. Насчетъ винограду кому-нибудь,
ровно бы, надо погодить дразниться. Къ Левантинѣ
примазывались иные и почище насъ, одначе и имъ
пиковый антиресъ указанъ.
— Молчи, животное!
Изъ сосѣдей-дворянъ Мерезовъ ни съ кѣмъ не
знался.
— Что за радость, — объяснялъ онъ, — смо-
трѣть на оскудѣлую голь? Кругомъ на сто верстъ
ни одного порядочнаго землевладѣльца. Нищіе съ
кокардами. Мнѣ надоѣла и своя нищета — до чу-
жой ли?
— Неужели не найдется интересныхъ живыхъ
людей?
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
241
— То есть образованныхъ, что ли? Вѣроятно,
есть. Да мнѣ-то что въ нихъ? Я самъ образован-
ный.
— Все же ... общеніе мыслей, интересовъ ...
— Это у нищихъ-то?!
Мерезовъ качалъ головою:
— У нищихъ, другъ, не общеніе, но разобщеніе
ігнтересовъ, потому что у каждаго смотритъ изъ
глазъ свой голодъ, каждый зарится на кусокъ сосѣ-
да. А у образованныхъ и совѣстливыхъ прибавь
къ этому еще тяжелую подозрительность: ахъ, не
замѣтилъ бы гость, сохрани Боже, что мы не прин-
цы, но санкюлоты, что мы щеголяемъ не въ парчѣ,
но въ ситцевыхъ лохмотьяхъ ... Тоска!.. При
томъ — того гляди — женятъ. Невѣстъ въ уѣздѣ
нѣсть числа, и за каждою приданаго — частый гре-
бень, да вѣникъ, да алтынъ денегъ, было бы съ чѣмъ
въ баню сходить. Есть хорошенькія. Въ здѣшней
скукѣ — долго ли до грѣха? Я человѣкъ чувствен-
ный, слабый. И не замѣтишь, какъ Исаія возли-
куетъ.
— Но почему бы тебѣ, въ самомъ дѣлѣ, не же-
ниться?
— На комъ? на образованной нищей — съ по-
пурри изъ «Цыганскаго барона», съ платьями по мо-
дамъ изъ «Нивы», съ восторгами къ господину Бур-
же въ русскомъ переводѣ, съ мигренью, истериками,
съ еженедѣльными поѣздками въ городъ къ докто-
ришкамъ и аптекаришкамъ? Покорнѣйше благо-
дарю. Ужъ лучше, если приспичитъ жениться, я,
впрямь, осчастливлю своею рукою и сердцемъ Галак-
тіонову Левантину, Анютку, Ѳедору, любую дѣвку
съ Хомутовки.
— Такая будетъ тебя бить, — засмѣялся я.
А. В. Амфитеатровъ. X. 16
242
Миѳы жизни.
— А я ее. По крайней мѣрѣ, обоюдное удоволь-
ствіе: родъ домашняго спорта. Образованная же ни-
щая меня тоже побьетъ, — у насъ въ околоткѣ всѣ
благородные супруги дерутся между собою, — а я не
посмѣю побить ее. Ибо я воспитанъ въ рыцарскихъ
преданіяхъ, а она предполагается дамою, и всякое
семейное безобразіе извиняется ей по праву деликат-
ной натуры, нѣжнаго воспитанія, возвышенной души
и разстроенныхъ нервовъ. Съ Левантиною я хоть
буду увѣренъ, что, послѣ какой угодно драки, мнѣ
все-таки сварятъ щи, и что мои дѣти родятся безъ
англійской болѣзни. Ты только вообрази, какая
пошлость — англійская болѣзнь въ русскомъ захо-
лустномъ ребенкѣ! Очень можетъ быть, что Леван-
тина года черезъ два послѣ брака завопитъ, что я—
распостылый, и загубилъ ее, молоду; но она не бу-
детъ требовать отъ меня, съ ножемъ у горла, отдѣль-
наго вида на жительство, а получивъ таковой, не
потащитъ мою фамилію на подмостки столичнаго
кафе-шантана. Тѣмъ не менѣе будемъ надѣяться,
что и сія брачная чаша, — то есть въ образѣ Леван-
тины, — меня минетъ!
Родитель этой Левантины — Галактіонъ Комо-
лый — держалъ въ рукахъ всю Хомутовку, посред-
ничая между мѣстными кустарями-токарями и гу-
бернскими скупщиками. Въ околоткѣ звали его
«купцомъ». Мы съ Мерезовымъ часто ходили къ Га-
лактіону пить чай: онъ это любилъ — похвастать
передъ господами своей новою избою, съ чистою гор-
ницею, подъ обоями, съ царскими портретами по
стѣнамъ и огромнымъ кіотомъ, полнымъ темныхъ
ликовъ въ серебряныхъ вѣнчикахъ, въ красномъ
углу. И самоваръ у Галактіона былъ господскій —
пузыремъ, красной мѣди, и чай — съ цвѣточкомъ,
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
243
и ромъ — изъ губерніи, а не отъ Ѳедулки Пихры.
Самъ Галактіонъ былъ еще кулакомъ-патріархомъ,
на деревенскій ладъ, но сыновья его, — ихъ было
четверо, — уже тянули къ городу во всемъ: въ
платьѣ, разговорѣ, въ подборѣ компаніи, въ мане-
рахъ и взглядахъ. Деревню презирали, въ мужикѣ
видѣли батрака, повиннаго работать въ ихней ка-
балѣ до конца дней своихъ, и глубоко огорчались,
что старикъ Галактіонъ, по старинѣ, не хотѣлъ
торговать ни землею, — грѣхъ, потому что Божья,
ни водкою, — грѣхъ, потому что сатанинская.
Всѣ — словно ястреба: сухіе, жилистые, востроно-
сые, лица худая, скуластыя, съ краснымъ подтѣн-
комъ, глаза сѣрые, пристальные, быстрые. Сила-
чи — на подборъ. Старшій, Викторъ, играючись,
взваливалъ на спину десятипудовый куль муки —
и несетъ, бывало, черезъ всю деревню къ намъ въ
усадьбу... добрыхъ три четверти версты по косо-
гору! Воображаю, какъ сладко пришлось Савкѣ,
когда эти парни приняли его въ четыре вожжи.
Молодыхъ Комолыхъ на деревнѣ побаивались.
— Строгіе ребята! — говорили о нихъ.
Имена Галактіонова потомства были — по
крестьянству — удивительно громкія: Викторъ,
Валеріанъ, Аврелій, Евгеній, а дочери — Валенти-
на, Маргарита и Юлія.
— Что это, Галактіонъ Игнатьевичъ, вздума-
лось тебѣ накрестить ихъ такъ чудно? — спросилъ
я какъ-то. Онъ отвѣчалъ съ досадою:
— Кабы я? Мисайловскій попъ начудачилъ.
Опосля Вихторки, какъ родила старуха Левантину,
я было молилъ его: назови, батя, дѣвку по бабушкѣ,
Лспестиньей. А онъ — не въ добрый часъ — какъ
затопаетъ на меня: Господи! — говорить, — Ты
16*
244
Миѳы жизни.
одинъ видишь, сколь я отъ ихняго невѣжества стра-
даю ... Даже и называться-то по-людски не хо-
тятъ! Не Лепестинья, дуракъ! — такого имени и
въ святцахъ нѣтъ, язычникъ ты этакій! — но Епи-
стимія, мученица, память же ея празднуется новем-
брія въ шестый день, въ канунъ кануна Михайлова
дня ... разсуди же, говоритъ, самъ: какъ я возьму
на душу такой грѣхъ — нарещи дочери твоей имя,
котораго ты, по сѣротѣ своей, и выговорить путемъ
не умѣешь?.. И назвалъ дѣвку Левантиной: это,
говоритъ, имя благородное, означаетъ «сильная ду-
хомъ», и во всѣхъ книгахъ о томъ пропись пропи-
сана. Ну — что жъ? Мнѣ съ попомъ не спорить:
у попа книга. Левантина, такъ Левантина! Оно —
ничего: имя ситцевое, для дѣвки живетъ ...
Впослѣдствіи я познакомился и сдружился съ
мисайловскимъ батюшкою — отцомъ Аркадіемъ
Дилигентовымъ. Онъ оказался превосходнѣйшимъ
человѣкомъ и, дѣйствительно, чудакомъ, единствен-
нымъ въ своемъ родѣ. Кончая семинарію, онъ
увлекся театромъ и чуть было не ушелъ въ актеры.
Родители пришли въ ужасъ и поклонились влады-
кѣ — поскорѣе дать молодому человѣку мѣсто и
невѣсту.
— Да вѣдь онъ первымъ кончилъ, — изумился
владыко, — ему бы въ академію ...
Но, узнавъ, какая блажь влѣзла въ голову Ди-
лигентова, внялъ — и положилъ резолюцію:
— Ничѣмъ нелѣпствовать, послужи-ка честно-
му алтарю.
Попъ изъ Аркадія вышелъ хорошій — смирный
и безкорыстный, но со «слабостью». Мужики его
хвалили: «просвѣщенный попъ». Въ свободные отъ
«слабости» промежутки о. Аркадій по цѣлымъ
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
245
днямъ лежалъ у пруда, съ удочкою, уткнувъ носъ
въ книгу. Читалъ онъ массу — и все помнилъ,
точно фотографировалъ въ мозгу. Подвыпивъ, чу-
десно игралъ на скрипкѣ старинные полонезы Огин-
скаго. Разстроивъ себя до слезъ ихъ меланхоличе-
скими звуками, Аркадій усаживался на крыльцѣ
своего домика и взывалъ на все село:
— Изъ-за Гекубы!!!
Что ему Гекуба?
Что онъ Гекубѣ?!
Эти декламаціонные экстазы дали непочти-
тельной паствѣ поводъ прозвать самого о. Арка-
дія — Якубою.
Чѣмъ питался Якуба, оставалось загадкою, не
легче способовъ прокормленія нашего Хомутовска-
го «государственнаго совѣта». Въ хозяйствѣ онъ
былъ лѣнтяй, въ пастырствѣ безсребренникъ. Къ
счастью, онъ былъ вдовъ и бездѣтенъ. Богъ знаемъ,
какъ и когда этотъ беззаботный человѣкъ успѣлъ,
однако, обучить грамотѣ почти все Мисайлово.
Какъ, бывало, замѣтишь парня или дѣвку посмыш-
леннѣе, — такъ и знай, что изъ Мисайловк:, — вы-
ученики о. Аркадія. Служилъ «просвѣщенный
попъ» трогательно, часто въ слезахъ. Меня изум-
ляла его память: онъ зналъ наизусть всѣ драмы
Шекспира, всѣ трагедіи Шиллера, всего Пушкина,
свободно цитируя стиховъ по триста подрядъ. По-
этическая начитанность развила въ немъ нѣсколь-
ко комическую слабость къ красивому звуку; ски-
таясь по околотку, я убѣдился, что о. Аркадій обла-
городилъ имена^не въ одной семьѣ Галактіона: въ
каждомъ домѣ — Лидіи, Клавдіи, Зинаиды, Зои, Ан-
тонины ... нашлась даже Цецилія, изъ которой —
246
Миѳы жизни.
увы! — деревенское певѣдѣніе выкроило-таки до-
вольно конфузное уменьшительное ...
Галактіонъ держалъ дочерей строго. Мать не
спускала съ нихъ глазъ ни въ полѣ на работѣ, ни
въ гулянку на улицѣ. Дѣвка во дворѣ подъ навѣ-
сомъ доитъ корову, а материнскій глазъ слѣдитъ
за нею изъ окна, не зубоскалитъ ли она черезъ
плетень съ парнями ... Впрочемъ, дѣвушки и са-
ми были не изъ привѣтныхъ: чванныя славою бо-
гатыхъ невѣстъ, надутыя, недотроги. Левантину,
которая считалась въ семьѣ и на деревнѣ красави-
цею, Савка недаромъ обзывалъ безчувственнымъ
стоеросомъ. Лишь въ замоскворѣцкихъ купече-
скихъ теремахъ да между левантинками Босфора
встрѣчалъ я потомъ женщинъ, настолько полныхъ
тупой, животно-скучной надменности, самодоволь-
ства и самообожанія. Диво, что зародилась такая
въ крестьянствѣ, хоть и въ кулаческой семьѣ, лѣ-
зущей въ купцы и на купеческій ладъ настроенной.
—• Чуденъ видъ Левантины, — декламировалъ
Мерезовъ, — въ воскресное утро, когда, пышная,
она несетъ себя на мисайловскій базаръ, подобно
драгоцѣнному и хрупкому сосуду.
Прослыть красавицей Левантина могла лишь въ
невзыскательной пріокской деревнѣ. Такъ —
рослая, бѣлотѣлая, раскормленная дѣвка, съ жел-
тою косою до пояса и блѣдными глазами «по лож-
кѣ» на кругломъ лицѣ. Но было-таки что-то вле-
кущее въ этой сытой двуногой телкѣ: молодежь по
ней убивалась, Савка изъ-за нея допустилъ ото-
драть себя вожжами ... Зато женщины ненавидѣ-
ли Левантину. Каждый разъ, что мы пили чай у
Галактіона, — а что грѣхъ таить? охота погла-
зѣть на Левантину была главною приманкою этихъ
Русь. Деревенскій гипнотизмъ. 247
чаепитій, — на другой день Анютка топотала пят-
ками и швыряла дверьми особенно громко, мела по-
лы особенно пыльно и сорно, юбки отказывались
ей повиноваться съ учащенною безцеремонностью,
а наплаканные глаза окружались красною опухолью.
На Петровъ день Хомутовка здорово гуляла. Мы
съ Мерезовымъ ѣхали въ бѣговыхъ дрожкахъ, на
утичій перелетъ, сквозь совершенно пьяную де-
ревню. Къ намъ привязался Артемъ Крысинъ, бо-
быль съ Подшиваловскихъ выселковъ, версты за
двѣ отъ насъ. Вино повергло этого парня въ весь-
ма горделивый припадокъ тапіа ^гапбіоза.
— Великій я человѣкъ! — голосилъ онъ, —
первый по уѣзду! И бабы меня любятъ! Ваши бла-
городія! честь имѣю поздравить, каковъ я чело-
вѣкъ! Пожалуйте на двадцатку, — вотъ я каковъ
человѣкъ!
Улица въ Хомутовкѣ сыпучая, косогоръ. Дрож-
ки вязли, нашъ меринъ ступалъ шагомъ. Кры-
синъ — длинный и тощій, съ маленькою головкою,
точно скворешницею на шесту, — бѣжалъ рядомъ
съ дрожками.
— Пожалуйте на двадцаточку, — трещалъ онъ,
мигая желтыми глазами такъ проворно, что каза-
лось, будто они прыгаютъ по его безцвѣтному ли-
цу. — Господа премудры: могутъ понимать Крыси-
на. А мужикъ дуракъ. Мужикъ водитъ къ Крыси-
ну овцу — червя сводить. Крысинъ слово знаетъ.
Мы подъ Плевною, за генераломъ Гансцкимъ, въ
землянкахъ животами болѣли. Сорокъ товарищевъ
померло, а я — вотъ онъ. Потому положилъ на се-
бя такой урокъ, чтобы не помирать. Я слово знаю.
Отчего, опять говори, меня бабы предпочитаютъ?
Теперича, скажемъ, полюбилась Крысину отецкая
248
Миѳы жизни.
дочь: наша будетъ и на гостинцы не потратимся. Я
слово знаю. Ваши превосходительства! извольте
приказать Крысину, какую дѣвку въ Хомутовкѣ
онъ добывать долженъ?
— Вонъ — попробуй: добудь эту! — расхохо-
тался Мерезовъ. Мы ѣхали какъ-разъ мимо Галак-
тіоновой избы. Нарядная Левантина сидѣла у во-
ротъ съ Маргаритою, Юлькою и тремя подружками.
Крысинъ воззрился:
— Которую? — толстую-то? бѣлоглазую?
И вдругъ, нелѣпо раскинувъ руки, ринулся къ
дѣвушкамъ невѣрнымъ, пьянымъ бѣгомъ, вопя:
— А-хъ! кого жъ дѣвки любятъ? кого красныя
голубятъ? Артемія Крысина... и со чады его!
Дѣвушки съ хохотомъ и визгомъ пустились на
утекъ. Крысинъ споткнулся, упалъ на животъ и
не смогъ подняться. Онъ долго что-то бормоталъ,
поминая Левантину, которая, между тѣмъ, стоя въ
калиткѣ, не удостаивала поверженнаго пьяницу да-
же взглядомъ. Она лущила подсолнухи, доставая
ихъ изъ передника, розоваго, какъ рукава ея руба-
хи, какъ ея волосы и шея, въ румяныхъ лучахъ ве-
черней зари ... Мерезовъ инда языкомъ щелк-
нулъ:
— Экій кусокъ — дѣвка!
— Молъ — женись, молъ — женись,
А то лучше отвяжись!
запѣлъ я ему изъ «Вражьей силы». Каюсь: по то-
гдашней юности лѣтъ моихъ, я наблюдалъ флиртъ,
которымъ мой другъ преслѣдовалъ Левантину, не
безъ тайной зависти и довольно ехидно утѣшался
полною безуспѣшностью его ухаживанья.
Когда къ намъ въ усадьбу иаѣхалъ нашъ частый
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
249
гость и неизмѣнный обыгрыватель, земскій врачъ,
Галактіонова старуха привела Левантину попро-
сить средствица: дѣвка мается гнеткою.
— Ты красавица, видно, студено напилась на
сѣнокосѣ? — спросилъ докторъ. — Въ сѣнокосъ у
меня все такія больныя. Хватитъ, сгоряча, потная,
родниковой водицы, — и готова.
— Не... — протянула Левантина. — Я воды
не пила. Кваску точно хелбнула намедни, какъ до-
метывали копны. Одначе теплый былъ, квасокъ-
отъ... —
— Ну, вѣрно, квасъ у тебя нехорошій.
— Не: нашъ, на погребу, дюжо удался... Я
чужой пила ... Артемка подшиваловскій у сосѣ-
дей въ помочи работалъ; увидалъ,что мы съ Марга-
ритой запарились, угостилъ изъ бурака. Маргари-
та попробовала, ей не по вкусу пришлось, выплю-
нула. А мнѣ больно пить хотѣлось,—одолѣла полъ-
бурака. Точно, что кислый, ровно бы съ мутью.
Докторъ далъ Левантинѣ опійной настойки, ве-
лѣлъ пить мяту, и дѣвушка быстро оправилась.
Выхожу однимъ утромъ къ чаю — на великій
споръ.
— Вообрази, — встрѣтилъ меня Мерезовъ, —
министры увѣряютъ, будто поіге Ьеііе еі (оіцоигз
сііагтапіе Ьеѵапйпе болѣла — раззопз 1е тоіі —
пузомъ неспроста.
— Знамо, неспроста, — горячо подхватила Ѳе-
дора, — съ чего ей болѣть, кабы не лихой чело-
вѣкъ? Всѣ пьютъ квасъ въ полѣ, и Левантина
сколько разовъ пила, а ничего, не болѣла! Дѣвка —
печь: отъ кваса ли ей подѣется? Нѣтъ, ты, Василь
Пантелѣичъ, не спорь: тутъ не безъ наговора. Мы
тоже на міру живемъ — не глухія; слыхали огь
250
Миѳы жизни.
людей, что Артемъ на Левантину намѣрялся... Да
и мудреное ли дѣло? Нешто ему, коновальской со-
вѣсти, первую дѣвку портить?
— Стало быть, онъ у васъ колдунъ? — спро-
силъ я.
— Колдунъ не колдунъ, а знаетъ.
— Что знаетъ?
— Ужъ это ты его спроси: я съ нимъ вмѣстѣ не
ворожила.
— Такъ-то, — вступилась Анютка, — онъ
третьимъ лѣтомъ обвелъ дьячиху въ Мисайловкѣ.
Тоже спервоначала заболѣла, а потомъ, глядь, и
скрутилась ... Срамота! Средь бѣлаго дня къ не-
му бѣгала.
— Дьячекъ-отъ Артемкѣ въ ноги кланялся, —
гласила Ѳедора: — помилосердствуй, Артемъ Фи-
липычъ, отпусти бабу на волю, развяжи отъ грѣха.
Три рубля слущилъ съ него Артемка въ ту пору,
чтобы снять свою порчу съ дьячихи: вотъ оно какъ
было крѣпко завязано.
Я замѣтилъ:
— Если бы дьячекъ проучилъ хорошенько и
жену, и Артема, дѣло, пожалуй, обошлось бы и безъ
трехъ рублей.
— Ишь, тебя не спросили — сами не догада-
лись! — огрызнулась Ѳедора. — Ты спроси дьячи-
ху, чего не приняло ея бѣлое тѣло. Мужъ ее въ
кадку сажалъ да въ кадкѣ по всей Мисайловкѣ ка-
талъ: вотъ какъ она мало учена! Убилъ бы, песъ,
бабу, кабы отецъ Аркадій не заступился.
Мерезовъ обратился ко мнѣ:
— Ты скучалъ, что въ деревнѣ мало романи-
ческаго элемента. Богъ посылаетъ тебѣ на шапку
Демона, который сводитъ червя съ овецъ, и Тама-
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
251
ру, которую катаютъ по селу въ кадкѣ. И какъ
тебѣ нравится таксированіе супружеской вѣрности
въ три рубля... въ цѣлыхъ три рубля? Ѳедора го-
воритъ о нихъ съ благоговѣніемъ.
Вскорѣ всѣ бабы на Хомутовкѣ шептались, что
«Артемъ намѣряется», и предупреждали о томъ са-
мое Левантину. Но «стоеросъ безчувственный» и
тутъ не измѣнилъ природной гордынѣ и, на слова
доброжелательницъ, только презрительно отплевы-
вался.
А затѣмъ произошло вотъ что.
Старшій Галактіоновъ сынъ Викторъ ставилъ
на Окѣ вершу; возвратясь къ ужину, онъ разска-
залъ, что рыбаки изъ Введенскаго, ближней дерев-
ни, крѣпко побили Артемку Крысина.
— Вишь ты, подглядѣли они, какъ онъ правилъ
на Окѣ свою ворожбу. Раздѣлся въ лознякѣ, буд-
то купаться, взялъ краюху хлѣба и третъ себя
краюхою по голому тѣлу, а самъ причитаетъ.
Введенцамъ это не показалось. Зазвали они Артем-
ку въ кабакъ, — стаканчикъ, другой, стали выспра-
шивать: видѣли мы, Артемій Филипычъ, твои чу-
деса; скажи, сдѣлай милость, зачѣмъ ты уродуешь
такое надъ собой? А онъ, съ пьяныхъ глазъ, и
хвастни: я, говоритъ, стану тотъ хлѣбъ въ квасу
мочитъ, а квасомъ дѣвокъ поить, и, которая вы-
пьетъ, та будетъ любить меня пуще отца-матери.
Тутъ введенцы и приложили къ нему руки: диво,
какъ онъ, прыткій нехристь, цѣлъ ушелъ.
Пока Викторъ говорилъ, вся сидѣвшая за ужи-
номъ семья уставилась на Левантину, пораженная
одною и тою же жуткою мыслью. Всѣ сразу повѣ-
рили, что Левантина испорчена, и она сама повѣ-
рила. Она сидѣла бѣлая, какъ платъ, съ безсмыс-
252
Миѳы жизни.
ленными глазами. Потомъ бросила ложку, схвати-
лась за грудь, порывисто встала изъ-за стола, опять
сѣла и опять встала.
— Я ... квасъ-то ... пила, — прохрипѣла она,
и съ нею сдѣлались корчи. Цѣлую ночь она билась
въ истерическомъ припадкѣ, не унимаясь ни отъ
воды съ уголька и громовой стрѣлки, ни отъ рас-
твора четверговой соли, ни даже отъ свяченой
вербы, которою, въ усердіи, сильно исхлестали пле-
чи, спину и животъ больной.
II.
Поутру мы, оповѣщенные молвою, зашли къ Га-
лактіону взглянуть на порченую. Старикъ встрѣ-
тилъ насъ очень встревоженный; рябоватое лицо его
было красно, потно и пестро отъ постояннаго ути-
ранія рукавомъ. Левантина, успокоившаяся лишь
засвѣтло, проснулась незадолго до нашего прихода
и сидѣла еще въ сонной одури. Остальная семья,
кромѣ старухи-матери, была въ полѣ.
— Что съ тобою, Валентина?
Она подняла глаза.
— Ничего-съ...
— Какъ ничего? А припадокъ? Да ты пого-
ди, не хнычь!.. Болитъ у тебя что?
Она потерла рукою около сердца.
— Тутъ сосетъ... и ровно бы подкатываетъ.
Очевидно, Левантину душилъ діоЬе Ьузіегіцие.
— Вотъ и вѣрь наружности! — замѣтилъ Ме-
резовъ, — кто бы могъ думать, что ты нервная.
— Чего-съ?
— Пуглива очень.
— Какъ не пужаться, батюшка? — застонала
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
253
старуха-мать, пустивъ обильные потоки слезъ по
морщинистымъ щекамъ, — экое, злодѣй, горе на-
велъ на дѣвку ... срамъ въ люди выйти.
— Полно врать, Анна Матвѣевиа, — перебилъ
Мерезовъ. — Никто ничего на нее не наводилъ; эта
болѣзнь самая обыкновенная, называется истеріей.
Если вы всѣ, а въ особенности ты сама, Валенти-
на, не будете увѣрять себя въ глупостяхъ, такъ она
пройдетъ безъ всякихъ лѣкарствъ.
Старуха слушала и качала головою, съ откро-
веннымъ недовѣріемъ. Галактіоновъ поддакивалъ:
— Такъ-съ ... вотъ оно что-съ ...
Но уже по конфузливой суетливости, съ какою
онъ обдергивалъ на себѣ рубаху, я видѣлъ, что онъ
поддакиваетъ только изъ вѣжливости, не вѣритъ
ни въ одно слово Мерезова, и баринъ, по его мнѣ-
нію, говоритъ великія глупости. Левантина сидѣ-
ла въ отупѣніи, точно рѣчь шла не о ней. Я сбѣ-
галъ въ усадьбу за гофманскими каплями. Леван-
тина проглотила лѣкарство съ неохотою: зачѣмъ,
молъ? все равно, не поможетъ ...
— Прошло?
— Нѣтъ, сосетъ.
А у самой глаза все больше и больше выцвѣ-
таютъ подъ сѣрымъ налетомъ суевѣрнаго ужаса.
Такъ мы ее и оставили, въ предчувствіи новаго при-
падка и въ молчаливой, но твердой вѣрѣ въ свою
порчу. Повстрѣчали Виктора: ѣдетъ звѣрь звѣ-
ремъ на сѣнномъ возу. Скатился на землю.
— Что, господа, слыхали наши дѣла хорошія?
Я, Василь Пантелѣичъ, теперь въ одной надеждѣ —
переломать подлецу-Артему ноги коломъ.
— А я, Викторъ Галактіонычъ, посовѣтую те-
бѣ — не горячись. Изуродовать человѣка и попасть
254
Миѳы жизни.
за это въ острогъ недолго. Я было думалъ, что
ты, какъ парень грамотный, бывалый, не вѣришь
пустякамъ. Но ужъ если и ты поддаешься этой
дури, постарайся покончить дѣло миромъ, безъ
насилія. Если ты считаешь Артема способнымъ по-
садить болѣзнь въ женщину, то онъ долженъ умѣть
и снять ее обратно. Поговори съ нимъ.
— Баринъ хорошій! какъ я буду съ нимъ гово-
рить, коли у меня сердце кипитъ? Я было уже
искалъ его сегодня ... съ коломъ-то ... Догадливъ,
треклятый: ударился въ лѣсъ, будто за дровами ...
Да нѣтъ, братъ, шалишь! у насъ не отбѣгаешь-
ся! найдемъ! Дѣвокъ портить ... это что же та-
кое?
— Ну, если ты не можешь спокойно перетолко-
вать съ нимъ, давай, я поговорю.
— Благодарствуйте, — подумавъ, сказалъ Вик-
торъ. — Извѣстно: васъ онъ лучше послушаетъ.
А ваша, Василь Пантелѣичъ, правда: хоть мы мно-
го обижены, худой миръ лучше доброй ссоры. Если
ему, собакѣ, надо сорвать съ насъ денегъ, вы, ба-
ринъ, обѣщайте, не скупитесь: тятенька для Ле-
вантины не пожалѣетъ ...
— Хорошо... Хотя — вмѣсто денеіъ, не по-
обѣщать ли ему лучше урядника?
— Урядникомъ ли, за деньги ли — только, что-
бы онъ нашу дѣвку освободилъ. А не то — не быть
ему, смердюку, живу. Такъ и скажите. Я, братъ,
шутковъ-то не очень уважаю.
— Ишь какой Валентинъ своей собственной
Маргариты! — засмѣялся Мерезовъ, провожая Вик-
тора глазами. — Ты посмотри, какъ онъ сидитъ на
возу: даже въ спинѣ чувствуется угроза. Конечно,
я говорилъ очень благоразумно, но, сказать откро-
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
255
венно, было бы превесело стравить его съ Артем-
кою.
— Чортъ знаетъ что лѣзетъ тебѣ въ голову,
Василій Пантелѣичъ! убійства захотѣлось!
Мерезовъ покраснѣлъ.
— И представь: совершенно искренно, — про-
ворчалъ онъ. — Вотъ оно одичаніе-то. У людей
горе, а ты пуще всего боишься, чтобы оно не ра-
зошлось пустяками и не пропалъ для тебя траги-
ческій анекдотъ.
Мы отправили Савку на поиски Артема. При-
шелъ Галактіонъ: Левантинѣ опять было нехоро-
шо. Онъ просилъ у Мерезова лошади — доѣхать
дѣвкѣ съ матерью до Мисайловки.
— Хочешь свести къфельдшеру? Хорошее дѣло.
— Я такъ полагаю: не лучше ли къ батюш-
кѣ? — замялся Галактіонъ.
— Покажи и фельдшеру, и батюшкѣ; въ одинъ
конецъ коня-то гонять. Но какъ же Левантинѣ
ѣхать вдвоемъ со старухою? Твоя Матвѣевна —
тоже сосудъ скудельный; я думаю, сама не помнить,
когда была здорова. Если съ больною случится въ
дорогѣ припадокъ, она и помочь не сумѣетъ.
— Что подѣлаешь, Василь Пантелѣичъ! Горя-
чая пора: больше спосылать некого. Сѣно сво-
зимъ. Всѣ —и люди, и лошади въ лугахъ. У меня
своихъ четыре коня, а вотъ пришелъ кучиться
твоей милости на счетъ меренка. Жарынья па-
ритъ ... не дай Богъ скораго дождика: сгноить
весь сѣнокосъ. Вотъ и поспѣшаемъ, какъ въ котлѣ
кипимъ. И то горе, сударь, что Левантина зане-
дужала: двѣ руки вонъ изъ поля... какъ другихъ-
то отнимешь отъ работы?
Саша, — сказалъ Мерезовъ, — мы давно не
256
Миѳы жизни.
были у отца Аркадія. Не проѣхаться ли за компа-
нію?
Я не имѣлъ ничего противъ. На прощанье, Ме-
резовъ долго внушалъ Галактіону, чтобы онъ при-
сматривалъ за Викторомъ и не допустилъ сына до
какой-нибудь мстительной дикости.
— Слушаю, батюшка, — печально согласился
старикъ.
До Мисайловки считалось верстъ восемь. Боль-
ную съ матерью усадили въ телѣгу на сѣно. Ме-
резовъ правилъ. Я сѣлъ на облучокъ. Едва те-
лѣга тронулась, Левантина почти тотчасъ же задре-
мала. Я слѣдилъ за нею. Она, замѣтно, грезила.
Мало-по-малу, ея сонное и при сомкнутыхъ гла-
захъ грубоватое лицо оживилось улыбкою — чув-
ственною и самодовольною. Губы раскрылись, на
щекахъ разыгрался тяжелый румянецъ. Сонъ за-
биралъ ее глубже и глубже. Она начала бормо-
тать. Мерезовъ оглянулся и головой тряхнулъ:
очень ужъ привлекательною показалась ему Леван-
тина съ этимъ новымъ для нея страстнымъ выраже-
ніемъ въ лицѣ, съ таинственнымъ лепетомъ на гу-
бахъ ... Вдругъ она вскрикнула, взметнулась
и, — сразу все лицо и шея въ поту, какъ въ бу-
сахъ, — сѣла въ телѣгѣ, дико озираясь мутными
глазами.
— Привидѣлось что-нибудь страшное? — спро-
силъ я.
Она прошептала:
— Не...
Но потомъ, утирая лицо передникомъ, приба-
вила:
— Такъ ... мерезжитъ ...
— Что мерезжитъ? — не понялъ я.
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
257
— Нѣчто ... маячитъ ...
— Коротко и неясно! — проворчалъ Мерезовъ,
постегивая кнутомъ меренка.
— Ты не бойся: это отъ дурноты, — утѣшалъ
я Левантину.
Она молчала.
— Подъ ложечкой все томитъ?
— Томитъ.
Мы огибали Хомутовскій крестьянскій лѣсъ.
Левантина шепталась съ матерью, вѣроятно, раз-
сказывая ей свой сонъ и, должно быть, очень страш-
ный, потому что худое лицо Матвѣевны вытянулось
выраженіемъ мертваго ужаса; она охала и крести-
лась. Глядя на встревоженную мать, Левантина
распустила губы и захныкала безъ слезъ, но съ ре-
вомъ, словно блажной ребенокъ. Она завывала до
самой Мисайловки, но, въѣзжая въ околицу, сразу
оборвала свою волчью музыку и утерла кулакомъ
сухіе глаза.
Мы издалека заслышали широкій разливъ скри-
пичныхъ звуковъ. О. Аркадій встрѣтилъ насъ уже
слегка въ настроеніи Гекубы.
— Откуда вы, эѳира жители? — завопилъ онъ
и не хотѣлъ ничего слушать о дѣлѣ, пока не уго-
стилъ насъ водкою и таранью. Мы объяснили,
зачѣмъ пріѣхали. О. Аркадій слушалъ на ходу,
бѣгая по своему маленькому зальцу изъ угла въ
уголъ, широко вѣя полами парусиннаго полукаф-
танья и рыжею бородищею, которую онъ самъ на-
зывалъ «небесною метлою». Потомъ сталъ въ по-
зицію, таинственно сощурилъ зеленоватые глазки
и зачиталъ:
— Но слушай: въ родинѣ моей
Среди пустынныхъ рыбарей
А. В. Амфитеатровъ. X. 17
258
Миѳы жизни.
Наука дивная таится.
Подъ кровомъ вѣчной тишины,
Среди лѣсовъ, въ глуши далекой
Живутъ сѣдые колдуны;
Къ предметамъ мудрости высокой
Всѣ мысли ихъ устремлены;
Все слышитъ голосъ ихъ ужасный,
Что было и что будетъ вновь,
И грозной волѣ ихъ подвластны
И гробъ, и самая любовь
И я, любви искатель жадный,
Рѣшился въ грусти безотрадной
Наину чарами привлечь
И въ гордомъ сердцѣ дѣвы хладной
Любовь волшебствами зажечь.
Онъ окинулъ насъ торжествующимъ взглядомъ,
щелкнулъ языкомъ и подбоченился.
— Каково прочитано, ребята?
