Text
                    РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
^•ОЯ1Э
ACADEMIA DE CIENCIAS DE RUSIA
INSTITUTO DE HISTORIA UNIVERSAL
en la historiografia mundial у en el pensamiento social de los siglos XVI -XIX
CONSEJO DE REDACCION:
E.A. Larin {redactor principal), N.S.Ivanov, V.P. Kazakov,
N.P. Kalmikov,
A.A. Shelchkov,
LI. Yanchuk, A.B. Karpova {secretaria cientifica)
EDITORIAL HflUKfl- MOSC0 2010
инв иинши
«и
*Ч*Ч*Ч*Ч«Ч
в мировой исторической и общественной мысли XVI-XIX веков
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Е.А. Ларин (ответственный редактор), Н.С. Иванов, В.П. Казаков, Н.П. Калмыков, А.А. Щелчков, И.И. Янчук, А.Б. Карпова (ученый секретарь)
ИЗДАТЕЛЬСТВО -НАУКА- МОСКВА 2010
УДК 94(8)
ББК 63.3(7)
И89
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 09-01-16094д
Составитель Е.А. ЛАРИН
Рецензенты:
доктор исторических наук О.В. ВОЛОСЮК, доктор исторических наук В.В. СОГРИН
История Латинской Америки в мировой исторической и общественной мысли XVI-XIX веков / отв. ред. и сост. Е.А. Ларин ; Ин-т всеобщ, истории РАН. - М. : Наука, 2010. - 810 с. - ISBN 978-5-02-037011-1 (в пер.).
Данное исследование является первым в отечественной историографии трудом, написанным известными российскими и зарубежными специалистами. В томе проанализированы основные тенденции развития исторической мысли в Испании и Португалии, а также появление первых исторических работ, затрагивающих проблемы древнейших цивилизаций Нового Света. Основное внимание уделено рассмотрению процессов становления и развития национальных историографических школ независимых латиноамериканских государств в XIX в., а также появлению многочисленных трудов в странах Европы и Америки, в которых отражены история, культура, общественная мысль и основные этапы социально-экономического и политического развития стран Латинской Америки. Несколько глав посвящено формированию представлений о регионе в России.
Для историков, политологов, студентов и всех интересующихся историей.
По сети «Академкнига»
ISBN 978-5-02-037011-1	© Институт всеобщей истории РАН, 2010
© Ларин Е.А., составление, 2010
© Редакционно-издательское оформление.
Издательство «Наука», 2010
ВВЕДЕНИЕ
Настоящий труд практически не имеет аналогов в мировой латиноамери-канистике. Авторский коллектив поставил перед собой сложную задачу: проанализировать широкий спектр проблем, связанных с характером и уровнем исследования истории Испанской и Португальской Америк, а также истории независимых латиноамериканских государств в историографии и общественной мысли стран Европы и Америки XVI-XIX вв. Большое внимание уделено специфике восприятия и воссоздания образа латиноамериканского мира и его истории в прессе, записках путешественников, деятелей науки и культуры России. В XIX столетии подлинным исследователем ряда крупнейших стран Южной Америки стал выдающийся русский дипломат А.С. Ионин.
Формирование представлений о Новом Свете в Европе началось в XVI в. с первых публикаций писем А. Веспуччи, дневников X. Колумба, описания фантастической страны Маноа (Эльдорадо) английским мореплавателем и авантюристом Уолтером Рэли, с испанских, португальских и французских хроник, а также работ индейских хронистов и различного рода сочинений официальных королевских историографов Испании, известных теологов и миссионеров.
Многовековая оторванность Нового Света от остального мира предопределила не только его уникальность и специфику, но и асинхронность исторического процесса в этом регионе по сравнению с Европой и Азией и, как следствие этого, несовпадение основных этапов периодизации истории. Появление европейцев на Американском континенте в конце XV в. привело, по мнению ряда известных латиноамериканистов (Л. Сеа, В. Франк, А. Рейес) к тому, что впоследствии Новый Свет стал своего рода отражением, тенью, эхом Европы. Делая акцент на этой несовпадаемости культурно-исторических схем развития Европы и Америки, мексиканский историк и культуролог А. Рейес отмечал, что в конце XV в. Новый Свет как бы попал в «чужую эпоху». Влияние философской мысли Испании, а затем и других стран Европы на философию Испанской Америки берет начало со «встречи двух миров» и испанского завоевания Нового Света и насчитывает уже более 500 лет. В данном случае мы не касаемся проблемы автохтонных философских корней и того историко-культурного синтеза, который имел место до начала XVI в.
Естественно, что Испания привнесла в Новый Свет те философские концепции, которые были характерны для самой метрополии и которые соответствовали основам государственного права, религиозным доктринам и общественной морали, господствовавшим в испанском обществе, а также целям и задачам, реализовывавшимся испанской империей в заокеанских колониях.
Среди наиболее важных философско-правовых и теологических вопросов, разрабатывавшихся испанскими интеллектуалами в XVI-XVII вв., были 5
Введение
такие проблемы, как: присуща ли человеческая суть индейцам, право объявлять войну аборигенам, законность титула властителя Америки. Именно они в эти столетия были наиболее глубокими и значимыми по степени разработки и аргументации, черпавшейся в основном из аристотелевской философии, учений отцов церкви и арсенала схоластики.
Другой блок принципиально важных проблем касался наметившегося уже в конце правления Карла V упадка Испании и продолжавшегося со значительно большей интенсивностью в XVII в., особенно в период правления Карла II. Закат испанского могущества проявлялся буквально во всех сферах: политической, экономической, военной, духовной, демографической. В этой связи представляют интерес следующие работы: «Concervacion de monarquias» Фернандеса Наваррете, «Restauracion politica de Espana» Санчеса де Монкады, «Memorial de la politica necesaria у util restauracion de Espana ...y del desempeno universal de estos reynos» Гонсалеса де Сельориго и анонимная публикация под весьма смелым названием «Medio de sanar a la Monarquia espanola, que esta en las ultimas boqueadas». В этих трудах XVII столетия нельзя не обратить внимание на довольно профессиональное для того времени определение причин кризиса испанской монархии.
Формирование нового витка латиноамериканской цивилизации (конец XV - начало XIX вв.) имело ряд специфических черт. Прежде всего, была нарушена преемственность - одна из базовых характеристик развития любой цивилизации. В корне изменилась ее этническая составляющая за счет приехавших в Новый Свет миллионов европейцев и десятков миллионов насильственно завезенных африканских рабов. Это обстоятельство радикальным образом повлияло на социальную психологию и поведение, повседневный быт, эмоции и веру, на производственные отношения.
Все эти вопросы с той или иной степенью достоверности, порой наивности и парадоксальных заблуждений находили отражение в упомянутых выше хрониках и иного рода публикациях. По существу научные работы (с определенными оговорками) стали появляться в конце XVIII - начале XIX вв. (У. Робертсон, А. Гумбольдт). На всех этапах изучения латиноамериканской истории и общественной мысли поиски исторической истины были неразрывно связаны с «чужой эпохой», с теми революционными новациями в мировоззренческой сфере, которые имели место в Европе, а с конца XVIII в. и в США.
Вместе с тем в данном труде большое внимание уделено тенденциям, складывавшимся в этой области в европейских колониях Нового Света, а после Войны за независимость (1810-1826) в независимых государствах Латинской Америки.
I
В формировании латиноамериканской философской и общественной мысли, как и во многих других историко-культурных процессах, пожалуй, в наибольшей степени проявляется характер взаимовлияния и взаимообогаще-ния традиционных индейских культур и эстетических и духовных ценностей европейской культуры. Сложившаяся в настоящее время периодизация этих 6 явлений включает следующие этапы:
Введение
1. Схоластика (XVI-XVIII вв.). Это течение было представлено наиболее яркими мыслителями Нового Света: Хуан де Сумаррага, Карлос де Сигуенса-и-Гонгора, Франсиско Хавьер Клавихеро (все - Новая Испания), Бартоломе де Лас Касас, Хосе де Анчьета (оба - Испания), Антонио Виейра (Бразилия), Хосе Агустин Кабальеро (Куба), Франсиско Хавьер Санта Крус-и-Эспехо (Эквадор), Селестино Мутис (Новая Гранада).
Это течение во многом было связано с деятельностью монашеских орденов, особенно иезуитов, проявлявших постоянный интерес ко всему новому в европейской философской мысли, особенно к трудам Декарта, Локка, Ньютона, в корне изменившим взгляд на мир. Именно это влияние предопределило поворот в работах мыслителей Нового Света от сугубо религиозных к философским вопросам. Данный процесс был весьма медленным и постепенным, но он являл собой существенный шаг вперед в осмыслении проблем мироздания.
2. Влияние европейских просветителей. Сенсуализм (конец XVIII -первая треть XIX в.). Несмотря на «Индекс запрещенных книг», в котором оказались работы всех крупнейших просветителей, тем не менее их труды были достаточно хорошо известны в Новом Свете. Особой популярностью пользовались книги Монтескьё, Вольтера и Руссо. Главный лозунг Французской революции - свобода, равенство, братство - поставил человека в центр философской просветительской мысли, обострил внимание к социальным проблемам, к суверенному праву народов на независимое существование. Неудивительно, что многие их тех авторов испанских колоний и Бразилии, кто в той или иной мере касался этих тем, стали политическими и военными руководителями Войны за независимость, лидерами национально-освободительных движений, интеллектуалами, повлиявшими на формирование национальной идеологии. Среди них: Мигель Идальго, Хосе Мария Морелос (оба Мексика), Хосе Франсиско де Кальдас (Новая Гранада), Симон Боливар (Венесуэла), Мануэль Бельграно, Мариано Морено (оба Аргентина), Хосе Гаспар Родригес Франсия (Парагвай), Висенте Рокафуерте (Эквадор), Хосе Бонифасио де Андрада (Бразилия), Феликс Варела (Куба).
З.Эклектизм (вторая треть XIX в.). Трудные годы становления независимых государств. В политическом плане период господства латиноамериканской олигархии, интересы которой совершенно не совпадали с идеалами Века просвещения, с философией энциклопедистов. Попытка олигархов любой ценой защитить консервативные ценности колониальной эпохи привела к возврату в философской мысли к схоластическим концепциям мировоззрения, жизни и быта, правда, осовремененными новыми тонами и красками. Вместе с тем развернувшаяся в масштабе всего континента борьба либералов и консерваторов придала пеструю мозаичность дальнейшим поискам философской истины, наиболее значимыми проявлениями которых были либеральная идеология и социалистический утопизм. В наибольшей степени те или иные тенденции этого периода отражены в творчестве следующих авторов: Хосе Домингуш Гонсалвеш де Магальяэнш (Бразилия), Хосе Мария Луис Мора (Мексика), Франсиско Бильбао, Хосе Викторино Ластаррия (оба Чили), Хосе Эстебан Эчеверрия, Хуан Баутиста Альберди (оба Аргентина), Андрес Бельо (Венесуэла), Хосе де ла Лус-и-Кабальеро (Куба), Симон Родригес (Венесуэла).	7
Введение
4. Позитивизм (последняя треть XIX - начало XX в.). Идеи О. Конта о необходимости изучения общества на основании строго установленных научных фактов как нельзя лучше соответствовали интересам латиноамериканских либералов, ведших постоянную борьбу с идеологами консервативноклерикального крыла, отстаивавшими взгляды на непреходящую значимость колониального наследия в жизни латиноамериканцев. К тому же либералов, представлявших довольно слабую и в политическом и в экономическом отношении буржуазию, весьма прельщала в позитивизме концепция Г. Спенсера о медленном и постепенном эволюционном развитии общества без всяких скачков. Важно отметить, что эволюционистское направление Г. Спенсера и утилитаристское Д. Стюарта Милля были более популярны, чем общая теория позитивизма самого О. Конта.
Латиноамериканские мыслители отнюдь не были простыми имитаторами и пытались трансформировать это философское учение применительно к конкретным историческим явлениям своего континента. В этой связи можно говорить и об определенном вкладе латиноамериканских ученых в его трактовку. Это утверждение прежде всего относится к чилийцу В. Ластаррии и мексиканцу Г. Барреде. Первый считал, что формулу Конта «порядок и прогресс», призванную раскрывать социальные связи в обществе, необходимо представить в иной редакции - «свобода и прогресс». Второй предложил скорректировать расширенный вариант той же формулы Конта («любовь, порядок и прогресс»), заменив ее на «свобода, порядок и прогресс». Безусловно, введение концепта «свобода» делало его принципиально важным и центральным понятием всей этой позитивистской формулы. Именно характер и степень свободы в экономике, политике, культуре и в повседневной жизни были непременным условием дальнейшего прогресса латиноамериканских народов.
Современный мексиканский философ Л. Сеа отмечал: «Позитивистская философия стала для мексиканской буржуазии тем инструментом, с помощью которого она могла оправдать новый порядок. Весь этот класс вел поиски идеологии, способной признать справедливыми его действия. То же самое делали и враги буржуазии. Консерваторы искали себе оправдание в философии, которую позитивисты называли теологией. Набожность была опорой людей и того общества, которое они создавали. С другой стороны, либералы трактовали тезис о свободе в самых широких границах и прежде всего как идею равенства. Свобода понималась как естественное право каждого человека»1.
Возможность весьма широкой трактовки позитивистской идеологии сторонниками либерального и консервативного толка привела к тому, что в ряде стран позитивизм на какое-то время способствовал примирению между ними по некоторым острым социально-экономическим и политическим противоречиям. Это имело место в Мексике, Венесуэле и в какой-то степени в Аргентине, где были установлены так называемые «позитивистские диктатуры» П. Диаса, Гусмана Бланко и X. Роки.
8	1 Zea Leopoldo. El positivisvo en Mexico. Mexico, 1968. P. 177.
Введение
Хосе Ортега-и-Гассет как-то заметил, что позитивизм в Латинской Америке доминировал до 1880 г. Видимо, великий испанский философ имел в виду некую усредненную хронологическую границу. В то же время в ряде стран, например в Мексике, позитивизм сохранял свое значение и в начале XX столетия. Известный мексиканский философ Васконселос отмечал: «В то время как в Европе в XX веке философия Конта и Спенсера уже вышла из моды, в Мексике многие еще в 1915 г. в силу определенного невежества переходили на позиции позитивизма, считая себя тем самым «современными людьми»2.
5. Социалистические, анархистские и антиимпериалистические идеи (вторая половина XIX - начало XX в.). Начавшаяся с конца 40-х годов весьма существенная иммиграция европейцев в Аргентину и Уругвай способствовала появлению там различного рода радикальных воззрений и принципиально новых концепций. Весьма показательна в этом отношении работа Педро Скалабрини «Материализм, дарвинизм и позитивизм», увидевшая свет в 1889 г. в г. Парана (Аргентина). Данный труд интересен не только попыткой анализа этих явлений, но и тем, что он являлся учебником для действовавшей в этом городе с 1870 г. Нормальной школы (аналог одноименных французских учебных заведений), в которой глубоко и всесторонне изучалась философия.
В 1896 г. в Университете Буэнос-Айреса был создан факультет философии и словесности, профессор которого Родольфо Риварола провозгласил лозунг «Назад к Канту!» В эти же годы появляется большой интерес в Аргентине и к трудам другого великого немецкого мыслителя - Карла Маркса. Социалист Хуан Баутиста Хусто в 1898 г. впервые в Латинской Америке перевел на испанский язык первый том «Капитала».
Анархизм имел значительное влияние в Мексике. Его пионером а этой стране стал грек Родаканати (Rhodakanaty), обретший там вторую родину. Будучи последователем Фурье и Прудона, он считал, что человек родится свободным, однако затем частная собственность, неравномерное распределение богатств, растущая индустриализация и эксплуататорская сущность общественного порядка создают порочную мораль, коррумпирующую правительства и сталкивающую людей друг с другом3.
В многочисленных статьях, опубликованных в мексиканских периодических изданиях анархистов («Е1 hijo de trabajo», «Е1 Craneoscopio, Periodico Frenologico у Cientifico», «Е1 Socialista», «Cartilia Socialista», «Е1 Obrero Internacional»), он всесторонне обосновывал главный лозунг Великой Французской революции - свобода, равенство, братство, предлагая добавить к нему Свободный союз вольных общин и в таком формате сделать его главным лозунгом социализма.
Попытка США в последнем десятилетии XIX в. создать в Западном полушарии панамериканскую систему обострила внимание латиноамериканцев к политике США на Американском континенте. Целый ряд работ X. Марти, М. Угарте, А. Паласиоса, Э. Альфаро, X. Родо и др. раскрывали алчность и хищническую суть этой политики в латиноамериканских странах. «Панаме-
2Revistas literarias mexicanas modernas. Ulises 1927-1928. P. 13.
3 Hart John M. Los anarquistas mexicanos, 1860-1900. Mexico, 1974. P. 33.	9
Введение
риканизм, - писал Мануэль Угарте, - является самым опасным обманом, самым злостным заблуждением. Во имя его мы подготавливаем свою гибель и поощряем интересы державы, которая нам угрожает»4.
Именно в этот период на литературном небосклоне Латинской Америки взошла звезда уругвайского писателя Хосе Энрике Родо (1871-1917). Университетский профессор, директор Национальной библиотеки, член парламента он лишь немногим более 20 лет занимался литературным творчеством. В 1895 г. в «Национальном журнале литературы и общественных наук» появились его первые публикации, а через пять лет молодой писатель оказался вдруг на вершине литературной славы. Столь неожиданному взлету он был обязан сравнительно небольшой по объему работе под названием «Ариэль», сразу же ставшей, как писали тогда, своеобразным «евангелием латиноамериканской молодежи».
В этом произведении Родо использует имена персонажей из шекспировской «Бури», Ариэля и Калибана, персонифицировавших соответственно в его произведении Латинскую Америку и США. В интерпретации уругвайского писателя Ариэль является носителем моральных и эстетических ценностей, а Калибан - олицетворением эгоизма и практицизма. Основной пафос этого труда - призыв к борьбе против «янкизации» Латинской Америки, предупреждение о возможной потере латиноамериканцами своей национальной идентичности и превращении их стран не только в экономические, но и в духовные колонии могучего северного соседа.
Как известно, в это время в США сформировалось учение об империализме, как естественном и исторически обусловленном этапе развития ведущих капиталистических стран. Уже в конце XIX - начале XX в. в латиноамериканских странах появляются первые публикации антиимпериалистического характера. Наиболее значимыми из них помимо упомянутой работы Хосе Энрике Родо следует признать труды Луиша Перейры Баррету и Тобиаша Баррету (оба Бразилия), Хосе Марти и Энрике Хосе Бароны (оба Куба), Хосе Инхеньероса ( Аргентина), Эухеньо Мария де Остоса (Пуэрто-Рико), Хуана Монтальво (Эквадор), Мануэля Гонсалеса Прады (Перу)
Происхождение названия «Латинская Америка». Некоторые исследователи XIX - первой половины XX в. полагали, что идея этого названия принадлежала императору Франции Наполеону III, пытавшемуся таким образом оправдать притязания Франции на колонизацию отдельных стран Западного полушария, в частности Мексики. В настоящее время кажется более аргументированной точка зрения, что французский император скорее поддержал эту идею, видя в ней возможность оправдания своей будущей экспансии. Действительно, первые предложения подобного рода появились еще в 1836 г. Постепенно они становились все более популярными среди политиков и интеллектуалов. Основные доводы в пользу нового названия сводились к необходимости отмежеваться от англо-саксонского мира в лице США. Использование до середины 50-х годов XIX в. термина «Америка» для обозначения некой континентальной общности всего американского континента в США нередко трактовали как право на вмешательство во внутренние дела латино
10	4История Латинской Америки. 70-е годы XIX века - 1918 год. М., 1993. С. 374.
Введение
американских стран в своих эгоистических интересах. Захват ими Техаса, отторжение более половины территории Мексики в годы американо-мексиканской войны 1846-1848 гг., организация в конце 40-х - первой половине 50-х годов плантаторами южных штатов захватнических военных экспедиций на Кубу и в Никарагуа - все это свидетельствовало о несовместимости интересов «двух Америк».
В середине 50-х годов XIX в. колумбийский писатель и дипломат Хосе Мария Торрес Кайседо (1830-1898) ввел термин «Латинская Америка» в научный оборот.
II
1.	Литература, искусство, наука. Еще до окончания Войны за независимость целый ряд видных деятелей патриотических сил включился в реализацию культурной политики на освобожденных территориях. Перечень созданных в 1808-1824 гг. образовательных, научных и культурных центров не может не впечатлять: 1808 г. - Национальная библиотека (Бразилия), 1810 г. - Национальная и первые публичные библиотеки в Буэнос-Айресе (по инициативе М. Морено); 1816 г. - сеть библиотек в Монтевидео и Сантьяго-де-Чили, а в 1821 г. - в Лиме (по инициативе X. де Сан-Мартина); 1821-1822 гг. - национальные государственные университеты в Буэнос-Айресе, Арекипе (Перу) и в Антиохии (Новая Гранада); 1823 г. - музей естественных наук в Боготе; 1824 г. - университет в Трухильо (Перу). До конца XIX в. в Латинской Америке было создано 27 университетов.
Обретение независимости и новые пути социально-экономического развития настоятельно диктовали и необходимость неизбежных перемен в культурной сфере. Важно было не только добиться упрочения историко-культурной автономии, но и пересмотреть роль и место европейских культурных ценностей в развитии культуры молодых государств. Об этом весьма точно сказал Симон Родригес: «Не ссылайесь на мудрость Европы - это легкий аргумент. Сорвите с Европы блестящую вуаль и вы увидете ужасающую картину ее нищеты и пороков...Америка не должна рабски подражать, Америка должна все создавать заново»5.
Активным борцом за интеллектуальную независимость Латинской Америки был также известный венесуэльский поэт, педагог и мыслитель Андрес Бельо (1781-1865). Судьба разделила его жизнь на три периода: в 1781-1810 гг. он жил в Венесуэле, в 1810-1829 гг. - в Англии и в 1829-1865 гг. - в Чили. Хорошо зная Европу и ее культурное наследие, он своеобразно трактовал значение Испании и ее культуры для Латинской Америки, исходя из существования в колониальную эпоху двух Испаний - Испании конкистадоров и тиранов и Испании - страны высокой культуры, которая обязательно должна стать составной частью духовной жизни латиноамериканских государств.
В 1847 г. он опубликовал свой знаменитый труд «Грамматика испанского языка». Это было во многом новаторское произведение, в котором кастельяно был приближен к разговорному языку, очищенному от архаизмов и латиниз-
5Приглашение к диалогу. Латинская Америка: размышление о культуре. М., 1986. С. 13.	11
Введение
мов. Заключительный период его жизни был наиболее плодотворным: будучи ректором Национального университета Чили, Бельо одновременно являлся министром культуры этой страны.
Он высоко оценивал своеобразие латиноамериканской культуры, представлявшей органический синтез автохтонных и европейских корней. В силу этого категорически не разделял взгляды Д. Фаустино Сармьенто, абсолютизировавшего влияние европейской культуры и в прошлом, и в будущем.
Важным явлением в культурной жизни латиноамериканских стран стало основание национальных академий. Необходимо отметить, что многие из них были созданы по инициативе и при поддержке Королевской Академии Испании: 1869 г. - Академия общественных наук и литературы Венесуэлы, 1871 г. - Академия наук Колумбии, 1872 г. - Академия литературы Венесуэлы, 1875 г. - Академии наук Мексики и Эквадора. В 80-е годы - Академии наук Перу, Чили и Аргентины.
Если академии первоначально (в большинстве своем) основное внимание уделяли филологической науке, то специализированные научные институты, образованные после Войны за независимость, сыграли большую роль в развитии естественных наук. Среди них: Институты геологии, биологии и бактереологии в Мексике; Институт физики и астрономическая обсерватория в Аргентине. Буэнос-Айрес стал крупным научным центром. Там были созданы: Музей этнографии, Музей фармакологии, Институт физиологии, Институт общей анатомии и Институт патологической анатомии.
2.	Историческая наука. В исторической науке, как и в политической жизни латиноамериканских стран, на протяжении всего столетия основная борьба велась между либеральными и консервативно-клерикальными течениями. Господствовавший в общественной мысли крупнейших европейских стран и США либерализм оказывал большое влияние на латиноамериканских историков либерального направления, отстаивавших в своих работах просветительские идеи, пытавшихся в какой-то мере воссоздать объективный ход исторических событий. В то же время и консервативное крыло латиноамериканской историографии стремилось не уступать своих позиций, идеализируя и оправдывая колониальное прошлое. Оба эти течения были представлены крупными историками, внесшими существенный вклад в изучение как истории своих стран, так и отдельных периодов истории Латинской Америки в целом.
Мексика. Среди мексиканских историков первой половины XIX в. следует выделить прежде всего известного политика (был министром иностранных дел) и интеллектуала Лукаса Аламана (1792-1853), апологета конкисты и испанской колонизации. Он написал несколько крупных обобщающих трудов, самые значительные среди них «Диссертация по истории Мексики» и «История Мексики».
Спектр научных интересов другого видного историка Мануэля Ороско-и-Берры (1816-1881) был значительно шире. Изучая индейские языки своей страны, он впервые классифицировал их. Его перу принадлежат «История испанского господства в Мексике», «Древняя история и история конкисты в Мексике», «География языков и этнографическая карта Мексики».
Главные направления творчества Хоакина Гарсии Икасбальсеты (1825— 12	1894) связаны с анализом влияния испанской культуры на развитие мекси
Введение
канской культуры. С этой целью он изучил и написал десятки биографий миссионеров, писателей, деятелей культуры, опубликовал ряд работ по истории театра и образования в Мексике. Кроме того, он является автором публикаций о различных отраслях мексиканской экономики. Огромной популярностью в научном мире пользуется его книга «Мексиканская библиография XVI века».
Аргентина. Крупнейшим аргентинским историком XIX в. был Бартоломе Митре, успешно совмещавший политическую и научную деятельность. В 1857-1887 гг. увидела свет его «История Бельграно и аргентинской независимости» в 4-х томах, в 1888 г. - «История Сан-Мартина и освобождение Южной Америки» также в 4-х томах.
Оспаривать пальму первенства у Митре на ниве истории мог только Висенте Фидель Лопес (1815-1903), выпустивший в 80-90-х годах «Историю Аргентинской республики» в 10-х томах. Этот фундаментальный труд охватывает весь колониальный период и годы независимого существования страны до падения диктатуры Росаса.
Хотя X. Баутиста Альберди (1810-1884) по образованию был юристом, тем не менее история неизменно присутствовала во многих его трудах. Самый известный в этом отношении - «Основы и исходные позиции для конституционного строительства Аргентинской республики» (1852).
Особое место в аргентинской историографии XIX в. занимают труды Эстебана Эчеверрии (1805-1851). Его молодые годы прошли во Франции, и он, конечно же, испытал влияние французской общественной и исторической мысли, идей Сен-Симона. В своих основных работах «Социалистическая доктрина» и «Предпосылки и начало Майской революции» аргентинский мыслитель донес до соотечественников важнейшие принципы утопического социализма, проанализировал возможности создания в его стране демократического общества, базирующегося на исконных аргентинских духовных ценностях. В конце 30-х годов он создал организацию «Молодая Аргентина», ставшую центром прогрессивной интеллигенции.
«Цивилизация и варварство» Доминго Фаустино Сармьенто» (1811-1888). Этот известный аргентинский политик оставил яркий след и в общественной мысли Аргентины. Хотя он сам называл своей лучшей книгой «Воспоминания о провинции», однако самой популярной в мире из его работ оказалась «Цивилизация и варварство: жизнь Хуана Факундо Кироги», написанная в 1845 г. во время ссылки в Чили.
Она вышла в тот период, когда во всех молодых государствах остро дискутировались вопросы о поисках оптимального пути развития и предлагались самые неожиданные его модели. В Аргентине существовало несколько концепций. Одна из них принадлежала ставшему впоследствии главным оппонентом Сармьенто в политической борьбе Бартоломе Митре, утверждавшему, что существовала «предшествующая нация» (возводимая им по существу в культ сакрального явления). На ее основе национальные герои Аргентины Сан-Мартин, М. Бельграно, Б. Ривадавия и возвели каркас современной нации.
Концепция Сармьенто была в корне противоположной. Статическому прошлому Митре он противопоставляет постоянно меняющееся, неопреде
13
Введение
ленное во многих чертах прошлое, которое по своему усмотрению, а скорее разумению изменяли отнюдь не герои национального масштаба, а местные каудильо, варвары по своей сути, Факундо Кирога, Альдао, эль Чачо и другие. В результате, города - «острова цивилизации» оказались окруженными бесконечной пампой, морем варварства. Майская революция 1810 г. привела к борьбе городов с варварскими ордами пампы. Вывод Сармьенто одназна-чен: Аргентина должна строить свое будущее, опираясь на европейские духовные ценности, сосредоточенные в городах. При этом она не должна пренебрегать и достижениями США в различных областях и по возможности использовать их.
Такой подход к Европе и США как к иконам, на которые надо постоянно молиться, разделялся не всеми известными интеллектуалами Аргентины. X. Баутиста Альберди, например, в 1878 г. опубликовал блестящий полемический памфлет «Путешествие Дневного Света, или Поездки и приключения в Новом Свете». Главный герой этого сочинения, ПРАВДА, устав от лжи и несправедливостей в Европе, направляется в США, где встречается и беседует со знаменитыми литературными героями: Тартюфом, Жиль Бласом, Сидом, Дон Кихотом и др., которые рассказывают ей о фальсификациях демократии в этой стране.
Чили. Несколько ярких историков внесли существенный вклад в чилийскую историографию. Прежде всего речь идет о Хосе Торибьо Медине (1852-1930). Широко известны его фундаментальные труды «Библиотека ис-пано-американа» в 7-ми томах, в которой описаны все книги, опубликованные в Европе о Новом Свете с 1493 по 1810 г. (1897), «Биографический словарь Чили колониальной эпохи» (1906), «История колониальной литературы Чили» (1878). Историк, адвокат, дипломат, он побывал во многих странах и везде стремился максимально использовать возможности для работы в архивах и библиотеках, что свидетельствовало о высоком уровне его профессионализма.
Диего Баррос Арана (1830-1907) написал свыше ста исторических сочинений. Главный труд его жизни - 16-томная «Всеобщая история Чили», над которой он работал с 1854 до 1881 г. Она доведена автором до 1833 г. Заслуживают внимания и его «История Тихоокеанской войны», а также «Богатства иезуитов колониального времени в Чили» (1872).
Бенхамин Викунья Маккенна (1831-1886) - очень плодовитый автор. Большая часть работ посвящена истории Чили после завоевания независимости: «Остракизм генерала Бернардо О’Хиггинса» (1860), 5-томная «История десяти лет администрации дона Мануэля Монтта» (1863), «Жизнь дона Диего Порталеса» (1864).
Бразилия. В историографии этой страны на протяжении всего столетия противостояли друг другу консервативно-монархическое и либеральное течения. Наиболее известным представителем первого был Ж.М. Перейра да Силва (1817-1898).
В 1877 г. увидела свет его 6-томная «История основания империи в Бразилии», высоко оценивавшая правление императора Педру II.
Крупнейшим либеральным бразильским историком являлся Жозе Фран-14 сиску Роша Помбу (1853-1933), автор 10-томной истории Бразилии с 1500 по
Введение
1889 г. Критикуя своих оппонентов из консервативно-монархического лагеря, он отмечал, что «исторической науки в Бразилии нет, ибо за историю принимают рассказы о жизни монархов и полководцев, регистрацию фактов, описание войн. Он призывал к изучению “сущности жизни народа”, т.е. его обычаев, законов, учреждений, морали, естественных и духовных богатств»6.
Этим критериям во многом соответствовали работы представителя революционно-демократического направления писателя и историка Эуклидиса да Куньи (1866-1909).
В исторической эпопее «Сертаны» (1902) он описал крупнейшую в истории страны крестьянскую войну 1896-1897 гг. Среди его последних работ был и очерк «Миссия России», в котором он предсказывал в будущем большое значение русской культуры для европейской цивилизации.
3.	Влияние испанского либерализма. Зарождение испанского либерализма самым тесным образом связано с веком Просвещения, с Великой Французской революцией и французскими энциклопедистами, прежде всего с Монтескьё и Руссо. Первый оказал большое влияние на Ховельяноса, которого отнюдь не случайно называли испанским Монтескьё, второй - на Кампоманеса. Эти выдающиеся деятели эпохи «просвещенного абсолютизма» стали своеобразным связующим звеном между реформами Карла III и либеральными тенденциями начала XIX века.
По существу именно «просвещенный абсолютизм» начал существенные преобразования экономики, общества, политической и духовной сфер, которые будут продолжены либералами XIX в. В то же время эта тенденция не вылилась в единое идейно-политическое течение. Те, кто отстаивал основные концепции «просвещенного абсолютизма», составят реформистское направление, их политические и идейные оппоненты изберут революционный путь трансформации экономики и общества.
У истоков этого переходного периода стояли аббат Марчена, Пласидо Хове Эвья, Висенте Мария Сантибаньес, Хуан Пикорнель. Первые трое принимали участие во Французской революции, Пикорнель осуществлял пропаганду новых идей на Антильских островах. Наиболее значимой фигурой этой группы был аббат Марчена, литературный псевдоним, за которым скрывалось подлинное имя Хосе Руиса-и-Куэто (1768-1821). В начале 90-х годов, находясь в стане якобинцев, сотрудничая в газете Марата «Друг народа», он обратился с манифестом «К испанской нации», в котором требовал созыва кортесов, образования федеральной монархии и запрещения инквизиции. Манифест стал причиной конфискации его имущества в Испании. После поражения якобинцев он перешел к жирондистам, был арестован и вплоть до 9 термидора находился в тюрьме. Увлечение французскими либеральными идеями привело его на путь национального предательства: он был секретарем командующего французскими оккупационными войсками в Испании маршала Мюрата и директором газеты «Gaceta», издававшейся окружением провозгласившего себя королем Испании Жозе Бонапарта. Он возвратился во Францию вместе с потерпевшими поражение французскими войсками и вновь оказался в Испании только в 1820 г., во время революции Риэго.
6Историография истории Нового времени стран Европы и Америки. М., 1990. С. 494.
15
Введение
Последовательное наступление либерализма началось после смерти графа Флоридабланки (28 ноября 1808 г.), являвшегося опорой абсолютизма. Основные требования либералов в это время сводились к требованию свободы печати и новому созыву кортесов, состав которых, по их мнению, должен был избираться из «просвещенных» представителей средних слоев. Сложились два течения: сторонники традиционализма (Мельчор Гаспар де Ховельянос-и-Рамирес, Франсиско Мартинес Марина и др.) стремились сохранить основные политические доктрины и властные структуры прошлого, подвергнув их поверхностной модернизации; приверженцы же рационализма века Просвещения предлагали решительно отказаться от традиционализма в пользу масштабной модернизации в рамках метрополии и ее колоний ( Диего Муньос Тореро, Агустин Аргуэльес, Хосе Эспига, граф Торено (Хосе Мария Кейпо де Льяно), Хоакин Лоренсо Вильянуева Эстенго). Последние написали и отредактировали конституцию 1812 года.
Из испанских либеральных идей конца XVIII - начала XIX в. патриоты Нового Света взяли на вооружение целый ряд концепций и принципов, связанных с понятием «свобода» (в политической сфере), с борьбой за свободу торговли и развитие промышленности, со стремлением к уменьшению влияния инквизиции, требованием расширения возможностей для чтения литературы, включенной в «Индекс запрещенных книг», и др.
Помимо испанского либерализма на развитие событий в Новом Свете в конце XVIII - первой половине XIX в. большое влияние оказал французский и североамериканский либерализм. Влияние первого по существу было определяющим в теоретической сфере, в решении вопросов о свободе печати, отмене феодальных титулов и колониальных монополий, второй сыграл важную роль в подготовке в то время конституций многих латиноамериканских государств. Работы И. Бентама, Т. Пейна, Б.А. Констана де Ребекки, Ж. Батисты Сея, А. Токвиля и др. пользовались популярностью среди латиноамериканских либералов.
После завоевания независимости три основные проблемы, вставшие перед молодыми независимыми государствами Нового Света - социально-экономическая, политическая и отношение с церковью, решались в латиноамериканских странах не только с учетом различного рода либеральных доктрин Европы и США, но и с привнесением в них своей региональной специфики, своих концепций и практических результатов острой борьбы с консерваторами и консерватизмом. Оба течения стали активно проявлять себя в годы Войны за независимость. Основные ценности консерваторов концентрировались вокруг верности католической религии и традициям испанской монархии. Либералы были сторонниками прогресса, делали ставку на индивидуализм, выступали за ограничение деятельности церкви только духовной сферой.
Известный современный испанский историк Франсиско Моралес Падрон предложил следующий набор характеристик либерализма и консерватизма: консерватизм - сохранение политических традиций, различного рода властных, юридических и экономических привилегий прошлого в настоящем, католическая религия, неограниченная власть папы, олигархия, централизм; 16 либерализм - светский образ жизни, равенство, прогресс, федерализм, анти-
Введение
испанизм, демократия, сокращение зависимости государства от церкви, ликвидация отмеченных выше привилегий7.
4.	Идейное противоборство либералов и консерваторов в XIX веке. Практически любая идея, противоречившая идеалам католиков, отвергалась консерваторами, в силу чего они решительно выступали и против европейского влияния и против Соединенных Штатов Америки. Многие видные консервативные деятели являлись в колониальный период крупными землевладельцами, поэтому их идеалом была сравнительно спокойная, сытая жизнь без потрясений, без сколь-нибудь значимых перемен, во главе с лояльно относившимся к ним вице-королем или генерал-капитаном. Как справедливо заметил один из исследователей мексиканского консерватизма Альберт Л. Мичаелс, «они стремились установить в Мексике общество, в котором господствовали бы справедливость и порядок и гарантами которого были бы церковь, король, аристократия, общая вера, незыблемость собственности и дисциплинированная армия. Они считали, что Война за независимость нарушила естественный ход событий и боролись с помощью шпаги, пера и креста, чтобы восстановить его»8. Под консервативным знаменем готовы были отстаивать свои идеалы священнослужители почти всех рангов, большинство богатых собственников, некогда связанная с колониальной армией офицерская каста, отдельные представители средних слоев.
Как отмечалось выше, либералы разделяли в основном главный лозунг Великой Французской революции - свобода, равенство, братство. Частичное осуществление этого лозунга в США определило благосклонное отношение либералов к этой стране. В проамериканских симпатиях латиноамериканских либералов важное место занимала и успешная во многих отношениях Война за независимость США. В то же время они считали, что достижение суверенитета отнюдь не достаточно. Важно, чтобы все основные элементы нового государства были бы сугубо национальными, чтобы даже церковь не зависела от кого-либо извне, чтоб торжествовала федеральная система управления. Либералы отдавали приоритет интеллигенции, людям науки, составлявшим важную часть их движения. К нему тяготели также ремесленники, студенческая молодежь, отдельные представители консервативного крыла, разочаровавшиеся в практике и принципах этого движения, мелкие собственники.
Противостояние либералов и консерваторов имело общеконтинентальный характер на протяжении всего XIX в. Повсеместно это противоборство нашло отражение в историографии и общественной мысли. В странах, где борьба приобретала наиболее острый характер, появилась даже собственная терминология для обозначения политических противников. В Колумбии либералов именовали golgotas (производное от голгофы), а консерваторов - draconianos (драконовцы), в Центральной Америке - соответственно fiebres (лихорадочные) и serviles (раболепные), в Чили - pipiolos (крошки) и pelucones (носители париков), в Уругвае - blancos (белые) и colorados (буквально - ярко-красный, алый, в повседневной жизни за ними закрепилось
7 Morales PadronF. Manual de Historia universal. T. VI. Historia general de America. Madrid, 1962. P., 186.
8 Historia mexicana. 1968. № 2. P. 214.
17
Введение
прозвище - красные). В Мексике и либералы и консерваторы выступали под своими собственными именами, хотя либералы там делились на puros (истинные) и moderados (умеренные).
Практически на протяжении первой половины XIX в. нельзя говорить о существовании в Латинской Америке политических партий в традиционном понимании этого слова. В основном имела место борьба между лидерами. Она не носила характера противостояния идеологических программ и наиболее принципиальных концепций, а фрагментарно затрагивала те или иные аспекты, отдельные проблемы, разделявшие либералов и консерваторов. Этот своеобразный политический каудильизм (термин Ф. Моралеса Падрона) приводил к появлению, например, сторонников Хуана Мануэля Росаса (росисмо), Дьего Порталеса (порталисмо) и т.д. Как правило, подобного рода «партии» получали звонкие названия: «партия реставрации», «партия возрождения» и т.п., однако радикальная трансформация общества, заявленная в таких названиях, чаще всего сводилась к нулю, так как народу в этих процессах отводилась весьма пассивная роль.
Испанские либералы в соответствии с духом века Просвещения полагали, что именно просвещение является панацеей от всех зол и что с его помощью можно решить практически все социально-экономические проблемы. На примере мексиканских реалий первой половины XIX в. мы видим, что некоторые либералы, понимая известную относительность этой формулы, тем не менее считали, что вследствие почти поголовной безграмотности трансформация мексиканской экономики займет огромный период времени. Чтобы ускорить этот процесс выдвигался довольно радикальный проект о разделе между индейцами всех пустующих земель (Severo Maldonado Francisco, Contrato de Asociacion para la Republica de los Estados Unidos del Anahuac. Guadalajara, 1823). Неожиданно смелой была и идея о том, что законы страны должны гарантировать гражданам удовлетворение их потребностей (Мариано Отеро). Работы этого автора («Ensayo sobre el verdadero estado de la cuestion social у politica que se agita en la Republica Mexicana». Mexico, 1842; «Consideraciones sobre la situacion politica у social de la Republica Mexicana en el ano de 1847». Mexico, 1848) наряду с книгами Лоренсо де Савалы («Ensayo historico de las revoluciones de Mexico desde 1808 hasta 1830». P., 1830) и Хосе Марии Луиса Моры («Mexico у sus revoluciones». Р., 1838) представляли собой значительное явление мексиканской либеральной мысли первой половины столетия.
Важнейшей проблемой в ожесточенном идеологическом противоборстве между либералами и консерваторами являлось отношение к церкви. Испанские и мексиканские либералы не были ее непримиримыми противниками, больше того, они часто искали возможности союза с ней. Такая тенденция во многом объяснялась тем, что, во-первых, среди них практически не было атеистов, а, во-вторых, часть священнослужителей занимали откровенно либеральные позиции. Например, мексиканские священники Сервандо Тереса де Мьер, Мигель Идальго, Хосе Мария Морелос-и-Павон сыграли важнейшую роль в пробуждении национального самосознания. Один из первых влиятельных мексиканских либералов, Хосе Хоакин Фернандес де Лисарди, писал в декабре 1813 г. на страницах издаваемого им журнала «Е1 Pensador mexicano», 18 ставшего органом мексиканской либеральной мысли: «Моя апология обраще
Введение
на ко всей католической церкви. В этой связи я заявляю, что священники всегда были и будут достойны уважения всех верующих. Лучшим из них надо воздавать честь и почитать их, худших - исправлять и сочувствовать им, но не презирать»9. В то же время либералы критиковали церковь за чрезмерное обогащение, ревностное служение монархии и ущемление свободы совести, особенно инквизицией.
Одним из главных направлений в борьбе мексиканских либералов была борьба за ликвидацию ограничений в сфере волеизъявления народа - за свободу думать, говорить и писать. Первый номер журнала «Е1 Pensador mexicano» открывался статьей Фернандеса де Лисарди «О свободе печати», в которой он называл печать «самым тираническим рабством»10. Последующее чтение статьи показывает, что кажущаяся на первый взгляд беспредельная непримиримость автора имеет свои границы: «Думающий человек, лишенный возможности опубликовать в прессе свои идеи, - писал он, - интеллектуальный немой... однако я отнюдь не аплодирую абсолютной свободе прессы, я сторонник определенной свободы прессы. Я не хочу, чтобы любой желающий мог бы поносить в печати религию и публиковать пасквили о правительстве»11.
«Е1 Pensador mexicano» - заря мексиканского либерализма. Естественно, что с течением времени и изменением обстоятельств, с переходом от колониального статуса к независимому государству, с появлением сложнейших общенациональных проблем в социально-экономической, политической и культурной сферах, а также в международных отношениях либерализм менял свои приоритеты и обретал отдельные специфические черты.
Важной и трудноразрешимой проблемой для всего латиноамериканского либерализма был вопрос о гарантиях индивидуальных свобод. Всеобщее прямое и тайное голосование являлось недосягаемой мечтой, пока в законодательстве имелись многочисленные образовательные и имущественные цензы, пока существовал институт рабства, отменявшийся в основном в три этапа: 20-е годы XIX в. - страны Центральной Америки и Мексика, 50-е годы - большая часть латиноамериканских стран, 80-е годы - Куба и Бразилия. Огромная диспропорция в доходах олигархических групп и абсолютного большинства населения стран Латинской Америки свидетельствовала о том, что демократические преобразования самым непосредственным образом должны быть связаны с глубокими радикальными реформами в социально-экономической сфере. В этой связи большой интерес представляют оценки и позиции либералов Новой Гранады.
В 1848 г. там увидела свет программа Либеральной партии, написанная Эксекиелем Рохасом. В ней представлены ее основные принципы, состоявшие в том, чтобы «правительство действовало в интересах управляемых им граждан, чтобы республика соответствовала системе представительной демократии, чтобы конгресс был независимым, исполнительная власть осуществляла только то, что предусмотрено законами... а судебная - ни от кого
Joaquin Fernandez de Lizardi J. El Pensador mexicano. Mexico, 1813. T. 2, N 15. P. 139.
10Ibid. 1812. N 1. P. 3.
11 Ibid. P. 3,4.
19
Введение
бы не зависела. Политика исполнительной власти должна быть исключительно национальной и солидарной с другими странами континента, беспристрастной по отношению ко всем гражданам страны; в ее актах во главу угла должна быть поставлена только общественная польза. Всё это направлено на то, чтобы те, кто подчинены правительству, не стали бы его рабами, чтобы царила подлинная свобода, чтобы мы могли избежать появления теократического правительства, чтобы новогранадцы были бы уверены в неприкосновенности личности и сохранении собственности, чтобы гарантии не стали бы фальшивыми обещаниями»12.
Естественно, что в этой программе не обойден вопрос о религии: «Либеральная партия, - отмечал Э. Рохас, - считает, что религия не может использоваться как средство управления. И религия, и властные структуры должны вращаться только на своих орбитах, так как они имеют различные цели и задачи. Использовать религию и ее служителей как средство для подавления воли тех, кто вершит повседневные дела, значит ужесточить ее, лишить своей сущности, не позволить реализовать то предназначение, ради которого она была создана божественным основателем»13.
В развитии колумбийского либерализма важное место занимал Мануэль Мурильо Торо (1815-1880), бывший президентом страны в 1864-1866 и 1872-1874 гг. В 50-е годы большой резонанс в обществе имело его открытое письмо известному колумбийскому либералу Мигелю Самперу, опубликованное 15 октября 1853 г. в газете «Е1 Neogranadino». Сампер был сторонником либеральных принципов, провозглашенных Жаном Батистой Сеем, в основе которых лежала идеализация капиталистического общества. Французский экономист считал его гармонично развивающимся, лишенным пороков и кризисов, отмечая при этом, что оно будет таковым в том случае, если у капитала и промышленников будет «свобода рук», если они не будут ограничены в этой самой свободе.
Письмо Мурильо Торо было написано с радикльно-демократических позиций. Особое внимание уделено вопросу о земле, который автор называет важнейшим элементом прогресса. По его мнению, оптимальным для страны является равное разделение земельных наделов среди всех членов новогранадского общества. Понимая известную утопичность этой идеи, Мурильо Торо предлагает ввести ограничение владением землей в определенных пределах, так как «каждый клочок земли эквивалентен аналогичной части суверенитета».
Не менее радикален и его взгляд на собственность вообще: «...необходимо абсолютное признание только той собственности, которая является продуктом труда данного гражданина». В то же время он считал, что нельзя признавать чьей-либо собственностью то, что «бесплатно даровано природой», например полезные ископаемые, леса, водоемы.
Мануэль Мурильо Торо заявил о своем категорическом неприятии концепции «свободных рук», которая «позволяет воровать, угнетать и даже увековечить рабство или эксплуатацию человека человеком». «Люди объединены
12Antologia del pensamiento liberal colombiano. Medellin, 1981. P. 98.
20	13 Ibid. P. 96-97.
Введение
в общество, - подчеркивал он, - не как волки и овцы, а для того, чтобы общество защищало их. Реализация этой цели должна предполагать точное и равное распределение свобод и интересов»14. Критическое, непримиримое отношение к действительности М. Мурильо Торо позволило его политическим противникам занести его в список «социалистов», которым он в сущности не был.
Девятнадцатый век явил немало примеров политической мимикрии, попыток консерваторов частично использовать либеральную риторику для достижения своих целей и аналогичные выверты некоторых либералов ради выполнения тех или иных конъюнктурных задач. Весьма своеобразно эти процессы шли в Венесуэле. Либерал Сантос Мичелена, проучившись несколько лет в Англии и став еще более радикальным в воззрениях, по возвращении на родину вынужден был объявить себя консерватором, что позволило ему открыто пропагандировать свои «крамольные» идеи. Та же метаморфоза произошла и с утопистом-социалистом Фермином Торо. В свою очередь венесуэльские консерваторы активно использовали либеральную аргументацию при решении вопросов о контроле над недвижимостью церкви, в вопросах о европейской иммиграции и о создании первого Национального банка, занимая в то же время сугубо консервативные позиции по всем другим проблемам экономического и политического спектра.
Целый ряд современных авторов (Беатрис Гонсалес Стефан, О. Диас де Арсе, Т. Галперин Донхи) справедливо подчеркивают, что к 50-60-м годам XIX в. идеологические формулы и принципы консерваторов теряют свою действенность. Старые традиции и порядки, до того времени с разной долей успеха защищавшиеся латифундистской олигархией и церковной иерархией, постепенно уступают место симбиозу идей, складывавшемуся на основе социально-экономических и политических ценностей либералов, подверженных влиянию консерватизма, и консерваторов, переходивших на либеральные позиции. Специфика этого процесса состояла в том, что консерваторы стремились к модернизации ради того, чтобы сохранить все свои «завоевания» колониального периода, объединяясь при этом с либералами, обретавшими всё больший вес в обществе, а либералы искали союз с консерваторами, владевшими основными средствами производства, ради дальнейшего укрепления своих позиций15.
Сложившийся в результате этих комбинаций гибрид имел место в ряде стран Латинской Америки. В некоторых государствах (например, в Чили и Бразилии в 1850-1870 гг.) сформировались группы так называемой национальной, либеральной и консервативной олигархии. Причем первыми назывались олигархи, имевшие определенную опору в том или ином регионе. Образно говоря, они могли выступать под любым идеологическим флагом. Все эти нюансы нашли отражение не только в экономической, политической и социальных сферах, но и в историографии и общественной мысли.
14Ibid. Р. 156-157.
15 Gonzalez Stephan В. La historiografia literaria del liberalismo hispanoamericano del siglo XIX. LaHabana, 1987. P. 37-38.	21
Введение
5. Характерные черты латиноамериканской либеральной и консервативной историографии. Сложившаяся в колониальную эпоху историко-культурная модель латиноамериканских консерваторов в первые десятилетия независимого развития не претерпела серьезных изменений. Они продолжали восхвалять колониальное прошлое, ставя во главу угла достижения «матери - родины» во всех сферах и по-прежнему делая упор на монархию, как идеальную форму правления. «Семантико-идеологическая матрица дискурса консерваторов в работах по истории, - отмечает Б. Гонсалес Стефан, - выглядела следующим образом: индейская раса - дефективность, американские испанцы - креолы - ослабление испанской расы, всё народное - посредственность, - не национальное»16.
Согласно консервативной модели латиноамериканской истории, гибель доколумбовых цивилизаций означает исчезновение с исторической сцены не только их самих, но и связанных с ними традиций. Принимая этот постулат за аксиому, консервативные идеологи утверждают, что с конца XV в. именно колониальная история Испанской Америки и Бразилии порождает истинные традиции. Отсюда новая матрица: «испанская раса - жизнеутверждение - мужество - благородство - колония - великолепие»17.
Сторонники консервативного течения, следуя догмам испанской схоластики, отдельным положениям гегелевской философии истории о «неисторических народах» и аристотелевской точке зрения на то, что индейцы и африканцы являлись якобы рабами от рождения, придерживались и другой крайности, полагая, что в силу всего этого «варвары» не могли создать высоких образцов культуры и искусства. Даже такой глубокий мыслитель, как А. Бельо, хотя и высоко отзывался о «гордом индейце» доколумбовой эпохи, тем не менее считал, что в целом коренные народы Нового Света не внесли сколько-нибудь серьезного вклада в историю и культуру американского континента. Подобный вывод заставлял консервативных авторов искать примеры для подражания прежде всего в европейской историографии.
Обобщенный исторический портрет колониальной эпохи, созданный консервативной историографией, выглядит примерно следующим образом: исключительно высокий уровень развития колоний, отсутствие даже какого-либо намека на кризисные периоды в самой метрополии. Вне поля зрения остаются такие ключевые проблемы, как эксплуатация коренного населения, его социально-экономические проблемы, народные движения, инквизиция, уничтожение многих достижений индейских культур. Вот, например, в каких идиллических тонах описывал Перу конца XVIII - начала XIX в. перуанский писатель и автор ряда работ исторического характера Хосе Мануэль Вальдес-и-Паласьос (1767-1843): «Перу накануне Войны за независимость обладало огромными богатствами... Эта роскошь тех спокойных дней в абсолютной мере сказалась и на всех институтах общественной жизни... Золотая и серебряная монета циркулировали по всей стране... Радость, душевное спокойствие и хорошее настроение были производными этого изобилия»18.
16Ibid. Р. 211.
17Ibid. Р. 212.
22	18 Ibid. Р. 216-217.
Введение
Либеральная модель. Отношении к историко-культурному наследию индейцев Нового Света имело своеобразное преломление в либеральном мышлении. Признавая культуру аборигенов историческим явлением, авторы этого направления утверждали, что она имела значение только в пределах тех временных рамок, в которых развивались доколумбовы цивилизации. По существу, взгляды либералов и консерваторов в этом вопросе во многом совпадали и отличались лишь отдельными нюансами. Бесспорный тезис аргентинского мыслителя X. Баутисты Альберди о том, что культура развивается одновременно со всеми остальными элементами цивилизации, оказался фатальным для всего историко-культурного наследия индейцев. Вместе с гибелью индейских цивилизаций, на его взгляд, оставались в прошлом и все достижения этих народов, т. к. новый виток латиноамериканской цивилизации XIX в. требовал и новой культуры, культуры эпохи «железных дорог и пароходных маршрутов». Подобного рода оценки имели место и в либеральной идеологии других стран. Например, в Мексике, где наряду с Перу сохранилось наибольшее влияние индейских культур, некоторые историки этого направления считали, что индейское наследие тормозит процесс модернизации страны.
Модернизация стояла на повестке дня всех государств Латинской Америки. Ее наиболее привлекательные варианты либералы находили в Англии, США, Франции... Естественно, что Испания в этом отношении была явным аутсайдером, что еще более усиливало либеральную испанофобию. Подводя черту под значением индейских цивилизаций на рубеже XV- XVI вв. и практически перечеркивая всю колониальную историю, либеральная историография и общественная мысль XIX в. тем не менее признавали колониальный период как формально необходимый и исторически неизбежный для воссоздания целостной истории латиноамериканских народов. Современная венесуэльская исследовательница Беатрис Гонсалес Стефан подчеркивает, что данное признание не в последнюю очередь делалось и для того, чтобы подтвердить «законное» родство латиноамериканцев с западной цивилизацией. Такие расчеты, безусловно, имели место. Ориентируясь на историографию и общественную мысль Европы и США, латиноамериканские интеллектуалы вместе с тем выступали категорически против рабского подражания им.
При анализе попыток либералов создать целостную концепцию латиноамериканской истории нельзя не обратить внимание на парадоксальную ситуацию: либеральная историография пыталась ограничить влияние европоцентристских схем мировой истории, создать собственную общеконтинентальную идеологию американизма и при этом фактически отказывалась от признания автохтонных корней своей истории и многих аспектов историко-культурного колониального наследия. Правда, и эта в целом доминирующая тенденция имела исключения. В Колумбии, Венесуэле, Чили, в странах, где индейская культура была менее развита, нежели в ареале распространения мезоамериканских цивилизаций и цивилизации инков, где и либералы и консерваторы могли «аргументированно» «доказать», что их предки испытали определяющее влияние прежде всего европейской культуры, там имело место более уважительное отношение к достижениям индейцев во всех сферах, и прежде всего к оригинальным образцам индейских литератур.
23
Введение
Вместе с тем думается, что едва ли не главной причиной подобного рода исключений из сложившейся в либеральной историографии XIX в. тенденции, которые коснулись и Мексики, стало появление в предыдущем столетии довольно серьезных работ в самих колониях. Например, в Новой Испании в этой связи следует назвать труд Франсиско Хавьера Клавихеро (1731-1787) «Древняя история Мексики», увидевший свет в 1780 г. Весь пафос этой книги направлен на опровержение нелепых по своей сути концепций о неполноценности индейцев и их умственной отсталости, на раскрытие их вклада в многовековую историю страны. Трудно переоценить и значение публикаций итальянского археолога Лоренцо Ботурини (1702-1751), натурализовавшегося в Испании, проведшего восемь лет в Новой Испании и осуществившего там многочисленные чрезвычайно важные для понимания прошлого Мексики раскопки, открывшие многим глаза на величие ее древних цивилизаций.
Во многих работах латиноамериканских либералов XIX в. колониальный период квалифицировался как «культурный вакуум», порожденный «деспотизмом», «отсталостью», «угнетением». Либеральная историография, как наследница и продолжательница «черной легенды» в латиноамериканской и испанской историографии, суть которой выражалась и выражается до сих пор в том, что миссия Испании в Новом Свете сводилась якобы только к тому, чтобы грабить, уничтожать и разорять, абсолютизировала эту формулу. В результате на страницах книг был создан антипод образа процветавших колоний, характерного для консервативной историографии. Помещая заморские колонии Мадрида в атмосферу перманентного состояния отсталости и невежества, либеральные авторы, видимо, забыли о том, что к концу XVIII в. в Испанской Америке креолы составляли 20 % населения колоний и что ради них и в какой-то степени в интересах индейской знати распахивали свои двери и театры, и библиотеки, и 24 университета, основанные Испанией в Новом Свете в XVI - начале XIX в.
Либералы попытались провести ревизию всего того, что было издано в колониальную эпоху в заокеанских владениях «матери-родины». При этом они сознательно замалчивали работы на латинском языке, выделяли труды, критически относившиеся к схоластике и воздававшие должное рационализму, большое внимание уделяли публикациям по географии, по проблемам этнологии и истории. Особый интерес проявлялся к письмам, памфлетам, воззваниям иезуитов после запрещения ордена в Новом Свете, сыгравшим важную роль в формировании идеологии независимости в испанских колониях.
Консервативная и либеральная модели латиноамериканской истории наиболее контрастно проявляются в отношении к такой категории философии истории как «прогресс». Восхваляя колониальный период, считая Войну за независимость явлением, нарушившим общественный порядок и последовательное течение жизни, консервативные авторы делают однозначный вывод в отношении периода независимого развития, квалифицируя его как эпоху упадка. В свою очередь либеральные историки, при всех своих сомнениях в отношении значения индейского наследия в области культуры, иногда отдавали ему должное, называли его определенным этапом в историко-культур-24 ной эволюции континента, этапом, пострадавшим от «колониального обску
Введение
рантизма» и вновь обретшим историческую динамику в годы становления независимых государств.
