Иностранная литература № 12 2023

Tags: журнал иностранная литература

ISBN: 0130-6545

Year: 2023

Similar

Иностранная литература № 9 2023

Иностранная литература № 5 2023

Иностранная литература № 8 2023

Иностранная литература № 1 2023

Text

12
2023

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

АМЕРИКАНСКАЯ
ГОТИКА

[12]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре

NB
“Души черного народа”

Ничего смешного

БиблиофИЛ
Библиография

Авторы номера

Американская готика
3 Джон Эшбери Стихи и три эссе. Перевод
Антона Нестерова
25 Дженис Ли Учительница музыки. Роман.
Перевод Аллы Мелентьевой [Окончание]
150 Уильям Стэнли Мервин Стихи. Перевод и
вступление Эли Шарифуллиной
160 Луиза Эрдрич Полые дети. Перевод Сергея
Катукова
166 Рик Коппл Паровые реальности. Перевод
Дмитрия Шаталова
174 Эми Силверберг Пригород! Перевод Найли
Акбулатовой
186 Кейт Бернхаймер Заточенная в клетке.
Перевод Эли Шарифуллиной
191 Ребекка Ли Брусландия. Перевод Хафизы
Андреевой
209 Тед Чан Великое безмолвие. Перевод Кристины
Родиновой
213 Мэри Маргарет Дизи Обаятельные люди.
Перевод Дарьи Мордовиной
227 Александр Мелихов Случай Рота
234 Афоризмы негров США. Перевод и вступление
Андрея Лаврухина
237 Клод Маккей Банджо. Роман без сюжета. Две
первые главы. Перевод Даши Сиротинской
256 Дональд Бартельми Король джаза. Рассказ.
Перевод Евгения Аржевского
260 Уильям Фолкнер Дон Жуан. Рассказ. Перевод
Александра Ливерганта
269 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
272 Содержание журнала “Иностранная
литература” за 2023 год
279 Алфавитный указатель авторов журнала
“Иностранная литература” за 2023 год
282

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Джон Эшбери
[ 3 ]
ИЛ 12/2023

Стихи и три эссе
Перевод Антона Нестерова

Из книги “Клятва в зале для игры в мяч”
Клятва в зале для игры в мяч
Что было в твоей голове, когда ты задумал это
лицо налито кровью
небо как промокашка
Я люблю тебя, будто вода покорна, но
сказанное отдает гнилью, вот — преграда
Ты — не избранный президент, пусть ты и выиграл гонку
Всю дорогу — в тумане и мороси
Когда ты читал, это было искренне: побережья
с одышкой деревушек, о них спотыкается взгляд,
лошади загнаны в пену... призывы...
Меня беспокоит
вот, головка жука-плавунца
и в ней отражается все
а потом ты предал то, чем дышал

[ 4 ]
ИЛ 12/2023

Надо написать про клубок, и как —
ты болтал без умолку тогда во дворе, будто
нет проблем, ты разобрался, только
как посмотреть — и шатер — он прекрасен
загадка — ты не хочешь, окруженный реальностью
ты танцуешь
весной там облака
Мулатки в холле, они приближаются,
в уголке “Таймс” — буквы, я могу их прочесть,
тут звонит колокольчик, время
взглянуть на гвоздики, смеяться, вот пара “других”
в придачу — вон в том доме
Доктор и Филип перешли дорогу
свернули за угол, эта шляпа на нем
читая невнимательно и тем подтверждая: есть все
основанья бояться
кровь все изменила, ты знаешь, эти стены
сдувают землю заставляя его сжаться
несомненно, гобой, теперь там молодежь
сладости — на том столике
жесткие складки на платье, надо что-то решать
Как будто кричат, чтобы не вмешиваться, подзывают
собаку, “он пришел!
пришел!” эмоция тонет в покое, что вокруг
обратно дороги нет, конец предсказуем
тут он начинает выяснять про ее семью, знакомых
Этот тип... как мольба “и чтобы не морщило,
чтобы без этих полосок на тунике, а кресло...
это многое скажет о людях, правда...”
один на миллион, и розовая полоска
И теперь можно идти сквозь деревья, собачья будка
как риф. Мечты
вашей дочери о моем сыне — им не сбыться
тьма в проеме
осмотр пациента окончен
Можно расходиться, тьма снаружи
кровь приливает к лицу, наконец-то вы взяли его

Мысли юной девушки
“День прекрасен и я подумала — нужно тебе написать
Из моей этой башни, чтобы ты знала: я не безумна —
Просто я поскользнулась на обмылке воздуха
И утонула в купели этого мира.
Ты слишком добра, чтобы долго рыдать обо мне.
Так что я отпускаю тебя. Подпись: Карлица”.

Под конец дня я проходила мимо,
На губах ее так же играла улыбка,
Словно была там веками. Она умела
быть обходительной. О сердце мое,
Дочь моя, прижитая с боссом на прошлой работе,
принцесса,
Может, ты больше не будешь вставать у меня на пути!

[ 5 ]
ИЛ 12/2023

Белые розы
Худшее во всем этом —
Солнечный свет отражается белым от вощеного пола —
За ним следят,
А потом: окно закрыли,
Вечер кончен, чтобы начаться заново.
Ее лик зеленеет, и глаза — зеленые,
В дальнем углу кто-то играет “Звездно-полосатый флаг”.
Я пытаюсь
описать тебе это,
Но ты — ты не слушаешь, а уплываешь вдаль, словно
лебедь.
Там — ни звезд,
Ни полос,
Только палка слепого судорожно тычется где-то
в закоулках
огромного дома.
Никаких неприятностей! Ночь и день наступят опять!
Так что отложи книгу,
Цветы — ты растил их, чтоб дарить, —
Важна только эта ошеломительно-белая пена, там
на улице, —
Эти новые белые розы — они только что пошли в рост.

И чем тогда жить надежде и страху?
В гавани кораблям холодно — не до случки,
А ты проиграл, стоя на балконе,
Где внизу — лес мачт и море — холодным и серым.
Четкое впечатление по живому оторвано от уходящего
света
И виновна в том ночь. Ты ведь знал: тень
Беснуется там, взаперти,
Но, проголодавшись, забыл о ней.
Шкатулка вдали распахнута. Шорох песчинок,

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

Стихотворение вдогонку

Что сыплются на пол, завораживает — мы
Воскресаем, едва ночь раскроет шкатулку ветра.

[ 6 ]
ИЛ 12/2023

Из книги “Горы и реки ”
Эти городки на озерах
Эти городки на озерах — они выросли из отвращения,
Теперь уж не вспомнить, к чему, но всегда в основе лежала
обида
На историю. Они — порожденье идеи: человек ужасен,
Или что-нибудь еще в том же роде.
Их рост продолжался, покуда вышка аэропорта
Не получала контроль за небом, и все эти уловки,
погруженные в прошлое — лебеди,
Искусство подстриженных крон, — не выгорели,
а ненависть
Не превратилась в любовь, бесполезно-ненужную.
А потом ты остался с идеей себя и чувством
Пустоты, разлитым в воздухе после полудня, пустоты,
Пропитанной чужой неловкостью, что исходит от тех,
Кто сверял по тебе курс — как по радиомаяку.
Ночь застыла часовым на посту,
Свое время ты посвящал развивающим играм,
Но у нас есть что тебе предложить, ваучер покрывает всё.
Мы подумывали о том, чтобы отправить тебя в пустыню,
самое сердце ее,
Выбросить посреди бушующего океана, или сделать так,
что близость с другими
Станет нужна тебе так же, как воздух, вжимая тебя
обратно в сон, что спугнули,
В то время как морской бриз приветственно гладит лицо
малыша.
Но прошлое уже здесь и ты лелеешь собственные
проекты.
Худшее еще длится, но я знаю —
Ты будешь здесь счастлив. О том свидетельствует сама
логика ситуации,
В которой ты оказался, и климат пред этим бессилен.
Переполняясь то нежностью, то беззаботностью, ты
понимаешь,

Что нагромоздил гору, бог весть из чего,
Задумчиво вливая все силы в этот единственный
памятник:
Его ветер — желание, оно выбелит любой лепесток,
Его разочарование — оно взорвется радугой слез.

[ 7 ]
ИЛ 12/2023

Прошлым месяцем
Фундамент тот же, только подлатали
Немного серым — там, где падал свет.
Дом смотрится массивней,
И понятно: он покинут.
Претензий нет — освободили в срок.
Массивный стол не раз служил ареной
Схватки, затянувшейся за полночь.
Академия грядущего готова
Всем двери распахнуть: свет бесполезно
Струиться будет через купола,
А стулья — завалены горами книг и рукописей.
Наш тихоня сорвался с привязи и стал
Безумцем месяца, узнав, что собственность,
Которой нет цены, другим принадлежит.
Вы ведь тоже: могли купить автомобиль,
Стол для пинг-понга, в гараже держать их,
Но вор — украл все разом, подобно чуду действуя.
В той книге ничего, кроме картин измены,
А там, в саду — лишь свет и голоса.

За тридевять земель от Раппанока
Дунай лениво несет воды в море.
Нил, коричневый, с отливом в зелень, тихо
Течет, а Ниагара, пенясь, рвется вниз.
На зелени полей, там, где слияние Луары с Шер, —
десятки тракторов. Русло реки Лаврентия — там грязь
И камни. А вот русло Арно — сплошные камни.
Гудзона воды смяты в складки ветром. В разливы
Иравади затопляет всю округу,
Желтовато-серый Тибр удержан
Камнем берегов. Исара
Поток стремителен, его не переплыть. Иордан
По плоскости равнины течет. Аллегейни и лодки на ней —
Темно-сини, на Москве-реке — серы. Важно
И медленно струится Амстел. Прибрежные леса

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

Когда сплетаются сумерки

[ 8 ]
ИЛ 12/2023

Роняют листья в воды Коннектикута.
Лиффи грязна от сточных вод,
подобно Сене, но не похожа
На Дордонь, чьи воды — грязно-желты.
Скалы каньона, которым бежит Колорадо,
Уходят резко вниз, как Одера
Крутые берега. Вдоль Конго земли
Раскинулись вальяжно. Плоски берега Невы
Одеты серым. Суава воды темны и тихи,
Волга — широка, обильна,
Змеится по коричневой равнине. Эбро:
Синь и лень. Шаннон катится в берегах
Зеленых. Миссисипи, если считать с притоком, Миссури, —
Одна из самых длинных, но Амазонке уступает.
Гарлем течет среди фабрик
И зданий. Нельсон — в Канаде,
Струится. Дубонт прокладывает путь
Среди обрывов. Трент — по берегам его гуляют пары.
Вокруг Мохока пейзаж струится вдоль реки;
А Рубикон, всего-то — ручеек.
Зимой Майн вздыблен —
Огромные волны; Рейн поет свою вечную песню,
Роне тесно в своих берегах, известково-белесых.
Рио-Гранде сплетает преданья из прошлого (о прошлом).
Луара раз за разом срывает свои ледяные оковы,
А на Влтаве с ее влажной грязью, лед встает прочно.
Ист-Ривер — вся в отблесках света.
Бассейн Эско полнится шумами фабрик,
Гумбольдт извилистый — исходит пеной.
Так же течет и По, и многоцветная
Темза. В Атлантику катит
Воды Гаронна. Корабли редко заходят
В Хусатоник, но еще реже их
Можно увидеть на Эльбе. Веками
Афтон воды катит свои.
Если Рио-Негро
Песню может забыть свою, как Магдалена —
Забыть цветы джунглей, Тахо
Будет все так же спокойно струиться, а Огайо
Грызть сланец своих берегов. Загорелый Евфрат
Тихо притулился к миру бочком. Юкон
Поперхнулся льдом, а Саскуэханна ломится
Через заторы. Ди вбирает последние отблески дня,
Как Пилькомайо несет мертвые розы.
Пусть над Писом разлит аромат вечности,

[ 9 ]
ИЛ 12/2023

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

Но Маккензи месит лиловую грязь,
Что похожа на пометки темным мелком. Там,
Где Брахмапутра лениво плескалась о дамбу, —
Там Лиммат нашел бы лазейку,
чтобы протечь. Юнец на берегу Черчилла,
Предвкушает ночные отрады. Висла играет
В догонялки с тенями. Тиса, когда поднимается ветер,
соскользает в безумье, пускает пузыри. Обь катится,
Как сумасшедшая. Белесые воды Днестра
Обступают валы чернозема, берега Фрейзера
губке подобны. В тростниках Шпрее стоит снулая рыба.
Лодка, качаясь, скользит по Ориноко. Когда
Марина, клюя носом, течет средь полей,
А вверху где-то там — блестящее Хила,
У заката, прекрасного, как Атабаска,
Перехватывает дыхание. Замбези звенит. Окс
Где-то струится. Парнаиба воды несет свои,
как Камберленд, поверхность которого скомкана ветром.
Арагуая струится средь дождя.
Изер неспешно шагает по скальным трассам,
Гвадалквивир без умолку бормочет. Когда-нибудь время
Эндр ошарашит, превратив его
В приток Хуанхэ. Под сурдинку
Потомак громыхает камнями. Хохлатые птицы
Видят внизу Укаяли,
летя через ночь. Енисей
не остановишь. Но, как бы то ни было,
Уайт-Ривер уверенно пробирается к
Гребаной цели. И если берега Тайны
Держат тебя, Олбани — лишает будущего,
хватит ли сил противиться мускусу Ред-Ривер,
Видам Мааса?
В Неккаре взвесь грязи
Не делает воду черной. Нельзя
Не любить Саскачеван, как нельзя
Быть равнодушным к змеенью Янцзы,
Но лучше не давать воли Дженеси. Правда ли, что
Сакамандр все еще орошает пурпур долин? А Дюранс?
А Печора? Сан-Франсиску крадется
Среди серых, негнущихся листьев травы. Лиарда
Отраженья неспешны, Арканзас подгрызает
Холмы антрацита. Парана воняет.
Оттава — изумрудно-зеленый свет
На сером. Инд — лучше бы он исчезал
В мареве миражей над пустыней. Барбос —

[ 10 ]
ИЛ 12/2023

пусть встанет под ледяной коркой! Уобаш пусть
превратится в свинцово-пепельный лед! Мараньон
Ни холоден, ни горяч — его б подморозить! Урал
Замерзает медленно, а потом — будто взрыв. Йонны
Черные воды прекрасны и подо льдом. Пети-Морен
Змеится по хладной земле. Инн не помнит
Лучших времен, а Мерримак
оживает. Ганг — жидкому снегу подобен;
Вятка — свинцовому льду, Теннесси — чуть подогрей,
И створожится. Жапура — лед, лед и лед. Инеем
Схвачен серый суглинок по берегам Колумбии. Дон —
сосулька, огромных размеров. Нигер замерзает
Неспешно. Лена — бесконечность мезги — тяжело несет
льдистые воды,
Пурус — с ртутным отливом, вода его — ледяная и сводит
Губы. Луэн нашпигован шугой.
Везер замерзший похож на струящийся воздух,
Как и замерзшая Кама. Как текущий лениво, весь бежевый
Токантинс. Эти реки нежатся в холоде.
Суровый Уругвай дерет берега
Льдинами. Хугли — крепкий лед,
до самого дна. Адур — молчалив, бездвижен.
Красота Тигриса — вся стала скрипучим льдом,
Будто он — Йеллоустоун, с ее берегами, поросшими
ивняком.
Меконг начинает потихоньку оттаивать,
Когда Донец еще журчит под пластами
Льда. Мансанарес свободно плещется.
Иллинойс вновь, прямой, как стрела, прорезает
Летнее марево, а Днепр все еще скован льдом. Где-то там
Рио-Саладо несет в устье последние льдины, а Рузвельт —
В оковах. Ока промерзает серьезней,
чем Сома. Миньо зимой дремлет,
Но не Снейк — тот вспоминает
Август. Забавно, Канейдиан-Ривер —
Сплошной лед. Мадейра пускает слюни,
Петляя средь оттаивающих полей, Ла-Плата смеется.
Двина вбирает в себя снегопады. У Савы
Вода — едва выше нуля. Эйвон
Еле слышно бормочет. Дром трамбует
Травянистые берега; поверхность Адидже
Замерзшей — будто гравий.
Птицы кружат над Тичино. Зимою
Вар — словно темная синь и не замерзает.
Туэйт холоден и нашпигован льдом пополам с песком.
Ардеш слабо блестит сквозь завесу холодного ливня.

Из книги “Призрачный поезд ”
Сентябрь в аренду
Карта сна лежала зеленым, а мы, по большому счету,
не решавшиеся
начать — то, что дает привлекательность юности,
здесь не в счет, — стоя посреди пастбищ в тучных потоках
белого света, думали, что история подходит к концу,
А иначе — к чему здесь эмблемы, с этой латынью, в углах?
Ты сделал шаг в голубое такси, а зрачок — клянусь,
он пытался запомнить
Твою красоту — как он видел ее, что до ласточки,
отпечатанной
В серой, с голубиным отливом пыли, — она была и концом, и
И пределом другого начала, оставаясь собой, пока ты
скользил мимо: такси набирало скорость. Это
твоя рука там? А я раз за разом буду возвращаться
К наслоениям шмоток в шкафу, перебирать — словно
Оно отменит твой уход? Или речь об отходе от нормы?
Нас не распознать, под доспехом. Но для него
Любовь была осязаемо-твердой, вроде сундука, — и в нем
что-то
на дне, — как тогда — и насколько теперь все другое, когда
вспоминаешь.

[ 11 ]
ИЛ 12/2023

Из книги “Страна мирских устремлений ”
Черный принц

И он пропал: берег острова, из тех, что нет
на карте, невнятное бормотание. Речь становилась
пронзительно
ясной, если верить жестикуляции. Но это — когда ветер
сносил вбок
слова, так что сказанное теряло всякий смысл, для кого-то
столь важный

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

То ли листья шуршат под ногами в лесу,
То ли пришло письмо от Мышиного короля,
Без даты: выдвигайся обратно к границе, все прощено.

Три эссе
[ 12 ]
ИЛ 12/2023

Пармиджанино
Джорджо де Кирико писал: “Не следует забывать: картина
призвана свидетельствовать о самом сокровенном, что только есть в нашем опыте, но сокровенное — значит необычное,
необычное же — значит малоизвестное или вовсе неведомое.
Чтобы стать бессмертным, произведение искусства должно
лежать по ту сторону человеческих ограничений. И в этом искусство близко снам, близко тому, как воспринимает мир ребенок”.
Если принять это определение искусства, Пармиджанино,
чьи рисунки, вместе с рисунками Корреджо, выставлены сейчас в Лувре, — один из величайших художников всех времен.
Можно не разделять это мнение, но трудно остаться равнодушным к тому мастерству, с которым он передает ощущение
тайны, скрытой за внешним обликом мира, — одно это делает
его предшественником де Кирико.
Жизнь Пармиджанино столь же странна, как и его работы. Франческо Маццола, получивший прозвище Пармиджанино, родился в Парме в 1503 году, был воспитан двумя дядями-художниками: именно они помогли ему развить рано
открывшийся дар к рисованию. Когда ему исполнилось двадцать, его отправили в Рим: там он сразу же завоевал благосклонность папы Климента VII. Среди работ, которые юный
Франческо представил святому отцу, был и знаменитый “Автопортрет в выпуклом зеркале”, хранящийся сейчас в Вене.
Вот что пишет об этом портрете Вазари:
[Пармиджанино] начал однажды писать самого себя, глядясь в зеркало, состоящее из двух полушарий, какие бывают у
цирюльников. Занимаясь этим, он обратил внимание на несообразности, которые образуются из-за круглости зеркала на закруглениях: как изгибаются балки потолка, как странно сокращаются двери и целые здания, и захотелось по собственной
причуде ему все это воспроизвести. И потому, заказав точеный
деревянный шар и расколов его пополам, он на одном из полушарий, равном по величине зеркалу, с большим искусством начал воспроизводить все, что видел в зеркале, и в особенности
самого себя так близко к натуре, что и оценить это и поверить
этому было бы невозможно, а так как все предметы, прибли-

В 1527 году разграбление Рима императорскими войсками
заставило Пармиджанино покинуть Святой город; Вазари пишет: когда начался разгром, художник работал — он не соизволил оторваться от работы, даже увидев, что немецкие солдаты ворвались в его дом. Пораженные его хладнокровием,
те дали ему закончить картину, а позже позволили бежать из
Рима, взяв с него в качестве выкупа изрядное количество рисунков и акварелей. В конце концов, после долгих скитаний
он вернулся в Парму, где ему была заказана роспись церкви
Санта-Мария дела Стекката, но работа тянулась столь долго,
что заказчики подали на художника в суд и некоторое время
Пармиджанино просидел в тюрьме. Собственно, причина
промедления заключалась в том, что к тому времени художника полностью поглотили занятия алхимией: почти все время и деньги он тратил на “заморозку” ртути, как называет это
Вазари.
В конце концов, он бежал из Пармы и последние несколько месяцев провел в Казаль-Маджоре, где и умер в 1540 году в
возрасте тридцати семи лет. Если верить Вазари, до последних дней он оставался под чарами алхимии и “превратился из
человека изящного и приятного в бородатого, с волосами
длинными и всклокоченными, опустился и стал нелюдимым
и мрачным, напали на него тяжкая горячка и жестокий понос, вследствие чего через несколько дней он отошел к лучшей жизни, положив тем самым конец тягостям мира сего, в
котором не познал он ничего, кроме тоски и докуки. Он пожелал быть погребенным в церкви братьев-сервитов, про-

1. Дж. Вазари. Жизнеописание Франческо Маццуоли, пармского живописца // Дж. Вазари. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Пер. А. И. Венедиктовой и А. Г. Габричевского. — Т. 3. —
М.: АСТ, Астрель, 2001. — С. 436—437. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 13 ]
ИЛ 12/2023

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

жающиеся к зеркалу, увеличиваются, а удаляющиеся уменьшаются, он изобразил рисующую руку несколько более крупной,
как видно в зеркале, и настолько хорошо, что она казалась совсем настоящей. А так как Франческо был очень красив и лицо
его и наружность были очень изящными, скорее ангельскими,
чем человеческими, то и изображение его в этом шаре казалось
божественным, и так счастливо удалась ему вся эта работа, что
написанное не отличалось от действительного, так как блеск
стекла, все подробности отражений, свет и тени были столь
подлинными и верными, что большего от человеческих способ1
ностей ожидать было невозможно .

[ 14 ]
ИЛ 12/2023

званной Ла Фонтана и расположенной на расстоянии одной
мили от Казаль-Маджоре, и как завещал, так и был похоронен
голым с архипастырским крестом на груди”1.
Порой в картинах Пармиджанино поднимался до таких
высот изысканности и изощренности, которые не всегда можно принять. Его мадонны, с их бесконечно удлиненными шеями и кошачьими ликами, иногда заставляют чувствовать себя
рядом с ними несколько неуютно. Недаром Вазари говорит,
что сам Пармиджанино остался неудовлетворен одной из
них — “Мадонной с длинной шеей”, которая хранится в Палаццо Питти2. Но все эти характерные для маньеризма чрезмерности почти не встречаются в его рисунках, а если даже нечто
подобное и присутствует, оно совершенно сглажено беглой и
пластичной техникой Пармиджанино-рисовальщика.
На выставке в Лувре показано пятьдесят шесть рисунков
Пармиджанино из запасников музея — большинство этих работ когда-то находилось в частных коллекциях во Франции.
Рисунки Пармиджанино чрезвычайно ценились французскими коллекционерами семнадцатого века, а в следующем столетии они оказали серьезное влияние на французское искусство. Из ранних работ показаны “Голова юноши” (есть
предположение, что перед нами — один из подготовительных набросков к знаменитому “Автопортрету в выпуклом зеркале”) и три замечательных наброска для росписи Рокка-Санвитале в Фонтанеллато, рядом с Пармой: херувимы, голова
собаки “с висячими ушами” и еще — мужчина в кресле.
Лучше всего — несколько рисунков с женскими фигурами,
несущими сосуды на голове — разработки для росписей церкви Санта-Мария делла Стекката в Парме. Две из них (идущие
в каталоге под номерами 86 и 87) совершенно замечательны
своей сверхъестественной чистотой линий и причудливыми
искажениями человеческого тела — предвосхищающими то,
что делали живописцы в ХХ веке. Учитывая, насколько важную роль играли искажения пропорций почти во всех работах Пармиджанино, начиная с “Автопортрета”, где рука на переднем плане больше, чем голова, художника можно
представить предшественником Пикассо и других современных живописцев.
Показано на выставке и двадцать восемь рисунков Корреджо. У одних вызывает восхищение его мастерство рисоваль-

1. Дж. Вазари. Жизнеописание... С. 439.
2. Видимо, ошибка автора: с 1948 г. “Мадонна с длинной шеей” находится в
галерее Уффици.

щика, в котором он равен Пармиджанино, и его поэтичность,
проявляющаяся в таких вещах, как наброски для церкви Св.
Иоанна Евангелиста в Парме, другие же в этом сопоставлении
с Пармиджанино ощущают нехватку демонического совершенства, благодаря которому работы последнего начисто лишены сентиментальности.
Присутствуют и работы нескольких малых живописцев,
принадлежащих к Пармской школе: так, экстравагантный Лелио Орси представлен двумя тонированными рисунками,
один из них изображает “Землю, орошающую почву млеком.
Она окружена херувимами и попирает лик великана, сквозь
тело которого пробиваются побеги пшеницы. Над ее головой — Ветры, справа — Аполлон, правящий Солнечной колесницей, зодиакальные созвездия Тельца, Овна и Близнецов и
Флора”. Показаны работы ряда других малых художников из
Пармы: Микеланджело Ансельми, Бернардино Гатти, Камилло Бокачино, Бартоломео Шедони, Скьявоне, Бертойи и кузена Пармиджанино Маццолы Бедони.

[ 15 ]
ИЛ 12/2023

“Нью-Йорк геральд трибюн”, 20 октября, 1964

“Все, что отжило век свой — опять входит в моду” — эта забавная песенка Питера Аллена1 не только о поп-музыке, длине
пиджаков и желании сделать подтяжку лица: она еще и об искусстве. “Отжившее свое искусство”, только вчера вышедшее
из моды, вдруг вернулось: за ним завороженно следят, его глубокомысленно обсуждают.
Скажем честно, львиная доля этих новомодных вещей в
том виде, в котором мы их знаем, на самом деле с нами давнымдавно — столь давно, что выглядит вчерашним днем. Так девицы в модных очках в металлической оправе невыносимо напоминают о временах наших бабушек. Так же примерно обстоит
дело и с абстрактным экспрессионизмом: тело покойника еще
не успело остыть, а художники, примкнувшие к кэмпу, в начале
1970-х вовсю принялись его воскрешать. Ларри Пунс, Джон

1. Питер Аллен (1944—1992) — австралийский музыкант, писавший для многих известных исполнителей, в том числе для Оливии Ньютон-Джон,
Меслиссы Манчестер и др. Был первым мужем Лайзы Минелли. Песня
“Everything That’s Old is New Again”, о которой идет здесь речь, позже была
использована в фильме “Весь этот джаз”, вышедшем на экраны в 1985 г.

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

“Абстрактный экспрессионизм:
годы становления”

[ 16 ]
ИЛ 12/2023

Сири и Филип Уоффорд , принадлежащие к этой
новой генерации художников, стали использовать спонтанное, продиктованное эмоциональным состоянием разбрызгивание
краски по холсту, изобретенное абстрактными экспрессионистами, как
часть собственной, куда более рациональной, манеры письма.
Это насильственное воскрешение шло своим
чередом, сам же абстрактный экспрессионизм медленно, но
верно дрейфовал в Лету, все больше превращаясь в “искусство для музеев”. Сейчас это — объект, на котором упражняются, сочиняя дипломы, студенты-искусствоведы, и
даже те, кого в свое время подхватила волна этого движения (а в их числе и ваш покорный слуга), склонны думать о нем как о завершенной главе в истории искусства.
Недавняя выставка “Абстрактный экспрессионизм: годы становления”, проходившая в Музее американского искусства Уитни, для многих из тех, кто думал, что все
это они уже видели, оказалась шоком и — радостным открытием: как же много среди того, что было сделано в 1940-х — 1950-х годах, — живого и настоящего. Не в том смысле, что все
это цепляется за жизнь и не хочет
умирать, а в том, что оно живо и дышит: воздействие этих вещей совершенно не зависит от времени. С удивлением видишь: это не
выплеск эмоций, не Sturm und Drang2, а высочайшие образцы мастерства и изобретательности. После этой выставки придется пересмотреть устоявшиеся репутации. Ранние работы Ли Краснер3 в свое время
были откровением — но у нее есть и другие: восхитительные — и при том почти неизвестные —
полотна ее квазисюрреалистического периода,
1. Ларри Пунс (р. 1937) — американский художник, известный “точечными
картинами” и работами в стиле “оптического искусства”. Связан с движением лирического абстракционизма; Джон Сири (р. 1941) — американский
художник, ассоциируемый с лирическим абстракционизмом; Филип
Уоффорд (р. 1935) — американский художник, ассоциируемый с лирическим абстракционизмом.
2. Буря и натиск (нем.).
3. Ли Каснер (1908—1984) — американская художница, дочь хасидов, уехавших из Российской империи. Тесно связана с абстрактным экспрессионизмом, внутри которого выработала свой узнаваемый стиль — так называемую иероглифическую живопись.

1. Виллем де Кунинг (1904—1997) — американский художник. В 1926 г. переехал в Америку из Голландии. Испытал сильное влияние Аршила Горки.
Считается одним из столпов абстрактного экспрессионизма, в его ньюйоркском изводе.
2. Брэдли Уолкер Томлин (1899—1953) — американский художник, долгое
время находившийся под влиянием кубизма, которым увлекся во время
обучения в Париже в 1923—1924 гг. К концу 1940-х разработал собственный
“геометрический” стиль, построенный на ритмических повторах и равновесии знаков на холсте.
3. Аршил Горки (до эмиграции в США из Еревана в 1920 г. — Восданиг Мануг
Адоян, 1904—1948) — один из основателей абстрактного сюрреализма.
4. Клиффорд Стилл (1904—1980) — американский художник-абстракционист, всю жизнь подчеркнуто старавшийся держаться особняком. В середине 1940-х, вслед за Марком Ротко и Барнетом Ньюманом, разрабатывал
“живопись цветового поля”.
5. Джексон Поллок (1912—1956) — один из лидеров и идеологов абстрактного экспрессионизма.
6. Марк Ротко (до эмиграции семьи из России в 1913 г. — Маркус Яковлевич
Роткович, 1903—1970) — один из самых интересных художников, связанных с абстрактным экспрессионизмом. Известен своими большими однотонными холстами, которые он начал создавать в конце 1940-х, положив
начало “живописи цветового поля”.
7. Боб Томпсон (1937—1966) — черный художник, использовавший мотивы
ренессансной и барочной живописи в соединении с элементами абстрактного экспрессионизма и ипровизационного письма, восходящего к джазу.
8. Ларри Риверс (наст. имя Ицхок Лойза Гроссберг, 1923—2002) — выходец
из семьи приехавших из Польши эмигрантов, играл джаз, занимался живописью и скульптурой. В начале 1960-х жил в Париже, работал там вместе с
Ивом Танги. Считается одним из отцов поп-арта. Техника письма была
очень близка к той, что использовали абстрактные экспрессионисты.

[ 17 ]
ИЛ 12/2023

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

когда она шла за де Кунингом ; чудесные, сделанные на настроении, вещи почти забытого Брэдли
Томлина2; ранние работы Аршила
Горки3, Клиффорда Стилла4 и самого Поллока5 — изящные, легкие и совсем не похожие на то, что эти художники делали
потом.
Как много интересного и непохожего было в недавнем прошлом, видно и по другим выставкам. Во-первых, это проходящая в
Музее Гугенхайма ретроспектива
Марка Ротко6: карьера этого художника — готовый сценарий голливудского фильма о горькой судьбе гения; затем — выставка поздних работ Боба Томпсона7, черного
художника, глубоко вовлеченного в художественную жизнь 1960-х, но державшегося в стороне от главных течений той эпохи. В галереях
Американского современного искусства Ларри
Риверс8 показывает антологическую выставку
своих работ, называется она “Золотая старина”,

[ 18 ]
ИЛ 12/2023

а в галерее М. Нольдера , существующей в Нью-Йорке с 1846 года,
выставлен Дэвид Смит2, один из
великих скульпторов современности: его работы близки к абстрактному экспрессионизму своим стремлением ускользнуть от любых формальных ограничений — хотя в
конечном итоге его нельзя “причислить” к какой бы то ни было “школе”.
То, что в свое время абстрактный экспрессионизм резко
вышел из моды, отчасти объясняется внезапностью успеха,
выпавшего на долю этих художников. Когда-то их почти в одночасье вознесло из прозябания и безвестности к богатству и
международной славе — и ими перекормили. Они были в центре всеобщего внимания. Они важно надували щеки. И если
вы хотите, чтобы их искусство вам не разонравилось, чаще
всего нужно просто не обращать внимания на то, что они говорили о своих работах.
Особенно верно это по отношению к Ротко:
его высказывания о том, что же он хотел выразить своими вещами, скорее, обескураживают
тех, кто готов созерцать его вибрирующие светом
и цветом полотна размером со стену. Он считал,
что цвет как таковой способен передавать “основные человеческие эмоции — отчаянье, экстаз, чувство обреченности...
Люди, рыдающие перед моими картинами, переживают религиозный опыт, через который прошел я сам, когда их писал. А
если вас волнует лишь соотношение цветов на моих полотнах,
вы упускаете самую их суть...”.
Любое произведение, вышедшее из мастерской художника, обречено на превратное истолкование: в нем заведомо
увидят больше или меньше того, что оно есть, — Гарольд
Блум называл это “творческим неверным прочтением”, когда
в сознании читателя цель, которую преследовал поэт, неизбежно будет искажена. Часто кажется, что роль художника
как раз и состоит в том, чтобы быть понятым превратно, и
это превратное истолкование и признание сделанного им неотделимы друг от друга. Но неистовые сентенции Ротко о
своих работах, повторенные им многократно, не дают нам

1. Торговый дом “M. Knoelder & Co” открылся в 1846 г. и просуществовал
до 2011 г.
2. Дэвид Смит (1906—1965) — американский скульптор, создавал работы из
сварного металла, связан с движением абстрактного экспрессионизма.

1. Открывшийся в 1965 г., этот музей посвящен афроамериканскому искусству.
2. Ред Грумз (р. 1937) — художник, близкий к поп-арту, также работает с
мультимедиа.
3. Ян Мюллер (1922—1958) — родился в Гамбурге. Спасаясь от нацистов, его
семья переехала сперва в Прагу, а потом — в Швейцарию. С 1938 г. жил в
Париже, в 1940 г. попал в лагерь для перемещенных лиц, в 1941 г., после
падения Парижа, был выпущен на свободу и бежал в Португалию, откуда
перебрался в Нью-Йорк. Его напоминающие сновидения картины близки
одновременно к примитивизму и экспрессионизму в его немецком изводе
1920-х гг.

[ 19 ]
ИЛ 12/2023

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

покоя. Нас не оставляет смущение: мы как-то не так воспринимаем его работы, а он это предвидел и предупреждал о том.
Воздействие его картин потрясает: они и вправду вызывают трепет, но трепет не религиозный, а скорее — эстетический. Если точнее, стоя перед ними, можно почувствовать религиозный опыт, открывшийся художнику через цвет, этот
опыт не разделяя. И в этом есть своя правда: не надо быть монахом-доминиканцем, чтобы воспринимать Фра Анжелико, и
послушницей кармелитского монастыря, чтобы понимать
святую Терезу.
Выставка “Мир Боба Томпсона” в гарлемском Студио Музее1, расположенном в нескольких кварталах от музея Гугенхайма, — дань памяти еще одному американскому художнику,
трагически ушедшему из жизни в 1966 году, — он
лишь немного не дожил до своего 29Wго дня рождения. На самом деле Томпсон был очень плодовитым художником, и на выставке представлена
лишь малая толика созданного им — будем надеяться, что это только прелюдия к полномасштабному показу.
Томпсон перебрался в Нью-Йорк из родного Луисвилля в
конце 1950-х, художественная жизнь здесь в ту пору бурлила,
а каких-либо преград — расовых, гендерных, вкусовых — было много меньше, чем сейчас. Он выставлялся в галерее Марты Джексон, дружил с
Ларри Риверсом и Редом Грумзом2, но больше
всего на него повлиял художник-визионер Ян
Мюллер3, также умерший молодым. Томпсона
неизбежно сравнивают с Мюллером — и часто это сравнение
не в пользу первого. Пейзажи Мюллера — они будто пришли
из снов — стоит один раз их увидеть, и они не отпускают. В
них — что-то странно-тревожное, если бы — не их
волшебная живописность. Томпсону редко удается достичь подобного воздействия: возможно, он
к этому и не стремился — в его работах чувствуется зрительная хватка, когда он стремится пой-

[ 20 ]
ИЛ 12/2023

мать мгновенное впечатление, не заботясь об изысканности
красок. Его сырые, вибрирующие, кричащие цвета и гротескные аллегории способны шокировать и увлечь, тогда как
Мюллер с его утонченным примитивизмом этого избегает.
“Золотая старина” Ларри Риверса — это что-то вроде “персональной антологии”, если пользоваться термином Борхеса, —
1
эта выставка ближе всего к “Зеленому саквояжу” Марселя Дюшана, полному миниатюрных репродукций. Это одновременно
и чемоданчик странствующего коммивояжера от
искусства с образцами художественной продукции,
и — произведения художника, причем особого рода. Риверс представляет работы скопом, начиная с
ранних полотен (здесь — и знаменито скандальный
портрет обнаженной тещи, и портреты Наполеона и Фрэнка
О’Хара, и “Пачка ‘Кэмела’”, и “Меню Седар-бара” с его “гавайским сэндвичем за доллар тридцать пять центов”), — и вполне
можно проследить его путь в искусстве, но интересней всего то,
как своеобразно накладываются лейтмотивы, создавая впечатление какого-то безумного — совершенно безумного — лоскутного одеяла.
Выставка Дэвида Смита в галерее Нольдера до огорчения
скудна — на ней даже не выставлены все работы, заявленные в
тоненьком каталоге. И все же какая радость посмотреть на вещи, сделанные этим человеком, учитывая, что здесь представлены этапные работы, вроде скульптуры 1964 года без названия, напоминающую схлопывающуюся башню, и — лучшее из
того, что им сделано, — “Cubi III”, подобие абстрактного робота (скульптура собрана из блоков нержавеющей стали с характерной фактурной поверхностью), — одна из самых впечатляющих, удивительных и ярких
работ скульптора.
Нью-Йорк, 11 декабря 1978

1. Между 1935 и 1940 гг. Дюшан подготовил “Bo{te-en-valise” — что-то вроде
монографии о своем творчестве: она включала 69 небольших репродукций
работ художника, упакованных в небольшой саквояж; всего был сделано 20
наборов такого рода, несколько отличавшихся составом и цветом “чемоданчика”.

Ретроспектива де Кирико

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

Покуда здание нью-йоркского Музея современного искусства
перестраивают, выставочные залы по большей части закры[ 21 ]
ты, но подвальный этаж отдан под выставку Джорджа де Ки- ИЛ 12/2023
рико, и это тот случай, когда и вправду меньше — значит лучше. Во вновь открытой галерее представлено около сотни
картин и рисунков раннего, самого интересного периода мастера: свободная развеска, без тесноты — в качестве дополнения выступают работы архитектора Цезаря Пелли, которые
смотрятся здесь более чем уместно. К этому еще добавляется
освещение: затянутые сеткой окна подвального этажа выходят на Пятьдесят третью улицу, с ее потоком людей и машин.
Силуэты теней, прохожих и автомобилей мелькают сквозь
решетку, создавая тот эффект смещения повседневности, который и есть самая суть искусства де Кирико — искусства, которое он называл “метафизическим”.
Последняя большая выставка де Кирико проводилась
здесь в 1972 году, в закрытом ныне Нью-Йоркском культурном центре — и то было довольно грустное зрелище. Куратором выступал сам художник, и акцент был сделан на его поздних работах, а даже страстные поклонники де Кирико вряд
ли были готовы воспринимать всерьез вялые имитации Рубенса и Веронезе, соединенные с тщетными попытками еще
раз поймать магию, столь явственно присутствовавшую в “метафизических” вещах 1911—1917 годов. Один из критиков назвал ту выставку “на редкость смелой попыткой спародировать самого себя”.
Нынешняя выставка — первый большой показ ранних работ де Кирико. Ее куратор, Уильям Рубин, директор отдела живописи и скульптуры музея, убежден, что место де Кирико в искусстве ХХ века — “сразу после Пикассо и Матисса, рядом с
Кандинским и Миро”. (Некоторые, и я в их числе, сказали бы,
что работы этого художника достойны большего, и их место —
в некоем особом Элизиуме, существующем исключительно для
них.) Особая ирония заключается в том, что Музей современного искусства, располагающий — после того как ему отошли
коллекции Нельсона Рокфеллера и искусствоведа Джеймса
Тролла Соби — лучшим собранием ранних вещей де Кирико,
всегда был в глазах художника предметом особой идиосинкразии, тем, что французы называют bgtes noirе. Как он сварливо
писал в своих “Мемуарах”, “выставленные в Музее ужастики дадут фору даже нашему Музею ужасов, что в Валле-Джулия”
(имеется в виду римская Галерея современного искусства в
парке “Вилла Боргезе”). Последние шестьдесят лет своей жизни

[ 22 ]
ИЛ 12/2023

он провел, ругая современное искусство, — все, что было после
Курбе; и то, что его работы висят рядом с полотнами художников, которых он на дух не переносил, вызвало бы у де Кирико
очередное разлитие желчи.
Выбор Рубина вполне можно назвать образцовым. На выставке представлены все главные шедевры “метафизического периода” — эти развертывающиеся в перспективу городские площади, эти пространства сна давно стали, как
рассказы Кафки, парадигмами, вобравшими в себя тревогу и
неуверенность ХХ века. Рубин также включил в экспозицию
две ранние работы, сделанные в романтическо-академической манере, свойственной швейцарцу Арнольду Бёклину, несколько выразительных образцов из весьма спорных вещей
1920-х годов и пару странных, выпадающих из общей массы
поздних картин, датированных 1935 годом. Так что, несмотря на скромные масштабы по сравнению с другими ретроспективными выставками Кирико, это, по сути, первая, показывающая Кирико как великого художника.
Подобно Пикассо, Гертруде Стайн, Гийому Аполлинеру и
иже с ними — всем тем художникам и писателям, которые,
оказавшись в Париже накануне Первой мировой войны, сыграли роль бродильного фермента для искусства ХХ века, — де
Кирико был экспатом. Он родился в 1888 году в итальянской
семье, живущей в Греции, его отец работал инженером на
прокладке железной дороги в Фессалии. (Памятные с детства
греческие пейзажи и атрибуты, связанные с отцовскими занятиями, вроде чертежных инструментов, вновь и вновь будут потом “всплывать” на полотнах де Кирико.) После смерти
отца в 1905 году семья переехала в Мюнхен, там де Кирико
учился в Академии изящных искусств — и открыл для себя
картины Бёклина и философию Шопенгауэра и Ницше.
Пожалуй, Ницше повлиял на де Кирико больше всех. По
словам самого художника, величайшее новаторство Ницше —
“странная и глубокая поэзия, бесконечно загадочная и проникнутая одиночеством... в основе ее — Stimmung1 осеннего
дня, когда небеса прозрачны а тени — длинней, чем летом...”
Прежде чем перебраться в Париж в 1911 году, де Кирико побывал в Турине, где одно время жил философ. Вскоре этот город, выстроенный по большей части в XIX веке и разительно
непохожий на прочие итальянские города — широкие площади, окруженные аркадами портиков, в центре же какая-нибудь
статуя, — настойчиво начинает всплывать на картинах де Ки-

1. Настроение (нем.)

[ 23 ]
ИЛ 12/2023

Джон Эшбери. Стихи и три эссе

рико. Ненадолго молодой итальянец погружается в бурление
артистической жизни Парижа. Благодаря поддержке Аполлинера де Кирико получает возможность принять участие в выставке Салона, после чего подписывает контракт с одним из
самых влиятельных торговцев картинами — Полем Геймом.
И тут его стиль странным образом преображается. Бросив
писать грудастых тевтонизированных нимф в духе Бёклина,
он принимается за серию “энигматических” полотен — они
оживлены разве что крошечной фигуркой вдалеке и странным, зловещим присутствием поезда, выпускающего белесые
клубы дыма в неестественно голубое, до рези в глазах, небо.
“Неуверенность отъезда”, “Тайна и меланхолия улицы” и в особенности “Вокзал Монпарнас (Меланхолия отъезда)” — шедевры этого периода. Особенно интересна последняя вещь: в ней
совершенно явственно проступает близость де Кирико кубизму и другим авангардным течениям эпохи — близость, которую
потом де Кирико раз за разом отрицал. Четко очерченная тень
на переднем плане живет отдельной жизнью, она подобна геометрической фигуре на полотне художника-абстракциониста,
и то же самое верно по отношению и к улице, ведущей к вокзалу — она взбегает наискось и вверх, задавая перспективу, хотя
та почти не имеет глубины, ибо максимально приближена к переднему плану картины.
Эссе Рубина, открывающее каталог, чутко отслеживает
связь де Кирико с авангардными тенденциями эпохи. Натурализм работ де Кирико — лишь кажущийся, раз за разом этот
натурализм ставится художником под сомнение: у вроде бы
прямой перспективы оказывается несколько точек сборки, а
там, где, по логике вещей, должны лежать тени — играют световые блики. Критики и до Рубина сравнивали де Кирико с
его более радикальными современниками, но Рубин предпринял первую серьезную попытку втянуть художника — упирающегося и брыкающегося — в основной поток модернистского
искусства.
Однако сложная игра невесомых плоскостей и противоречащих друг другу перспектив в работах вроде “Вокзал Монпарнас” растворяется в ницшеанском Stimmung — или атмосфере, предвосхищающей одновременно и дадаизм (откуда,
зачем перед железнодорожным вокзалом огромная гроздь бананов?), и сюрреализм, — и все визуальные достижения обеих
течений на этом фоне обесцениваются. Де Кирико первым из
художников, стал населять свои картины случайно, казалось
бы, выхваченными, противоречащими друг другу неодушевленными объектами, и, если символическое значение бананов, часов, перчаток и артишоков, вновь и вновь появляю-

[ 24 ]
ИЛ 12/2023

щихся на его полотнах, остается для нас неясным, в одном нет
никакого сомнения: они выступают вместилищами каких-то
очень личных переживаний и глубинного опыта художника.
Мир де Кирико — это мир sui generis, он не связан ни с одним
из “измов” — и можно понять, откуда у этого художника непримиримое отрицание всего модернистского искусства.
Большинство своих великих вещей де Кирико создал до
начала Первой мировой войны — но не все. Начиная с завораживающе прекрасной “Песни любви”, он начал — странно,
алогично — скрещивать натюрморт с пейзажем: в той же “Песни любви” соединились паровоз, резиновая перчатка, теннисный мячик и фрагмент греческой статуи, словно они всегда
были предназначены друг для друга. Позже, когда художник
жил в Ферраре во время войны, он написал серию натюрмортов в интерьерах — таких как “Великий метафизический интерьер” и “Еврейский ангел” — формы, изображенные на этих
вещах, прочитываются с трудом: то ли это чертежные инструменты, принадлежавшие отцу художника — он был инженером, то ли осколки некой “разрезанной” картины, или абстрактные формы в духе тех, что в то время рисовали Пикассо и
Хуан де Грис, занимаясь разработкой декоративного кубизма.
А потом, к концу войны, начался упадок. Шаг за шагом де
Кирико отходил от видений, которыми был одержим, и диктуемого ими стилистического радикализма.
Художник погружается в эксперименты, подражает письму старых мастеров, Рембрандту и Рафаэлю — и все больше и
больше увязает в напыщенном “ренессансном” классицизме.
В этой манере он писал до самой смерти в 1978 году — прямо
скажем, сегодня у нее весьма мало приверженцев.
Странный конец для карьеры — но странной она была по
любым меркам. По счастью, последнее слово на праздновании затянувшегося юбилея художника осталось за молодым
де Кирико. Когда смотришь на эти работы, в памяти всплывает один из множества незабываемых пейзажей, которые он
описал в романе-сне “Гебдомерос”, опубликованном в 1929
году: “Пусть осень донага раздела столетние деревья, распахнутый горизонт говорит о вечной жизни”.
“Ньюсуик”, 12 апреля 1982

Дженис Ли
Учительница музыки

[ 25 ]
ИЛ 12/2023

Роман

Перевод Аллы Мелентьевой

Рис, рис, рис. Прошло всего-то около двух месяцев, а люди
только и говорят что о рисе. Процесс его приготовления стал
творческим до абсурда: рис измельчают в муку, разваривают
в жидкую кашицу, стараясь растянуть на подольше. Еда — основная тема для обсуждения. Хорошая жизнь начинается, когда целую неделю им привозят свинину, но вскоре выясняется, что на какой-то ферме случился падеж скота, и их кормят
мясом зараженных свиней. Тем не менее, даже узнав об этом,
большинство продолжает есть, просто хорошенько это мясо
проваривая. Нищим выбирать не приходится.
Интернированные пьют настой из сухой коры вместо чая,
сушат на простынях траву, потом измельчают ее и набивают
в папиросы-самокрутки. Они все изрядно похудели, у мужчин
вытянулись лица, женщины выглядят на десятки лет старше.
Кое-кто мучится от сильных болей в ногах и не может ходить — сказывается недоедание.
Некоторые не выдерживают испытаний. Реджи Арбогаст
приходит к Уиллу с просьбой побеседовать с его женой, которая ни с кем не разговаривает, но, видимо, к Уиллу относится не так, как другим. Уилл понятия не имел об особом отношении к себе и ни в коей мере не собирался отвечать
взаимностью, но все-таки согласился к ней заглянуть.
Постучавшись, он входит и застает сюрреалистическую
картину: Регина Арбогаст сидит на кровати в алом вечернем
платье, волосы убраны в неряшливый пучок, из которого торчат отдельные пряди. Глаза размалеваны черным. Приглядевшись, он понимает, что это уголь. Губы неаккуратно подведены, красный след сползает с губ, словно сгусток крови.
— Миссис Арбогаст, — окликает ее Уилл.
Она содрогается, но продолжает сидеть — неловко, словно марионетка.

1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2023, № 11.

[ 26 ]
ИЛ 12/2023

— Регина, — говорит он. — Вам надо прогуляться. Солнце
сегодня сияет вовсю.
Она устремляет взгляд на него.
— Уилл... — наконец произносит она. На ее зубах — отпечаток губной помады.
— Что, Регина? Вам бы выйти на свежий воздух, он вас
подбодрит.
— Уилл, вы всегда были хорошим человеком. Я вами восхищалась. Вы приехали в Гонконг, и он вас не испортил, как
многих других.
— Спасибо, Регина. Я не уверен, что...
— А других Гонконг отравил. Жизнь тут слишком легкая.
Можно завести сколько угодно слуг, расходы на жизнь покрываются государством или компанией. Живешь на всем готовом. Становишься слабым.
— Регина, нехорошо зацикливаться на таких мыслях. Нужно держаться в тонусе. По-моему, кто-то из женщин собирался ставить пьесу, спектакль. Вам бы к ним присоединиться...
— Тьфу! — она сплевывает на пол. — Тупые коровы!
Он умолкает, не желая провоцировать ее еще сильнее.
— Тупые нелепые бабы. Воображают, будто несколько остроумных фраз заставят нас забыть, где мы оказались, забыть
о трагизме нашего положения! Я их презираю.
“А они тебя”, — думает Уилл, но вслух не говорит.
— А чем бы вы хотели заняться?
Она скептически смотрит на него.
— А чего мне должно хотеться? Выбраться из этой сраной
дыры и уехать домой в Англию! — Регина на глазах превращается в портового рабочего.
— Следи за языком, Регина, — говорит только что вошедший Реджи. Глаза у него потускнели и запали. Доктор сказал,
что ему нужен витамин С, но цитрусовые не достать.
— Да заткнись ты, Реджи.
Уилл встает и собирается уйти.
— Нет, вы останьтесь, — приказывает Регина. — Реджи может делать что угодно, мне теперь на него начхать. А вам, Уилл,
я должна кое-что сообщить. Думаю, вы имеете право это узнать.
— Регина, мне кажется, что Уилл не...
— Реджи!
Реджи Арбогаст бросает беспомощный взгляд на Уилла —
в его глазах читается: “Видал, как я мучаюсь?” — и выходит.
Уилл с тоской поглядывает на дверь.
— Я слушаю, Регина.
— Уилл, когда вы приехали, вы стали одним из тех, на кого я возлагала большие надежды, — начинает она тоном вер-

[ 27 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ховной светской жрицы, которой себя мнила. — Реджи знал
вас по работе, он всегда о вас так хорошо отзывался! Я много
раз хотела пригласить вас на обед.
Приглашения на обеды от Регины Арбогаст высоко ценились в Гонконге теми, кто придавал значение роскошной обстановке, изысканным разговорам и узкому кругу избранных
гостей.
Труди высмеивала все, что делала Регина. “Аляповатая показушница, — говорила она. — Ты слышал, что она была продавщицей в манчестерской лавке, пока не вышла за Реджи?
Весь ее пафос — недавнее приобретение. Я слышала, что Реджи был славным парнем, пока не встретил ее”.
— Очень любезно с вашей стороны, Регина.
— Но потом вы связались с этой Лян. Вы знали о ее прошлом? Она мигом запустила в вас когти. Уж она-то знает, что
делает, эта штучка. Она прибрала вас к рукам еще до того, как
кто-то услышал о вашем приезде. Вы же знаете, как ее называют? “Королева Гонконга”! — Регина заливается смехом. — Несуразица какая! С ее взглядами и странными повадками полукровки? Извините меня, но она невыносима. Должно быть,
любовь вас ослепила.
Уилл не понимает, почему Регина говорит с ним, словно
он — одна из ее знакомых светских матрон, и они обмениваются сплетнями за чаем в “Пенинсуле”.
— Не уверен, что стоит обсуждать это сейчас, в такой обстановке... — начинает было он.
— Послушайте. Мне есть что сказать. Вы считаете, что я
брежу, но это не так, — Регина Арбогаст придвигается к нему. — Реджи встречался с губернатором, когда тот заступал на
пост. Губернатор Янг в первую же неделю провел тайное совещание. В тот день был “Бал касок”. Он хотел познакомиться с ключевыми фигурами в колонии и узнать их мнение по
одному вопросу. Он был новичком и ничего не знал о системе управления. Зато знал, что война уже на носу, но не хотел,
чтобы об этом распространялись, а не то общественность бы
взволновалась — все наши простофили. И вот, значит, на
этой встрече... — Регина резко подается назад. — Ну что, теперь вам интересно?
Уилл смотрит на нее, он одновременно и раздражен, и заинтересован.
— Да, Регина.
Удовлетворенная ответом, она снова придвигается к нему.
— На той встрече, кроме всего прочего, обсуждалось, как
следует распорядиться Королевской коллекцией из губернаторского особняка. Возможно, вы знаете, что в ней есть бес-

[ 28 ]
ИЛ 12/2023

ценные шедевры, по большей части китайский антиквариат.
Тема щекотливая, потому что китайцы считают, что его украли во время раскопок. Там и древние рукописи, и вазы, и все
такое. Реджи говорит, что некоторым экспонатам по несколько сотен лет. Коллекцию решили спрятать, а место тайника сообщили трем людям, которые занимали разное общественное положение, чтобы при любых обстоятельствах по
крайней мере одному удалось... ну, выжить.
Уилл слушает с невольным интересом.
— И конечно, Реджи был одним из тех троих, — Регина позволяет себе торжествующую улыбку. — А он рассказал мне.
Но не назвал ни места, ни имен двоих других. — Улыбка сползает с ее лица. — Меня всегда раздражало его благородство в
подобных делах. Для него государство превыше всего, так уж
он воспитан. Я подозреваю, что если понадобится, то он и от
меня откажется и, может, даже от наших детей. Все-таки не
зря губернатор его выбрал.
Она встает с кровати и, шаркая ногами, идет к двери.
— У меня тут и туфель приличных нет, никому не удалось
мне их достать. Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помочь? У
меня есть только эти ужасные тапки, а в них я похожа на торговку рыбой.
— Регина, зачем вы мне все это рассказали?
Она жеманно улыбается, вид у нее нелепый.
— У меня родилось предчувствие, Уилл. Я знаю, что снаружи что-то происходит. А еще знаю, что сейчас обстряпывается много разных тайных делишек. Мне просто хотелось, чтобы вы были в курсе. — Она сжимает его ладонь. Кожа сухая,
шелушится. — Считайте это подарком от меня.
На следующей неделе Труди появляется в изящно скроенном
костюме и шляпке. В руках у нее неимоверно большой пакет.
— Снаружи так странно, — говорит она, садясь и стягивая
перчатки. — Вокруг столько чудаков собралось, самая разношерстная публика из всех, какие мне только встречались. Повсюду крутятся все эти русские, которых мы раньше и в грош
не ставили. И ведут они себя теперь совершенно невыносимо.
Никого, кроме них, не осталось, вот они и возомнили себя невесть кем. Они хуже даже самодовольных швейцарцев. Я была
на обеде вместе с доктором, ты знаешь его, Селвин-Кларк. Он
теперь официальный советник по медицине при Исогаи. Это
японский губернатор, он только что приехал. Еще там был сэр
Ванделер Грейберн — он, как и всегда, очаровашка, только
сильно расстроен тем, что у нас творится. Еще была та русская
девица, не знаю, помнишь ли ты ее, Татьяна, раньше вечно

[ 29 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

маячила перед глазами, но в плохом смысле, напивалась, вела
себя нагловато. Эта девица зверски нахамила доктору, а она
сейчас замужем за китайцем, который крутит дела со службой
безопасности. Она теперь неприступная, или, по крайней мере, так считает... И разумеется, даже не подумала взять с собой
муженька. Думаю, он ей нужен лишь для подстраховки. Я ее
лично пристрелю, когда все закончится.
— А где был обед?
— В доме Селвина-Кларка. Но ты понимаешь, все же делается тайком. Ему пришлось сказать, что это “плановое совещание” по вопросам снабжения и чего-то такого. Отчасти так
и было. Но они поставили возле дома охрану, все прослушивалось, поэтому вряд ли можно назвать это случайной попойкой. Знаешь, кто недавно умер? Крамли, американец, который вечно сидел в “Гриле”. Помню, он однажды пришел и
стал рассказывать, как на пикнике в Шек О открыл рот, туда
залетела бабочка, и он ее проглотил. А теперь он мертв. Неважно, глотал он бабочку или нет. Иногда я только об этом и
думаю.
Ее речь ускоряется, она говорит о том о сем, несет чушь
про всех подряд.
— Оцубо теперь во мне души не чает, что ни попрошу — тут
же дает. Глянь, сколько всего я принесла! Ветчина, кофе, сахар, сухое молоко. В последнее время везде появился клубничный джем, я и его тебе раздобыла. Тут даже мед есть. Теперь, милый, у тебя есть все основания ревновать.
Но выглядит она хуже, чем когда бы то ни было: похудела,
губы сухие и потрескавшиеся, волосы собраны в неряшливый пучок. Блузка на ней обвисла, шея торчит из воротника,
будто утонув в нем.
— Я пыталась выяснить, что он из себя представляет, и, кажется, разгадала. Он из тех людей, которые если не догоняют, то будут просить растолковать снова и снова, пока наконец не поймут, хотя большинство просто вежливо
притворились бы, что поняли после второго или третьего
разъяснения. В нем ни капли жалости, и ему плевать на светские приличия. По-моему, он потому и продвинулся по карьерной лестнице — благодаря своей педантичности и прочему.
— Ты что-нибудь ешь? Выглядишь так, будто голодаешь.
— Оцубо ездил со мной в Макао, и я накормила его там “бобами”, то есть мышатами, которых с виду можно принять за
бобы, если не знать. Они ему понравились. А еще говорят,
что китайцы всеядны.
— Мне плевать. У тебя вид, будто из могилы восстала. — Он
хватает ее за руку. — Мне плевать, что он от тебя без ума и что

[ 30 ]
ИЛ 12/2023

тебе приходится делать то, что тебе не нравится... Я просто
хочу, чтобы ты была в порядке.
Она заливается резким смехом.
— С чего ты взял, что мне не нравится? А если я ввязалась
добровольно?
Она сует ему пакет.
— Тут еще еда.
— Сдайся в лагерь, — говорит он. — Я о тебе позабочусь.
— Уилл, милый... — Она обхватывает его лицо ладонями. —
Слишком поздно. Мне нравится жить на свободе. Хоть и с горем пополам, но я наконец приспособилась.
Дверь открывается, и заходит Эдвина Сторч с большим
свертком.
— Здрасьте, — бросает Труди. — Вы к Мэри?
— Да, — отвечает Эдвина. — Здравствуйте, Уилл. Как поживаете?
— Все в порядке, спасибо. С Мэри все хорошо, насколько
это возможно в наших условиях. Она подбадривает и поддерживает все наше скромное сообщество.
— Да, это она всегда умела, — говорит Эдвина. — Кошмар что
творится. — Она окидывает зорким взглядом содержимое принесенного Труди пакета. — Сколько джема вам положили, Труди.
Да тут и кофе есть! Вы, определенно, знаете кого-то из верхушки.
Входит Мэри Уинкл, они обнимаются. Обе женщины —
маленькая и большая — удаляются в другое помещение.
Труди смотрит, как закрывается дверь.
— Я теперь все время ее встречаю, — говорит она и, помолчав, добавляет: — Но, пожалуй, она мне нравится.
Уилл берет ее за руку. Труди выглядит потерянной.
— Знаешь, какое мое лучшее качество? — спрашивает она.
— Одно из множества, дорогая?
— Я замечаю в человеке все лучшее. Я влюбляюсь в людей,
когда они раскрываются по-настоящему, когда сияют. Я влюблялась в очень многих, но беда в том, что я так же легко разочаровываюсь. Я ведь легко различаю и худшие стороны. Ты
же знаешь, что я влюбилась в тебя с первого взгляда? В тот
день у Троттера я, понятное дело, отметила тебя, потому что
ты был новичком. А потом ты сел за пианино. Ты сыграл всего несколько нот, но сыграл так хорошо, так свободно, не подозревая, что за тобой наблюдают. Это было в зале со стороны сада, ты сидел один. Я проходила мимо в дамскую комнату
и увидела тебя. Я прямо тогда влюбилась, поэтому опрокинула на тебя бокал, чтобы мы могли познакомиться.
— Труди, милая ты моя... — говорит он.
Она встает.

— Я этого не вынесу, — бросает она. — Просто не вынесу.
Труди разворачивается, она хочет уйти.
— Ешь то, что я тебе принесла, — выкрикивает она, когда
за ней с лязганьем захлопывается дверь. — Тебе нужны силы.
Она уходит, ее голос стихает.

[ 31 ]
ИЛ 12/2023

— Джонни, мне нужно выбраться отсюда.
Он говорит это ночью после свидания с Труди, когда они
ложатся спать, и дыхание засыпающего сокамерника начинает постепенно замедляться, как вдруг останавливается и снова входит в ритм.
— Ты серьезно?
— Да. Я теряю ее.
— Ясно.
— Поможешь мне?
— Само собой.

— Я достала тебе увольнительную на неделю. Оцубо дал мне
бумагу, где сказано, что ты нужен ему для каких-то работ. Ну
разве не чудесно?
— Для каких еще работ?
Она смотрит на него так, будто он совершенно не уловил
суть сказанного.
— Понятия не имею. Какая-то бумажная волокита, на которую способен ты и только ты, ни с кем не сравнимый Уилл
Трусдейл. Будешь проверять счета, поливать цветы или нахваливать японцев, кому какая разница? Твое дело выбраться
отсюда! Разве ты не рад? Неблагодарный!
— Что я должен буду делать?
— Да ты дурак, что ли? Ничего! — взрывается она. — Вообще ничего. Я подумала, что хорошо бы тебе выбраться и поглядеть, что творится снаружи. Ни у кого другого не будет такой возможности, понимаешь?
— Ну, спасибо тебе, — говорит он. — Я это ценю.
— Посмотришь хоть, как все устроено на свободе, во что
превратилась моя жизнь.
— Давай поменяемся. Поживи тут пару недель.
— Peut-gtre, — отвечает она. “Может быть”. Она всегда переходит на французский, когда хочет сменить тему.
И вот в следующий понедельник Уилл ждет у караульного помещения. Целую неделю с ним обращались довольно непло-

Дженис Ли. Учительница музыки

Но просьба о помощи оказалась лишней. Труди, конечно, надо сделать все по-своему.

[ 32 ]
ИЛ 12/2023

хо. Ота с копией увольнительного ордера заглядывал к нему в
надежде выудить какую-нибудь информацию.
— Вас вызывают к Оцубо, — объявил он.
Уилл кивнул.
— Да.
— Он — глава жандармерии.
— Да.
— Вы обладаете важные навыки?
— Да.
Ота постоял, выжидая, не скажет ли Уилл что-нибудь еще.
Тот продолжил молчать, тогда Ота бросил ордер на пол и велел в понедельник ждать у ворот. Но после этого визита Уилл
заметил, что охрана стала обходиться с ним вежливо. Его
больше не задирают и не обыскивают.
Труди подъезжает в автомобиле с откидным верхом. Она настаивает, что поведет сама, хотя водитель из нее никакой, и
ездить с ней страшно — она с трудом справляется с переключением передач, а при поворотах едва не слетает с дороги.
— Вот что бывает, когда всю жизнь ездишь с шофером, —
говорит она и, пожав плечами, наконец подчиняется требованию Уилла остановиться и пускает его за руль.
— Неплохо выглядишь, — говорит он, поглядывая на нее.
На улице уже тепло, поэтому Труди в легком платье и желтой соломенной шляпе с широкими полями.
— Разыскала своего старого портного, он сшил мне несколько платьев. Ему позарез нужна работа, а я бываю на мероприятиях, где приходится выглядеть прилично.
Он воздерживается от расспросов.
Труди привозит его в “Пенинсулу”.
— Это теперь “Тоа”, не забывай, — напоминает она.
Труди встречают с улыбками и поклонами. Она летящей
походкой проходит по некогда роскошному вестибюлю, в котором теперь полно военных и нагромождены металлические столы и прочая унылая армейская мебель.
— У Оцубо здесь несколько комнат, мы с Домми перебрались сюда. Для себя он конфисковал дом на Баркер-Роуд. Здесь
лучше, чем в той крысиной норе, куда нас определили. Нам повезло. Ты не представляешь, как люди сейчас живут — по дветри семьи на квартиру. Отвратительные условия, но, наверное, это только на время войны. Мою квартиру конфисковали
для какого-то офицеришки среднего звена. Обидно, правда?
Она мне вообще-то нравилась.
— Как твой отец?

— Признайся, — говорит она чуть позднее, садясь в постели и
сжимая в руках простыню, — у тебя есть девка в Стэнли? Ка-

[ 33 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Нормально, — резко отвечает она. — Он в порядке.
— А откуда ты берешь деньги? — оказавшись за пределами
лагеря, Уилл начинает задумываться о вещах, которые не занимали его несколько месяцев.
— Нам разрешают снимать немного средств со счетов каждую неделю, но приходится осторожничать. Суммы мелкие,
понятное дело, но все-таки не хочется, чтобы они начали интересоваться ими больше, чем следует. Сейчас все так ненадежно... Никаких правил нет, а если бы и были, то они могли
бы в любой момент поменяться.
— Значит, тебе приходится выкручиваться? А Оцубо разве
не твой волшебный козырь?
Труди обдумывает его слова, складывает губы бантиком. Уилл
борется с желанием поцеловать ее настороженное личико.
— М-м-м... Я бы не сказала, что он козырь, поскольку он довольно непоследователен. Окажет услугу, а потом жалеет. Дает, а потом хочет отобрать. Приходится уговаривать его этого
не делать. Он не щедрый. Влиятельные люди редко бывают
щедрыми. Ну, вот мы и пришли.
Она открывает дверь в комнату. Это настоящий дворец по
сравнению с его каморкой в Стэнли. Большие окна выходят
на голубую морскую гладь, усеянную лодочками. Роскошный
ковер, плотные шелковистые шторы, вентиляторы лениво
крутят лопастями.
— Добро пожаловать в “Пен”. — Труди в шутку раскланивается.
— Гляньте-ка! — Уилл садится на кровать. — Кровать с настоящим постельным бельем! Портьеры от солнца! Ставлю
на то, что в туалете есть туалетная бумага.
— Считай, что ты выиграл. Ну что, не хочешь сказать мне
спасибо, неблагодарный ты человек? Ты только жаловался и
подозревал меня, пока я все это обстряпывала. А ну-ка отблагодари меня.
Их воссоединение сладостно. Через окно в комнату проникают косые лучи предзакатного солнца, вдали простирается плоская линия морского горизонта, в гавани покачиваются лодки, а Труди — вот она, рядом. Он так долго думал о ней,
скучал по ее коже, ее дыханию, что сейчас двигается, будто во
сне. Она притихла и ведет себя гораздо тише, чем обычно,
но, кажется, взволнованна. Оба слишком измотаны, слишком
измучены жаждой, которую никогда не сможет утолить такая
тривиальная вещь, как физическая близость.

[ 34 ]
ИЛ 12/2023

кая-нибудь американская стерва, укравшая твое сердце? Такой ненасытный хищник, как ты, определенно не мог все это
время воздерживаться. Как еще вам развлекаться в этом унылом месте?
— Ты же знаешь, я ненасытен только с тобой.
Он воздерживается от аналогичного вопроса — чувствует,
что любой ее ответ окажется невыносимым. Если бы он мог
оставить себе частичку Труди, ему, возможно, стало бы легче.
— Прекрати думать о подобных вещах, и я тоже не буду. —
Он словно протягивает ей оливковую ветвь мира, чтобы они
оба могли насладиться проведенным вместе временем.
Она расслабляется и сворачивается у него под боком.
— Здесь было ужасно, — говорит Труди. — Японцы собирают китайцев, которые им, скажем так, симпатизируют или
притворяются, что симпатизируют, потому что это в их интересах, и устраивают всякие глупые обеды. На обедах произносят тосты в честь японской политики и превозносят японцев,
будто те внесли невероятный вклад в развитие общества. Совершенно сюрреалистическая картина. Виктор Чэнь, само собой, аж кипятком писает от любви к японцам и пытается урвать выгоду, где только может. Я беспокоюсь за Домми. Виктор
его просто использует. Мы были на одном из таких приемов —
там наш старинный друг семьи, Дэвид Хо, встал и сказал тост в
честь паназиатского превосходства. А он, представь себе, был
женат на австралийке, любил ее. Она умерла несколько лет назад. Потом он снова женился, причем удачно, на китаянке. Он
оказался таким трусом. Я бы не поверила, если бы не видела
все своими глазами. Его дети учатся в австралийской школе.
Не знаю, как он собирается теперь смотреть им в глаза. Эти
обеды просто смехотворны. Японцы проводят их в танцзале
“Глостера”, стараются устраивать нечто изысканное, но они
все равно превращаются в самые поганые сходняки, которые
только можно представить: пропагандистские фильмы, паршивый алкоголь и толпы лицемеров. Хуже некуда.
— Тогда зачем ты на них ходишь?
Она выбирается из кровати, ее тонкое тело — воплощение
упрека.
— Я уже давно забыла, как живут люди, которые всегда поступают по совести. Иногда, Уилл, приходится делать вещи,
которые тебе не нравятся. Не всем ведь дано жить с собой в
полной гармонии.
Он слышит, как она включает воду. Ей всегда нравилось
принимать ванны, она проводила в них столько времени,
что, когда выходила, ее гладкая кожа была пунцовой, а лицо
сияло от жара.

Снаружи их встречает странная пародия на свободное общество. Каменные лица, напряженные плечи, каждый старается
смешаться с толпой и раствориться в ней. Обстановка из ряда вон: американцы говорят вполголоса, британцы ведут себя
скромно, китайцы — робко. Все вокруг притихли, если не считать Труди и Доминика, который присоединяется к ним для
совместного ланча. Он встречает их в вестибюле гостиницы,
целует Труди в обе щеки и слегка кивает Уиллу.
— Привет, лапочка, — здоровается он с сестрой и вручает
ей большой, набитый бумагами конверт. — Это от Виктора.
Он шлет тебе горячий привет.
Труди бледнеет.
— Горячий, значит?
Они выходят из гостиницы. Труди и Доминик идут по улице с таким видом, будто она им принадлежит, — громко хохочут, выделяясь среди остальных своей яркой, откровенно дорогой одеждой.
— Если вести себя так, будто ты неуязвим, большинство будут думать, что это правда, милый, — заверяет Уилла Труди. —
Поверь, я не раз лично убеждалась. — Она вытаскивает потертую голубую книжечку, всю в печатях. — Ну и, конечно, эта
штука тоже прекрасно помогает. Она от Оцубо, там сказано,
что если какой-нибудь мелкий солдатишка меня остановит,
то ему следует обращаться со мной, как с принцессой, иначе
ему грозят все муки ада. Они, когда видят бумагу с его печатью, обычно тут же застывают на месте, а потом поскорее пихают ее обратно, как будто она жжет им руки, и начинают раскланиваться и расшаркиваться до неприличия. Я в полном
восторге.
— А Домми?
— У него тоже есть печать от шефа. Такие книжечки выдали всем лучшим людям. — Она резко смеется.

[ 35 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Как тут с водой? — кричит он ей, чтобы загладить вину.
У них слишком мало времени, чтобы омрачать его старыми
разногласиями.
— Неплохо по нынешним временам. Нет ничего хуже, чем
ванна с еле теплой водой, согласись? Не хочешь присоединиться?
Она наливает в воду гель “Бадедас” — горячая вода пузырится и исторгает клубы пара, разносящие повсюду тягучий
травяной запах. Они скользят и ворочаются в ванне, аккуратно намыливают друг друга, стараясь не погружаться слишком
глубоко, а держаться на поверхности. Их настроение так же
эфемерно, как пузырьки пены.

[ 36 ]
ИЛ 12/2023

— А что Оцубо думает о том, что ты вытащила меня из лагеря? Он вообще в курсе?
— Ну, он все и организовал. Честно говоря, не думаю, что
он ревнив. Вряд ли вы будете проводить друг с другом время.
Хочешь попробовать кантонскую еду? Я бы съела лапши.
— Китайской?
— Ну да. Другую еду сейчас готовят безобразно — нет приличных поваров.
— Значит, о еде ты не забываешь?
— Милый, если забывать о еде, наступит конец света. Это
известно каждому китайцу. Я бы забыла о ней только в самой
безвыходной ситуации. Домми знает одно местечко, где подают изумительную рисовую лапшу. Она настаивается в бульоне
целый день. Конечно, она вкуснее всего в два ночи, когда хорошенько настоится, но сейчас ночью не погуляешь, если только
не в компании одного из наших великих руководителей.
— А что с “Грилем”? Он все еще работает?
— О, мы до сих пор туда захаживаем. У них довольно весело. И там бывают не только японцы. Здесь, на воле, остались
некоторые американцы и британцы. Никто, разумеется, не
расспрашивает, почему они не в лагерях, а японцам, похоже,
нет до них дела. Есть еще всякие разные люди: из швейцарского Красного Креста или затесавшиеся немцы. Говорю тебе, в Гонконге сейчас собралось интереснейшее общество.
Война всех встряхнула, остались люди самых разных, так сказать, качеств. Есть тут одна женщина, Джинкс Беккет, американка. Я никак не могла узнать, в чем дело и почему она не в
Стэнли вместе с тобой. Она наверняка не банкирша и не служащая. Уверена, ты с ней встретишься. На нее можно наткнуться везде — сует во все свой нос, вынюхивает, где что
творится. А еще по-прежнему бывают вечеринки. Мы до сих
пор ходим в “Гриппс” потанцевать, но там теперь то и дело
останавливают музыку и начинают показывать на стене танцзала эти смешные пропагандистские фильмы. Они, знаешь,
сплошь про паназиатское превосходство. До японцев, кажется, не доходит, что они показывают кино зрителям, среди которых нет азиатов. Смешно до ужаса.
Уилл замечает газетный киоск, и тут его осеняет.
— Мне бы газету. Что пишут нынче в англоязычных изданиях?
— Их выпускает какой-то швед под бдительным японским
надзором, — говорит Доминик. — Можешь угадать, каков результат. Бред один. Хочешь взглянуть?
— Да, пожалуй, — отвечает Уилл и выбирает “Стандарт” и
“Ньюз”. Платит Труди.

После ланча Доминик отправляется на работу. “Какая-никакая”, — бросает он напоследок в своей обычной вальяжной
манере. Труди и Уилл идут за покупками. Труди — завсегдатай
на рынках, она выискивает там сокровища.
— Мне встречались здесь предметы из домов друзей, — говорит она, роясь в развалах с ворованными вещами. — Часы

[ 37 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Там сплошная пропаганда, — шепчет она Уиллу. — Что
им говорят, то они и печатают.
— Поаккуратнее, дорогая, — одергивает ее Доминик.
Внезапно расслабившись, он поворачивается к Уиллу.
— Ну, каково тебе на свободе? — обращается он к нему в
первый раз с той минуты, как они обменялись самыми сдержанными приветствиями. — Говорят, вас в лагере держат в
скотских условиях, это правда? В газетах уверяют, что с вами
носятся, как с постояльцами “Ритца”.
— Могло быть и лучше. Но и здесь, кажется, непросто. Все
ходят на цыпочках.
— А правда, что Асбери тоже с вами и сам себе стирает, как
какой-нибудь рикша?
Асбери — банкир, прославившийся своим высокомерием.
Уилл в самом деле видел, как тот ковыряется в земле, пытаясь
устроить огород, и развешивает свои майки на бельевой веревке, так как его жена уже почти не встает с постели.
— Справляется как умеет. Удивительно, но держится он
достойно, несмотря на обстоятельства.
— Да, от нас теперь мало что зависит. — Доминик озирается по сторонам. — Но пускай так, кто-то вообще ни на что повлиять не может.
Уилл не отвечает.
— Но все же, признай, лучше оставаться свободным человеком, — говорит Труди. — Приходится осторожничать, зато никто не указывает нам, что делать или когда идти на обед. Скоро возобновят работу заведений. Цены на продукты раньше то
падали, то поднимались, а сейчас, похоже, устаканились. Мы
можем снимать со счетов небольшие суммы. Общественный
транспорт работает, почта тоже — ну, в некотором смысле. И
люди понемногу устраиваются, хотя жить все еще тяжело.
Иногда на улице можно случайно наткнуться на труп — вот это
неприятно. Японцы выжимают из кули все соки, они эксплуатируют их гораздо хуже, чем прежде делали китайцы. К тому
же кули толпами высылают обратно на континент. По-моему,
японцы намерены вдвое уменьшить население.
— Сейчас всем нелегко, — говорит Доминик. — А вот и лапшичная!

