»БИБЛІОТЕКА ВСХОДОВЪ".

Н. Носковъ.

В. Г. Бѣлинскій
1811—1911.

Цѣна 75

Съ 30 рисунками и портретами въ текстѣ.

Книгоиздательство „ВСХОДЫ“.
Калашниковскій проси , д. № 9.

„БИБЛІОТЕКА ВСХОДОВЪ'

ИЗДАНІЯ ДЛЯ СЕМЬИ и ШКОЛЫ.
Складъ изданій при магазинѣ книгъ и учебныхъ пособій под­
фирмою „Н. ФЕНУ и К0.
С.-Петербургъ. Невскій пр., д. 90—92. Телеф. № 13—23.
Антошка. Пов. К. Станюковича. Съ 22 рисунками въ тек
стѣ худ. Ѳ. Ризниченко. Ц. 80 к.
Ассанъ-Хызъ. Повѣсть А. Алтаева, въ 2-хъ частяхъ, съ 1(
рисунк. въ текстѣ. Ц. 75 к.
Бѣлинскій В. Г. Біографическій очеркъ Н. Носкова. Съ 3(
рис. въ текстѣ, Ц. 75 к.
Внукъ кузнеца. Истор. пов. А. Кнаппъ, съ 11 рисунк. вт
текстѣ. Ц. 25 к.
Воздушныя путешествія. Сост. по Тисандье, Фонвіелю,
Фалькенгорсту и др. Э. Пименовой. Изд. 2-е. 21 рис. Ц. 35 к
Въ Альпахъ. П. Розеггера. Изд. 2-е. 13 рис. Ц. 35 к.
Въ волнахъ безконечности. (Астрономическіе очерки). Е.
Игнатьева, съ 50 рис. въ текстѣ. Ц. 60 к.
Въ горахъ Тибета. Путешествіе по Тибету. С. Р,-.нг. ,,-ъ:
Пер. Волошиновой. 50 рис. Ц. 60 к.
Въ заколдованномъ царствѣ. Пов. Э. Шарпъ
Въ лѣсахъ Америки. Разсказы Эрнста Гоипсонь ..лтска
и Стюарта Эдуарда Уайта, съ 55 рисунками въ текстѣ, ц. ЗОк.
Въ лѣсахъ Литвы. Ист. пов. С. Р. Минцлтза. съ с. рис. ыь
текстѣ. Ц. 75 к.
Въ семьѣ. Пов. Гектора Мало. Премировано - •.'-кед.
Наукъ. 87 рис. Изданіе 2-е. Ц. 60 к.
Въ странѣ утренняго спокойствія. В. Сѣрошевскаго, съ
25 фотогр. снимк. автора. Ц. 30 к.
Въ странѣ цвѣтовъ. Пов. В. Сѣрошевскаго. 20 рис. Ц.
50 к. Эта повѣсть составляетъ продолженіе предыдущей повѣсти.
Въ тяжелую годину. Воспоминанія изъ франке -прусск. > ■ і ы
1870 г. К. Клейнъ, перев. съ нѣм. Е. Племянниковой, съ 67 рис.
въ текстѣ. Ц. 45 к.
Гарибальди, біогр. пов. А. Алтаева, съ портр. Гарибальди
и 4 рис. худ. К. Фридберга. Ц. 40 к.
Голодовка у сѣвернаго полюса. Исторія одной полярной эк­
спедиціи. Сост. по Фонвіелю Э. Пименовой. Изд. 2-е. 21 рис.
Ц. 25 к.
Даніилъ Башъ. Пов. Т. Штормъ. Ц. 20 к
съ 6-ю
Два героя. Очерки В. Фирсов
рисун. въ текстѣ. Ц. 25 к.
міоѣ насѣкоДокторъ Мухоловкинъ. Фантаста?
мыхъ. Э. Маевскаго. Изд. 2-е. 125 ри
Пер.. съ
Дѣти господина Совѣтника. Пов!
польскаго М. Л. Вальдена. Ц. 25 к.
Дѣти скорби. Пов. А. Алтаева, съ о рис. въ текстѣ. Ц. 40 к.
Дѣтскіе годы Багрова-внука. С. 1 Ак..
Съ 40 рис.
художн. К. Фридберга. Ц. 1 р.

■ СК-1>
'

„Библіотека Всходовъ“.

~р ТЬ_
ІЬЗ —

....

Н. НОСКОВЪ.

.

Л/

.

В. г. БМННСКІЙ
1811-1911
Съ рисунками и портретами русскихъ
писателей.

4P

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
1911,

2022516295

Типографія Спб. Т-ва Печ. и Изд. дѣла „Трудъ“. Кавалергардска

В. Г. БѢЛИНСКІЙ.

«... Юность человѣка есть пре­
красная, роскошная весна, время
дѣятельности и кипѣнія силъ:
она бываетъ однажды въ жизни
и болѣе не возвращается».
В. Г. Бѣлинскій.
I-

Въ новомъ, просторномъ и свѣтломъ зданіи
уѣзднаго училища все смотрѣло по-праздничному.
Сторожъ Михеичъ два дня подъ рядъ перетиралъ
стекла въ окнахъ, а его жена занималась мытьемъ
половъ. Стекла блестѣли какъ зеркало, чистый полъ
лоснился.
Абрамъ Григорьевичъ, смотритель училища, ран­
нимъ утромъ обошелъ все зданіе, заглянулъ во всѣ
закоулки. Въ кухнѣ, гдѣ обиталъ Михей и всегда
стоялъ запахъ щей, лука и постнаго масла, было
накурено можевельникомъ, и ѣдкій, пахучій дымъ
разносился оттуда по всѣмъ комнатамъ. Въ старшемъ
классѣ скамейки были сдвинуты къ стѣнамъ, а по­
срединѣ, ближе къ печкѣ, гдѣ въ обыкновенное время
стояла каѳедра для учителя, помѣстился большой
столъ, накрытый зеленымъ сукномъ. За нимъ, подъ
портретомъ царствующаго императора. Александра

6

Павловича, было поставлено большое кресло, прине­
сенное изъ смотрительской квартиры.
Абрамъ Григорьевичъ собственнымъ фуляровымъ
платкомъ смахнулъ пылинки съ кресла, бережно
поправилъ загнувшійся уголъ сукна на столѣ, провелъ
рукой по вѣчно пыльной классной доскѣ и вышелъ,
стараясь ступать мягко и тихо по свѣжевымытому полу...
— Гляди, чтобъ мальчишки не натаскали съ улицы
грязи. Въ оба гляди! До моего приказанія никого
не впускать въ домъ. Пускай пождутъ на дворѣ,
бросилъ онъ на ходу, окидывая зоркимъ хозяйскимъ
взглядомъ потолокъ и стѣны, сизый носъ Михея и
его густо смоченные квасомъ волосы и праздничный
кафтанъ.
Смотритель прошелъ на крыльцо: подышать чи­
стымъ воздухомъ послѣ безсонной ночи, поглядѣть,
нѣтъ ли какихъ упущеній около дома.
Немощеная, длинная и прямая улица разбѣ­
жалась въ обѣ стороны. Справа дома и домишки,
чуть прикрытые зеленью молодой листвы, слѣва
такіе же домишки, а за ними на пригоркѣ соборъ
съ пятью главами.
На улицѣ ни души. Уѣздный городъ еще спалъ.
Абрамъ Григорьевичъ оглядѣлся кругомъ, вздох­
нулъ и побрелъ наверхъ, гдѣ помѣщалось его смо­
трительская квартира.
Въ большой комнатѣ, на пузатомъ диванѣ лежалъ
мундиръ съ свѣтлыми гербовыми пуговицами, на
полу красовались ярко вычищенные сапоги. На круг­
ломъ столѣ сердито пыхтѣлъ самоваръ.

— 7
Жена подала Абраму Григорьевичу его любимую
чашку, на которой было написано: «пей другую»,
но смотритель долго и молча мѣшалъ ложечкой и
барабанилъ по столу пальцами. До чаю онъ такъ и
не дотронулся и началъ одѣваться.
Абраму Григорьевичу было не по себѣ. Безпо­
койная мысль мучила его, не давала покоя.
«Вывезетъ, или не вывезетъ?» спрашивалъ не разъ
онъ самого себя и перебиралъ въ умѣ всѣ доводы
за и противъ. Эта мысль не давала ему покоя съ
того самаго дня, какъ онъ получилъ бумагу изъ Пензы,
что въ Чембаръ ѣдетъ директоръ училищъ и въ его
присутствіи предписывается произвести экзаменъ...
Съ этого дня Абрамъ Григорьевичъ потерялъ сонъ и
аппетитъ, забросилъ даже рыбную ловлю, до которой
онъ былъ великій охотникъ.

Внизу подъ окнами зазвенѣли голоса.
Смотрительша бросилась къ окошку.
— Семеновъ, Тихоновъ черный да Петровъ бѣло­
брысый. Вонъ и Петровъ рыжій тащится... Тоже
поди вѣдь ночь плохо спали... Охъ Господи!
А внизу басъ Михея гремѣлъ:
— Нелегкая гонитъ васъ спозаранокъ! Такъ вотъ
и пустилъ васъ полы топтать! Всякому овощу свое
время, а ваше не вышло.
Абрамъ Григорьевичъ сквозь кисейную занавѣску
увидалъ на улицѣ четырехъ школьниковъ. Онъ по­
морщился.
— Ну, эти навѣрно подведутъ, какъ пить дать,

8
посрамятъ... Вотъ будетъ вамъ ужо! и онъ погрозилъ
пальцемъ въ пространство.
Смотритель вздохнулъ, чувствуя, какъ что-то
словно грозовая туча все ближе и ближе надвигается
надъ его головой, и не скрыться никуда отъ нея
штатному смотрителю—Абраму Григорьевичу Гре­
кову.
•— Рубашевскій жалуетъ! сказала сидѣвшая у
окошка смотрительша.—Вишь, какой фертъ! Сюрту­
чокъ на немъ съ иголочки и самъ такой авантажный.
Ему все какъ съ гуся вода!
Абрамъ Григорьевичъ нахмурился и быстро на­
чалъ натягивать на плечи мундиръ, отъ котораго
пахло камфарой.
Онъ въ послѣдній разъ провелъ гребешкомъ по
сѣдѣющимъ волосамъ, застегнулъ сюртукъ на всѣ
пуговицы и заглянулъ въ простѣночное зеркало.
Жена поправила ему галстукъ, сдунула пылинку
съ рукава, и Абрамъ Григорьевичъ вышелъ изъ
квартиры. Онъ шелъ какъ-то особенно - медленно,
волоча, ногу за ногу, вспоминая, что такъ именно
ходилъ директоръ гимназіи въ Пензѣ. Лицо смотри­
теля было сосредоточенно и угрюмо.
Внизу навстрѣчу Грекову подвигалась длиннаядлинная фигура учителя математики и географіи,
Василія Никаноровича Рубашевскаго.
— Господинъ директоръ сейчасъ будутъ! Чай уже
откушали и туалетомъ занимаются, сказалъ Руба­
шевскій; онъ всегда зналъ раньше всѣхъ въ городѣ
послѣднія новости и считалъ себя самымъ ученымъ

9

человѣкомъ въ Чембарѣ, хотя и не кончилъ семина­
ріи «по причинѣ великовозрастное™, отсутствія при­
лежанія и неспособности къ наукамъ».
— Милости просимъ! Все пріуготовлено къ пріему
почетнаго гостя, отвѣтилъ Абрамъ Григорьевичъ сухо,
такъ какъ съ Рубашевскимъ былъ не въ ладахъ.
Быстрыми шажками въ классъ вошелъ собор­
ный священникъ—законоучитель училища. Онъ былъ
въ лиловой съ черными разводами рясѣ и, запыхав­
шись отъ быстрой ходьбы, съ трудомъ переводилъ духъ.
— Приступимъ, иль ожидать будемъ? спросилъ
батюшка, расправляя гребешкомъ сѣдую бороду.
— Ожиданіе томительно, но полагаю, что необхо­
димо, отвѣтилъ смотритель.
— Коли примешь въ разсужденіе всю важность
случая, то медлительность болѣе приличествуетъ,
чѣмъ поспѣшность, вставилъ Рубашевскій.—Къ сему
же господинъ директоръ особа новая, и никто не зна­
етъ доподлинно ихъ воззрѣній на оный предметъ.
Всѣ согласились съ Рубашевскимъ, и смотритель
отдалъ приказъ впустить въ домъ учениковъ.
Мальчики, увидя необычный видъ класса и тор­
жественный видъ учителей, притихли.
Абрамъ Григорьичъ велѣлъ занять мѣста на ска­
мейкахъ, откашлялся и поднялъ руку.
— Сей день, сказалъ онъ,—будетъ вамъ суднымъ
днемъ, и никто какъ самъ его превосходительство
господинъ директоръ училищъ Пензенской губерніи
явится судьею познаній вашихъ въ наукахъ... Его
превосходительство...

— 10 —

Тутъ смотритель поперхнулся, словно кость у
пего встала поперекъ горла, и закашлялся.
Рубашевскій изъ-за смотрительской спины вытя­
нулъ кулакъ и погрозилъ имъ въ сторону учениковъ.
Смотритель такъ и не кончилъ своей рѣчи. Въ
дверь класса просунулась голова Михея, и раз­
дался его оторопѣлый голосъ:
— Дилекторъ изъ ермолинскаго дома вышли и
такъ что значитъ въ училище идутъ!
Абрамъ Григорьевичъ сдѣлалъ шагъ впередъ. Ба­
тюшка пріосанился, оправилъ крестъ на рясѣ и
крѣпче захватилъ рукой спинку стула, а Рубашев­
скій, словно провинившійся школяръ, стоялъ «стол­
бомъ» у печки, вытянувъ руки по швамъ.
— Встать! крикнулъ изо всей силы Абрамъ Гри­
горьевичъ, а самъ бросился навстрѣчу гостю.
Черезъ минуту въ классъ входилъ невысокій,
молодой человѣкъ въ очкахъ. За нимъ, едва поспѣвая,
плыла грузная фигура смотрителя; Сизый носъ
Михея замеръ неподвижно при входѣ въ классъ.
Пропѣли молитву.
Директоръ занялъ мѣсто въ креслѣ. Рядомъ съ
иимъ тяжело опустился на стулъ батюшка. Смотри­
тель и Рубашевскій все еще продолжали стоять.
Абрамъ Григорьевичъ, грузный и красный, суе­
тился около стола. Рубашевскій, худой и блѣдный,
обратился весь въ почтительное ожиданіе. Дирек­
торъ напрасно указывалъ ему рукою на стулъ: Ру­
башевскій низко кланялся и стоялъ на ногахъ.

— 11 —

Онъ сѣлъ лишь послѣ того, какъ смотритель занялъ
свое мѣсто у стола.
Ученики со страхомъ и любопытствомъ смотрѣли
кругомъ; чувствовалась напряженная, жуткая ти­
шина.
— Дѣти! прервалъ тишину директоръ.—Сейчасъ я
начну провѣрять ваши познанія и успѣхи въ наукахъ.
Отвѣчайте какъ отвѣчали вы на урокахъ наставни­
камъ вашимъ и не смущайтесь, ибо учиться надо
не только за страхъ, но и за совѣсть... Приступимъ!
Директоръ училищъ Пензенской губерніи, появле­
нія котораго словно грозы боялся смотритель, ока-

Домъ въ Чембарѣ, въ которомъ жилъ Бѣлинскій.

зался совсѣмъ не такимъ страшнымъ, какъ его пред­
ставляли. И голосъ у него былъ не начальственный,
и видъ не грозный, и глаза свѣтились ласково изъподъ очковъ.

— 12 —

Ученики почувствовали это первые и пріободри­
лись. Директоръ отложилъ списокъ въ сторону и
самъ началъ вызывать учениковъ не по фамиліямъ,
а по порядку, гдѣ и какъ кто сидѣлъ.. Онъ «не рѣ­
залъ», а наводилъ на отвѣты, подбодрялъ смущаю­
щихся.
Не разъ хмурилось лицо смотрителя, когда уче­
никъ далеко отклонялся отъ учебника и несъ «отсе­
бятину». Въ обыкновенное время Абрамъ Григорье­
вичъ сказалъ бы, что ученику больше знать, чѣмъ
написано въ учебникѣ, не полагается. А Рубашевскій, пригрозивъ поркой, далъ бы такое наставленье:
«Учебники для того и пишутся умными людьми,
чтобы неучи могли ихъ заучивать на зубокъ, а не
перевирать своими глупыми словами. Непочтеніе къ
учебнику есть непочтеніе къ учителю, а за таковую
продерзость полагается, знаешь что? Десять под­
затыльниковъ». Расправа происходила тутъ же.
Но теперь и Рубашевскій молчалъ, словно воды
въ ротъ набралъ, слушалъ внимательно и «ѣлъ»
глазами директора. Вся его фигура, длинная и пря­
мая, умѣщалась на кончикѣ стула и выражала по­
чтеніе, удивленіе и смиренную покорность.
—- Изрядно, весьма изрядно, говорилъ директоръ,
улыбаясь, и въ отвѣтъ ему улыбался Рубашевскій,
полной грудью вздыхалъ Абрамъ Григорьевичъ и
поощрительно качалъ головою батюшка.
Но когда очередь дошла до худенькаго мальчу­
гана, сидѣвшаго у самаго окошка, то всѣ перетру­
сили не на шутку. Сначала мальчикъ робѣлъ и кон-

— 13 —

фузился, но потомъ освоился и безъ принужденія,
какъ-то разомъ схватывая вопросъ, отвѣчалъ бойко,
съ задоромъ, отвѣчалъ какъ разъ то, чего не значи­
лось въ учебникахъ, и совсѣмъ не по печатанному, а
своими словами.
Директору это видимо нравилось. Онъ такъ увлек­
ся, что, казалось, забылъ, что присутствуетъ на экза­
менѣ въ уѣздномъ училищѣ, и задавалъ такіе вопросы,
отъ которыхъ жутко приходилось даже самому смо­
трителю. Но малышъ отвѣчалъ увѣренно.
— Чей ‘этотъ малышъ? спросилъ директоръ смо­
трителя.
— Сынъ штабъ-уѣзднаго лѣкаря, Виссаріонъ Бѣ­
линскій. Смѣю доложить, одинъ изъ способнѣйшихъ
учениковъ ввѣреннаго мнѣ училища.
Директоръ выразилъ полное согласіе и шутя
предложилъ Бѣлинскому одинъ изъ тѣхъ вопросовъ,
которые были въ большомъ ходу въ старой школѣ.
Ученикъ, прежде чѣмъ отвѣчать, долженъ былъ
найти нелѣпость въ самомъ вопросѣ.
Худенькое лицо мальчика опечалилось; онъ поду­
малъ и, смотря въ упоръ на улыбающагося дирек­
тора, сказалъ:
— Опредѣлительнаго отвѣта на сей вопросъ дать
невозможно, ибо самъ вопросъ неопредѣлененъ и
по заданію выходитъ, что часть больше цѣлаго.
Директоръ громко разсмѣялся, съ шумомъ ото­
двинулъ кресло, подошелъ къ мальчугану и обнялъ
его со словами:

14 —
—• Скажи папенькѣ, что директоръ училищъ
остался очень доволенъ твоими успѣхами...
Потомъ взялъ со стола тоненькую книжку, напи­
салъ что-то на ея обложкѣ и, отдавая смущенному
мальчугану, прибавилъ:
•— Да послужитъ эта книга памятью о твоихъ
успѣхахъ въ наукахъ, Бѣлинскій. Ты ее заслужилъ.
Рубашевскій заглянулъ черезъ плечо директора и
увидѣлъ надпись, сочиненную директорской рукою:
«Виссаріону Бѣлинскому за прекрасные успѣхи въ
ученіи отъ директора училищъ Пензенской гу­
берніи Ивана Ивановича Лажечникова. Чембаръ,
1823 года».
— Памятуй день сей въ сердцѣ своемъ! сказалъ
батюшка.
— Преотмѣнная похвала господина директора дѣ­
лаетъ тебѣ великую честь, Бѣлинскій! прибавилъ
Рубашевскій.
А смотритель, любимцемъ котораго былъ Бѣлин­
скій, не нашелъ никакихъ словъ въ запасѣ: онъ
только похлопалъ по плечу мальчика.
Ученики съ любопытствомъ разглядывали книжку,
а самъ «герой» дня буквально не зналъ, что дѣлать.
Онъ стоялъ растерянный, взволнованный до край­
ности передъ столомъ, покрытымъ зеленымъ сукномъ,
и не отвѣчалъ ничего на похвалы.
•— Папеньки своего подобіе, сказалъ тихо свя­
щеннику Рубашевскій.—Такой же гордецъ!
— Яблоко отъ яблони не падаетъ далеко, отвѣ­
тилъ батюшка.

— 15 —

Экзаменъ кончился.
Веселой гурьбой дѣтвора высыпала на улицу.

И. И Лажечниковъ.

Абрамъ Григорьевичъ изловилъ за плечи въ толпѣ
школьниковъ Бѣлинскаго и зашепталъ:
— Ученикъ долженъ чувствительно быть призна-

— 16 —

теленъ на похвалы начальства, а ты какъ слѣдуетъ
даже не сумѣлъ отблагодарить. Господинъ директоръ
сейчасъ пройдетъ ко мнѣ наверхъ. Жди его прохода,
отвѣсь низкій поклонъ и поцѣлуй руку.
Мальчикъ ничего не отвѣтилъ. Онъ постоялъ въ
нерѣшительности нѣсколько минутъ у притолки,
потомъ быстро напялилъ картузъ на голову, при­
жалъ къ груди книжку и замѣшался въ толпу сверстни­
ковъ...
Домой онъ вернулся поздно, и никто, даже его
ближайшій товарищъ, съ которымъ онъ всегда дѣ­
лился своими впечатлѣніями, не зналъ, гдѣ Висса­
ріонъ пропадалъ до вечера. Объ этомъ кое-что знала
торговка на окраинѣ, у которой онъ за копейку
купилъ колачъ, знали плотовщики на рѣкѣ, но
лучше всѣхъ знали старыя сосны, обступившія дно
оврага; тамъ просидѣлъ Виссаріонъ одинъ, глядя
на синее небо, на золотую полосу рѣки. Ему хотѣ­
лось быть одному, потому что на людяхъ онъ какъ-то
не умѣлъ выражать свои чувства и мысли...

II.

Послѣ обѣда у смотрителя почтовый тарантасъ
уносилъ директора училищъ изъ Чембара въ другой
городъ губерніи. А по Чембару ходили самые разно­
рѣчивые слухи: говорили, что Абрамъ Григорьевичъ
получилъ благодарность отъ директора и непремѣнно
получитъ награду; говорили, что Рубаіпевскаго убе­
рутъ съ мѣста; говорили и о той похвалѣ, которой
удостоился штабъ-лѣкарскій сынъ...
На другой день, хотя этотъ день былъ будній,
въ училищѣ вовсе не было занятій: ученики млад­
шаго класса не нашли въ училищѣ никого и, вмѣсто
занятій, ватагою отправились на рѣку купаться.
Михей безпробудно спалъ въ сараѣ. У смотрителя до
утра пировали гости и разошлись по домамъ, когда
солнце было уже высоко на небѣ. Въ числѣ этихъ
гостей былъ и штабъ-лѣкарь Григорій Никифоровичъ
Бѣлинскій.
Рубашевскій, не пропускавшій случая выпить и
закусить на даровщинку, такъ и сыпалъ остротами,
анекдотами и разсказами. Абрамъ Григорьевичъ, до­
вольный, что все сошло такъ благополучно, прими­
рился съ Василіемъ Никаноровичемъ и благодуше­
ствовалъ. Онъ ѣлъ за двоихъ, пилъ за троихъ и нахо2

— 18 —
ди лея въ самомъ лучшемъ настроеніи. Одинъ штабълѣкарь хмурился, брюзжалъ и язвилъ. И даже, когда
Рубашевскій, желая польстить штабъ-лѣкарю, упо­
мянулъ объ его учености и знаніяхъ, Григорій Ни­
кифоровичъ вспылилъ и послалъ «къ лысому дьяволу»
и Василія Никаноровича и ту ученость, которая за­
бросила его, штабъ-лѣкаря, въ Чембаръ, гдѣ нѣтъ
людей и не съ кѣмъ переброситься живымъ словомъ.
— Скажешь слово, сочинятъ десять и пойдутъ
языки чесать, точно звонари съ пустой колокольни.
Вотъ пожалуй Абрамъ Григорьевичъ еще человѣкъ,
да у него душа въ пяткахъ. Заячья душа!
Смотритель давно пересталъ уже обижаться на
своего кума, когда тотъ начиналъ «громить» весь Чем­
баръ, не оставляя камня на камнѣ. Съ нимъ это слу­
чалось нерѣдко, хотя Чембарскій уѣздъ былъ роди­
ной Григорія Никифоровича. Здѣсь священствовалъ
его отецъ и дѣдъ, но внукъ не любилъ этого глу­
хого, заброшеннаго угла, гдѣ нудно и тяжело про­
ходила его жизнь. Онъ помнилъ лучшіе дни: Петер­
бургъ и годы студенчества.
— А здѣсь что? Мразь, гадость. Только и знай,
что лѣчи обжору отъ обжорства, пьяницу отъ пьян­
ства, спасай умершаго отъ смерти...
Въ Чембарѣ его звали гордецомъ, поповичемъ и
задирой. Онъ не любилъ водить компаніи съ чембарскими толстосумами и не шелъ къ нимъ даже по при­
глашеніямъ, когда за нимъ посылали.
— Меня, братъ, не укупишь! Дорого стою! Пускай

— 19 —
себѣ лудятъ животы цыцарскпми снадобьями. Лѣкарь
не Богъ: отъ смерти не спасетъ, коли она подошла;
но попеченія искуснаго лѣкаря равнять съ шаромыжниками-цыцарцами *) значитъ Санктъ-Петербургъ рав­
нять съ Чембаромъ, человѣческую натуру равнять
съ посудой, которой полуда требуется... Я дуракомъ—
не потатчикъ, а отъ академіи медицинской дипломъ
на ученое званіе лѣкаря имѣю, гордо говорилъ Гри­
горій Никифоровичъ.
Этотъ дипломъ на желтомъ пергаментѣ, съ красной
восковою печатью, висѣлъ въ дубовой рамѣ надъ ди­
ваномъ, на которомъ, съ книжкой въ рукахъ и труб­
кой въ зубахъ, проводилъ почти цѣлые дни штабълѣкарь. Юный Виссаріонъ зналъ на память всѣ хи­
трыя названія премудрыхъ наукъ, которыя были пе­
речислены въ дипломѣ, и не разъ о нихъ бесѣдо­
валъ съ отцомъ. И тогда, во время этихъ бесѣдъ,
молодѣло лицо Григорія Никифоровича, разглажи­
вались морщины на его лбу и вѣчная его спутница
насмѣшливость покидала штабъ-лѣкаря. Увлекаясь
самъ, онъ разсказывалъ сыну о тѣхъ дняхъ, когда и
онъ жилъ весело, водилъ компанію съ умными людьми,
па фрегатѣ ходилъ далеко въ море, видѣлъ Ревель
и Ригу и заморскіе города Швеціи и Германіи.
— Былъ конь, да изъѣздился, прибавлялъ онъ и по
гр ужался снова въ свои тяжелыя думы.
*) Цыцарами называли бродячихъ венгерцевъ, которые въ тѣ
далекіе годы ходили съ походными аптечками по глухимъ угламъ
и закоулкамъ Россіи и торговали различными лѣкарственными
снадобьями.

— 20 —
Въ Чембарѣ на лѣкаря давно махнули рукой.
Говорили, что онъ безбожникъ: и въ церковь рѣдко
ходитъ и постовъ вовсе не блюдетъ; утверждали,
что онъ хочетъ прыгнуть выше головы, да Богъ прыти
не даетъ; знакомые расходились съ нимъ; богатѣй
перестали приглашать, и только окраинные бѣдняки
заглядывали къ нему въ домъ за врачебной помощью,
да онъ самъ выѣзжалъ въ уѣздъ «по казенной на­
добности».
Григорій Никифоровичъ былъ доволенъ, что его
оставили въ покоѣ и отвязались, и, когда жена пла­
калась, что жить нечѣмъ, онъ говорилъ равнодушно:
— Чего тебѣ? вѣдь живешь, съ голоду не умираешь.
А жить дѣйствительно съ каждымъ днемъ стано­
вилось все труднѣе: штабъ-лѣкарскаго жалованья
не хватало. У жены не было порядочнаго платья,
чтобы показаться въ люди, дѣти ходили полуобор­
ванные. Погнулся и осѣлъ старый домъ безъ ремонта,
загустѣлъ старый садъ, и трава покрыла неполотыя
гряды и дорожки.
А Григорій Никифоровичъ и не замѣчалъ этого
запустѣнья; сидя надъ книгой и пуская кольцами
дымъ изъ трубки, онъ мечталъ лишь объ одномъ:
бросить Чембаръ и бѣжать безъ оглядки.
И теперь, возвращаясь домой послѣ пирушки у
смотрителя, Григорій Никифоровичъ думалъ о томъ
же. И вѣрилось ему, что близко уже осуществленіе
его давней мечты. Виссаріонъ выйдетъ въ люди,—тогда
и онъ, Григорій Никифоровичъ, начнетъ новую жизнь
и скажетъ:

— 21 —
— Поминай лихомъ, Чембаръ!
Калитка была полуоткрыта. На дворѣ, подъ раз­
вѣсистой березой, стоялъ Виссаріонъ. Онъ что-то
громко читалъ и въ тактъ ударялъ палкой по землѣ.
Мальчикъ не видѣлъ отца и продолжалъ свое занятіе.
Григорій Никифоровичъ поймалъ слова, уловилъ
ритмъ стиха.
Щеколда калитки задребезжала. Виссаріонъ по­
вернулъ къ отцу свое худенькое лицо и разомъ замолкъ.
Такъ бывало всегда съ нимъ при постороннихъ Го­
лубые глаза Виссаріона вспыхнули и потухли разомъ.
А Григорій Никифоровичъ стоялъ передъ сыномъ,
широко разставя ноги. Онъ былъ въ измятомъ пару­
синномъ сюртукѣ, въ картузѣ съ кокардой и весело
улыбался:
Въ отвѣтъ на привѣтствіе сына, онъ погладилъ
мальчика по головѣ и сказалъ:
-— Хвалю тебя, сынъ мой... Абрамъ Григорье­
вичъ ругать тебя, чай, станетъ,—ну, да я его ужъ
отчиталъ... ЗаяЧья душа...
Григорій Никифоровичъ хотѣлъ сказать сыну
что-то ласковое, но ласковыя слова у него никогда
не выходили наружу: онъ умѣлъ ихъ чувствовать, но
не произносить.
— Скажите на милость: сыну уѣзднаго штабъ-лѣ­
каря и вдругъ ручку поцѣлуй!
Онъ махнулъ рукой и нетвердыми шагами пошелъ
къ дому.
Виссаріонъ проводилъ отца долгимъ взглядомъ.
Изъ открытыхъ настежь оконъ послышался вскорѣ

— 22 —

сердитый голосъ матери, дребезжащій смѣхъ отца,
причитыванья и слезы, хохотъ и ругательства.
Виссаріонъ зажалъ уши руками и быстро зашагалъ
по травѣ. Онъ перелѣзъ черезъ низкую ограду сада и
очутился на улицѣ. Его не тянуло домой. Онъ зналъ,
что тамъ его ждутъ слезы и причитыванья матери о
томъ, что отецъ позабросилъ всю практику, что онъ пья­
ница и гордецъ, что скоро ѣсть будетъ нечего, надѣть
нечего, глазъ показать нельзя въ люди: всѣ смѣются
и нищими прозываютъ. Отецъ послѣ такой ссоры
будетъ долго ходить какъ опущенный въ воду, сидѣть
въ одиночествѣ въ своей комнатѣ и молча дымить
трубкой, глядя въ окно, изъ котораго, кромѣ густой
сѣтки зеленыхъ березъ, ничего не видно-.
Виссаріону было одинаково жаль и мать,'все время
корпящую надъ хозяйствомъ, берегущую каждый
грошъ, и отца, который все знаетъ, все понимаетъ,
но его-то никто не умѣетъ цѣнить въ Чембарѣ. И
Чембаръ, такъ нелюбимый Григоріемъ Никифоро­
вичемъ, казался и его сыну маленькимъ, сквернымъ,
захудалымъ городишкомъ. Виссаріонъ готовился скоро
покинуть Чембаръ, такъ какъ отецъ и слышать не
хотѣлъ, чтобы сынъ его по окончаніи уѣзднаго учи­
лища шелъ «въ писаки» или въ подьячіе, которыхъ
штабъ-лѣкарь не именовалъ иначе, какъ «крапивнымъ
сѣменемъ». Въ Чембарѣ Григорій Никифоровичъ
былъ единственнымъ человѣкомъ съ высшимъ обра­
зованіемъ и дипломъ составлялъ его гордость.
•— Виссаріонъ долженъ идти по ученой части
говорилъ онъ.—Послѣднее отдамъ, а будетъ такъ.

— 23 —
— И отдавать-то нечего. Все прожито, замѣчала
Марья Ивановна. Она была противъ разлуки съ
сыномъ.
— Коли сказалъ, такъ значитъ есть и будетъ!
вспыхивалъ штабъ-лѣкарь.
Онъ давно замѣтилъ бойкія способности Висса­
ріона, его стремительную любовь къ знанію, жажду
чтенья. Съ двѣнадцатилѣтнимъ мальчуганомъ Гри­
горій Никифоровичъ разговаривалъ какъ со взро­
слымъ. Онъ былъ увѣренъ, что во всемъ Чембарѣ
только этотъ двѣнадцатилѣтній мальчикъ скольконибудь его понимаетъ.
А Виссаріонъ, шагая по грязной и пыльной ули­
цѣ, напрасно ломалъ голову, отчего это всѣ чембарцы
словно изъ одного тѣста вылѣплены, а отецъ изъ
другого. Всѣ довольны, веселы, покойны, одинъ.отецъ
только мраченъ и все думу думаетъ. И какая-такая
эта дума, которую люди не умѣютъ понять?
IT вспомнился ему «святой старецъ», дѣдъ Никифоръ.
Вылъ онъ священникомъ въ селѣ Бѣлыни, долго свя­
щенствовалъ, а потомъ затосковалъ и ушелъ въ даль­
ній лѣсъ, построилъ себѣ келью и подвизался въ по­
стѣ и молитвѣ до тѣхъ поръ, пока не пришла смерть
и не взяла старца. Мать зоветъ его «святымъ старцемъ»,
а Григорій Никифоровичъ говоритъ:
— Высокой жизни былъ человѣкъ... О насъ того
не скажутъ.
Виссаріонъ часто думалъ объ этомъ и не разъ,
засыпая, видѣлъ густой сосновый боръ, рѣку, бѣгу­
щую внизу, притулившуюся около пригорка хижину

— 24 —

и дряхлаго старика съ бѣлой какъ лунь бородой,
съ морщинистымъ, добрымъ лицомъ. Дѣдъ стоялъ
на горѣ и манилъ его рукой, а онъ, напрягая всѣ силы,
старался взобраться на гору... А внизу стоялъ смо­
тритель Грековъ и приговаривалъ:
— На гору тяжело, съ горы самъ катишься.
Такъ Абрамъ Григорьевичъ говорилъ всегда, когда
ученикъ начиналъ плохо заниматься....

III.

— Губернская Пенза не чета уѣздному Чембару,
какъ не чета четырехклассная гимназія уѣздному
двухклассному училищу!
Такъ говорилъ Григорій Никифоровичъ и такъ
же думалось его сыну.
Послѣ крошечнаго Чембара Пенза показалась
Виссаріону красивымъ городомъ, но въ гимназіи онъ
не нашелъ того, что ожидалъ.
Большое зданіе смотрѣло угрюмо. Учителей было
немного и, какъ въ уѣздномъ училищѣ, многіе пред­
меты преподавались однимъ и тѣмъ же наставни­
комъ.
Учитель естественной исторіи былъ словесникъ
и читалъ свой предметъ лишь потому, что мѣсто пре­
подавателя словесности было занято старичкомъ,
дослуживавшимъ послѣдніе годы до пенсіи.
На урокахъ словесности преподаватель не шелъ
дальше Ломоносова и Державина, которыхъ назы­
валъ не иначе какъ по имени, отчеству и фамиліи
и считалъ величайшими россійскими поэтами. Когда
онъ спрашивалъ ученика, то весь классъ могъ дѣлать,
что ему угодно было, лишь бы не нарушалось бла­
гонравіе. Старичокъ усиленно нюхалъ табакъ и часто

— 26 —

чихалъ. Тогда весь классъ хоромъ пѣлъ въ отвѣтъ;
— Будьте здравы, господинъ учитель!
Старичокъ улыбался, кивалъ головой и добродушно
отвѣчалъ:
— И вы тоже!
Когда такое «здраствованіе» повторялось по нѣ­
сколько разъ за урокомъ, учитель прибавлялъ:
— На всякое чиханье не наздравствуешься!
Ученики зачитывались .повѣстями Карамзина, во­
сторгались Батюшковымъ и Жуковскимъ, а старый
словесникъ восхищенно толковалъ о непревзойден­
ной красотѣ піитическихъ твореній Ломоносова, на­
зывалъ . Сумарокова русскимъ Расиномъ и громо­
мечущей лирой—Державина. Однажды, когда учи­
тель началъ спрашивать, какіе перлы русской поэзіи
вѣдомы ученикамъ, Виссаріонъ отвѣтилъ:
Сижу за рѣшеткой въ темницѣ сырой.
Вскормленный на волѣ орелъ молодой,
Мой грустный товарищъ, махая крыломъ,
Кровавую пищу клюетъ подъ окномъ,
Клюетъ и бросаетъ и смотритъ въ окно,
Какъ будто со мною задумалъ одно;
Зоветъ меня взглядомъ и крикомъ своимъ,
И вымолвить хочетъ; «Давай улетимъ!
Мы вольныя птицы; пора, братъ, пора!
Туда, гдѣ спнѣютъ морскія края,
Туда, гдѣ за туч й бѣлѣетъ гора,
Туда, гдѣ гуляемъ... лишь вѣтеръ да я!»...

— Какое блистательное перо начертало сіи стихи?
насмѣшливо спросилъ словесникъ.

— 27 —

- — Сіи стихи, отвѣчалъ' невозмутимо Висса­
ріонъ, принадлежатъ Александру Пушкину.

М. В. Ломоносовъ.