В середине XX в. один из крупнейших латиноамериканских мыслителей этого столетия Марьяно Пикон Салас писал: «Испано-американская историография, возникшая после Войны за независимость, почти вплоть до наших дней не смогла избавиться от целого ряда предубеждений. Прежде всего, это касается иллюзий многих авторов о том, что История родилась вместе с ними, и стоило только им назвать освободившиеся колонии “Республика Венесуэла”, “Республика Перу” или “Республика Чили”, как сразу же возникало совершенно новое явление, настолько новое, что для того, чтобы связать его с прошлым, необходимо было прыгнуть через огромную пропасть, да и то вряд ли можно было спасти идею континуитета»19.
Венесуэльский мыслитель считал, что История в то время скорее определялась политическим колоритом улицы и либералы замуровали ее стеной полного отрицания и презрения к колониальному периоду, а консерваторы, и среди них даже такой талант, как Лукас Аламан, считали, что всё зло начинается с появления республики.
Огромная роль, которую играли либералы в Войне за независимость Испанской Америки, казалось бы, должна была способствовать укреплению позиций либерализма как идейно-политического течения, однако он испытал длительные периоды взлетов и падений. Причин этой нестабильности было несколько. Главная состояла в том, что либерализм еще не сложился как единое течение, был фрагментарен и даже противоречив в интерпретации различных идеологов и политических деятелей. Кроме того, либералы не обладали серьезной материальной основой, которая позволяла бы им осуществить свои концепции в социально-экономической сфере. Влиятельнейшие субъекты общества - армия, церковь, крупные собственники - в основном придерживались консервативных взглядов, поэтому борьба в этих сферах приобрела острейший характер практически во всех латиноамериканских странах и в XIX, и в XX вв.
Иллюстративный материал для книги подобран Л.Ю. Кораблевой в основном в Интернете.
19Picon-Salas М. De la Conquista a la Independencia. Mexico, 1975. P. 17, 18.
ИНДЕИСКИЕ И ИСПАНСКИЕ	Часть!
ХРОНИСТЫ XVI-XVIII ВЕКОВ
И ПЕРВЫЕ ТРУДЫ ЕВРОПЕЙСКИХ АВТОРОВ
ХРИСТОФОР КОЛУМБ	Глава 1
(Документы, хроники, проблема портретной идентичности)
Христофор Колумб родился в Генуе в конце октября 1451 г. в семье небогатого шерстобита. Крайне неясным и запутанным оказался вопрос о его образовании. Одни исследователи полагают, что он обучался в Университете города Павия, другие считают Колумба гениальным самоучкой. Не подтверждено документами и утверждение некоторых авторов о Колумбе-корсаре, бороздившем Средиземное море. Зато достоверно известно, что его замыслы найти путь в Индию через Атлантический океан зарождались в 70-80-е годы XV в., когда он увлеченно занимался географией, изучал навигационные карты и, несмотря на тяжелое материальное положение, не оставлял надежд на осуществление путешествия.
Решающее значение для последующего открытия генуэзским мореплавателем Нового Света имела встреча X. Колумба с Алонсо Санчесом, моряком из Уэльвы. Этот сюжет присутствовал во многих хрониках и научных трудах XVI-XIX вв., но затем был поставлен под сомнение современной историографией. Суть его такова. Алонсо Санчес, измотанный штормами и голодом, с несколькими спутниками с огромным трудом добрались до о. Мадейра. Санчес, прожив там несколько дней, поведал Колумбу о массе диковинных вещей, увиденных ими западнее Азорских о-вов, куда их занесла штормовая погода. Самым необычным в этом рассказе было сообщение о ранее не известных европейцам островах.
С невероятным усердием Колумб собирал свидетельства для подкрепления своего великого замысла: через запад на восток. Он добывал доказательства по крохам: у греческих философов, из Библии, из книг современных ему географов и отчетов морских капитанов, из путевых заметок Марко Поло.
Важную научную поддержку Колумб получил от естествоиспытателя Паоло Тосканелли, итальянского ученого XV в. Убежденный сторонник теории шарообразности Земли, он полагал, что Индии можно достичь западным путем.
Во время своих переговоров в Португалии Колумб узнал, что этот пользующийся международной славой врач и географ недавно послал одному своему другу-португальцу заключение о западном морском пути. Колумб немедленно и без колебаний обратился к соотечественнику. Ответ Тосканелли не заставил себя долго ждать, знаменитый ученый с готовностью ответил море-26 плавателю, сообщившему ему о своем отважном проекте:
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
«В ответ на твое письмо, из которого я узнал о твоем благородном стремлении отправиться к богатым пряностями островам, высылаю тебе копию письма, посланного мною в свое время одному моему португальскому другу, а также морскую карту, подобную той, что я выслал и ему. Велик и благороден твой план: к восточным островам плыть на запад. Этот путь не только возможен, но и вероятен. Несомненно, что это предприятие достойно всяческого уважения, оно принесет большую пользу и славу всему христианскому миру. Ты пока еще не предвидишь так ясно, как я, ибо у тебя не было возможности собрать столько надежных данных от авторитетных и ученых мужей...»
Теперь вынашиваемый Колумбом проект нуждался в одном - в средствах для его осуществления.
Король Португалии Жуан II первым усомнился в доводах Колумба, просившего корабли для открытия пути к острову Сипанго (Япония) через «море мрака» (Атлантический океан) в западном направлении. Тем не менее Жуан поручил своим «экспертам», епископу и двум космографам, проверить доводы мореплавателя и сделать по ним заключение. Приговор комиссии был удручающим: в основе проекта лежит чистая фантазия и описание Сипанго, заимствованное у Марко Поло. Не увенчалась успехом и поездка с той же целью в Англию брата Колумба Бартоломе.
Испания также долгое время оставалась глуха к предложениям и просьбам Христофора Колумба. Проект был отклонен по следующим мотивам: это путешествие в Азию продлится три года; западный океан бесконечен и, вероятно, невозможен для плавания; если Колумб достигнет антиподов (жителей противоположной стороны Земли), то ему не удастся возвратиться; на противоположной от Европы стороне Земли не существует суши, ибо так считал Сан-Августин; едва ли три из пяти зон земного шара обитаемы; невероятно, чтобы по прошествии стольких веков после Сотворения мира еще можно было найти более или менее значительные земли, доселе неизвестные.
Можно легко представить себе состояние Колумба: не только многолетние надежды оказались под угрозой, но и появилась реальная возможность прослыть еретиком со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями. Мы представляем эту точку зрения, нашедшую отражение в испанских публикациях XVIII-XIX вв., хотя в настоящее время испанские историки считают этот сюжет вымыслом1.
Стоит отметить, что период жизни Колумба в 1473-1487 гг. в наименьшей степени обеспечен документальными источниками.
Наступил 1492 г. В начале года Колумб получил аудиенцию у испанской королевы. Государственная мудрость Изабеллы сказалась и в том, что в отличие от монархов Португалии, Англии и Франции она поняла перспективность проектов Христофора Колумба.
Изабеллу не смущало то, что этому человеку многие не верили, а ученые мужи чуть ли не предавали его анафеме. Она исходила из простой житейской формулы: если все это окажется пустячной затеей, то корона абсолютно ничего не потеряет, а если Колумб окажется прав...
1 Альтамира-и-Кревеа Р. История средневековой Испании. СПб., 2003, С. 492.
27
Часть I. Хронисты XV1-XVIII веков
ХРИСТОФОР КОЛУМБ
неудачи мореплаватель не никаких вознаграждений, делал его одной из самых фигур испанского обще-адмиралом
17 апреля 1492 г. в военном лагере Санта-Фе был заключен договор. В случае получал успех же заметных
ства. Он становился
«всех островов и материков, которые он лично и благодаря своему искусству откроет или приобретет в этих морях-океанах». После его кончины этот титул «со всеми его привилегиями и прерогативами» навечно переходил к наследникам и потомкам. Колумб назначался «вице-королем и главным правителем на всех названных островах и материках». Он получал десятую часть «со всех и всяческих товаров, будь то жемчуг или драгоценные камни, золото или серебро, пряности и другие вещи и
товары любого рода, которые будут куплены, обменены, найдены или приобретены...» Правда, он получил бы эту десятину после того, как будут погашены все издержки, связанные с реализаций экспедиции. Он или его заместитель будет единственным судьей в тяжбах, возникающих по торговле между Испанией и открытыми землями. Колумб должен был нести восьмую часть расходов по снаряжению кораблей для этой торговли, получал затем восьмую часть вырученной прибыли. Кроме того, Колумбу и его наследникам было пожаловано право употреблять перед их именами приставку «дон», которую имели лица, возведенные в дворянское достоинство. 18 лет шел Колумб к этому дню, и вот он настал. Впереди было долгожданное свидание с «морем мрака».
Путешествия X. Колумба и характер его открытий досконально описаны в многочисленных публикациях. Мы не будем касаться их в данной работе. Задача этой главы состоит в том, чтобы показать современному читателю, насколько хорошо были информированы европейское и американское общества конца XIX в. об историко-культурном наследии великого мореплавателя. В 1893 г. в России увидела свет работа английского историка Джустина Уинс-тора «Христофор Колумб и открытие Америки»2. Эта книга освещает практически все перипетии четырехвековой истории формирования представлений о вкладе Колумба во всемирную историю, рассказывает о тех, кто собирал, хранил и популяризовал соответствующие документы, кто писал его первые биографии, рисовал его портреты, кто больше других сделал в научном плане, анализируя его наследие.
28	2 Уинсор Д. Христофор Колумб и открытие Америки. СПб., 1893.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Источники. При жизни Колумба существовало 97 различного рода документов, написанных его рукой (мемуарные записки, дневники, письма, отдельные описания). До конца XIX в. сохранилось 66. Письма Колумба были напечатаны в 1877 г. в оплаченном правительством Испании издании «Письма Индий»3. Все они написаны на испанском языке. Еще в 1502 г. были напечатаны в виде книги под названием «Codex Diplomaticus» документы, касающиеся прав Колумба, а после его смерти - его наследников в связи с осуществленными им открытиями.
В последние десятилетия XVIII в. отличную коллекцию документов собрал испанский историк и философ Хуан Баутиста Муньос (1745-1799). С 1781 г. по приказу Карла III он стал искать их во всех испанских архивах в целях написания подробнейшей истории Индий. Разрешение короля заглядывать в любые хранилища позволило ему увидеть многие свидетельства, недоступные ранее другим исследователям. Первый и, к сожалению, последний том его труда «История Нового Света» вышел в 1793 г. Сохранилась часть рукописи второго тома, доведенного до 1500 г.
Одним из крупнейших знатоков документальной базы, связанной с открытием Америки, был Мартин Фернандес де Наваррете (1765-1844). Многогранная личность: моряк, писатель, знаток ряда гуманитарных дисциплин, ставший в конце XVIII в. академиком Королевской испанской Академии языка и академиком истории. С 1825 г. до своей кончины оставался Президентом Академии истории. Еще в 1789 г. Карл IV поручил ему заняться совершенствованием архивного дела. Многолетняя работа во многих частных архивах и архивах различных академий и университетов, хоть и была в значительной степени осложнена Наполеоновскими войнами и Войной за независимость Латинской Америки, тем не менее завершилась публикацией с 1825 по 1837 г. пяти томов «Collecion de los Viages у Descubrimientos que hicieron por Mar los Espanoles desde Fines del Siglo XV». Мартин Фернандес де Наваррете сыграл большую роль и в подготовке еще одной коллекции документов - «Coleccion de Documentos Ineditos para la Historia de Espana relativos al Descubrimiento». которая стала издаваться с 1847 г. Эта коллекция издавалась в течение нескольких десятков лет и в ее рамках впервые в 1875-1876 гг. была опубликована «История Индий» Бартоломе де Лас Касаса.
Начавшая издаваться в 1864 г. «Coleccion de Documentos Ineditos relativos al Descubrimiento, Conquista у Colonizacion de las Poseciones Espanolas en America у Oceania» значительно уступала предыдущим по характеру публиковавшихся в ней источников. Кроме того, появились их повторы, перепечатка из более ранних коллекций. По мнению многих специалистов, эта коллекция не давала практически ничего нового в отношении X. Колумба, за исключением проблемы - репартимьенто на Эспаньоле.
Жизнь и деятельность Колумба придали огромный импульс источниковедению. Упоминавшиеся выше документальные коллекции коснулись практически всех проблем, имеющих отношение к открытию и завоеванию Нового Света, истории становления и развития испанской колониальной системы, характеру складывания новой общности людей, нового историко-культурного синтеза.
3 Там же. С. 1, 2.
29
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Биографы и портретисты. Христофор Колумб - одна из самых популярных фигур всемирной истории. Первым «заметил» величие свершений своего соотечественника итальянский хронист Pietro Martire d’Angiera (1457-1526). Латинизированный вариант его фамилии - Petrus Martir Anglerias. Он жил в Испании с 1487 до 1526 г., где его имя и фамилия приобрели новое звучание - Педро Мартир де Англерия. Там сложилась его карьера влиятельного чиновника (с 1524 г.член Верховного совета по делам Индий), приближенного королевской семьи (духовник Изабеллы) и талантливого летописца, Педро Мартир пользовался большим авторитетом в церковных кругах. Он никогда не был в Новом Свете, однако по хадатайству Изабеллы получил назначение епископом in absentia (без личного присутствия) в любой из городов на Антильских о-вах, что давало возможность пожизненно получать очень высокую ренту, встречался с известными конкистадорами, хронистами, неоднократно беседовал с Колумбом.
Педро Мартир одним из первых высказал сомнение и несогласие с Колумбом в связи с убежденностью последнего, что он добрался до берегов Азии. 1 октября 1493 г. Мартир писал архиепископу города Брага о том, что не может с абсолютной уверенностью отрицать, что Колумб будто бы прибыл в Индии, но в то же время размеры мира, отмечал итальянец, заставляют его в этом сомневаться4. Любопытно, что и король Португалии Жуан II придерживался подобной же точки зрения, считая, что Колумб приплыл на Запад5.
С начала своего появления в Испании и до 1525 г. Мартир посылал в Ватикан пространные письма о политической и культурной жизни страны. Всего их было отправлено более 800. После первого путешествия Колумба основное внимание стало уделяться аспектам освоения Испанией Западного полушария, проблемам завоевания и колонизации. Двенадцать писем, отправленных с 14 мая 1493 г. до 5 июня 1497 г., касались биографии и двух путешествий X. Колумба6.
Из этих писем-трактатов и сложился главный труд П. Мартира «Декады Нового Света», впервые опубликованный в 1530 г. в Риме. По существу он стал первой историей Нового Света. Правда, в отдельности «Декады...» начали публиковаться значительно раньше. Первая из них увидела свет в 1511 г. А. Гумбольдт писал, что папа Лев X (1513-1521) «любил читать декадас де Ангъеры» после обеда своей сестре и кардиналам7.
Оценивая П. Мартира как одного из первых и главных хронистов, стоит прежде всего отметить его бесспорный вклад в общую оценку открытых X. Колумбом земель как Нового Света. Также важно отметить, что его письменное свидетельство о первом плавании Колумба было третьим. Первыми двумя были письма самого Колумба, соответственно Луису де Сантанхелю и Габриелю Санчесу. Письмо же П. Мартира графу Борромео от 14 мая 1493 г. представляет интерес как первая реакция на это великое событие одного из образованнейших людей того времени, связавшего свою судьбу с Испанией. В этом письме он писал: «Прошло несколько дней как некто Христофор Колон, генуэзец, возвратился от антиподов на востоке. Он получил от моих
4 Gaylord Bourne Е. Espana en America. 1450-1580. Habana, 1906. P. 36-37.
5 Ibid.
6 Уинсор Д. Указ. соч. С. 30, 31.
30	7 Цит по: Arciniegas G. Con America пасе la nueva historia. Bogota, 1991. P. 198, 199.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
королей три судна для того, чтобы посетить эти провинции. Это было действительно чрезвычайно трудно, так как то, что он рассказывал, я воспринял как сказку»8. Видимо, стоит обратить внимание на то, что Мартиру потребовалось четыре с половиной месяца для того, чтобы поставить под сомнение иллюзии X. Колумба в отношении Индий, в то время как сам мореплаватель оставался с ними целых 15 лет.
Среди тех хронистов, кто неоднократно встречался с Колумбом, стоит упомянуть Андреса Бернальдеса (1450-1513), прозванного в историографии «священником дворцов» за то, что он в течение 1488-1513 гг. был капелланом в дворцовом комплексе близ Севильи. Бернальдес являлся другом Колумба, и в 1496 г. последний даже жил какое-то время в его доме. Продолжительные беседы между ними и подаренные адмиралом всех Индий ценнейшие документы послужили хорошей основой для хроники «История католических королей», которая долгое время читалась в различных списках и только в 1850 г. была впервые напечатана в Гранаде.
Если А. Бернальдес был личным другом Колумба, то официальный историограф Индий Гонсало Фернандес де Овьедо (1478-1557) мог на полном основании зачислить если не в друзья, то в хорошие знакомые сыновей Колумба - Дьего (1476-1526) и Фернандо (1488-1539). Все они общались при королевском дворе, исполняя там различные обязанности. Овьедо написал одну из лучших хроник XVI в. - «Естественную и всеобщую историю Индий» в 50-ти книгах. Первые 19 были опубликованы в 1535 г. в Севилье, 20-я спустя некоторое время - в Вальядолиде, а всё собрание увидело свет только в 1851-1855 гг. в Мадриде.
В XVI в. Овьедо обрел высокую репутацию в среде испанских деятелей культуры. Опубликованные книги были довольно популярны, многие воспринимали его как добросовестного автора. Исключением был только Бартоломе де Лас Касас, считавший, что все критические замечания хрониста в адрес Колумба возникли у него лишь только потому, что он во всем доверял братьям Пинсонам, не скрывавшим своей вражды к Колумбу. Естественно, что это не соответствовало действительности, т.к. Овьедо сам шесть раз пересекал Атлантический океан и хорошо знал реалии Нового Света. Напряженные отношения с Пинсонами безусловно имели место, но отнюдь не влияли на творческие концепции официального хрониста Индий.
Все перечисленные выше работы затрагивали лишь отдельные стороны жизни и деятельности Колумба. Книгой же, отвечавшей практически на все вопросы, мог стать труд его младшего сына. Фернандо был выдающейся личностью. В 1498 г. являлся пажом королевы Изабеллы, затем участвовал в четвертом плавании отца (1502-1504). В дальнейшем, служа при дворе Карла V, он получил возможность побывать во многих странах Европы, из которых обязательно возвращался с большой партией книг. В своем доме в Севилье собрал огромную библиотеку в 20 тыс. томов. Фернандо унаследовал большую часть архива Колумба и всегда сожалел, что не успел расспросить отца о его молодых годах. Написанная им книга «История адмирала дона Христофора Колумба» впервые увидела свет только в 1571 г. в Венеции. В Испании
8 Gaylord Bourne Е. Op. cit. Р. 25.
31
Часть I. Хронисты XVI-XV1II веков
же ее первая публикация имела место лишь в 1832 г. (в 2-х томах). Однако рукописи Ф. Колумба широко использовал Бартоломе де Лас Касас в своей «Истории Индий», ставший последним из крупных испанских хронистов, кто много и весьма обстоятельно писал о Колумбе. Естественно, что еще в целом ряде хроник упоминаются Колумб и его путешествия, однако одним не хватало достоверности, другим понимания масштабности этой личности, третьи, фиксируя факты, не имели представления о значимости его свершений.
Если многие вопросы, связанные с деятельностью Христофора Колумба, были решены еще в XVI в., то физический портрет этого протагониста истории до сих пор остается загадкой. Имеется более десятка его портретов, не похожих друг на друга. Нет ни одного портрета адмирала, написанного профессиональным живописцем при его жизни. Джустин Уинстор дает следующий образ Колумба 1492 г., обобщенный на основании воспоминаний современников: человек «поразительного роста, величавого, чтобы не сказать сурового вида, скорее с продолговатым, чем с широким лицом, с большими скулами, с орлиным носом, со светло-серыми глазами, с кожей, покрытой веснушками и красноватым загаром, с волосами некогда белокурого цвета, а теперь поседевшими. Его любимой одеждой была, по-видимому, ряса францисканского монаха»9.
Из всех портретов Колумба, известных сегодня, нет ни одного, который бы относился ко времени жизни и деятельности мореплавателя. Исключением является только изображение Святого Христофора, ассоциируемое специалистами с личностью Колумба. Автор этого рисунка Хуан де ла Коса хорошо знал Колумба, участвовал вместе с ним в нескольких путешествиях, был картографом. Св. Христофор как раз и украсил виньетку на географической карте 1500 г.
Хотелось бы также остановиться еще на двух портретах, известных и даже популярных в настоящее время. Первый относится к известной итальянской портретной галерее на берегу озера Комо, основанной итальянским историком Паоло Джиовио, более известным под своим латинским именем -Паулус Иовиус. Через несколько лет после смерти Колумба папа Лев X увлекся работами П. Иовиуса и в значительной степени способствовал постройке его виллы. Хозяин украсил ее портретами великих людей XVI столетия и судя по всему там был и портрет X. Колумба. В 1551 г., за год до смерти Иовиуса, была издана его книга «Elogia Virorum Illustrium», в которой был очерк о X. Колумбе. В 1575 г. эта книга вновь увидела свет со всеми гравированными на дереве портретами, украшавшими виллу. Автором этих гравюр был итальянский художник Каприоло. Среди них был и портрет Колумба (с длинными светлыми волосами, в древнеримской тоге). В последующем он вновь будет опубликован в 1857 г. в книге Джузеппе Банкеро «Tavolla di Bronzo», после чего станет довольно популярным.
Другой известный портрет был опубликован знаменитым голландским гравером и издателем Де-Бри в «Сборнике прежних путешествий». Согласно его версии, этот портрет был сделан по заказу короля Фердинанда, затем украден из Совета по делам Индий, где он висел, и переправлен в Нидерланды10.
9 Уинсор Д. Указ. соч. С. 57.
32	10 Там же. С. 62.
Часть I. Хронисты XV1-XVIII веков
Фактически портреты, условно говоря Иовиуса и Де-Бри, два антипода. С первого на нас смотрит интеллигент и романтик, со второго - грубый обыватель. Последующие века отнюдь не дали точного ответа на этот вопрос. Образ X. Колумба и поныне остается неразрешимой загадкой.
ЛЕГЕНДА	Глава 2
О «ДОБРОМ И ЗЛОМ» ИНДЕЙЦЕ В ТРУДАХ ЕВРОПЕЙСКИХ МЫСЛИТЕЛЕЙ
XVI-XVIII ВЕКОВ
Первые встречи X. Колумба с индейцами Антильских островов оставили у мореплавателя благоприятные впечатления. 14 октября 1492 г. он записал в дневнике: «Я видел два или три селения, а также людей, которые выходили на берег, взывая к нам и вознося хвалу Богу. Одни приносили нам воду, другие пищу, иные же, заметив, что я не собираюсь выйти на берег, бросались в море и добирались до нас вплавь; и мы поняли, что они спрашивают, не явились ли мы с неба. И один старик вошел в нашу лодку, все же другие - мужчины и женщины - громко возглашали «идите, смотрите - вот люди, явившиеся с неба, несите им пищу и питье»1.
Через несколько лет пожилой абориген с другого острова подарит Колумбу корзину, полную фруктов и цветов, а затем заявит в присутствии своих соплеменников: «Нам рассказывали, что ты с могущественными отрядами прошел по всем этим провинциям, которые до этого тебе были неизвестны, и вызвал много страха у людей, проживающих в них. Поэтому я тебя предупреждаю и предостерегаю: имей в виду, что души покидают тела двумя путями - один туманный и ужасный, подготовленный для тех, кто вредил людям, другой - полный удовольствий и наслаждений - для тех, кто неизменно уважал мир и спокойствие людей. Если ты не сомневаешься в том, что смертен и что каждый получит в будущем почести соразмерно тому, что он делает сегодня, то не причиняй никому зла»2.
Колумб постепенно переходил от благостного созерцания индейских поселений к насилию в отношении тех, кто совсем недавно считал белых пришельцев долгожданными богами и встречал их «хлебом - солью». Многие свои акции он совершал из чистосердечных побуждений, желая облегчить положение индейцев. Например, мореплаватель предлагал королю Фердинанду обратить индейцев Багамского архипелага, этих «жестоких каннибалов», в рабство, чтобы «вытащить их из такого бесчеловечного состояния». Основная же роль в определении политики испанской короны в отношении индейцев принадлежала католической церкви, оказавшейся в конце XV - начале XVI в. в полном неведении в отношении того, как квалифицировать «открытые» земли и проживавших там аборигенов. Только в 1537 г., когда папе
1	Путешествия Христофора Колумба: Дневники, письма, документы М., 1950. С. 92-93.
2	Mdrtir de Angleria Pedro. Decadas del Nuevo Mundo. Buenos Aires, 1944. P. 40.	33
? Истопия Пятинскпй Амепики
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Павлу III стало известно о кровавых оргиях испанского монаха Доминго де Бетансоса, в которых регулярно погибали ни в чем не повинные индейцы, именуемые им «зверьми», Святой престол своей буллой Veritas ipsa признал наконец, что над Новым Светом такое же небо, как и над всеми другими континентами, а индейцы, подобно всем другим мирянам, имеют душу.
Испанская корона в конце XV - начале XVI в., стремясь заставить индейцев признать духовный авторитет католической церкви и папы, а также верховенство испанских королей, проводила в отношении коренного населения Нового Света крайне агрессивную политику. Об этом убедительно свидетельствует основной документ короны, на базе которого в этот период проводилось обращение аборигенов в христианство, Reguerimiento («Требование»), отредактированное юридическим советником короля Фердинанда Хуаном Лопесом де Паласьос Рубьосом и вступившее в силу в 1512 г. Как правило, прежде чем начать боевые действия, тот или иной конкистадор приказывал собрать индейцев округи и зачитывал им данный документ.
К этому времени из среды местного населения были подготовлены уже неплохие переводчики, которые доносили до своих соплеменников леденящие душу слова: «...я подтверждаю, что с божьей помощью решительно выступлю против вас и повсюду начну войну всеми имеющимися в моем распоряжении средствами и заставлю вас подчиняться Церкви и Их Высочествам, и захвачу все ваше имущество, и причиню вам столько зла и вреда, сколько смогу, если вы, как вассалы, не подчинитесь вашему сеньору, будете оказывать ему сопротивление и противоречить. Я заявляю, что все смерти и любой ущерб, которые будут сопутствовать этому, произойдут по вашей вине, а не по вине Их Высочеств, моей или тех, кто меня сопровождает...»3
Большая часть «Требования» оправдывала конкисту, проистекавшую якобы из божественного права. Индейцам не оставалось ничего другого, как признать духовную власть католической церкви и светскую власть испанской короны. При добровольном признании этого и посвящении в христианскую веру индейцам была обещана полная свобода и сохранение имущества. В случае протеста следовали крайне жестокие меры, индейцы лишались жен и детей, имущества, их обращали в рабство, а затем насильственно - в христианство.
В 10-е годы XVI в. монах Антон де Монтесинос первым в своих проповедях на Эспаньоле, обращенных к испанским энкомендерос, призывал их смягчить жестокость, фактически отводя аборигенам роль «братьев наших меньших»: «Эти (индейцы. - Е.Л.) разве они люди? Разве у них есть разум? Разве вы не понимаете, что должны любить их, как самих себя? Разве не понимаете этого? Разве этого не чувствуете?»4
В 1517 г. королевский двор приказал создать хунту из 13 теологов, которой предстояло решить вопрос о том, насколько индейцы способны постичь христианскую доктрину. После многочисленных дискуссий между теологами и юристами было решено, что аборигены имеют для этого достаточные
3 Acosta L. Jose Marti, La America Precolombina у la Conquista Espanola. La Habana, 1974. P. 34-35.
34	4 Ortega у Medina Juan A. Imagologia del bueno у del mal salvaje. Mexico, 1987. P. 33.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
БАРТОЛОМЕ ДЕ ЛАС КАСАС
умственные способности, чтобы воспринять христианскую веру. Обоснование сего факта было направлено в Барселону, где тогда находился королевский двор. Там в присутствии только что вступившего на престол Карла I дебаты разгорелись с новой силой.
Большинство склонялось к аристотелевскому тезису о том, что общество естественным образом делится на господ и рабов по рождению и что индейцы относятся к последним. Монах-доминиканец Бартоломе де Лас Кассас назвал индейцев «людьми, способнейшими к восприятию христианской веры, любой добродетели и достойных привычек... людьми по своей природе свободными»5.
Испанский монах Бартоломе де Лас Касас (1474-1566) - одна из ярких фигур эпохи Возрождения. Он обладал многогранным талантом, опередив свое время в понимании универсальной ценности Человека и создав ряд монументальных трудов, раскрывающих основные этапы и методы завоевания испанцами Нового Света. Большую часть жизни Лас Касас посвятил защите индейцев и в общей сложности много лет прожил в Новом Свете.
Бартоломе родился в Севилье в знатной аристократической семье. Его отец, дон Франсиско, принимал участие во втором путешествии X. Колумба в Новый Свет (1493-1496), а сын в это время учился на факультете права университета Саламанки, одного из лучших в Европе в XV-XVI вв.
13 февраля 1502 г. он впервые отправился на американский континент, сопровождая губернатора острова Эспаньола (Гаити) Н. Овандо и не связывая с этой поездкой особых надежд. Там он был посвящен в сан священника. Затем в 1511-1512 гг. участвовал в вооруженной экспедиции Д. Веласкеса, завоевавшего Кубу. До того времени его судьба в Индиях, как с легкой руки Колумба называли только что открытые земли, складывалась традиционно. На Кубе Лас Касас, подобно многим другим испанцам, получил под свое «покровительство» целое селение индейцев, которых должен был заставлять работать и исправно платить налоги испанской казне - энкомьенду.
Ознакомившись с деятельностью на этой ниве других испанцев, Лас Касас буквально пришел в ужас от их жестокости, признав институт энкомь-енды унижающим человеческое достоинство, а осуществляемую испанцами конкисту, согласно требованиям, незаконной.
5 Ibid. Р. 33, 242.
35
Часть 1. Хронисты XVI-XVIII веков
1
COccovn tratado q el obffpo oeladttdad 'Keal oe Cbiape об tret ^агфокмпе oe ив £aieB/o Мшив compufo/potcomflHon oel Confqo *Feal aciae JJndiae: fobzela materia oe toe цй df оз quefe ban bee been dlaeefctauoeJEl qumconcicrtcmucbae rajonee t ancto» ridedts forf dkaetqut pueden apt© uecber a loe ketozee para otter* miner muebae T oinerfae quellionee oudofae en materia oerc* ihqictonttne otraeqoeal ftcnteioe bdbtfs
ci ttepo oe agoia Cretan.
ЯЯо iHi,


I
л
3i
Титульный лист «Трактата в защиту индейцев» ЛАС КАСАСА
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
В 1514 г. он продал все, чем к тому времени обзавелся на Кубе, и направился в Испанию для ведения там кампании в защиту индейцев. Через два года Лас Касас получил титул «универсального защитника индейцев».
В 1520 г. Карл V разрешает ему создать небольшую колонию и реализовать в ней свои идеи по мирной евангелизации индейцев. Опыт, проводившийся Лас Касасом на северном побережье Южной Америки, не принес ожидаемого результата. В этом регионе конкиста только набирала силу, и аборигены, столкнувшиеся с неимоверной алчностью и жестокостью завоевателей, не могли так быстро изменить отношение к белым пришельцам и поверить, что и среди них есть добрые, симпатизирующие им люди.
Тем не менее Лас Касас не прекращал свою благородную деятельность. В Санто-Доминго, Никарагуа, Перу и в Новой Испании (Мексике) - повсюду, где он появлялся в 20-40-е годы XVI в., с амвонов церквей неизменно звучала его убежденная речь о том, что все люди, являясь божественными созданиями, должны быть равны между собой. Столь же горячо он отстаивал свои принципы и в Испании. Четырнадцать раз (видимо, больше, чем кто-либо другой) Лас Касас пересекал Атлантику и вновь и вновь добивался аудиенции у Карла V, призывая его смягчить положение и расширить права индейцев. И наконец добился своего: в опубликованных в 1542 г. «Новых законах» многие из доводов Лас Касаса были учтены, в частности считалось противозаконным рабство аборигенов.
Однако, запретив рабство индейцев, испанская корона прибегла в широких масштабах к невольничеству африканцев. В мировой историографии уже давно дебатируется вопрос о причастности Лас Касаса к идеологическому обоснованию ввоза африканских рабов в Новый Свет. Безусловно, Лас Касас был человеком своей эпохи, и, отдавая ему должное за все содеянное на благо индейцев, вряд ли стоит окружать этого человека ореолом святости и непогрешимости: ради спасения аборигенов он действительно предлагал королю ввозить в заморские колонии Испании африканских невольников, впоследствии, правда, раскаявшись в этом и заявив: «Они (негры) должны иметь те же права, что и индейцы».
Лас Касас смело и честно рассказал в книге «История Индий» своему и грядущим поколениям обо всех злодеяниях, а порой и зверствах конкистадоров в Новом Свете. «Они шли с крестом в руке и с ненасытной жаждой золота в сердце», - писал он о завоевателях.
«История Индий» была написана в 1560 г. Ее научная значимость и ценность как важнейшего источника бесспорна. Вместе с тем необходимо отметить, что, желая любой ценой привлечь внимание испанского двора к бедственному положению аборигенов, гуманист не слишком утруждал себя проверкой многих фактов, имеющихся в этом фундаментальном труде. Одно бесспорно: политика порабощения индейцев в первые десятилетия XVI в. зиждилась прежде всего на жестокости, что привело к почти полному уничтожению коренного населения Кубы, Эспаньолы, Пуэрто-Рико и других островов Карибского бассейна.
Лас Касас не точен в деталях, но абсолютно прав в оценках характера, основных этапов и тенденций конкисты. Впоследствии эта точка зрения получила в испанской историографии наименование «черной легенды», а взгляды
37
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
его оппонентов - «розовой легенды». С первой, как правило, ассоциируется антииспанизм и антиколониализм, вторая представляет собой апологию исторической миссии Испании в Новом Свете.
Лас Касасом написано 80 произведений. Наиболее значительные из них: «История Индий», «Апологетическая история...», «Сокровища Перу» и «Ответ на вопрос о событиях при завоевании Перу». В этих работах Лас Касас предстает то как юрист, защищающий права индейцев, то как историк, раскрывающий тайны культур майя, ацтеков и инков, то как политик, весьма ценимый при королевском дворе и составляющий основные документы по проблемам коренного населения Нового Света. Некоторые трактаты написаны им на религиозные темы. Как человек, связанный с крестом и мечом, он и миссионер, и в известной мере завоеватель, он свидетель, активный участник и летописец грандиознейшей эпопеи покорения в течение нескольких десятилетий почти целого континента.
XVI век стал одним из самых ярких столетий в истории испанской правовой и политической мысли. Широкий спектр вопросов, находившихся в центре ее внимания, в основном касался Нового Света, неожиданно для всей Европы превратившего Испанию в могучую державу континента.
Франсиско де Виториа (1486-1546), известный испанский теолог и юрист, юношей вступил в Орден доминиканцев, обучался в Париже, до 1522 г. преподавал в Парижском университете, затем до конца жизни возглавлял кафедру теологии в университете Саламанки. Некоторые исследователи в вопросе об индейцах называют его родоначальником третьей позиции (после X. Хине-са де Сепульведы, последовательно отстаивавшего аристотелевскую формулу «естественного рабства», и главы другого направления Б. де Лас Касаса).
Свои взгляды о конкисте он изложил в труде «Relectione de Indis», написанном в 1538-1539 гг. (на испанском языке эта работа известна под названием «Relaciones sobre los indios у el derecho de guerra. Buenos Aires, 1946). Некоторые проблемы Ф. де Виториа на первый взгляд трактовал не менее радикально, чем Лас Касас. Это относится, например, к оценкам роли императора и папы в завоевании Нового Света. «Хотя не ставится под сомнение, -подчеркивал теолог, - что император является господином мира, этот факт не дает ему никакого права захватывать провинции варваров, создавать там новые княжества, разрушая старые, и собирать налоги». Столь же категоричен он и в отношении главы Святого престола: «Папа не имеет какой-либо светской власти ни в отношении этих варваров (индейцев. -Е.Л.\ ни в отношении других неверных... и, если варвары не хотят признавать ни его господства, ни любого другого проявления власти, папа не имеет никакого права объявлять им войну или захватывать их богатства и территории»6.
Казалось бы, Ф. де Виториа решительно осуждает насилие и защищает суверенные права индейцев, однако подобный вывод весьма далек от истины. В своих суждениях он крайне непоследователен и противоречив, что во многом объясняется его нескрываемым презрением к индейцам: «Надо иметь в виду, что эти варвары от природы трусливы и, кроме того, слабоумны и
38	6 Marti Jorge L. Cuba conciencia у existencia. La Habana, 1959. P. 146-147.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
amentes»7. Выступая в двух ипостасях, теолога и юриста, он считал, что с точки зрения юриспруденции захват Индий неправомерен, но с позиций теологии - абсолютно необходим: «Если эти варвары, будь то касики или сам народ, помешают испанцам свободно осуществлять проповедь Евангелия, то испанцы после некоторых раздумий, предназначенных для избежания скандала, могут начинать, даже вопреки воле этих людей, проповедовать и обращать их в христианство. И если для осуществления этой миссии придется подумать о войне или начать ее, то это необходимо сделать и продолжать до тех пор, пока не появятся возможности и гарантии для проповеди Евангелия»8 9.
В войне с аборигенами он предлагал соблюдать следующие принципы: 1. Считать законным возмещать ущерб, понесенный в войне, за счет противника. То же самое касается любых других потерь, несправедливо причиненных противником. 2. Если ради достижения победы необходимо уничтожать неверных, то это уничтожение законно, так же как и захват какого-либо города. Если в последнем случае погибнут невинные, то их следует считать погибшими в результате непреднамеренных действий в отношении них, или «несчастного случая». 3. Законно, как лишать имущества неверных, так и сажать их в тюрьму.
Вопросу осады и штурма городов посвящен и еще один крайне жестокий пассаж: «Если ты приближаешься к какому-либо городу, чтобы атаковать его, то предложи сначала мир. Если он будет принят и тебе откроют городские ворота, все проживающие в нем люди останутся живы, будут покорены тобой и начнут платить тебе налоги. Но если они откажутся от мирных предложений и начнут боевые действия, тогда атакуй этот город, и когда Господь Бог передаст его в твои руки, острие твоей сабли должно пройти по всем живущим в нем мужчинам»7.
Король весьма негативно отнесся к «Relectione de Indis» и запретил ее выход в свет, а заодно и публичное обсуждение всех вопросов, связанных с Индиями. В то же время складывавшиеся в этот период и в последовавшие столетия крупные колониальные империи использовали в своем законодательстве некоторые принципы отношений между метрополией и ее владениями, предложенные Ф. де Виториа. Наиболее общие проблемы вошли в международное право, что позволило испанскому теологу быть признанным многими исследователями в числе его создателей.
Антонио де Гевара (14807-1545) - многогранная личность, пользовался высоким авторитетом при дворе, занимал важный пост в руководящей структуре ордена францисканцев, входил в Совет инквизиции, являлся официальным хронистом Карла V. Важной стороной его деятельности были успехи на ниве литературы и публицистики, если правомерно назвать так попытки высмеять ряд работ, основной целью которых было оправдание завоевания Америки.
Поддерживая концепцию Лас Касаса о «добром дикаре» и «хорошем индейце», А. де Гевара пытался с помощью исторических аналогий и аллего
7 Acosta L Op. cit. Р. 55.
8 Ibid. Р. 52.
9 Ibid. Р. 54.
39
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
рических приемов показать всю абсурдность утверждений о якобы генетической неполноценности аборигенов. Наиболее известна в этом отношении его книга «Часы принцев и золотая книга Марка Аврелия», опубликованная в 1529 г. В главе «Крестьянин с Дуная» необразованный «человек земли» из «заштатной» провинции Римской империи опровергает все аргументы сенаторов и патрициев в пользу мнимого права на покорение других народов. В его уста автор вложил доводы противников испанской конкисты.
Аналогичные идеи и способы их выражения имеют место и в других публикациях А. де Гевары: «Недооценка двора и похвала деревне» (Menosprecio de Corte у Alabanza de Aldea, 1539) и «Семейная переписка» (Epistolas Familiares, 1539).
Хуан Луис Вивес (1492-1540) - мыслитель европейского масштаба. По мнению испанского историографа и литературного критика М. Мененде-са-у-Пелайо, «наиболее универсальный гений Испании XVI века».
Эразм Роттердамский, Томас Мор, будущий основатель ордена иезуитов Игнасио де Лойола - перечень известнейших людей того времени, встречавшихся с ним и высоко оценивших силу его эрудиции, можно продолжить. Вызывает восхищение и перечень языков, которыми он владел: латинский, греческий, французский, немецкий, итальянский, английский. Испанский интеллектуал на протяжении всего творческого пути разрабатывал в основном две темы. Первая - человек как создание Творца и как социальное явление, вторая - война и общество.
Свои взгляды на человека он изложил в труде «De Concordia et Discordia in Humano Genere - Взаимопонимание и разногласие в человеческом роду (1529)», посвященном Карлу V: «Так же как любой гражданин, обидев своего соотечественника, не может не обидеть при этом Родину, являющуюся матерью обоих, так и в том случае, когда один человек наносит ущерб другому, он не может не навредить всей человеческой природе, которой мы принадлежим. Поэтому все войны являются гражданскими, ибо все это -войны между братьями»10. Он встает и на защиту американских аборигенов, осуждая конкистадоров за то, что они «не считали индейцев Нового Света людьми».
Любопытны советы, которые Вивес дает испанскому королю в области государственного управления: «Что такое править и управлять народами, как не защищать, сохранять и опекать их, словно детей... И разве нет ничего более иррационального, чем стремиться опекать тех, кто не хочет этой опеки?.. А разве убивать, разрушать и сжигать это - тоже защищать?»11
Он обращался к королю на «ты» и в этом не было ничего удивительного: они являлись близкими друзьями, что, казалось бы, позволяло Вивесу не опасаться никаких последствий из-за публикации своих трудов, однако действительность была намного сложнее. В 1534 г. в письме к Эразму Роттердамскому он отмечал: «Мы живем в трудные времена, когда одинаково опасно и говорить и молчать»12. И все-таки он говорил, говорил языком своих книг,
10 Marti Jorge I. Op. cit. P. 154.
11 Ibid.
40	12 Ibid. P. 153.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
самой главной из которых были «Диалоги». Суть их - мир и жизнь в измерениях морали и философии, и гуманизм как основной аргумент для подтверждения своих точек зрения.
Среди других моралистов XVI в. следует назвать секретаря Карла V Альфонсо де Вальдеса (1490-1532) и его основной труд «Диалог кормящей матери и архидиакона», историка-иезуита Хуана де Мариану (1535-1624), автора лучшей для своего времени «Всеобщей истории Испании» (на латинском языке вышла в 1592 г., на испанском - в 1605 г.), а также теолога-иезуита Франсиско Суареса (1548-1617), одна из значимых работ которого «Метафизика». Все они в той или иной мере касались проблем Нового Света, выражая в целом гуманистические позиции.
Первоначальное отношение к аборигенам Нового Света как к явлению чрезвычайно экзотическому и крайне живописному, находящемуся вне человеческой цивилизации, отношение, характерное для испанских авторов, разделяли при первом знакомстве с действительностью Американского континента и европейцы других стран.
Когда в 50-60-х годах XVI в. Франция пыталась закрепиться на части территории Бразилии, которую сами французы назвали Антарктической Францией, путешественник А. Теве, прибывший на эти широты в 1555 г. и опубликовавший через три года книгу «Особенности Антарктической Франции», так описал бразильских индейцев: «...люди удивительно странные и дикие. Люди без веры, без закона, без религии, без каких-либо признаков цивилизованности. Они живут как иррациональные животные, живут так и таким образом, как созданы природой»13.
Великий французский поэт П. Ронсар, с интересом следивший за стремлением Франции закрепиться на этой территории, в статье «Речь против фортуны» (1559) осудил любую попытку европейцев покорить земли Нового Света и навязать аборигенам свои ценности и нравы. Он считал, что индейцы находятся в «золотом веке» и спрашивал, для чего обучать их «террору закона, который нас самих держит в страхе?» Поэт был убежден, что аборигенам приносит счастье их собственный образ жизни. «Я очень хотел бы жить именно так!»14, - подчеркивал он.
Все эти вопросы волновали также знаменитого М. Монтеня и нашли отражение в его универсальном труде «Опыты», в котором представлены размышления о богатствах мира и духовной жизни людей. Отвергая сложившийся в европейской литературе негативный стереотип в оценках индейцев, он писал: «Итак, мы можем, конечно, назвать жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения требований разума, но не на основании сравнения с нами самими, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя». Что же касается аборигенов Американского континента, то они, с восхищением отмечал автор, не имели «никаких признаков власти или превосходства над остальными, никаких следов рабства, никакого богатства и никакой бедности, никаких наследств, никаких разделов имущества...», в их лексиконе даже не было слов, «обозна
13 Henriquez Urena Р Las Corrientes literarias en la America Hispanica. La Habana, 1971. P. 28.
14 Ibid.
41
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
чающих ложь, предательство, притворство, скупость, зависть, злословие, прощение»15.
В разделе «О средствах передвижения» писатель-философ дал наиболее развернутую характеристику Нового Света: «Наш мир только что отыскал еще один мир... мир не меньший размерами, не менее плодородный, чем наш, и настолько свежий и в таком юном возрасте, что его еще обучают азбуке; меньше пятидесяти лет назад он не знал ни букв, ни веса, ни мер, ни одежды, ни злаков, ни виноградной лозы. Он был наг с головы до пят и жил лишь тем, что дарила ему мать-кормилица, попечительница природа...
Я очень боюсь, как бы мы не ускорили упадка и гибели этого юного мира, продавая ему по чрезвычайно высокой цене и наши воззрения и наши познания. Это был мир - дитя. И все же нам до сих пор не удалось, всыпав ему порцию розог, подчинить его нашим порядкам, хотя мы и располагаем перед ним преимуществом в доблести и природной силе, не удалось покорить справедливостью и добротой, не удалось привлечь к себе великодушием. Большая часть ответов тамошних жителей и их речи во время переговоров, которые с ними велись, свидетельствуют о том, что они нисколько не уступают нам в ясности природного ума и в сообразительности...»16 Насколько точно определил Монтень достоинства индейцев и просчеты европейских завоевателей: «Каким бы это было улучшением и каким усовершенствованием нашей планеты, если бы первые образцы нашего поведения за океаном вызвали в этих народах восхищение добродетелью и подражание ей и установили между ними и нами братское единение и взаимопонимание! До чего же легко было бы ей завоевать души столь девственные, столь жадные к восприятию всего нового, в большинстве своем с прекраснейшими задатками, вложенными в них природою! Мы же поступили совсем по-иному, воспользовались их неведеньем и неопытностью, чтобы тем легче склонить их к предательствам, роскоши, алчности и ко всякого рода бесчеловечности и жестокости по образу и подобию наших собственных нравов»17.
Идеи Монтеня по-разному, но скорее позитивно, чем негативно, были восприняты французскими философами, писателями, историками - Вольтером, Дидро, Монтескьё, Мармонтелем, Рейналем, Фенелоном. Последний в своих «Диалогах мертвых» (1700-1718) «воспроизвел» диалог Карла V и Франциска I, предупреждавшего испанского монарха, что деспотизм в отношении покоренных народов приведет его империю в пропасть.
В Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера этот фактор называется главной причиной неминуемой потери Испанией своих владений и дальнейшего упадка самой метрополии: «Громадная держава Карла Пятого принесла человечеству еще более (чем империя Карла Великого. - Е.Л.) гибельные последствия. Говоря о процветании этого государя, знаменитый автор (Монтескьё. - Е.Л.} сказал, что для него был открыт Новый Свет. Но для людского рода это было худшим несчастьем, ибо он превратил этот Новый Свет в пустыню. И в то время как там было покорено столько народов и истреблено с такими жесто
15 Монтень М. Опыты. М., 1979. Т. I. С. 191-192, 195.
16 Там же. М., 1979. Т. III. С. 120-121.
42	17 Там же. С. 122.
Часть I. Хронисты XVI-XVI1I веков
костями, что рассказ о них повергает в ужас, его собственная нация хирела, его провинции бунтовали и готовились к расчленению его империи»18.
Аббат Рейналь (Гильом Томас Франсуа) (1713-1796) опубликовал в 1770 г. одну из первых обобщающих работ по колониальной политике европейских держав в Азии и на Американском континенте19. Основной пафос труда - резкое осуждение варварства европейцев и в Азии, и в Америке, настолько резкое, что вскоре он попал в Индекс запрещенных книг.
Среди важнейших источников автора по колониальной политике Испании были работы Б. де Лас Касаса, М. Джироламо Бенцони (La Historia del Mundo Nuevo), рассказы флибустьеров и отчеты иезуитов, т. е. наиболее критические материалы и документы по истории завоевания Нового Света. Аббат Рейналь непримирим при оценке роли Испании в Новом Свете и достаточно сдержан (может, из-за нехватки источников) в отношении английской колониальной политики в Северной Америке, но в целом - явный противник всего того, что сделали европейцы на обоих континентах. Рассуждая о «слабости» и инфантильности индейцев и в связи с этим о гипотетической возможности мирного покорения заокеанских владений Испании, он считал, что такой вариант был не реален, и называл три причины этого: жажда золота у конкистадоров, феодальный дворянский дух, нацеленный на расширение территориальной экспансии, и, наконец, жажда крови у конкистадоров и пиратов, которую они, на его взгляд, «проливали ручьями». От себя добавим, что вряд ли подобный сценарий поддержали бы ацтеки, инки, чибча-муиски, карибы, арауканы... все, кто населял тогда Новый Свет.
В XVIII в., в эпоху Просвещения, когда открывались новые законы и обновлялись доктрины и концепции как в естественных, так и в гуманитарных науках, в европейской общественной мысли вдруг возникло целое направление о неполноценности индейцев. У его истоков стоял знаменитый естествоиспытатель Жорж Луи Леклерк де Бюффон. С 1749 по 1788 г. он при участии врача Л. Добантона опубликовал 36 томов «Естественной истории». В этом гигантском труде наряду с гипотезой об образовании земного шара как осколка, оторванного от Солнца, предположениями о том, что возраст Земли составляет 75 тыс. лет, о возникновении горных пород, об эволюции фауны и флоры нашлось место и специфическому, с точки зрения ученого, развитию Нового Света.
Разделив историю Земли на семь периодов и определив, что Европа значительно старше Америки, Бюффон посчитал этот фактор решающим при определении специфических черт последней, где все находилось как бы в фазе незрелости, в стадии становления и, как следствие этого, уступало по своим характеристикам европейской фауне и флоре. На территории Нового Света и растения, и животные, и люди оказались, с его точки зрения, более слабыми. Говоря об индейцах, он нашел еще один весьма оригинальный аргумент, чтобы подчеркнуть их необычность. Оказывается, если верить Бюффону, только индейцы, калмыки и негры не происходят от Адама и Евы.
18 История в Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера. Л., 1978. С. 210-211.
{()Raynal Guillaume Tomas Franqois. L’Histoire philosophique des etablissements et du commerce des Europeens dans les deux Indes. Amsterdam, 1770. T. 1-4.	43
Часть I. Хронисты XVI-XVII1 веков
Поэтому они не могут рассчитывать на искупление грехов, так как не имели отношения к первородному греху!?
Если Бюффон делал свои фантастические выводы в тиши научных кабинетов и библиотек, то французский геодезист и путешественник Ш.М. де ла Кондамин в 1735-1742 гг. принимал участие в перуанской экспедиции. Целый ряд полученных им результатов имел в то время большое значение: составление первой сравнительно точной карты Амазонки, доказательство факта соединения речных систем Амазонки и Ориноко, подробное описание методов изготовления каучуковых изделий.
Восемь лет, проведенных Кондамином в Бразилии, Перу, во Французской Гвиане, на многих территориях бассейна Амазонки, позволили ему собрать огромный материал самого разнообразного характера - от измерения меридиана в районе Кито-Куэнка для определения степени сжатия земного эллипсоида и до множества сведений о жизни индейцев. Все это легло в основу книги «Краткое донесение о путешествии в глубь Южной Америки»20.
При описании им аборигенов чувствуется влияние хроники испанского иезуита Хосе де Акосты «Естественная и моральная история Индий» (1590). Вместе с тем автор уже с научных позиций века Просвещения использует некоторые методологические принципы, объясняя те или иные различия в быте племен спецификой их культурных традиций и своеобразием природных условий. Обобщенный же портрет индейца бассейна Амазонки, представленный им 26 апреля 1745 г. на публичном заседании Французской академии наук, выглядел следующим образом: бесчувственный (апатичный или глупый), прожорливый или умеренный в еде (в зависимости от обстоятельств), трусливый и ленивый, равнодушный к любому стимулу. Все они беззаботны, непредусмотрительны, склонны к необдуманным поступкам, по-детски наивны, невоздержанны. На протяжении всей жизни они не покидают детство, в котором консервируются все эти дефекты21.
Оценки и характеристики «детей сельвы», представленные в трудах Бюф-фона, Кондамина и некоторых других авторов, были использованы в работе прусского аббата (голландца по рождению) Корнелиуса де Поу «Философские изыскания об американцах» (1768). Всесторонний анализ этого произведения высокопрофессионально осуществлен известным отечественным литературоведом-латиноамериканистом В.Б. Земсковым: «Сочинение Паува представляло собой фантастическую мешанину идей Бюффона, перенесенных из сферы естествознания в сферу культурфилософии, с целой гаммой актуальных политико-идеологических мотивов. Важным подспудным мотивом сочинения Паува было отрицание идеализированных образов ‘‘американской Аркадии”, парагвайского “рая”, созданного иезуитами. Однако Паув, представлявший периферию просветительской культуры и воплощавший в концентрированном виде европоцентризм... доводил научные идеи своего времени до абсурда. Так, отвергая идею гармоничности мира как “божьего творения”, он отвергал заодно и идею единства человеческого рода»22.
20 Relation abregee d’un voyage dans I’interieur de I’Amerique meridionale. P., 1745.
21 Ortega у Medina Juan A. Op. cit. P. 84.
44	22 История литератур Латинской Америки. М., 1985. С. 535.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Корнелиус де Поу писал не только об Америке («О египтянах и китайцах», 1774; «О греках», 1788). Его парадоксальные, лишенные точных данных и объективной достоверности работы едко высмеивали Вольтер и Юм, однако выводы о «дегенератах-американцах» и в то время, и в последующие эпохи порой находили сторонников среди приверженцев «розовой» легенды. Характерно, что после появления книги Поу Бюффон изменил свою точку зрения в отношении индейцев, приравняв их по большинству общечеловеческих характеристик к европейцам.
Диаметрально противоположная метаморфоза произошла с великим И. Кантом, специально не исследовавшим жизнь и быт аборигенов Америки, но проявлявшим к Новому Свету определенный интерес. До середины 60-х годов XVIII в. он буквально обоготворял индейцев, считая, что «добрый дикарь» «исключительно чувствителен к вопросам чести, прост и добросовестен, влюблен в свободу и достоин ее как спартанцы». Знакомство с опусом прусского аббата на какое-то время помрачило аналитические способности философа и он заговорил об индейцах почти словами Поу: «Они не способны к восприятию в какой-либо форме цивилизации, у них нет никакого стимула, потому что им чужды нежность и страсть... они не чувствуют любовь и поэтому не плодовиты. Они почти не разговаривают, не ласкают друг друга, не заботятся ни о чем, они лентяи»23.
Из корифеев века Просвещения, кажется, только извечный оптимист Гёте, посчитав Новый Свет альтернативой Европе, назвал Американский континент «землей будущего». Некоторые идеи и аргументы «еп pro» и «еп contra» «неполноценности» индейцев после обретения латиноамериканскими народами независимости перекочевали в XIX-XX вв.
ПЕРВЫЕ ЕВРОПЕЙСКИЕ ХРОНИСТЫ
Глава 3
ИСПАНСКИЕ ХРОНИСТЫ
И КОРОЛЕВСКИЕ ИСТОРИОГРАФЫ XVI-XVHI ВЕКОВ
Насыщенный событиями, многоплановый, противоречивый, изобилующий трагическими коллизиями процесс проникновения европейских завоевателей в Новый Свет в XVI в., в ходе которого решались судьбы сотен тысяч людей, обозначен в историографии лаконичным испанским словом «конкиста».
Современные исследователи по-разному отвечают на вопрос, с какого года вести отсчет конкисты, обычно начало этого периода истории Америки относят к первому десятилетию XVI в. Невозможно однозначно определить дату завершения конкисты. Наиболее масштабные походы были совершены в первой половине столетия, но из официального употребления термин был ис-
23 Ortega у Medina Juan. A. Op. cit. Р. 98.
45
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ключей позже - с 1573 г., когда формула «открывать и завоевывать» (descubrir у conquistar) была заменена выражением «открывать, умиротворять и заселять» (descubrir, pacificar у poblar)1. Тем не менее испанская и португальская экспансия в Новом Свете продолжалось и ее формы качественно не менялись.
В числе первых историографов Америки оказались непосредственные участники завоевательных походов - конкистадоры и сопровождавшие их священнослужители. Авторы творили историю и затем описывали ее, прекрасно понимая, что славу обретает не только тот, кто совершил великое деяние, но и тот, кто первым о нем поведал миру.
Масштабы повествования определялись личным опытом рассказчиков, сообщавших в первую очередь о событиях, очевидцами которых они являлись. Литературные особенности сочинений первых историографов конкисты определялись традициями эпохи и тем культурным багажом, который успел обрести тот или иной из самодеятельных историков.
Реляции. К числу наиболее распространенных жанров исторической литературы той эпохи следует отнести «послания-реляции», иначе называемые «донесениями» или «письмами-отчетами» конкистадоров. В них зафиксированы впечатления людей, подчас недостаточно образованных, не всегда способных или не всегда желавших отделять истину от вымысла, но нередко подчеркнуто стремившихся именно к «правдивости», «подлинности» в изложении.
Завоеватели, обязанные действовать по установленным короной правилам, зафиксированным в инструкциях, договорах-капитуляциях и тому подробных документах, отображали реальные события, внося в изложение те или иные коррективы с учетом конъюнктуры. У ряда авторов письма-отчеты из официальной деловой прозы превращались в историко-художественные повествования.
Эрнан Кортес (1485-1547). Особое место среди реляций занимают пять посланий, адресованных императору Карлу V покорителем Мексики Эрнаном Кортесом.