[ 38 ]
ИЛ 12/2023

из золоченой бронзы Делии Хо и тот невероятный кинжал,
который висел у Чэней над каминной полкой. Я хотела купить, но мне не хватило денег. Эти... — она понижает голос, —
грязные крысеныши забрали все, что удалось унести, а потом
пришли местные и обнесли все дома подчистую. Хочется рыдать, когда видишь, что корабли уходят в Японию, нагруженные до краев чудесными вещами, которые собирали мои друзья. Автомобили, мебель, драгоценности! Солдатские жены
будут теперь устраивать чаепития с ворованным веджвудским
фарфором.
— Здесь можно купить еду, чтобы я потом забрал ее в лагерь?
— Все зависит от дня недели и от того, чем торговцам удастся разжиться. Иногда тут бывает сухое молоко, иногда привозят ящики с горчицей. Подыщем что-нибудь. — Помолчав, она
добавляет: — Как-то легче дышать, когда жизнь свелась к базовым потребностям. Я кажусь себе такой легкомысленной, когда вспоминаю, что думала только о платьях и пикниках.
— По-моему, вы с Домиником очень прилично устроились
и с едой, и с жильем, — замечает он, изо всех сил стараясь говорить без осуждения.
— Да, мы устроились, — небрежно отвечает она, — но все
эти блага у нас могут завтра отнять, поэтому стоит наслаждаться, пока можем, разве нет?
Она уводит его на Поттинджер-стрит, а оттуда — в небольшой переулок.
— Здесь есть магазинчик, где можно достать просто изумительные вещицы.
— А на что сейчас спрос?
— На еду в основном. Некоторые начали приторговывать золотом и всяким таким. Зайдем сюда, а потом пойдем на рынок.
Труди толкает дверь, раздается дребезжание колокольчика. Внутри темно и стоит резкий запах тикового дерева и мастики для полировки. Грязные и поцарапанные стеклянные
витрины антикварной лавки ломятся от восточных диковинок. Труди обращается на кантонском диалекте к женщине за
прилавком, и та торопливо выскакивает в подсобку, шаркая
матерчатыми туфлями.
— Что нам здесь нужно?
— О, я просто должна кое-что сделать по поручению начальника. Ты ведь знаешь.
— Как все загадочно, — замечает он.
Женщина возвращается вместе с низеньким сгорбленным
мужчиной в черном шелковом одеянии. Он выглядит раздраженным. Труди снова что-то быстро говорит, ее маленькие

ручки очерчивают в воздухе большой прямоугольник. Мужчина пожимает плечами и отрицательно трясет головой. Голос Труди становится пронзительным. Резко выкрикнув чтото напоследок, она разворачивается и направляется к
выходу.
Снаружи сияет солнце — внезапный контраст с угрюмой
темнотой лавки.
— Ну, за едой? — уточняет он. Она расскажет ему, в чем дело, когда будет готова.
— Да, за едой, — она берет его за руку, выражая немую благодарность. — Иногда я думаю, что из тебя бы получился китаец.

[ 39 ]
ИЛ 12/2023

“Мокрый рынок” такой же, как прежде: высохшие пожилые
матроны в черных халатах и широкополых шляпах (такие
часто носят кули) зазывают потенциальных покупателей,
склонившись над своим товаром. Здесь — корзина с зеленью,
там в емкости с белесой жижей лежит творог из сои с проростками. Знакомый запах: цепко липнущий к овощам растительный, слегка солоноватый душок земли и воды. Раньше
Уилл приходил сюда с Труди по выходным — ее мать когда-то
сказала, что никогда нельзя заноситься до такой степени,
чтобы обходить рынки стороной.
— Хотя бы изредка стоит сюда заглядывать, — поясняет
она. — Не каждый день, конечно. Никого из наших знакомых
здесь не встретишь. Но не в них дело. В этом есть элемент
традиции, согласись? Ты сам решаешь, какую именно луковицу хочешь или какую рыбу собираешься есть, а затем просишь, чтобы ее почистили.
— Как так получилось, что нет дефицита? — расспрашивает Уилл, пока Труди, склонившись, осматривает редиску.
— Он есть, но по безумным ценам продукты все же можно
достать. Все крестьяне из близлежащих деревень сейчас едут
торговать в город, поскольку понимают, что получат от продаж в пять-шесть раз больше, чем там у себя. Один привезет
десяток арбузов, другой — мешок кресс-салата. Душеспасительно сознавать, насколько простой может быть жизнь: вырастил, вырыл, продал за кой-какие денежки, купил себе, что
нужно.
Они запасаются консервами, овощами и сигаретами, которые Уилл заберет с собой в Стэнли, после чего Труди устраивает для него поездку по Пику, чтобы он посмотрел на разбомбленные дома и разрушенные дороги. У зданий ни одной
целой стены, падающие кирпичи заваливают проезд.

Дженис Ли. Учительница музыки

***

[ 40 ]
ИЛ 12/2023

— Представь только, это все из-за бомбежек. Правда, они
начали перестраивать район. Японцы используют рабов — их
называют “добровольческие подразделения из Китая”. Эти
“добровольцы” заделывают дороги и пытаются восстановить
особняки. Кое-какие дома достались японским военным, выглядят они очень прилично.
Они минуют здание, которое белят снаружи дюжина кули.
— У короля Таиланда есть слон, которого научили красить
стены.
— Это всего лишь одна из ваших баек про иностранцев.
— Нет, серьезно. Отец говорил, что сам видел.
— И что, слон красил дворец?
— Ну нет, конечно! Скорее всего, он красил хозяйственные постройки, сараи и все такое.
— Как скажешь, милая.
Они останавливаются у смотровой площадки, с которой
раньше туристы любовались видом на Гонконгскую гавань.
— Может, выйдем?
Перед ними хлипкая железная ограда, под ногами галька и
грязь, а в порывах ветра чувствуется металлический привкус
еще не ушедшей зимы. Труди прижимается к Уиллу, ее волосы треплет ветер. Они смотрят на зеленый простор моря, на
белые приземистые здания, теснящиеся в гавани и вдоль побережья.
— Кажется, будто все так спокойно, правда? — задумчиво
говорит Труди. — Вода в Гонконге отличается по цвету от воды во всем мире, она бутылочно-зеленого цвета. Мне кажется, это потому, что в ней отражаются горы, — помолчав, она
продолжает: — Каких-то несколько месяцев назад вода была
красной от крови. Дно усеяно лодками и телами, я уверена.
Меня поражает, как быстро все вокруг вернулось на круги
своя, как быстро природа скрыла все ужасы.
— Что случилось с домом Анджелины?
— Ей удалось его отстоять, хотя я не понимаю, почему она
не возвращается. В этом районе полно японских офицеров.
Они захватили все дома. Мне кажется, что тут небезопасно.
Если есть возможность, мы устраиваем ланч: Доминик, я и
Анджелина. Пытаемся изображать, что живем нормальной
жизнью.
— С ней хотя бы все в порядке?
— Нет, если честно. Никто из нас не в порядке.
Они возвращаются в гостиницу. Труди принимается упаковывать в чемодан приобретения Уилла.
— Ты станешь очень популярным, когда вернешься в Стэнли.

[ 41 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Надо что-то придумать, чтобы эти продукты разрешили
пронести в лагерь. Детям нужны белки и витамины.
Звонит телефон.
— Виктор, — спокойно говорит Труди, поднимая трубку. —
Да-да, получила, Доминик отдал его мне. — Пауза. — Я знаю. Я
стараюсь. — Еще одна. — Я сообщу, когда будет возможность,
только, пожалуйста, не звони мне больше насчет этого.
Она с грохотом бросает трубку.
— Все в порядке? — спрашивает Уилл.
— Пойдем, посмотришь, как скромно я теперь живу, — говорит Труди, проигнорировав его вопрос.
Она ставит вариться кофе на маленькой горелке.
— Уже третий раз варю эту гущу. Видишь, какая изобретательность? Ну что, гордишься мной?
Они потягивают горячий горький напиток — нет ни молока, ни сахара.
— Ой, забыла! Хотела тебе кое-что показать. — Она идет к
тумбочке и вытаскивает из нее свернутую газету. — Статья из
той дурацкой газеты на День святого Валентина. Домми хочет,
чтобы я повесила ее в рамочку. — Она зачитывает: — “Евразиец — это проблема всех британских колоний. Этим общим термином обозначают детей от любых смешанных браков, детей
этих детей, и так далее, и так далее. Для экспертов, изучающих
данный вопрос, поразительно, что Британия и другие западные державы избрали путь гонений на евразийца, вместо того
чтобы допустить его в свое общество и использовать его полезные качества. Евразиец мог бы принести огромную пользу
этим державам; его вклад заключался бы в том, чтобы создавать полезные связи между правящей нацией и местным населением”. — Она поднимает глаза на Уилла. — Хочешь еще послушать?
— Можно мне взглянуть?
Она отдает ему газету, и он мельком проглядывает статью.
В газетной колонке полно высокопарного бреда.
— Смешнее всего то, что примерно за неделю до выхода
статьи мы с Оцубо рассуждали о том, каково быть евразийцем.
— Правда?
— Да, правда. Ну не странно ли? Я рассказывала ему, как
дети показывали на меня пальцами и смеялись, когда я была
маленькой, а европейцы фотографировали, будто я зверушка
в зоопарке.
— Наверное, тебе трудно пришлось, но ведь это всего-навсего невоспитанные люди.
— Переверни страницу, — велит она, указывая на газету.

[ 42 ]
ИЛ 12/2023

— Еще одна вдохновленная тобой статья?
— Да нет, просто пример тех нелепостей, с которыми мы
сталкиваемся каждый божий день. Посмотри заметку о мухах,
вот эту. Если поймаешь два ляна мух, то тебе причитается один
катти риса, если сдашь их в районную администрацию. Я уже
видела людей с мешками этих мух. Японцы еще более странные, чем англичане. Я бы до такого в жизни не додумалась.
Внезапно она поворачивается к нему.
— Ты знаешь, что мне было восемь, когда моя мать исчезла? А ведь для китайцев восьмерка — счастливое число! Я всегда думала: вдруг это произошло, потому что я только наполовину китаянка? Половина от восьми — четыре, жуткая цифра.
Число смерти, между прочим.
— Что ты помнишь о своей матери?
— Так, какие-то обрывки. Она редко выходила в свет, она
туда не вписывалась. Она не была англичанкой, поэтому с
англичанами ее ничего не связывало, а китайские тай-тай, разумеется, ее недолюбливали. Ей не хватало силы воли или
уверенности в себе, чтобы изменить ситуацию. Из-за этого у
нее было очень мало друзей, она все время сидела дома в красивой одежде и ничем не занималась, только сплетничала со
слугами. Подозреваю, что даже они смотрели на нее свысока.
Мой отец ее любил. Он женился на ней, хотя его семья не дала согласие на брак. Но отец был так занят делами, что проводил с ней совсем мало времени. Иногда она водила меня в ботанический сад, мы пили с ней чай в “Глостере”... Она носила
перчатки, шляпку-таблетку и прямые юбки. Она хотела, чтобы я тоже хорошо одевалась. Она была очень красивой. Но
мне кажется, она все время грустила.
— Ты никогда раньше о ней не говорила.
— Я мало что помню. — Труди задумывается. — Помню, как
она рассказывала о своем детстве. Она из бедной семьи, и у нее
были причуды по этому поводу. Она отказывалась есть суп, потому что для нее суп означал бедность. В их доме брали все, что
было, кидали в кастрюлю с водой, щедро солили и говорили:
вот, мол, еда. Она не хотела, чтобы я выросла, не сознавая, насколько мы богаты, но в то же время ей нравилось, что богачи
неуязвимы. Она себя богатой не ощущала, но радовалась, что
со мной будет иначе, а еще боялась, что это чувство может в
любой момент исчезнуть. И ведь оказалась права, так ведь? Я
тоже уязвимая. Выстроила мир вокруг себя, а мир изменился,
и я больше не знаю, кто я и на что гожусь.
Они занимаются любовью, а после лежат в постели. Отодвинувшись от него во внезапном порыве робости, Труди глядит

1. Интересно, нет? (Фр.; здесь и далее — прим. перев.)

[ 43 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

в потолок. Слова изливаются из нее неукротимым потоком
признаний, который она не в силах сдержать.
— Я всегда знала, что я хамелеон, милый. Я была ужасной
дочерью, потому что мой отец все мне спускал. Он не знал, как
со мной обращаться, и чувствовал вину за то, что я осталась
без матери. Пока мама была жива, я была хорошей дочерью,
потому что другие варианты даже не рассматривались. Потом
я выросла и стала меняться каждый год в зависимости от того,
с кем встречалась. Если встречалась с мерзавцем, то становилась женщиной, которая могла жить с мерзавцем; если с художником — становилась музой. А когда я начала встречаться
с тобой, то впервые в жизни — уверена, тебе об этом рассказывали — впервые в жизни стала хорошим человеком. Весь Гонконг диву давался, почему такой, как ты, связался с такой, как
я. Ты ведь знаешь об этом, правда?
Она приподнимается на локте, ее бронзовые волосы струятся по плечам.
— Но сейчас обстоятельства изменились: я приняла свою
прежнюю сущность и стала женщиной, которая живет с кемто лишь по той простой корыстной причине, что ее устраивает такое положение вещей. Я ничем не отличаюсь от этой русской девки Татьяны, которую якобы презираю. Мы с ней как
сестры. Мы видим друг друга насквозь. Уверена, никого это не
удивляет. Ты меня понимаешь?
— Что за мелодрама? — спрашивает Уилл. — Ты несешь бред.
Она ничего не отвечает. Одной ладонью она нервно убирает назад упавшие на лицо волосы, другую то и дело судорожно подносит ко рту.
— Только попробуй теперь сказать, что я тебе этого не говорила. Я тебе все выложила. Ты должен об этом знать.
Звонит телефон.
Труди поднимает трубку. Ее губы вытягиваются в узкую
нить.
— Да, конечно. Конечно. Я все устрою.
Она кладет трубку и поворачивается к Уиллу. Прочесть
что-либо по ее лицу невозможно.
— Оказывается, Оцубо хочет с тобой встретиться.
Intеressant, non?1
— Не сказал бы.
— Не знаю, что ему от тебя надо. Но ведь придется делать,
что велят. Ты не возражаешь? Не то чтобы у нас есть выбор.
Домми тоже там будет.

[ 44 ]
ИЛ 12/2023

Тем вечером они снова долго сидят в горячей ванне молча, потом так же молча одеваются (Труди привезла кое-что из старой одежды Уилла, и они смеялись над тем, как она на нем
болталась, — единственные минуты вымученной веселости за
эти напряженные послеполуденные часы), после чего оказываются в маленьком кабинете ресторана где-то в районе Чимсачёй, занятые рассматриванием орехов в фарфоровой тарелочке с красными драконами. Труди без передышки хлещет
шампанское. Уилл закуривает сигарету.
— Хороший ресторан?
— Не особо, но сейчас тут подают лучшие морепродукты в
городе.
У входа в ресторан они заметили ведра, в которых плавали большие, ленивые, безучастные к своей судьбе рыбины.
— Он любит китайскую кухню?
— Вроде бы пристрастился к ней.
Она барабанит по столу пальцами, ее ногти клацают по
столешнице.
— Доминик опаздывает, дурачок. Почему он никогда не
может прийти вовремя?
— Ты часто ужинаешь с Домиником?
— Каждый вечер.
— Почему здесь столько стульев? Кто еще придет?
— Они перемещаются стаями, милый. Ему даже в голову не
придет появиться без всей свиты, без своих шестерок и подпевал.
— И он, конечно, тоже задерживается.
Именно тогда дверь открывается, и в комнату проводят
японцев. Они входят цепочкой. Сразу становится ясно, кто
из них Оцубо: остальные японцы ждут, пока он зайдет в номер и выберет себе место.
Труди встает.
— Оцубо-сан, — весело говорит она. — Вы, как всегда, опаздываете.
Сегодня вечером она очаровательна. На ней платье-туника из струящегося томатно-красного шелка, волосы уложены
в шиньон.
Пора отрабатывать ужин. Уилл поднимается со стула.
— Очень рад с вами познакомиться. Я Уилл Трусдейл.
— Оцубо, — отрывисто бросает японец и жестом велит им
садиться. — Мистер Чан еще нет?
— Он скоро будет. Трудно добираться через город.
Труди сидит между Оцубо и Уиллом.
Японец оказывается коренастым и приземистым, он одет в
хорошо скроенный костюм из шерстяного габардина. Его воло-

[ 45 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

сы по-армейски коротко острижены, из-под них проглядывает
сияющий от жира череп. Свинячьи выпуклые глазки вдавлены
в гладкое одутловатое лицо. Одним словом, неприятный тип.
Рядом с ним Труди похожа на яркого вычурного фламинго.
Его свита — множество безымянных личностей — рассаживается за столом. Они переговариваются друг с другом негромко, чтобы Оцубо не пришлось повышать голос, если он
захочет что-то сказать. Оцубо велит принести коньяк.
— Оцубо понемногу начинает ценить китайскую кухню, —
говорит Труди. — Ему уже нравится соус “XO”.
— У китайцы есть хорошие продукты, — говорит Оцубо. —
Они хотя бы азиатские.
Молчание.
— Чего бы нам съесть? — говорит Труди, заполняя образовавшуюся паузу. — Морские ушки? Акулий плавник? Не желаете, чтобы я сделала заказ?
Оцубо кивает, и она быстро распоряжается на кантонском
диалекте. Она одинаково хорошо говорит на кантонском и
шанхайском, на мандарине, французском и английском. Мужчины наблюдают за ней с непроницаемыми лицами. Она,
должно быть, совершенно непостижима для них, вставших в
строй по приказу государства и прибывших из японских деревень в страну с другими традициями и другим языком, где
женщина вроде Труди порхает вокруг них, словно яркая бабочка. Они пьют пиво прямо из бутылок и беспрерывно курят. Коньяк им никто не предлагает.
Спешно входит Доминик.
— Оцубо-сан, виноват. — Он кланяется. — Задержали неотложные дела.
Уилл никогда еще не видел его таким встревоженным.
— Вы опять поздно, — говорит Оцубо. — Плохие манеры
для бизнеса и общества.
— Да знаю, знаю. Учителя в Харроу всегда отчитывали меня за опоздания.
Позднее Труди расскажет Уиллу, что японцам нравится,
что Доминик учился в лучших английских школах, они хотят
узнать о его жизни все, и Доминик потакает их слабости при
каждом удобном случае. “Они ненавидят все английское, но в
то же время и обожают. Вот всегда так”, — заметит она.
Доминик преподносит Оцубо коробку.
— В знак моей благодарности за все, что вы сделали для меня и для Гонконга.
Оцубо буркает “спасибо”, но коробку не берет. Доминик, очевидно, не ожидавший такой неприветливости, отступает на шаг,
встряхивается и ловко проскальзывает на свое место за столом.

[ 46 ]
ИЛ 12/2023

— Значит, позже, — говорит он Уиллу вместо приветствия,
словно подразумевая, что они — люди более высокого полета,
чем этот японец.
Уилл отворачивается, не желая вступать с Домиником ни
в какие альянсы и становиться таким же дураком, как он. Труди подливает чаю.
— Мистер Трусдейл, — Оцубо обращается к нему по-английски, но говорит с помощью переводчика. — Как вам жизнь
в лагере?
Переводчик — худой юноша в очках, его акцент почти не
заметен.
Уилл отвечает не сразу. Насколько честно он может говорить?
— Сносно, но, к сожалению, несмотря на все усилия администрации лагеря, ощущается нехватка продовольствия и медикаментов, а мы остро в них нуждаемся, поскольку в лагере
есть женщины и дети.
Оцубо слушает и кивает.
— Позор. Мы разберемся, — говорит он.
Переводчик, похоже, нервничает.
Подают первое блюдо — холодную закуску из медузы, сервированную на китайский манер. Уилл знает (Труди рассказывала ему), что настоящая китайская трапеза должна протекать определенным образом: сперва идет холодная закуска,
например, свиные ножки с вермишелью из медузы, затем —
горячее блюдо, скажем, жареные креветки с кунжутом, акулий плавник или суп из зимней дыни; потом традиционное
блюдо вроде утки по-пекински, мясо — свинина в кисло-сладком соусе или тушеная говядина с листьями салата чой-сум,
блюдо из рыбы, блюдо из овощей, а под конец обеда на столе
всегда появляется лапша или жареный рис — зависит от региона. Китайцы не жалуют тяжелые для желудка десерты,
предпочитая холодный напиток из кокосового молока, или,
для особо прожорливых, яблочные клецки, которые жарят в
горячем растительном масле, а затем быстро охлаждают до
хрустящей корочки в ледяной воде.
Оцубо накладывает себе первую порцию и крутит вращающуюся подставку с едой в сторону своих людей. Труди делает
вид, что не замечает его пренебрежения. Перед тем как набрать себе крошечную порцию янтарных щупалец, политых
горчичным соусом, она заботится о том, чтобы Уилл и Доминик получили свою долю.
Тщательно прожевав еду, Оцубо возобновляет разговор.
— В лагере много известных людей, не так ли? Общественных деятелей, предпринимателей?

— Все прошло не так уж плохо. — Уилл придерживает для Труди дверь.
Вечерний воздух кажется свежим и чистым после душной
прокуренной комнаты.
— Да, — говорит Труди. Она выглядит счастливой. Она рада, что вечер закончился, и у нее не отобрали бумагу с печатями. — Лучше, чем я думала.
— А он интересный...
Перед ними останавливается автомобиль. Боковое стекло
опускается, возникшая оттуда пухлая рука дает Труди знак садиться. У Труди такой вид, будто ей вдруг стало дурно. Она
быстро целует Уилла и забирается в салон.
— Увидимся позже, милый. Не жди меня.
Примерно в три часа ночи, пока Уилл ворочается в беспокойном сне, дверь тихо открывается, и Труди, стараясь не шу-

[ 47 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Полагаю, что да. Но, поверьте, мы все сейчас находимся в одинаково стесненных обстоятельствах. Ни у кого нет
привилегий.
— Должно быть, для них любопытно оказаться в таком
месте. Весьма трудно пережить такой удар судьбы.
— Думаю, да.
Труди помалкивает, что для нее крайне нетипично.
— Бедный Хью, — замечает она наконец. — Не могу представить, что этот симпатяга вынужден стирать свои носки.
Мне кажется, он даже сэндвич с ветчиной сам себе никогда
не делал.
Они приступают к еде. Медуза холодная и упругая.
Оцубо снова заговаривает.
— Среди вас есть человек по имени Реджи Арбогаст? —
спрашивает переводчик. — Он, кажется, предприниматель? У
него есть связи в правительстве.
— Да, среди интернированных есть такой.
Оцубо задумчиво смотрит на Уилла и спрашивает через
переводчика:
— Он ваш друг?
— Не то чтобы друг. Мы были знакомы и раньше, но наши
общие испытания несомненно нас сблизили.
— Выпейте еще. — Переводчик наливает Уиллу виски.
— Благодарю. — Уилл поднимает стопку в честь Оцубо.
— Виски хорошее, — говорит японец по-английски. Он
произносит слово как “вискей”.
— Да, очень хороший.
— Пейте. Сегодня вы свободный.

[ 48 ]
ИЛ 12/2023

меть, пробирается в уборную. Он включает лампу на тумбочке, прислушивается к звукам льющейся воды и ждет, когда
она выйдет к нему после ванны. Она проскальзывает в постель, и он замечает, что вокруг ее левого глаза наливается огромный желтоватый синяк. По ее поведению он понимает,
что поднимать суету из-за этого не стоит.
— Ну и фонарь у тебя, — говорит он.
— Удивительный он человек. — Труди тянется выключить
лампу, погружая комнату в серую сумеречную бессонную темноту, в которой слышится их дыхание.
Через несколько минут, когда он уже проваливается в сон,
убаюканный невероятной роскошью мягкой постели и непривычного тепла лежащего рядом тела, Труди вдруг шепчет:
— Знаешь, когда я сказала, что он удивительный, я имела в
виду, что он удивительный любовник. Ты ведь все понял,
правда? Он неплохой человек, честное слово.
Волосы и глянцевая кожа Труди поблескивают в лунном
свете. В эту минуту она напоминает ему скорпиона.
Уилл не может пропустить ее слова мимо ушей. Он садится. Она бросает на него озадаченный взгляд.
— Труди, — говорит он, больше не раздумывая над тем, как
донести до нее свое мнение. — Я хочу, чтобы ты понимала,
что всему есть предел. — Он берет ее за подбородок. — В том
числе сложностям, с которыми я готов разбираться.
— Да?
— Я не тот, кем бы ты хотела меня видеть. Не теперь.
— Мне надо быть осторожнее. Надо думать, — говорит она
с раскаянием. — Милый, прости. Я пьяна. Не будем ссориться.
— Ага.
Она садится и включает свет.
— Сейчас мне как-то не до сна. Давай поболтаем? Может,
стоит попытаться хотя бы ненадолго стать теми, кем мы были, пока это все не случилось?
— Это невозможно. — Он привлекает ее к себе. Труди кладет голову ему на плечо. От нее пахнет сигаретами и алкоголем. Он говорит это вслух.
— Я пахну, как шлюха. — Она сильнее льнет к нему. — Я говорила, что Фредерик погиб. Но я не рассказывала, как он погиб.
— Да, не рассказывала, — подтверждает он.
— Ну, в общем, он сумел вернуться в Гонконг. Весь его
полк перебили, и поскольку он его возглавлял, или как это
там называется, ему сохранили жизнь и отправили под конвоем в город. Они позволили ему вернуться, но заставили при-

[ 49 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

нести... — она запинается. — Они заставили его собрать уши
всех его солдат. Ему пришлось сложить их в небольшой мешок и нести его. Говорят, его руки были в крови, мешок тоже
весь промок. А запах... Я все время думаю об этом, постоянно
думаю: какой ужасный был запах, и какой скользкий мешок, и
как он, наверное, устал... А потом мы стали голодать, сразу же
наступил дефицит. Он продолжался, пока японцы не открыли рынки. Сразу пошли слухи, ужасные, жуткие слухи. Исчезали домашние животные, и даже... — Она нервно икает, — и
даже, говорят, младенцы.
— Труди, если ты все время будешь думать, легче не станет.
— А помнишь, я тебе рассказывала о приеме, где местные
воротилы пытались примазаться к новым хозяевам? Там еще
друг семьи, у которого была жена-австралийка, распекал белых? Помнишь? Тот прием, который организовал Виктор.
— Да.
— Я тебе не рассказывала, но на том обеде мы все сидели в
дорогой одежде и пытались делать вид, что не лицемерим, не
отрекаемся от самих себя. Мы надеялись, что после мы еще
сможем смотреть на себя в зеркало, а потом, когда все напились, Доминик вдруг сказал какую-то глупость. Я даже толком
не помню, что именно, но это была глупость в его духе, глупость умными словами, ну, ты знаешь.
— Да уж.
— А потом Ито, человек, который устроил прием, начальник экономического отдела при военной администрации,
встал из-за своего стола и подошел к нам, и так еще значительно подошел, а все гости сразу как бы притихли, потому что у
него был такой вид, ну, я не знаю, прямо-таки ощущалось, что
он... ты бы, наверное, сказал, что он действовал по плану. И
вот подошел он прямо к Домми — мы сидели за одним из лучших столов, за столом этого Ито, — встал возле него и ударил
его по лицу. По-настоящему, сильно.
Она беспрестанно теребит в руках простыню.
— И этот звук, понимаешь, он был похож на выстрел, потому что все смотрели, и сразу стало очень тихо, кажется, даже
ахнул кто-то, хотя я точно не помню. А Домми сидит, щека у
него начинает гореть, и он пытается собраться, отводит
взгляд, а потом берет бокал с шампанским и делает глоток. И
весь зал разом вздохнул, а мы попытались вести себя как ни в
чем не бывало. А Виктор, кровопийца этот, не стал вмешиваться. Но появилось ощущение, будто дали пощечину всему
залу. Понимаешь, Домми вечно хочет казаться невозмутимым, но потом у него весь вечер дрожали руки. Я понимаю,
ты считаешь его ужасным и бездушным, но ты его не знаешь.

[ 50 ]
ИЛ 12/2023

Ты не знаешь, какой он. Я знаю его всю жизнь, он хрупкий,
он может сломаться в любую минуту, а я хочу защитить его и
спасти от самого себя, если это вообще возможно. Он — моя
единственная семья. Мы заботимся друг о друге. Он может
быть страшным человеком, но для этого есть причины, понимаешь. Он не такой, как Виктор. Виктор омерзителен, потому что он только и думает что о деньгах и самом себе. А Домми ненавидит себя, поэтому и бывает таким гадким.
Она ненадолго замолкает.
— Я никому никогда не говорила, но с Домиником всегда
было что-то не так. Когда он был помладше, лет двенадцати,
случился скандал с горничными. Он заставлял их... кое-что делать, и сам тоже участвовал. Их застали за этим занятием. Его
родители были жутко опозорены, избавились от горничных,
молодых китаянок, рассчитали их поскорее, а его отправили
в Англию, хотя он был совсем еще ребенком. Они всегда так
себе справлялись с родительскими обязанностями. Пускай он
и натворил всякие ужасы, но ведь он был слишком маленьким.
Он уехал, хотя плохо говорил по-английски, и выделялся, потому что у него была странная одежда и смешной акцент. А потом в той школе каким-то образом стало известно, чем он занимался дома, и старшие мальчишки... заставили его опять
заниматься тем же. Они заставляли его... ну, ты понял. Ты ведь
знаешь, что происходит в подобных школах. Он рассказал
мне об этом как-то ночью, когда был ужасно пьян. Я не знаю,
помнит ли он вообще, что обо всем рассказал. Но мы всегда
были как брат и сестра. И после тех событий он, по-моему, совершенно изменился. После такого любой бы изменился. Поэтому он и ненавидит Англию, хотя сам во многом такой англичанин, что куда уж больше. Все очень сложно. И, в конце
концов, мы ведь все просто пытаемся выжить, правда?
— Есть вещи поважнее, чем выживание. — Звучит пафосно, но он не может промолчать. Он хочет предостеречь ее не
ради себя, а ради нее самой. Подумать только, она защищает
Доминика, это чудовище! Ее ослепило ошибочное представление о верности.
— Скажи это приговоренному к казни на гильотине, — горячо возражает она. — Скажи это тому, кого скоро поведут на
расстрел. Они все будут думать лишь о том, как избежать
смерти, я уверена. Я уверена, что в такие минуты выжить для
них важно. Важнее всего на свете, пожалуй. Ты, конечно,
вправе рассуждать о благородстве души, но... Ох, да ладно, —
обрывает она себя. — Я не могу тебе ничего объяснить, найти
оправдание или вообще что-то с этим сделать, какой смысл
продолжать?

Они засыпают. Это скорее подобие сна. Каждый старается не
потревожить другого.
Утром они пьют кофе; Труди хочет, чтобы Уилл помассировал ей ноги.
— С утра жизнь кажется лучше, чем ночью, правда? Как ты
считаешь? — примирительно спрашивает она.
Она наливает сливки в чашку и проливает немного на блюдце. Ее руки слегка дрожат.
— Mon amour, — начинает она по-французски.
— Да?
— Une question pour toi1.
— Какой же?
— Наш добрый генерал заинтересован во мне по многим
причинам, — начинает она. — Одна из них заключается в том,
что я довольно красива. Но ты же знаешь, что в Гонконге полно красивых женщин, видимо, он так долго за мной ухаживает, потому что хочет устроить свое будущее, пока находится
на этой должности. Оцубо амбициозен. Он считает, что я могла бы ему помочь. Ему нужна рыба покрупнее, он не ограничится случайно снятыми с кого-то часами или женскими безделушками — у него более грандиозные планы. Он отхватил
бы себе и землю, если бы власти позволили, но никто не давал
разрешения, и это его удручает. — Помолчав, она продолжает: — Кое-кто в Токио чрезвычайно заинтересован в Королевской коллекции Гонконга. Считается, что в ней хранится множество древнейших китайских артефактов, совершенно
бесценных. Разумеется, они имеют важное политическое значение. Их до сих пор не нашли. Судя по всему, перед войной
их перепрятали. Китайцы хотят вернуть свое наследие, японцы хотят поживиться, а англичане думают, что коллекция
принадлежит им. Ситуация запутанная. В общем, Оцубо полагает, что у нескольких человек в Стэнли есть информация, ко-

1. Любовь моя... У меня к тебе вопрос (фр.).

[ 51 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Мне жаль, если ты считаешь, что должна передо мной
оправдываться.
Она медленно водит руками над головой.
— Ночь просто бесконечная. Чувствую себя Шахерезадой,
которая пытается продлить ночное время.
— Ты, что, считаешь, что утром я тебя убью?
— Все меняется, когда темнота рассеивается, разве нет?
Позднее он задумается, что именно она хотела этим сказать.

[ 52 ]
ИЛ 12/2023

торая поможет ему найти эти предметы. В частности, его не
оставляет мысль, что Реджи Арбогаст знает, где они. Думаю,
Оцубо получил бы недурное вознаграждение, если бы раздобыл эти штуки и забрал их с собой в Японию. Ты же знаешь,
какой тут был дурдом — грабежи, мародерство. Ворованное
стало появляться на рынках, музейные экспонаты продавались за пару центов, а никудышную дрянь вывозили, как драгоценный груз. Никто толком не знает, что случилось с коллекцией, но Оцубо намерен ее отыскать. Ради него я обошла
все лавки и опросила антикваров, но результатов ноль. Вот почему он позволил забрать тебя из лагеря и захотел поговорить
с тобой за ужином.
— Да с чего он взял, что я что-то знаю?
— Он слышал, что в лагере тебя уважают. Тебя же вроде
избрали чем-то руководить?
— Какое отношение это имеет к вашим делам?
— Ты что-нибудь знаешь?
Этот прямолинейный вопрос застает его врасплох.
— А ты бы хотела, чтоб я знал?
— Значит, все-таки знаешь?
Он встает. Ему неохота отбиваться от ее расспросов.
— Труди, мы ведь не воюем друг с другом.
— Нет, но можем перейти друг другу дорогу. Уилл, сейчас
мне от тебя кое-что нужно.
— Все мое — твое. — Его слова звучат фальшиво даже для
него самого. Во рту появляется металлический привкус, когда
он смотрит на ее лицо, полное отчаяния и притворства.
Какие чувства она возбуждает в нем сейчас? По-прежнему
любовь? Или жалость?
— Так что, поможешь нам?
Что ему остается делать? Она не просила за себя, она просила за “нас”. Он ее потерял.

Часть 3
2 мая 1953 года
Мисс Эдвина Сторч, оплот Гонконга, время от времени
устраивала ланч для дам у себя дома на Новых территориях.
Она была почетным руководителем престижной начальной
школы в Южном округе и считалась признанным экспертом
по китайскому фарфору. Она знала о Китае все и коротала
здесь старость, отлично устроившись в старом особняке со
своими немецкими овчарками, курами, пожилой китайской
четой слуг и Мэри Уинкл — еще одной английской старой де-

[ 53 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

вой, ее бессменной компаньонкой. Иногда они посещали обеды в Женском рекреационном клубе — Клэр встречала их там
в окружении других экспатрианток и видела однажды, как
мисс Уинкл билась над букетом гвоздик, чтобы миссис Бизли
приняла ее в свою школу по созданию цветочных композиций при Молодежной женской христианской организации
на Даддел-стрит. Мисс Уинкл была маленькая и щуплая, с тонкими, словно птичьими, косточками, а мисс Сторч — крупная
и тяжеловесная, с массивными икрами, не сужавшимися до
самых ступней. Обе носили юбки до колен, белые хлопковые
блузки на пуговицах с круглыми отложными воротничками и
ортопедические туфли. В таком виде они часто проделывали
неспешные моционы в сельской местности в сопровождении
своих собак. Мало кто отказывался от приглашений на ланч
от мисс Сторч, почему — Клэр пока выведать не удалось. Поэтому, когда в ее почте оказалось приглашение на плотной
кремовой бумаге с золотым гербом (“Не слишком ли жирно
для директрисы на пенсии?” — подумалось ей), она из любопытства приняла его.
Клэр подъехала к белым деревянным воротам. Ей пришлось выйти из машины, открыть их, заехать и снова выйти,
чтобы заново запереть их на маленький, кое-как ввинченный
в древесину крючок. Она почему-то не решилась оставить ворота открытыми, хотя знала, что на ланч приглашено человек двадцать. Она поехала по пыльной дорожке к дому — каменной постройке, возведенной без какого-либо плана,
которая, казалось, вот-вот рухнет, — мимо царственно раскинувшихся старых деревьев, на ветке одного из которых висели деревянные качели. Показалась веранда; дверь с москитной сеткой была приоткрыта, но Клэр не стала подниматься,
а пошла вместо этого в сад за домом, откуда доносились музыка и голоса.
У стены стоял столик, на котором были расставлены ведерко со льдом, разнокалиберные стаканы, большая чаша для
пунша и сэндвичи с яйцами на салатных листьях, над которыми кружили мухи. Уже подошли человек пять из гостей, никого из них Клэр не знала. Мисс Сторч, опираясь на трость,
медленно направилась ей навстречу.
Мисс Сторч была из тех людей, которые настолько комфортно себя везде ощущают, что их поступки никогда не вызывают удивления. Если она подавала вино в чайной чашке,
это выглядело совершенно в порядке вещей, и любой, кто думал иначе, казался бы на ее фоне безнадежным обывателем.
Ее ланч, как вскоре выяснила Клэр, состоял из пирога с
крольчатиной, томатного супа с сэндвичами на белом хлебе с

[ 54 ]
ИЛ 12/2023

помидорами и мороженого. Все это подавалось на замызганную скатерть под видавшим виды старым навесом в саду. Рядом с потрескавшимися тарелками на каждом месте лежал
резной веер из камфарного дерева, чтобы разгонять горячий
влажный воздух. Гостьи стояли вокруг стола, обмахивали себя веерами, потягивали теплый лимонад и ели фуршетные
сосиски и нанизанные на зубочистки кусочки ананасов.
— Как приятно вас видеть, — сказала мисс Сторч. — Я давно собиралась вас пригласить.
— Мне приятно вдвойне, мисс Сторч, — ответила Клэр. —
О вас говорят замечательные вещи.
— Пожалуйста, называйте меня Эдвиной, а мисс Уинкл —
Мэри. Я разрешаю вам это прямо сейчас.
— Вы очень любезны, — Клэр почувствовала себя под прицелом ее умного, пронзительного взгляда, и капельки пота заструились по ее декольте. — Вы часто устраиваете такие ланчи?
Мне, конечно, рассказывали о них, но я не знала, бывают ли
они... — Она умолкла, не найдясь, как закончить предложение.
— Мы с Мэри живем далековато от всех, хоть сами избрали такой образ жизни. Мы любим общество, а здесь его найти непросто, вот нас и озарила идея устраивать регулярные
ланчи, и народу, к нашему счастью, кажется, понравилось,
поэтому гости и наведываются. У нас почти все перебывали:
несколько губернаторов, случайно заехавшие лорд и леди,
много путешественников из Англии.
— А вы давно живете в Гонконге?
— Дольше, чем вы можете себе представить, деточка.
— Ой! — воскликнула Клэр, когда ее руку ткнул носом большой доберман.
— Это Мармадюк, наша лапочка, — с нежностью сказала
мисс Сторч. — Он нас охраняет и лопает от пуза каждый день.
— У вас есть еще собаки?
— У нас их семеро, но большинство из них сейчас разбежались по округе и вернутся к ужину. Мы взяли их после войны —
тогда раздавали столько животных! Мы не могли никому отказать, и теперь их у нас целая свора. Еще в доме живут восемь
волнистых попугайчиков, три кошки, которые очень не
прочь ими полакомиться, а где-то по кухне гуляет черепашка.
— Вы оставались здесь на время войны?
— Конечно. Мы прошли через все: и войну, и послевоенное безумие.
Мисс Сторч поправила запотевшие от жары очки. Глаза за
стеклами казались выпученными, кожа — красной и мясистой.
— Один мой друг... — Клэр опять осеклась.

[ 55 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Да-да? — подхватила мисс Сторч.
— Один мой друг тоже остался здесь. Но я вдруг подумала,
как глупо это, наверное, прозвучало. Ведь тысячи людей прошли через это испытание. Простите, — Клэр дернула головой, как бы извиняясь, и поспешно отошла.
Мармадюк потрусил за ней в надежде на продолжение, но
потом отстал, отправившись на поиски кого-то, кто будет дружелюбнее. Ее сердце сильно колотилось; казалось, оно вотвот вырвется из грудной клетки. Она рассеянно добрела до
стула и плюхнулась на него. Она не понимала, что на нее нашло, что за странная комбинация жары, пронзительного
взгляда мисс Сторч и ее собственной одержимости Уиллом
вызвала ощущение такой значимости этого момента.
Клэр встала, взяла со стола веер и начала им обмахиваться. Она украдкой бросила взгляд в сторону мисс Сторч и увидела, что та занимается другими гостями и не придала значения странной выходке Клэр.
Она сидела, пытаясь остыть, и постепенно вглядывалась в
окружающий ее пейзаж. Милое местечко. От большого, величественно раскинувшегося дуба вниз по склону спускалась
широкая лужайка, с которой открывался вид на горы.
— Не похоже на Гонконг, верно? — послышалось за ее спиной.
Клэр так и подскочила.
— Простите, ради бога, я не хотела вас пугать.
Обернувшись, Клэр увидела маленькую женщину, на шее
которой болтались очки.
— Я — Мэри Уинкл.
— Да, конечно, я знаю. Я — Клэр Пендлтон. Спасибо, что
пригласили.
— Мы вам рады. Мы любим принимать гостей, поэтому
пытаемся заманить их сюда хорошей едой.
Приземистая китаянка подошла и остановилась поблизости, ожидая поручений от хозяйки.
— Не хотите чего-нибудь выпить? Вы можете сказать А
Чау, чего бы вам хотелось — она принесет.
— Было бы замечательно выпить вашего лимонада.
— Принеси лимонад, пожалуйста, — громко сказала мисс
Уинкл.
А Чау кивнула и ушла.
— Она у нас глуховата с войны. Ей досталось от японцев.
— Как жаль, — сказала Клэр. — Но вы молодцы, что оставили ее у себя.
— Она как член семьи. Когда я была в Стэнли, она приносила продукты каждую неделю, хотя я знаю, что ее собствен-

[ 56 ]
ИЛ 12/2023

ная семья голодала. Она жила тогда с Эдвиной — она осталась
на воле.
— Мне все время рассказывают такие истории. Это невероятно.
— Ну, думаю, в Англии тоже пришлось не сладко.
— Нас защищали. С едой возникали трудности, но в остальном все было не так уж плохо. Я помню, как выли сирены
и как мы бежали с мамой в бомбоубежище.
— Да, понимаю. И это ощущение от звука сирен, будто
внутри что-то обрывается.
— Да. Верно говорят, как в кошмарном сне.
Зазвонил колокольчик.
— Похоже, нам пора за стол.
Они направились к навесу.
Во время ланча Клэр заметила, как Эдвина Сторч берет из
горки в центре стола помидор и жует его, как яблоко, не обращая ни малейшего внимания на густой красный сок, капающий на ее льняную белую блузку.
Мисс Сторч поймала ее взгляд.
— Они вкусные, деточка, попробуйте. Из моего огорода,
сладкие, как сахар. Мы и суп из них сварили, чтобы ничего не
пропало.
— Нет, спасибо, — отказалась Клэр. — Но меня радует мысль,
что в Гонконге можно выращивать собственные овощи.
— О, я не смогла бы жить ни в каком другом городе. Я здесь
совсем избаловалась. Если бы я вернулась в Англию, обо мне
бы говорили, что я стала китаянкой. И были бы абсолютно
правы.
— Значит, вы считаете, что никогда не вернетесь? — спросила Клэр.
Что-то в поведении пожилой дамы располагало к откровенности.
— Я не знаю, к кому мне туда возвращаться. У меня нет
больше родственников. Я создала семью здесь.
Клэр хлебнула холодного томатного супа и набралась смелости.
— Позвольте мне спросить у вас кое-что не слишком уместное.
— Только в том случае, если я могу не отвечать, — предупредила мисс Сторч.
— Как вы подбираете гостей для ваших ланчей? Мы с вами
никогда не общались, и, хотя я очень рада здесь оказаться, я
не представляю, как вы вообще узнали обо мне и решили к
себе пригласить.

[ 57 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Мисс Сторч рассмеялась. Она была польщена.
— Хорошая хозяйка всегда мыслит масштабно. Очень скучно видеть перед собой одних и тех же людей. Нужно смешивать разные национальности, профессии, сводить друг с другом разных людей. Вы же знаете, что гонконгское общество
быстро надоедает — это ведь такой узкий круг! Кроме того,
когда человек стареет, ему приходится искать развлечения,
согласитесь?
— Я слышала, у вас есть вещи музейной ценности — коллекция фарфора династии Сун из провинции Шаньси, — обратилась к мисс Сторч китаянка, говорившая с американским акцентом. — Вы когда-нибудь демонстрируете ее публике?
— Иногда, — с улыбкой ответила мисс Сторч.
Китаянка ждала подробностей. Улыбка мисс Сторч стала
еще шире.
Рыжеволосая женщина, сидевшая слева от мисс Сторч,
воспользовалась паузой и вмешалась в разговор. Весь ланч
она с важным видом рассуждала об избирательных правах для
женщин и о тяжелом положении иммигрантов.
— А вы слышали новость? Правительство создает комиссию, которая навсегда выдворит отсюда всех пособников
японцев. Уже невозможно терпеть этих мерзавцев, которые
пытаются сойти за своих и притворяются, что не имели отношения ко всем ужасам.
— Ну, это громко сказано, — заметила мисс Сторч. — Конечно, были и те, кого можно назвать пособниками. Но большинство людей просто пытались найти какую-нибудь работу
и достать еду. Полагаю, те, кто больше всего заслуживает обвинений, не сталкивались с проблемами подобного рода, и
просто хотели поживиться, и их не волновало, чьи интересы
они заденут. Жадность и непорядочность встречаются всегда, вне зависимости от того, мир сейчас или война.
— Им придется отвечать перед высшими инстанциями, —
не без удовольствия сказала рыжая женщина.
— Сейчас трудно что-то доказать — в то время дела делались без лишнего документооборота, — заявила другая гостья
с пышными формами. — И ведь никто так и не узнал, куда делась Королевская коллекция.
— Я думаю, по рассказам свидетелей и очевидцев смогут установить, что случилось на самом деле, — сказала мисс Сторч.
— Но почему власти занялись этим только сейчас? — спросила Клэр. — С момента капитуляции прошли годы.
— Ну, официального запроса не было, просто в последнее
время кое-что произошло, и все поняли, что этим давненько
пора заняться. Наиболее отличившихся, вроде японского ге-

[ 58 ]
ИЛ 12/2023

нерал-лейтенанта Сакаи и генерала Танаки, уже казнили или
посадили в тюрьму, а сейчас, мне кажется, решили сделать
упор на местных, которые с непомерным энтузиазмом взялись прислуживать новым хозяевам, а теперь делают вид, что
ничего такого и не было. Я подозреваю, что кто-то припомнил старые обиды.
— Значит, вы все-таки об этом слышали? — спросила рыжеволосая.
— Мне говорили, что может произойти что-то в подобном
духе, поскольку я могу оказаться полезной при расследовании, — сказала мисс Сторч, поднимаясь со стула. — Кто хочет
полюбоваться моим новеньким “Кросли”? Его доставили на
прошлой неделе. С автоматической системой размораживания, и масло не портится.
Было ясно, что разговор окончен.
Женщины засиделись, запивая чаем с лимоном фирменный
сливочный торт из кондитерской при “Русском ресторане
Ткаченко”. Внезапно за спиной Клэр замаячила мисс Уинкл.
— Клэр, сыграйте для нас что-нибудь. Мы знаем, вы талантливая пианистка.
Щеки Клэр вспыхнули.
— Талантливая едва ли, — запротестовала она. — Я обучаю
музыке, но редко теперь играю для себя.
— Вы, кажется, учите Локет Чэнь?
— Да, мы с ней занимаемся уже несколько месяцев.
— Ну и как вам она? Что вы думаете о ее родителях, Викторе и Мелоди?
— Не имела удовольствия узнать их поближе. Они редко
бывают дома во время наших уроков.
— Да, могу себе представить, как они заняты.
— Вы их знаете?
— Знаю ли я? — переспросила мисс Уинкл со странной интонацией. — Да уж, мы их знаем. Про Эдвину и говорить нечего — она прекрасно знает мистера Чэня.
— Ну, тогда, если хотите, я передам им от вас привет, —
сказала Клэр и отхлебнула чая.
К счастью, помузицировать для гостей больше не предлагали. Мисс Уинкл отозвали на кухню: что-то стряслось с печеньем. Клэр спокойно забрала свой шарфик и сумочку и распрощалась.
5 мая 1953 года
— Люди всегда ожидают, что я окажусь плохой, легкомысленной и поверхностной, и я из кожи вон лезу, чтобы соответ-

Вздрогнув, он проснулся и резко выдохнул в окружавшее его
горячее пространство. Постепенно приходя в сознание, он
заметил лениво круживший над головой вентилятор. Все тело было покрыто испариной, постельное белье промокло. В
его голове, как колокол, отчетливо звучал ее голос, в темноте
промелькнул ее ярко очерченный контур. Он уже забыл, как
она любила делать такие умозаключения, как рассуждала, потягивая прохладительные напитки, какой невероятно проницательной становилась в самые неожиданные моменты.
Она ждала его, надеялась, что он спасет ее.
Он задал себе вопрос: как бы тогда обернулась его жизнь? А
ведь есть еще Клэр, в которой он стал поневоле нуждаться, он
видел в ней самого себя, еще не развитую, только зарождающуюся личность с ее глупыми предрассудками, дорогой сердцу
невежественностью и, как ни странно, с внезапной ясностью
мысли. Ее наивность лилась бальзамом на разбитые надежды.
В конце концов, разве любовь — не разновидность нарциссизма? Клэр тоже без спросу приходила в его сны и сражалась с
другой женщиной, той, что преследовала его днями и ночами.
Белокурая, типично женственная Клэр казалась английской
розой рядом с экзотичным скорпионом по имени Труди.
Бархатистая темная ночь за стеклом манила в неизвестность. Он встал и распахнул окно. Знакомый теплый запах
Гонконга проник в комнату, благоухая человеческими телами
и вездесущим морем даже тут, на возвышенности. Здесь никогда не было свежо — только влажно и душно, хотя такая погода не всегда вызывала неприятные ощущения. Темнота поглотила его. Одинокий огонек мелькнул вдали. Что это, лодка
или еще один человек, страдающий бессонницей?
Он снова услышал ее голос. Теперь в нем было больше отчаяния, он стал пронзительнее.
Он понял, что пора действовать.
7 мая 1953
Гонконг охватила коронационная лихорадка. Величественно изящная принцесса Елизавета и ее симпатичный супруг пленили воображение и экспатриантов, и местных жите-

[ 59 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ствовать их ожиданиям. Можно сказать, опускаюсь до них. Думаю, это из-за того, что большинство из нас очень легко поддается внушению. Мы ведь существа социальные, живем в обществе с другими людьми, и потому хотим быть такими, какими
нас представляют, даже если это губительно для нас самих. —
Она смеется и тянется лицом к нему. Ее глаза и кожа сияют, отвлекая его внимание. — А ты что об этом думаешь?

[ 60 ]
ИЛ 12/2023

лей. Повсюду в городе были развешены объявления о “коронационных распродажах”, ателье рекламировали платья “для
коронации”, в честь события выпускались монеты и марки.
Светские львицы готовили “коронационные” приемы и чаепития, а все отели были зарезервированы под балы. Клэр
поймала себя на том, что каждое утро ждет почтальона с газетами, чтобы прочитать обо всех деталях и приготовлениях.
Она всегда восхищалась английскими принцессами. Она
прочитала скандальную книгу их няни Мэрион Кроуфорд и с
жадностью поглощала все детали их личной жизни. И вот теперь принцесса должна была стать королевой!
Гонконг украшался и готовился к грандиозным парадам. Газеты “Саут Чайна Морнинг Пост” и “Стандарт” посвящали грядущему событию большую часть своих первых полос. На Площади Статуй должны были установить фонтан с подсветкой и
майским деревом по центру, увенчанным короной и выкрашенным в “королевский голубой” цвет. Четыре льва вокруг него должны были символизировать Великобританию, а четыре
факела — пламя Британского Содружества. Площадь должен
был круглые сутки охранять караул ее величества. Кроме того,
на полуострове Коулун разбили “коронационный сад”, засаженный в цвета британского флага голубыми гортензиями и
красно-белыми водяными лилиями. Газеты писали и о более
приземленных вещах: градостроительный совет предупреждал домовладельцев, чтобы те укрепили опоры своих веранд и
балконов на случай, если они окажутся забиты публикой.
Клэр внимательно читала заметки о том, какие действия
предпринимает почтовая служба, чтобы удовлетворить огромный спрос на памятные коронационные марки. Эти марки должны продаваться отдельно от других почтовых товаров, поэтому в почтовых отделениях теперь появятся
специализированные прилавки. Она запланировала съездить
в филиал почты на Де-Вё-роуд, чтобы прикупить себе таких
марок, и, кроме того, откладывала деньги на покупку памятных тарелок с изображением принцессы Елизаветы.
Уилл только посмеялся, когда она поделилась с ним своим
воодушевлением.
— Да зачем вообще тратить время на какую-то глупую девицу, которая получит корону только из-за того, что ей посчастливилось родиться в определенной семье, а ее дядя влюбился
в дамочку с сомнительной репутацией?
Клэр была поражена.
— Ты рассуждаешь, как коммунист, Уилл, — сказала она
предостерегающим тоном. — Я бы не стала разбрасываться
такими словами на публике.

— Иногда ты бываешь такой дурехой, — заметил Уилл почти
ласково. — Ты самая неисправимая дурочка из всех, кого я знаю.
И он нежно поцеловал ее в лоб.

[ 61 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Они были вместе уже около восьми месяцев. Достаточно долго для того, чтобы притереться, но слишком мало для того,
чтобы в ее ладонях исчезло возбуждающее покалывание и
она перестала глядеться в любую отражающую поверхность
перед встречей с ним. Устоявшийся рабочий график Мартина давал им возможность проводить время вместе, а вот работа Уилла приводила Клэр в замешательство.
— Они никогда не пользуются твоими услугами, — сказала
она однажды. — У них есть еще двое водителей, китайцы из
местных. Зачем они тебя наняли?
— Я им нужен в особенном смысле, — отметил он, отказавшись что-либо уточнять.
Отсутствие у него рабочих обязанностей означало, что
они могут проводить вторую половину дня вдвоем в его маленькой квартирке, отослав А Йик по одному из множества
поручений. Общение с этой приземистой женщиной стало
для Клэр постоянной пыткой. Незаконность собственного
положения мучила Клэр, из-за него она не могла смотреть А
Йик в глаза. Она все время беспокоилась, о чем ей следует
или не следует говорить и стоит ли вообще обращать на нее
внимание. Когда она спросила совета у Уилла, тот посоветовал не брать в голову, что расстроило Клэр еще сильней.
— Да чепуха все это, — сказал он. — Она сама рассудительность и предана мне невероятно.
— Меня не это волнует, — призналась Клэр.
— Тебя волнует, что она о тебе думает? — поддел он.
— Уилл, мне попросту неудобно, вот и все.
— Понятно. Но ей совершенно без разницы, чем мы занимаемся. Она видала чего похуже.
— В смысле?
— Она работает у меня уже очень давно.
— Ты хочешь сказать, что... — Клэр внезапно осеклась. —
Нет, лучше не надо.
Ей не хотелось знать, что он имел в виду.
— А почему ты так интересуешься королевой? — вдруг
спросил он.
— Она же наша королева, — ответила Клэр. — На что ты намекаешь? Почему бы не интересоваться ею?
— Ты веришь в империю?
— Конечно, — сказала она, хотя не совсем понимала, о чем
он говорит.

[ 62 ]
ИЛ 12/2023

Он оперся на локоть, поглядывая на нее с интересом.
— А как ты думаешь, королева тобой интересуется?
— Что? Ты задаешь такие странные вопросы, Уилл. Иногда я совсем тебя не понимаю.
— Я просто хочу узнать, серьезно ли ты считаешь, что королеву волнует, как ты тут живешь.
— У нее много подданных, но я уверена, что она всем нам
желает добра.
— И ты обязана быть ей верной и считать себя ее подданной.
— Да, именно так, — Клэр встряхнула головой. — Почему
ты такой упрямый? Это ведь то, чем мы дорожим как подданные Британии. Так многие думают, не только я.
Уилл лениво усмехнулся.
— Я просто думаю, что эта распрекрасная Елизавета не
беспокоится о тебе так, как ты себе воображаешь.
— Ты неисправим. Давай больше не будем об этом, меня
это расстраивает. Ужасный ты человек, все время выводишь
меня из себя.
Он рассмеялся. Ему нравилось, когда она его отчитывала.
Но его настроение было изменчивым. Он мог вспылить в самый неожиданный момент.
Однажды она заперла за собой дверь в комнату. Услышав
щелчок, он развернулся — его лицо полыхало неподдельным
гневом.
— Я же говорил тебе, что никогда не запираю дверь в комнату. Отопри, будь добра.
Клэр стало стыдно. Ее лицо полыхало от смущения.
Немного позднее она попыталась об этом заговорить.
— Почему ты так рассердился, когда я заперла дверь? Это
же смешно.
— Долгая история, — сказал он. — Но, прошу тебя, никогда
так больше не делай.
Он не стал ничего объяснять или извиняться.
Она ходит вокруг него на цыпочках, но вот он вдруг притянет ее к себе, на кровать или поцелует — и она сразу понимает, что одно это стоит неопределенности ее положения,
унижения и стыда.
А потом произошло еще кое-что: Клэр захотела ребенка.
Это случилось как-то внезапно. Она долгие годы воспринимала этих орущих созданий лишь как обузу, но вдруг что-то
внутри нее перевернулось, и она каждой клеточкой возмечтала иметь ребенка, младенца, которого можно подержать на

8 мая 1953 года
Не то чтобы Клэр очень хотела, но однажды ей представился шанс узнать семью Чэнь поближе.
Произошло это при странных обстоятельствах. Мать Локет как-то вошла в комнату после урока. Вид у нее был измученный. В последние дни она изменилась. Она, видимо, все
время сидела у себя, потому что почти всегда была дома, когда Клэр приходила учить Локет. Теперь она похудела и осунулась.
Увидев Клэр, миссис Чэнь вздрогнула.
— А, миссис Пендлтон, — сказала она. — Как поживаете?
— Спасибо, хорошо. — Клэр начала складывать свои вещи.
Урок уже подошел к концу. Локет убежала к себе, едва Клэр
встала из-за инструмента.
— Послушайте, — начала миссис Чэнь, — не могли бы вы
сегодня найти время и поужинать с нами? Вы и ваш муж. Я понимаю, что предложение слишком внезапное...
Клэр не знала, что ответить. Она открыла рот, но не издала ни звука.

[ 63 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

руках, вдохнуть его запах, обнять. Она страстно желала, чтобы ее живот рос, увеличивался, ей хотелось ощущать изнутри
загадочные толчки и жить, сознавая, что она взращивает в себе дитя.
Она стала обращать внимание на малышей, которых китаянки таскали в перевязях за спиной. Белокурые детишки играли на лужайке перед Женским рекреационным клубом.
Она чувствовала себя обделенной, лишенной женской полноценности, словно у нее вырвали какой-то жизненно важный
орган. Она следила за менструальным циклом и плакала, когда видела пятна крови на белье. Когда знакомые женщины
рассказывали, что они в положении, все внутри обрывалось
от ощущения пустоты.
И, конечно, это был бы ребенок Уилла. Мысль о ребенке от
Мартина казалась не то чтобы абсолютно отвратительной, но
чуждой и маловероятной. В ее нынешней жизни Мартин настолько отошел на задний план, что она всегда немного удивлялась, когда просыпалась с ним рядом. Его запах казался ей
странным, кожа — слишком жирной и слишком рыхлой. Она
противилась его попыткам добиться близости, и он добродушно сдавался, из-за чего она начинала презирать его — а заодно
и презирала себя. Неужели она всегда была такой жестокой?
Мартин просто все больше погружался в работу, чаще проводил время в своем отделе, а ей было проще ему изменять. Что
случилось с ним? Что случилось с ней?

[ 64 ]
ИЛ 12/2023

— Было бы так замечательно, если бы вы согласились. Видите ли, мы с Виктором устраиваем прием...
И тут до Клэр дошло. Приглашение в последнюю минуту.
Кто-то отказался, и им нужно для ровного счета заполучить
двух гостей и не быть им ничем обязанными.
— Боюсь, что...
— О, пожалуйста, скажите, что придете! — воскликнула
миссис Чэнь. — Будут приятные люди. И кое-кто из чиновников, думаю, мистеру Пендлтону будет с ними интересно.
Она точно дразнила Клэр.
— Ну... — протянула та.
Она знала, что Мартин захочет пойти.
— Значит, решено. Ужин в восемь в “Золотом лотосе”, это
кантонский ресторан в “Централе”. Мы заказали отдельный
зал.
— Большое спасибо за приглашение, — поблагодарила
Клэр.
— Как думаешь, нам придется есть гусениц или куриные лапки? — спросил дома Мартин, когда она рассказала ему об их
внезапных планах на вечер.
— Да кто их знает, — сказала Клэр. — Я ничего такого есть
не буду.
Она смотрела, как Мартин смачивает расческу и проводит
ею по волосам.
— Какую надеть рубашку? — спросил он.
— Я не понимаю, зачем мы идем на этот ужин, честное слово, не понимаю, — сказала она, но Мартин уже ушел рыться в
рубашках.
Она посмотрела на отражение в зеркале. Лицо похудело.
Она припудрила нос и пощипала щеки, чтобы они порозовели.
Ужин не заладился. Клэр трудно было общаться с людьми, которые вели разговоры на непривычные для нее темы. А
сколько они говорили о себе!
Они прибыли вовремя и поэтому оказались первыми посетителями, если не считать четы Чэнь, стоявших в углу с бокалами в руках.
— О, я так рада, что вы смогли приехать, — заявила Мелоди, выходя к ним навстречу.
Ее исхудавшее тельце облекал фантастический наряд из
зеленого шелкового шифона с рукавами-колокольчиками, в
ушах были изумрудные серьги с подвесками, а на пальце —
кольцо с самым крупным изумрудом из всех, которые когдалибо видела Клэр. Она не могла оторвать глаз от камня.

[ 65 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Добрый вечер, Мелоди, — сказала Клэр. Произносить ее
имя было непривычно.
По дороге в ресторан она задумалась, как обращаться к
миссис Чэнь, и пришла к выводу, что будет уместно называть
ее по имени, ведь они встречаются в неформальной обстановке.
— Мелоди, это мой муж, Мартин Пендлтон. Вы с ним виделись в пляжном клубе.
Мартин и мистер Чэнь пожали друг другу руки.
— Как я понял, вы специализируетесь по части воды, —
сказал мистер Чэнь и повел Мартина к барной стойке.
— У вас прелестное платье, — похвалила миссис Чэнь платье-рубашку, которое Клэр уже надевала на прием Арбогастов
на Пике в тот далекий день, когда она впервые встретила
Уилла. — Обожаю белый цвет, он так освежает.
Казалось, она говорила искренне. Ее лицо, еще недавно
хорошенькое, напомнило Клэр костлявого цыпленка с тонкой, обвисшей кожей.
Супруги оказались крайне обходительными, прямо-таки
идеальными хозяевами: развлекали и вовлекали в беседу, представляли их каждому вновь прибывшему гостю, — Клэр же с каждым часом все больше и больше становилось не по себе.
Ее посадили рядом с каким-то мистером Энсоном Хо, который управлял текстильными фабриками в Шанхае и открывал новые филиалы в Гонконге. Он ясно дал понять, что
его деятельность имеет значительные масштабы, а англичане
не имеют никакого отношения к его успехам.
— Китайцы очень предприимчивы, — то и дело вставлял
он. — Мы везде найдем способ заработать. Прежнее правительство не давало населению развернуться. Англичане ведут
себя самонадеянно, но они должны понять: наступила новая
эпоха. Гонконгским китайцам пора брать управление в свои
руки.
У него был красный шишковатый нос, наводивший на
мысль, что мистер Хо проводит слишком много вечеров за
коньяком. Он пил вино большими глотками, размашистыми
движениями колыхал жидкость в бокале и залпом опрокидывал в глотку.
Клэр кивала и улыбалась.
Мартин сидел далеко от нее и беседовал с хорошенькой
бразильянкой. Он изрядно выпил и жестикулировал все
оживленнее. За столом говорили о коммунистическом Китае,
о Южной и Северной Корее, о том, что “Ли Сын Ман играет
с огнем”, и о событиях в Бирме. Напротив Клэр сидела американка Белл, по ее собственным словам, журналистка. Она

[ 66 ]
ИЛ 12/2023

утверждала, что Гонконгская гавань не идет ни в какое сравнение с гаванями в Сиднее и в Рио-де-Жанейро. Белл театральным жестом закурила, поинтересовавшись, что Клэр думает по поводу гаваней. Клэр вытерла рот салфеткой и
отпросилась в дамскую комнату.
Там она обнаружила Мелоди Чэнь, которая нервно мыла
руки, — она снова и снова споласкивала их, глядя на себя в
зеркало. Когда вошла Клэр, она подскочила. Кольцо лежало
на умывальнике.
— Красивый камень, — сказала Клэр. — Никогда не видела
ничего подобного.
— Приходится снимать его перед тем, как мыть руки, —
сказала Мелоди, вытирая ладони. — Изумруды очень хрупкие,
я боюсь его повредить. И оно все время соскальзывает с пальца. Надоело уже.
Она осторожно взяла кольцо и снова надела его на палец.
— Вы так похудели, — заметила Клэр. — С вами все в порядке?
— Да, все в порядке, да, — ответила Мелоди, стараясь не
встречаться с ней взглядом. — Мне нужно больше следить за
собой. Виктор говорит, что я слишком много развлекаюсь.
Клэр не посторонилась, хотя загораживала проход.
— Ну, как вы тут? — китаянка попыталась ее обойти. — Мы
с Виктором так рады, что вы смогли прийти, хотя я вас так
поздно пригласила. Мы в восторге от успехов Локет. Вы настоящая находка для развития ее музыкальных способностей. — Она придержала дверь на секунду. — Приятный сегодня вечер, правда?
Дверь за ней закрылась.
Клэр взяла одно из полотенец, аккуратно сложенных на
полке, и досуха вытерла умывальник. Тот снова засиял первозданной чистотой.
Когда Клэр вернулась к столу, гости делились воспоминаниями о войне и ее последствиях.
— Самым удивительным для меня оказалось то, каким дружелюбным был Гонконг после войны, — говорила Мелоди. —
Когда из-за границы начали приезжать люди, каждого встречного-поперечного принимали с распростертыми объятиями.
Сейчас, конечно, если кому-то удастся сюда перебраться, его
уже не встретят с таким энтузиазмом. Просто беженцев стало
слишком много, и мы наслушались слишком много печальных
историй. Наше сочувствие не бесконечно. Вы слышали, что у
Бетти Лю целый год жили родственники, шесть, что ли, человек? В конце концов ей удалось отослать их всех в Канаду, но
чего ей это стоило! Она была вынуждена нанять еще трех горничных!

[ 67 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Эта история подошла бы для популярной рубрики “Отъезды и прибытия”, — сказала Белл, имея в виду пользующуюся
спросом рубрику в газете “Пост”, куда писали заметки о себе
все, кто улетал из Гонконга, и те, кто приехал и остановился
в “Глостере”.
— Китайцы наплывами то приезжают в Гонконг, то уезжают из него в зависимости от того, как повернутся события, —
заметил Виктор. — Но ничего никогда не меняется слишком
кардинально.
— А где были вы? — спросила Белл у Мелоди. — Вы были
здесь при японцах?
— Нет, что вы. Виктор понял, к чему все идет, гораздо
раньше, чем началась война: он выслал меня в Калифорнию.
Я жила там у своей сокурсницы в районе Бель-Эйр. Я тогда
ждала ребенка.
— Как умно с его стороны, — сказала Белл. — Впрочем, он
всегда был умным человеком.
Казалось, у каждого было что вспомнить, как будто все
гости выросли вместе, хоть и приехали из разных уголков
земли. Они общались на одном языке.
— Да, мне очень повезло, — сказала Мелоди. — Виктор всегда был предусмотрительным.
Она произнесла эти слова с абсолютно равнодушным видом. Образовалась небольшая пауза.
— Ну что ж, — сказал Виктор, — мое шестое чувство подсказывает мне, что нам следует поиграть в какую-нибудь игру. Ведь
именно этим вы, англичане, любите заниматься на званых обедах, не так ли? — вопрос был адресован Клэр. — Меня вечно заставляют играть в шарады или изображать лошадку. По какой-то
причине ваши соотечественники считают это развлечением.
Клэр открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова. Все ждали, что она возразит ему, но ей в голову пришла
только абсурдная фраза: “Коммунисты наступают, коммунисты наступают”, промелькнувшая в сознании, как задорная
частушка.
— Уж кто бы говорил, Виктор, — наконец выручила ее
Белл. — Я видела, как ты разбил голову обезьяне, ел ее мозги
и думал, что это прекрасный способ провести вечер.
— Отлично сказано, — поддержал какой-то француз. — Нападение — всегда лучшая защита!
Другим гостям удалось разрядить обстановку, и общение
плавно продолжилось. Клэр сидела молча, пытаясь сдержать
взрыв откровенной паники, охватившей ее в тот короткий
миг, когда она оказалась в фокусе безжалостного внимания
всех присутствующих. Ей отчаянно хотелось, чтобы прием

закончился, даже тогда, когда она ощутила на себе вполне
доброжелательный взгляд Мелоди Чэнь и выдавила подобие
улыбки.

[ 68 ]
ИЛ 12/2023

Когда они с Мартином вернулись домой, от выпитого вина
он болтал без умолку; она помалкивала. Они умылись, переоделись в пижамы и легли спать.
— Тебе не кажется, что сегодня было много неловкости? —
спросила она.
— Нет, я не заметил, — ответил он.
Ей захотелось избить Мартина за его бестолковость и невежество, начать колотить кулаками по его неповоротливой,
вялой туше.
В знак вопроса он тронул ее за плечо. Она отвернулась. Он
притих.
— Клэр, — начал было он.
— Мартин, ради бога, я устала, — бросила она.
Мартин замолчал, потом устроился поудобнее и натянул
на себя одеяло. Чуть погодя прозвучало добродушное пожелание: “Спокойной ночи, дорогая”.
Она не знала, кого больше в этот момент ненавидит, Мартина или себя.
На следующий день она рассказала Уиллу о кольце — какое
оно было красивое. На его лице появилось странное выражение.
— Его невозможно забыть, — сказал он. — Я уже его видел.
— Изумруды очень дорогие?
— Некоторые считают, что оно бесценно, — ответил он.
— Ты имеешь в виду именно кольцо? Давно оно у нее?
Он коротко и надрывно рассмеялся.
— Вечно вы, женщины, носитесь со своими побрякушками... Все вы одинаковые.
И больше ничего не сказал, как она ни старалась вытянуть
из него хоть слово.
— Я недавно была на ланче у Эдвины Сторч, — наконец переменила тему она. — Ты знаком с ней?
По его лицу пробежала тень. Они лежали в кровати.
— Когда-то был. Она живет в колонии чуть ли не дольше
всех. Она довольно приятная, хотя, по-моему, ей удалось избежать Стэнли во время войны какими-то очень сомнительными способами. Выживать она умеет, как никто. — Он замолчал, потом спросил: — Ну и как, понравилось тебе у нее? На
вечеринках этих куриц, наверное, сплошной гвалт стоит, вечно они трещат о том, кто какую тряпку купил.

В ночь перед поездкой в Макао Клэр никак не могла успокоиться. Она провела всю ночь в полудреме, а когда встала, то
почувствовала, что от недосыпания у нее кружится голова и
звенит в ушах. Накануне она сказала Мартину, что Женский
клуб устраивает поездку на Новые территории, чтобы понаблюдать за повадками птиц, и остановится на ночь в принадлежащем клубу коттедже в городке Сайкун.
Когда они с Уиллом встретились на конечной станции,
она почувствовала на себе его взгляд и решила, что он обратил внимание на ее болезненный вид. Когда он отвернулся,
она пощипала себя за щеки и покусала губы, чтобы появился
румянец.
Они направились к пристани, откуда уходил паром на Макао. У входа, оцепленного полицией, толпились люди. Уилл

[ 69 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Вот, значит, что ты о нас думаешь? Мы, выходит, разговариваем только о платьях и о том, как делать закрутки?
— А разве нет?
— Мы, к твоему сведению, вели очень серьезные дискуссии
о политике и о выплатах военных репараций, — заявила она.
— И об амах, — подхватил он, куснув ее за плечо. — И о том,
где лучше покупать бараньи окорочка и как развлечь своего...
Она поцелуем заставила его замолчать.
— Да заткнись уже, милый, — сказала она, трепеща от мысли, что тоже может быть женщиной, которая произносит такие слова.
Чуть позже она повернулась к нему.
— Там было кое-что интересное. Рассказывали, что скоро
начнут расследовать, кто сотрудничал с японцами во время
войны, и привлекать их к ответственности. Ты знал кого-нибудь из таких?
— Да что с тобой сегодня? — удивился он. — У меня такое
чувство, будто я на допросе. Откуда этот внезапный интерес?
— Не говори чепухи, мне просто хочется знать. Говорят,
война жутко меняет людей, вот я и спросила, встречал ли ты
кого-нибудь, кто действительно натворил что-то ужасное и не
был наказан.
— Нет, не встречал, — ответил он. — И очень этому рад.
— Наверное, страшно жить с такими секретами.
— Наверное, — согласился он. — Думаю, иногда им хочется
умереть. — Он умолк. — Мне нужно съездить в Макао сделать
кое-какие дела. Не хочешь проехаться со мной? Как думаешь,
получится у тебя придумать повод не ночевать дома?
Ее умилила его внезапная робость — он так редко просил
ее о чем-то. Обычно он с ней не церемонился.

[ 70 ]
ИЛ 12/2023

отправился узнать, что случилось. Пока он не вернулся к кассам, Клэр нервно ждала, опасаясь встретить кого-то из знакомых.
— Печальное происшествие. Какой-то тип прыгнул с пристани. Его, похоже, только что уволили с кухни. Его забрали
в больницу, но он уже умер.
— Ужас какой.
— Да. Скоро отправимся, они там уже во всем разобрались.
Море было зеленым и противным. Вступив на трап, она
увидела, что внизу плавает мусор. “Кто-то здесь сегодня
умер”, — подумала она, не в силах соотнести значимость этой
мысли с видом грязной воды, в которой плавали бумажные
обертки и апельсиновая кожура.
На пароме к нервному напряжению добавилась морская болезнь, и теперь Клэр не могла выдавить из себя ни слова. Она
сидела, пытаясь сфокусировать взгляд на далекой точке горизонта. Двое загорелых матросов в майках и грязных штанах лазили по палубе и то наматывали, то разматывали толстые канаты, а затем отталкивали паром от пристани и о чем-то громко
переговаривались. Их кожа напоминала выдубленную коричневую шкуру, а когда они открывали рот, то были видны желтые
гнилые зубы.
Неподалеку сидела пара китайцев с ребенком. Китаянка
выглядела измученной, ребенок кричал. Внутри у Клэр все
перевернулось. Она отвела взгляд. Ребенка укачало, он не переставая плакал. Мужчина в майке читал газету. На первой
полосе была напечатана фотография двух английских саперов, о которых в последнее время много писали — они убили
местную жительницу. Днем ранее их приговорили к смертной казни; они стали первыми европейцами, получившими
после окончания войны высшую меру.
— Такие молодые, — сказала она Уиллу.
— Они получили по заслугам. Слишком привыкли куражиться по-старому. Думают, что могут обращаться с местными, как со скотом. Мир изменился.
— Та женщина прислуживала в заводских бараках, — фраза
прозвучала невинно, но Клэр сомневалась, было ли это так на
самом деле. Она уже достаточно хорошо знала Уилла и понимала, что он сейчас заведется.
— И? — спросил Уилл. Он впервые на нее огрызнулся.
Чуть позже он рассказал ей историю. Одна семья договорилась со своей ама, чтобы та навещала их в лагере для интернированных. Она должна была приносить им продукты и разные
нужные вещи в лагерь Стэнли и приходила к ним с большой

В помещении вокзала Макао висел портрет губернатора: усатый коммодор Эспартеро в белой шляпе стоял, приветствуя
приезжающих.
— Какой импозантный, — заметила Клэр.
Пройдя паспортный контроль, они очутились в абсолютном хаосе. Галдящие мужчины теснились у ограждения, махали руками, кричали “такси, такси!” и ‘машина, машина вас отвозить!”.
Уилл отошел в сторону и быстро переговорил с одним таксистом на кантонском диалекте. Когда он разговаривал на
языке местных и из знакомого рта раздавались незнакомые
звуки, она чувствовала, как внутри нее что-то сжимается от
чего-то большего, чем желание близости. Водитель взглянул
на нее и сразу все понял. Он осклабился, обнажив коричневые щербатые зубы. Она отвернулась и позволила Уиллу, который догадался, что произошло, приобнять ее за плечи.
— Ну, что, поехали? — сказала Клэр. Она была признательна ему за роль защитника.
— Сейчас. Уже почти договорились, — ответил он, прекращая торговаться.
В такси было невыразимо жарко. Уилл опустил стекла. По
мере того как автомобиль набирал скорость, ветер усиливался, и песчинки кололи лицо, но ей показалось, что жаловаться бестактно, ведь это было начало их романтического путешествия.
“Вот какой я стала — женщиной в запретном отпуске с любовником на Дальнем Востоке”, — подумала она. Она разгляды-

[ 71 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

корзиной для пикника при любой удобной возможности. Она
работала у них шестнадцать лет с тех пор, когда была еще девочкой. Та семья относилась к ней очень тепло, и поэтому, когда их забрали в лагерь, ама решила служить им верой и правдой. Она честно каждую неделю приносила им еду, но однажды
не пришла. На следующий день семье передали корзину для
пикника — ту самую, с которой она их навещала. Внутри лежала маленькая рука, завернутая в грязные полотенца.
— Они решили пошутить. Конечно, настоящие садисты
среди японцев были скорее исключением, но именно о них
мы все время думали, и именно они нам запомнились. Мы так
и не узнали, что случилось: то ли она обидела кого-то, то ли
что-то неправильно сделала или просто оказалась не в том
месте и не в то время.
Он рассказал эту историю в качестве извинения. Она понимала, что ему не за что перед ней извиняться. Так он проявлял свою привязанность.

[ 72 ]
ИЛ 12/2023

вала людей на улице. Они ничего про нее не знали. С ними ее
тайна была в безопасности, их лишенным эмоций азиатским
лицам, их оживленной жизни не было дела до ее грехопадения.
Они вышли из такси у отеля “Лузитания” неподалеку от
площади Ларго-до-Сенадо.
— Это центр города, — объяснил Уилл. — А вон там — руины Святого Павла, старинной иезуитской церкви из белого
камня. Только фасад и остался.
— Из-за войны?
— Да нет, из-за пожара в начале прошлого века. Мы туда
дойдем. Там до сих пор остались рельефы и орнаменты, они
очень красивые.
— Ты здесь часто бываешь?
— Раньше частенько приезжал, — ответил он. — Но сейчас
уже нет.
Коридорный-китаец проводил их до номера. Когда дверь
за ним закрылась, они посмотрели друг на друга и снова почувствовали прежнюю неловкость.
— Ты здесь какой-то другой, — заметила она.
— Да, — сказал он.
Солнечные лучи пронизывали пыльное окно. В угасающем свете дня они заново узнавали друг друга, в новом месте
их тела казались иными, вызывали больше возбуждения.
Когда все кончилось, он сказал:
— Мы почти как старая супружеская пара, которая уехала
куда-то в новое место.
— Как мило, — заметила она.
Его нежность была для Клэр в новинку, обезоруживала.
— Да.
— Какие же у тебя тут могут быть дела? — спросила она.
— Я должен засвидетельствовать кое-кому свое почтение, — ответил он.
— Мне пойти с тобой?
— Как хочешь, — сказал он, накручивая ее волосы на пальцы. — Без разницы.
Они вызвали такси до кладбища. Уилл заплатил водителю и
вышел из машины. С пустой полуразвалившейся караульной
будки облезла краска. Сверху ненадежно покачивалась большая жестяная вывеска с китайскими иероглифами аляпистокрасного цвета.
— Да это же кладбище! — сказала она. — Ну и развлечения
ты придумываешь для отдыха с девушкой!
— Ты знаешь, как китайцы хоронят своих покойников? —
спросил он, проигнорировав ее замечание.