— Отлично, батя: хоть бы Александру Павло-
вичу Ленскому.
— Ага! меня Николай Карловичъ Милославскій,
Василій Васильевичъ Самойловъ, Иванъ Василье-
вичъ Самаринъ, Николай Хрисанѳовичъ Рыбаковъ
слушали и одобряли... А я сижу, какъ пень, въ
Мисайловкѣ, и ко мнѣ возятъ отчитывать порче-
ныхъ дѣвокъ! Я царь, я рабъ, я червь, я богъ! Слу-
шайте, братцы!
Онъ схватилъ скрипку и запилилъ по струнамъ
съ дикимъ воодушевленіемъ. Мерезовъ нахмурился:
— Ты, Александръ, недавно попрекнулъ меня,
что я ничего не читаю, — заговорилъ онъ. —
Вонъ — отвѣтъ тебѣ, полюбуйся: хорошъ нашъ
Гекуба?
— Чтеніе-то при чемъ?
— При томъ, что я глупостей не чтецъ, а умная
животворная книга порождаетъ волненія, опасныя
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
259
для нашего брата, слабохарактернаго человѣка, за-
брошеннаго на дно колодца.. Помнишь, какъ у
Щедрина мериносъ захирѣлъ и издохъ отъ того,
что увидѣлъ во снѣ вольнаго барана? Мы, братъ,
тутъ тоже мериносы въ своемъ родѣ. Прозябаемъ
и такъ, и сякъ, пока спитъ мысль, пока чужая да-
лекая жизнь не видна и не завидна. А чуть рас-
тормошилъ себя — и окружатъ тебя насмѣшли-
вые и укоризненные призраки, и ... и самъ не за-
мѣтишь, какъ либо сопьешься, либо удавишься.
Мерезовъ спохватился, что говоритъ съ чрез-
мѣрнымъ волненіемъ, и перешелъ въ свой обычный
равнодушно насмѣшливый тонъ.
— А мнѣ жизнь дорога, и водка здѣшняя не
нравится. Поэтому — чортъ съ нимъ, съ вольнымъ
бараномъ! Пускай его Гекуба видитъ ... Хочешь,
я покажу тебѣ, откуда его «слабость»? Вонъ онъ
лежитъ, корень-то зла.
Мерезовъ кивнулъ на толстую книгу, забытую
на подоконникѣ. «Шопенгауэръ. Міръ какъ воля
и представленіе», прочиталъ я на корешкѣ.
— Это ты вѣрно! — торжественно возгласилъ
о. Аркадій, опуская скрипку. — Съ него нача-
лось, съ Шопенгауэра. Ибо онъ меня сперва огор-
чилъ, а потомъ вознесъ.
— Всякій разъ запиваетъ, когда проглотитъ
книгу себѣ по сердцу, — объяснилъ Мерезовъ.
Аркадій мотнулъ своею сверкающей бородою:
— Вѣрно! Потому что тогда духъ мой жаж-
детъ парить, а мысль расшириться, — горизонтъ
же мой низокъ и узокъ, и вмѣщаться подъ него,
безъ этого напитка, весьма огорчительно.
— Хорошо пареніе духомъ — къ выпивкѣ!
— Врешь, киникъ! подтасовываешь! Я не па-
17*
260
Миѳы жизни.
рю къ выпивкѣ, но выпиваю, скорбя, что парить
безсиленъ.
— Ну, и не пари, семинарія несчастная! кому
надо?
— Мнѣ надо, ибо я не самоотчаянный киникъ
и не эгоистъ, подобно тебѣ, погрязшій въ живот-
номъ самосохраненіи, но любопытный и доброжела-
тельный человѣколюбиізецъ, алчущій знанія и на-
деждъ ... «Духа не унижайте!», сказалъ апостолъ.
— Пришибетъ тебя кондрашка — вотъ тебѣ
и будетъ знаніе, — съ досадою сказалъ Мерезовъ.
— Экъ чѣмъ испугалъ! — равнодушно сказалъ
Аркадій, набивая ротъ таранью.
— Смерть, стало быть, не страшна?
— Чего ея бояться? Я не троглодитъ, мню
себя безсмертнымъ быти. У Бога, братъ, всѣ на
счету. Блаженъ рабъ, его же обрящетъ бдяща.
Позоветъ Онъ мою грѣшную душу, — воть онъ я,
Господи, весь, каковъ есть ... со всѣмъ моимъ удо-
вольствіемъ.
— Въ такомъ-то неглиже, пожалуй, и неудобно
явиться, — поддразнилъ Мерезовъ.
О. Аркадій невозмутимо отразилъ насмѣшку:
Ужъ это — Его воля: какимъ позоветъ, та-
кимъ и предстану. Грѣхъ мой со мною и вѣра моя,
упованіе жизни моей, при мнѣ. А Онъ, братъ, бла-
гой не намъ чета, людишкамъ зложелатель-
нымъ, насмѣшливымъ и брезгунамъ... Онъ вник-
нетъ и разберетъ ...
— Ты и мужикамъ это внушаешь?
Аркадій мотнулъ головою.
— И мужикамъ.
— То-то твояМисайловка вовсе съ пути спилась!
Аркадій не смутился:
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
261
— Да вѣдь и ты вовсе съ пути спился, а тебѣ
я никогда ничего не внушалъ.
Мерезовъ не нашелся, что отвѣтить.
Я напомнилъ о Левантинѣ и Матвѣевнѣ, ожи-
давшихъ на крыльцѣ. Мерезовъ поднялся съ мѣста:
— Въ самомъ дѣлѣ, пойдемъ-ка, попъ.
Я остался въ комнатѣ, убоясь солнечнаго пекла.
На полочкѣ подъ образами я замѣтилъ черную
книжку, календарь-поминанье Никольскаго изданія.
Отъ нечего дѣлать я сталъ просматривать длин-
ный списокъ друзей, сродниковъ и излюбленныхъ
прихожанъ, записанныхъ о. Аркадіемъ за здравіе и
за упокой.
Мерезовъ возвратился: бабы пожелали говорить
съ о. Аркадіемъ наединѣ.
— Что ты нашелъ? — спросили онъ, замѣ-
тивъ улыбку на моемъ лицѣ.
— Взгляни.
Подъ 7 апрѣля отецъ Аркадій записалъ: «упо-
кой Господи душу раба Твоего болярина Георгія
(онъ же Гордѣй) изъ англиканскихъ иноисповѣ-
данцевъ». Подъ 27 января былъ помянутъ боля-
ринъ Александръ, отъ супостата неправедно убіен-
ный. Иновѣрецъ-англичанинъ Василій предназна-
чался къ поминовенію во всѣ дни.
Мерезовъ расхохотался.
— Экій чудище! Вѣдь это онъ поминаетъ
своихъ любимцевъ лорда Байрона, Пушкина и
Шекспира. Совсѣмъ діггя этотъ попъ! даже тро-
гателенъ. Батька! — обратился онъ къ входя-
щему Аркадію, •— что ты чудишь? Вздумалъ мо-
литься за упокой шекспировской души!
— Коли я его люблю?! пробормоталъ Арка-
дій, опускаясь на стулъ.
262
Миѳы жизни.
— Смотри: дойдетъ до благочиннаго—будетъ
тебѣ ужо «иновѣрецъ Василій»!
Аркадій махнулъ рукою:
— Доходило ... Сосѣдъ донесъ... Знаешь,
емельяновскій Веніаминъ, что въ воротничкахъ хо-
дитъ и таксу за требы завелъ ...
— Что же?
— Ничего. Благочинный вызвалъ въ городъ.
«Правда ли, говоритъ, будто вы молитесь за упо-
кой иностраннаго писателя Вильяма Шекспира,
именуя его иновѣрцемъ Василіемъ?» — Сущая прав-
да, ваше высокоблагословеніе. — «Зачѣмъ же
это?» — Затѣмъ, что ежели я, любя сего писателя
и желая ему небеснаго царствія, не помяну его, кто
же другой догадается его помянуть? Молитва же и
Шекспиру нужна, какъ всякому покойнику ... Ну,
благочинный — онъ у насъ академикъ — принялъ
мой резонъ... опять же каноническими правила-
ми оно не запрещено... отпустилъ меня съ ми-
ромъ. А Веніаминкѣ — носъ.
Мы возвратились въ Хомутовку вдвоемъ съ Ме-
резовымъ, безъ Галактіоновыхъ бабъ, потому что
о. Аркадій приказалъ Левантинѣ остаться до дру-
гого дня, на обѣдню и молебенъ объ исцѣленіи бо-
лящей. Ъхали мы довольно мрачно. Отъ жары и
вина у Василья Пантелѣича разболѣлась голова и
разгулялись нервы.
— Проклятая судьба! — твердилъ онъ, — про-
клятое безденежье! Не угодно ли медленно изды-
хать въ безвинной ссылкѣ, въ медвѣжьемъ углу, гдѣ
еще привораживаютъ дѣвокъ и сантиментальный
попъ записываетъ въ поминанье Василія Шекспира!
— Кто тебя держитъ здѣсь? Поѣзжай въ
Москву, возьми службу.
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
263
— На пятьдесятъ цѣлковыхъ въ мѣсяцъ? Спа-
сибо.
— А тебѣ — чтобы прямо въ ротъ летѣли жаре-
ные рябчики?
— Такъ воспитанъ — не перевоспитываться
стать на тридцать третьемъ году. Развѣ опредѣ-
литься учителемъ хорошихъ манеръ къ коммерціи
совѣтнику изъ бывыхъ свиней? Говорятъ, недурно
платятъ и хорошо обращаются: даже метрдотелемъ
не зовутъ. Но вѣдь я все-таки Мерезовъ. Одного
моего предка царь Петръ повѣсилъ за ребро, дру-
гого Борисъ Годуновъ за шею, а третьяго царь
Иванъ посадилъ на колъ. Какъ же мнѣ, послѣ
кола, ребра и шеи, въ прихлебатели къ бывой
свиньѣ-то? Еще эти висѣльники-предки начнутъ
сниться по ночамъ... А пятьдесятъ рублей въ
Москвѣ — одна игра ума, на голодный желудокъ.
Здѣсь я, по крайней мѣрѣ, сытъ и — каковъ ни на
есть — баринъ, а не пролетарій.
Артемъ поджидалъ насъ. Отъ перепуга, со зло-
сти, съ недавнихъ ли Введенскихъ побоевъ, онъ
былъ желтъ, какъ пупавка.
— Изволили спрашивать? — хрипло спросилъ
онъ, отвѣсивъ поклонъ и прыгая глазами то на ме-
ня, то на Мерезова.
— Изволили. Что ты, братецъ, надѣлалъ? А?
Артемъ воодушевился.
— Баринъ! ваше высокоблагородіе! Сами су-
дите — вы господинъ, разумъ имѣете, наукамъ обу-
чались — статочное ли дѣло взводятъ на меня на-
ши сиволапы? Кабы я зналъ бабій приворотъ,
нешто бы я былъ Артемка-бобыль? Ступай бы пря-
мо въ губернію да полони самую богатѣйшую куп-
чиху, со всѣмъ мужнинымъ сундукомъ. Эка не-
264
Миѳы жизни.
видаль ихъ Левантина, — глаза его блеснули
враскосъ, — стану я изъ-за нея, бѣлоглазой, гу-
бить душу, вязаться съ нечистымъ! А Вихтарь
Глахтіонычъ, между прочимъ, обѣщаетъ меня изве-
сти... Господи! гдѣ же правда-то? Правда-то
гдѣ, я говорю, Василь Пантелѣичъ?
— Погоди, не трещи. Значитъ, ты не колдо-
валъ надъ Валентиною?
—♦ Василь Пантелѣичъ! Мудрый вы господинъ,
наукамъ обучались: какое колдовство есть-живетъ
на свѣтѣ? Я — за генераломъ Ганецкимъ — про-
шелъ наскрозь всее Турещину; одначе и тамъ ви-
дѣлъ колдуновъ не гораздо много, а больше ни
одного. А они тутъ, идолы, въ лѣсу сидя, до колду-
новъ додумались. Коновалъ я хорошій — это
точно. Лѣчу лошадей, коровъ, знаю такую мо-
литву противъ овецъ, чтобы сгонять съ нихъ червя.
А больше — хоть присягу принять — ничего мнѣ
невѣдомо.
— Я, братецъ, и самъ, безъ тебя, знаю, что
колдуновъ не бываетъ на свѣтѣ. Но видишь ли:
кто, по суевѣрію своему, вѣритъ въ колдовство и
думаетъ, что онъ околдованъ, тому можетъ сдѣ-
латься нехорошо, безъ всякихъ снадобій и нагово-
ровъ, отъ одного воображенія. Такъ, по моему
мнѣнію, заболѣла Валентина. У тебя скверная сла-
ва, что ты привораживаешь женщинъ... квасомъ
что ли какимъ-то ...
— Лопни глаза мои, напраслина, Василь Панте-
лѣичъ.
— А, помнишь, на Троицу ты самъ похвалялся
надъ этимъ?
Артемъ досадливо передернулъ плечами.
— Запамятовалъ, ваше высокоблагородіе. Хме-
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
265
ленъ былъ. Мало ли что у пьянаго языкъ бол-
таетъ — голова не знаетъ. Кабацкая хмелина
сильна: захочетъ — головою о тынъ ударитъ.
— А за что побили тебя введенскіе мужики?
— Опять глупость ихняя, ваше высокоблагоро-
діе. У мужика съ нашихъ выселковъ—Мокѣемъ зо-
вутъ — захромалъ конь: насѣкся въ болотѣ на
остролистъ. Я мастерилъ коню пластырь, а введен-
скіе дуроломы выдумали, будто я готовлю питье для
дѣвокъ. Необразованность!
— Объясненіе правдопобно,—замѣтилъ мнѣ Ме-
резовъ по-французски.—Однако, онъ что-то лжетъ.
Мнѣ тоже сдавалось, что Артемъ, хотя издѣ-
вается надъ колдовствомъ, самъ вѣритъ въ него глу-
боко — и только заигрываетъ вольнодумствомъ съ
невѣрамич'осподами.
— Что меня произвели въ колдуны, тутъ, ваше
высокоблагородіе, я долженъ сказать спасибо ми-
сайловской дьячихѣ, съ нея пошло ... что она, вы-
ходитъ, была со мною въ грѣхѣ. Но я тому ни-
чѣмъ не причиненъ: она сама повѣсилась мнѣ на
шею. Не дубьемъ же было отбиваться отъ нея —
не монахъ я. Народъ видитъ, что баба дуритъ не
путемъ, и загалдѣлъ: колдунъ Артемка, приколдо-
валъ дьячиху. А чего было колдовать? Вы, ваше
высокоблагородіе, видали ли дьячка-то? Мразь не-
суразная! Отъ этакого мужа сбѣжишь и къ во-
дяному дѣду, не то что къ Артемкѣ ... Насчетъ
же колдуна я на народъ не обижался; потому по-
лагалъ такъ: пусть лаются, отъ слова не станется,
а по коновальской части мнѣ отъ этой славы, будто
я колдунъ, даже большой фартъ — вѣрятъ крѣп-
че... Да вотъ и наконовалилъ себѣ бѣду!
— Надо ее поправлять, Артемъ. Дѣвка болѣетъ
266
Миѳы жизни.
отъ того, что убѣждена, будто ты ее околдовалъ.
Значитъ, ты долженъ расколдовать ее, то есть вы-
гнать изъ нея это убѣжденіе. А сдѣлать это очень
просто. Завтра я приглашу сюда Галактіона,
Виктора, самоё Валентину. Ты при нихъ поцѣ-
луешь икону, что не имѣлъ, не имѣешь и не бу-
дешь имѣть злого умысла на Валентину и желаешь
ей впредь добраго здоровья. Согласенъ?
Артемъ переминался съ ноги на ногу — угрю-
мый, сутулый — и молчалъ, не поднимая глазъ.
— Увольте, ваше высокоблагородіе, — глухо
пробормоталъ онъ наконецъ.
— Не хочешь? почему?
— Такъ... неподходящее дѣло ...
— Странно, Артемъ, очень странно. Ты пони-
маешь ли, что своимъ отказомъ ты подтверждаешь
подозрѣніе Галактіоновой семьи?
— Точно такъ-съ.
— Ты подвергаешь себя большой отвѣтствен-
ности и опасности.
Артемъ сдѣлалъ плаксивое лицо.
— Я, ваше высокоблагородіе, коли что, побѣгу
къ уряднику жалиться.
— А урядникъ, когда узнаетъ, изъ-за какого
дѣла Галактіоновы ребята злобятся на тебя, отпра-
витъ тебя къ судебному слѣдователю.
— Стало быть, погибать надо?—горько усмѣх-
нулся Артемъ. — Не въ безсудной сторонѣ живемъ,
баринъ.
— Разумѣется. Только мнѣ сдается, что лучше
бы тебѣ съ Комолыми честью, безъ суда. Ты такъ
опороченъ, что на судѣ тебѣ придется плохо. Я
не неволю тебя, поступай, какъ знаешь, но мое дѣ-
ло предупредить.
Русь. Деревенскій гипнотизмъ
267
Долго длилось молчаніе.
— Нѣтъ, не могу я этого! — рѣшительно вос-
кликнулъ Артемъ. — Обидно очень.
— Твоя печаль.
— Хоть вы-то, Василь Пантелѣичъ, не отсту-
пайтесь отъ меня, дайте сколько-нибудь защиты!
— Ну, братъ, извини: я тебѣ указываю средство
помочь дѣлу, ты не согласенъ. Больше я ничего
не могу придумать чѣмъ тебя выручить. Будь что
будетъ. Я умываю руки.
— Такъ-съ ...
Артемъ повѣсилъ голову.
— Больше я не надобенъ вашему высокоблаго-
родію?
— Нѣтъ. Ступай.
Онъ шагнулъ къ двери, почесалъ затылокъ и
опять вернулся.
— Вотъ что, баринъ. Икону цѣловать я не
стану. Дѣло не стоитъ того, чтобы безпокоить
угодниковъ. А — просто — скажите вы Вихтарю
Глахтіонычу, что — песъ, молъ, съ ихней дѣвкой! —
я о ней и думать забуду, какая она. И онъ бы гоже
свои дурачества оставилъ — насчетъ, то есть,
дубья. Ну, и дары бы они мнѣ прислали: долженъ
же я, за свой срамъ, профитъ имѣть; за многимъ
не гонюсь, но чтобы честь честью.
На томъ покончили. Наши министры, узнавъ,
что Артемъ обѣщалъ оставить Левантину въ покоѣ,
рѣшили хоромъ:
— Вретъ.
— Время волочитъ, — объяснила Анютка, —
либо выпить хочется: надумалъ сорвать сь Комо-
лыхъ мало-что на кабакъ.
— Не таковскій парень, — трубила Ѳедора, —
268
Миѳы жизни.
чтобы отступаться отъ своего. Тоже непутные-
то, которыхъ онъ держитъ на послушаніи, не очень
любятъ, коли хозяинъ заставляетъ ихъ работать
понапрасну, — сперва испорти, а потомъ поправь.
Савка поддерживалъ.
— Да и дѣвка больно зазнобила его. Энта —
какъ поджидалъ онъ васъ — разговорились мы по
душамъ. Такъ у него, чуть помянешь Левантину,
глаза свѣтятся, ровно у волка. Плевать, говоритъ,
я хотѣлъ на Вихтаря! Уволоку дѣвку изъ-подъ
носа у Комолыхъ: моя будетъ. Не то что бить
меня, — сами придутъ ко мнѣ кланяться въ ноги,
чтобы взялъ Левантину замужъ, снялъ срамъ съ
семьи. А дубье, говоритъ, намъ не диво: не на
однѣхъ дѣвокъ — и на дубье бываютъ заговоры.
Иной бы, говоритъ, и не всталъ послѣ Введенскаго
бойла, а я — хоть пощупай — живъ человѣкъ.
Однако Комолые повѣрили Артему. Анна Мат-
вѣевна послала ему кушакъ, шапку и рубль денегъ.
Левантина успокоилась; истерики ея прекратились,
какъ только она освободилась изъ-подъ гнета
суевѣрнаго страха. Дары Артемъ, какъ предска-
зала Анютка, немедленно пропилъ у Ѳедулы Пихры.
— Что мало носилъ? — посмѣялся кабатчикъ.
— Наносимся и другихъ, почище, — хвастли-
во возразилъ Артемъ. — Теперь, братъ, Комолые
сидятъ у меня въ кулакѣ: чего хочу, того прошу.
— Ты же, сказываютъ, снялъ наговоръ съ
дѣвки?
— Ничего не скидывалъ, и невозможно его
снять, потому — слово мое прибито крѣпко-на-
крѣпко ... прямо сказать, прогвозжено. Такъ —
даю дѣвкѣ прохладу: пущай отдохнетъ, пока ко
мнѣ съ уваженіемъ. Опять же и господа съ усадъ-
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
269
бы просили: Артемій Филипповичъ! сильный ты че-
ловѣкъ! пожалѣй, не позорь Комолыхъ!.. Я что
же? Я, братъ, доберъ: коли ко мнѣ съ уваженіемъ,
я ничего, прощаю. Но ежели, замѣсто уваженія,
гордыбачатъ, сейчасъ произведу все дѣйство назадъ.
Вихторка у меня еще попляшетъ!
Эти пьяныя похвальбишки дошли до Левантины:
цѣлительный эффектъ нашего вмѣшательства былъ
убитъ ими наповалъ; дѣвушка снова загипноти-
зировала себя страхомъ порчи.
Не прошло недѣли, какъ до насъ дошли слухи,
будто Левантина «ходитъ по ночамъ» и намедни со-
всѣмъ было ушла изъ избы, да, па счастье,
проснулся Викторъ и поймалъ сестру уже въ сѣ-
няхъ, когда она шарила дверную щеколду, чтобы
выбраться на крыльцо. Окликнутая братомъ, Ле-
вантина закричала, упала и сильно расшиблась ли-
цомъ о порогъ. Семья всполошилась. Левантина
произвела на всѣхъ странное впечатлѣніе: она
осматривалась, точно со сна, и, повидимому, сама
не понимала, какъ, когда и зачѣмъ она забрела въ
сѣни. На вопросы молчитъ — и лишь съ усиліемъ
припоминаетъ что съ нею было. Потомъ стала
было нескладно вывираться, будто на улицѣ больно
опасно лаяли собаки, и она, тревожась за овецъ,
шла провѣдать, нѣтъ ли какого лиха. За эту
ложь — во всю ночь хоть бы одна дворняжка
тявкнула — Галактіонъ и Викторъ сильно избили
Левантину. Они предположили, что вся исторія съ
порчею, стоившая имъ столькихъ волненій, была
надувательствомъ, и просто Левантина сама слюби-
лась съ Артемкою и, столковавшись съ нимъ, те-
перь бѣжала къ нему на свиданіе.
— Къ Артемкѣ шла, подлая? Сказывай!
270
Миѳы жизни.
Подъ братнимъ кулакомъ Левантина упала на
колѣни и простонала:
— Взмануло...
Разъяренный Галактіонъ сшибъ дочь на полъ и
истопталъ ногами. Онъ убилъ бы ее до смерти,
если бы Матвѣевна не бросилась между озвѣрѣлы-
ми мужчинами и ихъ жертвою:
— Что вы дѣлаете, Ироды? за что увѣчите
дѣвку? Посмотрите на нее: нешто она въ себѣ
властная?
Левантина, голося, ползала у ногъ матери:
— Мамынька-голубонька! кабы я своею волею!
Такъ вотъ весь день-деньской и тянетъ, и сосетъ.
И во снѣ видится... манитъ, зоветъ: поди да по-
ди! .. Стыдовая моя головушка! Убейте меня
лучше, братцы родные, чѣмъ отдавать на этакое
надруганіе! Не уйти мнѣ, видно, отъ своей судьбы:
достанется моя дѣвичья краса постылому ...
Если въ этотъ разъ у Виктора и Галактіона
остались еще нѣкоторыя сомнѣнія относительно
искренности и болѣзненнаго состоянія Левантины,
то слѣдующая ночь убѣдила ихъ вполнѣ, что дѣвка
въ себѣ не вольна. Она разбудила семью глухими
стонами. Зажгли огонь и увидали въ окнѣ не Ле-
вантину, но лишь половину Левантины: она высуну-
лась до пояса во дворъ, но застряла въ окнѣ бедра-
ми и, придавленная подъемною рамою, не могла
двинуться ни взадъ, ни впередъ. Викторъ и Мар-
гарита забѣжали со двора, чтобы протолкнуть Ле-
вантину назадъ въ избу — и, заглянувъ въ ея лицо,
ярко озаренное мѣсячнымъ свѣтомъ, ахнули: гла-
за Левантины были закрыты. Она продиралась
сквозь окно и тянулась впередъ руками — въ глу-
бокомъ снѣ и, лишь когда Викторъ громко оклик-
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
271
нуль ее, она, какъ въ прошедшую ночь, жалобно
закричала и не упала только потому, что не могла
упасть. При пробужденіи, сердце у нея билось,
какъ перепелъ въ сѣткѣ, и все ея грузное тѣло хо-
дило ходенемъ отъ частаго и тяжелаго дыханія ...
Я, наслышавшись этихъ чудесъ, звалъ было Ме-
резова полюбоваться Левантиною «въ фазисѣ сом-
намбулизма», но онъ махнулъ рукою:
— Будетъ, повозились — и довольно ... Тамъ,
братъ, начинаетъ сильно пахнуть уголовщиной ...
Того гляди влопаемся свидѣтелями въ скверную
исторію.
Дѣйствительно, Викторъ ходилъ съ нехороши-
ми, зловѣщими глазами, Галактіонъ — тоже, и
оба были какъ-то неестественно спокойны. Мы
слышали, что они побывали съ жалобою на Артемку
въ волости и въ стану и были жестоко осмѣяны за
невѣжество просвѣщеннымъ волостнымъ писаремъ
и еще болѣе просвѣщеннымъ письмоводителемъ
станового... Артемъ поднялъ голву и, пользуясь
паническимъ ужасомъ къ нему Анны Матвѣевны,
шантажировалъ старуху грабительски. Леванти-
на — исхудавшая, подурнѣвшая, полубезумная —
ждала каждой ночи какъ казни.
— Ништо, дочка,—шептала ей старуха,—нонѣ
уснешь. Я таки ему, подлецу, снесла полтинни-
чекъ въ клубкѣ нитокъ: обѣщалъ два дни не му
чить ... Только мужикамъ не сказывай: ругать
станутъ, что деньги бросаю.
Однажды я стоялъ съ Викторомъ, и онъ разска-
зывалъ мнѣ, какъ они съ отцомъ были въ стану.
— «Дураки вы, дураки, а еще умные люди! —
сказалъ намъ письмоводитель, — это не порча, а
липносизъ ... Супротивъ же липносизу законовъ
272
Миѳы жизни.
еще не написано, да и судъ ему не вѣруетъ, потому
дѣло темное, вновѣ». Такъ мы и пошли назадъ
съ липносизомъ!
Въ это время Артемъ прошелъ мимо насъ съ на-
хальною усмѣшкою. На лицѣ Виктора хоть бы
одна черточка дрогнула; онъ даже не взглянулъ
на своего врага. Для такого гордаго и гнѣвнаго
человѣка это было странное поведеніе. Очевидно,
Викторъ что-то удумалъ — и крѣпко ... Я замѣ-
тилъ, что вся Хомутовка смотритъ на Комолыхъ
съ тѣмъ же боязливымъ предчувствіемъ скорой и
неизбѣжной бѣды надъ этимъ домомъ, какъ и Ме-
резовъ; отъ нихъ замѣтно сторонились.
А между тѣмъ нервная атмосфера, внесенная въ
семью болѣзнью Левантины, оказывала свое дѣй-
ствіе на впечатлительную и суевѣрную среду: при-
падки Левантины отразились, хотя въ слабѣйшей
степени, на Маргаритѣ и Юлькѣ...
Днями тремя позже того, какъ завыкликала
Юлька, Введенскіе рыбаки, ведя неводъ подъ Кув-
шиннымъ Яромъ, выволокли изъ Оки свѣжій трупъ
Артема Крысина. Полчерепа было снесено.
Виктора арестовали и выпустили: онъ, какъ всѣ
Комолые, доказалъ свое аІіЬі въ ночь смерти Кры-
сина. Не имѣя другихъ подозрѣній, слѣдствіе
признало Артема жертвою несчастнаго случая.
Кромѣ разбитой головы, тѣло не носило боевыхъ
знаковъ. А голову Артемъ, очевидно, разбилъ о
сваю, близъ которой былъ найденъ. Кувшинный
Яръ такое мѣстечко, что сорваться съ него въ Оку
не мудрено даже трезвому и днемъ, — только за-
зѣвайся; а въ послѣдній разъ Артемку видѣли силь-
но на-веселѣ, и уже въ глубокія сумерки. Онъ со-
бирался идти домой, на Подшиваловскіе выселки, и
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
273
именно береговою тропой. Ѳедулъ Пнхра даже пре-
дупреждалъ его, что тропа на Кувшинномъ Яру, по-
жалуй, неладна, такъ какъ днемъ была сильная
гроза и размочила глину, — не случилось бы
оползня.
Всѣ эти подробности писали мнѣ уже въ Мо-
скву Мерезовъ и о. Аркадій. Послѣдній прибав-
лялъ.
«А все-таки она вертится! какъ сказалъ судьямъ
своимъ премудрый и неправедно обвиненный фило-
софъ и астрономъ Галилей. Артемій не утонулъ,
но утопленъ, — и, разумѣется, никѣмъ другимъ,
какъ Викторомъ Комолымъ. Такова общая молва,
и мое личное убѣжденіе. Но утопленъ не само-
вольно, а съ тайнаго разрѣшенія Хомутовскаго
міра, которому Комолые поклонились о судѣ, когда
не нашли его въ другихъ мѣстахъ. Они указали
старикамъ, что Артемій — врагъ не только ихъ
семьи, но и общественный; что теперь онъ позо-
ритъ и разоряетъ ихъ дворъ, а потомъ разлако-
мится и начнетъ шастать, какъ коровья чума, по
всей деревнѣ. Міръ принялъ резоны Комолыхъ,
выдалъ имъ Артема головою и покрылъ убійство,
какъ не Викторовъ, но мірской грѣхъ. Любопыт-
но, хотя и неистово, что, трое сутокъ спустя по
преданіи землѣ Артемкина праха, найденъ былъ на
могилѣ осиновый колъ, вколоченный столь глубоко,
что, не могши его извлечь, должны мы были лишь
подрубить древко сего знамени невѣжества вровень
съ землею. И кто же оказался виновникомъ она-
го святотатства? Дурачокъ мой, псаломщикъ Евдо-
кимъ, возмечтавшій, что покойникъ, какъ колдунъ,
будетъ вставать изъ могилы, дабы мучить его и
жену его, находившуюся когда-то съ Артемомъ въ
Д. В. Амфитеатровъ. X. 18
274
Миѳы жизни.
непозволительныхъ отношеніяхъ. Таково-то же-
стоки наши нравы».
Изъ краткихъ записокъ Мерезова и изъ про-
странныхъ философствованій отца Аркадія я послѣ-
довательно узнавалъ, что Галактіонъ женилъ Вик-
тора, Левантину выдалъ замужъ за писаря — того
самаго, который отрицалъ старинную порчу въ
пользу моднаго «липносиза», — и чрезъ это за-
бралъ еще большую силу въ округѣ; что Савка съ
ноября — солдатъ; что рябую Анютку, о Святкахъ,
въ два дня убралъ дифтеритъ, и что Мерезовъ,
сверхъ всякаго ожиданія, былъ очень пораженъ ея
смертью: струсилъ, заскучалъ и съ той самой поры
частенько запиваетъ. Потомъ письма стали при-
ходить рѣже, й, наконецъ, деревня вовсе замолкла.
Годъ спустя, зимою, проѣзжая въ Кіевъ, я не полѣ-
нился сдѣлать двѣсти верстъ крюка, чтобы провѣ-
дать Василія Пантелѣича. Увы! онъ встрѣтилъ ме-
ня хмельной и проводилъ хмельной; опухъ, обрюзгъ
и... поглупѣлъ. Прежній мрачный юморъ его
оставилъ; шуточки выходили плоскія, натянутыя,
либо тошнотворно сальныя. Вмѣсто Анютки и
Савки, по хозяйству тормошились какіе-то гряз-
ные и лѣнивые сморчки. «Государственный совѣтъ»
частью вымеръ, частью вовсе обезсилѣлъ — и ва-
лялся, въ голодномъ полузабытьи, по плохо топлен-
нымъ печкамъ и лежанкамъ, ожидая, скоро ли
Господь пошлетъ смертнаго ангела по ихъ стари-
ковскія души и избавитъ ихъ отъ собачьяго житья.
Зато Ѳедора потолстѣла чуть не вдвое, ряди-
лась, жила уже не въ людской, а въ комнатахъ,
имѣла видъ гордый и повелительный, кричала на
прислугу. Развѣ слѣпой не замѣтилъ бы, что она
полная хозяйка въ домѣ, и Мерезовъ попалъ подъ
Русь. Деревенскій гипнотизмъ.
275
ея тяжеловѣсный башмакъ. Я прожилъ въ Хому-
товкѣ два дня.
— Заѣзжай какъ-нибудь еще, — угрюмо про-
водилъ меня Мерезовъ. — На подножный кормъ. ..
попаси Навуходоносора...
Но намъ не суждено было свидѣться снова.
Осенью слѣдующаго года о. Аркадій телеграфиро-
валъ мнѣ, что Василій Пантелѣичъ застрѣлился,
оставивъ въ объясненіе своего самоубійства всего
три слова: «сытъ по горло».
1897.
18*
Тать въ нощи.
(Давній случай.)
Сельцо Маргыновщину, Овечью Топь тожъ, со-
всѣмъ замела и схоронила подъ сугробами двухсу-
точная метель. Она свирѣпствуетъ въ морозномъ
просторѣ новогодней ночи, переполняя угрюмую
муть между небомъ и землею порывистыми пере-
летами снѣжныхъ вихрей.
Облака снѣжной, колючей, точно толченое
стекло, пыли мечутся въ неутомимой суетнѣ, то
взвиваясь, то присѣдая, то худѣя, то тучнѣя, то
крутящимся столбомъ, то прямо напроломъ пру-
щею нивѣсть куда и откуда тучей.
Овечьетопскій помѣщикъ Антипъ Егоровичъ
Савросѣевъ провелъ, по милости метели, взаперти
цѣлыхъ три дня и успѣлъ за это время заскучать
до унылаго бѣшенства, какое, по-настоящему, во
всю свою сласть, только захолустнымъ людямъ и
знакомо. На Рождествѣ онъ уговорился кое съ
кѣмъ изъ сосѣдей, чтобы Новый годъ встрѣчать у
него въ усадьбѣ. Метель эти праздничные планы
разрушила, и теперь Савросѣевъ, почти съ ужасомъ
предвкушая возможность провести въ одиночествѣ
новогоднюю ночь — да еще такую жуткую, мут-
ную, съ визгомъ и ревомъ непогоды! — не безъ вол-
Русь. Тлть въ нощи.
277
ненія ожидаетъ, не ѣдутъ ли къ нему хоть ближай-
шіе закадычные друзья — помѣщикъ Аристовъ
изъ ближняго села Алешки и тамошній же батюш-
ка о. Викторинъ.