Автор данных исторических сочинений по рождению принадлежал к числу мелких дворян-идальго, которых было так много в его родной провинции Эстремадура. Но в отличие от большинства из них он получил основательное по тем временам образование - два года провел в Саламанкском университете, изучая право. Приобретенные знания позволили юному идальго занять скромную чиновничью должность в Новом Свете. За океаном молодой идальго предпочел сменить карьеру адвоката на лавры завоевателя. Участие в экспедиции на Кубу обеспечило Э. Кортесу солидные по тем временам доходы, а дружба с губернатором острова Диего Веласкесом позволила встать во главе нового колониального предприятия, целью которого было проникновение во владения ацтеков. В 1519-1521 гг. состоялись так называемые первая и
1 Milagros del Vas Mingo M. Capitulaciones de Indias en el siglo XVI. Madrid, 1986. P. 23; Felipe II, Rey de Espana: Ordenanzas de descubrimientos, nueva poblacion у pacificacion de las Indias, 46 dadas por Felipe II en 1573. Madrid, 1973.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
вторая мексиканские экспедиции, в ходе которых было разгромлено ацтекское государство, испанской короне стали подвластны необъятные территории с многомиллионным населением и неисчислимыми природными ресурсами. 15 октября 1522 г. Кортес был назначен губернатором и капитан-генера-лом покоренных земель, а затем получил титул маркиза и прочие почести. До 1540 г. он совершил еще несколько походов, которые не добавили ему ни славы, ни богатства, после чего вернулся на родину, где вскоре скончался.
Покоритель Мексики оказался не только одним из наиболее удачливых конкистадоров, способным политиком и дипломатом, но и талантливым, хотя и тенденциозным, историографом. Его послания-реляции являются наиболее ранним историческим свидетельством о завоевании огромной территории, которая стала называться Новой Испанией.
В первом письме-отчете, написанном по прибытии экспедиции на побережье Мексиканского залива («Письмо из Веракруса», «Carta de Veracrus», 1519), говорилось о событиях, предшествовавших отплытию Кортеса. Данное послание по существу утрачено, судить о его содержании можно лишь по тем отсылкам, которые давал конкистадор в других документах. Будущий покоритель Мексики упоминал об экспедициях Э. де Кордовы и X. де Грихальвы, о конфликте, который у него возник с губернатором Кубы Диего Веласкесом в процессе организации похода.
Во втором донесении (1520) Э. Кортес продолжил рассказ о действиях испанцев в Мексике. Он сообщил о причинах, побудивших завоевателей двинуться в глубь территории, об отношениях с различными индейскими народами, вплоть до вступления в Теночтитлан. Третье послание-реляция было посвящено истории захвата ацтекского города. В четвертом (1524) - раскрывались финансовые и управленческие проблемы, с которыми столкнулись испанцы. Интерес к новооткрытым землям был настолько велик, что второе, третье и четвертое послания2 только в XVI в. выдержали издания на испанском и латинском языках и в дальнейшем неоднократно переиздавались.
Менее известным оказалось пятое письмо-отчет (1526), в котором речь шла об экспедиции в Гондурас. Документ впервые был опубликован только в XIX в.
Поскольку покоритель Мексики в первое время действовал не вполне легально и мог лишиться всего, чего достиг, то ему было чрезвычайно важно добиться благорасположения короны. Для этого он использовал полученные от индейцев сокровища и собственный дар слова. Желая оправдаться в случае возможных обвинений, Э. Кортес насытил первые послания выражениями типа «ради вящего служения Вашему Величеству», «на благо Вашего Священного Величества» и т.п. По словам конкистадора, он сражался с аборигенами, чтобы сделать их «верными и преданными слугами» короля, чтобы приобрести для него «больше королевств и владений, чем есть у кого-либо».
Завоеватель, знавший содержание инструкций, которые получали конкистадоры по повелению монархов, неустанно подчеркивал, что всегда придерживался буквы закона, что действовал, «согласно велениям правосудия».
2 Первые издания реляций: Segunda Relacion. Sevilla, 1522; Tercera Relacion. Sevilla, 1523;
Cuarta Relacion. Toledo, 1525.	47
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Например, Э. Кортес не забыл показать, как в соответствии с королевским распоряжением разъяснял индейцам содержание «Рекеримьенто», не упоминая в письме-отчете название этого документа.
Якобы из желания быть лаконичным, автор посланий-реляций отбирал количество и качество подаваемой информации3. Так, он не скрывал, что практически во всех походах ему оказывали помощь аборигены, но лишний раз не упоминал размеры союзных армий, не сообщал об их участии в боевых действиях на стороне испанцев. Также приуменьшена в его посланиях роль соотечественников конкистадора. Э. Кортес не счел нужным упомянуть, что обязан жизнью одному из соратников, который погиб, спасая командира.
Литературная обработка позволяла одновременно достичь двух эффектов: сделать повествование более динамичным и увлекательным и затушевать те стороны конкисты, сведения о которых могли повредить репутации Кортеса. Завоеватель не обходил молчанием откровенно конфликтные ситуации. В его текстах говорится и о трениях со сторонниками Д. Веласкеса, и о столкновении с отрядом Гарая, и о смерти ацтекского правителя Монтесумы в испанском плену, и о казни Куаутемока, но каждый раз покоритель Мексики, как грамотный адвокат, заранее излагал весомые аргументы в свою защиту.
Выстраивая собственную версию истории покорения Мексики, Э. Кортес фактически превратил второе и третье послания в произведения, близкие по духу рыцарскому роману - жанру, ставшему необычайно популярным в Испании в данную эпоху даже в придворных кругах. В то же время реляции сохраняли все элементы формального отчета, события были описаны в хронологической последовательности, без излишней детализации. Завоеватель писал от первого лица, характеризовал происходящее на правах очевидца и участника. Ставя подпись под посланием королю, Э. Кортес тем самым брал на себя ответственность за правдивость изложения информации (его утверждения могли быть проверены в ходе судебного следствия, аналогичного тому, что было осуществлено «по делу» X. Колумба).
В историческом повествовании Э. Кортеса главным героем являлся он сам. Он, как искусный дипломат, умел склонить индейцев к союзу, как талантливый полководец, мог выбрать единственно верную стратегию и тактику, как опытный администратор, находил пути решения любых проблем, какими бы сложными они ни оказались. В батальных сценах, в ключевых эпизодах, связанных с распространением христианства и тому подобных сценах, если верить тексту посланий, конкистадор был всегда впереди.
В посланиях-реляциях можно найти фрагменты, прославляющие испанскую доблесть, отвагу, решимость, но каждый раз автор подчеркивал не только и не столько героизм соотечественников, сколько собственную значимость, -он один мог подвигнуть соратников на великие дела4.
Хотя содержание писем-отчетов на первый взгляд кажется вполне достоверным, Э. Кортес, видимо, не только умалчивал о каких-то малоприятных эпизодах, но и допускал заведомую ложь. Наибольшие сомнения исследователей вызывает представленная конкистадором трактовка взаимоотношений
3 Cortes Н. Cartas у documentos. Mexico, 1963. Р. 71.
48	4 Ibid. Р. 42, 92, 98-99, etc.
Часть I. Хронисты XVI-XVI1I веков
завоевателя и индейского правителя Монтесумы. По словам испанца, повелитель ацтеков легко согласился стать вассалом короля, выполнял едва ли не малейшие пожелания пришельцев и, даже находясь в плену, сохранял дружеское расположение к собственным тюремщикам.
Максимально выдержаны те фрагменты посланий, в которых покоритель Мексики сообщал о столкновениях с другими первопроходцами: Диего Веласкесом и его сторонниками, с людьми Гарая, с восставшим Кристобалем де Олидом и его соратниками. Э. Кортес подчеркивал, что те, кто ему противодействовали, на самом деле противились короне, мешали отстаивать ее интересы. В то же время завоеватель время от времени вставлял выражения типа «испанцы никогда и нигде не трусили» и тому подобные фразы, тем самым он как бы обращался к лучшим качествам соотечественников, которых в целом ставил очень высоко.
Индейский мир предстает в описании конкистадора не безликой, бессильной и бестолковой средой. Конкистадор дал немало ярких портретов предводителей аборигенов. Завоеватель восторгался культурными достижениями коренного населения Мексики, умел ценить их мужество и даже выражал сочувствие терпящим поражение, но несломленным защитникам Теночтит-лана. Однако противодействовать кровопролитию и разрушению иной цивилизации он не собирался.
Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес (1478-1557). Первым летописцем Нового Света обычно называют Гонсало Фернандеса де Овьедо. Жизненный опыт историографа был богат и разнообразен. Ему выпало служить при дворе католических королей, присутствовать на чествовании X. Колумба после его первого заокеанского странствия, сражаться в ходе Итальянских войн (1494-1559), выполнять обязанности секретаря Великого капитана Гонсало де Кордовы. С 1514 г. будущий хронист участвовал в покорении аборигенов и освоении неведомых ранее земель американского континента. Он контролировал переплавку индейских золотых изделий, исполнял обязанности лейтенанта и губернатора, в течение многих лет занимал почетные должности рехидора и алькальда крепости, 12 раз пересекал Атлантику. Стремление творить историю сочеталось у него с желанием запечатлевать события на бумаге. Попав в Новый Свет, будущий хронист вел записи, которые в дальнейшем помогли ему создать ряд сочинений, в которых он продемонстрировал широту литературных способностей. Из-под его пера вышли столь непохожие друг на друга произведения: рыцарский роман, труд по естественной истории, хроника, свод родословных влиятельных фамилий Кастилии. По мнению испанских историков литературы, в его личности нашли воплощение такие типичные черты человека XVI столетия, как жизненная сила и энергия.
Что такое конкиста, он знал по собственному опыту.
В 1526 г. в Толедо вышло в свет первое посвященное заокеанским землям сочинение Г. Фернандеса де Овьедо «Краткая естественная история Индий»5. Автор был вынужден опираться только на собственную память, так как его
5 На лицевой стороне титульного листа указано название «De natural historia de las Indias», на внутренней стороне - «Sumario de la natural у general historia de las Indias». Fernandez de Oviedo у Valdez G. Sumario de la natural historia de las Indias. Madrid, 1986. P. 37.	49
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
рукописные заметки остались в городе Санто-Доминго на острове Эспаньола (Гаити). Ясным, точным и в то же время образным языком летописец обрисовал особенности флоры и фауны, природно-климатические условия, образ жизни аборигенов, лаконично обозначил специфику навигации и добычи золота. Все произведение проникнуто духом прагматизма и европоцентризма. Сопоставляя животных, природные явления или обитателей Старого и Нового Света, автор убеждает читателя, что заокеанские земли «другие», экзотические и богатые, и эти богатства доступны испанцам, поскольку за ними устремились «люди мужественные и необычайно смелые». Г. Фернандес де Овьедо не осуждал конкисту, хотя неизменно отмечал «ошибки» и «грехи» аборигенов, с точки зрения европейца-христианина. В то же время историограф показал, что считает действия некоторых завоевателей пагубными для Испании, а также подчеркнул: «Люди в одном месте черные, а в других провинциях - белейшие, но и те, и другие - люди».
Знакомство с реалиями Америки, умение блеснуть знанием античной литературы, политический такт обеспечили создателю «Краткой естественной истории Индий» широкое признание. Его произведение было переведено на английский, итальянский языки и латынь и выдержало в течение XVI в. 15 изданий, став частью классического наследия этнографии и антропологии.
В 1532 г. Г. Фернандес де Овьедо получил от короны финансовую помощь для продолжения историко-литературного творчества, данное обстоятельство для ряда исследователей послужило основанием считать конкистадора официальным хронистом, хотя подобный пост появился в Испании значительно позже.
Работа над главным трудом - «Общей и естественной историей Индий, островов и моря-океана» - растянулась на годы. Опираясь главным образом на накопленные ранее материалы, Г. Фернандес де Овьедо уже в 1535 г. в Севилье издал первую часть летописи6. К середине века хронистом было подготовлено еще три десятка книг, призванных продолжить повествование, но в 1552 г. удалось опубликовать только одну из них7, остальные впервые предстали перед читателем лишь три столетия спустя8. Книги I-XIX и книга L были переведены на французский и итальянский языки и вышли из печати в 1556 и 1565 гг.
Название хроники, ее структура и прямые отсылки в тексте указывали на связь с античным наследием. Г. Фернандес де Овьедо неоднократно подчеркивал, что образцом для подражания считал известное сочинение Плиния Старшего9. Античный автор стремился суммировать сведения о жизни Старого Света, его испанский последователь жаждал обобщить информацию об
6 Fernandez de Oviedo у Valdez G. Primera parte de la Historia general у natural de las Indias. Sevilla, 1535.
7 Fernandez de Oviedo у Valdez G. Historia del Estrecho de Magallanes, que es de su descubrimiento primero. 1552.
8 Fernandez de Oviedo у Valdez G. Historia general у natural de las Indias, islas у Tierra firme del mar Oceano, por capitan Gonzalo Fernandez de Oviedo у Valdez primer cronista del Nuevo Mundo. Madrid, 1851-1855. T. 1-4.
50	9 Fernandez de Oviedo у Valdez G. Historia general у natural de las Indias. T. 1. P. CIX, 5, 6, 9, etc.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Америке. Оба увлекались естественной историей и создали монументальные сочинения энциклопедического характера. Трудно найти ту сторону жизни раннеколониальной Америки, о которой бы не упомянул конкистадор-летописец. Он писал о завоевательных походах конкистадоров, о раздорах между ними, о взаимоотношениях с различными индейскими народами, об образе жизни этих народов, об основанных испанцами городах, о деятельности священнослужителей, о мореходстве, об использовании природных ресурсов и т.д.
В то же время летописец XVI в. воспользовался опытом средневековых предшественников, создававших «общие истории». Его повествование охватывает события с 1493 до 1548 г., в него включены главы, рассказывающие о многочисленных экспедициях мореплавателей и конкистадоров, совершенных в этот период. Как и средневековые хронисты, Фернандес де Овьедо искал объяснения, касающиеся изучаемого региона в таких освещенных традицией источниках, как античные классики и, конечно, Ветхий и Новый Завет.
Композиция произведения Г. Фернандеса де Овьедо не отличалась стройностью и изящностью. В первых книгах воспроизведены сведения, касающиеся географии Нового Света, его флоры и фауны, многие из которых уже были ранее описаны им самим. В изложенных в последующих книгах материалах речь идет об истории различных областей. Автору пришлось столкнуться с непростой проблемой - знаменательные явления могли происходить одновременно в удаленных и не связанных друг с другом краях. В отличие от средневековых летописцев хронист XVI в. предпочел не разрывать канву событий и пытался совместить два принципа изложения: хронологический и проблемный (географический), поэтому после рассказа о событиях в одном регионе переходил к сообщению о том, что происходило в соседнем, а потом мог вновь повествовать о произошедшем в первом регионе, но в более позднее время.
Одно из главных достоинств произведения связано с тем, что его автор принимал непосредственное участие в конкисте, т.е. рассказывал о проблемах, которые изведал на личном опыте. Ему случалось ступать по землям Центральной Америки, Вест-Индии, северного побережья Южной Америки. Повествуя об этих регионах, летописец с полным правом употреблял выражения типа «я видел», «я был свидетелем».
Кроме того, Г. Фернандес де Овьедо был знаком со многими действующими лицами своей будущей хроники и мог использовать собственные впечатления от общения с ними. Немало сведений он черпал из донесений соотечественников, сообщавших монарху и Совету по делам Индий обо всем, что происходило за океаном. Участникам завоевательных походов и губернаторам по повелению короля следовало предоставлять летописцу любые необходимые для работы сведения. Основными информаторами Г. Фернандеса де Овьедо оказались: в Новой Испании - Э. Кортес, переславший хронисту копии своих посланий королю, и вице-король А. де Мендоса; в Перу - аде-лантадо Д. де Альмагро, фрай Франсиско де Бобадилья, капитан Альфонсо де Монтемайор и другие респонденты.
Важнейшим критерием при отборе исходной информации для хрониста были ее правдивость и подлинность. «Я точно знаю, что в том, что я пишу, -
51
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
правда, - подчеркивал Г. Фернандес де Овьедо, - признаюсь, что относительно обстоятельств, которые я не представил, могли бы обмануть меня те, кто дал мне знать о них». Например, летописец иначе, чем Ф. де Херес, изобразил вторжение испанцев во владения инков, хотя был знаком с его трудом «Конкиста Перу». Королевский хронист с осуждением писал о казни индейского правителя Атауальпы, подчеркивал тиранические наклонности Ф. Писарро.
Собственный метод осмысления и отражения истории хронист охарактеризовал в таких словах: «Я пишу не под влиянием какого-либо историка или поэта, а по большей части как очевидец ...о том, что сам не видел, говорю по донесениям верных людей (personas fidelignas), о тех ситуациях, которые сам на себе не испытал, говорю, не доверяя ни в чем какому-то одному свидетельству, но только многим»10.
Правдивость Г. Фернандеса де Овьедо выражалась, в частности, в том, что он описывал действия соотечественников в Новом Свете, не стараясь их приукрасить и романтизировать. Хронист неоднократно показывал жестокость, бесчеловечность конкистадоров, повествовал о пытках, о травле индейцев с помощью специально обученных собак, о казнях, о захвате заложников, об уничтожении памятников культуры аборигенов, о сознательном разрушении их хозяйства и т.п.
Откровенность летописца доходила даже до того, что он не скрыл, что в ситуации крайней нужды измученные голодом завоеватели прибегали к антропофагии, а ведь обвинение в каннибализме служило одним из важнейших аргументов в пользу подтверждения справедливого характера войны против индейцев.
В отличие от Б. де Лас Касаса Г. Фернандес де Овьедо не использовал такой прием, как гипербола, не пускался в морализаторство, лишь изредка позволяя себе критические замечания в адрес соратников. Например, он счел необходимым осудить стремление предводителей конкистадоров выдвинуться на первые роли в системе колониального управления, подчеркнув, что среди них было много капитанов, «возвысившихся, но лишенных опыта и не сведущих в делах, которые им были поручены... не знавших земли, которыми им предстояло управлять»11.
Можно найти в хронике и факты, отображающие тяжелые последствия вторжения испанцев в жизнь коренного населения Америки. Однако в отличие от «защитников индейцев» королевский хронист подчеркивал, что аборигены несут Божье наказание за свои грехи. Правомерность конкисты не вызывала у него сомнений.
Не меняя тона, автор освещал процесс обращения аборигенов в христианство и его результаты, не преувеличивая заслуг и достижений духовных лиц, а подчас и критикуя их действия.
Франсиско Лопес де Гомара (1511-1566?). В 40-х - начале 50-х годов XVI в., когда в Новом Свете конкистадоры закреплялись на землях ацтеков, майя, инков и других народов, а в Испании теологи полемизировали
10 Ibid. Р. 10.
52	11 Fernandez de Oviedo у Valdes G. Historia general у natural de las Indias. T. 2. P. 481.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
о правомерности завоевания, появился труд «История Индий и завоевание Мексики»12. Его создал священник Франсиско Лопес де Гомара, в течение ряда лет исполнявший обязанности капеллана в доме Э. Кортеса. Энергичный служитель церкви никогда не пересекал Атлантику, его опыт путешествий ограничивался поездкой в Рим и участием в экспедиции в Алжир. Однако, попав в окружение покорителя Мексики, духовный наставник собрал разнообразные сведения о заокеанских территориях, которые он одним из первых назвал Новым Светом.
Судя по характеру изложенной в сочинении информации, автор повествования беседовал с Гонсало де Тапиа, Гонсало де Умбрией и другими участниками конкисты, изучал правовые акты, касавшиеся первопроходцев и завоевателей, и другие документы эпохи. Опираясь на разнообразные источники, священнослужитель составил внушительное произведение, причем на двух языках (испанском и латинском).
В первой части хроники говорилось об истории испанского проникновения в Америку в целом, во второй - о покорении Мексики. Сам автор объяснил двухчастную композицию тем, что намеревался нарисовать общую картину и, стремясь к истине, был вынужден излагать события кратко, тогда как пространный рассказ о борьбе с ацтеками был необходим в качестве примера, позволяющего лучше представить происходящее за океаном.
Автор сообщил о плаваниях X. Колумба и их результатах, о последовавших морских и сухопутных экспедициях, совершенных до середины столетия. В повествовании нашлось место для лаконичных заметок по географии и этнографии Нового Света. Лопес де Гомара всемерно подчеркивал, что по другую сторону Атлантики все иное - и природа, и люди. В соответствии с официальной установкой историк заявил, что индейцы - люди, такие же потомки Адама, как и европейцы, но отличающиеся по цвету кожи, а также по образу жизни и культуре. Священник особо выделил отсутствие письменности, монет, тягловых животных у коренных обитателей Америки. Читателям было указано, что индейцы не знали истинного Бога и потому совершали тяжкие грехи, поклоняясь идолам, принося человеческие жертвы, предаваясь содомии и т.д.
В таком контексте конкиста представляется вполне закономерным явлением, продолжением традиционной для Испании борьбы с неверными. Завоевание и обращение язычников, как отмечалось и в послании к Карлу V, и в основном тексте, одобрено папой, и потому испанцы в Новом Свете действовали на законных основаниях. Уделом покорителей Америки был тяжкий труд, сопряженный с риском для жизни, лишениями и потерями, но они открывали неведомые земли, сражались, проповедовали, преобразовывали. Со своей исторической задачей, сопоставимой, по словам хрониста, с деяниями римлян, его соотечественники справились, поскольку смогли не только добыть немало сокровищ, но и заселить обширные пространства. Правда, хронист упоминает о людских потерях в ходе завоевания, но
12 Первое издание Historia de las Indias у Conquista de Mexico. Zaragoza, 1552. В дальнейшем произведение переиздавалось под разными заглавиями, например: Hispania Victrix, Primera у Segunda partes de la historia general de las Indias; Historia General de las Indias у Vida de Hernan Cortes и др.	53
Часть I. Хронисты XVI-XVI1I веков
вскользь, демографические последствия конкисты оказались вне сферы его интересов.
Автор восторгался чудесами и величием Америки. Хронист прославлял подвиги конкистадоров, хотя в ряде случаев критически высказывался об их действиях, что не мешало ему откровенно отстаивать интересы первопроходцев перед короной. Лопес де Гомара не осуждал восставших покорителей Перу, недовольных изменениями в колониальной политике, напротив, он подчеркнул, что за свои труды испанские первопроходцы должны получить справедливую награду. Авторская позиция по данному вопросу явственно обозначена - неслучайно вторая часть произведения была посвящена оказавшемуся в тот момент в опале сыну Э. Кортеса.
В то же время, несмотря на высокую оценку заслуг Э. Кортеса перед короной, летописец не стремился к идеализации главного персонажа второй части хроники. Автор не стремился следовать той трактовке событий, которую предложил Кортес в посланиях-реляциях. Если завоеватель предпочитал не упоминать о помощи, которую ему оказывали аборигены, то Лопес де Гомара по возможности приводит численность индейских войск, сражавшихся рядом с испанцами. Кроме того, священник показал, что подвиги в сражениях совершал не только предводитель, но и другие участники экспедиции, в частности им не раз приходилось спасать командира, даже ценой собственной жизни.
Антонио де Эррера-и-Тордесильяс (1559-1625). Известной, хотя и не столь значительной фигурой в историографии конкисты оказался Антонио де Эррера-и-Тордесильяс, занимавший пост космографа-хрониста Индий, хрониста Кастилии и Леона при испанских королях Филиппе II, Филиппе III, Филиппе IV. Историк вращался в придворных кругах, имел тесные контакты с инквизицией, в частности исполнял обязанности секретаря ее трибунала в Наварре и Валенсии.
Перу А. де Эрреры принадлежит целый ряд внушительных трудов, касавшихся в основном истории Европы XVI в. Самое известное произведение историка посвящено Новому Свету «Общая история дел испанцев на островах и материке моря-океана»13.
Повествование охватывает события с 1472 по 1554 г. Изложение разбито на восемь десятилетних периодов, поэтому данное произведение часто именуют «Декадами». Четыре тома «Общей истории» увидели свет в Мадриде в 1601-1615 гг. Еще при жизни автора в Амстердаме и Франкфурте были опубликованы, хотя и не всегда полные, переводы его труда на латинский, французский и немецкий языки. К 1725 г. в разных странах сочинение было переиздано в общей сложности более десяти раз, в том числе для голландского и английского читателя.
Антонио де Эррера писал о конкисте, когда она была уже завершена, когда само слово оказалось под запретом. Он не мог, как предшественники, использовать личные впечатления, но он мог обозревать этот период истории после его завершения. Историк не общался с участниками важнейших завоеватель
13 Herrera Antonio de. Historia general de los hechos de los Castellanos en las islas у tierrafirme del 54 mar Oceano. Madrid, 1934-1936. T. 1-4.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ных походов, которые к тому времени уже отправились в мир иной. Источниками информации для создания хроники послужили богатейшие архивные материалы Совета по делам Индий, а также произведения предшественников. Космограф-хронист мог выбирать, кому из предшественников больше доверять, чьи трактовки событий воспроизводить, но, кого бы ни цитировал А. де Эррера, он не указывал, чьи мысли заимствовал. По оценкам исследователей, испанский летописец в ряде случаев воспроизводил фрагменты редких сочинений, которые сегодня считаются утраченными, благодаря этим включениям интерес к произведению в целом не угасает на протяжении столетий.
Среди историографов первой волны явное предпочтение было отдано Б. де Лас Касасу, труд которого А. де Эррера пересказывал иногда почти дословно. Критическое отношение к конкисте в целом и к действиям ряда ее активных участников, характерное для знаменитого «защитника индейцев», сквозит и в сочинении официального летописца испанской короны.
В истории сохранились имена других космографов-хронистов Индий, занимавших этот пост в разные годы, но многие из них не создали значительных трудов, а те, кому удалось подготовить исторические тексты, по тем или иным причинам не смогли донести их до читателя.
Антонио де Солис-и-Риваденейра (1610-1686). Продолжателем дела Фернандеса де Овьедо, Лопеса де Гомары и Антонио де Эрреры стал испанский драматург и поэт, священнослужитель и политический деятель Антонио де Солис, занимавший пост хрониста Индий в 60-80-х годах XVII в.
Антонио де Солис, комедиограф и поэт, обрел славу благодаря «Истории завоевания Мексики»14 - сочинению, впервые изданному в Мадриде в 1684 г.
При создании хроники летописец эпохи Барокко опирался на произведения Ф. Лопеса де Гомары и Б. Диаса дель Кастильо, использовал послания Э. Кортеса и некоторые другие документы XVI столетия. В отличие от других официальных хронистов, А. де Солис не только много внимания уделил такой фигуре, как Э. Кортес, но и подробно охарактеризовал вклад в историю покорения Мексики его капитанов Педро де Альварадо, Кристобаля де Олида, Гонсало де Сандоваля, Диего де Ордаса. Одним из главных героев его произведения стала знаменитая донья Марина. Достойное место рядом с другими персонажами заняли военные предводители ацтеков.
Немалое место в сочинении занимает рассказ о стране в целом и об индейском мире. А. де Солис охарактеризовал традиционные занятия индейцев, их образ жизни и быт, подробно остановился на обрядах, верованиях и связанных с ними ритуалах. В хронику включены яркие, подробные описания островной столицы Теночтитлана и его окрестностей.
Хотя автор старательно придерживался фактов, его хроника не похожа на летописи эпохи Возрождения. А. де Солису удалось создать яркое, насыщенное, энергичное повествование, соответствующее эпохе Барокко.
14 Historia de la conquista de Mexico, poblacion у progresos de la America Septentrional, conocida por el nombre Nueva Espana. Madrid, 1684. На русском языке его первая часть была опубликована в XVIII в.: Антона Солиса история о покорении Мексики / Пер. с нем. В. Лебедева. СПб., 1765. Ч. 1.
55
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
«ИСТОРИЯ НОВОГО СВЕТА» ИТАЛЬЯНСКОГО ХРОНИСТА ДЖИРОЛАМО БЕНЦОНИ
Впервые этот труд был опубликован в Венеции в 1565 г., а через 7 лет там же появилось второе издание. С 1565 по 1704 г. произведение издавалось более 30 раз в различных странах Европы. Затем в течение двух с половиной веков о нем практически «забыли типографии» и только исследователи разных стран время от времени вспоминали с известной долей скептицизма и сомнений. В настоящее время многие специалисты считают эту работу не имеющей сколько-нибудь значимой научной ценности, о которой стоит вспоминать разве что как о библиографическом явлении. В XX столетии после долгой полосы забвения появились публикации «Истории Нового Света» в Австрии в 1961 г. и в Венесуэле в 1967 г.
Джироламо Бенцони родился в 1519 г. в Милане. В 1542-1556 гг. находился в Испанской Америке. Участвовал на стороне испанцев в ряде сражений с индейцами. Возвратившись в 1556 г. в Италию, описал все увиденное и пережитое в упомянутой выше книге. Умер после 1566 г., но до 1572 г.
Его многолетнее пребывание в Новом Свете начиналось у северного побережья Южной Америки, куда он добрался на каравелле, перевозивший из Испании в свои владения вино. Путешественником стал прежде всего ради любопытства. В начале 40-х годов в этих широтах испанцы и немцы искали Эльдорадо. О прожектах подобного рода по прибытии в Южную Америку ему поведал губернатор острова Кубагуа Херонимо де Осталь, заверивший его, что «вскоре все мы будем богатыми». «Из-за этих напрасных ожиданий, - отмечал Бенцони, - и многих других, еще более масштабных, я решил остаться, так как хотел не только увидеть новые страны, но и стать богатым»15.
Ему удалось осуществить только первое и написать книгу, может быть и лишенную блеска произведений лучших испанских хронистов, но содержащую отдельные ценные для истории свидетельства, очевидцем которых он был сам. «История Нового Света» написана в тональности «черной легенды», что изначально не способствовало популярности автора и книги в Испании.
Бенцони, судя по всему, больше, чем кто бы то ни было из хронистов XVI в., исколесил Новый Свет, побывав в Венесуэле, на островах Маргарита, Кубагуа, Пуэрто-Рико, Эспаньола, Куба, довольно долго находился в Центральной Америке (Коста-Рика, Панама, Гватемала, Гондурас, Никарагуа), был на Юкатане и, наконец, в Перу.
Казалось бы столь широкая география, обширный труд и целый ряд свидетельств колониальных чиновников того времени не оставляют сомнений в реальности этого человека и написанного им произведения. Однако даже у одного из крупнейших мексиканских историков Карлоса Перейры (1871— 1943), много и успешно изучавшего колониальную историю Испанской Америки, все это вызывало крайне негативную оценку. «Бессмысленно сегодня спорить, - отмечал он, - существовал ли в действительности в XVI в. уроженец Милана по имени Джироламо Бенцони. Это не меняет суть проблем.
56	15 Benzoni М. Girolamo. La Historia del Mundo Nuevo. Caracas, 1967. P. 19.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Титульный лист «Истории Нового Света» Д БЕНЦОНИ
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
“Достоверные факты”, как в анекдоте о яйце Колумба, а также плагиат, из которого состоит его работа, позволяют определенно сказать, что перед нами плут. Кажется, недалеки от истины те, кто вслед за Теве утверждают, что поездки Бенцони - это не больше чем литературный вымысел, которым воспользовались противники Испании для того, чтобы усилить свои позиции на европейской арене с помощью его свидетельств»16.
Естественно, что столь серьезное обвинение маститого ученого требует глубокого и всестороннего исследования. В отечественной историографии пока таких работ нет, в зарубежной - буквально единицы. Одна из них - многостраничный пролог к опубликованной в Венесуэле «Истории Нового Света», автором которого является известный биогеограф и историк Леон Круа-сат. Он поставил для себя сверхзадачу - ответить практически на все вопросы и сомнения, имевшиеся в историографии относительно Бенцони и его труда, вычленив при этом восемь важнейших проблем, суть которых следующая:
1.	Д. Бенцони - реально существовавшая личность, возможно был незаконнорожденным (место и даты рождения и смерти указаны выше).
2.	По своим интеллектуальным характеристикам не превосходил средний уровень, о чем свидетельствует и сам его труд. Не отличался живостью пера и безусловно не принадлежал к когорте известных постренессансных деятелей.
3.	Как автор, конечно же, оставлял желать много лучшего, однако интуитивно очень точно определял значение той или иной новости. Если бы он жил в наше время, стал бы хорошим журналистом.
4.	В своей работе весьма своеобразно использовал язык. Писал на бытовом итальянском, «засоренном» большим количеством испанских слов. Видимо, он долго жил в испаноязычной среде. Когда использовал фрагменты из работ других авторов, то делал это как дилетант, а не как профессионал.
5.	Пропагандистское значение его труда сомнительно. Да, он был испанофобом, но в той же мере, в какой Маккиавелли не любил иностранцев. Наверно, ему было приятно разрушать «испанские замки». Вместе с тем он не имел никакой вины из-за того, что его труд использовали впоследствии сторонники «черной легенды». В действительности, отдельные выдержки из хроники Гомары могли бы дать им намного больше «подрывного материала», нежели вся работа Бенцони.
6.	Как натуралист итальянский автор неизмеримо менее ценен, нежели Овьедо, и, если бы он еще не опирался на хронику Гомары в этих вопросах, его описания фауны и флоры были бы абсолютно беспомощными.
7.	Как хронист Бенцони заслуживает доверия. При анализе описаний всех его поездок в 1541-1558 гг. не удалось обнаружить ни одной сколько-нибудь серьезной ошибки.
8.	Как историк он не имеет соответствующих достоинств. Однако при всех наших суждениях о них его заслугой является то, что он своим трудом обращает внимание на те или иные исторические проблемы далекого прошлого. У него идеальная хронология, правда сопровождающие ее тексты не соответствуют этому качеству. И все-таки труд Бенцони - это вклад в наши
58	16 Pereyra С. Quimeras у Verdades en la Historia. Madrid, 1945. P. 361-362.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
знания и незнания, это, если хотите, необычный, любопытный во многих отношениях документ того времени, очень гуманный и, вне всякого сомнения, достойный нашего внимания17.
В этих двух почти взаимоисключающих точках зрения известных специалистов, на наш взгляд, ближе к истине все-таки К. Перейра. По существу эту позицию разделяют и венесуэльские издатели, включившие в том наряду с «Историей Нового Света» среди дополнительных материалов не только пролог Л. Круасата. Каждую из трех книг, составляющих труд Бенцони, они предваряют небольшим сообщением о том, откуда итальянский автор сделал свои основные заимствования или кого почти дословно копировал, освещая те или иные исторические сюжеты, связанные с путешествиями X.Колумба, завоеванием и колонизацией.
Первая книга рассказывает об «открытии» Америки, о тех событиях, которые коснулись непосредственно Эспаньолы и других карибских островов после появления там испанцев; она затрагивает также историю северного побережья Южной Америки и некоторых близлежащих территорий. Основными источниками для Бенцони были работы испанских хронистов, опубликованные в Венеции незадолго до его возвращения из Нового Света или уже во время работы над рукописью. Речь идет об издании в 1556 г. Джованни Баттистой Рамузьо третьего тома серии «Навигация и путешествие» («Navigation! et Viaggi»), в котором были представлены помимо прочих материалов основные положения хроник Гонсало Фернандеса де Овьедо-и-Вальдеса («Всеобщая и естественная история Индий») и Педро Мартира («Новый Свет»). Кроме того, Бенцони использовал вторую часть «Всеобщей истории Индий» Франсиско Лопеса де Гомары и первую часть «Истории Перу» Педро Сьесы де Леона, изданные в Венеции в 1560 г. Видимо, стоит согласиться с автором пролога, что стилистика и характер всего труда Бенцони скорее носят журналистский характер, что он в основном не является важным историческим источником, так как большей частью повторяет уже известные работы, без каких-либо ссылок. Единственным оправданием последнего может быть отсутствие у итальянского хрониста опыта и незнание им уже существовавшего в то время авторского этикета.
Вторая книга позволяет отметить некоторые позитивные моменты. Целый ряд ее аспектов являются оригинальными. Среди них: рассказ о симар-ронах Гаити, освещение вопроса об отдельных набегах пиратов на острова Карибского моря и на населенные пункты северного побережья Южной Америки, описание путешествия Бенцони из ныне исчезнувшего города Акла (западная часть современной Колумбии) в Панаму и его участия в экспедиции в провинцию Суэре. Представляет интерес попытка сравнить торговые возможности городов Панамы и Венеции. «Некоторые (автор имел в виду П. Сьесу де Леона) считают, - отмечал Бенцони, - что товарооборот этого города (Панамы. - ЕЛ.} сравним с аналогичными показателями Венеции, однако я думаю, что эти авторы никогда не видели более чем выдающийся, знатнейший город Венецию, который по своему блеску затмит любой другой, освещаемый солнцем... Вне всякого сомнения, достаточно десяти венециан -
17 Benzoni М. Girolamo. Op. cit. Р. LXXXVI-LXXXIX.
59
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ских торговцев, чтобы закупить весь годовой товар, поступающий в Панаму, и даже купить сам город»18.
В третьей книге основное внимание уделено открытию и завоеванию Перу. Характер описания структурно повторяет первую книгу. За основу была взята работа Франсиско Лопеса де Гомары «Всеобщая история Индий», основные положения которой дополнены Бенцони некоторыми собственными впечатлениями, как правило, мало что прибавляющими, и больше того, грешащими неточностями и серьезными ошибками. Некоторые его критики считали, что посредством таких искажений он пытался придать своему труду некую необычность и оригинальность.
Несмотря на огромную источниковедческую работу, проделанную венесуэльскими историками по подготовке к изданию «Истории Нового Света», до сих пор остается ряд важных вопросов, касающихся прежде всего личности автора. Приведенные выше биографические данные, по существу, то единственное, что известно о нем в настоящее время мировой историографии. Возможно, что это псевдоним. Автор весьма скупо говорит о себе, не скрывая при этом восторга всем сделанным им: «Всегда восхищаясь величием Бога, всемогуществом нашего Спасителя, я благодарю его за то, что он позволил мне увидеть столько нового, такой огромный мир, такие удивительные страны, доверил мне бесконечное число работ. Когда я думаю обо всем этом, мне кажется невероятным, что человек способен выдержать такие испытания»19.
Действительно, претерпеть ему пришлось многое. Чего стоят только два кораблекрушения судов при его возвращении в Европу. Однако для истории важны не столько физические страдания автора, сколько его творческий вклад в познание процессов, имевших место в Новом Свете, процессов, на которые он, к сожалению, чаще всего смотрел чужими глазами.
ИНДЕЙСКИЕ ХРОНИСТЫ XVI-XVII ВЕКОВ
Глава 4
Особый вклад в описание и осмысление конкисты внесли авторы, по происхождению связанные с индейским миром. Их произведения по характеру изложения, содержанию, стилистическим особенностям существенно отличались от сочинений, написанных уроженцами Старого Света. Нередко позицию историографов-аборигенов называют «точкой зрения побежденных», что верно лишь отчасти, так как некоторые из писавших причисляли себя в той или иной степени к разряду победителей.
Коренные обитатели Америки, как и многие другие народы, видели в истории часть священного знания, которое требовалось тщательно оберегать. В мировосприятии аборигенов представления о прошлом занимали особое
18 Ibid. Р. 155.
60	19 Ibid. Р. 270.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
место, поскольку были неразрывно связаны с местными культами, с традиционными властными отношениями, с самобытным укладом. Повсеместно аборигены отображали события прошлого в произведениях фольклора и изобразительного искусства. Исходя из привычных стереотипов восприятия, ориентируясь на выработанную столетиями «картину мира», коренные американцы отбирали информацию и соответствующим образом интерпретировали ее.
В XVI-XVII вв. индейцы продолжали создавать произведения, в которых повествовали о собственном прошлом, но уже в качественно иной обстановке. Редкие племена сохранили независимость, многие оказались на положении рабов, тысячи людей гибли от неизвестных болезней, непосильного труда, от голода. Большинство народов столкнулись с тем, что завоеватели уничтожили многие памятники их культуры, видя в них дьявольское искусство. В ситуации, когда прежний, знакомый и устойчивый мир рухнул, обращение к событиям ушедших лет позволяло аборигенам преодолеть кризис, сохранить самосознание и самоуважение.
Летописцы-аборигены, как и их испанские коллеги, воспринимали и оценивали происходящее и прошлое сквозь призму собственной культуры. Но эта культура существенно отличалась от европейской и не была единой.
В Мезоамерике исторические повествования создавались и в доколумбов период. У расселенных здесь народов были выработаны приемы фиксации событий при помощи иероглифики или пиктографии, а также оригинальных календарных систем. Дословно воспроизвести переданный подобным образом текст книги-кодекса было невозможно. Читателю предстояло интерпретировать обозначенную какими-то символами информацию. Индейцы, по мнению ряда исследователей, не стремились четко, последовательно, сухо излагать исторические эпизоды, они реконструировали историю в поэтической и философской форме, прибегая к иносказанию1. Озвучивание кодексов было актом творчества: читающий превращался в соавтора создателя текста.
Хотя количество дошедших до нас «индейских хроник» XVI-XVII вв. относительно невелико, все же очевидно, что география летописания оказалась весьма широкой. Вторжение испанских завоевателей, сражения, эпизоды христианизации были запечатлены ацтеками, тлашкальтеками, тотонаками, отоми и другими народами Мексики в многочисленных пиктографических «кодексах», на страницах которых рисунки часто сопровождались краткими надписями2.
Традиции фиксации событий прошлого постепенно трансформировались, поскольку аборигены не только использовали собственный опыт в данной области, но и творчески заимствовали европейские достижения. Бумагу из ма-гея, минеральные и растительные краски, изготовленные на местном сырье, со временем заменили чернила, пергамент или бумага, но уже выполненная по европейским технологиям. Индейские способы датировки пополнялись
1 El libro precolombino. La Habana, 1974. P. 38.
2 Leon Portilia M., Mateos Higuera S. Catalogo de los codices indigenas del Mexico antiguo // El libro precolombino. P. 75-90; Historia de los Mexicanos por sus Pinturas // Teogonia e Historia de los Mexicanos. Mexico, 1973; Roskamp H. La historiagrafia indigena de Michoacan: el lienzo de Jucutacato у los titulos de Carapan. Leiden, 1998, etc.
61
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
юлианским, затем григорианским календарями. Латиница, приспособленная миссионерами для передачи фонем различных языков коренных американцев, теснила иероглифику, пиктографию и узелковое письмо - кипу. По мере активизации контактов с иноземцами, особенно в ходе обучения в специально созданных колледжах, индейцы овладевали новыми словами и выражениями, иногда знакомились с историко-культурным наследием античной и средневековой цивилизации, с произведениями эпохи Возрождения. Наиболее ранние исторические сочинения, написанные вскоре после конкисты, в большей мере воспроизводят древние традиции, но не во всем.
Созданные индейцами исторические работы можно разделить на группы на основе таких критериев, как время создания, этническая принадлежность автора или авторов, степень отклонения от доколумбовых традиций летописания и др. Если акцентировать внимание на истории покорения Америки, то кажется продуктивным выделить: документы, подготовленные вскоре после описываемых событий индейскими союзниками и активными противниками испанцев; труды, авторы которых были детьми или внуками участников конкисты; а также работы, в которых вторжению конкистадоров не уделено много внимания.
В 1528 г., через несколько лет после утверждения власти испанцев в центральной части государства ацтеков неизвестным автором было написано историческое сочинение на языке науатль, но при помощи латиницы («Manuscrito de Tlatelolco», 1528). Сегодня этот документ часто называют «Некоторыми историческими анналами мексиканской нации»3. Создатель хроники наблюдал за сопротивлением войскам Э. Кортеса из осажденного ацтекского города, видел, как день ото дня гибли его защитники, как прекрасная индейская столица превращалась в руины. Как справедливо заметил М. Леон-Портилья, литературное и гуманистическое значение этой хроники необычайно велико: «Впервые была воссоздана с немалым количеством деталей картина разрушения культуры науа, воссоздана так, как это увидели некоторые из тех, кто это пережил».
«Флорентийский кодекс», подготовленный индейцами в 1564-1565 и 1576-1577 гг., а возможно частично и ранее, по просьбе миссионера Бернардино де Саагуна, отражает уже иное видение прошлого.
Манускрипт, состоящий из четырех частей, включал тест на языках науатль и на испанском, а также сопровождающие рисунки, большая часть которых была выполнена в цвете. Копии трех частей документа, отправленные папе в Рим в 1580 г., сегодня хранятся во Флоренции. По мнению мексиканского исследователя Магалони, над созданием рукописи трудились 20 человек, которые воплощали в жизнь единый замысел. Ими руководили испанский наставник и четыре мастера-аборигена, которые владели не только индейской живописной техникой, но и языком науатль, а также испанским и латынью.
Тексты и рисунки отображают разные стороны жизни ацтекского государства, в том числе и эпизоды конкисты. По мнению М. Леона-Портильи, текст к иллюстрациям, рассказывающим о завоевании, был составлен на
3 Anales de Tlatelolco: Unos anales histdricos de la nacion mexicana у Codice de Tlatelolco. Mexico, 62	1948.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Фрагмент «Полотна из Тлашкалы»
основе информации, полученной от уроженцев Тлателолько4, поэтому по содержанию он близок манускрипту 1528 г. На бумаге обозначены «знаки», посланные аборигенам накануне появления завоевателей, показаны ключевые эпизоды первой и второй мексиканских экспедиций Э. Кортеса, запечатлены индейские герои, снискавшие славу в боях с противником5. Разрушение Те-ночтитлана показано, но уже не представляется как коллапс индейского мира, поскольку данный сюжет не является финальным.
Сам факт создания рукописи, как и ее содержание свидетельствуют о том, что несмотря на все потери, ацтеки не только выжили, но и сохранили себя как народ: пожертвовав и продолжая жертвовать многими элементами традиционной культуры, они продолжали хранить память о сопротивлении.
Иначе воспринимали появление конкистадоров на землях Мексики обитатели Тлашкалы - небольшого союза городов-государств, отстаивавшего независимость в упорной многолетней борьбе с ацтеками.
4 Vision de los vencidos: Relaciones indigenas de la conquista. La Habana, [1972]. P. 207.
5 La conquista de Mexico segun las ilustraciones del Codice Florentino, con textos adaptados por Marta Dujovne у montaje grafico de Lorenzo Amengual. Mexico, 1978.	63
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Обитатели Тлашкалы после столкновения с отрядом Э. Кортеса предпочли принять его сторону, чтобы продолжить войну со своими давними врагами. Когда конкиста была завершена, индейцы, как верные подданные Испании, отправили монарху отчет - «Полотно из Тлашкалы»6. Заполненное изображениями пространство было велико - 7 м в длину и 2,5 м в ширину, на нем поместилось 86 квадратов-рисунков. Оригинальный документ хранился в городском совете до середины XIX в., когда был изъят для изучения и копирования. Полотно затерялось, но уцелели копии его фрагментов.
Живописное повествование начинается с посольства, которое по распоряжению Кортеса жители Семпоалы отправили в Тлашкалу. Далее аборигены исказили события, показав, что радушно приняли посланцев и испанцев, тогда как, по сообщениям конкистадоров, сближению завоевателей и давних противников ацтеков предшествовали вооруженные столкновения. На полотне отражены этапы продвижения отрядов через Чолулу, Тлальманалько, Айотсинко, встреча с ацтекским правителем Монтесумой, поход Кортеса на встречу с Нарваэсом и поражение последнего, столкновения с индейцами оставшегося в Теночтитлане испанского отряда во главе с Альварадо, возвращение Кортеса, бегство испанцев в «Ночь печали», дальнейшие передвижения завоевателей, подготовка к новому походу, эпизоды захвата и уничтожения ацтекской столицы.
48 изображенных индейскими художниками сцен были посвящены завоеванию Теночтитлана, остальные - захвату Пануко, походу в западные земли, вторжению в Синалоа и экспедиции в Центральную Америку. На рисунках можно увидеть портреты многих знаменитых участников событий, среди которых достойное место занимают военные предводители Тлашкалы. Используя традиционные символы и цветовую гамму, аборигены старались показать, что их народ выполнил союзнические обязательства. Заслуживает внимания такой эпизод, как смерть Монтесумы. Рисунки не подтверждают версию конкистадоров, что индейский правитель погиб от брошенного в него кем-то из индейцев камня7.
Диего Муньос Камарго (15257-1613), автор «Истории Тлашкалы»8, принадлежал по происхождению и материальному положению к верхушке колониального общества. Его отцом был уроженец метрополии, попавший в Мексику вскоре после захвата Теночтитлана, а матерью - знатная индейская женщина, дочь правителей, унаследовавшая значительные владения.
Хронист-метис причислял себя к потомкам победителей-испанцев, неоднократно подчеркивая в тексте некоторую дистанцию между собой и тлаш-кальтеками. Тем не менее Муньос Камарго воспроизвел не столько испанскую, сколько индейскую версию конкисты, что отчасти обусловлено теми источниками информации, которые были использованы. Повествование о завоевании начинается с описания знамений, полученных аборигенами незадолго до встречи с белыми людьми; затем рассказывается о том, какими
6 Lienzo de Tlaxcala, 1890.
7 Esteve Barba Francisco. Historiografia Indiana. Madrid, [1964]. P. 222-223.
64	8 Munoz Camargo D. La Historia de Tlaxcala. Madrid, 1986.
Часть 1. Хронисты XVI-XVII1 веков
предстали соратники Кортеса перед обитателями Тлашкалы; все последующие события поданы в том же ракурсе.
Автор идеализировал и завоевателей, и жителей Тлашкалы, старался в повествовании сгладить противоречия, существовавшие в прошлом между теми и другими. Как и в пиктографическом кодексе, в произведении аккуратно изложены события, связанные с прибытием испанцев в Тлашкалу. Автор не счел нужным скрыть, что двое конкистадоров и одна лошадь были убиты в приграничных сражениях, но виновниками их гибели он назвал индейцев отоми и Текоатсинко, сняв таким образом ответственность со своих сородичей по материнской линии9.
Рассказывая о смерти Монтесумы, автор «Истории Тлашкалы» не усматривает в том вины испанцев, подчеркивая, что великий правитель, один из лучших в индейском мире, погиб от рук собственных подданных, которые взбунтовались по неясным причинам (о действиях Альварадо в отсутствие Кортеса в столице ничего не сказано)10. Упомянув в последней главе хроники о восстании потомков конкистадоров, автор не раскрывает подробности, видимо не желая оценивать действия повстанцев и тех, кто их судил.
Муньос Камарго, подробно описавший в первой части книги традиционную культуру жителей Тлашкалы, в том числе их богов, обряды, жертвоприношения, как будто боялся обвинений в пособничестве язычникам. Рассказывая о конкистадорах, он не забыл упомянуть, что это были не просто «хорошие люди», но католики. В четвертой главе есть сюжет об обращении первых четырех касиков в христианство и об уничтожении идолов. Высоко оценив деятельность Монтесумы как правителя, автор тут же уточняет, что ему лично со слов участников событий стало известно, что незадолго до кончины ацтекский властелин принял христианство. Даже при упоминании экспедиций к Островам Пряностей вновь звучит мотив о «нашей Святой Католической Вере».
В землях майя фиксация исторических событий производилась и до, и после утверждения власти испанцев.
«Чилам-Балам» - общее название для 18 своеобразных синкретичных рукописей11, составленных индейцами-майя в разных селениях полуострова Юкатан (Мани, Чумайель, Ишиль, Тицимин, Текаш и др.) и представленных списками-копиями XVIII в. По одной из версий, название манускриптов следует расшифровывать как книги «Пророка-Ягуара» (Chilam - «тот, кто является устами», прорицатель; Balam - «ягуар», «колдун»). Предположительно тексты были названы по имени прорицателя из поселения Мани, жившего незадолго до конкисты и предсказавшего утверждение новой религии. В то же время известно, что слово «балам» может являться именем собственным, причем в тексте одной из рукописей в 1832-1833 гг. появилась вставка, сделанная рукой священнослужителя или его помощника Хусто Балама.
Содержание книг «Чилам-Балам» не идентично. В них встречаются фрагменты, касающиеся истории, медицины, религии, как языческой, так и хрис-
9	Ibid. Lib. 2. Cap. 3.
10	Ibid. Cap. 6.
11	El libro de los libros de Chilam Balam. Mexico; Buenos Aires, 1948.
3. История Латинской Америки
65
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
тианской, описания обрядов, астрономические и астрологические записи, тексты прорицаний и т.д. Для изучения проблем историографии интересны рассказы о миграциях, войнах, сменах династий и других событиях социальной и политической истории, которые встречаются на страницах манускриптов. Тексты записаны на латинице, в произвольном порядке, иногда сопровождаются рисунками. Первым использовал ряд отрывков из рукописей «Чилам-Балам» хронист Бернардо де Писана, включивший их переводы в свой труд «История Юкатана»12.
Наибольшей известностью пользуется книга «Чилам-Балам из Чумайе-ля», представляющая собой небольшой том en cuarto, состоящий из 58 листов. Его составителем считается Хуан Хосе Ойл, имя которого упомянуто на странице 81 рядом с датой 20 января 1782 г. Судя по характеру записей, позже над ними работали и другие лица, пока рукопись не попала к епископу Юкатана.
Те части текстов, в которых говорится об истории, созданы в рамках многовековой традиции, имевшей оригинальные каноны фиксации исторических событий, отчасти обусловленные выработанной в регионе системой письма и календарных вычислений. Те, кто писал, и те, кто воспроизводил написанное, были лаконичны, старались запечатлевать главное, не отвлекаясь на пространные описания, морализаторство, эмоциональные пассажи.
Согласно представлениям аборигенов, все в мире повторяется, история циклична. Опираясь на знания о прошлом, индейские прорицатели предсказывали будущее. Пророчества могли касаться и ближайших лет, и отдаленной перспективы, например охватывать период в 256 лет. «Это была наука, которой они верили больше всего и которую считали высшей; в ней не все жрецы умели разобраться», - признал францисканец Д. де Ланда13.
Традиционное мировосприятие майя настраивало их ожидать всевозможные катастрофы на «границах» выделяемых ими исторических отрезков, в частности двадцатилетий-катунов, а также в определенные по счету годы, соответствующие тем моментам в истории, когда предки пережили глубокие потрясения.
В книге «Чилам-Балам из Чумайеля» есть отрывки, имеющие отношение к конкисте. Майя связали высадки испанцев с «роковыми» годами14. Пророчество, предвещающее появление завоевателей, видимо, было внесено в текст уже в колониальный период. Его мрачный тон, с одной стороны, типичен для прорицаний майя, предупреждавших о грозящих катаклизмах, с другой стороны, соответствует пессимистическим настроениям, охватившим утративших независимость индейцев. В соответствии с древними канонами в книгу помещено объяснение причин агрессивности европейцев: испанцы якобы являются потомками тех божеств, которые покинули Юкатан и ушли куда-то на восток, но обещали вернуться и восстановить былое господство.
В третьей главе рукописи отражено отношение аборигенов к испанскому завоеванию и его последствиям. Автор с помощью эмоционально насы
12 Lizana В. Historia de Yucatan. [S.I.], 1633.
13 Ланда Д. де. Сообщение о делах в Юкатане. М.; Л., 1955. С. 192. Гл. XLI.
66	14 Chilam Balam de Chumayel П El libro de los libros de Chilam Balam. Mexico, 1989. Cap. 2.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
щенной символики передал духовное состояние общества, переживавшего глубокий кризис традиционной культуры. На страницах 15-21 помещены записи, фиксирующие перелом в сознании майя, «Окончание древнего времени». Здесь, в частности, говорится о появлении на Юкатане испанцев (tzules). В разных главах можно встретить фразы или рисунки, имеющие отношение к колониальному периоду, но составить на их основе целостную картину событий, разворачивавшихся в землях майя в те годы, невозможно.
В другой области расселения майя - горной Гватемале - индейцами было создано несколько произведений, в которых упоминалась конкиста. Наиболее значительным памятником подобного рода являются «Анналы какчикелей»15. Время создания манускрипта можно определить только приблизительно - не позже конца XVII в.
Документ был составлен на какчикель - одном из языков майя, но при помощи латинского алфавита. Видимо, после конкисты, когда Ф. де ла Парра приспособил латиницу для передачи фонем индейских языков, древний иероглифический или пиктографический текст был воспроизведен подобным образом. Судя по отсылкам в тексте, над ним работали три представителя индейской аристократии (род Шахила). Вероятно, первые строки рукописи появились благодаря усилиям отца Франсиско Эрнандеса де Араны. Примерно с 1560 г. записи вел он сам, затем с декабря 1581 г. его труд продолжил Франсиско Диас. Повествование велось в хронологической последовательности. Исследователь Д.Г. Бринтон предположил, что документы были составлены для предоставления в какую-то официальную инстанцию с целью отстоять права индейской знати на земельные владения.
Копию рукописи обнаружил в 1844 г. X. Гаваррете, обследовавший архив монастыря Св. Франциска в городке Текпан-Атитлан, иначе именуемый Солола. На 48 листах рукой одного переписчика был воспроизведен текст на языке какчикель. Одиннадцать лет спустя известный французский историк-любитель Брассер де Бурбур загорелся идеей опубликовать перевод сочинения. В 1873-1874 гг. летопись индейцев была опубликована в переводе на испанский, а в 1885 г. - на английский язык.
Первая часть рукописи представляет собой транслитерацию древнего кодекса, в тексте воспроизведены главным образом названия мест и имена персонажей, сыгравших значимую роль в жизни какчикелей, а также очень кратко обозначены важнейшие события доколумбовой истории индейского народа. В изложении соединены в единое целое эпизоды мифической истории, упоминания о достаточно отдаленных событиях и более подробные рассказы о том, как аборигены поднялись на восстание, чтобы свергнуть власть киче, и о последующих изменениях в судьбе этих двух этнических групп и их ближайших соседей. Даты обозначены согласно индейской традиции (счет ведется по катунам). Завершается раздел перечислением потерь, которые понесли какчикели в результате эпидемии 1519-1521 гг. «Мы рождаемся для смерти», - сказано в финале.
15 Anales de los Cakchiqueles. В научной литературе данный документ известен под разными названиями, в том числе «Мемориал из Солола» («Memorial de Solola»), «Мемориал из Тек-пан-Атитлана» («Memorial de Tecpan-Atitlan»), «Анналы Шахиль» («Anales de los Xahil»). 67
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Вторая часть летописи посвящена событиям колониального периода (до 1604 г.). Вначале помещен рассказ о появлении конкистадоров в Гватемале. В хронике утверждается, что до февраля 1524 г. какчикели не соприкасались с завоевателями («не видели их лиц»), хотя из других источников известно, что аборигены сами отправили посланцев к Кортесу, после чего в Центральную Америку направился отряд испанцев под предводительством П. де Альварадо (Тунатиу). В индейском тексте достаточно подробно говорится о непростых взаимоотношениях различных народов майя с белыми завоевателями, завершившихся восстанием какчикелей, которое было жестоко подавлено. Показательно, что в первые годы после конкисты сохранялась традиционная датировка - по катунам и указывалось количество лет, прошедших после освобождения какчикелей из-под власти киче.
Характер изложения постепенно меняется, и хроника превращается в дневник индейской общины, живущей обособленной внутренней жизнью, слабо связанной, судя по тексту, с внешним миром. Важными для какчикелей событиями становятся приезд испанского чиновника или миссионера, рождение или смерть потомка индейских правителей.
Отношение аборигенов к конкисте и колонизации специально не выделено. О нем можно лишь догадываться, принимая во внимание отдельные грамматические частицы, использованные автором и не вполне понятные для непосвященных. Формально составители хроники соблюдали лояльность в отношении испанцев, хотя и не скрывали жестокости или алчности некоторых из них.
У коренных обитателей Перу подобных письменных традиций не было, но они поддерживали историческую память, используя иные приемы.