— А я полагаю; что оное написалъ Бѣлинскій
Виссаріонъ, ибо ни Ломоносовъ, ни Державинъ, ни
Сумароковъ не позволили бы себѣ - сказать дерз-

— 28 —

новенно, будто орелъ товарищъ арестанту и за ту­
чей бѣлѣетъ гора. Какая-такая гора и за какой ту­
чею? И весь штиль легковѣсный, лишенный паренья,
цвѣтистости и пріятности.
Послѣ этого на урокахъ словесности Виссаріонъ
предпочиталъ спать.
Учитель латинскаго языка болѣе всего любилъ
размѣренность и точность. Урокъ онъ неизмѣнно
начиналъ съ того, что садился за каѳедру, откры­
валъ журналъ и говорилъ:
— Выньте ваши игрушки и забавляйтесь!
Это означало, что ученики могутъ сидѣть вольно
и заниматься чѣмъ угодно, но только не шумѣть.
Потомъ наставникъ подзывалъ дежурнаго и прини­
малъ отъ него рапортъ, т. е. подъ его указку отмѣчалъ
всѣхъ отсутствующихъ; покончивъ съ этимъ занятіемъ,
наставникъ вытягивалъ носовой платокъ и долго и ста­
рательно протиралъ очки; затѣмъ изъ кармана выни­
малъ табакерку и медленно сходилъ съ каѳедры.
Пройдя три раза взадъ и впередъ по классу, онъ оста­
навливался посрединѣ и, поднимая палецъ вверхъ,
произносилъ:
— Silentium! Labor omnia vincit (Молчаніе! Трудъ
все побѣждаетъ!).
Такъ было всегда и соблюдалось въ точности изо
дня въ день.
Другой, не менѣе почтенный старецъ, учитель гео­
графіи, любилъ, когда ученики дѣлаютъ отъ себя
дополненія къ учебнику, вычитанныя изъ книгъ.
Бѣлинскій скоро сталъ его любимцемъ. Прежде на-

— 29 —

ставникъ вызывалъ охотниковъ, теперь же, придя
въ классъ, прямо спрашивалъ:
— Бѣлинскій вѣрно намъ приготовилъ нѣчто,
чтобы дополнить краткость учебника.
Виссаріонъ съ удовольствіемъ исполнялъ это тре­
бованіе, и учитель съ ученикомъ оставались довольны
другъ-другомъ. Старикъ не разъ съ любопытствомъ
спрашивалъ:
— Ну, а теперь, Бѣлинскій, скажите, откуда вы
все это вычитали, сколько назидательнаго и пріятнаго?
И записывалъ названія книгъ и статей на запи­
сочкѣ для памяти, которую давно уже потерялъ.
Съ нѣмецкимъ языкомъ Виссаріону не везло; онъ
постоянно враждовалъ съ нѣмецкой грамматикой
и съ особенностями нѣмецкаго синтаксиса. Это однако
нисколько не мѣшало ему считаться однимъ изъ
лучшихъ учениковъ. Но его влекло другое: слове­
сность, поэзія.
Во время уроковъ естественной исторіи, среди
ученическихъ прогулокъ для собиранія растеній,
Виссаріонъ засыпалъ молодого преподавателя вопро­
сами о Гете, Шиллерѣ, Шекспирѣ, Вальтеръ-Скоттѣ,
Жуковскомъ, Пушкинѣ. Преподаватель заинтересо­
вался ученикомъ и пригласилъ Виссаріона къ себѣ.
Въ скромной квартиркѣ учителя Бѣлинскій от­
крылъ огромное богатство; то были книги. Препода­
ватель и ученикъ сошлись на одномъ: они оба увле­
кались литературой. Время было особенное. По ру­
камъ въ спискахъ ходило «Горе отъ ума» Грибоѣдова;
всходила слава Пушкина, и его поэзія пробивала путь

— 30 —
въ дальніе-уголки Россіи; гремѣло имя Марлинсваго, и
провинція зачитывалась его романами; друзья и сорат­
ники Пушкина—Дельвигъ, Баратынскій, Языковъ,
Вяземскій выходили на сцену. Въ журналахъ шла
ожесточенная война классиковъ съ романтиками. За
первыхъ было все старое, отжившее, за вторыхъ
все свѣжее, молодое. И на этомъ увлеченіи равно со­
шлись ученикъ Бѣлинскій и его учитель Поповъ.
Цѣлый міръ новыхъ, неизвѣданныхъ ощущеній захва­
тилъ Виссаріона. Каждая новая книга, каждый новый
померъ журнала поглощались имъ съ жадностью;
онъ окунулся съ головой въ море текущей словесно­
сти. На гимназической скамейкѣ имя Пушкина для
пего стало роднымъ и великимъ; онъ жадно слѣ­
дилъ за каждымъ новымъ произведеніемъ поэта и
страстно ненавидѣлъ его журнальныхъ враговъ, ко­
торые ржавыми, иступленными стрѣлами и беззу­
бымъ смѣхомъ привѣтствовали дни расцвѣта пушкин­
скаго генія. Все это волновало Виссаріона, и часто
молодой учитель и его юный ученикъ засиживались
далеко за полночь за бесѣдой и за чтеніемъ любимыхъ
авторовъ. А дома его ждали такіе же, какъ онъ, лю­
бители книгъ; они знали, что Бѣлинскій никогда
не приходитъ отъ Попова съ пустыми руками.
Въ ветхомъ домишкѣ, гдѣ жили-какъ два спар­
танца Виссаріонъ и его товарищъ по чембарскому
училищу Дмитрій Ивановъ, стоялъ всегда холодъ.
Вѣтеръ свободно проникалъ сквозь щели; въ оттепель
стѣны «плакали», въ морозъ покрывались тонкимъ
слоемъ инея. Въ комнатѣ, вмѣсто мебели, бочки изъ

— 31 —

подъ кваса; ящики замѣняли кровать. Черезъ дворъ,
въ такомъ же сквозномъ домишкѣ, обитали пріятелисеминаристы. И часто, когда на улицѣ бушевала

вьюга и злилась метель, въ этихъ «продувныхъ».ком­
натахъ становилось жарко отъ споровъ.
Юные спорщики сходились и бились въ сло­
весномъ бою, чтобы, разойдясь, сойтись вновь съ но

— 32 —

вымъ запасомъ знаній и силъ. Обсуждались новая
прочитанная книга, сочиненіе, заданное къ уроку;
общими силами доставались книги и журналы.
Застѣнчивый и молчаливый въ обычное время,
прозванный за свою склонность къ одиночеству и
раздумью «философомъ», Виссаріонъ «разгорался»
во время этихъ словесныхъ боевъ, вспыхивая какъ
порохъ. И долго послѣ ухода друзей онъ не могъ
успокоиться. Все задѣвало его близко, кровно,
точно споръ былъ поединокъ, а онъ самъ рыцарь.
Онъ смѣялся надъ своей горячностью, находилъ,
что «переборщилъ», но на чужія мнѣнія былъ непо­
датливъ. Для того, чтобы онъ согласился, ему надо
было все доказать. Но и тогда онъ заявлялъ:
— Такъ, весьма вѣроятно... но дайте еще хоро­
шенько обдумать.
И потомъ, нерѣдко спустя много дней послѣ спо­
ра, онъ вдругъ, заявлялъ:
— А вѣдь ты былъ правъ, я ошибался тогда...
Большая начитанность и прекрасная память по­
могали ему сильно во время этихъ споровъ. Лучшія
произведенія старыхъ и новыхъ писателей онъ зналъ
почти наизусть.
Нерѣдко товарищи устраивали испытаніе: выби­
ралась какая-либо строфа изъ малоизвѣстныхъ
стиховъ, и Виссаріону предлагалось указать автора:
— Ну-ка, филозбфъ, скажи, откуда сіе?
И Виссаріонъ почти всегда выходилъ побѣдителемъ.
Товарищи считали его познанія въ словесности и
логикѣ очень большими, довѣряли его вкусу и су-

— 33 —

жденіямъ въ области искусства... Это было не му­
дрено: еще съ дѣтства любимымъ занятіемъ Виссаріона
было списываніе стиховъ въ тетрадку. Книги были
рѣдки и дороги, на пріобрѣтеніе ихъ не хватало
средствъ. Такъ съ годами у Бѣлинскаго накопилась
цѣлая горка тетрадей, и онъ не разъ перечитывалъ
особенно полюбившіяся ему пьесы, открывая съ ка­
ждымъ новымъ чтеніемъ все новыя и новыя, не замѣ­
ченныя раньше красоты образовъ, мысли и стиха.
Но было у Бѣлинскаго еще одно занятіе, которое
онъ держалъ втайнѣ отъ всѣхъ. Въ шкатулкѣ подъ
замкомъ хранилась у него толстая домодѣльная те­
традь. На сѣрой обложкѣ тонкимъ почеркомъ было вы­
ведено: «Стихотворенія Виссаріона Бѣлинскаго». Тет­
радь вынималась изъ шкатулки лишь тогда, когда
Виссаріонъ оставался одинъ, а это начало случаться
все чаще и чаще: въ журналѣ третьяго класса, про­
тивъ фамиліи Бѣлинскаго, все чаще и чаще стояла от­
мѣтка: «не былъ».
Ближайшіе пріятели Бѣлинскаго знали главную
причину его нехожденія въ классъ: Виссаріонъ заду­
малъ бросить гимназію и готовиться къ вступительному
экзамену въ московскій университетъ. Окончаніе
гимназіи въ то время не давало правъ для посту­
пленія въ университетъ безъ экзамена; жить же въ
Пензѣ становилось съ каждымъ днемъ труднѣе, такъ
какъ отецъ съ большой натугой могъ высылать сыну
деньги, а стороной доходили слухи, что Григорій Ни­
кифоровичъ сталъ еще больше «чудить». Виссаріонъ
обдумалъ и твердо рѣшилъ, что другого исхода нѣтъ:
3

— 34 —

въ Чембарѣ онъ сможетъ принести больше пользы
братьямъ и родителямъ, чѣмъ дастъ ему гимназія
въ Пензѣ.
И Виссаріонъ ѣхалъ въ Чембаръ на вакаціи, зная,
что онъ уже не вернется въ Пензу. Пензенскіе прія­
тели дали другъ другу слово, что осенью они встрѣ­
тятся въ Москвѣ.

IV.

Москва'. Москва! Сколько разъ думалъ о ней
Виссаріонъ въ долгіе зимніе вечера, когда безпро­
будно спалъ Чембаръ. Думы о ней стали еще тре­
вожнѣе, когда потянуло вешнимъ тепломъ, побѣ­
жали первые ручьи и чембарская улица обрати­
лась въ сплошное море жидкой, слизкой грязи...
Мать не разъ уговаривала Виссаріона не бросать
стариковъ и поступить на службу въ уѣздный судъ,
секретарь котораго, Ивановъ, былъ ея родственни­
комъ.
— Станешь служить, жалованье получать, на­
грады къ праздникамъ, повышеніе дадутъ, чинъ офи­
церскій... не разъ говорила опа, убѣждая сына.—
А въ Москвѣ что? Въ Москвѣ, сказываютъ, люди съ
голоду мрутъ... Вотъ и отецъ, Григорій Никифорычъ въ лѣкаря ученые вышелъ, а какой прокъ отъ
того. Самъ знаешь, какая такая жизнь наша!
Виссаріонъ слушалъ и молчалъ.
Григорій Никифоровичъ сердился и кричалъ:
— Ломоносовъ пѣшимъ прошелъ отъ Архангельска
до Москвы, и ничего: живъ остался. Я самъ этой
вотъ грудью,—онъ ударилъ себя въ грудь,—про­
бивалъ свою дорогу и сидѣть на шеѣ родительской

— 36

считалъ грѣхомъ. А тутъ корми, пои, одѣвай обол­
тусовъ великовозрастныхъ... одного въ университетъ
справляй, другую замужъ выдавай... третьяго на
службу опредѣляй!
Виссаріонъ вспыхивалъ, старшій братъ Констан­
тинъ потуплялъ глаза, а сестра молчала, только на
лицѣ проступали красныя пятна.
А Григорій Никифоровичъ побѣдоносно обво­
дилъ глазами всѣхъ присутствующихъ и ждалъ
только «зацѣпки».
— Живи ради нихъ, а они на тебя же фыркаютъ...
на отца на родного.
Виссаріонъ пробовалъ вступать въ бесѣду съ от­
цомъ, но изъ этого также не выходило ничего хорошаго.
Виссаріонъ понималъ, что отецъ кричитъ и «бѣсится»
потому, что у него нѣтъ денегъ и онъ не хочетъ
этого открыто высказать, все надѣясь на «авось».
За послѣдніе годы Григорій Никифоровичъ какъ-то
погнулся, ослабъ и удалялся ото всѣхъ, даже отъ
домашнихъ. Никакихъ возраженій онъ не терпѣлъ
и по поводу и безъ повода устраивалъ цѣлыя бури.
За строптивую наклонность къ возраженіямъ Никанорочка, младшій братъ Виссаріона и любимецъ
матери, былъ не разъ битъ отцомъ. Никонорочка
съ изумительнымъ хладнокровіемъ сносилъ побои,
кротко цѣловалъ руку отца и ухитрялся все-таки
поставить на своемъ. А Марья Ивановна объявляла
сама войну Григорію Никифоровичу и пеняла дѣтямъ.
— Вамъ что? Махнули хвостами и прыгъ изъ
дому. Я одна въ бѣдѣ и отвѣтѣ.

— 37 —

Виссаріонъ убѣждалъ мать оставить отца въ покоѣ,
не досаждать ему всякими мелочами, но Марья Ива­
новна плакала и говорила, что она де давно зна­
етъ, что Виссаріонъ всегда держитъ сторону отца,
а мать въ грошъ не цѣнитъ. А Григорій Никифоровичъ
дулся, считалъ всѣхъ въ заговорѣ противъ себя и
Виссаріона главнымъ виновникомъ.
Въ родномъ домѣ не было житья. Всѣ ходили
угрюмые, мрачные, боясь сказать лишнее слово.
Рѣшилъ-было Виссаріонъ начать ежедневно за­
ниматься съ Никанорочкой, но и тутъ натолкнулся
на рядъ подводныхъ камней.
Никанорочка предпочиталъ всякимъ занятіямъ
лазанье по деревьямъ и стрѣльбу изъ рогатки. Отъ
уроковъ съ Виссаріономъ онъ убѣгалъ на кухню,
или удиралъ въ комнату матери, ложился на ея постель
и прикидывался больнымъ, а то прямо кидался на
полъ, дрыгалъ ногами и кричалъ:
-— Маменька, милая, Виссаріонъ драться хочетъ.
Маменька, папенька, спасите!
Это была ложь, но Никанорочка видѣлъ въ ней
спасеніе. Мать въ немъ души не чаяла, и это хорошо
зналъ Никанорочка; онъ чувствовалъ себя въ ея при­
сутствіи какъ за каменной стѣною. Передъ урокомъ
у него книжки засовывались сами неизвѣстно куда,
послѣ урока онъ шелъ драться съ дворовой прислугой
или стрѣлять въ воробьевъ. Не проходило дня, что­
бы кто-либо въ домѣ не былъ обиженнымъ Никано­
рочкой, а онъ съ видомъ побѣдителя ходилъ пѣту.

38

хомъ и, щуря свои плутовскіе глаза, приговаривалъ
шепоткомъ:
— Что, взяли, а? Ha-те выкусите!
Однажды Виссаріонъ засталъ его за обычной рас­
правой: Никанорочка вцѣпился какъ кошка въ лицо
горничной дѣвушки Авдотьи. Виссаріонъ схватилъ
его за шиворотъ и съ силой, какой онъ самъ не ожидалъ,
отбросилъ въ сторону. Никанорочка не устоялъ на
ногахъ и шлепнулся прямо въ корыто, гдѣ была раз­
ведена синька, и поцарапалъ себѣ носъ. На его ревъ
никто не откликнулся: отца не было дома, мать, толь­
ко что обиженная своимъ любимцемъ, рѣшила нако­
нецъ выдержать характеръ. Виссаріонъ помогъ брату
встать на ноги и, проклиная свою горячность, сказалъ:
— Видишь, какъ плохо разсчитывать на свои ку­
лаки. Ты побить хотѣлъ Авдотью, а вотъ пришелъ я
и побилъ тебя, потому что у меня оказалось больше
силы. Станемъ лучше друзьями, чѣмъ врагами,-такъ будетъ легче.
Никанорочка посмотрѣлъ подозрительно и, увидя
успокоившееся лицо брата, сказалъ:
— А ты мнѣ что за это дашь?
Виссаріонъ улыбнулся.
— Аты какъ думаешь? развѣ ты торгуешь дружбой?
Никанорочка молчалъ, но съ этого дня онъ замѣт­
но сталъ выдѣлять Виссаріона и даже началъ охотно
учиться. Способности у него были бойкія, но не было
вовсе усидчивости. Онъ легко все схватывалъ и также
легко забывалъ. Послѣ прилежныхъ занятій, онъ
вдругъ остывалъ и пропадалъ на цѣлые дни изъ дома .

— 39 —
Старшій братъ Константинъ, служившій писцомъ,
или, какъ говорили въ Чембарѣ, «писакой» въ земскомъ
судѣ и потому носившій картузъ съ кокардой, не разъ
грозилъ Никанорочкѣ, что отдастъ его подъ судъ и
слѣдствіе. На это Никанорочка бойко отвѣчалъ:
— Этого и папенькѣ сдѣлать нельзя, а тебѣ и
подавно... Руки коротки!
Каждая такая мелочь больно задѣвала Виссаріона;
онъ умѣлъ ко всему присматриваться. За трехлѣтнее
пребываніе въ Пензѣ онъ порядочно отвыкъ отъ до­
машнихъ и многое казалось ему дикимъ и страннымъ:
полное безразличіе ко всему отца, грубость обра­
щенія домашнихъ между собою, ихъ жестокость съ
крѣпостною прислугой.
У штабъ-лѣкаря было семь такихъ крѣпостныхъ
душъ, но въ имѣніи «сестрицы» Владыкиной ихъ было
больше сотни. О владыкинскихъ богатствахъ и рос­
коши любила поминать кстати и некстати Марья Ива­
новна. Ея родственники Владыкины напоминали ей
дѣвическіе годы, когда, дочь флотскаго штурмана,
она покойно жила въ Кронштадтѣ и бывала не разъ
въ Петербургѣ, гдѣ видѣла краешекъ иной жизни,
такъ не похожей на чембарское житье-бытье Бѣлин­
скихъ.
Изъ Владыкина къ праздникамъ «сестрица», Лу­
керья Савельевна, присылала Бѣлинскимъ гости­
нецъ, въ видѣ всякой живности, соленій и печеній.
Изъ Чембара нерѣдко ѣздили во Владыкино, пого­
стить въ богатомъ домѣ мать и братья Виссаріона;
Ѣздилъ и онъ. Одинъ лишь Григорій Никифоровичъ

40 —

не обнаруживалъ никакого почтенія къ Владыкинымъ
и говорилъ коротко:

В. А. Жуковскій.

— Мерзавцы.
Во владыкинскомъ домѣ Виссаріонъ не разъ слы-

— 41

шалъ разговоры, что для дворянина нѣтъ лучше воен­
ной службы, что дворянскимъ дѣтямъ неприлично
учиться наряду со всякимъ сбродомъ, что молодому
дворянчику вовсе не мѣсто въ какомъ-нибудь университетишкѣ, гдѣ какой-нибудь профессоръ низкаго происхожденія будетъ обходиться съ дворян­
скимъ сыномъ безъ должнаго уваженія. Во Владыкинѣ
насмотрѣлся Виссаріонъ тяжелыхъ картинъ произ­
вола и рабства и задумался надъ ними.
Во Владыкино его не тянуло больше, и съ ужасомъ
и страхомъ вспоминалъ онъ все тамъ видѣнное и пе­
режитое.
Но на Чембарской улицѣ былъ одинъ домъ, гдѣ
Виссаріонъ отдыхалъ душою. Этотъ домикъ съ зе­
леными ставнями принадлежалъ уѣздному секретарю
Иванову. Тамъ, за однимъ изъ окошекъ стояли пяль­
цы; проворная рука въ бѣломъ рукавникѣ ловко бѣ­
гала по канвѣ, а русая головка дѣвушки низко-низко
склонилась надъ работой. За калиткой братъ дѣвушки
Дмитрій что-либо мастерилъ на дворѣ; въ саду вѣчно
какъ кротъ копался самъ секретарь, любитель цвѣ­
товъ. Въ бесѣдкѣ ждали Виссаріона его книги. Здѣсь
все располагало къ работѣ: и тишина, и садъ, боль­
шой и тѣнистый, благоухающій ароматомъ, несу­
щимся съ клумбъ.
— Идемъ на Чембаръ. Сегодня клевъ будетъ.
Смотритель Грековъ выловилъ пять во какихъ щукъ!
приглашалъ Дмитрій.
Виссаріонъ былъ до рыбной ловли не охотникъ, но
онъ любилъ сидѣть, закинувъ удочку съ плота, и гля-

/» ишотш
I

I

\ 1. S. ЯяіІП /

— 42 —
дѣть на рябь рѣки, на бѣгущіе по ней отраженныя
облака. Ему нравилось сидѣть и молчать и думать, не
вспоминая о закинутой лесѣ, не слѣдя за поплавкомъ.
— Горе ты рыболовъ, говорилъ Дмитрій, —
но охотно звалъ съ собою Виссаріона, съ однимъ
лишь условіемъ: ни подъ какимъ видомъ не брать
на рѣку сестры Катеньки.
— Она всю рыбу распугаетъ, какъ начнетъ бол­
тать и хохотать.
Но Катенька умѣла не только вышивать на пяль­
цахъ, хохотать и болтать, — она умѣла и слушать
и понимать и отзывчиво относиться ко всему окру­
жающему. Со своимъ родственникомъ Виссаріономъ
она была въ большой дружбѣ и очень гордилась тѣмъ,
что Виссаріонъ ей одной повѣряетъ свои планы и
думы. Хохотушка Катенька умѣла хранить тайны,
и вывѣдать отъ нея никогда ничего не удавалось.
Теперь ее и брата Дмитрія болѣе всего занимала
предстоящая поѣздка Виссаріона въ Москву. Много
было построено плановъ, но они какъ карточные до­
мики разваливались отъ самаго легкаго дуновенія.
Они знали, что Виссаріонъ только что получилъ письмо
изъ Пензы отъ тамошняго учителя естественной исто­
ріи. Учитель одобрялъ рѣшеніе Виссаріона ѣхать въ
Москву и съ своей стороны направилъ Бѣлинскихъ къ
Ивану Ивановичу Лажечникову, недавно лишь пере
ѣхавшему изъ Пензы въ Москву. Виссаріонъ слы­
шалъ, что бывшій директоръ училищъ Пензенской
губерніи водитъ знакомство съ московскими писате­
лями и профессорами и самъ пишетъ стихи и прозу.
Одну изъ книжекъ его Виссаріонъ прочелъ въ Цензѣ,

— 43 —
— Какъ ни какъ, а въ Москвѣ ты будешь, Вис­
саріонъ! говорила Катенька убѣжденно.
— Полагаю, что такъ.
Онъ промолчалъ о томъ, что отецъ посовѣтовалъ
ему послѣдовать примѣру Ломоносова, и сказалъ,
смѣясь:
—- Пѣшкомъ пойду, per pedes apostolarum *).
Не хотите ли, Катенька, совершить вмѣстѣ эту пре­
красную прогулку? Завтра на зарѣ покидаю Чембаръ!
Катенька испуганно прищурила свои сѣрые глаза.
— Ты витъ шутишь все,Виссаріонъ, а мнѣ совсѣмъ
не до шутокъ. Пу право же, не до нихъ, прибавила
она, когда Дмитрій, втянувъ щеки, изобразилъ «ве­
ликопостное» лицо.
— Пойдемте въ садъ, я вамъ сообщу кое-что. У
меня есть свой прожектъ.
— Катенька съ прожектомъ! такъ и будемъ от­
нынѣ ее звать, Виссаріонъ, засмѣялся Дмитрій.
— Смѣяться вы всегда успѣете, а теперь слушайте
и молчите. .
— Дѣло вотъ какое, начала Катенька... Да я,
право, не знаю, какъ это высказать словами, но все
очень просто. Владыкинъ молодой, узнала я, соби­
рается въ Москву по дѣламъ. Мнѣ и пришло на мысль:
вотъ бы Виссаріону съ нимъ и ѣхать. Но тутъ надо,
чтобъ только Григорій Никифоровичъ не вмѣшался:
Владыкинъ старикъ о немъ и слышать не хочетъ, уши
затыкаетъ,—Виссаріона же дѣло сторона. Вотъ и все
*) Какъ ходили апостолы.

— 44 —
пока, а когда сдѣлаю больше, тогда и скажу. Вѣдь
Виссаріонъ, чай, имъ, какъ никакъ, родня...
—- Такова родня, что не проживешь съ ней и дня,
вставилъ Дмитрій. — Пойдемъ-ка лучше на Чембаръ,
къ закату клевъ знатный будетъ!
Въ семействѣ уѣзднаго секретаря Иванова, при­
ходившагося Виссаріону дядей, онъ чувствовалъ себя
лучше чѣмъ дома. Товарищескія отношенія связывали
его съ Дмитріемъ. Катенька на нѣсколько лѣтъ была
старше Виссаріона, но это нисколько не мѣ­
шало ихъ дружбѣ. Самъ уѣздный секретарь и его
жена замѣтно отличали племянника, считая его юно­
шей не по лѣтамъ умнымъ и разсудительнымъ.
— Всѣмъ бы вышелъ, и умомъ и образованностью,
да одно плохо: горячъ! Чуть что: пылитъ.
— Вылитый отецъ! отзывалась о Виссаріонѣ тетка.
Секретарь суда былъ не прочь побесѣдовать ве­
черкомъ съ племянникомъ о Карамзинѣ и его «Исторіи
государства россійскаго» и о прочихъ матеріяхъ важ­
ныхъ, которыя Катенька называла зѣло скучными.
Ей по душѣ была поэзія, и Виссаріонъ познакомилъ
ее съ новыми поэтами. Читалъ онъ мастерски, хотя
голосъ у него былъ тихій и, какъ у всѣхъ слабогру­
дыхъ, часто срывался.

V.

Большинство чембарскихъ знакомцевъ Виссаріонъ
избѣгалъ; ихъ обществомъ онъ видимо тяготился.
При встрѣчахъ съ ними онъ дичился, конфузился и
чувствовалъ себя скверно.
Рубашевскій преслѣдовалъ Виссаріона и вся­
чески старался встать съ нимъ на короткую ногу, но
Виссаріонъ избѣгалъ его общества и умышленно
уходилъ отъ Ивановыхъ, завидя приближающуюся
фигуру Василія Никаноровича.
Катенька нѣсколько разъ пеняла Виссаріону за
такія явно предосудительныя выходки, говорила,
что нельзя такъ относиться къ людямъ, если не хо­
чешь, чтобы и къ тебѣ точно такъ же относились. Вис­
саріонъ отмалчивался, но продолжалъ поступать
по-своему. Когда же Катенька вновь завела разго­
воръ о томъ же, Виссаріонъ не выдержалъ и, волнуясь,
сказалъ :
— Я очень цѣню ваши мнѣнія, Катерина Петровна,
но принять ихъ не могу. Вы видите въ Рубашевскомъ
его смѣшныя стороны, а я вижу въ немъ въ конецъ
пропавшаго нравственно человѣка. Тотъ кто умѣло
гнетъ спину предъ высшими и заставляетъ сгибаться
низшихъ, тотъ, кто подличаетъ во имя того, чтобы при-

— 46

служиться, не будетъ никогда моимъ знакомымъ. Я
сдерживаю, себя, чтобы не опечалить васъ, и потому
самъ отхожу...
— Нельзя строго такъ судить людей, Виссаріонъ...
— Пусть судятъ такъ же и меня, — пощады не
прошу, но надо же имѣть разборчивость въ выборѣ
своихъ знакомыхъ. Вѣдь мы, продолжалъ Висса­
ріонъ,—всегда нечувствительно, непримѣтно перени­
маемъ у людей, съ которыми имѣемъ частое обращеніе,
ухватки, привычки и даже самый образъ мысли. И
когда я вижу васъ, Катенька, весело смѣющейся на
глупые разсказы Василія Никаноровича, мнѣ стано­
вится за васъ грустно, за васъ больно, а вы меня еще
корите: не за то ли, что я малодушно подаю руку та­
кимъ господамъ и снимаю картузъ при встрѣчѣ съ
ними? Вотъ отъ этакого малодушія хотѣлось бы осво­
бодиться, жить не боясь своей головы, своей мысли,—
жить не такъ, какъ всѣ, не гоняясь за всѣми!..
— И кончать дни въ полномъ одиночествѣ, какъ
дядюшка Григорій Никифоровичъ?..
— Вотъ за это-то я и уважаю отца: онъ не такъ
какъ всѣ. Худо хорошо ли, а самъ за себя отвѣтствуетъ.
Среди людей близкихъ Виссаріонъ не былъ букою
нелюдимомъ. Никто какъ онъ не цѣнилъ острую шутку,
мѣткое слово и въ минуты общаго веселья онъ самъ
былъ неподдѣльно веселъ; всѣ его увлеченія были та­
ковы, что онъ отдавался имъ безраздѣльно. Изъ Пензы
привезъ онъ новое увлеченіе. То была страсть къ
театру, который онъ тамъ увидѣлъ впервые. Висса­
ріонъ задумалъ устроить нѣчто подобное и въ Чем-

— 47 —

барѣ. Свой планъ онъ ввѣрилъ Катенькѣ и такъ увлекъ
ее разсказами, что сразу же оба порѣшили дѣйство­
вать сообща и быстро.
За вечернимъ чаемъ Катенька умѣло повела раз­
говоръ на театръ и, когда Виссаріонъ воодушевился
и началъ излагать свои впечатлѣнія, она обратилась
къ отцу съ вопросомъ: позволитъ ли онъ сыграть спек­
такль у нихъ въ домѣ, и прибавила, что это очень про­
сто, а какъ, про то лучше всего знаетъ Виссаріонъ.
Старикъ Ивановъ вспомнилъ, что когда-то давно
и онъ видѣлъ въ Пензѣ пьесу «Мельникъ».
— Опера-водевиль съ пѣніемъ и танцами, со­
чиненіе Аблесимова, заявилъ Виссаріонъ.
— Вотъ, вотъ! Славная штука! обрадовался Ива­
новъ.
На этой пьесѣ и рѣшили остановиться.
Тутъ же распредѣлили роли и закипѣла работа...
Виссаріонъ волновался больше всѣхъ и за всѣхъ;
хлопоталъ, распоряжался, мирилъ спорщиковъ,училъ,
какъ нужно играть, а самъ себя оставилъ лишь не­
большую второстепенную роль.
Спектакль удался на славу. Долго о немъ гово­
рилъ весь Чембаръ. Разучили вторую пьесу, и та со­
шла какъ нельзя лучше. Чембарская публика — все
друзья и близкіе артистовъ—осталась много довольна,
а большаго и не требовалось.
Виссаріонъ торжествовалъ. Онъ видѣлъ, какъ
сплачивается кружокъ молодежи, чувствовалъ, что
какъ будто осмысленнѣе пошла самая жизнь. Моло­
дежь не сидѣла въ разбродъ по угламъ, а сходилась

— 4l —

вмѣстѣ. Катенька, мастерица на всякія выдумки, со­
чиняла то прогулку за городъ, то катанье по рѣкѣ.
Всѣ отправлялись гурьбой. Нѣсколько лодокъ ра­
зомъ выплывало на середину Чембара; серебристый
голосъ Катеньки запѣвалъ пѣсню, и дружно отвѣчалъ
ей хоръ молодыхъ голосовъ. Смѣхъ, шутки разда­
вались кругомъ. На островкѣ компанія высаживалась;
кульки и мѣшочки перетаскивались съ лодокъ на землю.
Появлялся самоваръ, потрескивали сухія вѣтки въ
кострѣ, и весело сіяла залитая заходящимъ солн­
цемъ рѣка, бѣгущая излучинами, сдавленная въ кру­
тыхъ берегахъ... Возвращались при лунѣ и расхо­
дились по домамъ съ желаніемъ устроить снова такую
же прогулку.
Часто одинъ только Виссаріонъ не возвращался
домой, а оставался ночевать у Ивановыхъ. Григорій
Никифоровичъ насмѣшливо спрашивалъ Виссаріона:
совсѣмъ ли онъ перебрался къ уѣздному секретарю,
или только гоститъ у него. Онъ былъ недоволенъ дол­
гимъ отсутствіемъ сына. У старика образовалась ка­
кая-то новая привычка: ложиться въ постель послѣд­
нимъ и со свѣчой обходить домъ, пробуя прочность
дверныхъ и оконныхъ запоровъ.
— Виссаріонъ дома? неизмѣнно спрашивалъ онъ
жену и сердился, когда ему отвѣчали «нѣтъ», хотя
съ сыномъ старался избѣгать встрѣчъ наединѣ.
Однажды, послѣ одной изъ вечернихъ прогулокъ,
Виссаріонъ встрѣтилъ на дорогѣ посланную съ при­
казомъ: тотчасъ же прійти домой. Раньше никогда
такихъ приказовъ не посылалось. Виссаріонъ омра-

— 49 —
пился и раздумывалъ. Катенька въ упоръ смотрѣла
на него. Губы ея были сжаты, лицо печально. Она
вздохнула и сказала:
— Видно, ужъ такова жизнь, что приходится
жить не такъ, какъ хочется, а какъ судьба велитъ.
Виссаріонъ поглядѣлъ на нее долгимъ взглядомъ.
Глаза его вспыхнули и онъ твердо сказалъ:
— Съ судьбой бороться нужно, а не покорствовать
ея велѣніямъ. Жить надо, думаю я, Катенька, какъ
совѣсть велитъ, а не какъ другіе велятъ... Свой умъ
лучше чужого...
— Ахъ, Виссаріонъ, Виссаріонъ!—Катенька вспле­
снула руками, — не говори ты такъ съ нашими.
Развѣ они поймутъ. Не поймутъ, а осудятъ, совсѣмъ
по другому твои слова истолкуютъ.
— Я желалъ бы лишь, чтобъ ты не осудила, сказалъ
Виссаріонъ и посмотрѣлъ прямо въ глаза дѣвушки.
— Я могу лишь думать о тебѣ и молиться, чтобъ сми­
рилось твое сердце, Виссаріонъ, отвѣтила дѣвушка.
— Не смиреннымъ, а честнымъ и смѣлымъ дорога,
Катенька:
— Коли такъ, дорога открыта предъ тобой, Вис­
саріонъ... Но уѣзжай, скорѣй уѣзжай изъ Чембара.
Здѣсь, знаю я, тѣсно для тебя, здѣсь нѣтъ людей тво­
ихъ мыслей, нѣтъ той жизни, о которой ты мечтаешь.
— Ты такъ вѣришь?...
—Да, я вѣрю такъ, потому что много передумала объ
этомъ.... Я знаю тебя, Виссаріонъ, какъ ты самъ себя не
знаешь. Хочешь угадаю, о чемъ ты теперь думаешь?
— Этого ты никогда не угадаешь, отвѣтилъ Вис4

— 50 —
саріонъ смущенно.—Я думалъ о разставаньѣ съ то­
бой, сказалъ онъ послѣ недолгаго молчанія.
■— Когда такъ, значитъ я плохая угадчица.
•— И даже весьма плохая, Катенька.
Оба посмотрѣли другъ на друга и засмѣялись
тихимъ, радостнымъ смѣхомъ.
•— Ступай! Тебя вѣдь ждутъ, Виссаріонъ! ожи­
вляясь, быстро сказала дѣвушка и крѣпко, дружески
сжала его руку. И долго простояла она у калитки,
глядя на пустынную улицу, залитую луннымъ свѣ­
томъ, на удалявшагося юношу. Она слышала, какъ
стукнула калитка въ домѣ штабъ-лѣкаря, и долго по­
томъ ходила Катенька по росистымъ дорожкамъ сада.
А въ душѣ Виссаріона все пѣло, какой-то праздникъ
справляло его сердце. Нѣсколько разъ онъ огляды­
вался назадъ, видѣлъ неподвижную бѣлую фигуру
въ лунномъ сіяніи и хотѣлъ вернуться назадъ. У
дома его встрѣтилъ Никанорочка.
■— У насъ гости! Папенька изъ губерніи бумагу по­
лучилъ и чинъ ассесорскій и въ самомъ радостномъ рас­
положеніи духа, шепнулъ Виссаріону Никанорочка.—
И за тебя пиши, и за меня, и за мамашу, и за братца
Константина. И я выпилъ! прибавилъ Никанорочка
съ торжествомъ.
Въ столовой Виссаріонъ нашелъ всѣхъ въ сборѣ.
Изъ гостей были уѣздный секретарь и смотритель
училища. На столѣ стояла закуска и бутылки.
•— Ну-съ, будущій студіозусъ, просимъ садиться,
сказалъ Григорій Никифоровичъ.—Слыхалъ новость?
Онъ былъ веселъ такъ, какъ давно не бывалъ.

— 51 —

— Добрые друзья-пріятели мнѣ могилку рыли,
апъ вотъ на-те: поздравь меня съ чиномъ ассесор-

А. С. Грибоѣдовъ.

скимъ и себя поздравь: ты теперь не чей-нибудь сынъ,
а сынъ дворянина. Потомственное дворянство—вотъ
это я понимаю !

— 52 —

Виссаріона это мало тронуло.
— Да ты и пить не умѣешь, какой ты студіозусъ!
То ли было въ наши времена,—и жить умѣли и
веселиться, продолжалъ штабъ-лѣкарь, вновь на­
ливая рюмки.
— Не тѣ были люди, Григорій Никифорычъ,
замѣтилъ Абрамъ Григорьевичъ.—Чувствительности
этой самой тогда было больше...
Виссаріонъ зналъ, что сейчасъ начнутся воспоми­
нанія о.прошломъ, и каждый станетъ повторять то,
что давно уже было извѣстно слушателямъ. Но Гри­
горій Никифоровичъ не былъ еще склоненъ къ из­
ліянію чувствъ.
— Братецъ, обратился онъ къ уѣздному секре­
тарю,—быть-можетъ вы изложите все, какъ тутъ
мы порѣшили.
Уѣздный секретарь не заставилъ себя ждать и не
безъ торжественности произнесъ:
— Племянникъ Виссаріонъ! На совѣтѣ, который
созвалъ твой папенька по случаю сегодняшняго
торжества, полученія ассесорскаго чина, мы, т. е.
родитель твой Григорій Никифоровичъ, бывшій на­
ставникъ твой Абрамъ Григорьичъ и я, твой дядя,
порѣшили на томъ, въ чемъ слѣдуютъ пункты. Первое.
Прежде чѣмъ ѣхать тебѣ въ Москву, хорошенько
опросить тебя, не имѣешь ли ты желанія вступить
въ службу государственную. Мѣсто у меня въ уѣзд­
номъ судѣ припасено для тебя, о чемъ я не разъ тебѣ
говаривалъ.
— А онъ отвѣчалъ, что сіе мѣсто ему не вмѣстно?

— 53 —
вмѣшался Григорій Никифоровичъ.—Такъ что ли
ты говорилъ, Виссаріонъ?
Виссаріонъ подавилъ свое волненье и сказалъ:
— Согласно вашему всегдашнему желанію, па­
пенька, я рѣшилъ ѣхать въ Москву.
— И мы порѣшили тоже, Виссаріонъ; но одного
вотъ не вырѣшили: какъ ты будешь снискивать про­
питаніе себѣ въ Москвѣ Вотъ объ этомъ самомъ ты
и доложи намъ, ибо въ этомъ-то и вся суть Христа­
радничать—тебѣ, дворянскому сыну, не пристало.
— Полагаю я, папенька, жить трудомъ и искать
работы, кондицій.
Марья Ивановна только вздохнула.
— Эй, Виссаріонъ, брось всякія бредни пустыя,
оставайся въ Чембарѣ—будешь въ сытости и теплѣ,
а тамъ всякихъ видовъ насмотришься. Какъ настав­
никъ твой тебѣ говорю: оставайся! сокрушенно ска­
залъ смотритель.
— Никто, тѣмъ болѣе я, его родитель, не про­
ситъ Виссаріана оставаться. Пускай себѣ ѣдетъ! и бла­
гословенье даю, и денегъ на дорогу. Но что дальше
будетъ, прямо говорю: не прогнѣвайся. Пускай на
насъ не пеняетъ.
— Я знаю это все, папенька.
— Ну, когда такъ, и поѣзжай съ Богомъ! Одно
памятуй, Виссаріонъ что только опытъ учитъ дѣламъ
осторожнаго благоразумія... сказалъ дядя.—Буду­
щаго провидѣть не можно, но думать о немъ при­
личествуетъ мужамъ совѣта.
— Ну-ка вы, чембарскіе мужи совѣта, давайте

— 54 —

рюмки. Мать, обратился Григорій Никифоровичъ къженѣ,—налей еще сладимой себѣ и Виссаріону. Будемъ
пить за здоровье покидающаго насъ ради науки сына
Виссаріона.
— Такъ-таки ѣдешь? спросилъ Абрамъ Григорь­
евичъ, подходя къ Виссаріону. Виссаріонъ улыбнул­
ся и сказалъ:
— Такъ будетъ лучше.
— Оно конечно, съ горы виднѣе, согласился
Грековъ,—но закрѣпи въ сердцѣ своемъ: человѣкъ
предполагаетъ, а одинъ Богъ располагаетъ...
— Ты это, кумъ, сыплешь изъ какихъ прописей?
сказалъ Григорій Никифоровичъ.
На другой день Катенька сообщила, что ея «про­
жектъ» удался: Владыкинъ беретъ съ собой Виссаріо­
на попутчикомъ. Дядя пообѣщалъ достать рекомен­
дательное письмо къ одному московскому генералу,
а тетка шепнула, что быть-можетъ кой-чѣмъ удастся
помочь, если стрясется напасть.
Рубашевскій говорилъ у Ивановыхъ, что одинъ
вѣрный человѣкъ, хорошій знакомый его хорошаго
знакомаго, передавалъ, что университетъ рѣшено
закрыть, а студентовъ обратить въ солдаты и учить
ихъ фронту.
— Вашего знакомаго не зовутъ ли полковникомъ
Скалозубомъ? спросилъ Виссаріонъ.
— Право, не упомню, а что полковникъ онъ, .это
точно.
— И мѣтитъ въ генералы?
— Вотъ тоже голова! Какой же такой есть пол-

— 55 —
ковникъ, который не мѣтитъ въ генералы! и Василій
Никаноровичъ разразился пронзительнымъ смѣхомъ.
И долго послѣ этого онъ приставалъ къ Катенькѣ,
откуда Виссаріонъ знаетъ полковника Скалозуба.
Вопросъ этотъ такъ и остался открытымъ.
Раннимъ августовскимъ утромъ просторный та­
рантасъ, запряженный парой сытыхъ лошадокъ, уно­
силъ Виссаріона изъ Чембара. Онъ ѣхалъ одинъ до
Владыкина, чтобы оттуда, вмѣстѣ со своимъ спут­
никомъ, двинуться въ Москву.
Виссаріонъ былъ грустенъ. Марья Ивановна пла­
кала. Григорій Новикифоровичъ долго стоялъ за
калиткой и смотрѣлъ въ даль, попыхивая трубкой.
Никанорочка, сосредоченный и степенный, чинно си­
дѣлъ рядомъ съ братомъ: онъ ѣхалъ провожать его
до Владыкина.
Мѣрно и тягуче звонилъ колоколъ къ обѣднѣ;
а подъ обрывомъ на плоту стоялъ смотритель и удилъ
рыбу...
Катенька и Дмитрій встрѣтили Виссаріона у
выѣзда за городъ.
— Ты нигдѣ не пропадешь, Виссаріонъ! Знаю
я, что такъ, но почему мнѣ все-таки за тебя боязно?
сказала Катенька, прощаясь.
— Потому, что ты «Катенька съ прожектами»,
отвѣтилъ Дмитрій.
Виссаріонъ молча обнялъ друзей, и тарантасъ тро­
нулся въ путь-дорогу.

VI.

