2

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 2 , 1 – 2 8 8

2023

ИЗ КЛАССИКИ
ХХ ВЕКА:
ФРАГМЕНТ
РОМАНА
ГЕРТРУДЫ СТАЙН
“СТАНОВЛЕНИЕ
АМЕРИКАНЦЕВ:

2
2023

РОМАН
РИКАРДО ПИГЛЬИ
“ПРОСВЕТ
В НОЧНОЙ
ТЕМНОТЕ”

ИСТОРИЯ
ОДНОЙ СЕМЬИ”
“ЛУННЫЙ КАМЕНЬ”
УИЛКИ КОЛЛИНЗА
В РУБРИКЕ
“ПЕРЕПЕРЕВОД”

[2]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из классики ХХ века

Сказки нашего времени
Переперевод

Россия—Франция

Статьи, эссе
Трибуна переводчика

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Рикардо Пиглья Просвет в ночной темноте.
Роман. Перевод с испанского Ольги Кулагиной
139 Лаура Янку Стихи. Перевод с венгерского
и вступление Юрия Гусева
144 Фредрик Линдстрём Два рассказа. Перевод
со шведского и вступление Михаила Грачева
153 Гертруда Стайн Становление американцев.
История одной семьи. Фрагмент романа. Перевод
с английского и вступление Ольги Брагиной. Под
редакцией Анастасии Хлопуновой
164 Ольга Шайнпфлюгова Сказки. Перевод
с чешского Александра Драгомирова
183 Уилки Коллинз Лунный камень. Фрагмент
романа. Перевод с английского и вступление
Александра Ливерганта
243 Жан-Ноэль Лио Эльза Триоле и Лиля Брик.
Непокорные сестры. Фрагменты книги. Перевод
с французского Людмилы Пружанской
253 “Россия буквально ворвалась в мою жизнь...”
С Жан-Ноэлем Лио беседует Людмила
Пружанская. Перевод с французского Людмилы
Пружанской
257 Марина Ефимова “Монументалисты” —
военное подразделение искусствоведов
264 Сергей Фоменко Борьба и бегство
бесцветных. “An Asphodel” Аллена Гинзберга
270 Роман Эйвадис Бойцы невидимого фронта,
или Знай, сверчок, свой шесток. Несерьезный
взгляд на серьезные проблемы
281 Среди книг с Татьяной Набатниковой
283

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Рикардо Пиглья
[ 3 ]
ИЛ 2/2023

Просвет в ночной темноте
Роман
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Посвящается Бебе Егиа
Опыт — это тусклая лампа, которая освещает только того, кто
держит ее в руках.

Луи-Фердинанд Селин

Часть I
1

Т

ОНИ Дюран был авантюристом и профессиональным
игроком и в своей случайной встрече с сестрами Бельядона увидел возможность сорвать крупный куш. Их
mеnage ` trois1 взбудоражила весь белый свет и в течение долгих месяцев приковывала к себе внимание общества. Обычно

© Ricardo Piglia, 2010
© EDITORIAL ANAGRAMA, S. A., 2010
© Ольга Кулагина. Перевод, 2023
Журнальный вариант.
1. Жизнь втроем (фр.). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. перев.)

[ 4 ]
ИЛ 2/2023

Дюран приходил с одной из сестер в ресторан гостиницы
“Плаза”, но никто не знал, с какой именно, потому что даже почерк у них был одинаковый. Тони почти никогда не позволял
себе появляться на людях с обеими сразу, оставляя такой вариант для интимного общения, и особенно волновало весь свет
то обстоятельство, что близнецы спали друг с другом. Не то,
что они делили одного мужчину, а то, что делились собой.
Вскоре сплетни переросли в версии и догадки, и уже никто
не мог обсуждать ничего другого — ни дома, ни в Городском
клубе, ни в заведении братьев Мадарьяга, — и вести обновлялись, как прогноз погоды, — каждый час.
В этом городке, как и во всех прочих городках провинции
Буэнос-Айрес, каждый день появлялось больше сенсаций, чем в
любом крупном городе за неделю, и пропасть между количеством местных и национальных новостей была настолько велика,
что горожане вполне могли вообразить, будто живут увлекательной жизнью. Своим приездом Дюран обогатил местное мифотворчество, и его слава достигла легендарных высот еще задолго до его смерти.
Из маршрутов Тони по улицам городка, из его сомнамбулических шатаний по горным тропам, прогулок до окрестностей
заброшенного завода и по безлюдным полям можно было составить точный план. Он быстро получил представление о местных порядках и иерархиях. Многоквартирные и частные дома в городке четко делятся на социальные зоны, и вся его
территория словно спланирована каким-то картографическим
снобом. Основное население живет на холмах; чуть ниже восемь кварталов занимает так называемый исторический1
центр: площадь, городская управа, церковь, главная улица с магазинами и двухэтажными домами, и, наконец, в низине, по
другую сторону железной дороги, располагаются кварталы,
где живет и умирает самая сомнительная часть населения.
Популярность Тони и зависть, которую он вызывал у мужчин, могли привести к любому результату, но его сгубил
азарт, который и привел его в эти края. Было очень странно
видеть в городе басков и пьемонтских гаучо элегантного мулата, говорившего с карибским акцентом, но похожего на

1. Городок расположен на юге провинции Буэнос-Айрес, в 340 км от столицы. Бывший укрепленный форт с казармами эпохи войн с индейцами получил статус города в 1905 г. после того, как была построена железнодорожная
станция, размежеваны городские участки и распределены муниципальные
земли. В сороковые годы оживший вулкан накрыл всю равнину и дома толстым одеялом пепла. Мужчины и женщины защищались от серой пыли пасечными сетками и респираторами для окуривания полей. (Прим. автора.)

[ 5 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

коррьентинца или парагвайца, загадочного иностранца, затерявшегося в этих затерявшихся в пампе местах.
— Он всегда был всем доволен, — сказал Мадарьяга и посмотрел в зеркало на человека, нервно шагавшего по винному
погребку с плеткой в руке. — А вы, комиссар, выпьете джину?
— Нет, только граппы, но на службе не пью, — ответил ему
комиссар Кросе.
Высокий, неопределенного возраста, c красным лицом, седой и с седыми усами, Кросе теребил в зубах сигарету “Аванти”, ходил взад и вперед по погребку и нахлестывал плеткой
ножки стульев, словно распугивал собственные, ползавшие по
полу мысли.
— Как такое может быть, чтобы в тот день никто не видел
Дюрана? — спросил он, и все присутствовавшие молча и виновато на него посмотрели.
Потом он сказал, что знает, что все знают, но не говорят,
а придумывают разный вздор, потому что обожают искать пятую лапу у кошки.
— Откуда взялось это выражение? — Кросе в задумчивости
остановился, но другие мысли беспорядочно, как светлячки,
замелькали у него в голове. Он ухмыльнулся и снова заходил
по залу.
— Как и сам Тони, — продолжал он, в который раз припоминая историю убитого, — этот янки, не похожий на янки, но
все-таки янки.
Тони Дюран родился в Пуэрто-Рико, в городе Сан-Хуан, в
пятилетнем возрасте переехал с родителями в Трентон и с
тех пор воспитывался в штате Нью-Йорк, как обычный американец. Из жизни на острове Тони помнил только, что его
дед увлекался петушиными боями и по воскресеньям брал
внука с собой на арену; еще он помнил, что во время боя мужчины прикрывали брюки газетой, чтобы на них не попала летевшая во все стороны петушиная кровь.
Когда Тони приехал в город и познакомился в Пиле с владельцем подпольной петушиной арены, увидел пеонов в альпаргатах и гордо вышагивающих перед боем махоньких петушков, то рассмеялся и сказал, что в его стране все было
по-другому. Но позже оценил самоубийственную храбрость
серого петуха, который молотил соперника шпорами не хуже
боксера-левши в легком весе, когда тот атакует в ближнем
бою, — стремительного, смертельно опасного, безжалостного, настроенного только на убийство, на истребление, на полный разгром противника, — увидев этого петуха, Дюран начал делать ставки и увлекся боями не меньше, чем любой из
наших (one of us, как говорил сам Тони).

[ 6 ]
ИЛ 2/2023

— Но он не один из наших, он другой, хотя убили его не поэтому, а потому, что он казался таким, каким должен быть по
нашим представлениям, — комиссар, как всегда, выражался загадочно и странно. — Приятный был человек, — добавил он,
посмотрев на остальных. — Я его любил. — И он надолго замолчал, задумчиво прислонившись к оконной решетке.
Днем в баре гостиницы “Плаза” Дюран вспоминал эпизоды
своего детства в Трентоне, принадлежавшую их семье заправку
на обочине Route One1, своего отца, вынужденного вскакивать
ни свет ни заря, чтобы отпустить бензин, потому что какая-нибудь свернувшая с шоссе машина подавала сигнал, слышался
смех, в радиоприемнике гремел джаз, и полусонный Тони высовывался из окна и видел дорогущие спортивные автомобили, в
которых сидели веселые блондинки в роскошных мехах — блистательное полночное видение, слившееся в его памяти с фрагментами какого-то черно-белого фильма. Эти картины были
тайными, очень личными и ничьими конкретно. Он даже не мог
вспомнить, его ли это воспоминания — с Кросе такое тоже иногда случалось.
— Я здешний, — продолжал комиссар, словно проснувшись, — отлично знаю, как выглядит кошка, и никогда не видел
ни одной с пятью лапами, но легко могу себе представить жизнь
этого парня. Казалось, что он пришел из другого мира, — продолжал он задумчиво, — но никакого другого мира не существует, мы все в одной лодке.
Поскольку Дюран был элегантным, честолюбивым и отлично танцевал плену2 в доминиканских салонах испаноязычного
Гарлема, он стал участником развлекательной программы в
“Пелуса дансинг”, танцевальном кафе на 122 Ист-стрит, в середине семидесятых, когда ему едва минуло двадцать лет. Он легко взлетел, потому что сам был легок, покладист, лоялен и умел
нравиться людям. Вскоре он уже работал в казино Лонг-Айленда и Атлантик-Сити.
Весь городок вспоминал, какое удивление вызывали истории из его жизни, которые он рассказывал в баре гостиницы
“Плаза”, отхлебывая джин и поедая земляные орешки, рассказывал тихо, словно по секрету. Никто точно не знал, правдивы
ли они, но никого такие мелочи не волновали, и все слушали,
благодарные ему за то, что он откровенничает с провинциалами, весь век прожившими там, где родились, и где родились их
родители, и родители их родителей, а с жизнью таких необыч-

1. Шоссе № 1 (англ.).
2. Пуэрто-риканский танец.

Сестры Бельядона были дочерьми и внучками основателей города — иммигрантов, наживших состояние после войны с индейцами и владевших землями в районе Каруэ. Их дед, полковник Бруно Бельядона, появился здесь одновременно с железной дорогой
и купил земли, которыми теперь управляла североамериканская
компания; их отец, инженер Каэтано Бельядона, укрылся от мира в фамильном особняке, страдая каким-то редким недугом, который мешал ему выходить из дома, но не мешал держать под
контролем весь город и регион. Это был старый нечестивец, питавший добрые чувства только к своим дочерям (Аде и Софии),
но безнадежно разругавшийся с сыновьями (Лусио и Лукой), вычеркнутыми из его жизни, словно они никогда не существовали.
Каэтано Бельядона был женат дважды, его дочери-близнецы
родились от второго брака — с Матильдой Ибаргурен, взбалмошной, как флюгер, ветреницей из Венадо-Туэрто, а сыновья — от
брака с рыжеволосой зеленоглазой ирландкой, сбежавшей от
провинциальной жизни сначала в Росарио, а затем и в Дублин.
Но удивительно, что мальчики унаследовали безумный характер
мачехи, а девочки оказались копией ирландки: рыжеволосые, веселые, способные одним своим видом оживить обстановку. Перекрещенные судьбы, называл это Кросе, дети наследуют траге-

1. Аристотелис “Телли” Савалас (1922—1994) — американский актер и певец.

[ 7 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ных персон, как Дюран, знакомыми только по полицейскому
сериалу с Телли Саваласом1 в главной роли, который транслировали по субботам, ближе к ночи. Он не понимал, почему они
хотят слушать историю его жизни, неотличимой, по его словам, от жизни любого человека. “Различия, по сути, не такие уж
большие, — говорил Дюран, — разве что враги у всех разные”.
Проведя некоторое время в казино, Дюран расширил сферу
своей деятельности, занявшись обольщением женщин. Он выработал в себе шестое чувство, позволявшее безошибочно отличать богатых дам от авантюристок, охотившихся за любой зажиточной пташкой. Тони обращал внимание на мелкие детали:
некоторую осмотрительность в игре, умышленно рассеянный
взор, определенную небрежность в одежде и особый язык, который он мгновенно ассоциировал с достатком. Чем богаче, тем
лаконичнее, — к такому выводу он пришел. Дюран обладал харизмой и умел обольщать. Он всегда возражал этим дамам, дразнил их, но в его поведении с ними всегда присутствовала куртуазность его колониальных испанских предков. Так он и жил,
пока в начале декабря 1971 года не познакомился в Атлантик-Сити с аргентинскими сестрами-близнецами.

[ 8 ]
ИЛ 2/2023

дии своих родителей крестообразно. Писарь Сальдиас аккуратно записывал каждое замечание комиссара, стараясь научиться
всем тонкостям своей новой должности. Недавно переведенный
в город по запросу прокуратуры, стремившейся установить контроль за чрезмерно строптивым комиссаром, Сальдиас восхищался Кросе так, будто тот был лучшим частным детективом в
истории Аргентины, и относился серьезно ко всему, что ему говорил комиссар, прозвавший его за это Ватсоном.
Так или иначе, жизни Ады и Софии, с одной стороны, и Лусио и Луки, с другой, в течение долгих лет протекали далеко
друг от друга, словно они жили на разных планетах, и сблизились только после смерти Дюрана. Как-то раз произошла какаято противозаконная сделка с деньгами, и старик Бельядона, похоже, был к этому причастен. Раз в месяц он ездил в Кекен
наблюдать за погрузкой зерна, которое отправлял на экспорт,
за что государство платило ему долларовую компенсацию под
тем предлогом, что он поддерживает стабильность цен на зерно на внутреннем рынке. Своих дочерей он обучил тому же моральному кодексу, позволяя им делать все что угодно, и растил
их так, будто они и были его единственными сыновьями.
Сестры Бельядона с детства отличались строптивостью и
отвагой, во всем азартно и весело соперничали, но не для того,
чтобы разниться, а для того, чтобы подчеркнуть свое подобие
и выяснить, какова же реальная степень их сходства. Зимними
ночами они отправлялись верхом в замерзшие поля охотиться
на зайцев, бродили по заболоченной пойме реки, купались нагишом в суровой лагуне, давшей название городку, и стреляли
уток из двустволки, полученной в подарок от отца на свой тринадцатый день рождения. Девочки были, как говорится, развиты не по годам, поэтому никто не удивился, когда они — почти
в одночасье — забросили охоту, верховую езду, игру в футбол с
пеонами и превратились в светских барышень, заказывающих
одинаковые наряды в одном из английских магазинов столицы.
Со временем они уехали учиться агрономии в Ла-Плату — по желанию отца, который хотел в ближайшем будущем видеть их
управляющими всеми земельными наделами. Говорили, что сестры всегда держались вместе, легко сдавали все экзамены, поскольку понимали в аграрном деле больше своих учителей, обменивались ухажерами и писали матери письма, в которых
давали ей советы, что читать, и просили у нее денег.
Тем временем с их отцом произошел несчастный случай, оставивший его наполовину парализованным, и сестры бросили
учебу, чтобы вернуться в город. Версии того, что случилось со
стариком, были разные: что его сбросила лошадь, испугавшись
налетевшей с севера стаи саранчи, и он всю ночь пролежал в по-

[ 9 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ле, облепленный похожими на пилы ногами этих насекомых;
что его хватил удар, когда он трахался в публичном доме Биски
с какой-то парагвайкой, и девица спасла ему жизнь тем, что, почти сама того не сознавая, делала ему искусственное дыхание
“рот в рот”; а еще, как говорили, однажды он узнал, будто кто-то
из близких (старик не хотел думать, что это его сыновья) травил
его средством против клещей, добавляя его понемногу в виски,
который ему подавали по вечерам на увитой плющом террасе
собственного дома. К тому моменту яд уже успел частично сделать свое дело, и вскоре старик практически уже не мог ходить.
Известно только, что вскоре их (сестер и отца) перестали видеть в городе. Его — потому что он заперся в доме и почти из него не выходил, а их — потому что, поухаживав за отцом пару месяцев, они заскучали в четырех стенах и решили отправиться в
путешествие за границу.
В отличие от своих подруг сестры поехали не в Европу, а в
Северную Америку. Они пожили в Калифорнии, а затем пересекли на поезде континент в течение многонедельного путешествия с долгими остановками в промежуточных городах, пока в начале северной зимы не прибыли на восток. Во время
путешествия они особенно много времени уделяли игре в казино в больших отелях и жили на широкую ногу, прикидываясь
южноамериканскими наследницами, ищущими экзотических
приключений и нуворишей со всего мира.
Такие известия о сестрах Бельядона доходили до городка.
Новости поступали с ночным почтовым поездом, с которого
корреспонденцию сгружали прямо на перрон в больших парусиновых мешках, и почтальон Соса отслеживал маршруты
девушек по маркам их писем к отцу, а подробностями эти сведения дополняли командировочные и коммивояжеры, приносившие в бар гостиницы все сплетни о близнецах, циркулировавшие среди их бывших однокурсниц в Ла-Плате, перед
которыми сестры, судя по всему, хвастались издалека, по телефону, своими победами и американскими находками.
Так продолжалось до конца 1971 года, когда девушки прибыли в Нью-Йорк, где в казино Атлантик-Сити познакомились с
приятным молодым мулатом сомнительного происхождения,
говорившим по-испански так же, как говорят актеры в дублированных иностранных телесериалах. Сначала Тони встречался с
ними попеременно, считая, что встречается с одной. Такова
была система развлечений, практикуемая сестрами с детства.
Они подменяли друг друга во всем, словно у каждой был двойник для неприятных (и приятных) дел, и, как поговаривали в
городе, пополам одолели школу, катехизис и даже приобщение
к сексу. Они постоянно бросали жребий, кто из двух сделает то,

[ 10 ]
ИЛ 2/2023

что нужно было сделать. Это ты или твоя сестра? — таков был
самый повторяемый вопрос, когда они поодиночке являлись
на бал или в Городской клуб. И частенько их матери, донье Матильде, приходилось подтверждать, что это — София, а это —
Ада. Или наоборот. Потому что только донья Матильда умела
различать своих дочерей. По манере дышать, говорила она.
В первую очередь Дюрана привлекла одержимость девушек
игрой. Сестры привыкли делать ставки друг против друга, и он
стал частью такой игры. Он принялся их соблазнять, или они
принялись соблазнять его, но все трое всегда были вместе: ходили танцевать, обедать, слушать музыку, а затем одна из девушек
предлагала задержаться в баре, а другая извинялась и уходила
спать. Дюран оставался с Софией — с той, которая называла себя Софией, — и несколько дней все шло отлично.
Но однажды ночью, когда он был в постели с Софией, вошла Ада и стала раздеваться. Так началась бурная неделя, проведенная ими в ближайших мотелях на ледяном побережье
Лонг-Айленда, где они вместе спали, прогуливались и развлекались в барах и маленьких казино, работавших почти без посетителей, потому что был уже не сезон. Игра втроем непроста
и жестока: переносить цинизм трудней всего. Распущенность
и порок делают жизнь веселее, но постепенно начинаются
конфликты. Сестры вступали в сговор и заставляли его слишком много говорить, а он, в свою очередь, науськивал их друг
против друга. Самой слабой и ранимой из троих была София,
и она не выдержала первой. Однажды вечером она покинула
гостиницу и вернулась в Буэнос-Айрес. Дюран продолжил путешествие с Адой, они колесили по тем же мотелям и казино, где
уже побывали раньше, пока однажды вечером не надумали вернуться в Аргентину. Дюран отправил Аду первой и через короткое время последовал за ней.
— Разве он приехал за ними? Не думаю. И не за богатством
их семьи. — Комиссар закурил сигарету и облокотился о прилавок, за которым Мадарьяга протирал бокалы. — Он приехал, потому что никогда не знал покоя, не мог усидеть на месте, искал такие края, где к нему не будут относиться как к
человеку второго сорта. Вот почему он приехал, и теперь
мертв. В мое время все обстояло иначе. — Он оглядел присутствующих, но никто ничего не сказал. — Не хватало только
фальшивого янки, полуиспанца, полумулата, чтобы окончательно отравить жизнь такому несчастному деревенскому комиссару, как я.
Кросе родился и вырос в этих краях, пришел в полицию во
время первого президентства Перона и с тех пор ее не покидал, если не считать перерыв после революции 1956 года, воз-

[ 11 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

главленной генералом Валье. За несколько дней до нее Кросе
начал проводить агитацию в местных полицейских участках,
но, узнав о провале восстания, ушел из города и, как безумный,
без сна и дороги бродил по всей округе, пока его не нашли уже
совсем другим человеком. Комиссар поседел за одну ночь 1956
года, когда узнал о расстреле рабочих, выступивших с требованием вернуть Перона. Седой, всклокоченный, он заперся у себя в доме и несколько месяцев никуда не выходил. На этот раз
работу он потерял, но его приняли обратно в 1958 году при
президенте Фрондиси, и с тех пор он там оставался, независимо от политических перемен. Его поддерживал старик Бельядона, который, как говорят, всегда его защищал, несмотря на
то, что со временем их отношения охладели.
— Меня хотят отправить в отставку, — сказал Кросе и
улыбнулся. — И держат под наблюдением. Но ничего не добьются, потому что я не оставлю им на это времени.
Кросе был человеком легендарным, всеми любимым, чемто вроде советника по всем вопросам. В городе считали, что
комиссар Кросе был слишком одержимым: неутомимо мотался с места на место, разъезжая в двуколке по полям и фермам,
задерживал угонщиков скота, бродяг, подростков, возвращавшихся пьяными из тайных питейных заведений нижнего города, и иногда провоцировал — в своей манере — скандалы и
сплетни, но достигал таких выдающихся результатов, что все
в конце концов приходили к выводу, что именно так и должен вести себя городской комиссар. Он обладал такой потрясающей интуицией, что иногда казался ясновидящим.
“Маленько не в себе”, — говорили все. Не в себе, возможно,
но не так, как сумасшедший Каруселька, круживший по городу
в белых одеяниях и что-то говоривший сам себе на птичьем
языке; нет, не в себе в особом смысле: как человек, который
слышит музыку, но не может воспроизвести ее на пианино; непредсказуемый человек, имеющий склонность бредово выражаться и действовать без правил, но всегда беспристрастный и
метко попадающий в цель.
Комиссар всю жизнь посвятил работе и после одной
странной любовной истории с замужней женщиной остался
холостяком, хотя все думали, что он поддерживал непостоянную связь с вдовой Эстевеса, Росой, заведующей городским
архивом. Жил он один в большом сельском доме на краю города, по другую сторону железнодорожной станции, где находился полицейский участок.
Раскрытые Кросе дела гремели на всю округу, и писарь
Сальдиас, фанат криминологии, тоже подпал под комиссарские чары.

[ 12 ]
ИЛ 2/2023

— Определенно никто толком не понимает, что именно
собирался делать Тони в этом городе, — сказал Кросе и посмотрел на Сальдиаса.
Помощник вытащил черный блокнот и заглянул в свои записи.
— Дюран приехал в январе, пятого числа, — сказал он. —
Три месяца и четыре дня назад.

2
В тот ясный, безветренный летний день люди видели, как из
проследовавшего дальше на север экспресса вышел какой-то
приезжий. Очень высокий, темнокожий, одетый как денди, он
поставил на перрон два больших чемодана, но решительно не
уступил подоспевшим носильщикам сумку из тонкой коричневой кожи, затем улыбнулся, щурясь на ярком солнце, отвесил
всем церемонный поклон, словно здесь так было принято, заставив судачивших в тени казуарин крестьян и пеонов что-то
удивленно пробормотать в ответ, посмотрел на начальника
станции и спросил своим мягким голосом с распевным произношением, где можно найти хорошую гостиницу.
— Не могли бы вы, кабальеро, назвать мне хорошую местную гостиницу?
— Там, напротив, гостиница “Плаза”, — ответил начальник
и кивнул на белое здание на другой стороне улицы.
В гостинице он записался как Энтони Дюран, показал паспорт гражданина США, дорожные чеки и заплатил за месяц вперед. Он сообщил, что приехал по делам, что собирается инвестировать кое-какой капитал и что его интересуют аргентинские
породы лошадей. Все жители городка принялись гадать, какая
сторона коневодства его интересует, и пришли к выводу, что
приезжий хочет инвестировать деньги в местные племенные заводы. Он вскользь упомянул майамского игрока в поло, готового
купить пони у семейства Эгуи, затем рассказал о заводчике скаковых лошадей из Миссисипи, интересующемся аргентинскими
жеребцами. По его словам, некто Мур, специалист по скачкам с
препятствиями, побывал в здешних местах и высоко оценил качество лошадей, выращенных в пампе. Так незнакомец объяснил
свой приезд и через несколько дней начал посещать конные фермы, осматривать кобыл и жеребцов на пастбищах и в стойлах.
Казалось, будто он приехал только для того, чтобы покупать
лошадей, поэтому все местные жители — торговцы скотом,
агенты, заводчики, землевладельцы — навострили уши, надеясь
на этом нажиться, и слухи понеслись по всей округе, как стаи саранчи.

1. Блюдо из фасоли.
2. “Одержимость”, “покоритель” (англ.).
3. Старший брат Тони погиб во Вьетнаме. Когда их взвод переходил ручей в
джунглях дельты Меконга, солнечный луч упал на стекло его очков, позволив
вьетконговскому снайперу убить брата Тони одной пулей с такого расстояния, что никто не слышал выстрела. “Он погиб в бою, но его смерть была
настолько неожиданной и беззвучной, что нам показалось, будто он умер от
сердечного приступа”, — написал в своем письме полковник Роджер Вайт,
виртуозный краснобай, отвечавший в сверхсекретном подразделении спецназа США за рассылку “похоронок” и получивший в армии кличку Наш
Долбаный Поэт. Испугавшись засады, взвод отступил к рисовым полям.
Брата Тони унесло течением, его труп нашли через неделю, обглоданный
рыбами и стервятниками. Об этом обстоятельстве полковник Вайт в “похоронке” не упомянул. В качестве компенсации за гибель брата Тони освободили от призыва. Два мертвых сына в одной семье, даже пуэрториканской,
были нежелательны. Останки брата привезли в запаянном свинцовом гробу.
Мать Тони так никогда и не поверила, что труп, похороненный на военном
кладбище Джерси-Сити, был трупом ее сына. (Прим. автора.)

[ 13 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Мы не сразу узнали, — сказал Мадарьяга, — о его отношениях с сестрами Бельядона.
Дюран остановился в гостинице, на третьем этаже, в номере
с видом на площадь, и велел принести ему радиоприемник (не телевизор, а радиоприемник), спросил, где можно достать ром и
фрихоль1, но очень быстро привык к креольской ресторанной
еде и джину “Льяве”, который ему приносили в номер в пять часов пополудни.
Он говорил на архаичном испанском, полном неожиданных
оборотов (“дивный”, “в чем тут закавыка”, “тщусь надеждой”), высокопарными словами и предложениями на английском и устаревшем испанском (“obstinacy”, “winner”2, “плутовство”). Его слова и
конструкции фраз иногда были непонятны, но разговаривал он
дружелюбно и спокойно. К тому же оплачивал выпивку любому,
кто не отказывался его слушать. Это был момент наивысшего признания. Постепенно он начал выходить в свет, вступать в знакомства, вращаться в самых различных кругах и заводить дружбу с молодыми людьми, независимо от их социального положения.
Дюран был полон историй и анекдотов из жизни того странного, внешнего мира, который обитатели здешних мест видели
только в кино и по телевизору. Он приехал из Нью-Йорка, города, где не существовало абсурдной иерархии провинций БуэносАйреса, во всяком случае она не так бросалась в глаза. Дюран всегда пребывал в благодушном настроении, и каждый, кто с ним
разговаривал или случайно встречал его на улице, чувствовал себя важной персоной благодаря его манере слушать и соглашаться с собеседником. Так что уже через неделю своего пребывания
в городке иностранец купался в волнах всеобщей симпатии и
приязни и стал популярным и известным даже среди тех, кто его
еще не встречал3.

[ 14 ]
ИЛ 2/2023

Поскольку Тони взялся настраивать в свою пользу мужчин, женщины всегда были на его стороне и обсуждали его в
дамской комнате кондитерского кафе, в салонах Городского
клуба и во время бесконечных телефонных бесед летними вечерами, и, естественно, именно они заговорили о том, что на
самом деле он приехал из-за сестер Бельядона.
Но однажды днем все увидели, как, оживленно болтая, он
входил с одной из сестер — говорили, что с Адой, — в бар гостиницы “Плаза”. Они сели за дальний столик и весь вечер
провели, негромко разговаривая и смеясь. Это был взрыв, парад радости и злорадства. В тот же вечер начались тихие комментарии и споры на повышенных тонах.
Говорили также, что их видели входившими под утро в
мотель по дороге в Рауч, а кое-кто даже утверждал, что Дюрана принимали в отдаленном загородном коттедже близнецов,
в окрестностях закрытого завода, высившегося, как забытый
монумент, примерно в десяти километрах от города.
Но это была болтовня, провинциальные пересуды, которые лишь укрепили его престиж (и девушек тоже).
Конечно, как обычно, сестры Бельядона выступили инициаторами, зачинщицами всего интересного, что происходило
в городе: они первыми надели мини-юбки, первыми отказались
от бюстгальтеров, первыми закурили марихуану и стали принимать противозачаточные таблетки. Как будто сестры решили,
что Дюран был подходящим мужчиной для завершения их образования. Что-то вроде истории инициации, как в романах, в
которых молодые карьеристы покоряют фригидных графинь.
Сестры не были фригидными и не были графинями, но Дюран,
безусловно, был молодым карьеристом, карибским Жюльеном
Сорелем, как окрестил его местный эрудит, редактор социальной хроники местной газеты Нельсон Браво.
Безусловно, именно в это время мужчины перешли от доброжелательного наблюдения за Дюраном к слепому восхищению и незлобливой зависти к нему.
— Он спокойно приходил сюда с одной из сестер, чтобы
выпить рюмашку, потому что сначала, как говорят, его не пускали в Городской клуб. Нет ничего хуже спесивых снобов, им
все подавай втихаря. А простые люди — наоборот, самые либеральные, — заметил Мадарьяга, употребляя слово в его старом значении. — Если что-то делают, то при свете дня. Разве
не сожительствовал дон Косме со своей сестрой Маргаритой
больше года? Разве не спали два брата Хауреги с одной и той
же женщиной, которую привезли из публичного дома Лобоса? А старик Андраде разве не путался с пятнадцатилетней
ученицей из монастыря кармелиток?

Дюрану нравилось жить в гостиницах, и он привык к ночному
существованию. Он слонялся по пустым коридорам, когда все
спали; иногда беседовал с ночным сторожем, который каждый
час проверял все двери, а в остальное время дремал в кожаных
креслах в холле. “Беседовал” — это просто фигура речи, потому
что ночной сторож, японец, всегда улыбался и всему поддакивал, как будто не понимал испанского языка. Миниатюрный,
бледный, с напомаженными волосами, он носил костюм, галстук-бабочку и был очень услужлив. Он был родом из сельской
местности, где его семья разводила цветы на цветочной ферме, и звали его Йошио Дасаи1, хотя в гостинице он получил
прозвище Япо. Похоже, что основным источником информации для Дюрана был именно Йошио. Он рассказал приезжему
историю города и правду о заброшенном заводе семьи Бельядона. Многие спрашивали себя, как японец дошел до того, чтобы жить по ночам, как кот, освещая фонариком гостиничный
щиток для ключей, в то время как его семья выращивает цветы
на загородной ферме. Он был приветливым и деликатным,
очень церемонным и очень воспитанным. Молчаливый, с раскосыми глазами, японец, по мнению многих, пудрил лицо и даже имел слабость его румянить, совсем чуть-чуть, на щеках, но
особенно он гордился своими иссиня-черными гладкими волосами, которые сам называл “вороновым крылом”. Йошио безмерно привязался к Дюрану и так его боготворил, что ходил за
ним по пятам, как слуга.
Иногда ранним утром они спускались на улицу, переходили
рощу и шли прямо по мостовой к железнодорожной станции,
и там, на пустынном перроне, садились на скамью и ждали утренний экспресс. Этот поезд никогда не останавливался и,
пронзив город, как луч, летел дальше на юг, в Патагонию. При-

1. Сын офицера императорской армии, убитого за несколько часов до подписания перемирия, Дасаи родился в Буэнос-Айресе в 1946 г., воспитывался у матери и теток и в детстве понимал только женскую речь. (Прим. автора.) В японском языке существует различие между женской и мужской устной речью.

[ 15 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Чистая правда, — сказал какой-то крестьянин.
— Конечно, если бы Дюран был белокурым американцем,
все сложилось бы по-другому, — сказал Мадарьяга.
— Чистая правда, — сказал тот же крестьянин.
— Вашу бы правду да Богу в уши, — сказал сидевший у окна
в глубине зала Нельсон Браво, размешивая питьевую соду в
стакане воды, — он страдал повышенной кислотностью желудка и всегда был угрюм.

[ 16 ]
ИЛ 2/2023

никшие к освещенным окнам лица пассажиров мелькали перед
Йошио и Дюраном, как лица покойников за стеклами морга.
И именно Йошио в начале февраля передал Дюрану конверт с приглашением сестер Бельядона посетить их семейный
особняк. Они нарисовали ему на тетрадном листке точный
маршрут и обвели в красный кружок местоположение дома на
холме. Похоже, его приглашали познакомиться с отцом.
Фамильный особняк стоял над оврагом в старой части города, на холмах, откуда видны горы, лагуна и серая бескрайняя равнина. Дюран надел белый льняной костюм, комбинированные туфли, ближе к вечеру пересек город и поднялся на
холм к особняку.
Его впустили в дверь для прислуги.
Это была ошибка горничной: увидев мулата, она приняла
его за расфуфыренного пеона...
Дюран прошел через кухню и, миновав гладильню и комнаты
прислуги, добрался до гостиной, выходившей окнами в парк, где
его ожидал старик Бельядона, худой и темный, как забальзамированная обезьяна, с кривыми ногами и раскосыми глазами. Прекрасно воспитанный Дюран чинно поклонился и подошел поприветствовать Старика с тем уважением, с каким это принято
делать у карибских испанцев. Но в провинции Буэнос-Айрес это
не работало, потому что здесь только слуги так обходились со
своими сеньорами — они, как говорил Кросе, единственные сохраняли аристократические манеры испанской колонии, утерянные во всех других местах. Сеньоры научили своих слуг вежливому обхождению, а сами о нем забыли, словно наделили этих
темных людей манерами, в которых больше не нуждались.
Так что Дюран повел себя, ничего об этом не подозревая,
как десятник с фермы, арендатор или скотник, церемонно и
не спеша приближающийся поприветствовать патрона.
Тони не разбирался в местных взаимоотношениях и порядках. Он не знал, что в нем существуют зоны, например,
мощенные плиткой дорожки в центральной части площади,
тенистая тропа на бульваре, ближайшие к алтарю скамейки в
церкви, где имеют право находиться только члены именитых
семейств, и что в некоторые заведения, например, в Городской клуб, в ложи театра и в ресторан жокей-клуба, нельзя попасть, даже имея деньги.
Но разве не было у старика Бельядоны причин для недоверия? — риторически спрашивали себя все. Для недоверия и для
того, чтобы с порога указать кичливому иностранцу, какие правила приняты у людей его класса и в его доме? Наверняка Старик спрашивал себя (и все задавали себе такой вопрос), каким
образом этот мулат, утверждавший, что приехал из Нью-Йор-

1. Спортивная игра, немного напоминающая теннис.
2. Ребенок от брака негра и индианки.
3. Самбо в Рио-де-ла-Плата были самой презираемой частью населения.
4. Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле, / Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, / Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый. Гомер. Одиссея. Песнь 11. Перевод
В. Жуковского.

[ 17 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ка, появился в таком месте, где негры исчезли лет пятьдесят
назад или рассеялись так, что стерлись, слились с пейзажем, и
ни разу толком не объяснил, для чего приехал, намекая на некую тайную миссию. О чем-то они говорили в тот день, Старик
и Тони, это стало известно позднее; по-видимому, он приехал
с каким-то сообщением или поручением, но явно связанным с
чем-то противозаконным.
Старик жил в обширном зале, похожем на корт для палеты1. Несколько стен снесли, чтобы освободить место, так что
Инженер мог передвигаться из стороны в сторону между своими столами и секретерами, разговаривая сам с собой и наблюдая в окно за пустынной улицей по другую сторону парка.
— Здесь вас прозовут Самбо2, — сказал Старик с ядовитой
улыбкой. — В колониальные времена в Рио-де-ла-Плата было
много негров, сформировали даже батальон из метисов и мулатов, весьма решительных, но всех их перебили во времена войны за независимость. Были даже какие-то чернокожие гаучо,
служившие на границе, но под конец все ушли жить к индейцам. До последних лет еще оставались негры в горах, но все они
умерли, и больше их нет. Мне говорили, что на Карибах цвет
кожи различают многими способами, но мы здесь всех мулатов
называем “самбо”3. Вы меня понимаете, юноша.
Старику Бельядоне было всего семьдесят лет, но он казался
таким древним, что мог себе позволить называть “юношей” любого мужчину в городе; он пережил катастрофы, царствовал
над мертвыми4, превращал в тлен все, к чему прикасался, отдалил от себя всех родственников мужского пола и остался с одними дочерьми, в то время как сыновья переселились от него на
десять километров к югу — на завод, который строился на пути
в Рауч. Старик сразу же поведал Тони о наследстве: он еще при
жизни поделил свое имущество и раздал всю собственность, и
тем самым совершил большую ошибку — война с тех пор шла,
не прекращаясь.
— Я остался ни с чем, — сказал он. — А они устроили драку
и чуть ли не убивают друг друга.
Дочери, сказал он, держатся в стороне от этого конфликта,
но сыновья озлобились так, как будто делят царство. (“Я никогда
не вернусь, — поклялся Лука. — Ноги моей не будет в этом доме”.)

[ 18 ]
ИЛ 2/2023

— Что-то изменилось после того визита Тони и той их беседы, — сказал Мадарьяга, ни к кому конкретно не обращаясь
и не уточняя, в чем заключалась эта перемена.
Именно в те дни поползли слухи, что Дюран был “курьером”1 и привез деньги (не свои), чтобы нелегально скупить
урожай и не платить налоги. Говорили, что именно такую
сделку он провернул со стариком Бельядоной, а сестры послужили просто ширмой.
Очень может быть, такие случаи происходили постоянно,
хотя те, кто возил “черный нал”, обычно оставались невидимками. Субъекты с физиономиями банковских клерков путешествовали с огромными суммами долларов, чтобы не попасться
в руки Главного налогового управления. Об утечке капиталов и
нелегальном валютном трафике рассказывали много историй:
о том, где прячут деньги, как их перевозят и кого приходится
подкупать, но вопрос не в этом — неважно, где перевозят деньги, поскольку их невозможно обнаружить, если кто-нибудь не
донесет. Но кто же станет доносить, если все как один оказываются в доле: фермеры, землевладельцы, аукционисты, оптовые
торговцы, те, кто удерживает цены на элеваторах.
Мадарьяга снова посмотрел в зеркало на комиссара, который нервно ходил по залу с хлыстом в руке, пока не сел за столик, и тогда его помощник Сальдиас заказал графин вина и
какую-то еду, а Кросе продолжил говорить сам с собой, как
поступал обычно, когда искал разгадку преступления.
— Он приехал с деньгами, — сказал он. — И поэтому его
убили. Дюрана увлекли деревенскими скачками и луханским
жеребцом.
— Увлекать его не пришлось, он приехал уже увлеченный, — засмеялся Мадарьяга.
Некоторые утверждают, что специально для него подготовили деревенские скачки, и он ими заболел. Но правильнее
было бы сказать, что скачки, которые готовились уже несколько месяцев подряд, провели быстрее, чтобы Тони их
увидел, и некоторые усмотрели в этом знак судьбы.
Тони быстро убедился, что в провинции выращивали несколько отличных классов лошадей, в основном трех категорий: очень необычных пони для поло, которых разводили
преимущественно в районе Венадо-Туэрто, чистокровных
1. “Уклонение от уплаты налогов происходит, в основном, благодаря деятельности так называемых ‘курьеров’. Так этих людей называют потому,
что они перевозят крупные суммы валюты, предлагают скупщикам, скотоводам, производителям любых сельскохозяйственных товаров более
выгодную цену, нелегально платят наличными или используют счета подставных компаний”. Газета “Ла Пренса”, 10 февраля 1972 г. (Прим. автора.)

1. Самым известным скаковым жеребцом в истории Аргентины был
Пангарэ Асуль (Мышастый), принадлежавший полковнику Бенито Мачадо.
Он выиграл все квадреры, на которых заключались пари, и погиб, удавившись в стойле по недосмотру конюха. (Прим. автора.)
2. От меры длины “квадра”, в которой измеряется дистанция забега, одна
квадра составляет чуть меньше 100 м.
3. От исп. tаcito — молчун.
4. От исп. embrujo — наваждение.

[ 19 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

креольских лошадей с побережья и очень быстрых скакунов,
с мощным рывком, коротким дыханием, крайне нервозных и
приученных к парным бегам. Таких лошадей и таких бегов,
как здесь, не увидишь ни в одном уголке мира.
Дюран начал знакомиться с историей1 местных квадрер2.
Он сразу сообразил, что на них крутится больше денег, чем
на дерби в штате Кентукки. Землевладельцы играют по-крупному, пеоны ставят на кон весь свой заработок. Скачки готовят долго, и народ копит деньги. Есть очень знаменитые лошади, и все знают, какие квадреры и в каком именно месте
они выиграли, на том и основываются поединки.
От города выступал серый жеребец Пайо Ледесмы, отличный конь, отправившийся на покой, как тот боксер, что снял
перчатки, не проиграв ни единого боя. Его давно вызывал на
состязание помещик из Лухана, владелец непобедимого светло-гнедого жеребца. Похоже, что сначала Ледесма не хотел
принимать вызов, но поддался азарту и, как говорится, решил
пойти ва-банк. И тут кто-то постарался поймать на крючок Тони. Второго жеребца из Лухана звали Тасито3, и историю он
имел довольно необыкновенную. На самом деле он был чистокровкой, но после полученной травмы не мог выдержать забег
более чем на триста метров. Тасито начал выступать на ипподроме Ла-Платы, выиграл несколько национальных скачек, но
однажды в дождливый субботний день, во время пятого забега
в Сан-Исидро, попал в беду. Cломав в падении кувырком левую
ногу, он стал чрезмерно возбудимым. Он был сыном сына Эмбрухо4, и его решили продать на племя, но жокей и конюх занялись конем и выхаживали его, пока мало-помалу он при всех
своих недостатках снова не стал бегать. Похоже, что помещика из Лухана уговорили его купить, и с тех пор в квадрерах конь
побеждал всегда. Такую историю рассказывали о Тасито, и
действительно конь был очень хорош: рыжий, белоногий, норовистый и злой, он слушался только жокея, который разговаривал с ним совершенно как с человеком.
Тасито привезли в открытом грузовике, и, когда его выпустили в загон, народ смотрел на него с почтительного расстояния. Непривычно высокий, в попоне, с повязкой на од-

[ 20 ]

ной ноге, мощный и дикий, он, как положено чистокровке,
бешено вращал расширенными от страха или злобы глазами.
— Да, — сказал Мадарьяга, — серый Ледесмы против непобедимого из Лухана. Там что-то произошло.

ИЛ 2/2023

3
Воскресный день выдался прохладным; со всей округи, из поместий и ферм, в город спешили сельские жители и собирались
вокруг проволочного ограждения, отделявшего площадку квадреры от ближайших домов. На деревянных козлах разложили
доски и продавали эмпанадас1, джин и вино из земляничного
винограда, ударявшее в голову, едва на него поглядишь. Уже
развели костер для приготовления асадо2, поставили в ряд крестовины с закрепленными полосками говяжьих ребер, и прямо
в траве, на парусине, разложили оковалки мяса. Атмосферу
праздника усиливал нервозный, наэлектризованный гул —
обычное дело во время приготовлений к долгожданному забегу.
Нигде не было видно женщин, одни мужчины всех возрастов,
мальчишки и старики, отцы семейств и молодые парни, все в
праздничных нарядах: пеоны в вышитых белых рубашках и вычурных жилетах, помещики в замшевых куртках и шейных
платках, деревенские парни в джинсах, с привязанными на талии свитерами. Небольшая толпа шевелилась волнами, перемещаясь из стороны в сторону, и зрители сразу же стали делать
ставки, зажав между пальцами сложенные купюры или заткнув
их за ленту шляпы.
Много чужаков приехало посмотреть на скачки, они собирались в глубине площадки, возле финишной черты, рядом с
оврагом. Их можно было отличить по манере передвигаться — настороженно, с опаской, с неуверенностью всякого,
кто оказался на чужом балу. Громкоговоритель городского
агентства “Реклама, аукционы и ярмарки. Наш общий голос”
передавал последние новости, музыку и призывы поприветствовать комиссара Кросе — судью предстоящего забега.
Комиссар появился в костюме, галстуке и шляпе с тонкими полями, сопровождаемый писарем Сальдиасом, следовавшим за ним, как тень. Раздались недружные аплодисменты.
— Да здравствует жеребец комиссара! — заорал какой-то
пьяный.

1. Пирожки с различной начинкой.
2. Популярное в Латинской Америке блюдо из мяса, которое жарится большими кусками на решетке или открытом огне.

[ 21 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Не нарывайся, Чоло, не то сядешь в каталажку за неуважение к власти, — сказал ему комиссар, и тогда пьяница подбросил в воздух шляпу и снова заорал:
— Да здравствует полиция!
Все засмеялись, атмосфера разрядилась. Кросе и писарь
очень церемонно отмерили дистанцию забега большими шагами, а затем выставили по краям двух ассистентов с красными
тряпками в руках, чтобы подать знак, когда все будет готово.
И тут, во время паузы в музыке, послышался рев автомобиля, стремительно вылетевшего из-за горы: за рулем открытого
кабриолета старика Бельядоны сидел Дюран, а на узком заднем сиденье — сестры-близнецы, рыжие, красивые, с явно невыспавшимися лицами. Пока Дюран парковал машину и помогал сестрам выйти, комиссар не отрывал от них глаз, потом
что-то тихо сказал Сальдиасу, и помощник покачал головой.
Странно было видеть обеих сестер вместе не по какому-то
чрезвычайному поводу, и чрезвычайно странно было их видеть, потому что они были единственными женщинами в этом
месте (если не считать пожилых матрон, продававших эмпанадас).
Дюран и близнецы расположились недалеко от старта: девушки на складных парусиновых стульях, он — позади них на
ногах, приветствуя знакомых и отпуская шутки по поводу приезжих, сгрудившихся на противоположном конце площадки.
На Тони были безукоризненно отутюженные белые брюки,
спортивная рубашка в серую клетку и туфли из комбинированной замши. Черные, густые, зачесанные назад волосы блестели от какого-то геля или косметического масла. Сестры в одинаковых пестрых сарафанах, с белыми лентами в волосах,
весело улыбались. Конечно, не будь их отец хозяином города,
они не смогли бы чувствовать себя столь уверенно в толпе мужчин, которые провожали их глазами и косились на них исподтишка со смешанным чувством почтительности и вожделения.
Дюран приветствовал их с улыбкой, и мужчины разворачивались и уходили, напустив на себя безразличный вид. По счастью, сестры сразу начали делать ставки, вынимая деньги из
крошечных кожаных кошельков, висевших у каждой из них на
груди. София поставила большие деньги на ноги городского
жеребца, в то время как Ада вытащила пачку пятисотенных и
тысячных купюр и все их поставила на луханца. Так было всегда, одна против другой, как две кошки в мешке, которые борются за свободу и за возможность вырваться наружу.
— Ну что ж, хорошо, — сказала София и подняла ставку. —
Та, что выиграет, приглашает на ужин в “Морской”, а та, что
проиграет — платит.

[ 22 ]
ИЛ 2/2023

Дюран засмеялся, отпустил какую-то шутку, у всех на глазах наклонился к сестрам и ласковым движением поправил
одной из них прическу, вернув непокорный локон за ушко.
Затем все замерло на одно бесконечно долгое мгновенье: неподвижный комиссар в центре площадки, словно задремавшие
вдали чужаки, пеоны, с чрезмерным вниманием уставившиеся
на песчаную дорожку, окаменевшие помещики с насупленными
или удивленными лицами, в окружении десятников и пастухов,
умолкшие громкоговорители, повар с тесаком в руке, взирающий на огонь жаровни; бесноватый Каруселька, все медленнее
нарезавший круги, пока не замер и он, едва качаясь круговым
движением, призванным изображать волнение карусельного
шатра под порывами ветра. (“Карусель” — это было единственное слово, которому его обучил Тони, всегда останавливавшийся поговорить с городским дурачком, когда встречал его кружащим по площади.) Это был исключительный момент, две
сестры и Тони Дюран казались единственными живыми людьми, они тихонько переговаривались и смеялись, и Тони продолжал поглаживать волосы одной из них, в то время как другая
дергала его за рукав, намереваясь сообщить ему что-то на ухо.
Но если все остановилось, то только потому, что с противоположного конца рощи появились помещик из Лухана, высокий и
могучий, словно вырезанный из дуба англичанин Кук, а с ним
рядом нарочито нагло ковылял вразвалку со стеком под мышкой малютка-жокей, желтовато-зеленый от непомерного употребления мате, презиравший всех деревенских, поскольку, выступая на ипподромах Ла-Платы и Сан-Исидро, считал себя
профессионалом. Ходили слухи, что его лишили лицензии за
то, что он на всем ходу толкнул соперника, выходившего из поворота, и тот погиб страшной смертью, придавленный покатившейся лошадью. Его как будто бы даже арестовали, но он
вышел на свободу, заявив на допросе, что лошадь испугалась
свистка локомотива, приближавшегося в тот момент к вокзалу
Ла-Платы по другую сторону от ипподрома. По общему мнению, это был жестокий, задиристый, погрязший в пороках,
дурных привычках и долгах высокомерный коротышка, злой,
как жгучий перец. Его прозвали Индейцем, потому что родился
он в городе Мальдонадо, на восточном берегу Уругвая, хотя такой наглец и забияка едва ли мог быть уругвайцем.
На сером жеребце одноглазого Ледесмы выступал новичок, Монито Агирре, которому не исполнилось и пятнадцати
лет и который словно родился верхом на коне. Черный берет, шейный платок, альпаргаты, дешевенькие пастушьи
бриджи, плетка с толстой рукоятью — Монито, а напротив —
миниатюрный жокей в цветастом камзоле и бриджах, в пер-

[ 23 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

чатке на левой руке, с надменным взглядом злых узких глаз на
желтой гипсовой маске лица. Они смотрели друг на друга, не
здороваясь, — Индеец со стеком под мышкой, в черной перчатке на левой руке, похожей на когтистую лапу, и Монито, с
маниакальным упорством шаркавший подошвами о камни,
как будто хотел стереть с них налипшую грязь (так он настраивался на состязание).
Когда все было готово и они подошли к лошадям, Монито
сбросил альпаргаты и поймал босыми ступнями стремена, поиндейски вдев большие пальцы в сыромятные петли; Индеец
использовал короткие стремена, несколько задранные вверх,
на английский манер, полустоя на коне, зажав вожжи в левой, одетой в перчатку руке, правой он гладил жеребца по голове и что-то шептал ему в ухо на чужом гортанном языке.
Оба всадника по очереди встали на установленные на земле
весы для маиса, и Монито добавили утяжелители — из-за своей худобы он уступил уругвайцу два килограмма.
Стартовать условились с ходу, на дистанцию в три квадры,
то есть примерно на триста метров, от тени казуарин до насыпи на краю оврага, недалеко от лагуны. Над линией старта
один из помощников судьи натянул тонкую веревку из волокна
агавы, выкрашенную в желтый цвет и сверкавшую на солнце,
как золотая. Комиссар подошел к старту и шляпой подал сигнал, что все готово. Музыка смолкла, снова наступила тишина,
шептались только те, кто делал последние ставки.
Наездники дружной рысью поскакали за рощу и после одного фальстарта и двух попыток выровнять жеребцов подошли
наконец к старту легким галопом, не пытаясь обогнать друг друга, равномерно набирая скорость, идеально ровно, морда к
морде, и, когда они пересекли линию и комиссар, громко хлопнув в ладоши, крикнул, что старт пройден, серый сразу рванул
вперед и обошел на голову Индейца, который буквально висел
в воздухе над ушами жеребца, по-прежнему держа стек под
мышкой, в то время как Монито с плеча наяривал плеткой, и
оба летели единой стрелой.
Подбадривающие крики и брань сливались над беговой
дорожкой в общий хор; Монито шел впереди первые двести
метров, но затем Индеец начал нахлестывать гнедого, сокращая разрыв, и к финишу они пришли ноздря в ноздрю, но
ленту сорвала вырвавшаяся вперед морда серого жеребца
Пайо Ледесмы.
Индеец злобно спрыгнул с седла и заявил, что его обставили на старте.
— Старт был чистый, — спокойно ответил комиссар. — Моно взял финиш.

[ 24 ]
ИЛ 2/2023

Началась ругань, и посреди всеобщей неразберихи Индеец сцепился с Пайо Ледесмой. Сперва он начал его обзывать,
а потом набросился с кулаками, но Ледесма, худой и высокий,
уперся рукой Индейцу в лоб, не подпуская к себе, и тот попусту в ярости махал руками и ногами, не дотягиваясь до цели. В
конце концов вмешался комиссар, прикрикнул, и Индеец успокоился. Поправив одежду, он повернулся к Кросе.
— Жеребец-то ведь ваш? — сказал он. — Никто здесь не выигрывает у жеребца комиссара.
— Такой же наш, как ваш! — огрызнулся Кросе. — Вы, когда
проигрываете, так все у вас подстроено, а как выиграете —
сразу все забыто.
Народ волновался и спорил, никто пока не выплачивал пари. Сестры сидели на парусиновых стульях и наблюдали за
происходящим, держа Дюрана за руки чуть выше локтей, а он
с улыбкой стоял между ними. Луханский помещик, казалось,
совершенно невозмутимый, держал свою лошадь под уздцы.
— Спокойно, Индеец, — сказал он жокею и обернулся к Ледесме. — Старт не был чистым. Мой жеребец сбился с ноги,
вы это видели, — он посмотрел на Кросе, который, зажав в зубах сигарету, жадно курил, — однако сочли, что старт пройден чисто.
— Так что же вы раньше молчали, не прервали забег? —
спросил Ледесма.
— Потому что я человек воспитанный. Если вы утверждаете, что я проиграл, — будь по-вашему, я выплачу пари, но мой
жеребец остался непобежденным.
— Я не согласен, — возмутился жокей. — У каждой лошади
своя гордость, она никогда не смирится с нечестным поражением.
— Да этот кукленок просто бешеный! — удивленно восхитилась Ада. — Одержимый какой-то.
Словно услышав ее слова с такого большого расстояния,
Индеец смерил сестер нахальным взглядом, сперва одну, потом другую, развернулся и демонстративно встал перед ними
в развязной и самодовольной позе. Ада улыбнулась и подняла
сложенные буквой “с” указательный и большой пальцы, показывая, каким ничтожным был разрыв.
— Этому петушку только закукарекать остается, — сказала
она.
— Никогда не спала с жокеем, — сказала София.
Посмотрев на них некоторое время, жокей слегка поклонился и пошел прочь, немного переваливаясь, как будто одна
нога у него была короче другой, все с тем же стеком под мышкой, ладный, подтянутый и миниатюрный; по дороге он свер-

Наступил март, сестры перестали ходить в бассейн “Морского”, и теперь Дюран либо ждал их в баре гостиницы, либо оставлял на окраине города, а затем огибал лагуну и заходил в заведение братьев Мадарьяга выпить джину. К этому времени он
перестал интересоваться лошадьми, как будто они его разочаровали, или он не нуждался больше в оправданиях своего приезда. Почти каждый вечер его можно было видеть в гостиничном баре, он по-прежнему сохранял со всеми свой мгновенно
доверительный тон, естественную доброжелательность, но
все чаще искал уединения. В то время начали меняться версии
причин его приезда: то, дескать, он что-то видел, то видели
его, то он что-то сказал, то ему что-то сказали, и голоса переходили на шепот. Он ходил задумчивый, отрешенный и, казалось, лучше всего чувствовал себя в компании Йошио, своего
помощника, компаньона и гида. Японец вел его в неожиданном, никем не одобряемом направлении. В часы сиесты они купались голые в лагуне. Несколько раз горожане видели, как
Йошио поджидал Дюрана на берегу с полотенцем в руках и
энергично растирал его тело, а затем подавал ему полдник на
расстеленной под ивами скатерти.
Иногда они выходили ранним утром и шли рыбачить в лагуне. Арендовали лодку и, пока забрасывали удочки, смотре-

[ 25 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

нул к колонке во дворе какого-то дома и облил голову водой.
Плескаясь под краном, жокей посмотрел на сидевшего под
деревом Монито.
— Ты обошел меня на старте, — сказал он.
— Ты много мелешь языком, — ответил Монито, и оба угрожающе набычились, но до рукоприкладства дело не дошло:
развернувшись, Индеец подошел к гнедому, стал что-то ему
говорить и ласково гладить, как будто хотел его успокоить,
хотя на самом деле нервничал он сам.
— Ну что ж, будем считать, что все было по правилам, —
сказал луханский помещик, — но я не проиграл. Пусть выплатят пари, только и всего.
Он посмотрел на Ледесму.
— Встретимся еще разок, когда захотите, найдите какуюнибудь нейтральную площадку. Есть бега в Каньюэле, в следующем месяце, если хотите.
— Благодарствуйте, — ответил Ледесма.
Но вызова не принял, и новая квадрера так и не состоялась; рассказывают, что сестры пытались уговорить старика
Бельядону купить луханского жеребца вместе с жокеем, чтобы устроить новое состязание, но старик отказался — впрочем, это только сплетни и догадки.

[ 26 ]
ИЛ 2/2023

ли на восход солнца. Тони родился на острове в Карибском
море, поэтому лагуны, цепочкой протянувшиеся по южному
краю провинции, их спокойная гладь и островки, на которых
паслись коровы, вызывали у него смех. Но ему нравился вид
пустынной равнины, расстилавшейся за кромкой журчавшей
сквозь тростник воды. Бескрайние поля, сожженные солнцем пастбища и глаза озер, мелькавшие иной раз среди деревьев и дорог.
К тому времени легенда уже давно изменилась, теперь он
уже не был донжуаном, охотником за барышами, явившимся
вслед за богатыми южноамериканскими наследницами, теперь он был путешественником нового типа, авантюристом,
перевозившим грязные деньги, аполитичным контрабандистом, который протаскивает доллары мимо таможни, пользуясь паспортом гражданина США и своим элегантным видом.
В нем было две личности, два лица, две натуры. Казалось, что
все версии невозможно согласовать, потому что его возможная тайная жизнь каждый раз оказывалась новой и необычной. Обворожительный иностранец, экстраверт, готовый
все сразу рассказать, и в то же время загадочный человек со
своими тайнами, захваченный семейством Бельядона, — и в
этой круговерти он и погиб.
В подгонке и совершенствовании версий принимал участие весь город. Изменились мотивы и точки зрения, но не
персонаж; не изменились и события, только их трактовка. Не
появилось новых фактов, только новые интерпретации.
— Но его убили не за это, — сказал Мадарьяга и снова посмотрел в зеркало на комиссара, продолжавшего нервно расхаживать по залу с плеткой в руке.
Последние лучи мартовского солнца падали в окно, рассеченные прутьями решетки, а снаружи, как в воде, растворялись в сумерках бескрайние поля.
Они разговаривали с вечера до полуночи, сидя в плетеных креслах
на веранде, выходившей на внутренний двор, иногда София Бельядона отлучалась в дом за порцией свежего льда или новой бутылкой белого вина, не переставая говорить, когда находилась на кухне, шла сквозь стеклянную дверь или стояла, опершись на решетку
террасы, прежде чем снова сесть, демонстрируя свои загорелые ноги в белых босоножках, с красным педикюром на открытых пальцах — длинные ноги с тонкими щиколотками и безупречными коленями, на которые зачарованно смотрел Эмилио Ренци, а голос
девушки в это время продолжал звучать — низкий, ироничный, отдалявшийся и приближавшийся в вечернем воздухе, как звуки музыки, пока он не прерывал ее комментарием или не останавливал,

1. В детстве София зачитывалась сказками для малышей и любила в своей
речи воспроизводить звуки, издаваемые различными предметами. (Прим.
автора.)

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

чтобы записать какое-то слово или фразу в черный блокнот, как
человек, проснувшийся среди ночи и включивший свет, чтобы записать на клочке бумаги подробность только что увиденного сна
в надежде вспомнить его утром целиком.
[ 27 ]
София много раз убеждалась в том, что история ее семьи счи- ИЛ 2/2023
талась здесь всеобщим достоянием, — таинственная сказка, которую знал и пересказывал весь город, так никогда и не сумев ее
расшифровать до конца, и ее не беспокоили ни сами версии, ни
вносимые в них изменения, потому что любые версии являлись частью мифа, который им с сестрой — Антигонам (или Ифигениям?) этого мифа — не было нужды объяснять (“опускаться до
разъяснений”, сказала она), но сейчас, в этой неразберихе, после
преступления, наверно, важно было попробовать реконструировать, “или понять”, что же произошло. Все семейные истории
схожи, сказала она, персонажи воспроизводятся и накладываются друг на друга, и у каждого в роду обязательно найдется дядюшка-сумасброд, влюбленная старая дева, непременный безумец, бывший алкоголик, кузен — любитель одеваться женщиной для
праздничного бала, какой-нибудь неудачник, какой-нибудь триумфатор и какой-нибудь самоубийца, но в их случае все усугублялось
тем, что история семьи накладывалась на историю города.
— Его основал мой дед, — небрежно сказала она. — Когда он сюда приехал, здесь ничего не было, кроме плешивой земли, англичане построили на ней станцию железной дороги и поставили деда ею руководить.
Их дед родился в Италии, изучал инженерное дело, был техником на железной дороге, и по приезде в Аргентину его направили в пустыню и назначили начальником железнодорожной ветки и станции, вернее — развилки среди диких полей.
— И теперь я иногда думаю, — сказала она, — что если бы дед
остался в Турине, Тони не был бы сейчас мертв. И даже если бы
мы не встретились в Атлантик-Сити или если бы он остался
жить с дедом и бабкой в Рио-Пьедрас, его бы не убили. Как это
называется?
— Это называется жизнь, — ответил Ренци.
— Бах-тарарах!1 — воскликнула она. — Не будь таким жеманным... Что с тобой происходит? Выбрали именно его, убили
именно его, в определенный день, в определенный час, у них не было выбора, ты понимаешь? Не так-то много возможностей
убить такого человека, как он.

4

[ 28 ]
ИЛ 2/2023

Дюрана нашли мертвым на полу гостиничного номера, с ножевой раной в груди. Обнаружила его горничная: услышав,
что за закрытой дверью звонит телефон, но никто к нему не
подходит, она решила, что комната пуста. Было два часа пополудни.
В это время Кросе пил вермут с Сальдиасом в баре гостиницы, так что ему не пришлось двигаться с места, чтобы начать расследование.
— Никто не должен отсюда выходить, — распорядился он. —
Мы возьмем у вас показания, после этого вы сможете уйти.
Случайные постояльцы, путешественники и пансионеры
разговаривали тихими голосами, сидя в кожаных креслах гостиной или стоя у стен группами по три-четыре человека. Сальдиас расположился за столом в кабинете управляющего и вызывал их по очереди. Он составил список, внес личные данные,
адреса, спросил, где именно каждый из них был в два часа дня,
а затем сообщил, что они находятся в распоряжении полиции
и могут быть вызваны в качестве свидетелей. Под конец помощник комиссара отобрал только тех, кто находился поблизости
от места преступления или знал что-то конкретное, и попросил
их ждать в столовой. Остальные могли пока заняться своими
делами.
— В момент преступления недалеко от комнаты Дюрана находились четыре человека, они утверждают, что видели подозреваемого. Нужно их допросить.
— С них и начнем...
Сальдиас понял, что Кросе не хочет осматривать труп. Он не
любил смотреть на мертвецов, на странное выражение оторопи
или ужаса на их лицах. Он видел многих, слишком многих, во
всевозможных ситуациях, порой умерших самой невероятной
смертью, но на лицах у них всегда был испуг. Он мечтал раскрыть преступление без необходимости осматривать тело. Трупов чересчур много, кругом одни мертвецы, говорил он.
— Надо подняться наверх, — сказал Сальдиас и привел любимый довод самого Кросе. — Лучше все увидеть самим, прежде чем выслушивать свидетелей.
— Точно, — сказал комиссар.
Комната убитого была лучшей в гостинице, потому что
выходила на перекресток и пряталась в глубине коридора. Тело Дюрана, одетого в белую футболку и черные брюки, лежало на полу в луже крови. Казалось, он сейчас улыбнется, глаза
его были открыты и смотрели одновременно холодно и пугающе.

1. Речь, по-видимому, идет о немецкой оружейной фирме “Bnker”, на эмблеме которой изображено раскидистое деревце (arbolito). Ножи этой
фирмы очень популярны в Аргентине.

[ 29 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Кросе и Сальдиас остановились перед трупом с тем странным чувством соучастия, которое возникает у людей, одновременно смотрящих на мертвеца.
— К нему нельзя прикасаться, — сказал Кросе. — Бедолага...
Он повернулся спиной к трупу и стал тщательно осматривать помещение и мебель. В номере все было в порядке — на
первый взгляд. Он подошел к выходившему на площадь окну и
прикинул, что можно видеть из него и что можно видеть в нем
с улицы. Убийца наверняка хоть на секунду здесь задержался,
чтобы проверить, не стал ли кто-нибудь свидетелем того, что
случилось в комнате. Возможно даже, у него был сообщник, который подал ему снизу знак.
— Его убили, как только он открыл дверь.
— Его толкнули, — уточнил Кросе, — и воспользовались моментом. Он узнал входившего, но отреагировать не успел.
Комиссар приблизился к трупу.
— Удар глубокий и очень точный, так режут телят. Креольский удар. Снизу вверх, лезвием внутрь, точно между ребер. Он
упал, как подкошенный, — все это комиссар говорил так, словно пересказывал увиденный сегодня утром фильм. — Никакого
шума. Только стон. Я уверен, что убийца удержал его, чтобы он
не упал сразу. Крови мало. Ловишь тело, как мешок с костями,
опускаешь на пол, и человек уже мертв. Крепенький убийца, —
заключил Кросе. — Судя по ране, это был кинжал гаучо, каким
местные разделывают асадо. Нож “арболито”1, их в провинции
тысячи.
— Оружие, конечно, выбросили в лагуну, — рассеянно продолжал комиссар. — На дне реки много ножей. В детстве я нырял и всегда их находил...
— Ножи?
— Ножи и покойников. Кладбище. Самоубийцы, пьянчуги,
индейцы, женщины. На дне сплошные трупы. Однажды я видел
старика с длинными белыми волосами, которые все еще росли
и в прозрачной воде напоминали тюлевую ткань. — Кроссе помолчал. — В воде тело не распадается, только одежда, поэтому
мертвецы плавают в камышах совершенно голые. Я видел бледных мертвецов, стоящих на ногах, с открытыми глазами, похожих на больших белых рыб в аквариуме.
Он их видел, или они ему приснились? Видения накатывали на Кросе вдруг, и Сальдиас знал, что в такие минуты комиссар витал где-то далеко: одно мгновение, не больше, он

[ 30 ]
ИЛ 2/2023

разговаривал с кем-то, кого здесь не было, и слышал чьи-то
голоса, яростно теребя зубами погасший окурок.
— Не очень далеко отсюда, там, в кошмаре будущего, они
выходят из воды, — таинственно произнес комиссар и улыбнулся, словно пробуждаясь от сна.
Они смотрели друг на друга. Сальдиас уважал комиссара и
понимал, что тот вдруг потерялся в своих мыслях. Это мгновенно проходило, но всегда возвращалось, как будто он страдал нарколепсией. Труп Дюрана, понемногу бледневший и деревеневший, напоминал теперь гипсовую статую.
— Накройте покойного, — сказал Кросе.
Сальдиас накрыл Дюрана простыней.
— Они могли скормить его в поле каранчам1, но хотели,
чтобы я его увидел. Оставили его специально. Но почему? —
Он оглядел комнату, словно оказался в ней впервые.
Никаких других признаков насилия, если не считать одного плохо закрытого ящика, из которого свисал галстук. Наверно, убийца его захлопнул, отвернулся и не заметил, что
галстук застрял в щели. Комиссар толкнул ящик бедром. Затем сел на край кровати и задумался, рассеянно глядя через
слуховое окно на небо.
Сальдиас составил опись найденных вещей. Пять тысяч в
бумажнике, несколько тысяч аргентинских песо, небрежно
разбросанных на комоде рядом с часами, связка ключей, сигареты “Кент”, зажигалка “Ронсон”, пакет презервативов “Вело
Росадо”, паспорт на имя гражданина США Энтони Дюрана,
родившегося 5 февраля 1940 года в городе Сан-Хуан. Еще в
списке числилась вырезка из нью-йоркской газеты с результатами крупных спортивных соревнований, письмо от женщины на испанском языке2, фотография лидера националистов
Альбису Кампоса3, выступающего с речью на каком-то мероприятии на фоне трепещущего на ветру знамени Пуэрто-Рико, фотография солдата в круглых очках и форме морского

1. Хищная птица семейства соколиных.
2. “Тони, тебе ли не знать, что мне не надо больше никакой любви. Боже,
ведь мне уже двадцать пять! Не надо мне больше ни любви, ни нежности. Я
гонялась за ней, за этой любовью, а когда наконец нашла, то все плохо кончилось. Ты знаешь, женщины поначалу верят всему, что им говорят, а мужчины (неразборчиво), потому что женщины наивные простофили. Сперва
он тебя “обожает”, сулит золотые горы, пару раз трахает, а потом привет.
Я, как ушла от Лало, была кокеткой, каких поискать, не вылезала из загулов
и постели не хуже некоторых. Когда появлялся какой-нибудь американец, я
сходила с ума, Honey, Honey, а он переспит с тобой и завтра тебя даже не
узнает” (вторая страница отсутствует). (Прим. автора.)
3. Педро Альбису Кампос (1893—1965) — один из руководителей движения
за независимость Пуэрто-Рико.

1. Луис Палес Матос (1898—1959) — пуэрто-риканский поэт, журналист и
писатель.
2. Исмаэль Ривера (1931—1987) — пуэрто-риканский композитор и певец.

[ 31 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

пехотинца, книга стихов Палеса Матоса1, долгоиграющая
пластинка с сальсами Исмаэля Риверы2, посвященная “моему
другу Тони Д.”, множество рубашек, большое количество обуви, костюмов и ни одной записной книжки, — перечислил
Сальдиас.
— То, что оставляет покойник, — это сущая ерунда, — сказал Кросе.
В этом и заключается мистерия преступления — в растерянности человека, застигнутого смертью врасплох. Что он
не доделал? С кем последним виделся? Всегда нужно начинать
расследование с самой жертвы — это первая зацепка, слабый
луч света.
В ванной не нашлось ничего примечательного: пузырек актимена, валиум, пачка тайленола. В плетеной корзине для
грязного белья — роман Бена Бенсона “Девятый час”, атлас дорог провинции Буэнос-Айрес в издании Клуба автомобилистов, бюстгальтер и нейлоновый кошелек с монетами США.
Они вернулись в комнату: прежде чем труп будет сфотографирован и доставлен в морг для вскрытия, требовалось составить протокол. Занятие довольно неблагодарное, которое комиссар делегировал своему помощнику.
Кросе ходил из стороны в сторону, временами к чему-то
присматривался, нигде не останавливался и что-то бормотал,
как будто произносил свои мысли вслух. Странный воздух,
сказал он. Окрашенный, что-то вроде радуги против солнечного
света, какой-то синий воздух. В чем здесь причина?
— Ты видишь? — спросил он, неподвижно глядя в пустое
пространство.
Комиссар показал Сальдиасу почти невидимую, словно парившую в воздухе пыль. Сальдиасу казалось, что Кросе подмечает все невероятно быстро, на полсекунды, на полтысячные
секунды раньше других людей. Он пошел за серебристой пылью, нежной дымкой, движимой солнцем, которую Кросе
разглядывал, как следы на земле, пока не оказался в глубине
комнаты. Там на стене висел квадрат черной ткани с желтым
орнаментом, какой-то батик или индейский ковер, довольно
жалкого вида — явно не украшение, а камуфляж. Ветер из окна шевелил края ткани.
Кросе отклеил ткань перочинным ножом, привязанным к
связке ключей, и увидел окно-гильотину. Оно легко откры-

[ 32 ]
ИЛ 2/2023

лось. За ним обнаружилось нечто вроде колодца. Сверху тянулись веревки. Имелся там и блок.
— Служебный грузоподъемник.
Сальдиас недоуменно посмотрел на комиссара.
— Раньше любой желающий мог заказать себе еду прямо в
номер. Звонишь по телефону, и поднос поднимают к этому
окошку.
Они посмотрели вниз: между веревками гулял ветер, доносились чьи-то голоса.
— Куда он ведет?
— На кухню и в подвал.
Пользуясь веревками и блоком, комиссар и его помощник
подтянули к краю окна маленький грузовой лифт.
— Он слишком мал, — сказал Сальдиас. — В нем никто не
уместится.
— Как знать, — возразил Кросе. — Подождите-ка.
И он снова выглянул в окошко. Внизу, в слабом свете,
сквозь паутину едва различался кафельный пол в шашечку.
— Пошли, — сказал Кросе. — Следуйте за мной.
Они спустились на лифте до цокольного этажа, а оттуда
по лестнице в синий коридор, соединенный с подвалом. Когда-то здесь была кухня, стоял паровой котел. Боковая дверь
вела в чулан с кафельными стенами, где не оказалось ничего,
кроме старого пустого холодильника. В конце коридора, за
углом, располагалась отгороженная решеткой телефонная
станция. Приоткрытая железная дверь с другой стороны коридора вела на склад забытых вещей и старой мебели. Это
была просторная комната с высоким потолком и черно-белой
плиткой на полу; окошко на задней стене с двустворчатыми
жалюзи вело в шахту грузоподъемника, способного поднимать груз на тросах на верхние этажи.
На складе были беспорядочно набросаны остатки былой
гостиничной жизни. Сундуки, плетеные корзины, мешки,
сбруи, рулоны полотна, пустые рамы, настенные часы, календарь завода Бельядоны за 1962 год, необъятная грифельная
доска, птичий вольер, фехтовальные маски, велосипед без
переднего колеса, лампы, фонари, урны для голосования,
обезглавленная статуя Девы Марии, изображение Иисуса,
способного сопровождать зрителя взглядом, скатанные в рулон матрасы и станок для расчесывания шерсти.
Ничего примечательного. Не считая лежавшей у стены
пятидесятидолларовой купюры.
Странно. Купюра была новая. Кросе положил ее в прозрачный пакет вместе с другими уликами. Посмотрел на дату
выпуска. Банковский билет. Серия 1970.

1. Мясник (англ.).

[ 33 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Чья это?
— Чья угодно, — сказал Кросе.
Комиссар оглядел купюру со всех сторон, словно пытаясь
определить, кто ее уронил. Нечаянно? Расплачивался и уронил. Возможно. Он заметил на купюре портрет генерала Гранта, the butcher1, пьяницы, героя, преступника, изобретателя
тактики выжженной земли, который вел войско северян, испепеляя города и посевы, вступал в бой только при численном
превосходстве пять к одному и расстреливал всех пленных.
— Мясник Улисс Грант, а погляди-ка, где оказался: на банкноте, которую кто-то уронил в плохоньком отеле. — Комиссар
задумался, держа прозрачный пакет в руке. Он указал на него
Сальдиасу, как на географическую карту.
— Видишь? Теперь я понимаю, сынок... Вернее, я, пожалуй, знаю, что произошло. Они пришли его ограбить, спустились на грузоподъемнике, поделили деньги. Или спрятали? И
в спешке уронили купюру.
— Спустились? — переспросил Сальдиас.
— Или поднялись, — ответил Кросе.
Он снова заглянул в дыру грузоподъемника.
— Возможно, спустили только деньги, а здесь их кто-то подобрал.
Они вышли из подвала по синему коридору; сбоку, за стеклянной дверью и железной решеткой, в небольшой каморке
между этажами, находилась телефонная станция.
Они допросили гостиничную телефонистку, сеньориту
Коку. Худая, веснушчатая Кока Кастро знала все и обо всех,
слыла самой осведомленной персоной в округе, и ее регулярно приглашали в гости, чтобы послушать то, что она расскажет. Кока любила сперва поломаться. Но под конец непременно выкладывала все новости и факты. Поэтому и осталась
одинокой! Она знала столько, что не могла увлечь собой ни
одного мужчину. По словам Кросе, осведомленные женщины
страшат мужчин. Она встречалась с командировочными и путешественниками, и была большой подругой всех молоденьких девушек в городе.
Ее спросили, не видела ли она чего-то необычного, например, чтобы кто-то входил или выходил из подвала. Нет, сегодня она никого не видела. Тогда ее спросили о самом Дюране.
— Тридцать третья комната — одна из трех, где есть телефон, — пояснила Кока. — Сеньор Дюран просил именно такую.
— С кем он говорил по телефону?

[ 34 ]
ИЛ 2/2023

— Звонков было мало. Несколько раз его просили по-английски. Всегда из Трентона, штат Нью-Джерси, США. Но я
не слушаю разговоры постояльцев.
— А сегодня, когда он не подошел к телефону, кто ему звонил? В два часа дня. Кто это был?
— Звонок был местный. С завода.
— Лука Бельядона?
— Не знаю, он не назвался. Но это был мужчина. Он попросил Дюрана, хотя номера комнаты не знал. Когда я сказала, что никто не отвечает, он попросил попробовать еще раз.
Долго ждал, но никто не ответил.
— А раньше этот человек ему звонил?
— Пару раз Дюран звонил ему сам.
— Пару раз?
— У меня есть журнал. Могу уточнить.
Телефонистка нервничала — когда случается убийство,
всем кажется, что теперь им наверняка испортят жизнь. Дюран был очарователен, пару раз приглашал ее на свидание.
Кросе сразу подумал, что Тони нужны были сведения, для
этого он ее и пригласил: барышня могла их предоставить.
Она отказалась из уважения к семье Бельядона.
— Он спрашивал тебя что-то конкретное?
Кока вся словно скукожилась, скрутилась в спираль, как
джин из лампы Алладина, — один красный рот остался.
— Он хотел знать, с кем разговаривал Лука. Это он меня и
спросил. Но я ничего не знала.
— Он звонил в дом сестер Бельядона?
— Несколько раз, — сказала Кока. — В основном он разговаривал с Адой.
— Давай мы им тоже позвоним, я хочу, чтобы они пришли
на опознание.
Телефонистка набрала нужный номер. Ее распирало от
гордости, как человека, выполняющего важную роль в исключительной ситуации.
— Добрый день, да, это гостиница “Плаза”, — произнесла
она. — Звонок для сеньорит Бельядона.
Сестры незаметно прибыли в гостиницу под вечер, словно решив в этих обстоятельствах нарушить табу, суеверный зарок,
долгие годы запрещавший им появляться в городе вместе.
Они казались копиями, снятыми с одного образца, настолько
одинаковыми, что это выглядело зловеще. Кросе держался с
ними несколько фамильярно, и это не было связано с принятой в городе простотой общения.
— Кто вас оповестил?

[ 35 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Прокурор Куэто позвонил мне по телефону, — сказала
Ада.
Они поднялись в номер для опознания. Накрытый белой
простыней, лежащий на полу, труп был похож на мебель. Сальдиас поднял покрывало — лицо убитого приобрело теперь ироничное выражение и стало очень бледным и окаменелым. Ни
одна из сестер ничего не сказала. Говорить не требовалось: от
них ждали опознания. Это был он. Все знали, что это он. София опустила покойному веки и отошла к окну. Ада, казалось,
заплакала, но, возможно, у нее всего лишь воспалились глаза
от городской пыли; она окинула комнату, выдвинутые ящики
шкафов рассеянным взглядом. Девушка нервно подергивала
ногой, не вкладывая в это движение никакого смысла, — так
пляшет в воздухе сорванная пружина. Заметив этот тик, комиссар невольно вспомнил Регину Бельядону, мать Луки, ее точно
такое же подергивание ногой, когда кажется, что тело, одна
точка тела, саккумулировала в себе все человеческое отчаяние.
Трещина в стеклянном фужере. Подобные странные фразы приходили в голову Кросе ни с того ни с сего, словно кто-то их ему
диктовал. Уверенность в том, что их ему диктуют, была полной, по крайней мере у него. Комиссар отвлекся, а вернувшись
к реальности, услышал голос Ады: она отвечала на вопрос помощника. Что-то о телефонном звонке на завод. Нет, она не
знала, что Тони разговаривал с ее братом. Больше сестрам нечего было добавить. Кросе им не верил, но настаивать не стал,
он предпочитал предавать огласке свои догадки только тогда,
когда они уже не нуждались в доказательствах. Он хотел только кое-что уточнить о визите Тони в их дом.
— Тони приходил поговорить с твоим отцом.
— Он приходил, потому что отец захотел с ним познакомиться.
— Речь зашла о наследстве.
— Проклятый городишко, — сказала Ада с тонкой улыбкой. — Ведь все знают, что мы в любой момент можем поделить наследство, потому что моя мать недееспособна.
— Юридически, — добавила София.
— В последнее время его часто видели с Йошио, и вам известно, какие ходили слухи.
— Нас не интересует то, что делают люди, когда они не с
нами.
— И нам безразличны слухи, — добавила Ада.
— И сплетни.
Словно при свете вспышки Кросе вспомнил летнюю сиесту:
сестер, играющих с новорожденными котятами. Малышкам
было тогда лет по пять-шесть. Они сложили котят в ряд, но те

[ 36 ]
ИЛ 2/2023

расползлись в разные стороны по нагретой послеполуденным
солнцем плитке; девочки сначала гладили их, а потом стали
бросать друг другу, ловя на лету за хвост. Быстрая игра все убыстрялась, несмотря на жалобный писк котят. Конечно, Кросе с
самого начала исключил сестер. Они бы убили его сами, не стали бы перепоручать столь интимное дело. Преступления женщин, подумал Кросе, всегда очень личные, им некому доверить
эту работу. Сальдиас продолжал задавать вопросы и делал пометки. Телефонный звонок с завода. Чтобы убедиться, что Тони здесь. Именно в это время. Слишком большое совпадение.
— Вы знаете моего брата, комиссар, невозможно, чтобы
это звонил он, — сказала София.
Ада ответила, что у нее нет никаких известий от брата,
она давно не видела Луку.
— Мы отдалились друг от друга. С ним все перестали общаться, — добавила она потом, — он заперся на заводе со своими изобретениями и мечтами.
— Что теперь будет? — спросила София.
— Ничего, — ответил Кросе. — Мы отправим его в морг.
Девушкам странно было вести этот разговор в комнате с
лежащим на полу мертвецом, в присутствии Сальдиаса, строчившего в своем блокноте, и комиссара, устало и незлобливо
взиравшего на сестер.
— Мы можем идти? — спросила София.
— Или мы подозреваемые? — уточнила Ада.
— Мы все подозреваемые, — ответил Кросе. — Выходите
лучше через заднюю дверь и, сделайте милость, не комментируйте ни увиденное, ни наш разговор.
— Естественно, — ответила Ада.
Когда Кросе предложил их проводить, они отказались:
они дойдут сами, и пусть комиссар звонит им в любое время.
Кросе сидел на кровати, он выглядел уставшим и рассеянным. Забрав у Сальдиаса записи, он неторопливо их просмотрел.
— Хорошо, — сказал он, дочитав. — Посмотрим, что нам
расскажут эти гуси лапчатые.
Помещик из Саусе-Вьехо слышал, что из-за стены, из номера Дюрана, доносились звуки радио. А потом отчетливо
различил тихий голос, который нервно шептал:
— Я тебе его куплю, а ты расплатишься, когда сможешь.
Слова он запомнил потому, что они показались ему угрозой или издевкой. Он не распознал говорившего, но голос
был визгливый, словно притворный или женский.
— Так притворный или женский?
— Скорее, женский.

София казалась разозленной и смотрела на Ренци со странной
улыбкой. Тони был без ума от Ады, сказала она, возможно, это
была не любовь, а страсть, но приехал он не только за этим. Ис-

[ 37 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Один из приезжих, некий Мендес, видел, как по коридору
шел Йошио и наклонился посмотреть в замочную скважину
комнаты Дюрана.
— Странно, — сказал Кросе. — Наклонился?
— К замочной скважине.
— Чтобы посмотреть или послушать?
— Похоже, он шпионил.
Один коммивояжер заявил, что видел, как Йошио зашел в
гостиничный туалет, чтобы вымыть руки. На нем был черный костюм и желтый шейный платок, правый рукав был
поддернут до самого локтя.
— А вы что делали в это время?
— Справлял нужду, — сказал коммивояжер. — Я стоял к нему спиной, но видел его в зеркало.
Частый постоялец, торговец скотом из Пергамино, сказал,
что видел, как в два часа дня Йошио вышел из туалета на третьем этаже и быстро спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. Одна из горничных сообщила, что в то же самое время заметила японца, который, выйдя из комнаты Дюрана, удалился
по коридору. Охранник Проно, высокий здоровяк, бывший
профессиональный боксер, переехавший в город после завершения карьеры, без всяких обиняков обвинил Дасая.
— Это был Япо, — сказал он немного в нос, как говорят актеры в аргентинских фильмах про гангстеров. — Ссора двух
педерастов.
Остальные, судя по всему, придерживались такого же мнения и спешили подтвердить его в своих показаниях; подобное
единодушие показалось комиссару странным. Некоторые свидетели даже неприятности себе нажили своими показаниями.
Их можно было проверить, их слова требовали подтверждения. Например, землевладелец из Саусе-Вьехо, человек с багровой физиономией, навещал в городе любовницу, вдову старого Короны, пока его собственная жена лежала в больнице в
Тапальке. Горничная, утверждавшая, что видела, как Йошио
вышел из номера Дюрана, не могла объяснить, что сама делала
на этаже в это время, поскольку ее смена давно закончилась.
Йошио заперся у себя в комнате, перепуганный и, как говорили, совершенно подавленный смертью друга, и ни на
чей стук не откликался.
— Оставьте его в покое до тех пор, пока он мне не понадобится, — распорядился Кросе. — Он не сбежит.

