I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 3 , 1 – 2 8 8

2023

3

3
2023

ПОВЕСТЬ БЬЯНКИ

ПИТЦОРНО

“ВЕДЬМА”

литературный гид

ХОЛОКОСТ
СТИХИ ВЛАДЫ

УРОШЕВИЧА

[3]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Литературный гид
Холокост

Из классики ХХ века

Литературное наследие

Переперевод
Трибуна переводчика

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Бьянка Питцорно Ведьма. Повесть. Перевод
с итальянского Андрея Манухина
54 Влада Урошевич Стихи из книги
“Лабораторная неразбериха”. Перевод с
македонского и вступление Ольги Панькиной
59 Рома Лигоцкая Девочка в красном
пальтишке. Роман. Перевод с польского Валерии
Соколовой
152 Петер Фаркаш Глаголы бытия. Перевод
с венгерского и вступление Юрия Гусева
170 Герхард Майстер Большое сердце Володи
Фридмана. Пьеса. Перевод с немецкого Светланы
Аверкиной
204 Эдуардо Халфон Рассказы. Перевод
с английского и испанского Анны Лысиковой,
Анастасии Гладощук, Ольги Кулагиной
237 Роберт Грейвз Самое лучшее Рождество. Глава
из книги “Со всем этим покончено”. Перевод
с английского Татьяны Чернышевой
241 Христиан Гофман фон Гофмансвальдау
Стихотворения. Перевод с немецкого и вступление
Вероники Шмитт
258 Халлдор Лакснесс Голубиный банкет.
Рассказ. Перевод с исландского Натальи Демидовой
273 “Я сам себе редактор”. С переводчицей русской
классической и современной прозы Анн КольдефиФокар беседует главный редактор журнала
“Иностранная литература” Александр Ливергант
278 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
281

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская

заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Бьянка Питцорно
[ 3 ]
ИЛ 3/2023

Ведьма
Повесть
Перевод с итальянского Андрея Манухина

Памяти Катерины Вирдис Лиментани,
моей сестренки Верде дю Шеси,
которая в далекой юности, когда все
родственники мужского пола
теряли терпение и срывались на оскорбления,
учила меня водить машину по самым опасным дорогам;
которая научила меня быть независимой, не уклоняясь
от ответственности; и еще тому, что смеяться можно
и над серьезными вещами, наконец, той,
кто своим примером показал мне,
как это легко — балансировать
на тонкой нити между
жизнью и смертью.

© 2021 Giunti Editore S.p.A.
© Андрей Манухин. Перевод, 2023

Сон
Ферма Ка-дель-ноче, сентябрь 1631 года
[ 4 ]
ИЛ 3/2023

С

ПАЛИ все: обе сестры, отец, старший брат, бабушка с
дедушкой, парни-батраки. И только у матери глаза попрежнему были открыты. Даже рухнув, не снимая платья, на набитый сухими листьями тюфяк, она изо всех сил
старалась не опускать голову. Девочка с любопытством глядела на нее с порога. Что за невероятная усталость, что за
странная дремота охватила всех на ферме? Бабушка с дедушкой уж и вовсе три дня не просыпаются... Она хотела подойти ближе, но мать замотала головой: “Не трогай меня. И никого не трогай”.
Малышка послушалась, ведь так было правильно. Даже когда случалось не понять, что и почему ей велят, то есть
большую часть времени, она все равно подчинялась. В прошлом году ее охватил сильнейший жар: крохотное тело горело, будто его жгло огнем, и жар этот не могли погасить ни ледяные примочки, ни отвары; мать совсем было уверилась, что
потеряет ее, как потеряла в самом нежном возрасте уже нескольких других детей. Но малышка выздоровела. Вот только
резвушки-хохотушки, всегда готовой поболтать и во всем подражавшей старшим сестрам, все понимавшей и схватывавшей
на лету, больше не было. Затуманился разум, а насколько — это
у такой крохи, лет четырех, может, а то и всего трех от роду,
разве скажешь? Бабушка говорила, Бог даст, малой загвоздкой
обойдется, а с возрастом, глядишь, нагонит. Матери только и
оставалось, что на это надеяться.
Из всех дочерей она была самой младшей и самой милой,
а в ее густых светлых волосах будто прятались золотые нити.
Такая красота, коли не попортит ее оспа или еще какая напасть, девушке, как в возраст войдет, только помеха. “Вырастет — глаз да глаз за ней, — думала мать. — И ладно, была бы какого богатея дочка, чтобы люди уважали...” Теперь-то она
понимала, что приглядеть за девочкой никому из родственников не удастся. Малышке, чудом спасшейся от лихоманки,
придется жить без них.
— Слушай внимательно, — велела мать. — Пойдешь к старой Гостанце, что живет за лесом, — помнишь, ее дом возле
большого дуба? Мы еще с твоей сестренкой Джованной ходили к ней помочь заготовить дров на зиму, а она в благодарность подарила нам горшочек меда из своего улья. Ну же,
вспоминай!

[ 5 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Малышка кивнула. При мысли о том вкуснейшем меде ее
глаза загорелись, а язык непроизвольно коснулся губ.
— Ступай сейчас в комнату, где очаг, возьми корзину, положи в нее хлеба, яблок и грецких орехов, сколько найдешь.
Коли проголодаешься по дороге, можешь съесть немного, а
что останется, передашь от меня монне Гостанце. Скажешь,
мы все тут заснули, и я, мол, прошу ее тебя к себе взять, Христа Бога ради. Козу тоже туда отгони, пригодится, пусть хоть
молоко будет.
— А потом что, вернуться? — не поняла малышка.
— И не вздумай даже. Все равно ты нас не найдешь. Никого здесь не будет.
— А куда вы пойдете?
— В одно очень хорошее место, в царствие Пресвятой Девы Марии.
— А мне почему с вами нельзя?
— Рано тебе, мала еще. Пойдешь, как с папашей ростом
сравняешься.
— Ну так значит, и Джованне с Джеммой рано.
— Хватит болтать, делай, что велено! Как корзину соберешь, накинь Джованнину серую шаль, а сверху Джеммин
плащ шерстяной, красный, и сразу к старой Гостанце. По тропинке вдоль реки ступай, не заблудишься. Иди уже, пока не
стемнело! Давай, копуша! — прикрикнула мать, чувствуя, что
силы ее покидают. Глаза закрылись, а когда ей с огромным
усилием все-таки удалось их открыть снова, она увидела лишь
черную пустоту и, испугавшись, что тела придут выносить, пока малышка еще на ферме, яростно завопила: — Ступай! Немедленно! Не то я тебе!.. — и, с трудом подняв руку, погрозила
дочери кулаком. Сердце ее разрывалось от боли, таким грубым было это прощание. Но ни на какое другое уже попросту
не оставалось времени.
Опасаясь побоев, малышка повиновалась. Она быстро собрала корзину, надела недоуздок на козу, самую молодую и послушную, которую уже умела доить, а после, накинув поверх
серой шали плащ, направилась в сторону реки. И лишь отойдя довольно далеко от Ка-дель-Ноче, заметила, что следом увязался крупный рыжий пес. “Пошел прочь!” — крикнула она:
ведь мать о собаке не упоминала. Но пес уходить не желал.
Хорошо еще, дорога прямая, не заблудишься: иди себе потихоньку бережком вдоль самой воды. Малышка не переставая грызла то яблоки, то орехи. Ей очень хотелось успеть до
ночи. Лес постепенно наполнялся шорохами. Птицы укрылись в высоких ветвях. Спустилась темнота, но отражавшаяся
в речной воде луна ярко освещала то и дело возникавшие на

[ 6 ]
ИЛ 3/2023

пути камни, промоины и корни. Стоит ли будить монну Гостанцу в такой поздний час? Услышит ли старуха ее стук или
она давно оглохла, как бабушка? Накинется ли с упреками? А
вдруг отправит обратно?
Но монны Гостанцы дома не оказалось. Дверь была открыта, лампа не горела. Впрочем, малышка знала, как ее зажечь, что немедля и сделала. В тусклом свете она увидела, что
стоявший на столе кувшин опрокинут. Но поскольку рядом
лежал хозяйкин серый кот, она решила, что и кувшин, и растоптанные пучки сухих трав на полу — его лап дело. Девочка
позвала монну Гостанцу — никто не ответил. Она крикнула
громче — тишина. Сходила на сеновал — никого. А обойдя вокруг дома, обнаружила, что исчез и так поразивший ее в прошлый раз улей. Гостанца говорила, мол, время от времени, по
мере цветения растений, пчел приходится переносить.
Должно быть, старуха как раз и ушла переносить пчел: путь,
видать, неблизкий, но уж завтра-то она должна вернуться.
Между тем малышка проголодалась и очень хотела спать.
Съев яблоко и немного хлеба, она подоила козу в тот глиняный кувшин, что опрокинул кот, и выпила молока. Потом забралась в хозяйкину кровать, улеглась, прикрывшись плащом, немного поплакала и уснула. Разумеется, завтра старуха
Гостанца вернется. Девочка не сомневалась, что мать отправила ее в безопасное место, где о ней позаботятся. Коза тоже
уснула — как и собака, и старухин кот.
Наутро малышка проснулась в некотором замешательстве, не сразу поняв, где находится. Но потом все вспомнила. И
приготовилась ждать. Пес умчался охотиться. Подошла,
блея, коза, которую пришлось подоить. С молоком девочка
догрызла почти все оставшиеся в корзине грецкие орехи. За
домом обнаружился крохотный курятник с тремя несушками.
В соломе лежали два яйца — их она забрала в дом, но есть не
стала, отложила для старухи Гостанцы: ведь та вернется голодная. Но Гостанца не возвращалась.
Малышка ждала. Она съела всю принесенную еду и выпила яйца, проткнув скорлупу булавкой. Медным котелком набрала воды из реки, стараясь, как не раз предупреждала мать,
не наклоняться слишком далеко: не то упадешь, и унесет течением. Потом настала ночь, и девочка снова уснула в старухиной постели.
А утром снова принялась ждать. Но Гостанца не возвращалась. Около полудня малышка вышла на лужайку перед домом
и нарвала трав, которые, насколько она знала, могли быть
съедобны. Но разжечь при помощи трута и огнива лампу —
одно, а огонь в очаге незнакомого дома — совсем другое, и

[ 7 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

травы пришлось есть сырыми. Девочка знала, что вскоре у
нее заболит живот, но очень уж хотелось есть. Днем она ненадолго сходила в лес, где нашла немного грибов и земляники.
Пес повсюду следовал за ней, словно собирался ее защищать.
Он даже облаял попавшуюся на пути змею, и та поспешно
скрылась в зарослях.
Гостанца все не возвращалась. С наступлением третьей
ночи малышка забеспокоилась. Она боялась, что старуха тоже отправилась к Деве Марии, а мать предупредить забыла.
И она была права. Мать не знала, не могла знать, что двумя днями раньше Гостанца тоже уснула, и несколько мужчин,
предупрежденных чиновником управления здравоохранения, который каждый день объезжал окрестности, в тот же
день увезли ее на телеге, свалив тело в общую могилу — глубокую яму, где умерших от чумы засыпали известью или сжигали. Могильщики приехали и, боясь заразиться, практически
сразу уехали. Они даже не осмелились сунуться в дом, чтобы
стащить что-нибудь из убогой обстановки или украсть цыплят из курятника. Лишь один, наиболее опытный, накрыл
темной холстиной улей и, взвалив на плечо, унес прочь.
То, что Гостанца уже не вернется, малышка смутно, сама
не ведая как, поняла к утру третьего дня. Поняла — и решила
вернуться на ферму, где, по крайней мере, все ей было знакомо: растения и животные, колодец и очаг, кухонная утварь,
большая родительская кровать и та, другая, где спали бабушка с дедушкой, детские соломенные матрасы... И откуда, возможно, — зажегся в сердце огонек надежды — не успели уйти
родные. А вдруг они все-таки согласятся взять ее с собой?
Мать, конечно, рассердится на такое непослушание, наговорит резких слов, накажет или даже, того гляди, побьет. Но
разве не худшее наказание — сидеть в этом чужом, совершенно незнакомом доме, томясь ожиданием и неизвестностью?
Она отвязала козу и, подхватив опустевшую корзину,
вдруг подумала, что стоит забрать и несушек. Не украсть,
нет — ведь яйца старухе уже не понадобятся. Как поймать неповоротливых кур, малышка знала прекрасно. Наскоро связав им лапы, она сунула всех трех в корзину, накрыв найденной в кухне холстиной. Потом накинула шаль и плащ и еще до
солнца отправилась в обратный путь.
До Ка-дель-Ноче они добрались засветло. Коза сразу узнала
родные места и, не сдерживаемая более поводом, сама пошла
во двор. Пес последовал за ней. Выпустив кур, малышка крикнула: “Я вернулась!” — но никто не ответил. Она бросилась в
комнату родителей — кровать оказалась пуста. Пустовала и другая, и соломенные матрасы сестер. Из хлева исчезли оба быка,

[ 8 ]
ИЛ 3/2023

коровы и мул, из дома — множество привычных вещей. А другие нашлись, но оказались сломаны или разбросаны по полу.
Торопились, подумала она. Ушли, оставив после себя лишь
бесконечную тишину, и та окутала девочку, будто второй плащ.
Потом вдруг послышался веселый отцовский голос:
— Кто мне поможет с дровами?
Значит, он не пошел с остальными! Он ждал! На сердце
вдруг стало легко.
— Я, я помогу! — самозабвенно воскликнула малышка, что
есть духу помчавшись на задний двор, откуда донесся голос. Но
там никого не оказалось: ни отца, ни дров, ни даже топора.
— Загоняйте скотину, гроза! — снова крикнул отец. Теперь
голос шел откуда-то сверху, из ветвей орехового дерева. Да
разве же время сейчас собирать орехи? Девочка, удивленно
вскинув голову, вгляделась в даль: закатное небо чисто, ни облачка, ни ветерка. Где же гроза? Может, отцу вздумалось пошутить? Или он намеренно гоняет ее туда-сюда, наказывая за
то, что вернулась, несмотря на запрет? Может, потому и прячется среди густой листвы?
Но тут послышалось хлопанье крыльев, и к ней слетела
черная тень, усевшись на нижнюю ветку. Ядовито-желтый
клюв больно ударил малышку в плечо.
— Ты еще кто? Ты еще кто? Ты еще кто? — заголосила священная майна. Та самая, которую отец купил пару лет назад
на ярмарке и выучил подражать своему голосу. Должно быть,
эти несколько фраз она тоже у него подслушала.
— Я Кате, Катерина, — едва слышно пробормотала девочка, сомневаясь, впрочем, что птица что-нибудь понимает.
Что до нее самой, то она вдруг с невыразимой тоской осознала, что обманулась. Отца на ферме не было, и никого не было, как не было никого в доме старой Гостанцы. Все ушли. Огромный мир опустел. Она осталась совсем одна.
Но, по крайней мере, она была дома, среди знакомых вещей, знакомых животных.
И рыжий пес ткнулся мокрым носом ей в ладонь.

Голод
Альбьери, 1627—1631
Когда в первый год великого голода жена его умерла родами,
оставив вдовцом с парой ребятишек, двух и семи лет от роду,
кузнец и коновал Сестилио Сальвадорески решил, что после

[ 9 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

нескольких месяцев подобающего траура уместно взять новую
жену, чтобы та приняла на свои плечи заботу о доме и детях.
Старший из них, звавшийся Лоренцо, уже потихоньку начал
помогать ему в мастерской, да и вообще славился разумностью
и обходительностью, унаследованными от матери, девчонкой
служившей в доме синьора Ломи из Поджо-Альто, самого богатого и могущественного, однако и самого благородного, учтивого в речах и поступках синьора во всей округе.
Даже и после замужества покойная ныне кузнецова жена
пользовалась добрым расположением былых хозяев, которых
время от времени навещала в сопровождении детей. Не раз
получала она в дар одежду с господского плеча, полмеры гороха или пшена, маслины или сыр, а главное — за что была благодарна даже больше, чем за все остальное, — в доме синьора
Ломи ее всегда ждали слова утешения и целебный бальзам, если случалось мужу, буйному во хмелю, поднять на нее руку.
Лоренцо во время таких посещений разрешалось играть с
сыновьями и дочерьми синьора Ломи, которых народилось семеро, и некоторые были его сверстниками: отец наказывал им
не ставить себя выше простых людей, особенно ребятишек,
вроде них самих. Временами синьор Ломи брал парнишку вместе с детьми на прогулку в поля, где учил распознавать травы и
насекомых, а по вечерам — и созвездия на небе. Чудной это
был человек. Досужий люд с осуждением перешептывался, будто он и дочерей пожелал наставить в областях, для женщин мало подходящих, велев преподавать им латынь и грамматику,
музыку и геометрию, равно как естественные науки. Тем же,
кто осмеливался высказать подобные упреки ему в лицо, синьор Ломи отвечал, что и сам великий Галилей дал двум своим
отданным в монахини дочерям подобное образование, в чем,
уже став стариком, находил значительные преимущества, особенно в отношении старшей, помогавшей ему с должной преданностью и пониманием во всех трудах тела и духа.
Травы, змеи, цикады и родниковые воды были известны
теперь также и Лоренцо, однако грамматики и геометрии он
не знал, о чем весьма сожалел. Одна из дочерей синьора Ломи подарила ему выцветший листок бумаги с напечатанным
на нем текстом песни или, может, молитвы, и даже показала
несколько букв, но для понимания смысла этого было мало.
Впрочем, Лоренцо принял бумагу как драгоценность и хранил под набитым сухой листвой тюфяком, служившим ему
кроватью.
Почувствовав приближение смерти, мать поручила ему заботу о младшем братишке, звавшемся Ипполито, и теперь Лоренцо, вдобавок к работе в отцовской мастерской и кузне, вы-

[ 10 ]
ИЛ 3/2023

нужден был приглядывать за малышом, нежно им любимым,
однако, в силу возраста и материнской снисходительности,
сверх меры озорным, плутоватым и строптивым.
Когда отец сообщил ему, что выбрал новую жену и что на
следующей неделе мачеха переберется к ним, Лоренцо почувствовал облегчение, хотя в связи с ее появлением воспоминания о матери, чье место намеревалась занять какая-то незнакомка, показались ему особенно горькими. Впрочем, он
вполне здраво полагал, что младшему брату нужна женская забота, которой он обеспечить не мог.
И вот явилась новая жена, молодая вдова с малышом, которого еще кормила грудью. Обрадованный кузнец даже не
обратил внимания, что женщина эта и не думала заботиться о
пасынках, как о собственном ребенке. В считанные дни она
так невзлюбила Ипполито, почувствовав в нем соперника
своему сыну и обузу себе самой, что чаще оставляла его на попечение Лоренцо, а то попросту выставляла за дверь. Не раз
она порола маленького плутишку за шалости, едва ли не радуясь его слезам и крикам, а пшенной каши насыпала в миску
так скудно, что Лоренцо приходилось отдавать брату свою.
Парнишка пожаловался было отцу, однако кузнец, весьма
довольный ласками новой жены в постели и ее льстивыми речами, в ответ лишь накричал на сына да швырнул поковкой,
так громыхнувшей по наковальне, что, не промахнись он, непременно оставил бы Лоренцо калекой.
Но тут словно бы первая, умершая жена решила с небес
вступиться за детей: через пару дней лошадь, которую кузнец
подковывал, вдруг принялась горячиться и что было силы
ударила его по голове копытом. Позвали цирюльника, но тот
сразу заявил, что с такой раной Сальвадорески не жилец, и
несколько часов спустя кузнец в самом деле скончался.
Новая жена, оплакивая его, рвала на себе одежду и повсюду, особенно на площади и в церкви, демонстрировала отчаянные страдания. Что, впрочем, не помешало ей тот же час
послать за писцом местного нотариуса, дабы объявить себя
наследницей кузницы, дома и всего прочего имущества. Однако тот, человек еще молодой и неопытный, предположил,
что наследниками, вероятно, следует также считать обоих детей от первого брака.
“Так ведь я все равно стану воспитывать и содержать их до
самого совершеннолетия, да еще и ремеслу учиться заставлю, — возразила молодка. — Вот и пойдет их доля наследства в
счет моих расходов”. И произнесла она это так обворожительно, с такой широкой улыбкой, что писец был, или, по крайней
мере, желал бы быть, совершенно убежден.

[ 11 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Для двух сирот начался период голода и побоев, оба частенько ходили в синяках. На вопросы соседей, заметивших,
как они исхудали и спали с лица, мачеха отговаривалась продолжавшимся и даже усилившимся недородом: по всей округе с голодухи уже пекли хлеб из желудей и ели сорные травы,
которые вызывали рези.
Вдова с сыном, отнятым к тому времени от груди, напротив, питались сытно и вдосталь, на столе у нее не переводились полента из просяной или кукурузной муки, сыр и жирная
баранина, куриный бульон и яйца, которые она покупала на
деньги, вырученные за аренду кузницы. У Лоренцо же более не
было времени ни на заботу о брате, ни на вылазки в поля, где
он расставлял силки или собирал грибы и ягоды, чтобы хоть
как-то прокормиться, поскольку мачеха в придачу к кузнице отдала и его самого, а новый хозяин требовал, чтобы парнишка,
невзирая на юношескую хрупкость, от рассвета до заката раздувал мехи.
Впрочем, сердобольные кумушки понемногу начали шептаться, особенно увидев, как, резвясь, делает первые шаги пухлый, громогласный сын вдовы, а одетый в лохмотья Ипполито,
совсем переставший расти, целыми днями просиживает на
крыльце: сил у него от истощения теперь не хватало ни на озорство, ни даже на отчаянные рыдания, какими он славился при
жизни отца.
Прослышав об этих пересудах, вдова встревожилась, опасаясь, что писец, если вздумается ему заглянуть снова, непременно разоблачит ее, лишив некоторой части наследства, и решила избавиться от докучливых сирот, но только так, чтобы
никто из земляков не смог обвинить ее в злодеянии.
Она пустила слух, будто дядя пасынков, дальний родственник их покойной матери, зажиточный и рачительный фермер,
что проживал вместе с женой милях в десяти от Альбьери, отчаявшись иметь детей, объявил единственными наследниками
обоих племянников, которых ей и придется теперь сопроводить к нему, наняв для этой цели запряженную мулом повозку.
Лоренцо не мог припомнить, чтобы мать когда-либо упоминала об этом своем родственнике, но возможность покинуть
ставший чужим дом и полную лишений жизнь явилась для них
с братом таким облегчением, что он с радостью забрался в повозку, прижимая к груди жалкий узелок, в который сложил поношенную одежду да выцветший листок с песней или, может,
молитвой, подаренной дочерью синьора Ломи.
Вверив малыша старухе-соседке, мачеха тоже уселась в повозку и принялась нахлестывать мула, чтобы тот шел быстрее,
поскольку надеялась вернуться домой еще до заката. Однако

[ 12 ]
ИЛ 3/2023

вместо главной дороги она свернула на поросшую травой и
низким кустарником тропинку, которой Лоренцо не знал. Повозка миновала заболоченный луг, затем дубовую рощу и бесплодные пустоши, где не росла даже трава, пока не очутились
на окруженной колючим ежевичником лугу, посреди которого тут и там пробивались неприхотливые мелкие цветы, не нуждающиеся даже в воде.
“Сами небеса послали их нам, — воскликнула мачеха, осаживая мула, — чтобы не пришлось вам появиться на глаза
синьоре, вашей тетке, с пустыми руками. Мне ли не знать: где
растут такие цветы, там всегда много вкуснейших грибов. Вот
будет желанный подарок для вашей родни! Давайте-ка слезайте да наберите побольше вон в ту корзину, и цветов букетик
нарвите, а я в повозке подожду”.
Братья послушались. Цветов оказалось в изобилии, а поблизости и впрямь росли грибы, которые Ипполито сразу
бросился есть, даже не подумав приготовить, Лоренцо же
старательно складывал в корзину.
Мачеха, дождавшись, пока братья, занятые поисками, окажутся к ней спиной и перестанут глядеть в ее сторону, развернула повозку, хлестнула мула и помчалась обратно, в мгновение ока скрывшись в дубраве.
Лоренцо догадался, что их бросили, только порядком
спустя, и это привело парнишку в отчаяние — не потому, что
он так уж любил мачеху, а потому, что не знал, как им с братом найти убежище в столь безлюдном месте. Не знал он и где
искать дом дяди, лишь теперь впервые заподозрив, что на самом деле дядя был вовсе не человеком из плоти и крови, а вымышленным поводом погубить их вдали от родных мест.
Посадив Ипполито на закорки, он принялся искать тропу,
по которой они приехали, надеясь вернуться пешком, но
вскоре понял, что их по лугу проходит несколько и все ведут
в разных направлениях, а ни единого знака, который позволил бы узнать ту, что выбрала мачеха, Лоренцо найти не удалось. Земля же вокруг оказалась настолько сухой и твердой,
что следов на ней колёса повозки не оставили.
Вдруг ему вспомнилось, как они с матерью отправились на
затерянную в долине ферму, звавшуюся Ка-дель-Ноче, откуда
старой Лизабетте, домоправительнице синьора Ломи, привозили орехи, изюм, цитроны и цветы розмарина, потребные
для приготовления пирогов к хозяйскому столу. А поскольку
путь был весьма непростым, мать показала Лоренцо, как отмечать перекрестки, заламывая ветки, повязывая на них разноцветные ленты или даже просто выкладывая на земле камушки посветлее, чтобы найти дорогу обратно.

[ 13 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Ферма принадлежала супругам Фарчильи, воспитывавшим двух дочерей, примерно его возраста или немного старше, и чудную малышку, ровесницу Ипполито, настолько светленькую, что волосы ее казались золотыми: будучи в пору их
приезда совсем крохой, она почти не ходила и не говорила;
играя, вечно норовила вскарабкаться Лоренцо на шею, а за
уши, словно сережки, цепляла вишенки на раздвоенных черешках. Он с нежностью вспоминал об этом и о нескольких
часах, проведенных в дружеских играх, еще не подозревая о
несчастьях, обрушившихся на ферму позже.
В тот раз благодаря материнской предусмотрительности
они без труда вернулись домой. И теперь Лоренцо горько сожалел, что, сойдя с повозки, не выломал себе в росших по обе
стороны тропы кустах прочную палку, как это часто делают
мальчишки, и потому не мог найти дорогу по свежему надлому.
Между тем стемнело, а с темнотой пришел и холод. Ипполито захныкал. А Лоренцо с величайшей тоской и отчаянием понял, что не только заблудился, но и лишился единственного
своего имущества, ведь жестокая мачеха увезла в повозке узелок
с одеждой, в котором лежал заветный листок с текстом песни.
Впрочем, рук парнишка не опустил. Если не хочешь стать
добычей диких зверей или насквозь промокнуть от утренней
росы, ночевать имеет смысл не под кустом, а на высоком дереве, решил он и, крепко привязав брата к спине рукавами дублета, начал карабкаться вверх по стволу, который счел наиболее
подходящим. Забравшись повыше, он устроился в развилке ветвей, достаточно толстых, чтобы удержать обоих, и, устремив
взгляд во тьму, некоторое время пытался разглядеть хоть чтонибудь, пока вдруг с облегчением не увидел за буковой рощей
крохотный огонек. Огонек этот казался не слишком далеким, и
Лоренцо, рассудив, что ночная дорога может быть опасной,
мысленно отметил для ориентира верхушку одного дерева,
имевшую необычную, отличную от всех прочих форму. Затем,
немного утешившись, прижался щекой к стволу и, окончательно выбившись из сил, уснул, как это сделал чуть раньше его
младший брат.
Наутро, разбуженный вышедшим солнцем, Лоренцо спустился с дерева и вместе с Ипполито, по-прежнему восседавшим
у него на закорках, направился туда, где ночью заметил огонек.
Примерно через час они добрались до низенькой каменной хижины, крытой хворостом, вроде тех, что складывают пастухи,
чтобы укрыться от непогоды по дороге на новые пастбища.
Правда, жил там вовсе не пастух, а монах-пустынник, который отрешился от мира ради молитвы и покаяния, а ныне питался одним лишь козьим молоком. Разделив с братьями то не-

[ 14 ]
ИЛ 3/2023

многое, что имел, он сообщил, что знает дорогу до Альбьери
и с радостью проводит их, стоит им немного подкрепиться и
восстановить силы. Однако услыхав о нраве и поступках мачехи, пустынник отсоветовал им возвращаться домой, а велел
идти прямиком в Барджелло1, дабы молить о правосудии Отца сирот, каковой, будучи магистратом, назначенным для
этой благой цели повелением его светлости великого герцога,
препоручил бы их воспитание добрым людям, а после восстановил бы в правах собственности.
Но Ипполито ввиду крайней слабости не в состоянии был
предпринять подобное многодневное путешествие, которое
вынужден был бы совершить пешком, ведь у пустынника не
было ни повозки, ни животных, способных ее везти. Потом
старец, немного разбиравшийся в травах и врачевании, спросил Лоренцо, сколько лет его брату, и узнав, что Ипполито
сравнялось четыре, воскликнул:
— Да разве ты не видишь, что смахивает он больше на младенца годовалого, коего ноги не держат? — и наказал готовиться к прощанию, поскольку брат его слишком долго был
лишен потребной пищи, и тело истощилось до той крайности, когда последние жизненные соки покинули его и не было способа заставить их вернуться. — Вот как убивают людей
тощие годы, — добавил он.
— Не тощие годы тому виной, — отвечал Лоренцо, — а жена отца моего.
Так и не смирившись с неизбежным, он настоял, чтобы
старец, несмотря на крайнюю скудость хранившихся в хижине припасов, сварил на молоке пшенную кашу и попытался
накормить ею малыша, однако тот, более не в силах глотать,
лишь склонял голову набок, и еда мутной струйкой стекала из
угла его рта.
На второй день Ипполито умер. И так горько оплакивал
Лоренцо эту смерть, что, не желая оставить скромную могилу,
спросил отшельника, нельзя ли ему остаться здесь: очень уж
не хотел он возвращаться в родной край, мучимый тяжкой
ненавистью не только к мачехе, но и к соседям, бросившим их
с братом беспомощными, а также и в целом к власть имущим,
в особенности тем, кто должен был заботиться о сиротах.
— Настанет день, когда ты захочешь уйти, — ответил старик. — Пока же можешь остаться.

1. Дворец во Флоренции, где в описываемый период располагалась канцелярия Капитана правосудия, исполнявшего функции начальника полиции.
(Здесь и далее — прим. перев.)

А мачеха, возвратившись домой, принялась рассказывать
всем, кто готов был слушать, о великолепном приеме, оказанном братьям их дядей, и о том, как велико, богато и изобильно, невзирая на повсеместный недород, его хозяйство. Тем
же, кто спрашивал, как зовут дядю и где он живет, называла
заранее заготовленные несуществующие имена и места, чтобы назавтра никто из праздного любопытства или реальной
заботы не отправился искать сирот Сальвадорески.
Не исключено, впрочем, что мать обоих детей и на сей раз
велела небесам отомстить за столь жестокий поступок, поскольку наутро коварная вдова проснулась с сильной лихорадкой, рвотой и кровотечением из чрева, а тело ее было отмечено бубонами, признаками той самой болезни, которая,
как опасались на Севере, грозила переметнуться и в деревни.
И которая, несмотря на выставленную великим герцогом у
городских ворот стражу, в следующие два года все-таки просочилась за границы стен и уничтожила большую часть населения, не разбирая правых и виноватых.

[ 15 ]
ИЛ 3/2023

Чума
Скит, 1632—1637

ВОЗЛЮБЛЕНННЫЙ БРАТ
Помимо грамоты пустынник обучил Лоренцо также литературе и естественным наукам, знанием которых, полученным
еще в юности, славился в округе. Их уединение и впрямь то
и дело нарушалось странниками, желавшими расспросить

Бьянка Питцорно. Ведьма

Итак, Лоренцо остался жить в хижине пустынника, прислуживая и помогая святому человеку, от старости почти лишившемуся сил. Вместе с ним он молился, а когда увидел, что старец читает свой бревиарий, упросил научить читать и его,
рассказав о листке с текстом, который остался в мачехиной
повозке, и о том, как в Альбьери старательно вычерчивал буквы палкой в пыли, даже не зная еще, как они звучат.
Хозяин скита, много лет назад учившийся в Пизе, с радостью стал его наставником, и Лоренцо за весьма краткое время
сумел овладеть грамматикой и чистописанием. Едва выучившись грамоте, он первым делом нашел в поле и покрыл могилу
Ипполито гладким камнем прямоугольной формы, нацарапав
на нем имя, чтобы оно не было забыто, и подписав ниже:

[ 16 ]
ИЛ 3/2023

старца о заразной болезни, распространявшейся все шире и
шире.
Они приходили разными дорогами, выбирая охранявшиеся хуже, чтобы не столкнуться со стражей великого герцога,
которая потребовала бы у них карантинный пропуск, удостоверяющий, что они прибыли из мест, еще не затронутых болезнью, а это было вовсе не так.
Странники просили средства, чтобы не заразиться самим
или вылечить заболевших родственников, и старец щедро
раздавал им ладанки из кожи или ткани, набитые огуречником, лапчаткой, шафраном, имбирем и рутой, чтобы те носили их на груди под рубахой. А других снабжал также и рецептом пилюль Руфа Эфесянина, приведенным много лет спустя
в трактате миланца Лудовико Сетталы:
Надлежит, взяв две меры сабура1, по одной мере мирры и шафрана и полмеры иеры2, составить пилюли с наилучшим белым вином. Это весьма действенное, проверенное еще во времена оны
средство, принимать которое следует через день, два часа спустя
после обеда.
Или еще тех, о которых писала сестра Мария Челесте Галилей своему синьору отцу:
Электуарий3 составьте из сушеного инжира, грецких орехов, руты и соли, соединив с тем количеством меда, какое посчитаете
достаточным. Принимайте по утрам натощак, скатав в шарик размером с орех и запив глотком греко4 или другого хорошего
вина.
Советовал он также использовать мази из помета животных,
горчицы, лука, скипидара, толченого стекла и сока ядовитого
плюща, а бубоны вскрывать раскаленным железом, накрыв
затем капустными листьями.
За разговором случалось странникам заговорить и о причинах постигшего их несчастья, но тут у каждого было свое
мнение. Кто объяснял болезнь Божьей карой за многие грехи
человеческие, кто — следствием рокового астрального соеди-

1. Сухой сгущенный сок индийского алоэ.
2. Лекарство на меду или фруктовом сиропе, в состав которого входили алоэ,
корица, шафран, нард, мастика и т. д.
3. Истолченная кашица.
4. Сладкое вино из винограда одноименного сорта, произрастающего на юге
Италии.

[ 17 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

нения Сатурна с Юпитером или недавнего прохождения кометы, кто — великим преумножением нечистых тварей, вроде
жаб или змей, и их гнилостным дыханием. А кто сомневался:
уж не было ли оно вызвано кознями ведьм или одержимых
дьяволом колдуний?
Пустынник, однако, отрицал саму возможность, что женщины способны обладать подобной силой, как отрицал и то,
что дьявол может овладеть крещеной душой, хотя бы и женской, замечая попутно, что вера в существование и силу ведьм
или колдуний является лишь предрассудком и преступным
суеверием, и предлагая гостям лучше помолиться святым целителям Роху и Себастьяну. Одни молча соглашались, другие
же возражали, что как раз не верить в ведьм — смертный грех,
поскольку противоречит наставлениям Святой инквизиции.
А Лоренцо просто слушал. Так он узнал о том, скольких
людей, начиная с мачехи и ее сына, погубила болезнь в Альбьери. Скончались синьор Браччо Микелоцци, а за ним и
синьор Бенедетто дель Маэстро с женой и домочадцами.
Умерли врач-португалец со старшим сыном и все семейство
Фарчильи из Ка-дель-Ноче: и хозяева, и работники, и дети, из
которых не выжил никто. Опасность грозила даже детям
синьора Ломи: некоторые из них уже отправились на небеса,
другие тяжко болели.
Просители приходили и уходили, и все же болезнь обошла
хижину пустынника стороной, словно сами небеса защищали
ее. Единственными, кто умер за это время, были обе козы, но
лишь потому, что пришел их срок. Появление новых странников шло старцу и его ученику только во благо, ведь в обмен на
советы и лекарства им приносили еду, связки хвороста и полезные мелочи; в частности, люди эти, видя, что Лоренцо вырос из своей одежды, которая с каждым днем все более продиралась и изнашивалась, отдавали ему кое-какие обноски,
чтобы прикрыть наготу, покуда он не станет мужчиной. Не нашлось, впрочем, никого, кто готов был бы поделиться с ним
обувью, так что парнишка ходил теперь босиком, как и его
учитель.
В первые два года натиск болезни был особенно сильным,
потом она чуть перевела дух и ударила снова, хотя и в более
легкой форме. Умирали знатные, богатые, умирал и простой
народ. В Арчетри выжил мессер Галилео Галилей — в отличие от своей дочери, монахини из Сан-Маттео, что причинило отцу острейшие страдания.
Наконец, будь то благодаря травам пустынника, пилюлям
Сетталы, монастырским снадобьям, заступничеству святых Роха, Себастьяна или самой Импрунетской Мадонны, а может,

[ 18 ]
ИЛ 3/2023

благоприятному расположению звезд, злая хворь исчезла. Повсюду оплакивали умерших и сжигали их одежду, делили их
земли, скот и прочее оставшееся без хозяина имущество, возделывали поля, мололи зерно, пряли и ткали шелк, ездили торговать, рожали и растили детей, и, по мере того как текли месяцы
и годы, все постепенно забывалось.

Безмолвие
Ка-дель-ноче, 1631—1640
Пока все не ушли к Пресвятой Деве Марии, на ферме Ка-дельНоче было шумно. Крики мужчин за работой, грохот телег,
мычание коров, песни матери и служанок, стиравших белье в
реке или замешивавших тесто, пререкания старших сестер,
приветственные возгласы знакомых, идущих по своим делам
вглубь долины, монотонное бормотание бабушки, с утра до
вечера читавшей молитвы, беспрестанное бурление котла,
потрескивание дров в очаге...
Теперь же почти не слышно было ни этих звуков, ни — что
тревожило девочку куда больше — человеческих голосов. Даже
священная майна скрылась в ветвях и больше не показывалась.
Впрочем, беспокоило малышку скорее само одиночество, а не
страх, что кто-нибудь захочет причинить ей вред. Да и кто бы
мог это сделать, если на всем белом свете никого не осталось?
Были, правда, животные, но от диких ее защитил бы рыжий
пес, крупный и сильный, который всегда держался рядом.
Что касается домашних, то мул, быки и коровы исчезли
вместе с семьей, а вот три козы, пять кур и два гуся, должно
быть, попросту сбежали, хотя и не слишком далеко, поскольку вернулись уже через несколько дней. Управляться с ними
девочка умела: видела, как это делали мать и служанки. Вернулись также щенок и две кошки, но эти могли позаботиться о
себе сами. К тому же кошки ловили мышей, не давая им поживиться запасами зерна.
Будучи хозяином дальновидным и предусмотрительным,
отец многое запасал впрок, поскольку ферма, благодаря протекавшей вдоль ее границы Рио-Фреддо и колодцу во дворе,
даже в самые голодные годы исправно приносила такой хороший урожай, что хватало и на продажу.
Ночами, опасаясь воров, работники и старший сын по
очереди сторожили амбары, но теперь, думала Кате, когда воров на свете не осталось, можно было спать спокойно.

1. Герой одноименного рыцарского романа Андреа да Барберино (написан
около 1410 г., напечатан в 1473 г.).
2. Сюжет из поэмы Лудовико Ариосто “Неистовый Роланд” (первый вариант опубликован в 1516 г.).

Бьянка Питцорно. Ведьма

Можно — да не получалось. Малышка словно оказалась во
власти колдовства, могущественных чар, как в историях, которые на зимних вечёрках, когда все собирались в овине, рассказывали старики. Истории эти были то о Гверино по прозвищу
[ 19 ]
Горемыка1, то о французском паладине Роланде в замке Атлан- ИЛ 3/2023
та2, где рыцари не могли догнать тех, кого преследовали, и не
узнавали друг друга, даже находясь совсем рядом. Если же кому
и удалось вырваться, его заманивали обратно, и сбежать он уже
не мог, фактически становясь пленником. Вот и Кате могла
выйти из дома, сходить в огород или погулять в поле, потом
вернуться и побродить по опустевшим комнатам, но так никого
и не встретить. Чтобы как-то нарушить тишину, она звала козу,
и та отвечала блеянием. Звала и собак, но рыжий пес, вместо
того чтобы залаять, только подбегал к ней и лизал руки, а щенок, если и случался поблизости, не обращал внимания.
Несколькими днями позже Кате спустилась вниз по реке к
небольшому водопаду — хотела услышать хотя бы какой-то звук,
пусть даже только журчание воды по камням. Внизу, под ивами,
бурный поток утихал, образовав тихую заводь. Подойдя к берегу, Кате нагнулась посмотреть узоры песка на дне, и вдруг откуда-то снизу на нее поглядела светловолосая девчушка. Наконецто! Теперь у нее будет подруга, обрадовалась малышка. Но сразу
же вспомнила, как ходила к этой заводи с сестрами любоваться
на свое отражение в ярком венке, сплетенном из свежих цветов
для Майского дня. Она протянула руку к воде — девчушка сделала то же самое. Их пальцы коснулись поверхности одновременно, и образ исказился, пошел рябью. Разочарованная, Кате бросила в девчушку камнем; та бросила камень в ответ, но он, не
долетев, рассыпался на множество мелких осколков и исчез.
Кате еще долго не возвращалась к водопаду.
Шли дни. Осень вступила в свою золотую пору; с перголы за домом свисали виноградные гроздья; на деревьях дозревали фрукты. Их вполне хватало, чтобы утолить голод, а
развести огонь малышка не отваживалась, хотя умела это делать и знала, где лежат трут и огниво. Не зажигала и лампу,
чтобы не тратить остатки масла. С наступлением темноты
на нее все чаще стал накатывать страх. Успокаивала только
мысль, что больше в мире никого нет и некому подобраться
к ней незамеченным. Да и рыжий пес в любом случае держался рядом.

[ 20 ]
ИЛ 3/2023

Но жить на одном лишь подножном корме, словно ты коза или корова, становилось все труднее. Не тем ли отличаются бессловесные животные от людей, что корм их, данный ли
рукой хозяина, найденный ли где-то в поле, не требует ни огня, ни посуды для готовки?
Впрочем, готовить малышка еще не умела: ни разу в жизни не сварила каши, ни разу не перетирала зерен в ступке, как
делала мать, когда в доме не оставалось муки и не было времени свозить мешки на мельницу. Козы блеянием звали ее на
дойку, куры время от времени откладывали яйца, в кладовой
хватало грецких орехов, а в сушильне — фундука, каштанов и
изюма. Зубы ее были мелкими, но крепкими, и девочке не
пришлось мучиться голодом, даже когда настала зима.
Хвороста в сарае было предостаточно, но разжигать
огонь Кате по-прежнему боялась: слишком уж часто ее пугали
бедами, грозящими дому, если забыть затушить пламя или не
присыпать тлеющие угли пеплом. Спасаясь от холода, малышка давно сменила летнее платье на теплое зимнее, надев
его поверх рубашки. Платье она обнаружила в резном сундуке, где мать хранила одежду, пересыпая от моли лавровым
листом, розмарином, звездочками аниса, тимьяном и лавандой. Но и зимнее платье согревало едва-едва, пришлось натянуть сверху еще пару юбок и кофт, одну на другую. Своих не
хватило, и она взяла Джеммины — та была чуть ниже Джованны. Потом накинула самую большую шаль, какая только нашлась в доме, обернув несколько раз вокруг талии и завязав
на спине. А по ночам, забравшись в постель, укрывалась всеми одеялами, какие отыскала в доме, и кошки с радостью приходили на ее зов, теплыми клубочками устраиваясь в ногах.
Спала одетая, как было заведено в семье. Спасали крепкие
стены и массивные дубовые двери, да еще то, что первая зима выдалась не слишком холодной.
Шло время, и как-то утром, выйдя подоить козу, малышка
увидела, что ветви миндального дерева усыпаны цветами. Сестра Джованна учила, что оно распускается первым, возвещая приход весны. Каждый следующий день теперь и впрямь
оказывался теплее предыдущего. Кате полюбила сидеть, закрыв глаза, на солнышке и гладить кошку, которая, довольно
мурча, приходила полежать у нее на коленях. Цветы с миндального дерева облетели, унесенные легким ветерком, но
между тем расцвело персиковое, за ним настала очередь сливового. Год понемногу вступал в полную силу, и окрестные
поля становились все зеленее.
Во дворе был свой колодец, но девочка, помня о строжайшем запрете матери, так и не осмелилась опустить туда ведро,

[ 21 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

чтобы набрать воды. Упади она, кто бы ей помог? Кате предпочитала пройти чуть дальше, к Вишневому ключу. Там, среди луговых трав, цвели крохотные белые маргаритки и примулы, а
по самому краю воды — нарциссы, своим пронзительным ароматом заглушавшие все прочие запахи, даже запах фиалок.
Раньше Кате не обращала на весенние цветы особого внимания: для целебных отваров их собирала и высушивала бабушка,
они же с сестрами и служанками обычно выбирали те, у которых стебли длиннее, чтобы удобнее было плести венки. Теперь настало ее время разглядывать их, срывать, пробовать на
вкус. Одни годились в пищу — сладкие, как мед, или приятно
пряные, чуть горьковатые, как стебли клевера; другие портили
всю красоту тошнотворным запахом. Со временем малышка
научилась различать их и видеть, как благодаря цветам поля и
луга меняют свое убранство.
Когда зацвела яблоня, из глубины памяти снова всплыли
уроки Джованны, и она поняла, что наступил май. Майский
день! Этот праздник на ферме не пропускали: пели песни, запрягали повозку, чтобы ехать в город поглядеть на бродячих
акробатов, ставивших свои помосты на главной площади, хохотали над ужимками шутов. Кате вспомнила тот шум, смех,
возгласы, музыку, песни... Да разве сравнить их с глубочайшей тишиной, окутавшей ферму и, вне всякого сомнения, царившей в самом городе, который разом лишился всех своих
жителей...
Она как раз была у Вишневого ключа — ждала, пока бьющая из-под земли вода наполнит ведро, — когда услышала голос отца.
“Цветочек красный, любовь прекрасна”, — весело напевал
он. Но на сей раз Кате не обманулась: это вернулась священная майна. Вон она, на верхней ветке! Интересно, где ей удалось перезимовать?
И все же, хотя голос и не был человеческим, эти слова утешили девочку. Она без конца повторяла строчки, которые напевала птица, прислушиваясь к звукам собственного голоса,
заглушившего тот, другой, сначала робкого, потом все более
уверенного, звонкого, чистого, пока наконец не принялась
выкрикивать свое имя: “Катерина! Катерина! Иди сюда!” —
словно ее звал кто-то другой.
“Катерина, Джованна, Джемма! Золотые мои доченьки!” — ответил из густой листвы голос отца.
Всю дорогу домой майна следовала за ней, перелетая с ветки на ветку, и больше не исчезала. Наверное, ей тоже нужна
была компания — не других птиц, а человека, который стал
бы с ней разговаривать. “Ты еще кто? Ты еще кто? Ты еще

[ 22 ]
ИЛ 3/2023

кто?” или: “Кто мне поможет с дровами?” — то и дело спрашивала птица, но Катерина не знала, что ей ответить, и потому
всякий раз начинала петь, лишь бы та не улетела.
Она и представить не могла, что знает столько песен: в отличие от бабушки с ее молитвами, этому малышку никто никогда не учил. Просто слушала — и запомнила: и задорные
сторнелли1, и протяжные риспетти2, и обрядовые песни, которые поют на Майский день, и даже пару октав из поэмы о
Роланде, услышанных на вечерке, хотя некоторых слов и не
понимала.
Теперь она пела не столько для майны, сколько для того,
чтобы не чувствовать одиночества: пока доила козу, лущила и
дробила орехи, искала в кронах деревьев птичьи гнезда,
управлялась с иголкой, заделывая прорехи износившейся
одежды, копалась в материнском огороде.
Огород за год совсем одичал. Кате пыталась вспомнить,
как пропалывать сорняки, как подвязывать на тонкие прутья
фасоль и горох, как обирать гусениц с капусты и удобрять
грядки навозом: пропавших мула и коров ей заменили курятник и голубятня.
Вот только вскоре, заслышав пение, майна начала подражать ему, а не голосу отцу. Такого малышка не ожидала. Ей не
хотелось лишиться знакомых звуков, слов — единственной своей связи с прошлым. Поэтому больше она не пела, если не считать редких случаев, когда птицы наверняка не было рядом.
Наступило лето. Жара иссушила траву на лугах, и та пожелтела, пожухла. Стали сохнуть и растения в огороде. Кате вспомнила, что мать поливала их водой из колодца, от которого
она по-прежнему старалась держаться подальше. Пришлось
бегать к Вишневому ключу вдвое чаще.
Потом настала осень, а с ней появились и фрукты на ветках.
Прошел год. Запасы в кладовой закончились, но с перголы уже
свисали виноградные гроздья нового урожая, ждущие отправки в сушильню, поспели каштаны, грецкие орехи и фундук. По
утрам Кате, как велели, расчесывала волосы, тщательно распутывала узелки и заплетала косы, не обращая внимания, что те
спустились уже почти до пояса.
И лишь после третьей зимы, которую она пережила так же,
как первую и вторую, не разводя огня и кутаясь в одеяла, малышка поняла, что выросли не только ее волосы, но и все тело.

1. Народные песни, происходящие от рифмованных пословиц.
2. Шутливые любовные куплеты.

Снова пришла осень, а за ней и зима, прежде чем Кате, почувствовав себя чуть увереннее, решилась разжечь огонь. Впервые за долгое время она поела горячего, каштановой каши,

[ 23 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Это случилось в один из первых солнечных дней. Почувствовав наступление тепла, Кате сняла сперва одну кофту, потом и вторую. Стянув заодно и рубашку, она выстирала ее,
протерла тело мокрой тряпкой, смочив ее в кувшине, и пошла за легким платьем, тем самым, которое носила, когда
мать отправила ее к старухе Гостанце.
Платье, пахнущее лавандой и тимьяном, лежало в сундуке,
куда она сама и положила его поздней осенью. Кате хотела
его надеть, но застряла в рукавах. Приложила к груди и увидела, что оно едва прикрывает колени. На миг она задумалась,
потом бросилась к очагу. Вот свисают с вбитых в стену гвоздей медные горшки — высоко, кажется, почти под самым потолком. Чтобы малышка могла до них дотянуться, мать поднимала ее, держа под мышками, или подставляла табурет. Но
теперь в табурете нужды не было — просто протяни руку.
Она метнулась к двери, принялась искать зарубку там, где
Джемма, стащив на кухне ножик, нацарапала на косяке цветочек, и отец ее за это побил. Цветочек тогда оказался прямо на
уровне носа Кате, которая, по детской своей наивности, решила его понюхать, а отец, увидев это, рассмеялся и простил
Джемме ее озорство. Теперь же Кате напрасно искала зарубку и уже почти отчаялась, пока наконец не обнаружила ее на
добрую ладонь ниже привычного места. Выходит, это не платье уменьшилось, а тело стало длиннее?
Девочка примерила одно из легких платьев Джеммы, но
оно тоже оказалось узким и коротким. Тогда она отыскала юбку и фартук Джованны, старшей, и с изумлением обнаружила,
что они ей практически впору, — как, впрочем, и рубашка с лифом. Кате надела их и побежала взглянуть на отражение в заводи под ивами. На сей раз из воды появилась совершенно незнакомая девочка, отчасти походившая на Джованну, какой Кате
ее помнила, но только совершенно золотоволосую. А когда
рябь улеглась, Кате увидела на щеке незнакомки три крохотных темных пятнышка, которые были у нее с самого рождения, будто ангел еще в колыбели отметил малышку кончиками
пальцев, перепачканными пыльцой ночной бабочки, чтобы
мать узнала ее из тысяч других, если вдруг потеряет. И теперь,
когда не было рядом матери, чтобы узнать дочь, эти три пятнышка цвета старого золота со всей уверенностью заявляли:
нет, вовсе не старшая сестра, будто нимфа, поднялась со дна
реки, это ее, Кате, собственное отражение.

[ 24 ]
ИЛ 3/2023

поскольку ни просо, ни пшеницу по слабости и неопытности
сеять не умела, да и быков, чтобы вспахать поле, у нее не было. Зато она могла сварить суп из диких трав и того, что давал
огород, а однажды освежевала и зажарила зайца, которого рыжий пес, вернувшись с охоты, положил к ее ногам. Он делал
так и раньше, принося то зайца, то птицу, но сырое мясо вызывало у Кате отвращение, и она не попробовала ни кусочка.
Теперь же, когда мясо можно было поджарить, девочка
снова ощутила почти забытый пряный вкус. Чтобы стать таким же, как прежде, ему не хватало одной лишь мелочи, соли,
но ее скудный запас вышел слишком быстро. Семья была
слишком бедна, чтобы покупать приправы, но, к счастью, в
огороде уцелел материн любимый куст с продолговатыми
красными плодами, от которых жгло рот. Чтобы придать еде
аромата, достаточно было маленького кусочка, потому их и
звали “приправой бедняков”. Разрезав плоды вдоль, Кате добыла семян на рассаду, а пока решила обходиться тимьяном,
розмарином и лавровым листом.
Что до сладкого, она обнаружила несколько деревьев, в дуплах которых пчелы прятали медовые соты, и научилась добывать их, не получив ни единого укуса. Меда было не так
много, как на пасеке старой Гостанцы, но ей хватало.
Так шло время: мелькали месяцы, годы. Девочка росла, и пускай она, как евангельские полевые лилии, не трудилась и не
пряла, но обнаженной не ходила, хотя, конечно, сравниться
богатством одежд с Соломоном во всей славе его не могла.
Когда юбка и безрукавка Джованны стали ей тесны, Кате нашла в резном сундуке материны и бабушкины платья — как будничные, так и праздничные. Пару лет назад она бы, может, решила, что родные отправились к Пресвятой Деве Марии в
одних рубашках, но теперь в придуманную матерью благочестивую сказку уже не верила. Все-таки своими глазами видела, как
болеет и умирает скотина: в первый же год кур, успевших дать
потомство, выкосила какая-то болезнь, и курятник опустел.
А не был ли тот беспробудный сон, от которого исчезла
вся ее родня и даже старуха Гостанца, ужасной, губительной
болезнью, спрашивала себя Кате. Она была уверена, что кроме нее на белом свете не осталось никого: иначе, хоть Ка-дельНоче и располагалась вдали от города, в глубине долины, к
ним непременно наведались бы, а даже если бы никто не верил, что обитателям фермы удалось пережить болезнь, за все
эти годы мимо наверняка прошел бы охотник или пастух со
своими овцами, или какой-нибудь бродяга, в конце-то концов.
Как же случилось, что в живых осталась только она одна?

О многих вещах спрашивала себя Кате, вот только ответов у нее не было. Теперь она жила, заботясь лишь о завтрашнем дне, как полевые лилии или птицы небесные. Если ростом она сравнялась с отцом и вот уже пару лет у нее каждый
месяц идет кровь, а Пресвятая Дева все не зовет, на то несомненно есть причина, думала девочка. Если она осталась на
земле одна-одинешенька, значит, Господь Бог простер над ее
головой свою длань. А следовательно — если, конечно, она
по-прежнему будет осторожна и станет избегать опасностей,
которые несут огонь и вода, — ничего плохого с ней никогда,
никогда случиться не может.

[ 25 ]
ИЛ 3/2023

Затишье
Альбьери, 1638—1641
Видя, как с каждым днем стареет и слабеет пустынник, Лоренцо поневоле задавался вопросом, кого ему просить о помощи, вернувшись в Альбьери, ведь для Отца сирот он был
теперь слишком взрослым, как, впрочем, и для того, чтобы,
продолжив дело отца, снова поступить учеником в кузницу, а
другим ремеслом, которое могло бы его прокормить, он за
эти годы не овладел.
К тому времени, как старец мирно почил в бозе, не раньше, однако, чем благословил своего ученика и указал, как вернуться в Альбьери кратчайшим путем, Лоренцо стал весьма
образованным юношей восемнадцати лет от роду. Оплакав
того, кто без устали помогал ему и наставлял в вопросах телесных и духовных, он вырыл могилу по соседству со старой
Ипполитовой, схоронил в ней пустынника, прикрыл схожим
камнем и, не зная мирского имени старца, которого всегда
называл “отче” или “учитель”, начертал:

Потом завязал в узелок все то немногое, что имел, наполнил
свой крохотный бурдюк водой из протекавшего неподалеку
ручья и направился в город.
Судьбе было угодно, чтобы через пару часов Лоренцо догнала повозка мелкого торговца, который, будучи одним из
тех, кому отшельник помог, и узнав юношу, предложил его
подвезти.
Как и все, кто часто объезжал округу, торговец этот прекрасно знал жителей Альбьери и с охотой ответил на вопро-

Бьянка Питцорно. Ведьма

СВЯТОЙ ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

[ 26 ]
ИЛ 3/2023

сы Лоренцо. Он рассказал, что синьор Ломи пережил мор, но
потерял жену и всех детей, за исключением одной лишь дочери, вышедшей пару лет назад за торговца из Теггио, который
возил из Фландрии сукно и тонкое кружево: дело весьма прибыльное, поскольку благородные господа теперь куда обильнее, чем раньше, украшают им обшлага и воротники, только
успевай отбеливать да на новое менять.
Из всей прислуги синьора Ломи выжила только старая
кормилица вышеупомянутой девушки, именем Лизабетта, которая, не покинув Поджо-Альто, заправляла теперь всем господским хозяйством. Остались живы нотариус Бути и аптекарь Сабатино Луски, цирюльник Винченцо Ливати,
башмачник Бенедетто Джоардо, Андреа, сын Нанни Рустикини, монна Аквилетта, жена Пиппо Брунетти, и монна Кристофара Паладжи. Во всем семействе Лолли уцелела только
младшая дочь Томмазина, которая, помешавшись от своего
сиротства и бедности, целыми днями бродила по улицам,
прося милостыню. В церкви же служил новый настоятель,
дон Роффья, имевший репутацию человека отзывчивого и
всегда готового прийти на помощь.
Мачеха бросила Лоренцо в возрасте слишком юном, чтобы он знал или мог вспомнить всех этих людей, хотя о некоторых, вроде семейства Фарчильи из Ка-дель-Ноче или детей
синьора Ломи, воспоминания сохранил очень живые, и ему
больно было узнать, что мор их не пощадил.
До Альбьери добрались еще засветло. Отцовские дом и кузница, сожженные вместе со всей обстановкой после смерти мачехи
и ее сына, чтобы не дать распространиться болезни, лежали в
руинах. Лоренцо укрылся там, закутался в плащ и, уложив, подобно Иакову, голову на камень, заснул, но ничего похожего на лестницу, по которой поднимаются ангелы, не увидел и на рассвете
проснулся окоченевшим от ночного мороза.
Немного поразмыслив, он решил обратиться за советом и
помощью в церковь, к новому настоятелю. Тот принял юношу сердечно, особенно после того, как узнал в нем собрата и
ученика святого пустынника, слава которого была ему хорошо известна.
Проверив осведомленность Лоренцо в вопросах духовных, дон Роффья обнаружил, что юноша, несмотря на несколько диковатый вид, весьма образован и не только умеет
читать и писать, но знает также поэмы Ариосто, Полициано
и кавалера Марино, начала арифметики, геометрии и естественных наук.
Настоятель рассказал, что среди множества трагедий, по
сей день оплакиваемых синьором Ломи, была и смерть секре-

таря, которому он так и не смог найти замену ни в родном городе, ни даже в соседних. Посему дон Роффья, дав Лоренцо
немного подкрепить силы и привести в порядок одежду, и отвез юношу в Поджо-Альто.
Синьор Ломи сейчас же узнал сына своей бывшей служанки и, вспомнив, как тот ребенком играл с его собственными
детьми, слегка всплакнул при мысли, что навсегда потерял
их. Испытав знания юноши, он предложил тому место в доме
и должность писца, которую Лоренцо был счастлив принять.
Его одели в новое платье, подобающе человеку благородному, допустили к господскому столу, а также позволили присутствовать при беседах, которые синьор Ломи время от времени вел
с нотариусом и аптекарем, славившимися блестящим умом и
мастерством рассуждений. Из этих бесед Лоренцо всякий раз узнавал что-нибудь новое, а вскоре даже научился исполнять на
лютне сочинения знаменитого Винченцо Галилея, отца великого ученого, уединенно доживавшего свой век в Арчетри. Время,
посвященное бумагам и управлению имуществом хозяина, нисколько не тяготило юношу, а все его материальные потребности
с почти материнской заботой удовлетворяла старая Лизабетта.
И каждую ночь, произнося слова молитвы, Лоренцо благодарил
Божественное провидение, которое после стольких страданий
наконец привело его в спокойную и безопасную гавань.

[ 27 ]
ИЛ 3/2023

Cлучилось так, что именно четвертого июня 1641 года жители Альбьери впервые услышали о той, кого позже, даже когда
стали известны ее имя и фамилия, в народе называли не иначе как “незнакомкой из Валлескуры1”.
В тот день трое парней, похвальбы ради или побившись
об заклад в таверне, несмотря на самое начало лета — или, может, как раз по этой причине, — отважились искупаться в источниках Баньоли. А вернувшись в город к вечерне, рассказали, что мельком видели в дубовой чаще у самого входа в
долину силуэт молодой женщины невиданной красоты, которая, заслышав шум, производимый все теми же парнями, решившими подобраться к ней поближе, бросилась бежать и,
не обращая внимания на их призывные крики, скрылась в лесу, направившись в сторону руин фермы Ка-дель-Ноче.
1. От итал. Vallescura — сумрачная долина.

Бьянка Питцорно. Ведьма

Хроника событий, произошедших в Альбьери
в лето Господне 1641е

[ 28 ]
ИЛ 3/2023

Из тех, кто слышал эту историю, большинство пропустили ее мимо ушей, посчитав фантазией, вызванной излишком
выпитого пива, и припомнив, что в прошлом те же парни,
звавшиеся Лапо Бартоломеи, Гвидо, сын Ческо Арриги, и
Вьери из Либбиано, по пьяному делу не раз хвастали своими
невероятными приключениями.
О Лапо к тому же поговаривали, что он, будучи много лет
назад служкой у досточтимого отца Аккорси из Сан-Миниато,
слегка поднаторел в грамоте, и потому многие над ним насмехались, предлагая оставить лесных нимф поэмам кавалера
Марино и вспомнить, что сам Лапо — вовсе не влюбленный
Адонис, а всего лишь подмастерье бондаря.
Однако простые люди, особенно те, кто постарше, сразу
заговорили, что в долине той всегда было нечисто, и слава о
ней нехорошая: неспроста же с тех пор как, тому уж лет двенадцать, Великая чума прибрала все семейство Фарчильи,
владельцев фермы Ка-дель-Ноче, их наследники в те края и
носа не суют, даром что земля там тучная и вода близко.
Синьор Ломи из Поджо-Альто, будучи последователем Галилея и увлеченным естествоиспытателем, заявил в ответ, что
слава эта происходит исключительно от невежества суеверной
черни, вспоминая, что в ранней юности и позже, вместе с детьми, частенько бродил по долине и берегам Рио-Фреддо в поисках трав и живности для своих опытов, и никакого несчастья с
ними не стряслось.
Впрочем, старая Лизабетта, его управительница, выходя в
воскресенье с вечерни, рассказывала всем и каждому, кто хотел слышать, что всего пару недель назад хозяйский гнедой
захромал, потеряв подкову как раз на дороге, ведущей из Теггио через Валлескуру, и всадник только чудом да молитвой к
Пресвятой Богородице не рухнул с отвесного обрыва.
О многих других событиях подобного рода вспоминали в
тот и последующие вечера, и каждое из них лишь подтверждало: Валлескура грозила городу неисчислимыми бедами.
Как бы то ни было, вышеупомянутая чернь вскоре нашла
бы другую, менее мрачную тему для пересудов, не появись у
нее новый повод разжечь в суеверных душах яростное пламя
и зародить в них новый, еще более гнетущий страх.
Двадцатого июня Томмазина Лолли, прозванная Дурочкой, проболталась монне Аквилетте, жене Пиппо Брунетти,
что тоже видела красивую незнакомку, когда ходила за водой
на Вишневый ключ. Девушка склонилась над рекой — может,
стирала — и не заметила, что ее видели. По словам Томмазины, выглядела она молодой и не слишком примечательно одетой, но весьма привлекательной как лицом, так и сложением,

Правда, в этой местности, сколько помнили старики, ведьм и
колдуний никогда не водилось. Или, по крайней мере, никто
из них себя не проявлял и не доводил свое искусство до такой
степени, чтобы быть обнаруженным и преданным суду инквизиции. Потому что, как тонко заметил в свое время каноник
Николо Чини, “подобные преступления никогда не раскрываются иначе как по случайности, ибо совершаются они незримо, кознями дьявольскими”.

[ 29 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

и куда более светловолосой, чем ожидаешь встретить в этих
местах. Еще Дурочка добавила, что ей показалось, будто незнакомка то ли белье на камнях терла, отстирывала, то ли
пальцами по воде фигуры какие чертила. Поначалу монна Аквилетта не поверила, поскольку Томмазина давно тронулась
рассудком и, чтобы выпросить милостыню, часто несла всякий вздор и нелепицу. Но на следующий день, увидев внезапно почерневшее небо и вспышки молний, передумала.
Дождь лил стеной два дня без перерыва, а на третий день
обернулся градом и с такой яростью прошелся по нивам, уже
почти готовым к жатве, что народ в Альбьери и окрестностях
всполошился, как бы зерно не полегло да не сгнило прежде,
чем его успеют собрать.
Велика была тревога, возникшая среди людей из-за этой
новой напасти, поскольку амбары по всей округе давно опустели: прошлогодний недород так ударил по деревням, что в
марте месяце люди, не имея ни пшеницы, ни овса, вынуждены
были печь хлеб из растертых в муку сорных трав, вишневых
опилок и скорлупы грецких орехов. Даже тем, кто побогаче,
приходилось молоть отруби, потому что при всех своих деньгах не могли они купить для еды даже самого необходимого,
настолько выросли цены на съестное из-за безудержной алчности торговцев.
А нынче грозил пропасть и новый урожай, с которым связывали последние надежды на завтрашний день, что не только усилило в людях тревогу, но и уверило многих в темной,
дьявольской природе несчастий, раз за разом обрушивавшихся на злополучный город.
Снова и снова просили Томмазину описать жест, который
она подсмотрела у незнакомки. И не было недостатка в тех, кто
указывал на общеизвестный факт, что ведьмы, называемые
“приносящими бурю”, могут по собственному желанию вызвать
грозу и град, если разотрут на ладони щепотку земли со слюной
или мочой да развернут большой палец внутрь, не забыв прежде
произнести одно из тысячи имен лукавого, которому посвящают себя ведьмы, отвергая Христа и Святое Крещение.

[ 30 ]
ИЛ 3/2023

Однако из прочих областей Тосканы поступали известия о судебных процессах и даже казнях женщин, которые дотоле не
вызывали никаких подозрений. Не прошло и пяти лет с тех
пор, как перед инквизицией предстала Маддалена из Монтеварки, уличенная в гадании и любовном привороте при помощи свечи и зеркала, а также в том, что побудила многих добродетельных женщин отправляться с нею вместе на ночные
шабаши, где те продавали души дьяволу.
А всего пятнадцатью годами ранее в Чертальдо с таким
громким скандалом, что пришлось вмешаться римской курии, прошел суд над Маргаритой Паладжи, старой ведьмой,
известной как Меченая, ненасытной любительницей младенцев, чью кровь она высасывала через пуповину, отчего многие из них болели и умирали в совсем еще нежном возрасте.
По-прежнему свежа была в округе память о бесчисленных
кострах, пылавших в прошлом веке в Сан-Миниато, и о монне Нанне с монной Диаманте, легенды о которых передавались из уст в уста.
Так стоит ли удивляться, поговаривали теперь, что и на
землях Альбьери проросла та же сорная трава?
Впрочем, наиболее почтенные горожане, в том числе нотариус Буфи и синьор Ломи, по-прежнему считали слухи о незнакомке из Валлескуры безосновательными, поскольку свидетели не вызывали у них доверия.
Приходский священник, дон Якопо Роффья, отслужил
близ полей молебен, прося о спасении урожая, и велел пронести по округе святой чудотворный образ Импрунетской
Мадонны.
Должно быть, Господь в милости своей не пренебрег молитвами простых людей, дошедших до крайней степени отчаяния. Дождь перестал, жаркое солнце осушило созревшие
нивы прежде, чем погибли посевы, а урожай, к великому утешению измученных душ, собирали до тех пор, пока окрестные житницы не переполнились. И вследствие этого пересуды о загадочной девушке из Валлескуры на время утихли.
Но трое парней, в самом деле ее видевших, хоть веры их
словам и не было, оставаясь наедине, не раз задавались вопросом, кем могла быть прекрасная незнакомка. Случайно ли
она повстречалась им в тот день на пути через лес в какое
иное место или, если допустить, что Томмазина не лжет, жила где-то в глубине Валлескуры? А если так, то почему ее не замечали раньше? И почему сама она сторонилась людей, предпочитая одиночество? Может, она иноземная беглянка, что
явилась сюда совсем недавно и теперь скрывается, надеясь
избегнуть справедливой кары за свои злодеяния?

Первой, кто догадался об истинном происхождении незнакомки, оказалась дочь синьора Ломи, которая недавно вышла
замуж за торговца из Теггио, а в первых числах сентября
приехала в Поджо-Альто погостить некоторое время в родительском доме, поскольку супруг ее уехал во Фландрию за сукном, полотном и кружевами для своих лавок.
Юная синьора, звавшаяся Полиссена, которая при содействии своей былой кормилицы, старой Лизабетты, надеялась
вскорости облегчиться от бремени, была единственной выжившей из семерых детей синьора Ломи, прочие же скончались вместе с матерью и большей частью прислуги от чумы,
опустошившей округу двенадцать лет назад и унесшей целые
семьи, а то и деревни.

[ 31 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Вьери из Либбиано же, напротив, утверждал, что незнакомка могла поселиться в развалинах фермы сколь угодно
давно, а если никто ее до сих пор не видел, так это потому,
что со времен чумы долину старались обходить стороной, чему виной дурная слава, после гибели семейства Фарчильи
только многократно возросшая.
Весь следующий месяц трое молодых людей, сговорившись с другими окрестными парнями посмелее и всячески
подзадоривая друг друга, уходили все дальше в лес вверх по
течению Рио-Фреддо. Они намеревались застать прекрасную
незнакомку врасплох, полюбоваться на нее, не попавшись ей
на глаза: боялись порчи, которую, как известно, можно навести одним лишь взглядом, даже не коснувшись.
Не раз им удавалось увидеть ее издалека, поскольку девушка не замечала слежки и даже не подозревала о ней. Приближалась макушка лета, и солнце палило нещадно — только в тенечке, под сенью густой листвы, и спасешься.
И случилось так, что юный писец господина Ломи, Лоренцо Сальвадорески, однажды в воскресенье, в самый знойный
час, застал незнакомку за купанием обнаженной в реке, и был
так поражен красотой ее облика, что сподобился сложить
мадригал. Но стоило ему прочесть свои вирши приятелям,
как те подняли Лоренцо на смех и даже обвинили во лжи —
должно быть, из зависти, что сами не могли насладиться подобным зрелищем.
От родни, особенно стариков, молодые люди свои отчаянные вылазки в Валлескуру скрывали, опасаясь запретов, поношений и насмешек. Но на суде сознались во всем без утайки, поскольку выслеживание ведьмы из летней забавы
превратилась к тому времени в затею опасную и даже жутковатую.

[ 32 ]
ИЛ 3/2023

Прослышав от кормилицы о девушке из Валлескуры, юная
синьора, как это часто случается с досужими дамами, особенно
находящимися в тягости, принялась с жаром строить предположения, какова же незнакомка из себя, и Лизабетте лишь с огромным трудом удалось удержать ее от похода в те опасные
места, поскольку любопытство воспитанницы с лихвой превосходило страх. Тем более что молодка, умевшая читать и с
детства занимавшаяся исследованием всевозможных природных явлений, разделяла мнение отца о том, что дурная слава
долины происходит лишь от невежества и суеверий.
По этой причине, призвав к себе писца, юная синьора непрестанными мольбами и лестью заставила Лоренцо признать, что он не раз углублялся в Валлескуру, а после, требуя
все новых и новых подробностей, описать ей облик затворницы.
Услышав же описание этих черт, она весьма удивилась, в
особенности при упоминании трех родинок, которыми, по
словам юного Лоренцо, будто тремя темными звездами на молочного цвета небе, была отмечена правая щека девушки.
Синьора тотчас же вспомнила, что в семействе Фарчильи
подрастала светловолосая красавица дочь с такими же родинками, которая, переживи она чуму, как раз была бы ровесницей вышеозначенной незнакомки из Валлескуры.
Писец указал было на то, что все Фарчильи cгинули и больше о них никто не слышал, однако дочь синьора Ломи возразила: мол, в суматохе той горестной поры никому, должно быть,
и в голову не пришло, что малышка по какой-то причине избежит смерти. А сама она, побоявшись просить помощи у чужаков или из естественной робости, могла спрятаться в руинах
отцовского дома, где и оставалась даже после того, как чума
кончилась, ведя уединенную жизнь вдали от города, ни единой
живой души не видя и ни с кем не общаясь.
Впрочем, суждение это было единогласно отвергнуто как
неуместная и безрассудная фантазия, пробужденная в сознании юной синьоры ее тягостью.
Тем более что она рассказала, как однажды отправилась с
отцом и братьями на прогулку вдоль берегов Рио-Фреддо, во
время которой, играя на лугу в шары с дочерьми Фарчильи,
упала на камень и рассекла губу, да так, что остался шрам, которой виден до сих пор. И именно эта малышка, очаровательная, как херувим, хотя, будучи дочерью фермера, и несколько
простоватая, бросилась тогда ей на помощь, ласково утерев
слезы и предложив пожевать лепесток розмарина, приятный
вкус которого, по словам юной синьоры, она, как это часто
бывает с беременными, до сих пор чувствует на языке.

То, что эти слова были вовсе не причудой будущей матери, выяснилось лишь позже, в ходе суда, когда на вопрос судьи незнакомка ответила, что зовут ее Катерина Фарчильи и,
будучи дочерью Ладзаро и Уливетты Мальпаги, она с самого
рождения прожила на ферме Ка-дель-Ноче.
Однако на протяжении всего сентября большая часть жителей Альбьери по-прежнему не желала верить в существование
девушки из Валлескуры, а не веря, даже и не пыталась понять,
кем она может быть. Обсуждать незнакомку продолжали лишь
те, кто ее видел, да несколько болтливых кумушек, включая
старую Лизабетту из Поджо-Альто: одни наперебой восхваляли ее красоту, другие опасались бесовских способностей.
Эти последние нисколько не сомневались, что девушка
была ведьмой или колдуньей: разве достало бы христианской
душе смелости жить в одиночестве в такой глуши, не появляясь в городе даже по воскресеньям на мессу и причащение
Святых Даров! Кое-кто возражал, что для нечистой силы нет
более желанной добычи, чем освященная гостия, которую
можно осквернить кровью младенца, чтобы затем с ее помощью вредить роду человеческому. Поэтому ведьма как раз и
должна притворяться набожной, чтобы получить столь священный трофей. Другие же отвечали, что для этого у ведьм
есть фамильяры — слуги, способные в обличье животных добывать для них все необходимое.

[ 33 ]
ИЛ 3/2023

Страх перед ведьмой вспыхнул в душах с новой силой после того, что случилось в конце сентября с Гвидо, сыном Ческо Арриги, который, как все помнили, наряду с приятелями Лапо и Вьери, был одним из первых, кто видел незнакомку из Валлескуры.
Гвидо в ту пору как раз взял в жены дочку Агапито Граццини,
крепкую, статную девицу по имени Порция, но, ко всеобщему величайшему недоумению, ни в первую, ни в последующие ночи и
дни не смог утвердиться в своих супружеских правах. И произошло это, как выяснилось позже, вовсе не потому, что невеста была
порчена или чрезмерно неподатлива, ведь Гвидо взял ее девицей
и в возрасте достаточно юном, а исключительно по собственной
немощности, из-за которой при каждом новом натиске обнаруживал, что член его онемел и лишился всяческой силы.
Старая Лизабетта из Поджо-Альто, вызванная совета и лечения ради, поскольку была сведуща в искусстве принимать
роды и лечении прочих женских недугов, после тщетных по-

Бьянка Питцорно. Ведьма

Хроника событий, произошедших в Альбьери
в октябре, ноябре и декабре 1641 года

[ 34 ]
ИЛ 3/2023

пыток подкрепить жениха бульоном из каплунов, отваренных с гвоздикой и мускатным орехом, заявила, что раз это
проверенное средство не помогло, причину недуга следует
искать в колдовских чарах или даже порче, наложенной ведьмой из Валлескуры.
Гвидо возразил было, что этого никак не могло случиться,
и всеми святыми поклялся, что никогда не приближался к незнакомке, не позволял ей себя касаться, не принимал из ее
рук пищи и вообще оставался ею не замеченным, в чем был
совершенно уверен. Однако ему ответили, что подобные
ведьмы и колдуньи способны бросать даже невидимые взгляды, и сила этих взглядов столь велика, что может всерьез навредить и людям, и животным или предметам.
После нескольких дней, проведенных супругами в посте и
покаянии, преподобный дон Роффья, произнеся соответствующие молитвы, совершил над ними обряд изгнания бесов,
и брак, к величайшему облегчению Гвидо, а возможно, и невесты, был наконец утвержден.
Несмотря на это парни из Альбьери, сопровождавшие жениха во время вылазок в Валлескуру, и многие другие, были
весьма напуганы и с тех пор, воздерживаясь от дальнейшей
похвальбы, обходили опасные места стороной, а потому в течение некоторого времени незнакомку никто более не видел
и не знал, живет ли она по-прежнему в Ка-дель-Ноче и чем занимается.
Однако молва о ведьме из Валлескуры среди простого люда только ширилась, особенно когда к старым бедам, словно
в подтверждение ее злобных сил, добавились новые.
Шестнадцатого октября дочка Бенедетто Джоардо, мастера-башмачника, появившаяся на свет в августе совершенно
здоровой и свежей как роза, внезапно захворала. Ее крики не
смолкали несколько дней, после чего девочка затихла, начала
чахнуть, как с голодухи, и в течение месяца умерла. Женщины тотчас же вспомнили, что вскоре после рождения застали
в колыбели крупную серую кошку, которая будто бы целовала
малышку в губы, хотя на самом деле, как они опасались, хотела выпить ее кровь. Громкими криками, метлой и палками
тварь удалось прогнать, но мастеру Бенедетто, который погнался за ней в сторону Валлескуры, чтобы схватить и сжечь,
показалось, что, едва достигнув орехового дерева на опушке
леса, та исчезла, словно растворилась в воздухе.
Не оставалось сомнений, считали многие, что тварь эта
была не кем иным, как ведьмой, обращенной дьявольскою волею в кошку, дабы без помех проникнуть в дом мастера Бенедетто Джоардо. И если бы назавтра кому довелось ее повстре-

Синьор Ломи и другие почтенные горожане, в особенности
аптекарь, мессер Сабатино Луши, дабы успокоить людей, пытались взывать к голосу разума. Прежде всего, говорили они,
весьма сомнительно, чтобы незнакомка и впрямь жила в руинах Ка-дель-Ноче, поскольку ее не видел никто, чьи слова
можно было бы принять на веру, не считая трех подвыпивших недорослей да выжившей из ума горемыки. А даже когда
этот факт подтвердили многочисленные заслуживающие доверия свидетели, разве мог он сам по себе служить убедительным доказательством того, что обрушившиеся недавно на округу бедствия были делом рук незнакомки? Ведь никаких
улик, связывающих немощь Гвидо или смерть малышки Джоардо с вышеупомянутой девушкой, так и не обнаружилось.

[ 35 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

чать, он непременно обнаружил бы на теле следы нанесенных женщинами побоев.
А Маргерита Зенали припомнила, что совсем недавно был
и другой подобный случай. Она тогда тоже обнаружила в кроватке своего сына Алессандро, двух с половиной лет от роду,
серую кошку, вовсе не похожую на соседскую, но не придала
этому значения, решив, что малыш привел ее с улицы потехи
ради. Однако стоило Маргерите в час вечерней молитвы, заслышав звон колоколов, перекреститься и прошептать имя
Пресвятой Богородицы, как тварь вскочила, будто ошпаренная, и выпрыгнула в окно, исчезнув бог знает куда. Мальчик
же два или три дня болел, но после выздоровел.
Впрочем, в Альбьери по-прежнему сомневались, а то и откровенно посмеивались над этими слухами, называя их бабскими пересудами.
Однако буря, бушевавшая целых пять дней, заставила их
передумать. Она поломала лозу, на корню уничтожив уже созревший и набравший соки урожай винограда, сорвала крыши с амбаров, подмочила заготовленные для посева семена и
с корнем выдрала старую грушу, с незапамятных времен росшую в саду монны Креции Мариани. Удар молнии подпалил
вишню во дворе Налдо Парравичини, да так, что вспыхнувшее пламя грозило перекинуться на дом, а в разлившейся реке утонули пять овец Менико Бартолоцци из Фьезоле и сын
самого Менико, отправившийся их спасать.
Теперь незнакомку из Валлескуры проклинала уже большая часть жителей Альбьери, поскольку после подобных событий сомнений в ее существовании не осталось. На улицах
то и дело слышались призывы отправиться в долину, схватить и убить ведьму: слишком много несчастий она навлекла
на город.