На вершине холма они остановились.
— Китайцы любят разбивать кладбища на холмах. Они
считают такие места для покойных благоприятными. Китайцы живут в сословном обществе и последовательны даже в во-

Дженис Ли. Учительница музыки

— Нет. Совсем не так, как мы, да?
— Да. — Он изучил висевшую на стене карту и прочертил
пальцем маршрут. — Мы пойдем вот сюда.
Кладбищенский воздух казался более плотным. Клэр не хо[ 73 ]
тела дышать им, опасаясь, что вместе с ним в нее войдут сущно- ИЛ 12/2023
сти умерших людей. От жизни в Гонконге она невольно сделалась более суеверной. На кладбище было много надгробий —
небольших серых камней, на которых перемежались английские буквы и китайские иероглифы. Между плитами пролегали замысловатые тропинки, к вершине холма вели ступени из
грубо обработанного камня.
Пока они шли, она читала надписи на надгробиях.
— “Здесь лежит Уильям Уолпол, брат Генри”. Других родственников, наверное, нет. Он умер в тысяча девятьсот тридцать
шестом году в возрасте сорока трех лет. А это: “Маргарет Поттер, любимая”. Мне нравится эта надпись. Пожалуй, и мне бы
хотелось, чтобы на моей плите написали что-нибудь простенькое. Тебе, наверное, тоже?
Уилл заговорил, пропустив ее слова мимо ушей:
— Знаешь, после войны было очень сложно произвести
учет всех покойников. В основном для них делали общие могилы. Но для членов семьи это был удар, ведь они не смогли
предать тела любимых земле.
— Думаю, похороны приносят облегчение, хотя бы отчасти.
— Да, эти ритуалы возникли не на пустом месте. Людям
нужно что-то, на чем сконцентрировать свое внимание и свое
горе, какое-то занятие. Во всем мире ритуалы имеют отношение к смерти. Это дает надежду на то, что у всех людей есть
что-то общее.
— Такое бывает только в цивилизованное время, — заметила Клэр. — Люди меняются, когда на кону стоит жизнь, а не
смерть.
Уилл удивленно взглянул на нее.
— Да, — сказал он. — Только в цивилизованное время. В
другие времена ничего нельзя предугадать.
Он усмехнулся.
— Ты сегодня изумительна, моя прекрасная дикарка.
— Могу я спросить, что мы ищем?
— Старого друга, — ответил он.

[ 74 ]
ИЛ 12/2023

просах смерти. Так сказать, почетно оказаться наверху, будучи покойником — это какая-никакая, но вершина.
Надгробия сменились небольшими склепами, некоторые
имели весьма причудливые украшения — башенки, ворота,
резные дверцы — и напоминали домики или храмы. Кое-где у
подножий стояли фарфоровые урны.
— Там пепел или кости? — спросила Клэр.
— Кости, — ответил Уилл. — А сверху — череп.
Он внимательно вглядывался в каждый домик на их пути.
Внезапно он остановился.
— Мы пришли, — объявил он.
Они оказались перед побеленным склепом с железным
дверным молотком в форме дракона. Над дверью висела вывеска с золочеными иероглифами.
— Мы ничего не принесли, — заметила Клэр.
— Мы пришли не давать, — сказал Уилл. — Мы пришли
брать.
Он толкнул дверь и остановился перед входом. Казалось,
он чего-то ждал.
— Уилл! — возмущенно воскликнула Клэр. — Ты тревожишь усопших!
— Я их успокаиваю, — ответил он и вошел внутрь.
12 мая 1953
Их дальнейшее пребывание на Макао она помнила плохо.
Запомнилась жара, конечно, и неплохой португальский ресторанчик с деревянными скамейками, стенами с облупившейся побелкой, горячим хрустящим хлебом, графинами красного вина, каким-то блюдом, которое называлось “цыпленок
по-африкански”, и пирожными “дан-таат” — тарталетками с
глянцево-желтым яичным кремом.
— “Ты говоришь ‘монета’, я говорю ‘котлета’”, — напевал
он ей то и дело. В этой небольшой колонии он казался другим
человеком. На кладбище и после, в гостинице, он был на
взводе.
Внутри маленького склепа было прохладно и темно, повсюду чувствовался резкий запах ладана. От их появления
пыль поднялась столбом.
— Здесь похоронен Доминик, — сказал он.
— Кто такой Доминик?
— Человек, которого, как мне кажется, все неправильно
поняли. В том числе я. По крайней мере, я так думаю, когда
нахожусь в своем самом сострадательном настроении. Но это
грустная история. В конечном счете его семья от него отказалась, и вот он лежит теперь один-одинешенек здесь, а не в се-

мейном склепе в Гонконге. Он не из Макао, но здесь закончилась его жизнь. Изгнанник поневоле.
— Он умер во время войны?
— Можно и так сказать. Или, может, потому что была война? — в голосе Уилла появилась вопросительная интонация. — Да кто разберет. Все было слишком непросто.
Он пробежал пальцами по пыльному алтарю.
— В конце концов, это неважно. Он лежит теперь здесь, и
никто уже не вспомнит, что он натворил и чем когда-то занимался.
И он плюнул на гроб.

[ 75 ]
ИЛ 12/2023

Он что-то забрал из этой маленькой усыпальницы и так небрежно сунул в карман, что она не осмелилась спросить, что это. После кладбища других странностей не возникало: они насладились хорошей едой, легли вздремнуть, выпили шампанского в
гостиничном баре, побродили по улицам посмотреть на Макао — вот она и решила, что приезжал он именно за этим. Привычно саркастичный Уилл вернулся. Они уехали в Гонконг; он
больше ни разу не упоминал о том, что случилось на кладбище.

Через неделю за завтраком Ю Линь принесла им газету. Главной новостью дня стал список лиц, представленных к королевской награде. Среди них был Виктор Цинь И Чэнь.
— Смотри, Мартин, Виктор Чэнь получил орден Британской империи, — сказала Клэр.
— Серьезно? — поразился Мартин. — Ордена кому попало
не дают.
— Да, — она пробежала глазами колонку. — Ты знал, что
его дед помогал налаживать торговые связи с Китаем?
— Ну, тогда поздравь его от меня, когда будешь у них. У тебя ведь сегодня урок?
— Да, но Виктора я вижу редко, — сказала она. — Обычно
дома только девочка и слуги.

Дженис Ли. Учительница музыки

13 мая 1953
На следующей неделе она пришла к Чэням и обнаружила,
что Локет дома нет.
— Она куда-то уходить! — бросила ей одна из служанок. —
Не знать!
Казалось, ее это не особо волновало.
Клэр прождала полчаса в комнате, а потом отправилась в
уборную. Пока мыла руки, она разглядела за тонкой занавеской Мелоди Чэнь, та сидела в саду, писала письмо и рыдала.
Клэр тихонько собрала свои вещи и ушла.

— Наверняка сегодня для него важный день.
— Я и не знала, что иностранцам дают такие награды.

[ 76 ]
ИЛ 12/2023

Поездка к Чэням закончилась тем, что Локет вывела Клэр из
себя. Урок прошел из рук вон плохо.
— Локет, если ты не будешь заниматься, у тебя ничего не
получится, — сказала Клэр, вставая и надевая жакет. Ее голова
гудела от нестройных ударов Локет по клавишам. Пока Локет
силилась прочитать ноты, в комнате то и дело воцарялось
молчание — было очевидно, что она не заглядывала в них с
прошлого урока.
— Да, миссис Пендлтон, — ответила Локет, отодвинувшись от инструмента.
— И для тебя, и для меня это напрасная трата времени, если ты после наших встреч не подходишь к пианино до следующего занятия.
Локет хихикнула, прикрыв рот рукой. У нее была неприятная восточная привычка нервно смеяться в неловких ситуациях.
— Не знаю, стоит ли нам вообще заниматься. — Клэр раздражалась все больше и больше: девочка с трудом играла самые простые этюды и с трудом читала ноты. А ей купили
“Стейнвей”!
— Извините, миссис Пендлтон. — Локет уже стояла в проходе.
— И крайне невежливо с твоей стороны стоять на пороге,
как будто ты ждешь, чтобы я поскорее ушла.
Из-за двери показалась голова Виктора Чэня.
— Что тут у вас происходит? — не особенно дружелюбно
спросил он.
— Я не занималась, папа, — сказала Локет. — А миссис
Пендлтон объясняла мне, что надо было.
— А что она говорила про вежливость?
Клэр открыла рот, но не произнесла ни слова.
— Миссис Пендлтон сказала, что я веду себя невежливо,
когда стою у двери.
— Ах, вот оно что, — Виктор взглянул на Клэр. — Вы считаете, что Локет ведет себя невежливо, когда стоит у дверей?
— Да, — ответила Клэр. — Я чувствую себя так, будто меня
выгоняют.
— Локет, ты можешь идти к себе. Наверняка тебе нужно
делать уроки, — сказал Виктор, даже не взглянув на дочь, и та
с благодарным видом выскочила из комнаты.
— Как вам вчерашний ужин? — спросил вдруг мистер Чэнь,
стоя у дверей. — Хорошая собралась компания?

Клэр кивнула, а затем вспомнила про орден.
— Поздравляю вас с наградой, — сказала она. — Ваша семья, должно быть, очень вами гордится.
Пропустив ее слова мимо ушей, Виктор Чэнь зашел в комнату и подошел к Клэр вплотную, словно собирался рассказать
ей секрет. Клэр передернуло еще до того, как он заговорил.
— Я слышал, что вы проводите время с Трусдейлом, — прошептал он, опуская ладонь ей на затылок и мягким движением наклоняя ее голову к себе. — У вас любовь?
В его голосе сквозила неприкрытая ярость. Клэр подалась
назад, споткнувшись о край ковра, и машинально вцепилась в
свою сумку.
— Всенепременно передайте ему мое почтение! — выкрикнул Виктор, пока она пятилась к двери. — И спросите его обязательно, собирается ли он выходить на работу? В последнее
время о нем ни слуху ни духу.
Она выскочила из комнаты и пулей вылетела на улицу, где
внезапно стало жарко.
— И про Труди его расспросите! Думаю, вам следует об
этом знать! — голос Виктора Чэня разлетелся по коридорам
дома и перешел в злой задыхающийся хохот.

[ 77 ]
ИЛ 12/2023

— Клэр, — позвал голос издалека. — Клэр.
— Уилл, это ты? — спросила она, вырываясь из поглотившего ее мрака.
— Это Мартин, — сказал ее муж. — Кто такой Уилл?
— Мартин, — позвала она, — где я?
Теперь вокруг стало слишком ярко. В голове пульсировало из-за резкого перехода от темноты к свету.
— Уже дома. Служанка Чэней нашла тебя на улице и привезла домой. Ю Линь позвонила мне в офис. Ты проснулась,
чтобы попить, а потом опять заснула.
— Я упала в обморок?
— Видимо. Как ты себя чувствуешь? Ты бледная, как привидение.

Дженис Ли. Учительница музыки

В панике Клэр быстрым шагом направилась мимо автобусной
остановки и домов. По мере того как она уходила все дальше
и дальше, жгучий белый шум в ее голове постепенно угасал.
Дневная разноголосица, гул проезжающих мимо автомобилей, случайные вскрики птиц снова начали едва заметно доноситься до ее сознания, и она замедлила шаг. Она вся взмокла, влажная блузка липла к спине. Она одернула ее, чтобы
запустить воздух под ткань. Спину обдало таким жаром, от которого у Клэр зазвенело в ушах.

[ 78 ]
ИЛ 12/2023

— Ужасно, — Клэр закрыла глаза.
И тут она вспомнила.
— Ой! Виктор... — начала она, но тут же осеклась.
— Ты о Викторе Чэне? — спросил Мартин.
— Он был так любезен, — сказала она. — Я видела его после
занятия.
— Ну и хорошо, — сказал Мартин. — А ты его поздравила?
— Забыла. Я видела его мельком.
— Эх, — он замолчал, потом добавил: — Ну ладно, отдыхай.
Принести тебе что-нибудь?
— Нет, я скоро приду в себя. Просто нужно чуть-чуть отдохнуть.
— Послушай... — он замялся. — У меня там проект...
— Иди, — сказала она. — Незачем тебе тут сидеть. Мне уже
лучше.
Мартин приложился губами к ее лбу.
— Радость моя, — сказал он и ушел.
На следующий день, когда Клэр собиралась выйти из дома,
позвонила Мелоди Чэнь.
— Я слышала, что вы упали в обморок перед нашим домом, — сказала она. — Просто хотела убедиться, что вы в порядке.
— Вы очень любезны, — ответила Клэр. Она не нашлась,
что добавить.
— Так, значит, все в порядке? — переспросила Мелоди.
— Ах, да, — сказала Клэр. — Простите. Я тогда не... — она
запнулась, вспомнив горячее дыхание Виктора Чэня у своего
лица. Вспомнила, что она видела из окна уборной, как рыдает Мелоди.
— Сейчас вам уже лучше? — спросила Мелоди после повисшей паузы.
— Да. — Клэр вспомнила про обед. — И большое спасибо,
что пригласили нас на обед. Мы очень хорошо провели время.
— О, что вы, — Мелоди определенно не имела ни малейшего представления, о чем шла речь. Она давно забыла про тот
обед. — Я очень рада.
Их разговор оживал и угасал по мере того, как Клэр терялась.
— Ну что ж, спасибо большое за звонок. Это очень мило.
Правда, я собиралась уходить...
— Да, конечно, — откликнулась Мелоди. — Я рада, что вам
уже лучше.
Клэр должна была встретиться с Уиллом в ботаническом саду —
в запутанном лабиринте с тропическими растениями и живот-

В ванной слышался плеск воды, Уилл купался, бормоча себе
под нос песенку, а из приоткрытой двери доносился влажный
сладковато-молочный аромат. Клэр сидела за его письменным столом, ее сердце бешено стучало. Она тихонько выдвинула ящик. Банковская книжка. Она открыла ее: там числились скромные сбережения. Тут же лежало несколько писем,
перевязанных красной почтовой лентой, с именами и адресами, которые ни о чем ей не говорили. Лондонские штемпели,
небрежный почерк. Какие-то марки, ручка с пером, коробок
спичек из “Гриппс”. А потом ей попалась фотография. Четверо во фраках и вечерних платьях на каком-то приеме, смеются, держат в руках сигареты и бокалы — воплощение роскоши. Уилл, Мелоди Чэнь и еще какие-то мужчина и женщина,
то ли азиаты, то ли евразийцы. Уилл среди них — единственный европеец. Та женщина, которая не Мелоди (Труди, что
ли?), выглядит особенно эффектно. На фотографии она затмевает всех, пускай и кажется совсем хрупкой в этом коротком облегающем платье. У нее оживленное выражение лица
и короткие волосы, уложенные в простую прическу, которые
каким-то образом делают ее еще более женственной. Трудно
было понять, кто с кем — так близко они стояли друг к другу.
Клэр провела пальцем по лицу Уилла. Он выглядел совсем
мальчишкой, таким невинным, с гладкими щеками и ясными
глазами, с болтающейся бабочкой на шее.

[ 79 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ными на крутом холме рядом с Центральным районом. Она позвала его, сказав, что им срочно надо увидеться, но, судя по его
голосу, ее поспешность не произвела на него впечатления.
— Мне только что звонила Мелоди Чэнь, — сказала она, едва увидев его на углу улицы.
— И тебе тоже привет. — Он обвил рукой ее талию и крепко поцеловал в губы. Собственник.
Она инстинктивно оглянулась. Животные лениво лежали
в клетках, жара отбила у них охоту двигаться.
— Эти обезьяны не знают, что ты замужем, — сказал он.
Порой его невозмутимость выводила ее из себя.
— Мне звонила Мелоди Чэнь, — повторила она.
— Что-то с малышкой Локет или со “Стейнвеем”? — спросил он без всякого интереса.
— Что-то вроде того, — сказала она.
Внезапно она испугалась, представив, что сделает Уилл,
если узнает, что сказал ей Виктор Чэнь. Или же не сделает.
— Пойдем ко мне, — лениво сказал он и направился к выходу в полной уверенности, что она последует за ним. И она пошла, снова ощутив, как внутри все сжалось.

[ 80 ]
ИЛ 12/2023

Завернувшись в одно полотенце и вытирая волосы другим, Уилл вошел в комнату и остановился, увидев Клэр над открытым ящиком стола.
— Чего это ты роешься в моих вещах?
Она не поняла, с какой интонацией он это произнес, и решила, что извиняться не будет.
— Что это? — спросила она, взяв со стола фотографию.
— Фотография.
— Вижу, что фотография: ты, Мелоди и еще какие-то люди.
— Ну, да, — сказал он. — Так и есть.
— Вы раньше ходили с ней на всякие приемы? А кто остальные? — Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал, как обычно.
— Клэр, иногда ты бываешь такой провинциальной. — Он
сердито присвистнул. — Но ладно, так и быть, скажу: раньше
я видел Мелоди и на вечеринках, а не только на пассажирском сидении.
— Как-то это странно, — сказала Клэр. — Что же случилось?
— Удивилась моему падению по социальной лестнице? Тебя это беспокоит? — Теперь он злобно дразнил ее.
— Я просто хочу узнать больше о тебе! — воскликнула она. —
Почему ты всегда выворачиваешь все в худшую сторону?
— В моей жизни было всякое, Клэр, — сказал он. — Тебе
это не интересно.
— Почему ты так в этом уверен?
— Клэр, — сказал он, — просто продолжай приворовывать
у Чэней и не лезь не в свои дела.
Она вспыхнула. Краска так быстро прилила к ее лицу, что
она едва не потеряла сознание. Раньше она не была уверена,
что он знает. Она давным-давно перестала воровать, но он
умел бить по больному. Она отвесила ему звонкую пощечину.
Он не шевельнулся. Он молча стоял и наблюдал за тем, как
она одевается и выходит из квартиры. Их молчание настолько затянулось, что в конце концов достигло апогея и пошло
на убыль, а затем просто стало смешным. Оставшиеся вопросы — “Кто та женщина?”, “Почему это задело Виктора Чэня?” — оказались так значительны, что она не могла заставить
себя произнести их. Она тихо закрыла за собой дверь. Захлопнуть ее со всей силы было бы по-детски. Она ведь теперь
его ненавидит, не так ли?
Клэр вышла на улицу, но, куда идти, не знала. Она поймала
такси, вернуться в центр. День был в самом разгаре, казалось,
все вокруг спешат куда-то по делам. Она вышла на Квинс-роуд
и побрела между багетных мастерских и ювелирных магазинов. Остановилась у витрины: прилавок сверкал ожерелья-

20 мая 1953 года
Когда Клэр приехала к Чэням в следующий четверг, она
заметила, что шофер спит на скамейке в саду, прикрыв газетой лицо, а служанки моют окна и весело болтают. Она вздохнула с облегчением: Виктора Чэня, по всей видимости, не было дома.
— Мисси в порядок? Она падать! — сказала открывшая
дверь горничная.
— Да, большое спасибо, — Клэр в первый раз обратила
внимание на доброе лицо, широко раскрытые глаза и красивый контур губ этой девушки. — Благодарю за беспокойство.
Горничная неуверенно улыбнулась и провела ее в комнату
с пианино, где уже сидела Локет.
— Мне сказали, что на прошлой неделе вам стало плохо,
миссис Пендлтон. Вы в порядке? — Локет запихивала в рот
горсть крошек, зависнув над подносом с печеньем. — Хотите
лимонада?
— Ты очень любезна, Локет. Спасибо, мне сейчас гораздо
лучше.
Наконец-то девочка начала учиться манерам, подумала она.
— Мамочка сказала, что вы, наверное, в положении, — сказала, хихикнув, Локет. — Папочка так смеялся, так смеялся!
Клэр оцепенела.
— Локет, ты занималась? — спросила она ледяным тоном.
Локет оторвалась от печенья, испугавшись быстро изменившегося настроения учительницы.
— У меня в понедельник была репетиция спектакля “Микадо”...
— Ладно, — оборвала ее Клэр. — Давай уже начнем.
Когда урок закончился, в комнату заглянула Мелоди Чэнь и
попросила Клэр остаться на чашку чая и обсудить успехи до-

[ 81 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ми, кольцами и браслетами, была даже маленькая бриллиантовая тиара. Китайцы очень любили, чтобы их драгоценности бросались в глаза. Перед ней отражалось лицо англичанки, красивое, но бледное; лицо женщины, с которой грубо
обошелся любовник и которая не знала, как ей теперь быть.
Она попыталась встать так, чтобы бриллиантовое ожерелье
отразилось в стекле на шее. Ей пришлось присесть, чтобы
оно оказалось на нужной высоте.
Затем Клэр встала, одернула блузку и пошла к паромной
переправе. Там была автобусная остановка, где она могла
сесть на автобус и вернуться домой к Мартину.

[ 82 ]
ИЛ 12/2023

чери. Она провела ее в гостиную и ненадолго отлучилась дать
указания прислуге.
Каминная полка Чэней была заставлена фотографиями в серебряных рамках. Очень по-английски, подумала Клэр, когда
впервые их увидела, если не считать того, что на снимках азиаты. Она встала, чтобы рассмотреть их поближе. В основном
там были изображения Виктора и Мелоди с родственниками и
старшими членами семьи, кое-где попадались фотографии Локет. А потом она увидела снимок женщины в купальнике на
морском побережье. Она держала в руке сигарету и показывала
фотографу язык. Этот снимок был похож на вырезку из модного журнала, и, присмотревшись, Клэр с удивлением поняла, что
это та самая женщина, которую она видела на фотографии у
Уилла. Стройная, как гончая, очень эффектная евразийка в украшенной цветами купальной шапочке. Ее привлекательное лицо с острыми чертами притягивало взгляд.
— Это моя кузина Труди, — сказала Мелоди, подойдя сзади
со стаканчиком воды.
— Она красавица, — сказала Клэр, стараясь не выдать свой
интерес.
— Не красавица, нет, — тут же поправила ее Мелоди. —
Она была наполовину португалкой, ну то есть евразийкой,
понимаете? Европейцам она всегда казалась привлекательной. Но китайцы вообще-то не любят полукровок.
Клэр отметила про себя эту брошенную мимоходом презрительную реплику и удивилась, ведь Мелоди обычно была
такой деликатной.
— Но все, буквально все обращали на нее внимание. В свое
время она была в Гонконге очень известной личностью. Коекто даже сказал бы — печально известной. Однажды она притащила своего терьера на прием, сказала, что это ее кавалер.
Прицепила ему на шею бабочку, посадила на стул и нянчилась с ним, пока он не помочился там, где сидел. Бетти Вон
была в ярости!
— По ней видно, что она умеет радоваться жизни.
— Да, я до сих пор считаю, что будь она сейчас с нами, она
первой в колонии начала бы носить бикини. Заявилась бы в
нем на пикник к губернатору или учудила бы еще что-нибудь
такое же дико неприличное. Это она умела. Труди вела себя
эпатажно, но обычно ей все сходило с рук. Смелая была.
— Была? — деликатно переспросила Клэр. — То есть ее
больше нет здесь?
Мелоди отвела взгляд, отпила немного, поморщилась.
— Нет, уже нет. Она пала жертвой войны — кажется, так
это называется.

[ 83 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Поверить не могу, — сказала Клэр, рассматривая фотографию. — Она выглядела такой жизнерадостной.
— Энергия била из нее ключом, — сказала Мелоди. — Ее
отец был кузеном моего отца, она мне приходилась троюродной сестрой.
— Вы были с ней близки?
— О, в некотором роде, — ответила Мелоди. — Мне кажется, она считала меня занудой. Мы были очень разными. У нас
по всему Гонконгу столько кузенов и кузин, и все — одна большая семья. Она близко общалась с другим нашим кузеном, Домиником. Он тоже погиб во время войны. Я бы сказала, они
были лучшими друзьями. Их обоих здесь хорошо знали. Их
называли “кошмарной парочкой”.
— А она... — Клэр не знала, как начать, но говорить не пришлось, Мелоди Чэнь была в настроении поболтать.
— Она подарила мне то чудесное изумрудное кольцо, которое я всегда надеваю по особым случаям, такое оно эффектное, — она вытянула руку вперед, словно кольцо все еще красовалось у нее на пальце.
— Я видела его у вас на приеме. Это действительно нечто.
Ваша кузина была очень щедрой.
— Я рада, что у меня сохранилось что-то на память о ней, —
сказала Мелоди. — На то ведь мы и семья.
Горничные внесли серебряные подносы с напитками.
— Вам чаю?
— Да, пожалуйста, и побольше молока.
Мелоди налила Клэр чаю, но сама продолжила пить из
своего стаканчика.
— Виктор обращается со мной, как с хрупким цветком, —
неожиданно сказала она. — Но я не так слаба, как он считает.
Знаете, он отослал меня в Калифорнию. Я задавала много вопросов. Думаю, я его раздражала.
— Я уверена, что вы его вовсе не раздражали, — возразила
Клэр.
— И вот я вернулась — а тут уже все изменилось, — пробормотала Мелоди.
День близился к вечеру, а Мелоди Чэнь все говорила и говорила. Казалось, будто ей нечего было делать, лишь бы болтать с учительницей музыки своей дочери. О Локет и ее успехах в учебе она даже не упомянула.
— Вы когда-нибудь вспоминали о ком-то из умерших? —
спросила Мелоди. — Вспоминали о том времени, когда они
были живы? Иногда, когда я думаю о Труди и Доминике, у меня возникает ощущение, что я видела над их головами черные ореолы, словно они были помечены, а я тогда просто не

[ 84 ]
ИЛ 12/2023

сумела распознать эти знаки. У меня такое чувство, будто они
были обречены с самого начала, и эта тень всегда висела над
ними.
Мелоди замолчала, ее глаза заблестели от слез.
— Я до сих пор не могу поверить, что Труди мертва. Ее
отец женился на португалке, очень необычной женщине. Вы
знали, что она исчезла, когда Труди была совсем ребенком?
Представили так, будто ее похитили, но моя мать всегда считала, что она попросту устала от всего этого и уплыла на пароходе в Америку. Отец Труди был нашим родственником. Кто
мог знать, что у него такой талант к предпринимательству?
По-моему, он преуспел в бизнесе больше всех.
— А он еще жив? — спросила Клэр.
— Нет, конечно, — ответила Мелоди. — Он погиб, как и все
несчастные, кто остался после войны и не хотел подлаживаться и подстраиваться к новой жизни.
Клэр кивнула.
— А у вас умирали близкие? — снова спросила Мелоди. —
Знаю, после войны такой вопрос звучит глупо, но некоторых
семей беда не коснулась. Некоторым повезло.
— Да, умирали, — сказала Клэр. — Но не самые близкие.
Умер ее дядя, которого она видела лишь раз, — на ее восьмой день рождения от него осталась только фотография.
Умирали разные знакомые во время войны: самой близкой
была девочка из начальной школы: она поехала на каникулы
в Уэльс и там утонула. Школа на день закрылась, а когда занятия возобновились, многие ученики пришли с черными повязками на рукавах. Клэр не знала об этом обычае и чувствовала себя отверженной, словно все знали что-то, что ей было
недоступно.
— Вы знакомы с Арбогастами, Реджи и Региной? — спросила Мелоди, снова меняя тему.
— Я была однажды у них, но не могу сказать, что я их хорошо знаю, — ответила Клэр, пытаясь поддержать эту странную
беседу.
— У них скоро будет прием по случаю коронации. Целых
два приема, по сути. Первый — поменьше, для самых близких.
Они будут слушать репортаж о коронации по радио. Потом
из Англии пришлют киноленту, и на втором приеме они покажут ее по телевизору — там гостей будет побольше. Кажется, намечается что-то вроде вечеринки с коктейлями. Будет
весело. А у вас есть какие-нибудь планы на коронацию?
— Пока нет, — ответила Клэр.
— У меня кое-что намечается, вы с Уиллом обязательно
должны прийти, — вдруг сказала Мелоди.

[ 85 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Вы имеете в виду, с Мартином? — опешив, уточнила
Клэр.
— Конечно, — невозмутимо ответила Мелоди. — Простите,
ради бога.
— Конечно, — повторила за ней Клэр.
Мелоди как будто ждала чего-то еще. Предвечерний свет
стал меркнуть, и Клэр уже не могла разглядеть пылинки в
струившихся из окон солнечных лучах.
— Наверное, уже поздно, — сказала она. Она еще никогда
не проводила послеполуденное время настолько странно, настолько бессмысленно. — Мне пора идти.
В эту секунду в дверях появился Уилл.
— А, ты! — неуверенно обратилась к нему Мелоди. — Вечно
ты все портишь!
Это было сказано беспечным тоном, но Клэр впервые поняла: Чэни боятся Уилла. Догадка, как чернильное пятно,
мгновенно разрослась и расплылась в ее голове. Они взяли
его на службу, чтобы держать при себе, и платили ему за работу, которую он не делал, потому что у них не было выбора.
Она увидела своего любовника в новом свете: это он был их
благодетелем. От него зависела их судьба.
— Мне нужен Виктор, — заявил он, не обращая внимания
на Клэр.
— Его нет, — сказала Мелоди.
— Он скоро придет?
— Не говори со мной таким тоном, Уилл, — резко осадила
его Мелоди. — Мы знаем друг друга довольно давно.
— Не вмешивайтесь в мои дела, миссис Чэнь.
— Заканчивай с этим фарсом, Уилл, — воскликнула Мелоди. — Вечно эти “миссис”, “мистер” и дурацкие “сэр” или: “Куда пожелаете сегодня поехать?”. Ты издевался, что ли, над нами все это время? И что, доволен? Ах, бедная, бедная Труди...
Тут до Клэр дошло, что Мелоди совершенно пьяна, а жидкость, которую она потягивает — вовсе не вода, как она думала, а алкоголь.
— Не говори о ней, Мелоди. Ты не имеешь права даже произносить ее имя.
— А у тебя-то, у тебя самого это право есть? — китаянка перешла на визг. — Будто ты имеешь хоть какое-то право! А притворялся, что любишь эту женщину!
Уилл побелел от гнева.
— Мелоди, ты несешь полную чушь, — сказал он, с трудом
сдерживаясь. — Не вмешивайся, занимайся своими делами.
— Да ведь все уже вышло из-под контроля, Уилл, — пробормотала Мелоди. — Виктор в бешенстве. Перестал бы ты, а? Я

[ 86 ]
ИЛ 12/2023

тебе как бывший друг говорю. Ты должен положить этому
конец.
— Слишком поздно, Мелоди. Я уже ничего не могу сделать.
Пока они разговаривали, Клэр тихонько улизнула из дома
и с замиранием сердца ждала Уилла на углу подъездной аллеи.
Он вышел раздраженный, засунув руки глубоко в карманы.
— Кто такая Труди? — спросила она, шагнув ему навстречу.
Он вздрогнул.
— Не сейчас, Клэр, не сейчас. Пойдем со мной. Давай-ка
сходим искупаемся.
20 мая 1953 года
Акулы вернулись. Их видели на пляжах Стэнли и Шек
О. Кто-то из местных окунул руки в воду, сидя на платформе
для дайвинга, и остался без пальца. Он в панике вопил и тряс
рукой, пока женщина на берегу не услышала его крики и не
вызвала спасательную лодку.
Клэр и Уилл любили купаться на Шек О, но наведывались
туда только рано утром или поздно вечером в будни, когда было меньше шансов попасться на глаза кому-то из знакомых. В
этот день они в молчании добрались на квартиру к Уиллу,
чтобы взять купальные принадлежности, а после поехали на
пляж и припарковались неподалеку. Им повезло — пляж пустовал.
Песок в Гонконге был крупным. Уилл однажды рассказывал ей о пляжах в Индии, где песок был как просеянная мука — настолько мелкий, что его почти можно было вдыхать.
Зато на Шек О после отлива оставались лужицы, где собирались раки-отшельники. Раньше они ловили их, а потом Клэр
привозила их домой и держала в миске с морской водой до
тех пор, пока они не начинали пованивать.
— Ты — русалка, — наконец прервал молчание Уилл. Он сидел на соломенной подстилке, которую они расстелили на
песке, и наблюдал за тем, как она раздевается.
Клэр все еще не могла связать и двух слов рядом с ним, она
была не в силах реагировать на его издевательства. Она свернула свою одежду и положила ее в корзину. Он встал.
— Ну что, поплыли к подмосткам? — предложила она, но
тут же осеклась: — Как думаешь, здесь есть акулы?
— Тот несчастный, который на прошлой неделе лишился
пальца, сказал бы, что наверняка, — сказал Уилл, вставая.
— Значит, в воду лучше не лезть? Я весь день мечтала искупаться.
— Насколько у тебя хватит духу? — спросил он.
Они оба стояли лицом к воде, она — чуть поодаль.

[ 87 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Я никогда не была смелой, но сегодня так жарко... — Она
приложила ладони к его лопаткам. Он был без рубашки, спина уже взмокла от пота. — К этому вообще можно привыкнуть? К жаре, я имею в виду.
— Нет, с этим надо просто жить.
Он завел руки назад и убрал ее ладони со спины. Он часто
так делал, и каждый подобный жест ощущался как упрек, как
способ сохранить между ними дистанцию. Она сделала вид,
что ничего не заметила, отстранилась и вошла в воду по колено.
— А море здесь тоже никогда не бывает холодным, да? —
прокричала она. — Почти как в ванне.
— Да, Клэр, — подтвердил он. — Гонконг тебе не Англия.
Она взглянула в сторону горизонта. День выдался дерганый: случившееся выбило ее из колеи, и она не знала, как на
это реагировать, что чувствовать.
— Почему ты такой грубый? — спросила она, но Уилл то ли
не услышал ее, то ли притворился, что не слышит.
Он погрузился в воду.
— Кто приплывет последним, тот проиграл.
— Подожди, — окликнула она, — я не...
Но он уже рассекал волны быстрым кролем, двигаясь в
сторону плавучей платформы. Она еще мялась, но, увидев,
как он постепенно исчезает вдалеке, решила поплыть за ним.
— Черт тебя побери, Уилл Трусдейл, — выругалась она.
Море прогрелось неравномерно: у поверхности вода была
теплая, нагретая солнцем, а ниже пояса уже начиналось студеное глубинное течение. Клэр старалась плыть по теплу, но время от времени задевала ногой пугавший ее холодный поток.
Она плыла неторопливым брасом и отгоняла от себя мысли об акулах. Впереди Уилл залезал на плавучую платформу.
Его тело, уже не молодое, но по-прежнему поджарое, блестело на солнце. Он возбуждал в ней желание, и в воде оно ощущалось особенно странно. Она продолжала плыть, отгоняя
вожделение и подступавшую панику.
Она добралась до платформы вне себя от злости.
— Я же говорила тебе, что не хочу сюда плыть.
— Нет, не говорила.
— Просто ты был уже так далеко, что не услышал. — Она
села подальше от него на круглую плавучую шайбу. — Ты не
оставил мне выбора.
— Не сердись, котенок.
Ничего не ответив, она собрала волосы в хвост и принялась выжимать из них воду. Капли падали на деревянный помост, разрастаясь в большое темное пятно.

[ 88 ]
ИЛ 12/2023

— Помнишь, как мы приплыли сюда в первый раз? — Он
попытался загладить вину. — Кажется, будто это было очень
давно, правда?
На пляже появилась парочка местных. Они расстелили
плед и установили зонт.
— Да, — согласилась она, а затем сказала: — Ты должен понимать, что я могу уйти. Ты можешь меня потерять.
Он понимающе кивнул, словно на мгновение признал
свое поражение.
— Ты больше не нуждаешься во мне, Клэр, если вообще когда-нибудь нуждалась.
— Нуждалась, — сказала она.
Они тихонько сидели рядом. Напряжение ушло. Погода
стояла великолепная, солнце медленно катилось к горизонту,
с воды дул легкий бриз.
— Что происходит, Уилл? — спросила она и, не услышав
ответа, продолжила: — Ты ведь знаешь, о чем я. Все вокруг ведут себя так странно, а ты — в центре событий.
Он лег и закрыл глаза.
— Знаешь, во время войны случались самые абсурдные вещи, — сказал он. — Ты слышала, что японская администрация
выставила нам счет за питание и проживание, пока мы были
интернированы? Можешь себе это представить? А мы не могли швырнуть им счет в лицо, поэтому пришлось пообещать
им векселя, которые после войны покроет наше правительство. Они хотели, чтобы мы заплатили за гнилые овощи и миску риса, которую нам выдавали раз в неделю.
— А сейчас?..
— Да ведь я к тому и веду, — сказал он с ноткой раздражения в голосе. — Просто слушай.
Он продолжил рассказывать:
— И вот, значит, мы хороводились с ними, с нашими тюремщиками, хотя тонкую грань между пресмыкательством и
гордостью не переступали. Мы не переставали надеяться на
лучшее. Это выражалось в мелочах: мы выращивали на огородах овощи в виде буквы “V”, чтобы порадоваться, когда появятся всходы. Это было ребячество, конечно. Привыкнуть к
жизни в заточении невозможно, пускай мы и приноровились
к ежедневному распорядку. Люди, понятное дело, бывали мелочными. Зато некоторые оказались невероятно добрыми и
великодушными. Все вели себя совершенно по-разному. С
япошками то же самое: были среди них и добрые, и злые.
— Там еще была девушка, — ввернула Клэр, — Труди.
— Да, Труди, — он замолчал. — Труди. Мне кажется, она бы
тебе понравилась.

[ 89 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Мы с ней разные, — сказала Клэр. Она не знала почему,
но почувствовала, что смягчилась.
Уилл фыркнул.
— Да уж. “Разные” — это мягко сказано. Но я уверен, что
она бы тебе понравилась.
— Вы были вместе?
— Да, — поколебавшись, ответил он.
— А...
— А потом нет. Она ушла от меня.
— Почему?
— Я подвел ее, — сказал он. — Она хотела, чтобы я покинул
лагерь и жил с ней в городе. Ее не забрали в Стэнли, у нее не
было британского гражданства. Она добилась, чтобы мне выдали пропуск. Но я отказался.
— Ты не захотел оставлять других заключенных? — спросила Клэр.
— Да, — ответил он, — в каком-то смысле. Я был там полезен и умел решать разные вопросы. Конечно, никто не хотел
бы, чтобы я ушел. Но... — Он вдруг замолчал.
— Что? — решилась уточнить Клэр.
— Но мне кажется, я и сам боялся уйти, — тихо сказал он. —
Вот вышел бы я из Стэнли, а вокруг — совершенно новый
мир. Пришлось бы учиться жить по новым правилам. Мне
пришлось бы все начинать сначала, заново приспосабливаться к ситуации. Я устал, — сказал он просто, — и не хотел больше никаких изменений. В лагере было тяжело, но если соблюдать правила, то тебя не тронут. А снаружи царил хаос. У
Труди на улице вырывали из рук вещи. Однажды у нее выхватили еду, и мальчишка-налетчик запихивал хлеб в рот на бегу.
Он так изголодался, что не мог даже толком бежать. У него не
было ни башмаков, ни рубашки. Кажется, он был в одних штанах. И везде — голод, отчаяние и горе. Она рассказывала мне
обо всем, ничего не замалчивала. Такой была реальность.
Он взглянул на Клэр.
— И она погибла, — сказала та почти безотчетно.
— Да, погибла.
— Как это произошло?
— Можно сказать, от руки своего покровителя — человека,
который много ей давал, а потом отбирал, если хотел. Если
бы я остался с ней на воле, он бы и меня держал на коротком
поводке.
Между ними, жужжа и рассекая влажный воздух, пролетел
комар.
— Он заставлял ее делать нечто ужасное. Он обнаружил,
что она вместе с едой тайком проносит в лагерь письма, и, ко-

[ 90 ]
ИЛ 12/2023

гда она снова поехала туда, подложил ей испорченные продукты. Умереть от таких вряд ли возможно, а вот отравиться — запросто. У нас не было никаких лекарств, и люди сильно мучились. Вот каким он был мерзавцем. Мне пришлось рассказать
ей об этом, когда она пришла в следующий раз. У нее аж челюсть отвисла. Она ничего не знала. Я до сих пор в это верю.
Она не догадывалась, да и все равно ничего не смогла бы поделать. Она не знала, подсунет он ей что-нибудь в следующий раз
или продукты будут пригодными в пищу, а мы настолько отчаянно в них нуждались, что просто съедали всё как есть.
— Откуда ты знаешь, что виноват именно он? — спросила
Клэр. — Может, это просто ошибка.
— О, мы знали наверняка. Когда она вернулась, он спросил, как дела у ее друзей, и рассмеялся ей в лицо. Она рассказала мне об этом уже потом.
— А Виктор?
— Виктор Чэнь? — он засмеялся. — Ах да, мой глубокоуважаемый работодатель!
— Но чем он все-таки занимался?
— Чем занимался Виктор Чэнь? — повторил Уилл. — Чем
занимался? С чего бы начать?
Внезапно он ударил Клэр по руке.
— Убил, — сказал он, показывая на ладони окровавленную
черную точку, клубок крошечных усиков и ножек. — Чертовы
кровососы.
Он нагнулся и прополоскал руки в морской воде, а затем
поднял их вверх, задумчиво глядя, как сверкающие капли воды стекают с его пальцев.
— Виктор Чэнь погубил Труди, — сказал он.
10 апреля 1943 года
— Мне нужно подловить Оцубо в благоприятный момент, — говорит Труди. — Когда он в настроении, он сделает
что угодно. Может быть, он добьется для тебя репатриации!
Но тебе нельзя уезжать. Я не хочу жить в Англии.
Она больше не пристает к нему с просьбами — по крайней
мере, не просит прямо. Она нашептывает, намекает, заискивает. Она прельщает его возможными выгодами и наконец
сквозь зубы дает понять, какая судьба постигнет ее, если она
не добьется того, что нужно этому человеку.
— Ему нужно сорвать один крупный куш, — объясняет
она. — Он человек простой, он хочет вернуться в свою страну, прикупить земли и построить домик для себя и своей семьи. Хочет перевезти туда родителей, заботиться о них. Семья для него — все.

Через три недели — новая увольнительная.
— Я хочу добиться, чтобы тебя отпускали каждую неделю.
Как ты на это смотришь? — говорит она, приехав за ним. —
Все банкиры на свободе, я считаю, ты ничем не хуже. Их поселили в гостинице “Люк Вок” и каждый день отвозят на работу под конвоем. Не думаю, что их пайки лучше наших, хотя
кто знает.
Уилл садится за руль.
— Ты видела Анджелину? Как у нее дела?
Труди возводит глаза к небу.
— Анджелина... — начинает она. — У Анджелины, кажется,
произошел кризис убеждений, или как ты это называешь?
— Что случилось? — спрашивает Уилл, заводя двигатель.
— Она втемяшила себе в голову, что я — не тот человек, с
которым ей хотелось бы иметь что-то общее, представляешь? — Труди натянуто улыбается. — Это со мной, крестной
ее ребенка!
— А она объяснила тебе, в чем причина?
— Нет, — отвечает Труди. — Я пришла ее навестить в Коулуне, а ее служанка сказала, что ее нет дома, но при этом вела себя как-то странно. Уходя, я глянула наверх и увидела в окне Анджелину. Она даже не пыталась спрятаться. Просто
посмотрела на меня в упор, а потом задернула шторы. Вид у
нее был очень свирепый.
— Да ты придумываешь...
— О нет, милый, — говорит она. — Я очень хорошо знаю
Анджелину. Мне не надо ждать, пока она сама скажет, что думает. Я надеюсь только, что ты не придешь к тому же выводу,
что и она. Я уже вижу, что становлюсь изгоем.
— Труди, я не спрашивал, — признается он.
Она тотчас понимает, о чем речь.
— Может, пока еще не время для расспросов, — говорит
она.
Он не может ей врать.
— Я не буду спрашивать. Мне кажется, это неправильно.

[ 91 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Когда она в общих чертах обрисовывает ему этот нелепый
замысел, он кивает, притворяется, что слушает, по возможности даже соглашается.
— Он начинает терять терпение, но думаю, что он уже
приближается к цели. Он выяснил, что Реджи Арбогаст —
действительно один из тех, кто в курсе, где спрятана коллекция. Тебе следует знать об этом. У него везде есть глаза и уши,
я уверена, что они уже многое раскопали. Но он все равно недоволен... — она запинается. — А когда он недоволен...

[ 92 ]
ИЛ 12/2023

— О, вот как! Даже не попытаешься! — из ее горла вырывается сдавленный звук. — Неправильно? Ладно, я понимаю.
— И вообще, зачем Арбогасту мне все выкладывать? —
сбивчиво добавляет он. — Мы с ним не друзья.
Она молчит всю дорогу, пока они не приезжают в “Тоа”.
— Ну, вот мы и на месте, — говорит она. — Ты голоден?
Вечно эти китайцы носятся со своей чертовой едой, думает Уилл.
— Нет, — отвечает он, выходя из автомобиля. — А ты?
— Оцубо хочет, чтобы мы с ним пообедали. Он ждет наверху.
— И ты сообщаешь мне об этом только сейчас? Подождала
бы, когда я сам ему на колени сяду.
— Уилл! — восклицает она. — Я серьезно. Доминик обещал
Оцубо, что добудет информацию, и я ему помогу. Я не просила бы тебя, если бы это не было так важно, но... — Она замолкает.
— Труди, я не могу тебе помочь, — говорит он. — Не могу.
— Уилл, если бы ты только знал, что поставлено на карту...
И ни слова больше. Она ведь его знает. Вопрос только в
том, удастся ли ей разобраться с другим человеком.
К тому времени, когда они доходят до ее номера, она стряхивает с себя раздражение. Настроение для нее — как пальто,
которое можно надеть и снять, когда захочется.
— Если я лишусь своего пропуска, ты заплатишь за это первым, — беспечно говорит она, толкая дверь в номер. — Оцубосан! Доблестный Уилл Трусдейл прибыл, чтобы рассказать
вам о замечательных фешенебельных условиях в Стэнли. Что
подавали на ужин? Петуха в вине? Я слышала, у вас там проводят увеселительные мероприятия. Ты играешь за команду
“Игроки Стэнли”?
И она, полная энергии, принимается порхать по номеру,
расточать поцелуи и нелепые фразочки, бросать кубики льда
в бокалы с виски, как будто ей нет дела ни до чего на свете,
как будто не она только что сверлила его долгим умоляющим
взглядом, прежде чем они вошли.
За обедом к ним присоединяется Доминик, и Уилл подмечает, что Оцубо смотрит на китайца с плохо скрываемым презрением. Однако его рука задерживается на плече Доминика дольше, чем необходимо, он позволяет Доминику прислуживать ему
за столом, а Доминик относится к нему с такой подобострастной угодливостью, что Уилла тошнит от этого зрелища. “Вот,
значит, как это происходит, — думает он. — Утонченный человек становится псом, а солдафон — его хозяином. Значит, в конечном счете грубая сила побеждает все”.

2 мая 1943 года
Арбогаст кричит как резаный. У Уилла нет сил слушать
его вопли, но и не слушать он тоже не может. Он цепенеет,
ему хочется зажать уши ладонями, хочется закричать самому.
Рядом с Уиллом молча стоят побледневшие обитатели Стэнли, матери поспешно уводят детей.
Обычно надсмотрщики сопровождают подозреваемых
бедолаг в отдаленное помещение, где их принуждают подписать признания, написанные задолго до того, как они откроют рот. Но с Арбогастом все по-другому. Пришли двое
типов — тихие, мрачные, с четко поставленной задачей, —
подхватили его под руки и потащили в кабинет Оты рядом
с офицерской столовой. Он исчез незаметно, но потом начались эти вопли.
Уилл уже три дня как вернулся с воли. Он нарочно избегал
Арбогаста, словно, даже просто приблизившись к этому человеку, он мог раскрыть его тайну, углубляться в которую не
имел ни малейшего желания.
Он ничего не хочет знать про Арбогаста. Его не волнует,
если тот будет хранить свои секреты до конца, если поставит
семью выше страны или пойдет на сделку, чтобы улучшить
собственную участь. Он не хочет знать об Арбогасте вообще
ничего, более того, старается не замечать этого когда-то самодовольного человека с распухшими от полиневрита ногами, когда тот бродит по лагерю, жалуясь на жену и приступы
дизентерии.
Дверь открывается, брыкающегося Арбогаста выводят наружу. Странно, что следы насилия не слишком заметны — всего несколько струек крови. В основном в глаза бросается то,
что он мокрый насквозь. Пытка водой. Теперь его тянут на
задний двор. Он по-прежнему вопит, но силы его покидают, и
голос слабеет. У Уилла сводит горло от душераздирающих
звуков, вырывающихся из глотки Арбогаста.
“Значит, вот он какой, — внезапно думает Уилл с неуместным равнодушием. — Человек, который визжит, когда его
жизнь под угрозой”. Уилл надеется, что если окажется в та-

Дженис Ли. Учительница музыки

Но его беспокоит не это. Нечто совершенно другое гложет его с тех пор, как они вышли из автомобиля и поднялись
в номер Труди.
Ему не дает покоя его собственное нежелание идти на
[ 93 ]
компромисс и источник этого нежелания — мелочное убеж- ИЛ 12/2023
дение, что он должен стоять на своем. Он называет это
принципами, но вполне возможно, что дело просто в трусости.

кой ситуации сам, то не проронит ни звука. Но кто может за
это поручиться?

[ 94 ]
ИЛ 12/2023

Неожиданно рядом с ним появляется Джонни. Оба смотрят,
как Арбогаста снова выволакивают из помещения.
— Вот бедняга, — говорит Джонни. — Интересно, в чем его
обвиняют?
— Да какая разница, — отвечает Уилл.
— Да уж, — глядя на него, поддакивает Джонни. — Ты стал
таким циником.
На следующий день два солдата притаскивают Арбогаста в
его комнату и бесцеремонно бросают на койку. С Региной случается припадок, она падает на пол и бьется в истерике рядом с мужем, в полуобмороке свисающим над ней. У него нет
правой кисти, обрубленное запястье замотано окровавленными тряпками.
Несколько благоразумных женщин уводят Регину с собой и
отпаивают чаем в ожидании доктора. Тот качает головой — он
не в силах ничем помочь, нет ни лекарств, ни оборудования.
— Ну что я могу сделать? — говорит он. — Он либо выживет, либо умрет, вот и все.
Его оставляют под присмотром доктора, пускай тот и бессилен помочь. Лицо Арбогаста распухло и посинело, его не
узнать. Кровь из раны насквозь пропитывает драные простыни. Утром другие обитатели блока “D” будут жаловаться, что
не могли спать из-за стонов этого человека. Вот во что превратился богатый бизнесмен Арбогаст, вот до чего опустились остальные.
“Он, наверное, выдал свой секрет”, — думает Уилл.
Так тому и быть.
27 мая 1953 года
Виктор Чэнь был в панике. Это заметила даже Клэр, не казавшая носа из комнаты для занятий. Он носился из комнаты
в комнату, орал на прислугу, орал на Мелоди, хватался за телефонную трубку и с грохотом кидал ее обратно на рычаг.
Ради девочки она старалась вести урок как обычно, но удавалось ей это с трудом. После того как какая-то дверь с шумом
захлопнулась в третий раз, она закрыла учебник.
— Ну, Локет, что будем делать?
— Вы о чем, миссис Пендлтон?
Впервые Клэр стало жаль Локет. Каково ей жить под одной крышей с такими родителями, как Мелоди и Виктор? Лицо девочки выглядело поразительно гладким, азиатская кожа
казалась почти глянцевой, глаза были круглые, светло-карие,

[ 95 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

выразительные. Клэр протянула руку и заправила Локет выбившуюся прядь за ухо. Этот материнский порыв удивил ее
саму не меньше, чем девочку, которая смущенно заулыбалась.
— Как насчет того, чтобы закончить сегодня пораньше?
— Хорошо, миссис Пендлтон, — Локет вскочила с места,
стукнулась о пианино и расплескала стоявший на нем стакан
с водой. — Ой... — хихикнула она. — Мамочка говорит, что я
очень неуклюжая.
— Просто будь осторожнее, — сказала Клэр. — Все дети
невнимательны.
— Мамочка говорит, что из-за меня у нее болит голова, —
неожиданно серьезно сказала Локет. — Я не должна беспокоить ее после обеда, поэтому она и записала меня на столько
занятий.
Клэр погладила ее по голове.
— Я уверена, она хочет, чтобы ты выросла образованной
леди, у которой много интересов.
— А у нас скоро будет прием в честь коронации! — Лицо девочки прояснилось. — Вы, наверное, знаете, что папочка получил от королевы важную награду.
— Да, слышала. Ты, должно быть, очень им гордишься.
— Мне шьют новое платье! Из шелковой тафты мандаринового цвета с гипюровыми кружевами, — старательно отчеканила девочка. — Эти кружева прислали маме из Франции,
других таких в Гонконге нет.
— Звучит чудесно, Локет.
Девочка просияла, но тут же задумалась.
— Правда, это обрезки от платья для мамочки, — запнувшись, призналась Локет. — У нее осталось немного лишних
кружев, и она отдала их мне, чтобы и на мое платье тоже пришили.
— Я уверена, что вы обе будете выглядеть великолепно, —
сказала Клэр.
Клэр предполагала, что нервное возбуждение Виктора Чэня вызвано заметкой, которая появилась в сегодняшней газете. Из-за безудержного и непрерывного потока новостей о
принцессе Елизавете и о последних деталях продвижения королевской процессии к Вестминстерскому аббатству новость
сместили на седьмую страницу, но она все же была опубликована в маленькой колонке, где сообщалось об учреждении Комитета по расследованию военных преступлений под руководством сэра Реджинальда Литгоу на основании новых,
недавно открывшихся фактов. Незадолго до урока Уилл обратил внимание Клэр на эту колонку.
Она слышала, как Виктор кричит в телефон:

[ 96 ]
ИЛ 12/2023

— Да это же уму непостижимо! Что за охота на ведьм! После
войны прошло уже больше десяти лет, а они опять хотят разворошить весь хлам. Скажи Дэвису, что я ему припомню. Это антикитайская акция чистой воды. Они не выносят, когда у когото все хорошо, а орден стал просто последней... Под моей
опекой та жалкая старушонка всю войну наигрывала Шопена
на рояле из Дома правительства, пила шотландский виски и
обедала отбивными из телятины! Она не имеет права...
Кто-то захлопнул дверь, и голос стал приглушенней.
— Значит, я могу идти? — улыбнулась Локет.
— Да, беги, — ответила Клэр и ушла, осторожно пробираясь к выходу, чтобы не налететь на Мелоди или Виктора.
У нее была назначена встреча с Эдвиной Сторч.
***

Старушка позвонила ей на прошлой неделе и предложила
увидеться за чашкой чая. Они договорились пойти в Клуб
библиотечного фонда в районе Мид-Левелс, и Клэр назначила встречу на сегодня.
Автобус остановился у здания на Тригантер-пасс. Клэр вышла. Мисс Сторч как раз входила в клуб. Клэр остановилась,
чтобы понаблюдать за ней. Из-под розовой шляпки виднелся
пучок темных с проседью волос, упитанный зад облегала хлопковая юбка до колен такого же розового цвета, как и шляпка,
на толстых икрах выступали варикозные вены. Она шла, опираясь на свою трость, и немного покачивалась из стороны в
сторону. Перед входом она остановилась, чтобы перевести
дух, а затем поднялась по ступенькам и вошла внутрь.
Клэр последовала за ней, хоть и не сразу, и распахнула
дверь. Внутри было темно и прохладно. Кружились, размахивая лопастями, вентиляторы, тяжелые парчовые шторы защищали мебель, не давая яркому солнцу проникнуть в помещение. Клэр прищурилась, пытаясь различить очертания
людей и предметов.
— Добрый день, — сказала Эдвина Сторч. Клэр так и подскочила. Эдвина Сторч была без очков — она держала их в руке и протирала стекла краем жакета. — Вот, запотели от влажности.
— Здравствуйте, мисс Сторч. Я шла прямо за вами, но в такую жару вас не догонишь.
На этот раз старушка не стала настаивать, чтобы к ней обращались по имени.
— Да, на улице просто ужас что творится. — Она вытащила
белый носовой платок и промокнула лоб. — Это сказывается
на характере, но еще не поняла, как именно. Все, кто живет

[ 97 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

здесь больше двадцати лет, ведут себя иначе, но я не помню,
как называется этот феномен.
— Из-за жары? — спросила Клэр.
— Ну да. На то, чтобы ее не замечать, уходит большая часть
суток, и так без конца. Мы воюем со стихией вместо того, чтобы достигнуть гармонии с ней. Мы, жители британских колоний, вечно боремся с окружающими нас обстоятельствами, —
сказала мисс Сторч, пронзив глазами собеседницу. Клэр
вспомнила их первую встречу, когда она чуть не потеряла сознание от ее пытливого взгляда.
— Ну что, давайте присядем? — предложила мисс Сторч.
— Да, конечно.
Клэр терялась в догадках, зачем эта женщина ей позвонила. Движения пожилой дамы были неспешны, персонал клуба
обращался с ней с большой предупредительностью.
— Мы рады снова вас видеть, мисс Сторч, — сказала управляющая, специально выйдя им навстречу. — Как приятно, что
вы заглядываете к нам, когда бываете в городе.
— Вы знакомы с миссис Максвелл? — спросила Эдвина у
Клэр. — Она почти такой же старожил, как я.
Они обменялись рукопожатием и в сопровождении персонала прошли в обеденный зал, где было еще больше тяжелых
парчовых штор, массивных старинных столов и новых, чересчур отполированных стульев.
— У нас сегодня ваши любимые сконы со смородиной и хороший китайский улун, — сообщила миссис Максвелл.
— Превосходно, — сказала Эдвина, осторожно опускаясь
на стул. — Вы — сама любезность, Харриет.
— Очень приятное местечко, — высказалась Клэр. — Я
здесь в первый раз.
— Неплохое, — согласилась Эдвина. — Во время войны я
провела тут несколько вечеров.
— Неужели?
Подошла официантка и налила им воды в мутные поцарапанные бокалы.
— Вы не находите, что в евразийцах есть нечто печальное? — спросила Эдвина Сторч, глядя вслед удаляющейся девушке. — В них чувствуется какая-то неполнота, будто чего-то
им не хватает. У меня складывается ощущение, будто они все
время ищут что-то, что сделало бы их полноценными.
— Вы так думаете? Как по мне, они очень привлекательные.
У них красивая кожа. А эти их золотистые глаза и волосы! Когда я только приехала в Гонконг, они в самом деле казались мне
странными, но сейчас я думаю, что они — само очарование.
Старушка хмыкнула.

[ 98 ]
ИЛ 12/2023

— Вы молоды и романтичны. Дети чувствуют себя ужасно,
когда ни одна из стран, откуда родом их родители, не принимает их.
Клэр не ожидала подобных предрассудков от мисс Сторч,
которая сама вела отнюдь не традиционный образ жизни.
Словно прочитав ее мысли, мисс Сторч слегка выпрямилась.
— Мы с Мэри всю жизнь придерживаемся христианских
ценностей! — заявила она. — Мы любим все божьи творения,
даже те, которым повезло меньше других.
— Вы правы, — сказала Клэр.
Девушка-евразийка вернулась с заварочным чайником.
Она расставила чашки и разместила на каждую ситечко. Глаз
она не поднимала, все ее внимание было сфокусировано на
столе.
— Я сама налью, — сказала мисс Сторч, давая официантке
понять, что та может идти.
— Она прелестна, согласитесь? — сказала Клэр, чувствуя
упрямое желание продолжить тему.
— Нет, Клэр, не соглашусь. Она несчастна. Ей еще повезло, что она получила приличную работу. Я уверена, что отец
бросил ее мать, едва с ней накувыркался. Большинство подобных ситуаций заканчиваются именно так, вы же сами знаете. — Она налила Клэр горячего чая.
Клэр взяла со стола молочник.
— В этот сорт чая молоко не добавляют! — рявкнула мисс
Сторч. Рука Клэр зависла в воздухе. — Этот чай нужно пить
без примесей. Поставьте-ка молоко на место. Не понимаю, зачем нам вообще его принесли.
Клэр на секунду замялась, а затем налила молока в чай.
— Я люблю пить чай с молоком, — сказала она.
Мисс Сторч уставилась на нее, потом сняла очки и снова
начала их протирать.
— Стало быть, вы не робкого десятка, — сказала она, рассматривая стекла очков. — Это не может не радовать.
Клэр молчала.
— Ваша отвага вам скоро понадобится, — добавила мисс
Сторч. — У нас тут намечается серьезная заварушка, а вы, насколько я знаю, в центре событий.
— Я не понимаю, о чем вы, — сказала Клэр.
— Ой, да все вы понимаете, просто виду не подаете, — мисс
Сторч сделала глоток и скривилась. — Слишком крепкий. Чересчур долго заваривался.
— Я попрошу кипятка. — Клэр подняла руку, чтобы подозвать официантку.

[ 99 ]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Не трудитесь, я хочу поговорить с вами кое о чем поинтереснее чая. — Мисс Сторч вздохнула. — Вы питаете слабость к евразийцам.
— Едва ли, — запротестовала Клэр. — Я просто...
— Поэтому я уверена, что вы наслышаны о Труди Лян. —
Мисс Сторч пристально посмотрела на Клэр поверх очков. —
При жизни она была одной из самых известных в Гонконге
евразиек. Она была из очень богатой семьи, поэтому ей удалось избежать большинства предрассудков, с которыми сталкиваются люди смешанной крови, — сказала мисс Сторч без
тени иронии. — Вы поняли, о ком я говорю?
— Да, я слышала о ней, — призналась Клэр.
— Там во время войны была целая история. Она осталась
на свободе из-за своих китайско-португальских корней, а я —
потому что решила, что здесь будет лучше. К тому же у меня
мать — финка, поэтому мне удалось все устроить. В самом начале это еще было возможно, если проявить настойчивость.
Тогда все было очень запутано, правила менялись каждый
день. — Она отвела глаза и задумалась. — Я, конечно, не могла
вытащить из лагеря Мэри, но на свободе я была в состоянии
ее поддерживать, приносила ей передачи и все такое. Так
оказалось удобнее для всех... Знаете, Клэр, по вашему лицу
видно, что вы умеете слушать, — вдруг сказала она. — Вам, наверное, постоянно изливают душу. Бывает такое?
— Вообще-то нет, — открестилась Клэр. Про себя она заметила, что сейчас у Эдвины Сторч лицо, как у большой упитанной рептилии, — на нем открыто прочитывались алчность и
приспособленчество.
— А о том, что было между Труди и Уиллом Трусдейлом,
вы ведь знаете?
— Слышала разные истории, — сказала Клэр. — Но ко мне
это не имеет отношения.
— Не имеет отношения?! — У мисс Сторч вырвался резкий
смешок. — О, представляю: вам бы хотелось, чтобы все именно так и думали! Этих двоих друг от друга было не оторвать.
Все думали, что они поженятся. Хотя лично я считаю, что он
продешевил. Мог бы подобрать себе партию получше. Но он,
видите ли, хотел быть только с ней, а там грянула война, и все
закрутилось. — Она на секунду умолкла. — Вы, конечно, удивляетесь, зачем я пригласила вас сегодня сюда и до этого к себе на ланч? Мне хотелось узнать вас поближе, приглядеться к
вам. Только это долгая история. Вы принимайтесь пока за
еду, а я расскажу. — Она внезапно приняла очень серьезный
вид. — Вы должны воспользоваться случаем, — сказала она. —
Вам нужно собраться с силами. Сейчас все зависит от вас.

[100]
ИЛ 12/2023

Дверь в библиотекарский клуб открылась, впустив внутрь
предвечернее солнце. Клэр поднялась, прощаясь с Эдвиной
Сторч, и заморгала — даже закатный свет был для нее резок.
— Большое спасибо за чай, — поблагодарила она.
— На здоровье, дорогая, — отозвалась мисс Сторч. — Я надеюсь, мне удалось вас просветить.
— Да, — сказала Клэр и запнулась. — Нет, вообще-то... даже
не знаю.
Она запуталась в словах.
— А надо бы знать, дорогая, — заметила мисс Сторч. В ее
голосе прозвучало раздражение.
— Но, мисс Сторч, — поспешно добавила Клэр, — мисс
Сторч, мне все же кажется... Мне бы хотелось вам кое-что сказать. Пару недель назад на вашем загородном приеме вы говорили, что я напоминаю вам вас в молодости. Я просто хочу
сказать, что, по-моему, это не так. Трудно представить более
разных людей, чем мы с вами.
Она встала и, не оглядываясь, поскорее ушла.
Солнце уже садилось. Клэр было трудно поверить, что,
пока она не вошла в эти мрачные комнаты, чтобы посвятить
весь вечер россказням злобной старухи, которая напоминала размахивающего топором палача, ничего не предвещало
беды.
1943
В тех событиях фигурировал ребенок.
Еще там был человек с одиннадцатью пальцами. Вернее, то
с десятью, то снова с одиннадцатью. Ровно за год палец всегда
отрастал заново. По нему удобно отслеживать ход событий.
Были там и приличные люди.
Были и подлые.
Кто-то погиб.
Исчезла женщина.
И был ребенок.
Труди скрывала свою стройную фигуру за все более широкими
туниками. Ее лицо округлилось, из-за беременности на коже
появилась пигментация. Когда Уилл начал замечать, что она
меняется? Это откровение, как всегда бывает, снизошло на него перед сном, после очередных выходных в “увольнительной”. К нему пришло шокирующее осознание: ребенок. После
такого он не мог заснуть и еще долго неистово и беспокойно
ворочался на тонком матрасе. Мысли не давали ему покоя.
Она не говорила ему об этом, а сам он не замечал. Все происходило так постепенно...

Еще там был человек с одиннадцатью пальцами.
Доминик. Его лицо заострилось от новоприобретенной
привычки изворачиваться, а тело размякло от пресмыкательства. Труди сказала о нем как-то вполголоса: “Доминик изменился. Он теперь торчит все время у этого гада Виктора Чэня. Они хотят зазвать моего отца в какую-то свою новую
компанию на Макао, которая занимается торговлей с японцами. Я не хочу, чтобы отец с ними связывался, он болен, но Доминик и слушать не желает. Он теперь на стороне Виктора”.
В этих словах сквозило глубокое разочарование. Она лишилась лучшего друга. Она оказалась одна. Уилл — в лагере. Доминик стал другим. У Труди больше никого не осталось.
Были там и приличные люди.
Когда Уилл вернулся в лагерь после первой “увольнительной”, его встретили жадными взглядами. Все с надеждой ждали от него новостей. Он раздал то, что принес — охрана его
теперь не проверяла, так как разнеслись слухи, что у него
есть связи на воле, — и ушел в свою комнату.

[101]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Он размышлял несколько по-старчески. Разве можно рожать ребенка в мире, в котором они живут? Как она собирается это делать во время войны? А потом появилась еще одна
мысль. Он ее отгонял, но она все время выплывала на поверхность сознания: разве в такие времена, как сейчас, эти вещи
еще имеют значение?
Однажды, в очередной выходной, Труди вдруг впервые
открыто заявила о своем положении: “Я так и знала, что стану одной из тех, кого разносит во время беременности”. Она
сказала об этом как ни в чем не бывало, за завтраком из лапши и жареной свинины, сгребая длинные макаронины в рот,
словно уличная торговка, и не беспокоясь о том, как при этом
выглядит. Сообщи она на несколько недель раньше, до того,
как он сам заметил, он проявил бы больше великодушия, сказал бы, что беременность ей к лицу. Но он промолчал. Это
была его маленькая жалкая месть. Но зачем, кому он мстил?
Он мстил не женщине — войне, несправедливости всего происходящего.
А потом беременность стала очевидной — внезапно, за одну ночь, как это обычно бывает. Труди раздалась еще сильнее. Она хоть и оставалась по-прежнему миниатюрной, но ее
разбухший живот выпирал из-под любого платья, каким бы
свободным ни был покрой. Уиллу ее живот напоминал опухоль. Он стыдился собственных мыслей.
Она больше никогда не поднимала эту тему.

[102]
ИЛ 12/2023

На пороге появился Джонни Сандлер.
— Хочешь побыть один? — спросил он.
— Нет, все в порядке. — Уилл махнул ему, приглашая войти.
— Ну, каково там, на побывке? У нас тут все тебе обзавидовались. Слухов просто тьма. Мнения разделились: говорят,
ты либо подлец, либо герой.
— Слушай, Джонни... — Уилл не знал, с чего начать.
— Кто-нибудь там остался еще из знакомых?
— Да, но... Мне рассказали, что каждый день на улицах
умирают по паре сотен китайцев. Неопознанные, как животные. Половина больниц по-прежнему закрыта.
Джонни всмотрелся в его лицо.
— У тебя вид, как у контуженного. Что-то еще происходит?
— Слишком много всякого, дружище, слишком.
— У Труди все в порядке?
Уилл кивнул.
— Ты ведь не очень хорошо с ней знаком?
— Да так, — сказал Джонни. — Приблизительно как с тобой.
— И какого ты о ней мнения?
Джонни замялся.
— Что за странный вопрос? Она — твоя девушка.
— Нет, правда, я хочу узнать.
— Она мне нравилась. Но я ее видел только со стороны. О
ней, конечно, всегда много болтали, но я так понял, что все
это чепуха. Может, она и славная, просто к ней всегда было
слишком много внимания. Я думал, нелегко ей, наверное,
приходится.
— Да ты прямо дипломат, — заметил Уилл.
Джонни ухмыльнулся.
— А что ты ожидал, приятель?
— Почему ты себе не подыскал кого-нибудь? С тобой рядом вечно крутилось по несколько девиц, а вот с одной-единственной я тебя ни разу не видел или видел, но недолго.
— Не нашлось никого, кто бы смог со мной ужиться, — запросто сказал Джонни. — Они улепетывали со свистом, стоило нам только сойтись поближе.
Они немного посидели вдвоем. Джонни принес несколько
самокруток и предложил одну Уиллу.
— Курево — блеск. Трава прямиком со двора Стэнли.
Уилл помотал головой.
— Как же я забыл-то? — Он вытащил из сумки под кроватью
две упаковки сигарет “Ред сан”. — Вот, припас для тебя. Японские, конечно, но все равно настоящий табак. Хотя не знаю,
может, тебе принципы не позволяют.
Джонни расхохотался.

Были и подлые.
Виктор Чэнь обнимает Реджи Арбогаста. Оба одеты по западной моде — в синих костюмах из мериносовой шерсти, с
красными галстуками. После освобождения Чэнь устроил вечеринку с коктейлями для избранных ветеранов лагеря Стэнли. Не для какого-то сброда, разумеется, а только для докторов, юристов и управляющих компаний. Он угощал их
шампанским и выражал свое сочувствие по поводу причиненных войной страданий.
Дальше — больше: губернатор Марк Янг, находившийся
под арестом в Малайе, возвращается к месту своего унижения
и унижения своей страны. Война закончилась. Триумфальное возвращение празднуют на широкую ногу: военно-транспортный самолет “Дакота” в сопровождении истребителей —
“бофайтеров” и “корсаров” семьсот двадцать первой эскадрильи — эффектно приземляется в аэропорте Кайтак. Губернатора под конвоем мотоциклистов везут на церемонию приема в ПЕН-клуб. Залпы орудий, эполеты и помпа. Он пожимает
руки видным представителям общественности, слушает при-

[103]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Весьма любезно с вашей стороны, сэр!
Они покурили, наслаждаясь скромной никотиновой роскошью.
— В блоке “С” вышли на еще одну короткую радиоволну, —
сказал Джонни. — Пока что ничего интересного не поймали,
но попытка не пытка.
— Труди связалась с мерзавцами, — сказал Уилл.
Джонни взглянул на него.
— Я подозревал.
— Вляпалась по уши, хотя сама она, конечно, так не считает. Она думает, что делает, как надо: выживает, сходится с полезными, как ей кажется, людьми.
— И что же ей нужно?
— Дело не в том, что нужно ей, а в том, что нужно им. Они
хотят, чтобы она сделала кое-что, что может скомпрометировать других.
— Опасно это, — коротко заметил Джонни. — Пускай будет
поосторожнее, да и ты тоже.
— Да уж, — сказал Уилл. — Будем.
— Ну, скоро ужин, — Джонни встал. — Наши бесподобные
поварихи придумали новое блюдо. Изумительно до невозможности. Банановые шкурки, жаренные в арахисовом масле. Если закрыть глаза, похоже на грибы. Ел бы да ел.
— Звучит аппетитно, — сказал Уилл, радуясь про себя, что
ему больше не надо говорить о Труди.

ветственные речи. И тут перед ним предстает Виктор Чэнь
со словами собственного сочинения о величии духа и стойкости гонконгцев.

[104]
ИЛ 12/2023

Оцубо читает документы в полумраке — лишь круг света от
лампы озаряет часть стола. Его губы движутся, озвучивая слова на бумаге. Труди и Доминик вместе сидят на скамье в приемной. Молча, не обращая друг на друга внимания, они ждут,
когда он вызовет их к себе.
Кто-то погиб.
Закричал человек. Или ему причудилось? Уилл сел на постели и прислушался. Из раскрытого окна доносился шум моря — и больше ничего. Где-то вскрикнул ребенок во сне, мать
сонно шикнула на него.
Проходя утром мимо каморки Джонни, он обнаружил, что
тот исчез. Все вверх дном, хотя Джонни аккуратен до брезгливости. Матрас со свисающими простынями наполовину
съехал с кровати.
Уилла привели в комнату для допросов в восточной части
лагеря.
Глаза Джонни были открыты, грязная рубашка разорвана.
Он лежал на полу, кое-как прикрытый одеялом. В помещении — только табурет и голая электрическая лампочка. Уилла
завели внутрь, чтобы он увидел тело. Он предположил, что в
качестве предостережения.
— Он не говорить, поэтому так, — сообщили ему японцы.
— Он же ничего не знал... — пробормотал Уилл.
— Твоя так считать?
— Он ничего не...
— Твоя — знать? — поинтересовались они.
***

Доминик.
Он кричал, умолял, заискивал. В него тыкали кончиком
штыка. На расцарапанной щеке выступили капли крови. Затем молотком раздробили розовый мизинец. Потом — все остальные пальцы. Бросили на неделю в подвал.
Он от всего открестился. Он все признал.
Соскребите с человека внешнюю оболочку и увидите, каков он на самом деле.
Ван Ки Лян, отец Труди.
Найден мертвым в своем особняке на Прая-Гранде в Макао — тело иссохло, простыни пропахли мочой. Никому не
нужный, пролежавший много дней труп.

10 мая 1943 года
Поговаривали, что Эдвина Сторч провернула сомнительную махинацию, чтобы остаться на воле. Она выгодно приплела покойную мать-финку, чтобы получить паспорт гражданина мира и аннулировала свое британское подданство.
Мэри Уинкл от лагеря Стэнли увернуться не удалось, поэтому
Эдвина возила ей продукты при каждой возможности.
Заметив директрису однажды на улице, Труди подошла поздороваться. Она всегда питала уважение к ее взгляду на вещи,
хотя слышала странные истории о порядках, внедренных ею
в начальной школе Гленели. По-видимому, Эдвина пользовалась своими полномочиями с чрезмерным энтузиазмом и без
достаточного надзора со стороны. Поговаривали, что один
малыш даже попал в больницу после особенно нещадного наказания, но эту историю замяли. Мальчик оказался евразийцем: отец служил чиновником в британской администрации, а
мать-китаянка работала в одном из местных клубов. Она овладела сердцем британца, но не имела никаких юридических
прав. Мальчик в школу не вернулся.
— Значит, вы тоже остались на воле?
— Да, спасибо моей дорогой покойной матушке. Она была
финкой.
— Главное, что выкрутились. Хотя, согласитесь, теперь
везде ужасно.
— Да, но ваш родственник Виктор Чэнь мне очень подсобил. У него настоящий дар — он может добыть что угодно.
Лицо Труди омрачилось.
— Наверняка за приличную сумму. Но я рада, что он комуто оказался полезен.
— Вы ведь с ним кузены?
— Не совсем. Его жена Мелоди — моя родственница. Она
сейчас в Калифорнии, уехала туда рожать.
Взгляд Эдвины метнулся вниз на раздавшийся живот Труди.
— Самое то для родов, на мой взгляд, — она понизила голос. — Я имею в виду, до тех пор, пока здесь все не наладится.
— Да, самое то, — сказала Труди. — Все ведь наладится,
верно?

[105]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Исчезла женщина.
Цокая каблучками, Труди поднимается по лестнице здания жандармерии на Де-Ву-роуд. Ее живот раздулся, роды уже
близко. Она оборачивается и посылает воздушный поцелуй
сопровождавшей ее Эдвине Сторч. В ее глазах печаль, но без
осуждения. Мы обречены, прошлое циклично. Мать Труди
исчезла. Теперь исчезла Труди.

[106]
ИЛ 12/2023

— Несомненно, — поддакнула директриса.
— Ну что ж, надеюсь, мы встретимся вновь в этом нашем
странном новом мире. Я пойду, мы с Домиником собирались
встретиться за ланчем.
— Привет ему передавайте, — сказала Эдвина. — Да, прорвемся обязательно.
Труди посмотрела вслед удаляющейся Эдвине Сторч.
Странное выражение не сходило с ее красивого лица.
28 мая 1953 года
Уилл стонал и ворочался на постели в беспокойном сне
под лучами предзакатного солнца. Волосы были влажными от
жары, достигшей своего пика. Клэр хлопнула в ладони, не
проснется ли, но он лишь снова заворочался и коротко застонал.
Она взглянула на влажное от пота лицо Уилла — его губы
почти незаметно двигались — и впервые почувствовала к нему жалость.
***

— Коснись меня, — просит она. В ее голосе отчаяние. — Я хочу снова почувствовать себя живой.
Он обнимает ее так крепко, насколько хватает сил.
— Ты не представляешь, что он заставлял меня делать, —
говорит она, вжимаясь в его плечо, из-за чего голос звучит
сдавленно. — Ты не представляешь.
— Все в порядке, — говорит он. — Не волнуйся.
— Нет, не в порядке! — выкрикивает она. — Не в порядке.
Ты и понятия не имеешь. Если бы ты знал, ты бы не захотел
видеть меня, касаться меня. Ты бы никогда не смог посмотреть мне в глаза. — Она отодвигается и глядит на него, изучая
лицо.
Он молчит. Она морщится.
— Я так и знала, — говорит она. — Так и знала. Чего еще я
могла ожидать?
— Не понимаю, чего ты от меня хочешь, — говорит он.
— Потому-то я и любила тебя так сильно, — признается
она. — Не только потому, что ты был таким хорошим, и тебе
никто не был нужен, а я думала, что могла бы заставить тебя
хотеть быть со мной. И я хотела этого потому... — И она плачет. Такой он никогда ее не видел, эта Труди — хрупкая, как
паутинка, теперь уже не скрывает слезы. — Потому что меня
никогда никто не любил. Все любили мои деньги, или внешность, или даже то, как я разговариваю, потому что это соответствовало их представлениям обо мне. Или вот отец — он

Дженис Ли. Учительница музыки

любил меня, потому что был обязан любить. Мать любила меня, но потом ее не стало. Никто не любил меня за то, что я —
это я, никто не думал, что я представляю из себя что-то большее, чем девица, с которой можно хорошо провести время на
[107]
вечеринке. Какая ужасная банальность, правда? Но ты меня ИЛ 12/2023
любил. Тебе нравилось, что я за человек. Я это чувствовала. И
для меня это стало откровением. А потом, после Оцубо и после того, как я попросила тебя узнать про коллекцию, я увидела, что ты изменился. Или, может, твои чувства изменились.
Ты уже не любил меня так, как раньше. Для тебя я стала другой. Я перестала быть той, кого ты любил, несмотря ни на
что. — Она вытирает покрасневшие, опухшие глаза.
— Я, наверное, похожа на пугало, — внезапно говорит она,
на секунду в ней проступает прежняя Труди. — И вот, значит,
когда это случилось. — Она делает глубокий вдох. — Когда это
случилось, Уилл, все тут же встало на свои места. Я лишь играла в того человека, каким была рядом с тобой, и понадобилось всего-то несколько недель разлуки...
— И войны, — говорит он.
И откуда только берутся эти слова, откуда взялся этот человек с безжизненным голосом?
— Да, несколько недель разлуки, несколько вооруженных,
грозных японцев, и вуаля, я снова прежняя Труди, которая
беспокоится только о себе и своих шатких принципах. И это
казалось нормальным. Это ужасно, но при этом нормально. Я
не та, кто ты думаешь. Я уже это говорила, когда ты уходил на
сбор у казарм — и я хотела, чтобы ты понял сказанное. Ты понял тогда? Понял?
— Не мне отпускать тебе грехи, Труди.
Она бьет его по лицу.
Он, словно женщина, подносит ладонь к щеке.
— Иногда мне хочется тебя убить, — медленно проговаривает она. — Тебя и так называемую нравственность.
Она отворачивается и пытается уйти. Он ловит ее за локоть.
— Даже это — полнейшая фальшь, — говорит она. — Ты гораздо выше этого. Будь мужчиной, покажи свое подлинное
отношение ко мне.
Она смотрит на него в упор. Он не в силах пошевелиться.
— Я так и думала, — Труди снова поворачивается в сторону двери. — Спасибо тебе, Уилл, — тихо говорит она, не глядя на него. — Я поняла свое место. Спасибо, что освободил
меня.
Она всегда была слишком сильной для него.
Мы всегда причиняем боль тем, кого любим.