[ 38 ]
ИЛ 2/2023

тории, которые рассказывали про их трио и про их забавы,
правдивые и вымышленные, не имели никакого отношения к преступлению, все это выдумки, фантазии, и об этом она готова,
если надо, поговорить с Эмилио в другом месте, потому что ей нечего скрывать, и она не позволит кучке недовольных старух указывать ей и сестре, как жить, с кем и “в каком количестве”
спать. Точно так же сестры не потерпят наскоков провинциальных святош всех мастей, привыкших прямиком из церкви
отправляться в публичный дом Биски — или наоборот.
Публика в деревне живет в двух реальностях, с двумя моралями, в двух мирах: с одной стороны, носит английские костюмы
и разъезжает в пикапах, приветствуя батраков с высокомерием
феодальной знати, а с другой стороны, ввязывается во все грязные аферы и сделки с аукционистами скота и экспортерами капитала. Поэтому, когда Тони приехал, они знали, что, помимо
сентиментальной истории, тут была замешана некоторая афера. Зачем еще мог приехать сюда гражданин США, как не затем, чтобы привезти деньги и обстряпать какое-то дельце?
— И они не ошиблись, — София закурила и некоторое время
молчала, огонек ее сигареты мерцал в сгущавшейся темноте. —
Тони поручили задание, и он пригласил нас с собой; мы объездили
все казино побережья, ночуя в шикарных гостиницах и во вшивых придорожных мотелях, кутили и наслаждались жизнью,
пока он его выполнял.
— Задание? — переспросил Ренци. — В чем оно заключалось?
Он уже знал о нем, когда позвал вас с собой?
— Да-да, — ответила она. — В декабре.
— В декабре, не может быть... Как, в декабре? Ведь твой
брат...
— Ну, или в январе, это неважно, какая разница. Он был настоящим джентльменом, никогда не болтал лишнего и ни разу
нам не солгал... только отказывался комментировать кое-какие
детали...
Смерть Тони невозможно понять, не зная темной стороны их семейной истории, особенно истории Луки, сына другой матери, ее
сводного брата, рассказывала она; Ренци пробовал ее перебить:
“погоди, погоди...”, но София злилась и продолжала говорить
или возвращалась назад, чтобы начать рассказ с другого конца.
— Когда завод пришел в упадок, мой брат отказался идти на
уступки. Даже не отказался, скорее, не смог, он и мысли не допускал, что покинет завод или сдастся. Понимаешь? Представь себе: математик выясняет, что дважды два — пять, и, чтобы окружающие не приняли его за идиота, пытается подогнать под
это равенство всю математическую систему, в которой дважды

5
Йошио сидел в своей каморке, похожей на сарай, выходившей
во внутренний двор гостиницы и расположенной рядом с шахтой лифта. Бледный, заплаканный, с вышитым дамским платочком в руке, маленький и худой, он напоминал фарфоровую

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

два, как известно, не пять и не три, и это ему удается. Она снова налила себе вина, добавила лед и некоторое время сидела неподвижно, потом посмотрела на Ренци, похожего на кота в кресле. — Ты похож на кота, — сказала она, — разлегшегося в кресле, и
[ 39 ]
я скажу тебе больше, — продолжила свой рассказ София, — все бы- ИЛ 2/2023
ло не так, не так отвлеченно: представь себе чемпиона по плаванью, который тонет. Или, лучше, марафонца, он бежит первый, и вдруг, за пятнадцать метров до финиша, ему сводит ногу,
но он не останавливается, он даже не думает, мысли не допускает, что можно сойти с дистанции, и ковыляет до конца, а когда наконец переступает финишную черту — уже ночь, и на стадионе никого нет.
— Почему на стадионе? — спросил Ренци. — На какого кота?
Не надо больше аллегорий, говори прямо.
— Подожди, не спеши, у нас ведь есть еще время, правда? — сказала София и на минуту замерла, глядя сквозь деревья на освещенные окна напротив, на другой стороне сада. — Он осознал, — продолжала она, как будто снова уловила в воздухе мелодию, — что
все в городе сговорились, чтобы убрать его с дороги. Дважды два —
пять, думал он, но никто этого не знает. И был прав.
— В чем был прав?
— Да, — сказала София, — наследство его матери, понимаешь? — воскликнула она и посмотрела на Ренци. — Все, что у нас
есть, мы получили в наследство, в этом и состоит проклятье.
Она бредит, подумал Ренци, она действительно напилась,
что она несет?
— Мы проводим жизнь, сражаясь за наследство, сначала мой
дед, потом отец, теперь мы. Я всегда вспоминаю прощания с покойными, спорящих родственников в ритуальном зале, придушенные, злобные голоса, доносящиеся из глубины, пока оплакивают умершего. Так было с моим дедом и моим братом Лусио, так
же будет с отцом и с нами. Единственным, кто отошел в сторону, не взял ни гроша и оказался в одиночестве, был мой брат Лука... Потому что ничего нельзя наследовать, кроме смерти и земли. Потому что земля не должна переходить в чужие руки,
земля — единственное, что имеет ценность, так всегда говорит
отец, и, когда мой брат отказался взять то, что принадлежало
ему, начались конфликты — они и привели к смерти Тони.

[ 40 ]
ИЛ 2/2023

куклу. Когда Сальдиас и Кросе вошли, он держался спокойно,
как будто скорбь о смерти Дюрана заслонила его личную беду.
На одной из стен висела фотография полуголого Дюрана на
пляже возле лагуны. Йошио вставил фотографию в рамку и написал на ней фразу на японском языке. Здесь написано, пояснил он Кросе: “Мы такие, какими нас видят наши друзья”. На
другой стене висела фотография императора Хирохито, верхом на коне проводящего смотр императорских войск.
Одна мысль о том, что он кому-то не нравится, что его ктото критикует или бросает на него косые взгляды, была ему невыносима. Отсюда происходила его добросовестность в работе. Слугам, чтобы выжить, приходится рассчитывать только на
благоволение окружающих. Йошио был подавлен: теперь ему
придется уехать из города, он не мог представить себе последствий случившегося. Что означает быть обвиненным в преступлении? Как можно пережить, что все вокруг считают тебя преступником? Свидетели обрекали Йошио на приговор. Многие
из них относились к нему дружелюбно и действовали не со зла:
они говорили, что видели его на месте событий в тот час, когда
произошло убийство. И не было возможности оправдаться, да
и оправдываться означало признать себя виновным. Его достоинство состояло в умении держать язык за зубами. Он знал секреты всех постояльцев. Ведь он ночной сторож. Но это умение
ему не помогло, поскольку ничто не спасет лакея от подозрений, если он впал в немилость. Он должен быть невидимкой, а
оказаться на виду — это самый страшный приговор.
Йошио говорил по-испански медленно и довольно казенным языком, потому что жил в мире радиопрограмм. Он с гордостью показал им свой портативный радиоприемник “Спика”
размером не больше ладони, в кожаном перфорированном чехле и с наушником, чтобы слушать его, никому не досаждая. Йошио был никкеем — аргентинцем японского происхождения. И
очень гордился радиоприемником: ему не хотелось, чтобы люди думали, будто все его соотечественники — флористы, красильщики и хозяева баров с бильярдом. Японская промышленная продукция завоевывала признание, и ее малогабаритная,
безупречная техника (фотоаппарат “Яшика”, магнитофон “Хитачи”, мини-мотоциклы “Ямаха”) красовалась на страницах посольского журнала, который ему присылали в гостиницу и который Йошио всем гордо демонстрировал. Он постоянно
слушал уругвайскую станцию “X8 радио Саранди”, на которой
регулярно транслировали танго Гарделя. Как и все японцы, он
обожал танго и в пустом коридоре гостиницы мурлыкал “Любовь студента”, подражая Гарделю, но с удвоенной буквой “л” в
словах “поклявшись с улыбкой”.

[ 41 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

В глубине платяного шкафа комиссар и его помощник нашли две головки опиумного мака.
— Я не безгрешен, — сказал Йошио, — потому что никто не
безгрешен. Я виноват, но не в том, в чем меня обвиняют.
— Никто тебя не обвиняет... пока, — Кросе заговорил с
ним на “ты”, и Йошио понял, что комиссар ему не верит, как
все. — Не оправдывайся раньше времени. Скажи мне, что ты
сегодня делал.
Он встал, как обычно, в два часа дня, позавтракал, как
обычно, у себя в комнате, сделал, как обычно, зарядку и, как
обычно, помолился.
— Как обычно, — эхом повторил Кросе. — Кто-то тебя видел? Кто-то может подтвердить твои слова?
Никто его не видел, всем известно, что в это время он отдыхает после ночной смены, но никто не мог бы это подтвердить; тогда Кросе спросил, в котором часу он в последний раз
видел Дюрана.
— Сегодня я его не видел! — ответил Йошио на диалекте гаучо. — За весь божий день ни разу не видел, — уточнил он. — Я
ночной сторож, я сторож и живу по ночам и знаю все секреты
этой гостиницы, и те, кто знает, что я знаю, меня боятся. Здесь
каждому известно: в то время, когда убили Тони, я сплю.
— Чего же боятся те, кто боится? — спросил Кросе.
— Дети расплачиваются за вину своих родителей, а моя вина — раскосые глаза и желтая кожа, — ответил Йошио. — За
это вы и собираетесь приговорить меня, за то, что я самый
чужой из всех чужаков в этом городе чужаков.
Кросе вдруг хлестко ударил его по лицу тыльной стороной
ладони. От удара у Йошио потекла из носа кровь, и он молча
закрыл глаза.
— Не лезь на рожон. Не ври мне, — сказал Кросе. — Укажите в протоколе, что подозреваемый ударился о створку окна.
Впечатленный и испуганный Сальдиас записал несколько
строк в блокнот. Йошио, чуть не плача, промокнул кровь вышитым платочком.
— Это был не я, комиссар. Не был и никогда не мог бы
быть... — Йошио стоял бледный, напряженный. — Я... его любил.
— Не раз убивали по этой причине, — сказал Кросе.
— Нет, комиссар. Настоящий друг. Он удостаивал меня
своим доверием. Он был кабальеро...
— За что же тогда его убили...
Кросе беспокойно заходил по комнате. У него болела рука.
Он сделал то, что должен был сделать: он здесь не для того,
чтобы жалеть, а для того, чтобы допросить преступника. Иногда на него накатывала неконтролируемая злость. Принижен-

[ 42 ]
ИЛ 2/2023

ность этого японского холопа выводила его из себя: он отреагировал на оплеуху и начал излагать свою версию событий.
Он рассказал, что Дюран был чем-то недоволен и накануне намекал, что подумывает об отъезде, но у него оставались
кое-какие дела. Тони чего-то ждал. Йошио не знал, чего именно. Это было все, что сказал японец, объяснив на свой манер
то, что знал, но ничего нового не сообщив.
— Тебе понадобится адвокат, приятель, — сказал Кросе. Он
на минуту задумался. — Покажи мне руки. — Йошио удивленно
поднял на него глаза. — Вот так, — Кросе повернул руки японца
ладонями кверху. — Сожми мне запястье. Крепко. По-твоему,
это крепко? — Йошио растерянно смотрел на комиссара. Тот
отпустил его руки, и они повисли в воздухе, как мертвые цветы. — Отвезем его в участок, — сказал Кросе. — Когда мы его выведем, наверняка будет какая-нибудь заваруха.
Так и оказалось: горожане столпились у подъезда и при
виде Йошио начали осыпать его бранью, обзывать убийцей и
пытаться ударить.
Старик Унсуе бросил в него камень и поранил Йошио лоб,
бесноватый Каруселька заметался, выкрикивая грязные ругательства, а сестра Соуто бросилась на японца и, опершись на
руки Сальдиаса, который пытался его заслонить, приблизила
к Йошио серое от ненависти лицо и плюнула ему в глаза.
— Убийца! — крикнула она ровным голосом, словно со сцены или во сне.
Заслоняя Йошио, Кросе и Сальдиас отступили обратно в
гостиницу и заперлись в кабинете управляющего.
В самый разгар всей этой кутерьмы появился прокурор Куэто и объявил горожанам, что лично проследит за тем, чтобы
правосудие свершилось. Это был человек лет сорока, худой, высокий, издали казавшийся сутулым. На секунду все притихли, и
прокурор вошел в гостиницу, чтобы побеседовать с Кросе.
— Что говорит полиция? — сказал он при входе и направился к Йошио, который, увидев его, отвернулся к стене.
Прокурор имел манеру двигаться вкрадчиво, но в то же
время неестественно и угодливо, и всегда с порога очернял
весь белый свет. Он улыбнулся ледяной улыбкой и сложил
пальцы левой руки щепотью, как бы готовясь к вопросу:
— Что рассказывает японский содомит?
— В настоящий момент результатов еще нет. Йошио задержан, мы собираемся отвезти его в полицейский участок как
основного подозреваемого. Это не значит, что он виновен, —
ответил Кросе.
Куэто оглядел комиссара с притворным удивлением и снова улыбнулся.

[ 43 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Так нужно поддать газку, а потом поговорим... Простой
процедурный совет...
— Наше мнение уже сформировано, — сказал комиссар.
— Мое тоже, Кросе. И я не понимаю вашего множественного числа.
— Мы составляем отчет, завтра предъявим обвинение, и
вы сможете продолжить процедуру.
— Не объясните ли вы мне, — обратился Куэто к Сальдиасу, — почему вы сразу не провели дознание в отношении этого мулата, когда он только приехал, не установили, кто таков,
зачем явился? И вот теперь мы должны терпеть эту скандальную историю!
— Дознания не проводятся с бухты-барахты, — сказал Кросе.
— Он не совершал ничего противозаконного, — перекрыл
его ответ голос Сальдиаса.
— Это еще нужно проверить. А то, понимаешь, явился, как
снег на голову, расположился тут в свое удовольствие, а вы и
знать ничего не знаете. Очень странно.
Прокурор давит на меня, он что-то знает и хочет выяснить, знаю ли это я, подумал Кросе, а между тем собирается закрыть дело, объявив его преступлением на сексуальной почве.
— Короче, предупреждаю, Кросе, что в любом случае ответственность лежит на вас, — сказал Куэто и ушел, чтобы
произнести речь перед толпой.
Он никогда не называл Кросе комиссаром, словно не признавая за ним права на эту должность. Прокурор месяцами
ждал случая отправить Кросе на пенсию, но не мог придумать, каким образом. Возможно, сейчас что-то изменится. С
улицы доносились крики и гневные речи.
— Выходим, — сказал Кросе. — Поглядим, напугают ли меня эти идиоты.
Они вышли втроем и остановились на пороге.
— Убийца! Растленный япошка! Требуем справедливости! — орали горожане, столпившись у дверей.
— Расступитесь и не устраивайте беспорядков, — сказал
Кросе и шагнул за порог. — Кто будет нарываться — посажу за
решетку.
Толпа начала медленно отступать по мере того, как они
продвигались вперед. Йошио не стал прикрывать лицо. Он
шел, надменный и маленький, очень бледный, пока на него
со всех сторон сыпались крики и оскорбления горожан, постепенно освобождавших нечто вроде прохода между дверью
гостиницы и машиной.
— Горожане, мы почти раскрыли дело, прошу терпения, —
сказал прокурор, сразу же возглавив парад.

[ 44 ]
ИЛ 2/2023

— Мы этим займемся, шеф, — сказал кто-то в толпе.
— Убийца! Потаскун! — снова заорали кругом.
Толпа снова начала напирать.
— Баста, дружки! — крикнул Кросе и достал револьвер. — Я
отвезу его в полицейский участок, и там он останется до суда.
— Продажные все! — завопил какой-то пьяный.
К ним протиснулся директор местной газеты “Эль Прегон”, близорукий и всегда взвинченный господин.
— Виновный найден, комиссар.
— Не пишите того, чего не знаете, — ответил Кросе.
— Вы будете мне диктовать, что именно я знаю?
— Я засажу тебя в каталажку за разглашение тайны следствия.
— Разглашение чего? Что-то я не понял, комиссар, — не
унимался очкарик. — Традиционная борьба между журналистикой и властью! — сказал он в толпу, чтобы его слышали.
— Традиционная традиция безмозглых журналистов, — ответил ему комиссар.
Директор газеты “Эль Прегон” просиял так, словно полученное оскорбление было его профессиональным триумфом.
Пресса не даст себя запугать.
“Комиссар вышел из себя” — таким, наверняка, будет заголовок. Что означает “вышел из себя”? Пока Кросе отвлекся на
минуту, ища выхода из этой ситуации, Сальдиас воспользовался неразберихой, сел в машину и устроил сзади Йошио.
— Поехали, комиссар, — сказал он.
В городе имелось охраняемое жандармом здание под названием “полицейский участок”, но это был обыкновенный дом
со специальным помещением, в котором запирали бродяг, варивших мате по краям полей на опасных для урожая кострах
и резавших чужой скот себе на асадо.
Сам Кросе жил в задних комнатах и в тот вечер, заперев
Йошио и выставив у двери камеры жандарма, он сел с Сальдиасом во дворе пить мате под навесом из виноградной лозы. Зажженная масляная лампа освещала земляной двор и угол дома.
Мысль о том, что немногословный, обходительный японец, похожий на старомодную даму, убил пуэрто-риканского
охотника за удачей, не укладывалась у него в голове.
— Если только на почве любовной страсти.
— Но в таком случае его нашли бы в обнимку с трупом.
Они сошлись на том, что, если бы Йошио действовал в
припадке гнева или ревности, то вел бы себя по-другому. Вышел бы из комнаты с ножом в руке, или его нашли бы сидящим на полу и в ужасе взиравшим на убитого. Кросе много видел таких сцен. На взрыв эмоций их случай был непохож.

1. В 1886 г. в Аргентину приехал первый японец-иммигрант, профессор сельскохозяйственного института Саппоро Сеисо Ито и поселился в провинции
Буэнос-Айрес. В 1911 г. родился первый аргентинец японского происхождения Сейчо Аракаки (никкей). Последняя перепись населения (1969) зарегистрировала в Аргентине 23 185 японцев, если считать как взрослых, так и
детей.

[ 45 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Чересчур осторожно, — сказал Кросе. — И чересчур очевидно.
— Ему оставалось только позволить себя сфотографировать в момент убийства, — напомнил Сальдиас.
Кросе инстинктивно понял, что Йошио угодил в какую-то
непонятную ловушку. На японца обрушилась груда фактов,
из-под которых ему не выбраться. Орудия убийства не нашли,
но несколько свидетелей видели, как он входил и выходил из
комнаты, дело закрыто.
— К примеру, эта купюра. Почему она была в подвале?
— Она упала, — развил мысль комиссара Сальдиас.
— Не думаю. Ее оставили нарочно.
Сальдиас недоуменно посмотрел на Кросе, но, веря в его
дедуктивные способности, молча ждал продолжения.
В комнате было пять тысяч долларов, их не взяли. Это не
кража. Они хотели, чтобы мы подумали, что это не кража.
— Японцы совершают не более тысячной доли всех преступлений в стране, — прикинул Кросе, но в тот же момент его захлестнуло видение. Снова, как в детстве, он скакал на лошади
без седла. И увидел зайца. Или это была утка из лагуны? В воздухе, словно фриз, возник какой-то контур. А затем на горизонте
он увидел утку, которая превращалась в кролика. Картина была
очень отчетливой. Комиссар пришел в себя и заговорил, словно продолжая прерванный разговор:
— Сколько в провинции японцев?
— В провинции не знаю, но в Аргентине1, — ответил Сальдиас, — на двадцать три миллиона жителей приходится примерно тридцать две тысячи японцев.
— Ну, скажем, в провинции их восемь с половиной тысяч,
значит, в округе — восемьсот пятьдесят. Они могут быть красильщиками, флористами, боксерами куриного веса и канатоходцами. Возможно, в эту компанию и затесался какой-нибудь
карманник с отменно ловкими руками, но убийц среди них нет...
— Они слишком хлипкие.
— Странно, что он не сбежал через окно-гильотину. Свидетели видели, как он входил и выходил из комнаты.
— Верно, — педантично уточнил Сальдиас, — не воспользовался своими физическими данными для совершения преступления.

[ 46 ]
ИЛ 2/2023

— Ты видел ручонки этого парня. Какое хладнокровие и
какую душу надо иметь, чтобы нанести такой удар? Как будто
робот убивал.
— Механическая кукла, — подсказал Сальдиас.
— Гаучо, виртуоз кинжала.
Кросе тут же пришел к выводу, что в деле был подстрекатель.
Если отказаться от романтической версии, которая позволила
бы считать убийство раскрытым, то нужно искать соучастников.
Кросе как-то сказал, что любое преступление, кроме заказных,
совершается из страсти. Кто-то звонил с завода. Это очень странно. Лука никогда ни с кем не общается. Тем более по телефону.
Не выходит на улицу. Он ненавидит деревню, тишину равнин,
сонных гаучо и их хозяев, которые живут в полной праздности и
тупо таращат глаза на горизонт из-под крыш своих домов и галерей, развратничают с батрачками в сараях на мешках с маисом и
ночи напролет режутся в кости. Он их всех ненавидит.
— Я пройдусь, — сказал вдруг Кросе, и Сальдиас испуганно
поднял на него глаза. — А ты оставайся тут и присматривай,
нельзя допустить, чтобы эти дармоеды учинили какую-нибудь
расправу.
Лука купил землю за городом, на краю, в пустыне — лошадином пастбище, как говорил отец, и начал строить завод, словно приснившуюся конструкцию, придуманную во сне. Завод проектировали и
обсуждали в домашней мастерской, принадлежавшей их деду Бруно... Лука и Лусио использовали мастерскую для своего технического обучения, налаживали в ней гоночные автомобили, и постепенно хобби богатых городских сынков превратилось в полезную
школу. Рассказывая все это, София слишком увлеклась звуком собственного голоса и красотой семейной легенды.
— Отец не сразу это заметил... потому что раньше, когда сыновья выезжали в поле вместе с сельскохозяйственной техникой, он радовался: они следили за урожаем, много времени проводили в деревне,
возвращались, как говорила моя мать, смуглые, словно индейцы, и
счастливые от долгой жизни на воле, рядом с уборочными комбайнами и сноповязалками, на стыке двух миров-антагонистов1.
1. “Как-то раз, — рассказала София, — они сняли двигатель с одной из первых механических молотилок и, пока осматривали лопасти, разложили
болты и гайки на траве для просушки, но тут, откуда ни возьмись, явился
нанду и съел все до одной блестевшие на солнце железяки. Тюк, тюк, тюкал
он клювом и заглатывал гайки и болты. А потом стал бочком отступать,
тараща огромные глазищи; братья пытались его заарканить, но все понапрасну: нанду несся, как ветер, иногда останавливался и смотрел на них с
таким негодованием, будто его оскорбили. Наконец Лука и Лусио оставили
попытки догнать страуса в чистом поле даже на машине и так и не смогли
вернуть украденные запчасти”. (Прим. автора.)

1. Колониальное название Тайваня.
2. В прежние времена фермы отделяли друг от друга канавами, чтобы не
перемешивался скот. Иммигранты — баски и ирландцы — работали землекопами; гаучо отказывались выполнять любую работу, для которой надо
было спешиться с лошади, и считали унизительным любое дело, которым
надо заниматься “на ногах” (см. John Lynch “Massacre in the Pampas”). (Прим.
автора.)
3. Строки из поэмы Хосе Эрнандеса “Мартин Фьерро”, в которых обыгрывается близкое созвучие испанских фраз “я из Англии” и “я проклятый
Инка”, что привело героя поэмы к забавному заблуждению.

[ 47 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Их отец не замечал, что пришла беда, конец аркадии, что пампа изменялась навсегда: техника становилась все сложнее, иностранцы скупали земли, фермеры отправляли полученную прибыль
на остров Манхэттен (“или в финансовый рай острова Формоза” 1). Старик хотел, чтобы все оставалось, как прежде: аргентинская земля, гаучо на лошадях, хотя сам он, конечно, тоже начал выводить дивиденды за границу и спекулировать на бирже, ведь
никто из помещиков не хлопал ушами: у всех завелись консультанты, брокеры, биржевые агенты, все устремились туда, куда их звали деньги, но не переставали оплакивать патриархальную идиллию, тихие сельские привычки, отеческие отношения с пеонами.
— Папаше всегда хотелось, чтобы его любили, — сказала София. — Он был деспотом и самодуром, но очень гордился сыновьями,
продолжателями фамилии, как будто фамилия сама по себе чтото значит, но так считал дед, так считал и отец; они очень хотели, чтобы наша фамилия жила в веках, как будто речь шла о королевской династии Англии, но они все такие и в это верят, все
босяки-иностранцы, потомки ирландцев и басков, приехавших сюда рыть канавы, — ведь к местным с такими делами нечего было
даже соваться, вкалывали одни иностранцы2. “Один английский
землекоп, — пропела София на манер болеро, — твердил, что он проклятый Инка” 3. Наверно, это был какой-нибудь Хэрриот или
кто-то из семейства Эгуи — один из тех, кто прежде копал канавы
в поле, а теперь корчит из себя аристократа, играет на ферме в поло, а сам носит фамилию ирландской деревенщины или баскского
батрака. Мы здесь все потомки иностранцев, моя семья — тем более, а мысли и желания у всех одинаковые. Мой дед-полковник кичился тем, что он северянин, из Пьемонта, во что не слишком верится, и свысока смотрел на итальянцев-южан, а те, в свою
очередь, с презрением взирали на поляков и русских.
Полковник родился в Пинероло, недалеко от Турина, в 1875 году, но ничего не знал ни о своих родителях, ни о родителях родителей, и по одной из версий даже документы получил поддельные, поскольку настоящее его имя было Эспосито, а фамилия Бельядона
возникла из возгласа врача, державшего младенца на руках над его
мертвой матерью в больнице Турина. “Belladona, Belladona!” — на-

[ 48 ]
ИЛ 2/2023

верно, это восклицание прозвучало как реквием. Под такой фамилией его и записали. Малыш Бельядона. Сам себе сын, первый мужчина в роду, никогда не имевший отца. Бруно 1 его назвали потому, что он родился чернявым, как африканец. Никто не знает,
каким образом, но он, десятилетний, самостоятельно добрался до
Аргентины с одним-единственным чемоданчиком в руке, однако
известно, что здесь он явился в приют для сирот Общества Иисуса в Бернаскони, в провинции Буэнос-Айрес. Сообразительный и
прилежный, он стал семинаристом и аскетом, посвятил себя учебе и молитвам. Он легко выдерживал многодневные посты и обеты молчания, и, бывало, дьякон, застав его среди ночи в часовне за
одинокой молитвой, опускался рядом с ним на колени, словно Бруно был святым. Дед всегда был фанатиком, одержимым, упрямцем. Открыв для себя на уроках физики и ботаники естественные
науки и читая в монастырской библиотеке сомнительные и запрещенные труды дарвинистов, он, как рассказывал сам, отвлекся от теологии и временно отошел от Бога.
Однажды дед явился к своему духовнику и выразил желание покинуть семинарию, чтобы поступить на факультет точных и
естественных наук. Ведь может священник быть инженером? Исключительно человеческих душ, ответили ему и отказали. Он не
смирился с отказом и подал прошения во все возможные инстанции, но после того как глава Общества не ответил на его петиции и не принял его лично, дед написал несколько анонимных писем, оставил их на скамье против алтаря и дождливым летним
вечером сбежал из монастыря, где провел большую часть своей
жизни. Ему было двадцать лет, на свои жалкие сбережения он
снял комнату в пансионе на улице Медрано в Альмарго. Благодаря знанию латыни и европейских языков он смог существовать,
устроившись помощником учителя иностранных языков в мужскую школу на улице Рибадабия.
Дед так блестяще учился на инженера, как будто основное образование получил не по томизму 2 и теологии, а в области механики и математики. Он опубликовал серию заметок о влиянии
механических средств связи на современную цивилизацию, а также исследование о прокладке дорог в провинции Буэнос-Айрес, и
еще до завершения учебы (в 1904 году) был приглашен англичанами возглавить железнодорожные работы на юге Аргентины. Ему
доверили участок Рауч-Олаваррия и закладку города на пересечении старой узкоколейки, когда-то проведенной с севера, и новой дороги, построенной англичанами от Сапалы до Патагонии.

1. От итал. bruno — коричневый, темный, темноволосый.
2. Направление схоластической философии и теологии католицизма.

— Брат рос у деда и всему научился у него. Он тоже был сиротой
или полусиротой, потому что его мать, уже беременная Лукой, бросила отца и их старшего сына и убежала с любовником. Женщины
бросают детей, когда не могут вынести их сходства с отцом, — ус[ 49 ]
мехнулась София. — Кому хочется, пылая страстью, обзаводиться ИЛ 2/2023
ребенком? — София курила, и в темноте огонек сигареты напоминал ее голос. — Отец живет здесь, наверху, и держит нас при себе, и
мы заботимся о нем, потому что он потерпел поражение на всех
фронтах. Он так и не пришел в себя от неврастенической, как он
говорил, выходки беременной женщины, сбежавшей от него с директором театра, который уже несколько месяцев ставил в городе
“Гамлета” (или это был “Кукольный дом”?). Жить с другим и
иметь ребенка от другого. Чьим сыном был Лука? Он, мой отец, не
находил себе места и сделал все, чтобы отравить жизнь этой женщине. Однажды он отправился ее искать, она заперлась от него в
машине, он пытался выбить стекла и во всю глотку осыпал ее бранью прямо посреди площади, на виду у довольных, шушукающихся
граждан, выражавших ему полную поддержку. Тогда ирландка уехала, бросив обоих сыновей и обрубив все концы. Так убегают женщины, когда они могут себе это позволить.
Луку считали законным ребенком, обращались с ним точно
так же, как с его братом, но он не простил тому человеку, который называл себя его отцом, полученную от него индульгенцию.
— Мой брат Лука никогда не считал себя сыном моего отца,
он рос под опекой деда Бруно и ходил за ним по пятам, как собачонка за пастухом... Но не поэтому он в конце концов рассорился с отцом, и не по этой причине убили Тони.

Комиссар проехал вдоль железной дороги до окраины, обогнул город, оставив позади улицы и дома, и свернул на трассу.
Стоял тихий, прохладный вечер. Кросе нравилось водить машину, забыть обо всем, смотреть по сторонам на пролегающие вдоль дороги поля, на неподвижно пасущихся коров и
слушать ровный гул мотора. За его спиной, отражаясь в зеркале заднего вида, постепенно густела ночь, иногда светились
огни далеких домов. На пустынном шоссе он не встретил ни
души, один только фермерский грузовик, возвращавшийся из
Венадо-Туэрто, посигналил ему при встрече. В ответ комиссар
мигнул ему дальним светом, подумал, что шофер наверняка
его узнал, и свернул с шоссе на ведущий к лагуне проселок. Аккуратно проехав между ивами, он остановил машину на берегу, заглушил мотор и подождал, пока вечерние тени и плеск
воды не успокоят его расшатавшиеся нервы.

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

6

[ 50 ]
ИЛ 2/2023

Где-то на линии горизонта одинокой тенью высилось здание завода с маяком-прожектором на крыше, прерывисто сметавшим ночь: сноп света, двигаясь по кругу, освещал пампу. В
предутренней темноте этот бледный свет служил подмогой
угонщикам скота. Скотоводы писали жалобы и протесты. “Это
не наша вина, что крестьяне воруют у этих бездельников
скот”, — отвечал Лука Бельядона, и дело никуда не двигалось.
Возможно, Тони убили из-за игорного долга. Но здесь не
принято убивать за долги, в противном случае равнина давно
бы вымерла. Самой серьезной местью считался поджог пшеничного поля, который Доллансы устроили немцу Шульцу, после того как он, играя в крэпс, поставил на кон весь урожай, а
потом отказался платить — в тот раз все участники конфликта
угодили за решетку. Здесь вообще косо смотрят на убийство за
долги. Пампа — это не Сицилия. Не Сицилия? А похожа, потому что все решается втихомолку: молчаливый народ, беспросветная глухомань, вооруженные десятники, опасный народ. И
все предельно просто. По одну сторону пеоны, по другую — господа. Разве не при нем сказал вчера вечером в баре президент
Сельскохозяйственного общества: случись новые выборы, у
нас проблем не будет. Сгоним пеонов со всех ферм в один фургон и объясним одному из них, за кого голосовать. Так было испокон веков. Что может изменить какой-то деревенский полицейский? Кросе постепенно оставался один. Его старого друга
комиссара Лауренци отправили на пенсию, и теперь он жил на
юге. Кросе вспомнил их последнюю встречу в баре Ла-Платы.
“Страна большая, — сказал Лауренци, — ты видишь пашни, пустоши, города, заводы, но тайну людской души разгадать невозможно. И это удивительно, ведь мы полицейские. Кто как не
мы видит все крайности нищеты и безумия?” Еще был комиссар
Леони, такой же разочарованный, как все, в полицейском участке Тальпаке. Перед отъездом из города Кросе позвонил ему,
потому что следствие вполне могло привести его в те края. У
него было такое предчувствие, только и всего. Нас осталось мало, думал Кросе, дымя сигаретой и глядя на лагуну. Прокурор
хочет упечь Йошио в тюрьму и закрыть дело. Но Кросе в любом
случае не растерял своих навыков и теперь был уверен, что он
на правильном пути. Он раскроет дело в своем обычном стиле.
Комиссар курил, сидя в темной машине, и смотрел на белесый свет, временами освещавший поверхность воды. Казалось, что прожектор моргает, хотя на самом деле он вращался; взлетела очнувшаяся от летаргии сова и, плавно
взмахивая крыльями, устремилась за этим лучом, словно приняла его за предвестника зари. Крохотные волны лагуны распадались в прибрежном тростнике. Ночной покой нарушало

1. В маленьких городках рано гасят свет. С этого момента все видится в
сером цвете, потому что лунный свет окрашивает серым весь пейзаж. И
тогда единственный способ найти свой дом — прислушиваться к лаю собак:
начинает лаять одна, ей вторят другие. (Прим. автора.)

[ 51 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

кваканье лягушек, металлический звон сверчков; где-то рядом залаяла собака, за ней вторая, третья; лай постепенно
удалялся, пока и вовсе не затих в сумраке ночи1.
Комиссар устал, но усталость обернулась обостренной реакцией перегруженного мозга. Нужно установить последовательность, перейти от хронологии фактов к логике событий. Он
хранил в памяти целый архив, и воспоминания вспыхивали в
голове, как искры среди ночи. Он всегда помнил все, что касалось преступления, пока не доходил до разгадки. Потом память
очищалась, но пока он жил, одержимый деталями, попеременно занимавшими его сознание. Он привез два чемодана. В руке у
него была большая сумка из коричневой кожи. Он не позволил никому себе помочь. Ему порекомендовали гостиницу напротив. Почему
на полу лежала купюра? Зачем эти люди спустились в подвал?
Это было то, что он имел. А еще он знал, что человек размером
с кошку забрался в грузоподъемник. Комиссар думал упорно, до
полного изнеможения, постоянно откладывая окончательный
вывод. Не нужно объяснять случившееся, нужно сделать его очевидным. И прежде всего — самому себе.
Инстинкт, вернее, внутреннее, подсознательное чутье подсказывало ему, что разгадка близка. В любом случае он решил
ехать, завел двигатель, включил фары; несколько лягушек плюхнулись в воду, и какой-то зверек — броненосец или облепленная
грязью морская свинка — замер в ложбинке рядом с ивами. Отъехав несколько метров назад и стараясь придерживаться колеи,
Кросе выбрался на проселок. Он обогнул ферму Рейналов, долго
тащился вдоль проволочного забора, неподвижных химанго на
столбах, щипавших траву коров и, наконец, вырулил на шоссе.
Кросе вел машину, ориентируясь по заводскому прожектору, по его белым сполохам над темным пятном завода на
вершине холма; подъездная дорога привела его к грузовым
воротам и складам; братья Бельядона заасфальтировали этот
кусок шоссе, чтобы оживить транспортное сообщение между
предприятием, трассой на Кордову и штаб-квартирой автомобильной компании “ИКА-Рено”. Но завод стремительно
прогорел, братья выплатили рабочим компенсацию после
бурных переговоров с профсоюзом механиков и работников
транспорта и почти свернули производство, оказавшись по
уши в долгах, судебных исках о банкротстве и о взыскании залогов. Весь год после ликвидации акционерного общества и

[ 52 ]
ИЛ 2/2023

смерти брата Лука прожил на заводе, решив не сдаваться и
продолжать свои теоретические разработки и практические
опыты на станках.
Кросе вышел из машины возле заводских построек — вереницы бараков и крытой автомобильной стоянки. Забор из арматурной сетки в нескольких местах обвалился, и комиссар
въехал на территорию через один из проломов. Большая бетонная площадка выглядела заброшенной, ее скупо освещали
два-три одиноких фонаря. Кросе оставил машину напротив
двух рельсовых кранов; стрела одного из них смутно маячила в
небе, напоминая доисторическое животное. Комиссар предпочел войти со двора, потому что знал: вряд ли кто-то впустит его
через главную дверь. На верхних этажах горел свет. Кросе пролез, пригнувшись, под приспущенной рольставней и по коридору направился в главный цех. Массивные агрегаты стояли
без движения, частично собранные автомобили висели над
ямами сборочного конвейера...
— Возрадуйся, Пречистая Дева! — крикнул в сторону крыши инспектор Кросе.
— Только не говорите мне, комиссар, что привезли постановление о сносе завода.
Спокойный веселый голос доносился откуда-то сверху. С
галереи, из-под самой крыши, выглядывал грузный человек
почти двухметрового роста, с красным лицом и голубыми глазами; на нем был кожаный фартук, на груди висела сварочная
маска с прозрачным окошком для глаз, в руках он держал аппарат ацетиленовой сварки. Судя по всему, Лука был в хорошем настроении и обрадовался визиту комиссара.
— Как поживаешь, Гринго? Вот, проезжал мимо... — сказал
Кросе. — Давненько ты меня не проведывал.
Лука спустился в лифте, освещавшемся откуда-то сверху, и
подошел, вытирая руки провонявшей керосином тряпкой. Каждая их встреча заставляла Кросе растрогаться, потому что он
помнил Луку до трагедии с заводом, превратившей бедолагу в
затворника.
— Присядем здесь, — сказал Лука, указывая на стол и табуретки у стены, рядом с кухонной плитой и газовым баллоном. Он
поставил разогреваться чайник и принялся готовить мате...
— Как говорил Рене Кено, мой приятель-француз с завода
“Пежо”, ici, en la pampа, lorsqu’on boit de matе l’on devient...
argentin1.

1. Здесь, в пампе, всякий, кто пьет мате, потихоньку превращается… в
аргентинца (фр.).

1. Горький мате.
2. Трубочка, через которую пьют мате.
3. В Аргентине, стране мясного животноводства, довольно широко распространено вегетарианство.

[ 53 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Мате на меня плохо действует, — сказал Кросе. — Он гробит мне желудок.
— Чтобы я не слышал этого от истинного гаучо, — засмеялся Лука. — Держите симаррон1, комиссар...
Кросе взял мате и неторопливо отпил из металлической
бомбильи2. Горячий горький напиток оказался превосходным.
— Гаучо не ели асадо, — сказал вдруг Кросе. — У них не было зубов. Представь: всю жизнь они проводили верхом, курили черный табак, ели галеты, быстро лишались зубов и уже не
могли жевать мясо... Только говяжий язык... А иногда и того
не могли.
— Перебивались всякой баландой и страусовыми яйцами,
бедняги...
— Среди гаучо много вегетарианцев...3
Как обычно при встречах, они поболтали и пошутили о том
о сем, но постепенно разговор перешел в нужное русло, и Лука
стал серьезным. Он был совершенно уверен в близком успехе
и рассказывал о своих проектах, о переговорах с инвесторами,
о происках недоброжелателей, пытавшихся заставить его продать завод. Лука не пояснил, о ком именно шла речь. Кросе их
знает, сказал он, причем не хуже Луки: все те же обычные интриганы. Кросе позволил Луке излить душу, он хорошо его
знал. Я знаю его, как родного сына. Лука сказал, что его загнали
в угол, что он борется в одиночку, что ему не хватает сил, нужны деньги, что в Бразилии и Чили есть бизнесмены, увлекшиеся его идеями, и, возможно, они предоставят ему эти позарез
необходимые деньги. Долги держали его за глотку, особенно
приближающееся погашение ипотеки. “Банки у голодного последний кусок изо рта вырвут”, — сказал Лука. Никто не протянул ему даже соломинку, никто не подал руку помощи ни в городе, ни в округе, ни во всей провинции; с него хотят взыскать
залог, то есть завод, занять постройки и распродать землю спекулянтам. Вот чего они добиваются. Подонки! Платить приходится долларами, купленными на черном рынке, а продавать
результаты своих трудов — по официальному курсу. Он борется в одиночку, против него ополчились все жители города, военные, всякая шваль, которая вечно зарилась на завод. Спекулянты. Они втерлись в доверие к покойному брату, и это самое
грустное, это не дает ему покоя. Лусио был наивным и из-за

[ 54 ]
ИЛ 2/2023

этого погиб. Иногда по ночам Луке снились тотальные разрушения, как во время наводнения 1962 года. Он ехал верхом на
неоседланной лошади по какому-то холму и пытался заарканить все, что еще можно спасти: мебель, животных, гробы,
церковные статуи святых. И вдруг увидел приближающуюся по
полю машину, и он точно знал, что это возвращается брат, что
он будет снова ему помогать. Лука отчетливо видел, как брат в
своей обычной манере бешено крутит баранку и шпарит напролом через пашню. Голубоглазый великан немного помолчал, мягкая улыбка застыла на его добродушном лице, а затем
негромко добавил, что его преследуют те же люди, которые
убили Дюрана, в этом нет никаких сомнений.
— Я хотел прояснить одно дело, — сказал Кросе. — Вы звонили Дюрану в гостиницу. — В интонации комиссара не было
вопроса, и Гринго стал серьезным.
— Я просил поговорить с ним Рочу.
— А-ха.
— Говорили, что Дюран меня искал...
— Но вы с ним не поговорили...
Роча возник в дверях галереи, как тень. Маленький, щуплый, застенчивый, с черными очками сварщика на лбу, он курил и смотрел в пол. Роча был прекрасным механиком, главным помощником, доверенным лицом Луки и, видимо,
единственным, кто понимал его проекты.
— Никто не подошел к телефону, — сказал Роча. — Сперва
я поговорил с телефонисткой, она переключила меня на его
номер, но никто не ответил.
— В какое время это было?
Роча задумался, держа в зубах сигарету.
— Точно не скажу... В половине второго, в два.
— Ближе к двум или к половине второго?
— Думаю, ближе к половине, потому что мы уже пообедали, но до сиесты еще дело не дошло.
— Ладно. — Кросе посмотрел на Луку. — Значит, ты никогда его не видел?
— Нет.
— Твоя сестра говорит...
— Которая из двух? — улыбнулся Лука.
Он махнул рукой, словно сгоняя с лица насекомое, и подошел к плите, чтобы сварить новую порцию мате.
Он выглядел встревоженным, как будто вдруг заметил, что
комиссар настроен враждебно и в чем-то его подозревает.
— Говорят, Дюран вел дела с твоим отцом.
— Я ничего об этом не знаю, — перебил его Лука. — Лучше
спросите Старика...

[ 55 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Они еще немного поговорили, но Лука замкнулся и почти
все время молчал. Вскоре он извинился, сказал, что ему надо
работать, и попросил Рочу проводить комиссара. Опустив сварочную маску на лицо, Лука ушел размашистым шагом по остекленному коридору в сторону подвалов и мастерских. Кросе
знал издержки своей профессии. Он не мог не задавать вопросы, которые должны были помочь ему раскрыть дело, но на
них невозможно было отвечать, не чувствуя себя подозреваемым. Он подозревал Луку? Вслед за Рочей комиссар вышел на
стоянку и сел в машину в полной уверенности, что Лука что-то
знает, но не говорит. Комиссар медленно ехал к одному из выездов, как вдруг прожектор на крыше, белый и сияющий, повернулся, накрыл его лавиной света и полностью парализовал.
Комиссар остановил машину, сноп света тоже остановился,
продолжая его слепить. Бесконечное мгновение он оставался
во власти прожектора, затем луч погас, и машина Кросе медленно выехала на шоссе. Комиссар мчался в ночной тишине с
дальним светом и вспоминал пугающую одержимость Луки. И
этот жест, когда он словно смахнул с лица насекомое, неприметную глазу букашку. Ему нужны деньги, сколько ему нужно
денег? В руке он нес большую сумку из коричневой кожи.
Комиссар въехал в город по главной улице, но перед железнодорожной станцией свернул во дворы и припарковал машину в переулке, одним концом упиравшемся в гостиницу. Здесь
он закурил, стараясь собраться с мыслями. Ночь стояла тихая,
фонари горели только на площади, в верхних этажах гостиницы светилось несколько окон.
Открыт ли сейчас служебный вход? Перед ним была узкая
дверь, решетка и лестница, ведущая в подвал, куда свозили все
закупленные товары. Время близилось к полуночи. Комиссар
вышел из машины, свежий ночной воздух сразу его взбодрил. В
переулке стояла кромешная тьма. Комиссар зажег фонарик и до
самой двери светил себе в ноги. Здесь он достал отмычку, всегда лежавшую у него в кармане, — замок клацнул и открылся.
Спустившись по железной лестнице, он попал в облицованный кафелем коридор, вышел в галерею и, пройдя мимо слабо
освещенной телефонной станции, увидел дверь склада. Она
была открыта. Комиссар остановился перед нагромождением
мешков и ненужного хлама. Где можно спрятать сумку? Тот,
кто проник сюда через окно-гильотину, рыскал глазами в поисках надежного тайника. Кросе представил себе картину: преступник не знает этого помещения, торопится, ищет, куда припрятать свою поклажу. Но зачем?
Склад представлял собой обширный подвал почти пятидесятиметровой длины, со сводчатым потолком и выложенным

[ 56 ]
ИЛ 2/2023

плиткой полом. В одном углу громоздились стулья, в другом —
коробки, кровати, матрасы, портреты. Существует ли тут какой-то порядок? Порядок неявный, случайный. Нужно смотреть не на сами предметы, а по какому принципу они сложены.
Перед ним валялись кресла, лампы, чемоданы. Где мог спрятать сумку человек, выбравшийся из допотопного грузоподъемника? Наверно, он стоял, пригнувшись, торопясь вернуться тем
же путем наверх, в комнату, где лежал труп, чтобы выйти через
дверь, как показали свидетели. Так было дело? Кросе следовал
за предстающими перед ним картинами, как игрок, который
ставит против банка и никогда не знает, какая выпадет карта,
но ставит так, словно знает это абсолютно точно. Комиссар
вдруг почувствовал себя уставшим и обессилевшим. Иголка в
стоге сена. Может, этой иголки и нет. И все-таки его не покидала странная уверенность, что решение вот-вот найдется. Осталось только подумать, найти закономерность и разглядеть в нагромождении заброшенных предметов то, что нужно.

7
“Комиссар Кросе манипулирует уликами” — такой патетический заголовок появился в газете “Эль Прегон” на следующее утро. Статья содержала сведения, составлявшие тайну
следствия. “Надежные источники сообщают, что вчера поздно вечером комиссар Кросе вернулся в здание гостиницы
‘Плаза’, спустился на склад забытых вещей и вынес оттуда какие-то свертки — возможно, вещественные доказательства”.
Каким образом эти данные просочились в прессу и почему
излагались в таком тоне, Кросе было уже безразлично. “Эксклюзивное интервью генерального прокурора, доктора Куэто” — гласил другой заголовок. Текст, фотографии. Газетную компанию против Кросе прокурор затеял с первого дня
своего прокурорства. Как выразился главный писака этого
издательства, некий Даниэль Отаменди, комиссар был для
прокурора bgte noire1. Впервые слышу, что у меня есть враг,
настолько интересующийся моей персоной, прокомментировал Кросе.
Прокурор не интересовался комиссаром, просто хотел
его убрать и знал, что самое важное — вовлечь в его дискредитацию журналистов. По мнению Куэто, Кросе являлся анахронизмом. Прокурор имел намерение модернизировать полицию, а комиссара считал доморощенным блюстителем

1. Бельмом на глазу (фр.).

[ 57 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

закона, участковым сержантом. И был прав. Но загвоздка была в том, что комиссар раскрывал все преступления.
Кросе не испугали драматичные заголовки в газете, но на
душе скребли кошки. Новость о том, что в провинции БуэносАйрес убит гражданин США, вышла на общенациональный
уровень. Журналисты транслировали ее друг другу, и наконец сообщения хлынули потоком, словно скопившаяся под
крышей вода.
Ходили слухи, будто утром в город приехал столичный репортер. Из автобуса, прибывшего из Мар-дель-Плата, вышел
заспанный специальный корреспондент газеты “Эль Мундо”
в короткой кожаной куртке и с сигаретой в зубах. Немного
погуляв по городу, он зашел к братьям Мадарьяга и заказал
рогалики и кофе с молоком. Он изрядно изумился размерам
белой круглой чашки, качеству взбитого молока и отменных
промасленных рогаликов. Когда в городок приезжал какойнибудь незнакомец, вокруг него всегда возникала пустота,
словно местные жители поначалу присматривались к нему с
некоторого расстояния, поэтому репортер оказался за завтраком один, в стороне от всех, рядом с зарешеченным окном во двор. Вскоре за окном бара остановилась полицейская
машина.
Кросе и Сальдиас припарковали автомобиль и обошли
площадь; за ними до самых дверей “Эль Прегона” почтительно следовала стайка зевак и мальчишек — тех самых, что прежде проводили до двери бара прибывшего незнакомца.
Все предвкушали скандал, но комиссар спокойно вошел в
издательство, снял шляпу, поздоровался с сотрудниками и остановился перед столом Томаса Альвы Грегориуса, близорукого директора, всегда ходившего на людях в вязаной шапочке (знаменитой шерстяной шапочке “томасито”): он лысел, и
это его угнетало. Директор родился в Болгарии, говорил поиспански с завидной цветистостью, писал из рук вон плохо и
не вылетел из газеты только потому, что был правой рукой
Куэто, и тот манипулировал им как хотел.
Газета размещалась на первом этаже старинного здания
колониальной таможни; в просторной комнате сидели два редактора, телефонистка и секретарша. Кросе подошел к столу
Грегориуса.
— Кто же, дружочек, надул вам все это в уши?
— Конфиденциальные сведения, комиссар. Вас видели, когда вы спустились в подвал и вышли оттуда со свертками, это
факт, об этом я и пишу, — огрызнулся Грегориус.
— Мне нужны фотографии из газетного архива, — сказал
Кросе.

[ 58 ]
ИЛ 2/2023

Он хотел найти кое-что в газетах за прошлые недели, и
Грегориус направился к столу секретарши, чтобы дать ей соответствующие указания. Секретарша пристально посмотрела на близорукого директора, директор с видом заговорщика
пристально посмотрел на секретаршу через линзы в восемь
диоптрий.
Устроившись на прилавке в глубине редакции, Кросе листал газеты до тех пор, пока не нашел то, что искал, и не рассмотрел нужную страницу через лупу. Его заинтересовала фотография с боливарской квадреры. Возможно, он надеялся
найти какие-то сведения, увидеть на моментальном снимке
что-то, не подмеченное им во время забега. Мы никогда не
видим то, что видим, сказал себе комиссар. Немного погодя
он встал и окликнул Сальдиаса:
— Попробуй найти в лаборатории негатив этой фотографии. Поговори с Маркитосом, он хранит все свои пленки.
Негатив нужен сегодня к вечеру. Его придется увеличить, —
он пальцем очертил на поверхности круг. — Двенадцать на
двадцать.
В этот момент в редакцию вошел журналист из Буэнос-Айреса. Опухший от недосыпа кудрявый тип в круглых очках.
Со времен наводнения шестьдесят второго года их впервые
посетил столичный репортер. Он подошел к столу секретарши, поговорил с ней, и она пригласила его в кабинет директора. Грегориус ждал гостя в дверях с галантной улыбкой.
— Посланник “Эль Мундо”! — защебетал Грегориус. — Стало быть, ваша фамилия Ренци. Проходите, будьте добры. Я
всегда читаю ваши заметки. Такая честь...
Еще один классический деревенский лизоблюд, подумал
Ренци.
— Да, конечно... как поживаете, неужели? Я хотел попросить у вас пишущую машинку и телетайп на тот случай, если
придется передать статейку.
— Значит, вы приехали из-за этих новостей!
— Я находился в Мар-дель-Плата, и меня направили сюда,
поскольку это близко. В такое время года здесь очень мило.
Так что произошло?
— Убили североамериканца. Убийца — работник гостиницы. Дело раскрыто, но комиссар Кросе, упрямец и псих, никак не успокоится. Все налицо: подозреваемый, мотив преступления, свидетели, труп. Не хватает признательных
показаний. Комиссар — вон тот, — Грегориус мотнул головой
в сторону прилавка, за которым Кросе и Сальдиас рассматривали снимок в газете. — Аховый комиссар, я вам доложу, а второй — его прикомандированный помощник, Сальдиас.

[ 59 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Держа лупу в руке, комиссар выпрямился и посмотрел на
Ренци. Что-то в худощавом лице комиссара сразу же вызывало симпатию. Оба молча поглядели друг на друга, и комиссар,
пройдя взглядом сквозь Ренци, как сквозь стекло, брезгливо
сфокусировал его на Грегориусе.
— Эй, Грегорио, мне нужна увеличенная копия этой фотографии, — сказал он громко. — Оставляю ее Маргарите.
Ренци, как и все человечество, не любил полицию, но ему
понравилось лицо комиссара, его манера разговаривать, слегка кривя рот. Действует без обиняков, подумал Ренци, хотя сам
не действовал без обиняков, потому что использовал метафору, мысленно сказав себе, что комиссар обращался с директором, как со слабоумным, а с его секретаршей — как со своей
подружкой. Такими они и были, предположил Ренци. Вернее,
такие они и есть. В маленьких городишках все друг друга знают... Когда Ренци решил снова взглянуть на комиссара, тот уже
исчез, а секретарша куда-то направлялась в сопровождении
Сальдиаса, с развернутой газетой в руках.
— Так что если надумаете что-то писать, располагайтесь
здесь, за моим столом. Телетайп в глубине зала, Дорита вам поможет. Если надо, пользуйтесь телефоном, без всяких церемоний, — Грегориус сделал паузу. — Только прошу вас, если возможно, упомяните нашу маленькую независимую газету “Эль
Прегон”, мы работаем здесь со времен войны с индейцами, а газету основал мой дед, чтобы оказать поддержку производителям сельскохозяйственной продукции. Вот моя визитная карточка.
— Да, конечно. Спасибо. Одну заметку я передам сегодня
вечером, чтобы ее получили до конца рабочего дня. Можно я
позвоню?
— Пожалуйста, конечно! — воскликнул Грегориус. — Звоните в свое удовольствие, — добавил он и вышел из кабинета.
После упорной битвы с недосягаемо далекой телефонисткой
Ренци сумел наконец связаться с редакцией в Буэнос-Айресе.
— Как дела, Джуниор, это Эмилио, соедини меня с Луной.
Я тут, в одном занюханном городишке, а у вас что творится?
Никакие телки мной не интересовались? Кто еще из редакции покончил с собой?
— Ты только приехал?
— Хотел позвонить тебе из бара, но ты представить себе
не можешь, чего стоит дозвониться из провинции... Ладно,
соедини меня с Луной.
После паузы и нескольких порций треска и дребезжанья
цыплячьей сетки на ветру, в трубке зазвучал обстоятельный
голос старика Луны, директора газеты:

[ 60 ]
ИЛ 2/2023

— Давай, парень, жми, мы первые. “Канал 7” что-то выпустил, но у нас есть шанс всех обскакать. Важен не городишко,
а что в нем убили североамериканца.
— Пуэрториканца.
— Один хрен, — директор смолк, и Ренци догадался, что
он закуривает. — Похоже, в посольстве, или в консульстве, собираются отреагировать. А вдруг его прикончил боевик?
— Не смешите меня, дон Луна.
— Слушай, можешь приврать что-нибудь удачное, здесь пока все в полном неведении. Завтра пришли фотографию убитого.
— Никто толком не знает, зачем он сюда приехал.
— Копай в этом направлении, — сказал Луна, но сам, как
обычно, уже думал о другом: занимаясь десятью делами одновременно, директор всем говорил примерно одно и то же.
— Поторопись, сынок, мы в цейтноте, — крикнул он, и тут
же наступила странная тишина, похожая на пустоту. — Ренци
догадался, что Луна прижал трубку к животу и разговаривает
с кем-то в редакции.
На тот случай, если директор его слышит, он попробовал
возразить:
— Откуда я возьму эту фотографию?
Но Луна уже повесил трубку.
В редакции “Эль Прегон” все смотрели телевизор, стоявший у стены на передвижной тумбочке. Столичный “Канал 7”
подключился к городу через кабель, чтобы транслировать местные новости на всю страну. На экране, покрытом непрерывно бегущими вверх и вниз серыми полосками, был виден фасад
гостиницы “Плаза” и прокурор Куэто, снующий в дверь и из
двери, очень деловитый и оживленный. Он давал разъяснения
и излагал свои версии случившегося. Камера проследовала за
ним до угла здания, и там, с надменной улыбкой глядя прямо в
объектив, прокурор объявил, что следствие завершено.
— Все очевидно, — сказал он. — Остались небольшие разногласия с нашей устаревшей полицией, занятой расследованием. Разногласия чисто процессуального характера, мы уладим
их в суде. Я просил прокурора Олаваррию вынести постановление о предварительном заключении обвиняемого под стражу и отправил его в тюрьму “Долорес”.
Местный канал возобновил свою программу и переключился на подготовку игры в пато1, которая должна была
пройти между гражданскими и военными в конюшнях Прин-

1. Национальная аргентинская игра в мяч.

геса. Грегориус выключил телевизор и проводил Ренци до
дверей.

1. “Существуют компании-призраки с оборотом до 30 000 тонн зерна в месяц,
что составляет примерно 3 000 зерновозов. А управляют всем этим не более
десяти-пятнадцати человек. Есть юридические конторы, регистрирующие
подобные компании за 30 000 долларов”, — сообщили корреспонденту различные источники (пометка Ренци). (Прим. автора.)

[ 61 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Репортер “Эль Мундо” поселился в гостинице “Плаза” и, немного передохнув, обошел весь город, чтобы расспросить его
жителей. Ему не рассказывали ни того, что все и так знают,
ни того, что настольно привычно, что и рассказывать нечего.
На него смотрели с иронией, как будто он один не понимал,
что здесь происходит. История была действительно необычная, многогранная и имела множество толкований. Как и любая другая, подумал Ренци.
К концу дня он собрал всю доступную информацию и приготовился писать заметку. Засев в номере, он просмотрел все
свои записи, нарисовал пару диаграмм и подчеркнул несколько фраз в черном блокноте. Затем спустился в буфет и заказал
пиво и порцию картофельных чипсов.
Уже перевалило за полночь, когда Ренци вернулся в редакцию городской газеты и постучал ладонью по железной ставне,
так что впускать его пришлось ночному сторожу, дону Мойе,
который ходил, грузно и нелепо переваливаясь, — в пятьдесят
втором году его сбросила лошадь, и с тех пор он остался косолапым. Сторож включил в пустой редакции свет, Ренци сел за
стол Грегориуса и напечатал свою заметку на его “Ремингтоне”
с западающей буквой “а”.
Он написал ее на одном дыхании, поглядывая в свои пометки и стараясь сделать то, что Луна называл “цветистым репортажем с зацепкой”. Репортаж начинался с описания городка,
потому что, как понял Ренци, именно этим заинтересуются читатели в Буэнос-Айресе, почти поголовно похожие на него, до
сего дня полагавшего, что провинция — это тихое, скучное место, где все носят баскские береты, улыбаются, как олигофрены, и на любой вопрос отвечают “да”. Мир простодушных людей, посвятивших себя работе на земле, верных традициям
гаучо и аргентинского радушия. Сам он уже понял, что все это
сказки, наслушавшись за день о таких низостях и жестокостях,
каких и представить себе не мог. Многие считали, что Дюран
был так называемым курьером — одним из тех, кто нелегально
провозит наличные и скупает урожай на фиктивные компании1, чтобы не платить налоги. Все упоминали сумку с доллара-

[ 62 ]
ИЛ 2/2023

ми, которую Кросе нашел в гостиничном складе забытых вещей, ведь наверняка она была ключом к разгадке преступления.
Конечно, наибольший интерес, как всегда в таких случаях, вызывал сам убитый. Исследовать личность жертвы чрезвычайно
важно в любом уголовном преступлении, писал Ренци, а для
этого необходимо допросить всех, с кем покойный общался
или вел дела. Подпитывая интригу, Ренци переключился на
рассказ об иностранце, который приехал сюда по никому не ведомым причинам. И вскользь упомянул его романтическую
связь с одной из наследниц могущественного семейства.
Его расследования начались с вопроса о том, у кого могли
быть мотивы для убийства. И вскоре он выяснил, что мотивы
могли быть у каждого. У сестер в первую очередь, хотя, по мнению Ренци, едва ли у них могло возникнуть желание убить Дюрана. К тому же они убили бы его сами, как не раз заверяли его местные жители. И заверяли не зря, сказал один из менеджеров
гостиницы, потому что здесь женщины никому не поручают эту
работу, просто идут и сами убивают. По крайней мере так было
до сих пор, когда речь шла об убийствах из ревности, — это гордо утверждали все, словно защищая великую местную традицию.
Дальше он писал, что, согласно его сведениям, главный подозреваемый, служащий гостиницы японского происхождения, задержан и что комиссар Кросе обнаружил в подвале гостиницы кожаную сумку коричневого цвета с почти сотней
тысяч долларов в пятидесятидолларовых и стодолларовых купюрах. Судя по всему, отмечал Ренци, подозреваемый спустил
сумку из номера в грузоподъемнике, который когда-то гостиничная room service использовала для доставки еды в комнаты
постояльцев. Ничего из вышесказанного официально не упоминалось, но об этом ему рассказали несколько человек. Нужно отметить, писал он в конце, что официальные версии этот
факт не подтверждают, но и не опровергают. Директор местной газеты (здесь он воспользовался случаем упомянуть “Эль
Прегон”) критиковал местные методы ведения следствия. Кому предназначались деньги? почему их не унесли из гостиницы
сразу, а оставили на складе забытых вещей? — такими вопросами завершалась статья.
Ренци кое-что подправил красной шариковой ручкой, найденной в столе, и продиктовал заметку по телефону машинистке газеты, проговаривая, как попугай, все знаки препинания: запятая, точка, точка и новое предложение, двоеточие,
точка с запятой.
София помолчала, глядя на постепенно темнеющий сад, а потом в прежнем, слегка лихорадочном темпе продолжила пере-

[ 63 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

сказывать историю, которую много раз слышала, повторяла и
обдумывала.
— Отец записал себя в аристократы и поэтому искал брака
с моей матерью, урожденной Ибаргурен, — сказала София. — На
своей первой жене, Регине О’Коннор, он женился по любви, но
она, как я тебе уже говорила, его бросила и сбежала с другим,
отец так и не пришел в себя от этого удара, он не мог смириться с мыслью, что его бросили, пренебрегли его чувствами, и в глубине души всегда сомневался, что мой младший брат — это его
сын, поэтому относился к нему слишком снисходительно, как
относятся к незаконным детям, к тому же, в отличие от Лусио,
Лука всегда рос угрюмым, и угрюмость превратилась в дьявольскую гордыню, в кредо, потому что после того, как мать бросила
брата, сбежав из города, отец спас его, привез домой, и с тех пор
он жил с нами.
Ренци встал с кресла.
— От чего же он его спас?
— Он привез его в дом и растил так, словно ему было безразлично происхождение Луки.
— А директор театра? Он был отцом, предполагаемым отцом?
— Это неважно, но мать Луки всегда говорила, что он сын
моего отца, что это видно за версту. К сожалению, говорила Регина, он сын своего отца, ведь с первого взгляда видно, что это
одержимый безумец, и, не будь он его сыном, не дошел бы до того,
до чего дошел: почти до гибели, позволив какой-то навязчивой
идее разрушить свою жизнь.
— Это что? Мелодрама?
— Конечно. А ты чего ожидал? Его привезли домой и вырастили, как и остальных, но он так больше и не увидел свою
мать... Она вернулась в Дублин, живет там и сейчас и знать ничего не хочет ни о нас, ни об этих местах, ни о своих детях. Ирландка. У моего отца на письменном столе до сих пор стоит ее
фотография. Как ты можешь себе представить, она была здесь
не к месту, эта женщина, слишком строптивая, чтобы превратиться в аргентинскую мамашу, она ездила верхом лучше любого гаучо, но ненавидела нашу равнину. “Shit! Что из себя строят
эти говнюки!” — говорила она. Во всем виновата равнина, тоскливая бескрайность равнины, все бродят по ней, как ожившие
мертвецы по пустым улицам города. Эта женщина не могла оставаться в нашем городе. Когда она ушла беременная, отец превратил ее жизнь в ад и, по решению суда и с всеобщего одобрения,
не позволял ей видеться со старшим сыном. Он запретил ей
встречаться с Лусио, она посылала записки, мольбы, подарки,
приходила в дом, но отец приказывал выгнать ее за ворота, а

[ 64 ]
ИЛ 2/2023

иногда велел ей ждать на площади и медленно проезжал мимо на
машине, и она видела в окошке сына, который, не здороваясь,
смотрел на нее удивленными глазами.
Рассказывает мне сказки, подумал Ренци, плетет небылицы,
чтобы поймать меня на крючок.
— Наконец, она навсегда вырвалась из этой damned country 1,
как она ее называла, уехала в Дублин и устроилась учительницей;
иногда мы получаем от нее письма, всегда адресованные ее сыновьям, написанные на испанском, каждый раз все более исковерканном, и никто ей ни разу не ответил. Сыновья не простили, что
она их бросила, и эта общая боль их объединила. Ни один ребенок
не простит мать, которая его бросила. София замолчала, одарила Ренци ослепительной улыбкой и подлила себе вина. Потом вышла в гостиную, долго не возвращалась и появилась очень возбужденная, с блестящими глазами, облизывая десны кончиком языка
и стараясь не уронить тарелки с сыром и оливками.
— В нашей семье мужчины теряют рассудок, как только у них
появляются дети. Смотри, что случилось с моим стариком: он
так и не разрешил своих сомнений. Не сомневался только насчет
старшего брата, и Лусио оказался единственным, кто всегда
прислушивался к мнению отца, если не считать его женитьбы.
Только сейчас Ренци заметил, что она уходит в гостиную все
чаще и чаще, и пошел за ней следом — она стояла, склонившись
над стеклянным столиком.
— Что там у тебя? — спросил Ренци.
— Крупная соль, — сказала она и улыбнулась, приставив к ноздре трубочку, скрученную из купюры в сто песо.
— Поглядите-ка на этих провинциальных девушек! Дай мне
одну полоску.

8
Браво и Ренци вышли из редакции и прошлись по безлюдным
улицам. Ночь выдалась неспокойная, порывы теплого ветра
налетали с равнины. Ренци с отвращением понял, что наступил на жука-носорога, который сухо хрустнул под его подошвой. Комары и мошки тучами роились внутри стоявших на перекрестке фонарей. Через какое-то время бродячий,
кривобокий пес, поджав хвост, пробежал перед ними и стал
их преследовать.
— Это собака комиссара, он ее отпускает, и псина всю ночь
слоняется по городу, как призрак.

1. Проклятой страны (англ.).

1. Хуан Карлос Онганиа Карбальо (1914—1995) — аргентинский военный и
политический деятель реакционных взглядов, фактически занимал пост
президента Аргентины в 1966—1970 гг.

[ 65 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Некоторое время собака тащилась за ними, но в конце концов улеглась спать на чьем-то пороге, а они прошли улицу до конца. Ветер раскачивал ветви деревьев и поднимал на дороге пыль.
— Ну вот, Эмилио, — сказал Браво. — Это и есть клуб.
Они стояли перед двухэтажным зданием во французском
стиле, довольно скромным, с бронзовой табличкой, сообщавшей тем, кто догадается посмотреть на нее через лупу, что это —
Городской клуб, учрежденный в 1910 году.
— Сюда не всякий может войти, — сказал Браво. — Но ты
войдешь со мной, ты мой гость.
У каждого закрытого сообщества есть внешняя сторона и
внутренняя, пояснял Браво, пока они поднимались по высоким мраморным ступенькам, имитировавшим другие высокие мраморные ступеньки в других похожих зданиях забытых городов.
— Моя работа репортера социальной хроники состоит в
том, чтобы установить высокий барьер и отделять тех, кто по
одну сторону, от тех, кто по другую. Мои читатели не могут сюда попасть, поэтому читают газету. Как преодолеть, вернее,
как перепрыгнуть этот барьер? Вот что всем интересно. Покойный Дюран, мулат, то есть на самом деле негр, потому что
здесь, в провинции, мулатов нет: либо ты негр, либо ты белый.
Короче, негр и все прочее в конце концов смог сюда войти.
В этот момент они тоже вошли в гостиную. Пока они проходили вдоль барной стойки и устраивались за боковым столиком возле огромных окон в сад, Браво все время здоровался со
знакомыми.
— Теперь все говорят о том, что Тони возил сюда горы денег. Но никто не может объяснить, ни для чего он их сюда привез, ни чего дожидался. Граждане США имеют право въезжать
в страну с любыми суммами, без всяких деклараций. Такой порядок установили военные в эпоху генерала Онганиа1, — сказал он, словно признался в чем-то глубоко персональном. — Наличные деньги, иностранные инвестиции — все это считается
законным.
— Стало быть, этим и промышлял Дюран, — сказал Ренци. —
Возил деньги.
— Я не знаю, так говорят. Ты не упоминай меня как источник, Эмилио, я — общественное сознание этого города. Я говорю то, что все думают, но никто не произносит вслух. — Он сде-

[ 66 ]
ИЛ 2/2023

лал паузу. — Только снобизм позволяет выжить в этих местах. —
И он объяснил, как оказался принятым в столь избранное общество.
Браво казался тридцатилетним стариком; он не состарился,
старость была частью его жизни: его лицо пересекали шрамы от
автомобильной аварии. В отрочестве он был отличным игроком в теннис, но после победы в юношеском турнире в Виньядель-Мар его карьера оборвалась, и он так и не пришел в себя после крушения надежд.
— Никто и представить себе не может, — сказал он, когда
они уже пропустили по несколько рюмок и находились на этапе искренних признаний, — что означает иметь талант и не
иметь возможности им пользоваться. Или хотя бы представить
себе, что у человека есть к чему-то талант, но он не может этим
чем-то заниматься.
— Я понимаю, — сказал Ренци. — Если говорить об этом, то
половина моих друзей, и я сам, страдает такой болезнью.
— Я не могу играть в теннис, — пожаловался Браво.
— Обычно мои друзья настолько талантливы, что им даже
нет надобности вообще что-то делать.
Браво слегка развезло от виски, который ему в клубе наливали бесплатно.
— Когда мне нужны деньги, — вдруг снова заговорил он, —
я играю в палету с местными, которые меня не знают, и всегда выигрываю. Между теннисным кортом и палетной стенкой нет ничего общего, но главное — видеть мяч, а зрение я
не потерял и при негодной правой руке могу играть левой. В
Каньюэласе я победил самого Утге.
Он сказал это так, как будто на конкурсе поэзии победил
Шекспира.
— Ты даже не представляешь, какими делами занимаются
здесь военные в предчувствии своего скорого ухода, — ни с
того ни с сего сказал Браво. — Они даже танки готовы продавать. Здесь все уверены, что вернется Перон, а солдат вернут
в казармы. И спешат, пока, как говорится, не перевернулась
тортилья. Кстати, ты что будешь есть? Тут подают такую тортилью по-испански, какой во всем Буэнос-Айресе не сыщешь.
Браво заказал еще виски, но, поскольку Ренци проголодался и принял его предложение поесть, добавил к заказу картофельную тортилью и бутылку вина.
— Какое вино предпочитает сеньор? — спросил официант
с птичьим лицом, взиравший на них со странной смесью надменности и презрения.
— Принесите мне бутылку белого “Совиньона”, — сказал
Ренци, — и ведерко льда.

[ 67 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Разумеется, сеньор, — ответил официант с манерами
идиота, возомнившего себя сыном графа Орлова.
Браво прикурил сигарету, и Ренци заметил, что его правая
рука дрожит. Она была искривлена и уродливо сплющена в запястье. Ренци показалось, что Браво до сих пор как будто заставляет себя ею пользоваться, как будто курс восстановительной терапии еще не завершен. Ренци представил себе электрические
аппараты с проводами и стальными зажимами, в которые нужно
помещать руку, чтобы проращивать нервные волокна и растягивать суставы.
— Знаешь, что значит вести социальную хронику в таком городишке? Новости ты узнаешь по телефону еще до того, как они
случились, и если ты загодя не обещаешь, что новость будет опубликована, то тебе вообще ничего не сообщают. Сначала они гарантируют себе выход заметки, а уж потом поступают факты, —
сказал Браво. — В этом клубе улаживаются все дела. Вон та, в глубине, за круглым столом — одна из сестер Бельядона.
Ренци увидел рыжую девушку, высокую и самоуверенную,
рассеянно склонившуюся с какими-то словами к одному из тех
субъектов, у которых голова настолько мала, что, глядя на них,
ощущаешь озноб, словно перед тобой человеческое туловище,
увенчанное змеиной головой. Это был прокурор. Ренци видел
его по телевизору. Девушка разговаривала, облокотившись на
спинку стула и прижав левую ладонь к ложбинке на груди, как
будто хотела согреться. Она без лифчика, подумал Ренци, лучшие сиськи во всей аргентинской провинции. Он увидел, как
она без улыбки покачала головой, записала что-то на бумажке,
торопливо распрощалась с прокурором быстрым поцелуем и пошла к лестнице уверенной и обольстительной походкой.
— Это случилось давно, — сказал Браво и начал свой рассказ. — Куэто одним из первых купил появившийся в Аргентине
“харли-дэвидсон”, и, когда привез мотоцикл в город, Аде Бельядоне очень захотелось, чтобы он ее прокатил. Они выехали на
площадь и тут же попали в аварию. Ада сломала ногу, Куэто не
пострадал. Он всегда говорил, что самое важное в управлении
мотоциклом — уметь падать. Такая у него была теория. Спортсмены, говорил он, первым делом должны научиться падать.
Прежде чем сесть за руль, он задал ей соответствующий вопрос,
и она ответила, что падать умеет, но мотоцикл задел колесом за
какое-то ограждение и метров пятьдесят дрейфовал на ее ноге.
Только по счастливой случайности она не осталась инвалидом,
ей наложили гипс от бедра до кончиков пальцев. Работа художников, я думаю, это был скульптор, Альдо Бианчи или кто-то из
них, говорила она, и демонстрировала гипс, который заканчивался чем-то вроде плавника. Он был стилизован под хвост сире-

[ 68 ]
ИЛ 2/2023

ны, и на него можно было опираться. Она была невообразимой,
такой же ненормальной, как Куэто, эта девушка, она обожала
танцевать, и как-то вечером они поехали в Мар-дель-Плата, в
“Гамбринус”. Что с тобой случилось? — спрашивали ее. Она говорила, что расплющила ногу, когда скакала на лошади. И снова
шла танцевать. Она вонзала в пол белую тонкую ногу в форме
рыбьего хвоста и вращалась вокруг гипса, как капитан Ахав.
Браво самому нравилось, как он рассказывал эту историю, и
было очевидно, что, повторив ее множество раз, он постепенно ее шлифовал, пока не сделал гладкой, как морской голыш.
Конечно, любую историю можно улучшить, рассеянно подумал
Ренци, в то время как Браво перешел к другим темам и снова заговорил о Дюране. Он считал, что Тони сблизился с сестрами
Бельядона только для того, чтобы получить доступ в Городской
клуб. С ними он мог сюда войти, одного бы его не впустили.
— Если бы у меня возникло желание предупредить Тони,
чтобы он сюда не ходил! — сказал Браво. Он использовал сложное предпрошедшее сослагательное наклонение, подумал Ренци,
настолько уставший, что его стали посещать те же мысли, что
роились у него в голове во времена учебы на факультете, когда он постоянно анализировал грамматические конструкции и времена глаголов.
— Я сыт по горло всем этим дерьмом, — вдруг объявил уже
совершенно пьяный Браво. — Я хочу в столицу... В “Эль Мундо” найдется для меня работа?
— Я тебе не советую.
— Я уеду, решено, больше не могу. И времени у меня мало.
— Почему?
— Я хочу находиться в Буэнос-Айресе, когда вернется Перон...
— Неужели? — воскликнул Ренци, сразу проснувшись.
— Конечно. Это будет исторический день.
— Не обольщайся, — сказал Ренци.
И тут они заметили, что к ним по проходу, растянув рот в
приторной улыбке, приближается Куэто.
— Как дела у нанятой совести1 отечества?
— Садитесь, доктор.
Усохший и жилистый, Куэто имел отталкивающую внешность зрелого мужчины, который много занимается спортом,
надрывно поддерживая в себе вечную молодость.
— Я на минутку, не больше — сказал Куэто.

1. Во многих языках существует выражение “нанятая совесть”, но оно относится к адвокатам, а не к репортерам.

1. “Сегодня на кладбище Сан-Хусто хоронили солдата Луиса Анхеля
Медину, которого накануне расстреляли две женщины из экстремистской
группировки. Это было его последнее боевое дежурство, так как срок службы закончился, и в ближайший четверг его ждала демобилизация. Но именно в этот злополучный день он был назначен туда, где его настигла смерть”.
“Ла Расон”, 14 марта 1972 г. (Прим. автора.)
2. Район провинции Буэнос-Айрес.

[ 69 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Вы с Ренци знакомы?
— Ты пишешь в “Ла Опиньон”?
— Нет...
— А, стало быть, неудачник, — прокурор понимающе улыбнулся, достал из ведерка бутылку и плеснул вино в стакан для
воды, предварительно вылив ее в лед. Он протянул стакан
Ренци.
— Мне пора остановиться.
— Никогда не останавливайся, когда еще способен думать,
что пора остановиться, как говорила моя тетушка Аманда, —
прокурор опробовал вино. — Из лучших, — прокомментировал он, — алкоголь — это одно из немногих простых удовольствий, которые остались нам в современной жизни.
Он все время смотрел по сторонам, словно выискивая кого-то из знакомых. Его левый глаз, голубой и неподвижный,
выглядел странно, и Ренци стало жутковато.
— Вчера опубликовали поразительную новость, но вы,
журналисты, конечно, не читаете газет.
На военной базе в Мороне две представительницы боевиков убили солдата срочной службы1. Подъехали на “пежо” и с
улыбочками подошли к сторожевой будке, у них был пистолет сорок пятого калибра — они прикрывали его журналом
“Семь дней”, — и, когда солдат-срочник отказался отдать им
оружие, застрелили его в упор.
— Он сопротивлялся, должен был сопротивляться, наверно, сказал им: “Девчонки, что вы делаете? Не отнимайте у меня винтовку, меня же посадят...” Его звали Луис Анхель Медина. Там он считался коррентинцем, нищим, они боролись за
него, эти дамочки, за всех нищих мира, но пришли и убили, —
прокурор подлил себе вина. — Они теперь повязаны между
собой, теперь они навсегда останутся вместе, — продолжал
Куэто. — Сидят, затаившись, не дышат, две троцкистки, пьют
мате в каком-нибудь домишке в Темперли2...
— Ну что ж, — сказал Ренци, настолько разозлившись, что
заговорил слишком громко, — неравенству мужчин и женщин
приходит конец, когда женщина прицеливается из оружия. —
И продолжал, стараясь в тумане алкогольных паров вести се-

[ 70 ]
ИЛ 2/2023

бя разумно: — Термин “nobilis” или “nobilitas” в традиционном обществе всегда определяет свободного человека, не так
ли? И это понятие подразумевает способность носить оружие. Так что же такого, если оружие носят женщины?
— Все они солдаты, — добавил Браво. — Смотрите, как хорошо. Солдаты Перона.
— Нет. Революционной армии народа!1 — поправил Куэто. — Эти самые худшие: сперва убивают налево и направо, а
потом публикуют официальное заявление в защиту обездоленных всей вселенной.
— Этика как любовь, — сказал Ренци. — Она живет в настоящем, последствия не важны. Если кто-то думает о прошлом, значит, он утратил страсть...
— Тебе следует записать эти великие ночные откровения.
— Надо было бы появиться женщине, серийной убийце, —
продолжал Ренци. — Не существует женщин, которые убивали
бы мужчин подряд и ни за что, просто так. Пора бы им появиться.
— Пока что женщины убивают одного мужа за раз, — сказал Куэто, глядя в зал.
Он уже отключился от них, устав от череды этих абсурдных абстракций. Журналисты оставались на месте, но Куэто
с ними уже не было.
— Слушай, я пойду, — сказал Ренци. — Я всю ночь ехал, меня штормит.
Браво проводил его несколько кварталов по утонувшему в
тенях городу и остановился на краю площади.
— Он специально отсвечивал с Адой Бельядоной. Не понимаю, — сказал Ренци.
— Он на нее претендует, как здесь говорят... На самом деле он работал юристом на заводе, адвокатом семьи Бельядона. Когда между детьми начались склоки, он потихоньку
смылся и теперь прокурор... далеко пойдет.
— Он как-то странно смотрит.
— У него один глаз стеклянный: выбил, когда играл в поло. — Браво сел в машину и высунулся из окошка. — Ты хотел
заставить его выпустить когти? Смотри, это опасный тип.
— Сколько себя помню, всегда клал на опасных типов.
Браво посигналил ему в знак прощания или неодобрения
и направился в сторону шоссе. Он жил за городом, в микрорайоне на холмах.

1. Военизированное подразделение Революционной партии трудящихся
Аргентины.

9
Когда Кросе опубликовал в местных газетах расплывчатую
фотографию какого-то незнакомца, сопровождаемую приказом о задержании, никто толком не понял, что происходит.

[ 71 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Ренци пошел дальше один, наслаждаясь ночной прохладой. Машина городской службы поливала безлюдную улицу,
прибивая пыль. Пахло влажной землей, ветер стих, и наступила тишина. Много раз во время долгих автобусных переездов он испытывал желание выйти в каком-нибудь городке посреди дороги и остаться в нем навсегда. Сейчас он оказался
именно в таком городке, и у него возникло странное ощущение, что жизнь остановилась.
Но жизнь не остановилась. Когда он вошел в комнату и начал раздеваться, зазвонил телефон. Из Буэнос-Айреса звонила Хулия.
— Эмилио, ты это прекрати, — сказала она, как только он
поднял трубку. — Меня все разыскивают, чтобы спросить о
тебе. Куда ты подевался? Пришлось звонить в газету, чтобы
тебя найти, в такое-то время! Тебе пришло письмо от брата.
Он стал объяснять, что работает в захолустном городишке провинции Буэнос-Айрес и что не может зайти за письмом, но Хулия не поверила и, не дав ему договорить, повесила трубку. Наверняка сочла, что он врет, сбежал в эту
гостиницу с какой-нибудь ненормальной.
Многие приятели уже успели ему передать слова Хулии о
том, что он идет ко дну. После смерти отца, которую не хотел
обсуждать в суде, он решил расстаться с Хулией, но адрес не
изменил, поэтому его продолжали искать в доме прежней жены. Он хотел бы быть, как Сван, который в конце концов обнаружил, что жизнь потрачена на недостойную женщину. Но
он по-прежнему был так привязан к Хулии, что даже через
шесть месяцев после его ухода, стоило ему услышать ее голос,
как он чувствовал, что пропал. Он любил Хулию гораздо больше, чем своего отца, хотя такое сравнение было абсурдно. В
настоящее время он старался не устанавливать связей между
разными событиями. Если ему удавалось удерживать их поврозь, он был в безопасности.
Ренци посмотрел из окна на площадь. По улице прошла,
слегка подпрыгивая, кривобокая собака и остановилась на углу под фонарем. Если верить Браво, это была собака комиссара. Она задрала лапу на столб, после чего отряхнула желтую
шкуру, как будто забрызгалась сама. Ренци опустил занавеску
и лег спать...