[ 36 ]
ИЛ 3/2023

Синьор Ломи с аптекарем также последовательно опровергали наличие у ведьм и колдуний сверхъестественных,
дьявольских сил, пренебрежительно называя это лицемерными предрассудками неграмотной черни, в которые сами они
верить отказывались.
Тем же, кто напоминал им о признательных показаниях,
данных ведьмами, о тысячах процессов и приговоров, о папских буллах, об авторитете “Malleus Maleficarum”1 и Коспи2,
бывшего выдающимся юристом и, что не менее важно, тосканцем, о доктрине инквизиции и сотнях костров, вспыхнувших не только в Италии, но и по всей Европе, а c недавних
пор и в землях алеманнских, в городах Вюрцбург и Бамберг,
синьор Ломи и мессер Сабатино в ответ приводили доводы
Молиториса, Адама Таннера, фон Шпее3 из Майнца, исповедника предполагаемых ведьм, до времени поседевшего, узнав о чудовищных пытках, при помощи которых судьи выбивали признательные показания, и Реджинальдо Скотто,
утверждавшего, что репутацией своей уличенные в ведьмовстве обязаны исключительно меланхолическому темпераменту нескольких несчастных, лишившихся рассудка женщин, а
воображаемые преступления, в которых они признавались
инквизиторам, — всего лишь следствие страха перед пытками
или болезненные галлюцинации.
Если бы девушка из Валлескуры существовала, говорил
синьор Ломи, ее, вероятно, следовало бы признать еретичкой, поскольку она ни разу не ходила к мессе и не причащалась Святых Даров, но способностей обращаться в кошку или
любое другое животное, равно как и летать на нечистые шабаши, у нее определенно не было.
Что касается малышки мастера Бенедетто Джоардо, то,
если бы к ее постели вызвали врача, он наверняка нашел бы

1. “Молот ведьм” (лат.) — изданный в 1487 г. трактат Генриха Крамера и
Якоба Шпренгера о демонологии и методах преследования ведьм.
2. Антонио Мария Коспи — секретарь великого герцога Тосканского, в
своем трактате “Судейское расследование” (издан посмертно в 1643 г.)
оправдывал применение пыток к обвиненным в колдовстве.
3. Ульрих Молиторис (1442—1507) — автор трактата “О ведьмах и прорицательницах” (1489), в котором отвергал доказательства, полученные при
помощи пыток. Адам Таннер (1573—1632) — иезуит, естествоиспытатель,
автор “Всеобщей схоластической теологии” (1626—1627), предостерегавший
от использования пыток в процессах над ведьмами. По иронии судьбы самому Таннеру было отказано в христианском погребении, поскольку в его
вещах обнаружили “мохнатого мелкого беса, сидящего на стекле” — паука,
которого ученый разглядывал под микроскопом. Фридрих Шпее (1591—
1635, также ошибочно Фридрих фон Шпее) — иезуит, автор трактата “Cautio
criminalis, или О процессах против ведьм” (1631), требовавший реформировать судебное производство по обвинениям в колдовстве.

[ 37 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

истинную причину болезни, ведь дети, особенно маленькие,
обычно умирают по причинам вполне естественным.
Другого малыша, Алессандро, сына Маргериты Зенали,
врачам тоже не показывали, хотя известно, что совершенно
здоровый ребенок может независимо ни от чего, по одной
лишь природной хрупкости, начать вдруг слабеть и таять,
превратившись едва ли не в обтянутый кожей скелет, а после
столь же внезапно исцелиться и, встав поутру, весело помчаться играть в мяч с другими детьми.
Но не прошло и нескольких дней, как беда пришла в сам
Поджо-Альто, будто дьявол в назидание синьору Ломи решил
проявить свои пагубные силы или попросту поиздеваться над
стариком.
Задолго до того как тягости его дочери пришел срок разрешиться, у Полиссены начались схватки, и, корчась в ужасных
судорогах, которые не смогли облегчить ни бальзамы Лизабетты, ни отвары аптекаря, ни приехавший из Теггио доктор, она
наконец произвела на свет чудовищного вида существо, которое прожило всего несколько часов, после чего умерло.
Это была уже третья беременность юной синьоры, и предыдущие, к великому ее разочарованию и недовольству супруга, также завершились неудачно. Старая Лизабетта, еще месяцем ранее считавшая отождествление незнакомки с чудом
избегнувшей смерти дочерью Фарчильи досужей выдумкой,
теперь уцепилась за эту догадку и принялась ворчать, что хозяйку, мол, зачаровали еще в детстве, когда девчонка тех грязных фермеров дала ей вместе с лепестком розмарина какой-то
пакости, покалечившей несчастной утробу, чтобы та никогда
не могла родить здоровых и жизнеспособных детей.
На самом же деле, добавила старая кормилица, именно
дочка Фарчильи и подставила ногу, заставив Полиссену
упасть на камень, чтобы потом под предлогом помощи и утешения околдовать ее. Выходит, и шрам на губе, подпортивший красоту невесты, был отметиной, оставленной малолетней ведьмой!
Мессер Сабатино, аптекарь, возразил, что никогда не слышал о ведьмах, способных наложить колдовские чары в столь
юном возрасте, ведь в то время дочь Фарсильи была малышкой
трех или четырех лет от роду, а Полиссена Ломи — лишь немногим старше. Однако Лизабетта ответила, что вспомнила
вдруг о дурной славе двух старших Фарчильи, матери и бабки,
бывших, вне всякого сомнения, ведьмами огромной силы, которые рано обратили свое отродье ко злу, таская с собой на богопротивные шабаши, проходившие, как знали все в округе,
под большим грецким орехом у Коллефьорито.

[ 38 ]
ИЛ 3/2023

Услыхав эти слова, аптекарь расхохотался, как если бы
старая кормилица несла совершеннейшую околесицу, и принялся утешать молодку, посоветовав ей подкреплять силы
здоровой пищей и долгими прогулками, чтобы следующая беременность прошла успешнее. Только синьор Ломи смолчал,
размышляя о том, что скажет зятю, когда тот вернется из
Фландрии в надежде найти жену с ребенком.
А некоторое время спустя заболел уже Лоренцо Сальвадорески, писец синьора Ломи. Все лицо его и тело покрылись
отвратительными струпьями, бывшими, по мнению многих,
признаком чумы или проказы, отчего другие слуги не осмеливались более подходить к его постели.
Аптекарь оставил ему для лечения склянку мази из огуречника, смешанного с электуарием, предохраняющим от чумы
и составленным из сушеного инжира, грецких орехов, руты,
соли, меда и отменного уксуса. Но бедный юноша не исцелился, а напротив, тело его пошло язвами, и былые приятели
шептались, что, должно быть, ядовитое дыхание ведьмы коснулось его в тот раз, когда Лоренцо видел ее обнаженной в
реке и подошел ближе, чем следовало бы.
Между тем в Альбьери и близлежащих землях все шло не слава богу.
Чуть пройдет посев, борозды тотчас же вымывает ливнем,
и приходится дожидаться, пока они высохнут, чтобы снова
уложить семена в землю. Потом у коров стало пропадать молоко — только ведь известно, что ведьма может, воткнув нож
в стену или балку, доить их, сколько ей заблагорассудится,
выцеживая у запертой в хлеву скотины молоко через дырочку. Где молоко не пропало, там женщины, конечно, пахтали,
да все без толку: сливки, хоть убей, не отделялись от сыворотки, и масло не густело.
В начале декабря гораздо обильнее, чем обычно, повалил
снег. А следом за снегопадом невиданной прежде силы мороз
обратил воду в реках в лед, погубив животных и посевы. Многие, особенно дети и младенцы, мучились жабою. Дочь синьора Ломи, которая, так и не оправившись после родов, впала
в глубокую меланхолию, начала кашлять кровью. Ни пылавший в камине огонь, ни лисьи и беличьи одеяла, ни пилюли
аптекаря, ни бульоны из каплунов и лечебные отвары старой
Лизабетты, ни припарки из масла зверобоя не помогали.
Однако отец, поддерживаемый в этом доктором и аптекарем, упорствовал в своем неверии, отрицая, что, если схватить и сжечь ведьму, мучения его дочери тут же кончатся. И
старая Лизабетта, которая любила юную Полиссену и стра-

[ 39 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

шилась ведьмы куда сильнее, чем боялась и уважала хозяина,
теперь ворчала на всю округу, что синьор Ломи, конечно, человек весьма образованный, да только жесток и родительской жилки лишен, вот и не хочет помочь, сколь возможно,
единственному родному существу, а кроме того гордец и из
чрезмерной любви к своим еретическим книгам не желает
склонить голову перед учением Святой Церкви.
На десятый же день декабря девушку из Валлескуры увидел
такой свидетель, что даже самым недоверчивым пришлось наконец смириться с ее существованием. Свидетелем этим был
не кто иной, как старый Нанни, сын покойного Просперо Ридольфи, в прошлом мытарь и его светлости великого герцога
верный слуга, в суждениях которого, несмотря на преклонный
возраст, никто не мог и не желал сомневаться.
Поскольку мороз в тот день был особенно суров, огонь в
очаге почти погас, а весь мало-мальски пригодный для растопки хворост в окрестных лесах жители Альбьери к тому времени уже успели собрать, старику пришлось отправиться по дрова вглубь Валлескуры, дурной репутации которой он, будучи
человеком отважным, большого значения не придавал. Там,
на очередном изгибе тропинки, он и повстречал девушку, тоже пришедшую за хворостом.
Позже Нанни рассказывал, что никакого страха у него, как
и у любого, кто привык, сталкиваясь с жестокостью войн и мятежей, браться за оружие, не было в помине: он лишь остановился и недоуменно спросил незнакомку, кто она такая и по
какому праву собирает в этом лесу хворост. Она же, ничего не
ответив, замерла, пристально глядя на него, словно в величайшем изумлении, а потом вдруг бросилась бежать, ловко прыгая по речным камням, и старик со своей раненой ногой никак не мог ее догнать.
Что касается облика незнакомки, то утверждать, так ли
она красива, как говорят, Нанни не стал, поскольку под шалью, в которую куталась девушка, мало что разглядел, но, судя
по ловкости движений во время бегства, ноги ее определенно были крепкими и сильными.
Новый мытарь, которому Нанни доложил о встрече, запросил у начальства в Теггио распоряжений, как вести себя в
отношении незнакомки, и получил приказ действовать осторожно, а в случае сомнений обращаться за советом к приходскому священнику, дону Роффье.
Однако на улицах сразу поднялся шум: люди кричали, что
готовы даже найти факелы, лишь бы немедля отправиться в
Ка-дель-Ноче и, выкурив тварь из логова, забить ее камнями.
Дону Роффье с трудом удалось остановить их, убедив не

[ 40 ]
ИЛ 3/2023

брать грех на душу, поскольку вопросы, касающиеся ведьм и
колдовства, находятся не в их и не в его власти, а в ведении
Священной конгрегации и в частности викария инквизиции,
который должен утром приехать из Теггио.
А самого викария, который, вероятно, опасаясь неудобств
путешествия в столь суровое время года, несколько задержался, дон Роффья призвал поторопиться, написав, что ярость
собравшихся возрастает с каждым часом, и, если власти не
вмешаются, девушку могут в самом деле забить камнями, как
это уже случалось от великой ненависти, которую народ питал к ведьмам.
Посему прибывший инквизитор, заслушав в присутствии нотариуса нескольких свидетелей, в том числе мастера Бенедетто
Джоардо, Гвидо, сына Ческо Арриги, и старую Лизабетту, постановил возбудить против незнакомки дело и торжественно огласил “Указ о тридцати днях”, в течение которых всякий, кто
добровольно окажет помощь правосудию, будь он даже сообщником в совершении преступления, от предъявления обвинений освобождается. Одновременно он запросил в Барджелло
отряд, достаточный, чтобы схватить девушку и заключить ее в
тюрьму Рокка, особо порекомендовав не пренебрегать публичным составлением описи имущества с учетом дарованного
стражникам права выбрать из вышеупомянутого имущества любого добра на четыре скудо в качестве вознаграждения за труды.
На следующий день из Барджелло сообщили, что девушка
схвачена и помещена в безопасное место — камеру тщательно
охраняемой тюрьмы Рокка.

Хроника процесса над ведьмой из Валлескуры
Альбьери, 1642
На первом слушании процесса, третьего января 1642 года, командир присланного из Барджелло отряда показал, что поимка ведьмы из Валлескуры исключительно силами стражи оказалась невозможна, поскольку стражники испытывали
сильнейший страх перед колдовством, которое вышеупомянутая ведьма могла бы использовать против них, не пройди
захват внезапно и молниеносно.
Известно, что, как только ведьму удается схватить и заключить в тюрьму, дьявол, ее хозяин, оставляет свою слугу, и у нее
нет более власти причинять вред людям, в особенности своим

[ 41 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

обвинителям и судьям. Однако до тех пор, пока ее не свяжут и
не оторвут от земли, не давая опоры ступням, она чрезвычайно опасна и по-прежнему может нанести огромный ущерб как
словами, так и прикосновениями или взглядами.
Поэтому командир отряда решил взять с собой всех желавших жителей Альбьери, разделив их на группы, вооруженные лопатами, мотыгами и вилами. Их задачей было обложить Ка-дель-Ноче плотным кольцом, но очень тихо, чтобы
не спугнуть женщину.
Застали ее, впрочем, не за попыткой бежать через лес, а в
доме, за обычными женскими делами, поскольку ведьма, судя
по всему, совершенно не опасалась врагов и не считала, что
должна прятаться или скрываться от надвигающейся угрозы.
Схваченная и поднятая над землей, со связанными руками, она более не могла колдовать, чтобы получить от нечистого заклятие глухоты или нечувствительности к боли. Однако стражникам пришлось скрестить пики, чтобы не дать
людям наброситься на нее и прибегнуть к насилию.
Когда ее спросили об имени и положении, женщина открыла было рот и зашевелила губами, но изо рта ее вырвались
только резкие звуки, и стражник Тардини из опасения, что звуки эти могут быть не оформленным в слова заклинанием или
колдовской формулой, изо всех сил ударил ее по лицу и рассек
кожу до крови.
В доме были обнаружены различные вещи и животные, и
нотариус старательно составил опись всего имущества, в особенности склянок и фляг, горшков, стаканов и плошек с подозрительными маслами, смесями и порошками. Нашли также веревочный недоуздок, однако не было скотины, чтобы
вести ее в поводу, не считая козы, которая паслась без привязи и с появлением стражников умчалась в лес, так что забрать
ее с собой не представлялось возможным. В суматохе командир отряда не успел помешать нескольким мужчинам поднять
на вилы серую кошку, которая, как они опасались, могла оказаться воплощением дьявола, обретшим плоть ради служения
ведьме, и забить лопатами птицу с черным оперением, вероятно, дрозда или ворона, определенно одержимую нечистым
духом, поскольку, стоило им войти, она взлетела на балку и заговорила человеческим голосом.
В качестве награды своим людям командир удержал из имущества большой, очень старый медный котел, трех кроликов
и гуся, так как ничего более ценного в доме не оказалось.
По просьбе инквизитора он закончил свой отчет, показав,
что на вид ведьме лет шестнадцать и она куда красивее, чем
предполагали первые свидетельства, — настолько, что все уча-

[ 42 ]
ИЛ 3/2023

ствовавшие в ее поимке были поражены, не видав прежде ей
равной, и это, по его мнению, является несомненным признаком сделки с дьяволом, который использует подобных женщин, полных блудодейства, чтобы увлечь чистые души на гибельный путь. Поэтому командир счел нецелесообразным
вести ведьму в тюрьму Рокка через площадь, что было бы короче, а дал большой крюк по малолюдным местам. Слухи, однако,
разлетелись очень быстро, и по пути множество людей, в основном женщин, требовали заковать ведьму в цепи и высечь на
церковной паперти.
На следующий день заключенную привели из тюрьмы и поставили перед инквизитором, который, по причине услышанного ранее от начальника стражи, опасался, что от той,
чьи губы дьявол запечатал заклятием безмолвия, он не сможет получить никакого ответа.
Однако девушка, дрожа и надрывно всхлипывая, все-таки
заговорила, заявив, что готова ответить на любые вопросы, в
чем и поклялась на Святом Евангелии, как велел ей нотариус.
Спрошенная об имени и положении, она назвалась Катериной, младшей дочерью покойного Ладзаро Фарчильи, а место, где была схвачена, — родительским домом, в котором жила, не покидая даже на день, с самого рождения.
Спрошенная о родных, сказала, что они уснули и бесследно исчезли в тот день, когда мать отправила ее к старой Гостанце, хозяйке пасеки, которой тоже не оказалось дома, а по
возвращении в Ка-дель-Ноче она никого не нашла. На это ей
возразили, что все Фарчильи умерли от великой чумы и чиновник управления здравоохранения увез их тела, которые
были сложены в общую могилу и сожжены.
“Я тогда была еще совсем малышкой, — ответила девушка, — и не понимала, зачем мать сказала мне, будто они уходят
к Пресвятой Деве Марии. И только много позже засомневалась. Но куда бы они ни ушли, я в любом случае осталась одна
и с тех пор жила в полном одиночестве”.
Спрошенная, почему после исчезновения родителей не
искала помощи, она ответила, что лишь из робости и опаски,
полагая, что в городе, как и на ферме, все умерли.
Спрошенная, как ей удавалось прокормиться все эти годы,
объяснила, что питалась ягодами и плодами, травами, молоком и яйцами от собственных кур и что после смерти родных
более не ела хлеба, только каштаны, а чтобы прикрыть наготу, надевала одежду матери, бабки и другую, какую нашла в
сундуках, ни в чем же другом нужды не испытывала, поскольку запасов в доме хватало.

На следующий день для дачи показаний был вызван дон Роффья, приходский священник, который заявил, что просмот-

[ 43 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Когда же инквизитор поинтересовался, не полагает ли она
главной потребностью христианина общество себе подобных и
утешение в Церкви и религии, ответила: “Конечно, мессер, но
ведь я считала, что все, кроме меня, мертвы, а когда встретила
того старика с хворостом, ужасно испугалась, решив, будто видела призрака”. Однако, добавила девушка, когда стражники с
громкими криками подняли ее над землей, а после без видимой
причины связали и избили, испуг был еще сильнее.
Спрошенная, не знает ли она, по какой причине ее схватили и доставили в суд, ответила: “Нет, мессер, понятия не
имею, я ведь не сделала ничего дурного”.
Спрошенная о причине, по которой не ответила стражнику, сказала, что от страха и оттого, что с трудом складывает
слова, поскольку за все эти годы не говорила ни с кем, кроме
домашней скотины, и не слышала человеческой речи, кроме
как от священной майны, которую стражники убили, хоть
она и не причинила им вреда.
Спрошенная, не была ли упомянутая священная майна ее
фамильяром или бесом в обличье птицы, ответила: “Нет, мессер. Это священная майна, которую отец мой купил на Майской
ярмарке, и именно он научил ее нескольким фразам, а она говорила, подражая его голосу, и это было огромным утешением
для меня в этом одиночестве. Но стражники убили ее, как и
кошку, и причины я не знаю”.
Спрошенная, ходила ли она за все эти годы хоть раз на
мессу и причащалась ли Святых Даров, сказала: “Нет, мессер.
Как я могла это сделать, если не знала, стоят ли еще церкви и
есть ли в них священники, чтобы служить мессу? Но каждый
Божий день я читала молитвы, которым научила меня моя несчастная бабушка”. А на замечание, что невозможно столько
лет прожить одной среди полной опасностей долины без какой-либо сверхъестественной помощи, ответила: “Должно
быть, Матерь Божия мне помогала”.
Когда же ей велели не богохульствовать и признаться,
что, напротив, это была помощь дьявола, она сказала: “Не
знаю, мессер, о каком дьяволе вы говорите”.
Когда же велели не лгать и сознаться, что заключила договор с врагом рода человеческого, отрицала Святое Крещение и
была ведьмой или колдуньей, ответила: “Ни тем, ни другим”.
После чего отец-инквизитор, поняв, что столкнулся с существом чрезвычайно упрямым и ожесточенным, велел высечь
ведьму, дабы во имя спасения души добиться от нее признания.

[ 44 ]
ИЛ 3/2023

рел по просьбе инквизитора метрические книги и отыскал в
них Катерину, дочь Ладзаро Фарчильи, младшую из девяти
его детей, окрещенную в 1626 году, однако неизвестно, умерла ли она от давней чумы, поскольку записи те годы велись
беспорядочно и нерегулярно.
Следом вызвали синьору Полиссену, дочь мессера Бартоломео Ломи, законную жену синьора Камилло Бартолоцци из
Теггио, которая, к великой радости отца и изумлению простых людей, недавно оправилась от болезни. Поклявшись на
Святом Евангелии, она показала, что в свое время знала детей Фарчильи, среди которых у младшей дочери, примерно
на пару лет ее младше, были светлые волосы и три родинки
на правой щеке.
Спрошенная, считает ли она свои хвори, прошлые и недавние, следствием наложения чар или заклинаний, синьора Полиссена сказала: “Я в это не верю и полностью доверяю аптекарю, который помогал и исцелил меня, поскольку, как видите,
сейчас я здорова. А слухи эти распускает моя кормилица”.
Спрошенная, не желает ли она встретиться с предполагаемой ведьмой, чтобы опознать ее, синьора ответила: “Если так
будет угодно мессеру”. Тогда заключенную вывели из узилища и подвели ближе. Молодка же, взглянув на нее, сказала:
“Возможно, это та, кого я знала, но ведь прошло столько лет!
Впрочем, отметины на лице совершенно такие же”.
Так закончился второй день процесса.
На следующий день у заключенной спросили, не была ли беглая коза служившим ей фамильяром, демоном в обличье животного, в особенности тем, верхом на котором она летала с
другими ведьмами на ночные шабаши поклоняться Сатане,
их повелителю. И та ответила: “Не понимаю, о каких шабашах вы говорите. Коза эта родилась от другой козы и козла,
принадлежавших моему отцу и давно умерших, и молока она
всегда давала вдоволь”.
Спрошенная, зачем ей недоуздок, если на ферме нет ни
быка, ни коровы, ни мула и если это не принадлежность для
колдовских чар, заключенная сказала: “Он висел в хлеву еще
с тех пор, когда живы были мои родители, ведь тогда у нас были и быки, и коровы, и мулы, и другая скотина”.
Спрошенная, зачем ей столько склянок, стаканов и плошек и что за масла и смеси в них содержались, она ответила,
что по большей части это молоко вышеупомянутой козы и
можжевеловое масло для лампы, а также засушенные травы
для всевозможных припарок от ран, как ее собственных, так
и скотины.

В камере от нее снова и снова требовали сознаться, когда
именно она впервые встретила дьявола и в каком обличье он
ей явился, кто прежде учил ее взывать к нему и под каким
именем, а если посещала она с другими ведьмами ночные шабаши, чтобы назвала их имена, и какими колдовскими мазями
пользовалась, на каком демоне летала на шабаши, прелюбодействовала ли с дьяволом и носила ли ему освященные гостии и кровь младенцев, чтобы творить заклятья. Но заключенная всякий раз отвечала: “Нет, мессер”.
Тогда отец-инквизитор предупредил, что, если станет она
упорствовать, придется применить дыбу, и велел стражникам
обнажить ее до пояса. Пока ей связывали руки за спиной, заключенная без конца повторяла: “Не понимаю, о чем вы спрашиваете”, поэтому ее подняли от земли на три локтя и оставили так на
время двух “Верую”, “Отче наш” и “Помилуй мя, Боже”, в течение которых она на те же вопросы не ответила ничего, кроме:
“Пощадите! Опустите меня! Пощадите ради Господа нашего!”
Столкнувшись с подобной строптивостью, инквизитор
решил перейти к более суровыми мерам и велел отвести ее в
камеру пыток. Однако даже раздев заключенную догола, обрив и обшарив все потайные места, на ней не нашли дьявольских амулетов, которые сделали бы ее нечувствительной к боли: напротив, стоило зажать ее пальцы в тиски, она
испустила пронзительный крик и лишилась чувств; куда бы ее
ни кололи булавкой в поисках дьявольской печати, она только вздрагивала, кричала и теряла сознание. Видя это, хирург
велел сделать передышку, чтобы она не умерла или не сошла
с ума, так и не признавшись.
Через три дня инквизитор, поместив заключенную в отдельную камеру с камином и удалив стражу, в присутствии одного только нотариуса с великой учтивостью допросил ее,

[ 45 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Спрошенная, использовала ли она когда-нибудь такие
припарки для заклинаний и колдовских чар, покачала головой: “Нет, мессер, упаси Боже”. Подобным же образом отрицала, что пользовалась мазями, чтобы подниматься в воздух и
летать на дьявольские шабаши.
А спрошенная, по какой причине ее видели обнаженной и
простоволосой у реки, где она, позабыв последний стыд, подобно всем прочим ведьмам взывала к Сатане, ответила: “По
самой жаркой поре я ходила купаться, не думая, что меня могут увидеть, поскольку, как уже говорила, считала, будто мир
совершенно обезлюдел”.
Однако отец-инквизитор не поверил ее словам и на следующий день отправил заключенную на дыбу.

[ 46 ]
ИЛ 3/2023

одетую и сидящую на подушках, убеждая спасти хотя бы душу,
ведь Господь наш являет милосердие к кающимся в грехах
своих. Она же на любой вопрос отвечала лишь: “Вы хотите,
чтобы я признала себя ведьмой, но это не так”.
Тогда ее снова отвели в камеру с дыбой, где спрашивали о
заболевших и умерших младенцах, о хвори писца, немощности Гвидо, непогоде, пропавшем молоке, граде и прочих описанных свидетелями происшествиях, но, видя упорное нежелание признаться, раздели, связали и подвесили на время
двух “Помилуй мя, Боже” и трех “Покой вечный даруй им,
Господи”. Затем инквизитор велел еще дважды дернуть веревку, вызвав у заключенной пронзительные крики, а после
предупредил, что если она не заговорит, то останется висеть
до утра. Но девушка только плакала, повторяя: “Пощадите”.
Когда же ее опустили и развязали, хирург не смог вправить ей руки, вывихнутые или, возможно, сломанные в плечах, отчего несчастная теряла сознание от любого прикосновения и ее пришлось нести в тюрьму на руках и неодетой,
что, по словам синьора Ломи и аптекаря, было настоящим
варварством, поскольку на полу в камере не было ни соломы,
ни даже тряпья на подстилку, а морозы стояли суровые. Однако отец-инквизитор ответил, что в подобных условиях ведьма
скорее решится на более благоразумный ответ.
Через несколько дней по-прежнему мучимый неведомой хворью Лоренцо Сальвадорески, писец синьора Ломи, невзирая
на предупреждения аптекаря, велевшего ему в такие морозы
не появляться на улице и не рисковать своей жизнью, вышел
из дома, закутанный в меха и шерсть, намереваясь тайком заплатить тюремщику, дабы тот позволил ему хотя бы разок
еще взглянуть на столь ослепительную красоту. Но заглянув в
камеру, едва узнал девушку, так сильно она изменилась.
Тюремщик, впрочем, велел Лоренцо не стесняться, заявив,
что за полскудо тот может наслаждаться зрелищем, сколько душе угодно, как делали до него другие парни из Альбьери, поскольку теперь, когда суд и следствие над ведьмой находятся
всецело в руках Святой Церкви, чар и заклинаний можно не
бояться, ведь Сатана, ее хозяин, в подобных обстоятельствах
оставляет свою слугу и она более не может никому навредить.
Однако Сальвадорески отказался, сославшись на болезнь, и
спросил лишь, кто оплачивает содержание заключенной, получив ответ, что, поскольку денег в ее доме не нашли, содержится она исключительно милостью Божьей, то есть на подаяние,
хотя, похоже, подавать ведьме по доброй воле никто не собирается даже Христа ради.

С осуждением ведьмы разбирательство закончилось. Приговор был оглашен с церковной паперти сразу после воскресной мессы, а сама ведьма передана инквизитором викарию
его светлости великого герцога, поскольку совершение казней — дело не Церкви, но государства.
Однако по причине того, что из-за сильнейших морозов в
округе не осталось дров, а весь хворост давно собрали и сожгли в очагах, возвести подобающий костер не представлялось возможным, и викарий принял решение утопить ведьму
из Валлескуры в Арно. Что и произошло шестнадцатого февраля 1642 года в присутствии всех жителей города, которые,
несмотря на дождь и шквалистый ветер, наблюдали за казнью
с берега и громко молились, призывая милость Божию.
Ниже тот, кто записал эту хронику, отмечает, что неподалеку, в Арчетри, месяцем ранее скончался и мессер Галилео
Галилей, который прожил по милости Господа нашего до глубокой старости и сомкнул очи, успев очиститься от ереси исповедью и отречением. Последуй девица Фарчильи его при-

[ 47 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Тогда писец, достав кошель, послал тюремщика в остерию
за горячим вином и супом, а сам снял плащ, чтобы было чем
прикрыть женскую наготу. Вскоре по возвращении домой его
охватил сильнейший жар, и через два дня он скончался в
страшных мучениях.
Между тем инквизитор, узнав из доноса тюремщика о том,
что делал и говорил в тюрьме Лоренцо, послал стражников
найти и арестовать юношу по подозрению в служении дьяволу. Узнав же о его кончине, заявил, что это враг рода человеческого, его хозяин, прибрал своего слугу, чтобы спасти от
пыток, или же сама ведьма решила избавиться от ненужного
свидетеля, и добавил еще один пункт в список обвинений, которые заключенная так упорно отвергала.
Процесс длился еще до середины февраля, но ведьма,
сколько бы ее ни вздергивали на дыбу, ни зажимали в тиски
пальцы и ни мучили бессонницей, по-прежнему все отрицала,
хотя инквизитор едва ли мог представить, чтобы юная девушка, почти ребенок, не самого крепкого сложения, могла запираться так долго, не сломавшись даже под самыми суровыми
пытками.
Теперь же он удостоверился, что дьявол, ее хозяин, не оставил ее, как это обычно бывает, если ведьму заковать в железо,
а, напротив, продолжал тайно поддерживать, придавая новых
сил, дабы она, не раскаявшись и упорствуя до последнего часа,
все-таки утратила свою бессмертную душу и была вовеки проклята.

[ 48 ]

меру, она спасла бы если не тело свое и жизнь, то по крайней
мере душу. Но дьявол наделяет своих слуг упорством и силой,
какие недоступны обычным людям, дабы те умерли грешниками и отправились вместе с ним в Ад.

ИЛ 3/2023

Примечание
У этой повести давняя история. Еще в 1990 году замечательный
художник и иллюстратор Пьеро Вентура попросил меня снабдить подписями три десятка нарисованных им портретов юной
тосканской крестьянки XVII века, очаровательной и в то же
время невинной, которая, по его задумке, жила на ферме в одиночестве после того, как вся ее родня умерла от чумы, названной позже “мандзониевской”1, хотя поразила она не только Милан, но и всю Италию. Обвиненную жителями соседнего
городка в колдовстве девушку, опять же по задумке Пьеро Вентуры, затем судили, приговорили к смерти и казнили.
С самого начала совместной работы мы с Вентурой решили
дать девушке, у которой уже были лицо и тело, также и имя, после нескольких не слишком убедительных попыток остановившись на широко распространенном в те годы в деревнях имени Катерина.
Книга эта, крупного формата, озаглавленная “Портрет
ведьмы”, должна была выйти (и вышла) в 1991 году с чудесными цветными иллюстрациями Вентуры, сопровожденными
моим коротким текстом.
Из чего же, собственно, родился этот текст? Так совпало, что,
когда ко мне обратились Вентура со своим издателем, я по некоторым причинам как раз заинтересовалась судебными процессами Святой инквизиции над ведьмами и еретиками, которые начались еще в Средние века и продолжались до самого
конца XVIII века. На эту тему я прочла целую гору исследований и ничуть не меньше оригинальных документов, вроде руководств для судей-инквизиторов, самое известное из которых — чудовищный “Malleus Maleficarum”, “Молот ведьм”
доминиканцев Генриха Крамера и Якоба Шпренгера, опубликованный на латыни в 1487 году.
Я также прочла великое множество подробных и достоверных отчетов о судебных процессах по обвинению в кол-

1. По имени писателя Алессандро Мадзони, автора романа “Обрученные”,
действие которого происходит в Милане во время чумы XVII в.

1. Предупреждение обвинителей (лат.).

[ 49 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

довстве и ереси, между которыми тогда зачастую не делали
различия. Показательным в этом отношении является отчет
о проходившем в Руане в 1431 году процессе над Жанной
д’Арк, в котором меня в годы воинствующего феминизма
(моего) особенно удивили настойчивые требования судей и
весьма категоричный отказ (ее) не надевать штанов.
Среди древнейших отчетов, поразивших меня до глубины
души, сразу вспоминается тот, что приведен в книге “Монтайю, окситанская деревня (1294—1324)” французского историка Эммануэля Ле Руа Ладюри, представителя школы “Анналов”. Это был протокол судебного процесса над катарами,
необычный главным образом тем, что, объявляя соучастниками ереси всех жителей деревни без исключения, он позволял по различным косвенным свидетельствам реконструировать не только их религиозные убеждения, но и мельчайшие
детали их повседневной жизни, включая даже присказки и
манеру изъясняться.
Разумеется, я читала “Ведьму” Жюля Мишле, как, впрочем, и работы Карло Гинзбурга, с удивлением обнаружив, что
в конце XVI, а затем и в XVII веке, то есть в эпоху, когда жила
“наша” Катерина, встречались ученые, осмеливавшиеся отрицать само существование ведьм, приписывая их признания
галлюцинациям “несчастных старух, склонных к меланхолии”,
или пыткам, которым те подвергались во время судебных
процессов. В 1631 году, на второе лето “мандзониевской” чумы, появился трактат “Cautio Criminalis1, или О процессах
против ведьм” иезуита Фридриха фон Шпее, бывшего в течение многих лет исповедником приговоренных к смерти
ведьм, который утверждал: “если каждый из нас до сих пор не
признался, то лишь потому что не каждого из нас подвергали
пыткам”. Он также цитировал знакомого инквизитора, до такой степени кичившегося своим умением допрашивать
ведьм, что “заставил бы признаться в колдовстве и самого папу, попади тот ему в руки”.
На мое счастье, в 1989 году было опубликовано прекрасное исследование историка Франко Кардини “Гостанца, ведьма из Сан-Миниато” о судебном процессе 1431 года над тосканской знахаркой, которая, несмотря на признание вины,
была тем не менее оправдана — отчасти (или, может, главным
образом) из-за странностей и нелепостей в ее рассказах о шабаше, о своем “фамильяре” по имени Поллетто и других подробностях, окончательно убедивших инквизиторов, что ста-

[ 50 ]
ИЛ 3/2023

руха — не ведьма, а “выжившая из ума” несчастная. Написанные на тосканском диалекте итальянского языка конца XV века, эти протоколы — невероятно занимательное чтение.
Также меня поразило, что история Катерины разворачивалась практически в одно время с самым известным судебным
процессом инквизиции, трибуналом над Галилео Галилеем, который в 1633 году закончился отречением последнего.
Галилей родился и всю свою жизнь, за исключением падуанского периода, прожил в том же регионе, что и наша ведьма, — в Тоскане. Они были современниками, вплоть до года
смерти, 1642го. Когда свирепствовала чума, из-за которой Катерина потеряла родителей, Галилей был вызван в Рим, на суд,
где был, подобно нашей героине, обвинен и приговорен: правда, не к смерти, а только к отречению и пожизненному заключению, благодаря протекции Медичи чуть подслащенному и
превратившемуся в своего рода домашний арест в Арчетри. Но
не стоит забывать, что Галилей был самым знаменитым ученым того времени, изобретателем прогремевшего по всей Европе телескопа, которого защищали не только факт отречения и покровительство власть имущих, но и слава. Катерина
же была бедной и невежественной крестьянкой. Однако окружающий мир, образ мыслей, обычаи и язык, на котором говорили в те годы в Тоскане, были для них одинаковы.
Семья великого ученого помогла мне также в отношении
языка и деталей повседневной жизни. В 1983 году Джулиана
Морандини заново открыла и опубликовала в туринском издательстве “La Rosa” “Письма к отцу” сестры Марии Челесте,
урожденной Вирджинии Галилей, старшей дочери и любимицы Галилея. Письма эти ранее уже были известны, но без Интернета можно было сойти с ума, разыскивая их в архивах.
Эти письма оказались для меня откровением, познакомив с
удивительной личностью — молодой женщиной, ставшей монахиней не по призванию, а лишь из-за отсутствия приданого,
запертой в уединенном монастыре, где она страдала от голода,
холода и множества других лишений. Достойная дочь своего
отца, который, пока они жили в Венеции, лично занимался образованием детей — большая редкость по тем временам, —
Вирджиния с раннего детства была смышленой, любознательной, увлекающейся, смешливой... Ее письма проливают свет на
тысячи мелких бытовых подробностей той эпохи, от лекарств
до кулинарных рецептов, возделывания огорода, мужской моды на огромные воротники и манжеты, украшенные белоснежными кружевами, и шитья монахинь, для которого великий
ученый в качестве “скромных пожертвований” закупал нитки,
иголки и тончайший батист...

[ 51 ]
ИЛ 3/2023

Бьянка Питцорно. Ведьма

Обо всем этом она рассказывает необычайно выразительным языком, древним, но нисколько не устаревшим, очень
музыкальным и способным в зависимости от темы менять окраску с печальной на ироничную.
В настоящее время ее письма, изданные в “La Rosa” отдельным томом, найти непросто.
Однако в 1999 году в Италии было издано биографическое исследование “Дочь Галилея. История науки, веры и
любви” Давы Собел, где приведена их большая часть.
Таким образом, оставив в стороне мои изыскания, касающиеся судебных процессов над ведьмами, именно язык писем
сестры Марии Челесте и безымянного секретаря, записавшего показания Гостанцы из Либбиано, подтолкнул меня сочинить на основе лаконичного сюжета Вентуры более полную и
подробную историю Катерины и ее земляков, историю чудовищного механизма, в кризисный период шаг за шагом подводящего общество к избранию из своих рядов козла отпущения, спасти которого не сможет уже никто.
Книга Вентуры, изданная, как уже упоминалось, в 1991 году, нашла своих читателей, а после исчезла из магазинов, не
считая весьма краткого повторного появления (правда под
другим названием) в 2000 году. Затем наши с Пьеро Вентурой
дороги разошлись, и он вернул мне права на текст, признав,
что, как бы прекрасны ни были исходные иллюстрации, слова все же оставались моими.
Повторным открытием этой повести я обязана Джулии
Икино. Именно она, удачно подметив, насколько история Катерины напоминает нынешнюю ситуацию с ее изоляцией и
одиночеством, страхом и подозрениями, вызванными смертоносным вирусом, предложила мне снова взяться за текст.
Однако за пару десятков лет я, продолжая исследовать документы и писать книги, несколько расширила спектр своих
интересов. В 1990 году мне предоставили всего несколько
страниц, и ради краткости, которой требовали от меня столь
стесненные рамки, я приняла как данность идею Пьеро Вентуры о том, что Катерина с раннего детства жила на ферме
одна, поскольку вся ее семья погибла от чумы.
Теперь же я задалась вопросом, как девочка, ставшая позже девушкой, могла столько лет прожить без человеческого
общества. Ее история напомнила мне о диком мальчике из
Аверона, изучением которого в начале XIX века занимался
педагог Жан Итар, а на киноэкраны в своем замечательном
“Диком ребенке” перенес Франсуа Трюффо. А также другом
“дикаре”, таинственном Каспаре Хаузере, который, прожив
детство и юность в уединении мрачной пещеры, в 1828 году

[ 52 ]
ИЛ 3/2023

внезапно явился в Нюрнберг. Этот реально существовавший
человек стал персонажем не одного художественного произведения, хотя наиболее известен по роману Якоба Вассермана и фильму Вернера Херцога.
Вот и моя Катерина в некотором смысле принадлежала к
породе “диких детей”, с той лишь разницей, что у нее сохранились воспоминания о семье, пускай и весьма смутные. Теперь
мне стало интересно понять и рассказать, что же случилось с
ней в прошлом: какой была ее первая реакция на внезапное
одиночество, как она училась удовлетворять простейшие нужды, как справлялась с голодом, холодом, бесконечной тишиной, окутавшей ее столь неожиданно... Именно об этом мне и
хотелось написать в новых главах, которые я добавила к изначальному сюжету, тоже слегка переделанному.
В общем, хоть предыдущий мой текст и начинался, используя латинское выражение, in medias res1, на сей раз мне
хотелось начать с начала. С девочки, совсем еще крохи, вся
родня которой внезапно исчезает практически у нее на глазах (их тела, сраженные чумой, увозят “тосканские труповозы” из управления здравоохранения его светлости великого
герцога, но малышка об этом не знает). С девочки, которая
уверена, что осталась на белом свете совсем одна, и каждый
день учится превозмогать боль разлуки, лишения, опасности
и тягостное одиночество.
Эту историю, очень душевную и трогательную, я, конечно, не могла изложить тем же витиеватым слогом XVII века,
каким изъяснялись Гостанца или сестра Мария Челесте. В
своем одиночестве Катерина не пользовалась языком того
времени: она ведь большую часть жизни даже голоса человеческого не слышала, не считая нескольких песенок из тех,
что пела на память сама, да бездумно повторяемых прирученной птицей, священной майной, обрывочных фраз. Вот я и
решила ссудить ей мой язык, язык сегодняшнего дня. Язык человека, знакомого с исследованиями детской психологии,
фантазий и вызванных изоляцией неврозов. Язык человека,
читавшего Фрейда, Пиаже и антропологические исследования о происхождении народных сказок.
Катерина в детстве — родня Красной Шапочке и прочим
заплутавшим в лесу детям. Но только не в изложении Перро
или Гримм, а в интерпретации “О пользе волшебства” Бруно
Беттельхейма2.
1. С самой сути (лат.).
2. Изданная в 1976 г. книга американского психолога, в которой известные
сказки анализируются с позиций психоанализа.

Вместе с тем я не хотела наотрез отказываться от языка
XVII века, которым говорит Катерина взрослая, преследуемая. Именно благодаря ему я восстановила из исходного текста одного из немногих горожан, пожалевших заключенную, — писца Лоренцо Сальвадорески. В лице Лоренцо я
попыталась уравновесить Катерину столь же значимой мужской фигурой — не могучим защитником, а сочувствующим
юношей, тоже пережившим в детстве мучительный опыт сиротства и брошенности, как это часто случалось с детьми бедняков не только в сказках, но на самом деле.
Мне хотелось рассказать о таком же, как у Катерины, детстве, полном лишений, пускай и не столь одиноком, об одном
из тысяч сирот, скитавшихся по Италии (да и не только по
Италии) в эпоху голода, войны и чумы: ведь знакомые нам по
сказкам образы Гензеля и Гретель или Мальчика-с-пальчик,
брошенных в лесу родителями, которым нечем было кормить
детей, порождены вовсе не буйной фантазией, а жестокой реальностью.
Однако Лоренцо, в отличие от Катерины, не одинок. Он
живет в окружении людей, а значит, говорит на языке своего
времени. Вот почему я рассказываю о нем голосом сестры
Марии Челесте и Гостанцы, связывая таким образом три главы, посвященные Лоренцо, с исходной историей об обвинениях и суде.
И, конечно, я понимаю, что эти несколько страниц не были бы написаны, не прочти я сперва великое множество других книг, воспоминаний и исследований, порой настолько
нелепых и запутанных, что сам черт ногу сломит. Может
быть, и кому-то из читателей захочется проследовать по моим стопам.

[ 53 ]
ИЛ 3/2023

Влада Урошевич
[ 54 ]
ИЛ 3/2023

Стихи из книги
“Лабораторная неразбериха ”
Перевод с македонского и вступление Ольги Панькиной

Влада Урошевич — признанный классик македонской литературы. Поэт,
прозаик, критик, искусствовед, переводчик.
Творчество этого незаурядного писателя всегда привлекало и, конечно
же, привлекает и сегодня внимание переводчиков. Вспомним, что еще в далеком 1970 году в журнале “Иностранная литература” было опубликовано
его стихотворение “Южная звезда” в переводе Юрия Левитанского.
Влада Урошевич — выдающийся мастер художественного слова. Он
одинаково успешен в различных литературных жанрах. Непревзойденны его
переводы из русской поэзии — Пушкина, Лермонтова, Сологуба, Каменского, Хлебникова, Маяковского, Пастернака и др. А за переводы французских
поэтов XIX и XX века он был в 1987 году провозглашен рыцарем французского ордена Искусств и литературы.
Своим предназначением Влада Урошевич считает поэзию. Критики называют его сюрреалистом. Но “сюрреализм” Влады Урошевича имеет свою
специфику: в его творчестве, вопреки деструктивным устремлениям сюрреалистов, явно прослеживаются попытки “собрать осколки”, оставшиеся
после разрушения рациональной картины мира.

© Влада Урошевиќ, 2019
© Ольга Панькина. Перевод, вступление, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

Писатель, обладающий огромной эрудицией и научными знаниями, тем
не менее часто воспевает чудо. В его произведениях заметны палимпсестные следы древних культурных пластов (часто мифических), он черпает
вдохновение в художественных (живопись, архитектура) и научных (археология, антропология, астрономия, физика, психоанализ), а часто и псевдонаучных способах познания мира. По его мнению, в поэзии обязательно
должна присутствовать “некоторая степень волшебства, сумасбродства”.
Предлагаем вниманию читателей несколько стихотворений из книги
“Лабораторная неразбериха” (2019), где уже в названии сочетаются путаница и порядок, свобода и дисциплина, фантазия и явь, восхищение жизнью как великим чудом и стремление это чудо контролировать. Драма, происходящая в лаборатории поэзии, созвучна великой драме существования,
происходящей каждый день в воображаемой лаборатории природы.
Я рада, что Влада Урошевич, прочитав свои стихи в моем переводе, сказал, что у него такое впечатление, словно они изначально были написаны
по-русски. Я очень старалась передать их дух и звучание. Надеюсь, и читатели почувствуют красоту и своеобразие поэзии этого замечательного балканского автора.

[ 55 ]
ИЛ 3/2023

Послеполуденная загадка

Пустая площадь, на ней круг домов и галерея с аркой.
Памятники за углом, видны только тени на плитке.
На самом ли деле идет сюда поезд, дымящий жарко?
Нет, город недоступен, он заперт в себе как улитка.
Жители уехали. Или спят. Или они и здания —
пленники власти, не знающей сердоболия.
В городе остались одни памятники как послания,
былое значение которых нам недоступно более.
Жизни тут нет. Есть лишь зданий громады.
В каждом из них тайна, какая, им знать лучше.
Нам ее не разгадать, немотствуют эти фасады,
их неразборчивый почерк тебя пополудни мучит.
Извне — скорлупа, ядра достичь невозможно,
Все глухо. Лишь ты один эхо шагами будишь.
Пока ты не разгадал, ты — этой загадки заложник,
И, если не разгадаешь, вечно бродить тут будешь.

Влада Урошевич. Стихи из книги “Лабораторная неразбериха”

Вспоминая картины Джорджо де Кирико

Корабль дураков
Вспоминая картину Иеронима Босха

[ 56 ]
ИЛ 3/2023

Лодка со сбежавшими из дурдома плывет неспоро.
Сбитые с толку сторожа целятся в людей из ружей.
С берега на них смотрят дети и собак целая свора,
да еще укрывшийся в кустах браконьер к тому же.
Оттолкнув от берега лодку, уплыли, куда захотели.
Одни смеются, болтают, поют, играют на лютне.
Другие разлеглись на скамьях, как на мягкой постели,
пьют вино, глядят в небо, устраиваются поуютней.
Течение их выносит на стремнину реки; мимолетом
они разминулись с ивой, что над водою колышется.
И вот — они уже скрылись за речным поворотом,
и только их песня веселая все еще слышится.

Провинция
Посвящается Бруно Шульцу
Из садов доносится запах гнили, сладкой и томной.
В кондитерской в теплом лимонаде тонет муха.
Кучер спит, подняв черный верх пролетки; она
помнит
лучшие дни, и теперь пребывают в упадке духа.
День сгущается, превращаясь в приторное повидло.
Городские часы стоят, стрелки сникли в огненной
плавке.
Бредешь по улице, от жары одурев, тебе все обрыдло,
и вдруг видишь: прямо перед тобой коричные лавки.
Тогда, к немытой витрине приникнув с пылом
и к фиолетовому полумраку привыкнув нескоро,
ты разглядишь рядом с осклизлым мылом,
если тебе повезет, и корешки мандрагоры.

Неудачный спектакль по пьесе на
мифологическую тему
На деревьях ночью зажигают лампион за лампионом,
покрывая роскошной позолотой поляну внизу.
Будильник, висящий на шее у козы, разражается
звоном,
три богини просыпаются и доят козу.

[ 57 ]
ИЛ 3/2023

Серебряные зеркала на поляне расставляет пара
служанок.
Красивый юноша принес неведомо что невесть
для кого.
Богини потягиваются, встают со своих лежанок
и предлагают ему богатство, мощь, славу и много
всего.

Дрозды в сумраке
После дождя дрозды разразились ором.
Хотят сообщить о важном событии, что ли,
что там случилось, зачем они так, целым хором?
Звенят голоса дроздов над зеленым полем.
Что им надо сказать? То ли просто новость
о найденном червяке, о коте, шедшем мимо?
Или они сочиняют вместе дроздиную повесть,
суть которой для нас абсолютно непостижима?

Влада Урошевич. Стихи из книги “Лабораторная неразбериха”

Но планам, которые они строят, не суждено
осуществиться,
рушится драма, в которую вложена глубокая идея.
Юноша выбирает служанку и тащит во тьму орущую
девицу.
Разгневанные богини мечут гнилые яблоки
в прохиндея.

Полет бабочек: каллиграфия?
Криптография?
[ 58 ]
ИЛ 3/2023

Летят и полетом шлют сообщения для всего света
о том, в чем состоят их намерения и в чем суть их
плана:
они как треугольные флажки на реях военного
корвета,
который медленно входит в малярийный сумрак
лимана.
Это система знаков, про которую в школе не учат.
И она говорит не только про пыльцу с нектаром.
Этими летящими буквами управляет совсем
не случай;
у каждой свое значение, но оно от нас скрыто
недаром.
Бабочки упорно преодолевают воздушные течения,
справляются с паутиной и другими преградами
в полете.
Они говорят, но их язык недоступен для изучения,
и словарей его в книжных магазинах вы не найдете.

Плоды
Слива раскрывается как женское тело,
вызывающе отворяя влажную впадину.
Вишня откровенно говорит, что созрела.
Соком истекает спелая виноградина.
Ожидая ладонь, плоды округлость набрали.
Нёбо помнит вкус прошлогодний доныне.
Умыкни любую грушу из сада-сераля,
и она тебе отдастся с покорством рабыни.
Сразу резкий разрез, пусть сок потоком,
ему под кожей отчаянно тесно, не устережете.
Язык трепещет в вожделенье жестоком,
страстно впиваясь в сладость плодовой плоти.

Литературный гид Холокост

Рома Лигоцкая
[ 59 ]
ИЛ 3/2023

Девочка в красном
пальтишке
Роман
Перевод с польского Валерии Соколовой

Посвящаю моему сыну Якубу

1

Н

АД Английской набережной Ниццы на Лазурном берегу, как огромный, белый корабль, возвышается
отель “Негреско”.
Служащие отеля в красной униформе бегают по ступенькам, покрытым пурпурной ковровой дорожкой. Белые маркизы нежно колышутся на утреннем ветру. Море светится почти сверхъестественным синим.
Я прохожу по огромному холлу с блестящим мраморным
полом, прохожу мимо огромных ваз, наполненных цветами,
и оказываюсь в зале для завтрака.
© Copyright by Roma Ligocka
© Copyright by Wydawnictwo Literackie, 2010
© Валерия Соколова. Перевод, 2023

[ 60 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Это круглый зал, полностью оформленный в розовых и коричневых тонах. Создается впечатление старинной бидермайерской карусели, в которой лошади кружат под нежную мелодию
вальса в такт шарманщику. Помещение освещается множеством
крошечных лампочек. На стенах картины с солнечными пейзажами в теплых пастельных тонах. В центре стоит большая кукла,
одетая в стиле бидермайер. У нее длинные локоны. Она постоянно шевелит губами, растягивая их в улыбку.
На окнах висят тяжелые бархатные шторы. Жалюзи наполовину опущены. Солнечные лучи рисуют золотые полоски на
полу и на столах. Официантки похожи на эту куклу. На них те
же платья в стиле бидермайер, из-под которых торчат длинные
кружевные панталоны. И только их улыбки настоящие, хоть и
немного утомленные. Они энергично бегают взад-вперед.
Пахнет шоколадом и клубникой, кофе и духами. Сажусь за
один из накрытых столов.
Круглый шведский стол в центре выглядит как произведение искусства и погружает меня в состояние эйфории.
Фрукты со всего света, самых различных цветов — ананасы,
клубника, кусочки дыни: желтые, красные, зеленые. Ветчина,
художественно оформленная в виде розетки, переливается
нежным розовым оттенком. Тонко нарезанный лосось уложен
в форме звезды. Крошечные перепелиные яйца, украшенные
кляксами икры. Пирожные-ассорти подобны драгоценным
камням, из которых можно было бы составить колье. Крошечные блестящие булочки с изюмом, свежий апельсиновый сок
струится по льду. Варенье разных цветов, жидкий мед, золотисто-желтые шарики масла... И в дополнение — запах шоколада и
клубники!
Я закрываю глаза и позволяю солнечным лучам играть на моих ресницах. Я чувствую себя здесь удивительно счастливой. Но
признаться себе в этом не могу, потому что я старая суеверная
еврейка. Я думаю о ждущем меня пляже с огромным зеленым
шезлонгом, о коктейлях, которые мне принесет гарсон, в то время как солнце будет греть мою кожу и я буду впитывать голубизну неба и морской запах соли, растворяясь в них. В полдень я буду есть salade ni»oise1, предварительно выпив бокал просекко.
Да, еще я видела эту красивую сумочку у Сони Рикель...
За соседним столиком сидит элегантная пара с маленькой
девочкой в матросском костюме. Девочка останавливается
возле куклы и долго смотрит на нее, прежде чем присоединиться к своим родителям. Мама поставила перед ней боль1. Салат из Ниццы (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)

шую миску клубники. Однако ребенок не ест. Она погрузила
чайную ложечку в ягоды и размешивает их, вся в своих мыслях и не отрывает глаз от куклы, которая деревянными губами то и дело одаривает ее деревянной улыбкой.
У маленькой девочки темные кудри и большие карие глаза
в темной оправе ресниц. Ей около пяти лет, и она кажется
хрупкой. Моего внимательного взгляда она не замечает.
И тут мне становится плохо. У меня такое ощущение, что я
сижу перед собой в другой жизни и в другое время. Я смотрю на
ту маленькую девочку, которой я была раньше. На девочку, которой я могла бы быть. Я знаю, что у нее есть все, чего у меня
никогда не было, а должно было бы быть. У нее счастливое и
безмятежное детство, красивый дом с садом, клубникой, шоколадом и игрушками, родители, которые ее любят и имеют достаточно денег, чтобы финансировать поездки, уроки игры на
фортепиано и празднование дней рождения...
Жизнь этой маленькой девочки проходит перед моими глазами как цветной фильм. Возможно, это была моя жизнь, но
судьба обманула меня. Я не ревную. Я просто чувствую эту колющую боль, как старую открытую рану. Эта маленькая девочка
имеет право находиться здесь, в этом безопасном, чудесном мире, в котором я только проездом, как гость. Разве не видят все,
что на самом деле я бедна и только притворяюсь? Что я в действительности не имею права здесь находиться? Сейчас меня заметят! Сорвут с меня одежду и загонят в снег! Я дрожу, потому
что мне ужасно холодно. Я незаметно впиваюсь руками в мягкую обивку кресла. Голова кружится. Маленькие лампочки начинают мигать. Музыка органа становится все громче. Звуки нарастают с огромной скоростью. У меня такое впечатление, что
она кружится со мной, втягивая меня в свой ритм, в бездну воспоминаний, в глубокую черную дыру. Опять в гетто.

[ 61 ]
ИЛ 3/2023

В гетто всегда холодно, везде, как дома, так и на улице ледяной
холод. В квартире всего одна кухонная плита на всех, а угля попрежнему нет. На улицах снег. В гетто нет лета, вообще нет времен года, да и солнце здесь никогда не светит. Всегда все темно
и серо. В гетто четверо больших ворот. Нам нельзя проходить
через эти ворота. Это категорически запрещено. По главной
улице курсирует трамвай № 3. Этот трамвай не для нас, он не
останавливается в нашем гетто, а просто проходит мимо. Люди, сидящие в нем, молча смотрят на нас через замерзшие окна.
Однажды один мальчик из окна бросил к нашим ногам несколько буханок хлеба. Стоим на улице и замерзаем. Нас очень, очень
много. Всюду толпы. Некоторые с большими собаками, у них

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

***

оружие, и они следят за всеми. По собственной прихоти стреляют в других, в меня они тоже могут стрелять. Этими другими
являемся мы. Евреи. Мы должны ждать, всегда ждать.

[ 62 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

У тех с оружием есть еще золотые
пуговицы и блестящие черные сапоги, которые скрипят, когда они
идут по снегу. Однако чаще они так
страшно кричат, что скрип вообще
не слышен. Они кричат, а мы подчиняемся. Тот, кто им не подчиняется, погибает. Я это хорошо знаю,
хотя еще очень маленькая. Такая
маленькая, что я ниже колен тех
мужчин в блестящих сапогах. Если
один из них стоит рядом со мной и
я слышу, как скрипят его сапоги, а
рядом с моей головой собачья пасть
с острыми зубами, в этот момент я
Рома Лигоцкая в Кракове,
чувствую себя меньше ростом. В та1943 г. Одна из немногих
ких случаях я стараюсь стать невидетских фотографий
димой. Иногда мне даже это удается, и тогда я растворяюсь и сливаюсь в одно целое с ледяным
ветром, с криком, с холодной, сухой рукой моей бабушки.
Она держит меня крепко, но я совсем не с ней. Давным-давно
я оставила свое тело.
Бабушка всегда рядом. Когда ожидание заканчивается,
она ведет меня обратно на кухню и снимает с меня красное
пальто. Это красивое пальто из мягкой, красной шерсти, с капюшоном. Она сшила его для меня. Бабушка своими маленькими холодными ладонями растирает мне ноги, которых я
давно уже не ощущаю. Потом сажает меня за стол и мешает
что-то в кастрюле на плите. Затем она возвращается с миской, в которой бульон с небольшими комочками, плавающими в нем. Она хочет меня накормить. Я отворачиваюсь. Бульон отвратительный, комочки отвратительные. Я не хочу
есть, чувствую, что заболеваю. На душной кухне полно посторонних, шумных людей; запах тел, запах пота. Какой-то мужчина вырывает миску из бабушкиной руки и залпом выпивает
суп. Бабушка не говорит ни слова. Она садится за швейную
машинку и начинает строчить. Я довольна, что пан съел эту
мерзость. Теперь, к моему счастью, мне ничего не досталось.
Мама приходит домой. На улице уже темно. Я лежу в маленькой, зарешеченной кровати, не могу заснуть, потому что
везде эти незнакомцы. Они шмыгают носами, вздыхают, руга-

На улице валяются чемоданы, сумки, узлы и перевернутая
детская коляска. Почему никто все это не убирает? Бабушка
тянет меня дальше. Все еще идет снег. Мы снова стоим на улице и ждем. Каждый день мы стоим здесь, каждый день то же
самое. Каждую ночь одно и то же. В гетто нет сна. Нет сумерек и нет рассвета. По лестнице гремят офицерские сапоги,
лают собаки, кричат мужчины. Резко открытые двери остаются распахнутыми, люди, которые кричат, умоляют, про-

[ 63 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

ются, проклинают кого-то, шаркают подошвами, чавкают и
плачут. Моя уставшая мама обнимает меня. Ее мягкие каштановые волосы не пахнут цветами, как обычно, от них исходит
какой-то странный и резкий запах.
— От тебя странно пахнет, — говорю ей.
Мама улыбается, и я знаю, что ей грустно. Ей всегда грустно.
— Это просто дезинфицирующее средство, — говорит она.
— Что это? — спрашиваю я.
Она мне не отвечает. Вместо этого вытаскивает чемодан
из-под кровати, достает крошечную бутылочку и осторожно
ее открывает. Она наносит каплю на запястье руки и сосредоточенно растирает. Затем закрывает бутылочку крышкой,
кладет обратно в чемодан и вынимает меня из кроватки.
— Лучше? — спрашивает. — Теперь снова пахнет цветами.
— Тося, — слышен мрачный голос. — Я вернулся.
Это мой папа. Он заходит в комнату, высоко поднимает меня, целует. У него черные глаза, как и у меня. Обнимает маму.
— Хорошо пахнешь, — говорит он. — Я принес картошку.
Они идут на кухню, к другим людям. Я слышу их голоса, но
различаю только некоторые фрагменты разговора, потому
что там всегда очень шумно. Однако я чувствую, что они говорят обо мне.
— Эти глаза! — говорит мама. — Если бы только у нее были
голубые глаза, как у Ирены!
— И темные волосы, — говорит незнакомый женский голос. — В таком виде выжить невозможно. Но, может быть,
что-то можно сделать?
— Яд? — в ужасе спрашивает мама.
— Ни за что, — громко кричит папа.
От глухого удара я подпрыгиваю. Я думаю, он ударил кулаком по столу. Иногда он так поступает, если очень зол. Он, наверное, зол на меня, потому что я не такая, какой должна
быть. Мне не повезло.
Снаружи, на улице, идет стрельба. Ночью слышен крик.
Голоса на кухне стихают. Но потом медленно гомон голосов
возобновляется, и я засыпаю.

сят, клянутся и проклинают. Свет здесь никогда не гаснет, и
здесь никогда не бывает покоя.

[ 64 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

И каждый день, каждую ночь к нам приходят незнакомцы,
всегда новые, их все больше и больше. Все говорят, толкаются, касаются меня. Меня постоянно окружает человеческая
толпа. И снаружи, на узких улочках тоже. И дома, на грязной
тесной кухне, где женщины готовят и спорят из-за места у
плиты. И в большой темной комнате, где бабушка, тишайшая
из всех, сидит у швейной машинки и строчит, тут же стоит
моя детская кроватка, и здесь тоже вокруг незнакомцы. В каждом углу комнаты живет отдельная семья. Нет ванной. Все
пользуются постоянно забитым туалетом на лестнице. Каждый раз от зловония меня там тошнит, и все же я никогда не
позволяю бабушке туда ходить одной. Боюсь, что она оттуда
не вернется.
Я все еще дрожу от холода. Я постоянно больна, у меня
жар, и несмотря на это мне приходится ждать с другими на
морозе. Они оборачивают мою шею шарфом, пропитанным
какой-то отвратительной жидкостью, которая называется
“спирт”... Они кладут меня на кровать, раздевают, подносят
маленькие круглые стаканчики к свече, пока они не нагреются, и плотно прижимают их к моей голой спине. Бабушка меня успокаивает.
— Это банки, — шепчет она мне на ухо. — Ты снова будешь
здоровой.
Но я в это не верю. Каждый раз я паникую, защищаюсь,
плачу. При снятии банки издают страшный, квакающий звук.
Боюсь этих банок, но еще больше боюсь этих незнакомцев,
которые касаются всего моего тела влажными, холодными
руками. Да и кашель не проходит.
— Она такая слабая, — тревожно говорит мама.
Папа приходит домой очень гордый собой. Он достает изпод пальто маленькую бутылочку и сует ее маме в руки.
— Рыбий жир, — говорит он с удовольствием, — чтобы моя
маленькая девочка снова стала здоровой.
Мама бросается ему на шею, незнакомые вокруг благосклонно кивают головами. Я подозрительно наблюдаю за мамой, которая вытаскивает пробку из бутылочки, приносит
чайную ложечку и наполняет ее желтой, жирной, липкой
жидкостью. Она хочет засунуть мне в рот ложку, но я быстрее, чем она. Я убегаю и поспешно прячусь за бабушкой.
— Рома, — строго говорит мама.
Редко ее голос звучит так угрожающе. Окружающие тоже
это чувствуют. Пытаются меня убедить.

[ 65 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Ты должна это проглотить! — говорят мне.
— Ты должна слушать свою маму!
Я засовываю голову в бабушкину юбку. Мама не сможет
найти меня здесь и заставить проглотить эту желтую слизь.
— Иди сюда, Рома, — зовет она. — Давай, деточка, пожалуйста...
Несмотря на ее мягкий тон, я слышу в ее голосе гнев. Мне
лучше не двигаться.
— Иди сюда сейчас же! — кричит мама. — Это нужно проглотить! Это жидкое золото!
Она пытается меня поймать. Впервые в жизни я ее боюсь.
Бабушка ее не боится. Она не двигается. Ее спина подобна
черной горе, защищающей меня. Она молчит.
Мама берет меня за руку, хочет вытащить меня из-за бабушки. Я защищаюсь изо всех сил, плачу, сражаюсь.
— Я не проглочу это золото! Нет, я не хочу!
Но рука моей мамы железная. Она держит меня очень
крепко. Внезапно я слышу странный треск и удар тока в руке.
Я начинаю плакать.
Мама хватает меня, тянет к себе. Я не защищаюсь. У меня
сильно болит рука. Виснет как-то криво. Мама роняет чайную
ложку. Золото разбрызгивается по полу и пахнет рыбой. Мама закрывает лицо руками.
— Что случилось? — шепчет она в ужасе. — Деточка моя,
Рома, мне очень жаль...
Она пытается поднять мою руку, но она бессильно падает. Больно. Люди в комнате, перебивая друг друга, обсуждают случившееся. Меня окружают. Все хотят видеть мою руку,
подержать меня за плечи, обнять меня или дотронуться до
меня.
Потом появляется папа и спасает меня. Не говоря ни слова, он поднимает меня высоко и несет по темной, вонючей
лестнице на улицу. Я кладу голову ему на плечо. Я устала. Мне
очень больно.
Старый доктор наложил белую жесткую повязку на мою
сломанную руку. Теперь боль уже не такая сильная. Я горжусь
своей повязкой.
На обратном пути вижу офицеров в черных сапогах, они
обрезают бороду у старика. При этом они галдят и смеются.
— Не смотри туда, — шепчет папа, крепко обнимая меня и
ускоряя шаг.
Я оглядываюсь. Старик ползет по земле, а его забивают до
смерти черными сапогами.
Бабушка объяснила мне, что мои родители продали золотое кольцо, чтобы купить мне рыбий жир, и что они хотят

[ 66 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

мне только добра. Я этого не понимаю. Но я больше не сержусь на маму. Я с гордостью сообщаю всем, что она сломала
мне руку и показываю повязку.
Маме это не нравится. Она все еще злится на меня? Она
больше не заставляет меня глотать желтую слизь. Но заставляет меня есть другое. Она говорит:
— Чтобы жить, надо есть! — и она не понимает, что я не
могу.
Она все еще пытается меня накормить. Она постоянно чтото засовывает мне в рот, и я регулярно это выплевываю. То,
что я постоянно задыхаюсь и чувствую себя плохо, доводит ее
до отчаяния. Когда я дрожу от холода, а я всегда дрожу от холода, она хочет, чтобы я поела. У нас постоянная борьба.
— Видишь, тебя всю трясет, это потому, что ты такая худая
и ничего не ешь. Съешь что-нибудь, и согреешься.
Однако это совсем не так. Ем я или нет, мне все равно холодно.
Моя мама выходит из дома, когда еще темно. Если она
приходит с работы домой и уже поздно, она совершенно измучена, и лицо ее абсолютно бледное. Однажды я спросила
бабушку, чем мама занимается весь день.
— Подметает улицы и чистит туалеты, — коротко ответила
она.
Часто мама настолько устает, что на следующее утро с трудом встает с постели. Как и я, она дрожит от холода, хотя и ест.
Моего папы тоже никогда не бывает. Бабушка говорит, что
он работает в строительной бригаде. А потом она молчит и не
отвечает на мои вопросы. Она просто продолжает шить. Дребезжащий звук швейной машинки меня всегда успокаивает.
Однажды какой-то мужчина приводит маму домой среди
дня. По словам врача, она потеряла сознание на работе, у нее
высокая температура. Я показываю ему, насколько хорошо заживает моя рука, но он торопится.
— У тебя нет для нее лекарства? — спрашивает его бабушка.
— Ничего не осталось, — с горечью сказал он. — Ей нужно
быть в тепле и побольше пить.
Я рада, что у моей мамы жар и она должна быть в тепле,
потому что я могу лечь с ней в постель и согреться у ее теплого тела. Я наслаждаюсь жаром маминой горячки. Рядом с ней
жарко, как в духовке, и мне с ней тепло.
Этот день совсем иной. Это особенный день. У меня день рождения. Мне три года. Мои бабушка с дедушкой и Ирена придут к
нам в гости. Я не знаю их. Маминого папу видела я только однажды. Иногда мама мне о нем рассказывала. Но я была тогда очень

Думаю, они меня очень любят. Или это неправда? Все смотрят на меня так тревожно. Они хмурятся и тихо шепчутся между собой. Я могу понять только отрывки сказанного.
— Надо... завтра в шесть утра...
— Депортация...
— ...всего два чемодана... выселение... теплая одежда...
— Одевайтесь тепло! — говорит мама.
Она обнимает Ирену.
— Не уходи, — умоляет она, — ты не должна идти, Ируся!
Ты выглядишь так здорово. Как арийка!
— Нет, — говорит Ирена. Ее лицо похоже на камень. — Я
должна пойти с мамой и папой.

[ 67 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

мала. Это было в его пекарне. Меня положили в корзину для хлеба, и я увидела над собой огромное красное лицо с белой кучерявой бородой. Он смеялся и пах свежим хлебом. В руке он держал
золотую цепочку со светящимися круглыми тикающими часиками, которой он размахивал перед моим носом, и я глазами следила за его движениями. Это мое самое раннее воспоминание.
Теперь я снова вижу его здесь, в гетто. Он кто-то совсем особенный. Сразу видно, что это элегантный мужчина. Все эти люди вокруг нас совершенно не беспокоят его. Они для него как
воздух. На нем темное пальто с меховым воротником, жесткая
шляпа и часы в кармане жилета. Он садится на родительскую
кровать в нашем углу и долго смотрит на меня. Потом вздыхает.
Он, должно быть, заметил, что глаза у меня такие же темные,
как у папы, а не как у Ирены, которая в этот момент входит в
комнату. Какая она красивая! Ее голубые глаза ярко сияют, а
светлые волосы подобны солнечным лучам. На голове у нее голубая шапочка.
Бабушка Анна выглядит строго и серьезно. На ней платье
с глухой застежкой и с белым воротничком, а под подбородком она носит золотую брошь с каким-то лицом. На ушах ее
качаются светящиеся шарики. Седые волосы собраны в пучок, руки скрещены. Она улыбается мне, но я немного отодвигаюсь от нее. Я хочу к моей настоящей бабушке.
Я радуюсь тому, что она с моими родителями возвращается
в комнату. Теперь все здесь. Они поднимают меня высоко и показывают друг другу. Дедушка до сих пор пахнет хлебом и табаком. Ирена обнимает меня, и я прикасаюсь к ее золотистым
волосам. Бабушка Анна достает из сумки сверток. Я сама распаковываю его. Там красивое, мягкое вязанное платье. Оно белое, с круглым воротничком, расшитым крошечными голубыми цветочками. Мама одевает его на меня. Я очень горда и
очень красива в своем новом платье.

[ 68 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Оставь ее здесь! Ей всего шестнадцать! Она блондинка! — умоляет мама бабушку Анну.
Внезапно у нее в глазах появляются слезы. Сломает ли она
бабушке руку?
Бабушка отворачивается и встает.
— Мы должны идти, — тихо говорит она. — Мы отправим
вам сообщение, как только доберемся туда. В деревню.
Дедушка надевает свою жесткую шляпу. Кашляет. Он мне
подмигивает. В его глазах слезы.
Бабушка с дедушкой и Ирена остаются еще на минутку.
Прошло недостаточно времени, чтобы я могла с ними познакомиться. Они уже у дверей. Вижу еще блеск сережек бабушки Анны, небесно-голубую шапочку Ирены.
— Ей всего шестнадцать! — моя мама кричит им вслед.
А потом они выходят в темноту. И уходят из моей жизни.
Я больше никогда их не увижу.
— Я тоже хочу быть блондинкой, как Ирена, — говорю маме. Она кивает головой. У нее снова слезы в глазах. Лучше я
не буду больше говорить. Вечер. Все стоят на кухне вокруг
стола и поют. Эта песня называется Кадиш, это молитва за
умерших. Я не понимаю слов, все они говорят на другом языке, но чувствую безмерную печаль, я вижу остекленевшие, неподвижные глаза. Отчаяние и боль этой песни давят на меня.
В какой-то момент от усталости я засыпаю.
Вдруг меня будят. Берут на руки и несут на кухню. Я чувствую, что они хотят что-то со мной сделать. Ищу глазами бабушку, но ее здесь нет.
На столе стоит миска. В нее наливают отвратительно пахнущую жидкость из зеленой бутылочки. Они держат меня крепко.
Я должна окунуть голову в миску. Я защищаюсь, стону и брыкаюсь. Но мое сопротивление бессмысленно. Вокруг меня столько чужих рук. Руки, которые заставляют меня делать то, что я
не хочу делать. Приходится плотно закрыть веки, зажав их полотенцем и окунуть голову в эту отвратительную жидкость. Она
жжет глаза. А потом они поливают теплой водой мои волосы и
вытирают их насухо. Мои глаза и кожа все еще горят.
Интересно, стоит ли мне плакать, но, наверное, уже слишком поздно. В любом случае, мне все равно нельзя плакать. В
этой переполненной квартире всегда очень шумно. Потом
мама подносит мне зеркало:
— Посмотри, какая ты красивая, — говорит она. — Теперь
ты похожа на Ирену.
А потом она снова плачет.
Я смотрю в зеркало. Я блондинка.
Но мои глаза остались черными.

Нам нужны новые удостоверения личности. Наши не годятся.
— Это бессмысленно, — шепчет папа. — Арийское удостоверение дороже золота.
Всегда одни и те же слова: удостоверение, ариец. Мама объяснила, что это немецкие слова, но не объяснила, что они означают. Но я знаю, что эти две вещи необходимы для выживания.
А у нас их нет. Мама понимает по-немецки. Ненавижу немецкий. На этом языке кричат, и в нем всего несколько слов:
HALT! LOS! SCHNELL! VORWCRTS! KOMM MAL HIER!
AUFSTEHEN! AUFMACHEN! Стой! Давай! Быстро! Вперед!
Иди-ка сюда! Встать! Открыть!
Все эти слова означают одно и то же: страх.
Я смотрю в окно. Всюду стоит мебель. Она блестит от влаги. Уже несколько дней идет дождь. Бабушка говорит, что
сейчас весна.
Сейчас в нашем доме живет еще больше людей. Четверо
человек вместо троих у окна, сказал папа маме. Почему? Все
равно в окна никто не смотрит. Я тоже уже перестала это делать. Теперь это запрещено под угрозой смертной казни.
Сейчас мы граничим с арийской стороной, поэтому мама
сказала мне, что тот, кто откроет окно или посмотрит в него,
будет немцами расстрелян.
В той темной комнате, где мы спим, есть два окна. Моей кроватки с сеткой больше нет. Я сплю с родителями. Так еще и
теплее, хотя в последнее время у меня такое впечатление, что
я не могу дышать, задыхаюсь. Сладковатый запах. Воздух неподвижен и тяжел.
Швейной машинки тоже нет. На том месте у окна, где она
раньше стояла, теперь живут новые люди. Они спят на полу.

[ 69 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Евреи должны сдавать меха — грохочут динамики. Бабушка
держит меня за руку. Мы стоим в длинной очереди на улице и
ждем. Нас охраняют мужчины в сапогах. У бабушки под мышкой густой, коричневый и мягкий меховой воротник маминого пальто, к меху так приятно прикасаться. Надеюсь, мне удастся сохранить красивое красное пальто, хотя оно не такое
теплое, как мех воротника.
На улице холодно. Я дрожу от холода. На улице гора из
пальто, на которую постоянно падают снежинки. Они танцуют в воздухе и покрывают кучу тонким белым слоем.
Я могу оставить себе свое пальтишко.
Когда мы приходим домой, уже почти темно, и я дрожу.
— У нее снова жар, — бормочет бабушка.
Мама берет меня на руки. У нее совершенно красные глаза.

[ 70 ]
ИЛ 3/2023

Я скучаю по ее успокаивающему шуму. Бабушка сейчас шьет
вручную. Ее костистые пальцы подвижны и быстры. Она
шьет людям одежду или чинит ее. Благодаря этому мы имеем
немного хлеба или горсть муки. Мы сидим на темной кухне и
ждем. Как зайцы в норе. Однажды бабушка рассказала мне о
них. Это маленькие мягкие животные с длинными ушами, которые могут очень быстро бегать, если за ними гонятся. И их
чаще всего преследуют. Тогда они быстро бегут в свои норки
в земле и оказываются там в безопасности.
Я бы хотела когда-нибудь увидеть зайца.

Литературный гид Холокост

Теперь я все время слышу новое немецкое слово Aussiedlung1.
Я не знаю, что это значит, и бабушка мне не объясняет. Все постоянно об этом говорят. Когда об этом говорят, я чувствую
страх. Это слово должно означать что-то ужасное.
Своего папу в это время я вижу очень редко, а мама поседела. Если он дома, он старается что-то сунуть мне в рот. Нет
времени ни на что другое. К счастью, у меня есть бабушка.
Они придут за нами ночью и заберут.
Я думаю об этом каждый раз, когда слышу звук шагов на лестнице, хриплый лай собак и мужские крики. В такие моменты я очень быстро становлюсь невидимой. Найдут ли они меня? Мое сердце колотится в темноте. Слишком громко. Они
могут услышать.
Но они меня не найдут. Не в этот раз. Они стучат в дверь.
Кричат: KENNKARTEN!2 Собаки громко и тяжело дышат. Берут толстяка, который так сильно храпит по ночам, и даму,
которая окунала мою голову в таз. И близнецов на верхнем
этаже, которых я иногда видела в подъезде. Хотя я зарылась
под одеяло, как зайчик, и затаила дыхание, я все очень четко
слышу. Плачущую и умоляющую женщину. Протесты стонущего толстого пана, быстрое шарканье ног, пока он поспешно пакует чемодан. Негромкий плач близнецов.
А потом они исчезают. Все кончено, думаю с облегчением,
меня не нашли. Я хочу обнять маму, но она напряжена, скована страхом. Она мертва? Я покусываю ее за плечо.
— А теперь спи, Рома, — шепчет она.
Шепот приглушенный, как будто из какого-то туннеля или
глубокого колодца. У меня не хватает смелости отозваться, я
не могу ни двигаться, ни дышать. Нужно спать, думаю. А потом я снова их слышу. Это еще не кончилось. Они обыскива1. Выселение (нем.).
2. Удостоверение личности! (Нем.)

Я стою с остальными на большой площади и жду.
Не знаю, холодно или жарко. Мне уже все равно. Я в красном пальто, и я взяла с собой чемоданчик. В нем то красивое
вязанное платьишко, которое мне подарили в день рождения. Оно мне уже мало. В чемодане еще пара чулок. Остальное я забыла. У нас не было времени собирать вещи.
Все несут тяжелые чемоданы и узлы. И все в пальто, на головах шапки или шляпки. Похоже, мы собираемся в дорогу.
Но куда мы поедем?
Никто не смеет спрашивать об этом мужчин в сапогах. Они
держат в руках бумаги, сортируют людей. Никто из нас не знает, чего мы ждем и что с нами будет. Это может занять секунду
или час. Или вечность.
Иногда кто-то пытается убежать. И тотчас же оказывается
мертвым. Они вытягивают из толпы группы женщин и детей.
Моя тетя Дзюня тоже там. Вдруг она бежит через площадь, хочет от них сбежать. Стрелы рассекают воздух, и она падает. Рядом со мной. Она потеряла одну туфлю. Несколько человек тащат ее и оставляют на обочине вместе с другими трупами.
Я сжимаю бабушкину руку. Она в ответ быстро сжимает мою.
Это последнее, что я еще чувствую. Мы молчим и не двигаемся с
места. Если кто-то кричит, плачет или шумит, его тоже убивают.
Я не хочу, чтобы в меня стреляли.
Теперь на площадь въезжают грузовики. Как внезапный
порыв ветра, нас охватывает волнение. Многие люди выскакивают, бегут к грузовикам. Других туда загоняют дубинками.
Бабушка держит меня очень крепко.
Людей грузят в большие машины. Мужчины в сапогах набрасываются на них с дубинками, собаки цепляются зубами за
пятки. Некоторые люди в грузовиках защищают свои места
локтями и кулаками. Они очень похожи на тех, кто туда еще
не забрался, но старается это сделать. Есть те, кому это не уда-

[ 71 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

ют следующий дом, потом следующий и еще следующий. Люди кричат, собаки лают, мужчины в сапогах орут. Так продолжается всю ночь.
Серым утром и в полусне я слышу на улице шаги, которые
смешиваются с криками немцев.
LOS! LOS! RAUS! WEITER! SCHNELL! SCHNELL! Давай!
Давай! Наружу! Дальше! Быстро! Быстро!
Куда они все идут? Сколько этих ног, больших и маленьких.
Постепенно топот отдаляется, стихает лай собак, и крики
становятся тише, и, наконец, тишина. Может, они снова придут и тогда заберут меня. Это же еще не закончилось.
Это только начало.