И Аристовъ, и о. Викторинъ такіе же одинокіе
бобыли, какъ Савросѣевъ: одинъ — старый холо-
стякъ, другой — бездѣтный вдовецъ. Всѣ трое —
люди съ достаткомъ, необремененные занятіями,
неглупые, веселые, не дураки выпить и перекинуться
въ картишки.
Савросѣевъ, на зло своимъ пятидесяти годамъ,
брюшку и лысынѣ, еще и не малый Донъ-Жуанъ.
Мужики уже не разъ сулили барину за послѣднее
его качество хорошую встрепку, но онъ неиспра-
вимъ. При старыхъ крѣпостныхъ порядкахъ,
Савросѣевъ непремѣнно завелъ бы сераль у себя въ
домѣ... теперь онъ подъ башмакомъ у своей эко
номки Фаины.
— Не пріѣдутъ... какъ Богъ святъ, не прі-
ѣдутъ, — бормочетъ Антипъ Егоровичъ, расхажи-
вая по просторнымъ покоямъ своего жилья, прислу-
шиваясь къ вою бури и ежеминутно поглядывая на
часы. — Вона: ужъ девятый ... Прохоръ! Про-о-
хоръ!
Но Прохоръ не отзывался. Баринъ уже заму-
чилъ его, посылая на крыльцо смотрѣть, какова по-
года, не перестало ли мести. Савросѣевъ, — нече-
го дѣлать! — натягиваетъ на плечи обиходный
волчій тулупъ и, ворча, самъ выходитъ на крыльцо.
Ночь и плачетъ, и рычитъ, и поетъ, и смѣется,
и лѣшимъ воетъ, и колокольчикомъ заливается ...
«Эка чортовъ шабашъ», подумалъ Савросѣевъ,
плюнулъ и пошелъ въ комнаты, съ досадой
ворча подъ усы: — Нечего и ждать... въ такой
278
Миѳы жизни.
сумбуръ никто не поѣдетъ... Вотъ-те и съ Но-
вымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ!
❖ ф
*
Л гости все-таки ѣхали. Какъ ни протестовалъ
о. Викторинъ, человѣкъ солидный и разсудитель-
ный, противъ путешествія въ метель, какъ ни мо-
лилъ аристовскій кучеръ Ѳеофилъ своего барина
помилосердствовать, старый кутила настоялъ на
своемъ и даже прицѣпилъ къ компаніи еще за-
ѣзжаго въ Алешки акцизнаго. О. Викторинъ, едва
влѣзъ въ кибитку, сейчасъ же зарылся въ сѣно и,
согрѣтый тяжелой мѣховой рясой, крѣпко заснулъ;
акцизный и Аристовъ, сидя за кожанымъ фарту-
комъ, курили, изрѣдка перекидываясь коротки-
ми фразами. Вой вьюги, звонъ бубенцовъ, уханье
кибитки на раскатахъ и послѣдовательные ныр-
ки ея изъ сугроба въ сугробъ скоро надоѣли обо-
имъ.
— Отъ Алешекъ до Мартыновіцины, — ска-
залъ акцизный, — по хорошей путинѣ меньше часа
ѣзды; мы выѣхали въ шесть, а вотъ уже восемь безъ
пяти, но еще, кажется, не близко ... Ѳеофилъ! гдѣ
мы? — спросилъ онъ, открывая фартукъ. Кучеръ
повернулъ къ барину голову, повязанную сверхъ
шапки платкомъ, и прокричалъ что-то.
— А? У Никитинскихъ кустовъ, ты говоришь?
— Надо полагать, что у нихъ самыхъ...
— Надо полагать! — недовольно заворчалъ
акцизный,—ты, братецъ, навѣрное знай, безъ «надо
полагать». Этакъ — съ вашими авоськой и не-
боськой — пропадешь здѣсь ... въ метель долго ли
потерять дорогу?
Русь. Тлть въ нощи.
279
— Тпру!.. — раздалось съ козелъ.
— Что тамъ, Ѳеофилъ?
— Наворотило, вашескородіе!..
Конскія морды уперлись въ громадный снѣжный
бугоръ, Ѳеофилъ слѣзъ съ козелъ и, кряхтя, сталъ
щупать кнутомъ дорогу.
— Въ объѣздъ, что ли, Ѳеофилъ? — спросилъ
Аристовъ.
Кучеръ долго молчалъ. Потомъ влѣзъ на коз-
лы и взялъ вожжи.
— Слѣва объѣдемъ, — сказалъ онъ.
Кони тронулись шагомъ. Кибитку сильно трях-
нуло, кузовъ застоналъ и глубоко опустился въ
снѣгъ.
— Куда ты заѣхалъ, мошенникъ? куда? — за-
кричалъ Аристовъ.
— А почемъ я знаю? — равнодушно возразилъ
Ѳеофилъ.
— А! каковъ? «Почемъ знаю?!» какой же ты,
бестія, кучеръ послѣ этого.
— Кучеръ! нешто кучеру съ попущеньемъ
естества равняться возможно? Говорилъ: не надо
ѣхать, пути нѣтъ, — такъ не послушали, а я чѣмъ
виноватъ? я человѣкъ подневольный ...
— Поговори, поговори у меня! завтра же рас-
четъ получишь!
— Вся ваша воля!..
— До завтра-то насъ еще, можетъ быть, и на
свѣтѣ не будетъ, — проворчалъ акцизный.
— Типунъ бы вамъ на языкъ! каркаетъ же че-
ловѣкъ Богъ знаетъ что, да еще въ такую мину-
ту! — сердито прикрикнулъ Аристовъ и сталъ бу-
дить о. Викторина: — Батя, а батя! полно вамъ,
вставайте!
280
Миѳы жизни.
— А? что? пріѣхали?.. — забормоталъ свя-
щенникъ.
— Пріѣхали! какъ же! въ сугробѣ сидимъ...
да проснитесь же вы!
О. Викторинъ поднялъ голову, осмотрѣлся.
— Ну, а я-то что жъ тутъ подѣлаю? — развелъ
руками онъ, фаталистически глядя въ сѣрую даль,
пожалъ плечами, крѣпче завернулся въ рясу и опять
легъ.
— Эка флегма ходячая! Сказалъ бы я тебѣ
теплое словцо, не будь ты духовнымъ лицомъ ...
— Замерзнемъ! — со слезами въ голосѣ проле-
петалъ акцизный.
— Какъ есть! — невозмутимо отозвался съ ко-
зелъ Ѳеофилъ.
— Нѣтъ... у меня ряса теплая... — глухо
прозвучало со дна кибитки.
Ѳеофилъ три раза ходилъ искать дорогу и воз-
вращался ни съ чѣмъ, Аристовъ пилъ водку изъ до-
рожной фляжки и ругался, акцизный уныло мол-
чалъ, о. Викторинъ храпѣлъ.
Такъ прошло минутъ десять. Вдругъ со сторо-
ны долетѣли слабые, звенящіе звуки ... Кони под-
няли головы.
— Колокольчикъ, — живо сказалъ Ѳеофилъ,
зашевеливъ вожжами. — И кибитка, слышно,
ухаетъ... Но, милыя! вывози на устрѣтокъ!
— А, можетъ, они тоже плутаютъ, какъ и мы?..
— Все съ людьми веселѣе.
Аристовскій и дальній колокольчикъ стали пе-
рекликаться, словно аукаясь. Неизвѣстные ѣздоки
тоже искали мартыновщинскихъ гостей, но чужой
колокольчикъ звучалъ ровнѣе, быстрѣе, увѣреннѣе:
очевидно, незнакомцы ѣхали по твердой полосѣ.
Русь. Тать въ нощи.
281
Свистомъ, гиканьемъ, перекликами, путники помо-
гали звонкамъ, и, наконецъ, нашли другъ друга,
съѣхались.
— Кто такіе? — раздался зычный окрикъ изъ
чужой кибитки.
— А вы кто?
— Мы Сидорюки, мѣщане.
— Изъ города?
— Въ Мартыновщину, — не разслышавъ во-
проса, дали отвѣтъ чужаки.
— Вотъ и мы туда же... попутчики, значить.
— Чудесное дѣло!
— Путь-то у васъ есть ли?
— Есть. Ѣзжайте за нами. До Мартыновщи-
ны четырехъ верстъ не осталось — дорога гладкая
— Вотъ и выбрались! — засмѣялся Аристовъ,
хлопая озябшими руками въ шерстяныхъ вареж-
кахъ; — а вы ужъ и заныли! баба! — попрекнулъ
онъ акцизнаго.
— И все-таки глупо, что мы поѣхали.
— Э! снявши голову, по волосамъ не плачутъ.
Да и что мы потеряли? Дома мы сидѣли бы, скуча-
ли, дулись въ шашки, нарѣзались бы рябиновки, а
она у меня прескверная. У Антипа же поваръ от-
личный, вишневка изумительная, самъ онъ сыграетъ
намъ на гитарѣ, а Фаинку... вы его Фаинку ви-
дали?
— Знаю. Тумба.
— А вамъ въ курской деревнѣ Венеру Медицей-
скую подай? Эхъ вы, баловники!.. Фаинку пля-
сать заставимъ: мастеръ-баба на это. Что жъ? не
интересно, — скажете?
— Вотъ, кабы мы замерзли или волки насъ
съѣли, былъ бы вамъ интересъ!
282
Миѳы жизни.
— Если бы да кабы росли во рту грибы! Слу-
шать тошно. Что за молодежь нынче стала! кис-
ляй на кисляѣ!
— Что жъ вы ругаетесь?
— Я не про васъ, а такъ вообще, фактъ кон-
статирую. Возьмите меня или Савросѣева: чѣмъ не
молодцы? Крѣпыши!.. Страха не страшусь, смер-
ти не боюсь!.. а мнѣ за пятьдесятъ. Въ ваши годы
я въ прорубяхъ купался, а о метелишкахъ и вол-
чишкахъ и разговаривать бы постыдился.
— Я, признаться, о волкахъ такъ только, къ
слову сказалъ. Я другого потрухивалъ. Говорятъ,
Бѣглецъ по околотку бродитъ.
— Вотъ еще, куда его чортъ понесетъ въ та-
кую вьюгу? Онъ, хоть и каторжникъ, а все, не-
бось, свою шкуру жалѣетъ.
— Какіе это Сидорюки съ нами ѣдутъ? — кру-
то повернулъ разговоръ акцизный. — Я что-то не
помню...
— Скупщики. У меня съ ними дѣлъ не бы-
ваетъ, а слыхалъ про нихъ; Ѣздятъ по мужикамъ,
по среднимъ помѣщикамъ, маклачатъ. Хорошіе
люди, ничего, хвалятъ ихъ. Да! такъ о Бѣглецѣ-то.
Нечего сказать: наградилъ нашъ Антипъ Егоро-
вичъ округу этимъ сокровищемъ! сослужилъ служ-
бу!
— Право, даже странно: такое воплощенное до-
бродушіе, какъ Савросѣевъ, и вдругъ — довести че-
ловѣка до разбоя!
— Что жъ дѣлать, батенька? Тутъ любовь на
сценѣ, а «любовь — она жестокая для сердецъ», —
сказалъ какой-то писатель. Вы вотъ Фаинку тум-
бой величаете, и, точно, кромѣ пляски и жиру за
ней заслугъ не имѣется, а Антипъ изъ-за нея надѣ-
Русь. Тать въ нощи.
283
лалъ пошлостей и подлостей, а Матюшка-Бѣглецъ
пошелъ изъ-за нея на каторгу.
— Онъ, говорятъ, былъ ея женихомъ?
— Нѣтъ, такъ женихались. Я даже полагаю,
что и любить-то его она не любила. Любящая кре-
стьянская дѣвушка безъ крайней нужды своего пар-
ня не броситъ и въ экономки къ старому холостяку
не пойдетъ. А Фаина не изъ бѣдной семьи. Самъ
Бѣглецъ тогда на стѣну лѣзъ: отняли, опутали дѣв-
ченку!.. А чего тамъ отняли, опутали? Просто:
«не искалъ онъ, не страдалъ онъ, — серебромъ
лишь побряцалъ онъ» — и готово! Возмечтала о
себѣ, захотѣлось быть барыней, — ну, значить, и
баста: «въ домъ мой смѣло и свободно хозяйкой
полною войди!».
— Чего вы сегодня въ стихи пустились?
— Нельзя иначе: предметъ такой ... Хоро-
шо-съ ... Совершился этотъ романъ или, вѣрнѣе
сказать, первый томъ романа. Бѣглецъ ходить на
деревнѣ, какъ чумной, ругается, пьянствуетъ, а
Антипъ заперся въ усадьбѣ со своей Еленой пре-
красной и тоже по адресу Бѣглеца не малую злобу
пускаетъ. Ибо, во-первыхъ, боится, какъ бы Ма-
тюшка спьяну да со зла не пустилъ ему краснаго
пѣтуха, а во-вторыхъ, ревнуетъ свое золото, Фаи-
ночку эту необыкновенную, къ прежнему возлю-
бленному до умоизступленія. Вдругъ, молъ, Фаина
найдетъ, что у меня и носъ красенъ, и бѣлки съ
жилками, и подъ глазами мѣшки, какъ у Абдулъ-
Азиса, плюнетъ на меня да—къ старому дружку? ..
А Бѣглецъ, скажу вамъ, малый хоть куда: цыган-
ская этакая рожа, взглядъ прямой, бойкій, плечища,
грудища, силища!.. Думалъ, думалъ Савросѣевъ,
да и надумался перетолковать съ овечьетопскими
284
Миѳы жизни.
міроѣдами. Вотъ что, говоритъ, старички, давно
вы подбираетесь къ моимъ заливнымъ лужкамъ, а
денегъ у васъ нѣтъ; такъ я, радѣя вашей бѣдности,
куда ни шло, подарю вамъ лужки. Но и вы меня по-
тѣшьте: какъ хотите, а упраздните Матюшку изъ
Мартыновщины. Старичковъ нашихъ — міръ
этотъ прелестный — вы знаете: обрадовались! Ма-
тюшку, кстати, всѣ они и сами недолюбливали:
дерзкій малый былъ! — и принялись его допекать.
А онъ что ни день, то больше дуритъ. Пришелъ
какъ-то разъ домой пьянѣе вина, сталъ бушевать.
Дядя — его унимать, а онъ изъ этого дяди сгоряча
только что котлетъ не надѣлалъ. Дядя — въ во-
лость. Вызываютъ Матюшку. «Ставь ведро!» —
Облопаетесь!—«А? облопаемся? драть!»—Не дам-
ся!.. Пошла свалка, и ... Матюшку угораздило
какъ-то вырвать у волостного старшины ровно по-
ловину бороды ... Сидя въ холодной, Матюшка
надумался, что дѣло его скверно, выломалъ рѣшет-
ку и бѣжалъ, на прощанье съ Мартыновщиной, под-
паливъ свою собственную избу: полдеревни тогда
выхватило пожаромъ. Недѣли черезъ двѣ преступ-
ника поймали въ сосѣднемъ уѣздѣ, свезли въ
острогъ, судили и отправили въ каторгу по чистому
«виновенъ». Лѣтъ пять о немъ не было ни слуха,
ни духа, а теперь онъ, «изъ дальнихъ странствій
возвратясь», опять объявился въ нашихъ краяхъ
уже не просто Матюшкой, а Матюшкой Бѣгле-
цомъ.. ..
На мѣсгЬ Савросѣева я не могъ бы спать
спокойно, — замѣтилъ акцизный, зѣвая.
— Бѣглецъ въ Мартыновщину не пойдетъ, если
ему жизнь дорога, — возразилъ Аристовъ, — мар-
тыновщиновцы помнятъ его краснаго пѣтуха и при-
Русь. Тать въ нощи.
285
шибутъ ею какъ собаку, только покажись онъ по
близости: съ конокрадами и поджигателями у міра
расправа короткая.
— Такъ-то такъ ... А все-таки знаете... На
грѣхъ мастера нѣтъ: подкрадется, какъ тать въ но-
щи, да и того ...
— Эхъ, не такъ страшенъ чортъ, какъ его ма-
люютъ! Да, кромѣ того, и вообще, врядъ ли Бѣгле-
цу долго гулять. Вся полиція на ногахъ, травятъ
его, какъ волка, совсѣмъ загнали: вотъ уже съ мѣ-
сяцъ какъ ничего не слышно про его подвиги ...
Жестокъ онъ, говорятъ, рѣжетъ ...
— Да, не церемонится ...
— Эге! слышите?
Въ перебоѣ между двумя взвизгами метели въ
тылу у путниковъ звякнулъ еще колокольчикъ, —
яркаго серебрянаго звона съ тѣмъ характернымъ,
немножко гнусавымъ плачемъ, какой услышишь
лишь ѣдучи на очень лихой тройкѣ съ очень ли-
химъ ямщикомъ ...
— Кусковы, надо полагать, — отозвался акциз-
ный, — больше съ той стороны некому.
— Кусковы! гдѣ имъ... у нихъ одры, имъ за
нашими кониками не угнаться, особливо въ такую
кутерьму ...
— Л не Кусковы, — такъ ужъ не знаю кому и
быть... добрыхъ коней по дворянству сейчасъ въ
околоткѣ больше ни у кого не осталось. Надо по-
лагать, кабатчикъ какой опозднился, тоже къ Но-
вому году домой спѣшитъ ...
Задняя тройка догоняла. Слышно было уже,
какъ фыркали, прибавляя бѣгу, кони и пѣли по-
лозья ... И вдругъ — ухъ! Ни Аристовъ, ни
акцизный ахнуть не успѣли, какъ кибитка ихъ за-
286
Миѳы жизни.
валилась на бокъ, сшибленная ударомъ перегнав-
шей ихъ задней кибитки. А кони опять провали-
лись выше колѣна въ снѣгъ.
— Черти! — ругался Аристовъ, барахтаясь подъ
свалившимся на него акцизнымъ и неистово топча
колѣнами соннаго Викторина, который — спро-
сонья не въ силахъ разобрать, въ чемъ дѣло —
только испуганно мычалъ и бормоталъ ..
Тройку Сидорюковъ проѣзжіе тоже зацѣпили,
но Сидорюки отдѣлались счастливѣе — ихъ не сва-
лило. Они поворотили коней и выправили сби-
тыхъ съ пути компаніоновъ.
— Какіе это идолы? какіе подлецы? — кричалъ
Аристовъ на всю степь съ пѣной у рта.
— Да мы окликали ихъ, а имъ ништо! — гово-
рилъ Сидорюкъ, — хохочутъ да гонятъ!..
— Ни люди, ни черти, прости Господи мое со-
грѣшеніе, — уныло ворчалъ Ѳеофилъ, тщеіно бродя
вокругъ кибитки въ поискахъ за потеряннымъ кну-
томъ.
Всѣмъ стало какъ-то не по себѣ среди этой
мутной ночи, таинственной, дикой и чудесной,
послѣ встрѣчи съ кѣмъ-то — не разберешь, съ
кѣмъ именно, но съ грубымъ, сильнымъ, нахаль-
нымъ ...
— А это ужъ не... — началъ было акцизный
и осѣкся.
«А это ужъ не Бѣглецъ ли», хотѣлъ онъ ска-
зать, но вб-время догадался, что пугать сейчасъ на-
родъ не годится.
Вскорѣ изъ снѣжной мглы на путниковъ тускло
глянуло издалека что-то въ родѣ краснаго глаза;
это было итальянское окно мезонина въ барскомъ
домѣ ІѴІартыновщины.
Русь. Тлть въ нощи.
287
Собаки глухо лаяли во дворахъ, чуя приближаю-
щіяся тройки,
и*
❖
Ужинъ кончился, на столѣ остались только ви-
но, пиво и наливка. Застольники сдерживались, по-
ка о. Викторинъ былъ между ними, но батюшка
скоро ослабѣлъ, ушелъ въ кабинетъ хозяина и за-
снулъ на диванѣ; съ его уходомъ новогодній пиръ
быстро превратился въ оргію. Аристовъ бренчалъ
что-то на разстроенныхъ дѣдовскихъ клавикор-
дахъ, Савросѣевъ, какъ попало, щипалъ струны ги-
тары и сиплымъ голосомъ выводилъ «Барыню»,
скупщикъ Сидорюкъ — испитой рыжій мѣщанинъ
съ робкими манерами и растеряннымъ выраженіемъ
лица, плясалъ съ экономкой Фаиной «русскую».
Акцизный, сильно «на взводѣ», былъ въ восторгѣ и
совершенно разошелся: топалъ ногами, крутилъ,
точно конь, головой, щелкалъ пальцами, гикалъ ...
— А вы ѣхать не хотѣли! — поминутно попре-
калъ его Аристовъ.
— Ахъ, не поминайте, пожалуйста ... глупо
сти ... — отмахивался акцизный, влюбленно вгля-
дываясь въ Фаину — большую пышную женщину,
въ шелковомъ платьѣ, съ грубоватымъ и не особен-
но красивымъ, но задорнымъ лицомъ.
Меньшой братъ Сидорюка, широкоплечій ги-
гантъ, спалъ за столомъ, опустивъ могучую голову
на тарелку съ орѣховой скорлупой. Неподалеку
отъ него сидѣлъ попутчикъ, взятый Сидорюками
изъ города, чужакъ, васильсурскій мѣщанинъ, прі-
ѣхавшій въ курскую глушь- разыскивать родныхъ —
крѣпкій мужчина съ простоватымъ лицомъ; ему
было лѣтъ за сорокъ: русая голова и рыжая борода
288
Миѳы жизни.
уже сильно серебрились. Онъ былъ не пьянъ и смо-
трѣлъ на подгулявшую компанію робко и конфуз-
ливо.
— Онисимъ... или какъ тебя тамъ? Ву-
колъ... Карпъ ... чортъ — дьяволъ! — кричалъ
Савросѣевъ. — Что ты, братецъ, совой сидишь? пей!
— Пью-съ, Антипъ Егоровичъ; не извольте без-
покоиться, много довольны вашей лаской ... — по-
спѣшно возражалъ мѣщанинъ, застѣнчиво срываясь
съ мѣста.
— Сиди, сиди!.. — благосклонно увѣщевалъ
Савросѣевъ, — я, братъ, не гнушаюсь, я со всѣми
какъ съ ровней. Ты меня въ первый разъ видишь,
такъ не знаешь моихъ привычекъ, а вотъ Сидо-
рюкъ подтвердитъ. Сидорюкъ! гордъ я?
— Ни въ жизнь! — отвѣчалъ Сидорюкъ, ярост-
но выдѣлывая па.
— Жги-жги-жги! .. плавай! — командовалъ
Фаинѣ Аристовъ.
— Пре-е-лестно! бе-е-знодобно! фея ... фея! —
коснѣющимъ языкомъ бормоталъ умиленный акциз-
ный.
Черезъ полчаса онъ былъ пьянъ до галлюцина-
цій. Внезапно вытаращилъ глаза и сталъ невѣрною
рукою въ воздухѣ совать по направленію къ окну.
— Ро ... рожа ... посмотрите: тамъ ... какая
рожа, — лепеталъ онъ, указывая на прорѣзъ
ставни...
Но его уже никто не слушалъ.
* *
ф
Сонная тишь. Кто изъ гостей былъ въ состоя-
ніи добраться до отведенныхъ на ночлегъ комнатъ,
Русь. Тать въ нощи.
289
покоятся на постеляхъ; василіьсурскій мѣщанинъ
легъ трупомъ на самомъ полѣ битвы съ Бахусомъ.
Ставросѣевъ не спитъ: когда онъ пьетъ много вина,
то долго не засыпаетъ; онъ лежитъ навзничь въ
постели, тупо смотритъ на пламя ночника, слу-
шаетъ шорохъ мышей за обоями, трескъ запечнаго
сверчка, стонъ болтовъ и скрипъ ставенъ подъ на-
поромъ метели. Слушаетъ, — и чудится ему, что
въ домѣ у него завелось что-то чужое, неладное...
какіе-то подозрительные скрипы, взвизги и шорохи,
не то мебель двигаютъ, не то болтъ въ ставнѣ вы-
нимаютъ ... ходитъ кто-то быстрой и легкой по-
ходкой, словно домовой танцуетъ по полови-
цамъ ...
— Фаина! Фаина! — воскрикиваетъ онъ.
А въ отвѣтъ — въ столовой вздохъ, бормотанье,
паденіе чего-то тяжелаго.
— Да что жъ это за чертовщина, наконецъ?
Савросѣевъ садится на постели и долго ищетъ
туфли. Изъ щели подъ дверью на него тянетъ,
какъ со двора, морознымъ вѣтромъ, пламя ночника
мигаетъ, дрожитъ и дѣлаетъ страшныя тѣни на
обояхъ...
Дверь спальни тихо пріотворилась, и на порогѣ
выросла богатырская фигура васильсурскаго мѣща-
нина.
— Что тебѣ, Вуколъ? Чего не спишь?
Но Вуколъ дѣлаетъ шагъ впередъ. Странная
улыбка расплывается у него на лицѣ ... Старосѣе-
ву дѣлается жутко: черты смирнаго мѣщанина ка-
жутся ему не такими добрыми и глупыми, какъ не-
давно — въ столовой.
И ... что жъ это? Не сонъ ли? Вуколъ от-
страняется отъ двери, равнодушно прислонившись
А. В. Амфитеатровъ. X. 19
290
Миѳы жизни.
къ косяку, а въ полумракѣ изъ-за него выдвигается
кто-то другой, весь въ снѣгу и инеѣ, съ сосульками
на усахъ и бородѣ. На Антипа Егоровича точно
плыветъ по воздуху давно знакомое ненавистное
цыганское лицо, красивое, грозное, злобно-насмѣш-
ливое.
— Съ Новымъ годомъ, съ новымъ здоровьемъ,
баринъ! — слышитъ Савросѣевъ глумливый при-
вѣтъ. Слышитъ, хочетъ понять — и не пони-
маетъ ...
— Что, сударь? Не ушелъ отъ Матюши? До-
сталъ я тебя?..
Савросѣевъ молчитъ и трясется. Ни силы за-
щищаться, ни голоса звать на помощь: слишкомъ
неожиданно явилась къ нему смерть. А что это -
смерть, неминучая и безпощадная, старику ясно по
каждой черточкѣ въ холодномъ и спокойномъ лицѣ
разбойника, по острому блеску его цыганскихъ
глазъ, по жестокой улыбкѣ, играющей на его гу-
бахъ, по той кошачьей небрежности, съ какою Ма-
тюшка облокотился на спинку дубовой кровати и
въ упоръ разсматриваетъ свою жертву — такъ
близко, что Антипъ Егоровичъ чувствуетъ его ды-
ханіе на своемъ лицѣ ... Савросѣевъ хочетъ пе-
рекреститься, но къ рукамъ у него какъ будто при-
росли десятипудовыя гири, и, противъ воли непо-
движный, онъ мутно и безсмысленно, словно приве-
денное на убой животное, глядитъ въ пространство,
издавая искривленными губами беззвучный н без-
связный лепетъ... Съ лица Матюшки сбѣжа-
ла улыбка, губы его побѣлѣли и задрожали, онъ
сталъ какъ будто и выше ростомъ, и шире въ пле-
чахъ.
— Ну, Антипъ Егоровичъ, господинъ Савро-
Русь. Тать въ ноіци.
291
сѣевъ, — медленно сказалъ онъ, тяжело и глубоко
дыша, — первымъ дѣломъ теперича подай мнѣ свои
ключики, а вторымъ дѣломъ — стану я съ тобой,
злодѣемъ, про обиду мою разговаривать. Съ лю-
бушкой твоей мы уже поговорили ... Довольна ...
Вуколъ! бери его! приступай! ..
ф $
ф
Утромъ, когда Аристовъ поднялъ отъ подушки
тяжелую голову, яркій свѣтъ ударилъ ему въ глаза.
Метели какъ не бывало, за окномъ далеко кругомъ
лежала необозримая снѣжная равнина, сплошь ро-
зовая въ лучахъ ранняго солнца. Розовый свѣтъ на
бѣлыхъ обояхъ мезонина, розовые узоры на обле-
денѣвшихъ окнахъ. Избушки курились, и дымъ
прямымъ столбомъ тянуло къ безоблачному небу.
Безвѣтріе и холодъ. Въ домѣ мертвая тишь.
Аристовъ сунулъ ноги въ туфли и спустился изъ
мезонина во второй этажъ, гдѣ была спальня Савро-
сѣева. Рѣзкимъ холодомъ потянуло ему навстрѣчу
изъ столовой, гдѣ вчера совершалась попойка. Онъ
вошелъ и обомлѣлъ передъ вывороченнымъ окномъ,
у котораго ночная метель успѣла набросать громад-
ный, въ уровень съ подоконникомъ, сугробъ.
— Разбой! — заоралъ онъ не своимъ голосомъ
и переполошилъ весь домъ.
Вошли въ спальню Савросѣева. Помѣщикъ ле-
жалъ поперекъ кровати навзничь, касаясь пола за-
прокинутой, почти что напрочь отрѣзанной голо-
вой ... Выраженіе мертваго лица было ужасно.
Видно было, что надъ старикомъ долго и мучитель-
но потѣшались, прежде чѣмъ покончили мститель-
ную игру!.. Бросились искать Фаину и нашли -
19*
292
Миѳы жизни.
подъ тѣмъ сугробомъ, что намела за ночь въ от-
крытое окно вьюга.
Чьею работою было это преступленіе, всѣмъ бы-
ло ясно, но — какъ оно совершилось? Напрасно
переглядывались всѣ, въ ужасѣ и недоумѣніи... И
куда пропали убійцы? Розовая степь кругомъ ле-
жала мирная, улыбающаяся, безотвѣтная.
Съ дикою ночною метелью прокралась смерть
въ Мартыновщину и съ дикою ночною метелью
умчалась изъ нея. Умчалась и всѣ слѣды за собой,
какъ помеломъ, замела ...
Сибирская былина
о генералѣ Пестелѣ и мѣщанинѣ Саламатовѣ.
(1818 г.)
Событія, воспѣваемыя этою былиною, не вы-
мышлены. Генералъ-губернаторъ Пестель, послѣд-
ній «вицерой» Сибири, управлялъ ею 14 лѣтъ (смѣ-
ненъ въ 1819 году). Онъ жилъ въ Петербургѣ, а
краемъ фактически управлялъ иркутскій губерна-
торъ Трескинъ, которому Пестель слѣпо вѣрилъ.
Это былъ человѣкъ весьма энергичный, но страшно
и ненужно жестокій, грубый, нечистый на руку.
Таковыхъ же подбиралъ онъ и служащихъ. Между
послѣдними въ особенности прославился свирѣ-
постью и взяточничествомъ исправникъ Лоскутовъ.
Эта камарилья превратила Сибирь въ адъ для обы-
вателей, особенно для богатаго купечества. Адми-
нистративный терроръ, созданный Пестелемъ и
Трескинымъ, былъ тѣмъ ужаснѣе, что. пользуясь
покровительствомъ Аракчеева, Пестель сумѣлъ
обезопасить себя отъ жалобъ въ Петербургѣ. Че-
лобитья перехватывались агентами Трескина въ Си-
бири или Пестеля въ Петербургѣ, а челобитчиковъ
постигало жестокое мщеніе. Такъ пострадали за
попытки жаловаться на Пестеля и Трескина гене-
ралъ Куткинъ, губернаторы Хвостовъ (тобольскій)
294
Миѳы жизни.
и Корниловъ (томскій), купцы Сибиряковы, Пере-
довщиковъ, Мыльниковъ, Дуборовскій, Киселевъ,
Полуяновъ, титулярный совѣтникъ Пѣтуховъ, пред-
сѣдатель и прокураторъ уголовной палаты Гарнов-
скій и Петровъ, монголистъ Игумновъ. «Енисейскій
городничій катался по городу на чиновникахъ за то,
что они осмѣлились написать просьбу объ его смѣ-
нѣ» (Корфъ). «Лоскутовъ дошелъ до такой не-
обузданности и смѣлости, что высѣкъ нижнеудин-
скаго протоіерея Орлова плетьми» (Ядринцевъ).
Всѣ эти ужасы создали, наконецъ, самоотвержен-
наго героя-избавителя, въ лицѣ скромнаго иркут-
скаго мѣщанина Саламатова, который въ 1818 го-
ду отправился черезъ Китай, сибирскую тайгу и
киргизскія степи въ Россію, добился въ Петербургѣ
личной аудіенціи у императора Александра I и объ-
яснилъ ему тяжкое положеніе сибирскихъ дѣлъ.
Подавъ доносъ, Саламатовъ, вмѣсто награды, про-
силъ государя: «прикажите меня убить, чтобы изба-
вить отъ тиранства Пестеля». Александръ былъ по-
трясенъ. По его личному повелѣнію, Саламатовъ
былъ отданъ на особую отвѣтственность петербург-
скому генералъ-губернатору Милорадовичу. Даль-
нѣйшая судьба Саламатова неизвѣстна. Безко-
рыстный гражданскій подвигъ его далъ сильный тол-
чекъ вопросу о ревизіи Сибири и реформѣ ея упра-
вленія. Въ 1819 году Пестель отставленъ отъ
должности, и начинается знаменитая ревизія Спе-
ранскаго, уничтожившая Трескина, его-систему, его
любимцевъ Лбскутовыхъ, хотя всѣ эти господа
очень дешево поплатились за свои неистовства. По-
двигъ скромнаго Саламатова не умеръ въ памяти си-
бирскихъ старожиловъ.
❖ ф
ф
Русь. Сибирская былина о генералѣ Пестелѣ. 295
О, Боже, Спасъ Милостивый,
Пресвятая Богородица Алабацкая!
До сю пору жили, бѣды не вѣдали, —
Теперя бѣда на воротяхъ виситъ,
До сю пору съ горемъ не знавалися, —
Теперя горе во штяхъ ѣдимъ.
Господь на Сибирь прогнѣвался,
Опалилъ на Сибирь сердце царское,
Послалъ на Сибирь злого начальника
Генерала Пестелева.
Онъ Божьимъ храмамъ не крестится,
Царскому имени не чествуетъ *,
Цареву казну въ разоръ зоритъ,
Соромитъ люди почетны,
Мѣщановъ, купцовъ въ щеку бьетъ,
Въ щеку бьетъ, въ кандалы куетъ.
Сходились люди почестные,
Собирались купцы сибирскіе,
Иркутскіе, томскіе, тобольскіе,
Сибиряковы, Передовщиковы,
Пѣтуховы, Киселевы, Трапезниковы.
Они сходились купцы во единый кругъ,
Они думу думали за единый духъ:
— То ли намъ, купцамъ, на свѣтѣ не жить,
То ли намъ, купцамъ, до вѣку тужить
Отъ злого начальника
Генерала Пестелева?
А вольно купцамъ на свѣтѣ жить,
А негоже купцамъ до вѣку тужить..
Гнали купцы мальца въ Гостиный дворъ,
Брали бумагу золотой обрѣзъ,
Ярлыкъ скорописчатый,
1 Зерцалу.
296
Миѳы жизни.
Писали слезную грамоту,
По-нашему, сибирскому, кляузу,
На злого начальника
Генерала Пестелева.
Созывали купцы бойцовъ-гонцовъ1,
Бойцовъ-гонцовъ со всіехъ концовъ, —
Везли бы гонцы грамоту,
Ярлыкъ скорописчатый,
Отъ славнаго города Иркутскова
До славнаго города Питера,
Въ саморуки его царскому величеству
Государю императору
Александру Павловичу:
— Не вели казнить, вели челомъ бить,
Челомъ бить, слово вымолвить!