[ 72 ]
ИЛ 2/2023

Теперь даже Сальдиас начал робко выражать сомнения. От
слепого почитания он перешел к беспокойству и подозрениям. Кросе не придал этому значения и сразу потерял интерес
к своему помощнику; он брезгливо попросил его заняться составлением нового рапорта с новой гипотезой преступления.
Тогда прокурор Куэто занял центральное место на сцене и
начал принимать решения, вознамерившись остановить
скандал. Он высказал мнение, что гипотезы Кросе были беспочвенными и являли собой попытку затянуть следствие.
— Мы не знаем, что означает этот гипотетический подозреваемый, которого ищет Кросе. Никто с ним здесь не знаком, у
него не было никаких отношений с убитым. Мы живем в сумбурное время, но не допустим, чтобы любой полицейский вытворял все, что ему заблагорассудится.
Куэто приказал местной полиции незамедлительно перевести Йошио в тюрьму Долорес, для его безопасности, как сказал прокурор, а тем временем начал процесс. Орудия убийства
не нашли, но были свидетели, видевшие обвиняемого на месте
преступления в означенный час. Прокурор сделал все от него
зависящее, чтобы завершить следствие и квалифицировать дело как убийство на сексуальной почве. Каждому, кто готов был
его слушать, Куэто нашептывал, что комиссару нельзя больше
доверять, что пора снимать его с должности. А Кросе жил, как
обычно, и спокойно ждал новостей. Никто не знал, ни что у него на уме, ни почему он решил снять обвинения с Дасая.
Однажды вечером, во время ужина, Ренци встретил его в
заведении братьев Мадарьяга. Сидя сбоку, возле окна, Кросе
ел бифштекс с жареной картошкой. Ел и что-то рисовал на бумажной скатерти. Иногда он замирал, держа в руке стакан вина и рассеянно глядя в пространство.
Во время своей случайной подработки в отделе полицейской хроники Ренци познакомился со многими комиссарами
и заметил, что большинство из них были аморальными головорезами, которые хотели использовать свое положение
только для того, чтобы бегать по бабам (особенно по проституткам) и вгонять себя в транс любыми возможными способами, но Кросе казался другим. В нем чувствовалась крестьянская обстоятельность, он вызывал доверие — так думал Ренци
и вдруг вспомнил высказывание о полицейских комиссарах,
услышанное от директора его газеты Луны.
“Кто ж не хочет быть комиссаром? — сказал ему как-то вечером старик Луна. — Не будь наивным, детка. Это по-настоящему
жесткие типы. Все уже за сорок, раздобревшие, повидавшие
жизнь, у каждого на совести несколько мертвецов. Народ бывалый, с огромной властью; они проводят время в обществе бан-

[ 73 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

дитов и политических выскочек, всегда по ночам, в танцевальных залах и в барах, получая любые наркотики и легкие деньги,
потому что все их подкупают: мелкие контрабандисты, коммерсанты, мафиози, простые граждане. Это наши новые герои, дорогой мой. У них все схвачено, они всюду вхожи, сколачивают
банды и вышибают любые двери. Они специалисты по злу, ответственные за то, чтобы дураки спокойно спали, и выполняют
всю грязную работу за утонченных особ. Они болтаются между
законом и преступлением, летают посредине. Половина на половину, потому что, если изменят пропорцию, то не смогут выжить. Они — хранители устоев, общество поручает им заниматься тем, что никому не хочется видеть, — говорил Луна. — Они
постоянно делают политику, но в политику не лезут, а если лезут, то только для того, чтобы скинуть какую-нибудь марионетку
средней руки, администратора, депутата. Выше они не берут.
Поскольку они подпольные герои, у них всегда есть искушение
полезть в политику самим, но они никогда этого не делают, потому что у них нет шансов, они станут слишком заметными, —
сказал ему Луна в тот вечер за ужином в ‘Эль Пульпито’, когда в
очередной раз учил Ренци жизни. — Они делают то, что должны
делать, и переживают любые перемены, они вечные и существовали всегда... — Ренци вспомнил, что на этом месте Луна на секунду запнулся. — Знаменитые комиссары известны со времен
Алой и Белой Розы; иногда они терпят поражение, как и все на
этом свете, иногда их убивают, снимают с должности, сажают в
тюрьму, но на их место всегда приходят другие. Они злодеи, дорогой мой, но зла в них гораздо меньше, чем в тех, кто отдает им
приказы. Полицейский всегда ведет разговор прямо, он всегда
на виду и за все отвечает, — закончил свою речь Луна, — так что
не дури и записывай все, что они тебе скажут”. Последую его совету, решил Ренци, когда Кросе поманил его к себе.
— Ужинать будете? — спросил Кросе.
— Да, конечно, — ответил Ренци. — С удовольствием.
Он сел за столик и заказал жареные ребрышки и зеленый
салат с помидорами, без лука.
— Этот погребок стал первым питейным заведением в городе. Сюда приходили поесть бродячие батраки во время сбора
урожая. — Ренци сразу понял, что комиссар нуждался в компании. — Будучи комиссаром, можно думать, что ты разложил общий уровень смертности на персональные случаи. И когда я говорю о смерти, то имею в виду убийство. Человека можно
случайно лишить жизни, — сказал Кросе, — но нельзя случайно
убить. Если бы вчера, например, сеньора Х не возвращалась домой ночью и не повернула бы на этом углу, могла ли она не оказаться убитой? Она могла умереть, да, но быть убитой? Если

[ 74 ]
ИЛ 2/2023

смерть не была насильственной, это не убийство. Поэтому необходимо принять решение об убийстве и должен иметься мотив
убийства. Не только причина, но и мотив. — Он остановился. —
Поэтому чистое преступление — это редкость. Если у него нет
мотива, это загадочно: труп есть, подозреваемые есть, но нет
причины. Или причина не соответствует расправе. Наш случай,
похоже, такой. Есть убитый, есть подозреваемый. — Он снова
помолчал. — То, что мы называем мотивацией, может не проявляться явно, но не в силу своей таинственности, а потому, что
область допустимых значений слишком велика. Нужно вычленить факты, создать замкнутое поле, а иначе мы никогда не сумеем интерпретировать загадку.
Рисуя на бумажной скатерти маленькие картинки, комиссар реконструировал факты не столько для себя, сколько для
Ренци. Он всегда нуждался в собеседнике, чтобы забыть свои
внутренние рассуждения и слова, подобно музыке, всегда вертевшиеся у него в голове, а затем в разговоре выбрать нужные
мысли, но не говорить всего, чтобы собеседник рассуждал вместе с ним и самостоятельно пришел к тем же выводам, и только тогда он мог поверить в свою аргументацию, потому что
другой тоже продумал ее вместе с ним. В этом он был похож на
всех, кто чрезвычайно умен — на Огюста Дюпена, на Шерлока
Холмса, — и нуждается в помощнике, чтобы думать вместе с
ним и не впадать в бредовое состояние.
— Для Куэто преступник — Йошио, мотив — ревность. Частное преступление, никто в него не вовлечен. Дело раскрыто, — сказал Ренци.
— Я думаю, Куэто всегда утверждает, будто все, что различается, на самом деле одинаково, а мне интересно показать,
что одинаковое с виду на деле различно. “Я научу вас различать”1. Видите? Это утка, а приглядишься — кролик.

И он нарисовал контур утки-кролика.
— Что значит видеть что-то таким, как оно есть? Это не так
просто. — Он посмотрел на сделанный на скатерти рисунок. — Кролик и утка.
1. “I’ll teach you differences”. Король Лир. Акт I, сцена 4. (Прим. автора.)

1. Предположим, я показываю рисунок деревенскому жителю, — говорил
Кросе. Он говорит: “Это утка” — и вдруг добавляет: “Ой, да это кролик”. То
есть он разглядел здесь кролика. Это опыт распознавания. Или, например,
меня кто-то видит на улице и говорит: “А! Это Кросе”. Но опыт распознавания есть не у каждого. Опыт приходит в тот момент, когда утка превращается в кролика и наоборот. Я называю этот метод “увидеть-как”, его цель —
менять угол зрения, под которым рассматриваются факты. Этот метод не
предполагает предвидения. С одной стороны, это то же самое, что увидеть,
но с другой — не то же самое. (Прим. автора.)

[ 75 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Тут очень важно, что мы знали до того, как увидели. —
Ренци не понимал, куда гнет комиссар. — Мы видим вещи сообразно своей интерпретации. Это называется “предвидение”:
знать заранее, предвосхищать1. Вы идете по следу теленка, видите вмятины от копыт в сухой земле, знаете, что животное устало, потому что следы неглубокие, и ориентируетесь по птицам, которые слетаются клевать на протоптанной им тропе.
Вы не можете искать просто так, идущий по следу всегда должен знать, кого он ищет: человека, собаку, пуму. А затем увидеть. Так же и я. Сначала нужно найти какую-то базу, а затем
сделать выводы и прийти к заключению. Стало быть, — закончил он свою мысль, — человек видит то, что знает, и не может
видеть, если не знает... Обнаружить означает посмотреть подругому на то, чего никто не заметил. Это наш случай. — Он
странный, подумал Ренци, но он прав. — И наоборот, если я думаю, что человек не преступник, тогда его действия, его поведение не имеют смысла... — Он задумался. — Понять — это не
значит обнаружить факты, — продолжил он, вынырнув из своих раздумий, — или сделать логические выводы, ни тем более
создать теории, это значит только одно: выбрать угол зрения,
не искажающий реальность. Больной видит мир не таким, каким его видит здоровый, — Кросе снова на короткое время задумался. — Унылый видит мир не таким, каким видит счастливый. И полицейский видит мир не таким, каким видит его, с
вашего позволения, журналист. — Он улыбнулся. — Я знаю, что
вы, журналисты, пишете с твердым намерением получить информацию потом. — Он с улыбкой взглянул на Ренци, но тот ел
и не мог ответить, хотя был полностью согласен. — Это как игра в шахматы: надо подождать хода противника. Куэто хочет
прекратить расследование, все в городе хотят, чтобы оно прекратилось, и мне остается только ждать какой-нибудь улики.
Сам я понял, я знаю, что произошло, но пока не могу этого доказать. Смотрите, — Ренци придвинулся, чтобы взглянуть на
то, что рассматривал Кросе. Это была фотография нескольких
всадников. Кросе обвел в кружок одного из жокеев. — Вы ведь
знаете, что такое “подобный”.

[ 76 ]
ИЛ 2/2023

Ренци взглянул на комиссара.
— Весь фокус в том, как отличить действительное от кажущегося, — продолжал Кросе. — Обратить внимание на что-то
означает на некоторое время прекратить двигаться: вот
так. — Кросе замер, словно в ожидании. И тут зазвонил телефон. Мадарьяга поднял трубку, обернулся к Кросе и замахал
рукой, как крылом ветряной мельницы.
— Из полицейского участка Тапальке, — крикнул он.
— Ага, — сказал Кросе. — Отлично.
Он встал и подошел к барной стойке.
Ренци видел, что комиссар кивнул с серьезным лицом, а
затем сделал свободной рукой такой жест, как будто собеседник мог его видеть.
— И когда это случилось? С ним кто-то есть? Еду туда. Спасибо, Леони.
Он обернулся к стойке.
— Баск, запиши на мой счет, — сказал он и пошел к выходу.
Проходя мимо столика, за которым все еще сидел Ренци,
он остановился.
— Есть новости. Если хотите, поедем со мной.
— Отлично, — сказал Ренци. — Я это заберу. — И взял с собой бумагу с рисунком.
— Отец всегда думал, — сказала София, — что его сыновья женятся на девушках из нашего города, из обеспеченных семей,
имеющих имя, и отправил Лусио в Ла-Плату изучать инженерное дело, чтобы тот повторил его собственный путь. Лусио
арендовал комнату в пансионе на Восьмидесятой диагонали, где
всем распоряжался один вечный студент по фамилии Герра. По
четвергам к ним приезжала на мотороллере девушка. Девушкана-“Веспе”, как они ее прозвали, очень симпатичная, утверждавшая, что она — студентка архитектурного факультета, и что
таким способом она себя содержит, так сказать, обеспечивает
свое существование. Девушку звали Бимба. Невероятно милая,
она приезжала в четверг, оставалась до воскресенья и по очереди
спала со всеми шестью студентами, жившими в пансионе, иногда готовила им еду или, обслужив каждого, садилась пить с ними мате и играть в карты.
Однажды в факультетской лаборатории произошел взрыв, Лусио обжег себе обе руки и ходил забинтованный, как боксер, и тогда Бимба взялась о нем заботиться и, приехав на следующей неделе, сразу пошла в комнату брата, сменила ему бинты, побрила его
и помыла; она кормила его с ложки, они болтали и отлично проводили время, и Лусио стал просить ее оставаться теперь только
с ним, он предложил ей те же деньги, которые ей платили вскладчину, за то, чтобы она, ради бога, не спала с другими, но Бимба в

1. Компания по производству сельскохозяйственной техники.

[ 77 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ответ только смеялась, гладила его по голове, слушала его истории
и планы и шла в другие комнаты спать с другими парнями, а Лусио страдал, валяясь на кровати с забинтованными руками и безобразными видениями в голове. Он выбегал во двор и слушал смех и
радостные голоса. За большой рост и за то, что он всегда казался
немного грустным и потерянным, Лусио прозвали Медведем. Он с
детства страдал от своего простодушия, был слишком доверчив,
легковерен, слишком добр, и в ту ночь, когда Бимба развлекалась с
Геррой — он был в списке первым, — а брат слушал их смех и скрип
кровати, он не выдержал, в злобе бросился туда со своими никчемными руками, выбил ногой дверь и отшвырнул тумбочку, но Герра
стал его избивать, он его попросту убивал, потому что брат, ослабленный болезнью, с бессильными руками, сразу упал и не защищался, а Герра пинал его, крыл последними словами и норовил прикончить; голая Бимба повисла на Герре, царапаясь и крича, ему
пришлось оставить Лусио в покое, и в конце концов кто-то вызвал полицию. — София сделала паузу. — Но самое удивительное, —
продолжала она, — что мой брат бросил учебу, бросил все, вернулся
в город и женился на Бимбе. Он привез ее домой и ввел в нашу семью, у них родились дети; все знают, что она надомная проститутка, но только моя мать отказалась с ней общаться и всегда
смотрела на нее так, словно она стеклянная, словно ее нет; впрочем, никто не обращал на это внимания, потому что Бимба чудесная и забавная, мы ее обожаем, это она научила нас жить, это
она все трудные годы ухаживала за Лусио и содержала дом на те
скромные сбережения, которые им удалось скопить за годы успеха.
Мой отец тоже ее любил, она наверняка напоминала ему ирландку, но все же чувствовал себя обманутым, ведь он хотел, чтобы его
дети и дети его детей были — как он говорил — людьми равнины,
помещиками, уважаемыми и богатыми, имеющими вес в местной
политике. Если бы отец захотел, он мог бы стать губернатором,
но политика как род деятельности его не интересовала, он хотел
только оказывать на нее влияние и, наверно, воображал своих сыновей будущими владельцами ферм, сенаторами или каудильо, однако сыновей унесло в другую сторону, и после того, как они повздорили из-за фабрики, Лука уже не хотел ни видеть отца, ни
приходить в этот дом.
Они оба унаследовали от деда Бруно недоверие к земле и
страсть к машинам, поэтому сразу начали работать на своем
предприятии. Мой дед, — сказала София, — после ухода с железной
дороги стал представителем “Мэсси Харрис” 1, они расширили
домашние мастерские на улице Митра, и с этого все началось.

10

[ 78 ]
ИЛ 2/2023

Кросе и Ренци отправились на машине в полночь в сторону Тапальке по второстепенной дороге, пересекавшей границу округа. Они ехали по сельской местности, огибая проволочные ограждения и неподвижных животных. Луна иногда скрывалась,
и тогда Кросе включал мощный боковой прожектор с ручным
регулированием направления. Вдруг они увидели зайца, парализованного ужасом, белого, неподвижно сидящего в пятне
света, похожего на возникшее в темноте привидение — просвет
в темноте1, быстро оставшийся позади. Ехать пришлось несколько часов, трясясь по колдобинам и созерцая проволочные
заборы, серебристо поблескивающие под звездным небом. Наконец они свернули в какую-то аллею и увидели далеко впереди
освещенное окно. Когда машина, преодолев аллею, подъезжала
к дому, горизонт уже начал светлеть, и все вокруг окрасилось в
розоватые тона. Ренци вышел, открыл ворота, и машина въехала во двор по проложенной в бурьяне грунтовой дороге. Сидя
на крыльце под навесом, какой-то крестьянин пил мате. Под деревом спал караульный полицейский.
В загоне рядом с домом стоял под шотландским пледом
гнедой жеребец с перевязанной передней ногой. Человек на
крыльце, бывший берейтор по имени Эрго, или Уэрго, Иларио Эрго, теперь служил грумом. Этот хмурый, долговязый,
худой гаучо смотрел на гостей, жадно затягиваясь сигаретой.
— Здравствуйте, дон Кросе.
— Привет, Иларио, — отозвался Кросе. — Что случилось?
— Несчастье, — крестьянин жадно курил. — Он просил меня приехать. Когда я приехал, он уже это сделал, — новая затяжка. — Да, — задумчиво добавил он, — в его религии это позволено.
— Нет позволения убивать, — сказал Кросе.
— Имейте к нему уважение, комиссар. Он был хорошим человеком. С ним случилась беда. Никто не сочувствует виновным, — рассудил он, помолчав.
Кросе ходил по двору, как всегда оттягивая момент, когда
придется войти и увидеть покойника. Потом заглянул в дверь
и снова вышел.

1. Через десять лет после этих событий, накануне войны на Мальдивах,
Ренци прочитал в газете “Гардиан”, что английские солдаты получили
инфракрасные очки, позволяющие видеть в полной темноте и стрелять по
ночным целям, и тогда, вспомнив эту ночь и зайца, оцепеневшего в лучах
автомобильного прожектора, он понял, что война проиграна, не успев
начаться. (Прим. автора.)

[ 79 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Он что-то говорил вам про янки, — сказал он.
— Он оставил письмо, я его не открывал, оно там же, где
он его оставил, — на окне.
Дом с земляным полом освещала керосиновая лампа, ее слабые лучи расплывались в предрассветной мгле. Сбоку был очаг
без огня, а на койке, накрытый вязаным одеялом, лежал Индеец Арсе. Иларио расстелил возле него циновку и поставил букетик полевых цветов. Деревенский прощальный ритуал, подумал Ренци. Из кувшина выпрыгнула саранча, прошлась
бочком, протирая усиками глаза, и застыла над желтым лицом
Индейца. Ренци махнул носовым платком, и она отпрыгнула к
очагу. Вместо образка Иларио вложил в руки покойного фотографию жокея на коне на предварительном забеге в Ла-Плате.
— Выстрел из ружья... он был такой крохой, что, не сгибаясь, вставил дуло в рот, только и всего, — Иларио по-деревенски сказал “не сгинаясь”.
Ружье стояло тут же, рядом, аккуратно прислоненное к
обитой кожей табуретке.
Они подняли одеяло и увидели, что Индеец одет в светлосерые бриджи и цветастую рубашку: желтокожий, празднично
принаряженный гаучо, с легким пороховым ожогом на большом пальце босой правой ноги. Его могли убить, а потом инсценировать убийство с ружьем и всем прочим, подумал Кросе.
Могли задушить, пришла ему в голову новая мысль, но когда он
отодвинул платок, то убедился, что, кроме выстрела в нёбо,
снесшего верхнюю часть черепа, других улик не было. Наверно, поэтому Иларио завязал ему шею: чтобы прикрыть рану.
— Он застрелился здесь, — сказал Иларио, — возле койки,
это я его потом уложил. Вера у него не христианская, так что
Богоматерь я завесил.
В письме жокей завещал Иларио жеребца и просил позаботиться о животном, кормить его свежей люцерной и ежедневно тренировать. Не забывать о больной правой ноге: жеребцу
нельзя ходить по камням и по мокрой земле. Он не сообщал,
кто нанял его убить Дюрана, просто написал, что пошел на
это, чтобы купить жеребца, не упоминая, от кого получил инструкции и почему решил покончить жизнь самоубийством.
— Он был очень злой на жизнь, — сказал Иларио, — неврастеник.
В его устах это прозвучало как окончательный диагноз.
Значит, жокей совершил убийство по заказу и унес только
те деньги, в которых нуждался для покупки жеребца. Когда он
увидел свою фотографию в газетах, то со страху решил, что
его найдут. Сперва он метался, а потом засел на этом полузабытом ранчо.

[ 80 ]
ИЛ 2/2023

— Он был хорошим человеком. Нелегким, но честным.
Ему не повезло. Я вам расскажу, что произошло.
Они сидели рядом, как на ночном бдении, и по очереди
пили приготовленный конюхом мате. Напиток был такой обжигающий и горький, что у Ренци заболел язык, и он всю
ночь не открывал рта.
— Я начал служить берейтором в Ла-Бланкеде, здесь, в Тапальке, и однажды ко мне пришли Сельхозники1, потому что
ходили слухи, что я знаю толк в лошадях и неплохо их объезжаю, так вот, они меня разыскали и наняли на конные заводы
Мендитеги. Скакуны и пони для поло. Чистокровки, очень
чувствительные. Если такую животину неправильно объезжать, у нее появятся дурные привычки, и она начнет бузить
на бегах.
— Известное дело, — сказал Кросе.
— Ага, — кивнул Иларио, — да. Легко сказать, да трудно сделать. Таким надо родиться, — добавил он, помолчав. — Нужно
ладить с животным. Толковых объездчиков уже не осталось,
дон Кросе. Махать хлыстом — проку не будет. Индейца очень
ценили. Мендитеги наняли его, когда он еще стажером участвовал в забеге в Мароньясе2, в Восточной республике3, и показал себя красавцем. Он мало говорил, но на коне сидеть
умел, легонький, ладный, а лошадь это чувствует. Эти звери
вмиг смекают, каков жокей. Индеец и Тасито понимали друг
друга так, словно родились вместе, один вместе с другим, но
потом стряслась беда, и Индейцу пришлось заново объезжать
жеребца, потому что он сломал ногу, и я был единственным,
кто мог им заняться. Прошло шесть месяцев, прежде чем Индеец сумел снова его оседлать, хоть был невесомым, как перо,
и деликатным, как барышня.
Это затянется надолго, подумал полусонный Ренци и в какой-то момент почувствовал, что спит и видит сон: он в постели с женщиной, похожей на одну из сестер Бельядона, которую видел в клубе.
— Он убил его ради жеребца. Чтобы спасти жеребца. Англичанин хотел продать Тасито на племя, хотел оставить его
на каком-нибудь заводе, Индеец не смог бы на нем выступать.
Где взять денег? Он думал, что все пропало, вытворял всякие
глупости. Теперь кругом деловой интерес, лошади нигде не
нужны, только на бегах, в поло и для развлечений помещичь1. Общество аргентинских производителей сельхозпродукции (Sociedad
Rural Argentina).
2. Ипподром в Монтевидео.
3. Восточная республика Уругвай.

[ 81 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

их дочек. Хороших шорников, чтоб сделать лейцы, недоуздки, таких, как, скажем, мастерил слепой Мигес, — их больше
нету, они уже не нужны.
— Кто приезжал к нему договариваться?
— Не знаю, он ездил в город, тот человек был не местный,
меня не было, когда они договаривались. Однажды Индеец
вернулся с деньгами. Но я этого не знал. Он уходил, приходил,
без конца глушил мате и курил, очень взвинченный, хотел
сбросить вес, чтобы конь вообще его не чувствовал. И начал
принимать таблетки, актемин, эту дрянь, которую пьют жокеи, чтобы отбить аппетит, у них ведь вечная проблема с весом. Только не у Индейца, он был легкий, как лягушка, но ему
захотелось вообще ничего не весить, чтобы не мучить гнедого
с его больной ногой. — Он рассказывает так путано и рвано, думал Ренци, как будто мы уже знаем все, о чем он говорит, или
сами при этом присутствовали. Иларио, как всякий бывалый
рассказчик, выдерживал паузы и заходил с разных сторон. —
Жеребец с трехлетним опытом, — заговорил он снова, — такого класса, что можно понять даже цену, которую уплатил Индеец, хоть она и занебесная. Тем паче занебесная, раз лошадь покалечена. — Ренци заметил, что снова на некоторое время
отключился, потому что пропустил часть рассказа. Было так
странно сидеть здесь возле покойника: хотя уже светало, но горела керосинка, и от решетки, на которой стоял чайник, пахло
чем-то паленым, все вокруг нагоняло сон. Ну и пусть, все равно
он только про лошадь и говорит, то с одного боку заходит, то с
другого, как будто головоломку решает. Тасито, потомок Конгреве. Настоящий брильянт. Во время дебюта на тысячу метров в Палермо он показал такой результат, которого не показывала до него на дебюте ни одна лошадь. Лучше, чем Пени
Пост, лучше, чем Эмбрухо, лучше всех. Я бы сказал, что это заслуга Индейца, потому что лошадь бежит за счет удали и мозгов жокея, особенно в первый раз, когда у нее еще нет опыта.
А у него, у Индейца, был особый стиль, — продолжал он. — Он
включался сразу, как будто уходил от нападения. Да что уж там,
вы сами знаете (сказал он так, как будто это знали все): он выиграл первые пять забегов, но на Полья-де-Потрильос в СанИсидро с ними произошел несчастный случай.
Наступила тишина, и Ренци подумал, что ему понравилось
это множественное число и что он сейчас опять уснет, но необычно долгая тишина почему-то его разбудила.
— В каком году это было? — спросил он, чтобы что-нибудь
спросить.
— В семидесятом, на кубке Полья-де-Потрильос семидесятого года.

[ 82 ]
ИЛ 2/2023

Ренци записал дату в блокнот, чтобы стряхнуть с себя оцепенение. Ему показалось, что перед этим он спал, бормотал
во сне и, не просыпаясь, как лунатик, ушел на заднее сиденье
машины. Но нет, он сидел на прежнем месте.
— Разница между хорошим жокеем и превосходным заключается в кураже. Нужно решать, годится или не годится то пространство, в которое не знаешь успеешь ли попасть, и решать
прежде, чем туда метнешься. Индеец хотел пройти впритирку,
но не смог. Дело было на повороте, сразу за ним — уклон, они
шли группой, он решил прорваться, но его прижали к изгороди, и жеребец сломал ногу. Индеец упал на дорожку и чудом не
погиб. Лошади пронеслись над ним, и он остался неповрежденным. — Ренци понравилось, что он употребил такое слово. —
Жеребец лежал, задыхаясь от боли, весь в мыле, с вытаращенными от страха глазами, а Индеец гладил его, успокаивал и не
ушел с дорожки, пока не подоспела помощь. Это была его вина,
он хотел прорваться, чересчур поспешил, а жеребец, похоже,
сомневался, но послушался, конечно. Он очень благородный.
Его отвезли на конюшню, положили на газон, ветеринар сказал, что придется его добить, но Индеец пришел в бешенство и
не позволил. Эти часы, когда они спорили, убивать жеребца
или нет, так дорого дались Индейцу, что изменили полностью
не только его жизнь, но и характер, он отстоял коня и убедил
врачей, что его любимец выдержит, и они его вылечили, а Индеец от него не отходил; когда жеребца вернули на конный завод, Индеец был уже другим человеком, таким, какой лежит
здесь, упрямым, одержимым одной идеей: вернуть коня на скачки, и он своего добился. Это было перерождение, переселение
человека в жеребца, — услышал Ренци и подумал, что опять уснул и во сне слышит такие слова от гаучо. — Поэтому я и говорю: ему не просто взбрело в голову его купить, он чувствовал,
что обязан это сделать. И не перед покупателем или продавцом,
а перед самим животным, и чувствовал с такой силой, что не
мог ни приноровиться, ни тем более отказаться от этой мысли. — Ренци чувствовал, что по-прежнему спит. — И не потому,
что был превосходным жокеем, — сказал Иларио. — А он бы таким стал, если бы продолжил работать на ипподромах, ведь он
уже в тот сезон имел отличную статистику. Все это случилось
потому, что человек и животное прикипели друг к другу, да так,
что, когда Индейца не было рядом, жеребец ничего не хотел делать, стоял неподвижно и никому не позволял к себе приближаться, кормить себя и уж тем более седлать. Сначала Индеец
спас ему жизнь, потом поставил его на ноги, потом начал его
седлать и потихоньку снова научил его бегать, практически на
трех ногах, потому что на больную ногу он едва наступал, полу-

[ 83 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

хромой, странный, но это было почти незаметно, потому что
он был такой быстрый; и тогда Индеец начал выводить его на
короткие дистанции и наконец вернулся с ним на скачки, но не
на ипподромы, а на квадреры, и надеялся, что Тасито останется непобедимым: он плохо ступал и бежал несуразным стилем,
но всегда быстрее любого другого. Индеец выигрывал, заключал пари и копил заработанное, чтобы собрать нужные деньги
и выкупить жеребца, но все никак не мог, потому что Англичанин заломил бешеную цену — видать, одна из этих английских
шуток, которых никто не понимает. В шесть раз, а то и больше,
выше разумной, и грозился отдать жеребца на племя, не выпускать его на скачки, и тогда Индеец сделал то, что сделал, чтобы
раздобыть деньги и купить животное. Когда вы, комиссар, вышли на его след, он сломался. Пришел и попросил меня позаботиться о жеребце, потому что он мне доверял, потому что я
умею это делать, и завещал его мне. Вечером я ушел в город пропустить рюмашку, а когда вернулся, он уже это сделал. Он знал,
что я позабочусь о жеребце, поэтому оставил его мне и поэтому
пришел в мой дом, чтобы себя убить. Кто-то предложил ему
деньги, кто-то, кто знал эту историю, и он пошел и сделал это.
Я знаю, нет прощения тому, кто убил незнакомого человека, и
объясняю все это вам, комиссар, не для того, чтобы его оправдать, а чтобы вы поняли, как было дело. — Иларио замолчал и
долго смотрел на равнину. — Он тогда исчез на несколько дней,
а вернулся с жеребцом. Я ничего не знал, он говорил, что выиграл пари и собрал нужные деньги. Он мне не рассказывал, как
это сделал. Сделал — значит, уже не важно. Мне в наследство остался жеребец, и я пока не знаю, как мне с ним поступить, хотя
животное очень умное и понимает, что случилось: два дня почти стоит, как вкопанный.
Все замолчали, глядя на стоявшего в загоне жеребца. Возле небольшого пруда, из прибрежной травы поднялось “могильное свечение”: фосфоресцирующее марево, похожее на
бледное пламя над поверхностью земли. Блеклый мерцающий свет неприкаянных душ, печальных призраков загробного мира, и все смотрели на него в почтительном молчании.
— Не иначе он, — сказал Иларио.
— Останки какого-нибудь гаучо, — донесся столь же почтительный голос жандарма.
— Просто кости какого-нибудь зверя, — сказал Кросе.
Они сели в машину и попрощались.
В ту ночь, когда они вернулись в город, Ренци заметил, что
Кросе расстроен, как будто винит себя в смерти Индейца. Комиссар принял несколько решений, но они привели к результатам, которых он не ожидал. Поэтому он задумчиво молчал и

всю дорогу шевелил губами, словно разговаривая сам с собой
или споря с кем-то невидимым, пока наконец они не въехали в
город и Ренци не попрощался с ним возле гостиницы.

[ 84 ]
ИЛ 2/2023

11
Новость о том, что Кросе нашел убийцу Дюрана на ранчо в
Тальпике, удивила всех. Это напоминало очередной фокус
иллюзиониста, на чем и зиждилась его слава.
— Свидетели видели, как какой-то маленький человечек азиатского типа входил и выходил из комнаты, и подумали, что это
Дасай, — объяснил Кросе. Он начертил план места преступления на доске, где висели карты и диаграммы. — Здесь расположен коридор, здесь туалет, свидетели видели, что он выходил
отсюда. — Комиссар начертил на доске крест. — Того, кто на самом деле совершил убийство, звали Ансельмо Арсе, он родился
в Мальдонадо, начал работать стажером на ипподроме в Мароньясе, затем стал жокеем в Ла-Плате, прекрасным наездником, был на отличном счету. Участвовал в скачках в Палермо и
Сан-Исидро, но попал в передрягу и завершил свою карьеру на
провинциальных квадрерах. Вот письмо с его признанием. Он
покончил с собой. Я полагаю, что его не убили, это было самоубийство, — подытожил Кросе. — Мы выяснили, что старый
гостиничный грузоподъемник использовали для того, чтобы
спустить в подвал деньги. Там на полу мы нашли купюру. Убийство заказное, поэтому следствие продолжается. Важно всегда
то, что происходит вслед за преступлением. Последствия важнее причин. — Казалось, комиссар знал больше, чем сообщил.
Согласно мнению Кросе, заказное убийство стало главным
новшеством в истории преступлений. Преступник не знаком с
жертвой, у них нет контактов, нет связей, никаких отношений,
и следы стираются. Это тот самый случай. Была изучена мотивация. Получалось, что главное — найти заказчика. Наконец он
раздал копии письма, написанного рукой жокея старательным
и четким почерком. Это был тетрадный листок, вернее, лист
старого фермерского гроссбуха, на котором сверху круглым
английским шрифтом было написано “Дебет” и “Кредит”. Подходящее место для предсмертного письма самоубийцы, подумал Ренци; он перевернул лист и увидел, что на оборотной стороне другой рукой написано: “сыромятные ремни 1,2, галеты
210, мате 3 кг, недоуздок”, под этим словом не было цифр, внизу стояла сумма. Ренци обратил внимание на то, что скопированы были обе стороны листка. Все приобретает смысл, когда пытаешься разгадать преступление, и следствие останавливается
на самых посторонних деталях, которые вроде бы не выполня-

На следующий день Куэто запросил у судьи ордер на изъятие
вещественных доказательств. Кросе сказал, что дело было закрыто, а остальные вещественные доказательства не подлежат передаче правосудию до тех пор, пока не будет найден мотив преступления. Нужно открыть новое расследование,
чтобы выявить заказчика. Исполнитель убийства был найден,
но не тот, кто стал его причиной. В ответ Куэто тут же выпустил распоряжение, названное им “превентивной мерой”, и
потребовал, чтобы деньги были переданы на хранение в судебные инстанции.
— Какие деньги? — спросил Кросе.
Эта шутка в считанные дни облетела весь город, и теперь
на любой вопрос его жители отвечали: какие деньги?
Одним словом, Кросе отказался сдать деньги, ссылаясь на
тайну следствия. Его идея состояла в том, чтобы подождать,
пока объявится хозяин этих долларов. Или кто-то, кто их востребует.
Он был прав, но ему не дали действовать, потому что хотели прикрыть это дело и утаить причину преступления. Йошио оставил сумку с деньгами в подвале, чтобы вернуться за
ней позже, когда все стихнет, заявил Куэто. Если убийца за-

[ 85 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ют никакой функции. Сумка в подвале, банкнота на полу, жокей, совершивший убийство из-за лошади. “Мне жаль, что я
убил человека, с которым не был знаком. Заодно хочу признаться, что на мне еще две смерти: полицейского из города Такуарембо в Восточной республике Уругвай и гуртовщика из Тостадо, провинция Санта-Фе. У каждого мужчины есть свои печали,
и мне своих хватало. Оставляю жеребца моему другу дону Иларио Эрго. Надеюсь на лучшую долю в другой жизни и отдаю себя Высшим силам. Прощай, Родина, прощайте друзья. Ансельмо Арсе, хотя здесь меня зовут Индейцем”.
— Крестьяне все больны психозом, ездят по равнине верхом, погрузившись в собственные мысли, и убивают всех, кто
под руку попадется, — посмеялся ответственный за сельскохозяйственную рубрику “Ла Пренсы”. — Однажды гаучо влюбился в корову, что уж тут скажешь... Таскался за ней повсюду, этот коррентинец.
— Видели бы вы дом, в котором он умер, — сказал Ренци. —
Ночное бдение без единого человека, с одним жеребцом в
стойле.
— А! Так он брал тебя с собой! — воскликнул Браво. — Дело
кончится тем, что ты напишешь “Хронику преступлений, раскрытых комиссаром Кросе”.
— Было бы неплохо, — ответил Ренци.

[ 86 ]
ИЛ 2/2023

владел долларами, дело закрыто, если будет доказано, что
деньги постигла другая судьба, расследование продолжается.
В этот момент Куэто уговорил Сальдиаса дать показания
против Кросе. Угрозами ли, обещаниями или подкупом — это
осталось в тайне. Сальдиас дал показания и заявил, что деньги спрятаны у Кросе в шкафу и что уже несколько недель помощник замечает за комиссаром всевозможные странности.
Сальдиас его предал, вот в чем заключалась правда. Кросе
любил его, как родного сына (конечно, Кросе всех любил, как
родных сыновей, поскольку смутно представлял себе это чувство). Все вспомнили, что между ними случались размолвки и
споры по процедурным вопросам. Сальдиас был из нового поколения криминалистов и, хоть и восхищался Кросе, тем не
менее считал его методы неприемлемыми и “антинаучными”,
поэтому согласился дать показания о самоуправстве и сумасбродных методах Кросе. Следствие ведется без должного критерия, сказал Сальдиас, наверняка мечтавший о повышении, а
для этого ему нужно было, чтобы Кросе ушел на пенсию. Так и
случилось. Куэто произнес речь о старой провинциальной полиции и о новой структуре, которая подчиняется судебной власти, и все в городе не без огорчения поняли, что комиссарская
песенка спета. Высший полицейский чин всей провинции подписал приказ, и Кросе отправили на пенсию. Сальдиаса тут же
назначили полицейским комиссаром. Деньги Дюрана конфисковали и передали в судебное ведомство Ла-Платы.
Оказавшись на пенсии, Кросе повел себя еще более странно. Он засел у себя дома, оставив все свои привычки: утренние
прогулки по окрестностям с обязательным визитом на обратном пути к братьям Мадарьяга, обход городских улиц, раздумья
в полицейском участке. К счастью, дом, где он жил, принадлежал ему по закону, и его не могли выселить до завершения всей
бумажной волокиты. Вечерами его видели в саду, и никто не
знал, чем он занят; он прохаживался со своей псиной, которая
выла и лаяла по ночам, словно звала на помощь.
Мадарьяга зашел как-то поприветствовать комиссара, но
тот не захотел его принять. Выйдя на крыльцо в пальто и шарфе, Кросе помахал ему рукой и стал делать какие-то знаки, которые Мадарьяга не очень понял, но, по всей видимости, они означали, что комиссар в порядке и просит к нему не приставать.
На калитке висел замок, так что войти в дом было невозможно.
В это время Кросе начал писать анонимные письма. Он писал их от руки слегка измененным почерком, как это обычно
делали знакомые ему городские шантажисты. Письма он украдкой раскладывал на скамейки посреди центральной площади,
предусмотрительно прижав каждое камнем, чтобы не унес ве-

[ 87 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

тер. Комиссар оперировал цифрами, фактами. В письмах шла
речь о семействе Бельядона и о заводе. Городские жители давно считали анонимки классикой эпистолярного жанра, поэтому очень скоро все ознакомились с письмами Кросе и начали
их обсуждать. “Луку хотят выжать с завода, распродать оборудование и построить на этом месте торговый центр” — подобным выводом в разных вариантах заканчивалось большинство
писем. Снова пошли разговоры о том, что Лука звонил Тони,
что комиссар навещал Луку, что Лука увяз в долгах, и эти пересуды текли во все стороны, как вода из-под двери во время наводнения. Город не раз затопляло, когда вода в лагуне выходила из берегов, и анонимки и слухи произвели сходный эффект.
Прошло несколько дней без каких-либо официальных комментариев, но однажды, когда Кросе появился на улице и начал
раскладывать письма возле церковной двери, его отправили в
сумасшедший дом. Такие городишки могут не иметь школы, но
сумасшедший дом в них есть непременно, говорил Кросе.
Ренци слушал обсуждения этой ситуации, ужиная в гостиничном ресторане. Тему муссировали все поголовно, и каждый
выстраивал собственные гипотезы, по-своему реконструировал события. Ресторан был просторный, со скатертями и торшерами, тихий, в традиционном стиле. К этому времени Ренци
опубликовал несколько заметок, поддерживающих позицию
Кросе в данном деле, и дальнейший поворот событий полностью подтвердил подозрения комиссара. Но Ренци не умел угадывать будущее и думал, что ему, скорее всего, придется вернуться в Буэнос-Айрес, — в газете намекали, что интерес к делу
уже угасает. Ренци обдумывал такую возможность, пока ел картофельную запеканку и медленно приканчивал бутылку “Эль
Баскито”. В ресторан вошел Куэто, поздоровался с несколькими горожанами и, выслушав нечто вроде аплодисментов и поздравлений, направился к Ренци. Садиться он не стал и, остановившись рядом с его столом, процедил в своей обычной
высокомерно-наглой манере, почти не глядя на собеседника:
— Вы все еще здесь, Ренци, — прокурор заговорил на “вы”,
давая понять, что не шутит. — Дело раскрыто, и незачем его
больше обсасывать. Уезжайте-ка, дружок, здесь вам не место, —
он угрожал Ренци с таким видом, словно делал одолжение. —
Мне не нравится то, что вы пишете, — добавил он с улыбкой.
— Мне тоже, — ответил Ренци.
— Не лезь, куда тебя не просят, — Куэто дал себе волю и заговорил ледяным тоном киношного злодея. Ренци уже заметил, что кинематограф выработал в местных жителях привычку изображать из себя людей бывалых и прожженных. —
Уезжай подобру-поздорову...

[ 88 ]
ИЛ 2/2023

— Я хотел уехать, правда, но теперь собираюсь остаться на
несколько дней, — ответил Ренци.
— Брось паясничать... Мы отлично знаем, кто ты такой.
— Обязательно процитирую этот разговор.
— Как тебе будет угодно, — улыбнулся Куэто. — Смотри не
пожалей...
Он направился к выходу, задержался у одного из столиков, чтобы с кем-то поздороваться, и вышел из ресторана.
Ренци недоумевал. Куэто взял на себя труд явиться его запугивать — неслыханно. Он подошел к стойке и попросил разрешения позвонить.
— Это какой-то полтергейст, — объяснил он секретарю издательства Бенавидесу, — Чемодан денег и крайне запутанная
история. Я остаюсь.
— Эмилио, я не могу дать тебе такое право.
— Будь человеком, Бенавидес, уже есть первая новость.
— Какая?
— На меня оказывают давление.
— И что из того?
— Кросе в сумасшедшем доме, я хочу завтра его навестить...
Описание ситуации получалось сумбурным, поэтому он попросил соединить его с Джуниором, отвечавшим за специальные журналистские расследования, и после нескольких шуточек и долгих объяснений получил разрешение остаться на
несколько дней. Это принесло свои плоды, потому что история
неожиданно приняла новый оборот, изменилась и ситуация.
Свет в камере погасили в полночь, но Йошио не мог уснуть. Он
неподвижно лежал на тюремной койке, стараясь подробно припомнить каждую секунду своих последних суток на свободе. Он
восстанавливал их тщательно, начиная с полудня четверга, когда за компанию с Тони сходил к парикмахеру, до той трагической минуты пятницы, когда к нему в дверь постучали, чтоб его
арестовать. Вот Тони сидит в никелированном кресле перед
зеркалом, подвязанный белой салфеткой, и Лопес намыливает
ему щеки и подбородок. По радио передают “Спортивное обозрение”, времени — около двух. Йошио понял: ему понадобится
целый день, чтобы во всех подробностях вспомнить эти сутки.
Возможно, даже больше. На воспоминания нужно больше времени, чем на саму жизнь, подумал он. Например, в тот последний день, в шесть утра, он сидел на одной из двух станционных
скамеек, а Тони показывал ему движения очень популярного в
их стране танца. “Подвыпивший краб”, так назывался танец:
резво отскочив назад и не теряя скорости, Тони отплясывал в

1. Хосе Эрнандес “Мартин Фьерро”.

[ 89 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

своих белоснежных туфлях, пятясь назад, не разъединяя пятки
и упираясь руками в колени. Это был миг истинного счастья. Ведомый воображаемой мелодией, Тони слегка пригнулся и с оттопыренными, как у гребца, локтями, изящно скользил назад.
Станция была совершенно безлюдна, уже рассвело, синело безоблачное небо, рельсы блестели в солнечных лучах, Тони улыбался, немного запыхавшись от танца. Им нравилось ходить на
станцию, потому что она почти всегда была пуста, здесь они мечтали о том, как уедут отсюда в путешествие, если только захотят.
И вдруг сверху упала мертвая птица. С коротким глухим стуком — хлоп! Упала ниоткуда. С глубокого, безоблачного неба.
Средь ясного белого дня. Видимо, у нее в полете разорвалось
сердце, и она упала на перрон. Самая обычная птица. Не колибри, которые иногда волшебным образом зависают в воздухе над
каким-нибудь бутоном, трепеща крылышками так неистово, что
легко можно умереть от разрыва сердца. И не едва оперившийся птенец, которых так часто видишь на земле: иногда они гибнут не сразу и разевают красный клюв на голой голове с огромными глазами, похожие на страдающих от жажды уродливых
карликов. Возможно, это была овсянка или черноголовый
чиж — неизвестная птица, погибшая без всяких видимых повреждений. Но самое странное, что вокруг начала кружить стайка
ее сородичей, опускаясь все ниже и ниже. Стадный ужас перед
смертью себе подобного. Наверно, это было предзнаменование;
мать Йошио умела предсказывать судьбу по полету птиц, она и
сама в своих крохотных туфельках, выступавших из-под края синего кимоно, напоминала испуганного воробья. Она выходила
во двор, смотрела на летящую треугольником стаю ласточек, а
затем объявляла, какую зиму можно ожидать.
Йошио никак не мог выстроить свои воспоминания в хронологическом порядке. Шум воды в канализации, невнятные
охи заключенных в соседних камерах — он почти физически
ощущал могилу, в которой его заперли, тревожные шорохи
снов и кошмаров сотен людей, спавших в этих стенах; он представлял себе коридор, двери с решетками, тюремные корпуса;
со двора доносилось бренчанье гитары, и чей-то голос напевал: “Я постиг уроки жизни в школе горя и страданий...”1
Йошио чувствовал себя больным, ему чудились голоса, а все
потому, что он резко перестал курить опиум. Он помнил свою
трубку, как в то последнее утро не спеша подготовил ее и закурил, растянувшись на татами. Он уснул, глядя на сладостно-неподвижный огонек, горевший на конце бамбуковой трубки. Ко-

[ 90 ]
ИЛ 2/2023

гда принимаешь наркотик, кажется, что бросить его легко, но
когда без него становишься больным и все тело горит, тогда ты
готов на все, лишь бы его раздобыть. Если бы Йошио мог сконцентрировать всю свою жизнь на одной-единственной цели, он
сказал бы себе, что хочет отказаться от наркотиков. Он не был
зависимым наркоманом, но бросить не мог. И теперь боялся,
что в обмен на обещанную дозу согласится подписать показания, давно подготовленные прокурором, в которых он признавался, что убил Дюрана. В тюрьме ему удалось раздобыть таблетки кодеина, и он принимал их, когда чувствовал, что иначе
умрет. Это напоминало сильный жар, хотя аналогия слабая. Йошио угнетала мысль, что отец считал бы его работу в гостинице
пригодной только для женщин, а самого Йошио — предателем
семьи. Отец погиб, как герой, а он валяется в этой дыре и скулит от ломки. Если бы он ходил на работу в женском платье, подумал он вдруг, его бы ни в чем не обвинили, и он не оказался
бы здесь. Он представил себе, как семенит по коридору гостиницы в синем кимоно в красный цветочек, с напудренным рисовой пудрой лицом и выщипанными бровями.
Смерть Тони он переживал гораздо тяжелее, чем собственную участь. “Как-то был убит пеон, — слышал он отдаленное
пение. — Как-то был убит пеон у соседнего сеньора. Розыск быстро шел и споро: тут же я был обвинен”1. В тюрьме все были
невиновны, поэтому Йошио не хотел общаться с другими заключенными. Однажды его навестил назначенный ему казенный защитник. Йошио отвели в кабинет директора тюрьмы.
Толстый, небритый, неряшливый адвокат даже не удосужился
сесть — казалось, он спешит по каким-то неотложным делам.
Йошио в наручниках и арестантской робе обреченно выслушал его слова. “Вот что я вам скажу, любезный, одумайтесь и
согласитесь с фактами, тогда приговор будет не таким суровым. Это предложение прокурора. Если подпишете, сможете
через пару лет выйти на свободу, в противном случае вас могут обвинить в предумышленном убийстве с корыстными целями... и будете мотать пожизненное. Что тут поделаешь, когда все улики и свидетели против вас. Если будете упираться и
дальше, дорогуша, ничего хорошего из этого не выйдет”. Он
действовал из лучших побуждений. Но Йошио отказался. Тогда его перевели в корпус, где ждут приговора и где никто из
заключенных, разумеется, ничего плохого не совершал. Йошио им не верил, они ему тоже. И теперь он терпел муки ада,
ждал и слушал чей-то голос, певший, словно во сне: “Потянул-

1. Хосе Эрнандес “Мартин Фьерро”. Перевод М. Донского.

ся день за днем в этой каменной могиле, — заперли да и забыли. Коль снаружи не толкнут, поспешать не станет суд. Дело
спит под слоем пыли”1.

1. Хосе Эрнандес “Мартин Фьерро”. Перевод М. Донского.
2. Кросе увидел Луку, прильнувшего к воротам особняка, — он ждал наступления дня, чтобы убить отца. Старик зажег все фонари в саду, запер все двери
и вызвал полицию. Комиссар подошел к Луке так спокойно, как будто случайно на него наткнулся. Несмотря на свое невменяемое состояние, Лука
держался вежливо и почтительно, ответил на приветствие и принялся рассказывать комиссару всякие пустяки, пряча револьвер за спиной. “Ты все
равно будешь продолжать с ним спорить, убьешь ты его или не убьешь”, —
сказал вдруг Кросе, и это сразу подействовало. Лука хотел отдать ему револьвер, но комиссар не взял. “Убить все равно можно, с револьвером или без”.
Эта альтернатива и выказанное ему доверие окончательно отрезвили Луку.
Он сел в машину и резко сдал назад. Проезжая мимо лагуны, он бросил
револьвер в воду, “чтобы бес не попутал”. (Прим. автора.)

[ 91 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

До окончания нашей учебы мы почти не виделись, потому что
братья тогда уже открыли свой завод, далеко от города, а мы уехали учиться в Ла-Плату. Это было в 1962 году. Дед потратил
часть своего состояния на покупку земли недалеко от автострады, в пустынной местности, которая раньше ничего собой не
представляла, а теперь стала стоить баснословных денег. Дед
умер, не дождавшись открытия завода, и брат достраивал его
так, как исполняют последнюю волю умершего.
Завод сразу начал приносить прибыль и расширяться, у них работало уже около ста человек, их предприятие, “Братья Бельядона”, платило самые высокие зарплаты в провинции. Братья поехали в Цинциннати, чтобы купить за чудовищные деньги
станки, последнее слово техники. Это и стало началом конца:
неожиданно все покатилось под уклон, правительство девальвировало песо, начался экономический спад. Стоимость долларовых
кредитов оказалась неподъемной, и тогда отец, чтобы, как он объяснял, спасти завод, подстроил ловушку, вернее, заманил в ловушку
брата, уговорив Лусио учредить акционерное общество, чтобы возместить вложенный капитал, а сам принялся распродавать привилегированные акции, в результате чего брат потерял контроль
над предприятием. Однажды вечером Лука взял револьвер и отправился в наш дом... убивать отца.
— Да, я знаю, мне рассказывали.
— На него нашло затмение, — сказала София. — Он собирался
его убить, — повторила она, встала и беспокойно заходила по террасе. — Он выл, как голодный волк, бедняга 2... Есть люди, — продолжала София, — которые выживают в любых катастрофах, в
любых бедствиях, потому что обладают твердыми убеждениями
и человеческой привлекательностью, вызывающими восхищение.

[ 92 ]
ИЛ 2/2023

В их глазах горит огонь, способный зажечь других людей, вызвать
симпатию, нет-нет, даже не симпатию, а понимание, и Лука
один из таких. Любой, кому пришлось бы столкнуться с тем, с
чем пришлось столкнуться брату, давно бы сдался, но только не
он. Это просто невозможно, он одержимый, в погоне за светом совершенства он будет сметать все на своем пути, пока не уткнется в горькую реальность. Потому что с ног сбивает именно реальность, — сказала София. — Она подкарауливает человека и
ставит ему подножку. Лука влез в долги, заложил завод, но избежал его продажи. Он инициировал процедуру банкротства и начал делать то, что мог...
— Заперся на заводе.
— Он переехал жить на завод — это была вспышка иллюзий,
надежда на выживание — и больше его не покидал.

12
Психиатрическая лечебница находилась далеко от города и
занимала круглое здание бывшего монастыря. Она виднелась
на отшибе, в конце дороги к оврагам, рядом с лагуной и раскинувшимися к западу пашнями. Каменная ограда с битыми
стеклами по верхнему краю и острыми копьями на высоких
железных воротах возвышалась на холме, словно мираж в
пустыне. Ренци пришлось подняться по склону и пересечь
парк, и пока он шел по гравиевой дорожке, деревья с выбеленными известью стволами становились все более редкими
и все более высокими. Наконец он остановился перед воротами, и через некоторое время появился санитар, который
впустил его внутрь. Женская палата была в глубине здания, а
в мужской оказалось только три пациента.
Кросе сидел на привинченной к полу железной койке,
опираясь на скатанный в рулон матрас, одетый в серый, старивший его халат. На голове у него была шерстяная шапка, а
глаза выглядели воспаленными, как после бессонной ночи.
Два других пациента стояли в глубине палаты возле стены,
лицом друг к другу и, казалось, играли в какую-то немую игру,
объясняясь жестами и знаками.
Кросе не сразу ответил на приветствие, и Ренци подумал,
что он его не узнал.
— Тебя прислал Сальдиас, — сказал Кросе. Предполагаемый вопрос звучал как утверждение.
— Нет, с какой стати. Я его даже не видел, — сказал Ренци. — Как поживаете, комиссар...
— Паршиво. — Он смотрел на Ренци, как будто его не узнавал. — Отдохну тут несколько дней, а там видно будет... Ино-

[ 93 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

гда нужно посидеть в психушке или в каталажке, чтобы понять, что творится в этой стране. В тюрьме я уже сидел несколько лет назад, предпочитаю отдохнуть здесь. — Он улыбнулся, блеснув глазами. — Подозреваемым в слабоумии...
Ренци привез ему две пачки “Аванти”, две банки абрикосов в собственном соку и цыпленка, приготовленного у братьев Мадарьяга. Кросе сложил все подарки в ящик из-под яблок,
приставленный к стене и заменявший ему тумбочку. Ренци успел заметить в нем помазок, мыло и бритвенный станок — открытый и без лезвий.
— Ты, братец, не обращай внимания на то, что тебе плетут
про меня в городе, — сказал Кросе. — Так и слышу этих идиотов. — Он постучал пальцем себе по лбу, и все лицо его расплылось в улыбке. — Ты видел мои письма? Я тут еще два написал. — Он пошарил в скатанном в рулон матрасе и вытащил
оттуда два запечатанных конверта. — Отправь их по почте.
— Но на них нет адреса.
— Неважно, просто брось их в почтовый ящик на площади. Я
доканываю этих говнюков. А иуда Сальдиас, как тебе нравится?
А я-то, подумать только! Ценил этого болвана. Обвинил меня в
малонаучных выводах. Я ему говорю: “Что ты хочешь этим сказать?” А он: “Это не дедукция, а интуиция”. — Кросе недобро
улыбнулся. — Недоумки... Ладно, не буду жаловаться: тот, кто
здесь жалуется, отсюда больше не выходит, — он понизил голос. — Я сорвал им операцию по отмыванию нелегальных денег,
которые они хотели легализовать и прикарманить. Для этого
убили Дюрана — чтобы отправить деньги в другую сторону или
зажилить. История древняя как мир. Денежки были незасвеченные, а я о них заявил... этого они мне не простят... Если ты нашел сто тысяч долларов “черного нала” и не присвоил, значит,
ты опасный тип и тебе нельзя доверять. То же самое случилось
с Индейцем Арсе, он свою долю взял, а сумку с остальными деньгами спрятал среди забытого хлама... но когда понял, какой цирк
ему готовят, решил, бедняга, покончить с собой, слишком с лихими парнями он связался... теперь они ждут, что я последую его
примеру, но пусть утрутся. Вместо писем, подводящих итог моей жизни, я пишу письма, подводящие итог следствию. — Он
улыбнулся. — Все они адресованы судье. Нет ничего хуже, чем
быть судьей... быть полицейским гораздо приятнее, хотя об
этом я тоже сожалею... Я очистил провинцию от политических
каудильо и остался более одиноким, чем Робинзон, — он сделал
ударение на этом имени, как будто подыскивал к нему рифму. —
Когда-то в Асуле я упек в тюрьму одного неаполитанца за убийство жены, а оказалось, что он невиновен и ее убил случайный
пьяный прохожий... Я никогда не мог этого забыть. Он вышел

[ 94 ]
ИЛ 2/2023

из тюрьмы чокнутым и так и не пришел в себя. В другой раз, в
Лас-Ломасе, я убил воришку; он заперся в доме с заложником, каким-то фермером, и тот рыдал, как ребенок; я накрылся матрасом, влетел в дом и убил беднягу наповал первым же выстрелом,
а заложник оказался цел и невредим, обмочился только, вот такие пироги... Живешь в постоянных миазмах. Мой отец был комиссаром и сошел с ума, брата расстреляли в пятьдесят шестом
году, я — бывший комиссар и сижу здесь... Однажды я был в таком отчаянии, что меня даже в церковь занесло, — я тогда приехал в Рауч сдавать одного конокрада, парень умолял меня его отпустить, говорил, что у него двое маленьких детей, да что тут
рассказывать, я оставил его в тюрьме, а сам слонялся по улицам
и все никак не мог выбросить из головы этого гаучо, возившего
с собой фотографию своих дорогих детушек — так он их называл. В конце концов увидел на другой стороне улицы церковь,
вошел в нее и там дал себе клятву, которую надеюсь сдержать. —
Он задумался. — Не знаю, почему я вспомнил об этом, всякие
идеи вонзаются в голову, как крюки, и не дают нормально думать. — Он снова замолчал, но затем выражение его лица как
будто изменилось. — Я приехал сюда, — сказал он, хитро блеснув
глазами, — потому что хочу, чтобы Куэто считал меня выбывшим из игры. Ты должен мне помочь. — Понизив голос, он дал
Ренци несколько указаний. Два или три из них Ренци записал.
Поскольку он не знал ничего и ни о чем, то, вполне возможно,
мог что-нибудь обнаружить — такова была идея Кросе. Раньше
нужно было знать, что должно произойти, теперь лучше двигаться вслепую и ждать развития событий, сказал он. Затем его
внимание отвлекли два других пациента.
Они остановились посреди прохода, напротив койки комиссара, и знаками просили сигарету. Поднося два пальца ко
рту, они изображали, что курят, и смотрели на Ренци.
— Здесь одна затяжка по утрам стоит песо, — сказал Кросе, — а по вечерам — пять. Когда курева нет, цена поднимается
каждый час. Они пригласят нас покурить с ними, но ты скажи:
“нет, спасибо” и дай им сигарету. — Соседи потихоньку приближались к койке Кросе, не прекращая курить воздух.
Ренци дал им сигарету, и они стали по очереди курить в коридоре. Тот, что потолще, разорвал пополам бумажный песо и
протянул половину купюры второму в обмен на одну затяжку.
Каждый раз, затягиваясь, кто-то из них отдавал напарнику оторванную половину, а выдыхая дым, клал ее обратно в карман.
Один расплачивался половиной купюры, вдыхал, выдыхал, получал половину купюры, после чего другой затягивался, выдыхал, бумажка совершала переход, первый курил, циркуляция
убыстрялась по мере того, как догорала сигарета. Окурок таял

[ 95 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

и заставлял их торопиться, чтоб не обжечь пальцы, и наконец у
них остался только червячок горящего пепла, они бросили его
на пол и стали наблюдать за тем, как он догорает. Тот, который
закончил курить первым, начал требовать у второго свою половину песо, они затеяли ссору и кричали до тех пор, пока в дверях не появился санитар и не пригрозил отправить обоих в
душ. Тогда каждый сел на свою кровать, спиной к другому, лицом к стене. Кросе радостно обернулся к Ренци, как будто только что его увидел.
— Ты читал мои письма, — он засмеялся. — Мне их диктуют, — он указал пальцем на потолок. — Я слышу голоса, — повторил он очень тихо, — поэты говорят об этом, некая музыка,
которая проникает тебе в уши и подсказывает, что ты должен
говорить. Ты привез карандаш и бумагу?
— Привез, — сказал Ренци.
— Я буду тебе диктовать. Пошли, мы будем ходить.
— Я не могу записывать на ходу.
— Остановишься, запишешь, и пойдем дальше.
Они ходили по палате от стены к стене. “Господа, — диктовал Кросе, — я снова информирую вас, что спекуляция с недвижимостью...” — но тут он прервался, потому что один из
пациентов, худой, с оспинами на лице, пристроился и стал
ходить рядом, подстраиваясь под шаг Кросе. Тут же подоспел
второй и пошел за ними в ногу, как на параде.
— Осторожнее с этим, он легавый, — сказал худой.
— Он думает, что он легавый, — сказал толстый. — Думает,
что он комиссар полиции.
— Если этот — комиссар полиции, то я — Гардель.
— Жокею-убийце нужно было повеситься на бонсае.
— Точно. Висел бы эдаким кукленком.
Кросе остановился у зарешеченного окна и взял Ренци за
локоть. Два других пациента остановились рядом, продолжая
тараторить.
— Природа нас забыла, — сказал толстый.
— Природы уже нету, — сказал худой.
— Природы уже нету? Не преувеличивай. Мы дышим, с нас
сыплются волосы, мы теряем нашу свежесть.
— Наши зубы.
— А что, если нам повеситься?
— Но как мы повесимся? У нас вытащили шнурки, унесли
простыни.
— Можно попросить у этого юноши ремень.
— Ремни слишком короткие.
— Я надену его себе на шею, а ты дернешь меня за ноги.
— А меня кто дернет?

[ 96 ]
ИЛ 2/2023

— Точно, логичный вопрос.
— Дон, — сказал худой, обращаясь в Ренци, — я покупаю у
вас сигарету.
— Я тебя угощу.
— Нет, я покупаю, — худой протянул Ренци половину купюры в один песо.
Толстый немедленно вручил ему вторую половину в обмен
на вторую сигарету. После этого оба отошли в сторону и приступили к операции, которую повторяли, по всей видимости,
уже миллион раз. Они по очереди затягивались, потом перекрещивали руки и подносили каждый свою сигарету ко рту напарника; пока худой выдыхал дым, толстый ждал, потом затягивался и выпускал дым колечками — оба курили беспрерывно,
конвейером. Рука, рот, дым, рот, дым, рука, рот. Стоя плечом
к плечу, они подносили руку ко рту напарника, смотревшего
прямо перед собой, и так до тех пор, пока не докурили свои сигареты. Затем они пришли к Ренци с окурками, и он отдал каждому его половину песо. При помощи остатков муки, хранившихся у них в коробке из-под печенья, они развели клейстер и
склеили купюру. Потом легли на свои койки и неподвижно уставились в потолок, сложив руки на груди.
Кросе шепотом сообщил:
— Они братья, то есть говорят, что братья, — сказал он, кивая на соседей. — С ними я и живу. Они знают, кто я. На воле
меня бы убили, как Тони. Я жду, когда меня переведут в Мельчор-Ромеро. Там умер мой отец, я его навещал, и он рассказывал мне, что ему к голове подключили радио — к темечку, как
он говорил, — и мне кажется, теперь я слышу ту же музыку.
Ренци подождал, пока Кросе снова сядет лицом к окну.
— Слушай меня внимательно. Куэто собирался умыкнуть
эти деньги, Старик с ним заодно. Но Лука ничего не хотел
знать, он даже видеть отца не хотел; однажды ночью он его
чуть не убил, обвинив в банкротстве завода: Старик продал
акции, а Лука, узнав об этом, схватил револьвер. Он винит отца в своем разорении... — Кросе вдруг замолчал. — Тебе теперь лучше уйти, я устал. Помоги-ка. — Они расстелили матрас, и Кросе лег. — Тут хорошо, никто не донимает...
К ним подошел худой.
— Послушайте, можете поменять мне эту бумажку на другую? — спросил он и протянул Ренци склеенный песо. Ренци
отдал ему другую купюру и положил в карман полученную,
склеенную так, что половина лица генерала Митре (или Бельграно?) оказалась на оборотной стороне. Сосед Кросе с удовольствием разглядывал новую купюру.
— Я покупаю у вас сигарету, — сказал он.

[ 97 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Пачка Ренцы почти опустела: осталось три штуки. Тут же
подоспел толстый. Оба схватили по одной сигарете, а третью
бережно поделили. После этого они порвали бумажный песо и
принялись курить, передавая половинки песо друг другу. Сначала купюра, потом затяжка, потом купюра, потом затяжка. Они
проделывали это безукоризненно четко, не меняясь в лице,
строго соблюдая порядок. Кросе спал, вытянувшись на койке.
Ренци вышел в парк, уже начинало темнеть, надо было поторапливаться, чтобы успеть на последний автобус. Кросе, похоже, поручил ему некую миссию, поскольку всегда нуждался в
ком-то, кто помог бы ему разобраться в собственных мыслях. В
ком-то нейтральном, кто взял бы на себя практическую сторону дела, собрал данные и улики, позволив Кросе заниматься
только выводами. Ренци мог бы приезжать каждый день после
полудня и обсуждать с ним все, что выяснит в городе, а Кросе,
никуда не выходя, делал бы заключения. Начитавшись детективов, Ренци отлично знал, как это устроено. У следователя
всегда есть кто-то, с кем он обсуждает свои теории.
Пригородные дома ничем не отличались от домов в бедных
кварталах любого города. Намалеванные от руки вывески, недостроенные здания, крикливые мальчишки, играющие в мяч,
тропическая музыка, гремящая из окон, допотопные автомобили, ползущие со скоростью пешехода, всадники на обочине
каменистой дороги, женщины, толкающие перед собой нагруженные тачки.
Когда автобус добрался до города, вид из окна стал напоминать картины дачной жизни: вереницы домов с палисадниками и зарешеченными окнами, деревья на тротуарах, земляные переулки, а когда наконец они въехали на длинную,
мощенную булыжником (а ближе к центру — асфальтом) улицу, появились двухэтажные дома с высокими подъездами и телевизионными антеннами на крышах и верандах. Центр города тоже был таким же, как везде: главная площадь, церковь,
здание мэрии и пешеходная улица с лавочками, магазинами
музыкальных инструментов и торговыми палатками. Именно
это однообразие, это бесконечное повторение наверняка и
нравилось тем, кто здесь никогда не жил.
Ренци представил себе, что мог бы переехать в провинцию
и писать книги. Гулять по городу, наведываться к братьям Мадарьяга, ждать газет, прибывающих с вечерним поездом, — одним словом, оставить позади свою бесполезную жизнь и превратиться в другого человека. Он ждал и чувствовал, что что-то
должно измениться. Возможно, это было только его ощущение, обманчивое желание не возвращаться к рутинной жизни
в Буэнос-Айресе, к роману, который он писал много лет без

[ 98 ]
ИЛ 2/2023

всякого результата, к идиотской работе по составлению литературных обозрений для “Эль Мундо” и к периодическим вылазкам в мир, чтобы подготовить специальную хронику о преступлении или стихийном бедствии.
На особняк опустилась ночь, а они все сидели в креслах на террасе,
погасив все лампы, кроме ночника в гостиной, и смотрели на притихший сад и свет в противоположном крыле дома. София встала, поставила пластинку “Моби Грейп” и принялась пританцовывать на месте под звуки “Перемен”.
— Мне нравятся группы “Траффик”, “Крим”, “Лав”. — Она снова села. — Нравятся их названия и музыка, которую они пишут.
— А мне нравится “Моби Дик”.
— Да, могу себе представить... Отними у тебя книги, и ты останешься ни с чем. Моя мать такая же, ей хорошо только с книгами... Когда она перестает читать, то превращается в неврастеничку.
— Безумная, когда не читает, и разумная, когда читает...
— Видишь ее там? Видишь свет в том окне?
На другой стороне сада возвышалась пристройка с двумя большими освещенными окнами, за одним из которых женщина с белыми, собранными в пучок волосами курила в кожаном кресле, уткнувшись глазами в книгу. Казалось, она полностью отключилась
от реальности. Вдруг она сняла очки, закинула назад правую руку,
нащупала на книжной полке синий томик, который явно не могла видеть, раскрыла его, снова надела круглые очки, устроилась поудобнее и продолжила чтение.
— Читает все время, — сказал Ренци.
— Она читательница, без дураков, — сказала София.

13
Ренци провел несколько дней в городском архиве, просматривая документы и старые газеты. Каждый день он входил в
прохладный, тихий зал, когда весь город погружался в сиесту.
Историю семьи Бельядона можно было проследить от основания города, но наибольшее впечатление произвели на Ренци заметки за октябрь 1961 года, посвященные торжественному открытию завода.
Отыскать все необходимое ему помогла заведующая архивом — она пришла ему на помощь, как только услышала, что его
прислал комиссар. По ее словам, Кросе время от времени удалялся в психиатрическую клинику и проводил в ней некоторое
время, отдыхая, словно на горном курорте. Заведующую звали
Роса Эчеверри, ее письменный стол стоял в самом центре неиз-

[ 99 ]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

менно пустого зала; именно Роса показала Ренци нужные полки, ящики и старые каталоги. Светловолосая, высокая, она носила длинные платья и ходила с тростью, опираясь на нее весело и небрежно. Когда-то она была красавицей и двигалась с той
уверенностью, которую придает красота, поэтому странно было видеть, что она хромает, настолько не вязались ее обаяние и
легкий характер с мучительными болями в бедре. В городе говорили, что она пользовалась морфием, этими зелеными ампулами, заказанными в Ла-Плате, которые она получала в аптеке
Мантовани по рецепту доктора Фуэнтеса, и сама себе делала
инъекции, вскрыв стекло специальной пилкой и предварительно прокипятив иглу в металлической коробке для шприца.
Роса жила в том же доме, в просторной мансарде, куда можно было подняться по лестнице прямо из архивного зала. Когда Ренци говорил с ней в первый раз, ему показалось, что все
ее развлечения состоят в разгадывании кроссвордов в старых
номерах журнала “Смотри и читай” и наблюдениях за канарейкой, — выпущенная из висевшей на дальнем окне клетки, она
клевала корешки архивных папок.
— Дел здесь маловато, читатели потихоньку вымирают, —
сказала она. — Но прелесть этого места в том, что здесь тише,
чем на кладбище, хотя работа такая же.
Роса изучала историю в Буэнос-Айресе, начала работать
учительницей в школе Помпеи, затем вышла замуж за торговца скотом и вместе с ним вернулась в город, но вскоре ее муж
погиб, и она оказалась заживо погребенной в этом архиве, куда никто никогда ни за чем не обращался.
— Все люди уверены, что отлично помнят прошлое, — сказала она. — В этих местах никому ничего не нужно проверять. У
нас еще есть хорошая библиотека, — добавила она. — Но, как я
сказала, получается так, что читаю я одна. Конечно, не в алфавитном порядке, как сартровский Самоучка, — блеснула она эрудицией, — но определенную систему соблюдаю. — Она читала
много биографий и мемуаров.
Все это Роса рассказала не сразу, но у Ренци с первой минуты
сложилось впечатление, что между ними возник какой-то тайный сговор, какая-то симпатия, как бывает иной раз при первой
же встрече, и что Роса поможет ему найти все, что он ищет. Ходили слухи, будто когда-то (а, возможно, до сих пор) она была
любовницей Кросе и что некоторые выходные они проводят
вместе. Она пригласила Ренци осмотреть весь дом и на закрытой тентом галерее, ведущей во двор, взяла его под руку.
— Вы, дорогой мой, наверняка напишете когда-нибудь книгу
об этом городе. Роман или хронику, что-нибудь ходовое, чтобы
одеть детей или съездить в отпуск с женой, и, когда будете пи-

[100]
ИЛ 2/2023

сать, вам вспомнятся мои слова. Здесь шла война семейных кланов... — сказала она. Самое занятное, по ее словам, состояло в
том, что каждая из этих баталий происходила между конкретными людьми, мужчинами и женщинами, имевшими конкретную
внешность и имена, но не подозревавшими, что они ведут настоящую войну, а не просто участвуют в обычных родственных
или соседских распрях. Политическая история Аргентины разворачивалась на уровне земли, а события двигались вверху, как
стая мигрирующих на зиму ласточек, и жители города, сами того не сознавая, разыгрывали и повторяли одни и те же старые
сюжеты. Сейчас происходила эта тяжба за предприятие Луки, и
смерть Тони, похоже, была связана с покинутым заводом. Роса
говорила громко и спокойно, словно вела школьный урок, достаточно иронично, как будто подчеркивая, что не слишком
серьезно относится к собственным словам, просто старается
придать смысл работе архивариуса.
Она хранила дневники, журналы, брошюры, документы и
многочисленные письма, которые в течение долгих лет люди
дарили архиву. У меня есть, например, сказала она, архив городских анонимок. Это основа основ: анналы злословия аргентинской пампы. Анонимки вошли в обиход с первого дня существования города, по ним можно изучать его историю. То и дело
поступают новые сообщения, описывающие интриги и раскрывающие секреты, и состряпанные самыми замысловатыми способами: авторы вырезают слова из газет и приклеивают их к тетрадному листу, карябают дрожащими буквами, явно сменив
руку, чтобы скрыть то, чего скрывать не стоит, печатают на старых машинках “Ундервуд” и “Ремингтон” с западающими буквами или штампуют в виде листовок в мелких провинциальных типографиях. Все эти документы, систематизированные и
разложенные по коричневым ящикам, она хранила в запертых
шкафах специальной секции архива. Роса показала Ренци самую
первую анонимку, прибитую к церковной двери в один из воскресных дней 1916 года, которую читали вслух, как указ.
“Земляки, депутаты от провинции не защищают интересов села; мы должны отправиться в их дома и предъявить им
счет. Гораздо легче обмануть многих, чем одного человека.
Аргентинец”.
По словам Росы, комиссар потому и воспользовался традицией писать анонимки, что хотел таким образом выразить
свое несогласие с ходом событий и сомнительными махинациями прокурора Куэто. Оставшись, как обычно, в абсолютном меньшинстве, он укрылся в городском приюте для умалишенных, чтобы спокойно рассылать оттуда эти анонимные
сообщения с тщательно продуманными объяснениями фактов.

1. Механическое устройство для засыпки зерна в грузовой вагон, по форме
напоминающее хищную птицу чиманго.

[101]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Роса часто размещала в областных газетах просьбы передать в архив семейные фотографии и сумела заполучить все
документы английской железнодорожной компании, протоколы заседаний Сельскохозяйственного общества и документы Клуба автомобилистов вместе с реестром строящихся дорог и автострад.
— Никого, кроме меня, это старье не интересовало, — сказала она, показывая ему несколько ящиков с аккуратно подобранными и упорядоченными негативами, фотографиями и стеклами от старых “Кодаков”. — Но я всегда надеялась, что однажды
кто-нибудь извлечет эти останки на свет божий, и тогда моя работа обретет хоть какой-то смысл.
На многочисленных, подобранных по темам фотографиях
сохранились картины прошлой жизни. Каменщики в белых носовых платках с узелками по углам вместо шапки строят внушительный особняк — будущую центральную усадьбу поместья “Ла
Селесте”, а это бар “Эль Модерно”, где показывали кино (при
помощи лупы Ренци сумел даже разглядеть афишу с названием
фильма: “Nightfall” — “Сумерки” Жака Турнера); моментальная
фотография уборочной страды: вереница босых пеонов с мешками на плечах поднимается по мосткам в товарный вагон; несколько простеньких снимков железнодорожной станции, сделанных в самый разгар дневного движения, с элеваторами,
“чиманго”1, водокачками и молотилкой на тягловой силе на самом заднем плане и заведения братьев Мадарьяга, в те времена
расположенного в обыкновенном каретном сарае.
— Если вы посмотрите на эти фотографии, то увидите, что
город не изменился. Он просто потихоньку приходит в упадок,
но по сути остается тем же. Вышло так, что построенная дорога унесла капитал дальше на запад. Взять, например, завод: хоть
он и далеко отсюда, но все местное население существовало за
его счет, когда сельское хозяйство перестало приносить прибыль. Сыр-бор разгорелся после того, как земля на холме, рядом с трассой, чудовищно подорожала.
Ренци несколько часов просматривал эти материалы и сумел составить себе представление о том, как богатело семейство Бельядона. Центральную часть современной истории занимало предприятие, созданное Лукой Бельядоной при
помощи его старшего брата Лусио, под снисходительным, но
скептическим взглядом их отца. Невероятное сооружение рационалистической архитектуры, построенное в десяти кило-

[102]
ИЛ 2/2023

метрах от города, среди холмов, поражало воображение, возвышаясь над полями, как крепость посреди пустыни.
— Лука сам спроектировал завод, — рассказывала Роса. —
Внешне весь комплекс выглядел или должен был выглядеть
так, словно был взят из другой реальности. Лука истратил на
него целое состояние, но завод получился потрясающий, настолько современный, что даже много лет спустя, несмотря
на постепенный упадок и остановку, его не удается обескровить до конца. Лука сам выполнил все чертежи, потратив месяцы на одну только планировку окон и дверей, чтобы они открывались под нужным ему углом. В те годы завод стал самым
современным автомобильным предприятием в Аргентине,
гораздо более современным, чем завод ФИАТ в Кордове, который считался тогда флагманом индустрии.
В архиве сохранились фотографии всех этапов строительства, и Ренци разглядывал их с таким чувством, будто у него на глазах вырастал воображаемый город. Сначала голый пустырь, потом огромные котлованы, фундамент, железобетонное
основание, сложные деревянные конструкции, лабиринт остекленных галерей в цокольном этаже, абстрактные конструкции
перекрытий и стен, сверху напоминавшие шахматную доску, и,
наконец, окруженное забором сооружение с высокими раздвижными воротами и бесчисленными металлическими решетками.
Среди документов и газетных заметок Ренци нашел длинное свидетельство Лусио Бельядоны в день открытия завода.
Они начали с нуля, в период жатвы1 объезжая всю округу,
чтобы чинить сельскохозяйственную технику: первые механические молотилки, первые паровые зерноуборочные комбайны; а затем организовали мастерскую в собственном доме, стали готовить машины для гонок, разрабатывать легкие и
надежные двухместные автомобили, пригодные для шоссейных и грунтовых дорог всей страны. То был период расцвета
автогонок “Турисмо Карретера”, где соревновались обычные,
серийные автомобили, прошедшие специальную техническую
доводку, с заводскими моторами — первыми V8, шестицилиндровыми “Кадиллак” и “Ветис”, из которых выжимались все возможности, со сферическими топливными баками, обычно расположенными по центру, с фартуками, напоминавшими
крылья, с усиленными рамами и аэродинамическими кузова-

1. “Помню, что на каждый комбайн приходилось двенадцать лошадей,
шесть боковых и шесть по центру, и животные распознавали надрывный
вой мотора, когда зерно шло слишком мощным потоком, разгоняя регулятор, тогда они останавливались и ждали изменения звука, а потом сами трогались вперед, действуя, как живой механизм” (Лусио Бельядона).

1. Известные аргентинские автогонщики и автомеханики.
2. На заводе строили так называемые концепт-кары — автомобили, спроектированные для дальнейших испытаний и перехода на серийное производство. По поручению компании “Крайслер” братья создали прототип модели
“валиант III”, построили “ванс” для “Шкоды”, всевозможные джипы, спортивные машины; задолго до того, как эти модели появлялись на улицах, их
строили на своем заводе братья Бельядона. Они работали для ФИАТа и
“Кайзера” в Кордове. Головная компания задавала интересующие ее характеристики, и братья шаг за шагом реализовывали их в новых моделях. Они
делали все: двигатель, раму, внутренний дизайн, стекла, колеса, кузов, доработку и подгонку. Цена такого автомобиля составляла от ста до ста пятидесяти тысяч долларов; каждая модель создавалась шесть-восемь месяцев, и
каждая пользовалась успехом. (Прим. автора.)

[103]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ми. Вскоре братья прославились на всю страну, в “Эль Графико” стали появляться их фотографии в компании с Маркосом
Сиани и братьями Эмилиоцци1, всегда — на фоне самых скоростных машин. Они не просто следовали тактике аргентинской
автоиндустрии (копировать-адаптировать-применять-модифицировать), они стали настоящими изобретателями. В середине семидесятых годов они подписали в Кордове свой первый
контракт с компанией “Кайзер” на производство прототипов
экспериментальных автомобилей2.
Ренци прослеживал эту историю, видел газетные вырезки, фотографии, улыбки братьев, ковырявшихся в открытом
капоте автомобиля. В 1965 году Лука и Лусио Бельядона поехали в Северную Америку, в Цинциннати, чтобы купить гибочный и резальный станки, и понесли большие убытки от
девальвации аргентинской валюты, когда курс доллара за сутки подскочил вдвое.
С этого момента репортерские статьи и материалы судебных архивов изображали Луку как человека буйного нрава, но
его буйство объяснялось скорее обстоятельствами, чем натурой. Он оказался единственным мужчиной в городе, в округе,
в провинции — с некоторой иронией пояснила Роса, — способным цепляться за иллюзию, вернее, за навязчивую идею, и собственное упрямство привело его к катастрофе. Люди ему не верили и считали, что причина всех его бед кроется в решении
не продавать завод, что по этой же причине он оказался один,
в полной изоляции, на опустевшем предприятии, где жил, как
призрак, не выходя за ворота и почти ни с кем не общаясь. Лука слишком увлекся своим проектом, а когда потерпел поражение и, возможно, оказался обманутым, почувствовал себя таким пустым, как будто из него вынули душу.
Но горькое прозрение пришло не постепенно, не в результате вереницы событий, а в одночасье, мгновенно изменив все
вокруг. Однажды вечером Лука случайно заехал в заводскую
контору и застал брата за переговорами с инвесторами, поже-

[104]
ИЛ 2/2023

лавшими войти в руководство завода. Они подготовили соглашение об учреждении акционерного общества1, и все это за
спиной Луки, поскольку намеревались прибрать завод к рукам.
Начались ссоры, противостояние, баталии. Рабочие оккупировали завод, требуя сохранить рабочие места, но вмешалось государство и завод закрыло. Тогда Лука заложил всю недвижимость, чтобы погасить долги, он не захотел сдаваться и
продолжал работу над своими проектами. Он поселился на заводе и порвал все связи с внешним миром, насмерть разругавшись с отцом и всеми заправилами города.
— Лука не хочет признавать очевидные факты, это я понимаю, — сказала Роса, — Но в определенный момент он создал
проблему для всех, потому что город разделился на два лагеря, и
те, кто поддерживал Луку, вынуждены были уйти, назовем это
так, и он остался один, уверенный в том, что идея его разорить
принадлежит его собственному отцу. Лука выдержал бой и сохранил контроль над почти прекратившим свою деятельность
заводом. Он продолжает работать на станках в опустевшем здании, всеми силами пытаясь сохранить имущество ценой в миллионы. Но завод у него хотят отнять и разделить землю на участки, на кону огромные суммы, и уже существует одобренный и
опубликованный в печати проект2. Идет несколько судебных
процессов, но Лука продолжает сопротивляться, и, с моей точки зрения, — добавила Роса, — смерть Дюрана связана с этим делом. Зачем он приехал сюда с такими деньгами? Некоторые говорят, что он привез их для спасения завода, другие говорят,
что эти деньги предназначались на взятки чиновникам, чтобы
купить завод и вышвырнуть оттуда Луку. Чего только не говорят.
При помощи Росы Ренци просмотрел сделки “carry trade”
финансовых компаний, заглянул в официальные балансы бро1. Это классическая процедура. Группа инвесторов скупает 51 % акций компании. Как только компания оказывается под их контролем, совет директоров голосует за выплату максимальных дивидендов, и таким образом акционеры возвращают свои первоначальные вложения. Технически такая процедура называется “опустошением” или “изыманием средств” из компании.
(Прим. автора.)
2. “Немного истории. В 1956 г. недалеко от Миннеаполиса (США) построили
первый крупный торговый центр под единой крышей с установленной
системой климат-контроля — ‘Саусдейл’. Торговый центр состоит из центрального прохода (‘мола’) и расположенного в его конце главного магазина. Под одной крышей собрано все, что позволяет делать покупки, не беспокоясь о погоде и парковке, все рассчитано на высокую концентрацию
покупателей на одной площади с искусственным климатом и различными
магазинами, торгующими самой разнообразной продукцией всевозможных
марок. Торговые центры предназначены также для развлечений и семейного досуга. Проект, который предполагается реализовать в нашем городе,
уже представили военному инвестору, и это будет первый подобный проект в Аргентине”. “Эль Прегон”, 2 августа 1971 г. (Прим. автора.)

Иногда мать забывает свои книги на кресле в саду. Она почти
не выходит на свежий воздух, а если выходит, надевает темные
очки, потому что не любит солнечного света, но весной она всетаки изредка садится почитать в тени под деревьями и, когда
читает, бормочет себе под нос, то ли повторяет прочитанное,
то ли — я так тоже иногда делаю — разговаривает сама с собой,
потому что мысли сами просятся на язык, и она их тихо бормочет, а может, напевает какую-то песню, как знать, она всегда
любила петь, и мне в детстве очень нравился ее голос, он доносил-

1. “Термин ‘carry trade’ относится к спекулятивным операциям с активами,
заложенными под кредит. Ипотечные кредиты, выданные для спасения
предприятия, приносят кредитору гораздо более высокие проценты, чем
среднерыночные, и комиссионные вознаграждения посредников обычно
также очень высоки. В таких случаях ипотечный долг может становиться
объектом нескольких продаж и экономических сделок, как непосредственно
с закладными, так и через оформление долга в ценные бумаги. Фонд инвесторов препятствует погашению ипотечного долга, применяя завышенные
проценты к первоначальной сумме долга и запрещая пересмотр как самих
ставок, так и сроков погашения кредита. В результате таких действий к
финансовым организациям переходят многие объекты недвижимости”.
“Коммерческая хроника”, 3 февраля 1971 г. (Прим. автора.)

[105]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

керских компаний и сделал пометки в черном блокноте. Ценные бумаги переходили из рук в руки, но основная торговля
шла на Уолл-стрит. Им удалось даже обнаружить группу инвесторов1 из Олаваррии, возглавляемую местным землевладельцем, доктором Фелипе Альсагой. Судя по всему, эта группа скупила облигации, в которые оформили ипотеку завода, и
теперь могла влиять на окончательное решение вопроса. Все
вполне законно, Ренци даже получил в филиале “Провинциального банка” официальную информацию об этом фонде и
узнал его регистрационный номер: Alas 1212.
В библиотеке хранились все документы, практически весь
архив завода, начиная с планов его постройки до банкротства.
Этим занимался лично Лука, он регулярно присылал в архив
все распоряжения и документы, словно предчувствуя, что его
ждет, и желая их сохранить.
— Мне он доверяет, — объяснила Роса. — Я прихожусь ему
родственницей, а он, несмотря на катастрофу, доверяет только
родным. Моя мать — сестра Регины О’Коннор, матери мальчиков, то есть мы с Лукой кузены.
По словам Росы, вскоре должны были случиться какие-то
события, и залогом тому служило прошлое. Конечно, прошлое
не повторяется, но то, что произойдет — то, что, по ее мнению,
должно было произойти, — уже витало в воздухе. Ощущение неотвратимости, как перед сгущающейся на горизонте грозой.