[ 72 ]
ИЛ 3/2023

ется, они падают. Кто-то просто бросает все, кто-то оказывается под тяжелым багажом и тут же погибает. Рядом со мной
лежат трупы, и я вижу, как вокруг белый снег окрашивается в
красный цвет. Или это вовсе не снег, а пыль?
Это уже не важно. Кровь ручьями течет по тротуару. Повсюду растерзанные свертки, чемоданы, сумки, книги в бархатном переплете. Все звуки сливаются в один устрашающий
звук. Я смотрю в мертвые глаза людей, лежащих рядом со
мной. Они как стекло. Широко открыты. Погасли.
И все же они смотрят на меня с такой мольбой.
Я зажмуриваюсь, чтобы не смотреть в глаза этим умершим.
Я снова пытаюсь стать невидимой, и мне это удается.
Сейчас я очень далеко, и меня уже никто не может достать.

Литературный гид Холокост

— Все должны выйти на улицу! — кричат люди. Они хватают
что-то и сбегают по лестнице.
Я хочу бежать за ними, но бабушка не двигается с места. Она
сидит спокойно в своем кресле и шьет. Слышу топот сапог в коридоре, лай собак. Они поднимаются в нашу квартиру. Я умираю от страха. Бабушка встает, хватает меня и толкает под стол.
А потом встает перед этим столом, как будто защищает меня.
Все происходит очень быстро. Дверь открывается. Я вижу
черные блестящие сапоги и маленькие ножки моей бабушки в
серых тапочках, которые изо всех сил упираются в пол, но вдруг
срываются, словно две сухие ветки во время грозы. Я слышу, как
моя бабушка защищается и отчаянно зовет на помощь. Я никогда раньше не слышала, чтобы она кричала. Ее крик — самый
страшный звук, который я услышала тогда и никогда потом. От
него сердце разрывается на части.
Я хочу выбраться из-под стола и
удержать ее, но прямо передо
мной эта черная дышащая собачья пасть с острыми зубами, которая преграждает мне путь к бабушке. С языка на грязный пол
стекают струйки слюны. Вот почему я остаюсь под столом, спрятавшись, как зайчик, зажав уши,
чтобы не слышать крики бабушки, пока они ее вытаскивают и
бросают вниз по лестнице.
Теофила и Сабина, 1933 г.
Через несколько часов мой
папа приходит домой, в это время я все еще сижу под этим
столом. Рядом со мной пустое кресло с цветастой подушкой,

На рассвете по улицам проезжают тяжелые машины.
Приезжает ненадолго Сабина, младшая сестра моей мамы.
— Роминка! — говорит она мне. — Роминка! Ты стала такой
красивой девчонкой!
А я думаю, какая Сабина красивая. Она так мило смеется, у
нее веселые глаза, а не такие грустные, как у моей мамы. Свои
темные волосы она завязала цветастым платочком.
— Как тебе всегда удается так хорошо выглядеть! — с восхищением говорит мама.
Сабина зарабатывает деньги. Она что-то продает.
— У тебя настоящий магазин? — спрашиваю я с любопытством.
Она смеется и стучит по маленькому клетчатому чемодану, который у нее с собой.
— Это мой магазин!
Очень хотела бы посмотреть, что в этом чемодане, но она
не открывает его.
— Только будь осторожна! — тревожно предупреждает ее
мама.
За себя Сабина не боится. Она боится за своего мужа, инженера Краутвирта, он много месяцев назад одним из первых
поехал в лагерь.
— Что с Краутвиртом? Что с ним будет?
Его всегда зовут по фамилии.

[ 73 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

в котором всегда сидела бабушка. Папа ищет меня глазами,
видит меня под столом, видит пустое кресло. Я знаю, что ему
все понятно. Он садится рядом со мной на пол, обеими руками обхватывает голову, молча качается взад и вперед.
Я хочу ему все рассказать, но не могу говорить. Я не могу
выдавить ни звука. Я больше не хочу покидать свое убежище
под столом. Останусь тут навсегда.
Позже вижу, папа сидит на краю кровати, все еще молча
раскачиваясь. Он похож на детей, которых я видела сидящими на бордюрах. Они тоже вот так раскачивались. Домой
приходит мама. Она роняет сумочку, увидев папу. Садится рядом с ним. Они обнимаются, не говоря ни слова.
Я хочу сесть рядом с ними, хочу, чтобы меня кто-то обнял,
но я не могу выбраться из своего укрытия.
За моей спиной, где раньше стояла швейная машинка, ктото плачет.
Я всю ночь провожу под столом. Закрываю глаза, но мои
уши слышат все.
Люди в черных сапогах ходят и забирают все больше и
больше людей.

[ 74 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Я не могу жить без Краутвирта, — шепчет Сабина и кладет голову маме на плечо...
Но тут же снова улыбается, целует меня, обнимает и кружится со мной.
— Роминка! Моя маленькая, милая Роминка! Подожди, если так будет продолжаться, мужчины лягут у твоих ног!
Пока я размышляю о том, что же имеет в виду Сабина, и
не имеет ли она в виду мертвецов, лежавших в снегу рядом со
мной, мама грустно говорит:
— С нее как будто сняли кожу.
Затем она провожает Сабину до двери.
— Осторожно! — говорит мама и целует ее на прощание.
Страх усиливается с каждым днем. И крик. Никто больше
не разговаривает нормально. Либо кричат, либо плачут, либо
шепчутся. Если нам нужно выйти на улицу, мы крадемся, как серые, тщедушные зверята. Они продолжают кого-то забирать и
кого-то убивать. Все говорят о том, кто будет следующим. Следующим может быть любой из нас. Все шепчутся. Передаются
только короткие сообщения, слухи, какие-то предметы, карточки, которые кто-то кому-то отсылает. Моя мама больше не
ходит на работу, прячется дома и присматривает за мной.
Однажды на улице мы видим клетчатый чемодан, принадлежавший Сабине. Он пуст. А потом кто-то приходит к нам и
передает папе золотое кольцо. Часто на кухне появляется какой-то человек и приносит мешочек картошки или пару кочанов капусты, папа за это дает ему это кольцо. Но однажды папа достал кольцо и не отдал его. Он обнял пришедшего и сел
с ним на кровать. Я выползаю из-под стола. У папы лицо белое как мел, и он стал похож на старика. Кольцо лежит на столе. На красном камешке выгравированы какие-то знаки. Я
пытаюсь надеть кольцо папе на палец. Усталый, он позволяет
мне это сделать, рассматривает свою руку с кольцом.
— Красиво, — говорю я.
— Это Бенино кольцо, — отвечает папа. Его голос звучит
так, будто он где-то далеко. — Это кольцо моего брата.
Они забирают детей... их нельзя брать с собой, — шепчет папа. — Надо каким-то образом вынести Рому, пока не поздно.
Я как всегда сижу под столом. И я опять не хочу иметь уши.
Все, что я слышу, меня пугает. Я думаю, зайчата, имеющие такие длинные уши, чувствуют то же самое. Они тоже все слышат.
Взрослые все время разговаривают. О бумагах, документах, удостоверениях, переселениях, транспортах и укрытиях.
Кто поедет? Сначала ты. Сначала я. Или: мы хотим умереть
вместе.

Я стою с мамой посреди людской толпы. Мы ждем. Очень,
очень жарко. Жар солнца я чувствую сквозь красное пальто.
Мои ноги так устали, что я едва могу стоять. Я так хочу пить,
у меня пересохло горло. Но я знаю, что должна стоять. Офи-

[ 75 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я постоянно про себя тихо повторяю эту фразу: мы хотим
умереть вместе. Умереть, умереть, умереть...
Все обдумывают, что им делать с детьми. Как это можно
остановить?
— Целые семьи кончают жизнь самоубийством, они хотят
вместе умереть, — в волнении говорит мама. — Практически
нет никакого яда, почти невозможно достать цианид.
Цианид, тихо говорю про себя. Такое хорошее слово.
— Роман уже не в гетто, — тихо, но твердо говорит папа. —
В стене есть дыра. И теперь она блондинка. Это можно сделать с помощью снотворного.
Беги прочь, говорит мой внутренний голос, у них снова
есть какие-то намерения по отношению к тебе. Сохрани себя!
Спрячься! Быстро!
Но куда мне бежать? В конце концов, я уже в убежище. В
единственном известном мне укрытии. Я знаю, что мне здесь
небезопасно. Но у меня нет выбора. Безопасность не существует.
Потом мне объясняют.
— Кто-нибудь вынесет тебя из гетто, — говорят. — Ты будешь с хорошими людьми и выживешь.
Мне дают что-то выпить и укладывают в чемодан. Я в панике. Я борюсь за свою жизнь, царапаюсь, пинаюсь, бьюсь, кусаюсь. Кричать просто не могу. Губы у меня сухие, как будто они
склеены, а веки тяжелые, как свинец. Я знаю, что задохнусь в
этом чемодане, ведь я уже еле дышу. Я задыхаюсь от страха...
— Она задохнется! — мама отчаянно плачет.
Я слышу ее голос, приглушенный крышкой чемодана. Вокруг меня совершенно темно и тесно. Я не могу пошевелиться. Я не могу дышать. Я в ловушке, задыхаюсь...
Время остановилось. Мое сердце перестало биться. Длится это годы.
И потом чемодан открывается. Свет заливает меня, я моргаю и глубоко вздыхаю. Где я? Я уже мертва?
Мама притягивает меня к себе, обнимает, зацеловывает.
Лицо ее мокрое от слез.
— Я не могу! — то и дело кричит она. — Давид, я просто не
могу этого сделать!
Папа глубоко и тяжело вздыхает. Он кладет голову на руки
и ничего не говорит. Думает.

[ 76 ]
ИЛ 3/2023

церы направили на нас оружие и наблюдают за нами. Один из
них курит сигарету. Он высокий, как дерево, и его волосы
торчат из-под фуражки. Они бледно-русые, глаза голубые, как
небо. Он не улыбается. Зачем ему улыбаться? Потому что перед ним стоит какая-то мерзкая девочка с черными глазами?
Еврейский ребенок! Я бы хотела и дальше пялиться на него,
но боюсь смотреть ему в лицо. Запрещено.
WEITER! LOS! Толпа толкает меня вперед, человека в сапогах я больше не вижу. KENNKARTE! Они контролируют бумаги. Прямо перед нами мужчины в сапогах тянут за собой девушку с младенцем на руках, девушка плачет и кричит, но это
только усугубляет ситуацию. Блондин выхватывает из ее рук
малыша и бросает его на землю. Голова ребенка с глухим звуком ударяется о твердый асфальт.
Мама сильнее сжимает мою руку.
— Не смотри туда! — она шепчет. — Не бойся...
Она всегда так говорит, если сама боится.

Литературный гид Холокост

У нас появился синий лист, и мама на мгновение действительно счастлива. Вечером показывает его папе.
— У нас есть Blauschein1, мы имеем работу! Она повторяет
снова и снова. — Может быть, все будет хорошо!
А потом, как всегда, запихивает мне в рот что-то съестное.
Папа молчит. Размышляет.
Опять на большой площади, здесь полно людей с вещами.
Грузовики снова тут. И мужчины в сапогах на своих больших
машинах тоже. Они выкрикивают свои приказы. Они собирают старых и больных в одно место. Многие из них не могут
нормально работать. Я вижу, как в толпе падает на землю старик на костылях. Они бьют его карабинами по голове, а затем
отбрасывают в сторону, как мешок с мусором.
По-прежнему невыносимо жарко. Мое горло горит, как
огонь. У мамы в кармане синий листок бумаги. Она дрожит.
Садимся на чемоданы. Ждем.
Крики, выстрелы, удары. Кричат. Я хотела бы заткнуть
уши, но это запрещено.
Мы ждем. Проходят часы.
Вдруг рядом со мной появляется мальчик. Он моего роста,
может, чуть выше. На нем слишком большое пальто и шапка,
сползающая ему на глаза.
Он мне улыбается.

1. Рабочее удостоверение (нем.).

У меня перехватывает дыхание. Улыбаться запрещено!
Но я тоже улыбаюсь ему.
Видела ли я когда-то этого мальчика раньше? Он мне кажется таким знакомым.
Да, я его давно знаю. Я знаю его всю свою жизнь. Это мой
друг. Кажется, его зовут Стефус.
Мы должны вести себя очень тихо. Иначе...
В руке у него небольшой камешек. Нам не разрешено двигаться. Но мы играем. Он кладет мне в руку камешек, и я ему его возвращаю. Он мне, я ему, я ему, он мне. Снова и снова. Камень становится влажным и теплым. Он красивый и гладкий. Это наше.
У меня есть друг.
Внезапно Стефус убегает. Он видит, как человек в форме ведет к грузовику его маму. Он бежит к ней. Что-то вдруг плюхается у наших ног. Стефус падает на землю.
Он споткнулся?
Почему он не встает?
Я вижу его ноги. Его очень большие башмаки. Шнурки
развязаны. Наверное, поэтому он споткнулся.
Из его раскрытой ладони выпадает наш камешек, катится
по тротуару, замирает.
Замирает, как Стефус. Почему он не встает?
Узкий красный ручеек вытекает из-под его пальто, это и
есть ответ.
Они его забирают.
— Мама...
— Не смотри туда, деточка, — шепчет она. — Не смотри туда.

[ 77 ]
ИЛ 3/2023

Они снова сидят за столом и разговаривают. Очень тихо. Никто не должен этого слышать. А я сижу в своем укрытии и
прислушиваюсь.
— Лигоцкая... — бормочет мама. — Может ли ребенок это
запомнить? L-I-G-O-C-K-A... Надо, чтобы она запомнила это
имя... Наша жизнь может зависеть от этого...
Все-таки меня зовут Либлинг. Я не хочу, чтобы меня называли иначе. Меня зовут Либлинг и сейчас...
— Лигоцкая... — снова шепчет мама. Она вздыхает и шмыгает
носом. — Сколько ты заплатил за это? — спрашивает она позже.
Я украдкой выглядываю из-под стола. Мама подозрительно оглядывается. Но люди в комнате не обращают на нее вни-

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— У меня есть удостоверения, — шепчет папа с гордостью. —
Настоящие, украденные, арийские удостоверения личности.
Теперь тебя зовут Лигоцкая, моя дорогая. И еще я знаю, где
можно укрыться, очень хорошее место.

[ 78 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

мания. У них достаточно собственных забот. Одна из женщин моет голову в углу. Двое других о чем-то спорят. Худой
мужчина с бородой сидит на стуле и неподвижно смотрит в
пространство.
Папа пожимает плечами.
— Почти все, что у нас было, — с горечью говорит он.
Он гладит маму по голове. Ее голова на папином плече,
глаза закрыты.
— Я не хочу, чтобы меня называли Лигоцкая! — громко говорю я. — Моя фамилия Либлинг, как и у вас!
Они вытаскивают меня из моего укрытия и начинают мне
объяснять. Они репетируют со мной мое новое имя, пока я не
устаю. Я снова заползаю под стол.
Они долго разговаривают, но я ничего не слышу.
Я сижу под столом и думаю о Стефусе.
Мы все еще чего-то ждем. Ждем день и ночь. Никто не знает,
что будет завтра. Нас сортируют, постоянно сортируют как
какой-то товар. Нас окружают, улицу за улицей, дом за домом.
Старики теперь тоже красят волосы, чтобы выглядеть моложе и не попасть в транспорт. Чтобы быть еще нужными. Но
молодость тоже ничего не гарантирует. Нет никаких гарантий вообще. Никто не имеет никаких прав. Сверяются по бумагам, выбор делается по неизвестным нам правилам. Иногда это женщины, иногда мужчины, иногда помоложе, иногда
постарше. Страх парализует нас, потому что каждое движение, каждое слово может быть не тем. Все запрещено, и все
мы никогда не можем быть уверены, что не делаем что-то еще
более запретное и с какой стороны прилетит пуля. Мы стараемся выглядеть как камни, как стены. Мы пытаемся перестать
существовать. Мы стараемся никогда не разжимать руку, которую мы сжимаем. Если ее отпустить, то мы можем ее потерять. Люди уходят и уже не возвращаются. Только привыкнешь к лицу, как оно уже исчезло.
Нет моего папы. Где он?
— В Плашуве, — сухо говорит мама.
Она стоит у плиты и ищет лук, который был в кармане ее
фартука. Я видела, как худая женщина вынимала его оттуда,
но я ничего не говорю. Я рада, что мне не нужно ничего есть,
потому что у мамы нет лука. Плашув... Я знаю это слово. Я
знаю, что это название лагеря. Людей сажают на грузовики и
увозят туда. Так говорят люди. Я сама это слышала.
Мама тихо ругается.
— Эти бандиты! Они воруют у меня последнюю мелочь!
Они крадут у меня одежду!

С тех пор как бабушка исчезла, нам почти нечего надеть.
Мои вещи сношены или малы. Почти все красивые мамины
наряды украли.
— Папа вернется? — Я знаю, что мне не следует спрашивать, но мне нужно это знать.
Мама не отвечает.

[ 79 ]
ИЛ 3/2023

Мы стоим в небольшом магазине. Здесь есть другие люди. У
всех чемоданы и сумки. Как всегда. В этом нет ничего нового.
Но весь этот магазин — что-то совсем новое. Я никогда
раньше не видела такого магазина. Я смотрю вверх. На полках щетки, бутылки и ведра. И краски, краски везде. Все красочно! Вокруг огромные ящики с цветным порошком, вокруг — цветной снег. Темно-красный, зеленый, серебристый,
небесно-голубой...
Я окунаю палец в сияющий золотой порошок и пачкаю лицо. Мама отрывает мою руку от щеки.
Пищу: “Нет!”
Она притягивает меня к себе, крепко держит. Я чувствую,
как ее тело дрожит.
Стена магазина состоит из множества ящиков разных размеров. За прилавком стоит невысокий толстый мужчина. Он
открывает большой нижний ящик и наклоняется. Он такой
толстый, что выглядит забавно. Там, где был ящик, теперь

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Она одевает мне красное пальто, приседает передо мной и
тщательно его застегивает. Ее руки дрожат.
— Давай, — говорит она, — возьми свой чемодан. Мы идем.
Мой внутренний голос предупреждает меня, но у меня не
хватает смелости спросить маму, что она намерена делать.
Она берет чемодан, под мышкой у нее огромный сверток.
— Скорее, — говорит она, когда мы по темной лестнице
проходим мимо вонючего туалета. Затыкаю нос, тороплюсь,
спотыкаюсь. Мама хватает меня за запястье, тянет за собой.
По улице ходят мужчины в сапогах. Они разговаривают,
смеются.
— Быстрее!
Проходим мимо. Они поглощены разговором, не обращают на нас внимания. Я чувствую, как железная мамина хватка
на моем запястье немного ослабла.
Мы сворачиваем на небольшую улочку и выходим во двор.
На балконе на веревке развевается белье. На мокром асфальте сидят воркующие голуби.
— Сюда!
Мама тянет меня к двери.

[ 80 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

черная дыра. — Давай вниз! — говорит мужчина. Он кричит
эту фразу шепотом.
Люди со своими сумками и чемоданами прыгают в черную
дыру.
Теперь моя очередь прыгать. Я не хочу! В ужасе отбегаю.
Обнимаю маму. Держусь крепко. Я не хочу!
— Сначала ты! — Мужчина кричит раздраженно на мою маму. — Быстро, быстро!
Я не хочу отпускать ее, но одна рука меня хватает, другая
зажимает мне рот.
Моя мама исчезает в черной дыре. Я защищаюсь изо всех
сил, сражаюсь, отчаянно отбиваюсь. Я не могу дышать. Голуби так громко воркуют...
Меня отпускают, и кто-то сильно толкает.
Я падаю.
Я падаю в черную дыру.
Вокруг совсем темно. Черная ночь. Я лежу на влажной
гнилой соломе, которая прилипает к рукам, к лицу. Вонь.
Здесь есть другие люди, из магазина. Незнакомцы, которых я
не знаю.
Моя мама тоже здесь, она меня обнимает. Засовывает мне
в рот сухарик. Он влажный и липкий. Я выплевываю, начинаю стонать.
— Тише! — кто-то яростно шипит.
Мама быстро прикрывает мне рот рукой.
Постепенно мои глаза привыкают к темноте, и я могу различить контуры людей, погребенных здесь. Они шепчутся,
вздыхают и стонут.
Высоко в стене светится крошечное зарешеченное окошко с грязным стеклом, сквозь которое время от времени можно увидеть очертания бегущих ног. Я слышу стук и воркование голубей. Воркование, воркование, грру... грру...
Холодно. Я дрожу. Хотела бы я снова оказаться под кухонным столом. Через некоторое время я решаю осмотреться,
выяснить, где же мы. Встаю с маминых колен и ползу по влажной соломе.
Обнаруживаю что-то в одном из углов. Это что-то холодное и тяжелое. Я чувствую это. У него живот, шея... он похож... на твердое человеческое тело, похожее на труп! Пальцы проваливаются в мокрую дыру и оттуда вылезают черви! Я
пугаюсь, меня охватывает паника.
Я кричу.
Впервые в жизни я кричу изо всех сил. Это был последний
крик в моей жизни. На меня набрасываются руки, множество
рук, похожих на щупальца осьминога. Они хватают меня за ру-

ки и за ноги. Они держат крепко. Они зажимают мне рот. Они
хотят меня задушить! Я уже не могу дышать, начинаю терять
сознание, больше не могу защищаться от этих рук. Слабею.
Словно сквозь дымку я слышу умоляющий голос мамы, она
шепотом кричит:
— Оставьте ее, умоляю вас, оставьте ее! Она никогда больше не будет кричать, клянусь, она никогда больше не закричит. Больше никогда! Пожалуйста, оставьте ее в покое!
Мама отрывает от меня руки, закрывающие мне рот. Их
хватка ослабевает. Наконец они меня бросают. Я задыхаюсь,
задыхаюсь, плююсь, дышу. Жива.
Снаружи мертвая тишина. Только голуби воркуют.
Потом мама показывает мне этот труп.
— Это всего лишь манекен одного старого портного, — яростно шепчет она. — Видишь? Сломанный манекен. Не бойся.
Она всегда так говорит, если сама боится.

[ 81 ]
ИЛ 3/2023

Сверху слышны крики, выстрелы, лай собак, отголоски облавы. Люди стучат в люк подвала. Это голоса, известные нам тут
внизу. Бьются и просят:
— Мы знаем, что вы там! — они плачут. — Впустите нас,
впустите! Помогите!
Мы молчим, не двигаемся. Мы не имеем права пускать их
сюда. Они стонут и умоляют. Они плачут. Рыдания со всех
сторон, кто-то воет.
— Сжалься! Сара, впусти нас! Это я, твоя сестра Рахиль! Это
я, Юзек! Твой Юзек! Откройте нам! Спаси нас! Это я, Роза!
Я затыкаю уши.
Через некоторое время все успокаивается. Только голуби
воркуют.
Я слышу, как рядом со мной тихо плачут незнакомцы.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Проходят часы. Может, месяцы. Когда вы живете в темноте,
время останавливается. Я не знаю, надолго ли мы застряли в
этой темной дыре, и никогда не узнаю. Мама наливает мне
чашку сладкого чая с молоком, который называется баварским чаем. На вкус он отвратительный. Я выплевываю.
Мужчина протягивает моей маме бутылочку. Прежде чем
я успеваю защититься, мне в рот вливают жидкость. Она теплая и обжигает мой язык.
— В этом чае водка, — шепчет мужчина.
Водка омерзительна, но действует на меня хорошо. По моему телу разливается тепло. Все становится немного размытым, даже мой страх. Мое тело на некоторое время расслабляется.

[ 82 ]
ИЛ 3/2023

— Моя сестра, моя младшая сестричка, — постанывает
женский голос. — Роза, Роза...
Все разговаривают встревоженно, перешептываются.
— Это была моя мама, — плачут они. — Это был мой брат,
мой друг, теперь они умрут, — рыдают все. — Почему мы их не
впустили?
— Здесь нет места для всех, — шепчет мама. — Мы бы задохнулись. Они нашли бы нас. Если бы кто-то их впустил, на него напали бы другие.
Некоторое время спустя, держась за руку мамы, почти ослепшая от темноты, я выхожу из укрытия в подвале в ледяной серый день. Середина марта 1943 года. Мне четыре года.
Улицы пусты, дома пусты. Мертвые молчат.
На тротуаре много сломанных чемоданов, свертков, головных уборов и сумочек. Следы крови на сером растоптанном снегу.
Работает команда, наводящая порядок, молча очищаются
улицы, чемоданы бросаются на тележку, сметается в одну кучу окровавленный снег.
Я больше не знаю, где я, кто я...
— Теперь тебя зовут Рома Лигоцкая, — шепчет мне на ухо
мама. — Не забывай об этом, никогда не забывай, что бы ни случилось!
Мужчины из команды незаметно пропускают нас. Вдруг меня сажают на тележку, между чемоданами, накрывают одеялом.
Гремят ведра. Колеса повозки подпрыгивают по булыжникам.
Я слышу шарканье метел, подметающих окровавленный снег.
Мы минуем главные ворота и оказываемся в другом, уже
арийском мире.
Позади нас находится почти полностью опустошенное
гетто.
Мне кажется, что с этого момента я перестала быть ребенком.

Литературный гид Холокост

2
Город огромный, чужой и пугающий. Мокрый снег идет и
идет. Я еще никогда не видела одновременно так много домов, так много улиц и так много трамваев. Но я ощущаю, что
здесь все проникнуто чувством уныния и стоит полная тишина. Очень мало людей. Все они спешат. Мы с мамой идем по
улице, дрожа от холода. В руках у нас чемоданы, наши арийские удостоверения личности с чужими именами находятся в
маминой сумке, оглушительно бьются наши сердца.

[ 83 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Мама спешит. Мне кажется, что мы идем очень быстро. Я
то и дело спотыкаюсь. На нас никто не обращает внимания.
Высокая женщина со светлыми волосами и маленькая блондиночка в красном пальтишке — ничего особенного. Наш багаж тоже вряд ли вызывает подозрения. Идет война. Переезжают многие.
Мама не говорит ни слова. Я чувствую, что она очень нервничает, нас очень смущает огромное количество улиц и яркий свет. Но она знает, где мы находимся. Мы выбираем маленькие улочки.
Мама идет уверенно. Ее шаги ускоряются. Она испугана. Я
знаю, что она ищет дом. Она хочет найти адрес, где мы будем
в безопасности. Она хочет найти наше новое убежище.
Останавливаемся, оглядываемся, тяжело дышим. Я сжимаю
ее руку и чувствую, что ее страх растет. Она сбилась с пути.
Мужчина, открывающий магазин напротив, смотрит на
нас подозрительно.
Надо идти дальше.
Опять вперед, мама тащит меня за собой. Я усталая и слабая, но пожаловаться не могу.
Она снова останавливается, нервно оглядывается. Никто
за нами не гонится, никто нас не догоняет.
Или догоняет?
Мама задрожала. За нами по булыжникам грохочут шаги,
они приближаются.
Но это просто старуха, несущая мешок с углем. Ее голова
опущена, она прошлепала мимо, не взглянув на нас.
Мама снова останавливается. Мы стоим. Или, может
быть, она слишком устала и не может идти?
— Сюда, — твердо говорит она. Я чувствую ее облегчение.
Она явно знает, где мы сейчас находимся. Идем по длинной
улице. В ее конце каменная ограда. За ней — двор с большими
старыми домами.
— Вот тут, — шепчет мама. — Подожди!
Эта улица никогда не кончится, но другого варианта нет.
Если даже это продлится вечность, мы должны это делать.
Наконец-то мы пришли...
Внезапно из тени ворот выходит мужчина. Его золотые пуговицы светятся. Черные сапоги сияют. У него черные усы и
маленькие пронзительные глаза.
— Стоп! — грубо говорит он по-польски маме. — Полиция!
Документы, пожалуйста!
Я почувствовала, что мама вздрогнула, как от укола булавкой. Она отпускает мою руку, ставит чемодан, хватает воздух
ртом, что-то ищет в сумочке.

[ 84 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Пожалуйста, — говорит она дрожащим голосом и протягивает ему наши новые бумаги.
Он берет их, листает, переводит взгляд с фотографии на
маму, затем смотрит на меня и снова на фотографию.
— ЛИГОЦКАЯ... — медленно произносит он и кусает
усы. — Вы арийка?
Мама молча кивает и тут же опускает голову.
На лице мужчины появляется ухмылка, его усы подергиваются.
— Ты врешь! — кричит. — Вы еврейки! Я знаю вас. Я знаю о вас
все. Вы не первые, кто сюда приходят. Я отвезу вас в тюрьму...
Я не знаю, что такое тюрьма, но по поведению мамы понимаю, что это означает смерть. Мы попали в ловушку.
Мама дрожит всем телом, снова роется в сумочке.
— Пожалуйста, — умоляет она его и кладет ему в руку что-то
золотое, — пожалуйста, отпустите... этого ребенка и меня...
Он берет колечко, внимательно рассматривает его, прикусывает большими желтыми зубами. Потом кладет в карман.
— Хорошо... — бурчит. Но потом его усы снова дергаются.
Улыбается. — Ты думаешь, что можешь меня подкупить, грязная
еврейская сука! Я отведу вас туда, где вы должны быть! В тюрьму!
— Подождите... — умоляет мама. Ее лицо белое как мел.
Она снова роется в сумочке, снова что-то сует ему в руку. —
Возьмите, пожалуйста,... это все, что у меня есть... отпустите,
я вас умоляю...
Мужчина берет кольцо, смотрит на маму, он наслаждается
ее страхом. Ждем.
— Ты лжешь. У тебя есть еще что-то. Отдавай или...
Торг продолжается. Мама дрожит, плачет, достает из сумочки украшения. Он берет все и хочет еще большего. У него
красное лицо, и он потеет.
Я так измучена, так страшно измучена. Я встаю на колени
на холодную землю рядом с мамой. Все уже не важно. Я хочу
спать, перед глазами все расплывается...
Золотые колечки выпадают из рук мамы, блестят на булыжниках, бриллианты сияют в сточной канаве.
Я вижу блеск камней, мокрый снег, который бесшумно падает и падает, снова и снова. Мой внутренний голос будит меня. Внезапно я понимаю, что мама говорит из последних сил,
что она больше не может с собой справиться, она сдалась.
Я должна спасти ее! Я должна спасти нас обоих!
Я обнимаю сапоги мужчины.
— Возьмите это все! — прошу его. — Отпустите нас! Пожалуйста, что вам от того, что нас убьют? Они нас убьют! Позвольте нам уйти... пожалуйста...

Мы уже бежим. Это гонка
со временем. Неумолимо
приближается
комендантский час. До наступления сумерек нам нужно
покинуть улицу, иначе
расстреляют, даже если
вы нееврей.
Проходит еще четверть часа, полчаса, и
Так отмечались квартиры арийцев
еще час, и тут бьют часы
церкви Богоматери. Мама вздрагивает.
Мы бежим и бежим. Поднимаемся по лестницам вверх и
спускаемся вниз. Стучимся в дверь, звоним в звонок. Просим
и просим.
— На одну ночь...
— Я дальняя родственница из деревни...
— Мы знакомы со школы, я ее подружка...
— Наши родители дружили, я с дочкой...
Мама продолжает придумывать новые истории, отчаянно
пытаясь вспомнить адреса, которые она знала раньше. Вспоминает знакомых, неевреев, которые могли бы нам помочь.
Школьные друзья, бывшие горничные...
Везде перед нашим носом закрывают двери.
Мы бежим дальше и дальше.
По улицам и переулкам. По площадям и дворам. Вверх по
лестнице и вниз по лестнице.
Мои ноги тяжелые, как свинец. Я так устала, что каждый
шаг делаю с трудом. Теперь мной движет только страх. Скоро
наступит комендантский час...
Снова раздается звук горна. Мама так устала, что перестала дрожать.
Мы продолжаем бежать.
Но мы замедляем шаги. У нас больше нет сил.
На скамейке в парке мы позволяем себе небольшой отдых.
Мама достает из кармана старый кусок бисквита. У сухарика
запах подвала. Я отрицательно качаю головой.
— Куда мы пойдем? — шепчу я, совсем потерянная.

[ 85 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

По моим щекам текут слезы. Он смотрит на меня. Он смотрит в мои темные глаза. Наконец, он устало делает движение
рукой:
— А-а, идите. Только быстро, пока я не передумал...
Мы бежим. Чувствую, как за моей спиной полицейский наклоняется и собирает украшения в сточной канаве.

[ 86 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

И тут ее взгляд падает на окно подвала в доме напротив.
Оно едва прикрыто.
— Идем!
Мама смотрит по сторонам, улица совершенно пуста. Тянет меня к окну. Я понимаю, что должна пролезть в него. Я не
хочу! Я стону. Мама вздыхает.
— Так, я пойду первой...
Она наклоняется, открывает окно, просовывает ногу в открытую щель и внезапно приглушенно вскрикивает. Осторожно вытаскивает ногу. Она порезалась железным крюком,
и из раны сочится кровь.
Что теперь? Она обвязывает ногу платком. На платке медленно проступает кровь. Ей должно быть больно, ей тяжело
идти, она хромает.
Между тем темнеет. Мама останавливается, смотрит на
башни костелов, ищет часы.
— Еще один час...
Вздыхает.
— Мне нужен врач, — шепчет она. — Я не могу дальше идти
из-за ноги.
Доктор Грошек, мама читает надпись на латунной табличке одной из дверей. Смешное имя. Нам открывает сам доктор. Он видит окровавленный платок на ноге мамы.
— Пожалуйста, войдите.
Он ведет нас в кабинет. Вижу клетку с канарейками. На
стене часы. Мама нервно поглядывает в его сторону, пока
врач осматривает ногу.
— Что случилось? — Он вопросительно смотрит на маму
сквозь очки в золотой оправе.
Мама не отвечает. Врач накладывает повязку и моет руки.
— Все не так плохо, пани Теофила. Рана вот-вот перестанет кровоточить...
Мама, которая сидела в кресле согнувшись, от удивления
выпрямляется.
Врач смотрит ей в глаза.
— Вас зовут Теофила, да? Теофила Абрахамер? Несколько
лет назад я прооперировал вашего брата Якуба. Камни в
желчном пузыре. Помните? Вы часто навещали его...
Он вытирает руки, аккуратно вешает полотенце и садится.
Мама, которая только что была совершенно бледной, теперь краснеет. Она говорит врачу резко и решительно:
— Помогите нам... пожалуйста... спрячьте нас только на одну ночь... скоро наступит комендантский час...
Доктор молчит мгновение, испытующе глядя на нее. Он
размышляет.

[ 87 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Подождите, пани, — мягко говорит он, — подождите...
Его взгляд с мамы перемещается на часы, а потом на меня.
Вдруг он резко встает.
— У меня жена и дети, вы меня понимаете? Вы понимаете
меня? Пожалуйста, уходите.
Мы снова стоим на улице. Мама опустошена, ошеломлена.
Часы на башне бьют много раз, и небо уже темно-синее.
— Всего полчаса... но она должна жить где-то здесь... она
работала у моих родителей на кухне... ее звали Иоанна...
Наконец оказываемся в темном помещении, тяжелые деревянные двери с грохотом закрываются за нами. В подъезде
уже надо включать свет. Сквозь коридорное окошко вижу: на
улице горят газовые фонари.
Я чувствую, как мое сердце бьется где-то в горле.
Мы тяжело поднимаемся по деревянным ступеням. Они
скрипят и потрескивают. Первый этаж, второй этаж...
Останавливаемся перед дверью с латунной табличкой.
— Кирник... не здесь? — шепчет полная сомнений мама.
Нажимает на золотой колокольчик.
Мы слышим шаги. Дверь отворяется.
Перед нами стоит ангел. Ангел со светлыми волосами.
На ангеле платье в горошек, излучающее тепло и сердечность. Ангел прекрасный, яркий, как солнце, золотистая блондинка, даже красивее Ирены...
— Мануэла, — кричит резкий голос из глубины квартиры, — закрой дверь сейчас же! Мы никого не впускаем!
Но ангел не отвечает. Дружелюбные голубые глаза смотрят на меня.
— Ну, заходи, милая Клубничка, — говорит ангел.
Нам не нужно повторять это дважды.
Мы в безопасности?
— Ненадолго, — слышу я голос ангела. — Только на эту ночь.
Пожалуйста... посмотри на малышку. Эта Клубничка... она так
устала, дрожит от холода, она голодна...
Другая дама недовольно смотрит на меня. У нее крючковатый нос, морщины на лбу и суровое лицо. Ее темные волосы
завязаны в узел на затылке.
Мама вежливо обращается к ней:
— Пани Кирник.
— Ни за что, никаких посторонних, — говорит пани Кирник и
сжимает тонкие губы. — Как будто нам забот не хватает.
Мне не нравится госпожа Кирник. Я ее боюсь. Мне сложно
представить, что она могла бы быть мамой светловолосого ангела!
— Хелена! — властный, тонкий, но сильный голос из глубины
квартиры.

[ 88 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Мы стоим у входной двери. Я не вижу, кому принадлежит
этот голос. Он слышится как будто из маленькой комнаты в
конце коридора, дверь в комнату закрыта. Голос звучит так,
будто человек не допускает возражений.
Госпожа Кирник подчиняется, поворачивается, идет по
коридору быстрым тяжелым шагом и исчезает в комнате.
Я слышу приглушенный разговор. Мама обнимает меня за
плечи. Она испугана. Светловолосый ангел улыбается мне.
Пани Кирник возвращается. Ее лицо выглядит еще темнее, чем раньше. Создается впечатление, что она потерпела
неудачу.
— Хорошо, — говорит она, не глядя на нас, — но только на
одну ночь! Мануэла, отведи их в подвал.
Подвал темный и сырой, как в той черной дыре, в которой мы прятались. В углу гора угля и прислоненный к стене
каркас кровати. Мануэла вытаскивает из-под него старый матрас и дает нам одеяло. На прощание она кладет мне в руку
что-то мягкое. Это кусок пирога.
— Я вернусь завтра утром, — шепчет она мне. Потом быстро уходит и оставляет нас одних.
Мама тяжело вздыхает, укладывает меня на матрас, прикрывает. Усталая, она свернулась калачиком рядом со мной.
“Mazeѓ tow, mazeѓ tow...” — мурлычет она в полусне. Она настолько устала, что сразу же засыпает.
А я нервничаю, не могу заснуть. Лежу в темноте, сжимая
липкие влажные крошки пирога в кулаке, и думаю о Мануэле.
Разбудил нас громкий щелчок. Мы вскакиваем с постели,
напуганные до смерти. Нас обнаружили!
Но это всего лишь дверь в подвал, за нами пришла Мануэла.
— Быстро! — шепчет она. — Уже светло, пойдемте со мной
наверх в квартиру. Нехорошо, если соседи вас здесь найдут!
Протираем глаза, берем чемоданы, идем за ней, спотыкаясь, по лестнице на второй этаж, в квартиру. Мануэла закрывает дверь и вздыхает с облегчением. Никто нас не видел.
— Пошли сначала на кухню, вам нужно выпить чего-то теплого, — говорит она и берет меня за руку. — Ну как, Клубничка, тебе удалось заснуть?
Я молча кивнула. До сих пор не могу понять, что это не
сон, а правда. Мой светловолосый ангел существует и, как и
вчера, зовет меня Клубничкой!
Кухня большая и светлая — совсем не как кухня в гетто. На
стене висят сияющие кастрюли и сковородки. Большой круглый деревянный стол, чистый, на белых стульях разноцветные подушки, в большой изразцовой печи потрескивает

[ 89 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

огонь. Здесь тепло и уютно. Особенно мне нравится пол с
черно-белым узором.
Мы можем сесть, и Мануэла приносит нам горячий чай,
хлеб и мармелад. Мама бросает на меня короткий суровый
взгляд, который означает “Ешь!”. Я вежливо жую кусок хлеба.
Я ем только потому, что ОНА мне его дала, я даже выпиваю
несколько глотков чая.
Мануэла разговаривает с мамой. Похоже, что пани Кирник
нет в квартире, к моему облегчению. Может, она здесь не живет
и мы сможем пожить в этом доме некоторое время? Мне очень
нравится эта идея, я болтаю ногами и любуюсь золотыми волосами Мануэлы, которые сияют под светом лампы, а потом
дверь внезапно открывается. Я в ужасе подпрыгиваю.
В дверях стоит маленькая фигурка с длинными седыми волосами. На ней белый халат, и она могла бы быть страшным привидением, если бы не была так похожа на мою бабушку. Такая же
твердость в глазах. Такое же дружелюбное лицо. Но она не такая
худая и не такая миниатюрная и сутулая, как моя бабушка...
И голос у нее совсем другой. Яркий и властный. Это тот
же голос, что вчера раздался из дальней комнаты.
— Мануэла!
Мануэла — она сидит спиной к двери — оборачивается.
— Да, бабушка?
Значит, перед нами стоит ее бабушка. Я вспоминаю свою
бабушку, я больше не могу есть и кладу кусок надкушенного
хлеба обратно на тарелку. “Ешь!” — говорит взгляд мамы. Она
молча сидит рядом с Мануэлой, размешивает чай, не смеет
сказать ни слова.
— Это твоя кузина из Жешува, Мануэла, — говорит бабушка резким голосом, не терпящим возражения, — и это, — она
смотрит прямо в мои темные глаза, — это ее маленькая дочь.
Они нас навещают. На неопределенный срок... муж твоей кузины умер... прими решение, лучше всего сделать так. В любом случае они могут остаться. Готов, наконец, мой чай?
С этими словами она, полная достоинства, выходит из кухни. Мы смотрим ей вслед, обомлев.
Мануэла наливает чай из чайника в чашку и ставит ее на
поднос.
— Раз бабушка высказала свое мнение, вопрос решен, — весело говорит она. — Никто в этом доме не осмелится ей перечить, и даже моя мама.
Она подмигивает мне и выходит из кухни с подносом, чтобы отнести бабушке чай.
Пани Кирник от решения бабушки не в восторге. Она приходит с работы поздно и, когда видит нас на кухне, не гово-

[ 90 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

рит ни слова. Она молча вынимает из своей большой сумки
завернутые в газеты овощи и начинает их чистить. Мама
вскакивает, чтобы помочь ей. Пани Кирник, не говоря ни
слова, сует ей нож.
Я смотрю на Мануэлу. Она улыбается.
— Если хочешь, можешь посмотреть альбом, — говорит
она.
Мое лицо светится счастьем. Я никогда в жизни не видела
ничего прекраснее альбома Мануэлы. Блестящие, красочные, шелестящие бумажки самых изумительных цветов, среди них даже серебряные и золотые.
— Это фантики от леденцов и шоколадок, — объясняет она
мне. — Я их собираю. Понюхай!
Она держит альбом перед моим носом, он пахнет сладко и
чем-то таким, что мне незнакомо, что красиво называется
ШОКОЛАД. Это слово звучит странно и загадочно. Это то,
что вызывает тоску.
Мануэла показывает мне всю квартиру. Она огромная, с
блестящим паркетом и запахом полироли. Сама Мануэла пахнет фиалками.
Гостиная — самая красивая комната. На полу ковер, похожий на цветущий луг. У стены — тяжелый темный буфет с
цветными стаканами и тарелками из настоящего тонкого
фарфора. Мануэла говорит, что мне нельзя к ним прикасаться. Тут стоит ваза, почти такая же большая, как я, и диван из
синего бархата с множеством вышитых подушек.
На диване стоят симпатичные фигурки. Две из них с длинными волосами и в элегантных кружевных платьях. У них голубые стеклянные глаза и длинные ресницы. У третьей — короткие темные волосы, блузка и зеленые брюки. Это мальчик.
Я смотрю на них.
— Что это? — спрашиваю Мануэлу хриплым от волнения
голосом.
Она смеется.
— Ты, Клубничка, куклу никогда не видела? — Она берет
фигурки и по одной передает их мне. — Это Ева, это Виолетта, а это Яцек. Они тебе нравятся?
Я так взволнована, что дрожу, не могу выговорить ни слова. Мануэла видит мое лицо, смеется и забирает кукол.
— Возможно, когда-нибудь, если ты будешь действительно
послушна, я позволю тебе поиграть с ними, — говорит она и
осторожно кладет Еву, Виолетту и Яцека между подушками.
Я молча опускаю голову. Мое сердце почти разрывается
от тоски по этим куклам, но я знаю, что они не принадлежат
мне и что я не имею права их трогать.

Еще есть комната бабушки Мануэлы. Она мне ее показывает. На стене над кроватью висит красивый большой ковер с
рисунком из цветов.

Проходят дни и недели, а мы все еще живем в семье Кирник.
Я счастлива быть рядом с Мануэлой. Всякий раз, если она со
мной, я чувствую веяние другого, чарующего и полного блеска мира, которого не знаю и в котором нуждаюсь.
Это наш с Мануэлой мир. Мама не принадлежит к нему. В
нем нет беспокойства и неприятностей, и нет смерти и страданий. В нем нет страха.
В то же время я очень хорошо знаю, что мне нечего искать
в этом мире, что с моими темными глазами и крашеными
светлыми волосами я не имею права принадлежать этому миру. Искушение убаюкивать себя в этой большой, светлой
квартире чувством безопасности велико, но поддаться ему невозможно.

[ 91 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Она всегда лежит, — объясняет
Мануэла, — может, она просто спит,
мы не хотим ее беспокоить.
Дверь ее комнаты приоткрыта,
поэтому, проходя мимо, я смотрю
на бабушку — ее голова покоится на
множестве подушек, она в очках и
раскладывает карты.
— Вы можете спать у бабушки, —
говорит Мануэла. Я рада, потому
что была уверена, что нам придется
на ночь возвращаться в подвал.
Еще есть великолепная комната
со сверкающей плиткой, Мануэла
называет ее ванной:
Рома с Мануэлой Кирник,
1943 г.
— Залейте ее горячей водой и
сядьте в нее.
Такое предложение пугает.
Есть еще комната, которую Мануэла делит со своей матерью. Эта комната пахнет фиалками.
На высоких окнах розовые шторы, на широкой двуспальной кровати розовое покрывало. У стены низкий столик, обшитый розовой оборкой, а на нем большое круглое зеркало.
На столике бутылки, бутылочки и банки.
Я сразу понимаю, что с сегодняшнего дня мой любимый
цвет — розовый.
Мануэла берет меня за руку, и мы вместе идем на кухню.

[ 92 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Нет чувства безопасности.
Я часами смотрю в окно на улицу, где играют дети.
Мне хочется к ним.
Но это запрещено. По улице проезжает грузовик, и хриплый голос из динамиков: ЗАПРЕЩЕНО...
Мануэла рассказывает, что они вытаскивают людей из
трамваев, берут в заложники или просто убивают. Говорит
возмущенно о том, что многих расстреливают прямо на улице. Так много людей снова погибло из-за того, что где-то были найдены листовки. Не знаю, что такое листовки, но рассказы Мануэлы меня совершенно не удивляют. В конце
концов, убийство людей — обычное дело. Почему это ее возмущает?
Я также знаю, что офицеры обыскивают квартиры, чтобы
обнаружить тех, кто спрятался, как мы. Я знаю, что меня никто не должен ни видеть, ни слышать, что я не должна привлекать к себе внимание, что мне нельзя покидать квартиру
ни при каких обстоятельствах. Соседи уже говорят: “А эта ваша сестра уже довольно долго живет у вас? У этой девочки такие темные глаза... Как это случилось, вы же все блондинки?”
Ни на секунду не забываю, что наш новый мир не настоящий, а только как бы взаймы. Нас спрятали, но нас могут найти и расстрелять в любой момент. Мануэла, бабушка, пани
Кирник и ее сын, молодой Дудек, также рискуют жизнью.
Обо всем этом я знаю от госпожи Кирник, которая не перестает подчеркивать этот факт. Она часами стоит на кухне с
мамой, печет, а потом продает печенье. Таким образом, у нас
будет немного больше денег на жизнь.
Сегодня с раннего утра делают джем из роз. Для этого свежие лепестки цветов растирают с сахаром до образования розовой массы. От этой работы на пальцах появляются волдыри. Затем этим джемом украшают золотисто-желтые
пончики. Горы пончиков выглядят красиво, они прекрасно
пахнут, но мне все равно.
— Хочешь попробовать? — спрашивает пани Кирник, и я
чувствую, как она старается быть ласковой.
— Нет, спасибо, — тихо говорю я. Я сижу в кресле и листаю
большую книгу со странными картинками.
Пани Кирник смотрит на меня недовольно, потому что я
отказалась от ее предложения. Затем она поворачивается к
маме, которая стоит у плиты и жарит пончики в огромной кастрюле с жиром.
— Этот ребенок слишком худой, она почти ничего не
ест, — укоризненно говорит она. — Такая бледная, должно
быть, у нее анемия. Пани должна быть более требователь-

[ 93 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

ной, ведь она может заболеть! И вы знаете, какие ожидают
нас хлопоты в этом случае. О том, чтобы вызвать врача, не
может быть речи, тогда бы все открылось. Сегодня попробую достать для малышки что-нибудь на рынке... но это будет
стоить...
От такого выговора мама совершенно теряется. Она ищет
что-то в сумочке и сует тонкое золотое кольцо в руку пани
Кирник.
— Пожалуйста... может, где-то есть печень... или шпинат...
Пани Кирник молча кивает. Позже, когда она уходит из
дома с пончиками, мама гневно обращается ко мне:
— Видишь, Рома? В конце концов, я говорю тебе то же самое! Анемия, сказала она! Тебе нужно железо, витамины! Тебе надо есть, слышишь?! Мы должны быть благодарны за то,
что у нас есть что поесть! Ты своим упрямством сведешь нас
в могилу...
Она ставит передо мной тарелку вареной свеклы.
— Ешь! — приказывает она, упираясь руками в бедра. — Ты
не встанешь, пока все не съешь!
Я все еще сижу над полной тарелкой, когда вечером возвращается Мануэла и спасает меня.
На следующий день я заболела. У меня высокая температура.
— Видите! — кипятится пани Кирник. — Я говорила! Ребенок болен, потому что ничего не ест. В этой ситуации вы не
можете оставаться у нас ни при каких обстоятельствах! Пожалуйста, уходите сейчас же!
Мануэлы нет дома, бабушка спит. Мама молча складывает
наши вещи в чемоданы. Плачет. Затем одевает мне красное
пальто. Уходим. Спускаемся по лестнице на улицу.
Двери парадного захлопываются за нами с глухим стуком.
Мне очень холодно, хотя на улице тепло и светло. Светит
солнце, и повсюду на деревьях маленькие зеленые листочки.
Несмотря на то, что я дрожу, мне кажется, что в мое тело входит новая жизнь. Сейчас весна. Я чувствую свежий воздух и
на коже солнечные лучи. Это прекрасное чувство.
В то же время я знаю, что наша жизнь, как всегда, в опасности.
Мама берет меня за руку и быстро идет по улице, как будто перед ней стоит конкретная цель.
— Куда мы идем? — пищу я.
— Молчи, — бурчит она, — не бойся.
Спустя какое-то время, никого не встретив, оказываемся
на окраине города. Мы стоим перед высоким деревянным забором. За этой оградой много садов с деревянными домиками. На грядках распускаются разноцветные цветы. Я в вос-

[ 94 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

торге, на мгновение забываю о высокой температуре и опасности, которая вокруг нас.
— Смотри, мамочка... какие красивые цветы!
Но она не обращает на меня внимания. Она тащит меня за
собой к дыре в заборе, где нет досок. Влезаем в нее, бежим к
одному из деревянных домиков, хотим открыть дверь.
Она закрыта.
Мы пытаемся попасть в следующий и в следующий.
В конце концов нам повезло.
Дверь открыта. Заходим внутрь.
Солнечные лучи проникают в щели нашего укрытия и падают
на запыленный садовый инвентарь, стоящий у стены, на паутину между горшками, на связки соломы в углу. Тут же лежат
старые сумки. Мама ставит чемодан, готовит нам соломенную
постель, накрывает меня сумками. Внезапно мне становится
очень жарко, я слышу жуткий потрескивающий шорох.
— Мама, — в ужасе шепчу я.
Она меня успокаивает, кладет свою прохладную руку мне
на лоб.
— Это просто мыши, дорогая. Не бойся...
Думаю о мышах, что это, не знаю. Во всяком случае, мама
их боится. Они опасны? Как они выглядят?
— Как крысы, только чуть меньше, — с дрожью в голосе
объясняет она.
Крысы мне знакомы. Я вспоминаю ту темную дыру, в которой мы были заперты, черные тени, мелькавшие на полу, звуки
бегущих по тротуару ног, крики людей снаружи... Я не хочу об
этом думать.
— Мамочка, пожалуйста, расскажи мне какую-нибудь историю.
В кафе “Мауриция” на Рыночной площади в Кракове была
cassata — лучшее мороженое в городе. Были там и шоколадки, украшенные марципаном и орехами, вазочки с разноцветными,
красочными конфетами, торты и пироги всех форм и цветов.
Мы сидели в мягких креслах за маленькими круглыми столиками и тихо разговаривали, в то время как аккуратные, вежливые
официанты в накрахмаленных, длинных фартуках обслуживали
гостей. Какао подавали в чашечках из коричневого шоколада.
Окунаешь ложечку во взбитые сливки и потягиваешь с ними какао, при этом можно откусить кусочек чашечки и с удовольствием съесть его. Тогда внутри возникало такое чудесное ощущение
мягкости, наполненности, тепла, холода, счастья...
Тося, как ласково звали Теофилу, и ее младшая сестра Сабина, когда с мамой в воскресенье шли в кафе “Мауриция”, обыч-

Мама тяжело вздыхает. Ее рассказ замедлялся, если она упоминала вкусные блюда, которые ела тогда, потому что воспоминания были такими прекрасными. Мне нравится, когда
она рассказывает о былых временах, даже если я не знаю, что
такое жаркое из гуся или какой на вкус шоколад. Мамины рассказы — сказки из другого мира, не имеющего ко мне никако-

[ 95 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

но были в белых платьях и с белыми бантами в волосах. Когда
по утрам они ехали в карете в школу, они были также в белых
платьях, и большие банты красовались на их головках. Это была не еврейская школа, а католическая монастырская школа.
Родители уделяли большое внимание культуре и образованию,
а монастырская школа, которой руководили немецкие монахини с белоснежными изогнутыми рожками на головах, считалась самой строгой и лучшей в городе. Здесь изучали литературу, искусство и музыку, хорошие манеры и иностранные
языки. Там Тося изучала немецкий. В доме, на большой вилле
в стиле модерн, на окраине города, где она жила со своей семьей, на полках стояли книги Гёте и Шиллера. Они говорили попольски, иногда по-немецки и редко на идиш. Дом построил
отец Тоси, Якуб Абрахамер. Он был богат, имел усы и был хорошим торговцем. В дополнение к большой городской пекарне, где пекли лучший в Кракове хлеб из муки грубого помола, у
него было много мельниц, на которых готовили муку для его
булочек, и еще много земли. Его страстью было коневодство, а
в конюшнях в конце сада были такие прекрасные и благородные лошади, что они часто служили моделями известным художникам.
Семейные еврейские праздники отмечались в большой
гостиной с темной резной мебелью, роялем и толстыми мягкими коврами. Тогда Тося и Сабина, их младший брат Якуб, а
позже и Ирена со своими родителями и вся семья сидели за
большим столом, накрытым красной бархатной скатертью,
расшитой золотом, и ели жареную индюшку, которую готовили слуги, а иногда даже сама хозяйка готовила нежное мясо
или хрустящее жаркое из гуся и утку с начинкой из яблок. Подавались также карпы с изюмом и миндалем, гусиная печень
с луком и яйцом на белом хлебе, куриное желе с яйцом вкрутую и борщ на соке кислой вишни. На десерт подавали сладкий и холодный сливовый суп и, конечно же, горы печенья.
Анна Абрахамер умела печь восхитительные торты, яблочные штрудели, пироги с вишнями, арахисовые лепешки и печенье с изюмом из дрожжевого теста. Взрослые пили вино из
винограда, ореховку, клубничный ликер и сливовый бренди,
который сам отец готовил из фруктов собственного сада...

[ 96 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

го отношения. Как будто она жила на затонувшем острове.
Как будто между нами и этой жизнью был потоп. Я никакого
права на все это не имею.
— Мама, а какой вкус у шоколада? — сонно спрашиваю, потому что устала от лихорадки, и кутаюсь.
— Ах, — говорит она, и ее зелено-карие глаза задумчиво
блестят, — шоколад на вкус настолько восхитителен, что его
невозможно описать. Сладкий и липкий, как молоко и мед,
как мармелад и печенье, но намного лучше...
Солнце садится за окном, и я слышу пение птиц в саду. Я
думаю о цветах и Мануэле, которая пахнет фиалками. Мама
кладет мне в рот кусочек хлеба и ложится рядом со мной.
У меня уже нет лихорадки, идет сильный дождь, и мы снова
стоим с чемоданами перед дверью Мануэлы. Пани Кирник открывает нам. Она мрачно смотрит на нас. Все молчим.
Вдруг мы слышим шаги внизу. Они приближаются. Скрипит лестница.
— Ну, давайте же! Снимите обувь, еще испачкаете полы! —
бормочет пани Кирник и исчезает на кухне.
Мама крепко сжимает мою руку. Берем чемоданы и пробираемся в комнату бабушки. Она обнимает нас, не говоря ни
слова, мы рады снова быть здесь. Запах чая и валерьянки. Диван, на котором мы с мамой спали, все еще заправлен.
Мануэла тоже рада, что мы вернулись. Она сидит перед
косметическим зеркалом и большой кистью наносит на лицо
пудру. Ее длинные светлые волосы высоко зачесаны и украшены маленьким черным бантом. Она видит в зеркале, что я
стою позади. Худая, маленькая, серьезная и темноглазая.
— Ты тоже хочешь, Клубничка? — Она улыбается и размахивает мягкой щеточкой перед моим носом.
Я смеюсь от радости.
— Не будь все время такой грустной, — серьезно говорит
Мануэла и хмурится.
Она берет красную помаду и красит губы. Теперь вдруг все
выглядит совершенно иначе.
— Мануэла! — слышится резкий голос. Бабушка стоит в
проеме двери, как всегда, в длинной белой ночной рубашке. — Не клади так много краски на лицо, детка! Ты похожа на
коробочку с красками!
Мануэла вздыхает, встает и тянет меня за руку в гостиную.
— Пойдем, я тебе кое-что покажу!
Я очень взволнована. Мануэла открывает буфет. В нем
стоит ящик с громкоговорителем, похожим на те, что я видела на грузовиках, но намного меньшего размера.

— Это фонограф! — дружелюбно объясняет она мне. — А
теперь внимание...
Она достает из конверта черный диск. На конверте красавица со светлыми волосами.
— Марика Рёкк, — говорит Мануэла через плечо. Она кладет пластинку в черный ящик и ставит на него длинный серебряный металлический предмет. Затем нажимает кнопку.
Черная пластинка начинает вращаться, и я слышу прекрасный женский голос, поющий песню.
Ich mnchte so gerne,
ich weiss nur nicht,
mein Herz mnchte dies,
mein Verstand mnchte das...

[ 97 ]
ИЛ 3/2023

Я такак хотела бы,
Я только не знаю,
Мое сердце хотело бы этого
Мой разум хотел бы этого...

Я довольно редко вижу брата Мануэлы Дудека. Он очень отличается от своей сестры — большой, сильный, молчаливый,
но у него, как и у нее, светлые волосы. Чаще всего его нет дома. Он возвращается незадолго до комендантского часа или
не возвращается вовсе. Иногда он приводит с собой парочку
мужчин. Они садятся на кухне и часами разговаривают. Я чувствую, что у них есть какие-то секреты, но понимаю, что не
должна ничего об этом знать. Поэтому я молчу. Как всегда, я
устраиваюсь в углу с книгой в руке. Однажды Дудек, проходя
мимо, гладит меня по голове. Я удивилась, что он вообще меня заметил, я горжусь этим.
Все дни я провожу у окна или в углу кухни за книгой. Пани
Кирник и мама пекут печенье. Они разговаривают. Говорят о
мужчинах.
— Мужчины ужасны, негодяи все как один, — слышу голос
пани Кирник; ее тонкие губы становятся еще тоньше.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я стою онемевшая, не могу вымолвить ни слова. Я все время смотрю на картинку на конверте, смотрю на вращающийся черный диск, пытаюсь шептать слова. Ich mnchte so
gerne...
Мануэла смеется. Как только песня заканчивается, она
кладет черную пластинку обратно в конверт, нажимает кнопку на коробке и закрывает буфет.
— Ты знаешь ее? Это Марика Рёкк? — спрашиваю я с широко открытыми глазами.
Мануэла кивает, ее светлые волосы развеваются.
— Никак нет, Клубничка, — смеется она. — Марика Рёкк
очень известна и живет далеко. Она немка.
Я не могу поверить, что Марика Рёкк может быть немкой.

[ 98 ]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Интересно, что это за злодей. Во всяком случае, ничего
хорошего. Пани Кирник сердится.
— Он постоянно менял любовниц, одну за другой, все молодые, красивые девушки. А потом он внезапно уехал в Варшаву, сделал большую политическую карьеру и оставил меня
одну с двумя маленькими детьми! Я не знала, как со всем этим
справляться — работа, дети, покупки...
Моя мама сочувствует и слушает пани Кирник, она умеет
слушать других людей.
— Сейчас даже рада, что его нет. Я не хочу, чтобы он вернулся. И если бы он появился здесь, я бы захлопнула перед
ним дверь!
Мама ищет утешительные слова.
— Но ведь детьми вы можете гордиться! — наконец смело
говорит она.
Пани Кирник тяжело вздыхает.
— Если бы вы знали... — горько бормочет она, — если бы вы
знали... Мануэла думает только о глупостях. А Дудек...
Внезапно она замолкает и меняет тему.
— А у вас? Ваш муж тоже такой же негодяй?
Мама улыбается.
— О нет, — мягко говорит она, — Давид точно не злодей.
Он ждал меня семь лет, прежде чем мои родители согласились на нашу свадьбу...
Ее глаза светятся.
— Если бы я только знала, жив ли он...
Вечером в постели я спрашиваю маму о моем папе и о том,
что происходило в эти семь лет. Она крепко обнимает меня в
темноте и начинает говорить.
Случилось это в прекрасный, жаркий летний день. Тосе тогда
было пятнадцать. Она сидела в беседке в саду родительского
дома и читала. Это было ее любимое место. Сад, полный
фруктовых деревьев, цветов и кустарников, был настолько
большим, что никто здесь не мог видеть ее из дома, и даже никто из дома не мог до нее докричаться. Когда ее родители устраивали вечеринки — а они делали это часто, — именно в
этом павильоне музыканты исполняли романтические мелодии, под которые при мягком освещении изысканно одетые
дамы танцевали с элегантными джентльменами. Тогда Тося и
ее сестра прятались за кустами и с любопытством наблюдали
за танцорами, надеясь, что они смогут увидеть одну из тайно
целующихся пар. Однако эта надежда так и не оправдалась. В
какой-то момент появлялась одна из воспитательниц, хватала
сопротивлявшихся девчонок за ворот и тащила их в постель.

Родители Ромы
Тося Абрахамер, 1930 г. Давид Либлинг, 1928 г.

Давид Либлинг, покраснев, извинился перед ней. Он сам
был напуган своей храбростью. Как мог он поцеловать эту
элегантную девушку? Бедный еврейский мальчик, которому
едва исполнилось восемнадцать, который перелез через стену, чтобы украсть для своей матери и братьев фрукты из богатого сада! О чем он думал? В городе он был известным забиякой. У его матери было много проблем с ним и его братьями.
Люди привыкли видеть, как Мария Либлинг громко ругает
своих сыновей из-за того, что они в который раз снова что-то
разбили или украли.

[ 99 ]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

В такие ночи Тося не могла заснуть. Она лежала в темноте с
открытыми глазами, впитывая запах теплого фонарного масла, проникавшего в ее комнату через открытое окно, и слушала музыку, наполненная странным желанием, от которого ее
сердце и тело начинали трепетать. Это было совершенно неизвестное волнение.
Но в этот летний день она слушала только пение птиц и
нежилась в теплых лучах солнца. Потом отложила книгу и застыла с открытыми глазами, пока наконец не забыла об окружающем мире. Вдруг она внезапно почувствовала на своих губах нежное прикосновение. Очнувшись от полусна, она не
могла понять, было ли на самом деле это прикосновение, вызвавшее у нее одновременно тревогу и восторг, было ли это
сном или явью.
Но это не был сон. Перед ней стоял молодой человек с
растрепанными волосами, черными глазами, в застегнутой
куртке. Тося с первого взгляда заметила, что он плохо одет,
но очень симпатичен.

[100]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Бедная женщина, — говорили соседи, качая головами. —
Этой вдове действительно нелегко управляться с ее хулиганами! Четверо мальчишек! Чудо, что она вообще может их прокормить...
Но на самом деле это было не чудо, а железная воля и трудолюбие Марии Либлинг. Чтобы прокормить семью, она шила
день и ночь. Почти не спала. Она готовила и убирала рано утром, когда дети еще спали. А потом запирала мальчишек в комнате, надеясь, что это заставит их заниматься, но позже выяснилось, что они тайно сбежали через окно, оставив записку:
“Мама думает, что мы учимся, но мы не учимся...”. И все же она
гордилась своими сыновьями. Даже тогда, когда не проходило
и дня без проповедей. Давид смотрел на Тосю, Тося смотрела
на Давида. На короткое время замолкло пчелиное жужжание и
щебетание птиц. В следующее мгновение Давид развернулся,
одним прыжком перемахнул через стену и исчез.
Теофиле внезапно стало очень жарко. У нее закружилась
голова. Она взяла книгу и вернулась в прохладный дом, упала
на кровать и зарылась головой в подушки. Что-то новое пришло в ее жизнь, и она не знала, как с этим быть. Она не могла
рассказать о случившемся маме, которая была женщиной
строгой и сдержанной, всегда занятой хозяйством. И уж точно не папе, который только что вернулся из Вены и теперь
отдыхал в полутемном холле с рюмочкой ликера и сигарой.
Тринадцатилетняя Сабина была еще слишком юной. Да и воспитательницам, занимающимися детьми, уж точно нельзя было доверить такой секрет...
Поэтому Тося хранила свою тайну при себе, и потребовалось достаточно времени, чтобы понять, почему у нее нет аппетита и ее одолевает бессонница. Только после того как Давид
еще несколько раз перелез через стену и уже было невозможно
сказать, что их поцелуи были чистой случайностью, Тосе пришлось признаться самой себе, что она влюблена.
— Мама, а что значит быть влюбленным? — спрашиваю, засыпая.
Я только что впервые услышала это слово. Мама колеблется. Она покашливает. Ее голос кажется приглушенным, когда
она говорит:
— Быть влюбленным — это как... как... как шоколад.
— А эти семь лет? — спрашиваю.
— Я расскажу тебе об этом в другой раз, моя дорогая. Теперь нам нужно спать.
После таких слов бессмысленно задавать дальнейшие вопросы. Она не собирается продолжать рассказ, и я больше не

— Эта маленькая рука... полная крови... никакая вода не сможет отмыть ее...
— Убейте их, убейте их всех! — кто-то кричит.
Я в гостиной прячусь за высокой спинкой синего дивана,
сжимаю в руке кусок хлеба, который должна была съесть, но
не могу это сделать. Поэтому-то я и сбежала сюда, мне так
нравится смотреть на кукол.
Но тут внезапно эти люди вошли в комнату, и мне пришлось быстро спрятаться. Они меня не видели и начали громко спорить и кричать. С ними Мануэла.
— Убейте их! Убейте их всех! — кричит мужской голос.
Я осторожно смотрю из-за спинки. Мужчина лежит на пестром ковре, на полу. Он прижимает руку к сердцу, затем его
голова падает в сторону. Вдруг он улыбается и встает.
Я вздыхаю с облегчением.
В комнате есть и другие молодые люди. Иногда они приезжают в гости к Мануэле. Я помню их имена: Адам, Халина,
Ежи, Тадеуш.
— Это мои друзья, — говорит Мануэла, подходит и закрывает дверь в гостиную. Теперь слышно только их бормотание...
— Умереть! — говорит она громко. — Они должны умереть...
Я вздрагиваю, пытаюсь стать крошечной. Они о нас говорят? Я слышу их смех. Они совершенно нормально разговаривают и смеются. А потом еще раз.
— Дети! Мои дети! Все они мертвы, — кричит Халина и заливается слезами.
Почему они говорят такое? Здесь нет немцев. Кто их убьет? Я выхожу из-за дивана и бегу к Мануэле, хватаю ее за руку
и крепко сжимаю. Мануэла сразу понимает, что со мной происходит. Она становится на колени передо мной и смотрит
мне в глаза.
— Это просто игра, — говорит она. — Тебе не нужно бояться. Это театр!
Игра? Убийство — это игра?
— Это актерская школа, — объясняет она мне позже. — Мы хотим быть актерами. Мы разыгрываем истории из тех толстых

[101]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

могу до нее достучаться. Она прячется, как улитка в своем домике.
— Спокойной ночи, — говорю я разочарованно и отворачиваюсь.
Потом засыпаю.

[102]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

книг, которые ты иногда смотришь. Мицкевич, Шекспир...
Но ты никогда никому не должна об этом рассказывать. Это
категорически запрещено. Иначе мы все окажемся в тюрьме.
Меня это совершенно не удивляет, я знаю, что значит
ЗАПРЕЩЕНО. Все, что мы делаем, запрещено, это опасно.
Всегда.
— Можно с вами тоже поиграть? — пищу я без всякой надежды.
Она не отвечает. Вместо этого идет в свою комнату и приносит толстый альбом, который я еще не видела. В нем много
фотографий, в том числе красивых блондинок в элегантных
платьях и элегантных джентльменов. У всех такие затуманенные, томные взгляды...
— Грета Гарбо, — говорит Мануэла, — Марлен Дитрих,
Кларк Гейбл... они известные актеры.
Ее голос полон восхищения. Я вижу женщину с приподнятой юбкой и длинными ногами. “Иль... се... Вер... нер...” — пытаюсь медленно читать. А потом — такая маленькая девочка,
как я. Какая она красивая! У нее светлые кудри, и на ней платье с множеством оборок. Это кто?
Ширли Темпл. Я очарована, не могу насмотреться на эту
маленькую девочку. Ширли Темпл, повторяю, Ширли Темпл.
Я так долго смотрю на это фото, что уже знаю каждую пуговицу на ее платье, каждый бантик на ее туфлях.
— Я тоже хочу быть актрисой, — говорю я Мануэле.
У меня пересыхает в горле, сердце колотится, но не так,
как обычно, если мне страшно.
Она кивает с отсутствующим взглядом.
— Может быть. Когда вырастешь, — небрежно говорит
она.
Почему она так говорит? Кажется, она не знает, что я никогда не вырасту. Что как-нибудь нас заберут. Что детей убивают. Я никогда не вырасту. Кроме того, я этого совсем не хочу.
Мануэла закрывает альбом. Я с удовольствием посмотрела
бы его снова, но у нее для меня больше нет времени. Чтобы
отвлечь меня, она говорит:
— Вот, — и сует фотографию мне в руку. — Марика Рёкк, которую ты так любишь. У меня две ее фотографии.
Я прижимаю фото к себе и от счастья задыхаюсь.
Актеры — высокие мужчины, у них горящие глаза, и они громко смеются. Я всем очень нравлюсь. Они называют меня “нашей маленькой подружкой”, и я очень этим горжусь. Один из
них, Тадеуш, худой и высокий, иногда берет меня на плечи и

Я сижу за столом на кухне. Передо мной тарелка. На ней толстый кусок коричневой печени. Говорят, она полезна для
крови. Ненавижу ливер. Ненавижу кровь. Мама и госпожа
Кирник разговаривают. Я незаметно убегаю. В комнате Дудека никого нет. Захожу осторожно, хочу залезть под кровать.
Но там нет места. Под кроватью лежит что-то твердое, металлическое; это оружие. Я это хорошо знаю, с ним всегда ходили мужчины в сапогах. Тут же лежит несколько маленьких,
круглых и светящихся предметов, которых я никогда раньше
не видела. Их очень весело катать.
Вдруг слышу крик. Пугаюсь. В дверях стоит госпожа Кирник. Я еще не видела ее такой. Она бледна от страха и ярости.
Взрослые говорят, что я сделала что-то очень и очень плохое. Даже Мануэла на меня сердится. Потому что теперь я
знаю слишком много.
— Вы уедете из этой квартиры завтра же утром! — кричит
госпожа Кирник, и мамины губы тотчас становятся тонкими
и бледными.
Мы должны были уехать, но до этого не дошло.
Потому что в ту ночь снова пришли мужчины с золотыми
пуговицами и в блестящих сапогах.
AUFMACHEN! KONTROLLE! KENNKARTEN! LOS!
SCHNELL! AUFSTEHEN!
Открывайте! Контроль! Документы! Давай! Быстро!
Встать!
Я слышу, как они издалека кричат, и прячусь под одеялом.
Я так хорошо все это знаю: твердый шаг офицеров на лестни-

[103]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

носит по комнате. Это замечательно, потому что при этом
все вокруг выглядит совершенно иначе, и я представляю, что
могу летать. Сверху я вижу, что у Тадеуша крошечная лысина
и что на хрустальной люстре в гостиной лежит пыль.
— Лес приближается ко мне, лес... — хрипит Халина и указывает на печь в углу комнаты.
Этот лес как настоящий. Я вижу невидимых людей, с которыми разговаривают актеры. Я люблю театральную игру.
Мануэла и ее друзья читают вслух толстые книги, закатывают глаза, расхаживают по комнате, кричат друг другу.
— Где твой платок, Дездемона?! — пищу я.
Все смеются и хлопают. Говорят, я способная. Я горжусь.
Когда они играют, с ними происходит что-то похожее на шоколад. Любовь. Быть влюбленным. Я спрашиваю Мануэлу,
влюблена ли она. Она смеется, и ее щеки покрываются румянцем.
— Ты слишком много хочешь знать, Клубничка!

[104]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

це, хлопанье дверей, удары кулаками, жадное дыхание собак
у дверей, хриплые приказы гестаповцев.
Они сейчас в коридоре. Они обыскивают все помещения:
кухню, гостиную, комнату Мануэлы, комнату Дудека. Они
подходят к бабушкиной комнате. Пани Кирник нам неоднократно говорила, что в случае проверки мы должны делать
вид, что спим. Я не шевелюсь под одеялом. Как и в гетто, я
слышу мамино сердцебиение, чувствую ее страх, чувствую ее
окаменевшее тело. Я слышу, бабушка притворяется, похрапывая. Они распахивают дверь и включают свет. Я моргаю,
как будто только что проснулась.
— Моя больная мама и моя двоюродная сестра из Жешува
с дочерью, — приглушенным голосом объясняет госпожа
Кирник, — Теофила Лигоцкая.
— Kennkarten! — рычит мужчина в сапогах.
Мама садится, трет глаза, ведет себя так, как будто только
что спала глубоким сном. Я сразу вижу, что она не очень хорошая актриса. Она неохотно достает наши бумаги из чемодана
под кроватью и передает их человеку в форме. Заметят ли они,
как дрожит мамина рука? Может они к этому привыкли? Может, их это раздражает? Они подозрительно смотрят на нас.
Я вскакиваю с кровати. Бросаюсь на колени и начинаю молиться. Мама научила меня этой молитве на всякий случай,
чтобы в нас не признали евреев:
— Отче наш сущий на небесах... Мария, Матка Боска, молись о нас...
Я поспешно произношу слова, путаюсь, начинаю все сначала:
— Отче наш...
Двое мужчин колеблются. Они стоят у открытой двери и
приглядываются ко мне. Один из них видит на моей тумбочке фотографию Марики Рёкк. Он берет ее двумя пальцами,
долго смотрит на нее, улыбается. Наконец он что-то говорит
другому мужчине, и они уходят.
— Клубничка, ты хорошо сыграла! — Мануэла, целуя, хвалит меня. — Отлично! Прекрасная актриса!
Мы сидим на бабушкиной кровати и все еще дрожим от
страха. Взрослые спокойно совещаются. Я у Мануэлы на коленях.
Мы можем остаться и даже будем ночевать в комнате Дудека. В той широкой кровати, под которой лежит оружие. Дудек будет ночевать в бабушкиной комнате, на кушетке.
Я горжусь. Когда мы стоим с чемоданами в красивой огромной комнате молодого Кирника, я говорю маме, которая,
похоже, недовольна:

— У нас здесь намного больше места! Это — потому что я
так хорошо играла!
Я прикасаюсь к цветам на коврике, висящем над кроватью
Дудека на стене, и провожу пальцем по изогнутым линиям. Я
сплю здесь намного лучше. Синие лилии действуют на меня
успокаивающе, у меня такое впечатление, что они меня убаюкивают.

[105]
ИЛ 3/2023

Звоним в дверной звонок.
Входим в салон парикмахерской.
Я никогда раньше не видела ничего подобного. Вся комната полна зеркал и пахнет цветами. На полу лежат остриженные
волосы. На стуле сидит господин с пеной на лице. На его шее
повязан большой платок. Пену соскребает с его лица длинным
серебряным ножом худощавый мужчина с желтоватой кожей.
В другом кресле сидит дама со светлыми волосами и читает газету. У нее тонны золотых прядей на голове и губы такие же
красные, как у Мануэлы, когда она красит их помадой. На полу
у ее ног лежит бледный кружок волос, похожих на яркое солнце. Желтоватый мужчина поворачивается к моей маме.
— Чего желаете?

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Мама застегивает пальто.
Мы почти одни в квартире. С нами только бабушка, она
еще спит.
Бегу, приношу пальто, хочу упаковать чемодан, быстро кидаю в него фотографию Марики Рёкк.
— Нет, — говорит мама. Ее голос дрожит.
Я смотрю на нее с удивлением.
— Оставайся дома, — глухо говорит она. — С бабушкой Издебской. Мне надо кое-что сделать. Я вернусь.
Я в панике. Хватаю ее за ноги.
— Я пойду с тобой! — плачу. — Я хочу умереть с тобой!
Мама пытается освободить свои ноги от моих рук.
— Невозможно, — строго говорит она. — Это слишком
опасно.
— Мама! Пожалуйста! — стону, хриплю, умоляю, не отпускаю ее, как будто к ней прилипла. Если она пойдет одна, я никогда ее больше не увижу.
— Хорошо, — вздыхает она, когда видит, что от меня не избавиться. — Но только один раз, слышишь? И тебе нельзя будет
произнести ни одного слова, понимаешь? Оставь чемодан.
Она вытирает мне нос, а я покрываю ее лицо поцелуями.
Я действительно рада, что иду с ней.
И она это знает.

[106]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Я бы хотела оплатить счет за химическую завивку, — тихо говорит мама.
Мужчина вздрагивает.
— Простите меня, я на минутку, — говорит он господину в
кресле и кладет серебряный нож обратно в таз.
Затем он идет с мамой за занавеску в заднюю комнату.
Я настолько очарована увиденным, что стою как приклеенная. На полках разноцветные бутылочки и гребни, таинственные баночки и мисочки, а у стены огромный аппарат, похожий на серебряную шляпу...
Внезапно блондинка поднимает голову, смотрит поверх
газеты и видит меня в зеркале. Она улыбается мне своими
красными губами.
Я отвечаю ей улыбкой. Эта дама такая красивая, такая яркая и такая милая. Меня тянет к ней. Это чувство настолько
сильное, что я все забываю. Я подбегаю к ней и забираюсь к
ней на колени.
Она немного удивлена.
— Оп-ля! — приветливо говорит она. — И кто это сидит у
меня на коленях? Как тебя зовут, детка?
Я открываю рот, чтобы ответить ей, но тут же вспоминаю,
что мне нельзя говорить ни слова. Я закрываю рот и молчу.
— Забыла свое имя? — спрашивает она и смеется.
В этот момент из-за занавески появляется мама, а за ней —
желтоватый мужчина. Они оба смотрят на мое отражение в
зеркале. Я вижу ужас в глазах мамы и сразу понимаю, что сделала что-то не так.
— Как зовут ребенка? — обращается она к моей маме.
Мама ищет слова.
— Э... Рома... — выдыхает она. — Рома, иди сюда, пожалуйста, нам пора!
В ее голосе невозможно не услышать угрозы. Я быстро
сползаю с колен блондинки и подбегаю к маме, она крепко
сжимает мою руку.
— До следующего раза, — говорит мама желтоватому мужчине, который уже снова счищает пену с лица. Он кивает.
— Прощай, Рома! — обращается ко мне блондинка.
Я не смею обернуться. Мы выходим из парикмахерской, и
я снова слышу звонок в дверь.
— Это была немка, — говорит мама Мануэле. — Я уверена, что
это была немка.
Она все еще злится на меня. Теперь они снова говорят о
том, что ребенок знает и чего не знает, что он может сказать,
если его спросят...