[108]
ИЛ 12/2023

Ночные кошмары. Видения.
Мужчины с сожженными языками, раздробленными коленями, выдавленными глазами лежат в куче на обочине дороги, ведущей к Стэнли. Матери прикрывают ладонями глаза
детей.
Девушки в комнатах — их лица опустошены, платья разорваны, с вырванными окровавленными прядями волос, ноги
испещрены синяками, покрыты скользкими выделениями из
мужских тел.
За открытой дверью — девушка, привязанная к столу. Она
почти не издает звуков.
Тело со скрещенными руками, зашитое в дерюгу, сбрасывают в море, и оно тонет во тьме, даже не издав всплеска.
А Лок расчесывает волосы Труди у туалетного столика.
Методичные движения, блестящие пряди, гул падающих
бомб за окном. Труди наносит на губы помаду. Жасминовый
аромат ее тела.
Изящно очерченная голова Доминика между ляжками
Оцубо. Он встречается взглядом с Уиллом, его глаза широко
раскрываются в панике, затем безжизненно тускнеют. Он не
останавливается, лишь закрывает глаза. Уилл инстинктивно
отскакивает, но все же не хлопает дверью — здравый смысл
подсказывает ему не выдавать себя.
Ребенок, рожденный глубокой ночью, отданный равнодушной няньке, — находившаяся в беспамятстве мать так никогда его и не увидела.
Молодая женщина, только что вернувшаяся из Калифорнии. Ее тело еще не потеряло округлых очертаний после родов, опустошенный взгляд, на руках — чужое дитя.
2 июня 1953 года
Любой достойный прием в Гонконге проходил с блеском. В
бокалы постоянно подливали, еды было в изобилии, слуги —
бесшумные и вышколенные, а гости должны были полностью
осознавать, что выбрали именно их, лишив такой возможности других, кто только мечтал бы оказаться на их месте.
Прием четы Чэнь в честь коронации был именно таким;
блеск начал ощущаться уже с того мгновения, когда Клэр и
Мартин только приблизились к парадному входу.
Свечи, установленные в маленьких горшках с песком, освещали подъездную аллею. Мужчины в униформах проворно
уводили автомобили на стоянку. На заднем плане слышались
отзвуки музыки — Чэни наняли струнный квартет. Музыкантов разместили в фойе: трое обливающихся потом китайцев
в смокингах и крошечная женщина с втиснутой под подборо-

[109]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

док скрипкой. Руки совершали монотонные движения тудасюда, из-за чего музицирование казалось скорее тяжким трудом, нежели искусством.
В дверях стояла хозяйка с бокалом шампанского — видение в платье, как будто бы сотканном из серебра.
— Привет-привет, — прострекотала Мелоди. — Как приятно всех вас видеть. Здесь скипетры для каждого гостя, — она
делала жест в сторону сосуда, наполненного жезлами. — У нас
сегодня все по-королевски.
— Ты просто кутила! — проскрипела тонкая, словно рапира, блондинка. — Что ни день, то гулянка. Сколько раз я видела тебя на этой неделе — трижды, что ли? В Гарден-парке, на
ланче в “Мэйси” и в том итальянском ресторанчике в Козуэйбэй? С кем это ты была, плутовка эдакая? Подцепила красавца хоть куда!
— С кузеном, конечно, — Мелоди подмигнула. — Семья для
меня очень важна.
— Какая чушь! — сказала блондинка и улетучилась в зал.
Мартин и Клэр маялись рядом.
— Клэр! — воскликнула Мелоди. — Я так рада, что вы смогли прийти.
— Спасибо вам преогромное за приглашение, — сказал
Мартин.
Клэр видела, что ему было не по себе, и это вдруг вызвало
у нее раздражение.
— Рада вас видеть, Мелоди, — сказала она. — Какой чудесный вечер.
Мартин ушел за напитками. Клэр стояла в гостиной, в которой бывала так часто. Сейчас она изменилась: оживленная,
полна гостей. Люди болтали и смеялись, доверительно наклоняясь друг к другу.
— Ни одного тут не знаю, — сказал Мартин, вернувшийся с
напитками. — Хотелось бы знать, зачем им понадобилось
приглашать учительницу музыки с мужем?
— Мартин! — одернула Клэр. — Не надо рассуждать в таком
духе.
Однако он был прав: остальные знали друг друга и не проявляли интереса к прибывшим незнакомцам. Клэр и Мартин
улыбались и потягивали свои напитки в углу, не замечаемые
никем.
Мартин сдался и ушел в сад любоваться цветами и видом
на гавань. Клэр немного постояла одна, а затем пошла изучать уже знакомые ей фотографии на каминной полке.
Фото Труди стояло все там же: купальный костюм, смеется, глядя в камеру.

[110]
ИЛ 12/2023

Вертя в руках бокал, Клэр прислушалась к разговору
группы из четырех гостей в шелковых костюмах и шляпах с
перьями — они обсуждали свое последнее посещение Лондона.
— Но там было мерзко. После жизни на Дальнем Востоке сервис просто отвратителен. Вы даже не представляете,
как они подают обед! Холодный, гадкий, и даже не думают
извиниться. В Англии нет ни малейшего представления о
культуре обслуживания. Мрак, мрак, мрак. Здесь мне нравится гораздо больше, здесь даже гордятся умением обслужить.
— А Поппи сейчас в Лондоне, кажется? Я бы не удивилась,
если бы она сейчас была в Вестминстерском аббатстве.
— О, она невыносима. Наверняка в лепешку расшиблась,
чтобы там оказаться. Когда вернется, нам, скорее всего, придется выслушивать ее россказни.
Клэр прокашлялась. Одна из говоривших, полногрудая
рыжеволосая женщина, глянула в ее сторону через плечо и
продолжила болтать.
Со своего места Клэр видела лица двух мужчин и спины
двух женщин. Все они были англичанами. Она ожидала увидеть среди гостей Чэней куда больше местных.
— А Су Мэй приедет сегодня? — спросила рыжеволосая
женщину помоложе блондинку с короткой стрижкой.
Мужчины удалились за очередной порцией выпивки.
— Вряд ли. По-моему, она поссорилась с Мелоди.
— Да ты что! Давай рассказывай!
— Да все как обычно, — блондинка понизила голос. — Знаешь, Мелоди в последние дни просто невыносима. Она стала
такой забывчивой и грубой! В четверг я устраивала ланч для
Садового клуба, и она не сообщила мне, придет ли. Не явилась, а потом об этом даже не упомянула! Не знаю, что с ней
такое в последнее время.
— Орден мужа в голову ударил! — И еще тише: — Ну не забавно ли, что большая часть местных — самые что ни на есть
англофилы?
— Да уж, милочка. Посмотри вокруг! Мы как будто в Мейфэйре!
— Но, знаешь, местные обычно не устраивают приемы у
себя дома. По-моему, за всю мою жизнь в Гонконге я сегодня
в первый раз в китайском доме.
— Виктор умеет подсуетиться. Завтра у него другой прием,
уже для совершенно другой публики, но не дома, а в клубе —
будут играть в маджонг и все такое.
— Со “своими”.

[111]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Не представляю, как Мелоди терпит этого человека.
Чарльз говорит, что он самый продажный и корыстный человек, с кем ему приходилось иметь дело.
— Но, знаешь, я вот думаю: говорят, опиум...
Они отвлеклись от болтовни, когда проходящая мимо гостья поприветствовала их; бросившись друг к другу, женщины
засуетились, по-птичьи заклевывая друг друга поцелуями.
— Лавиния!
— Мод!
— Гарриет!
Клэр незаметно удалилась.
Вскоре она неожиданно разговорилась с американкой с
волосами цвета холодного шампанского — Аннабель, прибывшей из Атланты в Гонконг со своим мужем Питером, который служил в Госдепартаменте.
— А ты как здесь очутилась, дорогая? — спросила Аннабель. Ее глаза блестели от выпитого, на голове красовалась
бабетта.
— Приехала с мужем. Он работает в департаменте водоснабжения, — сказала Клэр.
— Ох уж эти департаменты! — хохотнула Аннабель. — Государственный департамент! Департамент воды! Проследитека за трубами!
— Ну, в общем, да, — сказала Клэр. Она никогда не знала,
как вести себя с раскрепощенными американцами, как реагировать на их странные восклицания.
— А что насчет тебя? Как коротаешь время? Дети есть?
— Нет, — ответила Клэр. — А у вас?
— У меня четверо, всем еще и пяти лет нет. Они из меня
так и выскакивают — Питер уже готов меня придушить. Я ему
втолковываю, что в этом, знаете ли, не только моя вина.
Здесь, по крайней мере, мы можем нанять всех этих ама. Дома все было бы иначе.
— Вы давно живете в Гонконге? — вежливо поинтересовалась Клэр.
— Три года. Джек родился уже здесь, слава Богу, кесарево...
Женщина продолжала болтать, унесенная на волнах перевозбуждения, и Клэр слушала ее, радуясь возможности постоять молча и не выглядеть при этом нелепо.
Мартин нашел ее в очереди в уборную.
— Приветик, — сказал он. — Готова сбежать пораньше?
Клэр кивнула.
— Погоди, я мигом, — сказала она.
Заскочив в дамскую комнату, Клэр ополоснула лицо. Она
чувствовала себя так, словно что-то должно случиться.

[112]
ИЛ 12/2023

Выйдя из уборной, она услышала, как ее обсуждают рыжеволосая женщина и блондинка — Мод и Лавиния.
— Что за женщина тут слонялась?
— Мне кажется, Мелоди говорила, что это учительница музыки.
— Серьезно?
— Однако, согласись, она миленькая?
— Ну да, эдакая изнуренная блондиночка.
Звук легкого шлепка.
— Ну ты и стерва!
Смех.
— Это все идеальная кожа. Мужчин такая с ума сводит.
— Да, но кожа-то вянет. Молодежь растрачивает эту ценность впустую.
У дверей начинается суета — служанка упала в обморок от жары. Вызвали боя, чтобы он унес ее из зала.
— Жара просто зверская, — сказал мужчина в канотье.
— Да тут всегда так, — возразил другой гость. — Ты с луны,
что ли, свалился?
В их бессмысленную беседу вторгся неожиданно появившийся Уилл — они оказались первыми, кто попался ему на
пути.
— Слыхали новость? — спросил он с потрясенным видом. — Реджи Арбогаст застрелился.
Он говорил тихо, но его услышали все.
У обоих мужчин отвисли челюсти.
— Это который устраивал приемы на Пике? — воскликнула
Клэр, не успев придержать язык за зубами. В ее наивном сознании все еще цепко сидело убеждение, что счастье можно
купить за деньги. Кто-то, обернувшись, уставился на нее, но
большинство были в шоке.
Началась шумиха, все заговорили разом.
— Бедная жена.
Вполголоса:
— Регина-то? Странно, что он застрелил себя, а не ее.
— А что с детьми?
— Все в Англии. Им, конечно, пошлют телеграмму. Какая
трагедия!
— Когда я виделся с ним в Фанлине, он выглядел каким-то
понурым. Сразу отправился в клуб за выпивкой. А потом, когда я уходил, видок у него был, пожалуй, еще хуже.
Уилл, однако, пришел не просто так. Отыскав взглядом
Виктора, он направился к нему.

[113]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Ну ты и ублюдок, — проговорил он и с размаха ударил
китайца по лицу. — Это из-за тебя он был уверен, что стал
единственным, кто проболтался.
Шум в зале мгновенно стих.
Виктор Чэнь отшатнулся, но не упал. Придерживая челюсть, он выпрямился и попытался улыбнуться.
— Слушай-ка, Уилл. Тебя где-то носит несколько дней, потом ты заявляешься сюда и машешь кулаками? Плохой из тебя шофер.
— Заткнись. Ты омерзителен.
Завороженные гости застыли на местах, даже не подумав
о том, что приличия предписывают им удалиться. Некоторые, более склонные к благопристойности, встали поближе к
дверям.
— Это все твоих рук дело. При твоем содействии чертову
Королевскую коллекцию передали обратно китайскому правительству под видом патриотической акции! Тебе плевать
было, кто пострадает, зато ты нажился и приобрел новые связи. Догадываешься, что твое китайское правительство сделало с коллекцией? Наверняка расколотили на куски, чтобы не
напоминала о буржуазных ценностях! — Уилл еще сильнее повысил голос.
— Китайцы имеют право на свою историю, — жестко возразил Виктор. — С самого начала не надо было отбирать их
наследие.
— Ну ты и лицемер, — продолжил Уилл, как будто и не слышал сказанное. — Когда ты изучал историю в Кембридже, то
обожал старую добрую Англию, лодочки и клубнику со сливками, а после, когда посчитал нужным, стал образцовым китайцем, заигрывал с националистами, коммунистами, со всеми, кто такое поощрял. Ты уже и сам запутался, на чьей ты
стороне, приятель. — Он с угрожающим видом шагнул ближе
к Виктору.
— А я и не рассчитывал на понимание, Уилл. — Виктор поправил рубашку. — От тебя — в последнюю очередь. Ты приехал в Гонконг, завел себе дружков и девку-полукровку, и
жизнь удалась. Чертовы англичане любят строить из себя святую невинность, а сами ради своей выгоды потравили опиумом половину Китая.
— Это уже неважно, Виктор. Тебе конец.
— Вечно ты драматизируешь, Уилл, — сказал Виктор. —
Прямо как Труди. И сентиментален. Такие чувства — большая
роскошь, поверь.
Уилл на мгновение замер.

[114]
ИЛ 12/2023

— Ты их не стоишь, — произнес он наконец. — Ты вообще
ничего не стоишь.
Внезапно рядом с ним возникла Мелоди.
— Уилл, мы ведь не враги, — проговорила она умоляюще. —
Мы любили одних и тех же людей. Мы все пострадали во время войны. Разве нельзя проявить совсем немного снисхождения?
Она взглянула ему в лицо, но он не шелохнулся. Мелоди
подалась назад и почему-то обратилась к Клэр.
— Ну в самом деле, Клэр, вы должны понимать, жизнь так
сложна! Нам приходится принимать трудные решения.
Клэр застигли врасплох, разоблачили — в присутствии
Мартина, в присутствии целого света. Сплетничавшие о ней
женщины уставились на нее; она поднялась в их глазах, стала
достойна внимания.
Она предстала перед обществом в истинном свете: женщина, у которой была связь с хозяевами дома и с Уиллом, недостающая часть головоломки. Она не привыкла к такому
вниманию. Клэр вспомнила, как все гости уставились на нее
на приеме у Чэней, ожидая от нее какой-нибудь остроумной
реплики, по которой ее бы сочли за свою, а она не знала, что
сказать. Она вспомнила, как рядом с Уиллом у нее часто появлялось чувство, что она была совершенно другим человеком — другой Клэр, у которой прежде не было шанса себя
проявить. Та Клэр обладала своим мнением и говорила так,
что к ней бы прислушивались, ее бы замечали. Подумав об
этом, она повернулась к морю лиц — все ожидали, что она ответит Мелоди.
Сперва она кивнула с самым скромным видом. Покраснела, уставилась в пол. В ее сознании возникло лицо Эдвины
Сторч, бледное и потное. “Вы должны воспользоваться случаем”, — да, но совсем иначе, не так, как представлялось этой
старухе.
Клэр оторвала взгляд от пола, подняла голову.
— Мелоди, нам всем приходится делать выбор, но мы
должны отвечать за свои решения и нести ответственность,
если оказались неправы. — Ее голос подрагивал, но она попрежнему была в центре внимания всех присутствующих.
Она почувствовала на себе озадаченный взгляд Мартина.
Она не решалась взглянуть на него и сконцентрировалась на
смысле произносимых слов.
— Я не знаю, что происходит, но не сомневаюсь, что Уилл
имеет в виду нечто важное.
Она хотела быть великодушной, хотела проявить понимание. Королева, взошедшая в Англии на престол сегодня, на-

[115]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

верняка ожидала бы от нее именно этого. Клэр нестерпимо
хотелось быть милосердной и доброй, нежно прикоснуться к
плечу Мелоди и сказать, что все будет хорошо, все образуется, она сама, лично, проследит за этим! Думая об этом, Клэр
чувствовала, как от нее исходит мягкий флер благожелательности.
Но тут лицо Мелоди скривилось.
Всего на мгновение — но Клэр все равно заметила. “Эта
женщина всего лишь учительница музыки у моей дочери! —
думала Мелоди. — Всего лишь кто-то, кого я наняла учить Локет нажимать на белые и черные клавиши на инструменте,
простушка, англичанка, совсем не та, кого мне следует просить об одолжении”.
И тут выражение исчезло с лица китаянки, стертое врожденной склонностью к практичности. Но было уже поздно —
Клэр его заметила. Жар, переполнявший ее грудь, бросился
ей в голову. Это ей ничего ни от кого не было нужно. Она повернулась к любовнику.
— Уилл, — произнесла она с воодушевлением. — Я знаю,
что ты не...
— Клэр, это тебя не касается, — оборвал он, даже не взглянув на нее.
Но она знала его достаточно хорошо.
— Я понимаю. Но Мелоди кое в чем права. — Она знала,
что подобное замечание только распалит его.
— Не неси чушь, ты понятия не имеешь, что происходит.
— Но...
— Выйди, — велел он, указав на дверь.
Способность Уилла контролировать ситуацию даже сейчас заставила ее встрепенуться. Клэр теперь была полностью
в его власти. До нее донеслось чье-то неуверенное “Послушайте” — слово как будто бы произнес ее муж. Она закрыла
глаза — она не могла сейчас видеть Мартина, смотреть на его
ошарашенное, обиженное лицо и соображать, что должна
чувствовать. Зажмурившись, она ощутила слабую пульсацию
циркулирующей в голове крови и тяжесть всех прикованных
к ней взглядов. Открыв глаза, она осмотрелась, вгляделась в
толпу размытых лиц и подумала, как ей следует поступить, и
все вокруг, казалось, задвигалось в замедленном темпе, словно она находилась под водой. Клэр моргнула, и картинка перед глазами снова размылась. Из кухни донеслись крики служанки, понятия не имеющей о том, какая драма здесь
разыгрывается; Клэр слышала звон бокалов, которые расставляла прислуга; возле уха громко прожужжала муха, и
Клэр увидела, как рыжеволосая гостья, не переставая пялить-

[116]
ИЛ 12/2023

ся на нее, медленно, медленно провела рукой по волосам. Все
это происходило словно бы очень далеко, а она наблюдала за
этим через стекло.
В конце концов она выпрямилась, глубоко вздохнула и сделала то, что показалось ей единственно уместным прямо сейчас, в подобной ситуации — просто ушла. Получилось трусливо и сумбурно, да и проблем этот поступок доставит немало,
но ее сердце было переполнено и обнажено, и она не могла
представить, что можно поступить иначе. Она прошла мимо
таращившихся на нее женщин и озадаченных мужчин прямо
к двери, взялась за дверную ручку, заколебалась, сама не зная
почему. Клэр повернула ее — ей навсегда запомнилось прикосновение холодного металла к ладони — и вышла наружу.
На Мартина она не смотрела — не смогла. Она не взглянула
даже на Уилла. Она вышла наружу — в новую незнакомую
жизнь.
3 июля 1953
Потом она узнала, что случилось с Арбогастом. Женщины, которые никогда не замечали ее присутствия, звонили ей
или останавливали на улице, якобы расспросить, как она поживает, или рассказать, что происходило после того, как она
ушла, но на самом деле желая выяснить, какое она имела отношение к делу.
— Говорят, что он вышел на теннисный корт и сунул дуло
в рот. Очень грязное самоубийство. И, знаешь, у него ведь была всего одна рука. Крюком, видимо, себе помогал. Как-то уж
очень все запутанно. Его обнаружила ама — пришлось увезти
ее в больницу. Шоковое состояние. Вечно этим слугам нужно
встрять, правда?
— Бедная Регина. — Клэр вспомнила прием — тот самый,
на котором она встретила Уилла, где слуги подавали крюшон,
а мальчик с отцом в белых теннисных костюмах перекидывались мячиком. Она попыталась представить Реджи Арбогаста
распростертым на траве с вытекающей изо рта кровью. —
Кто-нибудь знает, почему так случилось? Кроме того, что уже
прозвучало?..
— Он долго был сам не свой, — отвечали ей. — Он винил себя за исчезновение той коллекции. А потом началась эта суета с коронацией, патриотическими настроениями, вот он и
не выдержал, впал в уныние. Похоже, он считал, что в какойто мере был виновен в смерти Труди Лян. — И после паузы: —
Ты знала ее? Труди? Или Доминика?
— Нет, — отвечала она. — Их не стало задолго до того, как
я приехала. Я услышала о них только недавно.

— Доминик был просто чудовищем. Менял женщин, как
носовые платки, хотя поговаривают, что он играл на обе стороны, если понимаешь, о чем я...
Клэр терпеливо выслушивала все.
— Ну а Чэни? Они просто на стену лезли, когда Уилл все испортил. Как ты могла так просто уйти, милочка? Там началась такая сцена! Мелоди в истерике, Виктор изображает спокойствие,
а Уилл угомонился и ушел вскоре после тебя, а они все стояли и
пялились ему вслед. Настоящий скандал! Ты хорошо их знаешь?
— Я мало что знаю про их дела, — отвечала Клэр. — Видишь ли, я просто занималась с Локет, а с Чэнями общаюсь
мало, поэтому не очень хорошо их знаю. Но они всегда были
добры ко мне.
— А-а... — в телефонной трубке раздался разочарованный
вздох. — Ну, в общем, Чэни — это просто нечто. — Пауза. — А у
тебя-то как дела? Все в порядке?
— Не хуже, чем можно было ожидать, — отвечала она или
отделывалась другими подобными фразами.
— А как... — и лишь некоторые собрались с духом спросить: — Как Мартин?
Она ничего не отвечала, и они, смутившись от повисшей
тишины, поспешно заполняли ее пустяковой болтовней и горячими пожеланиями поскорее встретиться, выпить вместе
чаю или прогуляться.
Немного погодя они вешали трубку и никогда больше не
звонили. Она поражалась, насколько легко прочитывались
их мотивы.

[117]
ИЛ 12/2023

5 июля 1953 года
Она издалека заметила его долговязую фигуру с тростью.
Сложно было представить, что еще две недели назад этот
мужчина был для нее загадкой, возбуждавшей такую сильную
страсть.
Но вот он приблизился — бледное узкое лицо, нерасчесанные волосы, — заговорил, и она вновь ощутила его магнетизм.
— Клэр, сядь-ка, — сказал он, поцеловав ее в щеку. Почти
по-отечески. Она почувствовала себя отверженной. Он всегда задавал тон их свиданиям.

Дженис Ли. Учительница музыки

Власти завершили расследование исчезновения Королевской
коллекции. Реджи Арбогаст был посмертно удостоен благодарности от королевы за заслуги перед Британской империей. Регина Арбогаст продала их большой дом на Пике шанхайскому
коммерсанту, желавшему перебраться в Гонконг, и уплыла в
Англию. Виктор Чэнь нигде официально не упоминался.

[118]
ИЛ 12/2023

Они сели на скамейку, с которой открывался вид на гавань. Они были на Пике. Договорившись встретиться в этом
месте, они рассчитывали, что не наткнутся на знакомых — теперь совершенно из иных соображений, чем прежде. И они
не ошиблись. В этот сумеречный час они были здесь наедине.
Дул приятный теплый ветер.
— Я иногда приходил сюда с Труди, — сказал он. — Вон та
железная ограда была здесь и раньше. Я касался ее, и могу сделать то же самое сейчас, но жизнь стала совсем другой. И я совсем другой. Ты когда-нибудь думаешь о таких вещах?
Он переменился: как будто огромная тяжесть свалилась с
его плеч. Клэр чувствовала, что у него легко на душе.
— Уилл, — начала было она.
— И что ты будешь делать? — спросил он, как будто не услышал.
— Не знаю, — призналась Клэр. — Я писала родителям, но
они, похоже, не очень жаждут принять меня обратно. Стали
что-то говорить про расходы, пенсию отца... Работы у меня
нет, и, наверное, найти ее я тоже не смогу. Поэтому не знаю.
Она сказала это с непринужденным видом, не желая навязываться.
— Понятно.
— Ну а ты что будешь делать?
— Я тоже не знаю, — ответил он. — Похоже, и оставаться
тут невозможно, и уехать нельзя.
— Да, — согласилась она.
— Вот так, значит. Нам с тобой обоим некуда податься.
— Как думаешь, может, мне стоит продолжить занятия с
Локет?
— А Чэни ничего не говорили на этот счет?
— Нет, после того вечера я с ними не разговаривала.
— Ну, если они тебя не уволили, то я бы остался, — рассудил он и с ухмылкой добавил: — Но у меня все-таки немного
извращенные взгляды.
— Что ты забрал из склепа в Макао? — Ей по-прежнему было интересно.
— А, это, — откликнулся Уилл. — У Труди была ячейка в
банке. Она вечно напоминала, что мы с Домиником можем
ею распоряжаться. Я получил от ее юристов уведомление, где
говорится, что я могу забрать ключ после войны, когда будет
установлен факт ее смерти. До войны она говорила мне, что
есть и второй ключ, но я не пытался его искать. А когда первый ключ получил от юристов, то не знал, куда его деть, поэтому спрятал в могиле Доминика. Решил, что туда уж точно
никто не придет. Посчитал, что так будет правильно. Не-

[119]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

сколько драматично, но правильно. Я всегда старался поступить правильно.
— А что было в ячейке?
— Разные банковские бумаги, финансовые отчеты. Но ей
хотелось, чтобы ко мне попали именно те документы, письма
и вещи, по которым можно было выяснить, какие услуги она
оказывала Оцубо во время войны, и что делали для него другие люди.
— И Виктор Чэнь в том числе?
— Да, — без обиняков сказал он.
— И что же ты сделал с содержимым?
— Просто разослал его нужным людям. Анонимно.
— Но ведь Виктор знал, что это сделал ты.
— Он знал, что я — единственный, кто мог получить доступ
к такого рода информации.
— И у тебя сейчас проблемы?
— Не думаю, — отозвался Уилл. — Но я уже напортачил.
Оба вдруг ощутили спокойствие.
— Все дело в том, что Виктор Чэнь в какой-то мере прав. У
британского правительства не было и нет прав владеть этим
уникальным китайским наследием. Его действительно украли
у китайцев, хотя, наверное, они бы поспорили с таким определением. Но то, как Чэнь распорядился этой коллекцией... —
Уилл покачал головой. — У этого человека всегда только одно
было на уме. И я не бросил Труди, вернее, не совсем. Оцубо
перестал давать увольнительные, когда понял, что от меня
нет толку. Но я все равно мог бы выбраться оттуда, меня там
ничего не держало. Увольнительные выдавали целый год. Если бы я захотел, Труди бы меня оттуда вытащила. Из-за этого
я и мучаюсь больше всего. Просто... не сложилось. Она заслуживала лучшего. И я ведь, по правде говоря, так и не знаю,
что с ней случилось. Просто не знаю. Наверное, мог бы выяснить. Вокруг достаточно людей, которые были бы счастливы
рассказать мне об этом со всеми подробностями. Включая
Виктора.
— Разве ты что-то мог сделать?
— Что угодно. Все было бы лучше, чем та ерунда, которой
я занимался в лагере: формирование комитетов, акции с требованиями горячей воды или дополнительных простыней! —
Он повысил голос, заговорил жестко. — Трусом я оказался,
трусом. И так ничем не помог женщине, которую любил. Так
ничего и не сделал. Спрятался за иллюзорное представление
о чести.
— А Труди когда-нибудь... — Клэр не смогла закончить вопрос.

[120]
ИЛ 12/2023

— Она никогда ничего не говорила. Никогда меня не упрекнула и ни разу не заводила об этом разговор. Она всегда
была такой, какой казалась. Она ни разу не притворялась кемто другим. В этом было ее очарование.
Уилл выпрямился.
— Она вела себя так, будто поверила, когда я сказал, что не
могу ей помочь. Но она была умна и прекрасно понимала, как
обстоят дела. И все же она ничего не сказала. Она меня простила.
Поднявшись, Уилл подошел к дереву и рассеянно сорвал с
него листок. Он разорвал листок пополам, затем еще раз пополам и раскидал клочки по земле.
— Чертов Гонконг, везде столько зелени, — сказал он. —
Тебе не хочется иногда, чтобы это буйство красок исчезло?
Не мечтаешь об английской серости, о тумане?
Клэр кивнула. Он понемногу разговорился, и ей не хотелось его прерывать.
Он продолжал.
— Иногда я ненавидел ее за это. За то, что она позволяла
мне быть трусом. Под конец это стало попросту жестокостью.
Мужчина, позволивший себе заплакать, обязательно падал в глазах Труди — он это помнил.
— Я так и вижу ее, — медленно произнес Уилл. — Вижу, как
Труди мечется там, на воле, в исступлении, словно птенец с
отрубленной головой, не знает, что делать, за что схватиться,
как удержаться. Я знаю, что она была в отчаянии. Но помощи
она у меня не просила. После того первого раза, когда я ей отказал, она даже не пыталась.
Клэр потянулась к его ладони, покоившейся на трости. Он
не среагировал, и она всего лишь положила свою руку поверх
его.
— И довериться она никому не могла. Она была совсем одна. Я довел ее до этого.
Воздух был сырым, в нем ощущалась вездесущая гонконгская влажность. Капля пота медленно пробороздила дорожку
по спине Клэр. Она страстно желала, чтобы он взглянул на нее,
отметил ее присутствие, признал, что она тоже является частью его жизни, но он смотрел на гавань невидящим взглядом.
Она не сразу поняла, что его новообретенная беззаботность
значила не освобождение от бремени, но опустошенность.
***

Садясь в автомобиль, который отвезет его обратно в Стэнли,
он видит, как Труди машет ему со ступенек гостиницы “Тоа”.

[121]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Ее лицо печально, волосы цвета янтаря освещены сзади закатным солнцем, тонущим за гонконгским горизонтом. Беременная Мадонна. Она посылает ему воздушный поцелуй и неожиданно подмигивает. Он терпеть не может эту ее манеру
всегда паясничать в серьезный момент. Но так она живет, так
выживает. Такое уж она существо. Она предупреждала.
Арбогаст раскололся, сообщила она ему во время увольнительной. Он кивнул.
— Да, я видел его.
— Но, знаешь ли, информация оказалась неверной, — говорит она. В голосе слышна легкая паника. — Оцубо в ярости.
Но нашлись доказательства, что коллекцию все-таки держали
там, на старом складе в районе Монг-Кок. Кто-то добрался до
нее первым.
— Откуда Оцубо узнал, что Арбогаст может знать о ее местоположении?
Труди ответила не сразу.
— По-моему, от Виктора, — сказала она наконец. — Хотя у
меня нет доказательств. Этот человек в каждой бочке затычка.
— Будь поосторожнее.
— Да знаю я, — Труди кивнула. — Оцубо я все равно уже надоела. Похоже, наша связь себя исчерпала.
— И что теперь с тобой будет? — спросил он, тщательно
скрывая облегчение.
Она рассмеялась.
— Ох, боюсь, ничего хорошего. Он по-прежнему будет держать меня на коротком поводке, но у меня больше не будет
способов унять его приступы раздражения.
— Не захотела еще в лагерь?
— Опять завел! Эту птичку нельзя сажать в клетку, милый.
Я уже пристрастилась к темноте и опасностям свободы и
всем сопутствующим унижениям.
— Но ты могла бы...
— Сейчас я подыскиваю себе другого... покровителя, —
медленно произнесла она. — Или мне его уже подыскивают.
Так что не беспокойся.
Его глаза наполнились слезами — горячими, неожиданными. Он почувствовал, что умрет, если она их заметит.
— Мне надо идти, — сказал он.
— Да.
Уилл повернулся, чтобы уйти. Она схватила его за руку,
всмотрелась в лицо.
— Каждый раз, когда говорю тебе “до свидания”, я пытаюсь угадать, будет ли это “au revoir” или “adieu”. Понимаешь,
о чем я?

[122]
ИЛ 12/2023

Он кивнул.
— У тебя надо мной слишком много власти, — беспечно
сказала Труди. — Мне приходится притворяться, что это не
имеет значения, что ты для меня ничего не значишь. Почему
так получилось?
Уилл смотрит на нее, на свою любовь — беременность разрумянила ее лицо, птичьи лодыжки распухли, — на женщину,
умеющую выживать, шесть месяцев носящую в себе нежеланное дитя, — и осознает, что не может простить ей этот последний грех. Куда легче заклеймить ее, назвав злодейкой, и
вернуться в лагерь, изобразить из себя жертву, зализать раны. Именно так он и делает. Никакого геройства, всего лишь
выживание. Он осознал правила игры, которую они ведут.
27 мая, 1953
Эдвина Сторч рассказала ей все, будучи уверенной: Клэр
передаст информацию Уиллу.
Голос Эдвины звучит в ее мыслях, она видит, как старуха
разливает чай в темном клубе.
— Труди из кожи вон лезла, чтобы стать для Оцубо незаменимой. Она знала, насколько он может оказаться важным. Я
была знакома с Оцубо — он кое-чем помог с получением документов. Я не терялась из виду и всегда старалась ему угодить,
даже по мелочам. — Она пристально посмотрела на Клэр поверх очков. — Вы, конечно, понимаете, что это не было сотрудничеством с врагом. Я считала, что могу принести Англии и всем нашим куда больше пользы, если я буду в курсе
событий, и не было никакой причины настраивать этого человека против себя.
Она сняла очки и протерла их.
— И когда Труди начала доказывать, насколько она полезна Оцубо — а эта девушка, как вы понимаете, знала всю подноготную Гонконга и все его скелеты в шкафу, — ее кузен, Доминик, который никогда мне не нравился, ее приревновал.
Получалось, что они оба претендовали на его благосклонность, но место при нем было только для одного. Доминик
был ужасным человеком. Не знаю, слышали ли вы о нем чтонибудь, но он был просто мерзавцем. Мелкий садист, из тех,
кто вечно считает, что ему по жизни все должны. Они оба были у Оцубо на побегушках, устраивали ему встречи с китайскими деятелями и снабжали информацией обо всем, что
происходило у китайцев и даже в той маленькой европейской
общине, которой удавалось оставаться на свободе. Доминик
немного подзарабатывал на перепродаже нужных вещей. Он,
бывало, покупал их задешево, пользуясь связями, а продавал

[123]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

местным по немыслимым ценам. Крайняя пошлость. Кроме
того, он еще и пытался вызнать, кто чем занимается, чтобы
доносить Оцубо. Тут уж, понятное дело, он перестал пользоваться успехом среди старых приятелей, но чувствовал он себя, конечно, как сыр в масле. Доминик меньше стеснялся своих делишек, чем Труди. С ним перестали разговаривать.
Клэр перебила ее:
— А вам пришлось работать? Как вы выживали?
Эдвина поджала губы.
— Я всегда предпочитала не распространяться о неприятностях, оставшихся в прошлом.
Клэр чуть было не расхохоталась, но тут же поняла, что
Эдвина Сторч и не догадывается о том, какая колоссальная
ирония таится в ее же словах.
— Японцы пытались проворачивать в Гонконге разные махинации, чтобы нажиться. Совершенно обычное поведение
для победивших. Но потом пошли разговоры о Королевской
коллекции, в которой хранился чрезвычайно редкий, бесценный фарфор. Оцубо донесли, что я кое-что об этом знала. Он
вызвал меня и стал допытываться. Я сообщила ему те крупицы информации, которыми располагала. — Глаза старухи
сверкнули. — Вообще-то я знала намного больше, чем он думал, но не считала уместным выкладывать.
Она замолчала.
— Что бы вы почувствовали, если бы я сказала, Клэр, что
губернатор прилетел в Гонконг перед самой войной и оказался в очень сложной ситуации? — старуха застыла на стуле,
словно в трансе. — Он знал о том, во что ввязывается. Он
только принял присягу и вступил в правление колонией, которая, по сведениям разведки, должна была быть вот-вот захвачена враждебным государством. Он выполнял приказы из
Лондона, и по одному из них ему предписывалось сохранить
Королевскую коллекцию, а она тогда хранилась в губернаторской резиденции. И вот он придумал...
Она, прервавшись, рассмеялась.
— Интересная история, правда? Политики так глупы.
Смысла-то не было никакого. Он придумал сообщить трем
разным лицам, куда собирается перепрятать коллекцию, чтобы таким образом она смогла пережить войну. Связь с Лондоном уже оборвалась, и ему пришлось искать другие способы
ее сберечь. — Она взглянула на Клэр и добавила: — Я была одним из этих трех лиц.
— Это, наверное, огромная честь, — пробормотала Клэр.
Она представила эту сцену: Эдвину Сторч вызывают в резиденцию губернатора, угощают чаем с печеньем, и ее со

[124]
ИЛ 12/2023

всем радушием принимает человек, который мало что знает
о подконтрольной ему территории, еще только начал обживаться в новом доме, еще не знаком со слугами, груз свалившихся на него задач огромен, и Эдвина смотрит на него со
всем снисхождением, на которое способны только женщины
ее возраста и опыта. Как ей удавалось так долго вести себя подобным образом без всяких возражений со стороны окружающих?
— В администрации знали, что я уже долго живу в Гонконге,
прекрасно знаю о людях, об истории и географии, разумеется,
так оно и было, — с задумчивым видом продолжала Эдвина. —
То же касается двух других. Я разузнала, кто это. Предполагалось, что мы не должны знать друг о друге, но слухи распространяются быстро. Губернатор занервничал и кое-кому о нас
проболтался. Пошли разговоры, и все вылилось наружу. Одним из нашей троицы был Реджи Арбогаст. Вы его знали?
— Немного, — кивнула Клэр.
— Он стал немного странноватым после войны. — Директриса угрюмо сжала губы, суровое выражение оформилось на
ее лице. — А жена у него, Регина, — просто тупая корова.
— А кто был третьим? — спросила, не удержавшись, Клэр.
На лице Эдвины появилось удивление.
— Я думала, вы догадаетесь. Третьим был Виктор Чэнь.
Апрель 1942 года
Весь мир останавливается, когда в Гонконге идет дождь.
Потоп настолько ошеломительной силы, что город исчезает
за стеной серой воды, и люди прячутся, словно испуганные
крысы, разбегаясь по домам, магазинам, ресторанам. Найдя
пристанище, они заказывают себе кофе или перебирают платья, в ожидании, когда дождь прекратится.
Труди и Виктор Чэнь сидят в маленьком французском ресторане “У Софи” в Козуэй-Бэй и наблюдают, как снаружи хлещет дождь.
— Мне кажется, что здесь никогда не бывает чисто, даже
после дождя, — говорит Труди. — Вода смывает с улиц грязь,
но через пару секунд она возвращается. Гонконг просто грязен сам по себе и всегда таким был. Но все-таки я могу жить
только в нем. Этот загаженный город — мой дом, — она поглаживает подлокотник своего стула, обитый красным, уже слегка залоснившимся бархатом. — Люблю этот ресторан. Когда я
была маленькой, отец приводил меня сюда по воскресеньям
на бранч, а потом мне покупали новое платье.
— Каждую неделю? — Виктор хмыкает. — Да тебя баловали
не на шутку!

[125]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Баловали? — переспрашивает она. — Не волнуйся, Виктор, я уверена, что эта война выбьет из меня остатки избалованности.
— Человек обязательно проявит себя.
— Виктор, дорогой мой кузен, кое-кто проявляет себя уже
сейчас, и люди болтают всякое. Я слышала, нас называют коллаборационистами. Кажется, этим словом называют тех, кто
слишком сблизился с захватчиками?
— Труди, “коллаборационист” — это слишком сильное слово. Я бы на твоем месте был с ним поосторожнее.
Виктор пьет коньяк, его лицо краснеет. Труди поудобней
устраивается на стуле. Блузка цвета слоновой кости и юбка из
тонкой шерсти подчеркивают ее силуэт. Перед ней стоит полупустая чашка кофе.
— Но ведь мы и есть коллаборационисты, — говорит Труди, подначивая собеседника. — Разве не так называют таких,
как мы?
— Не будь наивной, — рявкает Виктор. — Ты даешь уроки
английского языка и этикета. По сути, ты учительница добропорядочного генерала, обучаешь его правилам жизни на Западе, которым он так интересуется, хотя и не по своей воле. А я
просто делаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить безболезненный переход к новой реальности, чтобы нашему народу
не приходилось страдать. Больше не говори таких глупостей.
Не все делится на черное и белое. Нам что, теперь нужно идти
против себя, враждовать с теми людьми, которые могут помочь в столь трудное время? Труди, ты ведь уже не ребенок.
— Но Оцубо же...
— От тебя ничего не требуется. Просто давай ему уроки
английского и старайся угодить, если он что-нибудь попросит. — Во взгляде Виктора мелькает расчетливость. — Я бы даже сказал, следует угождать ему во всем, даже если он попросит что-то с намеком.
— Но он же свинья, — тихо говорит она.
Подходит официант и молча доливает ей кофе. Она добавляет в чашку сахар и молоко, пробует. Виктор вглядывается в
ее лицо.
— А ты изменилась, — говорит он. — Это все из-за англичанина? Это он забил тебе голову разговорами о вечных ценностях, праведной жизни, понятиями о чести? Англичане всегда были мастера втюхивать бредятину. А как доходит до
дела, у них тут же готовы отговорки, чтобы снять с себя ответственность, да еще и с видом праведника. Они просто мастера. Им лишь бы разглагольствовать о праведности и умывать руки.

[126]
ИЛ 12/2023

— Есть ли кто-то, кого ты не ненавидишь, Виктор? — спрашивает Труди, думая про себя, как оксфордский акцент компрометирует его речь.
— Ты прежде всего китаянка, Труди. Ты будешь чужой в
любой другой стране. Твое место в Гонконге.
Виктор берет сигарету, но ей не предлагает. Труди знает,
что он всегда осуждал ее за то, что она курит на публике. Он
считает, что за пределами дома женщина должна вести себя
тихо и скромно.
— Знаешь, сейчас и сигареты будут в ходу вместо денег, —
говорит он, пристально вглядываясь в тлеющий кончик. —
Скоро все поменяется, а зацепиться за место в новом мире будет все равно что закладывать фундамент на болоте. Нужно
научиться приспосабливаться.
Труди кладет руки на стол и наклоняется к нему. Она бы
оскалилась и зашипела, если бы могла себе это позволить.
— Я занята, Виктор. Зачем ты меня вызвал?
— Да просто хотел удостовериться, что мы заодно, — говорит он. — Как семья и все такое.
Труди смеется.
— Ты ни разу не заговаривал о том, что мы семья. — Чуть
поколебавшись, она добавляет: — Может, стоит сдаться в
Стэнли. Уилл говорит...
— Не будь идиоткой, Труди. На воле добьешься гораздо
большего, чем в тюрьме. И не обманывайся, тюрьма она и
есть тюрьма. С какой стати тебе все бросать?
— Но Уилл...
Теперь смеется Виктор.
— Милая моя, я и не подозревал, что ты настолько сентиментальна. И конечно, надо подумать о твоем отце.
Труди напрягается.
— Что ты имеешь в виду?
— Не хотел пугать, но... здоровье у него не в порядке.
Лицо Труди застывает.
— Он ничего об этом не говорил.
Виктор смотрит на нее как на полнейшую идиотку.
— Считаешь, что он должен был сказать?
— Я тебе не верю.
— Да это вообще не мое дело, — говорит Виктор, отмахиваясь, но тут же исправляется: — Конечно, меня беспокоит его
самочувствие. Думал, ты имеешь право знать.
Появившийся в ресторане пианист садится за инструмент
и начинает разыгрываться. Труди и Виктор сидят друг напротив друга и не торопятся делать следующий ход.
— Дебюсси, — говорит Труди.

[127]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Да.
Они сидят, словно шахматисты, смотрят на что угодно,
лишь бы не друг на друга. Виктор докуривает сигарету, тушит
окурок в хрустальной пепельнице. Он первым возобновляет
разговор, заходит издалека.
— “Плейерс” уже трудно достать. Японцы привозят сигареты своих марок, “Райзин сан” и прочую дрянь. Все сводится к
вопросу о перевозках и импорте. Лазейки становятся все уже.
Товары подорожают.
Труди бросает на него взгляд.
— Какие? Ты имеешь в виду лекарства?
— Ну, само собой. Это лишь один пример. Лекарства хорошего качества. Британские и американские производители уж
точно не будут поставлять товары на захваченные территории. По крайней мере, легально. Тут придется подсуетиться.
— А ты всегда был готов, Виктор. И преступлений не чураешься.
Виктор разводит руками.
— Как только меня не называли! А я всего-навсего пытаюсь
описать тебе положение дел. Еда тоже будет в большом дефиците. Речь ведь не только о шелковых чулках и хорошем
вине.
Труди встает.
— Прошу прощения, я отлучусь напудрить нос.
Она грациозно следует к дамской комнате. Дверь за ней
тихо закрывается.
Виктор ждет, постукивая по скатерти пачкой сигарет.
Она возвращается с освеженной косметикой на лице, с новым слоем губной помады — женщина во всеоружии.
— Виктор, люди подумают, что у нас с тобой интрижка.
Тайное свидание в захолустном ресторане. — Она улыбается.
— Интрижка?
— Разве я тебе не нравлюсь?
Виктор воспринимает ее поддразнивания слишком серьезно.
— Труди, ты для меня как сестра. Мелоди всегда хорошо к
тебе относилась. Уезжая, она просила приглядеть, чтобы с
тобой ничего не случилось.
— Странно. А мне она посоветовала ехать к отцу в Макао.
— Ему действительно не помешал бы кто-то, кто о нем позаботится.
— У него есть Люн.
Люн — преданный слуга ее отца, сорок лет на службе.
— Он позаботится о нем куда лучше, чем я.
— А ты разве не слышала?..

[128]
ИЛ 12/2023

У Труди вытягивается лицо.
— О чем именно?
— Люна пырнули ножом в легкое. Он вроде бы пытался отнять у японского солдата “Ролекс” твоего отца. Помаялся немного между жизнью и смертью и помер. Солдаты знают, куда тыкать ножом.
— Отец рассказал бы мне, — говорит Труди. — Он бы со
мной связался.
— Ну ты же его знаешь, — пытается утешить ее Виктор, —
он не хочет быть обузой. Но не волнуйся, Труди, я уже обо
всем позаботился. Пристроил к нему одну женщину из Шанхая, она готовит и за ним приглядывает. Он не хотел тебя беспокоить. И я не хотел тебя беспокоить. Я заговорил об этом
только потому, что...
Долгая пауза. Труди поднимает глаза и скованно улыбается Виктору, потом медленно тянется через стол к сигаретам.
Виктор не предлагает ей зажигалку, и она вытаскивает из сумочки свою. Ее руки трясутся. Она глубоко затягивается и выдыхает дым в сторону Виктора.
— Оцубо... — начинает она, — меня обожает. Считает меня
каким-то экзотическим цветком.
— Я знаю, — говорит Виктор. — Вот и постарайся, чтобы
так и оставалось.
Сузив глаза, он смотрит на нее пытливым взглядом, потом
с удовлетворенным видом отворачивается.
— На следующей неделе я устраиваю вечеринку в саду, —
говорит он. — Будешь на ней хозяйкой. Мы же семья, болтать
никто не будет. Приведи Оцубо и передай, пусть пригласит
всех, кого пожелает.
Труди кивает еле заметным движением головы.
— Ну, думаю, на сегодня все, — говорит Виктор. — Вот еще
что, Труди. Если уж ты на что-то решилась, то должна идти до
конца. Нет ничего хуже нерешительности, метаний этих. Изза такого можно и жизни лишиться. Но ты девица умная, понимаешь, о чем я.
Он швыряет на стол несколько банкнот и выходит.
27 мая 1953 года
Клэр сидела в библиотеке с бывшей директрисой.
— Виктор Чэнь? — ошеломленно переспросила она. —
Он — один из трех? Но почему же он тогда не...
— Ох, он просто не хотел продавать информацию слишком задешево, — проговорила Эдвина. — Этот тип — отличный бизнесмен. Власти получили о нем неверное представление. Спросили бы меня — узнали бы, что он при случае мать

[129]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

родную готов продать. Они считали, что правильно посвятить в это дело китайца — на случай, если всех англичан перебьют или отправят в лагеря. Они думали, что он будет предан
Англии, потому что учился там. Виктор выяснил, что о коллекции знаем мы с Реджи, но Реджи сидел в Стэнли, и Чэнь
был уверен, что тот ни за что не проговорится. А меня он
знал не очень хорошо, поэтому несколько раз пригласил на
приемы. Меня никогда так пышно не принимали, и никогда
так ловко не допытывались о моих намерениях. Но я-то была
себе на уме. Мы начали играть в кошки-мышки, и он устроил
за мной постоянную слежку.
— А Труди знала об этом?
— Вряд ли, иначе она не лезла бы из кожи вон, чтобы разузнать про коллекцию. По-моему, Виктору просто нравилось
наблюдать, как она изо всех сил пытается получить то, что у
него уже есть. И Доминика это тоже касалось. На эту парочку
стоило посмотреть. Виктор недолго наблюдал за ними, а потом, наверное, решил, что они стали слишком влиятельными, и пора что-то с ними делать. За ниточки тянул он, а они
были всего лишь марионетками.
Эдвина помолчала.
— Не хотите попробовать печенье? — спросила она после
паузы. — Лучшее в Гонконге. Его печет мистер Вонг, я сама
его обучала. Он — лучший англо-китайский пекарь в колонии.
— Нет, спасибо, — сказала Клэр.
Эдвина намазала кусок печенья джемом и положила его в
рот.
— М-м-м... — блаженно промычала она. — Живу здесь так
долго, но до сих пор не могу отвыкнуть от английского чая с
печеньем... Так вот, значит, Виктора Чэня начало раздражать
поведение Труди и Доминика. Их слишком интимные отношения с Оцубо вышли за рамки приличий. Он начал их провоцировать. Захотел, чтобы они были на побегушках не у
Оцубо, а у него. Доминика он к тому же втянул в свой бизнес,
а дела у него, надо сказать, процветали. Он поставлял японской армии в Гуанчжоу бензин и товары первой необходимости и делал себе на этом громадное состояние. То, чем Доминик промышлял раньше, были только цветочки — он ему так
и сказал. В его распоряжении были заводы и огромные ресурсы. А потом Виктор стал убеждать Доминика, что Труди занимается махинациями за его спиной и пытается добыть информацию втайне от него. Доминик, конечно же, ему
поверил и начал всячески Труди вредить. Он внушил Оцубо,
что Труди знает, где спрятана Королевская коллекция, но
молчит. Виктору это было только на руку.

[130]
ИЛ 12/2023

— А Доминик знал, что Виктор был одним из трех?
— Нет, — Эдвина фыркнула. — Виктор об этом не распространялся. Знала только я. Но понимаете, самое странное,
что... — Взгляд директрисы устремился вдаль. — На самом деле, все было странным: Труди как будто понимала, что происходит, но ничего не предпринимала. Она уже сдалась. Похоже было, что ей уже на все наплевать, и она просто плыла по
течению.
Кто-то открыл дверь и заглянул. Эдвина Сторч даже бровью не повела, и дверь тихо закрылась.
— Оцубо устал от Труди, решил, что от нее слишком много
проблем. Он к тому времени уже переключился на Доминика,
который тоже был его любовником. Этот человек любил пробовать все. Он был ненасытен, настоящая свинья. Он тут же
ухватился за возможность избавиться от Труди и попросил
меня помочь. Но знаете, удивительная вещь: любые его происки ее не волновали. Ее ничто не задевало, и это его бесило.
Когда она от него залетела, он сказал, что между ними все
кончено, и он отдаст ее своему лейтенанту, но на Труди даже
такая новость не подействовала. Она делала все, что он требовал, но не давала ему шанса самоутвердиться за ее счет. Он,
по-видимому, хотел, чтобы она страдала, вот и пустил ее по
рукам — а она ведь была наследницей громадного состояния,
ей с рождения доставалось все самое лучшее, она всех знала.
Не знаю, зачем она так поступила. Ей просто было все равно.
Эдвина Сторч впервые за время разговора опечалилась.
— А как она погибла? — спросила Клэр.
— Доминик наврал Оцубо, что Труди знает, где коллекция.
Труди это отрицала. Оцубо решил, что она сможет довериться мне, потому что я была англичанкой, и несколько раз сводил нас как бы невзначай, чтобы мы возобновили знакомство.
Это было легко устроить, потому что он всегда знал, где она.
Так что мы с ней стали регулярно друг на друга натыкаться.
— Вас не мучила совесть, что вы действовали по указке такого человека?
— Совсем нет, — тут же отозвалась Эдвина. — Как вы не понимаете, Клэр, в то время никто не был святошей. Оцубо был
нашим врагом, а Труди, Доминик, Виктор — они все были с
ним заодно, стало быть, по моему мнению, они все стали нашими врагами. Они не приносили пользу никому, кроме как
самим себе.
— Вы как будто бы патриотический долг исполняли, — тихо произнесла Клэр.
— Ну да, — Эдвина тут же ухватилась за эту мысль. — Я полагала, что только так смогу помочь нашей стране. Я знала,

[131]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

что Виктор Чэнь рано или поздно собирался отдать коллекцию, вопрос был только в цене. А я считала, что если буду
присматривать за ней, то возможно, с моей помощью получится ее вернуть. И вот что я сделала: убедила Оцубо, что Труди действительно знает, где коллекция.
— Что? — У Клэр чуть не отвисла челюсть. — Но ведь...
— Я считала, что так будет лучше всего, — заявила Эдвина,
напрягшись. — Его нужно было запутать, нельзя было позволить ему доискаться до истины.
— Но ведь вы тем самым приговорили ее к смерти, — вырвалось у Клэр.
— Для вас все очевидно, — сказала Эдвина. — Все делится
на черное и белое, правда? Дело в том, дорогая моя, что Труди была обречена с самого начала. Она вела себя так, что и
месяцем больше не прожила бы. Оцубо услышал уже от двух
людей, что Труди все знает, но скрывает. Он попросил меня
проводить ее к нему в контору. Он собирался несколько необычно решить этот вопрос. Должно быть, из-за того, что
был японцем. Они странноватые, сами знаете. Труди догадалась, что дело нечисто, потому что она к нему все время наведывалась и не нуждалась в сопровождении. Но встретила она
меня очень вежливо: пригласила на чай, мы поболтали о том
о сем, и пошли потом вдвоем к японцу. В здание она вошла одна. Я сказала, что он ее ждет. Вот и все. Больше ее никто не
видел.
В комнате словно стало холодно. Клэр скрестила руки на
груди.
— Значит... — Ее предположение повисло в воздухе.
— Нет, дорогая, — сказала Эдвина. — Японцы крайне несентиментальны в подобных вещах, они не оставляют свидетелей. Думаю, они дали ей родить, а потом уж не знаю, что с
ней сталось.
— А Доминик, ее кузен?
Эдвина покачала головой.
— Этому-то было суждено плохо кончить. Запутался он по
уши. Его все использовали. Виктор пристроил его в свою компанию, которая называлась “Снабжение Макао”, и подсуетился, чтобы имя Доминика стояло на всех документах, чтобы самому руки не пачкать. Ну да это неважно. Доминику, похоже,
показалось мало, он начал приворовывать, а японцы вывели
его на чистую воду. Что с ним случилось, тоже неясно, но, по
крайней мере, осталось тело — всплыло в канале в трущобах,
пальцы на руках отрезаны, один только остался, одиннадцатый — было у него, видать, такое уродство с рождения.
Клэр тяжело вздохнула. Все это было уже слишком.

[132]
ИЛ 12/2023

— А что все-таки случилось с коллекцией?
— Дураком Чэня никак не назовешь. Он сообразил, что
кто-нибудь да сболтнет, либо я, либо Арбогаст. Он перепрятал коллекцию, а потом наплел Оцубо как бы в порыве откровения, что ему, мол, удалось выведать, что Арбогаст знает,
где тайник. Ситуацией он владел блестяще: у Оцубо теперь
был перед ним должок, и Арбогаст ничего не узнал. Арбогасту японцы отрезали кисть, и это он еще легко отделался. Арбогаст раскололся, да и как можно было молчать под подобным... давлением. Потом Оцубо послал своих людей в
указанное место, а коллекция-то исчезла. Арбогаста потом
еще немного потрепали, а Виктор Чэнь вышел сухим из воды.
Арбогаст так никогда и не узнал, выдал он местоположение
коллекции или нет. По-моему, для него это стало даже хуже
пыток. — На лице Эдвины появилось выражение задумчивости. — Удивительно, какие шутки выкидывает наша совесть.
Арбогаст после войны очень разбогател, помогал нуждающимся, но никогда не был счастлив, считал себя предателем
родины, понимаете ли, все корил себя. А кончилось все тем,
что Виктор почуял, что в войне новая расстановка сил, и счел
нужным отдать коллекцию китайцам — решил угодить и заручиться их поддержкой. Он отправил ее поездом в Китай. Дескать, дар от верного гражданина. Я узнала об этом уже постфактум.
— Вот так все и кончилось, — произнесла Клэр. — А вы,
значит, никому никогда этого не рассказывали?
— Нет, — ответила Эдвина. — Виктор ясно дал понять, что
болтать — не в моих интересах.
Клэр вспомнила, с каким размахом директриса живет в
своей большой усадьбе на Новых территориях — якобы оплачивая все за счет пенсии.
— Кто-нибудь узнал?
— Не знаю, милочка. Виктор свои секреты держит при себе.
— А Уилл хоть что-то знает?
Эдвина ухмыльнулась.
— Может, вам следовало бы спросить у него самого?
— И зачем вы мне это рассказали? Я не имею отношения к
этой истории.
— А разве вы не... близки с Уиллом? — спросила Эдвина.
— Я с ним знакома, — поправила ее Клэр.
— Не прикидывайтесь, — рявкнула Эдвина. — Он ведь к вам
прислушивается?
— Вот уж нет. — В этом она была уверена.
— Вы, наверное, удивитесь, но вы — первая, с кем он проводит время. Полагаю, его просто нужно подтолкнуть в нуж-

5 июля 1953 года
— Что теперь будет с нами? — спросила Клэр.
Несколько долгих минут они сидели с Уиллом молча, глядя на воду, на лодки, безмолвно скользящие по гавани, они
плавно обгоняли друг друга, словно игрушечные кораблики в
детской ванночке. Заморосил дождь. Клэр долго собиралась с
силами задать этот вопрос, но взглянуть на Уилла ей не хватило духа. Она сидела, сложив на коленях руки.

[133]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ную сторону. Женщина всегда знает, что сказать. Это у нас в
крови.
— Не уверена, что я вас понимаю. — Клэр нарочно прикинулась дурочкой.
Эдвина хлопнула ладонями по столу.
— Этот человечишка, — воскликнула она, — этот человечишка Виктор Чэнь разгуливает по Гонконгу как хозяин. Он
пьет на брудершафт с любым, кто что-то собой представляет.
Слышали, его выбрали организатором приема в честь принцессы Маргарет, когда она к нам приезжала? Да кто он такой!
Изворотливый китаец в костюме с Сэвил-роуд! Коллаборационист. Оппортунист. — Она почти выплюнула эти слова. —
А делает вид, будто он лучше всех, даже англичан! Просто
омерзительно. Я этого не потерплю!
Эта вспышка ярости странно диссонировала с тяжелыми
дамасскими шторами.
— Он оскорбил Мэри на прошлой неделе. Рвется к вершинам, а старые друзья побоку! Он у меня узнает, что почем! —
Она уставилась на Клэр. — Он негодяй, не заслуживший ничего из того, что у него есть.
— Сложно сказать, кто вообще заслуживает благ в этой
жизни, — сказала Клэр. Ей казалось, будто она успокаивает
большого злобного зверя.
— Он вообразил, что прошлое можно похоронить, да только оно будет раз за разом всплывать!
— А что случилось с ребенком? Куда делся ребенок Труди? — спросила Клэр. Ребенок, вероятно, был единственным
невинным участником тех событий.
— Не знаю, милочка. Думаю, о нем позаботились, — помолчав, добавила директриса. — Да. Вот так все и кончилось. Я
часто вспоминаю последний день Труди. Она была такой отстраненной, погруженной в себя. После того, как Уилл ее
бросил, ей было все равно, выживет она или умрет. Мне всегда казалось, что Уилл Трусдейл разбил ей сердце. Надо же,
кто бы мог подумать, что сердце дивной Труди Лян способно
разбиться?

[134]
ИЛ 12/2023

— Я тебе не нужен, Клэр, — медленно произнес он. — Я уже
тебе говорил об этом, теперь это очевидно. Сейчас я обуза.
Ее первая реакция: тут же отстраниться. Но потом она
осознала, что обретенная недавно свобода принесла с собой
неопределенность: он слишком долго жил со своими тайнами, и теперь, когда они выплыли наружу, он должен был почувствовать опустошенность.
— Да, ты мне не нужен, — эхом отозвалась Клэр. Она никогда не могла разгадать его намерения, он всегда ускользал. Даже в самые интимные моменты, в постели, когда в его взгляде полыхала страсть, он никогда полностью не был рядом.
Теперь она понимала, почему — он всегда был рядом с другой.
Еще одно непрошеное воспоминание: она лежит под ним,
а он приподнимает пряди ее волос и пропускает это чистое
золото сквозь пальцы с необычайно отстраненным видом.
— Золото, — сказал тогда он. — Мне нравятся волосы цвета
металла: золото, бронза, даже серебро. Золото и бронза ведь
в конце концов тоже превращаются в серебро, правда?
Эти слова больше всего напоминали признание в любви,
отозвавшееся в ее сердце внезапной горечью. Она отвернулась, спрятала лицо в подушку. Она всегда стеснялась говорить с ним в постели, боясь, что ляпнет что-нибудь, о чем
впоследствии пожалеет.
— Ты заслуживаешь большего, — сказала Клэр, пытаясь
спасти нечто, о чем сама не знала. — Ты не можешь вечно
жить с угрызениями совести.
— Ты просто пытаешься быть доброй, но ты ничего не понимаешь, — сказал он.
— Никакая это не доброта, — возразила она.
Уилл ничего не ответил.
— Ты всегда говорил, что я должна быть сильной, а сам
оказался слабым. Когда мы впервые встретились, ты сказал,
что я должна воспользоваться шансом стать кем-то другим,
преодолеть прежнюю себя, а сам этого сделать не можешь.
Ты застрял в прошлом и решил быть несчастным. — Теперь
это казалось ей очевидным. В ней поднялась неожиданная
волна ярости, заставив увидеть все еще четче. — Ты не можешь отпустить прошлое, ты утопаешь в нем. А делал вид, что
ты сильный!
Она почувствовала себя одураченной. Мужчина, которого
она полюбила, оказался пустышкой. Было что-то еще, еще более неприятное: ощущение жалости, которая всегда разрушает страсть.
— Я же говорил тебе уйти, не связываться со мной. — Теперь Уилл тоже разозлился. Он хотел, чтобы его просто оста-

[135]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

вили в покое. Но она не собиралась уходить, не попытавшись
спасти хоть что-то.
— А зачем ты связался со мной? — спросила она. — Ты изменил мою жизнь. Ты сказал как-то, что я тебе не нравлюсь. Тогда зачем это все? Затеял все со скуки? — Последнее слово она
выпустила, словно стрелу, с укором.
— В тебе чувствовалась чистота, — сказал он. — Ты не была
похожа на других. У тебя были предрассудки и всякая дурь в
голове, но ты была искренней, ты хотела измениться. Мне-то
было привычно жить одному. Но появилась ты...
— И ты стал моим великим просветителем, мудрым и...
— Это несправедливо, — перебил Уилл. — Ты выше этого.
Я не взглянул ни разу ни на одну женщину, пока не появилась
ты. Но это казалось ошибкой. Как будто я предал Труди, а это
уже случалось не раз.
— Ты тратишь свою жизнь попусту, — сказала она.
Его волосы намокли под дождем и свисали со лба, слипшись в пряди. Он даже не пытался смахнуть струящуюся по
лицу воду и выглядел не лучшим образом.
— Ты трус, — наконец решилась Клэр на жестокие слова.
И ради него она изменила свою привычную жизнь? Немыслимо.
— А ты — простушка, — отозвался Уилл яростно. — Наивная простушка. От прошлого нельзя отказаться, как будто закрываешь дверь.
— Да ты меня даже не желаешь замечать! — воскликнула
она. — Лишний раз даже не взглянешь! Ты всегда скупился на
чувства, выдавал их по чайной ложке.
Клэр окинула себя взглядом. Этим утром она оделась особенно тщательно, ей хотелось произвести особое впечатление — словно она спокойна, уверена и не собирается ни в чем
его упрекать. Для этого случая она выбрала темно-синее платье из легкого хлопка до колен с несколькими декоративными складками и с обтянутыми тканью пуговицами по всей
длине от ворота до подола. Строгое платье, подогнано по фигуре. Она помыла голову и вплела в волосы темно-синюю шелковую ленту. Клэр старалась отогнать от себя назойливую
мысль: “Ну ты и дура”.
— Я ведь повторяла, что все может быть иначе, — сказала
она.
Внезапно в ее голове прозвучал голос ее матери: “Бегаешь
за мужчиной? Позор!”. Лицо Клэр невольно заалело. Она отмахнулась почти бессознательно, прогоняя образ матери.
— Да ты вообще представляешь, — яростно начал он, —
представляешь, что это такое — жить с сознанием, что ты ко-

[136]
ИЛ 12/2023

гда-то совершил ошибку? — Он поднялся со скамейки. — С
этой мукой ничто не сравнится.
— Значит, ты сдаешься, — тихо пробормотала она.
— Иногда мы не можем выбирать, как нам жить, — отозвался он. — Пожалуйста, прекрати, пока я не наговорил вещей, о
которых потом пожалею.
— А ты, конечно, только этим и занимаешься, — сказала
она. — Всю жизнь о чем-то жалеешь.
Теперь они оба пылали от ярости, их гнев действовал
словно растворитель, вымывая короткое совместное прошлое, позволяя им стереть его бесследно.
Он поднялся и пошел прочь. Она не стала его окликать.
12 июля, 1953
На следующей неделе Клэр поехала к Чэням — сообщить,
что больше преподавать не будет. Она приехала в обычное
время, и горничная проводила ее в гостиную, где в одиночестве сидела Мелоди.
— С вами все в порядке? — спросила Клэр.
Китаянка сидела совершенно неподвижно на краю дивана. Перед ней стояла чашка с остывающим чаем.
— Нет, — ответила Мелоди. — Что-то пошло не так, ужасно
не так. Произошло какое-то недопонимание. Все неправильно всё поняли.
— Боюсь, что...
— Меня игнорируют, — сказала Мелоди с убитым видом. —
Я была в городе сегодня, проходила через чайную комнату
в “Глостере”, а вокруг вдруг стало тихо, и никто меня не
окликнул, даже Лиззи Лам, а я ведь училась с ней в начальной школе. Мы были лучшими подружками. Я от нее еще корью заразилась. А теперь она притворилась, что меня не замечает.
— Уверена, вы ошибаетесь.
— Да нет же, правда, — прошептала Мелоди. — Вы ведь
знаете, люди безжалостны. Наш мир может быть очень жесток.
Лицемерие этой женщины ошеломляло. Мелоди, должно
быть, почувствовала, что Клэр испытывает двойственные
чувства, потому что сразу же нетерпеливо добавила:
— Ох, да вы никогда этого не поймете. А что у вас? — неожиданно спросила Мелоди. — Полагаю, ваша жизнь тоже
полностью изменилась.
— Да, — ответила Клэр. — Я отправила родителям телеграмму, рассказала о своем положении. Мне, наверное, придется вернуться домой.

[137]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Да уж, попали вы в передрягу. Кажется, вы, англичане,
так это называете — “передряга”? Угораздило же вас влипнуть. Держу пари, вам никогда и в голову не приходило, что
вы можете оказаться в такой ситуации.
— Да, — согласилась Клэр. — Для меня это совершенно
чуждо.
Мелоди кивнула и поднялась.
— Пойду скажу Локет, что вы здесь.
Клэр собралась было объясниться, но Мелоди прервала
ее.
— Болтают, что я отняла ее у Труди, но вы же понимаете,
что это неправда. Труди сама отдала ее мне.
Клэр открыла рот, но не смогла выдавить ни слова.
— Она знала, к чему все идет, — торопливо продолжила
Мелоди. — Она знала, что в живых ее не оставят, и знала, что
в Калифорнии я потеряла ребенка. Он родился мертвым, и я
вернулась домой. Мне не хотелось оставаться в Америке одной, без семьи. Труди захотела отдать мне своего ребенка —
как дар от сестры сестре. Многие люди этого не понимают,
но в Китае такое случалось сплошь и рядом, во все времена,
особенно если была война или голод. В нашей стране привычны к страданиям, но мы люди практичные. Детей отдавали другим членам семьи, если те могли лучше о них позаботиться. Вам, западным людям, этого не понять. Труди хотела
этого или могла бы захотеть. Она знала, что у Локет будет хороший дом. И мне кажется, Виктор тоже считал, что Локет
станет хорошим прикрытием. Она, как вы знаете, наполовину японка. Наполовину японка, на четверть китаянка, на четверть португалка. Хотя по ней ни за что не скажешь. Догадаться невозможно. Вы ведь не догадались, нет? И мы любим
ее, как родную. Все к лучшему.
Она замолчала со смущенным видом.
— Доктор сказал мне, что я больше не смогу иметь детей,
что я умру, если буду рожать, так что у меня, честно говоря, и
выбора-то не было. — Она осеклась. — Ой. Я же собиралась
привести Локет.
Она вышла из комнаты.
Клэр осталась сидеть во внезапно наступившей тишине.
Громко тикали часы. Через несколько долгих минут в гостиной появилась Локет.
— А я вас ждала за инструментом, — сказала она. — Ждала,
ждала, а потом Линь сказала, что вы здесь. Вы разговаривали
с мамочкой?
Клэр увидела Локет другими глазами. Ребенок Труди. Девочка, никогда не знавшая своей истинной матери, дитя, по-

[138]
ИЛ 12/2023

рожденное насилием, ложью и отчаянием. Ничто из этого не
отражалось на ее широком, безмятежном лице. И прошлое, и
ее историю было так просто похоронить.
— Да, Локет, я была с твоей мамой, — сказала Клэр. — Но
пришла я не за этим. Мне нужно тебе кое-что сказать. Не сядешь рядом?
Локет послушалась.
— Хотите печенья? — спросила она. — Я проголодалась.
Она позвала горничную и заговорила с ней на кантонском
диалекте. Клэр теперь умела различать их — шанхайский, кантонский, мандарин. В семьях, подобных Чэням, часто говорили на всех трех, не считая английского, к которому часто
добавлялся сносный французский.
— Или, может быть, хотите что-нибудь выпить, миссис
Пендлтон?
Внезапно Клэр увидела в Локет маленькую копию Мелоди, уверенно распоряжавшуюся слугами и хозяйством. Но
горничная внесла поднос с молоком и тарелкой печенья с
джемом, и стоило моргнуть, как Локет снова стала ребенком,
запихивавшим в рот сразу по два печенья.
— Локет, — позвала Клэр. — Я пришла сказать, что больше
не смогу с тобой заниматься...
— М-м-м, — промычала Локет с набитым печеньем ртом.
— ...и что мне было очень приятно тебя учить, хотя ты всегда слишком мало занималась.
— Извините, миссис Пендлтон.
— Но это неважно. Я хочу сказать, что ты хорошая девочка, и ты на многое способна. Ты очень милая и по-настоящему добрая. В тебе есть удивительная чистота.
Локет кивнула. В ее взгляде читалось замешательство.
— Я знаю, ты не понимаешь, что я имею в виду, Локет, но я
все-таки хочу сказать: ты — хороший человек. Не теряй этого.
Доверяй себе. Я правда желаю тебе всего лучшего в жизни.
Клэр чувствовала бессмысленность своей затеи, но все-таки продолжала говорить. Ей отчаянно хотелось, чтобы у Локет осталось хоть что-нибудь, хоть какое-то воспоминание о
ней. Однако у нее решительно не было возможности сказать
именно то, что могло навсегда опечататься в памяти девочки,
произвести на нее неизгладимое впечатление. Такой груз ответственности она на себя взять не могла.
— Миссис Пендлтон, вы так говорите, будто я умираю или
что-то вроде того!
— Я просто хочу, чтобы ты знала, что... — Клэр осеклась. —
Просто знала, и все. — Она поднялась и поцеловала Локет в
макушку с блестящими черными волосами. — До свидания.

Клэр вышла из гостиной, оставив недоуменную Локет доедать печенье, чувствуя, как внутри поднимается чувство замешательства и беспокойства.

— Я всегда искала кого-то святого, — говорит Труди. Она сплетает пальцы на его затылке, смотрит на него снизу вверх. — Я
думала, ты такой и есть.
— Прости, — отвечает Уилл. — Я никогда не притворялся
святым.
— Ну нет, думаю, как раз наоборот, — говорит она беззлобно. — Тебя всегда окружала эта аура подвижничества. Люди
всегда обращались к тебе за словом поддержки. Ты излучаешь
уверенность. В отличие от меня. Я излучаю... ненадежность.
Но со мной намного веселее.
Он прикасается к ее волосам, к тонким блестящим прядям
цвета темного янтаря и бронзы.
— Из-за тебя я никогда не запирал дверь, — говорит ей
Уилл. — Думал, вдруг есть хоть малейший шанс, что ты жива...
случались ведь и совсем странные вещи. Я не мог запереть
дверь, потому что меня мучила мысль, что ты сможешь вернуться, а меня не окажется дома, и ты уйдешь — вот шанс-то и
будет упущен! Потому-то я и не уехал. Люди всегда удивлялись, почему я здесь остался, застрял в прошлом.
— Конечно, я нашла бы тебя, — произносит она своим чистым, как колокольчик, голосом. — Ты забыл, какая я изобретательная.
— Из-за тебя я хотел стать худшим из людей, — признается
Уилл. — Если бы у меня была семья, я бросил бы их ради тебя.
Захоти ты любую безделушку, я бы украл ее для тебя. Если бы
ты велела мне кого-нибудь убить, очень может быть, что я бы
пошел и на это. Я бы сделал для тебя все что угодно, и это —
самое ужасное. Потому-то мне надо было вырваться из этой
ловушки. Я должен был отказаться от тебя, чтобы сохранить
самого себя.
Ее забавляет это признание.
— Даже не знаю, то ли это самая трогательная, то ли самая
гадкая вещь, которую мне приходилось слышать, — говорит
она.
Труди всегда твердила, как она ненадежна, что она может
бросить его без предупреждений, что ей нельзя доверять, но
когда она это заявляла, то было достаточно лишь увидеть ее
глаза, чтобы понять: это ложь.

[139]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

1953
В его снах Труди возвращается. Во снах она его прощает.

[140]
ИЛ 12/2023

— Мне нравится представлять, что будет, когда все кончится, — говорит она. — Я стану есть мороженое и пить шампанское каждый день, и буду принимать ванны из меда и вина. Я стану такой транжиркой, что ты и представить себе не
можешь! Я буду изо всех сил демонстрировать, что я наследница, велю, чтобы мне подавали все самое роскошное, — моей кожи будут касаться только французские мыло и духи, а на
столике у моей кровати каждый вечер будут свежие экзотические цветы. Нужда меня просто убивает. Я превратилась в
унылую матрону военного времени и собираюсь полностью
соскрести с себя эту мерзкую особу, как только... — Но она затрудняется сказать: “Как только закончится война”.
Он встряхивает ее. Он хочет укусить ее за щеку, неистово
впиться и оторвать зубами кожу, пока кровь не потечет по его
подбородку. Он хочет поглотить ее целиком, пока она не проникнется болью, которую он испытывает, — болью, которую
он ей причинил.
Он возвращается в явь, она исчезает. Он вспоминает другую — ту, которая еще жива; однако снова уходит обратно в
прошлое. Притяжение прошлого слишком сильно.
Воспоминание тех дней: он сидит на тонком матрасе — беспомощный, негодующий, раздраженный бесконечной монотонностью окружающего быта, чужими мелкими проблемами —
выдадут ли паек в полном размере, и как вышло, что кто-то
тайком захватил свободную комнату, в которую так никого и
не поселили после репатриации американцев. О да, день, когда уехали американцы. Их правительство оказалось куда более расторопным, когда речь зашла об обмене военнопленными. То невыразимое чувство при виде выезжавших из
лагеря грузовиков с изнуренными, но счастливыми людьми.
Их карманы были набиты письмами тех, кто остался, к своим
родным по всему миру. Американцы обещали отправить эти
письма. Те, кто подобрее, раздали все свои одеяла, лишнюю
одежду, всякую всячину и даже деньги, но некоторые забрали
с собой все — можно подумать, что они не вышвырнут этот
хлам сразу же по возвращении домой. Забавно, как проявляется склад ума в подобных местах. Несколько американцев не
уехали: католические священники, отказавшиеся от возможности вернуться домой ради духовной поддержки оставшихся в лагере верующих, невзирая на то, к каким нациям они
принадлежали. Да, тогда встречались хорошие люди.
Другое воспоминание, еще более раннее: первое Рождество в лагере, год или около того со дня, как их интернировали.