А мы, твои купцы сибирскіе,
Иркутскіе, томскіе, тобольскіе,
Твоему царскому величеству слуги вѣрные,
Головы поклонныя,
Рѣчи не супротивныя ...
А всѣ мы на твоей волѣ живемъ,
Твоего царскаго величества.
За что на насъ прогнѣвался,
Опалилъ сердце царское,
Послалъ намъ злого начальника
Генерала Пестелева?
Онъ Божьимъ храмамъ ие крестится,
Царскому имени не чествуетъ,
Цареву казну въ разоръ зоритъ,
Соромитъ люди почестные,
Мѣщановъ, купцовъ въ щеку бьетъ,
Въ щеку бьетъ, въ кандалы куетъ,
1 Боецъ-домохозяинъ, глава семьи, плательщикъ пода гей.
Русь. Сибирская былина о іеиералѣ Пестели 297
Въ кандалы куетъ, правежъ правитъ
По базарамъ, майданамъ, ярмонкамъ.
А горя купцамъ навѣкъ продано,
А слезъ купцами навѣкъ куплено!
А еще генералъ Пестелевъ,
Съ Трескинымъ-губернаторомъ,
Скурлатомъ немилостивымъ,
Да съ лютымъ исправникомъ Лоскутовыми,
Остыдили дома купецкіе,
Осрамили дочери отецкія,
Сняли съ дѣвокъ законъ родительскій.
Которая дѣвка въ возрастѣ,
Которая дѣвка на выданьи,
Велятъ дѣвку въ наборъ верстать,
Въ наборъ верстать — замужъ вѣнчать,
Не спрося отца-матери.
А кому купцамъ чада отдать?
А кому купцамъ зяти звать?
Отдать чада въ люди навозные1,
Звать зятьями воры-посельщики,
Варнаки, шпанцы приблудные.
А того дѣла отъ вѣку не слыхано,
У святыхъ отцевъ не благословлено,
Въ царскомъ законѣ не показано.
Горюшкомъ дѣвки ряжены,
Бѣдою обуваются,
Стыдобою русы косы чешутъ2.
А еще генералъ Пестелевъ,
Съ Трескинымъ-губері іаторомъ,
Скурлатомъ немилостивымъ,
1 Навозный — ссыльный, привезенный изъ Россіи.
2 Слухъ о насильственной выдачѣ вольныхъ сибирячекъ за ссыль-
ныхъ былъ пущенъ самимт Трсскннымъ или его ближайшими сотруд-
никами съ цѣлями вымогательства.
298
Миѳы жизни.
Да съ лютымъ исправникомъ Лоскутовымъ
Хитятъ твою царскую худобицу:
Которо золото — на себя пишутъ,
Которы руды — на себя роютъ,
Который соболь — себѣ шубу шьютъ,
Которо вино — на свой хабаръ берутъ,
Убытчатъ кабаки государевы,
Кабалятъ люди вольные,
Ямскіе, трактовые \
Какъ слышитъ-прослышить генералъ Пестелевъ,
Что собирались купцы сибирскіе,
Иркутскіе, томскіе, тобольскіе,
Писали слезную грамоту,
Посылали гонцовъ-бойцовъ
До славнаго города Питера
Въ саморуки его царскому величеству
Государю императору
Александру Павловичу.
Возгрянетъ-возгаркнетъ генералъ Пестелевъ
Къ Трескину-губернатору,
Скурлату немилостивому,
Да къ лютому исправнику Лоскутову:
— Ой вы, мои слуги вѣрные!
До сю пору мы страха не видывали,
А нонѣ страхъ въ глаза глядитъ.
Коли царь сибирскія правды дознается,
Сказнить-срубить — будетъ, — намъ буйны головы.
А было намъ гонцовъ-бойцовъ поймать-словить,
А было купцовъ въ острогъ посадить,
Ковать въ кандалы крѣпкіе,
За рѣшетки желѣзныя.
Губернаторъ-Трескинъ, скурлатъ немилостивый,
1 Обвиненія эти, дЬАствнгельно, содержатся въ жалобахъ на Пе-
стеля, Трескнна и друг.
Русь. Сибирская былина о генералъ Пестелѣ. 299
Со лютымъ исправникомъ Лоскутовымъ
Втѣпоры были догадливы:
Скакали-метались на Енисей-рѣку,
Поймали-словили гонцовъ-бойцовъ,
Схватили-связали отцовъ-купцовъ,
Ковали въ кандалы крѣпкіе,
Сажали за рѣшетки желѣзныя
Съ ворами, разбойниками,
Варнаками, шпанцами 1.
Гонцы-бойцы по острогамъ сидятъ,
Отцы-купцы кандалами гремятъ,
А генералъ Пестелевъ
Съ Трескинымъ-губернаторомъ,
Скурлатомъ немилостивымъ,
Да лютымъ исправникомъ Лбскутовымъ,
Плюютъ купцамъ въ бороды,
Въ глаза надсмѣхаются:
— Вамъ ли купцамъ на меня ятися?
Вамъ ли супротивничать?
Хочу, —* купцомъ вошей кормлю,
Хочу, — купца въ прорубь сажу!
Васъ, купцовъ, Богъ забылъ,
Богъ забылъ, царь не милуетъ.
А всѣ вы, купцы, мошенники,
Сутяжники, злые ябедники.
Снаряжу я, генералъ Пестелевъ,
Караулы-команды строгіе,
Поставлю заставы крѣпкія,
Рогатки желѣзныя
Кругъ-покрутъ Иркутскова, Нерчинскова,
Красноярскова, Томскова, Тобольскова,
Енисейскова, Барнаулъ-города.
• Острожниками.
300
Миѳы жизни.
А не станетъ вамъ, купцамъ, хода-выхода,
А не будетъ вамъ писать ябеды,
А не будетъ посылать гонцы-бойцы
До славнаго города Питера
Въ саморуки его царскому величеству
Государю императору
Александру Павловичу.
Не видать свиньямъ солнца на небѣ,
Не дойти купцамъ въ палаты царскія.
Втѣпоры купцы сибирскіе,
Иркутскіе, томскіе, тобольскіе,
Сибиряковы, Передовщиковы,
Киселевы, Пѣтуховы, Трапезниковы, —
Они были догадливы:
Сходились во единъ кругъ,
Думали думу за единъ духъ,
Новили слезную грамоту,
Выкликали охотника:
— А и кто у насъ гонецъ-боецъ —
Пройдтить караулы строгіе,
Заставы-шланбомы крѣпкіе,
Рогатки желѣзныя?
Отвезти слезную грамоту,
Челобитье сибирское,
До славнаго города Питера
Въ саморуки его царскому величеству
Государю императору
Александру Павловичу?
Всѣ бойцы-гонцы призадумались,
Призадумались, пріужахнулись,
Другъ за дружку прячутся.
Одинъ боецъ слово вымолвилъ:
— Не бывать удалому охотнику
Супротивъ Михайлы Саламатова.
Русь. Сибирская былина о генералѣ Пестелѣ. 301
А родомъ Михайло — мѣщанскій сынъ,
Изъ Иркутскова города,
Слободы Зарѣчныя.
— Ой ты, Михайло Саламатовъ, мѣщанскій сынъ!
А и чѣмъ намъ, купцамъ, тебя, Михайлу, жаловать,
Прошелъ бы ты, Михайло, караулы строгіе,
Заставы-шланбомы крѣпкіе,
Рогатки желѣзныя?
Отвезъ бы, Михайло, слезную грамоту
Его царскому величеству
На злого начальника
Генерала Пестелева,
Съ Трескинымъ-губернаторомъ,
Скурлатомъ немилостивымъ,
Да съ лютымъ исправникомъ Лоскутовымъ?
Мы-те, Михайлѣ Саламатову,
Сошьемъ шубу соболиную,
Шапку бобровую,
Еще дадимъ мѣру золота,
Мѣру серебра,
Мѣру скатнаго жемчуга,
Цвѣтного каменья по душѣ бери.
Не труба золотая грянула,
Не звоны серебряные звякнули,
Не варганы взварганили, —
Возговорилъ Михайло Саламатовъ, мѣщанскій
сынъ:
— Не хочу каменья-жемчуга,
Не возьму мѣру золота,
Не приму мѣру серебра,
Не надоть Мишутѣ шубы соболиныя,
Шапки бобровыя, —
А то мнѣ, Мишутѣ, надобе:
Помогли бы Спасъ Милостивый,
302
Миѳы жизни.
Пресвятая Богородица Абалацкая!
А мы отъ міру не отказчики,
А мы за міръ стояльщики:
Ъхать мнѣ, Мишутѣ, гонцом ъ-бойцомъ
Къ его царскому величеству
Государю императору
Александру Павловичу!
Хоть и не жить — бѣду доложилъ
Про злого начальника
Генерала Пестелева,
Т рескина-губернатора,
Скурлата немилостива,
Про лютова исправника Лоскутова.
На-обѣдь Саламатовъ коня кормилъ,
Въ полуночь Саламатовъ коня сѣдлалъ,
Въ глухую ночь со двора съѣхалъ.
Уздечка у Мишуты въ пятьдесятъ рублей,
Сѣдельцо подъ Мишуткою въ пятьсотъ рублей,
Коню подъ Мишутою цѣны нѣтъ:
Плачены многія тысячи.
Проѣхалъ Мишута караулы строгіе,
Заставы-шланбомы крѣпкіе,
Рогатки желѣзныя:
Команды Мишуту не учуяли,
Заставы Мишуту продремили,
Рогатные казаки глазами прохлопали.
Скочилъ Мишута на Свято-море,
На славный Байкалъ-озеро,
Со Свята-моря на Шилку-рѣку,
Съ Шилки-рѣки на Амуръ-рѣку,
Съ Амуръ-рѣки въ Китай-пески.
Ъхаль Мишута три года,
Три года, три мѣсяца,
Три мѣсяца да три дня,
Русь. Сибирская былина о генералъ Пестель. 303
Гри дня да три часа,
Три часа съ тремя минутами.
Онъ ѣхалъ, съ сѣдельца не слазивалъ,
На мать сыру-землю не прилягивалъ.
Ъхалъ Мишута песками китайскими,
Ъхалъ Мишута лѣсами сибирскими.
Ему частыя звѣздочки посвѣчивали,
Его дикіе звѣри не трогали,
Киргизъ-народъ не обидѣли.
Пріѣхалъ Мишута на Яикъ-рѣку,
Съ Яикъ-рѣки на Волгу-рѣку,
Съ Волги-рѣки па Москву-рѣку (зіс!)
Ко славному городу Питеру, —
Билъ челомъ его царскому величеству
Государю императору
Александру Павловичу
На злого начальника
Генерала Пестелева
Съ Трескинымъ-губернаторомъ,
Скурлатомъ немилостивымъ,
Да съ лютымъ исправникомъ Лоскутовымъ.
Какъ принялъ его царское величество
Государь императоръ Александръ Павловичъ
Бумагу золотой обрѣзъ,
Ярлыкъ скорописчатый,
Челобитье сибирское —
Опечалился государь, затуманился,
Повѣсилъ на правое плечо головушку,
Уронилъ слезу жемчужную
На шелкдвую бороду (§іс!).
— Ахти мнѣ, купцы сибирскіе,
Иркутскіе, томскіе, тобольскіе!
А вы мнѣ, царю, до сердца дошли!
Досюль я правды сибирскія не видывалъ,
304
Миѳы жизни.
А нонѣ правда — жива — въ глазахъ стоитъ,
Въ глазахъ стоитъ, слезу точитъ,
Кулакомъ утирается.
Исполать тебѣ, Михайло Саламатовъ сынъ,
Что довезъ ты слезную грамоту,
Таё ли правду сибирскую.
Еще чѣмъ тебя, Михаилу, жаловать?
Дамъ тебѣ, Михаилѣ, шубу соболиную,
Шапку бобровую,
Мѣру красна золота,
Мѣру чиста серебра,
Мѣру скатнаго жемчуга,
Цвѣтного каменья по душѣ бери.
Еще тебя, Михаилу, пожалую:
Садись, Михайло, со мною за одинъ столъ,
Ъшь со мною съ одного блюда,
Пей вино изъ одного стаканчика! —
Чтобы знали всѣ люди русскіе,
Каково царь правду чествуетъ!
Отвѣчалъ Михайло Саламатовъ сынъ:
— Я на жалованьѣ благодарствую,
На почестьѣ поклонъ кладу,
Цѣлую руку царскую.
Не надоть мнѣ шубы соболиныя,
Шапки бобровыя,
Краснаго золота,
Чистаго серебра,
Цвѣтного каменья, скатнаго жемчуга.
Я на жалованьѣ благодарствую,
На почестьѣ поклонъ кладу,
Цѣлую руку царскую.
Не сумѣю, мужикъ, за царскимъ столомъ сидѣть,
Оробѣю, мужикъ, ѣсть съ блюда царскаго,
Пить вино изъ стакана государева.
Русь. Сибирская былина о генералъ Пестелѣ. 305
Я на жалованьѣ благодарствую,
На почестьѣ поклонъ кладу,
Цѣлую руку царскую.
Ты пожалуй меня, православный царь,
Твое царское величество
Государь Александръ Павловичъ!
А. В. Амфитеатровъ. X.
20
Прокопій.
I.
Жилъ былъ въ стародавнія времена нѣкій чело-
вѣкъ, по имени Прокопій.
Жилъ онъ въ новгородской землѣ — въ лѣсной
глуши, на краю обширнаго болота. Отъ лѣса къ
болоту падалъ невысокій глинистый яръ; въ яру
Прокопій вырылъ пещеру и укрылся въ ней на по-
двигъ.
Прошло десять лѣтъ, и во всѣ десять лѣтъ Про-
копій не видалъ человѣческаго лица. Людей на
Руси было въ то время не много, а лѣсъ окружалъ
отшельника великій. Болотная топь была непро-
ходима отъ ранней весны до поздней осени, зимою
же, — хотя и можно бы перебѣжать на лыжахъ за-
мерзшую трясину, да было некому — и незачѣмъ.
Тяжелы были зимы въ лѣсу. Звѣрье донимало
отшельника. Морозными ночами въ яру и надъ
яромъ выли тысячи голодныхъ голосовъ, иногда та-
кихъ ужасныхъ и унылыхъ, что Прокопій слушалъ
и крестился, недоумѣвая: отощалые ли волки это
стонутъ, или злобятся и неистовствуютъ нечистые
духи дремучаго лѣса, выживая изъ матери-пустыни
его, смиреннаго служителя Вышняго Бога. Каждый
Русь. Прокопій.
307
вечеръ, чуть падали сумерки, Прокопій спѣшилъ за-
двинуть дверцу своей землянки тяжелыми засовами
да еще приваливалъ къ ней огромные камни и дубо-
вы чурбаны. Потому что не разъ, въ то время,
какъ онъ, стоя на правилѣ, колѣнопреклоненный,
въ власяницѣ и веригахъ, читалъ покаянный канонъ
Андрея Критскаго, за стѣнами землянки фыркалъ,
рычалъ и царапался въ дверь матерой медвѣдь. И
Прокопій со вздохомъ оставлялъ четки, поднимался
съ разсыпанныхъ передъ аналоемъ мелкихъ голы-
шей, на которые, читая молитвы, становился онъ
голыми колѣнами, и бралъ въ руки топоръ или ду-
бину.
Бѣсъ искушалъ Прокопія: пугалъ его воплемъ,
дикими видѣніями, представлялся ему то змѣемъ, то
эѳіопомъ. Не разъ пустынникъ слышалъ, какъ лѣ-
шій хохоталъ и плескалъ руками надъ яромъ; не
разъ и видалъ, какъ онъ — головою вровень съ вы-
сокими дубами — бродилъ по своему зеленому цар-
ству. Когда туманъ вставалъ отъ болота и рас-
ползался по лѣсу, серебримый луною, изъ-подъ его
прозрачной дымки улыбались пустыннику и сверка-
ли на него изумрудными очами русалки — блѣдныя
дѣвы съ молочнымъ тѣломъ, зелеными волосами и
томнымъ взоромъ изумрудныхъ очей. Однажды
бѣсъ явился къ Прокопію, у самой землянки его, въ
самомъ пагубномъ своемъ видѣ — во образѣ кра-
сивой молодицы. Дьяволица притворялась, будто она
внѣ себя отъ страха, стонала и плакала: грибовъ,
вишь ты, вышла она искать съ утра, да потеряла
дорогу, лѣшій ее обошелъ, куда идти не знаетъ, —
всюду лѣсище.
Но Прокопій прозрѣлъ дьявольское искуше-
ніе, — перекрестился и ударомъ наотмашь столк-
20*
308
Миѳы жизни.
нуль бѣсовскую прелестницу съ вершины яра въ бо-
лото, гдѣ нечистый и утопъ, застонавъ, какъ чело-
вѣкъ въ бѣдѣ смертной.
Еще больше, чѣмъ призраками и видѣніями, сму-
щалъ Прокопія бѣсъ суетными мыслями. Иной
разъ отшельника начинало тянуть въ міръ. Вооб-
раженіе разгоралось огнемъ, и вотъ вставало въ па-
мяти Прокопія шумное новгородское вѣче, Волховъ,
Святая Софія, тысячи народа, брань, звонъ оружія,
распаленныя задоромъ лица, гулъ набата, трупы,
брошенные съ высокихъ мостовъ въ никогда не за-
мерзающія волховскія волны. Вставало въ памяти
и море, покрытое кораблями; пестрые вымпелы, пу-
затые паруса, кладовки, полныя кадками съ жемчу-
гомъ, кипами парчи и аксамита. Припоминались
буйные ушкуйничьи набѣги молодыхъ лѣтъ: По-
волжье въ пламени, кровь озеромъ, вино рѣкою,
плѣнныя толстоногія мордовки и чувашенки въ рас-
шитыхъ красною шерстью рубахахъ, невольничьи
базары въ басурманскомъ Низовьѣ... Память
дразнила и соблазняла, душа тосковала, возмуща-
лась, злобствовала, бунтовалась, воля слабѣла. Со-
мнѣнія нападали. До того одолѣвалъ хитрый бѣсъ,
что иногда Прокопій даже думалъ:
«А что если молодица эта, которую я въ тря-
синѣ утопилъ, была не сатана, а и впрямь — живая
молодица?».
И отъ мысли этой нападалъ на него страхъ та-
кой, что даже до трясенія тѣла. Но подвижникъ
зналъ, какъ надо бороться съ опасными отголоска-
ми мірской суеты. Если стояло лѣтнее время, онъ
уходилъ въ болото и отдавалъ свою плоть на съѣде-
ніе комарамъ и мошкамъ до тѣхъ поръ, пока не
умолкалъ голосъ плоти. Зимою же онъ открывалъ
Русь. Прокопій.
309
дверь своей кельи, ложился голымъ тѣломъ въ су-
гробъ, подставлялъ спину метели и морозу.
Лѣтомъ Прокопій собиралъ грибы и ягоды и,
подобно векшѣ, дѣлалъ на зиму запасы орѣховъ,
желудей, сушеной кислицы. Хлѣба онъ не имѣлъ
и давно уже забылъ вкусъ мяса. Не разъ приходи-
лось ему спорить съ медвѣдемъ за соты дикихъ
пчелъ. Воду Прокопій бралъ изъ болота. Вода
была стоячая, ржавѣла въ лѣтнія жары, и Проко-
пій болѣлъ отъ ея употребленія. Зимою онъ уто-
лялъ жажду талымъ снѣгомъ.
Какъ-то разъ Прокопію случилось найти въ лѣ-
су большое городище: широкій майданъ, съ валомъ,
буграми, ямами. Посмотрѣлъ пустынникъ на май-
данъ, на деревья, которыя его заростили, и поду-
малъ:
«Дубы въ два обхвата, каждому сто, двѣсти
лѣтъ... а вѣдь вотъ — когда-то здѣсь жили лю-
ди!.. Теперь же даже памяти не осталось, кто они
были, откуда пришли, что съ ними сталось, — и
люди думаютъ, что этотъ лѣсъ — вѣковѣчный, и
что никогда не было въ его дебряхъ человѣческой
ноги. Такъ пройдетъ когда-нибудь и Великій Нов-
городъ, и слава о немъ тоже исчезнетъ изъ міра,
лѣсъ одѣнетъ его развалины, земля ихъ прикроетъ
и затянетъ зеленымъ дерномъ. И вотъ, на его клад-
бищѣ, какъ и здѣсь, звѣри пустыни будутъ встрѣ-
чаться съ дикими кошками, и лѣшіе будутъ пере-
кликаться одинъ съ другимъ; будетъ отдыхать ноч-
ное привидѣніе, гнѣздиться летучій змѣй съ дѣтены-
шами, коршуны повьютъ гнѣзда ... Придетъ на
это запустѣніе человѣкъ и тоже будеть удивляться:
что это за остатки такіе? какого они народа, ка-
кого забытаго стародавняго вѣка?».
310
Миѳы жизни.
Подумалъ тоже Прокопій:
«Тамъ, гдѣ жили люди, должна быть хорошая
вода».
И, сдѣлавъ щупъ изъ орѣшника, сталъ пытать
землю: воды не нашелъ, зато открылъ кладъ —
великую кучу золота и серебра въ кожаномъ мѣхѣ.
Нашелъ и оставилъ лежать въ землѣ, потому что,
считая золото и всякое богатство грѣхомъ и зломъ,
не хотѣлъ къ нему даже прикоснуться.
II.
Зимнимъ раннимъ утромъ Прокопій вышелъ изъ
кельи, посмотрѣлъ на снѣгъ, испещренный слѣдами
звѣрей, и сталъ на молитву... Утро стояло ясное,
морозное; съ высоты яра далеко было видно по
гладкому, какъ скатерть, болоту. И вотъ въ его
бѣлой и блестящей, какъ серебро, дали показалась
черная точка — стала расти и выросла въ громад-
наго человѣка, охотника, съ лукомъ и колчаномъ.
Прямо на Прокопія бѣжалъ онъ на узорчатыхъ лы-
жахъ ...
Встрѣтились они — и изумились оба до того,
что какъ бы онѣмѣли: Прокопій удивился, что ви-
дитъ человѣка въ глуши, куда десять лѣтъ никто не
заглядывалъ, кромѣ медвѣдей и лѣшихъ, охотникъ
изумился странному виду одичалаго отшельника,
его волосамъ и бородѣ, рубищу и веригамъ.
— Не бѣсъ ли ты? — спросилъ Прокопій.
— Нѣтъ, — говорить охотникъ и перекре-
стился.
»— Если не бѣсъ, такъ кто же ты и зачѣмъ по-
жаловалъ въ мою пустыньку?
Говоритъ охотникъ:
Русь. Прокопій.
311
— Зовутъ меня Мстиславомъ. Я князь на То-
ропцѣ. А нынѣ призвала меня Святая Софія въ
Новгородъ чинить судъ и расправу и оборонять ее
отъ враговъ... А попалъ я въ твою пустыньку
тѣмъ случаемъ, что вышелъ на звѣриный ловъ, про-
мышляя сохатаго, былъ въ немалой кручинѣ, заду-
мался, да, за печалью и мыслями, и потерялъ тро-
пу... Обступилъ меня боръ и обошелъ лѣшій; цѣ-
лыя сутки блуждалъ я по чащамъ, пока не вышелъ
къ полянѣ и издали не зазрилъ тебя. Пропасть бы
мнѣ въ лѣсу безъ покаянія, кабы не Божья милость
да не теплый кожухъ ...
Прокопій накормилъ, обогрѣлъ, успокоилъ кня-
зя, а когда тотъ поотдохнулъ, указалъ ему путь-
дорогу, какъ выйти изъ лѣса. Говорилъ князь по
пути:
— Хорошо тебѣ въ пустынѣ, старчеі Живешь
ты въ трудѣ и молитвѣ, со спокойной душой; Богъ
надъ тобою, ты подъ Богомъ — вотъ и весь твой
отвѣтъ! Ни міръ къ тебѣ, ни ты къ міру! А мы въ
міру какъ въ котлѣ кипимъ ... Куда ужъ до свя-
той жизни — хоть бы грѣха-то поменьше! тянутъ
насъ суетныя дѣла и заботы на адское дно, какъ
гири, привязанныя къ ногамъ! И на томъ свѣтѣ по-
хвалы намъ не будетъ, и на семъ радость не ве-
ликая! ..
Прокопій ему на это сказалъ:
— Развѣ ты такой грѣшный человѣкъ?
— Не знаю, — возразилъ князь, — очень ли я
грѣшный человѣкъ, а вотъ, что я огорченный чело-
вѣкъ, это я знаю.
— Чѣмъ же ты огорченъ?
— Тѣмъ, что я взялъ за себя Великій Новго-
родъ — тягу страшную, а силы мои слабы, и боюсь
312
Миѳы жизни.
я, что не совладѣть мнѣ, не управить Святую Со-
фію. . .
— Ты человѣкъ не старый, сильный и бодрый,—
замѣтилъ Прокопій, — грѣхъ тебѣ унывать...
— Когда мнѣ приходится бороться съ силою че-
ловѣческой, я и не унываю, — смиренно отвѣт-
ствовалъ князь; — выйди-ка, святой отецъ, изъ
лѣса да послушай: по всей Руси идетъ слава,
какъ я, во славу Святой Софіи, разгромилъ Суздаль-
цевъ... А теперь забрался къ намъ врагъ безъ
костей и мяса, — ничего съ нимъ не подѣ-
лаешь.
— Какой же это врагъ?
— Голодъ. По всей новгородской землѣ недо-
родъ. Хлѣба нѣту; была война, — людишки поис-
тратили животы; а послѣ войны, извѣстное дѣло,
ребятъ родится много... матери по селамъ воймя-
воютъ: сами сидятъ не ѣвши, груди повысохли, —
чѣмъ ребятъ кормить? ..
— Это за грѣхи, — сказалъ Прокопій.
— Извѣстно, за грѣхи, да все жаль...
— Терпѣть надо.
— И это вѣрно ты говоришь, а жаль ... И мнѣ,
князю, горше всѣхъ: болѣетъ мой народушко, пух-
нетъ, мретъ, а гляди на эту напасть сложа руки! Я
князь не богатый, — послѣднюю сорочку радъ
снять съ себя и отдать своимъ огнищанамъ, но на
сорочку много не искупишь и весь край не накор-
мишь, а опричь сорочки что есть у меня? Я всю
жизнь ѣзжу по русской землѣ изъ края въ край,
изъ города въ городъ, куда зовутъ меня, для суда
и порядка... гдѣ ужъ было мнѣ собирать казну?
Сколько могъ, поддержалъ новгородцевъ своимъ
зажиткомъ, только онъ въ ихнюю бѣду канулъ
Русь. Прокопій.
313
какъ капля воды на пожаръ... а на большее нѣту
моей силы ...
Въ такихъ разговорахъ прошли они дремучій
лѣсъ. На опушкѣ Прокопій благословилъ князя и
разстался съ нимъ. Князь побѣжалъ на лыжахъ къ
людямъ, къ жилью, а пустынникъ поплелся обрат-
но въ свою одинокую келью, въ глушь, къ звѣрямъ
и злымъ духамъ пустыни ...
III.
Прокопій былъ человѣкъ бывалый. Въ міру онъ
много видѣлъ и пережилъ вмѣстѣ съ Господиномъ
Великимъ Новгородомъ: междоусобія, войны, моро-
вую язву, нѣсколько голодовокъ, — въ тѣ времена
онѣ были часты на Руси. Разсказалъ ему князь
Мстиславъ про голодную бѣду, и вотъ застонало у
него сердце отъ воспоминаній, и душа его стала не
спокойна и не способна къ тихой мысли, безстра-
стію и молитвѣ. Оглядѣлся Прокопій въ своей
кельѣ: бѣдно, убого, а все у него есть, — и грибы
сушеные, и медъ, и‘орѣхи, — съ голоду нельзя
пропасть! А тамъ — за лѣсною опушкою, про-
падаютъ: князь говоритъ, — болѣетъ народушко,
пухнетъ, помираетъ ...
Раздумался Прокопій; все пуще и пуще — точ
но сумерками — окружали его сердобольныя мысли
печалью за новгородцевъ, и вскорѣ ему сдѣлалось
и стыдно, и нестерпимо сидѣть въ глуши, не раз-
дѣляя участи своихъ погибающихъ земляковъ, не
стараясь помочь имъ хоть добрымъ словомъ, коли
нечѣмъ больше.
Подумалъ Прокопій: нечѣмъ больше, и вдругъ
память его прояснилась, и онъ вспомнилъ о кладѣ,
314
Миѳы жизни.
который нашелъ онъ по веснѣ на лѣсномъ горо-
дищѣ.
Обрадовался Прокопій, досталъ изъ земли со-
кровище, наполнилъ золотомъ дорожную торбу и
ушелъ изъ лѣса — искать въ Новгородѣ князя
Мстислава Торопецкаго, чтобы заодно съ нимъ по-
радѣть родной землѣ въ ея несчастьѣ.
Князь Мстиславъ очень изумился, когда увидалъ
передъ собою Прокопія, растрогался его даромъ и
поклонился ему до земли.
— Что я могу сдѣлать для тебя въ отплату
за это?
— Ничего мнѣ не надо. Прощай! — сказалъ
Прокопій и хотѣлъ уйти, но Мстиславъ удержалъ
его.
— Ты, святой человѣкъ, достоинъ великой че-
сти, и худо будетъ мнѣ, если я тебѣ не воздамъ ея
передъ всѣми новгородскими людьми ... Завтра,
послѣ обѣденъ, я велю созвонить вѣче и буду кла-
нятся тебѣ на твоемъ добрѣ!
Прокопій возразилъ:
— Завтра великій праздникъ — Рождество
Христа Спаса... Ему и кланяйся, а не мнѣ, рабу,
смердящему грѣхами. И молю тебя—пусть никто не
узнаетъ во вѣки, зачѣмъ я былъ у тебя и что тебѣ
передалъ. Тайно пришелъ я въ Новгородъ, тайно и
уйду изъ него. Ты мірской человѣкъ и лучше ме-
ня употребишь это золото, покупая хлѣбъ у ино-
земныхъ купцовъ и надѣляя имъ голодныхъ, а я, въ
пустынѣ, буду молиться за тебя, какъ могу и вѣ-
рую...
Князь сказалъ:
— Отче, ты не хочешь остаться съ нами?
— Не могу. Отвыкъ я отъ міра: дико и жутко
Русь. Прокопій.
315
мнѣ въ немъ. И я людямъ стоашенъ, и мнѣ люди
страшны.
— Остані^я, .10 крайней мьрѣ, до завтра, что-
бы встрѣтить съ нами великій праздникъ. Какъ
проживешь ты такой день безъ божественной
службы?
Прокопій омрачился и сказалъ:
— Знай, князь, что я великій грѣшникъ, и на
мнѣ лежитъ эпитимья ... недостоинъ я стоять ни-
жё на паперти Святой Софіи ...
И, сколько ни останавливалъ его князь Мсти-
славъ, ушелъ. Когда онъ выходилъ изъ Новгорода,
уже падали сумерки, и гулъ колоколовъ возвѣщалъ
во всѣ концы города славу рождающагося Христа.
Прошло довольно времени прежде, чѣмъ Проко-
пій, оставя за собой новгородскія предмѣстья, до-
брелъ до перваго, послѣ нихъ, людского поселка —
тихой, придорожной деревушки. Прокопій усталъ
и прозябъ. Ночь лежала черная, какъ сажа: не-
бо — безъ луны, съ однѣми звѣздами, холодное и
угрюмое. Прокопій не жалѣлъ, что, глядя на ночь,
ушелъ изъ Новгорода отъ княжеской ласки, но не-
вольно думалъ, что если не найдетъ себѣ скораго
ночлега, то ночь грозитъ ему большой бѣдой, а, по-
жалуй, и смертью: и морозъ, и волкъ, и лютый че-
ловѣкъ страшнѣе и сильнѣй въ ночную пору, чѣмъ
при свѣтѣ дня. Деревушка спала. Ни блестки свѣ-
та не было въ затянутыхъ бычачьимъ пузыремъ от-
душинахъ, замѣнявшихъ чернымъ избамъ окна.
Прокопій стучался въ избы, но напрасно.
— Конный или пѣшій? — спрашивали его не-
привѣтливые хозяева.
— Пѣшій.
— Какъ же случилось, что ты въ такой день
316
Миѳы жизни.
опозднился въ дорогѣ? — недовѣрчиво возражали
ему, — должно быть, не съ добромъ ты пришелъ къ
намъ... ступай — постучись къ сосѣдямъ, а мы
тебѣ не отворимъ.
Сосѣди спрашивали Прокопія:
— Что ты дашь намъ, если мы впустимъ тебя на
ночлегъ?
— У меня нѣтъ ничего кромѣ рубища, что на
мнѣ надѣто.
— Значитъ, ты бродяга и нищій. Проходи. Мы
сами нищіе ... насъ и безъ тебя довольно въ избѣ!
Въ другихъ избахъ Прокопій не добился и та-
кого отвѣта: хозяева спали крѣпкимъ сномъ и не
слыхали стука и моленій безпріютнаго путника. Вы-
смотрѣвъ у одной избы высокое крыльцо съ навѣ-
сомъ, Прокопій рѣшилъ переночевать подъ его сту-
пеньками, чтобы хоть сколько-нибудь оградить се-
бя отъ ночной стужи. Но подъ крыльцомъ, на со-
ломѣ, спала громадная овчарка съ щенятами. Она
грозно зарычала на незванаго гостя и, напавъ на
Прокопія, лаяла на него, рвала его рубище, кусала
его икры до тѣхъ поръ, пока не прогнала его далеко
отъ деревушки, въ мракъ и холодъ святочной ночи.
Большая Медвѣдица съ семью яркими, точно про-
зрачными звѣздами своими указала Прокопію, что
еще много часовъ будетъ царить надъ землею хо-
лодная, непривѣтная тьма, и далеко, далеко до свѣ-
та. А морозъ крѣпчалъ. Вѣтеръ, тихій до полу-
ночи, выросъ и перемѣнилъ направленіе: задулъ съ
сѣвера.
— Пропаду! — рѣшилъ Прокопій, — да будетъ
воля Божія!
И онъ легъ на снѣгъ, закрылъ глаза и сталъ чи-
тать себѣ отходную ...
Русь. Прокопій.
317
IV.
Когда Прокопій открылъ глаза, небо, недавно
еще такое темное и угрюмое, было полно блеска.
На сѣверѣ пылало огненное пятно, и, какъ лучи отъ
солнца, бѣжали отъ него къ зениту бѣлые, красные,
зеленые столбы. Небо, казалось, трепетало отъ
ихъ быстраго бѣга, гнулось подъ ихъ безконечны-
ми переливами. Лучи мѣнялись въ нихъ, набѣ-
гая другъ на друга, какъ волны въ морѣ, такіе
же спѣшные, зыбкіе, непостоянные. Хотѣлось ду-
мать, что тамъ, гдѣ совершается это явленіе, не-
бо такъ же грохочетъ и стонетъ подъ свѣто-
вымъ буруномъ, какъ воетъ и реветъ море, когда
разгуляются въ немъ, подъ вѣтромъ, сѣдыя вол-
ны ...