Много городовъ и городишекъ, селъ и деревень
мелькнуло на пути, пока Виссаріонъ и его спутникъ,
молодой Владыкинъ, добрались до московской за­
ставы.
Полосатая будка, за нею спущенный полосатый
шлагбаумъ и еще такая же будка. Немного поо­
даль грязный, одноэтажный домъ, окрашенный въ
казенную желтую краску.
— Кто ѣдетъ? окликнулъ будучникъ.
— Помѣщикъ Пензенской губерніи, дворянинъ
Алексѣй Николаевичъ Владыкинъ, отвѣтилъ спутникъ
Виссаріона. Онъ держалъ въ одной рукѣ наготовѣ бумаги
и серебряную монету въ другой, такъ что будочникъ
видалъ ея блестящій краешекъ.
— А эти люди кто такіе? спросилъ будочникъ,
указавъ на Виссаріона и слугу Петра.
— Мои дворовые, отвѣчалъ Владыкинъ.
Монета соскользнула изъ руки Владыкина въ
широкую ладонь будучника. Шлагбаумъ поднялся.
Тарантасъ въѣхалъ на московскую улицу.
Виссаріонъ пережилъ очень непріятныя минуты,
такъ какъ, лишь подъѣзжая къ Москвѣ, онъ спохва­
тился, что у него нѣтъ съ собой удостовѣренія личности:

57 —

въ Чембарѣ объ этомъ не подумали. Будочникъ легко
могъ оказаться менѣе сговорчивымъ и потребовать
явки бумагъ.
Долго ѣхали съ горы на гору, колеся по узкимъ
улочкамъ и извилистымъ кривымъ переулкамъ, по­
ка добрались до каменной стѣны, окружающей Китайгородъ.
Отъ непривычнаго шума большого города кру­
жилась голова, пыль слѣпила глаза, а тарантасъ
продолжалъ трусить по тряской мостовой, и безъ
конца мелькали дома, церкви, сады и пестрыя вывѣски лавокъ.
Улицы пошли глуше, дома проще. Около одного
изъ домиковъ въ Зарядьѣ тарантасъ остановился.
Въ окошкѣ заколыхалась кисейная занавѣска. На
дворъ выбѣжали люди; скрипя ржавыми петлями,
отворились ворота. Тарантасъ въѣхалъ во дворъ
и остановился подлѣ крыльца.
Высокая, дородная женщина въ темномъ платьѣ
стояла на крыльцѣ, низко кланялась и улыбалась
во всю ширь своего полнаго лица.
— Алексѣй Мико ланчъ, родной! Гость желанный!
Заждались тебя! Что папенька, какъ поживаютъ,
маменькино какъ здравіе? Сестрички какъ? словно
горохомъ сыпала она разспросами.— А этотъ молод­
чикъ чей будетъ? спросила она, указывая на Висса­
ріона.
— Родственникъ мой, Надежда Матвѣвна. Прі­
ѣхалъ для поступленія въ студенты. Прошу любить
и жаловать.

— 58 —

— Вотъ оно славно какъ! т. е. потрафили въ са­
мый разъ, къ самому ужину потрафили. Эй, Митяй,
крикнула она дворовому,—бѣги къ сестрѣ Ольгѣ
Матвѣвнѣ, скажи, гости, молъ, Владыкинскіе, пріѣха­
ли. Акулька, ужинъ собирай! Съ дороги, чай, за­
мучились, а я, Господи прости! тары да бары го­
ворила она безъ умолку.—Ивашка, сундуки тащи
прямо значитъ къ Владимиру Ѳедоровичу...
За ужиномъ, къ которому подошли самъ хо­
зяинъ и сестра хозяйки, разспросамъ не было конца;
но тутъ же было сдѣлано и дѣло. Сестра хозяйки,
узнавъ, что Виссаріону нужна комната, предложила
сейчасъ же пойти и посмотрѣть у нея свѣтелку.
Небольшая, съ полукруглымъ окномъ свѣтелка
понравилась Виссаріону, и онъ, не долго думая,
велѣлъ перетащить свой сундукъ и обосновался на
собственной квартирѣ.
Москва поразила и взволновала его, но новыя
впечатлѣнія заслоняли думы о предстоящемъ экза­
менѣ. До него оставалось всего лишь нѣсколько дней,
а Виссаріонъ еще не подалъ прошенія о допущеніи
его къ экзамену.
Раннимъ утромъ поднялся онъ съ постели и, плу­
тая по переулкамъ и тупикамъ, съ трудомъ добрался
до огромнаго зданія на Моховой.
Въ университетѣ ждала его полная неудача: рек­
торъ отказался принять прошеніе, такъ какъ въ бу­
магахъ Виссаріона не оказалось главной: метриче­
скаго свидѣтельства. Пришлось писать въ Чембаръ
и ждать у моря погоды,

— 59
Шли дни. Пріемные экзамены уже были закон­
чены. По московскимъ улицамъ то и дѣло попадались
навстрѣчу Виссаріону новоиспеченные студенты, въ
шляпахъ-треуголкахъ, въ вицъ-мундирахъ съ мали­
новыми воротниками и при шпагахъ.
Отошла та пора, когда университетъ «усерднѣйше
приглашалъ юношей всѣхъ состояній, желающихъ
украсить разумъ свой многоразличными знаніями,
удостоить оный вписаніемъ имѣлъ своихъ въ число
его слушателей». Экзамены, какъ слышалъ Виссаріонъ
отъ земляковъ, были строгіе, и многіе изъ желаю­
щихъ получили единицы и нули на вступительномъ
испытаніи.
Виссаріонъ засѣлъ за книги, волновался и ждалъ
вѣстей изъ Чембара. Онъ видѣлъ цѣлый годъ про­
павшимъ, не зналъ, что предпринять. Онъ зналъ лишь,
что скорѣе согласится умереть съ голода и холода
на московскихъ улицахъ, чѣмъ возвратится обрат­
но въ Чембаръ, откуда съ такимъ «большимъ грѣ­
хомъ» ему удалось выѣхать.
Наконецъ, когда Виссаріонъ считалъ уже все
потеряннымъ, пришла посылка изъ дома, и въ ней,
среди домашнихъ печеній и лакомствъ, было метри­
ческое свидѣтельство.
Ректоръ сперва наотрѣзъ отказался принять за­
поздавшую бумагу, но затѣмъ далъ свое согласіе—
благодаря заступничеству генерала Дурасова и Ла­
жечникова, къ которымъ Виссаріонъ имѣлъ рекомен­
дательныя письма. Того же дня Виссаріонъ сидѣлъ
въ своей свѣтелкѣ и писалъ въ Чембаръ отцу:

— 60 —
«Съ живѣйшей радостью и нетерпѣніемъ спѣшу
увѣдомить васъ, что я принятъ въ число студентовъ
императорскаго московскаго университета. Меня не
столько радуетъ, что я студентъ, сколько то, что
симъ могу доставить вамъ удовольствіе. Я съ своей
стороны сдѣлалъ все, что только могъ сдѣлать: я пе­
редъ вами оправдался».

VII.

Подходила глубокая осень.
Въ свѣтелкѣ, облюбованной Виссаріономъ, стано­
вилось и съ каждымъ днемъ холоднѣе, и походила
эта свѣтелка на скворешницу, пріютъ залетной пти­
цы.
А Москва съ каждымъ новымъ днемъ открывала
новыя очарованія. Университетскія аудиторіи, пол­
ныя молодежи, сознаніе принадлежности къ ней—
все было ново и прекрасно. Самое слово «студентъ»
звучало какъ музыка. «Царство очарованія» открылъ
Виссаріонъ въ университетскомъ музеѣ, гдѣ ханирлось собраніе минераловъ и птицъ. Университетская
библіотека, занимавшая четыре просторныхъ комнаты,
со шкафами книгъ, съ бюстами писателей и ученыхъ,
показалась ему верхомъ великолѣпія.
Москва захватила всего Виссаріона. Блуждая
по ея кривымъ улицамъ и переулкамъ, онъ прихо­
дилъ въ неподдѣльный восторгъ при видѣ ея истори­
ческихъ святынь. Кремль, Успенскій соборъ, Васи­
лій Блаженный—все это для Виссаріона было обвѣ­
яно воспоминаніями «священной древности», являлось
откликомъ милой русской старины. Онъ любилъ
повторять пушкинскій стихъ:

— 62 —
Москва! Какъ много въ этомъ звукѣ
Для сердца русскаго слилось,
Какъ много въ немъ отозвалось!

■— Изо всѣхъ россійскихъ городовъ Москва есть
истинный русскій городъ, говорилъ Виссаріонъ, — и
нигдѣ сердце русскаго не бьется такъ сильно, такъ
радостно, какъ въ Москвѣ.
И радость эту ясно чувствовалъ Виссаріонъ среди
своихъ блужданій по городу. Она была съ нимъ
всюду и тогда, когда онъ сидѣлъ одиноко въ своей
комнатѣ, и тогда когда прислушивался къ говору
толпы, и когда заносилъ свои впечатлѣнія въ
тетрадку, или писалъ письма на родину. Послѣ
Чембара все казалось такъ полно жизнью, широко,
безгранично... Но верхъ очарованія онъ испыталъ
въ московскомъ театрѣ. Игра Мочалова и Щепкина
потрясла и увлекла Виссаріона до самозабвенья.
И, когда опустился занавѣсъ и театръ весь зашумѣлъ,
какъ лѣсъ въ бурю, отъ громкихъ рукоплесканій,
Виссаріонъ продолжалъ сидѣть блѣдный, взволнован­
ный, чувствуя, что у него нѣтъ такихъ словъ, чтобы
выразить свой восторгъ и упоенье предъ силой и кра­
сотой творящаго искусства. Онъ былъ пораженъ
и потрясенъ. Долго не смогъ онъ разобраться въ сво­
ихъ впечатлѣніяхъ, но театръ съ этихъ поръ сталъ
его страстью, его любовью. Онъ не могъ говорить о
немъ безъ увлеченія:
— Театръ, о, это истинный храмъ искусства, при
входѣ въ который вы мгновенно отдѣляетесь отъ
земли, освобождаетесь отъ житейскихъ отношеній!

— 63 —

Ему вѣрилось, что въ театрѣ «сосредоточиваются
всѣ чары, всѣ обаянія, всѣ обольщенія изящныхъ
искусствъ». На послѣднія деньги, отказывая себѣ

М. С. Щепкинъ.

во всемъ, даже самомъ необходимомъ, Виссаріонъ
забирался на верхушку зала и тамъ, «въ раю», за­
бывалъ и черныя думы и черные дни.

64 —

А дни наступали дѣйствительно черные.
Деньги, данныя отцомъ, давно уже изсякли, и
юному студенту пришлось сильно бѣдствовать. Съ
деньгами онъ обращаться рѣшительно не умѣлъ, а
соблазнъ Москва являла на каждомъ шагу, и на каж­
домъ шагу Виссаріонъ «промахивался». Увидѣлъ
магазинъ, пестрѣющій обложками книгъ, и зашелъ,—
зашелъ купить самыя необходимыя книги и не усто­
ялъ, «промахнулся», истративъ впятеро больше, чѣмъ
разсчитывалъ. Сапожникъ соблазнилъ невиданными
въ Чембарѣ, легкими и красивыми опойковыми
сапожками, но прекрасные сапожки носились не
больше двухъ дней и обнаружили «искусно затертыя,
замазанныя и зачищенныя дыры»... Тоже самое пов­
торилось съ покупкой чемодана и всякихъ другихъ
мелочей, пока кошелекъ не опустѣлъ окончательно...
Въ легонькомъ пальтишкѣ и плохомъ сюртучкѣ,
онъ принужденъ былъ дѣлать ежедневно огромные
концы, такъ какъ путь до университета былъ не
близкій.
Въ университетѣ инспекторъ косо посматривалъ
на студента, который все еще не обзавелся формой,
отговариваясь своимъ позднимъ поступленіемъ. Не­
давнія времена, когда студенты ходили какъ Богъ
послалъ, отошли; въ ношеніи штатскаго платья сту­
дентами начальство усматривало «продерзость» и
ослушаніе.
Въ одинъ скверный осенній день Бѣлинскій при­
шелъ на лекціи въ самомъ дурномъ настроеніи духа:
нездоровилось, погода была адская, а въ карманѣ

— 65 —

ни гроша. Не успѣлъ онъ занять своего мѣста, какъ
въ аудиторію вошелъ инспекторъ и велѣлъ всѣмъ
«фрачникамъ и сюртучникамъ», т. е. студентамъ,
не имѣвшимъ форменной одежды, идти на заднія лав­
ки. Соединивъ тамъ всѣхъ тѣхъ, которые поведеніемъ своимъ нано­
сили
начальству
безпокойство, ин­
спекторъ пригро­
зилъ:
— Ежели кто
черезъ недѣлю не
будетъ имѣть фор­
менной одежды, то
я выключу изъ
университета.
Это было тѣмъ
болѣе
печально,
Виссаріонъ
что
только что подалъ
прошеніе о зачи­
сленіи въ казенно­
коштные студенты.
А тутъ вышло еще
новое распоряже­
П. С. Мочаловъ.
ніе: задерживать и
отводить къ ректо­
ру для расправы всѣхъ «фрачниковъ и сюртучниковъ».
«Терпи казакъ, атаманомъ будешь!» утѣшалъ себя
Виссаріонъ.» Несчастія закаляютъ душу!»
5

— 66 —
Хожденія на лекціи пришлось прекратить, но связь
съ университетомъ не прервалась: земляки прино­
сили вѣсти. Въ числѣ этихъ вѣстей была одна: Гри­
горій Никифоровичъ перессорился со всѣми и рѣшилъ
покинуть Чембаръ и опредѣлиться въ дѣйствующую
армію, какъ раньше онъ служилъ лѣкаремъ въ шестомъ
гребномъ экипажѣ.
Виссаріонъ зналъ о давнишнемъ желаніи отца
бросить Чембаръ, но такое рѣшеніе теперь его взвол­
новало .
■— Былъ конь, да изъѣздился! повторилъ онъ
любимое отцовское выраженіе, и чембарскія впечат­
лѣнія, подобно хмурымъ тѣнямъ, обступили Висса­
ріона... И не обрадовало его новое извѣстіе, что онъ
принятъ въ число казеннб-коштныхъ студентовъ.
— Изъ вольныхъ въ каторжане, не поздравляю,
сказалъ одинъ изъ земляковъ, услышавшій отъ Вис­
саріона о его зачисленіи.
Но самому Виссаріону зачисленіе на казенный
коштъ казалось избавленіемъ отъ сотенъ бѣдъ и
концомъ житью-гореванью.
Ямщикъ вынесъ чемоданъ, и опустѣла «скворешница»; недавній ея жилецъ поселился въ казенныхъ
номерахъ.

VIII.

Длинный - длинный коридоръ разсѣкалъ попаламъ большое казенное зданіе. По обѣимъ стѣнамъ
коридора рядъ дверей: восемь справа, восемь слѣва.
Всего шестнадцать номеровъ—огромныхъ комнатъ.
Въ двухъ изъ нихъ жили помощники инспектора, въ
четырнадцати обитали студенты. Въ каждомъ номерѣ,
какъ солдаты на смотру, стоялъ рядъ кроватей, за­
стеленныхъ сѣрыми казенными одѣялами. У кроватей
по столику и табурету. Были номера, въ которыхъ
жило по пятнадцати душъ, были такіе, гдѣ помѣща­
лось не больше десятка студентовъ. Тѣсноты не было,
на тишину тоже жаловаться не приходилось.
Десятокъ юношей съ различными вкусами, склон­
ностями и привычками были соединены подъ однимъ
кровомъ и постоянно мѣшали другъ другу. Вотъ одинъ,
любитель отдохновенія, забрался съ книгой на кровать,
другой уже мирно похрапывалъ, вкушая послѣобѣ­
денный сонъ; третій, страстный музыкантъ, съ увле­
ченіемъ возилъ смычкомъ по струнамъ скрипки; не
отставалъ отъ него гитаристъ и бренчалъ чувствитель­
ную пѣсню; тутъ же за столикомъ, затыкая уши отъ
гомона, ломалъ голову надъ сочиненіемъ словесникъ,
а въ другомъ углу собралась группа рьяныхъ спорщи-

68 —
ковъ; ихъ голоса и смѣхъ покрывали и храпъ, и
скрипку, и гитару...

Въ шесть часовъ утра «служивый» будилъ спящихъ,
и по коридору вереницей тянулись заспанныя фи­
гуры юношей съ полотенцами на плечахъ. Мѣстъ въ
умывальной не хватало; надо было ждать подолгу
очереди. Въ семь часовъ звонокъ къ завтраку: плохо
пропеченная булка и стаканъ молока. Номера пустѣли;
студенты шли въ университетъ на лекціи. Въ два часа
обѣдъ, потомъ снова чай и ужинъ.

На казенныхъ харчахъ жилось впроголодь; не­
рѣдко обѣдъ подавался такой, что отъ него отказалась
бы собака, воспитанная въ хорошемъ домѣ; въ щахъ
плавали черви, а супъ, какъ говорили студенты, былъ
сваренъ изъ мочалки, которой мыли у эконома посуду.
Одеждой казенно-коштные тоже похвастать не могли.
Среди чистенькихъ мундирчиковъ своекоштныхъ рѣзко
выдѣлялись неладно скроенные и плохо пошитые
вицъ-мундиры изъ грубаго, плохого сукна «казенныхъ»
студентовъ; даже бѣдняки-семинаристы стыдились
показываться въ городъ въ казенныхъ платьяхъ.
На первыхъ порахъ Виссаріону однако и казен­
ный коштъ показался раемъ: не надо было ломать
голову, гдѣ и какъ собрать деньги, чтобы уплатить
хозяйкѣ за комнату, не надо заботиться о пропитаніи.
Свободы, казалось, было много: съ двухъ часовъ дня до
десяти вечера студенты могли свободно располагать
своимъ временемъ; въ десять ворота запирались, и по­
пасть въ номера было нелегко, Передъ спаньемъ ин-

— 69 —
спекторъ и его помощники обходили номера и дѣлали
повѣрку.
Виссаріону скоро пришлось испытать, что значитъ
явиться въ неурочное время. Долго звонилъ и стучалъ
онъ въ калитку, пока вышелъ заспанный привратникъ.
— Кто такой будешь? спросилъ привратникъ,
не открывая калитки.
Виссаріонъ назвалъ себя.
Калитка открылась. Привратникъ посмотрѣлъ на
студента и,.увидя, что его руки пусты, захлопнулъ
дверь. Виссаріонъ остался ждать на морозѣ.
Прошло много времени, прежде чѣмъ продрогшаго
студента впустили во дворъ, У входа въ номера при­
шлось стучаться снова и вести бесѣду съ унтеромъ,
а въ конторѣ его недружелюбно встрѣтилъ помощ­
никъ инспектора и сказалъ:
— Я долженъ буду донести о вашемъ позднемъ при­
ходѣ господину инспектору.
Въ другой разъ, засидѣвшись у земляковъ-пріятелей, Виссаріонъ рѣшилъ остаться до утра; дорога
была не близкая, а на дворѣ бушевала метель.
Никто, казалось, не замѣтилъ его отсутствія, но
вскорѣ же Виссаріона позвали къ инспектору, и тотъ
началъ кричать и браниться, пригрозилъ карцеромъ и
заявилъ, что ослушники закона извергаются съ ка­
зеннаго попеченія....
Между собой студенчество жило дружно, хотя ску­
ченность и пестрота населенія номеровъ нерѣдко
вызывала размолвки.
Молодежь жила группами, кружками; спайкой

— 70 —
этихъ кружковъ являлась общность студенческихъ
интересовъ. Безусый юноша, вчера еще сидѣвшій
подъ маменькинымъ крылышкомъ, и студентъ, уже
прошедшій искусъ трехъ, четырехъ лѣтъ казенной
жизни, были одинаково студентами. Раздѣленій на
сословія, прочно лежавшихъ въ основаніи тог­
дашняго общества, не было. Кичиться своимъ проис­
хожденіемъ или стыдиться его въ университетѣ было
невозможно. Среди своекоштныхъ было много бога­
тыхъ, пріѣзжавшихъ на лекціи въ сюртукахъ съ иго­
лочки, въ каретахъ и коляскахъ, въ сопровожденіи
гувернеровъ; но еще больше было такихъ, которые
приходили въ стоптанныхъ сапогахъ и могли о себѣ
съ гордостью сказать, что и они сами и ихъ отцы учились
на мѣдныя деньги, а дѣды пахали землю.
«Въ республикѣ наукъ», какъ называли универ­
ситетъ, были всѣ равны, и сознаніе этого равенства
устанавливало совершенно новыя, товарищескія от­
ношенія. Только умъ и знаніе, способности и дарованіе
могли выдѣлять отдѣльныхъ лицъ изъ студенческой
толпы, и лишь на такихъ юношей обращалось исклю­
чительное вниманіе товарищей.
Обитатель номера одиннадцатаго, студентъ Бѣлин­
скій зарекомендовалъ себя предъ сожителями не толь­
ко какъ отъявленный мечтатель и рьяный спорщикъ:
большая начитанность и прекрасное знаніе старыхъ
и новыхъ писателей выдѣляли его изъ среды товари­
щей, давали ему перевѣсъ въ спорахъ. Изъ далекаго,
захудалаго Чембара юный студентъ привезъ такую
глубокую любовь къ литературѣ и искусствамъ, такое

71
ясное отношеніе къ самому себѣ и окружающимъ, что
товарищи сначала только дивились и недовѣрчиво
смотрѣли на Виссаріона. Его мнѣнія были иногда
рѣзки, но всегда опредѣленны; высказывалъ онъихъ го­
рячо, съ неотразимой убѣжденностью человѣка мно­
го надъ ними думавшаго, ихъ выстрадавшаго; поступки
его, какъ скоро замѣтили товарищи, не расходились
съ его словами.Онъ вѣрилъ въ то, что говорилъ, и го­
ворилъ лишь то, во что вѣрилъ. Свое мнѣніе онъ за­
щищалъ до конца, но это не значило, что онъ считаетъ
себя и свои мнѣнія непогрѣшимыми; наоборотъ, никто
такъ искренно не каялся въ своихъ ошибкахъ и
заблужденіяхъ; но то, что было ему дорого и свято, то,
что онъ считалъ истиной, онъ отстаивалъ страстно и
горячо. И никто никогда не заставилъ бы его отсту­
питься отъ нихъ, покривить душой... Нерѣдко онъ
со своими мыслями оставался въ одиночествѣ, но это
нисколько не страшило Виссаріона, наоборотъ, даже
радовало, что онъ мыслитъ не какъ всѣ.
Пушкинъ былъ въ ту пору «богомъ» Виссаріона.
Въ то время большинство уже признало его извѣстнымъ
поэтомъ, а меньшинство злорадно слѣдило за нимъ;
Виссаріонъ, нисколько не смущаясь, говорилъ о Пуш­
кинѣ, какъ о величайшемъ изъ поэтовъ, какого до него
не было на Руси.
— И «Борисъ Годуновъ» его лучшее сочиненіе?
Въ голосѣ спрашивающаго звучала явная на­
смѣшка. «Борисъ Годуновъ» тогда только появился
въ печати, и мнѣнія о немъ читателей и журналовъ
рѣзко раздѣлились.

— 72
Виссаріонъ вспыхивалъ о отвѣчалъ убѣжденно:
— Да, «Борисъ Годуновъ»—великій подвигъ Пуш­
кина.
— Гмъ! А вотъ теперь повѣсьте уши ваши на гвоздь
вниманья и слушайте.
Лохматый студентъ изъ семинаристовъ раскрылъ
книгу; онъ прочелъ, отчеканивая каждое слово и по­
минутно бросая взглядъ на слушателей:
— «Борисъ Годуновъ»—несчастное произведеніе.
«Борисъ Годуновъ» зарѣзалъ Пушкина, «Борисъ Го­
дуновъ» чистое ребячество...вотъ что пишетъ Надоумко въ «Телескопѣ». Михаилъ Трофимычъ говоритъ
тоже, а чьи же мнѣнія столь достойны уваженія, какъ
не профессора Каченовскаго и Надеждина *), сихъ
двухъ записныхъ знатоковъ россійской словесности?
Товарищъ - студентъ торжествовалъ. Виссаріонъ
былъ припертъ къ стѣнѣ.
— Каченовскій и Надоумко говорятъ такъ. Это
точно. Но что же это такое, какъ не самая высокая
поэзія? И Виссаріонъ воодушевленно на память про
челъ всю сцену: «Корчма на литовской границѣ»,
оттѣняя ярко характеры дѣйствующихъ лицъ.—Да
вѣдь это живые люди! воскликнулъ онъ убѣжденно
и восторженно:—Я видѣлъ, я вижу, какъ Григорій
бросился въ окно. И кто бы что бы мнѣ ни говорилъ,
*) Михаилъ Трофимовичъ Каченовскій и Николай Ивановичъ
Надеждинъ (Надоумко) были профессорами московскаго универси­
тета. Первый издавалъ журналъ «Вѣстникъ Европы», второй былъ
сотрудникомъ журнала «Телескопъ» п позднѣе самъ издавалъ п •
слѣдиііі.

— 73 —

я утверждаю и буду утверждать, что для меня эта
поэзія небывалая у насъ на Руси. Такими стихами
еще никто не говорилъ у насъ, и тотъ, кто умѣетъ го­
ворить такъ, великій поэтъ! поэтъ не только настоя­
щаго, но и грядущихъ поколѣній!
— Слава Пушкину Александру и Бѣлинскому
Виссаріону слава! Многа-ая лѣта-а! пропѣлъ чей-то
басъ.
— Аминь! отозвался теноркомъ другой студентъ.
Шутка поддержки не встрѣтила. Но подобныя бе­
сѣды стали своего рода потребностью среди обыва­
телей одиннадцатаго номера. Образовалось нѣчто
въ родѣ кружка. Составъ его былъ пестрый, случайный;
однако вскорѣ среди молодежи оказалось достаточно
желающихъ прочесть «первые опыты своего незрѣлаго
пера» и выслушать критическую оцѣнку товарищей.
Рѣшили выбрать секретаря и ему передавать руко­
писи, съ условіемъ, чтобы имя автора хранилось
втайнѣ. Такимъ секретаремъ былъ выбранъ сожитель
Бѣлинскаго по одиннадцатому номеру, позднѣе ставшій
извѣстнымъ писателемъ для юношества, тогда еще
казенно-коштный студентъ Михаилъ Чистяковъ.

IX.

Раннее зимнее утро; разсвѣтъ чуть брезжитъ.
У главнаго университетскаго подъѣзда большое
оживленье. То и дѣло подъѣзжаютъ санки и возки.
Студенты щеголи, закутанные въ дорогія шинели на
бобрахъ, съ помощью лакеевъ вылѣзаютъ изъ санокъ.
По тротуару тянутся одинъ за другимъ юноши съ мали­
новыми воротниками. Идутъ группами по двое, по
трое, идутъ въ одиночку. Изъ казенныхъ номеровъ
гуськомъ прошли и разсыпались во всѣ концы двора
казеино-коштные. Ихъ легко отличить: вицъ-мундиры
ихъ скроены не ладно, пожиты плохо, будто съ чужого
плеча; шинели подбиты вѣтромъ.
Къ восьми часамъ широкіе коридоры главнаго
университетскаго зданія уже гудятъ какъ улей, пол­
ный пчелъ; въ аудиторіяхъ уже занимаются мѣста.
Бьетъ восемь. Дребезжитъ звонокъ, гулко по ка­
меннымъ плитамъ коридоровъ раздаются шаги за­
поздавшихъ, а изъ профессорской чинно и степенно,
неторопливою поступью выходятъ профессора и рас­
ходятся по коридорамъ.
Студенты дѣлили профессоровъ на пожарныхъ, до­
пожарныхъ и новыхъ. «Допожарными» считались тѣ,
которые занимали каѳедры до московскаго пожара. Это

75
были почтенные старцы, по большей части иностранцы;
несмотря на долголѣтнее пребываніе въ Россіи, они
не научились сколько-нибудь сносно говорить по­
русски, объяснялись на ломанномъ языкѣ и читали
свои курсы по-нѣмецки. Такихъ ветерановъ остава­
лось уже немного, и большинство ихъ преподавало
на. медицинскомъ факультетѣ.
Новыхъ, молодыхъ профессоровъ можно было пере­
считать по пальцамъ, хотя многія каѳедры пустовали
и одинъ и-тотъ же профессоръ преподавалъ заразъ
нѣсколько предметовъ. Большинство профессоровъ
изъ года въ годъ слово въ слово повторяли свои лекціи,
читая ихъ по одной и той же тетрадкѣ, безъ всякихъ
дополненій. Профессоръ читалъ на каѳедрѣ, а студен­
чество вело разговоры въ полголоса, занималось по­
стороннимъ чтеніемъ. Лекціи слушали плохо, но ихъ
посѣщали исправно, такъ какъ «не хожденіе» на нихъ
влекло за собой непріятныя послѣдствія. Двое-трое
наиболѣе ретивые изъ студентовъ курса записывали
лекціи, менѣе ретивые раздобывали такія записки
передъ самыми экзаменами у старшихъ курсовъ, или
готовились къ испытанію группами, сообща.
Виссаріонъ рвался услышать съ каѳедры живое,
новое слово, но то, что онъ увидѣлъ и услышалъ на
лекціяхъ, напомнило ему блаженныя времена гимнази­
ческой жизни; только аудиторіи въ Москвѣ были боль­
ше, чище, просторнѣе, чѣмъ классы въ Пензѣ, да
бывшіе пензенскіе учителя назывались въ Москвѣ про­
фессорами.
Отъ профессора словесности онъ ждалъ разрѣшенія

— 76 —
интересующихъ его вопросовъ: о поэзіи, о романтизмѣ
и классицизмѣ, но услышалъ буквальное повтореніе
того, отъ чего бѣжалъ съ уроковъ словесности въ Пен­
зѣ. Профессоръ словесности Побѣдоносцевъ принад­
лежалъ къ тѣмъ «допожарнымъ» профессорамъ, кото­
рые дослуживали
послѣдніе дни ради
пенсіи. Онъ весь
жилъ еще въ про­
шломъ вѣкѣ. Ког­
да Побѣдоносцевъ
всходилъ на ка­
ѳедру, въ аудиторіи
воцарялась гробо­
вая тишина. Среди
нея профессоръ на­
чиналъ лекцію о
богатствѣ и силѣ
россійскаго языка,
рекомендуя взять
за образцы Ломо­
носова,
Дмитрія
М. т. Каченовскій.
Ростовскаго и Сте­
фана Яворскаго...
И вотъ среди полной тишины раздавался пронзитель­
ный свистъ, а съ заднихъ скамеекъ неслось мелодичное
высвистываніе какой-нибудь пѣсни, а въ отвѣтъ слѣдо­
вали рукоплесканія и топотъ нѣсколькихъ десятковъ
ногъ. Профессоръ, не привыкшій къ тишинѣ во время
своихъ лекцій, обыкновенно продолжалъ спокойно чп-

— 77

тать. Но разъ шумъ былъ особенно силенъ, и про­
фессоръ, выведенный изъ себя, вдругъ обратился кь
Бѣлинскому и сказалъ:
— Что ты сидишь такъ безпокойно, какъ будто
на шилѣ, и ничего не слушаешь. Повтори-ка мнѣ
мои послѣднія слова... На чемъ я остановился?
-— Вы остановились на словахъ, что я сижу на
шилѣ, спокойно отвѣтилъ тотъ.
Аудиторія разразилась громкимъ смѣхомъ. Про­
фессоръ презрительно посмотрѣлъ на Бѣлинскаго и,
какъ ни въ чемъ не бывало, продолжалъ свою лекцію.
Съ этого дня Виссаріонъ окончательно охладѣлъ къ
русской словесности, излагаемой Побѣдоносцевымъ.
Учиться ему было нечему у профессора.
Заинтересовался онъ было греческой словесностью.
Читалъ ее извѣстный въ то время ученый Семенъ Мар­
тыновичъ Ивашковскій. Почтенный ученый оказался
однако очень плохимъ преподавателемъ. Онъ былъ
лишенъ всякаго дара краснорѣчія и говорилъ кстати
и не кстати слово «будетъ».
— Что такое будетъ греческая словесность? во­
прошалъ Семенъ Мартыновичъ.
-— Поле, Семенъ Мартыновичъ, отвѣчали сту­
денты.
— Да, будетъ поле, но будетъ какое? И самъ же
отвѣчалъ:—Греческая словесность будетъ поле и
обширное, будетъ...
Онъ прекрасно зналъ свой предметъ, любилъ его,
но передать эти знанія и любовь не умѣлъ слушате­
лямъ. Слушатели на его лекціяхъ или спали, или ста-

78 —

рались убить время до звонка «посторонними» разго­
ворами съ профессоромъ.
Украшеніемъ университета почитался профессоръ
исторіи Михаилъ Трофимовичъ Каченовскій. Бѣлин­
скій заочно не любилъ его; онъ не разъ слышалъ это
имя, читалъ въ «Вѣстникѣ Европы», журналѣ Каченовскаго, статьи, направленныя противъ Пушкина,
противъ молодой литературы. Каченовскій былъ уже
старъ, дряхлъ и читалъ лекціи сухо, безъ всякаго
увлеченія, словно отбывалъ повинность. Все, что онъ
читалъ, или «мямлилъ», какъ говорили студенты, было
напечатано въ курсѣ его лекцій, и потому рѣдко кто
изъ студентовъ слушалъ профессора. Но эти лекціи,
когда Виссаріонъ прочелъ ихъ въ своемъ номерѣ, по­
казались ему и новыми и увлекательными.Старый про­
фессоръ предупреждалъ слушателей, что онъ будетъ
читать русскую исторію, и потому не будетъ повторять
басенъ и миѳовъ о мщеніи Ольги древлянамъ, о змѣѣ,
ужалившей Олега, и тому подобное. Научные пріемы
и знанія профессора не могли пройти безслѣдно: они
имѣли сильное вліяніе на юношей.
Съ лекцій этихъ профессоровъ молодежь спѣшила
поскорѣе уйти; наоборотъ, лекціи молодого профессора
Павлова собирали на физико-математическое отдѣ­
леніе толпы слушателей. Читалъ Павловъ «общій
курсъ физики» и «курсъ сельскаго хозяйства», по
лекціи его выходили далеко за предѣлы этихъ назва­
ній. Физикѣ было мудрено научиться на его лекціяхъ,
сельскому хозяйству невозможно.
■— Ты хочешь знать природу? спрашивалъ про-

— 79 —

фессоръ,—Но что такое природа? Что такое значитъ
знать?
И такъ была увлекательна, ярка и убѣдительна
рѣчь профессора, столько новыхъ мыслей возбуждала
она въ головахъ слушателей, что въ его аудиторіи
сходились студен­
ты со всѣхъ отдѣ­
леній, и слава Пав­
лова расходилась
далеко за предѣ­
лами университета.
«Допожарные»
профессора не бы­
ли довольны мо­
лодымъ ученымъ и
часто, его задѣвали
на своихъ лек­
ціяхъ. Павловъ не
оставался въ долгу.
Но было еще
нѣчто большее, что
крѣпко сближало
Виссаріона СЪ уним. г Павловъ,
верситетомъ.
То было товарищество. Каждый юноша чувствовалъ
себя прежде всего студентомъ, гордился этимъ зва­
ніемъ и считалъ себя частью одного большого цѣлаго:
студенчества. Въ аудиторіяхъ внѣ лекцій непрерывно
шла творческая работа юной мысли, шелъ живой об­
мѣнъ думъ и впечатлѣній. Книги и списки ходили по

— 80
рукамъ, слагались кружки, и молодежь жила полной
жизнью...
Москва гордилась своимъ студенчествомъ. Мали­
новый воротникъ привлекалъ всюду уваженіе и поч­
теніе, и въ область далекихъ преданій отходили тѣ
времена, когда буйство, кутежи и всякія мальчишескія
проказы составляли студенческую славу, когда за­
холустныя дворянскія семьи гордились тѣмъ, что въ
«университетишко» они не пустятъ своихъ сыновей;
такъ говорили не въ одномъ Владыкинѣ.
Времена измѣнились. Появленіе Бѣлинскаго въ
Чембарѣ, куда онъ поѣхалъ на лѣтнія вакаціи, яви­
лось цѣлымъ событіемъ въ городкѣ. Смотритель Гре­
ковъ съ гордостью повторялъ всѣмъ:
— Студентъ императорскаго московскаго универ­
ситета Виссаріонъ Бѣлинскій—мой бывшій ученикъ.
Тутъ и я руку приложилъ.
Онъ былъ недоволенъ лишь однимъ: Виссаріонъ
явился къ нему не во всемъ парадѣ: безъ шпаги и тре­
уголки.
Григорій Никифоровичъ, какъ ни старался, не
могъ скрыть своей радости, увидя сына студентомъ.
— Нашего полку прибыло! сказалъ онъ при встрѣ­
чѣ съ Виссаріономъ.—Карцеровъ у васъ много по­
настроили?
Марья Ивановна на радостяхъ увела Виссаріона
въ свою комнату и, гремя ключами, отдавала прика­
заніе за приказаніемъ принести изъ кладовки домаш­
нихъ лакомствъ и сластей.
— Все для тебя берегла! говорила она, сокру-

— 81
шснно поглядывая на блѣдное, худое лицо- сына. Ес
больше всего интересовалъ вопросъ, какъ живутъ и
чѣмъ кормятся студенты.
Никанорочка съ неиспытаннымъ имъ ранѣе чувствомъ
почтенія глядѣлъ на Виссаріона снизу вверхъ, хотя
ростомъ былъ не меньше брата; онъ всюду трещалъ
о томъ, что студенты состоятъ въ чинѣ XIV класса и
потому носятъ шпагу и треуголку. Одно лишь его
огорчало: Виссаріонъ ни шпаги, ни треуголки, ни мун­
дира съ малиновымъ воротникомъ не надѣвалъ и ни­
какъ не хотѣлъ доставить Никанорочкѣ удовольствія
пройтись во всемъ парадѣ по Чембарской улицѣ. Бѣд­
ному Никанорочкѣ пришлось много претерпѣть отъ
своихъ пріятелей, благодаря такому упрямству Вис­
саріона.
— Истинный Богъ, у Виссаріона есть шпага и
треуголка, право слово, такъ, говорилъ Никанорочка.
А когда ему не вѣрили, онъ, -сверкая гнѣвно глазами,
предлагалъ:—Хочешь поклянусь. Давай биться объ
закладъ.
Однажды Виссаріонъ засталъ его за занятіемъ:
Никанорочка стоялъ передъ зеркаломъ въ студен­
ческомъ мундирѣ, съ треуголкой и шпагой; въ рукахъ
его была жженая пробка, которой онъ уже успѣлъ
зачернить лѣвую половину губы. При видѣ вошедшаго
въ комнату брата, Никанорочка обомлѣлъ и проле­
петалъ:
— Братецъ, не сердитесь. Я никакъ не полагалъ,
что вы придете. Мнѣ тоже хотѣлось бы стать студен­
томъ.
U

— 82
Виссаріонъ улыбнулся. А Никанорочка съ однимъ
подмалеваннымъ усомъ, съ лицомъ, перепачканнымъ
сажей, стоялъ какъ воръ, пойманный на мѣстѣ, и не
зналъ, что ему дѣлать.
Виссаріонъ обратилъ все въ шутку. Это такъ по­
разило Никанорочку, что онъ долго не могъ успокоить­
ся и, чего съ нимъ никогда не бывало, на другой день
самъ виновато подошелъ къ Виссаріону и спросилъ:
•— Братецъ, вы не сердитесь? Я ничего худого не
хотѣлъ дѣлать, просто думалъ задать форсу... пока­
зать—знай, молъ, иашихъ...
Виссаріонъ взялъ брата за руку и сказалъ:
— Все это конечно пустое, но, Никанорочка,
развѣ пріятно, когда про твоего брата ты только и
услышишь: онъ де шалопай ничего не дѣлаетъ, кромѣ
того вретъ, ссорится и буянитъ.
— Кто? Кто это сказалъ? вспыхнулъ Никанорочка.
— Не все ли равно кто сказалъ. Важно одно:
правда это или ложь. Скажи-ка самъ начистоту.
Никанорочка потупился и тихо отвѣтилъ:
—■ Да, пожалуй и такъ... и прибавилъ, весь рас­
краснѣвшись:— Возьми меня съ собой, Виссаріонъ,
а здѣсь мнѣ не жить. Все равно самъ сбѣгу.
Виссаріонъ посмотрѣлъ на него и подумалъ:
«Изъ этого мальчика можно сдѣлать ангела или
дьявола. Надо имъ заняться, привлечь его».
Онъ погладилъ взъерошенную голову брата, а Ни­
канорочка вдругъ зарыдалъ.
Марья Ивановна заглянула въ комнату и, увидя
своего любимца въ слезахъ, бросилась къ нему.