[106]
ИЛ 2/2023

ся из глубины дома, когда она пела танго, а ведь нет ничего прекраснее и трогательнее, чем молодая красивая женщина — какой
была тогда моя мать, — поющая в одиночестве танго. А может,
она молится, произносит священные тексты или просит у Бога
помощи, но главное — ее губы непрерывно шевелятся, если она читает, и не шевелятся, если она не читает, — рассказывала София. — Случается, что она засыпает, книга падает, а она пугается и торопливо уходит в “нору”, как она называет свою часть
дома, а книгу забывает и не находит в себе сил за ней вернуться.
— А что она читает? — спросил Эмилио.
— Романы, — ответила София. — Раз в месяц ей приходят по
почте большие посылки, она делает заказы по телефону и от
корки до корки читает все, что написано интересующими ее писателями. Всего Джорджо Бассани, всю Джейн Остен, всего Генри Джеймса, всю Эдит Уортон, всего Жана Жионо, всю Карсон
Маккалерс, всю Айви Комптон-Бернетт, всего Дэвида Гудиса,
всего Олдоса Хаксли, всего Альберто Моравиа, всего Томаса Манна, всего Гальдоса. Она никогда не читает аргентинцев — говорит, что эти истории ей и так известны.

14
Особняк старика Бельядоны стоял на холме, в гуще эвкалиптового леса, дорога к нему шла в гору, петляя между деревьями. Ренци нанял машину, и водитель знал, как лучше проехать к дому. Они остановились на повороте, недалеко от
тропинки, ведущей к находившейся под напряжением ограде
и входным воротам. Название особняка было выложено коваными металлическими буквами: “Властители”. Ренци вышел
из машины, но не успел еще подойти к забору, как возле него
возник охранник в темных очках и со скучающим лицом. Он
связался с домом по переговорному устройству и вскоре открыл ворота. Ренци подождал в зале с высокими потолками и
широкими окнами, выходившими в сад. Картины, фотографии на стенах и кожаные кресла придавали ему сходство с залом ожидания какого-нибудь государственного учреждения.
Через некоторое время появилась служанка, похожая на
медсестру, которая подняла его на лифте на второй этаж и оставила перед открытой дверью огромной комнаты, почти лишенной мебели. В ее глубине Ренци увидел высокого грузного человека, ожидавшего стоя, в величественной позе. Это
был Каэтано Бельядона.
— Браво передал мне, что вы хотите меня видеть, — сказал
Ренци после того, как они сели в придвинутые к стене широкие кресла.

[107]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Мне он тоже передал, что вы хотите меня видеть... так что
интерес взаимный, — усмехнулся Старик. — Впрочем, это не
важно, важны статьи, которые вы публикуете в столичной газете. Люди читают их и думают, что наш город — это поле сражения. Вы ссылаетесь на неназванные источники, а когда журналист цитирует скрытые источники, это означает, что он лжет.
— Можете подкрепить это мнение какой-нибудь цитатой? — спросил Ренци.
— Мне не нравятся подобные публикации о моей семье, —
продолжал Старик, как будто не слышал вопроса. — И ваши
нелепые домыслы о том, зачем Энтони привез эти деньги.
Вокруг да около не ходит, подумал Ренци и достал сигарету.
— Здесь нельзя курить, — сказал Старик. — И это не интервью, я просто хотел с вами познакомиться. Поэтому не записывайте ничего из нашего разговора, ни на бумагу, ни на пленку.
— Понимаю, — сказал Ренци. — Приватная беседа.
— Я человек семейный, но нынче это уже ничего не значит.
Я защищаю свое право на частную жизнь. Я не публичная персона, — он говорил предельно спокойно. — Вы, журналисты,
разрушаете то немногое, что нам осталось от одиночества и уединения. Вы сплетничаете и клевещете. И кричите о свободе
прессы, что для вас означает просто свободу торговать скандалами и губить репутации.
— И что дальше?
— Ничего. Вы хотели со мной поговорить, я вас принимаю, — Бельядона нажал на какую-то кнопку, и в глубине дома
как будто бы зазвенел колокольчик. — Хотите выпить?
— Мне сказали, что я могу говорить с вами откровенно.
— Вы друг Кросе. Он и мой друг, — сказал Старик. — Хотя
мы давно разошлись. Мне говорили, что он болен.
— Он в психиатрической клинике.
— Ну что ж, — Старик обвел рукой зал и весь особняк, — я
почти не выхожу отсюда, так что тоже изолирован, и все это в
некотором смысле — моя клиника... Жена и дочери живут со
мной, но можно считать, что и они изолированы и воображают
себя моей семьей, точно так же как я воображаю себя хозяином
этого места. Не так ли, Ада? — обратился Старик к входившей в
зал девушке.
— Конечно, — сказала она. — А те, кто нам помогает и прислуживает, на самом деле — медперсонал, вынужденный нам
подыгрывать, когда мы объявляем себя потомками основателей города.
— Прекрасно, — сказал Старик, в то время как его дочь раздавала им виски и подкатывала стеклянный сервировочный
столик на резиновых колесах. На нем стояли высокие хру-

[108]
ИЛ 2/2023

стальные бокалы и бутылка “Гленливет”. — В этих провинциальных городках, запертых, как курятник, изолированных от
всего на свете, народ, как вы догадываетесь, иногда несет бред,
чтобы не помереть со скуки. И сейчас, когда случилось преступление, все несут бред о Тони и никак не могут переключиться на другие темы. Мне хотелось бы остановить эту карусель.
Мою семью больше всего устраивает полное отсутствие новостей. Вы вольны писать что угодно, но я заинтересован в том,
чтобы вы ознакомились с нашими соображениями.
— Конечно, — сказал Ренци. — Без цитирования.
— Выпьете? — сказал Старик. — Это моя дочь.
Девушка улыбнулась и устроилась в кресле напротив. Без
льда, чистый виски, на итальянский манер, подумал Ренци. Девушка была та же самая, которую он видел в клубе, теперь одетая в джинсы, но по-прежнему в легкой блузке на голое тело. Ее
палец украшало кольцо с массивным изумрудом, она беспрерывно его крутила, словно пружину заводного механизма, и выглядела расстроенной, или недавно проснувшейся, или безмерно уставшей, но старавшейся это скрыть. Иногда ей на один
глаз занавесом падала прядь волос, оставляя ее полуслепой, или
оттопырившаяся блузка открывала грудь (красивую и загорелую), а когда она протягивала руку, то в вырезе проймы видна
была темная подмышка с отросшими волосами (тоже на итальянский манер...). Все это, видимо, составляло часть ее стиля и
ее представления об элегантности. Посреди одной из фраз
кольцо с зеленым камнем упало с ее пальца в стакан виски.
— Вот черт! — сказала Ада. — Оно мне велико.
И принялась ловить кольцо длинными пальцами, без всякого смущения засунув их в стакан и шевеля ими уверенно,
как опытный подводный охотник, а выловив, облизнула его
по кругу неторопливым движением, которое Ренци не сразу
смог забыть, и снова надела на палец. Словно комментируя
тем самым операцию по спасению изумруда, она сказала, что
хотела поблагодарить Ренци за то, что он ни разу не упомянул идиотские местные байки об отношениях убитого с ней и
ее сестрой. Подобная деликатность позволила им предположить, что Ренци не имел дурных намерений или хотя бы не
поддавался обычным предрассудкам провинциальных жителей, привыкших возбуждать себя (“подогревать”) всевозможными грязными историями, которые никогда не происходят
так, как они себе воображают.
— Все версии, связанные с Тони, ошибочны, включая общепринятую об убийстве на почве личной страсти. Нам совершенно нечего сказать, — дочь и отец говорили по очереди, дополняя друг друга, как будто составляли дуэт. — Иногда он

1. Одна из самых укоренившихся в сельской местности легенд гласит, что
сразу после завоевания пустынных земель государство распределило между
офицерами и солдатами отобранные у индейцев территории очень характерным для Аргентины способом. Нужно было проскакать галопом столько,
сколько выдержит лошадь, и наездник становился владельцем всей земли,
которую проехал без остановки. Зачастую солдаты садились на удивительных индейских лошадей, привыкших скакать размашистым, ровным галопом долгие дни. Даже трудно себе представить протяженность каждого такого пробега, если посмотреть данные о собственности на землю. В 1914 г.
половину Аргентины — пять провинций не подверженной засухам равнины — составляли гигантские поместья, принадлежавшие всего нескольким
семьям. С тех пор ничего не изменилось. Согласно оценкам Национального
сельскохозяйственного центра, в 1969 г. эта площадь составляла 124 миллиона гектаров. 59,6 % всей земли находилось в руках 1 260 собственников —
2,5 % населения страны. (Прим. автора.)

[109]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

навещал меня, — сказал Старик, — по вечерам. Позвольте вам
сказать, что он был изгнанником, ему пришлось покинуть
свою страну вместе с семьей, потому что он был сторонником
независимости Пуэрто-Рико. Его родные всегда поддерживали Альбису Кампоса и не считали себя гражданами США. Вы,
конечно, слышали об Альбисе Кампосе, этом пуэрто-риканском Пероне.
— Он лучше Перона.
— Не велика заслуга быть лучше Перона, — заметила девушка, развеселив тем самым отца.
— Ясное дело, это все равно что сказать, будто кто-то поет
лучше Атаульфо Гомеса.
— Он был лидером националистов Пуэрто-Рико, бросившим вызов Соединенным Штатам.
— Но не был военным.
— И получил прекрасное образование в Гарварде.
— Хотя и был мулатом. Незаконнорожденным сыном чернокожей прачки и помещика-креола.
Отец и дочь вовсю развлекались, словно забыв о Ренци, а
может быть, устраивали спектакль о дружной обычной семье,
хотя в их игре чувствовалось что-то неестественное, некоторый переизбыток взаимопонимания между отцом и дочерью.
— Мне нравилось с ним разговаривать, — сказал Старик. —
Он был цельной натурой. Его удивляло, что в этой стране так
много земли находится в руках всего нескольких человек. Я
ему объяснял, что это результат войны с индейцами. Офицерам в армии отмеряли столько земли, сколько мог проскакать
без остановки их конь1. Полтора миллиона квадратных километров достались тридцати семьям, сказал я ему как-то, он
сравнил эту цифру с территорией Пуэрто-Рико и засмеялся.
Мне нравилась его манера разговаривать, и я знаю, зачем он
сюда приехал. Но он шел по пути проигрыша, — сказал вдруг

[110]
ИЛ 2/2023

Старик. — И никто не мог этого избежать, и мои сыновья тоже, с их параллельными и непохожими путями.
— Никто не понимает, о чем ты говоришь, отец, — сказала
Ада.
— Вы считаете, что его убил Йошио.
— Я ничего не считаю. Так говорит полиция.
— Но у Кросе другое мнение, — заметил Ренци.
— Но кому может прийти в голову нанять жокея, чтобы тот
прикинулся японцем и совершил убийство? Невообразимо даже в этой стране. Так дела не делаются, по крайней мере, здесь.
— А как они делаются?
— По-другому, — Старик улыбнулся.
— Менее замысловато, — пояснила Ада. — При свете дня. —
Она встала. — Если я понадоблюсь, дадите мне знать. — Девушка попрощалась с Ренци, который только теперь, глядя ей
вслед, понял, что на ней плотно облегающие джинсы и туфли
на высоких каблуках, словно специально, чтобы шокировать
или развлечь отца.
— Я хотел знать ваше мнение о ситуации с заводом...
— Мой сын Лука — гений, как и мой отец, — Бельядона казался уставшим, — но совершенно лишен практичности. Я помогал ему всеми возможными способами...
К этому моменту Старик уже говорил один и таким тоном,
словно отчитывал десятника за атаковавших поместье насекомых, и начал все с начала.
— Я сыт по горло этой историей, я устал от журналистов, полицейских, не хочу больше слышать байки о моей семье, моих
детях. Этот парень мне очень нравился, счастливчик Тони, а
вот поди ж ты! приехал умереть в этой пустыне. — Старик замолчал и налил себе еще виски. — У меня было так называемое нарушение мозгового кровообращения, кровоизлияние в мозг, мне не
следует пить, но если я не пью, то чувствую себя еще хуже. Алкоголь — это топливо моей жизни. Видите ли, молодой человек,
они, военные, хотят конфисковать завод, а если вернется Перон, ничего не изменится, потому что он такой же военный. Завод принадлежит нам с момента основания, но теперь они задумали забрать себе все и спекулируют примыкающей землей, а
все потому, что мой сын в какой-то момент пренебрег моей помощью и затеял ссору; он человек одержимый, но имеет полное
право, если ему так хочется, тянуть этот опустевший завод, делать на нем все, что угодно, хоть в палету играть, хоть голубей
разводить, он выплатил долги и намерен погасить ипотеку, но
они ухватились за этот последний долг, чтобы отнять у него завод. Он должен банку, не государству, но они твердо вознамерились отнять завод. Смотрите, видите? — он порылся в бумагах и

1. Бартоломе Митре Мартинес (1821—1906) — аргентинский политик, полководец и писатель, государственной деятель независимой в то время провинции Буэнос-Айрес, президент Аргентины в 1862—1868 гг.

[111]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

показал Ренци газетную вырезку. — За всем этим стоят коммерсанты, они хотят строить там торговый центр. Ненавижу прогресс, ненавижу такой тип прогресса. Равнину нужно оставить в
покое. Пространство под единой крышей! Как будто мы в Сибири, — Старик помолчал, прижал ладонь к лицу и продолжил
свой монолог: — Ценностей больше нет, есть только цены. Государство превратилось в ненасытного мародера и преследует
нас непомерными налогами. Для таких, как мы — как я, чтоб не
обобщать, — для тех, кто живет в сельской местности, вдалеке от
любой суеты, жизнь становится с каждым днем все труднее, нам
постоянно угрожают разрушительные наводнения, непомерные налоги, новые коммерческие трассы. Точно так же как мои
предки постоянно опасались набегов, атак индейцев, мы опасаемся набегов государства. В этих краях то и дело случается засуха, град губит посевы, налетает саранча, и никто не заботится об
интересах села. И чтобы государство не прибрало к рукам последнее, приходится доверять честному слову, старым традициям, никаких чеков, никаких расписок, все на слово, честь прежде всего; здесь есть две экономики, есть двойное дно, скрытый
мир, где крутятся большие деньги. Годятся любые средства,
лишь бы избежать государственного грабежа, непомерных налогов на сельское хозяйство, мы не можем платить такие проценты. Буэнос-Айрес должен быть отдельным государством, как
во времена Митре1. По одну сторону — Буэнос-Айрес, по другую — тринадцать окружающих поместий. Или их теперь четырнадцать? — Он снова замолчал и порылся в кармане жакета. —
Здесь идет крупная спекуляция землей, и завод они хотят превратить в базу новой городской застройки. Наш город кажется
им отжившим. Я этого не допущу. Вот, смотрите. Я заказал эти
деньги для своего сына, это часть наследства его матери. — Это
была квитанция о снятии ста тысяч долларов со счета в “Саммит-банке” в Нью-Джерси. Старик посмотрел на нее серыми, теперь сощуренными глазами и заговорил тише. — Я хотел помириться с сыном. Хотел помочь ему, но так, чтобы он об этом не
узнал. Но этот сукин сын унаследовал гордыню своей матери-ирландки, — он сделал долгую паузу. — Я никогда не думал, что ктото из-за этого умрет.
— Я никогда не мог вообразить...
— И я не знаю, почему его убили.
— А кто заинтересован в этом бизнесе, господин инженер?

[112]
ИЛ 2/2023

— Все та же шваль, что обычно, — сказал он. — На сегодня
хватит. Увидимся в другой раз. — Он снова нажал кнопку, и гдето в глубине дома прозвучал звонок. Почти немедленно открылась дверь, и вошла девушка, неотличимая от первой, но одетая по-другому.
— Я София, — представилась она. — Пойдем, я тебя провожу.
Она укрыла задремавшего отца пледом и погладила по голове. Они вышли.
— Я тебя знаю, — сказала она, закрыв дверь. Они стояли в
боковой комнате, похожей на кабинет с окнами в парк. — Мы
однажды встречались, очень давно, на празднике, в СитиБелл, в доме Патрисио... Вжик-вжик! Туше! Ведь я тоже училась в Ла-Плате.
— Невероятно. Как это возможно, чтобы я тебя не помнил...
— Я училась на аграрном факультете, — сказала она, — но
приходила на гуманитарный слушать кое-какие лекции и
очень дружила с Лусианой Рейналь, ее муж был из здешних.
Не помнишь? Ты написал об этом рассказик...
Ренци смотрел на нее с удивлением. Этот сборник рассказов он опубликовал много лет назад, но, похоже, девушка его
читала.
— Он был не об этом, — сумел наконец выговорить Ренци. — Не может быть, чтобы я тебя не помнил...
— Праздник в Сити-Белл... В рассказе ты убил Лусиану, такой болван, а она жива и здоровехонька. — Она посмотрела
на него серьезно. — А теперь пишешь всякое гонево в газетах.
— Никогда не слышал такого слова. Гонево. Это комплимент?
У нее были странного цвета глаза и зрачки, которые неожиданно расширялись, закрывая всю радужную оболочку.
— Дай мне сигарету.
— Как она поживает? — спросил Ренци. У них нашлась общая тема для разговора, и Ренци не хотел ее упускать.
— Понятия не имею. Правда, ее звали не Лусиана, она придумала себе это имя, потому что собственное ей не нравилось.
— Ну да, ее звали Селия.
— Зовут... но я давным-давно ее не видела. Раньше она приезжала сюда с мужем на лето. Он был из тех идиотов, что с утра до
ночи играют в поло, а она хотела заниматься философией Симоны Вейль, вообрази себе, а еще у нее была какая-то история
с тобой, и она наверняка тебе сказала, что хочет развестись.
— Я любил ее, — сказал Эмилио. Они помолчали, София
улыбнулась. — А чем занимаешься ты? — спросил он.

— Ухаживаю за отцом.
— А кроме этого?
София посмотрела на него, но на вопрос не ответила.
— Пойдем, покажу тебе, где я живу, и поболтаем немножко.
Она прошли по коридору в другую часть дома. Открытая
терраса выходила в сад. За ним виднелась пристройка с большими освещенными окнами.
— Посидим здесь, — сказала София. — Я принесу белого вина.

[113]
ИЛ 2/2023

Теперь оба молчали. Ночной мотылек вился вокруг фонаря с тем
упорством, с каким одолеваемый жаждой зверь ищет лужу с водой. Наконец он ударился о раскаленную лампочку и, полуобгоревший, упал на пол.
— Летом я худею, — сказала София, разглядывая свои руки, —
живу на улице. В детстве я заставляла себя спать в чистом поле, под звездами, и брала с собой только одеяло, чтобы проверить,
смогу ли преодолеть страх одиночества, потому что Ада со мной
не ходила, она ужасно боится насекомых и предпочитает зиму.
София прохаживалась по террасе с задумчивой улыбкой, отстраненная и спокойная. Как все умные и к тому же красивые
женщины, подумал Ренци, она считает свою красоту чем-то вроде помехи, внушающей мужчинам ложное представление об ее интересах. И, словно в ответ на его мысли, София остановилась перед ним, взяла его за руку и прижала ее к выемке на своей груди.
— Завтра я поведу тебя знакомиться с братом, — сказала она.

Часть II
Темное прямоугольное сооружение издалека напоминает крепость. За последние месяцы Промышленник, как его здесь прозвали, укрепил строение стальными листами, деревянными ограждениями и сторожевыми башнями на юго-западном и
юго-восточном углах, откуда видна бескрайняя пампа, протянувшаяся на тысячи километров до самой Патагонии и берегов
континента. Все люки, стеклянные потолки и окна в здании
разбиты, но он их не чинит, потому что все равно разобьют; та
же участь постигла внешнее освещение, мачтовые прожекторы
и уличные фонари — вдребезги разбиты все, кроме нескольких,
горящих в ясных сумерках мягким, желтоватым светом; стены
и заборы покрыты политическими плакатами и граффити, в
бесчисленных вариантах повторяющими лозунг: “Перон возвращается”, — он по-разному сформулирован разными полити-

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

15

[114]
ИЛ 2/2023

ческими группировками, каждая из которых приписывает себе
(и празднует) это неизбежное возвращение (или эту иллюзию),
и растиражирован в многочисленных рисунках и размашистых
надписях, втиснутых между полуоторванными и вновь приклеенными портретами генерала Перона, неизменно в образе улыбающегося, повидавшего жизнь мудреца. Стаи голубей пролетают сквозь дыры в заборе и в окнах, кружат между стен, а
внизу, на разбитых тротуарах, лают, дерутся и валяются в тени
деревьев бездомные собаки. Чтобы не видеть ни этой картины,
ни прочей деградации внешнего мира, Лука уже несколько месяцев носу не кажет на улицу, безразличный ко всему, что происходит за пределами завода, хотя до него долетают угрозы,
слухи, голоса, насмешки и вой автомобилей, поспешно разгоняющихся по шоссе, чтобы как можно быстрее проскочить
проволочный забор погрузочно-парковочной зоны.
После нескольких попыток дозвониться в железную дверь,
запертую на цепь и висячий замок, заглянув во все окна и отбив себе все руки, они наконец дождались: к ним вышел сам Лука Бельядона, высокий, любезный, не по сезону одетый в черную водолазку, серые фланелевые брюки, толстую кожаную
куртку и ботинки “Патриа”, и сразу проводил их по крытой галерее с грязными битыми окнами в заводоуправление, минуя
цеха, которые обещал показать позже. Стены здесь, как и ограда, были исписаны какими-то словами и целыми фразами — заметками на память, как объяснил им Лука.
Внутренний двор, насколько хватало глаз, покрывала зеленая субстанция, сплошной ковер из мате, поскольку Лука
всегда выплескивал заварку в окно, не вставая из-за рабочего
стола, или, проходя по коридору, использовал для этой цели
воздуховод, соединявший двор со складами и галереями, а потом стоял, постукивая о стену банкой с сухим мате, и ждал, пока согреется вода, и так во дворе образовался целый птичий
заповедник, над которым кружили голуби и воробьи.
Спальня Луки находилась в западном крыле, рядом с бывшим конференц-залом, в комнатушке архива, куда были втиснуты несколько шкафов с документами и аптечками, узкая кровать и стол. Это избавляло Луку от лишних хождений, и он мог
проводить расчеты и эксперименты, не уходя из этого крыла
здания, соединенного коридором со входной дверью и боковым проходом — с лестницей, ведущей вниз, в заводоуправление. Он сказал им, что иногда во время утреннего обхода записывает на стенах сны, вернее, то, что смог вспомнить,
проснувшись, ведь сны развеиваются и улетают, не успеешь оглянуться, поэтому их следует записывать сразу и где только сможешь. Смерть Лусио и бегство матери составляли основные те-

[115]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

мы его снов, они то чередовались, то смешивались. “Это сны из
одной серии, — сказал он, — серии А”, — и показал им сводную
таблицу, какие-то диаграммы. Сны, относившиеся к другим темам, он помещал в другой раздел, с другим кодом. “В серию
Б”, — уточнил он, но добавил, что в последнее время ему снятся
в основном только живущая в Дублине мать и умерший брат.
На стенах попадались фразы, выделенные цветными карандашами, подчеркнутые и обведенные слова и стрелки, соединяющие одно “семейство слов” с другим.
Серия А называлась “Процесс индивидуализации”, серия
Б — “Нежданный враг”.
— Моя мать не могла пережить, что ее дети взрослеют, и
бросала их, едва им исполнялось три года. — Когда она узнала
о смерти Лусио, то чуть было не приехала, но ее отговорили. —
Смерть брата ее потрясла, и это нас удивило, потому что она
бросила его трехлетним, бросила и нас в том же возрасте. Не
кажется ли это вам невероятным, из ряда вон выходящим? —
воскликнул он, отчего сидевшая в сторонке дворняга покосилась на Луку и с усталым усердием помахала хвостом.
Это действительно невероятно, и, когда мать его бросила,
отец выскочил на улицу в длинном плаще, с молотком в руках,
и принялся крушить ее машину (надо так понимать, что он ее
любил), а горожане, столпившись на тротуарах, смотрели, как
на центральной улице, взобравшись на капот машины, он молотит по ней, словно помешанный, собираясь облить мать кислотой, сжечь ей лицо, хотя до этого все же не дошло. Она променяла его на человека, занимавшего, по мнению отца, более
достойное общественное положение, к тому же отец не хотел
иметь проблем с законом, ведь все знали о его делишках, в первую очередь жена, боявшаяся оказаться соучастницей и бежавшая от необходимости на него доносить.
— Со мной в утробе, — Лука второй раз заговорил о себе в
единственном числе. — Когда я родился, человек, от которого
у меня в памяти не осталось даже лица, ничего, только голос на
сцене, потому что он был директором театра, этот человек три
года растил меня, как родного сына, но она бросила и его и уехала в Росарио, потом в Ирландию, а мне пришлось вернуться
в семью, как требовал закон, и носить фамилию того, кто называет себя моим отцом.
Он рассказал, что всю эту неделю искал секретаря, не адвоката, не машинистку, а именно секретаря, то есть человека, способного записывать его соображения и все, что требуется записать. Он взглянул на них с улыбкой, и Ренци снова убедился в
том, что Лука, подобно русским старцам и крестьянам, говорит
о себе во множественном числе, когда речь заходит о его замыс-

[116]
ИЛ 2/2023

лах и свершениях, и в единственном, когда рассказывает о своей личной жизни. Между тем он дал согласие (“мы дали”) прийти в суд и предъявить свои права на деньги, переданные ему отцом в качестве прижизненной выплаты материнского
наследства. У него есть все необходимые документы и сертификаты, чтобы приступить к процессу.
— Нам нужен был человек, умеющий писать под диктовку
и печатать документы, которые понадобятся в суде, когда мы
придем туда требовать принадлежащие нам деньги. Адвокаты
нам не нужны, мы сами подготовим иск на основе закона о защите имущества, полученного по праву наследования.
Лука тут же заговорил о прокуроре Куэто, бывшем доверенном, как он выразился, адвокате их предприятия, который предал их и подтолкнул к банкротству. А теперь хотел конфисковать принадлежащие заводу земли с высоты своего положения
политика, которого достиг, ведомый своими амбициями и поддержкой властей. Эти люди задумали целый план, как прибрать к рукам завод и вместе с Сельским обществом организовать здесь некий экспериментальный сельскохозяйственный
центр, но прежде им придется встретиться с Лукой в окружном суде, в суде провинции, в верховном суде страны, даже в
международных судах, поскольку он готов (“мы готовы”) на
все, лишь бы завод работал, этот островок в море крестьян и
фермеров, интересующихся только откормом коров и набиванием карманов за счет земли, которая приносит прибыль любому болвану, способному раскидать по ней семена.
Еще его очень вдохновляла возможность выйти наконец
из этого укрытия, поехать в город и защитить свои интересы
перед законом. Он ходил по комнате очень возбужденный,
представляя себе каждый свой шаг в суде, уверенный, что помощь секретаря значительно упростит подготовку официальных и неофициальных бумаг.
Два дня подряд он размещал на “Сельской радиостанции
X10” объявление, что ищет личного секретаря, и к нему начали приходить разные деревенские жители: со шляпами в руках, степенные, кривоногие, как все опытные наездники, с
загорелыми лицами и белыми выше линии шляпы лбами. Погонщики, торговцы скотом, объездчики лошадей, потерявшие работу из-за укрупнения поместий и разорения мелких
хозяйств, арендаторы и сезонные рабочие, привыкшие следовать туда, где собирали урожай, люди чести, как они сами
себя называли, потому что под словом “секретарь” понимали
умение хранить секреты, и каждый уверял, что, “когда надо”,
он — могила, ведь все они, объяснил Лука, были “в курсе нашей истории и наших несчастий”, и решились прийти на за-

Комнаты заводоуправления, когда-то роскошно обставленные, теперь изрядно потускнели: слой серой пыли покрывал
кожаные кресла и длинные столы из красного дерева, на коврах и стенах проступили пятна сырости, не говоря уже о битых
стеклах и загаженных голубями полах, сплошь покрытых белым пометом, поскольку птицы — не только голуби, но и воробьи, печники, овсянки, даже филины — кружили наверху, сидели под самой крышей на перекрещенных металлических
балках, влетали и вылетали из здания и вили гнезда где придется, но Промышленник то ли их не видел, то ли не хотел видеть,
то ли не считал достаточно серьезной и значимой помехой,
чтобы ради них отрываться от дел и забот.
Итак, Лука поместил еще одно объявление, на этот раз —
на церковной, точнее, приходской радиостанции “X8 Пий
XII”, и к нему стали приходить дьячки, члены “Католического действия” и семинаристы, желавшие провести какое-то
время в миру, но все они сразу же терялись, и Лука сразу же
это подмечал, потому что все эти приветливые, сговорчивые
и доброжелательные молодые люди не готовы были поселиться на заводе и полностью посвятить себя всему тому, чего требовал от них Промышленник. Но когда он совсем было
отчаялся, проведя несколько встреч с претендентами, к нему
явился бледный молодой человек и с порога сообщил, что
прервал служение до принятия сана, поскольку испытал сомнения в вере и, следуя совету своего духовника, падре Луиса, решил провести некоторое время на светской сцене
(именно так и выразился); юноша носил черную одежду с белым круглым воротничком (“колораткой”), как бы подчеркивая, что все еще хранит на себе “знак Божий”. Сеньор Шульц.

[117]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

вод, потому что готовы были держать язык за зубами и без его
ведома не произносить ни слова, а заодно, конечно, выполнять привычную работу, поэтому оглядывались по сторонам,
ища глазами скотный двор или пахотное поле.
Двое из них представились охотниками на ягуаров, то
есть на пум; первым пришел высокий, покрытый шрамами
человек, следом другой, приземистый крепыш с открытым
взглядом, весь в оспинах, с высушенной, как звериная шкура,
кожей и для полноты картины однорукий.
Но все это было не то, нет, он не искал ни охотника на пум,
ни десятника, ни плотника — никого из тех, кто может потребоваться на ферме; он искал технического секретаря, знакомого с тайнами печатного слова и способного помочь при любом
обороте дела в той битве, в которую его втянула долгая война
с местными негодяями.

[118]
ИЛ 2/2023

Мы наняли его на работу, потому что Шульц годится, он годится для нашей юридической задачи. Разве правосудие, как и
религия, не зиждется на вере и слове? Существует юридическая литература и существует священная история, и в обоих
случаях мы больше доверяем тому, что лучше изложено.
Сейчас его юный секретарь в своем кабинете разбирает
записи и корреспонденцию и печатает на машинке все, что
продиктовано ночью, но немного позже с ним можно будет
познакомиться.
Лука нанял его на полный рабочий день, за жилье и питание, но с перспективой получить щедрое вознаграждение из
тех денег, которые они отсудят у подлеца Куэто, и поселил в
другой архивной комнатке, сбоку от конференц-зала. Чтобы
всегда был под рукой. Луке требовался абсолютно надежный секретарь, верующий, что-то вроде послушника, иными словами,
фанатик, преданный делу сподвижник, и он провел с наконецто найденным кандидатом долгую беседу о богословско-политической роли католической церкви и ее духовной миссии.
Лука сразу нашел общий язык с семинаристом, потому что
смотрел на восстановление завода, как иные смотрят на возрождение поверженной Церкви. Действительно, завод родился
благодаря усилиям небольшой группы людей (“мой брат Лусио, мой дед Бруно и мы”), и, действительно, в таких группах
всегда есть кто-то, кто сворачивает с прямого пути, кто продает душу дьяволу, так и вышло с Большим Лусио, с Медведем,
его старшим, вернее, сводным братом.
— Брат продал душу дьяволу под влиянием отца, вступил в
сговор с инвесторами и продал им свои акции, в результате
чего мы потеряли контроль над заводом. Он сделал это из добрых побуждений, а ими, как известно, мостится путь в ад.
Из окна комнаты на втором этаже можно было видеть сад и
круглую пристройку, где жила их мать. В одной из комнат первого этажа медицинская сестра сейчас занималась стариком
Бельядоной. Ренци повернулся к Софии — она сидела голая и курила, привалившись к спинке кровати.
— А твоя сестра?
— Наверно, со Стервятником.
— Со Стервятником?
— Отправилась на очередное свидание с Куэто.
— Вижу, этот парень везде успевает.
— С ним она чувствует себя не в своей тарелке, он ее раздражает... Но она идет к нему каждый раз, когда он ее зовет.
По словам Софии, Куэто был надменным и расчетливым суперприспособленцем, но изнутри казался пустым: кусок льда, по-

16
Во время нервного срыва, случившегося с ним почти год назад, он заперся в загородном доме и каждую ночь сидел на открытой галерее при свете керосинки, под треск сверчков и отдаленный лай собак, до самого рассвета, до первых петухов
читая Карла Юнга и постепенно приходя к выводу, что в его
жизни процессы индивидуализации действительно воплощали
или выражали какой-то особый мир, который он пытался для
себя разгадать. Он был похож на автомобилиста, который

[119]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

крытый корой приспособленчества и общественного успеха; он
всегда заискивал перед Адой, хотя она не скрывала своего презрения к нему, прилюдно унижала его, смеялась над ним, и никто не
мог понять, почему она его не бросает и ведет себя так, словно не
хочет его терять.
— Куэто — лицемер из лицемеров, прирожденный краснобай и
шкурник. Ухх, бэ!
София ревновала. Ренци удивился.
— А... и это тебе не нравится.
— Послушай, у тебя есть сестра? — она казалась раздраженной. — Была у тебя когда-нибудь сестра?
Ренци смотрел на нее с интересом. Бывало, он сам задавал себе
этот вопрос. Оценивал плату за наличие в его жизни невыносимого брата, потому что давно освободил себя от любого семейного
балласта, и его удивляло, что София угнездилась в своем генеалогическом древе так же прочно, как цветок бессмертника в своем соцветии.
— У меня есть брат, который живет в Канаде, — сказал Ренци.
Он сел рядом с ней и стал гладить ее по затылку — привычка,
которая появилась у него за время совместной жизни с Хулией, и
эта ласка, похоже, подействовала и на Софию, потому что она успокоилась, положила голову ему на грудь и что-то пробормотала.
— Не слышу.
— Она была девочкой, когда связалась с Куэто... В этом все дело. Ее на нем заклинило. Заклинило, — повторила она, словно
объясняя химический состав какого-то вещества. — Лучше бы
первой потеряла невинность я, а не она.
— Что?
— Он ее соблазнил... но я помешала ему на ней жениться. Увезла ее в путешествие.
— И она вернулась с Тони.
— Ага.
София встала, завернулась в простыню и пошла бритвой
крошить кокаин на мраморной поверхности ночного стола.

[120]
ИЛ 2/2023

сбился с пути и в поисках дороги прыгает по ухабам в чистом
поле, а его машина мчится так быстро, что ему не удается выскочить из колеи, и кажется, что развилки, канавы, просвечивающие сосновые рощи и река Бромео никогда не позволят
ему добраться до цели.
Узнав о предательстве брата, Лука обреченно заметался во
все стороны, как муха без головы. В тот день он случайно заехал
в городской офис и застал брата и заводского юрисконсульта
Куэто за тайными переговорами с инвесторами. Они собирались передать контрольный пакет акций посторонним людям,
поскольку он, его брат, боялся, что подскочивший курс доллара
и валютная политика правительства не позволят им погасить
кредиты, взятые в Цинциннати на покупку двух гигантских металлообрабатывающих станков, гибочного и резального, которые и сейчас можно увидеть, если выглянуть с галереи.
Заметив вошедшего Луку, Лусио улыбнулся своей обычной
улыбкой, годами их объединявшей, служившей знаком тесной
дружбы двух неразлучных братьев. Они трудились всегда вместе, без слов понимали друг друга, и вдруг все изменилось. Лука поехал в Кордову, чтобы просить аванс в центральном
управлении компании “ИКА-Рено”, но забыл какие-то документы, вернулся за ними и обнаружил этих людей. Негодяи! Лука
сразу все понял. Он не сказал посторонним ни слова, даже не
взглянул на них. Все они сидели за переговорным столом; Лука
вошел, очень спокойный, все на него молча воззрились; он почувствовал, как сразу пересохло, запершило от дорожной пыли в горле. “Позволь мне объяснить, — сказал Лусио. — Это лучший выход”, — как будто брат лишился рассудка, как будто его
околдовали! Куэто, проклятая гиена, сидел в сторонке и улыбался, но Лука потерял над собой контроль только тогда, когда
увидел благостную улыбку на лице брата. Нет ничего хуже простофили, идиота, с ангельской улыбкой на лице творящего зло
из самых лучших побуждений, довольного собой и своими деяниями. “У меня потемнело в глазах”, — сказал Лука. Он бросился на своего высоченного, как башня, брата, и одним ударом
сбил его со стула, Лусио не сопротивлялся, это еще больше
взбесило Луку, но он взял себя в руки, чтобы не совершить непоправимого, и, оставив в покое распростертого на полу брата, чувствуя дурноту и плохо соображая, ушел. И тогда он понял, что это отец уговорил Лусио, сначала запугал его, а потом
заставил слушаться Куэто и выполнять его указания.
Немного придя в себя, Лука увидел, что ведет по шоссе машину (вождение всегда его успокаивало, помогало восстановить
равновесие), так он доехал до фермы семьи Эстевес. Что происходило до этого момента, он не помнил. Ему рассказывали, что

1. Здесь: нервного расстройства (фр.).

[121]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

комиссар Кросе увидел, как он с револьвером в руке кружил вокруг отцовского дома, но сам он ничего не помнил, то есть начисто, помнил только, как фары выхватили из темноты ворота
поместья, как управляющий открыл их и впустил его машину,
помнил подъездную дорогу между деревьями парка. Он провел
несколько дней в деревянном кресле на галерее, глядя на равнину. Он курил, пил мате, смотрел на обрамленную тополями дорогу, на щебень, на проволочный забор, на кружащих в небе
птиц и на лежащую еще дальше, пустую, всегда неподвижную
пампу. До него доносились чьи-то голоса, непонятные слова,
крики, словно его враги сговорились ему досаждать. Какие-то
белесые, жидкие лучи светили с неба и раздражали зрение. Он
видел, как у горизонта собиралась гроза, видел тяжелые тучи,
живность, спешившую укрыться под деревьями, нескончаемый
дождь — влажную пелену над пастбищем.
В один из монотонных вечеров, во время его surmenage1,
он зашел в дом за одеялом и обнаружил незнакомую книгу,
единственную книгу, которую смог найти и прочитать в бесконечные дни своего затворничества на ферме Эстевесов, книгу,
лежавшую среди зимней одежды в унылом деревенском шкафу
с зеркалами и высокими дверцами (в таких дети прячутся от
взрослых, чтобы подслушивать их разговоры); он вдруг увидел
эту книгу, как будто она была живым существом, зверьком, оставленным специально для нас, для него. “Человек и его символы” доктора Карла Юнга.
— Почему она там лежала, кто ее забыл, нам безразлично,
но, читая эту книгу, мы обнаружили то, о чем уже знали, некое
послание, адресованное лично нам. Процесс индивидуализации.
Какова цель всей сновиденческой жизни человека? — таким вопросом задавался швейцарский маэстро. Он предположил, что
все сны, увиденные человеком в течение жизни, следуют определенному порядку, названному доктором Юнгом сновиденческим планом. Каждую ночь мы видим во сне различные эпизоды и образы, и ненаблюдательные люди, возможно, не отдают
себе отчета в том, что они подчинены некоей общей модели.
Но если мы внимательно понаблюдаем, говорит Юнг, за нашими снами в течение определенного периода времени (например, года), запишем их и изучим всю серию, то заметим, что
некоторые из них возникают, исчезают и появляются снова.
Эти смены, согласно Юнгу, могут ускоряться, если на сознательное поведение человека оказывает влияние адекватная интерпретация снов и их символического смысла.

[122]
ИЛ 2/2023

Такое личное открытие однажды вечером сделал Лука, пока
искал одеяло в деревенском шкафу Эстевесов: он нашел — случайно — маэстро Юнга, и благодаря этому смог понять и простить брата. Но не отца. Брат был ослеплен, потому что только
в ослеплении человек может предать свою семью, продаться чужим людям, позволить им завладеть семейным предприятием.
Отец же, напротив, действовал в здравом уме, цинично и расчетливо. В течение долгих дней он готовил — совместно с Куэто,
нашим юрисконсультом — ловушку, надеясь склонить Лусио к
продаже привилегированных акций и передаче большинства
голосов этим рейдерам. В обмен на что? Его брат совершил предательство из страха перед экономическими трудностями. Отец
же — напротив, все обдумал, будучи человеком крестьянского
склада, всегда действовавшим наверняка.
Там, в уединении, Лука понял беду этих привязанных к земле людей, докопался до того, что называл очевидностью. Равнина разрушила его семью, уничтожила за то, что его родные не
сумели убежать с нее по примеру Ирландки, спастись от этой
пустынной земли. Его старший брат мог вырасти счастливым
и не лишиться матери.
Лука решил записать все сны за год, нащупать в конце концов направление своей жизни и действовать соответственно.
Нащупать какой-то план, неожиданное предсказание того, что
произойдет. Он наконец понял, что выражение “это было предначертано” относится к результату именно таких действий, когда фиксируются, а затем интерпретируются все материалы,
предоставленные коллективным бессознательным и индивидуальными архетипами. Его сны — признался он позже — оказались герметично скрытыми предчувствиями, отдельными главами предсказания.
В комнату вошел худенький человечек в рабочем комбинезоне, весьма опрятного вида, и Лука представил своего главного помощника Рочу, техника-механика, первого из мастеров, принятых на завод, и сохраненного Лукой в качестве
главного консультанта. Пока Лука превозносил его мастерство и безупречную работу, Роча курил, уставившись в пол.
Вслед за Рочей приплелась собака комиссара Кросе, кривобокая дворняга, которая, по словам механика, приходила его
навещать и с которой он разговаривал, как с человеком. Собака была единственным живым созданием, вызывавшим у Рочи хоть какой-то интерес: казалось, его всерьез занимает сам
факт ее существования. Собаку, похоже, скособочил неведомый недуг, не позволявший ей ходить по прямой и ориентироваться в пространстве, поэтому она передвигалась наискосок, словно ее сносило неведомым ветром.

Неожиданная, случайная смерть моего старшего брата, — сказал
вдруг Лука, — спасла завод. Через два месяца после ссоры Лусио
позвонил Луке, заехал за ним на своей машине и разбился. Что
такое несчастный случай? Злодейский продукт случайности, искривление прямой линии времени, непредвиденное стечение
обстоятельств. Как-то днем в этой самой комнате зазвонил телефон, почти всегда теперь молчавший, — Лука решил не снимать
трубку и вышел на улицу, но вернулся, потому что шел дождь
(опять дождь!), а Роча снял трубку, как будто звонили ему, хотя
его никто не просил, и стал разговаривать так же медленно, обстоятельно и детально, как делал все на свете, поэтому Лука успел уйти и вернуться, и тогда Роча ему сообщил, что звонит
брат. Лусио сказал, что хочет поговорить, что заедет за Лукой, и
они выпьют пива у братьев Мадарьяга.
Он никак не мог выбросить из головы минуту, предшествовавшую звонку брата.
— Я ушел, — сказал он. — Я был здесь, именно в этой комнате,
и ушел, но увидел дождь и вернулся за непромокаемой шляпой,
и в этот момент мой помощник Роча, классный токарь и наш
первый мастер, сказал, что звонит брат, и я подошел к телефону. А мог не подойти, если б не вернулся за шляпой.
— Где ты бродишь? — спросил Медведь.
— Пошел в машину, но увидел, что идет дождь, и вернулся
за шляпой.
— Я заеду за тобой, выпьем пива.
Они разговаривали так, словно ничего не изменилось, словно их примирение — дело решенное и нет нужды объясняться,
потому что они — братья. Они впервые увиделись после инцидента в городской конторе.
Лусио приехал на недавно купленном “мерседесе”, внедорожнике с антирадарной системой, защищавшей от приборов измерения скорости, — он пользовался этой машиной для поездок к
знакомой девице в Бернаскони: три часа туда, постельные развлечения и три часа обратно. “Дорогущее удовольствие, что говорить”, — сказал Медведь. А потом добавил, что под таким ливнем им лучше ехать по шоссе, и они свернули к выезду на трассу
в сторону Олаваррии, но на круговой развязке Лусио отвлекся.
“Послушай, братишка”, — начал он и повернул голову, чтобы посмотреть Луке в лицо, и в этот момент их ослепил свет,

[123]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

— Эта собака, вот такая, какая есть, — сказал Роча, — идет
сюда из города, петляет, часто кружит на месте, потому что
теряет дорогу, тратит на эти километры два-три дня, а, добравшись, живет у нас несколько дней и вдруг в один из вечеров уходит домой, к Кросе.

[124]
ИЛ 2/2023

словно ниоткуда вспыхнувший из пелены дождя со стороны
дороги, которая проходила вокруг поместья Ларгия, — свет высоко поднятых фар тяжелого грузовика; Лусио нажал на газ, и
это спасло Луке жизнь, потому что грузовик не врезался в середину машины, а лишь зацепил ее заднюю часть; Лусио ударился о руль, Луку выбросило наружу, и он шлепнулся, живой и невредимый, в придорожную грязь.
— Я помню все так отчетливо, как будто вижу перед собой
фотографию, я не могу забыть лицо брата в свете фар, как он
смотрел на меня понимающими, повеселевшими глазами. Было 9.30, вернее, 21.30, брат нажал на педаль газа, и грузовик
лишь чиркнул по заднему крылу внедорожника, нас подбросило, и я вылетел в грязь. На похоронах брата я увидел отца, и он
предложил мне взять деньги нашей семьи, нелегально вывезенные и депонированные в банке США; это София просила
его, чтобы он отдал мне мою часть материнского наследства, и
мы так и объясним в суде, хотя тем самым поставим под сомнение законность действий отца, но ведь тут все знают, как обстоят дела, все возят иностранную валюту1 через границу.
Отец согласился передать лично нам ту сумму, которая необходима, чтобы погасить ипотеку и освободить завод от залога.
Смерть Тони представлялась ему довольно темной историей, но он был уверен, что Йошио тут ни при чем, и соглашался с
гипотезой Кросе. Он был уверен, что ему вернут деньги, достаточно будет предъявить документы и выписки “Саммит-банка”.
— Теперь давайте спустимся и посмотрим оборудование, — предложил он.

17
Они спустились по внутренней лестнице на первый этаж и осмотрели завод, удивляясь его гармоничности и размерам2.
Цеха занимали почти четыре тысячи квадратных метров и напоминали территорию, спешно покинутую перед стихийным
бедствием. Стальную махину сковал общий паралич — так апоплексический удар убивает, не лишая жизни, того, кто только
что пил, развратничал и наслаждался, и вдруг, в одну секунду,
обездвижел навсегда.

1. “Я слишком хорошо соображаю, слишком щепетильный и слишком гордый, чтобы вести себя как жертва” (продиктовано Шульцу).
2. Площадь крытых помещений: основная производственная площадь 3 630 м2,
подвальные помещения 1 050 м2, офисные помещения 514 м2, зал собраний
307 м2. Итого 5 501 м2. Площадь под будущие постройки 6 212.28 м2. Итого:
11 713.28 м2. (Прим. автора.)

— Знаешь, что это такое? — спросил Ренци, показывая ей записанный на бумаге код “Alas 1212”.
— Похоже на адрес.
— Это финансовая компания...
— На похоронах моего брата Лусио отец принял решение, что
привезет деньги для Луки, хотя друг другу они не сказали ни слова.
— И привез их Тони.
— Это деньги нашей семьи, доллары, которые старик держал
за границей и не мог или не хотел привезти в страну легально.
— Продал душу дьяволу...
София засмеялась — она лежала на боку, опираясь на локоть
и поддерживая голову ладонью.
— Ну ты загнул! Живешь в прошлом... — Она провела ступней
по его ноге. — Вот бы мне заключить такой пакт... знаешь, детка, как я уцепилась бы за это предложение, но то, что мне обещают взамен, меня обычно не устраивает...
— Отец помог мне этими деньгами без моей просьбы, мы видели друг друга на кладбище во время похорон Лусио, но я его
ни о чем не просил. Я бы помер, но не стал просить. Он выделил мне часть наследства, хотя я ничего у него брать не хотел. — Лука принялся ходить взад-вперед, как будто был здесь

[125]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

От этих стен веяло холодом внезапного запустения, обреченности. Резательный агрегат марки “Стил” и гибочный станок с автоматической балансировкой “Кэмпбелл”, купленные
в Цинциннати, по-прежнему красовались на своих местах.
Два полусобранных автомобиля по-прежнему висели над
смотровыми ямами. Все замерло в ожидании, будто завод остановил подземный толчок или серый вулканический пепел,
приведший к его окоченению. 12 апреля 1972 года.
Мысль о том, что завод конфискуют в ближайшем месяце,
когда наступит срок выплаты ипотеки, не давала ему покоя. Он
получил приглашение в суд для выработки мирового соглашения, но медлил с ответом, так как считал, что еще не готов.
— Неделю назад мы получили телеграмму. Нас приглашают
на переговоры, формулировка другая, но смысл такой. Они хотят обсудить с нами участь арестованных денег. Мы готовы.
Посмотрим, что они нам предложат. Но пока мы не дали согласия. Мы писали не судье, а его секретарю и сообщили, что нам
нужно время, что мы просим отложить заседание. Они отвечают телеграммами и каблограммами, а мы — только обычными
письмами. — Он помолчал. — В дело вмешался отец. Вмешался,
хотя я его ни о чем не просил.

[126]
ИЛ 2/2023

один. — Нет, я никогда и ничего не попрошу у отца. — Он не
мог принять помощь от человека, ставшего причиной всех
его бед. Поэтому и медлил, но существовали более высокие
интересы. Он остановился. — Я смогу сохранить завод, и
пусть у отца будет своя правда, у меня — своя, у него своя реальность, у меня своя, каждый останется при своем. Мы победим в суде. Эти деньги заработаны честным путем, и, хотя их
провезли тайно, это не так важно, я готов заплатить штраф
налоговому управлению за возвращение этих денег в легальный оборот, у меня есть подтверждающие документы отца,
сестер и матери — мать, хоть и живет в Дублине, но является
членом семьи; эти деньги честные, и с их помощью я смогу
погасить ипотеку. Я вот-вот соберу всю безупречную аргументацию, моя позиция требует лишь небольшой доработки, и
останавливаться нельзя. — Он зажег сигарету и задумчиво затянулся. — Я не доверяю отцу, он что-то скрывает, прокурор
наверняка работает на него, и поэтому я должен действовать
четко, если не хочу, чтобы меня одурачили. Не сомневаюсь,
что отец не имел отношения к смерти этого парня, Тони Дюрана. Поэтому я и согласился принять у него причитающуюся
мне долю материнского наследства.
Задумчиво помолчав, Лука сказал:
— Мы вынуждены вас покинуть. Нас ждут дела, секретарь
проводит вас до двери. — И, толком не простившись, он ушел
куда-то вверх по лестнице.
Секретарь Луки, молодой человек со странными глазами,
проводил их до двери и по дороге рассказал, что беспокоится
за исход судебного разбирательства, хотя речь идет всего
лишь о мировом соглашении. Они получили предложение
прокурора Куэто, вернее, Куэто уведомил их, что готов решить вопрос с деньгами, которые отец отправил Луке через
Дюрана.
— Лука не стал распечатывать конверт с уведомлением суда. Он хочет сформулировать свои аргументы прежде, чем узнает аргументы противника.
Внизу, у входной двери, раздался какой-то шум, и София замерла,
чутко, внимательно вслушиваясь.
— Идет, — сказала она. — Это она, Ада.
Хлопнула дверь, послышались шаги и негромкий свист — насвистывали какой-то легкий мотивчик, потом наступила тишина, только где-то в комнате, в конце коридора прошуршала,
опускаясь, штора.
София посмотрела на Эмилио и наклонилась к его лицу.
— Хочешь... я ее позову...

— Не веди себя как шлюха, — ответил Ренци и притянул ее к
себе. Температура ее тела поражала, кожа была нежной и горячей, очаровательные веснушки золотистым архипелагом 1 убегали в рыжие волосы лобка.
— Я пошутила, дурень, — уже одевшись, она поцеловала Ренци. — Посмотрю, как там Ада.
— Вызови мне такси.
— Ты уверен?

[127]
ИЛ 2/2023

Приехав в психиатрическую лечебницу, Ренци застал в палате
одного Кросе — его соседей куда-то перевели, но они подошли
к нему в парке, толстый и худой, и попросили сигарет и денег.
В глубине парка, среди деревьев, Ренци заметил еще одного пациента, ужасно истощенного, с лицом мертвеца, одетого в
длинное черное пальто — он сидел на садовой скамейке и мастурбировал, глядя сквозь зарешеченную ограду на женскую половину. Ренци показалось, что из окна верхнего этажа высовывается женщина с голой грудью и делает непристойные жесты,
а костлявый господин смотрит на нее отрешенным взглядом и
возбуждает себя, прикрывшись полами расстегнутого пальто.
Интересно, они платят за это? — спросил себя Ренци.
— Платят, — сказал Кросе. — Они посылают барышням
деньги и сигареты, и те высовываются из верхних окон.
В пустой широкой палате с незастеленными кроватями
Кросе соорудил себе из двух фруктовых ящиков подобие письменного стола и что-то писал, сидя лицом к окну.
— Меня оставили одного, и хорошо: теперь можно спокойно думать и спать.
Он был одет в темный костюм, курил свои “тосканские”
сигареты и казался совершенно спокойным. Вся его корреспонденция была готова к отправке. Когда Ренци рассказал,
что Лука принял предложение суда, Кросе улыбнулся своей
обычной загадочной улыбкой.
— Этой новости я ждал, — сказал он. — Теперь все определится.
Он записал что-то в папке с таким видом, словно сидел у
себя в кабинете. Доносившиеся с улицы звуки — разговоры,
шорохи, какая-то радиотрансляция вдалеке — не смешивались со звуками прошлого. Ему показалось, что шаги в кори-

1. Когда она выходила на луг позагорать на белой подстилке, куры всегда
пытались склевать ее веснушки. (Прим. автора.)

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

18

[128]
ИЛ 2/2023

доре и скрип половиц по ту сторону двери означают, что пришла девушка, развозившая по всему городу кофе в тележке на
резиновых колесах, но когда он поднял голову, то увидел медсестру — она принесла белую микстуру в пластиковой мензурке, которую он выпил одним махом.
Ренци коротко рассказал о результатах своих архивных
изысканий. Несколько старых газетных статей и цепочка сделок вывели его на подставную финансовую компанию из Олаваррии, скупившую все ипотечные кредиты завода, чтобы
впоследствии завладеть его активами. Все указывает на то,
что ее унифицированный банковский код или юридическое
название — “Alas 1212”.
— “Alas”? В ней заправляет Куэто...
— Но в документах фигурирует некий Альсага.
— Конечно, его напарник.
— Все это поставлено на карту, — сказал Ренци и протянул
ему вырезку из газеты, найденную в архиве. — Кроме того,
они спекулируют землей. Старик пытается сопротивляться.
— Вот оно как, — сказал Кросе...
— А суд? Лука даже не знает, что его ждет...
— Но знает, чего хочет, — ответил Кросе и, пользуясь новыми сведениями, начал выстраивать новую гипотезу. Безусловно, Луке хотели помешать получить эти деньги, но само
преступление остается загадкой. “Интрига, — написал он на
бумаге, — завод, торговый центр, окружающие земли, земельные спекуляции”. — Некоторое время он сидел неподвижно. — Нужно уметь рассуждать, как рассуждает враг, —
сказал он вдруг. — Он действует, как математик и как поэт.
Придерживается логической линии, но в то же время устанавливает свободные ассоциации. Выстраивает силлогизмы
и метафоры. Один и тот же элемент принимает участие в
обеих системах мышления1. Перед нами рассудок, не скованный ограничениями. То, что в одном случае — подобие, в
другом — эквивалентность. Понять какой-то факт означает
разобраться во всех его взаимосвязях. Невозможно оценивать что-то само по себе, для этого нужно какое-то соотношение, которое нам неизвестно. Дюран (он нарисовал на бумаге крест) — пуэрториканец из Нью-Йорка и, стало быть,
гражданин США, познакомился в Атлантик-Сити с сестрами
Бельядона (он нарисовал еще два креста) и приехал сюда изза них. Знали эти девушки, что происходит, или не знали?

1. Интуитивное, автоматическое мышление и осознанное, преднамеренное мышление.

Они простились навсегда? Ренци не хотелось так думать, но
что поделаешь, в редакции на него давили, требовали, чтобы
он вернулся в Буэнос-Айрес, его заметки почти не печатали,
дело считали закрытым. Джуниор посоветовал Ренци не валять дурака и заняться литературным приложением к газете
и, отчасти в издевку, предложил, раз уж он все равно околачивается в пампе, подготовить специальный выпуск о литературном творчестве гаучо.

1. Кросе освоил базовые принципы интуитивного мышления. Улики были
достоверными a priori, и никакое эмпирическое открытие не могло их
перечеркнуть. Кросе называл такой метод дедукции “игрой по слуху”. И
спрашивал себя: где находится та музыка, которая слышна человеку, играющему по слуху? (Прим. автора.)

[129]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Это первое неизвестное. На вопросы они отвечали уклончиво, словно кого-то выгораживали. Жокей исполнил роль палача, выдав себя за свой эквивалент. Возможно, Тони убили
без причины, просто чтобы воспрепятствовать расследованию истинной причины. Отвлекающий маневр1. Убили, чтобы сместить наше внимание, — рассуждал он. — Имелся труп,
имелись подозреваемые, но мотив был другого порядка. Похоже, все обстояло именно так. “Смещенная мотивация”, —
написал он и отдал бумагу Ренци.
Эмилио взглянул на бумагу с подчеркнутыми фразами и
крестами и понял: Кросе хочет, чтобы он самостоятельно
пришел к тем же выводам, потому что только тогда сможет
убедиться (в душе), что попал в цель.
Кросе выглядел расстроенным и уставшим. Близился вечер, палата наполнялась тенями. Они вышли в парк. Кросе
спросил, не волнуется ли Лука. Этот суд решит для него все;
если б можно было ему помочь, но помочь ему нельзя.
— Поэтому я здесь, — сказал Кросе. — Невозможно жить,
не наживая себе врагов, для этого пришлось бы запереться в
комнате и никуда не выходить. Не двигаться, ничего не делать. В жизни все гораздо глупее и непонятнее, чем можно
придумать.
Он погрузился в свои мысли, а вынырнув из них, сказал,
что хочет еще поработать. Прогулка закончилась, его потянуло обратно в нору. Он один направился обратно к зданию, а
Ренци смотрел ему вслед. Кросе шел дерганой походкой, зигзагом, словно слегка пошатываясь, теряя равновесие, пока не
остановился у входа, и только тогда обернулся и издалека
чуть заметно махнул на прощанье рукой.

19

[130]
ИЛ 2/2023

Суд стал для города настоящим событием. Хотя речь шла всего
лишь о прениях сторон, но местные жители восприняли их как
нечто судьбоносное и, естественно, стали называть кто — тяжбой, кто — процессом, а кто — делом, чтобы подчеркнуть, что речь
идет о явлении трансцендентном, а все трансцендентное имеет
отношение (как полагали горожане) к правосудию и истине, хотя в действительности за этими абстракциями стояли человеческие судьбы, будущее целой территории и несколько практических вопросов. Речь не шла о двух противоборствующих
сторонах, поскольку силы были не равны, но создавалось впечатление, будто грядет настоящая битва, и в тот день пересуды
и комментарии снова и снова вертелись вокруг фактов, словно
вся судьба города решалась в тяжбе против Луки Бельядоны,
или — в зависимости от того, кто как трактовал происходящее —
в тяжбе, затеянной Лукой Бельядоной против муниципалитета.
Предметом иска были, конечно, сто тысяч долларов, которые
пришел требовать Лука, но одновременно он затрагивал и другие вопросы, что стало ясно, как только прокурор Куэто начал
произносить свою речь, а судья — кивать на каждое его слово.
Судья, доктор Гаинса, был мировым судьей, то есть муниципальным чиновником, чья функция состояла в том, чтобы разрешать местные тяжбы. В зале муниципального суда он восседал в кресле на трибуне, рядом примостился судебный
секретарь. Прокурор Куэто занимал стол внизу и слева, рядом с
новым начальником полиции Сальдиасом. За другим столом,
справа, сидел Лука Бельядона, в праздничном костюме, серой
рубашке и сером галстуке, очень серьезный, с бумагами и папками в руках и время от времени советовался с бывшим семинаристом Шульцем.
На слушания допустили многих: братьев Мадарьяга, Росу Эстевес, нескольких помещиков и торговцев скотом, даже англичанина Кука, хозяина оказавшегося в центре тяжбы жеребца.
Пришли и сестры Бельядона, но не их отец. Все курили и говорили одновременно, окна в зале были распахнуты, и слышались голоса тех, кто не смог попасть в зал и разместился в коридорах и смежных залах. Не пришел на заседание и комиссар
Кросе — к тому времени он по собственному почину покинул лечебницу и поселился над заведением братьев Мадарьяга, устроившись к ним на полный пансион. Кросе считал, что исход дела предрешен, и не хотел своим присутствием вдохновлять
своего противника прокурора, который в этой партии наверняка победит благодаря мутным махинациям. Женщин в зале почти не было, но те пять или шесть, что все-таки пришли, обраща-

[131]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

ли на себя внимание независимым и бойким видом. Одной из
них была Бимба, вдова Лусио, очень красивая, надменная блондинка в темных очках, с ярко накрашенными губами.
Ренци опоздал, ему пришлось протискиваться сквозь толпу,
и когда он сел на деревянную скамью рядом с Браво и встретился глазами с Лукой, тот улыбнулся ему так спокойно, словно хотел передать свою уверенность тем немногим, кто пришел его
поддержать. На протяжении слушаний Ренци смотрел только
на Луку: ему казалось, что для Луки важно присутствие приезжего, искренне верившего его словам, и в течение двух или трех
часов (точнее он сказать не мог, хотя на стене висели часы, не
раз пробившие очередной промежуток времени) Лука искал
его взгляд всякий раз, когда оказывался в затруднительном положении или когда чувствовал, что удачно выразил основную
мысль, как будто бы понять его мог только Ренци, человек здесь
посторонний.
Мировой судья — как, впрочем, и большинство присутствующих — безусловно, определил свою позицию задолго до начала заседания так называемого мирового суда. Однако правда
состоит в том, что все, кто говорит о примирении и диалоге, на
деле уже держат сковородку с готовым блюдом в руках. Ренци
мгновенно почувствовал, что зал заранее торжествует победу и
что Лука с его открытым взглядом, скупыми движениями и спокойствием человека, ощутившего в воздухе угрозу, заранее обречен. Судья указал на Луку, тем самым предоставив ему слово.
Лука не сразу смог заговорить, он медлил, словно не находя
нужных слов, но наконец встал во весь свой почти двухметровый рост и развернулся так, чтобы смотреть на Куэто, потому
что, в сущности, обращался только к Куэто.
В этот момент Лука был чем-то похож на человека с поврежденной кожей, который оказался вдруг на ярком солнце; после
стольких месяцев затворнической жизни на заводе этот большой, людный зал вызывал у него нечто вроде дурноты. Возвращение в город и встреча с теми, кого он ненавидел, кого винил
в своем крахе, стало первой из его пыток в этот день. Он чувствовал себя, как выброшенная на берег рыба, да и выглядел так
же. Когда он поднял руку, прося тишины, хотя в зале не слышно было даже мухи, Куэто, улыбающийся и важный, наклонился к Сальдиасу, что-то сказал ему на ухо, и тот заулыбался в ответ. “Ну что ж, друзья, — начал Лука, как будто подошло время
читать проповедь. — Мы здесь для того, чтобы потребовать
свое...” Он не говорил прямо об оспариваемых деньгах, но выразил уверенность в том, что данное собрание представляло собой лишь необходимую формальность (и, судя по его настороженному виду, формальность неприятную), чтобы завод

[132]
ИЛ 2/2023

остался в руках тех, кто его построил, и что эти деньги (которые он не упоминал) принадлежат его семье, что отец решил
передать их ему в счет материнского наследства с единственной целью: погасить ипотеку, дамокловым мечем нависшую над
его жизнью. На владельцев завода совершали множество атак,
их преследовали и обвели вокруг пальца рейдеры, решившие
захватить управление компанией, но Лука выстоял, поэтому он
здесь. Он не говорил о своих правах, о том, что поставлено на
карту, он говорил только о том, что его интересовало, о своем
безумном намерении тянуть завод в одиночку, реализовывать
то, что он называл своими творениями, своими изобретениями, и выражал надежду, что его — “что нас” — оставят в покое.
По залу пробежал шепот то ли одобрения, то ли осуждения, и
Лука продолжал, поочередно глядя то на сестер, то на Куэто, то
на Ренци — на тех единственных в зале, кто понимал масштабы
затеянной игры. Он говорил, не повышая голоса, уверенно и
спокойно, совершенно не замечая подстерегавшую его ловушку. Это была катастрофическая ошибка: не задумываясь, он шел
к своей гибели, ничего не видя, ослепленный гордостью и простодушием. Всем было ясно, что он гоняется за мечтами, преследуя то одну, то другую, не понимая, чем закончится его авантюра, но не сомневаясь, что он может заниматься только одним
делом: защищать свою мечту, всем им казавшуюся несбыточной. Примерно такую речь произнес Лука, а когда закончил,
старый проходимец Гаинса, проводивший ночи за азартными
играми в прибрежном подпольном казино, снисходительно ему
улыбнулся и передал слово прокурору.
Лука сел и до конца заседания не шевелился, как будто его
уже не было в зале, может быть, даже закрыл глаза — присутствующие видели только его спину, плечи и затылок, потому
что он сидел в первом ряду, перед судьей, сидел настолько неподвижно, что казался спящим.
Наступила тишина, затем снова послышался шепот, встал
Куэто со своей неизменной улыбочкой на губах и надменнобрезгливым выражением лица. Он был высокого роста и производил впечатление человека с нечистой кожей и странной
внешностью — возможно, из-за наглой и одновременно заискивающей манеры держаться. Он сразу же заговорил об убийстве
Дюрана. Для того чтобы деньги могли быть возвращены, следствие должно быть завершено. Доказано, что убийца — Йошио
Дасай, это типичное убийство на сексуальной почве. Обвиняемый не признался, но в таких очевидных преступлениях никогда никто не признается, а орудие убийства не нашли потому,
что нож, которым был зарезан Дюран, можно достать где угодно, такими же точно ножами пользуются в гостиничной кухне,

[133]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

к тому же все свидетели говорили о том, что видели, как Йошио
входил и выходил из комнаты как раз в то время, когда было совершено убийство. Йошио, конечно, знал о существовании денег и отнес сумку в подвал в надежде забрать ее позже, когда все
стихнет. Куэто замолчал и огляделся. Ему удалось сменить направление слушаний и околдовать присутствующих мрачными
воспоминаниями о преступлении. Версия комиссара Кросе —
бредовая и, видимо, вызванная расстройством его психики — о
том, что жокей нарядился японцем и убил незнакомого человека, чтобы купить себе лошадь, смешна и заведомо фантастична.
Еще абсурднее выглядит утверждение, будто человек, убивший
незнакомого ему приезжего, взял только те деньги, которые
были ему нужны для покупки лошади, и остальные не поленился отнести в гостиничное хранилище, вместо того чтобы оставить там, где было совершено преступление.
— Письмо и самоубийство, возможно, действительно имели
место, — сказал он в конце. — Но Кросе приучил нас к тому, что
подобные письма он пишет сам во время ночных припадков
бредового состояния.
Куэто сместил акценты и предельно ясно представил юридическую дилемму. Если Лука в роли главного истца соглашается с
тем, что Дюрана убил Йошио Дасай, обвинение пойдет своим чередом, преступление будет считаться раскрытым, и деньги будут
переданы их законному владельцу, сеньору Бельядоне. Если же
Бельядона не подписывает соглашение и оставляет свой иск в силе, дело будет расследоваться дальше, и деньги он не сможет получить долгие годы, потому что никому не удастся завершить это
дело, а вещественные доказательства во время следствия не могут быть изъяты из судебных инстанций. Великолепно. Решение
Луки закрывало дело, поскольку предполагалось, что Дюран
приехал для того, чтобы передать ему деньги.
Лука не сразу понял, о чем идет речь, а когда понял, наверно, почувствовал дурноту и опустил голову. Он не шевелился
целую минуту, и тишина расползлась по залу, как тень. Он-то думал, что речь идет о пустой формальности, и только теперь
осознал, что попал в западню. Казалось, он задохнулся. Любое
его решение означало полный крах. Ему нужно было согласиться с тем, чтобы невиновного человека отправили в тюрьму, если он хотел получить свои деньги, или он должен был сказать
правду и в таком случае лишиться завода. Лука обернулся к сестрам, словно они были единственными, кто мог помочь ему в
этой ситуации. Затем растерянно посмотрел на Ренци, но тот
отвел глаза и подумал, что не хотел бы сейчас оказаться на месте Луки, но если бы вдруг оказался, то не пошел бы на такую
сделку, не согласился бы лгать и сажать на всю жизнь невинов-

[134]
ИЛ 2/2023

ного. Однако Ренци не был Лукой. Никогда прежде Ренци не
видел таких бледных людей, никогда не видел, чтобы кто-то так
долго медлил, прежде чем произнести одно-единственное слово: “Согласен”. В зале снова пронесся ропот, на этот раз другой:
то ли одобрительный, то ли злорадный. У Луки слегка дрожало
левое веко, и он хватался за галстук, словно это была веревка,
на которой его собирались повесить. Но приговор за несовершенное преступление ожидал не его, а Йошио.
Когда собравшиеся стали вставать, поднялся шум, это был
настоящий взрыв радости: сторонники Куэто приветствовали
друг друга, и Ада присоединилась к их группе — Куэто взял ее за
руку и что-то тихо говорил ей на ухо. Только София подошла к
Луке и попробовала его подбодрить. Завод был спасен. Гринго
обнял ее, она долго его не отпускала и что-то тихо ему говорила, словно стараясь его успокоить, а затем проводила в соседнюю комнату, где судья ожидал его для подписания бумаг.
Пока публика расходилась, Ренци продолжал сидеть на месте и видел, как Лука удалялся по коридору, словно боксер, согласившийся стать чемпионом в договорном бою, а это совсем не
то же самое, что согласиться проиграть ради денег: теперь он
уже не был униженным и оскорбленным — тем, кто знает, что
не проиграл, хотя победу у него отняли; он получил свой чемпионский титул путем обмана, и только сам он (да его соперник)
знал, что все это обман, что у него есть лишь иллюзия, будто он
наконец осуществил свою мечту, пусть даже слишком дорогой
ценой. Он шел понуро, будто страшно устал и с трудом передвигал ноги. Его сопровождала, не прикасаясь к нему, только София, но, когда они прошли центральный коридор, она простилась с ним и выскользнула в боковую дверь. Дальше Лука
продолжил свой путь один.
Его подвергли испытанию, как лишенного выбора героя
трагической пьесы; и любое его решение означало полный
крах, не только для него самого, но и для его представления
о правосудии, хотя в конечном счете именно правосудие и
подвергло его испытанию; в тот апрельский день ему, прежде
чем признать поражение, пришлось снова и снова сталкиваться с некой абстрактной сущностью, вооруженной аппаратом риторики и умозрительных конструкций. Вплоть до того
момента, когда он принял один из двух предложенных ему вариантов — он, который всегда так кичился тем, что все его решения были предельно ясны, не вызывали сомнений и опирались на его твердую убежденность и навязчивую идею.
Можно сказать, что он предпочел свое творение собственной жизни и заплатил за это высочайшую цену, но его иллюзия осталась неизменной до самого конца. Лука сохранил вер-

ность своему принципу и погиб, так от него и не отступившись. Гордый и упрямый, он не сразу заметил безвыходную
ловушку, а когда заметил, было уже поздно.
Горожане смотрели, как он в тишине шел по коридору: все
они были его старыми знакомыми и все сейчас выглядели умиротворенными и благодушными, потому что, заставив Луку совершить то, что он совершил — после долгих лет тяжелейшей
борьбы, выдержанной благодаря его демонической гордости, — город все-таки вынудил его капитулировать и теперь мог
сказать, что Лука такой же, как все, и все они такие же, как он,
и могут спокойно проявлять те слабости, которых Лука до сих
пор не проявлял всю жизнь. Ренци заторопился, чтобы попрощаться с Лукой, но не успел и довольствовался тем, что вслед за
ним спустился на улицу. Но самое удивительное, что едва Лука
шагнул на тротуар, как появилась дворняга — скривившаяся,
как обычно, собака комиссара Кросе, которая, увидев Луку выходящим на солнечный свет, бросилась на него с лаем, оскалила зубы, словно собираясь его укусить, бессильно, но с ненавистью, топорща желтую шерсть и напрягая тело, и это было все,
что Лука получил в тот апрельский день.

[135]
ИЛ 2/2023

Когда Ренци пришел на следующий день в заведение братьев
Мадарьяга, обстановка там была мрачная. Кросе в темном костюме и галстуке сидел на своем обычном месте, напротив окна.
Этим утром он съездил в тюрьму Долорес, чтобы до официального уведомления сообщить Йошио, что следствие по его делу
завершено с согласия Луки Бельядоны. “Тюрьма — неподходящее место для жизни, — сказал он, — и уж совсем неподходящее
для таких людей, как Йошио”.
Кросе выглядел подавленным. Лука выплатит ипотеку и
спасет завод, но слишком дорогой ценой; Кросе был уверен,
что дело кончится плохо. Он обладал сверхъестественной
способностью улавливать суть событий и предвидеть их последствия, но ничего не мог сделать, чтобы их предотвратить, а если пытался, подступало безумие. Реальность была
его испытательным полигоном, он не раз предугадывал цепь
еще не свершившихся фактов и дальнейшее их развитие, но
мог лишь ждать, когда они наступят, чтобы проверить себя и
показать, что был прав.
— Поэтому я не гожусь в комиссары, — заключил он. — В работе я отталкиваюсь от свершившихся фактов и додумываю их последствия, но предотвратить их не могу. За преступлением всегда следует преступление. Лука сейчас думает, что приговорил

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

20

[136]
ИЛ 2/2023

не только Йошио, но и меня. Если бы он не согласился на предложение Куэто и не позволил завершить следствие, у меня был
бы шанс в борьбе с Куэто. — Он помолчал и посмотрел сквозь зарешеченное окно на равнину, напротив которой всегда садился.
Тот же неподвижный пейзаж, ставший для него символом собственной жизни. — Но я потерпел фиаско, — сказал он, помолчав, — моя версия преступления никому в этом городе не угодна.
— Но, в конце концов, где же правда?
Смирившийся Кросе взглянул на него и улыбнулся с той
же искрой усталой иронии, которая всегда горела в его глазах.
— Если ты знаешь, как все обстояло на самом деле, значит
ты, парень, начитался детективных романов. Совсем необязательно удается установить последовательность событий, и неправда, что преступление непременно раскрывается. Логики
здесь не существует. Мы пытаемся докопаться до причин и
сделать выводы, но нам не дано узнать все хитросплетения сюжета. Мы отбираем данные, обращаем внимание на отдельные эпизоды, допрашиваем разных свидетелей и продвигаемся вслепую. Чем ближе к центру событий, тем больше
увязаешь в этой бесконечной паутине. Только в детективных
романах преступление к вящей радости читателя раскрываются лихо и изящно. У Куэто иезуитские мозги, он совершает
странные поступки, убивает из служебного рвения. Нарочно
оставляет висячие концы. Зачем он устроил так, что сумка с
деньгами осталась в подвале гостиницы? Был ли старик Бельядона как-то с этим связан? Нерешенных загадок больше, чем
ясных улик...
Он замер, уставившись в окно, погруженный в свои мысли.
— Стало быть, уезжаешь, — сказал он через некоторое время.
— Уезжаю.
— И правильно делаешь...
— Лучше не прощаться, — сказал Ренци.
— Кто знает, — ответил Кросе, и эти слова могли относиться как к его выводам о гибели Тони, так и к возможному возвращению Ренци в город, который он покидал, казалось бы,
навсегда.
Кросе торжественно встал и обнял Ренци, а затем снова
грузно сел и наклонился над своими записями и диаграммами, отрешенный, словно уже отсутствующий.
Пока Кросе еще в силе, Куэто покоя не будет, подумал Ренци, выходя на улицу. История продолжается, может продолжиться, есть несколько возможных зацепок, она не закончена, оно просто временно остановилась. Следствие не имеет
конца, не может считаться завершенным.

[137]
ИЛ 2/2023

Рикардо Пиглья. Просвет в ночной темноте

Спустя некоторое время Ренци получил от Росы Эчеверри
письмо с грустными новостями. Исполняя “прискорбный
долг”, она сообщала, что Лука погиб “в результате несчастного
случая”. Его нашли мертвым на полу завода, и, судя по всему,
это было настолько хорошо спланированное самоубийство,
что его могли принять — при желании — за гибель вследствие
случайного падения со смотровой площадки, где он проводил
свои обычные замеры, как поясняла Роса, для которой этот последний жест Луки стал лишним подтверждением его чуткой
души и чрезвычайной деликатности.
Луку похоронили на городском кладбище, поскольку священник согласился с версией несчастного случая (самоубийц
закапывали рядом с бродягами и проститутками за кладбищенской оградой), на церемонию собрался весь город.
Моросил дождь, один из тех холодных, мелких дождей, которым неделями нет конца. Процессия прошла по центральной улице и поднялась по так называемому Северному склону;
лошади в траурных упряжках размеренным шагом везли похоронные дроги, вереница автомобилей со скоростью пешехода
следовала за ними к центральным воротам старого кладбища.
Фамильный склеп семьи Бельядона представлял собой непритязательную конструкцию, точную копию итальянского
мавзолея в Турине, в котором покоились останки офицеров,
сражавшихся вместе с полковником Бельядоной в Великой войне. Бронзовую дверную решетку, тонкую сетку на стеклах и дверные петли Лука изготовил в семейной мастерской, когда умер
его дед. Решетка, пропускавшая свет, но сделанная на века, открывалась почти без звука. Надгробия Бруно Бельядоны, Лусио,
а теперь и Луки словно воспроизводили историю этой семьи, и
теперь всем троим предстояло лежать рядом. Умирали только
мужчины; старик Бельядона, схоронивший отца и двух сыновей, приблизился к гробу и остановился, чопорный, с мокрым
от дождя лицом. Две его дочери в глубоком, вдовьем трауре подошли к нему, держась за руки. Его жена, лишь трижды покидавшая свою “нору” — и всегда по случаю семейных похорон, — в
темных очках, широкополой шляпе и перчатках, курила в стороне, утопая туфлями в грязи. Позади всех, в длинном белом
плаще, стоял Куэто и наблюдал за происходящим.
Бывший семинарист подошел к сестрам и знаком попросил
предоставить ему слово. Одетый в черное, бледный и хрупкий,
он казался самым подходящим оратором для прощальной речи
над останками того, кто был его учителем и другом.
— Смерть — это пугающий опыт, — сказал бывший семинарист. — И своей всеразъедающей властью она угрожает возможности жить по-людски. Против этой опасности существу-

[138]
ИЛ 2/2023

ют две формы опыта, способные защитить от страха тех, кто
может ими воспользоваться. Одна состоит в непреложной вере в правду, в непрерывной готовности понимать “безусловную необходимость правды”, без которой достойная жизнь
невозможна. Вторая — это намеренная и глубокая иллюзия,
будто жизнь имеет смысл, и этот смысл зашифрован в том,
чтобы действовать праведно.
Он раскрыл Библию и объявил, что прочтет тридцать седьмую строку из главы восемнадцатой Евангелия от Иоанна:
— “Иисус отвечал: Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего”. И Понтий Пилат ему ответил: “Что есть истина? О какой истине говоришь?” А затем он обратился к судьям и
священнослужителям: “Я никакой вины не нахожу в Нем”. —
Шульц поднял глаза от книги. — Лука жил в правде и в поисках
правды, он не был религиозным, но умел религиозно жить. Основной вопрос нашего времени восходит к этой реплике Пилата. А она в неявной форме содержит весь печальный релятивизм такой культуры, которая не знает ничего непреложного.
Жизнь Луки была праведной жизнью, и мы должны проститься с ним, уверенные в том, что его вдохновляла надежда достигнуть смысла своих трудов. Он был достоин этой надежды и
посвятил ей всю свою жизнь. Мы все должны быть ему благодарны за его настойчивость в осуществлении мечты, за его
презрение к фальшивому блеску мира. Его труд был соткан из
материи его мечтаний.
Кросе присутствовал на церемонии, не выходя из машины, не показываясь никому на глаза, хотя все знали, что он
здесь. Он курил, расстроенный, совсем седой, с признаками
“предполагаемого безумия” в светлых глазах. Присутствующие постепенно покидали кладбище, и наконец он остался
один на один с шелестевшим по крыше машины дождем, с монотонно падавшей на дорогу и на могилы водой. И когда ночь
уже накрыла равнину, а темнота слилась с дождем, луч света
прошел перед ним, и светлый круг от прожектора, как белый
призрак, снова и снова пересек сгустившиеся тени. Но вдруг
погас, и не осталось ничего, кроме темноты.

Лаура Янку
[139]
ИЛ 2/2023

Стихи
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Должен признаться, в какой-то момент я задумался: почему в необозримом
море современной венгерской поэзии (статистики в этой сфере, очевидно,
не существует, но я твердо уверен, что в Венгрии людей, обладающих поэтическим даром и поэтическим слухом, гораздо больше — “на душу населения”, так сказать, — чем в любой другой стране) мое внимание задержалось на имени Лауры Янку? Имя это — не из самых громких и не из чаще
всего упоминаемых; ну да, звучит непривычно, больше по-румынски, чем
по-венгерски, — но это же еще не причина...
Задумался — и, кажется, нашел объяснение. Вот оно: стихи Лауры Янку как-то особенно цепляют, когда в них погружаешься, и не хотят отпускать. Они могут быть и очень простыми, как проста, незамысловата народная песня, и довольно трудными для восприятия; но главное, они —
упрямо держат тебя. Держат прежде всего свежестью, нестандартностью,
неожиданностью поэтической логики: даже если ты не сразу понимаешь,
чем обусловлен переход от одного образа к другому (а иногда не понимаешь этого и до конца), глубоко запрятанная, очень субъективная связь интригует, будоражит читательский интерес.
Лаура Янку родилась в Трансильвании (Румыния) и принадлежит к одному из венгерских субэтносов, чанго, живущих в Восточных Карпатах, на

© Iancu Laura, 2014
© Юрий Гусев. Перевод, вступление, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

[140]
ИЛ 2/2023

территории Румынии, Молдавии, Венгрии. Чанго (или чангоши, как их называют в некоторых источниках) многие столетия существовали изолированно от Венгрии, а потому сохранили венгерский язык в его архаическом
виде; при этом они довольно сильно румынизировались (в этом — объяснение “румынской” фамилии нашей героини). Обособленность языка и образа жизни “чангошей” — одна из причин необычности, нестандартности
поэтического мышления Лауры Янку. Но, разумеется, причина далеко не
главная: эта женщина — яркий пример врожденной разносторонней одаренности. Она пишет не только стихи, но и прозу, очерки, публицистику;
она преуспела и в науке: педагогике, этнографии, социологии, даже еще и
в теологии (опубликовала интересные исследования о религиозных воззрениях своего родного народа — чанго).
Поэзии Лауры Янку присуща сдержанная грусть. Конечно, это — субъективная особенность; но мне в этой грусти слышится и нечто очень характерное для данного региона и для данного времени — времени, когда
очень нелегко быть оптимистом... Оптимистом нелегко быть в любое время, скажут мне. Да, наверное; но нам-то в это время выпало жить.

Заклинание
Хоть поздно вечером, хоть ночью, но приди...
Карпат бока снегами запорошены,
лишь стужа, лишь морозы впереди,
Карпат бока снегами запорошены.
Хоть поздно вечером, хоть ночью, но приди!

Плоскости
Тихий дождь моросит. Воскресенье, спускается вечер;
вижу, в соседнем дворе хозяин приехал домой.
Седьмой день, седьмой день пытаюсь
фразу эту продолжить — и никак не могу.
Он, должно быть, с поминок. Скорбь в глазах —
будто лунный свет на сугробах.
Не поймешь, что там, в этом мерцании тусклом.
Сказать бы простыми словами, что у меня на душе.
Улица тянется вдаль, памятью о тебе переполнена,
любви моей плети бесплодные
твое оплетают лицо.
Кто знает, есть ли у него еда на ужин?

Верит ли все еще он в потусторонний мир?
Выйдет ли утречком на крыльцо, как всегда выходил,
посмотреть на рассветное небо?
Еще бы денечек тебе подождать,
пока я фразу эту закончу...

[141]
ИЛ 2/2023

Ангел
Зимним утром в тишине
зябко плачет ветер...
Заглянул бы ты ко мне —
ангела бы встретил.
Третий день его кормлю
жидкой кашкой снежной.
Ночью песенку пою
баюкаю нежно.
Плачет ангел, как чужой:
холодно ему со мной.

Песня
Околица в весенней хляби тонет.
Христос распятый зябнет на кресте.
Босая женщина псалмы поет и стонет,
Моля земного счастья во Христе.
А тоненькая яблонька поодаль,
Напружась, почки тянет к небесам.
И кто-то замер: ох, не рано ль роды?
Ведь — боль! И ночью — иней, не роса...

И ангел, долетев, доклад приносит свой:
Всевышний! Тыщи лет — все те же звуки,
Все тот же плач к Тебе во мгле ночной...

Лаура Янку. Стихи

Господь с небес, сложив устало руки,
Глядит сквозь хмарь: несладок путь земной,
Щепоть — блаженства, горы — боли, муки.