[141]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Ему вспомнилась полузавядшая трава на центральной лужайке,
пыль, поднявшаяся от беготни детей, носившихся вокруг с возбужденными воплями в потрепанных шортиках, — было тепло
не по сезону. Женщины расставили на столах водянистый лимонад и рождественское печенье — дары от тех, кто оставался
на свободе. Всем раздали распечатанную на ротаторе программку выступлений. Удалось даже раздобыть немного праздничных украшений, и всклокоченные ветки деревьев, растущих по
периметру тюрьмы украсили мишурой и другими аляповатыми безделушками. Старый граммофон исполнял рождественские гимны, вокруг толпились обитатели Стэнли, болтая и потягивая что-то из чашек, тайком передавая друг другу фляжку.
Билл Шотт достал где-то костюм Санта-Клауса. К вящей радости ребятишек, он вышел к публике с подушкой, привязанной
к животу, и раздал подарки из разномастного барахла, которое
тем не менее вызвало бурю восторга: набор пуговиц, тряпичная кукла, набитая сухой травой, рождественский домик, сделанный из листьев, — матери хорошо потрудились. Японские
солдаты удивленно наблюдали за происходящим; чуть раньше
они уже вручили детям пакетики с леденцами.
Внезапно перед ним возникла Регина Арбогаст в красном
кашне, лихо накинутом на шею. В ней все еще угадывался
прежний шик.
— С Рождеством, Уилл, — сказала она.
Рядом стоял ее муж — это было еще до того, как его истязали в пыточной, до пыток оставалось несколько месяцев. Уилл
отсалютовал им бокалом.
— Год проходит слишком быстро, вам не кажется? Никакого сравнения с прошлым.
— И мы все еще тут, — добавил Реджи.
— Наслаждаетесь увольнительными? — спросила Регина.
Перемещения Уилла из лагеря во внешний мир давно уже
стали источником зависти и пересудов, хотя он всегда старался что-то привезти с воли.
— “Наслаждение” — не совсем то слово, — сказал он.
— Труди с нынешним режимом на короткой ноге, — Регина произнесла фразу так, что она повисла в воздухе, словно
вызов.
— Это вопрос или утверждение? — миролюбиво поинтересовался Уилл.
— Да тебе-то откуда знать, сидя взаперти? — с раздражением бросил Реджи жене. — Навоображала себе невесть что.
— Но ведь все так говорят... — Регина подмигнула. — Хотя,
наверное, чем меньше знаешь, тем лучше, правда, Уилл?
Реджи с виноватым видом воздел глаза к небу.

[142]
ИЛ 12/2023

— Ой, ладно, погляди, сейчас будут петь хором. — Он сжал
руку Регины и повел туда, где женщины и дети постарше готовились к выступлению.
Уилл вспоминает этот разговор, и к горлу подступает тошнота — он вспоминает, чем все кончилось. У каждого оказалась роль в игре, которая превратилась в реальность.
Потом был сорок пятый год, постоянный гул кружащих над
головами самолетов, разговоры шепотом о бомбе нового типа. Экстраординарное оружие, немыслимо, сколько жертв
оно может принести. Огромное облако в форме гигантского
гриба над Японией. Обрывки информации проскользнули в
лагерь с ежедневными поставками овощей — шпинат неожиданно привезли упакованным в английскую газету.
Охранники присмирели, стали чуть-чуть дружелюбнее,
стало посвободнее. Пайки увеличились.
Труди по-прежнему в его мыслях каждый день, но теперь
Уиллу удается их подавлять. Ни на одну из его записок не пришел ответ, ее не видел никто из посетителей, которые приходят навестить других интернированных. Она как сквозь землю провалилась. Повторила судьбу своей матери, подумал
было Уилл, но отмахнулся от этой мысли. На войне ведь люди погибают. Позднее он поймет, что рассуждал, как человек,
стоящий на пороге смерти.
Потом было освобождение из лагеря, выход в прекрасный
новый мир за пределами тюрьмы. Японцев по-прежнему остерегались — проигравшие опасны. Кое-кто из них срывался и
убивал, пока еще была такая возможность, но большинство
балансировало на тонкой грани — в зыбком пространстве между побежденными и победителями.
Словно старый скрипучий механизм, заводимый вручную,
Гонконг с фырчанием пришел в действие. Автобусы и трамваи начали ходить по обычному расписанию, в магазинах
появились продукты, а цены медленно пришли в норму. Люди сталкивались на улицах, цеплялись друг за друга, говорили: “Как же вы исхудали”, радуясь, что им удалось выжить и
снова увидеться, несмотря даже на то, что раньше они друг
друга недолюбливали. Все начали возвращаться к нормальной жизни, привыкать к рутине.
Оцубо репатриировали в Японию. Позднее пришло сообщение, что его повесили в тюрьме Сугамо. Новость не принесла никакого облегчения.
Странное ощущение от первого званого ужина: сперва все
осторожничали, а затем почувствовали себя в своей тарелке

Как может исчезнуть женщина? Как может пропасть кто-то, в
ком так бурлила жизнь?
Поиски Труди после войны, вкус опустошения во рту —
вкус раскаяния. Забавно: после освобождения из Стэнли ему
все время хотелось пить. Он раздобыл автомобиль и колесил
по пустым дорогам через весь остров — к ее бывшей квартире, к бывшему дому Ангелины, к дому ее отца в округе Сайкун.
Везде было пусто, разграблено, пахло плесенью, а то и чем
похуже. Путешествие по заброшенным усадьбам. Отец Труди
умер в Макао во время войны; причины остались неизвестны.
Доминик тоже исчез. Еще одна печальная история.
Лишившись легкости, которую испытывал рядом с заводной Труди, Уилл стал замкнутым, слишком серьезным, слишком мрачным. Он бродил по закоулкам Гонконга или сидел
дома за скудным ужином — одинокие стакан и тарелка в свете
оголенной электрической лампочки. Его больше не приглашали в гости. “Странноватым сделался”, — шептались про него в колонии. Он не мог определить, каким должно быть его
новое “я” после потери Труди.
Он погрузился в безвестность, пока однажды не увидел
мельком Виктора и Мелоди, выходивших из автомобиля в Козуэй-Бэй. С ними была их дочь. Дочь, ни капли на них не похожая. Он вспомнил, что слышал что-то о поездке Мелоди в Соединенные Штаты, о какой-то трагедии, но все это были
рассказанные шепотом слухи, которые быстро утихли. У него
появились некоторые соображения. Затем он позвонил Виктору, рассказал историю своих испытаний и спросил, не найдется ли для него работенки. Уилл знал, что китаец будет счастлив нанять англичанина для выполнения тех обязанностей,
которые в его понимании были унизительными. И оба они
знали, что за этой просьбой скрывается многое другое.
Виктор любил демонстрировать его деловым партнерам,
не посвященным во все тонкости — особенно тем, кто только
что прибыл из Европы или Америки. Уилл подгонял автомобиль и открывал дверь для пассажиров, а у садившихся в салон гостей Виктора лезли на лоб глаза — такое зрелище производило немалое впечатление. Англичанин, служивший

[143]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

настолько, что в этом было даже что-то непристойное. Все
жаловались сначала на отсутствие основных товаров, потом
на то, что не найти хорошей прислуги, потом на то, что непросто достать хорошее вино, а потом уже на все подряд. Амнезия комфорта — утешающая, отвлекающая от боли, донельзя соблазнительная. Все слишком быстро стали теми, кем
были прежде.

[144]
ИЛ 12/2023

шофером даже в такой семье, как Чэнь, — почти неслыханное
дело. В особенности кто-то вроде Уилла, который до войны
вращался в свете. Однако, большинство гонконгцев куда
больше волновались из-за собственных проблем, и многие
после войны преобразились: голландец-банкир вышел из
Стэнли психически больным, жил теперь в тупичке в районе
Сёнвань и выбирался оттуда со всклокоченной и темной от
грязи шевелюрой собирать подаяния в корзинку; или девушка из семьи Миллеров — она была помолвлена с кем-то из торговой династии Хо, занимавшейся морскими перевозками,
но из лагеря вышла сама не своя, жила теперь в районе МонгКок и, по слухам, работала в баре. Уилл был всего лишь еще
одной жертвой войны, и, по сравнению с другими, его дела
шли не самым худшим образом. Люди сперва посудачили, а
потом его работа стала просто еще одним причудливым эпизодом из жизни Гонконга.
Он работал в неурочное время и пытался увидеть Локет,
но Чэни всегда отправляли ее в школу с другими водителями.
Он поневоле вглядывался в лицо девочки. Какие черты он хотел отыскать? Да, он хотел увидеть в ней Труди, но искал и
что-то еще, чему не мог дать определения.
Однажды Виктор, усевшись в автомобиль, распорядился,
чтобы Уилл отвез его на Пик. Всю дорогу он сидел как на
иголках и рылся в документах на заднем сиденье.
— Да уж, ошибок понаделали... — вдруг неопределенно
брякнул он.
Уилл на это ничего не ответил, и Виктор занервничал еще
сильнее.
— Знаешь, что я имел в виду? — спросил он.
— Нет.
— В военное время на многие вещи приходится решаться
без всяких раздумий.
— Да, сэр, — откликнулся Уилл с почтением, которое прозвучало более угрожающе, чем все, что он мог бы сказать.
Он увидел лицо Виктора в зеркале заднего вида. Тот сильно вспотел.
— У меня тут кое-какие новости... — начал Виктор.
— Да, сэр, — повторил Уилл.
Виктор замялся, а потом взял себя в руки.
— Как бы то ни было, Уилл, война всех нас изменила. Мы
все теперь ею повязаны.
Уилл продолжал молчать.
— Я передумал, Уилл. Давай-ка вези меня домой.
Уилл развернул автомобиль и повез Виктора обратно. На
обратном пути они не разговаривали. Его жалованье внезап-

но увеличилось вдвое. Уилл так и не узнал, что тогда так напугало Виктора, но ни тот, ни другой больше не вспоминал об
этой поездке.
Он ждал, что что-то произойдет. И продолжал вспоминать.

[145]
ИЛ 12/2023

***

Труди и Доминик сплелись в жутком объятии.
Забавно, сколько событий кажутся неизбежными, если
думать о них по прошествии времени. Дайте юноше и девушке одинаковых взглядов провести лето вместе и понаблюдайте за тем, что будет дальше. Как правило, они влюбятся.
Двое друзей, равных друг другу, один из которых внезапно
преуспел, вряд ли останутся друзьями. Наверное, именно
это и произошло. Труди и Доминик были похожи друг на
друга как две капли воды, пока все шло хорошо. Когда ситуация обострилась, каждый вернулся в свое изначальное состояние: Труди оказалась в целом хорошим человеком, Доминик превратился в животное. Предательство резко
разделило их.
А он? Он оказался еще хуже. Он знает.
— Я тебя прощаю, — говорит она. — Я все понимаю.
Он цепляется за ее слова, слышит, как она повторяет их
снова и снова.
И как же ему теперь ее бросить?

На стуле возле окна читает женщина. Чашка чая, стоящая рядом с ней, уже остыла. Снаружи сгущаются сумерки, и, когда
становится слишком трудно различать буквы, она поднимается и включает свет. Комната внезапно освещается.
Она теперь живет одна в маленькой квартирке, которую
подыскала в районе Ваньчай по соседству с местными и “мокрыми рынками”. Помещение обставлено просто: железная
кровать с тонким матрасом, деревянный ящик из-под фруктов, служащий ей тумбочкой, лампа, которую она купила в
торговом центре “Додвелл” на праздничной распродаже. У
нее есть стул, на котором удобно читать. Она живет очень
скромно, на зарплату секретарши в судоходной компании, и
уже поняла, что можно прожить, как и местные, на гроши,
торгуясь, что бы она ни покупала, от электрических лампочек до кухонных полотенец.

Дженис Ли. Учительница музыки

Эпилог

[146]
ИЛ 12/2023

За один раз она покупает один апельсин, или две морковки, или выбирает курицу, которую для нее зарежут, — такой
покупки ей хватит на три дня. Она ест в уличных палатках
лапшу, и конджи, и мясо с жаровни, и другие блюда, которые
еще год назад сочла бы неаппетитными. Она теперь мастерски орудует палочками. Иногда, сидя за стойкой, рядом с таксистом или лавочником, она прислушивается и понимает,
что может понять кое-что из их разговора, — слова, словно
драгоценные камни, возникают из гула голосов. Сперва к ней
относились как к диковинке, но сейчас они уже достаточно
насмотрелись, чтобы забывать о ее присутствии. Ее кантонский диалект до сих пор примитивен, но улучшается. Теперь
она может сделать заказ в дайпайдонге, и ее уже не станут
громко переспрашивать на английском, а просто хмыкнут,
подбросив лапши в кипящий бульон с тем же видом, с каким
обслуживают местных.
Дома она иногда надевает черные штаны и белую тунику
(униформу ама) вместо пижамы и, как ни странно, находит
эту одежду удобной. Она шьется из легкого ситца и стоит недорого. Владелица лавки решила, что она покупает форму для
своей ама, и то и дело пыталась жестами выяснить, какой у
служанки рост. Клэр прикладывала материю к себе и кивала.
В первый день на новой квартире она пошла к местному цирюльнику и, к его огромному удивлению, сев в кресло, попросила полностью состричь ей волосы.
Она знает все улицы — Джонстон-роуд, Харкорт-гарден,
Коннот-плейс — и умеет произносить их названия на кантонском диалекте. Они похожи на сеточку вен, растекающихся
от Центрального района до Рипалс-Бэй, Пика, Мид-Левелс, —
места, в которых она теперь редко появляется и где полно
англичан с их собственным образом жизни. Время от времени она встречает знакомых, и они всегда спрашивают, как у
нее дела (вид у них при этом испытующе любопытный), а она
просто кивает и говорит, что все в порядке, у нее все нормально, ей очень нравится город. “Но домой-то вы ехать собираетесь?” — выпытывают они, а она отвечает, что нет, уезжать домой она пока не планирует.
О ней говорят все меньше и меньше. Она становится частью какого-то старого скандала, который скоро забудется, и
это ее вполне устраивает.
Иногда ей бывает одиноко, но она начала посещать библиотеку при благотворительном фонде и берет оттуда по
три-четыре книги за один раз. Столько всего можно узнать,
столькому научиться. Она читает про Бетховена, про возделывание риса в Китае, про британских премьер-министров и

[147]
ИЛ 12/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

радуется, что запас книг не иссякнет. В библиотеке есть фортепиано, и управляющая сказала, что она может играть после
закрытия, если заранее договорится. Она ходит туда ранним
вечером, когда жара ощущается уже не так сильно, и играет
около часа, пока рядом делают уборку. Она приходит достаточно поздно, когда знакомые ей женщины покончили с чаепитием и разошлись по домам готовить ужин, чтобы успеть
ко времени, когда мужья и дети собираются в полном составе, а комнаты наполняются шумом и голосами, каких в ее жилище не услышишь.
Насколько ей известно, Мартин по-прежнему живет в Гонконге. Она жила у него несколько дней, пока искала квартиру:
она сообщила ему, что съедет, когда он вернулся после той вечеринки домой с бледным, как пепел, лицом. Он не согласился, но и не отказал. Она понимала, что для него это было верхом великодушия. В тот вечер она налила в два стакана
чистый виски и молча его потягивала вместе с Мартином.
Она до сих пор помнила, в какой позе он сидел — развалившись, медленно отпивая спиртное, водя пальцем по контуру
льняной салфетки. Ю Линь в волнении притаилась за дверью
кухни, вслушиваясь в малейшие звуки, — сообщество ама, всегда мгновенно реагирующее на события, уже проинформировало ее по телефону о скандальной ситуации.
А Мартину не хватало духа на расспросы. Он хотел, чтобы
она сама решилась, но она не могла заставить себя с ним поговорить. В первые несколько дней он возвращался с работы
с ледяным молчанием, чему она была рада, но, когда он стал
пытаться заговаривать с ней, чтобы выяснить, что же произошло, стало невыносимо. Она стала спать на диване в гостиной и старалась проснуться до того, как вставала Ю Линь,
чтобы успеть убрать подушки с одеялами, но любопытный
взгляд служанки по утрам преследовал ее слишком часто. Она
предположила, что в мире таких, как Ю Линь, подобная ситуация разрешалась при помощи тесака, и китаянке казалось
странным, что она и Мартин до сих пор не дошли до кровопролития.
Потом Мартин спросил:
— Ты была несчастна?
Он заговорил впервые с той ночи; Мартин вышел из
спальни в гостиную, где она читала.
Что она могла ответить? Она отложила книгу и попыталась придумать ответ. Вопрос показался слишком прозаичным, и она возненавидела себя за это.
— Мне нужно было верить, что в жизни есть нечто большее.

[148]
ИЛ 12/2023

Вот так, без обиняков. Неслыханная мысль вопреки традиционным ценностям — и она отлично это сознавала.
— Куда ты тогда пошла?
Это был второй его вопрос. Он сел за обеденный стол, подальше от нее, потер глаза.
Она стала объяснять. Она вышла из дома Чэней. Было
жарко, как обычно, машины у нее не было, поэтому она пошла по Мэй-роуд — пронизываемой ветром узкой, вьющейся
серпантином дороге, прорубленной в горе, — вышла на Гарден-роуд, а потом добралась до Центрального района. Пока
шла, она исстрадалась от жары, поэтому зашла в булочную выпить холодного чая. В голове у нее был белый шум, похожий
на тот, из-за которого она накануне упала в обморок у особняка Чэней. Затем, не зная, куда податься, она продолжала идти
куда-то на восток, пока не оказалась в районе Ваньчай. Местные шум и суета подействовали на нее успокаивающе. Она осмотрелась вокруг и сказала себе: “А ведь я могла бы здесь
жить”.
— По-моему, я оказалась в центре внимания после того,
что случилось на приеме. Хотелось бы ненадолго стать невидимкой, — сказала она Мартину. — Слишком много всего на
меня навалилось, и я понятия не имею, почему я оказалась во
все это замешана. Так уж вышло. А ты, понятное дело, тоже
теперь должен это расхлебывать. Прости, что так получилось.
Он уставился на нее — на эту неискушенную молодую женщину, привезенную им из Англии, — и понял, что совершенно не знает, что она за человек.
Она ушла от него, как только появилась возможность, упаковала свои вещи и вызвала такси, пока он был на работе. Обняв Ю Линь, она почувствовала тонкое тело ама, и ей взгрустнулось оттого, что приходится оставить и ее, и жизнь,
которую она вела. Но теперь она точно знала, что люди получают от жизни именно то, что от нее ждут. Мартин никогда
не рассчитывал найти большую любовь, так что в конечном
итоге с ним все будет в порядке. Она не станет самым большим разочарованием его жизни, самой большой трагедией.
Его разочарования и трагедии будут связаны с чем-то другим;
она с облегчением поняла, что ее это не касается, ей даже не
нужно ничего знать о них. Она не знала даже про себя, чего
ей следует ожидать от жизни, — не знает и до сих пор. Ее
жизнь и тогда, и сейчас — неоконченный роман.
Ей кажется, что она превращается в клише, в женщину, которая “отуземилась”, сторонится соотечественников. Ее давняя приятельница Амелия зашла к ней в квартирку и не была

потрясена, увидев, в каких условиях живет Клэр. Пройдясь
порхающей походкой по маленькому помещению, она вручила ей банку клубничного варенья и кусок какого-то мыла — и
ушла навсегда. Клэр предположила, что эта история стала для
Амелии пропуском на званые обеды в течение нескольких недель, но ее это нисколько не беспокоит.
На прошлой неделе она собрала в маленькую сумку дорогие ювелирные изделия, шарфы и безделушки и отнесла их в
ближайшую лавку подержанных товаров. Оценщица ошалела — она не знала, куда девать их среди запыленных дешевых
свитеров и старых кастрюль. Клэр не смогла найти им другого применения. Выйдя из лавки, она почувствовала, как поднялось у нее настроение, и ей полегчало.
Вот она откладывает книгу, смотрит в окно на шумную
улицу. Там снуют автомобили, переулки пересекают красные
такси и двухэтажные трамваи на электротяге, видны велосипеды. На фоне голубого неба резко выделяются крыши низких домов, антенны и протянутые бельевые веревки. Пряный воздух поднимается от дороги и проникает в ее окно.
Всего два года назад подобную сцену она не могла бы даже вообразить.
Теперь она знает: все, что нужно сделать, — шагнуть за порог, и она растворится в улице, ритм которой поглотит ее, и
тогда она сольется со всем миром.

[149]
ИЛ 12/2023

Уильям Стэнли
Мервин
[150]
ИЛ 12/2023

Стихи
Перевод и вступление Эли Шарифуллиной

Возделавший свой сад
Уильям Стэнли Мервин родился 30 сентября 1927 года в Нью-Йорке, в семье пресвитерианского священника. Детство поэта прошло в Нью-Джерси
и Пенсильвании. “Очарованный языком” псалмов, он еще в пятилетнем
возрасте сам пробовал писать и иллюстрировать гимны. Годы учебы
У. С. Мервина в Принстонском университете прошли под знаком преклонения перед Д. Мильтоном, а студенческие поэтические опыты были пронизаны влиянием Х. Одена и Э. Паунда. В лице последнего по окончании Второй мировой войны он по воле случая обрел творческого наставника.
Заключенный в то время в больницу Св. Елизаветы Паунд посоветовал молодому поэту обратиться к переводам.
Мервин, завороженный музыкальностью стиха Лорки, начал переводить испанскую поэзию, постепенно углубляясь в ее корни, что позднее
выразится в его переводе “Песни о Сиде”. Также, по наставлению Паунда,
он обратился к провансальской лирике. В 1950-е годы он едет в Европу,
чтобы увидеть родину трубадуров. Совмещая переводческий и педагогический труд, в эти годы он успел пожить на Майорке, где был домашним учителем сына Роберта Грейвза, в Лондоне, где сблизился с Сильвией Плат и
Тедом Хьюзом, в Мексике, в разных концах США. И все же настоящее вхо-

ждение Мервина в литературу произошло в 1952 году после публикации
первого сборника стихов “Маска Януса”, победившего в Йельском конкурсе молодых поэтов. Также в середине 1950-х он работал как драматург для
театра в Кембридже.
В 1956 году Мервин вернулся из Европы в Америку. Война во Вьетнаме
стала одним из поворотных событий в жизни и творчестве поэта, выпустившего к тому времени уже три книги. Приверженец традиционного стиха, в
1960-е годы он кардинально меняет стиль письма, отказываясь от стихотворного размера и пунктуации. Для него, убежденного пацифиста, это
стало одной из форм протеста против войны наряду с последовательным
отречением от многих жизненных привязанностей — к городу, комфорту,
людям и даже к своему “я”. На смену символам и мифологическим сюжетам приходит прозрачная, незамутненная, лишенная формальных изысков
поэзия, лейтмотивом в которой выступает мир природы — единственно
подлинный и постижимый.
В 1976 году Мервин перебрался на гавайский остров Мауи, где прожил
последние сорок лет своей жизни, изучая дзен-буддизм, помогая местному
населению с восстановлением лесов от многолетней эрозии и выращивая
тысячи деревьев. Опубликованные в этот период поэтические сборники
“Цветок компаса” (1977), “Раскрывая ладонь” (1983), “Дождь в деревьях”
(1988) и др. характеризуются еще большим стилистическим аскетизмом,
осколочностью образов и философичностью.
Автор более двадцати сборников стихов, десятка пьес, мемуаров, эссе
и обширного переводческого наследия, семнадцатый поэт-лауреат США,
двукратный обладатель Пулитцеровской премии (1971, 2009), У. С. Мервин
прожил скромную, полную труда жизнь и до последнего дня — 15 марта
2019 года он умер во сне — продолжал искать язык для “выражения невыразимого” и возделывать свой сад.

[151]
ИЛ 12/2023

Несвершенное
преследует меня
вновь и вновь не совершаясь
обретая новые рубцы
втуне пролежавшей барабанной палочке подобно
Ближе к ночи слышу подбирается оно
иногда выходит из морской воды
давит плечи мне
но я отмахиваюсь
упуская шанс очередной

Уильям Стэнли Мервин. Стихи

Несвершенное

[152]
ИЛ 12/2023

Каждым утром
скрадывает часть дыханья моего
знает сторону в которую
иду
чтобы не свершиться в этом месте
Но я верю завтра приберу его
к рукам
сердцем все рубцы его вберу
станет больше сожалением одним
и затихнет компас мой

Разлука
Твое отсутствие прошло меня насквозь,
Как нитка, вдетая в иголку.
За что я ни возьмусь теперь, одним прошито цветом.

Внимая именам долин
Старик мне называет наконец
покрытые забвеньем имена
и имена камней которые всему начало
я долго ждал рассказа старика
и вот он наконец заговорил
но я не понимаю ничего
и не могу запомнить слов звучанье
я жил не ведая
имен воды
той что от камня одного течет
и той что от другого
за незнакомыми мне именами вслед
сам цвет воды струится день и ночь
и тоже носит имя названное стариком
но стоит мне услышать как я забываю
есть имена воды
бегущей между здесь и там
меж мест исчезнувших
лишь лиц фарфор
в надгробиях хранящих
и мест существующих

и вновь я вопрошаю старика
какое имя носит цвет воды
желая вслух проговорить
так будто знал его всю жизнь
не сознавая

[153]
ИЛ 12/2023

Место
В последний день земли
я дерево бы посадил
ради чего
уж точно не плодов
ведь дерево дающее плоды
не то что посадил
пускай стоит оно
впервые на земле
под солнцем
заходящим
и водой
бродящей меж корней
в земле среди умерших
и под облаками
пробегающими
над его листвой

Я скучаю по жабе
приходившей все лето
к известняковому
бассейну
посидеть под падубом
что в 1912 году из Бразилии
был импортирован для украшения
потом его выбросили

Уильям Стэнли Мервин. Стихи

Пусто у воды

[154]
ИЛ 12/2023

на бывшую
ананасовую плантацию
ныне это лишь старое дерево
среди прочих старых деревьев
поначалу жаба являлась ночами
сидела в воде
сутками напролет
затем стала отлучаться
иногда на прогулку
возвращаясь под самое утро
к ветвям папоротника
к мечеобразным зеленым
листьям лилии
сидела в воде
все месяцы засухи
глядела на небо
глазами своими
из самых драгоценных
металлов отлитыми
вернись же
верующая в тень
верующая в тишину и изящность
верующая в папоротник
верующая в терпение
верующая в дождь

Неизвестный солдат
Смотрит на нас из-под шлема
за миг до смерти
недоумевающий ребенок

Родина
Не знали ни отец ни мать
имен деревьев
окружавших дом где я родился
что это
спрашивал я их
однако ни отец ни мать
меня не слышали
поверхность мебели удерживала
интерес их пальцев

а взгляды их были устремлены
на стены о которых тут же забывали
и не было вопросов
не было теней и голосов
А были ли деревья
там в их детстве
там где не было меня
я спрашивал их
были ли деревья в тех краях
где родились отец и мать
и замечали ли они
тогда эти деревья
они сказали да что значило
они уже не помнят
кто они я спрашивал их кто они
но ни отец ни мать
не знали

[155]
ИЛ 12/2023

Экономия
Нет никакой нужды бить зеркала.
Лицо мое и без того разбито
и не изменится ближайшие семь лет

Я никудышным сыном был ты понимаешь
говорит мой друг
да говорю я понимаю
с родителями знаешь ли
нечасто виделся он говорит
да говорю я понимаю
и в том же городе живя он говорит
я приезжал всего раз в месяц
даже реже
да я говорю
он говорит когда в последний раз мы виделись
с отцом
я говорю когда в последний раз мы виделись с отцом
он говорит когда в последний раз мы виделись
с отцом

Уильям Стэнли Мервин. Стихи

Вчера

[156]
ИЛ 12/2023

тот все расспрашивал как я живу
и чем живу и вышел
в комнату соседнюю
хотел мне что-то дать
ох говорю я
снова ощущая холод
от последнего рукопожатия отца
он говорит отец застыл
в дверях увидев
как поглядываю на часы и попросил
пожалуйста побудь еще
давай поговорим
да говорю
но если есть дела сказал отец
то знай ты вовсе не обязан
оставаться здесь
ради меня
я ничего не говорю
он говорит отец
спросил ведь у тебя наверно
важная работа
или встреча
с кем-то не хочу задерживать тебя
смотрю в окно
он старше этот друг
он говорит и я сказал отцу мол да
ты понимаешь
я поднялся и его оставил одного
а мне ведь было незачем идти
и делать было нечего тогда

Выбор
Было это на родине или в чужом
сером городе
где я когда-то жил
как мне казалось целую вечность
думая что выбора нет
и пленного льва слыша ночами рычание
но ныне смотрю я на прошлое
сквозь ясность того дня
и шедший тогда дождь
мы с подругой
говорили о дереве

ветви которого были выбором
нами так и не сделанным
позже она его сделала в пользу “не быть”
и уже никогда больше не было дерева
какое было бы лучше
шума дождя
лучше падающего света
лучше того дня
выбравшего утро

[157]
ИЛ 12/2023

Поздней весной
Спустя года вступать опять под свод высокий
спустя все океаны тени гор и гаммы лжи
спустя потери все и каждый шаг по лестнице
спустя искания и заблуждения и наконец забвение
вернувшись полагая обрести
лишь тех кого я знал
и наконец узреть тебя
сидящего передо мною в белом
ожидающего
узреть тебя о ком я слышал
с первого же дня
ради кого не раз
распахивал я дверь
в надежде что ты близко

Одним летом

то будут дни
когда жуки снуют в сухой траве
и прячут в ней пучки украденного света

Уильям Стэнли Мервин. Стихи

Через года
какой-то человек увидит стаю птиц
и не поймет зачем прислушивается к ним

Подарок
[158]
ИЛ 12/2023

К паре покидающей сад
наклонился ангел и прошептал
я должен передать это вам
ибо вы покидаете сад
я не ведаю что это
для чего оно нужно
и что вы станете с этим делать
удержать это невозможно
но вам и другое
удержать не удастся
потянулись одновременно
они за подарком
их руки встретились
и они засмеялись

Благодарность
Услышьте
с наступленьем ночи нашу благодарность
мы на мостах опершись о перила бьем вам поклоны
мы выбегаем из стеклянных комнат
с набитым ртом взглянуть на небо
и поблагодарить
мы стоя у воды благодарим ее теченье
благодарим стоящих у окна и в нашу сторону
глядящих
выписываясь из больниц переживая ограбленья
и возвращаясь с похорон мы всех благодарим
и новостям где сообщают о погибших
неважно знали мы их или нет мы благодарны
как благодарны тем с кем говорим по телефону
в дверных проемах на сиденьях пассажирских
в лифтах

перебирая в памяти все войны все визиты
полицейских
побои на ступеньках лестницы мы всех благодарим
и банковских работников не забываем тоже
лиц должностных и богачей
всех тех кто и не думает меняться
мы никогда не устаем благодарить вас
пускай животные вокруг нас гибнут
мы примиряемся и остаемся благодарны
пусть валятся леса быстрее чем минуты
короткой жизни нашей мы благодарим
пусть распадаются слова как клетки мозга
и разрастаются вокруг нас города-гиганты
благодарим еще быстрей еще нетерпеливей
пускай никто нас никогда не слышит
но мы благодарим и сотрясаем
темноту одну ее

[159]
ИЛ 12/2023

В малом жанре

Луиза Эрдрич
[160]
ИЛ 12/2023

Полые дети
Перевод Сергея Катукова

баре “Табор”, за кружкой пива № 4, мужчины иногда обсуждают прошлое фермерства в этих краях, травят байки о своих предшественниках, их муках и счастье. Когда-то цены на пшеницу рухнули и почти все процветавшие
фермы разорились. В то время их прапрадеды только купили
эту землю. Мужчины толкуют о стародавних моровых поветриях, допотопном инвентаре, сменах землевладельцев, о зерновых, о земле и о чудовищной погоде. Прабабка Джона Павлеки, а ей тогда было девять лет, выжила в снежном буране
1923 года, схоронившись в ближайшем стоге сена, когда
школьный автобус так и не пришел. Диз вспоминает, как его
дед рассказывал историю о дядюшке Ивеке, который тоже пережил этот буран, с коварной смертоносностью пришедший в
туманный и мягкий апрельский день. Около девяти утра почти полностью загруженный детьми автобус направлялся в
школу, когда северо-западный ветер на скорости шестьдесят
миль в час мгновенно сбил температуру до минус двадцати и

накрыл воздух покрывалом ледяной пыли. Такой снег ослепляет и стирает с человека черты лица.
Ивек был фермер, учитель на неполной ставке и водитель
автобуса. Сегодня была его смена. На обороте школьной тет[161]
ради почти сразу после бури он записал, что случилось.
ИЛ 12/2023
Ивек катился по слякотной дороге, когда туман рассеялся, и
он увидел это — клубящаяся белая тьма, надвигавшаяся, как
небытие. Он тут же прибавил скорости, надеясь проскочить
весь путь по инерции. Но в белой мгле он сразу увяз. Потом
медленно пополз дальше, нащупывая шинами дорогу. Дети
погрузились в мертвую тишину.
Так продолжалось, пока Ивек не почувствовал, что дороги
нет и они съехали куда-то в сторону. Берега Красной реки были скованы бескрайним древним ледником. Пологие поля и
степь были во власти безвременья, и человеческое бытие посреди этих просторов едва ли что-то значило. Они должны
двигаться или умереть. Хорошо, что у него полный бензобак.
— Как насчет песни? — выкрикнул Ивек.
— Что нужно петь? — отозвался Вивеки, мальчик, сидевший несколькими сиденьями позади. Его голос дрожал. Наверное, он подумал, что церковный гимн вполне сгодится,
чтобы въехать в рай.
— Мы будем петь “Дикий клевер”.
Ивек не заметил девочку. Она коснулась его плеча рукой.
Агнид Обри, дочь Валлийца и ирландки, выдержанная девочка одиннадцати лет, прекрасно воспитанная. От матери, бесстрашной и доброй нравом, и от отца, солдата, прошедшего
Месопотамию, она усвоила застольные песни, предназначенные для детских ушей. Она начала петь и стала подсказывать
детям слова, точно так же как Ивек помогал своим ученикам
заучивать стихи и патриотические речи:

И да, йэй, всегда,
Да, йэй, вовек,
Диким клевером
Буду вовек.

Пели исправленную строка за строкой песню, с хлопаньем и топаньем в припеве. Ивек так воодушевился, что тоже

Луиза Эрдрич. Полые дети

Диким клевером все лето я был,
На солнце и песни все деньги сгубил.
Но вот, засыпая, ухожу я под снег,
Чтоб клевером диким вернуться на свет.

взревел в припеве. Когда эта песня надоела, настала очередь
другой:

[162]
ИЛ 12/2023

Огненный столп на нашем пути
Будет сквозь бурю нас зорко вести.
Пламя нас сможет от смерти спасти.

И тут тоже топали, стучали, хлопали и ревели. Агнид, верно, придумала это, чтобы согреть их. И все же дети, закончив
петь, притихли.
Ивек вел автобус, иногда выскакивая в степь или выруливая на дорогу, твердо решив, что не свалится в овраг, и если
его что и остановит, то только жилой дом или сарай. Его
сердце билось так часто, что он едва мог дышать. Он думал о
детях — Мэри Ваче, тихоне и такой способной к математике.
Или об Уорике, коловшем дрова для школьной печи. Или о
хрупком Моррисе — всего пять лет, — он попросил, чтобы Агнид укутала его в покрывало, которого хватало только на колени. Только он забывал про детей, как в голове толпились
мысли про их родителей. Он знал: родители молились, чтобы автобус успел доехать до школы, прежде чем случится самое страшное. Он думал про своего друга Джона, чью дочь,
последнюю на маршруте, не успел забрать. Она заблудилась
в буране? И про родителей Агнид, и про собственную жену:
ее темные волосы заплетены в косу до талии. Она дома, и он
порадовался, что детям с утра нездоровилось и они остались
с ней. Она тоже, должно быть, молилась. Ее он тоже забывал
и ехал дальше. И опять, опять. Что он мог сказать? Он не
знал, куда едет и где он сейчас. Знал только, что останавливаться нельзя.

В малом жанре

— Они проголодались, — наконец сказал Агнид. — У меня такой большой мясной пирог, что я одна его не съем. Можно я
соберу всю еду, которая есть у детей, и разделю поровну?
— Да. — Ивек говорил, не отводя глаз от пустоты.
— Я так и сделаю, — сказала она. — Несмотря на парней
Спайрела.
Ивек улыбнулся, хотя они были опасны:
— Беспокоят тебя?
— Всё под контролем.
Ивек представил себе эти приглушенные споры и обсуждения в пабе. Его прошиб холодный пот: теперь, после длинного ровного участка, который, как предполагалось, был Меридиан-Роуд, автобус стал подпрыгивать на кочках, не похожих

на снег. Почему-то он подумал о кладбище, хотя это, конечно,
было нелепо. И тут он почувствовал страшную немощь колес.
Автобус занесло, и его сердце упало. Значит, он гораздо южнее или западнее, чем думал. И они ехали не крутым берегом
[163]
реки, а попали в один из рукавов глубокого озера, изгибавше- ИЛ 12/2023
гося недалеко от Табора. И сейчас, хотя он знал, что это почти невозможно, он явственно увидел череду последних теплых дней и автобус, идущий на дно. Но лед еще очень
прочный, уговаривал он себя, вопреки страшным мыслям.

Не было так холодно, как он ожидал. Так быстро подхватила
вода, что не было страха или боли, удивительно плавно погружались они. Качаясь и колеблясь, водоросли обвивали их
шеи и уши. Напуганные рыбки подплыли к двери, и он, по
привычке, впустил их. Потеряны навек — подумал он о детях
и себе. Плохие мысли, говорил он, все равно радуясь, что его
сын и дочь дома в безопасности возле теплой, надежной печи. Представил, как они жгут дрова, которые он нарубил. И
как много их было! Но вот их голоса раздались позади, и он
понял, что они тоже здесь.
Такая глубокая скорбь охватила его, пока автобус падал
на дно озера. И когда стало бессмысленно держать руль, он в

Луиза Эрдрич. Полые дети

Агнид похлопала его по плечу, и он дернулся, но в протянутой руке был кусок пирога, и она дала понять, что дети настаивают, чтобы он подкрепился. Чуть он коснулся пирога,
колеса пошли увереннее. Путь теперь был ровной колеей, хотя местами не шире тропинки. Наблюдая, как ложится снег,
он еще раз уверился, что надо держаться немного от центра,
продвигаясь медленнее и выглядывая через боковое окно, которое пришлось приоткрыть. Он уткнулся носом в сугроб и
погазовал, чтобы пробить его, всякий раз возвращаясь на
центральное направление. Он газовал, и газовал, и газовал.
Ветер играл с автобусом, то хлопая его по бокам, то с тихим свистом скользя по верхушкам окон. Заглядывал под капот и тряс двигатель, как детскую погремушку. Ивек снова
крикнул:
— Спойте ту песню! Пойте песню про огонь!
Дети пели столько, сколько могли. Пот заледенел у него
на лбу. Нога дрожала, когда он жал и отпускал тормоз. Он часто моргал, чтобы не въехать в дерево, хотя их почти не было.
Во рту пересохло, и язык распух. Отчаянно вглядываясь, он
подумал о снежной слепоте. Когда свет достиг ровного голубоватого оттенка обезжиренного молока, он понял, что сумерки сомкнулись над ними, и они упали в озеро.

[164]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

своем горе встал и повернулся к детям. Он хотел просить
прощения или чтобы они снова начали петь, но с ними чтото произошло. Непонятно почему, но, опускаясь на дно, дети вдруг стали полыми. Прозрачные и такие хрупкие, что
одежда невыносимым грузом давила на них. Обмякшие и бессильные, они распластались на сиденьях с упругой отливающей кожей. Чтобы они не догадались о призрачности своей
жизни, он пошел по центральному проходу, собирая их одежду. Одни сбрасывали ее, другие выскакивали через окна, а
третьи, подумал он, проведут остаток дней внизу, ожидая,
пока их семьи придут к озеру, чтобы спустить к ним леску, за
которую они смогут — что? Ухватиться?
Глаза Ивека и так были открыты, но все равно открылись заново. Он видел, как они ехали по ослепительно белой земле, как слева мелькнула школа, прежде чем скрыться из виду. Казалось, ничего этого нет, но его руками, будто
они подчинялись видению, вела вера. Почувствовал, что
въехали в тень чего-то большого — здания. Прижался к обочине. Автобус ждал на холостом ходу. Школа. Стоя с подветренной стороны, он видел знакомые доски, разрисованные им самим.
Он заглушил мотор. Открыл дверь. Ветер чуть не вытряхнул их наружу. Снова закрыл и сказал Агнид подготовить детей. Они выстроились в проходе за самым крупным мальчиком, Спайрелом, самые мелкие посередине, в самом конце —
Ивек с прижатым к груди Моррисом.
Ветер боролся с ними, пока они пробивались вдоль
школьной стены к двери, и наконец ввалились внутрь. Дети
вскочили и бросились к печи. Ивек всегда гасил огонь накануне вечером, и теперь, разжимая пальцы, неуклюже пытался
открыть спичечный коробок, поджечь кончик газеты. Огонь
побежал по бумаге, защелкал щепками коры. Ивек стоял позади столпившихся перед печью детей. И пламя бросилось
вверх.
Или нет?
Ивек так промерз, что огонь не мог согреть его. Ледяное
небытие, охватившее его, было сильнее тепла школы. Он отвернулся, чтобы дети не видели его слез. Что было вокруг?
Повернись он обратно, дети все еще будут здесь: живые и в
тепле? Стучать от боли зубами и радостно хныкать, пока их
ноги и руки возвращаются к жизни? Или будут мимолетные
голубоватые человеческие пузырьки, которых он погубил?
Его дочь и сын — здесь? Растворились в небытии? Он закрыл
глаза. И опять был там, где метались рыбки, где водорослями
забиты детские рты и на каждом сидении маленькая, тающая

Луиза Эрдрич. Полые дети

жизнь. И кем был он? Водителем автобуса или, по воле беспощадного снега, провожатым в небытие? И он решил, что...
Агнид вложила в его раскрытую руку чашку с растопленным снегом. Он посмотрел на нее. Непоколебима. В горячей
[165]
воде плавал клочок шерсти, срезанный ей со своего пальто. ИЛ 12/2023
Это, сказала она, древнее средство, которым ее мать лечит
поветренное безумие, когда человек, не в силах вынести причитания и бормотание ветра, начинает слышать в нем голоса.
Он взял чашку, осушил ее до дна. Ужасный вкус, но он его
вылечил.
Или, скорее, ему полегчало. Те, кто не видел детей такими, синими и полыми, там, подо льдом озера, никогда не поймут, что он пережил. Вот почему он это записал.

Рик Коппл
[166]
ИЛ 12/2023

Паровые реальности
Перевод Дмитрия Шаталова

В малом жанре

—П

ОГОДИТЕ! — Я посмотрел на мускулистого мужчину, заходившего в баню. — Мне кажется, вам
сюда не надо. Может, попаритесь еще где-нибудь?
— Чего-чего?! С какого перепуга? Ты что, хочешь, чтобы я
сейчас вот так просто развернулся и ушел? Думаешь, ты мне
указ?!
— Да нет... Только не говорите потом, что я не предупреждал.
Мужчина закинул полотенце на плечо. Он был подпоясан
другим полотенцем, плотно облегавшим точеную талию. Смерив меня стремительным взглядом, словно решая, стоит ли
ему тратить время на меня или нет, он развернулся и зашел в
бревенчатое здание. Облако пара, вырвавшегося из бани,
взвилось в студеный воздух; массивная дубовая дверь глухо захлопнулась.
Терпкий запах гордыни зашел внутрь вместе с посетителем. Таких, как он, я видал частенько. Вряд ли ему понравится здешний пар...

Рик Коппл. Паровые реальности

В народе эту баню прозвали домом чудес. Висевшая над
входом табличка гласила: “Баня паровых реальностей. Для
парки тела и души. Предупреждение: вход разрешен только
чистым душой. Мы не несем ответственности за отрицатель[167]
ные результаты”. Несмотря на предупреждение, большинст- ИЛ 12/2023
во посетителей надеялись на чудо, считая, что из их душ струится чистота. Они беспечно переступали порог загадочного
здания и часто уходили, получив совсем не то, что ожидали.
Церковь и жители нашего городка относились к происходившему в бане по-иному: как к обряду, означавшему начало
взрослой жизни. Молодые люди с нетерпением и в то же время со страхом ждали своей очереди. Каждый считал это серьезным испытанием — кроме тех, кто ничего не слышал про
дом чудес, в котором обнаруживались и исправлялись повреждения души.
Так как мне исполнилось четырнадцать лет, отец сказал,
что наступил и мой черед. Я молился и готовился в церкви к
своему походу в парную. Был ли я готов? Я надеялся, что был,
но, сказать по правде, меня мучил вопрос: что я обрету? Я все
еще не нашел своего места в жизни. Так что если этот пар откроет мне что-нибудь — тем лучше. Я боялся лишь того, что
может открыться. Понравится ли мне это?
Затянув потуже полотенце на своей тощей талии, я взглянул на мою семью, оставшуюся у входа в супермаркет по другую сторону незаасфальтированной дороги. Мой младший
брат Женька стоял на своей единственной ноге, опираясь на
костыли. Он помахал мне и улыбнулся. Отец говорил, что когда-нибудь надо будет купить ему протез, чтобы он мог ходить. Но мы все знали, что из-за нашей бедности мечта эта
вряд ли сбудется. Если только Бог не сотворит чудо.
Я открыл дверь и застыл на пороге; страх и волнение сковали меня. Но я все-таки заставил себя сделать решительный
шаг. Промозглый холод остался снаружи; жар ударил мне в
лицо. Я глубоко вдохнул несколько раз, чтобы привыкнуть к
жаркому, влажному воздуху. Деревянные скамьи восьмиугольником обрамляли стены. Посередине земляного пола располагался очаг: огонь, ревущий под грудой вулканических камней, согревал воздух. Облаком поднимался свежий пар;
наверное, кто-то недавно плеснул воды на камни. Я сел на свободное место рядом с полноватым мужчиной.
Он тоже приноравливался к жаре, намеренно учащая дыхание; дышал он с нажимом. Посмотрев на меня, он сказал:
“Приветствую!” — и сделал паузу, снова вдыхая воздух.
— Меня зовут Георгий.
Ему не пришло в голову пожать мне руку.

[168]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

— А меня Саша, — ответил я. — Вы явно не из здешних краев. Наверное, заехали к нам по пути?
— Прямо в точку.
Он расслабился и вытянулся, будто нежась под солнышком на пляже.
— Баня у вас что надо. Давно мне не было так хорошо!
Он уже привык к жаркому воздуху. Я улыбнулся, но не сказал ничего. Я уже видел, как тело его стало стройнеть, видел,
как показались мускулы. Ему здесь понравится, если только
внутри он не скрывает что-нибудь похуже лишнего веса. Неизвестно, что там таится. Люди прячут столько всякой всячины в закромах, до которых, как им кажется, никто не сможет
добраться. Но жаркий пар все выводит на поверхность.
Правда, в бане люди не могут увидеть, в кого они превращаются, — пока не выйдут из здания... Других прекрасно видят, а себя — нет.
Осмотревшись по сторонам, я заметил силача, с которым
встретился у входа. Его мускулы уже обмякли. Если он останется здесь подольше, в конце концов он не сможет поднять
и десять килограммов. Он лежал, распростершись на скамье,
в полусонном состоянии; глаза его были закрыты. А пар все
нагревал, распаривал его поры и душу.
Всего лишь в метре от него сидел странный человек. Помимо полотенца на нем было множество украшений: цепочки,
кольца, браслеты. Болтая со своим соседом, он широко размахивал руками, и его побрякушки звенели при каждом движении. Я покачал головой. Парная обойдется ему дорогой ценой.
Еще дальше на той же скамье я заметил человека, который
держал в руках книгу, набухшую от пара. Он сидел, погруженный в какой-то иной мир, забыв обо всем, что происходило
вокруг. Я увидел в нем то, от чего меня предостерегали отец
и священник: уныние. Черная тень нависла над его лицом —
так бывает, когда солнце заходит за горизонт. Чем длиннее
становилась тень, тем больше углублялся он в чтение книги.
Я подошел к нему. Ему надо было помочь.
— Скажите, что вы читаете?
Людям нравится, когда они могут продемонстрировать
свои знания.
Он уставился на меня, выглядывая из-за книги. Казалось,
он удивился, что кто-то заговорил с ним. Потом его глаза сузились, и он пробормотал раздраженно:
— “Потерянный рай”.
— А! Читал. Там к концу все становится намного лучше.
Взгляд его застыл; один глаз приоткрылся чуть шире другого.

Рик Коппл. Паровые реальности

— Я ни разу еще не доходил до развязки. Когда рай потерян, история кончается.
— Вообще-то нет...
— Я ж сказал, кончается!
[169]
Я отпрянул, пораженный его настойчивостью. А он про- ИЛ 12/2023
должал:
— Кругом — беспросветное одиночество, и нечего нам надеяться на помощь. Все обречены. Зачем жить?
Он снова посмотрел в книгу, будто говоря: “Уходи”.
Я подумал, что надо еще раз попытаться. Ему нужна была
помощь, но тень становилась все длиннее. Скоро он сам превратится во тьму. Уныние высосало из него всю радость, не
оставив ни капельки жизни. Зрелище не из приятных. Он зашел слишком далеко; я уже не мог ему помочь.
Пот струился градом по моему лицу. Кто-то встал и вылил
воду на раскаленные камни. Свежий пар зашипел и полетел
белым облаком в поисках душ, заключая их в свои жаркие
объятия.
Какой-то мужчина вышел на улицу. Я заметил, что сзади у
него вырос ослиный хвост. Вскоре я услышал крики, затихавшие по мере того, как он убегал все дальше, стуча копытами
по дороге. Может, он заслужил то, что с ним случилось, но
мне все равно его было жалко.
Тут я обратил внимание на трех мужчин, сидевших в углу.
Я решил послушать их разговор, чтобы убить время, и подошел поближе. Зря я это сделал...
Мужчина с усами рассказывал двум другим о своих любовных похождениях. Судя по его историям, он был настоящим
Дон Жуаном. Хотя он явно преувеличивал, какую-то долю
правды, я думаю, он все-таки поведал. Ноги его уже превратились в корни. Его собеседники тоже с удивлением смотрели
на него, замечая, что его кожа все больше походила на кору.
Я его прервал:
— Вам лучше выйти отсюда. Если вы пустите тут корни, можете испортить пол и потолок.
“Дон Жуан” взглянул на меня с ухмылкой; его усы распушились, как наэлектризованные.
— Пущу здесь корни?! Чего мелешь?
Другой сказал:
— Нет, он прав! Смотри, ты становишься деревом... Убрался бы я отсюда на твоем месте. Пока ты еще не полностью
превратился.
Он и его приятель отошли в сторону.
— Но я ничего не вижу! — воскликнул усатый, разглядывая
свое тело.

[170]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

Никто не проронил ни слова. Он еще раз посмотрел на наши испуганные лица и выбежал из бани, оставив после себя
ворох листьев. На улице он открыл рот от изумления, и в тот
же миг мучительный крик наполнил воздух. Но худшее ждало
его впереди: если он стоял на одном месте слишком долго, то
пускал корни! Я надеялся, что он не укоренится в каком-нибудь не очень приятном месте, вроде туалета. Теперь пришел
конец его амурным делам. Видно, у пара иногда просыпалось
чувство юмора.
Один из тех двоих посмотрел на меня.
— Скажи, парень, а во мне ничего не изменилось?
— Пока нет.
— А я-то думал, что все здешние чудеса во благо, — покачал
головой другой мужчина.
— Не все. Некоторые. Это зависит от свойств вашей души.
Разве не читали табличку над дверью, когда входили?
Они переглянулись и стали собирать свои вещи. Произошедшее с их собеседником заставило их задуматься об опасности, которой они себя подвергали.
— Конечно, если у вас хорошая душа, тогда ваши добродетели тоже станут заметны, — добавил я, пытаясь их успокоить.
Они уставились на меня широко распахнутыми глазами и
быстро зашагали к двери. Когда они ушли, мой взгляд снова
остановился на атлете, который уже давно потерял свою
прежнюю форму и теперь безмятежно похрапывал. Еще чутьчуть, и его грузное тело, весившее, наверное, килограммов
сто пятьдесят, упало бы с деревянной скамьи.
Может быть, мне лучше разбудить его? Я подумал с минуту
и решил, что это ничего не даст. Надеюсь, оставшихся у него
мускулов хватит, чтобы выйти отсюда. Меня разбирал смех
против воли, но я быстро взял себя в руки. Подобное отношение здесь может стоить человека!
Я подошел к нему. Заснувший в чудесной бане может остаться тут надолго. Может вообще не проснуться в этой жизни.
Я все тормошил его, пока тот не открыл глаза.
— Ф-ф-ф-ф, — он поморгал несколько раз. — Наверное, я
уснул... Меня в сон клонит... Тяжесть непонятная по всему
телу...
— Вообще-то у вас и правда приличный вес.
— Да знаю! С такими-то мускулами, как у меня... — Он поднял руку и согнул ее в локте, собираясь поиграть бицепсами. — Знаешь, сколько я железа перекачал, пока добился идеального рельефа?!.
Но я увидел только десять сантиметров дряблой кожи,
трясшейся, как холодец.

Рик Коппл. Паровые реальности

— Нет, у вас не просто большой вес, а огромный!
Он посмотрел на меня с улыбкой.
— Благодарю за комплимент.
Он собрался было подняться, но упал на скамью. Еще не[171]
сколько раз безуспешно пытался встать. Наконец он промол- ИЛ 12/2023
вил:
— Не хотел тебя напрягать, но, видно, эта парильня выбила из меня всю силу. Поможешь, а?
Я протянул ему руку. С неимоверным усилием помог я ему
встать на ноги. Он подтянул полотенце, которое провисало
на безразмерном животе.
— Надо мне на улицу. От пара совсем поплохело.
Я кивнул. Хоть бы он смог выбраться отсюда до того, как
располнеет до двухсот килограммов! Ступал он тяжело, останавливаясь после каждого шага, чтобы перевести дух и восстановить равновесие. Но вот он доковылял до выхода.
Какое-то время я ничего не слышал. Затем тревожный,
мягкий вскрик влетел в здание. Я не сомневался, что это был
один из редких дней в жизни гордеца, когда он плакал.
Снова взгляд остановился на человеке с побрякушками.
Теперь на нем были цепочки, кольца и браслеты, сплетенные
из цветов; они уже не издавали никаких звуков, когда он махал руками из стороны в сторону. Его сосед почти не слушал
его, а все смотрел на его запястье, усыпанное цветами. Возможно, пар таким образом давал знать, что многие из богатств этого человека тоже стали травой и цветами. То, что
сегодня с нами, завтра исчезнет без следа.
— Ты сказал, тебя зовут Саша?
Рядом со мной стоял мужчина. Он, по всей видимости, собирался уходить.
— Теперь буду заезжать к вам почаще!
Я узнал его.
— Георгий?
Полноватый мужчина, с которым я встретился при входе
в баню, теперь обладал такой мускулатурой, что ему позавидовал бы любой спортсмен.
— А здорово, что ты запомнил мое имя! Не у каждого это
получается — запоминать имена. Приятно было познакомиться!..
Он энергично пожал мне руку. Потом открыл дверь и с задором спрыгнул с порога.
Вскоре я услышал: “Ничего себе!”, еще один радостный
возглас и громкий смех.
Я не спешил уходить, хотя и пробыл здесь несколько часов. Мне было страшно: что там ждет меня снаружи? Найду

[172]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

ли я свою дорогу в жизни или, может быть, приду в ужас? Не
отводил глаз от двери, набираясь храбрости. Помнил, что
мои родители с братом стоят на улице, и им не терпится узнать, как я прошел испытание.
Тянуть время не было смысла. Что бы ни сотворил со
мной пар, я должен буду жить с этим до конца. Если останусь
здесь дольше, то только ухудшу свое положение. Я встал и решительно шагнул к двери, открыл ее и остановился на пороге. Родители и брат ждали меня. Пока что никак не реагируют. Может быть, ничего страшного и не произошло.
— Слушай, закрой дверь, а! Тепло выпускаешь, — крикнул
кто-то изнутри.
Я вышел. Кожу пощипывало от холодного ветра, сдувавшего с меня клубы пара. Я осмотрел себя. Вроде бы ничего
ужасного. Разве только выглядел старше, будто повзрослел.
Это хороший знак. Значит, во мне билось зрелое сердце. Но
что еще изменилось? Наверняка должно быть что-то еще.
— Да ты подрос, Сашка!
Мама погладила меня и крепко обняла. Отец похлопал по
спине. Он, кажется, был доволен, что во мне не обнаружилось ничего страшного. Но я все продолжал ждать.
Когда мама обнимала меня, моя рука лежала на ее плече, и
тогда-то я заметил, что изменилось. На среднем пальце моей
левой руки блестело кольцо из чистого золота. Самой обычной формы, но на поверхности была выгравирована изящная
надпись на древнем языке.
— Я женат?!
Убрав руку с маминого плеча, показал ей кольцо на пальце. Я попытался снять его, но оно словно приросло. Сзади
раздался голос:
— Да, женат, но не так, как ты думаешь.
Я обернулся. Священник смотрел на меня, улыбаясь. Я
поднял руку, чтобы он мог получше увидеть кольцо. Изучая
его, он продолжал:
— Ты отдан не женщине, но службе во славу Божию.
— Не слышал о таком монашеском уставе, когда кольца носят. Что я должен делать для этой службы?
Он поглядел на меня, не поворачивая головы.
— Пар открыл, что у тебя доброе сердце. Ты можешь помочь людям. Поэтому Он дал тебе средство, с которым ты
лучше выполнишь свою задачу, — проговорил священник, выпрямившись. — Надпись, которую Бог записал на иврите, означает: “Большее счастье давать, чем получать”. Если будешь
применять кольцо для помощи ближнему, будешь счастлив.
Но если будешь использовать его для себя, тогда уж оно ста-

Рик Коппл. Паровые реальности

нет проклятием. Не прибегай к нему без раздумья, иначе пожалеешь, что побывал в бане!
В изумлении я поднес к глазам руку с кольцом.
— Как же мне пользоваться им?
[173]
— С молитвой. Это не столько волшебное кольцо, сколько ИЛ 12/2023
напоминание о союзе между тобой и Господом. Он даст тебе
все, что тебе потребуется, чтобы помочь людям. Подобно тому, как волосы давали Самсону его силу.
— Мне? Как Самсону?
Я взглянул на кольцо. В сердце закралась тревога. Что если я злоупотреблю им, как библейский силач? Что если не
смогу стать стражем моих ближних? Я сделал глубокий вдох и
медленно выдохнул.
— Спасибо, отче.
Повернувшись к своему брату Женьке, я прижал его к груди и поднял вверх.
— Тебе больше не понадобятся эти костыли!
Я поставил его на землю, на две крепких ноги.
Он заулыбался, потом засмеялся и побежал по пыльной
улице. Мать и отец стояли с широко открытыми глазами и
ртами, радость светилась на их лицах.
Наконец я понял цель моей жизни! Но обрел я ее не в бане; цель уже была внутри меня. Просто я не видел правды, пока пар не показал ее мне. Пусть каждый знает: мы на страже
друг друга.

Эми Силверберг
[174]
ИЛ 12/2023

Пригород!
Перевод Найли Акбулатовой

—Х

В малом жанре

ОЧЕШЬ пари? — предложил мне папа в день моего пятнадцатилетия. Я очень хорошо помню этот
возраст, или, вернее, помню, каково это было тогда — почувствовать себя пятнадцатилетней. Ты словно готовишься прыгнуть с высокого трамплина или заглядываешь в
полуоткрытый ларец.
Мы сидели на веранде на жестких деревянных стульях и
наблюдали, как на окрестности опускается вечер, и слабый
ласкающий свет начинает мягко освещать мир.
— Спорим, ты уедешь отсюда в восемнадцать и никогда
больше не вернешься. Ни разу.
Мы жили в двух часах езды от Лос-Анджелеса, в одном из
его многочисленных пригородов. Дни здесь проходили настолько однообразно, что их едва можно было отличить друг
от друга.
— А ты не думаешь, что я могу вернуться просто, чтобы навестить вас? — спросила я.
— Нет, — ответил он. — Не думаю. — Мой отец, человек
практичный, не любил пространных обобщений. Он не имел

Эми Силверберг. Пригород!

привычки строить рискованные прогнозы. Его слова меня
уязвили, но и заинтриговали.
— А как же мама? — спросила я.
— А что она?
[175]
Я пожала плечами. Похоже, мама знать не знала о папи- ИЛ 12/2023
ных пророчествах.
— А Джеймс? — спросила я.
— Вот тут я не уверен, — ответил папа. — За него не ручаюсь.
Джеймс — мой младший брат. Я чувствую некоторую ответственность за него. В десять он был очень сообразительным, беспокойным ребенком и доставлял родителям массу
хлопот. Мама души в нем не чаяла, хотя всячески старалась
показать, что любит нас одинаково. Поймите меня правильно: любили нас одинаково, но внимания уделялось ему больше. Даже если у родителей нет любимчиков, кто-то из детей
все равно бывает им ближе.
На кухне мама готовила ужин, а Джеймс возился возле нее
с листами бумаги в руках, сворачивая из них необычные фигуры. Уже тогда у него проявлялись способности к геометрии.
— И куда же я денусь? — спросила я отца. Моим школьным оценкам нельзя было позавидовать, хотя тогда, в пятнадцать лет, я смутно планировала, что перееду куда-нибудь после окончания местного колледжа.
— Да неважно куда, — ответил он, смахнув приставшую к
носу муху.
Рядом тихий соседский малыш Карл выгуливал своего карликового пинчера, тоже по имени Карл, водил его по лужайке туда и обратно. Стояла теплая погода.
— А что, если я все же вернусь? — спросила я.
— Тогда ты в пролете, — ответил он, — автоматически проигрываешь этот спор.
Я не любила проигрывать, и папа это знал.
— Я еще вас увижу? — спросила я. И на меня нахлынула волна ностальгии — ощущение из будущего, словно сегодняшний
день уже стал призрачным и далеким. Я как будто соскучилась
по папиной голове с залысинами, по запаху его зубной пасты,
даже по тому, как он сидит напротив меня, поглаживая ладонями свои волосатые колени.
— Ну конечно, — ответил он, — мы с мамой будем навещать
тебя.
На крыльце появилась мама с младшим братом, он цеплялся за карман ее джинсов. “Пора ужинать”, — сказала она, и я
поцеловала папу в щеку, как если бы в этот момент уже стояла на платформе железной дороги. Это ощущение не покида-

ло меня и во время ужина: я смотрела на отца, а на языке вертелось “прощай”.

[176]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

Мой восемнадцатый день рождения наступил летом, после
выпускного. Мы с друзьями отправились в Лос-Анджелес на
мюзикл “Злая”. Наши сиденья были мягкими и глубокими.
Нас привезли родители, и перед тем, как пойти в театр, на
парковке папа разлил всем шампанское в одноразовые стаканчики, купленные специально для этого случая. Я представила, как он ходит между рядами с пластиковой посудой, рассматривает стаканчики и выбирает, какие из них взять.
Через неделю папа разбудил меня, стараясь не шуметь.
Вид у него был решительным. На стене все еще висела моя
квадратная шапка выпускницы, ее золотая кисточка лихо свисала вниз. Мама забрала мое выпускное платье из прачечной,
и оно лежало на полу, аккуратно сложенное в пластиковом
пакете.
— Готова ехать? — спросил папа.
— Куда? — хотелось мне знать.
— На вокзал, — ответил он. — Пора в путь.
Отца всегда восхищала мысль о путешествии. Он получал
удовольствие даже от прогулки по аэропорту. Увлеченно наблюдал за людьми, спешащими куда-то по делам в разные точки мира. Папа живо интересовался историей и архитектурой
мест, в которых сам никогда не бывал. Больше всего в жизни
его огорчало то, что он стал риелтором. А маму огорчало то,
что ее муж несчастен и даже не делает попытки это скрыть.
Сейчас я это понимаю, хоть раньше и не замечала.
— Где же мама? И где Джеймс? — спросила я отца.
— В продуктовом магазине, — ответил он. Джеймс просто
обожал продуктовые магазины, все эти аккуратно разложенные товары на полках.
— Не плачь, — добавил папа, поглаживая мою подушку, все
еще теплую после сна. Да он и сам выглядел огорченным. —
Не плачь, — сказал он снова. Я даже не заметила, как слезы полились из глаз. Всю неделю я была напряжена, словно мне
нужно было пронести яйцо, балансирующее на ложке и готовое вот-вот упасть.
— Все у тебя будет хорошо, — сказал он, — все будет хорошо.
— Но как же колледж? — спросила я. — Как же мои планы? — Я только-только получила по почте кучу всяких глянцевых брошюр из разных колледжей. Если честно, я понятия не
имела, что с ними делать, но они у меня были.
— Нам некогда, — сказал папа, я почувствовала спешку в
его голосе и тоже заторопилась.

— Я даже не могу подождать их, чтобы попрощаться? — спросила я. — А мама не будет переживать?

Эми Силверберг. Пригород!

Мы стояли на платформе у железнодорожной станции, и все
было точно так, как я представляла себе тогда, в пятнадцать
лет: словно я была персонажем из знаменитого пособия
“Управляй своей судьбой!”. Папа сжал ладонями мое лицо —
[177]
заключил в нежные тиски. Ясное голубое небо словно стрях- ИЛ 12/2023
нуло с себя тусклые лоскутья.
— Будешь по мне скучать, — произнесла я. Но это прозвучало как вопрос.
— Конечно, — ответил он.
— Со мной точно все будет в порядке?
— Конечно, — сказал он. — Конечно, конечно, конечно. —
Ряд его “конечно” встревожил меня, как будто он хотел и себя в чем-то убедить.
— Ты как будто сам себе не веришь, — сказала я.
— Ха, — и папа показал на голубя, который клевал что-то,
подергивая головой и как бы пританцовывая.
Мы еще долго обнимались. Папа был высоким и, обнимая
меня, касался моей головы подбородком.
— Не забудь пожать мне руку, — прошептал он, касаясь губами моих волос. — Мы же поспорили как-никак. — Он странно вздохнул — плачет? — и взъерошил мою длинную челку. Затем сунул мне пачку купюр, и я положила деньги в кошелек.
Он протянул руку.
— Это все, — сказал он. — Я бы хотел дать больше...
— Куда мне ехать?
— Не знаю. Полагаю, куда вздумается! Можешь купить билет, когда сядешь в вагон. Ты частенько говаривала про НьюЙорк. — Это правда, хотя Нью-Йорк был лишь наброском в
моих планах, чем-то вроде акварельной абстракции. Я и представить себе не могла самостоятельную жизнь, особенно в городе, который “никогда не спит”. Я всегда ложилась спать до
одиннадцати и быстро засыпала, уронив недочитанную книгу. По правде говоря, я и стирать-то научилась только на этой
неделе, хотя и не без помощи мамы, у которой я через весь
дом громко уточняла, можно ли класть вместе темные и светлые вещи и когда насыпать порошок? Когда?!
Мне трудно думать о маме и о том, какой хорошенькой она
была. Я вдруг осознала это, а она ведь всегда была такой. (У
нее были рыжие волосы, и я помню, как один мужчина на
почте сказал ей, что издалека она — словно в огне. При этом
он как-то странно ухмылялся, будто только что узнал, что выиграл в лотерею.)

[178]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

— Так лучше, — ответил папа. — Она будет уговаривать тебя не уезжать.
— А как же мои друзья? Я ведь ни с кем не успела попрощаться! — И я стала представлять себе знакомых чудаков: соседа Карла с его карликовым пинчером; руководителя кружка
по ораторскому искусству Миссис Свонсон, упрекавшую меня
за то, что во время выступлений я держу руку у рта; парня с необычайно низким голосом, работавшего на кассе в аптеке. —
А Джеймс?
— Ты еще увидишься с ними, — ответил папа.
— Ладно, — сказала я и отвернулась, надеясь, что со спины
выгляжу храбро. Я смотрела на отца из окна поезда, пока он
не исчез из виду и пока его машущая рука не превратилась в
минутную стрелку часов, совсем крохотную, а потом и вовсе
исчезла.
Я прибыла в Лос-Анджелес. У меня не хватило денег на
Нью-Йорк, да и дорога туда заняла бы уйму времени. В поезде
я познакомилась с первым другом моей теперь уже взрослой
жизни. Он слонялся между рядами, словно был пьян. Хотя на
самом деле он не был пьян, его просто укачивало в поезде.
Звали его Чарли.
Чарли явно хотелось поговорить. Это было написано на
его лице еще до того, как он успел что-либо произнести. Он
сказал, что недавно окончил колледж. А еще сознался, что выпил три кружки пива в вагоне-ресторане, но не был пьян, а
его просто укачало.
— Ты возвращаешься на учебу? — был его первый вопрос.
— Нет, — ответила я. — Уезжаю из дома. Может, я и вовсе не
пойду в колледж. — Он придвинулся ближе. Я не испугалась,
наоборот, мне было любопытно. Выглядел он безобидно, у него было слишком круглое для маньяка лицо. Моя мама твердо
верила в физиогномику, из-за нее я тоже обращала внимание
на внешность людей. У тебя длинные руки и ноги, это значит,
что ты всегда будешь ловкой и работящей. Скорее, я всегда буду неуклюжей, но мама ответила, что я не разбираюсь в “языке тела” и неверно растолковываю природу своей внешности.
— Ты сбегаешь из дома? — спросил он.
— Не совсем, — мне не хотелось, чтобы у него создалось
неверное впечатление о моей семье, будто она была неблагополучной или что-то вроде этого. А потом я представила себе:
а что, если бы мне действительно пришлось пережить психологическую травму, ведь это сделало бы меня если не мудрой,
то сильной. И тогда я решила — буду лишь кратко отвечать на
его расспросы. Лучше быть немногословной, и тогда все
мной сказанное прозвучит значительно.

Эми Силверберг. Пригород!

— Я только что уехала, — сказала я, — собралась за один
день и уехала. Даже не попрощалась с мамой.
— Звучит ужасно, — сказал он. — Сочувствую.
Повисло тяжелое молчание, такое, от которого лихора[179]
дочно бьется сердце и встает комок в горле, — и я попросила ИЛ 12/2023
его рассказать побольше о колледже. Он изучал политологию.
— Дурацкая специальность, она лишь превратила меня в
циника, — сказал он. Вот кем бы мне хотелось стать, и я тут же
решила: циником. Это очень подходило для той новой личности, которую я на себя примеряла.
— Ну и, — произнес он, наклоняясь все ближе, — какие
они, твои родители? — Я поняла, к чему он вел.
— Отвратительные, — и я почувствовала, как слезы закипают в уголках глаз, — ужасно-гадкие.
В этот момент пространство между нами сошло на нет. Он
наклонялся еще ближе. У него были красивые ровные зубы
мальчика из частной школы. Я тоже склонилась к нему.
— Мне тебя жаль, — повторил он.
— Не беспокойся, теперь я полностью самостоятельна.
— Блин, я бы никогда не стал жаловаться на своих родителей, — сказал он. — Они очень хорошо ко мне относятся. То
есть, конечно, папа все время задает глупые вопросы и никогда не слушает, что я говорю в ответ. Но, блин, это совсем не
так, как у тебя.
Я кивнула. Может, из меня выйдет хорошая актриса. Почему бы и нет?
Чарли предложил первое время пожить у него, пока я не
найду себе постоянное место жительства. Он жил на бульваре
Пико в здании с темно-коричневой лепниной и зацементированными в тротуар пальмами. На одном из гаражей было нацарапано: Здесь с-учатся. С Чарли жили еще два парня, но они
редко появлялись в квартире, а если и появлялись, то ненадолго. Я видела их только на ходу — мелькание однотонных
маек, пряди растрепанных от серфинга волос. К гостям в
квартире, судя по всему, они привыкли.
— Привет, Босс, — поздоровались они так, будто это всегда
было моим прозвищем.
— Мария, — поправила я их.
— Точно, — ответили они. — Круто, — и перед тем как захлопнуть входную дверь пропели: — Мария, Мария, а как решить проблему по имени Мария?
Я всегда боялась стать чьей-нибудь проблемой. Я не раз говорила об этом отцу. Но он уверял меня: “Ты отлично со всем
справляешься”. Мама иногда мне звонила и, казалось, плакала

[180]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

и задыхалась. Сквозь ее прерывистое дыхание я едва могла
что-либо расслышать, ощущение было такое, будто ком печали застрял у нее в горле. Я подумала, что голоса родителей звучат по-иному, как-то выше и тоньше. Интересно, а знает ли мама о нашем споре? Но я бы не стала ей рассказывать; не стала
бы предавать отца. Как бы то ни было, она никогда не звала
меня домой, а только спрашивала, все ли у меня хорошо.
— Ты счастлива?
— Да, — отвечала я, — вполне.
Спустя несколько месяцев мы начали переписываться с
Джеймсом. Теперь ему было тринадцать, и, неожиданным образом, он оказался красноречивым мальчиком. Когда мы жили вместе, я этого не замечала, или, возможно, он не раскрывал свой талант. А может, у него лучше получалось излагать
мысли письменно. Я вновь задумалась об их с мамой отношениях, они были очень близки и все больше дополняли друг
друга — он своей молодостью, она материнской основательностью.
Парни, с которыми я делила квартиру, любили смотреть
ужастики, и я отправляла Джеймсу рецензии на все фильмы,
которые успела посмотреть. Мне казалось, ему это нравится.
Постепенно я все лучше узнавала ребят, хотя они продолжали называть меня Боссом, и я писала Джеймсу о них тоже.
— Как там мама с папой? — бывало, спрашивала я. — Как дела в школе?
— Я пишу стихи, — отвечал мне Джеймс, — и меня больше
не интересует математика.
— А мама с папой? Как у них дела?
— Я хочу уехать в лицей, — писал он. — Вообще-то, я точно
отправлюсь туда. — А иногда он отвечал строчкой из стихотворения: — Я понял, что быть с теми, кто нравится мне, — довольство... Мне большего наслажденья не надо, я плаваю в
нем, как в море1, — и так далее...
— Что это?! — возмущалась я. — Молитва какая-то. Это не
ответ! Как там мама с папой?!
— Это Уолт Уитмен, — отвечал Джеймс, — а тебе следует
больше читать.
Прошло какое-то время. Я переехала в небольшую квартиру-студию, стала жить одна и значительно чаще пользоваться
прачечной на углу моей улицы. Чарли признался, что ему грустно со мной расставаться. Я начала работать официанткой и

1. Строки из стихотворения Уолта Уитмена “О теле электрическом я пою”.
Перевод М. Зенкевича. (Прим. перев.)

записалась на курсы по бухгалтерскому делу и театральному
искусству в колледже “Санта Моника”. Со временем я даже
смогла купить себе подержанную “фольксваген джетту”.
“Ого, — удивился папа, когда я сказала ему об этом по телефо[181]
ну, — все это звучит просто здорово”. Он называл меня цыган- ИЛ 12/2023
кой, потому что я живу свободной жизнью. Он сказал это каким-то странным отдаленным голосом, как будто сидя на
нашей веранде и глядя вдаль на пурпурные предгорья.

Вскоре меня повысили до менеджера в ресторане, и теперь
уже я указывала актрисам-официанткам, какие столики обслуживать. Иногда на кухне они обсуждали свои пробы — как часто им приходилось говорить “Добро пожаловать в ресторан
Эпплби!” и слышать в ответ: нет, повеселее, а теперь понапористей. “Официантка, играющая официантку. Вот это мета!” — думала я про себя.
Мы каждые выходные виделись с Чарли. С ним было легко, и мне это нравилось. У нас появились общие дела: поход
в супермаркет за продуктами или за комиксами в книжный.
Время пролетало быстро. С ним было все равно что наедине
с собой, только лучше, приятнее. Я бы даже сказала так: мы
двигались по жизни бок о бок.
Я спрашивала отца, когда он приедет навестить меня. “Я
больше не строю новую жизнь! — говорила я ему. — Я уже все
построила. Я взрослая. Живу взрослой жизнью, как все взрослые люди”. А он кормил меня отговорками, нанизывая их одну на другую. Даже когда мы говорили по телефону, я знала,
что он выстраивает их аккуратно, как бланки с надписями, —
не могу этого объяснить. Я злилась и чувствовала себя обманутой. “Ты не выполняешь свою часть договора, — жаловалась я. — Ты обещал, что мы будем видеться!”
— Это сложно, — отвечал папа, — но я люблю тебя, и мне
тебя не хватает. Мы все скучаем. Все не так, как ты думаешь. —

Эми Силверберг. Пригород!

Посетители в ресторане часто спрашивали меня, не актриса
ли я, случаем. Все официантки в Лос-Анджелесе ходили на
пробы, а у меня к тому же были ровные зубы и стройные ноги, поэтому иногда я отвечала: да. Вот это мета — называя себя актрисой, я уже играла актрису. Мета — новое слово, единственное, которое я выучила в колледже, куда ходила на
занятия по бухгалтерскому делу. Иногда по ночам я вытирала
глаза, и руки становились влажными. Я плакала, сама того не
подозревая. Слезы лились из глаз, но я не понимала, с чем это
связано. Как говорила мама, я плохо разбиралась в “языке тела”. С тех пор ничего не изменилось.

[182]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

А через некоторое время я начала подумывать, почему бы
мне просто не навестить их самой. Что я от этого потеряю?
— Не надо, — говорил папа каждый раз, стоило мне только
заикнуться об этом, и что-то в его тоне останавливало меня,
не позволяло вернуться домой.
В то же время во мне росла обида. Я стала замечать в себе
унаследованные от отца качества, которые мне в нем не нравились. И от мамы тоже! Она не была исключением. Я перечисляла эти черты в переписке с Джеймсом: пассивная агрессия, острые коленки, нерешительность, тонкие щиколотки,
не позволявшие полноценно заниматься фигурным катанием, аллергия на креветки... список продолжался.
“Наш отец — риелтор, — писала я Джеймсу, — и что это за
работа такая?!”
“Ты так говоришь от обиды”, — писал мне Джеймс. А потом присылал очередное стихотворение. Теперь он жил такой жизнью, которую я с трудом могла себе вообразить: сам
готовил себе латте и коллекционировал раритетные печатные машинки. “Мама увлеклась поэзией”, — писал он мне.
“Что ж, следовало ожидать”, — подумала я.
“Ты все еще мечтаешь о лицее?”
“Я уже собираю чемодан”, — писал он.
Чарли обожал фильмы, и вот та строчка, которую он цитировал всегда, когда я жаловалась на непонимание родителей: “Самое ужасное в жизни то, что у каждого на все свои
причины. Я немного перефразировал”. Тем временем я смогла построить свою жизнь так, как мне хотелось. Какой бы
она ни была, она принадлежала только мне. Одну неделю я
питалась в русской забегаловке напротив моего дома. На следующей неделе я взяла больничный и поужинала лобстерами. А еще через неделю отправилась на пляж Венис-Бич и
весь день пронаблюдала за качками и скейтбордистами, приветствовавшими друг друга на набережной. Но несмотря на
полную свободу, я продолжала испытывать беспокойство.
Теперь мы виделись с Чарли почти каждый день, как правило после моих долгих смен в ресторане, после которых вся
моя одежда пропитывалась запахом барбекю. Он считал, что
свобода дала мне силу духа. Я так и не сказала ему правду о родителях, о том, что на самом деле они вовсе не были ужасными, скорее просто странными. Вообще-то, они всегда были
хорошими.
— Предки ждут от меня слишком многого. Это связывает
меня по рукам и ногам, — говорил Чарли. — А ты можешь делать все, что захочешь. — Чарли работал в юридической фирме. Он редко мог заниматься тем, что ему действительно нра-

Эми Силверберг. Пригород!