Индейцы и метисы Южной Америки тоже приняли участие в осмыслении конкисты и ее результатов. Наследниками цивилизации инков было создано несколько произведений, в которых отражены культура и история Тауантин-суйу, вторжение завоевателей и установление колониального режима. Среди них достойное место занимают произведения индейских авторов Титу Куси Юпанки, Фелипе Гуамана Помы де Айалы и знаменитое сочинение метиса Гарсиласо де ла Веги.
«Донесение о конкисте Перу и деяниях Инки Манко»16 - первое произведение, в котором получила отражение точка зрения коренных обитателей региона на проблему конкисты. Ее создателем был Титу Куси Юпанки (1530?-1571) - сын Инки Манко, поднявшего восстание в Перу против завоевателей. Титу Куси в юные годы побывал в Куско, где был свидетелем того, как жестоко обращались испанцы с его отцом, превращенным из правителя в марионетку. Вскоре после начала восстания будущий историограф был тайно вывезен к отцу в Вилькабамбу, которую покидал только для военных походов. С 1560 г. Титу Куси возглавил антиколониальное движение. Проявив немалый полководческий и дипломатический талант, он не только сумел отстоять цитадель
16 Castro Titu Cusi Yupanqui Diego de. Relacion de la conquista del Peru у hechos del Inca Manco II: Instrucion el muy Ille. Senor Ldo. Lope Garcia de Castro, Gobernador que fue destos reynos del 68 Piru (1570) // Coleccion de libros у documentos referentes a la historia del Peru. Lima, 1916.
Часть L Хронисты XVI-XVIII веков
индейской независимости в Перу, но и добился немалых уступок со стороны испанской короны. После того, как в 1566 г. Титу Куси признал себя вассалом испанского короля, на подвластных ему территориях с его согласия появились первые христианские миссионеры. Одному из них, августинцу Маркосу Гарсия выпала роль переводчика «Донесения», которое владыка Вилькабамбы продиктовал своему секретарю.
Под диктовку Титу Куси священнослужитель указал, что первые конкистадоры показались обитателям Тауантинсуйу людьми, которые «разговаривали наедине с какими-то белыми листами», «ездили на животных, у которых были серебряные ноги», и вдобавок были хозяевами божеств грома. Так расценивали аборигены пленение Атауальпы, положение правящего рода инков в Куско после утверждения власти испанцев, роль Вилькабамбы как центра сопротивления. Титу Куси восторженно отзывался о деятельности своего отца Инки Манко и тяжело переживал его гибель от рук предателей-испанцев, которым индейский правитель дал приют и покровительство. «Мой отец, чувствуя, что ранен, пытался защитить себя, но он был один и не вооружен, а их было семеро вооруженных мужчин. Весь израненный, он упал на землю, и они посчитали его за мертвого. Я был всего лишь ребенком, однако, видя, как обращаются с моим отцом, я хотел подойти и помочь ему. Но они в ярости обернулись ко мне и метнули в меня копье, которое едва не убило и меня насмерть».
Не менее образно и трагично, хотя и с иной точки зрения, завоевание Перу и его последствия изображены в сочинении, известном как «Новая хроника и Доброе правление»17. Автором хроники был Фелипе Гуаман Пома де Айала (1532?-1615), или Фелипе де Айяла, как его иногда называют. Летописец рассматривал ситуацию с позиции индейского рода Яровильков, правившего в области Уануко до инков, а в Тауантинсуйу, по его словам, оказавшегося второй по значимости династией. По утверждению историографа, достоверность которого невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, при испанцах его семья постепенно утратила прежнее господствующее положение. Его дед, который был вторым лицом в государстве и смог породниться с правящей кастой - с Инкой Тупаком Юпанки, стал жертвой неуемной алчности конкистадоров - его сожгли на костре, выпытывая сведения о золоте. Однако сын погибшего, отец будущего хрониста сотрудничал с завоевателями и даже спас от смерти испанского капитана Луиса Авалоса де Айалу, который, став побратимом спасителя, передал ему свою фамилию. Но и этот поступок не помог возродить прежнее величие Яровильков: отец летописца окончил свои дни, будучи всего лишь смотрителем в госпитале для индейцев.
Судьба самого хрониста не менее противоречива и драматична. Детские годы он провел в Куско, где положение знатных индейских родов неустанно менялось. Затем он долгое время жил в небольшом городке Сан-Кристобаль-де-Сунтуно. Сводный брат-метис помог будущему летописцу расширить круг знаний. Фелипе де Айяла пользовался влиянием и уважением в колониальном обществе, не бедствовал, распоряжаясь доходами с земель и занимая доста
17 Guamdn Рота de Ayala F. Nueva coronica у buen gobierno (codex peruvien illustre) / Edition facsimil a cargo de Richard Pietschmann. P., 1936.	69
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
точно высокие чиновничьи должности, на которые мог претендовать владеющий испанским языком родовитый индеец. С какого-то момента по неясным причинам его жизнь радикально изменилась. Попав в разряд маргиналов, Фелипе де Айяла два или три десятка лет скитался, фактически превратившись в неофициального защитника индейцев, помогавшего им отстаивать свои права перед колониальной администрацией. За долгую и насыщенную событиями жизнь он познакомился с разными районами Перу, наблюдал, как уничтожаются памятники древней культуры, как под гнетом завоевателей разрушается традиционный уклад, как исчезает коренное население.
В преклонном возрасте хронист вновь побывал в городке Сан-Кристобаль, который оказался в полном упадке. Вступив по этому поводу в конфликт с властями, Фелипе де Айяла вновь был вынужден отправиться в изгнание. Последние дни своей долгой жизни, летописцу, по его словам, было более 80 лет, он провел в Лиме, куда направился в надежде переслать монарху подготовленную рукопись. Ее текст каким-то образом попал в Европу, поскольку в 1908 г. манускрипт был обнаружен в библиотеке Копенгагена, но следы перемещения документа за 300 лет проследить невозможно.
Исследователи творчества перуанского хрониста отмечают, что, хотя его произведение написано по-испански, все же принадлежность автора к индейскому миру несомненна. Судя по использованным им лексическим и грамматическим конструкциям, он знал несколько языков коренных жителей Перу, но недостаточно свободно владел испанским. На его связь с аборигенами указывают также два омонима, которые добавлены к испанской фамилии летописца: «гуаман» («сокол») и «пома» («пума»). Оба понятия были важными символами в государстве инков. На влияние местных традиций указывает и обилие рисунков в рукописи: в общей сложности их около 500 - примерно третья часть страниц произведения. В Перу, где изобразительное искусство имело давние корни, а письменность отсутствовала (если не считать «узелкового письма» - кипу), использование данного способа передачи информации вполне закономерно.
Рассказ Фелипе де Айяла о конкисте нельзя считать свидетельством очевидца, так как он не присутствовал в Кахамарке в момент пленения Атауаль-пы или его казни, не сражался в Вилькабамбе и т.д. Ранние эпизоды испанской экспансии летописец воспроизвел, основываясь, видимо, на рассказах современников, которые были недостаточно информированы, что влекло за собой путаницу и откровенные ошибки. В частности, по словам автора «Новой хроники и доброго правления», первое известие о Перу в Испанию доставил Кандия, который с помощью знаков смог объясниться с самим правителем инков Уайна Капаком и сумел получить у него немало золота и серебра.
В хронике достаточно много ироничных замечаний (так, например, по поводу сражения между наследниками престола в государстве инков автор замечает, что это было прекрасное служение Богу, Деве Марии и всем ангелам). Иногда летописец открыто осуждает испанцев, называя все своими именами, иногда ограничивается намеками или иносказанием, используя элементы традиционных для Перу фольклорных форм.
Коротко, но очень выразительно в хронике рассказывается об одном из ключевых эпизодов конкисты - сражении в Кахамарке и пленении Атауаль-70 пы. Автор указал, что причиной поражения индейцев оказался их страх перед
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
испанцами-виракочами, которые казались аборигенам не смертными людьми, а грозными божествами. Летописец счел необходимым подчеркнуть, что завоеватели, дословно, «украли» сокровища инков и казнили их правителя только потому, что хотели овладеть такой богатой страной. Множество рисунков, иллюстрирующих действия конкистадоров, не менее красноречивы, неслучайно сегодня их часто публикуют в изданиях, где речь идет об испанской колонизации.
Более подробно и точно хронист описывает Перу, превращенное в вице-королевство. Хотя этот отрезок истории назван «добрым правлением», невозможно обмануться насчет истинной авторской оценки результатов завоевания. На
Встреча АТАУАЛЬПЫ и ПИСАРРО в Кахамарке (из «Новой хроники» Помы де Айялы)
правах свидетеля Фелипе де Айяла отмечает массовую гибель аборигенов, разорение целых провинций, всеобщий упадок и унижение. Текст превращается то в социальный памфлет, напоминающий труды защитников индейцев, то в традиционный для местного фольклора плач, то в мемориал, в котором испанскому монарху, называемому инкой, предлагается провести реформы.
чтобы облегчить положение коренного населения.
«Некоторых эта хроника заставит заплакать, других - смеяться, у кого-то она вызовет проклятия, одни будут взывать к всевышнему, другие с презре
нием захотят разорвать ее, мало кто захочет держать ее в руках», - такими словами подытожил индейский летописец свой многолетний труд.
Самым знаменитым хронистом, писавшим о Перу, несомненно, является Гомес Суарес де Фигероа, более известный как Инка Гарсиласо де ла Вега (1539-1616). Внебрачный сын испанского капитана Себастьяна Гарсиласо де ла Веги Варгаса и индейской принцессы Чимпу Окльо, получившей при крещении имя Исабель, стал «принцем хронистов Нового Света». Родившийся в раннеколониальном Перу, в столице инков Куско, мальчик-метис с детства ощутил двойственность своего положения. Первоначально он усвоил язык
71
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
кечуа, на котором говорили его сородичи-инки, но через некоторое время овладел испанским, так что смог выступать в качестве переводчика. По его собственным словам, он был «рожден среди индейцев и воспитан среди оружия и лошадей». Родственники по матери, а также индейские мудрецы-амау-ты познакомили его с полулегендарной историей Тауантинсуйу, а каноник Куэльяр помог получить приличное по тем временам образование в колледже для знатных индейцев. С юных лет будущий хронист был близко знаком с другими детьми-метисами, наследниками Франсиско и Гонсало Писарро, а также со знатными индейцами, получившими при испанцах власть и привилегии. Женитьба отца на родовитой испанке не привела к разрыву связи с его семьей, а через ее посредничество - с европейской культурой. «Я обязан своим происхождением обеим нациям, ибо я - сын испанца и индеанки», -скажет он в одном из своих произведений.
Получив наследство после смерти отца, следуя его последней воле, юноша в 1560 г. направился в Испанию для получения дальнейшего образования. Знание латыни и итальянского языка, которые он приобрел, немало способствовали развитию его литературных способностей. Однако упрочить свой социальный и материальный статус молодому человеку не удалось, хотя он пытался обрести милость короля Филиппа II. В 1563 г. Гомес Суарес де Фигероа пережил внутренний кризис, после которого отказался от мысли о возвращении на родину и стал именовать себя Гарсиласо де ла Вега. Он пытался испробовать себя в воинском деле, получив, как и отец, звание капитана в кампании против оплота морисков в Альпухаррасе, но в конце концов сосредоточился на литературе. Последующие 30 лет Гарсиласо де ла Вега скромно провел в городке Монтилья, где дядя оставил ему в 1570 г. небольшое наследство. В 1589 г. состоялся его литературный дебют - вышли в свет переводы с итальянского языка популярных произведений платоника Леона Эбрео, озаглавленные «Диалоги о любви». Первым историческим сочинением Гарсиласо оказалась генеалогия рода Гарсии Переса де Варгаса, к которому автор принадлежал по линии отца. Публикация данной работы в 1590 г. послужила своеобразной подготовкой для представления более объемного труда, посвященного эпохе конкисты. Последние 25 лет своей жизни Гарсиласо де ла Вега провел в Кордове, где и был похоронен в часовне городского собора.
В 1605 г. в Лиссабоне была издана «Флорида»18 - произведение, повествовавшее о походе Эрнандо де Сото, жаждавшего найти второе Перу в Северной Америке. В истории создания данного произведения есть множество неясностей. Гарсиласо создал обстоятельное, внушительное по объему сочинение, насыщенное большим количеством подробностей, хотя сам в походе не участвовал. Гипотетически он мог опереться лишь на небольшое донесение идальго из Эльвас, опубликованное в 1551 г., но в тексте летописи нет ссылок на данный источник19. Сам автор подчеркивает, что черпал сведения о походе из уст свидетеля, с которым был лично знаком, однако ни разу не
18 La Florida del Ynca: Historia del adelantado Hernando de Soto, Gobernador у capitan general del Reyno de la Florida, у de otros heroicos caballeros Espanoles о indios; escrita por el Ynca Garcilasso de la Vega capitan de su Majestad, natural de la gran ciudad del Cozco, cabe$a de los Reynos у provincias del Peru. Lisboa, 1605.
72	19 История литератур Латинской Америки. М., 1985. С. 319.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ИНКА ГАРСИЛАСО ДЕ ЛА ВЕГА. Бюст, бронза. Лиссабон
называет его имени. Считается, что информатором историка-метиса был Гонсало Сильвестре, который является также одним из персонажей произведения. Кроме того, в обращении к читателю автор сообщил, что использовал записи, сделанные двумя другими участниками экспедиции -А де Кармоной и X. Коласом. Работа над рукописью завершена в начале 90-х годов XV] в., но была издана незадолго до обнародования главного сочинения Гарсиласо - его «Комментариев». По мнению В.А. Кузьмище-ва, «Инка рассматривал “Флориду” как еще один важный этап подготовительной работы для обеспечения успеха ’’Комментариям”»20.
Был ли знаком потомок инков с трудом идальго из Эльвас? Почему Гарсиласо не назвал имя своего информатора? В какой степени он использовал при работе над хроникой беседы со «старым конкистадором»?
Почему «Флорида» была обнародована только в начале XVII века? Эти вопросы остаются без ответа.
В обращении к читателю специально подчеркивается, что над летописью работал человек, который является, с одной стороны, апологетом конкисты, с другой стороны, сторонником индейцев. «Услышав... о многих и очень выдающихся подвигах, совершенных как испанцами, так и индейцами, я посчитал недостойным и очень обидным, что столь героические свершения остались для мира в полном забвении». Автор сравнивает испанцев с римлянами, но в то же время не раз акцентирует внимание на том, что сам является индейцем.
В тексте произведения можно встретить немало эпизодов, показывающих, что представители обеих наций могут продуктивно сотрудничать, что и испанцы, и индейцы обладают замечательными качествами, автор даже прилагает к некоторым из них эпитеты, соответствующие благородному сословию Европы. Гарсиласо замечает, что жажда славы свойственна всем нациям, даже варварским21.
Рассказ о походе Эрнандо де Сото - это сообщение о крахе замыслов конкистадоров. Это не первое и не единственное произведение подобного рода, ранее было опубликовано сочинение А. Нуньеса Кабеса де Ваки о другой потерпевшей фиаско экспедиции. Но труд Гарсиласо качественно отличается
20 Кузъмищев В.А. У истоков общественной мысли Перу. М., 1979. С. 138.
21 Garcilaso de la Vega Inca. La Florida del Inca Mexico; Buenos Aires, 1956. Lib. V. Segunda parte. Cap. XIX.	73
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
PRIMERA PARTE DE LOS
COMMENTARIOS REALES.
QVE TR.ATAN DEL OR.I-GEN DE LOS YNCAS, REYES QVE FVE* RON DEL FERV. DE SV IDOLATRIA, LEYES. Y goutcrno en paz у en guerra: de fus vidas у con* quifta$,y de tod© Io quc tue aquel Impetto у (u Republica, antes que los Efpano* les patfitran a el.
Eftrtitt f9r </T»ca Gtrdkfft it It	id
у Qtfiten it fu MtgftU.
DIRIG1DOS A LA SERENISSIMA PRIN-cc£a Dona Catalina de Portugal «Duqueza deBargan^q&c-
httntu it U SanRa Ujiufici9et Odintri^jftp.
E N LISBOA: En la offianade Pedro Crasbceck.
Ano de M. DCIX.
Титульный лист первого издания «Подлинных комментариев» ГАРСИЛАСО ДЕ ЛА ВЕГИ
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
по характеру и проблематике. Казалось бы, в заключение автор приводит сведения о нескольких неудачных попытках испанцев закрепиться в Северной Америке и называет очень высокие для конкисты людские потери. В то же время он не сомневается в необходимости утверждения испанской гегемонии в этом регионе и даже указывает, каких ошибок следует избежать, чтобы следующая попытка оказалась удачной.
Несмотря на печальный финал колониального предприятия, автор изобразил его руководителя героем, образцовым конкистадором. Э. де Сото даже на смертном одре беспокоится, во-первых, об обращении индейцев в христианство, во-вторых, о расширении владений испанской короны, в-третьих, о сохранении любви и мира между первопроходцами. Автор утверждает, что завоеватель «был одним из острейших копий, оказавшихся в Новом Свете», но тут же оговаривается, что самым лучшим все же был Гонсало Писарро22. Возможно, что с этим сравнением связана отсрочка публикации произведения (Филипп II не жаловал «писарристов»).
Действия других конкистадоров тоже показаны в выигрышном свете, но эти персонажи не столь идеальны. Например, Хуан Террон предложил другу жемчужины, а когда тот отказался их принять, в гневе рассыпал их и уже не смог отыскать снова. С тех пор вспоминая о случившемся, он был готов повеситься на ближайшем дереве. Портреты участников похода индивидуализированы: дон Гонсало де Саласар коллекционирует редкости, галисиец Сан-хурхе лечит раны маслом, Хуан де Вильялобос первым рвется в неведомые земли, где и пропадает. Упорство, стойкость завоевателей, их нежелание признавать себя побежденными невольно вызывают уважение. Вероятно, желая усилить эффект, хронист приписал своим героям красивые, хотя и несколько высокопарные фразы, подчеркивающие несокрушимую веру испанцев в себя, в собственную правоту и в справедливое воздаяние.
Красной нитью через все произведение проходит идея обращения аборигенов в христианство. Подчеркивая, что в этом и состоит главная задача завоевателей, Гарсиласо сближается с официальными идеологами конкисты.
«Флорида» оказалась одним из популярнейших произведений своего времени. За два века хроника четыре раза издавалась на языке оригинала, восемь раз - на французском и пять раз - на английском. Имя автора стало широко известным в Западной Европе и Америке.
Вслед за «Флоридой», как и планировал Гарсиласо еще в 90-х годах, на суд читателя были представлены его «Комментарии». Первая их часть была опубликована в 1609 г., вторая часть, работа над которой была завершена в 1613 г., была издана в 1617 г., уже после смерти хрониста23. Оба монументальных сочинения посвящены истории государства инков до и после испанского вторжения. Потомок владык Перу намеревался довести повествование до 1560 г., когда он покинул родину, но на практике даже охватил, хоть и очень кратко, период правления вице-короля Ф. де Толедо.
22 Ibid. Lib. V. Primera parte. Cap. VII.
23 Vega Inca Garcilaso de la. Primera Parte de los Commentarios Reales, qve tratan del origen de los Yncas, Reyes que fveron del Perv, de su idolatria, leyes, у gouiemo en paz у en guerra: de sus vidas у conquistas, у de todo lo que fue aquel Imperio у su Republica, antes que los Espanoles passaran a el. Lisboa, 1609.
75
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Сам автор объяснил собственное намерение написать не хронику, а именно комментарии тем, что о Перу испанцы уже писали, но кратко и не всегда точно воспроизводили особенности культуры региона. Гарсиласо, как уроженец Куско, потомок инков, человек, любящий родину, по его словам, не мог не продолжить дело предшественников. «В изложении истории мы будем стремиться к правде и не назовем что-либо великим делом, если это не подтвердили своим авторитетом сами испанские историки, затронув этот вопрос частично или полностью, - подчеркнул историограф в обращении к читателю, - я стремлюсь не противоречить, а только помочь им объяснениями, толкованием и переводом многих индейских слов, значение которых они, будучи иностранцами, передали искаженно»24. В тексте хроники автор вновь указал, что желает быть лишь комментатором, чтобы его не упрекнули в стремлении прибегать к подделкам в пользу индейских родичей.
Своеобразие исследовательского метода Гарсиласо заключается не только в стремлении ссылаться на авторитет испанских авторов, хотя на эту особенность могут указывать даже названия глав его произведения25. Автор привлек широкий спектр источников. По мнению А. Миро Кесады, их можно объединить в семь групп: опубликованные труды, знакомые хронисту рукописи, предоставленные ему для ознакомления отчеты, присланные по его просьбе сообщения, устные свидетельства испанцев, устные свидетельства индейцев и, наконец, собственные наблюдения летописца26. Среди использованных потомком инков работ испанских авторов особо выделяются сочинения П. Сьесы де Леон (на него дано 30 ссылок), Лопеса де Гомары (15 ссылок), А. де Сарате (11 ссылок), а также Бласа Валеры, чья рукопись не была издана. Помимо этого Гарсиласо упоминал в тексте труды П. Мартира, Б. де Лас Касаса, Поло де Ондегардо, Д. Фернандеса, А. де Эрсильи и других авторов. Особую значимость для работы над «Комментариями» имели сведения, полученные благодаря индейцам. Как отметил хронист, родственники его матери с детства в форме сказок доносили до него информацию о прошлом государства инков, а когда он подрос, то передали ему в устной форме «длинное сообщение», в котором повествовалось обо всем. В зрелые годы, когда будущий историограф сообщил в Перу о своем намерении создать труд об инках, на его призыв откликнулись многие потомки индейской аристократии, которые прислали ему сообщения, похожие на те, что составляют испанцы, но более длинные.
Специфической стороной «Комментариев» стал сознательный отказ автора от сравнений индейской культуры с культурой народов Старого Света, поскольку, по его мнению, любое из сравнений одиозно. Все же буквально в следующих строках Гарсиласо признает, что в его рассказе об инках читатель может найти немало общего с тем, что говорят об Античности, библейской истории, с тем, что встречается в языческих сказках или даже в современных законодательных актах27.
24 Гарсиласо де ла Вега Инка. История государства инков. Кн. 1-2. Л., 1974. Кн. 1. С. 9.
25 Например, кн. 1. гл. V-VI; кн. 2. гл. X.
26 Prologo // Garcilaso de la Vega Inca. Comentarios reales de los Incas. Caracas, 1976. T. 1. P. XXIII.
76	27 Гарсиласо де ла Вега Инка. Указ. соч. Кн. 1. Гл. XIX.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ХРОНИСТЫ	Глава 5
НОВОЙ ИСПАНИИ И ПЕРУ
ЛОКАЛЬНЫЕ
И ИСТОРИКО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ХРОНИКИ
Франсиско де Херес (Francisco de Jerez, 15047-1539?). Первым испан-
ским хронистом, сообщившим о покорении Перу, оказался Ф. де Херес, опередивший других участников знаменитой экспедиции.
Будущий хронист попал в Новый Свет в юном возрасте. В каких краях и каким образом он провел свои первые годы на земле Америки, неизвестно. Сам летописец заметил лишь, что был хорошим солдатом, перенес ранение и в течение многих лет не переставал сражаться, несмотря на опасности и нужду.
Во время третьей экспедиции Франсиско Писарро в Перу молодой человек исполнял обязанности секретаря знаменитого конкистадора, получившего к тому моменту немало титулов, но так и не овладевшего грамотой. После того как испанцы закрепились в городе Картахена, где был захвачен в плен индейский правитель Атауальпа, за которого аборигены внесли огромный выкуп серебром и золотом, следовало направить отчет королю, его и составил Ф. де Херес. Документ попал в руки хрониста Фернандеса де Овьедо, который использовал информацию для воссоздания истории завоевания Перу.
В результате раздела добычи секретарю предводителя, как одному из влиятельных лиц, досталось ПО арроб «хорошего серебра», как говорили в ту эпоху. В отличие от азартных, но непрактичных соратников, Ф. де Херес поспешил покинуть Южную Америку и возвратиться на родину.
Прошло несколько месяцев по его возвращении, когда в Севилье вышло из печати сочинение бывшего секретаря Ф. Писарро. Летопись носила название «Правдивое повествование о конкисте Перу и провинции Куско, называемой Новой Кастилией...»1.
В данном случае Ф. де Херес создал не послание-реляцию, а именно хронику. В ней, в отличие от отчетов конкистадоров, отсутствуют упоминания об авторе и его роли в завоевании Перу, практически не упоминаются имена участников экспедиции. Летописец не имел права говорить от первого лица, поскольку излагал не собственный взгляд на произошедшие события, а старательно создавал произведение, подходящее на роль официальной версии истории данного этапа конкисты.
Сменивший клинок на перо соратник Ф. Писарро не творил по зову сердца, а выполнял указание начальства. Ему удалось интерпретировать события в максимально выгодном для участников экспедиции свете: показать выпавшие на долю завоевателей тяготы, отметить редкостную решительность малочисленного испанского отряда, противостоявшего многотысячной армии
1 Полное название произведения: Verdadera relacion de la conquista del Peru у provincia del Cusco Hamada la Nueva Castilla, conquistada por Francisco Pizarro, capitan de la sacra catolica real majestad del Emprador nuestro senor, enviada a su majestad, por Francisco de Jerez. Sevilla, 1534. В дальнейшем хронику или фрагменты из нее публиковали и с иными заглавиями, например «Завоевание Перу и провинции Куско».
77
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
инков. Даже сообщая о пленении Инки Атауальпы и его казни, Ф. де Херес старался, по крайней мере внешне, быть объективным. Хронист сдержанно обрисовал встречу Ф. Писарро с индейским правителем, закончившуюся сражением, подчеркнув, что властелин инков держался надменно, с презрением отшвырнул Библию, отказался отречься от языческой религии. Данных аргументов было достаточно, чтобы оправдать конкистадоров в случае возможных обвинений. В то же время, повествуя о пребывании Атауальпы в заключении, летописец не стремился опорочить противника, испанец изобразил Инку разумным и даже остроумным человеком, а не варваром.
Индейский мир обрисован в летописи не слишком подробно, но автор сумел показать его неоднородность и противоречивость. Ф. де Херес не забывал упомянуть, что аборигены совершали тягчайшие грехи и были язычниками, но он отмечал у некоторых из них и такие черты, как благородство, проницательность, благоразумие.
Другие историки неоднозначно оценивали и оценивают хронику Ф. де Хереса. Его современник Фернандес де Овьедо с недоверием относился к ряду утверждений автора «Правдивого повествования...», что не помешало использовать его отчет при создании «Общей и естественной истории Индий». По словам Ф. Эстеве Барба, труд первого историографа, поведавшего о покорении государства инков, послужил «основой для всех историй завоевания Перу, от Эрреры до Прескотта. Он того заслуживает, потому что автор, Франсиско де Херес, несмотря на лаконичность, очень точен, обстоятелен, объективен»2.
Альвар Нуньес Кабеса де Вака (14907-1558?). Первое значительное сочинение, повествующее об экспедиции, потерпевшей крах, принадлежит перу уроженца Севильи А. Нуньеса Кабеса де Вака. В Новый Свет будущий летописец отправился в качестве королевского чиновника, которому предстояло контролировать финансово-хозяйственную деятельность отряда конкистадоров под командованием П. де Нарваэса. Перед завоевателями была поставлена задача закрепиться во Флориде. Но, так и не утвердив власть Испании в данном регионе, из 600 участников похода, направившихся в глубь неведомых земель, к своим вернулись только четверо, остальные погибли. А. Нуньес и трое его сотоварищей совершили беспрецедентный переход чуть ли не через всю Северную Америку. Попав наконец-то в Мексику, конкистадор составил отчет о восьмилетием странствии. Одна из копий была передана вице-королю Новой Испании, а вторая была отослана в Аудиенсию Санто-Доминго, а оттуда - в метрополию, где с документом познакомился и использовал его при составлении своего фундаментального труда по истории конкисты летописец Г. Фернандес де Овьедо. Сам А. Нуньес, вернувшись на родину в 1537 г., продолжил работу над рукописью «Реляция... о том, что произошло с армадой, которой командовал Панфило де Нарваэс»3, которая в расширенном варианте
2 Esteve Barba Francisco. Historiografia indiana. Madrid, [1964]. P. 397.
3 La relacion que dio Aluar Nunez Cabeqa de Vaca de lo acaescido en las Indias en la armada donde yua por gouernador Panphilo de Narbaex desde el ano de veynte у siete hasta el ano de treynta у 78 seys quo bolvio a Seuilla con tres de su compana. Zamora, 1542.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
была опубликована пять лет спустя. Сегодня это произведение более известно под сокращенным названием «Потерпевшие крушение»4.
По тону повествование разительно отличается от хроник или реляций, в которых шла речь об успешных колониальных предприятиях. А. Нуньес с первых страниц убеждает читателя в том, что экспедиция была обречена на провал. Еще по пути во Флориду, армада угодила в сильнейшую бурю, унесшую жизни многих испанцев. Оправившись после урагана, первопроходцы все же добрались до берегов полуострова, но и тогда напутствием им оказались слова прорицательницы, которая предрекла завоевателям печальный конец - мотив, характерный не для испанских, а для индейских летописей эпохи конкисты. Далее в тексте говорится о нескончаемых тяготах и испытаниях, выпавших на долю участников экспедиции, о поражениях и потерях, пока из 400 солдат в живых не осталось только трое и еще чей-то слуга-негр.
Последующие главы произведения посвящены восьмилетнему странствию четырех уроженцев Старого Света, которые, пройдя трудный путь от устья Миссисипи через прерии, поднялись в Кордильеры, преодолели пустынные районы и после долгих мытарств все же попали в Новую Испанию. Летопись позволяет читателю познакомиться с разнообразием флоры и фауны региона, узнать о культуре различных индейских племен. В сочинении показано, как трансформируется отношение автора к аборигенам: вначале он видит в них враждебную силу, затем - чужаков-спасителей, от которых полностью зависит его судьба, и наконец - равных европейцам людей, ведущих иной образ жизни.
Едва завершив повествование о странствиях в Северной Америке, А. Нуньес пустился в новую авантюру. Конкистадор-летописец был назначен на пост губернатора провинции Рио-де-ла-Плата. В ноябре 1540 г. из Испании к берегам далекого континента отплыла армада в составе 400 человек. Высадившись на берегу Бразилии, завоеватели устремились по нехоженым тропам во внутренние области Южной Америки, стараясь уточнить расположение Парагвая. После невероятно трудного перехода отряд достиг Асунсьон. Там А. Нуньес приступил к исполнению обязанностей губернатора, намереваясь открыть дорогу из Парагвая в Перу. Несмотря на невероятную энергию хрониста-конкистадора, осуществить намеченный план в полном объеме ему не удалось. Деятельность нового губернатора, симпатизировавшего, по мнению многих, не столько соотечественникам-колонистам, сколько аборигенам, через два года привела к возмущению в городе. А. Нуньес был отправлен в заключение и при первой же возможности выслан в метрополию. По его делу было произведено следствие, в ходе которого стало очевидным, что в южноамериканскую провинцию проще назначить менее рьяного губернатора, чем налаживать взаимоотношения между известным первопроходцем и невзлюбившими его поселенцами. Корона назначила А. Нуньесу пособие, которое позволило хронисту провести последние годы жизни в родной Севилье, где он не занимал высоких постов.
История похода во внутренние области Южной Америки и деятельность конкистадора-хрониста на посту губернатора освещены в «Комментари
4 На русском языке сочинение было опубликовано под названием «Кораблекрушение».	79
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ях Альвара Нуньеса Кабеса де Вака, аделантадо и губернатора Рио-де-ла-Платы»5. Как говорится в обращении, адресованном престолонаследнику дону Карлосу, сочинение оказалось результатом коллективных усилий Альваро Нуньеса и его секретаря Перо Фернандеса. Произведение, в отличие от «Потерпевших крушение» написано не от первого лица и носит откровенно апологетический характер. В нем, помимо описаний ландшафтов южноамериканского континента и сообщений по истории конкисты, собрано немало ценных этнографических данных, преимущественно - о племенах, обитавших в Парагвае.
Оба сочинения первопроходца-летописца неоднократно переиздавались на языке оригинала, в 1565 г. в Венеции был опубликован перевод текста на итальянский язык, в 1625-1626 гг. в Лондоне на суд читателей была представлена англоязычная версия.
Педро Сьеса де Леон (15217-1554). Уроженцу провинции Эстремадура выпала недолгая, но насыщенная жизнь. В 1535 г. юный Педро, которому, по его собственному признанию, не было еще и тринадцати лет, был отправлен не слишком благоденствующими на родине родителями к родственникам в далекую Америку. Там он провел полных семнадцать лет: возмужал, узнал немало бед и лишений, пережил радость и восторг познания. Он оказался сподвижником первопроходцев X. Робледо и Белалькасара, участником основания города Санта-Ана, таким образом способствуя утверждению власти испанцев в северной части Анд, где велась добыча золота. Затем в отряде, подчиненном президенту П. де Ла Гаска, будущий летописец попал в Перу, где восставшие конкистадоры под предводительством Г. Писарро пытались отстоять дарованные им ранее привилегии.
За многолетнюю службу короне в Новом Свете П. Сьеса де Леон получил немного наград - ему была выделена энкомьенда в районе города Картаго, но он, как и многие его соратники, бросил ее ради золотых миражей Перу. Но на новом месте ему достались не сокровища, а скромная должность хрониста, на которую его назначил П. де Ла Гаска. Летописцу удалось попутешествовать по провинциям бывшего государства инков и таким образом накопить немало собственных впечатлений о культуре народов региона. Молодой человек получил доступ к тем немногим документам, которые были собраны в недавно основанных завоевателями городах. Недостаток сведений в письменных источниках летописец компенсировал путем личных наблюдений и сбора устной информации. Сьеса де Леон беседовал и с участниками конкисты, и с чиновниками, и с аборигенами, используя для этого по возможности лучших переводчиков. Тем самым, начинающий хронист фактически обратился к методам «устной истории». Кроме того, он впервые целенаправленно не только накапливал данные о ситуации в Перу в XVI в., но и старался реконструировать события в регионе в более отдаленные эпохи, что до него не пытался сделать ни один из хронистов, принимавших непосредственное участие в завоевательных походах.
5 La relacion у comentarios del gouernador Aluar Nunez Cabe^a de Vaca, de lo acaescido en las dos 80 jornadas que hizo a las Indias. Valladolis, 1555.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Результатом упорного труда стала внушительная «Хроника Перу», которая начинается с рассказа об открытии Америки и завершается сообщением о событиях середины XVI в. В тексте немало экскурсов в доколумбову историю того или иного описываемого региона. Работа над летописью была начата еще в Картахене в 1541 г. и продолжена в Лиме в 1550 г. В 1551 г. Сьеса де Леон простился с Новым Светом и направился в Севилью, где женился, осел и вскоре опубликовал первую часть своего произведения6. Смерть супруги, болезнь не сломили упорного историографа, который не успел лишь доработать два комментария, в которых говорится о некоторых изменениях в системе колониального управления и их последствиях, когда в 1554 г. его настигла смерть.
О важности опубликованного труда говорит тот факт, что не прошло и двух лет, как первая часть «Хроники Перу» была переиздана, к тому же в Риме увидел свет ее перевод на итальянский язык. В летописи рассказывается о географии северо-западных районов Южной Америки и их древнейших обитателях. Сьеса де Леон сообщил о культуре коренных жителей, занимавших в прошлом территории современных государств Венесуэла, Колумбия, Эквадор.
Во второй части речь шла об империи инков. Излагая историю Тауантинсуйу, хронист придерживался версии, выработанной правящим родом Куско. Сьеса де Леон детально описал особенности хозяйства, образ жизни, охарактеризовал поселения, разнообразные традиции индейцев, показал специфику системы управления до инков и при их правлении. Немало места уделено описанию природных богатств ряда областей. Тем самым летописец фактически ответил на вопросник, разосланный позже по повелению короны по всем колониям с целью собрать сведения, необходимые для оптимизации административной и фискальной системы в колониальных владениях Испании в Америке.
В третьей части были суммированы сведения о появлении первых европейцев на землях Перу и об испанском завоевании. Четвертая часть, посвященная гражданским войнам в Перу, была разделена на пять книг. Полностью к публикации были подготовлены рассказы о трех этапах междоусобной борьбы7. Завершающие эпизоды противостояния двух групп колонизаторов, о которых летописец имел право повествовать как свидетель и участник, не были полностью проработаны.
П. Сьеса де Леон не осуждал конкисту и в целом высоко оценивал историческую роль соотечественников в Новом Свете, которые открывали неведомый мир, преодолевая все невзгоды и не думая о смерти. Он утверждал, что с появлением в Америке христиан здесь если не совсем прекратились природные катаклизмы, то уж несомненно среда стала менее опасной для человека. Успех завоевателей, в кратчайшие сроки покоривших огромные территории с многочисленным коренным населением, хронист объяснял тем, что Бог творил чудеса, защищая испанцев. Даже в том факте, что восставший Инка
hCieza de Leon Р Parte primera de la Cronica del Peru que trata de la demarcacion de sus provincias, la description dellas, las fundaciones de las nuevas ciudades, los ritos у costumbres de los Indios, con otras cosas extranas dignas de ser sabidas. Sevilla, 1553.
7 Подготовленные в последние годы жизни Сьеса де Леона труды (Guerra de Salinas, Guerra de Chupas, Guerra de Quito) впервые были изданы только в XIX в.
81
Часть I. Хронисты XVI-XVII1 веков
Манко не смог изгнать небольшую группку пришельцев из Куско, летописец видел особую божественную милость. В то же время молодой историограф осуждал проявление жестокости в отношении коренного населения и неоднократно подчеркивал, что Бог наказывал завоевателей за недостойные поступки. Так, по его мнению, неслучайно многие из покорителей Перу умерли не своей смертью: Бог покарал тиранов.
Подобная трактовка конкисты не вполне соответствовала официальной идеологии, но не особенно ей и противоречила. Хотя молодой летописец испытывал симпатию к защитнику индейцев Б. де Лас Касасу, которому отравил некоторые разделы рукописи, его собственный стиль изложения и характер отобранного для повествования материала свидетельствуют об оригинальном мышлении автора «Хроники Перу». П. Сьеса де Леон не увлекался морализаторством, не прибегал к гиперболам, старался строго придерживаться фактов. Он искренне восторгался достижениями индейцев в самых разных сферах, что не мешало ему писать о собственном участии в осквернении древних захоронений или детально расписывать, какие выгоды может получить Испания от эксплуатации тех или иных ресурсов различных областей Нового Света.
Полностью «Хроника Перу» была опубликована только три столетия спустя после ее создания, однако нельзя сказать, что текст рукописи был совершенно неизвестен читателям в предшествующие столетия, поскольку знаменитый хронист А. де Эррера воспроизвел немало ее фрагментов в своем труде, не указывая при этом имени перуанского летописца.
Агустин де Сарате (1504-1589?). Труд А. де Сарате «История открытия и завоевания провинций Перу и событий, которые там происходили...»8 был издан двумя годами позже, чем первая часть «Хроники Перу», хотя его подготовка была завершена ранее. Публикацию летописи пришлось отсрочить из-за непростых отношений ее автора с короной.
А. де Сарате не был участником открытий и конкисты. До 1543 г. он в течение 15 лет выполнял обязанности счетчика в Королевском совете Кастилии. В Перу многоопытный чиновник был направлен со щекотливым поручением - ему предстояло проверить финансовую сторону деятельности первопроходцев и тем самым помочь вице-королю Бласко Нуньесу Веле увеличить отчисления в казну и воплотить в жизнь так называемые Новые законы Индий. Однако в свите вице-короля будущий летописец пробыл недолго, так как был направлен для переговоров в стан восставших конкистадоров. Возмущенные ограничением их прав и привилегий, завоеватели заключили посланца короны под арест, но и в этих условиях А. де Сарате, по его словам, продолжал тайком собирать информацию о ситуации в Перу, которую позже использовал для написания хроники.
Освободившись из плена и вернувшись ко двору, чиновник попал в опалу. Против него были выдвинуты обвинения в симпатии к «писарристам» - сто
8 Historia del descubrimiento у conquista de las provincias del Peru у de los sucesos que en ella ha habido, desde que se conquisto hasta que el Licenciado de la Gasca... volvio a estos reynos. 82 Amberes, 1555.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
ронникам Гонсало Писарро, который был лидером восставших первопроходцев. После завершения следствия и снятия обвинений чиновник был направлен в Испанские Нидерланды, где продолжил службу. В 1555 г. в Антверпене был опубликован его труд о Перу.
Повествование охватывает отчасти историю Перу до испанского завоевания, эпизоды конкисты и начало колониального этапа (вплоть до казни Г. Писарро и утверждения в вице-королевстве власти президента П. де Ла Гаски в 1550 г.). Основное внимание летописец уделил эпизодам гражданской войны под руководством Г. Писарро.
Если П. Сьеса де Леон изложил историю региона с точки зрения не слишком образованного, наивного солдата, искренне увлекшегося изучением культуры аборигенов, то А. де Сарате создал версию, отвечавшую менталитету рационально мыслящего, умудренного жизнью чиновника. Автор «Истории открытия и завоевания провинций Перу...» избегал открыто выражать собственную позицию по тому или иному вопросу, искал объяснения явлениям с точки зрения здравого смысла. Его произведение подготовлено с учетом опыта великих литераторов прошлого (исследователи обнаруживают в его труде влияние Фукидида, Плутарха, Сенеки и других античных классиков) и составлено таким образом, чтобы его было легко воспринимать выходцам из разных стран Европы, а не только из Испании. Так, хронист, вводя в текст слова, заимствованные из индейских языков, отмечает особенности их употребления. Например, в десятой главе он указывает, что в Перу сеньоров из числа аборигенов называют «кураками», тогда как в Санто-Доминго или на Кубе в том же значении используется слово «касик».
Как сказано в тексте летописи, основным информатором хрониста был Родриго Лосано. Возможно, что автор также использовал информацию, полученную от Николаса де Риберы Эль Бьехо, Поло де Ондегардо и других очевидцев. Кроме того, он, видимо, имел возможность познакомиться с работой Лопеса де Гомары и с записями П. де Ла Гаски.
Сочинение А. де Сарате вызвало заметный интерес у современников и потомков. До 1598 г. его работа была переиздана 11 раз, а в течение двух последующих веков на свет появилось еще 19 изданий. Хронику воспроизводили печатники Венеции, Севильи, Лондона, Амстердама, Парижа, Мадрида, Барселоны.
Гаспар де Карвахаль (1504-1584). Об уникальной экспедиции 1541 г., маршрут которой заранее никто не мог бы даже вообразить, поведал Гаспар де Карвахаль - священнослужитель, выполнявший обязанности военного капеллана в одном из отрядов конкистадоров. О жизненном пути хрониста известно немного. После вступления в духовный Орден он был направлен в Перу, где в 1538 г. стал провинциалом, затем, видимо, сопровождал Гонсало Писарро, позже Белалькасара и таким образом оказался в верховьях Амазонки. Служитель церкви попал на судно, которое под командованием капитана Ф. де Орельяны должно было транспортировать грузы и заболевших участников экспедиции. Однако быстрое течение реки увлекло испанских первопроходцев в дальнее странствие - им пришлось проследовать по течению са
83
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
мой длинной водной артерии континента до Атлантического океана, откуда они двинулись в северо-западном направлении, стараясь не терять берег из вида. Таким путем конкистадоры наконец достигли острова Кубагуа (совр. Венесуэла), здесь соратникам пришлось расстаться. Г. де Карвахаль вернулся в Перу, где в течение 40 лет продолжал выполнять духовную миссию.
Во время вынужденного плавания служитель церкви вел записи, которые затем превратились в «Повествование о новом открытии великой реки Амазонок9». Текст сочинения благодаря усилиям Ф. де Орельяны попал в руки хрониста Г. Фернандеса де Овьедо, который использовал его при подготовке соответствующего раздела «Общей и естественной истории Индий»10. Авторский текст, известный в нескольких списках, впервые был опубликован в 1855 г.11
Как и другие участники похода, Г. де Карвахаль первоначально был увлечен поиском «страны корицы», но реальность заставила его расстаться с мечтами о богатстве и сосредоточиться на решении насущных проблем. Нежданное путешествие по еще неизведанной реке пробудило пылкое воображение служителя церкви. Хотя он, как и другие участники похода, был озабочен тем, чтобы индейцы не могли уклониться от вассальной зависимости от испанского короля и выплаты дани золотом, внимание служителя церкви переодически переключалось на иные проблемы. Он с упоением повествовал об уникальной природе края, сообщал интересные подробности об образе жизни его коренных обитателей. Несомненно, автора отличали наблюдательность и хорошая память, но он охотно шел на уступки собственной фантазии. Так, в его повествовании появились белокожие амазонки, которым якобы подчинялись индейцы ряда областей. Следуя античной традиции (Вергилию, но не Геродоту), Карвахаль изобразил женщин-воительниц смелыми, решительными, но сведения о них скупы.
Вероятно, образ из античного наследия потребовался автору XVI в. для фиксации непривычных для его соотечественников и современников родоплеменных отношений, характерных для аборигенов.
Ульрих Шмидл (15107-1599). Уроженец Баварии Ульрих Шмидл отправился в Новый Свет в 1535 г. в составе экспедиции П. де Мендосы, в которой рядом с 2500 подданными испанской короны оказалось 150 выходцев из немецких земель, завербованных банкирским домом Вельзеров. Завоевателям предстояло утвердиться в районе Рио-де-ла-Платы. В этой части Южной Америки У. Шмидл провел 17 лет: странствовал и сражался на бескрайних просторах, терпел лишения и пользовался плодами побед. Наравне с другими конкистадорами он попал в число первых обитателей городов Буэнос-Айрес и Асунсьон.
9 Relacion del Nuevo descubrimiento del rio grande de las Amazonas. Хранится в Библиотеке Академии истории (Мадрид).
10 Fernandez de Oviedo у Valdez G. Historia general у natural de las Indias, islas у Tierra firme del mar Oceano. Lib. L. Cap. XXIV.
11 На русском языке текст опубликован в 1963 г. (Открытие великой реки Амазонок: хроники и 84 документы XVI века о путешествии Франсиско де Орельяны. М., 1963).
Часть L Хронисты XVI-XVIII веков
По возвращении в Европу бывший солдат, точнее - сержант, взялся за перо, чтобы поведать соотечественникам о заокеанских краях. Один из исследователей его творчества, Висенте Пистилли, полагал, что Ульрих Шмидл воспользовался теми письмами, которые ему удалось переправить из Южной Америки своим близким в Германию. Так или иначе, в 1567 г. во Франкфурте на немецком языке были опубликованы его воспоминания12.
Конкистадор сообщал о деятельности таких капитанов, как Педро де Мендоса, X. де Айолас, Д. Мартинес де Ирала, под руководством которых завоеватели сначала пытались обосноваться в прибрежной зоне, где заложили город Буэнос-Айрес, а затем перебрались во внутренние области, где закрепились в Асунсьоне.
Труд вызвал заметный интерес у современников. В 1597-1599 гг. читателям было предложено еще два издания книги на немецком языке, а также три перевода на латынь. В XVIII в. воспоминания У. Шмидла появились в переводе на испанский язык, а в XIX столетии увидели свет издания на английском и французском языках. Сегодня многие исследователи называют бывшего немецкого наемника первым историографом Рио-де-ла-Платы.
Простой пехотинец не был обучен красноречию, его кругозор ограничивал лингвистический барьер, но немецкий наемник обладал живым умом, хорошей памятью, прекрасно подмечал многие детали. У. Шмидл не обнаружил особого литературного дарования, писал сдержанно, не прибегая к ярким метафорам и стараясь максимально точно воспроизводить факты. Его произведение насыщено этнографическими подробностями. Автор подробно характеризует языки, внешний облик, образ жизни каждого племени, с которым ему пришлось познакомиться. Сдержанным, размеренным тоном У. Шмидл повествует об обрядах и обычаях индейцев, какими бы странными они ни показались европейскому читателю.
Подход У. Шмидла к проблеме конкисты несколько отличался от тех трактовок, которые предлагали современные ему испанские авторы, вольно или невольно вовлеченные в споры о том, справедливы ли войны против индейцев. Для немецкого сержанта покорение Америки - это война, ратный труд, к которому он привык, который позволял ему утвердиться в жизни. Его не привлекали ни «черная», ни «розовая» легенды, в духе которых творили летописцы Пиренейского полуострова: наемнику незачем и не перед кем было оправдываться. Выходец из Южной Германии высказывался критически только об отношении «больших сеньоров» к рядовым солдатам, подчеркивая, что «бедных пехотинцев» обирали при любой возможности. В целом соратников он не стремился и осуждать, ведь «на войне, как на войне». Даже сообщая о случаях антропофагии среди первопоселенцев Буэнос-Айреса, У. Шмидл был далек от мысли защищать с помощью подобных признаний индейцев и обличать испанцев, он лишь констатировал факты.
Современные исследователи подметили неточности, несоответствия в труде немецкого конкистадора. Справедливые нарекания вызывает явное пре-
12 Franck Sebastian Ulrich Schmidel. Erst. [? Ander] theil dieses Weltbuchs, von Newen erfunden Landschafften. Warhafftige Beschreibunge aller theil der Welt. Frankfurt am Main, 1567. В дальнейшем издавались под разными заглавиями, например: Reise nach Sud-Amerika in den Jahren 1534 bis 1554; Wahrhaftige Historien einer wunderbaren Schiffahrt.
85
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
увеличение численности индейцев, атаковавших обитателей Буэнос-Айреса (Шмидл указал цифру 30 000 человек). За что историк Х.В. Гонсалес назвал летописца «фантазером-ландскнехтом». Критические замечания звучат в адрес хрониста и по поводу обозначенных в сочинении дат и дистанций между различными пунктами, хотя соответствующие «ошибки», возможно, появились из-за того, что в Европе в XVI в. не было единой системы мер, а переход с юлианского календаря на грегорианский мог привести к расхождениям в датировке.
Берналь Диас дель Кастильо (1492-1580?). Уроженец городка Ме-дина-дель-Кампо, 22-летний Б. Диас дель Кастильо отправился в Новый Свет в 1514 г. в составе полуторатысячного отряда, который возглавлял Педрариас Давила. Провинция Тьерра-Фирме, где едва ли не половина
БЕРНАЛЬ ДИАС ДЕЛЬ КАСТИЛЬО Бюст Медина дель Кампо
прибывших с армадой испанцев вскоре погибла, не прельстила молодого человека, и он перебрался на Кубу. В 1517г. Берналь Диас пустился в плавание с первопроходцами, которых возглавил Э. де Кордова, и таким образом оказался среди тех, кто обнаружил полуостров Юкатан. Затем будущий летописец примкнул к отряду X. де Грихальвы, продолжившему изучение неведомых земель, и наконец в 1519 г. оказался в составе знаменитой экспедиции Э. Кортеса. Он не попал в число наиболее известных покорителей Мексики, но его заслуги были оценены: после завоевания Теночтитлана солдат получил энкомьенду в местечках Тлальпа и Потончан.
Вместе с Г де Сандовалем, одним из героев конкисты, Берналь Диас отправился в поход в Коатцакоалькос, после чего обосновался, хотя и ненадолго, в заложенном там городке Эспириту-Санто. Затем капитан Луис Марин увлек его в новый завоевательный поход в Чьяпас, обеспечивший конкистадору еще одну энкомьенду (Чамула, 1523). Следующим эпизодом биографии хрониста стало участие в боевых действиях под руководством Р. Рангеля против индейцев-сапотеков. Несмотря на столь активную роль в завоевании Мексики, Берналь Диас неожиданно лишился прежних пожалований, но вскоре получил компенсацию - энкомьенды Гуальпитан, Микапа, Пополоатан.
Вслед за Э. Кортесом его верный соратник устремился в Гондурас, где, по слухам, поднял восстание К. де Олид. После мучительного похода через дебри Центральной Америки летописец ненадолго наведался в Гватемалу, где заключил брак с Т. Бесерра - дочерью одного из первопоселенцев. Затем кон-
86
Часть L Хронисты XVI-XVIII веков
кистадор вернулся в Мехико, где, как и многие участники прежних кампаний, оказался под следствием и лишился прежних пожалований.
В 1540 г. уроженец Медины-дель-Кампо был вынужден посетить Испанию, чтобы представить ко двору документы, подтверждающие его заслуги перед короной. Несмотря на удачное решение его вопроса, прошло еще несколько лет, прежде чем губернатор Гватемалы выделил Берналю Диасу три селения в качестве энкомьенды.
В начале 1550-х годов хронист оказался в числе тех первопоселенцев, кому пришлось совершить плавание в метрополию с целью отстоять права конкистадоров-энкомендеро. Берналь Диас оказался участником Хунты в Вальядолиде, где выступал в рядах колонистов, опровергавших аргументы Б. де Лас Касаса. В этот же период корона официально признала его заслуги, позволив путешествовать по Новому Свету в сопровождении двух вооруженных слуг. Вскоре летописец получил почетную, но не самую выгодную должность при Аудиенсии Гватемалы, которую занимал до конца своих дней. В 1576 г. незадолго до кончины бывший солдат, потерявший к тому времени зрение и слух, продиктовал последние строки своего ставшего в дальнейшем широко известным произведения, основная работа над которым, видимо, была завершена еще в 1568 г. Летопись получила название «Подлинная история завоевания Новой Испании».
Композиция труда Берналя Диаса, как и многих других конкистадоров, писавших о завоевании, определялась его личным опытом - опытом солдата, участвовавшего в бесконечных походах. Произведение охватывает значительный временной отрезок - около полувека. Вскользь упомянув о своих предках и о своих юных годах, автор «Подлинной истории...» сосредоточился сначала на событиях 1517-1518 гг., предшествовавших экспедиции Э. Кортеса, затем подробно рассказал о покорении Центральной Мексики (владений ацтеков), о Гондурасском походе, о продвижении конкистадоров в направлении Калифорнии и о многих других колониальных предприятиях.
Берналь Диас никогда не претендовал на роль официального хрониста. Взяться за перо, по признанию летописца, его побудили произведения Лопеса де Гомары, доктора Ильескаса и других авторов. Узнав на склоне лет, что за пределами Новой Испании история ее покорения представляется как подвиг одного человека - Кортеса, верный соратник знаменитого конкистадора был глубоко потрясен. «В исторических книгах не осталось памяти ни об одном из нас»13, - с горечью констатировал старый солдат. Возможно, ему стало ясно, почему корона высоко оценила заслуги предводителя, позабыв о тех, кто сражался рядом с ним.
Создавая собственную версию истории покорения Мексики, Берналь Диас старался восстановить историческую справедливость, не умаляя роли Кортеса, но и не преувеличивая ее. Хронист неустанно подчеркивал, что предводитель, прежде чем принять ответственное решение, советовался с наиболее близкими ему соратниками, к числу которых принадлежал и летописец. Не все соглашались с мнением Кортеса, хотя и выполняли его приказы. Так,
13 Diaz del Castillo В. Historia verdadera de la conquista de la Nueva Espana. Barcelona, 1975.
Cap. CCX. P. 814.	87
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
казнь Куатемока, с точки зрения хрониста, несправедлива, тогда как правомерность вынесения приговора сторонникам Нарваэса, желавшим убить Кортеса, не вызвала его возражений14.
Могучая память позволила хронисту воспроизвести сотни имен тех, кто внес свою лепту в историю Америки. Испанец не только перечислял подвиги соотечественников, но и по возможности рассказывал о жизни каждого, будь то мужчина или женщина. Детально осветив деяния «мужественных капитанов и солдат», автор «Подлинной истории...» заявил: «Все мы - идальго», поскольку в прошлом за подобные заслуги награждали титулами, землями15. Увы, сам хронист убедился, что старая традиция забыта.
Немало внимания летописец уделил индейцам, среди которых, как можно понять из текста хроники, было немало выдающихся личностей. Например, он высоко оценил деятельность ацтекского правителя Монтесумы, которого, по словам хрониста, испанцы оплакивали как отца. Берналь Диас не стремился нарисовать индейский мир каким-либо одним цветом, светлым или темным. Коренные народы Америки показаны и как язычники, совершающие жестокие жертвоприношения, и как самоотверженные воины, защищающие родную землю, и как талантливые управленцы, и как создатели потрясающих по красоте предметов. В отличие от многих современников старый солдат указал, что среди аборигенов испанцы нашли верных союзников, которые оказали немалую помощь в борьбе с ацтеками, даже сам Кортес после завершения сражения за Теночтитлан публично выразил им благодарность.
Сочинение написано просто и убедительно, ярко и динамично. По широте проблематики хроника сопоставима с фундаментальными сочинениями, подготовленными значительно более образованными авторами. Ее с полным правом можно назвать энциклопедией эпохи конкисты. Из летописи можно узнать и о ратных подвигах покорителей Нового Света, и об их повседневной жизни, как в мирное, так и в военное время, о взаимоотношениях с разными индейскими племенами, о трениях между завоевателями, о методах христианизации аборигенов, о формировании колониальной администрации, о роли церкви в Америке, о «диалоге культур» и его результатах, и о многом другом.
Несмотря на оригинальный стиль изложения, глубину и масштабность повествования, тщательную проверку истинности каждого указанного факта, «Подлинная история завоевания Новой Испании» долгое время оставалась малоизвестным произведением. Хотя после кончины солдата-хрониста его супруга переправила экземпляр рукописи в Испанию для публикации, сочинение было представлено на суд читателя только в 1632 г., причем издавший его монах А. Ремон обработал текст с учетом интересов своего ордена16. В Гватемале потомки Берналя Диаса хранили и с гордостью перечитывали страницы манускрипта, среди них был и первый летописец-креол Ф.А. де Фуэнтес-и-Гусман, использовавший хронику при создании собственного произведения, как поступали и многие другие авторы. «Подлинная ис
14Ibid. Cap. CLXXVII. Р. 668; Cap. CXLVI. Р. 486-487
15 Ibid. Cap. CCVI. Р. 805.
88	16 Diaz del Castillo В. Historia verdadera de la conquista de la Nueva-Espafia. Madrid, 1632.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
тория завоевания Новой Испании», написанная простым солдатом, сегодня абсолютно справедливо признается выдающимся произведением, одним из лучших в своем жанре.
Бернардино де Саагун (1500-1590). Не только непосредственных участников конкисты, но и миссионеров, попавших в Новый Свет после завершения завоевательных походов, волновали проблемы истории. Автором фундаментального труда, посвященного прошлому Мексики, стал монах францисканского ордена Б. де Саагун. В заокеанские владения Испании он попал в 1529 г. и оставался там до конца своих дней. Благодаря знаниям, приобретенным в университете Саламанки и разносторонним способностям, служитель церкви оказался в числе преподавателей колехио Санта-Крус-де-Тлателолько, где обучались знатные индейцы. Миссионер не только способствовал их приобщению к христианству, но и старался с помощью учеников подготовить фундаментальный труд-билингву, необходимый для работы проповедников католицизма. Следуя его указаниям, аборигены собирали пиктографические кодексы, записывали исторические песни, предания и другие произведения фольклора, чтобы на их основе воссоздать монументальное историческое полотно. Несмотря на многолетний упорный труд, воплотить данную идею в жизнь в полном объеме не удалось. Б. де Саагун и его ученики создали немало сочинений, в том числе и по исторической тематике. Среди них по масштабу изложения выделяется фундаментальная «Общая история вещей Новой Испании»17. В ее 12 книгах собраны обширные сведения о языческих верованиях коренных жителей Мексики, а также приведены данные по естественной и общей истории. Произведение имеет четкую структуру, отвечавшую запросам эпохи Ренессанса.