Отныне
[142]
ИЛ 2/2023

Мысленно вижу: усталой походкой
матушка вечером с поля идет.
Мне бы с тобою, понурой и кроткой,
так бы хотелось шагать до ворот!
Вёсны капризны в эрдейских долинах:
с утречка — вёдро, и вдруг — снегопад.
Я бы нас вместе укрыла, накинув
теплый, тобою подаренный плат.
Крепко меня обними у калитки
и помолись обо мне перед сном...
Мама, пока твои живы молитвы,
будет рассвет наступать за окном.

Осенью
В общем-то радости тоже были, грех отрицать.
Пышно цвели хризантемы; ты, выходя из калитки,
обернулся и посмотрел на меня.
Помню по сей день: тучи неуклюже толкались,
чтобы тебя проводить хотя б до угла.
С тех пор я научилась забывать.
Теперь я каждому закату оставляю
пригоршню погребальной скорби.
Слышу, бушует лес. Ни пяди не осталось
покоя в нем. Неправда,
что безграничен мир...
А в октябре луна, как прежде, влюблена.
Таясь в листве опавшей, в переспелом винограде,
она в лунатиках желанье пробуждает...
Уж сколько дней я не молюсь — седею молча.

Волхвование, или Будапешт
Тот, кого ты родил, оказался незрячим, —
ты нежданно его ясновиденьем стал.
Кто тебе посвятил жар души нерастраченный, —
ты тому запечатал навеки уста.
Сбой программы творенья?

Гримаса истории?
Как ни силься понять, не поймешь все равно...
Пост Великий настал. Голубые, просторные,
небеса над тобой — словно в вечность окно.
По Дунаю
от круч и руин Вышеграда,
скрежеща, громыхая, идет ледоход.
Божий храм обступило язычников стадо,
кто спасения ищет, кто взыскует награды,
и, тоскуя, гадает: грядет, не грядет?..
Я тебе свое сердце открываю с любовью,
я с горячей мольбою обращаюсь к тебе:
научи их, убогих, жить и ладить с тобою,
чтить все то, что сберег ты в непосильной борьбе!
Много было нас, сирых, готовых смириться,
видя дым, закрывавший ночами луну.
Я готова взлететь древней огненной птицей
и гортанно кричать, полыхая зарницей:
просыпайся, приветствуй весну!

[143]
ИЛ 2/2023

Фредрик Линдстрём
[144]
ИЛ 2/2023

Два рассказа
Перевод со шведского и вступление Михаила Грачева

Став популярным в 1990-х в качестве комика, Фредрик Линдстрём на рубеже веков снял две кинокомедии, а в начале нового тысячелетия дебютировал с книгой “Самый худший язык в мире”. В 2001 году вышел его второй
фильм “Человек из телевизора” и вместе с ним сборник короткой прозы
“Что целыми днями делают никому не известные люди?”, откуда и взяты
публикуемые рассказы.
Главные темы в творчестве Линдстрёма-писателя — одиночество и отношения между мужчиной и женщиной. Лейтмотивом через его рассказы
проходит ожидание какой-то новой жизни, которая, кажется, вот-вот наступит. А когда новая, настоящая жизнь так и не наступает, приходит понимание, что ожидание и было жизнью. Что путь — это и есть цель и счастье.
Десятью годами позже Линдстрём издаст еще один сборник, который так и
назовет — “Когда же начнется настоящая жизнь?”.

Ад на ужине для парочек

М

АКС и Клара застряли в аду, где к ним в гости на
ужин приходят только парочки.
Почти каждые выходные они сидят за столом с кемто из его или ее друзей и изображают взрослых, и им это не
нравится, но выбраться из ада непросто.
© Fredrik Lindstrnm 2001
© Михаил Грачев. Перевод, вступление, 2023

Не то чтобы они звали гостей исключительно парами, никто
не высчитывает, чтобы гостей приходило четное число — боже упаси заниматься такими глупостями, — но почему-то почти
всегда так выходит само собой. К ним могли бы заглядывать и
одиночки, но у тех редко бывает время на званые ужины. Они,
ясное дело, ходят по барам и знакомятся друг с другом.
Или иногда к ним приходит кто-то из его старинных приятелей, кто-то, кто решил завязать со случайными связями и остепениться. Нужно же всем показать свою новую девушку? Примерно так же сообщаешь всем, что хочешь бросить курить или
похудеть. Когда на тебя смотрят, проще добиться своей цели.
Вот и получается, что в гости к ним чаще всего приходят
парочки.
Впрочем, они любят изображать взрослых. Словно они так
и не смирились с мыслью, что они и правда взрослые и могут сами решать, как им жить и что делать. Хочешь — ешь одну говяжью вырезку, хочешь — отправляйся в путешествие, покупай
новый диван, хочешь — занимайся сексом посреди дня или езжай смотреть летние домики в окрестностях Гнесты.
А хочешь — зови гостей. Глядите, мы взрослые, приходите в гости — выпьем вина и приятно проведем время.
Поцелуи в щечку — это так по-взрослому. Макс даже тренировался, чтобы целоваться при встрече красиво; на первых порах он неловко тыкался губами в волосы или уши, и то если повезет. Несколько раз он целовал у женщин дужки очков. Но
теперь он овладел этим искусством, и дела идут куда лучше.
А быть женатым! Это ведь тоже очень по-взрослому. Макс
любит, когда вокруг него собираются незнакомые люди, например, в магазине, упоминать Клару, свою жену. У него в такие минуты даже немного кружится голова.
Словно им нужно постоянно доказывать, что все это взаправду.

[145]
ИЛ 2/2023

Фредрик Линдстрём. Ад на ужине для парочек

Стоит однажды начать, и завязать с этим делом вряд ли
выйдет.
Ведь так приятно, когда все идеально подготовил: уборка, чистые полотенца для рук, цветы, еда, вино — и вот звонок в дверь.
Макс любит, когда приходят гости, стоять у плиты и пробовать соус. Сразу чувствуешь себя таким взрослым. Непринужденно выходишь в комнату, отпускаешь остроумную реплику, спрашиваешь, не хотят ли гости чего-нибудь выпить.
Конечно же, все хотят чего-нибудь выпить.
Кто откажется от напитка в пятницу вечером, тем более
что это званый ужин для парочек — а что еще делать в гостях,
как не выпивать?

Что они действительно уже взрослые.
И им это нравится.

[146]
ИЛ 2/2023

Макс считает Клару удивительной, она и на самом деле зрелая и взрослая, а вот в себе он порой сомневается.
Не в том, что он взрослый, — уж это он знает наверняка. И
все же его одолевает множество сомнений. Он надеялся, что
они оставят его в покое, но они никуда не деваются.
Да, он взрослый, рассудительный, и он не станет делать
что бог на душу положит.
Быть взрослым — это во многом и значит быть рассудительным. Дети не рассуждают, ребенок может ни с того ни с
сего выбежать на улицу или скормить младшей сестренке
жидкость для мытья посуды. Когда взрослеешь, узнаешь, как
правильно себя вести.
Иными словами, быть взрослым — это понимать, что можно
делать, а что нельзя. Он все это знает, даже если и нечасто об
этом говорит, да и зачем говорить о самоочевидных вещах?
Нужно представляться по имени, когда кому-то звонишь,
нужно жить по средствам,
нужно каждое утро принимать душ и пользоваться дезодорантом,
нужно раз в неделю менять простыню,
нужно пожимать руку, когда здороваешься,
в гости нужно идти с цветами,
а еще нужно смывать воду, чтобы не было слышно, что ты
делаешь в туалете.
Он знает много такого, чего делать нельзя, то, что лишний
раз даже не упоминают.
Нельзя говорить, что ты хочешь по-большому,
нельзя пукать в присутствии других людей,
нельзя ковырять между пальцами на ногах,
нельзя спать с кем попало,
и совершенно точно нельзя спать с несовершеннолетними,
нельзя ругаться, когда разговариваешь с госслужащими по
телефону,
и нельзя вставать из-за стола во время рабочего совещания и спускать штаны.
Все это Макс прекрасно знает. И он пытается убедить себя,
что, когда он воображает, как в самых безумных, нелепых ситуациях выглядели бы разные люди или что бы он хотел вытворить с кассиршой из супермаркета “Грёна Консум”, это
все не всерьез.

Когда он в детстве представлял, каково это — быть взрослым,
он видел себя совсем другим человеком.
Он видел себя взрослым.
Он не думал, что внутри он нисколько не изменится, а
лишь обрастет слоями жизненного опыта, в которых будет
прятаться, как в коконе. Он и представить не мог, что останется внутри точно таким же.
Но вот любуйтесь. Ему двенадцать лет, а он ходит в костюме, у него есть барный шкаф, сигареты, подушки, ковры ручной работы, пот под мышками, говяжья вырезка, ящик с инструментами, холодильник, набитый едой, коробки с конфетами
и журналы, которые лежат на нижней полке журнального столика. Дома у него есть конфеты, и он не съедает их все в один
присест, и еще у него есть спиртное, и он не выпивает все, что
имеется, за один вечер.
Вот только внутри у него сидит тот, кто готов расплакаться, когда он ударяет ногу, проезжает свою станцию в метро
или неправильно запоминает время и пропускает любимую
телепередачу. Он просто научился держать это в себе и никому не показывать.
Ребенок шагает вместе с ним по жизни, куда бы он ни шел.
И он не смеет никому об этом рассказать, ведь остальные-то
стали взрослыми по-настоящему, и только с ним что-то не
так.
Конечно, он не позволяет двенадцатилетнему себе принимать решения, он решает все сам, но пацан то и дело подкидывает ему всякие мыслишки. Интересно, как эта женщина
выглядит без одежды? А что будет, если вот эту непонятную
штуковину засунуть в нос мужчине, сидящему напротив в автобусе? А что, если...

[147]
ИЛ 2/2023

Фредрик Линдстрём. Ад на ужине для парочек

Это все просто шутки ради.
Но это его беспокоит. В любую минуту его могут застать
врасплох: никакой ты не взрослый, ты самозванец, и мысли у
тебя до сих пор дурацкие, как у двенадцатилетнего пацана!
И что он скажет в свое оправдание?
А как расстроится Клара!
Возможно, именно поэтому он так и старается: маринует
куриное филе и что есть сил трясет в шейкере коктейли. Это
своего рода компенсация.
Потому что в глубине души ему все еще двенадцать лет, и
он это знает.
Он никому и никогда в этом не сознается, но с собой он
честен, потому что, хорошенько поразмыслив, пришел к выводу, что это не опасно — никто его мысли не прочитает.

[148]
ИЛ 2/2023

Вообще-то, не так уж это и плохо, что пацан до сих пор с ним.
Что в душе он еще ребенок. Девушкам такое должно нравиться.
В каком-то смысле это логично, что ребенок остается с тобой. А как с ним еще поступить? Неужто оставить в детстве? Несчастный покинутый мальчик, что бы он там делал один-одинешенек? Ясно же, что нужно его защитить и взять с собой во
взрослую жизнь.
Только никому об этом не рассказывать.
Вот Макс и изображает взрослого, сидя за столом с Кларой и
ее друзьями. Он в этом мастер. Он умеет разговаривать как заправский взрослый — о процентных ставках, пенсионных фондах, нелегальных мигрантах — и удивляться тому, что бывают
парни, которые смотрят порно со сценами анального секса.
Все просто восхитительно.
А если людям друг с другом скучно и не о чем говорить,
они говорят о квартирах. О ценах и районах и о том, как найти идеальную трешку. Это неисчерпаемая тема: “Знаешь, у
них была маленькая двушка в районе Ердет, совсем крошечная, и вот он нашел кого-то, кто хотел разменять...”
Вечер идет своим чередом, и всем, кажется, чертовски весело. Мужчины поглядывают друг на друга и без слов друг друга понимают: они нашли своих женщин, с которыми хотят
регулярно спать и которыми хотят хвастать, когда едут в отпуск или на рождественские каникулы.
И двенадцатилетний пацан, сидящий внутри Макса, чувствует себя таким взрослым, что голова идет кругом. Да и все остальные, пришедшие на этот ужин для парочек, чувствуют себя
очень взрослыми. Хотя им, конечно же, не нужно скрывать, что
внутри у них живет ребенок. Они-то взрослые по-настоящему.

Страх всего

К

ОГДА разбивается самолет и разом гибнет много людей, Сесилия всегда радуется.

Радуется она не тому, что кто-то умер. Она счастлива, что
ее самой не было в упавшем самолете.

Хотя ее там быть никак не могло, потому что Сесилия на
самолетах не летает — боится.
Потом ее жутко мучает совесть из-за того, что она радуется,
когда трагически гибнет много людей. Она могла бы подумать об их семьях.
Она и думает.

О маленьких детях с плюшевыми медведями — таких показывают в рекламе на ТВ. Они ждут, когда их отцы-бизнесмены вернутся с других континентов, но те не возвращаются.
Сесилия готова расплакаться, ей кажется, что в какой-то
мере она виновата в случившемся.
Тогда она представляет себе женщину, которая стоит на
балконе и ждет своего возлюбленного; в ее воображении эта
пара — она и Мартин.
Совесть начинает мучать ее еще сильнее, и все же она полагает, что, встреться она с этими людьми, она сумела бы им
объяснить свои чувства.
Ведь дело не в том, что она желает им смерти.
Она вообще никому не желает зла.
Тем более такого.
Это точно.
Дело в том, что сама она летать боится, и, если не будет
авиакатастроф, все решат, что она просто безнадежная трусиха и что ей нужно что-то с этим делать.
А когда случается какая-то беда, Сесилия понимает, что,
наверное, не зря она все-таки сторонится самолетов. Это доказывает, что она не совсем тронулась умом, — наоборот, всех
перехитрила. Как тот человек, который купил на аукционе закрытый ящик, а в нем оказались несметные богатства.
Всякий раз, когда падает самолет, Сесилии словно достается небольшой приз. А ведь я могла сглупить и куда-нибудь
полететь, и могла бы погибнуть.
Сесилия не хочет умирать.
Совсем не хочет.

[149]
ИЛ 2/2023

Сесилия не планировала Мартину ничего рассказывать, но
он уже давно обо всем догадывался, потому что она с трудом
сдерживала волнение, когда затонула “Эстония”. Ее словно
парализовало на несколько дней, она следила за новостями и
читала все, что писали о крушении парома, а нормальный человек так себя вести не будет.
Но в тот раз все было очень осязаемо, ведь и она могла
оказаться среди погибших.
Она несколько раз плавала на пароме в Финляндию. Ей
все время было страшно; она следила за волнами, проверяла
спасательные жилеты и шлюпки, аварийные выходы и сиг-

Фредрик Линдстрём. Страх всего

Когда Мартин узнал, что Сесилия радуется авиакатастрофам,
он едва не сорвался.
Ей нужно лечиться — нельзя такому радоваться, это нездорово, не говоря уже о том, что это мерзко.

[150]
ИЛ 2/2023

нальные ракеты, смотрела, не пьян ли капитан, и не решалась лечь спать, и почти все время торчала на палубе, чтобы
ничего не упустить.
И вот выходит, она волновалась не напрасно — восемьсот
с лишним человек взяли и пошли ко дну. Надо ли удивляться,
что она так оживилась: читала новости, взяла на два дня больничный и не отрывалась от телевизора, когда показывали
родных и близких и тех, кого удалось спасти, — до нитки промокших людей эвакуировали на вертолетах.
Сесилия могла оказаться в их числе; она хладнокровно
прикинула, что, вероятно, выжила бы, хотя бы потому, что
держалась бы рядом со спасжилетами и лодками задолго до
того, как у парома отвалился носовой визор.
Мартин не мог взять в толк, что с ней творится.
С тех пор она была у него на подозрении и наконец, несколько лет спустя, он ей сказал:
— Это чудовищно, что ты так радуешься чужому горю.
И ей пришлось объясниться.
Сказать, что все не так.
Не совсем так.
Тогда-то между ними и состоялся разговор, и он решил,
что ей нужно лечиться.
Она расстроилась и заплакала, хотя она ненавидит при
нем плакать, потому что не хочет выглядеть слабой.
Нельзя радоваться тому, что умирают люди, радоваться надо
чему-то приятному.
Например, когда дурачится комик Роберт Густафссон,
или когда снижают налоги, или когда выигрываешь пять тысяч в лотерею, если такое вообще бывает.
Надо радоваться тому, что у тебя счастливая жизнь, а у Сесилии и правда все хорошо. Но именно потому она и радуется и благодарит судьбу, что хочет жить и не хочет умирать.
А в этом мире столько всего, чего следует бояться.
По мнению Мартина, надо верить в то, что все будет хорошо, но Сесилия никому и ничему не верит. Ни пилотам в самолетах, ни водителям в машинах, ни болтам в американских
горках, ни пожарным сигнализациям, ни будильникам, ни
обычным безалаберным людям, которые говорят что-то вроде:
— Кого волнует, где находятся пожарные выходы? Если
что случится, как-нибудь да выберемся.
Такая у нее в жизни стратегия: никому и ничему не верить.

В общем и целом чувствуешь себя довольно одинокой, если
совсем никому не доверяешь, но это цена, которую приходится платить. Лучше жить, пусть и в одиночестве, чем иметь кучу друзей и людей, которые тебя любят, но умереть.
В этом нет никакого смысла. Понятно, что будут шикарные похороны, с цветами и слезами, но сам ты ничего этого
не увидишь.
Каждому из нас дана всего одна жизнь. И надо крепко за
нее держаться. Как ребенок держится за маму в людном месте, потому что если отпустить руку всего на несколько секунд,
можно потеряться и никогда больше друг друга не найти.
Нужно крепко, очень крепко держаться.
Стоит только представить, что остаешься в толпе совершенно одна, и сразу хочется плакать.
Как-то вечером они смотрели телевизор. Они только что задвинули шторы, чтобы из-за вечернего солнца картинка не
была такой блеклой. И вот тогда Мартин сказал Сесилии, что
ей нужно верить в судьбу. Человек не в силах ничего изме-

[151]
ИЛ 2/2023

Фредрик Линдстрём. Страх всего

Сесилия понимает, что у этой стратегии есть свои недостатки, но если хочешь оградить себя от ужасов этого мира, то
это вполне разумный подход. Ведь Сесилия хочет жить, а
умирать не хочет.
Взять, к примеру, человека, с которым знакомишься в автобусе или в баре. Он может оказаться сумасшедшим, который мечтает тебя убить, или порезать на кусочки, или сотворить с тобой еще какую-нибудь жуть. Так с какой же стати ты
должен этому человеку верить? Зачем так рисковать?
Загвоздка в том, что если она никому не верит, то и Мартину верить не может тоже. Не может верить в то, что он ее
любит, что она вообще для него что-то значит. Она и не верит. Она считает, что он ее терпит только до тех пор, пока не
встретит кого-то получше. А пока сойдет и Сесилия.
Но Мартину, конечно, обо всем этом лучше не рассказывать. На таких откровениях отношений не построишь.
И еще не нужно рассказывать, как часто она думает, что
Мартин может оказаться тайным психопатом. И однажды он
слетит с катушек и захочет ее убить, чтобы расквитаться со
всеми обманувшими его женщинами.
Она не знает, что может случиться. Но под прикроватной
тумбочкой она держит долото, на тот случай, если ей вдруг
придется от Мартина защищаться.
Об этом ей тоже лучше молчать.

[152]
ИЛ 2/2023

нить, даже постоянно оберегая себя от опасностей, потому
что все уже предрешено.
Если суждено человеку умереть, он непременно умрет, как
бы он ни бежал от смерти. Можно исключить из своего рациона все канцерогены, а на голову тебе упадет цветочный
горшок.
— Ну тогда выходит, — сказала Сесилия, — что вообще не
важно, что ты в жизни делаешь.
Это, конечно, не так. Тогда он обращается к Богу — она никогда не думала, что у Бога для всего и вся есть замысел?
Богу она тоже давала шанс, она очень хотела в Него верить. Когда Кент Херстедт и еще одна женщина спаслись от
гибели на “Эстонии”, Сесилия не сомневалась, что в этом
есть какой-то смысл.
Что он был избран, чтобы жить дальше.
У Бога есть для него какая-то миссия, он должен совершить на земле что-то важное. Возможно, он — спаситель, новый Иисус, который явится миру на рубеже тысячелетий.
Ну или хотя бы сделает важное открытие или что-то изобретет.
Понятно же, что он оставлен жить не просто так.
— Мне так сильно хотелось в это верить, — говорит Сесилия, — хотелось, чтобы Бог существовал. Но погляди на него!
Где он теперь? Стал политиком и сидит в муниципалитете
Хельсинборга.

Из классики ХХ века

Гертруда Стайн

[153]
ИЛ 2/2023

Становление американцев
История одной семьи
Фрагмент романа
Перевод с английского и вступление Ольги Брагиной
Под редакцией Анастасии Хлопуновой

Гертруда Стайн (1874—1946) была организатором своего рода “литературного кружка” для молодых англоязычных писателей. Ее квартира на улице
Флёрюс стала одним из центров художественной и литературной жизни
Парижа до Первой мировой войны и позднее.
Стайн принадлежит авторство термина “потерянное поколение” (взятого Э. Хемингуэем в качестве эпиграфа к своему роману “И восходит
солнце”), которым она называла живших за границей американских писателей, часто собиравшихся в ее парижской квартире. К потерянному поколению принадлежит группа, выразившая в своих книгах разочарование в
современной цивилизации, пессимизм и утрату идеалов (Э. Хемингуэй, Дж.
Дос Пассос, Томас Стернз Элиот, Ф. С. Фицджеральд, Э. М. Ремарк и др.).

© Ольга Брагина. Перевод, вступление, 2023

[154]

Из классики ХХ века

ИЛ 2/2023

Как написала Стайн об одном из своих произведений, “читателям оно
может не нравиться, но слова этой книги проникают под кожу”.
Темой для романа “Становление американцев” Г. Стайн выбрала историю двух семей — Денингов и Герсландов — на протяжении нескольких
поколений. Вместе с тем “Становление американцев” — это не история семьи в стиле “Саги о Форсайтах” Джона Голсуорси или “Будденброков” Томаса Манна.
Свой роман Стайн задумывала как историю “каждого, кто когда-либо
мог жить, живет или будет жить” в “пространстве времени, всегда наполненном движением” — эту концепцию она считала типично американской.
Стиль романа напоминает кинематограф, и, хотя в то время Гертруда Стайн
еще не была с ним знакома, в “Американских лекциях” тридцать лет спустя она отметила: “Каждый принадлежит своему времени, наше время, несомненно, — время кинематографа и серийного производства”. Она осознавала масштаб задачи и свою ответственность, чувствовала, что раскрыла
“глубинную природу мужчин и женщин”. “Когда я работала с Уильямом
Джеймсом, — объясняла она позднее, — я поняла одну вещь: литература
занята описанием чего-то одного, но в итоге описывает всё”.
Как объяснила Стайн в лекции “Постепенное создание ‘Становления
американцев’”, ее целью было “заставить почувствовать всех людей одновременно”. Она снова и снова открывала то, что необходимо сказать о людях, повторение сродни фуге, многие предложения в романе начинались с
фразы “Еще раз начнем с того, что...” или “Как я уже говорила...”.
Стайн делит людей на зависимых, независимых и независимых зависимых, “первые сопротивляются воинственной силе в них, вторые нападают,
поскольку это — их естественный способ борьбы”, каждым присущ собственный вид чувствительности, собственная сила и слабость, глупость и
страсть, довольство и меланхолия.
Она пишет о миллионах людей, принадлежащих к каждому из описываемых типов. Все герои — американцы, “старые люди в новом мире, новые люди, созданные из старых... вот что на самом деле есть и что я действительно знаю”.
“Разочарование в жизни, — писала Гертруда Стайн, — это понимание
того, что никто не согласен ни с тобой, ни с теми, кто с тобой воюет”. Роман заставляет задуматься о том, сколько силы и смелости необходимо,
чтобы создать что-то новое.
Мы знакомим читателя с фрагментом из начала романа “Становление
американцев”.

О

ДНАЖДЫ разъяренный мужчина тащил отца по земле собственного сада. “Остановись! — наконец тяжело
простенал старик. — Остановись! Я не тащил своего
старого отца дальше этого дерева!”

Мне всегда казалась редкой привилегией эта возможность —
быть американкой, настоящей американкой — человеком, на
формирование традиций которого ушло едва ли шестьдесят
лет. Нам нужно лишь понимать своих родителей, помнить
бабушек и дедушек и познавать себя — вот и вся наша история.
Старые люди в новом мире, новые люди, произошедшие
от старых — вот история, которую я намереваюсь рассказать,
поскольку этим она в действительности и является, это то,
что я действительно знаю.
Некоторые отцы — которых мы должны понимать, чтобы
рассказать свою историю, — тогда были маленькими мальчиками и пересекли океан со своими родителями, бабушками и
дедушками, которых нам нужно просто помнить. Некоторые
отцы и матери тогда еще даже не появились на свет; молодые
матери — наши бабушки, — которых мы, возможно, видели
лишь однажды, принесли наших отцов и матерей в новый
мир в своем теле — эти женщины из старого мира, достаточно сильные, чтобы их выносить. Некоторые женщины выглядели очень слабыми и маленькими, но даже эти слабые и маленькие женщины были достаточно сильными, чтобы
выносить много детей.
Вот эти мужчины и женщины — наши дедушки и бабушки
со своими детьми, рожденными и нерожденными, — чьи дети
уплыли, чтобы найти им дом; земли были полны женщин, которые привезли с собой много детей, но лишь определенные
мужчины и женщины с находившимися в их телах детьми, которые дали начало многим поколениям, создадут для нас историю развития этой семьи.
Эти женщины поколениями были сильными и выносили
много детей.
Одна была очень сильной и выносила своих детей, а после
всегда была сильной и воспитывала их.
Одна была сильной и выносила своих детей, а после всегда была сильной и страдала вместе с ними.
Одна — кроткая, уставшая женщина — была сильной и
выносила много детей, а после горестно страдала о них, опла-

[155]
ИЛ 2/2023

Гертруда Стайн. Становление американцев. История одной семьи

Сложно исправить дурной нрав, с которым рождаешься.
Мы хорошо начинаем, поскольку в юности наиболее нетерпимы к собственным грехам: ясно различая их в других, мы
неистово боремся с ними в себе, — а затем стареем и начинаем понимать, что эти грехи — самые безобидные из всех грехов; более того, они придают нам очарования — поэтому
борьба с ними утихает.

[156]

Из классики ХХ века

ИЛ 2/2023

кивала их грехи и молила о покое, который, как она думала,
смерть принесет им.
А после была одна милая, хорошая женщина, достаточно
сильная, чтобы выносить много детей; спустя годы она умерла, оставив их, поскольку это было единственное, что, как
она думала, она могла для них сделать.
Эти четыре женщины, приплывшие с ними мужья и дети,
рожденные и нерожденные — те, что были в их телах, — сотворят для нас историю развития этой семьи.
Другие мужчины, женщины и их дети прибывали в разное время, чтобы познакомиться с ними; некоторые — горемыки — не могли понять, как им жить, некоторые мечтали,
пока другие бились над тем, чтобы им помочь, некоторых
покинули их дети, некоторые думали, думали, думали — и
спустя время их дети обретали величие благодаря им; и некоторые из этих мужчин, женщин и детей, находившихся в
их телах, помогут сотворить для нас историю развития этой
семьи.
Первые четыре женщины — бабушки, которых нам нужно
просто помнить, — никогда не встречались друг с другом.
Это их дети и внуки спустя годы бродили по новой земле;
здесь они сначала пытались просто выжить, а потом — разбогатеть или обрести мудрость, встретить друг друга и пожениться — так они создали семью, историю которой мы вскоре расскажем.
Мы, живущие сейчас, всегда ощущаем себя молодыми мужчинами и женщинами. Но когда мы вспоминаем их, тех, кто был
у истоков, мы всегда думаем о стариках и старухах или маленьких детях — так мы их себе представляем, людей, о жизни которых только что думали. Бывает так, что мы много говорим об этом, но в действительности лишь короткое время
ощущаем себя стариками, старухами или детьми. На самом деле эти периоды жизни несущественны для нашего восприятия. Да, мы, всю жизнь ощущающие себя молодыми мужчинами и женщинами, когда вспоминаем о них, о тех, кто был у
истоков, всегда думаем о стариках и старухах или маленьких
детях; так мы их себе представляем — тех, о чьих жизнях только что думали.
Да, легко всю жизнь воспринимать себя и своих друзей
молодыми мужчинами и женщинами; нам и впрямь трудно
почувствовать — даже когда мы много говорим об этом — себя старыми, подобно старикам и старухам, или маленькими,
подобно младенцам или детям. На самом деле эти периоды
жизни несущественны для нас, для нашего восприятия.

[157]
ИЛ 2/2023

Гертруда Стайн. Становление американцев. История одной семьи

Да, еще будучи маленькими детьми мы начинаем ощущать
себя молодыми мужчинами и женщинами. Мы говорим тогда
да, мы дети, но на самом деле не чувствуем себя детьми: для
себя мы взрослые — молодые мужчины и женщины. Мы никогда и не мыслим себя никем, кроме молодых мужчин и женщин. Когда мы начинаем мыслить, мы перестаем чувствовать
себя детьми. Такие маленькие, но такие сознательные! Нет,
чувствовать себя ребенком — словно пребывать в состоянии
между сном и явью, для нас это не может быть реальным, мы
не можем этого осознать.
То же касается и старости: мы утомлены и стары, это отражается на работе и в мыслях, мы много говорим об этом и замечаем, просто взглянув на себя, но на самом деле мы едва ли
стары для себя, в своем восприятии — стары, подобно тем
старикам и старухам, что жили когда-то. Нет, нельзя ощущать
себя старым. Нет, мы всегда должны воспринимать себя и
своих друзей молодыми мужчинами и женщинами. Мы знаем,
что это не так и сами говорим об этом, но воспринимать себя
должны именно так. Быть старыми для себя, ощущать себя таковыми — словно потерять себя, погрузиться в сон. Чтобы
проснуться, мы должны почувствовать себя молодыми мужчинами и женщинами.
Когда ощущаешь себя стариком или старухой, испытываешь ужасное чувство потери себя. Это ужасное чувство, должно быть, похоже на то, как тягостно нас покидает сознание,
когда мы пытаемся уснуть или как оно возвращается сразу после пробуждения. Это должно быть ужасное чувство — ощущать себя настолько потерянными, ощущать себя детьми или
стариками и старухами. Чувство потери может быть едва ощутимым для того, кто не отличается развитым самосознанием,
но, конечно, чувство потери себя есть у каждого, кто ощущает себя очень маленьким или очень старым.
Наши матери, отцы, бабушки и дедушки, да и все остальные в историях и рассказах в нашем восприятии — младенцы,
старики и старухи или дети. Нет, когда речь идет о прошлых
поколениях и минувших веках, мы не можем представлять себе молодых мужчин и женщин. Они жили столь давно, что
должны быть стариками и старухами, или младенцами, или
детьми. Нет, мы не можем думать о них как о молодых мужчинах и женщинах. Таковы лишь мы и наши друзья, подле которых мы живем.
И поскольку ничего не поделать с нашим восприятием, в
своих рассказах мы делаем прародителей стариками и старухами, или младенцами, или детьми. Но для себя мы всегда будем молодыми мужчинами и женщинами.

[158]

Из классики ХХ века

ИЛ 2/2023

А теперь начнем рассказ об этих мужчинах и женщинах,
старых или очень маленьких, которые являются таковыми
для нас, для нашего восприятия.
Одна из этих четырех женщин-бабушек — что всегда стары для нас, поколения внуков, — была милой, хорошей женщиной, достаточно сильной, чтобы выносить много детей;
спустя время она умерла, оставив их, поскольку это было
единственное, что, по ее мнению, она могла для них сделать.
Подобно всем пожилым женщинам, она всю жизнь рожала детей и была верной, трудолюбивой женой для своего хорошего, простого, старого мужа.
Ее муж прожил несколько лет с того дня, как жена умерла,
покинув его.
Он был порядочным, благожелательным, верным, хорошим, простым человеком. Он был честным и завещал детям
быть такими же; он упорно трудился, но так и не добился многого своим честным трудом.
Он был порядочным, честным, хорошим человеком, выполнявшим простую работу. Он всегда был добр к своей жене, ему нравилось, что она рядом и помогает ему, что у них
славные дети. Он любил своих детей и всегда помогал им, но
они быстро стали достаточно сильными и покинули его, а теперь умерла и жена, покинув его, — и он едва ли был нужен
миру и своим детям.
Они были хорошими дочерьми и сыновьями, но его слова
и старческая жизнь уже не были им интересны. Они были
сильны в работе, по-новому воспринимали мир и были полны
идей, как устроить свою жизнь. Так и должно быть, он всегда
говорил им это; он думал, что и впрямь так считает, но все было слишком ново для него, и он не мог к этому привыкнуть.
Жизнь покинула его, но он еще жил. Все это было слишком
ново для него, и жены его больше не было, не было рядом с
ним. Он все время ощущал это, часто вздыхал и наконец отказался от жизни. “Да, — говорил он о своем сыне Генри, который более всех заботился и беспокоился о нем, — да, Генри —
хороший человек; он знает, как устроить жизнь. Да, он всегда
был хорошим мальчиком, но никогда не делал того, что я велел ему. Это вовсе не плохо, никогда я не говорил, что это
плохо, но я не хочу делать вид, что хочу жить. Моя жена всегда делала то, что я велел, ей даже не приходило в голову поступать иначе, а теперь она покоится с миром, и все будто бы
подошло к концу, а я, я не могу заставлять своих детей делать
что-либо. Отныне и во веки веков не скажу я им ничего подобного. Что мне делать с жизнью? Где я могу почувствовать
себя живым? Нет того, кто находился бы подле меня и делал

[159]
ИЛ 2/2023

Гертруда Стайн. Становление американцев. История одной семьи

бы то, что я ему велю. Мне больше нечего сказать своим детям. Я сказал им все, что мог сказать. Да, молодые всегда
смотрят на вещи иначе, и правильно делают, что не слушают
нас; мне уже не повлиять на их жизнь. Как бы то ни было, Генри отлично знает, как жить. Он зарабатывает деньги, и я не
имею права велеть ему зарабатывать как-то иначе. Он зарабатывает деньги, и я никак не пойму, как он может их зарабатывать; он ведь честный, хороший человек, но при этом зарабатывает на достойную жизнь. Да, он имеет право делать то,
что хочет, он всегда добр ко мне, я не могу утверждать иное.
Он всегда добр ко мне и к остальным, часто приходит меня
проведать; но теперь все изменилось. Да, дети покидали меня
и делали все по-другому, но жена моя всегда была рядом”. А затем старик вздохнул и умер, покинув их.
Когда отец умер, покинув его, Генри Денинг был взрослым и довольно богатым для тех времен мужчиной. Да, он и
впрямь делал все по-другому, но сейчас мы воспринимаем его
вовсе не молодым человеком, наживающим богатства; для
нас он — старик, рассказывающий эту историю своим детям.
Сейчас он — мужчина средних лет, рассказывающий эту
историю свои детям, мужчина средних лет, возможно, как и
мы сами; но он, он в нашем восприятии — старик. Да, этот
Генри Денинг и впрямь делал все по-другому. Его поступки и
желания, и потребность в деньгах для ведения добропорядочной жизни, и его привычки — совсем другие.
Удивительно, что люди забывают, как однажды начали
жить по-другому. Мужчина вроде Денинга никогда не смог бы
вспомнить, каким он был в ранней молодости, — теперь, когда он построил свою жизнь и приобрел привычки, все воспринимается совсем по-другому. Он часто говорит об этом,
как все мы говорим о детстве и старости, и боли, и сне, но все
это уже не может стать для него реальным.
Теперь от жизни ему нужно совсем другое. Нет, это не он
и не они сделали все по-другому; они помнят смирение, но не
помнят бедности, необходимости себя обслуживать, стремления к комфорту, словно в их жизни не было ничего подобного. Нет, нельзя сказать, что они не хотят об этом вспоминать.
Напротив, им нравится вспоминать и рассказывать, и больше
всего — рассказывать своим детям, кем они были и что делали, как добились другой жизни и как хорошо для детей, что у
них сильный отец, который сделал так, чтобы у юнцов было
все.
Да, они долго и часто говорят об этом, но сказанное все
равно не является для них реальным — даже когда они говорят. Нет, оно не кажется им реальным, не то что молодым —

[160]

Из классики ХХ века

ИЛ 2/2023

они-то не испытывают ничего подобного. Они воспринимают сказанное сквозь страх, поэтому для них все реально. Старики не испытывают подобного страха и собственные слова
воспринимают как нечто смутное и далекое, как бывает у младенцев, или детей, или стариков и старух.
И отец Денинг постоянно говорил об этом. Он делал все,
что мог для себя и своих детей. Он был хорошим и честным
человеком, этот Генри Денинг. Он был сильным и богатым, и
добродушным, и уважаемым, и демонстрировал это всем своим видом — видом, из-за которого молодые люди думают, что
старшие очень стары, — и он любил рассказывать детям, как
делал все для того, чтобы у них все было, и им не пришлось
работать, чтобы сделать все иначе.
“Да”, — частенько говаривал он своим детям, окидывая их
пронзительным, долгим, оценивающим взглядом, из-за которого отцы кажутся своим детям столь старыми и устрашающими. Не то чтобы он, Денинг, казался устрашающим своим
детям, но есть в голосе мужчины колючесть, внушающая его
детям страх, и этот пронзительный, прищуренный, отсекающий взгляд незнакомца — взгляд старика, внушающий страх
молодым мужчинам и женщинам. Только лишь благодаря
долгой совместной жизни на равных жены знают, что в них
нет ничего угрожающего, но молодые не живут с отцами на
равных так долго, и им не избавиться от этого чувства. Нет,
они могут избавиться от него, но лишь когда поймут, что старик стал дряхлым и немощным. Но почти всем детям, молодым мужчинам и женщинам взгляд старика внушает страх.
Нет, повторяем, нельзя сказать, что Денинги в полной мере испытывали это чувство. Их мать знала — вероятно, благодаря жизни на равных, — что не было в их отце ничего угрожающего, и благодаря ей они почти избавились от этого
чувства. Но стоило ему заговорить о былом и о том, что он
для них сделал, — и они чувствовали, как внутри зарождается
страх. В такие минуты он казался им очень старым, и они замирали под его пронзительным, прищуренным, проникающим под кожу взглядом незнакомца.
“Да, — частенько говаривал он своим детям. — Да, скажу я
вам, дети, в беззаботные времена вы живете, ничего не делаете! Да что там! Думаете, у вас всегда будет все, что вы захотите? Да, полагаю, у вас будут ваши лошади, и ваши учителя, и
ваша музыка, и ваши наставники, и всевозможные новшества, — но ничего-то вы не сможете сделать сами, все нужно делать за вас; да, дети, в беззаботные времена вы живете и ничего не делаете. Да, когда я был мальчиком вроде Джорджа —
этого ни к чему непригодного летняя, — все было по-другому.

[161]
ИЛ 2/2023

Гертруда Стайн. Становление американцев. История одной семьи

У меня не было всех этих новомодных безделушек, но я зарабатывал на жизнь и всему учился сам. Да что там! Да, скажу я
вам, вы и не представляете, в какие беззаботные времена живете, дети, живете — и ничего не делаете. А моя бедная матушка — пусть покоится с миром! — у нее не было своего дома и
слуг, как у вашей матери. Да, у вашей матери есть все, что я
смог ей дать; нельзя сказать, что она не заслуживает этого,
мисс Дженни — лучшая женщина из всех, что я знаю, и пусть
ее жизнь будет настолько легка, насколько это возможно; но
вы, дети, вы до сих пор не сделали ничего, чтобы заслужить
всего, что досталось вам так легко. Да, скажу я вам, не думаю,
что вы, избалованные вашими новомодными безделушками,
смогли бы работать так же тяжело, как ваш отец работал когда-то. Нет, все эти новшества никому не принесут добра. Ну
же, скажите мне — вы ведь так любите мне все растолковывать, — объясните, что вы хотите получить от этой вашей дорогой, современной жизни? Ну же, расскажите, что будете
делать, чтобы я смог вас понять. Вы же знаете, я преуспел в
заключении удачных сделок, у меня всегда была репутация успешного коммерсанта, и мне хочется знать, что я получу за
свои деньги, — а вы, дети, стоили мне немалых денег! — расскажите, я с удовольствием вас послушаю; просто расскажите, что вы собираетесь делать, чтобы компенсировать эти затраты? Что, что все эти новшества могут вам дать?”
Дети смеялись: “Видите ли, пока нельзя сказать точно,
сэр, — отвечали они, — ведь все может измениться, но, думаю,
для чего-нибудь мы сгодимся!”
“Нет, вы, дети, ни для чего не сгодитесь — это подсказывает мне здравый смысл”, — отвечал мистер Денинг, пронзительно глядя на них. Он бросал им вызов; ему, как и им, это
нравилось, дети распалялись против него; это была извечная
борьба — борьба молодых, обладающих скрытым потенциалом, и стариков, гордящихся достигнутым.
Этот отец гордился своими детьми, но в то же время чувства его были полны укора. Его жена, которая жила с ним на
равных, не придавала этому значения; но молодые, сколь бы
часто он ни укорял их, каждый раз слушали его, будто в первый раз, поскольку знали, что начинается новая борьба за
возможность продемонстрировать ту силу, что они отчетливо различают внутри.
Но они всегда испытывали едва уловимый страх, который
испытывают даже молодые мужчины и женщины под пронзительным взглядом старика, — страх, что таится глубоко внутри; вероятно, старик знал, как его взгляд действует на окружающих, но он стремился использовать все, что могло

[162]

Из классики ХХ века

ИЛ 2/2023

привлечь внимание молодых. И тогда появлялось какое-то
сильное чувство... но оно ускользало от него — и молодые сохраняли решимость продолжать борьбу. Поэтому они сидели
и слушали отца.
Его жена, что жила с ним на равных — подобное иногда
случается с женщинами, — не испытывала подобного страха,
когда он говорил об их жизни, да и потом, это всего лишь разговоры о том, как он считает нужным жить, — поэтому она
его не слушала: пропускала подобные речи мимо ушей или
уходила, когда он начинал их. Но дети всегда оставались и
слушали его. Они были полны решимости рассказать ему о
своей новой жизни. Но он не слушал их и продолжал говорить о том, чего добился и что о них думает.
“Нет, скажу я вам, дети, я не думаю, что вы для чего-то сгодитесь. Нет, вы никогда не научитесь зарабатывать на
жизнь — я же видел, как мужчины нынче работают. Ну что,
что вы знаете о тяжком труде, если можете только болтать?
Да что вы можете знать о нем, если ничего не делаете, — я и
не замечал, чтобы вы пытались трудиться! Нет, вы слишком
финансово образованы и одурманены литературой, чтобы
чего-то достичь, и вам всегда будет хотеться большего, но вы
никогда ничего не будете делать, и вам всегда нужен будет
тот, кто сделает все за вас. Я всегда говорил вашей матери,
что она балует вас, но она все равно настаивала на том, что у
вас должно быть все — даже то, что вам вовсе не нужно. Нельзя сказать, что я осуждаю вашу матушку, Мисс Дженни — лучшая женщина из всех, что я знаю, но она слишком добра к
вам, потому и избаловала вас, дети, ведь так всегда поступают
женщины — все отдают своим детям; но это не приносит им
пользы и не помогает заработать; да, скажу я вам, дети, в беззаботное время вы живете и ничего не делаете. Вы думаете,
что сможете добиться успеха благодаря этой вашей начитанности, которой так гордитесь? Ничего, через несколько лет
посмотрим, кто был прав, — тогда-то вы мне и покажете, чем
вам помогли все эти новомодные безделушки и ваша образованность — все то, что так нравится вам и вашей матушке. Да,
именно так, поживем несколько лет — увидим, как вы справитесь. Мне никогда ничего не доставалось так легко, как вам,
дети; мне всего пришлось добиваться самому. Да, я постоянно говорю вам об этом, но вы думаете, что знаете все сами, и
никогда меня не слушаете. Да, я жил совсем по-другому. Да,
когда я был младше Джорджа, а мой брат Адольф был не старше крошки Гортензии, мы покинули дом и направились сюда.
У нас было так мало денег, что вся семья не могла сесть на
один корабль; помню, как мы с Адольфом тосковали, когда

покинули дом. Помню, как в большой, бедно обставленной
комнате ждали, когда нам выдадут билеты, и услышали имя
отца из уст одного мужчины. Мы не решались заговорить с
сидевшими рядом мужчинами и не были знакомы с тем, кто
нас узнал, но все же почувствовали себя немного лучше. Да,
скажу я вам, юнцы, в беззаботное время вы живете и ничего
не делаете. Много лет прошло с тех пор, и жизнь теперь совсем другая. А моя бедная матушка, — пусть покоится с миром! — у нее не было большого дома и слуг, как у вашей матери — ей я дал все, чего она желала и что только можно купить.
Нет, у моей бедной матушки — пусть покоится с миром! — все
было иначе. Тебя назвали Джулией в ее честь, но ты — да и никто из вас, дети, — на нее не похожа. Да, моя матушка была хорошей, крепкой женщиной — пусть покоится с миром. Нет,
вы на нее не похожи; она могла сделать больше, чем нынче
могут сделать все ее внуки вместе взятые. Да, она была прекрасной женщиной, ваша бабушка, — пусть покоится с миром! Она заботилась о своих детях — нас тогда было десять, —
шила нам одежду, стирала, а в свободное время делала мятные конфеты, которые продавали самые маленькие. Ваша бабушка была прекрасной, славной женщиной, не такой, как
вы, дети; вы-то никогда ни на что не сгодитесь. Да! Знаете, я
был лишь немногим старше лентяя Джорджа, когда моя бедная матушка — пусть покоится с миром! — умерла, и мы остались здесь, десятеро детей, и нам пришлось обходиться без
нее; мой отец был честным, порядочным человеком, но он не
умел зарабатывать и не мог помочь своим детям. Поэтому
если нам чего-то хотелось, приходилось узнавать, как это получить. А у вас, дети, все по-другому, у вас есть все, что вы
только можете пожелать, а вы даже не можете поработать и
доказать, что заслуживаете этого. Да, у вас есть ваша литература, и ваши новшества, и образование, и вы все говорите
мне, как хорошо разбираетесь в жизни, а я вам отвечаю: посмотрим, чем вам помогут все эти новшества. Посмотрим,
сможете ли вы добиться больше, чем те, кто тяжело трудился,
продавал конфеты и делал все, чтобы заработать. Ладно, хорошо, я готов молча сидеть и наблюдать, как вы со всем справитесь. Я наблюдаю, и если вы на что-то сгодитесь, я узнаю об
этом. Так и знайте: теперь я все время наблюдаю за вами”, —
и, закончив, он уходил, и вслед ему раздавались их возгласы:
“Ладно, сэр, просто подождите — и сами все увидите!”

[163]
ИЛ 2/2023

Сказки нашего времени

Ольга Шайнпфлюгова
[164]
ИЛ 2/2023

Сказки
Перевод с чешского Александра Драгомирова

Малодушная принцесса

В

одном чудесном королевстве правил добрый король с
королевой, и родилась у них дочка. Когда принцесса
появилась на свет, около ее колыбельки явились три богини-пророчицы и стали держать совет, чем одарить королевскую дочь. Наконец старшая из них провозгласила: “Да будут у
тебя волосы густые, длинные, тонкие, золотистые и яркие,
как солнце!” Вторая добавила: “И пусть всегда их будет столько, сколько мы дадим их тебе, ни больше ни меньше, и будут
они венчать тебя, как золотая корона, которой будут добиваться многие мужи!” Третья старая угрюмая богиня, собрав
морщины на челе, долго думала и наконец твердо и сурово изрекла: “Согласна, пусть они не будут ни прибавляться, ни убавляться, но смотри, дитя, чтобы их не стало меньше по твоей
вине, ибо сколько волос на твоей голове убудет до тридцати
твоих лет, столько несчастий падет на твою голову!” Король
находился рядом и удивился загадочному пророчеству богинь,

© Mladа fronta, 1971
© Александр Драгомиров. Перевод, 2023

[165]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Малодушная принцесса

но покорнейше поблагодарил их, а когда они удалились, рассказал обо всем королеве.
Первое предсказание исполнилось вскоре. Голова девочки быстро покрылась золотистыми волосами. Через несколько месяцев волосы заполнили всю колыбельку. И вот ей уже
три года, но она не знала, что такое детство; ни пошалить, ни
порезвиться она не могла из-за своей красивой золотой короны волос. За ней повсюду неотступно следовал паж с оранжевым пером на шляпе и носил за ней, словно фату, ее золотой дар. Потом волосы перестали расти, а принцесса росла,
росла и выросла. Теперь волосы, словно золотой дождь, спадали по спине, едва не касаясь земли. Звали принцессу Форзиция.
Форзиция, дети, это такой красивый куст, у которого весной на голых, еще без листочков, ветках распускаются яркие
золотистые цветы, похожие на звезды. Об этих цветах рассказывают много удивительных историй. Вот одна их них.
Раньше на небе светили золотые и серебряные звезды. Золотые звезды гордились собой и свысока смотрели на серебристых сестер. Господь наставлял их жить в согласии, но
звезды одного рода — женского, и единодушие давалось им с
трудом. Господь прогневался на высокомерие золотых звезд
и запер их в небесной кладовой. Серебряные звездочки продолжали мирно светить над землей, над лесами и их обитателями. О золотых звездах все как-то позабыли.
В те времена Господь сотворил много хорошего для людей, потому что они больше любили друг друга. И наградил
Господь землю новыми цветами, растениями, чтобы они радовали людей и вызывали у птиц желание петь. Почти все растения наделил он густой листвой и яркими цветами, только
один оголенный куст скромно и безропотно ожидал своего часа. Терпение приносит свои плоды. Господь вспомнил о нем и
призадумался, чем бы одарить смиренный кустик. Подумал
Господь о золотых звездах, что без дела томились в небесной
кладовой, и решил, что возвращать их на небо нельзя, потому
что опять начнутся раздоры. Отворил Господь кладовую, взял
горсть золотых звезд и высыпал их на голые ветви куста. Куст
засиял от такого роскошного убранства и поклялся беречь
этот божественный дар, павший на землю.
Зимой звездные цветы форзиции блекнут и исчезают, зато весной солнце, верховное светило нашего мироздания,
повелевает кусту зажечься, и он вспыхивает множеством ослепительных золотых огней, которые притягивают взоры
людей к земле, к их садам, паркам, пробуждают радостное веселье и благодарность Творцу за эту волшебную красоту, от-

[166]

Сказки нашего времени

ИЛ 2/2023

влекают их тем самым от созерцания серебряных звезд на
небе.
Вот, дети, рассказ о форзиции. Его поведала принцессе и
королю старенькая няня. Королю история так понравилась,
что он приказал весь парк засадить этими чудесными кустами.
Каждую весну принцесса наблюдала, как распускаются волшебные цветы.
И вот принцессе исполнилось восемнадцать лет. Красота
ее была неописуема. Многие принцы и князья сватались к ней.
Каждую весну королевский парк утопал в золоте цветов.
Каждый полдень принцесса выходила в парк, где фрейлина
расчесывала ей волосы, расчесывала осторожно, не торопясь, чтобы ни один волос, не дай бог, не упал с ее головы.
Королева всегда находилась рядом и по окончании церемонии внимательно осматривала гребень.
Однажды в замок прибыли много благородных рыцарей
просить руки принцессы, и среди них рыцарь из одной восточной страны с волосами длинными, черными и блестящими, как вода ночью в пруду королевского парка. Вместо дорогих подарков он положил к ногам принцессы черную лилию,
и принцесса сразу безумно влюбилась в него.
Принц почувствовал себя счастливейшим человеком. Начали готовиться к свадьбе. Король приказал строить новый
добротный замок из черного камня, как того хотела принцесса, ведь черный цвет прекрасно сочетался с цветом ее золотых волос.
Дни напролет сидел принц у ног принцессы, молча любуясь ею, а если и говорил, то только о ее прекрасных волосах,
которые, по его словам, словно солнце, озарили всю его
жизнь. Форзиция находилась на седьмом небе от счастья, но
иногда она думала, что принц вряд ли полюбил бы ее, если бы
не чудесные волосы. К счастью, волосы больше не росли, их
не стало меньше и они были так же хороши, как тогда, когда
паж носил их за девочкой-принцессой.
Но вот однажды... Утром, как всегда, фрейлина причесывала Форзицию в благоухающем цветами саду, наполненном
пением птиц. Принцесса посматривала на себя в зеркало,
принц сидел у ее ног, прикрыв глаза рукой, будто глядел на
солнце, а королева-мать следила за движением гребня в руке
фрейлины. И вдруг лицо принцессы стало белым как мел.
Что это? На левом виске меж золотых волос проявились
три седых волоса. Кровь застыла в жилах принцессы, от испуга она не могла вымолвить ни слова, она боялась, что теперь
принц, которого она полюбила, разлюбит ее. И когда ей показалось, что никто не смотрит на нее, она вырвала седые воло-

[167]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Малодушная принцесса

сы и бросила их на землю. Но королева все видела и пришла в
ужас. Она рассказала принцессе и ее возлюбленному, какую
судьбу предрекли пророчицы Форзиции. Бледность залила
лицо принца, и лицо принцессы побелело еще больше. Они
бросились искать волосы. И тут с дерева к ногам принцессы
слетела серенькая пташка, подхватила волосы и — ф-р-р.
Королева застыла от страха. Принц с принцессой бросились в погоню за птичкой, но где там. Принц несколько раз
порывался воротиться, но принцесса в отчаянии твердила,
что должна во что бы то ни стало вернуть все три волоса, иначе впереди ее ждут три больших несчастья. И они продолжали бежать через поля, через леса. Продираясь сквозь заросли
кустарника, принцесса не замечала, как из-за трех золотых
волос на ветках и колючках кустов теряет их еще больше.
Птичка, словно дразня их, все время летела перед ними, и
они через холмы, по каменистым полям все бежали и бежали
за ней. Принцесса чуть не падала от усталости. Принц из милосердия не покидал ее, он бежал рядом, поддерживал ее.
Они останавливались, только чтобы напиться воды из озорных ручейков, и, освежившись, бежали дальше.
Наконец впереди за темным лесом им открылась широкая
равнина, белая, безмолвная, как пустыня; ни деревца, ни камня, только белый-пребелый песок. Когда они подошли к краю
равнины, то увидели, что это не песок, а седые волосы, которые выдергивали из своих причесок малодушные женщины, а
чаще всего малодушные мужчины. Над равниной кружились
серые птицы, подобные той, за которой они гнались. Птицы
улетали куда-то, возвращались с полными клювами седых волос и бросали их на землю.
Над ними с пустым клювом пролетала та самая птица,
принцесса узнала ее и поняла, что она уже бросила ее волосы
на белую пустыню. Принцесса и принц, ползая на коленях,
начали перебирать седые прядки в надежде найти украденные птицей волосы принцессы. Они, не знавшие труда, перебирали пряди волос до боли в руках. Ночью они спали на белой власяной равнине, а утром вновь начинали поиски.
Каждый день бесшумно прилетали серые птицы и сбрасывали на белую равнину седые волосы — бледные знаки старения человека.
От рассвета до заката, без отдыха, не говоря друг другу ни
слова, искали они утрату. Но принцесса взглянула на сгорбленную спину принца и увидела, что волосы у него не черные,
а такие же белые, как равнина. Принц тоже посмотрел на
принцессу и застыл. Глядя на белую голову принцессы, он догадался, что лет им уже — два раза по тридцать.

[168]
ИЛ 2/2023

Они стояли рядом, дряхлые, седые, с опустошенными душами, в которых все было так же мертво, как на этом белом
острове старости. Стояли молча, осознавая, что искать то,
что предотвратит невзгоды, когда половины волос на голове
принцессы уже нет, а те, что остались, белы, — бесполезно.
Они поняли, что дни их сочтены. Нет слов, чтобы передать все
те несчастья, которые пали на их головы из-за потери
нескольких волос.

Посох бродяги

Сказки нашего времени

В

СЮ жизнь ходил старый бродяга по белу свету. Ничегото он не имел, кроме рваных штанов, дырявой шляпы и
посоха. Свою страну он прошел вдоль и поперек, знал
все стежки-дорожки, каждый стожок в поле, каждый источник питьевой воды, знал все ручейки, где можно умыться, и
сараюшки, где можно перезимовать. Ради дороги он готов
был терпеть любые муки, лишь бы не привязывать себя к жилью. Он нигде не искал пристанища, потому что земные просторы и горизонт кружили ему голову и постоянно манили
его. Задержавшись немного на одном месте, он начинал думать, что прежнее было лучше.
Однажды он почувствовал, что силы покидают его. Он добрел до первого попавшегося дома и попросил о помощи. Хозяева отвели его на сеновал. Там он зарылся в сено и в изнеможении слег. Когда ему полегчало, он понял, что для настоящего
бродяги он уже стар и немощен. И он остался в деревне пасти
коров, а чтобы не соблазниться бродячей жизнью, пошел к лесу
и по пути бросил посох куда подальше. После этого тоска по горизонтам и тяга к дороге оставили его в покое.
Как-то раз пришли в лес ребята из местной школы и разбрелись кто куда: девочки собирали лечебные травы, мальчики ловили бабочек. Потом они перекусили тем, что взяли с
собой, и засобирались домой.
Их учитель был человек строгий и педантичный. Он во
всем поддерживал порядок, и дети слушались его с полуслова.
Звали его Косек, а жена его была с ним строга так же, как он
со своими учениками.
— Все быстро собираемся — и домой! Скорее строиться! —
скомандовал он. Мельком взглянув на девочек, он пересчитал
мальчишек, все ли здесь, и тридцать озорников тронулись в
путь. Учитель шагал сбоку и покрикивал, чтобы все шли в ногу.
— Быстро-быстро, мы опаздываем, скоро начнет темнеть,
а мне еще дома проверять ваши тетради!

[169]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Посох бродяги

Они бодро шагали, и, когда подходили к повороту дороги,
за которым заканчивался лес, учитель подхватил палку, брошенную здесь бродягой, и хотел отбросить ее подальше, чтобы никто не споткнулся. Держа палку в руке, он сделал пару
шагов, приостановился, окинул взглядом голубой лес и весело крикнул:
— Ступайте домой, ребята, теперь вы сами дойдете без меня, а я еще немного поброжу.
Мальчики удивленно переглянулись, девочки перестали
щебетать. Ребята, подталкивая друг друга, отправились в село, оглядываясь на ходу вслед учителю, беззаботно удалявшемуся с палкой в руке обратно в лес.
— Должно быть, забыл что-нибудь, — предположил мальчик, шедший последним.
— Или потерял, — решил другой, и ребята, не оглядываясь
больше, потому что учитель скрылся за поворотом, пошли
дальше.
А учитель шел, сам не ведая куда. Ему было все равно. Душой его овладело одно желание, занозой вонзившееся в сердце, идти и идти за горизонт. Он не замечал, что уже темнеет,
и думать забыл, что дома его ждет строгая жена и накрытый в
точно положенное время стол. Он забыл об учениках, забыл
об уроках. Он ощущал в себе легкость восемнадцатилетнего
юноши, и глаза его смотрели только вперед. Кончалась одна
дорога, он сворачивал на другую и шел дальше, думая о том,
как прекрасен мир, когда человека ничто не тяготит и он избавлен от повседневных забот. Его не волновало, доберутся
ли ученики до дома. Он даже затянул народную песенку, которую прежде, как человек строгих правил и застенчивый, стыдился петь. С песней шагалось легко и весело — раз-два, раздва.
Так он подошел к деревне, но не остановился, а двинулся
дальше, несмотря на сгущающиеся сумерки. На небе уже высыпали звезды, а ему и в голову не приходило, где он будет ночевать. Вот и месяц показался и осветил дорогу, а он и думать
забыл о возвращении домой. Он твердо знал одно: завтра он
пойдет дальше. Ни ноги у него не болели, ни душа.
Денег у него с собой было совсем мало. Постоялые дворы
уже позакрывались, но его это ничуть не беспокоило: ничего,
мол, найду, где поспать. Ночь опустилась черной птицей, накрыв своими крыльями поля, луга и леса. Пристойный господин учитель, у которого костюм всегда был чист, а воротничок рубашки всегда сверкал белизной, сейчас спокойно
растянулся на меже, прогретой днем летним солнцем, и заснул, не думая ни о доме, ни о школе.

[170]

Сказки нашего времени

ИЛ 2/2023

Утром дети явились на занятия, а учителя нет. Прозвенел
звонок, а стул учителя по-прежнему пустовал. Ученики загалдели, начали бегать по партам. Шум поднялся такой, что из
соседнего класса в гневе прибежала учительница и после отчаянных попыток утихомирить ребят бессильно махнула рукой и отпустила всех по домам.
А после занятий она наведалась к учителю домой, чтобы
узнать, что с ним случилось и почему он не пришел на занятия. Жена учителя Косека сидела за накрытым к ужину столом. Глаза у нее были заплаканные и красные от бессонной
ночи.
— Еще вчера он не вернулся домой. Не знаю, что думать,
что могло случиться, — выдавила она из себя, глотая слезы, и,
когда учительница ушла, дала себе слово, что, если он вернется, она будет обходительна и добра с ним.
Утром учителя разбудили птицы. Он открыл глаза, сладко
потянулся, вскочил на ноги и спустился к ручью умыться. Холодная вода освежила его и оживила память. Он вспомнил,
что с ним случилось, и похолодел от страха и стыда. Что скажет жена? А школа? Он понял, что нужно немедленно возвращаться. Стряхнув травинки с брюк и пригладив волосы, он
схватил палку, чтобы бежать во весь дух домой, и... тут же обо
всем позабыл. Он посмотрел очарованными глазами на голубое небо, повернулся и зашагал в противоположную от дома
сторону, уходя все дальше и дальше в неведомую даль. Он
хоть и проголодался, но меньше всего думал о хлебе насущном. Он постучался в первый попавшийся на его пути дом и,
ничуть не смущаясь, попросил кусок хлеба. Увидев приличного вида человека, хозяева, конечно, удивились и дали ему еще
и крынку молока. Учитель поел, сердечно поблагодарил их и,
взяв посох, двинулся дальше.
Следующую ночь он провел в стогу сена, потому что моросил дождь, а жилья поблизости нигде не было видно. Утром
он стал похож на чучело: костюм мятый, в волосах полно соломы, но это ничуть не омрачило его радости от предвкушения дороги. Он пришел в село, о котором раньше ничего не
слышал, поскольку оно находилось далеко от его дома. Он
шел по главной улице, высматривая дом побогаче, куда можно было бы напроситься на обед, и вдруг увидел, как прямо на
него несется свирепый бык, который сорвался с привязи. За
ним с дикими криками, свистом и гиканьем, размахивая руками, бежали мальчишки. Но где там, им ли догнать разъяренного быка?!
Учитель побледнел. Он знал, на что способен такой взбесившийся зверь. Он со всей силы замахнулся на быка, но по-

[171]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Посох бродяги

сох выскользнул из ладони и улетел, а учитель в мгновение
ока прыгнул за куст акации. Бык пронесся мимо и помчался
дальше. Учитель, облегченно выдохнув, утер пот со лба. Он
избавился от опасности, а заодно и от посоха, который залетел неведомо куда. Учитель даже не вспомнил о нем. Он удивленно посмотрел вокруг, словно только что проснулся и никак не мог взять в толк, где он и что с ним произошло. Он
стоял в растерянности и со страхом думал: уж не лишился ли
он разума? Запустив пятерню в волосы, он начал вычесывать
солому и прочий сор из головы, отряхнул пыль с мятой одежды и вежливо обратился к селянам с просьбой показать дорогу в его родную деревню. На поезд денег у него не было, и он,
сгорая от стыда из-за того, что с ним случилось, тронулся в
обратный путь пешком. Он шел днем и ночью. Проситься на
ночлег к незнакомым людям он стеснялся и всю дорогу клял
себя почем зря. Кроме того, возвращение пугало его. Не успокаивало и то, что он намеревался, вернувшись домой, честно
рассказать обо всем.
Когда он наконец добрался до дома, вид у него был такой
измученный, что никто не решился о чем-либо расспрашивать его и все оставили его на время в покое.
— Не знаю, что на меня нашло, вот и отправился гулять по
миру, — устало оправдывался он, и все решили, что у него, как
говорится, просто сдали нервы.
Расчудесный посох подобрал пожилой крестьянин по
имени Штипал, который завтра намеревался идти на выборы
старосты деревни. Он не сомневался, что выберут именно
его. Жена втайне от него уже напекла пирожков, калачей,
трубочек с кремом для гостей, которые непременно явятся
поздравлять нового старосту, ее мужа.
Штипал был не молод, но еще крепок; любил посидеть за
кружкой пива, хотя последнее время старался беречь себя,
потому что его начинала мучить одышка. И вот у него, как назло, убежал бык. Забыв о своем брюшке и про одышку, он вместе с добрыми соседями помчался за быком и, с трудом переводя дыхание, изрыгал все известные ему проклятия. Он
боялся, что задохнется, и в какой-то момент подумал, что это
плохое предзнаменование перед завтрашним днем.
Бык на мгновение приостановился, довольный тем, как
турнул учителя, нагнав на него страху, и забегал кругами.
Мужчины осторожно смыкали кольцо вокруг быка, и тут
Штипал подхватил брошенную учителем палку и с радостным
криком погнал было беглеца в хлев.
Но как только посох оказался в его руке, ему вдруг все стало
безразлично: что бык, что выборы. Он вдохнул полной гру-

[172]

Сказки нашего времени

ИЛ 2/2023

дью, махнул на прощанье соседям и — одышка не одышка —
бодро зашагал прочь из деревни.
— Куда это вы, пан Штипал? — закричали соседи, но он
еще раз махнул рукой и молодецкой походкой направился
дальше.
— Ловите его! — закричал кто-то, имея в виду быка, а не его
хозяина.
Нашелся один смельчак, кинулся к быку и поймал его за
цепь, болтавшуюся на шее. Когда быка отвели в хлев, след его
хозяина уже простыл.
Штипал, не выпуская посох из рук, шел два дня и две ночи.
Никогда ему не было так легко и радостно, как сейчас. Все заботы и думы, в том числе честолюбивые, остались позади. Он
думать забыл о своих годах, болезнях и даже о будущем урожае.
Штипал просто шел и улыбался, глядя на окружавшую его красоту. Дойдя до одного села, староста, не задерживаясь, с нетерпением устремлялся к другому.
Домашние Штипала переполошились. Жена поносила его
последними словами. Если бы она знала, куда отправился ее
благоверный, непременно догнала бы и высыпала ему на голову все калачи и булочки. От злости она сломала три шумовки, а
когда чуть поостыла, забеспокоилась: чтобы муж бросил дом —
такого еще не бывало.
На выборах Штипал, разумеется, отсутствовал, и старостой стал его сосед. А когда и на другой день он не появился, жена, измучившись неизвестностью, побежала в управу с просьбой организовать поиски.
А в это время Штипал, сидя в корчме, пил пиво на деньги за
проданные серебряные часы; очень уж ему хотелось промочить
горло после долгого пути. В пивной было полно молодежи, царило веселье, но Штипалу не терпелось идти дальше. Расплатившись у стойки, он вместо своего гладкого посоха взял чью-то тяжелую суковатую палку. Впрочем, он влил в себя столько кружек
пива, что мудрено было заметить подмену. Он сразу помрачнел,
задумался и, словно вспомнив что-то, заторопился домой.
Дома его ждала почерневшая от дурных предчувствий жена, черствые булочки, засохшие трубочки с кремом и проигранные выборы. Штипал сгорал от стыда, но так и не смог
объяснить толком, отчего он потерял голову.
Посох бродяги достался молодому парню — без пяти минут жениху, — у которого через час должна была состояться
свадьба. Невеста в белом платье уже ждала его, а он решил заскочить в пивную попрощаться в кругу товарищей с холостяцкой свободой. Друзья, как водится, желали ему счастья и
пообещали прийти на венчанье.

Всемогущий король

Ж

ИЛ-БЫЛ король и был он безмерно счастлив, по
крайней мере, так думали все, да и он какое-то время так думал.
Его отец был могущественен и богат. У короля-отца было
самое большое войско на земле, кладовые полные золота и се-

[173]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Всемогущий король

Жених расплатился, в спешке зачем-то подхватил оставленную кем-то палку, взглянув на нее, рассмеялся, покинул
пивную и, вместо того чтобы бежать к невесте, направился в
другую сторону. Вслед ему послышались веселые крики, смех.
Все подумали, что он решил пошутить, но он шел себе и шел,
беззаботно напевая. Он напрочь забыл о суженой и совсем не
думал, куда идет. В петлице на пиджаке пламенел яркий цветок, над головой сияло огромное лучезарное солнце, и этого
ему было достаточно, чтобы от счастья не чувствовать под собой ног.
Деревня переполошилась в поисках жениха. Невеста дрожала сначала от нетерпения, потом от страха, что он не придет на венчание. Подружки переглядывались-перемигивались, а злоязычные бабы уже запустили сплетню. Священник
сказал: “Будем ждать, иначе позор”. Парни, которые пили пиво с женихом, оробели; а ну как и впрямь жених сбежал изпод венца.
А жених шагал к лесу и орал песни во все горло. Идет себе
поет, а навстречу ему крестная мать, которая еще младенцем
носила его на руках. Она рвала траву для кроликов и сейчас торопилась в деревню, чтобы поспеть к нему на свадьбу. И что за
диво — вот он жених, топает себе с цветочком в петлице.
— Ты куда ж это, сынок? — не веря своим глазам, спрашивает она. — Ведь тебе вот-вот под венец идти.
— Да так, хочу немного прогуляться, — отвечает он с блуждающей на лице улыбкой и тронулся было дальше к лесу.
Тут крестная встревожилась: неужто еще один пострел задумал опозорить невесту, оставить ее в девках.
— А ну-ка, поворачивай обратно и марш к алтарю! — напустилась она на него, выхватила у него посох и бросила его в реку, что протекала недалеко от дороги.
Парень повернулся и с криком “Уже бегу, матушка, бегу! А
ты не торопись!” опрометью помчался в деревню.
Он прибежал, когда невеста уже обронила первую слезу
отчаяния и позора. Он взял ее за руку и повел к алтарю.
Река вынесла посох в море. Ну а в море — поди найди его.

[174]

Сказки нашего времени

ИЛ 2/2023

ребра, жена-красавица и верные ему подданные. Но, как водится, кто много имеет, тому хочется еще больше, и эту истину подтвердил старый король-отец. Порой король-отец желал того, что ни за какое золото, никакой силой несметных
полков невозможно заполучить. Однажды он возжелал снять
с неба облака, в другой раз захотел, чтобы розы, к которым
он прикасался, становились золотыми, и чтобы у жены его,
королевы, вместо черных волос выросли золотые, или чтобы
король соседнего королевства умер от желтой лихорадки, и
еще много чего желал невероятного. На старости лет он захотел сына, и его желание исполнилось. Незадолго до рождения сына король назначил старшего министра временным
правителем королевства, отдал распоряжение поварам на месяц вперед и удалился в свои покои, устланные мягкими шкурами, где весь месяц предавался молитвам. Никто, кроме слуги-подавальщика, в течение месяца не смел входить к нему.
С утра до вечера он молился, неподвижно глядя в небо
сквозь распахнутое окно, чтобы его сын стал самым могущественным королем. Жаркое солнце струилось через окно в покои. Король молился, утирая пот большим платком, на котором была изображена солнечная корона. Ноги его налились
свинцом, тело онемело без движения, голова кружилась от беспрестанного моленья, и Небо вняло его молитвам. Возможно,
просто хотело посмотреть, чем обернется для человека его
всемогущество. Словом, родился принц, будущий могущественнейший король. Конечно, сразу всесильного могущества
никто за ним не заметил, потому что принц, как все дети и королей, и бедняков, ревмя ревел. Но, будучи всего двух дней от
роду, принц начал проявлять свое всесилие. Так, по его желанию соска сама прыгала ему в ротик, колыбелька сама начинала качаться, погремушка начинала греметь, набитые опилками
игрушечные зверушки начинали пищать, и сам по себе грохотал барабан.
Король был рад-радешенек, когда заметил это. Он приказал украсить город знаменами с изображением лучезарного
солнца и устроил фейерверк, да такой, что земля дрожала.
Все газеты мира разнесли весть о рождении всемогущественного принца.
Как-то раз, когда принцу было пять лет, он гулял с королем по саду. Они любовались полетом сизых голубей. Мальчик, глядя на них, произнес: “Мой великий досточтимый король и отец, голова которого увенчана солнечной короной, я
хочу одного такого голубя”.
Как только он произнес это, голубь опустился к его ногам,
терпеливо ожидая, когда его возьмут в руки. Мальчик неска-

[175]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Всемогущий король

занно обрадовался, взял птицу и протянул ее королю. “О великий и досточтимый король, которому... — начал было мальчик и оборвал речь на полуслове, решив, что так никогда
больше не будет обращаться к отцу, и сказал: — Папа, смотри
какой он красивый!”
Услышав такое обращение, король упал в обморок и два
лакея унесли его в замок на носилках с голубым балдахином.
Когда король пришел в себя, он рассказал королеве, что их
чадо выражается как простолюдин. Тут же собрали двадцать
учителей для обучения принца различным наукам и воспитания благородным манерам, каковых требует его фамильное
положение и всемогущество.
Учителя стали белее мела и в один голос молвили, что лучше останутся без куска хлеба, чем возьмутся за воспитание такого всемогущего принца. Куска хлеба они не лишились, потому что король пригрозил им смертной казнью, если
ослушаются. И они принялись учить принца, без устали повторяя, что он сильнейший из сильнейших, а потому всемогущий, что нет для него несбыточных желаний и все, что он соизволит пожелать, будет исполнено.
Принц некоторое время внимал речам наставников, но
потом ему это наскучило, и он возжелал нерушимого покоя.
Учителей как ветром сдуло, и уже никто больше не тревожил
принца.
Слухи о всемогуществе подрастающего принца разлетелись по всему свету. Король соседнего государства даже поседел от страха, перестал строить крепости, укреплять границы и распустил войско, потому что понял, что вскоре ничто
не сможет противопоставить грядущей силе.
Меж тем принц рос и мужал в царстве своих представлений о собственном всемогуществе. Со смертью старого короля Королевство Солнечной короны обрело такого могущественного владыку, какого еще не знала земля.
Теперь он, уже не как принц, а как король, восседал в кругу своих министров, которые в страхе и покорности склоняли пред ним головы, в кругу учителей-льстецов, что учили его
науке и искусству властвовать, главное, осознавая в первую
очередь свое величие.
Если бы вы, дети, обладали таким могуществом с колыбели, вы бы распорядились им иначе. Вы бы, несомненно, вылечили всех больных, сделали бы бедных богатыми, покарали несправедливых и сделали мир добрее и красивее.
Но молодой король ни о чем таком не думал. Он забавлялся своим могуществом, как игрушкой, убеждаясь сам и убеждая всех в своем всесилии. Купаясь в море собственного бла-

[176]

Сказки нашего времени

ИЛ 2/2023

гополучия и фантазий, он понятия не имел, что на свете есть
люди, которым нечего есть, что есть семьи, где из-за болезни
близких выплакана не одна пара глаз.
Утром, если он вставал невыспавшийся, то повелевал ночи вернуться, и сразу становилось темно; стоило ему подумать о купальне, и он уже ощущал, как розовая вода омывает
его тело. Во время обеда к нему вдруг приходило желание отведать блюд со стола соседнего короля, и на его и без того богатом столе являлось множество новых блюд.
И вот наступил день, когда он узнал, что все короли покинули этот мир и он остался единственным владыкой на всем
белом свете. Народ никогда не ходил к нему со своими бедами, потому что все боялись прогневать его величество мирскими просьбами.
Так прошло еще несколько лет. Чудеса перестали забавлять короля. Болеть он не болел, потому что не хотел. Его не
без зависти называли всемогущим и счастливейшим. И начало
ему все надоедать. Он ни в чем не знал преград, он не знал жестоких битв, потому что их не нужно было выигрывать, ему неведомо было ощущение радости после пережитой грусти, он
не знал, что такое тоска, не знал, что такое ждать и что значит
верить. В его распоряжении было все, чего он хотел.
И однажды король затосковал. Ему наскучило разгонять на
небе белые облака, превращать мух в солдат или делать из них
золотые монеты. Он часто зевал, зевал от скуки. Каждый день
он искал новых развлечений, находил, но и они вскоре приедались ему. Тогда он задумал отправиться в путешествие по миру — посмотреть, как живут простые, неприметные люди. Он
оделся попроще, как заурядный путник, загримировался и вышел из замка. Он ненадолго задержался в своей столице,
потому что хотел посмотреть, как живут простые мирные горожане, а потом пожелал перенестись в какой-нибудь лес, где
стоит одинокий домишко, и его желание тут же исполнилось.
Около домика, словно стражи, стояли два огромных дерева.
Перед домом, рядом с кучей бревен, работал человек. Король
подошел к нему, поздоровался. Мужчина, не отрываясь от работы, сдержанно ответил на приветствие.
— Ты здесь один живешь? — спросил король.
— Один. Отец умер недавно, и теперь на мне дом и клочок
земли, — охотно вступил в разговор мужчина.
— Что за радость работать одному?
— А что радость? Я просто люблю работать. Вот все подправлю, деньжат скоплю и прикуплю немного леса. Думаю,
справлюсь как-нибудь. Ну а потом женюсь на молодой и красивой. За бедного-то какая пойдет, да еще и жить здесь на от-

[177]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Всемогущий король

шибе. Вот я и работаю с утра и до темна, и буду работать. Эх,
если бы здесь еще и речка текла! Поставил бы лесопилку и тогда бы точно взял в жены кралю-красу.
Король удивленно посмотрел на согнутую спину худосочного мужичка в грязной одежде и подумал, что вряд ли красивая девушка пойдет за такого. Король надел шляпу и двинулся
дальше.
Он пришел в город и постучался в дом, где жила зажиточная женщина. Сказал, что он путешественник, что очень устал, и его пригласили на обед. У этой женщины была глухонемая дочь. Когда дочь привели и усадили за стол, все
домочадцы скорбно опустили головы. Женщина рассказала
путнику о своем несчастье и о желании избавить дочь от недуга и увезти ее к теплому морю, туда, где цветут персиковые сады, где весело щебечут птицы. Она готова отдать все за то,
чтобы Мария могла слышать их пение. Глаза матери, женщины все еще красивой, были полны грусти и печали. Король
смотрел на нее, слушал, и в его душу закралась легкая зависть.
Он поблагодарил ее за приют, попрощался и ушел.
Идет он как-то раз через деревню и видит: сидит на пороге дома старик. Остановился, спросил дорогу. Поговорили о
погоде, разговорились, и старик, качая седой головой, рассказал ему о сыне, который, будучи совсем молодым, убежал
из дома. Теперь, скорее всего, живет где-то в дальних краях,
и нет от него никаких вестей. Вот и сидит он на пороге и ждет
возвращения сына. Уже много лет ожидает он его возвращения и тешит себя думушкой о том, как обнимет сына, все простит ему и окружит его любовью и лаской.
Король смотрел на морщинистые, трясущиеся от волнения руки старика, на его опущенную голову и думал: “Едва ли
он дождется сына”. И опять зависть шевельнулась в сердце
короля. Он не захотел больше путешествовать и вернулся домой.
Дома он оставался молчалив и все думал, от какого неведомого желания глаза его могли бы осветиться надеждой, загореться мечтой или подернуться тоской, как у всех тех людей,
которых он встречал, путешествуя? Но ничего не мог ни найти, ни придумать, потому что все у него было, и он имел все,
чего хотел.
Ему опротивели все чудеса, опротивело собственное всесилие. Он бродил по аллеям огромного парка, тоскливо взирая на свое благополучие, и с завистью вспоминал о людях,
которым есть чего желать, есть о чем мечтать, которым есть
к чему стремиться, которые трудятся, чтобы осуществить
свои желания, которые даже в конце серой череды дней ви-

[178]
ИЛ 2/2023

дят исполнение своих мечтаний, пусть даже бесплодных и неосуществимых.
И захотел король стать обыкновенным человеком, человеком, которому ведомы все превратности жизни и переменчивость судьбы.
Но его желания были никому не ведомы.
Он часто выходил в город, бродил по деревням, чтобы
быть поближе к простым людям, и возвращался замкнутый,
удрученный. Ближе к вечеру он уединялся в покоях, устланных белыми шкурами, и, сидя у окна, за которым раскинулось
синее небо, думал о том, что хорошо бы избавиться от своего
всемогущества и стать неприметным человеком с его горестями и радостями, ожиданиями и грезами.
Оставаясь пребывать в своем всемогуществе, он радовался, что теперь у него есть по крайней мере одно, хотя и
почти несбыточное, желание – стать когда-нибудь таким же,
как все.

Сторож Явурек

Сказки нашего времени

Д

ЕРЕВНЯ была прямо как из сказки. То было время, когда до нее еще не доносились зуки автомобильных гудков, а на дорогах не было ни бензоколонок, ни рекламных щитов. Время, когда девушки носили косы, а взрослые
женщины укладывали длинные волосы на затылке в тугую
кичку. Люди там с удовольствием общались друг с другом и
потому прекрасно обходились без газет, а радио и граммофон
им по воскресеньям заменяла веселая деревенская музыка.
Крытые соломой дома украшали наличники, которые хозяйки расписывали, макая пальцы в краску, не хуже, чем городские художники кисточкой. Гуси здесь вышагивали медленно, они знали, что им ничто не угрожает. Быки и коровы
сами уходили на пастбище, а с пастбища расходились по своим хлевам. Был там и замок под красной черепицей, огороженный каменной стеной. В том замке жил барин, который
выезжал в экипаже, запряженном двумя лошадьми.
Народ трудился от зари до зари на господских полях и на
своих наделах, а всей еды у них было — одна картошка. Вечером они закрывали ворота на засов, подпирали хлев и курятник жердиной и накидывали на калитку сада веревочную петельку. Помолившись и уложив детей, гасили керосиновую
лампу и спокойно засыпали сном праведных тружеников, да
так крепко, словно не было на земле ночных кошмаров и разбойников.

[179]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Сторож Явурек

Жил в той деревне ночной сторож. Двадцать лет стерег
он тихий и безмятежный сон ее обитателей. Была у него жена, с которой он жил в маленьком домишке с покосившейся
крышей, тощая корова да пятнистые кролики. Отец его был
сторожем, и дед тоже был сторожем. От них ему достался рожок, которым он оповещал жителей деревни о наступлении
ночи. До рассвета не смыкал он глаз, да и днем не спал, потому что хотелось ему полюбоваться солнышком, побыть рядом
со своей доброй женушкой, да и по дому хватало работы. Он
оберегал сон всех жителей деревни, а сам совсем не спал. Каждую ночь он думал, как утром завалится в сумрачной тишине сарая и немного похрапит, но утром обычно находилась
какая-нибудь работа: ворота подремонтировать, подправить
забор, накосить травы для кроликов, окучить картошку и просто помочь жене. Так и ходил он весь день, не спавши, и говорил про себя: “Ладно уж, глазоньки мои, завтра поспим”.
Летом ночь быстро опускалась на землю, а зимой ко всему
была еще и долгой. Сторож Явурек носил тяжелые подкованные башмаки, в которых он проходил большую часть жизни.
Днем его никто не видел, а вечером, когда он выбирался
на деревенскую площадь со своим изогнутым рожком, мужчины, приподнимая шляпы, желали ему доброй ночи.
Каждый час тихой темной ночи имел для Явурека свой
цвет и свое дыхание. Все деревенские собаки знали его и, когда он проходил мимо их дворов, лишь слегка поводили носами, и опять засыпали. Заслышав шаги сторожа, ворота словно говорили: “С тобой мы в безопасности” — а занавешенные
окна с геранями на подоконниках доверительно поблескивали из-под стрех.
Тысячи ночей провел Явурек на темных деревенских улицах. Видавший виды рожок постукивал о металлические пуговицы кителя. Каждый час он останавливался и четыре раза
трубил, поворачиваясь на четыре стороны, трубил протяжно, точь-в-точь как это делал когда-то отец, и нараспев выкрикивал:
— Десять часов, друзья мои, спите спокойно.
Или:
— Одиннадцать часов, время все сладит,
Спите спокойно, никто вас не сглазит.
— Пробил полночный ча-а-а-с,
Бой с чертом начнется сейч-а-а-с.
— Пришел первый час,
Спите, не тужите, я охраняю вас.
Явурек тянул свои куплеты от густых вечерних сумерек до
раннего утра, пока не проснутся люди в домах, скотина в хле-

[180]

Сказки нашего времени

ИЛ 2/2023

вах, птица в курятниках и не займется новый день. Конечно,
он уставал, и от бессонных ночей под глазами у него расплывались черные круги, такие же, как когда-то у отца и деда. Порой изрядно болели то голова, то спина, и ночь на ногах тоже давала о себе знать, глаза слипались, тянуло ко сну, но
летом его ждало поле, зимой нужно было разгребать снег: жене-то одной не справиться со всем хозяйством. К тому же Явурек любил солнце и потому каждое утро откладывал отдых на
завтра, а потом и вовсе отвык спать. Так и старел он в трудах
своих. Люди надеялись на него, и он оправдывал их доверие,
оберегая их нелегкую жизнь и скудное имущество. И он сторожил и сторожил, меняя зимнюю одежду на летнюю, баранью шапку на тонкую кепчонку.
Лето было в самом разгаре, близилась жатва, и воздух теплых ночей предвещал богатый урожай. Звезды кружились, как
девушки в танце, месяц, друг сторожа, застенчиво улыбался,
лаская серебряными лучами рожок Явурека. Сладко пахло свежим сеном и дымком гаснущих в домах очагов, а Явурек все ходил и ходил.
В ту ночь Явурек как никогда ощутил слабость в ногах, головокружение и тяжесть слипающихся век. Да и то сказать,
сколько дней и бессонных ночей минуло со времен босоногого
детства, когда он выспался последний раз. Явурек прислонился к церковной ограде и впервые почувствовал, что дальше идти не может. Вокруг стояли притихшие дома с закрытыми окнами, за стенами которых он угадывал сладкое таинство
забытого им сна. “Какой он, сон?” — спрашивал себя усталый
сторож. Ему захотелось хотя бы на минутку заснуть, чтобы
вспомнить, как и что чувствуют и видят спящие люди и твари,
чей сон он бережет. Ему до смерти хотелось хоть на мгновение
обрести покой и увидеть сны доверившихся ему людей. Он печально смотрел на звезды, которые, как и он, каждую ночь
бодрствовали на небе, оберегая сон земли. Веки его медленно
смыкались и наконец закрыли глаза. Он забылся и не вспомнил, что впервые не оповестил жителей деревни о наступлении очередного часа. Было одиннадцать часов. Ноги сторожа
подкосились, он упал и ударился головой о надгробную плиту с
крестом. Его желание исполнилось.
В голове одно за другим мелькали прекрасные видения,
умиротворяющие сладкие сны тружеников, которые все минувшие годы спали под его неусыпной охраной сном людей с
чистой совестью.
Вот пролетел сон бедного крестьянина, который спит и видит, как у него на глазах его маленькое поле разрастается до самого горизонта, видит огромные, до самого неба амбары, пол-

[181]
ИЛ 2/2023

Ольга Шайнпфлюгова. Сторож Явурек

ные зерна; промелькнул сон скупого, который открывает платяной сундук и видит, что вместо белья тот доверху наполнен
золотыми монетами; проплыл сон деревенского калеки, которому снится, что он просыпается здоровым и сам встает на ноги; сон работящей хозяйки, которой снится, что у нее выросли
еще две руки; сон собаки, конура которой превращается в мягкую подушку, а миска наполняется кусками жареной курятины;
сон господина из замка, который целовался с красавицей, которая еще накануне отворачивалась от него. Привиделось Явуреку, что он священник и сам епископ благословляет его за
добродетельное служение. Явурек заулыбался, когда увидел
сон черной кошки, которой снились полные крынки молока, и
сон поросенка, которому снилось, что он стал бессмертным.
Коровам, само собой, снились необъятные заливные луга, где
зеленела густая трава, после которой они не чувствовали тяжесть переполненного молоком вымени. Воробью под крышей сарая снилось, что он перелетел океан и в награду за это
получил целое дерево спелой вишни. Розе, что росла в саду старосты, снилось, что сама королева срывает ее, чтобы украсить
ею свой наряд. Подсолнухам снилось, что за их семенами прилетели райские птицы из Африки. Сон куриц был полон мусорных куч и петухов с ярко-красными гребешками. Кролику снилось, что он перегрыз железные прутья клетки. Гусям снилось,
что нет больше престольных праздников. Явурек спал непробудным сном. Он видел себя ребенком, стоящим в выбеленной
комнате, которому отец привез из города игрушечный паровозик, видел сон своей жены, которой снилось, что у них теперь
столько добра, что он, ее старик, теперь спит каждую ночь и
храпит так, что изба того и гляди развалится.
Явурек спал, вольно раскинув ноги. Голова его лежала на
надгробной плите, словно на мягкой подушке, а на груди поблескивал рожок. В его голове роились счастливые сны спящей деревни. Кругом тишина: ни лая собак, ни щебета птиц,
и никто не думал о том, что время идет вперед, не дожидаясь
гласа сторожевого рожка.
Явурек спал и улыбался во сне.
Настало утро. В домах захлопали двери, заскрипели открывающиеся ворота, загрохотали выезжающие в поле телеги. Шумно взмахивая крыльями, закудахтали куры. Матери
старательно умывали личики своим чадам.
Подходя к костелу, священник увидел лежащего у стены
Явурека. Он лежал неподвижно, холодное тело уже окоченело. Вокруг собралось много народу, и никому не верилось,
что их старый верный сторож мертв, потому что он покоился с улыбкой на устах, словно в глубоком сладком сне.