вилось. “С тобой я чувствую, как связывающие меня путы ослабевает”, — говорил он. Сейчас-то я понимаю: он деликатно
намекал, что хочет переспать со мной, а может и всегда этого
хотел. Когда мы устраивались перед телевизором, чтобы по[183]
смотреть фильм, мы располагались на разных концах дивана, ИЛ 12/2023
а ближе к титрам Чарли оказывался совсем рядом, будто мы
были двумя строительными блоками, готовыми слиться в одно здание.
— Ты такая храбрая, — сказал он как-то вечером, когда мы
ели спагетти из банки. Мы сидели за моим небольшим кухонным столом. Чарли подвигался все ближе и вот-вот собирался сомкнуть наши губы поцелуем. Не то чтобы я этого не хотела. По форме его губ я видела, что мы подходим друг другу.
Моего, пусть и небольшого опыта в поцелуях, было достаточно, чтобы сделать такой вывод. Однако прежняя ложь помешала мне ответить на его поцелуй.
— Я врала насчет моих родителей, — сказала я.
— О-о... — произнес он. — Ты можешь поделиться со мной
любым секретом. Рассказать все, что они с тобой сделали...
— Я не такая храбрая или циничная, какой кажусь. — Потом я рассказала ему всю историю про спор с отцом.
— Что ж... Ты должна поехать домой повидаться с ними, —
сказал он.
— Но тогда я проиграю.
— Да кого это волнует? — закричал он и треснул кулаком по
столу. И, возможно, он был прав. Но меня-то как раз это волновало. Я не любила проигрывать. Более того, не любила разочаровывать отца.
— Я поеду с тобой, — решил Чарли.
Мы сели на поезд. “Ты помнишь, как мы познакомились?” — спросил меня Чарли. Конечно помнила. На этот раз,
когда мы выезжали из Лос-Анджелеса, он рассказывал о своей
работе в юридической фирме, а здания за окном вагона складывались, как карты в колоду. Чарли ненавидел свою работу.
— Ну, тогда увольняйся, — сказала я ему. Это был простой
совет, и я выдала его не задумываясь. Он посмотрел на меня
так, будто хотел поцеловать, и в этот раз я позволила ему, а
может, наоборот: я поцеловала его, и он мне позволил. Это
был поцелуй “на равных”: ты получаешь столько, сколько отдаешь. Я была права насчет формы его рта — мы подходили
друг другу, а я наконец научилась читать “язык тела”. Это было здорово — знать, чего ты желаешь и чего ждут от тебя. Какая-то новая, не знакомая прежде свобода.
Мы целовались почти всю дорогу, и, когда наконец доехали до моей остановки, у меня кружилась голова, и я задыха-

[184]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

лась, словно не ехала, а всю дорогу бежала. Мы вышли из вагона, взяли такси до моего дома и по пути спорили, стоит ли
сообщить родителям о моем приезде или хотя бы подготовить к нему папу. Я решила, не стоит; хотела нагрянуть неожиданно. Чарли считал, что мне следовало предупредить
их. Он думал, это было бы проявлением участия и заботы с
моей стороны. “Участия и заботы? — усмехнулась я. — Да я
уже давно разучилось их проявлять”.
Когда мы заехали на знакомую улицу, подъехали к знакомому участку, я вдруг осознала, что все это время дико волновалась, что внутри меня все перевернулось. Все выглядело,
как и раньше — аккуратно, до блеска начищено.
— Чего ты так боишься? — спросил Чарли. — Встречи с
ними?
— Нет, я боюсь проиграть спор, — ответила я. Более того,
я даже не помню, когда в последний раз так нагло нарушала
запреты отца, если вообще нарушала?
— Вам сюда? — спросил таксист, глядя на навигатор, а затем на пустую парковку. На обочине был написан адрес моего
дома, но самого дома не было, на его месте росла трава, ромашки и еще какие-то сорняки, названия которых я даже не
знаю.
— Этого не может быть, — произнесла я.
Я увидела какой-то проблеск на пустой парковке. Где мои
родители? Мой брат? Вдалеке что-то сияло, какая-то консервная банка, в которой отражалось солнце. Приблизившись к
ней, я увидела точную копию моего родного дома, только
крохотного, даже меньше, чем тостер. Я опустилась на колени и наклонилась к земле так, словно собиралась отжаться.
“Есть кто?” — крикнула я в окошко. Ногтем открыла крохотную входную дверь и спросила снова: “Есть кто дома?” От моего дыхания крохотные занавески зашелестели как от ветра.
Почтовый ящик, который я покрасила в красный цвет еще в
детстве, тоже был совсем крошечным.
Мне показалось, я слышу шаги в этом маленьком домике и
тоненький высокий голосок. В крошечной гостиной я увидела крошечного отца, с упреком качавшего головой, глядя на
меня.
— Я же велел тебе не приезжать, — сказал он недовольным
тоном. — А ты не послушала!
Чарли стоял позади меня.
— Что это? — спросил он. — Что это за коробочка?
— Мой дом, — ответила я. Нависая над домом, Чарли отбрасывал тень, из-за чего трудно было что-то разглядеть. —
Отойди, — попросила я.

Эми Силверберг. Пригород!

— Я не хотел, чтобы ты видела нас такими, — сказал папа.
Позади него показалась мама.
— Все хорошо, — сказала я ему, продолжая лежать на земле. — Не беспокойся. — Через крохотную дверцу я рассказыва[185]
ла родителям о своей взрослой жизни; в основном, про кол- ИЛ 12/2023
ледж, работу в ресторане и про Чарли. Мама едва сдерживала
слезы. В таком положении ее рыжие волосы напоминали спичечную головку.
— Как ты? — спросила я ее. Мне хотелось взять ее на руки
и погладить по голове кончиком пальца.
— Нормально, — ответила она. Ее голос звучал тихо, и мне
пришлось наклониться ближе, чтобы услышать ее шепот. —
Мы с папой посещаем семейного психолога, — добавила она.
Интересно, этот семейный психолог такой же миниатюрный? Папа в смущении отвернулся.
— Это здорово, — сказала я. — А Джеймсу нравится в лицее?
— Он в восторге, — произнес папа, и его лицо озарилось
снова. — Ты бы его видела! Его сейчас просто не узнать.
Я оглянулась в поисках Чарли, хотела, чтобы он тоже
встал на колени у дома моих родителей и познакомился с ними. Но нет, он ждал меня у машины, предоставив нам возможность пообщаться наедине. С этого ракурса он тоже казался
меньше. Забавно, как прошлое и будущее могут одновременно сжаться до размера пилюли, которую надо проглотить,
или спичечной головки.

Кейт Бернхаймер
[186]
ИЛ 12/2023

Заточенная в клетке
Перевод Эли Шарифуллиной

В малом жанре

АК-ТО раз одна девушка лет семнадцати, а может, чуть
старше, принесла домой попугая и поселила его в своей комнате.
Однако ее матери, а они жили с ней вдвоем, затея эта пришлась не по нраву. Мать считала, что любые пернатые, будь
то цапли или голуби, павлины или крапивники — отвратительны. Неприязнь к птицам, передававшаяся по женской линии, стала чуть ли не семейной традицией, истоки которой,
впрочем, были довольно прозаичны. Одна старая тетушка, к
примеру, просто спятила — ей повсюду мерещились птицы.
Поэтому она начинала вопить и отмахиваться от них всякий
раз, когда что-либо — ветка, чья-то рука, даже ветер — подбирались к ней непозволительно близко.
И бабушка этой девушки тоже за что-то мстила птицам.
(Она была слабовидящей и однажды по ошибке купила стул,
обитый тканью, сплошь испещренной аляповатыми изображениями птиц. Чудно, но мать девушки, то есть дочь этой
женщины, явно злорадствовала по этому поводу и так никогда и не открыла старушке правды.)

Кейт Бернхаймер. Заточенная в клетке

Девушка же никакими фобиями не страдала, и птицы не
стали исключением. Поэтому ничто не помешало ей завести
попугая и держать птичку в клетке.
Однако вид небесно-голубой затворницы пробуждал в ней
[187]
жалость. Птица выглядела вполне довольной в своей клетке, ИЛ 12/2023
когда вычищала клювом крылышки или просто взирала оттуда немигающими глазками, но возможно ли счастье в заточении? Недолго думая, девушка решила время от времени выпускать попугая на волю, пользуясь минутами, когда матери
не было дома. Птица знала, что в комнате гадить нельзя — для
этого существовал квадрат наждачной бумаги, устилавший
дно ее клетки, поэтому мать девушки и не догадывалась,
сколь часто птичка бывает предоставлена сама себе, летая где
ей вздумается. Спальня, выдержанная в розовых, желтых и
зеленых тонах, мягко оттеняла ее нежно-голубой окрас.
Лежа в постели и наблюдая, как скользит на фоне пастельных тонов силуэт дивной птицы, девушка чувствовала себя
как никогда чудесно.
Со временем любовь девушки к попугаю приобретала все
более болезненные формы. Порой в ее воображении возникала картина, словно она поджаривает нежное птичье тельце, усадив бедняжку на охваченную огнем жердочку, — ведь
пташка была столь мала и уязвима, что подобные мысли напрашивались сами собой.
Прежде девушка вообще с трудом привязывалась к чему
бы то ни было живому, уж не говоря о тех, кто владел речью.
Но, к счастью, попугай, в отличие от людей, мог произносить
лишь то, что ему дозволялось. Пока что птица повторяла
только ее имя (Эдит), свое (Большеглазка) и одну фразу: “Ты
секси”. Теперь Большеглазка разучивала выражения “горячая штучка” и “зачетные буфера” — это должно было вызвать
возмущение матери, которая шарахалась от слов вроде “секси”, “штучка” и “буфера”. Птичка была верной подругой.
Временами, однако, она начинала утомлять Эдит (хотя девушка и не знала пол птицы наверняка, ей хотелось думать,
что это “она”). Эдит страдала перепадами настроения и чаще
всего бывала не в духе. В такие минуты девушка терпеть не
могла Большеглазку, что было в некотором роде испытанием
для последней — она смотрела на нее во все глаза, так выделявшиеся на этой гладкой, несмотря на перья, и крошечной,
как шарик, головке. “Ты секси”, — заявляла птичка, поймав ее
взгляд. Когда Эдит было тоскливо, эти слова приводили ее в
отчаяние.
Однако решение, как обходиться с птицей в такие моменты, не заставило себя долго ждать. Достаточно было накрыть

[188]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

клетку темной пластиковой коробкой точно по размеру клетки, чтобы заставить попугая думать, что наступила ночь. Как
только коробка впервые опустилась на клетку, птица затихла
и уснула. А так как Эдит раздражалась частенько, то и клетка
все чаще погружалась во тьму, что, впрочем, не вызывало у
девушки никаких угрызений совести. С той же силой, с какой
она противилась всякого рода фобиям, она отвергала и чувство вины, этот очередной коварный материнский порок.
И все же Эдит чувствовала себя обязанной Большеглазке
за то, что та столь безропотно подчинялась ее воле. Поэтому
она предоставила птице возможность свободно бродить по
своей комнате денно и нощно, невзирая на присутствие матери. Таким образом, стройному голубому созданию не возбранялось шлепать по полу и тогда, когда сгущались сумерки. В
эти часы освещенная комната отражалась в окне, и птичка не
могла видеть стекла, отделявшего комнату от остального мира. Розовые стены, желтый ковер и зеленые занавески, казалось, простирались намного дальше, переходя из одной комнаты в другую, точно такую же.
(За толстым стеклом был темный лес, полный ворон, мышей и подозрительных личностей.)
Но Большеглазка была всего лишь попугаем с маленьким
птичьим мозгом! Она не ведала опасности. Прошло совсем
немного времени с тех пор, как Эдит перестала запирать
клетку с наступлением темноты, и однажды Большеглазка вылетела в окно и погибла. В оцепенении Эдит тихонько положила ее обратно в клетку.
На следующее утро, когда мать вошла в комнату со словами “Просыпайся, Щепка! Тебя ждут новые свершения!”,
Эдит притворилась, что плачет. Однако тут же, к собственному изумлению, обнаружила, что испытывает неподдельную
скорбь. Рыдая, она безмолвно указала матери на мертвую птицу. Мать внимательно поглядела, после чего, нахмурившись,
выдала словно заученную речь: “Ты можешь питаться как
птичка, потому что тебе нравится твой жуткий вид, но птица,
в отличие от тебя, нуждалась в нормальной пище. Неудивительно, что она умерла. Думаю, ты и себя скоро загонишь в
могилу. Мне не жаль птицу, да и по тебе скучать я не буду”.
Быть может, Эдит превратно истолковала слова матери,
но она решила, что та жалела о появлении дочери на свет.
После недолгих колебаний Эдит уехала. Собрала сумку,
похоронила птицу, села в автобус и исчезла. Одним словом,
покинула родное гнездо.
Стараясь стереть из памяти прошлую жизнь, Эдит начала
работать танцовщицей топлес в далеком от родных мест го-

Кейт Бернхаймер. Заточенная в клетке

роде, где, находясь в клетке, подвешенной к потолку запретной комнаты, она раскачивалась на скамье столь стремительно, что при каждом взлете длинные ее волосы рассыпались
каскадом по спине, а отдельные пряди выскальзывали меж
[189]
прутьев. Каждая девушка имела определенное амплуа, и Эдит ИЛ 12/2023
объявляли как “Заточенную в клетке”. От нее не требовалось
почти ничего — лишь стоять в своей временной обители или
раскачиваться на скамье. Иногда же она, подобно птице, сворачивалась комочком на краю клетки, прислонив грустное
личико к решетке.
В перерывах между выступлениями она потягивала напитки в баре. В бледно-голубом халате с широкими прозрачными
рукавами и кругленькими глазками она и правда была похожа
на свою бедную мертвую птичку.
Работа вполне устраивала Эдит: она не требовала особых
усилий, мужчины были обходительны, и ей не нужно было ни
с кем разговаривать во время выступлений. “Я же могу быть в
клетке любой птицей, какой захочу, не так ли? — уточнила она
у управляющего при приеме на работу. — Мне же не нужно
быть говорящей птицей?” Тот зашелся презрительным смехом.
“Мои девочки здесь не для того, чтобы трепаться”, — протянул
он в точности тем гнусавым голосом, который отличает этих
мужчин. Так что Эдит могла являться на работу в любом настроении. Горечь, печаль, отвращение, ужас — никто не разбирал, что написано на лице заточенной в клетке девушки.
Так и стояла она с застывшим взором птицы, не ощущая ничего, кроме холода, пронизывающего ее до костей.
Эдит не молодела, и, разумеется, со временем стала непригодна для этой работы; заведение предпочитало девушек не
просто тихих, но и более свежих, так что, когда ей стукнуло
тридцать, с ней попрощались. Впрочем, как и многим работавшим в клубе девицам, Эдит посчастливилось завести знакомство с некоторыми посетителями заведения, и, сговорившись между собой, они предоставили ей неплохие условия
жизни. Это было обычной практикой. Одни девушки требовали собственного бассейна, другие — жемчугов, бриллиантов и
шмоток из натуральной кожи. Но не Эдит. Ее содержание не
влетело бы мужчинам в копеечку: достаточно было еды, к которой она едва притрагивалась, оплаты счетов за электричество и походов в кино. Она даже не пользовалась телефоном,
боясь когда-нибудь услышать в трубке голос матери.
Эдит была благодарна мужчинам и добра с ними. Не
склонная к болтовне, она полностью отвечала их запросам. В
конце концов она смогла позволить себе двухкомнатную
квартиру. Одна из комнат предназначалась для сна и оплачен-

[190]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

ных “дружеских” встреч. Во вторую мужчинам входить не разрешалось. Здесь она приступила к созданию собственной
клетки, клетки своей мечты. Материалом для этого послужили куски металла, которые она нашла и притащила домой —
автомобильные запчасти, механизмы, пилы. Она часами простаивала в этой комнате, обращая непокорное железо в клетку с помощью инструментов, которые ей подарил один из
мужчин.
Она просила паяльную лампу, тиски и пилу. (Любопытно,
что ее чуткие друзья так никогда и не поинтересовались, зачем ей понадобились эти инструменты.)
Наконец, спустя многие месяцы работы, Эдит завершила
свой труд. У клетки были закругленные стальные края, доходившие почти до самых стен комнаты. Стоило открыть дверь
и заглянуть внутрь, как через решетки и окна открывался вид
на мощную кирпичную стену дома напротив.
Эта клетка очень помогает Эдит.
Несмотря на то, что жизнь ее вполне удалась, если реально смотреть на вещи — обеспеченная, лишенная фобий и мук
совести, окруженная заботливыми мужчинами, — она все так
же подвержена перепадам настроения. Если бы она была решительней, она начала бы говорить вслух, не отводя глаз от
кирпичной стены за окном. Теперь же Эдит просто заходит в
клетку, затворяет за собой дверцу и садится. Она недвижна, и
ей спокойно. И если всерьез задуматься, можно ли винить ее
за это?..

Ребекка Ли
[191]
ИЛ 12/2023

Брусландия
Перевод Хафизы Андреевой

обращалась к профессору Пайну за помощью дважды в
моей жизни: один раз в детстве, и второй раз — когда
была взрослой. В первый раз мне было одиннадцать
лет, и я тогда впала в необъяснимую депрессию. Это случилось весной 1967 года, буквально в один день и без какой-либо видимой причины. Радость вдруг покинула меня, словно
птицы, разом снявшиеся с дерева и улетевшие прочь. До этого я была нормальным, здоровым ребенком. Мои родители
никоим образом не калечили мою психику. Мое простое и
пыльное детство прошло на равнинах Саскачевана. У меня
были две близкие подруги — обе рослые и бескорыстные, они
были уже почти подростками и часто хохотали до упаду. Еще
у меня была собака Чест, которая по ночам приносила мне в
зубах полуживую добычу: летучих мышей с мордочками, похожими на человеческое лицо, трепыхающихся птиц или полузадушенных полевок.
Родители не могли не заметить мое состояние. Они смотрели на меня так, словно меня побаивались. Наше молчание

Ребекка Ли. Брусландия

[192]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

за обеденным столом иногда было настолько напряженным,
что мне хотелось как-то подбодрить их. Но когда я пыталась
сказать им, что у меня все в порядке, мой голос начинал дрожать, а лицо кривилось от сдерживаемых слез. Тогда я закрывала глаза и начинала плакать.
Однажды вечером родители пришли в мою комнату и сели на кровать. “Детка, — сказал отец, — в последнее время мы
с мамой постоянно думаем о тебе. И мы подумали, что, может
быть, тебе стоит поговорить с кем-нибудь — ну, например, с
психотерапевтом — о том, что с тобой происходит”. Мой
отец был геологом. Он стригся ежиком и был жизнелюбивым
и искренним человеком с добрым сердцем. Я не представляла, как психотерапевт мог бы решить мои проблемы, но отец
смотрел на меня с надеждой, водя своей большой рукой по
оборке покрывала.
Три дня спустя мы стояли перед офисом на четвертом этаже здания факультета гуманитарных наук. Меня привели не к
настоящему психотерапевту, а к профессору кафедры детской психологии университета, где преподавал мой отец. Мы
постучали, и голос за дверью произнес нараспев: “Входите-заходитеее”. Понятно, что он нас ждал, но все равно это было
немного странно — как будто он был с нами давно знаком, или
как будто мы с отцом были маленькими детьми или даже эльфами. Мы вошли. За столом сидел человек в джинсовой рубашке, светлые волосы были зачесаны назад, точно у какогото грызуна. Он выглядел удивленным, и, как потом оказалось,
это было его постоянным выражением лица. Он помахал
нам, не вставая. В углу стояла клетка c тремя пронзительно
кричавшими птицами. Отец подошел к столу, протянул руку
и представился:
— Питер Берген.
— Профессор Роланд Боланд Пайн, — ответил профессор
и посмотрел на меня. — Привет, детишка.
Несмотря на эти странности, отец оставил меня наедине
с ним. Наверное, он, как и я, подумал, что профессор Пайн
разговаривал немного по-детски, чтобы дети чувствовали себя с ним, как с ровесником. Я села в черное кожаное кресло.
Мы смотрели друг на друга. Я не знала, что говорить, он тоже молчал. Молчание не было тягостным. Я смотрела на него без чувства неловкости — как смотрят на зверей. Наконец
он сказал:
— Тебя зовут Маргит?
Я кивнула.
— Как дела, Маргит?
— Все нормально.

Ребекка Ли. Брусландия

— Ты себя хорошо чувствуешь?
— Да, нормально.
— Ты ходишь в школу, Маргит?
— Да.
[193]
— Тебе нравится твой учитель?
ИЛ 12/2023
— Не очень.
— Ты его ненавидишь?
— Это не он, а она.
— Ты ее ненавидишь?
— Нет.
— Почему ты пришла ко мне, Маргит?
— Не знаю.
— У тебя дома все хорошо?
— Да.
— Ты любишь папу?
— Да.
— И маму? — По его лицу пробежал тик, от внешнего уголка левого глаза до самой шеи.
— Да.
— Она у тебя пуховая?
— Что?
— Извини, Маргит. Я имел в виду, твоя мама любит тебя?
— Да.
— А папу?
Я помедлила и ответила:
— Да.
— А он ее любит?
— Я думаю.
— Маргит, в чем дело?
— Ни в чем. Я просто не понимаю, почему мы так долго говорим о моих родителях.
— Почему они не любят друг друга?
— Они любят друг друга. Я же сказала.
— Почему ты не хочешь говорить об этом?
— Потому что тут не о чем говорить.
— Ты можешь быть со мной откровенной. Они обижают
друг друга? У многих девочек родители обижают друг друга.
— Нет, не обижают.
— Может быть, один из них встречается с кем-то другим?
Я ничего не ответила.
— Как ты думаешь?
— Может быть, — сказала я.
— Который из двух ребятишек?
Я недоуменно посмотрела на него. По его лицу снова пробежал тик.

[194]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

— Извини, Маргит. Я имел в виду, кто из твоих родителей
встречается с кем-то другим?
— Папа. Но вообще-то я не думаю, что он правда встречается с кем-то. Просто я слышала несколько месяцев назад, как
он говорил маме, что думает об этом.
— И как ты думаешь, он делает это?
— Не знаю. Несколько недель назад я взяла трубку телефона и услышала, как папа разговаривает с какой-то женщиной.
Она говорила, что ей должны удалить обе груди, и спрашивала, будет ли это иметь для него значение.
— Как это тяжело тебе. Как печально для детишки-зайчишки. — Очередной тик исказил его лицо. — Маргит, можно я
расскажу тебе что-то из моего детства?
Это меня немного насторожило, но я сказала “да”.
— Когда я был маленьким, я очень любил мою маму. Она
была настоящий пуховик. А потом — в один день — буууу-м! —
она умирает. — Он приставил указательный палец к голове,
словно это было дуло пистолета, и несколько секунд смотрел
на меня молча. — Но на самом деле это была не она, понимаешь? Это была женщина примерно ее возраста, она шла по
тротуару навстречу мне. И вдруг выбегает человек и стреляет
в нее. Я обезумел от горя, бросился к ней и упал прямо на нее.
Мне было все равно, что он мог застрелить и меня тоже. Мне
тогда было всего десять лет, и смерть матери могла бы травмировать меня на всю жизнь. Но этого не произошло. И знаешь, как мне удалось выжить — с той минуты до этой, когда я
сижу здесь за этим столом и разговариваю с тобой?
Я отрицательно покачала головой.
— Как?
— Я поднялся над ситуацией. В буквальном смысле. Я почувствовал, как мой разум отделился от моего тела, и я увидел
себя со стороны — склонившимся над истекающей кровью
женщиной. Я сказал себе, очень спокойно: вот маленький Роланд из Нового Орлеана, маленький дурашка-промокашка,
который понял, что его мама когда-нибудь умрет.
Он смотрел на меня так напряженно и пытливо, а птицы
в клетке хлопали крыльями так исступленно, что я понимала,
что должна что-то сказать.
— Ничего себе, — сказала я.
— Я тебе советую, Маргит, попробуй это. Для каждой ситуации есть свое расстояние, с которого ее можно правильно
увидеть. И взросление — это умение видеть вещи с правильного расстояния, в перспективе. Иногда нужно просто подпрыгнуть вверх на мгновение, буквально на один фут над землей. А иногда надо подпрыгнуть очень высоко. Представь

Ребекка Ли. Брусландия

себе, Маргит, будто бы отсюда и до солнца идут такие тонкие
пластинки или, может быть, брусочки, — чтобы ребятишки
могли по ним подниматься. Понимаешь?
— Да, — сказала я.
[195]
— Брусландия, пластландия, картландия.
ИЛ 12/2023
— Извините, что?
— Прости, Маргит. Я знаю так много разных языков, что
иногда начинаю путать слова.
В конце нашего разговора я спросила его, когда мне прийти в следующий раз. Он ответил, что его терапия помогает с
первого раза, так что следующий визит мне не понадобится.
Я не очень поняла, что он мне объяснял, но, кажется, его
метод мне тем не менее помог, — словно лекарство, которое
действует независимо от того, понимаем мы это или нет. В тот
вечер мы с родителями, как обычно, сели за стол обедать.
Обед начался, как всегда: я сидела, уставившись в тарелку, а
родители — глядя на меня так, словно я сейчас на их глазах
распадусь на части. Примерно в середине обеда я почувствовала небольшое головокружение. Ничего страшного не произошло, но мне удалось слегка приподняться над своим телом.
Я смотрела сверху на нашу крохотную семью. Я видела рельеф
отцовского лица. В то мгновение я поняла, что, конечно же, у
него есть другая женщина и что его душа разрывается между
моей матерью и той другой, далекой женщиной. Я смотрела
сверху на мою красивую мать и понимала, как она, должно
быть, ненавидит ту другую, но одновременно и жалеет ее, потому что она, эта другая женщина, очень больна. Я поняла, как
сложно быть взрослым, как это мучительно и прекрасно. Мне
хотелось вернуться назад в свое тело, дышать, есть и стараться взрослеть. Через долю секунды я вернулась и обняла своих
родителей — каждого по очереди — так естественно и спонтанно, как человек в депрессии никогда бы не смог.
Все двадцать лет, прошедшие между моим первым визитом к профессору Пайну в 1967 году и вторым — в 1987Wм, я
жила в том же городе. Я закончила начальную школу Мэсси,
потом среднюю школу Ле-Болдас, а затем Саскачеванский
университет с дипломом биолога. После университета я работала почвоведом-консультантом и объездила много маленьких городов по всей провинции за рулем своего безбортового грузовика, в котором при необходимости можно было
спать в теплые ночи.
Приступы депрессии вернулись, но они не были невыносимыми. Наверное, моя жизнь, относительно свободная от
трагедий, была не самым лучшим способом для проверки метода профессора Пайна. Моя депрессия чаще всего возника-

[196]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

ла ниоткуда. Где-нибудь в поле среди бела дня меня вдруг —
мистическим образом — накрывал тоскливый мрак. Я погружалась в него на несколько минут, но потом всегда поднималась. Я делала шаг — или два, или три — вверх и тут же осознавала, что жизнь, в сущности, хороша. При взгляде сверху моя
работа казалась мне замечательной и необычной. Под палящим солнцем, стоя на коленях посреди золотистого поля, я
отмеряла на вес образцы почвы. Потом с помощью миниатюрных и красивых, как ювелирные изделия, инструментов я
определяла в почве следы азота и фосфора и проблески кристаллов поташа.
Однажды поздним вечером в середине 1985 года я сделала
глупость, рассказав про этот прием своему жениху Резвану Балеску, лгуну из Румынии. К тому времени мы знали друг друга
всего лишь два месяца, но уже были обручены. Мы стояли на
маленьком балконе нашей квартиры. В стеганом пуховике поверх пижамы, с сигаретой в руках, он начал свою обычную тираду о Северной Америке, которую он и любил, и ненавидел.
— У вас здесь все так странно, все как-то по-детски. У вас
так много проблем, которые на самом деле никакие не проблемы, но вы к ним относитесь так серьезно и с таким вниманием. Вы обсуждаете свои чувства так, как будто это какие-то
великие произведения искусства или литературы, которые
нужно анализировать, изучать и передавать из рук в руки. У
нас люди — или любят, или ненавидят. Они знают, что человеческая душа — это тайна и что с этим ничего не поделаешь.
И проблемы у них — настоящие. Если тебе нечего есть — это
проблема. Если ты потерял ногу — это проблема. А если ты
чем-то недоволен в жизни, то это не та проблема, о которой
стоит говорить.
— А по-моему, стоит, — сказала я.
— Для тебя — конечно. Потому что ты — американка. Для
вас мелочи имеют большое значение, а важные вещи — нет. —
Свои обобщения о североамериканцах Резван всегда произносил на балконе громким голосом.
— Я могу поспорить на миллион, — продолжал он, выпуская струю дыма, — что американцы проводят у этих — как они
называются? — психотерапевтов столько же часов в неделю,
сколько румыны в очереди за хлебом. И для чего? Да просто
так. Для того, чтобы раздувать свои проблемы. Они говорят
про них весь день, а потом ложатся спать с еще большими
проблемами.
— Я не согласна с тобой. Люди говорят про свои проблемы
для того, чтобы их преодолеть, чтобы избавиться от них. Я
однажды была у психотерапевта, и мне это очень помогло.

Ребекка Ли. Брусландия

— Ты? — переспросил он, подняв бровь и сделав затяжку.
— Да, когда мне было одиннадцать лет.
— Одиннадцать? Какие могут быть проблемы в одиннадцать лет?
[197]
— Мои родители разводились, и я, видимо, чувствовала, ИЛ 12/2023
что папа скоро от нас уйдет, и очень переживала.
— Но разве это не естественно — переживать, когда отец
уходит из семьи? Разве психотерапевт может вернуть его?
— Нет, но он научил меня, как справиться с этой ситуацией.
— И как? Объясни мне. Мне интересно.
— Ну, смысл в том, чтобы отделить себя от ситуации.
— Как можно отделить себя от своей собственной жизни?
— Надо как бы подняться над ней. Чтобы увидеть ее объективно, со стороны.
— Но разве это правильно? Если у тебя есть реальная проблема, почему нужно становиться выше нее? Когда отец покидает семью, ребенок испытывает горе. И это нормально. А советы возвыситься над этим — вот это проблема. В принципе,
это чисто американская проблема. У нас в Румынии, если моя
семья голодает или мерзнет, я не могу им сказать, что надо
просто быть выше этого. Я не могу сказать им: “Не надо волноваться, сходите лучше в кино, в магазин, вот вам десять
долларов — идите купите себе конфет. Поднимитесь над ситуацией”.
— Нет, я не это имела в виду. Я имела в виду — буквально
подняться. Твой разум как бы парит над телом, и ты понимаешь ситуацию на более высоком уровне. — Я чувствовала, что,
если он будет настаивать на том, чтобы я объясняла это дальше, я буду выглядеть сумасшедшей.
— Значит, этот человек, психотерапевт, учил тебя, одиннадцатилетнюю, что нужно отделить разум от тела, то есть
отключиться от реальности? Это не способ научить человека
решать свои проблемы, это способ довести его до сумасшествия.
Но я уже была наверху, примерно на уровне крыши, и наблюдала за нами. Я думала: “Вот двадцатидевятилетняя Маргит Берген, влюбленная в Резвана, румынского диссидента,
который покинул свою страну из-за политических преследований, попал в лагерь беженцев в Австрии, а затем приехал в
город Реджайну в Саскачеване, где он сейчас стоит с ней на
балконе под лунным светом и срывает на ней свою досаду на
Америку, словно она вмещает в себя всю Америку”.
Я познакомилась с Резваном в лаборатории отца в университете. Резван был геологом, как и мой отец. Формально, по

[198]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

условиям гранта, он был аспирантом, но отец считал его коллегой, так как у Резвана уже был опыт работы геологом в государственном учреждении в Румынии.
В прошлом он был сторонником Чаушеску. Более того,
его отец, которого звали Андрей, был другом Чаушеску до самой своей смерти в 1985 году. Резван мне рассказывал, что
стоял у постели умирающего отца, держа его за руку, но ни
отец, ни сын не разговаривали друг с другом, потому что к тому времени Резван уже не был на стороне Чаушеску.
Мы прожили вместе два года. Часто, просыпаясь среди ночи, я видела его сидящим за письменным столом, он сидел,
низко склонившись под настольной лампой. Он писал по ночам длинные письма, одни на английском языке, другие на румынском. Он говорил, что по-английски он пишет разным государственным чиновникам, прося помочь его семье
перебраться в Канаду, а письма на румынском — домой, родственникам: многочисленным тетям, дядям и двоюродным
братьям и сестрам. Писал он быстро, словно в лихорадке, и,
когда я неслышно подкрадывалась сзади и дотрагивалась до
его спины, он вздрагивал и немедленно переворачивал письма обратной стороной, и только потом поворачивался и
смотрел на меня ошеломленно. В те времена я думала, что это
просто его старая привычка, выработанная за годы жизни в
полицейском государстве.
Иногда он говорил, что никогда не простит свою страну
за то, что она держит его семью в заложниках. Он рассказывал какие-то длинные и мрачные анекдоты, всегда кончавшиеся карикатурно-унизительной смертью Чаушеску: вниз
головой в унитазе или расплющенным асфальтовым катком.
Но иногда он вспоминал свою родину с искренней ностальгией: он говорил про влажные туманы Трансильвании, про темные туннели под улицами его города, про книжные магазины, где на витринах выставлена пропагандистская
макулатура, а тесные пыльные подсобки заполнены настоящими книгами.
Он так же относился и к Америке: одновременно любил и
ненавидел ее. Он громко ругал ее, когда мы по вечерам стояли на балконе. Потом мы возвращались в комнату, усаживались рядом на кровати, откинувшись к стене, и смотрели новости — сначала местные, потом центральные, где почти
каждый вечер кто-нибудь критиковал премьер-министра
Брайана Малруни. Глядя на это, Резван не мог успокоиться:
люди на телевидении изо дня в день оскорбляют своего лидера, и никто им не отключает микрофон. Иногда мы смотрели
новости США по кабельному каналу из Детройта, и Резван

Ребекка Ли. Брусландия

особенно заводился, когда говорили про Рейгана, — это было
как раз время нападок на него.
— До чего же он мне нравится, — сказал он мне однажды.
— Рейган? Ты же не любишь Рейгана.
[199]
— Ну да, но ты посмотри на него сейчас. — На экране Рей- ИЛ 12/2023
ган приветливо махал рукой. Какое доброе лицо. Блуждающий взгляд направлен вверх. Похож на благодушного дедушку, чуточку тронутого деменцией.
— Люди оскорбляют его с утра до ночи, и он никого из них
не убивает.
Иногда Резван пропускал работу, чтобы поехать со мной в
поле. Он ехал, стоя на платформе кузова, так что его голова
возвышалась над кабиной, и ветер трепал его волосы. Он хотел знать все про мою работу. Он даже превзошел меня в некоторых вопросах. Он мог издалека заметить плохо дренируемые участки поля и любил объяснять, как он это определял:
там обычно росли ивы, ситник, мята, аристиды.
Мы останавливались в маленьких городках и обедали в аппетитно пахнувших ресторанчиках с домашней едой. Почти
во всех хозяйками были украинки. Они обожали Резвана. Он
целовал им руки и разговаривал с ними по-английски со своим странным полурумынским-полуоксфордским акцентом, а
они приносили ему бесплатно полные тарелки еды одну за
другой и хлопотали вокруг него так, словно он был им дорогим сыном, приехавшим с далекой родины.
Однажды, когда мы возвращались домой из маленького городка Йеллоу-Грасс, я задремала за рулем. Я проснулась от
удара и грохота и увидела Резвана, скрючившегося у пассажирской двери. Затем я почувствовала, что поднимаюсь
вверх — намного выше машины и даже выше верхушек деревьев. Я видела, как я выбираюсь из-под разбитой машины и
тащу Резвана на поросшую травой обочину. Потом я увидела
себя, бегущую по темно-серому шоссе, но не стала дальше наблюдать за собой, а осталась с Резваном. Я видела, как деревья на ветру склоняли свои ветви над его телом, словно прислушиваясь к его сердцебиению.
Когда в тот вечер я в первый раз входила в его больничную палату, я думала, что он не захочет со мной разговаривать. Но он улыбался.
— У нас в Румынии ты могла бы работать на Чаушеску, —
сказал он. — Он столько лет пытался это сделать со мной.
Я стала извиняться снова и снова. Резван поманил меня
ближе и обнял обеими руками.
— Ладно, ладно, — сказал он. — Не плачь. Это же Америка.
Знаешь, что будет дальше? Я подам на тебя в суд, твоя страхо-

[200]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

вая компания выплатит нам деньги, и мы поедем путешествовать. В отпуск, в Калифорнию. Я страшно рад.
Я вытерла слезы и посмотрела на него. Голова повернута
набок. Лоб забинтован, а на черных кудрях следы запекшейся
крови. Половина лица разворочена. Сломанная нога подвешена на растяжке. Но на меня он смотрит с изумлением, не понимая, как я могу плакать, когда на нас свалилась такая удача.
Следующие несколько месяцев он ходил с тростью, и это
ему очень нравилось. Он любил указывать ею на предметы.
Шрамы зажили, оставив неглубокие, но заметные следы на
левой половине лица. Это ему тоже нравилось. Фильм “Лицо
со шрамом” мы смотрели много раз. Когда он перестал пользоваться тростью, он все еще немного прихрамывал, и его новая, слегка раскачивающаяся походка странным образом подходила ему. Он ни разу не упрекнул меня за случившееся. Я
думаю, что такая мысль ему вообще не приходила в голову.
Мы были обручены уже два года. Похоже, что в его понимании обручение не предшествовало женитьбе, а было ее
альтернативой. Честно говоря, я не возражала. Я просто хотела быть с ним. В жизни с Резваном всегда было ощущение
новизны. У него часто менялись эмоции: он был то печальным, то благодарным, то высокомерным — но абсолютно никогда не впадал в депрессию.
Я была очень счастлива с ним, и, видимо, поэтому не замечала того, что должно было бы броситься в глаза. Но, как ни
странно, есть что-то общее между мужчиной, любящим другую женщину, и иммигрантом в чужой для него стране: и у того и другого душа разрывается. Он писал длинные письма домой, избегал говорить о будущем, а засыпая, что-то сонно
бормотал, но это ко мне не относилось.
Прошел почти год, прежде чем я стала что-то замечать и
признаваться себе в этом. Потом однажды Резвану позвонили
в четыре утра. Я ни слова не поняла, поскольку говорил он порумынски, но в полусне я слышала слово “рила”, которое он
тихо и иногда настойчиво произносил снова и снова. Он разговаривал часа полтора, а потом, положив трубку, неподвижно сидел в гостиной как парализованный, и поднимавшийся
рассвет медленно очерчивал его фигуру. Я спросила его: “Резван, что значит ‘рила’?” Он ответил, что это значит “хорошо
освещенный”, как, например, можно сказать про комнату.
Спустя два дня я вышла в домашнем халате за почтой и,
возвращаясь от почтового ящика, взглянула на письма и увидела толстый конверт от Рилии Балеску. Значит, “рила” на самом деле — Рилия, человек, кто-то из его семьи. Когда я зашла
в дом, Резван, стоя в своей полосатой пижаме и почесывая го-

Ребекка Ли. Брусландия

лову, пил кофе и курил сигарету. Протянув ему письмо, я пыталась прочесть что-то на его лице, но на нем ничего не отразилось. Тогда я спросила:
— Кто такая Рилия?
[201]
— Моя младшая сестренка, Гаврилия.
ИЛ 12/2023
Чтобы солгать, ведь нужна лишняя секунда? Я всегда так
думала. Но Резван ответил немедленно. Возможно, он ждал
этого вопроса.
— Я не знала, что у тебя есть сестра.
— Мне не хочется говорить про нее. Мы уже давно не общаемся. Она все еще на стороне Чаушеску. У нее на стене висят фотографии Чаушеску и его сына, как будто они какие-нибудь рок-звезды. Я пытаюсь вызвать ее сюда, но она
упрямится. Она лучше поедет со своими детьми в отпуск на
Черное море, чем переедет ко мне сюда.
— Тогда почему ты мне никогда про нее не говорил?
— Потому что сокровенное желание нельзя произносить
вслух. Ты и сама это знаешь.
— Нет, я не знала про это.
— Но это так. В румынском языке есть даже такое слово —
“ghinion”. Оно означает, что если сказать вслух заветное желание, то оно не сбудется. В английском, наверное, тоже есть
такое слово?
— Jinx. Значит сглазить.
— Ну вот. Я не говорил тебе про мою сестру, чтобы не сглазить.
— Но почему ты мне сказал, что ее имя означает “хорошо
освещенный”?
— Прости, что?
— Я спросила тебя на днях, что значит “Рилия”, и ты сказал — “хорошо освещенный”.
— Нет-нет. “Рила” — это “хорошо освещенный”. А Рилия —
это моя сестра. — Он улыбнулся и поцеловал меня. — Надо будет поработать над твоим произношением.
В течение следующего месяца у нас выработался четкий
распорядок. Когда Резван заканчивал писать свои ночные
письма, он шел на улицу, клал их в почтовый ящик и ставил
маленький красный флажок почтового ящика в вертикальное положение, чтобы почтальон утром забрал письма. После того, как Резван возвращался и засыпал, я вставала, шла к
почтовому ящику, отбирала письма к Рилии и клала их в карман моего домашнего халата. Я проделывала то же самое с
письмами от Рилии, забирая их по утрам.
Я и сама не знала, для чего это делаю. Мне хотелось знать,
кем ему приходилась Рилия: сестрой или женой, — как будто

[202]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

бы это можно было понять по почерку. Резван уезжал на работу на час раньше меня, и тогда я открывала конверты с
письмами. Я садилась на кровать и раскладывала их в порядке отправления и получения. Некоторые строчки были вымараны цензурой. В письмах было много разных имен, но два из
них — Георг и Флориан — повторялись снова и снова. Георг и
Флориан, Георг и Флориан, Георг и Флориан. Постепенно до
меня стало доходить, что это, вероятно, их дети.
В одно из таких утр на пороге появилась мама. Она привезла юбку, которую мне сшила.
— Хорошо, что ты дома, — сказала она. — Я тебе кое-что
привезла.
Произнося эти слова, она уже успела заглянуть во все комнаты нашей квартиры. Мама любила это делать — застав меня
врасплох, быстро обойти все мои комнаты, чтобы увидеть
все, что я могла бы спрятать, не будь она такой проворной.
— Что это? — спросила она, дойдя до спальни и увидев разложенные на кровати письма.
— А, это просто документы, я их вычитываю для Резвана.
Корректирую.
Она подняла одну из страниц:
— О, ты уже корректируешь на румынском?
Я улыбнулась. Она не стала допытываться, а мне в кои-то
веки хотелось, чтобы она это сделала. Тогда я бы рассказала
ей, что это моя жизнь разбросана здесь, на этой кровати, —
такая же непрочная, как эти листки бумаги, исписанные на
языке, который я не понимаю, и испещренные четырьмя
именами — Резван, Гаврилия, Георг, Флориан, — но никогда
не упоминающие мое имя. Я бы спросила ее, что она чувствовала, когда у отца появилась другая женщина. Я бы спросила
ее, что произошло с той женщиной. Отец так и не женился на
ней, даже после того как они с мамой расстались. Куда потом
занесла ее жизнь? Удалили ли ей грудь? Выздоровела ли она?
Наладилась ли теперь ее жизнь?
Я ничего этого маме не сказала, но, уходя, она показала
взглядом на спальню и сказала:
— Ты же знаешь, что ты можешь найти кого-то в университете, кто переведет тебе эти письма.
Я кивнула, уставившись в пол.
— Может быть, тебе и не надо их переводить? Может
быть, ты и так знаешь, что там написано? — Она наклонила
голову, чтобы заглянуть мне в лицо. — Все утрясется так или
иначе.
Я копила письма два месяца. Злого умысла у меня не было,
я просто хранила их, пока не пойму, что мне делать. Каждый

Ребекка Ли. Брусландия

вечер, возвращаясь домой после работы в поле, я думала, что
сегодня вечером я скажу обо всем Резвану: что я все знаю и
что я ухожу. Но когда мы садились обедать, я едва могла говорить. Я себя чувствовала так, как будто мне снова одинна[203]
дцать лет.
ИЛ 12/2023
Даже Резван начал впадать в депрессию. Он говорил, что
от его писем нет толку, и что, наверное, он перестанет их писать. Однажды вечером он сказал:
— На этих сволочей ничего не действует. Наверное, я никогда больше не увижу Рилию.
Прихрамывая и покачиваясь взад-вперед, он подошел к
крану и налил воды в стакан. Обернувшись ко мне, он сказал:
— Для чего им это нужно — разлучать нас, не знаешь? — Он
стоял, наклонив голову набок, и в этот момент был похож на
ребенка. Он смотрел на меня так, словно действительно ждал
от меня ответа.
— Я не знаю, — сказала я. — Я ничего не знаю про эти дела.
Но на самом деле я, конечно, знала. Где-то далеко, на другой стороне океана, были люди в форме, они вскрывали письма, читали их и вымарывали все, что могло им угрожать. А по
эту сторону океана была я, в своем домашнем халате, делавшая то же самое, что они.
Я пыталась подняться над ситуацией, но этот прием здесь
абсолютно не действовал. Глядя на все это сверху, я еще больше расстраивалась. Я говорила себе: “Вот Маргит Берген из
Саскачевана. Кто мог подумать, что она вырастет такой непорядочной, будет сидеть, согнувшись, на кровати и тайком
смотреть на чужую любовь, прятать ее в своих карманах и
рвать ее своими руками”.
До этого события в моей жизни я всегда считала себя человеком непредвзятым и способным поставить себя на место
другого. Но я не могла себе представить Рилию. Ни ее, ни ее
детей. Вместо их лиц я видела пустоту. Мне хотелось думать,
что моя неспособность или нежелание представить их лица
не были ненавистью, но мне было стыдно от понимания того,
что это возможно.
В один из ветреных ноябрьских вечеров я наконец спросила, разрезая поджаренное в духовке мясо:
— Резван, Рилия — это твоя жена?
— Что ты знаешь про Рилию? Она звонила? Написала
письмо?
— Нет, абсолютно нет. Я просто спрашиваю.
— Скажи мне, что тебе про нее известно.
— Мне ничего не известно. Я просто задала вопрос.
— Ты что, разговаривала с ней по телефону?

[204]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

— Нет, я с ней не разговаривала. Резван, она твоя жена? —
спросила я, отчетливо произнося каждое слово.
— Я тебя не обманываю, — сказал он. — Чтобы доказать тебе это, я женюсь на тебе. Мы поедем в Британскую Колумбию
и отпразднуем нашу свадьбу в лесу. В любое время, когда захочешь. Можем хоть завтра.
На следующее утро я сложила письма в сумку и поехала
прямо в административный корпус университета. Женщина
в приемной исчезла на минуту и вернулась со списком профессоров, которые могли мне помочь с переводом с румынского. В списке было четыре имени, и под номером три профессор Роланд Пайн.
Он был все в том же офисе. Он хорошо сохранился, только белокурые волосы стали теперь пепельными, а на лице
появилось чуть больше морщин. Когда он встал, чтобы поздороваться со мной, я увидела, что переросла его почти на полфута. Нервный тик по-прежнему пробегал по его лицу каждые пятнадцать секунд. Пожимая ему руку, я подумала о том,
что его тик, как часы, продолжал добросовестно отмерять
время с того момента, когда я увидела его в прошлый раз.
— Меня зовут Маргит Берген. Я приходила к вам, когда была ребенком.
— Приветствую вас, Маргит. Рад видеть вас снова. Я вам
помог тогда?
— Да, очень. Я вам до сих пор благодарна.
— А что за проблема у вас была тогда?
— Просто детская депрессия, я думаю. Мои родители собирались расстаться.
Прищурившись, он посмотрел на меня, а затем слегка в
сторону.
— О да, — сказал он. — Я помню. Конечно. Маленькая Маргит. Ты была такая детишка-зайчишка. Такая грустная. Что
ты теперь делаешь?
— Вы имеете в виду — в жизни?
— Да, в жизни. Чем ты занимаешься?
— Я почвовед-консультант.
— Очень хорошая профессия для тебя. — Он жестом указал
мне на черное кожаное кресло. Птицы в клетке яростно ссорились, хлопая друг на друга крыльями. — Мортал-Хэд, веди
себя хорошо с Игер-Хартом. — Он повернулся ко мне. — Дети
любят смешные имена. Мортал-Хэд, Игер-Харт, Квик-Ай.
Я улыбнулась и села в кресло, доставая из сумки пачку писем.
— Профессор Пайн... — начала я.
— Называй меня Роландом, — сказал он и откинулся на
спинку стула, по его лицу пробежал тик. — Роланд Боланд. По-

Ребекка Ли. Брусландия

думать только, маленький Роланд и маленькая Маргит — профессор и почвовед-консультант — снова встретились в этом
теплом офисе в компании пернатых людей. — Он закатил глаза и заулыбался, почти как девчонка.
[205]
Я не знала, что сказать.
ИЛ 12/2023
— Да, это приятно, — наконец сказала я. — Знаете, Роланд,
я хотела спросить вас, не могли бы вы мне помочь?
— Я думал, что я разрешил все твои проблемы. — На его лице было разочарование.
— Да, это так. Вы мне тогда помогли на двадцать лет вперед.
— А что же за проблема сейчас?
— Мне нужно, чтобы вы мне перевели с румынского вот
эти письма.
— С румынского? — Он взял у меня из рук пачку писем и
стал их просматривать. — Тебя зовут Резван?
— Нет, это мой друг.
— Тогда ты не должна читать его письма. — Он улыбнулся.
— Профессор Пайн, пожалуйста, мне это очень нужно.
— Кто такая Рилия?
— Я не знаю. Послушайте. Мне даже не нужен перевод.
Просто прочтите их и скажите мне: эти люди — муж и жена?
— Почему тебе это нужно знать?
— Не имеет значения. Просто нужно.
— Для чего?
Я ничего не ответила.
— Ты ведешь себя, как девчушка-плохушка? — Он улыбнулся, и в тот же миг судорога, как раздвоенная молния, пронзила его лицо.
Я вздохнула и посмотрела на его птиц, теперь они громко
каркали. Одна из них — зеленого цвета и с черными крыльями — яростно хлопала крыльями, уставившись на письма,
подрагивавшие в руках профессора Пайна.
— Хорошо, профессор Пайн. Если вы не хотите их прочитать, я попрошу кого-нибудь другого. — Я протянула руку за
письмами.
Он подался назад, держа письма у груди.
— Ну, хорошо, хорошо, — сказал он. — Ты такая упрямая
девчонка, Маргит.
Он начал переводить — негромко и с веселой интонацией,
словно читая мне на ночь сказку.
— Рилия говорит: “Помнишь, каким крохотным был Флориан, когда родился? А сейчас он весит сорок пять кило, как
его брат”. Рилия говорит: “Помнишь Черное море? Оно такое
же голубое, каким оно было в первый раз”. Рилия говорит,

[206]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

что Резван, наверное, обманывает, что здесь так много еды,
что иногда он выбрасывает в окно гнилые фрукты.
Я перебила его:
— Как по-вашему — они женаты?
— Ну, они оба — Балеску.
— Может быть, они брат и сестра?
Он нахмурился и еще раз перелистал письма.
— Нет, она везде называет его лапочкой. Лапочка, папочка, ласточка.
Он поднял взгляд на меня.
— О нет, не надо плакать. Пожалуйста, не плачь. — Он
вскочил, вышел из-за стола и присел на корточки у моего
кресла. Он смотрел на меня снизу вверх. Его лицо было совсем рядом, и его очередной тик был как в замедленной съемке. Я видела, как он, изгибаясь, как река, пробежал вниз по
лицу.
Он вернулся и присел на край стола.
— Все будет хорошо, — сказал он. — Нам просто нужно определить, что наша девочка хочет. Если ты хочешь Резвана,
мальчишку-врунишку, ты можешь получить его. Ты этого хочешь?
— Нет, не думаю. Вернее, хочу, но не могу. У него дети, и
все такое.
— Ну тогда похоже, что ты уже приняла решение.
— Не совсем.
— Маргит, ты должна посмотреть на это с расстояния.
— С расстояния?
— Ты знаешь, о чем я, — он показал глазами вверх. — Брусландия.
Брусландия... Я вспомнила, что он это так называл. Подняться вверх и посмотреть оттуда вниз.
— Я пробовала Брусландию. Это не действует.
— Брусландия всегда действует. Надо просто закрыть глаза. Хорошо, детка?
Я встала.
— Спасибо за помощь, профессор Пайн. Мне пора.
И в этот миг я почувствовала, что начала подниматься
вверх, и вот уже крики Мортал-Хэда, Игер-Харта и Квик-Айя
остались далеко внизу. Я видела желтые поля, окружавшие
мой город, но потом и они исчезли из виду. Я летела быстрее
и быстрее — как мне показалось, несколько минут, — пока наконец не остановилась.
Вот она какая — Брусландия, подумала я. Я посмотрела
вниз и увидела слева Северную Америку, обширную, с неровными краями, и омываемую с двух сторон океанами. Ее по-

Ребекка Ли. Брусландия

верхность — скалистая, изломанная, перечерченная реками — была красивой. Я отыскала глазами свою местность —
ровный золотистый прямоугольник в верхней центральной
части континента. Я увидела мою каждодневную жизнь и мой
[207]
грузовик, проворно сновавший по прериям, и пыль, подни- ИЛ 12/2023
мавшуюся из-под его колес подобно тому, как, наверное, в нас
поднимается желание, и тысячи осколков камней, взлетавших при этом в воздух. Когда грузовик остановился и я вышла
на залитое солнцем пустынное поле, то ощутила, насколько
глубоким было мое одиночество. Моя тоска и желание быть с
Резваном были почти зримыми, они словно поднимались из
меня, как крона дерева поднимается к небу. В тот миг я вдруг
ясно поняла, что мне нужно делать, чтобы его не потерять.
Это будет совсем несложно: надо просто продолжать забирать по утрам письма, одно за другим, — и тогда то, что было
между Резваном и его женой, станет постепенно и естественно отмирать, а то, что есть между ним и мной, будет так же постепенно и естественно расти.
Если бы в тот момент я могла покинуть Брусландию и вернуться вниз, все стало бы легко и просто, и, возможно, Резван
и я были бы вместе по сей день. Но Брусландия, казалось,
имела свою волю. Она не хотела отпускать меня, пока я не
посмотрю направо. Она словно говорила: “Теперь ты увидишь, что твои желания просты и чисты, но ты должна увидеть и всю картину: как из желания, присущего каждому ростку, каждому семени, каждой живой клетке, соткана природа
на земле”.
Я долго стояла посреди Брусландии, прежде чем посмотреть вниз направо. Там, к северу от Средиземного моря проплывала подо мной Восточная Европа. Я провела пальцем по
очертаниям Румынии. Прищурившись, я вглядывалась вниз
сквозь туманы и горы, сквозь густые заросли мшистых лесов,
пока не увидела ее. Она стояла в длинной очереди, и ее сорокапятикилограммовые дети держались за ее подол. Она наклонилась к ним и разломила им кусок черствого, как камень,
хлеба. Кружа в воздухе всего лишь в нескольких футах над
ней, я продолжала смотреть на нее. Даже теперь я все еще
могла бы вернуться к своей прежней жизни и ничего в ней не
менять, — если бы в тот момент она не подняла голову, словно почувствовав капли дождя, и не посмотрела прямо на меня.
Все это произошло очень быстро, в мгновение ока. Когда
я открыла глаза, профессор Пайн сидел на краю стола, глядя
на меня.

[208]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

— Ты настоящая девчурка-бедокурка, — сказал он, и сильнейший тик на мгновение исказил его лицо до неузнаваемости. Он проводил меня до двери и протянул мне письма, которые я вечером отдам Резвану. Мы будем стоять на балконе
в сумерках под светом луны, и я с удивлением замечу, как легко они уйдут из моих ладоней, словно вода между пальцами.
Птицы пронзительно закричали.
— Пернатые люди! — сказал профессор Пайн, обращаясь к
ним. — Иногда мне хочется отдать им честь. — Он пожал мне
руку. — Удачи тебе, детишка-зайчишка. — Он приподнялся на
цыпочки и поцеловал меня на прощанье.

Тед Чан
[209]
ИЛ 12/2023

Великое безмолвие
Перевод Кристины Родиновой

© 2021 by John Freeman
© Кристина Родинова. Перевод, 2023
1. Радиотелескоп в пуэрториканской обсерватории, расположенной в 15 км
от города Аресибо. (Прим. перев.)

Тед Чан. Великое безмолвие

ЕЛОВЕЧЕСТВО использует телескоп Аресибо , чтобы найти инопланетный разум. Стремление установить с ним контакт столь велико, что люди создали
ухо, способное слышать Вселенную.
Но ведь я и мои сородичи-попугаи здесь. Почему же они
не хотят услышать наши голоса?
Мы, конечно, не гуманоиды, но c нами можно общаться.
Разве мы не те, кого так ищут люди?
Вселенная настолько необъятна, что разумная жизнь наверняка в ней возникала не раз. Да и существует Вселенная
так давно, что даже одна высокоразвитая цивилизация могла
бы успеть рассеяться по всей галактике. Но нигде, кроме Земли, нет признаков жизни. Люди называют это явление Парадоксом Ферми.
Одно из предложенных решений этого парадокса таково:
разумные виды всячески стараются скрыть свое существование, чтобы не стать мишенью для вражеских захватчиков.

[210]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

Говоря от лица вида, практически доведенного человеком
до вымирания, могу заверить вас, что это мудрая стратегия.
В том, чтобы оставаться тихим и не привлекать к себе
лишнего внимания, есть смысл.
Парадокс Ферми еще называют Великим безмолвием. Казалось бы, Вселенную должна заполнять какофония голосов,
но вместо этого в ней царит поразительное молчание.
Некоторые выдвинули теорию, что разумные виды вымирают прежде, чем успевают освоить космос. Если они правы,
то безмолвие ночного неба — это не что иное, как кладбищенская тишина.
Еще пару столетий тому назад мой вид был так многочислен, что наши голоса заполняли весь лес Рио-Абахо. А сейчас
мы почти исчезли. Скоро и этот тропический лес затихнет,
как и все остальное во Вселенной.
Жил да был некогда африканский серый попугай по кличке Алекс. Он славился своими когнитивными способностями.
Славился, понятно, среди людей.
Исследовательница Ирен Пепперберг потратила тридцать лет на изучение Алекса. Она выяснила, что он может не
только называть формы и цвета, но и понимать их суть.
Многие ученые скептически относились к утверждению,
что птица может усвоить абстрактные понятия. Людям же
нравится считать себя уникальными! Но в один прекрасный
день Пепперберг убедила их в том, что Алекс не просто повторяет слова, но и понимает, о чем говорит.
Из всех моих сородичей он единственный приблизился к
тому, чтобы люди стали всерьез воспринимать его как собеседника.
Алекс умер внезапно, в сравнительно молодом возрасте. В
свой последний вечер попугай сказал Пепперберг: “Ты хорошая. Я люблю тебя”.
И если земляне ищут связь с внеземным разумом, то разве
это не то, что им нужно?
Каждый попугай издает особый клич, по которому его
опознают другие попугаи; биологи называют это “контактным позывом”.
В 1974Wм, через Аресибо, астрономы передали в космос послание — свидетельство того, что человечество разумно. Это
было чем-то вроде человеческого “контактного позыва”.
На воле попугаи обращаются друг к другу по имени. Один
имитирует позыв другого, чтобы привлечь его внимание.
Если человечество когда-нибудь обнаружит, что послание
с Аресибо вернулось на Землю, они будут знать: кто-то пытается привлечь их внимание.

Тед Чан. Великое безмолвие

Попугаям свойственно звукоподражание: мы можем воспроизвести новый для нас звук после того, как его услышим.
Этой способностью обладают лишь некоторые виды животных. Пес может понимать десятки команд, но он всегда будет
[211]
только лаять.
ИЛ 12/2023
Людей тоже можно научить звукоподражанию. В этом мы
схожи. Получается, что человека и попугая объединяют особые отношения со звуками. Мы не просто кричим. Мы артикулируем. Мы проговариваем.
Быть может, поэтому люди построили Аресибо именно таким образом. У приёмника и передатчика разные функции, а
Аресибо — это и то и другое. Аресибо — ухо для слушателя и
рот для говорящего.
Люди живут бок о бок с попугаями тысячи лет, но лишь недавно сообразили, что мы наделены интеллектом.
Я не могу их за это винить. Ведь и мы привыкли думать,
что человек не очень-то смышлен. Сложно интерпретировать поведение, которое так сильно отличается от твоего.
Но попугаи похожи на людей больше, чем представители любой внеземной цивилизации, и к тому же люди могут наблюдать
за нами вблизи; они могут посмотреть нам в глаза. Как они планируют распознать инопланетный разум, если все, что они могут
сделать, — это подслушивать с расстояния в сотню световых лет?
Не случайно английское слово aspiration в переводе означает и стремление, и придыхание.
Когда мы говорим, мы пользуемся воздухом из наших легких, чтобы облечь свои мысли в физическую форму. Звуки,
которые мы издаем, — это одновременно и наши намерения,
и наша жизненная сила.
Я говорю, следовательно, я существую. Говорящие виды —
такие, как попугаи и люди, — возможно, единственные, кто
действительно это понимает.
В формировании звуков с помощью рта есть особое удовольствие. Это так первозданно и инстинктивно, что на протяжении всей истории люди считали это действо путем к божественному.
Пифагорейские визионеры верили, что гласные передают музыку небесной сферы, и молились нараспев, чтобы извлечь из них силу.
Христиане-пятидесятники верят, что, говоря на непонятных языках, они общаются на языке райских ангелов.
Индуистские брахманы уверены, что повторение мантр
укрепляет фундамент реальности.
Только говорящий вид может наделить звуки такой значимостью в своей мифологии. Мы, попугаи, это ценим.

[212]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

Согласно индуистскому мифу, Вселенная была сотворена
звуком “ом”. Это слог, в котором заключено все, что когда-либо было, и все, что когда-либо будет.
Когда телескоп Аресибо направлен на межзвездное пространство, он слышит тихий шум.
Астрономы называют это явление космическим микроволновым фоном. Это радиационный след Большого взрыва
(вспышки, при которой четырнадцать миллиардов лет назад
возникла Вселенная).
Но это вполне можно считать и едва уловимым эхом того самого первозданного “ом”. Оно было настолько громким, что
ночное небо будет резонировать до тех пор, пока существует
Вселенная.
И когда Аресибо перестает улавливать привычные звуки,
он слышит эхо сотворения мира.
У нас, пуэрториканских попугаев, тоже есть свои мифы. Они
проще человеческих, но, думаю, людям они понравились бы.
Увы, все наши мифы утеряны, поскольку мой вид вымирает. Я сомневаюсь, что люди сумеют расшифровать наш язык
раньше, чем мы исчезнем с лица земли.
Вымирание моего вида означает не просто потерю группы птиц. Оно означает еще и исчезновение нашего языка, наших обычаев, наших традиций. Это уничтожение нашего голоса.
Деятельность человека поставила мой вид на грань вымирания, но я не виню людей за это. Они не со зла. Просто по
невнимательности.
Человечество создает такие прекрасные легенды; у людей
такое богатое воображение! Быть может, поэтому их запросы
настолько необъятны. Посмотрите на Аресибо. Существа, способные построить такое, несомненно, обладают величием.
Мой же вид, наверное, долго не продержится; вполне вероятно, что мы умрем раньше положенного нам срока и
примкнем к Великому безмолвию. Но прежде мы хотим оставить человечеству свое послание и надеемся, что телескоп в
Аресибо поможет им его услышать.
Наше послание таково:
“Вы хорошие. Мы вас любим”.

Мэри Маргарет Дизи
Обаятельные люди

[213]
ИЛ 12/2023

Перевод Дарьи Мордовиной

что сказать этой миссис Дагган? Если она снова позвонит? — спросила миссис Фини. — Сказать, что
бы сегодня ночью для разнообразия оставила
этот дом в покое?
— В этом нет необходимости, — отозвался монсеньор
Бойль. Он осторожно расколол серебряными щипцами еще
один грецкий орех и взглянул через стол на отца Маццони с
натянутой улыбкой. — Отец Маццони позаботится об этом.
— Три ночи подряд, — вздохнула миссис Фини. — Она
должна бы уже понять, что этот человек умирать не собирается. Он еще нас всех переживет.
Она собрала со стола тарелки, но задержалась в дверях
большой темной столовой, как всегда это делала после обеда,
изыскивая возможность поговорить с монсеньором, пока тот
не закроется в своем кабинете, или не примет в гостиной посетителей, или не поможет какой-нибудь семье в приходе отпраздновать свадьбу, крестины или годовщину.
Конечно, она могла бы поговорить с отцом Маццони в любое время, за исключением тех случаев, когда тот был занят
своими религиозными обязанностями. Но она редко удосуживалась заглянуть в гостиную, когда он был там один. Обычно
она делала это только для того, чтобы намекнуть отцу Маццони, что ему следовало бы выйти и прогуляться в одиночестве,
а не сидеть взаперти, как меняющая оперение птица, с беспокойством ерзающая в своей клетке. Либо миссис Фини приходила упрекнуть его за то, что он перемешал журналы монсеньора, что лежали на столике рядом с креслом.
— У монсеньора нет времени на журналы, — безапелляционно говорила она ему, — но он покупает их, чтобы дать посетителям почитать что-нибудь приличное, если так случится, что им придется ждать. Вот зачем они ему нужны — нет,
не для того, чтобы их мусолили до тех пор, пока они не станут выглядеть так, словно побывали в руках дюжины дети-

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

—А

[214]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

шек из аптеки, уплетающих содовое мороженое, запивая его
колой.
Отец Маццони был очень молодым священником, и не так
уж много лет назад его самого отгоняли от полки с журналами в аптеке. Хотя район, где прошло его детство, был гораздо менее процветающим, чем тот, куда входил приход Святой
Анны.
Он знал, что ему стоило быть настойчивее. В конце концов, журналы не принадлежали ни ему, ни миссис Фини. К тому же еще год назад, когда его только перевели в приход Святой Анны, монсеньор сказал, чтобы он чувствовал себя как
дома. Но через некоторое время отец Маццони вообще перестал обращать внимание на журналы.
Вместо этого, даже когда погода была пасмурной, он выходил на задний двор.
Двор был огорожен изгородью, которая создавала уединенный уголок, где не было ни прихожан, ни миссис Фини,
ради которых приходилось бы притворяться.
Люди, жившие по соседству, не были католиками, и единственными членами семьи, которых отец Маццони видел во
дворе, были одиннадцатилетняя Франсин Стоук и ее шестилетний сводный брат Генри Карлсон. Он даже не был знаком
с ними, пока они весной не подошли к изгороди, чтобы посмотреть, как он трудится в своем огороде.
— Отцу Маццони нужно собрать вещи, — намекала миссис
Фини монсеньору. — Последний помощник, что был тут, этот
отец Хестон, я целый месяц убирала вещи, которые он оставил. И он все время писал мне с нового места, мол, остались
его теннисные ракетки, найди их да отошли ему, и пару старых ботинок, и кисет с табаком с надписью “Сделано в Индии”, — бушевала миссис Фини. — В этот раз все оставленные
вещи отнесут прямиком в церковь Святого Венсана де Поля,
и все тут.
— Я уверен, у вас не возникнет проблем с отцом Маццони, — сказал монсеньор Бойль. — Отец Маццони — очень надежный молодой человек. — Он кивнул через стол отцу Маццони, и улыбка задержалась на его узком, умном, приятном
лице. — Архиепископ говорил мне на днях то же самое, — сказал он. — “Что нужно бедному старому Мику Флинну там, в
церкви Святого Иоанна Евангелиста, так это надежный молодой человек, который сможет поддерживать приход, не разоряя его еще больше, чем уже умудрились Мик и сам Господь
Бог.” Кажется, именно так он и выразился. Он сказал мне,
что очень высоко оценивает работу, которую вы проделали
здесь, в церкви Святой Анны.

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

Бессмысленно было напоминать монсеньору, что, если бы
архиепископ действительно так высоко ценил работу отца
Маццони, он не оставил бы его прозябать в маленьком городке, в маленькой церкви в качестве помощника неуклюжего
[215]
старого священника, который вообще не нуждался бы в по- ИЛ 12/2023
мощнике, если бы ему хватало здоровья и энергии заботиться о своих немногочисленных прихожанах.
Монсеньор не хуже него знал, как обстоят дела на самом
деле. Даже лучше, поскольку он, без сомнений, был тем, кто
все это устроил. Они с архиепископом были одноклассниками и давними друзьями, так что понадобилось бы лишь одно
слово, чтобы все уладить. “Этот молодой отец Маццони, которого ты мне прислал, Джон, — ну право, он очень славный
парень — и я не сомневаюсь, однажды из него выйдет прекрасный приходской священник. Но не кажется ли тебе, что
сейчас он несколько неопытен для церкви Святой Анны?”
Отец Маццони практически слышал, как он это говорит.
Он хорошо знал, что был серьезным, нескладным молодым
человеком. И был так молчалив с некоторыми знатными, богатыми прихожанами монсеньора Бойля, что они, должно
быть, иногда задавались вопросом, способен ли он на что-то,
кроме проведения мессы. Но ему все равно неприятно было
думать, что монсеньор и архиепископ обсуждают его и находят удручающе неопытным. И хуже всего то, что монсеньор
настолько вежлив и тактичен, что отец Маццони не может даже на него рассердиться: можно только позавидовать той неподражаемой ловкости, с какой он справлялся с подобной неприятной ситуацией.
Этим вечером монсеньора пригласили заглянуть на юбилейный прием в честь одного из членов городского совета и
его жены, поэтому он ушел из столовой пораньше. А отец Маццони столкнулся с выбором — либо скрыться в своей комнате
от чрезмерно настойчивых предложений миссис Фини помочь ему со сборами, либо выйти на улицу унылым февральским вечером. Он выбрал последнее и вышел во двор за домом.
Ранние зимние сумерки были уже настолько густы, что он
едва мог разглядеть голую, бугристую землю за спиреями и
вейгелами, где прошлой весной он разбил свой огород. Он
медленно пошел обратно, тыча носком ботинка в последний
кукурузный стебель, все еще гниющий на земле.
Огород был мерзостью — так считала миссис Фини. Приходской дом и его окрестности были, по ее мнению, слишком
благородными, чтобы их оскверняли салатом и бобами. Отец
Маццони разбил его, руководствуясь наивным доверием к
щедрым словам монсеньора “чувствуйте себя как дома”. И к

[216]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

тому времени, когда он обнаружил свою ошибку, было уже
слишком поздно.
Тем не менее некоторые самые его счастливые часы в
приходе Святой Анны прошли здесь — знойными летними
днями, когда он пропалывал грядку с салатом или подвязывал
кусты помидоров, а Франсин Стоук и Генри Карлсон наблюдали за ним через изгородь.
Франсин была худощавой девочкой, тоненькой как травинка, с неопределенного цвета волосами, но они поняли
друг друга практически с первой же минуты, когда увидели
друг друга через изгородь. Она пришла со своим братом Генри Карлсоном, тот прицепился к ней, точно клещ.
— Меня зовут Франсин Стоук, — сказала она ему в тот первый день.
И он ответил:
— Я отец Маццони.
И она кивнула.
— Да, я знаю о вас все. Вы новый священник, который переехал жить к монсеньору Бойлю и миссис Фини, и мама говорит, что вы итальянец.
У нее был большой интерес к национальностям, что отец
Маццони обнаружил в первый же день, и она сортировала
всех, кого знала, по этому принципу. Она рассказала ему, что
ее мать наполовину француженка, наполовину англичанка, ее
собственный отец полностью англичанин, а вот отец Генри
Карлсона швед, так что Генри тоже наполовину швед.
— Разве это не странно? — серьезно спросила она его. —
Иметь брата наполовину шведа, когда сама я вовсе не шведка?
Он возразил, что так не считает; подобные вещи часто
случаются, когда чей-то отец умирает, а мать снова выходит
замуж.
— Но мой-то отец жив, — быстро возразила Франсин. — Он
разведен, я вижу его каждое лето. — И добавила: — Моя мать
говорит, что их с отцом отношения не сложились, поэтому
мы с ним больше не живем.
Отец Маццони не мог придумать, что на это ответить, поэтому взглянул на лопату и на несколько минут погрузился в
работу. Он видел свою соседку, миссис Карлсон, красивую,
роскошно выглядящую женщину на очень высоких каблуках,
в темных солнцезащитных очках, очень ярко одетую и накрашенную, когда та торопливо проходила от парадной двери к
своей машине, и они обменялись приветствиями, но не более
того, потому что у него было ощущение, что она его не одобряет. Или, может быть, это было слишком сильно сказано;
как и большинство обаятельных, удачливых, счастливых лю-

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

дей, она просто не удосужилась обратить внимание на молодого человека, который сам не был ни обаятелен, ни успешен, ни счастлив.
— Тогда у нас был красивый дом, — задумчиво произнесла
[217]
Франсин, облокотившись на изгородь. — Это когда мы жили ИЛ 12/2023
с моим отцом, а не с отцом Генри. Тогда было ничуть не хуже,
чем сейчас. Но мама говорит, что нет разницы, в каком доме
жить, если тебе не нравятся люди, которые в нем живут.
— Пожалуй, — осторожно согласился отец Маццони. Он
оперся на лопату и измерил глазами участок земли перед собой, прикидывая, куда посадить помидоры, а куда бобы. Он
немного нервничал из-за темы их разговора; это было еще до
того, как он узнал Франсин поближе и понял, что, разговаривая с ней, ему не нужно обременять себя достоинством или
тяготами своего положения. Она жила в своем необычном
мире, где ее детские ценности были тщательно припрятаны,
поскольку их уже высмеяли и заставили в них разочароваться. А взрослые ценности были просто тем, что она повторяла
за другими, — у нее еще не было возможности осознать, что
же они означали.
Затем они с Генри погрузились в дружеское молчание, а
потом Франсин засыпала отца Маццони вопросами, что он
намеревается посадить; после чего она вернулась к своей
прежней теме и сообщила ему, что ее мама обладает большим
обаянием.
— Она говорит, что это все, что нужно человеку в жизни, — сказала Франсин. — Я имею в виду обаяние. Как вы думаете, это так?
— Ну... — произнес отец Маццони. Несмотря на вежливость, он все же держался своих убеждений. — Есть еще коечто...
— Моя мама так не думает. Она говорит, что обаяние дало
ей в этом мире все, чего она только хотела. — Она сделала паузу. — И я тоже стану обаятельной, когда вырасту.
Отец Маццони посмотрел на ее худощавую фигуру и непонятного цвета волосы и засомневался, но свое сомнение удержал при себе.
— Мама говорит, что это абсолютно необходимая вещь, —
продолжала Франсин. — Говорит, что нет на свете ничего
важнее для женщины, да и для мужчины тоже. — Франсин
рассудительно взглянула на своего маленького флегматичного брата, стоявшего рядом. — Вот, например, у Генри, совсем
нет обаяния. И никогда не будет. Так говорит моя мать.
У отца Маццони возникло ощущение, что она пытается
оценить, сколько же обаяния есть у него самого. Но если она

[218]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

и решила, что отцу Маццони его не хватает, было не похоже,
что это повлияло на их отношения.
Летом они стали очень хорошими друзьями; не проходило
и дня, чтобы она и Генри Карлсон не спускались к изгороди
проверить, как растут помидоры и бобы. А когда она вернулась в начале сентября после месяца, проведенного в лагере,
то первым делом подошла к изгороди посмотреть, что изменилось в огороде.
Отец Маццони дал ей и Генри по спелому помидору, прямиком с грядки, а она рассказала ему, как выиграла первый
приз по плаванию в лагере, и выудила медаль из кармана блузки, чтобы он оценил.
— На нем тарпон, — сказала она. — Они тоже очень хорошие
пловцы. Папа однажды поймал одного такого во Флориде.
Отец Маццони сказал, что медаль красивая.
— Я думаю, да, — сказала она. — Но мама говорит, что плавание не так уж и важно, когда стоишь в одном купальнике.
Она засунула медаль обратно в карман и начала расспрашивать его о том, что он делал, пока их не было. Ей было очень любопытно, что происходит в стенах приходского дома: однажды
она спросила его, действительно ли они с монсеньором Бойлем
садятся после обеда с сигарами или трубками и вечерними газетами — так же, как и другие мужчины по соседству, которые каждый день ходят на работу в центр города. О чем они говорят
друг с другом за едой и есть ли у них разногласия и споры. Или
же быть священником больше похоже на пребывание в армии,
где всегда нужно уважать тех, кто выше званием?
Отец Маццони всегда старался подробно отвечать на ее
вопросы, но ему казалось, что она все же не до конца понимает ситуацию. Однажды она спросила его, есть ли у миссис Фини муж. А когда отец Маццони ответил, что мистер Фини уже
умер, она спросила, живет ли миссис Фини вместе с монсеньором Бойлем, ведь его жена тоже умерла?
Этим вечером, стоя в холодных февральских сумерках и глядя на остатки своего огорода, отец Маццони поймал себя на
том, что смотрит на освещенные окна соседнего дома, гадая, осмелится ли он подойти и попрощаться с Франсин Стоук и Генри Карлсоном. Он никогда не был в доме Карлсонов и чувствовал, что было бы неловко ему, священнику другой веры, без
приглашения зайти в чужой дом. Как если бы он был полицейским, чья форма одним своим видом настраивает окружающих
на скандал, словно крича, что он здесь по служебным делам.
Отец Маццони стоял, время от времени нерешительно
поглядывая на дом, и тут только заметил, что во дворе напротив что-то мелькает.

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

Это была Франсин Стоук. Она бежала к нему по зимней лужайке, и казалась без Генри Карлсона словно неполной. Она
подошла к изгороди, и отец Маццони разглядел, что поверх
платья у нее накинут только легкий свитер.
[219]
— Я увидела вас из своего окна, — выпалила она, тяжело ИЛ 12/2023
дыша, воздух был резкий, ночной. — Я часто сижу там, знаете,
без света, думаю. — Она сделала паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели ее слова, а затем договорила: —
Вы уезжаете, не так ли? Миссис Фини сказала мне.
— Она рассказала тебе? — удивился отец Маццони.
— Да, сегодня днем, когда я пришла домой из школы. “Такто, — говорит, — твой приятель уезжает, теперь перестанешь
висеть на нашей изгороди”. “Кто уезжает?” — спрашиваю. И
она говорит: “Отец Маццони”. — Франсин замолчала. — Я ей
не нравлюсь, правда?
— Ну... — отец Маццони помедлил. Через мгновение он печально улыбнулся и сказал: — Думаю, и я тоже ей не нравлюсь.
Франсин Стоук серьезно посмотрела на него. В темноте
он с трудом мог различить ее маленькую, худенькую фигурку.
Она хоть и выросла за последний год, но не располнела.
— Вы поэтому уезжаете? — внезапно спросила она. — Потому что ваши отношения с миссис Фини и монсеньором Бойлем не сложились? Поэтому?
Он сказал ей, что это не так, и попытался объяснить, что
архиепископу приходится переводить молодых священников
из одного места в другое по мере необходимости. Но про себя
подумал, что ее объяснение, вероятно, было ближе к истине.
Хоть его отношения с двумя другими людьми, живущими в
доме, и были ужасными, но виноват был не только он, подумал он и почему-то вдруг разозлился. Он вошел в их спокойную, легкую, счастливую жизнь со своей застенчивостью и
неуклюжестью, и они заставили его почувствовать себя
обузой, от которой они избавятся, как только это станет возможно.
Как и Франсин Стоук была обузой для своей обаятельной
матери, как и все невзрачные, неловкие люди в этом мире были обузой в жизни более ярких, более интересных близких,
для которых они были таким бременем. Миссис Карлсон была права, мрачно сказал он сам себе; в его жизни, во всяком
случае, преуспевали исключительно обаятельные люди.
Они с Франсин стояли, вдыхая холодный ночной воздух,
и прощались.
— Тебе лучше поскорей вернуться домой, — сказал он, глядя на тонкий свитер, который она накинула на плечи. — Ты
простудишься, и мама будет волноваться.