«Сполохи играютъ!», подумалъ Прокопій, — но
въ то время, какъ онъ посмотрѣлъ на небесное
диво, ему почудилось, будто весь этотъ свѣтъ сталъ
ближе къ нему, будто столбы пламени, вращаясь,
летятъ долу, съ высоты зенита, какъ громадныя
огненныя птицы, — и вотъ они уже близко, и уже
слѣпятъ его своимъ сіяніемъ, и ему тепло отъ
нихъ ... жарко даже ...
И то уже не столбы и не огненныя птицы: то
врата, — дивныя врата, какихъ нѣту ни въ Кіевѣ,
ни въ Новгородской Святой Софіи. Нѣкіе свѣто-
носные мужи стоятъ во вратахъ и манятъ къ себѣ
Прокопія ласковыми очами, и кто-то, на незримыхъ
крылахъ, несетъ его къ нимъ.
А тамъ за вратами, въ пучинѣ розовыхъ лучей
стоитъ Нѣкто — ни великій, ни малый, но все на-
полняющій собою: солнце сіяетъ надъ Его головой,
звѣзды горятъ въ Его очахъ, мѣсяцъ плыветъ подъ
318 Миѳы жизни.
Его стопами, и весь Онъ, таинственный, — любовь,
жизнь и свѣтъ.
Все вокругъ Него гремѣло хвалою, тьмы темъ
лицъ, тьмы темъ крылъ купались въ розовой пучи-
нѣ, тьмы темъ голосовъ вопіяли:
— Слава Тебѣ, показавшему намъ свѣтъ!
И съ воплемъ этимъ слился радостный вопль ду-
ши, быстро полетѣвшій къ небу изъ тѣла, что —
жалкое, темное, окоченѣлое — лежало и стыло на
снѣгу у большой новгородской дороги ...
1890.
Стихъ о воскресшемъ Христѣ.
(По сибирской легендѣ.)
Когда Господь нашъ Исусъ Христосъ былъ три
дня во гробѣ,
Красное солнце затмилось, не свѣтило,
Ясенъ мѣсяцъ съ небеси скатился,
Часты звѣзды пали въ окіянъ-море.
Кривда на Правду наступила,
Кривда Правду побѣдила,
Окрутила Правду въ лентіе-саванъ,
Зарыла Правду въ сырую землю,
Навалила на Правду бѣлъ-горючъ камень,
А на камени — казенныя печати,
А при камени — грозная стража.
Ходила Кривда по базару,
Пила Кривда чай-кофей, сладкую водку,
Похвалялась Аннѣ-Каіафѣ,
Похвалялась Понтію Пилату:
— Баяла Правда, что воскреснетъ,
А ѣдятъ Правду въ земи черви!
Когда Господь нашъ Исусъ Христосъ возсталъ
тридневенъ отъ гроба,
Среди ночи солнце возсіяло,
Ангельскія трубы вострубили,
Господни громы взрокотали,
320
Миѳы жизни.
Окіянъ-море всколыхнулось,
Казенныя печати растопились,
Бѣль-горючъ камень отвалился,
Мать сыра-земля разступилась,
Грозная стража устрашилась,
Поползла окорачь за ворота.
А никто того не видѣлъ, не слышалъ,
Видѣла-слышала Марія Магдалина.
— А ты, святая Марія Магдалина'
А дай ты мнѣ красное яичко!
А пойду Я къ Понтію Пилату,
А пойду Я къ Аннѣ-Каіафѣ,
А пойду Я къ Предателю Іудѣ,
А скажу имъ Христосъ воскресе!
— Не ходи, Господи, къ Аннѣ-Каіафѣ,
Не ходи къ Понтію Пилату,
Не ходи къ Предателю Іудѣ:
Увидятъ они Тебя, — вострепещутъ,
Вострепещутъ, — вѣры Тебѣ не имутъ,
Призовутъ на Тебя грозную стражу,
Ввергнутъ Тебя въ темницу!
Пошелъ Господь нашъ Исусъ Христосъ къ Пон-
тію Пилату.
А гдѣ Его ножки ступали,
Лазоревы цвѣты выростали,
Цѣлючіе ключи проступали,
Миндальныя дерева расцвѣтали.
На тѣхъ деревахъ — птица Сиренъ,
Гласъ ея въ пѣніи весьма силенъ:
Когда Господа воспѣваетъ,
Сама себя, птица, забываетъ!
Сидѣлъ Понтій Пилатъ на высокомъ стулѣ,
Ълъ Понтій Пилатъ дырявчаты вафли,
Увидѣлъ Господа Исуса, —
Русь. Стихъ о воскресшемъ Христѣ.
321
Глаза выпучилъ,
Усы ощетинилъ.
Опустились его бѣлыя руки,
Подкосились его быстрыя ноги.
Зубомъ на зубъ не попадаетъ,
Потому что лихорадка трясетъ.
Охъ ты, Пилате! Охъ ты, Понтіе!
Что ты, Пилате, мечешься,
Что ты, Понтіе, трепещешься?
Думалъ ты, Пилате, — Правда въ землѣ лежитъ,
А Правда передъ Тобою въ глазахъ стоитъ!
Въ глазахъ стоитъ, въ глаза глядитъ —
Не зажмуришься, не отворотишься ...
Охъ ты, Пилате! Охъ ты, Понтіе!
Почто предалъ Правду на пропятіе?
Почто руки мылъ — съ рукъ совѣсть смылъ?
Отдалъ Правду воинамъ къ столбу привязать,
Приказалъ воинамъ Правду бичми бичевать,
Напосляхъ одѣлъ Правду въ терновый вѣнецъ.
Въ терновый вѣнецъ, въ багряницу?
Со разбойниками Правду причислилъ,
Между двухъ разбойниковъ Правду распялъ?
Почто Правду на древянъ крестъ возносили,
Руки-ноги Правдѣ гвоздемъ пробивали,
Оцетомъ Правду поили,
Копіемъ Правду кололи,
Лентіемъ-саваномъ связали,
Зарыли Правду въ сырую-землю,
Навалили на Правду бѣлъ-горючъ камень?
Обманула тебя, Пилате, Кривда —
Похвалялась, что Правда не воскреснетъ,
Что ѣдятъ Правду въ землѣ черви!
А не вѣрить бы тебѣ было Кривдѣ,
А и всѣ слова ея лукавы!
А. В. Амфитеатровъ. X 21
322
Миѳы жизни.
Не бояться бы тебѣ, Пилате, архиреевъ,
Лицемѣровъ, книжниковъ, фарисеевъ, —
Бояться бы тебѣ, Пилате, Бога,
Не давать бы Правду распинати:
Воскресъ Христосъ — и Правда воскресла!
Говорилъ Понтій Пилатъ Господу Исусу:
— Помилуй, Господи!
Прости, Исусе!
Вижу я, Господи, свою неправду:
Кривда меня въ глаза обманула,
Кривда мнѣ глаза ослѣпила ...
Возжалѣлъ я своего бѣлаго тѣла,
Возжалѣлъ я своего цвѣтного платья,
Сладкаго яствія,
Пьянаго питія,
Прохладнаго житія —
Убоялся я, Понтій, архиреевъ,
Устрашился я, Пилатъ, фарисеевъ.
Руки мылъ — совѣсть смылъ!
Невиннаго предалъ на пропятье...
Воистину Христосъ воскресе!
Воистину Правда воскресла!
Тебѣ, Правдѣ, сіять во свѣтломъ раѣ,
А мнѣ съ Кривдою кипѣть во адѣ!
Помилуй, Господи!
Прости, Исусе!
Я сниму свое цвѣтное платье,
Свѣтлы пуговицы, кресты, медали,
Царю чинъ верну — о душѣ вздохну,
Домъ продамъ — нищимъ раздамъ.
Жену отпущу — Бога сыщу:
Уйду во глубокія пещеры
Замаливать грѣхъ — спасти душу
Русь. Стихъ о воскресшемъ Христѣ.
323
Помилуй, Господи!
Спаси, Исусе!
Отвѣчалъ Господь Исусъ Христосъ Понтію Пи-
лату:
— Богъ съ тобой, Понтіе Пилате!
Не снимай ты свово цвѣтного платья,
Свѣтлы пуговицы, кресты, медали,
Не иди во глубокія пещеры!
Сиди на высокомъ стулѣ,
Суди народъ по Божьей правдѣ, —
Человѣковъ паче Бога не бойся,
На Правду Кривдѣ не вѣруй!
Не обидь людей, не обидь Правду!
Никогда того не бываетъ,
Чтобы Правду Кривда загубила:
На крестѣ Правда помираетъ —
Во гробѣ Правда не истлѣваетъ ...
Мать-сыра-земля Правду не укроетъ ...
Бѣлъ-горючъ камень Правды не удержитъ:
Воскресъ Христосъ — и Правда воскресла!
А Я на гебя не въ обидѣ:
Вотъ тебѣ красное яичко!
Пришелъ Господь нашъ Исусъ Христосъ ко
Аннѣ-Каіафѣ:
— Охъ вы, Анна-Каіафа! прегордые архирси!
Книжники-фарисеи!
Къ Кривдѣ вы прилѣпились,
Отъ Правды вы отступились,
Каково хорошо вамъ Правдѣ въ глаза глядѣть?
Думали вы: Правду черви ѣдятъ,
А Правда идетъ — земля цвѣтетъ,
Звонятъ звоны малиновые,
21*
324
Миѳы жизни.
Трубятъ трубы ангельскія.
Поютъ птицы райскія,
Средь ночи солнце зажигается!
Охъ вы, прегордые архиреи,
Книжники-фарисеи!
Почто вы Іуду на Правду соблазнили?
Тридцать сребренниковъ платили?
Со дреколіемъ на Правду выходили?
Связали Правдѣ руки,
Повели Правду въ судилище?
По щекѣ Правду били?
Въ глаза Правдѣ плевали?
Предавали Правду игемону?
На Варраву Правду промѣняли?
На крестѣ Правдѣ покивали?
Поставили грозную стражу,
Чтобы Правда изъ гроба не вышла,
Чтобы Правда въ землѣ истлѣла? ..
Горе вамъ, книжники-фарисеи!
Воскресъ Христосъ — и Правда воскресла!
Отвѣчали Анна-Каіафа, прсгордые архиреи,
Книжники-фарисеи:
— Помилуй, Господи!
Прости, Исусе!
Видимъ мы, Христе, свою неправду.
Кабы мы свою неправду раньше знали!
Никогда еще того не бывало,
Чтобы Правда изъ могилы вставала!
А какъ нынѣ Правдѣ въ глаза глядѣть?
А куда отъ Правды глаза дѣть?
А жили мы, Анна-Каіфа, не по чести,
Любили земныя похоти и лести,
Сладко ѣли, пьяно пили, мягко спали,
Русь. Стихъ о воскресшемъ Христѣ.
325
Золоту казну копили, считали.
Собирали дани и доходы,
Были у насъ колесницы и скороходы:
За то мы Тя, Христе, гнали отъ перваго начала,
Чтобы Правда Твоя насъ не обличала!
А шапки-то у насъ рогаты,
А карманы-то у насъ богаты, —
Кривда намъ глаза ослѣпила,
Кривда насъ въ глаза обманула ...
Воистину Христосъ воскресе!
Воистину Правда воскресла!
Тебѣ, Правдѣ, сіять въ свѣтломъ раѣ,
А намъ, съ Кривдою, кипѣть въ адѣ!
Помилуй, Господи!
Спаси, Исусе!
Мы рогатыя шапки поскидаемъ,
Мы богатые карманы распоремъ;
Дома продадимъ — на міръ раздадимъ,
Уйдемъ въ глубокія пещеры,
Замаливать грѣхъ — спасти душу ...
Тѣло убить — себя оживить!
Помилуй, Господи!
Спаси, Исусе!
Отвѣчалъ Господь Исусъ Христосъ Аннѣ-Каіафѣ:
— Богъ съ вами, Анна-Каіафа!
Были вы прегордые архиреи,
Книжники-фарисеи, —
Будете чернцы-старцы!
Снимайте рогатыя шапки,
Распорите богатые карманы —
Идите во глубокія пещеры
Псалтырь читать, во гробъ смотрѣть,
Смерти ждать, слезою душу мыть,
326
Миѳы жизни.
Чаять суда Господняго!
Подъ землею вы Правду схоронили —
Подъ землею въ себѣ Правды ищите!
А когда въ себѣ Правду найдете,
Идите въ міръ, къ добрымъ людямъ —
Говорите имъ Правду, не скрывайте!
Чтобы люди слышали-знали:
Никогда того не бываетъ,
Чтобы Правду Кривда загубила.
На крестѣ Правда помираетъ, —
Во гробѣ Правда не истлѣваетъ,
На третій день воскресаетъ!
Мать-сыра-земля Правды не укроетъ,
Бѣлъ-горючъ камень Правды не удержитъ ...
Воскресъ Христосъ — и Правда воскресла.
А я на васъ не въ обидѣ!
Вотъ вамъ по красному яичку!
Вошелъ нашъ Господь Исусъ Христосъ въ зе-
леную рощу:
Какъ вошелъ онъ въ зеленую рощу,
На всѣхъ древахъ цвѣты заалѣли,
На всѣхъ древахъ веселыя пташки запѣли:
На одномъ древѣ цвѣты не заалѣли,
На одномъ древѣ пташки не запѣли!
Средь рощи — бѣлая поляна,
Средь поляны — дрожитъ проклятое древо,
Проклятое древо — осина,
На осинѣ — гніючее тѣло,
Повѣшенникъ, Іуда-Предатель ...
Зубы выщерилъ,
Глаза вытаращилъ,
Повѣсилъ языкъ на бороду:
На макушкѣ сидитъ черный воронъ,
Русь. Стихъ о воскресшемъ Хріісгь.
327
Когти когтитъ, клювъ остритъ,
Хочетъ Іудѣ темя склевать ...
Воззрѣлъ Господь нашъ Исусъ Христосъ на
проклятаго Іуду,
Вздохнулъ, изъ очей слезу выронилъ.
Упала слеза на Алатырь-камень,
И прожгла слеза Алатырь-камень
На тысячу верстъ и на сто саженей,
Ажъ теперя въ камнѣ путь видать:
Отъ Ерусалима-града путь — на земной пупъ,
Отъ земного пупа на Царьградъ,
Отъ Царьграда на каменну Москву,
Къ чудотворцамъ Сергію-Троицѣ,
Отъ Москвы на Большой камень, —
А гдѣ пути конецъ,
И міру конецъ:
Живетъ самоядь,
Линная и долинная, -
Живутъ дивіи народы,
Гоги и магоги,
Ихъ же заключилъ въ гору Александра, македон-
скій царь,
А выйти имъ изъ горы — къ свѣтопреставленію.
Вздохнулъ Господь нашъ Исусъ Христосъ,
Молвилъ онъ Іудѣ-Предателю:
— Охъ ты, Іуда-Предатель, чадо неразумное!
Чадо строптивое!
Чадо невѣрное, обманчивое!
Легко ли Мнѣ, чадо, тебя зрѣти?
Легко ли Мнѣ, чадо, о тебѣ промыслити?
Доселѣ ты, чадо, съ кисою ходилъ,
А нынѣ, чадо, на древѣ висишь!
Какъ Мнѣ тебя теперь судить?
328
Миѳы жизни.
Куда Мнѣ тебя опредѣлить?
Обступила тебя Кривда лукавая,
Всего обошла, въ тебя вошла!
Похвалялась Кривда Правду червямъ скормить,
А нынѣ Кривду самое черви ѣдятъ!
Ты скажи, Кривда, почто душу сгубилъ?
Почто продалъ Правду за сребренники?
Почто продалъ Правду цѣлованіемъ?
Отъ тебя, Іуды, Правда въ землю легла!
Думалъ ты, Іуда: Правду тлѣнъ истлитъ,
А Правда предъ тобою жива стоитъ,
Жива стоитъ, слезу ронитъ,
Твоего грѣха сожалѣя,
Неразумное, строптивое чадо!..
А Я на тебя не въ обидѣ!
Вотъ тебѣ красное яичко!
Черный воронъ вскаркалъ, взлегался,
Горькая осина встрепеталась,
Проклятый Іуда закачался,
Мертвыя уста провѣщали:
— Помилуй, Господи!
Прости, Исусе!
Не мучь меня послѣ смерти!
Благость Твоя мнѣ не подъ силу ...
Господь нашъ Исусъ Христосъ промолвилъ:
— Слушай меня, Іуда-Предатель!
На тебя Я гнѣва не имѣю,
Отпускаю, что Меня ты предалъ,
Только помню, что былъ ты Мой апостолъ.
Говори, неразумное чадо:
Готова ли душа къ покаянію?
Если душа къ покаянію готова,
Русь. Стихъ о воскресшемъ Христѣ.
329
Сниму Я тебя, Іуда, съ осины,
Воздвигну я тебя, Іуда, отъ смерти,
Чтобы ты опять ходилъ за Мною.
Воскресъ Христосъ — и Правда воскресла!
Смертію смерть она попрала!
Въ смерти бывшимъ животъ даровала!
Отвѣчалъ проклятый Іуда:
— Воистину Христосъ воскресе!
Воистину Правда воскресла!
Помилуй, Господи!
Прости, Исусе!
Готова душа къ покаянью, —
Но не мучь меня послѣ смерти:
Благость Твоя мнѣ не подъ силу ...
Оставь меня висѣть на осинѣ!
Когда Твоя кровь проливалась,
Всѣ грѣхи на землѣ она омыла, —
Одного грѣха она не омыла, —
Что я Тебя цѣлованіемъ предалъ.
Если Ты меня съ осины снимешь,
Если Ты меня воздвигнешь отъ смерти,
Не могу я ходить за Тобою,
Не буду я Тебѣ апостолъ!
Побѣгу я въ страхѣ, какъ Каинъ,
Побѣгу я въ стыдѣ, какъ Адамъ и Ева,
Побѣгу я въ злобѣ, какъ дьяволъ,
Побѣгу я въ степи-пустыни,
Укроюсь я въ темные гробы,
Зароюсь въ песокъ сыпучій,
Чтобы люди меня не увидали,
Дѣти бъ на меня не плевали,
Камнями не швыряли,
Пальцемъ на меня не показывали,
330
Миѳы жизни.
Іудою не назвали ...
Всѣ грѣхи Твоя кровь омыла —
Отъ моего грѣха отступила!
Если кто Кривдѣ Правду предалъ,
Нѣтъ тому милости на свѣтѣ,
И будетъ отнынѣ и до вѣка
Нарекаться ему имя — Іуда!
И кому наречено то имя,
Не ужиться ему, живымъ, съ живыми!..
Родная мать Іуду проклянетъ,
Дворовый песъ отъ Іуды отпрянетъ!..
Нѣтъ Іудѣ мѣста на свѣтѣ —
Кромѣ какъ на горькой осинѣ!
Не мучь меня, Исусе!
Благость Твоя мнѣ не подъ силу!
И сказалъ Господь нашъ Исусъ Христосъ Іудѣ:
— Миръ тебѣ, несчастное чадо!
Оставайся въ томъ, что самъ ты выбралъ ...
Такъ Іуда на осинѣ остался.
1902.
Украйна.

Ветла'.
Давно это было.
Всталъ отъ Чернаго моря сердитый вѣтеръ и по-
чалъ онъ дуть въ широкіе лиманы. Ни быстрому
Днѣстру, ни свѣтлому Бугу, ни самому батьку ста-
рому Днѣпру, не стало прежней воли изливать въ
глубокое море могучія, полныя воды, и попятили рѣ-
ки свое теченіе и, осерчавъ, высоко подняли надъ
берегами мутные, буйные валы. Днѣстръ слился съ
Бугомъ, Бугь — съ Днѣпромъ, менынія рѣки пошли
за старшими братьями, и — гой-гой! — гдѣ степь
была, разлилось другое море. Гдѣ ходили съ скри-
пучими возами круторогіе волы, гдѣ добрые молод-
цы чумаковали, по тѣмъ шляхамъ поплыли нынче
осетръ да бѣлуга, хлопая глазами на невиданныя
земныя чуда, что потопили собой полыя воды: на
хаты и церкви, на стада и пашни, на вишневые са-
дочки и бахчи съ гарбузами, на млины 1 2 3 и вѣтряки,
на казака съ люлькой, на бабу въ запаскѣ, на мла-
денца въ зыбкѣ, на жида въ корчмѣ.
Много людей потонуло, а много и живыми унесло
1 Отдаленный наріангь этой наивной легенды представляетъ собой
литовское преданіе о Блиндѣ — вербѣ.
3 Мельница; вѣтрякъ вѣтряная мельница; люлька трубка:
запаска — часть стариннаго женскаго костюма въ Малороссіи.
334
Миѳы жизни.
въ свой просторъ сердитое море. Не чернь видна
надъ водою — виденъ малый плотъ портомойный,
а на томъ плоту — баба. Какъ стала вода подни-
маться, была баба на рѣкѣ; мыла, валькомъ коло-
тила мужнину сорочку; ударила сизая волна и ото-
рвала плотъ ... Поплыла баба, какъ была, съ валь-
комъ и сорочкой, далеко-далеко, нивѣсть куда, —
ажъ въ тѣ земли, гдѣ солнышко домуетъ, гдѣ оно,
красное, послѣ жаркаго дня, ложится отдыхать на
зеленую мураву подъ бирюзовое небо. Солнце
спитъ, а мѣсяцъ вокругъ его постели дозоромъ хо-
дитъ — смотритъ, чтобы частыя звѣздочки, что ма-
лыя ребята, не игрались, свѣтъ-солнышко своимъ
баловствомъ не будили.
Какъ попала баба въ невѣдомое солнечное цар-
ство, обомлѣла и чуть жива осталась; такія чу-
деса увидала! Но потомъ опамятовалась, осмотрѣ-
лась, пораздумалась, и сталъ ей не милъ бѣлый
свѣтъ; дитыну она загубила, чоловіка потеряла,
батько съ маткой далеко, а кругомъ — хоть бы
живъ человѣкъ! Только мѣсяцъ по небу ходитъ
и косится на бабу желтыми глазами.
— Доселѣ у насъ человѣчьяго духа было ни
нюхомъ учуять, ни слухомъ услышать, ни очамч
узрить, а теперь — на, поди! живьемъ взялась къ
намъ откуда-то бісова баба.
Ходить мѣсяцъ, думаетъ эту думу и молчитъ.
И все молчитъ. Деревья не шумятъ, вода не пле-
тетъ. Ударилась баба грудью о мать-сыру-землю
и завыла:
— Горькая ты, моя доля! зачѣмъ я, дура-баба,
жива осталась? Лучше бы мнѣ — сиротѣ — прыг-
нуть съ плота къ рыбамъ въ сине море ... Ой, ли-
шечко!.. Гдѣ дитына моя, гдѣ дружина моя?
Укгайнл. Ветла.
335
Воетъ баба не часъ, не два, а цѣлую ночь; воетъ
такъ, что звѣздочки мигаютъ съ перепуга и шеп-
чутъ одна другой:
— Ахъ, ребятки, разбудитъ она намъ свѣтлое
солнце!
Потянулось солнышко на своей муравчатой по-
стели, и брызнули по міру золотые лучи; приподня-
лось оно, оперлось подбородкомъ о землю, строго
глянуло по небу ясными очами, — и мѣсяцъ по-
тускнѣлъ и поблѣднѣлъ, какъ виноватый, звѣздоч-
ки трусливымъ стадомъ побѣжали съ неба, а обла-
ка на дальнемъ востокѣ покраснѣли, точно засты-
дились: какъ же это вышло, что не дали солнышку
покоя? въ какую рань заставили его начать крас-
ный день!
Обробѣла баба. Еще бы! — стоитъ предъ нею
само свѣтлое солнце, что добрый казакъ, и во всѣ
глаза на нее дивуется — смотритъ.
— Зачѣмъ ты, дурная баба, кричишь? развѣ не
нравится тебѣ здѣсь? боишься, что плохая жизнь
будетъ? Э, нѣтъ! твоя Украйна предъ моимъ цар-
ствомъ — что зима предъ лѣтомъ. У меня здѣсь
ни голода, ни холода, ни нужды, ни работы, ни сѣ-
ва, ни неурожая, ни податей, ни рекрутчины: живи,
какъ у Христа за пазухой! А ты плачешь и раз-
биваешь мнѣ сонъ! Подумай: хорошо ли мнѣ,
солнцу, ходить по твоей милости заспанному, точно
парубку съ похмелья? Путь мой надъ землей ве-
ликій, и всякіе меня народы видятъ, а у меня очи
липнуть, вѣко къ вѣку, словно мнѣ ихъ кто-нибудь
медомъ смазалъ!
— Ой, какъ же мнѣ не кричать, свѣтлое солн-
це?—отвѣчаетъ баба,—нема у меня дружины моей,
ни дитыны моей, нема батьки, нема матки, ни бѣ-
336
Миѳы жизни.
лесенькой хатки! Осталась я, одинокая, сиротой
на свѣтѣ.
Задумалось солнышко и, подумавши, говоритъ:
- Тронь-ка лѣвою рукой вонъ то дерево...
Тронула баба дерево рукой, эге! дерева какъ не
бывало, а вмѣсто его — высокій возъ; на возу дите
сидитъ, бубликъ грызетъ; за возомъ чумакъ бре-
детъ; смоляная рубаха, дегтевые шаровары, въ зу-
бахъ люлька... идетъ да на воловъ покрикиваетъ:
«цобъ! цобъ! — сивы-крутороги!..».
— Та то жъ мій Опанасъ! — вскричала баба, а
чумакъ крикнулъ воламъ: «Цобъ! тпру!.. тю вамъ,
скаженые1!», воткнулъ кнутъ въ землю и говоритъ:
— Ото добре, жинко, что ты не утопла, бо я
вышелъ въ дорогу, не поскидавши, и ѣсть хочу, якъ
нашъ Рябко, бісовъ цюцикъ. Топи, моя ластовка,
печь, да корми чоловіка боріцемъ.
Зажилъ Опанасъ съ жинкой и дитыной на краю
свѣта, какъ въ царствѣ небесномъ. Только долго
ли, коротко ли, заскучалъ онъ безъ людей:
— Что то за край?— жалуется:—ни базара, ни
сосЬлей, ни шинка нѣтъ... Здѣсь помрешь отъ
скуки и помянуть тебя будетъ некому!
И принялся онъ, чтобы не скучно было, коло-
тить свою жинку. Жинка — въ слезы, и такъ какъ
вышла у нихъ тамаша ночью, то солнышко опять
переполошилось.
— Ну, въ чемъ дѣло? — закричало оно съ му-
равчатой постели на Опанасову жинку, — или мнѣ
опять подниматься съ первыми пѣтухами? Чоло-
вікъ у тебя есть, дитына есть, — кого еще надо?
— Никого мнѣ не надо, свѣтлое солнце,—развѣ
* Скаженный — шальной, сумасшедшій.
Украйна. Ветла.
337
что не будетъ ли твоя милость подарить мнѣ пару
молодицъ-сосѣдокъ, чтобы было мнѣ, горемычной,
съ кѣмъ слово перекинуть, кому пожаловаться на
разбойника-мужа. Бо чоловікъ мой — какъ на ро-
динѣ былъ шибеникъ1 и пьяница, такъ и здѣсь
остался: встосковался онъ, кйтовой души віра 2, по
своей висѣльной компаніи, а мои ребра въ отвѣтѣ.
— Дурная!—сказало солнце,—развѣ я не пока-
залъ тебѣ дерева, изъ котораго можно сдѣлать ка-
кую хочешь компанію? Ступай, уйми своего Опа-
паса, и — чтобы я васъ не слыхало больше! — не
то худо будетъ.
Опанасъ, побивъ жинку, уснулъ. Проснулся:
глазамъ не повѣрилъ: народу кругомъ — цѣлый та-
боръ! Да все знакомые, да все камрады-пріятели!
Вотъ и панъ-голова, и панъ-староста, и сосѣдъ
Охримъ Козолупъ съ жинкой и молодымъ Козолу-
пенкой, и кумъ Остапъ, и старый корчмарь Іосель
Бенъ-Дувидъ со своею балабуштой 3 и жиденятами:
стоитъ на коврѣ, таласомъ накрылся, заповѣди на
лобъ навязалъ, — молится ... Ге-ге-ге! то-то слав-
но! все село, что потонуло тамъ, за синимъ моремъ,
воскресло и стоить на ногахъ, какъ живое...
И начали тѣ люди всѣ вмѣстѣ жить-поживать
и добра наживать. Что день, то больше ихъ въ
солнечномъ царствѣ: растутъ какъ грибы. Понадо-
бится казаку наймитъ, хозяйкѣ — наймичка, —
бьютъ челомъ Опанасовой жинкѣ:
— Пани-матко! будьте ласковы — дайте добра-
го парубка или добрую дѣвку къ намъ во дворъ!
Пойдетъ Опанасова жинка въ лѣсъ, дотронется
1 Безобразникъ.
2 Патовой души віра — брань; катъ — палачъ.
3 Балабушта — хозяйка; таласъ — молитвенная мантія у евреевъ.
А. В. Амфитеатровъ. X. 22
338
Миѳы жизни.
до дерева, что ей солнышко показало, — «вотъ
вамъ и наймитъ съ наймичкой, добрые люди!».
Сады развели, копанку1 вырыли, церкву вы-
строили, млинъ поставили, Іосель шинокъ открылъ...
Не житье, а масляница!
Пришелъ большой праздникъ Святая Троица.
Разрядилась Опанасова жинка: запаска клѣтчатая,
кирсетка2 лучшаго зеленаго сукна, вся красными
цвѣтами расшитая, квартухъ и бѣлые рукава — въ
шелку, всѣми колерами отливаютъ, коралловое на-
мисто съ дукачемъ, — король, а не баба! Идетъ
она въ церковь, выступаетъ червонными чоботами
на серебряныхъ подковкахъ,—всѣ ей дорогу даютъ,
шапку предъ ней ломаютъ, кланяются ей въ поясъ,
потому что какъ же дѣтямъ не почитать мать род-
ную? А вѣдь, ежели разсудить по правдѣ, то Опа-
насова жинка была всему селу замѣсто матери.
И вотъ входитъ баба въ храмъ Божій и видитъ:
на ея мѣстѣ — самомъ почетномъ, первомъ отъ
амвона — стоитъ незнаемая молодица, такая видная
изъ себя, большая да тучная, а лицо темное, какъ
у волошки, и суровое; брови надъ переносьемъ срос-
лись.
— Посторонись! — сказала Опанасова жинка.
Молчитъ молодица, будто въ ротъ воды набра-
ла, и ни съ мѣста. Разгорѣлось сердце въ Опанасо-
вой жинкѣ.
— Кто ты такая, молодица? — говоритъ она, —
откуда ты взялась, что вздумала ставить мнѣ ногу
на чоботы? Знать бы сверчку свой шестокъ, такъ
оно, пожалуй, и. лучше было бы!..
1 Прудъ.
2 Безрукавка; квартухъ — фартукъ; намисто — ожерелье съ круп-
ною монетой.
Украйна. Ветла.
339
Оставь меня, баба! — угрюмо отвѣтила мо-
лодица, — и тебѣ, и мнѣ оттого лучше будетъ ...
— Какъ не оставить! — Поди прочь съ моего
мѣста! Я постарше тебя.
— Неправда твоя, Опанасова жинка!—все такъ
же важно возражала суровая молодица, — и старше
я тебя, и большаго почета стою.
Засмѣялась Опанасова жинка.
— Горазда ты шутить, красавица, да шутки-то
твои некстати! — видишь, сколько здѣсь народу?
Все это мои дѣти, и всѣ они, какъ одна душа, почи-
таютъ меня за мать, а ты можешь ли похвалиться
по-моему?
— И дѣтей у меня побольше твоего, Опанасо-
ва жинка! Не простую молодицу ты видишь предъ
собою, а самое Мать-Сыру-Землю.
Испугалась Опанасова жинка, отступила было...
но бабье сердце взяло верхъ надъ разумомъ.
— А мнѣ-то какое дѣло? — вскричала она со
зломъ, — хоть бы ты и вправду была Мать-Сы-
ра-Земля? Не я къ тебѣ, а ты ко мнѣ пришла,
незваная, непрошенная, да еще меня, хозяйку, съ
мѣста сгоняешь! Ступай прочь! Я здѣсь пани, а
тебя мы не знаемъ и знать не хотимъ!
И столкнула Мать-Сыру-Землю съ перваго мѣ-
ста. Посмотрѣла на нее Мать-Сыра-Земля глубо-
кими, темными очами, и — точно желѣзные брусья
покатились съ каменной горы — зарокоталъ ея го-
лосъ:
— Неразумная ты, кичливая баба! не умѣла ты
почтить меня у себя, такъ я же по-своему почту
тебя въ своемъ дому, и не вырваться тебѣ изъ моихъ
рукъ во вѣчные вѣки!
Бросилась Опанасова жинка бѣжать, — не тутъ-
22*
340
Миѳы жизни.
то было: ноги — какъ приросли. Смотритъ она
вокругъ себя мутными отъ страха очами: ни церкви,
ни народа. И вдаль, и вширь тянется зеленая рав-
нина; кулики перелетаютъ съ одной кочки на дру-
гую; небо сѣрое да кислое — точно на Литвѣ.
Глянула баба на себя: ноги погрузли по колѣно въ
мягкое болото, сѣрая кора ползетъ отъ земли
вверхъ по бѣлому тѣлу ... доползла уже до поя-
са ... Еще немножко, — и будетъ Опанасова жин-
ка не баба, а дерево: то самое, изъ какого она вос-
кресила въ невѣдомомъ краю всю деревню.
Взмолилась бѣдная баба:
— Мать-Сыра-Земля, прости: не губи меня
безумную!
И снова пророкоталъ желѣзный голосъ:
— Не я тебѣ гублю — губитъ тебя похвальба
твоя. Не хвалиться бы тебѣ своими дѣтьми, взятыми
изъ ветлы, не была бы теперь сама ветлою.
И одѣла сѣрая, серебристая кора Опанасову
жинку: тѣло стало стволомъ, ноги — корнями, под-
нятыя къ небу руки — двумя толстыми вилками,
волосы, что въ предсмертный часъ дыбомъ стали, —
тысячью молодыхъ побѣговъ. Вмѣсто бабы, по-
никла надъ болотомъ сѣдая раскидистая ветла.
Отъ той ветлы и пошли вётлы по всему Божье-
му міру; сколько дѣтей было у Опанасовой жинки,
столько и деревьевъ родилось отъ того дерева; и,
какъ легко Опанасова жинка передѣлывала ветлы
въ людей, такъ же-легко принимаются всюду ветло-
вые побѣги.
Воткни осенью въ землю на берегу става 1 пли
у криницы ветловый кіекъ: онъ зазеленѣетъ къ
1 Прудъ; криница — колодезь.
У край нл. Ветла.
341
веснѣ. Годъ, другой, третій, — глядь, надъ твоимъ
тихимъ ставомъ уже наклонилась круглымъ шат-
ромъ красивая, развѣсистая ветла. Наклонилась,
стоитъ, какъ изъ серебра вылитая, и, трепетно шу-
мя подъ вѣтромъ своею блѣдно-зеленою, съ про-
сѣдью, листвой, словно поминаетъ далекое прошлое,
плачется на свою горе-горькую судьбу.
Летавица.
Синяя ночь ...