[182]
ИЛ 2/2023

Позвали его жену. Она прибежала заспанная и тоже не
могла поверить, что муж отдал Богу душу, и все твердила, обращаясь ко всем, что он просто крепко спит, отсыпается за
все бессонные ночи.
Похоронили Явурека в его тяжелых башмаках и с рожком
на груди. Теперь, прежде чем лечь спать, люди поминали его
добрым словом.
А Явурек спит вечным сном. Спит, как живой. Он улыбается, потому что видит сны тех, чей сон, не помышляя о своем,
он оберегал много лет, и эту улыбку он будет хранить до самого Судного дня. На его могиле цветут розы, посаженные женой.
Самые красивые розы на свете.

Переперевод

Уилки Коллинз
Лунный камень
Фрагмент романа
Перевод с английского и вступление Александра Ливерганта

Своему переводу “Лунного камня” Уилки Коллинза (Москва, Гослитиздат,
1947) известная советская писательница Мариэтта Шагинян предпослала
биографическую заметку, в которой, в частности, говорится: “В основу нашего перевода взят последний из них, вышедший в качестве приложения к
журналу ‘Северное сияние’ в 90-х годах XIX века. Он был мною сличен с
английским изданием ‘Лунного камня’ Таухница, являющимся точной копией первого лондонского издания 1868 года. В результате пришлось этот
перевод в корне переработать и восстановить около 80 пропущенных
мест...”
К этим восьмидесяти следует прибавить еще (не поленился сосчитать)
сто двадцать пять, которые восстановил я, перепереводя теперь, спустя три
четверти века, этот знаменитый роман.
Мариэтта Сергеевна, ничтоже сумняшеся, изымала из книги Коллинза не
только отдельные слова, фразы, описания, диалоги, но даже целые главы,
сюжетные линии и мотивы. Увлечение флористикой сыщика Каффа в переводе сохранилось, а вот его жаркие споры о мускусных розах с садовником
(да и сам садовник) куда-то запропастились. А ведь многоопытный сыщик
“без страха и упрека”, подверженный подобным мирным забавам, — важная примета целой галереи британских мастеров сыскного дела. Вспомним
увлечение Шерлока Холмса оперой, любовь вкусно поесть и красиво, со
вкусом одеться Эркюля Пуаро, страсть к вязанию мисс Марпл и к странствиям патера Брауна. В результате подобного рода “усекновений” русская версия “Лунного камня” не только сильно “похудела”, не только существенно
уступает по обьему версии оригинальной, но в переводе Шагинян из многокрасочного викторианского романа превратилась в роман “однокрасочный”, сенсационный — чтение облегченное, подростковое.
“Таким образом, читателю предлагается, — пишет в той же заметке
Шагинян, — уже новый перевод с сознательно сохраненной мной от прежнего лишь некоторой старомодностью синтаксиса, соответствующей английской речи 60-х годов прошлого века”.

© Александр Ливергант. Перевод, вступление, 2023

[183]
ИЛ 2/2023

[184]
ИЛ 2/2023

Особой “старомодности” синтаксиса я, когда сличал ее перевод с моим,
не заметил, а вот навязчивый буквализм, корявые, нескладные слова и
фразы встречаются в переводе Шагинян, увы, нередко. Вот лишь немногие,
почерпнутые из первых пятидесяти страниц шестисотстраничного романа.
“Миледи также обладает — крошечку, не более — фамильной горячностью”.
“Ваш отец не захотел бы дотронуться до полковника даже щипцами”.
“...полковник не поклонник той сдержанности, которой обычно подчиняются джентльмены”.
“...простил и всех других и принял назидательную кончину”.
“...последовал ли заговор за алмазом полковника в Англию?”
“Я боролся со встревоженным желудком — или духом, если хотите...”
“В своих странствиях по Индии полковник подцепил какое-нибудь
дрянное стеклышко, которое принял за алмаз”.
“...находя некоторое удовольствие в показе своей собственной дальновидности”.
“Лунный камень” в переводе 1947 года — очередное свидетельство того,
что перепереводить классику бывает нелишне. И не только за давностью
лет.

Пролог
Штурм Серингапатама (1799)
Из семейного архива
1

Переперевод

Э

ТИ написанные в Индии строки предназначены моим
родственникам в Англии.
Хочу объяснить, по какой причине я отказался протянуть руку дружбы моему кузену Джону Хернкаслу. Члены моей семьи, чьим расположением я так дорожу, неверно истолковали ту сдержанность, с какой я отношусь к нему по сей
день. И в этой связи я обращаюсь к ним с просьбой: не делайте окончательных выводов, покуда не прочтете мой рассказ
до конца. Заявляю со всей ответственностью: все, что я сейчас собираюсь написать, — чистая правда от первого до последнего слова.
Размолвка между моим кузеном и мной произошла во время незабываемого исторического события, в котором нам

обоим довелось участвовать, — штурма Серингапатама, состоявшегося 4 мая 1799 года под началом генерала Бёрда.
Дабы прояснить читателю все обстоятельства этого события, ненадого отвлекусь от штурма как такового и расскажу о
том, что говорилось в нашем лагере о драгоценных камнях и
золотых слитках в серингапатамском дворце.

[185]
ИЛ 2/2023

Одна из самых невероятных историй подобного рода связана
с так называемым Желтым брильянтом, знаменитым драгоценным камнем, хранившимся в Индии с незапамятных времен.
Издавна считалось, что камень этот находится во лбу четырехрукого индийского бога Луны. Отчасти из-за своего причудливого цвета, отчасти согласно суеверию, будто на него оказало влияние божество, которое он собой украшал, и будто
сверкает он больше или меньше в зависимости от того, всходит или заходит луна, — его назвали (и в Индии называют по
сей день) “Лунным камнем”. Схожее суеверие, как я слышал, сущестововало также в Древней Греции и Риме с той лишь разницей, что там, в отличие от Индии, речь шла не о брильянте
на челе у бога, а о полупрозрачном, куда менее ценном камне,
якобы находящемся под влиянием луны, которой, и в этом случае тоже, камень обязан своим названием. Известен он коллекционерам под этим названием по сей день.
Начинаются приключения Желтого брильянта в одиннадцатом веке нашей эры.
В этом столетии мусульманский завоеватель Махмуд Гизни вступил в Индию, захватил священный город Сомнатх и
разорил знаменитый, существовавший много веков храм —
усыпальницу индуистских богов и чудо Востока.
Из всех божеств, которым поклонялись в этом храме, уцелел лишь бог Луны. Дождавшись ночи, три брамина вынесли
из храма неоскверненное божество с Желтым брильянтом во
лбу и доставили его в Бенарес, второй по значимости священный город в Индии.
Здесь, в новом капище, в чертоге, украшенном драгоценными камнями, под сводами, покоившимися на золотых колоннах, и был установлен бог Луны, ставший вновь предметом поклонения. В этом храме, в ночь, когда строительство
усыпальницы завершилось, трем браминам явился во сне
Вишну-Зиждитель.
Вишну обдал брильянт у бога во лбу своим божественным
дыханием, и брамины пали ниц и спрятали лица в складках

Уилки Коллинз. Лунный камень

2

[186]
ИЛ 2/2023

своей одежды. Зиждитель повелел, чтобы впредь Лунный камень денно и нощно, до конца света охранялся тремя жрецами, и брамины, услышав эти слова, поклонились ему в знак того, что подчиняются его воле. Вишну предрек, что того
дерзновенного смертного, который посмеет завладеть священным камнем, а также всех его потомков, кому этот камень
достанется после его смерти, ждет неминуемая кара. И брамины распорядились начертать это пророчество золотыми буквами на вратах святилища.
Один век следовал за другим, одно поколение сменялось
другим, а наследники трех браминов продолжали днем и ночью охранять бесценный Лунный камень. С наступлением восемнадцатого века началось правление императора моголов
Аурунгзеба. По его приказу храмы, где поклоняются Брахме,
подверглись опустошению и разграблению. Усыпальница четырехрукого бога была осквернена кровью священных животных, изваяния божеств были разбиты, и Лунным камнем
завладел военачальник из армии Аурунгзеба.
Отобрать украденное сокровище силой три жреца-хранителя были не в состоянии, и им оставалось лишь, переодевшись, следовать за камнем и в тайне за ним следить. Шли годы, воин, который совершил святотатство, бесславно кончил
свои дни, Лунный камень переходил (вместе со своим проклятием) от одного беззаконного мусульманина к другому, а преемники трех жрецов-хранителей продолжали вести за камнем
наблюдение в ожидании того дня, когда, по воле Вишну-Зиждителя, они вновь обретут свой священный брильянт. Восемнадцатый век меж тем подходил к концу, брильянтом овладел
Типпу, султан Серингопатама, который приказал украсить им
рукоятку своего кинжала, а кинжал поместить вместе с самым
ценным оружием у себя во дворце, в оружейной палате. Но и
тогда хранители Лунного камня каким-то чудом проникли во
дворец султана и продолжали тайно охранять камень. Среди
придворных, особо приближенных к султану, было трое никому не ведомых воинов-чужецемцев, доверие своего повелителя они заслужили преданностью (истинной или ложной) исламской вере; они-то и были переодетыми жрецами, которым
Вишну доверил Лунный камень.

Переперевод

3
Такова была фантастическая история Лунного камня, ходившая в нашем лагере. Ни на кого из нас история эта особого
впечатления не произвела, если не считать моего кузена, он
любил чудеса и поверил в Лунный камень. В ночь перед штур-

[187]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

мом Серингапатама он ужасно разозлился на меня и на других
офицеров за то, что нам эта история показалась выдумкой от
начала до конца. Возникла дурацкая ссора, и неуравновешенный Хернкасл, выйдя из себя, с присущим ему хвастовством
заявил, что, если английская армия захватит Серингапатам,
Желтый брильянт будет у него на пальце. Выходка Хернкасла
вызвала громкий смех; тем дело и кончилось.
А теперь перенесемся в день штурма.
Мы с моим кузеном с самого начала участвовали во взятии
города в разных местах: не видел я его и когда мы переправлялись через реку, и когда, прорвав первую линию обороны,
водрузили английский флаг, и когда прыгали через ров, и когда, отчаянно сражаясь, ворвались в город. И только в сумерках, когда город пал и генерал Бёрд обнаружил под горой трупов тело Типпу, мы с Хернкаслом наконец встретились.
Мы оба входили в отряд, которому генерал приказал остановить грабеж и беспорядки, начавшиеся сразу после взятия
города. Вольнонаемные предавались бесчинствам; мало того,
через неохраняемую дверь солдаты ворвались в сокровищницу дворца и принялись присваивать себе золото и драгоценности. Встретившись во дворе перед входом во дворец, мы с
кузеном призвали их к дисциплине. Хернкасл, отличавшийся
буйным нравом, пришел в неистовство от того, какие ужасы
творились у нас на глазах. На мой взгляд, для выполнения отданного ему приказа он был совершенно непригоден.
В сокровищнице царила полная неразбериха, однако насилия не было — я, во всяком случае, его не видел. Солдаты,
если можно так выразиться, бесчестили себя добродушно, обмениваясь шуточками и ругательствами. Тогда-то, совершенно неожиданно, и вспомнили о Желтом брильянте, грабеж
сопровождался дьявольской шуткой: “А ну-ка, признавайся, у
тебя Лунный камень?” Шутка эта разносилась по всему помещению, ее выкрикивали одни и подхватывали другие. Я тщетно пытался восстановить порядок, и тут вдруг со двора донесся жуткий вопль. Я устремился туда в ужасе оттого, что
грабеж начался и там тоже.
Подбежав к распахнутой, ведущей во дворец двери, я увидел тела двух мертвых индусов (офицеров охраны, судя по их
платью), лежавших на пороге.
В это самое время из комнаты, которая, по всей видимости, служила оружейной, раздался крик, и я поспешил туда.
Третий индус — как видно, смертельно раненный — сползал к
ногам человека, стоявшего ко мне спиной. Стоило мне войти,
как человек этот обернулся, и я увидел Джона Хернкасла с факелом в одной руке и окровавленным кинжалом в другой.

[188]
ИЛ 2/2023

При свете факела драгоценный камень, вделанный в рукоятку кинжала и издали похожий на эфес шпаги, переливался
всеми цветами радуги. Умирающий опустился на колени, указал на кинжал в руке Хернкасла и на местном наречии прохрипел: “Лунный камень отомстит и тебе, и твоим потомкам!” И с этими словами замертво рухнул на пол.
Не успел я сообразить, что произошло, как солдаты, которые следовали за мной, толпой ворвались в оружейную, и мой
кузен, точно сумасшедший, со всех ног бросился им навстречу. “Очисти помещение! — закричал он мне. — И поставь у входа караул!” Хернкасл кинулся на солдат с факелом и кинжалом, и солдаты попятились к выходу. Я поставил у входа двух
надежных часовых из своей роты. Больше в тот вечер я Хернкасла не видел.
Рано утром, когда грабеж еще продолжался, генерал Бёрд
под бой барабанов объявил, что любой грабитель, кем бы он
ни был, будет повешен, если его застанут на месте преступления. Присутствие при этом объявлении начальника военной
полиции свидетельствовало, что генерал не шутит. И здесь,
среди собравшихся солдат и офицеров, мы с кузеном встретились вновь.
Он, как обычно, протянул мне руку и сказал: “Доброе утро”. Я пожал ему руку в ответ — правда, не сразу.
— Расскажи мне, — сказал я, — как индус в оружейной палате встретил свою смерть и что означали его последние слова,
когда он указал рукой на кинжал, который ты держал в руке?
— Думаю, индус умер от смертельной раны, — ответил
Хернкасл. — Что же до его последних слов, то их смысл мне
понятен ничуть не больше, чем тебе.
Я пристально посмотрел на него. От ярости, овладевшей
им накануне, не осталось и следа. Я решил дать ему еще один,
последний шанс.
— Тебе больше нечего мне сказать? — спросил я.
— Нечего, — ответил он.
Я повернулся к нему спиной, и с того дня больше мы с ним
не говорили ни разу.

Переперевод

4
Прошу понять меня правильно: то, что я пишу о моем кузене
(если только не возникнет необходимость предать эту историю гласности), предназначается исключительно для членов
его семьи. Хернкасл не сказал ничего такого, о чем следовало
бы доложить вышестоящему офицеру. Те, кто помнили его
злобный выпад в ночь перед штурмом, не раз потом высмеи-

вали его желание овладеть Желтым брильянтом. Однако не
трудно предположить, что, помятуя о нашей неожиданной
встрече в оружейной палате, он к этой теме возвращаться не
станет. До меня дошли слухи, что он собирался перевестись в
другой полк — надо думать, чтобы быть от меня подальше.
Как бы то ни было, позволить себе в чем-то его обвинять я
не могу — и вот по какой причине. Против него у меня нет никаких улик: все мои обвинения основываются исключительно
на внутренней убежденности. У меня не только не было доказательств, что это он убил двух индусов у входа в оружейную палату; не поручусь, что убийство третьего, находившегося внутри, также его рук дело. Собственными глазами я не видел, кто
это убийство совершил. Верно, я слышал, что говорил смертельно раненный индус, но ведь это мог быть бред умирающего — откуда мне знать, что в его словах был смысл? Пусть наши
с Хернкаслом родственники с той и другой стороны составят
свое собственное мнение о моем рассказе и сами решат, оправдана моя антипатия к этому человеку или нет.
Хотя сам я не слишком верю в фантастическую индийскую
легенду о Желтом брильянте, должен в заключение сказать,
что и я не свободен от некоторого предрассудка, связанного
с этой историей. Я разделяю убеждение (можете назвать это
заблуждением), что всякое преступление не остается безнаказанным. Я не только убежден в виновности Хернкасла; мне
достанет фантазии поверить, что он еще пожалеет о содеянном, если не расстанется с брильянтом. Верю, что, если он
отдаст брильянт, те, кому Лунный камень достанется, пожалеют об этом не меньше, чем он сам.

[189]
ИЛ 2/2023

Часть первая

Рассказывает Гэбриэл Беттередж,
дворецкий леди Джулии Вериндер
1
В первой части “Робинзона Крузо”, на странице 129, вы прочтете следующее: “Теперь я вижу, хотя слишком поздно, как
безрассудно предпринимать какое-нибудь дело, не рассчитав
все его издержки и не рассудив, по нашим ли оно силам”.

Уилки Коллинз. Лунный камень

Глава I
Пропажа брильянта (1848)

[190]

Переперевод

ИЛ 2/2023

Не далее как вчера я раскрыл “Робинзона Крузо” на этом
месте. А сегодня утром (21 мая 1850 года) ко мне явился племянник миледи, мистер Франклин Блейк, и вот что он мне
сказал:
— Беттередж, — сказал мистер Франклин, — я был у юриста
по поводу своих семейных дел, и разговор у нас зашел о том,
что два года назад из дома моей тети в Йоркшире пропал индийский брильянт. Мистер Брафф и я полагаем, что историю
пропажи брильянта следовало бы в интересах истины записать, и чем раньше, тем лучше.
Хоть я и не понимал, куда он клонит, однако же придерживался того мнения, что ради мира и спокойствия всегда лучше быть на стороне юриста, а потому с мистером Франклином согласился.
— Как вам известно, — продолжал он, — в пропаже брильянта заподозрены невинные люди, и память о них пострадает,
если не останется фактов, к которым смогут прибегнуть те,
кому предстоит жить после нас. Я ни минуты не сомневаюсь:
эту нашу странную семейную историю следует обязательно
придать гласности, и мы с мистером Браффом придумали, как
это сделать.
Что ж, раз так, за них можно только порадоваться, подумал я, но взять в толк, какое отношение вся эта история имеет ко мне, я покамест не мог.
— Мы должны изложить известные события, — сказал мистер Франклин, — и найдутся люди, которые к этим событиям
причастны и которым есть, что по этому поводу сообщить.
Нам всем следует поочередно рассказать историю Лунного
камня, строго придерживаясь фактов и полагаясь только на
то, что известно каждому из нас. Начать мы должны с того,
каким образом брильянт попал в руки моему дяде Хернкаслу,
когда тот полвека назад служил в Индии. Рассказ этот у меня
имеется, эта старая семейная хроника, записанная очевидцем, который излагает все наиболее значимые подробности
случившегося. Далее надо будет рассказать, как брильянт два
года назад оказался в доме моей йоркширской тетки и как он
спустя всего двенадцать часов оттуда исчез. Лучше вас, Беттередж, никто не знает, что произошло. А потому возьмите в руки перо и запишите все, что знаете.
Вот каким образом меня известили о том, что мне надлежит сделать. Если вам любопытно, как я повел себя в этих обстоятельствах, то готов сообщить: я сделал то, что, может
статься, сделали бы на моем месте и вы. А именно, с присущей мне скромостью заявил, что подобная задача мне не под
силу, — сам же подумал, что, если б только мне дали шанс, я

бы вполне с этой задачей справился. Мистер Франклин, надо
полагать, прочитал мои мысли, ибо посоветовал мне не
скромничать и поскорей сесть за работу.
Не успел мистер Франклин скрыться за дверью, как я направился к своему письменному столу, — и вот после его ухода
прошло уже два часа, а я по-прежнему (несмотря на свои недюжинные способности) сижу перед чистым листом бумаги и думаю о том, как же прав был Робинзон Крузо, когда говорил,
сколь безрассудно браться за дело, не рассчитав все его издержки и не рассудив, по силам ли оно тебе. Обратите внимание, ведь я совершенно случайно открыл книгу на том самом
месте. И когда?! Накануне того самого дня, когда я столь опрометчиво согласился взяться за изложение фактов. Как, позвольте спросить, не верить после этого в пророчества?
Нет, я не суеверен. За свою жизнь я прочел целую гору книг;
ученый муж — одно слово. Хотя мне уже исполнилось семьдесят, память у меня — хоть куда, да и ноги ничуть не хуже. А потому не сочтите меня невеждой, если я скажу, что другой такой
книги, как “Робинзон Крузо”, никогда не было и не будет. Уже
много лет я, покуривая трубку, читаю и перечитываю “Робинзона”, который в трудную минуту всегда был мне преданным другом. Когда хандрю — раскрываю “Робинзона Крузо”. Когда нужен совет — обращаюсь за советом к “Робинзону Крузо”. И в
прошлом, когда докучала жена, да и теперь, если выпью лишнего, “Робинзон” — моя надежда и опора. За время долгой и безупречной службы я истрепал шесть новеньких, только что из печати, “Робинзонов”. Седьмой мне подарила на свой день
рождения миледи. Тогда я выпил лишнего за ее здоровье, и “Робинзон Крузо” вернул меня к жизни. Четыре шиллинга и шесть
пенсов, синий переплет, да еще картинка на обложке.
Все это, впрочем, никакого отношения к Лунному камню
не имеет, так ведь? Брожу вокруг да около, а с чего начать, понятия не имею. Возьму-ка я с вашего позволения чистый лист
бумаги и с моим нижайшим почтением начну все сначала.

[191]
ИЛ 2/2023

О миледи речь зашла несколькими строками выше. Так вот,
пропавший брильянт никогда бы не оказался в нашем доме,
если бы его не подарили дочери миледи, а дочь миледи никогда не получила бы Лунный камень в подарок, если бы миледи (в страданиях и муках) не произвела ее в свое время на
свет. Стало быть, если мы начнем с миледи, то начнем издалека, а это в таком деле, как мое, поверьте, немалое утешение.
Особенно в начале работы

Уилки Коллинз. Лунный камень

2

[192]

Переперевод

ИЛ 2/2023

Если вы причастны к высшему свету, то не могли не слышать о трех очаровательных мисс Хернкасл — мисс Аделаиде,
мисс Каролине и мисс Джулии, младшей из трех сестер и, на
мой взгляд, самой из них лучшей. О чем, как вы сейчас убедитесь, я в полном праве судить. Я поступил в услужение к старому лорду, их отцу (по счастью, к брильянту он никакого отношения не имеет; ни в высшем, ни в низшем сословии не
приходилось мне встречать джентльмена с таким длинным
языком и крутым нравом); так вот, когда мне было всего пятнадцать лет, я поступил в услужение к старому лорду в качестве пажа при трех его наидостойнейших дочерях. В их доме я
прожил до тех пор, пока мисс Джулия не вышла замуж за ныне покойного сэра Джона Вериндера. Превосходный человек
был этот сэр Джон, вот только очень уж несамостоятельный,
ему нужен был советчик, кто-то, кто бы им руководил, и такой
человек, между нами говоря, нашелся. От венчания до могилы сэр Джон благоденствовал, жил счастливо, пока его супруга не приняла его последний вздох и не закрыла ему навсегда
глаза.
Забыл упомянуть, что вместе с новобрачной переселился в
поместье ее мужа и я. “Сэр Джон, — заявила супругу миледи, —
без Гэбриэла Беттереджа мне не обойтись”. — “Дорогая, — ответил сэр Джон, который никогда жене не перечил, — и мне тоже”. Вот как я попал к нему в услужение. Мне было все равно
где жить — лишь бы не расставаться с моей госпожой.
Видя, что миледи проявляет интерес к хозяйству, к работам
на ферме и прочим подобным вещам, я стал тоже всем этим интересоваться — тем более что сам я был седьмым ребенком мелкого фермера. Миледи отдала меня в помощники к управляющему, я старался изо всех сил, заслужил похвалу и был
повышен в должности. Несколько лет спустя — кажется, это
был понедельник — миссис Вериндер сказала мужу: “Сэр Джон,
ваш управляющий глуп и стар. Дайте ему хорошую пенсию, а
управляющим назначьте Гэбриэла Беттереджа”. — “Дорогая,
старый управляющий получил хорошую пенсию, — ответил
жене (кажется, это был вторник) сэр Джон, — а на его место назначен Гэбриэл Беттередж”. Вы ведь часто слышите о несчастливых браках. Так вот, этот брак был исключением из правил.
Пусть же это послужит предостережением одним и поощрением другим. Продолжу между тем свой рассказ.
Зажил я — лучше не бывает. Я пользовался доверием и почетом, жил в собственном небольшом коттедже, по утрам объезжал поместье, днем составлял отчеты, а вечером курил трубку и почитывал “Робинзона Крузо’. В самом деле, чего еще
желать? Вспомните, однако, чего не хватало Адаму, когда он в

1. Уильям Коббет (1762—1835) — английский писатель, журналист, историк.

[193]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

одиночестве жил в райском саду, и, если вы не осуждаете Адама, не осуждайте и меня.
Мне приглянулась женщина, которая вела хозяйство в моем
коттедже. Звали ее Селина Гоби. Я согласен с покойным Уильямом Коббетом1, который говорил, что будущая жена должна хорошо разжевывать пищу и твердо стоять на ногах. Такая женщина, говорил он, будет вам надежной спутницей жизни. Селина
этим двум требованиям соответствовала, по этой-то причине я
на ней и женился. Но имелась и еще одна причина, до которой
я додумался сам. До брака я должен был Селину содержать и еженедельно платить ей за работу по дому. Сделавшись же моей женой, она должна была работать на меня даром. “Экономия с любовью пополам”, — рассудил я. И, как положено, изложил эти
соображения миледи — точно так же как самому себе. “Мне бы
казалось, ваша милость, что Селина Гоби в качестве жены обойдется мне дешевле, чем в качестве служанки”.
Миледи расхохоталась и сказала, что не знает, что ее больше
потрясло, — мой язык или мои жизненные принципы. Что-то ее
явно рассмешило, а вот что — понятно будет лишь знатной особе. Я же понял только одно: миледи не станет возражать, если я
сделаю Селине предложение. Именно так я и поступил. И что
же мне сказала Селина, спросите вы? Боже мой, как же мало вы
знаете женщин, раз задаете такой вопрос! Ну конечно, она сказала “да’.
Когда подошло время свадьбы и мне стали говорить, что
следует пошить новый сюртук, мне стало немного не по себе. Я
спрашивал других мужчин, какие мысли приходили им в голову, когда они оказывались в моем положении, и они, все без исключения, признавались, что примерно за неделю до бракосочетания им очень хотелось из-под венца сбежать. Что до меня,
то я пошел немного дальше — взбрыкнул, так сказать, и попытался свадьбу отменить. Нет, разумеется, не даром! Как человек
совестливый я и не рассчитывал, что Селина отступится даром.
По английским законам, если жених отменяет свадьбу, он обязан выплатить невесте компенсацию. Вот и я, как полагается законопослушному подданному, хорошенько все обдумал и предложил Селине Гоби отступного: перину и пятьдесят шиллингов
в придачу. И что вы думаете? Эта глупышка отказалась.
Делать было нечего. Я пошил себе новый сюртук подешевле,
да и вообще отделался довольно дешево. Счастливым, правду
сказать, наш брак назвать было нельзя, но и несчастливым он тоже не был. Как говорят дети, серединка на половинку. Уж не

[194]

Переперевод

ИЛ 2/2023

знаю, как это получилось, но мы оба, хоть и хотели как лучше,
всегда почему-то друг другу мешали. Только, к примеру, соберусь
я подняться по лестнице, как жена в это самое время спускается
вниз. Хочет спуститься Селина — наверх иду я. Ничего не попишешь, такова супружеская жизнь — моя, во всяком случае.
После пяти лет подобных недоразумений всевидящему Провидению угодно было, дабы избавить нас друг от друга, призвать
мою супругу на небеса, и я остался вдвоем со своей крошкой Пенелопой, нашим единственным ребенком. В скором времени
скончался и сэр Джон, и миледи, так же как и я, осталась одна со
своей маленькой дочкой — других детей не было и у нее. Пенелопа росла на глазах у моей госпожи, о чьей доброте мне следовало бы написать обстоятельнее. Сообразительную девочку отдали в школу, когда же она выросла, ее определили в горничные к
мисс Рейчел.
Должность управляющего я занимал вплоть до Рождества
1847 года, когда в моей жизни произошла перемена. В тот день
миледи удостоила меня своим посещением. Заметив за чашкой
чая, что с тех пор, как я поступил пажом к старому лорду, прошло более пятидесяти лет, она преподнесла мне в подарок за
безупречную службу связанный ею самой великолепный шерстяной жилет, в котором не страшна самая суровая зима.
Я не находил слов, дабы выразить моей госпоже благодарность за оказанную мне честь. Выяснилось, однако, что жилет был не честью, а подкупом. Миледи обнаружила, что я
старею, раньше, чем это обнаружил я сам, и нанесла мне визит, дабы лестью уговорить меня отказаться от тяжелой, сопряженной с разъездами и хлопотами работой управляющего
и остаток дней провести на покое в должности дворецкого у
нее в доме. Предложение это я счел неподобающим и попытался было сопротивляться, но моя госпожа хорошо знала,
чем меня подкупить, и сказала, что, согласившись, я пойду ей
навстречу. Закончился наш спор тем, что я, старый дурак, вытер глаза своим вязаным жилетом и обещал, что подумаю.
Визит леди Джулии меня ужасно расстроил, и после ее ухода я обратился к средству, которое в тяжкие минуты сомнений
и невзгод никогда еще меня не подводило. Я закурил трубку и
раскрыл “Робинзона Крузо”. Не прошло и пяти минут, как на
странице пятьдесят восьмой мне попалось следующее изречение, примирившее меня с действительностью: “Сегодня мы любим то, что возненавидим завтра”. По прочтении этих слов я
воспрял духом. Сегодня я ни за что не хочу расставаться с должностью управляющего, завтра же — если верить “Робинзону
Крузо” — мне захочется чего-то совсем другого. Перенесись
мыслями в завтрашний день — и все будет в порядке. Успокоив-

шись, я лег в тот вечер в постель управляющим леди Вериндер,
а наутро проснулся ее дворецким. Проснулся в прекрасном настроении. А все благодаря “Робинзону Крузо”.
Моя дочь Пенелопа только что заглянула мне через плечо —
справиться, сколько я уже написал. Получилось прекрасно, заметила она, и ведь всё — чистая правда. Но одно замечание она
все же сделала. “Ты пишешь, — сказала она, — совсем не о том,
о чем следовало. Тебя просили написать про Лунный камень, а
ты пишешь о себе”. Странно, сам не пойму, почему так получилось. Интересно, джентльмены, которые зарабатывают на
жизнь сочинительством, тоже подменяют своих персонажей
самими собой? В таком случае я им не завидую. Стало быть, и
на этот раз ничего не получилось. Как же теперь быть? А вот
как. Вам — не терять терпения. А мне — не отчаиваться и начать все с самого начала, в третий раз.

[195]
ИЛ 2/2023

Для решения вопроса о том, с чего следует начать мой рассказ, я первым делом почесал в голове — безрезультатно. А затем обратился за советом к Пенелопе, которая навела меня
на совершенно новую мысль.
По мнению Пенелопы, записи я должен вести с того дня,
как стало известно, что к нам приезжает мистер Франклин
Блейк. Когда возвращаешься мыслью к какой-нибудь дате, чего
только в связи с ней не приходит в голову. Вот только вспомнить эту дату удается далеко не всегда. На помощь пришла Пенелопа: предложила воспользоваться своим дневником. Вести
дневник ее приучили еще в школе, и ведет она его по сей день.
Я предложил, чтобы она, справляясь по своему дневнику, записывала события вместо меня, однако Пенелопа покраснела и
срывающимся от раздражения голосом заявила, что предназначен дневник только для нее самой, и никому на свете она не
даст в него заглянуть. Когда же я поинтересовался, как это следует понимать, моя дочь ответила: “Понимай как знаешь!” Любовные дела, не иначе, решил я.
Итак, начинаю, по совету Пенелопы, вести записи с того
дня, когда утром, в среду 24 мая 1848 года, меня вызвали в кабинет миледи.
— Гэбриэл, — сказала леди Джулия, — у меня для вас сюрприз. Из-за заграницы вернулся в Англию Франклин Блейк.
Завтра он приезжает к нам из Лондона, где гостит у отца. Пробудет у нас месяц и отпразднует с нами день рождения Рейчел.
Держи я в руке шляпу, только уважение к моей госпоже помешало бы мне подбросить ее до потолка. Мистера Франклина я

Уилки Коллинз. Лунный камень

3

[196]

Переперевод

ИЛ 2/2023

не видел с тех самых пор, как он мальчиком жил у нас в этом доме. Сколько помню, среди мальчишек, запускавших волчки или
бивших окна, ему не было равных. В ответ на эти мои слова мисс
Рейчел — она присутствовала при нашем разговоре — заметила,
что, на ее взгляд, свет не видывал более свирепого потрошителя
кукол и более безжалостного кучера, который запрягал бедную
девочку и гонял ее по двору до полного изнеможения. “Каждый
раз, когда я вспоминаю Франклина Блейка, меня охватывает негодование и я валюсь с ног от усталости”, — подытожила мисс
Рейчел.
Если у вас возникнет законный вопрос, почему мистер
Франклин все эти годы, с детских лет до настоящего времени, прожил за границей, я отвечу: потому что его отец имел
несчастье быть прямым наследником герцога, однако доказать это оказался не в состоянии.
Вот как обстояло дело.
Старшая сестра леди Джулии вышла замуж за знаменитого
мистера Блейка, который прославился как своим баснословным
богатством, так и громким и нескончаемым судебным процессом. Не берусь сказать, сколько лет ходил он по судам, дабы лишить сына герцога его владений и присвоить их себе, сколько
стряпчих нажились на нем и сколько ни в чем не повинных людей поссорились в спорах о том, на чьей стороне правда. Тяжба
продолжалась столько лет, что, прежде чем суды, отказавшись
брать с Блейка деньги, захлопнули перед ним двери, он успел похоронить жену и двух из трех своих детей. Когда все было кончено и владениям сына герцога ничего уже больше не угрожало,
мистер Блейк счел, что единственный способ рассчитаться со
своим отечеством за то, как оно с ним обошлось, — это лишить
Англию чести воспитывать его сына. “Могу ли я положиться на
мои национальные учреждения после того, как мои национальные учреждения со мной обошлись!” Если к этому прибавить,
что мистер Блейк терпеть не мог мальчишек, в том числе и мальчишку своего собственного, то будет понятно, что ничем иным
дело кончиться не могло. Юный Франклин был увезен из Англии и отправлен в такую страну и в такие учебные заведения,
на которые мистер Блейк смело мог положиться. Такой в высшей степени надежной страной явилась Германия. Сам же мистер Блейк, обратите внимание, преспокойно остался в Англии,
чтобы наставлять в парламенте своих соотечественников на
путь истинный, а также чтобы во всех подробностях изложить
на бумаге обстоятельства своей тяжбы с сыном герцога; сей труд
мистер Блейк не завершил по сей день.
Ну вот! Это я, с Божьей помощью, вам рассказал! Не будем
больше забивать себе голову мистером Блейком. Пусть зани-

В четверг стояла чудесная летняя погода, и миледи с дочерью
(не ожидая мистера Франклина раньше обеда) отправились
завтракать к каким-то своим друзьям по соседству.
Когда они уехали, я наведался в спальню, предназначенную для нашего гостя, и убедился, что там наведен полный порядок. После чего, поскольку я был не только дворецким, но и
буфетчиком миледи (причем по моей собственной просьбе,
ибо мне не хотелось, чтобы кто-то другой владел ключами от
винных погребов покойного сэра Джона), я извлек из погреба

[197]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

мается своим герцогским титулом, а мы займемся Лунным
камнем.
А значит — мистером Франклином, ведь это он, не подозревая о последствиях, привез нам сей злосчастный брильянт.
Уехав за границу, наш славный мальчик про нас не забыл.
Время от времени он нам писал, иногда — миледи, иногда —
мисс Рейчел, иногда — мне. Перед отъездом он одолжил у меня
моток бечевки, перочинный нож с четырьмя лезвиями и семь
шиллингов и шесть пенсов, которые, заметьте, я до сих пор не
получил — и вряд ли получу. Мне он писал главным образом
для того, чтобы занять еще денег. От миледи, однако, я слышал, что из Европы он уезжать не собирался, что повзрослел и
остепенился. Обучившись всему тому, чему могли научить его
в немецких учебных заведениях, он перебрался во Францию, а
оттуда — в Италию, где, насколько я мог судить, его носили на
руках. И то сказать, он немного писал, немного рисовал, немного пел, играл, сочинял музыку и, подозреваю, не гнушался
брать в долг, точно так же как некогда брал у меня. Когда он
достиг совершеннолетия, ему досталось состояние его матери
(семьсот фунтов в год), которым, надо сказать, дорожил он не
слишком. Чем больше денег у него водилось, тем больше их
ему не хватало; в кармане мистера Франклина зияла огромная
прореха, зашить которую не представлялось возможным. Где
бы он ни оказывался, его, человека светского и обаятельного,
всегда ожидал радушный прием. Он жил где и как придется.
Писать ему надо было по адресу, который он сам себе выдумал:
“Европа. До востребования”. Два раза он уж было решился вернуться в Англию и нас повидать, и оба раза (сообщаю по секрету) некая неведомая особа расстраивала его планы. Третья попытка, как вы уже знаете, удалась. В четверг двадцать пятого
мая нам предстояло впервые увидеть, в кого превратился наш
славный мальчик — ныне уже двадцатипятилетний мужчина,
обладавший благородным происхождением и мужественным
нравом. Теперь, накануне приезда мистера Блейка, вы знаете
про него не меньше, чем я.

[198]

Переперевод

ИЛ 2/2023

наше знаменитое латурское бордо и выставил бутылку на
солнце, чтобы вино согрелось перед обедом. Согреться на
солнце перед обедом в этот погожий летний день не мешало и
мне, ведь то, что пойдет на пользу старому бордо, пойдет на
пользу и старым костям. Я вынес на задний двор свой стул с
полукруглой спинкой, и тут до меня донесся звук, напоминавший приглушенный барабанный бой и раздававшийся с террасы под окнами миледи.
Я обошел дом и обнаружил трех темнокожих индусов в белых полотняных рубахах и таких же штанах; они стояли на
террасе и во все глаза смотрели в окна.
На шее у индусов висели маленькие барабаны, а у них за
спиной с мешком в руках стоял худенький светловолосый английский мальчик. Я счел, что индусы — бродячие фокусники,
а мальчик с мешком носит их реквизит. Один из индусов — он
говорил по-английски и отличался, должен отдать ему должное, самыми изысканными манерами — подтвердил мою догадку и попросил разрешения показать фокусы хозяйке дома.
Должен сказать, что меланхолия мне чужда, люблю забавы
и развлечения и никогда бы не отказал в доверии человеку
только оттого, что кожа у него чуть темнее моей. Но ведь даже
у самых лучших из нас имеются свои слабости — вот и я, если
корзина с фамильным серебром стоит на столе в кладовой, никогда не спущу с нее глаз в присутствии чужеземца, пусть даже
воспитан этот чужеземец много лучше меня. А потому я сообщил индусу, что хозяйки нет дома, и велел ему и его спутникам
покинуть террасу. В ответ индус вежливо мне поклонился, и
они ушли. Я же воротился на задний двор, вновь опустился на
стоявший на солнце стул и погрузился (не буду скрывать) если
не в сон, то в состояние к нему весьма близкое.
Разбудила меня моя дочь Пенелопа, она подбежала ко мне,
да так быстро, как будто в доме начался пожар. И чем же, повашему, было вызвано ее появление? А вот чем. Она потребовала, чтобы трое индийских фокусников были немедленно
задержаны, ибо они наверняка проведали, кто приезжает к
нам из Лондона, и, стало быть, мистеру Франклину Блейку
грозит опасность.
Услышав имя мистера Франклина, я открыл глаза и попросил Пенелопу рассказать, что произошло.
Оказалось, что Пенелопа только что вернулась из сторожки привратника, где она сплетничала с его дочерью и видела,
как из ворот выходили в сопровождении маленького мальчика индусы, те самые, кому я приказал покинуть дом миледи.
Возомнив, что иноземцы дурно обращаются с худеньким, хорошеньким английским мальчиком, девушки прокрались

Уилки Коллинз. Лунный камень

вдоль живой изгороди, отделявшей поместье от дороги, чтобы посмотреть, как поведут себя незваные пришельцы. Повели же они себя несколько необычным образом.
Первым делом они осмотрели дорогу, дабы убедиться, что
[199]
кругом никого нет. Потом повернулись к нашему дому и ста- ИЛ 2/2023
ли пристально в него вглядываться, а потом, глядя друг на
друга с некоторым сомнением, пустились на своем наречии в
спор, после чего все трое повернулись к мальчику с таким видом, будто ожидали от него помощи, и главный индус, тот,
кто говорил по-английски, сказал мальчику: “Протяни руку”.
Прервав свой рассказ, Пенелопа сказала, что, когда она услышала эти страшные слова, сердце у нее ушло в пятки. И ушло бы, подумал я про себя, если б не корсет. А вслух сказал: “Я
бы умер со страху”. (Nota bene: женщины любят, когда им поддакивают.)
Когда индус сказал: “Протяни руку”, мальчик от него отшатнулся, замотал головой и ответил, что протягивать руку ему не
хочется. Тогда индус спросил его, причем довольно ласково,
уж не хочет ли он, чтобы его отправили обратно в Лондон и оставили на рынке, где он, голодный, оборванный и бесприютный, спал в пустой корзине и где индусы его подобрали. Как
видно, вопрос этот подействовал, потому что мальчик, хоть и
неохотно, протянул индусу руку. Индус извлек из-за пазухи бутылку и вылил мальчику на ладонь какую-то черную жидкость,
похожую на чернила. Потом, коснувшись рукой головы мальчика и сделав пальцами в воздухе какие-то таинственные знаки, сказал: “Гляди”. Мальчик замер на месте и устремил неподвижный взгляд на чернила, налитые ему на ладонь. “Какие-то
дурацкие фокусы и бессмысленная трата чернил”, — подумал
было я и уже собирался вновь погрузиться в сон, но дальнейший рассказ Пенелопы окончательно меня разбудил.
Индусы еще раз оглядели дорогу, после чего их предводитель сказал мальчику:
— Видишь английского джентльмена, приехавшего из чужих краев?
— Да, вижу, — ответил мальчик.
— Английский джентльмен придет сегодня в этот дом по
этой дороге, и ни по какой другой?
— Английский джентльмен придет в этот дом по этой дороге, и ни по какой другой.
Немного помолчав, индус задал мальчику третий вопрос:
— У английского джентльмена эта вещь с собой?
— Да, — ответил мальчик, и тоже не сразу.
И тогда индус задал мальчику четвертый и последний вопрос:

[200]

Переперевод

ИЛ 2/2023

— Английский джентльмен приедет, как обещал, в конце
дня?
— Не могу сказать, — ответил мальчик.
Индус спросил почему, и мальчик ответил:
— Я устал. У меня в голове туман, он застилает мне взгляд.
Сегодня я больше ничего не вижу.
Больше вопросов не последовало. Главный индус что-то
сказал своим спутникам на их языке и указал пальцем на мальчика и на город, где (как мы выяснили в дальнейшем) индусы
поселились. Потом, вновь сделав какие-то знаки над головой
мальчика, подул ему на лоб. Мальчик вздрогнул и очнулся. После этого все четверо направились в сторону города, и больше девушки их не видели.
Говорят, что из всего, если как следует постараться, можно извлечь какой-то смысл. Какой же смысл можно извлечь
из рассказа Пенелопы?
Во-первых, главный фокусник услышал о приезде мистера
Франклина от прислуги, говорившей об этом у ворот в усадьбу, и решил, что можно будет кое-что заработать. Во-вторых,
он, его спутники и мальчик вознамерились (с целью заработать эти деньги) побродить где-нибудь поблизости до приезда миледи, а потом вернуться и чудесным образом предсказать ей приезд мистера Франклина. В-третьих, Пенелопа
слышала, как они репетируют свои фокусы, так же как актеры репетируют пьесу. В-четвертых, сегодня вечером будет нелишне присмотреть за фамильным серебром. И, наконец, впятых, Пенелопе стоило бы прийти в себя и дать мне, своему
отцу, еще разок вздремнуть на летнем солнышке.
Выводы, которые я сделал, показались мне вполне разумными. Однако если вы хоть немного знаете молодых женщин, то ничуть не удивитесь, если я скажу вам, что Пенелопа
придерживалась иного мнения. Если верить моей дочери, все
было куда серьезнее. Она напомнила мне третий вопрос индуса: “У английского джентльмена эта вещь с собой?”
— Отец! — воскликнула Пенелопа, стиснув руки. — Шутки
плохи! Что он имел в виду под “этой вещью”?
— Мы спросим мистера Франклина, доченька, — сказал
я. — Если, конечно, ты готова немного подождать. — И я подмигнул, давая дочери понять, что шучу.
Но Пенелопе было не до шуток. Настроена она была более чем серьезно. Ее озабоченный вид насмешил меня.
— А при чем здесь мистер Франклин? — спросил я. — Емуто откуда знать?
— Спросите его, — сказала Пенелопа. — Увидим, готов ли
он посмеяться вместе с вами.

И, выпустив в меня последнюю стрелу, Пенелопа удалилась.
После ее ухода я решил, что задам мистеру Франклину
этот вопрос, — чтобы хоть немного успокоить Пенелопу. О
моем с ним разговоре, состоявшемся в тот же день, и о том,
что он ответил на мой вопрос, вы вскоре узнаете. Но поскольку мне не хотелось бы вас разочаровывать, то сразу же, прежде чем двинуться дальше, предупреждаю: в нашем с ним разговоре о фокусниках не было ровным счетом ничего
смешного. К моему величайшему удивлению, мистеру Франклину, как и Пенелопе, было не до смеха. Вы поймете, насколько серьезно он отнесся к этой истории, если я скажу вам, что,
по его мнению, “этой вещью” был Лунный камень.

[201]
ИЛ 2/2023

Мне, право же, стыдно занимать ваше внимание собой и своим стулом с полукруглой спинкой. Отдаю себе отчет: сонный
старик на залитом солнцем заднем дворе — тема не самая интересная. Но ведь из рассказа слова не выкинешь, а потому, в
ожидании прибытия мистера Франклина Блейка, уж пожалуйста, не побрезгуйте еще некоторое время моим обществом.
После ухода Пенелопы я вновь ненадолго задремал, и разбудил меня звон посуды в людской — обед, стало быть, готов.
Обедаю я у себя в комнате, а не вместе со слугами, а потому мне
оставалось лишь пожелать им хорошего аппетита и вновь опуститься на стул. Однако не успел я откинуться на спинку и вытянуть ноги, как ко мне опять подбежала женщина, на этот раз не
моя дочь, а Нэнси, посудомойка. Я поднялся ей навстречу и,
когда она попросила дать ей пройти, обратил внимание, что
вид у нее угрюмый, а поскольку слуги находятся у меня в подчинении, я, если вижу, что они чем-то недовольны, то в обязательном порядке ставлю им это на вид и требую разъяснений.
— Что это ты убежала из-за стола? — осведомился я. — Что
случилось, Нэнси?
Нэнси попыталась было проскользнуть мимо, ничего не
ответив, но я преградил ей дорогу и взял за ушко. Девушка
она премиленькая, эдакая прелестная толстушка, и если я беру служанку за ухо, то тем самым даю понять, что питаю к ней
симпатию.
— Что же случилось? — повторил я свой вопрос.
— Розанна опять опаздывает к обеду, и меня послали за
ней, — ответила Нэнси. — В этом доме мне всегда достается
самая тяжелая работа. Дайте же мне пройти, мистер Беттередж!

Уилки Коллинз. Лунный камень

4

[202]

Переперевод

ИЛ 2/2023

Розанна была нашей горничной, к которой я испытывал
жалость (и в скором времени вы узнаете, по какой причине),
а потому, увидев по лицу Нэнси, что за эту мелкую провинность она Розанну наверняка как следует отчитает, я вдруг сообразил, что делать мне сейчас нечего, и я вполне могу сходить за Розанной сам, попенять ей и велеть впредь быть
пунктуальнее — уж на меня-то она не обидится.
— А где Розанна? — спросил я у Нэнси.
— На песках, где ж еще! — Она тряхнула головой. — Сегодня утром она опять грохнулась в обморок, с ней это бывает,
и отпросилась подышать свежим воздухом. Нет с ней сладу!
— Ступай за стол, душенька, — сказал я. — Меня она из себя
не выводит, я ее приведу.
Нэнси на отсутствие аппетита не жаловалась и осталась
поэтому моим предложением вполне довольна. А когда она
довольна, то хорошеет на глазах, и тогда я щекочу ее под подбородком. Привычка — ничего аморального.
И, взяв палку, я отправился на пески.
Должен вновь повиниться, что отвлекаюсь, но, прежде
чем идти дальше, вы обязательно должны выслушать мой рассказ о песках и о Розанне: история Лунного камня связана с
ними напрямую. Вот ведь напасть: изо всех сил стараюсь не
отвлекаться — и никак не получается! Ничего не поделаешь:
люди и вещи так между собой в этой жизни переплелись, что
одних без других не поймешь. Не будем отчаиваться, не будем
затягивать наш рассказ, и совсем скоро, обещаю, мы погрузимся с головой в тайну Лунного камня!
Розанна (начнем из приличия с нее, а не с песков) была в нашем доме единственной новой служанкой. Месяца четыре назад
миледи, находясь в Лондоне, поехала в исправительное заведение, где перевоспитывались отсидевшие срок преступницы. Заметив, что ее светлость проявила к заведению интерес, заведующая указала ей на девушку по имени Розанна Спирмен и
рассказала столь печальную историю ее жизни, что не берусь ее
здесь воспроизвести; не люблю без необходимости трепать себе
нервы — да и вы, думаю, тоже. Розанна Спирмен, вкратце говоря, была воровкой, а поскольку обворовывала она не тысячи людей, не состояла в лондонских воровских шайках, а воровала по
мелочи, то попала за решетку, а из тюрьмы, в соответствии с законом, была переведена в исправительное заведение. О Розанне
(несмотря на ее прежние занятия) заведующая была самого высокого мнения. “Попади наша Розанна в руки истинной христианки, — сказала заведующая, — и она проявила бы себя с самой
лучшей стороны”. На что миледи (более праведной христианки
свет не видывал) ответила: “Я дам ей шанс проявить себя с са-

[203]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

мой лучшей стороны в моем доме”. И спустя неделю Розанна
Спирмен поступила к нам второй горничной.
В историю девушки посвящены были только два человека:
мисс Рейчел и я. Миледи изволит обращаться ко мне за советом по многим вопросам — посоветовалась и по поводу Розанны. Переняв у покойного сэра Джона привычку ни в чем леди
Джулии не перечить, я с готовностью поддержал ее в решении
взять Розанну на работу.
Нашей бедной девушке необычайно повезло. Попрекать ее
прошлым слуги не могли, так как история ее жизни была им неизвестна. Как и все служанки, она исправно получала жалованье и пользовалась такими же, как они, привилегиями, к тому
же миледи время от времени вызывала ее к себе обласкать и
ободрить. Розанна, должен признать, вполне заслуживала ласкового обращения своей госпожи. Крепким здоровьем она не
отличалась, страдала, как мы уже знаем, обмороками, однако
обязанности свои выполняла безукоризненно, никогда не жаловалась, держалась скромно и с достоинством, при этом с другими служанками дружбы не водила, за исключением разве что
моей дочери Пенелопы, которая всегда была с Розанной ласкова, хотя близкими подругами они так и не стали.
Трудно сказать, чем она прислуге не угодила. Вызывать зависть она, дурнушка, никак не могла. Мало того, что Розанна была самая некрасивая девушка во всем доме — она была вдобавок
кособока, одно плечо было у нее выше другого. Думаю, слугам
больше всего претили ее замкнутость и склонность к уединению. В часы досуга, когда другие служанки болтали и сплетничали, Розанна читала или занималась рукоделием. В свободный же
день она надевала шляпку и уходила со двора — по большей части в полном одиночестве. Она никогда ни с кем не ссорилась, ни
на кого не обижалась — была со всеми неизменно вежлива, но
близко не сходилась ни с кем. К этому следует добавить, что, хотя красотой Розанна не отличалась, было в ней нечто, отличавшее ее от простой служанки. То ли голосом, то ли лицом походила она на благородную госпожу. С самого первого дня, когда она
поступила к нам на службу, в людской подметили это сходство, и
пошли разговоры (замечу, без всяких на то оснований), что новенькая — “благородных кровей”, поэтому и задается.
Теперь, когда вы знаете историю Розанны, этого во всех
отношениях необычного создания, перехожу к рассказу о
песках.
Наш йоркширский дом стоит на возвышении, неподалеку
от моря. Вокруг сколько угодно очень живописных прогулок.
Есть, впрочем, одно направление, куда ходить не следует,
места там — хуже не бывает. Сначала с четверть мили идешь

[204]

Переперевод

ИЛ 2/2023

по мрачноватому еловому лесу, а потом, миновав низкие утесы, спускаешься в бухту, безобразней и пустынней которой
нет на всем нашем берегу.
Здесь песчаные дюны сбегают к морю, откуда друг против
друга выступают две остроконечные скалы, теряющиеся в воде.
Одна скала называется Северной, другая — Южной. Между ними, поднимаясь и оседая в зависимости от времени года, протянулись самые зловещие зыбучие пески на всем йоркширском побережье. Во время отлива что-то происходит в их неведомой
пучине, отчего поверхность песков начинает вдруг колебаться
самым фантастическим образом, вот почему местные жители и
прозвали эти пески “зыбучими”. Огромная отмель, что протянулась на полмили вдоль устья бухты, сдерживает напор океана.
Зимой и летом, во время прилива, море, чьи волны плещутся за
отмелью, бесшумно накатывается на зыбучие пески и их заливает. Заброшенное, жуткое место, можете мне поверить! Ни один
лодочник не осмелится зайти в эту бухту, ни один ребенок из нашей рыбачьей деревни Коббс-Хоул никогда не прибежит сюда
поиграть. Кажется, не залетают сюда даже птицы. Невозможно
себе представить, чтобы молодая женщина, которой есть с кем
и куда пойти, стоит ей только сказать “Пойдемте!”, пришла бы
сюда с книгой или с шитьем, когда у нее выдастся час-другой свободного времени. И тем не менее, хотите верьте, хотите нет, но
именно это место облюбовала себе Розанна Спирмен. Случалось, правда, она раз-другой ходила не на пески, а в Коббс-Хоул
навестить свою единственную здешнюю подругу, о которой еще
будет сказано. Вот туда-то, на пески, я и отправился за Розанной,
дабы отвести ее домой обедать. С этого места я и продолжу свой
рассказ.
В еловом лесу девушку я не встретил; она сидела на берегу в
своей соломенной шляпке и в неказистом сером плаще, который она надевает, чтобы по возможности скрыть свою кособокость. Сидела, как всегда, в полном одиночестве и смотрела за
зыбучие пески и на море.
Когда я подошел, она вздрогнула и от меня отвернулась.
Как и положено дворецкому, в чьем подчинении находится
прислуга, я не допускаю, чтобы горничная, если я к ней обращаюсь, не смотрела мне в глаза, а потому я повернул Розанну
к себе лицом и тут только увидел, что она плачет. В кармане у
меня лежал фуляровый носовой платок, один из шести превосходных носовых платков, которые подарила мне миледи.
Я извлек его из кармана со следующими словами:
— Пойдем-ка, моя дорогая, сядем вместе на берегу. Я вытру тебе глаза, а потом, с твоего разрешения, полюбопытствую, отчего ты плачешь.

[205]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

Когда доживете до моих лет, то узнаете: для того чтобы
опуститься на песок, вам потребуется гораздо больше времени, чем требовалось раньше. Пока я усаживался, Розанна вытерла глазки своим носовым платком, не чета моему — дешевым, льняным. Вид у нее был очень несчастный, однако ж она
меня послушалась и безропотно села на песок рядом со мной.
Если хотите поскорей утешить женщину, посадите ее себе на
колени. Я вспомнил это золотое правило, но Розанна, увы, не
Нэнси, и тут уж ничего не поделаешь!
— Ну-ка рассказывай, о чем ты плакала? — спросил я.
— О прожитом, мистер Беттередж, — едва слышно ответила Розанна. — Я порой вспоминаю свою прежнюю жизнь.
— Будет, будет, моя дорогая! — сказал я. — Что было, то
прошло, к чему вспоминать старые грехи, ты ведь их давно
искупила.
Розанна взяла меня за лацкан сюртука. В старости я стал неопрятен и, когда ем и пью, пачкаю одежду. То одна служанка,
то другая чистит мне платье. Накануне Розанна вывела пятно с
моего сюртука каким-то новым составом, который уничтожает
любые пятна. Жир сошел, но на ворсе осталось едва заметное
пятнышко. Девушка показала мне на него и покачала головой.
— Пятно выведено, — сказала она, — но след остался, мистер Беттередж, след остался!
Это замечание застало меня врасплох, и я не нашелся, что
ответить. В эту минуту мне почему-то стало ее очень жаль. Да,
Розанна не отличалась красотой, но у нее были чудесные карие глаза, и глаза эти смотрели на меня с уважением к моим
преклонным годам, к моей безупречной репутации, ко всему
тому, чего ей не достичь никогда. И сердце мое наполнилось
состраданием к нашей второй горничной. Утешить ее я был
не в силах, мне оставалось лишь отправить ее обедать.
— Помоги мне встать, — сказал я. — Ты опоздала к обеду, и
я пришел отвести тебя домой.
— Вы, мистер Беттередж?!
— За тобой послали Нэнси, но я счел, что, если распеку тебя я, ты не будешь на меня в обиде, правда ведь, дорогая?
Вместо того чтобы помочь мне встать, бедняжка коснулась моей руки и тихонько пожала ее. Она чуть было вновь не
расплакалась, но сдержалась, и я ее выдержку оценил по достоинству.
— Вы очень добры, мистер Беттередж, — сказала Розанна. — Позвольте мне сегодня пропустить обед и остаться
здесь подольше.
— Скажи, почему эти печальные места так тебе нравятся? — спросил я. — Что тебя сюда тянет?

[206]

Переперевод

ИЛ 2/2023

— Да, что-то меня на этот берег притягивает, — сказала девушка, рисуя пальцем на песке. — Изо всех сил стараюсь в эту
бухту не ходить — и не могу. Иной раз... — прибавила она совсем тихо, будто пугаясь собственной фантазии, — ...иной раз,
мистер Беттередж, мне начинает казаться, что здесь меня
поджидает моя могила...
— Тебя поджидает жареная баранина и пудинг с почками! — вскричал я. — Ступай сейчас же обедать. Вот что бывает, Розанна, если рассуждать на голодный желудок!
Я повысил голос, ибо пришел в негодование, оттого что
двадцатипятилетняя женщина говорит о близкой смерти. И
кому? Старику моих лет!
Казалось, Розанна не слышит моих слов. Она положила
руку мне на плечо, чтобы я остался сидеть с ней рядом.
— Мне мнится, — сказала она, — что это место околдовало
меня. Оно снится мне каждую ночь, я не перестаю думать о
нем, когда убираю или шью. Знаете, мистер Беттередж, я так
вам благодарна, я стараюсь заслужить вашу доброту и доверие
ко мне ее светлости. Но, бывает, я задаюсь вопросом, не слишком ли спокойна, не слишком ли благополучна эта жизнь для
такой, как я, после всего, что мне досталось, мистер Беттередж, после всего, что я перенесла. Мне более одиноко дома,
среди слуг, чем здесь, ведь я чувствую, что я не такая, как они.
И ее светлость, и заведующая исправительным домом даже не
подозревают, каким тяжким укором кажутся такой, как я, честные люди. Не ругайте меня, милый, добрый вы человек! Я
свою работу выполняю, так ведь? Пожалуйста, не говорите ее
сиятельству, что я недовольна. Нет, я всем довольна, просто
иногда мне тяжело на душе, только и всего... — Она сняла руку
с моего плеча и внезапно указала пальцем на пески.
— Смотрите, — сказала она, — не удивительно ли? Не ужасно ли? Я видела это десятки раз, и каждый раз — как будто
впервые!
Я взглянул, куда она указывала. Начался прилив. И страшный песок вдруг словно бы содрогнулся. Его бурая поверхность стала судорожно вздыматься, а потом будто покрылась
рябью и задрожала.
— Знаете, на что это похоже? — сказала Розанна, вновь вцепившись мне в плечо. — Это похоже на то, как будто сотни людей задыхаются под этим песком, они силятся выбраться на
поверхность — и все глубже и глубже погружаются в эту бездонную пучину! Бросьте камень, мистер Беттередж! Бросьте
камень, и вы увидите, как его втягивает в себя песок!
Воспаленное воображение! Вот что бывает, когда в животе пусто, а на душе тяжело! Я уже приготовился было про-

[207]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

честь Розанне суровую отповедь (в интересах бедной девушки, могу вас заверить!), но тут из-за дюн чей-то голос назвал
меня по имени:
— Беттередж, где вы?
— Я здесь! — крикул я в ответ, совершенно не представляя,
кто бы это мог быть.
Розанна вскочила и повернулась в ту сторону, откуда раздавался голос. Поднялся бы с песка и я, если б не внезапная
перемена в выражении лица девушки.
Бледные ее щеки окрасились нежным румянцем, чего
раньше никогда не было. Изумление, от которого Розанна
словно бы вся светилась, было столь велико, что она лишилась дара речи и застыла на месте, затаив дыхание.
— Кто это? — спросил я Розанну.
— Кто это? — эхом отозвалась Розанна на мой вопрос. —
Боже, кто это?! — вполголоса повторила она, точно обращалась не ко мне, а к самой себе.
Я повернул голову, чтобы видеть, что происходит у меня
за спиной. Из-за дюн появился и направился в нашу сторону
светлоглазый молодой джентльмен в отлично сшитом песочного цвета костюме и в перчатках и шляпе костюму под стать,
с розой в петлице и с такой широкой, располагающей к себе
улыбкой, что даже зыбучие пески не смогли бы не улыбнуться в ответ. Прежде чем я сумел подняться, молодой человек
уселся на песок рядом со мной и, как это принято в Европе,
обнял меня за шею, да так крепко, что я едва не испустил дух.
— Старый добрый Беттередж! — воскликнул он. — Я ведь
вам должен семь шиллингов и шесть пенсов. Ну что, теперь
узнали?
Господь всемогущий! Да это ж мистер Франклин Блейк,
которого мы ждали четырьмя часами позже!
Не успел я ответить на приветствие мистера Франклина,
как обратил внимание, с каким удивленным видом переводит
он взгляд с меня на Розанну. Посмотрел на девушку и я. Как
видно, она перехватила взгляд мистера Франклина, отчего
покраснела еще больше, а затем, не сделав Блейку реверанс и
не сказав мне ни слова, в замешательстве, причину которого
я не мог постичь, повернулась к нам спиной и удалилась. Я ее
не узнавал: более вежливой и благовоспитанной служанки
мне еще встречать не приходилось.
— Странная, однако, девушка, — сказал мистер Франклин. — Интересно, чем это я так ее удивил?
— Смею предположить, сэр, — ответил я, подтрунивая над
континетальным обхождением нашего юного джентльмена, — что удивил ее ваш заграничный лоск.

[208]
ИЛ 2/2023

Привожу здесь небрежный вопрос мистера Франклина и
мой глупый ответ в утешение и поощрение всем глупцам, ибо я
давно заметил: ограниченным особам приятно сознавать, что
люди, куда более умные, чем они, нередко ведут себя столь же
глупо. Как бы то ни было, ни мистеру Франклину с его безупречным заграничным воспитанием, ни мне в моем почтенном возрасте, с моим жизненным опытом и природной сметкой не
пришло бы в голову, чем вызвано необъяснимое поведение Розанны Спирмен. А впрочем, не успел еще в дюнах скрыться ее
серый плащ, а мы уже забыли о ее существовании. Что с того? —
спросите вы и будете правы. Читайте же дальше, друг мой, наберитесь терпения и, как знать, быть может, вы так же пожалеете
Розанну Спирмен, как пожалел ее я, когда узнал всю правду.

Переперевод

5
Когда мы остались одни, я первым делом предпринял третью
попытку подняться с песка. Мистер Франклин, однако, меня
остановил.
— У этого зловещего места есть одно преимущество, — сказал
он, — здесь нас с вами никто не слышит. Оставайтесь сидеть, как
сидели, Беттередж, я должен вам кое-что сказать.
Я смотрел на него и тщетно пытался обнаружить хотя бы
отдаленное сходство между сидящим рядом мужчиной и мальчиком, чей облик сохранился в моей памяти. В мистере Блейке не было и намека на розовощекого мальчугана в аккуратном
костюмчике. Теперь он был бледен, а нижняя часть лица, к моему удивлению и разочарованию, заросла кудрявой каштановой бородкой и усами. Спору нет, своим обаянием, живостью
он очень к себе располагал, но от мальчишеской непринужденности не осталось и следа. Мало того: в детстве он обещал быть
высоким, но обещания не сдержал. Он был гибок, строен и хорошо сложен, но даже до среднего роста ему не хватило пары
дюймов. Одним словом, вид его меня озадачил: он был неузнаваем, если не считать его прямого, открытого взгляда. Взгляд
этот совершенно не изменился, решил я и на этом свои физиогномические разыскания прекратил.
— Добро пожаловать в родные пенаты, мистер Франклин, — сказал я. — Тем приятнее видеть вас, сэр, что прибыли
вы на несколько часов раньше, чем мы вас ждали.
— Я приехал раньше, чем собирался, вовсе не случайно, —
ответил мистер Франклин. — Подозреваю, Беттередж, что
последние три-четыре дня за мной в Лондоне была установлена слежка, и я приехал с утренним, а не с дневным поездом,
чтобы ускользнуть от некоего смуглого чужеземца.

[209]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

Его слова меня насторожили. Я сразу же вспомнил о трех
фокусниках и о предположении Пенелопы, что эти фокусники представляют для мистера Франклина Блейка опасность.
— Кто за вами следит, сэр, и почему? — поинтересовался я.
— Расскажите мне о трех индусах, побывавших сегодня в
вашем доме, — продолжал мистер Франклин, не обратив никакого внимания на мой вопрос. — Очень может быть, Беттередж, что мой иноземец и ваши три фокусника заодно.
— А как вы узнали о фокусниках, сэр? — задал я второй подряд вопрос, хотя не получил еще ответ на первый, что, не буду спорить, — дурной тон. Но человек — всякий человек — не
безупречен, и я в том числе.
— По приезде я разговаривал с Пенелопой, и она мне все
рассказала. Ваша дочь, Беттередж, в детстве обещала быть
прехорошенькой и наших надежд не обманула. У нее маленькие ушки и маленькие ножки. Скажите, миссис Беттередж отличалась этими неоценимыми достоинствами?
— Если покойная миссис Беттередж, сэр, чем и отличалась,
так это, позвольте заметить, неспособностью сосредоточиться. Она больше походила на муху, чем на женщину. Посидит с
минуту и улетит.
— Она бы мне подошла, — сказал мистер Франклин. — Я тоже не могу ни на чем сосредоточиться. Ваше сравнение, Беттередж, как всегда, не в бровь, а в глаз. Ваша дочь это подтвердила, когда я расспрашивал ее о фокусниках. “Отец все
вам расскажет, — сказала она. — Для своего возраста он превосходно сохранился: за словом в карман не лезет”. Именно
так и сказала, да еще раскраснелась — хороша, слов нет. При
всем уважении к вам, Беттередж, я не удержался и... А впрочем, неважно, я ведь знал ее совсем еще ребенком, и хуже
она, право же, за это время не стала. Но — шутки в сторону.
Что тут делали фокусники?
Я остался дочерью недоволен, нет, вовсе не потому, что
она позволила мистеру Франклину себя поцеловать, мистер
Франклин имеет на это право. Недоволен Пенелопой я остался оттого, что она заставила меня пересказывать эту глупую историю, да еще с ее слов. Но делать было нечего, пришлось рассказывать все сначала и во всех подробностях.
Оптимизм мистера Франклина таял на глазах. Он сидел насупившись и нервно теребил бородку. Когда я кончил, он повторил вслед за мной два вопроса, которые задал мальчику
главный фокусник, — вероятно, чтобы получше эти вопросы
запомнить.
— “Английский джентльмен придет в этот дом по этой дороге, и ни по какой другой?”, “У английского джентльмена эта вещь

[210]

Переперевод

ИЛ 2/2023

с собой?” Подозреваю, — сказал мистер Франклин, вынимая из
кармана небольшой бумажный пакет, — что под “этой вещью”
следует понимать знаменитый брильянт моего дяди Хернкасла.
— Боже правый, сэр! — вскричал я. — Каким же образом к
вам попал брильянт этого негодяя?!
— Хернкасл завещал передать этот брильянт моей кузине
Рейчел в день ее рождения, — ответил мистер Франклин. — А
мой отец как душеприказчик полковника поручил мне привезти брильянт сюда.
Если б море, что бесшумно накатывалось на зыбучие пески,
вдруг, у меня на глазах, высохло, я бы и тогда так не удивился,
услышав, что говорит мистер Франклин.
— Брильянт полковника перешел по наследству к мисс Рейчел?! — Я сам не верил своим словам. — А ваш отец, стало быть,
душеприказчик полковника?! Держу пари на что угодно, мистер Франклин, что ваш отец не пожелал бы иметь с ним ничего
общего.
— Ну, это вы хватили через край, Беттередж! Какая вина лежит на полковнике? Он жил в ваше время, а не в мое. Вот и расскажите мне, что вы о нем знаете, а я расскажу вам, как получилось, что мой отец стал его душеприказчиком. Расскажу и еще
кой о чем. В Лондоне мне стали известны некоторые не слишком благовидные подробности о моем дяде Хернкасле и его
брильянте, и я хотел бы узнать от вас, так ли это. Вы только
что назвали его негодяем. Поройтесь-ка в памяти, дружище, и
скажите, почему он негодяй?
Я понял, что мой собеседник настроен серьезно, и рассказал ему все, что знал сам.
Пересказываю вам вкратце то, что я ему сообщил. Будьте
внимательны, иначе потеряете нить повествования. Выбросьте из головы детей, обед, новую шляпку, и все прочее.
Постарайтесь забыть про политику, лошадей, про биржевой
курс и интриги в клубе. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня
за то, что я себе позволяю, ведь эти слова я пишу только с одной целью — вызвать у тебя интерес, любезный читатель. Бог
мой, разве не был я свидетелем того, сколь невнимательно
читаешь ты величайших авторов, разве не знаю, как легко тебя отвлечь, когда ты держишь в руках книгу, а не принимаешь
участие в беседе.
Я упоминал об отце миледи, старом лорде с крутым нравом и
длинным языком. В общей сложности у него было пятеро детей. Сначала родились два старших сына, потом, спустя какое-то время, его жена с разницей в три года родила ему трех
дочерей. Моя госпожа, как уже говорилось, была из них са-

[211]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

мой младшей и самой лучшей. Артур, старший из сыновей,
унаследовал титул и земли отца. Второй сын, высокородный
Джон, получил в наследство от родственника солидное состояние и пошел служить в армию.
Дурна, говорят, та птица, что пачкает собственное гнездо.
Благородную фамилию Хернкаслей я считаю своим гнездом
и буду от всего сердца обязан читателю, если тот позволит
мне описать высокородного Джона лишь вскользь, опуская
подробности. Ни минуты не сомневаюсь, что большего, чем
он, негодяя свет не видывал. И это не преувеличение. Начинал он службу в гвардейском полку, однако ему не было и двадцати двух, когда гвардию — умолчу, по какой причине, — ему
пришлось покинуть. В армии, как известно, строгая дисциплина, и она пришлась высокородному Джону не по вкусу. Он
отправился в Индию понюхать пороху, а заодно посмотреть,
существуют ли и там тоже такие строгости. Что касается
храбрости, то надо отдать Джону должное: он сочетал в себе
отвагу бульдога, боевого петуха и дикаря. Хернкасл участвовал во взятии Серингапатама, после чего перешел вскоре в
другой полк, а в дальнейшем — и в третий. В третьем полку он
получил звание подполковника и солнечный удар в придачу,
после чего возвратился в Англию.
Вернулся он с такой репутацией, что перед ним закрылись
двери всех его родственников, прежде остальных (с согласия
мужа, разумеется) отказала ему от дома только что вышедшая
тогда замуж леди Джулия, она объявила, что ноги брата в ее
доме никогда больше не будет. На совести полковника было
немало темных пятен; назову лишь одно — Лунный камень.
Говорили, что, несмотря на свою смелость, он не решался
признаться, как индийский брильянт попал к нему в руки. Он
никогда не пытался его продать — во-первых, потому что не нуждался в деньгах, а во-вторых (и тут также следует отдать ему
должное), потому что к деньгам был равнодушен. Мало сказать, что он никому брильянт не подарил — он даже никому его
не показывал. Одни говорили, что брильянт он не демонстрирует, боясь вызвать недовольство старших по званию; другие
(как же плохо они его знали!) полагали, будто он боится, как
бы Лунный камень, покажи он его, не стоил ему жизни.
В этих слухах, быть может, и была доля истины. Нет, страха он не испытывал, однако в Индии на его жизнь и в самом
деле покушались дважды, и никто не сомневался, что причиной обоих покушений был Лунный камень. По этой же причине, когда полковник приехал в Англию, все от него отвернулись, из-за индийского брильянта он стал у себя на родине
изгоем. Мужчины не пускали его в свои клубы, женщины — и

[212]

Переперевод

ИЛ 2/2023

не одна, а многие — отказывались выходить за него замуж,
друзья и родственники “по близорукости” не узнавали его на
улице.
Иные в подобных обстоятельствах попытались бы оправдаться. Но высокородный Джон был не из тех, кто идет на попятный, даже если он не прав, даже если общество отказалось
иметь с ним дело. Бросая вызов убийцам, он не расставался с
брильянтом в Индии; бросая вызов общественному мнению,
не расставался он с ним и в Англии. Вот вам портрет этого человека: идет до конца наперекор всем; хорош собой, но словно бы одержим дьяволом.
Какие только слухи не доходили до нас! Рассказывали, будто он курит опиум и собирает старые книги. Что производит
какие-то таинственные химические опыты. Что прожигает
жизнь со всяким отребьем в лондонских притонах последнего разбора. Как бы то ни было, жизнь полковник вел одинокую, порочную и никому не ведомую. После его возвращения
я встретился с ним лицом к лицу всего один раз. И вот при каких обстоятельствах.
Года за два до того времени, о котором я пишу, и за полтора до его смерти полковник неожиданно явился к миледи в ее
лондонский дом. Было это двадцать первого июня в день рождения мисс Рейчел, и в этот день, как всегда, в доме ее светлости собрались гости. Ко мне подошел лакей и сказал, что
меня хочет видеть какой-то джентльмен. Я вышел в переднюю и увидел полковника — опустившегося, состарившегося,
но по-прежнему необузданного и злого.
“Ступайте к моей сестре, — распорядился он, — и скажите
ей, что я приехал поздравить племянницу с днем рождения”.
Он не раз писал миледи письма, хотел с ней помириться,
и только (не сомневаюсь) с одной целью — ей досадить. А вот
к нам домой он приехал впервые. Я едва сдержался, чтобы не
сказать ему, что у миледи гости, — меня напугала дьявольская
ухмылка, игравшая у него на губах. Я поднялся наверх передать его поручение, он же предпочел остаться внизу, в передней. Слуги не спускали с полковника глаз, при этом старались
держаться от него подальше, так, будто он был ходячей адской машиной, которая начинена порохом и дробью и взорваться может в любую минуту.
Крутым нравом — пусть и в гораздо меньшей степени, чем
ее супруг, — отличалась и миледи. “Скажите полковнику Хернкаслу, — распорядилась она, когда я передал ей слова брата, —
что мисс Вериндер занята, а я видеть его отказываюсь”.
Я попытался было добиться от миледи более вежливого
ответа, ибо хорошо знал, что присущей джентльменам сдер-

[213]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

жанностью полковник не отличается. Безрезультатно! На
этот раз семейную вспыльчивость испытал на себе я. “Вы же
знаете, — сказала мне миледи, — что я всегда обращаюсь к вам
за советом, когда в этом есть необходимость. На этот раз такой необходимости нет”.
Я пошел вниз и на свой страх и риск передал полковнику
слова его сестры в смягченном виде: “К великому сожалению,
полковник, миледи и мисс Рейчел в настоящее время заняты
и просят извинить их за то, что лишены чести вас принять”.
Я боялся, что даже в такой редакции слова эти вызовут у
Хернкасла лютую ярость. К моему удивлению, однако, ничего
подобного не произошло: полковник воспринял мои слова так
миролюбиво, что я даже забеспокоился. Он лишь устремил на
меня пристальный взгляд своих сверкающих светло-серых глаз
и с тихим, зловещим смехом, обращенным не на собеседника,
как смеются другие люди, а словно бы на самого себя, сказал:
“Благодарю, Беттередж, я запомню день рождения племянницы”. И с этими словами повернулся на каблуках и вышел.
Наступил следующий день рождения мисс Рейчел, и до нас
дошли слухи, что полковник заболел и слег, а полгода спустя,
то есть за полгода до того времени, о котором я пишу, миледи
получила письмо от весьма почтенного священника. Священник сообщил леди Джулии две нежданные семейные новости.
Во-первых, полковник на смертном одре простил свою сестру.
Во-вторых, простил и всех остальных и смерть принял на удивление достойно. Признаться я и сам (не взирая на епископов и
духовенство) питаю непритворное уважение к церкви; вместе
с тем я глубоко убежден, что высокородный Джон находился
во власти дьявола и что этот бессовестный человек совершил
напоследок бессовестный поступок, а именно (поверите ли?)
ввел в заблуждение священнослужителя!
Вот что — если опустить кое-какие несущественные детали — я рассказал мистеру Франклину. Надо сказать, что с каждой минутой слушал он меня все внимательнее. Что же касается истории о том, как сестра полковника в день рождения
дочери отказалась его принять, то история эта, похоже, поразила его до глубины души. И хотя он промолчал, по лицу его
было видно, что ему очень не по себе.
— Вы рассказали мне все, что знали, Беттередж, — сказал
он. — Теперь моя очередь. Однако прежде чем сообщить вам,
что мне стало известно в Лондоне и какое отношение имеет
ко мне индийский брильянт, вот что мне хотелось бы у вас
выяснить. По вашему лицу, мой старый друг, видно, что вы не
вполне понимаете, с какой целью я завел этот разговор. Или
я ошибаюсь?

[214]
ИЛ 2/2023

— Нет, сэр, — ответил я, — вы не ошибаетесь. То, что вы
прочли на моем лице (на этот раз, по крайней мере), — чистая правда.
— В таком случае, — сказал мистер Франклин, — хочется надеяться, что вы разделите мою точку зрения. И вот к чему она
сводится. Подарок полковника на день рождения моей кузины
Рейчел ставит перед нами три очень важных вопроса. Слушайте же меня внимательно, Беттередж, и считайте эти вопросы
на пальцах, чтобы не сбиться. — Мистер Франклин, как и в бытность свою мальчишкой, упивался своим здравомыслием. —
Итак, вопрос номер один: “В Индии заговорщики охотились за
брильянтом полковника?” Вопрос номер два: “Заговорщики
последовали за полковником в Англию?” И вопрос номер три:
“Полковник знал, что заговорщики его преследуют? И не нарочно ли он подарил брильянт дочери своей сестры, этому невинному существу, оставив тем самым в наследство сестре хлопоты и опасности, с этим брильянтом сопряженные?” Вот к
чему я веду, Беттередж. Только, пожалуйста, не пугайтесь!
Легко ему говорить! Ведь если он прав, наш спокойный
английский дом станет пристанищем дьявольского индийского брильянта, за которым из мести мертвецу следуют по
пятам коварные заговорщики. Вот в каком положении мы
оказались, если я правильно понял смысл последних слов
мистера Франклина! Слыханное ли дело! И это в девятнадцатом столетии, в век прогресса! И где? В стране, что пользуется всеми благами британской конституции. Никто никогда не
слыхал ничего подобного. И, стало быть, никто в это не поверит. Но вернемся к истории с брильянтом.
Внезапный страх, который я испытал, в девяти случаях из
десяти сказывается на желудке. Внимание отвлекается, и вы
начинаете ерзать. Заерзал, сидя на песке, и я. Мистер Франклин заметил, что мне — то ли из-за желудка, то ли от горьких
мыслей, в данном случае это одно и то же — не по себе, и, прежде чем начать свой рассказ, спросил меня, повысив голос:
“Что это с вами?”.
Ему я не сказал, что со мной. А вам по секрету скажу: мне
захотелось закурить трубку и раскрыть “Робинзона Крузо”.