— 83
— Уйдите, маменька, уйдите! закричалъ Никанорочка.
Виссаріонъ хотѣлъ успокоить мать, но она его не
слушала и, качая головой, обиженно говорила:
■— Знаю, все знаю... не къ добру это... связался
онъ съ пропащими мальчишками и вѣрно опять ка­
кую-нибудь пакость натворилъ. Чуетъ мое сердце,
чуетъ оно вѣрно. Ты и не знаешь, Виссаріонъ, что толь­
ко было. Вотъ сейчасъ все разскажу Виссаріону:
и какъ ты водку пилъ, и какъ деньги кралъ у отца...
— Маменька! остановилъ Виссаріонъ. Но она
уже дала волю затаеннымъ словамъ и, какъ всегда,
остановить ее тогда не было никакой возможности.
Никанорочка вскочилъ со стула и выбѣжалъ за дверь.
Виссаріонъ взволнованно ходилъ по комнатѣ, и
каждое слово матери било его прямо въ сердце. Онъ
видѣлъ ясно: братъ погибаетъ. Мать, всегда и во всемъ
покрывавшая Никанорочку, теперь спохватилась, но
сама не знала, что предпринять. Онъ рѣшилъ перетол­
ковать съ отцомъ. Григорій Никифоровичъ ко всему
относился равнодушно-спокойно; затягиваясь трубкой,
онъ сказалъ:
— У чембарскихъ сорокъ-вертохвостокъ все двоится
въ глазахъ. Была рюмка—стала косушка. За все это
я его выпороть велѣлъ. Прачекъ изъ Москвы не стоитъ
выписывать, чтобъ наше домодѣльное чембарское бѣлье
стирать. Совѣтъ мой тебѣ, Виссаріонъ, не заниматься
такимъ тебѣ, студіозусу, неподходящимъ дѣломъ.
Напрасно Виссаріонъ доказывалъ, что воспитаніе
и стирка бѣлья ровно ничего общаго не имѣютъ, на-

— 84 —

красно онъ убѣждалъ отца, что смотрѣть равнодушно
на гибель Никанорочки значитъ совершать преступ­
леніе,—Григорій Никифоровичъ съ закрытыми гла­
зами тянулъ свою трубку и, желая положить конецъ
этой бесѣдѣ, сказалъ:
— Сколь неотразимы могутъ быть для меня твои
доводы, когда ты,
имѣя столь высо­
кіе взгляды, не
имѣешь самъ соб­
ственныхъ
шта­
новъ.
Заведи-ка
себѣ ихъ сначала,
а потомъ прини­
майся за перекрой­
ку Никанора. Ты
ему братъ, а я
отецъ. Ты студіо­
зусъ, а я уже
штабъ-л ѣкарь.
Dixi.
Виссаріонъ по­
жалъ плечами и
н. и. Надеждинъ.
вышелъ изъ комнаты; за дверями сто­
яла Марья Ивановна и слушала разговоръ сына съ
отцомъ.
А на дворѣ была весна въ полномъ разгарѣ. Весело
улыбалось синее небо, ярко сіяло солнце; словно
бѣлымъ пухомъ были убраны зеленыя вѣтви яблонь,

85 —
и тянуло нѣжнымъ ароматомъ отъ стараго запущен,
наго сада.
Дмитрій стоялъ йодъ окномъ и ждалъ; сестра на­
казала ему тащить Виссаріона за городъ, куда собира­
лась вся компанія...
По разстроенному лицу Виссаріона, Катенька сразу
догадалась, что въ домѣ случилось нѣчто неладное.
— Опять? спросила она.
—■ Опять! отвѣтилъ Виссаріонъ, полный еще не
пережитыхъ впечатлѣній. Онъ чувствовалъ, что чембарскія мелочи, забытыя было въ Москвѣ, снова его
обступаютъ и волнуютъ. Онъ, самъ того не замѣчая,
началъ удаляться отъ недавней веселой компаніи.
Катенька уже не разъ пеняла ему, что онъ сталъ
буканомъ, что сталъ инымъ и пересталъ дѣлиться съ
ней своими думами. А Виссаріонъ, забираясь въ свою
комнатушку, запиралъ на замокъ двери и по цѣлымъ
часамъ проводилъ время одинъ.
Никанорочка подглядѣлъ въ замочную скважину-.
Виссаріонъ сидѣлъ у стола и быстро возилъ перомъ
по бумагѣ. Никанорочка говорилъ, что самъ видѣлъ
и готовъ отдать голову на отсѣченіе, какъ изъ глазъ
Виссаріона капали слезы на бумагу.
— Пустую голову и мечъ не сѣчетъ, отвѣтилъ
Григорій Никифоровичъ, услыхавъ повѣствованіе Никанорочки, и приказалъ еще разъ пойти посмотрѣть,
что дѣлаетъ Виссаріонъ.
Никанорочка, чувствуя всю важность возложен­
наго на него порученія, босикомъ прокрался въ ко­
ридоръ.

— 86 —
— Ушелъ и дверь настежь, возвѣстилъ онъ уныло.
— Скажите на милость, какая невидаль: ушелъ.
Ну и дуракъ же ты, Никанорочка, сущій дуракъ!
Григорій Никифоровичъ закатился смѣхомъ.
— Тебѣ скажи, что небо упало на землю, ты и
радъ стараться, побѣжишь всѣмъ благовѣстить...
А Виссаріонъ въ это время, заложивъ руки подъ
голову, лежалъ на травѣ въ саду Ивановыхъ. Онъ
смотрѣлъ, какъ мѣрно и важно покачивались зеленыя
вѣтви старыхъ липъ, смотрѣлъ на синее небо, такое
далекое и безстрастное, и тишина обступала его: по­
койно и ясно стало на душѣ.
Катенька съ работой примостилась тутъ же подъ
развѣсистой липой, но ей не работалось. Она то и дѣло
смотрѣла на Виссаріона и качала головой. Она знала,
что онъ хочетъ подѣлиться съ ней чѣмъ-то важнымъ.
Оба молчали.
— Сегодня, вотъ сейчасъ произошло событіе ог­
ромной важности, Катерина Петровна, сказалъ
Виссаріонъ весело.
Катенька насторожилась, ио видъ Виссаріона не
внушалъ подозрѣній.
— У насъ въ Чембарѣ не бываетъ такихъ событій,
Виссаріонъ.
— Въ такомъ случаѣ беру назадъ слово «событіе».
Замѣнимъ его «происшествіемъ». Итакъ случилось про­
исшествіе огромной важности... Вотъ явныя улики...
Онъ вынулъ изъ кармана тетрадь сѣрой бумаги и,
ударяя по ней рукой, продолжалъ:—«Еще одно послѣд­
нее сказанье и лѣтопись закончена моя»... Моя трагедія,

— 87 —
о которой я не разъ говорилъ тебѣ, закончена. Ахъ,
если бы ты знала, какъ она меня мучила. Мнѣ снились,
наяву я грезилъ образами своихъ героевъ, говорилъ
ихъ рѣчами и даже плакалъ не разъ, когда писалъ.
Худо ли, хорошо, но писалъ я, Катенька, со всѣмъ ataромъ сердца, пламенѣющаго къ истинѣ, со всѣмъ не­
годованіемъ души, ясно видящей несправедливость.
Хотѣлось мнѣ въ картинѣ, живой и вѣрной, предста­
вить наши нравы и то тиранство, съ которымъ одни лю­
ди мучатъ другихъ потому лишь, что одни рождены
господами,'а другіе ихъ слугами...
Катенька взволновалась, и Виссаріонъ поспѣшилъ
ее успокоить:
— Цѣль моего описанія самая нравственная, и
бояться нечего. Само мудрое правительство уже при­
гвоздило къ позорному столбу это тиранство. Я самъ
видалъ и читалъ указъ, напечатанный въ «Московскихъ
Вѣдомостяхъ», гдѣ присуждается къ наказанію одна
купчиха, тиранствовавшая своихъ людей, и город­
ничій, который допустилъ это тиранство. Я ничего не
выдумывалъ, а писать то, что чувствовалъ, видѣлъ и
слышалъ...
— Ты доволенъ?
Виссаріонъ приподнялся на локтѣ и, глядя на
дѣвушку, сказалъ:
— Не спрашивай, доволенъ ли я? И да и нѣтъ.
Но словно тяжелая ноша спала съ моихъ плечъ. И,
признаюсь тебѣ, Катенька, мнѣ все почему-то сдается,
что моему «Дмитрію» суждено сыграть важную роль въ
ыоей жизни. Я вотъ лежалъ и смотрѣлъ на небо, а

— 88 —
самъ представлялъ себѣ, что долженъ чувствовать
авторъ, когда его первая пьеса выйдетъ изъ печати
и идетъ на театрѣ. Вотъ поднимется занавѣсъ и
актеры заговорятъ его словами, тѣми словами, изъ
которыхъ каждое продумано, перечувствовано... А
потомъ крики браво, вызовы и... гора денегъ.
— Деньги?! Какая проза, Виссаріонъ!
— Я бъ набилъ ими карманы, снялъ шляпу и ска­
залъ: «Господинъ казенный коштъ, съ вами я больше
не знакомъ». Нашелъ бы свѣтелку и...
— ...купилъ бы сапожки опойковые съ затертыми
дырьями, чемоданъ безъ дна, перебила Катенька.
— Развѣ я мечтаю о несбыточномъ? Развѣ я не
смогу честно зарабатывать средства тѣмъ трудомъ,
выше котораго я не знаю другого. Это—трудъ писа­
тельскій. Моя трагедія—не проба пера, Катенька.
О, сколько такихъ пробъ я изорвалъ въ клочки, бро­
силъ въ печь, никому не говоря о пихъ. Я скрывалъ
ихъ даже отъ тебя; а этой, не стыдясь говорю я,—до­
воленъ пока.
— А на завтра, какъ всегда, ты отыщешь изъяны
и промахи и будешь говорить иначе.
— То будетъ завтра, Катенька, а сегодня, сегодня
я покоенъ. Мнѣ хочется прыгать, дурить, пѣть пѣту­
хомъ и ходить на головѣ, а ты, мой благоразумный
другъ, не кропи меня холодной водицей, чтобъ осту­
дить горячую голову... Вся жизнь наша быть-можетъ
не стоитъ одного прекраснаго мгновенія. Ахъ, если бы
можно было въ такое мгновеніе, подобно Навину,
приказать: «Стой, солнце, и не движись, луна!

— 89 —
— А солнце движется, и на столѣ во всю кипитъ
ужъ самоваръ, вмѣшался подошедшій Дмитрій.
— Ты вспугнулъ своей прозой мечтанія Висса­
ріона... Какъ тебѣ не стыдно, Дмитрій!
—• Поэзія всюду, она разлита кругомъ, отвѣтилъ
Виссаріонъ.—«Есть упоеніе въ бою и бездны мрачной
на краю, и въ разъяренномъ океанѣ, средь грозныхъ
волнъ и бурной тьмы... и въ аравійскомъ ураганѣ
и въ дуновеніи чумы!»...
— И за бурлящимъ самоваромъ съ горячими бу­
бликами, прибавилъ Дмитрій, и повернулъ за плечи
сестру по направленію къ дому.
Виссаріону за чаемъ не сидѣлось; ему хотѣлось
остаться одному, чтобы разобраться въ своихъ мы­
сляхъ; онъ заторопился и сталъ прощаться.
— Я хочу, чтобъ ты мнѣ прочелъ свое новое со­
чиненіе, сказала Катенька. Когда это можно?
— Я самъ еще не разбираюсь въ написанныхъ
листахъ... отвѣтилъ онъ уклончиво.

Въ казенныхъ номерахъ все было постарому,
безъ перемѣнъ. Такъ же волновался студенческій му­
равейникъ, такъ же пиликалъ на скрипкѣ сосѣдъ,
такъ же рыдала гитара. Въ университетѣ читали тѣ
же профессора; но послѣ лѣтнихъ вакацій жизнь
въ немъ какъ-то стала оживленнѣе. Завязывались
новыя знакомства, слагались товарищескія отноше­
нія, крѣпла дружба единомышленниковъ, да изъ

— 90 —
Чембара явился новый студентъ, бывшій ученикъ пен­
зенской гимназіи Дмитрій Ивановъ.
Въ номерѣ одиннадцатомъ, на литературномъ ве­
черѣ, студентъ Бѣлинскій читалъ свою трагедію. Она
была наконецъ закончена, трижды переписана и сно­
ва исправлена.
Виссаріонъ въ первый разъ выносилъ на судъ
товарищей свое произведеніе и сильно волновался.
Онъ сидѣлъ у столика около окна, а вокругъ него
па табуретахъ, на кроватяхъ, на стульяхъ располо­
жилась молодежь. Голосъ Виссаріона сначала звучалъ
слабо и глухо, онъ то и дѣло прихлебывалъ изъ кружки
воду. Но, когда Виссаріонъ дошелъ до заключитель­
ной сцены, онъ воодушевился и необычайная сила
зазвучала въ словахъ Калинина:
— «Неужели эти люди», говорилъ онъ о крѣпост­
ныхъ крестьянахъ, «для того только родятся на
свѣтъ, чтобы служить прихотямъ такихъ же людей,
какъ они сами? Кто далъ это гибельное право однимъ
людямъ порабощать своей власти волю другихъ, по­
добныхъ имъ существъ, отнимать у нихъ священное
сокровище—свободу? Кто позволилъ имъ ругаться
надъ правами природы и человѣчества?» читалъ Вис­
саріонъ. «Господинъ можетъ», продолжалъ онъ во­
одушевляясь еще болѣе, «для потѣхи или разсѣянія
содрать шкуру со своего раба; можетъ продать его
какъ скота, вымѣнять на собаку, на лошадь, на ко­
рову, разлучить его на всю жизнь съ отцомъ, съ ма­
терью, съ сестрами, съ братьями и со всѣмъ, что для
него мило и драгоцѣнно!».

— 91 —
Слушатели затаили дыханіе; по тишинѣ, которая
стояла въ номерѣ, и по напряженнымъ лицамъ Висса­
ріонъ видѣлъ, что трагедія имѣетъ успѣхъ среди слу­
шателей, производитъ на нихъ впечатлѣніе.
— «Свободнымъ жилъ я, свободнымъ и умру!»
прозвучали послѣднія слова Дмитрія.
Виссаріонъ залпомъ выпилъ кружку. воды и
нервно заходилъ по комнатѣ. Въ номерѣ стояла жут­
кая, неловкая тишина. Каждый ждалъ, что вотъ-вотъ
кто-нибудь ее прерветъ, и собирался съ мыслями.
— Въ сочиненіи нарушены основные законы тра­
гедіи: въ ней нѣтъ того, что требуетъ критика при
построеніи трагедіи, раздался голосъ лохматаго юно­
ши, сидѣвшаго въ сторонѣ:—нѣтъ единства времени,
мѣста и дѣйствія. А посему совѣтую автору не назы­
вать свое сочиненіе трагедіей. Это будетъ ошибка.
Кто-то указалъ на отдѣльныя, неловкія выра­
женія; одинъ полюбопытствовалъ узнать, къ кому
относятся такія-то слова, такъ какъ онъ ихъ плохо
разслышалъ.
Нѣсколько голосовъ заговорило разомъ, но никто
не сдѣлалъ тѣхъ существенныхъ возраженій, кото­
рыхъ ждалъ Виссаріонъ.
Присутствовавшій на чтеніи Дмитрій Ивановъ
уловилъ въ пьесѣ что-то знакомое и близкое. И Чембаръ ему вспомнился, и Владыкино, и тѣ шиллеровскія пьесы, которыя не разъ читалъ Виссаріонъ ему
и Катенькѣ.
И Виссаріонъ сразу недосягаемо выросъ въ его
глазахъ.

— 92 —

— Ты, Виссаріонъ, второй Шиллеръ! сказалъ
Дмитрій.—Желаю тебѣ изъ соперничества съ герман­
скимъ поэтомъ выйти побѣдителемъ. Твоя пьеса—
прекрасное созданіе, ну, а насчетъ замѣчаній, не про­
гнѣвайся: я не мастеръ на это. Лучше дай мнѣ обнять
тебя, дружище!
И Дмитрій заключилъ Виссаріона въ свои крѣпкія
объятія.
А Виссаріонъ стоялъ смущенный, взволнованный;
яркія пятна румянца горѣли на его впалыхъ щекахъ.
Товарищи, увлеченные примѣромъ Иванова, подхо­
дили и жали ему руку, говорили, что трагедія гор­
дость одиннадцатаго номера, что она сулитъ автору
славу.
Виссаріонъ растерялся еще болѣе отъ такихъ по­
хвалъ.
— Трагедію нужно напечатать! сказалъ одинъ
изъ товарищей.
Эту мысль поддержали всѣ, за исключеніемъ
лохматаго юноши, сидѣвшаго у окна на табуреткѣ.
Онъ никакъ не могъ согласиться, что авторъ, студентъ
второго курса словеснаго отдѣленія, допускаетъ та­
кое грубое нарушеніе правилъ піитики.
— Именованіе «трагедія» надобно похѣрить! гре­
мѣлъ юноша,—а то одинъ конфузъ!
Къ нему пристало нѣсколько голосовъ, и закипѣлъ
споръ о томъ, кто диктуетъ законы словесности: про­
изведенія писателей, или сами писатели должны под­
чиняться непреложнымъ законамъ піитики.
Кто-то подалъ совѣтъ, что хорошо было бы сыграть

— 93 —
свою, студенческую пьесу на университетскомъ спек­
таклѣ.
Такіе спектакли не бывали рѣдкостью, и на нихъ
собиралось множество народа. Прекрасная игра сту­
дентовъ подъ ру­
ководствомъ акте­
ра Щепкина была
извѣстна всей Мо­
сквѣ.
— Безъ одобре­
нія цензуры по­
ставить нельзя, а
разсмотрѣніе возь­
метъ много вре­
мени.
За такимъ одо­
бреніемъ и обра­
тился Виссаріонъ.
Сбывались его меч­
ты: освобожденіе
съ казеннаго кошта
было уже близко.
Н. В. Станкевичъ.
Онъ представилъ
въ совѣтъ професоровъ рукопись своей трагедіи.
Но тутъ случилось нѣчто такое, чего Виссаріонъ
никакъ не ожидалъ. Профессоръ Цвѣтаевъ, которому
па просмотръ была оставлена рукопись, съ большой
похвалой отнесся къ сочиненію Бѣлинскаго, одо­
брилъ его. стиль и слогъ; однако профессоръ руко­
писи не отдалъ обратно, наказавъ прійти на другой

— 94 —

день, такъ какъ она должна еще разсматриваться въ
совѣтѣ профессоровъ.
— Въ ней есть много сомнительныхъ мѣстъ, под­
лежащихъ исключенію, прибавилъ профессоръ.
А на другой день, рано поутру, ректоръ потре­
бовалъ явки Виссаріона.
За зеленымъ столомъ, въ комнатѣ университет­
скаго присутствія, сидѣли профессора—члены совѣта.
Посрединѣ въ вицъ-мундирномъ фракѣ, со звѣздой
на груди возсѣдалъ ректоръ, котораго студенты звали
совой.
—■ Ты казеннокоштный студентъ Виссаріонъ Бѣ­
линскій? спросилъ ректоръ грубо. И, получивъ утвер­
дительный отвѣтъ, сказалъ, презрительно глядя на
Виссаріона: — Какъ осмѣлился ты, студентъ, попе­
ченію казны всѣмъ обязанный, имѣть столь продер­
зостныя мысли и представить совѣту свое сочиненіе,
безнравственное и позорящее университетъ? У тебя
вотъ мужикъ подымаетъ руку на господина своего.
Какъ ты смѣлъ допустить это, кто разрѣшилъ тебѣ?
Виссаріонъ ничего не понималъ.
— Такихъ, какъ ты, молодчиковъ гнать надо изъ
числа студентовъ, въ солдаты, подъ судъ! гремѣлъ
ректоръ.
Виссаріонъ не чувствовалъ за собой рѣшительно
никакой вины.
— Сочиненіе твое, какъ вредоносное, совѣтомъ по­
становлено уничтожить, а о тебѣ, въ видахъ твоего
раскаянія, мнѣ будутъ ежемѣсячно подаваться особыя
донесенія. Старайся вести себя осмотрительно, а то

— 95
кончишь плохо... Памятуй, что каждый твой шагъ
дойдетъ до моего свѣдѣнія. Ничего не утаится. Выйди
вонъ!
Виссаріонъ молча вышелъ изъ залы присутствія.
Внутри его все кипѣло; вмѣсто отпора на неспра­
ведливость онъ позорно смолчалъ и долженъ былъ
чуть ли не благодарить ректора за то, что его не вы­
швырнули какъ щенка на улицу. Онъ еле добрелъ
до одиннадцатаго нумера и, не раздѣваясь, повалился
на свою жесткую студенческую койку. Обида была
нанесена ему прямо въ сердце: то, что онъ считалъ
самымъ цѣннымъ въ человѣкѣ—мысли и чувства—
были оскорблены и втоптаны въ грязь. Вѣдь этими
самыми мыслями онъ болѣлъ, эти чувства исторгали
восторгъ и слезы, онъ сжился, сроднился съ ними?
Товарищи были возмущены «Шемякинымъ судомъ
совы», но говорили, что «ничего не подѣлаешь:
противъ рожна не попрешь».

Виссаріонъ не сдавался, но рѣшеніе свое онъ
сказалъ только Дмитрію: онъ рѣшилъ уйти изъ уни­
верситета. Но и у Дмитрія такое рѣшеніе не встрѣ­
тило сочувствія:

— Эхъ, Виссаріонъ, правду говорятъ, горячая
ты голова. Уйти легко... Худо здѣсь, но гдѣ хорошо?
— Тамъ гдѣ люди могутъ себя чувствовать людьми,
а не уподобляются безсловеснымъ и безсмысленнымъ
скотамъ, отвѣтилъ Виссаріонъ.
— Это, братъ, тамъ... въ счастливой Аркадіи
твоихъ мечтаній...

96 —

Виссаріонъ ничего не отвѣтилъ, но далъ Дмит­
рію слово не дѣйствовать сгоряча.
— Ну и Катенька наша, она словно чуяла, что
стрясется бѣда! сказалъ, задумываясь, Дмитрій.—Эхъ
Москва! Не лучше ты Чембара. И онъ вздохнулъ.
Виссаріонъ затосковалъ. То была знакомая ему
тоска, которая гнала его прочь изъ дому въ Чембарѣ.
Казенный номеръ, аудиторіи, лекціи—все это показа­
лось ему совершенно инымъ: душными и мрачными
какъ тюрьма. Товарищи по номеру мѣшали. Хотѣлось
быть одному, чтобы разобраться въ своихъ мысляхъ.
Все чаще и чаще онъ уходилъ изъ номера и, минуя
людныя улицы, бродилъ по тихимъ, соннымъ ули­
цамъ, гдѣ неслышно гомозилась невидная жизнь.
Шумъ и смѣхъ дѣтворы, грязной, оборванной, спуги­
валъ его думы; онъ останавливался и подолгу смот­
рѣлъ на ихъ игры. Онъ всегда любилъ дѣтей; въ ихъ
присутствіи онъ забывалъ свое одиночество, свою
полную затерянность въ большомъ городѣ. Но дѣти
смущались его, незнакомаго. Онъ шелъ дальше,
пока не отказывались ходить ноги; возвращался въ
номеръ, ложился на койку и подъ шумъ разгово­
ровъ, подъ скрипку и гитару засыпалъ тяжелымъ
сномъ и спалъ какъ убитый.
Одна мысль сверлила мозгъ: уйти! Онъ чувство­
валъ, что въ немъ убито все: всѣ его мечты, надежды
и способность къ труду. Точно градъ прошелъ по за­
сѣянному полю и побилъ зеленые всходы.
«Все равно!» рѣшилъ Бѣлинскій. «Будь что бу­
детъ!»

97 —
Такъ долго идти не могло, и Виссаріонъ рѣ­
шилъ забрать себя въ руки. Словно угадывая, что
восторженныя упованія Виссаріона могутъ не сбыть­
ся, Катенька писала ему предостерегающее письмо.
Въ другой разъ онъ бы далъ горячую отповѣдь сво­
ему «благоразумному другу», но теперь его чембарская пріятельница оказалась права и практически
вѣрными были ея запоздавшіе совѣты: не полагаться
на свое собственное мнѣніе и на мнѣнія товарищей,
молодежи, не спѣшить, а сначала все хорошенько
обдумать. И больше всего желала она ему не при­
ходить въ отчаяніе отъ неудачи трагедіи, которая
могла произойти не отъ недостатковъ ея, а отъ не­
обдуманности какой-нибудь и торопливости съ его
стороны. «Дай Богъ, чтобы таланты твои получили
всевозможное совершенство и чтобы отечество по­
чтило назвать тебя своимъ Шиллеромъ!» прибавляла
Катенька. Это былъ отвѣтъ на восторженное письмо
Виссаріона, въ которомъ онъ строилъ планы будущаго
и извѣщалъ свою пріятельницу, что онъ рѣшилъ пу­
ститься «въ море треволненій, въ море великое и
пространное» и издать свою трагедію.
А теперь? Первая буря,—и обломаны мачты и
руль и въ клочья изорваны паруса. Въ мечтахъ—
плѣнительныя картины извѣстности, самостоятель­
ности; на дѣлѣ—позоръ и малодушіе.
Въ одну изъ такихъ тяжелыхъ минутъ раздумья,
когда, во время перерыва послѣ лекцій, Виссаріонъ
ходилъ по коридору, къ нему подошелъ тонень­
кій, стройный юноша. Лицо его, юное и нѣжное,
7

— 98 —
было чѣмъ-то озабочено. Онъ былъ въ новенькомъ
вицъ-мундирчикѣ и рѣзко выдѣлялся всей своей
изящной фигурой среди михрютокъ казеннокоштныхъ.
—• Вы Бѣлинскій? спросилъ юноша.—-Я давно
ищу знакомства съ вами, Бѣлинскій; меня зовутъ
Николаемъ Станкевичемъ, прибавилъ онъ и улыб­
нулся той особенной улыбкой, которая свойственна
всѣмъ очень застѣнчивымъ людямъ. Онъ крѣпко по­
жалъ руку, протянутую Виссаріономъ.
Виссаріонъ насторожился: на новыя знакомства
онъ не былъ податливъ.
Станкевичъ сказалъ, что слышалъ о новой
трагедіи Бѣлинскаго и вполнѣ раздѣляетъ мысли
автора. Виссаріонъ хотѣлъ отвѣтить, что въ свою
очередь не разъ слышалъ отъ товарищей имя Станке­
вича и кое-что знаетъ объ его занятіяхъ словесностью
и философіей, но промолчалъ. Онъ больше всего
боялся, какъ бы его новый знакомый не принялъ
такого отвѣта за пустыя слова взаимной любезности.
Разговорились, и оба скоро почувствовали, что на­
чатое знакомство не оборвется на первой же встрѣчѣ,
такъ какъ сразу нашлось то общее, что сближаетъ
людей: родственность взглядовъ, мыслей, наклон­
ностей и стремленій.
Звонокъ давно уже звалъ на лекцію, но ни Вис­
саріонъ, ни его новый товарищъ не думали покидать
коридора. Станкевичъ тутъ же высказалъ, что его
давно занимаетъ мысль собрать кружокъ молодежи
для взаимнаго обмѣна мыслей и занятій словесностью
и философіей, съ которой онъ немножко знакомъ.

— 99 —

— Такой кружокъ, который бы сплотилъ всѣ
лучшія наши силы во имя одной цѣли: знанія, ибо,
только учась постоянно, живетъ человѣкъ! сказалъ
онъ восторженно.
Бѣлинскій горячо поддержалъ эту мысль. Онъ
самъ давно мечталъ
о такомъ сплоченіи.
«Литературные ве­
чера» послѣ исто­
ріи съ «Дмитріемъ
Кали н и н ы м ъ»
какъ-то все не на­
лаживались, а въ
дверь номера один­
надцатаго въ не­
урочные часы все
чаще п чаще загля­
дывали зоркіе гла­
за помощника ин­
спектора.
— Константинъ!
окликнулъ Станке­
К. С. Аксаковъ въ молодости.
вичъ проходивша­
го мимо студента.
Широкоплечій красавецъ съ длинными русыми
волосами, откинутыми на затылокъ, казался вели­
каномъ предъ Бѣлинскимъ и Станкевичемъ. Моло­
достью и здоровьемъ такъ и вѣяло отъ всей его фигуры
— Аксаковъ, познакомься съ Бѣлинскимъ.—Онъ
нашъ! сказалъ Станкевичъ

100

Аксаковъ поднялъ густыя рѣсницы, и его темные
тлаза, устремленные на Виссаріона, свѣтились ла­
ской и радостью, и ту же особую деликатную нѣж­
ность почувствовалъ Бѣлинскій, когда Аксаковъ
пожалъ ему руку. Виссаріонъ сразу, по нѣсколькимъ
словамъ понялъ, что тѣсная дружба связываетъ обо­
ихъ студентовъ и что они хорошо знаютъ и съ пол­
слова понимаютъ другъ друга.
Есть такіе люди, первая встрѣча съ которыми
дѣйствуетъ обаятельно. Къ такимъ людямъ и при­
надлежали два новые товарища Виссаріона: Нико­
лай Владимировичъ Станкевичъ и Константинъ Сер­
гѣевичъ Аксаковъ.
— Итакъ, до завтра—у меня, сказалъ Станке­
вичъ на прощанье.
— Я зайду за Бѣлинскимъ и мы вмѣстѣ придемъ,
отвѣтилъ Аксаковъ.
— Пожалуй такъ будетъ лучше, согласился Вис­
саріонъ, сознавая, что ему было бы нелегко «раска­
чаться» и одному идти въ незнакомый домъ. И ему
показалось, что именно это понялъ Аксаковъ, вы­
зываясь зайти за нимъ.
Аксакову не удалось вмѣстѣ съ Бѣлинскимъ
отправиться въ назначенный день къ Станкевичу.
Въ одиннадцатомъ номерѣ студента Бѣлинскаго не
оказалось: товарищи сказали, что Виссаріонъ забо­
лѣлъ и его отправили въ больницу: у него открылся
жаръ и бредъ.
Когда же черезъ нѣсколько дней Станкевичъ съ
Аксаковымъ пришли навѣстить больного, Висса-

101

ріонъ лежалъ блѣдный, исхудалый, жаловался на
боли въ боку и сильно кашлялъ. Посѣщеніемъ новыхъ
товарищей онъ видимо былъ сильно тронутъ, сдержи­
вался и не давалъ волю чувству, но глаза выдавали
его и лучились радостью. Говорить ему было тя­
жело: мучила одышка.
Станкевичъ предложилъ, что онъ съ Аксаковымъ
будутъ говорить, а онъ, Бѣлинскій, пусть только
слушаетъ; но Виссаріонъ лишь махнулъ рукой и
сказалъ, стараясь казаться бодрымъ:
—■ Дѣло идетъ къ поправкѣ. Скоро ужъ выпи­
шусь. Лежать здѣсь все равно что сидѣть въ тюрьмѣ,
а въ эту дребедень,—онъ указалъ на лѣкарства,—я
не вѣрю. Натура свое возьметъ. Да, все это скучно!
И онъ заговорилъ о предметахъ его интересую­
щихъ: о кружкѣ и его задачахъ. Забывая болѣзни,
онъ, увлекаясь, говорилъ какъ вмѣстѣ, общими
усиліями они отыщутъ ту истину, безъ которой
нельзя жить. Искусство и наука хранятъ ее, но они
открываютъ тайну только избраннымъ, только тѣмъ,
кто сумѣлъ возлюбить ихъ всѣми помыслами, всѣмъ
сердцемъ и разумомъ.
— Любить истину значитъ жертвовать ей своими
■задушевными мыслями, привычками, предубѣжде­
ніями, говорилъ Виссаріонъ.—-Это тяжелый крестъ,
но мы возьмемъ его на себя и понесемъ, насколько
силъ хватитъ...
— Все въ жертву истинѣ. Такъ, Бѣлинскій!
подтвердилъ Аксаковъ..
— Потерпимъ за будущее поколѣніе и можетъ-

102

быть мы облегчимъ трудъ его! восторженно отвѣтилъ
Станкевичъ.
— Заключимъ теперь же нашъ союзъ! прибавилъ
Аксаковъ.—Прошу тебя, Бѣлинскій, говори мнѣ
ты, а то это «вы» рѣжетъ мой слухъ.
— Будемъ говорить другъ другу «ты», присое­
динился Станкевичъ и спросилъ:—Ты, согласенъ,
Виссаріонъ?
-— Ты хорошо придумалъ, Аксаковъ, и ты, Стан­
кевичъ, хорошо поддержалъ его, улыбаясь, отвѣтилъ
Виссаріонъ.
Станкевичъ съ Аксаковымъ намѣтили пригла­
сить еще нѣсколько товарищей, но объ этомъ они
сначала хотѣли перетолковать съ Виссаріономъ, такъ
какъ все надо дѣлать сообща, ибо интересы кружка
общіе; но это, полагалъ Станкевичъ, еще терпитъ
до того времени, когда Бѣлинскій поправится. Вис­
саріонъ слышать не хотѣлъ о такомъ промедленіи
съ общимъ дѣломъ изъ-за него одного.
— Нѣтъ, нѣтъ, никогда! Коли я лежу, то вы
дѣйствуйте! горячо возразилъ Виссаріонъ. Онъ ни­
когда не могъ уразумѣть, какъ можно личнымъ
интересамъ приносить въ жертву интересы общіе.
Особенно онъ плохо понималъ это, когда дѣло каса­
лось до него самого.
Такъ въ мрачныхъ стѣнахъ казенной больницы
былъ заключенъ союзъ трехъ искателей истины.
Вновь наступала весна; сіяло солнце, пѣли птицы,
зацвѣтала сирень, и лиловыя кисти ея пестрѣли подъ
окномъ больничной палаты. А Виссаріонъ все еще

103

продолжалъ лежать. У него было повторное во­
спаленіе легкихъ.
Въ одинъ ясный майскій день пришелъ Дмитрій и
принесъ Виссаріону цѣлую связку книгъ. Разбираясь
въ нихъ, Бѣлинскій увидѣлъ сѣрые листы, величиной
въ обыкновенный писчій листъ. На первой страничкѣ
текста стояло заглавіе «Листокъ». Стихи, крошеч­
ные разсказы, шарады и анекдоты составляли содер­
жаніе «Листка», бѣднаго, жалкаго. Въ одномъ изъ
послѣднихъ номеровъ Виссаріонъ нашелъ такое сти­
хотвореніе:
РУССКАЯ
На конѣ сижу,
На коня гляжу,
Съ конемъ рѣчь веду;
— Ты, мой добрый конь,
Ты, мой конь ретивой,
Понесись что стрѣла,
Стрѣла быстрая.
Меня молодца неси
Ты за дальнія поля
И за синіе лѣса.

БЫЛЬ.
А ужъ тамъ ли за полями
И за синими лѣсами
Есть богатое село,
А во томъ ли во селѣ
Высоки стоятъ хоромы,
А во тѣхъ ли въ хоромахъ
Есть дѣвичій теремокъ,
А во томъ ли теремку
Живетъ дѣвица-краса.
Ненаглядная моя.

Виссаріонъ не дочиталъ. Онъ смотрѣлъ на ко­
нецъ пьесы, увидѣлъ подпись «В. Б—й», и краска
залила -его блѣдное лицо: онъ самъ, Виссаріонъ Бѣ­
линскій, былъ авторомъ этой пьесы, которую теперь
не могъ дочитать до конца. И вспомнилось ему то
блаженное время, когда, ученикъ второго класса
пензенской гимназіи, онъ писалъ стихи и почиталъ
себя опаснымъ соперникомъ Жуковскому. Чѣмъ-та

104
дальнимъ и забытымъ повѣяло на Виссаріона отъ
пьесы, которую онъ такъ еще недавно переписалъ
изъ своей старой сѣрой тетради и послалъ въ редак­
цію «Листка». Эти печатныя строки теперь не говорили
ему ничего иного кромѣ того, что онъ не поэтъ и не
можетъ выражать свои чувства и мысли легкими
гармоничными стихами. И онъ былъ доволенъ тѣмъ,
что подъ стихами не подписана его фамилія: онъ
отрекался отъ своего авторства даже наединѣ съ са­
мимъ собою. И то, что онъ могъ такъ безпристрастно,
критически отнестись къ собственному произведенію,
несказанно обрадовало Виссаріона. Онъ чувствовалъ,
что прошлое, дѣтскіе годы ушли безвозвратно. Зо­
лотая весна юности манила въ далекую безбрежную
даль, и поломанный первой бурей корабль уже вновь
крѣпилъ паруса. Въ «море безбрежное», въ «море
великое» лежалъ его путь, улыбалось все кругомъ
такъ радостно и плѣнительно, а за окномъ пѣли
птицы и цвѣла сирень...
Виссаріонъ ощутилъ приливъ новыхъ силъ, ту
особенную радость жизни и обновленія, которую
испытываетъ выздоравливающій послѣ долгой и труд­
ной болѣзни.

XI.
Немного прошло дней, но много утекло воды съ
того времени, когда казеннокоштный студентъ Бѣ­
линскій лежалъ на койкѣ университетской боль­
ницы. Не успѣлъ онъ какъ слѣдуетъ оправиться,
какъ вся Москва обратилась въ одну огромную боль­
ницу. Въѣздъ и выѣздъ изъ Бѣлокаменной былъ
запрещенъ. У заставы стояли часовые и не пропу­
скали никого ни изъ города, ни въ городъ. Въ уѣздахъ
по большимъ дорогамъ были понастроены такія же
заставы. Опустѣли бойкія московскія лавки, по­
закрывались ставнями окна домовъ. Госпитали и
больницы были переполнены больными, а съ мо­
сковскихъ сорока сороковъ уныло раздавался тягу­
чій мѣрный звонъ, слышалось унылое пѣніе «со свя­
тыми упокой». Священники съ иконами и хоругвями,
въ ризахъ ходили по улицамъ и служили передъ
домами просительные молебны объ избавленіи отъ
страшной гостьи—холеры. Университетъ былъ за­
крытъ, по сотни молодыхъ медиковъ-студентовъ са­
моотверженно помогали врачамъ въ ихъ тяжелой
работѣ.
Казеннокоштные студенты были отрѣзаны отъ
всего міра: за университетскую ограду выходъ строго

106 —
запрещался, но студенты ухитрялись переодѣваться
въ штатское платье и съ помощью подачекъ унтерамъ
и вахтеру «удирать» изъ своего заключенія. Над­
зоръ съ каждымъ днемъ становился все строже.
Изъ номеровъ, гдѣ студенты прежде и занимались и
спали, были вынесены кровати; наверху появились
особыя спальни, а такъ какъ помѣщенія не хватало,
то въ номерахъ и спальняхъ стало еще тѣснѣе.
— Бурса проклятая! отзывались о своемъ житьѣ
бытьѣ даже неприхотливые бывшіе семинаристы;
даже ихъ «луженые» желудки отказывались отъ супа
съ червями, отъ «пакостной падали и стервятины»,
подававшейся за обѣдомъ, несмотря на всѣ строгія
мѣры по случаю холернаго времени.
Сидѣть въ четырехъ стѣнахъ и не видѣться съ
друзьями для Бѣлинскаго было самымъ тяжкимъ
лишеніемъ; эту невольную разлуку онъ перено­
силъ съ великимъ трудомъ, но разъ-два въ недѣлю
онъ ухитрялся удирать въ городъ черезъ черный
ходъ и потайную калитку. Однажды, возвращаясь
домой послѣ такой прогулки, онъ лицомъ къ липу
столкнулся съ самимъ инспекторомъ.
Инспекторъ обругалъ его самыми отборными
словами, какими ругалъ собственныхъ слугъ, но и
этого оказалось мало. Инспекторъ потащилъ Бѣлин­
скаго къ ректору, требуя примѣрнаго наказанія;
исключенія съ казеннаго кошта.
Ректоръ выслушалъ донесеніе инспектора и ска­
залъ важно:
— Замѣтьте этого молодца. Онъ уже не въ первый

— 107 —

разъ попадается; при первомъ случаѣ его надобно
выгнать!
Разстаться съ казенными номерами было меч­
той Виссаріона, но онъ ничего не отвѣтилъ ректору
и вмѣсто словъ рѣшилъ дѣйствовать, готовиться
къ экзамену, который по болѣзни пришлось отлоложить на осень,—и засѣлъ за переводъ новаго
французскаго романа. Виссаріонъ надѣялся пере­
водами сколотить себѣ деньги для самостоятельной
жизни. Но это было не такъ легко на дѣлѣ, какъ ка­
залось въ мечтахъ. Когда же онъ пришелъ къ ин­
спектору узнать объ отвѣтѣ на прошеніе о допущеніи
его къ экзамену, инспекторъ не сталъ съ нимъ вовсе
разговаривать и, указывая на дверь, сказалъ:
— Ступай вонъ!
Бѣлинскій пробовалъ было объяснить причину
своего прихода, но инспекторъ, не слушая, пригро­
зилъ, что онъ отдастъ его «какъ какого-нибудь каналью
въ солдаты», и вновь указалъ на дверь.
Виссаріонъ вспыхнулъ. Онъ видѣлъ, что инспек­
торъ таитъ противъ него злобу, и не могъ понять,
чѣмъ она вызвана. Неужели тѣмъ, что онъ не умѣлъ
льстить и подлаживаться къ грубымъ вкусамъ этого
грубаго человѣка? Неужели тѣмъ, что онъ не умѣлъ
гнуть спину въ три погибели, кланяться въ поясъ
при встрѣчахъ съ начальствомъ, смѣяться вмѣстѣ
съ нимъ, когда инспекторъ былъ благодушно на­
строенъ, острилъ и разсказывалъ свои анекдоты?
Неужели за то, что, зря обруганный, онъ не умѣлъ

— 108 —

слезно просить прощенія и будучи правымъ лице­
мѣрно признавать свою неправоту?
А на другой день послѣ разговора съ инспекто­
ромъ объ экзаменахъ въ канцеляріи присутствія
ректоръ торжественно объявилъ Виссаріону, что,
по причинѣ непосѣщенія лекцій и слабыхъ успѣ­
хахъ въ наукахъ, онъ, Бѣлинскій, не переводится
на старшій курсъ, а за неспособностью къ продол­
женію занятій увольняется изъ университета. При
этомъ ректоръ «поставилъ на видъ» его трагедію,
добавивъ, что только по особому снисхожденію уни­
верситетское начальство не дало хода, этому дѣлу;
припомнилъ «строптивое поведеніе» Бѣлинскаго и
велѣлъ благодарить попечителя за то, что онъ тихо и
мирно увольняетъ его, тогда какъ могъ бы упечь
его подъ ружье, въ солдаты.
Бѣлинскій молчалъ и не благодарилъ. Внутри
его все кипѣло. Всякая несправедливость съ дѣт­
ства болѣзненно на него дѣйствовала.
Онъ не сталъ медлить и скоро вручилъ ректору
прошеніе, гдѣ говорилось, что по особеннымъ об­
стоятельствамъ онъ не можетъ продолжать курса
ученія.
Десятки студентовъ по десятку лѣтъ жили без­
препятственно на казенныхъ хлѣбахъ, почти не по­
сѣщая лекцій и не сдавая никакихъ экзаменовъ, и
никто не исключалъ ихъ, хотя эти студенты и не от­
личались ни особымъ радѣніемъ къ наукѣ, ни вы­
дающимися способностями. Несправедливость была
явная, и Виссаріонъ не могъ съ нею примириться.