Такія ночи только въ Украйнѣ и бываютъ. Не-
бо — точно оно живое и дышитъ — тихо трепе-
щетъ отъ мерцанія звѣздъ, подъ ними важно плы-
ветъ огромный золотой мѣсяцъ, съ его круглаго
лица падаетъ въ бездну ночи потокъ молочнаго
свѣта, и вся воздушная пропасть какъ будто на-
сквозь пропиталась жидкимъ серебромъ.
Наплыла синяя ночь на старую Корсунь *, нѣ-
житъ ее, лелѣетъ и клонитъ ко сну. Корсунскій
замокъ, что еще Понятовскихъ помнитъ, купаетъ
свои высокія башни въ свѣтѣ луны, а зубчатую бра-
му 2 — въ прохладѣ тумановъ, и его бѣлыя стѣны
позеленѣли подъ мѣсяцемъ, все равно какъ и ма-
заныя мѣломъ хатки — тамъ за шумною Росью,
на церковной горѣ.
Спятъ хатки, спитъ замокъ, спитъ дремучая
дубрава — садъ вокругъ него, — хмурое, непо-
движное море кудрявыхъ деревьевъ. Остроголовые * 8
’ Корсунь — имѣніе графовъ Лопухиныхъ въ Кіе іской губерніи,
когда-то принадлежавшее Понятовскимъ. Корсунь играла важную роль
въ исторіи Малороссіи. По дикому мѣстоположенію на скалистыхъ
берегахъ Роси, Корсунь — едва ли не самое красивое мѣстечко Кіев-
ской губерніи.
8 Ворота.
Украйна. Летавица.
343
тополя стоятъ — какъ монахи на молитвѣ — чер-
ные, строгіе, величавые. Одна Рось не спитъ —
плачетъ и грохочетъ сѣдою волной по каменнымъ
порогамъ.
Мало ль простора на Украйнѣ? Широко раз-
леглись ея зеленыя степи, есть гдѣ разгуляться рѣ-
кѣ. И хорошо текутъ онѣ, рѣки, степями: тихія,
прозрачныя, рыбныя; бархатное дно, шелковые бе-
рега! .. Одна буйная Рось поссорилась съ матерыо-
степыо и ушла огь нея въ чертово гнѣздище —
въ каменныя кручи и красныя, точно казацкою
кровью мытыя, скалы: и откуда только выплыли
онѣ по-надъ украинскою ширью и гладью? Жи-
ветъ Рось въ гнѣздищѣ и жизни своей не рада: да-
витъ ее каменный берегъ, поперекъ горла стано-
вятся ей пороги, и она грызетъ ихъ и точитъ волна-
ми, какъ острыми зубами, а сама реветъ отъ тоски
и боли, словно дѣвка, у которой жениха взяли въ
солдаты. И такъ — до тѣхъ поръ, пока не оси-
литъ она гнѣздища, не вырвется изъ каторжной му-
ки и не разольется, пониже Корсуни, гладкимъ и
быстрымъ потокомъ.
Рада Рось волѣ и простору: бодро бѣжитъ между
казацкими могилами и сторожевыми курганами, что
насыпали на степи въ незапамятныя времена невѣ-
домые люди, и шепчется съ ними, зелеными, про ста-
рые и новые дни — про татарщину, про стараго
Хмѣля, какъ онъ, батысо казацкій, побилъ въ Кор-
суни вражьихъ ляховъ, про полковника Золотарен-
ку, что спитъ въ Корсунскомъ храмѣ, сраженный
не простою — серебряной пулей, потому что былъ
онъ характерникъ \ и не могли достать его ляхи ни
1 Колдунъ.
344
Миѳы жизни.
свинцомъ, ни желѣзомъ; про Желѣзняка и его ко-
ліевъ... про москалей и новый мирный вѣкъ ...
Шепчетъ Рось ... Слушаютъ ее могилы; ка-
чаются въ ней изумрудными пятнами небесныя
звѣзда; дрожать по волнамъ краснымъ отблескомъ
костры на прибрежныхъ заливныхъ баштанахъ'.
Старый баштанникъ Охримъ тоже слушаетъ
Рось. Старъ онъ... Господи Боже, какъ старъ!
Когда французъ приходилъ на Москву, Охримъ
уже жениться думалъ, да на мѣсто того угодилъ
подъ красную шапку. Какъ-то разъ пріѣзжалъ въ
Корсунь одинъ панокъ изъ москалей, разговорился
съ дѣдомъ про стародавнія были и насчиталъ Охри-
му всѣ сто семь годовъ. А ничего еще — держится
старикъ, крѣпкій дідусь! Мясо, конечно, Охриму
уже не по зубамъ, и ходитъ онъ — попирается на
клюку, спина дугой, но годовъ на десятокъ еще
хватитъ мѣста душѣ въ тѣлѣ!.. Только вотъ
сонъ съѣла старость у дѣда. По цѣлымъ ночамъ
онъ зѣваетъ, охаетъ и ворочается въ своемъ куре-
нѣ. Скучно ему и боязно. Извѣстное дѣло: ночью,
во тьмѣ, по землѣ ходитъ врагъ и сѣетъ тоску,
смуту и страхи. Обвѣетъ дѣда предутреннимъ
вѣтеркомъ, заря выглянетъ изъ-за дальнихъ мо-
гилъ, выкраситъ господскій палацъ въ розовую кра-
ску и, что дівчина въ новомъ монистѣ, залюбуется
собою въ Роси, — развѣ-развѣ тогда сморитъ Охри-
ма короткая дрема.
Нынче дѣду повеселѣе, чѣмъ всегда. Правнукъ
ночуетъ у него на баштанѣ — Марко, славный хло-
пецъ. Прибѣжалъ съ Корсуни къ дѣду за кавуна-
ми 2, да и опозднился, — нг замѣтилъ за мовой и
* Огородахъ, бахчахъ.
1 Арбузами.
У КРАЙ и а. Летавица.
345
байками \ какъ упали сумерки. Не идти же маль-
цу одному темною степью, гдѣ, коли вѣрить лю-
дямъ, то и дѣло вспыхиваютъ на могилахъ разны-
ми огнями свѣчи надъ скрытыми кладами, да еще
Богъ вѣсть кто и лежитъ въ этихъ могилахъ! Мо-
жетъ быть, такіе злодѣи и характерники, что и
земля-то ихъ не принимаетъ и выбрасываетъ каж-
дую ночь изъ своихъ нѣдръ бродить по свѣту жад-
ными упырями ... Оставилъ дѣдъ хлопца у себя и
радъ: любитъ старый Марку! Сказки ему разска-
зывать, кормить его кавунами, дынями, сѣмечками,
огурцами съ медомъ до тѣхъ поръ, ажъ потомъ
хлопца хоть веди кь корсунскому фельдшеру; май-
стровать Маркѣ дудки, луки и самострѣлы са-
мое охочее для дѣда Охрима дѣло.
Тихо. Выползли старый и малый изъ куреня,
развели костеръ, постелили рядно и лежатъ — дідъ
подъ свитой, хлопецъ подъ кожухомъ. Охримъ за-
думался, въ огонь глядитъ, ворошитъ уголья клюш-
кой, а Марко лежитъ на спинѣ, рученки подъ голо-
ву, широко открылъ карія очи и ищетъ въ глубо-
комъ небѣ: гдѣ та зірочка 2, что ему счастье воро-
житъ? Много ихъ, много ходитъ вокругъ мѣсяца,
и всѣ ласковыя, всѣ улыбаются и быстро-быстро ми-
гаютъ ... А иная возьметъ, сорвется съ мѣста, да
и перекатится на другое: только никакъ невозмож-
но услѣдить, откуда она сорвалась и куда покати-
лась ...
— Діду!
— А що, хлопче?
Для чего зірки падаютъ?
— Хиба жъ упала? * 8
* За разговоромъ и оосказнями.
8 Звѣздочка.
346
Миѳы жизни.
— Много упало. Для чего?
— Осень скоро, Марко, для того и падаютъ.
Святые ангелы Божіи лампады гасятъ. Осеннія-то
ночи пойдутъ мутныя да чериыя, холодныя да зяб-
кія.
— Нынче тоже зябко, діду.
— А ты кожухъ на себя покрѣпче тяни:
угрѣешься. Хочешь, кулешъ сварю? поѣшь, —
тепло станетъ.
— Я сытъ, дідуню!..
Старикъ замолчалъ и, поднявъ голову, тоже уста-
вилъ взоръ въ осыпанную зелеными искрами синеву.
— Звѣзды падаютъ... ге! — задумчиво ска-
залъ онъ, — а кто знаетъ, что оно такое? Разное
говорятъ люди — чи брешутъ, чи ни ... Одинъ ска-
жетъ, что это ангелъ летитъ со свѣчей, чтобы за-
жечь новую душеньку въ христіанствѣ. Другой —
что коли звѣзда упала, то, значитъ, Богъ прибралъ
кого-нибудь съ грѣшной земли въ свой свѣтлый
рай. Разное говорятъ... Ты, хлопче, не смотри
много на звѣзды, — нехорошо. Еще покойный
батько, — перомъ земля надъ нимъ! — училъ ме-
ня: когда увидишь, Охримъ, что звѣзда падаетъ,
крестись и — очи въ землю! Бо бачь\ хлопче: и
звѣзда отъ звѣзды разнствуетъ... да!.. это, го-
лубь мой, въ Писаніи значится. Какую звѣзду и
впрямь ангелъ Божій зажигаетъ на радость и на
пользу людямъ, а другая — хоть и свѣтитъ ярко —
только кажетъ звѣздой, на самомъ же дѣлѣ и не
звѣзда совсѣмъ, а такъ ... проклятая летавица.
— Что, діду?
— Летавица, голубь, летавица.
1 Потому что, видишь ли.
Украііна. Летавицл.
347
— А что оно такое?
— Да ... не къ ночи сказать, не то чтобы вовсе
нечисть, а недалеко отъ того...
— Съ рогами?
— Ни, хлопче! — протянулъ дѣдъ, — съ рогами
бѣсы... А о летавицѣ мнѣ москаль одинъ гово-
рилъ,—тому лѣтъ уже полсотни, когда царь Мико-
ла замирялъ венгерца ...
— Это которые съ мышеловками?
— Такъ, такъ, хлопче!.. съ мышеловками и
всякимъ коробьёмъ. Какъ мы ихъ замирили, тутъ
они съ коробьёмъ и пошли ... Такъ вотъ и гово-
рилъ мнѣ москаль о летавицѣ: есть такія звѣзды,что
живутъ на нихъ проклятыя души. Заскучаетъ
проклятая душа, захочетъ на землю, — она и пока-
титъ съ неба свою звѣзду, скинется дівчиной или
парубкомъ и бродитъ въ народѣ, по злому нраву
своему, сѣя грѣхъ между добрыми людьми. То и
есть летавица.
— Діду, какъ же то можетъ бытъ, чтобы на
звѣздахъ жили проклятыя души?
— А подивись на мѣсяцъ, хлопче: що бачишь?
— Не знаю, діду.
— Каинъ Авеля на вилы подымаетъ, Марко.
Братъ брата убилъ. Вотъ Господь и посадилъ его,
бісову віру, на мѣсяцъ, чтобы люди видѣли его во
вѣки вѣковъ и ужасались такого злодѣйства. И
ты поверти разумомъ, Марко: если Каину можно
жить на мѣсяцѣ, отчего летавицамъ на звѣздахъ
не жить? Тому и на Литвѣ1 тоже вѣруютъ.
Знаешь лопацоновъ — бѣлые колпаки, что прихо-
дятъ къ намъ работать на заводы? Такъ когда
1 Повѣрье о летавицѣ распространено у малороссовъ, литовцевъ
и карпатскихъ славянъ.
348
Миѳы жизни.
мы стояли въ ихней землѣ, то и у нихъ я про лета-
вицу много слыхивалъ ... все жалкое такое, да сум-
ное ...
Дѣдъ примолкъ ... Еще звѣздочка побѣжа-
ла по небу, оставляя за собой бѣлый, быстро таю-
щій слѣдъ.
— «Ишь какая красавица полетѣла, — сказалъ
Охримъ. — Кому-то навстрѣчу, гдѣ-то упадетъ,
кого-то погубитъ? Вотъ, хлопче, сказываютъ лю-
ди, что жилъ въ старые годы на Волыни паробокъ,
звали его Дайнасъ. Веселый былъ и работящій.
Съ зарей выѣдетъ съ плугомъ новь поднимать, —
поетъ Полдень, жарко, какъ въ пеклѣ, другіе плу-
гари еле плетутся по пашнѣ, согнулись, какъ сто-
лѣтніе дѣды, а Дайнасу хоть бы что. Идетъ прямой,
какь осокорь, утираетъ лицо рукавомъ и пѣсни
поетъ ... Голосъ у него, хлопче, былъ звонкій да
сильный, ажъ солнышку были слышны его пѣсни ...
Вечеромъ другіе плугари съ великой устали наро-
вятъ какъ бы поскорѣе — на сѣно да подъ ко-
жухъ, а Дайнасъ танцуетъ съ дівчатами и поетъ
имъ думки про чумаковъ, да про пана Швачку, да
про молодицю, що качура 1 за копійку продала...
«— Добрый ты паробокъ, Дайнасъ! — говорятъ
ему люди, — пора бы тебѣ и жениться ...
«— Ге! — смѣется Дайнасъ, — моя суженая
еще въ колыци * 2 лежитъ!..
«— Что же ты загордился? Чѣмъ тебѣ наши
дівчаты не хороши?
«— Какъ не хороши? Хороши, только не по
сердцу.
«— А кто же тебѣ, козаче, по сердцу?
* Селезня.
2 Колыбели.
Украйна. Летавица.
349
«Задумался Дайнасъ — ничего не сказалъ...
Грустно ему стало, и что впрямь — который онъ
годъ живетъ на свѣтѣ, всѣмъ другъ и товарищъ, со
всѣми дівчатами тоже какъ братъ родной, а нѣтъ
между ними ни одной, что пришлась бы ему по ду-
шѣ такъ крѣпко, что не грѣшно съ ею и подъ вѣ-
нецъ стать, и законъ принять, и вѣкъ вѣковать.
Легъ онъ подъ тополемъ, — вотъ, къ примѣру ска-
зать, какъ ты сейчасъ лежишь, хлопче, — и затя-
нулъ сумную пѣсню. Далеко пошла она по свѣту
и взвилась до самыхъ звѣздочекъ, что въ ту пору
по вечернему часу уже высыпали пастись въ небѣ,
какъ стадо бѣлыхъ ярокъ. Поетъ Дайнасъ — слу-
шаютъ звѣзды, и чудится Дайнасу, словно одна
звѣзда, самая свѣтлая и большая на всемъ небѣ,
стала ближе къ нему, растетъ, растетъ, да вдругъ
какъ сверкнетъ!.. и — пропала: только слѣдъ отъ
нея засвѣтился на небѣ. А вмѣсто звѣзды стоитъ
предъ Дайнасомъ дівчина такой красоты, что и не
видано на этомъ свѣтѣ: очи большія, синія, какъ
вотъ это небо надъ нами, хлопче, и блестягъ, какъ
звѣзды; была она простоволосая, а волосы... ге!
то были волосы! — чистое золото! такъ ручьемъ и
катились съ головы до пятъ, такъ и горѣли подъ
мѣсяцемъ. И вся она сіяла и сверкала, какъ самый
дорогой самоцвѣтный камень, и была такая бѣлая,
блѣдная и нѣжная, что показалось Дайнасу, будто
она вся свѣтится.
«— І^то ты? — спросилъ Дайнасъ.
«— Чи не бачишь! дівчина . .. своей матери
дочь! — сказала она, и тихій голосъ ея прозве-
нѣлъ по степи, какъ колокольчикъ на графской
упряжкѣ.
«— А для чего сюда пожаловала?
350
Миѳы жизни.
«— Твоихъ пѣсенъ послушать. Пой, Дайнасъ,
пой поскорѣе, да позвончѣе! Я изъ дома не на дол-
гій срокъ отпросилась, домъ мой и далеко и вы-
соко ...
«Запѣлъ Дайнасъ — слушаетъ дѣвица, улыбает-
ся, а у Дайнаса отъ ея улыбки сердце прыгаетъ.
Кончилъ Дайнасъ пѣсню и сказалъ:
«— Вотъ, дівчино! люди на селѣ смѣются надо
мной, что я не хочу жениться, а какъ было же-
ниться, когда никого не было по сердцу? Теперь же
смотрю я на тебя, и думается мнѣ, что краше тебя
ужъ не найти мнѣ никого на свѣтѣ. И если бы
ты пошла за меня — не было бы счастливѣй меня
человѣка. Часу нѣтъ, какъ я тебя зазналъ, а вотъ
все готовъ тебѣ отдать, только будь моею женой.
Мабуть то чары, но мнѣ все равно, потому
что очень ты мнѣ люба! И если твой батька не
согласится отпустить тебя въ чужое село, я, да-
ромъ что богатый хозяинъ, пойду къ вамъ прійма-
комъ1...
«Дівчина усмѣхнулась и отвѣтила:
«— У тебя хорошій голосъ, Дайнасъ, и ты зна-
ешь много пѣсенъ. Если ты, къ этому, еще такъ
же хорошо танцуешь, какъ поешь, — я пойду
за тебя замужъ. Я — веселая, и ты будешь какъ
разъ по моему нраву!
«— И запѣла она сама пѣсню.
«Не слыхивалъ Дайнасъ такихъ пѣсенъ: тяже-
лая, долгая, смутная, она, точно на медленномъ огнѣ,
припекала его душу, и онъ самъ не зналъ, что съ
нимъ творится, — такъ отъ этой пѣсни перепол-
нилось его сердце печалью и жалостью. Казалось
‘ ПріЙмакъ — зять, взятый изъ бѣдной семьи въ домъ богатаго
тестя.
Украйна. Летавица.
351
ему, что его дівчина, хоть и хвалится, что веселая,
а нѣть ея несчастнѣе никого на свѣтѣ... Поетъ
дѣвка, а тополь надъ нею чубомъ киваетъ, что за-
журившійся казакъ, а звѣзды мигаютъ, — поду-
маешь, стряхиваютъ слезы съ рѣсницъ. Совсѣмъ
зажурился Дайнасъ... но, едва онъ повѣсилъ чуба-
тую голову на грудь, дівчина запѣла другую пѣсню,
да такую живую, быструю, веселую и громкую, что
у Дайнаса въ ушахъ зазвенѣло и душа привскочи-
ла, какъ съ переляку *. Летѣла та пѣсня — быст-
рая, какъ птица, неудержимая и буйная, какъ вода,
прорвавшая запруду, горячая и жгучая, точно рас-
каленное желѣзо въ домнѣ; летѣла и била Дайнаса
по слуху и сердцу, какъ ковали колотятъ молотами
по наковальнѣ. Видѣлъ и слышалъ Дайнасъ: вся
сонная степь стала оживать на голосъ дівчины.
Свѣтляки засвѣтили въ травѣ и сдѣлались большіе
и яркіе, какъ звѣзды, трава безъ вѣтра качалась,
какъ пьяная, и гудѣла, какъ народъ на сходѣ; ни
одной тучи не было на небѣ, и зірочки перебѣгали
на немъ съ мѣста на мѣсто, словно хлопцы, когда
играютъ въ пятнашки; старый тополь надъ головой
чаровницы весь дрожалъ и топорщилъ свои длин-
ныя вѣтви, какъ будто напруживалъ всю ихъ силу,
чтобы выдрать изъ черной земли свои корни-змѣи
и пуститься въ плясъ, слѣдомъ за Дайнасомъ и дів-
чиной, а они-то давно уже кружились по степи,
такъ что — гопъ, гопъ! — земля стонала отъ то-
пота Дайнасовыхъ подковокъ.
«Крикнулъ пѣтухъ на селѣ. Ярче прежняго за-
сіяла дівчина, и — бачь, Дайнасе! она уже не по
степи пляшетъ, а поднялась на локоть надъ травой
1 Съ перепуга.
352
Миѳы жизни.
и рѣетъ крылатымъ мотылькомъ, — сейчасъ, сей-
часъ улетитъ!
«— Летитъ?! — закричалъ Дайнасъ, — куда?
стой! я тебя не пущу!
«И прыгнулъ, какъ рысь, ухватился за одежду
дівчины и повисъ такъ.
«— Пусти меня, человѣкъ! — рвется дівчина, —
меня дома ждутъ, мое время пришло, моя очередь
всходить...
«— Не пущу, — кричитъ Дайнасъ, — ты обѣ-
щала выйти за меня замужъ!
«— Эй пусти, Дайнасъ! — худо будетъ! не своя
воля зоветъ меня.
«Но паробокъ кошкой вцѣпился въ дівчину, ле-
таетъ вмѣстѣ съ нею по-надъ степью, точно ястребъ
съ бѣлою чайкой.
«— Я тебя съ собою унесу! — грозитъ дів-
чина.
«— Неси, того только и хочу! — говоритъ Дай-
насъ.
«— Дурень! Ты не знаешь, кто я и гдѣ живу:
вѣдь я — Денница-летавица.
«— Мнѣ все равно!
«— Пропадешь ты, какъ осенняя трава!
«— Нехай такъ! Что за важность пропасть,
если я безъ тебя и жить-то не хочу? Неси меня,
куда хочешь, а я тебя не выпущу!
«Во второй разъ пропѣли пѣтухи на селѣ. Какъ
крикнетъ летавица, какъ рванется, — и разомъ,
точно турманъ, взмыла въ позеленѣвшее отъ раз-
свѣта небо и засіяла звѣздою, высоко-высоко ...
Вонъ, хлопче, и посейчасъ она, синеокая, мерцаетъ
тамъ, надъ бѣлыми облаками, объ утреннюю по-
ру ... А Дайнасъ, что взвился было съ нею, ото-
Украйна. Летлвица.
353
рвался отъ ея одежды и ударился, какъ мѣшокъ,
о-земь, — верстъ, може, за тысячу отъ своего
села.
«Ударился, а живъ остался, даромъ что полетѣлъ
изъ-подъ самыхъ облаковъ. Всталъ на ноги, —
и боли не чуетъ. Ахъ, казаче! летѣть бы тебѣ сно-
ва слѣдомъ за нею, за красавицей звѣздою-лета-
вицей, кабы только крылья были!.. Ге! да они
есть!.. Рванулся Дайнасъ въ воздухъ, — есть
крылья! Малыя, правда, но вѣдь и самъ-то Дай-
насъ сталъ невеличекъ — точь-в-точь какъ жа-
воронокъ, ранняя пташка, что поутру степь будитъ.
Слышишь, хлопче, какъ заливаются? скоро солнце
выглянетъ.
«— Воротись! воротись! воротись! — кричалъ
Дайнасъ, когда поднимался кругами къ своей желан-
ной звѣздѣ, что его зачаровала и погубила: изъ чело-
вѣка сдѣлала птицей,—и совсѣмъ было уже добрался
онъ до нея, но заря протекла между ними красною
рѣкой, и звѣзда утонула въ ней и стала невидимкой.
И напрасно Дайнасъ съ той поры и до нашего вѣ-
ка отъ утренней зари до вечерней мечется по под-
небесью, хлопочетъ-ищетъ звѣзду-летавицу, — не
найти ее: не дано! Только, когда, усталый, упа-
даетъ онъ на поле въ свое гнѣздо подъ колосьями,
выплываетъ та звѣзда на небо и, пока спитъ Дай-
насъ, сіяетъ ярко; когда же онъ проснется, уви-
дитъ ее и полетитъ къ ней, — загораживается отъ
него румяною зарей и таетъ въ ней, какъ воскъ въ
пламени ... Такъ-то, хлопче!.. Эге! Да ты
спишь, хлопче?».
И точно: убаюканный разсказомъ, Марко давно
спалъ крѣпкимъ сномъ, не чувствуя ни утренней
прохлады, ни того, какъ алое зарево, наполнившее
А. В. Амфитеатровъ. X. 23
354
Миѳы жизни.
собою небо, степь, Рось, Корсунь и баштанъ, сдѣ-
лало и его, и дѣда изъ смуглыхъ хохловъ мѣдно-
красными индѣйцами; не слыша даже, какъ десят-
ки жаворонковъ-Дайнасовъ щебетали въ розовой
пучинѣ неба, высоко-высоко кружа въ немъ на вѣч-
ныхъ поискахъ прекрасной обманщицы — звѣзды-
летавицы.
Чортъ.
Курьерскій поѣздъ мчалъ меня изъ Вѣны въ
Россію. Я взялъ путь на Краковъ, Львовъ и Во-
лочискъ. Сверхъ обыкновенія, пассажировъ ѣхало
немного. Я оставался въ купэ одинъ до самаго
Прэрау, гдѣ сѣверная дорога императора Франца-
Іосифа сходится съ линіей на Прагу. Въ Прэрау ко
мнѣ подсѣлъ попутчикъ; лица его я не могъ хоро-
шо разглядѣть, — въ вагонѣ стемнѣло, а когда въ
потолкѣ купэ вспыхнулъ бѣлый полушаръ электри-
ческаго фонаря, спутникъ мой уже вытянулся во
всю свою длину на свободномъ диванѣ и громко
храпѣлъ, укрытый съ головою куньею шубкою. По
шубкѣ этой я рѣшилъ, что мой дорожный ком-
паньонъ — полякъ изъ Галиціи; нѣмцы и чехи та-
кихъ не носятъ. Въ Прэрау «поляка» провожала
цѣлая свита молодыхъ людей, весьма почтительно
обнажившихъ головы, когда поѣздъ тронулся. Зна-
читъ, особа не простая.
Подъ Краковымъ незнакомецъ проснулся и ми-
нутъ пять зѣвалъ такъ громко и широко, что я на-
чалъ было серьезно опасаться за цѣлость его че-
люстей. А тутъ еще навернулся въ память старин-
ный стишокъ на зѣваку:
23*
356
Миѳы жизни.
Во время оно
Китъ проглотилъ Іону;
Не ты ль, Никита,
Проглотилъ кита?
Чтобы скрыть невольную улыбку, я прильнулъ
лицомъ къ окну и внимательно вглядывался въ пред-
разсвѣтныя сумерки, пока не привелъ себя въ до-
статочно серьезное настроеніе. Оборачиваюсь на-
конецъ, — попутчикъ мой сидитъ, опершись по-
кавалерійски, руками на колѣна, и любопытно
смотритъ на меня яркими глазами. Необычайная
острота его взгляда поразила меня. Незнакомцу
было на видъ лѣтъ сорокъ пять, пожалуй даже
слишкомъ; лицо — очень измятое жизнью, некраси-
вое и мало симпатичное, но запечатлѣнное умомъ
необыкновеннымъ. Въ толпѣ вы замѣтили бы и вы-
дѣлили это лицо изъ десятковъ тысячъ: настолько
характерны были выпуклости лба у висковъ и крѣп-
кій хищный ротъ съ выдавшимися впередъ челю-
стями. Незнакомецъ улыбнулся: ни у кого ни рань-
ше, ни позже не видалъ я болѣе зубатаго рта —
совсѣмъ волчья пасть, полная острыми рѣзцами и
клыками. Да и весь-то мой попутчикъ, когда оска-
лился въ улыбку, походилъ на лобастаго матераго
волка, какъ изображенъ онъ Густавомъ Дорэ въ
иллюстраціяхъ къ сказкамъ Перро, когда облизы-
вается на Красную Шапочку. За Краковомъ мы
разговорились.
— Гдзе панъ ѣдзе, проше пана? — началъ ли-
кантропическій спутникъ, учтиво наклоняя голо-
ву. Голосъ его былъ довольно мягокъ, но съ хри-
потцой, а манера говорить престранная: онъ точно
лаялъ.
— Въ Кіевъ.
УкраЛнл. Чортъ.
357
Попутчикъ тотчасъ же перешелъ съ польскаго
языка на русскій, или, вѣрнѣе сказать, на русинское
нарѣчіе. Когда я не понималъ или онъ самъ затруд-
нялся найти подходящее къ разговору слово, онъ
переходилъ то на польскій, то на нѣмецкій языкъ.
— Вы галичанинъ? — спросилъ я.
— Н-нѣтъ... я живу въ Германіи... но Гали-
ція — моя родина, по крайней мѣрѣ нравствен-
ная ... мой любимый край ...
Онъ опять оскалился, словно хотѣлъ прогло-
тить свою излюбленную Галицію, и, замявъ разго-
воръ о себѣ, принялся выспрашивать меня очень
быстро и очень тонко, съ манерою ловкаго и наблю-
дательнаго интервьюера, кто я такой, чѣмъ зани-
маюсь, выгодно ли литературное «ремесло» (онъ
такъ и выразился) въ Россіи, какія газеты у насъ въ
ходу, кого изъ иностранныхъ писателей больше пе-
реводятъ и кто изъ литературной молодежи входитъ
въ моду. Съ старою русскою литературою, кончая
Тургеневымъ, онъ былъ знакомъ въ совершенствѣ.
О Чеховѣ зналъ, хотя и не читалъ его. Объ Альбо-
вѣ, Баранцевичѣ, Станюковичѣ, Потапенкѣ, Мами-
нѣ-Сибирякѣ и не слыхивалъ. Отъ писателей раз-
говоръ незамѣтно перескочилъ къ литературнымъ
вѣяніямъ, къ декадентамъ и символистамъ, а че-
резъ нихъ и къ общему мистическому настроенію
послѣдней четверти XIX вѣка, который, наскучивъ
тьмами низкихъ истинъ, бросилъ въ насъ возвы-
шающіе обманы бредней теософическихъ, спирити-
ческихъ, сатаническихъ, родилъ Блаватскую и Пела-
дана, выдвинулъ впередъ Данте Росетти и прера-
фаэлитовъ и воцарилъ надъ сливками парижскаго
и лондонскаго общества — здѣсь буддійскаго ламу,
тамъ — Вельзевула средневѣковыхъ шабашей,
358
Миѳы жизни.
тутъ — бичующаго себя четками трапписта ... Въ
Россіи тогда эти вѣянія были еще вновѣ, чуть за-
рождались, на западѣ же фантастическая эпидемія
свирѣпствовала уже широко и настойчиво.
— Наклонность современнаго общества къ не-
обыкновенному, — сказалъ незнакомецъ, нагибаясь
ко мнѣ и свѣтя мнѣ прямо въ глаза своими глаза-
ми-огоньками (при этомъ меня обдало тонкими
англійскими духами), — наклонность къ необыкно-
венному смущаетъ многихъ. Друзья государствен-
наго прогресса, работники практической цивилиза-
ціи видятъ въ европейской эпидеміи супернатура-
лизма зловѣщій признакъ реакціи, поворота чуть не
къ среднимъ вѣкамъ. Я, конечно, не рѣшусь оспа-
ривать реакціоннаго характера всѣхъ этихъ ученій
и увлеченій. Папство и полицейское государство
всегда ѣхали на чортѣ и на чудѣ, какъ на своихъ
боевыхъ коняхъ. Но я не придаю современному су-
пернатурализму серьезнаго вліятельнаго значенія.
Двѣсти лѣтъ реалистическаго мышленія нельзя
заслонить ни козлинымъ хвостомъ сатаны съ бро-
кенскаго шабаша «въ первый разъ по возобновле-
ніи», ни мѣдными божками съ Тибета. Просто: мы
немножко пересолили съ реалистическою разсудоч-
ною послѣдовательностью, устали, засохли, и такъ
какъ человѣкъ, даже самый прозаическій, всегда
эстетикъ по натурѣ — ему захотѣлось, наконецъ,
сверхъестественнаго дивертисмента... Въ наше
время, массы и личности, ихъ составляющія, сдѣла-
лись удивительно похожими другъ на друга. Преж-
де какъ-то было, что масса — одно, личность —
другое, а теперь онѣ одно и то же. Я говорю про
ихъ психологію. И вотъ, сколько я ни наблюдалъ
отдѣльные экземпляры увлеченія сверхъестествен-
Украйна. Чортъ.
359
нымъ, ни разу я не видалъ такого увлеченія въ чи-
стомъ видѣ, безъ скептической примѣси: два вѣка
реалистической дисциплины сказываются, какъ ви-
дите! И, въ общемъ, человѣкъ, — пока не сошелъ
съ ума, — гораздо легче разувѣряется въ необыкно-
венномъ, чѣмъ рѣшается ему повѣрить... У меня
близъ Черновицъ есть пріятель — помѣщикъ, ко-
торый, подъ особо-фантастическимъ настроеніемъ,
вообразилъ себя своего рода Пигмаліономъ и го-
товъ былъ клясться, что его любитъ мраморная
статуя... описывалъ даже свои свиданія съ нею ...
и статуя эта была вовсе не невинная и добродушная
Галатея, но вампиръ какой-то... онъ весь изсохъ
во время этой дикой иллюзорной любви, сталъ
кашлять кровью.... И что же? Годъ тому назадъ
встрѣчаю его въ Берлинѣ: здоровъ, какъ быкъ, же-
натъ на толстѣйшей нѣмкѣ, спорить о табачной
монополіи и ругаетъ все необыкновенное, какъ
прусскій фельдфебель ... Ха-ха-ха!..
— На эту тему есть, помнится, красивый раз-
сказъ у Захеръ-Мазоха, — замѣтилъ я.
Мой собесѣдникъ внимательно взглянулъ на меня.
— Можетъ быть ... не помню ... Ау васъ чи-
таютъ Захеръ-Мазоха?
— Очень любятъ. И его, и Эмиля Францоза.
— Кто вамъ больше нравится?
— Разумѣется, Захеръ-Мазохъ.
Незнакомецъ одобрительно закивалъ головою:
— И мнѣ тоже. У васъ есть вкусъ. И мнѣ тоже...
Онъ задумался.
— Скажите, — возобновилъ онъ разговоръ, -
не замѣчали вы, что у каждой необыкновенной
исторіи есть непремѣнно два оборота, какъ у ме-
дали? Такъ — трагедія, такъ — водевиль. Такъ
360
Миѳы жизни.
величаво, такъ — глупо и пошло. Впрочемъ, —
улыбнулся онъ, — иначе и быть не можетъ: таковъ
и самъ отецъ всей сверхъестественной лжи — дья-
волъ: то Сатана Байрона и Мильтона, то смѣшной
чортикъ уличнаго Петрушки... Вы любите исто-
ріи съ чертями?
— Какъ вамъ сказать? Равнодушенъ къ нимъ.
— Я разскажу вамъ случай, гдѣ чортъ игралъ
весьма трагическую роль и велъ себя чертовски,
хоть и горько поплатился за это ...
Мѣсто дѣйствія здѣсь — на невысокихъ гали-
ційскихъ холмахъ, между которыми несетъ насъ
поѣздъ.
Время — лѣтъ сорокъ, много пятьдесятъ то-
му назадъ. Я могъ бы представить вамъ живыхъ сви-
дѣтелей происшествія.
Недалеко отъ Коломыи есть фольваркъ Цѣхи-
нецъ. Въ ту пору онъ принадлежалъ пану ... ну,
положимъ, хоть Висловскому, помѣщику не изъ са-
мыхъ крупныхъ, но съ хорошимъ достаткомъ и
большимъ вѣсомъ въ округѣ. Жилъ и правилъ хо-
зяйствомъ Висловскій по-старинному — настоя-
щимъ польскимъ патріархомъ-феодаломъ, но чело-
вѣкъ былъ добрый, съ хлопами ладилъ и даже ро-
ковой 1840 годъ, когда столько галиційскихъ па-
новъ погибло подъ ножами и въ пожарахъ народна-
го возстанія, Висловскому не отозвался лихомъ.