[107]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Я проблема для всех, я угроза для всех.
Я виновато смотрю на лежащую передо мной на столе газету, в которую были завернуты овощи, мама моет их над раковиной. Я уже знаю несколько букв. Мануэла научила меня
им. Мне удается отвлечься, чтобы не слышать разговор.
Мануэла замечает мое свирепое выражение лица и садится рядом со мной.
— Что читаешь, Клубничка? — Она пытается придать мне
смелости. — Доска объявлений в “Goniec Krakowski”? Ведь эту
газету не читает ни один порядочный поляк. Ее издают немцы! Тебе это интересно?
Я молча киваю, не отрывая глаз от газеты. Мануэла обнимает меня.
— Почитать тебе? — спрашивает она.
Я снова киваю. Самое главное, чтобы обо мне перестали
говорить.
— Объявления, — начинает Мануэла. Она прекрасно умеет
читать вслух. Если она читает, все мгновенно оживает, даже
самые скучные вещи звучат как сказки. Это потому, что она
актриса.
Пальто для девочек (5 лет), черное платье для стройной дамы, продается недорого. Karmelicka 54.
— Оно слишком мало для тебя, Клубничка? — спрашивает
меня Мануэла, прежде чем читать дальше.
Кеннкарте № 3792 на имя Хелены Марек была похищена
11.10.43 года.
Продаются обручальные кольца, серьги, диван детский для
продажи. Rajska 4.
Продаются красивые подарки на Рождество: бывшие в употреблении часы, украшения, серебро; дешево. Szewska 7/1.
Мама вздыхает.
Продам швейную машинку Singer, хорошее состояние. Plac
Adolfa Hitlera 38.
Моя бабушка...
Бриллианты. Купля-продажа. Солидная фирма. Краков,
Dietla 15.
Магазин христианских древностей покупает и продает. Патефоны, меха, ковры, обувь, одеяла. Покупаем дорого. Obzowska
103.
Украдена Кеннкарте, выдана отделением полиции на имя
А. Konieczna.
— Наши Кеннкарты тоже украли? — спрашиваю я. Мануэла
быстро читает дальше.
Старые картины, покупка, продажа. Бесплатная оценка.
Салон живописи, Krakоw, „obzowska 59.

[108]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Меха, лисьи воротники, пальто — возьму на продажу.
Stradom 6.
Швейная машинка Singer, с чехлом, женская шуба, маленький размер, Smoleґsk 39.
Одеяла пуховые в хорошем состоянии. Покупка. Ulica Gѓоwna 10.
Неординарный психолог, ясновидящий и графолог знает будущее и судьбу пропавших без вести. Пожалуйста, укажите в конверте точную дату рождения и вложите 20 злотых. Отправьте
в редакцию.
Мануэла хмыкает, затем продолжает читать.
Окрашивание волос, завивка. Лучший сервис. Компания
Sѓawa, Krakоw.
Хорошая девушка, кулинарные навыки, хорошее знание немецкого языка, ищет место в хорошем доме. Aleja Trzech
Wieszczоw 12/6.
Бесследно удаляю дыры в использованной одежде. Krakоw,
Starowiёlna 43.
Доказательства арийского происхождения, проводится поиск документов (для всех стран), Krakоw, Retoryka 17/4, Вена,
Ttrkenstr. 110.
Ночлег. Чисто, на любое время. Jana 30/4.
Недорого продаются: подержанная одежда, постельное белье,
ковры и другие красивые вещи. Krakоw, Karmelicka 80 (магазин).
— Я уже представляю, откуда у них эти вещи... — Мама вытирает руки и садится рядом с нами.
Ночлег для интеллигентных людей. Krakоw, Radziwiѓѓowska
14/2.
Ночлег для приезжих. Sebastiana 34/4.
Продаются: нижнее белье б/у, мужские брюки, костюмы, меха,
мужские дорожные аксессуары, лакированная обувь. Dietla 19.
Христианскому антикварному магазину срочно нужны
итальянские подсвечники, серебряные подносы, высококачественные постельные принадлежности, скатерти, пуховые одеяла.
Obzowska 103.
Отдадим двухнедельную девочку. Заявка под номером 6248.
Мануэла глубоко вздыхает и продолжает читать.
Радикально удаляем вшей и прочих паразитов. Компания по
обеззараживанию AZOT. Krakоw, Krakowska 27.
Ресторан “Stary Krakоw” ищет немецкоязычный персонал.
Продажа пластинок с немецкой музыкой, легкой и классической. Marka 18.
В качестве новогодних подарков рекомендуем: серебряные
портсигары, сахарницы, чайные ложки, хрустальные бокалы и
другое. Krakоw, Sѓawkowska 26.
Обучаем немецкому за три месяца. Krakоw, Dѓuga 30/1.

Хорошо, что Мануэла прочла нам эти объявления. Я поняла
это несколько дней спустя, когда госпожа Кирник снова вышвырнула нас за дверь.
— В последнее время усилен контроль, — сказала она. — А
штаб-квартира гестапо тут прямо за углом. Вы должны уйти!
Мы взяли чемоданы и пошли. Я бросила последний взгляд
на красивый ковер с цветами над кроватью Дудека. Как было
бы прекрасно, если бы это был наш дом! И вот мы опять стоим на улице.
Куда? Мама лихорадочно думает. Дует ледяной ветер, снова зима. Лужи между плитами тротуара промерзли. Слишком
холодно, чтобы жить на даче.
И тут мама вспоминает объявление:
— Ночлег для интеллигентных людей... Radziwiѓѓowska
14/2, — бормочет она и берет меня за руку.
Улица эта находится в грязной, захудалой части краковского предместья, у дома 14 вид не ахти. На фасаде отслаивается серая штукатурка, окна темные от грязи. На пороге сидит худой кот и враждебно смотрит на нас.
Мы звоним.
Шаркающие шаги медленно приближаются к двери. Нам
открывает толстая женщина. Лицо у нее красное и опухшее,
волосы свисают стручками. На ней грязный полосатый халат.
— Мы ничего не покупаем.
Голос у нее грубый, неприятный.
Мама что-то бормочет про объявления, жилье и интеллигентных людей.
— Пожалуйста, входите.
Мы стоим в темном узком коридоре со шкафами и комодами. Пахнет углем и кошками.
— Сюда, — женщина, шаркая, останавливается у двери.
— Деньги вперед, — говорит она маме и смотрит на нас так
же враждебно, как и ее кот.

[109]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Меховая шубка с капюшоном для девочки, состояние хорошее.
По договоренности. Sienna 1.
Пропал маленький мальчик. Покинул квартиру 17 сентября. 12 лет. Голубые глаза. Заявления в редакцию.
Вермахт ищет добровольцев для вспомогательной службы.
Запись Bncklinstr. 19.
Швейная машинка Singer...
— И так далее и так далее...
Мануэла мнет газету и бросает ее в печь. Впервые вижу,
что она сердится, и я боюсь этого. Наверное, это моя вина.
Мама встает и идет к раковине чистить овощи.

[110]
ИЛ 3/2023

Мама роется в сумочке, достает несколько купюр. Женщина кидается на них, как толстая жаба на муху. Открывает дверь.
В комнате почти темно, шторы задернуты. Одна из стен
почти полностью занята тяжелой двуспальной кроватью, на
ней грязные простыни, у другой стены кушетка. Остальное
пространство заполнено как минимум четырьмя шкафами.
— Вы можете воспользоваться этой кроватью, — говорит
женщина маме, и это звучит как оскорбление. Она захлопывает дверь.
— Тише! — слышится сварливый голос в темноте. Только теперь я вижу, что мы не одни в комнате: на кушетке лежит бесформенная туша, она спит или, по крайней мере, собирается
спать. Проходим и ставим чемоданы, мама вежливо извиняется.
Человек, лежащий к нам огромной спиной, поворачивается и
смотрит на нас. Я поражена. У незнакомки волосы разделены
пробором, двух цветов — часть темная, часть седая. Я никогда
раньше не видела ничего подобного. Хочется спросить у нее,
как это случилось, но она смотрит на меня из-под густых, черных бровей с такой злостью, что мой вопрос застревает в горле.
— Ребенок, — вздыхает она, — он еще не найден.
Мама издает тихий возглас удивления.
— Пани профессор! Что вы здесь делаете?
Похоже, они знакомы, и начинается тихая беседа, я в ней не
участвую. Сажусь на край кровати и раздеваюсь. Я ужасно устала.
— Ложись спать, Рома, — говорит мама через плечо, — я
сейчас приду к тебе.
Я пролезаю под грязное одеяло. У матраса запах такой же,
как в коридоре. Мне противна эта комната, эта профессор и
эта квартира.
Я думаю о Марике Рёкк:

Литературный гид Холокост

Ich mnchte so gerne...
Ich weiss nur nicht, was...

Сразу после этого я засыпаю.
Меня будит громкий стук во входную дверь.
Немцы! — мелькает в голове; подпрыгиваю в постели.
Но это не могут быть немцы. Мужчина стоит перед домом
и не кричит, а умоляет и умоляет.
— Впусти меня, Зося, мое золотко! Давай, впусти своего мужа! Ты не можешь не простить мне эту маленькую рюмочку водочки... давай, открой, голубушка! Комендантский час уже...
Но, видимо, Зося даже не думает это делать.
— Не будь истеричкой, милая! — плачет мужской голос. —
Ты и вправду истеричка. Зося, открой!

1. Здесь: Боже милостивый! (Нем.)

[111]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Стук становится слабее и наконец прекращается. Снова
тихо.
— А теперь спи, — шепчет мама в темноте.
Она лежит рядом со мной под тяжелым, вонючим одеялом. Эта кровать принадлежит мужчине, которого эта толстая дама не впустила в дом? От этой мысли меня охватывает
дрожь. Но веки тяжелеют, и я снова засыпаю.
Однако ненадолго. Внезапно я чувствую странное щекотание по телу, жалящее и подкрадывающееся. В ужасе я скидываю одеяло и шарю вокруг, чтобы включить свет.
— Мама!!!
— Что тут происходит? — слышу грубый голос профессора.
Мама зажигает прикроватную лампу. Я поднимаю рубашку, чтобы посмотреть, отчего у меня все так чешется.
— Gewalt geschrieben!1 — в ужасе восклицает мама и закрывает лицо руками.
Это было сказано не на идиш, и это означает нечто ужасное. Я смотрю на себя. Черная полоса проходит по моему телу.
Ничего не понимаю, внимательно смотрю на нее. Теперь я вижу, что черная полоса, покрывающая мое тело, движется. Она
состоит из множества одиночных черных точек, маленьких существ, которые ползают и ползают по мне. Я хочу их стряхнуть, но они не стряхиваются...
— Мама!!!
— Ничего страшного, детка, молчи, я тебе помогу... Сейчас сниму, они впились... не бойся...
Мама наклоняется надо мной, бледная от отвращения, в
яростном рывке, как голубь клюет крошки, быстро и аккуратно срывает клопов с моего тела своими острыми ногтями, а
потом бьет их ботинком об пол. Это безмолвная жестокая
битва, которую прерывают только угрюмые насмешки профессора. Ее раздражают мои стоны и включенный свет.
Рано утром мама расправляется с клопами. Все мое тело красное и опухшее. Мы не решаемся выключать свет, потому что в
темноте снова появляются клопы. Профессор снова заснула. Мы
с мамой тихо лежим рядом, тонкая струйка серого утреннего света падает на наши усталые лица. Теперь не нужно думать о сне.
— Расскажи мне дальше о любви, — шепчу я.
Мама вздыхает.
— Это было так давно, — бормочет она себе под нос.
Мама Тоси вскоре заметила, что у дочери есть секрет, что она
часто гуляет одна по саду, а за столом даже не прикасается к лю-

[112]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

бимому штруделю с яблоками и изюмом, но решила, что будет разумнее ничего об этом не говорить, а подождать. В конце концов,
ее собственная мама сделала то же самое, когда много лет назад
познакомила свою шестнадцатилетнюю дочь Анну с молодым
Якубом Абрахамером. Семья тщательно подобрала его для нее.
Любовь, в чем Анна убедилась, была, скорее, делом практическим. На протяжении многих лет чувство растет, как деревце
сливы в саду, время от времени она требует ухода, приносит плоды, но нет причин тратить на любовь слишком много слов.
Тайна Тоси раскрылась раньше, чем предполагалось, потому
что девочка, насытившись игрой в прятки, решилась наконец
пригласить в дом обожаемого мальчика.
— И, кроме того, к чаю еще придет Давид Либлинг, — бросила она через плечо после обеда и быстро взбежала по лестнице
в свою комнату, чтобы ей не пришлось видеть реакцию родителей.
Якуб Абрахамер вынул сигару изо рта и вопросительно посмотрел на жену. Анна кивнула.
— Все указывает на это, — вздохнула она. — Но остается загадкой, откуда она взяла этого Давида Либлинга. Я могу только надеяться, что он из приличной семьи... но скоро мы об этом узнаем.
В субботу Давид пришел на чай точно в пять. На нем была
свежая, накрахмаленная белая рубашка и новенькая соломенная шляпа. Он принес Анне букет цветов. Был вежлив, галантен, поцеловал руку хозяйке дома. Но все было напрасно.
— Он не из хорошей семьи! — объяснила Анна дочери, когда ушли последние гости. — Ни в коем случае, Теофила!
Нельзя выходить за него замуж!
Тося расплакалась. Не то
чтобы Давид уже сделал ей
предложение; реакция родителей расстроила ее. Они называли ее Теофилой, как в школе, —
как будто она была чужая. Они
не имели представления о мире
чувств своей дочери, понятия
не имели о любви. Они были тупыми и бессердечными. Но
она, Тося, им покажет!
С этого дня она перестала
есть. Она молча сидела за стоДвадцатилетняя Тося, Краков, 1931 г.

— И вы ждали семь лет? — спрашиваю я в ужасе, хотя для меня
семь не означает ничего. В любом случае этот срок кажется
мне очень долгим.
— Да, — мягко говорит мама с улыбкой на лице. — Когда мы
наконец поженились, мне было двадцать три года, за это время я получила аттестат зрелости, а потом профессиональное
образование.
— Профессиональное образование? — Я вообще не знала,
что у мамы есть профессия.
— Вообще-то, я хотела стать врачом, — с грустью говорит
она, — но Давид не хотел, чтобы жена работала. Знаешь, мы
хотели детей. Не меньше пяти... Я ходила в школу секретарей. Там учатся печатать и стенографировать.
Мне-то самой скучно писать письма. Быть актрисой гораздо интереснее. Но сообщение об этих детях заставляет меня
задуматься. Я бы хотела иметь братьев и сестер. Мне всегда
так одиноко.

[113]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

лом и не касалась еды. Тося худела, становилась все тоньше,
и под глазами, в которых горело сопротивление, образовались большие тени.
— Съешь что-нибудь! — просила Анна старшую дочь. —
Чтобы жить, нужно есть!
Но Тося даже не думала об этом. Если бы у нее не было Давида, она бы не выжила. Несмотря на свое происхождение,
Давид теперь навещал ее каждое воскресенье. Его манеры были безупречными, а рубашки — свежевыглаженными. Он получил образование, основал строительную фирму и попросил
у Якуба Абрахамера руку Тоси.
Якуб Абрахамер закрылся с Давидом в гостиной и предложил ему стопочку сливовицы и сигару. Даже Сабина, которая
разбиралась в таких делах, через замочную скважину не смогла
узнать ничего существенного, всего несколько предложений.
— Они говорят о тебе, — решительно сказала она Тосе, которая и так подозревала это и, бледная от волнения, сидела
над учебниками за столом в своей комнате.
Прошел, по крайней мере, час, прежде чем открылась
дверь; Якуб Абрахамер и Давид Либлинг договорились. Как
это всегда было раньше в еврейских семьях, Давиду придется
семь лет ждать свою Тосю, а за это время он позаботится о том,
чтобы создать прочную материальную основу для будущей семьи. Они пожали друг другу руку.
Тотчас после того как Давид надел шляпу и ушел, Тося
прокралась на кухню и быстро схватила большой кусок яблочного штруделя...

[114]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Я хотела бы иметь сестренку! — говорю я с бухты-барахты.
Мама гладит меня по голове и тихонько встает с кровати.
— Я говорила маме то же самое, когда была маленькой, —
вздыхает она, — и я расскажу тебе, что случилось потом. Теперь мы должны уйти отсюда и что-нибудь поесть...
Мы на цыпочках покидаем еще темную комнату, с кушетки
слышу ритмичный храп профессора. И мы снова стоим на улице.
Ночью прошел снег. Перед нами раскинулся белый, нетронутый, сверкающий мир. Контраст между чистотой этого снега
и кошмаром прошедшей ночи болезненен почти физически. Я
закрываю глаза и глубоко вдыхаю холодный, чистый воздух.
Идем в булочную и покупаем два куска пирога. В небольшом
парке мама стряхивает снег со скамейки, мы кладем чемоданы,
садимся и завтракаем. Все вокруг так красиво и дружелюбно. Я с
завистью смотрю на ребят, идущих в школу, они бросаются
снежками и смеются. У них яркие, красочные кепки, на спине
ранцы, и они ненамного старше меня. Как же я была бы рада
быть одной из них, валяться в снегу и громко кричать, когда снежок попадет мне в голову!
Мама возвращает меня с небес на землю.
— Ешь, — строго говорит она.
Она думает о том, куда нам идти. Я почти могу читать ее
мысли.
— Вернемся к Мануэле, — без колебаний говорю я.
Мама кивает. Что нам еще остается? У нас нет дома, только укрытие, где мы постоянно подвергаем наших хозяев
смертельной опасности...
Может быть, они возьмут нас обратно? Надо хотя бы попробовать.
Нам повезло. Нам были рады! Пока мама рассказывает Мануэле на кухне о нашей ночи с клопами, я стою у окна в гостиной и смотрю на пляшущие снежинки. И думаю о Марике
Рёкк, которой мне так хотелось бы быть, но не знаю как.
Вдруг я понимаю, чего хочу. Я хочу лепить снежки. Тихонько открываю окно. Снаружи, на подоконнике, лежит густой мягкий пух, похожий на сахарную пудру, которым мама
посыпает пончики. Я хватаю его. Он мягкий, холодный и тает в моих горячих пальцах. Я его облизываю. На самом деле,
я полагала, что снег будет на вкус как сахар, но он ни на что
не похож. Я начинаю лепить маленькие, белые шарики.
Один, два, много. Я так занята этим, что не замечаю, как пани Кирник входит в комнату.
— Ты плохая девочка! Посмотри на это свинство на паркете! Вокруг мокро и полно снега! К тому же еще и холод в

Несколько дней пани Кирник, мама и Мануэла пекут печенье,
в квартире пахнет корицей и гвоздикой. Актеры принесли
Мануэле маленькие коробочки, а у Тадеуша даже оказалась
одна большая — для меня. Но мне пока не разрешено открывать ее. Мне также нельзя заходить в гостиную, потому что
там растет дерево. Настоящее дерево. Я точно видела, как Дудек принес его домой. Только никто не хочет говорить мне,
что все это должно означать. Даже бабушка.
— Рождество! — говорит она с загадочной улыбкой, от которой у нее вокруг глаз появляется множество морщинок,
чем она мне так нравится.
Все взволнованы и заняты, но не я. Я понятия не имею,
что такое Рождество. Я сижу на кухне и читаю газету, я неплохо научилась читать. Ведь мне уже пять лет.
В кровопролитной борьбе народов, свидетелями которой мы являемся, старый мировой порядок исчез. Новая Европа только создается. Этот тип воскрешения, естественно, связан с быстрыми
изменениями, которые требуют не только больших усилий, но и
многих жертв... иногда мы думаем, что мир вращается вокруг
нас, но это не так...

[115]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

комнате! Ты можешь умереть из-за открытого окна. Ты заболеешь!
Ее слова поразили меня. Я пытаюсь стать невидимой. А
может быть, больше я этого не умею? Не спрятаться ли мне
поскорее за кушеткой? Но тут в комнату входит бабушка. На
ней, как всегда, ночная рубашка, на плечах вязаный шарф,
выглядит она очень сердитой. Как ни странно, сердится она
не на меня, а на госпожу Кирник.
— Закрой окно, Хелена, и не устраивай здесь цирк! — нападает она на свою дочь, и у меня такое ощущение, что госпожа
Кирник тоже хотела бы стать невидимой и спрятаться за кушеткой. — Этот бедный ребенок так напуган! — продолжает
бабушка свою проповедь. — Хотела бы я знать, как можно так
разозлиться на эту небольшую лужицу! Рома, вытри пол, и закончим с этим. Тебе стоит поберечь нервы, Хелена. В наши
дни есть вещи похуже, чем лужа на полу!
С этими словами она выходит из комнаты с высоко поднятой головой. Госпожа Кирник закрывает окно, бормочет себе под нос что-то недовольное и уходит. Приношу из кухни
ведро и половую тряпку. Вытираю воду. Мне нравится, что я
Золушка, а миссис Кирник — моя злая мачеха. Это дает мне
восхитительное чувство превосходства.
Кроме того, я наконец-то научилась лепить снежки.

Мне все это кажется непонятным и скучным, поэтому я продолжаю листать. Про “Рождество в Кракове”.

[116]
ИЛ 3/2023

Наш город с множеством церквей всегда был религиозной столицей
Польши, где все праздники, особенно Рождество, отмечались торжественно. В канун Рождества подают традиционное меню: три
вида супов (рыбный суп, миндальный суп с изюмом и борщ с пельменями с грибной начинкой). К тому же подается сельдь. Затем —
три вида рыбы: карп в сером соусе, судак в шафрановом соусе и
окунь в яично-оливковом соусе, и, наконец, блины с маком и медом...
Стол накрывают белоснежной скатертью, под скатерть
традиционно кладут сено. В зажиточных домах подают до двенадцати блюд...

Литературный гид Холокост

— Что у нас сегодня вечером на ужин? — спрашиваю Мануэлу.
Она удивленно смотрит на меня.
— Хочешь знать, Клубничка, что сегодня будем есть? —
спрашивает она. — Это что-то новенькое!
Она забирает у меня газету.
— Я уже говорила, что ни один порядочный поляк не читает эту немецкую пропагандистскую дрянь! — быстро пробегает она глазами текст. — Двенадцать блюд... — бормочет она себе под нос. — Как будто люди во время войны имеют нечто
подобное...
Она сминает газету и бросает ее в печь.
— У нас сегодня будет что-то очень-очень хорошее! — объясняет она мне. — Нам удалось найти настоящего карпа. Тебе он
очень понравится.
Я украдкой вздыхаю. Если взрослые говорят что-то подобное, я почти уверена, что мне это не понравится.
Но я должна подождать на кухне. У меня такое чувство,
что я не выдержу, так я нервничаю. Мануэла берет меня за руку и ведет в гостиную. А там стоит светящееся дерево. Оно до
потолка, на ветках свечи. Вся комната залита золотым светом. Мы стоим и поем красивые, старые песни о маленьком
Иисусе, у которого нет кроватки, и он должен спать в хлеву, а
его мама не знает, куда идти...
Конечно, все мы очень нарядно одеты. Бабушка специально встала и надела темное платье, в котором я ее едва узнаю.
У Мануэлы красивые бантики в волосах, на моей маме блузка
в цветочек, и даже пани Кирник выглядит симпатично в своей кружевной блузке с золотой брошью. У меня большой белый бант в волосах и платье, которое мне немного мало. В последнее время я расту очень быстро.

А потом мы садимся в гостиной, на столе белая скатерть, а под
ней, конечно, сено. Уже не помню, какой была рыба на вкус, но
на Рождество все вкусно! Потому что праздник такой нарядный
и праздничный.
Сначала распаковываю большую коробку от Тадеуша. Она
вместе с другими пакетами лежит под деревом. Он подарил мне
толстую книгу под названием “Таинственный сад”. Мануэла обещает читать мне ее каждый вечер. От нее я получила крошечную
книжку в бархатном переплете. Листая ее, я увидела, что все страницы пустые. Но Мануэла объяснила мне, что это дневник. Я могу написать в нем все, что захочу, но могу также попросить других
людей записывать сюда что-нибудь, стихотворение или просто
свое имя. Я сразу вклеила в книжку фотографию Марики Рёкк.
Мама сшила мне темно-синюю юбку со складками, и теперь я
выгляжу такой взрослой, как будто уже пошла в школу. А бабушка подарила красивую сумочку, она сделала ее сама, такие сумочки носят взрослые женщины.
Я никогда в жизни не была так счастлива, как в тот рождественский вечер. Как будто у меня была своя семья и настоящий дом. Я могла бодрствовать столько, сколько хотела, а ночью никто не стучал в дверь.
Потом мама и пани Кирник мыли на кухне посуду. А я
стояла с бабушкой у открытого окна и слушала тихую рождественскую ночь. Сначала из церкви Святой Марии раздалась
нежная мелодия горна. И тут зазвонили все краковские колокола. Колокола большие и маленькие, колокольчики глухие и
звонкие, грустные и радостные.
Позже, когда мы лежим в постели, я спрашиваю маму, отмечала ли она подобное Рождество в прошлом.
— Нет, евреи не празднуют Рождество. У нас другие праздники.
Мне очень жаль.
— А подарки хоть раз получали? — хочу я знать. Мама смеется в темноте.
— Ну конечно, — говорит она, — когда я была маленькой,
мы получали чудесные подарки... на каждый день рождения

[117]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Елка — самое красивое, что я когда-либо видела в своей жизни! Она вся сверкает и украшена самодельными игрушками,
разноцветными ангелочками, звездами, райскими птицами, лошадками и небольшими деревянными фигурками, стеклянными бусами и шарами. А еще — конфетами, завернутыми в разноцветную бумагу, и крошечными красными яблоками. И я могу
прикоснуться ко всем этим драгоценным украшениям. Просто
как в сказке.

[118]
ИЛ 3/2023

было что-то из золота — кольцо, цепочка, крошечная
брошь... и мой папа всегда что-то привозил нам, когда возвращался из поездки в Вену. Однажды я получила от него
стеклянный шар. Его можно было встряхнуть, и крошечные
снежинки падали на деревушку с церковью... И однажды он
привез мне музыкальную шкатулку. Это был мой самый любимый подарок.
— Что за музыкальная шкатулка? — спрашиваю.
— Она была похожа на деревянную кружку, покрытую лаком, в ней в ритме вальса кружились элегантные фарфоровые куколки, — мечтательно объясняет она. — Фигурки девочек имели юбки из тюля, а мальчики были в темных фраках.
Эту музыкальную шкатулку можно было заводить снова и снова, и каждый раз звучала музыка, фигурки вращались... Но теперь ты действительно должна спать, Ромечко.
Она укрывает меня и целует. Я устала от Рождества и быстро засыпаю.
Кажется, мне всю ночь снилась музыкальная шкатулка, а
может, и елка. Я думала о маленьком Иисусе из песни, у которого не было ни своей кроватки, ни своего дома. Что могло
случиться с ним и его мамой?..

Литературный гид Холокост

3
Я смотрю на жизнь во дворе, в которой не имею права участвовать. Стою в комнате Мануэлы за белыми кружевными занавесками и смотрю в окно. Я стою так все дольше и дольше.
Мне известна каждая царапина на стене, каждая дыра в крыше и каждая плитка тротуара на противоположной стороне.
Я давно сосчитала церковные башни. Вокруг летают голуби и
садятся на крышу дома напротив. Ненавижу голубей. Меня
всегда тошнит от их воркования.
Темные клочки облаков плывут по серому небу, сумерки
медленно опускаются на крыши и башни города. Люди забегают в свои дома, как крысы, улица становится пустой, как
будто ее кто-то вымел. Скоро будет шесть. Комендантский
час с шести.
Все знают: если остаться на улице, грозит расстрел. Если
кто-то не успевает прийти домой вовремя, он ночует у друзей
или стучится в чужие двери. Тадеуш и другие актеры тоже однажды спали на полу нашей гостиной — они слишком долго
репетировали свою пьесу. Мне это очень понравилось. Тадеуш до поздней ночи рассказывал мне сказки...
Наступает угрожающая тишина. На углу я вижу две безмолвные тени в мундирах.

Я уже хочу повернуться и пойти на кухню, как вдруг вижу двух больших мальчиков, быстро бегущих через улицу.
Первый исчезает у ворот, второй бежит дальше. Человек в мундире смотрит на часы и достает пистолет. Звонит
церковный колокол. Выстрел сливается с его звуком. Мальчик падает на землю. Оба офицера продолжают разговаривать как ни в чем не бывало.
Оказалось, мама стоит позади меня.
— Бандиты, — тихо говорит она.
Затем, согласно правилам, закрывает
окно черной бумагой.

[119]
ИЛ 3/2023

С сегодняшнего дня мы знаем, что мой папа еще жив. К нам
приехала молодая женщина со светлыми волосами по имени
Эла. Она сестра Марии, а Мария — жена дяди Шимона, брата
папы. Эла укрывается у своего друга, польского инженера. У
нее есть польские документы, и она может свободно передвигаться, не опасаясь быть узнанной, потому что благодаря своим крашеным волосам и светло-карим глазам она совсем не похожа на еврейку.
Не знаю, как она узнала наш адрес. Когда она у нас появилась, мама чуть не потеряла сознание! Эла принесла нам небольшую посылочку. В ней было папино кольцо. Сейчас оно

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

На балконе квартиры

Вечером Мануэла читает мне книгу,
Кирник, 1943 г.
которую Тадеуш подарил мне на Рождество. “Таинственный сад” — замечательная история. На обложке изображена маленькая блондиночка в красивом саду.
Это я. Распускаются цветы, а на плече девочки сидит дрозд.
Мы уже прочитали две главы. Все очень интересно и грустно. Эта девочка очень одинока, ей не с кем играть. Я всегда
вспоминаю ее, когда слышу, как дети шумят во дворе. Двор не
сад, но здесь растет красивое дерево. В последнее время на нем
появилось много бутонов. Как-то раз я тихо выхожу на балкон
и смотрю на играющих детей, они снизу меня не видят.
К сожалению, на балконе появляется мама. Она хватает
меня за воротник и тащит на кухню. Закрывает балконную
дверь и поворачивает ключ.
— Рома! — говорит она укоризненно и ласково одновременно. — Ты что, не знаешь, что тебя никто не должен здесь
видеть?
Я обещаю, что исправлюсь.

[120]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

лежит на нашем кухонном столе так, как тогда в гетто. Я смотрю на красный камень, на котором вырезаны два знака. Теперь я умею читать, поэтому знаю, что это две буквы: BL.
Я помню, как папа сказал тогда: “Это кольцо Бенека”, и еще
я хорошо помню, что его голос тогда был таким глухим, как
будто он звучал из глубокого колодца. Я больше не могу вспомнить его лицо. Все, что я знаю, это то, что у него были такие же
темные глаза, как у меня.
Эла задерживается у нас только на несколько минут. Она
говорит, что мой папа передал ей это кольцо, когда он еще
работал в строительной бригаде в Плашуве. Однако где он
сейчас, она не знает.
— Откуда она узнала, что вы у нас? — спрашивает пани
Кирник, когда Эла ушла. Думаю, ей совсем не нравится, что
мой папа все еще жив.
Но мама так счастлива, что не замечает нахмуренного
взгляда пани Кирник. Ее влажные глаза светятся, и она делает вид, что занята кастрюлями. Пока она с шумом бегает взад
и вперед по кухне, Мануэла задумчиво спрашивает:
— Он еще в Плашуве? Я слышала, что этот лагерь ликвидируют...
Мама не знает ответа на этот вопрос, поэтому гремит кастрюлями еще громче.
— Я понятия не имею. Но он жив! — решительно говорит
она. — Это кольцо — знак жизни!
Я не могу не вспомнить, что, когда папа получил это кольцо,
Бернард был уже мертв. Но я ничего не говорю.
Я счастлива, потому что наконец вижу свою маму счастливой.
— Расскажи поподробнее о тебе и папе! — прошу я маму, когда
она садится рядом со мной. Она придвигается немного ближе
и во время разговора крутит кольцо.
— Как ты знаешь, у твоего папы трое братьев, — начинается
история. — Это кольцо принадлежало Бернарду. Старшего брата зовут Моисей. Он — отец Ромека, ты помнишь своего кузена
Ромека? Он кормил тебя из бутылочки, тебе тогда было около
полугода... Его тайком пронесли через дыру в заборе гетто, когда тетя Дзюна, его мама, ушла... Интересно, жив ли он?..
Она вздыхает. Пытаюсь вспомнить что-нибудь. Нет, не получается. Но имя Роман я слышала довольно часто — имя звучит почти так же, как мое.
— В общем, потом родился твой папа, потом Бернард, потом Шимон. Я мало что знаю о происхождении семьи Либлинг, знаю только, что они всегда были очень бедными. Одно

Мама делает небольшой перерыв
и наливает себе чай. А я задумываюсь. Все очень сложно. Почему
мой прадед сердился, когда в семье рождалась девочка? И какова
судьба этого знаменитого охотника за юбками? Хочу спросить об
этом маму, но она сама начинает
говорить:
— Мария очень рано вышла замуж за молодого человека, Самуила Либлинга. Дедушка постоянно
менял свои занятия и никогда не
добивался успеха. Однажды он попробовал свои силы в качестве не- Давид Либлинг в парке Планты
в Кракове, 15.08.1939
задачливого торгового агента, потом был владельцем ресторана.
Есть одна история того времени. Однажды вечером дедушка
пришел домой из ресторана, положил на стол набитый деньгами кошелек и пошел спать. Твой папа и его старший брат
прокрались в комнату. Они опустошили кошелек и начали
клеить маленькие лодочки из красивых и ярких разноцветных купюр. Потом у них завязался спор, и они стали вырывать лодочки друг у друга. Как только они поняли, что натворили, они бросили клочки банкнот в унитаз и слили воду... и
у дедушки снова не оказалось денег...
— Их сурово наказали? — тревожно спрашиваю я. Папина
шалость кажется мне чудовищной.
Мама улыбается.
— Ты знаешь свою бабушку! Ни одна еврейская мать никогда не позволит никому бить своих детей! Но она, должно
быть, часто ругала мальчиков.
— А дедушка? — спрашиваю. Мне было его жаль: у него никогда не было денег, и ему всегда не везло.

[121]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

я знаю точно: у отца твоей бабушки Марии было семь дочерей.
Каждый раз, когда рождалась очередная девочка, он приходил
в ярость, ругался, хлопал дверьми и напивался. В конце концов
судьба подарила ему сына, но этот сын был ужасным озорником. Он гонялся за юбками, играл в карты, а потом стал офицером. Говорят, однажды он стал виновником скандала: проскакал по рыночной площади Кракова на каштановом коне. Отец
и сестры его боготворили. Он погиб на последней войне. Но
все дочери были достойными и отважными еврейскими женщинами, и твоя бабушка Мария была одной из них.

[122]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— К сожалению, он умер очень рано. Ему было всего тридцать пять. Бабушка Мария тогда была беременна четвертым
ребенком. Она прыгала со шкафа, надеясь от него избавиться. Но все было напрасно.
Опять такая загадочная фраза. Однако маме явно не хотелось продолжать рассказ. Вдруг она снова становится очень
грустной. Мне также грустно, когда я думаю о своей бабушке.
Я часто думаю о ней... И все же однажды мне придется спросить маму, почему нужно прыгать со шкафа, если хочешь потерять ребенка.
Нас снова выгнали! Хотя я не знаю, почему это произошло, у
меня есть ощущение, что это как-то связано с кольцом.
— Слишком опасно! — повторяла пани Кирник, качая головой. — Может, кто-то за ней наблюдал. Я больше не хочу ее
здесь видеть!
Она имела в виду Элу. Пани Кирник и мама разговаривали
довольно громко, и в этом разговоре было много упреков.
Мама умоляла ее позволить нам остаться, но на этот раз даже
бабушка не смогла помешать нам снова оказаться на улице.
Нас выгоняли настолько часто, что я не могу вспомнить, как
именно это произошло на этот раз. Одно я помню: это было
ужасно.
Кто может нам помочь? Мама задается вопросом. В ее голове короткий список людей, которых она давно знает. Среди них одноклассники монастырской школы и польские горничные...
Да, это была хорошая идея! Одна из служанок особенно
любила маму, потому что мама всегда дарила ей свои платья.
Она жила где-то здесь...
Переходим улицу, бежим, ищем нужный адрес. Но не находим.
Около полудня мы идем в небольшую булочную, чтобы купить что-нибудь поесть. В магазине никого нет. Мама видит
за стеклом на витрине свежие булочки с изюмом. Она ставит
чемодан и звонит в звонок.
— Две булочки с изюмом, — с нетерпением просит она. Ято совсем не люблю булочки с изюмом.
Продавщица, пожилая худощавая женщина с короткими
кудряшками, выходит из-за занавески, достает две булочки с
изюмом и кладет их в бумажный пакет... Потом, осторожно
разглядывая маму, передает его ей через прилавок.
— Но это же... дочь старого Абрахамера! Теофила, да?
Мама смутилась. Несколько секунд длится молчание. Потом мама хватает меня за руку, хватает чемодан и выбегает из

[123]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

магазина — никаких булочек. Быстро перебегаем улицу, сворачиваем за угол, оглядываемся. Никто за нами не гонится.
Вздыхаем с облегчением. “Mazeѓ tow, mazeѓ tow“, — почти неслышно стонет мама и со вздохом вытирает лоб.
Однако теперь нам нечего есть, и мама не решается пойти
в другой магазин, потому что боится, что кто-то снова нас узнает. В Кракове все друг друга знают.
Так что продолжаем искать нужный адрес. В конце концов
мама чувствует, что нашла правильную улицу и правильный
дом.
— Это здесь! — говорит она неуверенным голосом. — На
третьем этаже!
Поднимаемся по лестнице. Первый этаж, второй этаж...
Когда мы добираемся до третьего этажа, мама обнаруживает,
что ошиблась. На табличках, прикрепленных к двери, есть
иностранные имена.
Мы хотим уйти, когда слышим внизу крики.
AUFMACHEEN!
Немцы! Стучат в дверь, поднимаются по лестнице. Куда
нам бежать?
Дальше, как можно дальше от них! Мы несемся по лестнице все выше и выше...
Стоим перед тяжелой железной дверью, ведущей на чердак. Мама нажимает на дверную ручку. Нам повезло, дверь не
заперта. Быстро проходим, тихонько закрываем за собой
дверь, а при этом грохот на лестнице приближается к нам...
Мы в ловушке. Через железную дверь не доносится ни звука. Здесь тихо и полно пыли, через наклонные крохотные
окошки на чердак проникает лишь слабый свет. На длинном
льняном шнуре сохнут мокрые трусики.
Мама глазами ищет убежище. Здесь ничего такого нет.
Комната пуста. Только... в углу стоит деревянный ушат...
Мы приседаем за ним. Он слишком мал, чтобы за ним
скрыться. Мама в панике. Она рвет на себе пальто, блузку, вытаскивает крошечный мешочек. Я видела его несколько раз и
спрашивала, что в нем. Она никогда об этом не рассказывала.
— Вот, — мягко говорит она и протягивает мне капсулу, которую достала из сумки, — вот, возьми, держи крепче и проглоти, когда я тебе скажу!
Я смотрю на капсулу. Это не кусок хлеба и не желтая слизь.
Это горькая реальность.
— Что это такое?
— Цианид, — яростно шипит она. — Делай, что говорю!
Я беру капсулу и сжимаю ее в моем маленьком, влажном кулачке. Мне кажется, что у меня в руке огонь.

[124]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Мама держит в руке собственную капсулу. Смотрим в полумрак чердака широко открытыми глазами. Прислушиваемся,
но до нас не доходит ни звука. Мы ожидаем, что в какой-то момент откроется дверь и немцы окажутся перед нами...
Вдруг понимаю, что я не знаю, как проглотить капсулу.
— Но мне нужна вода! — отчаянно шепчу я.
Мама прямо подскакивает.
— Получится и без воды! — шипит она. — Можешь ее просто раскусить!
— Мне нужна вода... — стону я.
— Успокойся! Здесь нет воды! Просто делай то, что я тебе
говорю!
Я знаю, что не смогу проглотить капсулу, не запив ее, не
смогу ее жевать, не смогу подчиниться маме и не смогу умереть... От отчаяния я начинаю плакать. По моим щекам текут
огромные слезы.
От страха мама почти выходит из себя. Она обнимает меня, пытается заглушить мои рыдания, прикрывая меня своим
плащом, гладит меня по голове, пытается успокоить, утешить
меня, и в то же время прислушивается к звукам за дверью.
— Шшш... тише...
Однако ее сердцебиение под пальто такое громкое и частое, что я не могу успокоиться. Плачу тихо, пока слезы не заканчиваются. Сжимаю капсулу с цианидом. Наступает темнота и с ней полная тишина. Трусики-призраки неподвижно
висят на веревке.
Ночь проводим на чердаке за ушатом, укрывшись пальто.
Когда на улице забрезжил рассвет, мама вытирает мне нос
и кладет капсулу обратно в пакет.
— Не попались, — устало говорит она. — Пошли.
Несмотря ни на что, мы должны вернуться к Кирникам.
Мама говорит, что у нас нет выбора. Горничную не нашли.
Молча поднимаемся по лестнице в квартиру.
Лестница, как всегда, скрипит. Я думаю о Мануэле и бабушке. Боюсь, что нас снова вышвырнут.
Когда мы поднимаемся на второй этаж и я собираюсь нажать пальцем на золотой звоночек, вдруг открывается дверь
соседней квартиры. Быстро опускаю руку и отскакиваю от испуга. В дверях стоит симпатичный мужчина с дружелюбной
улыбкой и седеющими волосами, причесанными на пробор.
На нем сапоги с высокими голенищами, начищенными до
блеска, и форма с золотыми пуговицами. Сразу понимаю, что
это немец. Хороший немец? Он мне улыбается. Я никогда в
жизни не видела ничего подобного.
Он даже приседает и протягивает мне руки.

[125]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Маленькая пани! Он лучезарно смотрит и говорит еще
несколько слов, которые я не понимаю, и все же он мне нравится, поэтому я подбегаю к нему. Он хватает меня и высоко
поднимает.
В этот момент открывается дверь в квартиру Кирник, и на
пороге стоит пани Кирник. Она замирает, когда видит меня в
объятиях хорошего немца. В ужасе она смотрит на мою маму,
которая тоже в ужасе смотрит на нее. Никто не говорит ни
слова. Симпатичный немец чувствует, что что-то не так, и перестает улыбаться.
И вдруг за спиной пани Кирник появляются светлые локоны Мануэлы. Когда она понимает, что происходит, ее голубые глаза расширяются от страха, но ненадолго. Тут же выясняется, насколько Мануэла хорошая актриса.
— Теофила! — радостно восклицает она и бросается маме
на шею. — Наконец-то ты пришла, заходи!
Она заталкивает в квартиру беспомощную маму, и пани
Кирник поворачивается к немецкому офицеру:
— Это моя кузина! — радостно объясняет она.
Они разговаривают какое-то время, и, хотя я не понимаю,
о чем они говорят, я знаю, что в этом нет ничего серьезного.
А потом немец ведет меня к себе в квартиру и закрывает за собой дверь.
Мы вместе садимся в кресло-качалку в гостиной. Мне нравится сидеть у него на коленях. Так приятно пахнет свежевыбритый мужчина; милый мужчина. Я его не боюсь, хотя знаю,
что он немец. Я уверена, он не причинит мне вреда. Он любит меня, гладит меня по голове, говорит со мной, но я ничего не понимаю. В комнату входит дама, и он говорит ей чтото. Я слышу слово “энкелин” (внучка). Мне нравится это
слово. Может, это какое-то имя?
Женщина спрашивает меня по-польски, как меня зовут. Я
автоматически повторяю выученное:
— Меня зовут Рома Лигоцкая, я родом из Жешува, моя мама — модистка, но я не знаю, где находится мой папа.
Я очень стараюсь и почти задыхаюсь от напряжения, потому что впервые у меня есть возможность представить свою
историю, которую мне пришлось учить и повторять столько
раз, даже во сне. Они оба смеются, и он снова говорит “энкелин, энкелин” и дает мне в подарок печенье с чем-то коричневым и сладким. А потом меня отправляют домой.
Я звоню Кирникам очень взволнованная и гордая тем, что
получила сладости и что так хорошо справилась. Мама с силой тянет меня за руку на кухню. Пани Кирник и Мануэла уже
там. Теперь все трое обрушиваются на меня:

[126]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Что ты сказала, что ты сказала этому человеку?
Они стоят вокруг меня, как огромные опасные птицы, вытянув шеи и яростно взмахивая руками. ЧТО ТЫ ЕМУ
СКАЗАЛА?
Я их боюсь. Неуверенно повторяю выученные предложения:
— Меня зовут Рома Лигоцкая, я из Жешува, моя мама — модистка, но я не знаю, где находится мой папа.
— Скажи правду! — кричит госпожа Кирник тонким голосом. — Иначе весь день будешь стоять в углу!
В ужасе убегаю от нее. Мама подходит ко мне, приседает и
обнимает меня.
— Рома, — умоляет она. — Ромечко, пожалуйста, пойми,
что мы все можем умереть. Ты действительно ничего ему не
сказала?
— Нет! — шепчу я. — Да! Я сказала ему, что меня зовут Либлинг, нет, я имею в виду Лигоцкую, и что я приехала из Жешува...
Я сбита с толку, начинаю плакать и икать.
Мануэла берет меня на колени.
— Давай, — заискивающе говорит она, — давай, Клубничка,
скажи мне всю правду. Я подарю тебе красивую фотографию
актрисы для твоего альбома, но ты должна сказать мне правду! О чем вы на самом деле говорили с этим господином?
— Меня зовут Рома Ли-Ли... — Я плачу от страха.
Внезапно я понимаю, что уже не знаю, что ему сказала. Боюсь, что меня накажут, что со мной сделают что-то плохое.
Может, они просто загонят меня в угол, а может, нам всем
сейчас придется умереть.
Они набрасываются на
меня, точно фурии, и в
конце концов я не
знаю, как же меня всетаки зовут, что я на самом деле сказала, а что
не сказала и кто я на самом деле. Чем больше
они нападают на меня,
тем меньше я понимаю, что происходит.
Перед домом семьи Кирник. С мамой (слева) и ее
подругой Элой, 1943 г.
— Пошлите ее ко
мне! — вдруг из коридора доносится голос бабушки. Это приказ, но для меня это
спасение. Я могу подойти к ней и сесть на ее кровать.

Мама узнала от Элы, что неподалеку прячется младший брат
папы. Она ужасно взволнована этим.
— Мы должны его увидеть! — повторяет она. — Может
быть, у него есть информация о Давиде...
У нас действительно хватает смелости навестить его.
Но дядя Шимон ничего о моем папе не знает. Он два года
живет в чулане за шкафом и никого не видит. Он очень худой
и бледный. Мама говорит, что это потому, что он никогда не
выходит на свежий воздух.
Хорошая женщина спрятала его в своей квартире. Она
полька, а ее муж немец. Днем, когда его нет дома, дядя Шимон может свободно гулять по квартире. Вечером хозяин дома возвращается, и дяде снова приходится прятаться в своем
укрытии. Там довольно тесно, мне бы хватило места, а вот дядя здесь может только стоять или сидеть.
— Как ты здесь спишь? — спрашиваю.
— Стоя, — говорит он, слабо улыбаясь. — У меня это неплохо получается.
— А как ходишь в туалет?
Дядя Шимон краснеет.
— Не спрашивай, — бормочет он. — Хожу, когда его нет дома.
Муж этой милой дамы — офицер. Моя мама очень нервничает, если слышит это.
— Gewalt geschrieben... — бормочет она, — что, если он найдет тебя здесь, Шимек? — спрашивает она, хотя знает ответ.
Мы все его знаем, поэтому молчим.
— А его жена? А ребенок? — в ужасе спрашивает мама. И я
знаю почему. Иметь детей опасно. Дети могут что-то сказать.
У этой пани есть сын примерно моего возраста. Он светловолос, его зовут Дитер. Его короткие гладкие волосы аккурат-

[127]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Закрой дверь! — кричит бабушка, и пани Кирник закрывает дверь, недовольно взглянув на меня.
Я дрожу, руки мерзнут.
— Тебе не нужно бояться, — дружелюбно говорит бабушка. — Пусть куры продолжают кудахтать.
Я не знаю, что она имеет в виду, но постепенно успокаиваюсь. Мне всегда приятно быть с бабушкой. Она учит меня, как
играть в карты, и я говорю ей, что у меня есть сладости.
Через некоторое время она зовет маму.
— Все в порядке, — спокойно объясняет она. — Клубничка — настоящая пани. Она никогда в жизни не скажет ничего
неуместного!
Я нетерпеливо киваю головой. В самом деле я бы никогда
этого не сделала.

[128]
ИЛ 3/2023

но зачесаны набок и разделены на пробор. Шимон не отвечает. Эта пани говорит, что вечером ее муж часто приводит домой других офицеров. Потом они поют немецкие песни. Об
убитых евреях они рассказывают, как о подстреленной дичи.
И Шимон за шкафом должен все это слушать.
— Но до сих пор нам это сходило с рук, — смело говорит пани. — Может, с нами ему безопаснее, чем где-либо еще... пока
малыш не расскажет отцу...
Она бросает слегка озабоченный взгляд на Дитера, но тот
серьезно качает своей светловолосой головой и гладит волосы.
— Ты можешь положиться на меня, мама, — говорит он
низким голосом.
Я сразу чувствую, что это правда. На него можно положиться.
В целом я считаю Дитера очень милым. Впервые в жизни
я могу играть с другим ребенком. Конечно, кроме той минутки со Стефусом, но это было давно. Дитер показывает мне
всю квартиру. На нем короткие кожаные шорты и белые гольфы. Его бедра и колени розовые и голые.
— Немецкие дети закалены, они не так легко простужаются! — восхищенно говорит моя мама и одновременно смотрит
на меня.

Литературный гид Холокост

У Дитера есть целый флот маленьких и больших деревянных
кораблей. Мы можем пускать их по воде в раковине. Пока
взрослые разговаривают в гостиной, мы играем в прятки, а
иногда и в мяч. Это просто здорово.
Мы играем в прятки, и я обнаруживаю его под кроватью
родителей.
— Я люблю тебя, — говорит Дитер. — Я женюсь на тебе, когда вырасту.
Мы тайком целуемся в кладовке со швабрами. Я согласна.
К сожалению, со свадьбой ничего не вышло, потому что я
увидела Дитера только один, всего один раз. И это только
моя вина, так как я кое-что украла.
Было так весело! Дитер снова спрятался, и я искала его в
спальне. На туалетном столике лежали золотые колечки его
мамы. У нее такой туалетный столик, как у Мануэлы, только с
голубой оборкой. На нем стояла вазочка, полная золотых колечек, и я взяла одно из них, потому что оно очень красивое.
Вдруг я вспомнила, что у моей мамы скоро день рождения, и
она наверняка была бы очень рада получить такое кольцо.
Однажды она сказала мне, что все евреи дарили друг другу на
день рождения что-нибудь золотое. Я засунула это кольцо в

[129]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

трусики, через некоторое время нашла Дитера за грудой дров
на кухне и забыла обо всем.
Вечером у Кирников я вспоминаю о колечке. Достаю листок красивой серебряной фольги, который как-то дала мне Мануэла. Это было одно из немногих моих сокровищ. Там написано “Шоколад”. Я нюхала этот листок бумаги снова и снова, и
мне казалось, я все еще чувствую легкий запах таинственного
шоколада. Теперь нюхаю в последний раз. Заворачиваю кольцо для мамы и прячу дорогой сверток под кроватью, за пистолетом.
В ночь перед днем рождения мамы я почти не сплю, потому
что впервые в жизни у меня есть кому-то подарок. Мое волнение растет с каждой минутой, но мама не просыпается и не просыпается. В конце концов я не могу этого вынести и бужу ее.
— Мама, мама, мама! — шепчу я, затаив дыхание. — С днем
рождения, мамочка! Взгляни! У меня есть для тебя подарок...
Мама улыбается, садится на край кровати, берет серебряный сверток и разворачивает его. Кольцо падает и катится по
полу к ее ногам. Мама моментально каменеет. Ее лицо как будто из белого мрамора и очень, очень сердито.
— Где ты это взяла? — ледяным тоном спрашивает она, подобрав кольцо.
— Это сюрприз, — пищу я. Вдруг мне становится ясно, что
я совершила ужасную ошибку.
— Это подарок на день рождения. Тебе...
Статуя издает странные звуки, смесь вздохов и приглушенного плача.
— Рома... где ты это украла?!
Украла? Я просто взяла себе это кольцо. У нее было... у
этой пани было много колец!
— Я просто хотела... — Я заикаюсь, краснею.
В конце концов мама добивается от меня, что это кольцо
я взяла на туалетном столике в спальне родителей Дитера.
Она в ужасе прикрывает рот рукой.
— О нет! Это кольцо принадлежит маме Дитера? Ты действительно не понимаешь, что это означает для дяди Шимона,
для всех нас? Теперь его выгонят, и тогда он умрет!
Я знаю, что почти каждый мой шаг может означать для
нас смерть, но когда я брала это кольцо, я об этом не подумала. Внезапно я чувствую, что все, что я делаю, может иметь
ужасающие последствия, что все, что я говорю и делаю, —
смерть. Что почти все карается смертью. Что я виновна и всегда была виновна в каждом, даже самом маленьком проступке. Что я плохая, плохая насквозь.
И что было бы лучше для всех, если бы меня не было.

[130]
ИЛ 3/2023

Но при первой возможности мама берет меня в квартиру
Дитера. Я должна извиниться перед этой милой пани и вернуть ей кольцо. Я чувствую себя такой глупой. Я бы хотела
провалиться сквозь землю, но она смеется и гладит меня по
щеке.
— Ничего страшного, — говорит она, — все дети такие.
Иди поиграй с Дитером!
Но сегодня мне не нравится играть с Дитером. Мы ссоримся, потому что он больше не хочет на мне жениться.
— У меня не будет жены-воровки! — говорит он, и я начинаю плакать. Вдруг все закончилось. Дядя Шимон сегодня тоже немногословен, наверное, зол на меня. Мы прощаемся, и
он лезет обратно в свое убежище. Милая пани моет чашки,
чтобы муж ничего не заметил, когда придет домой.
— Нелегко! — говорит она моей маме, когда та надевает
пальто.
— Спасибо за все, — грустно отвечает мама.
Дитер пожимает мне руку. Он не смотрит на меня, просто
смотрит себе под ноги.
— До свидания, — бормочет он.
Мы больше никогда не виделись. Мы больше не навещаем
дядю Шимона. Много позже, когда все было кончено, он покинул свое убежище.
Однажды, незадолго до окончания войны, Дитер с родителями вернулся в Германию.
Часто вспоминаю этого мальчика. Что с ним стало?

Литературный гид Холокост

Я почти не могу больше терпеть одиночество. Пришла весна,
на улице лежат остатки снега. Он очень грязный. Тает от теплых лучей солнца, и на улицах образовалось множество больших и маленьких луж. Я стою у окна и смотрю, как дети скачут по этим лужам, смеются, играют в прятки. Мое желание
поиграть с ними настолько велико, что я отчетливо чувствую, как будто оно щекочет мне руки и ноги.
Я должна идти к детям!
Мама, Мануэла и пани Кирник на кухне. Я тихонько крадусь по коридору к входной двери. Поворачиваю толстый
ключ. Оказываюсь на лестничной площадке.
Там тихо, пусто и холодно. Боюсь. Думаю, мне нельзя этого делать, но слышу детский смех с улицы.
Должна!
Сжимая зубы, спускаюсь по лестнице, моя рука скользит
по полированным перилам.
Один шаг, два, три, четыре... Я уже на первом этаже.

Они тихо совещаются. Они, наверное, говорят о том, как
удержать меня дома. А потом я слышу, как Мануэла говорит о
саде. Она говорит об этом саде из книги, которую мы читаем?
Девочка из книги обнаружила таинственный сад. Он спрятан
за толстой высокой стеной, и она нашла ключ от крошечных
ворот, и теперь она играет в этом саду, сажая цветы и устраивая красивые клумбы. Пришла весна, и все начинает цвести.
— Рома!
Мама нежно трясет меня. Я просыпаюсь в страхе. Немцы
снова здесь? Но я ничего не слышу. На улице совершенно тихо и почти темно. Я лучше буду спать, я поворачиваюсь и натягиваю одеяло до ушей.
— Давай, Рома! — шепчет мама и стягивает с меня одеяло. — У меня есть для тебя сюрприз!
Сюрприз? Это слово меня сразу будит. Звучит заманчиво.
Я быстро одеваюсь.
— Одевайся тепло! — напоминает мама.
Она уже в шляпе и пальто, готова к выходу. Что она задумала? Кирники снова вышвырнули нас за дверь? Она прикладывает палец к губам:
— Шшш!
Я послушно киваю головой. Бабушка, Мануэла, Дудек и пани Кирник еще спят, только мы уже встали. Тихо спускаемся
по лестнице. Я так волнуюсь. Что же это может быть за сюрприз? Перед воротами стоит конная повозка. Как в сказке!
Быстро садимся, чтобы нас никто не увидел. Куда мы едем?
Я никогда раньше не ездила в повозке, хотя, конечно, уже
ее видела. В Кракове их много. Люди используют их, если
спешат. Куда мы спешим? Меня трясет и подбрасывает на булыжниках. Я крепко держусь за кожаную спинку, выглядываю
через щель из темноты повозки на улицу, слышу цокот подков о мостовую, чуть не взрываюсь от напряжения. Мама не
говорит ни слова. Она только загадочно улыбается.
Вот и приехали. Вылезаем из повозки, и мне даже удается
погладить мягкий нос красивой бежевой лошади. Она очень
приятно пахнет, и в холодном утреннем воздухе ее дыхание

[131]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Вдруг за спиной слышу шаги, кто-то хватает меня за шиворот, тащит вверх по лестнице, обратно в квартиру.
— Рома!!! — Мама тяжело дышит. Она очень быстро бежала, чтобы поймать меня. Она такая плохая. — Как ты можешь?
Ты подвергаешь нашу жизнь опасности!
Я опускаю голову.
— Я знаю, но я бы хотела поиграть на улице... — тихо говорю я.

[132]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

становится теплым и полным жизни. Однако у нас нет времени, нас ждет некий пан. Он одет в форму, но совершенно не
похожую на форму немцев. На его поясе висит огромная связка ключей. Он зовет нас следовать за ним. Под ногами хрустит гравий. Он открывает железные ворота, и мы вдруг оказываемся в таинственном саду.
От изумления я должна перевести дух. Смотрю широко
раскрытыми глазами на этот чудесный мир, на эту абсолютную красоту, окружающую меня: блестящие капли росы на
прямых ветках кустарников, высокие темные сосны, мерцающий серебристый луг, обрамленный волнистой линией
клумб, на которых сотни крокусов торчат из темной земли. И
подснежники, а вдобавок небольшой пруд с фонтаном...
И тут я бегу вперед. Я хочу прыгать и танцевать, но ноги
затекли. Я на цыпочках прохожу по клумбе, смотрю на цветы,
окунаю пальцы в ледяную воду и собираю крошечные кусочки кремня. Я приседаю у пруда и высматриваю жирную, красную и белую рыбу, прячущуюся в темной глубине. Я восхищаюсь каждым подснежником и каждым крокусом, прикасаюсь
к каждому дереву. Задыхаясь, забыв обо всем, я играю в этом
чудесном мире таинственного сада, пока голос мамы не возвращает меня к реальности.
Она сидит на скамейке и ждет меня.
— Нам пора, — говорит она,
привлекая меня к себе.
Обнимаю ее с радостью.
— Это было так прекрасно! —
кричу. — Смогу я приехать сюда
еще раз и поиграть тут?
Мама кивает, улыбается. Она
очень рада, что ее сюрприз удался,
и я счастлива. Пан со звенящей
связкой ключей выпускает нас из
сада и закрывает ворота. Мама кладет ему в руку купюру. Мы едем домой в повозке, запряженной лошадьми. Я переполнена радостью и
В ботаническом саду.
молчу всю дорогу назад. Только коС куклой, взятой у Мануэлы
гда мы снова оказываемся в доме
Кирников, из меня внезапно вылетает все — я рассказываю Мануэле и бабушке о таинственном саде, который мне нашла мама.
— Прекрасная мысль пойти в ботанический сад с малышкой, — шепчет Мануэла маме. — Как хорошо, что ты там кого-то

знаешь, Теофила. У меня такое впечатление, что эта поездка
вернула Клубничку к жизни. Посмотри, у нее розовеют щеки!

[133]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

— Расскажи мне о былых временах, — прошу маму в очередной раз.
Сегодня такой скучный день. Ни один луч солнца не пробивается сквозь облака, и к тому же идет снег, хотя уже весна.
— Апрельские косички, — уныло говорит пани Кирник и
не забывает перед выходом из дома взять с собой зонтик.
Я сижу с мамой в комнате Дудека. Мы часто проводим
здесь время, чтобы нас никто не видел, когда пани Кирник
занимается с учениками на кухне, к Дудеку в любой момент
могут прийти гости, а Мануэла репетирует в гостиной со
своими актерами. Мама сидит на кровати и шьет, как раньше
это делала бабушка. Теперь она откладывает свои принадлежности для шитья и зовет меня сесть рядом с ней. Ее рассказы о прошлом похожи на ритуал. В них есть что-то праздничное.
В один зимний день 1934 года, спустя семь долгих лет, Тося и Давид наконец смогли пожениться. Давиду было тогда
двадцать шесть лет, а Тосе — двадцать три. Они были влюблены друг в друга, как в первый день. Свадьба прошла в синагоге
в Кракове, а затем Анна и Якуб Абрахамеры пригласили всех
своих друзей и знакомых на большую вечеринку у себя дома.
За несколько дней до свадьбы пекли и готовили, и во всем доме пахло корицей, шоколадом, жареным гусем и изюмным вином. Столы ломились под тяжестью деликатесов.
Тося была так взволнована, что весь вечер не могла проглотить ни кусочка, но гости, ее брат и младшие сестры ели
много. Сабина была в исключительно хорошем настроении,
и, когда Тося спросила ее, рада ли она своему нынешнему положению старшей дочери в доме Абрахамеров, она прошептала, что недолго останется в родительском доме. Она снова
влюбилась, но на этот раз, как она с энтузиазмом заверила сестру, это что-то очень серьезное. Тося рассмеялась. Сабина
говорила это каждый раз.
Анна Абрахамер сумела достойно пережить церемонию,
не проявив своих чувств и сыграв роль хорошей хозяйки.
Только однажды, когда она пересчитывала пироги в кладовой, то не смогла сдержать слезу, покатившуюся по ее щеке.
На самом деле ей было очень трудно расстаться со своей старшей дочерью, которая была очень похожа на нее в душе и к
тому же она по-прежнему не хотела отдавать ее молодому человеку, который не принадлежал к их кругу. Но она научилась принимать то, что давалось ей судьбой, поэтому просто

[134]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

глубоко вздохнула, вытерла глаза кружевным платочком и велела слугам подавать десерт.
По случаю свадьбы Давид подарил жене небольшой летний домик в Крынице. Он назвал его “Вилла Тося”.
Молодые переехали в красивую квартиру в лучшем районе города. В те времена именно там “жили”. Ели из лучшей
фарфоровой посуды, пили из хрустальных бокалов, а на стенах их гостиной висели картины известных польских художников из коллекции деда Абрахамера. Тося и Давид были счастливы. Молодые, здоровые и влюбленные, они были
красивы, и у них было достаточно денег, чтобы заниматься
тем, чем они хотели, — наслаждаться жизнью.
Давид купил себе машину, а Тосе покупал парфюмерию и
элегантные платья. Они танцевали до поздней ночи чарльстон, зимой катались на лыжах, а лето проводили на море.
Давид любил спорт, увлеченно играл в водное поло и теннис, был судьей в еврейском спортивном клубе и катался на
лыжах, как чемпион мира. Он был отважным, ревнивым и
темпераментным собственником. Осыпал Тосю драгоценностями и посвящал ей пламенные стихи, превозносил ее
прекрасные зелено-карие глаза. Но работать он ей не разрешал. Она должна была сидеть дома. Как только Тося устроилась на временную работу в бюро, он сделал все, чтобы она
уволилась.
И в конце концов Тося осталась дома и наслаждалась жизнью молодой избалованной женщины. Давид регулярно приходил к обеду, стараясь каждую свободную минуту проводить
с женой. Однажды он увидел, что она стоит перед домом и беседует с незнакомым мужчиной. Он молча прошел мимо, вошел в квартиру, открыл окно и вышвырнул на улицу скатерть
с обеденного стола вместе с фарфоровой посудой и телячьими котлетами. Только потом он спросил, с кем это она разговаривала. Она заверила его в своей невиновности, и он тут же
пожалел о своем поступке. Это, однако, не помешало ему отреагировать точно так же и в следующий раз.
Рождение детей Тося и Давид отложили на потом. Теперь
они хотели быть только друг с другом, и через несколько лет
им, вероятно, стало бы еще лучше. Они планировали иметь
пятерых детей — но когда придет время!
К сожалению, ничего не вышло...
Мама замолкает, говорит, что охрипла. Но я знаю, что она
молчит, потому что воспоминания о прошлом печалят ее. А
мне так хотелось узнать, как все было потом. Меня особенно
интересуют эти братья и сестры.

Бабушка также за меня вступается, когда меня заставляют чтото съесть. Сижу перед тарелкой шпината, потому что они думают, что я слишком бледная. Это гнилая паста, пахнущая гнилыми листьями, и я знаю, что не могу к ней прикоснуться. Мама,
пани Кирник и Мануэла стоят вокруг и по очереди кричат:
— Ешь, наконец! Представляешь ли ты себе, как долго я
простояла в очереди?
— Ты знаешь, что означает накормить шесть человек всего четырьмя талонами на питание?!
— Как ты станешь известной актрисой, если когда-нибудь
умрешь с голоду?
Я молчу и вызывающе смотрю в тарелку. С отчаянием думаю, что теперь мне снова придется сидеть здесь до вечера, и

[135]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Ночью снова проверка.
Трое входят в квартиру. Мы собирались лечь спать. Я была уже в ночной рубашке.
KENNKARTEN... LOS, LOS!!! Документы... Давай, давай!!!
Они стоят в коридоре, широко расставив ноги. Проверяют документы. Похоже, что-то случилось. Они разговаривают с пани Кирник, бледной как полотно. Мама дрожит, держит меня за руку и сжимает ее.
Вдруг из своей комнаты выходит бабушка. Она накинула халат и приглаживает растрепанные волосы. Она похожа на старую львицу, готовую к атаке. Бабушка кричит на солдат и указывает на их сапоги, покрытые грязным снегом. Снег тает и
образует на полу темные лужи.
— Разве вы, господа, не можете, по крайней мере, вытереть
обувь, когда поздней ночью вторгаетесь к добропорядочным
горожанам? — громко говорит она. — А теперь посмотрите сами, что вы наделали! Моей бедной дочери снова придется часами на коленях ползать и мыть пол! Неужели вас дома не учили хорошим манерам?!
Немецкие солдаты в замешательстве смотрят себе под ноги. Они похожи на школьников, пойманных с поличным, которых отчитывает учитель. Один из них пытается вытереть сапоги носовым платком.
— Это совершенно напрасно! — гремит бабушка. — Вам
нужны тряпка и ведро!
Глазами она подает знак Мануэле, и та поворачивается,
чтобы исполнить бабушкино указание.
— Не надо, — заикается солдат с носовым платком. Он толкает в бок своего коллегу. — Мы и так хотели уже уйти...
Они в спешке покидают квартиру.
На полу остается темное пятно от воды.

[136]
ИЛ 3/2023

чем больше они кричат, тем сильнее растет мое отвращение
к еде. Мой рот полон шпината, но проглотить я его не могу.
— Оставьте ребенка в покое, она больше не будет голодать! — подает голос бабушка из своей комнаты.
Она единственная, кто может уговорить меня поесть, потому что она никогда не заставляет меня есть. К тому же она
понимает, что дети терпеть не могут шпинат и печень.
— Мне это тоже не нравилось, когда я была в твоем возрасте! — шепчет она мне. Однако защитить меня от этих трех
кричащих женщин она может не всегда.
В какой-то момент они оставляют меня в покое, и я сижу и
думаю о таинственном саде или о Марике Рёкк, или представляю, что было бы, если б я вышла замуж за Дитера. Иногда засыпаю над тарелкой с набитым ртом.

Литературный гид Холокост

Наконец пришла весна, и дерево во дворе покрылось множеством зеленых листьев. Вокруг все чудесно пахнет цветами,
свежей землей и солнечными лучами. Громко и радостно поют птицы. Время от времени ранним утром перед нашим домом останавливается экипаж, и мы едем в Ботанический сад.
Помимо Рождества и репетиций, эти часы — одни из самых
прекрасных в моей жизни. В таинственном саду не чувствуется ни времени, ни страха, здесь нет немцев и их запретов.
Есть только я и заколдованные деревья, которые рассказывают мне свои истории, красочные цветы, которые появляются из земли, как живые, драгоценные камни и молчаливые
красные и белые рыбы в сказочном пруду. Я даже черного
дрозда видела. Выглядит в точности как на книжной обложке. Я немного его боюсь, как и всех птиц и животных.
Я сижу в тенистом углу и строю крошечные мосты из веток, небольшие домики и сады. При этом шепчусь сама с собой, рассказываю себе истории.
Может, дело в солнечных лучах, но сейчас мама все чаще решается выходить на улицу. Иногда мы тайком навещаем ее
подругу Элу, которая принесла нам папино кольцо. У Элы всегда хорошее настроение. Когда она хохочет, кажется, что стены трясутся.
Она живет в маленькой квартире со своим женихом, польским инженером по имени Мариан. В своем длинном кожаном пальто и сапогах он выглядит как немец. Сначала я из-за
этого его боялась, но потом поняла, что он очень милый. У
них нет детей, но у них есть огромная черно-белая пятнистая
собака по имени Казик, настоящий немецкий дог. Он мне
сразу понравился, хотя обычно я боюсь животных.

Балконная дверь едва прикрыта, на улице жарко. Пришло лето. Дерево покрыто множеством крупных, белых цветков, которые выглядят почти так же, как свечи на елке. Внизу, во
дворе, играют дети. Я слышу их голоса, смех и снова чувствую
тоску внутри. Рисую на листе бумаги. В последнее время рисование стало моим любимым занятием, особенно если мне грустно. Я рисую Казика и Марику Рёкк, Тадеуша и цветы в таинственном саду, а также дом моих бабушки и дедушки...
— Расскажи мне о своих братьях и сестрах, мама, пожалуйста.
— О ком ты хочешь услышать? О Кубе? О Сабине? Об Ирене? — Когда она вспоминает Ирену, ей сразу становится
очень грустно, поэтому я говорю быстро:
— Сабина!
Она садится рядом со мной.
— Тогда я была намного младше тебя, — говорит она, улыбаясь мне, и начинает.

1. Из народной польской свадебной песни “Перепелочка”.

[137]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Наконец маме есть с кем поговорить, и она извлекает из
этого максимум пользы. Мы входим в квартиру, и она с Элой
уединяется в комнате. Обе часами сидят на диване, разговаривают и бесконечно рассказывают что-то друг другу. Пьют
водку из маленьких зеленых стопочек. Я никогда раньше не
видела маму, пьющую алкоголь, но это часть ритуала. Через
некоторое время их смех становится все громче и громче. Дамы начинают рассказывать друг другу анекдоты о мужчинах,
женщинах и любви. Я понимаю только половину, мама и Эла
лежат на полу и просто лопаются от смеха. Когда жених Элы
приходит домой, он пьет с ними и смеется даже громче, чем
они. “A ta cоrka, sѓodka dziurka, a ta przepiоreczka lataѓa, lataѓa,
aμ sik...”1 — поют.
Мы с Казиком думаем, что это так глупо. Мы трезвы и возмущены детским поведением взрослых. Казик сворачивается в
крендель, а я лежу в ямке, образованной его лапами. Он так хорошо храпит. Не знаю, как бы я выдержала эти визги и фырканье, если бы не он!
Позже, когда мы возвращаемся домой и нам нужно успеть
до комендантского часа, я слежу за мамой с удвоенным вниманием. Иногда она немного шатается на лестнице, напевает себе под нос, и я боюсь, что нас могут заметить. Но пока нам
всегда везло.

[138]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Однажды, когда Тося была еще очень маленькой и ей было
около двух лет, няня рассказала ей, что у нее будут братья и
сестры. В то время детьми занимались няни, и дети редко видели своих родителей, у Тоси тоже была няня. У нее была
большая мягкая грудь, она всегда носила белый фартук и умела петь красивые польские песни. Тося ее очень любила.
Девочку это известие очень обрадовало, ведь в большом доме ей было очень одиноко. Она все время спрашивала, когда же
появятся эти братья и сестры. Она делала это так часто, что постепенно начала нервировать няню, вероятно, поэтому однажды няня сказала:
— Смотри, малыш наконец-то с нами! — и указала на кровать, в которой лежал сверток.
Тося была очень счастлива. Очень осторожно взяла она
сверток и заглянула внутрь. Но внутри не было ребенка, только
ее старая кукла, запеленутая няней. Все засмеялись, только Тося
очень огорчилась и рассердилась. Так няня еще несколько раз
подшутила над девочкой, которая все больше и больше злилась.
Однажды в кроватке снова оказался сверток, и все говорили, загадочно улыбаясь, что на этот раз действительно это младенец. Однако Тося не могла в это поверить. Слишком часто ей
лгали и ее высмеивали.
— Это неправда! — закричала она.
В гневе она схватила сверток и швырнула его на пол.
На несколько секунд воцарилась мертвая тишина. Затем
сверток начал кричать. Анна Абрахамер бросилась к нему и
подняла его. Она не могла произнести ни слова от ужаса. К
счастью, с ребенком ничего не случилось.
Девочку назвали Сабиной, а Тося, очень стыдившаяся содеянного, относилась к своей младшей сестре по-особенному.
Обе девушки были неразлучны, хотя были они очень разными. В отличие от своей довольно тихой, замкнутой сестры,
Сабина была упрямой, веселой и открытой. Ей всегда удавалось добиваться своего...
Мама задумчиво смотрит на меня.
— Как и ты, — мягко говорит она. — Ты очень, очень похожа на Сабину! Ты знаешь, что твой день рождения совпадает
с ее днем рождения?
Я качаю головой. Нет, я этого не знала.
— Это будет скоро? — спрашиваю с надеждой.
Хочу куклу на день рождения. Если бы я ее получила, я бы
назвала ее Яцеком, как зовут куклу Мануэлы.
— Еще несколько месяцев, — говорит мама, — уже не так
долго. И тогда тебе исполнится шесть лет!

И это случилось! Мы идем по улице Karmelickiej, большой
улице, от которой отходит небольшая улочка, где живет Мануэла. Перед нами идет мужчина. На нем плащ песочного цвета, он смотрит в землю. Шляпа надвинута ему на глаза. Мы
проходим мимо него, он поднимает глаза. Он смотрит маме
прямо в лицо. Он узнал ее — по глазам видно. Мое сердце скачет. Нас обнаружили. Это конец.
Однако мужчина идет дальше, склонив голову. Мама тоже
идет вперед, хотя на долю секунды остановилась. Она тащит
меня в боковую улицу, вверх по лестнице в квартиру Мануэлы.
— Кто был этот человек? — испуганно спрашиваю. — Почему он нас не арестовал?
Мама молчит, закусив губу. Она мне ничего не скажет.
Через некоторое время мы встречаемся с ним снова, а потом снова. Теперь я знаю, что он нас не арестует, но все же
чувствую, что с ним связана какая-то опасность. Это меня беспокоит. С кем он — с нами или с ними? В любом случае, я бы
хотела, чтобы мы больше никогда его не видели. Пусть земля
поглотит его или что-то в этом роде. Но он идет по улице и
останавливается перед Церковью Кармелитов, куда мы иногда по воскресеньям ходим на мессу. Мама тоже останавливается, вместо того чтобы пройти мимо. Я хочу оттащить ее, но
она не двигается. Неужели она не знает, насколько это опасно? Я дергаю ее за плащ, но она не обращает на меня внима-

[139]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Дождливый, летний день, и мы снова идем по улицам. Я крепко держу маму за руку. Холодно и сыро, и я не чувствую себя в
безопасности. Напротив, через ее холодную руку страх проникает прямо в мое тело и остается там.
Тем не менее каждый раз мне нравится оказаться вдали от
дома, чувствовать ветер и дождь на своей коже, смотреть на
людей, которые стоят в очереди на Рыночной площади, чтобы купить себе что-нибудь съестное. Наша внешность, наверное, никого не привлекает — высокая блондинка со светлыми
волосами держит за руку девочку-блондинку. Во всяком случае, никому мы не бросаемся в глаза, кроме людей в форме,
которые ходят по улицам или стоят на углу и на всех смотрят.
Я все еще опасаюсь, как бы они не заметили, что у меня карие
глаза, поэтому я смотрю в землю. У меня такое впечатление,
что они преследуют нас глазами, даже повернувшись к нам
спиной, и я стараюсь стать невидимой, насколько это возможно. Никто из них раньше к нам не обращался, но я чувствую это каждую секунду. Когда мы проходим мимо них, мое
сердце бьется так громко, что я уверена, они это слышат.

[140]
ИЛ 3/2023

ния. Он крестится перед святой статуей и делает вид, что молится. Они тихо обменивается несколькими словами с этим
странным господином. Она даже втискивает ему в ладонь
деньги! Наконец, к моему большому облегчению, он быстро
уходит.
Мы снова его видим! Я замечаю его в толпе в конце длинной улицы. Мужчина в форме и еще один в кожаном плаще
схватили его и тащит к воротам. Я чувствую, как мама замирает. Потом бежим в боковую улицу, там мы немного пережидаем. Я чувствую ее страх, как огромную волну, уносящую меня.
Она снова тащит меня за собой по главной улице, идет себе
вперед как ни в чем не бывало. Человек в форме и мужчина в
кожаном пальто идут нам навстречу, я чувствую холод, который окружает их, когда они проходят мимо. Кожаный плащ
задевает мое плечо. Слышу, как один говорит другому: “Одним евреем меньше”. В его голосе слышно удовлетворение.
Через несколько домов я вижу ноги человека в песочном
плаще. Он лежит в грязной подворотне, брюки у него расстегнуты. Мертв. Действительно, земля поглотила его. Я чувствую
себя виноватой. Рука мамы сжимается на моей еще сильнее.
Она идет быстрее, и я знаю, по ее щекам текут слезы.
Уже в квартире я снова спрашиваю:
— Кто был этот мужчина, мама? Откуда ты его знаешь?
Она вытирает слезы фартуком и начинает чистить картошку.
— Это был Лев, — беззвучно говорит она, — лучший друг
моего младшего брата Кубы.
Молчим.

Литературный гид Холокост

Сейчас я знаю, что он скрывался где-то поблизости. Наверное, кто-то выдал его за несколько грошей. Полиция с подозреваемыми долго не занимается. Расстегивают брюки и проверяют, обрезан ли он. А потом стреляют.
Вот уже несколько дней в городе стоит влажная жара, одежда
прилипает к телу.
Кирники снова выставили нас из-за очередной волны ночных проверок. На этот раз мы не знаем, куда идти.
— Поедем в Варшаву! — мама приняла неожиданное решение. — Там нас никто не знает. Мы как-нибудь там спрячемся.
Я иду за ней к вокзалу, опустив голову, и в унынии тащу
свой чемодан. Увижу ли я когда-нибудь снова Мануэлу, бабушку и моих друзей-актеров? Варшава далеко, я это хорошо
знаю.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

На вокзале шумно, много людей, все спешат с вещами. Вокруг шум. Никто в этой толпе не обращает на нас внимания.
Ищем подходящую платформу. Там уже стоит поезд с задыхающимся и дымящим большим, черным локомотивом. Я в
[141]
ужасе смотрю на этого монстра.
ИЛ 3/2023
— У нас осталось всего несколько минут! — говорит мама,
быстрым шагом идя к поезду, и внезапно останавливается. —
Мне что-то нехорошо, — бормочет она.
К своему ужасу, я вижу, что она вдруг побледнела, стала
мокрой, а ее кожа блестит от пота.
— Мама! — со страхом говорю я и сажаю ее на скамейку.
Измученная, она облокачивается на спинку, выглядит
мертвой. Ее глаза закрыты.
Я стою перед ней, чтобы никто ничего не заметил, и, как
врач, беру ее за руку. Она холодная, но на этот раз не из-за
страха. Мама больна. Что я должна делать? Я беспомощно оглядываюсь. Я знаю, что мне нельзя никого просить о помощи. Это слишком опасно.
— Пани плохо себя чувствует? — спрашивает толстушка в
шляпе, которая вдруг садится рядом с нами на скамейку. У нее
крошечная, постоянно тявкающая собачка.
— Нет, нет, — резко отвечаю я и втискиваюсь между мамой
и этой женщиной, — все в порядке. Моя мама просто немного
устала...
— Она выглядит больной, — резко говорит женщина, глядя поверх меня и подозрительно глядя на мою маму. — Придется вызвать врача.
— В этом нет необходимости! — говорю я быстро и незаметно пытаюсь подтолкнуть маму за руку, при этом хочу помочь ей встать. — Мы идем к врачу, правда, мама?!!
Мама открывает глаза и слабо кивает.
— Да, да... — бормочет она.
Я тяну ее за руку, чтобы отойти от скамейки.
— До свидания! — обращаюсь я к толстушке, которая все
еще подозрительно смотрит на нас. Собака все еще лает.
Я знаю, что она наблюдает за нами, пока я тащу маму к выходу. Мама идет за мной, спотыкаясь. Мы исчезаем в толпе, и
я с облегчением вижу, что за нами никто не идет.
И вот мы снова на улице. Мама плохо стоит на ногах, качается. Она вот-вот упадет! Мне нужно поторопиться...
Каждый шаг дается ей с трудом. Я тащу ее за собой, одной рукой держу за руку, а в другой — чемодан. Мне очень
страшно. Кто-нибудь заметил нас? Теперь они нас арестуют?
Мама потеряет сознание? Или, может быть, я смогу довести
ее домой?