— 109 —
Отъ него отобрали казенную одежду,—это также
не дѣлалось никогда раньше,—и онъ остался подъ
открытымъ небомъ въ старенькомъ пальтишкѣ и вицъмундирномъ фракѣ, пошитомъ на деньги, присланныя
изъ Чембара въ первый годъ его поступленія въ уни­
верситетъ.
А въ свидѣтельствѣ, выданномъ изъ универси­
тета, значилось, что студентъ словеснаго отдѣле­
нія Виссаріонъ Бѣлинскій уволенъ по распоряже­
нію попечителя университета «за неспособностью
къ продолженію ученія».
Товарищи и земляки были поражены и возмущены:
Бѣлинскій считался въ товарищескомъ кругу однимъ
изъ самыхъ умныхъ и даровитыхъ студентовъ.
— Это месть совы. За маловскую исторію. Сова
хочетъ выслужиться и ищетъ виновныхъ ! говорили одни.
— И Побѣдоносцевъ, сидя на шилѣ, руку свою
тутъ приложилъ, говорили другіе.
Константинъ Аксаковъ былъ подавленъ; его юное
лицо выражало полное недоумѣніе предъ совершив­
шимся, словно онъ въ первый разъ столкнулся съ
чѣмъ-то такимъ, чего никогда не видѣлъ, не подо­
зрѣвалъ раньше. Такъ оно и было на самомъ дѣлѣ.
Станкевичъ молчалъ. Онъ не возмущался, не недо­
умѣвалъ, но его дружеское участіе выражалось
въ самыхъ мелочахъ и говорило о чуткости его души;
сходясь все ближе и тѣснѣе со Станкевичемъ, Бѣ­
линскій полной мѣрой оцѣнилъ этого скромнаго
на видъ юношу, его ясный, спокойный умъ, его от­
зывчиво-нѣжную душу. Мало-по-малу все яснѣе и

— 110 —

яснѣе раскрывалась она предъ Виссаріономъ, словно
жемчужина, таящаяся на днѣ глубокаго океана.
Она была замкнута для постороннихъ и только рас­
крывалась предъ друзьями.
— У друзей не можетъ быть тайнъ другъ отъ друга.
Дружеская бесѣда есть исповѣдь души, говорилъ
Станкевичъ.
Лесть, по отношенію къ друзьямъ онъ считалъ
позорной и высказывалъ прямо въ глаза то, что
подсказывала ему совѣсть. Онъ мало заботился о
томъ, какъ истолкуютъ его слова и поступки другіе
люди, по дорожилъ голосомъ собственной совѣсти и
мнѣніемъ людей близкихъ. Самого себя онъ счи­
талъ «слабой душой», такъ какъ не находилъ въ себѣ
ясно выраженнаго стремленія къ чему-либо. Востор­
женный мечтатель, онъ искалъ высшаго открове­
нія истины въ наукѣ, но убѣжденно говорилъ:
—■ Дѣйствительность есть поприще сильнаго чело­
вѣка, и только слабая душа живетъ въ неопредѣлен­
номъ стремленіи къ чему-то. Настоящій сильный
человѣкъ знаетъ, куда и зачѣмъ идетъ. Цѣль жизни
всегда передъ нимъ.
— Мнѣ жаль, зачѣмъ ты тратишь силы на пу­
стяки, говорилъ онъ Аксакову.
— Зачѣмъ ты не хочешь заняться вплотную нѣ­
мецкой философіей? пенялъ онъ Виссаріону. И того
и другого Станкевичъ считалъ сильными людьми.
Всякая ложь была ему ненавистна.
— Надобно, говорилъ онъ, или дѣлать добро,
или приготовлять себя къ дѣланію добра, совершен-

— Ill —
ствовать себя въ нравственномъ отношеніи, а для
того, чтобы добрыя намѣренія не остались безъ
плода, надобно совершенствовать себя въ умствен­
номъ отношеніи. Кто, повторялъ Станкевичъ,—без­
корыстно ищетъ истины, тотъ очищаетъ душу и при­
готовляетъ ее къ принятію божества.
Сынъ богатаго воронежскаго помѣщика,. Станке­
вичъ не испыталъ той мелкой, тяжелой борьбы за
существованіе, которую ежедневно приходилось ве­
сти Бѣлинскому. Ничто его не отвлекало отъ міра
любимыхъ книгъ, искусства и друзей; никакой роскоши
не было въ тѣхъ двухъ комнаткахъ, которыя снималъ
Станкевичъ въ домѣ профессора Павлова. Вполнѣ
обезпеченный юноша жилъ спартанцемъ; онъ былъ
убѣжденъ, что чѣмъ меньше человѣкъ рабъ своихъ
привычекъ, тѣмъ легче, свободнѣе ему живется.
Онъ могъ безъ всякой думы выручить крупной сум­
мой нуждающагося товарища, но задумался бы
позволить себѣ бросить нѣсколько рублей на соб­
ственную прихоть.
Богато одаренная отъ природы натура Станкевича
въ каждомъ искусствѣ умѣла находить родственное
и прекрасное. Онъ былъ хорошій музыкантъ; театръ
Станкевичъ считалъ «родною атмосферой», поэзія
открывала передъ нимъ свой чистый источникъ. Онъ
самъ былъ авторомъ трагедіи и нѣсколькихъ стихо­
творныхъ пьесъ, изъ которыхъ одна пользовалась
большимъ уваженіемъ въ кружкѣ. Въ этой пьесѣ
наиболѣе ярко отражался духовный обликъ Станке­
вича, жившаго своей особенной жизнью, въ своемъ

— Не­
замкнутомъ мірѣ, такъ далекомъ отъ дѣйствитель­
ности. Называлась эта пьеса «Мгновеніе» и являлась
лирикой чутко настроенной души автора:
Есть для души священныя мгновенія:
Тогда она чужда земныхъ заботъ,
Просвѣтлена лучомъ преображенья—
И жизнію небесною живетъ.
Борьбы ужъ нѣтъ, стихаютъ сердца муки;
Въ немъ царствуютъ гармонія и миръ;
И стройно жизнь перелилася въ звуки,
И зиждется изъ звуковъ новый міръ;
И радостной блеститъ тотъ міръ одеждой,
Имъ блескъ небесъ какъ будто отраженъ:
Все дышитъ въ немъ любовью и надеждой,
Онъ вѣрою какъ солнцемъ освѣщенъ...
И зримъ тогда незримаго Царя творенья:
На всемъ лежитъ руки его печать—
Душа свѣтла... въ минуту вдохновенья
Хотѣлъ бы я на Божій судъ предстать.

О своемъ авторствѣ Станкевичъ не любилъ рас­
пространяться и не терпѣлъ, когда его даже въ шутку
называли «литераторомъ». Наука не менѣе чѣмъ ис­
кусство влекла его къ себѣ; повѣрить и установить
научно законы искусства было его завѣтной мечтой,
и онъ рьяно принялся за изученіе «матери всѣхъ
наукъ»—философіи. Чувство прекраснаго, стремленіе
къ нему всегда было съ этимъ юношей. Онъ рано
позналъ, что свое личное «я» ничто передъ благомъ
людей, всего человѣчества. Юный студентъ гордился
больше чѣмъ успѣхомъ собственныхъ произведеній
тѣмъ, что это чувство прекраснаго не обмануло его
при выборѣ друзей, силы и дарованія которыхъ онъ

— 113

оцѣнилъ тогда, когда еще никто въ нихъ не вѣрилъ.
Съ юношеской восторженностью онъ
повѣдалъ
однажды, возвратясь изъ Воронежа, что ему удалось
открыть въ обстановкѣ необычайной новаго, истиннаго
поэта. И съ тихимъ восторгомъ, такъ отличавшимъ
Станкевича отъ бурныхъ увлеченій Виссаріона, отъ
порывистой восторженности Аксакова, онъ прочи­
талъ:
Осѣдлаю коня,
Коня быстрова,
Я помчусь, полечу
Легче сокола
Чрезъ поля, за моря,
Въ дальніе сторону;
Догоню, ворочу
Мою молодость!

Приберусь—и явлюсь
Прежнимъ молодцемъ
И приглянусь опять
Краснымъ дѣвицамъ!
Но, увы, нѣтъ дорогъ
Къ невозвратному!
Никогда не взойдетъ
Солнце съ запада!

Бѣлинскій въ серединѣ пьесы вскочилъ со стула
и, какъ всегда бывало съ нимъ въ минуты сильнаго
волненія, быстро-быстро заходилъ по комнатѣ.
На вопросъ Станкевича, какъ ему понравилась
пьеса, онъ ничего не сказалъ, но нетерпѣливо просилъ
прочесть еще другія пьесы того же автора.
Когда же Станкевичъ повѣдалъ друзьямъ, что
авторъ этихъ пьесъ самоучка, едва знающій грамоту
и занимающійся прасольствомъ, Виссаріонъ заволно­
вался еще больше.
Этотъ поэтъ былъ не кто иной, какъ Алексѣй Ва­
сильевичъ Кольцовъ, никому еще невѣдомый въ ту
пору воронежскій прасолъ.
Тутъ же было рѣшено поддержать поэта и издать
8

— 114 —

А. В. Кольцовъ.

сборникъ его пѣсенъ. Станкевичъ давалъ средства,
Бѣлинскій вносилъ свой трудъ по редактированью
и хлопоты по издательству; воронежскому прасолу
было послано «соборное посланіе» отъ кружка съ со-

— 115 —

чувственнымъ разборомъ его пьесъ и привѣтомъ отъ
юныхъ москвичей, признавшихъ его «своимъ».
Это было какъ разъ въ ту пору, когда Кольцовъ,
какъ «былинка въ полѣ», совсѣмъ одиноко пропа­
далъ въ Воронежѣ.

XII

Въ этомъ кружкѣ, гдѣ общность взглядовъ и по­
нятій сплачивала людей въ одно цѣлое, Бѣлинскій
отдыхалъ душой. Здѣсь среди друзей забывались
тяжелые дни—дни прозябанія въ казенныхъ номе­
рахъ, дни голодовокъ , безработицы и бездомовья
вольной жизни. Среди бесѣдъ и споровъ, казалось,
вырастали за плечами крылья и слагалось убѣжденіе,
что нѣтъ такихъ обстоятельствъ въ жизни, когда бы
могъ пропасть человѣкъ, если у него имѣется «чистая
совѣсть, увѣренность въ незаслуженности несчастій,
нѣсколько ума, порядочный запасъ опытности и
болѣе всего нѣкоторая твердость въ характерѣ».
Нужда закалила этотъ характеръ. Такъ огонь, за­
каливая гибкое желѣзо, обращаетъ его въ твердую
сталь.
А нужда была такъ велика, что Бѣлинскому
приходилось отказывать себѣ во всемъ самомъ необ­
ходимомъ и для «торжественныхъ выходовъ» въ люди
занимать у одного пріятеля штаны и сюртукъ, у дру­
гого сапоги и калоши, у третьяго шинель.
О своемъ исключеніи изъ университета Виссаріонъ
ичего не писалъ роднымъ, не желая ихъ огорчать

117 —

такою вѣстью. Онъ жилъ сначала у земляковъ, по­
томъ нанялъ собственное «палаццо», перебивался уро­
ками, переводилъ съ французскаго и строилъ планы,
одинъ заманчивѣе другого.
Самолюбіе его было больно уязвлено исключе­
ніемъ за неспособностью къ ученію, и онъ напря­
галъ всѣ силы, вѣря, что «школа несчастія есть луч"
шая школа». Будущее его не страшило, совѣсть была
покойна, и къ горестнымъ воспоминаніямъ прошлаго
присоединилась свѣтлая увѣренность въ томъ, что
если въ прошломъ и были ошибки, то не было ничего
такого, за что бы онъ могъ упрекнуть себя въ какойлибо низости или подлости, въ какомъ-либо поступкѣ,
клонящемся ко вреду ближняго...
Послѣ дневной работы, вечера въ кружкѣ дру­
зей для Бѣлинскаго были вдвойнѣ дороги.
Главою кружка, по общему признанію, являлся
Станкевичъ. Бѣлинскій не занималъ въ немъ пер­
ваго мѣста. Онъ уступалъ многимъ изъ своихъ дру­
зей въ силѣ знанія; но никто изъ кружка не умѣлъ
съ такимъ огнемъ и увлеченіемъ отстаивать то, что
онъ считалъ за истину, никто, какъ онъ, не являлся
такимъ вдохновеннымъ проповѣдникомъ тѣхъ мы­
слей, думъ и чувствъ, которыя волновали его самого
и кружокъ. Въ такія минуты онъ весь преображался.
Некрасивое, блѣдное лицо съ неправильными чер­
тами становилось прекраснымъ, когда вспыхивали
голубые глаза Виссаріона и въ нихъ загорались
золотыя искорки. Въ такія минуты ему не надо было
занимать словъ; рѣчь его звучала неодолимою силой

— 118 —
убѣжденія и страсти и казалась вдохновенной импро­
визаціей.
Въ кружкѣ были замѣчательные ораторы, какъ
поэтъ Красовъ, но Бѣлинскій не обладалъ особымъ
■даромъ краснорѣчія. Въ минуты вдохновеннаго подъ­
ема онъ скорѣе походилъ на пророка, на вождя, на
трибуна, зовущаго войско на бой, И тогда онъ былъ
неотразимъ и безраздѣльно властвовалъ: силѣ и
обаянію его рѣчей покорялись всѣ, начиная со
Станкевича.
— Гадки и пошлы, говорилъ Бѣлинскій,—ссоры
личныя, но борьба за «понятія» дѣло святое, и горе
тому, кто не боролся!
«Неистовый Орландъ», 'неистовый Виссаріонъ»—
прозвали его друзья.
Названіе это такъ и утвердилось за нимъ на всю
жизнь въ дружескомъ кружкѣ.
Станкевичъ не разъ охлаждалъ «неистоваго Вис­
саріона» за его дерзновенно буйные порывы, но и
онъ не могъ не признать, что бой—родная стихія Бѣ­
линскаго, что онъ, какъ птица въ воздухѣ, какъ рыба въ
водѣ, чувствуетъ себя самимъ собой только среди этихъ
словесныхъ битвъ, споровъ во имя правды истины.
Онъ не зналъ увлеченій наполовину, и если когда
чѣмъ увлекался, то весь безраздѣльно, грезя о своемъ
предметѣ во снѣ и на яву. Онъ считалъ себя «профа­
номъ» въ живописи, «музыкѣ сочувствовалъ слабо»;
но міръ поэзіи, наисовершеннѣйшаго изъ искусствъ,
захватилъ его всего.
Театръ Бѣлинскій въ ту пору называлъ не иначе,

119
какъ «истиннымъ храмомъ искусства», при входѣ въ
который вы мгновенно отдаляетесь отъ земли, осво­
бождаетесь отъ житейскихъ отношеній!.. «Ступайте,
ступайте въ театръ, живите и умрите въ немъ».
«Жить и умереть» во имя того, что онъ считалъ
благомъ, для «неистоваго Виссаріона» не было только
игрою словъ. Театромъ онъ увлекся беззавѣтно, не
зная удержа и мѣры.
Задачи искусства, цѣль и значеніе поэзіи, вопросы
о смыслѣ . жизни и человѣческомъ призваніи—все
это равно волновало молодежь. На всѣ недоумѣнные
запросы пытливаго ума она искала такихъ отвѣтовъ,
которые бы были научно обоснованы и логически
вытекали изъ главнаго: вопроса о цѣли жизни. Надъ
этими вопросами, которые такъ сильно волновали
юношей, у насъ въ Россіи еще рѣдко кто задумывался.
На родинѣ такого надежнаго руководителя найти
было невозможно и молодежь взяла его изъ Германіи.
То былъ берлинскій профессоръ философіи Гегель,
лекціи котораго пользовались большимъ успѣхомъ
за границей. Станкевичъ открылъ Гегеля для Россіи,
и гегелева логика стала своего рода евангеліемъ для
молодежи, такъ какъ давала стройное воззрѣніе на
весь міръ, на все окружающее.
Истина, училъ Гегель,—верховная цѣль мыш­
ленія; ищите истины, потому что въ истинѣ благо;
какова бы ни была истина, она лучше всего, что не
истинно; первый долгъ мыслителя: не отступать ни
передъ какими результатами; онъ долженъ быть .го­
товъ жертвовать истинѣ самыми любимыми, своими

120 —

мнѣніями. Заблужденіе—источникъ всякой пагубы;
истина—верховное благо, источникъ всѣхъ другихъ
благъ.
Цѣлые вечера за стаканами остывшаго чая мо­
лодежь разбиралась въ вопросахъ, такъ ее волновав­
шихъ; и не было конца восторгамъ, когда оказыва­
лось что трагедія Шекспира или стихотвореніе
Гете подтверждаютъ положеніе «Егора Ѳедоровича»,
какъ называли въ кружкѣ Гегеля. Наоборотъ, проти­
ворѣчія съ нимъ собственной жизни, чувства и мысли
повергали въ уныніе, и больше всего страдалъ отъ
этого «неистовый Виссаріонъ». Онъ не зналъ нѣмец­
каго языка, или, вѣрнѣе, настолько плохо владѣлъ
имъ, что не могъ читать Гегеля въ подлинникѣ; онъ
усваивалъ его положенія по передачѣ и переводамъ
друзей; но врядъ ли у германскаго профессора былъ
другой ученикъ болѣе внимательный, болѣе нетерпѣ­
ливый, чѣмъ Виссаріонъ Бѣлинскій. Никто не могъ
похвастаться способностью такого быстраго обобщенія,
какъ Виссаріонъ; но воспринимая новыя для него
откровенія гегелевой философіи, онъ болѣзненно
перестрадалъ ихъ, прежде чѣмъ принялъ.
«Что разумно,—то дѣйствительно, что дѣйстви­
тельно—то разумно, училъ Гегель, и это положеніе
съ особымъ трудомъ и особенно мучительно воспри­
нялъ Бѣлинскій, прежде чѣмъ призналъ его за истину.
Цѣною сомнѣній и мукъ онъ выстрадалъ свои
убѣжденія, и новый міръ открылся предъ Бѣлин­
скимъ. Онъ обрѣлъ истину и вѣрилъ свято, что все,
что есть, то необходимо, разумно.

— 121 —

Дѣйствительность стала его богомъ, и этому богу
должно было подчиниться искусство, которое не
что иное, какъ воспроизведеніе той же дѣйствитель­
ности. «Задача искусства», говорилъ онъ, «не попра­
влять, ни прикрашивать жизни, а показывать ее такъ,
какъ она есть на самомъ дѣлѣ».
Это была истина и, разъ признавъ ее за таковую,
Бѣлинскій дошелъ до конца: во имя ея онъ пожерт­
вовалъ самыми задушевными вѣрованіями прежнихъ
дней. Шиллеръ былъ его кумиромъ, но Шиллеръ
въ своихъ трагедіяхъ возсталъ противъ дѣйствитель­
ности, хотѣлъ «поправить» жизнь, — значитъ Шил­
леръ возсталъ противъ истины, и долой Шиллера!
Это была жертва, но Виссаріонъ принесъ ее, потому
что все — въ жертву одной истинѣ. Романы Жоржъ
Зандъ звали къ переустройству общества,—Бѣлинскій
предалъ ихъ анаѳемѣ, находя ихъ одинъ другого
нелѣпѣе и возмутительнѣе, считая ихъ не отраже­
ніемъ, а искаженіемъ дѣйствительности. Тамъ, гдѣ
друзья останавливались какъ передъ пропастью,
онъ одинъ не зналъ сомнѣнья, медлительности.
Студенческіе кутежи, шалости и проказы, кото­
рыми славилось московское студенчество въ концѣ
двадцатыхъ годовъ прошлаго столѣтія, были совер­
шенно чужды кружку Станкевича.
За потухшимъ самоваромъ, нещадно дымя труб­
ками, далеко за полночь засиживалась молодежь,
и кипѣла дружеская бесѣда. Споры смѣнялись затишь­
емъ, оживленныя рѣчи внезапно наступавшимъ мол.
чаніемъ.

— 122 —

Суровый «Егоръ Ѳедоровичъ» добродушно по-*
сматривалъ на русскую молодежь, занятую истолковываніемъего лекцій, и улыбался со своего портрета,
висѣвшаго въ дубовой рамѣ на почетномъ мѣстѣ-’
надъ письменнымъ столомъ Станкевича. Портреты
Гете, Шиллера, Шекспира, Гофмана глядѣли со
стѣнъ, словно здѣсь была не Москва, а уголокъ Гер­
маніи. Но эти юноши, сплотившіеся въ одинъ дру­
жескій кружокъ, не были нѣмецкими буршами. Они
горячо и беззавѣтно любили свое, родное. Всѣ они,
пришедшіе въ Москву съ разныхъ концовъ Россіи,
провели свое дѣтство и раннюю юность въ захо­
лустныхъ деревушкахъ и городкахъ, въ непосред­
ственномъ общеніи съ народомъ.
Станкевичъ хорошо зналъ бытъ крѣпостного рус­
скаго народа. Бѣлинскій видѣлъ также не мало
тяжелыхъ картинъ во Владыкинѣ. Аксаковъ, съ дѣт­
ства сжившійся съ народомъ на просторѣ оренбург­
скихъ степей, не умѣлъ говорить иначе объ этомъ на­
родѣ, какъ восторженно, юношески вѣря, что ему при­
надлежитъ великая будущность. «Черноземная сила»
Кольцова приводила его въ-умиленіе и радость, по­
тому что она выходила изъ самыхъ нѣдръ народа.
Русская старина будила отзывчивыя струны въ моло­
дежи, и Москва одинаково всѣмъ имъ казалась луч­
шимъ городомъ въ мірѣ.
— О Москва, Москва! говорилъ Виссаріонъ. Ѳнъ
хотѣлъ въ ней жить и умереть.
Одинъ изъ друзей кружка, будущій историкъ
Сергѣй Строевъ, любилъ «копаться» въ родныхъ лѣ-

— 123 —

тописяхъ и сказаніяхъ. Такое же занятіе увлекало
Константина Аксакова.
Нерѣдко въ самый разгаръ волнующаго спора
Станкевичъ садился за фортепіано и подъ гулъ голо­
совъ бралъ первые аккорды. Раздавались торжествен­
ные звуки сонаты Бетховена или «Лѣсного царя»
Шуберта. Соната смѣнялась собственной импровиза­
ціей.
Присяжный поэтъ кружка, Василій Ивановичъ
Красовъ, .принесшій изъ глухого угла Вологодской
губерніи, изъ душныхъ стѣнъ «бурсы» свой неподдѣль­
ный поэтическій даръ, «разряжался» риѳмами. И какъ
музыка лились его стихи въ превосходной читкѣ
автора:
Они уносятъ въ даль, плѣнительные звуки!
Въ нихъ упоеніе мучительныхъ страстей,
Въ нихъ голосъ плачущей разлуки,
Въ нихъ радость юности моей!
Взволнованное сердце замираетъ,
Но я тоски не властенъ утолить;
Душа безумная томится и желаетъ
И пѣть, и плакать, и любить!

Ему вторилъ другой поэтъ, Иванъ Петровичъ
Клюшниковъ, любимецъ Бѣлинскаго. Въ стихахъ
Красова было больше непосредственнаго чувства,
въ стихахъ Клюшникова преобладала глубокая мысль.
Въ Кружкѣ звали его поэтомъ-философомъ. Онъ
мало заботился о формѣ стиха, и предъ пьесами Кра­
сова клюшниковскія пьесы казались не отдѣланными,
но настроеніе ихъ было близко кружку.
Константинъ Аксаковъ, не менѣе Станкевича воз-

— 124 —
любившій міръ своихъ книгъ и ученыхъ занятій,
увлекательно читалъ свои переводы пьесъ Гете
или Шиллера. Онъ усиленно переводилъ двухъ этихъ
«властителей думъ» кружка, и переводы его отличались
замѣчательной точностью и поэтическими достоин­
ствами. Гете и Шиллеръ, ихъ стихи были постоянно
на умѣ Аксакова, и, какъ говорили въ кружкѣ, онъ
буквально ими «бредилъ».
Переводамъ изъ иностранныхъ литературъ друзья
придавали большое значеніе: знакомство съ иностран­
ными, въ особенности съ нѣмецкими писателями
вело къ сближенію съ Западомъ.
— Германія, вотъ Іерусалимъ новѣйшаго чело­
вѣчества, вотъ куда съ надеждой и упованіемъ должны
обращаться его взоры, говорилъ Бѣлинскій.—Осо­
бенно насъ русскихъ, которые по праву наслѣдники
Европы!
Бурной поэзіи развѣнчаннаго имъ Шиллера онъ
противопоставлялъ спокойное величіе Гете. Та­
ковъ, по его мнѣнію, и долженъ быть истинный поэтъ.
Ранней весной, досидѣвъ до разсвѣта, молодежь
отправлялась встрѣчать восходъ солнца за городъ
на Воробьевы горы, на поля за Дорого мидовской за­
ставой. Спящій городъ растилался внизу, чернѣлъ
домами, зеленѣлъ садами: голубѣла узкая полоса
Москвы-рѣки, горѣло золото куполовъ церквей и
улыбалось ясное прозрачное утреннее небо. И въ
эти минуты крѣпче, сильнѣе казался юношамъ ихъ
союзъ, и вѣрилось свято, что дружной семьей они
всегда пойдутъ рука объ руку и никогда ихъ не раз-

125

лучитъ судьба... Они не знали тогда, что на этихъ
самыхъ Воробьевыхъ горахъ другіе два юноши также
обнялись и «присягнули въ виду всей Москвы» пожертв овать жизнью
«на избранную ими
борьбу».
Эти два юноши
были также студен­
тами московскаго
университета.- Од­
ного изъ нихъ зва­
ли Александромъ
Ивановичемъ Гер­
ценомъ, другого
Николаемъ Плато­
новичемъ Огаре­
вымъ. Оба они бы­
ли москвичами и
до университета во­
спитывались дома,
подъ надзоромъ гу­
вернеровъ
Виссаріонъ еще
А. И. Герценъ 23 лѣтъ.
казеннымъ студен­
томъ не разъ встрѣчалъ студента Александра Герцена
и его неразрывнаго друга «Ника».
«Исторія» съ профессоромъ Маловымъ создала
Герцену извѣстность па всѣхъ отдѣленіяхъ.
Заключалась она въ томъ, что однажды студенты,
выведенные изъ терпѣнья грубымъ и дерзкимъ обра-

126 —

щеніемъ Малова со слушателями, рѣшили «проучить
профессора». Кликнули кличъ, и со всѣхъ отдѣленій
въ маловскую аудиторію повалила толпа молодежи.
Герценъ ходилъ по отдѣленіямъ и сзывалъ моло­
дежь. Профессоръ никогда не могъ похвастаться
тѣмъ, что его аудиторія бывала переполненной. Ма­
ловъ началъ лекцію, а въ отвѣтъ ему несся сдавлен­
ный гулъ, шарканье сотенъ ногъ. Маловъ продол­
жалъ читать, не обращая никакого вниманія.
Шумъ усиливался, сотни ногъ заработали еще
старательнѣе.
— Вы выражаете ваши мысли какъ лошади,
ногами, бросилъ Маловъ, отрываясь отъ тетрадки,
по которой читалъ лекцію.
Этого было достаточно; буря разразилась. Свистъ,
шиканье, топотъ, крики: «Вонъ его, вонъ его!» раз­
дались въ аудиторіи.
Маловъ пробовалъ что-то сказать, но за шумомъ
словъ его не было слышно. Профессоръ поднялся съ
каѳедры, студенты вскочили со скамеекъ. Маловъ
вышелъ въ коридоръ—за нимъ потянулась толпа
юношей Она проводила профессора по двору до самой
улицы; кто-то въ догонку Малову выбросилъ на
улицу профессорскія калоши.
Герценъ принималъ участіе въ этой исторіи не
больше, не меньше, чѣмъ другіе юноши-товарищи,
и «героемъ» онъ сталъ послѣ, когда на допросѣ у
ректора онъ не выдалъ никого изъ товарищей и сѣлъ
въ карцеръ...
Б.ѣлинскій видѣлъ, какъ въ предшествіи вахтера,

— 127 —
въ сопровожденіи унтеровъ Герцена вели по универ­
ситетскому двору въ карцеръ. Цѣлая толпа студен­
товъ собралась на дворѣ, махала шапками, выражала
свое сочувствіе пострадавшему, а онъ веселый, ожи­
вленный и нисколько не подавленный, проходилъ
по двору, оживленно переговариваясь съ Никомъ,
который замѣшался среди унтеровъ. Длинные кашта­
новые волосы Ника падали на красный воротникъ
студенческаго мундира. Лицо его было грустно и
весь онъ казался полной противоположностью Гер­
цену.
И когда Герценъ проходилъ мимо Бѣлинскаго,
взгляды ихъ встрѣтились; Виссаріонъ почувствовалъ
необыкновенную симпатію къ этому юношѣ, къ силѣ
и твердости его характера.
Бѣлинскій горячо пожалъ руку Герцену, какъ бы
выражая свое сочувствіе отъ имени всѣхъ товарищей.
Улыбка разомъ сошла съ лица Герцена, глаза его
загорѣлись; растроганный и взволнованный, онъ
отвѣтилъ крѣпкимъ рукопожатіемъ. Молодежь за­
гудѣла; сотни рукъ тянулись къ Герцену, но унтера
торопили его. Толпа приняла въ кругъ и замкнула
въ немъ Виссаріона, но въ его памяти уцѣлѣлъ откры­
тый, ясный взглядъ свѣтящихся умомъ и силой глазъ,
дышащее энергіей лицо.
Послѣ этого они встрѣчались мимоходомъ. Но до­
роги ихъ разошлись въ разныя стороны. Цѣлая
пропасть отдѣляла ихъ отъ другъ друга. Герценъ и
Огаревъ увлекались «временными интересами» и от­
дались изученію общественныхъ паукъ; Бѣлинскій

128 —

и Станкевичъ искали «вѣчнаго» и принялись за фи­
лософію. Учителемъ Герцена сталъ французскій уче­
ный Сенъ-Симонъ и его послѣдователи, мыслители,
мечтавшіе о лучшемъ устройствѣ общества; кружокъ
Станкевича смотрѣлъ на такія мечты враждебно,
такъ какъ признавалъ все «существующее разумнымъ».
У Герцена образовался свой кружокъ; о немъ дохо­
дили извѣстія до кружка Станкевича, но эти извѣстія
не вызывали симпатіи.
— Французы! окрестили такъ друзья Станкевича
друзей Герцена.
Все французское: жизнь, литература, поэзія поль­
зовалась презрѣніемъ со стороны кружка, считалось
жалкимъ и пустымъ. Бѣлинскій въ то время также
питалъ фанатическую ненависть къ французамъ и
ко всему французскому.
— Нѣмцы! дали въ свою очередь имъ кличку
друзья Герцена.
— Смирись, гордый человѣкъ! говорилъ Бѣлин­
скій и его кружокъ.—Примирись съ жизнью и цѣною
мукъ выстрадай это примиреніе! Дѣйствительность
божество—вотъ истина.
— Никогда! Ни смиренія, ни примиренія! Вѣч­
ная борьба со старымъ, отживающимъ и отжившимъ!
говорилъ Герценъ.
Огаревъ уже воспѣвалъ эту борьбу въ звучныхъ
стихахъ.
Станкевичъ пе разъ вступалъ въ споры съ «фран­
цузами», но противники расходились съ убѣжде­
ніемъ, что каждый изъ нихъ хранитъ свою истину.

— 129 —
Виссаріонъ готовъ былъ дать генеральное сраже­
ніе, кипѣлъ, волновался, но долженъ былъ отступить:
противникъ былъ обезоруженъ. Герценъ не по своей
волѣ отправлялся въ Вятку; Огаревъ спѣшно вы­
ѣхалъ въ отцовское имѣніе въ Пензу.
Бѣлинскій считалъ это несправедливостью, воз­
мущался, негодовалъ, но не поколебался въ своемъ
убѣжденіи о разумной дѣйствительности.

XIII.

Осенью 1834 года въ московскомъ журналѣ «Мол­
ва», издававшемся подъ редакціей профессора Ни­
колая Ивановича Надеждина, начала печататься лю­
бопытная статья. Называлась она «Литературныя
мечтанія. Элегія въ прозѣ».
Много такихъ элегій въ прозѣ написало ядовитое
перо Никодима Аристарховича Надоумки, подъ име­
немъ котораго сотрудничалъ въ журналахъ Наде­
ждинъ. Еще недавно онъ сравнивалъ всю современную
литературу съ «кладбищемъ, пустыннымъ и молча­
ливымъ»; теперь въ его журналѣ неизвѣстный авторъ,
въ которомъ многіе видѣли самого Надеждина, до­
шелъ до неслыханной дерзости: онъ утверждалъ,
что у насъ вовсе нѣтъ литературы, а есть только нѣ­
сколько именъ и талантовъ и дѣятельность ихъ ничѣмъ
между собою не связана. Онъ говорилъ убѣжденно,
что литература есть выраженіе основныхъ свойствъ
народа и общества, а у насъ народъ не принимаетъ
никакого участія въ ихъ созданіи, что русскаго об­
щества еще нѣтъ. Въ прошломъ у насъ «много было
талантовъ и ни одного генія, и всѣ литературныя
явленія рождались не вслѣдствіе необходимости»

— 131 —

и «не вытекали изъ событій и духа народнаго. Не
спрашивали, что и какъ намъ нужно было дѣлать?
Говорили: дѣлайте такъ, какъ дѣлаютъ иностранцы,
и вы будете хорошо дѣлать. Удивительно ли послѣ
того, что, несмотря на всѣ усилія создать языкъ и
литературу, у насъ не только тогда не было ни того,
ни другого, но даже нѣтъ и теперь! Удивительно ли,
что при самомъ началѣ литературнаго движенія у
насъ было такъ много литературныхъ школъ, и не
было ни одной истинной и основательной».
— Эхъ, куда хватилъ Никодимъ Аристарховичъ
въ своемъ усердномъ отрицаніи! недружелюбно го­
ворили люди стараго поколѣнія, читавшіе «Молву».—
Какъ такъ нѣтъ литературы? А Ломоносовъ? А Сума­
роковъ? А Державинъ? Карамзина развѣ гоже забы­
вать? Кто какъ не онъ основатель школы истинной?
Недовольные однако все-таки жадно брались за
новый номеръ журнала, въ которомъ критикъ не за­
былъ никого: ни Ломоносова, ни Державина, ни Су­
марокова.
«Ломоносовъ», писалъ авторъ статьи, «это Петръ
нашей литературы, но съ Ломоносовымъ сбылось
то же, что и съ Петромъ: прельщенный блескомъ
иноземнаго, онъ закрылъ глаза для родного». Онъ
не постигъ генія русскаго языка и потому-то у него,
у автора прославленной русской грамматики, русская
рѣчь звучитъ не по-русски, «каждый періодъ его рѣ­
чей набитъ безъ всякой нужды такимъ множествомъ
вставочныхъ предложеній и завостренъ на концѣ гла­
голомъ». Ломоносовъ былъ геній, но онъ не могъ

— 132 —

создать русской литературы, ибо его творчество стояло
совершенно особнякомъ отъ творчества народа.
«Державинъ», продолжалъ авторъ статьи, «это—
полное выраженіе, живая лѣтопись, торжественный
гимнъ, пламенный диѳирамбъ вѣка Екатерины, съ
его лирическимъ воодушевленіемъ, съ его гордо­
стью настоящимъ и надеждами на будущее, его про­
свѣщеніемъ и невѣжествомъ... жаждою великихъ
дѣлъ, его пиршественною праздностью и неистощи­
мою практическою дѣятельностью!» Державинъ «умъ
чисто русскій»; онъ великій, геніальный русскій
поэтъ, но стоитъ совершенно особнякомъ, не имѣя
себѣ равныхъ въ старой словесности; его имя наряду
съ Суворовымъ, Потемкинымъ, Безбородко, а отли­
чительными чертами всѣхъ ихъ была оригинальность
и самостоятельность.
Карамзинъ, которому слѣпо поклонялось его по­
колѣніе, нашелъ у критика «Молвы» такую безпри­
страстную оцѣнку: «Знаете ли вы», спрашивалъ онъ
прямо безъ обиняковъ, обращаясь къ читателямъ,
«что наиболѣе вредило, вредитъ, и, какъ кажется,
еще долго будетъ вредить распространенію на Руси
основательныхъ понятій о литературѣ и усовершен­
ствованію вкуса? Литературное идолопоклонство».
«Дѣти, мы еще все молимся и поклоняемся много­
численнымъ богамъ нашего многолюднаго Олимпа,
и ни мало не заботимся о томъ, чтобы справляться
почаще съ метриками, дабы узнать, точно ли небес­
наго происхожденія предметы нашего обожанія»...
Это мѣтко попадало въ цѣль.

— 183 —

Г. Р. Державинъ.

Еще недавно говорить о Карамзинѣ и его «без­
смертныхъ заслугахъ предъ отечествомъ» позволя-

— 134 —
лось лишь не иначе, какъ съ почтеніемъ и благоговѣ­
ніемъ. Его «Исторія государства россійскаго» почи­
талась непревзойденнымъ трудомъ, не имѣющимъ
себѣ равнаго; его повѣсти считались образцами слога;
его журнальныя статьи казались верхомъ совершен­
ства.
Но университетская молодежь, люди науки, какъ
профессоръ Каченовскій, не раздѣляли такого слѣ­
пого преклоненія предъ памятью исторіографа; они
видѣли въ его исторіи собраніе былей и небылицъ,
анекдотовъ и вымысловъ, еле прикрытыхъ красивой
одеждой увлекательнаго и живого Карамзинскаго
разсказа. Молодое поколѣніе уже подходило съ кри­
тикой къ Карамзину; издатель «Московскаго Те­
леграфа» лучшаго журнала того времени, Николай
Алексѣевичъ Полевой обрушился съ критикой на
«Исторію государства россійскаго» и, въ противопо­
ложность ей, задумалъ писать свою исторію народа
русскаго, справедливо считая, что исторіи народа
должно быть отдано предпочтеніе предъ исторіей госу­
дарства, ибо создать государство могъ народъ, но не
государство —народъ. Молодежь уже не зачитывалась
повѣстями Карамзина, не находила отклика на свои
запросы въ его статьяхъ. Но этой молодежи, образо­
ванной и чуткой, была лишь горсточка, а цѣлые тысячи
читателей со словъ другихъ вѣрили, что Карамзинъ
совершилъ своей «Исторіей»исполинскій подвигъ, въ
провинціи еще зачитывались его повѣстями.
Такіе читатели, а ихъ было большинство въ тог­
дашней Россіи, съ неудовольствіемъ отмѣчали «ересь»

— 135 —
въ журналѣ Надеждина; наоборотъ, молодежь съ во­
сторгомъ читала мѣткую и блестящую характери­
стику, данную въ «Молвѣ» Карамзину писателю,
поэту, художнику, и журналисту.
«Имя Карамзина безсмертно», писалъ критикъ,
но сочиненія его, исключая «Исторіи», уже умерли
и никогда не воскреснутъ»... Сочиненія Карамзина
написаны на русскомъ языкѣ, но въ нихъ нѣтъ и по­
мина русскаго духа. Карамзинъ «не прислушивался
къ языку простолюдиновъ и не изучалъ вообще род­
ныхъ источниковъ», хотя онъ и исправилъ свою ошибку
въ своей «Исторіи»...
«Примѣръ Крылова», по мнѣнію критика, «лишній
разъ доказываетъ, что литература должна быть народ­
ною, если хочетъ быть прочною и вѣчною».
Жуковскій явился Колумбомъ нашего отечества,
указалъ ему на нѣмецкую и англійскую литературу,
существованія которыхъ оно даже и не подозрѣвало,
но онъ «не такой поэтъ, котораго можно было назвать
поэтомъ собственно русскимъ»...
Талантъ Батюшкова, который такъ высоко ставилъ
Пушкинъ, критикъ считалъ ниже таланта Жуков­
скаго и относилъ поэта къ второстепеннымъ нашимъ
писателямъ. Три имени—Жуковскаго, Батюшкова и
Пушкина старая критика постоянно ставила рядомъ;
критикъ «Молвы» прямо заявилъ, что о такомъ равен­
ствѣ «смѣшно и думать», что этому могли вѣрить только
словесники въ двадцатыхъ годахъ.
Но эти словесники были еще живы, они еще
преподавали въ школахъ.