Заключительная книга труда Б. де Саагуна озаглавлена «История конкисты». В ее основу легли материалы, собранные францисканцем для составления соответствующих разделов словаря, необходимого миссионерам. В главах двенадцатой книги, как и в прологе, проводится мысль о справедливости завоевания. Конкиста осуществлена по воле Бога, который пожелал, чтобы Э. Кортес проложил дорогу к душам индейцев и разрушил стену между ними и христианами, чтобы привести аборигенов к свету истинной веры. Подтверждением являются многочисленные события, которые нельзя назвать иначе, как чудесами, поскольку немногочисленное испанское воинство сломило сопротивление огромных индейских армий. Даже тяжелая болезнь, поразившая аборигенов, не желавших покориться христианам, рассматривается как божественная кара. Рассказ о завоевании венчают эпизоды пленения последних защитников Теночтитлана и вручения ацтеками золота победившим их испанцам - символические акты выражения покорности. В то же время летописец не забывал упомянуть о том, как страдали индейцы, когда конкистадоры уничтожили их храм.
Хронист подчеркнул, что хотя о военных действиях написано немало работ, в них не нашли отображения многие эпизоды, о которых летописцы-
[1Sahagun Bernartino de. Historia general de las cosas de la Nueva Espana. Mexico, 1956. T. 1-4.
89
Часть I. Хронисты XV1-XVI11 веков
испанцы даже не догадывались, поскольку не имели информаторов в индейской среде. Используя воспоминания стариков-индейцев, участников или очевидцев событий далеких дней, монах изложил версию истории конкисты, близкую по духу и по характеру отобранных для изложения фактов не его соотечественникам, а покоренным аборигенам. Таким образом, на испанском языке появилось сочинение, отражающее индейскую версию конкисты, но с поправками, сделанными рукой пропагандиста христианства. В целом логика повествования убеждает в том, что после завершения боевых действий европейцы и покоренные ими народы должны примириться и проникнуться христианской любовью друг к другу, если не осознать, то интуитивно почувствовать, что в дальнейшем их история может быть только общей.
Особый пласт в историографии конкисты составляют поэмы-летописи. Первым памятником подобного рода считается «Араукана», автором которой был Алонсо де Эрсилья-и-Суньига (1533-1594), впервые соединивший в одном произведении черты, присущие историческим сочинениям и художественным произведениям18.
Автора поэмы трудно отнести к разряду типичных конкистадоров. Он родился в знатной семье, близкой ко двору. Его отец являлся членом Королевского совета, а мать после смерти супруга стала придворной дамой инфанты Марии. С юных лет Алонсо служил пажом у наследника престола, будущего испанского короля Филиппа II. Юноша был великолепно образован, прекрасно знал античную и средневековую литературу, свидетельства чему постоянно встречаются на страницах его произведения. Выполняя почетные обязанности при особе престолонаследника, молодой человек много странствовал, он, как сказано в заключительной части поэмы, побывал во Фландрии и Англии, в Австрии и Италии.
В 1555 г. Алонсо де Эрсилья отправился в Новый Свет, наиболее часто в качестве причины его отъезда называют несчастную любовь. После недолгого пребывания в Панаме, бывший придворный оказался в Перу, откуда в составе военного отряда под командованием сына вице-короля Гарсия Уртадо де Мендосы, маркиза Каньете, перебрался в Чили. Там, в самой отдаленной провинции испанской Америки, практически на краю света, литературно одаренный конкистадор провел около полутора лет, участвуя в карательных экспедициях против восставших индейцев-араукан и в походах к южной оконечности материка. Даже на театре военных действий поэт изливал в стихах полученные впечатления, которые из-за отсутствия бумаги был вынужден записывать на обрывках писем или на коже, как отмечено в прологе его сочинения.
Из-за убийства противника на дуэли и последовавшего за этим сурового приговора А. де Эрсилья покинул Чили и вернулся в Перу без почестей и наград. Расстаться с Америкой ему удалось только в 1563 г. По возвращении из Нового Света бывший участник конкисты весьма преуспел. Король, которому он продолжил верно служить, давал стихотворцу немало деликатных
90	18 La Araucana de don Alonso de Ercilla у £uniga. Salamanca, 1569.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
поручений, в том числе дипломатических. Но и активная деятельность на родине не оторвала придворного и дипломата от поэтического творчества. В 1569 г. вышла в свет первая часть «Арауканы». Ее 15 песен были посвящены истории испанского проникновения в Чили, автор рассказал об экспедициях Д. Альмагро и П. де Вальдивии, а также о восстании аборигенов, завершив повествование отправкой из Перу отряда, призванного «умиротворить» арауканов. Поэт описывал события, свидетелем которых не был, хотя наблюдал последствия колониальной экспансии на юге континента. Развивая ту же тему, в 1578 г. Эрсилья опубликовал вторую часть поэмы, состоявшую из 14 песен, которую дополнил в 1589 г. еще 8 песнями, завершившими его многолетний поэтический труд. Теперь стихотворец повествовал о походах и битвах, в которых принимал непосредственное участие, и потому при изложении опирался на собственные впечатления. Произведение быстро обрело популярность и превратилось в эталон, на который ориентировались повествовавшие о конкисте стихотворцы19.
Законы поэтики и творческое дарование автора не позволили ему превратить летопись в строго документальные, сухие дневниковые записи, хотя повествование и напоминает отчеты конкистадоров. Неслучайно еще в прологе Эрсилья, как и многие другие историографы XVI в., заявил, что представляет читателю «правдивую историю», а в первой песне подтвердил намерение представить читателю реляцию. В версифицированной хронике имеются весьма далекие от реалий Южной Америки лирические персонажи и сцены, созданные по принципу «вероятоподобия», отличавшему итальянскую эпику. Как в общей трактовке войны, так и в образах отдельных персонажей или в использовании дефиниций при описании индейского общества явственно ощущается влияние античного наследия и традиций эпохи Ренессанса.
Как отметил автор в прологе поэмы, его произведение - о военных делах. Эрсилья не только излагает историю конкисты, но и упоминает о баталиях в Старом Свете, излагает свои размышления о причинах и последствиях вооруженных конфликтов в целом. Имперская политика не вызывает его осуждения, но превращение конкистадоров в энкомендеро, с точки зрения стихотворца, оборачивается потерей испанцами боевых качеств. Так, не умаляя мужества П. де Вальдивии, распространившего власть Испании на земли Чили20, автор «Арауканы» показывает, что алчность завоевателя непомерно возрастала и не знала предела. Конкистадору было мало того, что на него работало 50 тыс. индейцев, которые ежедневно добывали не менее 12 марок золота. В результате покоренные аборигены поднимаются на восстание.
Как свидетельствует поэт, мужество, доблесть, бесстрашие и другие качества истинных воинов были присущи не его соотечественникам, а индейцам, которые с оружием в руках поднялись, чтобы отстаивать свою свободу. Именно они превращаются в сочинении в героев эпического масштаба. Эрсилья создал качественно новый образ коренного обитателя Нового Света, преодолев, как отмечают исследователи, этноцентристский дискурс эпохи кон-
^[Alonso de Ercillay Quniga]. Primera, segvnda у tercera partes de La Araucana. Madrid, 1590.
20 Ercilla у Zuniga Alonso de. La Araucana. Mardis, 1981. T. 1. Canto I. P. 52.
91
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
кисты21. Все же, следуя исторической правде, автор показывает, что в итоге побеждают испанцы, но не потому, что они мужественно сражались, успех им нередко обеспечивали коварство и предательство.
Характерно, что среди образов покорителей Чили в поэме нет ни одного, подобного образу Эрнана Кортеса в хронике Лопеса де Гомары - эталону образа героя-завоевателя. Испанцы в Чили показаны в крайне невыгодном ракурсе, причем их лидеры выглядят наименее привлекательно (Вальдивия корыстолюбив, а маркиз Каньете, хоть и был назван «сыном льва», но в деле проявил себя только как «молодой капитан»). Осуждение действий завоевателей в целом соответствовало установкам монарха, который не желал превращения конкистадоров-энкомендеро в феодальную аристократию американского континента. В то же время Эрсилья не стремился, как Б. де Лас Касас, приписать соотечественникам все мыслимые и немыслимые грехи. Нарушая хронологическую последовательность изложения, поэт выражает восторг по поводу победы испанцев в битве с турками.
Завершается поэма философскими размышлениями на тему о справедливых и несправедливых войнах, но его трактовка разительно отличается от идей защитника индейцев Б. де Лас Касаса и его оппонента Х.Х. де Сепульведы. Поэт утверждает, что «война - это право людей», что бывают справедливые войны, которые позволяют защитить законный миропорядок, но нередко случается, что силой оружия пытаются отстоять чьи-либо эгоистические устремления или алчность, что несправедливо. Эрсилья открыто не утверждает, что конкиста является несправедливой войной, но сам текст его произведения убеждает именно в этом.
Опыт А. де Эрсильи оказался настолько удачным, что вызвал в Новом Свете всплеск поэтического творчества. В разных провинциях заокеанских владений Испании переселенцы и их потомки создали несколько эпических поэм и поэтических произведений меньшего масштаба. В них также освещалась история завоевания Америки и проблемы раннеколониального общества, но под разными углами. Стихотворцы, как и хронисты-прозаики, выступали и как защитники дела конкистадоров, и как их идейные противники.
Откровенным оппонентом А. де Эрсильи оказался первый поэт-креол, уроженец чилийского городка-крепости Конфинес-де-Анголь Педро де Онья (15707-1643?). Его детство прошло в Чили, где отец будущего стихотворца Грегорио де Онья занимал пост капитана и сражался с индейцами, пока не пал в одной из стычек. Мать мальчика Исабель де Вильегас-и-Акурсио перебралась в Лиму, где ее сын получил стипендию, позволившую пройти обучение в колехио и получить звание лиценциата искусств. В 1593 г. юноша участвовал в карательной экспедиции, направленной в провинцию Кито. По возвращении из нее П. де Онья обучался в университете Сан-Маркос по курсу теологии. В колониальном обществе положение уроженца Чили было устойчивым: занимал пост коррехидора в городах Хаен-де-Бракаморос (с 1596 г.), Йауйос (с 1608 г.), Вилькабамба (с 1615 г.), местечке Калька и других (с 1630 г.). Ему
21 Cueva A. Ensayo de interpretacion de «La Araucana» // Casa de las Americas. 1978. N НО. P. 34; 92 Pastor B. Discurso narrative de la Conquista de America. La Habana, 1983. Cap. V.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
выпало совершить немало поездок по различным провинциям Южной Америки, побывать в метрополии.
Разносторонние способности П. де Оньи позволили ему не только стать чиновником колониального аппарата, но и выступать в качестве придворного поэта вице-королевства. Его перу принадлежит несколько стихотворных сочинений: «Укрощенный Арауко» (1596), «Землетрясение в Лиме», «Васауро», «Королевская песнь», «Игнатий Кантабрийский», произведения малых форм. Видимо, П. де Онья был участником Южной Академии - корпорации придворных поэтов. В 1596 г. юноша представил городскому совету Лимы рукопись историко-литературного сочинения «Укрощенный Арауко». Через несколько лет поэма, состоявшая из 27 песен, была переиздана в метрополии. Публикации произведения способствовало покровительство семейства маркиза Кань-ете, с которым П. де Онья был связан по линии матери, вступившей во второй брак с одним из родственников аристократа. Сам поэт открыто признавался в желании воспеть хвалу капитану Гарсиа Уртадо де Мендосе, маркизу Каньете, чьи подвиги А. де Эрсилья, по его мнению, умышленно замалчивал.
В первой песне сообщалось о том, как вице-король отправил сына сражаться с восставшими индейцами, чтобы помочь оказавшимся в тяжелой ситуации соотечественникам-колонистам. Затем автор отобразил наиболее значительные эпизоды боевых действий с участием губернатора, каждый раз подчеркивая его мужество, самоотверженность, волевые качества. Обосновавшись в столице вице-королевства Перу, стихотворец в отличие от Эрси-льи, не являлся участником боевых действий, о событиях Арауканских войн знал с чужих слов. Нередко П. де Онья открыто отсылал читателя к поэме А. де Эрсильи, не желая вдаваться в детали сражений.
Отношение участника Южной Академии к конкисте, к коренным обитателям Чили, вероятно, отчасти было обусловлено переживаниями юных лет, связанными с гибелью отца от рук индейцев. Кроме того, полемизировать с автором «Арауканы» П. де Онья, как можно заключить из его признания, сделанного в прологе, имел моральное право потому, что повествовал о «любимой родине», об аборигенах, чей язык и обычаи знал с детства22. Поэт непринужденно вплетал в испанский текст слова, заимствованные из лексики коренных обитателей Чили. Данный прием в немалой степени способствовал тому, что в его произведении Араукания представлена не как абстрактная земля где-то на краю света, а как хорошо известная автору и любимая им «малая родина», за которую пролито немало крови, как испанцами, так и индейцами. В поэме можно обнаружить немало сведений об образе жизни, обычаях и обрядах аборигенов, что также отличает ее от «Арауканы». В то же время в сочинении, в соответствии с традициями Ренессанса и барокко, фигурируют персонажи античной мифологии, присутствует сюжет идиллической любви, что сближает ее с произведением А. де Эрсильи.
Вдохновленные примером «Арауканы», стихотворные произведения об эпохе завоевания создали Хуан де Мендоса (15757-1660) и Фернандо Аль-
22 Опа Pedro de. Arauco Domado. Рог Pedro de Ona. Obra impresa en Lima, por Antonio Ricardo de Turin en 1596, у ahora editada en Facimil. Madrid, 1944.	93
Часть L Хронисты XVI-XVIII веков
варес де Толедо (1550-1633). Первый озаглавил свою рифмованную хронику «Войны в Чили» (1610). В ней, как и в поэме Эрсильи, испанцы сопоставляются с защитниками Трои: они оказались запертыми в крепости и были обречены на поражение. Хроника интересна также тем, что в ней собраны сведения о жизни колониального общества, столкнувшегося с мощным восстанием арауканов, разгоревшегося уже после смерти Эрсильи и после создания поэмы «Укрощенный Арауко». Перу второго стихотворца принадлежит произведение «Неукрощенный пурен», которую считают «плохой имитацией» поэмы П. де Оньи23. Хуан де Мендоса и Фернандо Альварес де Толедо стремились прославить стойкость и мужество испанцев и не осуждали имперскую политику метрополии, хотя и подчеркивали, что их соотечественникам мешала алчность.
В Новой Гранаде опыт «Арауканы» творчески воспринял Хуан де Кастельянос (1522-1607), перу которого принадлежат «Элегии о достославных мужах Индий».
Автор монументальной версифицированной хроники был родом из небольшого селения близ Севильи, откуда он в юном возрасте попал в Новый Свет, где и оставался до конца своих дней. Будущему поэту-хронисту удалось не только овладеть грамотой, но и освоить латынь, познакомиться с некоторыми произведениями классической литературы. Судьбе было угодно, чтобы молодой человек попробовал себя и в качестве служки при церкви, и в качестве завоевателя-конкистадора, и в качестве вольного искателя приключений, побывавшего в различных уголках Вест-Индии и Новой Гранады. Приняв в 1554 г. сан священника, Хуан де Кастельянос перебрался в местечко Тунха, где занимал невысокие церковные должности, а все свободное время воссоздавал историю тех земель, которые ему удалось повидать.
По его собственному признанию, познакомившись с поэмой А. де Эрсильи, летописец из Тунхи отказался от мысли излагать события в прозе. Он счел необходимым прославить в стихах имена тех первопроходцев, которые оказались погребены «в могилах забвения». Используя собственный опыт и впечатления, черпая информацию из бесед с участниками конкисты и из письменных источников, X. де Кастельянос создал самую пространную поэму в истории испанской литературы, содержащую около ИЗ 600 стихов. Первая часть сочинения, в которой рассказывалось об открытиях и завоеваниях Карибских островов и ряда территорий провинции Тьера-Фирме, была передана «на рецензию» известному хронисту А. де Сарате, который одобрил ее. В 1589 г. в Мадриде она была опубликована24. Тем временем автор трудился над другими частями поэмы-хроники. Во второй из них рассказывалось об испанском проникновении на территорию бассейна Ориноко, в район Ка-бо-де-Вела, Санта-Марты. В третьей части речь шла о людях, основавших и заселявших Картахену и Попаян. В четвертой части поэт поведал о том, как развивались события в Новой Гранаде с 1537 по 1592 г.
23 Poesia epica de la edad de oro: Ercilla, Balbuena, Hojeda. Zaragoza, 1955. P. 15.
24 Primera Parte de las Elegias de Varones Ilustres de Indias Compuestas por Juan de Castellanos Clerigo, Beneficiado de la Ciudad de Tunja en el nuevo Reyno de Granada. Con privilegio. Madrid, 94	1589.
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Алонсо де Эрсилья, на суд которого была предоставлена вторая часть поэмы-хроники, заявил, что «не нашел в ней чего-то неблагозвучного или противоречащего добрым нравам»25, а также признал ценность произведения как правдивого исторического повествования. Согласно завещанию X. де Кастельяноса, после его смерти на оставленные им средства следовало опубликовать оставшиеся части поэмы, однако его желание не было выполнено. Вторая, третья и четвертая части «Элегий о достославных мужах Индий» были изданы только в XIX в., а фрагмент, посвященный Френсису Дрейку, вышел в свет лишь в XX столетии.
В целом поэма охватывает историю Вест-Индии и северо-западных районов континентальной Америки за столетие. В ней есть экскурсы в доколум-бово прошлое региона, интересные этнографические описания, немало разнообразных сведений по географии. X. де Кастельяноса можно с полным правом считать первым историком, изучавшим генеалогии первопроходцев и конкистадоров Колумбии и Венесуэлы, первым исследователем, занимавшимся историей города в провинциях Новой Гранады.
Среди участников колониальной экспансии, участвовавших в «умиротворении» индейцев в районе Ла-Платы, тоже нашлись летописцы-стихотворцы. В экспедиции, которую возглавил П. де Мендоса, оказался священнослужитель Луис Миранда де Вильяфанья (15007-1575), ставший первым поэтом данной провинции. Скромный служитель церкви, уроженец города Пласенсия, создал хронику-романс, повествовавшую об истории печально известного похода. Наравне с другими конкистадорами их духовный наставник терпел голод и лишения, но не потерял, как некоторые из первопроходцев, человеческий облик, а, когда в колонии разгорелся конфликт между завоевателями и назначенным королем на должность губернатора А.Н. Кабесе де Вакой, попытался оказать ему помощь, из-за чего восемь месяцев провел в заключении. Неустанная борьба с индейцами, которые не желали покоряться пришельцам, разорение испанских поселений, голодная смерть и случаи антропофагии («как в Иерусалиме, человеческое мясо тоже они ели»), появление среди конкистадоров лидеров, подобных каудильо XIX в., конфликты между защитниками прав аборигенов и их противниками - вот основные сюжеты произведения.
В 1602 г. в Лиссабоне была издана поэма «Аргентина и конкиста Рио-де-ла-Платы и другие события в королевствах Перу, Тукуман и в государстве Бразилия»26. Ее автором был уроженец провинции Эстремадура в Испании, служитель церкви Мартин дель Барко Сентенера (1535-1602), чей жизненный путь фактически послужил основой, которая позволила соединить события, происходившие в удаленных друг от друга уголках Южной Америки.
25 Castellanos Juan de. Elegias de Varones Ilustres de Indias / Intr. у notas de I.J. Pardo. Caracas, 1962. P. 261.
26 [Barco Centenera M. del]. Argentina у conquista del Rio de la Plata, con otros acaecimientos de los Reinos del Peru, Tucuman у estado el Brasil. Lisboa, 1602.
95
Часть L Хронисты XVI-XVIII веков
В заокеанские владения будущий поэт-летописец отправился в качестве капеллана экспедиции Ортиса де Сарате, которой предстояло закрепиться в районе реки Параны. В заокеанских владениях М. дель Барко Сентенера провел, как сказано в прологе, в общей сложности 24 года. Духовный сан не мешал будущему хронисту активно участвовать в беспорядках, много странствовать и вести образ жизни, отнюдь не безупречный, с точки зрения католической морали. Тем не менее Сентенера получил должность архидиакона, побывал в Лиме, где не только сообщил об индейцах-гуарани, но и участвовал в церковном соборе, затем исполнял обязанности комиссара инквизиции в Кочабамбе, пока сам не попал под следствие за использование должностных полномочий ради собственной выгоды. Вернувшись на Пиренейский полуостров, служитель церкви обосновался в Португалии, где и завершил поэму, посвятив ее вице-королю маркизу дель Кастель Родриго и монарху Филиппу III.
Первые песни эпического сочинения характеризуют коренное население провинции Рио-де-ла-Плата, ее ландшафты, флору и фауну. Затем автор обратился к эпизодам конкисты, о которых знал лишь понаслышке (экспедиции П. де Мендосы и А. Нуньеса Кабеса де Ваки), после чего воспел те события, о которых мог говорить как свидетель или участник. В поэме соседствуют рассказы о сражениях, которые вели конкистадоры и о конфликтах в их среде, о деятельности выдающихся чиновников, таких как вице-король Ф. де Толедо, о восстаниях индейцев и метисов, о падении Вилькабамбы - последнего оплота инков, о налетах пиратов Ф. Дрейка и Т. Кавендиша. Реалистичные описания дополнены упоминаниями о фантастических существах и мифических явлениях. Произведение не стало популярным, и до сих пор важнейшим вкладом стихотворца в историографию считается введение им нового термина - Аргентина (Argentina, хотя в тексте встречается и другой вариант -Argentino). Именно так в прологе поэт определил важнейшее качество провинции Рио-де-ла-Плата.
На землях Новой Испании осмысление исторической роли конкисты тоже нашло воплощение в полутора десятках поэтических произведений разного объема и уровня.
Одним из первых подвиги Э. Кортеса и его соратников воспел креол Франсиско де Террасас (15257-1604). Он был сыном конкистадора, одного из ближайших и верных сподвижников Э. Кортеса, заслужившего почетную должность алькальда Мехико. Сервантес считал мексиканского стихотворца «новым Аполлоном», равно известным по обе стороны Атлантики. Ф. де Террасас писал сонеты, десимы, незавершенной осталось эпическое произведение «Новый Свет и конкиста». Сохранилось два десятка фрагментов поэмы, в которой испанское завоевание Мексики представлено как борьба с дьяволом. Поэт-креол, живший после описываемых событий, естественно не мог использовать личные впечатления, и ему приходилось черпать вдохновение из других источников. Но Ф. де Террасас, в отличие от Эрсильи, был очевидцем тех изменений в колониальном обществе, в результате которых конкистадоры и их потомки были оттеснены с первых ролей. Стоит ли удивляться, что 96 сын одного из первопроходцев прославлял подвиг Кортеса, в котором видел
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
«не господина, а истинного отца» конкистадоров27. Восторгаясь мужеством и героизмом предков, он также подчеркивал, что за заслуги перед короной участники завоевательных экспедиций не получили достойного вознаграждения. Отстаивая данную точку зрения, Ф. де Террасас сравнивает подвиги знаменитых полководцев древности, периода реконкисты и конкисты и пожалованные им титулы и другие награды, демонстрируя, что, масштабность выполненной первопроходцами Нового Света исторической миссии велика, но конкистадоров соотечественники недооценили.
Тот же мотив звучит и в сочинении А. де Сааведра-и-Гусмана (1570?-?), автора поэмы «Индейский скиталец»28. В 2037 королевских октавах, соединенных в 20 песен, описаны основные эпизоды покорения Мексики, которые перемежаются с лирическими отступлениями и пейзажными фрагментами. Появление поэмы способствовало укоренению традиции создания версифи-цированных хроник. Благодаря творчеству А. де Сааведры в мексиканской литературе возникла тема любви между конкистадором и прекрасной инде-анкой, которая получила широкое распространение в латиноамериканской прозе в XIX столетии.
Два сочинения «О мужественном Кортесе» (1588) и «Мехикана» (1594) были созданы Г. Лобо-и-Лассо де ла Вегой (1559?-1614?), который одним из первых присоединил свой голос к прославлению Кортеса как образцового героя эпохи конкисты29. В то же время в его произведениях фигурируют и другие участники мексиканской экспедиции, в первом, меньшем по объему, сочинении названо 113 имен, во втором - 170 персоналий, которые помогают автору более точно воспроизвести события.
На рубеже XVI-XVII вв. эпическую традицию подхватил капитан Гаспар Перес де Вильягра (1555-1620), уроженец мексиканского городка Пу-эбла-де-лос-Анхелес. Его перу принадлежит сочинение «История Новой Мексики»30, написанное отчасти на основе собственных впечатлений автора, отчасти - на других источниках. Внимание стихотворца было приковано к событиям, разворачивавшимся на севере вице-королевства Новая Испания, где, как и в Чили, в тот период еще продолжалась борьба с аборигенами. Современники, представители местной светской и духовной власти, дали высокую оценку поэмы, которая в 1610 г. была опубликована. В ее 34 песнях рассказывается о том, как испанцы открыли и покорили территории в районе реки Рио-Браво, что позволяет считать автора одним из первых историографов
27 Terrazas F. de. Nuevo Mundo у Conquista // Gran coleccion de la literatura mexicana. La literatura de la colonia. Mexico, 1985. P. 231.
28Saavedra de Guzman A. El Peregrino Indiano. Madrid, 1599.
29 [Lobo у Lasso de la Vega G.]. Primera parte de Cortes valeroso о La Mexicana. Madrid, 1588; Idem. La Mexicana. Madrid, 1594.
30 [Perez de Villagra G.]. Historia de la nueva Mexico, del capitan Gaspar de Villagra: dirigida al rey D. Felipe nuestro Senor Tercero deste nombre. Alcala de Henares, 1610.
4. История Латинской Америки
97
Часть I. Хронисты XVI-XVIII веков
Северной Америки. В поэме прославлены деяния губернатора X. де Оньяте, которого летописец сравнивает с Цезарем31. Характерно, что в соответствии с официальными установками, в рецензиях говорится об «открытиях, умиротворении и заселении» Новой Мексики, а в обращении Переса де Вильяг-ры к монарху открыто говорится о конкисте.
В эпоху барокко многие поэты Нового Света прославляли красоты родины, что в ряде случаев заставляло их также попутно касаться проблемы конкисты. Франсиско де Кастро создал сочинение «Восьмое чудо», в котором эпизоды конкисты позволяют показать предысторию явления Девы Гва-делупской.
В XVIII в. Франсиско Руис де Леон (1700?-?) вновь вернулся к идее восхваления подвигов первопроходцев Америки. В 1755 г. он создал панегирик «Эрнандиа: триумф веры и слава испанского оружия...»32. Его поэма является стихотворным переложением популярной в тот период хроники А. де Солиса. Современники дали высокую оценку данному произведению, подчеркнув, в частности, что версификация «подняла значимость Героя», именно в таком качестве - героя с большой буквы - по-прежнему выступал Э. Кортес.
Превращение хроник в поэтические произведения сопровождалось не просто стихотворной обработкой исторической прозы, но и качественной перестройкой структуры повествования, изменениями в составе героев и в даваемых им автором характеристиках. Законы поэтики, регламентировавшие способы отражения действительности, оставляли авторам больше свободы в интерпретации прошлого. В версифицированных трактовках истории естественно присутствие элементов вымысла, что было недопустимо для летописей. Эстетизация в соответствии с литературными традициями соответствующей эпохи не воспринималась читателем как намеренное искажение описываемой автором реальности. Но если строфы, в отличие от прозаических текстов, в чем-то утрачивали «правдивость», к которой стремились многие хронисты, то данную потерю с лихвой компенсировали красота поэтического слова и его благородное звучание, привлекавшие читательскую аудиторию не в меньшей, если не в большей степени.
31 Ibid. Р. 169-170.
32 [Ruiz de Leon К]. Hernandia: triunfos de la Fe, у Gloria de las armas espanolas en un Poema de Verso heroico, sobre la Conquista de Mexico. Madrid, 1755.
ВОИНА ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ В ТРУДАХ ЕВРОПЕЙСКИХ
И АМЕРИКАНСКИХ АВТОРОВ
Часть II
«СЕМИРАМИДА СЕВЕРА»	Глава 1
И ПРЕДТЕЧА
ИСПАНОАМЕРИКАНСКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ
Правительство и общественность Венесуэлы 2006 год объявили «годом Миранды», в стране и за ее пределами торжественно отмечали 200-ле-тие знаменательного события: в августе 1806 г. Предтеча независимости Испанской Америки Франсиско де Миранда во главе отряда добровольцев высадился на венесуэльском побережье близ Коро, положив таким образом начало вооруженной борьбе за освобождение родины. Юбилейная дата совпала с 220-летием пребывания великого венесуэльца в России, заложившего фундамент развития связей между нашей страной и Латинской Америкой.
26 сентября/7 октября 1786 г. с борта турецкого парусника, который, поднявшись от крепости Очаков вверх по Днепру, перед самым заходом солнца бросил якорь в гавани Херсона, на берег сошел смуглый брюнет выше среднего роста, лет 35-ти на вид. Крепкая и стройная фигура, прямая осанка, упругая походка безошибочно выдавали профессионального военного, а волевые черты выразительного лица, проницательный взгляд карих глаз, энергичные, уверенные движения свидетельствовали о недюжинных способностях, пытливом уме и решительности.
Поскольку в Стамбуле, откуда он прибыл, в то время свирепствовала эпидемия чумы, приезжий был незамедлительно препровожден в карантин и целый месяц провел в отведенном ему жалком домишке. Пока наш путешественник, томясь от скуки, вынужденного безделья и неподвижности, страдая от адского холода, коротал время за бутылкой старого доброго токая и чтением модных тогда фривольных сочинений французского романиста Ретифа де ла Бретонна, расскажем читателю, кто был этот человек и что привело его в главный черноморский порт России, являвшийся в те годы важным форпостом на юго-западной границе империи Екатерины II.
Чужеземца со столь примечательной внешностью звали Франсиско де Миранда. Он родился 28 марта 1750 г. в Каракасе - столице Венесуэлы, испанской колонии на карибском побережье Южной Америки, в семье состоятельного коммерсанта, уроженца Канарских островов. Окончив школу и университет в родном городе, юноша выехал в Испанию, где поступил на военную службу. В качестве волонтера принял непосредственное участие в войне за независимость мятежных британских колоний в Северной Америке. Впоследствии отважный креол стал генералом Великой Французской революции: его имя высечено на стене Триумфальной арки в Париже, портрет 99
Часть IL Освободители и мыслители
выставлен в Зеркальной галерее Версальского дворца, а статуя установлена в селении Вальми (Франция), где он отличился в знаменитом сражении 20 сентября 1792 г.
Отказавшись от ожидавшей его блестящей карьеры, Миранда еще в молодости решил посвятить свою жизнь благородной задаче освобождения заокеанских владений Испании от колониального ига. Поскольку в течение долгих лет деятельность этого человека была целиком подчинена достижению намеченной цели, уделом его стала беспокойная и опасная участь враждебного испанской монархии бунтаря и конспиратора. Он внес решающий вклад в создание Первой Венесуэльской республики (1811-1812), а в критический для нее момент возглавил вооруженное сопротивление испанским роялистам в звании генералиссимуса. Вынужденный капитулировать перед превосходящими силами противника, венесуэльский главнокомандующий вследствие рокового стечения обстоятельств оказался в руках испанцев и вскоре скончался в подземном каземате островной крепости «Ла-Каррака», близ Кадиса.
Войдя в историю как Предтеча и руководитель борьбы за независимость Испанской Америки, великий венесуэлец на протяжении ряда лет пытался реализовать свои замыслы при помощи держав, противостоявших пиренейской метрополии. Многие годы он скитался вдали от родины: в поисках иностранной поддержки вынашиваемых им революционных планов провел продолжительное время в Англии и Франции, побывал в США и на Антильских островах, объехал почти всю континентальную Европу, включая Пруссию и другие германские государства, Италию, Грецию, Турцию, Швецию, Голландию, Швейцарию и т.д.
В течение многолетних странствий по странам Старого и Нового Света Миранде довелось непосредственно общаться, а подчас и подружиться с широким кругом выдающихся современников. В их числе были коронованные особы, «отцы-основатели» первой независимой республики Западного полушария (Д. Вашингтон, Т. Джефферсон, С. Адамс, А. Гамильтон), британский премьер-министр У. Питт Младший, вожди жирондистов Ж.П. Бриссо, Ж. Петион, Ш.Ф. Дюмурье, Ж.М. Ролан, известные просветители Т. Пейн, Г. Рейналь, Ж.Ф. Мармонтель, Ж.А. де Кондорсе, видный историк Э. Гиббон, драматург Р. Шеридан, прославленный актер Ф.Ж. Тальма, композитор Ф.Й. Гайдн и др.
Важнейшим этапом длительного путешествия этого незаурядного человека по Европе стало посещение России. Мысль о поездке в нашу страну зародилась в его сознании еще на берегах Адриатики, где в начале апреля 1786 г. Миранда сблизился с русским вице-консулом в городской республике Дубровник (Рагуза) Степаном Ямпольским. От него венесуэлец услышал немало любопытного о великой северной державе. Вице-консул представил его также некоему полковнику Натали, состоявшему на русской службе. Этот офицер поделился с новым знакомым впечатлениями о России и некоторыми сведениями об ее истории. В дальнейшем расширить свои представления о стране, все больше занимавшей воображение путешественника, ему позволили беседы с консулом екатерининской империи в греческом порту Патрах Кристофоро Конмено. Идея посетить владения Екатерины II зрела и конкре-100 тизировалась по мере приближения креола к границам российского государ-
Часть II. Освободители и мыслители
ства. Окончательное же решение он принял в Стамбуле, получив подробную информацию от посланника России Я.И. Булгакова.
Покинув наконец в начале ноября 1786 г. опостылевший карантин, Миранда нанес визиты вежливости высшим должностным лицам Херсона. Уроженец далеких краев, о коих даже образованные слои нашего общества тогда почти ничего не знали, он сразу же привлек внимание влиятельной местной элиты и был радушно принят в великосветских кругах. Первоначально венесуэлец предполагал не задерживаться надолго в этом приднепровском городе, а отправиться оттуда в Крым, недавно присоединенный к Российской империи. Однако, когда ему стало известно о предстоящей поездке Екатерины II на юг, решил дождаться ее прибытия в Херсон. Тем временем он не упус
ФРАНСИСКО ДЕ МИРАНДА
кал случая пополнить свои знания о
России. Всего лишь за неделю Миранда прочитал вольтеровскую «Историю Российской империи в царствование Петра Великого» и «Записки о России, 1727-1744» Х.Г. Манштейна.
В конце декабря Миранда был представлен всесильному любимцу императрицы - светлейшему князю Г.А. Потемкину, приехавшему для подготовки встречи царицы. Проявив очевидный интерес к заезжему чужеземцу, располагавшему ценными и полезными данными о разных странах Старого и Нового Света, вельможа пригласил его совершить вместе поездку по Крыму, после чего предложил поехать с ним в Кременчуг - в ту пору административный центр Екатеринославского наместничества, а затем в Киев. Там путешественник познакомился с фактическим руководителем внешнеполитического ведомства графом А.А. Безбородко, малороссийским генерал-губернатором фельдмаршалом П.А. Румянцевым-Задунайским и другими сановниками.
В середине февраля 1787 г. креол удостоился высочайшей аудиенции, положившей начало многочисленным встречам с императрицей, которая отнеслась к нему чрезвычайно благосклонно. Южноамериканец стал частым гостем в ее киевской резиденции. Редкий прием во дворце обходился без его участия. Миранду неоднократно приглашали к царскому столу, он периодически виделся с Екатериной на званых обедах и балах, устраивавшихся по случаю ее приезда. При этом государыня неизменно была с ним приветлива и оказывала знаки внимания: подзывала к себе, заговаривала, ласково улыбалась, шутила, заботливо осведомлялась о самочувствии, спрашивала о чем-то, а если он почему-либо отсутствовал, справлялась у окружающих о причине.
101
Часть IL Освободители и мыслители
Содержание их бесед, подчас продолжительных, а иногда мимолетных, отличалось большим разнообразием. Иной раз они касались вполне серьезных предметов. Так, 22 февраля (ст. ст.) под свежим впечатлением от вечера, проведенного в обществе монархини, Миранда записал в дневнике: «Играя в карты, ее величество расспрашивала меня о нашей Америке, об иезуитах, языках, туземцах; рассказала, как мадридский двор отказался прислать сведения... необходимые для составления задуманного ею словаря всех известных языков. Ее интересовали афинские древности, храмы Минервы и Тезея, Италия, мост Маталоне, правление Карла III в Неаполе1 . Затем мы обратились к состоянию искусств в Испании, знаменитым полотнам королевских дворцов, аутодафе, древним достопримечательностям Гранады. Она желала знать, знакомы ли последние королю, обладает ли принц Астурийский2 большими способностями или познаниями, и чем Карл III как испанский монарх сам по себе отличается от того, каким он был, когда правил Неаполитанским королевством... Беседа длилась долго и раскрыла передо мной ее сердечную теплоту, человечность, просвещенность, благородные душевные качества в большей мере, чем если бы кто-нибудь сказал мне об этом»3.
Чаще, однако, в общении императрицы с галантным венесуэльцем преобладала непринужденная светская болтовня, искусством которой в совершенстве владела Екатерина II, умевшая своевременно вставить приятный комплимент, удачно подать остроумную реплику, проявить мнимую непосредственность. То она допытывалась у заокеанского гостя, чем вызвана его сегодняшняя задумчивость, то выражала беспокойство по поводу того, что он так похудел (не наложена ли на него епитимья?), то с наигранным смущением признавалась, что позволила себе слишком долго вздремнуть после обеда, то предлагала пощупать материю своего платья, то угощала его апельсином...
За время почти годичного пребывания в России Миранда, помимо ее южных окраин, посетил Петербург и Москву, Гатчину и Царское Село, Выборг и Кронштадт, не считая многих иных мест, где останавливался проездом. Повсюду южноамериканец осматривал городские улицы и гавани, старинные дворцы и монастыри, мануфактуры и корабельные верфи, школы и кадетские корпуса, церкви и мечети, руины древних соборов и крепостей, библиотеки и архивы, больницы и тюрьмы, богадельни и сиротские приюты, рынки и общественные бани.
В Петербурге и окрестностях он любовался шедеврами Зимнего дворца и Эрмитажа, фонтанами Петергофа, Дворцово-парковым ансамблем Ораниенбаума, побывал в Шлиссельбурге, Петропавловской крепости, Академии художеств, Смольном институте благородных девиц. Из московских достопримечательностей его внимание привлекли пышное великолепие кремлевских дворцов и соборов, Оружейная палата, колокольня Ивана Великого, знаменитые Царь-колокол и Царь-пушка. Он осмотрел храм Василия Блаженного,
1 Испанский король Карл III (1759-1788) с 1735 по 1759 г. правил Королевством обеих Сици-лий, столицей которого являлся Неаполь.
2 Титул наследника престола в Испании.
102 3 Миранда Ф. де. Путешествие по Российской империи. М., 2001. С. 97-98.
Часть 11. Освободители и мыслители
Китай-город, Новодевичий и Донской монастыри, Сухареву башню, выезжал в Коломенское, Троице-Сергиев монастырь и Новый Иерусалим, прогуливался по аллеям живописного парка подмосковной усадьбы Кусково.
В Киеве креол восторгался древним Софийским собором, немало времени провел в Киево-Печерской лавре, спускался в ее пещеры. Когда он путешествовал по Крыму, его интересовали Симферополь и Севастополь, дворец и усыпальницы ханов в Бахчисарае, их летняя резиденция Карасубазар, развалины античного Херсонеса, остатки генуэзских крепостных сооружений в Феодосии и Судаке.
Круг российских друзей и знакомых Миранды отличался необычайной широтой. Среди них были государственные деятели, высокопоставленные чиновники, заслуженные военачальники, российские и иностранные дипломаты, придворные, знатные дамы, высшие иерархи православной церкви, ученые, покровители муз и ревнители просвещения, богатые купцы и владельцы мануфактур. Обаятельный южноамериканец обладал замечательным даром легко и быстро сближаться с людьми, находить с ними общий язык и интересы, завоевывать их симпатии. Перечень лиц, с которыми ему пришлось регулярно или эпизодически иметь дело, достаточно внушителен. В их числе, помимо самой императрицы, Г.А. Потемкина и других упомянутых выше вельмож, - наследник престола Павел Петрович с супругой Марией Федоровной, очередной фаворит Северной Семирамиды А.М. Дмитриев-Мамонов, вице-канцлер граф И.А. Остерман. Среди встречавшихся с американским путешественником военных деятелей были будущий генералиссимус А.В. Суворов, начальник Бугского корпуса генерал-майор М.И. Кутузов, главный командир Кронштадтского порта адмирал С.К. Грейг и др. Он вел содержательные беседы с екатеринославским архиепископом Амвросием, московским митрополитом Платоном, бывшим фаворитом покойной императрицы Елизаветы Петровны обер-камергером И.И. Шуваловым, известными учеными академиком П.С. Палласом и эпидемиологом Д.С. Самойловичем.
Узнав о том, что симпатичному заморскому гостю грозит опасность со стороны мадридского правительства, преследующего его как «государственного преступника», Екатерина II еще в конце марта 1787 г. предложила Миранде свое покровительство, выразила готовность предоставить ему убежище и пригласила перейти на российскую службу. Хотя тот деликатно отклонил это предложение, он продолжал пользоваться благосклонностью самодержицы.
Данное обстоятельство сыграло решающую роль в дальнейшей судьбе венесуэльца, когда в начале лета после месячного пребывания в Москве он добрался наконец до берегов Невы, где вскоре стал объектом происков испанской дипломатии. В середине июля 1787 г. поверенный в делах Испании при российском дворе Педро де Маканас потребовал выдачи Миранды мадридским властям. Но пока в Коллегии иностранных дел обдумывали, как поступить в сей щекотливой ситуации, в конфликт вмешалась сама императрица, завершившая к тому времени свое длительное путешествие по югу России. 18 июля креол нанес ей визит в летней резиденции Екатерины II -Царском Селе. Когда вице-канцлер, в соответствии с протоколом, представил 103
Часть II. Освободители и мыслители
посетителя, государыня с недоумением спросила: «Почему Вы представляете этого господина так, будто я с ним не знакома? Он мой давний знакомый, я знаю его дольше, чем любого из вас»4 . Касаясь демарша Маканаса, царица заверила Миранду, что не даст его в обиду. Она поручила Коллегии передать главе дипломатической миссии пиренейского королевства в Петербурге: коль скоро в Мадриде считают, будто ее гость представляет столь серьезную угрозу, там должны бы только радоваться, что он находится так далеко от Испании5.
Тем не менее предпринятые против него враждебные акции встревожили Миранду и побудили его прервать затянувшееся пребывание в империи Екатерины II. 8 августа 1787 г. монархиня дала ему прощальную аудиенцию в Зимнем дворце и устроила в его честь обед в Эрмитаже. По ее распоряжению ему были вручены циркулярные письма на имя дипломатических представителей России в европейских государствах с предписанием оказывать их подателю содействие, а также даровано право носить мундир полковника российской армии. Кроме того, он получил солидную денежную сумму - 15 тыс. рублей.
7/18 сентября Миранда отплыл из Кронштадта в Стокгольм, но еще в течение ряда лет поддерживал связи со своими русскими друзьями и доброжелателями. В столице Швеции он по приглашению посланника России А.К. Разумовского поселился у него в доме. В Копенгагене воспользовался гостеприимством посланника А.И. Крюденера. Трехнедельное пребывание в Гамбурге началось с визита к российскому посланнику в северогерманских землях Ф.И. Гроссу. В Гааге у него сразу установились доверительные отношения с посланником С.А. Колычевым. Во Франкфурт-на-Майне креол заехал специально для встречи с графом Н.П. Румянцевым, аккредитованным в ряде прирейнских государств и имперских округов. В Брюсселе Миранда неоднократно посещал генерального консула России. В Северной Италии общался с российскими поверенными в делах в Генуе и Турине. В Париже венесуэльцу покровительствовал посланник И.М. Симолин. По возвращении в Англию Миранда через несколько дней нанес визит посланнику С.Р. Воронцову, а когда узнал о провокации, затеянной против него испанской агентурой, попросил включить свое имя в реестр персонала дипломатической миссии России. Это спасло его от преследований. Об угрожавшей ему опасности он уведомил Екатерину II, Потемкина, Безбородко и Дмитриева-Мамонова.
Как видим, отношения с Россией, руководителями ее правительства и дипломатии не кратковременный эпизод, а целая полоса яркой биографии этого выдающегося деятеля испаноамериканского освободительного движения и активного участника великих революций конца XVIII в. в Европе и Северной Америке.
В чем же секрет подчеркнутой благосклонности Екатерины II и ее окружения к заокеанскому гостю? Существующие на сей счет точки зрения можно свести к двум основным версиям.
4 Там же. С. 268.
104 5 Альперович М.С. Франсиско де Миранда в России. М., 1986. С. 289.
Часть II. Освободители и мыслители
Одна из них возникла вскоре по возвращении путешественника из континентальной Европы в Англию. Быть может, под влиянием его рассказов у некоторых друзей Миранды сложилось впечатление, будто исключительная доброжелательность, проявленная к нему в России, и содействие, оказанное после отъезда оттуда, вызваны интимной близостью между предприимчивым венесуэльцем и царицей. Такого рода слухи, распространявшиеся поначалу в частных беседах и письмах, впоследствии были подхвачены кое-кем из биографов Предтечи. Они не располагали, однако, сколько-нибудь вескими доказательствами, и их домыслы не имели под собой серьезных оснований. Всесторонний анализ, проведенный автором настоящей главы, не выявил убедительных аргументов в пользу изложенной выше гипотезы6.
При самом тщательном изучении дневников, писем и прочих материалов любвеобильного креола мы не находим ни единого указания, ни малейшего намека на какие-либо скрытые от окружающих отношения, тайные аудиенции или беседы, конфиденциальную переписку, не подлежавшие огласке. Между тем бесчисленные амурные похождения, занимавшие столь значительное место в жизни нашего героя, - истинного сына своего века - нашли весьма полное отражение на страницах его пространных записок. При этом он подробнейшим образом описывал не только мимолетные связи со служанками и девицами легкого поведения, но и бурные романы со знатными дамами, принадлежавшими к высшему обществу. Поэтому отсутствие всяких признаков подобного рода применительно к Екатерине II, на наш взгляд, весьма симптоматично.
Так рассуждают и подавляющее большинство историков, интересующихся указанным сюжетом. В частности, авторитетный знаток жизни и деятельности Предтечи Хосефина Родригес де Алонсо, касаясь «спекуляций по поводу любовной связи между императрицей всея Руси и Франсиско де Мирандой», назвала их «лживой легендой»7. Такого же мнения придерживаются немецкий ученый М. Цойске, французский автор К. Мансерон, чилийский биограф Миранды М. Кастильо Дидьер8. Видный венесуэльский историк К. Парра-Перес, в середине 20-х годов XX столетия утверждавший, будто факт близости его знаменитого земляка и царицы «отнюдь не является невероятным», в результате критического рассмотрения всей совокупности источников на склоне лет отказался от своей первоначальной точки зрения9.
Другая концепция появилась несколько позднее первой. Судя по записям в дневнике Миранды, он далеко не сразу и в довольно неопределенной форме поделился с русскими деятелями своими планами освобождения родины. И уж во всяком случае никаких признаков поддержки этих замыслов царицей и ее приближенными, обещаний или заверений такого рода мы в тексте днев
6 Подробнее см.: Там же. С. 257-261.
7 Rodriguez de Alonso J. Bosquejo biografico de Francisco de Miranda // Miranda F. de. Colombiaa, 1.1. Caracas, 1978. P. 34.
* ZeusKe M. Francisco de Miranda und die Entdeckung Europas. Munster; Hamburg, 1995. S. 126; Manceron C. Les Hommes de la liberte. P., 1987. T. 5. P. 61; Castillo Didier M. Grecia у Francisco de Miranda. Santiago, 1995. P. 26.
9 Parra-Perez C. Miranda et la Revolution Francaise. P., 1925. P. XXVII; El Nacional (Caracas), 1964. 25 abr.
105
Часть II. Освободители и мыслители
никовых заметок не находим. Участие и сочувствие со стороны расположенной к нему российской правящей верхушки предназначались только лично южноамериканцу - жертве произвола испанской монархии. В дальнейшем, однако, Миранда счел уместным публично объявить, что императрица в свое время якобы недвусмысленно высказалась за освобождение Испанской Америки и обещала помощь. Это заявление последовало за революционными событиями 1808 г. в Испании. Именно в тот момент венесуэлец решил напомнить испаноамериканцам и их единомышленникам в Европе о своем участии в освободительной войне североамериканских колоний, о службе в рядах французской революционной армии, о преследованиях со стороны мадридского правительства. В таком контексте более чем теплый прием, оказанный в самодержавной России борцу за независимость, требовал убедительного объяснения. Под влиянием подобных соображений и прозвучало, вероятно, утверждение о поддержке его замыслов Екатериной II.
С легкой руки Миранды вышеизложенная интерпретация смысла его пребывания в России стала традиционной. Переходя из одного сочинения в другое, эта версия прочно утвердилась в исторической литературе. Однако в течение долгого времени авторы, затрагивавшие данную тему, не пытались самостоятельно осмыслить нарисованную Предтечей картину и выяснить подоплеку позиции петербургского правительства. Лишь на рубеже 30-40-х годов прошлого века российский ученый В.М. Мирошевский высказал мнение, что покровительство, оказанное Миранде императрицей, было обусловлено мотивами, связанными главным образом с экспансией России на северо-западе Америки10.
Указанная концепция с тех пор периодически всплывала в отечественной и зарубежной историографии. Но она представляется крайне уязвимой и далекой от действительности. Это объясняется прежде всего тем, что Мирошевский, не говоря уже о его последователях, опирался на узкий круг источников. Дневник и другие документы Миранды, равно как и фонды российских дипломатических архивов, по ряду причин оказались почти вне поля зрения исследователя. Следует также учитывать, что в период пребывания в России венесуэлец, не скрывая ненависти к испанскому колониализму, предпочитал умалчивать о своем намерении добиться освобождения родины. В беседах с государыней он, судя по имеющимся материалам, вообще не заговаривал об этом.
Таким образом, находящиеся в нашем распоряжении данные не свидетельствуют ни о серьезной готовности помочь испанским колониям в Америке избавиться от господства метрополии, ни даже об осознанных симпатиях и сочувствии их страждущему населению со стороны правящих кругов России. Поддержка и содействие, оказанные венесуэльскому гостю, доброжелательность и щедрые субсидии адресовались лично милейшему «графу Миранде», а не далекой Испанской Америке, откуда он был родом. Что же касается значения экспансионистских целей Российской империи на северо-западе американского континента как важного фактора, обусловившего отно
10 Мирошевский В.М. Екатерина II и Франсиско Миранда // Историк-марксист. 1940. № 2.
106 С. 128.
Часть И. Освободители и мыслители
шение петербургского правительства к нашему путешественнику, то конкретных доказательств такого влияния обнаружить не удалось.
К тому же сферой интересов России являлась в то время северная часть тихоокеанского побережья Северной Америки. Вряд ли можно допустить, что Миранда согласился принять участие в предприятии, задачей которого было укрепление позиций империи Романовых в районе, столь удаленном от основных центров иберийской колонизации. Думается, реальных предпосылок для совместных действий правительства Екатерины II и Предтечи испаноамериканской независимости в тех условиях не существовало.
Но если так, то неизбежно возникает вопрос, чем же все-таки объяснить необыкновенно теплый прием, оказанный Миранде в екатерининской России?
Отдавая дань духу времени и следуя политической моде второй половины XVIII в., императрица проявляла значительный интерес к взглядам французских просветителей, проникшим в 60-х годах в придворные сферы Петербурга. Ее либеральные жесты, демонстративная приверженность гуманным принципам, благосклонное внимание к мыслителям Европы и оказываемое им покровительство диктовались стремлением приобрести в европейском обществе репутацию мудрой, справедливой и просвещенной правительницы. Желая привлечь на свою сторону людей, имевших огромное влияние на общественное мнение Западной Европы, Екатерина II охотно вела с ними долгие беседы, терпеливо выслушивала их соображения по разным вопросам и делилась своими мыслями, поддерживала переписку, советовалась, внимательно читала их произведения, не скупилась на щедрую денежную помощь.
На таком фоне, как нам кажется, и следует рассматривать отношение царицы к Миранде. Она и ее приближенные с интересом внимали его ярким, живым рассказам об Испанской Америке, критическим высказываниям в адрес мадридского правительства, обличениям жестокостей инквизиции, обсуждали с ним международную обстановку, проблемы литературы и искусства. Они возмущались произволом и насилием колониальных властей, сочувствовали несчастным соотечественникам венесуэльца и подчас могли даже одобрительно отозваться об его идее освобождения родины. Но их возмущение, сочувствие, одобрение носили абстрактный характер и вовсе не означали готовности оказать реальную поддержку делу, которому он посвятил жизнь.
С нашей точки зрения, гость из Южной Америки произвел на Екатерину II впечатление, которое можно в какой-то мере уподобить ее отношению к представителям европейского Просвещения. Вероятно, она видела в нем носителя аналогичных воззрений, принадлежавшего к той же интеллектуальной среде, - образованного, начитанного, многое повидавшего и испытавшего человека. Притом он явился из далекого экзотического мира, располагал полезной информацией о разных странах, обладал огромным личным обаянием, был увлекательным собеседником и подвергался гонениям со стороны могущественных врагов. Вместе с тем его вольнолюбивые мысли, критика испанского деспотизма, самостоятельность суждений могли до известного предела импонировать императрице, пока не влекли за собой практических действий.
107
Часть II. Освободители и мыслители
Но все это отнюдь не означало даже отдаленного намерения предпринять конкретные шаги, чтобы прийти на помощь освободительному движению в американских колониях Испании, точно так же, как «дружба» с Вольтером, Д. Дидро и другими просветителями не только не предполагала осуществления их идей в России, но не помешала государыне занять впоследствии резко негативную позицию в отношении Великой французской революции, не говоря уж о расправе с русскими мыслителями А.Н. Радищевым и Н.И. Новиковым, драматургом Я.Б. Княжниным.
Миранда, в свою очередь, не питал иллюзий относительно возможного содействия царского правительства его революционным планам. Тем не менее сама императрица вызывала у него уважение и восхищение. Идеализации Екатерины II Мирандой способствовало ее умение произвести желаемое впечатление на собеседника или корреспондента. Поэтому не удивительно, что в хоре славивших российскую самодержицу прозвучал и его голос. Но при этом он достаточно трезво оценивал побудительные мотивы поведения монархини. Вспоминая впоследствии о снисходительном отношении царицы к идеям Просвещения, венесуэлец, по свидетельству его соратника, склонен был объяснить этот факт «исключительно уверенностью в незыблемой прочности ее неограниченной власти»11.
БОЛИВАР В ИСТОРИОГРАФИИ ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ XIX ВЕКА
Глава 2
ЕВРОПЕЙСКИЕ И ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИЕ АВТОРЫ О БОЛИВАРЕ
Симон Боливар родился 24 июня 1783 г. в городе Каракасе в аристократической семье, предки которой обосновались в Венесуэле еще в XVI в.
Знатность и материальный достаток, казалось бы, гарантировали ему безоблачную жизнь. Однако вскоре последовала череда утрат: в 1786 г. умер отец, в 1792 г. - мать, а через год - опекавший Симона дедушка.
Лишенный родительской ласки, мальчик взрослел быстрее своих сверстников. Он получил хорошее домашнее образование, его учителями были Андрес Бельо, поэт, филолог, юрист, и Симон Родригес, автор философских и педагогических трудов. Годы спустя Боливар писал о Родригесе: «Ему я обязан всем... он сформировал мое сердце для свободы, для справедливости, для великого, для прекрасного».
Учитель и ученик неоднократно бывали в Европе. В 1806 г. в Риме, на Священной горе, Боливар, обращаясь к Родригесу, торжественно произнес: «Клянусь перед Вами и перед Богом моих родителей, клянусь ими, клянусь моей честью, клянусь Родиной, что моя рука и моя душа не будут знать
11 Цит. по: Bolivar у Europa en las cronicas, el pensamiento politico у la historiografia. Caracas, 108	1986. Vol. I. P. 218.
Часть II. Освободители и мыслители
усталости до тех пор, пока не будут порваны угнетающие нас цепи испанского рабства»1.
Он сдержал эту клятву. Боливар и другие военно-политические руководители Войны за независимость (Франсиско де Миранда, Хосе де Сан-Мартин, Мигель Идальго, Хосе Мариа Морелос, Бернардо О’Хиггинс, Антонио Хосе де Сукре, Хосе Антонио Паэс, Паула де Сантандер) были убеждены в том, что успешный исход борьбы народов Испанской Америки не мыслим без их солидарности и единства. В письме с Ямайки 6 сентября 1815 г., ставшем одним из программных документов Войны за независимость, Боливар задолго до ее финала подчеркивал: «Судьба Америки определилась окончательно. Узы, соединявшие ее с Испанией, порваны»2.
Латиноамериканские патриоты надеялись на помощь США - первой республики в Западном полушарии. «Мы одиноки, мы вынуждены обращаться к Северу прежде всего потому, что они наши соседи и братья. А также в связи с тем, что у нас нет ни средств, ни возможностей для контактов с другими странами»3, - писал Боливар. Однако, объявив о нейтралитете, «соседи и братья» фактически встали на сторону Испании, преследуя при этом свои геополитические интересы.
В 20-е годы XIX в. Боливар довольно точно предсказывал основные направления территориальной экспансии США в Новом Свете. «Посмотрите внимательно на карту, - говорил он своему адъютанту генералу О’Лири. - На севере вы увидете США, нашего могучего соседа, дружба которого к нам основана на арифметике: даю тебе столько-то, взамен хочу вдвое больше. Соединенные Штаты захватили Флориду... зарятся на Кубу и Пуэрто-Рико. Если мексиканцы позволят, то они присвоят Техас, да, пожалуй, и всю Мексику»4.
В письме к нему же в 1829 г. Освободитель выразится еще более категорично: «Я думаю, что для Америки лучше было бы принять Коран, чем правительство США, будь оно даже лучшим в мире»5.
«Родина, независимость, свобода!» - под этим лозунгом проходили годы Войны за независимость 1810-1826 гг. Чередовались победы и поражения, неудачи и успехи. 15 лет героического служения, 472 битвы - таков послужной список Боливара - солдата и полководца. С его именем связано и образование целого ряда независимых государств Южной Америки: Боливии, Венесуэлы, Колумбии, Перу, Эквадора.
Хрупкий суверенитет молодых республик мог в любой момент не выдержать экономического и политического, а порой и военного давления наиболее сильных европейских держав, в основном поддерживавших Испанию в ее многолетней кампании по удержанию колоний (да, и США не оставались в стороне). В Европе, как известно, все вопросы, касающиеся международных отношений, решались в те годы в рамках Священного союза. Отсюда стремление Боливара создать «Священный союз народов», который мог бы противостоять «Священному союзу монархов».
1 Busaniche Jose Luis. Bolivar visto рог sus contemporaneos. Mexico; Buenos Aires, 1960. P. 16.
2 Боливар С. Избранные произведения. 1812-1830. M., 1983. С. 50.
3 Bolivar S. Documentos. La Habana, 1975. P. 84.
4 Цит. по: Лаврецкий И. Боливар. M., 1981. С. 160.