[142]
ИЛ 3/2023

Дорога кажется бесконечной, мы наконец добрались до
дома. Мы стоим перед входом, но мама отказывается входить.
— Они нас выгнали! — яростно шепчет она.
Впервые я чувствую, как это для нее унизительно. Но я
также знаю, что у нас нет выбора.
— Мам, надо к ним зайти, — умоляю ее. — Ты больна. Они
должны нам помочь!
Через некоторое время она сдается. Ее гордость рассыпается, как карточный домик. Поднимаемся по лестнице. Я нажимаю на звонок.
Открывает дверь пани Кирник.
— Клубничка! — она удивлена. А потом видит маму. — О боже! Теофила!..
Она берет ее за руку и втаскивает в квартиру.

Литературный гид Холокост

— Как же хорошо, что ты заболела, Теофила! Если бы вы поехали в Варшаву, то были бы уже мертвы, — сухо говорит Дудек, засыпая ведро угля в топку. — Вот, читай!
Он протягивает маме листочек бумаги. Это газета, которую печатает подполье. Она называется “Polska walczy”1. К
моему облегчению, мама сегодня выглядит намного лучше —
она спала долго и крепко. Она быстро просматривает заголовки.
— “Приближается Cудный день над Германией. Германия
предстанет перед народным трибуналом и трибуналом человеческой совести...” — читает она. — Что это должно означать? — обращается она к Дудеку.
— В Варшаве вспыхнуло восстание! — с сияющими глазами
объясняет он ей. — Там идет бой. Каждая улица, каждый дом!
Жертв много, гибнет много женщин и детей... Немцы их заживо сжигают...
Он делает паузу на полуслове, замолкает — он в ярости.
— Эти бандиты... — бормочет мама, широко раскрыв глаза
от ужаса, — бандиты!
У Элы есть идея.
— Послушай, Теофила, — говорит она однажды со стопочкой водки в руке. — А если бы мы вместе снимали квартиру?
Мариан позаботится об этом, подпишет договор аренды и подумает обо всем остальном, а вы вдвоем просто переедете к
нам. Так не может дальше продолжаться, Кирники постоянно вас выставляют. К тому же вы там уже полтора года, и ни-

1. “Польша в борьбе” (польск.).

Через несколько недель мы переехали с Казиком, Элой и ее
женихом в небольшую двухкомнатную квартиру. Прощальных сцен у Кирников не было, но, когда мы стояли в коридоре с двумя нашими чемоданами, на лице пани Кирник было
написано облегчение, и Дудек, который, как всегда, молчал,
вероятно, тоже был рад, что снова сможет жить в своей комнате с оружейным складом. Только бабушка долго держала
меня в объятиях.
— Приходи ко мне поскорее, моя маленькая, — сказала
она, накидывая вязаный шарф на свои худые плечи. Я знала,
она будет по мне очень скучать.
Мануэла пробежала по коридору и мимолетно поцеловала
меня.
— Увидимся, Клубничка! — сказала и исчезла в гостиной,
где репетировала новую пьесу с друзьями.
Жизнь Мануэлы никогда не была слишком сложной.
Как мне сегодня кажется, мое детство прошло на цыпочках у
Кирников. Были куклы и театр, книги, музыка, мелки, бумага
и что-то вроде дома, но все это мне не принадлежало. Это была жизнь взаймы, заимствованное детство в заемной семье, в
которой у меня даже была заемная бабушка. А потом это детство закончилось. Его не было и в серые послевоенные вре-

[143]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

кто из вас больше не может терпеть это вечное напряжение!
Как ты думаешь?
Мама выпивает водку и кивает.
— Это мило с твоей стороны, Эла, — говорит она, — но вы
окажетесь в еще большей опасности.
— Можем притвориться сестрами! — решительно говорит
Эла. — Либо нам повезет и война скоро закончится, либо нам
не повезет! Но пока нам везет, не правда ли? Мы еще живы!
Кроме того, в последнее время проверки стали реже... многие немцы уехали или были отозваны. Здесь им становится
все труднее, они терпят тяжелые поражения... и вы просто не
можете все время сидеть на шее у этих Кирников. Ты это хорошо знаешь!
Эла права. Мы действительно не можем больше оставаться у Кирников. Мама кивает, и они чокаются зелеными стопочками.
И снова начинается пьянка. Мы с Казиком обмениваемся
выразительными взглядами. А потом идем на кухню и устраиваемся под столом. Я говорю ему, что скоро у меня будет день
рождения и что я хочу получить куклу в подарок. Казик умеет
слушать.

[144]
ИЛ 3/2023

мена или раньше, за несколько месяцев до освобождения, когда все было в полном хаосе, а я праздновала свой шестой
день рождения. Куклу я не получила, потому что ее негде было купить. Но в любом случае мне исполнилось шесть лет, и я
окончательно стала взрослой.

Литературный гид Холокост

4
Русские вошли ночью. 18 января 1945 года. Они появились в
городе вместе со снегом в такой тишине, что мы этого даже
не заметили. Они носят блестящие черные сапоги, я знаю
их столько, сколько себя помню. И хотя говорят они не на
немецком языке, их крик звучит так же жестко, властно и
грубо.
Но в это снежное утро я еще не догадываюсь об этом. Я сижу с Казиком под столом и тайно кормлю его своим завтраком.
Мама и Эла уже знают о приходе русских в Краков, Эла услышала эту новость от пекаря. Все очень возбуждены этим событием, боятся, но в то же время полны надежд. Все спрашивают себя, скоро ли закончится война. “Может быть, Польша
снова станет свободной?” — все очень переживают о том, что
с нами теперь будет. Говорят, русские жестоки. Русские носят
форму, отличную от немецкой, но имеют золотые пуговицы
и красную звезду. Это внезапно напомнило мне повязку со
звездой Давида, которую мы носили на руке.
— Почему у солдат красные звезды? — спрашиваю маму, когда мы уже дома и греем холодные руки над плитой.
— Потому что они русские, — отвечает она.
Это мне ничего не говорит.
— Но почему русские носят красные звезды?
Мама задумывается.
— Это трудно объяснить, — говорит она, что означает: она
действительно не хочет больше об этом говорить.
— Но ведь нам тоже приходилось носить звезды? — не сдаюсь я.
Вдруг я вспоминаю свою бабушку Марию, она сидит на табурете на кухне и пришивает повязки со звездами на одежду.
— Да, — вздыхает мама, — это было в самом начале, когда
все началось. Это была еврейская звезда, которая должна была заклеймить нас...
Еще одно слово, которого я не знаю.
— Расскажи мне об этом! Тогда я уже была на свете?
В марте 1938 года, почти семь лет назад, Либлинги вернулись
после зимнего отпуска в горах, и Тося заявила, что беремен-

[145]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

на. “Несчастный случай на лыжах!” — весело сказала она, когда Сабина пришла к ней в гости, что она делала довольно
часто. Сестра бросилась ей на шею и ее поздравила. Тем временем Сабина уже была замужем за респектабельным евреем,
инженером Краутвиртом.
Но позже, когда они устроились в гостиной, пили чай и
болтали, заговорили о тревожных событиях в Германии. У
семьи Абрахамеров были дальние родственники в Берлине.
Они недавно прислали письмо, в котором сообщали о евреях, потерявших работу и подвергшихся жестоким преследованиям на улицах, а также о новых правилах, которые усложняли их жизнь. Некоторые из их друзей бесследно исчезли.
Внезапно у Тоси возникло мрачное предчувствие, что приближается что-то незнакомое и страшное.
— Когда я слышу такие истории, я просто боюсь за своего
ребенка! — сказала она. — Что если с нами будет то же самое?
Сабина ее успокоила.
— Этого Гитлера нельзя воспринимать всерьез, — сказала
она. — Он сумасшедший, все это видят. Все-таки немцы здравомыслящие люди — вспомни наших монахинь в школе! Этот
Гитлер свалится с вершины так же быстро, как он на нее взлетел.
Такого же мнения придерживался Давид, только что вернувшийся с работы.
— Тебе не следует сейчас думать о таких вещах, — сказал он
жене. — Сабина права. Этот Адольф — просто жалкий клоун.
Вот почему я назвал нашу собаку его именем!
Он нежно похлопал по голове молодую овчарку, которую
они недавно завели. Давид не мог ошибаться!
Однако в этом разговоре он не упомянул, что многие из
его друзей недавно уехали в Бразилию. Сам он тоже подумал
было о том, чтобы уехать из страны. Но здесь была его беременная жена, его старая мама, фирма, которую он так усердно создавал, и его семья, которая живет здесь на протяжении
многих поколений. Краков был его родным городом.
Здесь он вырос со своими братьями, маленьким мальчиком воровал яблоки в чужих садах, прогуливал занятия, тайно
целовался с Тосей в садовом павильоне. Здесь были его корни и корни его жены, которая дома говорила по-немецки так
же часто, как и по-польски, и которая, как и он, очень любила немецкую культуру. Немцы были образованными, цивилизованными, ничего особо опасного от них ожидать не приходилось. А кроме того, он не позволит какому-то тупому шуту
выслать себя из страны.
Нет, Давид не мог и не хотел покидать родину.

[146]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

— Что случилось с этим Адольфом? — перебиваю маму.
Я так внезапно перебиваю ее, что она смотрит на меня в
полном изумлении.
— Знаешь... — замешкалась она.
— Я про собаку! — разъясняю.
— А, собака! — задумчиво говорит она. — Ну, она бы тебе
понравилась... Когда немцы вошли, папа спрятал ее в деревне. Но пес сам вернулся к нам, в город. Он бежал километров
тридцать... у него были сильно изранены лапы... потом папе
все равно пришлось отдать его.
— Почему? — в ужасе спрашиваю.
— Потому что появились антиеврейские законы... но это
было задолго до твоего рождения.
Я думаю о том, что мне рассказала мама.
— Как было, когда я родилась? — Я, наконец, хочу знать.
Тося и Давид мечтали о рождении ребенка, и он появился, но в самый неподходящий момент. Во время Хрустальной
ночи в Берлине горели синагоги, в эту ночь Давид отвез свою
беременную жену в одну из больниц Кракова. Но Рома заставила себя долго ждать и появилась только после долгих мучительных часов, 13 ноября.
Несмотря на огромное счастье, которым стало рождение
здоровой девочки, молодые родители были в отчаянии. Первые немецкие евреи были только что депортированы в Польшу, воздух был наполнен ужасными слухами и пугающими подозрениями, настроение среди еврейского населения было
тревожным, как перед сильной бурей. Никто не знал, что и когда произойдет, чего ожидать. Многие чувствовали себя в Кракове еще в безопасности, а некоторые уже бежали из городов
или за границу. Однако Давид по-прежнему не хотел уезжать.
В сентябре 1939 года немцы вошли в Польшу, и он наконец решил, что пора бежать. Семья выехала из Кракова в двух
фургонах вместе с Якубом и Анной Абрахамер, младшими сестрами и братом Тоси и большим багажом. Они поселились
далеко от Кракова, в бедной польской крестьянской семье, в
простом сарае с земляным полом и без горячей воды. Такой
нищеты и такой грязи Тося еще не видела. Были вши и всевозможные паразиты. Они жили под одной крышей со скотом. Через некоторое время Тося уже не смогла это выносить.
— Ребенок заболеет! — сказала она Давиду. Я не могу поддерживать здесь элементарный порядок, не могу малышку искупать. Я хочу домой!
Она была права. Маленькая Рома была слабым, болезненным ребенком. Давид посмотрел на свою маленькую дочь, ее

темные глаза и черный пучок волос на ее голове, и его сердце сжалось. Она была очень похожа на него, сразу было видно, что это маленькая евреечка. Но Тося так боялась, что Давид наконец ей уступил. Они не могли бежать дальше на
восток, потому что на востоке были русские. Поэтому они
снова погрузились в фургоны и поехали обратно. На смерть,
в гетто.

[147]
ИЛ 3/2023

Давиду пришлось сдать собаку, фирму, машину и квартиру.
Пришли немцы и упаковали в ящики прекрасный фарфор,
хрусталь и картины. То, что им не понравилось, они выбросили в окно.
Некоторое время Давид жил со своей семьей в маленькой
комнатке на окраине города. Семья Абрахамера тоже потеряла
все и была изгнана из своего красивого дома с огромным садом. Пекарню в городе захватил какой-то немец, который просто написал свое имя на старой вывеске, при этом пекарней он
управлял под старым названием, потому что “грахамки” Абрахамера были известны в городе и пользовались спросом...
Роме исполнился один год и две недели, когда был издан
указ, согласно которому все евреи старше двенадцати лет
должны носить нарукавные повязки со звездой Давида на правой руке. Таким образом, все сразу знали, кто был евреем, а кто
нет.
Мама вздыхает и обнимает меня.
— Ты знала это и потому не хотела приходить на этот
свет... — тихо говорит она.

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Мама молчит.
— Я заварю нам чай, — наконец говорит она. — Может
быть, что-нибудь съешь?
Я качаю головой.
— А звезда? — спрашиваю.
Тем временем немцы захватили Краков. В начале сентября узкие улочки города наполнились гулким звуком шагов
марширующих немецких солдат. А потом стали вступать в силу новые постановления.
Евреям не разрешалось работать, владеть деньгами, домами и домашними животными, драгоценностями и мехами.
Им больше не разрешалось ездить на трамвае и делать покупки на главных улицах города, а также ходить в рестораны. Запрет на присутствие евреев внезапно стал распространяться
на целые кварталы. Были вывешены таблички: “Собакам и евреям вход воспрещен”...

[148]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Однажды в дверях неожиданно появляется странный мужчина. Выглядит он страшно, дико. Он даже не имеет обуви! Его
одежда рваная и грязная, лицо исхудавшее, волосы свисают
стручками, и они седые. У него растрепанная борода, а темные
глаза обрамлены глубокими тенями. Он очень худ и, наверное,
хочет кусок хлеба. Казик рычит. Я думаю, он боится этого незнакомца. Хочу поскорее захлопнуть дверь, но мама кричит из
кухни:
— Кто это, Рома?
Она уже прибежала и стоит позади меня. Я хочу закрыть
дверь.
— Тося!.. — хрипло говорит мужчина.
Мама тихонько вскрикивает, но я не знаю, от страха это
или от счастья. Она стоит секунду окаменевшая. А потом бросается на шею незнакомцу.
Я в ужасе отпрыгиваю. Я никогда раньше не видела такой
свою спокойную и сдержанную маму. Она кричит и плачет, целует грязного нищего в лицо и позволяет ему поцеловать ее.
Мне эта сцена кажется удивительной. Я испугана. Чего этот мужчина хочет от моей мамы? Потом он отпускает ее и наклоняется
надо мной. От него исходит запах пота и мокрых тряпок.
— Роминка, — шепчет он, — ты меня совсем не узнаешь? —
Его лицо очень близко к моему. — Моя дочурка!
Я в ужасе смотрю на него. Я сержусь на этого странного незнакомца, который целует мою маму. Он может захотеть поцеловать и меня.
Быстро поворачиваюсь, убегаю и прячусь под кроватью. Я
слышу голос мамы:
— Она еще маленькая, Давид, к тому же давно тебя не видела...
Вернулся мой папа.
Он вышел из лагеря. Он сбежал.
— В последнюю минуту, — говорит он, — иначе я был бы
мертв, как и другие.
Этот лагерь называется Освенцим, и, должно быть, там было ужасно, потому что папа плачет, когда говорит об этом. Папа и мама сидят с Элой на диване. Пьют водку из маленьких зеленых стопочек. Мои родители крепко обнимаются. Папа
хочет посадить меня к себе на колени, но я отчаянно сопротивляюсь.
— Давай, Казик, — шепчу я собаке на ухо, — ляжем под кухонный стол. Тут только плачут и пьют.
Казик меня понимает. Мы ложимся под стол, и я кладу голову на его теплый, бархатно-мягкий живот. Его живое тепло

и ровное дыхание дают мне чувство защищенности. Со своего места я вижу верхний левый угол кухонного окна. Я вижу,
что голубое небо в этом углу становится все темнее и темнее,
потом оно уже темно-серое. Я слышу вдали сигнал воздушной
тревоги.
Не думаю, что это мой папа. Это не может быть он! Давид
Либлинг — молодой и красивый мужчина, он смелый человек, который целует молодых девушек в саду и катается на лыжах, как чемпион мира! Я помню фотографию, которую мама
всегда носит с собой. На ней изображен смеющийся загорелый мужчина в белом костюме, в соломенной шляпе.
На обратной стороне написано:
“Дорогая мамочка, этот прекрасный юноша, улыбающийся тебе, твой сын Давид, который любит тебя”.

[149]
ИЛ 3/2023

Ночью незнакомец спит в нашей постели. Я лежу на самом
краю так далеко, что боюсь, как бы не упасть. Теперь он вымылся и побрился, запах исчез, но я все еще не хочу ничего о
нем знать. Я убегаю, как только он хочет меня обнять. Если
он разговаривает со мной, я боюсь его громкого голоса.
Мама сейчас заботится только о нем. Она пытается добыть что-нибудь из еды, а потом часами стоит у плиты.
— Чтобы ты обрел тело! — говорит она и предлагает ему
полную тарелку.
Незнакомец глотает еду так, как будто не ел годами.
— Подойди! — говорит он мне, покончив с едой. — Сядь ко
мне на колени.
Я не хочу. Я убегаю и снова прячусь под кроватью.
Они разговаривают и разговаривают. Я их не слушаю. Я
сижу где-то и рисую или тихо рассказываю Казику о своих заботах. Иногда я скучаю по бабушке или Мануэле.
— Мы скоро навестим ее, — говорит мама и продолжает
разговаривать с незнакомцем.
— Я его убью! — кричит тот, кто должен быть моим отцом. — Я
найду его, Тося, ты это увидишь! И тогда ему придется заплатить за то, что он предатель! Незнакомец вдруг превращает-

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

И вдруг вспоминаю сцену из гетто. Это было тогда, когда забрали бабушку. Папа сидит на краю кровати в темной, душной комнате и монотонно качается от боли, как и сегодня, когда говорил о лагере.
Так, как сегодня? Что, если это действительно он?
Нет, думаю я. Я не хочу, чтобы это был он. Мой настоящий папа мертв.

[150]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

ся в дикаря, глаза блестят, он сует пистолет в карман. Я его
боюсь.
— Давид, нет! — умоляет мама. — Пожалуйста. То, что произошло, уже произошло, и никто этого не изменит. Ты только подвергнешь нас опасности!
Незнакомец отвечает не сразу, долго смотрит на маму.
— Я должен это сделать, — говорит он. — Пойми, Тося, я
должен. Так нужно.
А затем твердым, сильным шагом он выходит из квартиры
и захлопывает за собой дверь. Я вздыхаю с облегчением. Мама закрывает лицо руками.
— Ах, лучше бы я ему ничего не говорила! — устало шепчет
она. — Это я во всем виновата!
— Кого он собирается убить? — спрашиваю.
— Этот полицейский! Ты помнишь, как мы тогда сбежали
из гетто и искали адрес, где мы должны были оказаться в
безопасности и за который раньше дорого заплатили? Это
была ловушка. Ловушка для евреев! Этот человек, этот полицейский, забрал деньги и драгоценности. Он многих выдал
немцам!
Всплывает воспоминание. В мокрой канаве сверкают
бриллианты, обнимаю его сапоги, умоляю отпустить нас... да,
я хорошо это помню.
Незнакомец возвращается поздно ночью. Я слышу, как он
снимает одежду и устало садится на край кровати. Тяжело
дышит.
— Давид? — спрашивает заспанная мама и встает. — Давид!
Ты жив! — Она бросается ему на шею.
Я отодвигаюсь от них как можно дальше.
— Что случилось? Ты его убил? Скажи мне, Давид, ты его
убил?!! — Мама хватает незнакомца за плечи и трясет его.
— Нет, — голос его приглушен, — не смог.
— О Давид! Я знала, что ты никогда не сможешь сделать
что-то подобное! Я знала! — с облегчением говорит мама, по
голосу слышно, что она счастлива.
— Не мог, — говорит незнакомец тихо, — потому что, когда
я нашел его, он был уже мертв. Незадолго до этого кто-то это
сделал за меня.
Вой сирены воздушной тревоги давит на уши. Часами сидим
в подвале вместе с другими жителями дома. Незнакомец не
хочет спускаться с нами. Он не боится, и это для меня в новинку. Я восхищаюсь им.
— Давид, пожалуйста! — умоляет его мама.

Но он не хочет. Он упрямый.
— Со мной уже ничего не случится, — говорит он, — я видел худшее!
Теперь я иногда слушаю то, что он говорит, несмотря на
его громкий голос. Он мне нравится намного больше с тех
пор, как он оставил меня в покое. Я замечаю, что его глаза на
самом деле совсем не опасны. Они черные и сияют внутренним светом.
Я постепенно начинаю верить, что это мой папа. Во всяком случае, я как-то к этому привыкаю.

[151]
ИЛ 3/2023

Рома Лигоцкая. Девочка в красном пальтишке

Окончание следует

Петер Фаркаш
[152]
ИЛ 3/2023

Глаголы бытия
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Литературный гид Холокост

Чтобы текст этот не показался читателю слишком уж загадочным, трудным
для понимания, нужен определенный “код доступа”. Венгерским читателям
этот код ни к чему: они и так знают, что один из центральных районов Будапешта, Эржебетварош (в переводе — город Елизаветы, или, если угодно,
Елисаветград), во время Второй мировой войны был местом, где находилось
большое еврейское гетто. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Петеру Фаркашу вообще не свойственно снисходительно-благодушное
отношение к своему читателю (как и к своим героям, к изображаемой реальности, к истории), он не разжевывает, им в угоду, “идейное содержание” своих вещей. Но поскольку он пишет в первую очередь для венгров,
то, естественно, опирается при этом на общенациональный исторический и
эмоциональный опыт. Чтобы произведение встретило более или менее
адекватный отклик за пределами венгерской аудитории, переводчик, от
своего лица или от лица автора, должен в какой-либо форме пояснить, что
стоит за предлагаемой читателю картиной.

НГЕЛЫ не пишут, да и зачем им это. По всей вероятности, они и не говорят; они даже не мыслят. Потому как
они сами — вымысел. Короче, он стал ангелом. И сидел
на колокольне готической, блеклого янтарно-желтого цвета

А

© Farkas Pеter, 2016
© Юрий Гусев. Перевод, вступление, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

1. На картине “Плот ‘Медузы’” (1818—1819) французского художника Теодора Жерико изображен плот с людьми, спасшимися после крушения фрегата “Медуза” и проведшими много страшных дней в открытом море. Полотно выставлено в Лувре. (Прим. перев.)

[153]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

церкви Святой Терезы Авильской, в углублении между двумя
выступами, лицом на юго-восток. Перед ним лежал Эржебетварош. Свесив ноги, без выражения на лице (особая примета
ангелов) смотрел он на тесно стоящие дома и улицы между ними. Когда он еще не был ангелом, он порой проводил время
вот так же — только, конечно, не на колокольне церкви Святой Терезы Авильской. Глядя на улицы, на все, что там двигалось или стояло, на зыбкую дымку, которая то сгущалась, то
редела, на вибрацию света и воздуха, на пеструю ткань бытия,
он размышлял — над формой, над тем, каким способом все это
выразить. Выразить все это ему очень хотелось, только он не
знал, можно ли. Он знал, что языку доступно многое, но — дозволено ли ему на такое отважиться? Миллион раз, собравшись
с духом, он открывал было рот — и каждый раз останавливался. Что-то вроде конфуза мешало ему — такой конфуз он ощущал, например, перед картиной “Плот ‘Медузы’”1, когда, стоя
перед ней, в едва ли не физически осязаемых волнах исходящего от нее ужаса, он ловил себя на том, что испытывает восторг. А иногда его парализовало чувство тщетности: разве
способно слово другого, постороннего передать хоть что-то из
того, что он видит? И вообще, способно ли слово передать
крик отчаяния, предсмертный хрип, вопль непереносимой
боли, бессильный шепот, способно ли сделать слышимыми
слова, которые не смогли вырваться, захлебнулись в полуживой плоти? Способно ли оно передать то, что невозможно даже представить, хотя реально оно существует? Ровно столько
же раз задавал он себе эти вопросы, сколько раз собирался заговорить. И задавался вопросом: почему он себя останавливает? И сколько бы раз ни задавался он таким вопросом, каждый
раз давал себе ответ: все делается ради того, чтобы продолжаться: чтобы продолжались попытки заговорить, продолжалось даже бессилие, продолжались вопросы, продолжались
поиски ответов — чтобы продолжалось само продолжение. И
не имеет значения, как это делается: любая форма существует
лишь для того, чтобы продолжить предыдущую форму, и тогда все неважно: ведь единственная задача, цель, смысл, значение всего — в том, чтобы продолжать и продолжаться. Человеку, однако, пустого продолжения, продолжения самого по
себе, недостаточно, он примеряет и так и эдак, подступается с
одной стороны, с другой, и все в конце концов запутает — и за-

[154]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

путается сам. Для ангелов же — нет ни мер, ни пропорций, им
неведомо, что такое достаточно, а значит, и что такое недостаточно. Они могут беззаботно сидеть на колокольне церкви
Святой Терезы Авильской, смотреть на улицы Эржебетвароша, заглядывать в темные подворотни, в двери лавок, провожать глазами торопящихся домой женщин, беспечно прогуливающихся девушек, подталкивать взглядом мячик, что
катится, подпрыгивая, перед бегающими по мостовой ребятишками, постоять за спиной у пожилого, сгорбленного господина, уткнувшегося в развернутую газету, подслушать, о чем
судачат люди, задержавшись у входа в лавку, заглянуть в экранчик мобильника, зажатого у кого-то в ладони, — короче, делать все то, что положено делать ангелам, а если, скажем,
один из них, к примеру, как раз тот, который сидит на колокольне церкви Святой Терезы Авильской, повернувшись на
юго-восток, то есть в сторону Эржебетвароша, и, глядя поверх
улиц и домов, в немыслимом далеке вдруг заметит тебя, — он
тут же поднимется в воздух, расправит крылья и полетит, ни
секунды не размышляя, да и о чем тут размышлять, если
взгляд его, упавший на тебя, должен быть лишь продолжением прежних обращенных на тебя взглядов, готовность взметнуться и, расправив крылья, лететь к тебе — продолжением
множества прежних таких же порывов, потому что ангелы,
как и люди, делая что-то или чего-то не делая, лишь продолжают тем самым завершенное или незавершенное действие,
только ангелам не надо об этом думать, поскольку они сами
выдуманы, — в общем, если сложилось так, что человек не может продолжить историю своей жизни, тогда они, ангелы,
виртуозно и вполне буднично обманув природу вещей, досказывают недосказанное, завершают незавершенное, чтобы история жизни человека не оборвалась с его смертью, оставив
после себя зияющую пустоту.
Словом, ангел сидел на колокольне, свесив ноги, но взгляд
его был пока что направлен вниз, на землю, он видел улицы,
втиснутые меж рядами домов, фасады зданий, трамваи, с грохотом катящиеся по рельсам, машины, всякие другие предметы на тротуаре и на мостовой, однако прежде всего он смотрел на людей: мужчин и женщин, детей и подростков,
стариков и калек, красивых и некрасивых, стройных и сгорбленных, косолапых и с молодцеватой походкой, угрюмых и
жизнерадостных, щербатых и белозубых, — смотрел на всех
на них, на самом же деле следил за бесконечным чередованием сменяющих друг друга моментов, за тем, как шаг переходит
в шаг, движение — в следующее движение, жест — в новый
жест, следил, как переходят друг в друга, постепенно или скач-

[155]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

ками, открыто или украдкой, как подлаживаются друг к другу,
сливаясь в единое целое, даже самые мелкие проявления жизни. Так люди смотрят, например, на море, смотрят спокойно,
даже чуть равнодушно, умиротворенно, уводя взгляд все дальше и дальше, пока он не упрется в горизонт. Для ангелов, однако, горизонта не существует, вот почему, наверно, он и увидел тебя, хотя взгляд его, возможно, простирался не далее чем
на расстояние вытянутой руки, этого он и сам определенно не
знал, потому что для взгляда ангелов ни расстояния, ни самого пространства не существует. У людей же дело обстоит совсем по-другому, так что, когда он еще не был ангелом и вот
так же или, во всяком случае, примерно так смотрел на улицы,
стиснутые меж рядами домов, на фасады зданий, трамваи и
так далее, а прежде всего, разумеется, на людей, то и тогда он,
разумеется, видел бесконечную череду сменяющих друг друга
моментов: шаг переходил в следующий шаг, движение — в следующее движение, жест — в новый жест, и все проявления
жизни, вплоть до самых мелких, ничтожных, незаметно или
открыто, лениво или скачками, подлаживались друг под друга, вливались друг в друга, однако все они увлекали его взгляд
только до следующего гребня, потому, что это море было устроено так, словно каждую отдельную волну, выгнув кверху, в
таком виде и закрепили, так что она не могла больше ни подняться, ни опуститься, ни катиться дальше, становясь преградой, барьером, препятствием для глаза. Да и как его взгляд мог
бы скользить в пространстве, если у каждой отдельной тени, у
каждого отдельного движения, жеста, пятна, у каждого отдельного, самого крохотного проявления жизни было свое
имя, и все они, все до единого, были причастны к ней. Зачарованно слушал он их историю, разглядывал, изучал, перебирал,
сортировал их, вникал в их смысл, в их значение, искал в них
самого себя и не только себя — то есть ее, — извлекал из них выводы и уроки, находил в них красоту и безобразие, проклятие
и щедрое даяние, тайну и очевидность, доступность и непостижимость, вертел их, взвешивал на ладони, словно ювелирскупщик, порываясь что-то сказать, из тщеславия, из жалости,
из тщетного старания, просто из доброжелательства, но каждый раз, набрав воздуха в грудь, ощущал удушливое бессилие,
невозможность сделать нормальный выдох, и звуки, слоги,
оборванные слова не складывались ни в какую грамматику, он
лишь мычал, мекал, кхекал, прокашливался — и не понимал,
почему у других получается. Хотя не существовало такого правила артикуляции, которого он не знал бы и которым не владел. Какой-то внутренний запрет парализовал его волю, сводя
на нет все богатство лексики, все правила грамматики. Анге-

[156]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

лы же внутренних запретов не ведают. И у них нет обычая, выбрав какую-нибудь тень из прошлого, какое-нибудь движение,
наделять их особым смыслом, привязывать к ним особые слова. Что тут скажешь: тому, кто к любой тени, к любому движению относится одинаково бесстрастно, жить куда легче. Человек же смотрит, смотрит на бесконечную череду моментов — и
вдруг в одной из теней узнает ту, единственную, которая обладает для него особым смыслом, и у него перехватывает дыхание, а в сердце что-то обрывается, что-то такое, что там, в
сердце, может оборваться. Смотрит он на эту тень и, словно
сведенный судорогой, не в состоянии отвести от нее взгляд,
смотрит, даже когда боль целиком заполняет душу и сердце,
не оставив ничего, что не кричало бы беззвучно от боли. И
как заведенный все повторяет и повторяет одно и то же, одно
и то же. Что-то внутри заставляет его — хотя все и так ясно —
без передышки твердить и твердить себе, что не может он относиться к этому по-другому, потому что в нем течет та же
кровь, которой так умело, так деловито дали пролиться в другом, то есть в ней. Дали вылиться — капля за каплей, сгусток за
сгустком, клетка за клеткой. Правда, у ангелов нет крови...
Он увидел тебя, и, будь он человеком, тысячи шлюзов рухнули бы в нем, и бурлящая память, отголоски событий, мысли
о прошлом, о будущем заполнили бы в нем все полости, и память увлекла бы его за собой в головокружительное забытье,
и тащила бы, волокла, толкая из колодца в колодец, от демона
к демону, от фурии к фурии; или он погрузился бы в летаргию,
и тогда он, человек, декламировал бы, шептал, выкрикивал
предназначенный для такой ситуации сценарий, или сидел бы
молча, упрямо набычившись, и сам бог не вытащил бы из него ни словечка. Ангел же встал, оттолкнулся от колокольни и
взмыл в воздух; он летел и летел, оставляя под собой улицы,
города, ландшафты, и тень его скользила по новым улицам,
новым городам, новым ландшафтам, потому что тень есть и у
ангелов, как у всего, что, находясь среди неменяющихся предметов, само все же меняется, хотя бы ради того, чтобы не останавливались, продолжались изменения в мире, и если уж ангел оттолкнулся и взлетел, то продолжением должно было
стать прибытие куда-то, и продолжаться должны были излучины рек, прихотливо текущих внизу, и горные хребты, и море,
и должны были продолжаться вокруг белые и черные звезды,
ветер, осадки, давление и стороны света, продолжаться должна была жизнь, продолжаться должны были рождения, смерти, нищета и убожество, продолжаться должны были войны,
и всякие шествия, и нескончаемые, сколько видит глаз, руины, и лоскутьями свисающие с земного шара континенты, и

[157]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

продолжаться должны были праздники, и хмельное одурение,
и восторги любви, и когда он окажется над тем местом, где
увидел тебя, то, в какой бы немыслимой высоте он ни был,
взгляд его, словно луч лазера, пронзил бы толщу воздуха, и
спуск должен был бы продолжаться, все ниже и ниже, по сужающейся спирали, в ту точку бескрайнего окоема, испещренного руинами и окопами, где, снизившись, он сделает вид, будто осматривается, но ничего не будет вокруг, кроме того что
там уже было, когда, увидев тебя, он оттолкнулся от колокольни церкви Святой Терезы Авильской. Какое-то время он парил в неподвижности над незарытым рвом, потом, пролетев
вдоль него, развернулся широкой дугой, и снова замер в высоте, и стал смотреть. Вскоре, однако, он лег на толщу воздуха
ничком, тем самым как бы лежа ничком на земле, даже если и
был отделен от нее, может быть, сотнями метров газообразной среды, и медленными кругами опустился на насыпь, образованную вынутой изо рва землей. Осторожно пробуя рыхлую
почву ступнями, он подошел к краю рва и устроился там. Трудно было точно определить, сколь глубок этот ров, так как он
был заполнен почти до краев. Верхний слой тел находился
лишь чуточку ниже, чем его ступни; на этом слое лежала, навзничь, она. Левая рука была слегка зажата под бедром, правая
же, согнутая в локте, была поднята вверх, словно в незавершенной попытке схватиться за что-то. Ангел оперся двумя руками на насыпь, от чего плечи его немного приподнялись, и
рассеянно покачивался взад-вперед. Местность вокруг бесконечными грядами уходила за горизонт, но для него, кроме огромного незарытого рва, не было ничего. Возможно, не было
даже воздуха, он не мог этого знать, потому что ему, как и тем,
кто лежал во рву, воздух был не нужен. Все вокруг затянуто было однообразной, неподвижной, серовато-белой пеленой. Из
глубины находящихся в пространстве неявных форм истекала
наружу тяжелая тишина, превращая все, что было, в неодушевленные объекты. Правда, он, например, видел, что в сторонке, невдалеке, сидит крупная птица с раскрытым клювом,
и в горле у нее ходит вверх-вниз желвак, но звука — клекота,
хриплого карканья — она не издает. А напротив, на другой стороне рва, изготовился к прыжку мощный пес с огромной, свирепой мордой, и пасть его открывается, будто он лает, но лая
не слышно. За спиной раскачиваются бесшумно густые кроны
огромных платанов. Ангел повертел головой, потом чуть наклонился вперед, словно прислушиваясь.
Когда он был еще человеком, он знал, что бессчетное количество раз, снова и снова будет начинать некое действие, но
продолжить его не сможет ни разу, потому что удел его — про-

[158]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

должить как раз неумение продолжать. В воображении он, взобравшись на колокольню янтарно-желтой готической церкви
Святой Терезы Авильской, сидел там, повернувшись на юговосток, и смотрел на улицы, на дома, на колеблющиеся тени.
Дело в том, что уже тогда это было занятие абсолютно бессмысленное, иррациональное, ведь в этом, или в таком же, похожем,
городе он, возможно, не бывал, бог знает, с каких исторических эпох, а то и вообще никогда. Так что все это было не более
чем выдумка; господи, боже мой, просто чья-то больная фантазия. Выдумали дряхлого деда, который семенит по мостовой,
почти не поднимая ног, в то время как его бьют прикладом по
голове, потому что он не может достаточно высоко держать
поднятые руки. Рядом поспевает бабуля, на ней длинное, до
пят, мужское зимнее пальто, подпоясанное веревкой. Иногда
она ухитряется нагнуться к деду так, чтобы принять удар на себя. Странная вещь: старик не падает под ударами, он шатается,
но продолжает идти. В городе таких историй сколько угодно, и
тут даже ангелом быть не надо, чтобы знать: полети он в любую
сторону света, окажись в любой стране, ему с изначальных времен будут разыгрывать и рассказывать одни и те же истории, —
во всяком случае, с тех пор, с каких истории вообще существуют. Он, однако, уже не мог их продолжать, просто не видел в
этом смысла, потому что уже не продохнуть было от продолжений, потому что из каждой щели, из каждой дыры лезли, ползли, лились продолжения, они росли, взбухали, слоились, и точно так же росли, множились и непродолжения, ибо и у того, и у
другого имелась одна-единственная цель — продолжаться. Слегка наклонившись вперед, ангел словно вслушивался во что-то,
хотя та, другая — она — лежала все там же, совсем близко от его
свисающих ног, в самом верхнем слое почти до краев забитого,
огромного, незарытого рва; протяни он руку, и он бы, возможно, коснулся ее, и тогда она прошептала бы, обращаясь к нему,
туда, где сидел он, что это вообще-то так, видимость, потому
что такого ведь быть не может. Ангел отвел глаза, без выражения глядя в пустоту. Он не возмутился, не пошел через ров, по
щиколотку проваливаясь в слой извести, не погрузил пальцы
рук в мягкую, разлагающуюся плоть, плоть той, кого незадолго
до этого, держа впятером или вшестером, бегом привели в разоренную мастерскую и, поставив у верстака и прижав ей шею
толстой перекладиной, всадили ей в одно из нижних отверстий
широкую металлическую трубу. Затем один из них поймал крысу — долго охотиться ему не пришлось, достаточно было взмахнуть рукой, в городе было полно изголодавшихся, озверевших
тварей, — и, выколов ей глаза, пустил в трубу. Открытый конец
трубы плотно заткнул туго свернутой тряпкой. Конечно, плоть

[159]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

исходила диким воем и визгом, изо рта, из носа, пузырясь, лезла пена, та же пена текла из глазниц: боль и ужас выдавливали
из тела все, что делает живое существо человеком. Подобное
состояние, конечно, длится недолго — во всяком случае, для того, кто способен замечать течение времени; плоть же в таких
случаях герметически замыкается в не имеющем протяженности мгновении, полностью заполняющем бытие, и те, кто стоит вокруг, знают это. Ведь точно такая же плоть составляет и их
тела. Так что еще до того, как ее плоть смогла ускользнуть от
них, из безразмерного ада, через безумие, через отключение
сознания или другим каким-нибудь способом, один из тех, кто
стоял рядом, обошел верстак и выпустил в корчащуюся плоть
пулю. Потом стряхнул с рук брызнувшую на них кровавую массу, вытер пальцы о штаны и засмеялся, потому что в тот момент
он должен был продолжить действие смехом, как перед этим
продолжил его, это действие, убийством, и как она должна была продолжить — смертью. Что ж, тому, кто делает вид, тому,
кто притворяется, будто все так и должно быть, следует продолжать притворство и лицемерие, — мог бы ответить ангел, который вслушивался во все это, сидя на краю рва; но он безмолвно
и невозмутимо сидел над застывшими в неподвижности, словно куклы или манекены, телами, и даже не сказал, хотя мог бы
не то что сказать, а прокричать, прореветь: что ж, тогда и я буду притворяться дальше, уж если я выдумал и дряхлого деда, и
привязанную к верстаку плоть, то буду дальше выдумывать всех,
кого здесь назову, о ком сочиняю все эти истории, — вот же выдумал я и тебя, выдумал, будто тебя увидел во рву. Я даже сделаю
вид, будто ты считаешь: это я в ответе за все, это я дал тебе имя,
предопределил твою участь, сочинил твою историю, и ты потребуешь от меня еще и своего отца, свою мать, родину, конфессию, пол, ты ждешь, чтобы я доказал, что ты в самом деле
существовала, — как будто сгусток гниющей плоти, что валяется
на месте твоего тела, недостаточное доказательство для тебя.
Но что мне делать тогда с другими, с остальными? Как и что
мне говорить, чтобы при этом как-нибудь обойти, не затронуть
тебя?.. Всего этого ангел, однако, не сказал. Да и как он мог это
сказать? Ведь он уже не был человеком.
Вот так и сидел он, воображая себя на колокольне готической, выкрашенной в желтый цвет церкви, носящей имя Святой Терезы Авильской, и не осмеливался заговорить, потому
что чувствовал, что воздух, потраченный на каждое произнесенное слово, пропадает навсегда, и знал, или, во всяком случае, думал, что знает, что на каждого человека положен определенный запас кислорода. Он не смел заговорить, молчать
же был неспособен, ибо знал, или, во всяком случае, думал,

[160]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

что знает: пока говорит, он не умрет. Потому что ни сердце,
ни легкие, ни дыхание, ни мозг — все это ничего не значит;
значит только произнесенное слово. Пока ты говоришь, ты
жив. Пока ты слышишь свой голос, ты не умрешь. Конечно, в
его словах есть и видимость правды. Он делает вид, что хочет
наделить тебя судьбой, биографией, именем, на самом же деле это он убегает от смерти, убегает к тебе, потому что уже
сколько времени прошло, как тебя нет. Он не в претензии на
тебя за это, беда лишь в том, что за это время у него стало совсем плохо с дыханием. Он не может вдохнуть за один раз
столько воздуха, чтобы говорить целыми фразами. Каждый
звук распадается у него в горле. Чего бы тебе не заговорить
самой, возмущался он иногда, в минуты усталости и раздражения. Хотя, конечно, прекрасно знал: это был бы такой же абсурд, как если бы заговорил ангел.
Ангел с бесстрастным видом сидел на краю рва и смотрел
на лежащие под каменным небом недвижные, как манекены,
тела. Им, как и ангелам, не нужен воздух. Значит, они не могут
ни говорить, ни рассказывать. А если бы и могли, то рассказали бы только то, о чем и так повествуют бесчисленные истории. В которых — миллиард способов, как преодолеть врата,
как одолеть города, страны, моря. Миллиард звериных морд
громил-вертухаев из преисподней. Миллиард грозных окриков из-за колючей проволоки, миллиард способов раздевания:
когда ты в конце концов пройдешь седьмые врата, переплывешь седьмое море, попадешь в седьмой град, взберешься на
седьмой уровень, тебя там в чем мать родила сбросят в ров и
засыплют известью, и у каждого из вас будет белоснежная
грудь и алебастровый живот, словно сугроб, наметенный ветром. Историям все это хорошо известно. Но, набрав в грудь
побольше воздуха, они давятся и захлебываются: ведь им нужно пропустить через онемевшие голосовые связки страшное
знание о сырой, гниющей плоти. Знание манекенов, знание
остановившегося взгляда, устремленного в мертвое небо. Знание безгласной плоти, — ибо только в плоти человек и существует как человек. Если с тебя снимут скальп, ведь так делают
тут с каждым, если слепая служанка с голым костяным черепом вынет твои глаза, ведь так делают тут с каждым, если у тебя заберут все, что тебя украшает и что уродует, ведь так делают тут с каждым, лишат твой скелет плоти, как птиц лишают
оперения, то нечем будет тебе говорить, не найдется в тебе пути для воздуха. Останется только знание манекенов. И как манекены не оживут никогда, точно так же не оживет то, что
они знают. О чем же тогда они могли бы рассказывать? И каким образом могли бы заговорить? Если вырыть их из земли,

[161]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

и продолбить в скелете новые лунки, и пропустить по ним воздух, и вновь присоединить к ним чувствительное оснащение, — какие звуки раздались бы над незарытым рвом? Ты в самом деле хотела бы их услышать? Ангел угрюмо смотрел в
пространство перед собой и пытался это представить — хотя
как ангел этого сделать не мог, — и ему очень хотелось узнать
куклу, лежащую от него на расстоянии двух с чем-то метров.
Он пытался узнать в ней тело, ее тело, представить мысленно,
как оно лежит под ним, навзничь, с левой рукой, слегка зажатой под бедром, и с правой, согнутой в локте, словно она потянулась к нему, чтобы ухватиться за него, но так и не дотянулась. В ее глазах он видит необратимость, и порыв, и
превращение в прах, и простирающееся едва ли не до абсолюта, всеобъемлющее одиночество, и расщепление бытия... Далее он не мог за ней следовать. Не может и сейчас.
Когда ангел устроился на крутом краю рва, обвел взглядом
заполненное телами пространство, и в конце концов взгляд
его остановился на теле, лежавшем у него под ногами, он точно знал, что, даже будучи ангелом, не в силах выполнить исконную миссию ангелов — вознести предназначенную ему душу на
поверхность. Если тебя лишили волос, глаз, если полости тела
твоего заполнили илом и глиной, то никто, будь он трижды могучим, не вернет тебя к жизни. Однако душу, вверенную ему,
нашли для него не в ангельской картотеке: он облекся в нее
еще в бытность человеком. Как ангел он, пожалуй, мог бы сослаться на свое бессилие — ведь ангелы могут все, — но в этом
случае у него не было никакой возможности уклониться. Или
действие продолжится в нем, или преемственность будет прервана, и мир остановится. Он не может оставить ее там. Не ради мира, какое ему дело до всего мира, но ради прерванного
движения, когда та, другая, в тот момент согнула правую руку
в локте и потянулась к нему.
Когда он еще не был ангелом, он думал, что предметы сохраняют следы прикосновения. Как на мгновения, на минуты
сохраняют они тепло тела, кожи. Он думал, что след прикосновения, остающийся в предмете, не растворится, не исчезнет никогда. Даже если предмет распадется, разрушится —
ведь он при этом становится чем-то другим, а значит, след
прикосновения тоже чем-то становится. В первый раз он подумал об этом, когда лежал на берегу реки на расстеленном
махровом полотенце, лежал на животе, положив лоб на скрещенные руки. Наверное, он почувствовал какое-то движение
воздуха над собой, или услышал, как рядом зашуршал песок, — во всяком случае, он слегка повернул голову и, приоткрыв один глаз, покосился из-под руки. На полотенце упала

[162]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

продолговатая тень, лишь чуть более темная, чем бежевое полотенце. Какое-то время он смотрел на тень, потом зажмурился, уверенный, что невидимый отпечаток тени теперь навсегда останется на махровой ткани. Так же как отпечаток
любого взгляда или прикосновения чьей-нибудь кожи. И поэтому, благодаря этому живет, дышит мир. Ведь чего стоят сами по себе кислород или свет? Считай, ничего, пустое место.
Всего-навсего атомы газа. А так даже самый крохотный
атом — сама жизнь. И еще он подумал, что мертвых надо лишь
завернуть в покрывало, в простыню, в кусок ткани, прикоснуться к ним живыми предметами — и они оживут. Но почему
убивает известь? Почему убивает рука, которая миллион раз
соприкасалась с жизнью? Он не понимал этого, а потом уже и
не хотел понимать, вообще ничего не хотел, пускай лучше уж
он станет ангелом, лишь бы не нужно было понимать подобные вещи. Однако ее он не мог оставить в этом проклятом
рву, среди шевелящихся червей, во вздымаемой газами земле, в жутком скопище тварей, питающихся гнилью. Но он не
мог ни обратиться к ней, ни коснуться ее — как же он тогда
оживит ее, как разбудит? Ангел, опершись руками о землю,
медленно сдвинулся вперед и осторожно сполз в ров. Полететь он не мог, ведь ему не от чего было оттолкнуться, но он
мог избавиться от собственного веса, чтобы не придавить, не
нарушить покой лежащих под ним манекенов... Когда он снова открыл глаза, он уже не увидел тени на полотенце. Встав,
он сделал несколько шагов к реке. Та, кому принадлежала
упавшая на полотенце тень, лежала на берегу в белом теплом
песке. Лежала на спине, нагая, неподвижная, как манекен. Он
спустился к ней и спросил, можно ли лечь рядом. Конечно,
ответила она, продолжая смотреть в небо. Потом спросила:
как ты думаешь, я тоже могу стать ангелом? Ангел, то есть
тот, кто тогда еще не был ангелом, долго молчал и сказал наконец: конечно, можешь. Но тогда ангел должен стать человеком. Таков закон. Чтобы не был нарушен баланс. Сначала,
конечно, ты должна объяснить ангелу, что такое человек —
ведь ангелам неведом даже вес воздуха. Они не знают, что это
за чувство — жить. Правда, ангел тоже живет, но это — жизнь
ангела, а не человека. Все-таки им хочется знать, каково это —
быть человеком. Что с того, что они были когда-то людьми!
Не каждый, конечно. Но что такое ангел, если он не был человеком? Елочная игрушка из папье-маше, из ваты, из всякого тряпья. Ангел же, который был человеком, утрачивает память, иначе он не сможет летать. Будь они до сих пор
людьми, они, конечно, хотели бы знать не о том, какова
жизнь, а о том, какова смерть. Они не спрашивали бы, можно

[163]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

ли видеть ветер, слышать тишину, осязать тень, каков вкус у
света, — они спрашивали бы, какого вкуса земля. Что ты чувствуешь, когда земля у тебя во рту, когда корни щекочут тебе
глазные яблоки без век, когда муравьи ползают по твоим волосам? Ощущается ли там, внизу, аромат цветов, пряных
трав? Слышно ли, как гудят шахты и как растет иван-чай, как
суетятся, спешат по своим делам миллионы трудолюбивых
жучков-паучков? Есть ли там, внизу, дневное время и ночное
время? Куда девается влага в теле, когда открываются все сосуды, все протоки? И вообще: есть ли там верх и низ, или
всё — лишь бесконечная, сотканная из неведомой материи
равнина? Примерно такие вопросы задавали бы ангелы, если
б они все еще были людьми.
Ангел осторожно вытянулся рядом с той — с ней — и стал
смотреть на небо, на осенний небосвод, откуда он прилетел.
Не было в нем никаких желаний, как не было их и в той — в
ней, — как не было их в куклах-манекенах, слоями лежащих вокруг него и под ним. Все желания — все их желания — всосал в
себя черный призрак и хлынувший из него черный свет. Он,
этот призрак, спустился с осеннего небосвода, куда он вынужден был взлететь, потому что земля не могла удержать его,
проваливалась под ним. Земля проваливалась в воду, вода — в
огонь, огонь — в воздух, воздух — в эфир, а бледную луну заслонял расползающийся по небу дым. Так ангел скитался из сумерек в сумерки, пока не услышал вдруг, один за другим, устрашающие, сотрясающие небо и землю звуки. Это были четыре
стихии: обвал горных круч, рокот морских валов, рев бушующего пожара, тысячекратно перекатывающийся в бескрайних
далях небесный гром. Ангел, сверх всякой меры испуганный,
понесся куда-то, неведомо куда, в пустоте. Под ним, словно
ступнями своими он разламывал корку гулкого пространства,
распахивались красные и черные бездны. Расправив рукикрылья, он взбивал ими плотные полотнища черного, словно
сажа, дождя. Он не знал, поднимается или опускается, лишь
ощущал, как тело его лишается веса, и летел легко, не чувствуя
более сопротивления среды. Буря вскоре утихла, замерцали
огненные сполохи; он уже не летел, а скользил в бархатистом
свете. Тут-то он и заметил янтарно-желтую церковь, названную в честь Святой Терезы Авильской. Несколько раз облетев
высокую колокольню, он опустился на ее верхушку. Повернулся на юго-восток и стал разглядывать улицы, здания, колышущиеся тени. Он смотрел на мужчин, женщин, детей, на их лица, движения, но не было в нем никаких желаний. Желания не
было в нем и в тот момент, когда он увидел тебя. Чуждый каким бы то ни было желаниям, он расправил плечи и оттолк-

[164]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

нулся от колокольни, и невозможно было даже представить,
какое желание могло бы его удержать. Он летел, двигаясь с такой легкостью, с какой вода льется в воду.
Другая — она — лежала на берегу реки, в лучистом сиянии,
жемчужно-белая, лежала недвижно, как манекен. Лежала на
спине и, чуть-чуть приоткрыв веки, смотрела в небо. Смотрела в даль, которую глазами, открытыми настежь, увидеть было пока невозможно, но в глубине этой дали, словно медленно расширяющаяся рана, уже наливалась тьмой ночь. Она
смотрела на бурлящие газы и спрашивала ангела, который тогда еще не был ангелом: знает ли он, что, если человек умрет,
у него просто вынимают глаза. Студенистые шарики окунают
в жидкое стекло и убирают в секретные хранилища. Почему
секретные? Вот почему: если глаза уничтожить, мир погибнет, ибо мир — это то, что живет в глазах. Посмотрите на манекены: глазницы у них у всех — пусты. С ними не смерть покончила: у них вынули глаза. Сияющие, живые, синие звезды.
Синие, как море, как воздух, как сама земля. Там, куда направлен взгляд этих звездно-синих глаз, возникают вещи. Вещи существуют до тех пор, пока на них обращен взгляд. Почему вещи возникают и исчезают? Да потому, что мы смотрим то
туда, то сюда. Будь взгляд неподвижен, легче легкого было бы
рассказать, что такое мир, каков он. Однако взгляд наш, даже
когда глаза закрыты, бегает, меняет направление. Как же тогда рассказать, что есть мир? А уж тем более нелегко это для
нее, которая даже летать не умеет. Которая каждой клеточкой
своей приросла к земле, вросла в землю. Как она расскажет
ангелам, каково это — быть человеком? Каково это — лежать
на берегу реки, зарывшись в теплый песок, подставив лицо
солнцу, и вдруг ощутить движение воздуха над собой? Каково
это — узнать лицо, которое мы считали забытым, услышать
голос, который тоже давно забыт? Узнать улицу, где мы никогда не бывали? В чужом человеке узнать кого-то знакомого?
Каково это, проснувшись утром, сразу взглянуть в зеркало?
Или вечером, перед тем как лечь спать, бросить в зеркало последний взгляд? Каково это — коснуться чьей-то руки, невесомо, ощущая касание только благодаря теплу, которое остается на коже? Что ты чувствуешь, если ждешь кого-то, кто
совсем не имел в виду встречаться с тобой? Если пришел на
свидание, но перепутал время? Ждешь кого-то напрасно? Не
находишь нужную улицу? Если сошел с трамвая не на той остановке, заблудился в подземном переходе, перепутал этаж?
Каково это — верить, будто предметы сохраняют любое прикосновение, даже след упавшей на них тени, и только поэтому реальны для тебя? Каково это — разбудить кого-то, накло-

[165]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

ниться и молча взглянуть на него? Коснуться руки, позвать
его? Напевая тихонько, впустить в темную комнату свет
сквозь жалюзи? Открыть кому-то дверь, распахнув ее одним
движением? Остаться в дверном проеме или шагнуть назад?
Каково это — вечером сесть в метро и смотреть на отражения
пассажиров в темных стеклах? Каково это — вернуться туда,
где ты родился? Вернуться туда, где что-то потерялось или
что-то нашлось, или туда, откуда никому не дано возвратиться? Каково это — скосить взгляд в газету, которую читает ктото, сидящий рядом, в его раскрытую книгу, в блокнот? Случайно подслушать тихий, вполголоса разговор? Заглянуть за
отворот платья или рубашки?
Вглядываться в следы, оставленные на предметах вокруг
нас. Смотреть, как на гладкой поверхности высыхают, сокращаются, от краев к центру, постепенно исчезают отпечатки
пальцев. Как распрямляются складки на ткани. Как постепенно стираются следы шагов на земле, на мокром асфальте, на
снегу, на песке.
Ощущать вес, тепло, аромат выдыхаемого воздуха.
Испугаться неожиданной тени. По тени узнать кого-то.
Обойти чью-то тень. Перешагнуть через чью-то тень, на несколько мгновений слив ее с нашей собственной тенью.
Увидеть кого-то и кинуться к нему, как к доброму знакомому, которого ты давно не встречал. Кинуться к совершенно
чужому человеку, приняв его за своего знакомого.
Сидеть на нижних ступенях лестницы, глядя вслед поднимающимся по ней людям. Смотреть, как они, добравшись до
верха, укорачиваются и исчезают, подобно фигуркам в книжке-раскладушке, когда мы закрываем ее. Или представлять,
что, поднявшись наверх, люди превращаются в кого-то или
во что-то. Например, превращаются в птиц и улетают. Становятся козами и убегают. Становятся мячиком и катятся дальше, подскакивая на неровностях почвы.
Смотреть, как в зеркалах кафе безмолвно беседуют, читают, пьют кофе посетители. Следить за движением губ. За игрой морщин у рта. Смотреть, как блестят зубы. Как открываются и моргают глаза в стекле зеркала. Как держат чашечку
пальцы. Как склоняются друг к другу головы, как складываются трубочкой губы, как торчит, наподобие клюва, нос.
Заглядывать в незанавешенные окна домов. В темные пустые комнаты. Украдкой следить за разыгрывающимися на экране окна немыми сценами. Следовать взглядом, от окна к окну, за людьми, проходящими через невидимые двери.
Незаметно подражать движениям людей. Перенимать
ритм их шагов, их дыхания. Внезапно влюбиться в какое-то

[166]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

движение. В какой-нибудь едва заметный жест. В подрагивающую жилку на виске.
Следить за движением рук покупателей, перебирающих
выложенные на прилавок вещи в универмаге. Смотреть, как
перекрещиваются их руки, как скользит между пальцами легкая ткань. Как руки внезапно поднимают или опускают чтото, как случайно, мимолетно соприкасаются.
Сидеть на скамье в зале картинной галереи и, видя, как посетители держат головы, самому держать голову так же. Услышать из пустой комнаты знакомые голоса. Увидеть в светлой щели под дверью пустой квартиры скользящие тени
шагов.
Открыть дверь на звонок, которого не было. Подойти к
открытому окну, словно кто-то позвал тебя по имени. Ждать
кого-то, кто не придет. Помахать в ответ кому-то, кто помахал
совсем не тебе.
Слышать — почему-то застрявший в памяти — собачий лай.
Шагая по безлюдной улице, обернуться: за спиной почудился
шорох. Войти в дверь и наткнуться на кого-то, кто напевает
себе под нос. Спросить что-нибудь у человека, который разговаривает во сне.
Коснуться ладонью поверхности воды. Опускать в воду
легчайшие, колышимые воздухом предметы.
Вспоминать во сне давние сны. Помнить ничего не значащие слова. Вспоминать знакомые лица забытых знакомых.
Вспоминать никогда не виденные улицы, площади, города.
Вспоминать свои смутные ощущения.
Видеть в комнате тени птиц, пролетающих за незанавешенным окном.
Уронить какой-то предмет. Попытаться быстро поймать
его. Потянуться за кем-то. Ухватиться за кого-то. Отпустить
его.
Нагнуться к своему отражению в зеркале. Ударить кого-то.
Наткнуться на какой-то предмет.
Вспоминать дыхание спящих. Неподвижные, незнакомые
лица. Зажмуренные глаза. Завитки волос на лбу. Спонтанные,
случайные движения.
Вспомнить, как раскрывается чье-то тело. Как открывается, ширится рана. Как приоткрываются губы. Как падает на
пол что-то, лежавшее между листами книги. Как падает с губ
прозрачная капля.
Стоять под дождем и смотреть, как на асфальте возникают, быстро лопаясь, пузыри. Смотреть на струи, текущие по
стене дома. На серые, сливающиеся пятна. На то, как меняются лица, черты лица.

[167]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

Вытянуться на мягком, теплом песке. Закрыв глаза, смотреть на солнце. Набирать в ладони песок и медленно пропускать его сквозь пальцы.
Из всего, что видишь, убрать формы, удержать только
свет. Не прикасаясь, гладить дышащую кожу. Кончиками
пальцев вбирать усиливающийся жар.
Этого ты бы хотел?
Дышать с кем-то в унисон, чувствовать другого как себя.
Пить друг у друга из рук. Быстро отвести взгляд. Бросать в воду сорванные травинки. Этого ты бы хотел, спросила она у ангела. Однако звуки лишь едва будоражили воздух, оседая на
внутренней кромке зубов, на губах и лишь постепенно просачиваясь к углам сомкнутого рта.
Ангел наконец нашел себе место на поверхности незарытого рва. Будучи невесомым, он тем не менее крайне осторожно
расположился рядом с ней, он почти парил, чтобы даже невесомостью своей не обременять находящихся в нижних слоях.
Над ним сиял солнечный свет, но расстояние до поверхности
земли было таким ничтожным, что он не ощущал ни сияния,
ни тепла лучей. Они лежали близко, очень близко друг к другу,
но не соприкасались телами. Ангел лежал в обескровленной
ночи, чуть-чуть приоткрыв глаза, и вдруг его словно позвал
кто-то. Это был голос, услышанный им на берегу реки, когда он
еще не был ангелом. Это был даже не голос, а шепот, но шепот
беззвучный. И все же звуки достигали его слуха, они парили вокруг, касаясь его, в каждый можно было уйти целиком, в каждом можно было расположиться удобно и вольно, так, чтобы
пробудилась память, и сейчас он уже был уверен, что слышит
тот голос, ее голос, так что, пускай он ангел, что-то в нем все же
помнит о том, что было. Согнув руку в локте, он медленно поднял ее. В вышине он увидел шелковисто-прозрачную белую
точку. Она словно летела вниз, подобно падающей звезде. Вот
она канула в облако, а когда появилась вновь, стало видно, что
это — не белая, дневная звезда, а птица. Она все еще летела высоко-высоко, там, где летают самолеты; даже, кажется, не летела, а недвижно парила. Но вот она стала медленно опускаться,
описывая в пространстве широкие, затем все сужающиеся круги. По мере того как она приближалась, в ней просвечивала
структура кристалла, и теперь стало видно, что это — не птица,
а большая снежинка. Кружась и покачиваясь, она в какой-то
момент вдруг уменьшилась, сплющилась, изменила свой
цвет — и продолжала спускаться, колышась, напоминая уже
скорее легкое перо. Ангел поднял руку ладонью вверх. Перо
мягко легло в его руку. Оно было словно соткано из легчайших, как дыхание, как белизна воздуха, нитей, и все же он яв-

[168]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

ственно ощущал его вес. Перышко качнулось еще раза два — и
более не шевелилось, потому что здесь, почти у самой земли,
воздух был совершенно неподвижен. Ангел обернулся к той —
к ней, — словно хотел убедиться, что она все еще рядом. Он
смотрел на нее — и молчал. Да и как он мог бы что-то сказать, если у него не было языка.
Конечно же, она была там. Туда ее сбросили, и несколько
дней и ночей бульдозерами наваливали на нее воздух. Там же
был и он, ангел, он спустился туда с осеннего небосвода, с выкрашенной в янтарно-желтый цвет колокольни церкви, названной в честь Святой Терезы Авильской. Он лежал в разверстом зеве земли и смотрел на лениво ползущие над ним тучи,
на горы костей, на море гашеной извести, и не мог не думать
о том, как он откроет той, ей, тайну: землю и небо рассекает,
раздирает то же самое, что удерживает их вместе. То есть —
одни и те же глаголы, ибо существует лишь одна грамматика,
все существует в неразделимом единстве. Да и может ли быть
иначе, если все зависит от того, кто смотрит, все рождается в
его взгляде. Травинка, камень, гора, река, ветер, дождь, даже
звуки, ароматы, прикосновения, чувства, сама земля и само
небо, и даже тот, кто смотрит, и сам его взгляд. И если ты видишь разбушевавшуюся грозу, то ты видишь разящих ангелов,
но все они — лишь слуги, послушные исполнители чьей-то воли. А лукавый всегда стоит за спиной у тебя. Это он стискивает тебе затылок, сжимает в кулаке твою шею, чтобы ты не мог
отвернуться. Тщетно пытаешься ты хотя бы закрыть глаза — у
тебя нет век. Тщетно ты будешь жаловаться, скулить, пытаться перекричать шум яростной битвы — высвободиться ты не
сумеешь. И вот сейчас он смотрит на бледно мерцающее, нагое тело, но заговорить не может. От напряжения у него раздувается живот, синеет лицо, язык едва ворочается, он становится похожим на какое-то черное, тонущее в воде
животное... В легких у него нет воздуха, в глотке нет звука, во
рту нет языка. Так они и лежат там, в разрытом рву, словно два
гипсовых манекена. Один — с открытыми глазами, устремленными в небо с плывущими по нему тучами, другой — другая — с
пустыми глазницами, с неестественно вывернутым телом, с
согнутой в локте правой рукой, словно она собиралась дотянуться, уцепиться за небо. Ангел зажмурил глаза, точно так,
как это делают люди, и тут над ним, с грохотом, от которого
лопаются перепонки, раскололась вдруг тишина. Он слышал
звяканье, скрежет металлических инструментов, скрип колес,
лай собак, окрики на чужом языке; он хотел было снова открыть глаза, но уже не смог этого сделать. На лицо его плотными, тяжелыми комьями сыпалась смешанная с землей, еще

[169]
ИЛ 3/2023

Петер Фаркаш. Глаголы бытия

шипящая гашеная известь. В бессильной муке он погружал
пальцы в лежащую под ним, уже забродившую плоть, пытался
вытянуть руку в сторону, где лежал другой — где лежала она, —
однако ее там уже не было. С широко раскрытыми, излучающими сияние глазами рассекала она в вышине искрящийся,
чистый воздух, летела на восток, на запад, на юг или на север — куда, она точно не знала, она лишь видела перед собой
одну-единственную точку, верхушку колокольни выкрашенной в янтарно-желтый цвет церкви, названной в честь святой
Терезы Авильской, на которой она в скором времени сможет
отдохнуть и, слегка склонив голову набок, повернувшись влево, долго смотреть на улицы Эржебетвароша.

Герхард Майстер
[170]
ИЛ 3/2023

Большое сердце
Володи Фридмана
Пьеса
По мотивам неопубликованного романа
“Пансион Коми” Лотты Шварц
Перевод с немецкого Светланы Аверкиной

Литературный гид Холокост

Паула. По профессии я учительница. Мне сложно держать
пансион. А после смерти мужа стало совсем туго. Скоро и
покупатель на гостиницу нашелся. Пансион Коми закрылся. Кончилась война, я осталась в Швейцарии. Начали
приезжать старые знакомые и друзья. Так я узнала, кто из
дорогих мне людей остался в живых, а кто умер. Один из
посетителей рассказал, что уже после войны в Польше
снова уничтожили сотни евреев, потому что они были евреи. Мы в Швейцарии. Здесь все относительно безопасно.
Самовар, фортепиано.
Пронзительный звонок в дверь.

Апфельбаум. Никогда я не пойму этой Швейцарии.
Шац. Спокойный сон для них превыше всего.
Апфельбаум. Да как-то рано еще спать.
© S. Fischer Verlag GmbH THEATER & MEDIEN, 2016
© Светлана Аверкина. Перевод, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

[171]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Шац. Нет, они стоят за дверью с часами в руках, готовые
ровно в двадцать два ноль-ноль — отход ко сну — вскочить и броситься к кнопке соседского звонка, вытянут
пальчик и долбят тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р, как дятлы.
Зайденфельд. Или сразу звонят в полицию.
Паула. Это не полиция и не соседи.
Апфельбаум. Прибыли новые жильцы.
Зайденфельд. Сколько их?
Апфельбаум. Пансион переполнен. Куда прикажете селить?
Паула. Тут только один человек. Какая-то женщина.
Апфельбаум. Ну и что. Пансион скоро лопнет.
Володя. Пока людям нужен приют, пансион Коми принимает жильцов.
Паула. Пожаловала дама из Гамбурга. Состояние — ужасное.
На нервах. Ее мужа давно посадили. Потом — письмо,
дескать, предписано освободить, она хочет его забрать.
В тюрьме узнает: муж умер, инфаркт, и уже похоронили.
Кто-то должен сбегать в аптеку и достать “Седрол”.
Зайденфельд. Паула, вам следует успокоиться.
Паула. По профессии я учительница. Учительница. Мне
сложно держать пансион. А мои постояльцы. С ними часто нелегко. Нет, я не о вас говорю, Габриэлла. И не о вас
тоже. (Габриэлле.) Чаю?
Зайденфельд. Спасибо.
Шац. От чая не откажусь.
Паула. Габриэлла Зайденфельд.
Паула. Габриэлла живет в комнате тридцать. Оттуда весь город как на ладони, до самого озера. А при хорошей погоде видно даже Гларнские Альпы.
Зайденфельд. Вершины Бифертеншток и Клариденшток,
даже горы Тёри. В комнате балкон. Но я на него не выхожу. Голуби все загадили. Голуби когда-нибудь погубят
и пансион Коми. С моим балконом уже покончено.
Паула. Городские власти боятся что-либо предпринимать.
Это не обычные голуби, а так называемые турецкие. Они
перебрались сюда всего двадцать лет назад и находятся
под строжайшей защитой государства.
Шац. Эмигранты. Государство о них беспокоится. Браво!
Паула. Габриэлла въехала в Швейцарию через Францию. До
этого была в Испании. Там сотрудничала с партией и
попала в тюрьму. Оказалась среди проституток, убийц и
воров, которые не умеют ни читать, ни писать.
Зайденфельд. Я писала под диктовку. Письма, полные любовных клятв, проклятий, признаний. Сейчас перевожу
романы. Куда менее драматично.

[172]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Апфельбаум. Смотрите, чтобы вас не застукали за этим делом, синьора Зайденфельд!
Паула. Давид Апфельбаум. Всегда готов разрядить атмосферу шуткой и игрой на фортепиано.
Апфельбаум. Все, что я могу — играть на фортепиано. Но
если нужно, клянусь, эти руки способны на большее.
(Открывает вместительный чемоданчик.) Это лицо, это
изнанка. Воротничок. Петельки. Карманы. Нужно пришивать вот с этой стороны. Готовые изделия следует немедленно отгладить, прежде чем снова класть в чемодан. Знаменитое швейцарское качество.
Паула. Давид живет в комнате тридцать шесть, в мансарде.
Апфельбаум. Спецовки, спецовки. Швейцарцы народ спецодежды.
Паула. Вечно в его комнате шумит швейная машинка.
Апфельбаум. Товар нужно сдавать в условленный срок.
Пунктуальность и надежность, особенно если работаешь нелегально.
Паула. Наши жильцы называют Давида веселым музыкантом.
Апфельбаум. Я еще не настоящий музыкант. В Германии
мне не дали поучиться, потому что... ну, вы знаете почему. Здесь с учебой тоже не клеится. Здесь вообще можно
только ждать и еще раз ждать. К тому же грохот этой
швейной машины. Но недолго осталось. Америка. Я уезжаю в Америку. Там я наконец-то снова стану человеком. Без этой миграционной полиции за спиной, без их
уведомлений и вызовов, этих настойчивых писем с требованием как можно быстрее покинуть страну. Покину,
я уж постарался. Скоро все, и след простыл. Хотя когда
я уеду, пансиона Коми мне будет немного не хватать. И
не только потому, что здесь такой ароматный чай.
Шац. Чашечка чая сейчас не помешает.
Паула. Господин Шац живет в комнате тридцать один. Он
сбежал в Швейцарию из концлагеря.
Шац. Нелегально, это стало поводом выставить меня обратно, за границу. После чего я снова взял на себя смелость
ее перейти, что, в свою очередь, стало основанием для
моего ареста.
Паула. Господина Шаца теперь нельзя держать в тюрьме...
Шац (постукивает себя по темному стеклу очков, у левого глаза). Выбили глаз, кровоизлияние в мозг.
Паула. Господина Шаца доставили под конвоем в пансион
Коми, его нельзя было держать в тюрьме по состоянию
здоровья. Он постоянно пишет письма и отправляет их
в разные инстанции.

Шац. Поздравления с Новым годом федеральному советнику с надеждой, что у высокопоставленного господина дела идут получше, чем у меня.
Паула. Нужно признать, что у господина Шаца есть и более
серьезные планы.
Шац. У меня есть более серьезные планы.
Паула. Вы имеете в виду...
Шац. От чашечки чая не откажусь.
Паула. Вы не хотите пойти к себе в комнату?

[173]
ИЛ 3/2023

Шац не обращает на Паулу внимания.

Я просто подумала, что вы выглядите уставшим и поэтому, наверное, хотели бы вернуться к себе.
Шац. Если вы хотите лишить больного старого человека
чашки чая, тогда, пожалуйста, я уйду.
Паула. Я не это имела в виду.
Шац. А что вы имели в виду?
Паула. Я вас умоляю.
Шац. Позвольте, мне интересно, что имеется в виду, а что нет.
Паула. Давид, пожалуйста, поиграйте.
Звуки фортепиано.

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

***

Паула. Пансион Коми расположен у подножья горы, под
Цюрихом. В этой местности проживает много русских.
Неподалеку, на Вайнбергштрассе, русская библиотека.
Утром заходит сын булочника и приносит хлеб с тмином. Из города он сам приезжает к нам наверх на велосипеде. Местные не покупают у евреев.
Зайденфельд. Паула, так дело дальше не пойдет. Молодой
человек из двадцать девятого номера опять оставил ванную комнату в таком состоянии, что просто невозможно зайти туда после него. То же самое и с его комнатой.
Книги, барахло, все свалено в кучу.
Паула. Пошлю служанку, она разберется.
Зайденфельд. Не вижу смысла. Он ей скажет, что соблюдать чистоту еще не значит быть культурным народом, и
она как настоящая немка должна бы это знать.
Паула. Я прослежу. Он мне еще и за комнату должен. Вы
знаете, у меня нет предпринимательской жилки, скажу я
ему. Надеюсь, вы не воспользуетесь этим, так я ему скажу. Но это тоже не возымеет успеха. Может, ты попробуешь, Володя? Он скорее тебя послушает. Володя.
Володя. Ну нет у него денег, что тут поделаешь?

[174]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Апфельбаум. Госпожа Фридман, он скоро вас покинет. Запросил визу во все концы света и непрерывно учит английский, русский, испанский и даже китайский. Он не
единственный, кто мечтает уехать. Слышите: I practice
the piano five hours a day, I am a musician. I come from
Europe. Europe is no longer a good place to be. America is
good place. I am so happy to be here in America1.
Паула. Сейчас в номере двадцать семь никого нет, это из комнаты двадцать шесть. Точно, там живет одна семья. Едят
у себя, для приготовления еды используют электроплитку. Многие здесь не могут позволить себе питаться в нашем ресторане, против этого не возразишь, но что делать, если они и за комнату не платят? Вечный бой. А что
Володя? Говорит, он старается, принес часы в залог за
комнату. Володя, это просто медь, говорю я ему...
Апфельбаум. А сейчас, сейчас что он делает? Выглядит так,
словно он молится.
Паула. Да, похоже на то. Но Володя ведь революционер,
они не молятся. Двенадцать лет нелегально возил запрещенную литературу в Россию. Запоминал имена, адреса
и лозунги. Словно его заставляли, так было тогда и остается теперь. Боялся поставить кого-нибудь под удар и
уничтожил все бумаги. Делает это и поныне. Никаких
писем, заметок, ничего. Вот все, что я знаю. Молодым
человеком Володя примкнул к революционному движению. Крупская упоминает его в книге воспоминаний о
Ленине. Там появляется его имя.
Апфельбаум. Надежда Крупская что-то писала о господине
Фридмане?
Паула. Да, точно.
Апфельбаум. Значит, есть письменные свидетельства его
политической деятельности. И даже у жены Ленина.
Паула. Да там всего пара предложений, если я не путаю. Володя стал революционером, но не прерывал контактов с отцом. Даже сюда в Цюрих он отправлял деньги. Но братья
Володи, у него их двое, всячески пытались перекрыть
этот денежный канал. Володя мог получить в наследство
почти полмиллиона рублей как минимум. Но они исключили его из завещания, обратившись с петицией к царю.
Апфельбаум. Полмиллиона, сколько это во франках?
Паула. Ой, это было еще во время войны, до революции.
1. Я играю на пианино пять часов в день, я музыкант. Я приехал из Европы.
В Европе теперь живется плохо. В Америке — хорошо. Я счастлив, что я
здесь, в Америке (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)

Володя разливает водку.

Господин Шац, нельзя всегда пить только чай. И хватит
строчить.
Апфельбаум. Что вы там опять пишете?
Шац. Вас это не касается.
Зайденфельд. А нам интересно.
Шац. Помните поэтессу, которая вчера заходила к нам?
Володя. Не будем об этом.
Апфельбаум. Она немного того, эта дамочка.

[175]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Апфельбаум. А что стало с братьями?
Паула. Я говорю, скоро произошла революция, и потом мы
о них больше ничего не слышали.
Апфельбаум. А как вы познакомились с господином Фридманом?
Паула. Володя, слышишь, какие у нас жильцы?
Володя. Мы познакомились в Бродах.
Паула. Да, конечно, я там выросла. Броды маленький городок
на границе Австро-Венгрии и Российской империи. Там
Володя переходил границу. Мой отец держал мельницу,
один из немногих состоятельных евреев в городе. Но у нас
не водилось Торы, никакого идиша. Говорили на польском. Было две гувернантки, одна из Франции, одна из Австрии. Я учила французский и немецкий и была одной из
первых девочек, которые пошли в гимназию. И это было...
Апфельбаум. Да?
Паула. Сразу за нашим домом начинался лес. В нем полно
ягод: клубника, голубика, малина. Я собирала их в корзинку и в рот, клубничный сок струился по подбородку. А на
платье оставались большие темные пятна. Как меня ругала мама. Как она только не запрещала мне ходить в этот
лес. Постоянно теряюсь в этих воспоминаниях.
Володя. Паула, нам есть что отметить.
Паула. Прости.
Володя. Нам есть что отметить.
Паула. Aх да, это сегодня?
Володя. Ты не помнишь, какая нынче дата?
Паула. Володя, с каких это пор тебя интересуют наши даты?
Володя. Что, не догадываешься?
Паула. Ну что?
Володя. Да, что за дата?
Паула. Так, хорошо, сегодня восьмое.
Володя. Именно, восьмое.
Паула. Володя, неужели ты об этом помнишь?

[176]
ИЛ 3/2023

Шац. Она поэтесса во всем, как Швейцария может заставить
ее не заниматься своим ремеслом? Запретить ей творить — значит запретить ее саму, значит, запретить ей
дышать, значит, убить ее.
Володя. Не будем об этом.
Шац. Вопрос: миграционная полиция еще не казнит поэтесс?
С надеждой на скорый ответ. С уважением, подпись...
Паула. Господин Шац, довольно!
Володя. Друзья, у нас сегодня годовщина свадьбы!
Паула. Ты вспомнил! Двадцать три года назад.
Апфельбаум. Зайденфельд, как имя поэтессы?
Зайденфельд. Эльзе Ласкер-Шюлер.
Апфельбаум. Ласкер-Шюлер, точно. Она, кажется, довольно известная, я слышал ее имя.
Зайденфельд. Так, внимание.
Володя разливает водку.

Паула. Отец настаивал на этой профессии. Так я стала учительницей, свою профессию я любила. Да, любила. Несмотря на настойчивые рекомендации нашего директора, я вошла в класс без розг. Передо мной восемьдесят
мальчишек, все бедны как церковные мыши, все запущенные. Парень, обратилась я к одному из них, принято
мыться каждый день. Потом к другому: почему мама не дала тебе свежую рубашку? А он в ответ: у меня нет мамы.
Тяжелые были времена. А Володя рисковал жизнью, чтобы что-то изменить. Я узнала об этом от Францишека. Он
был начальником железнодорожной станции в Бродах и
помогал Володе перевозить революционную литературу
через границу. Его восхищало мужество Володи, и это
сразу передалось мне. Я влюбилась в него, еще его не видя. Давид, пожалуйста, поиграйте!

Литературный гид Холокост

Становится оживленнее, поют, танцуют.
Пронзительный звонок в дверь.

Апфельбаум. Мы слишком шумим.
Зайденфельд. Если это из-за шума, то ничего страшного.
Паула. Извините, мы не хотели вам помешать.
Полицейский. А что окно открыто, вы тоже не заметили?
Паула. Все, закрываю.
Полицейский. Да оставьте уже. Даже со швейцарцем такое
случается, что после десяти есть что попраздновать. Даже на неделе. Даже если ты швейцарец, ты просто человек со своими слабостями и недостатками. Но правила
остаются правилами. Окно, нет, со швейцарцем такого

Входит Фриц Брупбахер.