Переперевод

6
Справившись, однако, со своими чувствами, я попросил мистера Франклина продолжать. “Только не ерзайте, Беттередж”, — сказал он и приступил к своему рассказу.
Впервые о негодяе-полковнике и его брильянте наш юный
джентльмен узнал от стряпчего своего отца, у которого он по-

[215]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

бывал в Хэмпстеде по приезде в Лондон. Однажды, когда они
со стряпчим сидели вдвоем после обеда, мистер Франклин по
чистой случайности упомянул, что отец поручил ему отвезти
мисс Рейчел подарок ко дню рождения. В свою очередь и
стряпчий, когда зашел разговор на эту тему, сообщил мистеру
Франклину, что это был за подарок и как возникли приятельские отношения между покойным полковником и мистером
Блейком-старшим. История этих отношений столь невероятна, что я вряд ли смог бы их внятно изложить, а потому спешу
предоставить слово самому мистеру Франклину.
— Вы, наверно, помните, Беттередж, — начал он, — как мой
отец безуспешно пытался доказать свои права на этот злосчастный герцогский титул. Как раз в это время из Индии возвратился мой дядя Хернкасл. Отец узнал, что у дяди есть бумаги,
которые могли бы пригодиться ему в судебной тяжбе, и нанес
полковнику визит под тем предлогом, что он хочет поздравить
Хернкасла с возвращением на родину. Полковника, однако,
провести было не так-то просто. “Вам наверняка что-то от меня нужно, — сказал он, — иначе бы вы ни за что ко мне не пожаловали — репутация дороже”. Отец понял, что придется говорить начистоту, а то дело не выгорит, и тотчас признался, что
ему нужны бумаги. Полковник взял день на размышление, после чего дал ответ. Этим ответом явилось весьма странное
письмо, которое показал мне мой друг стряпчий. В письме говорилось, что у полковника тоже возникла надобность в моем
отце, поэтому он предлагает отцу услугу за услугу. В результате
“военных перепитий” (как выразился Хернкасл) он стал обладателем одного из самых больших брильянтов в мире, и у него
есть все основания думать, что, если он оставит этот камень у
себя, ни он сам, ни брильянт не будут в безопасности, живи он
хоть на краю света. В этих обстоятельствах он, чтобы отвести
от себя угрозу, вознамерился отдать брильянт на хранение другому человеку. Человек этот не подвергнется никакому риску:
он будет вправе отдать драгоценный камень банкиру или ювелиру, в чьих подвалах ценные вещи находятся в полной безопасности. Самому же хранителю брильянта ничего делать не
придется, каждый год, в заранее оговоренный день, по заранее
оговоренному адресу он или его поверенный будет получать от
полковника письмо с извещением, что тот жив. В случае же если в установленный день письмо не придет, то означать это будет только одно — полковник убит. В этом — и только в этом —
случае запечатанный пакет с инструкциями, касающимися
дальнейшей судьбы брильянта, должен быть вскрыт и инструкции в точности исполнены. Если мой отец готов стать хранителем драгоценного камня, то находящиеся у полковника бума-

[216]

Переперевод

ИЛ 2/2023

ги будут в качестве ответной услуги отданы в его распоряжение. Вот что говорилось в этом письме.
— И что же сделал ваш отец, сэр? — спросил я.
— Что он сделал? Скажу вам, что он сделал. Он обдумал предложение полковника с точки зрения здравого смысла и пришел
к выводу, что вся эта история, от начала до конца, яйца выеденного не стоит. В своих странствиях по Индии полковник, как
видно, подобрал какую-то никчемную стекляшку и принял ее за
брильянт. Что же касается страха быть убитым и мер предосторожности, принятых для сохранения как собственной жизни,
так и своей находки, то ведь на дворе как-никак девятнадцатый
век, и всякому здравомыслящему человеку достаточно в подобном случае попросту обратиться в полицию. Хернкасл много
лет курил опиум, и, коль скоро завладеть бумагами полковника
можно было лишь поверив в бредовые измышления опиомана,
мой отец согласился взять на себя эту довольно необычную ответственность, тем более что обещание сохранить камень ни к
чему, в сущности, его не обязывало и ничем не угрожало.
Брильянт и запечатанный пакет с инструкциями были отправлены в кладовую банкира, а письма полковника, ежегодно извещавшие отца, что он жив, получал и распечатывал отцовский
поверенный мистер Брафф. В этой ситуации любой разумный
человек на месте моего отца поступил бы точно так же. На свете правдоподобно лишь то, Беттередж, что поверяется нашим
небогатым жизненным опытом, и в небылицы мы поверим
лишь тогда, когда прочтем о них в газете.
Из сказанного мистером Франклином я сделал вывод, что
он не разделяет мнение своего отца о полковнике, считает
это мнение поверхостным и ошибочным.
— А что думаете обо всем этом вы? — спросил я.
— Давайте сперва покончим с историей полковника, —
сказал мистер Франклин. — Англичанам не хватает последовательности, и вы, мой старый друг, наглядный тому пример.
Станки мы собираем лучше многих, но в остальном мы (в умственном отношении) самый несобранный народ на свете.
“Вот что значит заграничное воспитание, — подумал я про
себя. — Не иначе как французы его научили над нами подсмеиваться”.
Меж тем мистер Франклин продолжал свой рассказ.
— Отец получил нужные ему бумаги и с этих пор больше полковника не видел ни разу. Год за годом в заранее установленные
дни от полковника приходило заранее оговоренное письмо, которое распечатывалось мистером Браффом. Я видел эти письма, толстую пачку писем, очень коротких, — полковник ограничивался всего несколькими словами: “Сэр, подтверждаю, что я

[217]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

еще жив. Пусть брильянт остается на своем месте. Джон Хернкасл”. Письма приходили регулярно, в назначенный срок, день
в день, пока однажды, месяцев шесть-восемь назад, от полковника пришло письмо совсем другого содержания: “Сэр, говорят, я умираю. Приезжайте и помогите составить завещание”.
Мистер Брафф поехал и обнаружил Хернкасла в небольшой
пригородной вилле с участком земли, где полковник с тех пор,
как вернулся из Индии, жил в полном одиночестве, если не считать собак, кошек и птиц, а также приходящей служанки и врача, сидевшего у его изголовья. Составить завещание не представляло никакого труда: большую часть своего состояния
полковник истратил на химические опыты. Завещание, которое он продиктовал в постели, в здравом уме и твердой памяти,
состояло всего из трех пунктов. Пункт первый: содержание и
уход за животными. Пункт второй: учреждение кафедры экспериментальной химии в одном из северных университетов. В
третьем же разделе полковник завещал племяннице в качестве
подарка на день рождения Лунный камень с условием, что душеприказчиком будет мой отец. Сперва отец отказался, но, поразмыслив, дал согласие, решив, что, во-первых, обязанности
душеприказчика не доставят ему никаких хлопот, а во-вторых,
потому что мистер Брафф дал ему понять: брильянт, скорее
всего, обладает немалой ценностью.
— Скажите, сэр, полковник не объяснил, почему он завещает брильянт мисс Рейчел? — поинтересовался я.
— Конечно, объяснил: об этом говорится в завещании, —
ответил мистер Франклин. — У меня есть из него выписка, которую вы вскоре увидите. Не торопите события, Беттередж!
Всему свое время. Я рассказал вам о завещании полковника,
теперь послушайте, что произошло после его смерти. Для доказательства законности завещания брильянт следовало оценить, и все ювелиры, к которым мы обратились, сошлись на
том, что полковник не ошибся: Лунный камень — один из самых больших брильянтов на свете. Точная оценка его стоимости вызвала немалые затруднения. На рынке драгоценных
камней его размеры произвели настоящую сенсацию, цвет
камня был также признан необычным, обращала на себя внимание и трещина в самой его сердцевине. Но даже при наличии этого серьезного изъяна специалисты оценили брильянт, по меньшей мере, в двадцать тысяч фунтов. Представьте
себе изумление моего отца! Он чуть было не отказался от обязанностей душеприказчика, чуть было не выпустил из рук
этот великолепный драгоценный камень, доставшийся нашей семье. Всерьез им заинтересовавшись, отец вскрыл запечатанный пакет, хранившийся вместе с брильянтом, и изучил

[218]

Переперевод

ИЛ 2/2023

вложенные в пакет инструкции. Мистер Брафф показал их
мне вместе с другими бумагами и, мне кажется, в них содержится ключ к заговору, угрожавшему жизни полковника.
— Вы, стало быть, считаете, что заговор имел место? —
спросил я.
— Я, увы, не отличаюсь первоклассным здравым смыслом
своего отца, а потому считаю, что жизнь полковника, как он
и предполагал, находилась под угрозой, — ответил мистер
Франклин. — Наличие запечатанной инструкции свидетельствовало о том, что полковник умер спокойно, в своей постели, ведь в случае его насильственной смерти (то есть в том
случае, если от него в назначенный день не пришло письма)
отцу надлежало тайно переправить Лунный камень в Амстердам знаменитому гранильщику, чтобы тот разрезал его на четыре или на шесть отдельных камней, которые следовало
продать за любую цену, а вырученную сумму потратить на учреждение кафедры экспериментальной химии, упомянутой
полковником в завещании. Ну а теперь, Беттередж, напрягите свои находчивые мозги и сообразите, какую цель преследовал полковник своими инструкциями.
Я тотчас напряг свои мозги. Но они отличались английской несобранностью, в них все перепуталось, и мистеру
Франклину пришлось их распутывать.
— Обратите внимание, — сказал мистер Франклин, — что
жизнь полковника зависела от того, как поступили с брильянтом. Ему мало сказать своим врагам, перед которыми он испытывает ужас: “Убейте меня — и брильянт будет не более
доступен, чем теперь. Он там, где вам его не заполучить, — в
охраняемой кладовой банка”. Вместо этого он говорит:
“Убейте меня — и этот брильянт перестанет быть прежним
брильянтом. Его подлинность будет уничтожена”. Как это надо понимать?
И тут (как мне показалось) на меня снизошла несвойственная англичанам прозорливость.
— Это значит, — сказал я, — что цена камня упадет, и негодяи просчитаются.
— Ничего подобного, — сказал мистер Франклин. — Я навел справки. Если брильянт с изъяном разбить на отдельные
камни, он будет стоить не дешевле, а дороже, ведь четырешесть безупречных брильянта, взятые вместе, более ценны,
чем один большой небезупречный брильянт. Если бы заговорщики охотились за Лунным камнем ради денег, то разрезанный на части брильянт был бы более привлекателен для
воров, чем целый. За него можно было бы выручить больше
денег, да и продать было бы гораздо легче, поскольку на рын-

[219]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

ке драгоценных камней работа амстердамских мастеров в
большой цене.
— Господи помилуй, сэр! — вырвалось у меня. — В чем же в
таком случае заключалась цель заговорщиков?
— Заговорщиками были индусы, которым изначально принадлежал брильянт, — сказал мистер Франклин. — В основе
заговора — какое-то древнее индуистское поверье. К такому
мнению я пришел на основании семейных бумаг, которые и
сейчас находятся при мне.
Теперь мне стало ясно, почему мистер Франклин так заинтересовался появлением трех индийских фокусников у нашего дома.
— Не хочу навязывать вам свое мнение, — продолжал мистер Франклин. — История об избранных служителях древнего
индуистского культа, поставивших себе цель, невзирая на все
сложности и опасности, вернуть при первом же удобном случае принадлежавший им священный камень, вполне, на мой
взгляд, согласуется с тем, что нам известно о долготерпении
народов Востока и о влиянии восточных религий. Я наделен
богатым воображением, и для меня реальность не исчерпывается мясниками, булочниками и налоговыми инспекторами.
Не будем спорить о том, насколько правдоподобна история,
которую я вам изложил. Зададимся лучше единственным практическим вопросом, который касается нас напрямую. Будет
ли существовать заговор с целью возвращения Лунного камня
после смерти полковника? И знал ли об этом заговоре полковник, когда завещал своей племяннице Лунный камень в качестве подарка на день рождения?
Я начинал понимать, что эта история касается миледи и
мисс Рейчел, и старался не пропустить ни слова из сказанного мистером Франклином.
— Когда я узнал историю Лунного камня, — сказал мистер
Франклин, — мне, признаться, не очень хотелось сюда его везти. Но мистер Брафф напомнил мне, что кто-то же должен передать моей кузине завещанный ей подарок, и почему бы этим
человеком не быть мне? Когда я вышел с брильянтом из банка,
мне показалось, что за мной следит какой-то смуглый оборванец. Я отправился к отцу за своими вещами и обнаружил у него адресованное мне письмо, которое задержало меня в Лондоне. Я вернулся с брильянтом в банк, и мне опять показалось,
что я видел этого же смуглого типа. Когда сегодня утром я
вновь забрал из банка брильянт, то увидел этого человека в
третий раз. Мне удалось от него скрыться, и я (прежде чем он
напал на мой след) выехал сюда утренним поездом вместо
дневного. И вот мы с Лунным камнем, целые и невредимые,

[220]

Переперевод

ИЛ 2/2023

приезжаем сюда, и что же я слышу?! Я слышу, что в доме моей
тетушки побывали три бродячих индуса и что они, полагая,
что их никто не слышит, обсуждали между собой мой приезд
из Лондона и ту вещь, которую я с собой везу. Не стану тратить
время и слова, рассказывая о том, как они выливали чернила
мальчику в ладонь и приказывали ему посмотреть на находящегося совсем в другом месте человека и заглянуть к нему в карман. На мой взгляд, да и на ваш тоже, это не более чем ловкость рук (такие проделки я не раз видел на Востоке). Весь
вопрос в том, не придаю ли я всей этой ерунде излишне большое значение? Или же этот эпизод свидетельствует о том, что
индусы напали на след Лунного камня с той минуты, как я извлек его из банка, где ему ничего не угрожало?
Судя по всему, ни он, ни я отвечать на эти вопросы были не
расположены. Мы посмотрели друг на друга, а потом на зыбучие пески, почти полностью залитые набегавшим морем.
— О чем вы думаете? — внезапно прервал молчание мистер
Франклин.
— Мне подумалось, сэр, что я бы с удовольствием закопал
брильянт в зыбучие пески и покончил с этим делом раз и навсегда, — ответил я.
— Если у вас в кармане хватит денег, чтобы купить Лунный
камень, так и скажите, Беттередж, и мы похороним его в песке, — отозвался мистер Франклин.
Любопытное наблюдение: когда у нас неспокойно на душе, помогает самая незатейливая шутка. Мысль о том, чтобы
разделаться с законной собственностью мисс Рейчел и усложнить жизнь мистеру Блейку, согласившемуся быть душеприказчиком, показалась нам тогда очень забавной, хотя сейчас
я не могу взять в толк, что в этом смешного.
Первым вернулся к предмету нашего разговора мистер
Франклин. Он достал из кармана конверт, вскрыл его и протянул мне лежавшую внутри бумагу.
— Беттередж, — сказал он, — мы с вами должны в интересах
моей тетушки обсудить, чем руководствовался полковник, решив завещать этот камень племяннице. Припомните, как леди
Вериндер относилась к своему брату с того времени, как он
вернулся в Англию, и до того дня, когда он сказал вам, что запомнит день рождения племянницы. И прочтите эту бумагу.
И он дал мне выписку из завещания полковника. Когда я
пишу эти строки, она лежит передо мной. Переписываю ее
для вас:
...Третье и последнее. Дарю и завещаю моей племяннице
Рейчел Вериндер, единственной дочери моей сестры Джулии

Далее следовало разъяснение, как должен поступить душеприказчик в том случае, если в день смерти завещателя не будет в живых или миледи, или мисс Рейчел. Согласно запечатанной инструкции, брильянт в этом случае необходимо было
отослать в Голландию, деньги же, вырученные за него, предназачались, как и деньги, упомянутые во втором разделе завещания, кафедре химии в одном из северных университетов.
Я вернул мистеру Франклину бумагу в полной растерянности. До сих пор (как вы знаете) я был уверен, что полковник
умер столь же нечестиво, как и жил. Не скажу, что, прочитав
его завещание, я переменил свою точку зрения — скорее,
усомнился в своей правоте.
— Итак, — сказал мистер Франклин, — что скажете? Ведь теперь вы прочли завещание полковника. Как по-вашему? Доставив Лунный камень тетушке, я слепо служу его мстительности
или же оправдываю его как раскаявшегося христианина?
— Нелегко представить себе, сэр, — ответил я, — что он
умер с подлым мщением на сердце и с подлой ложью на устах.
Истина известна только Господу Богу; меня не спрашивайте.
Мистер Франклин комкал в пальцах выписку из завещания,
словно надеялся выжать из нее всю правду. Его поведение менялось на глазах: куда девались живость, беззаботность, непринужденность; передо мной сидел тихий, серьезный, задумчивый молодой человек.

[221]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

Вериндер, вдовы, — в том случае, если ее мать, вышеупомянутая
Джулия Вериндер, будет жива в следующий после моей смерти
день рождения вышеназванной Рейчел Вериндер, — желтый
брильянт, принадлежащий мне и известный на Востоке под названием Лунный камень. Поручаю моему душеприказчику, чтобы тот, либо сам, либо с помощью надежного посредника, которого он собственноручно назначит, передал брильянт моей
племяннице Рейчел в собственные руки, в следующий после моей смерти день рождения, в присутствии, если это возможно,
моей сестры, вышеупомянутой Джулии Вериндер. Желаю, чтобы вышеупомянутая сестра была, посредством заверенной копии, извещена о третьем и последнем пункте моего завещания,
из коего следует, что я дарю брильянт ее дочери Рейчел в знак
того, что я, полностью и по собственной воле, прощаю сестре
тот вред, который она своим поведением причинила моей репутации при моей жизни. А также в доказательство того, что я,
как и подобает умирающему, прощаю сестре то оскорбление,
которое она нанесла мне как офицеру и джентльмену, когда ее
слуга, по ее приказанию, в день рождения ее дочери не пустил
меня на порог ее дома.

[222]

Переперевод

ИЛ 2/2023

— В этом вопросе есть две стороны — объективная и субъективная. С какой начнем? — спросил он.
Мистер Франклин получил не только французское, но и
немецкое образование. До сих пор (как мне казалось) он находился под влиянием французов, теперь же, насколько я мог
судить, немцы взяли вверх. Я придерживаюсь правила: не замечать того, чего не понимаю, а потому выбрал нечто среднее между объективной и субъективной стороной. А попросту говоря, уставился в одну точку и не произнес ни слова.
— Попробуем разобраться, — сказал мистер Франклин. —
Почему мой дядя завещал брильянт Рейчел, а не моей тетушке?
— Догадаться не так уж сложно, — сказал я. — Полковник
прекрасно понимал, что от него миледи не примет никаких
подарков.
— Но ведь могла отказаться и Рейчел?
— Найдется ли на всем белом свете хоть одна молодая девушка, сэр, которая бы отказалась от такого подарка?
— Это субъективная точка зрения, — сказал мистер Франклин. — Похвально, Беттередж, что вы способны на субъективную точку зрения. Но в завещании полковника есть и еще одна тайна, которая не поддается объяснению. Почему, как вы
думаете, он дарит Рейчел свой брильянт только при условии,
что ее мать жива?
— Не хочу порочить покойника, сэр, — ответил я, — но если он завещал камень племяннице, чтобы от него пострадала
ее мать, то ему было важно, чтобы сестра была жива, когда на
нее свалятся все беды.
— Так вот какие вы приписываете ему намерения? Опять же
субъективное толкование! Вы бывали в Германии, Беттередж?
— Нет, сэр. А как бы вы сами ответили на свой вопрос?
— А не кажется ли вам, — заметил мистер Франклин, — что
полковник хотел не одарить племянницу, которую он в глаза
не видел, а доказать сестре, что перед смертью он ее простил,
причем доказать очень изящно — подарком не ей, а ее дочери. Такое объяснение и субъективно, и объективно и не имеет ничего общего с вашим, Беттередж. А впрочем, насколько
я могу судить, одно объяснение ничем не лучше другого.
Придя к этому утешительному выводу, мистер Франклин,
по всей вероятности, счел, что его миссия выполнена. Он
растянулся на песке и спросил меня, каковы должны быть его
дальнейшие шаги.
Прежде чем пуститься в заграничную тарабарщину, он высказывал соображения столь проницательные и дальновидные, был настолько прозорливее меня, что я даже растерялся, — с какой это стати он вдруг обращается за помощью ко мне?

[223]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

Лишь много позже меня на этот счет просветила мисс Рейчел.
Ей первой пришло в голову, что резкие перемены в поведении
мистера Франклина вызваны его заграничным воспитанием. В
том возрасте, когда всем нам свойственно перенимать черты
других людей, он был отправлен за границу, переезжал из одной страны в другую, и характер у него так окончательно и не
сформировался. Домой поэтому мистер Франклин вернулся существом столь противоречивым, что казалось, он пребывает в
постоянном несогласии с самим собой. Он мог быть и деловым
человеком, и лентяем, рассеянным и сообразительным, образцом решимости и беспомощности в одно и то же время. Было
в нем что-то и от француза, и от немца, и от итальянца; случалось, правда, проступали и исконно английские черты. “Вот
видите, — словно бы говорил он, — я неузнаваемо изменился, и
все же кое-что от меня прежнего осталось”. Мисс Рейчел не раз
повторяла, что, когда у него опускались руки и он с присущим
ему обаянием просил собеседника взять ответственность на себя, на итальянца он походил более всего. Вот и теперь итальянец явно взял в нем верх над немцем и французом.
— Сэр, — сказал я, — это вам решать, что теперь делать, а
никак не мне.
Мистер Франклин, похоже, не заметил, с какой настойчивостью прозвучали мои слова. Да и неудивительно, ведь он
лежал на спине и не замечал ничего, кроме неба над головой.
— Не хочу пугать тетушку без достаточных оснований, —
сказал он. — Но держать ее в неведении также не входит в мои
планы. Скажите, Беттередж, в двух словах, как бы на моем
месте поступили вы?
— Подождал бы, — ответил я в двух словах, как он и просил.
— Прекрасно, — одобрил мое предложение мистер Франклин. — И сколько, по-вашему, придется ждать?
— Насколько я понимаю, сэр, — сказал я, — кто-то же должен будет вложить в руку мисс Рейчел в день ее рождения
этот злосчастный брильянт. Почему бы это не сделать вам?
Итак, сегодня двадцать пятое мая, ее день рождения двадцать
первого июня. В нашем распоряжении без малого четыре недели. Давайте повременим и посмотрим, что за это время
произойдет. И в зависимости от обстоятельств либо предупредим миледи, либо нет.
— Превосходно, Беттередж! — воскликнул мистер Франклин. — Но как поступить с брильянтом до ее дня рождения?
— Точно так же, как поступил ваш отец, сэр, — ответил я. —
Ваш отец сдал его в банк в Лондоне, а вы сдайте Лунный камень в банк в Фризингхолле. (Фризингхолл — ближайший к
нам город, и фризингхолльский банк не менее надежен, чем

[224]
ИЛ 2/2023

Английский.) На вашем месте, сэр, — добавил я, — я бы прямо
сейчас, до возвращения миледи и ее дочери, взял брильянт,
сел на лошадь и отправился в Фризингхолл.
Мистер Франклин мгновенно вскочил — ехать, да еще верхом, он готов был куда угодно. И не только поднялся на ноги
сам, но и поднял меня.
— Беттередж, нет вам цены! — закричал он. — Пойдемте
же скорей и велите оседлать лучшую лошадь в конюшне.
Тут (слава Богу) с него спал весь его заграничный лоск, передо мной стоял англичанин до мозга костей. Тот самый добрый старый мистер Франклин, который никогда не мог себе
отказать в поездке верхом и который напоминал мне добрые
старые времена. Оседлать ему лошадь? Да я оседлал бы ему дюжину лошадей, если б только он мог управлять всей дюжиной
одновременно!
Мы отправились не мешкая домой, не мешкая оседлали самую резвую лошадь во всей конюшне, и мистер Франклин не
мешкая ускакал, дабы в очередной раз припрятать в банковский сейф окаянный желтый брильянт. Когда стих топот копыт по гравиевой дорожке и когда, осмотревшись, я понял,
что вокруг, кроме меня, никого нет, я чуть было не задался вопросом, не привиделось ли мне все это во сне.

Переперевод

7
В это самое время, когда я пребывал в растерянности и больше всего нуждался в уединении, чтобы привести в порядок
свои чувства, перед мной выросла моя дочь Пенелопа (как
вырастала передо мной на лестнице ее покойная мать) и сразу же потребовала, чтобы я рассказал ей, о чем шел у меня разговор с мистером Франклином. В нынешних обстоятельствах
выход был только один: незамедлительно накрыть гасильником вспыхнувшее ярким пламенем любопытство Пенелопы.
Что я и сделал: ответил, что мы долго говорили с мистером
Франклином о политике, отчего нас так разморило, что мы и
сами не заметили, как заснули, пригревшись на солнышке.
Дайте подобный ответ жене или дочери, когда они в очередной раз пристанут к вам с неуместным вопросом в неуместное
время, и вы увидите, что по природной женской кротости
они вас от души расцелуют — и при первом же удобном случае
вновь обратятся с тем же вопросом.
С наступлением вечера из гостей вернулись миледи и мисс
Рейчел.
Нет нужды говорить, как они удивились, когда услышали,
что в их отсутствие приехал мистер Франклин Блейк — и в

[225]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

скором времени, вскочив в седло, уехал вновь. Нет также нужды говорить, что и они, в свою очередь, стали задавать неуместные вопросы и что “разговоры о политике” и “крепкий
сон” на берегу их, в отличие от Пенелопы, нисколько не убедил. В результате, не придумав ничего лучше, я сказал, что
приезд мистера Франклина дневным поездом — очередная
его причуда, не более того. Когда же миледи поинтересовалась, можно ли внезапный отъезд верхом также приписать
причудам мистера Франклина, я ответил: “Именно так” и, как
мне показалось, с честью вышел из неловкой ситуации.
Увы, вернувшись к себе в комнату, я оказался в положении
еще более затруднительном. Пенелопа не заставила себя
ждать: вошла, с природной женской кротостью меня поцеловала и с природным же любопытством представительницы
слабого пола задала очередной вопрос. На этот раз ей хотелось знать только одно — что происходит с нашей второй горничной Розанной Спирмен.
Расставшись с мистером Франклином и со мной на зыбучих песках, Розанна, как выяснилось, вернулась домой сама
не своя. Если верить Пенелопе, она всякую минуту менялась
в лице, то принималась беспричинно веселиться, то — и тоже
без всякой причины — ударялась в слезы. Задавала Пенелопе
сотни вопросов о мистере Франклине Блейке; когда же моя
дочь высказала предположение, что сей неведомый джентльмен как будто бы вызывает у Розанны некоторый интерес,
очень на нее рассердилась. Служанка видела, как Розанна с загадочной улыбкой выводит имя мистера Франклина на дне
своей шкатулки с рукоделием. Как стоит перед зеркалом со
слезами на глазах и смотрит на свое скособоченное плечо.
Была ли она знакома с мистером Франклином? Об этом не
могло быть и речи! Слышала ли о нем? И об этом тоже не могло быть речи. Свидетельствую: мистер Франклин и в самом
деле удивился, когда заметил, что девушка не сводит с него
глаз. Да и Пенелопа не даст соврать: о мистере Франклине Розанна расспрашивала с неподдельным любопытством. Наш
затянувшийся разговор закончился неожиданно: моя дочь
высказала самую чудовищную гипотезу, какую мне доводилось слышать.
— Отец, — сказала она без тени улыбки, — Розанна влюбилась в мистера Франклина Блейка с первого взгляда! Другого
объяснения и быть не может!
Вы наверняка слышали о юных красотках, что влюбляются с первого взгляда, — ничего необычного в этом нет. Но
чтобы горничная из исправительного заведения, дурнушка,
да еще скособоченная, влюбилась с первого взгляда в джент-

[226]

Переперевод

ИЛ 2/2023

льмена, приехавшего с визитом к ее госпоже, — такого не
прочтешь даже в самом фантастическом романе! Я хохотал
так, что слезы выступили у меня на глазах. Пенелопе мой
смех почему-то не понравился.
— Вот уж не думала, отец, что вы так жестокосердны, —
произнесла она вкрадчивым голоском и с этими словами вышла из комнаты.
Меня словно ледяной водой окатили. Надо же было так
разволноваться! Я себе этого не простил, но тут уж ничего не
поделаешь. Давайте, если позволите, переменим тему. Очень
сожалею, что пишу об этом, но, как вы увидите из дальнейшего, у меня были на то основания.
Из Фризингхолла мистер Франклин вернулся только к вечеру, когда уже прозвенел звонок, возвещавший, что пора переодеваться к обеду. Я сам отнес горячую воду к нему в комнату
в надежде первым услышать, чем было вызвано его столь долгое отсутствие. Однако, к моему величайшему разочарованию (полагаю, и к вашему тоже), с ним не случилось ровным
счетом ничего. С индусами мистер Франклин не встретился
ни по дороге в город, ни на обратном пути. Лунный камень он
передал в банк, обмолвившись, что вещь эта очень ценная и
дорогая, и взамен получил расписку, которую спрятал в карман. Вниз я спустился в неважном настроении: история с
брильянтом, о котором сегодня было столько разговоров, похоже, кончилась ничем.
Как прошла встреча мистера Франклина с тетушкой и кузиной, мне неизвестно.
Я бы многое дал, чтобы в тот вечер подавать на стол. Но
при моем положении в доме прислуживать за обедом (за исключением больших семейных празднеств) значило бы уронить себя в глазах прислуги, что миледи не раз ставила мне на
вид. А потому известия о том, что происходило в тот вечер в
“заоблачных высях”, не дошли бы до меня, если б не Пенелопа
и лакей. Пенелопа сообщила мне, что мисс Рейчел никогда
еще не уделяла столько внимания своей прическе и была необыкновенно весела и хороша собой. Лакей же сообщил, что
за все время исполнения своих обязанностей ему ни разу не
приходилось так тяжело, как в этот вечер, когда надо было обслуживать мистера Франклина Блейка и при этом сохранять в
присутствии вышестоящих почтительную серьезность. Окна
на террасу стояли открытые, и какое же удовольствие было
слушать, как господа, встав из-за стола, поют дуэтом! Мистер
Франклин брал высоко, мисс Рейчел еще выше, а сидевшая за
фортепиано миледи неслась за ними точно вскачь. Когда кон-

[227]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

церт кончился, я отнес мистеру Франклину в курительную комнату содовой и бренди и обнаружил, что мисс Рейчел вскружила ему голову, да так, что он напрочь забыл о брильянте.
— С тех пор как я вернулся в Англию, — повторял он бессчетное число раз, — более очаровательная девушка мне не
встретилась ни разу.
Все мои попытки завести разговор на тему более серьезную, ни к чему не привели.
Около полуночи я вместе со своим помощником (Сэмюэлем, лакеем) обошел, по обыкновению, дом и запер все двери, кроме одной, боковой, выходившей на террасу, после чего, отослав Сэмюэля спать, вышел подышать свежим
воздухом, перед тем как лечь самому.
Ночь выдалась тихая и душная, взошла полная луна. На
улице было так тихо, что изредка до меня доносился едва
слышный шум моря, которое накатывалось на песок в нашей
маленькой бухте. На террасе было темно, а вот гравиевая дорожка, тянувшаяся вдоль дома, была залита лунным светом. Я
посмотрел на небо, а потом на дорожку и увидел в свете луны
тень человека, стоявшего за углом дома.
Я стар и осторожен и окликнуть незнакомца поостерегся.
Но я ведь еще и грузен, а потому гравий захрустел у меня под ногами и меня выдал. Не успел я завернуть за угол, как услышал топот ног, их было несколько, и все они были проворнее моих.
Стоило мне приблизиться, как шаги поспешно удалились. К тому времени как я дошел до угла дома, нарушители спокойствия,
кто бы они ни были, скрылись в кустах по другую сторону дорожки, и за густыми деревьями их было не разглядеть. В темноте им ничего не стоило выбраться из кустов, перелезть через забор и выйти на дорогу. Будь я лет на сорок моложе, я, быть
может, и сумел бы их догнать. В моем же возрасте мне ничего
другого не оставалось, кроме как вернуться в дом и послать в погоню за ними пару ног моложе моих. Мы с Сэмюэлем решили
никого не будить, взяли пару ружей, обошли вокруг дома и обшарили кусты. Удостоверившись, что в кустах и за деревьями
никто не прячется, мы повернули обратно. На дорожке, где я
недавно увидел тень, мне попался на глаза какой-то блестящий
предмет. Я поднял его — это оказалась бутылочка с густой, черной, как чернила, жидкостью со сладковатым запахом.
Сэмюэлю я ничего не сказал, но, вспомнив, что рассказала мне Пенелопа про фокусников и про то, как они наливали
чернила мальчику на ладонь, я сразу же догадался, что спугнул трех индусов, которые бродили вокруг дома, стараясь с
присущим им восточным коварством разузнать, где этой ночью находится брильянт.

8

[228]

Переперевод

ИЛ 2/2023

Позволю себе ненадолго отвлечься от своего рассказа.
Обратившись к собственным воспоминаниям, а также к
дневнику Пенелопы, я прихожу к выводу, что мы вполне можем не задерживаться на том промежутке времени, что отделяет приезд мистера Франклина Блейка от дня рождения
мисс Рейчел. Дни сменялись днями, и ничего достойного упоминания не происходило. Вот почему, с вашего разрешения
и с помощью Пенелопы, упомяну здесь лишь некоторые события, к повествованию же день за днем вернусь, когда Лунный камень станет в нашем доме предметом всеобщего внимания.
Ну а теперь продолжим наш рассказ с той минуты, когда я
поздней ночью обнаружил на гравиевой дорожке бутылку
чернил со сладковатым запахом.
На следующее утро (двадцать шестого мая) я показал мистеру Франклину эту загадочную бутылку и рассказал то, что
уже рассказывал вам. Он счел, что индусы не только рыскали
по парку в поисках брильянта, но, по глупости, верили в собственное колдовство: в знаки над головой, в чернила, которые они выливали мальчику на ладонь в надежде, что он увидит людей и предметы, находящиеся далеко отсюда. Мистер
Франклин сообщил мне, что эти фокусники существуют и у
нас, и на Востоке и что подобное надувательство (за исключением чернил) они называют каким-то французским словом,
означающим нечто вроде ясновидения.
— Уверяю вас, — сказал мистер Франклин, — индусы убеждены, что мы храним брильянт здесь, они привезли с собой
ясновидящего мальчика, и тот, если бы фокусникам удалось
вчера вечером проникнуть в дом, показал бы им, где брильянт находится.
— Вы полагаете, сэр, что злоумышленники возобновят поиски? — спросил я.
— Это зависит от того, на что мальчик способен. Если он
сумеет разглядеть брильянт сквозь дверцы металлического
сейфа в фризингхолльском банке, то мы будем до поры до
времени избавлены от их посещений. Если же нет, то не
пройдет и нескольких дней, как у нас появится еще один
шанс обнаружить их в кустах.
Я ожидал, что именно так оно и будет, но, странное дело,
визит индусов больше не повторился.
То ли до фокусников дошли слухи, что мистера Франклина видели в банке, и они сделали соответствующие выводы;
то ли мальчик действительно увидел, где сейчас хранится

[229]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

брильянт (во что я совершенно не верю); то ли все произошло по чистой случайности — но факт остается фактом: за те
четыре недели, что оставались до дня рождения мисс Рейчел,
ни один индус ни разу возле нашего дома не появился. Фокусники демонстрировали свое искусство в городе и за его пределами, мы же с мистером Франклином терпеливо ждали,
чем эта история кончится, решив, чтобы не вызвать у индусов подозрений, не предпринимать против них никаких действий. Больше мне покамест об индийских фокусниках сказать нечего.
Двадцать девятого мая мисс Рейчел и мистер Франклин
придумали, как им проводить время, которое в противном
случае им некуда было бы девать. Имеет смысл обратить особое внимание на то, что составляло их досуг, ибо их тогдашние занятия имеют самое непосредственное отношение к тому, что произойдет в дальнейшем.
Если что и осложняет, причем существенно, жизнь благородного сословия — так это праздность. Вся жизнь знати проходит в постоянных поисках какого-нибудь дела, и забавно
бывает наблюдать за тем, как часто — особенно если у господ
есть вкус к тому, что принято называть “интеллектуальной
деятельностью”, — они слепо, без разбора, увлекаются невесть чем. В девяти случаях из десяти они принимаются или
калечить какое-то несчастное существо, или портить какуюто вещь, при этом они убеждены, что тем самым самосовершенствуются, тогда как на самом деле лишь переворачивают
все вверх дном. Мне не раз приходилось видеть, как они (и, к
огромному сожалению, не только джентльмены, но и дамы),
прихватив пустые склянки от пилюль, отправляются ловить
тритонов, жуков, пауков, лягушек и прочих несчастных тварей, которых они по возвращении домой без малейших угрызений совести насаживают на булавки или режут на мелкие
кусочки. Вы становитесь свидетелями того, как ваш юный хозяин или ваша юная госпожа разглядывают внутренности
пауков в увелечительное стекло, или же вам встречаются на
лестнице обезглавленные ими лягушки. Когда же вы недоумеваете, к чему такая кровожадность, вам отвечают, что ваш
юный господин или ваша юная госпожа интересуются естественными науками. Иной раз вы видите, как они, вооружившись какими-то острыми инструментами, из чистого любопытства уродуют прекрасный цветок — должны же они знать,
как он устроен! Можно подумать, что, если они будут это
знать, цветок станет красивее и ароматнее. Что тут скажешь?
Нужно же бедным молодым людям провести время, как-то
провести время! Вы копались в грязи и лепили из нее пирож-

[230]

Переперевод

ИЛ 2/2023

ки, когда были ребенком; теперь, когда вы выросли, вы копаетесь в грязных науках — режете пауков и уродуете цветы. А
все потому, что вашей бедной, пустой голове не о чем думать,
вашим праздным ручкам нечем себя занять. Кончится тем,
что вы измажете красками полотно, от чего провоняет весь
дом, или в стеклянном ящике с грязной водой разведете головастиков, отчего всех в доме вывернет наизнанку. Или натолчете камень и приправите каменной крошкой провизию.
Или же, чего доброго, займетесь фотографией: перепачкаетесь с ног до головы и до неузнаваемости исказите лица своих домочадцев. Людям, которые вынуждены трудиться, чтобы иметь крышу над головой, чтобы было, что съесть и во что
одеться, — спору нет, приходится нелегко. Но сравните самую тяжелую работу, которая вам досталась, с бездельем, от
которого страдают ни в чем не повинные цветы и пауки, в
чьих желудках вы копаетесь, — и радуйтесь, что вашей голове
есть, о чем подумать, а вашим рукам — чем себя занять.
Рад сообщить, что мистер Франклин и мисс Рейчел никого не мучили. Ограничились они лишь тем, что устроили в доме ужасный беспорядок, испортили же — отдадим им справедливость — всего-навсего дверь, да и то только одну.
Универсальный гений мистера Франклина распространялся на все сферы жизнедеятельности, в том числе и на то,
что он называл “декоративной живописью”. Он сообщил нам,
что изобрел новый способ разведения краски, которую назвал “составом”. Из чего этот состав делался, мне неизвестно.
А вот чем отличался, сказать могу: он издавал тошнотворный
запах. Поскольку мисс Рейчел не терпелось новый состав испробовать, мистер Франклин послал в Лондон за материалами, смешал их и добился такого запаха, что даже собаки чихали, когда входили в комнату. Он надел на мисс Рейчел фартук
и заставил расписывать ее собственную маленькую гостиную,
прозванную, за неимением английского слова, “будуаром”.
Начали они с внутренней стороны двери. Мистер Франклин
счистил с нее пемзой всю лакировку, дабы, как он выразился,
“наметить фронт работ”. Потом мисс Рейчел под его началом
и с его помощью покрыла поверхность двери узорами и фигурами — грифонами, птицами, цветами, купидонами и прочими подобными существами, скопированными с рисунков знаменитого итальянского живописца, имени которого я не
запомнил; того, кто специализировался на мадоннах и был
влюблен в булочницу. Работа продвигалась медленно, зато
грязи было хоть отбавляй. Но наших молодых людей это, по
всей видимости, нисколько не смущало — увлеклись они не на
шутку. Когда они не катались верхом, не ходили в гости, не

А теперь перенесемся в воскресенье 4 июня, этот день также
заслуживает упоминания.
В тот вечер мы в людской первый раз обсудили ситуацию
в доме, каковая, как и разрисованная дверь, скажется на том,
что произойдет в дальнейшем.
Мы видели, какое удовольствие мистер Франклин и мисс
Рейчел получают от общества друг друга, какую прекрасную
пару составляют, а потому сочли, что было бы хорошо, если
б они не только вместе разрисовывали дверь в гостиной.
Иные из нас предсказывали даже, что свадьбу сыграют еще
до наступления осени. Другие (во главе со мной) признавали,
что мисс Рейчел и впрямь может в скором времени выйти замуж, однако сомневались (по причинам, о которых вы вскоре
узнаете), что ее женихом будет мистер Франклин Блейк.
А в том, что мистер Франклин Блейк был влюблен, ни у кого из видевших и слышавших его не оставалось ни малейших
сомнений. Понять же, что думает на этот счет мисс Рейчел,
было сложнее. Позвольте мне познакомить вас с ней, после
чего я предоставлю вам самим разгадать — если сможете — ее
чувства.
Двадцать первого июня моей юной госпоже исполнялось
восемнадцать лет. Если вам нравятся брюнетки (которые, я
слышал, вышли из моды) и если к невысоким женщинам вы
относитесь без предрассудков, то могу поручиться: краше девушки, чем мисс Рейчел, вам никогда видеть не доводилось.
Она была мала ростом и стройна, и все, с головы до пят, было в ней соразмерно. Всякому человеку в здравом уме достаточно было увидеть, как она садится, как встает, тем более —
как двигается, чтобы прийти к заключению, что своей неописуемой грации она обязана (я нисколько не преувеличиваю)
фигуре, а вовсе не нарядам. Волосы у нее были черные, как
смоль, глаза — под стать волосам, носик, надо признать, мог
бы быть и побольше, зато к ее рту и подбородку (процитирую
мистера Франклина) не могли бы придраться даже боги, а
цвет лица (по мнению того же непререкаемого авторитета)
был ослепителен, как солнце, с тем огромным преимуществом над светилом, что, в отличие от солнца, которое не толь-

[231]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

сидели за столом и не музицировали, они трудолюбиво и неустанно, точно пчелы, в четыре руки уродовали дверь. Какой
это поэт сказал, что сатана всегда найдет, чем занять праздные руки? Занимай этот поэт вместо меня место дворецкого
в доме миледи и наблюдая за тем, как орудует кистью мисс
Рейчел и обрабатывает дверь своим “составом” мистер
Франклин, — и он бы убедился в своей правоте.

[232]

Переперевод

ИЛ 2/2023

ко всходит, но и заходит, от ее личика нельзя было ни на минуту отвести глаз. Прибавьте к этому, что держалась она прямо, ходила стремительно, с высоко, горделиво поднятой головой, что говорила звучным, мелодичным голосом, что
улыбка, прежде чем появиться на губах, сквозила у нее в глазах, — и вы получите ее подлинный портрет, пусть и в моем
несовершенном исполнении.
А каков был ее нрав? Неужели, спросите вы, у этого прелестного создания не было недостатков? Недостатков, читатель, у нее было ровно столько же, сколько и у вас, — ни больше ни меньше.
Замечу со всей серьезностью: моя дорогая, очаровательная мисс Рейчел, обладая бездной достоинств, имела один недостаток, который я из соображений беспристрастности не
могу обойти молчанием. От многих девушек ее возраста она
отличалась тем, что руководствовалась исключительно собственными убеждениями и была столь упряма, что шла наперекор моде, если мода шла наперекор ее вкусу. В мелочах независимость ее суждений была простительна, но в важных
вещах мисс Рейчел заходила порой (по мнению миледи, да и
на мой взгляд тоже) слишком далеко. Она рассуждала так
трезво, как не способны рассуждать женщины вдвое старше
нее, ни к кому не обращалась за советом, никогда не говорила заранее, что собирается предпринять, никому — даже матери — не выдавала своих девичьих секретов. В делах малых и
больших, общаясь с людьми, которых она любила и которых
ненавидела (тех и других с одинаковым прямодушием), мисс
Рейчел всегда поступала по-своему, и в радостях, и в горестях
полагалась только на себя. “Лучший друг и злейший враг Рейчел — она сама!” — не раз повторяла миледи.
Назову, прежде чем закончить, и еще одну ее особенность.
При всей ее скрытности и своеволии не было в ней и тени
фальши, не припомню, чтобы она хоть раз нарушила слово,
сказала “нет”, когда на уме было “да”. Помню, что в детстве
сия добрая душа всегда брала вину на себя и подвергалась наказанию за проступок, совершенный любимой подругой. Никто никогда не слышал, чтобы она, когда правда выходила на
поверхность и ей предъявляли обвинение, призналась в содеянном. Но и до лжи не опускалась. Посмотрит вам прямо в
глаза, покачает своей дерзкой головкой и вымолвит: “Я вам
все равно не скажу”. Ее снова накажут, она попросит прощения за “все равно”, но даже если ее посадят на хлеб и воду, ни
за что подругу не выдаст. Да, своенравная, порой дьявольски
своенравная — с этим не поспоришь, и тем не менее на всем
белом свете не найдется человека лучше нее. Быть может, вы

Теперь, когда я познакомил вас с мисс Рейчел, расскажу, какие у этой девицы имелись виды на замужество. Двенадцатого июня моя госпожа отправила в Лондон одному джентльмену приглашение приехать на день рождения мисс Рейчел. Я
полагал, что сему счастливейшему из смертных было отдано
ее сердце. Как и мистер Франклин, он приходился ей кузеном. Звали лондонского кузена мисс Рейчел мистер Годфри
Эйблуайт.
Вторая сестра миледи (не пугайтесь, в этот раз мы не станем слишком глубоко вдаваться в историю этой семьи) испытала разочарование в любви, после чего, пожелав выйти замуж
во что бы то ни стало, совершила мезальянс. Когда высокородная Кэролайн настояла на том, чтобы обвенчаться с мистером
Эйблуайтом, фризингхоллским банкиром, возмущению в семье не было предела. И это притом что ее муж был очень богат, весьма респектабелен и произвел на свет целый выводок
детей, что, вне всяких сомнений, делает ему честь. Но посредством брака он вздумал добиться высокого положения, и это
его не украсило. Однако Время и успехи современного просвещения поправили дело, и неравный брак в конечном счете себя оправдал. Теперь у нас у всех широкие вгляды (я ведь уступил вам, вот и вы уступите мне), и какая мне разница, член вы
парламента или нет, мусорщик вы или маркиз? Таков современный взгляд на мир, и я придерживаюсь этого взгляда. Эйблуайты, очень достойные, уважаемые в округе люди, жили в окрестностях Фризингхолла в прекрасном доме с парком. Из
всех Эйблуайтов нас с вами, собственно, интересует лишь мистер Годфри, второй сын мистера Эйблуайта, ибо к мисс Рейчел он имеет самое непосредственное отношение.
При всем своем блеске, уме, при всех своих неоспоримых
достоинствах мистер Франклин, на мой взгляд, проигрывал в
глазах нашей юной леди мистеру Годфри по всем статьям.
Начать с того, что мистер Годфри был гораздо выше ростом
своего соперника. Росту в нем было больше шести футов; это
был румяный, полнолицый, чисто выбритый господин с длинными, небрежно спадающими на затылок льняными волосами.
Но к чему мне так обстоятельно описывать его? Если вы когданибудь делали пожертвования в пользу “Женской благотворительности”, то мистера Годфри Эйблуайта вы знаете ничуть не

[233]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

видите в этом некоторое противоречие? В таком случае позвольте шепнуть вам кое-что на ухо. Присмотритесь-ка повнимательнее к вашей жене. И если за весь день ваша благоверная ни разу себе не противоречит, так и знайте — в жены вы
взяли монстра, и да поможет вам Бог!

[234]

Переперевод

ИЛ 2/2023

хуже, чем я. Он был адвокатом по профессии, дамским угодником по темпераменту и добрым самаритянином по наклонностям. Женское добросердечие и женская нищета обойтись без
него не могли. В материнских обществах по обеспечению бедных рожениц, в обществах Святой Магдалины, спасающих бедных женщин от порока, в обществах, настойчиво стремящихся
брать на работу бедных женщин вместо бедных мужчин, вынужденных самим о себе заботиться, — он состоял вице-президентом, директором, третейским судьей. Не было ни одного собрания женского благотворительного общества, где бы во главе
стола не восседал с шляпой в руке мистер Годфри, он умело
сдерживал горячность сердобольных дам и вел их по тернистым
деловым путям. Убежден: то был самый квалифицированный
филантроп (скромного достатка) из родившихся на английской
земле. Никто не мог сравниться с ним в искусстве выжимать
своими душещипательными речами слезы и деньги у собравшихся на благотворительных вечерах. Это был прирожденный
общественный деятель. Последний раз когда я был в Лондоне,
моя госпожа развлекла меня дважды: отправила в театр полюбоваться на знаменитую танцовщицу и в Эксетер-холл — послушать
мистера Годфри. Танцовщица выступала с оркестром. Мистер
Годфри — с носовым платком и стаканом воды. Язык мистера
Годфри вызывал не меньший фурор, чем ножки танцовщицы. И
в то же время не было человека (я имею в виду мистера Годфри)
более кроткого и невзыскательного. Он любил всех. И все любили его. Разве мог мистер Франклин, да и любой человек средних
способностей и небезупречной репутации, сравниться с таким
джентльменом, как мистер Годфри?!
Четырнадцатого числа от мистера Годфри пришел ответ.
Он принял приглашение моей госпожи, пообещав пробыть
у нее в доме со среды (со дня рождения) до вечера пятницы,
когда обязательства по делам дамской благотворительности
потребуют его возвращения в столицу. В письмо он вложил
стихи, которые изящно назвал “День ваших именин”. Мне сообщили, что мисс Рейчел вкупе с мистером Франклином потешались за обедом над этим поэтическим творением. Пенелопа
же — она была всецело на стороне мистера Франклина — от души торжествуя, поинтересовалась, что на сей счет думаю я.
— Мисс Рейчел водит тебя за нос, дорогая, — ответил я, —
но меня не проведешь. Подождем, пока вслед за стихами мистера Эйблуайта не появится сам мистер Эйблуайт.
На это дочь мне ответила, что до приезда мистера Эйблуайта у мистера Франклина хватит времени попытать счастья.
И действительно, мистер Франклин зря времени не терял,

Шестнадцатого июня произошло событие, после которого
шансы мистера Франклина на успех пали ниже некуда.
В то утро к нам приехал незнакомый джентльмен; по-английски он говорил с акцентом и заявил, что у него к мистеру
Франклину дело. Дело это вряд ли имело отношение к брильянту, во-первых, потому что мистер Франклин ничего мне об
этом не сказал, а, во-вторых, после отъезда иностранца он сообщил об их разговоре миледи, а та, насколько мне известно, — своей дочери. Как бы то ни было, до меня дошли слухи,
что вечером того же дня, сидя за пианино, мисс Рейчел строго выговорила мистеру Франклину: он, дескать, якшался за
границей бог знает с кем, да и правила поведения, которые
он усвоил в Европе, никуда не годятся. На следующий день
дверь впервые за последнее время не расписывалась. Подозреваю, что мистер Франклин совершил в Европе какой-то опрометчивый поступок (связь с женщиной, денежный долг),
который ему припомнили по возвращении в Англию. Впро-

[235]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

делал все возможное, чтобы заслужить благосклонность мисс
Рейчел.
Более заядлого курильщика, чем мистер Франклин, я в жизни своей не встречал, однако ж, стоило мисс Рейчел однажды
заявить мистеру Франклину, что она не выносит затхлый запах
табака, которым пропах его сюртук, и он тут же выбросил сигару. После этого самоотверженного поступка, лишившись успокоительного действия табака, без которого он жить не мог, он
каждое утро спускался к завтраку с таким изнуренным и несчастным видом, что мисс Рейчел сама попросила его закурить сигару. Но нет! Никогда более не вернется он к тому, что может
вызвать у нее хотя бы минутное неудовольствие; он будет и
впредь изо всех сил бороться со своей дурной привычкой, и рано или поздно воля и терпение позволят ему справиться с бессонницей. Подобная самоотверженность, скажете вы (как сказали и мы в людской), не могла не произвести надлежащего
действия на мисс Рейчел, тем более что и он и она продолжали
сообща каждодневно расписывать дверь в ее будуаре. А между
тем у нее в спальне висела фотография мистера Годфри, снятая
на благотворительном митинге: волосы развиваются от порыва
собственного красноречия, глаза призывно сверкают — не захочешь, а полезешь в карман за воздаянием. Что тут скажешь?
Каждое утро (сообщила мне под большим секретом Пенелопа)
с фотографии взирал на мисс Рейчел, когда та расчесывала
свои кудри, юный джентльмен, без которого не могла обойтись
ни одна женщина. И совсем скоро (замечу я) этот юный джентльмен будет взирать на нее воочию.

чем, это не более чем догадка. На этот раз не только мистер
Франклин, но и моя госпожа (редкий случай) предпочли держать меня в неведении.

[236]

Переперевод

ИЛ 2/2023

Семнадцатого числа туча, судя по всему, вновь рассеялась. Молодые люди опять занялись дверью, и, казалось, дружеские отношения восстановлены. Если верить Пенелопе, мистер
Франклин, воспользовавшись примирением, сделал мисс Рейчел предложение, на что девушка не ответила ни согласием, ни
отказом. Моя дочь не сомневалась (по некоторым признакам, о
которых здесь нет нужды распространяться), что ее юная госпожа уклонилась от предложения мистера Франклина, ибо сочла его несерьезным, а потом втайне пожалела, что обошлась с
ним подобным образом. Хотя Пенелопу связывали с мисс Рейчел, с которой они вместе воспитывались, отношения более
близкие, чем бывают обычно между госпожой и служанкой, я
слишком хорошо знал сдержанный нрав юной госпожи, чтобы
поверить в подобную откровенность с ее стороны. Пенелопа,
скорее всего, принимала желаемое за действительное.
Девятнадцатого числа произошло еще одно событие. К нам
приезжал доктор, мы вызвали его к нашей второй горничной
Розанне Спирмен, о которой уже шла речь на этих страницах.
С тех пор как я отправился за бедной девушкой на зыбучие
пески, она не раз приводила меня в замешательство. Мнение
Пенелопы, что Розанна влюблена в мистера Франклина (мнение, которое моя дочь, по моему приказанию, держала в тайне), по-прежнему представлялось мне совершенно надуманным. В то же время должен сказать начистоту: наша вторая
горничная, с которой не спускали глаз ни я, ни Пенелопа, последнее время вела себя более чем странно.
Девушка, например, постоянно попадалась мистеру
Франклину на глаза, причем подстраивала эти встречи очень
умело и незаметно, так, будто происходили они случайно. Он
же обращал на нее не больше внимания, чем на кошку, ему и
в голову не приходило хотя бы мельком бросить взгляд на ничем не примечательное лицо Розанны. Девушка и всегда-то
ела мало, теперь же аппетит у нее и вовсе пропал; пропал и
сон: утром по ее глазам, изможденному взгляду видно было,
что по ночам она просыпается и плачет. Однажды Пенелопа
сделала любопытное открытие, о котором мы с ней никому
не сказали. Она застала Розанну возле туалетного столика
мистера Франклина: девушка украдкой подменила розу, которую подарила ему мисс Рейчел, чтобы он носил ее в петлице
сюртука, на точно такую же, но сорванную ею самой. В ответ

на мою вполне доброжелательную рекомендацию вести себя
осторожнее Розанна пару раз мне дерзила. И не только мне:
не слишком почтительно, что уж совсем никуда не годится,
она отвечала Рейчел, когда та по случаю к ней обращалась.
Миледи заметила, что с Розанной творится что-то неладное, и спросила меня, что я об этом думаю. Я постаралася выгородить нашу горничную, ответив, что мне кажется, она не
совсем здорова. Кончилось тем, что девятнадцатого числа,
как уже говорилось, послали за доктором, и тот сказал, что у
девушки расстроены нервы, и дал понять, что ей следовало
бы отказать от места. Миледи предложила отправить Розанну
на одну из наших отдаленных ферм в надежде, что перемена
обстановки пойдет ей на пользу. Однако Розанна со слезами
на глазах взмолилась оставить ее на прежнем месте, и я —
черт меня дернул! — посоветовал миледи с этим решением повременить. Как показали дальнейшие события и как вы вскоре сами убедитесь, худшего совета я дать не мог. Загляни я хотя бы на несколько дней вперед, и я бы собственными руками
выдворил Розанну Спирмен из нашего дома.
Двадцатого числа от мистера Годфри пришла записка: он
предполагал остановиться на ночь в Фризингхолле у отца, к
которому у него было какое-то дело. На следующий день он и
две его старшие сестры должны были приехать к нам верхом
задолго до обеда. К записке была приложена изящная фарфоровая шкатулка от ее кузена с любовью и лучшими пожеланиями в день рождения. Что же касается мистера Франклина,
то он подарил кузине самый незамысловатый медальон, обошедшийся ему вдвое дешевле шкатулки. Однако моя дочь Пенелопа — ибо таково женское упрямство — продолжала, несмотря ни на что, верить в его успех.
Слава Богу, мы дошли наконец до дня рождения. На этот
раз, согласитесь, я не слишком отвлекался по пути. Радуйтесь:
следующая глава, обещаю, введет вас в самую суть дела.

[237]
ИЛ 2/2023

Глава 3
Лунный камень найден
1. Показания подчиненного сержанта Каффа (1849)
Двадцать седьмого июня прошлого года я получил указание
от сержанта Каффа установить слежку за тремя людьми, по

Уилки Коллинз. Лунный камень

Эпилог

[238]
ИЛ 2/2023

описанию индусами, которые подозревались в убийстве. В то
утро видели, как они садятся на пароход, отплывающий с Тауэрской пристани в Роттердам.
Из Лондона я отплыл днем позже, двадцать восьмого числа, в четверг, на пароходе другой компании, следовавшем тем
же курсом. По прибытии в Роттердам мне удалось найти капитана парохода, ушедшего в среду, и он сообщил мне, что индусы действительно были пассажирами на его корабле — но
только до Грейвзэнда. В Грейвзэнде один из трех индусов, видимо, их главарь, осведомился, в котором часу они прибудут в
Кале. Узнав, что пароход идет в Роттердам, индус выказал величайшее удивление и огорчение: он и его друзья ошиблись.
Они готовы (сказал он) пожертвовать деньгами, заплаченными за проезд, если капитан высадит их на берег. Войдя в положение иностранцев, оказавшихся в чужой стране, и не имея
никаких оснований удерживать их на борту, капитан вызвал с
берега лодку, и трое индусов покинули пароход.
Поскольку поступок индусов с очевидностью свидетельствовал о том, что они стремятся запутать следы, я, не теряя
времени, вернулся в Англию. Сойдя с парохода в Грейвзэнде,
я выяснил, что из Грейвзенда индусы уехали в Лондон. В Лондоне мне стало известно, что они уехали в Плимут. Розыски в
Плимуте показали, что сорок восемь часов назад они отплыли в Бомбей на корабле “Бьюли Касл” Ост-Индской компании.
Получив эти известия, сержант Кафф дал знать бомбейским властям сухопутной почтой, чтобы полиция, немедленно по прибытии корабля в гавань, его обыскала.
Больше я к этому делу никакого касательства не имел и о
том, как развивались события, ничего не знаю.

Переперевод

2. Показания капитана (1849)
По просьбе сержанта Каффа, сообщаю в письменном виде
некоторые факты, касающиеся трех человек (предположительно индусов), пассажиров корабля “Бьюли Касл”, направлявшегося под моей командой прямым рейсом в Бомбей.
Индусы сели на мой корабль этим летом в Плимуте. Во
время плавания никаких жалоб на их поведение не поступало. Их каюта находилась в носовой части корабля. Мне на глаза они попадались считанное число раз.
В конце нашего путешествия мы, к несчастью, попали у берегов Индии в штиль, продолжавшийся трое суток. Корабельного журнала у меня под рукой нет, и припомнить долготу и широту я не смогу. О нашем положении могу сказать

3. Показания мистера Мертуэйта (1850)
(Из письма мистеру Браффу)
Помните ли Вы, дорогой сэр, полудикаря, с которым Вы
встретились на званом обеде в Лондоне осенью 1848 года? Позвольте же напомнить Вам, что человека этого зовут Мертуэйт, и после обеда Вы имели с ним продолжительную беседу
об индийском брильянте (иначе — Лунном камне) и о том, как
злоумышленники пытались этой драгоценностью овладеть.
С тех пор я много путешествовал по Центральной Азии, а
оттуда вернулся в места прежних моих странствий на севере
и северо-западе Индии. Недели две назад я очутился в округе
или провинции Каттивар, европейцам мало известной.

[239]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

лишь в самых общих словах: течением нас несло к суше, когда
же опять поднялся ветер, через двадцать четыре часа мы достигли гавани.
Во время продолжительного штиля дисциплина на корабле (как известно всем мореплавателям) хромает. То же самое
произошло и на моем корабле. Среди пассажиров нашлись
люди, которым вздумалось, спустив на воду несколько небольших лодок, сесть на весла и купаться в свое удовольствие
в предвечерней прохладе. После купания лодки следовало
поднять обратно на борт, однако их оставили на воде: из-за
жары и штиля ни офицеры, ни матросы не желали исполнять
свои обязанности.
На третью ночь вахтенный на палубе не слышал и не видел ничего подозрительного, утром же выяснилось, что пропала самая маленькая лодка, а с ней — три индуса.
Если эти люди украли лодку с наступлением сумерек (в чем
я ни минуты не сомневаюсь), то теперь от берега мы находились так близко, что не имело никакого смысла, когда наутро
лодки хватились, посылать за ними погоню. Уверен, воспользовавшись штилем, они, несмотря на усталость и неумение
грести, сошли на берег еще до рассвета.
Лишь бросив якорь в бомбейском порту, я узнал, почему
этим пассажирам понадобилось бежать с корабля. Мне оставалось лишь изложить местным властям то же, что излагаю
здесь. Власти обвинили меня в том, что я не сумел поддержать дисциплину на борту, в связи с чем я принес свои извинения как представителям власти, так и владельцам судна, моим хозяевам.
С того времени, насколько я знаю, о трех индусах ничего
слышно не было, и к тому, что здесь рассказано, добавить мне
нечего.

[240]

Переперевод

ИЛ 2/2023

И тут со мной случилось происшествие, которое (в это
трудно поверить!) может Вас заинтересовать.
В диких областях Каттивара (а насколько они дики, вы
поймете, если я скажу Вам, что даже землепащцы, когда работают в поле, вооружены до зубов) население фанатично предано древней индуистской религии — поклонению Браме и
Вишну. Те немногие мусульманские семьи, что разбросаны по
деревням в самых глухих местах этой области, боятся взять в
рот даже крохотный кусочек мяса. Их набожные индуистские
соседи, не колеблясь, придадут их страшной смерти, если
только они посмеют убить такое священное животное, как корова. В Каттиваре находятся два самых прославленных места
паломничества индуистских богомольцев, где разжигается религиозный фанатизм народа. Это Дварка, место рождения бога Кришны, и священный город Сомнатх, разграбленный и
разрушенный до основания мусульманским завоевателем Махмудом Гизни в одиннадцатом столетии.
Очутившись вновь в этих экзотических местах, я решил,
что не покину Каттивара, пока не взгляну еще раз на великолепные развалины Сомнатха. Место, где я принял это решение, находилось, по моим расчетам, в трех днях пешего пути
от этого священного города.
Уже в самом начале пути я заметил, что я не один: в том же
направлении шли по двое, по трое и другие люди.
Тем, кто со мной заговаривал, я выдавал себя за индусабуддиста, идущего на богомолье издалека. Одет я был, как Вы
догадываетесь, соответственно. Прибавьте к этому, что их
язык я знаю ничуть не хуже своего собственного и что из-за
смуглой кожи и худобы опознать во мне европейца не так-то
просто. Вот почему эти люди, хоть и не считали меня земляком, поверили, что я уроженец их страны, родом из какой-то
далекой провинции.
На второй день пути число индусов, шедших в одном направлении со мной, достигло десятков и даже сотен. На третий — это число выросло до нескольких тысяч. Цель у всех
была одна — Сомнатх.
Благодаря ничтожной услуге, которую я оказал на третий
день одному из богомольцев, мне удалось познакомиться с индусами высшей касты. От них я узнал, что пилигримы идут на
большую религиозную церемонию на холме вблизи Сомнатха. Церемония эта была посвящена богу Луны и должна была
происходить ночью.
Чем ближе приближались мы к месту празднования, тем гуще становилась толпа. Когда мы подошли к подножью холма,
из-за туч вышла луна. Мои друзья-индусы пользовались какими-

[241]
ИЛ 2/2023

Уилки Коллинз. Лунный камень

то особыми привилегиями, открывавшими им доступ к святыне. Они любезно позволили мне их сопровождать: поднявшись
к святыне, мы увидели, что она скрыта от нас занавесом, протянутым между двумя гигантскими деревьями. Внизу, под этими деревьями, выдавалась плоская скала, образуя нечто вроде
помоста. Под этой площадкой я и остановился вместе с моими
друзьями-индусами. Внизу под холмом открывалось грандиозное зрелище Человека на фоне Природы, какого мне еще видеть не доводилось. Нижние склоны холма неприметно переходили в долину, где сливались три реки. С одной стороны
изящно извивались живописные воды этих рек; то открытые
взору, то скрываясь за деревьями, они убегали куда-то вдаль. С
другой — покоился в ночной тиши бескрайний океан. Наполните это огромное пространство десятками тысяч одетых во
все белое людей, что расположились по склонам холма, в долине и по берегам извилистых рек. Осветите это безбрежное
людское море кроваво-красным пламенем факелов, струящимся над несметными толпами. Вообразите ослепительный лунный свет Востока, озаряющий своим немеркнущим сиянием
эту величественную картину. И тогда вы составите себе некоторое представление о том, что предстало моему взору, когда я
поднялся на вершину холма.
Грустная музыка струнных инструментов и флейт вновь
приковала мое внимание к занавешенной святыне.
Я повернулся и увидел на помосте трех человек. В одном
из них, стоявшем посередине, я узнал того, с кем разговаривал в Англии, когда индусы появились на террасе дома леди
Вериндер. Двое других были его сподвижниками — и тогда и
теперь.
Индус — он стоял со мной рядом — заметил, как я вздрогнул, и шепотом объяснил мне, кто были эти трое, поднявшиеся на помост.
Это были брамины, сказал он, преступившие законы касты ради служения богу. Бог повелел, чтобы они очистились
паломничеством. В ту ночь эти трое должны были расстаться. Им предстояло, разойдясь по трем дорогам, совершить паломничество в священные места Индии. Никогда более не
увидеть им лиц друг друга. Никогда более не отдыхать им в
своих странствиях с того дня, когда они пустятся в путь, и до
того дня, когда они встретят свою смерть.
Стоило ему прошептать мне эти слова, как грустная музыка смолкла. Трое браминов распростерлись перед занавесом,
за которым скрывалась святыня. Они встали; они посмотрели друг на друга; они обнялись. А потом поодиночке спустились в толпу. Паломники в мертвой тишине перед ними рас-

[242]
ИЛ 2/2023

ступились. Я видел, как толпа в одно мгновение раздалась в
трех разных направлениях. Белая масса людей раздалась, а затем вновь сомкнулась. След приговоренных к скитанию изгладился. И более мы их не видели.
Из-за занавеса полилась теперь другая музыка — громкая и
ликующая. Толпа содрогнулась и сомкнулась еще тесней.
Занавес, натянутый между деревьями, раздвинулся, и святыня предстала перед нами.
Возвышаясь на троне, сидя на неизменной своей антилопе с четырьмя распростертыми к четырем сторонам света руками, восседал высоко над нами мрачный и грозный в мистическом свете небес — бог Луны. И во лбу божества сиял
желтый брильянт, чья несравненная красота явилась мне в
Англии на женском платье!
Да! По истечении восьми столетий Лунный камень вновь
засиял над стенами священного города, где начиналась его
история. Как он вернулся на свою дикую родину, как индусы — по случайности ли, преступным ли путем — вновь овладели своей священной реликвией, мне — в отличие от Вас —
знать не дано. Вы потеряли его из виду в Англии и теперь —
если я хоть что-то смыслю в этом народе, — лишились его навсегда.
Идут годы; они проходят, сменяя друг друга. Одни и те же
события повторяются во Времени. Какие еще приключения
выпадут на долю Лунного камня? Кто знает?

Россия–Франция

Жан-Ноэль Лио
Эльза Триоле и Лиля Брик
Непокорные сестры
Фрагменты книги
Перевод с французского Людмилы Пружанской

“...Если молодой леди суждено стать героиней, она ею станет,
даже несмотря на то, что так оплошали сорок живущих по соседству семейств. Что-нибудь случится, и герой окажется на ее
пути” — эти строки из романа Джейн Остен “Нортанегское аббатство” могли бы описать траекторию судеб сестер Каган —
Эльзы Триоле и Лили Брик. Две московские чаровницы, рожденные стать музами (одна к тому же станет писателем, а другая — салонной дамой), создали изысканный квартет с двумя
великими поэтами XX века. Луи Арагон и Владимир Маяковский — вот те герои, которых сестрам послала судьба, подтвердив тем самым пророчество мисс Остен.
Лиле Брик всегда претила скука, ей нравились крайности,
огонь она предпочитала воде, запрет — нудному благочинию, а
талант ставила выше любого другого проявления человеческого духа. Став центральной фигурой русского авангарда, старшая из сестер Каган деловито коллекционировала и очаровывала гениев, среди которых был, конечно, Маяковский, но
также и нобелевский лауреат и автор “Доктора Живаго” Борис
Пастернак, художники Александр Родченко и Казимир Малевич, композитор Дмитрий Шостакович, кинорежиссер Сергей Эйзенштейн или балерина Майя Плисецкая. Лилю колотило от сейсмических встрясок и лихорадочных желаний, и как
же быстро билось ее сердце от ощущения собственной значимости! Снедаемой ревностью и завороженной темпераментом
старшей, младшей сестре Эльзе потребовалось немало сил,
чтобы вступить в битву за жизнь и выйти из Лилиной тени.
Сам Максим Горький стал литературным наставником еще никому не известной Эльзы. Когда же, отличившись в движении

© Robert Laffont, 2015
© Людмила Пружанская. Перевод, 2023

[243]
ИЛ 2/2023

[244]

Россия–Франция

ИЛ 2/2023

Сопротивления в 1945 году, она стала первой женщиной — лауреатом Гонкуровской премии, Эльза осознала, что наконец затмила Лилю, так, кстати, и не сумевшую выйти за рамки амплуа
вдохновительницы и музы. Соперничество двух сестер, однако, не дает нам права забыть об их глубокой привязанности
друг к другу и неизменной взаимопомощи, доказательством чему служит их впечатляющая многолетняя переписка.
Любознательные и буйные натуры, редко отступающие перед самыми суровыми испытаниями, Эльза и Лиля были готовы идти на все ради защиты их художественного идеала. Они
выработали свой ритм, интонацию и привнесли новаторскую
лексику, которые и по сей день заслуживают восхищения. Щедрым, но при этом никогда не забывавшим о личном комфорте,
ни разу не спасовавшим перед теми, кто пытался открыть им
глаза на отстаиваемую ими действительность, сестрам Каган
так или иначе удалось примирить их собственную убежденность с агрессивностью внешних сил. Этим “признанным султаншам”, как бы сказали в XVIII веке, пришлось денно и нощно — и так до самого конца — искусно расставлять новые сети в
ожидании чудесного улова.
Решение написать эту книгу созрело в 2011 году во французском городе Лектур после разговора на террасе “Голубого
поросенка” — книжного магазина, ресторанчика и художественной галереи одновременно. Мы беседовали с моей приятельницей Мартиной Франк, которая, как и ее супруг Анри
Картье-Брессон1, запечатлелa на фотопленке Лилю Брик у
нее дома в СССР, а также в Париже за два года до ее самоубийства. Неоднозначная оценка Лили немедленно породила во
мне желание лучше ее понять.
На самом же деле я испытывал интерес к обеим сестрам
уже давно, что и нашло свое отражение в моей книге “Ожесточенно ваш” (“Fеrocement vmtre”), изданной в 2005 году. И
мне подумалось: пора о них написать! Мартина также поведала мне о том, как после смерти Эльзы она фотографировала
совершенно потерянного вдовца Луи Арагона, одного из
главных действующих лиц перекрестного портрета, который
мне предстояло создать.
Русские в лучшем и худшем смысле этого восхитительного
слова, обе сестры, не любившие каяться, были при этом полны
противоречий. Они всегда находили силы отстоять оскверненный талант или реабилитировать память несправедливо забыто-

1. Анри Картье-Брессон (1908—2004) — французский фотохудожник, представитель так называемой документальной фотографии.

<...> 1917 год подарил Эльзе надежду: в Москве она знакомится с французским офицером Андре Триоле. На первый
взгляд, в нем не было ничего, что могло бы ее очаровать: Андре равнодушен к книгам, а интересуют его только женщины и
лошади, да и то неизвестно, в каком порядке. Зато у него есть

1. Пьер Берже (1930—2017) — французский промышленник и меценат, один
из основателей дома моды “Ив Сен-Лоран”.

[245]
ИЛ 2/2023

Жан-Ноэль Лио. Эльза Триоле и Лиля Брик. Непокорные сестры

го человека — такой воле позавидовал бы любой покоритель Севера. Их способность к живому сочувствию, столь редкая в нашу
эпоху всеобщего равнодушия, сопрягалась с неустанным воображением. Обычная новогодняя елка у Эльзы с Лилей превращалась в произведение футуристического искусства. В мире дутых
авторитетов их оригинальность не вызывала сомнений. “Сестры
Каган сочетали в себе образованность, красоту, талант и ум. Равных им не было” — так высказался о них их друг Пьер Берже1.
Вместе с тем эта двойная партитура заставляет нас задуматься над следующим вопросом: как супружеский дуэт снобов Триоле-Арагон мог так долго и напоказ оставаться верным делу коммунизма, притом что они явились свидетелями стольких
трагедий? Как они могли поддерживать диктатуру, подавлявшую свободу духа, как могли защищать строй, враждебный всякому проявлению индивидуализма? Эти легендарные деятели
коммунистической мифологии сражались за свободу в то время,
когда ее с легкостью топтали поддерживаемые ими лидеры. Без
сомнения, увлеченные идеей радикального обновления российского общества, Триоле-Арагон верили, что фашизм должен
быть повержен любой ценой, но в опьянении революционной
романтикой, затмевавшей действительность, они отнюдь не
сразу и с некоторой осторожностью осудили злоупотребления
страны, в годы сталинского правления проводившей политику
геноцида и антисемитизма — того самого антисемитизма, который в первую очередь испытала на себе еврейка Лиля.
Книга “Эльза Триоле и Лиля Брик. Непокорные сестры”
представляет собой художественное полотно, где пересекаются
поэты, генерал Красной армии, участник движения Сопротивления Альбер Камю, prima ballerina absoluta и опальный кинорежиссер, — а декоративным фоном для этих встреч служат
московские квартиры с прослушкой, утопающие в цвету дачи,
особняк в Париже и мукомольня на Иль-де-Франс. Это — трагикомедия, отмеченная ритмом “Сарабанды” Баха, которую виолончелист Мстислав Ростропович исполнил на могиле Эльзы
Триоле, ушедшей от нас на закате солнца 12 декабря 1970 года.

[246]

Россия–Франция

ИЛ 2/2023

то, что не может не привлечь: военная форма, Франция и семья, владеющая фарфоровым заводом в Лиможе. Триоле влюбляется в обворожительную Земляничку: этого прямолинейного, правильного человека удивляют и восхищают ее
оригинальные речи. А что же Эльза? Она отвергает в качестве
женихов двух интеллектуалов — Шкловского и Каменского, с
которыми, однако, у нее столько общего! — и все ради того, чтобы наскоро принять предложение от приятного, но весьма
приземленного кавалера. Объяснить такой выбор можно желанием сменить географию: выйдя замуж за Триоле, Эльза обретает шанс уехать из России и поселиться во Франции, вдали от
Лили и Маяковского <...>. “Петрович” Триоле, такое прозвище
она даст Андре, — это надежный щит, а потом уже муж. Это паспорт для выезда за границу, а потом уже возлюбленный супруг.
<...> Целых двенадцать месяцев упоенная мягким климатом и
красотой островных пейзажей Эльза провела на Таити словно
“за скобками”: без особых радостей, но и без печали. Она было
взялась переводить на французский стихи Маяковского, однако
работа не спорилась. На следующий год молодожены вернулись
во Францию и поселились под Лиможем, где жили родители Андре Триоле. Эльза чахнет без сил и средств и, кажется, близка к
депрессии. Ей душно в их мирке, она тоскует по родной московской среде, где принято говорить о возвышенном. А вот в семье
Триоле любое проявление артистического начала не приветствуется: от него, дескать, лишь хаос и безнравственность. В сравнении с Триоле, Лиля и Володя выглядели как сошедшие с небес
божественные создания, и Эльза уже глубоко сожалела, что отдалилась от их вечной любовной психодрамы. А эти провинциальные, на вид безобидные, а на самом деле злобные буржуа вызывают у нее такой ужас, что в конце концов ее скучный, однако
относящийся к ней с пониманием муж соглашается переехать в
Париж. В том 1920 году французская столица является центром
мировой культуры. Эльза мечтает познакомиться с представителями авангарда, для которых кафе на Монпарнасе — что-то вроде второго дома. Ей во что бы ни стало нужно выбраться из своей экзистенциальной ямы. Она понимает: нельзя терять время!
“И вот однажды я очутилась в Париже. Сидя на террасе ресторана ‘Дё Маго’ напротив церкви Сен-Жермен-де-Пре, я увидела,
как из тумана и сырости вышел...” Но выйдет ли навстречу Эльзе достойный собеседник, как случилось с автором этих строк
Джуной Барнес, другой неповторимой чужестранкой и современницей сестер Каган?
Иллюзии хорошенькой мадам Триоле рухнут, когда они с
мужем обоснуются в замызганной меблированной комнатушке,
которую позже Эльза опишет в своем романе “Добрый вечер,

[247]
ИЛ 2/2023

Жан-Ноэль Лио. Эльза Триоле и Лиля Брик. Непокорные сестры

Тереза!”. Это будет ее первая книга, написанная по-французски. В ней она скрупулезным образом перечислит все неудобства ее смехотворного бытия тех лет. Ничто не будет ею забыто,
в том числе засоренный и дурно пахнущий унитаз, который она
безуспешно пыталась пробить острием своей заколки для волос. Когда наконец супруги Триоле снимут отдельную квартиру, терпение Эльзы уже иссякнет и она решит уйти от своего незлобного, но безнадежно скучного мужа. Лучше ей быть одной!
Их развод можно считать образцовым: просто, пожав друг другу руки, расстаются двое друзей — без малейшего упрека, без
обид. Андре по-джентльменски посоветует Эльзе не оформлять
развода: к русским в Париже относятся с неприязнью, над разорившимися и потерянными аристократами-эмигрантами, как и
над большевистскими агентами надзирает местная полиция.
“Петрович” готов ей платить алименты, ведь у Эльзы еще нет
никакого дохода. Эльза примет его предложение и увековечит
фамилию Триоле, от которой не откажется ни при каких обстоятельствах. У каждого из них своя причина для развода, но
оба испытывают облегчение: ведь каждый обретает независимость без особых жертв, без объявления войны друг другу. Сохранив образ добропорядочного супруга, Триоле рад вернуться
к веселой холостяцкой жизни и более не лицезреть вечно недовольную жену, устремления которой понять ему не дано. Эльза
слишком утонченна для него, но также и слишком мрачна. Отныне он будет стремиться к женщинам “без сложностей”, благодарным уже за то, что имеют любовника. Ну а Эльза теперь
вновь свободна. Перед ней открывается немало возможностей,
важно только, чтобы они воплотились в нечто реальное. Для
этого требуются два качества: отвага и ум.
Оставшись наедине с собой, в тревожно-эйфорическом состоянии, Эльза надеется вкусить доселе не изведанную свободу,
ведь из “дочери семьи Каган” в мгновение ока превратилась в
“мадам Триоле”. А вот теперь она наконец независима! Земляничка устремляется к своему бывшему кавалеру Роману Якобсону. Он был первым, кто когда-то ее поцеловал. Эльза принимает ухаживания этого блестящего лингвиста, но воспринимает
его в большей степени в качестве чуткого друга, нежели мужчины, в которого она могла бы по-настоящему влюбиться. Она отвечает отказом на предложение Якобсона выйти за него замуж:
с нее довольно первого неудачного брака. Ей, вслед за старшей
сестрой Лилей, больше нравится менять возлюбленных и сохранять личную свободу. Эльзе нужно научиться — с риском для
себя — распознавать фальшь и принимать неудачу, а еще — более не считать себя жертвой. Ей предстоит прыгнуть в неведомое, забыв о жалости к себе и взяв в спутники неутолимый ин-

[248]

Россия–Франция

ИЛ 2/2023

терес к жизни. Эльза будет достойна семейства Каган и отвергнет страх перед катастрофой: инстинкт самосохранения означает для нее медленную смерть. В какой-то момент она уедет из
Парижа в Лондон, где благодаря своему московскому диплому
найдет работу у одного английского архитектора.
<...> В 1925 году Эльза проводит восемь месяцев в Москве
и принимает участие в Лилиных вторниках. В очередной раз
проявилась их жестокая конкуренция — не в пользу младшей
сестры, которой лишь остается склонить колено перед старшей: у Эльзы нет ни Лилиного блеска, ни влияния, ни привилегий. Лиля восседает на королевском троне артистической
Москвы, ее суверенитет не вызывает сомнения, она достигла
идеала, а Эльза, по контрасту с ней, как никогда прежде ощущает свою невзрачность и ненужность. Значит, ей суждено
проиграть в соревновании, в котором, судя по всему, шансов
у нее нет? Между ее устремлениями и реальностью — огромный непреодолимый разрыв, и эти вечера, какими бы увлекательными они ни были, усиливают в ней комплекс неполноценности. Наступит ли время, когда она заявит о себе на ниве
культуры? Для Эльзы это вопрос-пытка.
Парфюмеры бы сказали: Лиля — это “верхняя нота”, а Эльза — основная. От старшей во все стороны разлетаются искры, в
то время как младшая, к своему великому огорчению, вынуждена оставаться на втором плане. Что касается Маяковского, который теперь находится на подозрении в своей собственной стране, то он больше не исповедуется перед Земляничкой и не
считает ее сестрой — в их взаимоотношениях нет былой недосказанности. Одна за другой Эльза и Лиля побывали в объятиях
поэта, но вопрос плоти уже не играет никакой роли в этом трио,
да и в 1925 году Маяковский и его Лисичка по обоюдному согласию прервали физическую близость, что, впрочем, не повлияло
на modus vivendi в доме Бриков. Ведь Лиля — это Любовь его
жизни. Эльза поселяется вместе с сестрой, а затем в разгар зимы
займет комнату, служащую Маяковскому рабочим кабинетом.
Таким образом у нее есть возможность видеть вблизи обоих.
С профессиональной точки зрения пребывание Эльзы в Москве сыграет важнейшую роль в ее жизни. Ее три первые книги — “На Таити” (1925), “Земляничка” (1926) и “Камуфляж”
(1928) — выйдут в Москве при всеобщем, почти полном равнодушии, а третья подвергнется критике: ее упрекнут в незавершенности и невыразительности. В этих написанных по-русски книгах предстает образ Эльзы 20-х годов; она грустна и часто
подавлена. В романе “На Таити”, похожем на путевой дневник,
содержится подробное описание ее жизни в Полинезии после
свадьбы с Триоле. К красоте пейзажей примешивается одиноче-

[249]
ИЛ 2/2023

Жан-Ноэль Лио. Эльза Триоле и Лиля Брик. Непокорные сестры

ство и тоска героини, а повествование проникнуто ощущением
неудачи их супружеского союза. В романе “Земляничка” идет
речь о том, что в детстве Эльзу любили меньше, чем Лилю. Наконец, “Камуфляж” — это пронзительный рассказ о бездомности
и изгнании. Однако он не слишком убеждает большевистскую
интеллигенцию. Отдавшая себя полностью написанию этих
книг, в надежде заявить о своем “я”, а не просто оставаться младшей сестренкой Лили и “свояченицей” Маяковского, Эльза тяжело переживает равнодушие соотечественников. Именно тогда она осознает, что новая советская нация не предоставит ей
места, которого она заслуживает, а это значит, что ей придется
отказаться от русского языка и писать по-французски. Задачка
не из простых, но она смело принимает этот вызов. Пройдет десять лет, прежде чем будет опубликован ее новый роман, на этот
раз написанный по-французски.
В Париже, где на целый год Эльза поселится в отеле “Истрия”, она будет занята сочинительством и общением с друзьями-монпарнасцами. Как и они, она живет и работает в кафе.
Эльза становится связующим звеном между русскими и французами, и с удовольствием выполняет роль переводчика при Маяковском каждый раз, когда он приезжает в Париж. Он встречается с Пабло Пикассо и Тристаном Тцара, а во Францию
приезжает ежегодно с 1924 по 1929 год. Исключение составляет только 1926 год. К тому же Эльза наблюдает, как в своем гостиничном номере вдохновленный французскими впечатлениями Маяковский в стихах воспевает Монпарнас. Он декламирует
свои произведения перед полными залами: это правда, что понять их дано одним лишь русским слушателям, зато присутствующие парижане очаровываются глубоким тембром его голоса и волнующей мужественной внешностью. Вслед за Горьким
Маяковский проявляет интерес к литературным исканиям Эльзы: он внимательно читает и комментирует ее рукописи.
И хотя Эльзу частенько одолевает тоска, которая отражается в ее романах, она энергична и любознательна и с удовольствием ночи напролет танцует под джазовую музыку. Эта белокурая утонченная москвичка не страдает от нехватки кавалеров,
как раз наоборот! — дело кончается тем, что ее вызывают в полицейский участок. Причина — анонимка, в которой содержится обвинение в проституции и шпионаже в пользу СССР. Попрежнему услужливый и преданный Эльзе Андре Триоле — он
продолжает платить ей алименты — немедленно летит на подмогу к своей по-прежнему официальной жене. В середине 20-х
годов Эльза меняет любовников как перчатки. Самый выдающийся из них, конечно, Марсель Дюшан, — по словам Андре
Бретона, это “был самый умный человек XX века”. Этот прови-

[250]

Россия–Франция

ИЛ 2/2023

дец и сокрушитель всех святынь может превратить унитаз в
произведение искусства и пририсовать Джоконде усы, назвав
картину “L.H.O.O.Q.” (1919). Позднее эта усатая Мона Лиза украсит коллекцию супругов Арагон. Самый продолжительный
роман завяжется у Землянички с Марком Шадурном.
Шадурн травмирован Первой мировой войной: он вел хронику событий, опираясь на факты из своей обширной переписки с близкими, вел фотосъемку из окопов, а потом стал военным
летчиком. Шадурн ни на кого не похож и обладает даром нравиться; одновременно с этим он переводит произведения Джозефа Конрада и Генри Джеймса, а также путешествует по миру в качестве свободного журналиста. Он служил секретарем
губернатора Таити, и Полинезия вдохновила его на написание
двух первых книг — “Marehurehu” (1925) и “Васко” (1927). Эльзе
близко его восприятие этих островов: она ведь там раньше жила
и тоже посвятила им свою первую книжку. В Париже Марк образует трио со своими братьями Луи и Полем — “Братья Шадурн, с
их нездешним взглядом”, — напишет Эльза в “Коне белом”. Луи к
тому же писатель, а Поль — дадаист, составляющий неразлучную
троицу с Пьером Дриё ла Рошелем и Жаком Риго. Друзья — всегда вместе, “три мушкетера”. Таким образом, Марк Шадурн — далеко не заурядная личность, хотя Эльза и будет умалять его значение в своей личной жизни и в творчестве. По ее убеждению,
ему не хватает смелости, напора и героизма. И все же представляется несправедливым обвинять в трусости этого человека, который безупречно вел себя во время Первой мировой войны, даже если правда и то, что события 1914—1918 годов сделали из
него убежденного пацифиста, отвергающего саму идею военного конфликта. В 1939 году он уедет в Америку, и бескомпромиссная Эльза усмотрит в этом предательство. Впрочем, она не способна на долгую связь, а значит, ей подходит любой предлог,
чтобы прервать их отношения. Но правда и то, что бедный Марк
будет иметь бледный вид в глазах вечности по сравнению с мужчиной, который войдет в жизнь Землянички 6 ноября 1928 года.
В тот день, в пять часов вечера, в баре “Ла Куполь” Эльза знакомится с Луи Арагоном. Она завидела его издалека еще в 1925
году в “Клозери де Лила”, и он сразу ее заинтриговал. Вот как в
том же году описывал Арагона его приятель Марсель Дюамель:
“Худощавый, элегантный, обворожительный, породистое лицо,
заносчивый вид, глаза, в которых светятся интеллект и одухотворенность, но самое главное в нем — это дерзость. Человек, который бросил вызов собранию врачей-психиатров, усомнившихся
в его рассудке и так и не сумевших доказать его отсутствие”. В
1928 году он играет важную роль в среде монпарнасцев, и Эльза
полна решимости соблазнить его, так что их встреча совсем не

[251]
ИЛ 2/2023

Жан-Ноэль Лио. Эльза Триоле и Лиля Брик. Непокорные сестры

случайна. К тому моменту Арагон одновременно врач и поэт, герой Первой мировой войны и член группы сюрреалистов наряду со своими друзьями Андре Бретоном и Филиппом Супо. В 1922
году это трио основало журнал “Литтератюр”. Луи, вступивший
вместе с Бретоном и Элюаром в Коммунистическую партию 6 января 1927 года — в День трех царей, как он всегда будет напоминать, служил также секретарем и библиотекарем гран-кутюрье
Жака Дусе, которому он помогал пополнять его коллекцию живописи и рукописей. На похоронах Анатоля Франса Арагон оказался в числе подписантов текста “Труп” — памфлета, в котором
содержалась атака на литературных предшественников.
Чтобы доказать, насколько ни на кого не похожим является
это новое поколение, Луи опубликовал “Фейерверк” (1919) с
фронтисписом, выполненным его приятелем Пикассо, “Приключения Телемака” (1922), “Вольности” (1924), “Парижский
крестьянин” (1926) и “Лоно Ирены” (1927) — эротическую
книжку под псевдонимом Альбер де Рутизи, хотя всем известно,
кто был ее истинным автором. Арагон — это сама эрудиция, это
облик денди, это бесконечная любознательность, ницшеанская
энергия и постоянная жажда оригинального. На первой парижской выставке общего друга Мана Рэя его работы загородили
разноцветными надувными шарами, с которыми обычно в саду
Тюильри разгуливают, держа их на ленточке, детишки из хороших семей. Написавшие тексты для выставочного проспекта,
Луи со товарищи с шумом протыкают шары зажжеными сигаретами и таким образом открывают публике живописные полотна
и скульптуры. Арагон — это “Лотреамон в стране Советов”, поэтому Эльза наконец сможет на равных конкурировать с Лилей,
так как теперь Луи, как и Маяковский, принадлежат к общему
для них Парнасу.
К счастью, она привлекает и его тоже. Их знакомит сюрреалист Ролан Тюаль, которому только предстоит стать кинопродюсером и режиссером. Эльза приходит на эту встречу в сопровождении своего друга и единомышленника Владимира
Познера — он тоже, как и она, русский писатель еврейского
происхождения и, вслед за Горьким, считает себя литературным наставником Эльзы. Луи Арагон знает о Земляничке лишь
то, что она “свояченица” Маяковского, с которым он встретился здесь накануне, что она желает с ним познакомиться, поскольку ей очень понравился “Парижский крестьянин”. Они
почти одногодки — Эльза лишь на год старше, — между ними
сразу возникает взаимное притяжение. Увидев это, Познер удаляется, оставляя их один на один. “Я сказал тебе ‘Мадам’... единственный раз в жизни”, — напишет Арагон несколько десятилетий спустя в своем романе “Гибель всерьез”. Мысль, что она

[252]

Россия–Франция

ИЛ 2/2023

может быть засланным из страны Советов агентом еще больше
распаляет его воображение. Эльза проявляет инициативу, награждая его поцелуем, и в тот же вечер они уединятся в номере
отеля “Истрия”, где станут любовниками. Маяковский встречает эту связь с доброжелательной улыбкой.
Недолго думая, Эльза вселяется к Луи в квартиру на улице
Шато, которую он снимает вместе со своими товарищами, коммунистами и сюрреалистами Андре Тирионом и Жоржем Садулем. Затем они уже вдвоем переселяются в мастерскую по адресу
улица Кампань-Премьер, 5. Бытовые условия там — спартанские,
зато вокруг — книги, африканские статуэтки и произведения их
друзей Пикабиа, Мана Рэя, Дали и Дюшана. Картинка с виду
идиллическая, однако будни оказываются трудными и сумбурными. Эльза обнаруживает, что за образом денди и сокрушителем
всех ценностей скрывается измученный эгоист и невротик. История его семьи в какой-то мере объясняет сложность его характера. Он ведь, кажется, незаконнорожденный сын полицейского
префекта, ставшего депутатом, которого он, Луи, считал своим
крестным. А кем была его мать? Ее выдавали за его сестру, а бабушку — за маму? Его детство прошло под знаком лжи и лицемерия, и только двадцатилетним молодым человеком он узнает
правду о своем происхождении, и от этой правды ему уже никогда до конца не оправиться. Что касается ужасов Первой мировой, где он служил помощником военного врача на поле битвы,
то ее призраки так и будут его преследовать. Чтобы как-то стереть из сознания позорную тайну своего рождения и кровопролития 1914—1918 годов, Луи ищет спасения в работе, политике, в
эпатаже, и с этой точки зрения сюрреализм дарит ему великолепные средства, но также и любовную муку. К моменту знакомства с Эльзой он расстался со своей последней возлюбленной —
Нэни Кюнар, что, однако, не мешает ему проводить с ней ночи,
оставляя Земляничку в постели одну. В это же время у него продолжается связь с очаровательной австрийской танцовщицей
Леной Амсель. Эльза мучается и страдает, а свободолюбивый
Арагон предпочитает морочить ей голову: она должна, обязана
ему доверять. Эльза прекрасно все понимает, но терпит, изо всех
сил стремясь сохранить их союз. Когда же она пытается высказать ему свое недовольство, Луи впадает в ярость — тот, кто был
свидетелем его приступов, никогда их не забывал.
Арагон и Эльза войдут в вечность благодаря образу легендарной пары, достойной песен средневековых трубадуров,
однако до встречи с Эльзой молодой Луи был влюблен и в других выдающихся женщин, портреты которых он запечатлел в
своем творчестве.