[220]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

Франсин пожала плечами:
— Нет, не будет.
— Что ж, тебе все равно лучше уйти. И скажи Генри, что я
с ним тоже попрощался.
Она кивнула, но явно думала о чем-то другом. Через мгновение она резко спросила его:
— Знаете, что я делала наверху в своей комнате сегодня вечером? Я сосредоточивалась.
— Сосредоточивалась?
— Да. — Она напряженно посмотрела на него; он видел во
тьме ее молодое и одновременно старое, обожженное холодом лицо. — Если вы достаточно сильно сосредоточитесь на
чем-то, это обязательно произойдет. Я каждый день сосредотачиваюсь на том, чтобы стать похожей на маму. — Она поколебалась, слегка нахмурившись. — Может быть, если бы вы сосредоточились на том, чтобы быть как монсеньор Бойль... —
протянула она. — Вы когда-нибудь об этом думали?
Отец Маццони ответил, что нет, не думал.
— Не то чтобы я хотела, чтобы вы были похожи на монсеньора Бойля, — продолжила Франсин. — Вы мне нравитесь
таким, какой вы есть. Но мама говорит, что человек должен
быть сосредоточен на самосовершенствовании. — Она на
мгновение замолчала, задумавшись. — Сейчас я сосредоточена на том, чтобы завтра получить валентинки, — призналась
она. — В прошлом году я получила их всего шесть, а в моем
классе одной девочке прислали сорок две. Мама предположила, что, скорее всего, каждый мальчик в школе, который умеет писать, прислал ей по валентинке.
Отец Маццони подумал, что ему следует найти в своем багаже богословских знаний что-то, что докажет Франсин Стоук — и себе самому, — что в жизни одиннадцатилетней девочки есть вещи более важные, чем сорок две валентинки в День
святого Валентина. Но не смог ничего придумать. Он только
попытался подбодрить ее: в этом году, сказал он, все будет
лучше. И затем добавил, несколько неубедительно, что популярность — в жизни не самое главное.
— Нет, не главное, — добросовестно согласилась Франсин. — Но быть популярным приятно.
Он смотрел, как ее худенькая фигурка мчится по замерзшей лужайке, прямиком к своему дому; может быть, подумал
он, она была права насчет себя, и Господь позаботится о том,
чтобы она выросла красивой женщиной, которая сможет
превзойти даже нескромные ожидания своей матери.
Но когда он медленно возвращался к дому, угнетенное состояние, в котором он вышел, усугублялось. Он осознал, что,

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

вероятно, никогда больше не увидит ни ее, ни Генри Карлсона. Возможно, отец Флинн не станет возражать, если весной
он посадит огород возле церкви Святого Иоанна Евангелиста, в то же время отец Маццони понимал: если двое детишек
[221]
не будут заглядывать к нему через изгородь, не будут разде- ИЛ 12/2023
лять его интерес к тому, что растет в огороде, прежнего удовольствия он не испытает.
Он вошел в дом через кухонную дверь. Миссис Фини мыла
посуду в раковине.
— Монсеньор велел напомнить вам позвонить отцу Флинну и сообщить о ваших приготовлениях, — сказала она. — Вы
же знаете, новый священник будет здесь во вторник.
— Да, знаю, миссис Фини.
“И не хлопай дверью, когда уйдешь”, — с горечью подумал
он; она вполне могла бы напрямую это сказать. Если бы ей
еще больше не терпелось выставить его из дома, она сама уложила бы его вещи и даже вызвала ему такси.
Отец Маццони направился в столовую, но голос миссис
Фини его остановил:
— С кем это ты там разговаривал? Мне показалось, я слышала голоса?
— Это была Франсин Стоук, — ответил он. — Маленькая девочка по соседству. Она пришла попрощаться.
Миссис Фини пожала плечами, продолжая мыть сковородку.
— Ну что ж, полагаю, она будет без тебя скучать, — произнесла она. — Я сама сказала ей сегодня днем: “Теперь бесполезно висеть на нашей изгороди, потому что твой приятель
уезжает”. Ребенок ее возраста должен проводить время с другими детьми его возраста, — неодобрительно добавила она.
— У нее было трудное детство, — ответил отец Маццони.
Он почувствовал, как в нем снова начинает медленно разгораться гнев из-за того, как легко миссис Фини заявила о своем превосходстве. И желание защитить от нее всех Франсин
Стоук этого мира затерялось за его довольно резкими, запинающимися словами. — К тому же она уже не ребенок. Из-за
этого ей придется нелегко в жизни.
— Что ж, тут вы совершенно правы, — согласилась миссис
Фини. Она вылила мыльную воду в раковину и победоносно
отжала тряпку.
— Невзрачная маленькая девица, — сказала она. — Мужа у
нее точно не будет.
Отец Маццони вышел в пустую гостиную и остановился,
опустив голову, застыв от обиды. Его так и подмывало сказать
миссис Фини, что любой мужчина в здравом уме ни секунды

[222]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

не колебался бы, если бы перед ним был выбор между Франсин и миссис Фини. Но отец Маццони знал, что миссис Фини
скорее всего ему возразила бы, и насмешливо намекнула, что,
даже если отец Маццони и сделал бы подобный выбор, он не
из тех, кто может судить о привлекательности женщины.
Пока он стоял в уютной, изящной гостиной с намеком на
жизнь наполовину сибаритскую, наполовину монашескую, с
подлинными сувенирами Святой земли и ароматом прекрасных гаванских сигар, ощущение собственного бессилия перед триумфально подчеркнутым превосходством миссис Фини, перед врезавшейся ему в память еле уловимой
снисходительностью, которой веяло от монсеньора Бойля,
нахлынуло и почти задушило его.
Он и Франсин Стоук, казалось, были за пределами теплой
человеческой уверенности и радости, были обречены собственной робостью на неудачу перед снисходительной
superbia — ему нравилось это латинское слово — всех этих
миссис Фини, монсеньоров Бойлей и миссис Карлсон.
Затем ему пришла в голову мысль о валентинках. Мысль
эта была такой нелепой, что он отогнал ее, но она тотчас вернулась, и он вдруг сказал себе:
— Почему бы и нет? — И прежде чем это осознать, вышел в
холл и надел шляпу и пальто.
— Куда это вы? — окликнула его Миссис Фини. Ее острый
слух прямо из кухни уловил, как открылась входная дверь. —
Монсеньор сегодня отсутствует, и если эта миссис Дагган
снова позвонит...
— Я всего на десять минут, — прервал ее отец Маццони и
ушел, прежде чем она успела что-то ему ответить.
Он шел по улице в морозной темноте. Сувенирные и канцелярские магазины уже закрылись, но, к счастью, аптеки были еще открыты. Он прошел мимо Паркхерста и зашел к Догану, где всегда отоваривался приходской дом. Сам мистер
Доган, высокий, с похожим на нож лицом, черноволосый угрюмый человек, вышел его обслужить. “У Догана” не было автомата с газировкой, и в магазине было пусто.
— Я хотел бы купить валентинки, — твердо сказал отец
Маццони. — Несколько валентинок.
Мистер Доган не скрывал своего удивления, он подошел к
стойке с поздравительными открытками и предложил осмотреть свой небольшой запас.
— Вы вряд ли найдете что-то подходящее, отец, — сказал
он с сомнением, глядя на отца Маццони так, словно ему было
интересно, какая валентинка подойдет человеку в его положении. — Уже ведь довольно поздно, и у меня сейчас меньше вы-

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

бор, чем был пару часов назад. — Он наблюдал, как отец Маццони быстро осматривает стойку с открытками. — Что-то для
вашей матери?.. — деликатно предложил он, указывая на одну
кружевную открытку в углу.
[223]
— Я возьму их все, — сказал отец Маццони.
ИЛ 12/2023
Он прикинул, что их здесь не больше двух дюжин; для его
цели этого было недостаточно. Мистер же Доган, с другой
стороны, наверняка подумал про себя, что их чересчур много. Но отец Маццони, придя в некоторое возбуждение, решил для себя, что поскольку его знакомство с мистером Доганом, вероятно, оборвется в самое ближайшее время так же
резко, как и его дружба с Франсин Стоук, то, в сущности, его
мнение значения не имеет.
Он заплатил мистеру Догану четыре доллара и пятьдесят
пять центов за двадцать три валентинки — он их сосчитал, пока мистер Доган их складывал, — и ушел, громким голосом пожелав ему спокойной ночи.
Единственное, что можно теперь сделать, думал отец Маццони, это вернуться к Паркхерсту; возможно, там он сможет
набрать нужное количество валентинок.
В “Пархерсте”, у автомата с газировкой, собралась шумная
молодежь, которая только что высыпалась из кино, и ему
пришлось осматривать валентинки на стойке для поздравительных открыток без помощи продавца. Вид у него был такой, что, будь у него выбор, он бы эти валентинки точно не
взял, но у Паркхерста их было не больше, чем у Догана, поэтому ему пришлось довольствоваться тем, что он нашел. Он
принес валентинки белокурой молодой девочке за прилавком, но она была нарасхват и не обратила на него никакого
внимания.
Когда она наконец отвлеклась, чтобы пробить его покупки, то посмотрела на него с некоторым сомнением. Но, видимо, подсчет итоговой суммы был процессом слишком трудоемким, чтобы попытаться выяснить, что покупатель
собирается с ними делать. Отец Маццони был уверен, что посчитала она неправильно, но он торопился и решил поэтому
этим пренебречь. Затем вернулся в приходской дом со своими трофеями.
Когда он вошел, миссис Фини говорила по телефону в холле. Он на мгновение застыл, с тревогой подумав, что это могла быть снова миссис Дагган и что в таком случае он наверняка не успеет отправить валентинки сегодняшней почтой, но
ему удалось уловить суть разговора. Речь шла о шелке в голубой цветочек, и отец Маццони понял: решается не вопрос
жизни и смерти.

[224]

В малом жанре

ИЛ 12/2023

Он поднялся наверх к себе в комнату. Закрыв дверь, он выложил на стол сорок девять купленных валентинок и сел писать адрес мисс Франсин Стоук. Он изменил почерк, чтобы
не казалось, что все они написаны одним и тем же человеком,
и, вспоминая привычки маленьких мальчиков, подписал несколько штук карандашом, большими печатными буквами.
Когда дело дошло до подписей, он столкнулся с более
сложной проблемой. Он не знал имен школьных товарищей
Франсин, а если бы и знал, то вряд ли сумел бы воспроизвести их почерк на валентинках. Но он вспомнил, как мальчиком лет десяти он скрывал свои романтические муки за двусмысленным “Угадай, кто?”, — и смело написал эти слова под
первым же нежным посланием.
Валентинки от Догана, как он теперь увидел, рассматривая
их, были почти все в сентиментальном стиле — имелась одна,
вся в кружевах и с красными атласными сердечками, стоила
она доллар и лежала в конверте внушительных размеров, — в
то время как открытки от Паркхерста были скорее забавными,
а иногда и довольно обидными. Но не выбрасывать же их!
Некоторое время он сидел в почти священной тишине,
которую нарушал только неразборчивый голос миссис Фини,
и подписывал открытки, изобретая все новые имена или же
на ходу вспоминая их из своего детства. Друг, твой настоящий друг, твой тайный друг, сама-знаешь-кто... Он израсходовал практически весь свой запас анонимных имен. Затем положил валентинки в конверты и запечатал их.
Заглянув в портфеле в отделение для марок, отец Маццони неожиданно столкнулся с еще одной проблемой: он обнаружил, что у него всего двадцать восемь марок, а отправить
необходимо сорок девять конвертов. Задумавшись, он посидел еще несколько минут, а затем вышел в холл. Миссис Фини как раз заканчивала телефонный разговор, и он громко
окликнул ее, свесившись через перила лестницы.
— Миссис Фини! У вас есть марки?
— Марки? — Она подошла к подножию лестницы и недоверчиво посмотрела на него. — Сколько вам нужно?
— Двадцать одну. У вас есть?
— Двадцать одну! — У нее на лице было написано удивление. — Вы внезапно превратились в великого писателя писем, что ли? — проворчала она. — Собираетесь написать
столько писем всего за одну ночь?
— Какая разница, — оборвал ее отец Маццони и покачал
головой. — Так есть у вас марки или нет?
Миссис Фини поднялась по лестнице, что-то сердито бормоча себе под нос. Наблюдая за ней, отец Маццони вдруг раз-

Мэри Маргарет Дизи. Обаятельные люди

веселился. Словно он сделал ее сообщницей в тайном заговоре, который она, несомненно, не одобрила бы, если б о нем
узнала.
Миссис Фини ушла в свою комнату и через несколько ми[225]
нут вышла с длинной скомканной пачкой марок.
ИЛ 12/2023
— Девятнадцать, двадцать, двадцать одна, — отсчитывала
она. — Если вам угодно, отец, с вас восемьдесят четыре цента, — не постеснявшись, намекнула она. — Когда переезжаешь, не до долгов.
Отец Маццони полез в карман, отсчитал деньги и вложил
их ей в ладонь. Но она все еще не отдавала ему марки; стояла
и молча глядела на него. Из-за неприступного фасада священнической сдержанности выглядывало неиссякаемое любопытство.
— И для чего же вам все это понадобилось, позвольте
спросить? — произнесла она. — Впервые слышу, чтобы вы переписывались с таким большим количеством людей.
Ответ не заставил себя ждать, помогли дерзкие детские
выходки.
— Вы будете удивлены, — сказал он и с вежливой улыбкой
протянул руку к маркам.
Он не был уверен, что она ушла, а не осталась подслушивать под дверью. Вернувшись в комнату, он наклеил марки. И
держа все сорок девять разномастных конвертов в руках,
мельком заметил, как она поспешно удаляется.
— Вернусь через десять минут, — весело крикнул он ей. —
Хочу успеть до вечерней почты.
Если она и догадается, думал он, снова выходя в холодную
февральскую тьму, тем лучше; ей он ничего не скажет. Но ему
хотелось, чтобы она знала о своем участии в сюрпризе, который ожидал Франсин Стоук. Чтобы все знали — и миссис Фини, и миссис Карлсон, и монсеньор Бойль, и даже архиепископ, пусть знают: бывают времена, когда они, при всем
своем обаянии, не смогут все сделать по-своему; бывают времена, когда и невзрачных людей поджидают успехи в жизни, — надо только осмотреться и немножко подумать.
С пьянящим возбуждением подошел он к почтовому ящику на углу и опустил все сорок девять валентинок с удовлетворением человека, победившего жестокую судьбу. Но, идя домой под мелким дождем со снегом, мимо дома Карлсонов с
освещенными окнами на первом этаже, где миссис Карлсон,
без сомнения, радовалась, как ею восхищается мистер Карлсон и все остальные, кто в этот момент оказался поблизости,
пока Франсин Стоук сосредоточивалась в одиночестве на валентинках в темноте наверху, — он вдруг почувствовал, что

[226]
ИЛ 12/2023

поступил глупо: один нелепый, нежеланный человек совершил нелепый поступок, чтобы на мгновение обмануть другого нелепого, нежеланного человека, заставив этого человека
поверить, что он действительно прекрасен и, может быть, даже любим.
Мог ли он что-то изменить с помощью сорока девяти кусков цветного картона? Чувство тщетности своих поступков
тяготило его, когда он увидел длинную черную машину: монсеньора Бойля подвозил к его парадной двери кто-то из прихожан, который хотел после приема выслужиться перед почтенным горожанином.
Они с монсеньором вместе поднялись по лестнице.
— Плохая погода, — вежливо заметил монсеньор. — Полагаю, миссис Дагган звонила опять?
— Нет, — ответил отец Маццони. — Я только вышел отправить несколько писем.
Перед ними открылась входная дверь; миссис Фини, казалось, дежурила под дверью.
— Ох, монсеньор, — почтительно сказала она. — Я не ожидала, что вы вернетесь домой так рано. Миссис Дагган только
что снова звонила, вы не поверите... — Ее взгляд упал на отца
Маццони. — Вот и отец Маццони тоже вернулся наконец, —
многозначительно произнесла она. — Надеюсь, теперь вы
найдете для нее время, ведь ваша корреспонденция отослана?
Отец Маццони ответил, что время у него найдется. Он
двинулся вперед в сырую, ледяную тьму; оглянувшись, он увидел силуэты миссис Фини и монсеньора Бойля в освещенном
дверном проеме, на фоне тихой монашеской элегантности
дома, и почувствовал, что они смеются над его неловкостью,
хоть и знал, что монсеньор никогда не поступил бы столь бестактно. Резкая боль унижения ножом кольнула его в сердце;
тем не менее, когда отец Маццони приблизился к почтовому
ящику, в котором ждали своего часа сорок девять валентинок, маленькая искорка бунта вновь вспыхнула в нем; вспыхнула и озарила окружающую тьму только одному ему видимым светом.

Александр Мелихов
Случай Рота
Когда я узнал о существовании
антисемитизма — не просто
обзывалок и анекдотов, а некоего серьезного, почти государственного явления, я спросил у отца, откуда он взялся, и
отец мне объяснил, что антисемитизм навязывает власть, а
у народа никакого антисемитизма нет. Что же до анекдотов и дразнилок, то это просто
глупости, на которые не нужно обращать внимание. Однако давний друг отца был настроен более строго: антисемитизм — проявление дикости, в цивилизованном мире
его давно нет, в Америке, например, еврей может добиться какого угодно успеха, и его
никогда никто ничем не попрекнет, там людей оценивают исключительно по заслугам.
И потомок еврейских иммигрантов из России, американский писатель Филип Рот
(р. 1933) действительно достиг
высочайшего успеха. Он лауреат неисчислимого множества
литературных наград, — кажется, только о Нобелевской премии он мог бы сказать: “Не

опозорен”. Зато прославивший его роман 1969 года “Случай Портного” был запрещен в
Австралии, а также во многих
библиотеках США, что, разумеется, лишь удвоило его славу. Как сказано в Википедии,
“произведение вызвало много
споров вокруг большого количества натуралистичных и откровенных сцен сексуального
характера, исследования автором вопросов сексуальности и
социальных норм американского общества того времени,
национального вопроса, включая отношения автора к собственному еврейству и антисемитизму”.
Вот отношение к этим материям героя романа Алекса
Портного (это фамилия):
“Я — затурканный сынок-рахитос из какой-то шутки! Не
знаю, как вам, а мне не смешно:
жизнь-то у меня одна, другой
не будет. Господи, почему евреи такие уроды! Может, вы
знаете, доктор Шпильфогель,
зачем Бог создал нас занудливыми малодушными истериками? Почему, почему они всю
жизнь кричат: ‘Будь осторожным!’, ‘Алекс, не смей!’, ‘Только не это!’; почему я один, почему я занимаюсь онанизмом в

[227]
ИЛ 12/2023

[228]

ИЛ 12/2023

своей нью-йоркской квартире?
Доктор, если это болезнь, то
как она называется? А может,
это и есть то самое проклятие
еврейского народа? Может
быть, я такой из-за преследований, из-за погромов, из-за гоев,
которые издеваются над нами
две тысячи лет? О мой грех!
Мой стыд! Мой срам! О мои неадекватные реакции на самые
обыденные явления природы!
О мой страх и отчаяние! Все,
доктор, я больше так не могу!
Помогите, сделайте меня смелым и сильным! Хватит, я хочу
быть настоящим мужчиной, а
не еврейским сынком, который ходит паинькой на глазах у
1
матери, а сам втихомолку...”
Здесь Рот употребляет самое эпатажное уличное слово,
это его фирменный прием: говорить о высоких материях
языком подворотни — чтобы
слышался треск разрываемой в
порыве откровенности рубахи.
Это о натуралистичных и
откровенных сценах сексуального характера. А теперь о
юдофобии:
“Нам пришлось оставить
Нью-Джерси из-за разгула в
нем антисемитизма. Местные
поклонники нацизма устраивали свои сборища в летней
пивной, всего за квартал от нашего дома. По субботам, когда
мы проезжали мимо, наш папаша осыпал их проклятьями,
правда, таким образом, чтобы
1. Здесь и далее роман “Случай
Портного” цитируется в переводе
С. Коровина.

я слышал, а они нет. Они нам
нарисовали свастику на доме,
а у Ханны в классе кто-то вырезал такую же штуку на парте ее
подружки. За самой Ханной
как-то погналась целая шайка
малолетних антисемитов, но
не догнала. Родители были в
панике. А дядя Хаим, услышав
об этом, громко рассмеялся:
— А что вы хотите? Живут
среди гоев и еще удивляются!”
Но через несколько лет четырнадцатилетний вольнодумец сам обличает родителей:
“От вас только и слышно:
они — гои, это для гоев, то по-гойски, — меня уже тошнит! Гойское — все плохое, еврейское —
все хорошее. Неужели, дорогие родители, вы не понимаете, что ведете себя, как дикари?
Так проявляется первобытный
страх. Первое, что я от вас узнал, было вовсе не то, что есть
свет и есть тьма, не холодное и
горячее, не сладкое-кислое, а
главное противопоставление:
еврейское — гойское”.
Он не щадит и весь свой народ:
“Слушай, страдающий народ, сделай милость, засунь
свои страдания в свою многострадальную задницу, а от меня отвяжись. От вас только и
слышно: ты еврей, ты еврей,
ты еврей! Нет, я, прежде всего, человек”.
Он обличает и религию:
“А зачем еще существуют
все эти запреты и ограничения? Только затем, чтобы с
детства на практике приучать
маленьких евреев к мысли о

вают ‘культурой диаспоры’.
Все эти столетия бездомности
породили тип такого человека, как я — испуганного, защищающегося, осуждающего себя, одинокого и разрушенного
жизнью в языческом мире. Такие же, как я, евреи диаспоры
миллионами уходили в газовые камеры, не подняв и руки
на своих преследователей, не
желая защищать свои жизни
ценой собственной крови. Диаспора! Само это слово вызывало у нее гнев”.
Обличительная тирада завершается таким пинком, от
которого обитатель диаспоры
едва не отдает концы. В итоге
земля обетованная награждает своего блудного сына импотенцией.
“Случай Портного” заканчивается импотенцией, а роман 1986 года “Другая жизнь”
(СПб, 2010) с нее начинается.
Преуспевающий стоматолог, красавец и атлет, счастливый муж и отец Генри Цукерман идет на опасную операцию на сердце, чтобы вернуть
себе способность каждый вечер после рабочего дня наслаждаться своей ассистенткой.
Однако вместо возвращения к
этой приятной рутине он отправляется оборонять землю
обетованную. Его брат, знаменитый американский писатель
Натан Цукерман, находит его
в бетонном поселке за колючей проволокой, где встречает
совершенно незнакомую ему
породу евреев. Фанатиков?
Они так не считают.

[229]
ИЛ 12/2023

Александр Мелихов. Случай Рота

том, что они должны быть гонимы. Тренируйтесь, дорогие
детки, практикуйтесь! Настоящая подавленность на земле не
валяется, ее требуется выпестовать, вырастить самоотверженным родителям в трудолюбивом и послушном ребенке.
Для создания по-настоящему
забитой твари нужны годы! А
вы, дураки, спрашиваете, зачем у нас два набора тарелок,
кому понадобилось кошерное
мыло и кошерная поваренная
соль? Да затем, чтобы три раза
в день напоминать об ограничениях и запретах! Да тому,
кто хочет постоянно тыкать
носом в тысячи мелких и малюсеньких правил, придуманных самим Неизвестно-Кем.
Ты должен подчиняться, независимо от глупости и абсурда
всех этих требований, и получишь за это неизвестно чьи
благосклонности”.
И уже взрослым преуспевающим юристом Портной
старается взять реванш над
гоями, овладев как можно большим количеством их женщин — шикс. А посетив историческую родину, он пытается соблазнить женского пола лейтенанта израильской армии, но
внезапно оказывается бессильным. Такой же конфуз ожидает
его с идейной социалисткой,
от которой он предварительно
еще и получает сокрушительный удар в челюсть. А затем обличительную лекцию:
“К утру я уже знал, что являюсь воплощением всего наиболее позорного в том, что назы-

[230]

ИЛ 12/2023

“Так кто тут фанатик? Ну
конечно, еврей диаспоры! Несмотря на то, что гоим постоянно дают ему новые и новые
подтверждения того, что им
плевать на существование евреев в своем государстве, этот
еврей диаспоры считает их
своими друзьями! Он считает
себя в безопасности в их стране, он считает себя равным им
во всем! Знаете, что такое фанатизм? Это свойство еврея,
которого нельзя ничему нау1
чить!”
Вот как их вождь отзывается о “левом” журналисте:
“Мистер Шуки Эльчанан
боится встать у руля и быть хозяином. А почему? Да потому,
что он ждет одобрения гоим.
Но меня не интересует одобрение гоим — меня интересует
выживание еврейского народа. И если та цена, которую я
за это плачу, заслуживает порицания, что ж, прекрасно.
Мы все равно заплатим ее, и
лучше сразу, а то в рассрочку
выйдет дороже”.
Вот портрет пламенной
сионистки с “территорий”:
“Глаза ее светились любовью и радостью новой еврейской жизни, свободной от еврейского подобострастия, почтительного отношения ко всем
без разбора, дурных предчувствий, ощущения изолированности и чуждости всем осталь-

1. Здесь и далее роман “Другая
жизнь” цитируется в переводе
Ю. Шор.

ным, жалости к самой себе, самоиронии, неверия в себя, уныния, шуточек на собственный
счет, горечи, нервозности,
замкнутости в своем духовном
мире, сверхкритического отношения к себе, сверхчувствительности; социальные противоречия и вопросы ассимиляции в тот момент оставались в
стороне, — одним словом, она
радовалась жизни, в которой
отсутствовали все еврейские
‘ненормальности’, те особенности ‘раздвоения личности’,
которые намертво впечатались
в душу каждого истинного еврея, встречавшегося на моем
пути”.
Все перечисленные пороки американский писатель находит в американских евреях.
Но как он увещевает своего
брата, обратившегося в правый сионизм и таскающего в
кармане пистолет?
“Если своим врагом ты считал слабость, пока находился в
изгнании в Саут-Оранж, то на
твоей родине в Израиле твоим
врагом может оказаться избыток силы.
Излагая мне свои доводы и
объясняя, почему ты решил
остаться в Израиле навсегда,
ты, к моему удивлению, талдычил про героизм, мужество и
применение силы, но ни слова
не сказал о культуре, в которую погрузился”.
Избыток силы против избытка культуры, избыток уверенности против избытка сомнений — пожалуй, такой конфликт нового и старого еврей-

но еврея из диаспоры на мякине не проведешь:
“— Это оскорбление на национальной почве, и оно было
так задумано. Если она будет
продолжать в том же духе, я не
собираюсь молча терпеть ее
выходки. Ты должна быть готова к тому, что я дам ей отпор.
— Но где тут оскорбление? — удивилась Мария.
— Эманации, исходящие от
евреев. Она гиперчувствительна к эманациям, исходящим от
евреев. Не делай вид, что ты не
понимаешь.
— Это просто смешно. Ты
несешь какой-то вздор”.
Тем не менее оскорбленный Цукерман закатывает публичный скандал: “Если вы будете и дальше кричать о том,
что здесь воняет, я попрошу
дирекцию ресторана, чтобы
они выставили вас из зала”.
Он уверен, что отстоял свое
национальное достоинство, а
его благовоспитанная жена
считает, что он “просто сбесился”. И тогда еврейский муж
начинает допрашивать с пристрастием свою английскую
супругу.
И выясняется, что она еще
подростком стеснялась антисемитизма своей матери, но,
поскольку больше никого этот
факт не волновал, она воспринимала эту материнскую черту
как ужасный недостаток во
всех других отношениях идеальной личности. И для нее
невыносимо, что ее муж презирает ее мать за убеждения,

[231]
ИЛ 12/2023

Александр Мелихов. Случай Рота

ства демонстрирует нам Филип Рот.
Но “Другая жизнь” на этом
не заканчивается — в следующей главе обнаруживается,
что Генри все-таки операцию
не перенес, а героем романа
становится четырежды женатый Натан Цукерман. Каким
образом его брат Генри превратился из израильского патриота в американского покойника — не буду лишать читателя удовольствия (или досады)
это распутывать. Преуспевающий писатель уверен, что сионисты преувеличивают, что
никакого европейского антисемитизма больше нет, он остался в проклятом прошлом.
Он в очередной раз женится
на молодой англичанке из
сравнительно высшего общества, и в разговоре с ее матерью его еврейская мнительность начинает оживать. А ее
сестра ему прямо говорит, что
нечего евреям являться в церковь и пялиться на молящихся, словно в зоопарке, — смысл
примерно такой.
Правда, сестра в благородном семействе считается анфан терриблем, склонным к
эпатажным выходкам. Но вот
богатая старуха в ресторане,
оказавшаяся по соседству с парой Цукерманов, требует открыть окно: здесь-де стоит непереносимая вонь!
Американец вскипает: она
хочет его оскорбить, намекает, что евреи отравляют воздух! Она просто сумасшедшая,
пытается урезонить его жена,

[232]

ИЛ 12/2023

которые никак не могут им повредить.
Хотя ее мать однажды заглянула в спальню гостившей у
дочери подружки-еврейки и
сказала: “От них исходит такой странный запах!” Но, может быть, она ничего плохого
и не имела в виду. Странный
ведь не значит плохой!
Для Цукермана такие суждения непривычны:
“— В Штатах я никогда не
сталкивался с подобными вещами. Никогда в жизни.
— Значит, ты жил там, как
в коконе. Я не раз слышала
подобные заявления в НьюЙорке.
— Да? И что же ты слышала?
— Ах, ‘они мертвой хваткой вцепляются во все, что
можно, — и в культуру, и в экономику’, и так далее, и тому
подобное, обычная болтовня.
Мне кажется, в Америке такие
разговоры ведутся даже чаще,
чем здесь, потому что там
больше евреев и потому что
они не так выделяются из толпы, как английские евреи. Английские евреи всегда в осаде,
потому что здесь их очень мало. В целом они воспринимают подобные вещи как досадную помеху. Но в США евреи
выступают открыто, они борются против этого, они заметны повсюду, и вследствие
этого, я тебя уверяю, появляются такие люди, которым это
не нравится, и они выступают
против евреев, когда тех нет
поблизости.

— А что же происходит
здесь, в стране, где я теперь
живу? Что ваш народ думает о
нашем народе?
— Ты нарочно хочешь, чтобы я расстроилась? — спросила она. — Ты заводишь меня,
после того как это случилось с
нами обоими?
— Я только хочу выяснить
то, чего я раньше не знал.
— Но у тебя все раздувается
до гипертрофированных размеров. Нет, я больше ничего
тебе не скажу, потому что все,
что бы я ни говорила, оборачивается против меня, и ты
снова начинаешь нападать на
меня.
— Что твой народ думает о
нас, Мария?
— Он думает вот что: почему это евреи поднимают такой
хипеж из-за того, что они — евреи? Вот что они думают, — отрезала Мария.
— Неужели? А ты тоже так
думаешь, Мария?
— Иногда это приходило
мне в голову.
— Я этого не знал.
— Надо сказать, что это
очень распространенные чувства и мысли.
— Какое именно значение
ты вкладываешь в слово ‘хипеж’?
— Зависит от точки отсчета.
Если ты вообще не любишь евреев, то практически все, что
бы ни делал еврей, воспринимается как типично еврейское
поведение. Как манера, от которой им следовало бы отказаться, потому что так утоми-

тельно и скучно наблюдать, как
они ведут себя по-еврейски”.
И что же такого скучного в
евреях для англичан?
Оказывается, Марию отталкивают люди, которые цепляются за свою идентичность
только ради самого понятия
идентичности. Только в их
среде она чувствует себя чужой, и ей хочется оказаться
где-нибудь другом месте:
“— В просторечии очень
часто употребляются такие
выражения, как ‘такой-то и такой-то — типичный еврей, до
мозга костей’, и те, кто произносит такую фразу, вовсе не
обязательно должны быть антисемитами.
— А я-то думал, что подобные чувства здесь облекают в
более изящные выражения.
Значит, в Англии люди говорят такие вещи открыто и напрямик? Неужели это правда?
— Ну конечно же! Зуб даю.
— Приведи, пожалуйста,
примеры.
— Почему бы и нет, Натан!
Почему бы и нет! Зачем же останавливаться! Вот тебе пример. Ты хочешь промочить
горло и заходишь в какое-нибудь питейное заведение в
Хэмпстеде, где тебя щедро угощает хозяйка, принося полные тарелки разнообразной
еды и чуть ли не насильно наливая тебе один бокал за другим, после чего тебе, вообщето говоря, становится неловко

от ее плещущего через край
гостеприимства, обширных
комментариев к каждому блюду и неукротимой энергии, —
вот в таких случаях посетитель кабачка вполне может
сказать: ‘Ну, это очень по-еврейски’”.
Понемногу супруга переходит в наступление: “Я не могу
сделать еврейскую тему центральной в своей жизни. А ты, к
моему удивлению, сделал ее
центром своей жизни!”; “Я вышла замуж за тебя! И я не думаю о тебе как о еврее или как
о нееврее, я не хожу туда-сюда,
не выкидывая эту мысль из головы, — я думаю о тебе как о
тебе”.
“Здесь, в Англии, я впервые столкнулся с разгулом антисемитизма, чего я никогда
не испытывал на себе в Америке”, — подводит итог американский писатель, подозреваю, альтер эго самого Филипа Рота.
“В Англии ненависть к евреям подсознательна, в открытую о них никто не скажет ни
одного худого слова, и нигде
ты не увидишь никаких признаков воинствующего антисемитизма, разве что только в
неумеренно гневном осуждении Израиля”.
Так сказать, разгул на экспорт.
Как выражаются обитатели Тральфамадора из “Бойни
номер пять”, такие дела.

[233]
ИЛ 12/2023

“Души черного народа”
[234]

Афоризмы негров США

ИЛ 12/2023

Перевод и вступление Андрея Лаврухина

Говорят, душа народа в его фольклоре. Наверное, именно поэтому одна из
первых книг Уильяма Дюбуа и называлась “Души черного народа”. Автор,
известный ученый и просветитель негритянского происхождения, обратился в ней к истокам художественного творчества негров на американской
земле, среди которых был и богатый, жанрово разнообразный фольклор.
Одной из форм его бытования явились афоризмы, вместившие в себя
опыт существования африканских рабов в Новом Свете. Опыт этот был
многообразен — тяжкий подневольный труд на плантациях, неказистый
быт, наполненный лишениями и заботами, незнакомое, зачастую враждебное окружение, общение с белыми хозяевами, заставлявшее рабов избрать
безопасную для своей жизни форму поведения, христианство, в котором
они искали спасения, их наблюдения над природой человека и многоемногое другое. В любом случае, афоризмы, отличающиеся назидательностью, поучительностью, меткостью характеристик, говорят о том, что негр
был не таким уж и примитивным существом, как это утверждали идеологи
нарождавшегося расизма.
Уже в афоризмах можно отыскать зачатки художественного мышления
негров, отметить некоторые свойства их психологического склада — остроумие, сарказм, иронию. Причем ироническое отношение к действительности не было нацелено исключительно против белых. Как и в афоризмах
других народов, у негров встречается достаточно взвешенная самооценка,
говорящая о существовании высоких нравственных устоев в среде рабов и
требующая от соплеменников соблюдения общечеловеческой линии поведения. Можно сказать даже, что в них содержится как бы неписаный кодекс норм и правил, передающийся изустно, из поколения в поколение.
Афоризмы отражают и историю их вхождения в новую жизнь — жизнь суровую, нелегкую, наполненную борьбой за существование, и эволюцию их
1
сознания на протяжении нескольких столетий .
Конечно, устное творчество рабов, оторванных от исторической родины, лишенных всех и всяческих корней — языка, религии, культуры, — не
отличалось эстетическим совершенством. В известной степени эти афоризмы, довольно точно передающие колорит времени и места, но лишенные

© Андрей Лаврухин. Перевод, вступление, 2023
1. См.: Arthur Paul Davis. Cavalcade: Negro American Writing from 1760 to the
Present. — Houghton Mifflin School, 1971.

философской глубины и содержательности, просты и доступны для понимания. Тем не менее, обладая всеми свойствами жанра афористики, они
свидетельствуют о том, что устная традиция негров изначально впитывала в
себя реалии американской жизни, отличаясь широтой наблюдений, определенной глубиной осмысления жизненного опыта, что и позволяет с полным
правом считать их афоризмы разновидностью национального фольклора.

[235]
ИЛ 12/2023

Поистине тяжко одеть убогого.
Пустому кувшину крышка не нужна.
Звон колоколов иногда полезнее, чем проповедь.
Стоимостью шляпы ум не оценишь.
Не зная кого ругать, рискуешь сойти с ума.
Рождество без застолья — что свеча без фитиля.
Вчерашний день искать — что раку пятиться.
Когда видно кролика, свору поведет и тощая гончая.
Из снежинок вырастают сугробы.
Сучок в доске заметен и после побелки.
Иной леденец бывает тяжелее бревен.
Веру выбирают и по себе.
Кто стыдится своих предков, жесток как мотыга.
О добродушии мула сразу забываешь, когда он брыкается.

До спелых яблок дотянуться труднее.
Когда пусто в кормушке, знает даже слепая лошадь.
По шуму повозки не скажешь о ценности груза.
Аппетит никогда не спит.

Афоризмы негров США

Корову найдешь по колокольчику.

Пьет так, что шатается даже во сне.
Богач прирастает в деньгах, бедняк — в детях.

[236]
ИЛ 12/2023

Остерегайтесь исполнения желаний.
Откормленным боровам не везет.
Хурма хороша, пока не побита морозом.
Кто поранился на работе, хвастается даже шрамами.
Жизнь хоть и пролетает, но обжигает.
Чтобы не знать, как равнодушны люди, не говорите о своих
трудностях.
Трудно сказать, где начинает затягивать болото.
Одному удобнее продеть нитку в иголку, чем двоим.
Чтобы найти булавку, достаточно уколоться.
Пес в наморднике — коптильня без замка.
Смекалке без удачи не обойтись.
Прежде чем боднуть, козел отступает.
На Бога надейся, всем остальным — плати.
Желания всегда далеки от дел.

“Души черного народа”

От женщины, как и от наседки, никогда не жди добра.

Клод Маккей
[237]
ИЛ 12/2023

Банджо. Роман без сюжета 1
Две первые главы
Перевод Даши Сиротинской

Часть первая
1. Канава

ИНКОЛЬН Агриппа Дейли по кличке Банджо, покачиваясь, точно моряк на вздыбившейся палубе, мерил
хозяйским шагом большую, великолепную марсельскую пристань из конца в конец, и в руке у него было банджо.
“Вот уж впрямь чудо чудное, — отметил он мысленно. — Во
всем океане краше берега не видал”.
Стоял полдень. Банджо прошелся до дальнего конца волнореза и теперь возвращался на окраину Ла-Жольет. На нем
были дешевые шлепанцы, для здешнего климата в самый
раз, — в Провансе такие носят только самые кромешные бедняки. Шлепанцы были грязновато-коричневого цвета, уродливость которого, впрочем, отчасти сводило на нет сочета-

[238]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

ние с малиновыми носками и желтым шарфом с замысловатым черно-желто-красным узором на концах; шарф был повязан так, что концы висели поперек груди и вполне себе ничего смотрелись с джинсовой рубашкой.
Вдруг он встал как вкопанный — увидал, как прямо из днища одного из товарных вагонов, грудившихся вдоль набережной, вываливаются какие-то черные ребята. Банджо знал, что
такое товарные вагоны. Немало побродил в свое время по
Америке. Но чтоб с дыркой в полу? Сами они, что ли, ее там
проделали? Он подошел к набережной — глянуть.
Ребята отряхивали с одежды сено. Их было четверо.
— Здаров! — сказал Банджо.
— И те не хворать, — откликнулся самый высокий, сложением как раз вроде Банджо.
— Вечер добрый, дружище. Хотел спросить, это сами вы,
что ль, дырку в вагоне проковыряли? Отродясь дырявых вагонов не видывал, а я ведь в Штатах по железке-то накатался,
когда домой наведывался.
— Да эт как посмареть. Мож, оно так, а мож, и эдак, а мож,
и не так и не эдак. Оно терь так, шо дырявый вагон эт мне зараз и то и се.
— Ты прям равно как соловей поешь, — заметил Банджо.
— А я сегда такой. Ты потолкуй с этой пацанвой с утра-то
до ночи. А сам? Чем тут заимаесся-то, на молу?
— Да ничем, пожрать бы вот с удовольствием сообразил.
— Пожрать! А че, нищеброд совсем?
— Нищеброд? Ну допустим, но тебе-то почем знать? —
вскинулся Банджо.
— Да нип’чем особо, старина, только я ж у тя пару раз мелочь стрелял, эт када ты тут расхаживал весь такой из себя, с
той белой фифой, я, знач, Мальти Эвис, я тут на пляже
п’рвый п’прошайка. И ребя тож стреляли, так шо если ты
впрямь на мели и голодный, а оно похоже на то, у тя вон губы
уже цвета как рыбье брюхо — ты тогда поди там постолуйся.
Он показывает на покосившееся бистро.
— У нас там свои ребята есть. Вчера вечером халява б’ла
самое оно.
— Да, в этом что-то есть. Вчера я вам подкидывал, а сегодня
вы меня подкармливаете, — проговорил Банджо, пока они все
вместе шли к бистро. — А я вас даже не помню никого.
— Уж больн ты разодет был, да важничал фу-ты ну-ты, с
фифой-то когда, чтоб на кого еще в’мание обращать, — сказал
тот, что был из всех помельче.
Они все были голодные. Парни знай себе отсыпались, а
проснулись — и уже слона бы съели. Хозяйка бистро постави-

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

ла перед ними пять плошек овощного супу, дала большущую
буханку, а ко всему этому — тушеную говядину и вдоволь белой фасоли. Мальти потребовал пять бутылок красного.
За трапезой Банджо со всеми познакомился. Глянцево[239]
черный здоровяк, который назвался Мальти Эвисом и чье ИЛ 12/2023
щекастое веселое лицо было исполнено такого довольства
всем и вся, был лидером и заводилой в компании. Полное
имя его было Бьюкенен Мальт Эвис. Он был из Вест-Индии.
Мать его кухарила у британского миссионера, и с ярлычков
на миссионеровой одежде, на которую прямо-таки надышаться не могла, выцепила для сына эти христианские имена. Деревенские отбраковали Бьюкенена и оставили Мальта — и
превратили в Мальти.
Трудовую жизнь Мальти начинал юнгой на рыболовецких
судах в Карибском море. Когда он подрос, то нанялся на грузовой корабль и отправился в свое первое нешуточное путешествие — в Новый Орлеан. После этого он заделался настоящим моряком и с тех пор никогда не возвращался домой.
Сидевший справа от Мальти парень с кожей орехового оттенка и желтовато-каштановыми кудрями звался Имбирёк —
видимо, у всех при виде его физиономии возникала такая ассоциация. Что бы вам ни представлялось, когда кто-нибудь
произнесет слово “имбирь” — клубень в недрах красноватых
тропических почв, кусочки в маринаде или рождественский
ямайский напиток, — каким-то причудливым образом при
взгляде на Имбирька вспоминалось все это скопом. Из всех
негров, говоривших по-английски, Имбирёк обитал на пляже
дольше всех. Он потерял все свои моряцкие документы. За
бродяжничество его упекли в тюрьму и выдали предписание
о депортации, но предписание он порвал, а документы попятил у другого матроса.
Против Имбирька сидел Денгель — тоже дылда, но еще и
худощавый. Он был сенегалец, но немного знал по-английски
и компанию Мальти со товарищи предпочитал обществу своих земляков.
Рядом с Денгелем пристроился маленький, жилистый, матово-черный парень, тот самый, что так язвительно припомнил Банджо его недавнюю беззаботную жизнь. Он и вообще
держался злобно. Остальные пояснили, что он недавно из
дурки и страшно доволен прозвищем Белочка, которым они
его окрестили.
Все они пробавлялись на пляже, а с ними еще куча всякого народу — белые, мулаты, черные. Финны, поляки, итальянцы, славяне, мальтийцы, индийцы, всевозможные негры —
африканские негры, негры из Вест-Индии, — которых высла-

[240]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

ли из Америки за нарушения миграционного законодательства и которым боязно или стыдно было возвращаться в родные края; всех их прибило в великий марсельский порт —
клянчить еду, выпивку, работу, существовать от сих до сих,
где-нибудь и как-нибудь, между товарным вагоном и грузовым
кораблем, между бистро и борделем.
— Но ты, мужик, не нищеброд н’какой, — заявил Мальти,
кивая на банджо. — У тя вон дело в руках. У нас вон никто
с’собой не т’скает штуковину, с к’рой в этом г’родишке проклятущем мож было б деньжат срубить.
Банджо погладил свой инструмент.
— Я с йим, приятель, не расстаюсь. Это похлеще, чем дружок или подружка, это — я сам и есть.
— Коли ты хоть чуток грать могёшь, ужо не с чего те голодным-то шататься, — протянул Имбирёк. — Коли побренчишь
по барам в Жольете и наверху, в Бомжатнике, так мигом насобираешь мелочи нам на красненькое — чтоб было в чем
клюв-то помочить.
— Поглядим еще на эту скорлупку, — сказал Банджо. — Не
раз и не два такое бывало, что вот уж совсем я не у дел — глядь,
да и вытянет меня с самого дна. В Монреале было дело, сто лет
уж в обед как, просадил, значит, на гонках все до цента, захожу в шикарное такое заведение, сыграл — и двадцать пять как
с куста. Ну лучше всего было в Сан-Франциско, свободный
был как птица, бренчал с тремя ребятами на гитаре, укулеле и
тамбурине. Бог ты мой! Полгода проходил в трубадурах.
— Да и здесь не хуже мож устроиться, — заметил Мальти. —
В г’родишке ентом, канеш, антистов повсяких хоть жопой
ешь, да только ни одна собака так брякнуть не умеет, чтоб у тя
затикало где надо. Давай-ка сыграй нам че-нить. Послу’ем, какой у тя звучок.
— Ну не сейчас же, — сказал Банджо. — В кафе лучше каком-нибудь, вечерком. Тут небось нельзя.
— Да льзя тут все. П’слушай, в ентой стране ты можешь делать что ’годно где блин ’годно.
— Вот уж полная хрень, — ни с того ни с сего встрял Белочка. — Но играть точно можешь сколько влезет, — обратился
он к Банджо.
— А винцо-то ничего так себе, — заметил Имбирёк.
— В точку: ничего себе — все людям, — огрызнулся Белочка. Вино “ординарное столовое красное” никак не могло
прийтись ему по вкусу. Выпивка играла большую роль в их общей жизни, и он пил вместе с остальными, но сам вину предпочитал сироп и по сравнению с приятелями был чуть ли не
трезвенник.

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

— В бочках, к которым мы в доках прилаживаемся, вино
не в пример лучше, — заявил он.
— Да ясен пень что лучше, болван ты черножопый, — воскликнул Имбирёк. — Да это ж ваще единственная хрень, с кото[241]
рой мы там разбираемся как надо. Чистое, крепкое, никакой во- ИЛ 12/2023
ды те. По мозгам дает сразу, не то что тут, в кафе. В кафе-то этих
козявистых с зельем вечно намудрят. Выгода, ’маешь!
Банджо сыграл “А вот и да, это моя крошка”. В Штатах, пояснил он, от этой песенки все прямо на головах ходят. Парни
загудели, закачались. Предсказание Белочки сбывалось. В бистро потянулись грузчики, у которых был в этот час перерыв.
Они расселись за длинным грубой выделки столом, против
двери, лицами к ребятам, и одобрительно прислушивались к
музыке, попивая вино и поплевывая.
Мальти заказал еще вина. Имбирёк и Белочка стали друг
против друга и принялись выкидывать ретивые коленца танца
блэкботтом, которым выучились у негров с пароходов Америкен Экспорт Лайнс. Вышел хозяин, встал у дверей и, чрезвычайно довольный, щегольнул невеликим своим английским:
“Славный песенка, славно играешь...”
Банджо сыграл еще одну вещицу — и вдруг прекратил, поднялся, потянулся.
— Н’жто всё?! — обиделся Мальти.
— Хорошенького понемножку; небольшая демонстрация
моих талантов — эксклюзивно для вас.
— А лабаешь ты ничо так, прям наст’ящий антист.
— Я, блин, и есть артист.
Работяги смерили Банджо восхищенными взглядами, протерли очки и побрели прочь.
— Прикиньте, приперлись, значит, эти прохвосты послушать мою игру — и даже не поставили мне, — усмехнулся Банджо. — Да в Гамбурге или в Генуе я б тут втоп уже весь в спиртном.
— Лягушатники в этом смысле н’род тухлый, — сказал
Мальти. — См’шные они люди. Вот собери ты, блин, ентуюнить ынставку — так кажная морда тебе м’дяк свой сунет,
п’думаешь еще, ты се на жизь так зар’батываешь.
— Да в жопу ихние медяки, — откликнулся Банджо. — Я думал, они хоть за выпивку заплатят, песенка-то славная, чего
спасибо не сказать?
— Я те ’бъясняю, в смысле пр’ставляться тут н’род
неп’дходящий, не то что мы с т’бой на том б’регу приыкли, —
сказал Мальти...
От бистро парни не спеша, пошатываясь, поплелись в сторону Жольет. На рю Форбен у Имбирька было любимое пи-

[242]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

тейное заведение, босяцкое логово крайне сомнительного
разбора. Зацепились там, наливались до темноты. Имбирька
и Денгеля до того развезло, что они решили вернуться в вагон вздремнуть.
— А ну-тк’ д’вайте-ка ст’скаем наши задницы в Бомжатник, — предложил Мальти Банджо и Белочке.
Бомжатником площадь Виктора Гелу звалась у обитателей
пляжа за то, что именно там они сходились ввечеру покоптить небо да поклянчить мелочь у моряков и путешественников, направлявшихся в квартал красных фонарей. А квартал
этот они звали Канавой — с той же грубоватой лаской, с какой
говорили о своей посудине, точно о женщине: “во жопастая!”.
Не желая лезть в толпу на улице Республики, Мальти,
Банджо и Белочка прошли малолюдным бульваром де ла Мажор, пересекли огромную тень кафедрального собора, миновали ворота Центрального полицейского управления — и добрались до Бомжатника. По дороге они пропустили еще по
два стаканчика красного на брата, в последний раз перед тем
как спуститься в Канаву — в маленьком кафе на площади Ленше.
Мальти был приглашен на ужин с моряком-мулатом с
“Америкен Экспорт Лайнс”, и на Бомжатнике у них была назначена встреча. Вино так разбередило их аппетит, что все
трое снова проголодались. Мальти обошел все кафе на площади, но своего приятеля не отыскал. В тени пальмы стоял
здоровенный блондин, одежда на котором колом стояла от
грязи, и цепким взглядом высматривал клиентов. Мальти
спросил его, не видал ли тот мулата.
— Туда пошел со шлюхой, — откликнулся блондин, махнув
в сторону Канебьер.
— Ну так и так, п’шли п’жрем, — обратился Мальти к Белочке и Банджо. — У м’ня деньги есть.
— Небось Латна тебе повышение выписала, она ж вечно
тебе отстегивает, — сказал Белочка.
— Я три дня ее не в’дал, — откликнулся Мальти.
— Ого, у тебя и мамочка есть на подоить? — со смехом
спросил Банджо.
— Фу, брат, — сказал Мальти. — Пр’ст бабенка на пляже
поб’рается вроде нас. Нинаю, кто она там, арабка, персиянка,
индуска. На всех инзыках лопочет. До нее копы как-то раз докопались по-ч’рному, тык я вм’шался, отбил ее, и она с ентих
пор с нами к’решится, н’когда мимо молча не пройдет, д’же
коли офицера какого-нить п’дцепит, с’гаретами нас угощает
английскими там, американскими, мелочь дает, когда у с’мой

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

есть. Ей, ’маешь, не пр’блема это все, в любую щелку на
к’рабле пролезет, она ж юбка, да с ножками у нее п’рядок, да
мордас не то чтоб шибко страх’людный.
— И вы, ребята, никто ее не того? — вскричал Банджо. —
[243]
Вы-то чо ушами хлопаете?
ИЛ 12/2023
— Остынь, хохолок, не хлопаем мы, — она нас всех за
пр’ятелей держит, не подк’паешься. Да и не лучше разве с
ней приятельствовать, чем с’всем без нее остаться ради
д’рацкого ’двольствия ц’ной в пару су?
Они пошли каким-то сырым, унылым переулком, в котором так и лезли друг на друга всевозможные закусочные — какие хочешь средиземноморские, греческие, югославские, неаполитанские, арабские, корсиканские, армянские, чешские,
русские.
Когда они покончили с едой, Мальти предложил подняться повыше, в самый что ни на есть развеселый конец Канавы.
Белочка сказал, что он лучше сходит на вестерн с Хутом Гибсоном. А вот Банджо откликнулся на предложение с чрезвычайной охотой. Каждая струна в нем отзывалась расхлябанной, подворотной интимности канавной жизни.
Банджо был проходимец с большой буквы и жизнь вел непритязательную. Дитя Хлопкового пояса, он скитался тем не
менее по всей Америке. Вся жизнь его была мечтой о бродяжничестве, и мечте этой он следовал неуклонно, воплощал ее в
жизнь самыми причудливыми способами, всегда серединка
на половинку, но толику удовлетворения дарившими ему неизменно. Он брался за любую работу, какая плохо лежит, —
грузчиком, носильщиком, рабочим на фабрику, батраком,
матросом.
Первая мировая застала его в Канаде, и он записался в ряды канадской армии. Благодаря этому ему удалось мельком
взглянуть на Лондон и Париж. Одним глазком он повидал Европу и до того, поскольку наведывался в крупные торговые
порты в бытность свою силачом-кочегаром. Но в величайшем приюте всех моряков — Марселе — он никогда не бывал.
Дважды оказывался он в Генуе и раз — в Барселоне. Только
тот, кому известно, до чего высоко положение Марселя в
представлении моряков, мог бы вообразить меру его разочарования. Во всяком своем мореплавании изо дня в день Банджо спал и видел, как бы очутиться ему в этой гавани матросских грез. И наконец, поскольку желанная возможность все
никак не предоставлялась, он создал ее сам.
После всеобщей демобилизации Банджо вернули в Канаду. Оттуда он перебрался в Штаты; где только не работал. И
вот трубил он на каком-то заводе, и охватил его прежний зуд,

[244]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

жажда настоящих, глубинных перемен, и он изобрел неслыханный план — план самодепортации.
Иные его товарищи-рабочие, въехавшие в Штаты нелегально, рвали на себе волосы, когда их удавалось вычислить и
принудить к депортации. Банджо, с его неугасимой охотой к
перемене мест, само собой, считал их просто жалкими нытиками. Вот это рожи у них были, когда он взял да и сказал как
ни в чем не бывало, что он не американец, — прямо как громом поразило. Все в нем — акцент, мимика, манера — так и голосило: “дикси! дикси!”. Но Банджо знай себе твердил, что по
рождению он как есть иностранец. Да и служил-то он в канадской армии... Эти его откровения начальству как ни крути
пришлось взять на заметку.
У сотрудников иммиграционной службы Банджо прослыл
выдающейся личностью. Им нравилось его общество, нравился голос, речь, пестрящая афроамериканизмами. Их восхищал и тот метод, который он избрал, чтобы вновь отправиться путешествовать. (Для них это была скорее эдакая
хитросплетенная хохма — Банджо никогда в жизни не сумел
бы убедить ни единого американца, тем более бывавшего на
Юге, что сам он не американец.) Метод был достаточно необычен, чтобы растормошить их воображение, совершенно
усыпленное проделками заурядных дезертиров и безбилетников. Чиновники подтрунивали над Банджо, допытывались,
что он будет делать в Европе, если не говорит ни на одном
языке, кроме как на чистейшем американском. Впрочем, по
их поведению видно было: у них нет сомнений, что Банджо
уж как-нибудь да устроится, причем где угодно. Ему выпал
шанс подзаработать по другую сторону океана, и они видели,
как опасения и надежда боролись в нем, когда он подписывал
контракт с грузовым судном — судном, на котором и предстояло ему в конце концов прибыть в Марсель.
Корабль Банджо был самый что ни на есть простецкий. До
такой степени, что прошло четыре месяца и девятнадцать
дней, прежде чем, пробравшись по Панамскому каналу к Новой Зеландии и Австралии, обойдя кругом весь остров-континент и оттащив груз на север вдоль африканского побережья,
его грязная натруженная жопа дотащилась наконец до марсельского порта.
В Марселе у Банджо не было ничего — ни где приклонить
голову, ни чем заняться; внятного плана действий не было тоже. Только одно: сам порт, рассказы о котором моряки передавали из уст в уста, — чудесный, опасный, пленительный, огромный, открытый всем ветрам порт. Все, чего он хотел — до
него добраться.

В бистро, куда привел его Мальти, Банджо никогда не бывал.
Тут имелась пианола и у задней стенки — площадка для танцев. Для тех обитателей пляжа, что говорили по-английски,
это было обычное место встречи. Если ночь заставала их в
Старом порту, то после часа-другого постреливания мелочи в

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

С Банджо рассчитались во франках, и когда он разменял
пачку сэкономленных в Америке долларов, то стал обладателем двенадцати тысяч пятисот двадцати пяти франков и горстки су. Его тут же заприметили и роем окружили гиды — бе[245]
лые, черные, мулаты; они были готовы за сущую мелочь ИЛ 12/2023
показать и продать ему все что угодно. Он отплевался от всех.
Банджо прикупил себе новый костюм, модные туфли и броское кашне. Американская одежда у него тоже была вполне себе ничего, но ему хотелось принарядиться в стиле proven»al.
Чутье повело его в сторону Канавы, и там он, само собой,
нашел девицу. А девица подыскала им комнату. Всей душой
упивался Банджо этим местом — всем его бытованием, суетливым мельтешением вкруг набрякшего, сумрачного здания
Мэрии, нависавшего над набережной, где рыба и овощи, девушки и безусые зазывалы, кошки, беспородные псы, залежи
всякого старья — все сливалось в бурлящее, смрадное и склизкое месиво.
Чудесный Марсель, его Марсель! Чудеснее любых рассказов. На здешнюю жизнь и на девицу Банджо с бесконечной
щедростью растрачивал и самого себя, и собственные средства. Когда все это исчерпалось, девица его бросила.
Теперь во всем он ощущал легкость: в карманах, в гардеробе (тут облегчению немало способствовал ломбард), в мыслях; все виделось ему легким — и сносилось все легко.
Всякое новое место, всякое новое явление Банджо было
свойственно воспринимать на первых порах с горячечной,
полубезумной, запойной безоглядностью. Он был из тех людей, которые, даже если не пили ни капли, никогда не бывают трезвы. И вот теперь в его уме снова и снова пропевались
первые исступленные, лихорадочные марсельские дни, ходили и ходили по кругу. Тускло освещенные кривые улочки, громоздящиеся друг на друга серые и сырые дома, разнузданное
многоцветье кричащих вывесок. Несгибаемо-навязчивые гиды-полукровки с глазами-бусинками; старые ведьмы, что стоят у дверей, словно заправляющие оргией скелеты, и с мертвяцкими улыбками, мертвяцкой приманчивостью зазывают
дрожащим говорком всякого, кто отважится войти. Голова
его превратилась в балаган, в цирк, по арене которого носилось кругами все и вся.

[246]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

Бомжатнике они заявлялись сюда поживиться красным вином и бутербродами с колбасой. Когда же аппетиты были биты — плюхались вповалку в комнате наверху.
Кок-мулат с корабля “Экспорт Лайнс” примостился между
парнем неопределенной негроидной наружности и какой-то
девицей. Перед ними стояли две бутылки вина и склянка с пивом. Кок подозвал Мальти и Банджо к столу и заказал еще вина. Гурьбой танцевали местные канавные девчонки и мальчики-спекулянты. Одна из девушек попросила Банджо сыграть.
Другая позвала мулата танцевать. Банджо забренчал “А вот и
да, это моя крошка”. Но как только он доиграл, девушка завела
пианолу. Для этого маленького, тесного, шумного зальчика звучание банджо было слишком тихим. В пляс пустились все.
Банджо отложил инструмент. Что толку сотрясать воздух.
Чтобы наставить этих ребят на путь истинный, нужен целый
оркестр, добродушно подумал он. Да он и не прочь замутить
в этом городе что-нибудь эдакое. Ого! Да ведь это мысль. Как
есть “Квартет Эдисона”. В нынешнем мире американский
негр — потеха публике номер один. Ему везде рады. Только
бы собрать в кучку этих засранцев-побирушек — и мы бы им
задали настоящей ниггерской музыки. Вот тогда бы я славно
умостился на этой чудненькой помойке и вообще в ус не дул.
Вот где ниггера из плоти и крови вроде меня ждет успех; никакого тебе этого дзиньканья по забегаловкам, никаких кривляний со шляпой ради паршивого су.
Мысль об этой будущности так воодушевила его, что он
словно бы и сам кружился в танце. В эту минуту в бистро вместе с каким-то коротышкой-малолеткой вошла та девушка, с
которой он жил в раннюю свою марсельскую пору. И она, и
вообще Канава — все это по-прежнему не шло у него из головы. Ну да, она его бросила — но он ведь и не мог больше ее себе позволить и принял ее поступок как нечто неизбежное. И
все же, все же, раздумывал он, могла бы и расщедриться на
ласку-другую сверх таксы. Но не расщедрилась. Потому что
знала одну только жизнь — канавную. Ей не ведома была
жизнь девчонки-мулатки, которая, вернувшись домой, может
заявить, немножко раздувая из мухи слона, самую милую малость: “Папка, мы уходим в загул, до следующей недели не
очухаемся — и то как знать; любовь, любовь, любовь — больше
нам ничего не надо”.
Нет, нет! Все это выдумки. И тем не менее — в порту его
грез она стала ему первой подружкой.
При виде Банджо девица как ни в чем не бывало отвела
взгляд и уселась подальше, там, где ей сподручнее было сосредоточить на мулате всю силу своих чар. Банджо ее больше

1. Отвали, придурок (фр.; здесь и далее — прим. перев.).

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

не интересовал. Он потратил все до гроша; теперь ему, как и
всем обитателям пляжа, нечего было и думать пускаться в
очередные шуры-муры — пока он тут, таких денег ему не видать как своего носа. А вот мулат, тот привел ее сюда. Стоит
[247]
какому-нибудь новенькому угодить в одно из канавных лого- ИЛ 12/2023
вищ — и уличные сводники мигом оповещают об этом всех
местных девиц, а уж те-то своего не упустят. Банджо злился.
Проклятье! Все-таки могла бы быть поприветливее, подумал
он. Пианола выбрякивала “Fleur d’Amour”. Можно пригласить ее на танец. Может, она себя так ведет, просто чтоб понахальничать, ехидничает напоказ. Он подошел к ней и
предложил:
— Потанцуем?
— Еще чего, — высокомерно откликнулась она и отвернулась.
Он игриво тронул ее за плечо.
— Laissez-moi tranquil, imbecile1, — сказала она и злобно
сплюнула на пол.
Банджо захлестнул гнев.
— Ах ты блядь! — заорал он.
Вспыхнули золотые часы, которые он ей подарил; Банджо сорвал их у нее с запястья, швырнул на пол, на красную
плитку, и в ярости растоптал их каблуком. Девица зашлась
исступленным воплем и, заламывая руки и распахнув глаза,
трагически таращилась на останки своих часов. Коротышка,
явившийся с ней, с наскока бросился на Банджо. “Это еще
что? Это еще что?” — голосил он и, согнувшись в три погибели и бодаясь, точно актер в комедии, принялся махать ладонями у Банджо перед лицом, не решаясь его тронуть. Банджо
с презрением глянул на недомерка и перехватил его за левую
руку — хотел вывернуть ее и оттолкнуть парня подальше, не
хватало еще драться с этой козявкой. Но не успел он и глазом
моргнуть, как недомерок выхватил нож и полоснул его по запястью, а обретя свободу, бросился за дверь.
Банджо замотал рану носовым платком, но тот очень скоро весь пропитался кровью. Час уже поздний. Аптеки закрыты. Хозяин бистро сказал, что неподалеку есть и такие, что
работают всю ночь. Мальти повел Банджо на поиски.
Когда они проходили через Бомжатник, какая-то женщина окликнула Мальти. Они остановились, и женщина подошла. Она была невысокая, с очень чистой кожей оливкового
цвета, возраст ее назвать было бы трудно — не юная, но и до

[248]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

старости еще очень далеко; очертания страстного рта — необычайной прелести. Латна.
— Все еще не в п’стели? — обратился к ней Мальти и указал
на руку Банджо. — Глянь, чо у нас.
— Кровищи будь здоров, — сказала она и посмотрела на
Банджо. — А я тебя видала.
Банджо осклабился.
— Может, и я тебя видал.
— Это вряд ли. Аптеки все закрыты, — сказала она Мальти
и снова обратилась к Банджо. — Пойдем со мной, я посмотрю
твою руку. Мальти, до завтра. Спокойной ночи.
Она потянула за собой Банджо, а Мальти провожал их
тоскливым, озадаченным взглядом.
Она повела Банджо в ту же сторону, откуда они пришли,
только по набережной. Спустя несколько минут они свернули
в один из здешних угрюмых переулков. Дом располагался в
юго-западной стороне от Канавы; они вошли. Комната у нее
была на верхнем этаже, крошечная и причудливая, единственная на площадке, и дверь отворялась прямо на лестницу.
Из маленького, размером с разворот “Сатэдей Ивнинг Пост”,
окошка со ставнями открывался вид на Старый порт с мерцающими огоньками кораблей. Раскладная кровать покрыта
была яркой, дешевенькой восточной шалью. На столике размещались умывальник, две баночки с какой-то косметикой и
пачки с сигаретами разных марок.
Воды в комнате не было, так что Латна спустилась на два
пролета и наполнила кувшин. Вернувшись, она промыла рану
Банджо, а затем, достав из корзины в ногах раскладушки бутылочку с лосьоном, обработала руку и перевязала ее.
Банджо нравилось то, с какой бережностью эта женщина
ухаживает за ним. Когда она управилась, он поблагодарил ее.
“Не за что”, — ответила она. Ненадолго между ними воцарилось молчание, немного неловкое и в то же время волнующее.
Наконец Банджо проговорил:
— Где ж мне теперь искать Мальти? Мне нынче и ночевать
негде.
— Тут переночуешь, — просто сказала она.
Пока он раздевался, она хлопотала: выливала кувшин,
протирала стол, и когда наконец он окинул ее взглядом, в
ночной рубашке и на простынях, то пробормотал себе под
нос: “Ну и пускай я ввязываюсь невесть во что. Двум смертям
не бывать — а одной не миновать”.

2. Мол

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

Район Старого порта источал тошнотворный запах свальной
жизни, кучной, хитросплетенной; день за днем, повторяясь,
[249]
вершилось ее неприглядное, удушливое мельтешение. И вме- ИЛ 12/2023
сте с тем — казалось, все здешнее как нельзя более естественно, все — к месту. Бистро и бордели, девки и шарлатаны, бродяги, стаи бездомных собак и кошек — все это было
насыщенной до предела, неотъемлемой частью того трудно
определимого понятия, которое зовется атмосферой. Для
обитателей пляжа лучше, ближе нее не было во всем свете.
Словно бы никому не нужное барахло со всех морей прибило
к этому берегу — валяться под солнцем до скончания века.
Обитатели пляжа проводили дни, слоняясь между доками
и молом, а ночи — между Канавой и Бомжатником. Белые,
особенно светловолосые северяне, в большинстве своем впадали в безнадежную зависимость от крепких напитков, и казалось, будто больше их вообще ничто не интересует. От них,
грязных и запаршивевших, разило как из сточной ямы; ни малейшего желания привести себя в порядок у них, видимо, не
возникало. Черные — другое дело. Те словно бы прохлаждались на каникулах. У них всегда было праздничное настроение, и даже если по виду их было и не сказать, что они прямотаки созданы для этого места — картины они не портили,
наоборот, вносили в обстановку красивший ее оттенок беззаботности и полновкусия. Они пили вино — но не до потери
человеческого облика, а чтобы поддержать в себе оживленность; на молу купались сами и стирали одежду, и иной раз
выпрошенную десятифранковую купюру истрачивали на какие-никакие, а все-таки брюки.
У Латны Банджо сделался постоянным жильцом. Рана оказалась не опасная, но болезненная, так что у него даже была
легкая лихорадка. Латна говорила, когда запястье у него достаточно заживет, чтобы можно было играть, они вместе позажигают по местным барам и кой-чего да подкопят.
Днем Латна уходила по делам, а иногда, в согласии с характером своих занятий, задерживалась и на ночь — и не возвращалась к себе в комнатку. Банджо большую часть времени
проводил с Мальти и его ребятами. Он был не столько одним
из них — скорее почетным членом общества, уважение к которому вызывало и то, как неожиданно скоро завоевал он
Латну, и то, что он американец.
К американскому моряку — белому ли, черному — на пляже
всегда отношение не совсем такое, как ко всем остальным.
Номиналом он повыше. Паспорт его идет за хорошую цену, и

[250]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

кто промышляет паспортами, жаждет заполучить такой. И
еще он может быть уверен, что, когда ему надоест валяться на
пляже, представители консульства тут же придут на помощь и
помогут вернуться в сказочную страну богатства и неограниченных возможностей.
Банджо по-прежнему мечтал об оркестре, но, когда он заговаривал об этом, парни слушали его недоверчиво. Как подступиться к делу — на этот счет идей у него было пруд пруди.
Найти бы еще пару ребят — и можно было бы договориться с
хозяином какого-нибудь кафе, чтобы тот позволил им у него
играть. Выручка у заведения стала бы побольше — и им бы
приплачивали. А то стали бы изюминкой какого-нибудь борделя, и тот прославился бы своим негритянским оркестром.
Однажды на доках под влиянием обильных виновозлияний он совсем разошелся. Вино было у парней излюбленным
развлечением. Они прокрадывались на склад мимо сторожей
или полицейских, откупоривали бочку побольше и посасывали вино через резиновую трубку, пока совсем не размякали от
хмеля.
С Банджо были еще Мальти, Имбирёк и Белочка. Покончив с вином, они совершили набег на запасы арахиса, набили
орехами карманы и перешли по подвесному мосту на мол —
полежать на солнышке.
— Я б тебе из какой хошь помойки шикарное место сделал, — заявил Банджо. — Дай мне только пару ребят-ниггеров
с инструментами — и дело в шляпе. Бог ты мой! И ведь народ
в городе по джазу с ума сходит, могло бы выгореть. Но нет,
блин, все так охреневают, разжившись парой су, что никому
мозгов уже не хватает смекнуть, где можно срубить настоящих денег.
— Че-то как-то ты тоже не срубаешь, а? Невезуха, что ль,
просто? — хихикнул Белочка.
— Я тя самого ща посрубаю, — огрызнулся Банджо. — Везуха тут ваще ни при чем. Мне в этом деле помощников не надо.
Положим, глянулся мне вон тот притон, а связываться с йим
недосуг. Так ну не могу я видеть, как енти швабры скрюченные вместе с какими-то дешевыми лабарями первоклассную
вещь в говно превращают. Я сразу представляю себе красотку
какую-нить, принаряди ее, распеться дай — Бог ты мой! Рюмашку ей, конфетку, духов флакончик — прикиньте, как бы
она тут отожгла!
— Языком чесать — не штука, — сказал Белочка. — Иные вещи хороши такие, какие есть, и ни лучше их не надо делать,
ни хуже. Ну, положим, подарили тебе кабак в Жопном проулке — что б ты делал с йим?

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

Жопным проулком обитатели пляжа звали рю де ла Бутери — она вилась через всю Канаву, с настоящей канавой в середке.
— Ничего себе вопросики у тебя, — сказал Банджо. — Ну,
[251]
какой вопрос — такой ответ. Я, брат, кабаки енти в расчет не ИЛ 12/2023
брал как-то, потому как, слышь, это не места настоящие, а
просто ямы выгребные. Но все равно, коли мне бы один обломился — так я б все перепробовал, разве что поджог бы не
устраивал.
Тут все рассмеялись. “Поджог не устраивай” — это была у
обитателей пляжа новая крылатая фразочка, которой учили
каждого новичка, когда тот знакомился с Канавой. Когда же
заинтригованный новичок интересовался, что это значит,
ему, таинственно посмеиваясь, отвечали: “А то шесть месяцев...”.
А фразочка появилась после такой вот истории. Один мулат с американского корабля на стоянке отправился на берег
поразвлечься, но один — ни к кому из товарищей прицепиться не захотел. В Старом порту его окружили негры с пляжа,
но он не дал им ни гроша и еще пристыдил — как, мол, они
своим нищим колобродством порочат свою расу. И двинулся
себе в сторону Канавы, а парни его предупреждают: одному
идти опасно. Но тот все равно пошел — сказал, не нужно ему
от побирушек ни советов, ни провожатых.
Идет он такой весь из себя гордый и попадает прямехонько в одно из самых кромешных местечек в Жопном проулке.
Он даже кончить не успел — бумажник с пачкой долларов как
корова языком слизала. Знаками показывает шлюхе — мол,
ты украла. А она ему, тоже знаками, — ты, мол, сукин сын, вообще без бумажника пришел. Что-то сказала про “полицию” и
прыг за дверь. А он подумал, что она пошла искать полицейского, чтобы тот помог ему отыскать деньги. И вот он ждетпождет, она все не возвращается, и тут, поняв, что его надули, он чиркает спичкой и поджигает кровать! Тут уж он
заполучил и полицию, и пожарных, да еще в придачу шесть
месяцев тюрьмы — там он и прохлаждается до сих пор.
Имбирёк сказал:
— А я вот парень старомодный. Когда приеду в какой-нибудь новый порт — мне главное, чтоб меня не трогали и не мешали идти своей дорогой. Я иду своей дорогой, все остальные идут своей дорогой, и ни я на них не пялюсь, ни они на
меня.
Он лежал на спине на одной из громадных каменных плит
волнолома. Волны тихонько поплескивали о камень. Он был
без рубашки и, отстегнув булавку на воротнике старого сине-

[252]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

го пальто, распахнул полы и подставил солнцу коричневое
брюхо. Брюки сползли ниже пупа. “Ох Господи, солнце-то какое”, — зевнул он и, стянув кепку на глаза, заснул. Остальные
тоже вытянулись и заснули.
На длинном молу нежились на прогретых камнях и другие
беспечные бродяги. Холодало, но солнце отражалось в волнах
теплым, неярко мерцающим светом. У Эстака, в сторону которого расширяли и достраивали порт, черным пятном на синей
глади застыл груженный углем корабль компании “PLM”. Длинной вереницей отлого проступали заводские трубы, сцепка
ржаво-черных силуэтов, а за ними виднелись голубовато-серые
холмы, словно паром, окутанные тонким, нежным туманом, а
дальше — нагромождение серых скал, круто обрывающихся в
море, — святая святых цементной промышленности.
Закат парни встретили на площади Жольет. Где-то в кафе
в толпе каких-то мальтийцев они заприметили матроса с Занзибара и зазвали его к себе.
— Мы как раз вовремя к те п’спели, — заявил ему Мальти. —
Мы те тут были п’зарез. Н’рмальные ребята, к’рые на твоем
же инзыке разгваривают, а не енти типы мутные с ихней лопотней арабской. М’льтийцы енти у арабов вроде как отбросы, ублюдистые они сильно. У нас их никто не л’бит, а связываться — ваще Боже упаси.
Новенький был очень рад знакомству с дружелюбными ребятами вроде Банджо и Мальти. Он прибыл на углевозе из Саут-Шилдса, и у него имелись кое-какие фунты. Он не скупился
и поставил им выпивку в нескольких заведениях. От площади
Жольет они направились к Канаве все тем же спокойным
бульваром де ла Мажор. Для обитателей пляжа держаться такого маршрута было разумнее всего. Много у кого не выправлены были документы, так что приходилось из кожи вон
лезть, чтобы не нарваться на полицию. А на главной улице —
Республики — их то и дело останавливали, расспрашивали,
обыскивали, тащили в участок. Иной раз говорили — да, документы не в порядке, но кончалось тем, что на ночь сажали
под замок, а с утра уже отпускали. Другие жаловались, что полицейские их били. Имбирёк считал, что полицейские теперь совсем не те, что раньше, когда он только-только тут
появился: становятся все несговорчивее и все больше зверствуют. В былые времена им бы ничего не стоило спереть бочонок с вином старым добрым нахальным образом и преспокойненько выпить. А теперь вот другое дело. Не так давно
из-за этого самого краденого вина двое парней получили каждый по два месяца. К счастью, и у Мальти, и у Имбирька, и у
Белочки с документами был порядок.

Клод Маккей. Банджо. Роман без сюжета

По дороге к Канаве они захаживали то в одно бистро, то в
другое, и в каждом осушали по бутылочке. Привыкшие в ВестИндии к рому, в Штатах — к джину и кукурузной водке, а в
Англии — к виски, во Франции они жить не могли без красно[253]
го вина, точно рыбы без воды. Этот ужасный деручий виски ИЛ 12/2023
или джин они теперь в рот не брали. К крепким напиткам, казалось, они охладели совершенно. Опьянение их теперь было иное — приятное, мягкое, благодушное: винное.
В китайском ресторанчике на рю Торт они устроили целый пир. Новенький настоял на том, что он угощает. После
ужина они пошли в маленькое кафе на Портовой набережной
выпить кофе с ромом. Новенький достал из кармана губную
гармошку и заиграл. Банджо встрепенулся, сказал: “Пожалуй,
руке моей под силу уже делом заняться”, — сходил на квартирку к Латне и принес банджо.
Они ходили по улочкам между рыбным рынком и Бомжатником, от бистро к бистро, и всюду играли. К ним присоединились и другие — пара сенегальцев и какие-то ребята из Британской Западной Африки, так что в скорости компания
насчитывала уже больше дюжины человек. Живописное было
зрелище — как они слонялись по улицам и трещали на немыслимом тарабарском языке, помеси английского, французского и африканского. И чем больше их становилось, тем больше
заказывали и выпивали они бутылок вина и пива, без разбору,
как пойдет. Музыка привлекала в кафе клиентов — а девицы
завидовали, пускали в ход все свои чары, чтобы оттащить свеженького матросика от парней с пляжа...
— Вот черт, черт подери! — вскричал Банджо. — Этот город создан для того, чтобы наполнять его весельем!
— Ну уж своим-то весельем ты его забил под завязку, — съехидничал Белочка. — Так что давай уже, еще один залп — и
хватит.
— Захлопни пасть, ниггер, — отозвался Банджо. — Нет уж,
мне никогда этого веселья не хватит. Когда меня несет этот безумный, дикий, веселый джаз, когда я в нем пропадаю... вот хочешь — спорь со мной, но я тогда за твою так называемую сладкую жизнь гроша ломаного не дам. Я свистну — и в этом моем
свисте больше веселья, чем во всем твоем худосочном тельце.
— И знать не хочу, не то что спорить, — сказал Белочка.
В полночь они играли на Бомжатнике, в каком-то кафе, и
тут вошел пожилой мужчина в полинялых зеленых брюках,
желтоватой куртке с черной отделкой и цветочной гирляндой на шее и принялся танцевать. При этом он до того живо
манипулировал своей тростью, что казалось — кисть у него
вращается, точно на шарнирах; пока играли Банджо и моряк

[254]

“Души черного народа”

ИЛ 12/2023

с гармошкой, он с непостижимым проворством выделывал
коленца и прыгал из стороны в сторону.
Когда они закончили играть, танцор в цветочной гирлянде заявил: он готов спорить с любым на бутылку лучшего белого вина, что сумеет встать на голову прямо на столе. Молодой парень в синей форме рабочего покрутил пальцем у
1
виска и сказал: “Il est fada” . Старик, полуседой, в странном
наряде, и вправду, казалось, не совсем в своем уме, и непохоже было, чтобы его кости могли бы послужить ему подспорьем в подвиге, который он намеревался совершить. Пари никто не принял.
Кто-то разъяснил происходящее новенькому, и тот махнул
рукой:
— Да почему и не поспорить, развлечемся заодно.
2
— Trfs bien , — сказал старик.
Он предпринял несколько попыток нужным образом упереться головой в стол и не мог — нарочно, для смеху, как делают профессиональные артисты, подступаясь к трюку на сцене. По всему кафе раздавались взрывы хохота, быстро
3
набежала целая толпа. И вдруг старик вскричал: “•a y est!” и
широко раскинул руки, удерживая равновесие: он встал на голову на столе. Миг — и он опять спрыгнул на пол, взмахнул
тросточкой, сделал несколько па — и пошел по кругу со шляпой, собирая заработанное, пока толпа не успела поредеть.
Ребята с пляжа тоже внесли свою горстку су, а новенький недолго думая заплатил за бутылку белого вина. Старик забрал
ее и вышел из кафе, а вместо него явилась женщина.
Латна шла через Бомжатник и, заметив играющего Банджо, зашла в кафе как раз в ту минуту, когда старик закончил
танцевать и предложил пари. Немалый куш, который он отхватил, да еще бутылка вина в придачу — все это растравило в
ней жадность и зависть. Она набросилась на Банджо.
— Все деньги, которые заграбастал этот мужик, — на самом
деле твои. Ты играл, а барыш ему. А ты такой гордый из себя,
ни за что не попросишь — и сиди теперь клювом щелкай. Видать, богачом себя мнишь.
— Отстань от меня, женщина, — сказал Банджо.
— Друга заставляешь вино тому мужику покупать. А мужик
этот просто трюкач. Ты цветной, а строишь из себя все время белого идиота.