Паула. Доктор Бруп, или Фриц Брупбахер, — друг нашего заведения и всегда желанный гость. Известен как врач
бедняков из Ауссерзиля и революционер, женатый к тому же на настоящей русской.
Брупбахер. Вторым браком. Да и первая моя жена была русская, к тому же, в отличие от меня, истовая революционерка.
Зайденфельд. Ну не скромничайте. Сейчас вы гроза буржуазии. Единственный революционер, которого худо-

[177]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

не случится. Если становится шумно, он всегда прикроет
окно. Просто инстинктивно. Да, собственно. Понаехали
все подряд, никаких “швейцарских инстинктов”. Проверка документов. (Пауле и Володе.) Предъявите документы.
(Зайденфельд.) Итальянка, конечно, что там у нас еще?
(Апфельбауму.) Конечно, еврей. Так, я прав?
Апфельбаум. Это немецкий паспорт.
Полицейский. А что вы тут делаете со своим немецким
паспортом? (Проверяет Шаца.)
Зайденфельд. Простите, пожалуйста.
Полицейский. Ну что еще?
Зайденфельд. Я тоже еврейка. Как вы этого не заметили?
Полицейский (всматривается в Зайденфельд). Дамы и господа, приятного вечера, продолжайте. (Уходит.)
Зайденфельд. Мерзкий тип.
Апфельбаум. Почему он не попросил ваших документов?
Паула. Он знает, что мы швейцарцы.
Апфельбаум. У вас швейцарский паспорт?
Шац. У них есть паспорт, и ему больно видеть его в руках
русских евреев, поэтому и не спрашивает.
Паула. Господин Шац, пожалуйста. Нам нужно расходиться.
Нам не хватает швейцарских инстинктов. Окно было открыто. Чистота и порядок в пансионе не на высоте. Не
скроешь привычек ашкеназов. А нам предписано за всем
присматривать. Поражаюсь, как вам удалось вторично
оказаться в стране.
Зайденфельд. Мне как-то не до швейцарских инстинктов.
Паула. А с паспортом еще попытайтесь. Это все сильно облегчит.
Зайденфельд. Я пробовала выправить паспорт. Но что еще я
могу сделать? Речь шла просто о выживании. Когда я приехала в Швейцарию, я уже не была коммунисткой. Кто беспартийный, теряет все. У женщины тут один выход. Наш
дорогой доктор Бруп просветил меня по этому поводу.

[178]
ИЛ 3/2023

бедно могла породить эта уютная, варящаяся в своей
уютности страна.
Брупбахер. Так речь идет о том, как я хотел помочь Габриэлле?
Зайденфельд. Доктор Бруп подсунул мне как-то фотоальбом. Альбом с множеством фотографий мужчин.
Брупбахер. Голубые глаза, увы, не разберешь на черно-белом
снимке. Если вам, к примеру, импонируют голубые глаза.
Знаю, шутить не стоит. Ведь брак не предполагает какихлибо матримониальных обязательств. Через пару месяцев можно будет развестись.
Зайденфельд. Я знаю. Это может быть кто угодно.
Брупбахер. К примеру, некий Мюллер, печатник, социалдемократ.
Зайденфельд. Борода как у Карла Маркса.
Брупбахер. И на двадцать лет вас старше. К тому же холостяк до мозга костей. Но мне он как добрый друг не мог
отказать в услуге.
Зайденфельд. Да вот смог.
Брупбахер. Он нашел письмо в ящике. Пара-тройка нацарапанных строк.
Зайденфельд. “Последнее предупреждение! Последний
раз предупреждаем: не делайте еврейских свиней швейцарскими гражданами. Если не прекратите, прикончим!
Узнаете, что почем!”
Брупбахер. И сверху намалевана свастика. Уроды.
Зайденфельд. Это произвело на него большое впечатление.
Брупбахер. Выберем кого-то другого.
Зайденфельд. Нет, не стоит. Я больше не хочу.
Шац. Браво! Вот я не швейцарец и не хочу им быть.

Литературный гид Холокост

***

Апфельбаум. Госпожа Фридман, жилец из семнадцатого
всю ночь стонал от боли.
Паула. Что там у него?
Апфельбаум. Воспаление коренного зуба.
Паула. Дам ему адрес зубного врача.
Апфельбаум. У него нет денег на зубного врача.
Паула. Я дружу с ней. Она вылечит его бесплатно.
Апфельбаум. Правда? Это замечательно!
Паула. Вы находите?
Апфельбаум. Не знаю, как заплатить за врача.
Паула. Большинство моих жильцов считают само собой разумеющимся, что они могут бесплатно ходить к зубному
врачу.

Шац. Большинство из них просто слабоумные. Ничего здесь
не бывает само собой разумеющимся, если ты иностранец. Я даже книгу не могу взять в библиотеке. Получилось только благодаря Пауле Фридман, которая, будучи
швейцаркой, обо мне печется.
Паула. Я швейцарка? Да, паспорт у меня есть. И почему бы
его не использовать там, где он может принести пользу?
Шац. Я обращался к руководству центральной библиотеки,
Церингерплатц, шесть, в Цюрихе, почему, любезные
господа, иностранцу нужно гражданство, чтобы получить право читать ваши книги? Почему вы не верите
мне, иностранцу, что я буду обращаться с книгами надлежащим образом и вовремя их верну. Почему вам
сложно оказать мне немного доверия, просто по-человечески? С глубочайшим уважением, подпись Феликс
Шац.
Апфельбаум. Поздравляю, господин Шац, вы попали в точку.
Шац. Попридержите свои комплименты.
Зайденфельд. Паула, я слышала, семья, которая въехала в
двенадцатый номер, весьма богата, и не только детьми.
Паула. Да, они при деньгах.
Зайденфельд. Очень хорошо, наконец-то в Коми завелись
деньги.
Паула. Извините меня, пожалуйста, я должна пойти со служанкой за покупками.
Апфельбаум. Неужели заплатили вперед?
Паула. Нет, здесь никто не платит вперед, нет. Володя, ты
был в двадцать девятом, двадцать девятый нам задолжал
за два месяца. Володя. Лучше не становится.

[179]
ИЛ 3/2023

Апфельбаум. Габриэлла, смотрите, что у меня есть, — билеты. Мой приятель-актер передал их мне.
Зайденфельд. Хорошо вам.
Апфельбаум. Вот, два билета. Хотелось бы узнать, не соблаговолите ли вы сопроводить меня в театр?
Зайденфельд. Вы хотите пойти со мной?
Апфельбаум. А почему бы нет?
Зайденфельд. Да, почему бы нет.
Апфельбаум. Дают Чехова. “Три сестры”. Русский дом.
Почти как здесь. Даже самовар стоит на сцене. В перерывах между воодушевленными речами распивают чай.
Шац. Чехов? Как тут откажешь?
Зайденфельд. Не бойтесь, господин Шац, вас мы с собой
не возьмем.

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

***

[180]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Шац. Сам Чехов был, конечно, прилежный малый, с призванием врача. Но его герои невыносимы. Сплошные тряпки, вечно жалуются на тяжелую долю, наслаждаются
своей болью и от нечего делать пускают друг другу пулю
в лоб. Вечно мечтают вернуться в Москву, для чего у них
кишка тонка. Смешно. В своих упряжках с мягкими сиденьями. Почему нужно смотреть, как ноют эти люди,
люди, вечно жалеющие себя и оплакивающие свое бессмысленное существование? Словно у человека нет выбора. Но никому у Чехова не приходит в голову спросить, что бы он мог сделать, чтобы хоть что-то
изменить. Чтобы в стране было хоть немного меньше
несправедливости. Бездействуют в своем благополучии,
богатстве. Невыносимо все это.
Апфельбаум. Так и есть. Революционеры — это те, кто не
бездействовал, те, как вы говорите, кого не встретишь у
Чехова. Люди как вы, господин Фридман. Это о них Чехов должен был писать.
Володя. О ком должен был писать?
Зайденфельд. О вас, Володя. Отец — крупный помещик.
Вас три брата. Но лишь один из них, только вы, Володя,
выступили против несправедливости, чтобы с ней навсегда покончить.
Володя. Мой отец вовсе не был крупным помещиком, он
брал землю в аренду, у евреев нет своей земли, тут и
сравнивать нечего.
Апфельбаум. Оттого что ваш папа был просто арендатором, не меняется суть нищеты и эксплуатации. Вы это
уловили и смогли сделать выводы.
Володя. Мой отец не такой, как эти помещики.
Шац. О да, он отказывал себе в удовольствии лупить крестьян? И даже от того, чтобы спать с собственными дочерьми? Нет, только не это, все бы немедленно приняли его
за идиота.
Зайденфельд. Господин Шац, вы сегодня хотите переплюнуть самого себя?
Шац. Вы же знаете, что я прав.
Володя. Мой отец не был таким.
Паула. Не слушай его, Володя.
Володя. Еще до отмены крепостного права у него не было
крепостных.
Апфельбаум. Господин Фридман. О вас нужно рассказывать со сцены. О человеке, который не глух ко всему и
не думает только об удобствах. Один из немногих, кто
не отворачивается. Три брата, а не три сестры. Я бы се-

[181]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

годня же начал пьесу о вас. Судьба моего таланта как драматурга в моих руках и не зависит от воли вдохновения.
Шац. Упаси нас Бог от ваших приливов вдохновения.
Зайденфельд. Перед нами герой пьесы, Давид. Он сам сумеет рассказать, как стал героем. (Пауза.) Я знаю, вы не
любите говорить на эту тему.
Володя. Не о чем говорить, это было само собой разумеющимся. Нужно что-то делать. Просто очевидно.
Апфельбаум. Другие тоже это видели, но ничего не предпринимали. Почему выбирают путь революции?
Зайденфельд. Я молода, в руки попала эта книга о Софье
Перовской, она участвовала в убийстве царя, а потом
была повешена, кстати, первая женщина в революции.
Я ее все читала и читала, а потом о Вере Фигнер, которая отсидела в тюрьме двадцать лет. И это не были какие-то далекие истории о барышнях; не сказочки. В России разразилась революция. За ней должна бы грянуть
мировая революция. И у меня был шанс участвовать в
этом, я представляла, как окажусь в тюрьме. Воображала, как умру. Повесят, и вот уже петля на шее, я ее почти ощущала, и мурашки бегут по спине.
Брупбахер. Воображали, что петля на шее, и мурашки бегут
по спине. Интересно. Очень интересно. А может, это
была не петля на шее, а рука какого-нибудь молодого
мужчины?
Зайденфельд. Скорее, нет.
Брупбахер. В вашем восприятии революционные страсти
больше походят на волнения пола. Для меня как врача
это совершенно очевидно. Также восторженность, также необузданность, которые вытесняют любую другую
жизненную потребность. Тогда петля не многим отличается от рук.
Зайденфельд. Фриц, не стоит сводить желание изменить
мир к банальной компенсации любовной тоски, не находящей выхода.
Брупбахер. Нет, это пламя одной природы, не пойми меня,
пожалуйста, неправильно, я действительно восхищаюсь, когда нахожу его в ком-то. Абсолютным стремлением Лидии Петровны, моей первой жены, было погибнуть за свободу и народ. Эта страсть, эта искренняя воля
к жертве во имя идеи, вызывала во мне совершенное
смятение. И это объясняется тем, что я швейцарец. Но
тогда я этого не понимал. Я полагал, что и наша социалистическая партия — бомба, на которой подорвется
буржуазное общество. Поэтому я ее член. Но только она

[182]
ИЛ 3/2023

не бомба. Сплошное мещанство, как и повсюду. На одном из заседаний меня буквально начало тошнить от
всего этого мещанства. Нет, революционного пламени
в Швейцарии нет.
Апфельбаум. Но и далеко не у всех русских его можно найти, что видно по героям Чехова. Плевать им на социальную несправедливость. Они вообще об этом не думают.
А если мысль и закрадется ненароком, то от нее легко
можно избавиться. Но есть и те, кем она завладевает.
Для кого она становится главной. Он должен переделать мир. Он готовит грозу, он делает бомбы.
Володя. Нет, нет, никогда не хотел делать бомбы. Никогда.
Никакого насилия. Я хотел убедить людей, а не заставить. Это то, что нас разводило с Лениным. Никакого
насилия. (Садится, схватившись за сердце, тяжело дышит.)
Брупбахер (осматривает Володю). Дышите, глубоко дышите. Спасибо, Володя, достаточно. Все в порядке, не беспокойся. Самочувствие улучшается. (Отводит Паулу в
сторону.) Сердечный приступ. Годы в застенках, они оставили свои следы. Его надо щадить, ему нельзя волноваться. Главное, никаких газет. Москва. От того, что там
творится, нужно держаться подальше. Это касается и
Испании. Уж молчу про Германию. Ты поняла?
Паула. Сразу за нашим домом лес. Клубника, голубика, малина. Я собираю их в лукошко, я кладу их в рот. Маленькие
сладкие шарики. Сок ягод струился по подбородку. На
платье большие темные пятна. В лесу прохладно, в лесу
приятно пахнет, темные пятна, птицы манят своим пением. Темные пятна.
Хор. Прочь. Прочь из этого леса. Дитя мое. Прочь из этого
леса. Прочь из этого леса.

Литературный гид Холокост

Паула кричит.

Зайденфельд (громко). Слышали, как она кричала? Меня
пытались отравить, отравить. Вызвала полицию, а все
это повариха, задала ей жару.
Апфельбаум. О ком это?
Зайденфельд. О той женщине, из Болгарии, комната двадцать девять.
Апфельбаум. Как ей могла прийти в голову мысль, что ее
отравили?
Зайденфельд. У нее был синий язык. И моча синяя. Как
карбоновый краситель, чтобы быть точной. Безопасное

вещество. У нас в гостинице есть один химик. Господин
Фридлер со второго этажа.
Апфельбаум. Да, я знаю, но все равно не понимаю.
Зайденфельд. Повсюду исчезают кексы и шоколад. Кто-то
заходит в комнаты и не стесняется. Наконец понятно —
кто. (Смеется.) Не находите историю забавной?
Апфельбаум. Как же, как же.
Зайденфельд. Ну и посмейтесь, если есть повод.
Апфельбаум. Простите, я просто очень нервный.
Зайденфельд. Давид, что случилось?
Апфельбаум. Мой отъезд никак не движется. Бумаги все в
порядке, я, по крайней мере, думаю. Хотя никогда нельзя быть окончательно уверенным, может, чего-то не хватает.
Зайденфельд. Не переживайте, Давид, Швейцария легко
простится с вами. Она рада каждому нашему отъезду.

[183]
ИЛ 3/2023

***

Паула. Ресторанчик здесь в Коми — самая большая и красивая часть здания. На накрытые столы ложится свет из
окон. Трижды за день жильцы занимают свои места.
Шац. Ножи и вилки блестят, белизна салфеток может сравниться с белизной заснеженных гор, которые видны отсюда. Мечта, напоминает тайный уголок, укрытие за
фальшстеной.
Паула. Господин Шац, мы знаем эту историю. Aпфельбаум
ее не знает.
Апфельбаум. Не могли бы вы рассказать ее после...
Шац. Тихо. Стук в дверь. Это точно служащий миграционной полиции. Просачиваюсь за фальшстену и прячусь в
темном углу. Снова стучит, потом заходит. Комната пуста, но время у него есть, он ждет меня. Я в укрытии и
слышу его шаги. Туда, сюда. Потом скрипнули стальные
пружины кровати. И больше ничего. Потом неожиданно его храп. Он заснул на моей кровати. За стеной мне
не хватает воздуха, свело ногу, мне нужно выйти из засады. Но что, если я его разбужу.
Зайденфельд. Господин Шац, я знаю эту историю, но я не
могу этому поверить. Швейцарец, который в рабочее
время прикорнул, — такого быть не может.
Шац. Ровно как не может быть швейцарца, который бы хотел, чтобы его застали, когда он заснул при исполнении.
А как быть, если один — из миграционной полиции, а

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

В ресторане пансиона.

[184]
ИЛ 3/2023

другой — нелегальный эмигрант. Я простоял за стенкой,
пока он не ушел.
Паула. Я не хочу и не буду говорить что-то дурное про эту
страну. Нам позволили приехать сюда. Здесь мы смогли
начать новую жизнь. У нас швейцарский паспорт.
Володя. Дa, паспорт у нас имеется.
Паула. Сейчас, когда ужесточились правила, мы бы едва ли
его получили.

Литературный гид Холокост

Позвонив в дверь не так громко, как полицейский, входит
Брупбахер.

Фриц, прекрасно, что ты пришел. Занимай место.
Брупбахер. Я без зонта.
Зайденфельд. Не привыкну я к этой погоде. Ей-богу, никогда.
Брупбахер. Всегда найдется место, где погода еще хуже, чем
здесь.
Зайденфельд. Но как тут все чистенько, как нигде в целом
свете. Когда переехала в Цюрих, искала отель подешевле. Но как определить, где подешевле, если кругом одинаково чисто? Сбивает с толку. И у всех эти зобы.
Апфельбаум. Зобы?
Зайденфельд. Такие огромные штуки на шеях. Кругом воспаленные щитовидки1.
Апфельбаум. Но они ничего общего не имеют со Швейцарией.
Зайденфельд. В Италии ничего подобного не видела.
Паула. В школах против воспаления раздают специальные
леденцы.
Зайденфельд. Леденцы? Что, эти зобы — врожденные?
Брупбахер. Нет, против этого помогают “Крёпфцельтли”.
Апфельбаум. “Крёпфцельтли”, что за черт, не понимаю,
что это.
Зайденфельд. Больная щитовидка — национальное наследие. Она указывает на настоящего швейцарца.
Брупбахер. Нет, но это все-таки не врожденное.
Зайденфельд. Вот это как. Смотрите на мою шею. У меня
есть зоб, я швейцарка. Вся их национальная гордость
висит у них на шеях, как огромный гадкий пузырь.
Апфельбаум смеется.

1. В Швейцарии очень распространено было воспаление щитовидки и в
школе давали специальные леденцы, содержащие йод.

Апфельбаум играет на фортепиано.
***

Апфельбаум. Госпожа Фридман. Я прочел воспоминания
Надежды Крупской, но имени вашего мужа нигде не
встретил. Вы говорите, его упоминают как соратника
Ленина?
Паула. Не нашли его имени. Уверены?
Апфельбаум. Знаете, где он упоминается?
Паула. Я сама книгу не читала. Мне сказали, что он где-то
там.
Апфельбаум. Кто сказал?

[185]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Брупбахер. Если вам интересно, зоб может вырасти у каждого, кому в рационе недостает йода. У Крупской, жены
Ленина, он тоже был.
Зайденфельд. Он у нее появился здесь, в изгнании.
Шац. Эта страна ее отравила. Как отравила и меня.
Брупбахер. Глупость. Крупская приехала в Швейцарию,
чтобы здесь прооперировать щитовидную железу у моего коллеги Кохера.
Паула. Сколько угодно можно острить по поводу Швейцарии.
Но, несмотря ни на что, все сюда стремились. Плеханов,
Мартов, Аксельрод, Ленин, конечно. Кто из русских революционеров хоть недолго не был в Швейцарии? Женева переполнена русскими, да и Цюрих. Вся литература,
которую Володя тайно ввозил в Россию, была напечатана
здесь! Молодец Аксельрод, позже он был не согласен с
Лениным, и история смела его, как и нас с вами сметет.
Зайденфельд. Давид, сегодня вы единственный, кто радуется. Я, кажется, знаю почему. Вы уезжаете в Америку.
Апфельбаум. Да, я еду в Америку. Придется подождать, но
дело решенное. Смотрите, вот и виза. А это билет на пароход. Дороговато, конечно, отдал последнее. Что значит поехать в Америку? Значит, буду учиться музыке, играть на фортепиано. Наконец, эти руки займутся тем,
для чего они созданы. Я больше не буду штопать вещи. Я
больше не буду ждать. Сейчас, когда все позади, я понимаю, как невыносимо все это было. А шум в этом пансионе. Невыносимо. Но это позади. Уезжаю в Америку.
Зайденфельд. Я искренне рада за вас, Давид, правда.
Очень рада.
Апфельбаум (бросается на шею Габриэллы). Знаете, как я
счастлив? Нет, вы этого не знаете. Опа-а-а-а-а.
Паула. Давид, мне будет не хватать вашей игры.

[186]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Паула. Запамятовала.
Апфельбаум. Его имя не упоминается в книге. История о
революционере Володе Фридмане нигде не записана.
Никто не знает, что он пережил, как часто попадал в
тюрьму. Господин Фридман, вы были в тюрьме? Каждый настоящий революционер должен побывать за решеткой. Это правило.
Брупбахер. В Швейцарии не нужно быть революционером,
чтобы угодить за решетку, достаточно принять участие
в несанкционированной демонстрации. Скажем, была
демонстрация коммунистов против фашистов. Ну, конечно, такое следует запретить. Меня загребли. В камере стояла параша. Вонь страшная. Разрешили выносить
дерьмо и чистить камеру. Когда, наконец, позволили покинуть сие избранное общество, мое безупречное усердие было щедро вознаграждено, пять франков чаевых.
Зайденфельд. Невероятно. Я думала, в Швейцарии демократия!
Брупбахер. Это все детские шалости. Что приходится пережить настоящим революционерам, могу сказать на примере моей жены. Помните, я говорил о Лидии Петровне, я был на ней женат первым браком, а вместе с ней и
на революции.
Паула. Для Володи было очевидно: жениться только после
того, как закончит с революцией.
Брупбахер. Брак с Лидией Петровной не что иное, как долгая переписка. С самого начала было решено: никакого
общего жилья, никаких детей, с обеих сторон полная
экономическая и эротическая свобода. Если бы у меня
по этой части оставалась свобода, нет, я полностью зациклен на русских женщинах. (Смотрит на Паулу.)
Паула (краснеет). Что ты так на меня смотришь? Я полячка,
не русская.
Брупбахер. Но больше русская, чем любая швейцарка.
Паула (смеется). Фриц, я умоляю тебя. Сейчас я швейцарка.
Но с тех пор как Гитлер у власти, я все больше ощущаю
себя еврейкой.
Хор. Иди сюда, малышка Паула, здесь полная корзина ягод,
иди, бери, пусть эти маленькие шарики лопаются у тебя
во рту, источая дивную сладость, почувствуй их на языке и на зубах. Пусть сок струится по твоим пальцам и стекает по подбородку.
Паула. Сок струится по моему подбородку, на одежде большие темные пятна. В лесу прохладно, пахнет прохладой, большие темные пятна.

Хор. Прочь. Прочь из леса, дитя. Прочь из этого леса. Прочь
из этого леса. Прочь из этого леса.
Зайденфельд кричит.

***

Апфельбаум. Госпожа Фридман.
Паула. Давид, чем я могу вам помочь?
Апфельбаум. Уговорите вашего мужа, пусть он хоть что-то
расскажет о своем революционном прошлом.
Володя. Что вы хотите узнать?
Апфельбаум. Вас мучил голод?
Володя. Да, конечно.

[187]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Паула. Габриэлла, что с тобой?
Зайденфельд. Ничего не случилось.
Паула. Могу я чем-то помочь?
Зайденфельд. Ничего не случилось. Пытаюсь заработать
немного денег. Работаю нелегально. Химичить сейчас
опасно. А то придется опять топить перевод в озере.
Чтобы быть точнее, в Цюрихском озере. Вчера вечером
пришлось утопить. Сорок страниц великолепного
итальянского романа, который теперь не увидит свет на
немецком языке.
Паула. В Цюрихском озере?
Зайденфельд. Кто-то сдал меня, и неровен час, здесь будет
полиция.
Паула. Кому это надо?
Зайденфельд. Такого народу полно по углам. Начну-ка я
опять вместо переводов писать запросы в отдел помощи
мигрантам, у меня уже все чулки в стрелках. Или потому, что у меня болит зуб.
Паула. Ты же знаешь, моя знакомая врач вылечит зуб бесплатно.
Зайденфельд. Да, я знаю. Прости, Паула. Я так, для смеха.
Паула. Нет, Габриэлла, это не смешно.
Зайденфельд. Годами я не знала, где проведу следующую
ночь, когда поем, постоянно ждала ареста, и меня взяли.
Сижу я в тюрьме и рассматриваю искусанные клопами
ноги. Это выглядит ужасно, чешется до крика. Но я не
кричала. Это не трогало меня, как и все другое. Я вела
жизнь революционерки. А сейчас я веду жизнь беженки.
Мне конец, денег нет на чулки. Ну это так, для смеха.
Паула. Мне так жаль, Габриэлла.
Зайденфельд. Брось, у тебя хватает жильцов, о которых
нужно позаботиться.

[188]
ИЛ 3/2023

Апфельбаум. Вы сидели в тюрьме?
Володя. Без этого никак.
Апфельбаум. И каково это?
Володя. Столько воды уже утекло.
Паула. Он мне об этом рассказывал раньше. Как-то его уговорили провезти через границу оружие. Кругом были
стукачи, именно из тех, кому особенно доверяешь, —
предатели. И его предали, он попал за решетку. Ночью
нужно было следить, чтобы тебя не обглодали крысы,
других забот не было. Нужно только подкупить правильного адвоката, в правильном месте. Ведь так все было,
Володя?
Апфельбаум. Вы боялись, что вас сожрут крысы?
Володя. Да, крысы, припоминаю. Они приползали ночью.
Пронзительный звонок в дверь.

Зайденфельд. Нет, опять, сколько можно.
Паула. Давид, это в комнату сорок четыре, он слышал звонок. Но для надежности поднимитесь наверх.
Зайденфельд. Нужно открыть.
Паула. Сейчас.
Вбегает Полицейский и несется на четвертый этаж.

Я же запирала.
Зайденфельд. Не бойтесь. Он точно все слышал и скрылся.
Паула. Он знает, где ход в соседний дом и как туда пробраться. Однако...
Зайденфельд. Не бойтесь, он справится.
Паула. Полвторого.
Шац. Эмигранты не могут позволить себе глубокий сон.
Зайденфельд. Как они могли так быстро вычислить, что
мы кого-то прячем? Уже во второй раз к нам сразу же
приходит полицейский.

Литературный гид Холокост

Полицейский возвращается.

Паула. К счастью, один.
Полицейский. Пансион Коми. Это прибежище для коммунистов?
Паула. Предыдущий владелец был итальянцем.
Полицейский. Или это сочувствующие? Понимаете их? Я
уверен, что там сверху кто-то был. Кровать еще не остыла, а след его простыл. Или он столь дерзок, что вернется, как только я уйду. От него можно всего ожидать.
Коммунистам нечего делать в Швейцарии. И тем, кто
им помогает, тоже.

***

Зайденфельд. Паула, как ты додумалась угощать этого урода чаем?
Паула. Быть гостеприимной совсем не лишнее, даже с полицейским.
Зайденфельд. Можешь хоть залить его чаем, он, не дрогнув, любого отправит в тюрьму.
Апфельбаум. Жильца из сорок четвертого он не застукал.

[189]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Зайденфельд. Как вам могло прийти в голову, что мы тут
укрываем коммунистов?
Полицейский. Повежливей! Приют для нищих и коммунистов. Это знает каждый. Да еще и сплошные евреи.
Зайденфельд. И им тоже, конечно, здесь нечего делать.
Полицейский. С евреями иначе. Их нужно выживать отсюда, так как это в интересах евреев, которые уже давно
здесь. Так можно предотвратить перенаселение страны
евреями. Чем меньше в стране евреев, тем больше к ним
уважения. Абсолютно логично. Не так ли?
Паула. Не выпьете чаю?
Полицейский. Не стоит специально для меня кипятить
воду.
Паула. Самовар еще горячий.
Полицейский. Самовар?
Паула. Вот, наш самовар.
Полицейский. И чем он так хорош?
Паула. Мы кипятим в нем воду для чая.
Полицейский. Такой гигантский бак для маленькой чашечки чая?
Паула. Сюда кладут угольки. Вода внутри кипятится. А в
этом маленьком чайничке сверху готовят заварку. Она
смешивается с водой.
Полицейский. И можно просто взять любой чай?
Паула. Это черный чай. Вот, смотрите. (Подает чашечку чая.)
Полицейский. Что, все самовары такие большие, или
есть особые, роскошные экземпляры? А кто его изобрел? Наверное, уж не коммунисты.
Паула. Самовар впервые появился в России.
Полицейский. Нужно признать, чай исключительно вкусный. Да, правда, коммунисты и евреи не одно и то же. Я
совсем не против евреев. Никто не скажет, что среди
моих лучших друзей полно евреев. У меня в друзьях нет
ни одного. И это хорошо. Я в этих вопросах настоящий
чиновник и швейцарец. Нейтралитет. Полный нейтралитет. Дамы и господа, хорошего вам вечера.

[190]
ИЛ 3/2023

Зайденфельд. Просто случайность, что тот сумел улизнуть.
Когда полиция является в дом, стоит там поселиться нелегалу, причем уже дважды, — это не случайность.
Апфельбаум. То есть?
Зайденфельд. Кто-то их оповестил. Может, соседи, но это
маловероятно. По жильцам, которые въезжают, не скажешь, нелегал он или нет. А вот внутри пансиона ничего не утаишь.
Паула. Габриэлла, ты считаешь, что мы тут среди своих...
Апфельбаум. У нас тут стукач, Габриэлла права. Кто-то доносит полиции.

Литературный гид Холокост

Все оборачиваются на Шаца.

Шац. Что вы на меня смотрите?
Апфельбаум. Вы вечно строчите письма. Письма в разные
инстанции.
Шац. Вы что-то имеете против?
Апфельбаум. И признаете это.
Шац. Что тебе взбрело в голову?
Апфельбаум. Кто поселил тебя здесь? Те самые “инстанции”, на имя которых ты пишешь письма. И какова была альтернатива пансиону Коми?
Паула. Какая там альтернатива. Его признали непригодным
для содержания в тюрьме.
Зайденфельд. Непригоден для содержания в тюрьме — это
понятие растяжимое, решение принимают спецслужбы.
Апфельбаум. Они и постановили — непригоден. А в качестве благодарности попросили об услуге — писать письма.
Он стучит, сомнений нет.
Паула. Господин Шац остается коммунистом и скорее сам
пойдет под арест, чем сдаст товарища.
Зайденфельд. Он боится тюрьмы. И у него есть основания. Он был в концлагере, кто знает, что он там пережил.
Апфельбаум. Предатель, пусть уматывает.
Паула. Что значит — предатель? Для настоящих коммунистов мы все предатели, потому что не следуем указаниям
Москвы.
Апфельбаум. Он должен уйти.
Шац. Да, пожалуй, так будет лучше. Гоните меня.
Володя. Никто никого не гонит. Куда вам деваться, господин Шац? Вы останетесь здесь, как и все остальные.
Шац. Госпожа Зайденфельд права, кто знает, что я пережил
в концлагере. Я уж и сам не знаю. Помню, на земле валялся, потом этот сапог. Потом сапог летит назад, от ме-

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

ня, потом на меня. Левый глаз. Последнее, что я видел,
был взрыв, как будто вспыхнули звезды. И больше ничего. Швейцарские врачи говорят, что из-за кровотечения поврежден не только глаз, но и мозг. Отсюда тошно[191]
та, неверный шаг, провалы в памяти. Вы правы. Я ИЛ 3/2023
непригоден не потому, что не могу прямо идти и все забываю. Не потому. Им что-то нужно. Услуга за услугу. Вы
правы, все сходится, я, должно быть, просто забываю. Я
стукач, стукач с провалами памяти.
Зайденфельд. Простите, господин Шац, я не сдержалась.
Ведь это мог быть кто-то из жильцов. Мотив прост.
Деньги.
Апфельбаум. Это Шац. Точно он, все сходится. Это так,
Габриэлла.
Зайденфельд. Нет, не так, Давид.
Паула. Полиции известно, что в Коми прячутся нелегалы.
Что это значит, не знаю.
Зайденфельд. У нас шпион. Вот и все.
Апфельбаум. И мы день за днем садимся с ним за один стол.
День за днем. Тошнит от этого.
Зайденфельд. Давид, пожалуйста.
Паула. Не знаю, чем мы рискуем, стараясь для людей, для
пансиона.
Зайденфельд. Если ты эмигрант и помогаешь тем, у кого
нет вида на жительство, сам его лишишься. Есть специальная статья.
Паула. Мы можем засвидетельствовать, что все вы об этом
ничего не знали. У меня и у Володи паспорт. Он нас защитит. А вот пансион... Сколько можно получить уведомлений? А все эти санитарные предписания мы
должны выполнять. Состояние пансиона оставляет желать лучшего, особый дух, дух ашкенази, он у нас повсюду.
Зайденфельд. Препятствия для того, чтобы потесниться,
налицо.
Паула. Можем ли мы рисковать? Ради одного человека?
Зайденфельд. Кто знает, есть ли здесь действительно стукач.
Паула. Володя. Володя, от этого вoпроса не уйти. Володя, ты
понимаешь, что на кону? На кону наш пансион, если мы
и дальше будем прятать здесь людей.
Володя. Но это пока только предположение.
Паула. Володя, ты не понимаешь.
Володя. Этим людям нужна наша помощь. Давай поможем
им. Поможем. Не понимаю, что тут не так.

[192]
ИЛ 3/2023

Паула. Володя, мы держим заведение. Мы не можем просто...
Володя. Нет, можем.
Паула. Володя, не так все просто.
Володя. Нет, напротив.
Паула. Да, тебе всегда просто. Пока все неприкаянные к нам
не въехали, места еще полно. Володя с его большим
сердцем, где всем найдется место. Володя не идет на
компромиссы, о которые разбиваются человеческие
идеалы. Володя, мне жаль. Пожалуйста, прости.
Володя садится, схватившись за сердце, тяжело дышит.
***

Литературный гид Холокост

Bходит Брупбахер, осматривает Володю.

Брупбахер. Дышите, глубоко дышите, еще раз. Спасибо, Володя, спасибо.
Паула (отходит с Брупбахером в сторону). Я знаю, его нужно
щадить. А я на него бросаюсь. Кричу, да так, как раньше
никогда не кричала.
Брупбахер. Господи милостивый, что здесь такое? Давид,
вы выглядите так, словно мир пошел прахом.
Зайденфельд. Фриц, оставь его Христа ради в покое.
Брупбахер. Не вини себя.
Паула. А я виню. И по делу.
Брупбахер. Паула, то, что ты делаешь, грандиозно.
Паула. Я должна держаться. Ему нельзя беспокоиться. Ни по
поводу пансиона, ни по поводу чего-либо еще. Москва,
Испания, Германия. Буду оберегать его от мировой истории, даже если его сердце бьется ей в такт. И, конечно, ему нельзя знать, что творится на швейцарской границе.
Брупбахер. Знаю, это ужасно.
Паула. Нас обобрали в Германии и Австрии, выдворили и
облили грязью. Кто знает, чего еще ждать. Но Швейцария. Я не могу понять. Я всегда восхищалась Швейцарией. Помню, только приехала, вышла из трамвая. Улица
Винкельрида1, названная именем защитника швейцарцев от Габсбургов, прочла табличку: “Винкельридштрассе”... Я была потрясена.

1. Арнольд фон Винкельрид (?—1386) — легендарный швейцарский народный герой.

Брупбахер. Забудьте вы про этого Винкельрида.
Паула. Скажи еще, забудь Песталоцци, Жана Анри Дюнана1,
еще в Бродах Швейцария была для меня идеалом, раем,
куда все должны стремиться.
Брупбахер. Паула, тебе пора отдохнуть.
Паула. Солдаты в швейцарской форме бьют прикладами беженцев, чтобы удержать на границе. Дама из двадцать
третьего приехала на прошлой неделе, своими глазами
видела. Прикладами по безоружным, которые просто
пытались спасти свои жизни. Были и те, кто в отчаянии
резал вены на глазах у пограничников.
Брупбахер. Паула, пожалуйста, успокойтесь.
Паула. Как можно успокоиться, если это правда?

[193]
ИЛ 3/2023

Зайденфельд. Давид, умоляю, не смотри так. В Америку каждый день плывут пароходы.
Апфельбаум. Мой пароход отплыл.
Зайденфельд. И поэтому поедешь на следующем.
Апфельбаум. Знаешь, сколько времени я кроил эти проклятые спецовки, пока не накопил деньги?
Зайденфельд. Давид, пароходное общество обязано тебе
возместить убытки.
Апфельбаум. Они говорят, я виноват.
Зайденфельд. Пойдем туда вместе. Устроим им разнос.
Апфельбаум. Любезно с твоей стороны, но...
Зайденфельд. Они виноваты, ты это сказал? Мы будем защищаться.
Апфельбаум. Кто поверит нищему эмигранту?
Зайденфельд. Может, Фриц знает, что делать. Спросим
его.
Апфельбаум. Гариэлла, я никогда не попаду в Америку, я
это знаю.
Зайденфельд (берет Апфельбаума за руки). Эти руки коснутся клавиш. И это будет в Америке. В огромных концертных залах, перед широкой публикой. Не теряй веры.
Обещай!
Брупбахер. Что случилось?
Зайденфельд. Давид с чемоданами, но без парохода. Его
место было продано дважды.
Брупбахер. Tак жалко, Давид. Плохие новости.

1. Жан Анри Дюнан (1828—1910) — швейцарский предприниматель и общественный деятель.

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

***

[194]
ИЛ 3/2023

Апфельбаум. Что еще нового?
Шац (с газетой). Из Москвы ничего. Продолжаются расстрелы. На очереди Красная армия. Маршал Василий Константинович Блюхер. Расстрелян. Маршал Михаил Николаевич Тухачевский, по прозвищу Красный Наполеон,
расстрелян.
Володя. Тухачевский.
Шац. Расстрелян.
Володя. Тухачевского не расстреляли.
Шац. Всех генералов Красной армии расстреляли. Тухачевский — генерал Красной армии. Он будет точно расстрелян. Это называется логика.
Володя. Это невозможно. Я лично его знаю.
Шац. Все словят пулю, один за другим, кроме Сталина, он
пустит себе пулю под занавес.
Паула. Хватит.
Володя. Он не предатель. Никогда.
Шац. Революция пожирает своих детей.
Паула. Шац, попридержите язык. Пожалуйста, помогите.
Володю переносят на кровать.

Литературный гид Холокост

Давид, сыграйте какую-нибудь вещицу, которая нравится Володе. Вы знаете, что я имею в виду.
Апфельбаум. Унштерблихе опфер, ир занкет дахин1.
Паула. Это его успокоит. Что еще мы можем сделать? Фриц,
что можно сделать для моего мужа?
Брупбахер. Паула, я беспокоюсь о тебе. Посматривай в зеркало. Найди часик, чтобы выбраться на улицу, на свежий воздух.
Паула. Фриц, я тебя спросила, что я могу сделать для моего
мужа?

1. Unsterbliche Opfer ihr sanket dahin / wir stehen und weinen voll Schmerz
Herz und Sinn / Ihr kbmpftet und starbet ftr kommendes Recht / wir aber wir
trauern der Zukunft Geschlecht / Einst aber wenn Freiheit den Menschen erstand / und all euer Sehnen Erftllung fand / Dann werden wir ktnden wie ihr
einst gelebt / zum Hnchsten der Menschheit empor nur gestrebt. — Бессмертные жертвы, вы сгинули, / мы стоим и плачем, полные боли, сочувствия и осознания. / Вы сражались и умирали за грядущую справедливость, /
а мы, мы скорбим, грядущее поколение. / Но однажды, когда восстанет свобода для человечества / и исполнятся все ваши стремления: / тогда мы
вспомним, как вы когда-то жили, / стремясь лишь к высшему для человечества! (Траурный гимн по жертвам русской революции 1905 г. В международном рабочем движении после 1919 г. песня стала пролетарской панихидой по павшим или убитым товарищам.)

***

Апфельбаум. Началась война, границы закрыты. Никакой
Америки. Все, конец. Меня заберут в лагерь.
Шац (читает в газете об убийстве еврейского торговца скотом
Артура Блоха в Пайерне 1). Убийцы заманили торговца скотом в хлев и забили до смерти. Его подвесили на крюк, отрезали руки, ноги и голову тесаком, а туловище рассекли
по длине. Части тела уложили в бочку и утопили в озере.
Апфельбаум. Где это случилось?
Шац. В Пайерне.
Апфельбаум. Где это — Пайерн? За что его убили?
Шац. Торговец скотом был евреем.
Хор. Клубника, голубика, малина. Иди, сорви, пусть эти маленькие шарики лопаются у тебя во рту, источая дивную
сладость, почувствуй их на языке и на зубах. Пусть сок
струится по твоим пальцам и стекает по подбородку.
Паула. Красный сок струится изо рта. Кругом на платье темные пятна. Дядя Самуэль, тетя Руфь. Господин Зелигман, почему вы не у себя в пекарне?
Хор. Прочь. Прочь из этого леса. Дитя мое.
Паула. Я не могу.
Хор. Прочь из леса.
Паула. Я не могу.
Хор. Прочь. Прочь из этого леса.

[195]
ИЛ 3/2023

Шац. Завтра немцы будут в Цюрихе.
Зайденфельд. Точно ничего не известно.
Шац. Вермахт перешел границу у Шаффгаузена.
Зайденфельд. Точно ничего не известно.
Шац. Народ с Цюрихского хребта оставляет виллы и едет в
сторону гор. И почему же они это делают? Потому что у
них есть точные сведения.
Апфельбаум. Что будет с нами, если немцы завтра будут в
Цюрихе?
Шац. Ну и что? Выбор остается. Либо дать им себя убить, либо сделать это самим.
Апфельбаум. Нужно как-то себя обезопасить.
Шац. Думаете, ваша игра на фортепиано очарует их? Идиот.
Зайденфельд. Сейчас обсуждать, как себя прикончить, глупо.
Шац. Это война. Убей, или будешь убит.

1. Пайерн — муниципалитет в швейцарском кантоне Во.

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

14 мая 1940 года.
Громкий крик, в ресторане.

[196]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Паула. Господин Шац, да перестаньте, наконец. Оттого что паникуют швейцарцы, мы сами не должны впадать в панику.
Шац. Вены. Говорят, надо резать вдоль, чтобы наверняка.
Если поперек, тогда кровищи полно, конечно. Если резать поперек, вена убегает из-под ножа — попадешь им в
лапы без сознания. Лучше наверх по лестнице, на последний этаж, и дальше, на чердак, где сушат белье, а
там — к окошку и бросаешься с крыши.
Зайденфельд. Звучит разумно, поздравляю.
Паула. Господин Шац, дайте нам поесть спокойно, а то...
Шац. Но сверху нет кустов, цветочных грядок, которые мешают бежать, граблей для сухих веток, о которые спотыкаешься. И если я доберусь до окна, может хватить сил в
руках, чтобы повиснуть.
Зайденфельд. Предложение. Я оставлю комнату открытой.
Вы сможете пользоваться моим балконом. Перила невысокие, и вы справитесь. Главное преодолеть отвращение перед голубиным пометом, которого там полно.
Паула. Прошу вас, прекратите.
Апфельбаум. Яд никуда не годится. У нас был сосед, он отравился. Его фирма разорилась, закрылся у себя в комнате и принял крысиный яд. Но не умер, а только корчился от боли. Вызвали полицию, взломали дверь,
отправили в больницу. Сделали промывание желудка.
Но яд был уже по всему телу. Он продолжал кричать, пока наконец концы не отдал.
Паула. Все точно. Швейцарцы прыгают в свои машины и бегут в горы. Но из-за этого мы не должны сейчас...
Апфельбаум. Повеситься.
Зайденфельд. Давид, бросьте.
Апфельбаум. Зато быстрая смерть. Петля немедленно сломает шейный позвонок.
Зайденфельд. Давид, ну пожалуйста.
Апфельбаум. Пистолет, дуло в рот, прохладный большой
леденец, и взрыв. Разлетается на кусочки по обоям все,
чем ты был раньше.
Зайденфельд. Зачем самим умирать? Зачем облегчать им
работу? И вообще. Они не придут. Это слухи, нервишки
пошаливают у всей страны.
Шац. Почему они должны пожалеть одну-единственную страну в Европе? Нет, они придут. Не сегодня, так завтра.
***

Апфельбаум. Приказ вернуться в трудовой лагерь, у меня
осталось десять дней. Но я не пойду туда. Без письма

господина Андрее я никуда не пойду. Директору городской консерватории есть чем заняться. Но я знаю от
людей, которым он помог. Людям как я, которые мечтают учиться музыке, его письмо помогло. Они не строи[197]
ли дороги и не работали в каменоломне. Им поручили ИЛ 3/2023
вещи полегче, чтобы не повредить руки. Мои руки нужны мне для игры на фортепиано. Господин Андрее —
майор швейцарской армии. Это впечатлит коменданта
лагеря. Обязательно. Мне это необходимо. Сделаю все,
чтобы его заполучить. Не пойду в лагерь без письма. Не
пойду.
Зайденфельд (берет Апфельбаума за руки). Давид, пойдемте
отпразднуем вместе.
***

Пронзительный звонок в дверь.
Дверь ломают. Посередине ночи врывается полиция.

Крики в прихожей. Ты направо, ты налево. Вверх по лестнице. Сейчас мы его возьмем.
Полицейский. Я знал, что вы здесь кой-кого прячете. Я
это определенно знал. Даже когда вы отрицали, отрицали, отрицали. Шпана проклятая, коммунисты, евреи
врут, все как один. Но швейцарский паспорт, который
вы себе выцыганили, вам скоро не поможет. Грядет новая эра, и первым делом выдворят таких, как вы.
Зайденфельд. А вторым делом прикончат.
Полицейский. Разговорчики!
Паула. Разворотили дверь. Кто платить будет?
Полицейский. Ну это уже ни в какие рамки не лезет. С вас
спросить надо. Радуйтесь еще...
Зайденфельд. ...что вы нас не прибили.
Паула. Габриэлла, пожалуйста, прекрати.
Вoлодя (бросается к человеку, схваченному полицейским). Они
повезут тебя к границе. По направлению Боденского
озера или Базеля. За границей лес. Спрячься там. Не
двигайся, ни звука. Минимум два часа. Потом пробирайся обратно. Звони сюда. Восемь, семь, шесть. Это номер
пансиона Коми. Восемь, семь, шесть.
Полицейский. Что за разговорчики! За мной, сейчас же.
Увы, для чая нет времени. Жалко. Дамы, господа, приятного вечера.
Володя (хватается за сердце). Паула, пожалуйста.

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Спускаются, сзади мужчина в сопровождении Полицейского.

Паула помогает Володе присесть.

[198]
ИЛ 3/2023

Зайденфельд. Что будем делать?
Паула. Попробуем поспать.
Зайденфельд. Попробуем поспать. Может, повезет, и мы
забудемся в безмятежном сне. Потом настанет утро, добрый день, мадам, добрый день, майнхер, я за вами, завтрак накрыт. Подайте, пожалуйста, масло, мы страшно
учтивы, вы уже прочли газету, мы ведем себя по-человечески. Но не помогает. В Германии, в Польше, Франции, во всей Европе никто больше не верит, что мы люди. И здесь в Швейцарии от нас хотят отделаться. Мы
лишние. Мы считаем себя за людей. Внушаем себе. Мы
люди. Но это звучит все бессмысленней.
Паула. Габриэлла, чем могу помочь?
Зайденфельд. Нам не поможешь.

Литературный гид Холокост

***

Зайденфельд. Есть новости от Давида?
Паула. Нет, и от господина Шиффера я ничего не слышала.
Зайденфельд. Шиффер?
Паула. Его выслали на прошлой неделе. Помнишь, мужчина
жил в двадцать второй? Теперь в его комнате господин
Бардах. Его не интернируют, он должен ухаживать за
своей женой.
Зайденфельд. Госпожа Бардах, я ее встретила, она рассказала о своей попытке самоубийства. Говорит, мы резали
поперек, это ошибка — надо вдоль.
Паула. Все произошло во Франции, в лагере Гюрс. Комитет
помощи трудящимся нашел им прибежище. Господин
Бардах состоял в комитете и был активным членом партии. Это их спасло. Ничего, что оба евреи.
Зайденфельд. Где там Давид?
Апфельбаум (в сторону). У меня все хорошо. Да. У меня все
хорошо. Не забрали в лагерь, не отправили на фронт. У
меня все хорошо. Конечно, можно спросить, зачем нас
держат взаперти? Зачем нас охраняют солдаты с винтовками? Среди нас нет преступников. Мы только спасли свои жизни, ничего более. У меня все хорошо. Еда
ужасная. Картошка с капустой. Каждый день. Пучит, понос, жиров не хватает, поэтому вечно чувствуешь голод.
Но это не страшный голод, чувствуешь себя паршиво,
это да, но это не голод, который убивает. У меня все хорошо. Меня преследует антисемит. Так бывает. Он не
тычет мне пистолетом в затылок. У меня все хорошо.

Весна 1943.
Уничтожение евреев в Бродах.

Паула. Гетто в Бродах распустили. Жители, которые еще остались живы, попрятались в окрестных лесах. Вот рассказ приятеля, которому удалось сбежать. Нет повода
для сомнений. Как это возможно? Сотни, тысячи. В лес.
Сразу за нашим домом. Лес. Земляника голубика малина
в моем лукошке во рту сок ягод на платье большие темные пятна.
Хор. Паула, она несется по лесу, взлетают на бегу ее косы, а
на руке подпрыгивает лукошко. Ягоды, срывай, сладкие
маленькие шарики. Они растут повсюду в лесу. В лесу
прохладно, пахнет восхитительно, птицы щебечут. Иди
сюда, малышка Паула, корзина полна ягод, иди, бери,

[199]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Обзывать обзывает. Еврейский сброд, отлынивает от
работы. К еврею нужен особый подход, они хотят привилегий. Со мной не пройдет, говорит. Не здесь. И порвал мое письмо. Письмо музыканта и майора швейцарской армии. Просто взял и порвал. У меня все хорошо.
Ко мне нет особого подхода, я получаю все, что в лагере
получают и другие. Кирка, лопата. Я ударил киркой о камень. Я им хотел показать. Тем, кто думает, как он. Я
умею работать. Я не отлыниваю. Три недели подряд
дробил камни. Как безумный. У меня все хорошо. Руки —
нет. Играть с такими руками больше не выйдет.
Шац. Было время, когда можно было что-то сделать. Перемены когда-то были возможны. Теперь это позади. Лучший мир, справедливость. Утопия. Только одна утопия
осуществилась — массовый погром. (Протягивает Зайденфельд газету.)
Зайденфельд (читает в газете отчет о строительстве от
19 марта 1943). Это жуткое сообщение об одном немце,
который в лагере смерти... когда прибыл состав с евреями... да, на запасных путях... трупы... эта могила была вырыта евреями, которые потом все... (Газета падает из
рук.) Простите.
Шац. Оставьте, пусть лежит. Мы же знаем больше, чем способны осознать.
Апфельбаум (в сторону). Нет, руки не пострадали. Просто
нельзя играть, вот и все. Нелепо. Мир рушится, а я жалею свои руки. Это была блажь. Что руки нужны мне для
фортепиано. Я посвящу жизнь музыке. Это блажь. Нужно выбить ее из головы. Выбить из головы. Не выйдет.
Проклятье, еще раз, это не выйдет. (Бьет себя по голове.)

[200]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

пусть эти маленькие шарики лопаются у тебя во рту, источая дивную сладость, почувствуй их на языке и на зубах. Пусть сок струится по твоим пальцам и стекает по
подбородку.
Паула. Но там люди. Сегодня здесь иначе. Кругом лежат эти
люди. Лес полон ими.
Хор. Паула. Подними ногу, как можно выше, шагай. Это игра: пока не коснешься кого-то ногой, все в порядке. Она
думает, но не верит себе.
Паула. Сок струится по моему подбородку, на одежде большие темные пятна. В лесу прохладно, пахнет прохладой, большие, темные пятна. Что с вами? Дорогой дядя
Самуэль, дорогая тетя Рут, что это кругом? Господин Зелигман, почему вы не в пекарне? Кто будет выпекать
хлеб, если не вы? Господин Абрамович, вставайте, в
обувной лавке ждут покупатели. Почему вы все лежите?
Хор. Мертвые молчат.
Паула. Почему вас так много? Еще никогда в жизни в лесу не
было столько народу. И я часто бывала тут, уж поверьте,
и ничего не боялась. Скажите, какими ягодами вы объелись? Сок струится из ваших ртов, сок из носа и ушей, и
одежда в чем-то красном. Кругом красное, красное,
красное. Что вы так глупо пялитесь? Зачем гримасничать? Вы хотите меня испугать, да? Так? А я не боюсь.
Хор. Мертвые должны отвечать ребенку, ну, говорите. Ты
права, кругом ужас, сотни, тысячи, а в животах у нас шарики, совсем не сладкие.
Паула. Не сладкие?
Хор. Ничего в них сладкого.
Паула. И все же пахнет чем-то сладким.
Хор. Да, и будет хуже. Иди домой, дитя. Прости, что мы лежим на твоих ягодах. Иди домой, дитя. Нам жаль, что
мы помяли твои ягоды, дитя, и напитали их нашей смертью. Дитя. Прочь из этого леса. Прочь из этого леса.
Прочь из этого леса.
Паула. Но я не могу. Я не могу. Я не могу больше двигаться.
(Кричит.)
Володя испуган.

Вoлодя, мой Володя. Все хорошо. Все хорошо. (Наливает Володе супа.) Первое, что я увидела, это как ты смеешься, запрыгивая на каждую лошадь, которая паслась
на лугу. Конечно, без седла, русскому не нужно седло.
Твой смех, Володя, наши деньки в Карпатах. Летняя све-

[201]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

жесть. Францишек, начальник железнодорожной станции в Бродах. Он пригласил меня с собой и, конечно, не
упомянул, кого я там встречу. А там был ты. Ты, о ком
мне столько рассказал Францишек. И наконец у меня перед глазами. Мой храбрый революционер, в которого я
уже тайно была влюблена. Володя, мой Володя.
Володя. Броды, да. Я помню. Кладбище в Бродах. Читаю имена на надгробных камнях, и мне так жаль. Они лежат и
гниют, уже стали землей. Новый мир, мир без эксплуатации, голода, они его не увидели. Их просто нет. Одна земля, их не вернуть. Я тоже виноват. Я один из счастливцев,
я его увижу, этот новый мир, но жить в нем не буду. Но
почему я — да, а они — нет? Все казалось таким понятным,
человек оставит это в прошлом. Я завидую тем мертвецам на кладбище в Бродах. А теперь. А теперь.
Паула. Володя, все хорошо. Все хорошо.
Володя. А теперь мы, мы, живые, завидуем мертвым, которые не переживут то, что переживем мы.
Брупбахер. Паула права, тебе обязательно нужен покой.
Володя. Мне нужен покой. Я знаю, знаю. Скоро я найду свой
покой.
Брупбахер. Успокоишься, и все пройдет.
Володя. Фриц, я же не дурак.
Брупбахер. ...
Володя. Я согласен, на большее меня не хватало. Я таскал
книги и записи через границу. Таскал, а не писал. Замерзал, голодал. Сидел, по ночам нападали крысы. Марксизм, осмысленная история, ничего я не понял. Меня
учили глаза. Крестьяне, их лачуги, я видел, как жалко
они жили. Я это видел.
Паула. Володя, успокойся.
Володя. Двенадцать лет.
Брупбахер. Успокойся, мой Володя.
Володя. Зачем все это? Пансион. Просто парочка ребят не
должны были мерзнуть. Хотели кушать, но, но...
Зайденфельд. Ничем этот мир не изменишь. И скорби
нельзя прекратить.
Брупбахер. Что это?
Зайденфельд. Да из стишка одного, раньше наизусть помнила.
Брупбахер. Ты стихи пишешь?
Зайденфельд. ...
Паула. Чем ему помочь?
Брупбахер. Паула, ничем. Не могу. Ни как врач, ни из-за утраты веры в революцию. (Качает головой.) Было время,

[202]
ИЛ 3/2023

все мы в это верили, и вера была нерушимой. Я видел их
своими глазами, людей, которые больше не дышат, раздутые от голода животы, они не поколебали моей веры.
Я знаю, что миллионы погибших из страны, где победила революция, и продолжаю верить. Шел 1922 год. Поездка в Советский Союз. Назад в Швейцарию, лучше бы
я прекратил свое существование тогда, таким бессмысленным мне все показалось. Но вера в революцию, нет,
она оставалась непоколебимой. Тогда. Как жаль.
***

Литературный гид Холокост

Товарищ Володя Р. Фридман, воспоминания
Паулетты Брупбахер
2 декабря, в прошлый понедельник, товарищ Володя Р. Фридман был похоронен. Родился в 1881 году, в девятнадцать лет
примкнул к тогда еще молодому революционному движению в
России. Ему доверяли с самого начала, казалось бы, скромные,
но чрезвычайно важные дела, сопряженные с большой опасностью: перевозка секретной литературы из-за границы, где она
печаталась, в Россию. Эту миссию, требовавшую особой выдержки и сноровки, он выполнял под неустанным надзором охранки двенадцать лет, невероятно долго для такой работы. Переменчивую судьбу русской революции он переживал с
глубоким и искренним участием; первое социалистическое государство стало его утешением и радостью, несмотря на некоторые отклонения государства от первоначального курса. Но
когда начались процессы над его ближайшими друзьями, в
чьей верности революции он ни минуты не сомневался, которые жизнью за нее рисковали, его охватили тяжелые раздумья.
Однажды жена нашла его беззвучно рыдающим над развалившимся идеалом, которому он с радостью отдал молодые годы.
Это составляло зерно личности Володи Фридмана; суть в
справедливости и ценности человека как такового; он жил, сочувствуя любой страдающей душе. Его безграничная доброта,
его способность сострадать любому страданию, его сердечная
готовность помогать — вот что его отличало.
Сегодня, когда традиционные человеческие ценности попираются и уничтожаются, когда гуманизм в шкале ценностей
цинично и грубо сводится к нулю, — сегодня мы воспринимаем
потерю такого человека, как Володя Фридман, вдвойне болезненней, его нельзя никем заменить.

***

[203]
ИЛ 3/2023

Герхард Майстер. Большое сердце Володи Фридмана

Паула. По профессии я учительница. Мне сложно держать
пансион. А после смерти мужа стало просто невыносимо. Скоро и покупатель на гостиницу нашелся. Пансион
Коми закрылся. Кончилась война, и я осталась в Швейцарии. Начали приезжать старые знакомые и друзья.
Так я узнала, кто из дорогих мне людей остался в живых, а кто умер. Один из посетителей рассказал, что уже
после войны в Польше снова уничтожили сотни евреев,
потому что они были евреи. Мы — в Швейцарии.
Учитель обзывает мою внучку. Сволочь жидовская, говорит. Маленькой девочке. Сволочь жидовская. Можно
сказать, это почти безобидно. Иногда сложно поверить,
что такое происходит. Моя подруга, спасшаяся из концлагеря, попала в госпиталь, медсестра увидела татуировку ее лагерного номера на руке и — не знаю, как лучше
выразить, — наивно заметила, наивно, как только может
швейцарец. Практично, сказала она, телефонный номер на руке. Я живу в Швейцарии, у меня швейцарское
гражданство. Раз в неделю почтальон приносит мне пенсию. Так проходят годы. С недавних пор в моей комнате
телевизор. Я смотрю новости и наблюдаю то, что наблюдала всю жизнь. Войны, голод, насилие, несправедливость. А еще ракета полетела на луну. Люди скачут по луне. Огромный шаг для человечества. Да на кой она
нужна... луна-то!

Эдуардо Халфон
[204]
ИЛ 3/2023

Рассказы
Перевод с английского и испанского Анны Лысиковой,
Анастасии Гладощук, Ольги Кулагиной

Последний тигр

Литературный гид Холокост

М

ОЙ дедушка убил последнего тигра.
Во всяком случае, мне послышалось, что Куллу сказал именно это. Мы прогуливались по берлинскому
району Груневальд, он застроен старыми и новыми домами и
граничит с лесом, где водятся лисицы, еноты, дикие кабаны,
а еще там есть несколько озер, на которых берлинцы, следуя
традиции конца девятнадцатого века — Freiknrperkultur1, купаются и загорают нагишом.
Джаламбаба, продолжил Куллу. Так звали дедушку. Он
умер еще до моего рождения.
Перед пивной сверкал желтый, как яйцо, криво припаркованный “феррари”.
Когда я был маленьким, продолжил Куллу, бабушка любила рассказывать, как однажды ночью в конце 1964 года Джаламбаба спрятался в стойле на окраине Мукпат, нашей деревни, расположенной всего в нескольких километрах от

© Eduardo Halfon, 2021
© Анна Лысикова. Перевод, 2023
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2023
© Ольга Кулагина. Перевод, 2023
1. Культура свободного тела (нем.). (Здесь и далее — прим. перев.)

буддистских пещер Аджанты. Через просвет в стене Джаламбаба видел на траве очертания своей мертвой коровы. С одноствольной винтовкой в руках он ждал, когда хищник, днем
убивший корову, вернется за добычей.
Мы остановились перед железнодорожной станцией “Груневальд”. У входа было небольшое кафе, снаружи стояло четыре столика. Я предложил присесть и выпить кофе, прежде
чем мы поднимемся на платформу.
С удовольствием, Эдуардо, сказал он со свойственной ему
мягкостью и учтивостью, как будто никогда не торопился договорить начатое.
Я зашел внутрь и направился к высокой дородной немке
за прилавком. Немецкий у меня так себе, поэтому я поднял
вверх два пальца и заказал по-английски два кофе. Пока она
их готовила, я разглядывал длинную полку с антикварными
куклами за ее спиной: их было тридцать или сорок, они сидели рядком — старые, грязные — и вид имели плачевный. У
многих не было ног или рук. Другие держались только за счет
ниток и скотча. А одна так и вовсе оказалась обезглавлена —
потрепанная голова лежала рядом.

[205]
ИЛ 3/2023

Его имя — Кулбхушансингх Суряванши, но все звали его просто Куллу. Мы оба получили писательскую стипендию от
Wissenschaftskolleg1 и тот год провели среди лесов и озер Груневальда. Мы жили в одном здании, на вилле Вальтера (его
первый владелец, архитектор Вильям Вальтер, в 1917 году разорился на постройке столь изысканного дворца и повесился
в его башне). Куллу с семьей приглашали нас на традиционный индийский завтрак из похи, сабуданы и чапати; а мы приглашали их к себе на традиционный гватемальский завтрак
из черной фасоли, уэвос ранчерос и тортильи. Его дочь и мой
сын вместе ходили на уроки немецкого и играли в роскошном саду, прилегавшем к дому.
Куллу — известный ученый, всю свою академическую жизнь —
пятнадцать лет — посвятивший защите и сохранению гималайских ирбисов. Слушая его рассказы о полевых работах в самых суровых регионах Индии, Монголии, Непала и Кыргызстана, о
долгих месяцах изоляции и многочисленных опасностях (несколько коллег Куллу погибли в горах от гипотермии), я вспомнил рассказ Хорхе Луиса Борхеса об ацтекском жреце: запертый
в каменной темнице испанскими завоевателями, он дни напро-

1. Институт прогрессивных исследований (нем.).

Эдуардо Халфон.Последний тигр

***

[206]
ИЛ 3/2023

лет рассматривал узор на шкуре ягуара, которого держали в
соседней камере. Однажды ночью, пробудившись от кошмарного сна, жрец решил, что в узоре на шкуре животного зашифровано божественное послание — магическое заклинание из четырнадцати слов. Стоит только произнести их, пишет Борхес, как
стены исчезнут и ягуар набросится на тюремщиков. Однако ацтекский жрец решает этого не делать.
***

После полуночи облака рассеялись, и при свете луны дедушка
разглядел силуэт огромного тигра, пожиравшего корову.
Куллу замолчал, и я, воспользовавшись паузой, допил уже
холодный кофе.
Осторожно, неспеша, продолжил Куллу, чтобы не спугнуть
тигра, дедушка поднял ружье. Когда он нажал на спусковой крючок, звук выстрела разнесся по всей округе. Люди сразу же стали собираться в храме Ханумана в центре деревни. Они хотели
знать, убит ли тигр. Но приблизиться к стойлу, где Джаламбаба
коротал ночь, поджидая хищника, никто не решился.
За соседним столиком сидели две молоденькие девушки,
бритые, все в татуировках, они ласкали друг друга, затягиваясь одной на двоих сигаретой, которую прятали под столом.
Ребенком, сказал Куллу, я всегда просил бабушку рассказать
мне перед сном эту историю. Джаламбаба был моим героем.
Для меня он был самым сильным и храбрым человеком в мире.
Он хотел было отпить кофе, но в чашке уже было пусто.
После той ночи никто больше не видел тигров в лесах рядом
с деревней, сказал Куллу. И только много лет спустя я понял, что
дедушка убил последнего тигра Аджанты. Тогда я перестал просить бабушку рассказать мне историю о Джаламбабе. И перестал
рассказывать ее друзьям в школе.
Куллу встал и, не спрашивая, хочу я или нет, сказал, что
мы должны подняться на платформу.
***

Литературный гид Холокост

1

“Gleis 17” — было выведено крупными черными буквами на
белой прямоугольной вывеске железнодорожной станции
“Груневальд”.
Нам сюда, сказал Куллу, указав на лестницу справа.
Я много раз бывал на этой станции, когда садился на поезд до
центра или шел по длинному подземному переходу до груневальдского леса, но никогда не обращал внимания на эту вывес-

1. “Перрон 17” (нем.).

Перевод с английского Анны Лысиковой

[207]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.Последний тигр

ку и не задумывался, что же означает “Gleis 17”. Зато Куллу знал,
а еще он знал, как туда попасть. Вот уже несколько недель, как он
уговаривал меня пойти вместе с ним, но зачем — не объяснял.
Мы поднялись по лестнице и вышли на длинную открытую
платформу. Людей не было. По другую сторону рельсов тянулся еще один перрон, такой же длинный и узкий. На нем в темноте стоял мужчина, разговаривавший со своим маленьким сыном на языке жестов.
Куллу молчал. Я решил, что он хочет, чтобы я сам неспеша
изучил это место. Поначалу мне на глаза не попалось ничего
примечательного. Но потом я заметил, что пол у меня под ногами сложен из огромных чугунных плит, размером три на полтора метра, и в каждой — ряд отверстий. По краю плиты, на которой я стоял, была выбита какая-то ржавая надпись. Я опустился
на колени и прочел: “14.10.1943/78 Евреи/Аушвиц”. Я подошел к другой плите. Встал на колени и прочел: “10.01.1944/352
Евреи/Терезиенштадт”. Следующая плита: “03.10.1942/1021
Евреи/Терезиенштадт”.
Здесь сто восемьдесят шесть плит, по обе стороны от рельсов, сказал Куллу, указывая на противоположную платформу.
Их установили в память о ста восьмидесяти шести поездах, которые начиная с октября 1941 года увозили евреев в лагеря.
Я все ходил и произносил надписи вслух, как будто это
могло воскресить что-то из мира мертвых, пока не дошел до
плиты, лежащей посередине перрона: “08.12.1944/15 Евреи/Заксенхаузен”.
Заксенхаузен, прошептал я в темноте.
Эдуардо, а может, твой польский дедушка отправился в Заксенхаузен с этой станции? — тихо, почтительно спросил меня Куллу.
Я не знал, что ответить. Я не знал, что сказать. Я просто смотрел на
мальчика, стоявшего в
темноте на противоположной платформе. Он
молчал. Он не двигался.
Он только выдыхал белый пар в темноте ночи и
© Guy Tilim, фото
неотрывно следил за отцовскими руками. Казалось, что для него в этом мире нет ничего важнее отцовских рук.

Польский боксер
[208]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

69752. Номер его телефона. Наколка на левом предплечье, которую он сделал, чтобы не забыть свой номер телефона. Так говорил мне дедушка. И я верил ему, пока не вырос. В 1970е годы
все телефонные номера в нашей стране состояли из пяти цифр.
Я называл его Ойтце, потому что он называл меня Ойтце: на
идиш это значит что-то ласковое. Мне нравился его польский акцент. Мне нравилось опускать мизинец (мизинцы у меня дедушкины — только этим я на него и похож, правда, у дедушки они с
каждым днем сгибались все больше и больше) в стаканчик, куда
он наливал себе виски. Мне нравилось, когда он для меня рисовал, быстро, размашисто, хотя выходило у него всегда одно и то
же — нечто вроде кособокой шляпы. Мне нравился соус цвета
свеклы (храйн на идиш), которым он поливал белый комочек
своей рыбы (гефилте фиш на идиш). Мне нравилось гулять с
ним вместе по округе, по тем самым местам, где однажды ночью
посреди огромного пустыря разбился самолет с коровами. Но
больше всего мне нравился тот номер. Его номер.
Его шутку с телефоном я понял довольно скоро, как и психологическое ее значение, да и о том, какая история стояла за
этим номером, тоже догадывался, хотя разговоры об этом не
допускались. Поэтому, когда мы гуляли вместе или когда он рисовал для меня шляпы, я не сводил глаз с пяти цифр и, получая
какое-то странное удовольствие от своей игры, начинал придумывать те таинственные обстоятельства, при которых он их заполучил. Дедушка лежит на больничной койке лицом вверх, на
нем сидит огромный офицер-немец в черном кожаном костюме и, протягивая руку бледной медсестре-немке в точно таком
же черном кожаном костюме, выкрикивает цифра за цифрой, а
она на каждую цифру подает ему раскаленное клеймо. Или дедушка сидит на деревянном табурете, а перед ним, полукругом — немцы в белых халатах и белых перчатках, на головах у
них, как у шахтеров, горят ослепительно белые фонарики,
вдруг кто-нибудь из немцев пробормочет цифру, и на сцену на
моноцикле выезжает клоун, и все фонарики поворачиваются к
нему, обливая его потоками белого света, в то время как он, вооружившись толстым зеленым нестираемым фломастером, рисует эту цифру на предплечье моего дедушки под аплодисменты
немецких ученых. Или дедушка стоит перед кассой в кино, просовывает левую руку в круглое окошко для билетов, а по другую
сторону стекла толстая волосатая немка берет печать с колесиками, наподобие тех, что используют в банках (точно такие были в кабинете моего папы, я обожал ими играть), выставляет
нужные цифры и со всей силы прижимает печать к дедушкино-

[209]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.Польский боксер

му предплечью, так чтобы эти цифры, как дата, которую ни в
коем случае нельзя забыть, остались на его коже навсегда.
Так я играл с его номером. Втайне от всех. Как завороженный. И мне казалось, что эти зеленые загадочные цифры на
руке отпечатались в его душе.
Зеленые и загадочные — до определенного момента.
Однажды ближе к вечеру мы сидели на потертом, желтом,
как масло, дедушкином диване и пили виски.
И тогда я заметил, что зеленый — уже не зеленый, контуры
цифр расплылись и потускнели, приняв какой-то гнилой оттенок. Семерка почти слилась с пятеркой. Шестерка и девятка —
две жирных кляксы — совсем потеряли форму, так что их уже и
отличить друг от друга было нельзя. А двойка побежала вбок,
оторвавшись от общей массы цифр на пару миллиметров. Я
стал разглядывать дедушкино лицо и вдруг поймал себя на мысли, что в той детской игре, во всех моих детских фантазиях дедушка уже был дедушкой, стариком. Как будто он стариком и
родился или же состарился на всю оставшуюся жизнь в тот самый момент, когда ему присвоили номер, который я теперь с
таким вниманием изучал.
Это случилось в Аушвице.
Сперва я подумал, что ослышался. Поднял на него глаза.
Правой рукой дедушка закрывал свой номер. По крыше моросил дождь.
Это, повторил дедушка, поглаживая левое предплечье.
Это случилось в Аушвице. Там был боксер, — дедушка говорил, не глядя на меня, бесстрастно, не своим голосом.
Как бы мне хотелось спросить его, что он почувствовал,
когда после шестидесяти лет молчания сказал наконец что-то
правдивое о происхождении своего номера. Спросить, почему он сказал это именно мне. Спросить, стало ли ему легче,
когда он выпустил на свободу слова, которые так долго держал в себе. Спросить, не изменились ли они за столько времени и какими были на вкус, когда сорвались с языка. Но я молчал, прислушиваясь к дождю, испытывая нетерпение и страх:
я боялся исключительности момента, или же того, что дедушка ничего мне больше не скажет, а может, того, что реальность, скрывающаяся за пятью цифрами, окажется совсем не
такой невероятной, какой я ее воображал ребенком.
Налейте-ка мне еще чуток, Ойтце, попросил он, протягивая мне стаканчик.
Я послушался, хотя бабушка, вернись она пораньше из магазина, мне бы этого не простила. С тех пор как у дедушки начались проблемы с сердцем, он пил две порции виски в полдень
и еще две перед ужином. Не более того. Если, конечно, не бы-

[210]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

ло особого повода: праздника, свадьбы, футбола или концерта
Исабель Пантохи по телевизору. Но сейчас он собирался с силами, чтобы все мне рассказать, рассудил я. Хотя, учитывая состояние его здоровья, то, что он собирается мне рассказать,
расстроит его еще больше, а то и совсем подорвет, если дать
ему выпить лишнего. Пока, откинувшись на спинку дивана, дедушка смаковал первый приторный глоток, мне вспомнилось,
как однажды (я тогда был маленький) дедушка сказал бабушке,
что пора бы ему пополнить запасы виски (пил он исключительно “Этикета роха”), а я как раз накануне обнаружил в кладовке
бутылок тридцать. Неоткрытых. Зачем тогда покупать, недоумевал я. На что дедушка ответил, загадочно улыбаясь, и была
в его улыбке мудрость, исполненная боли, которую я никогда
не смогу понять: На случай войны, Ойтце.
Он был как будто не со мной. Глаза его помутнели. Он
смотрел, не отрываясь, в большое окно, из которого виднелась вся огромная зеленая долина Колонии Эльхин под пеленой дождя. И непрерывно жевал, то ли семечко, то ли соринку. Я заметил, что ширинка на его габардиновых брюках
наполовину расстегнута.
Я был в концлагере Заксенхаузен. Недалеко от Берлина. С
ноября тридцать девятого.
Сказав это, он долго облизывал губы, как будто насытившись собственными словами. Правой рукой дедушка по-прежнему закрывал свой номер, левой держал стаканчик с виски. Я
взял бутылку и спросил, не налить ли ему еще, но он не ответил, а может, не услышал.
В Заксенхаузене, недалеко от Берлина, продолжал он, было
два еврейских блока, и много — около пятидесяти — немецких,
куда попадали немцы: немцы-воры, немцы-убийцы, а также
немцы, женившиеся на еврейках. Их называли расеншандэ.
Осквернители расы.
Он вновь замолчал. Размеренность, с которой
он говорил, напоминала движение
волн. Быть может,
подумал я, сама память подобна маятнику. А может, такова реакция на
боль, которая иначе была бы невыЛеон Тененбаум (дедушка Халфона) с семьей, ок. 1936 г. носима. Я хотел

Дождь немного стих, и из глубины долины стало подниматься густое белое облако.
Я был штубендинстом нашего блока. Дежурным. Нас было
триста. Двести восемьдесят. Триста десять. Каждый день то чуть
больше, то чуть меньше. Понимаете, Ойтце, сказал он не вопросительно, а утвердительно, и я подумал, что он просто хотел убедиться в том, что я с ним, рядом, и что он не остался один на
один со своими словами. И снова, прожевав что-то невидимое,
стал облизывать губы: я должен был приносить всем кофе по утрам, картофельный суп и хлебный паек — по вечерам. Сказал —
и взмахнул рукой: я должен был убираться, подметать пол, чистить койки. Говорил, продолжая взмахивать рукой: я должен
был выносить тела тех, кого на утро находили мертвыми. Говорил, почти ликуя: а еще я должен был встречать новоприбывших евреев, когда кричали юден айнтреффен, юден айнтреффен, и я выходил им навстречу, и почти всегда оказывалось, что
новенький пронес с собой что-то ценное. Цепочку, или часы,
или кольцо, или брильянт. Что-то одно. То, что удалось сберечь.
И хорошенько спрятать. Иногда они эту вещь проглатывали, а
через несколько дней находили в своем же дерьме.
Он протянул мне свой стаканчик, и я подлил ему еще виски.
Я впервые слышал, чтобы дедушка говорил “дерьмо”, и в
тот момент, в том контексте это слово показалось мне прекрасным.
Почему вы, Ойтце? — спросил я, воспользовавшись короткой паузой. Нахмурив брови и прикрыв глаза, он задержал на
мне взгляд, как будто мы вдруг заговорили на разных языках.
Почему вас назначили дежурным?
По старому его лицу, по старой руке, которой он перестал
размахивать и вновь закрыл свой номер, я понял все, что подразумевал мой вопрос. Я понял, что в моем вопросе скрывался другой: что тебе пришлось сделать, чтобы тебя назначили
дежурным? Я понял, что вопрос этот один из тех, которые не
задают: что тебе пришлось сделать, чтобы выжить?
Он улыбнулся и пожал плечами.

[211]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.Польский боксер

попросить его рассказать о Лодзи, о его братьях и родителях
(у дедушки была одна-единственная семейная фотография, которая досталась ему от эмигрировавшего до начала войны дяди и которую он повесил у изголовья своей кровати; меня дедушкина фотография оставляла равнодушным, как если бы
все эти бледные лица принадлежали не настоящим людям, а
безымянным личностям из школьного учебника истории),
обо всем, что с ним случилось до тридцать девятого года, до
Заксенхаузена.

[212]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Однажды наш лагерляйтер, наш начальник, объявил мне,
что я буду дежурным, и все.
Как говорить о том, для чего нет слов?
Хотя задолго до этого, продолжал он, отпив виски, в тридцать девятом, когда я только-только прибыл в Заксенхаузен,
недалеко от Берлина, наш лагерляйтер обнаружил меня однажды утром под койкой. Я не хотел работать, понимаете, и думал, что смогу весь день пролежать, спрятавшись. Не знаю
как, но лагерляйтер нашел меня, вытащил и стал бить вот сюда, по копчику, деревянным, а может, железным прутом. Не
знаю, сколько раз. До тех пор пока я не потерял сознание. Я
был прикован к постели десять или двенадцать дней. С тех
пор лагерляйтер изменил свое отношение ко мне. Здоровался со мной и желал доброй ночи. Хвалил за опрятность. А однажды сказал мне, что я буду штубендинстом, буду отвечать за
уборку в блоке. Вот и все.
Он сидел, задумавшись, кивая головой.
Я не помню ни его лица, ни имени, сказал дедушка, прожевал что-то невидимое, сплюнул и добавил, точно в свое оправдание, как будто только это и нужно было знать: у него были
очень красивые руки.
Теперь понятно. У самого дедушки руки были в идеальном
состоянии. Раз в неделю, сидя перед телевизором, который с каждым днем становилось все тяжелее смотреть, бабушка маленькими щипчиками удаляла ему кутикулу, стригла и шлифовала
ногти сначала на одной руке, потом на другой, пока первая отмокала в ванночке с вязкой прозрачной жидкостью, пахнущей лаком. Закончив все эти процедуры, она брала синий тюбик “Нивеи” и медленно, нежно, массируя каждый палец, втирала белый
крем до тех пор, пока кожа его не впитает, и тогда дедушка надевал на правый мизинец свой перстень с черным камнем, который носил без малого шестьдесят лет, в знак траура.
Все евреи, прибывавшие в Заксенхаузен, недалеко от Берлина, отдавали мне те ценности, что им удалось пронести. Понимаете. Ведь я был дежурный. И я забирал эти еврейские ценности, чтобы обменять, тоже тайком, у поваров-поляков на
что-нибудь еще более ценное. Часы — на второй хлебный паек.
Золотую цепочку — на добавку к кофе. Брильянт — на последний, со дна кастрюли, половник супа, самый желанный половник, в котором плавали единственные на весь суп две или три
картофелины.
По крыше снова застучал дождь, а я все думал о тех двухтрех пресных разварившихся картофелинах, что в мире за
колючей проволокой были куда дороже брильянтов самой
высокой пробы.