5 Latinoamerica. Anuario estudios latinoamericanos 14. Mexico, 1981. P. 58.
109
Часть II. Освободители и мыслители
СИМОН БОЛИВАР
Дважды он пытался практически осуществить идею латиноамериканского единства. Прежде всего он хотел добиться этого путем включения в широкую конфедерацию всех испаноязычных государств Западного полушария. Своеобразной ее моделью могла стать так называемая Великая Колумбия - созданное им государство, в которое вошли на добровольных началах Венесуэла, Колумбия, Панама и Эквадор. Оно просуществовало с 1821 по 1830 г.
Не удалось Боливару решить этот вопрос и на созванном им в 1826 г. Панамском конгрессе. В его планах было учреждение регулярно созываемого конгресса всех латиноамериканских государств в Панаме, т.е. в самом центре Нового Света. Там должны были концентрироваться силы для нейтрализации общей опасности, а в мирное время конгресс играл бы роль посредника и третейского судьи. Но все осталось только в области
проектов. На конгрессе присутствовали лишь делегаты Колумбии,
Перу, Мексики и Центральноамериканской федерации, что разрушило планы Боливара.
Отмеченные выше основные вехи жизни и борьбы Освободителя, его
ПО
идеи и оценки с не меньшим размахом, чем в наше время, изучались и в XIX в. Появился целый ряд важнейших работ латиноамериканских и некоторых европейских авторов. Проанализированный в этой главе дневник адъютанта Боливара генерала О’Лири давно известен в научном мире, но впервые в отечественной историографии столь обстоятельно рассматривается в данном труде. В значительно меньшей степени читатель осведомлен о дневнике французского офицера Луиса Перу Делакруа, находившегося в 20-е годы в ближайшем окружении Боливара.
Луис Перу Делакруа, офицер первой империи, после возвращения в 1814 г. Бурбонов к власти эмигрировал в Испанскую Америку, принимал участие в Войне за независимость на стороне патриотических сил, заслужил доверие и признание Освободителя и в 1828 г. сопровождал последнего в качестве офицера Генерального штаба во время его пребывания в Букараманге. Впечатления от встреч с Боливаром заносил в дневник. В 1869 г. в Париже
Часть II. Освободители и мыслители
дневник впервые увидел свет6. В 1916 г. во французской столице вышло второе издание с предисловием и примечаниями Корнелио Испано.
Уругвайский историк Уго Барбахелата, сравнивая дневники О’Лири и Делакруа, писал в 1912 г.:«... Даниэль Ф.О ’Лири, правдивый и серьезный генерал, со спокойствием, свойственным его ирландской расе, подробно изложил жизнь своего знаменитого начальника и свойственных ему причуд и на этом поставил точку, не обратив внимания на воспоминания Паэса, Сантандера, Москеры. В результате оказалось, что дневник Делакруа лучше других излагает все подробности личной жизни Освободителя, детали, которые, на наш взгляд, воспроизводятся точно, потому что они совпадают со свидетельствами в других книгах относительно психологии и идиосинкразии бессмертного каракасца, и в отдельных параграфах создается впечатление, будто говорит сам Боливар»7.
Приведем несколько примеров, где, на взгляд автора, слышится истинный голос Боливара: «Оставим людям, верящим в предрассудки, продолжать верить в то, что Провидение послало меня и определило целью моей жизни освобождение Колумбии. Обстоятельства, мои способности, характер, мои страсти определили этот путь; мои амбиции, настойчивость и пылкость воображения заставили меня не свернуть с него».
Блестящая характеристика, данная на страницах дневника О’Лири своему самому обожаемому соратнику Хосе Антонио де Сукре, действительно в той или иной мере повторялась в ряде статей и писем Освободителя: «Сукре -рыцарь во всем, это самая организованная голова Колумбии. Он методичен, способен к постижению самых сложных концепций. Это - лучший генерал республики и первый человек государства. Его идеи имеют твердую основу и блестящи по сути. Образец в моральном плане. Имеет великую душу, может убедить и повести за собой людей. Точно оценивает способности человека»8.
В дневнике отражены суждения и точки зрения Боливара по многим актуальным вопросам общественно-политической и культурной жизни того времени. Это, конечно же, и оценки Наполеона, и вопрос о бессмертии души, и проблемы, связанные с Панамским конгрессом 1826 г., и отношение Освободителя к «Истории Колумбии», написанной Рестрепо, и многое другое, практически всё, что волновало тогда только что вступивших на стезю независимого развития латиноамериканцев.
Узкие рамки данной главы, естественно, не позволяют нам рассмотреть весь сонм авторов, посвящавших свои труды Боливару. Остановимся лишь на некоторых из них, представленных в книге «Симон Боливар - Освободитель Южной Америки». Предисловие к тому написал великий испанский мыслитель Мигель де Унамуно.
Мигель де Унамуно называет Освободителя Дон Кихотом, отдавая тем самым ему должное не только как благороднейшему рыцарю, но и как борцу за, казалось, недосягаемые идеалы. Книга увидела свет в конце Второй мировой войны и на этом жестоком фоне, на взгляд Унамуно, «величественно, еще более величественно выглядит фигура нашего Боливара как полковод
6 Delacroix L.P. El Diario de Bucaramanga. P., 1869.
7 Barbagelata H.D. Para la historia de America. P., 1922. P. 74-75.
8 Ibid. P. 72-73.
Ill
Часть II. Освободители и мыслители
ца, как государственного деятеля, как создателя государств и особенно как человека»9.
Сравнение с Дон Кихотом правомерно, по мнению испанского интеллектуала, и потому, что Боливар, как и знаменитый персонаж Сервантеса, один, без генерального штаба, начинал и проводил боевые действия, чтобы добиться единственно возможного и «единственно стоящего мира, мира свободы».
Неслучайно Боливар назван «нашим». Он, как отмечалось выше, потомок аристократической испанской семьи и ему, по мнению Унамуно, присущи все черты испанской расы: «Боливар никогда не был педантом, доктором, кафедральным профессором. Он театрален и восторжен, да, да именно так, театрален и восторжен как Дон Кихот, как его испанская каста, с ее театральностью и склонностью к изумлению... А разве кто забудет фразу почти умирающего Боливара: “Тремя самыми великими глупцами в Истории были Иисус Христос, Дон Кихот и ...я”. Некоторым эта фраза может показаться непочтительной и даже оскорбительной, по меньшей мере в отношении Христа. Другие ее сочтут смесью одной части фантазии и двух частей реальности, однако всё это связано со скудостью воображения недалеких людей. В духовном мире, в котором жил, творил и создавал Боливар - основатель государств, где заканчивалась реальность и начиналась фантазия, или скорее, где заканчивалась фантазия и начиналась реальность, История была легендой»10.
Оригинальна и трактовка Унамуно «наполеонизма» Боливара. Для мыслителя бесспорен факт большого влияния Наполеона на лидера латиноамериканских патриотов, особенно в тех случаях, когда последний не хотел подражать французскому полководцу, что, на взгляд Унамуно, очень напоминало творческую биографию Шатобриана и его отношение к философскому наследию Руссо.
«Наполеонизм Боливара очевиден, - полагал Унамуно, - что нисколько не умаляет достоинств, а скорее возвеличивает его. Только великие, гении и герои способны достичь вершин великих, гениев и героев. В то же время он не был эгоистом, был человечнее Наполеона, призрел тиранию и так достойно отрекся от абсолютизма».
По существу предисловие-эссе Унамуно - анализ психологии великой личности в контексте эпохи. Автор явно симпатизирует Боливару. «Кихотизм Боливара, - отмечает он, - это любовь к славе, амбициозность, истинная амбициозность, а не зависть, не тщеславие педанта, не стремление фигляра сорвать дежурные аплодисменты, отнюдь нет, ему было чуждо это, им двигало тщеславие Дон Кихота, желание завоевать постоянную и заслуженную славу»11.
Большой очерк эквадорского публициста и общественного деятеля Хуана Монтальво, посвященный С. Боливару, касается многих черт характера Освободителя, для которого «Свобода была живым Богом... культом его великой души»12.
Монтальво, отдавая должное достижениям Боливара на военно-политической арене, задает Времени во многом неожиданный вопрос: как люди от
9 Simon Bolivar: Libertador de la America del sur. Buenos Aires, 1944. T. 1. P. 11.
10 Ibid. P. 13.
11 Ibid. P. 16.
112 12 Ibid. P. 39.
Часть II. Освободители и мыслители
несутся к Освободителю через 1000 лет, как его будет оценивать «несправедливая и эгоистичная Европа». Сам же автор и отвечает на этот вопрос: «Людовик XIV, Наполеон - великие люди! Великими являются те, кто способствует развитию цивилизации, кто освобождает народы. Велик Петр I из России, велик Боливар. Первый - цивилизатор, второй - освободитель народов. Людовик XIV был гением деспотизма, Наполеон - гением амбиций и завоеваний. Гений свободы ни в коей мере не должен оцениваться ниже»13.
Из множества проблем, рассматриваемых Монтальво, остановимся на двух: Боливар-Наполеон и Боливар-Вашингтон.
«Наполеон - порождение ужасного кипящего источника, поглощающего монархов, сильных мира сего, угнетающие классы; он подчиняет себе причины и результаты, разрушает все, исходя из своих интересов, и объявляет самого себя угнетателем угнетателей и угнетенных». «Боливар - явление революции, цель которой - покончить с тиранами и декларировать права человека на всем огромном континенте. Оба побеждают. Один является продолжателем старого режима, другой превращает в реальность свои великие, справедливые идеалы. Эти два человека, столь похожие по организации и темпераменту, разнятся в целях...»
Эквадорский мыслитель находит много общего и в их кончине: «Наполеон, осужденный на гибель в пучине морей» и «Боливар, изгнанный и одинокий - на берегу моря».
Несмотря на многие сходства и даже некие мистические совпадения, «в конечном итоге, делает вывод Монтальво, все созданное Наполеоном разрушено, а созданное Боливаром процветает... Созидающий великое и вечное превосходит творящего великое, но эфемерное. Боливар выше Наполеона»14.
Автор ставит еще один исключительно важный вопрос, связанный с причинами огромной популярности во всем мире французского полководца и географически весьма ограниченной известности латиноамериканского. Основную причину этой исторической несправедливости он видит в закате Испании как великой державы и связанным с этим забвением на всех континентах испанского языка. Другой важнейшей причиной Монтальво считал отсутствие в молодых независимых государствах Америки писателей «с орлиным пером», которые могли бы прославить доблести своих героев и поведать о них всем народам земли.
«Наполеон не был бы столь известным, если бы Шатобриан не решился возвести его на Олимп... если бы мадам де Сталь своими жалобами не заставила скулить весь мир... если бы Байрон не поставил его сразу же после Юлия Цезаря, чтобы он (Наполеон. - Е.Л.} плелся за ним, как слепой гигант за Богом, если бы Виктор Гюго не покрыл бы его бальзамом, который этот магический небожитель (Гюго. - ЕЛ.} извлекает одновременно из бука, дуба, мирта и лаврового дерева»15.
Боливар и Вашингтон - лидеры двух войн за независимость, завершившихся победой возглавляемых ими патриотических сил и образованием не-
13 Ibid. Р. 42.
14 Ibid. Р. 105, 106.
15 Ibid. Р. 108.
113
Часть IL Освободители и мыслители
зависимых государств, две фигуры континентального и мирового масштаба. Что общего между ними и что особенное характерно для каждого из этих выдающихся деятелей Западного полушария?
Прежде всего, Монтальво отмечает общность целей - желание завоевать свободу и установить демократию. Вместе с тем пути и способы их решения, считал эквадорский мыслитель, были во многом различными. Боливар должен был преодолевать «бесконечные трудности», а у Вашингтона имелись «широкие возможности» для их разрешения.
«Боливар на многих этапах войны был лишен малейшего материального ресурса и не имел представления, где можно было бы его найти... североамериканцы еще до отделения от матери-Англии были богатыми, цивилизованными, могущественными».
Существенная разница, на взгляд Монтальво, обнаруживается при сравнении ближайшего окружения каждого из них, сторонников и соратников их в различные периоды борьбы и создания независимых государств. «Вашингтона окружали такие же известные люди, как и он сам, иногда даже более заслуженные: Джефферсон, Мэдисон... Франклин... Все они и многие другие, какими бы они великими не были, боролись за осуществление единой цели, были противниками покорности и вкладывали все свои возможности в мощный общий поток сил, и наземных и военно-морских, обрушившихся на английскую армию и победивших ее». В свою очередь, «Боливар должен был убеждать своих офицеров воевать против соотечественников и побеждать их, бороться с тысячами враждебных элементов, настроенных против него самого и независимости, и в то же время сражаться против испанских войск, одерживать победы и терпеть поражения. Задачи Боливара были более сложными и поэтому его победа - более величественна»16.
Созданные в результате победы и того и другого деятеля государства ожидали разные судьбы. Вашингтон основал республику, «ставшую вскоре одной из крупнейших в мире. Боливар также создал великую страну, но менее счастливую... Он был свидетелем того, как она приходила в упадок и, хотя и не была разрушена, оказалась искаженной и бесхарактерной».
Существенную разницу в их судьбе Монтальво объяснял позицией пришедших к власти политических элит: «Последователи Вашингтона, великие граждане, философы и политики, никогда даже не помышляли о том, чтобы разделить на части священное пространство своей матери-родины... в то время как соратники Боливара немедленно начали резать реально созданную Колумбию на части, стремясь захватить как можно больше, ошалев от собственных амбиций и тиранических устремлений»17.
Небольшой очерк Хуана Баутисты Альберди представляет научный интерес, как и любая другая работа этого мыслителя. Данное эссе - семь сюжетов-миниатюр. Первый сюжет - детство Альберди, почти ровесника начала Войны за независимость: «Я родился вместе с Революцией, воспитывался
16 Ibid. Р. ПО, 111.
114 17 Ibid. Р. 112.
Часть II. Освободители и мыслители
вместе с нею. Ее победы неразрывно связаны с воспоминаниями моего детства. Ее догмы и принципы органично вошли в мою молодость, а ее перспективы - в золотые химеры моей жизни... Среди первых впечатлений в Буэнос-Айресе - непрерывный колокольный звон и салют в честь победы Боливара при Аякучо»18 (9 декабря 1824 г. - Е.Л.).
Второй и третий сюжеты - Боливар и Европа. Альберди подчеркивал, что идеи Освободителя на этот счет хорошо известны: «уничтожить на нашем континенте политическую власть Испании и любого другого монархического государства Европы, связанного с нею общностью интересов или кровными узами». Аргентинский мыслитель считал, что одна из задач Панамского конгресса состояла в том, чтобы добиться единства и создать постоянный союз государств, направленный против территориальной экспансии Испании и любой другой страны, стремящейся установить свое господство в Америке. Конгресс должен был предотвратить любую форму европейской колонизации и любое иностранное вмешательство в дела Нового Света.
Альберди отмечал, что все эти идеи возникли у Освободителя сразу же после победы при Аякучо и что, если бы Боливар жил несколько десятилетий спустя, он относился бы к Европе точно так же. В то же время теперь ситуация существенно изменилась: Изабелла II признала независимость латиноамериканских государств и, следовательно, Испания уже является не врагом, а их естественным союзником. Теперь основная угроза этим странам, считал Альберди, исходит от Бразилии и США19.
Следующий сюжет связан с трактовкой фразы Боливара: «Новым государствам Америки (раньше испанской) необходимы короли под именем президентов». Альберди анализировал смысл этой фразы на примере Чили. По существу рассматривался характер власти в переходный период от испанской монархии к независимой республике. Он очень точно отметил специфику этого явления, подчеркнув, что в Чили была принята «конституция, республиканская по форме и монархическая по содержанию». Альберди полагал, что подобный политико-юридический трюк позволил связать прошлое с настоящим. Он был убежден, что «республика, сменяя монархию, не может иметь другую форму. Необходимо, чтобы новый режим унаследовал некоторые элементы старого...»20.
Два раздела, касающиеся особенностей национально-освободительного движения в Аргентине, практически не связаны с Боливаром.
Заключительный сюжет затрагивает проблемы революции и патриотизма. «Патриотизм, - полагал Альберди, - гарантирующий 20 тысяч дуро в год (огромные для того времени деньги. - Е.Л.\ дворцы, почести, разве может он оставить человека честным и убежденным...» С большой горечью он констатировал тот факт, что Боливар, Сукре, Бельграно, Ривадавия, Сааведра, Кордоба, Порталес - патриоты, все отдавшие революции и родине, были вознаграждены за это нищетой и забвением21.
18 Ibid. Р. 225.
19 Ibid. Р. 226.
20 Ibid. Р. 227.
21 Ibid. Р. 229.
115
Часть II. Освободители и мыслители
* * *
Естественно, что в целом образ Боливара в европейской и латиноамериканской историографии XIX в. не был однозначным. Либеральные европейские историки весьма позитивно оценивали огромные перемены в политической жизни Испанской Америки, приветствовали образование независимых государств, отдавая при этом должное Симону Боливару. В то же время в самой Испании знаменитая фраза Освободителя, произнесенная еще в 1814 г.: «Для нас родина - Америка», - и во время Войны за независимость и долгие годы после нее воспринималась официальными кругами и консервативно настроенной интеллигенцией как посягательство на освященные, с ее точки зрения, Историей права на владение «матерью-родиной» колониями Нового Света. Эта позиция предопределила и многолетний процесс признания суверенитета латиноамериканских государств со стороны испанских правительственных кругов, и скорее неприятие, чем объективную оценку роли Боливара консервативной историографией.
В латиноамериканской историографии точки зрения либеральных и консервативных историков на Войну за независимость оказались диаметрально противоположными. Первые считали, что с этого события фактически начинается история латиноамериканских стран, вторые полагали, что период 1810-1826 гг. перечеркнул цивилизаторскую миссию Испании в Новом Свете. Соответственно с этим трактовался и образ Боливара.
ОБРАЗ СИМОНА БОЛИВАРА В «ВОСПОМИНАНИЯХ» ГЕНЕРАЛА О’ЛИРИ
В 1879 г., накануне 50-летней годовщины со дня смерти Боливара в Венесуэле вышел в свет первый том «Воспоминаний» его адъютанта, генерала Даниэля Флоренсио О’Лири. Так было положено начало публикации обширной коллекции документов и материалов, связанных с жизнью и деятельностью Освободителя, которая насчитывала 33 тома (выпуск последних томов был завершен в 1888 г.). Спустя сто лет, в начале 80-х годов XX в. было предпринято новое, факсимильное издание «Воспоминаний», также приуроченное к печальной дате22.
Д. Ф. О’Лири, ирландец по происхождению, родился и рос в Дублине23. В 1818 г. в юном возрасте он прибыл в венесуэльский городок Ангостура, имея чин младшего лейтенанта подразделения «Красных гусар». Это было одно из добровольческих воинских формирований, созданных в Великобри
22 O’Leary D.F. Memorias del General O’Leary. Caracas, 1981. Vol. 1-34. Появление 34-го тома связано с тем, что указатель содержащихся в «Воспоминаниях» документов в новом издании был разбит на две части и соответственно помещен в томах 33 и 34. Об издании 1879— 1887 гг. и его структуре подробнее см.: Gonzalez Guinan F. Testimonio del doctor Gonzalez Guinan // O’Leary D.F. Op. cit. Vol. 1. P. 113-115; Segundo Sanchez M. Las memorias del General O’Leary // Ibid. P. 120-131; Altuve Carrillo L. Introduccion // Ibid. P. 36-46.
23 Точная дата рождения О’Лири неизвестна, сохранились лишь косвенные свидетельства, которые указывают, что он родился в начале XIX в. (в 1800, 1801 или 1802 г.). Подробнее см.: Navarro N.E. Prologo del Monsenor Nicolas E. Navarro П O’Leary D.F. Op. cit. Vol. 1. P. 136— 116	137.
Часть IL Освободители и мыслители
тании годом раньше и направленных в Южную Америку с целью оказания помощи борцам за независимость. По свидетельству самого О’Лири, оказавшись на чужой земле, он сразу же начал собирать сведения и документы, связанные с освободительной войной и ее главным персонажем - Боливаром. Правда, молодой офицер лишь хотел познакомить своих родителей и ирландских друзей с теми впечатлениями, которые захлестнули его во время путешествий по неведомым странам американского континента24 25.
Военная карьера О’Лири развивалась стремительно, что не было редкостью в бурные революционные годы. Он быстро получил звание лейтенанта, затем стал капитаном, в 1819г. участвовал в знаменитом сражении при Боякё и вскоре оказался в штабе Боливара. В 1821 г. О’Лири неплохо проявил себя в битве при Карабобо, впоследствии воевал вместе с Боливаром в Перу, дослужившись до звания полковника, а затем и генерала и снискав дружбу и доверие своего кумира. Боливар поручал молодому адъютанту весьма деликатные миссии. Так, в 1826 г. он направил его в Венесуэлу, где О’Лири должен был проследить, чтобы сепаратистские поползновения генерала Х.А. Паэса не вылились в вооруженный мятеж против Боготы. Незадолго до смерти, как утверждал О’Лири, Боливар высказал пожелание, чтобы преданный соратник, который оставался с ним до последней минуты, написал историю его жизни23.
Когда в декабре 1830 г. Боливара не стало, многие его сподвижники были вынуждены покинуть пределы страны, не избежал этой участи и О’Лири. Отправившись на Ямайку, он приступил к выполнению дела, которому отныне посвятил все свое время, - сбору новых документов, в том числе относящихся к периоду, предшествовавшему его приезду в Венесуэлу, и составлению жизнеописания Освободителя. В итоге О’Лири превратился в самого известного биографа Боливара, чьи сведения считаются достоверными. Свой великий труд он завершил в 1840 г., находясь уже в Каракасе. Впоследствии по поручению британского правительства О’Лири выполнял различные поручения дипломатического характера, и, пребывая в Южной Америке, в 1854 г. умер в Боготе, затем был похоронен в Каракасе в Национальном пантеоне.
В целом «Воспоминания» не являются только воспоминаниями О’Лири, поскольку его личные мемуары (их принято называть «повествованием»26) составляют лишь два тома, хотя и весьма объемных, указанной публикации -это тома 27 и 28, все остальное пространство занимают документы, в основном переписка Боливара, а также декреты, послания Освободителя законодательным и исполнительным органам власти, его обращения к населению, армии и пр.27 Значительную часть документов удалось получить от душепри
24 О Leary D.F. Op. cit. Vol. 27. P. V.
25 Segundo Sanchez M. Op. cit. P. 125; Altuve Carrillo L. Op. cit. P. 36.
26 Отдельное издание «повествования» О’Лири в трех томах было предпринято в Каракасе в 1952 г.
27 Среди адресатов Боливара мы находим лидеров освободительного движения (Ф. Миранда, Б. О’Хиггинс, X. де Сан-Мартин), прославленных генералов (Х.Ф. Рибае, С. Мариньо, Х.А. Паэс, Х.Т. Монагас, Ф. де Сантандер, А.Х. де Сукре), а также многих видных общественных и политических деятелей того времени, губернаторов штатов, друзей и родных.
117
Часть IL Освободители и мыслители
казчиков Боливара (архив Освободителя)28, и на основе их изучения О’Лири довел свое повествование до ноября 1826 г. Оригинал текста был написан на английском языке, а затем переведен на испанский сыном автора Симоном, который и передал его вместе с документами правительству А. Гусмана Бланко. Таким образом, замечательное творение О’Лири выходит за рамки мемуаров, это бережно сохраненная память о славных делах и наполненной суровыми испытаниями жизни Боливара, смелая попытка «пристыдить клеветников как в Америке, так и в Европе»29.
Предваряя рассказ о войне и своем герое, О’Лири написал небольшое «Введение», напоминающее историко-социологическое исследование, в котором представлена широкая панорама колониальной жизни Испанской Америки30. Чтобы выявить исторические предпосылки латиноамериканской революции, автор проанализировал социальную ситуацию, сложившуюся в колониях, их экономическое положение, затронул такие аспекты, как влияние церкви, моральные и религиозные ценности различных общественных классов, их роль в жизни общества, а также обрисовал быт населения колоний и показал влияние окружающей среды на характер и обычаи жителей континента. Как справедливо отмечал один из исследователей трудов О’Лири, вместе с автором «Воспоминаний» читатель присутствует при тех политических, моральных и интеллектуальных изменениях, которые происходили в колониальный период и привели к событиям 19 апреля 1810 г. (восстание в Каракасе и создание революционной Патриотической хунты), а затем перед ним предстает «феномен Войны за независимость»31.
По мнению О’Лири, накануне упомянутых событий в Испанской Америке преобладали роялистские настроения. Каждый раз, когда «искорка разрушения» создавала угрозу миру в колониях, народные массы и верхи стихийно вставали на защиту королевской власти, поэтому нет никаких оснований полагать, утверждал О’Лири, что желание отделиться от метрополии было всеобщим или имело глубокие корни. В подтверждение этой мысли он напоминал о ряде неудачных попыток поднять в колониях знамя восстания, в частности о знаменитом десанте Ф. Миранды, который в 1806 г. намеревался с небольшим отрядом высадиться на венесуэльском побережье недалеко от города Коро. «Провал этой экспедиции, - писал О’Лири, - является еще одним доказательством того, что Южная Америка не была готова к независимости и что огромная масса народа оставалась привержена королевскому правительству»32.
Почему же, несмотря на «слепую преданность» населения короне, освободительная война все-таки разгорелась и 5 июля 1811 г. была провозглаше
28 О’Лири отмечал, что некоторые важные документы пропали в период тяжелых военных кампаний, однако большую часть бумаг ему удалось спасти. Архив Освободителя после его смерти душеприказчики должны были сжечь по требованию политических противников Боливара, которые опасались обнародования компрометирующих их сведений, но, к счастью, архив все-таки попал в руки О’Лири (см.: O’Leary D.F. Op. cit. Vol. 27. P. V-VI).
29 Ibid. P. VI.
30Cm.: Ibid. P. XXXV-LXXVI.
31 Altuve Carrillo L. Op. cit. P. 89.
118 32 О ’Leary D.F. Op. cit. Vol. 27. P. L.
Часть II. Освободители и мыслители
на независимость Венесуэлы, которая, опередив другие испанские колонии, решительно вышла из-под власти метрополии? Чем объясняется столь разительная перемена в настроении общества? Отвечая на этот вопрос, О’Лири указывал на влияние различных факторов: события в самой Испании (французская оккупация и пленение Фердинанда VII), географическое положение Венесуэлы, т.е. ее близость к Северной Америке, которая уже обрела независимость, и относительная легкость проникновения в страну европейских революционных идей. Все это наряду с психическими и расовыми особенностями венесуэльцев способствовало тому, что самая бедная и незаметная колония Испанской империи оказалась во главе мятежа против короны. И все же для того, чтобы произошел взрыв, необходимы были «искра и рука, которая ее зажжет», т.е. идея и дело Симона Боливара, «чье слово проповедовало национально-континентальную независимость Америки и чья шпага ее осуществила»33. Неслучайно образ Освободителя неизменно присутствует в каждой главе «повествования», ведь именно благодаря ему, латиноамериканскому Прометею, свершился великий переход от «слепой преданности» к необратимой и кровавой революции.
* * *
В изображении О’Лири Освободитель выглядит гением и героем, а также предстает перед нами как политик и военачальник, государственный деятель и дипломат, мыслитель и творец истории латиноамериканских народов. Однако все заслуги Освободителя давно уже подробно изложены в научной и публицистической литературе, нас же интересуют не столько факты биографии Боливара и свершенные им великие дела, сколько различные проявления его характера, человеческие свойства его натуры.
Формированию личности Боливара, его жизни до восстания 19 апреля 1810 г. посвящена только первая глава труда О’Лири, причем события того времени автор мог реконструировать лишь по документам и свидетельствам очевидцев. То же относится и к нескольким последующим главам повествования, поскольку до 1818 г. пути Боливара и О’Лири не пересекались. С первой встречи юный ирландский волонтер хорошо запомнил его внешность и подробно ее описал. Будущий Освободитель имел высокий, но не очень широкий лоб, с раннего возраста изборожденный присущими мыслителю морщинами, и густые брови правильной формы. У него были черные глаза, живые и проницательные, длинный красивый нос, на котором располагалась небольшая шишка (в 1820 г. она вдруг исчезла, оставив почти невидимый след), выступающие скулы, впалые щеки, некрасивый рот, немного толстые губы. Зубы у Боливара были белыми, ровными, и он тщательно за ними ухаживал, уши большими, волосы черными (он носил их длинными, пока не начал седеть). Грудь у него была узкой, тело - худым, кожа - смуглой, руки и ступни - маленькими и такой красивой формы, что ему могла бы позавидовать женщина. Его облик, когда он пребывал в хорошем настроении, был приветливым, но становился ужасным в минуты гнева34.
^Altuve Carrillo L. Op. cit. P. 95.
34Cm.: O’Leary D.F. Op. cit. Vol. 27. P. 486-487.
119
Часть IL Освободители и мыслители
История семейства, давшего миру фигуру планетарного масштаба, изложена автором совсем кратко, правда он не забыл упомянуть, что предки Боливара обосновались в Венесуэле еще в период конкисты, со временем разбогатели и приобрели высокое положение в обществе. Далее О’Лири переходит к описанию детства и юности своего героя, отмечая, что противоречивость была свойственна его натуре с самого раннего возраста. Так, маленький Симон отличался понятливостью и хорошей памятью, легко и быстро усваивал все, чему его учили, но, будучи настойчивым и упорным во всех своих начинаниях, он в большей степени демонстрировал приверженность к играм и гимнастическим упражнениям, чем к учебе, и заставить его посещать уроки стоило большого труда. Характер у мальчика был ласковый и открытый, но в то же время раздражительный и беспокойный, и примирить эти качества удавалось лишь благодаря терпению его близких и учителей35.
Как известно, одним из наставников юного Боливара был С. Родригес, человек широко образованный, но необычайно эксцентричный. Он обучал своего подопечного испанскому и латинскому языкам, арифметике и истории, однако успехи Симона в постижении этих наук не соответствовали ни ожиданиям членов семьи, ни дарованию маэстро Родригеса, ни природным способностям мальчика к учебе. Тем не менее между учителем и учеником завязалась тесная дружба, и, несмотря на отсутствие у последнего прилежания и видимых достижений в изучении даже самых элементарных вещей, Родригес оставался очень высокого мнения о талантливом ребенке, чье воображение было живым, даже поэтическим и который удивлял окружающих оригинальностью своих суждений. Симону больше нравилось прислушиваться к разговорам старших, чем беседовать со своими сверстниками36.
К 14-ти годам Боливар был передан под попечительство А. Бельо, который оказался ненамного старше Симона. Смена учителя не способствовала позитивным изменениям в отношении подростка к учебе, более того, по мере взросления он начал проявлять склонность к деревенской жизни, проводя большую часть времени в одном из родовых поместий, где занимался сельскохозяйственным трудом и открыл для себя потрясающую красоту окружающего мира. В сердце молодого человека пробудилась любовь к природе, и эта любовь, «возрастая со временем, стала для него источником простых радостей, восполнявших отсутствие других, которых он был лишен вследствие образа жизни, продиктованного чувством долга»37.
Далее в повествовании подробно описываются начало самостоятельной жизни молодого аристократа, его путешествие в Мексику и поездка в Европу, то незабываемое впечатление, которое произвели на него встречи с известными людьми. Из рассказа О’Лири следует, что в то время Боливару было свойственно некоторое фрондерство. Так, в 1799 г. в Мексике при посещении дворца вице-короля он позволил себе публично высказать смелые соображения по поводу Французской революции; что именно он сказал, не известно, однако окружающие были поражены, а вице-король очень недоволен. Через несколь
35 Ibid. Р. 5.
36 Ibid. Р. 5-6.
120 37 Ibid. Р. 7.
Часть II. Освободители и мыслители
ко лет, путешествуя по Италии, Боливар посетил Рим, и во время церемонии представления его папе Пию VII, несмотря на увещевания испанского посла в Ватикане, отказался опуститься на колени, чтобы поцеловать крест на сандалии понтифика. К счастью, скандала не произошло, а удивленный папа протянул «индейскому юноше» руку и позволил поцеловать кольцо38.
В 1802 г., в период консульства Боливар впервые оказался в Париже. Триумф свободы, новые политические учреждения, расцвет философской мысли и искусств - все это потрясло молодого человека, выросшего на окраине колониальной империи, но главным объектом его восхищения и преклонения стал Наполеон Бонапарт, возглавлявший Французскую республику в качестве первого консула. Как отмечал О’Лири, «Боливар думал о том состоянии деградации, в котором пребывало соседнее государство, и, объясняя его упадок коррумпированностью политических институтов монархии, с юношеской наивностью делал вывод, что только республиканское правительство может обеспечить счастье народа ... с тех пор в нем окрепли республиканские убеждения, которые его никогда не покидали»39.
Во время следующего посещения Франции Боливар увидел совсем иную картину - республику сменила монархия Наполеона I. «Он сделал себя императором, и с этого дня я стал видеть в нем лицемерного тирана, душителя свободы и препятствие на пути прогресса цивилизации», - цитировал О’Лири слова своего кумира40. С другой стороны, Боливар внимательно изучал английское конституционное право и был настолько очарован британскими политическими институтами, что принял решение ввести подобные институты у себя на родине, в том случае, конечно, если он со временем приобретет влияние, необходимое для осуществления этой идеи41. Следовательно, Боливар не отвергал и такую форму правления, как конституционная монархия. Так формировались политические взгляды молодого аристократа, и О’Лири подчеркивал, что в дальнейшем они не претерпели существенных изменений.
Когда в конце 1806 г. Боливар вернулся в Каракас, его душа была переполнена «решительной и смертельной ненавистью ко всему испанскому. Молодой Ганнибал, питая вечную вражду к Риму, испытывал меньшую ненависть к недругам своей родины, чем Боливар к угнетателям своей», - писал О’Лири42. В то же время Боливар и здесь повел себя непоследовательно. Будучи сторонником независимости Венесуэлы, он не принял участия в революционных событиях 19 апреля 1810 г., более того, удалился в свое поместье и оттуда с большим интересом следил за тем, что происходило в столице. Как только восстание победоносно завершилось, Боливар предложил содействие новому правительству. Причина его столь странного поведения оказалась незамысловатой: он был другом генерал-капитана Венесуэлы и не хотел выступать против него. Об этом эпизоде О’Лири повествовал в сочувственном тоне, оправдывая поступок Боливара, проявившего деликатность, которая де
38 Ibid. Р. 8,29.
39Ibid. Р. 12.
40Ibid. Р. 15.
41 Ibid. Р. 35.
42 Ibid. Р. 24.
121
Часть II. Освободители и мыслители
лала ему честь; в то же время О’Лири признал, что в результате некоторые заговорщики Боливару откровенно не доверяли43.
Интересен и другой сюжет из жизни главного героя повествования. Впервые попав в Европу, Боливар осознал, что его образование оставляет желать лучшего. Несмотря на то что теперь он был волен в своих поступках и обладал немалым состоянием, юноша предпочел держаться подальше от общества, чтобы наверстать упущенное. В Париже он нашел хороших учителей и посвятил себя изучению математики, языков, а также произведений древних и современных писателей, проводя дни и ночи за чтением книг. Боливар с такой страстью взялся за учебу, что друзья начали опасаться за его здоровье. В результате он все-таки стал образованным человеком, и в дальнейшем О’Лири отмечал, что Боливар прекрасно говорил и писал по-французски, довольно прилично по-итальянски, правда плохо владел английским языком -ровно настолько, чтобы понимать прочитанное. Он хорошо знал греческую и латинскую классическую литературу, которую всегда с удовольствием читал в переводах на французский язык44. Однако его любимыми авторами стали Ш. де Монтескьё и Ж.-Ж. Руссо. Кроме того, он отдавал предпочтение истории, имел поразительную память на даты, имена и события и мог передать дословно понравившуюся ему фразу45.
Молодому Боливару не всегда было свойственно то благоразумие, которое он проявил при первом посещении Парижа. Следующий приезд Симона во французскую столицу ознаменовался совсем иным поведением, гораздо более присущим людям его возраста и общественного положения. Во-первых, в повествовании рассказывается о том, как Боливар увлекся азартными играми, поставив под угрозу собственное состояние, проиграл много денег, но ухитрился их вернуть и дал зарок больше не играть. Свое обещание он нарушил лишь однажды, когда уже стал президентом Великой Колумбии. Во-вторых, теперь Боливар «покинул Париж с подорванным здоровьем, что стало результатом того образа жизни, который он вел на протяжении последних десяти месяцев»46. О том, каким порокам, помимо карточной игры, предавался уже овдовевший к тому времени Боливар, можно только догадываться, так как автор, правдиво излагая известные ему события, зачастую умалчивал о тех обстоятельствах, которые могли скомпрометировать его героя.
О женитьбе Боливара О’Лири написал совсем немного. Бракосочетание Симона с любимой девушкой, Марией Терезой Родригес дель Торо, состоялось в Испании в 1802 г., и он был очень счастлив, уединившись с женой в своем поместье. Впоследствии Боливар любил вспоминать этот период своей молодости, который считал самым счастливым и безмятежным. Ему были свойственны любовь и привязанность к родным и близким, но семейное счастье Боливара продолжалось менее года - Мария Тереза неожиданно умерла от тяжелой болезни. Возможно, именно глубокое горе и желание забыться заставили девятнадцатилетнего вдовца вести разгульную жизнь в Париже. Безвременная смерть жены потрясла его настолько, что своим холостым друзьям
43 Ibid. Р. 24-25.
44 Ibid. Р. 10,489.
45 Ibid. Vol. 28. Р. 33.
122 46 Ibid. Vol. 27. Р. 19-20.
Часть II. Освободители и мыслители
Боливар всегда искренне советовал, чтобы они не женились. На протяжении всего повествования О’Лири подчеркивал, насколько постоянен был Боливар в дружбе, само это слово стало для него священным, но в случае обмана он не прощал того, кто злоупотребил его доверием. Сам Освободитель, не оставляя без внимания дружеские советы, чувствовал свое превосходство над окружающими и следовал прежде всего голосу собственного разума. Он был велик не только в дружбе, но и вражде. Даже его противники признавали, что «побежденный Боливар был намного ужаснее, чем победивший»47.
Конечно, не все собратья Боливара по революционной борьбе принадлежали к числу его друзей, и в лагере патриотов порой случались серьезные конфликты. Так, довольно прохладные отношения сложились между Боливаром и Мирандой, который не выказывал никакой благосклонности по отношению к своему более молодому соратнику. В период Первой Венесуэльской республики, когда началось наступление испанских войск под командованием генерала Д. Монтеверде, Миранда отстранил Боливара от участия в военной кампании, назначив комендантом крепости Пуэрто-Кабельо, т.е. на должность, которая меньше всего соответствовала его предприимчивому характеру.
Как известно, Боливара обвиняли в том, что он предал Миранду, так как активно способствовал его аресту, в результате чего тот после подписания капитуляции с испанцами не смог покинуть страну, попал в руки врагов и закончил свою жизнь в испанской тюрьме. Однако О’Лири утверждал, что Боливар поступил подобным образом не из мести или неприязни к Миранде, а по принципиальным соображениям. По его версии, Боливар лишь хотел задержать Миранду в Венесуэле, чтобы главнокомандующий побежденной революционной армии потребовал от Монтеверде точного исполнения условий договора о капитуляции. В подтверждение этой версии О’Лири привел отрывки из писем современников событий, в частности другого адъютанта Боливара, полковника Вильсона, который так излагал соображения их общего патрона: «Если Миранда верил, что испанцы будут соблюдать договор, он должен был остаться, чтобы заставить его выполнять; если же не верил, то он являлся предателем, пожертвовавшим своей армией. В любом случае, добавил генерал Боливар, лично он расстрелял бы генерала Миранду как предателя. Эти доводы не лишены основания»48. Иными словами, О’Лири доказывал, что в действительности причиной пленения и гибели Миранды стало не предательство со стороны Боливара, а его высокая принципиальность и чувство долга. В другом письме Вильсон передавал разговор, состоявшийся несколько позже между Боливаром и Монтеверде: «Вы оказали огромную услугу королю, арестовав этого предателя Миранду», - сказал испанский генерал. «Я, сеньор! - воскликнул Боливар. - Вы хотите подшутить надо мной, я его арестовал, чтобы наказать бесчестного человека, который предал родину»49. Монтеверде же вероломно нарушил условия договора о капитуляции, гарантировавшего амнистию участникам восстания.
47Ibid. Р. 13, 14, 487-488, 229.
48Подробнее об этом инциденте см.: Ibid. Р. 73-76.
49 Ibid. Р. 80-81.
123
Часть IL Освободители и мыслители
В противоположность коварным испанцам «благородные американцы оставляли без внимания нанесенные им обиды и демонстрировали редкую сдержанность по отношению к врагам, которые не соблюдали права населения и попирали торжественно заключенные соглашения»: когда, в свою очередь, в Каракас вступила революционная армия, вытеснившая из столицы войска Монтеверде, Боливар также предложил испанцам подписать капитуляцию, условия которой намеревался исполнять с точностью. Однако Монтеверде отказался ее принять, поставив под угрозу жизни своих плененных соотечественников, хотя прекрасно понимал, что по законам военного времени им грозит смертная казнь «только потому, что они родились испанцами»; действительно, спустя некоторое время 4 тыс. роялистов были казнены50.
О’Лири не обошел вопрос и о том, насколько оправданны были жесткие, а порой и откровенно жестокие меры Боливара, применяемые в отношении неприятеля или же провинившихся соратников. Напомним, что в июне 1813 г. появился знаменитый декрет, в котором роялистам объявлялась «война насмерть», что влекло за собой беспощадную расправу с ними, включая пленных. Говоря о сути и значении этого документа, автор был убежден, что его принятие - это честный поступок со стороны человека, не побоявшегося взвалить на себя тяжелую моральную ношу. «Боливар мог бы подражать поведению испанцев, заключая договоры, чтобы их нарушить, объявляя помилования, чтобы внушить доверие неосторожным, а потом бросить их в тюрьмы или вынудить покинуть родину - он мог бы делать все это и многое другое, но в его сердце не было лицемерия. Он предпочел смело нести груз жестокости, а не прятаться под маской притворства». Только политическая целесообразность и суровая необходимость вызвали к жизни этот декрет, и трудно сказать, действительно ли блага независимости стоили пролитой за нее крови, но, полагал О’Лири, не подлежит сомнению, что завоевать свободу было бы невозможно без тех ужасных шагов, которые пришлось предпринять Освободителю51. «Война - это зло, - говорил Боливар, - но еще большим злом являются угнетение и средства, которые его поддерживают»; «лучше война и кровь, чем повиновение и мир с угнетателями»52. «Война насмерть» и казнь пленных вызвали негодование в стане роялистов. С тех пор образ Боливара рисовался ими в самых мрачных тонах - его представляли кровавым, жестоким и неумолимым человеком53.
Сам О’Лири признавал, что, согласно передовым философским теориям, свобода достигается лишь на пути добродетели, но тут же с горечью замечал, что редко встречаются примеры, когда народы завоевывали независимость, следуя этому принципу; поэтому в определенной степени можно извинить людей, которые, движимые отчаянием, прибегают к насилию, несовместимому с их высокими чувствами. Так случилось и с Освободителем - катастрофическое положение республики заставило его с тяжелым сердцем при
50 Ibid. Р. 143, 166. О’Лири подчеркивал, что Боливар настойчиво добивался принятия испанцами условий капитуляции и даже обещал за одного пленного американца отдать двух пленных европейцев (Ibid. Р. 154).
51 Ibid. Р. 129-130.
52Ibid. Р. 238; Vol. 28. Р. 244.
124 53 Ibid. Vol. 27. Р. 192.
Часть II. Освободители и мыслители
бегнуть к суровым репрессиям. Насилие, санкционированное Боливаром, было спровоцировано недостойным поведением испанцев, которые нарушали соглашения, использовали недопустимое коварство, не останавливаясь перед многочисленными жертвами, и в своей безумной ярости придали войне сходство с конкистой54.
Репрессии, применявшиеся по отношению к соратникам Боливара, совершившим серьезные проступки, автор также оправдывал условиями военного времени, когда должны действовать особые законы. Показателен в этом отношении случай с генералом М. Пиаром, произошедший в 1817 г. и подробно описанный в мемуарах О’Лири. Амбициозный Пиар, недовольный жестким руководством со стороны Освободителя, объявил его тираном, узурпатором и вышел из повиновения, призвав товарищей по оружию последовать его примеру и потребовать ограничения власти диктатора. Боливар, узнав об интригах Пиара, попытался вернуть его на правильный путь, написав ему несколько дружеских писем примирительного характера. Не достигнув цели, верховный главнокомандующий отдал приказ арестовать мятежного генерала, так как его действия могли спровоцировать гражданскую войну. В итоге Пиар был задержан, препровожден в Ангостуру и предан военному суду, который признал его виновным в дезертирстве, мятеже и предательстве и приговорил к смертной казни, вскоре приведенной в исполнение. Разрешение этого кризиса имело важное значение для судьбы республики, поскольку, как заявил сам Боливар, Пиар призывал не только к гражданской войне, но и к анархии55. Сурово обращался Освободитель и с теми соратниками, которые ради наживы могли пожертвовать честью и патриотизмом, присваивая государственные средства. Когда Боливар узнавал о таких фактах, его гнев был ужасен, однако и в этом случае он считал необходимым держаться в рамках закона56.
На пике своей военной и политической карьеры Освободитель разошелся во взглядах с другим известным лидером освободительной революции, X. де Сан-Мартином. В повествовании О’Лири мы находим сравнительную характеристику этих двух генералов. В его представлении Боливар был чистосердечен и доверчив, горяч в дружбе и великодушен по отношению к врагам, Сан-Мартин, напротив, холоден и лицемерен, не умел прощать обиды и не желал оказывать кому-либо помощь, если это не приносило ему выгоды. Боливар унаследовал значительное состояние и умер почти в нищете, Сан-Мартин родился и вырос в бедной семье, а потом разбогател. Он принял титул «Покровителя Перу», тогда как Боливар отказался от короны, которую ему предлагали в Колумбии57.
Опровергая утверждение о диктаторских наклонностях Боливара, исходившее от его недругов, автор опять-таки ссылался на чрезвычайные обстоятельства, сложившиеся в ходе освободительной войны. «Он понимал, - писал о Боливаре О’Лири, - что только централизованная власть могла придать импульс революции, и впоследствии удерживал в своих руках эту власть, по
54Ibid. Р. 143-144.
55Ibid. Р. 397, 422, 428.
56Ibid. Vol. 28. Р. 264.
57 Ibid. Р. 159.
125
Часть II. Освободители и мыслители
лученную им благодаря победе и воле народа»58. О’Лири придерживался о власти того же мнения и, оправдывая политику Освободителя, указывал на то, что народ Южной Америки и при колониальном режиме, и при республиканском строе оказался совершенно не приспособлен к существованию в условиях демократии: местное население было невелико и разнородно в этническом отношении, проживало на обширных территориях с различными климатическими условиями, объединяющим началом являлись только религия и язык. Иными словами, в такой ситуации было трудно должным образом воспользоваться плодами независимости, следовало руководствоваться здравым смыслом и опытом, установить сильную власть и не поддаваться демагогическим заявлениям. Боливар выступал не столько против демократических общественных институтов, сколько против федеративного устройства страны, считая, что оно похоронит республику. В дальнейшем, сокрушался О’Лири, диктаторская корона, увенчавшая лоб Боливара, превратится для него в корону из шипов59.
Биограф Боливара всячески опровергал утверждения о приверженности Освободителя диктаторскому правлению, приводя яркие примеры его гуманизма, который проявился во многих инициированных им законодательных актах. Так, в июле 1816 г. был издан декрет об отмене рабства, расцененный О’Лири как величайшее достижение революционной власти. «Никогда еще власть не использовалась столь достойным образом, как это сделал тогда Боливар, уничтожив тот позор цивилизации, который, попирая справедливость, человечность и законы природы, нарушал права значительной части человеческого рода, низводя ее до скотского состояния», - писал О’Лири60. Отмечал он и гуманное отношение Освободителя к индейцам, законодательные акты, принятые в Куско, когда индейцы были избавлены от тяжелых повинностей одновременно с восстановлением древних законов, защищавших права коренного населения, а каждый индеец или индианка, независимо от возраста, получали участок земли. «В Боливаре, казалось, воплотился дух Лас Касаса», -восхищенно констатировал О’Лири61. Боливар проявил редкое благородство, когда в Венесуэле началась конфискация собственности роялистов, и оставил часть ее в руках их жен и малолетних детей. Сам О’Лири полагал, что жестоко отнимать имущество у тех, кто остался верен своим убеждениям, но плачевное состояние казны республики делало эту меру неизбежной, надо было продолжать войну, поэтому нельзя упрекать Боливара за то, что он сделал ради общественного блага62. Оценивая действия Освободителя, О’Лири доказывал, что его правление только называлось диктатурой, но таковой на самом деле не являлось, так как он всегда стремился к соблюдению законности.
Боливар был способен не только на решительные действия, но и на разумные компромиссы - особенно тогда, когда его положение главнокомандующего или президента было не очень прочным. В этом случае он умел договариваться с командирами разных рангов, и ярким тому примером стали
58 Ibid. Vol. 27. Р. 180.
59 Ibid. Vol. 28. Р. 100-101, 187; Vol. 27. Р. 186.
60 Ibid. Vol. 27. P. 346.
61 Ibid. Vol. 28. P. 366-367.
126 62 Ibid. Vol. 27. P. 420.
Часть II. Освободители и мыслители
его взаимоотношения с Паэсом, командовавшим армией льянерос. В начале второго этапа революционной войны единственной гарантией и источником власти Освободителя была лояльность со стороны военных предводителей-каудильо. Паэс, отличавшийся властным характером и не склонный к субординации, о чем прекрасно был осведомлен Боливар, мог нанести существенный вред общему делу, но Освободитель благодаря своей мудрой политике ухитрился сохранить единство среди революционных генералов. «Действительно, - отмечал О’Лири, - он умел обуздать свою железную волю и уступить, когда сопротивляться или противоречить было неразумно, но всегда стремился к тому, чтобы уступки не наносили удар по его авторитету и не роняли его в глазах подчиненных»63.
Рождение Боливара-военачальника началось после падения Первой республики и прибытия группы венесуэльских патриотов в Новую Гранаду. Там Боливар получил скромную должность командира небольшого отряда, расположившегося на левом берегу р. Магдалены в глухой деревушке под названием Барранка, и категорический приказ ни в коем случае не покидать занятых позиций, однако он в очередной раз совершил поступок, который можно оценивать с разных точек зрения. Нарушив дисциплину, Боливар совершил самовольный рейд по окрестным территориям, освободив от испанцев ряд населенных пунктов. Конечно же, неисполнение приказа являлось серьезным воинским преступлением, но О’Лири и здесь оказался на стороне Боливара, следуя принципу «победителей не судят»: ведь «это не для возвышенных душ - спокойно переносить пренебрежение, и не для гения - с легкостью подчиняться суровой военной дисциплине». В то же время О’Лири признавал, что Боливар был не совсем прав, так как «непослушание, хотя и сопровождаемое триумфом, разрушает дисциплину», и потому никто из сослуживцев не считал поведение Боливара примером для подражания64.
Впоследствии военный талант Освободителя проявился в полной мере -как в упорных сражениях с неприятелем, так и в передвижениях по бескрайним просторам южноамериканского континента. Совершая стремительные переходы из одной провинции в другую, Боливар неоднократно пересекал горный хребет Анд. Этот путь в любое время года оставался трудным и опасным, но «такова была его судьба - преодолевать препятствия, которые казались непреодолимыми». Быстрые и умелые действия Боливара изумляли современников, так же как и его поразительное везение, когда он побеждал противника, располагавшего более многочисленной и дисциплинированной армией и всеми необходимыми ресурсами. Если ему приходилось обороняться, предпринимаемые им усилия вызывали не меньшее восхищение, Боливар стойко держался, атакованный превосходящими по численности войсками неприятеля. Освободитель выходил победителем из многих битв с роялистами, но в случае поражения необычайно быстро восполнял потери и снова побеждал. Однако были в его жизни и минуты отчаяния. Так, в 1817 г., во время сражений с испанцами в районе Ангостуры наступил момент, когда Боливар уже настолько не верил в свое спасение, столкнувшись с реальной опасностью попасть в
63 Ibid. Р. 453.
64Ibid. Р. 98.
127
Часть II. Освободители и мыслители
руки неприятеля, что даже обнажил горло и схватил кинжал, чтобы совершить самоубийство, что, конечно, можно расценить как слабость65.
О Боливаре-полководце О’Лири писал в самых возвышенных тонах, считая его величайшим военным гением. Он отмечал, что Освободитель всегда очень тщательно готовился к военным кампаниям, лично проверяя состояние дел. Его приказы и инструкции, которые он давал подчиненным, были образцами с точки зрения их ясности и четкости. В перерывах между сражениями он вникал во все тонкости армейской жизни, порой не прибегая к помощи адъютантов или секретаря, заботился о том, чтобы были обеспечены потребности солдат, внимательно изучал счета за поставки военного снаряжения66. «Я никогда не видел человека, - писал О’Лири, - который демонстрировал бы такую активность и результаты действий которого наилучшим образом соответствовали бы затраченным усилиям. Месяц назад не хватало всего, а теперь все готово. Казалось, что он использовал волшебную палочку»67.
В то же время и Боливару, как всякому смертному, было свойственно ошибаться - не столько в плане военной стратегии, сколько в оценке внутренней ситуации на родине. Так, он явно отдавал предпочтение Каракасу, преувеличивая патриотизм населения столицы и количество ресурсов, которые город может предоставить тому, кто его возьмет. Чтобы овладеть Каракасом или прийти на помощь его жителям, Боливар не раз откладывал более важные военные операции, что, по мнению О’Лири, стало причиной многих ошибок на протяжении его военной карьеры68.
В повествовании О’Лири постоянно говорится о героизме Освободителя, приводятся яркие свидетельства его поразительного мужества и самообладания. Так, в марте 1812 г., когда в Каракасе произошло страшное землетрясение, сопровождавшееся многочисленными жертвами и катастрофическими разрушениями, Боливар, вопреки советам друзей, рискуя жизнью, вышел на площадь к жителям столицы, внимавшим яростной проповеди монаха - Божественное Провидение обрушило кару на мятежников! Враждебно настроенная, фанатичная толпа готова была растерзать Боливара, но он сумел заставить монаха замолчать, а затем с помощью шпаги и нескольких солдат разогнал недовольный народ69. В последующие годы героизм и смелость Освободителя проявились главным образом в многочисленных сражениях и походах, которые с большим старанием описал его верный адъютант.
Судьба редко дарила Освободителю минуты отдыха, он просто не мог отдыхать, пока существовали непобежденные враги. О’Лири описал распорядок дня Боливара, когда тот, завершив множество трудных дел, пребывал в Кукуте, где вел образ жизни, который считал праздным. Боливар вставал в шесть часов утра, одевался, приводил себя в порядок и отправлялся в конюшни, чтобы осмотреть лошадей. Затем он возвращался в свой кабинет, где читал до девяти, потом завтракал, после завтрака принимал доклады военного министра, начальника штаба и секретаря, диктовал ответы на письма, быс-
65 Ibid. Р. 133-134; 227-228; 401.
66 Ibid. Vol. 28. Р. 98, 196.
67 Ibid. Р. 257.
68Ibid. Vol. 27. Р. 370.
128 69 Ibid. Р. 49-50.
Часть II. Освободители и мыслители
тро решая возникающие проблемы. Пообедав, Боливар совершал прогулку верхом. Вечером он беседовал с друзьями или приглашенными к нему офицерами, в девять часов отправлялся в спальню, где читал до одиннадцати, и наконец отходил ко сну. Иногда он писал статьи для газет, выходивших в Ангостуре и Боготе, и даже сочинял стихи. Боливар был не тем человеком, который, как не раз подчеркивал его биограф, призван был править во времена мира и спокойствия. Освободитель полагал, что недостаточно завоевать независимость, необходимо довести дело до конца, обеспечив сохранение обретенной свободы на вечные времена70.
Среди выдающихся качеств Боливара О’Лири отмечал бескорыстие, постоянную готовность пожертвовать личными интересами, в том числе карьерой и состоянием, во благо родной страны. Устав от нападок со стороны политических противников, он подумывал отказаться от руководства Великой Колумбией и в одном из писем даже называл имена людей, которые, с его точки зрения, могли бы возглавить республику. Среди них были и те, кто не одобрял политику Освободителя или испытывал враждебные чувства к нему, однако на протяжении всей жизни, утверждал О’Лири, он всегда ставил интересы родины выше собственных71.
Сам нуждаясь в средствах, Боливар никогда не отказывался вносить денежные пожертвования в пользу армии или населения и неоднократно покрывал расходы, связанные с государственной службой, из своего кармана. Однако этих денег было недостаточно, и тогда приходилось прибегать к займам, порой под честное слово, как это было в 1823 г., когда казна республики оказалась пуста. Собрав состоятельных предпринимателей, Боливар попросил их предоставить заем на сумму 300 тыс. песо. Все знали, насколько твердо он выполняет свои обещания и как экономно тратит общественные деньги, поэтому ему была предоставлена указанная сумма. Освободитель по возможности никому не отказывал в помощи, даже если его об этом не просили, что, по мнению О’Лири, свидетельствовало о том, что ни воинская слава, ни тяжкий труд политика не могут вытравить из человеческого сердца лучшие чувства. Для себя же Боливар не требовал никакого вознаграждения. Так, в связи с особыми заслугами перуанский конгресс предоставил ему 1 млн песо в личное пользование и столько же - для распределения между генералами, офицерами и солдатами Освободительной армии, одержавшей в 1824 г. победу при Аякучо. Боливар категорически отказался от своего миллиона, и после долгих споров депутаты предложили, чтобы эти деньги были потрачены во благо той страны, где он родился. Это компромиссное решение вполне устроило Боливара, и первая порция денег, 20 тыс. песо, была передана для создания школ в Каракасе72.
Освободитель был неприхотлив в быту, умел стойко переносить лишения и неудобства. Находясь на Ямайке, куда он отправился после падения Второй Венесуэльской республики, Боливар вел уединенный и крайне экономный образ жизни. Скромные средства, предоставленные ему одним из английских друзей, он разделил со своими товарищами по изгнанию. Все это глубоко по-
70См.: Ibid. Vol. 28. Р. 31-33, 106, 176.
71 Ibid. Р. 96.
72Ibid. Vol. 27. Р. 82; Vol. 28. Р. 226, 232, 340-343, 348.
5. История Латинской Америки
129
Часть II. Освободители и мыслители
ражало О’Лири, который знал, что его герой был рожден в роскоши и имел аристократические привычки, пока революция не подвергла испытаниям его характер. У Боливара был хороший аппетит, но он, как никто другой, умел переносить голод. Большой ценитель и знаток хорошей кухни, Боливар с удовольствием поглощал и простую пищу, которую употребляли пастухи-льяне-рос или индейцы, любил хорошие вина, однако никто никогда не видел, чтобы он пил много. Его отвращение к пьяницам и игрокам было известно, но особенно он ненавидел сплетников и лгунов. При этом Боливар был настолько обходительным по отношению к людям, что даже не допускал, чтобы в его присутствии о ком-либо отзывались плохо73.