— 136 —
Послѣ яркаго, обнаруживавшаго прекрасное знаніе
предмета обзора русской литературы, начиная отъ Ло­
моносова, критикъ переходилъ къ Пушкину, котораго
онъ признавалъ не только замѣчательнымъ поэтомъ,
но и «выраженіемъ современнаго ему міра, представи­
телемъ современнаго ему человѣчества; но міра рус­
скаго, но человѣчества русскаго». Только вмѣстѣ съ
Пушкинымъ началась жизнь въ нашей литературѣ. За
одно десятилѣтіе «мы перечувствовали, перемыслили и
пережили всю умственную жизнь Европы, эхо которой
отдалось къ намъ черезъ Балтійское море». Это деся­
тилѣтіе было ознаменовано появленіемъ Пушкина,
вмѣстѣ съ которымъ появилось множество талантовъ:
Баратынскій, Козловъ, Языковъ, Давыдовъ, Дель­
вигъ, Полежаевъ, Подолинскій, Веневитиновъ. Мно­
гихъ изъ нихъ ставили наряду съ Пушкинымъ, но, по
мнѣнію критика «Молвы», это значило «жестоко издѣ­
ваться» надъ Пушкинымъ и не знать цѣны дарованіямъ
его сверстниковъ. Пушкинъ великъ тѣмъ, что только
черезъ него и въ немъ русская литература отразила
въ себѣ особенности русскаго народа.
Давъ краткій обзоръ новѣйшей литературы, кри­
тикъ «Молвы» отмѣчалъ имя еще безвѣстнаго Гоголя.
Онъ относилъ молодого автора «Вечеровъ на хуторѣ»
къ числу немногихъ «необыкновенныхъ талантовъ».
Въ гоголевскихъ «Вечерахъ» онъ находилъ «остро­
уміе, веселость, поэзію и народность». А между тѣмъ
даже самые благосклонные судьи Гоголя видѣли въ
новомъ писателѣ не болѣе какъ занимательнаго, бой­
каго разсказчика, а въ «Московскомъ Телеграфѣ»

— 137
Николая Алексѣевича Полевого прямо говорилось,
что авторъ «Вечеровъ» «во многихъ мѣстахъ очень
хорошо воспользовался юморомъ своихъ земляковъ,
многое представилъ въ живописномъ, истинномъ видѣ.
Его неистощимая веселость дала ему средство ожи­
вить свои разсказы», но дальше такой «похвалы»
Полевой не шелъ и отмѣчалъ «шаткость въ языкѣ»
Гоголя и «явное незнаніе грамматики». Надеждинъ,
привѣтствуя «смѣлую и роскошную кисть» Гоголя,
кипящія жизнью его картины, видѣлъ въ Гоголѣ
главнымъ образомъ занимательнаго разсказчика,
и только Пушкинъ былъ изумленъ «Вечерами» и
находилъ въ нихъ «веселость, искреннюю, непри­
нужденную, безъ жеманства, безъ чопорности, а мѣ­
стами поэзію и чувствительность». Критикъ «Молвы»
пошелъ дальше и сразу выдвинулъ пасѣчника Ру­
даго Панько въ первый рядъ литературныхъ дѣяте­
лей. Это было уже слишкомъ!
И ле разъ Надеждина спрашивали съ ехидной
улыбочкой, какой такой молодецъ забрался въ его
«Молву» и судитъ и рядитъ о литературѣ, о писате­
ляхъ и никакъ не можетъ закончить своей статьи,
нѣсколько разъ обѣщая окончаніе и затѣмъ печатая:
«Предокончаніе». «Опять не кончилось!» «Просятъ обо­
ждать еще!» «До слѣдующаго листка», «Не все еще».
Но о статьѣ говорили; небольшой листокъ «Молвы»,
выходившей въ видѣ приложенія къ ежемѣсячному
журналу «Телескопъ», читался, а статья «Литера­
турныя мечтанія» будила за вопросомъ вопросы о
жизни и о обязанностяхъ человѣка, объ обществѣ, въ

— 18-8 —

которомъ живетъ человѣкъ, о литературѣ, о критикѣ.
Большинство читателей жило, не задумываясь о томъ,

Н. М. Карамзинъ.

какъ живутъ: день прошелъ и слава Богу. За нихъ
работало и гнуло спину надъ плугомъ и сохой много­
милліонное крестьянство. Оно было безграмотно

— 139 —

и ничего не читало, но исправно отбывало барщину
и платило оброки господамъ, и мало кто задумывался,
что такой жизни за счетъ другихъ рано или поздно,
но долженъ прійти конецъ Служба—военная, или
гражданская—была единственнымъ путемъ, который
выводилъ въ люди, то-есть велъ къ чинамъ, а чины
давали положеніе и богатство. Для преуспѣянія на
такомъ пути не требовалось ни образованія, ни осо­
быхъ талантовъ, кромѣ тѣхъ, которыми въ совершен­
ствѣ владѣлъ грибоѣдовскій Молчаливъ: умѣрен­
ность и акуратность, умѣніе подслужиться къ началь­
ству. Такъ выходили въ благородные дворяне изъ
низкихъ сословій: мѣщанскаго и купеческаго. И только
всѣ пути къ выходу были заказаны одному крестьян­
ству. Крестьянство такъ и звалось—«подлое сословіе»Критикъ «Молвы» убѣжденно и горячо говорилъ о
двухъ путяхъ, лежащихъ передъ человѣкомъ. Одинъ
былъ проторенный путь, по которому шли тысячи:
путь угожденья сильнымъ, умѣнье даже изъ зла
извлекать для себя благо, заботы о собственномъ благополучіи, потому что своя рубашка ближе къ тѣлу.
«Люби самого себя больше всего на свѣтѣ; плачь,
дѣлай добро лишь изъ выгоды, не бойся зла, когда оно
приноситъ тебѣ пользу», и весела и блестяща будетъ
жизнь.
Но есть иной путь—скорбный, но великій путь,
по которому идти рѣшаются лишь смѣльчаки, и на
этотъ путь звалъ молодежь критикъ «Молвы.
И въ то время, какъ отжившіе качали укоризненно
головами, слушая страстную рѣчь неизвѣстнаго

— 140 —

автора, молодежь чутко воспринимала его полное
силы, вдохновенное и убѣжденное слово:
«Отрекись отъ себя, подави свой эгоизмъ, попри
ногами своекорыстное «я», дыши для счастья другихъ,
жертвуй всѣмъ для блага ближняго, родины, для
пользы человѣчества, люби истину и благо не для
награды, но для истины и блага, и тяжкимъ крестомъ
выстрадай свое соединеніе съ Богомъ, свое безсмер­
тіе, которое должно состоять въ уничтоженіи твоего
я въ чувствѣ безпредѣльнаго блаженства».
Искусство тѣсно связано съ жизнью, а не стоитъ
особнякомъ отъ нея. Его цѣль и назначенье «изобра­
жать, воспроизводить въ словѣ, звукѣ, въ чертахъ
и краскахъ идею всеобщей жизни природы».
Отрицая въ прошломъ существованіе у насъ ли­
тературы какъ выраженія духа народнаго, критикъ
звалъ не на кладбище, пустынное и молчаливое, гдѣ
лежатъ усопшіе герои былыхъ временъ, но звалъ къ
дѣйствованію и жизни. Онъ искренно горячо вѣрилъ,
что близится иное, лучшее время. Оно «наступитъ,
будьте въ этомъ увѣрены!» говорилъ онъ.
Но для этого «надо сперва, чтобы у насъ образо­
валось общество, въ которомъ бы выразилась физіо­
номія могучаго русскаго народа, надобно, чтобы у
насъ было просвѣщеніе, созданное нашими трудами,
возращенное на родной почвѣ. У пасъ нѣтъ литера­
туры: я повторяю это съ восторгомъ, съ наслажденіемъ,
ибо въ сей истинѣ вижу залогъ нашихъ будущихъ
успѣховъ. Присмотритесь хорошенько къ ходу нашего
общества, ивы согласитесь, что я правъ. Посмотрите,

141 —

какъ новое поколѣніе, разочаровавшись въ геніаль­
ности и безсмертіи нашихъ литературныхъ произве­
деній, вмѣсто того, чтобы выдавать въ свѣтъ недозрѣ­
лыя творенія, съ жадностью предается изученію наукъ
и черпаетъ живую воду просвѣщенія въ самомъ источ­
никѣ. Вѣкъ ребячества проходитъ видимо. И дай
Богъ, чтобы онъ прошелъ поскорѣе! Но еще болѣе,
дай Богъ, чтобы поскорѣе всѣ разувѣрились въ на­
шемъ литературномъ богатствѣ! Придетъ время, про­
свѣщеніе разольется въ Россіи широкимъ потокомъ,
умственная физіономія народа выяснится, и тогда
наши художники и писатели будутъ на всѣ свои
произведенія налагать печать русскаго духа. Но
теперь намъ нужно ученье! ученье! ученье!»
Вся статья была проникнута такой силой страст­
наго убѣжденія, такимъ юношескимъ огнемъ и рѣзкою
смѣлостью, что невольно заражала читателя.
— Никодимъ Аристарховичъ превзошелъ самъ себя!
говорили поклонники Надеждина, указывая на статью.
— Весьма жаль лишь, что статья тянется
изъ номера въ померъ и дается по кусочкамъ. Вотъ
авторъ давно обѣщалъ окончаніе а до конца и не видно •'
возражали другіе, болѣе нетерпѣливые.
Третьи недовѣрчиво качали головой и подвергали
сомнѣнію принадлежность статьи самому Надоумкѣ.
Молодежь была въ восторгѣ.
А изъ Твери Лажечниковъ, человѣкъ другого по­
колѣнія, спрашивалъ, чьи это въ «Телескопѣ» такія
бойкія, такія умныя «Мечтанья», и просилъ увѣдо­
мить. съ первой почтой, кто авторъ ихъ.

142 —

Но вотъ наконецъ появился п номеръ «Молвы»
съ окончаніемъ статьи и подъ ней стояла подпись
загадочнаго автора:—онъ—инскій. Чембаръ 1834, де­
кабря 12-го дня. А по Москвѣ уже давно явственно
слышалось имя: Виссаріонъ Бѣлинскій; онъ и былъ
въ дѣйствительности авторомъ статьи «Литературныя
мечтанія», вызвавшей столько толковъ и вражды, со­
чувствія и злобы. Бѣлинскаго мало волновали всѣ
эти толки: онъ зналъ, что его одобряли всѣ члены
кружка, которымъ прочитывались «Литературныя
мечтанія» до появленія ихъ въ печати.
Бѣлинскій первый изъ кружка нашелъ самого
себя—свой путь.
Коротая ночи за письменнымъ столомъ, онъ зналъ,
куда и зачѣмъ идетъ. У него былъ близкій журналъ, со
страницъ котораго онъ могъ обратиться всегда съ жи.
вымъ словомъ къ тысячамъ невѣдомымъ еще, не знае­
мымъ читателямъ. «Литературныя мечтанія» Бѣлин­
скаго были мечтаніями и всего кружка. На его при­
зывъ уже откликались другія лица; въ Москвѣ,
въ Петербургѣ, въ городахъ и городкахъ Россіи,
всюду, тамъ гдѣ получалась «Молва», расходившаяся
въ тысячахъ экземпляровъ, статьи Бѣлинскаго вы­
звали толки, порицаніе и одобреніе неизвѣстному
автору. А въ захудаломъ Чембарѣ Григорій Ники­
форовичъ, относившійся не весьма дружелюбно къ
литературнымъ упражненіямъ сына, сначала не хо­
тѣлъ вѣрить, что это писалъ его сынъ Виссаріонъ;
по сердце его преисполнилось гордости, когда онъ
показывалъ листки «Молвы» старому «куму» смотри-

— 143 —

телю и секретарю уѣзднаго суда. Профессоръ На­
деждинъ, къ которому годъ назадъ явился Бѣлинскій
съ рукописью переводной повѣсти, послѣ успѣха
«Литературныхъ мечтаній» понялъ, какого цѣпнаго
сотрудника онъ пріобрѣлъ въ Бѣлинскомъ и его
молодомъ кружкѣ. Переводы повѣстей, мелкихъ ста­
теекъ и замѣтокъ, которые Бѣлинскій ' довольно
долгое время «поставлялъ» для «Телескопа» и «Молвы»,
смѣнились иной работой. Надеждинъ не только по­
ручилъ ему веденіе критическаго отдѣла, но и редак­
тированье всего журнала, такъ какъ самъ долженъ
былъ уѣхать изъ Москвы.
Бѣлинскій съ головой ушелъ въ новое для него,
страстно любимое дѣло. Надеждинскій журналъ сталъ
любимымъ дѣтищемъ Виссаріона, и онъ весь безраз­
дѣльно отдался ему, взявъ на себя всю тяжесть черной
работы журналиста и издателя. Хлопоты по собиранію
статей, ихъ правка для печати, корректура, сношеніе
съ типографіей, заботы о бумагѣ, конторскія дѣла—
отнимали у Бѣлинскаго весь день. Самому приходи­
лось писать урывками, по ночамъ. Но какія были
это счастливыя ночи! Спитъ давно вся Москва; только
въ окнахъ Надеждинскаго дома свѣтятся два окошка.
Въ просторной комнатѣ, сплошь заставленной по
стѣнамъ полками съ книгами, за письменнымъ столомъ
работаетъ Виссаріонъ Григорьевичъ; кругомъ ти­
шина невозмутимая, та тючная благоговѣйная ти­
шина, когда замолкнетъ дневная сутолока и тюч­
ной сумракъ обступаетъ все кругомъ: улицу, домъ,
углы комнаты, и только мерцаніе свѣчи борется

— 144 —

съ нимъ, отвоевывая для свѣта небольшую полосу
на письменномъ столѣ.
Завтра типографія потребуетъ матеріалъ для на­
бора, а кружковые друзья не спѣшатъ со своими
рукописями. Станкевичъ никакъ не можетъ засѣсть
за статью, Красовъ все еще не удосужился отдѣ­
лать и переписать свои стихи, Клюшниковъ далъ
нѣсколько пьесъ, Аксаковъ нѣсколько переводовъ.
Друзья Виссаріона совсѣмъ не журналисты. Они не
испытываютъ того особеннаго настроенія, которымъ
охваченъ весь Бѣлинскій, когда садится за пи­
саніе статьи къ номеру. Въ самой срочности, спѣш­
ности работы онъ находитъ нѣчто особенное, плѣни­
тельное, чего никакъ не могъ постичь Станкевичъ.
Сутолока журнальной, спѣшной работы, ея кипѣніе
и горѣніе Станкевичу совсѣмъ не по душѣ, но «неисто­
вый Виссаріонъ» находилъ и въ этомъ новое, неиспы­
танное очарованіе: съ перомъ въ рукѣ обдумывать
свой трудъ, бѣгло бросать на бумагу рядъ мыслей
и чувствъ и трепетать самому отъ ихъ жара и пламени,
отъ мысли, что статья можетъ опоздать къ сроку и
задержать выходъ очередного номера. И часто на утро,
перечитавъ статью, скрѣпя сердце онъ откла­
дывалъ до лучшихъ дней написанное, такъ какъ
не было времени засѣсть за отдѣлку. Пушкинъ давно
привлекалъ Бѣлинскаго; онъ задумывалъ не разъ
непремѣнно написать о немъ большую статью, вы­
яснить вполнѣ значеніе великаго поэта, но не было
свободныхъ минутъ, чтобы собраться съ мыслями.
И статья откладывалась, а ночи уходили на черно-

— 145 —
вуіо работу, на писаніе мелкихъ статеекъ къ но­
меру.
— Ты разбрасываешься и не дѣлаешь того, что
нужно, тратишь время на пустяки, недовольно гово­
рилъ Станкевичъ.
Бѣлинскій не былъ вполнѣ согласенъ съ другомъ;
недаромъ онъ возлюбилъ еще съ юности литературу
всѣми помыслами, всѣмъ сердцемъ. Онъ не считалъ
пустяками преслѣдованіе «литературнымъ судомъ»
сочинителей дрянныхъ книжонокъ, издателей, разсчи­
тывающихъ на обогащеніе путемъ сбыта вздорныхъ
«пѣсенниковъ», лубочныхъ сказокъ и прочей дребе­
дени. Вотъ почему, по его убѣжденію, нельзя было
молчать, когда надо было кричать громко: «Чита­
тель, остерегись!» Большинство книжекъ дѣйстви­
тельно сами по себѣ вовсе не стоили никакого вни­
манія. Онъ писалъ о нестоящей вниманія книгѣ, но по­
путно высказывалъ столько живыхъ, оригинальныхъ
мыслей, что замѣтки прочитывались съ захватываю­
щимъ интересомъ. Къ тому же Бѣлинскому прихо­
дилось не столько писать о книгахъ, сколько уста­
навливать литературныя понятія: опредѣленіяповѣсти,
романа, поэмы, сатиры, элегіи, которыя стали те­
перь всѣмъ извѣстными и вошли въ теорію словес­
ности, сдѣланы Бѣлинскимъ.
Но кромѣ дрянныхъ книжекъ были еще болѣе
сильные, еще болѣе опасные враги литературы. Это
были тѣ «литературные торгаши», которые въ своихъ
«журнальныхъ лавочкахъ», безъ вѣры, безъ огня,
безъ убѣжденій и таланта, позорили то званіе, которое
Ю

Съ литографіи 1843 года.

147
«неистовый Виссаріонъ» считалъ великимъ и почет­
нымъ—званіе писателя, литератора. На нихъ и обру­
шился Бѣлинскій всей силой своего убѣжденнаго
слова. Борьба, казалось, была не подъ силу. Лите­
ратурные торгаши—Булгаринъ и Гречъ—издавали
единственную въ Россіи частную газету «Сѣверную
Пчелу» (другихъ изданій не разрѣшалось никому),
имѣвшую большой кругъ читателей. Профессоръ
Сенковскій, или, какъ онъ подписывалъ свои статьи,
баронъ Брамбеусъ, редактировалъ самый распростра­
ненный журналъ, «Библіотеку для чтенія», старавшій­
ся угодить всѣмъ вкусамъ. Бѣлинскій же смотрѣлъ
на журналъ, какъ на «святое дѣло», какъ на «каѳедру».
Онъ считалъ, что «журналъ долженъ имѣть прежде
всего физіономію, характеръ» что «безличность
для него всего хуже. Физіономія и характеръ состо­
ятъ въ его направленіи, его мнѣніи, его господствую­
щемъ ученіи, котораго онъ долженъ быть органомъ».
«Критика должна составлять душу, жизнь журна­
ла», говорилъ Бѣлинскій.
Сухой и нерѣдко скучный «Телескопъ» оживился:
новыя силы кружка Станкевича обновили старый
журналъ; на поддержку къ нимъ шла молодежь.
И какой радостью наполнялось сердце «неистоваго
Виссаріона», когда ему удавалось среди этой моло­
дежи открывать новые таланты и дарованія! Среди
этихъ открытій одно въ особенности поразило Бѣлин­
скаго. Это была яркая, блестяще написанная статья
о любимцѣ ихъ кружка, нѣмецкомъ писателѣ Гофманѣ,
переданная ему однимъ изъ пріятелей. Подъ статьей

148
была подпись: Искандеръ. Эта статья и подпись при­
надлежали не кому иному, какъ недавнему врагу
кружка «французу» Герцену. Примиренія съ рас­
павшимся кружкомъ Герцена не было, но Бѣлин­
скій съ увлеченіемъ говорилъ о талантѣ своего врага,
противъ котораго онъ готовъ былъ биться не ради
личныхъ счетовъ, а въ спорѣ за «понятія». Но глав­
нымъ украшеніемъ «Телескопа» была критика самого
Бѣлинскаго.
Большая статья о повѣстяхъ Гоголя, разборы
стихотвореній Баратынскаго, Бенедиктова, Кольцо­
ва поражали свѣжестью и независимостью взгляда.

XIV.
«Задача искусства показывать жизнь такъ, какъ
она есть на самомъ дѣлѣ», говорилъ Бѣлинскій. Съ
этой точки зрѣнія молодой критикъ и смотрѣлъ при
оцѣнкѣ художественныхъ произведеній. А на Руси
появился новый писатель, который въ высшей мѣрѣ
удовлетворялъ этимъ требованіямъ. То былъ без­
вѣстный пасѣчникъ Рудый Панько со своими «Вече­
рами на хуторѣ близъ Диканьки»; напутствуемый
Пушкинымъ, онъ издалъ первый томикъ своихъ «Вече­
ровъ на хуторѣ».
Бѣлинскій съ увлеченіемъ прочелъ первый томикъ
его разсказовъ, вслѣдъ за которымъ вскорѣ же вы­
шелъ второй.
Появленіе «Вечеровъ на хуторѣ» стало событіемъ
въ кружкѣ, жившемъ замкнутой жизнью, но зорко
слѣдившемъ за всѣми литературными новинками.
Бѣлинскій восторженно предсказывалъ великую бу­
дущность неизвѣстному писателю. Константинъ Акса­
ковъ явился однимъ изъ немногихъ въ то время
распространителей славы пасѣчника Панько съ ху­
тора близъ Диканьки. Черезъ отца онъ узналъ,
что Рудый Панько не кто иной, какъ Николай Василье-

150

вичъ Гоголь, и что это прозвище придумалъ пріятель
Лушкина, петербургскій профессоръ Плетневъ. Вто­
рая книжка «Вечеровъ» рѣзко раздѣлила читателей
и критиковъ на два лагеря. Гоголь сталъ предметомъ
увлеченія однихъ, насмѣшекъ со стороны другихъ.
Бѣлинскій былъ въ числѣ первыхъ. Онъ видѣлъ Го­
голя мелькомъ въ театрѣ. Молодой человѣкъ, щеголь­
ски одѣтый, менѣе всего походилъ на «пасѣчника»,
а по Москвѣ уже ходили слухи объ его веселыхъ раз­
сказахъ, о томъ, какъ онъ незваный появился въ
домѣ артиста Щепкина и самъ безъ посредниковъ
познакомился съ Михаиломъ Семеновичемъ. Гово­
рили, что онъ вошелъ въ залу, гдѣ обѣдали много­
численные гости, и вдругъ заговорилъ быстро-быстро
по-малорусски:
Ходить гарбузъ по городу,
Пытается своего роду;
Ой чи живы, чи здоровы,
Веи родычи гарбузовы?

Раздался взрывъ смѣха. А Гоголь со спокойной
серьезностью направился къ изумленному хозяину
и проговорилъ:
— Давно искалъ случая засвидѣтельствовать поч­
теніе славному артисту. Вотъ наконецъ и случай
представился. Моя фамилія Гоголь-Яновскій.
— Авторъ «Вечеровъ на хуторѣ»?
— Онъ самый.
Вслѣдъ за «Вечерами» вышелъ «Миргородъ», и Бѣ­
линскій первый высказалъ опредѣленное мнѣніе о
новомъ авторѣ, признавъ его «поэтомъ жизни дѣйстви-

151

тельной», чутко провидя въ Гоголѣ грядущую огром­
ную силу. Гоголь сталъ его любимцемъ.
Въ одну изъ субботъ, утромъ въ комнату Бѣлин­
скаго вошелъ Константинъ Аксаковъ и, не снимая
шубы, заговорилъ со свойственнымъ ему волненіемъ:
— Гоголь сегодня у насъ читаетъ своихъ «Жени­
ховъ». Я пришелъ за тобой.
Виссаріонъ Григорьевичъ ничего не отвѣтилъ.
Въ немъ боролись два противоположныхъ желанія:
съ одной стороны хотѣлось услышать новое произве­
деніе любимаго писателя, въ такомъ несвойственномъ
Гоголю родѣ, какъ комедія; съ другой было не менѣе
сильное желаніе избѣжать многолюднаго общества,
до котораго Бѣлинскій никогда не былъ охотникомъ,
хотя и не могъ назваться нелюдимомъ. А Константинъ,
словно искушая, говорилъ, что слышалъ эту комедію
въ домѣ историка Погодина, и отзывался о ней востор­
женно. О Гоголѣ онъ говорить не умѣлъ иначе.
Домъ и семья Аксаковыхъ были особенные.
Несмотря на то, что домъ стоялъ въ самой Москвѣ,
на площади Сѣнного рынка, отъ него такъ и вѣяло
мирной, тихой провинціей. Зеленые ставни наглухо
закрывались на крѣпкіе болты по вечерамъ. Большой
садъ, съ раскидистыми липами, кленами и березами, съ
кустами сирени и крыжовника, отдѣлялъ домъ отъ ули­
цы. Обширный дворъ занимали безчисленныя службы.
То была своего рода маленькая деревенская усадьба,
укрывшаяся въ стѣнахъ Бѣлокаменной. Шумъ города,
городская пыль не достигали просторныхъ и свѣтлыхъ
комнатъ.

152
Семейство Аксаковыхъ не могло пожаловаться
на малолюдство: отецъ, мать, шесть душъ дѣтей,
не считая родственниковъ, сродственниковъ и прижи­
вальщиковъ, всегда въ изобиліи гостившихъ въ аксаковскомъ домѣ.
— Отесинька, вотъ мой другъ Виссаріонъ Бѣлин­
скій, ты о немъ много наслышанъ! сказалъ Констан­
тинъ, представляя Виссаріона высокому плечистому
мужчинѣ лѣтъ подъ пятьдесятъ; отъ всей широкой и
крѣпкой его фигуры вѣяло степнымъ просторомъ, еще
не сломанной годами силой.
Сергѣй Тимоѳеевичъ заключилъ Виссаріона въ
объятія и отвѣтилъ съ подкупающей искренностью:
•— Весьма и весьма радъ! Другъ моего Константина
и мой другъ, а въ нашемъ домѣ свой человѣкъ. Просимъ
любить да жаловать! А я о васъ дѣйствительно много
наслышанъ!—и посмотрѣлъ на сына съ какой-то осо­
бенной ласковостью, словно хотѣлъ сказать: «у насъ
съ Константиномъ нѣтъ никакихъ тайнъ».
Виссаріонъ не изумился. Онъ зналъ, что самая
тѣсная дружба связываетъ отца съ сыномъ, что для
Константина отецъ и наставникъ и первый другъ.
Нерѣдко, засидѣвшись у пріятелей, Константинъ
вдругъ начиналъ обнаруживать безпокойство и убѣ­
галъ домой, чтобы посмотрѣть, что тамъ дѣлается:
онъ возвращался назадъ успокоенный и довольный.
Отецъ съ сыномъ жили въ одной комнатѣ и никогда
не разлучались.
Много уже насмотрѣлся Виссаріонъ всякихъ ви­
довъ, ио такой семьи, какою была аксаковская, онъ не

153

видалъ. Всѣ домашніе жили душа въ душу. Семья
составляла одно цѣлое, дружное, сплоченное. Млад­
шіе и старшіе не отдѣлялись другъ отъ друга и «дѣт­
ской загородки» вовсе не было у Аксаковыхъ.
За обѣдомъ и ужиномъ огромный столъ едва вмѣ­
щалъ ѣдоковъ, но все это были свои. По субботамъ
ворота Аксаковскаго дома съ утра стояли настежь. Къ
часу дня въ залѣ накрывалось нѣсколько столовъ, а къ
двумъ часамъ начинался съѣздъ гостей. Обѣдъ, обиль­
ный и жирный, приправленный не столько винами,
сколько веселыми шутками и остроумной бесѣдой, тя­
нулся долго. Послѣ него гости расходились по комна­
тамъ. Любившіе «соснуть часокъ» шли почивать, моло­
дежь затѣвала чтенія или игры въ саду и на дворѣ, въ
кабинетѣ хозяина дымились трубки, въ гостиной око­
ло хозяйки собирался особый кружокъ. Въ полночь
послѣ ужина, походившаго на обѣдъ, гости разъѣз­
жались до новой субботы...
Кого только ни бывало въ этомъ домѣ, гостепріим­
номъ и хлѣбосольномъ: писатели—старые и молодые,
артисты, художники, профессора.
Сергѣй Тимоѳеевичъ переводилъ пьесы для театра,
велъ знакомства съ актерами, Константинъ поступилъ
въ университетъ и къ старымъ знакомствамъ приба­
вились новыя: въ домѣ стали бывать профессора
университета.
Въ описываемое нами время онъ не былъ еще из­
вѣстнымъ авторомъ «Семейной хроники» и «Дѣтскихъ
лѣтъ Багрова-внука»; его какъ литератора знали
лишь очень немногіе: близкіе люди къ аксаковскомъ

154 —

кружку. Вся его литературная дѣятельность заклю­
чалась въ писаніи посредственныхъ стиховъ, въ пере­
водахъ для театра и статейкахъ о театрѣ. Уроже­
нецъ вольной Башкиріи взрощенный на привольѣ
оренбургскихъ степей, онъ любилъ и умѣлъ жить привольно и широко. Москву онъ считалъ лучшимъ горо­
домъ въ мірѣ; она была для него святыней прошлаго
Россіи, а это прошлое, его обычаи, преданія и дѣла
пользовалось въ аксаковскомъ домѣ особымъ поче­
томъ.
Во время господства нижегородско-французскаго
языка въ московскихъ гостиныхъ въ домѣ Аксако­
выхъ постоянно слышалась только русская рѣчь,
пахло стариннымъ русскимъ духомъ.
Даже такія наименованія, какъ папаша или ма­
маша, были изгнаны изъ этого дома, передѣланы въ
русскія: отецинька, или отесинька—называли дѣти
отца. Сергѣй Тимоѳеевичъ и его сынъ Константинъ
не разъ говорили, что они съ удовольствіемъ отпустили
бы бороды и надѣли бы русскую одежду; старый Ак­
саковъ даже ходилъ въ дома въ какомъ-то кафтанѣ,
напоминавшемъ подрясникъ.
Жена Сергѣя Тимоѳеевича, Ольга Семеновна,
являлась не только хлѣбосольной хозяйкой, умѣющей
блеснуть своимъ хозяйствомъ, но гости цѣнили въ ней
отзывчивую и чуткую собесѣдницу.
Въ такой домъ и затащилъ Виссаріона и Николая
ихъ пріятель Константинъ.
Гости только что начали съѣзжаться. Изъ окна
комнаты Константина было видно, какъ во дворъ,

155 —
усыпанный ярко-желтымъ пескомъ, то и дѣло подъѣз­
жали экипажи; слышны были стукъ двери въ прихо­
жей и громкій, звучный голосъ хозяина, привѣтство­
вавшій гостей. Въ коляскѣ подъѣхалъ Загоскинъ,
прославленный авторъ «Юрія Милославскаго», боль­
шой пріятель Сергѣя Тимоѳеевича. Слѣдомъ за нимъ
подкатило еще нѣсколько экипажей, но Гоголя не
было.
Изъ гостиной долеталъ звучный голосъ Михаила
Семеновича-Щепкина и громкій смѣхъ гостей.
— Михаила Семеновичъ сегодня въ особомъ ударѣ
и со смѣха моритъ, сказалъ Сергѣй Тимоѳеевичъ, загля­
дывая въ мезонинъ, въ комнату Константина и всма­
триваясь въ окно, откуда была видна Сѣнная площадь.
Михаилъ Семеновичъ былъ дѣйствительно въ осо­
бомъ ударѣ и центромъ вниманія всего собравшагося
общества: онъ такъ и сыпалъ шутками, разсказами,
воспоминаніями изъ своей богатой видами всякаго
рода жизни. Виссаріонъ въ первый разъ увидѣлъ его
не на подмосткахъ театра, безъ грима и театральнаго
костюма. Его невысокая, нѣсколько грузная фигура,
его лицо съ умными, умѣющими все подмѣчать гла­
зами были необыкновенно привлекательны. Держался
онъ изумительно просто и въ то же самое время съ
достоинствомъ. Онъ только что закончилъ одинъ изъ
своихъ разсказовъ и, когда еще все кругомъ дрожало
отъ смѣха, подошелъ къ молодежи.
Вопросы театра и искусства были ему близки и
дороги, и онъ любилъ о нихъ подолгу бесѣдовать съ
молодежью.

156
Константинъ познакомилъ его съ Виссаріономъ, ска­
завъ, что Виссаріонъ его другъ и авторъ статей въ
«Молвѣ».
Щепкинъ замахалъ руками и сказалъ:
— Знаю, знаю! Съ большимъ удовольствіемъ ихъ
читаю и даже на дняхъ съ Николаемъ Васильевичемъ
о нихъ бесѣдовалъ, и онъ зоркимъ взглядомъ сколь­
знулъ по смущенному лицу Бѣлинскаго и, обратясь
къ Сергѣю Тимоѳеевичу, воскликнулъ:
— Эхъ, Сергѣй Тимоѳеевичъ, наше время прохо­
дитъ, вотъ ихъ время начинается. Что жъ, постороним­
ся и молодежи дорогу дадимъ!
Сергѣй Тимоѳеевичъ улыбнулся и, потирая руки,
отвѣтилъ:
— Полно, Михайла Семенычъ, рано въ старики
записываться. Мы еще повоюемъ!
Молодежь вносила въ аксаковскій домъ яркую
струю новой жизни. Самъ Сергѣй Тимоѳеевичъ,
«классикъ» по своему литературному направленію,
воспитанный въ старой школѣ, восторгавшійся Дер­
жавинымъ и Шишковымъ, съ которыми былъ въ близ­
комъ знакомствѣ, подъ вліяніемъ молодежи началъ
сдаваться на ея сторону. Богомольные почитатели
Пушкина, Гете, Шиллера, Шекспира, съ которымъ
раньше старый Аксаковъ былъ знакомъ лишь по фран­
цузскимъ передѣлкамъ, не могли на него не подѣйство­
вать. Но онъ еще стоялъ на распутьѣ: принималъ но­
вое, но не отвергалъ и стараго. Онъ являлся какъ бы
примирителемъ между тѣмъ и другимъ. Но однажды
Константинъ принесъ два маленькихъ томика повѣстей

Т. Аксаковъ.

158

какого-то пасѣчника Рудаго Панько и восторженно
сказалъ:
— Новый талантъ народился на Руси!
Сергѣй Тимоѳеевичъ съ весьма малой охотой на­
чалъ слушать повѣствованіе пасѣчника о «Вечерахъ
па хуторѣ», такъ какъ самое заглавіе и фамилія автора
казались ему недостойными тѣхъ высокихъ предме­
товъ, которыхъ должна касаться словесность. Но
пасѣчникъ умѣлъ разсказывать.
— «Чуть только ночь, мертвецъ и тащится. Сядетъ
верхомъ на трубу, проклятый, и галушку держитъ въ
зубахъ. Днемъ все спокойно, и слуху нѣтъ про него;
а только станетъ примеркать, погляди на крышу:
уже и осѣдлалъ собачій сынъ трубу», читалъ Констан­
тинъ, еле сдерживаясь отъ смѣха.
— «И галушка въ зубахъ?»
— «И галушка въ зубахъ»...
Сергѣй Тимоѳеевичъ разразился смѣхомъ, взялъ
книгу изъ рукъ сына и самъ принялся вслухъ читать
новый разсказъ. Онъ былъ пораженъ и захваченъ.
А Константинъ торжествующе глядѣлъ на отца:
ему ясно, что поэзія безвѣстнаго пасѣчника увлекла
и старика,' имѣвшаго отъ природы ясный умъ и тон­
кое чутье ко всему изящному. Знакомство съ Гого­
лемъ, котораго привезъ къ Аксакову Погодинъ, откры­
ло Сергѣю Тимоѳеевичу совершенно новый міръ. Неда­
вній приверженецъ старой литературы сошелся близ­
ко и полюбилъ въ Гоголѣ и писателя и человѣка.
Сергѣй Тимоѳеевичъ гордился своей близостью къ
нему, ревниво слѣдилъ за каждымъ его шагомъ въ ли-

159
тературѣ, и почти каждое свое новое произведеніе Го­
голь читалъ въ аксаковскомъ домѣ... Но «Жениховъ»
Гоголь уже прочелъ у Погодина и обѣщалъ прочесть
ихъ вторично у Аксакова для его друзей и знакомыхъ.
Сергѣй Тимоѳеевичъ съ нетерпѣніемъ ждалъ субботы,
разослалъ оповѣщенія друзьямъ и знакомымъ—и
вдругъ Гоголь не ѣдетъ.
Сергѣй Тимоѳеевичъ опечалился и взволновался.
Ольга Семеновна была обезпокоена: поваръ нѣсколько
разъ посылалъ съ докладомъ, что обѣдъ давно уже
готовъ. Гости нетерпѣливо ждали, посматривая на
часы и на двери зала, гдѣ былъ накрытъ столъ. Но
больше всѣхъ волновался Константинъ. Его не­
отвязно преслѣдовали самыя скверныя предчувствія,
что съ Гоголемъ стряслась какая-либо бѣда.
Прошелъ часъ-другой. Константинъ не отходилъ отъ
окна и говорилъ лишь о Гоголѣ. Вдругъ оиъ крикнулъ
радостно:
— Николай Васильевичъ идетъ черезъ площадь!
Онъ! Онъ!
— Какъ такъ идетъ?, съ тревогой переспросилъ
Сергѣй Тимоѳеевичъ, ибо зналъ, что Гоголь не большой
любитель пѣшаго хожденія.
Изъ окна было видно, какъ одинокій пѣшеходъ
медленно пересѣкалъ широкую площадь, направляясь
къ аксаковскому дому.
Гоголь замѣтно былъ не въ духѣ: молчалъ и почти
ничего не ѣлъ за обѣдомъ. На просьбы хозяина,
заранѣе отдавшаго приказаніе послѣ обѣда приго-

160

товить въ гостиной столы и свѣчи, Гоголь отвѣтилъ
отказомъ прочитать свою комедію, прибавивъ, что
онъ даже не захватилъ съ собой рукописи. Онъ перебро­
сился нѣсколькими словами съ молодежью и откла­
нялся. Виссаріонъ видѣлъ, какъ онъ прошелъ съ хо­
зяиномъ въ мезонинъ и они тамъ долго о чемъ-то бе­
сѣдовали вдвоемъ. Денежныя дѣла въ ту пору удру­
чали Гоголя; ему приходилось ѣхать въ Петербургъ
брать своихъ сестеръ изъ института, а денегъ на по­
ѣздку у него не было и негдѣ было ихъ достать.
Ни Бѣлинскому, ни Станкевичу Гоголь не понра­
вился: въ немъ не было того, чего они требовали
отъ людей: искренности и простоты...
Гоголь вскорѣ уѣхалъ; а Сергѣй Тимоѳеевичъ вер­
нулся въ залу и радостно заявилъ:
— Николай Васильевичъ чувствуетъ легкое не­
домоганье и озабоченъ хлопотами. Онъ дозволилъ
мнѣ прочесть рукопись своей комедіи.

Сергѣй Тимоѳеевичъ былъ прекраснымъ чтецомъ:
недаромъ онъ съ такимъ успѣхомъ выступалъ на
любительскихъ спектакляхъ и своимъ чтеніемъ при­
водилъ въ восторгъ старика Державина...
Поздно вечеромъ возвращались изъ аксаковскаго
дома два молодыхъ человѣка. Они шли молча, точно
не находя словъ. Наконецъ одинъ изъ нихъ остано­
вился и, приложивъ руку къ груди, словно желая
умѣрить быстроту движеній сердца, проговорилъ
взволнованно:
— Да, Николай, чѣмъ больше я думаю о немъ,

161

тѣмъ больше убѣждаюсь, какая великая сила нашъ
Гоголь!
— Мы не ошиблись въ немъ, Бѣлинскій. Но
погоди, я еще никакъ не могу разобраться въ своихъ
впечатлѣніяхъ.
— Эй, садись! Кому по пути! раздался веселый
голосъ Михаила Семеновича Щепкина.
Бѣлинскій и Станкевичъ отказались. А Михаилъ
Семеновичъ уже слѣзъ съ дрожекъ, качалъ головой
и помахивалъ палкой, улыбался и говорилъ:
— Нѣтъ, что? Каково! Каковы «Женихи»-то!
И прибавилъ, понижая голосъ:
— Вотъ мы-то въ восторгѣ, а онъ самъ недоволенъ.
Обѣщалъ комедію мнѣ на бенефисъ, а теперь рѣшилъ
ее передѣлать. Вотъ что значитъ: «взыскательный
художникъ! И вы правильно отмѣтили, Виссаріонъ
Григорьичъ, что Гоголь принадлежитъ къ числу
необыкновенныхъ талантовъ. Съ великимъ наслажде­
ніемъ прочелъ ваши «Мечтанія»!
— Душевно радъ буду видѣть васъ у себя, сказалъ
Щепкинъ, пожимая руки Бѣлинскому и Станкевичу.—
Только чуръ безъ церемоній: съ визитами я не
ѣзжу, а къ добрымъ друзьямъ попить чайку, пере­
молвиться словомъ завсегда радъ! кричалъ онъ,
плотно усаживаясь въ широкія дрожки...
А друзья долго еще ходили по соннымъ ули­
цамъ, переживая свои впечатлѣнія...