[213]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.Польский боксер

Однажды я решил отдать золотую монету в двадцать долларов лагерляйтеру.
Достав сигарету, я стал перекатывать ее между пальцами.
Я мог бы сказать, что не закурил из жалости или из уважения
к дедушке, а может, из почтения к монете в двадцать долларов, которую сразу же представил себе почерневшей, окислившейся. Но лучше ничего не говорить.
Я решил отдать золотую монету в двадцать долларов лагерляйтеру. Наверное, я думал, что уже завоевал его доверие или
же хотел им заручиться. Был среди новоприбывших евреев
один с Украины, он отдал мне золотую монету в двадцать долларов. Он прятал ее под языком. День за днем ходил с монетой
в двадцать долларов под языком, а потом отдал ее мне, и я дождался, пока все не уйдут работать в поле, разыскал лагерляйтера и отдал монету ему. Лагерляйтер ничего мне не сказал.
Просто положил ее в верхний карман куртки, развернулся и
ушел. Спустя несколько дней меня разбудили в полночь пинком в живот. Вытолкали наружу, а там стоял лагерляйтер в черном непромокаемом плаще, заложив руки за спину, и тогда
только я сообразил, почему меня бьют и пинают. На земле лежал снег. Все молчали. Меня бросили в прицеп грузовика, заперли дверцу, и так я всю дорогу пролежал в полусне, не в силах унять дрожь. Когда грузовик наконец остановился, уже
стоял день. Через щелочку в досках я увидел огромную вывеску
на металлических воротах. Арбайт махт фрай. Работа делает
свободным. Мне послышался смех. Издевательский, грязный,
слышите, как будто эта глупая вывеска была адресована лично
мне. Дверца открылась. Мне приказали выйти. Повсюду лежал
снег. Я увидел Черную стену. Затем — Одиннадцатый блок Аушвица. Шел сорок второй год, и все мы слышали об Одиннадцатом блоке Аушвица. Мы знали, что те, кого направляли в Одиннадцатый блок Аушвица, уже не возвращались. Меня бросили
в одну из камер Одиннадцатого блока Аушвица.
Дедушка поднес к губам пустой стаканчик виски. Бесполезный и вместе с тем необходимый жест.
В камере было темно. И очень сыро. Низкий потолок. Ни
света. Ни воздуха. Только сырость. И человеческие тела. Груда
человеческих тел. Кто-то плакал. Кто-то читал шепотом кадиш.
Я закурил.
Дедушка любил говорить, что я стар, как светофоры, потому что первый светофор в стране был установлен на одном из
перекрестков столицы в день моего рождения. А еще мы тряслись на светофоре, когда я в первый раз спросил у мамы, как
малыши попадают к женщинам в живот. Я вжался в заднее сиденье огромного зеленого “вольво”, который почему-то начи-

[214]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

нало трясти всякий раз, когда мы останавливались на светофоре. Я умолчал о том, что один товарищ (Асбун) сказал нам
по секрету на переменке, что женщина становится беременной, когда мужчина целует ее в губы, а другой товарищ (Астуриас) сделал еще более смелое заявление: мужчина и женщина должны вместе раздеться, затем искупаться, затем лечь
спать в одну кровать, но при этом друг друга не трогать. В ожидании ответа я встал на ноги в том чудесном промежутке, что
остается между двумя передними и задним сиденьем. Трясущийся на красном светофоре бульвара Виста Эрмоса “вольво”, небо без единого облачка, запах сигарет и анисовой жвачки, черные бархатные глаза крестьянина в кожаных
сандалиях, просившего у нас милостыню, стыдливое молчание моей мамы, пытавшейся подобрать слова: в общем, когда
женщина хочет ребенка, она идет к доктору, и тот дает ей голубую таблетку, если она хочет мальчика, а если девочку, то
розовую, и тогда женщина глотает эту таблетку, и все, становится беременной. Загорелся зеленый. “Вольво” перестал трястись, а я продолжал стоять и, хватаясь за все, что попадало
под руку, чтобы не вылететь наружу, пытался представить себя в маленькой стеклянной колбочке, затерявшейся среди
бесконечных рядов точно таких же колбочек с голубыми мальчиками и розовыми девочками, колбочке, на которой было
выгравировано мое имя (прямо как на аспирине Байер, который я иногда пил и который на вкус был как штукатурка), а я
внутри тихонько жду, пока какая-нибудь сеньора не придет в
клинику доктора (через стекло она виделась мне расплывшейся и бесформенной, как в кривых зеркалах в цирке) и не проглотит меня, запив чуточкой воды (с присущей ребенку наивностью я остро ощутил жестокость судьбы, безжалостность
случая, по воле которого я окажусь на ладони первой попавшейся сеньоры, большой потной случайной ладони, с которой я соскользну в такой же большой слюнявый случайный
рот), чтобы я оказался внутри чужого живота и смог в конце
концов появиться на свет. Чувство одиночества и брошенности, охватившее меня в колбочке, осталось во мне навсегда.
Иногда я о нем забываю, а может, заставляю себя забыть, а может, бессознательно стараюсь убедить себя в том, что совсем
его забыл. До тех пор, пока что-нибудь, какая-нибудь мелочь
не затягивает меня обратно в ту колбочку. Например, когда в
пятнадцать лет я имел свой первый сексуальный опыт с проституткой в борделе “Эль Пуэнте”, стоившей пять песо. Или в
последний день путешествия по Балканам, когда я по ошибке
зашел в чужой номер. Или когда на главной площади Текпана
желтая канарейка вытянула мне розовый листочек с предска-

[215]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.Польский боксер

занием. Или когда я в последний раз пожал холодную руку заикающегося друга. Или когда я сжимаюсь от страха при мысли
о темной сырой тесной камере, переполненной шепотами, в
которую заперли моего дедушку, — шестьдесят лет назад, в
Одиннадцатом блоке Аушвица.
Кто-то плакал. Кто-то читал кадиш.
Я придвинул к себе пепельницу. Меня уже немного мутило, но я все равно разлил нам оставшийся виски.
Что еще остается человеку, который знает, что завтра его
расстреляют? Ничего. Либо плакать, либо читать кадиш. Я не
знал кадиш. Но той ночью впервые в жизни я стал читать кадиш. Я читал кадиш, думая о своих родителях, читал кадиш, думая о том, что завтра меня поставят перед Черной стеной Аушвица и расстреляют. Шел сорок второй год, и все мы слышали
о Черной стене Аушвица, и я собственными глазами видел эту
Черную стену Аушвица, когда вылезал из грузовика, и знал, что
там расстреливали. Гнаденшус, выстрел в затылок. Но Черная
стена Аушвица показалась мне не такой длинной, как я ее себе
воображал. И не такой черной. Она была черной с белыми крапинками. Повсюду — белые крапинки, говорил дедушка, нажимая на невидимые клавиши указательным пальцем, а я пускал
дым и представлял себе звездное небо. Бесчисленное множество белых пятнышек. От бесчисленных пуль, пролетевших через бесчисленное множество затылков.
В камере было очень темно, продолжал он скороговоркой,
как будто боялся в этой темноте остаться. Мой сосед заговорил
со мной по-польски. Я не знаю, почему он заговорил со мной
по-польски. Возможно, он услышал, как я читаю кадиш, и узнал
акцент. Он был евреем из Лодзи. Мы оба были евреями из Лодзи, только я жил на улице Жеромского близ Зеленого рынка, а
он на противоположном конце города, недалеко от парка Понятовского. Он был боксером. Польским боксером из Лодзи. И
всю ночь мы проговорили на польском. Точнее, это он говорил со мной всю ночь на польском. Он сказал мне по-польски,
что уже давно в Одиннадцатом блоке и что немцы сохраняют
ему жизнь, потому что им нравится смотреть, как он боксирует. Он сказал мне по-польски, что завтра меня поведут на допрос, и сказал, что можно говорить, а что говорить нельзя. Так
и произошло. На следующий день два немца вытащили меня из
камеры в сопровождении молодого еврея, который сделал мне
эту наколку, мой номер, на руке, затем привели в кабинет, где
меня допрашивала девушка, и я спасся, сказав ей все то, что, со
слов польского боксера, нужно было говорить, и не сказав того, что, со слов польского боксера, говорить было нельзя. Понимаете. Я воспользовался его словами, и его слова спасли мне

[216]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

жизнь, а я даже не знаю имени польского боксера и никогда не
видел его лица. Должно быть, его расстреляли.
Я затушил сигарету в пепельнице и выпил залпом оставшийся виски. Я хотел спросить дедушку о его номере или о том молодом еврее, который сделал ему наколку. Но в итоге спросил,
что ему сказал польский боксер. Он, казалось, не понял моего
вопроса, тогда я его повторил, уже чуть более настойчиво, чуть
более нетерпеливо. Что сказал вам польский боксер, Ойтце,
что можно, а что нельзя говорить на допросе?
Откинувшись на спинку дивана, дедушка смущенно усмехнулся. Я вспомнил, что он зарекся говорить по-польски, что вот
уже шестьдесят лет, как он ни слова не произнес на своем родном языке — на родном языке тех, кто в ноябре тридцать девятого, как он говорил, его предал.
Я так и не узнал, забыл ли дедушка слова польского боксера или же не захотел мне их сообщать, а может, дело просто
в том, что они утратили ценность: исполнили свое назначение и навсегда исчезли вместе с польским боксером, который
произнес их в ту далекую темную ночь.
В который раз я не мог
отвести взгляда от дедушкиного номера — 69752 —
наколки, сделанной какимто молодым евреем в Аушвице зимой сорок второго
года, утром. Я попытался
представить себе лицо
польского боксера, его кулаки, белое пятнышко —
след от пули, пролетевшей
через его затылок, вообразить те польские слова, что
спасли жизнь моему дедушке, но вместо этого мне
представилась лишь бесконечная вереница людей,
голых, бледных, исхудавших, и все они плачут и чиЛеон Тененбаум на велосипеде, Берлин,
тают кадиш в совершенок. 1945 г.
ной тишине, все они
исповедуют веру, в основе
которой лежат числа, и все они ждут своей очереди, чтобы
быть пронумерованными.
Перевод с испанского Анастасии Гладощук

“Геттушко любимое ”

1. Лодзь (польск.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[217]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

Все звали ее мадам Марошек. Один мой приятель-француз
первым рассказал мне о ней в Сен-Назере, в кафе, расположенном внутри гигантской нацистской базы, где во времена
войны стояли на приколе подводные лодки. Он сказал, что у
мадам Марошек нет ни телефона, ни электронной почты, потому что она не доверяет технологиям, а, стало быть, любое
общение с ней возможно только по обычной почте. Он сказал, что ей нравится писать длинные письма, полные былей
и небылиц, и получать такие же. Он сказал, что она предпочтет, чтобы я писал ей от руки. Он сказал, что я могу писать поиспански, потому что она прекрасно говорит по-испански
(позже я узнал, что она владеет более чем десятью языками).
Он сказал, что мадам Марошек почти наверняка поможет
мне найти то, что я ищу в Польше.
Я сразу же ей написал, и с этого момента у нас установилась перемежавшаяся паузами, но продолжительная эпистолярная связь. Она писала мне превосходным, архаичным почерком, который можно продемонстрировать только
перьевой ручкой, на половинках и четвертинках листов различных оттенков белого, серого, желтого цвета и непременно с эмблемой какой-нибудь гостиницы в „оdІ1. Мне нравилось представлять себе, как она ходит по коридорам
гостиниц своего города и ворует эти фирменные бланки с
ночных столиков открытых номеров. Я получал от нее письма из “Grand Hotel”, “Andel’s Hotel”, “Hotel Ѕwiatowit”, “Hotel
Focus”, “Hotel „оdzki Paѓacyk” и знаменитого старого “Hotel
Savoy”, в котором поселился сам и в вестибюле которого мы
наконец встретились.
Я узнал ее, едва она вошла. Возможно, потому что, получая и читая ее письма, представлял себе мадам Марошек
именно такой: приземистой, коренастой, имевшей сходство
с аристократкой. Но сходство неубедительное, натужное. Казалось, она долгие часы проводит перед зеркалом, опрыскивая себя духами, нанося макияж, подкрашивая и причесывая
медного оттенка волосы, подбирая каждую драгоценность,
каждую побрякушку — золотые серьги, кольца, браслеты — к
платочку, косынке или шелковой шали, и так до тех пор, пока в зеркале не появится всегда один и тот же, каждодневный

[218]
ИЛ 3/2023

образ. Так актриса в театральной уборной каждый вечер тщательнейшим образом превращает себя в свою героиню, поскольку знает, что от этого зависит весь спектакль, вся ее
жизнь.
Я — мадам Марошек, объявила она, стоя посреди лобби и
цепко держа мою руку в своих.

Литературный гид Холокост

***

Водка и сельдь. Вот что нас разделяло. На столе стояло четыре стопки крепкой холодной водки, а между ними, из пятого
мелкого сосуда, произрастало нечто вроде странного сероватого цветка: хвосты четырех целых селедок — маринованных
или, возможно, сырых. Ободок каждой стопки украшала черная надпись: “Wоdka oѓ“dkowa Gorzka”. Мадам Марошек подняла одну стопку, малиновым ногтем указательного пальца
постучала по надписи и, то ли приглядываясь ко мне, то ли
бросая мне вызов, перевела на испанский: “Водка горькая для
желудка”. Я тоже поднял стопку. Добро пожаловать в Лодзь,
Эдуардо, хрипло и торжественно, с сильным акцентом сказала она. Do dna, сказала мадам Марошек. То есть “до дна”, пояснила она. Таков наш обычай. Вместо здравицы мы смотрим
друг другу в глаза и выпиваем всю водку за раз. Водка показалась мне скорее сладкой, чем горькой, скорее теплой, чем холодной. Я увидел, как мадам Марошек протянула пухлую, унизанную кольцами и браслетами руку, поставила стопку на
стол, взяла сельдь за хвост, подержала ее в воздухе (изогнутая
тушка, гладкая и переливчатая, блеснула в мерцающем свете
бара), медленно откинула голову назад, открыла рот и опустила в него всю селедку целиком. Она почти не жевала. Почти
не глотала. Пожалуй, вообще не глотала, и серебристая блестящая селедка целиком проскользнула вниз.
Мадам Марошек открыла лежавшую на столе коробку сигарет, достала из нее длинную тонкую сигарету и закурила.
“Popularne” — прочитал я большие красные буквы на пачке.
Теперь мадам Марошек смотрела на меня молча: руки скрещены на груди, глаза испытующие, темные, перегруженные
макияжем. Таков был уговор. Таков был обычай. Я поправил
розовое пальто, которое до сих пор не снял — наверно, потому что в баре было холодно, а может быть, потому что мадам
Марошек тоже не сняла свою царскую, мешковатую шубу. Затем протянул руку, зажал между большим и указательным
пальцами селедочный хвост и почувствовал, что рыбешка
вроде бы дернулась. Да она живая! — испуганно сказал или подумал я. Мадам Марошек ничего не сказала. Наверно, она ме-

ня не слышала. Я попробовал снова, и на этот раз селедка осталась неподвижной и позволила взять себя за хвост, за влажный, резиновый и какой-то податливый хвост. Возможно, будучи поднятой, селедка обдала меня запахом аммиака. Но
возможно, я лишь вообразил себе запах аммиака. Как называется сельдь по-польски? — спросил я, стараясь не смотреть на
неподвижно повисшую перед моим носом несчастную рыбешку. Она называется ёledІ1, промурлыкала мадам Марошек.
Ах, вот как. Повторить это слово я не смог. И не знал, что еще
спросить. Не знал, что еще сказать. Тогда я тихонько вздохнул, откинул голову назад, открыл рот, позволил рыбешке вяло шмякнуться мне на язык и сразу же стал жевать так торопливо, как только мог, в то время как мадам Марошек
изумленно и недоверчиво смотрела на меня, а сам я потихоньку зеленел и старался не выплюнуть все на стол и не сбежать из бара, как невоспитанный ребенок. Вкусно, выдавил я
из себя.

[219]
ИЛ 3/2023

Был уже поздний вечер. Улицы города почти опустели. Дул
ледяной, немного влажный ветер, и мне пришлось поплотнее запахнуть свое розовое пальто. Стоя передо мной и опираясь на старинную эбеновую палку, мадам Марошек просто
смотрела на меня, возможно недоумевая, что я делаю в таком
розовом, таком дамском пальто. Но она всего лишь достала
сигарету и, кашлянув пару раз, зажгла ее в полумраке. Затем
протянула пачку мне. Я тоже взял сигарету. Табак был черный и крепкий, и меня легонько повело. Но повело приятно,
радостно, вращая по кругу и унося в звездное небо.
Мы вышли на улицу Piotrkowska, и мадам Марошек спросила, каким было мое путешествие до приезда в Лодзь. Несколько секунд я молчал, раздумывая и вспоминая. Я собирался ей сказать, что в Варшаве потрогал кирпичи последних
обломков стены, когда-то окружавшей гетто, между улицами
Sienna и Zlota, и ровным счетом ничего не почувствовал. Я собирался ей сказать, что там же, в Варшаве, мне пришлось купить себе в комиссионном магазине, на станции метро
“Centrum” под площадью Defilad, это нелепое розовое пальто, потому что авиакомпания потеряла мой чемодан, а когда
спустя несколько дней мне наконец доставили его в гостиницу, пальто уже со мной срослось, а я сросся с ним, и моя по-

1. Сельдь (польск.) — это общее название семейства мелких сельдевых рыб.

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

***

[220]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

ходка превратилась в походку польской сеньоры. Я собирался ей сказать, что после долгих раздумий поехал на поезде в
Аушвиц, и в таком виде, в розовом пальто, в одежде польской
сеньоры дефилировал вместе с другими туристами по Аушвицу; вместе с другими туристами видел крематории Аушвица;
вместе с другими туристами заходил в Одиннадцатый блок
Аушвица, в подвальные застенки Одиннадцатого блока Аушвица, где держали моего деда, где он познакомился с польским боксером, где на нем вытатуировали номер. Я собирался ей сказать, что в Аушвице, вернее напротив Аушвица, где я
в какой-то столовой съел на завтрак очень скверный гамбургер, двое туристов-подростков, возможно американцы, возможно приехавшие со школой, щупали друг друга под столом
прямо передо мной и занимались этим исступленно и беззастенчиво, как занимаются всем запретным: руки потерялись
под одеждой, лица красные и пылают тем огнем, который
вспыхивает, разгорается и обжигает впервые. Я собирался
рассказать мадам Марошек что-нибудь из этого или даже все,
но вдруг, еще продолжая курить, сунул другую руку в карман
пальто и нащупал белый конверт.
Я совсем забыл, что ношу его с собой, в кармане розового пальто. Я остановился и отдал конверт мадам Марошек, и
она тоже остановилась, взяла его и молча открыла, зажав
поникшую сигарету губами и перевесив эбеновую палку на
запястье.
Сначала она достала черно-белую фотографию моего деда: молодой, худой, одетый в костюм и при галстуке, он едет
на велосипеде по какой-то безлюдной улице Берлина в конце
сорок пятого года, вскоре после освобождения из лагеря Заксенхаузен, и хоть и не улыбается, но лицо у него беспечное.
Затем мадам Марошек достала вторую черно-белую фотографию с изображенной на ней семьей моего деда — тоже старую, тоже поврежденную, изготовленную в фотостудии Лодзи, возможно накануне того, как всех их разлучила война (это
единственная фотография двух сестер, младшего брата и родителей деда, которую ему удалось сохранить и которая всегда висела возле его кровати): на ней они все серьезные,
встревоженные, почти испуганные, как будто знают, что это
их последний общий снимок, как будто знают, какие события
должны вот-вот произойти, как будто в их серых лицах уже
угадывается трагедия. Мадам Марошек ничего не сказала.
Просто осторожно положила обе фотографии обратно в конверт и достала из него маленькую желтую бумажку, в то время
как тонкая нитка сигаретного дыма неспешно струилась перед ее лицом.

***

[221]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

Каждый раз, когда я говорил деду, что хочу поехать в Польшу,
в Лодзь, в тот район, где он родился и вырос и где в сентябре
тридцать девятого года его арестовали солдаты гестапо — его
самого, его невесту Мину и их друзей, всех девятнадцатилетних, игравших на улице в домино, — мой дед говорил мне,
чтобы я не ездил. Иногда он говорил это со злостью, иногда
печально и растерянно, чуть ли не умоляюще, словно хотел
меня от чего-то защитить.
Дед приехал в Гватемалу после войны, после шести лет,
проведенных в концентрационных лагерях Заксенхаузен,
Нойенгамме, Буна-Верке и Аушвиц, где ему спас жизнь польский боксер, учивший его по ночам защищаться и наносить
словесные удары. Остаток жизни дед прожил в Гватемале и
умер тоже в Гватемале, уже стариком, но так и не простил
своих бывших земляков, свой родной язык. Он ни разу не возвращался на родину. Никогда не произнес ни слова по-польски. Поляки нас предали, говорил он мне.
Незадолго до смерти деда я обедал с ним и с бабушкой —
как оказалось, в последний раз — и снова стал настаивать, что
хочу поехать в Польшу. Дед, уже совсем больной и слабый, даже слегка бредивший (ему казалось, что перед ним стоит его
мама Маша, а рядом — сестры и брат, Рахель, Рейзель и Залман, и говорят с ним на идиш; ему казалось, что в спальне
его поджидает гестапо), снова стал кричать, чтобы я не ездил, что еврей ни в коем случае не должен ездить в Польшу.
Он обернулся к старинному буфету и достал из выдвижного
ящика сложенный газетный лист. Погляди, Эдуардито, сказал он, протягивая мне газетную вырезку, которую хранил в
этом ящике уже несколько лет и не раз показывал мне в качестве свидетельства и предостережения. Это была страница
из британской газеты с тремя большими черно-белыми фотографиями. На первой уличное граффити в Лодзи изображало
игру в виселицу, но вешали в ней не человечка, а звезду Давида. На второй полицейский держал в руках майку, конфискованную возле городского стадиона футбольной команды
“Widzew „оdІ”, с нарисованной на ней мишенью и надписью
на польском языке: “Мы здесь охотимся на жидов”. На третьей фотографии болельщики футбольной команды города Познани орали с трибуны игрокам команды Лодзи: “Жиды, проваливайте к себе домой, в Аушвиц, обратно в газовые
камеры!” До войны, пояснялось в статье на английском языке, треть населения Лодзи составляли евреи. То есть в городе проживало двести пятьдесят тысяч евреев. Выжило мень-

[222]
ИЛ 3/2023

ше десяти тысяч. Но еврейский облик города выжил в сознании остальных поляков.
С некоторым усилием дед встал из-за стола. Он снова убрал газетную вырезку в буфет и ушел из столовой, оставив меня с бабушкой, которая не знала, что делать: то ли плакать, то
ли утешать меня, и поэтому только тихонько пила чай мелкими глотками. Но через некоторое время дед вернулся и принес листок желтой бумаги всего с несколькими строчками,
написанными его собственной рукой. Это был подробный адрес его квартиры в Лодзи: первый этаж дома на углу улиц
eromskiego и Persego Maja, номер 16, недалеко от рынка
Zielony Rinek и парка Poniatowski. Последний желтый листочек. Последние каракули, написанные дрожащей старческой
рукой. Последний завет внуку, полученный им из собственных рук деда, который в тот день, во время того последнего
обеда словно завершил передачу внуку своего наследства.

Литературный гид Холокост

***

Я проснулся с головной болью. Возможно, из-за вчерашней
приторной, дешевой водки. А может быть, из-за того что плохо спал на древней, полуразвалившейся кровати. До того часа,
когда я должен был спуститься в лобби, чтобы встретиться с
мадам Марошек, оставалось еще несколько часов. Я принял
две таблетки аспирина, завалился обратно в постель и некоторое время дремал в бледном свете зимнего утра, под шорох деликатно моросившего за окном дождя.
Я все еще очень мало знал о ней. Знал, что ее полное имя —
Агнешка Марошек. Знал, что она родилась здесь, в Лодзи, за несколько лет до войны. Знал, что она не еврейка — на шее она носила цепочку c огромным золотым крестом, — но вся ее жизнь
была посвящена помощи еврейским семьям из Лодзи: помощи
ради помощи, не за деньги. Но я не знал почему. Мой приятельфранцуз, которому она помогла найти и навестить могилы двух
его братьев, умерших от тифа в лодзинском гетто, сказал мне,
что, согласно его информации, родители мадам Марошек были
расстреляны в начале войны за помощь евреям и что в память о
них она всю жизнь продолжала их дело. Но позднее один старый чилийский поэт, которому она помогла вернуть собственность его семьи где-то на окраинах города, в ответ на мое письмо сообщил, что, по его сведениям, родители мадам Марошек
во время войны очень многих евреев выдали и даже лично доставляли их в гестапо, в страшный Rote Hous, или Красный
Дом, — великолепное здание из красного кирпича на улице
Koёcielna, бывший церковный приход, превращенный немцами

в отделение криминальной полиции, Kriminalpolizei, или Kripo,
из семи камер которого с тех пор доносились крики истязаемых
евреев, — и что поэтому все усилия мадам Марошек были не чем
иным, как попыткой искупить тяжелую вину своих родных.
Позднее я поговорил с преподавательницей истории одного североамериканского университета, специалисткой по холокосту,
которой мадам Марошек тоже помогла найти место, где жили ее
бабушка (убитая в концлагере Хелмно) и дед (убитый в Треблинке). Она рассказала мне по телефону, что, согласно проведенным ею расследованиям, родители мадам Марошек помогали
евреям и одновременно выдавали евреев; что она так и не смогла ничего доказать, но нашла свидетельства, подтверждавшие
оба эти факта. Когда я спросил ее, как это возможно, чтобы ктото помогал и одновременно предавал, спасал и одновременно
отправлял к палачам, она сперва сказала, что не знает, потом
сказала, что не уверена, так ли было на самом деле, а потом сказала, что ее это не очень удивляет, потому что все, что творилось во время войны, точно так же не укладывается в голове.

[223]
ИЛ 3/2023

Каждый предмет в гостинице “Савой” казался допотопным.
Кровати прошлого века в стиле рококо или псевдорококо.
Обои в коридорах с геометрическим рисунком в небесно-голубой цветочек, уже начавшие отклеиваться возле потолка.
Странные звуки, издаваемые стенами, трубами, отопительными батареями и половицами паркета. В лифте всегда находился — совершенно в любое время суток — один и тот же старичок
в черной униформе и черной шапке, который сидел на деревянной табуретке и говорил только по-польски. Мне приходилось сообщать ему, на какой этаж я направляюсь, при помощи
пальцев, гримас и жестикуляции, и он сразу же нажимал нужную кнопку.
В то утро, как только двери лифта окрылись, старичок вежливо встал мне навстречу. Dzieґ dobry, сказал я, что по-польски
означает “добрый день”, и старик молча, формально, как жандарм, прикоснулся к шапке и отпустил мне легкий поклон. Ему
только штыка не хватало. Лобби, информировал я его, ткнув
пальцем в пол, он тут же нажал кнопку, и мы поехали вниз.
Стоя рядом со мной, лифтер произнес что-то по-польски. Он
указывал пальцем на свою грудь, и я прочитал вышитую золотой нитью, прямо напротив сердца, фамилию. Камински, прочитал я. Mister Kaminski, yes, прошептал лифтер. Затем он указал пальцем на меня и с вопросительной интонацией произнес
еще какие-то слова. Халфон, сказал я, прижимая к груди кулак.

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

***

[224]
ИЛ 3/2023

Но старик нахмурился и оттопырил ладонью ухо. Я отчетливо
и громко повторил свое имя, но он только затряс головой и наклонился ко мне, словно умоляя оказать ему помощь. Глядя на
него, такого беспомощного и согбенного, я вдруг понял: дело
не в том, что он не слышит мою фамилию, а в том, что она звучит для него слишком чуждо, слишком незнакомо, — иными
словами, моя реальность не вписывается в его реальность. Я
еще раз стукнул себя кулаком в грудь и сказал солидным, твердым голосом, который был уже не моим голосом: Hoffman.
Лифт остановился, двери открылись. Лифтер опустил руку. Он восторженно улыбался. Его взгляд словно вспыхнул ярким светом. Hoffman, пропел старик гордо и благодарно.
Именно так, сказал я, выходя из лифта, сеньор Hoffman.

Литературный гид Холокост

***

Мы стояли перед шестью пустыми, огромными могилами,
прилепившимися к старинной ограде городского еврейского
кладбища. С кирпичной ограды за нами неподвижно и подозрительно наблюдал черный кот. Разодетая и разукрашенная,
как и накануне, мадам Марошек сказала, что лодзинское гетто немцы учредили самым первым, в ноябре тридцать девятого года, а ликвидировали — последним, в августе сорок четвертого. Она сказала, что гетто просуществовало так долго
потому, что все его узники работали на немецкую военную
промышленность. Она сказала, что после его ликвидации и
последних депортаций евреев в Хелмно и Аушвиц немцы оставили в живых восемьсот сорок мужчин, чтобы они очистили улицы гетто от мусора, экскрементов и трупов. Она сказала, что эта группа называлась Aufrbumungskommando —
команда мусорщиков. Глядя вниз, на шесть могил, она сказала, что немцы приказали этой последней группе из восьмисот сорока евреев вырыть себе на кладбище общие могилы,
чтобы они были готовы и дожидались, пока члены команды
закончат уборку гетто, и они их вырыли, зная, что эти шесть
общих ям — их собственные могилы. Она сказала, что немцам
пришлось бежать из Лодзи до того, как они успели расстрелять последних восемьсот сорок евреев, благодаря чему те
выжили. Но выкопанные ими могилы, сказала она, так и стоят до сих пор разверстые.
***

Мы завтракали в единственном еврейском ресторане Лодзи,
заказав себе креплах и красное вино. Ресторан назывался

1. Речь идет о цикле рассказов Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике и знаменитом бродвейском мюзикле “Скрипач на крыше”, музыку к которому
написал Джерри Бок.
2. Имеется в виду менора, семисвечник, один из символов иудейской веры.

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

“Анатевка” — по названию еврейского местечка в рассказах
Шолом-Алейхема, сказала мадам Марошек, перебравшихся
затем на театральные подмостки и ставших известными по
всему миру благодаря мюзиклу1. Стены кафе украшали фото[225]
графии раввинов и еврейских семей, какие-то произведения ИЛ 3/2023
иудейского искусства. На столах стояли иудейские канделябры2. Официанты были одеты в костюмы ортодоксальных иудеев (по крайней мере, я так подумал). Очень красивая белокурая девушка сидела на шатком деревянном возвышении,
почти упираясь головой в потолок, и без конца играла на
скрипке одну и ту же мелодию из “Скрипача на крыше”.
Мадам Марошек набила полный рот креплах и, пытаясь
его прожевать и все еще улыбаясь, а может быть, слегка подтрунивая надо мной по поводу моего разговора со старым
лифтером, сказала, что другой сеньор Hoffmann, немецкий
писатель и композитор E. T. A. Hoffmann, прожил в Польше
несколько лет, когда она входила в состав прусского королевства. Мадам Марошек хорошенько приложилась к красному
вину, а затем без всякого стеснения коротко, элегантно рыгнула. Несколько лет, продолжала она, Hoffmann служил государственным чиновником в Варшаве, где, предположительно, и задумал сказку о Щелкунчике и Мышином Короле,
перенесенную затем в балет и в мир новогодних праздников
музыкой Чайковского. Мадам Марошек слегка прикрыла глаза, простерла свою пухлую, унизанную кольцами руку и повела ею вокруг, словно говоря: “Взгляните, все тот же ШоломАлейхем, все тот же театр”. И вдруг, не успев опустить руку,
выпалила: “По долгу службы Hoffmann отвечал за выдачу фамилий польским евреям”.
Белокурая девушка на подмостках перестала играть, возможно, заинтригованная словами мадам Марошек. Я отпил
красного вина, наслаждаясь его резким вкусом и молчанием
скрипки.
В конце XVIII века, сказала мадам Марошек, после ста
лет независимости, Польша вновь оказалась под властью
Пруссии, и многие семьи варшавских евреев были вынуждены впервые пройти официальную регистрацию. Представьте себе: семьи провинциальных евреев, формально никогда
не имевшие фамилий. Так вот, Hoffmann должен был разда-

[226]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

вать им фамилии. Официально их нарекать, сказала мадам
Марошек.
Белокурая девушка на подмостках, наверно, потеряла к
нам интерес и снова заиграла на скрипке все ту же мелодию.
Мадам Марошек последний раз отхлебнула вина и продолжила говорить. Она объяснила, что Hoffmann в своем кабинете некоторое время разглядывал еврея, прежде чем выкрикнуть первое пришедшее ему на ум слово, которое
нотариус записывал в своем огромном гроссбухе в качестве
новой, законно приобретенной фамилии. Она объяснила,
что перед обедом, на голодный желудок, Hoffmann давал фамилии более серьезные (например, Альтерман или Рихтер),
а после обеда, находясь уже в более благодушном настроении, назначал фамилии посимпатичнее (например, Айнхорн или Дрейфус); что в пятницу великого поста он делал
свой выбор между названиями рыб (например, Карпфен или
Хехте), а по понедельникам, получив накануне розы во время церковной службы, — между названиями цветов (например, Нельке или Пфингштрозе); что иногда, подирижировав церковным хором, он назначал евреям фамилии с
религиозным оттенком (например, Хельфгот или Химмельблау), а в других случаях, попьянствовав в компании прусских
офицеров, — с военным оттенком (например, Фестунг или
Троммель). Мадам Марошек объяснила, что все эти выдуманные чиновником фамилии становились реальными, едва
произносились и записывались в гроссбух, и уже в таком качестве затем расползались по миру.
Мадам Марошек наклонилась к столу и, подпевая скрипке, разлила остатки вина. И пока мы пили на фоне белого шума, создаваемого посетителями, бокалами, официантами-ортодоксами и неугомонной фольклорной скрипкой на
помосте, я во всех подробностях представил себе сцену, в которой E. T.A. Hoffmann, то ли от дурного настроения, то ли
от лени, решил дать бородатому местечковому еврею собственную фамилию, после чего еврей оторвал от нее последнюю букву, оставил ее на столе и ушел, на идише цедя сквозь
зубы проклятья. И тут я вспомнил, что уже где-то слышал или
читал о происхождении фамилий тех евреев, которые с начала XIX века мучительно приноравливались к жизни на территориях немецкоговорящих стран. Можно сказать, что их
новые немецкие фамилии адаптировались к их иудейской аутентичности. Поэтому Hoffman — фамилия с одним “н” —
вполне могла представлять собой еврейскую адаптацию фамилии Hoffmann. Вся история, вся традиция, весь народ в
одной-единственной букве. Или в отсутствии одной-единст-

венной буквы. Я сказал об этом мадам Марошек, но она вроде не придала значения моим словам и только спросила меня, переводится ли как-то и моя фамилия. Я ответил, что не
уверен, что на самом деле это всего лишь часть исходной фамилии (вторую чиновник миграционной службы на острове
Эллис1 отбросил по чистой прихоти), но, как рассказывал
мой дед по отцовской линии, выходец из Ливана, фамилия
Халфон происходит из древнеиудейского или древнеперсидского языка и означает человека, который меняет свою
жизнь. Мадам Марошек закурила и, с легкой улыбкой выпустив струйку дыма, промурлыкала: например, инженера, превратившего себя в писателя. Я тоже улыбнулся и сказал, что
да, возможно, и молча допил вино, размышляя о том, что
имя, любое имя, всегда так трансцендентно, так случайно и
надуманно, что мы все иногда превращаемся в свой собственный вымысел.

[227]
ИЛ 3/2023

Здание было огромное, массивное, в четыре этажа с мансардой. Внешний его фасад облез, отсырел и приобрел серо-бурый оттенок. Стекла в некоторых окнах были разбиты. Я подумал, что именно так выглядел этот дом, когда его в
последний раз видел мой польский дед в сентябре тридцать
девятого года, когда немцы уже направлялись сюда, а он и его
друзья играли последнюю партию в домино здесь, на улице,
перед арестом.
Мадам Марошек взялась за дверную ручку главного подъезда и вошла в него, как к себе домой. Затем она посторонилась и предложила мне последовать ее примеру.
Я осторожно вошел в длинный темный коридор. Желтая
краска на стенах облупилась. Покрытый грязью, пластиковыми упаковками и бумажками пол представлял собой
сплошную плиту из необработанного цемента, на которой
когда-то, наверно, лежала кафельная плитка. Мадам Марошек захлопнула за моей спиной дверь, и меня кольнул страх,
но я продолжал медленно продвигаться вперед в полутьме
подъезда. Я прошел мимо нескольких квартирных дверей,
деревянных, дряхлых и поеденных молью. Слева от меня
уходила вверх лестница со старинными перилами из кованого железа; справа стоял старый стеллаж с почтовыми ящика-

1. На острове Эллис в устье Гудзона до 1954 г. располагался самый крупный
миграционный центр США.

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

***

[228]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

ми для каждой квартиры. Я продолжал двигаться вперед, пока в конце коридора не уткнулся в маленькую черную дверь и
здесь замешкался на несколько секунд. Я не знал, что делать.
Шедшая за мной мадам Марошек ничего не говорила. Вдруг
я заметил, что через щель пробивается тонкая полоска света.
Я толкнул дверь обеими руками, уверенный, что она не поддастся, но нас тут же окатил ледяной бледный свет внутреннего двора.
Я вышел на середину обширного замкнутого пространства и с легкой дрожью остановился. Двор был не квадратный,
а какой-то кривобокий. Облезлые, ничем не облицованные
стены казались голыми. Везде тянулись черные провода, они
ползли по стенам, перебирались с крыши на крышу, от одного окна к другому, как будто электричество здесь надумали
провести с большим опозданием. Казалось, что в любой момент из допотопного громкоговорителя польется какая-нибудь музычка, и во двор выбежит давать представление труппа польских акробатов и воздушных гимнастов.
Ко мне медленно, припадая на одну ногу, подошла мадам
Марошек. Она поняла, что двор, хоть и огромен, но не вмещает в себя ни слова, и посреди этой влажной, замогильной
тишины молча предложила мне сигарету. На этот раз табак
показался мне еще более горьким. Я плотнее запахнул розовое пальто и снова посмотрел наверх, на угрюмое, скрытое
тучами небо, на все эти маленькие окошки, которые нас окружали. И представил себе в этих окошках черно-белые, уже
полустертые лица евреев, разглядывающих меня сверху, оценивающих меня сверху. Я представил себе в этих окошках
черно-белые руки евреев, кидающих вниз мусор и экскременты, пока вокруг меня, в самом центре двора, не выросла
зловонная куча отходов. Я представил себе черно-белые тела
евреев, бросающихся навстречу смерти из самых верхних
окон, с четвертого этажа, не выдержавших жизни в гетто, не
выдержавших жизни как таковой. Больше я ничего не хотел
себе представлять, и просто опустил глаза, и бросил на землю окурок, и раздавил его с силой, почти со злостью, заметив, что рядом с моей ногой лежит маленький серый камень.
Сначала я подумал, что он не имеет отношения к этому месту, ко внутреннему двору в Лодзи, что он должен лежать на
солнечном пляже возле голубого моря. Потом я подумал, что
он все-таки имеет отношение к этому месту, ко внутреннему
двору в Лодзи, как один из тех камней, которые члены семей
приносят на еврейские кладбища, на могилы своих родных.
Потом я подумал, что внутренний двор тоже может быть могильной плитой, а все здание — мавзолеем.

Я нагнулся, поднял камешек и с силой сжал его в кулаке,
стараясь впитать ладонью его холод, стараясь раздавить его,
как сливу.

[229]
Крики слышались через дверь.
У меня защекотало в животе. От страха. Или от чего-то
еще. В полутьме того же коридора я обернулся к мадам Марошек и прошептал, что момент, наверно, неподходящий. Она
улыбнулась, выставив напоказ мою трусость. Затем поцокала
языком и велела мне еще раз позвонить в дверь. На этот раз
крики резко оборвались.
Дверь открыла светловолосая или рыжеватая женщина, с
бледной, рыхлой, слегка веснушчатой кожей, лет тридцати
пяти — сорока, во фланелевом халате и домашних тапках. Выглядела она так, словно недавно встала с постели. Или страдала похмельем. Во всяком случае, выражение лица у нее было
нелюбезное.
Мадам Марошек поздоровалась с ней и заговорила попольски, возможно, прося у нее извинения и объясняя, что я
внук польского еврея, еврея из Лодзи, спасенного еврея, проживавшего до войны здесь, в этой старой квартире, со своими родителями, братом и сестрами, которых потом убили
немцы. Женщина слушала мадам Марошек, но смотрела только на меня, без стеснения и жалости, а я только улыбался ей,
как идиот, в своем розовом пальто и спрашивая себя, какого
дьявола я делаю в этой трущобе, в этом странном, допотопном городе, перед этой несчастной, недавно проснувшейся
женщиной. Зачем я приехал в Польшу? Почему так хотел найти следы деда? Что собирался понять, познакомившись с
квартирой, чей внешний вид, наверно, уже не имел ничего
общего с квартирой сентября 1939 года? Чего я на самом деле
добивался? Хотел стать ближе к деду, к своим корням? Хотел
уловить оборванную историю целой семьи среди последних
сохранившихся косточек и окаменелостей? Я собрался перебить мадам Марошек и попросить ее, чтобы мы поскорее ушли, сказать ей, что я уже не хочу заходить в эту квартиру, не
хочу никого беспокоить, но в этот момент она извлекла из
своей огромной кожаной сумки какие-то бумаги и протянула
их женщине. Судя по тому, что она рассказала мне утром, это
были фотокопии документов из исторического архива с именами и адресами еврейских семей, проживавших в городе до
войны, и они подтверждали данные, написанные моим дедом
на желтой бумажке. Все еще стоя в дверях, блондинка приня-

ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

***

[230]
ИЛ 3/2023

лась их листать, словно пытаясь убедиться в правдивости нашей истории, моей истории. Не получив на то ее разрешения, я не смел заглянуть ей за спину, чтобы увидеть квартиру.
Я просто опустил глаза и к своему удивлению обнаружил высовывающееся из складок фланели, робкое, заплаканное лицо ребенка.
Хозяйка квартиры не выглядела убежденной. Она сказала
что-то по-польски, что для меня прозвучало как отказ и вернула бумаги мадам Марошек. Повисло неловкое молчание. Нахмурив лоб, ребенок смотрел снизу вверх из складок фланелевого халата. И тут мадам Марошек произнесла несколько
слов по-польски, буквально пять или шесть, не больше, но
они мгновенно изменили выражение лица хозяйки. Она немного округлила глаза и немного приоткрыла рот, то ли испуганно, то ли удивленно, и быстро отступила в сторону, приглашая нас войти. Столь же напуганный и удивленный, я
обернулся к мадам Марошек и шепотом спросил ее, какие магические слова она произнесла, но она только подала мне
знак рукой, чтобы я побыстрее входил. Переступая порог
квартиры, я мельком подумал, что эти пять-шесть слов, пожалуй, прозвучали как угроза или попытка напугать. Но очень
быстро перестал об этом думать.
Dzi kuj , улыбаясь, поблагодарил я хозяйку. Потом улыбнулся ребенку, который тут же выскочил из своего фланелевого укрытия, выкрикнул какое-то польское ругательство и
слабенько стукнул меня кулаком в бедро.

Литературный гид Холокост

***

Квартира оказалась гораздо современнее, чем я ожидал, и гораздо меньше, чем я ожидал, поэтому мы очень быстро ее
обошли под руководством и в сопровождении хозяйки. Ее
сын, белокурый мальчик лет трех-четырех, все время шел в
нескольких шагах позади, поглядывая на меня с любопытством и недоверием. И наверняка планировал новую атаку.
Мы все стояли в гостиной, когда женщина спросила меня
по-польски о родителях моего деда. Я сказал, что мой прадед
Шмуль, родившийся в еврейском местечке под названием Ходель, близ Люблина, здесь, в Лодзи, был портным, и, пока мадам Марошек переводила, оглядел гостиную цвета бирюзы и
попытался представить себе в ней своего прадеда, сидящего
на этой кошмарной тахте цвета бирюзы с мерной лентой на
шее и укрепленной на предплечье подушечкой для булавок.
Потом я сказал, что моя прабабушка Маша была прачкой и
стирала белье для всего квартала, и, пока мадам Марошек

[231]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

переводила, осмотрел фальшивые украшения гостиной и попытался представить себе среди этих пластиковых цветов веревки и стойки для сушки белья и свою прабабушку, развешивающую на них белье, ее выцветшее лицо, ее сморщенные,
бледные от бесконечной стирки руки. Потом я сказал, что,
согласно проведенному мадам Марошек расследованию, мои
прадедушка и прабабушка были депортированы в Аушвиц во
время окончательной ликвидации гетто в августе сорок четвертого года и оба погибли там, в Аушвице, возможно, от голода, или от пули, или в газовой камере.
Мадам Марошек продолжала переводить, и я видел, что
белокурый мальчик подглядывает за нами с порога спальни.
Затем я заметил на стене гостиной огромное золотое распятие, длинные четки и репродукцию с изображением какогото монаха или святого — определить я не смог. Щекотка в животе усилилась.
Вдруг женщина что-то сказала мадам Марошек. Она спрашивает, перевела моя спутница, зачем вам понадобилось видеть эту квартиру, ведь она уже изменилась, даже пережила
перепланировку, что она уже совсем не та, в которой жил ваш
дедушка столько лет назад. Я тоже посмотрел на хозяйку квартиры и некоторое время помолчал. В первый раз я должен
был что-то ответить, дать хоть какой-нибудь ответ. В первый
раз я должен был выразить словами то, чего и сам не понимал. Не знаю, промямлил я по-испански, и мадам Марошек
перевела. Я много лет был уверен, что должен приехать, сказал я медленно, что должен увидеть квартиру деда, здесь, в
Лодзи. Если честно, я сам не понимаю почему. Что-то вроде
паломничества, сказал я и тут же скромно опустил глаза и увидел себя самого в долгополой белой рубахе, с венком из петуний на голове, бредущим босиком по пустыне с длинным посохом в руке. Есть видения, подумал я, открывая глаза,
отлитые из свинца.
Где-то поодаль завопил белокурый мальчик. Хозяйка дома
сложила руки на груди, еще плотнее запахнула халат и улыбнулась мне, словно досадуя на вопли своего ребенка. Мадам
Марошек снова сказала что-то по-польски — по-видимому, она
уже прощалась.
Можно попросить у нее разрешения сходить в туалет? —
перебил я мадам Марошек. Я не знал, связаны ли мои ощущения в животе с желанием помочиться или мне просто хотелось побыть минутку одному, укрыться от всех и от всего. Мадам Марошек немного удивилась и, похоже, не одобрила мою
просьбу, но все равно спросила хозяйку, и та с какими-то словами указала в конец коридора.

***

[232]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

Закрыв за собой дверь, я подумал, что попал не в ту ванную
комнату. Этажерка была полна женских духов, кремов и лосьонов. В душевой кабине висело женское нижнее белье. Скорее
всего, это была хозяйская ванная, а не гостевая. Или, как часто
случается в европейских квартирах, — единственная. Этого я
не понял. Но мне было все равно. Я просто поднял крышку
унитаза и постарался быть как можно аккуратнее, ничего не забрызгать и как можно меньше думать о том, что именно здесь
семьдесят лет назад оставлял нежелательные капли и мой дед.
Я спустил воду и, пока мыл руки, поднял глаза и увидел в зеркале то, чего прежде не замечал: позади меня стоял черный металлический шкафчик, узкий и не больше метра в высоту. Его
дверца была приоткрыта. Навесной замок валялся на полу.
Нужно было только слегка толкнуть дверь коленом, чтобы она
полностью распахнулась.
В шкафчике лежали видеокассеты. Штук двадцать или тридцать. Все они громоздились в кучу. Все, похоже, принадлежали
к восьмидесятым годам. И все — с польскими порнофильмами. Я
улыбнулся, немного возбудившись от одной возможности увидеть голых женщин и чувствуя себя, как детектив, случайно обнаруживший самую нужную или самую ненужную улику. В коридоре послышались голоса, и я уже хотел было закрыть
шкафчик, но тут заметил на обложке одной кассеты цветную
фотографию блондинки, очень похожей на хозяйку квартиры.
Но гораздо более молодой, красивой и фигуристой. Я подошел
поближе и стал осторожно вынимать другие кассеты. Почти
на всех обложках была та же самая блондинка, но в разных позах и в разной одежде. На одной она в костюме медсестры поддерживала руками грудь. На другой она и какая-то девица — обе
в черных бикини — целовались, прильнув друг к другу в ванне.
На третьей блондинка лежала на полу, выставив в камеру зад и
повернув в ту же сторону разомлевшее от удовольствия лицо.
На четвертой она лежала навзничь на красном бархате, раздвинув вытянутые ноги и едва прикрывая причинное место руками. Но она ли это? Та самая хозяйка квартиры? Голоса за дверью становились все слышнее, белокурый мальчик продолжал
орать, и я поспешил выбрать фильм, любой фильм — самый откровенный, или самый похабный, или ближайший — и засунул
его в бездонный карман своего розового пальто, говоря себе,
что да, это возможно, что, скорее всего, в квартире, когда-то
находившейся на территории гетто, возле которой нацисты
арестовали моего деда, теперь жила вышедшая в тираж порноактриса; и как же мне потом не заняться онанизмом — жестко,
по-польски, в ее честь.

***

1. “Истинные богачи” (фр.).
2. Франсуа Коппе (1842—1908) — французский писатель и поэт.

[233]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

Думаю, что у кофейни даже не было названия. Ее заполняли
старики, которые пили кофе и неистово курили, и нам пришлось притулиться возле узкой и тесной барной стойки. Хозяйка или единственная официантка, дама лет пятидесяти,
не показалась мне приятной. Она подала нам два эспрессо, а
мне — по настоянию мадам Марошек — еще и пирожное из
слоеного теста с заварным кремом под названием “карпатка”.
Пытаясь вернуть себя к жизни и немного снять напряжение,
я выпил свой эспрессо залпом.
На улице моросил дождик. Платформы были почти пусты.
Временами раздавался металлический лязг прибывавших и
отправлявшихся старых поездов.
Мадам Марошек — эбеновая палка висела у нее на запястье — мелкими глоточками пила свой кофе. Я хотел воспользоваться последним случаем, когда мы вместе, чтобы спросить ее о родителях, спросить, какая из историй ее родителей
правдива. Но счел, что это будет нескромно и невоспитанно,
и только попросил у нее последнюю польскую сигарету. Мадам Марошек взгромоздила свою необъятную кожаную сумку
на барную стойку, достала пачку сигарет из черного табака, и
мы неспешно закурили по последней сигарете, словно приобщаясь к какому-то тысячелетнему, скорбному ритуалу.
Это — вам, сказала она вдруг, и на сей раз достала из сумки
сверток в кремовой оберточной бумаге, перевязанный тонкой шелковой лентой белого цвета. Маленький подарок на
прощанье, добавила она. Принимая сверток, я поблагодарил
ее, удивленный и смущенный: ведь это я должен был дарить
ей подарки, благодарить за помощь. Разверните, быстро! —
приказала она, и я развязал ленту и аккуратно достал из оберточной бумаги три книги. Мадам Марошек быстро взяла их у
меня из рук.
Показывая мне первую книгу — старинный томик в классическом оформлении, красивый, как из древней библиотеки, — она сказала, что после войны в одном из опустевших домов гетто кто-то нашел так же изданную книгу, именно этот
роман, “Les Vrais Riches”1 французского писателя Fran»ois
Coppеe2, на полях которой от руки, на четырех языках —
польском, английском, идише и иврите — вел дневник лодзинский подросток-еврей. Его заметки о жизни в гетто — это
что-то особенное, сказала мадам Марошек, но охватывают

[234]

Литературный гид Холокост

ИЛ 3/2023

только три месяца, с пятого мая по третье августа сорок четвертого года, когда их автора депортировали в Аушвиц, где
он, скорее всего, погиб в газовой камере. Точно это не известно, сказала она. Не известно и его имя.
Показывая мне вторую книгу, похожую на новенькую бухгалтерскую тетрадь с золотыми буквами на черной обложке, она
сказала, что после войны, в шестьдесят первом году, проводя
раскопки возле “Крематория III” в Аушвице, рабочие нашли
дневник еврея из Лодзи — двести сорок два разрозненных листка, вырванных из бухгалтерской книги. Все страницы дневника
были написаны в форме письма, сказала мадам Марошек, адресованного “дорогому Вилли”, и во всех подробностях описывали ежедневное существование в гетто. Из пролежавших под
землей пятнадцать лет листочков две трети истлело, но остальные уцелели. Имя автора не известно, сказала мадам Марошек.
Кто такой Вилли, тоже не известно. Из сохранившегося текста
известно только, что у автора была жена и трое дочерей.
Показывая мне третью книгу, маленькую потрепанную тетрадочку с черно-белой фотографией на обложке, изображавшей какого-то мужчину в окружении детей — у всех звезда Давида на одежде, — мадам Марошек сказала, что после войны
еврей из лодзинского гетто по имени Йо Вайсблат, переживший Аушвиц, опубликовал в Париже эту короткую книгу “Le
Tеmoin imprеvu”1, в которой собрал песни своего друга Янкеля Гершковица, написанные и спетые им в гетто. Хотя по профессии Янкель был портным, сказала мадам Марошек, но в

1. “Неожиданный свидетель” (фр.).

Мадам Марошек
отдала мне книги
и
театральным
жестом поднесла
к губам чашку, а я
подумал, что никогда еще подарок не вызывал у
меня такой эйфории и одновременно такого смятения.
Мне
показалось, что вдалеке
раздался свисток
Янкель Гершковиц в гетто
древнего, черного,
звероподобного паровоза, а мадам Марошек продолжала говорить, как будто во сне. Она говорила о моем деде, о его семье, о
его квартире, о блондинке, которая теперь жила в квартире деда, но я почти ничего не слышал. Я готов был перебить ее и
спросить, в чем причина такого странного подарка, почему
именно эти три книги, но внезапно вспомнил все ее письма, все
ее истории, которые она присылала мне на бланках разного цвета и размера, с эмблемами разных гостиниц, и почувствовал, что
приблизился к пониманию, к определенной догадке. Наверно,
так: для мадам Марошек было важно использовать изложенное
на бумаге для встреч и воссоединений. Наверно, так: для мадам
Марошек важна была сама бумага, на которой кто-то записывает

[235]
ИЛ 3/2023

Эдуардо Халфон.”Геттушко любимое”

гетто он стал знаменитым трубадуром. На какой-нибудь улице
гетто он вставал на деревянный ящик или на кучу мусора и за
несколько монет милостыни пел баллады и песни, с юмором и
меланхолией рассказывающие о жизни в гетто, о голоде, бесправии, страданиях, бесчисленных смертях (позднее я узнал,
что в одну из зимних ночей почти тридцать лет спустя, пережив лодзинское гетто, избежав печей Аушвица, выбравшись
живым из лагеря смерти в Брауншвейге и уже вернувшись к
тому времени в Лодзь, Янкель Гершковиц покончил с собой:
отравился газом). Благодаря своему таланту Янкель Гершковиц мог сказать в песнях то, что евреям в гетто запрещалось
говорить под страхом смерти, и поэтому его песни стали крамольными гимнами сопротивления. В гетто его песни знали
все и все их пели, но особенно популярной была одна. Geto,
getunya, getokhna kokhana — такая молитва звучала в припеве
на идиш. Гетто, гетточко, геттушко любимое.

[236]
ИЛ 3/2023

свою историю, будь то страница из бухгалтерской тетради, или
официальный бланк, или старинный кожаный пергамент. Наверно, так: для мадам Марошек важно было не то, что кто-то пишет свою историю в бухгалтерской книге, на полях плохого
французского романа, на невидимых партитурах или на официальных бланках городских гостиниц; возможно, для такого человека, как мадам Марошек, важно было не то, на чем мы пишем
нашу историю, важно было ее писать. Рассказывать. Выступать
свидетелем. Облекать в слова свою жизнь. Даже если приходится излагать ее на разрозненных листочках или краденых бланках. Даже если приходится отвлечься от последнего обеда, чтобы найти последнюю желтую бумажку. Даже если приходится
записывать ее в огромном гроссбухе, утаив свое имя или назвавшись чужим. Даже если приходится использовать обломок белого мела на закопченной от дыма черной стене. Даже если приходится узурпировать поля чьей-то книги. Даже если приходится
спеть ее на куче мусора. Даже если приходится встать на колени
и втихаря копать руками яму возле крематория, копать до тех
пор, пока не убедишься, что можешь оставить свою историю миру, этому миру, надежно закопать ее в этот мир, прежде чем самому обратиться в прах.
Я грустно улыбнулся мадам Марошек, положил книги в
карман розового пальто и продолжил курить и слушать эхо,
объявлявшее на польском языке об отправлении поезда —
возможно, моего поезда.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Из классики ХХ века

Роберт Грейвз
[237]
ИЛ 3/2023

Самое лучшее Рождество
Глава из книги “Со всем этим покончено”
Перевод с английского Татьяны Чернышевой

то Рождество еще была жива королева Виктория, а мне было четыре с половиной года.
— Она кто? Бабушка королевы Елизаветы?
— Нет, прапрабабушка.
— Вау! Ты ее помнишь?
— Да; маленькая, толстая, вся в черном, едет в открытом
ландо по Парку со своими гвардейцами, в ландо запряжены
две серые роскошные лошади — шагают высоким шагом, — а
музыканты играют: “Дорогу, дорогу крутым парням”.
— В ландо?
— Да; в те времена машин не было. Булыжные мостовые,
грязь, конский навоз — приходилось носить сапоги. Перекре-

—В

Copyright © the Trustees of the Robert Graves Copyright Trust, 1995
© Татьяна Чернышева. Перевод, 2023

[238]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2023

стки иногда подметали чумазые оборвыши, клянчили у прохожих полпенни. Могли и колесом пройтись, чтобы привлечь внимание.
— Вау! Какой же ты старый! И где вы встречали то Рождество?
— Дома, рядом с Уимблдон-Коммон. Дом был большой —
двадцать пять комнат, угольный подвал. Но без электричества, без лифта, пылесоса, холодильника, радио, без телека.
Только газовые, довольно тусклые фонари, в камине — горящие угли, и большой рояль.
— Елка тогда уже была?
— Да; елку привез из Германии муж королевы Виктории,
принц Альберт Благонравный... У нас она была всегда большая, ставили в гостиной. Вешали всегда одни и те же игрушки,
стеклянные, расписные, никогда ничего не билось. В те времена вещи служили подолгу, и относились к ним бережней... Пока взрослые украшали елку и раскладывали подарки, мы, дети,
ждали за дверью не меньше часа, в темном, холодном зале, рассказывали друг другу страшилки про привидения.
— Подарки тоже вешали на елку?
— Нет; нам ставили для каждого стул — столик, или кушетку, — накрывали белой полотняной скатертью и раскладывали подарки. Но когда наконец дверь открылась и мы вбежали
в гостиную, где елка уже сверкала, как Райский Сад, усыпанный брильянтами, мы сперва взялись за руки и спели: “О,
приидите все верные”. Мама давила вовсю на педаль, так что
аккомпанемент был громкий. Под елкой стоял ковчег — Иосиф, Мария, младенец Иисус, и осел, и вол, и три волхва. Потом из сада постучал Рождественский Дед и вошел через
французское окно. Помахал нам рукой, сказал, что оленей оставил в конюшне в “Лебеде” через дорогу, и пожелал счастливого Рождества. Он так жаловался на холод, что отец налил
ему стаканчик вишневого бренди. Дед выпил шумно и снова
ушел в густой туман, крикнув на прощанье: “До встречи в следующем столетии!”. Потому я запомнил год: 1899й.
— Что тебе подарили?
— Подарили музыкальную шкатулку, которая играла “Дом,
родной дом”, две коробки солдатиков — королевских фузилеров и Верблюжий египетский корпус, — игрушечный шлем,
игрушечный барабан, молитвенник в переплете из красного
сафьяна, альбом для рисования и заводную лошадку.
— Сочиняешь, да?
— Нет, помню; я тогда вскоре заболел скарлатиной, попал
в больницу, и мама велела сжечь все мои игрушки. Доктор
сказал, что новорожденный может от них заразиться. Но

[239]
ИЛ 3/2023

Роберт Грейвз. Самое лучшее Рождество

шлем и барабан моя любимая сестра унесла в домашнюю мастерскую и, когда не видела няня, бегала туда играть.
— Ты верил в Рождественского Деда?
— Да; до того самого Рождества, когда они пришли оба
(расскажу после), хотя Дед был в таких же ботинках, как у дяди Чарльза. Впрочем, в те времена подобным вещам не придавали столько значения, сколько сейчас, когда он везде на
всех плакатах. Рождество было не игры и не игрушки. Подарки делались в честь рождения Иисуса, в этот день следовало
относиться ко всем с особенной добротой и благодарить Бога. Ради подарков мы опустошали свои копилки. Помню, кухарке и горничной каждый раз покупали душистое мыло за
двадцать пенсов... В те времена родители выдавали нам пенс
в неделю, да иногда что-нибудь перепадало от дядей и теток.
— Пенс в неделю... Звучит как-то не очень... А носок вешали?
— Вешали, и если кто-то плохо себя вел, то находил там не
миндаль, не изюм или яблоко, мандарин или головоломку
“Составь негритенку зубы”, не белую сахарную мышку, с розовыми глазками и проволочными хвостиками, а одни угольки.
— Вау! Ты часто получал угольки?
— Никогда. Я был благонравным, как принц Альберт.
— Ха-ха! Чем же вы занимались в то Рождество?
— Принарядились и пошли в церковь, а там все было украшено — в хризантемах и остролистах. Омелу наш викарий не
признавал, ее он считал фривольной. Потом вернулись домой,
к праздничному обеду. Собралась вся семья: пятеро мальчиков
(считая новорожденного), четыре девочки и дядя Чарльз, который в тот раз не мог встречать Рождество дома, потому что
от него ушла тетя Алиса. Да. Была индейка, сливовый пудинг,
пирожки с цукатами, яблоками и орехами. Видишь ли, наша кухарка до нас работала у генерала Гордона и сливовый пудинг
готовила по рецепту, который он ей записал собственноручно.
— Кто такой генерал Гордон?
— Тот, которого убили дервиши в Хартуме. Я когда-то показывал тебе эту сцену в “Мадам Тюссо”.
— Да? Не помню. Рассказывай дальше.
— Потом стреляли из хлопушек, надевали бумажные колпаки, загадывали друг другу загадки...
— Например, какие?
— Например, такие: почему Крюгер носит тяжелые ботинки?
— Кто такой Крюгер?
— Президент Южно-Африканской республики. Тогда второй
год шла Бурская война, и все мальчишки на улице насвистывали
песенку:

[240]

Прощай, Долли, расстаемся,
Хоть и сердце мое рвется.
Но коль нужен на войне я —
Ухожу с врагом сражаться.

ИЛ 3/2023

Хотя никто никуда не уходил, война еле тлела. Жизнь шла
обычная. Бомбы, танки и самолеты придумали позже.
— Так почему Крюгер носил тяжелые ботинки?
— Чтобы устоять, когда побежит Девет.
— Не улавливаю.
— Девет был генерал в армии Крюгера.
— Ладно, а что было вечером?
— Вечером пошли в церковь на детскую службу... Киношек, знаешь ли, еще не придумали.
— Ну и почему то Рождество было самое лучшее?
— Потому что оно было самое настоящее.
— А-а... Куда подевался дом в Уимблдоне?
— Продали, разделив его на шесть квартирок... Наверное,
сейчас там живут шесть семеек, и на Рождество поставят
шесть елочек... Возможно даже, искусственных, из пластмассы и проволоки, в крохотных разноцветных электрических
лампочках... Те, кто помоложе, сбегут куда-нибудь танцевать,
а парочка престарелых нянек, нанятых на ночь, сядут к телевизору со стаканчиком шерри слушать гимны.
— Ну, по-моему, это немного повеселей, чем петь гимны
под мамин рояль и отгадывать загадки. Кстати, если я у тебя
еще есть в списке Санты, то хочу на Рождество комплект настоящих африканских барабанов... Ах да, ты хотел рассказать
про то Рождество, когда они пришли оба.
— Да; это было через два года... Тогда в одну дверь вошел
дядя Чарльз и сказал, что он Рождественский Дед, а едва удалился, как в другую вошел дядя Боб и сказал, что он СантаКлаус.
— Вау!

Литературное наследие

Христиан Гофман
фон Гофмансвальдау
Стихотворения
Перевод с немецкого и вступление Вероники Шмитт

Гофмансвальдау (1616—1679) родился в Силезском городе Бреслау (современный Вроцлав) в аристократической семье. После окончания школы
в Бреслау и гимназии в Гданьске он изучал юриспруденцию в Лейденском
университете, параллельно посещая лекции на филологическом факультете. Проучившись тринадцать месяцев, поехал путешествовать по Европе
(1639—1641), побывал в Англии, Франции и Италии. В последующие годы
под впечатлением от этого путешествия в свободное время изучал зарубежную литературу, а также переводил с английского, итальянского и
1
французского . Однако в 1663 году он написал, что больше никогда не будет заниматься переводом, так как “эта кропотливая работа приносит
2
больше хлопот, чем славы” .
В 1643 году Гофмансвальдау женился и написал около ста “Эпитафий в
стихах”. Большую часть своих стихотворений поэт сочинил в 1640-х—50-х
годах. В 1647 году он стал членом городского совета; эта должность отнимала много времени и сил, поэтому стихи удавалось писать только урывками в свободное время. Почти все его стихотворения распространялись в рукописях в кругу знакомых, и печатать их Гофмансвальдау не собирался.
Однако в 1662 году кто-то из знакомых Гофмансвальдау опубликовал
его “Эпитафии” без ведома автора. В 1678 году появилось контрафактное
издание перевода “Верного пастуха” Гуарини (“Il pastor fido”), и Гофмансвальдау решил, что ему нужно самому подготовить собрание своих сочинений. Вероятно, его побудил тот факт, что стихотворения были напечатаны с ошибками и пропусками. Впоследствии Гофмансвадьдау отметил, что
его произведения так часто переписывали и искажали, что он уже не узна3
ет “[своих] собственных детей” . Кроме того, Гофмансвальдау беспокоил-

© Вероника Шмитт. Перевод, вступление, 2023
Переводчик благодарит Илью Кутика за ценные замечания и поддержку.
1. Переводил Джозефа Холла, Джованни Франческо Бионди, Теофиля де
Вио, Джованни Баттиста Гуарини.
2. Цит. по: Lothar Noack. Christian Hoffmann von Hoffmannswaldau (1616—
1679): Leben und Werk. — Ttbingen: Max Niemeyer Verlag, 1999. — S. 252.
3. Christian Hoffmann von Hoffmannswaldau. C. H. V. H. An den geneigten
Leser // Deutsche Ubersetzungen und Gedichte. — Breslau, 1679. — S. 2.

[241]
ИЛ 3/2023

[242]

Литературное наследие

ИЛ 3/2023

ся, что некоторые из его остроумных “Эпитафий” могут оскорбить Габсбургов и католиков, и не хотел, чтобы широкой публике стали известны его
эротические стихи. Он решил опубликовать свои сочинения, предварительно исключив или отредактировав произведения, способные повредить
репутации председателя городского совета, под началом которого находилась система школьного образования города Бреслау.
За несколько недель до смерти Гофмансвальдау начал работу над изданием, куда вошли не только эпитафии, но и другие стихотворения. Обширная часть предисловия представляет собой экскурс в историю итальянской, французской, испанской, английской, голландской и немецкой
литературы. Гофмансвальдау упоминает, что некоторые “поэтические ме1
лочи” он в это издание не включил, так как они и так уже ходят по рукам
(в рукописи). Эротические стихотворения Гофмансвальдау стали доступны
широкому кругу читателей в 1695 году в сборнике Беньямина Нойкирха.
Нойкирх назвал Гофмансвальдау “немецким Овидием”, отметив, что он
“продолжил итальянскую традицию и первым стал писать на галантный ма2
нер, ныне господствующий в Силезии” .
Гофмансвальдау умер 18 апреля 1679 года и так и не увидел свои сочинения напечатанными.
В течение всей своей жизни Гофмансвальдау писал стихотворения, знаменующие важные события в жизни человека (Gelegenheitsgedichte); обычно
такими событиями оказывались свадьбы и похороны. В первый период творчества, помимо упомянутых “Эпитафий”, Гофмансвальдау сочинил лирические
монологи библейских и исторических лиц — Марии Магдалены, Иова, Марка
Порция Катона и др. К позднему периоду относится его наиболее обширное
произведение — “Героические письма”, послания возлюбленных друг к другу, прообразом которых послужили “Героиды” Овидия. Гофмансвальдау написал двадцать восемь таких писем (от лица четырнадцати влюбленных пар), в
каждом — сто александрийских стихов.
Как и многие поэты эпохи барокко, Гофмансвальдау задавался вопросом о
сущности мира и приходил к выводу, что это лишь “суета сует”. Он сравнивает
жизнь с маскарадом, фейерверком, напоминая, что удовольствия преходящи,
поэтому нужно стремиться к небесам (“Земные утехи”). В другом стихотворении Гофмансвальдау выражает ту же идею, прибегая к иным метафорам:
мир — это “Уютный луг, поросший сорняками... / Могилы гниль и алебастр на
ней”. Следовательно, красота и привлекательность мира обманчивы: под роскошной могилой скрываются гнилые останки, луг красив, но там растут только
сорняки. Выйти из этого замкнутого круга можно все тем же способом, поднявшись над бренным миром в небо, “где вечность обнимает красоту”.

1. Christian Hoffmann von Hoffmannswaldau. C. H. V. H. An den geneigten
Leser, S. 33.
2. Herrn von Hoffmannswaldau und andrer Deutschen auserlesene und biЊher
ungedruckte Gedichte, Vorrede. — Neudruck Ttbingen: Max Niemeyer Verlag,
1961. — Bd. 1, S. 13f.

1. Имеется в виду сонет “Verr` la morte e con la man possente”. См.: Walter P.
Holzinger. Irony and Convention: Notes on the Original Poetry of Christian
Hofmann von Hofmannswaldau and a Newly Identified Adaptation from
Gioseppe Salomoni // Monatshefte, Spring, 1976. — Vol. 68, No. 1 (Spring,
1976). — Pp. 13—30.

[243]
ИЛ 3/2023

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

Нередко Гофмансвальдау переворачивает барочный мотив “все хорошее
преходяще” с ног на голову, напоминая о том, что и все плохое пройдет тоже. Таким оптимизмом проникнуто стихотворение “Призыв к веселью”, которое впоследствии стало песней. Некоторые другие произведения Гофмансвальдау тоже были положены на музыку. “Утренняя песня”, например,
после публикации его собрания сочинений вошла в сборник церковных песнопений, однако впоследствии была изъята, поскольку излишняя красочность слога отвлекала от содержания.
К стихотворениям о бренности бытия примыкает сонет “По случаю крушения церкви Св. Елизаветы”: человек возгордился и забыл о Боге, и Бог напомнил ему о том, что действительно важно. Этот сонет основан на реальных событиях: в 1649 году обрушилась часть церкви Св. Елизаветы в Бреслау. Скорее
всего, это произошло потому, что во время строительства склепа повредился
фундамент церкви, но жители города восприняли крушение как знак свыше.
Обширную группу стихотворений Гофмансвальдау составляют послания к возлюбленным, написанные под влиянием Петрарки и Джамбаттисты
Марино. Интересно послание к Лауретте: оно начинается в стиле Петрарки, затем переходит во фривольное описание акта любви и его последствий и заканчивается на pointe в стиле Марино (“...кто нашел предлог, /
Чтоб умереть меж нежных ног, / Тот знает толк в красивой смерти”). Стихотворение “Неужто рот твой темно-алый” построено на остроумных и неожиданных метафорах (concetto). Так, корабль, приплывающий в гавань,
традиционно ассоциируется с человеком, который в конце жизни попадает в рай (Гофмансвальдау тоже использует образ гавани-рая в стихотворении “Мир”). Однако в данном случае эта метафора приобретает иное значение: корабль бороздит “алебастровое море” — тело возлюбленной — и
в итоге заходит в гавань несколько иного рода, что не противоречит традиционным коннотациям райского блаженства.
В своих посланиях Гофмансвальдау нередко обращается к традиционным для барокко мотивам memento mori и сarpe diem. Так, лирический герой
убеждает возлюбленную разделить его страсть, поскольку она не вечно будет юна и прекрасна (“Аврелия, используй каждый час...”). А в сонете “Недолговечность красоты” показано, как изменится все тело потенциальной
возлюбленной — с головы до пят, — когда к ней придет смерть. Это стихо1
творение написано по мотивам сонета Джузеппе Саломони , однако Гофмансвальдау — не без помощи немецкого языка, в котором смерть мужского рода, — создал более выразительный и жуткий образ смерти-любовника,
нежно обнимающего свою жертву и превращающего “снег горячий плеч” в
песок. Интересна и концовка сонета: единственное, что останется от возлюбленной, — это ее сердце, сделанное из алмаза. Вероятнее всего, это ха-

[244]
ИЛ 3/2023

рактерная для Гофмансвальдау неожиданная ирония: возлюбленная жестока, и сердце у нее жесткое, как алмаз. Таким образом, философский сонет заканчивается упреком личного характера.
Говоря о любовных посланиях, важно помнить, что лирическое “я” в
эпоху барокко имело мало общего с личностью автора. В эротических стихотворениях Гофмансвальдау встречается более двадцати различных женских имен, однако они едва ли соотносятся с реальными знакомыми городского советника.
В целом, за Гофмансвальдау закрепилась репутация проповедника чувственной любви. Он не уставал доказывать читателям, что такая любовь
угодна Господу, естественна и прекрасна, а все запреты, навязанные обществом, искусственны. (“Адам был наг и не был одинок... Мешает нам с тобой закон какой?”) Стремиться любить значит быть человеком, нужно принять это и не пытаться изменить свою природу.

Утренняя песня
Свет, прятавшийся ночью,
Прорезал мрака клочья,
Мелькнула бирюза.
И звезд белесых стаи
Поблекли, чуть блистая,
И я открыл глаза.
Что спал я без тревоги,
Что целы руки-ноги,
Что невредима плоть,
Что вижу, слышу, чую,
Что двигаться хочу я —
Все сделал ты, Господь.

Литературное наследие

И я благоговею
Пред милостью твоею.
На душу давит грех,
Но ты позора пятна
Прикроешь деликатно,
Ведь ты сердечней всех.
Позволь, расправив плечи,
Небесные зреть свечи
И хоровод светил.
Так хочется мне, чтобы
Грехов моих сугробы
Жар солнца растопил.

Наставь мой дух и тело
На праведное дело
И душу освети!
Как, без твоей подмоги
Шагая по дороге,
Не сбиться мне с пути?

[245]
ИЛ 3/2023

Закрой соблазна двери,
Чтоб не мешали вере.
Ты только изведи
Репейник вожделений,
Он рост других растений
Глушит в моей груди.
Я одинок в пустыне
Влечений и гордыни;
Дай руку мне, отец!
Тогда свершится чудо,
И выйду я отсюда
На ниву, наконец.

Божественною дланью
К небесному сиянью
Поставь меня лицом.
Пусть, туч взметая станы,
Я воспарю и стану
Бестрепетным орлом.

Земные утехи
Что жизнь? Лишь масленичный, яркий маскарад,
Его так долго ждешь, а он мгновенье длится,
И маски каждый раз сползают невпопад,
И всем тогда видны совсем другие лица.
Мы все сжигаем жизнь, как будто фейерверк:
Уничтожает миг аж целый год стараний;

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

Я повторял лишь это:
“Беги от блеска света!”
Я прочь уйти спешил
Из этого острога,
Но так скользит дорога.
Отец мой, дай мне сил!

[246]
ИЛ 3/2023

И вот уж сын, смеясь, отцовский труд отверг,
А ночь ворчит на день, браня час утра ранний.
Мы проклинаем то, что делали вчера,
И грязью назовем то, что творили ночью,
Те строчки, что сейчас на кончике пера,
Я утром разорву, скорей всего, на клочья.
Не знаем мы себя: кто мы, чего хотим.
Мы топчем поцелуй бездумными ногами,
Мы противостоим желаниям своим,
Но удовольствия, знай, заправляют нами.
Что значит эта страсть, и блеск ее, и власть?
Она воздушный шар, прислужница мгновенья.
Но счастлив тот, кто ниц пред небом может пасть,
Ведь глиняный Адам — источник заблужденья.

Мир
Что есть наш мир во всем своем убранстве?
Что есть наш мир, весь этот лоск и блеск?
Лишь жалкий призрак в замкнутом пространстве,
Лишь молнии во тьме внезапный всплеск;
Уютный луг, поросший сорняками.
Прекрасная больница без врачей.
Толпа рабов, замученных трудами.
Могилы гниль и алебастр на ней.
Вот вам фундамент здания и крыша,
Вот плоти человеческой кумир.
Душа моя, душа, бери повыше,
Чем свод, в котором заперт этот мир.
Сотри с себя земную позолоту,
Презри мирских клевретов клевету —
И гавани откроются ворота,
Где вечность обнимает красоту.

Литературное наследие

Лауретте
Ты статуей решила стать?
Что ж, ангельская благодать
Несовместима с добрым делом?
Раскрой же лоно, и с тобой,
Блистая вешней наготой,
Сплетемся мы душой и телом.

Позволь на грудь лебяжью пасть,
Запретную насытить страсть,
Дрожа от страха и желанья.
Прошу тебя, позволь взасос
Сто тысяч раз — число волос
Твоих — дарить тебе лобзанья.

[247]
ИЛ 3/2023

Позволь мне эту красоту
(Нежней шиповника в цвету)
Накрыть своею грубой кожей.
Так двигай бедрами, чтоб стон
Пронзил усталый небосклон,
Дав пробудиться сладкой дрожи.
Взаимным будет наш порыв;
Когда же, жажду утолив,
Вдруг дух я испущу на теле
Живом, как будто на одре,
За девять месяцев в нутре
Дозреет дух до колыбели.
Другой любовник сей рассказ
Прочтет. Узнав, как я погас
В разгаре страстной круговерти,
Он скажет: кто нашел предлог,
Чтоб умереть меж нежных ног,
Тот знает толк в красивой смерти.

Аврелия, используй каждый час,
Дай волю страсти, отпусти поводья.
Когда снег возраста засыпет нас,
Не будет поцелуев половодья.
Цветет в апреле клевер луговой.
Аврелия.
Аврелия, заря прекрасных глаз,
Улыбка, щеки, сладостное тело, —
Все это было создано для нас,
И яблочная грудь для нас поспела.
Гремит во мне желания прибой.
Аврелия.

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

***

[248]
ИЛ 3/2023

Аврелия, зачем же нам страдать,
Плоть мучать, истязать воображенье?
Игра любви не вечно будет ждать,
И созданы суставы для движенья.
Ведь движется и солнце над водой.
Аврелия.
Аврелия, доколь меж теплых ног
Пустыне невозделанной томиться?
Адам был наг и не был одинок,
Поля любви любой вспахать стремится.
Мешает нам с тобой закон какой?
Аврелия.
Аврелия, кто может передать
Восторг двух душ, когда он слился с нею.
Любовь не даст нам долго голодать,
А яства страсти что ни день вкуснее.
Трепещет сердце, дать готово сбой.
Аврелия.
Аврелия, пока бессилен страх,
Пока поток любви бежит по венам,
Позволь, чтоб на Венериных лугах
Мой дух покорно пал к твоим коленам
И встал, благоговея, пред тобой.
Аврелия.

Сонет. Недолговечность красоты

Литературное наследие

Настанет время — смерть, как ласковый супруг,
Рукою ледяной груди твоей коснется,
Коралл прелестных губ, бледнея, изогнется,
И снег горячий плеч в прах превратится вдруг.
Исчезнут блеск очей и нежность легких рук —
Им равных в мире нет, но смерть лишь усмехнется.
И золото волос обратно не вернется,
Но так же будет тлеть, как тлеет все вокруг.
Изящность стройных ног, изысканность движений —
Все превратится в пыль. Не преклонит коленей
Тогда перед тобой уже никто из нас.

Со временем весь мир окажется в гробнице,
Но сердце лишь одно навеки сохранится,
Ведь сердце у тебя — бесчувственный алмаз.

***

[249]
ИЛ 3/2023

Неужто рот твой темно-алый
Одром моей свободы стал?
И угодил мой киль бывалый
На скал коралловый оскал,
Поскольку сел на мель он, страстный,
Близ рта, а не в стране прекрасной?
Да, к сожалению! Не диво,
Что искры этих звездных глаз
(Их высекло небес огниво
И солнце разожгло тотчас),
Как огнь болотный, с курса сбили
Мой утлый челн и загубили.

Что ж, хорошо! Пусть Афродита
Моей свободы изумруд
В пучину бросит домовито.
Но на хоть сколько-то минут
Позволь мне, дева, благосклонно
Веслом раздвинуть волны лона.
Тогда, как только я причалю,
Воздвигну для тебя алтарь
И сердце принесу вначале,
А после много жертв, как встарь.
Ты будешь для меня отныне
Идоложрица и богиня.

Гвоздика
Ты шлешь мне кровь ланит и губ. Так, поневоле,
Гвоздике стать пришлось поверенным твоим.

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

Но есть и сладость в этом горе:
Усталый киль мой не разбит,
Он алебастровое море
Теперь блаженно бороздит
И в ту пучину мчится смело,
Где души покидают тело.

[250]
ИЛ 3/2023

Сверкает эта кровь на белоснежном поле,
Но только жизни жар с ней несоединим.
Я лаской жадных губ гвоздику удостою,
Ведь прикасалась к ней любимая рука.
Но не напиться мне засохшей красотою:
Души недостает у этого цветка.
Она не увлажнит мой рот росой медовой,
Она не признает лобзаний языком,
Не тянется ко мне своей щекой шелковой,
И чувственный укус ей тоже не знаком.
Она не знает, как мои раздвинуть губы,
Как их пощекотать, и к нежностям глуха.
Ни трепет влажных губ, ни жар их ей не любы,
В ней крови нет, она бездушна и суха.
И все ж гвоздику я, из рук не выпуская,
Целую горячо, как будто бы влюблен.
Но нет покоя мне, любимая, пока я
Всем изобилием не буду ослеплен.
Передо мной плывут воспоминаний блики:
Вот ты коснулась губ, прекрасна и нежна.
Когда-нибудь ты мне докажешь, при гвоздике,
Что можешь целовать получше, чем она.