“Россия буквально ворвалась в
мою жизнь...”
С Жан-Ноэлем Лио беседует Людмила Пружанская

[253]
ИЛ 2/2023

Людмила Пружанская. Господин Лио, в вашей книге
“Ожесточенно ваш“ (2005), имеющей подзаголовок “Дневник
интерактивного чтения ‘Мемуров’ Сен-Симона”, вы пишете о
том сильном впечатлении, которое произвелa на вас характеристика, данная Клодом Анри де Сен-Симоном Петру Первому. Находящийся в Париже российский царь очаровал выдающегося французского философа своей “статью и
непосредственностью”. В том же 2005 году в Париже вышла
ваша книга “Натали Палей. Княжна в изгнании”, выдержавшая впоследствии два переиздания и переведенная на русский язык. Откуда у вас интерес к российскому прошлому?
Жан-Ноэль Лио. Я заинтересовался русской культурой в
отрочестве. Когда мне было пятнадцать лет, я прочитал “Мадам Бовари”, но, представьте, роман меня не тронул. Его героиня Эмма показалась мне невыносимой: глупая, унылая,
вечно ей все “не так”. И в то же самое время я прочел “Идиота” Достоевского. Это был взрыв, ослепление! Я открыл для
себя сильные женские характеры, полные страсти: Настасья
Филипповна, Аглая, генеральша Епанчина!.. До чего же был
велик контраст между этими двумя книгами, написанными
почти в одно время, их всего-то разделяли тринадцать лет:
“Мадам Бовари” вышла в 1856 году, а “Идиот” — в 1869 году. И
каждый раз, когда я перечитываю “Идиота” я испытываю все
тот же трепет. “Она чрезвычайно русская женщина, я вам скажу”, — это слова Гаврилы Иволгина о моей любимой Настасье,
которая мне чрезвычайно близка. “Она всё зналась с какимито бедными и смешными чиновницами, знала двух каких-то
актрис, каких-то старух...” — пишет о ней Достоевский. Я догадываюсь, что стоит за этой фразой, поскольку, как и Настасья
Филипповна, питаю слабость к эксцентричным, сумасбродным натурам. А если говорить о более легком жанре, то вот
еще одно важное воспоминание: подростком я проводил много времени в парижской “Синематеке Шайо”, где посмотрел,

© Людмила Пружанская. Перевод, 2023

“Россия буквально ворвалась в мою жизнь…”

Перевод с французского Людмилы Пружанской

[254]

Россия–Франция

ИЛ 2/2023

в частности, фильм Бориса Барнета “Девушка с коробкой”. Он
навсегда запал мне в душу. В нем есть юмор и романтизм — два,
на мой взгляд, важнейших компонента настоящего кинематографа. И как же мне тогда понравилось изображение Москвы
1920-х годов! Позднее, когда я погрузился в изучение российской истории, я понял, что действительность была иной. Как
бы там ни было, Россия буквально ворвалась в мою жизнь,
чтобы остаться в ней навсегда, и я лишь сожалею, что так и не
освоил ваш язык. При этом я не перестаю обогащать мой русский репертуар. Недавно, благодаря вам, дорогая Людмила, я
открыл для себя рассказы и сказки Мамина-Сибиряка, в которых животные одухотворены и полны поэзии.
Л. П. Как вы, видный французский писатель и прекрасный переводчик английской литературы, определили бы место русской литературы XIX — начала XX веков в европейской
словесности? Что, по-вашему, русская литература, с одной стороны, заимствовала в Европе и что, с другой, ей принесла? В
чем ее особенность?
Ж.-Н. Л. На мой взгляд, русская литература XIX — начала XX
веков занимает важное место в литературном пантеоне. Господи, как описать счастье, которое я испытал при чтении “Евгения Онегина”, “Войны и мира”, “Мертвых душ”, “Вешних вод”?..
В сравнении с ними наша повседневность представлялась мне
тусклой и пресной. Русская литература открыла Европе свою
мощь, лиризм и ощущение безмерности...
Л. П. Кто из русских писателей Вам особенно близок?
Ж.-Н. Л. Толстой и Достоевский, которых я не устаю перечитывать с отроческих дней. В этом я, конечно, не оригинален,
но они оба — боги, коим нет равных. Здесь уместно сослаться на
посвященную их творчеству работу Рудольфа Штайнера. Он утверждает, что для того, чтобы понять личность собеседника,
ему достаточно его ответа на вопрос: “Кто вам ближе: Толстой
или Достоевский?”. Этот выбор отсылает нас к двум противоположным толкованиям человеческой души, к двум разным метафизикам. В первом случае речь идет о поэте эпоса, рационалисте и христианине. Во втором — о трагическом писателе,
провидце и язычнике. Что же касается меня, то должен признаться: я до сих пор не определился с выбором!
Л. П. В предисловии к “Эльзе Триоле и Лиле Брик” вы пишете, что план перекрестного портрета созрел у вас после беседы с вашей приятельницей и супругой знаменитого фотохудожника Анри Картье-Брессона, Мартиной Франк. Она была
знакома с Лилей Брик. Что Мадам Франк вам о ней рассказала?
Ж.-Н. Л. Мартина Франк была очаровательной женщиной,
талантливой и оригинальной. Она рассказала мне, как

[255]
ИЛ 2/2023

“Россия буквально ворвалась в мою жизнь…”

cнедаемая страхом Лиля спросила, не могут ли они, супруги
Картье-Брессон, тайком вывезти из СССР великолепные коллажи и фотомонтажные работы Александра Родченко. Лиле
представлялось, что за ней следят. Она также боялась, что после ее смерти ее архивы могут быть потеряны. Она думала, что
может таким образом сохранить эти воистину музейные эскпонаты во Франции. Однако Мартина и ее муж Анри Картье-Брессон отказали в просьбе. Им совсем не хотелось иметь дело с
бравыми советскими таможенниками, которые бы тщательно
обыскивали багаж и искали в чемоданах второе дно. Мартина
призналась, что она тогда просто струсила и что позднее корила себя за это. “Так вот она, отправная точка для книги!” — подумалось мне. В рассказе Мартины оказалось достаточно деталей,
чтобы разбудить художественное воображение.
Л. П. Ваша библиография к “Лиле Брик и Эльзе Триоле”
впечатляет. Как шла работа? Что показалось вам наиболее
интересным или сложным в процессе сбора материала и написания книги?
Ж.-Н. Л. Я интенсивно работал. Прочел по-французски и
по-английски все, что было написано об Эльзе и Лиле, опросил
их друзей и свидетелей того времени и с большим вниманием
отнесся к переписке сестер, из которой многое можно было понять, в том числе из того, что находилось “между строк”. Самым
сложным для меня было сохранять невозмутимость, быть объективным и взвешенным в трактовке темы, чтобы избежать нежелательной карикатурности, которая порой сопровождает
описание той эпохи.
Л. П. В последние три десятка лет в России мы стали свидетелями некоего парадокса: образ Лили, музы Владимира
Маяковского, к счастью, был извлечен из долгого забвения, в
то время как роль Эльзы как французского писателя и литературного переводчика, напротив, отошла на второй план. В
своей книге вы восстанавливаете историческую справедливость. Но как обстоят дела в сегодняшней Франции с памятью о первой женщине — лауреате Гонкуровской премии и
жене великого поэта Луи Арагона, воспевшего “глаза Эльзы”?
Ж.-Н. Л. Во Франции Эльзу Триоле, прежде всего, чтут как
музу Луи Арагона, а уже потом как писателя в полном смысле
слова. И мне в этом видится несправедливость, особенно когда
идет речь о ее романе “Конь белый” (1943), который я высоко
ценю. И давайте не забывать, что она написала эту книгу пофранцузски, в то время как он не был ее родным языком, а такая работа, по-моему, — настоящий подвиг. Но правда состоит
и в том, что Эльза много всего опубликовала, может быть,
слишком много, и что в ее творчестве не все равноценно.

[256]
ИЛ 2/2023

Л. П. Кто из сестер (столь разных, но столь верных друг
другу) вам ближе? Или они занимают одинаковое место в вашем сердце?
Ж.-Н. Л. Из двух сестер мне, определенно, больше импонирует Лиля. Она неотразима! Но я не слепец и знаю, что она была монстром. “Священным монстром”, как бы сказал Жан Кокто. Эльза всю жизнь жаловалась на обстоятельства, проявляла
недовольство, а это, знаете ли, малоприятно. А Лиля — удивительно солнечная, я восхищаюсь ее жизненной силой. И до чего же эксцентричной дамой она оставалась до самой смерти! Ее
манера одеваться заставляет вспомнить слова Анри Мишо из
его книги “Варвар в Азии”: “Одежда — это способ заявить о нашем понимании самих себя”. Интересно, что думали о Лиле москвичи, когда она появлялась на вечерних театральных премьерах 1960—1970-х годов в своих невероятных нарядах? Не будем
забывать, что Лиля родилась в ноябре 1891 года. До чего же великолепной была эта пожилая дама! Ее всегда отличали любознательность и увлеченность. И еще — она была отважным человеком, что проявилось в ее неколебимой поддержке Сергея
Параджанова. Да, я мог бы в нее влюбиться!
Л. П. Какие чувства вы испытали, когда ваша книга была
удостоена премии Французской академии в номинации “Лучшая биография”. Ведь конкуренция в парижском литературном мире огромна!
Ж.-Н. Л. Я пришел в волнение, когда узнал, что мой перекрестный портрет Эльзы и Лили заслужил столь высокую
премию. Но мне неизвестно, почему выбрали именно эту
книгу.
Л. П. Вы создали целую галерею литературных портретов
необыкновенных женщин: Карен Бликсен, Мадлен Кастен,
Эдмонда Шарль-Ру, Мари-Клер Повель и других. Кто следующая в этом необычном списке?
Ж.-Н. Л. Моя следующая книга, которая выйдет в начале будущего года, будет посвящена еще одной невероятной женщине: ее зовут Гаятри Деви (1919—2009), махарани из Джайпура.
Она была самой известной женщиной Индии в своем поколении: ученица великого бенгальского поэта Рабиндраната Тагора, Гаятри Деви вошла в историю в качестве основателя первой
женской школы в Раджастхане и тем самым способствовала высвобождению своих современниц из пожизненного заточения.
Но на этом я пока остановлюсь, так как о ее невероятной судьбе слишком много можно рассказывать.

Статьи, эссе

Марина Ефимова
“Монументалисты” —
военное подразделение
искусствоведов
В немецком городке Меркерс, куда первой, в начале апреля 45го, вошла 3-я танковая
армия генерала Паттона, был
введен комендантский час.
Ночью огни патрульного джипа высветили бегущую по улице женщину. Она объяснила,
что бежит за врачом для роженицы. Американские патрульные (один из которых говорил по-немецки) довезли женщину до врача, врача — до роженицы, а когда отвозили
женщину к ней домой, она
вдруг указала на вход в заброшенную соляную шахту и,
словно между прочим, сказала: “Там нацисты спрятали золото. И картины”.

Так (судя по книге “Паттон”1) был найден первый нацистский тайник. В нем оказалось золота на 250 миллионов
долларов, а среди картин — работа Эдуарда Манэ “В оранжерее”. Посмотрев на чемоданы
и рюкзаки, набитые слитками,
монетами и золотыми корон© Марина Ефимова, наследники, 2023
Совместно с радио “Свобода”
1. Carlo D’Este. Patton: A Genius
for War. — Harper Perennial, 1996.

ками... взглянув на едва прикрытую тряпкой картину с
изящной парой на оранжерейной скамье, командир 90го дивизиона 3й армии сказал радисту: “Свяжи меня со штаб-квартирой Паттона и потом сразу — с ‘монументалистами’”.
Monuments Men (или монументалистами) в армии сокращенно называли офицеров и
солдат “Спецподразделения
по охране монументов, произведений искусства и архивов”.
О них автор книги “Спасая да
Винчи”1 Роберт Эдсел сказал:
Monuments Men — это воинское прозвище. Вся армия
знала эту небольшую группу
мужчин и женщин — их было
всего-то около 400 человек.
До войны они были кураторами музеев, художниками, историками, учителями, студентами искусствоведческих факультетов... В эту группу входили специалисты из пятнадцати стран, но больше всего — из Америки и Англии.
Monuments Men шли по пятам

1. Robert M. Edsel. Rescuing Da
Vinci. — Dallas: Laurel Publishing.
LLC, 2006.

[257]
ИЛ 2/2023

[258]
ИЛ 2/2023

за авангардом западных союзных армий и за два последних
года войны нашли больше тысячи тайников, в которых нацисты спрятали награбленные в Европе произведения
искусства. В некоторых тайниках были произведения и
из немецких музеев — иногда
без всякой упаковки. Их прятали наспех, когда война уже
шла на территории Герма1
нии .

Вот что добавил к этому
рассказу сотрудник Национального архива в Вашингтоне доктор Майкл Курц:
После конца войны на территории Германии (в Западных оккупационных зонах)
было найдено около 3 миллионов произведений искусства,
награбленных
нацистами:
картин, скульптур, ценной мебели, фарфора, бронзы, старинных книг и церковной утвари. Семь лет (!) ушло на то,
чтобы все это рассортировать, каталогизировать и вернуть в те страны, откуда они
2
были вывезены .

Статьи, эссе

Любопытно, что в Европе
и в Америке первыми начали
готовиться к войне с Гитлером искусствоведы. Они оказались проницательнее мно-

1. Здесь и далее — Интервью Роберта Эдсела М. Ефимовой. (Радио “Свобода”, 2007).
2. Интервью с вашингтонским
архивистом Майклом Курцем.
(NARA — Nat. Archive and Record
Administration). (2007).

гих политиков и военных. Сотрудники европейских музеев
подняли тревогу еще в августе
1939 года — после пакта Молотова-Риббентропа. И вскоре
при содействии (или противодействии) своих правительств
они начали эвакуацию наиболее ценных музейных экспонатов. Даже поляки — первые
жертвы войны — успели вывезти из Кракова и спрятать в Канаде несколько сокровищ Вавельского замка, в том числе
шпалеры короля Сигизмунда.
Книга Роберта Эдселя “Спасая
да Винчи” открывается картой перемещений по Франции
“Моны Лизы” (или “Джоконды”), которую в течение войны сотрудники Лувра перепрятывали шесть раз. Что касается Америки — читаем в книге
Эдселя:
В начале 1940 года несколько директров и кураторов музеев, по инициативе куратора музея Гарвардского
университета Пола Сакса, организовались в так называемую “Гарвардскую группу обороны”. Ее забота — судьба сокровищ европейского искусства. Но как вовлечь в охрану
этих сокровищ американское
правительство? И началась
трехлетняя дипломатическая
подготовка. По просьбе группы, тогдашний директор музея “Метрополитен” прощупал администрацию Вашингтонской национальной галлереи. Дело в том, что, будучи
учреждением федеральным,
галерея, по закону, имела среди своих директоров членов

Только в июле 43го по приказу Рузвельта была создана
Комиссия по охране произведений искусств в зоне военных
действий, а в 1944м — ее боевое подразделение — Monuments Men. Сначала их было
так мало, что, например, после
высадки на территории Нормандии их оказалось всего двенадцать человек. Но во всех
странах, которые с боями брали союзники, монументалисты
делали что могли. Из книги
“Спасая да Винчи”:
Когда один из монументалистов — капитан Дин Келлер — добрался по горящей
Пизе до древней усыпальницы Кампо-Санто, он не смог
сдержать стона. После сорока
дней обстрелов и пожаров
свинцовая крыша над гигантским помещением расплавилась, и свинец залил часть
фресок, созданных лучшими
итальянскими художниками
XIV и XV веков. Келлер ринулся в штаб инженерного корпуса, а потом на попутке — во
Флоренцию. Он привез оттуда итальянских мастеров, которые собрали куски разрушенных фресок и укрыли уцелевшие. А американцы наспех
возвели временную крышу.
Через несколько дней капи-

тан Келлер ушел на север с наступавшими войсками. Но в
Пизе его не забыли. Когда
Келлер умер в 1992 году, сотрудники музея добились разрешения похоронить его в
Кампо-Санто.

Росту группы монументалистов отчасти помогла нацистская пропаганда, которой американское правительство хотело что-то противопоставить.
Когда союзники разбомбили
средневековый
монастырь
Монте-Кассино на юге Италии
(после того как на подступах к
нему погибли 50 тысяч союзных солдат), нацистская пропаганда объявила американцев варварами — разрушителями европейской культуры. И в
канун 1944 года главнокомандующий союзными войсками
генерал Эйзенхауэр разослал
так называемое “Письмо командирам”:
Сегодня мы сражаемся в
странах, которые внесли огромный вклад в наше культурное наследие. Эти страны полны архитектурных и художественных ценностей, которые
иллюстрируют рост нашей
собственной цивилизации.
Наш долг уважать эти монументы — настолько, насколько позволит война. Но если
придется выбирать между знаменитыми зданиями и жизнями наших солдат, мы выберем
жизни солдат.

Нацистская пропаганда о
варварстве американцев кажется особенным лицемери-

[259]
ИЛ 2/2023

Марина Ефимова. “Монументалисты” – военное подразделение искусствоведов

правительства: члена Верховного суда, госсекретаря и министра финансов. И один из
них — судья Харлан Стоун, заразившийся энтузиазмом искусствоведов, — в 1942 году
преподнес идею президенту
Рузвельту.

[260]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2023

ем, потому что к 43му году Геринг, Геббельс и сам Гитлер
уже совершенно опустошили
европейские музеи, а их армия
планомерно уничтожала архитектурные шедевры Варшавы,
Лондона, Роттердама, Авиньона, Ленинграда. Более того: во
время отступления во Франции в августе 44го Гитлер отдал приказ немецкому коменданту Парижа генерал-майору
Дитриху фон Колтицу сравнять Париж с землей — Париж! Правда, фон Колтиц ослушался приказа. На Нюрнбергском процессе он говорил, что пожалел город. Но,
возможно, он пожалел себя —
кому хочется стать человеком,
уничтожившим Париж?! (Во
всяком случае, не исключено,
что именно этот поступок
спас его от смертного приговора. Фон Колтиц провел два
года в американской тюрьме и
в 1947м был отпущен на свободу.) А в Париж сразу после
ухода немцев вернулась после
шестилетней эвакуации его
почетная жительница — “Мона Лиза”.
Группа “Monuments Men”, —
рассказывает архивист Курц, —
начала деятельность с составления карт для пилотов бомбардировщиков — с обозначением зданий и памятников,
которые по мере возможности следовало оберегать. Но
это была утопическая затея.
Почти невозможно было и ремонтировать здания: у монументалистов не было своего
транспорта, армии они мешали, им все приходилось про-

сить. А главное, они не могли
задерживаться — им надо было все время догонять армию.
Поэтому с весны 1945го их
деятельность сосредоточилась на поисках и спасении
произведений искусств, награбленных нацистами в Европе. Тут тоже надо было действовать быстро — чтобы вещи не растащили, чтобы они
не попортились в шахтах и
подвалах. Вот эта грандиозная
операция по спасению была
хоть и чрезвычайно трудной,
но вполне успешной.

Роберт Эдсел посвятил
свою книгу “Спасая да Винчи”
всем членам группы “Monuments Men”, поэтому ему трудно кого-то из них выделять.
Но все же троих “монументалистов” он считает особенно
выдающимися:
Крэг Смайт. Его заслуга —
организация сборных пунктов
для найденных произведений
искусства. Главный пункт (в
Мюнхене) поместили в здании
бывшего нацистского штаба.
За две недели Смайт с несколькими помощниками превратил замусоренное, с выбитыми окнами помещение в приемник десятков тысяч бесценных сокровищ Европы. Когда
я его нашел два года назад, ему
было уже девяносто лет, но он
дал мне массу информации. К
великому моему сожалению,
он умер, не дождавшись публикации книги. Другой выдающийся организатор — капитан
Джеймс Роример, который после войны был директором му-

После сортировки и каталогизации награбленные нацистами произведения по возможности возвращали владельцам. Но что было делать с
произведениями из немецких
музеев и частных коллекций?
Вокруг этого, — рассказывает Майкл Курц, — шли бесконечные споры между Англией и Америкой, с одной стороны, и Францией — с другой.
Франция считала, что, если
вывезенная нацистами карти-

на пропала или была испорчена, французы должны получить из немецкого музея картину равной ценности. Но
Англия и Америка хотели все
немецкое оставить в Германии — чтобы не доводить до
отчаяния немцев, и без того
раздавленных поражением и
осуждением всего мира. Американцы и англичане вернули
в Германию 1,5 миллиона произведений из немецких музеев и коллекций. Русские в споре не участвовали, а просто забирали себе все, что нашли на
оккупированной ими территории. И тогда их мало кто за
это осуждал — они слишком
много потеряли во время войны. Позже, как известно, Советский Союз вернул то, что
было вывезено из Восточной
Германии — включая Дрезденскую галерею.

Что касается произведений искусства, конфискованных нацистами у евреев, то с
1945го по 1950 год все то, что
не было востребовано владельцами или их наследниками (включая свитки Торы, старинные книги и синагогальные архивы), передавалось в
нью-йоркскую еврейскую организацию “Jewish Cultural
Reconstruction”. И сотрудники
распределяли это по синагогам — от Канады до Израиля.
Известно, что далеко не
все произведения искусства,
награбленные нацистами (а
иногда и военнослужащими
союзных армий), возвращены
владельцам. Об этой проблеме — Роберт Эдсел:

[261]
ИЛ 2/2023

Марина Ефимова. “Монументалисты” – военное подразделение искусствоведов

зея “Метрополитен”. Он стал
одним из первых “монументалистов”. Помимо всего прочего, именно он нашел главный
источник информации о тайниках. Роример был знатоком
европейских музеев и знал,
что куратором Лувра и сотрудником национальной галереи
“Жю де Пам” была француженка Роз Валлон — человек,
преданный искусству. Как
только Париж освободили, Роример поехал туда и нашел
Валлон, которая оказалась настоящей героиней. Во время
оккупации немцы превратили
ее музей в приемник награбленного. Высокие чины приходили туда, пили шампанское
и решали, куда что отправлять. Валлон знала немецкий.
Записывать там она ничего не
могла, но, возвращаясь домой,
по памяти, заносила всю информацию в секретный дневник. Она показала Роримеру
свои записи, и они тут же составили карту многих тайников на территории Австрии и
Германии.

[262]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2023

Это — самый злободневный сюжет всей истории. Потому что все еще сотни тысяч
произведений искусства считаются, так сказать, пропавшими без вести во время Второй мировой войны. Часть,
конечно, погибла. Но, думаю,
что мы еще станем свидетелями многих сюрпризов. Рано
или поздно какие-то произведения обнаружатся и в Германии, и в других странах, включая Соединенные Штаты.
Большинство, скорей всего,
находится в России и в Восточной Европе. Но я и до сих
пор не осуждаю Россию. Они
потеряли в войне 25 миллионов человек. Целые города
были уничтожены. Должны
ли они возвращать произведения искусства? Со временем
они сами решат этот вопрос.

Книга Эдселя “Спасая да
Винчи” богатейшим образом
проиллюстрирована фотографиями: вот польский офицер
подписывает документ о принятии под свою ответственность картины Леонардо да
Винчи “Дама с лаской”, вывезенной немцами из Краковского музея. Рядом снимок: эта
же картина под охраной двух
автоматчиков уже у вагона, и
монументалист майор Фрэнк
Олбрайт бросает прощальный
взгляд на спасенный им шедевр. Вот фотоснимок объявления, написанного по-английски на куске фанеры и
стоящего у входа в заброшенную соляную шахту: “Музей
‘Золотая стрела’. Картины
старых мастеров: Рубенса, Ван

Гога и Гольбейна. Ноты 6й
симфонии Бетховена. Найдено и охраняется 8й пехотной
дивизией”.
Эти фотографии невероятно действуют на воображение.
Когда вы видите, как солдаты в
шахте Хайльбрунна стряхивают сено с витражей Страсбургского собора, или как офицеры-монументалисты раскатывают на полу заброшенного
здания гигантское полотно
“Ночного дозора”, вы понимаете, что всегда уже будете
смотреть на эти шедевры другими глазами — как на чудом
спасенные.
В книге “Спасая да Винчи”
помещено больше сорока фотографий и самих монументалистов (групповых и портретов). Вообще эта книга — первое их чествование и признание их заслуг. После войны
многие из них получили награды в Европе, но в Америке —
только двое погибших. Эдсел
рассказывает:
Для меня было ужасным
разочарованием узнать, что
наши не оценили этих людей.
Столько написано о героях
войны, а о них — почти ни слова. Возможно, “холодная война” отвлекла от них внимание
общества. Дело в том, что они
задержались в Европе до 1947
года, доводя до конца процесс
возврата ценностей владельцам. Их проглядели!

Роберт Эдсел — 55летний
техасский миллионер. Когда
ему было 45 лет, он продал
свой бизнес и уехал во Фло-

ренцию изучать искусство.
Там он и наткнулся на информацию о группе “Monuments
Men”. На розыски материалов
об этих людях и их деятельности и на издание книги Эдсел
потратил несколько лет и 3
миллиона долларов. Но он не
только издал книгу. Он сумел
найти сочувствующих конгрессменов, и в декабре 2006
года стал счастливым свидетелем официальной церемонии
чествования четырехсот офицеров и солдат “Спецподраз-

деления по охране монументов, произведений искусства и
архивов”. Только тринадцать
из них были еще живы. Только один смог присутствовать
на церемонии — 80летний
Гарри Эттлингер. Он сказал:
“Наша работа первый раз в истории показала, что военные
трофеи не всегда достаются
только победителям. Возвращать владельцам их сокровища было благодарным и радостным занятием. Отдавать —
не отбирать”.

[263]
ИЛ 2/2023

Трибуна переводчика

Сергей Фоменко
[264]
ИЛ 2/2023

Борьба и бегство бесцветных
“An Asphodel” Аллена Гинзберга

O dear sweet rosy
unattainable desire
...how sad, no way
to change the mad
cultivated asphodel, the
visible reality...
and skin’s appalling
petals—how inspired
to be so Iying in the living
room drunk naked
and dreaming, in the absence
of electricity...
over and over eating the low root
of the asphodel,
gray fate...
rolling in generation
on the flowery couch
as on a bank in Arden—
my only rose tonite’s the treat
of my own nudity.
О роза бесценно-пряная
недостижимо-желанная
...как горько, нет пути
сладить с помешательством
полей асфоделя,
видимой реальности...

© Сергей Фоменко, 2023

и ужасающи мурашки кожи —
вдохновляющие
лгать и лежать в гостиной
с попойки голимой
и мечтать там, в отсутствии
света,
вновь и вновь пережевывая худые корни
златоцвета,
удел бесцветных...

[265]
ИЛ 2/2023

Художественный перевод нередко подразумевает скольжение между точностью подбора эквивалентов и символической игрой слов. В случае основателя поэзии битников и одного из величайших американских поэтов Аллена Гинзберга
(1926—1997) эта игра нередко обретала беспардонно политическое измерение. Так, в памятном суде Сан-Франциско, вызванном скандалом вокруг поэмы “Вопль”, аллегория служила
оправданием онтологии “human seraphim” и “saintly motorcyclists”, граничащей с общественным оскорблением.
Отсюда нехитрое следствие: эквиваленты слов требуют
эквивалентов социальных ситуаций.
Эзопов язык питают ожидания: значения аллегорий битпоэзии расцветали в контексте революционной ситуации и
без нее обращались в осколки претенциозной эстетики.
Творцы шизоанализа Жиль Делез и Феликс Гваттари по-своему отметили прискорбность этого явления: освобождая желание, поэтика 60-х влекла архаические оковы — за цветочными беседками первобытной утопии Руссо уже проступал
горизонт темных, пуританско-морализирующих и почти фашистских означающих. И вновь забытая Great America, и
вновь великая раса предков...2
Почти семнадцать лет назад “Ультра.Культура”, поставившая во главу угла искренность диссенсуса, в замечательном
переводе Михаила Гунина3 пошла по пути лингвистической
1. Перевод автора.
2. См.: Жиль Делёз, Феликс Гваттари. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. — Екатеринбург: У-Фактория, 2008. — С. 437—438.
3. См.: Аллен Гинзберг. Златоцвет. Перевод с английского М. Гунина //
Антология поэзии битников. — М.: Ультра Культура, 2004. — С. 122—123.

Сергей Фоменко. Борьба и бегство бесцветных. “An Asphodel” Аллена Гинзберга

мчусь с поколением
в цветочном бельведере
как на берегу в Ардене —
моя лишь роза завечеревшее лакомство
моего собственного естества1.

[266]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2023

точности: бунтарское наследие 90-х в обрамлении эстетики
2000-х дарило не только родство мысли, но и очевидность
строк Гинзберга для русскоязычного читателя. Увы, современная реакция спокойно ответит на это насмешкой, актуализацией представлений о вырождении западного мира,
пусть и вновь сотрясаемого протестами неистовых BLM.
Потому небольшой и почти милый (во всяком случае, после “Вопля” и “Каддиша”) поэтический этюд о цветке асфоделе (златоцветнике) сегодня рискует остаться экспонатом литературоведческой лаборатории, пожертвовав точности
социальную заостренность.
Или должен звучать чуть иначе.
Революции далеко не всегда завершаются немедленным
обретением свободы, но все же трудно доверять тому, кто
рассуждает о свободе, не познав хоть раз дыхание протеста.
Революции порождают символы, чья интерпретация в момент подъема борьбы — излишняя. И здесь поэзия Гинзберга
движется от символической игры к буквальности, что (для
поэта) не несет внутреннего противоречия.
Искусство унаследовало мифическую ауру златоцветников
из древних легенд (“Что получится, если я смешаю измельченный корень асфоделя с настойкой полыни?”1). Асфоделями усеяны берега Леты, где скитались Данте и Вергилий, поля между городами надвигающейся Красной ночи —
Ба’аданом и Йасс-Ваддахом, между сверхдержавами холодной войны. Бесцветная обитель метущихся душ, не находящих места ни при одной власти (Гинзберга судили в Соединенных Штатах, выслали из социалистической Праги и с
Острова Свободы), за которой высится в холодной красоте
дворец Персефоны. Как замечали немецкие экспрессионисты, проходивший по этим полям Орфей обернулся вовсе не
из-за тревоги за любимую Эвридику, а в надежде вновь узреть
непередаваемое очарование подземного мира, увидеть его
богиню и посмотреть в лицо вечности2.
Во имя нее основатель бит-поэзии мечтает преодолеть
“visible reality” (“видимую реальность”) — во имя мечты, прекрасной и недостижимой розы. Скорее всего, эти же реминисценции впоследствии побудят молодого Стивена Кинга
сделать розу видимым воплощением Темной Башни. Маршрут поэта разбитого поколения через поля асфоделей всего
1. Цитаты из миров Гарри Поттера едва ли нуждаются в академическом комментировании.
2. См.: Ганс Эрих Носсак. Орфей и… Перевод с немецкого А. Карельского //
Избранное: Сборник. — М.: Радуга, 1983. — С. 555—556.

1. Ганс Эрих Носсак. Орфей и… — С. 556.

[267]
ИЛ 2/2023

Сергей Фоменко. Борьба и бегство бесцветных. “An Asphodel” Аллена Гинзберга

лишь очередной из ряда очень многих. “Но увидеть надеялся
он... Персефону, перед которой пел, ее ясный лик, озаренный розовым светом забрезжившего дня. И тогда вокруг него
сомкнулась вечная ночь”1.
В этой ситуации воспетая в стихотворении нагота — и презрение к обывательскому конформизму, и хрупкая ценность
естественности за пределами классовых различий (которые
по остроумному выражению Марка Твена начинаются с различий в одежде). Да, бедный Аллен, представляющий себя асфоделем, может лежать в гостиной пьяным и голым (из текста неясно, относится “naked” к текущему физическому
состоянию или качеству предшествовавшего пьянства): в любом случае это буквальное проявление экстатического обнажения его души в ожидании мгновения вечности.
Если отвлечься от юмористических рассуждений в вопросе, насколько пьян лирический герой (или сам поэт), становится ясным, что “nudity” не столько “нагота”, сколько “естество”. Простой златоцветник, мечтающий превратиться в
чарующую розу, ищет с ней сходства в чертах простоты и взаимной природной естественности: велеречивое начало, характерное для оды патетичное обращение в первых строках
низводится до обиходного сленга (полностью утраченного в
переводе Гунина “tonite’s the treat”, навевающего воспоминания о посиделках-“вечерниках” студенческих времен). Так
ниспровержение иерархий приближает мечту: еще немодные простые рабочие джинсы вместо брюк, спутанные локоны вместо аккуратных причесок, обнаженные животы прекрасных девушек (впрочем, не только прекрасных, не только
девушек) и... полное обнажение как частный случай символической “nudity”, когда ценность становится оружием.
Итак, поэт сравнивает себя с асофеделем-златоцветником
и мечтает о розе, представляя лепестками бегающие по телу
мурашки, — едва ли может быть ужасной (“appalling”) сама по
себе эпидерма — но к чему “lying”, помимо ритмики с соседним “living”? Видимо к тому, что антиматериалист (а в современном понимании все-таки антипозитивист) Гинзберг интуитивно предвосхитил одну из идей грядущего шизоанализа
о потенциях ложного — почти трогательную веру в то, что
фантазирование высокой интенсивности способно изменить
реальность. Бит-поэзия стремится разорвать отношения с метафорой и соотнести миф с современностью в пульсирующей
ценности его образов. Лгать, чтобы создать новую истину.

[268]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2023

Сказочные фантазии бедняков во всем мире противостояли
параноическим маниям истеблишмента, а индивидуальные галлюцинации часто выражали сопричастность общей мечте: в
темноте своей гостиной можно грезить о цветочных беседках,
популярных у хиппи Делавэра, находящегося “on a bank in
Arden”, потому что в этих грезах ты не будешь одинок. Из частичек-лепестков собирается коллективное высказывание протеста.
Однако никто не отменял горечь диалектики: атмосферной
бит-поэзии уже вторит новый акмеизм, вещественность рокмузыки, сильной в первом ударе протеста, но легко поглощаемой рынком и утрачивающей ценности свободы. Судьба, выраженная в апофеозе медицинского диагноза. Последний хиппи,
уже пациент Оливера Сакса, слушавший в молодости поэтические выступления Гинзберга на Гринвич-Виллидж и ансамбля
“Grateful Dead” в “Филлмор-Исте”, после болезни был способен узнавать тексты, но начисто забыл атмосферу выступлений1. Необычный клинический случай (Сакс исследовал у него
менингиому лобных долей) лишь вариация общего состояния,
заметного сегодня, когда бунтарские песни Виктора Цоя присваиваются акциями взаимоисключающих и подчас враждебных общественных сил. Подлинное революционное искусство
не то, что немедленно зовет на баррикады (последнее, скорее,
полезное, но преходящее следствие), а то, что создает неповторимую атмосферу для размышления, автономные зоны свободной мысли. То, что трудно или невозможно присвоить.
Левые ортодоксы обвиняли левацкие посылы хиппи в
том, что последние подменяли борьбу за перераспределение
собственности бегством в выдуманные миры. При этом забывая, что за “бегством” может крыться сопротивление новому
контролю, нарождающемуся после революции. Сопротивление участи многих победивших повстанцев, нередко превращающихся в жертв собственной победы (или страшнее — палачей). Их присяге все менее буквальным, все более
скрываемым наслоениями интерпретации символам. Последней революции, как и последнего числа, не бывает и не должно быть.
Вместе с тем для Гинзберга борьба и бегство неразделимы: в этом кроется превратность понимания, пожалуй, ключевой строки стихотворения. “Gray fate” — вовсе не “серая
судьба” и не “унылое предназначение” (если мы, опять же,

1. См.: Оливер Сакс. Последний хиппи // Антрополог на Марсе: Сборник. —
М.: АСТ, 2016. — С. 69—113.

[269]
ИЛ 2/2023

Сергей Фоменко. Борьба и бегство бесцветных. “An Asphodel” Аллена Гинзберга

слегка отойдем от буквальности в подборке слов). Мысль поэта изящнее: она извлекает частицы свободы из приговора
участи, превращая неотвратимость в возможность. Невыразимая серость (“gray”) — по смыслу и внешнему виду самого
златоцветника (цветок Солнца вовсе не золотой) лучше звучит как “бесцветность”. Она открывает возможность не соответствовать никакому цвету, чтобы впоследствии превратиться в любой. Асфодель означает одновременно грусть
сожаления и искорку надежды: это сердце свободы, которое
в стихотворении обрамляют упоминания о наготе-естественности. Это автономия, которую нелегко сломить тоталитарными окриками и мягкими ядами конформизма.
Быть бесцветными, “не белыми и не красными” (как сказали бы раньше), не “цветными-оранжевыми” (как вещают сейчас), сражаясь не в вооруженных порывах, а в перманентом
уклонении. Состояние, когда борьба и бегство сплетаются в
неразрывном объятии. В отличие от роз, асфодели еще не
становились символами революций, но сохранились как олицетворение сопротивления.
Поэтому поле асфоделей остается бесцветным пространством автономии, где среди людей-серафимов и святых мотоциклистов рождаются ангелы мщения. Уже не общественное
оскорбление, а скрытый в сумерках и ожидающий своего часа меч возмездия.

[270]
ИЛ 2/2023

Роман Эйвадис
Бойцы невидимого фронта,
или Знай, сверчок,
свой шесток
Несерьезный взгляд на серьезные проблемы

Трибуна переводчика

Казалось бы, что привлекательного в профессии литературного переводчика1 — кроме разве что сладостных мук “чистого творчества”? Ибо недвижимость на Лазурном Берегу
Франции — и даже в сельских районах нашей необъятной родины — на гонорары за это творчество приобрести, прямо
скажем, весьма затруднительно. И вообще, с материальными
стимулами в нашем деле пока еще непросто. А с моральными — и того сложней: каким бы гениальным переводчиком
вы ни были, — вы, как сотрудник внешней разведки, навсегда
останетесь бойцом невидимого фронта. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Никто не попросит у вас на
улице автографа, никто не будет изо дня в день с утра до вечера обсуждать с вами по телевидению особенности вашего
ремесла и, тем более, смаковать детали вашей личной жизни
(это удел представителей двух самых важных профессий в
России — эстрадных певцов и актеров); и президент не пришлет вам поздравительной телеграммы к юбилею, а литературный критик, расхваливая переведенный вами роман, не
удостоит вас даже упоминанием... И даже Тимур Кизяков не
нагрянет к вам спозаранку со съемочной группой — пока все
дома! — и не вытрясет душу из всех ваших домочадцев на
предмет их любимых занятий и увлечений... И звания “заслуженного переводчика”, не говоря уже о “народном”, не видать вам как своих ушей. Перечень этих “плюсов” при желании можно продолжить.

© Роман Эйвадис, 2023
1. Коллег, которые переводят только технические тексты и которым я
искренне сочувствую, спешу уведомить, что и меня не миновала чаша сия и
что я до сих пор вкушаю из нее, правда, перевожу уже не инструкции по эксплуатации станков, агрегатов и бытовых приборов, а научно-публицистическую литературу, но на НЕМЕЦКИЙ ЯЗЫК! Но об этом речь пойдет
ниже.

[271]
ИЛ 2/2023

Роман Эйвадис. Бойцы невидимого фронта, или Знай, сверчок, свой шесток

Да и кто мы такие? Подумаешь — “почтовые лошади просвещения”!
Однако я, например, с каким-то маниакальным упорством
шел в эту профессию много лет — сам того не сознавая. И не
подозревая даже на последнем этапе этой гонки с бессмертием, что стану переводчиком. Ибо как объяснить то странное
обстоятельство, что вступил я на этот тернистый путь с басгитарой в руках, а потом еще долго менял как перчатки разные поприща: матрос рыбопромыслового флота, солдат,
фрезеровщик, репортер районной многотиражной газеты,
дворник, сторож, гид-переводчик, школьный учитель, редактор издательства? (Максим Горький зарыдал бы от зависти
при виде такого послужного списка! А если бы он еще узнал,
что я и поступал-то сначала на философский факультет, потом на исторический, потом на журналистику, он бы просто
не пережил такого позора.)
Наконец, один человек — дай ему Бог здоровья! — сказал
мне: не будь идиотом, иди в Иняз! И только года через три до
меня наконец дошло, что мой скромный шесток — это кайло
переводчика. Это случилось, когда другой человек, замечательный преподаватель кафедры немецкой филологии ГПУ
им. А. Герцена (ГПУ им. ГАИ:), подсунул мне, двадцатипяти(или уже двадцатишести-?) летнему студенту, слегка повернутому на немецком языке, “Сиддхартху” Германа Гессе.
С тех пор я не устаю благодарить судьбу за тот намек и за
эту профессию, которой я обязан если не всем, то, во всяком
случае, очень многим. Каждый ведь должен заниматься своим делом, т. е. тем, что ему больше всего нравится и в чем он
преуспевает и может максимально реализовать свои способности и таланты.
Когда после долгих мытарств и приключений был опубликован мой перевод “Сиддхартхи” (никем не заказанный, а выполненный “в свободное от работы время”), я сказал себе: даже если завтра тебе на голову свалится кирпич или если ты
просто больше ничего не переведешь, — это уже не страшно:
ты уже оправдал свое пребывание на этом свете. Но судьба
проявила ко мне поистине царскую щедрость: я перевел еще
две повести Гессе: “Нарцисс и Гольдмунд” и “Петер Каменцинд” (уже по заказу издательств “Азбука” и “Амфора”). Могу
смело утверждать, что такой радости “чистого творчества”,
такого праздника души ни одной поп-звезде — и, боюсь, даже
ни одному артисту (не в обиду будь сказано) — и не снилось.
Хотя профессия литературного переводчика как раз ближе
всего к актерской, поскольку в ней тоже все основано на способности к глубокому перевоплощению. И никакая техника (в

[272]
ИЛ 2/2023

смысле — совокупность приемов) переводчику, как и актеру,
не поможет, хотя без нее тоже не обойтись. Нужен всего-навсего талант. Помноженный на труд и лошадиное терпение.
Литературным (как, впрочем, и любым другим) переводчиком нужно сначала родиться, а потом еще и стать. И тогда эти три золотые рыбки, вернее, этот золотой тритон
(итал. tritono — состоящий из трех тонов:) — талант, труд и
терпение — вдруг начинают исполнять ваши желания. Правда, их благотворительность проявляется опять-таки главным
образом в сфере морального стимулирования — увлекательная
работа, интересные проекты, заслуженные похвалы коллег, а
то и широкая известность в узких кругах.

Трибуна переводчика

Что нужды до былых иль будущих племен?
Я не для них бренчу незвонкими струнами.
Я, невнимаемый, довольно награжден
За звуки — звуками, а за мечты — мечтами...
Е. Баратынский

Более подходящего девиза для переводчиков-литераторов, пожалуй, не найти. Однако, к счастью, нашему брату перепадают и “пряники”. Ибо мы человецы суть, и ничто человеческое нам не чуждо.
Одно из самых ярких впечатлений моей жизни — работа в
Балтийском центре переводчиков и писателей в шведском городе Висбю на острове Готланд, где я в течение месяца переводил новеллу Гертруд фон Лефорт “Башня Постоянства”.
Море, средневековый город, грозные бастионы “золотой ганзейской старины”, предрождественское волшебство игрушечных, узеньких улочек, тишина, комфорт и плодотворный
труд над ароматнейшей, изысканнейшей прозой. Плюс общение и обмен опытом с коллегами из разных стран — по вечерам, за бокалом вина... Чего и другим желаю от всей души.
Причем никаких особых усилий и маневров не потребовалось — я просто по совету более предприимчивых немецких
коллег написал в этот зимний переводческий рай (летом туда
не достучишься) и спросил, могу ли я поработать в Висбю над
переводом такой-то книги такого-то автора, и меня любезно
пригласили.
Висбю — настолько колоритное место (сейчас модно говорить — с особой “энергетикой”), что со мной там приключился неожиданный поэтический “выброс” (это там происходит
почти с каждым): вдруг, откуда ни возьмись, хлынула целая
поэма. На особую художественность она, конечно, претендовать не может, а как “законсервированные” впечатления для

друзей и близких, по-моему, вполне сгодится. Поэтому рискну процитировать ее (приведу маленький фрагмент):
...Чуть стемнеет — город надевает
Свой старинный готландский убор,
И руин средневековых стая
Молча свой ночной несет дозор.

[273]
ИЛ 2/2023

Синий вечер. Тихо месяц светит.
Пахнет снегом и печным дымком.
Семисвечники и многоцветье
Праздничное перед Рождеством...
И собора окна золотые
Так тепло, приветливо горят.
Над порталом, словно часовые,
Каменные статуи стоят.

Тонко пахнет воском и мастикой.
Меркнет витражей калейдоскоп.
Скорбны древние резные лики,
Словно зрят пустой Господень гроб.
И душа тихонько мироточит.
И от ясности кружится голова.
Не страшит нисколько близость Ночи,
И приходят нужные слова.

Гертруд фон Лефорт я обязан еще одним “праздником труда” — двухмесячным пребыванием в Европейской коллегии
переводчиков в немецком Штралене, где я в идеальных условиях с неописуемым наслаждением, сочетая полезное с приятным, работал над переводом романа “Плат святой Вероники” (избави вас Бог подумать, что я перевел его за те два
месяца: на него ушло в общей сложности пять лет!), а в перерывах садился на велосипед, ехал мимо цветущих полей и через двадцать минут уже бродил по Голландии (Штрален расположен на границе с Нидерландами). Для этого мне тоже не
понадобилось ничьей протекции — все было в точности как с
Висбю.

Роман Эйвадис. Бойцы невидимого фронта, или Знай, сверчок, свой шесток

Дверь не заперта. Вхожу. Навстречу —
Сладостно-торжественный хорал...
Смолкло пение. Помигивают свечи
В светлый крестокупольный провал.

[274]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2023

Кстати, есть еще одна чрезвычайно приятная особенность
нашего ремесла. Если ты переводишь, скажем, роман, действие которого происходит в Риме, то соответственно проводишь немало времени среди Колизеев, Форумов и прочих античных прелестей. Пусть хотя бы и виртуально. Я таким
образом — “на халяву” — провел в Риме в общей сложности
пять лет (хотя на самом деле ни разу в жизни там не был)!..
Причем ты не просто глазеешь на все это, как ошалевший турист, а успеваешь проникнуться духом Вечного города.
Еще один благословенный год в качестве виртуального туриста я провел в Гейдельберге, за переводом романа “Венок
ангелов” все той же Г. фон Лефорт, просто млея от восторга
при виде этой немецкой сказки (хотя все равно не променяю
“русскую степь” ни на какие “райские кущи, взращенные по
западной мерке”).
Правда, точно таким же образом я “отсидел” года полтора
и... в Бухенвальде, переводя “Искру жизни” Э. М. Ремарка. Но
это тоже очень полезный опыт. (Не всё же коту масленица.)
А Оснабрюк, родной город Ремарка, который он и описал в
романе, я даже не виртуально, а реально исходил вдоль и поперек и знаю там каждую улицу, церковь и пивную. Я мог бы
еще долго рассказывать о том, чем обязан авторам, которых
переводил, причем ничуть не преувеличивая.
Я уж не говорю о таких “бесплатных приложениях” к нашей профессии, как уникальная возможность наблюдать
жизнь той же Германии не из окна туристского автобуса, а изнутри, через общение с представителями всех социальных
слоев — от бездомных бродяг и работяг до кинорежиссеров и
священников — и длительное наблюдение за разнообразными сторонами жизни немцев.
А много ли вы можете назвать профессий, которые позволяют, так сказать, ковать железо не отходя от кассы? То есть
работать дома. Быть “вне системы” — не нестись каждый день
на службу в час пик, рискуя быть раздавленным толпой сограждан в метрополитене или схватить какой-нибудь очередной
смертоносный вирус, или просто подвергая свою нервную систему серьезной перегрузке в виде “Русского шансона”, неизбежного атрибута маршрутного такси, — а вместо этого мирно
сидеть за компьютером (пусть даже и проклиная автора за неумеренное пристрастие к игре слов, окказионализмам и цитатам!), попивать чай или кофе и в перерывах покоиться в кресле-качалке под умиротворяюще-гармонизирующие звуки Баха
или Гленна Миллера.
Да только за то, что наше общение с работодателями сведено до абсолютного минимума, что мы давно забыли, что такое

[275]
ИЛ 2/2023

Роман Эйвадис. Бойцы невидимого фронта, или Знай, сверчок, свой шесток

начальство (чего, кстати, не скажешь о “звездах”, которых, несмотря на их несметные материальные богатства, душат контракты и импресарио), можно смело отказаться от пресловутой недвижимости на Лазурном и любом другом берегу!
А кто может позволить себе неслыханную роскошь сидеть
три или даже четыре месяца в настоящей русской деревне, не
прерывая трудового процесса? (Если он, конечно, не писатель, не школьный учитель и не пенсионер!) Не на пошлой
даче в окружении тысяч садоводов-маньяков, в шашлычном
чаду, и не в сорока, а в четырехстах километрах от дома? Работа получается и отправляется по электронной почте, гонорар — банковским переводом. Помещичий образ жизни, старый сад, речка, луговые ароматы, воздух, пьянящий, как
старое вино, плодотворнейший труд, запотевший графинчик
после бани... Прошу прощения за этот невольный садизм, но
иначе убедить оппонентов в том, что у нас одна из самых выгодных профессий, мне не удастся.
Однако все это, так сказать, парадный фасад моей профессиональной жизни. Пора вспомнить и про издержки ремесла.
Зарабатывать, чего греха таить, приходится переводом
отнюдь не художественной прозы, а разного рода интуристовских альбомов НА немецкий язык. От “Русской кухни” до
“Эрмитажа”. Да, да, вы совершенно правы, уважаемые коллеги, этим должны заниматься носители немецкого языка. Но,
во-первых, где взять столько “носителей” (“несушек”, как выражается один мой коллега)? Тем более что “носитель” и “переводчик” — совсем не одно и то же. Один умудряется пять
раз (!) употребить глагол “находиться” в одном маленьком абзаце. Другой настолько глубоко проник в русский язык, что
переводит название картины “Грудь в крестах, голова в кустах” как “Человек заслуженный, но немного лохматый”. Третий превращает “юного послушника” — героя лермонтовского “Мцыри” — в “маленького послушного мальчика” и т. п.
Во-вторых, из каждого правила есть исключения (которые,
разумеется, только подтверждают правило). Я стал исключением (слава Богу, далеко не единственным!) благодаря счастливому случаю.
Редакторы “Внешторгиздата”, для которого я еще “на заре
туманной юности” вознамерился переводить технические
тексты на немецкий язык, сурово требовали, чтобы я сдавал
тексты “готовыми к публикации”. Не допускались даже опечатки и исправления, не говоря уже о “русизмах”. Чтобы, не
дай Бог, какой-нибудь гэдээровский пенсионер не прислал
жалобу. Поэтому приходилось идти в Публичную библиотеку, заказывать аналогичную литературу на немецком и жадно

[276]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2023

выискивать соответствующие формулировки и сочетания
слов про “резьбу”, “шестерни”, “форсунки” и т. п. Таким образом, пять советских рублей (при средней заработной плате
простого смертного советского гражданина 120 рублей) иногда приходилось зарабатывать целую неделю. Но ученье —
свет, а за свет, как известно, надо платить. Зато я довольно
быстро усвоил эту суровую науку: перевод на язык.
Этому переводческому извращенчеству впоследствии благоприятствовал целый ряд обстоятельств.
Во-первых, работая в экспортном издательстве “Аврора”
контрольным редактором текстов на немецком языке, я сидел в одной комнате с тремя немками: “учеба без отрыва от
производства” плюс сама специфика работы, повышавшая
квалификацию не по дням, а по часам.
Во-вторых, когда жалование редактора в начале 90-х стало
резко отставать от заработков уборщицы в соседнем цветочном магазине, я временно записался в гастарбайтеры и три
летних сезона провел на “знойных плантациях” германского
капитализма — вкалывал на стройке, гладил пиджаки в одной
эксплуататорской фирме, шефа которой, кстати, потом посадили, и т. п. Правда, мне посчастливилось поработать и “белым человеком”, когда в одной полубандитской русско-немецкой фирме (шефа которой потом “заказали”) я целый месяц
переводил договоры с русского на немецкий. В строительной
фирме мне даже посчастливилось в течение целой недели играть роль Штирлица, т. е. исполнять обязанности подсобного рабочего, под видом “носителя”. В Германии ответственность работодателя за использование нелегального труда
гораздо ощутимей, чем в России. И поскольку я боялся подвести хозяина, не сказавшего мне, должен ли я скрывать свое
“неарийское происхождение” или нет, а с фонетикой у меня
(пардон за нескромность!) все в порядке, мне эта роль удалась. Хотя стоила немалых усилий! Воспоминание о шоке моих немецких коллег-строителей, узнавших наконец, что я русский и живу в Петербурге, до сих пор приятно греет мне
душу.
Зато после каждого такого сезона, вознеся свои языковые
навыки и умения на недосягаемые для многих коллег высоты,
я мог позволить себе до следующего лета спокойно, не заботясь о хлебе насущном, переводить “нетленку”.
В-третьих, взяв на вооружение девиз иезуитов “ты можешь, ибо ты должен”, я — все-таки желая укрепиться в этой
нише (перевод на язык), — стал целенаправленно учиться сему выгодному ремеслу. Есть много способов (позже в одном
языковом ВУЗе я даже вел практический курс “Перевод науч-

Спешу окончательно умиротворить ярых противников перевода на язык: конечно же, несмотря на опыт, т. е. изощренную изворотливость в преодолении препятствий, я каждый
раз для очистки совести показываю свои опусы одному немецкому другу и коллеге (хотя, как вы понимаете, никто никого “переписывать” не будет, такая благотворительность возможна лишь при условии, что правки очень мало).
Тут мне, кстати, вспомнился еще один огромный “плюс”
нашей профессии: ни с кем не поделишься радостью победы
над той или иной головоломной переводческой задачей. Ведь
для того, чтобы оценить степень вашей гениальности или хотя бы вашего героизма, ваш коллега должен не просто сравнить соответствующее место в оригинале с переводом — он
сначала должен сам попытаться перевести его и помучиться
над ним; только тогда он поймет, чего стоила вам эта победа.
Зато, я надеюсь, мы с вами лучше других понимаем этот крик
души: “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!”
Еще могу сообщить скептически настроенным коллегам,
что лично знаю, по крайней мере, с полдюжины русских переводчиков, которые не хуже “носителей” справляются с переводом на язык. Один мой знакомый даже умудрился написать огромную стихотворную поэму на немецком и вполне
успешно переводил Ахматову, Цветаеву, Пушкина (!) на язык.
Поэтому, господа, если вам предложат переводить, скажем,
текст альбома “Флот Российской империи” на немецкий язык,
подавите в себе желание плюнуть заказчику в физиономию (за
издевательство), не спешите отказываться, а возьмите, например, “Цусиму” Франка Тисса в оригинале, прочтите ее внимательно с карандашом и блокнотом в руке, чтобы у вас навязла
на зубах вся эта “романтика морских просторов” и чтобы, по
крайней мере, знать, где что искать. И “Западноевропейское
серебро в Эрмитаже” — тоже берите! Не боги горшки обжигают. Прочитав один оригинальный, немецкий, альбом на эту тему, вы блестяще справитесь с поставленной задачей.
Перевод на язык — это, конечно же, “цирк”, и тем не менее: “носителем” можешь ты не быть, но переводить на язык
уметь обязан. Ибо в той или иной мере, рано или поздно это
приходится делать каждому переводчику.

[277]
ИЛ 2/2023

Роман Эйвадис. Бойцы невидимого фронта, или Знай, сверчок, свой шесток

но-публицистических текстов на немецкий язык”), самый
простой и доступный из них — постоянное чтение разнообразной немецкой литературы с карандашом в руке, т. е. любовное коллекционирование разных способов “элегантного” перевода тех или иных труднопереводимых вещей. И вообще —
постоянное наблюдение над языком во всех его проявлениях.

[278]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2023

А вот с устным переводом я, дорогие коллеги, опять же памятуя о народной мудрости про сверчка, давно “завязал” и до
сих пор не нарадуюсь этому (хотя на свой устный немецкий —
да и на русский — не жалуюсь). Просто я физически не выношу “халтуры” — либо ты переводишь хорошо, либо занимаешься чем-нибудь другим. А устный перевод — это отдельная
профессия, подразумевающая не только виртуозное практическое владение языком (и родным тоже!), но, к сожалению,
требующая еще и других качеств. Например, хорошей памяти, крепких нервов, толстой кожи и др. Один мой старший
коллега и учитель, “практическому владению немецким языком” которого позавидовали бы многие немцы, признался
мне, что однажды просто удрал с какой-то конференции, на
которой должен был переводить. Это признание было для
меня бальзамом на душу, потому что со мной приключилась
точно такая же история.
Хотя, видя, вернее, слыша, как иногда переводят некоторые коллеги, в том числе и на правительственном уровне, я
чувствую себя Моцартом устного перевода. Мне искренне
жаль этих бедолаг. Как они выносят такое унижение?.. В конце концов, не хлебом же единым... Впрочем, кое-кто из них,
возможно, даже не подозревает о масштабах своей профессиональной несостоятельности. Я, например, давно уже ломаю себе голову над тем, как можно переводить устно, не
зная ни единой идиомы (седьмая вода на киселе, ни в какие ворота не лезет и т. п.), ни единого глагольного сочетания (вынести приговор, подать ходатайство, назначить вознаграждение и т. д.) и ни единой пословицы. А ведь переводят. И не
“парятся”.
Как тут не вспомнить печальный, но весьма поучительный жребий переводчика из кинофильма “Иван Васильевич
меняет профессию”! (“Был у нас толмач-немчин. Ему переводить, а он лыка не вяжет! Ну, мы его в кипятке и сварили...”)
Может, сегодняшним обитателям Кремля следует перенять у
своих древних предшественников этот простой метод контроля за качеством работы переводчиков, чтобы нам всем не
было “мучительно больно и стыдно”?
Первая мысль, которую я, как гипнотизер, внушал своим
студентам, прежде чем начать учить их переводу, это то, что
в условиях лютой конкуренции нельзя быть посредственным
переводчиком, иначе помрешь с голоду и даже не заметишь
этого. Нужно непременно быть переводчиком хорошим. Хотя
и это еще не гарантия успеха, а лишь необходимое условие.
Вторая мысль, которую я вдалбливал юным переводчикам,
тем, кого родители палкой загнали в Иняз, потому что языки —

[279]
ИЛ 2/2023

Роман Эйвадис. Бойцы невидимого фронта, или Знай, сверчок, свой шесток

это “прикольно”, заключается в том, что большинство наших
сограждан идут на работу, как на каторгу. И поэтому с вожделением ждут пресловутых “новогодних” или “майских” каникул и
даже просто выходных. А ведь работа составляет большую
часть жизни! Так не разумно ли все-таки убедиться в том, что
ты верно выбрал свой путь, и, в противном случае, продолжить поиски? И найти такую работу, на которую ты будешь ходить, как на праздник. А если перевод — это именно то, чего ты
хотел, то надо засучить рукава и запастись терпением. И тогда
даже далеко не самые захватывающие сочинения вроде “Архитектурных памятников Новгорода”, “Художественных сокровищ Москвы”, “Палехской лаковой миниатюры” или, скажем,
биографии какого-нибудь взматеревшего российского политика — не говоря уже об “Эрмитажах” и “Русских музеях”, — станут дополнительным источником не только доходов, но и удовольствия. Ведь даже перевод зануднейшего или откровенно
глупого, к тому же коряво написанного текста — это тоже довольно азартная интеллектуальная игра.
А еще это — источник знаний. Для меня перевод нехудожественной литературы (хоть на язык, хоть с языка) был одним
сплошным “постдипломным образованием”. Если бы очень
мудро устроенный мозг после окончания работы над тем или
иным переводом тут же, щадя душевное здоровье переводчика, не стирал в памяти или не вытеснял в недра подсознания
все эти архитектурно-художественные, военно-морские, кулинарно-гастрономические, общественно-политические, научно-технические, музыкальные, медицинские и прочие излишества, то я бы, например, уже, наверное, мог бы работать
универсальной энциклопедией. Правда, кое-что все-таки остается на поверхности, и эти более чем скромные остатки
очень помогают в работе. Опять же — где вы еще найдете такую работу, чтобы сидеть себе в теплом, светлом помещении,
получать за чашкой кофе или чая информацию, а вам за это
еще и деньги платили?.. Это притом что сегодня никто тебе
бесплатно даже в физиономию не плюнет!
Тут самое время “пожаловаться на спам”. Пардон! — на авторов; вот что делает ассоциативность памяти! И затронуть
еще одну общую для всех проблему: косноязычие и “недоделанность” многих современных сочинителей. Они могут
быть трижды гениями в своей области, ведущими специалистами и т. д., но писать-то их никто не учил! А попробуйте в
“особо тяжелых случаях” передать все “своеобразие” авторской речи и мысли — будет скандал! Никто не поверит, что
это автор такой косноязычный. Держу пари, я знаю, на кого
падет подозрение в “профнепригодности”...

[280]
ИЛ 2/2023

Я, разумеется, имею в виду вовсе не опечатки и не орфографию, а, прежде всего, стилистическое убожество или даже
варварство. А часто мы имеем дело еще и с фактическими
ошибками — автор “путается в показаниях”, т. е. перевирает
цитаты, указывает неверные даты, названия и т. д. и т. п., которые переводчику приходится по ходу дела исправлять, тратя
на это уйму дополнительного времени, сил и нервных клеток.
Как-то совестно, не хочется “мелочиться” — видишь ошибку,
почему бы не исправить ее? Человек же не со зла... Не хочется уподобляться одному немецкому коллеге, адекватность перевода которого мне в упомянутом издательстве “Аврора” довелось однажды проверять — он принципиально не закрывал
скобку или кавычки, если они отсутствовали в оригинале по
явному недоразумению, по невнимательности машинистки.
Это казалось тем более странным, что перевод был выполнен
с блестящим мастерством. До сих пор теряюсь в догадках, что
же это было — пресловутая немецкая точность, граничащая с
маразмом, юмор, занудство или зловредность.
С другой стороны — с какой стати мы должны поощрять
шарлатанство или невежество? И улучшать оригинал? Про
теорию, про главную заповедь переводчика — не лучше и не
хуже, а адекватно — тут лучше не вспоминать. Так что и в нашем деле есть свой неразрешимый вопрос: “быть или не
быть?”. Не знаю, как вы, а я все-таки пытаюсь балансировать
на пресловутой “золотой середине”. Но, признаюсь, иногда
не выдерживаю и с остервенением начинаю передавать “все
своеобразие” оригинала. В конце концов, наше дело солдатское — “идтить, так идтить”.
Одним словом, замечательная у нас с вами профессия, господа! Да здравствует вавилонское смешение языков! Хорошо
бы установить его точную дату и именно этот день объявить
нашим профессиональным праздником.

БиблиофИЛ

Среди книг
[281]
с Татьяной Набатниковой

С ба ро ном у ка ми на

Джанлука Капоразо
Земные, морские и лунные
приключения барона Мюнхаузена. Перевод с итальянского Михаила Визеля. —
М.: ИД “Городец”, 2022. —
112 с.
Одна из потерь последних десятилетий: из нашей жизни ушли
общеизвестные цитаты, которыми мы перемигивались друг
с другом. Было время, все смотрели одни и те же фильмы, все
читали одни и те же книги.
Теперь все по-другому. Нет
общих впечатлений, нет общих любимых героев. “Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам”. А ведь это
была очень важная деталь нашего единства.
И тут эта веселая книжка
про давнего нашего любимца,
барона Мюнхаузена. Давно мы
его не слушали. И переводчик
с итальянского Михаил Визель собрал нас на вечер дорогих воспоминаний. Не только
барону не дал пропасть, но напомнил нам и про многих других наших старых знакомых.
Воспользовался случаем.
“Здесь будут, без сомненья,
правдивейшие враки”, — пообещал переводчик во вступительном слове и не раз под-

твердил обещанное про барона: “Выдумывал он много, зато
не врал при этом”. Вот за это
мы и любим его больше всего.
Как всегда бывает на встрече старых друзей, имеющих
совместный опыт жизни, в
разговоре достаточно только
намекнуть на цитату — и все
смеются старому анекдоту;
достаточно только запеть — и
остальные подхватят куплет.
В первой же истории барона Мюнхаузена “дороги нет,
однако, и буря кроет мглою”.
Как тут не вспомнить “буря
мглою небо кроет, вихри
снежные крутя”, — и нам уже
не надо рассказывать, в какой
буран угодил наш бесстрашный барон, тем более в России! “Ни тропки, ни просвета,
лишь сыплют снеги, снеги”.
Такая знакомая картина, написанная еще Евгением Евтушенко: “Идут белые снеги, как по
нитке скользя”.
И когда барон “примотал
уздечку, расправил плащ-палатку. Вздохнул: ‘Сюда бы печку...’” — мы слышим здесь привет от Василия Тёркина. Это
он, рядовой солдат давней
войны, не расставался с плащпалаткой, а печку всегда поминал с особым благоговением:
“Печка тёплая в углу” (А.Твардовский).

ИЛ 2/2023

[282]
ИЛ 2/2023

Михаил Визель, хотя и переводил эту книжку с итальянского, но не упускает случая напомнить, что немецкий барон далеко не чужой для России человек,
и когда у охотника иссякают заряды, он берет вишневые косточки: “Патрон свой необычный заправил в дуло крепко”.
Это умение в России хорошо известно: “Забил заряд я в пушку
туго” (М. Ю. Лермонтов).
И когда барону приходится
ехать “на зимнюю квартиру”,
мы догадываемся, что он этим
недоволен, как и лермонтовские герои: “Что ж мы? На зимние квартиры? Не смеют, что
ли, командиры...”
Такими скрытыми цитатами мы расширяли наши представления о славном бароне,
выходя далеко за пределы
строки и за “окоём” страницы:
“Что день ему готовит? Ничто иль всё же что-то?” — недаром эти сомнения терзают барона в главах о еще не совершенных путешествиях. Он чтото предчувствует подобно Ленскому: “Что день грядущий мне
готовит?” Знакомо нам это чувство, читали и слушали арию.
Ох, не буди лихо, пока оно
тихо.
И верно, “Когда не будят
лихо, приходит размышленье”.

А чтобы у барона все кончилось хорошо, мы вместе с
переводчиком
заклинаем:
“Пусть притупится жало”, чтобы можно было торжествовать по Иоанну Златоусту: “Где
твое, смерте, жало? Где твоя,
аде, победа?”
Начитались, навспоминались, наговорились мы волею
переводчика, старые друзья
барона, и даже при словах
“вратарь, прыжком красивым
спасающий ворота” мы очень
хорошо представили себе, что
имеется в виду: тот вратарь
Дейнеки, распластанный на
горизонтальной, растянутой в
ширину картине.
Кстати, прощаясь с переводчиком барона, мы попеняли
ему, что в главе “Зайчиха и
борзая” он назвал собаку беременной. Как будто она человек. Ведь собака-то — щенная!
Но переводчик перед нами оправдался: зато зайчата — “порскнули без оглядки”. И то
правда, где еще встретишь такое дорогое напоминание. Такой привет от исконного, посконного русского языка.
Картинками тоже налюбовались. Но их словами не опишешь, надо смотреть. Тем более что они не переведены с
итальянского.

Авторы номера
Рикардо
Пиглья
Ricardo Piglia
[1941—2017]. Аргентинский писатель, киносценарист. Лауреат
премии Каса де лас Америкас [1967], Планета
[1997], ибероамериканской литературной
премии Хосе Доносо
[2005], премии Ромуло
Гальегоса [2011] и др.

Лаура Янку
Iancu Laura
Венгерский поэт, прозаик. Лауреат премии
имени Аттилы Йожефа.

Юрий
Павлович Гусев
[р. 1939]. Литературовед, переводчик с венгерского, доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора Дёри
[1997], международной
литературной премии
Памятный меч Балинта Балашши [2008],
премий Инолит [2011],
Милана Фюшта [2011],
национальной премии
имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской
Республики
[2009].

Автор сборников рассказов Вторжение [Invasiоn,
1967], Под чужим именем [Nombre falso, 1975], Вечная тюрьма [Prisiоn perpetua, 1988], Нравоучительные рассказы [Cuentos morales, 1995], романов Искусственное дыхание [Respiraciоn artificial,
1980], Город, которого нет [La ciudad ausente,
1992], Сгоревшие деньги [Plata quemada, 1997; экранизирован], книг эссе Критика и вымысел
[Crytica y ficciоn, 1986], Аргентина по частям [La
Argentina en pedazos, 1993], Краткие формы [Formas breves, 2000], Словарь Романа Маседонио Фернандеса [Diccionario de la Novela de
Macedonio Fernаndez, 2000], Последний читатель
[El wltimo lector, 2005]. В ИЛ публиковались его эссе о Х. Л. Борхесе [1999, № 9], М. Пуиге [2003,
№10], Борхес и Гомбрович [2004, № 12].
Перевод романа выполнен по изданию Blanco
nocturno [Barcelona: Editorial Anagrama,
S. A., 2010].
Автор сборников стихов Несколько слов на чанго
[Pаr csаngо szо, 2004], Безымянный день [Nеvtelen
nap, 2009], Ночью дитя [Еjszaka a gyermek, 2017],
Горлица [Gerlice, 2018], повести Сиретский край
[Szeretfnld, 2011]. На русском языке ее стихи вышли в сборнике Неведомой сути забытые грани
[2015].
Публикуемые в номере стихи взяты из сборника
Пока Бог переоденется [Myg kabаtot cserеl Isten.
Budapest: Magyar Naplо, 2014].
Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша,
Д. Конрада, И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши,
Ш. Мараи, М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана,
И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши,
Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

[283]
ИЛ 2/2023

Фредрик
Линдстрём

[284]
ИЛ 2/2023

Fredrik Lindstrnm
[р. 1963]. Шведский теле- и радиоведущий,
писатель, комик и кинорежиссер. Лауреат
множества премий в
области журналистики
и культуры.

Михаил
Викторович
Грачев

Автор книг об истории Швеции и шведского
языка, нескольких научно-популярных книг,
сборников коротких рассказов Мы с эволюцией
не в ладах [Evolutionen och jag kommer inte nverens,
2010], Когда же начнется настоящая жизнь? [Nbr
bnrjar det riktiga livet? 2011] и др.
Рассказы Страх всего [Rbdd fnr allt] и Ад на ужине
для парочек [Parmiddagshelvetet] взяты из сборника Что целыми днями делают никому не известные
люди? [Vad gnr alla superokbnda mbnniskor hela
dagarna? Albert Bonniers Fnrlag, 2002].
В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы
Д. Гринграсс [2020, № 7 и № 12], рассказ С. Эллина [2022, № 1] и Д. Дайсона [2023, № 1].

[р. 1983]. Переводчик с
английского и со шведского.

Гертруда Стайн
Gertrude Stein
[1874—1946]. Американская писательница.

Ольга Игоревна
Брагина
Поэт, прозаик, переводчик с английского.

Ольга
Штайнпфлюгова
Olga
Scheinpflugovа
[1902—1968]. Чешская
писательница, актриса.
Народная артистка Чехословакии [1968], лауреат Государственной
премии Чехословакии
[1930].

Автор романов Автобиография Алисы Б. Токлас
[The Autobiography of Alice B. Toklas, 1933], Ида
[Ida, 1941], Четверо в Америке [Four in America,
1947], Кровь на полу в столовой [Blood on the
Dining Room Floor, 1948] и др., сборника новелл
Три жизни [Three Lives, 1909], серии словесных
“портретов” Нежные кнопки [Tender Buttons,
1914], оперы Четверо святых в трех актах [Four
Saints in Three Acts, 1934] и др. В ИЛ опубликован
литературный гид Гертруда Стайн: краткая летопись жизни и творчества [1999, № 7].
Перевод фрагмента романа Становление американцев. История одной семьи выполнен по изданию The Making of American: Being a History of a
Family’s Progress [Paris: Three Mountains
Press, 1925].
Автор книг Аппликации [2011], Неймдроппинг
[2012], Фоновый свет [2018], Речь похожа на карманный фонарик [2020], Призмы плеромы [2021].
Публиковалась в журналах Воздух, Интерпоэзия, Полутона, Новая Юность, Волга, Зинзивер, Дети Ра и
др. В ее переводе вышли книги Д. Хая Акты исчезновения [2018], К. Фэррис Лед для меня [2021].
В ИЛ публикуется впервые.
Автор шестнадцати романов, среди которых
Обычный день [Vѕedny den, 1931], Волшебные облака [Kouzelnа obаlka, 1936], Туннель смерти [Tunel
smrti, 1945], десяти книг для детей и юношества,
семи поэтических сборников и десяти пьес. На
русском языке публиковались ее книга Карел Чапек в воспоминаниях современников [1983] и сказка О заблудившемся человеке [журнал Сверхновая,
2007, № 39—40].
Публикуемые сказки взяты из сборника Сказки
[Pohаdky. Praha: Mladа fronta, 1971].

Уильям Уилки
Коллинз
William Wilkie
Collins
[1824—1889]. Английский прозаик, драматург, эссеист.

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат
премий Литературная
мысль [1997], Мастер
[2008], non/fiction [2019],
обладатель почетного
диплома критики зоИЛ
[2002].

Жан-Ноэль
Лио
Jean-Nohl Liaut
[р. 1966]. Французский
биограф, эссеист и переводчик, лауреат премии Французской академии [2015].

Людмила
Генриховна
Пружанская
Литературовед, переводчик с французского,

Автор романов Женщина в белом [The Woman in
White,1860], Армадель [Armadale, 1866], Лунный
камень [The Moonstone, 1868], Муж и жена [Man
and Wife, 1870], Бедная мисс Финч [Poor Miss
Finch, 1972], Новая Магдолина [The New
Magdalen, 1973], Закон и женщина [The Law and
the Lady, 1975], Отель с привидениями [The
Haunted Hotel, 1978], Деньги миледи [My Lady’s
Money, 1879] и др. Его произведения неоднократно издавались на русском языке.
Перевод фрагмента романа Лунный камень выполнен по изданию The Moonstone [Harper
Collins Publishers, 2012].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма [2021],
Агата Кристи: Свидетель обвинения [2022], В его
переводе издавались романы Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, Дж. Бэнвилла, повести и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера,
С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи
и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж.
Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также
письма Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и
Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смоллетта,
Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор полутора десятков публицистических произведений и биографий, среди которых Юбер де
Живанши: между судьбами и легендами [Hubert de
Givanchy. Entre vies et lеgendes, 2000], Карен Бликсен. Африканская одиссея [Karen Blixen. Une odyssеe
africaine, 2004], Наталья Палей, княжна в изгнании [Natalie Paley: princesse en exil, 2005], Мадлен
Кастен [Madeleine Castaing, 2008], Красавица с
острова Ява [La Javanaise, 2011], Энди Уорхол, белый лис [Аndy Warhol, le renard blanc, 2021] и др.
Его книги переведены на английский, греческий, итальянский, русский и другие языки.
Перевод фрагментов книги Эльза Триоле и Лиля
Брик. Непокорные сестры выполнен по изданию
Elsa Triolet et Lili Brik: Les S—urs insoumises
[Robert Laffont, 2015].
Автор многих публикаций по общественной и
культурной жизни Квебека. В ее переводах изданы произведения Ж. Годбу, А. Мажора,
М. Трамбле, Н. Бисмют, П.-Л. Ганьона. Составитель специального квебекского номера ИЛ

[285]
ИЛ 2/2023

[286]
ИЛ 2/2023

кандидат филологических наук. С 1993 г. живет в Монреале. Литературный
обозреватель государственной
радиотелевещательной
компании СBC/RadioCanada.

[2008, № 11], а также антологии Поэты Квебека
[2011]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Марина
Михайловна
Ефимова

Автор повести Через не могу [1990] и многих публикаций в американской эмигрантской прессе. В ИЛ
неоднократно публиковались ее статьи и эссе.

[1937—2021].
Журналист, редактор, переводчик. Лауреат премии имени А. М. Зверева [2012].

Сергей
Фоменко
[р. 1987]. Эссеист, литературный критик, переводчик с английского.
Финалист литературного конкурса Зеркало революции [2017].

Роман
Семенович
Эйвадис
[р. 1956]. Переводчик с
немецкого, член Союза
писателей Санкт-Петербурга, член гильдии
Мастера литературного перевода.

Татьяна
Набатникова
Прозаик, переводчик с
немецкого. Лауреат литературных премий имени Островского [1988],
Бориса Полевого [1987],
Шукшина [1992], Шолохова [1990], Переводческой премии Министерства культуры Австрии
[2006].

Печатался в журналах Крещатик, Аврора, Новый
мир, Топос, Cineticle и др.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор многочисленных публикаций на русском и
немецком языках. В его переводе вышли повести
Г. Гессе Петер Каменцинд, Сиддхартха, Нарцисс и
Гольдмунд, романы Искра жизни Э. М. Ремарка,
Плат святой Вероники и Венок ангелов Г. фон Лефорт, новый перевод Страданий юного Вертера
И. В. Гёте, переводил также произведения П. Зюскинда, Т. Хюрлимана, Ю. Беккера, Д. Глаттауэра,
Б. Шлинка, М. Сутера, Ф. Дюрренматта и др. В ИЛ в
его переводе опубликован рассказ Ю. Цее Подаренный час [2004, № 11] и эссе Ритуальное убийство в редакции. Кровавая драма в письмах с прологом и эпилогом [2022, № 2].
Автор девяти книг прозы, среди которых Каждый охотник [1989], Дар Изоры [1991], День рождения кошки [2001]. В ее переводе публиковались
романы Э. Елинек, М. Энде, А. Эшбаха, Л. Берфуса, Ш. Левински и др.
В ИЛ публикуется впервые.

Пе ре во дчи ки
Оль га Ку ла ги на
Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премии Инолит [2017].

Ана ста сия
Вик то ров на
Хло пу но ва
Переводчик с английского.

Алек сандр
Вик то ро вич
Дра го ми ров
[р. 1947]. Филолог-славист,
переводчик с чешского.

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], А. Неумана и С. Швеблин
[2021, № 5], Э. Росеро [2023, № 1], романы Х. Ибаргуэнгойтиа Мертвые девушки [2016, № 2] и Два преступления
[2019, № 9], А. Неумана Барилоче [2016, № 4] и Странник
века [2022, № 7—12], Благотворительные обеды [2016,
№ 10] и Война [2017, № 4] Э. Росеро, фрагменты книги
Маэстро Хуан Мартинес, который там побывал [2017,
№ 11] и документальная проза Хуан Бельмонте, матадор
[2020, № 9] М. Чавеса Ногалеса, повесть А. Мангеля Возвращение [2018, № 10], фрагменты книги К. Ландероса Я,
Елена Гарро [2019, № 6], повесть С. Айры Портниха и ветер, эссе В. Окампо, микрорассказы Э. Г. Киффера,
А. М. Шуа, Д. Лагмановича [2021, № 5], составитель и переводчик рубрики “...история почти мистическая”
[2022, № 12].
В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы А. Гурны Провожатый [2021, № 12], Д. Гэлгута Глиняный бычок и
фрагмент его романа Обещание [2022, № 6], Н. Спайса В
изоляции [2022, № 11].
В сборниках славянской литературы опубликованы его
переводы новелл А. Ирасека, В. Ванчуры, Ф. Шрамека,
А. Бьелека. В журналах Нева, Аврора, Вокзал публиковались переводы рассказов И. Вискочила. В ИЛ публикуется
впервые.

[287]
ИЛ 2/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины аргентинской
художницы Леонор Фини
[1907—1996] Парк-Отель
[1968].

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.

Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.

Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
15.01.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
Заказ № 0192/23.
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Тираж 1700 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
Акционерном обществе
просп., д.57);
“Можайский
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.