Боливар казался неутомимым, умел преодолевать усталость, часто занимался физическими упражнениями, мог подолгу танцевать и отличался редким трудолюбием. Обычно он спал всего по пять-шесть часов в сутки, причем засыпал где угодно: в гамаке, в походной кровати, на шкуре или на земле, завернувшись в свой плащ. Его сон был легким, а пробуждение - быстрым. В зоркости и тонкости слуха Боливар не уступал даже пастуху-льянеро, ловко обращался с оружием, был искусным наездником. Питая страсть к лошадям, он лично проверял, насколько хорошо за ними ухаживают. Боливару были свойственны и такие качества, как тщательность в выборе одежды и чистоплотность74.
О’Лири отмечал выдающиеся ораторские способности Освободителя, который хорошо и убедительно говорил, был приятным собеседником, любил рассказывать анекдоты из своей прошлой жизни, умел располагать к себе людей, легко вызывая их доверие. Его речи и рассказы были образны и оригинальны, а воззвания являлись образцом красноречия. Боливар много читал, но редко что-либо писал собственноручно, за исключением писем членам своей семьи или близким друзьям, но когда он диктовал послания, то, подписывая их, обязательно сам добавлял пару строк75.
Скромность Боливара также восхищала О’Лири, который на протяжении повествования неоднократно подчеркивал эту черту его характера, хотя и не отрицал, что определенные амбиции у Боливара все-таки были, и он хотел играть первую роль в деле завоевания независимости родины. Так, когда в 1814 г. Национальный конгресс Венесуэлы присвоил ему почетное звание Освободителя, Боливар принял его с благодарностью, заметив, что ценит гораздо выше, чем императорскую власть. Вспоминая своих боевых соратников, являвшихся, как он сказал, подлинными освободителями родной страны, Боливар заявил: «...оказанная мне честь настолько превосходит мои заслуги, что я не могу принять это без смущения». Тем самым, по мнению О’Лири, он продемонстрировал, что его судьба неотделима от судеб товарищей по оружию, а ведь Боливар мог бы присвоить славу и почести, которые обеспечила ему победа, но, проявив благородство, разделил лавры с теми, кто помогал ему побеждать76. Депутаты различных конгрессов не раз отдавали должное подвигам Освободителя, принимая соответствующие декреты, однако на огромных просторах Колумбии нет ни колонны, ни статуи, ни бюста, ни иного
73 Ibid. Vol. 27. Р. 309-311,487.
74Ibid. Р. 487.
75 Ibid. Р. 488, 489.
130 76 Ibid. Р. 168, 170.
Часть II. Освободители и мыслители
памятника, прославляющего имя Боливара и его дела (эти слова были написаны О’Лири в 1832 г.). Освободитель относился к этому равнодушно, ему не хотелось видеть себя в мраморе или бронзе, может быть потому, что он знал нравы своих соотечественников. Боливар предвидел, полагал О’Лири, что если в его честь возведут монументы, настанет день, когда они будут разрушены, потому что, к несчастью, межпартийная ненависть в Южной Америке намного сильнее, чем у любого другого народа мира77.
Отмеченное О’Лири отношение Боливара к офицерам и солдатам также свидетельствовало о благородстве его души. Если подчиненные докладывали ему о каких-либо злоупотреблениях или подавали жалобы, то все это обязательно рассматривалось, и в случае соответствия изложенных фактов действительности принимались необходимые меры. Боливар никогда не оставлял без ответа полученные им письма, даже если они исходили от людей невысокого ранга. Обладая необычайно емкой памятью, он помнил не только всех офицеров, но и государственных служащих. Хорошо разбираясь в людях, Боливар с первого взгляда мог определить, к какому делу пригоден каждый из них, и очень редко ошибался78.
После объединения Венесуэлы и Новой Гранады популярность Освободителя, казалось, росла вместе с республикой. Теперь Боливар был уже не просто «удачливым каудильо», каковым его ранее считали, а находился в зените славы и занимал высокую должность президента большого и сильного государства. Когда в 1821 г. он прибыл в венесуэльскую столицу, «энтузиазм жителей Каракаса граничил с безумием», и, хотя Освободитель въехал в город ночью, огромное количество людей, желающих с ним встретиться, наводнило дом, где он остановился. В дальнейшем, посещая провинциальные города и столицы департаментов Великой Колумбии, он встречал столь же восторженный прием со стороны населения. Во время вояжа по перуанскому побережью его с радостью приветствовали индейцы, даже на вершинах Анд воздвигались триумфальные арки, и ликующие жители славили Освободителя. Иными словами, «Боливар был идолом для народа, а его враги, если таковые в то время и имелись, стыдились проявлять свои чувства». О’Лири полагал, что лишь высокий личный авторитет Освободителя способствовал сохранению единства республики, и одного его имени было достаточно, чтобы пресечь в зародыше призывы к гражданской войне79.
Как уже упоминалось, О’Лири был не только соратником, но и другом Боливара, хотя, по признанию автора повествования, однажды их дружба подверглась серьезному испытанию - в 1826 г. они не сошлись во мнениях по поводу кризиса в Венесуэле, связанного с сепаратистскими действиями Паэса80. Однако вскоре их отношения наладились, и О’Лири с горечью
77Ibid. Vol. 28. Р. 98.
78Ibid. Vol. 27. Р. 229-230, 488-489.
79Ibid. Vol. 28. P. 93, 360, 363; 587; 147, 331.
Navarro N.E. Op. cit. P. 139. В связи с опасностью выхода Венесуэлы из состава Великой Колумбии Боливар был готов принять против сепаратистов любые меры, даже если они противоречили конституции, О’Лири, напротив, полагал, что конституцию необходимо соблюдать, несмотря ни на что, т.е. примкнул к оппозиционному Боливару лагерю, чем вызвал его недовольство и раздражение. Подробнее см.: Segundo Sanchez М. Op. cit. Р. 125.
131
Часть II. Освободители и мыслители
наблюдал, как недруги Боливара плетут хитроумные интриги, добиваясь его дискредитации в глазах общественного мнения. «В то время, - вспоминал О’Лири, - создавались сообщества, называемые кружками, главной целью которых было подорвать репутацию Освободителя и посеять недовольство среди представителей различных групп населения Колумбии. Оппозиционная пресса с каждым днем все более воспламенялась, вменяя Освободителю в вину всякого рода ошибки и даже преступления»81. Предпринятая против него атака крайне изумляла Боливара, а клевета глубоко раздражала. «Никто не был столь чувствителен к подобным нападкам, как Боливар, - писал О’Лири. - Я много раз видел его, полного ярости или, скорее, переживающего несказанную муку после прочтения в какой-либо презренной газетенке направленной против него статьи. Хотя такое поведение не характерно для возвышенных душ, в действительности оно свидетельствовало о величайшем уважении к общественному мнению»82. И при жизни Освободителя, и после его смерти О’Лири использовал все возможности, включая прессу и частные беседы, чтобы защитить его имя.
Появление такой личности, как Боливар, не было случайным. Еще в начале повествования О’Лири рассказал о встрече Боливара с известным путешественником А. Гумбольдтом, которая произошла в Париже незадолго до освободительной революции, и передал их беседу. Боливар спросил у Гумбольдта, могут ли, с его точки зрения, испанские колонии управляться самостоятельно, и тот ответил, что они к этому готовы, так как достигли политической зрелости, но он не знает ни одного человека, способного возглавить дело их освобождения. В связи с этим О’Лири зяметил: «Во времена политических потрясений и смуты в редких случаях не находится человека, возвысившегося над обстоятельствами». Подвиг Освободителя, таким образом, был предрешен, поскольку неизбежно должен был появиться лидер, взявший на себя великую миссию - освобождение латиноамериканских народов от колониального угнетения. Этому Боливар посвятил всю свою жизнь, об этом были все его мысли, и он сумел пробудить в других людях чувства, владевшие им самим, прежде всего чувство патриотизма, которое, по словам О’Лири, всегда вело его героя по жизни83.
Повествование кажется незавершенным, так как автор не написал заключительной главы, в которой принято подводить итоги, а неожиданно оборвал свой рассказ, лишь процитировав в конце воззвание Боливара к населению Колумбии, обнародованное в ноябре 1826 г. Этот документ неоднократно комментировался на страницах мемуаров О’Лири, однако он считал его настолько важным для характеристики личности Освободителя, что решил сделать эти слова своего кумира завершающим штрихом портрета -именно в этом воззвании Боливар с негодованием отверг обвинения со стороны противников, упрекавших его в амбициозности и монархических устремлениях84. О’Лири часто упоминал о будущих невзгодах Боливара, но,
81 Цит. по: Navarro N.E. Op. cit. Р. 139.
O’Leary D.F. Op. cit. Vol. 27. P. 489; Vol. 28. P. 95.
83 Ibid. Vol. 27. P. 18-19; Vol. 28. P. 188.
132 84 Ibid. Vol. 28. P. 680.
Часть II. Освободители и мыслители
видимо, сознательно не стал описывать последние, трагические годы жизни этого великого человека, оставляя его на той вершине, с которой он ненадолго был низвергнут завистниками и недоброжелателями, чтобы взойти на более высокий пьедестал в качестве национального героя всех латиноамериканцев.
ИСПАНОАМЕРИКАНСКИЕ ПРОСВЕТИТЕЛИ Глава 3
СИМОН РОДРИГЕС И АНДРЕС БЕЛЬО
Крах «старого режима» и эпоха Войны за независимость породили выдающихся людей, мыслителей, политиков, просветителей. Среди них выделяются имена венесуэльцев Андреса Бельо и Симона Родригеса. Эти великие венесуэльцы ощущали себя гражданами мира и патриотами-американцами. Большая часть их жизни прошла вне их малой родины. Их духовное наследие принадлежит не только Венесуэле, которую они искренне и по-сы-новьи любили, но и Испаноамерике в целом.
Выдающимся венесуэльцем, испаноамериканцем, просветителем и мечтателем был вечный скиталец, учитель Симона Боливара, экстравагантный поэт и писатель, всех удивлявший Симон Родригес Карреньо (1769-1854). В письме С. Родригесу Боливар восклицал: «О, мой учитель! Вы, вне всякого сомнения, самый удивительный человек на свете!»1 Как выразился чилийский писатель Аугусто Оррего Луко, его мысль всегда достигала тех высот, где гениальность граничит с безумием2.
С. Родригес родился в Каракасе. Он был педагогом. В 1794 г. Родригес представил в муниципалитет Каракаса свой план реформ школьного образования в Венесуэле «Размышления о пороках, угнетающих начальную школу в Каракасе, и о способах ее реформирования». Аюнтамьенто (мэрия) приняло проект Родригеса и даже назначило его директором всех начальных школ. В эти годы он познакомился с Симоном Боливаром, с которым судьба связала его тесной дружбой на всю жизнь. В 1797 г., будучи замешанным в анти-испанском заговоре Пикорнелла и Гуала, Родригес был вынужден покинуть Венесуэлу. Первоначально он уехал на Ямайку, затем в США и Францию. На родину он так никогда и не вернулся. В 1805 г. вместе со своим бывшим учеником Боливаром путешествовал по Европе. В Риме они дали клятву освободить Америку от испанского ига.
В 1823 г. по призыву Боливара, получившего титул Освободителя, Родригес переехал из Лондона в Колумбию, где с энтузиазмом принялся за осуществление своего проекта создания новой системы просвещения. Впоследствии он писал: «Я возвратился из Европы, где прожил целых двадцать лет, с
1 Garcia Васса J.D. Simon Rodriguez: Pensador para Amercia. Caracas, 1978. P. 9.
2 Cm.: Huneeus Gana J. Cuadro historico de la production intelectual de Chile. Santiago, 1910.
Vol. l.P. 104.	133
Часть IL Освободители и мыслители
целью встретиться с Боливаром не для того, чтобы он мне покровительствовал, а для того, чтобы он помог мне провести в жизнь мои идеи во имя общего дела»3. В 1824 г. в Боготе он основал школу «Дом общественной индустрии», ставшую предшественником народных ремесленных училищ, появившихся лишь в XX в. Во главу угла своей системы просвещения, как истинный руссоист, он ставил сочетание обучения ремеслу и общим образовательным предметам, трудового воспитания и классического образования4. В 1825 г. он занял пост Директора департамента просвещения в новой республике Боливия. Однако из-за разногласий и взаимной неприязни с А.Х. Сукре покинул эту страну, отправившись сначала в Перу, затем в Чили, где жил некоторое время. Знаменитый венесуэлец оставался в Чили до 1842 г. Он опубликовал там многочисленные статьи и работы, среди которых выделялась книга «Общественные свет и достоинство», изданная в 1834 г. в Консепсьоне. В 1842 г. он уехал в Перу, потом в 1849 г. в Колумбию, в 1851 г. в Эквадор. Умер в Амота-пе в Перу в 1854 г. Этот удивительный мыслитель, мечтатель, поэт и экстравагантный философ оставил земетный след в развитии общественной мысли Чили, Перу, Боливии.
С. Родригес был руссоистом, испытал большое влияние английских радикалов, либеральной экономической школы. По мнению А.Ф. Шульговско-го, Симон Родригес, являясь продолжателем идей Руссо, представлял собой «мост» между эпохой Просвещения, а точнее ее революционно-демократического крыла, и утопическим социализмом5. С.Родригес был знаком с работами Сен-Симона, Фурье и Оуэна, распространял их идеи среди молодежи Чили и Перу6. Чилийский либеральный историк Х.В. Ластаррия, который познакомился с С. Родригесом в доме Андреса Бельо, писал впоследствии о нем: «Дон Симон Родригес был подлинным реформатором, чье имя должно находиться рядом с Оуэном, Сен-Симоном и Фурье. Это великий гений, внимательный наблюдатель и независимый ум, до всего дошедший и все понявший сам»7. По Симону Родригесу, путь преобразований лежал через революцию «сверху», однако при этом он требовал уважения к представительству простого народа, с которым сам себя идентифицировал: «Народ еще несовершеннолетний, и ему надо дать все блага, не спрашивая его. Но нельзя все время несправедливо утверждать, что этот народ вечно будет неспособен представлять власть. Он еще ребенок, но не слабоумный, как то думают короли!.. Сочинять законы для народа не так трудно, как некоторые воображают. Гораздо труднее создать народ-законодатель, и это то, что мы пытаемся сделать в Испанской Америке»8.
Симон Родригес считал себя либералом, ибо это течение, по его словам, противостояло рабству, и это его главная характеристика. Он критически от-
3 Цит. по: Шулъговский А.Ф. Симон Родригес: человек и мыслитель (к проблеме генезиса утопического социализма в Латинской Америке) // Латинская Америка. 1980. № 7. С. 5.
4 Oliveri G. Simon Rodriguez: un revolucionario П EDUCERE, ideas у personajes de la educacion latinoamericana у universal. 2000. N 9. P. 137.
5 Шулъговский А.Ф. Симон Родригес... С. 13.
6 Письмо Симона Родригеса к Франсиско Бильбао от 1 апреля 1848 г. // Archivo Nacional de Chile. Archivo de Fernandez Larrain. Vol. 52. F. 46.
7 Цит. no: Garcia Васса J.D. Op. cit. P. 44.
134 8 Ibid. P. 54-55.
Часть II. Освободители и мыслители
носился ко всем новомодным теориям, но призывал к социальному эксперименту: «Подлинные социальные идеи не формируются в головах, а осуществляются на практике»9. Родригес осуждал попытки местных политиков искать модель общественного устройства в Европе или Северной Америке: «Не говорите о мудрости и учености Европы... поскольку если мы откинем блестящие покрывала, то увидим ужасающую картину её бедности и её пороков, которые особенно ясно заметны на фоне её невежества»10. С его точки зрения, главным дефектом эпохи было сребролюбие и стремление к прибыли во что бы то ни стало11. Он мечтал о реализации в Америке идей «Утопии» Томаса Мора12. С. Родригес считал, что Испанская Америка создаст идеальное государство, не имеющее себе подобных, не пытаясь копировать европейские или североамериканские образцы. Он писал: «Где мы должны искать модель общества? Испанская Америка сама по себе самобытна. Такими же самобытными должны быть ее общественные институты и правительства. Мы либо будем изобретать, либо будем ошибаться»13. И далее: «Америка призвана (если бы это понимали ее правители) стать образцом хорошего общества... Все уже опробовано (особенно в Европе). Возьмите там лучшее, оставьте дурное, но повторяйте с умом, а что не подходит, то изобретайте сами»14. Он считал, что модные теории и пустословие интеллигенции - враги простоты идеи подлинной близости к природе человеческого общества, другой же разрушающий самобытность Америки фактор - стремление к богатству, пример чего представляют США: «Словомудрие Европы и процветание Соединенных Штатов - это два врага свободы мысли в Америке»15 16.
Следуя постулатам классического либерализма, Родригес, с его проповедью минимального государства, доходил до грани отрицания самого государства как политического института и проповеди идеального самоуправляющегося общества без властей, правительств, армии, т.е. общественной ассоциации. В книге-фантазии «Американские общества» (написана в 1828 г., но опубликована в 1842 г.) он утверждал: «Придет время и... уже все забудут ...кто был первым, осмелившимся заявить, что... общество может существовать без королей и парламентов. Вот цель любого правительства... по пониманию... автора этих строк» (многоточия сохранены по оригиналу; С. Родригес изобрел собственную оригинальную орфографию и стилистику изложения. - А.Щ.\хв Заявляя себя республиканцем и либералом, Симон Родригес считал совершенно ненужными выборы и волеизъявление граждан. Он верил во блага правления просвещенного пожизненного диктатора (в полном соответствии с идеями Боливара) как в переходную фазу перед подлинным обществом без насильственной власти. Он был убежден, что только по-
9 Rodriguez S. Escritos de Simon Rodriguez: Compilacion у estudio bibliografico por Pedro Grases. Caracas, 1954. T. 1. P. 151.
10 Цит. по: Шульговский А.Ф. Симон Родригес... С. 12.
11 Rodriguez S. Escritos de Simon Rodriguez. T. 1. P. 125.
12 Rodriguez S. Escritos de Simon Rodriguez. Caracas, 1954. T. 2. P. 132.
13 Vazquez J.Z. (ed.). Historia general de America Latina. Madrid, 2003. P. 531.
14 Rodriguez S. Escritos de Simon Rodriguez. T. 1. P. 287.
15 Garcia Васса J.D. Op. cit. P. 73.
16 Rodriguez S. Escritos de Simon Rodriguez. T. 1. P. 59.
135
Часть II. Освободители и мыслители
СИМОН РОДРИГЕС
жизненный правитель жесткой рукой сможет обеспечить главное в жизни общества - всеобщее просвещение, которое и создаст нового человека и новую «социальную цивилизацию». А.Ф. Шульговский утверждал, что Родригесу было свойственно, как и другим социалистам-утопистам, стремление «обеспечить реализацию своих планов по переустройству общества, опираясь на поддержку политических и государственных деятелей, великих людей»17.
В будущем обществе, по идее Родригеса, каждый гражданин будет заниматься производством, что и создаст фундамент свободы и справедливости: «Знать свои общественные обязательства - это первый долг республиканца, а главный долг гражданина - развивать промышленность
или ремесла, при этом прямо или косвенно не нарушая прав других»18.
С Родригес был намерен создать общество, живущее по законам добра и справедливости, и был уверен, что только бедняки после просвещения способны к такому подвигу: «Единственное, о чем я просил Боливара, дать мне самых бедных, самых презренных чоло (городских метисов. - А.Щ.). с которыми я мог бы удалиться в пустыни Горного Перу в безумном порыве попробовать жить так, как человек должен жить, жить так, как Господь заповедовал нам»19. Он утверждал, что через просвещение простого народа можно уже через пять лет создать республику, сравнимую с античностью. Он писал, что в будущей республике «каждый будет служить всем, а все - каждой личности, это будет общество, которое возникнет в результате единой системы просвещения»20. Он ратовал за всеобщее и бесплатное государственное образование всех классов. Через просвещение бедняков, по его мнению, можно будет создать нацию, а это тогда был главный вопрос, волновавший испано-американцев. Как убежденный руссоист, Родригес указывал на необходимость сочетания классического образования и труда, как способа приближения человека к природе21. Однако его проекты остались лишь фантазией, а сам мыслитель обрел репутацию сумасшедшего и пустого мечтателя.
17 Шульговский А.Ф. Симон Родригес... С. 19.
18 Oliveri G. Simon Rodriguez: un revolucionario. P. 136.
19 Rodriguez S. Obras completas. Caracas, 1975. T. 1. P. 256.
20 Цит. no: Scarpeta M.L., Vergara S. Diccionario biografico de los campeones de la libertad de Nueva Granada, Venezuela, Ecuador у Peru que comprende sus servicios, hazanas у virtudes. Bogota, 1879. P. 532.
136 21 Oliveri G. Simon Rodriguez: un revolucionario. P. 137.
Часть II. Освободители и мыслители
С. Родригес утверждал, что Война за независимость еще не закончена, ибо для ее завершения необходимо просветить простой народ. Он был революционером в области просвещения, так как боролся против привилегии высших классов на образование. Задолго до Сармьенто и Альберди С. Родригес писал, что «будущее зависит от колонизации и просвещения народа»22. Но в отличие от Сармьенто Симон Родригес утверждал, что задача состоит не в привлечении европейских эмигрантов, а в колонизации Америки ее собственными жителями23.
Работы и идеи С. Родригеса оказали большое влияние на поколение чилийских интеллектуалов, ярко заявивших о себе в 40-е годы XIX в. Чилийский историк X. Унееус Гана считал, что высказывания Симона Родригеса предшествовали идеям Д.Ф. Сармьенто, указали движение мысли таких чилийских мыслителей-утопистов, как Сантьяго Аркос и Франсиско Бильбао24. Все же он остался во многом не понят современниками. Он сам это признавал: «Есть идеи, которые хотя и кажутся современными, но они не соответствуют этой эпохе, хотя и кажутся новыми, но не становятся модными и всеобщими. Более того, я хотел обучать тому, что все и так знают, и мало кто это понял и принял. Многие меня презирали, а некоторые посвятили все свои силы, чтобы оскорблять меня»25. Он верил в будущее поколение латиноамериканцев, способных окончательно освободиться от колониального наследия: «Я не претендую, что правительства примут мои идеи, я распространяю их, веря, что беспечная молодежь все-таки воспримет их и передаст своим детям»26.
Ключевой фигурой в испаноамериканской общественной и интеллектуальной жизни первой половины XIX в. был другой не менее знаменитый венесуэлец Андрес Бельо Лопес (1781-1865). Он родился 29 ноября 1781 г. в Каракасе (Венесуэла). В Каракасском университете начал изучать философию. В университете доминировала схоластика и едва ли были известны идеи Просвещения, но с 1778 г. в Каракасе работал Бальтасар Марреро, пропагандист новых европейских идей. Через него Бельо в студенческие года познакомился с работами Дж. Локка, Артуро Ардао, Э. Кондильяка. Из теоретиков методологии истории он читал работы Дж. Вико, И. Гердера и Вольтера27. В 1800 г. Бельо защитил дипломную работу по логике Кондильяка. По окончании университета с дипломом бакалавра искусств он поступил на службу в администрацию генерал-капитанства Венесуэла. В те годы на Бельо большое влияние оказало знакомство с А. Гумбольдтом, который находился в Каракасе в 1799-1800 гг. Бельо считал Гумбольдта своим учителем, а тот сохранил
22 Rodriguez S. Escritos de Simon Rodriguez. T. 1. P. 180.
23 Шулъговский А.Ф. Утопический социализм в Латинской Америке и проблема альтернатив общественного развития // Латинская Америка в исторической ретроспективе XVI-XIX вв. М., 1994. С. 191.
24 Huneeus GanaJ. Op. cit. P. 105.
25 Цит. no: Oliveri G. Simon Rodriguez: un revolucionario. P. 135.
26 Archivo Nacional de Chile. Archivo de Fernandez Larrain. Vol. 52. F. 46.
27 Gazmuri C. La Historiografia chilena (1842-1970). T. 1 (1842-1920). Santiago de Chile, 2006. P. 82.
137
Часть II. Освободители и мыслители
теплые воспоминания о нем на долгие годы. Б. Викунья Маккенна (один из учеников Бельо) был поражен, когда в 1855 г., посещая Гумбольдта в Берлине, услышал от него воспоминания о знакомстве с Бельо полвека назад28.
В 1808 г. генерал-капитанство закупило типографский станок для нужд правительства, затем основало первую в истории Венесуэлы газету «Gazeta de Caracas», во главе которой встал молодой Бельо. Он оставался главным редактором этого издания вплоть до отъезда в Англию в 1810 г. Важным событием в жизни Бельо было знакомство с Симоном Боливаром, которому он давал частные уроки, несмотря на небольшую разницу в годах. С началом Войны за независимость в 1810 г. патриоты доверили Бельо важный пост первого секретаря в Государственном совете при Верховной хунте. Бельо не считал, что, принимая это назначение, изменяет испанской короне, так как Хунта признавала суверенитет плененного Фердинанда VII.
В те годы молодой Бельо проявлял живой интерес к литературе и поэзии. В возвышенном неоклассическом стиле он написал несколько од, воспевающих природные красоты и богатство венесуэльской земли. Однако были и неожиданные темы, как, например, о благотворительном воздействии прививок от оспы на жизнь венесуэльцев (Ода вакцине). В 1809 г. «Gazeta de Caracas» объявила о начале проекта издания «Универсального календаря и гида для иностранцев в Венесуэле». Частью этого проекта была 64-страничная работа «Краткая история Венесуэлы», опубликованная Бельо в 1810 г.29 Идея этой ранней работы Бельо сводилась к тому, чтобы показать видимый прогресс страны от конкисты с её поисками золота и Эльдорадо до процветающей экономики с продуктивным сельским хозяйством и ремеслом. Бельо в этой работе подчеркивал, что на смену периоду героизма конкисты, омраченного жестокостями и разбоем, пришел созидательный XVII в. «гражданского возрождения», когда религия и политическая воля стали строить здание процветающей империи30. Идея созидательного подвига испанской цивилизации в Америке, впервые высказанная Бельо в этой юношеской работе, осталась его искренним убеждением на всю жизнь. Многие годы спустя он продолжал отстаивать эти взгляды в научных историографических спорах в Чили31. Особой похвалы Бельо удостоились реформы Карлоса III, установление свободы торговли в 1774 г., обеспечившей процветание Венесуэлы32.
В августе 1810 г. Бельо отправился в Лондон, сопровождая в качестве секретаря Боливара во время его миссии. Он уезжал в Европу с тяжелым сердцем, так как оставлял в Каракасе мать-вдову с младшими братьями и сестрами. Упрек родных всю жизнь преследовал его, омрачая отношения с матерью. Бельо так никогда более и не вернулся на родину. Возвращаясь в Америку, Боливар оставил Бельо в Лондоне, где тот прожил до 1829 г., испытывая большие материальные трудности. В Лондоне Бельо сдружился с Мирандой, что вызвало неприязнь и даже скрытую враждебность Бо
28 Jaksic I. Andres Bello: la pasion por el orden. Santiago de Chile, 2001. P. 37.
29 Авторство Бельо было установлено только в 40-е годы XX в. исследователем его творчества Педро Грасесом (Ibid. Р. 51.).
30 Antologia de Andres Bello. Selection, prologo у notas de Pedro Grases. Caracas, 1949. P. 121.
31 Подробнее см. главу о Чили.
138 32 Antologia de Andres Bello: Selection, prologo у notas de Pedro Grases. P. 129.
Часть II. Освободители и мыслители
ливара. Бельо в первый год жизни в Лондоне поселился в доме Миранды, где пользовался его прекрасной библиотекой. В доме Миранды он познакомился с Хосе де Сан-Мартином. С крахом Первой венесуэльской республики и декретом об амнистии, провозглашенном испанским правительством, Бельо написал покаянное письмо и выразил желание переехать в Испанию. Этот поступок вполне соответствовал его политическим взглядам. Хотя он и смирился с мыслью о невозможности сохранения даже в реформированном виде испанской империи, его политический идеал был далек от республиканских устремлений патриотов и, прежде всего, Боливара. Бельо считал идеальным строем для Испанской Америки монархию. По приглашению гватемальца Антонио Хосе де Ири-
АНДРЕС БЕЛЬО ЛОПЕС
сарри он сотрудничал в журнале «Е1 Censor Americano» (1820), который пропагандировал установление в Америке конституционной монархии.
Письмо Бельо к испанским властям стало известно в Венесуэле, когда патриоты во главе с Боливаром одержали победу над роялистами. Более того, так как Миранда был пленен испанцами, в частности, как полагали многие, не без содействия Боливара, а Бельо написал стихи в честь Миранды, Боливар заподозрил в своем старом друге противника33. Их отношения были окончательно испорчены, и Боливар на все просьбы Бельо о помощи отвечал
молчанием.
В Лондоне Бельо познакомился и даже работал на Дж. Милля и И. Бентама. Однако он высказывал большой скептицизм в связи с уверенностью Бентама, что его идеи о всеобщем избирательном праве, гражданском обществе и представительной демократии можно воплотить в Испанской Америке. Бельо был верующим католиком, Бентам - агностиком, а посему взгляды последнего Бельо не мог принять полностью, как то сделали многие испаноамериканские либералы, например Ф.П. Сантандер.
В лондонские годы Бельо продолжал свои изыскания по философии и испанской литературе. Как и ранее, он писал стихи. Наиболее известной его работой стала «Сильва о сельском хозяйстве в знойных странах», в которой он воспевал природу, флору и фауну американских тропиков. Надо подчеркнуть, что эта поэма сопровождалась научными примечаниями. Восторг по поводу природного разнообразия и богатства Америки был свойствен А. Гумбольдту,
33 Jaksic I. Op. cit. Р. 87.
139
Часть II. Освободители и мыслители
под влиянием которого Бельо и писал такие произведения. В оде (сильве) Бельо воспевал сельский труд. В те годы он считал, что именно сельское хозяйство должно стать основой нового республиканского строя. Эту точку зрения он объяснял аналогиями со строем римского общества, республиканские доблести которого опирались на простоту сельской жизни34.
В Лондоне материальное положение семьи Бельо было чудовищным, он обращался к разным американским правительствам, в частности Кундина-марки (Колумбия), Ла-Платы, предлагая свои услуги. В 1822 г. для Бельо спасительным кругом стало предложение чилийского посланника Хосе Антонио де Ирисарри поступить на службу в чилийское посольство. Сменивший Ирисарри, Мариано Эганья первоначально враждебно отнесся к венесуэльцу и даже его уволил, но впоследствии они сдружились. М. Эганья пригласил его перебраться в Чили35. Бельо очень не хотел ехать на край света и продолжал просить Боливара предоставить ему место в Европе или в Боготе. Пытался воздействовать на него через своего друга первого колумбийского историка Хосе Мануэля Рестрепо, но все было напрасно. В конце концов Боливар согласился протянуть ему руку помощи, чтобы «не потерять этого просвещеннейшего друга в стране анархии (Чили. - А.Щ.}... и сохранить его для Колумбии»36. Назначение Бельо послом в Португалию пришло в Лондон, когда тот уже пересекал океан по дороге в Чили, куда он прибыл в 1829 г. Ему было предложено место секретаря в Министерстве иностранных дел. В Чили Бельо стал популярнейшей фигурой среди образованной публики. В 1830 г. правительство назначило его редактором газеты «Е1 Агаисапо», которую он возглавлял более 20 лет. Совместно с М. Эганьей он подготовил текст самой долговечной в истории Чили Конституции 1833 г., действовавшей до 1925 г.
Хотя Бельо был приглашен в страну при либеральном правительстве П. Пинто, но сотрудничал он с консерваторами. Приверженность Бельо консервативному режиму обеспечила ему блестящую карьеру. Бельо и его покровитель М. Эганья в 1839 г. провели реформу университета. Был формально закрыт Университет Сан-Фелипе, а вместо него создан Национальный университет с функциями Министерства общественного просвещения. В качестве примера была избрана французская модель высшего образования. В 1841 г. правительство назначило Бельо ректором (официально новый университет стал действовать с 17 сентября 1843 г.). При вступлении на пост ректора в 1843 г. он заявил, что основная задача нации - это просвещение народа37. Бельо и сменивший затем его на этом посту польский иммигрант, ученый-натуралист Игнасио Домейко превратили Университет в мощнейший институт просвещения и развития культуры, в главный интеллектуальный центр всего Тихоокеанского региона. Именно в Университете сформировалась чилийская историческая наука, главный импульс которой придала инициативная деятельность Бельо.
Разделяя принципы либерализма, Бельо считал возможным их осуществление через постепенные и умеренные реформы. В целом Бельо способство
34 Ibid. Р. 89.
35 Кальдера Р. Андрес Бельо. М., 1995. С. 23-31.
36 Jaksic I. Op. cit. Р. 124.
140 37 Vazquez J.Z. (ed.). Historia general de America Latina. P. 590.
Часть II. Освободители и мыслители
вал сохранению преемственности и умеренности либерального направления в годы, когда в стране безраздельно господствовали консерваторы-«пелуконы», когда все либеральное рассматривалось как опасное богохульство или подрывное действие. Бельо, придавая умеренность интеллектуальной жизни, смог сохранить ее развитие в рамках либерализма, способствуя подъему общественной мысли, литературы и искусства в духе свободомыслия.
Многие чилийские интеллектуалы враждебно восприняли активную деятельность Бельо, считая его консерватором и ретроградом. Например, Х.М. Инфанте был убежденным противником А. Бельо, называл его монархистом и клерикалом только за то, что последний вновь вернул в школы латынь38. Обвинения Бельо в реакционной политике в области образования и интеллектуальной жизни имели основания. Перепалка в прессе Бельо с другом и старым знакомым по годам эмиграции в Лондоне Х.Х. Морой о принципах обучения плохо окончилась для последнего. Всесильный министр Диего Порталес в феврале 1831 г. арестовал и выслал его из страны39. После этой полемики завязалась дружба между Порталесом и Бельо, хотя иногда между ними возникали серьезные трения, как, например, по вопросу войны с Перуанско-боливийской конфедерацией Санта-Круса. Бельо выступал против этой войны.
При этом надо помнить, что, находясь под влиянием шотландской школы «здравого смысла» и идей Б. Констана, Бельо был умеренным либералом. Он сотрудничал с консерваторами, проводил взвешенную линию в Университете, прессе. Деятельность и идеи Андреса Бельо содействовали смягчению антииспанизма и антикатолицизма либеральной молодежи. А. Бельо пытался примирить будущую либеральную цивилизацию, основанную на принципах утилитаризма, и испанские традиции. Ему удалось преодолеть увлечения утопическими идеями, вернуть либерализм в плоскость реальной политики.
Бельо был сторонником эволюционного развития, противопоставляя его революции. Он вслед за Б. Констаном крайне негативно относился к якобинскому пониманию свободы, критиковал идеи Руссо, утверждая, что свобода -это категория, применимая к индивидууму, гражданину, к разуму и к человеческой природе в целом, а не к определенным социальным группам. Опираясь на работы Б. Констана и И. Бентама, Бельо доказывал «порочность и фальшь» социальных теорий Ж.-Ж. Руссо, Т. Гоббса и Дж. Локка40. Оправдывая правление консерваторов в Чили, Бельо обращался к колониальной истории: признавая, что правление испанской короны в Америке было деспотичным, он вдруг делал заключение, что не следует полностью разрушать испанское наследие, а необходимо примирить его с современным миром постепенной и медленной либерализацией, являвшейся, по его мнению, единственным способом выживания в грядущей либеральной эпохе41. Примирительная к Испании позиция Бельо вызвала яростные нападки на него со стороны его идейного противника Х.М. Инфанте, который в 1834 г. обвинил его в пропаганде
38 Estudios sobre Andres Bello. Santiago de Chile, 1966. P. XXVI.
39 Construcciones impresas. Panfletos, diarios у revistas en la formacion de los estados nacionales en America Latina, 1820-1920. Buenos Aires, 2003. P. 110-111.
40 Subercaseaux B. Historia de las ideas у de la cultura en Chile. Santiago, 1997. T. 1. P. 31.
41 Vazquez J.Z. (ed.). Historia general de America Latina. P. 622.
141
Часть II. Освободители и мыслители
восстановления монархии и испанского владычества. Обычно Бельо игнорировал выступления Инфанте, но, учитывая, что последний стоял у истоков чилийской государственности, он был вынужден вступить с ним в полемику, которая длилась несколько лет. Эта дискуссия стала сильным личным испытанием для Бельо, так как Инфанте, ссылаясь на книгу Мариано Торренте «История испаноамериканской революции», вышедшей в Мадриде в 1830 г., доказывал, что Бельо был роялистом ив 1810 г. предал Боливара42.
Бельо исповедовал «американизм», солидарность новых испаноамериканских республик в борьбе за независимость. В понимании чилийской национальной действительности он руководствовался следующим тезисом: «Европейский метод, но американское содержание»43. Бельо призывал чилийских историков больше обращать внимания на особенности развития своей страны, а не копировать европейские образцы: «Местные обычаи определенной эпохи, основы народа, перемены в жизни и катастрофы, история нашего сельского хозяйства, нашей торговли, наших рудников, справедливая оценка этой части нашей истории и колониальной эпохи - вот что должно стать предметом исследования и интереса»44.
Бельо считал, что латиноамериканские республики все еще руководствовались «готическим вдохновением» испанской эпохи, в основе которого лежали средневековые установления - фуэро (права-привилегии)45. Даже Войну за независимость Бельо рассматривал как проявление свободолюбия и добродетельности креолов, унаследованных от Испании: «Любопытно следить, пользуясь историческими документами, за жизнью муниципий испанских колоний, за царившим там духом, принесенным конкистадорами в тот момент, когда в нем еще сохранялась древняя энергия. Уже в век конкисты американские аюнтамьенто ревностно и активно защищали права народа». Бельо утверждал: «Тот, кто философски смотрит на историю нашей борьбы с метрополией, без труда признает, что взять верх нам помог именно иберийский элемент... Поэтому нам кажется неверным полагать, что испанская колониальная система в зародыше подавила в нас честь, любовь к родине, дух соперничества и прочие чувства, из которых и рождается гражданская доблесть»46.
Испанское наследие занимало большое место в идеях Бельо о формах политической и общественной организации в новых республиках Испанской Америки. Он критиковал тех либералов, кто предлагал взять за пример США. Его идея состояла в необходимости познать свою собственную природу и традиции и в соответствии с ними построить здание республики. Он писал, что, только «найдя характер и обычаи наших народов», латиноамериканцы смо
42 Речь идет об инкриминируемом Бельо доносе на заговор патриотов в 1810 г., о чем писал не только М. Торренте, но и колумбийский историк и политик Х.М. Рестрепо. Данный факт решительно отрицали ученики Бельо братья Амунатеги (см. главу о Чили), авторы его апологетической биографии (Estudios sobre Andres Bello. P. 212-214).
43 Subercaseaux B. Op. cit. P. 33.
44 Antologia de Andres Bello. Prologo у Seleccion de Roque Esteban Scarpa. Santiago de Chile, 1970. P. 78.
45 Vazquez J.Z. (ed.). Historia general de America Latina. P. 622.
142 46 Кальдера P. Указ. соч. С. 180-181.
Часть II. Освободители и мыслители
гут создать адекватные политические формы, «подходящие к особенностям каждого народа, которые выразятся в соответствующих стабильных конституциях, гарантирующих свободу и независимость»47. Бельо был убежденным сторонником испанской колониальной империи и был вынужден вырабатывать концепцию национальной независимости, с трудом сочетавшуюся с его симпатиями. Режим, установленный в Чили Порталесом, представлял собой определенный компромисс республиканизма и монархии, свободомыслия и клерикализма.
Поиски национальной идентичности приводили многих латиноамериканских мыслителей к парадоксальным и весьма спорным идеям. Так, в 1842 г. между Бельо и Сармьенто состоялась дискуссия о языке. Сармьенто доказывал, что независимый народ должен создать свой собственный язык, предлагая провести реформу правописания, ликвидировав некоторые буквы, изменив правила произношения. Бельо высмеял доводы Сармьенто, назвав их романтическими заблуждениями, и предложил лучше учить тот язык, который дал народу Господь Бог. Результатом этой полемики стала личная неприязнь и вражда этих близких по убеждениям и работавших на одно и то же правительство деятелей48.
В 1844 г. по инициативе Бельо в Университете стали представляться на конкурс исторические работы. Отвечая на спорные, с его точки зрения, тезисы работ Х.В. Ластаррии и X. Чакона, Бельо выступил с развернутой концепцией исторических исследований. В 1847 г. он опубликовал в официозе «Е1 Агаисапо» ряд статей под заголовком «Способ написания истории», в которых защищал повествовательный метод исследований49. Бельо высказывал свое восхищение такими европейскими авторами, как П. Барант, О. Тьерри, И. Гердер. В речи по поводу открытия конкурса на исторические работы в Университете он говорил: «Я смотрю на Гердера, как на одного из тех авторов, которые больше всего принесли пользы человечеству: он придал истории все ее достоинство, раскрывая в ней предначертания Провидения и судьбы человека на этой земле. Даже Гердер не предлагал отменить познание фактов, но предъявлял их читателю, объяснял их»50. Фактически Бельо заложил основы чилийской классической школы историографии, столь успешной в XIX в. и ставшей одним из самых значительных научно-культурных явлений в Латинской Америке.
В 1832 г. Бельо написал одну из самых известных своих работ «Принципы человеческого права» («Principles de derecho de gentes»), посвященную международному праву. Цель этой книги Бельо - объяснить законность появления новых государств в Америке, доказать право даже самой маленькой страны на собственные законы и учреждения. Бельо утверждал равенство всех стран перед лицом международного права. Помимо Чили эта книга Бельо была издана в Венесуэле (1837), Колумбии (1839), Боливии и Перу (1844)51.
47 Antologia de Andres Bello: Selection, prologo у notas de Pedro Grases. P. 208.
^JaksicL Op. tit. P. 181.
49 Подробнее об этой дискуссии см. в главе о Чили.
50 Цит. по: Jaksic I. Op. cit. Р. 169.
51 Ibid. Р. 136-137.
143
Часть II. Освободители и мыслители
В знак признания гражданских заслуг Бельо был избран сенатором. По поручению правительства он осуществил кодификацию гражданских законов Чили, обеспечив преемственность новых положений с испанским прошлым, которое, согласно его убеждению, опиралось на основы римского права. Его «Гражданский кодекс» был принят не только в Чили (1855), но и в ряде провинций Новой Гранады (1858-1865), в Венесуэле (1863) и в Сальвадоре (1859). Являясь сторонником испанской империи, тем не менее создатель гражданского кодекса Бельо сделал самый серьезный вклад в разрушение колониального наследия.
Последние свои годы Бельо посвятил любимому делу - филологии и литературе. В 50-е годы он написал пять поэм, а также осуществил перевод «Влюбленного Орландо» М.М. Бойярдо, вышедший в Сантьяго в 1862 г. Он изучал средневековую испанскую литературу, прежде всего «Песнь о Сиде» и «Хронику Турпина». Свое исследование по этим сюжетам он опубликовал в Чили в 1854 г. Главная идея его исследований по испанской средневековой литературе соответствовала его политическим убеждениям, которые он защищал всю свою жизнь. Он утверждал, что Испания возродилась из коллапса римской империи и трагедии арабского завоевания лишь благодаря твердой и централизованной власти52. Власть и порядок всегда оставались для него формулой процветания и цивилизации.
Бельо был избран почетным членом Испанской королевской академии в 1851 г. Еще при жизни его называли Нестором испаноамериканской литературы53. Одни оценивали его деятельность очень высоко. Доминиканский ученый П. Энрикес Уренья54 назвал его «творцом цивилизации» Латинской Америки. Другие осуждали его консервативно-охранительные взгляды. Лас-таррия называл его «корифеем интеллектуальной контрреволюции». Однако все были едины в убеждении, что вклад Бельо в латиноамериканскую общественную мысль и историографию был фундаментальным и его трудно переоценить. При всем кажущемся консервативном влиянии А. Бельо, в чем его обвиняли и его ученики, либералы, в частности Ластаррия, именно благодаря ему в Чили в последующие десятилетия расцвела либеральная историческая и философская мысль, в то время как консерваторы оказались маргиналами.
52 Ibid. Р. 242-256.
53 Это определение принадлежит колумбийцу Хосе Марии Торресу Каиседо, автору обширного исследования по испаноамериканской литературе (1868).
54 Henriquez Urena Р Las corrientes literarias en la America Hispanica. Mexico, 1954.
ИСТОРИОГРАФИЯ
И ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ СТРАН ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ
В XIX ВЕКЕ
Часть III
МЕКСИКАНСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ	Глава 1
И ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ
В XIX ВЕКЕ
ИСТОРИОГРАФИЯ МЕКСИКИ
КОНЦА XVIII-60-х ГОДОВ XIX ВЕКА
Для развития культуры Новой Испании в XVI-XVIII вв. характерна прежде всего верность своим автохтонным традициям. Все, что ее роднило в этот период с остальными испанскими колониями, пришло извне, из арсенала европейских духовных ценностей. Историко-культурное наследие мезоаме-риканских цивилизаций, как и аналогичное достояние других народов Нового Света, подвергалось постоянному давлению со стороны конкистадоров и колониальной администрации, однако именно в Новой Испании, а также в Перу удалось в наибольшей степени сохранить достижения майя, ацтеков и инков.
Мексиканский историк Франсиско де ла Маса (1905-1971) справедливо заметил, что «Новая Испания перестала быть “Новой” и перестала быть “Испанией” уже во второй половине XVII в. и начала борьбу за свою национальную, отличную от старой Испании идентичность»1. Этот вывод находит свое подтверждение прежде всего в творчестве блестящей поэтессы Хуаны Инесс де ла Крус и историка Ф. Хавьера Клавихеро. Исходя из проблематики данного исследования, остановимся на творчестве последнего.
Франсиско Хавьер Клавихеро (1731-1787) был испанцем по крови, но родился в Новой Испании и считал ее своей настоящей родиной. Очень рано вступил в орден иезуитов, надев сутану уже 13 февраля 1748 г. В структурах ордена получил блестящее образование - изучал литературу, историю, точные науки. Особых успехов добился в освоении языков: хорошо знал греческий, латынь, практически все основные европейские языки. Среди языков Новой Испании лучше всего освоил науатль, отоми, миштеко, на которых говорил и писал. Кроме того, знал грамматику еще 20 местных диалектов.
Когда 25 октября 1767г. в Новую Испанию поступил королевский декрет об изгнании ордена иезуитов, он преподавал в колледже Гвадалахары. Местом ссылки оказалась Италия. В Болонье он прожил последние два десятка лет своей жизни, где и написал во многом уникальную для того времени книгу «Древняя история Мексики».
1 Цит. по: Arias de la Canal F. La Virjen de Mesyco: Seis encuentros con el fenomeno guadalupano.
Mexico, 1993. P. 192.	145
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Весь ее пафос и характер доказательств направлен на опровержение нелепых по своей сути концепций о неполноценности индейцев, их умственной отсталости, неспособности постичь премудрости европейской цивилизации, которыми пестрели работы Бюффона, Рейналя, Робертсона и др. В отличие от работ хронистов, далеко не всегда имеющих солидную источниковую основу, труд Клавихеро - подлинно историческое исследование, основанное на первоклассных документах.
Его структура включает 10 книг, в которых рассмотрены все этапы формирования доколумбовых цивилизаций на территории Мексики, географические, демографические, социально-экономические и культурные аспекты, связанные с историей этого региона. Своеобразным приложением к этому труду являются так называемые «Диссертации» - анализ наиболее дискуссионных проблем того времени, касающихся происхождения народов американского континента, особенностей исторического прошлого Мексики, морали, культуры и религии ее обитателей. Дискутируя с авторами многих работ по истории Нового Света, Клавихеро неизменно защищал индейцев, основываясь не только на работах Лас Касаса, но и на гуманистических позициях века Просвещения. Острие критики Клавихеро направлено против европоцентристских концепций превосходства народов Старого Света.
Борьба изгнанников-иезуитов против концепций биологической и духовной неполноценности народов Америки способствовала брожению умов в Испанской Америке и внесла свой определенный вклад в формирование идеологии независимости.
Историография Войны за независимость Мексики. Война за независимость Мексики началась 16 сентября 1810 г. с проповеди священника Мигеля Идальго-и-Костильи в церкви населенного пункта Долорес. Его призыв к своей пастве выступить в защиту короля Фердинанда VII, Пресвятой Девы Гуадалупской, религии, а также подняться на борьбу за независимость вскоре был подхвачен десятками тысяч соотечественников. Противоречивость первого и последнего лозунгов первоначально никого не поставила в тупик и постепенно преодолевалась в процессе противостояния колонии и метрополии. Весь комплекс проблем, порожденных этим грандиозным явлением, стал одним из центральных в мексиканской общественной мысли, а спустя несколько лет и в трудах национальных и зарубежных авторов. Хронологически первым в этом списке был священник Мьер.
Особенностью национально-освободительного процесса в Новой Испании стала руководящая роль в нем священнослужителей среднего звена, возглавивших повстанческую борьбу и в значительной мере формировавших ее идеологию. В реализации последнего аспекта ведущее место и значение Мье-ра неоспоримо.
Хосе Сервандо Тереса де Мьер (1763-1827). По материнской линии его родословная берет начало от одного из первых конкистадоров Нового Леона, по отцовской - от герцога Гранады. Стремление сохранить необычность 146 родословной иногда приводило его к полному написанию своей фамилии -
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Хосе Сервандо де Сайта Тереса де Мьер, Норьега-и-Герра Буентельо-и-Иг-лесиас. До сих пор существуют разночтения, связанные с годом его рождения (1763 или 1765). Образование он получил первоначально в Монтеррее, изучая латынь, а затем, будучи монахом Доминиканского ордена, в Мехико постигал основы теологии и философии. В начале 90-х годов XVIII в. обрел славу одного из лучших религиозных ораторов. Однако именно эта сторона деятельности оказалась для него источником многих внезапных бед и преследований. В 1791 г., выступая с проповедью о Пресвятой Деве Гуаделупской, которая в 1754 г. папской буллой была провозглашена покровительницей и защитницей Новой Испании, Мьер, вопреки традиционно сложившейся в теологии трактовке, гласившей, что впервые ее облик явился индейцу Хуану Диего, неожиданно для всех заявил: отнюдь нет - первое воспроизведение портрета Пресвятой Девы появилось на плаще святого Фомы, побывавшего в Мексике задолго до появления там испанцев. Эта идея была признана иерархами церкви еретической ... со всеми вытекающими отсюда последствиями: несколькими месяцами заключения в крепости Сан-Хуан-де-Улоа и последующей десятилетней ссылкой в Испанию. Справедливости ради необходимо отметить, что попытки некоторых противников обвинить его в стремлении прослыть оригиналом не имели под собой оснований. В то время Мьер часто встречался с известным в Новой Испании адвокатом и знатоком древностей лисенсьядо (степень, присваемая законшившим университет) Игнасио Барундой, который активно разрабатывал гипотезу о том, что один из 12 апостолов, святой Фома, стал впоследствии богом Кецалькоатлем. А коль так, то почему бы не выдвинуть и еще одну подобную версию?
Волна преследований Мьера продолжалась вплоть до 1804 г. Неоднократно он совершал побеги из тюремных застенков и ради сохранения свободы покидал Испанию, отправляясь во Францию или Италию. Однако, как только возвращался в метрополию, вновь оказывался в тюремной камере. Хорошее образование Мьера и присущий ему талант литератора все-таки были замечены королевскими чиновниками и окружением папы Пия VII. В жизни выходца из Новой Испании как будто бы началась светлая полоса: секретарь консула Испании в Португалии, капеллан полка добровольцев из Валенсии во время освободительной войны испанского народа против Франции. И вдруг ... французский плен, новый побег. 1811 год. Кадис, переживавший либеральный бум накануне принятия первой испанской конституции, встретил Мьера как героя. Кадисские кортесы, сочтя его своим сторонником, назначили ему огромный пенсион. В это же время он узнает о том, что на Родине началась борьба за независимость, и как следствие - новый крутой поворот в его судьбе.
Мьер направляется в Лондон, в то время бывший своеобразной столицей испанских политических эмигрантов и испанского либерализма. Там он подготовил и опубликовал в 1813 г. «Историю революции в Новой Испании, в прошлом Анауак» - первую работу о борьбе испанских колоний за независимость. Публикация увидела свет под псевдонимом «доктор Хосе Герра». Известная спешка автора была связана с горячим желанием не только проявить свою солидарность с соотечественниками, но и продемонстрировать свою непримиримость по отношению к издателю газеты «Гасета де Мехико»
147
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Хуану Лопесу Конселаде, опубликовавшему подобострастную по отношению к метрополии брошюру.
Труд состоит из 14 книг (I—VIII - о политическом кризисе в Новой Испании в 1808 г. и о той роли, которую могут сыграть депутаты американских владений Испании в Кортесах, IX-XIII - о восстании священника Идальго, о его победах и поражении, книга XIV - попытка доказать справедливый характер борьбы Новой Испании за независимость и оправдать эту борьбу).
Суть последней книги весьма своеобразно вписывалась в его концепцию колониальной истории народов Нового Света. Мьер считал, что административно-территориальные единицы, входившие в состав испанской империи в этом регионе, являлись отнюдь не колониями, а настоящими автономными королевствами наподобие Арагона, Португалии, Фландрии. Отречение Карла IV от испанского престола развязало руки этим королевствам и предоставило им полное право любой ценой добиваться независимости. На взгляд Мьера, в сложившейся ситуации кортесы не имели никакого права управлять не только заморскими территориями, но даже Испанией. В поисках аргументов он обратился к творчеству Томаса Пейна и, несколько перефразируя последнего, писал: «Природа не для того создавала мир, чтобы подчинить его жителям одного полуострова, находящегося в другом полушарии... По закону морских пространств и удаленности Америка не может принадлежать никому другому, кроме как самой себе»2.
В отличие от многих радикально настроенных представителей интеллигенции испанских колоний, восторженно встретивших Французскую революцию и разделявших идеалы великих французских просветителей, Мьер был далек от поклонения Руссо и другим философам века Просвещения и считал, что независимость должна быть завоевана отнюдь не по якобинским схемам и принципам борьбы. В развитии своих исторических концепций он опирался на работы Ховельяноса и Франсиско Мартинеса Марины (либерал, президент Академии истории в эпоху Фердинанда VII) и доказывал, что Новая Испания всегда была автономной вследствие некоего исторического пакта, заключенного между испанской короной и конкистадорами. А так как креолы являлись отпрысками последних, то они унаследовали право управлять завоеванными в XVI в. землями.
В мексиканской научной и общественно-политической литературе творчество Мьера не только почитаемо, но и глубоко проанализировано. Небезынтересно в этой связи привести оценку одного из крупнейших критиков второй половины XIX - начала XX в. Луиса Г. Урбины: «История революции в Новой Испании не имеет фундаментального плана. Она лишена пропорции и гармонии, имеет запутанный характер, она своенравна и искривлена как ветвь дикорастущего дерева и вместе с тем несет естественную красоту откровенности и сентиментальности, а кроме того - покоряющую силу разума и справедливости»3. Среди других работ Мьера следует отметить «Письмо одного американца в журнал “Еспаньол” (1811), «Речь об энциклике папы
2См.: Brading D. Los Origenes del nacionalismo mexicano. Mexico, 1980. P. 72, 73.
3 Urbina Luis G. La vida literaria de Mexico у la literature mexicana durante la Guerra de la 148 independencia. Mexico, 1965. P. 344-345.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Льва XII» (1825), “Апология доктора Мьера. Автобиография” (первое издание - 1876 г.). В своих трудах Мьер касался и вопроса о будущем независимых государств Испанской Америки, считая, что на их основе надо создать три республики и «ни в коем случае... не создавать систему конфедераций, всегда усложненных и слабых»4. Последняя идея подтвердилась еще при его жизни на примере «Великой Колумбии».
По свидетельству современников, он был весьма неординарным и очень оригинальным человеком. Об этом свидетельствует хотя бы такой факт: за несколько дней до смерти Мьер заказал карету, заехал ко многим друзьям и пригласил их на свои похороны.
Пресса Новой Испании в годы Войны за независимость. Пресса - важнейшее средство отражения общественной мысли. Огромную роль она играет в период войн, революций, в эпохи крупнейших преобразований и потрясений. Отнюдь не ради кокетства Наполеон I как-то сказал: «Я больше боюсь трех газет, чем ста тысяч штыков».
Первым печатным органом революционных сил стала газета «Е1 Despertador americano» («Американский будильник»), издателем которой был Франсиско Севере Мальдонадо (1775-1832), доктор теологии и канонического права, сам предложивший М. Идальго свои услуги. Долгое время в мексиканской историографии говорилось всего о пяти номерах этой газеты. Увидевший свет в 1969 г. фундаментальный «Словарь повстанцев» Хосе Марии Мигеля-и-Вергеса свидетельствует о семи номерах, выходивших с 20 декабря 1810 г. по 17 января 1811 г. Не может не удивлять довольно высокий тираж этой газеты - 2 тыс. экземпляров5.
В первом же номере газеты было опубликовано Воззвание Идальго к народам Америки: «Благородные американцы!.. Проснитесь от звона цепей, которые вы влачите в течение трех веков...» Столь же непримиримыми по духу были и остальные шесть номеров. Казалось, что Новая Испания в лице Мальдонадо обрела еще одного стойкого борца, однако первое же крупное поражение патриотических сил 17 января 1811 г. положило конец не только изданию газеты, но и привело через несколько месяцев к позорному бегству самого издателя в лагерь роялистов. Теперь на страницах своей новой газеты «Е1 Telegrafo de Guadalajara» он в мгновение ока превратился в яростного хулителя Мигеля Идальго и его великой освободительной миссии. Оказывается его недавний кумир есть не что иное, как «гнусный, бессовестный сибарит, Ассурбанипал, лишенный чести и целомудрия, ненавистная гидра, выкидыш ада»6.
Следующая газета революционных сил «Е1 Ilustrador nacional» являлась органом хунты города Ситакуаты, которую возглавлял генерал Игнасьо Лопес Район. Газета создана в апреле 1812 г. Ее идеологом был доктор теологии Хосе Мариа Кос (? -1819). В начале Войны за независимость он прослыл активным роялистом, считал господство Испании законным и вполне естест-
^BradingD. Op. cit. Р. 73.
5Miguel I Verges J.M. Diccionario de Insurgentes. Mexico, 1969. P. 353.
6 Urbina L.G. Op. cit. P. 282.
149
Часть 111. Историки и историографические школы XIX века
венным. Быстро менявшаяся политическая ситуация резко повлияла на его выбор: он оказался в стане сторонников независимости. Газета выходила с И апреля по 16 мая. Всего вышло 6 номеров. По характеру публиковавшихся в ней материалов она была скорее информационной, нежели аналитической.
Думается, что отнюдь не только материальные проблемы (на эту причину указывает ряд исследователей), а скорее желание переименовать газету, придать ей большую масштабность привели к тому, что она прекратила свое существование и буквально через несколько дней стала выходить под другим названием - «Эль Илустрадор американо». Эти изменения вполне объяснимы. Провозглашение либеральной конституции в Кадисе 19 марта 1812 г. породило надежду, что существенно расширятся права и возможности народов Испанской Америки. Восприняв это событие как свою собственную победу, многие либерально и революционно настроенные креолы почувствовали естественную тягу к общеконтинентальному единству. Появилась исторически выстраданная единая цель - добиться независимости. Новую газету также возглавлял Х.М. Кос. Она выходила с 30 мая 1812 г. по 17 апреля 1813 г. (38 номеров).