Как подбодрить себя,
1
когда тебя презирают
Откуда эта непогода?
Откуда послан ураган?
Смеются надо мной народы,
Шумит зоилов океан.
Опять плюет в меня злословье
И желчной серой обдает;
Меня не любят все сословья,
Грехам моим ведут учет.

Литературное наследие

Для этого я слишком знатен,
А для того неродовит.

1. Это стихотворение опубликовано в антологии Беньямина Нойкирха
“Herrn von Hoffmannswaldau und andrer Deutschen auserlesener und biЊher
ungedruckter Gedichte” под именем Гофмансвальдау (Инициалы его).
Однако некоторые исследователи считают, что Нойкирх ошибся и на
самом деле это произведение Йоханна фон Бессера. (Прим. перев.)

Кому характер неприятен,
Кому лицо мое претит.
Чин невелик, доходов мало,
Плоха фигура, странен взгляд —
И вот уж эти зубоскалы
Как грешника меня клеймят.

[251]
ИЛ 3/2023

Мужайся, дух! Пусть ветер свищет,
Но гавань впереди видна.
В твоем глазу соринки ищет
Лишь тот, чей глаз не без бревна.
Злы люди, я тому свидетель,
Найдут, в чем упрекнуть богов.
Но если страж твой — добродетель,
Ты сможешь защитить свой кров.

Нет званий, титулов — не худо.
Как знать, кем стану я потом?
У Господа свои причуды,
Ведь и Иосиф был рабом.
Пока я жив, я свято верю —
Окупится мой пот и труд.
Еще открыты славы двери,
Едва ли скоро их запрут.
Не тяготят меня лишенья,
Кто рад себе, тот и богат.
Пускай с небес летят каменья —
Похож на манну этот град.
Богатства нет в моей кошелке,
Но мне с сумою не ходить.
Пускай не щеголяю в шелке —
Невинна шерстяная нить.
Не прекращаются нападки.
Но что я делаю не так?

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

Хоть я не самый именитый,
Но и не слишком простоват.
У именитых нрав сердитый,
Я рад, что не аристократ.
Тот, кто не знатен от рожденья,
Но ловок, может вверх пролезть.
Так важно ли происхожденье?
Мой идеал — добро, не лесть.

[252]
ИЛ 3/2023

У ангелов есть недостатки,
А золоту привычен шлак.
Все знают: есть на солнце пятна.
Что ж строго смотрят на меня?
Я пятна скрою, вероятно,
И приутихнет болтовня.
Я очернен, оболган всеми —
Так люди каждого сгноят.
Бес путает благое семя,
Паук сосет из розы яд.
На ослепительной лилее
Навозный жук порой сидит;
Но снег — он все равно белее,
И мне ничто не навредит.
Порочат славу, честь и имя
Издевочники неспроста.
За мною правда — не за ними,
И совесть у меня чиста.
С Иосифом мы к желчным бредням
Бесстрастны. Что ж, повременим:
Тот выиграл, кто был последним,
Зоилов зло вернется к ним.
Проснется и моя удача —
Давид не вечно пас овец.
И станет нищеброд богаче,
И изменюсь я наконец.
Мне не кидаются на шею,
А я не жду похвал от них.
Но если умным по душе я,
Что мне за дело до других.

Литературное наследие

Шуточные мысли
Живьем в могилу лечь — твое желанье?
От жизни смертному не ускользнуть.
Тот, кто решил природу обмануть,
Награды не дождется за старанья.
Бог создал плоть и кровь, в них вечный дух живет,
И жар нам в грудь вложил, а не холодный лед.

В сонм ангелов не влиться человеку.
Кто смертен — смертен, кто крылат — крылат.
Не превратится в мрамор серый шпат,
А дамбы сдерживают жизни реку.
Кто рвется к звездам лишь, кляня желаний жар,
Узнает, почему упал с небес Икар.

[253]
ИЛ 3/2023

Кто в книгу мертвую влюблен навеки,
Покорно следуя за нитью слов,
Хоть и умен, увидеть не готов,
О чем писали римляне и греки.
Нецеломудренна отнюдь их болтовня:
Их слог был словно снег, душа полна огня.
Писать помногу и не жить ни мига —
Гласит рецепт, но врач живет не так.
Нравоучать нас Сенека мастак,
Но жизнь — одно, совсем другое — книга.
Под власяницею скрывая сердца вздрог,
На женщин он глядит поверх безгрешных строк.

Призыв к веселью
Ах, опять тоска и скука,
Что за мука!
Не избавит грусть от бед,
Лишь прибавит в сердце боли
Поневоле —
Хуже смерти этот бред.
Ни тернистое несчастье,
Ни ненастье,
Ни безжалостность небес
Не смягчить тоской глухою,
А плохое
Все пройдет — с тоской иль без.

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

Никто не назовет грехом влеченье.
Вот яблоко, чтоб съесть его я мог.
Чтоб мог понюхать — розы лепесток.
Кому же надобно сие мученье?
Страсть и невинность — две прекрасные сестры,
А муки адские — племянницы хандры.

[254]
ИЛ 3/2023

Горько плакать втихомолку
Мало толку —
Гаснет юности фитиль.
Вздох продлится лишь мгновенье:
Дуновенье —
И опять на море штиль.
То пожар, то постук града,
Снегопады...
Вдруг луч солнца над водой.
Станет огонек болотный
Беззаботной
Путеводною звездой.
Петь назло своей же фальши
Или дальше
Говорить, хоть нелегко,
Если горестно и жутко,
Вставить шутку —
Значит мыслить широко.
Участь проклинать худую,
Негодуя, —
Пить по капле жгучий яд.
К тем, кто примет боль достойно
И спокойно,
Небеса благоволят.

Литературное наследие

Что, душа, ты загрустила?
Без светила
Сбившись с верного пути,
Не страшись ночного грома,
Будь как дома
И сама себе свети!
Будь сама себе опорой,
Мощь которой
Не сломить рядам врагов
И тому, кто был когда-то
Ближе брата,
А теперь предать готов.
Кто не падок был на сласти
Или страсти,
Не давал встать у руля,

Кто взял верх в борьбе с собою
В гуще боя,
Тот богаче короля.

[255]
ИЛ 3/2023

По случаю крушения церкви Св. Елизаветы
Раздался страшный гром — старинный рухнул храм.
Колонны пали в пыль, ударившись с размаха,
Известка и кирпич валялись в куче праха.
Так был Господень дом расколот пополам.
Крутые своды, два органа по стенам —
Все стало грудой щеп и камня после краха.
Грех, о котором я безмолвствую от страха,
Изжит, но за него пришлось ответить нам.
О люди! Эта казнь — знаменье для земли.
Храм свергли небеса и душу сотрясли.
И говорит Господь: как жизнь твоя горька мне;
Ты совершаешь грех, наказывает Бог.
Ты слишком воспарил, окаменел твой вздох,
Пусть учат и тебя безжизненные камни.

Мне подарило жизнь простое существо,
Но покорятся мне державы и короны,
И даже жезл падет на землю возле трона —
Любое царствованье без меня мертво.
Мне Рим обязан тем, что чтили все его.
Вожди с монархами спешили бить поклоны.
Восславило перо тот лавр, что легионы
Стяжали, принеся победы торжество.
Октавиан ценил Марона звучный стих,
Речами Цицерон Рим приводил в волненье,
Но смотрит свысока Германия на них,

Христиан Гофман фон Гофмансвальдау. Стихотворения

Монолог гусиного пера

В одно геройский дух смешав и вдохновенье.
Кто ж в шляпу вдел меня, походит на шута:
На голове перо, а голова пуста.

[256]
ИЛ 3/2023

Мысли по случаю моего пятидесятилетия
Я уж не тот, каким я был когда-то.
Взор потускнел, в глазах сплошная муть,
И звон в ушах: обратно нет возврата,
О смерти думай, а про мир забудь.
Я чувствую теперь, добравшись до погоста:
Что в двадцать пять легко, то в пятьдесят непросто.
Господь, ты на меня взглянул приветно:
Я семенем в отцовских чреслах был,
А после в темном лоне незаметно
Из ничего меня творил твой пыл.
Ты кормчим был моим, звездою путеводной,
Меня ты нес сквозь шторм и скалы бездны водной.
Ты гальку на тропе моей в кристаллы,
А терн колючий в розы превращал.
Благословлял — и скверна исчезала,
Когда ты шлак переплавлял в металл.
Меня, что был нулем, ты ввел в собранье чисел.
Угоден миру тот, кого Господь возвысил.

Литературное наследие

Не мне тебя благодарить за это.
Ничтожен я и мой ничтожен дар.
Коль в юности меня ты вынес к свету,
Не оставляй теперь, когда я стар.
Дух с телом укрепи, избавь мои седины
От патины греха и дай крыла орлины.
Дай мне любимым упиваться делом,
Не дай мне бытия мрачить тоской,
Не дай мне стать вконец заледенелым.
Придай мне сил и душу успокой!
Не дай, чтоб, заболев, я стал обузой гадкой,
Чтоб день скорбел по мне, смеялась ночь украдкой.
И не посмеет пусть наш общий ворог
Меня полынью в сахаре пленить.

Пусть угодит он в собственный свой морок,
Не в силах разорвать обмана нить.
Дай мне творить добро спокойно, без боязни,
Избавь меня, Господь, от пущей неприязни.
Вновь пробуди дары былого духа,
Что без тебя стал хил и недвижим.
Пусть слышит каждое людское ухо,
Что не был я корыстью одержим,
Что не прельщался я богатствами чужими,
Что стон и плач мое не запятнали имя.
Позволь душе, коснувшись небосвода,
Без жемчугов и шелка стать святой.
Твои, Господь, благочестивы воды,
Ведь ты источник блага с чистотой.
Людское око ты взрастил в своей деснице
И знаешь, как легко во мраке оступиться!
Примкну я скоро к избранных параду,
И к свету мы пройдем сквозь темноту.
Тщеславных, пышных проводов не надо,
Я им предпочитаю простоту.
Пусть на надгробии одна лишь будет строчка:
Ядра здесь больше нет, зарыта оболочка.

[257]
ИЛ 3/2023

Переперевод

Халлдор Лакснесс
[258]
ИЛ 3/2023

Голубиный банкет
Рассказ
Перевод с исландского Натальи Демидовой

П

РЕИСПОЛНЕННЫЕ достоинства официанты, с легким хлопком перекинув через левую руку салфетку,
беспрепятственно скользили меж заполнивших зал
гостей, словно те были всего лишь тени или призраки.
Я немного волновался, что прибуду на место раньше других — и какое объяснение своему нетерпению я мог бы тогда
предъявить? Ведь друзьями детства с хозяином банкета мы не
были. Однако до такого конфуза не дошло: к моему удивлению, здесь уже было полно народу, хотя с названного по телефону времени не прошло и пяти минут.
Не без труда протиснувшись через входную дверь, я пристроился к супружеской паре, состоявшей из будто витавшего в облаках, слегка удрученного на вид господина и крепко
сложенной приземленной дамы, улыбавшейся куда-то вглубь
зала. Чета не проталкивалась вперед, а, стоя у входа, ожидала, что им прямо туда поднесут угощений.

© 1964 Halldоr Laxness
© Наталья Демидова. Перевод, 2023

[259]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

— С вашего позволения... — обратился я, — хм?..
— Вот и я говорю то же самое, — отозвалась дама. — Однако здесь и без этого изумительно.
Дама оказалась наилюбезнейшей, а также весьма разговорчивой — как часто случается с супругами ученых сухарей,
и в той же словоохотливой манере она продолжила вещать об
этом дивном диве:
— Мой муж толком не расслышал, что сказали по телефону, но кто-то что-то проговорил, назвал место, а ты, дорогой,
ты ответил: “Да!”, или ты не так ответил?
— Я ответил: “Спасибо, непременно!”, — сказал супруг. — Я
знаю, что ты обожаешь банкеты!
— Да я и подумать не могла, что будет такое! — воскликнула супруга.
— Вот видишь, тебе не на что жаловаться, — ответил супруг, — по крайней мере, в данную минуту.
— Уж будто я и жалуюсь! — парировала супруга. — Однако
до чего же трудно узнать нашего епископа по его недавней
фотографии в газете!
— Они всегда отсылают туда свои старые фотографии, —
сказал супруг.
— А вон тот, в золотых позументах, я точно помню, главный распорядитель при королевском дворе, или что-то в
этом духе, — указала супруга.
— А мне помнится, будто он из мелких таможенных чиновников, — ответил супруг.
— И с какой такой стати меня сюда пригласили? — недоумевал подслеповатый господин, случайно прибившийся к нашей
компании. — Я буквально ошеломлен столь неожиданным приглашением на банкет! Уж не из уважения ли это к тому, что я
совершенно ослеп на один глаз и теряю зрение в другом?
— Что-что? — отозвался другой мужчина, с нервным тиком;
был он чрезвычайно бледен, а его голова поросла сухоньким
пушком наподобие “ангельских волосков”, что перед Рождеством продаются в магазинах елочных украшений. — Совершенно ослепли на один глаз? Однако! Это наверняка какое-то
благотворительное общество, хотя я четко и не расслышал,
что сказали по телефону. У меня у самого вот уже тридцать
пять лет как пробка в ухе! Может, поэтому меня сюда и пригласили?
— Пробка в ухе? — изумилась дама. — Тридцать пять лет?
Вот это рекорд! Вам следовало бы обратиться к специалисту,
ухо-горло-носу!
— Очень рад познакомиться с человеком с пробкой в ухе! —
воскликнул вдруг невесть откуда выскочивший весь расплыв-

[260]

Переперевод

ИЛ 3/2023

шийся в любезностях фасонисто одетый господин из тех, что
с радостью хватаются за любую возможность ввязаться в чужой разговор, тогда как сами никаких разговоров не заводят. — Позвольте полюбопытствовать, а как это, когда пробка
в ухе?
— Это что-то вроде музыки, — ответил мужчина с ангельскими волосами. — Временами будто орган или медная труба
играет, временами будто вода журчит или птица запоет, а то
вдруг послышится: “бу-бу-бу!”, словно бык пожаловал. Это
единственный подлинно экзистирующий на земле звук, хотя
есть возможность доказать, что его вовсе и нет. Он не зависит от внешних причин, как бы они ни назывались, это тот
самый звук, что исходит от вечности, Бога и мира иного.
В этот момент к нам причалила официантская братия и
одарила всех коктейлями.
— Прошу прощения, многоуважаемый господин метрдотель, — обратился я к официанту, не преминув повысить сего
любезнейшего человека в чине. — Надеюсь, вы не сочтете
мой вопрос излишне дерзким: кто устроил этот прием?
— Кто устроил? — переспросил официант. — Господину
это должно быть известно лучше, чем мне. Я к данному отелю
не имею ни малейшего отношения, меня наняли только на вечер.
— Так что же, не найдется никого, кто мог бы представить
меня хозяину? Мне бы хотелось засвидетельствовать ему свое
почтение.
— Вам лучше пройти в середину зала, — ответил официант.
По мере нашего продвижения толпа становилась все гуще.
Поскольку я был нездешний, то почти никого здесь не знал и
в лицо мне знакомы были очень немногие — главным образом
те, чьи фотографии печатались в газетах. Гости, как мне показалось, были подобраны весьма странным образом — всех
видов и мастей. Представленное здесь общество смахивало
на страницу текста, линотипный набор которого упал на пол,
отлитые строки рассыпались и перепутались, а потом их впопыхах собрали, да прямо так, без всякой правки, и отпечатали: смысла не разобрать, разве только в отдельных строчках,
да и то вряд ли. Некоторые из гостей были исполнены такого достоинства, что разрушать обращением к ним окружавшую их стену казалось вероломством, да, впрочем, я и не
знал, о чем с ними говорить.
Тем не менее очень скоро мне все же удалось столкнуться
с одной знаменитостью, прекрасно известной мне по газетам. Вот только, к сожалению, я никак не мог вспомнить, был
ли то всемирно известный пловец или же выигравший какую-

[261]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

то морскую битву адмирал, но так или иначе, в моем сознании был он связан с большими водными пространствами. А
так как на вид он казался весьма дружелюбным и не чрезмерно одаренным, я отважился представиться ему и поблагодарить за высочайшую честь, оказанную...
— ...хм, вот вопрос: кому же оказанную?.. Да, по сути, всем
нам.
— Благодарю вас, — ответил он. — Вы очень любезны.
— Я просто был не в силах сдержаться, раз уж мне представился такой случай, — продолжил я, — хотя сам я особым геройством не отличаюсь, особенно — на воде!
— Ах, даже так? — сказала знаменитость. — Однако, надеюсь, вы не станете хулить воду? По крайней мере, пока здесь
в достатке виски?
— Что вы, что вы! Ваше здоровье! — ответил я. — Мне только хотелось сказать, что сам-то я принадлежу к сухопутной
части человечества.
— Кстати... — вдруг доверительным шепотом обратился ко
мне мой собеседник, — а где мы находимся?
— Вот как раз это и мне бы хотелось узнать, — ответил я.
— Какая удача наконец-то тебя встретить! — возвестила
подплывшая к нам в этот момент объемная дама, вся в блестках и расточающая вокруг себя крепчайший запах духов —
что-то сродни нашатырному спирту. На голове у нее было водружено некое подобие коктейльной шляпы, излучавшей
ультрафиолет. Она была в том возрасте, который невозможно отнести ни к юности, ни к старости, ни тем более к зрелости — нечто под названием “возраст с обложки еженедельных
журналов”. Я знал эту даму как облупленную, но, хоть убей, не
мог припомнить, была ли то королева Румынии или Елена Рубинштейн.
— Здравствуй, моя душенька! — сказал этот знаменитый
мужчина этой знаменитой женщине. — Как же давно мы с тобой не виделись! Однако, могу тебя заверить: ты никогда еще
не была так прекрасна, как сейчас! Что это за агригат у тебя
на голове?
— Это рыба, — ответила дама. — Она была поймана у берегов острова Пасхи. Разве она мне не идет? Однако оставим ее.
Так где же ты пропадал?
— Тут и там, — сказал мужчина.
— А я все надеялась, что ты вынырнешь там, где бываю я.
— Я иногда и выныривал.
— Ты был везде и нигде, — продолжила дама, — ходили слухи, что ты там-то и там-то, но только я обернусь, а тебя уж и
нет. Зато теперь-то ты от меня не ускользнешь!

[262]

Переперевод

ИЛ 3/2023

Я был чрезвычайно рад, когда некий изрядно подвыпивший господин вызволил меня из этого романса.
— Ты когда-нибудь видел подобную чертовщину? — обратился ко мне пьянчуга и захохотал, брызгаясь слюной, после чего,
зажав меня мертвой хваткой, влепил мне мокрый поцелуй.
— Вы чем-то недовольны? — спросил я.
— Я? Я всем доволен! — ответил он. — Я тот самый исландский начальник полиции, который, будучи в Нью-Йорке, потерял паспорт и забыл абсолютно все! Я даже не помнил, как
меня зовут. Тогда нью-йоркский судья приказал: “Пусть полицейский оркестр проиграет ему все национальные гимны мира, посмотрим, на какой он среагирует”.
— Как жаль, что я недостаточно пьян, чтобы как следует
поддержать разговор, — посетовал я.
— Если ты считаешь, что ты лучше меня, тогда все просто:
будем драться! — заключил выпивоха. — Кстати, по тебе сразу
видно, что ты слабак! Эх, как бы мне хотелось, чтобы здесь оказался хоть один норвежец... Ой, смотри, наконец-то хоть какая-то знаменитость! Не иначе как епископ — при золотом-то
кресте! Вот в компании таких людей мне и надлежит быть.
Что было истинной правдой! Однако в момент, когда сей
исландец уже прицелился заграбастать свою новую жертву, в
его широко распростертые руки неожиданно вплыли два полнотелых официанта, таким образом епископу удалось спастись, а обнимальщик остался ни с чем. Причем это неуклюжее
приключение закончилось тем, что епископ налетел прямехонько на меня.
— Прошу прощения, — обратился я к нему, — но коль уж само провидение толкнуло меня в объятия вашего достопочтенства, позволю себе доверительно, строго между нами, задать вам один вопрос: вот это место, где мы находимся, это
лицо или изнанка?
— Мне кажется, вы спрашиваете чуточку как еврей, — ответил епископ. — Возможно, я еще не так продвинут в теологии,
чтобы в совершенстве вас понять.
— Я имею в виду: это благоволение или немилость? — уточнил я. — Я спрашиваю это лишь потому, что знаю: сам епископ, конечно же, не явился бы вот так, незнамо куда!
— Хм... — протянул епископ. — Вы кальвинист?
— Мне бы просто хотелось из ваших собственных уст услышать, где мы находимся и для чего нас сюда пригласили?
— С большим удовольствием! — ответил епископ, делая
широкий жест в сторону благородного господина в золотых
позументах. — Разрешите представить вам начальника генерального штаба.

1. Не знаем и не узнаем (лат.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[263]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

— Ах, прошу прощения, господа! — воскликнул я. — Ну, конечно же! Я должен был и сам догадаться, что организатором
такого торжества может быть только генеральный штаб, а
никакое не духовенство! Однако что же в таком случае здесь
делаю я? Это для меня по-прежнему остается загадкой.
А генерал сказал:
— Упаси вас Бог, уважаемый, переоценивать генеральный
штаб! В нашем уголке на табачок и для самих себя-то не хватает, не то что для других! Ха-ха-ха-ха!
Посреди генеральского хохота в наше беседующее содружество все тем же неугомонным бурунчиком опять ввинтился
уже знакомый нам исландец и, накинувшись с объятиями на
генерала, снова оставил меня наедине с епископом, так что
духовенству не удалось так запросто сплавить меня генштабу.
Между тем банкетный гул стоял уже такой, что даже находившимся в двух сантиметрах друг от друга приходилось кричать изо всех сил, и я, наклонившись к уху епископа, заорал:
— Ну со мной-то все ясно: как говорится, ignoramus et
ignorabimus1, а вас-то, сударь мой, кто сюда пригласил? Что
вы здесь делаете и кто всем этим заправляет?
— По плодам их узнаете их! — прокричал мне в ответ епископ. — Или другими словами: а вы уже видели стол?
Я ответил, что нет еще, что мне хотелось бы сначала поздороваться с хозяином, однако епископ лишь подвел меня к
банкетному столу и тут же исчез.
Не ускользнуло от внимания, что гости, приблизившись к
столу, мгновенно затихали: одни просто застывали, остолбенев от удивления, другие тут же принимались за дело. Должен
признать, что для мест случайных такое изобилие еды и напитков было немыслимо: из мшисто-бархатных холмов голубиных грудок, утиных язычков, как в Китае, и бескрайних
черных россыпей осетровой икры вырастали пышные белоступенчатые торты и горы нежнейших пирожных.
Вокруг стола толпились представители всех сословий и
рангов, и каждый — при супруге. Судя по внешнему виду, здесь
собрался как торговый люд — от купцов до приказчиков, так и
служащие — вплоть до мелких конторщиков, шоферов и мостильщиков улиц. Дамам пришлось прибегнуть к спешному марафету — так внезапно свалилось на них приглашение. Некоторые успели вымыть лицо с мылом и даже поскрести его до
самых капилляров песком, другие же в последний момент в отчаянии бросились к губной помаде и теперь выглядели, как

[264]

Переперевод

ИЛ 3/2023

только что поевшие фруктового киселя. Кто-то из гостей стоял, оглядываясь по сторонам смущенно и даже пристыженно,
как бывает во сне, когда вдруг окажешься на людях в слишком
короткой ночной сорочке. Многие находились в некоем замешательстве, будто провалились сквозь крышу в продовольственный магазин и теперь не совсем понимали, сочтут это за
взлом или несчастный случай. У некоторых на лице застыла
натянутая улыбочка — точь-в-точь как в детстве, когда, бывало,
застукают за дерганьем брюквы в чужом огороде. Были здесь и
такие, что неизвестно из каких соображений буквально холодели при мысли о голубиных грудках, и я не заметил ни одного, кто рискнул бы подцепить себе на тарелку утиный язычок.
Кое-кто недоверчиво спрашивал, что это такое, и, получив
объяснение, желанием вкусить не загорался.
К счастью, гостей другого сорта было больше, и они набивали себе рты с такой поспешностью, будто боялись, что другие
все за них съедят. Некоторые даже поперхнулись, да так, что
посинели лицом, а одного господина пришлось вывести из зала
под руки — он утверждал, что проглотил большую дробину.
Одна женщина, сунув в свой ридикюль заквашенную в молочной сыворотке свиную косточку, объясняла, что сможет обглодать оставшееся на ней мясо лишь на следующее утро, когда муж
уйдет на работу, добавив в свое оправдание, что ее выходные
зубные протезы могли справиться лишь с рыбным пудингом. Не
в пример ей другая почтенная дама отважилась отпробовать
осетровой икры (хотелось бы думать, что та была натуральной)
и теперь уминала ее ложкой, на манер рисовой каши.
Когда же люди мало-помалу приходили к пониманию, что
любой и каждый может есть сколько угодно, без зависти к
другим, ими овладевало некое блаженное состояние: челюсти начинали двигаться в размеренном, слаженном такте, как
у жующих в пустыне верблюдов, и все только что волновавшие их вопросы были напрочь забыты.
Тут следовало бы сказать хоть пару слов об особой категории гостей, над которыми не властно ни пространство, ни
время. Эта странная раса была представлена здесь несколькими прогрессивного вида юными девицами. Они держались
плотной стайкой на почтительном расстоянии от стола и так
выделялись на фоне других гостей, словно сюда пожаловали
зеленокожие негры. От компании не исходило никаких комментариев, если не считать улыбочек, которые знатоки средневекового искусства назвали бы готическими. Впрочем, некоторые писатели приписывают такую улыбку загадочному
народу — этрускам, но более всего известна она в индийской
храмовой живописи как принадлежащая самому Будде.

1. Имеется в виду умершая дочь трактирщицы из стихотворения Людвига
Уланда “Der Wirtin Tnchterlein” (1808).
2. Здесь намек на Мэрилин Монро, она умерла незадолго до начала работы
Х. Лакснесса над рассказом.

[265]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

Девицы не оскверняли себя публичным принятием пищи,
их одежда состояла из саванов, делавших грудь плоской, а
плечи и спину покатыми, в то время как живот бугорком выпячивался вперед. С бугорком, впрочем, могло быть устроено
специально. По виду девицы походили на дочь рейнской
трактирщицы, так горячо и неизменно всеми любимую1 или
даже на ту полную молодого очарования персону из Америки,
умершую так недавно, что еще не успели ее к отпеванию подкрасить: губы отбелены дыханием смерти, глаза окружила синева2...
Такие создания обычно безымянны, места их проживания
не имеют ни названий, ни номеров, хотя, возможно, эти девы
обитали в глубочайших секретных ночных подземельях (как те
мертвецы, которых когда-то развешивали под сводами катакомб Палермо), потому что были они не только святыми девственницами и бледными трупами одновременно, в них таилось
что-то от норн, или по-простому — ведьм, знавшихся с волками
и способных между полночью и рассветом превратиться в козу.
Когда девиц спросили, кто их сюда прислал, от компании
пахнуло прохладой рекламы зубной пасты, и они ответили:
— Мы представляем Воздушное общество...
Осталось также рассказать о двух молодых людях, которые
не менее, чем вышеупомянутые святые девы, присутствуя
здесь, как бы и отсутствовали. В шикарнейших штиблетах, они
закрутили кверху усы и нацепили накрахмаленные манишки —
ни дать ни взять благородные господа с газетных страниц начала двадцатого века. Эти двое весьма смахивали на представителей каких-нибудь отдаленных государств, приглашенных для
участия в Женевской конференции по разоружению, хотя их
государства никогда и не воевали. Сарказм данным господам тоже был не чужд, хотя пользовались они им с большой рассудительностью: предпочитали немногословность, стоя в стороне и
искоса поглядывая на окружавшее их собрание.
— Господам не нравится угощение? — спросил их кто-то.
— Я предпочитаю есть у себя дома, — сказал один из молодых людей, — где могу позволить себе бифштекс с яичницей,
если захочу.
— Тем не менее превосходного утильсырья в этом зале,
безусловно, предостаточно! — заметил другой.

[266]

Переперевод

ИЛ 3/2023

— А кого вы, господа, представляете? — спросили у них.
— Мы — реноваторы! — отвечали они.
Стоявшие поблизости вполголоса заспорили, являются
ли реноваторы политической партией или религиозным обществом, однако, не придя ни к какому выводу, обратились за
разъяснением непосредственно к тем, кто был в этом задействован. Тогда один из молодых людей ответил:
— Мы те, кто ожидает превращения деликатесов в мусор.
А другой добавил:
— Тогда мы увозим его — чтобы мух не развелось.
Нашелся среди гостей и один из тех, что всегда умеют подметить скудость банкетов, на которые их приглашают. Как
истинный гурман господин не был толст. Он был одет в идеально подогнанный костюм, сильно надушен, а на его пальце
красовался перстень с неимоверным брильянтом — надо надеяться, не стекляшкой. Седина господина отливала голубизной, а лицо было отмечено печатью многолетней службы на
международно-культурном поприще. Приблизившись к столу, он оттянул книзу уголки губ, поднес к лицу монокль и,
скорчив ужасающую мину, втиснул его себе в глаз. После чего
приступил к осмотру угощений.
Потыкав в голубиную грудку, как бы для того, чтобы убедиться, хорошо ли упитана птица, изрек:
— Жареные голуби, ну-ну! Эка невидаль!
И с этими словами он жестом отверг подобное лакомство.
Кто-то заметил, что столь достойный господин, видимо, весьма разборчив в еде, на что тот ответил:
— Голуби не поют, голуби воркуют, они из куриной породы. Я полагаю, здесь каждому известно, что из всех птиц певчая — самая вкусная. Тот, кто пожил в южных странах, ничего, кроме певчих птиц, есть не станет.
— Ну вот уж и не все на юге едят певчих птиц, — вставил
было кто-то.
— Не все?! — переспросил гурман. — Кто, интересно, эти
“не все”, что не едят на юге певчих птиц? Спросите любого
кардинала, спросите всех кардиналов! Мне нет дела до невежд-епископов из северных захолустий, что едят кур!
“Rondinelle al grillo”1 — говорим мы на юге.
— А что это значит? — спросил кто-то, и моноклевый господин ответил:
— Тысячи мильонов певчих птиц пролетают в небесах весной и осенью, весной они летят к землям обетованным, осе-

1. “Жареные ласточки” (итал.).

[267]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

нью — домой. Их влечет любовь и вера, и потому они поют. И
потому у них такое вкусное мясо. Мы ловим их в силки, нанизываем на вертела еще живыми, по двадцати штук зараз, проткнув тушку с задка по всей длине через открытый клюв. От
этого они растопыривают лапки и выгибают к огню грудки.
Мы готовим их еще тепленькими, сначала с них обгорают перья, а потом прожаривается мясо. Боже мой, какой аромат! —
и предавшись воспоминаниям об этих удивительных птицах,
эстет закрыл глаза, сложил щепоткой пальцы и многократно,
с причмокиванием, их поцеловал.
Вскоре у большинства гостей ослабло зрение и появились
пробки в ушах — совсем как у тех двоих в самом начале банкета. И надо сказать, подслеповатые и оглохшие пребывали в
выигрышном положении. Крикуны, что теперь верховодили
в разговорах, давно оставили попытки расслышать собеседника, да и то сказать: большинство уже перестало задавать
друг другу ненужные вопросы. Некоторые из исландцев вообще потеряли дар речи, и теперь лишь протяжно тянули единственный звук “А-а-а-а!”, да с такой силой, что этот огромный
международный отель весь сотрясался на своем фундаменте.
Таковых, подхватив на руки, выносила вон полиция.
Заметив, что какие-то гости, рассыпаясь в благодарностях, уже прощались с облаченным в жакет распорядителем
банкета, я последовал их примеру, заодно попросив его оказать мне любезность и представить своему хозяину.
— А зачем он вам? Вам что, чего-то не хватило? — спросил
распорядитель.
— Да что вы! Хватило в избытке! Однако я очень сожалею,
что мне не удалось поприветствовать его вначале, так что теперь мне хотелось бы с ним попрощаться. Меня учили, что
нужно обязательно за себя благодарить.
— Уверяю вас, — сказал распорядитель, — хозяин хуже
жить не станет, даже если его не поблагодарят.
— Мне бы очень хотелось лично передать ему, как удался
этот банкет, — настаивал я.
— Боюсь, хозяин сейчас очень занят, у него срочное дело:
он как раз гладит мои выходные брюки. Однако если вам это
так важно...
Он подозвал одетого в форму посыльного, велел ему принести мою шляпу и показать дорогу...
— Куда? — спросил паренек.
— В покои для глав народа, — ответил распорядитель.
Посыльный указал мне на неприметную боковую дверь в
конце банкетного зала, и по узкому петляющему коридорчику
мы вышли в отель, как таковой.

[268]

Переперевод

ИЛ 3/2023

Это было одно из тех замечательных заведений, где в достатке как убранства, так и возможностей позаботиться о главах народа в их путешествиях, и не забыть, что и монаршие
особы нуждаются в отдыхе.
Над проемом одной из белых двустворчатых дверей красовалась великолепная золотая корона. Войдя в переднюю этих
королевских покоев, я снял шляпу и, не увидев поблизости слуг,
собственноручно повесил ее на крючок. Посыльный прошел в
покои доложить обо мне и тотчас вернулся, сказав, что мне
можно войти, а затем, с достоинством поблагодарив за чаевые,
удалился.
Я постучался. Из-за двери донесся негромкий, отрешенный голос — будто отвечавший был чем-то занят:
— Войдите...
В зале, где я теперь очутился, не было заметно роскоши,
подобающей таким высоким гостям, кроме разве что непременного атрибута — стульев в стиле Людовика XV. Все остальное по случаю устройства банкета из номера было вынесено.
На полу стояли два чисто вымытых, изрядно потрепанных
чемодана. Замки на них заржавели и, видимо, были не очень
надежны, так как один чемодан был перевязан веревкой.
На одном из рококо-стульев, разувшись и опустив ноги в
тазик с водой, сидела пожилая женщина в платье из черной
тафты. Посреди зала возвышалась гладильная доска, над ней,
с чугунным утюгом в руках, склонился мужчина, а повсюду вокруг, на всех этих белых, украшенных позолотой и вензелями
стульях, были разложены брюки.
Мужчина был уже в летах, невысокого роста, щуплый,
бледный, кареглазый и с покрасневшими веками. Остатки волос за ушами были темного цвета, как и усы. Впрочем, последние представляли собой лишь несколько реденько торчащих
щетинок.
Я поздоровался.
— Добрый день, — ответил гладильщик, совершенно поглощенный своим занятием, однако приветливо. — Пожалуйста, входите. Чем могу быть полезен?
— Я разыскиваю достопочтенного хозяина. Это вы?
— Я привожу в порядок брюки для людей, — чуть помедлив, произнес старик и, скромно улыбнувшись, добавил: —
Может, и вам погладить?
— Я имел в виду... хм, это устроили вы?
— Мне сегодня исполнилось семьдесят лет, — сказал гладильщик и побрызгал на брюки водой; под горячим утюгом
зашипело, и от доски поднялось уютное облачко.
— А это, если позволите, ваша супруга? — спросил я.

1. Великий исландский скальд (ок. 910 — ок. 990), чья жизнь описана в “Саге
об Эгиле”.

[269]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

— Одно лишь название... — сказала женщина. — Вы уж извините, но у меня совсем худо с ногами.
— Мне бы хотелось поблагодарить вас, — начал я. — Никогда прежде не доводилось мне присутствовать на столь великолепном банкете, да и вряд ли еще когда-нибудь доведется.
— Бог милостив... — снова отозвалась женщина.
— Я пригласил весь телефонный справочник, — сообщил
гладильщик.
— Могу ли я спросить, откуда столь великодушный человек
родом?
— Deroppefra, — ответил мужчина без тени тщеславия,
весь погруженный в свою работу.
Это выбранное им датское словечко весьма любопытно. На
первый взгляд оно соответствует английскому выражению
“from up there”, с другой стороны, смысл его так расплывчат,
что может одновременно означать и “с потолка”, и “с райских
небес”, и, что примечательней всего, “из Исландии”.
— И как вам нравится здесь, в этих апартаментах для глав
народа?
— Вот как? Для глав народа? — удивился мужчина, хотя,
впрочем, и без особого удивления. — Слышишь это, жена? Однако я тут ни при чем, это все бюро путешествий устроило.
Надеюсь, мы здесь никому не помешали.
— Главы народа тоже люди, — сказала женщина. — Как и
все мы, что еще здесь. Кроме моих ног — они давно омертвели... Некоторые говорят, что наш мир — обман.
— А что об этом думает ваш супруг? — спросил я и обернулся к мужчине. — Как, по-вашему, господин портной, мир — обман или реальность?
— Я не портной, — поправил меня мужчина. — Я глажу брюки. А вот касательно другого, так ведь странно, что трава на
выгоне после лета становится ни к чему непригодной, и тем
не менее тот, кому весной приходилось удобрять выгон навозом, да еще при этом дышать запахом вытапливаемой на берегу ворвани, тот не скажет, что мир — обман.
— Надеюсь, я не обижу вас, если спрошу: вам не кажется,
что иметь столько денег, чтобы хватило на подобный пир, —
это большая ответственность?
— Истинная правда, — согласился гладильщик, — я чувствую ответственность! Вот как раз поэтому я и пригласил всех,
кого нашел в телефонной книге. Я слышал, что один мой далекий предок, Эгиль Скатлагримссон1, когда состарился, хо-

[270]

Переперевод

ИЛ 3/2023

тел разбросать все свое золото и серебро над головами тех,
кто собрался на тинг1 у реки Оксарау. Когда же ему не дали
этого сделать, он бросил свое богатство в самый глубокий
омут. Умнейший был человек!
— А как можно заработать столько денег, чтобы пригласить целый телефонный справочник? — спросил я.
— Да глажкой брюк, — ответил старик. — К сожалению!
— К сожалению?
— Вот именно, — подтвердил он. — И я ничего не мог поделать! Я был таким бестолковым, что никак не мог обучиться
портняжному делу. Мне говорили, что я крою вкривь и вкось,
и я без конца колол пальцы иголкой. Поэтому меня просто
научили гладить брюки — на большее у меня не хватило ума.
— Однако я уверен, что вы многое поняли в этой жизни,
выгладив столько брюк! — сказал я.
— Я понял, что у нашего мира есть одно свойство: никому
в нем не стать умнее сегодня, чем он был вчера.
— Господь всегда неизменно велик, — произнесла женщина.
— А почему вы приехали именно в этот город? — спросил я.
— Здесь я научился гладить брюки, — ответил мужчина. —
Как говорят старики, вернулся к своей колыбели. Сегодня я
бесплатно глажу брюки всем, кто находится в этом отеле.
— Наверное, гладильщику нужно долго на всем экономить,
чтобы накопить на такой банкет? — спросил я.
— У нас всего было в изобилии, — ответил мужчина.
— Всегда была рыба и картошка, — добавила жена.
— Поначалу мы вообще хотели все лишние деньги в туалет выбрасывать, — сказал гладильщик. — Так нет, одурачили
меня, уговорили положить их в сберкассу под проценты! А
потом, когда там уже не знали, куда девать весь доход от этого, мне посоветовали нанять поверенного, чтобы он вложил
всё в недвижимость. Люди, мол, всегда нуждаются в жилье. И
как только я истратил всё на дома, тут началось такое! Сначала денег вернулось вдвое больше, затем — вдесятеро, в сто и,
наконец, — в тысячу раз больше. На эти деньги покупалось
все больше и больше домов, а дома приносили все больше и
больше денег. Как-то раз, нежданно-негаданно, поверенный
прикатил ко мне с двадцатью пятью новенькими американскими авто. А я в машину-то никогда не садился! “И что мне,
добрый человек, со всем этим делать?” — спросил я его. “А
это ваша выручка за дома”, — ответил он. Но это еще ничто
по сравнению с тем, когда ко мне пожаловали с огромным

1. Вече, народное собрание в средневековой Исландии.

[271]
ИЛ 3/2023

Халлдор Лакснесс. Голубиный банкет

пароходом, сказали, что он — мой и что другой такой же на
подходе.
— Да-да, такие неприятности валились на нас постоянно! — посетовала жена. — Это чертово добро копилось и множилось помимо нашей воли. Мы просто не видели из этого
никакого выхода. Во всяком случае, в этой жизни. Но, к счастью, Всевышний милостив. Скоро для нас все закончится —
мои ноги уже до самых бедер мертвы.
— А вам никогда не приходило в голову отчислить деньги
на какое-нибудь общеполезное предприятие? — спросил я.
— А как же! — ответил гладильщик. — Если бы где-нибудь
нашлось учреждение, препятствующее дуракам наживать
большие капиталы, я бы с удовольствием в него вложился. Я,
например, не раз подумывал предложить небольшую сумму
налоговым властям, или хотя бы передать им деньги по завещанию. Но там все одно: по закону те, кто собирает налоги,
не могут принимать дары, им можно брать только то, что им
положено, и ни гроша сверху!
— А вы не думали пожертвовать университету?
— Университету? — изумился старик, да так, что даже перестал утюжить. — Там такие высокообразованные люди, а я едва читать умею! Они там все в сюртуках ходят, а у меня сюртука отродясь не было. Нет, не подобает гладильщику ссужать
великим людям на сюртуки.
— Ну, а фонд поддержки поэтов? — предложил я.
— А есть ли они теперь, поэты? — спросил гладильщик.
— Так вон их сколько, по улицам ходят, — ответил я.
— И у них нет денег? — опять удивился старик.
— У некоторых, может, на кружку пива хватит, а у других и
того нет.
— Ну, нельзя же такому болвану, как я, подступать на улице
к гению и предлагать ему пиво! — сказал гладильщик. — И что я
ему скажу? Сам я пива сроду не пробовал, слыхал, что напиток
этот дурной, а стихов так и вовсе ни одного не смог выучить. Я
глажу то, что прикрывает наименее благородную часть тела. Я
недостоин обратиться даже к шляпнику, не то что к поэту.
— У нас есть книга псалмов! — вставила женщина, не отвлекаясь от своего тазика. — А в ней — благословенный стих его
преподобия покойного Паутля Йоунссона из Видвика “Уповая на твою любовь”, с ним нам никаких других псалмов и не
нужно.
— Вот, кстати — церковь! — обрадовался я. — Я полагаю, ее
тоже можно было бы поддержать.
— Ну, что я сейчас, еще и Бога возьмусь подкреплять? —
возразил старик.

[272]
ИЛ 3/2023

— Так есть же, наконец, детские дома, — не сдавался я.
И гладильщик вдруг оживился:
— А вот это совсем другое дело! Если кто-нибудь учредил
бы приют, похожий на тот, в котором вырос я, я бы такого человека поддержал, но только при одном условии: он должен
поручиться, что в руки воспитываемых там идиотов никогда
не попадут деньги. Вот вы, дружок, могли бы за это взяться?
— А какие еще требования? — спросил я.
— Мой приемный отец взимал с бедноты наименьшую плату: брал за одного приемыша всего шесть крон, когда держатели других приютов требовали целых двадцать пять! А ведь
в те времена деньги еще были деньгами! О, эта извечная вонь
вытапливаемой на берегу ворвани да еще смешанная с запахом свежего навоза! Вот такой детский приют мне по душе.
Только представьте себе: под конец зимы — отваренные молоки и выброженное акулье мясо с душком! У меня при одном
воспоминании до сих пор слюнки текут. А на Рождество на
нас, приемышей, надевали рубашки изнанкой наружу — чтобы сбить с толку вшей. Вот! А теперь говорят, что мир нереален, будто он какая-то выдумка или чепуха. Мой приемный
родитель, этот знатный хозяин и рыбак, никогда не бывал настолько занят, чтобы воскресным утром не выкроить часок и
хорошенько нас не выпороть авансом за все наши проказы
наступающей недели. Никого в жизни я не любил и не почитал так, как этого человека с густой, лохматой бородой. Нам,
ребятишкам, он казался самим Господом Богом в образе человеческом. Да, великое было время, но, боюсь, подобное ему в
этом мире уже никогда не наступит...

Трибуна переводчика

“Я сам себе редактор”

[273]
ИЛ 3/2023

С переводчицей русской классической и современной
прозы Анн Кольдефи-Фокар беседует главный редактор
журнала “Иностранная литература” Александр Ливергант.
Александр Ливергант. Анн, добрый вечер. Задавать буду
вполне стандартные вопросы — в надежде на нестандартные
ответы. Ваш первый перевод?
Анн Кольдефи-Фокар. В 1973 году, еще студенткой-старшекурсницей, я перевела сборник рассказов Бориса Пильняка “Быльё”; русский текст я добыла в ИМКА-Пресс. Тогда я
училась на последнем курсе, и это была моя дипломная работа. Мой руководитель, профессор-русист Жак Катто, специалист по Достоевскому, переводчик, вместе с Жоржем Нива,
переводчиком “Петербурга” Андрея Белого, а также “Конармии” Бабеля, вел у нас в Сорбонне семинар по художественному переводу. Когда я сказала профессору, что собираюсь в
качестве дипломной работы переводить Пильняка, он высказался против: счел, что я “не потяну”. Я переводила Пильняка целый год и “потянула”. Жак Катто остался доволен и
предложил мне, несмотря на мой вполне еще юный возраст,
этот перевод опубликовать; что же касается переводческого
семинара, то он передал мне его много лет спустя, когда ушел
на пенсию.
А. Л. Ваш самый тяжелый перевод?
А. К.-Ф. “Теллурия” Сорокина, этот роман я перевела несколько лет назад. В романе 50 глав, и в каждой главе свой
стиль, свое содержание, свои герои. Ужасно с этой книгой мучилась, хотя, конечно, было очень интересно. Перевод похвалили, к самому же роману критика отнеслась прохладно: французы не привыкли к гротеску. В отличие, кстати, от немцев: в
Германии Сорокин пользуется огромной популярностью, издается большими тиражами. Кроме “Теллурии” я перевела —
это было уже совсем недавно, в 2010 году, — ранний роман того же Сорокина “Роман”. За другой роман того же автора “Манарага” я получила в 2018 году франко-российскую премию “Русофония”. Тяжело мне далось — и это не удивительно — и
“Красное колесо” Александра Солженицына. Этот огромный,
очень сложный роман я, вместе с еще четырьмя переводчика-

[274]

Трибуна переводчика

ИЛ 3/2023

ми, начала переводить очень давно, почти полвека назад, в
1975 году, — восемь томов как-никак, и каких томов! За эту работу наша команда получила премию — Института перевода и
Фонда Ельцина “Read Russia” (“Читай Россию”) в 2016 году.
А. Л. Кстати о Солженицыне. Как вам с ним работалось?
А. К.-Ф. Мы, переводчики “Красного колеса”, задавали
Солженицыну вопросы, очень много вопросов, и посылали их
в США, в штат Вермонт, где он тогда жил. И ответы — четкие,
исчерпывающе ясные — приходили буквально через сутки. Переписка наша, само собой, велась на русском языке. А мое личное знакомство с Солженицыным и его женой Натальей Дмитриевной произошло спустя несколько лет (уже была
перестройка) в Париже; издатель пригласил чету Солженицыных, трех переводчиков “Колеса” и меня в том числе, а также
Никиту Струве на ужин. Солженицын был очень мил, вежлив,
обходителен, внимателен (что бы там о нем ни говорили), интересовался, кто из переводчиков что перевел. И, помнится,
мы прекрасно провели тот вечер. Солженицына часто называли человеком тяжелым, неуживчивым, даже иной раз грубым,
у меня же о нем совершенно другое впечатление: очень теплый, отзывчивый, радушный человек. И необычайно ответственный, надежный.
А. Л. Ваш самый любимый перевод?
А. К.-Ф. Когда я переводила автобиографическую “Повесть о пустяках” художника и писателя-эмигранта Юрия
Анненкова (все помнят его замечательные портреты Чуковского, Ходасевича, Ахматовой, Блока, многих других знаменитостей Серебряного века), мне все время хотелось, где
бы я ни была, поскорей вернуться домой — переводить! Это
повесть, где Анненков вспоминает совсем не пустяки — войну с Японией, русскую революцию, Первую мировую. “Повесть о пустяках” Анненков написал под псевдонимом, отправил ее Михаилу Осоргину, и тот решил, что автор —
Евгений Замятин.
Кроме Анненкова я получала огромное удовольствие от
перевода “Заволжья” того же Пильняка, а также известного
поэта Алексея Апухтина. Нет, стихов я не перевожу; Апухтин,
оказывается, писал и прозу, ему принадлежат три таких великолепных рассказа, как “Архив графини Д.”, “Между смертью
и жизнью”, “Дневник Павлика Дольского”. Я, как теперь выражаются, “вышла” на Апухтина по рекомендации замечательного поэта и переводчика французской поэзии Натальи
Стрижевской. И — продолжаю выражаться на молодежном
сленге, которым, вообще говоря, пользуюсь редко, — на него
“запала”.

[275]
ИЛ 3/2023

“Я сам себе редактор”

А. Л. Самый любимый автор?
А. К.-Ф. Гоголь. Я заново перевела “Шинель”, “Нос”, лет
пятнадцать назад переперевела “Мертвые души (только первый том, правда). И у меня была, как теперь выражаются, мотивация. Предыдущие переводы — а их во Франции за два века
собралось немало — были всем хороши, вот только французский читатель не смеялся... Критик и писатель Мишель Крепю
сделал мне комплимент, сказав: “Как будто раньше никогда Гоголя не читал!”. Кроме того, переводчики, даже вполне профессиональные, имели обыкновение сокращать оригинал:
первый французский “Обломов” чуть ли не вдвое тоньше русского. Кстати говоря, существует, и давно, полный перевод
“Мертвых душ” Любы Юргенсон, она приехала во Францию из
России, но настолько хорошо овладела французским, что переводит русских авторов на французский и даже пишет по-французски собственные книги.
А. Л. Да, у нас то же самое. Я недавно перепереводил
“Дальнейшие приключения Робинзона Крузо”, и предыдущий перевод (кстати, 1904 года) “худее” оригинала едва ли не
вдвое, причем по какому принципу делались сокращения, не
всегда понятно. Та же история с “Лунным камнем” Уилки
Коллинза. И беда в том, что эти “неполноценные” переводы
постоянно переиздаются...
А. К.-Ф. Если говорить о любимых авторах, то это еще и
Достоевский, конечно. Мы с Жаком Катто перевели на пару
всю переписку Достоевского; шесть лет переводили.
А. Л. Стало быть, вы переводчик и современной, и классической русской литературы?
А. К.-Ф. Да, причем в такой вот причудливой последовательности: начала с литературы 20-х годов (Пильняк), потом
увлеклась русской прозой ХХ века (Солженицын), потом современной русской прозой (Сорокин), а уж потом взялась за
классику (Достоевский).
А. Л. Вы переводите только с русского языка?
А. К.-Ф. Да, только с русского. Читаю по-чешски (раньше
могла и говорить), по-английски (говорю очень плохо, как у
вас выражаются: “через пень-колоду”). Учила иврит: с детства
мне внушали, что мы все принадлежим к иудейско-христианской культуре. Уточню, иврит я стала учить, потому что считала, что еврейская доля моего воспитания недостаточна.
А. Л. И переводите только прозу или и поэзию тоже?
А. К.-Ф. Нет, только прозу, поэзию переводить не умею,
но очень ее люблю. Знаю наизусть многие главы из “Евгения
Онегина”, люблю Цветаеву, Бродского, да мало ли кого...
А. Л. Вы же еще и преподаватель, насколько я знаю.

[276]

Трибуна переводчика

ИЛ 3/2023

А. К.-Ф. Да, но уже не преподаю: во Франции нельзя преподавать после шестидесяти пяти лет. Какие курсы я читала
в Сорбонне, где после защиты диссертации “Борис Пильняк
и организация хаоса” преподавала двенадцать лет? Историю
русской литературы, вела для магистрантов семинары по литературному переводу, а также курс упражнений по переводу, у нас такой курс называется version. А начала со школы,
где преподавала тринадцать лет... Всегда очень любила студентов, но сейчас преподавать, даже если было бы можно, не
стала бы — от преподавания, даже когда очень любишь свой
предмет и студентов, очень устаешь, так что без преподавания не скучаю.
А. Л. А профессия издателя, редактора вас не интересовала?
А. К.-Ф. Очень даже интересовала. После работы в школе я в восьмидесятые годы десять лет проработала редактором в издательстве, а вернее — в трех издательствах. Впрочем, вас это удивит, но во Франции нет редакторов как
таковых; есть корректоры. Рукопись читают разные люди,
бывает, что и директор издательства, но такой “профессиональной единицы”, как редактор, повторяю, не существует.
“Я сам себе редактор”, говорим мы — писатели и переводчики. Иной раз просим коллег прочесть то, что мы перевели.
Так мы работаем, к примеру, с Любой Юргенсон, о которой
уже шла речь.
А. Л. Да, и мы тоже идем этим путем, институт редакторства становится и у нас чем-то довольно экзотическим.
А. К.-Ф. Одно время я хотела даже открыть собственное
издательство и в 1993 году открыла его — это “L’Inventeur”, —
по-русски что-то вроде “Выдумщика”, “Изобретателя”, “Искусника”. Так что сейчас я тружусь одновременно в двух издательствах; второе — в Москве, это небольшое русско-французское издательство, выпускающее книги разных жанров на
русском и французском языке, называется оно “Под новым углом” (“Nouveaux angles”). Иногда мы выпускаем билингвы,
недавно у нас вышла антология современной русской прозы с
параллельным французским переводом, называется этот
сборник “Восемь миллиардов Золушек”, мотив большинства
рассказов — мир после пандемии.
А. Л. Как вы работаете?
А. К.-Ф. В принципе я — ночная птица, раньше работала
допоздна, но теперь перестроилась, работаю только с утра. В
середине дня, выполнив “домашнее задание” (обычно, в среднем три страницы) останавливаюсь: чувствую, что начинаю
портить.

А. Л. Да, моя покойная мать, художница, говорила то же
самое. Переводите сразу начисто?
А. К.-Ф. Нет, никогда, сначала не совсем дословно, но
очень близко к тексту, потом “прихорашиваю” черновой ва[277]
риант. Часто прошу кого-то из друзей, которые не знают рус- ИЛ 3/2023
ского, перечитать мой французский текст. Корректуры читаю в обязательном порядке. Как правило, печатаю перевод
сразу на компьютере, но иной раз, когда текст оригинала
очень труден (Солженицын, Гоголь), пишу от руки. Потом написанное от руки сама перепечатываю на компьютере и таким образом правлю. Само собой, даю переведенному тексту
“отлежаться”.
А. Л. И — в заключение. Что сейчас?
А. К.-Ф. Совсем недавно перевела замечательную книгу
Марии Степановой “Памяти памяти” (“En mеmoire de la
mеmoire”) для издательства “Stock”. Работаю над рассказами
Пильняка для издательства “Вердье”: готовится большой том
прозы Пильняка (рассказы, очерки, “Машина и волки” и роман “Голый год” — перевод есть, но он оставляет желать лучшего).
А. Л. Спасибо, дорогая Анн. Успехов!
А. К.-Ф. Спасибо и вам.

БиблиофИЛ
[278]
ИЛ 3/2023

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

Альбан Николай Хербст
Корабль-греза. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой. — СПб.: Издательство
Ивана Лимбаха, 2022
Я, честно говоря, думала, что
таких книг уже не пишут. Несколько раз перелистывала обратно к развороту с выходными данными, чтобы еще раз
проверить: когда, вы говорите, написан роман? В 2015 году? Да вы смеетесь, ребята, запрятали куда-то сто лет и хотите, чтоб я поверила! От книги
Хербста — удивительное, всеобъемлющее ощущение, будто
читаешь ты что-то такое, что
уже давным-давно вошло во
всякие списки, читано-перечитано многими поколениями, и для кого-то это настольная книга, а кто-то, наоборот,
с большой охотой припечатывает: мол, самая переоцененная занудень в истории литературы. Короче говоря, полная иллюзия: классика. Ан нет.
“Корабль-греза” относится
к той категории текстов, для
которых, как мне кажется, не
подобрано никакого определения. В основе таких текстов —
некое умозрительное допущение. Это не фантастика, не магический реализм, не притча —
просто автор задает и нам, и

своим героям какие-то странные правила существования,
эдакие искаженные физические законы, и как хочешь, так
и вертись. Так писали Мелвилл
и Кафка. Наверное, поэтому
именно они вспоминаются
первыми (потом к ним подсаживается Томас Манн), когда
мы узнаём о таинственном корабле, на котором полно обычных пассажиров, охочих до затертых туристических красот,
но 144 из них — по числу костей в маджонге — “обладают
Сознанием” и никогда не сходят на берег. И вот наш герой с
показательным именем Грегор
Ланмайстер, тоже “обладающий Сознанием”, ищет среди
пассажиров себе подобных и
самым причудливым образом
толкует самые обыкновенные
вещи, попутно вспоминая свою
прошлую жизнь. “Сознание”
Грегора Ланмайстера — это
штука действительно существенная для читателя, потому
что довольно скоро возникает
подозрение, что все это происходит именно что у героя в голове. Но ничто нигде не будет
названо прямо: ни то, что “обладать Сознанием” — значит готовиться к скорой смерти, ни
то, что никакого корабля на самом деле не было (или был?),
ни что происходило с Грего-

ром в действительности — все
так и останется зыбким, замедленным, постоянно меняющим
смысл. И вся эта тонко настроенная система иносказаний,
иллюзий, игровых условностей — совершенно восхитительна. Перед нами настоящая,
взрослая книга. И сделана она
не из картинок, а из слов —
очень простых, совершенно
неизысканных, не современных и не старомодных, так что
корабль наш плывет непонятно когда, как ему и положено
(кстати, очень забавно в связи
с этим натыкаться на словечки
вроде “по фигу” или “отчебучивают”, да еще это “комично” к
месту и не к месту; это, видимо,
г-н Хербст машет мне из своего
Франкфурта: да ладно, хватит
уже пялиться в эти выходные
данные, 2015й, зуб даю!).
И вот я задумываюсь: а вообще кто-нибудь кроме меня
еще знает об этой чудо-книге?
Интересно, какие о ней есть
отзывы в интернете? Иду
смотреть. И ничего не нахожу.
Удивлена? Ну нет, конечно. А
вот огорчена — да.
Г-н Хербст, как цитирует в
своем интереснейшем “Спойлере от переводчика” Татьяна
Баскакова, задумывал этот роман как историю смерти, достойной человека. По его мнению, люди страшатся не смерти как таковой, а смерти недостойной. Мысль, на мой
взгляд, крайне спорная, да и в
самой книге никакой “достойной смерти” не получилось.
Получилось, что про смерть —
значит, все-таки трагическое.
Трагический, прекрасный роман. Но что уж поделать — толстый, и кино по нему не снимешь.

Деймон Гэлгут Обещание. Перевод с английского
Леонида Мотылева. — М.:
Inspiria, 2022
А вот теперь мы глянем на любимца публики и критиков, суперзвезду ушедшего года, обладателя Букеровской премии
и прочая и прочая — роман
“Обещание”. Очень непростая
жизненная судьба южноафриканского писателя Гэлгута тоже наделила его чувством трагического, и этот его венценосный роман — у нас в рубрике сегодня весело! — тоже о
смерти. Вернее, о смертях.
Книга делится на четыре части, и каждая из них посвящена
смерти одного из членов семейства Свартов. Они все
один за другим умирают (“и
никого не стало”), а единственная среди всех этих считалочных негритят настоящая
негритянка все никак не получает в собственность дом, хотя ей обещали. Все!
Что я вижу перед собой, когда держу в руках роман “Обещание”? Я вижу пустоту. Семейные саги, этот в целом довольно незамысловатый жанр,
все любят за то, что в них, как
правило, хотя бы бывают интересные характеры. Мне порыночному ловко взвешивают
приятное, необременительное
количество героев — и я за все
четыреста страниц так и не понимаю, кто они, какие они, зачем они мне. Одна сестра любит мужчин, другая любит женщин, брат любит выпивку. Разумеется, обязательно — это
сейчас модно — подробно описываются всякие сортирные
похождения и кто как пукает
во сне. Это называется “факту-

[279]
ИЛ 3/2023

[280]
ИЛ 3/2023

рой” и “жизненностью”. Я не
против, пусть. Так хотя бы отчасти верится, что я читаю
про живых людей и их проблемы. Дальше: меня заваливают
словами, которые в восторженных критических отзывах
именуются пленительным авторским языком, и у меня в голове не остается ни единого
яркого образа, ни одной запоминающейся сцены. Мне устраивают “интеллектуальный
цирк”, под видом неслыханного новаторства убрав из текста
все знаки препинания при прямой речи — это типа для того,
чтобы было неясно, что произносится вслух, а что про себя,
и кем это произносится, и кто
вообще там общается — то ли
люди, то ли души их. (Видела
очень смешной читательский
отзыв: “Куда смотрел редактор?! руки оторвать!!”) И все
эти диковинно оформленные
разговоры — они тоже ни о
чем, причем и снаружи ни о
чем, и в подтексте. Почему?
Потому, что ни характеров
нет, ни отношений между ними. Какие тут могут быть разговоры, кому разговаривать, о

чем? Мне бы тоже на их месте
было лень слово из себя выдавить. Получается такой вымученный светский обмен репликами про погоду. Ничего удивительного, они ведь все
встречаются друг с другом
только на очередных похоронах, а потом очередную десятилетку живут каждый сам по
себе, но про это нам тоже толком ничего не расскажут.
Страшно интересно такое читать!
Еще там есть про армию и
про регби. И про Манделу пара слов.
Но нет же, образ разваливающегося от старости дома,
под крышей которого обретается какое-нибудь злосчастное
семейство, все эти суходолы и
грозовые перевалы неизменно влекут к себе жизнерадостного читателя. Особенно если
дело происходит в Южной
Африке, там мы еще этот спектакль не ставили. Нам в этом
доме знаком каждый уголок, а
где знакомо — там и уютно, даже если в окнах трещины, а на
крыше сидит... ой, а кто это?
Уже забыла, как ее звали.

Авторы номера

Бьянка
Питцорно
Bianca Pitzorno
[р. 1942]. Итальянская
писательница, теледраматург и переводчица.
Лауреат премий Андерсена [1985, 1986, 1988,
1992, 1995, 2001, Италия], Фантазия имени
Джанни Родари [1989],
Кьяра [2021] и др. Почетный доктор педагогических наук Болонского
университета
[1996]. Посол доброй
воли ЮНИСЕФ от Италии [с 2000].

Влада
Урошевич
Влада Урошевиќ
[р. 1934]. Македонский
поэт, прозаик, литературный критик и переводчик. Лауреат многих престижных премий и наград Македонии, России, Сербии,
Турции, Франции и др.
стран. Член Македонской академии наук и
искусств, Союза писателей Македонии, Европейской академии
поэзии, Македонского
ПЕН-центра, член-корреспондент Академии
Малларме.

Ольга
Панькина
Поэт, переводчик со
славянских
языков.
Лауреат II Международного фестиваля славянской поэзии Поющие письмена за лучшие переводы македонской поэзии [2010],

Автор романов и эссе для детей и взрослых, в
том числе Житие Элеоноры Арборейской [Vita di
Eleonora d’Arborea, 1984], Послушай мое сердце
[Ascolta il mio cuore, 1991; рус. перев. 2011], Диана,
Купидон и Командор [Diana, Cupido e il Commendatore, 1991; рус. перев. 2014], Торнатрас [Tornatrаs, 2000; рус. перев. 2021] и др. Перевела на
итальянский язык Дж. Р. Р. Толкина, Т. Янссон,
Д. Гроссмана, С. Плат и др. Ее произведения переведены более чем на 40 языков.
Публикуемая повесть Ведьма [La strega] взята из
сборника Колдовство [Sortilegi. Milano: Bompiani, 2021].

Автор сборников поэзии Другой город [Еден друг
град, 1959], Манекен в пейзаже [Манекен во
пејзажот, 1966], Звездные весы [Ѕвездена терезија,
1973], Компас сна [Компасот на сонот, 1984], Риски
ремесла [Ризиците на занаетот, 1993], Мане, текел,
фарес [Мане, текел, фарес, 2002; рус. перев. Поющий
в башне, 2017] и др., романов Вкус персиков [Вкусот
на праските, 1965], Моя родственница Эмилия
[Мојата роднина Емилија, 1994], Придворный поэт
в летательном аппарате [Дворскиот поет во апарат
за летање, 1996], Дикая лига [Дива лига, 2000; рус.
перев. Ищите ворона, 2020], Невеста змея [Невестата на змејот, 2008; рус. перев. 2012], Маджун
[Маџун, 2018; рус. перев. 2019], сборников рассказов, путевых заметок, эссе, литературоведческих и
критических работ. Его произведения переведены
на многие иностранные языки.
Публикуемые стихотворения взяты из сборника
Лабораторная неразбериха [Безразборна лабораторија. Скопј е: Магор, 2019].
Автор проектов Македонский роман XXI века,
Библиотека литературы Македонии и Читай Македонию! Перевела романы Ж. Чинго, П. М. Андреевского, Л. Старовы, Д. Найческой, В. Андоновского, В. Урошевича и др. В ИЛ в ее переводе
опубликованы рассказы македонских писателей
[2013, № 3], новелла Д. Великича и документальная проза Ю. Лобачева [2015, № 11].

[281]
ИЛ 3/2023

[282]
ИЛ 3/2023

премий Золотое перо
[2011], имени Чехова
[2011], имени Глигора
Прличева [2011] Золотой витязь [2021] и др.
Обладатель
медали
Б. Конеского [2012],
государственной награды За заслуги перед Македонией [2019].

Рома Лигоцкая
Roma Ligocka
Польская писательница и художница.

Петер Фаркаш
Farkas Pеter
[р. 1955]. Венгерский
прозаик. Участник венгерской демократической оппозиции, самиздатовского движения.
Лауреат литературных
премий Шандора Броди
[1997], Шандора Мараи
[2010]. С 1982 г. живет в
Германии.

Юрий
Павлович Гусев
[р. 1939]. Литературовед, переводчик с венгерского, доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора Дёри
[1997], международной
литературной премии
Памятный меч Балинта
Балашши [2008], премий Инолит [2011], Милана Фюшта [2011], национальной
премии
имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской
Республики
[2009].

Автор романов Путешественница [Kobieta w
podrоμy, 2002], Просто я [Tylko ja sama, 2005], Одна знакомая из зеркала [Znajoma z lustra, 2006], Всё
ради любви [Wszystko z miѓoёci, 2007], Нежность и
равнодушие [Czuѓoёс i obojktnoёс, 2009] и др.
Перевод романа Девочка в красном пальтишке
выполнен по изданию Dziewczynka w czerwonym
pѓaszczyku [Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 2010].
Автор книг прозы Восемь минут [Nyolc perc, 2007],
Креатура [Kreatwra, 2009], Иоганна [Johanna,
2011], Тяжелый дождь [Nehеz espk, 2013]. В ИЛ
опубликованы его повести Восемь минут [2011,
№ 5] и В Люксембургском саду навсегда [2021,
№ 2], эссе Европейское мягкое порно, лебедь Грига и
свободная воля [2022, № 7].
Публикуемый рассказ Глаголы бытия [A lеtezеs
igеi] опубликован в online-приложении к журналу
Mu""u"t [2016].

Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша,
Д. Конрада, И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаша,
Ш. Мараи, М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана,
И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши,
Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Герхард
Майстер
Gerhard Meister
[р. 1967]. Швейцарский прозаик, драматург, поэт. Лауреат премии Зальцбургский бык,
литературной премии
города и кантона Берна. Участник spoken
word ансамбля Bern ist
tberall [с 2004 г.].

Эдуардо
Халфон
Eduardo Halfon
[р. 1971]. Гватемальский писатель. Лауреат
стипендии Гуггенхайма
[2011], премии Роже
Кайюа в области латиноамериканской литературы [2015], французской премии за лучшую
иностранную книгу в номинации роман [2018],
премии имени Эдварда Льюиса Уолланта
[2018], Национальной
литературной премии
Гватемалы [2018] и др.

Роберт Грейвз
Robert Graves
[1895—1985]. Английский поэт, романист,
критик, историк. Участник Первой мировой
войны. Награжден Золотой Королевской медалью за заслуги перед
поэзией [1968] и Золотой медалью поэта на
Олимпийских играх в
Мехико [1972].

Христиан
Гофман фон
Гофмансвальдау
Christian
Hoffmann von
Hoffmannswaldau
[1616—1679]. Немецкий

Автор более десятка книг и сборников Звери и вегетарианцы [Viecher & Vegetarier, 2011], Секунда света
над моей головой [Eine Lichtsekunde tber meinem Kopf],
Давайте без бомб [Mau nppis ohni Bombe, 2019] и др.,
радиоспектакля У меня в горле застрял глобус [In
meinem Hals steckt eine Weltkugel, 2013]. Его пьесы ставятся во многих театрах в Швейцарии и за рубежом.
Перевод пьесы Большое сердце Володи Фридмана выполнен по изданию Das groЊ Herz des Wolodja Friedmann [Frankfurt am Main: S. Fischer
Verlag GmbH THEATER&MEDIEN, 2016].
Автор сборников рассказов Уроки иврита [Clases
de hebreo, 2008], Уроки чапина [Clases de chapyn,
2017], Какой-либо сын [Un hijo cualquiera, 2022] и
др.; романов Пируэт [La pirueta, 2010], Монастырь [Monasterio, 2012], Скорбь [Duelo, 2017],
Песнь [Canciоn, 2021]; эссе Ангел-хранитель литературы [El аngel literario, 2004], Причудливая библиотека [Biblioteca bizarra, 2018].
Публикуемые рассказы взяты из сборников Польский боксер [El boxeador polaco. Barcelona:
Libros del Asteroide, 2019], Синьор Хоффман [Signor Hoffman. Barcelona: Libros del
Asteroide, 2015] и c сайта журнала The New York
Review of Books [30.11. 2021].

Автор около 50 поэтических сборников, в том
числе солидных томов собраний стихотворений
[1927,1948, 1959, 1965, 1975], автобиографического романа Со всем этим покончено [Good-bye to
All That, 1929], исторических романов о Древнем Риме Я, Клавдий [I, Claudius, 1934; рус. перев. 1990] и Божественный Клавдий [Сlaudius the
God, 1934; рус. перев. 1994], книги Белая Богиня
[The White Goddess, 1948; рус. перев. 2007 ], переводил Гомера, Апулея, Теренция, Омара Хайяма;
философские, эстетические и антропологические трактаты и эссе и др. В ИЛ печатались его
стихи [1968, № 2 и 1995, № 6].
Публикуемая глава из книги Со всем этим покончено переведена по изданию Good-bye to All That
[London: Penguin essensials, Penguin
Books, 2011].
Автор Эпитафий [Grabschriften, 1643], Героид
[Heldenbriefe, 1663/64], сборника Немецкие переводы и стихотворения [Deutsche Ubersetzungen und
Gedichte, 1679].
Перевод публикуемых стихов выполнен по изданиям Собрание сочинений, т. 1, ч. 2. Немецкие переводы и стихотворения [Gesammelte Werke.

[283]
ИЛ 3/2023

[284]
ИЛ 3/2023

поэт, переводчик с английского, итальянского и французского языков. Член городского
совета города Бреслау
[Вроцлав].

Hildesheim, Ztrich, New York: Georg
Olms Verlag, 1984. Bd. I, 2. Deutsche Ubersetzungen und Gedichte], Антология Беньямина Нойкирха. Избранные стихотворения Гофмансвальдау и
других немецких поэтов, публикуемые впервые. За
основу взято издание 1697 г. [Benjamin Neukirchs
Anthologie. Herrn von Hoffmannswaldau und andrer
Deutschen auserlesene und biЊher ungedruckte Gedichte.
Nach einem Druck vom Jahre 1697. Ttbingen:
Max Niemeyer Verlag, 1961].

Вероника
Шмитт
[Андрианова]

В ИЛ публикуется впервые.

Филолог, аспирантка
факультета славистики
в Северо-Западном университете [США].

Халлдор
Лакснесс
Halldоr Laxness
[1902—1998]. Исландский прозаик, драматург и поэт. Лауреат
Нобелевской премии
[1955].

Анн
КольдефиФокар
Anne ColdefyFaucard
Переводчик с французского на русский и с
русского на французский, доктор гуманитарных наук, преподаватель русской литературы, руководитель семинара по литературному переводу в Сорбонне, руководитель

Автор романов Дитя природы [Barn nаttwrunnar,
1919], Салка Валка [Salka Valka, 1931—1932; рус.
перев. 1959], Самостоятельные люди [Sjаlfst–tt
fоlk, 1934—1935; рус. перев. 1954], Свет мира
[Heimsljоs, 1937—1940; рус. перев. 1969], Исландский колокол [[slandsklukkan, 1943; рус. перев.
1963], Атомная станция [Atоmstn0in, 1948; рус.
перев. 1954], Брехкукотская летопись [Brekkukotsannаll, 1957; рус. перев. 1977], Возвращенный
рай [Paradysarheim, 1960; рус. перев. 1977] и др.,
сборников рассказов Несколько историй [Nokkrar
sngur, 1923], Звук шагов человека [Fоtatak manna,
1933], Семь чудодеев [Sjn tnframenn, 1942] и др.,
пьес Размыкание цепи [Straumrof, 1934], Снайфридур “Солнце Исландии” [Sn–fry 0ur [slandssоl,
1950], Проданная колыбельная [Silfurtwngli0, 1954;
рус. перев. 1955] и др., поэтического сборника
Стихи [Kv–0akver, 1930].
Публикуемый рассказ Голубиный банкет [Dwfnaveislan] взят из сборника Семерик [Sjnstafakveri0.
Reykjavyk: Helgafell, 1964].
В ее переводе на французский опубликовано около семидесяти произведений русских писателей,
в том числе Мертвые души Н. Гоголя, Шатуны
Ю. Мамлеева, Красное колесо А. Солженицына,
Теллурия В. Сорокина и др.

семинара по литературному переводу [Лозанна], один из основателей издательств L’Inventeur [Париж], директор издательства
Nouveaux Angles
[Москва].

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997], Мастер [2008], non/fiction
[2019], обладатель почетного диплома критики зоИЛ [2002].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

[285]
ИЛ 3/2023

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015],
Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017], Вирджиния
Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл
Вудхаус. О пользе оптимизма [2021], Агата Кристи:
Свидетель обвинения [2022], Викторианки [2022]. В
его переводе издавались романы Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, Дж. Бэнвилла, повести и рассказы
Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма,
П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и очерки
С. Джонсона,
О. Голдсмита,
У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма
Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса,
путевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.
В ее переводе опубликованы романы Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2020] и
Шервуда Андерсона Свадьба за свадьбой [2021] В
ИЛ в ее переводе опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними [2018, № 10],
отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и
путешествие туда [2019, № 7], рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Составитель и переводчик рубрики Реверсивное движение. Путешествие американцев в первой трети ХХ века [2021, № 10].
Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что
у нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки
Ан д рей Сер гее вич
Ма ну хин

В его переводе изданы произведения Р. Посторино,
Г. Згардоли, В. Ардоне, Р. Рашела, А. Кэри, А. Стендиш,
Э. Куигли, А. Де Санты и др.
В ИЛ публикуется впервые.

Ва ле рия Со ко ло ва

Автор книги Нюрнберг и нюрнбержцы [2011].
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1974]. Переводчик с
итальянского и английского
языков.
Переводчик с польского. По
профессии программист.
Живет в Германии.

[286]
ИЛ 3/2023

Свет ла на
Ни ко ла ев на
Авер ки на

Автор монографий, в том числе От идиллии к катастрофе [2013], Langsamer [2020], главы в коллективной монографии Литература XX—XXI веков: проблемы поэтики
[2019] и более 70 статей. Перевела книгу Беньямин и
Брехт — история одной дружбы Э. Вицислы [2016; в соавторстве].
В ИЛ публикуется впервые.

Ан на Лы си ко ва

В ИЛ в ее переводе опубликованы пьеса Грэма Грина Да и
Нет [2019, № 2], рассказы Д. Бича [2020, № 8], Ф. Тутена
[2021, № 4], С. Нуньес [2022, № 1], составитель и переводчик рубрики Современное эссе “Заняться хоть чем-нибудь” [2022, № 1].

Ана ста сия
Ва лерь ев на
Гла до щук

Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио,
рецепции французской литературы в Латинской Америке.
В ее переводе вышла одна из глав книги Лабиринт одиночества О. Паса [2018] и его эссе о Р. Дарио [2017] и
Ш. Бодлере [2015]. В ИЛ опубликованы ее статьи Паломники красной земли [2019, № 6], Кто вы, Филипп Супо?
[2020, № 4], Неврозы благоденствия [2020, №11], Бодлериана [2021, № 7], переводы эссе А. Бретона и А. Арто о
Мексике [2019, № 6], Тайна Авраама-иудея Р. Десноса
[2020, № 3], Знаете ли вы Париж? Р. Кено [2020, № 3], Антверпен Б. Сандрара [2020, № 11], фрагменты книги
Ф. Супо Утраченные профили [2020, № 4] и его роман Последние ночи Парижа [2020, № 4, 5; совместно с Е. Дмитриевой], фрагменты книги О. Паса Орел или солнце?
[2020, № 6], Радиограмма пампы Э. Мартинеса Эстрады
[2021, № 5], отрывки из книг Н. Бувье [2021, № 11], книгу
Э. Берти Круг читателей [2022, № 12], стихи В. Годеля и
А. Перье [2020, № 11], стихи О. Хирондо и О. Ороско
[2021, № 5], эссе П. Шнайдера Сжечь Лувр [2022, № 2]. Составитель специальных номеров Швейцария: вчера и сегодня [2020, № 11] и Иное небо [2021, № 5], литературных
гидов Шарль Бодлер [2021, № 7], Флобер — 200 лет
[2021, № 12].

Оль га Ку ла ги на

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], А. Неумана и С. Швеблин
[2021, № 5], романы Х. Ибаргуэнгойтиа Мертвые девушки

Германист, литературовед,
переводчик. Доктор филологических наук, профессор
кафедры зарубежной литературы и межкультурной
коммуникации НГЛУ, руководитель Культурно-информационного центра Швейцарии в Нижнем Новгороде.
Организатор
ежегодных
Дней швейцарской и немецкой культуры. Специалист
по творчеству А. Штифтера,
Ф. Кафки, Т. Манна.

Филолог, переводчик с английского.

Литературовед, переводчик с
французского и испанского
языков, кандидат филологических наук. Специалист по
истории литератур Латинской Америки и Франции.

Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премии Инолит [2017].

[2016, № 2] и Два преступления [2019, № 9], А. Неумана
Барилоче [2016, № 4] и Странник века [2022, № 7—12],
Благотворительные обеды [2016, № 10] и Война [2017,
№ 4] Э. Росеро, фрагменты книги Маэстро Хуан Мартинес,
который там побывал [2017, № 11] и документальная
проза Хуан Бельмонте, матадор [2020, № 9] М. Чавеса
Ногалеса, повесть А. Мангеля Возвращение [2018, № 10],
фрагменты книги К. Ландероса Я, Елена Гарро [2019, № 6],
повесть С. Айры Портниха и ветер, эссе В. Окампо, микрорассказы Э. Г. Киффера, А. М. Шуа, Д. Лагмановича
[2021, № 5].

Тать я на Ни ко ла ев на
Чер ны ше ва
Переводчик с английского.
Член Союза писателей
Санкт-Петербурга, гильдии
Мастера литературного
перевода, ПЕН-клуба СПб.,
постоянный член жюри Конкурса начинающих переводчиков им. Э. Л. Линецкой,
руководитель семинара для
начинающих переводчиков
при секции художественного перевода СП СПб.

На та лья Де ми до ва
[Ко ваш ки на]
Переводчик с исландского,
переводовед.

В списке переведенных ею авторов Р. Киплинг, Э. Спенсер, Г. Джеймс, Н. Готорн, С. Рушди, П. Остер, У. Голдинг,
Д. Смит, Э. Найт, Р. Адамс и др. В ИЛ напечатано ее вступление к публикации рассказа Дж. Джойса Аравия [2022,
№ 2].

В ее переводах вышли рассказы Г. Элиассона, К. М. Бальдурсдоттир, К. Эйриксдоттир, С. Якобсдоттир, С. Сигурдардоттир, Т. Вильхьяулмссона, Т. Эльдъяртна, Э. Каурасона и
др. В специальном номера ИЛ Север Европы. Новые имена
в ее переводе опубликован роман-предание Сьёуна Скугга-Бальдур [2018, № 9].

[287]
ИЛ 3/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины польского
художника Бронислава
Войцеха Линке
[1906—1962] Бог милосердный
[1946] из цикла Камни
кричат.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.

Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.

Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
15.02.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 10603/23.
Тираж 1700 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Отпечатано в
д. 23);
Акционерном обществе
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
“Можайский
просп., д. 57);
полиграфический
комбинат”
в интернет-магазине “Лабиринт”
143200, Россия, г. Можайск,
(http://www.labirint.ru)
ул. Мира, 93.
в интернет-магазине “Ozon”
www.oaompk.ru,
(https://www.ozon.ru)
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог “ВКонтакте”:
рецензируются.
https://vk.com/journalinostranka