Память его и до сихъ поръ въ почетѣ и между по-
ляками, и между русскими. Висловскій давно уже
вдовѣлъ. Жилъ онъ въ своемъ фольваркѣ вдвоемъ
съ дочерью Стефою — шестнадцатилѣтнею красави-
цей, пышною и дикою, какъ лѣсной шиповникъ.
Панну Стефу только что посватали за молодого
Украйна. Чортъ.
361
графа, скажемъ, къ примѣру, Стембровскаго, въ го-
ры, верстъ за двѣсти отъ Цѣхинца.
Въ одинъ прекрасный полдень, знойный и мгли-
стый, какіе часто томятъ галичанъ въ іюлѣ, когда
курятся болота и выгораютъ подземными пожарами
лѣса, — Вавжинецъ1 Клюга, сынъ дьячка изъ
уніатскаго поселка, подъ самымъ Цѣхинцемъ, от-
правился въ садъ пана Висловскаго за очень при-
вычнымъ ему, но не совсѣмъ похвальнымъ дѣломъ—
красть яблоки.
Этотъ Вавжинецъ былъ оригинальный мальчиш-
ка — изъ поэтическихъ уродцевъ, какихъ такъ лю-
бятъ описывать... — разсказчикъ усмѣхнулся,
останавливая на мнѣ со странною веселостью свои
блестящіе глаза, — такъ любятъ описывать помя-
нутые вами сейчасъ Захеръ-Мазохъ и Францозъ ...
Природа наградила Вавжинца личикомъ ангела
и тѣломъ дьяволенка, укоротивъ ему лѣвую ногу
противъ правой: хромота повлекла за собою кри-
вобокость, и мальчикъ выросъ горбуномъ. Какъ
всѣ уродцы, если они не злы и не идіоты, онъ отли-
чался рѣдкою музыкальностью и былъ большой
мечтатель — охотникъ считать звѣзды и улетать
мыслями за тридевять земель въ тридесятое цар-
ство. Что касается его умственныхъ способно-
стей ... ихъ размѣръ, я думаю, достаточно опредѣ-
ленъ уже тою подробностью, что ему было восем-
надцать лѣтъ, а онъ лазилъ по чужимъ садамъ во-
ровать яблоки съ тѣмъ, чтобы ввечеру проигрывать
ихъ ребятишкамъ въ бабки.
Вавжинецъ благополучно перебрался черезъ ка-
менную ограду сада пана Висловскаго — съ пол-
1 Лаврентій.
362
Миѳы жизни.
нымъ пренебреженіемъ къ битому стеклу на ея гре-
бешкѣ: на подошвахъ, колѣнкахъ и ладоняхъ у него
была верблюжья кожа. Онъ облюбовалъ два дерева
и раздумывалъ, за какое приняться раньше, когда
его окликнулъ голосъ «съ неба»:
— Вотъ это хорошо! Панъ Вавжинецъ Клюга
изволитъ красть господскія яблоки. Не заболѣла
бы за то у мосыіана потылица.
У Вавжинца душа раздвоилась и ушла въ пятки.
Онъ закрылъ глаза, чтобы не видѣть, по крайней
мѣрѣ, свѣта въ ту страшную минуту, какъ садов-
никъ схватилъ его за шиворотъ и поволочетъ предъ
грозныя очи самого пана Висловскаго; а тамъ
расправа короткая: лозаны, да какіе! Но шиворотъ
оставался свободнымъ, садовникъ не появлялся, все
было тихо и ... Вавжинецъ струсилъ еще больше.
Онъ былъ готовъ думать, что голосъ раздался и
впрямь съ неба, — именно тотъ голосъ, о которомъ
разсказывалъ ребятамъ въ школѣ ксендзъ Игнацъ,
будто онъ предостерегаетъ людей, когда они замы-
слятъ дурное дѣло, о Всевидящемъ Окѣ. Вавжи-
нецъ со страха накинулъ себѣ на голову мѣшокъ,
въ два прыжка очутился у стѣны и перемахнулъ бы
черезъ нее, если бы его не остановилъ смѣхъ — то-
же съ неба, но черезчуръ задорный, чтобы быть не-
беснымъ. Онъ взглянулъ по направленію смѣха и ми-
гомъ успокоился: его дразнила съ вѣтвей старой,
густолиственной груши панна Стефа.
Панны Стефы Вавжинецъ ничуть не боялся, по-
тому что она была дѣвушка-озорница, скорѣе спо-
собная помочь ему ограбить отцовскій садъ, чѣмъ
выдать вора. Въ глухомъ Цѣхинцѣ она росла, какъ
трава, свободная, своевластная и буйная. Вавжи-
нецъ, въ ранніе дѣтскіе годы, игрывалъ съ нею, и
Украйна. Чортъ.
363
она колотила его, какъ всѣхъ своихъ сверстниковъ.
Однажды, на рожденье, онъ принесъ въ подарокъ
одиннадцатилѣтней Стефѣ пару перепеловъ. Дѣвоч-
ка спутала пташкамъ ножки, потомъ выколола бу-
лавкою глаза и смѣялась,, глядя, какъ слѣпыя птич-
ки скачутъ наобумъ, безсильныя найти другъ
друга.
— А ты таки трусишка, — сказала панна Сте-
фа, когда вдоволь насмѣялась надъ Вавжинцемъ.
— Я было думалъ, что идетъ старый Янушъ, —
оправдывался юный воришка. — А вы, панночка, дай
вамъ Богъ здоровья, что тамъ дѣлаете на грушѣ?
— Учусь летать, — серьезно отвѣтила панна
Стефа.
Вавжинецъ разинулъ ротъ:
— Гмъ... вотъ она какая штука!.. а зачѣмъ
бы я леталъ на вашемъ мѣстѣ?
— Мнѣ завидно твоей матери. Она, сказыва-
ютъ, каждую субботу летаетъ верхомъ на помелѣ
на шабашъ ...
Ничѣмъ нельзя было больнѣе уколоть Вавжин-
ца, какъ назвать мать его вѣдьмою. А она, дѣйстви-
тельно, знахарила и слыла хорошею лѣкаркою на
весь околотокъ. Кумушки давно породнили бабу
Эльжбету съ сатаною, и самое уродство Вавжин-
ца,—странное на ихъ взглядъ, потому что и Эльж-
бета славилась, въ свое время, писаною красави-
цею, и мужъ ея, дьячекъ Базыль, былъ молодецъ
мужчина, — приписывали тихомолкомъ бѣсовско-
му вмѣшательству въ семейный союзъ Клюги. Вав-
жинецъ самъ немножко вѣрилъ, что мать его не безъ
грѣха по колдовской части; онъ утѣшалъ себя толь-
ко тѣмъ, что она, если и вѣдьма, то добрая — не
какъ другія, и только лѣчитъ людей и скотъ, но ни-
364
Миѳы жизни.
кого не портить, не завязываетъ заломовъ на ржи,
не выдаиваетъ молока изъ чужихъ коровъ, не кра-
детъ ни росы съ луговъ, ни младенцевъ изъ бере-
менныхъ женщинъ. Онъ ничего не отвѣтилъ на
насмѣшку панны Стефы, насупился и глядѣлъ въ
землю.
— Правда, что ты чортовъ сынъ? — продолжа-
ла безжалостная дѣвушка, наслаждаясь смущеніемъ
юноши.
— Богъ знаетъ что вы говорите, панночка, —
съ досадой отозвался Вавжинецъ. — Ну, какъ я
могу быть чортовымъ сыномъ, когда я крещеный?
Вотъ и крестъ на шеѣ.
— Это ничего не значитъ. Хоть ты и крещеный,
а отецъ у тебя все-таки не Базыль, но чортъ... И,
когда тебя крестили, онъ разсердился и такъ толк-
нулъ попа подъ руку, что тотъ уронилъ тебя на
костельный полъ. Оттого у тебя и ноги хромыя, и
горбъ на спинѣ, и весь ты такой уродъ.
У Вавжинца стояли слезы въ глазахъ.
— Ужъ лучше я уйду, чѣмъ слышать этакое, —
сказалъ онъ, забрасывая мѣшокъ за спину. — Раз-
вѣ я виноватъ, что родился калѣкою? За что тутъ
издѣваться? Прощайте, панна Стефа, счастливо
вамъ оставаться — на вашей грушѣ.
— Куда же ты бѣжишь? — а яблоки, которыя
ты пришелъ воровать?
— Пускай ихъ пекельные бѣсы воруютъ!
— И отецъ твой съ ними?!
Совсѣмъ обозленный Вавжинецъ бросился къ
стѣнѣ, но панна Стефа громко крикнула ему:
— Ни съ мѣста, дрянь! Стой, когда велятъ. Не
то я сейчасъ закричу: ловите вора... Распишутъ
тебѣ спину...
Украйна. Чортъ.
365
Она смягчила голосъ:
— Больно некстати обидчивъ, пане Вавжинецъ
Клюга. Экая важность, что я пошутила и назвала
тебя чортовымъ сыномъ, а мать твою вѣдьмою. Да
хоть бы и въ самомъ дѣлѣ вѣдьма... гмъ!.. мо-
жетъ быть, я и сама вѣдьма.
— И хвостъ у васъ есть? — язвительно спро-
силъ Вавжинецъ, уже нѣсколько примиренный съ
барышнею, но все-таки мстя этимъ вопросомъ
за свою обиду. Панна Стефа хладнокровно возра-
зила:
— Нѣтъ. Да я еще молола. Авось, вырастетъ.
Она захохотала, прибавивъ:
— Ну, какъ же не вѣдьма? Вотъ видишь, ле-
тать учусь.
— И скоро вы, панна Стефа, полетите?
— А вотъ, какъ ты отцѣпишь меня отъ груши,
такъ я и полечу.
И видя, что Вавжинецъ опять разинулъ ротъ,
продолжала съ сердитымъ взоромъ и густымъ ру-
мянцемъ на щекахъ:
— Дуракъ! Слушаешь, развѣсивъ уши, мои не-
былицы, а не догадаешься, зачѣмъ я сижу на гру-
шѣ, точно кукушка, альбо бѣсъ, закоханый въ вер-
бу \ Меня пришпилило сукомъ за платье, и я не
моіу двинуться, потому что боюсь располосовать
цѣлое полотнище. И занесла же меня нелегкая на
дерево въ новомъ платьѣ, только что изъ Львова ...
Помоги мнѣ сойти.
Вавжинецъ вскарабкался на грушу и освободилъ
новую Андромеду, такъ комически прикованную къ
сухому суку. Вдобавокъ къ неловкости своего по-
1 Мѣстная пословица.
366
Миѳы жизни.
ложенія, Андромеда была нагружена нѣсколькими
десятками спѣлыхъ грушекъ-малгужатокъ и не смѣ-
ла отнять руки отъ фартука, чтобы не разсыпать
плодовъ. Но, соскакивая на землю, панна Стефа
поскользнулась и едва не упала; груши дождемъ по-
сыпались на траву. Стефа подумала, что это шут-
ки Вавжинца, и вспыхнула:
— Вогъ тебѣ за это! — крикнула она и удари-
ла горбуна по лицу.
Вавжинецъ и не думалъ уронить барышню. По-
лучивъ ни за что ни про что пощечину, онъ остол-
бенѣлъ, потомъ разсвирѣпѣлъ...
— Драться? Ладно же! Коли такъ, ѣшьте ва-
ши груши! ѣшьте ваши груши!
И онъ пустился скакать по разсыпаннымъ пло-
дамъ, втаптывая ихъ въ землю. Теперь онъ дѣй-
ствительно походилъ на дьяволенка.
Панна Стефа была рослая, могучая дѣвушка, съ
розовымъ лицомъ и съ голубыми глазами, странно
мутными подъ поволокою. Но, опомнившись отъ
перваго изумленія, она раскраснѣлась, какъ кумачъ,
поволока сплыла съ ея глазъ, и они засверкали,
какъ звѣзды.
— Ахъ, гаманъ! лайдакъ! поплатишься ты мнѣ
за это! — крикнула она.
Вавжинецъ очень хорошо помнилъ, по дѣтскимъ
годамъ, тяжесть рукъ панны Стефы. Поэтому, ко-
гда она кинулась на него, онъ, не разсуждая, бросил-
ся наутекъ. Стефа мчалась за нимъ, стараясь от-
рѣзать ему перебѣгъ къ стѣнѣ. Тогда онъ повер-
нулъ вглубь сада. Она долго не могла настичь Вав-
жинца и порою нагибалась, чтобы схватить съ земли
палое яблоко или кусокъ кирпича, и швыряла ихъ
въ спину горбуна .... Раза три она попала мѣтко,
Украйна. Чортъ.
367
и Вавжинецъ вскрикивалъ отъ боли. Это разсмѣ-
шило панну Стефу, и ярость ея унялась; теперь она
гналась за Вавжинцемъ, толкаемая уже не столько
жаждою отплатить за дерзость, сколько увлечені-
емъ самой погони, разгулявшимся инстинктомъ
борьбы.
Панна Стефа бѣгала быстрѣе Вавжинца, но онъ
былъ босикомъ, а она — въ тяжелыхъ башмакахъ.
Долго кружили они по саду. Наконецъ Вавжинцу
удалось проюркнуть къ стѣнѣ. Онъ думалъ пере-
махнуть ее однимъ скачкомъ, но сорвался, и въ то
же мгновеніе панна Стефа набѣжала на него и схва-
тила его за плечи... Теперь они стояли лицомъ
къ лицу, задыхающіеся, красные, потные, сердито
нахмуренные.
— Пустите меня: я не дамъ себя бить! — про-
шепталъ Вавжинецъ, глядя прямо въ глаза ба-
рышни.
— Увидимъ, — тоже шопотомъ сказала панна
Стефа и замахнулась.
Онъ перехватилъ ея руку, и между ними,
одинаково сильными, завязалась нѣмая борьба,
какъ между двумя злыми звѣрятами. Панна
Стефа подставила Вавжинцу ногу, рнъ повалился,
но, вмѣстѣ съ собою, уронилъ и ее. Они покати-
лись по травѣ, грудь къ груди и глаза къ глазамъ.
Озлобленіе у обоихъ прошло. Оба казались другъ
другу странными* и странною самая борьба, такъ
непонятно пріятная въ мутномъ зноѣ этого полдня,
напитаннаго ароматами сырой земли, травы и со-
зрѣвшихъ плодовъ...
Прошло три дня. Вавжинецъ ходилъ совсѣмъ
шальной. До сихъ поръ дѣтскій умъ его внезапно
просвѣтился; онъ чувствовалъ себя взрослымъ и не-
368
Миѳы жизни.
счастнымъ. Съ тѣхъ поръ, какъ панна Стефа вы-
рвалась изъ его объятій и, закрывъ лицо руками,
убѣжала въ густой вишенникъ, жизнь горбуна по-
теряла всякій смыслъ: онъ не понималъ себя и бо-
ялся людей. Боялся пана Висловскаго, боялся графа
Стембровскаго, боялся и самой панны Стефы, кото-
рая, онъ былъ увѣренъ, такъ оскорблена, что непре-
мѣнно погубитъ его ... Три дня, съ утра до вечера,
онъ чувствовалъ себя то въ петлѣ, то подъ плетьми,
то панъ Висловскій, привязавъ къ дереву, — къ той
самой проклятой грушѣ, — разстрѣливалъ его изъ
ружья мелкою бекасинною дробью, то грабя Стем-
бровскій привязывалъ его къ конскому хвосту, меж-
ду тѣмъ какъ Стефа хлопаетъ въ ладони и злобно
хохочетъ. И всѣхъ казней ему казалось еще мало
для себя.
Однако въ фольваркѣ все было спокойно...
Мало-по-малу успокоился и Вавжинецъ. Проис-
шедшее начало воображаться ему сномъ, такимъ
страшнымъ и опаснымъ, что лучше бы о немъ за-
быть.
Но однажды, когда онъ, уставъ полоть гряды,
спалъ у себя на огородѣ, его разбудила мѣтко бро-
шенная ему въ голову картофелина. Оглянувшись,
онъ увидалъ надъ плетнемъ розовое лицо Стефы, съ
такими же ярко-звѣздистыми глазами, какъ тогда,
въ саду ...
— Здравствуй, — сказала она.
Онъ молчалъ. Сердце его заколотилось, сдѣла-
лось трудно дышать, и онъ забоялся, что умретъ на
мѣстѣ.
— Что же ты не приходишь больше въ садъ? —
спросила Стефа.
Онъ опять не отвѣтилъ и только, не отрываясь,
Украйна. Чортъ.
369
глядѣлъ на нее, точно кроликъ на гремучую
змѣю.
Стефа позвала:
— Поди сюда.
Когда Вавжинецъ приблизился, она, быстро осмо-
трѣвшись, положила ему на плечи свои бѣлыя руки
и прильнула къ его губамъ медлительнымъ и крѣп-
кимъ поцѣлуемъ. У Вавжинца пошла кругомъ голо-
ва, міръ повернулся вверхъ дномъ передъ глазами,
и онъ потерялъ память, давно ли тянется и опьяня-
етъ его этотъ поцѣлуй. И вдругъ онъ охнулъ отъ
острой жгучей боли ... Стефа оторвала свои губы
отъ его глубоко укушенныхъ губъ; струя крови бѣ-
жала по его подбородку, двѣ, три алыя капли оста-
лись на ея губахъ. Она смотрѣла на Вавжинца тор-
жествующимъ взглядомъ — властнымъ и жесто-
кимъ: она видѣла, что онъ покоренъ ею, сломанъ,
растоптанъ, что онъ рабъ ея на всю жизнь. Она
сняла руки съ его плечъ, перешла отъ плетня че-
резъ тропинку къ чужому плетню, сосѣдскому и,
не глядя болѣе на Вавжинца, ощипывала бѣлорозо-
вую павилику ... И опять между ними не было ска-
зано ни одного слова. Наконецъ она сухо при-
казала:
— Ты проводишь меня въ Цѣхинецъ.
Съ этого вечера жизнь Вавжинца и Стефы поле-
тѣла вихремъ въ чаду потайныхъ свиданій; романъ
ихъ не могъ тянуться долго: въ сентябрѣ ожидали
графа Стембровскаго, который облаживалъ свои
кредитныя дѣлишки съ жидами въ Вѣнѣ, и, вслѣдъ
за его пріѣздомъ, должна была состояться свадьба
Стефы. Ни Стефа, ни Вавжинецъ не думали о томъ,
чтобы противодѣйствовать этой свадьбѣ: какъ для
всего Цѣхинца, такъ и для нихъ она была дѣломъ
А. В. Амфитеатровъ. X. 24
370
Миѳы жизни.
роковымъ и неизмѣнимымъ, для всѣхъ желатель-
нымъ и рѣшеннымъ безповоротно. АЬ&етасМ,
какъ говорятъ нѣмцы.
— Когда ты выйдешь за графа, я утоплюсь, —
спокойно говорилъ Вавжинецъ.
Стефа презрительно пожимала плечами.
— Ну, вогь еще! ..
— Ты не вѣришь?
— Нѣтъ, вѣрю ... только это будетъ глупо.
— Почему глупо?
— Не стоитъ.
— Ты думаешь?
— Я думаю, что я не стала бы топиться, если
бы ты женился, — съ какой же стати топиться те-
бѣ, когда я выйду замужъ?
Подъ угрозою короткаго срока они наполняли
свою любовь всѣмъ разнообразіемъ, какое способно
породить это чувство, всѣмъ счастьемъ и всѣми му-
ками страсти. Между ними происходили ужасныя
ссоры, кончавшіяся безумными объятіями, — на-
смѣшки, брань и драка, которыя размѣнивались на
поцѣлуи.
— За что ты меня полюбила? — спрашивалъ
Вавжинецъ.
Стефа презрительно отвѣчала:
— За то, что дуракъ, а дуракамъ счастье.
— Я вовсе не дуракъ, — обидѣлся Вавжинецъ.
Стефа смѣрила его долгимъ, любопытнымъ взгля-
домъ.
— Не дуракъ? .. Тѣмъ хуже для тебя ...
— Ну, нѣтъ: мнѣ больше нравится быть ум-
нымъ.
— Чѣмъ ты будешь умнѣе, тѣмъ больнѣе бу-
детъ тебѣ, когда я тебя брошу. Желай лучше вовсе
Украйна. Чоргь.
371
одурѣть, пока я еще съ тобою и могу помочь те-
бѣ... потерять разумъ.
Но въ другой разъ она сама сказала ему, лежа
на его колѣняхъ своею прекрасною головою:
— Я люблю тебя за то, что я красавица, а ты
звѣрь. За то, что ты нищій горбунъ, за то, что ты
ходить босикомъ, за то, что ты грубъ со мною,
какъ хлопъ со своею хлопкою, — я люблю тебя за
то, что тебя не за что любить. А еще я люблю те-
бя за то, что если бы мой отецъ подозрѣвалъ, что
я съ тобой здѣсь, на этомъ сѣновалѣ, онъ заперъ
бы двери сюда вонъ тѣмъ тяжелымъ замкомъ и сво-
ею рукою зажегъ бы сарай со всѣхъ четырехъ
угловъ. И вотъ бы когда, вотъ бы когда ты узналъ,
какъ я умѣю любить и цѣловать ... Ты не пожа-
лѣлъ бы жизни и умеръ бы счастливый ...
Глаза ея дико блестѣли:
— Я люблю тебя за то, что унижаю себя, отда-
ваясь тебѣ, за то, что мы обкрадываемъ моего же-
ниха, котораго я заранѣе ненавижу, — зачѣмъ онъ
на мнѣ женится, и мнѣ прочитаютъ въ костелѣ, что
я должна его бояться... Какъ я буду смѣяться его
чванству и важности, когда буду вспоминать
тебя ... Ха-ха-ха! то-то рога торчатъ у ясновель-
можнаго пана графа подъ его короною. У твоего
отца — чорта — не длиннѣе! Я люблю тебя за то,
что я сумасшедшая, и часто сама не знаю, чего
больше хочу — цѣловать тебя или зарѣзать ... что-
бы текла кровь ... много-много крови ... И ...
ахъ, зачѣмъ ты въ самомъ дѣлѣ не чортовъ сынъ?
Тогда я любила бы тебя еще больше...
Стембровскій пріѣхалъ. Передъ свадьбою на
послѣднемъ свиданіи съ Вавжинцемъ — Стефа сухо
и холодно приказала ему разъ навсегда выкинуть
24*
372
Миѳы жизни.
ее изъ памяти, никогда не попадаться ей на глаза и
въ особенности, — Боже сохрани, — когда-либо
хоть намекомъ обмолвиться о прошлыхъ ихъ отно-
шеніяхъ.
-----Я достану тебя вездѣ, всегда, — говорила
она, стиснувъ свои острые бѣлые зубы, — и ты зна-
ешь меня, знаешь и то, что я всегда добуду себѣ лю-
дей, которые за одну мою улыбку съ радостью пой-
дутъ на эшафотъ... Я прикажу содрать съ тебя,
съ живого кожу, — и сдерутъ.
Вавжинецъ — синій, какъ мертвецъ — почти не
слыхалъ ея угрозъ. Онъ безсмысленно повторялъ:
— Не безпокойтесь, панна Стефа ... я знаю
свое мѣсто... я знаю свое мѣсто.
Когда панну Стефу обвѣнчали и борзые кони
уносили молодыхъ Стембровскихъ изъ Цѣхинца въ
ихъ далекій замокъ, Вавжинецъ замѣшался въ тол-
пу челяди, собравшейся во дворѣ фольварка. Въ во-
ротахъ лошади чего-то испугались, и вышла сумя-
тица, давка, и одинъ человѣкъ попалъ подъ колеса.
Этотъ человѣкъ былъ Вавжинецъ. Графиня Стефа
сидѣла въ каретѣ, блѣдная, какъ полотно, но даже
не взглянула на раненаго, когда его, безчувственна-
го, съ разбитою головою и переломанными руками,
проносили мимо.
Говорятъ, что битая посуда и гнилая верба жи-
вутъ два вѣка. Какъ ни тяжело былъ израненъ
Вавжинецъ, онъ выжилъ: лѣкарка-мать его выходи-
ла... А затѣмъ онъ пропалъ изъ Цѣхинца — и
слѣдъ его простылъ.
Молодая графиня жила съ мужемъ согласно.
Семь мѣсяцевъ спустя послѣ свадьбы она оступи-
лась и упала съ невысокой лѣстницы какъ разъ во-
время, чтобы вслѣдъ затѣмъ преждевременно раз-
Украйна. Чортъ.
373
рѣшиться отъ бремени мальчикомъ, — съ замѣтно
искривленнымъ позвоночнымъ хребтомъ. Доктора
сказали, что ребенокъ жизнеспособенъ, но обѣща-
етъ быть хромымъ и горбатымъ. Графъ былъ очень
огорченъ, графиня — равнодушна. Новорожденнаго
назвали Феликсомъ и пририсовали новый кружокъ
къ родословному древу: графъ Феликсъ-Алоизъ
Стембровскій, аппо йотіпі 185... Затѣмъ въ па-
лацѣ графа совершились чудеса.
Въ одинъ весьма скверный апрѣльскій вечеръ,
холодный и дождливый, въ дѣтской, гдѣ спалъ ма-
ленькій графъ, надо было затопить каминъ. Пламя
весело разгорѣлось и собрало къ себѣ весь женскій
штатъ, приставленный къ надеждѣ рода Стембров-
скихъ: няньку, мамку и двухъ поднянекъ-дѣвче-
нокъ. Каминъ отпылалъ... тлѣли одни красные
уголья, медленно покрываясь бѣлою золою. При-
слуга болтала ... Вдругъ одна изъ поднянекъ за-
визжала нечеловѣческимъ голосомъ и — вытара-
щенными глазами и трясущимся пальцемъ — указа-
ла на каминъ: изъ трубы медленно спускались чьи-
то безобразныя, синія ноги ... Ноги эти безбояз-
ненно ступили на угли, и — на глазахъ онѣмѣвшаго
отъ ужаса женскаго собранія — изъ камина вы-
лѣзъ чортъ.
Не обращая вниманія на бабъ, чортъ проковы-
лялъ къ колыбели графчика.
— Это мое! — сказалъ онъ осиплымъ голосомъ,
взялъ спеленатаго ребенка въ торбу, висѣвшую у
него на шеѣ, и исчезъ въ трубѣ: какъ пришелъ,
такъ и ушелъ.
Мамка повалилась въ обморокъ; нянька впала въ
истерику; изъ дѣвченокъ одна забилась въ уголъ
за шкафомъ и, будучи не въ силахъ сказать хоть
374
Миѳы жизни.
слово, тряслась всѣмъ тѣломъ, не попадая зубомъ
на зубъ; другая, наоборотъ, металась по дѣтской,
съ отчаяннымъ безтолковымъ крикомъ... Прошло не
менѣе четверти часа прежде, чѣмъ добились отъ
нихъ, въ чемъ дѣло. Графа-отца, какъ нарочно, не
было дома. Что касается графини, она казалась
скорѣе разгнѣванною, чѣмъ изумленною ... При-
слуга смотрѣла на нее съ ужасомъ и за спиною
госпожи открещивалась: уродство графчика, по-
явленіе чорта и его властное «это мое» были при-
ведены суевѣрною дворнею въ систему, — и графи-
ня Стефанія, въ общемъ мнѣніи — равно и кресть-
янъ, и пановъ-сосѣдей, — превратилась въ злоб-
ную вѣдьму... о ней пошли тѣ же сплетни, что
о бабѣ Эльжбетѣ, матери горемычнаго Вавжин-
ца ...
Нечего говорить, что исчезнувшаго въ объятіяхъ
чорта графчика принялись разыскивать, какъ толь-
ко опомнились отъ возбужденія первой суматохи ...
Напрасно,—дьяволъ не оставилъ по себѣ ни одного
слѣда.
Пріѣхалъ графъ-отецъ. Онъ далеко не былъ
вольнодумцемъ, вѣрилъ въ чорта, какъ истинный ка-
толикъ, — однако, вѣрилъ отвлеченно, то есть: что
есть гдѣ-то онъ, анаѳема, на свѣтѣ — съ хвостомъ,
рогами и копытами, и пакостить исподтишка до-
брымъ людямъ, но чтобы чортъ, іп регзопа, могъ
явиться въ замокъ его, графа Стембровскаго, и
утащить его собственнаго графскаго ребенка, —
этому онъ рѣшительно не повѣрилъ. Не повѣрилъ
и тому, что жена его вѣдьма, и прикрикнулъ на до-
бродушнаго старика-ксендза, когда тотъ вздумалъ
было совѣтовать ему — попытать, твердо ли ясно-
вельможная пани привержена къ христіанской вѣрѣ.
Украйна. Чортъ.
375
— Богъ знаетъ что вы мелете, отецъ! Не у
васъ ли она исповѣдуется каждую недѣлю? И не
вы ли сами допускали ее до святыхъ тайнъ? Коли
она вѣдьма, такъ и вы колдунъ... Нѣтъ, нѣтъ,
тутъ какія-то шашни! и я выведу ихъ на свѣжую
воду!..
Онъ сдѣлалъ женѣ рѣзкую сцену. Но голубые
глаза Стефы совсѣмъ помутились и оглупѣли подъ
поволокою, когда графъ накинулся на нее съ требо-
ваніемъ объясненій. Недоумѣло слушая вопли и ру-
гательства супруга, она только пожимала плечами
да повторяла:
— Я-то здѣсь при чемъ? Я-то что могу
знать?
Графъ почувствовалъ, что онъ смѣшонъ, и оста-
вилъ графиню въ покоѣ...
Кто хорошо ищетъ, въ концѣ концовъ свое на-
ходитъ. Графъ напалъ на слѣдъ «чорта»: кое-кто
изъ хлоповъ встрѣтили въ ночь, какъ пропалъ граф-
чикъ Феликсъ, на большой дорогѣ уродливую фигур-
ку съ ношею подъ армякомъ ... Сведя нѣсколько
такихъ показаній вмѣстѣ, графъ опредѣлилъ напра-
вленіе, куда удалился чортъ, и энергично взялся за
розыскъ...
Разсказывать, какъ онъ искалъ чорта, я вамъ
не буду: долго, да и не въ томъ суть, какъ онъ ис-
калъ, — важно, что нашелъ. Нашелъ при избушкѣ
на курьихъ ножкахъ, одиноко брошенной среди за-
бытаго смолокуреннаго майдана, какихъ многое-
множество въ галиційскихъ лѣсахъ, тогда почти дѣв-
ственныхъ.
Графъ былъ одинъ — съ ружьемъ и собакою.
Чутье пса и вывело его къ лѣсной хижинѣ, гдѣ по-
селился чортъ. Сквозь вѣтви графъ отлично раз-
376
Миѳы жизни.
глядѣлъ нечистаго своимъ охотничьимъ глазомъ: то
былъ горбунчикъ, съ запачканною рожею; онъ въ
прихромку скакалъ передъ избушкою, напѣвая:
Лыковые лапотки,
Суконныя покромочки..
Онъ держалъ на рукахъ и тетешкалъ ребенка.
Графъ призналъ шелковое одѣяло своего сына.
Взявъ ружье на прицѣлъ, онъ двинулся на чорта ...
Чортъ все еще пѣлъ свои:
Лыковые лапотки,
Суконныя покромочки .
но, заслышавъ шорохъ вѣтвей, обернулся ... и уви-
далъ графа. Онъ страшно выпучилъ глаза. Секун-
ды двѣ-три враги молча смотрѣли другъ на друга,
словно удивляясь одинъ другому. Потомъ чортъ
положилъ ребенка на траву и, поднявъ съ земли
ружье, тоже прицѣлился ... Тогда графъ выстрѣ-
лилъ. Чортъ повалился на траву: пуля хлопнула
его прямо въ сердце. Графъ подошелъ къ убитому;
черты трупа показались ему знакомыми.
— Гдѣ я видѣлъ этого мерзавца? и чѣмъ его
обидѣлъ, что онъ вздумалъ красть моего сына? —
ломалъ онъ себѣ голову, пока, на звукъ его рога,
не сошлись разсыпанные по лѣсу егеря.
— Да это горбунъ Вавжинецъ Клюга, изъ-подъ
Цѣхинца! — воскликнулъ одинъ изъ егерей, быв-
шій съ графомъ на его свадьбѣ въ фольваркѣ пана
Висловскаго..
Въ самомъ дѣлѣ это былъ онъ...
Графъ взялъ найденнаго Феликса на руки, хо-
тѣлъ его поцѣловать, но ... вдругъ страшно поблѣд-
нѣлъ и, передавъ мальчика ближнему егерю, прика-
залъ съ отвращеніемъ:
Укрлйііл. Чортъ.
377
— Возьми его, неси домой! У меня руки не
тверды ... послѣ этого!
Онъ указалъ на трупъ.
Всю дорогу, пока добрели до замка, у графа
тряслась нижняя челюсть и ходили судорогою руки.
Онъ вспомнилъ Вавжинца, вспомнилъ, какъ уродецъ
ни съ того ни сего бросился подъ колеса его сва-
дебной кареты, прикинулъ въ умѣ преждевремен-
ное рожденіе Феликса, сравнилъ искривленное
тѣльце ребенка съ трупомъ убитаго горбуна и по-
нялъ необъяснимую охоту чорта стащить младен-
ца-графчика ... Въ замкѣ онъ, прежде всего, снялъ
со стѣны тяжелую казацкую нагайку и, не сказавъ
никому ни одного слова, прошелъ къ графинѣ. По-
лучасомъ позже онъ вышелъ изъ ея спальни, багро-
вый, шатаясь... сорваннымъ голосомъ приказалъ
закладывать лошадей и ускакалъ въ городъ къ судьѣ
заявить о совершенномъ имъ убійствѣ Вавжинца ...
Графиню Стефу нашли въ спальнѣ едва живою.
Графская нагайка превратила тѣло ея въ сплошной
синякъ; губы были расплющены въ лепешку, лѣвый
глазъ мотался мертвымъ студнемъ на щекѣ...
Оскорбленный мужъ оказался въ расправѣ своей на-
стоящимъ татариномъ. Обвинять ли его за жесто-
кость? Не знаю. Кто поручится, что, при подоб-
ныхъ обстоятельствахъ, мы съ вами не поступили бы
такъ же или даже еще хуже? По суду графъ былъ
оправданъ, какъ убійца невольный, — признали, что
онъ застрѣлилъ Вавжинца по необходимости, чтобы
самому не погибнуть отъ разбойника, убитаго съ
оружіемъ въ рукахъ. Эпизодъ похищенія чортомъ
графскаго ребенка замяли, во избѣжаніе громкаго
скандала: теперь онъ былъ уже слишкомъ объяс-
нимъ и прозраченъ. Немедленно, по оправданіи сво-
378
Миѳы жизни
емъ, графъ развелся съ Стефою, взявъ на себя вину
и обѣщаясь платить графинѣ крупную ежегодную
пенсію, съ тѣмъ, чтобы Стефа убиралась изъ Гали-
ціи навсегда и куда хочетъ, только подальше. Она
переселилась въ русскую Польшу въ Варшаву и, го-
ворятъ, пустилась тамъ во всѣ тяжкія.
Вотъ вамъ самая сверхъестественная исторія изъ
дѣйствительной жизни, какую я знаю. И ... не
правда ли, что, несмотря на трагическій конецъ, она
все-таки похожа на водевиль съ переодѣваніемъ?
— А что сталось съ Феликсомъ?