11

XV.
Узкій переулокъ между Трубой и Плющихой.
Кирпичный двухэтажный домъ-ящикъ, закопченный
дымомъ. Въ первомъ этажѣ кузница. Въ «бельэтажѣ»
прачечная. Рядомъ съ нею узкая, убогая дверка,
ведущая въ квартиру. Частенько пробраться въ эту
квартиру по-суху было невозможно, такъ какъ на
лѣстницѣ стояли цѣлыя озера и текли рѣки. Раска­
ленные горны кузницы дѣлали отопленіе квартиры
излишнимъ, а изобиліе ребятишекъ па дворѣ и по­
стоянное присутствіе прачекъ избавляло отъ всякихъ
заботъ по охраненію квартиры.
Предъ этою узкою дверью однажды долго стоялъ
въ нерѣшительности молодой человѣкъ въ синей
чуйкѣ. По его одеждѣ и наружности легко можно
было отгадать, что онъ провинціалъ и не знаетъ мо­
сковскихъ порядковъ. На его продолжительный
стукъ никто не откликался.
Изъ прачечной раздавались визгливые голоса, въ
кузницѣ стонало желѣзо и мѣрно ударялъ молотъ,
отбивая тягучіе звуки. Наконецъ высунулось блѣд­
ное, испитое лицо, показалась всклокоченная голова
и скрылась.

— 163 —
— Дверку-то пни посильнѣй,—она и откроется,
раздался голосъ.
Молодой человѣкъ въ синей чуйкѣ послушался со­
вѣта,налегъ богатырскимъ плечомъ,и дверь поддалась,
распахнулась съ шумомъ. Узкая кухонка-прихо­
жая, за нею низкая комнатка въ два окна. Жесткая
кровать у стѣны. Некрашеный столъ, два-три стула,
пачка книгъ на окнѣ, пачки газетъ на полу. На столѣ
банка съ чернилами, листы бумаги и брошенное перо
со слѣдами свѣжихъ чернилъ.
Таково было жилище бывшаго постояннаго со­
трудника «Телескопа» и «Молвы» Виссаріона Гри­
горьевича Бѣлинскаго.
Алексѣй Васильевичъ Кольцовъ,—это былъ онъ,—
снялъ чуйку, размоталъ пестрый шарфъ и присѣлъ
къ столу. Онъ только что пріѣхалъ на побывку въ
Москву и прямо съ подворья пришелъ въ переулокъ
между Трубой и Плющихой. Изъ всѣхъ своихъ
московскихъ знакомыхъ онъ болѣе всего отличалъ
Бѣлинскаго, съ которымъ видѣлся всего лишь нѣ­
сколько разъ еще въ годы студенчества Бѣлинскаго.
Переписка ихъ сблизила, сдѣлала друзьями.
Станкевичъ «открылъ» Кольцова, Бѣлинскій объ­
яснилъ значеніе кольцовскаго таланта, неясное для
самого поэта. Онъ ободрялъ его на первыхъ шагахъ,
и Кольцовъ своими успѣхами въ литературѣ считалъ
себя обязаннымъ «другу Виссаріону Григорьевичу».
Большой, ясный умъ воронежскаго самоучки, его
душевныя качества чутко угадалъ Бѣлинскій, и ка­
ракульками набросанныя строчки кольцовскихъ

— 164 —

писемъ онъ цѣнилъ какъ рѣдкую бесѣду съ человѣ­
комъ, въ присутствіи котораго свѣтлѣютъ сердце и
умъ. Для Кольцова письма Бѣлинскаго были всѣмъ:
источникомъ живыхъ радостей и надеждъ, непреры­
ваемой связью съ литературнымъ кружкомъ москов­
ской молодежи, поддержкой и утѣшеніемъ въ во­
ронежскомъ одиночествѣ.
О другѣ своемъ Виссаріонѣ Григорьевичѣ Кольцовъ
не могъ говорить иначе какъ съ почтеньемъ и любовью.
Первыя статьи Бѣлинскаго въ «Молвѣ» и «Телескопѣ»
взволновали Кольцова и крѣпко запали въ душу.
Пріѣхалъ Кольцовъ изъ Петербурга съ добрыми
вѣстями: съ тетрадкой новыхъ пѣсенъ, съ поклонами
отъ петербургскихъ знакомыхъ, съ привѣтомъ отъ
воронежскихъ почитателей таланта Бѣлинскаго, съ
литературными новостями.
На лѣстницѣ раздались голоса. Дверь полуот­
крылась. Въ комнату заглянуло нѣсколько вихра­
стыхъ головъ; нѣсколько паръ любопытныхъ глазъ
смотрѣло съ опаской и любопытствомъ на гостя.
Но лишь только Алексѣй Васильевичъ поднялся со
стула, какъ ребятишки сбились въ кучу и броси­
лись на утекъ.
На дворѣ раздались ихъ звонкіе голоса:
— Дяденька, тамъ гость сидитъ. Незнакомый!
— Сидитъ и ручки сложилъ, словно спитъ!
Въ комнату входилъ невысокій, плотный молодой
человѣкъ. Онъ вошелъ, прищурилъ свои близорукіе
глаза и смутился. Не менѣе смущенъ былъ и Коль­
цовъ, едва не бросившійся къ нему навстрѣчу.

— 165 —

■— Вы не Кольцовъ ли будете? спросилъ молодой
человѣкъ, кланяясь.
— Онъ самый! Какъ разъ угадали! А я такъ на­
счетъ этого отгадчикъ плохой.
— Василій Бот­
кинъ, назвалъ себя
молодой человѣкъ.
— Василій Пе­
тровичъ Боткинъ,
Ну, коли такъ,
такъ и поклонъ
вамъ особенный.
Алексѣй
Ва­
сильевичъ протя­
нулъ руку и низко
поклонился.
— Много наслышанъ о васъ.
Виссаріонъ
Григорьевичъ отписы­
валъ мнѣ о вашей
съ нимъ дружбѣ.
— Значитъ и
знакомиться
не
В. ГГ. Боткинъ.
нужно, такъ какъ
мы вѣдь знакомы давно! Мы давно поджидали ва­
шего пріѣзда.
Въ дверяхъ безпомощно стоялъ Виссаріонъ и улы­
бался; обѣ руки его были заняты: ,онѣ прижимали
къ груди по увѣсистому горшку съ цвѣтами; дюжій

— 166 —

паренекъ изъ цвѣтного ряда тащилъ еще нѣсколько
цвѣтущихъ растеній.
Кольцовъ хотѣлъ было помочь Виссаріону осво­
бодиться отъ ноши, но Виссаріонъ быстро поставилъ
цвѣты на полъ и, отстраняя протянутую руку Але­
ксѣя Васильевича, крѣпко заключилъ его въ объятія.
— Наконецъ-то! сказалъ онъ.—Боткинъ, убѣди
силой своего краснорѣчія, что у насъ есть собствен­
ное хозяйство и въ моемъ «палаццо» въ «бель-этажѣ»
друзья не терпятъ обиды, а то съ нимъ бѣда! Опять
удеретъ ночевать на свое подворье! Ванюша! кри­
кнулъ онъ,ивъ дверь просунулась лохматая голова,
за нею другая, третья.
— Рекомендую: мои друзья, охранители и тѣло­
хранители! сказалъ Виссаріонъ, указывая на кучку
дѣтей, жавшуюся въ прихожей.—Скажи маменькѣ»
что нуженъ самоварчикъ, а въ лавочку не надо, я
самъ схожу.
Ребята ватагой высыпали за дверь. Внизу въ
кузницѣ грохоталъ молотъ, лязгало желѣзо; за стѣ­
ной было слышно журчанье воды въ прачечной, раз­
давалась тягучая однотонная пѣсня, а въ комнатѣ
благоухали розы и жасмины, левкой и резеда—нерѣд­
кіе свидѣтели того, какъ Виссаріонъ Григорьевичъ
отдавалъ за нихъ послѣдніе гроши, а самъ сидѣлъ
на «акридахъ и дикомъ медѣ», питаясь студнемъ изъ
лавочки да хлѣбомъ съ чаемъ, который находилъ
весьма ароматичнымъ, хотя онъ н не былъ изъ боткин­
скихъ амбаровъ, а брался въ той же лавочкѣ въ долгъ.
И Боткинъ, съ которымъ его случайно свела судьба,

— 167 —

не морщась прихлебывалъ этотъ чай, находя осо­
бенное удовольствіе, послѣ роскошныхъ палатъ сво­
его отца, проводить вечера въ этой низенькой ком­
наткѣ, всю роскошь которой составляли цвѣты,
такъ любимые Бѣлинскимъ. Цвѣты—знали друзья—■
была его единственная прихоть.
На этотъ разъ Виссаріонъ Григорьевичъ былъ
оживленъ и въ особенномъ ударѣ: Пушкинъ, котораго
Бѣлинскій встрѣчалъ мимолетно нѣсколько разъ,
котораго онъ давно любилъ особенной любовью какъ
великаго русскаго поэта, передалъ Бѣлинскому черезъ
своего московскаго пріятеля Нащокина послѣдній
томъ «Современника» и спрашивалъ, не хочетъ ли
онъ участвовать въ его .журналѣ.
Кольцовъ, хорошо зналъ недружелюбное отно­
шеніе петербургскихъ литераторовъ къ Бѣлинскому:
онъ бывалъ въ обществѣ друзей Пушкина и только
что видѣлся съ великимъ поэтомъ.
— И боятся же они васъ тамъ, Виссаріонъ Григорьичъ! говорилъ онъ Бѣлинскому. — Александръ
Сергѣичъ одинъ одобряетъ вашу ревность къ лите­
ратурѣ. «Давно, говоритъ,—пора «литературщинамъ»
показать свое мѣсто: зазнались, молъ, и сраму не
имѣютъ»... Я имъ тамъ много о васъ говорилъ, ибо у
нихъ, питерцевъ, на вашъ счетъ совсѣмъ, можно ска­
зать, превратныя понятія.
Это не было новостью. Бѣлинскій зналъ, какія
«превратныя понятія» имѣютъ о немъ въ Петербургѣ,
но не обращалъ никакого вниманія на журнальныя
сплетни и мелкіе пересуды. Его больше интересовало

— 168 —
иное: онъ сдѣлалъ повѣрку своимъ взглядамъ и убѣ­
жденіямъ и утвердился на томъ, что истина на его
сторонѣ. Вынужденное бездѣйствіе тяготило его.
«Телескопъ» былъ закрытъ, и Бѣлинскій остался
не у дѣлъ. Личныя дѣла его были совсѣмъ плохи, и
приходилось кое-какъ перебиваться уроками. Но и
тутъ полное отсутствіе практичности, умѣнья устраи­
ваться въ жизни сквозило на каждомъ шагу, и послѣ
ряда промаховъ и неудачъ Бѣлинскій на упреки дру­
зей сокрушенно говорилъ:
— Ахъ, какъ бы мнѣ хотя вотъ столечко дѣло­
витаго ума Василія Петровича!
Среди кружковыхъ друзей Боткинъ былъ един­
ственный, который тѣсно соприкасался съ жизнью
и жилъ среди дѣйствительности. Какимъ-то загадоч­
нымъ для Бѣлинскаго образомъ Василій Петровичъ
умѣлъ совмѣщать несовмѣстимое: сидѣніе въ отцов­
скомъ амбарѣ за счетами и увлеченіе искусствомъ,
торговлю и философію, превосходное знаніе до­
стоинствъ чая и не менѣе основательныя познанія въ
научныхъ областяхъ, наружную холодную сдержан­
ность и горячее сердце, умѣніе считать копейки и не
жалѣть рублей, если они нужны для дѣла. Дни онъ
проводилъ въ амбарѣ, а вечерами «музицировалъ»,
какъ настоящій артистъ владѣя скрипкой. Знаком­
ство съ Боткинымъ Бѣлинскій считалъ для кружка
большимъ пріобрѣтеніемъ и въ вопросахъ искусства
и практической жизни постоянно съ нимъ совѣто­
вался.
Въ тяжелыя минуты, которыя переживалъ Вис-

— 169 —
саріонъ Григорьевичъ послѣ закрытія «Телескопа»,
Боткинъ на дѣлѣ доказалъ ему, какъ онъ понимаетъ
дружбу. Не разъ между ними завязывался тяжелый
споръ, кончавшійся размолвками и все по поводу
того, что оба они считали неважнымъ: денегъ.
Виссаріонъ ни за что не хотѣлъ принимать «одолже­
ній» на запись «уголькомъ въ трубѣ»; Боткинъ дели­
катно старался обходить больной вопросъ, но это не
всегда удавалось. Нужда стучалась въ дверь Бѣ­
линскаго, и чѣмъ она была тяжелѣе, тѣмъ болѣе гордъ
и независимъ становился онъ. Въ такія минуты го­
ворить съ нимъ о деньгахъ значило кровно его оскор­
бить, и Боткинъ выжидалъ случая, когда можно бу­
детъ «урезонить» друга и начать съ нимъ толковать
«по-коммерчески». А когда Боткинъ начиналъ го­
ворить такимъ образомъ, то Виссаріонъ никогда не
выходилъ побѣдителемъ... Въ практической жизни
онъ всегда являлся побѣжденнымъ.
Но никогда, какъ въ эти многотрудные дни борьбы
и лишеній, Бѣлинскій не жилъ такой полной жизнью.
Онъ, казалось ему, уже постигъ духъ гегелевскаго
ученія, и молодой, сильный вѣрой и талантами кру­
жокъ шелъ съ нимъ рука объ руку. Съ каждымъ днемъ
росли новыя знакомства, крѣпли старыя товари­
щескія отношенія, крѣпилась освященная духовнымъ
родствомъ испытанная дружба со Станкевичемъ.
Одного лишь недоставало ему: журнала-каѳедры.
Станкевичъ считалъ, что журнальная, черная работа
обращаетъ писателя въ поденщика, и не разъ выска­
зывалъ опасенія за Бѣлинскаго. Боткинъ не чув-

170 —

ствовалъ рѣзко такой недохватки и даже посмѣивал­
ся надъ «журпаломаніей» друга. Одинъ лишь Коль­
цовъ чутко угадывалъ, что безъ журнала Бѣлинскому
долго не пробыть, ибо онъ не только ему нуженъ какъ
пища человѣку, но нуженъ всѣмъ тѣмъ, кто хочетъ
услышать убѣжденное, искреннее слово. «Мужичокъ»
въ синей чуйкѣ сразу разгадалъ запросы души своего
друга; толкаясь по людямъ, внѣ стѣнъ кружка, онъ
зналъ по себѣ и другимъ, что давали статьи Бѣлинскаго,
какъ много несли онѣ за собой. Ботъ почему онъ былъ
такъ обрадованъ предложеніемъ со стороны Пушкина.
А изъ дому шли тяжелыя вѣсти. Въ Чембарѣ
стояло разоренное пепелище: Марію Ивановну свезли
на погостъ за ней вскорѣ послѣдовалъ Григорій
Никифоровичъ. Вратъ Никаноръ и племянникъ жили
съ Виссаріономъ Григорьевичемъ, и ему приходилось
обоихъ содержать.
Путнаго ничего не вышло изъ брата Никонора,
и въ Москву онъ привезъ съ собою чембарскія добро­
дѣтели: отвращеніе отъ всякаго труда, безпечность
и полное равнодушіе ко всему. Съ большимъ трудомъ
наконецъ удалось Виссаріону Григорьевичу пристро­
ить Никанора на службу, и онъ надѣлъ такой же кар­
тузъ съ кокардой, какой носилъ братъ Константинъ,
захудалый провинціальный чиновникъ. Дороги бра­
тьевъ разошлись...

XVI.

Нужда обострилась болѣзнью.
Врачъ, къ которому Бѣлинскій наконецъ обра­
тился, гово'рилъ о необходимости сейчасъ же бросить
Москву и ѣхать на югъ.
Бѣлинскій затосковалъ. Въ эти минуты тоски онъ
обыкновенно былъ молчаливъ, затаенъ и наединѣ
самъ съ собою повторялъ «вопль прекрасной души»,
стихи Пушкина:
Мой путь унылъ, сулитъ мнѣ трудъ и горе
Грядущаго волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать,
Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать,
И вѣдаю: мнѣ будутъ утѣшенья
Межъ горестей, труда и треволненій.

— Мыслить и страдать, говорилъ онъ, — вотъ
грустная и неполная жизнь, до какой я только спо­
собенъ возвыситься. И я вѣрю, что этою жизнію я
выстрадаю себѣ полную и истинную жизнь духа.
Но «грозный призракъ внѣшней жизни» преслѣдо­
валъ его на каждомъ шагу. Поиски работы его угне­
тали; на предложенія петербургскихъ журналистовъ онъ
не могъ пойти, ибо, какъ бы онъ ни нуждался, онъ
желалъ прежде всего «сохранить вполнѣ свободу

— 172
своихъ мнѣній» и «ни за что въ свѣтѣ» не рѣшилсіГбы
«стѣснять себя какими бы то ни было личными или
житейскими отношеніями».
— Истина прежде всего! говорилъ онъ.
Независимость его мнѣній пугала петербург­
скихъ журналистовъ, которые были связаны между
собою родствомъ, кумовствомъ, личными отношеніями.
Это же переносилось и въ литературу. Иванъ хвалилъ
Петра, для того, чтобы Петръ хвалилъ Ивана. Бѣ­
линскій на это пойти не могъ и голодалъ. Смерть Пуш­
кина оборвала послѣднюю надежду на близкое уча­
стіе въ его «Современникѣ». Единственнымъ якоремъ
спасенія оставалось изданіе грамматики, той самой
грамматики, за которую засѣлъ Виссаріонъ Григорь­
евичъ, мечтая, что это изданіе дастъ ему необходимыя
средства; но послѣднія средства, добытыя путемъ
займовъ, ушли на печатаніе книги, а грамматика не
пошла. Виссаріонъ Григорьевичъ очутился по горло
въ долгахъ, за плечами стояла необходимость лѣ­
ченія.
Друзья снарядили его на Кавказъ, но и тамъ, от­
дыхая физически, онъ терзался мыслью о Москвѣ.
Вспоминались черные призраки: долги друзьямъ,
за квартиру, въ «авошную лавочку», и вся прочая
«мерзость жизни лѣзла въ глаза».
Какъ боевой конь, заслышавъ трубу зовущую къ
бою, Бѣлинскій весь ожилъ, когда послѣ почти двух­
лѣтняго вынужденнаго молчанія ему предложили
встать во главѣ критическаго отдѣла «Московскаго
Наблюдателя», журнала съ которымъ прежде не разъ

— 173 —
воевалъ Бѣлинскій. Старые сотрудники ушли. Вмѣсто
нихъ въ старый журналъ вливалась свѣжая струя,
входила дружная компанія станкевичскаго кружка...
«Московскій Наблюдатель» явился лучшимъ жур­
наломъ того времени, но одно было въ немъ плохо:
отсутствіе средства у издателя. Подписка не окупала
журнала, и это прежде всего отзывалось на сотрудни­
кахъ, которымъ задерживались ихъ трудовыя деньги.
Бѣлинскому приходилось работать не покладая рукъ
и нуждаться, а онъ въ самое это время, сидя въ нето­
пленной комнатѣ, согрѣвая дыханіемъ коченѣющія
руки, слагалъ восторженный гимнъ «разумной», «пре­
красной», «идеальной жизни».
Журнальная работа цѣликомъ его захватила,
какъ это было раньше съ «Телескопомъ». Въ ней онъ
чувствовалъ свою сферу и въ противоположность Стан­
кевичу говорилъ гордо:
— Я литераторъ, потому что это мое призваніе и
ремесло.
Но близкіе друзья, знавшіе прежняго «неистоваго
Виссаріона», замѣчали въ немъперемѣну. Этаперемѣна
отразилась и на характерѣ самого журнала: Бѣлин­
скій сдерживалъ себя. Онъ отвергалъ старую кри­
тику непосредственнаго чувства, «состоящую въ во­
сторгѣ мѣстами и частностями и въ отрывочномъ по­
рицаніи мѣстъ и частностей художественнаго произ­
веденія». Ей онъ противопоставлялъ критику психо­
логическую, т. е. такую критику, цѣль которой «уяс­
неніе характеровъ отдѣльныхъ лицъ художественнаго
произведенія».

174 —

■— Споры и пререканія рѣшительно изгоняются
изъ нашего журнала. Манера и тонъ статей должны
быть спокойными, говорилъ онъ.
Съ этимъ соглашались друзья. Боецъ по при­
званію вклады­
валъ оточенный
мечъ въ ножны;
ради служенія
истинѣ онъ го­
товъ былъ на всѣ
жертвы, вплоть
до-отреченія отъ
самого себя.
Выходъ «На­
блюдателя» былъ
встрѣченъ
не­
дружелюбно мо­
сковскими и петербургскимп
журналистами.
Появлялся но­
вый соперникъ
и соперникъ,
И. И. Панаевъ. Съ фотогр. 1850-хъ гг.
ПРИТОМЪ талант­
ливый, съ кото­
рымъ считаться было нелегко, а не считаться не­
возможно. Враги, радовавшіеся, что Бѣлинскій послѣ
закрытія «Телескопа» вынужденно замолкъ, встре­
пенулись и насторожились.
Правдивый голосъ «неистоваго Виссаріона» не

— 175 —
раздавался безъ отклика. Онъ видѣлъ, какъ оживала
пустыня, и новый читатель, читатель другъ и союз­
никъ, высказывалъ ему свое сочувствіе, свои симпатіи.
Изъ самой гущи петербургской журналистики, ко­
торую такъ не любилъ Виссаріонъ Григорьевичъ,
шли къ нему сочувственные отзывы. Одинъ изъ такихъ
маловѣдомыхъ друзей, молодой литераторъ Иванъ
Ивановичъ Панаевъ писалъ ему, что съ первыхъ строкъ
«Литературныхъ мечтаній» онъ полюбилъ Бѣлинскаго
и не пропускалъ ни одной его строчки. «Прямота ва­
шего характера, юношеская мощь въ словѣ и—са­
мое важное — это глубокое эстетическое чувство,
дарованное вамъ Господомъ Богомъ, поразили меня.
Я подумалъ, прочитавъ вашу критическую элегію:
вотъ человѣкъ, который имѣетъ все для того, чтобы
сдѣлаться со временемъ критикомъ въ полномъ зна­
ченіи этого слова».
Но такіе отклики были рѣдкими праздниками
среди черной, неблагодарной, никому невидной
работы по редакціи журнала, которая цѣликомъ легла
на Бѣлинскаго. Друзья изъ кружка не могли помочь:
всѣ они не были призванными журналистами и ти­
хій не спѣшный, кабинетный трудъ писателя, уче­
наго, поэта не желали мѣнять на каторжную работу
журналиста, обязаннаго писать статьи къ сроку,
читать ежедневно по десятку рукописей, чтобы съ
грѣхомъ пополамъ выбрать одну изъ десяти для пе­
чати, корпѣть за корректурами и объясняться съ цен­
зоромъ и типографіей.
Оплачивался же этотъ трудъ жалкими грошами:

— 176 —
тысячью рублями ассигнацій въ годъ, или по тепереш­
нему счету менѣе чѣмъ тридцатью рублей въ мѣ­
сяцъ, что, даже при тогдашней дешевизнѣ жизни,
было совсѣмъ плохо.
Кружокъ рѣдѣлъ. Аксаковъ и Станкевичъ уже
были за границей, готовясь къ каѳедрѣ, и участво­
вали въ журналѣ случайными статьями, писанными
въ минуты досуга. Красовъ избралъ себѣ учитель­
ское поприще въ провинціи.
Боткинъ видѣлъ, что Виссаріонъ своими рука­
ми вытаскиваетъ изъ огня каштаны для другихъ, и не
разъ говорилъ, что ему пора бросить «Наблюда­
тель», потому что ничего не выйдетъ, а если и вый­
детъ, то въ прибыли останется ничего не дѣлающій
для журнала издатель. Бѣлинскій возмущался, него­
довалъ, но въ концѣ концовъ долженъ былъ признать
справедливость боткинскихъ словъ и, послѣ ряда
объясненій съ издателемъ-типографщикомъ, рѣшилъ
«отрясти прахъ» отъ журнала, существовавшаго без­
платнымъ трудомъ сотрудниковъ и его редактора.
Но это сдѣлать было не такъ-то легко.
Изъ Петербурга Панаевъ писалъ Бѣлинскому о
сотрудничествѣ въ обновленныхъ «Отечественныхъ
Запискахъ», предлагая отъ лица ихъ издателя до
ста рублей въ мѣсяцъ. Предложеніе было заманчиво,
но издатель «Наблюдателя» сообразилъ, что съ ухо­
домъ Бѣлинскаго и его друзей для его журнала
настанетъ конецъ.
Издатель объявился къ Бѣлинскому съ раская­
ніемъ, обѣщалъ искупить всѣ свои былые грѣхи

177 —
передъ подписчиками п сотрудниками и умолялъ
Виссаріона Григорьевича не губить дѣла.
Бѣлинскій не устоялъ и согласился.
— Вретъ, бестія! Мы ему нужны лишь передъ
подпиской! сердился Боткинъ.
Но Бѣлинскій отказался отъ предложенія Панаева
и остался, подобно кормчему гибнущаго' корабля,
на своемъ посту, видя, какъ рѣдѣетъ кружокъ сотруд­
никовъ, понимая, что и тѣ, которые остались, оста­
лись лишь ради него...
Въ эти дни неудачъ и волненій судьба словно
сжалилась надъ нимъ и порадовала исполненіемъ
давней мечты: 27 января 1839 г. въ московскомъ
театрѣ артистъ Щепкинъ справлялъ свои «арти­
стическія именины». Въ афишахъ московская публика
читала, что идетъ драма: «Пятидесятилѣтній дядюшка,
или странная болѣзнь», сочиненіе В. Бѣлинскаго.
Пьеса имѣла успѣхъ, но общій приговоръ былъ
такой: прекрасно, но растянуто.
Бѣлинскій призналъ справедливость этого приго­
вора и сильно сократилъ пьесу. Но онъ самъ уже
не увлекался, какъ то было съ нимъ раньше, лаврами
драматурга. Болѣе всего строгій къ самому себѣ,
онъ считалъ, что его пьеса «ни съ какой стороны не
относится къ сферѣ искусства, какъ творчества».
«Она просто—довольно удачно сдѣланная пьеса,
не больше». Такъ хоронилъ онъ свои юношескія мечты,
мечты о славѣ драматурга...

12

XVII.

- Въ переулкѣ между Трубой и Плющихой про­
изошло событіе, нарушившее мирный сонъ обыва­
телей. Лавочникъ, дремавшій, послѣ обѣда за при­
лавкомъ, будочникъ съ алебардой въ рукѣ и стая
мальчишекъ, игравшихъ въ свайку около забора,
были свидѣтелями, происшествія въ. этихъ мѣстахъ
необыкновеннаго: карета, запряженная четверней съ
форейторами, вздымая столбы пыли, въѣхала въ пере­
улокъ и завернула во дворъ. Шумъ и грохотъ были
такъ сильны, что оторвали Бѣлинскаго отъ работы.
Онъ бросилъ перо и подошелъ къ окну. Онъ видѣлъ,
какъ молодой человѣкъ съ подстриженной бородкой,
въ новенькомъ, щегольски сшитомъ сюртукѣ, вышелъ
изъ кареты и безпомощно озирался по сторонамъ.
Тіа паркетѣ свѣтской гостиной онъ чувствовалъ
навѣрно себя лучше, чѣмъ среди этого грязнаго
двора, вымощеннаго булыжникомъ и заросшаго тра­
вой.
. Виссаріонъ Григорьевичъ слышалъ, какъ моло­
дой человѣкъ спросилъ проходящаго кузнеца, гдѣ
квартируетъ Бѣлинскій.
Виссаріонъ Григорьевичъ поморщился. Онъ нерв­
но провелъ рукой по волосамъ, на ходу застегнулъ

— 179 —

старенькій, сѣрый сюртучокъ и пошелъ навстрѣчу
неизвѣстному гостю. Такія непрошенныя посѣщенія,
всегда его безпокоили и. волновали. Дверь откры­
лась, и на порогѣ стоялъ смущенный молодой чело­
вѣкъ и кланялся.
— Кого вамъ угодно? спросилъ Бѣлинскій. Онъ
не умѣлъ скрыть своего неудовольствія и робко по­
смотрѣлъ на гостя.
— Я... Панаевъ... отвѣтилъ молодой человѣкъ
съ замѣшательствомъ.
— Пожалуйте сюда... Я очень радъ... отвѣтилъ
Бѣлинскій и провелъ гостя въ свой «кабинетъ»—
единственно чистую комнату.
Наступило неловкое молчаніе: у обоихъ не нахо­
дилось «нужныхъ» словъ, а ненужными обмѣниваться
обоимъ казалось тяжело.
Бѣлинскій ежился на стулѣ и все глубже ухо­
дилъ въ свою «скорлупу». Панаевъ робѣлъ, и слова
не шли. Черезъ нѣсколько минутъ визитъ былъ
оконченъ, и хозяинъ, провожая гостя, даже не при
гласилъ его заходить: питерскій франтъ не по­
нравился Бѣлинскому,.несмотря на то, что ихъ уже
соединяла задушевная переписка.
Таково было первое впечатлѣніе, которое вскорѣ
же разсѣялось.. «Питерскій франтъ» не былъ вовсе
пустымъ щеголемъ. У него была горячая, отзывчи­
вая душа, открытый характеръ и были несомнѣнная
любовь къ литературѣ и дарованіе. Онъ умѣлъ не
зло, но бойко пошутить,, остроумно отвѣтить на
выпадъ противника...

— 180 —

Среди москвичей-пріятелей Бѣлинскаго Панаевъ
явился одинъ поклонникомъ Петербурга, и онъ
звалъ туда Бѣлинскаго. Самъ Виссаріонъ Гри­
горьевичъ, казалось, вовсе не хотѣлъ покидать Мо­
сквы: набралъ себѣ уроковъ и даже поступилъ учи­
телемъ русскаго языка въ межевой институтъ, гдѣ
инспекторомъ состоялъ Сергѣй Тимоѳеевичъ Аксаковъ.
Но служба и уроки тяготили его: онъ не чувство­
валъ въ себѣ призванія педагога.
Панаевъ при свиданіяхъ все чаще и чаще воз­
буждалъ вопросъ о переѣздѣ Бѣлинскаго въ Петер­
бургъ и велъ переписку съ издателемъ «Отечествен­
ныхъ Записокъ» о приглашеніи Бѣлинскаго въ число
постоянныхъ сотрудниковъ.
Издатель, ловкій и предпріимчивый журналистъчиновникъ, хорошо понималъ, что пріобрѣталъ въ
Бѣлинскомъ и его кружкѣ, но съ одной стороны
отдѣлъ литературной критики въ «Отечественныхъ
Запискахъ» былъ занятъ, съ другой самъ Бѣлинскій
не спѣшилъ. Московскіе друзья были противъ пере­
ѣзда Виссаріона въ Петербургъ, котораго они, «ко­
ренные москвичи», не любили. Мысль о такомъ пере­
ѣздѣ волновала и самого Бѣлинскаго, хотя онъ и
сознавалъ, что жить въ Москвѣ литературнымъ
трудомъ равносильно голодной смерти.
— Въ мысли о Петербургѣ для меня есть что-то
сжимающее грудь тоскою, но вмѣстѣ съ тѣмъ и даю­
щее силу, возбуждающее дѣятельность и гордость
духа, говорилъ Бѣлинскій. Онъ и боялся и жаждалъ
перемѣны въ своей жизни.

— 181 —

Когда же Панаевъ «приставалъ къ нему», во
сколько онъ оцѣниваетъ свой трудъ, Виссаріонъ Гри­
горьевичъ не хотѣлъ слышать разговоровъ объ усло­
віяхъ и говорилъ, что ему нуженъ журналъ, а на­
счетъ всего прочаго важно лишь одно: не умереть
съ голоду...
Было рѣшено въ концѣ концовъ, что ■ Бѣлинскій
принимаетъ сотрудничество въ «Отечественныхъ За­
пискахъ», по остается въ Москвѣ: долги словно
невидимыя цѣпи приковывали его къ Москвѣ.
Стоя вдали отъ кипени журнальнаго дѣла, Бѣлин­
скій не чувствовалъ себя близкимъ сотрудникомъ, и
такая работа не могла продолжаться долго. Ре­
дакція «Отечественныхъ Записокъ» пришла на по­
мощь: она выслала ему впередъ нѣсколько сотенъ
рублей для расплаты съ долгами, и за три съ поло­
виною тысячи рублей ассигнаціями (тысячу рублей
серебромъ) въ годъ пріобрѣтала весь трудъ Бѣлин­
скаго.
Переѣздъ въ Петербургъ былъ рѣшенъ оконча­
тельно. Московскіе друзья остались недовольны.
Константинъ Аксаковъ переѣздъ этотъ называлъ не
иначе какъ «измѣной» Москвѣ. Боткинъ хмурился.
Одинъ Кольцовъ благословлялъ Виссаріона Гриторьича въ добрый путь, на дѣло доброе и великое.
Онъ «радъ былъ до смерти тому, что у его друга будетъ
журналъ».
— Въ Петербургъ вы ѣдете—не только это хоро­
шо, но вамъ нужно быть тамъ, прибавлялъ Кольцовъ.
«Въ Петербургѣ спасенье!» думалось и самому

— 182 —
Бѣлинскому. Кружковыя стѣны становились тѣсны.
Юнымъ побѣгамъ просторно и привольно подъ сте­
кляннымъ колпакомъ теплицы, но окрѣпшіе побѣги,
готовые къ цвѣтенью, требуютъ воздуха и нростора.
Въ.кружкѣ окрѣпло убѣжденіе Бѣлинскаго, его
юношеская вѣра въ то, что истина заключается въ
примиреніи съ дѣйствительностью. Это была истина,
добытая цѣною долгихъ мукъ и. страданій, а «самая
убивающая истина» для него была «лучше радостной
лжи». II съ каѳедры петербургскаго журнала онъ
провозглашаетъ то, что ему казалось истиной'.
Дѣло художниковъ—созерцать «полное славы тво­
ренье» и быть зрителемъ спокойнымъ жизни».
Всякое вмѣшательство «въ дѣла политическія и
правительственныя не дѣло художника, который
долженъ стоять выше всѣхъ преходящихъ интере­
совъ и съ гордымъ величіемъ смотрѣть на окружаю­
щее. Такъ смотрѣлъ на все «олимпіецъ» Гёте, и Бѣлин­
скій считалъ его недосягаемымъ образцомъ худож­
ника-созерцателя. ..
Въ своей статьѣ объ очеркахъ бородинскаго сра­
женія Ѳ. Н. Глинки онъ воспѣлъ громъ побѣдъ и
геройство храбрыхъ, силу и величіе прошлой Руси.
Въ статьѣ «О Менцелѣ» онъ сложилъ гимнъ истин­
ному искусству, замкнутому въ самомъ себѣ, спо­
койному, гордому, отрѣшенному отъ заботъ и суеты
жизни. Цѣль искусства лежитъ только въ самомъ
искусствѣ. Гёте именно тѣмъ и великъ, а Шиллеръ—
великій Шиллеръ—потому и далъ столько «поэти­
ческихъ уродовъ (каковы его трагедіи), что поставилъ

— 183 —

себѣ цѣль внѣ искусства»... Съ такой же точки зрѣнія
Бѣлинскій посмотрѣлъ и на «Горе отъ ума», которое
критикъ призналъ въ. высшей степени поэтическимъ
созданіемъ въ частностяхъ, но не въ цѣломъ. «Оно
не художественное произведеніе», говорилъ онъ, «ибо
въ немъ нѣтъ самоцѣльности и объективности»...
Такъ начиналъ Бѣлинскій свою литературную
дѣятельность въ Петербургѣ.
Но Петербургъ не былъ тѣмъ замкнутымъ угол­
комъ, въ которомъ отгородился отъ міра станкевичевскій кружокъ. Жизнь со всѣхъ сторонъ обступала
Бѣлинскаго; та дѣйствительность, которой онъ сла­
галъ гимны, не зная ее доподлинно, тысячью глазъ
смотрѣла на него, требовала отвѣта.
И въ то самое время, когда онъ звалъ къ смиренію
и примиренію съ дѣйствительностью, у нея явился
грозный врагъ, кинувшій ей прямо въ лицо «желѣз­
ный стихъ, облитый желчію и злостью». То былъ Лер­
монтовъ.
Бѣлинскій былъ очарованъ силой и красотою
его первыхъ пьесъ. Такъ писать могъ только истинный
поэтъ: но то опредѣленіе поэта, которое сложилъ
себѣ Бѣлинскій, менѣе всего подходило къ Лермон­
тову. Необходимо было или отторгнуть его и при-:
знать Лермонтова, или наоборотъ. Но. чувство пре­
краснаго никогда его не обманывавшее, подсказывало
ему, что въ этомъ юношѣ готовится наслѣдникъ Пуш­
кину, и онъ восторженно повторялъ:
И скучно и грустно! И некому руку подать
Въ минуту душевной невзгоды!

m —

Эта пьеса Лермонтова какъ нельзя болѣе подхо­
дила къ настроенію самого Бѣлинскаго, одинокаго
на первыхъ шагахъ жизни въ Петербургѣ, отводив­
шаго душу лишь въ письмахъ «къ другу Василію».
Лермонтовъ глубоко интересовалъ Бѣлинскаго
и какъ поэтъ и какъ человѣкъ. Онъ встрѣчался
съ нимъ въ редакціи «Отечественныхъ Записокъ».
Лермонтовъ менѣе всего хотѣлъ походить на всѣхъ
и еще менѣе слыть за «сочинителя».
Казалось, свои кутежи и шалости, похожденія
въ свѣтѣ и дуэли онъ считаетъ болѣе важными, чѣмъ
собственный свой талантъ. Но это только казалось,
было тѣмъ наноснымъ слоемъ, за которымъ рѣдко
кто умѣлъ тогда разгадать истинныя черты Лермон­
това поэта и человѣка. Бѣлинскій былъ въ числѣ этихъ
немногихъ. И конфузящійся въ незнакомомъ обще­
ствѣ, неподатливый на”бесѣды'ѣъ чужими, онъ самъ
пошелъ навстрѣчу блестящему гвардейскому офицеру,
когда тотъ за дуэль съ Барантомъ сидѣлъ «одиноко
•у окошка темницы сырой»...
И наединѣ другъ съ другомъ, безъ постороннихъ
свидѣтелей, они пробесѣдовали долго «по душѣ».
Гордая, замкнутая душа Лермонтова нашла «созвуч­
ную душу» въ Бѣлинскомъ. И въ эти немногія минуты
они узнали и поняли другъ друга. Бѣлинскій явился
восторженно настроеннымъ послѣ этого свиданія.
Лермонтовъ запечатлѣлъ его въ своемъ «Поэтѣ и жур­
налистѣ».
Люди, близко стоявшіе къ Бѣлинскому, видѣли,
что душевный переломъ зрѣетъ въ немъ; онъ самъ

М. Ю. Лермонтовъ.

186
чувствовалъ «больше жару и энергіи, больше готов­
ности умереть за свои убѣжденія». Онъ еще не сда­
вался и, «упорствуя, волнуясь и спѣша», торопился
весь высказаться. И то, чего нельзя было высказать
опредѣленно и полно въ журнальныхъ статьяхъ,
онъ говорилъ въ письмахъ къ друзьямъ, и эти письмаисповѣди, письма, писанныя безъ всякой опаски,
являются цѣнными дополненіями къ сочиненіямъ
Бѣлинскаго. Въ нихъ сказался весь «неистовый Вис­
саріонъ», его «наивная и страстная душа», вѣчно мя­
тущаяся въ поискахъ истины... До тѣхъ поръ пока
онъ былъ убѣжденъ, что истина говоритъ его устами,
онъ былъ непоколебимъ. Но теперь, въ первые годы
его пребыванія въ Петербургѣ, онъ самъ усомнился
въ себѣ, въ томъ, что не миражъ ли было все то, во что
онъ вѣрилъ, чему поклонялся, что считалъ своей свя­
тыней.
Сомнѣнье закралось въ душу, и дѣйствительная
жизнь на каждомъ шагу разбивала дорогія мечты,
взрощенныя въ теплицѣ замкнутаго кружка.,.
Путемъ тяжелыхъ сомнѣній и мукъ Бѣлинскій вы­
страдалъ новое убѣжденіе, что нужно не примиреніе
съ дѣйствительностью, а борьба съ нею не на животъ,
а на смерть.
Дѣйствительность, которая недавно еще была
его богомъ, которую онъ называлъ разумной, которой
слагалъ гимны, шедшіе изъ родника чистаго юноше­
скаго сердца, Стояла передъ нимъ во всемъ своемъ
безобразіи. Ея устоемъ было крѣпостничество; тьма
и повальное невѣжество царили на Руси, сила считала.