1. “А дед-то ку-ку” (фр.).
2. Ну и прекрасно (фр.).
3. “Вот так-то!” (Фр.)

— Я не заставлял его заключать пари. Да в любом случае,
что за вшивая ставка такая? Прости Господи! Вспомнить
только, какие я сам ставки загонял, и все по-крупному, в Монреале на гонках! Да что вы все знаете о жизни и о крупных
[255]
ставках! — Банджо пьяно замахал рукой, будто старый доб- ИЛ 12/2023
рый мир с гонками и приятелями-игроками вырос перед ним
во плоти.
— Тут тебе не Монреаль, а Марсель, — откликнулась Латна. — И то, что ты играешь за просто так — идиотство. Ты ж
блядун, тебе деньги нужны...
— Что-то не по делу ты разоралась, а ну уймись. Я с тобой
вожусь, но на шею садиться не дам. Поняла? Никогда в жизни
женщина мне на шею не садилась — и ты не сядешь.
Он поднялся и положил банджо на стол.
— Уж кто-кто садится на шею, а только не я, — сказала
Латна.
— Хорош, ребята, насиделись, — сказал Банджо. — Пошли
уже отсюда!

Ничего смешного
[256]
ИЛ 12/2023

Дональд Бартельми
Король джаза
Рассказ
Перевод Евгения Аржевского

“Ну что, теперь я — король джаза”, — подумал Хоки Моки, смазывая кулису тромбона. “Уже много лет королем не был тромбонист, но теперь, когда старый король Спайси Маклеммермур умер, кто же, как не я, займет его место. Пожалуй, возьму
для уверенности несколько нот, тут у окна.
— Ух ты! — сказал прохожий, остановившись на тротуаре, —
ты слышал это?
— Слышал, — откликнулся его приятель.
— Ты можешь на слух отличить крупных исполнителей
джаза, наших американских?
— Раньше получалось.
— Ну и кто это был сейчас?
— По-моему, Хоки Моки. Всего несколько нот, но как идеально они подобраны; чувствуется настоящий эпифанический пыл.
— Какой, какой пыл?
— Настоящий божий дар; такое дано только музыкантам
класса Хоки Моки, из Пасс Кристиана, штат Миссисипи. Теперь, когда Спайси не стало, он — король джаза.
Хоки Моки убрал тромбон в футляр и отправился на джемсессию. На джеме все расступались перед ним, почтительно
кланяясь.
— Привет Баки! Привет Зут! Привет Фредди! Привет
Джордж! Привет Тед! Привет Рой! Привет Декстер! Привет
Жо! Привет Вилли! Привет Гринс!
— Что будем играть, Хоки? Ты теперь король джаза, тебе
решать.
— Может, “Дымок”?

— Ого-го, — воскликнули все разом, — слышали? Он так это
произнес, что хоть стой хоть падай. Вот это интонация у парня! Боже милостивый!
— Я не хочу играть “Дымок”, — сказал вдруг кто-то.
— Повтори, что ты сказал, новичок.
— Я не хочу играть “Дымок”. Такая скукотища, и мне не
нравятся переходы. Я отказываюсь играть “Дымок”.
— Отказывается он, подумать только. Но Хоки Моки — король джаза и он говорит: “Дымок”!
— Чувак, ты с дуба рухнул, что ли? Что значит, ты отказываешься играть? Ты вообще как сюда попал? Кто тебя нанял?
— Я Хидео Ямагучи из Токио. Япония.
— А, так ты из тех японских лабухов, что ли?
— Да, в Японии я первый — тромбон.
— Ну что ж, тогда тебе здесь рады, если ты, конечно, собираешься играть. Скажи, а в чайной “Теннесси” все еще играют лучший джаз в Токио?
— Нет, теперь главное место — “Коробочка”.
— Круто. Ладно, а теперь играем “Дымок”, как было сказано. Хоки, ты готов? О’кэй, тогда считаем. Раз! Два! Три! Четыре!

[257]
ИЛ 12/2023

Те двое, что стояли у Хоки под окном, пошли за ним в клуб.
Теперь они перешептывались:
— Боже милостивый!
— Да, это же “Английский рассвет”, знаменитая манера игры Хоки. Он играет, а во все стороны из трубы рассыпаются
лучи — одни красные, другие голубые, третьи зеленые, а еще
салатовые, летящие из фиолетового центра и оливковые — из
центра цвета беж...

Но в этот момент в залу вошел некто, на ходу выдавая маримбу на четыре с половиной октавы. Да, это был толстяк Джонс,
который начал играть еще до того, как целиком появился в
дверях.
— Что играем?
— “Бонс Билли”.
— Так я и думал. На чем остановились?
— На фа.

Дональд Бартельми. Король джаза

— Этот молодой японец совсем неплох.
— Да, он хорош. И он держит трубу по-особенному. Нередко — это признак выдающегося музыканта.
— Как он изогнулся, Боже мой, он невероятен!
“Он невероятен, — подумал Хоки. — Возможно, мне придется его убить”.

[258]

Ничего смешного

ИЛ 12/2023

— Так я и думал. Ты с Мейнардом раньше не играл, случайно?
— Да, я был в той группе некоторое время, пока в больницу не попал.
— С чем?
— Притомился чуток.
— Чем бы нам дополнить фантастическую игру Хоки?
— Как насчет “дождя” или “звезд”?
— А не слишком ли дерзко?
— Спроси, может, он и не против.
— Сам спроси, я боюсь. С королем джаза не шутят. Этот молодой японец тоже очень неплох.
— Он невероятен.
— Как думаешь, он по-японски играет?
— Да уж точно не по-английски.
“Этот тромбон мне уже тридцать пять лет шею натирает, — подумал Хоки. — Чем же мне ответить на этот вызов в
мои-то годы?”
— Что ж, Хидео...
— Да, мистер Моки?
— У тебя здорово вышли и “Дымок”, и “Бонс Билли”. С сожалением признаю, что ты почти так же хорош, как и я. По
правде говоря, я даже решил, что ты лучше меня. Об этом
страшно подумать, но так и есть. Я был королем джаза всего
сутки, но безжалостная логика нашего искусства требует от
нас преклонить колени перед истиной, когда мы слышим ее.
— Может, вы ошиблись?
— Нет, с ушами у меня все нормально. Я не ошибся. Хидео
Ямагучи — новый король джаза.
— Ты хочешь стать почетным королем?
— Нет, я просто уберу свой тромбон и смоюсь. Это твой
джем, Хидео. Можешь выбрать следующую тему.
— Как насчет “Взбучки”?
— О’кей! Слышали, что Хидео сказал? Играем “Взбучку”.
Хидео, ты готов?
— Хоки, тебе не обязательно уходить. Ты можешь тоже играть. Просто вот сюда, в сторону, подвинься чуток...
— Спасибо, Хидео, ты такой великодушный. Наверно, поиграю немного, раз уж я здесь. Вполголоса, разумеется.
— У Хидео “Взбучка” выходит бесподобно!
— Да, мне кажется, это его коронная тема.
— Что это за звук доносится с той стороны?
— С какой стороны?
— Слева.
— Ты про тот звук, который похож на острие лезвия самой
жизни. Вроде звука, который издают белые медведи, бегущие
по ломкому льду. Вроде звука, с которым мчатся во весь опор

мускусные быки. Вроде звука, с каким уходят на глубину моржи-секачи. Вроде звука, что издают фумаролы, извергая пар
на склонах вулкана Катмай. Вроде звука, с каким крадется в
тихой чаще дикая индейка или с каким бобры грызут древесину на болотах Аппалачи. Вроде звука, с которым прорастают
на стволах осин древоразрушающие грибы. Вроде звука блуждающего по горам Сьерра-Невады чернохвостого оленя. Звука целующихся в прерии сусликов. Звука растущего пырея
или бурлящей реки. Звука чавкающих водорослями ламантинов. Вроде звука, который издают стаи носух, кочующих по
склонам Арканзаса. Вроде звука...

[259]
ИЛ 12/2023

Дональд Бартельми. Король джаза

— Боже милостивый, это же Хоки! Даже приглушив трубу сурдиной, он прямо сдул Хидео со сцены.
— Хидео упал на колени, но продолжает играть! Боже мой,
он потянулся к поясу за коротким стальным мечом... Остановите его!
— Вот это да! Это самая волнительная “Взбучка” за всю историю джаза! Хидео в порядке?
— Да, ему сейчас принесут стакан воды.
— Ты мой кумир, Хоки! Это самая убойная вещь из тех, что
мне доводилось слышать!
— Ты снова король джаза!
— Хоки Моки импровизирует лучше всех!
— Да, мистер Хоки, сэр, я вынужден признать, что вы сдули меня со сцены. Теперь я вижу, что мне еще учиться и
учиться.
— Все нормально, сынок. Не бери в голову. Такое случается даже с лучшими музыкантами. Ну, или почти такое. Теперь
давайте веселиться, потому что мы играем “Тухлый звук”.
Следующая вещь — “Тухлый звук”.
— С вашего позволения, сэр, я бы вернулся в отель, чтобы
собрать вещи. Очень признателен вам за все, чему мне удалось научиться сегодня.
— Все путем, парень. — Хорошего дня. Хе-хе. Итак, “Тухлый звук”.

[260]

Уильям Фолкнер
Дон Жуан

ИЛ 12/2023

Рассказ

Ничего смешного

Перевод Александра Ливерганта

Женился он совсем еще молодым на довольно невзрачной девице, которую пытался соблазнить, и теперь, тридцати двух
лет, стал вдовцом. Женившись, он уподобился рыбе, что уходит по рекам от засухи в глубокую воду. Первое время он то и
дело менял работу, брался то за одно, то за другое, и жилось
им нелегко. Пока наконец он не кончил тем, чем и должен
был кончить: устроился в большой универмаг в отдел женского платья.
Тут он почувствовал, что нашел себя (с женщинами он всегда ладил лучше, чем с мужчинами), поверил в свои силы и
без особого труда добился того, чего давно хотел, — занялся
оптовой торговлей. Он разбирался в женской одежде, интересовался женщинами и считал, что тот, кто знает, что женщинам нравится, разберется и в их психологии. Впрочем, он
только об этом раздумывал, не более того: жене он не изменял, хотя она была инвалидом и не вставала с постели.
И тут, как раз когда он преуспел и жизнь у них наладилась,
жена умерла. Он привык жить в браке, был к жене привязан
и к одинокой жизни приспосабливался медленно. Со временем, однако, он стал привыкать к свободе зрелого, еще не старого мужчины. Женился он таким молодым, что понятия не
имел, что такое независимое существование. Он получал удовольствие от уютных холостяцких комнат, от обособленной,
однообразной жизни, от того, как по дороге домой он заглядывается в сумерках на идущих по улицам аппетитных красоток и точно знает: захоти он любую из них, и отказа не будет.
Огорчало только одно: последнее время он заметно лысел.
Но вскоре холостяцкая жизнь стала ему надоедать.
Его друг, сидевший с сигарой на балконе, увидел в свете
уличного фонаря, как он повернул из-за угла, и, охнув, вскочил, да так поспешно, что опрокинул стул. Потом нырнул в

[261]
ИЛ 12/2023

Уильям Фолкнер. Дон Жуан

комнату, потушил настольную лампу и повалился на диван,
притворившись, что спит.
А он тем временем шел по улице легкой, вальяжной походкой, помахивал тросточкой и размышлял:
“Как же они любят, чтобы мужчина вел себя с ними решительно. На ней костюмчик и черное белье. Сначала буду вести себя без всякого интереса, как будто мне не особо хочется
с ней общаться, как будто идти сегодня вечером с ней на танцы меня не тянет. Дам понять, что иду только потому, что
обещал, и предпочел бы повидаться с другой женщиной. Им
нравится, когда у нас, мужчин, есть другие женщины. Она
скажет: ‘Пожалуйста, поведи меня на танцы’, а я скажу: ‘Ох,
даже не знаю, хочется ли мне сегодня танцевать’. А она переспросит: ‘Не хочешь?’ И эдак прижмется ко мне... Ну да, прижмется и возьмет за руку... возьмет за руку и заговорит со
мной, да так вкрадчиво... А я не отреагирую, сделаю вид, что
не слышу. Она будет продолжать меня домогаться, и тогда,
когда мы сядем в такси, я обниму ее за плечи, откину назад ей
голову и в темноте поцелую. Поцелую сдержанно и с достоинством, точно мне все равно, поцеловал я ее или нет. И спрошу: ‘Ты и правда хочешь идти сегодня вечером на танцы?’ А
она скажет: ‘Ох, даже не знаю, я бы уж лучше покаталась с тобой на такси’. А я скажу: ‘Нет, давай сегодня немного потанцуем’. Ну вот, мы будем танцевать, и я буду ласкать ей спину.
Она не будет сводить с меня глаз, а я на нее и не посмотрю...”
Тут он вдруг опустился с небес на землю, обнаружив, что
идет мимо дома своего друга. Остановился и, повернувшись,
уставился на темные окна.
— Моррисон! — пропел он.
Нет ответа.
— Мор-ри-сон!
Два темных окна на втором этаже были так же непроницаемы, как человеческие судьбы. Он постучал в дверь, а потом сделал шаг назад, чтобы допеть свою арию. Рядом с дверью был еще один вход. Из-за ведущей в дом решетчатой
дверцы, низкой, как в салуне, струился яркий свет, внутри
надрывно стучала пишущая машинка. Он тихонько постучал.
— Хелло! — послышался из-за двери громкий голос, заглушивший треск машинки. После минутного размышления он
постучал снова, погромче.
— Входите, черт вас дери! Чего стучите? Это что, по-вашему, ватерклозет?
Он приоткрыл дверцу. Сидевший за машинкой огромный
детина в сорочке без воротничка поднял свою львиную голову и посмотрел на него с недовольным видом.

[262]

Ничего смешного

ИЛ 12/2023

— Слушаю, — процедил он, оторвавшись от машинки.
— Простите, я ищу Моррисона.
— Этажом выше, — буркнул детина, расправляя пальцы. —
Спокойной ночи.
— Но он не отвечает. Вы не знаете, он сегодня вечером дома?
— Без понятия.
Посетитель опять помолчал, а потом вполголоса спросил:
— Как бы мне узнать, дома ли он? У меня времени в обрез...
— Откуда мне знать, черт возьми?! Поднимайтесь наверх и
посмотрите сами. Или выходите на улицу и позовите его.
— Спасибо, я поднимусь.
— Ступайте! — Пишущая машинка заверещала вновь с
прежней силой.
— Скажите, я могу пройти через эту дверь? — вежливо поинтересовался он.
— Да, да. Только отвяжитесь от меня, бога ради!
Он поблагодарил и проскользнул мимо недовольного детины. Вся комната сотрясалась от ударов по клавишам его огромных рук, пишущая машинка подпрыгивала и дрожала как безумная. Он стал подниматься по темным ступенькам, его друг
Моррисон слышал, как гость спотыкается, и тяжело вздохнул.
“Черт бы тебя побрал!” — проклинал он своего друга и заодно — громоподобную пишущую машинку этажом ниже.
Дверь открылась, и гость, прошипев: “Моррисон!”, ввалился в темную комнату. Хозяин еще раз еле слышно выругался, и диван отозвался на его слова жалобным скрипом.
— Погоди, я включу свет, — сказал Моррисон. — А то в темноте всё мне тут переколотишь.
Гость вздохнул с облегчением.
— Представляешь, я уж было решил, что тебя не застал, и
ушел бы, если б твой сосед снизу не разрешил мне пройти через него.
Моррисон зажег свет.
— Так ты, оказывается, спал? Прости, что помешал. Но
мне нужен твой совет.
И он положил на стол шляпу и трость и опрокинул вазу с
цветами. С поразительной ловкостью он подхватил ее на лету, однако ваза в отместку окатила его водой с ног до головы.
Он поставил вазу обратно на стол и, выхватив из кармана носовой платок, принялся с остервенением тереть им пиджак и
брюки.
— Вот черт! — выругался он. — Надо же, костюм только что
из чистки!
С трудом скрывая свое ликование, хозяин предложил ему
стул.

[263]
ИЛ 12/2023

Уильям Фолкнер. Дон Жуан

— Не повезло, — неискренне посочувствовал он гостю. —
Но она не заметит, ей ведь ты интересен, а не твой костюм.
Гость поднял на него глаза, он был польщен, но в том, как
Моррисон произнес эти слова, было что-то двусмысленное.
Он пригладил ладонью свои редеющие волосы.
— Думаешь? Но слушай, — продолжал он с нескрываемым
оптимизмом. — Я понял, где я дал маху. Решительность и безразличие — вот что я упускаю из виду. Сегодня вечером я своего добьюсь, так и знай. Но мне нужен твой совет.
Хозяин вновь тяжко вздохнул и прилег на диван.
— Так вот, — не унимался гость, — вести буду себя так, словно мне позвонила другая женщина, с этой же я встречаюсь
только потому, что обещал. Пусть-ка для начала меня приревнует, верно? Поведу себя так, будто танцевать мне совсем не
хочется, а когда она станет меня уговаривать, я ее поцелую,
но равнодушно, без страсти, понимаешь?
— Да? — буркнул его друг и зевнул.
— Мы пойдем с ней на танцы, я, конечно, ее немного пообжимаю, но смотреть на нее не буду — пусть решит, что думаю
я о другой. Она, ясное дело, удивится и спросит: “О чем ты думаешь?” А я отвечу: “Зачем тебе знать?” И тогда она станет меня упрашивать, чтобы я ей сказал, и будет ко мне льнуть, а я ей
скажу: “Хочешь, я угадаю, о чем ты сейчас думаешь?” Она скажет: “О чем?”, а я скажу: “Ты думаешь обо мне”. И что она, потвоему, на это скажет?
— Что ты много на себя берешь.
Гость приуныл.
— Так и скажет?
— Откуда ж я знаю. Сам увидишь.
— Нет, вряд ли. По-моему, она решит, что я разбираюсь в
женщинах. — Он задумался. А потом сказал: — Если она скажет,
я отвечу: “Может быть. Но мне надоело это место. Давай уйдем”. Она не захочет, но я настою на своем. Поведу себя решительно, выведу ее на улицу, и она, увидев, что я не отступлю,
мне подчинится. Они ведь любят неуступчивых. Что думаешь?
— Прекрасно — если только она поведет себя так, как ты
говоришь. Может, стоило бы ее заранее предупредить, а то
как бы она не дала деру.
— Перестань издеваться. Скажи, план разумный, как тебе
кажется?
— Не подкопаешься. Ты ведь все продумал, верно?
— Конечно. Иначе победу не одержишь. Наполеон нас этому научил.
— А еще Наполеон научил нас, как использовать тяжелую
артиллерию, — не без умысла заметил Моррисон.

[264]

Ничего смешного

ИЛ 12/2023

Гость самодовольно улыбнулся.
— Я такой, какой я есть, — пробормотал он.
— Особенно если артиллерия вводится в бой неожиданно, — продолжал хозяин дома. У его гостя был вид побитой
собаки, поэтому Моррисон поспешно добавил: — Ты что, собираешься применить этот план сегодня вечером, или рассуждаешь, как следует поступить, в принципе?
Гость в ужасе посмотрел на часы.
— Господи, я должен бежать! — воскликнул он и вскочил. —
Спасибо за совет. Кажется, я знаю, как вести себя с такой
женщиной. Ты не находишь?
— Конечно, — согласился Моррисон.
В дверях гость остановился и бросился назад пожать руку
хозяину дома.
— Пожелай мне удачи, — сказал он, уходя. Дверь за ним закрылась, и послышались его шаги вниз по лестнице. Потом
хлопнула входная дверь, и Моррисон вышел на балкон и посмотрел гостю вслед. Потом вернулся в комнату, опять прилег на диван и расхохотался. Встал, потушил свет и еще долго
хихикал в темноте. Под ним, этажом ниже, неутомимо стрекотала и громыхала пишущая машинка.
Прошло, должно быть, часа три, а машинка по-прежнему
подпрыгивала и танцевала на столе.
— Моррисон!
Печатавший с досады поморщился. Так бывает, когда
снится что-то прекрасное, вас будят, и вы заранее знаете, что
больше этот сон никогда не вернется.
— Ох, М-о-р-р-и-с-о-н!
Детина отдавал себе отчет в том, что мирную теплую ночь
за окном у него отобрали. В сердцах он, сосредоточившись,
еще сильнее ударил по клавишам машинки, но тут послышался робкий стук в жалюзи.
— Проклятье! — гаркнул, оторвавшись от машинки, детина. — Войдите! Господи, откуда вы взялись?! Я ведь впустил
вас всего минут десять назад, разве нет? — Он посмотрел на
непрошеного гостя и совсем другим тоном добавил: — Что с
тобой, друг? Заболел?
Посетитель некоторое время стоял в дверях, жмурясь от
яркого света, потом нетвердой походкой вошел в комнату и
опустился на стул.
Детина повернулся к нему всем своим неповоротливым
телом.
— Врач нужен?
Посетитель закрыл лицо руками.
— Нет, врач тут не поможет.

[265]
ИЛ 12/2023

Уильям Фолкнер. Дон Жуан

— Кто ж тогда поможет, если не врач? — Детина не скрывал своего раздражения. — Я занят. Чего ты хочешь?
Посетитель тяжело вздохнул и поднял голову.
— Мне просто нужно с кем-то поговорить. — Он встретился глазами с детиной, который не отрывал от него угрюмого,
пристального взгляда. — Сегодня вечером со мной произошла ужасная вещь!
— Ну, выкладывай! Только быстро.
Посетитель вздохнул, нащупал в кармане носовой платок
и вытер вспотевшее лицо.
— Так вот, держался я с ней холодно, сказал, что сегодня
идти на танцы не расположен. А она возьми да скажи: “Да
брось ты! Ты что ж думаешь, я весь вечер буду с тобой на скамейке в парке сидеть?” И тогда я обнял ее за талию и...
— Кого — “ее”?
— Ее. А когда попытался ее поцеловать, она...
— Где это было?
— В такси. Она... уперлась локтем мне в подбородок, оттолкнула и говорит: “Идем мы на танцы или нет? Если не
идем, так и скажи, и я выйду из машины. Я знаю одного парня, он сводит меня на танцы и...”
— Помилуй Бог, дружище, о ком это ты?
— О девушке, с которой я встретился сегодня вечером. Ну
вот, танцуем мы, стал я ее обнимать, как и собирался, а она говорит: “Убери руки, дружок, у меня прострел”. Танцует, а сама
вертит головой во все стороны, сбивается с ритма и говорит:
“Извини”. Я ей говорю: “О чем думаешь?” А она мне: “Чего?” А
я ей: “Могу сказать, о чем ты сейчас думаешь”. Она говорит:
“Кто? Я? О чем же?” И головой по-прежнему во все стороны
вертит. Вижу, она вроде как улыбается, и говорю: “Ты обо мне
думаешь”. А она: “Это я-то?”
— О Господи! — буркнул детина, продолжая в упор смотреть на непрошеного гостя.
— Да. Тут я ей и говорю, как собирался: “Надоело мне это
местечко. Пошли отсюда”. Она ни в какую, но я стою на своем, и тогда она говорит: “Ладно, иди за такси, а я приведу себя в порядок и к тебе спущусь”. Я мог бы догадаться, что тут
что-то не так; мог бы, но не догадался. Бегу, значит, за такси,
даю водителю десятку, чтобы тот отвез нас за город, где не
так людно. “Остановись, — говорю, — где-нибудь в тихом местечке и скажи, что тебе надо за чем-то ненадолго на шоссе
сбегать, а сам жди — я тебе погужу”. Жду ее жду, а она все не
выходит. Говорю таксисту, чтобы не уезжал, а сам возвращаюсь на танцы.
Он замолчал и в отчаянии уставился в пол.

[266]

Ничего смешного

ИЛ 12/2023

— И что же дальше? — отвлек его от тяжких раздумий детина.
Он вздохнул.
— Честное слово, с меня хватит, больше я с женщинами дела не имею. Возвращаюсь, стало быть, на танцы и ищу ее. И
что же вижу? Танцует с каким-то типом, косая сажень в плечах, вроде тебя. Не знаю, что и думать. Решил, что это ее приятель, и она с ним танцует, пока я не вернусь, — видно, не поняла, что я жду ее на улице. А ведь она же сама мне сказала:
жди на улице. Это и сбило меня с толку. Стою в дверях, поймал
наконец ее взгляд и делаю ей знаки: выходи, мол, а она рукой
мне машет: жди, когда танец кончится. Стою, жду. Но вот музыка смолкла, они идут к столику, он подзывает официанта и
что-то заказывает. Она на меня даже не смотрит! Тут я от злости чуть с ума не сошел. Подхожу к ним. Что злюсь, виду не подаю, поклонился, она на меня смотрит и говорит: “А вот и наш
Герби вернулся. Я уж подумала, ты меня бросил, и этот джентльмен любезно согласился отвезти меня домой”. — “Мое предложение в силе, черт возьми! — говорит этот тип и, выпучив
глаза, интересуется: — А это кто такой?” — “Это мой малыш
Герби”, — она отвечает. А он ей: “Малышам в это время давно
в постельку пора”. Смотрит на меня, взгляд тяжелый, пристальный. Я смотрю на него и ей говорю: “Будет вам, мисс
Стейнбауэр, нас такси ждет”. А он: “Послушай, Герби, уж не
собираешься ли ты отбить у меня мою девушку, а?” Я сказал
ему, с достоинством сказал, что она со мной сюда приехала. И
тут она мне говорит: “Ступай, тебе ж надоело танцевать, а
мне — нет, я пока останусь”. Говорит, а сама улыбается, вижу,
они надо мной смеются, а он громче всех, ржет как лошадь.
“Вали-ка ты отсюда, дружище, — говорит. — Она тебя кинула.
Приходи завтра”. Морда толстая, пунцовая, зубастая — так и
хотелось врезать ему хорошенько. Но я подумал, что, если
начнется драка, мое имя может попасть в газеты, поэтому я
просто на нее посмотрел и молча вышел. Все, конечно, всё видели и слышали, а официант говорит: “Не повезло, друг, с ними лучше не связываться”. Ко всему прочему, таксист смылся
с моей десяткой.
Детина уставился на него с восхищением:
— Господи, да это же шедевр! Бальзак! Отчаянье! А я жизнь
положил на то, чтоб люди жили печатным словом! — Лицо его
внезапно налилось краской. — Убирайся отсюда к чертовой матери! — проревел он. — Глаза б мои тебя не видели!
Посетитель встал и застыл с унылым видом.
— Что же мне делать?
— Что делать? Иди в бордель, если бабу хочешь. А если боишься, что кто-то придет и у тебя ее отберет, выйди на улицу

[267]
ИЛ 12/2023

Уильям Фолкнер. Дон Жуан

и подцепи первую встречную. Можешь, если хочешь, привести ее сюда. Но ко мне больше, Христом Богом молю, не обращайся. Пытаюсь написать роман и ничего не получается: у
меня из-за тебя сплошные комплексы.
И с этими словами детина схватил посетителя за локоть и,
распахнув ногой дверь, вежливо, но решительно вытолкал
его на улицу. Дверь за ним захлопнулась, он стоял, прислушиваясь к неистовому грохоту пишущей машинки, глядя на
снующие по тротуару тени и вдыхая утешительную прохладу.
К нему подкралась кошка, посмотрела на него и серой молнией метнулась на другую сторону улицы. Он проводил ее глазами — завистливо, с тоской. Для кошек любить — проще простого, вот только визжат очень. Да и успех — вещь наживная.
Он вздохнул и пошел прочь, громоподобный стук пишущей
машинки затихал у него за спиной.
Он чинной походкой шел по погруженным в темноту улицам. Шел и удивлялся, как ему удается внешне быть таким,
как всегда, и при этом внутренне страдать. “Интересно, по
мне это видно? — думал он. — Я старею, поэтому женщины на
меня не вешаются. А ведь этот тип в дансинге примерно моего возраста. У меня не получается так, как у него. Никогда не
получалось. Нет, ни за что не поверю! Я тоже могу — только
пока не знаю как”. Повернув на тихую улицу, где жил, он увидел целующуюся в дверях парочку и ускорил шаг.
У себя в комнате он не торопясь снял пиджак и жилет и,
подойдя к зеркалу, стал себя разглядывать. “Лысею с каждым
днем все больше, даже волосы и те сохранить не могу (с горечью думал он), да и по лицу видно, что уже тридцать”. Рыхлым, раздавшимся он не был, вот только кожа под подбородком стала какой-то дряблой. Он вздохнул, разделся догола,
сел на стул и, медленно жуя дижестивную таблетку, опустил
ноги в таз с теплой водой.
От теплой воды его худое тело приятно расслабилось, едкая таблетка под равномерно двигающимися челюстями успокаивала, отвлекала от страданий. “Давай-ка сообразим, — говорил он себе, ритмично двигая челюстями и спокойно
вспоминая этот вечер, — где я оплошал? Мой план был хорош — сам Моррисон это признал. Надо подумать...” Челюсти
перестали жевать, и его взгляд остановился на фотографии на
противоположной стене. “Ну почему, почему они никогда не
ведут себя так, как рассчитываешь? Казалось бы, все неожиданности учтены, и все равно ведут они себя не так, как ты
предусмотрел. Слишком я с ними миндальничаю, нельзя давать себя дурачить. В этом и заключалась моя ошибка: я в первый же день приглашал их в ресторан или в театр. С ними на-

[268]
ИЛ 12/2023

до уметь настоять на своем, сразу вести их домой, с первых же
минут показать им свою власть. Именно так и никак иначе”.
Он быстро вытер ноги, всунул их в шлепанцы и подошел к
телефону. “В этом вся штука”, прошептал он, ликуя, и в следующий момент в трубке послышался сонный голос Моррисона.
— Моррисон? Прости, что беспокою, но теперь я все понял. — На другом конце провода до него донесся какой-то
приглушенный, нечленораздельный звук. Но он не унимался: — Сегодня вечером я понял свою ошибку. К сожалению, я
вел себя с ними нерешительно, боялся, что если настою на
своем, то их отпугну. Слушай, я сразу же приведу ее сюда, буду с ней тверд, неумолим, даже груб, если понадобится, — до
тех пор, пока она сама мне не признается в любви. Что ты на
это скажешь? Алло, Моррисон...
В трубке все стихло, потом послышались короткие гудки,
а потом раздался женский голос: “Правильно, дружок, не церемонься с ними”. В трубке что-то щелкнуло, в руке он держал
мертвый гуттаперчевый стержень, и в рот ему смотрел круглый диск, похожий на букву “О”.

БиблиофИЛ

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
Кейтлин Р. Кирнан Утопленница. Перевод с английского Андрея Баннова. — М.:
fanzon, 2023
Читая этот роман, я неожиданно для себя пришла в настроение философическое. “Утопленница” вдохновила меня на
выведение следующей универсальной формулы: в классическом трио “автор-герой-переводчик” людей, пребывающих в
здравом уме, должно быть больше, чем откровенных безумцев.
В противном случае “коммуникативный акт” может попросту
не состояться. “Твоя рукопись... разве это не зараженный документ, только и ждущий, чтобы выплеснуть в мир
свою порцию чумы?” — вопрошает одна из героинь “Утопленницы” на головокружительном русском языке. Я вот, “зараженному документу” не в
пример, ждать не буду — говоря
словами переводчика Андрея
Баннова, “гримаса недоверия
на моем лице становится сильнее”, так что я свою “порцию
чумы” выплесну прямо сейчас.
Ребята, ну как же так! Ведь
роман этот покорил западных
любителей психологического
триллера, отмечен премиями и
хвалебными отзывами (кстати,
очень забавно видеть на обложке венок восторгов от Питера
Страуба — а открыв первую
страницу, узнавать, что книга —

вот это поворот! — ему и посвящается; что бы сказал на это дедушка Крылов?). Я вот, например, тоже любитель жанра (да!
и не стыжусь этого!) — и мне
действительно хотелось прочесть эту книгу. Интересен в
ней не только и не столько сюжет — вымышленные и настоящие утопленницы, привидения,
зловеще каркающее воронье, загадки старинных картин и жутковатый американский фольклор. Мне кажется чрезвычайно
занимательным то, как Кейтлин
Кирнан лихо разделывает под
орех последние уцелевшие
представления читателя о литературной форме. Героиня, страдающая шизофренией, и беседует на страницах своей рукописи
сама с собой, и переписывает
одно и то же по несколько раз
слово в слово, и даже силитсятаки внятно рассказать нам
свою историю, хотя для нее самой та существует сразу в нескольких версиях, и поэтому повествование несколько сомнамбулически болтается по кругу. Я
бы с удовольствием во все это
вникла — но нет же, я занята другим, с меня уже семь потов сошло. “Среди некоторых жителей городков, расположенных
вдоль реки Блэкстоун, бытует
легенда, что много лет назад из
моря приплыло некое существо
и застряло в реке”. “Один из рассказов был написан от лица
мертвой девушки, когда она

[269]
ИЛ 12/2023

[270]
ИЛ 12/2023

плыла еще по течению реки”.
“Боюсь, вам вообще непонятно... что я хочу вытащить из глубин своего разума и поместить
куда-то еще, подальше от себя”
(да уж). Льстивые заискивания
перед читателем, когда ему с
умильной улыбочкой впаривают, что он “соавтор произведения”, здесь становятся мрачной
реальностью. Смело вписывайтесь к Андрею Баннову вторым
переводчиком, потому что всю
дорогу вам придется “синхронить” и переводить роман заново уже персонально самому себе. Что ж, в этом есть даже привкус роскоши. Шампанское, лимузин, “только для вас, сэр”.
Может, писательница даже
и позавидовала бы беспросветности царящего в русском издании сумбура — заткнули ее за пояс, ничего не скажешь. Но вот
то, что и читатель после каждой пары абзацев тоже чувствует приближение безумия, со
стоном захлопывает книгу и
прячет голову под подушку, —
это вряд ли бы ее порадовало.

БиблиофИЛ

Нил Стивенсон Синдром
отката. Перевод с английского Натальи Холмогоровой. — М.: fanzon, 2023
Синдром отката — это то, что
случается со мной после знакомства уже со второй книгой поистине замечательного импринта
“Эксмо” — издательства fanzon.
На “Утопленницу” полюбовались — теперь вот вам, пожалуйста, один из ведущих научных
фантастов современности Нил
Стивенсон с новой книжкой,
про глобальное потепление. Издательство новое, обложки яркие и небезвкусные, идея — издавать интеллектуальную жан-

ровую литературу. Веселая, молодежная идея! Душа поет! Но
при всем при том грешит издательство fanzon совсем не молодежной склонностью к ностальгии, причем к ностальгии по
книгоиздательскому миру 90-х
годов, подарившему нам легендарную “Малиновую ‘Дюну’” и
подобные ей шедевры. Блекло,
скучно нам живется без переводов, которые сделали бы честь
книжному рынку тех лет! Даешь
новые переводы “а-ля 90Wе”! Наталья Холмогорова, известная
не только своей общественной
деятельностью, но — некогда —
и вполне приличными переводами, здесь, по всей видимости,
подпала под обаяние царящей в
редакции нездоровой атмосферы — и выдает пассажи, от которых волосы встают дыбом, к
примеру, такие вот, хрестоматийно анекдотические (тоже
про волосы, кстати): “С его прической — рыжеватой щетиной с
проблесками седины, сквозь которую кое-где просвечивал голый череп — ветра можно было
не бояться, да и кровососущие
насекомые не застревали у него
в волосах”. Ох уж этот голый череп! Мы все бьемся-бьемся — а
он все просвечивает да просвечивает! Вроде как эдакое ненавязчивое memento mori!
Тем более что мир, описываемый Стивенсоном, к размышлениям подобного толка
располагает. Половина этого
мира уже находится под водой, у
обитателей другой половины —
именины сердца, если дневная
температура снизится до 45 градусов по Цельсию. Случается
это нечасто, поэтому приходится расхаживать в специальных
костюмах, что не слишком удобно — зато задает торжествен-

ный настрой, столь необходимый для размашистого предапокалиптического полотна Нила
Стивенсона. Маловыразительные неразговорчивые персонажи, снедаемые экзотическими
обстоятельствами собственных
биографий и “кровососущими
насекомыми”, соревнуются в навыках физподготовки и придумывают, как им спасать человечество. Скажем честно, я предпочитаю фантастику, под которую не так сильно хочется заточить попкорна, — но это я уж совсем расснобствовалась, все
ведь на месте: рассуждения о политике и несправедливости мирового распределения благ —
присутствуют; тема индивидуального выбора — в наличии,
серьезные мины — у всех без исключения. Опять-таки, повсюду
полчища страшных свирепых
кабанов. Серьезная книга, трагическая! Но — вот ведь! — никак не могу как следует испугаться кабанов, все время отвлекаюсь, например, на “обязанности
и ограничения”, которые “накладывает корона” (очевидно,
полными мисками), или на “Аластера, который впервые после
крушения самолета выглядит
совершенно живым”. Пострашнее кабанов-то, ну!

Энн Тайлер Французская
косичка. Перевод с английского Марии Александровой. —
М.: Фантом Пресс, 2023
После такого очередное представление, которое дает Энн
Тайлер со своими фарфоровыми фигурками, целых два года (!)
пропылившимися на полочке
под стеклом (какой это роман
уже по счету? 24Wй? 25Wй?), еще
больше обычного напоминает

утренник в детском саду, даже
расхохотаться хочется от облегчения. Мария же Александрова,
переводы которой и всегда хорошо читаются, в эдаком контексте превращается прямо-таки в неземное существо. Как раз
Тайлер в тон — эдакий воздушнонаивный (на название гляньте
еще разок — забыли уже небось).
Такая миленькая кукольная семья, такие нестрашно “психологичные” персонажи, никаких тебе надрывов, одни только выверенные, точные, не успевшие
даже забыться (вот же, с утра, за
завтраком!) диалоги. Читательский интерес, как кастрюля с
уже закипевшей (видимо, на Пулитцере в 80-х) и посоленной
картошкой, водружен на медленный ровненький огонек; можно
вообще уйти в другую комнату и
забыть про эту картошку. Но
нет, сидим, радуемся теплу, радуемся уютному картошкиному духу, радуемся тому, что уже наперед знаем, как хорошо пойдет
под это дело селедочка с лучком.
Очень мы любим такие романы,
как у Энн Тайлер, ну хоть ты
тресни. Это как смотреть домашнее видео. Про большое искусство и разговору нет — зато узнаем
самих себя, узнаем друзей, пускаем слезу над ушедшей молодостью. Перебираем выцветшие
карточки. Ой! А вот тут уже и ковидная попалась: надо же, мы
живем в 2023 году! Ну ничего, давай сюда следующую. Энн Тайлер нам еще напишет (сама говорит, что безостановочно может
наблюдать за людьми и о них писать, — в принципе, могла бы и
не говорить). А значит — будем
жить вечно.
В общем, под картошечку с
селедочкой и еще кое с чем —
самое то.

[271]
ИЛ 12/2023

Библиография

Содержание журнала
“Иностранная литература”

[272]
ИЛ 12/2023

за

2023 год [1—12]

Специальные номера
Время умирать: о войне, и не только [5]
Винтаж [9]
Латиноамериканский триллер [10]
Американская готика [12]

Романы, повести,
рассказы пьесы
Ардитти Майкл
Арльт Роберто

Баржавель Рене
Бартельми Дональд
Беденек Элек
Бен Афра

Бендер Эйми
Бене Стивен
Винсент
Бернхаймер Кейт
Бузфур Ахмед
Вескотт Гленуэй
Гарсиа Пальма
Кармен
Герреро Эктор
Гильберт Уильям

Магда. Пьеса. Перевод с английского Ольги Варшавер и
Татьяны Тульчинской [8]
Ужасное путешествие. Повесть. Перевод с испанского
Екатерины Гадаевой, Анастасии Олейник, Екатерины
Ряхиной [10]
Афоризмы негров США. Перевод с английского и
вступление Андрея Лаврухина [12]
Роза в раю. Роман. Перевод с французского Евгении
Речкаловой [7—8]
Король джаза. Рассказ. Перевод с английского Евгения
Аржевского [12]
Сказки. Перевод Юлии Скнарь в рубрике “Молодые
таланты” [6]
Оруноко, или История царственного раба. Подлинная
повесть. Перевод с английского и вступление Артема
Серебренникова [9]
Помнить. Рассказ. Перевод с английского Ульяны
Долгой [11]
Плачущие Девы. Рассказ. Перевод с английского
Надежды Казанцевой [9]
Заточенная в клетке. Рассказ. Перевод Эли
Шарифуллиной [12]
Рассказы. Перевод с арабского и вступление Сарали
Гинцбург [6]
Странствующий сокол. Роман. Перевод с английского
и вступление Александра Зелинского [4]
Язык пещер. Рассказ. Перевод с испанского
Светланы Штанько [10]
Монте-де-лас-Пьедрас. Рассказ. Перевод с испанского
Вероники Силивановой [10]
Мое первое дело. Рассказ. Перевод с английского
Михаила Вострикова [9]

Далекая страна. Рассказ. Перевод с немецкого Татьяны
Баскаковой [8]
Грейвз Роберт Самое лучшее Рождество. Глава из книги “Со всем
этим покончено”. Перевод с английского Татьяны
Чернышевой [3]
Дайсон Джереми Мы, проходящие сквозь стены. Рассказ. Перевод с
английского Михаила Грачева [1]
Дизи Мэри Маргарет Обаятельные люди. Рассказ. Перевод с английского
Дарьи Мордовиной [12]
Дэшли Александр Теорема тишины. Роман. Перевод с английского и
послесловие Даши Сиротинской [6]
Каваками Хироми На память. Рассказ. Перевод с японского Марии
Прохоровой [8]
Кампос Франсиско Путешествие к Сатурну. Роман. Перевод с испанского
Ольги Лагутенко [11]
Кампос Хосе Две поездки на побережье. Рассказы. Перевод
Антонио с испанского Ольги Лагутенко [9]
Кампос Хосе Поединок куплетистов. Рассказ. Перевод с испанского
Антонио Ольги Лагутенко [8]
Клабунд Рассказы. Перевод с немецкого и вступление Ильи
Конышева [5]
Коллинз Уилки Лунный камень. Фрагмент романа. Перевод с
английского и вступление Александра Ливерганта [2]
Коппл Рик
Паровые реальности. Рассказ. Перевод с английского
Дмитрия Шаталова [12]
Коуту Миа В водах времени. Рассказ. Перевод с португальского
Варвары Махортовой [8]
Лакснесс Халлдор Голубиный банкет. Рассказ. Перевод с исландского
Натальи Демидовой [3]
Лема Моска Альваро Little People. Рассказ. Перевод с испанского Анны
Байковой [10]
Ли Дженис Учительница музыки. Роман. Перевод с английского и
вступление Аллы Мелентьевой [11—12]
Ли Ребекка Брусландия. Рассказ. Перевод с английского Хафизы
Андреевой [12]
Лигоцкая Рома Девочка в красном пальтишке. Роман. Перевод с
польского Валерии Соколовой [3—4]
Линдстрём Фредрик Два рассказа. Перевод со шведского и вступление
Михаила Грачева [2]
Майстер Герхард Большое сердце Володи Фридмана. Пьеса. Перевод с
немецкого Светланы Аверкиной [3]
Маккей Клод Банджо. Роман без сюжета. Две первые главы.
Перевод с английского Даши Сиротинской [12]
Манон Кристоф Из книги “Вечность. Песнь I”. Перевод с французского
Екатерины Каневский [5]
Маркес Рене Трое у реки. Рассказ. Перевод с испанского Ольги
Рогожиной [10]
“Насколько же перо острее меча!” Афоризмы о войне.
Составление и перевод Александра Ливерганта [5]
Норрис Фрэнк Сын шейха. Рассказ. Перевод с английского
Константина Соловьева [5]
Гоголин Петер Х. Э.

[273]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2023 год

ИЛ 12/2023

Онджаки
Остен Джейн

[274]

Петерфи Гергей

ИЛ 12/2023

Пиглья Рикардо
Питцорно Бьянка
Понж Франсис
Роа Бастос Аугусто
Родореда Мерсе
Родригес Паппе
Соланж
Ронкаглиоло
Сантьяго
Росеро Эвелио
Росеро Эвелио
Саган Франсуаза
Салес Жуан
Самаракис Антонис
Силверберг Эми
Стайн Гертруда

Таварес Либерато
ат-Танухи Абу Али
ал-Мухассин
Тессон Сильвен

Библиография

Фагундес Теллес
Лижия
Фаркаш Петер
Флаяно Эннио
Фолкнер Уильям

Капля дождя. Рассказ. Перевод с португальского Марии
Бондаревой под редакцией Варвары Махортовой [7]
Ювеналии. Перевод с английского и вступление Ксении
Атаровой [4]
Пуля, которая убила Пушкина. Глава из романа.
Перевод Наталии Дьяченко в рубрике
“Молодые таланты” [6]
Просвет в ночной темноте. Роман. Перевод с
испанского Ольги Кулагиной [2]
Ведьма. Повесть. Перевод с итальянского Андрея
Манухина [3]
Дневник соснового леса. Перевод с французского и
комментарии Валерия Кислова [4]
Глаз смерти. Рассказ. Перевод с испанского Натальи
Куроптевой [10]
Разбитое зеркало. Главы из романа. Перевод с
каталанского и вступление Нины Авровой-Раабен [8]
Неловкая история, которую нам рассказала Оливия
в свой день рождения. Рассказ. Перевод с испанского Ольги
Блиновой [10]
Красный апрель. Роман. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [10—11]
В незавязанных ботинках. Рассказ. Перевод с
испанского Ольги Кулагиной [1]
Детская парикмахерша. Рассказ. Перевод с
испанского Ольги Кулагиной [10]
Утро как целая жизнь. Рассказ. Перевод с
французского Юлии Санниковой [9]
Мимолетное торжество. Фрагменты романа. Перевод с
каталанского и вступление Нины Авровой-Раабен [5]
На пограничном полустанке. Рассказ. Перевод с
греческого Юлии Ельновой-Эпифаниу [8]
Пригород! Рассказ. Перевод с английского Найли
Акбулатовой [12]
Становление американцев. История одной семьи.
Фрагменты романа. Перевод с английского и вступление
Ольги Брагиной. Под редакцией Анастасии Хлопуновой
[2]
Куртка. Рассказ. Перевод с испанского Анны
Райвес [10]
Радость после трудностей. Рассказы из главы XI.
Перевод с арабского и вступление Елизаветы
Дубовой [4]
Остров. Рассказ. Перевод с французского Людмилы
Николе [1]
Письма. Рассказ. Перевод с португальского Варвары
Махортовой [1]
Глаголы бытия. Рассказ. Перевод с венгерского и
вступление Юрия Гусева [3]
Время убивать. Роман. Перевод с итальянского
Геннадия Федорова [5—6]
Действуйте осторожно и быстро. Рассказ. Перевод с
английского Евгения Аржевского [9]

Дон Жуан. Рассказ. Перевод с английского Александра
Ливерганта [12]
Халфон Эдуардо Рассказы. Перевод с английского и испанского Анны
Лысиковой, Анастасии Гладощук, Ольги Кулагиной [3]
Хирн Патрик Рассказы. Перевод с английского и вступление
Лафкадио Екатерины Юдиной [8]
Холер Франц Рассказы. Переводы с немецкого. Вступление
Святослава Городецкого [6]
Хоменидис Христос Мария. Рассказ. Перевод с греческого Анны
Ковалевой [1]
Чан Тед Великое безмолвие. Рассказ. Перевод с английского
Кристины Родиновой [12]
Чэнь Чуньчэн Музыкант. Повесть. Перевод с китайского Виталия
Андреева [4]
Шайнпфлюгова Сказки. Перевод с чешского Александра
Ольга Драгомирова [2]
Швеблин Саманта Птицы во рту. Рассказ. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [10]
Шекспир Уильям Трагическая история Отелло, венецианского мавра.
Перевод с английского и вступление Виталия
Поплавского [7]
Эпстайн Лесли Лавандовая свадьба. Рассказ о портретах и свиданиях в
парке. Перевод с английского Виктора Голышева [8]
Эрдрич Луиза Полые дети. Рассказ. Перевод с английского Сергея
Катукова [12]
Эскинка Бернардо Великий недуг. Рассказ. Перевод с испанского
Анастасии Ивашиной [10]
Эшноз Жан Секретная миссия. Роман. Перевод с французского
Ирины Волевич [1]
Фолкнер Уильям

[275]
ИЛ 12/2023

Армен Ваге
Байрон Джордж
Гордон
Баренц Гурген

Витале Ида
Вихар Юдит
Гейм Георг
Гофмансвальдау
Христиан
Гофман фон

Клабунд

Стихи. Перевод с персидского и вступление Гургена
Баренца [9]
“Она идет в красе, как ночь...” Переводы
с английского. Составление и вступление Андрея
Корчевского [9]
Стихи [11]
Болгарская эпиграмма. Перевод с болгарского Наума
Гребнева [9]
Стихи. Перевод с испанского и вступление Анастасии
Гладощук [11]
Хайку из книги “Радость странствий”. Перевод с
венгерского и вступление Сергея Панцирева [8]
Стихи. Перевод с немецкого и вступление Николая
Третьякова [9]
Стихотворения. Перевод с немецкого и вступление
Вероники Шмитт [3]
Из антологии “Итальянское хайку”. Составление,
перевод с итальянского и вступление Павла Алешина [7]
Стихи. Перевод с немецкого и вступление Ильи
Конышева [5]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2023 год

Стихи

[276]
ИЛ 12/2023

Конкурс сонетов. Перевод с английского и вступление
Константина Сохи [8]
Крили Роберт Стихи. Перевод с английского и вступление Александра
Стесина [6]
Лангеруди Шамс Стихи. Перевод с персидского и вступление Гургена
Баренца [1]
Мервин Уильям Стихи. Перевод с английского и вступление Эли
Стэнли Шарифуллиной [12]
Мицкевич Адам Лозаннские стихи. Перевод с польского и вступление
Павла Алешина [9]
Орос Иштван Стихи. Перевод с венгерского и вступление Юрия
Гусева [4]
Паркер Дороти Стихи. Перевод с английского и вступление Марины
Бородицкой [8]
Пессоа Фернандо 35 английский сонетов. Перевод с английского и
вступление Валерия Перелешина. Послесловие
Константина Львова [9]
Поуп и другие. Составление, перевод с английского и
вступление Ильи Кутика [9]
Праду Аделия Стихи. Перевод с португальского и вступление Варвары
Махортовой [6]
Сарамаго Жозе Стихи. Перевод с португальского Варвары
Махортовой [1]
Тоноян Тадевос Ангелы матерей. Стихи. Перевод с западноармянского и
вступление Гургена Баренца [5]
Урошевич Влада Стихи из книги “Лабораторная неразбериха”.
Перевод с македонского и вступление Ольги
Панькиной [3]
Шелли Перси Биши Озимандия. Переводы с английского. Составление и
вступление Андрея Корческого [5]
Эберхарт Миньон Расследования Сюзан Дейр. Две повести. Перевод с
английского Александра Авербуха [6]
Эрнандес Мигель Луковая колыбельная. Стихотворение. Переводы с
испанского. Вступление Марины Киеня-Мякинен [1]
Эшбери Джон Стихи. Перевод с английского Антона Нестерова [12]
Янку Лаура Стихи. Перевод с венгерского и вступление Юрия
Гусева [2]

Документальная проза
Лио Жан-Ноэль

Окампо Виктория

Библиография

Орос Иштван

Эльза Триоле и Лиля Брик. Непокорные сестры.
Фрагменты книги. Перевод с французского Людмилы
Пружанской [2]
Нюрнбергские впечатления. Перевод с испанского
Татьяны Ильинской [8]
Дублер. Из книги “Записки Юлии Рев”. Перевод
с венгерского Юрия Гусева [7]

Публицистика
Авербух Владимир,
Михаил Горелик
Афонин Дмитрий

Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”.
Опыт пристального чтения [11]
О романе Уильяма Фолкнера “Пилон”. Эссе [9]

Ахилл на Александерплац. О романе “Арго. Иномирье”
Альбана Николая Хербста [7]
Гарсиа Маркес Из газет. Июнь 1955 года. Перевод с испанского и
Габриэль послесловие Екатерины Хованович [1]
Гладощук Анастасия Аполлинер и его “поэма конца” [4]
Горелик Михаил Еще прогулки по Нарнии [4]
Горелик Михаил Как это делается [6]
Горелик Михаил Первая ливанская на экране. Три фильма о войне [5]
Горелик Михаил Старик и смерть [8]
Евграфов Геннадий Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать [7]
Егорова Людмила Annus mirabilis 1599, или Все года важны по-своему? [7]
Ефимова Марина “Монументалисты” — военное подразделение
искусствоведов [2]
Захарова Анна Человек без голоса [5]
Ильинский All This and World War II [5]
Владимир
Киньяр Паскаль Тьма и безмолвие. Жорж де Латур. Эссе. Перевод с
французского, вступление и комментарии Ирины
Волевич [9]
Контузия, или Оболочка шокированных пацанов.
Беседа Родиона Белецкого с Ольгой Варшавер, Сергеем
Таском и Виктором Вебером [1]
Львов Константин “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил
мистера Кертиса” [11]
Любимов Михаил Памяти Джона Ле Карре [7]
Махортова Варвара Несколько слов о Жозе Сарамаго [1]
Мелихов Александр Случай Рота [12]
Менкен Генри Луис Размышления о журналистике. Воспоминания.
Перевод с английского Надежды Крупченко [9]
Мусина Инна Говорить и читать на одном языке [7]
Оруэлл Джордж Луна под водой. Перевод с английского Софьи
Некрасовой [9]
Паркер Дороти Средний возраст, или Период хандры. Эссе. Перевод с
английского Марии Ляпуновой [8]
Поплавский “Ночная песнь странника” И. В. Гёте. Опыт
Виталий эквиритмического перевода [8]
“Россия буквально ворвалась в мою жизнь...” С ЖанНоэлем Лио беседует Людмила Пружанская [2]
Сад маркиз де Рим. Из книги “Путешествие по Италии”. Перевод с
французского и вступление Елены Морозовой [9]
Сарамаго Жозе Из блога. Перевод Варвары Махортовой [1]
Синицына Дарья Вступление к номеру “Латиноамериканский триллер” [10]
Фицджеральд Сон и пробуждение. Перевод с английского Марии
Фрэнсис Скотт Регнард [9]
Фоменко Сергей Борьба и бегство бесцветных. “An Asphodel” Аллена
Гинзберга [2]
Эйвадис Роман Бойцы невидимого фронта, или Знай, сверчок, свой
шесток. Несерьезный взгляд на серьезные проблемы [2]
Эшбери Джон Три эссе. Перевод с английского Антона Нестерова [12]
“Я сам себе редактор”. С переводчицей русской
классической и современной прозы Анн Кольдери-Фокар
Баскакова Татьяна

[277]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2023 год

ИЛ 12/2023

Якименко Оксана

[278]
ИЛ 12/2023

беседует главный редактор журнала “Иностранная
литература” Александр Ливергант [3]
Вступление к рубрике “Молодые таланты” [6]

БиблиофИЛ
Книги вразнос. Что у нас переводят. И как. Экспрессрецензии Даши Сиротинской [3, 7, 12]
Среди книг с Ольгой Балла-Гертман [11]
Среди книг с Александром Ливергантом [4]
Среди книг с Константином Львовым [1]
Среди книг с Татьяной Набатниковой [2]
Среди книг с Анной Ямпольской [7]

Библиография
Алфавитный указатель авторов журнала
“Иностранная литература” за 2023 год [12]
Содержание журнала “Иностранная литература” за
2023 год [12]

Библиография

Авторы номера [1—12]

Алфавитный указатель авторов
журнала “Иностранная литература”
за

2023 год [1—12]

Авербух В. [11]
Аврова-Раабен Н. [5, 8]
Алешин П. [7, 9]
Ардитти М. [8]
Арльт Р. [10]
Армен В. [9]
Атарова К. [4]
Афонин Д. [9]
Байрон Дж. Г. [9]
Балла-Гертман О. [11]
Баренц Г. [1, 5, 9, 11]
Баржавель Р. [7—8]
Бартельми Д. [12]
Баскакова Т. [7]
Белецкий Р. [1]
Бен А. [9]
Бендер Э. [11]
Бене С. В. [9]
Бенедек Э. [6]
Бернбаум С. [8]
Бернхаймер К. [12]
Бородицкая М. [8]
Брагина О. [2]
Бузфур А. [6]
Варшавер О. [1]
Вебер В. [1]
Вескотт Г. [4]
Витале И. [11]
Вихар Ю. [8]
Волевич И. [9]
Ганчев М. [9]
Гарсиа Маркес Г. [1]
Гарсиа Пальма К. [10]
Гейм Г. [9]
Гендзович Ф. [7]
Германов А. [9]

Герреро Э. [10]
Гилберт У. [9]
Гинцбург С. [6]
Гладощук А. [4, 11]
Гоголин П. Х. Э. [8]
Горелик М. [4, 5, 6, 8, 11]
Городецкий С. [6]
Гофмансвальдау Х.
Гофман фон [3]
Грачев М. [2]
Грейвз Р. [3]
Гусев Ю. [2, 3, 4]
д’Абдон Р. [7]
Дайсон Дж. [1]
Далл’Альо Ф. [7]
Джастер М. Э. [8]
Дизи М. М. [12]
Дубова Е. [4]
Дуранти Р. [7]
Дьяченко Н. [6]
Дэшли А. [6]
Евграфов Г. [7]
Егорова Л. [7]
Ефимова М. [2]
Захарова А. [5]
Зелинский А. [4]
Ивчев Г. [9]
Иелусич Ф. [7]
Ильинский В. [5]
Каваками Х. [8]
Кайми Х. Х. [7]
Кампос Ф. [11]
Кампос Х. А. [8, 9]
Кастри М. Б. Ди [7]
Киеня-Мякинен М. [1]
Киньяр П. [9]

[279]
ИЛ 12/2023

[280]

Библиография

ИЛ 12/2023

Кислов В. [4]
Клабунд [5]
Коллинз У. [2]
Кольдери-Фокар А. [3]
Конышев И. [5]
Коппл Р. [12]
Корчевский А. [5, 9]
Коуту М. [8]
Крили Р. [6]
Кроуфорд Р. [8]
Кутик И. [9]
Кутрупи С. [7]
Лаврухин А. [12]
Лакснесс Х. [3]
Лангеруди Ш. [1]
Лема Моска А. [10]
Ли Дж. [11—12]
Ли Р. [12]
Ливергант А. [2, 3, 4, 5]
Лигоцкая Р. [3, 4]
Линдстрём Ф. [2]
Лио Ж-Н. [2]
Литтелтон Дж. [9]
Львов К. [1, 9, 11]
Любимов М. [7]
Майстер Г. [3]
Маккей К. [12]
Маккенти Б. [8]
Манон К. [5]
Марино А. [7]
Маркес Р. [10]
Махортова В. [1, 6]
Мелентьева А. [11]
Мелихов А. [12]
Мелони В. [7]
Менкен Г. Л. [9]
Мервин. У. С. [12]
Мёрфи Т. [8]
Миланов А. [9]
Миразчийская Э. [7]
Мисько М. [8]
Мицкевич А. [9]
Монтегю М. У. леди [9]
Морозова Е. [9]
Мусина И. [7]
Набатникова Т. [2]
Номура Дж. [7]
Норрис Ф. [5]

Окампо В. [8]
Онджаки [7]
Орос И. [4, 7]
Оруэлл Дж. [9]
Остен Дж. [4]
Павлов К. [9]
Пансолин С. [7]
Панцирев С. [8]
Панькина О. [3]
Паркер Д. [8]
Перелешин В. [9]
Пессоа Ф. [9]
Петерфи Г. [6]
Пиглья Р. [2]
Питцорно Б. [3]
Понж Ф. [4]
Поплавский В. [7, 8]
Поуп А. [9]
Праду А. [6]
Прайор М. [9]
Пружанская Л. [2]
Ралин Р. [9]
Риенци А. [7]
Роа Бастос А. [10]
Родореда М. [8]
Родригес Паппе С. [10]
Ронкаглиоло С. [10—11]
Росеро Э. [1, 10]
Саган Ф. [9]
Сад маркиз де [9]
Салес Ж. [5]
Самаракис А. [8]
Сарамаго Ж. [1]
Серебренников А. [9]
Силверберг Э. [12]
Синицына Д. [10]
Сиротинская Д. [3, 6, 7, 12]
Скер С. [8]
Скнарь Ю. [6]
Соха К. [8]
Стайн Г. [2]
Стейер М. [8]
Стесин А. [6]
Стойчев Д. [9]
Столлингз А. Э. [8]
Таварес Л. [10]
ат-Танухи Абу А. ал-М. [4]
Таск С. [1]

Тессон С. [1]
Тоноян Т. [5]
Третьяков Н. [9]
Уайт Г. [8]
Уоррен Д. [8]
Урошевич В. [3]
Уэйкфилд Р. [8]
Фагундас Теллес Л. [1]
Фаркаш П. [3]
Фицджеральд Ф. С. [9]
Флаяно Э. [5—6]
Фолкнер У. [9, 12]
Фоменко С. [2]
Халфон Э. [3]
Хирн П. Л. [8]
Хованович Е. [1]
Холер Ф. [6]
Хоменидис Х. [1]
Чан Т. [12]
Чандлер К. [8]
Чэнь Ч. [4]

Шайнпфлюгова О. [2]
Шарифуллина Э. [12]
Швеблин С. [10]
Шекспир У. [7]
Шелли П. Б. [5]
Шмитт В. [3]
Шор М. [8]
Эберхарт М. [6]
Эйвадис Р. [2]
Эпстайн Л. [8]
Эрдрич Л. [12]
Эрнандес М. [1]
Эскинка Б. [10]
Эспальят Р. [8]
Эшбери Д. [12]
Эшноз Ж. [1]
Юдина Е. [8]
Якименко О. [6]
Ямпольская А. [7]
Янку Л. [2]

[281]
ИЛ 12/2023

Авторы номера
Джон Эшбери

[282]
ИЛ 12/2023

John Asbery
[1927—2017]. Поэт и арткритик. Лауреат премий
Пулитцеровской [1975],
Национальной книжной [1975], Боллингеновской [1985], Фельтринелли [1992] и др.
Член Американской академии искусств и литературы [1980], канцлер
Американской поэтической Академии [1988—
1999], поэт-лауреат штата Нью-Йорк [2001—
2003]. Обладатель ордена Почетного легиона
[2002].

Уильям Стэнли
Мервин
William Stanley
Merwin
[1927—2019]. Поэт, эссеист, переводчик, экоактивист. Лауреат Премии переводчиков ПЕН
[1969], Пулитцеровской
премии в области поэзии [1971 и 2009], премий Золотой венец
[1990], Таннинга [1994]
и др. Поэт-лауреат США
[2010].

Эля
Шарифуллина

Автор более 20-ти поэтических сборников, среди
них Клятва в зале для игры в мяч [The Nennis Court
Oath, 1962], Реки и горы [Rivers and Mountains,
1965], Апрельские галеоны [April Galleons, 1979], Ты
слышишь ли, птица? [Can You Hear, Bird? 1995],
многих книг по искусству. В ИЛ опубликованы его
стихи [2017, № 7].
Публикуемые тексты взяты из разных сборников.

Автор более 30-ти поэтических сборников, в числе которых Маска для Януса [A Mask for Janus,
1952], Движущаяся мишень [The Moving Target,
1963], Раскрывая ладонь [Opening the Hand, 1983],
Дождь на деревьях [The Rain in the Trees, 1988],
Тень Сириуса [The Shadow of Sirius, 2008] и др.; переводов Песни о моем Сиде [The Poem of the Cid,
1959], Песни о Роланде [The Song of Roland, 1963],
Избранных стихов Осипа Мандельштама [1974]
и др., прозаических книг Области памяти
[Regions of Memory, 1987], Дома и путешественники [Houses and Travellers, 1977] и др. В ИЛ опубликован перевод его стихотворения На годовщину
своей смерти [2009, № 2].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.
В ИЛ публикуется впервые.

Поэт, переводчик с английского. Выпускница
Литературного института им. А. М. Горького.

Луиза Эрдрич
Louise Erdrich
Поэтесса и прозаик. Лауреат премий Национальной книжной [1984,
2012], О. Генри [1987],
Библиотеки Конгресса
[2015], Пулитцеровской
[2021] и др.

Автор романов Любовная медицина [Love
Medicine, 1984], Свекольная королева [The Beet
Queen, 1986], Истории о пламенной любви [Tales of
Burning Love, 1997], Жена-антилопа [The Antelope
Wife, 1998], Последний отчет о чудесах в Литл-НоуХорс [The Last Report on the Miracles at Little No
Horse, 2001], Вокальный кружок профессиональных
мясников [The Master Butchers’ Singing Club, 2003],
Четыре души [Four Souls, 2004], Круглый дом [The
Round House, 2012; рус. перев. 2019], Лароуз
[LaRose, 2016; рус. перев. 2018], Ночной сторож

[The Night Watchman, 2020; рус. перев 2022] и др.,
сборника Красный кабриолет: Рассказы из сборников и новые рассказы [The Red Convertible: Collected
and New Stories,1978—2008].
Публикуемый рассказ Полые дети [The Hollow
Children] взят из журнала Нью-Йоркер [The New
Yorker, 2022, November 21].

Рик Коппл
Rick Copple
Писатель.

Эми
Силверберг
Amy Silverberg
Прозаик, стендап-комик, преподаватель литературного мастерства в Университете Южной Калифорнии.

Кейт
Бернхаймер
Kate Bernheimer
Писательница, редактор журнала Fairy Tale
Review, преподаватель
литературы в университете Аризоны. Лауреат Всемирной премии фэнтези за лучшую
антологию [2011].

Автор романов Преображающие реальности
[Transforming Realities, 2009], Восхождение реальности [Reality’s Ascent, 2011], Огонь реальности
[Reality’s Fire, 2012], Волшебство внутри [The
Magic Within, 2018], Восстание [Rebellion, 2019],
серии романов Виртуальные хроники [Virtual
Chronicles, 2006—2018]; сборников рассказов Неземные миры [Ethereal Worlds, 2010], Заря реальности [Reality’s Dawn, 2011] и др.; поэтического
сборника Неземные слова [Ethereal Words, 2017],
практического руководства Исцеление неверности
[Healing Infidelity, 2013].
Перевод рассказа Паровые реальности [Steamy
Realities] выполнен по изданию Бесконечные реальности [Infinite Realities. Double-Edged
Publishing, 2007].
Автор более двадцати рассказов, публиковавшихся в журналах The New Yorker, The Paris Review, The
Southern Review и др.
Публикуемый рассказ Пригород! [Suburbia!] взят
из сборника Лучшие американские рассказы —
2018 [The Best American Short Stories 2018.
Boston, New York: Houghton Mifflin
Harcourt, 2018].
Автор трилогии романов Полное собрание сказок о
Кетсии Голд [The Complete Tales of Ketzia Gold,
2001], Полное собрание сказок о Люси Голд [The
Complete Tales of Lucy Gold, 2006] и Полное собрание
сказок о Мэрри Голд [The Complete Tales of Merry
Gold, 2011], книг для детей Девочка в замке внутри музея [The Girl in the Castle Inside the Museum,
2008], Одинокая книга [The Lonely Book, 2012],
сборника рассказов Как мать отучила дочь от
сказок и другие истории [How a Mother Weaned Her
Girl from Fairy Tales: and Other Stories, 2014] и др.,
создатель и соавтор ряда антологий сказок Зеркало, зеркало на стене [Mirror, Mirror on the Wall,
2002], Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад [My Mother She Killed Me, My Father
He Ate Me: Forty New Fairy Tales, 2010].
Рассказ Заточенная в клетке [A Cageling Tale] взят
из сборника Лошадь, цветок, птица [Horse,
Flower, Bird. Minneapolis Coffee House
Press, 2010].

[283]
ИЛ 12/2023

Ребекка Ли

[284]
ИЛ 12/2023

Rebecca Lee
Писательница, профессор факультета литературного творчества Университета Северной Каролины в Уилмингтоне.
Лауреат литературной
премии имени Дауты
Глид [2012], Национальной премии Американского общества редакторов журналов [2001], литературной премии фонда Роны Яффе [1997].

Тед Чан
Ted Chiang
[р. 1967]. Писатель-фантаст. Многократный лауреат премий Небьюла
[1990, 1999, 2002, 2007],
Хьюго [2002, 2008, 2009,
2011] и Локус [2002,
2003, 2008, 2009], премии Джона В. Кэмпбелла [1992] и др.

Мэри Маргарет
Дизи
Mary Margaret
Deasy
[1914—1978]. Пианистка и писательница.

Александр
Мелихов
[р. 1947]. Прозаик, литературный критик, публицист, кандидат физико-математических наук.
Лауреат Набоковской премии СП Санкт-Петербурга [1993], премий петербургского ПЕН-клуба
[1995], имени Гоголя
[2003], правительства

Автор романа Город — это приливная волна [The
City is a Rising Tide, 2006] и сборника рассказов
Рысь и другие рассказы [Bobcat and Other Stories,
2012].
Перевод рассказа Брусландия [Slatland] взят из
сборника Рысь и другие рассказы [New York:
Algonquin Books of Chapel Hill, 2013].

Автор повестей Вавилонская башня [Tower of
Babylon, 1990; рус. перев. 2003], 72 буквы [SeventyTwo Letters, 2000], История твоей жизни [Story of
Your Life, 1998] и др.; рассказов Деление на ноль
[Division by Zero, 1991], Понимай [Understand,
1991], Выдох [Exhalation, 2008] и др.
Публикуемый рассказ Великое безмолвие [The Great
Silence] взят из сборника Современный американский рассказ от издательства “Пингвин” [The
Penguin Book of the Modern American Short Story. New
York: Penguin Books, 2022].
Автор романов Час весны [The Hour of Spring,
1948], Кэннон-Хилл [Cannon Hill, 1949], Элла Ганнинг [Ella Ganning, 1950], Мост Дьявола [Devil’s
Bridge, 1952], Дело Кориоли [The Corioli Affair,
1954], Мальчик, который смог [The Boy Who Made
Good, 1955], День О’Шонесси [O’Shaughnessy’s Day,
1957], Празднование [The Celebration, 1963], коротких рассказов, публиковавшихся в журналах
New Yorker, Harper’s и др. Ее произведения переведены на французский, испанский, датский, немецкий и норвежский языки.
Перевод рассказа Обаятельные люди [The People with
the Charm] выполнен по изданию Рассказы лауреатов премии О. Генри — 1962 [Prize Stories 1962: The
O. Henry Awards. New York: Doubleday, 1962].
Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые атланты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001],
Чума [2003], В долине блаженных [2006], Биробиджан — Земля обетованная [2009], Колючий треугольник [2013], И нет им воздаяния [2015], Свидание с Квазимодо [2016], Заземление [2017], Под
щитом красоты [2018], Тризна [2020] и др., многих сборников рассказов и нескольких сот журнально-газетных публикаций. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Санкт-Петербурга [2006],
имени А. М. Зверева
[2015], журнала Звезда
[2017].

Андрей
Владимирович
Лаврухин
[р. 1962]. Писатель-афорист, антологист, кандидат филологических наук, специалист по истории и литературе афроамериканцев США, переводчик с немецкого и
английского языков.

Клод Маккей
Claude McKay
[1889—1948].
Поэт и писатель родом
с Ямайки, активный
деятель Гарлемского
ренессанса.

Дональд
Бартельми
Donald Barthelme
[1931—1989]. Писатель
и журналист. Лауреат
Национальной книжной премии [1972].

Уильям Катберт
Фолкнер
William Cuthbert
Faulkner
[1897—1962]. Прозаик.
Лауреат премий О. Генри
[1939],
Нобелевской
[1949], Пулитцеровской
[1955, 1963], Национальной книжной премии за
лучшее фантастическое
произведение [1955] и др.

Автор книги Каноны. Афоризмы разных лет [2010],
составитель ряда антологий серии Мудрость тысячелетий [2011—2016]. В его переводе опубликовано
классическое произведение афроамериканской
литературы Я был рабом... Рассказ о своей жизни (Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба, написанное им самим) [2009].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор поэтических сборников Песни Ямайки [Songs of Jamaica, 1912], Полицейские баллады [Constab Ballads, 1912], Тени Гарлема [Harlem
Shadows, 1922] и др., романа Домой, в Гарлем
[Home to Harlem, 1928] и др., автобиографической книги Мои зеленые холмы Ямайки [My Green
Hills of Jamaica, 1979] и др.
В ИЛ опубликована глава из его автобиографической книги Вдали от дома [2021, № 10].
Перевод отрывка из романа выполнен по изданию
Банджо. Роман без сюжета [Banjo. A Story Without a
Plot by Claude McKay. New York and London:
Harper & Brothers Publishers, 1929].
Автор романов Мертвый отец [Dead Father,
1975], Рай [Paradise, 1986], Король [The King,
1990], сборников рассказов Городская жизнь [City
Life, 1970], Печаль [Sadness, 1972], Любители
[Amateurs, 1976], Великие дни [Great Days, 1979],
Путь в ночи ко многим дальним городам [Overnight
to Many Distant Cities, 1983], Полет в Америку
[Flying to America, 2007; посмертно) и др., сборника эссе Запретные наслаждения [Guilty Pleasures,
1974] и др.
Публикуемый рассказ Король джаза [The King of
Jazz] взят из журнала Нью-Йоркер [The New Yorker,
1977, 7 февраля].
Автор романов Сарторис [Sartoris (Flags in the
Dust), 1929], Шум и ярость [The Sound and the
Fury, 1929], Святилище [Sanctuary, 1931], Непобежденные [The Unvanquished, 1938], Деревушка [The
Hamlet, 1940], Осквернитель праха [Intruder in the
Dust, 1948], Притча [A Fable, 1954], Городок [The
Town, 1957], Особняк [The Mansion, 1959], Похитители [The Reivers, 1962] и др., сборников рассказов
Доктор Мартино и другие рассказы [Doctor Martino
and Other Stories, 1934], Королевский гамбит
[Knight’s Gambit, 1949], Новоорлеанские очерки [New
Orleans Sketches, 1958] и др. На русском языке изда-

[285]
ИЛ 12/2023

но Собрание сочинений в 6-ти тт. [1985—1987]. В
ИЛ опубликованы его повесть Когда я умирала
[1990, № 8], рассказы Поджигатель [1958, № 8] и
Действуйте осторожно и быстро [2023, № 9].
Публикуемый рассказ Дон Жуан [Don Giovanni]
взят из сборника Неизданные рассказы Уильяма
Фолкнера [Uncollected Stories of William
Faulkner. New York: Random House, 1997].

[286]
ИЛ 12/2023

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Переводчик, литературовед, кандидат филологических наук.

В ее переводе опубликованы романы Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2020] и
Шервуда Андерсона Свадьба за свадьбой [2021]. В
ИЛ в ее переводе опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннетта и интервью с ними [2018,
№ 10], отрывки из романа Германа Мелвилла
Марди и путешествие туда [2019, № 7], роман
А. Дэшли Теорема тишины [2023, 6], рассказы
Д. Кольера [2020, № 7]. Составитель и переводчик рубрики Реверсивное движение. Путешествие
американцев в первой трети ХХ века [2021, № 10].
Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что
у нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки
Ан тон Вик то ро вич
Не сте ров
[р. 1966]. Переводчик с
английского и норвежского
языков, критик, кандидат
филологических наук, доцент кафедры английского
перевода МГЛУ. Лауреат
премии Инолиттл [2002].

Сер гей Ка ту ков
Прозаик, переводчик с английского. Его проза входила в лонг-лист Волошинского конкурса — 2017.

Дмит рий
Ген на дие вич
Ша та лов
[р. 1985]. Филолог, переводчик с английского.

В его переводе публиковалась проза М. Брэдбери, А. Конан Дойла, Дж. Донна, У. Б. Йейтса, А. Мейчена,
А. А. Милна, Ч. Симика, Э. Паунда, М. Элиаде, У. Т. Воллманна, романы Т. Пратчетта, Т. Фишера и др., стихи Ага
Шахида Али, Л. Глик, Дж. Грина, А. Дагена, Дж. Моррисона, Э. Паунда, У. Рэли, Л. Ферлингетти, У. Х. Одена и др.
Составитель, переводчик и комментатор тома прозы Дж.
Донна По ком звонит колокол [2004], автор работ по английской поэзии рубежа XVI-XVII вв. Выпустил книгу стихов Сон рыбы подо льдом [2002]. В ИЛ неоднократно публиковались его переводы и статьи.
Публиковался в журналах Новая Юность, Урал, Сибирские
огни, Зеркало, День и ночь, Крещатик и др. В ИЛ в его переводе опубликованы документальная проза Б. Брайсона
[2019, № 4] и рассказ Т. Эрли Рюкзак [2022, № 1].

Публиковался в журналах Побережье [Филадельфия],
Связь времен [Калифорния], Слово\Word [Нью-Йорк], Новый берег [Дания], в российских электронных изданиях
Эхо Бога и Лиterra. Перевел стихотворения А. С. Хомякова
на английский язык. Его интервью с британскими и американскими переводчиками опубликованы в журнале
Мосты.
В ИЛ публикуется впервые.

Най ля Ак бу ла то ва

В ИЛ публикуется впервые.

Выпускница Литературного
института им. А. М. Горького. Переводчик с английского и башкирского языков.

Ха фи за Ан д рее ва

[287]
ИЛ 12/2023

В ИЛ публикуется впервые.

Филолог, переводчик с английского.

Кри сти на Ро ди но ва

В ИЛ публикуется впервые.

Студентка отделения художественного перевода Литературного института имени А. М. Горького.

Да рья Юрь ев на
Мор до ви на

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.
Студентка Российской академии народного хозяйства
и государственной службы.

Ев ге ний
Ве ниа ми но вич
Ар жев ский
[р. 1980]. Переводчик с иврита и английского языков.

Алек сандр
Яков ле вич
Ли вер гант
[р. 1947]. Литературовед,
переводчик с английского,
кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997],
Мастер [2008], non/fiction
[2019], обладатель почетного диплома критики зоИЛ
[2002].

В его переводе опубликована пьеса М. Харта Лошади в
грозу [Современная драматургия, 2017, № 1].
В ИЛ в его переводе опубликован рассказ У. Фолкнера
Действуйте осторожно и быстро [2023, № 9].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015], Генри
Миллер [2016], Грэм Грин [2017], Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе
оптимизма [2021], Викторианки [2022], Агата Кристи:
свидетель обвинения [2022]. В его переводе издавались
романы Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера, Дж.
Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена,
эссе, статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли,
Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

[ 1 ] 2024
СПЕЦИАЛЬНЫЙ ДЕТСКИЙ НОМЕР

ДОМ ВВЕРХ ДНОМ

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьWреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
25.11.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 14504/23.
Тираж 1700 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.