— Право, не знаю... кажется, умеръ — и хо-
рошо сдѣлалъ. Нынѣшняго графа Стембровскаго
зовутъ не Феликсомъ, но Альфредомъ ...
Поѣздъ приближался къ Львову. Попутчикъ мой
ѣхалъ на Черновицы, и ему надо было ждать во
Львовѣ Рег8опеп-2и§ на свою линію ... Любезно
простясь со мною послѣднимъ оскаломъ своихъ
волчьихъ зубовъ, незнакомецъ не успѣлъ вылѣзти
изъ купэ, какъ уже попалъ въ объятія какихъ-то
молодыхъ людей... и удалился, сопровождаемый
ими, какъ король свитою. Кондукторъ и желѣзно-
дорожное начальство смотрѣли на эту встрѣчу съ
почтительнымъ любопытствомъ ...
— Кто это такой? — спросилъ я нашего оберъ-
кондуктора.
Онъ даже глаза на меня вытаращилъ.
— Какъ, сударь? Вы ѣхали въ одномъ купэ —
и не познакомились? Это — знаменитый писатель
Леопольдъ Захеръ-Мазохъ ... зеііг ЬегйНті... $еѣг
Ьегйііті...
1897.
Казнь.
I.
Вечеромъ 17 сентября 187* года судебный слѣ-
дователь города У., Валеріанъ Антоновичъ Лавру-
хинъ, былъ въ гостяхъ у своего ближайшаго сосѣда,
доктора Арсеньева, справлявшаго именины своей
племянницы, Вѣры Михайловны. Молодая жена
Лаврухина, Евгенія Николаевна, чувствуя себя несо-
всѣмъ хорошо, осталась дома. Въ десять часовъ
она приняла бромистаго кали и легла въ постель,
наказавъ горничной навѣдаться въ спальню часамъ
къ двѣнадцати и, — въ случаѣ, если бъ Евгенія Ни-
колаевна уже заснула, — потушить лампу. До
назначеннаго срока горничная сидѣла въ людской,
играя въ карты съ кухаркой и дворникомъ; кромѣ
ихъ троихъ, барыни, да спавшаго на кухонной печи
вѣстового, въ домѣ никого не было. Въ полночь
горничная отправилась взглянуть на больную. Къ
своему ужасу, она увидѣла окно спальни раскры-
тымъ настежь, а полъ испещреннымъ чьими-то тем-
ными слѣдами. Бросились къ барынѣ — и нашли
ее всю въ крови и уже холодною. Поднялся шумъ,
явилась полиція.
Слѣдствіе по этому дѣлу дало такіе результаты:
380
Миѳы жизни.
Лаврухина была зарѣзана тремя безусловно
смертельными ударами колющаго орудія въ горло,
животъ и лѣвый пахъ. Ссадинъ, царапинъ и бое-
выхъ знаковъ на тѣлѣ не оказалось, а спокойное вы-
раженіе лица умершей и положеніе трупа давали
основаніе думать, что убійца подкрался къ своей
жертвѣ во время сна и поразилъ ее внезапно. Изъ
ушей покойной были вынуты серьги, съ пальцевъ
сняты кольца, съ ночного столика пропалъ драго-
цѣнный складень — благословеніе матери Евгеніи
Николаевны.
Спальня помѣщалась во второмъ этажѣ и выхо-
дила своимъ единственнымъ широкимъ — венеціан-
скимъ—окномъ въ садъ; отъ окна спускалась внизъ
желѣзная пожарная лѣстница. Ея ступени и подо-
конникъ были въ нѣсколькихъ мѣстахъ запачканы
кровью. У окна не было задвижки; только утромъ
въ день убійства въ него вставили новое стекло,
вмѣсто разбитаго наканунѣ самимъ бариномъ. Отъ
лѣстницы слѣды, такіе же, какъ въ комнатѣ убій-
ства, вели къ забору, отдѣлявшему лаврухинскій
садъ отъ обширнаго пустыря, круто спускавшагося
къ рѣкѣ Твѣ. Здѣсь слѣды исчезали.
Въ убійствѣ былъ заподозрѣнъ стекольщикъ
Вавила Тимоѳеевъ — горькій пьяница, истый бичъ
города, полный бездомникъ. Противъ него говори-
ли весьма вѣскія улики. Въ одной изъ клумбъ
лаврухинскаго цвѣтника нашлась отлично отточен-
ная окровавленная стамеска; своими размѣрами она
пришлась какъ-разъ по ранамъ Евгеніи Николаевны.
Стамеска принадлежала Вавилѣ. Утромъ, предъ
убійствомъ, Вавила вставлялъ стекло въ окно спаль-
ни и сильно побранился съ Лаврухиной изъ-за платы.
Вечеромъ его видѣли, мертвецки пьянаго, бродя-
Украйна. Казнь.
381
щимъ по пустырю, вдоль садоваго забора. Нако-
нецъ, въ дополненіе всего, Вавила въ ночь на
18 сентября скрылся изъ У. Недѣлю спустя его
арестовали въ сосѣднемъ уѣздѣ, по доносу трактир-
щика, которому онъ предложилъ въ залогъ похи-
щенныя вещи. Сапоги Вавилы аккуратно подошли
къ слѣдамъ убійцы.
Несмотря на столь очевидную виновность, пре-
ступникъ упорно запирался и разсказывалъ въ свое
оправданіе, будто онъ, дѣйствительно, 17 сентября
былъ сильно выпивши и не помнить гдѣ заснулъ;
на другой день очнулся на берегу по ту сторону
Твы, рядомъ съ собой нашелъ свои сапоги, а у себя
за пазухой драгоцѣнныя вещи; очень испугался, что
его за такую находку засудятъ, и бросился въ бѣ-
га. Кто подложилъ ему вещи, и какъ онъ попалъ
на другой берегъ Твы, — ему неизвѣстно. Понят-
но, что судъ не удовлетворился такимъ нелѣпымъ
лганьемъ, и Вавила пошелъ на каторгу.
Смерть горячо любимой жены едва не убила
Лаврухина; онъ потерялъ разсудокъ и, помѣщенный
въ лѣчебницу душевно-больныхъ, провелъ около го-
да въ самой мрачной меланхоліи. Потомъ онъ по-
правился, пришелъ въ память, оставилъ больницу,
началъ гулять, бывать въ обществѣ, ходить въ
гости, и особенно часто къ Арсеньевымъ. Въ У.
заговорили, что Лаврухинъ женится на Вѣрѣ Ар-
сеньевой, и скоро слухи оправдались.
Молодые супруги зажили отлично. Замѣчали
только, что Лаврухинъ какъ будто опять началъ
хандрить, находится въ большомъ подчиненіи
своей жены и, пожалуй, даже побаивается ея. Такъ
прошелъ еще годъ.
Память смерти Евгеніи Николаевны, какъ уже
382
Миѳы жизни.
сказано, совпадала со днемъ ангела Вѣры Михайлов-
ны. 17 сентября у Лаврухиныхъ было много гостей.
Хозяинъ весь вечеръ казался очень не въ духѣ и до-
вольно неудачно притворялся веселымъ. Вѣра Ми-
хайловна дѣлала приготовленія по хозяйству и, на-
конецъ, пригласила гостей закусить. За ужиномъ
она обратилась къ мужу съ какимъ-то вопросомъ,
и тогда произошло нѣчто неожиданное и ужасное.
Едва несчастная женщина произнесла «Валя!» —
Лаврухинъ, какъ тигръ, вскочилъ съ мѣста съ пѣ-
ной у рта и, съ ножомъ въ рукѣ, которымъ только
что рѣзалъ ростбифъ, бросился на жену. Безумнаго
схватили, но ужъ слишкомъ поздно: Вѣра Михай-
ловна упала на полъ бездыханною ...
— Что вы сдѣлали, несчастный?! — въ отчая-
ніи спросилъ убійцу Арсеньевъ.
— Теперь она не будетъ больше сводить меня
съ ума! — отвѣчалъ Лаврухинъ и лишился чувствъ.
Черезъ три недѣли онъ умеръ въ больницѣ, ни разу
не приходя въ себя: буйные припадки слѣдовали
одинъ за другимъ. По смерти Лаврухина, между
его бумагами, были найдены записки, гдѣ онъ раз-
сказалъ странную исторію своей жизни. Вотъ что
онъ писалъ.
И.
Я получилъ назначеніе въ У. семь лѣтъ тому
назадъ. Тогда я только что женился на Евгеніи Ни-
колаевнѣ Рогаткиной. Моя первая жена была, какъ
всѣ помнятъ, маленькимъ совершенствомъ: хороша
собой, добра, какъ ангелъ, не глупа, прекрасно
воспитана и съ порядочнымъ состояніемъ. Она ме-
ня обожала; мнѣ казалось, что и я ее люблю. Вско-
рѣ моя страсть остыла, но мнѣ было совѣстно пока-
У край на. Казнь.
383
зать охлажденіе женщинѣ, достойной вѣчнаго
и непрерывнаго поклоненія, и я сталъ играть роль
нѣжнаго супруга, какимъ, еще недавно, былъ на са-
момъ дѣлѣ. Порою мнѣ удавалось заигрываться до
того, что я самъ себя обманывалъ и снова вѣрилъ въ
дѣйствительность уже не существующей любви. Но
гораздо чаще ложь моихъ отношеній къ женѣ
уязвляла меня горькимъ стыдомъ; тѣмъ не менѣе,
показать себя въ настоящемъ свѣтѣ у меня никогда
не хватало духа, и цѣлые четыре года я громоздилъ
предъ Евгеніей обманъ на обманъ въ словахъ, чув-
ствахъ, поступкахъ. Стыдъ своей трусости тяжело
отзывался на мнѣ, и изъ человѣка, полнаго жизнен-
ныхъ силъ и болѣе или менѣе довольнаго судьбою
я сдѣлался мрачнымъ, унылымъ брюзгой. Презирая
себя за слабоволіе, я все надѣялся, что авось какъ-
нибудь, если ужъ я самъ безвластенъ надъ собою,
такъ хоть счастливый случай перемѣнитъ и напра-
витъ мой скучный бытъ по новому руслу.
Въ это время къ доктору Арсеньеву пріѣхала на
житье его племянница Вѣра Михайловна — отслу-
жившая срокъ пепиньерка одного изъ провинціаль-
ныхъ институтовъ. Эта оригинальная дѣвушка, не
особенно красивая, съ холодными руками и туск-
лымъ взоромъ, произвела на меня весьма смутное
впечатлѣніе. Я сразу ощутилъ тоскливое предчув-
ствіе, что она не пройдетъ безслѣдной тѣнью въ моей
жизни, въ душѣ моей шевельнулась безотчетная
боязнь ея, и, несмотря на то, меня все-таки потя-
нуло къ ней. Покойной женѣ моей Вѣра Михайлов-
на была глубоко антипатична. Ея мертвенная блѣд-
ность, ея странный взглядъ, ея холодныя руки почти
пугали Евгенію. А когда однажды обѣ женщины
разговорились наединѣ, то Вѣра, оставивъ обычную
384
Миѳы жизни.
молчаливость, высказала столько цинизма въ своихъ
убѣжденіяхъ, столько сухого безсердечія и безвѣрія,
что Евгенія совсѣмъ растерялась и искренно пожа-
лѣла объ институтѣ, гдѣ Арсеньева была надзира-
тельницей. Я лично, справясь съ первымъ впеча-
тлѣніемъ, заинтересовался Вѣрою, какъ новымъ ли-
цомъ, какъ умною и развитою — совсѣмъ не похо-
жею на барышень уѣзднаго городишка, — дѣвуш-
кой. Потомъ я началъ находить, что она далеко
не дурна собою и очень изящна, и кончилъ тѣмъ,
что влюбился въ нее. Не знаю, угадывала ли Вѣра
мои чувства, — въ ея загадочныхъ глазахъ ни-
когда нельзя было ничего прочитать. Она не ко-
кетничала со мною, но и не избѣгала меня. Я, сты-
дясь своего увлеченія, никогда не говорилъ съ ней
о любви.
Однажды, въ іюлѣ, жены не было дома. Я ле-
жалъ въ своемъ кабинетѣ на кушеткѣ, закинувъ
руки за голову, и думалъ о скукѣ своей жизни и о
Вѣрѣ. Легкій шорохъ въ гостиной заставилъ меня
подняться, и, отворивъ дверь, я увидалъ ту, о кото-
рой только что мечталъ.
— Вы обѣщали мнѣ, — сказала Вѣра своимъ
ровнымъ, тихимъ голосомъ, — вы обѣщали мнѣ
позволить разобраться въ старыхъ портретахъ: ихъ
у васъ, вы говорили, много валяется гдѣ-то. У меня
выдалось свободное время, — вотъ я и пришла.
Портреты были сложены на чердакѣ, и мы съ
Вѣрой взобрались туда. День былъ жаркій и зной-
ный, подъ раскаленной крышей было душно. Вѣра
внимательно вглядывалась въ пыльныя полотна, по-
видимому совсѣмъ не замѣчая волненія, овладѣв-
шаго мною, едва мы остались вдвоемъ. А оно все
росло, росло... и вдругъ безумное влеченіе къ
Украйна. Казнь.
385
этой женщинѣ, какъ пламя, охватило всего меня, —
и я овладѣлъ ею насильно.
Когда затѣмъ Вѣра взглянула въ мои глаза, я
задрожалъ. Я увидѣлъ бѣлое, какъ полотно, лицо,
синія искривленныя губы, широкіе черные глаза съ
нестерпимымъ враждебнымъ блескомъ. Ни стыда,
ни страха, ни отчаянія, — одна злоба, и даже не
гнѣвная, но холодная, свирѣпая злоба легла на ея
черты. Мнѣ стало страшно. Вѣра приблизилась ко
мнѣ и, не отрывая отъ меня своего ненавистнаго
взора, сказала внятнымъ и грознымъ шопо-
томъ:
— Теперь ты женишься на мнѣ, или ... ты про-
палъ!
Потомъ отвернулась и спокойно начала спускать-
ся по лѣстницѣ. Когда я — опомнившись — собрался
послѣдовать за нею, она уже оставила мой домъ.
ПІ.
Раньше я былъ не искреннимъ, но честнымъ че-
ловѣкомъ, и первое преступленіе легло тяжелымъ
камнемъ мнѣ на душу. Я не смѣлъ поднять глазъ
на жену, стыдился видѣть себя въ зеркалѣ. По-
зоръ сознанія, что я — представитель правосудія,
счастливый семьянинъ, развитой человѣкъ — ока-
зался способнымъ на гнусный звѣрскій поступокъ,
заѣдалъ мое существованіе, и позоръ былъ тѣмъ бо-
лѣе великъ, что меня сильнѣе, чѣмъ когда-либо,
тянуло къ Вѣрѣ. Единственнымъ возможнымъ
оправданіемъ была для меня упорная мысль: должно
быть, я дѣйствительно горячо люблю, если не могъ
справиться со своею страстью ... Грозное лицо, ди-
кія слова Вѣры стояли въ моей памяти, и муч’и
А. В. Амфитеатровъ. X. 25
386
Миѳы жизни.
тельное любопытство, какого мужчина не можетъ
не чувствовать къ женщинѣ, заставившей его
бояться ея, влекло меня посмотрѣть на странную дѣ-
вушку и разгадать ее. Странное дѣло! Я не по-
мню— я не умѣю вспоминать, была ли она дѣвуш-
кою, когда я ее тамъ — на чердакѣ — взялъ ...
И тогда не могъ вспомнить. Иногда мнѣ каза-
лось — да, иногда — нѣтъ, но стыдно, мучительно
стыдно было одинаково всегда. Стыдно и страстно.
Мы увидѣлись, и судьба моя была рѣшена. Я
сталъ рабомъ Вѣры и весь ушелъ въ идею: обладать
ею на всю жизнь, назвать ее своею женою.
Между мною и Вѣрою стояла Евгенія.
Въ одинъ темный вечеръ, когда въ бесѣдку
арсеньевскаго сада, — пріютъ нашихъ свиданій, —
теплый южный вѣтеръ дышалъ благоуханіями цвѣт-
ника, когда съ чернаго неба смотрѣли на насъ боль-
шія звѣзды, — я, задыхаясь отъ страсти, между
двумя поцѣлуями, отвѣтилъ любовницѣ согласіемъ
на страшный приказъ убить жену.
Съ тѣхъ поръ я жилъ словно въ полуснѣ, будто
пьяный. Мой подавленный умъ сроднился съ идеей
необходимости убить. Не понимаю, какъ я удер-
жался отъ простого, грубаго нападенія на жену,
какъ могъ зародиться и вызрѣть въ моей головѣ
дьявольски-тонкій планъ, которымъ я отправилъ на
каторгу невиннаго человѣка, самъ оставшись внѣ
всякихъ подозрѣній. Я дѣйствовалъ какъ бы подъ
внушеніемъ... О, Боже мой! если бъ я могъ за-
быть эти безумныя ночи въ арсеньевскомъ саду,
робкій свѣтъ сквозь шумящую листву тополей,
блѣдное женское лицо съ сверкающими глазами,
цѣпкія руки на моихъ плечахъ и тихій ровный го-
лось, нашептывающій мнѣ кровныя слова!
Украйна. Казнь.
387
Въ ночь на 17 сентября я хотѣлъ освѣжить свою
душную спальню, всталъ съ постели, попробовалъ
отворить окно, и вдругъ — будто нечаяннымъ дви-
женіемъ локтя—выбилъ стекло въ рамѣ. Утромъ же-
на проснулась съ легкимъ хрипцомъ и уже заранѣе
рѣшила, что не пойдетъ на вечеръ къ Арсеньевымъ.
Пришелъ стекольщикъ Вавила и поправилъ раму.
Онъ запросилъ лишнее, и жена съ нимъ побрани-
лась.
— Избавь меня отъ шума! — съ досадою ска-
залъ я, — заплати ему, сколько онъ проситъ!
Евгенія повиновалась, но, отдавая деньги, не
утерпѣла, чтобы не обозвать Вавилу мошенникомъ
и воромъ. Стекольщикъ ушелъ ворча и очень не-
довольный.
Вавила былъ давно указанъ мнѣ Вѣрою, какъ
человѣкъ пригодный, чтобы свалить на него подо-
зрѣніе. Помимо своей отвратительной репутаціи,
онъ былъ драгоцѣненъ для меня еще вотъ чѣмъ: каж-
дый вечеръ онъ напивался до безчувствія и прини-
мался буянить въ своемъ домѣ; дѣло обыкновенно
кончалось тѣмъ, что жена Вавилы сзывала сосѣдей
и выталкивала мужа изъ хаты на улицу, послѣ
чего стекольщикъ, покричавъ и поругавшись ма-
лую толику, отправлялся спать всегда въ одно и
то же мѣсто — на пустырь подъ заборомъ нашего
сада.
Оставивъ жену дома, я посовѣтовалъ ей лечь въ
постель. Я былъ совершенно спокоенъ, хотя зналъ,
что вернусь домой лишь затѣмъ, чтобы убить Евге-
нію. Видите ли. У меня черезчуръ много совѣстли-
вости, но я не знаю, не вовсе ли умерла во мнѣ
совѣсть; я изъ тѣхъ, кто лжетъ, притворяется, на-
силуетъ свою натуру, лишь бы не нанести постс-
25*
388
Миѳы жизни
роннему человѣку явнаго, хотя бы маленькаго нрав-
ственнаго укола, чтобы потомъ не слышать упре-
ковъ за это, — но, во имя своего личнаго спокой-
ствія или удовлетворенія господствующей страсти,
легко рѣшается на тайное преступленіе надъ бли-
жайшимъ другомъ. Я нервенъ. Сызмальства я
боялся одиночества, потемокъ, крови. Годы и судеб-
ная практика закалили меня, но и ожесточили. Я
присмотрѣлся ко всякимъ страхамъ и научился де-
шево цѣнить человѣческую жизнь — слабую искру,
погасающую отъ первой несчастной случайности. Въ
самомъ преступленіи я боялся одного: что застану
Евгенію еще не спящей и тогда не посмѣю напасть
на нее. Евгенія должна была умереть, не вѣдая,
что я негодяй, продолжая вѣрить въ меня, какъ
при жизни: одинъ взглядъ разочарованія въ ея чест-
ныхъ глазахъ, — и моя рука не поднялась бы на
нее, я почувствовалъ бы себя ея рабомъ.
IV.
Я кончилъ роберъ за почетнымъ столомъ и пе-
редалъ мѣсто мировому судьѣ Сабурову, а самъ при-
соединился къ кружку молодежи. Въ комнатахъ
было жарко; темный осенній вечеръ заманчиво гля-
дѣлъ изъ сада въ окно. Вѣра предложила гостямъ
прогуляться немного. Садъ у Арсеньевыхъ громад-
ный, тѣнистый и темный. Я шелъ сзади всей ком-
паніи, подъ руку съ Вѣрой; она весело болтала со
мной и еще однимъ молодымъ человѣкомъ, нота-
ріусомъ Динашевымъ. Онъ остался безъ пары и
шелъ рядомъ. Такъ мы добрались до крайней аллеи
сада, протянутой вдоль берега Твы; здѣсь, у ку-
пальни, качался на волнахъ маленькій яликъ — за-
Украйна. Казнь.
389
бава Вѣры. Я почувствовалъ легкій толчекъ...
сердце мое забилось: Вѣра дала мнѣ сигналъ дѣй-
ствовать. Я нарочно споткнулся.
— Какой вы неловкій, Валерьянъ Антоновичъ!—
досадливо замѣтила Вѣра, — съ вами невозможно
идти ... М-г Динашевъ! дайте мнѣ вашу руку!
Я понемногу отсталъ. Вотъ, они повернули
внутрь сада, къ цвѣтнику, и исчезли за кустами.
Я быстро сѣлъ въ яликъ и оттолкнулъ его отъ ку-
пальни. Преступленіе началось. Теперь у меня не
было ни сомнѣнія, ни боязни. Лишь бы скорѣе! ско-
рѣе! скорѣе! .. Въ два взмаха вёселъ я достигъ
своего пустыря. Было очень темно, но я не сдѣ-
лалъ и десяти шаговъ, какъ наткнулся на храпѣв-
шаго Вавилу. Пьяница спалъ какъ убитый. Я снялъ
съ него сапоги, переобулся и раздѣлся, оставивъ на
себѣ одну фуфайку. Затѣмъ поднялъ безчувствен-
наго Вавилу за плечи и перетащилъ его въ яликъ,
гдѣ и оставилъ вмѣстѣ со своею одеждой. Проник-
нуть незамѣтно въ свой домъ мнѣ ничего не стоило:
вспомните пожарную лѣстницу и отвинченную за-
движку венеціанскаго окна.
Евгенія приняла на ночь бромистый кали — я
самъ совѣтовалъ ей это. На ея здоровую, непри-
вычную къ лѣкарствамъ натуру бромъ подѣйство-
валъ сильно; отворяя окно, я немного нашумѣлъ,
но Евгенія и не пошевельнулась. Тогда я подкрал-
ся къ кровати ... Я не даромъ изучалъ когда-то су-
дебную медицину и присутствовалъ при десяткахъ
вскрытій: Евгенія умерла моментально, безъ муче-
ній; отъ сна она прямо перешла въ объятія смерти.
Я стоялъ надъ ея тѣломъ, пока не убѣдился, что
она мертва. Потомъ я забралъ цѣнныя вещи съ
ночного столика, снялъ съ покойницы серьги и коль-
390
Миѳы жизни.
ца и вылѣзъ обратно въ окно. Орудіе убійства —
стамеску — я по дорогѣ бросилъ въ цвѣтникъ.
Слѣдствіе напрасно сочло эту стамеску собствен-
ностью Вавилы: я получилъ ее, — блестящую и на-
точенную, какъ бритва, — за два часа передъ тѣмъ
изъ рукъ Вѣры, а гдѣ достала ее Вѣра, — не знаю.
Вавилу я перевезъ на другой берегъ Твы,—разсказъ
его на судѣ совершенно правдивъ. Проходя по ар-
сеньевскому саду, я зажегъ спичку и посмотрѣлъ на
часы. Все мое отсутствіе продолжалось сорокъ ми-
нутъ. Я направился въ кабинетъ Арсеньева, къ
винтерамъ; зеркало въ передней показало мнѣ, что
я, несмотря на спѣхъ и темноту, одѣлся какъ слѣ-
дуетъ.
— Нагулялись? — спросилъ меня хозяинъ.
— Да, — отвѣтилъ я беззаботно, — сыро,
знаете... Молодежи хорошо рисковать, а у меня
ревматизмъ.
Сабуровъ вышелъ изъ игры, и я сѣлъ за него.
Игралъ я отлично, не хуже, чѣмъ всегда, а между
тѣмъ дѣлалъ ходы совсѣмъ машинально. Скоро
ли откроется? Скоро ли прибѣгутъ изъ дома съ
извѣстіемъ объ убійствѣ? .. Вошла Вѣра. На ея во-
просительный взглядъ я чуть кивнулъ головой.
Она равнодушно отвернулась. Почему-то меня по-
коробило ея хладнокровіе; я разсердился, и вдругъ
во мнѣ что-то словно сорвалось съ мѣста, вско-
лыхнулось и задрожало; мои колѣни невольно за-
стучали одно о другое, а карты заплясали въ ру-
кахъ. Могучимъ напряженіемъ воли я сдержалъ
этотъ нервный припадокъ, — тогда онъ принялъ
другую форму. Истерическое удушье шаромъ под-
нялось отъ діафрагмы къ горлу, и я, едва дыша,
чувствовалъ, что если не проглочу этого шара, то
Украйна. Казнь.
391
онъ меня задушитъ, а чтобы проглотить его, я не-
премѣнно долженъ сперва заплакать ...
Наконецъ, зашумѣла сосѣдняя комната, двери
наполнились блѣдными лицами въ искаженіяхъ стра-
ха и любопытства,—убійство обнаружилось. Опро-
метью добѣжавъ домой, я упалъ на тѣло своей
жертвы въ непритворномъ обморокѣ.
V.
Разсказывать свою жизнь въ лѣчебницѣ я не буду.
Я не жалѣлъ Евгеніи и не страдалъ муками совѣсти:
я не вѣрю въ безсмертіе, а разъ его нѣтъ, — такъ
чего же стоитъ жизнь, что ужаснаго въ ея потерѣ?
И самоубійство не страшно и убійство не жестокое
дѣло, не преступленіе. Свои больничные дни я про-
водилъ лежа на кровати и устремивъ глаза на
мѣдный отдушникъ печки. Меня занимало, какъ,
подъ моимъ пристальнымъ наблюденіемъ, онъ ма-
ло-по-малу расплывался въ большое свѣтлое пятно,
и на фонѣ его я видѣлъ разныя странныя фигуры,
лица знакомыхъ, а чаще всего Вѣру. Сторожа
утверждали, будто я часто разговаривалъ самъ съ
собою, но я не замѣчалъ этого. Вообще, не рѣ-
шусь сказать, былъ ли я вполнѣ нормальнымъ
умственно въ то время. Скорѣе нѣтъ: ужъ слиш-
комъ апатично жилось мнѣ и думалось въ лѣчебни-
цѣ. Сколько помню, я тогда съ удовольствіемъ со-
средоточивался лишь на двухъ мысляхъ — что мнѣ
надо притворяться сумасшедшимъ и что скоро же-
нюсь на Вѣрѣ. Арсеньевы изрѣдка навѣщали
меня.
Наконецъ, я выздоровѣлъ. Женился.
Тутъ-то и ждало меня возмездіе. Въ день свадь-
392
Миѳы жизни.
бы я былъ сильно взволнованъ; у меня какъ-то осо-
бенно болѣла голова — боль, въ родѣ мигрени, шла
отъ затылка двумя вѣтвями къ вискамъ — и все
летали мушки передъ глазами. Помню такъ же,
что въ тотъ день я нѣсколько разъ ошибался въ
распознаваніи цвѣтовъ, хотя раньше никогда не
страдалъ дальтонизмомъ. Подъ вѣнцомъ я, со-
всѣмъ больной и разстроенный, едва крѣпился, что-
бы выдержать церемонію до конца прилично, съ до-
стоинствомъ. Священникъ предложилъ намъ по-
цѣловаться. Я взглянулъ на Вѣру, — и кровь за-
стыла въ моихъ жилахъ, голова закружилась, я
чуть не закричалъ огь испуга, едва устоялъ на но-
гахъ: изъ-подъ вѣнчальнаго вуаля на меня смотрѣ-
ло не Вѣрочкино лицо — предо мной стояла Евге-
нія! Она выглядѣла здоровой, румяной, кроткой,
веселой, какъ при жизни: она улыбалась... И
это лицо я долженъ былъ поцѣловать! Я созна-
валъ, что брежу, галлюцинирую, но — какая страш-
ная галлюцинація! Призвавъ на помощь всю силу
духа, я быстро дотронулся до своего лѣваго глаза,—
давленіе на сѣтчатку — лучшее средство прогонять
обманы зрѣнія: видѣніе исчезло. Я снова узналъ
Вѣру; она смотрѣла на меня съ выраженіемъ
изумленія и безпокойства: такъ измѣнился я въ
лицѣ!
Когда я разсказалъ Вѣрѣ, что случилось со
мной, она расхохоталась. Эта женщина никогда
ничего не боится, ничѣмъ не волнуется и надъ
всѣмъ смѣется! Прошло нѣсколько дней; мнѣ
стало лучше, голова меньше болѣла, настроеніе бы-
ло спокойнѣе. Вдругъ, въ одинъ вечеръ, когда мы
съ Вѣрой сѣли за ужинъ, галлюцинація повторилась
съ прежней отвратительной и безпощадной яс-
Украйна. Казнь.
393
ностью. Я оттолкнулъ тарелку и всталъ изъ-за
стола, задрожавъ, какъ листъ. Вѣра догадалась.
— Тебѣ опять причудилось? — спросила она со
своимъ обычнымъ сухимъ смѣхомъ, но и слова ея и
глумливый тонъ, вмѣсто того, чтобы ободрить, при-
вели меня въ еще большій страхъ: я слышалъ го-
лосъ Вѣры, а продолжалъ видѣть Евгенію. Такъ
длилось нѣсколько секундъ.
Съ того вечера приговоръ моей жалкой участи
былъ опредѣленъ. Галлюцинація посѣщала меня
все чаще и чаще; Вѣра по нѣскольку разъ на день
превращалась для меня въ Евгенію. Просыпаясь
ночью, я то и дѣло узнавалъ рядомъ съ собой, на
подушкѣ, голову своей погибшей жертвы, не выно-
силъ этого зрѣлища и будилъ Вѣру, а она злилась,
что я не даю ей спать, и ругала меня сумасшедшимъ.
Ни хлоралъ-гидратъ, ни морфій не помогали мнѣ.
Я принужденъ былъ бояться присутствія своей же-
ны; заслышавъ ея шаги, я всякій разъ съ невольной
дрожью думалъ:- «а вдругъ она сейчасъ войдетъ, и
снова повторится проклятое видѣніе?» — и мои опа-
сенія почти всегда оправдывались. Я сталъ дичить-
ся Вѣры, запираться отъ нея, но, вѣдь, мы — мужт
и жена, у насъ не проходитъ часа безъ невольной
встрѣчи, а встрѣчаться такъ жутко, такъ нестер-
пимо! .. Разстаться бы, разлучиться совсѣмъ, —
такъ воли нѣтъ: я люблю Вѣру, да и не пуститъ она
меня отъ себя! И кто мнѣ поручится, что въ дру-
гомъ мѣстѣ, другая женщина не сдѣлается для меня
предметомъ такой же, а можетъ быть и еще
худшей галлюцинаціи? Мозгъ мой пораженъ и не
способенъ на правильныя отправленія, — я слиш-
комъ много видѣлъ чужого безумія, чтобы притво-
ряться теперь, будто не сознаю своего. И если
394
Миѳы жизни.
оставить Вѣру, за что же тогда погибла Евгенія?
Я человѣческую жизнь отдалъ за право владѣть ею
и скорѣй погибну, чѣмъ уступлю взятую съ бою,
омытую кровью добычу!..
Но какъ утомили и ожесточили мой бѣдный умъ
эта жизнь подъ вѣчнымъ страхомъ, эта постоянная
пытка зрѣнія, эти безконечныя сомнѣнія! Что дѣ-
лать, какъ быть, какъ жить дальше? Я престу-
пенъ, я злодѣй, но казнь моя выше мѣры, и я про-
клинаю мстительный призракъ моего воображенія!
Когда онъ является ко мнѣ, я ненавижу его и, во-
преки своему страху, готовъ броситься на него и
истерзать его образъ, какъ онъ самъ терзаетъ мою
душу, и только убѣжденіе, что я боленъ, что меня
пугаетъ ложная мечта, что подъ оболочкой при-
зрака скрыта моя любимая Вѣра, — только это
убѣжденіе, еще присущее моей отуманенной мысли,,
сдерживаетъ меня, и я въ безсильной злобѣ кусаю
себѣ руки, но молчу и терплю. Но что если все
это такъ и продолжится? Если мой умъ еще боль-
ше ослабнетъ подъ тяжестью ежедневныхъ гроз-
ныхъ впечатлѣній? Если послѣднее спасительное
убѣжденіе погаснетъ? Мнѣ страшно... я не
хочу...
А голова все болитъ и болитъ, день ото-дня все
сильнѣе, рѣзче, назойливѣе, и черныя мысли сту-
чатся въ нее громко, самоувѣренно, какъ полно-
властные хозяева. И откуда взялись онѣ — мои
злыя мысли? Неужели онѣ — голосъ совѣсти, про-
будившейся отъ долгой спячки? Если — да, поче-
му же я одинъ изнемогаю подъ бременемъ ея про-
клятія? Отчего Вѣра спокойно спитъ, сладко ѣстъ
и пьетъ, а я самъ не свой мыкаюсь по свѣту, какъ
Каинъ, отвергнутый Богомъ? А, вѣдь, она больше
Украйна. Казнь.
395
виновата, чѣмъ я: она была злою волей моего пре-
ступленія, я — только орудіемъ ...
Жена идетъ. Я слышу шелестъ ея платья.
Вотъ, въ моемъ настольномъ зеркалѣ отразилась
ея фигура ... Опять Евгенія! опять!..
Боже мой! да когда же и чѣмъ кончится этотъ
ужасъ!?
1885.

Собраніе сочиненій
А. И. ЛЕВИТОВА.
Съ портретомъ автора и вступительной статьей
А. А. Измайлова.
8 томовъ по I руб., въ изящн. переплетахъ 12 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс
Собраніе сочиненій
В. В. МУЙЖЕЛЯ.
Съ портретомъ автора.
9 томовъ въ изящныхъ переплетахъ 14 руб. 25 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
ВАС. И.
НЕМИРОВИЧЪ-ДАНЧЕНКО
Подъ наблюденіемъ автора.
10 томовъ въ изящныхъ переплетахъ 19 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Н. Ф. ОЛИГЕРА.
Подъ наблюденіемъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. пшй. 8 руб. 75 коп
Допускается разсрочка платежа по^фуб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Н. М. ОСИПОВИЧА.
Подъ наблюденіемъ автора.
4 тома по I руб. 25 коп,, въ изящныхъ переплетахъ 7 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Каталогъ «зданій Т-ва ..Просвѣщеніе" аысылается. по требованію, безплатно.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"
Типо-лит. Акц. О-ВА .Само-
образованіе". С.* Петербургъ,
Забал канскій прч д М 75

2007085068