Все перечисленные выше издания, несмотря на эфемерное существование, играли важную роль, прежде всего потому, что первыми пытались объяснить народу характер происходивших событий. Далеко не всегда авторы информационных и аналитических материалов сами отчетливо представляли перспективы борьбы и динамику процессов и, как следствие этого, допускались просчеты, давались ошибочные оценки. Некоторые из них продолжали оставаться в плену иллюзий, порожденных колониальной эпохой, с верой в Испанию как «мать-Родину» и в Фердинанда VII как «желанного» короля. Более высокий уровень политического и историко-культурного анализа привнесли в патриотическую прессу Х.Х. Фернандес де Лисарди и К.М. де Бустаманте.
Хосе Хоакин Фернандес де Лисарди (1776-1827) и «Эль Пенсадор Мехикано». Фернандес де Лисарди родился в Мехико. Стал бакалавром, закончив колледж Сан-Ильдефонсо, спорадически изучал теологию в университете. В 1794 г. по доносу в инквизицию его отца был арестован и некоторое время содержался в заключении. Литератор и публицист, известный в свое время по псевдониму «пенсадор мехикано» (мексиканский мыслитель), в 1812 г. стал издавать газету, получившую название в соответствии с этим псевдонимом, - «Е1 Pensador mexicano».
Эпиграфом к ней стали слова Федра: «Я не собираюсь указывать на кого-либо в частности, я только стремлюсь обнажить пороки и нелепости людей...». Видимо такой подход вполне устраивал и вице-короля Новой Испании. Правительственная «Gaceta del Gobierno» в доброжелательных тонах анонсировала появление нового издания.
Однако «Е1 Pensador mexicano», исходя из республиканизма и широких либеральных убеждений ее издателя, становилась все более радикальной по мере развития национально-освободительной борьбы. С 3-го по 6-й номер включительно в газете анализировалась проблема «Об экзальтации испанской нации и изнеможении старого деспотизма». Рассуждал и давал оцен-150 ки якобы тот «хороший Бог, который в самую непроницаемую и штормовую
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
ночь, снабжает потерявшего дорогу пешехода светом молнии». Удивительно точным и актуальным даже для наших дней был такой пассаж: «...слова патриотизм, честь, благотворительность и т.д. хорошо звучат из уст эгоиста. Они часто и уверенно используются для обмана народов и для собственного возвеличивания на их руинах». Это был прямой намек на Годоя и его камарилью. Газета продолжала: «...т.к. монархия уже захирела в руках ставленников короля, она теперь проявила желание угаснуть окончательно в руках тех, кто именует себя ее спасителями. У некоторых из них нет энергии, у других - таланта, у третьих - честности»7.
Крайне любопытен взгляд на причины развернувшейся по всему континенту Войны за независимость. Исходя из важности этой точки зрения, думается, читатель простит нас зд включение столь обширного фрагмента: «Индии, да Индии! Эта драгоценная часть империи, эта недооцененная маргаритка испанской короны, этот ларец, в котором божественное провидение рассыпало щедрой рукой золото, серебро, инхеньо, верность и религию. Они (Индии. - Е.Л.) сегодня находятся в состоянии ужасной смуты, самой кровопролитной войны и поспешно продвигаются к своему вероятнейшему уничтожению. И произойдет это не по вине наших всегда любимых монархов или наших добросердечных министров, или знаменитых испанцев. Нет. Произойдет всё это из-за плохого правления, осуществляемого деспотическими тиранами, из-за этой проклятой антипатии между креолами и гачупинами, возникшей около трех веков назад в силу разного рода мерзостей... Да, ужасные злодеи, именно вы, деспоты, и плохое правление в прошлом спровоцировали настоящее восстание, а не священник Идальго, как об этом говорится. Именно вы опустошали наши поля, сжигали наши поселки, убивали наших детей, порождая тем самым раздоры на этом континенте»8.
Фернандес де Лисарди неоднократно подчеркивал в данном обозрении, что он «не оправдывает восставших и не поддерживает их систему», что он рассматривает все вопросы не как инсургент и не как пустой американский мечтатель, а с позиции космополита, или с точки зрения «беспристрастного историка, пытающегося факты своего времени сохранить для будущего в их первозданности, а не в том виде как их хотят представить сегодня лесть или страх. В связи с этим, - подчеркивал он, - я со всей убежденностью заявляю: восстание произошло в роковом сентябре 1810 г., но было подготовлено три века назад. Порох уже был изготовлен. Идальго пустил искру, и взорвалась мина».
В пятом номере газеты «Pensador mexicano» автор наконец находит оптимальную, на его взгляд, формулу виновности тех, кто спровоцировал происходившие в Испанской Америке волнения, и пытается убедить читателей в том, что в Испанской Америке «виновными были не правительство, не министры, не испанцы, не креолы, а плохое правительство, плохие министры, плохие испанцы, плохие креолы»9.
7Е1 Pensador mexicano. Т. 1. Р. 17, 18 (Reimpresion de la edicion facsimilar de Mexico. Mexico, 1987. T. 1-3.
8 Ibid. P. 38.
9 Ibid. P. 40.
151
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
ХОСЕ ХОАКИН ФЕРНАНДЕС ДЕ ЛИСАРДИ
Среди отмеченных С. Боливаром причин Войны за независимость была названа и дискриминация креолов в политической жизни испанских колоний, невозможность занимать ими высокие должности в колониальной администрации. Анализу этой проблемы был посвящен седьмой номер газеты, вышедший с весьма красноречивым заголовком - «Закрытые двери».
«Мы называли себя испанцами и в действительности были ими, но не пользовались теми же привилегиями. Сколько бы нас не защищали короли как своих детей, сколько бы ученые и справедливые испанцы не называли нас своими братьями, всегда находились другие, зачислявшие нас почти в категорию зверей. Именно в этом источник той кричащей антипатии, которая стала причиной отказа нам в возможности занимать те или иные должности, что и породило распри»10.
Развивая свою концепцию, Фернандес де Лисарди находит даже по-
зитивные моменты в том, что существуют «плохие испанцы», считая, что благодаря им креолы сумели выдвинуть требования об улучшении своего положения в различных сферах бытия. Да, соглашается он, было много «плохих испанцев», «но среди них нет короля, среди них нет испанской нации, поэтому можно ли утверждать, что система, в рамках которой началось восстание, была несправедливой, беззаконной, некорректной... Смерть гачупинам! Заявил Идальго. Какой порочный и несчастный для нации призыв! Это крик, исторгнутый не священником из Долорес, а самим исчадьем ада. Этот крик разжег огонь раздора, увеличил жадность, побудил к мести, раскалил страсти, разделил семьи, встревожил народы и предоставил наших сыновей в лапы ненасытной смерти»11.
Анализ первых семи номеров газеты показывает, что Фернандес де Лисарди ставил на ее страницах очень важные вопросы, волновавшие многих соотечественников. Смелой и новаторской для Новой Испании была его позиция в отношении законов: «Или не надо провозглашать законы, или если они провозглашены, то должны выполняться всеми без исключения. Потому что, если появляются исключения, исчезает равенство, а там, где исчезает равенство, нет места справедливости»12.
10 Ibid. Р. 49-50.
11 Ibid. Р. 52.
152 12/teles' Heroles J. El liberalismo mexicano. Mexico. 1988. T. 3. P. 4.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Весьма специфичной в начале Войны за независимость оставалась проблема королевской власти. Находившийся во французском плену Фердинанд VII для многих знатных и богатых креолов в колониях был символом борьбы против Наполеона, за независимость «матери-родины» и ее заморских владений. Фернандес де Лисарди не являлся исключением. Он не был активным роялистом, но неизменно поднимал голос в защиту испанских монархов, являлся верным католиком, стремился в духе Конституции 1812 г. к расширению прав и свобод жителей Новой Испании, избегая при этом революционных потрясений. Пик его собственного радикализма пришелся на 9-й номер газеты.
3 декабря 1812 г. она вышла с посвящением вице-королю Новой Испании Франсиско Хавьеру Венегасу по случаю его дня рождения. Помимо поздравлений и пожелания жить и править до тысячи лет, в газете было много острой критики политического характера и самое, наверно, неожиданное для вице-короля требование - отменить его недавний декрет о расстреле группы священнослужителей за их участие в освободительном движении. Настойчивость и убедительная аргументация Фернандеса де Лисарди возмутили вице-короля. 5 декабря он подписал декрет об отмене свободы печати на неопределенный срок. Через некоторое время издатель был арестован и несколько месяцев провел в заключении. В 1813-1814 гг. газета выходила менее регулярно и публиковала наряду с политическими обзорами поэтические произведения и отдельные материалы развлекательного характера. Последний номер вышел в первой половине ноября 1814 г.
Карлос Мария де Бустаманте (1774-1848) родился в городе Охака. Изучал теологию и французский язык в колледже монастыря ордена Святого Августина. С 1796 по 1801 г. постигал юриспруденцию. После окончания университета работал в аудиенсии Мехико. В 1805 г. возглавил газету «Diario de Mexico». После оккупации Испании французскими войсками в 1808 г. выступил в поддержку идей креольских автономистов. С начала Войны за независимость разделял взгляды ее лидеров.
Принятие закона о свободе печати было использовано им для издания в 1812 г. газеты «Е1 Juguetillo» («Игрушечка»). Упоминавшийся выше Луис Г. Урбина, сравнивая «Эль Пенсадор мехикано» и газету Бустаманте, отмечал: «Е1 Juguetillo» имел язык менее традиционный, менее фамильярный и домашний, нежели тот, который использовал Фернандес де Лисарди. У этой газеты и аргументация была более убедительной, и диалектика событий рассматривалась с большим мастерством и знанием дела, а цитаты и сравнения делались с докторским апломбом. Такой текст был, возможно, не живее, но убедительнее, чем статьи Фернандеса де Лисарди»13. К этой оценке следует добавить и подлинную революционность Бустаманте, который являлся не только идеологом, но и революционером-практиком.
В 1812 г. вышло шесть номеров «Е1 Juguetillo». Седьмой номер должен был выйти 5 декабря, но в связи с отмеченным выше декретом вице-короля
13 Urbina L.G. Op. cit. Р. 330.
153
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
газета почти на 8 лет прекратила существование, вновь увидев свет лишь 7 июля 1820 г. (вышло еще 3 номера, последний 17 мая 1821 г.). Закрытие газеты могло стать предлогом и для ареста Бустаманте, однако последний заблаговременно перебрался к повстанцам, став инспектором кавалерийских частей. Лидер восставших Хоса Мария Морелос-и-Павон доверял ему практически по всем вопросам, хотя и подвергал критике за якобы недостаточно активную работу на благо революции в письме от 17 октября 1813 г.
Возможно, этот упрек был справедлив в отношении ратного дела. Что же касается общественно-политической деятельности, то в этой сфере заслуги Бустаманте бесспорны. Он редактировал Декларацию независимости, представленную 6 ноября 1813 г. в Конгресс, депутатом которого он ранее был избран. Декларация была отклонена вице-королем. Возвращение Фердинанда VII из французского плена в апреле 1814 г., отмена им конституции и восстановление абсолютизма стали предлогом для написания Бустаманте прокламации, обращенной к европейцам, находившимся в Новой Испании. Он осудил декрет монарха от 4 мая того же года, реанимировавший политическую систему 1807 г., и заявил, что «постыдного абсолютизма» можно избежать, только добившись независимости. Прокламация дошла до вице-короля, который приказал ее публично сжечь на центральной площади столицы. Бустаманте направил вице-королю и два личных послания, предлагая ему перейти на сторону восставших. Ответом последнего стало санкционированное им наступление правительственных войск14.
Империя Итурбиде (1821-1823) - весьма трудный период в жизни Бустаманте. Один из самых ярких и последовательных борцов за независимость вскоре после обретения оной оказался за решеткой за свои республиканские симпатии и полное неприятие императора. Падение империи открыло для него широкие возможности вплоть до участия в управлении государством в качестве одного из пяти членов правящей хунты, так называемой Верховной консервативной власти (1836-1841).
В чрезвычайно насыщенной и беспокойной жизни этой многогранной личности с начала 20-х годов важнейшее место заняли исторические исследования. Наиболее важные из них: Cuadro historico de la revolucion de la America mexicana (Mexico, 1821-1827. T. 1-5); Continuaction del Cuadro historico (Mexico 1832); Hay tiempos de hablar у tiempos de callar (Mexico, 1833); Apuntes para la Historia del Gobierno del General Antonio Lopez de Santa-Anna (Mexico, 1845); El nuevo Bernal Diaz del Castillo о sea Historia de la invaction de los anglo-americanos en Mexico (Mexico, 1847. Vols. 1-2). При всей бесспорной значимости каждой из этих и других его работ наиболее популярными стали пятитомная «Историческая картина революции в Мексиканской Америке» и последовавшее в 1832 г. ее «Продолжение...».
«Историческая картина...» - это история Войны за независимость Мексики, рассказанная ее непосредственным участником, патриотом, человеком, в буквальном смысле слова выстрадавшим эту победу. Она написана в форме эпистолярных посланий, примерно так жа, как это сделал Эрнан Кортес, ставя в известность Карла V о покорении Новой Испании. Основное
154 ^Miguel I Vergues J.M. Op. cit. P. 98, 99.
Часть IIL Историки и историографические школы XIX века
внимание уделено следующим проблемам: революция и массы, революция и религия, организационные и идеологические вопросы, попытки провозглашения конституции восставшими силами и испанская Конституция 1812 г., оценка роли Наполеона, Фердинанда VII, Идальго, Морелоса, Хавьера Мины и других государственных и политических деятелей, военных и революционеров и их влияния на развитие национально-освободительного процесса в Мексике.
В этом процессе индейские массы сыграли огромную роль (достаточно вспомнить армии Идальго и Морелоса). Бустаманте отмечал, что активность индейцев во многом определялась стремлением к мести
испанцам за все совершенные ими в
течение трех веков преступления на КАРЛОС МАРИЯ ДЕ БУСТАМАНТЕ земле майя и ацтеков. Считая боеви-тость индейцев важной составляю-
щей военного потенциала восставших, он в то же время выражал сожаление по поводу стихийного характера индейской вольницы, отсутствия должной дисциплины, возможности различных политических сил манипулировать ею.
Христианская религия, будучи основным моральным компасом населения Новой Испании, влияя буквально на все сферы бытия, по мнению Бустаманте, отнюдь не была обязана своим появлением в Новом Свете Испании. Так же как и X. Сервандо Тереса де Мьер, он считал, что задолго до появления испанцев в Новом Свете святой Фома обращал индейцев в христианство. Да, и как пиренейцы могли считать, что именно они привнесли эту религию на Американский континент, - возмущенно недоумевал автор, - если от конкистадоров исходило не добро и милосердие, а насилие и жажда наживы. В этом экскурсе в историю было не столько стремление к постижению исторической истины, сколько попытка лишний раз убедить соотечественников, что, добиваясь независимости, они сами восстанавливают эту истину.
В фундаментальном многотомном труде «Мексиканская историография» отмечен и подход Бустаманте к анализу проблемы «религия и революция»: «Рассматривая движения за независимость, Бустаманте утверждал, что восстание никогда не было направлено против католического учения, т.к. конечная цель движения состояла в том, чтобы вырваться из-под власти Испании, а не порвать с Ватиканом... Он акцентировал внимание на правонарушениях, совершенных испанскими властями, покушавшимися на права католиков,
155
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
принимавших участие в восстании, вплоть до расстрела мятежных священников»15.
Анализируя эту проблему, Бустаманте не обходил вниманием и роль Фердинанда VII. Еще в седьмом номере журнала «Хугетильо» он поместил большой раздел «О короле», считая, что идеальный собирательный тип монарха предполагает «образ самого совершенного в природе человека, объединяющего в себе достоинства наиболее знатных и великих людей. В силу этого он должен быть благодетельным, справедливым, религиозным, неспособным причинить зло кому бы то ни было. Именно это делает его персону неприкасаемой и священной»16.
Весь период своего правления испанский король был весьма далек от этого идеала. В 1825 г. из королевской канцелярии вышел документ за подписью Фердинанда VII, вызвавший протест и негодование Бустаманте. В нем монарх обвинял уже независимую Мексику в том, что она отделила себя от религии и живет в полной анархии, что в стране сжигаются церкви и предметы религиозного культа (которые, как стало известно вскоре, специально поджигали фанатичные роялисты).
В «Исторической картине...» автор неоднократно возвращается к личности Наполеона, явно симпатизируя ему как борцу против абсолютизма и самому опасному сопернику Бурбонов, считая, что успехи Бонапарта в Испании будут способствовать развитию национально-освободительного движения во владениях Мадрида в Новом Свете. Удивительно, что Бустаманте не высказал даже малейших подозрений в отношении того, что Франция и сама не прочь прибрать к рукам эти колонии, о чем свидетельствовала «Инструкция для всех французских агентов в Испанской Америке», подписанная занявшим испанский престол Жозе Бонапартом. В ней, в частности, говорилось, что «Наполеон (Наполеон I. - Е.Л.) послан самим Богом для наказания тщеславия и тирании монархов и что будет непростительным, смертельным грехом поступать вопреки его воле»17. А эта воля как раз и состояла в том, чтобы над Испанской Америкой поднять французский флаг.
Восхищение Бустаманте вызывал и испанский генерал Хавьер Мина, снарядивший в 1816 г. в Англии экспедицию для освобождения Мексики, в которой принимал участие и Мьер. Попытка закончилась неудачей. Высоко оценивая усилия Мины, Бустаманте в то же время считал, что испанский генерал, признанный впоследствии героем Мексики, боролся не за ее независимость, а лишь против абсолютизма Фердинанда VII.
К попытке обосновать независимость Новой Испании в религиозной сфере Бустаманте вновь возвращается в «Продолжении исторической картины»: «Америка не более грешна, чем остальная часть мира. Она также начала в свое время выполнять божественный замысел спасения человеческого рода. Задачу донести его до каждого человека Иисус Христос поручил своим апостолам... Один из них наверняка добрался хотя бы до середины планеты. Вряд
15Historiografia mexicana: El surgimiento de la historiografia nacional. Mexico, 1997. Vol. III. P. 120.
16Bustamante Carlos Maria de. Juguetillo: Reimpresion de la edicion facsimilar de Mexico. Mexico, 1987. P. 33.
Calvo Charles M. Annales historique de la Revolution de L’Amerique Latine. P., 1864. T. 1. 156 P. 45.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
ли Пресвятая Дева ждала 1600 лет, чтобы стать нашей матерью и покровительницей, она ею стала в то же время, как и для всех христиан»18.
Известный английский латиноамериканист Д. Брэдинг называет все элементы подобной «концепции» в ее различных вариантах (в изложении как Мьера, так и Бустаманте) «откровенно беспомощным мифом»19. Напомним, что впервые она наиболее обстоятельно была представлена в хронике испанского хрониста Грегорио Гарсии «Origen de los indios del Nuevo Mundo» (Valencia, 1607). Вместе с тем, видимо, не будет преувеличением сказать, что этот «миф» безусловно сыграл определенную роль в формировании мексиканского национализма и стал важным звеном в становлении национального самосознания в годы Войны за независимость.
Еще при жизни Бустаманте столкнулся с оппозицией своих коллег. Один из наиболее профессиональных в то время мексиканских историков, Лукас Аламан, придерживавшийся консервативных взглядов, не принял последовательный республиканизм и другие защищавшиеся Бустаманте либеральные ценности, хотя и широко использовал его труды в своих работах.
В конце XX в., оценивая в целом вклад Бустаманте в мексиканскую историографию, Мария Де ла Лус Парсеро отмечала: «Несмотря на неточности, отсутствие серьезного подхода, тенденциозность, дезорганизованность как историка, несмотря на все это, труды Бустаманте - это подлинный арсенал знаний для реконструкции той эпохи»20.
Лоренсо де Савала (1788-1836). Первое поколение историков и гуманитариев других направлений независимой Мексики наряду с анализом Войны за независимость решало и трудную проблему осмысления реалий начального этапа суверенного государства, определения основных задач национального развития в культурной, социально-экономической и политической жизни. Понимая всю сложность и огромную временную протяженность процесса преобразований в разоренной и в значительной степени безграмотной стране, мексиканские интеллектуалы либеральной волны выдвигали весьма смелые проекты, способные, на их взгляд, ускорить его. Упоминавшийся выше Франсиско Северо Мальдонадо, синусоида убеждений которого часто колебалась от крайнего либерализма к консерватизму и обратно, в 1823 г. предложил весьма радикальный проект о разделе между индейцами всех пустующих земель. Столь же смелой была идея (1842) Марьяно Отеро, умеренного либерала, журналиста, известного оратора и политического деятеля, о том, что законы страны должны гарантировать ее гражданам удовлетворение всех потребностей.
На фоне этих и других «младореформаторов» выделялся Лоренсо де Савала, историк, экономист, крупный политик (губернатор столичного штата в 1827-1829 и 1832-1833 гг.), в деятельности и в творчестве которого доми-
18 Bustamante Carlos Maria de. Continuacion del cuadro historico de la Revolucion mexicana. Vols. 1-4. Mexico, 1953-1963. Vol. 1. P. 92-93.
19Brading D. Op. cit. P. 50.
2QParcero De la Luz M. Introduccion Bibliografica a la Historiografia Politica de Mexico. Siglos XIX у XX. Mexico, 1982. P. 70.
157
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
пировали либеральные тенденции якобинского характера. Он не сумел из-за материальных проблем получить традиционного для многих известных деятелей мексиканской культуры образования (колледж-университет), закончив только колледж Сан-Ильдефонсо и компенсируя невозможность пройти обе ступени самообразованием. В этом он безусловно преуспел, став одним из самых ярких эрудитов первой половины XIX в.
Его основные работы: Ensayo historico de las revoluciones de Mexico, desde 1808 hasta 1830 (P., 1831); Viaje a Estados Unidos del Norte de America (P., 1834). Несмотря на то что обе они опубликованы в Париже, мексиканцы были в основном знакомы с их содержанием, имевшимися в них оценками и выводами, так как многие разделы регулярно печатались в газетах «Aguila mexicana» и «Соггео de la Federacion». Еще один важный для характеристики его творчества труд «Fuente у origen de la reforma liberal en Mexico» увидел свет только в 1969 г.
Исследовательский поиск Савалы был в основном направлен на выявление причин вопиющей отсталости Мексики и крайней бедности абсолютного большинства ее населения. Главный вывод: причина всех этих бед кроется в неравномерном распределении земли. В бытность губернатором Савала попытался осуществить радикальный вариант решения этого вопроса в масштабах своего штата. Суть предложенных им преобразований - перераспределить земельную собственность ради создания класса мелких собственников. В 1827 г. в долине Толука осуществилась часть проекта на территории 40 населенных пунктов. Савала предложил покончить с латифундизмом и карать всех, кто не обрабатывает земли и превращает их в пустоши.
29 марта 1833 г. в штате Мехико по настоянию губернатора и в его редакции был принят аграрный закон № 284, предусматривавший получение всеми гражданами равных участков земли, за которые они ежегодно должны были вносить в казну штата 5% стоимости надела. В свою очередь эти средства должны были использоваться на развитие образования, строительство дорог, водоснабжение и другие цели.
В том же году Савала внес в Федеральный конгресс законопроект, касавшийся собственности иностранцев. На его взгляд, ее запрещение противоречило национальным интересам и экономическим законам. Предлагалось установить предел в 200 тыс. песо, которые они могли потратить на приобретение движимого и недвижимого имущества. Иностранцы, не проживавшие в Мексике, должны были выплачивать ее казне ежегодно 1% от всей стоимости их собственности в этой стране21.
В данной главе, как и вообще в труде в целом, экономическая проблематика является периферийной проблемой, и из этой области мы касаемся лишь небольшой толики того, что представляет собой яркие штрихи к портрету самой эпохи и нашего героя. Естественно, что судьба этих и многих других его идей, законопроектов и даже законов сразу же предавалась анафеме, как только к власти приходили консерваторы. Тем не менее Савала продолжал борьбу, считая, что именно в социально-экономической области находится ключ к пониманию и решению всех проблем. Многие его идеи, касающиеся
158 21 Reyes Heroles J. Op. cit. T. 3. P. 560.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
этой сферы, тяготели к утопическому социализму, часть из них находилась или на уровне самых передовых теорий латиноамериканской общественной мысли того времени, или опережала их (вопрос об экономическом и социальном равенстве, жизненная необходимость решения индейской проблемы и ликвидации нищеты народа, аморальность государственных чиновников, концентрация богатства в руках небольшой кучки людей, как антинациональное явление, достижение экономической независимости государства).
Столь же основательным Савала предстал и в сугубо исторических исследованиях. Определяя историю как развивающийся процесс в поисках свободы, он в какой-то степени следовал за идеями Жана Антуана Кондорсе, убежденного в прямой связи между просвещением и свободой. Отсюда убежденность мексиканского мыслителя в том, что существует непосредственная взаимозависимость между степенью образованности народа и выбором достойного правительства.
Говоря о творческом методе Савалы, мексиканская исследовательница Т. Лесано Альмендарес отмечает: «...ему был чужд простой пересказ истории, для него не имели особого значения детали при описании баталий или политических событий, он пытался выстраивать ход событий не в хронологическом порядке, а в соответствии с их внутренней логикой, т.е. стремился использовать в своих работах комплексный подход, воссоздавая общественную жизнь Мексики во всех ее проявлениях»22.
Савала стоял у истоков складывавшихся традиций латиноамериканской либеральной историографии, тем не менее в его трудах проявились многие присущие ей в последующие десятилетия характерные черты: абсолютное неприятие колониального периода, категорическое осуждение конкисты, непримиримо критический взгляд на деятельность католической церкви в Новом Свете, опиравшейся на штыки конкистадоров, обвинение Испании в разрыве связи времен в истории индейских народов.
«Ложкой дёгтя» в биографии Савалы стало его активное участие в последние годы жизни в реализации планов США по аннексии Техаса. Будучи депутатом мэрии столицы Техаса Гаррисбурга, он выделял колонистам США огромные земельные наделы, поставил свою подпись под Декларацией независимости Техаса, был избран и согласился исполнять обязанности вице-президента незаконно провозглашенной республики.
Хосе Мариа Луис Мора (1794-1850). «Я не кто иной, как философ», -любил повторять Мора в годы своей житейской и интеллектуальной зрелости. Современники считали его прежде всего экономистом. Однако слава пришла к нему после публикации, казалось бы, сугубо исторической работы «Мексика и ее революции». По существу же, как и у многих других интеллектуалов того времени, его талант проявился во всех трех ипостасях.
После окончания кафедры экономики столичного колледжа Сан-Ильде-фонсо Мора обратил на себя внимание большими способностями. К 24 годам он стал бакалавром философии и доктором теологии, известным религиозным оратором. Вскоре после падения империи Итурбиде находившиеся у
22Historiografia mexicana. Vol. III. P. 231-232.
159
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
власти либералы включили его в число знаменитых людей Мексики, а Мексиканская академия политэкономии избрала своим действительным членом. Он вел большую педагогическую работу в своем «родном» колледже, много писал во все ведущие газеты столицы («Е1 Sol», «Е1 Aguila», «La Libertad»), в 1831 г. издал «Политический катехизис Мексиканской федерации», в 1833 г. был избран в конгресс.
Приход к власти Санта-Анны и начало «консервативной эры» в мексиканской политической жизни в корне изменили его судьбу. 6 декабря 1834 г. Мора добровольно покинул страну, чтобы больше туда никогда не вернуться. Он обосновался в Париже, где лечение от туберкулеза совмещал с научной работой. Мексиканские власти вспомнят о нем в последние четыре года его жизни, когда ему будет поручена сначала работа на дипломатической ниве во Франции, а в 1847-1850 гг. пост посла Мексики в Великобритании.
Во французской столице им были подготовлены и опубликованы в 1836 г. 1, 3 и 4-й тома его известного труда «Мексика и ее революции» (второй том так и не увидел свет вплоть до настоящего времени). Кроме того, в следующем году вышли «Отдельные произведения» в 2-х томах.
Его главный труд открывается введением, названным им «Предварительное уведомление», в котором автор отмечал огромное влияние, оказанное на него работой А. Гумбольдта «Политический очерк о Новой Испании»: «Этот классический труд всегда будет ценим за тщательность, законченность и точ-ность, с которой автором используются все сведения» .
В аналогичной вводной статье, предваряющей 3-й том, Мора весьма обстоятельно, критично и не всегда справедливо анализирует плюсы и минусы труда К. Мариа де Бустаманте «Историческая картина революции в Мексиканской Америке»: «В “Исторической картине..вне всякого сомнения, есть подлинные и важные документы, однако они до такой степени перемешаны со сказками и нелепостями, а главным образом со злобными и пристрастными эмоциями автора, имеющими место на каждой странице, которые в изобилии отметит любой читатель, напившийся из этого источника, предварительно не очистив его. Бустаманте не тот человек, кто может преднамеренно соврать, но он легко воспринимает любую вульгарность, которая тешит его самолюбие. Он преуменьшает или скрывает правду, если она не совпадает с его иррациональным энтузиазмом по отношению к тем или иным персонам... или к политической системе, к которой он сегодня относится с предубеждением, а завтра будет беспричинно восхвалять».
В этом же введении Мора характеризует труд испанского историка Марья-но Торренте «История испаноамериканской революции», называя его «изнанкой» «Исторической картины...» Бустаманте. Мора считал, что «хотя работа Торренте намного профессиональнее, тем не менее ее тяжелый язык и откровенное пристрастие в отношении испанского господства делают ее более уязвимой...» Из всех публикаций, посвященных революционному процессу в Новой Испании, он считал самой удачной книгу английского историка Уильяма Дэвиса Робинсона «Воспоминания о Мексиканской революции и экспе-
160 23 Mora J.M.L. Mexico у sus Revoluciones. Т. 1-3. Mexico, 1965. Т. 1. Р. 4.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
диции генерала Франсиско Хавьера Мины...»24. В то же время извечный оппонент Моры Бустаманте, хорошо знавший Мину, считал, что эта работа очень далека от идеала из-за большого количества ошибок.
Замысел многотомного издания самого Моры не может не вызвать восхищения. Разработанный им план предполагал воссоздание практически всей истории Мексики от конкисты до прихода к власти генерала Санта-Анны Автор собирал материалы с 1828 по 1830 г. и в течение последующих пяти лет писал труд.
Правы те исследователи, которые высоко оценивают включенную в него самую разнообразную и достоверную экономическую информацию (импорт и экспорт, горнодобы-
вающая промышленность, различная -----------------------------------
сельскохозяйственная статистика и	ХОСЕ МАРИЯ ЛУИС МОРА
т.п.). Море удалось довольно точ- ----------------------------------
но определить характер, принципы,
успехи, ошибки и заблуждения национально-освободительного движения первых двух лет. «Восставшие, - писал он, - за исключением начальных пяти месяцев, в дальнейшем никогда не имели единого центра, определявшего направленность действий и цементировавшего единство, центра, из которого исходили бы военные и административные приказы и указы и который бы определял эффективность и результаты борьбы. Каждый командующий вел военные действия на свой страх и риск в тех границах, которые определяли обстоятельства, и теми методами, на которые был готов в данный момент. Он не считал нужным отчитываться перед кем-либо за их результаты да и сам забывал их очень быстро или сохранял о них крайне смутные воспоминания. Так как повстанческие правительства не получали отчетов или не имели представления о том, что происходит, а порой эти представления были весьма туманными, то они не могли информировать население...»25
Автор рассмотрел главным образом революционный период 1810-1812 гг. и фрагментарно коснулся последующего процесса вплоть до гибели Морелоса (1815). Впервые была проанализирована борьба в провинциях Окончательный вывод Моры был достаточно неожиданным для его коллег, либералов-единомышленников: «Революция, которая разразилась в сентябре 1810 г, была в такой же степени необходимой для достижения независимости, в какой вредной и катастрофичной для страны»26.
24	Ibid. Т. З.Р. 9, 10.
25	Ibid. Р. 8.
26	Ibid. Т. l.P. XIV.
6. История Латинской Америки
161
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Очевидно, что вторая часть этого вывода явилась результатом глубоких раздумий о дальнейшей судьбе независимой Мексики. По существу, «Мексика и ее революции» стала первым в национальной историографии по всем критериям научным трудом, в котором были проанализированы 11 периодов мексиканской истории от конкисты до начала 30-х годов XIX в. Большое внимание уделено наиболее важным вопросам становления независимого государства: социально-экономические и международные отношения, свобода торговли, роль церкви, Конституция 1824 г., место индейцев в экономических, политических и социальных структурах, отношение к испанцам, проживающим постоянно в стране, гражданские свободы и проблема образования.
Каждая из этих проблем в той или иной мере была связана с теорией прогресса, унаследованной либералами XIX века, в том числе и латиноамериканскими, от эпохи Просвещения. Едва ли не главным препятствием на пути трансформации вчерашнего колониального общества являлась католическая церковь - как крупный собственник (до 20% национального богатства), как самый большой обладатель льгот и привилегий (нетерпимых либеральной идеологией) и как монополист в области образования (на которое либералы делали основную ставку в преобразованиях). По всем трем позициям Мора был непримиримым противником церкви и требовал экспроприации ее экономического потенциала, отмены привилегий и лишения возможности контролировать образование. Он резко критиковал Конституцию 1824 г., декларировавшую неподсудность церкви гражданскому законодательству, чем, на его взгляд, нарушался принцип равенства всех граждан перед законом.
Мора добивался равенства для всего мексиканского общества, в том числе и для индейцев, все еще остававшихся маргиналами и в юридических документах и в господствовавшем общественном мнении. Правда, это требование скорее вытекало из общего посыла либеральной идеологии о равенстве как таковом. В то же время у самого Моры был и собственный, далеко не лестный для индейцев взгляд на эту проблему, детально изложенный в работе «Население Мексиканской республики. Его численность, описание и рост. Характер мексиканцев. Прогресс, которого они добились во всех областях, став просвещенным и цивилизованным народом». По мнению мексиканского историка Анне Стаплес, «Мора считал, что индейское население должно или смешаться с белым населением, или исчезнуть, так как само оно не способно вступить в цивилизацию, определенную им, как городская жизнь креолов в духе европейских традиций»27.
Отношение Моры к испанцам, решившим связать свою судьбу с Мексикой, было доброжелательным. Он справедливо считал, что их исход из страны не по собственному желанию дестабилизирует и ослабит ее, и ратовал за обеспечение всем им полновесных гарантий и прав.
Как отмечалось выше, идеалом либералов в системе землепользования являлся мелкий собственник. Решение этого вопроса естественно должно было осуществляться посредством раздела крупных латифундий и других форм перераспределения земельных угодий. Однако либеральная идеология не предусматривала подобные меры, хотя Мора в целом и осуждал концентра-
162 27 Historiografia mexicana. Op. cit. Vol. III. P. 247.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
цию собственности в руках немногих членов общества. Образовался весьма противоречивый идеологический и политический тупик. «Законодатель, - категорически заявлял он, - не может принять законы, посягающие на частную собственность»28. Предложенный им государству способ покупать крупные землевладения, дробить их и перераспределять между нуждающимися, «как это сделал в штате Сакатекас губернатор дон Франсиско Гарсия»29, больше походил на социальную утопию, тем более в условиях разоренной страны, раздираемой непрекращающейся борьбой либералов и консерваторов. В этой ситуации, как остроумно заметил Д. Брэдинг, «эффективную аграрную реформу можно было осуществить только после отказа от либерализма», т.к. это философское течение формировало идеал мелкого земельного собственника и в то же время лишало последнего способов его осуществления30.
Заслуживает внимания попытка Моры сравнить характер революции в английских и испанских колониях: «Когда добились независимости испанские колонии, люди, не знавшие положения дел в Испанской Америке, были убеждены, что процессы там происходили с той же легкостью и быстротой как в Соединенных Штатах Америки. Они не имели представления о том, что в английских колониях всё было реализовано еще до отделения от метрополии (имеются в виду процессы в социально-экономической сфере. - Е.Л.\ в то время как в испанских владениях необходимо было осуществлять их после завоевания независимости. Действительно, в США было проще, стоило только порвать узы, связывавшие американцев с английским правительством. В Мексике же суверенное существование неизбежно привело к дебатам по всем вопросам социального порядка, которые в колониальный период не ставились на повестку дня. Пришлось нейтрализовывать или побеждать тех, кто выступал против, и стараться избежать конституционной революции»31.
В XIX в. влияние Моры на национальную историографию было огромным. Последующее поколение либерально настроенных историков (И. Рамирес, И. Альтамирано, X. Сьерра и др.), продолжив это направление, подняло на новый уровень изучение мексиканской истории.
Лукас Аламан (1792-1853). Будущий известный историк родился в городе Гуанахуато в богатой семье горнопромышленника. Образование, полученное им в Королевской горной семинарии в Мехико, надолго связало его с естественными науками, а бурные годы Войны за независимость, в которой задавали тон либералы, привели к первоначальному увлечению либеральной идеологией и даже повышенному интересу к его судьбе со стороны инквизиции за чтение запрещенных книг. Арест и недолгое пребывание в застенках кроме психологической травмы в дальнейшем не имели последствий. Зато путешествие по Европе и пребывание с 1814 по 1820 г. в Испании, Германии, Франции, Италии и Англии не только оставило на всю жизнь неизгладимые впечатления, но и позволило молодому мексиканцу существенно пополнить
28 Mora J.M.L. Op. cit. Т. 1. Р. 452.
29 Ibid. Р. 452-453.
30 Brading D. Op. cit. P. 104.
31 Mora J.M.L. Op. cit. T. 1. P. 469-470.
163
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
багаж своих знаний в области естественных наук и изучить многие европейские языки.
После возвращения в Мексику начинается его впечатляющая карьера высокопоставленного государственного чиновника, причем первоначально в испанской колониальной администрации. Вице-король Аподака назначил его секретарем Хунты зравоохранения. В 1821 г. был избран депутатом в кортесы Мадрида, где вместе с Марьяно Мичеленой редактировал документ о предоставлении автономии восставшим колониям Нового Света. Через два года возвратился в Мексику, был назначен министром иностранных дел во временном правительстве Гуадалупе Виктории, добился признания независимости Мексики со стороны Великобритании. Затем занимался реорганиза-
-------------------------------- цией Генерального архива и Музея ЛУКАС АЛАМАН--------------------естественной истории, минералоги-
 ей и развитием промышленности. В 1830-1832 гг. вновь стал министром иностранных дел, участвовал в переговорах с США по определению государственной границы и по решению «проблемы» Техаса. В 1839 - начале 40-х годов - директор Промышленной хунты.
Свое увлечение либеральными идеями в конце 10-х - начале 20-х годов Аламан называл впоследствии плодом «молодого огня и живого воображения»32. Впоследствии он всё больше переходил на консервативные позиции, став в 40-50-е годы одним из главных идеологов мексиканских консерваторов. В 1846 г. возглавил газету «Е1 Tiempo», пропагандировавшую идею установления в стране монархии, как панацеи от всех зол. Через три года основал Консервативную партию и газету «Е1 Universal», начавшую последовательную, огульную и во многом пристрастную критику всех лидеров Войны за независимость. В последний год своей жизни в третий раз возглавил Министерство иностранных дел, на этот раз в правительстве Санта-Анны.
Длительное пребывание в европейских странах, знание основных европейских и греческого языков, творческие контакты со многими ведущими деятелями европейской науки и культуры, участие в политической жизни страны в качестве одного из ведущих государственных деятелей - все это составило основу того интеллектуального и политического багажа, с помощью которого Аламан приступил к изучению национальной истории.
164 32 Historiografia mexicana. Т. III. Р. 307.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Важнейшие труды Аламана в области истории - «Диссертации по истории Мексики» (1844-1852) в трех томах и «История Мексики» (1849-1852) в пяти томах.
В первом из них избранная форма «диссертаций» позволила, по его словам, рассмотреть наиболее важные проблемы XVI в., избегая при этом необходимости следовать хронологическому принципу, как того требует структура традиционных исследований. В первый том вошли диссертации: 1. Испания XV в. 2. Завоевание Мексики и его последствия. 3. Образование испанского правительства. 4. Экспедиция в Ибуерас и проблемы, возникшие в столице в отсутствие Кортеса. Второй том: 5. Данные о Кортесе... вплоть до смерти, различные маршруты его останков. 6. Виды деятельности Кортеса... генеалогия его потомков. 7. Установление и распространение христианской религии в Новой Испании, деятельность миссионеров в XVI в. 8-9. Основание города Мехико. Третий том. 10. История Испании от католических королей до Фердинанда VII.
Кредо Аламана - восторг перед всем тем, что Испания привнесла в Новую Испанию. Он восторгается Кортесом, конкистой, Бурбонами и созданным ими колониальным обществом, боготворит верность колоний «матери-родине» и все колониальные традиции. Для него конкиста, перефразируя К. Маркса, «повивальная бабка мексиканской истории». «Конкиста... - отмечал он, -создала новую нацию, в которой не осталось ни одной черты от той, которая существовала раньше: религия, язык, привычки, законы, обитатели - все это результат конкисты»33.
Считая Историю результатом деятельности великих людей и осуществляемых ими великих событий, он особое значение придавал «подвигам» Эрнана Кортеса. Возможно, увлеченность Аламана историей и желание сделать ее смыслом своей жизни возникли в начале 20-х годов, когда он выступил (1823) против попыток перезахоронения останков Кортеса. В 1826 г. будущий историк стал управляющим делами самого богатого наследника Кортеса - герцога Терранова-и-Монтелеоне. Его другом, советником и «хранителем очага» он оставался до последних дней своей жизни. 3 декабря 1851 г. Аламан отправил ему письмо, в котором говорилось: «Вы спрашиваете меня, в чем состоит эффект публикации в Мехико моей “Истории Мексики” и “Диссертаций”. Это полностью изменило концепцию, возникшую под влиянием революционных деклараций, о конкисте, испанском господстве и методах завоевания независимости. Считалось, что конкиста есть не что иное, как подлинный грабеж. Исходя из этой логики, ваше состояние является частью этого грабежа, а потому может быть конфисковано государством. Теперь эта точка зрения ушла в прошлое. Стоит только прочитать в настоящее время некоторые выступления, чтобы убедиться, что конкиста теперь рассматривается как средство установления цивилизации и утверждения религии в нашей стране, а дон Эрнан Кортес как человек чрезвычайных достоинств, посланный Провидением для реализации этих целей»34.
Аламан категорически против попыток аргументировать «правоту Независимости» «несправедливостью Конкисты». Тем самым, считал он, оста-
33 Alamdn L. Disertaciones. Mexico, 1969. Vol. I. P. 103.
Arndiay Freg A. Alaman en la historia // Historia mexicana. 1963. N 4. P. 254.
165
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
ются без родины две трети сегодняшнего населения страны и фактически бесправными все территории, вошедшие в состав Испанской империи после конкисты. Он был убежден, что никакую конкисту нельзя оправдать, однако, отмечая ее позитив, исходил из того, что все державы использовали конкисту для развития своей цивилизации. Выступая против «черной легенды» и превознося Испанию, он осуждал новую конкисту, территориальную экспансию США в Мексике.
При анализе кампании Кортеса Аламан взял за идеал для подражания работу Уильяма Прескотта «Завоевание Мексики». По помещенным в ней фрагментам мексиканский историк впервые получил возможность ознакомиться с письмами Кортеса Карлу V. Он высоко оценивал труд Пресскота и использовал имевшиеся в нем оценки и выводы в своей второй «Диссертации».
«История Мексики» охватывает период с 1808 по 1852 г. По сравнению с проблемным методом «Диссертаций» в данном труде определяющим является хронологический метод. Все основные периоды истории страны: Война за независимость, империя Итурбиде, внутренняя и внешняя политика либеральных и консервативных правительств, интервенция США, по заверениям автора, разрабатывались с учетом необходимости восстановления истины и опровержения многих неточностей, допущенных К. Бустаманте в его «Исторической картине...». Любопытно, что это имя, согласно подсчетам мексиканской исследовательницы Кармен Васкес, упоминается в пятитомнике более 300 раз.
Парадоксально отношение к сентябрю месяцу некоторых испанских и мексиканских интеллектуалов. Известный испанский писатель XX столетия Бен-хамин Харнес как-то заметил, что, видимо, Испания выбрала этот месяц для коренных перемен в своей истории. Значительно раньше на некую роковую закономерность, связанную с сентябрем, обратил внимание Лукас Аламан. В четвертом томе «Истории Мексики» он писал: «Кажется день 16 сентября стал днем, предвещающим несчастье для мексиканской нации... В 1808 г. он был датой пленения Итурригарая (вице-короля Новой Испании. - Е.Л,\ что предопределило начало злополучных событий, мгновенно получивших развитие. В тот же день 1810 г. Идальго поднял в Долоресе штандарт революции, которая обрела динамику и стала причиной разорения страны»35.
Негативное восприятие Войны за независимость, как «восстания, направленного против цивилизации», логически перешло у Аламана и к последующей трансформации мексиканского общества и прежде всего к республиканской форме правления. Его идеал - монархия, однако не та, которую возглавлял Итурбиде в 1822-1823 гг., бывшая, по его словам, «монархией нового типа, объединявшей в себе все дефекты республики со всеми трудностями монархии».
Его идеалом являлись монархии эпохи Габсбургов. В 1847 г. в мексиканской газете «Е1 Tiempo» была опубликована декларация монархистов, автором которой, по мнению Артуро Арнаиса-и-Фрега, исследователя творчества Аламана, был именно последний. В декларации, в частности, говорилось: «Мы хотим представительной монархии, способной защитить различные
166 35 Ibid. Р. 251.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
сферы, защитить их от дикарей, стремящихся ограничить границы цивилизации, отступающей перед натиском варварства. Мы хотим, чтобы у нас было стабильное правительство, вызывающее доверие Европы. Это даст нам возможность создавать альянсы за рубежом для борьбы с Соединенными Штатами Америки, если они будут упорствовать в уничтожении нашей нации»36.
Взгляд на историю, как на область знаний о последовательном развитии человечества, у Аламана во многом перекликается с интерпретацией Августина и Ж. Боссюэ, считавших ее результатом реализации божественного плана. Он был хорошо знаком и с произведениями энциклопедистов, предостерегая соотечественников от пагубного влияния книг о Французской революции и соглашаясь с Вольтером в том, что великие события часто порождают незначительные причины. Близок его мировоззренческим принципам был и Жозеф де Местр, особенно утверждение французского публициста и религиозного философа о том, что идеальной формой управления обществом является непререкаемая власть церкви и короля. Какими бы ни были пристрастия Аламана, все его устремления неизменно были направлены на достижение исторической правды. «Ищу правду, - писал он, - и я никогда не позволю себе превратить историю в пасквиль на мертвых»37.
При всей спорности и противоречивости этого крупного историка и политического деятеля его существенный вклад в науку и культуру своей страны бесспорен. В 1991 г. в Мексике был создан Институт экономических и социальных исследований Лукаса Аламана, значительными тиражами постоянно выходят труды. Что же касается его парадоксальности и непредсказуемости, то он был столь же парадоксален и не предсказуем, как и само время, со всеми нюансами, заблуждениями и спецификой консервативной идеологии.
Хосе Мариа Роа Барсена: «Воспоминания о североамериканской интервенции (1846-1848) молодого человека того времени». Хосе Мариа Роа Барсена (1827-1908) родился в городе Халапа (штат Веракрус). В 1853 г. переехал в Мехико. Включившись в политическую деятельность на стороне консерваторов, издавал газеты консервативного направления «La Cruz», «Е1 Песо national», «La Sociedad». Благосклонно отнесся к установлению империи Максимилиана I. Входил в образованную монархом Императорскую Академию наук и литературы. В 60-летнем возрасте освоил латинский язык и перевел ряд произведений Вергилия. Являлся членом-корреспондентом Испанской Академии языка и основателем аналогичной академии в Мексике.
На первый взгляд, Роа Барсена был весьма далек от истории, а его мемуары не соответствуют характеру исторических исследований, скорее являясь свидетельством эпохи в контексте общественной мысли. Вместе с тем современные мексиканские специалисты высоко оценивают их, считая самыми объективными и точными с точки зрения содержащейся информации об этом сложнейшем периоде национальной истории.
В 1876-1877 гг. фрагменты воспоминаний Барсены были опубликованы в мексиканских газетах в виде статей. В последующие годы автор почувство
36 Ibid. Р. 258.
37 Ibid. Р. 257.
167
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
вал и реализовал профессиональную необходимость обращения к документам. Им были использованы появившиеся к этому времени многочисленные документальные публикации, свидетельства очевидцев, исследовательские работы. Важно отметить, что Роа Барсена широко использовал и официальные документы США. Касаясь общей оценки войны, он приводит слова американского конгрессмена Джона Р. Гиддинса: «Это - война против невинного народа, лишенная справедливых причин, развязанная с целью завоеваний, с надеждой дать новый импульс рабству, война, начатая вопреки конституции, справедливости и гуманности, вопреки всем веяниям времени, а также религии, которую мы исповедуем»38.
Безусловным откровением для мексиканцев были и цели войны, вытекавшие из заявлений президента США Джеймса К. Полка и нашедшие отражение в первом томе труда Барсены. Воистину лицемерие США не знало границ. Сами организовали аннексию Техаса. Обвинили мексиканцев в причинении ими материального ущерба американским гражданам. На этом основании спровоцировали войну 1846-1848 гг. Потребовали от правительства Мексики возместить расходы США, связанные с ведением войны. Компенсация, потребованная от Мексики американским правительством, естественно оказалась непосильной для ее экономики и тогда... О, как же великодушны Соединенные Штаты Америки!? Они сделали Мексике уступку и согласились, чтобы она рассчиталась с Вашингтоном... своей территорией.
Аргументация по всем этим проблемам очень «убедительно» представлена президентом Полком: «Хорошо известно, что единственно возможное со стороны Мексики возмещение убытков и удовлетворение справедливых на протяжении длительного времени требований наших граждан, единственный способ возмещения наших расходов на войну состоит в уступке ею части своей территории Соединенным Штатам. У Мексики нет денег для того, чтобы расплатиться с нами. Нет у нее и каких-то других возможностей для погашения задолженности. Если мы откажемся от этой возможности, то не получим ничего. Отказаться от возмещения убытков значит остаться с пустыми руками. Отказаться от компенсации в виде уступки части территории значит предать забвению наши справедливые требования и вести авантюрную войну, взяв на себя все ее расходы, не стремясь при этом к решению каких-либо целей и задач»39.
Цитирование только этих двух документов показывает, что двухтомное сочинение Роа Барсены обладало существенной глубиной и масштабностью, было написано с патриотических позиций. Опять же с помощью документальной базы ему удалось опровергнуть бытовавшее в то время в Мексике убеждение, что мексиканцы в годы войны были в основном беспристрастными наблюдателями происходивших событий.
Написавший в 1947 г. предисловие к двухтомнику Роа Барсены мексиканский историк Антонио Кастро Леаль отмечал: «В этой образцовой книге нас на каждой странице поражает тот факт, что стоило бы нам немного больше
38 Roa Bdrcena J.M. Recuerdos de la invasion norteamericana (1846-1848) рог un joven de enton-ces. Mexico, 1947. T. 1. P. IX.
168 39 Ibid. P. 21.
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
приложить усилий и мы бы улучшили наше положение. Неоднократно мы могли склонить судьбу на свою сторону... однако каждый раз между нами вставала некая постоянная тень, скрывавшая возможность успеха». «Постоянная тень» - это мрачная сторона действительности, определявшая причины, не позволившие добиться перелома: плохая организация, отсутствие единства среди командования, слабое техническое оснащение и подготовка боевого состава, недостаток материальных средств, невозможность постоянного напряжения всех сил, личные властные амбиции, отодвигавшие на второй план вопрос о спасении родины40. Все эти и многие другие вопросы обстоятельно рассмотрены в труде Роа Барсены.
Разработка проблем истории древних цивилизаций. Естественный интерес к политической истории, имевший место в 20-40-е годы, предопределил доминирующие тенденции данных проблем в историографии. В то же время события этого периода генерировали в обществе повышенное внимание и к национальным истокам, к истории индейских цивилизаций. Этот феномен был связан не только с влиянием первых серьезных трудов, появившихся в Мексике в XVIII в. («Древняя история Мексики» Ф.Х. Клавихеро, археологические раскопки и их анализ в работах Л. Ботурини), но и с появлением в XIX в. масштабных исследований европейских ученых. Речь идет прежде всего о труде английского ученого лорда Кингсборо (1795-1837) «Мексиканские древности», в котором представлены различного рода материалы о цивилизациях майя и ацтеков. В свою очередь несколько позже во Франции активно работал в этой области Брассёр де Бурбюрг. Одна из его книг была опубликована в Мексике (Lettres puor server d’introduccion a 1’histoire primitive des nations civilisees del’Amerique septentrionale. Mexico, 1851), другая - в Париже (Histoire des nations civilisees du Mexique et de Г Amerique Centrale durant les siecles anterieurs a Christophe Colomb. P., 1857-1859).
В самой Мексике в XIX в. возникает целая плеяда исследователей индейских цивилизаций: Хосе Фернандо Рамирес, Альфредо Чаверо, Хоакин Гарсиа Икасбальсета, Хенаро Гарсиа, М. Ороско-и-Берра, Пасо-и-Тронкосо, Луис Гонсалес Обрегон
Известный археолог и юрист, сын полковника революционных сил Хосе Фернандо Рамирес (1804-1871), получив юридическое образование и работая на этой ниве, с конца 20-х годов начал собирать материалы и документы, относившиеся к далекому прошлому Мексики, стал активно участвовать в работе входивших тогда в моду историко-культурных обществ.
После завоевания независимости избирался депутатом различных уровней. В 1845 г. избран сенатором Федерального конгресса от штата Дуранго. В следующем году был назначен на пост министра иностранных дел, однако вскоре ушел в отставку. В 1851 г. стал министром Верховного парламента нации. Вскоре вновь был назначен министром иностранных дел. Возвращение к власти Санта-Анны привело к ссылке Рамиреса, а после падения режима
40 Ibid. Р. X.
169
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
(1855) он в следующем году возвратился в Мексику. Придерживался умеренно-либеральных позиций.
С начала 30-х годов начал профессионально заниматься историей. Поддерживал дружеские отношения с рядом историков. Известно одно из его писем К. Марии де Бустаманте, касающееся проблем изучения древней истории страны. В 1856 г. стал директором Национального музея и одновременно возглавил Руководящую хунту Академии изящных искусств. Именно эти годы вплоть до начала французской интервенции стали наиболее плодотворными в творческой биографии Рамиреса.
Его фамилия навсегда останется в анналах истории в названии «Кодекс Рамиреса». В 1856 г. он нашел в разрушенном монастыре францисканцев кодекс (рисованную книгу), основу которого составляло сочинение неизвестного автора «Описание происхождения индейцев, обитающих на территории Новой Испании, согласно их историям». Кроме того, в кодекс входили еше три больших фрагмента из других работ, касающихся: а) хроники событий периода правления Монтесумы I (1440-1460), б) конкисты (от прибытия испанцев в Текскоко до падения Теночтитлана), в) текст, не связанный с предыдущими исторической конвой. Язык сочинения и всех трех фрагментов - на-уатль.
Большим вкладом Рамиреса в науку стали предложенная им методика интерпретации иероглифических кодексов и целый ряд трудов: «Жизнь Мото-линьи», «Заметки и пояснения к “Истории завоевания Мексики Прескотта”», «Добавления к библиотеке Бернстайна». 29 важнейших в научном плане статей были написаны им для «Универсального словаря истории и географии», первые 7 томов которого увидели свет в Мехико в 1853-1855 гг.
Годы правления Максимилиана I - особая и отнюдь не славная страница в биографии Рамиреса. Он вступил на путь согласия и сотрудничества с императором, приняв его предложение стать президентом созданной австрийским эрцгерцогом Императорской Академии наук и литературы. Кроме того, Рамирес с июля 1864 по март 1866 г. исполнял обязанности министра иностранных дел и главы правительства оккупационного режима. За это время вплоть до отъезда в Германию в январе 1867 г. Рамирес написал только одно произведение - «Поездка на Юкатан» (характеристика исторических памятников этого региона).
Труды Рамиреса были высоко оценены не только в Мексике, но и в Испании, где он был избран почетным академиком Королевской Академии истории Мадрида и членом-корреспондентом Академии истории и этнологии Мадрида, а также Академии археологии Рима.
Для большинства мексиканских исследователей XIX в. характерна многосторонняя гуманитарная подготовка. Мануэль Ороско-и-Берра (1816-1881) не был исключением. Он получил образование, позволившее специализироваться в адвокатской практике, работать инженером-топографом, а в конце концов посвятить свою жизнь изучению мексиканской истории; основные труды: «Древняя история и завоевание Мексики» (1880) и «История испанс-170 кого господства» 1540-1810 (работа увидела свет в 1906 г.).
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
Первая из этих работ, состоящая из 4-х томов, примечательна своей концепцией места и значения доколумбовых цивилизаций и конкисты в истории Мексики. На взгляд Ороско, древняя культура индейцев представляла собой один из важных этапов в развитии и прогрессе человечества. Подобный подход, в основе которого лежала идея всемирности истории, существенно расширял диапазон влияния мезоамериканских цивилизаций, приравнивал их существование к явлениям всемирно-исторического значения.
В работе проанализированы четыре важнейшие проблемы мексиканской истории: цивилизация; доисторический человек в Мексике; доисторическая история; завоевание Мексики. Ороско убежден, что люди, заселявшие Новый Свет, были азиатского происхождения, что в древности, задолго до появления там европейцев, существовали контакты между Американским и другими континентами мира и что исландцы оказались в Новом Свете намного раньше испанцев и португальцев, а в Паленке прослеживалось определенное влияние буддизма. Примечателен вывод о том, что человек в Новом Свете появился не позже, чем в Европе41.
Большую часть труда занимает анализ достижений индейцев в области культуры, реконструкция истории ацтеков и характера конкисты, столкновения двух культур, а по существу двух мировоззрений, олицетворявшихся Куаутемоком и Кортесом. Завоевание испанцами Мексики Ороско сравнивал с Троянской войной, описанной Гомером в «Илиаде». Относился к индейцам с симпатией: «Голые воины с примитивным оружием сражались против людей, покрытых железом, имевших пушки и аркебузы. Эти воины всегда терпели поражения, однако вновь рвались в бой с тем же боевым духом. Они знали, что их ждет погибель, но предпочитали лучше умереть, чем потерять свободу»42. Ороско считал, что, несмотря на превосходство европейцев в военном отношении, поражение аборигенов во многом было связано с предательством Монтесумы II, спутницы Кортеса Малинче и др.
Глубокое проникновение в суть многих проблем мезоамериканских цивилизаций предопределило активное участие Ороско вместе с Х.Ф. Рамиресом и X. Гарсией Икасбальсетой в кампании по спасению исторических документов в 1856-1857 гг. в период конфискации собственности церквей и монастырей, согласно закону Лердо. Примерно в это же время им были написаны все этнолингвистические статьи в упомянутом выше «Универсальном словаре истории и географии». В 1864 г. была опубликована во многом уникальная для того времени его работа «География языков и этнографическая карта Мексики». Заметную роль он сыграл и в становлении национальной картографии, в частности в подготовке в 1850 г. первой политико-административной карты страны.
Характерное для общей концепции истории Мексики, присущей Ороско, негативное отношение к конкисте, насильственным путем прервавшей естественное развитие древних цивилизаций, соответствующим образом сказалось и на его восприятии колониального режима, и на отражении последнего
41 Historiografia mexicana: En busca de un discurso integrador de la nacion 1848-1884. Mexico, 1996. Vol. IV. P. 376.
42 Ibid. P. 372.
171
Часть III. Историки и историографические школы XIX века
в «И