187 —

себя выше права и все груда въ дугу. Личность чело­
вѣка, его дарованія, способности, знанія считались
ни во что; наоборотъ, происхожденіе, знакомства
съ сильными расчищали всѣ пути даже предъ без­
дарнѣйшими людьми. Молчаливы процвѣтали, а для
Чацкихъ не находилось мѣста: они были не зваными
гостями на пирѣ русской жизни, гдѣ хозяйничали
Чичиковы, Собакевичи и Ноздревы.
«Очаровательный, полный тепла и свѣта, міръ со­
зданный въ стѣнахъ кружка, оказался мечтой, золо­
тымъ сномъ. Жизнь требовала либо полнаго подчи­
ненія своему произволу, либо жестокой борьбы.
Гоголевскіе герои смотрѣли изъ этой дѣйствитель­
ности и приглашали откушать пирожка съ севрюж"кой. Бѣлинскій открылъ глаза на родную дѣйствитель­
ность и—прозрѣлъ. Никакого примиренія не могло
быть съ той жизнью, отъ неправды которой гибли
лучшія силы родины. Ее, эту дѣйствительность,
проклялъ Пушкинъ. Она замучила и Пушкина и
Грибоѣдова. Гоголь бѣжалъ отъ нея въ Италію, Лер­
монтовъ палъ ея жертвой, Кольцовъ жалко влачилъ
свои послѣдніе дни въ Воронежѣ, ставшемъ его тюрь­
мой и могилой. Людямъ исключительныхъ способно­
стей и дарованія на тогдашней Руси не было мѣста,
не было простора, гдѣ бы они могли проявить свои
силы, кромѣ службы военной или гражданской, но и
тамъ, гдѣ Скалозубамъ и Фамусовымъ была открыта
дорога къ почестямъ и чинамъ, и тамъ преуспѣвали
Чичиковы и Ляпкины - Тяпкины.
«Страшная и гадкая дѣйствительность» смотрѣла

— 188 —

въ глаза. Нужно было или уходить вспять отъ этого
чудища,—такъ и дѣлали малодушные,—или замкнутые
«за китайской стѣной» кружка, или смѣло идти на
борьбу противъ всѣхъ, быть одному въ полѣ воину.
Бѣлинскій долго прожилъ за такой «китайской
стѣной», отгораживавшей его отъ жизни, но и стѣна
не спасала, и туда доносились отзвуки той дѣйстви­
тельности, которая такъ противорѣчила мечтамъ о
ней. Одна за другой разбивались мечты, увядали пыш­
ныя грезы, а жизнь неумолимо катила свои мутныя
волны, какъ рѣка въ половодье затопляя поля, луга,
лѣса и перелѣски. Съ «необитаемаго острова», какъ
прозвалъ Бѣлинскій московскій кружокъ, не было
видно, какъ гибли люди, не были слышны ихъ сто­
ны. Но, разъ увидя, продолжать смотрѣть на эту
гибель равнодушно Бѣлинскій не могъ.
«Мы живемъ въ страшное время», писалъ онъ
Боткину: «судьба налагаетъ на насъ схиму, мы долж­
ны страдать, чтобы нашимъ внукамъ было легче жить».
Для того, чтобы «внукамъ было легче жить», на
разрушеніе стараго и созиданіе новаго, отнынѣ по­
священа вся'жизнь Бѣлинскаго. Боецъ по призванію,
онъ почувствовалъ за плечами орлиныя крылья, такъ
долго крѣпко скрученныя. И, отряхая прошлое, «не­
истовый Виссаріонъ» поднималъ брошенную ему пер­
чатку—вызовъ на бой...
Въ недавнемъ своемъ противникѣ Герценѣ и его
кружкѣ Бѣлинскій уже видѣлъ не враговъ: разными
путями они шли къ одной цѣли, къ великой цѣли
освобожденія русской жизни и литературы, русскаго

— 189 —

общества отъ тѣхъ крѣпостныхъ путъ, которыя тя­
готѣли надъ ними. Недавніе враги подали другъ
ДРУГУ руки и крѣпко соединились для дружной
совмѣстной работы. Вмѣстѣ, рука объ руку они выхо­
дили на широкое поле дѣйствительности. И было­
мертво, пустынно это поле, и крѣпкимъ сномъ, каза­
лось, все спало вокругъ. Среди этого безпробуднагосна шла непрерывная работа Бѣлинскаго и его дру­
зей.
Тяжелое испытаніе, знакомое только ищущимъ
истины и рвущимся къ ней, выпало на его долю.
Недавнее прошлое, когда онъ думалъ, что близокъ къ
разгадкѣ всѣхъ мучившихъ его вопросовъ жизни,
еще не было вполнѣ изжито, но онъ не могъ спокойно
вспоминать о былыхъ заблужденіяхъ.
Одно напоминаніе объ его статьяхъ, въ видѣ «Бо­
родинской годовщины» или «Менделя», гдѣ онъ такъ
страстно звалъ къ примиренію,приводило его въ ужасъ.
— Неужели я говорилъ это? спрашивалъ Бѣлин­
скій друзей.—И говорилъ со всей искренностью ди­
каго убѣжденія, прибавлялъ онъ.
«Горе отъ ума», которое онъ осудилъ еще недавносъ художественной точки зрѣнія, казалось теперь ему
«благороднѣйшимъ произведеніемъ», и онъ мечталъ
искупить свой «грѣхъ» предъ Грибоѣдовымъ. Такихъ
«грѣховъ» накопилось въ прошломъ не мало, и онъ
рѣшилъ сдѣлать полный пересмотръ своихъ взглядовъ
и дать «критическій курсъ русской литературы, ко­
торый бы охватывалъ и теорію словесности и исторію
литературы отъ прошлыхъ дней до послѣдняго времени.

— 190
Вопросы русской литературы тѣсно соприка­
сались съ вопросами устройства. русской жизни и
общества; въ кружкѣ Станкевича эти вопросы обхо­
дили, считали ихъ неважными,. временными. Въ
кружкѣ Герцена, наоборотъ, они являлись главными,
и теперь Бѣлинскій смотрѣлъ на нихъ такъ же, какъ
его недавніе противники.
Развѣнчанный Шиллеръ явился для него въ но­
вомъ свѣтѣ: «благороднымъ адвокатомъ человѣче­
ства», «пророкомъ вѣчной правды». Неблагосклонное
отношеніе къ французамъ смѣнилось инымъ. Не­
навистныя имена. Жоржъ-Зандъ и Беранже стали
близкими, ибо они принадлежали не созерцателямъ,
а борцамъ. за права человѣка. Прежній интересъ
къ отдѣльной личности смѣняется интересомъ къ че­
ловѣчеству. Объявляется походъ противъ всего, «со­
зерцательнаго», недѣятельнаго, противоположнаго
и враждебнаго живой жизни.
«Море—это дѣйствительность; лужа—это мечты
о дѣйствительности». Изъ этой лужи въ море и выхо­
дитъ теперь оснащенный корабль «Отечественныхъ
Записокъ», ведомый Бѣлинскимъ. Вотъ почему по­
надобился «курсъ литературы», оставшійся неза­
конченнымъ, хотя большинство намѣченныхъ для
него статей были написаны и напечатаны.
Таковы были появлявшіяся -въ. продолженіе мно­
гихъ лѣтъ статьи: «Раздѣленіе поэзіи на виды и роды»,
«Русская народная поэзія» и. знаменитыя статьи о
Пушкинѣ, составившія цѣлый ломъ сочиненій Бѣлин­
скаго. Подъ скромнымъ заглавіемъ: «Сочиненія Але-

— 19J
ксандра Пушкина» Бѣлинскій далъ не только до
сихъ поръ не превзойденный никѣмъ по силѣ и яр­
кости разборъ произведеній великаго поэта, но шагъ
за. шагомъ прослѣдилъ развитіе русской литературы,
начиная отъ Державина. Первыя три статьи явля­
ются какъ бы введеніемъ къ работѣ о Пушкинѣ и
даютъ не устарѣвшій до сихъ поръ обзоръ держа­
винскаго и Карамзинскаго періодовъ русской лите­
ратуры. Семь слѣдующихъ статей посвящены Пуш­
кину. Въ. нихъ критикъ подробно, выясняетъ дѣя­
тельность предшественниковъ великаго поэта, -даетъ
яркія выпуклыя характеристики прежнихъ дѣятелей
литературы, «оказавшихъ великія услуги рождаю­
щейся русской поэзіи»;. онъ считаетъ ихъ скорѣе
«предтечами поэта», нежели поэтами. «Безъ сравне­
нія. съ Пушкинымъ каждый изъ нихъ—поэтъ; по
«ели сравнить ихъ (Державина, Батюшкова, Жуковскаго) съ нимъ (Пушкинымъ),—нельзя не согласиться,
что между ними и Пушкинымъ такое же отношеніе,
какъ между большими рѣками и еще несравненно­
большею, которая составляется изъ ихъ соединен­
ныхъ водъ, поглощаемыхъ ею».
Съ гордостью говоритъ Бѣлинскій о томъ новомъ
поколѣніи, которое развилось на почвѣ новой об­
щественности. «На Руси, все растетъ не по годамъ,
.а по часамъ, и пять . лѣтъ для нея—почти вѣкъ».
.‘Это новое поколѣніе въ лицѣ Бѣлинскаго подошло
-съ новой критической мѣркой къ Пушкину. Пуш­
кинъ явился для него не только великимъ, поэтомъ,,
.но лицомъ историческимъ, однимъ изъ тѣхъ, которые,

— 192 —

«работая для настоящаго, пріуготовляютъ будущее»,
однимъ изъ тѣхъ великихъ дѣятелей, которые характе­
ризуютъ общество, изъ котораго они вышли. «Задача
здравой критики», писалъ въ первой своей статьѣ
Бѣлинскій, «въ томъ и состоитъ, что критика должна
опредѣлить значеніе поэта и для его настоящаго и
для будущаго», его историческое и его безусловное
художественное значеніе». «Задача эта не можетъ
быть рѣшена однажды навсегда, на основаніи чистаго
разума: нѣтъ, рѣшенія ея должно быть результатомъ
историческаго движенія общества».
Обществу, его историческимъ движеніямъ отво­
дится главное мѣсто. «Придетъ время», писалъ Бѣлин­
скій о Пушкинѣ, «когда онъ будетъ въ Россіи поэтомъ
классическимъ, по твореніямъ котораго будутъ обра­
зовывать п развивать не только эстетическое, но и
нравственное чувство».
Въ ту пору, когда едва-едва смогли появиться
въ свѣтъ сочиненія Пушкина, это было не только
ново, но и необычайно смѣло. Но это не было проро­
чествомъ, а логическимъ выводомъ изъ того, какъ
смотрѣлъ на Пушкина его критикъ. Теперь взглядъ
Бѣлинскаго на Пушкина уже сталъ взглядомъ боль­
шинства, если не всѣхъ, но въ ту пору нужна была
необыкновенная убѣжденность и смѣлое дерзнове­
ніе, чтобы сказать, что великій русскій поэтъ имѣлъ
вліяніе не только на современниковъ, но и будетъ
имѣть его на потомство, что это вліяніе на всѣ сто­
роны русской жизни было огромно и не исчезло
съ его смертью...

193 —

Статьи Бѣлинскаго о Пушкинѣ—цѣлая критиче­
ская исторія русской литературы, гдѣ шагъ за ша­
гомъ прослѣжено развитіе ея въ связи съ развитіемъ
русскаго общества. Онѣгинъ, Ленскій, Татьяна для

И. С. Тургеневъ въ 20-тилѣтнѳмъ возрастѣ.

Бѣлинскаго были живыми выразителями русскаго
общества въ пору его перваго пробужденія къ жизни
послѣ долгой спячки.
Статьи о Гоголѣ и Лермонтовѣ являются про13

194
долженіемъ этого «курса литературы», и Бѣлин­
скій первый изъ русскихъ критиковъ подчеркнулъ и
объяснилъ значеніе гоголевскихъ и лермонтовскихъ
типовъ, выхваченныхъ живьемъ изъ самой кипени
жизни.
Рядъ статей о второстепенныхъ поэтахъ пушкин­
скаго времени—Баратынскомъ, Козловѣ, Давыдовѣ,
Полежаевѣ—дополняютъ этотъ курсъ, и каждый
желающій изучить русскую литературу долженъ
неизбѣжно прежде всего обратиться къ сочиненіямъ
Бѣлинскаго. Великіе художники слова нашли въ
немъ критика съ тонкимъ художественнымъ чуть­
емъ, критика, обладавшаго дивной способностью
постигать глубины творческаго духа.

XVIII.
«Душа моя угнетена, трудомъ, заботой и тоскою;
мнѣ нуженъ отдыхъ, свобода, бездѣйствіе», писалъ
Бѣлинскій въ одномъ изъ писемъ къ Боткину. Но
вмѣсто отдыха предъ нимъ стояла срочная работа.
Нерѣдко онъ цѣлые дни не отрывался отъ своей кон­
торки, не замѣчая, какъ день смѣнялся бѣлою петер­
бургскою ночью. Усталый бросался онъ на диванъ и
засыпалъ, чувствуя полный упадокъ силъ. Двор­
никъ—единственный его слуга и лакей—нѣсколько
разъ подогрѣвалъ самоваръ, въ ожиданіи, когда про­
снется хозяинъ. Случалось, уже поздно вечеромъ
Бѣлинскій спохватывался, что за цѣлый день онъ ни­
чего не ѣлъ. Отчаянная записка летѣла въ квартиру
къ Панаевымъ, жившимъ въ одномъ съ нимъ домѣ:
«Умираю съ голоду, пришлите что-нибудь поѣсть;
такъ заработался, что обѣдать не хотѣлось, а теперь
чувствую волчій аппетитъ».
Послѣ нѣсколькихъ дней такой работы стѣны
его одинокой квартиры становились ему ненавист­
ными. Онъ, какъ узникъ, вырвавшійся изъ тюрьмы,
не хотѣлъ возвращаться назадъ. Онъ шелъ къ близ­
кимъ знакомымъ и отдыхалъ въ обществѣ играющихъ
дѣтей. А между тѣмъ холостая квартирка Виссаріона

196

Григорьевича вовсе не походила на пріютъ залетной
птицы: въ ней было уютно и тепло. Солнце, не ску­
пясь, заглядывало въ окна двухъ просторныхъ ком­
натъ. Огромные олеандры—любимцы хозяина—под­
нимали къ самому потолку залы свои тёмно-зеленые,
остроконечные листья. Драцены и фикусы зеленѣли
у оконъ, а на подоконникѣ была цѣлая заросль цвѣту­
щихъ растеній.Рядомъ съ заломъ кабинетъ хозяина. На
этажеркахъ въ порядкѣ сложены бумаги. На боль­
шомъ столѣ письменный приборъ. Надъ столомъ
портрета Станкевича, нѣсколько старинныхъ гра­
вюръ надъ диваномъ. Полки съ книгами тянулись
по стѣнамъ. Въ минуты досуга Бѣлинскій находилъ
особенное удовольствіе бродить по толкучему рынку
il въ пыльныхъ лавкахъ букинистовъ отыскивать
рѣдкія книги. Водвореніе ихъ на постоянное житель­
ство на полку доставляло ему огромную радость.
По вечерамъ въ эту холостую квартиру сходились
друзья; при свѣтѣ зажженныхъ свѣчей нерѣдко за
полночь затягивалась дружеская бесѣда; самъ хо­
зяинъ въ сѣромъ сюртукѣ на ватѣ расхаживалъ по
комнатѣ, постукивая пальцами по табакеркѣ, то
смѣясь отъ души, то отвѣчая на шутки остротами и
шутками. «Густые бѣлокурые волосы Виссаріона
Григорьевича падали клокомъ на бѣлый «прекрас­
ный, хоть и низкій лобъ». Голубые глаза, въ обычное
время полузакрытые рѣсницами, въ минуту вооду­
шевленія расширялись и сверкали, и взглядъ ихъ
принималъ плѣнительное выраженіе доброты и без­
конечнаго счастья.

197
Но впалая грудь и постоянный кашель выдавали
его болѣзненное состояніе. И часто, вслѣдъ за мину­
тами веселости и дѣтской безпечности, надвигались
черные дни тяжелаго недомоганья.
Виднѣйшій

Н. А. Полевой.

сотрудникъ одного изъ лучшихъ русскихъ жур­
наловъ не могъ позволить себѣ роскоши бездѣйствія,
«дохнуть свѣжимъ воздухомъ полей», повидаться съ
московскими друзьями. Наконецъ, послѣ долгихъ
сборовъ ему удалось вырваться въ Москву, гдѣ ждали

198
его Боткинъ, Герценъ, Огаревъ и новый товарищъ,
заграничный другъ Станкевича, молодой профес­
соръ московскаго университета Грановскій. Поѣздка
въ Москву ознаменовалась еще однимъ событіемъ въ
бѣдной событіями личной жизни Бѣлинскаго. Онъ
вернулся изъ Москвы совсѣмъ другимъ: жизнера­
достнымъ, бодрымъ; друзья однако, замѣчали, что ка­
кая-то новая забота тяготитъ его, словно есть у него
на душѣ что-то, о чемъ онъ не хочетъ высказываться.
Какія-то письма все чаще и чаще началъ
онъ получать изъ Москвы, іГвсе чащей чаще вспоми­
нались ему Сокольники, паркъ, «завѣтная дорожка,
зеленая скамья, великолѣпная аллея».
Петербургскіе друзья ничего не подозрѣвали,
когда однажды, рано поутру, Бѣлинскій запыхав­
шись пришелъ къ Панаевымъ и, не снимая шинели,
заявилъ, что у него дѣло, не терпящее отлага­
тельства.
Панаевъ, еще сонный, поднятый съ постели прихо­
домъ Бѣлинскаго, не придавалъ никакого значенія
его «не терпящему отлагательства» дѣлу. Онъ по
опыту зналъ, что Бѣлинскій, вѣроятно, пришелъ
«выручать» кого-либо изъ пріятелей.
— Необходимо сейчасъ же имѣть двухъ шаферовъ!
взволнованно сказалъ Бѣлинскій.—Я надѣюсь на
васъ.
— Кто же женится и почему такая спѣшка?
шутливо спросилъ Паньевъ.
— Я, развѣ вы не видите, что я женюсь! отвѣ­
тилъ раздраженно Бѣлинскій.

199

У Панаева весь сонъ какъ рукой сняло, а Бѣлин­
скій твердилъ, что все это должно быть тайной;
просилъ никому не говорить до завтрашняго утра
и торопилъ скорѣе собираться въ церковь...

Новая жизнь началась для Бѣлинскаго и начался
рядъ новыхъ заботъ, радостей и волненій той семей­
ной жизни, которой онъ никогда не зналъ—ни въ дѣт­
ствѣ, ни въ юности.
Жена Бѣлинскаго, Марья Васильевна, урожден­
ная Орлова, какъ и ея мужъ, не была избалована
роскошью и до замужества жила своимъ трудомъ: она
была классной дамой въ одномъ изъ московскихъ ин­
ститутовъ. Бѣлинскій, еще проживая въ Москвѣ,
познакомился съ Марьей Васильевной; она же знала
его еще раньше: по первымъ его статьямъ, которыя
произвели на дѣвушку огромное впечатлѣніе. Нака­
нунѣ свадьбы Марья Васильевна пріѣхала въ Петер­
бургъ, гдѣ у ней не было ни души родныхъ и знако­
мыхъ, и остановилась въ домѣ знакомыхъ Бѣлин­
скаго. Вотъ почему онъ такъ торопился свадьбой,
которую скрывалъ ото всѣхъ, боясь, какъ всегда,
всякихъ приготовленій и церемоній.
Попрежнему, какъ тогда, когда былъ онъ холо­
стымъ, онъ жилъ въ маленькой квартиркѣ среди
своихъ друзей-книгъ, среди небольшого кружка близ­
кихъ пріятелей. Бѣлинскій не любилъ и избѣгалъ
по возможности большихъ собраній, гдѣ сходятся
вмѣстѣ мало знакомые другъ съ другомъ люди. Ли­
тературные «салоны» страшили его. На приглашеніе

— 200
князя Владиміра Ѳедоровича Одоевскаго, литера­
турный талантъ котораго высоко цѣнилъ Бѣлинскій,
посѣтить его субботы Виссаріонъ Григорьевичъ долго
отнѣкивался недосугомъ.
— Отчего вы не хотите бывать у меня? Я сердитъ
па васъ, говорилъ очень расположенный къ Бѣлин­
скому Одоевскій.
— Сказать вамъ правду, отчего? отвѣчалъ, улы­
баясь, Бѣлинскій:—я человѣкъ простой, неловкій,
робкій, отъ роду не бывавшій ни въ какихъ салонахъ.
У васъ же тамъ дамы, аристократки, а я и въ обыкновенномъ-то дамскомъ обществѣ-держать себя не умѣю.
Нѣтъ ужъ, избавьте меня отъ этого! Вѣдь вамъ же
будетъ нехорошо, если я сдѣлаю какую-нибудь не­
ловкость или неприличіе по-вашему.
Одоевскій настаивалъ и обижался.
Наконецъ Бѣлинскій рѣшился, ио сбѣжалъ въ
самую послѣднюю минуту, слѣзая съ извозчика у
княжескаго подъѣзда. Въ слѣдующій разъ, пере­
испытавъ всѣ муки ада, онъ появился въ салонѣ
Одоевскаго, взявъ въ спутники Панаева. Ради при­
личія онъ проскучалъ весь вечеръ и послѣ этого зака­
ялся посѣщать свѣтскія гостиныя...
Передъ пятнадцатымъ числомъ каждаго мѣсяца
квартира Бѣлинскаго принимала видъ осажденной
крѣпости. Онъ стойко выдерживалъ осаду со сто­
роны редакціи и типографіи, требовавшихъ новой
рукописи, писалъ ночи напролетъ, волновался и му­
чился затворничествомъ и срочностью работы.
Журнальныя битвы съ противниками были для

— ‘201

него своего рода праздничными турнирами, и Бѣ­
линскій былъ настоящимъ рыцаремъ—рыцаремъ безъ
страха и упрека. Онъ не дорожилъ лаврами легкой
побѣды и видъ обезоруженнаго, павшаго врага не

Н. А. Некрасовъ. Съ фотографіи 1850-хъ гг.

внушалъ ему горделиваго чувства побѣды. Такъ
было напр. по отношенію къ Полевому.
Въ юные годы искренняя пріязнь связывала Бѣ­
линскаго съ Николаемъ Алексѣевичемъ Полевымъ,

202 —

извѣстнымъ критикомъ, драматургомъ и издателемъ
журнала «Московскій Телеграфъ».
Старый журналистъ свернулъ съ своего прямого
пути, пошелъ работать въ лагерь своихъ противни­
ковъ, рука объ руку съ Гречемъ и Булгаринымъ.
Дороги Бѣлинскаго и Полевого круто разошлись.
Они стали врагами. Но эта вражда не была личной
враждой Бѣлинскаго, а защитой того дѣла, той истины,
которой онъ служилъ.
Смерть Полевого ихъ примирила. И никто, «какъ
Бѣлинскій, не отмѣтилъ той безспорной, историче­
ской заслуги, которая была за умершимъ его против­
никомъ, не далъ такой яркой, всесторонней оцѣнки
дѣятельности Полевого.
«Заслуги Полевого», говорилъ Бѣлинскій», такъ
велики, что при мысли о нихъ, нѣтъ ни охоты, ни
силы распространяться о его ошибкахъ... Такіе люди
не часто являются»...
Такъ писалъ Бѣлинскій о своемъ врагѣ.
Но какъ рыцарь помѣриться силами выходилъ на
турниръ только съ рыцаремъ, такъ и у Бѣлинскаго
были враги, съ которыми ратоборство было невоз­
можно, ибо эти люди вели споръ не изъ убѣжденія,
а ради личныхъ выгодъ...
Литература была его «призваніе, жизнь, счастье,
воздухъ», и все, что касалось литературы, волновало
его кровно. Личная жизнь, личные интересы отходили
на послѣдній планъ, интересы литературы стояли
на первомъ. Но дѣйствовать перомъ съ каждымъ днемъ
становилось все труднѣе.

— 203 —

Статьи, которыми онъ наиболѣе дорожилъ, про­
ходили туго въ печать, а писать только ради хлѣба
насущнаго было невтерпежъ. Срочная работа от­
кладывалась до послѣдняго дня; необходимость за­
саживала его за письменный столъ, и тогда рука
отекала отъ писанія. Подобная работа не давала,
ничего кромѣ изнуренья.
— Все искусство да искусство! говорилъ онъ съ
горечью, а о томъ, что накипѣло въ душѣ, отчего
сердце бо.литъ, о томъ и пикнуть не смѣть—какое
это мученіе!
Но такое мученіе должно было повторяться изъ
мѣсяца въ мѣсяцъ; Бѣлинскій былъ убѣжденъ, что
«говорить надо, когда заговорится само собою,
а не назначать часы для этого», а журналъ не
ждалъ...
Около этого времени онъ получилъ два горестныхъ
извѣстія: одно пришло изъ Италіи, гдѣ угасъ Стан­
кевичъ, другое, болѣе позднее, кружнымъ путемъ
дошло до него изъ Воронежа: неизвѣстный поэтъ
прислалъ оттуда стихи на смерть Кольцова... Но,
какъ солдатъ во время боя не замѣчаетъ потерь това­
рищей, такъ и Бѣлинскій только позднѣе смогъ оцѣ­
нить всю горечь этихъ близкихъ утратъ. Кругомъ
него уже стягивался новый кружокъ, не похожій на
прежній, замкнутый и отрѣшенный отъ жизни. Къ
старымъ испытаннымъ друзьямъ присоединились но­
вые, и никто кромѣ Бѣлинскаго не умѣлъ такъ счаст­
ливо открывать новыхъ людей. Его художественное
чутье никогда его не обманывало; онъ могъ увлекаться,

— 204 —
ошибаться въ своихъ взглядахъ, ио въ области искус­
ства его судъ былъ непогрѣшимъ. Это видѣли и друзья
и враги.
Гоголь, которому еще въ началѣ дѣятельности
Бѣлинскій указалъ великій путь, оправдалъ пред­
сказаніе Бѣлинскаго. Авторъ «Вечеровъ» и «Мирго­
рода» далъ «Ревизора» и «Мертвыя души», сталъ при­
знаннымъ великимъ писателемъ. Лермонтова Бѣ­
линскій привѣтствовалъ какъ преемника Пушкина,
предсказывая то близкое время, когда звуки лермон­
товской лиры станутъ всѣмъ близкими и родными.
Онъ не ошибся: время это уже наступало. Въ без­
вѣстномъ поэтѣ, напечатавшемъ подъ буквою М.
свое первое стихотвореніе въ провинціальномъ аль­
манахѣ, Бѣлинскій открылъ сильное поэтическое,
дарованіе, и этотъ поэтъ оказался Аполлономъ Нико­
лаевичемъ Майковымъ.
Некрасову, пробивавшемуся писаніемъ стишковъ
и водевилей для сцены, Бѣлинскій указалъ его истин­
ный путь. Безусый юноша Тургеневъ получилъ отъ
Бѣлинскаго благословеніе на литературную дорогу.
Гончаровъ, Достоевскій, Григоровичъ—всѣ они при­
няли отъ Бѣлинскаго свое литературное крещеніе, всѣ
они стали его ближайшими соратниками и друзьями.
Появленіе каждаго новаго дарованія было свѣт­
лымъ праздникомъ для Бѣлинскаго. «Бѣдные люди» До­
стоевскаго привели его въ такой восторгъ, что поздно
ночью онъ пришелъ къ Некрасову и выражалъ нетер­
пѣливое желаніе познакомиться съ молодымъ писа­
телемъ.

— 205 —
Бѣлинскій встрѣтилъ юнаго инженеръ-прапор­
щика «важно, сдержанно», и вдругъ заговорилъ пла­
менно, съ горящими глазами.
— Да' вы понимаете ль сами-то, что вы такое
написали! вскрикнулъ Бѣлинскій въ порывѣ сильнаго
чувства. — Вы только непосредственнымъ чутьемъ,
какъ художникъ, могли это написать, но осмысли­
ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую
вы намъ указали? Не можетъ быть, чтобы вы въ ваши
двадцать лѣтъ ужъ это понимали. Мы, публицисты
и критики, только разсуждаемъ, мы словами стараемся
разъяснить это, а вы, художники, одною чертою,
разомъ въ образѣ выставляете самую суть, чтобы
ощупать можно было рукой, чтобъ самому нераз­
суждающему читателю стало вдругъ все понятно!
Вотъ тайна художественности, вотъ правда въ искус­
ствѣ! Вотъ служеніе художника истинѣ! Вамъ правда
открыта и возвѣщена какъ художнику, досталась какъ
даръ. Цѣните же вашъ даръ, оставайтесь ему вѣрнымъII будете великимъ писателемъ...
Да, говорилъ онъ съ гордостью своимъ друзьямъ,
—да, батюшка, я вамъ доложу! Не велика птичка,
а ноготокъ востеръ! отзывался онъ о Достоевскомъ
и относился къ нему какъ къ сыну, какъ къ своему
«дитяткѣ».
Некрасовъ торжествовалъ: онъ открылъ Достоев­
скаго .
И досталось же ему тогда отъ Бѣлинскаго, когда
онъ, увлеченный «Бѣдными людьми», принесъ ихъ
рукопись Виссаріону Григорьевичу. >

206
— Новый Гоголь явился! сказалъ восторженно
Некрасовъ.
— У васъ Гоголи-то какъ грибы растутъ, сурово
замѣтилъ Бѣлинскій.

И. А. Гончаровъ. Съ фотографіи 1850 хъ гг.

Но, прочтя рукопись, онъ волнуясь говорилъ,
что у Достоевскаго огромный талантъ, что онъ пой­
детъ дальше Гоголя.
То же самое было съ Гончаровымъ и Некрасовымъ.

207 —■

Когда Гончаровъ въ теченіе нѣсколькихъ вечеровъ
читалъ Бѣлинскому вслухъ рукопись своей «Обыкно­
венной исторіи», Виссаріонъ Григорьевичъ не могъ
спокойно сидѣть и то и дѣло въ волненіи шагалъ по
комнатѣ. Бѣлинскій чутко подмѣтилъ главную силу
таланта Гончарова: изящность и тонкость его кисти,
вѣрность рисунка, поэзію.
— Знаете ли вы, что вы поэтъ и поэтъ истинный!
воскликнулъ Бѣлинскій послѣ того, какъ Некрасовъ
прочелъ ему свое стихотвореніе «Въ дорогѣ».
— Найти свою дорогу, узнать свое мѣсто—въ
этомъ все для человѣка, это для него значитъ сдѣлать­
ся самимъ собою, говорилъ онъ Тургеневу, у которого
подмѣтилъ рѣдкое мастерство въ изображеніи кар­
тинъ русской природы.
«Найти свою дорогу» помогъ всѣмъ этимъ, моло­
дымъ тогда писателемъ не кто иной, какъ Бѣлинскій...
— Ты большой человѣкъ въ нашей литературѣ,
не диллетантъ, не партизанъ, не наѣздникъ отъ не­
чего дѣлать... Какъ Носъ въ гоголевской повѣсти,
ты можешь сказать: «я самъ по себѣ, говорилъ Бѣ­
линскій Герцену, послѣ прочтенія его повѣсти «Кто
виноватъ?»
— У него страшно много ума, такъ много, что я
не знаю, зачѣмъ его столько одному человѣку, гово­
рилъ Бѣлинскій о Герценѣ и прибавлялъ:—У него
даже недостатки свои особенные...
Всѣ такія открытія радовали его необычайно.
Но «дутыя дарованія», «извѣстности», пользовав­
шіяся незаслуженнымъ успѣхомъ, боялись его крити-

— 2о8
ческаго суда. Много такихъ божковъ и кумировъ
было повалено Бѣлинскимъ, много «любимцевъ пуб­
лики», благодаря его всесторонней критикѣ, должны
были уступить дорогу настоящимъ дарованіямъ. Такъ
было съ прославленнымъ Марлинскимъ, авторомъ
трескучихъ повѣстей «Аммалатъ-Бекъ», «Фрегатъ На­
дежда», такъ было со стихотворцемъ Бенедиктовымъ,
котораго долгое время признавали за большого
поэта, такъ была разрушена слава драматурга Ку­
кольника, въ то время серьезно считавшагося опас­
нымъ соперникомъ Гоголю.
! Ежегодные обзоры русской литературы Бѣлин­
скаго являлись своего рода крестовыми походами,
но сколько силъ тратилось на это, сколько напря­
женной работы требовалось, чтобы среди множества
авторовъ, рукописей, статей и книгъ открыть хотя
бы одного носителя истиннаго таланта!
— Въ наше время, говорилъ онъ,—талантъ самъ
по себѣ не рѣдкость; но онъ всегда былъ и будетъ рѣд­
костью въ соединеніи со страстнымъ убѣжденіемъ,
со страстной дѣятельностью, потому что только тогда
онъ можетъ быть дѣйствительно полезенъ обществу.
Такіе именно таланты и привѣтствовалъ Бѣлинмсій въ олмодой русской литературѣ.

XIX.

Литература была для Бѣлинскаго отзвукомъ обще­
ства, его зеркаломъ. По оживленію родной литературы
онъ чутко предвидѣлъ близкое пробужденіе и самого
общества. Такъ въ рѣкѣ, скованной морозомъ, подъ
покровомъ льда, немолчно бьются живыя струи,
идетъ непрерываемая жизнь. И стоитъ посильнѣе
пригрѣть солнцу, задуть весеннимъ вѣтрамъ, про­
литься вешнимъ дождямъ—и скованная льдомъ рѣка
очнется, встрепенется, загудитъ, затрепещетъ, пол­
ная юной жизни.
Бѣлинскій ждалъ пробужденія этой юной жизни
на родинѣ, д не боялся вскрывать тѣ язвы и раны,
которыми болѣла дореформенная Россія. «Правда—
орудіе писателя», говорилъ онъ, «и самая рѣзкая прав­
да полезнѣе лжи».
«Народъ слабый, ничтожный или состарившійся,
изжившій всю жизнь свою до невозможности идти
впередъ, любитъ только хвалить себя и больше всего
боится взглянуть на свои раны: онъ знаетъ, что онѣ
смертельны...» «Не таковъ долженъ быть народъ
великій, полный силы и жизни; сознаніе своихъ недо­
статковъ вмѣсто того, чтобы приводить его въ отчаяніе
14

210 —

и повергать въ сомнѣнія о своихъ силахъ, даетъ ему
новыя силы, окрыляетъ его въ новую дѣятельность».
Такимъ великимъ, полнымъ силъ и жизни счи­
талъ Бѣлинскій русскій народъ и пламенно вѣрилъ,
что этому, въ ту пору крѣпостному народу предстоитъ
славная будущность. На борьбу за нее, на созидатель­
ную работу и звалъ Бѣлинскій, расчищая дорогу
новому поколѣнію среди дремучаго лѣса тѣхъ пред­
разсудковъ, которыми была полна русская жизнь.
— Любить свою родину, говорилъ Бѣлинскій,—
значитъ пламенно желать видѣть въ ней осуществле­
ніе идеала человѣчества и по мѣрѣ силъ своихъ осу­
ществленію этого идеала споспѣшествовать. Па­
тріотизмъ не въ томъ состоитъ, чтобы любить свое
только за то, что оно свое, и ненавидѣть все чужое
за то, что оно чужое.
Въ то время какъ «Отечественныя Записки» стара­
лись познакомить читателя съ Западомъ, съ европей­
ской наукой и искусствомъ, въ Москвѣ возникало по­
вое теченіе, приглашавшее назадъ, домой, въ старо­
давнюю Русь. Тамъ «славянофилы» видѣли исцѣленіе
отъ всѣхъ напастей и золъ. Домъ Аксаковыхъ сталъ
прибѣжищемъ славянофиловъ, н Сергѣй Тимоѳее­
вичъ и его сынъ Константинъ всегда тяготѣвшіе къ
родной старинѣ, открыто заявили себя привержен­
цами старины. Константинъ надѣлъ русскую под­
девку, шапку мурмолку и въ такомъ костюмѣ появ­
лялся всюду, своимъ внѣшнимъ видомъ подчеркивая
приверженность къ русскому обряду. Но не обрядъ,
а духъ былъ важенъ для Бѣлинскаго, и во имя его

-

211 —

ополчился онъ противъ своего друга и его единомыш­
ленниковъ, вступилъ съ нимъ въ споръ...
Славянофилы, и въ томъ^ же числѣ ближайшій
другъ его юности Константинъ Аксаковъ, отрицатель-

Д. В. Григоровичъ. Съ фотографіи 1850-хъ гг.

но относились къ реформѣ Петра Великаго; для Бѣ­
линскаго же «все, что ни есть въ современной Рос­
сіи прекраснаго и разумнаго», было слѣдствіемъ пет­
ровской реформы. «Просвѣщеніе—первое что нужно

— 212 —

Россіи», твердилъ онъ постоянно, зная какъ далеко
мы отстали въ этомъ отъ Запада. Насадителя просвѣ­
щенія на Руси, Петра Великаго Бѣлинскій ставилъ
необыкновенно высоко. «Назадъ, въ стародавнюю
Русь!» звали славянофилы. «Впередъ, на путь просвѣ­
щенія и знанія, человѣчности и свободы!» звалъ Бѣ­
линскій.
— Всякое убѣжденіе, говорилъ онъ,—засаживаетъ
уваженія, но сходиться съ людьми не одинаковыхъ
съ нимъ убѣжденій Бѣлинскій не умѣлъ. Онъ былъ
увѣренъ, что это не послужитъ ни къ чему, если у лю­
дей нѣтъ никакой точки соприкосновенія, никакой
возможности къ уступкѣ ни съ той, пи съ другой
стороны».
И онъ круто разрывалъ прежнія связи.
Застѣнчивый и деликатный въ обращеніи съ людьми,
онъ становился неузнаваемъ,когда въ немъ задѣвали то,
что онъ считалъ самымъ святымъ въ человѣкѣ—его
убѣжденія. Тогда онъ сразу преображался: глаза
вспыхивали, голосъ крѣпчалъ, и раздавалась его вдох­
новенная, горячая рѣчь, то огненное слово, которое
было отзвукомъ его прекрасной души, его чистаго
и открытаго сердца... Колебаніи, малодушія, боязни
исповѣдать открыто свои убѣжденія онъ не зналъ ни­
когда. И, что бы ни говорили другіе, друзья или враги,
онъ говорилъ лишь то, что считалъ истиной.
Онъ вѣрилъ въ молодыя силы и воспитанію под­
растающаго поколѣнія придавалъ большое значеніе.
Не педагогъ по профессіи, онъ былъ настоящимъ
наставникомъ юношества, учителемъ жизни. Вопросы

— 213 —
о чтеніи юношества, о дѣтскихъ книгахъ онъ принималъ
близко къ сердцу, и съ увлеченіемъ писалъ о нихъ
въ своихъ статьяхъ.
«Отечественнымъ Запискамъ», сыгравшимъ такую
важную роль въ исторіи русской литературы, было
отдано шесть лучшихъ лѣтъ жизни Бѣлинскаго;
на ихъ страницахъ окрѣпъ и расцвѣлъ талантъ ве­
ликаго русскаго критика, здѣсь окончательно, без­
поворотно сложились его убѣжденія и имя Бѣлин­
скаго получило огромную извѣстность. Но эта из­
вѣстность была особенная: имя Бѣлинскаго стало
знаменемъ для однихъ, предметомъ ненависти и про­
клятій для другихъ; оно стало нарицательнымъ
для всѣхъ вѣрующихъ въ торжество свѣтлыхъ силъ,
для всѣхъ, рвущихся къ новой лучшей жизни, для
всѣхъ тѣхъ, въ комъ смутно тлѣла Божія искра.
Для нихъ Бѣлинскій явился учителемъ и вождемъ.
За нимъ шла молодежь, на его страстный призывъ
откликалось все, что еще не было погружено въ
непробудный сонъ. Горсточка молодежи изъ «Отече­
ственныхъ Записокъ» совершала нѣчто чудодѣйствен­
ное. На глазахъ у всѣхъ просыпалась, приходила
въ движеніе сонная сказочная страна. Съ разныхъ
концовъ ея, съ береговъ Волги и съ черноземныхъ
полей потянулась на этотъ призывъ молодежь, какъ
на свѣтъ маяка идутъ пловцы.
Старая Русь стояла еще незыблемо и, казалось,
конца не будетъ ея днямъ, но робко уже всходило
солнце новаго дня, озаряя вершины горъ, тогда
какъ долины тонули во мракѣ. Эта молодежь была

— 214 —

сильна вѣрой, несла съ собой неугасимую любовь
къ своему пароду, и на знамени ея былъ начертанъ
волнующій девизъ: все въ жертву родинѣ, все за ея
освобожденіе... Въ душу многихъ чуткихъ людей
уже глубоко и крѣпко запали сѣмена, брошенныя
Бѣлинскимъ; въ сороковыхъ годахъ прошлаго сто­
лѣтія восприняла ихъ горсточка юношей, въ шести­
десятыхъ они расцвѣли уже первымъ цвѣтомъ, и
далекія мечты становились живымъ дѣломъ.
Въ силу искренняго слова не даромъ вѣрилъ
Бѣлинскій; не даромъ журналъ для него былъ ка­
ѳедрой, писатель проповѣдникомъ, рыцаремъ истины.
Большинство статей Бѣлинскаго появилось безъ
подписи или съ сокращенной подписью—«В. Б—ій»,
но читатели сами угадывали, что статья принадле­
житъ никому другому какъ «неистовому Виссаріону»,
такъ онѣ были не похожи на статьи другихъ сотруд­
никовъ: живое слово и горячее чувство наклады­
вали на нихъ свою особую печать.
И легко понять это увлеченіе, когда даже теперь,
когда уже выцвѣли отъ времени страницы рукопи­
сей Бѣлинскаго, его статьи все еще волнуютъ, увле­
каютъ и захватываютъ, потому что въ нихъ—-всепокоряющая сила умай чувства, искренняя убѣжденность
и отраженная красота прекрасной души «неистоваго
Виссаріона», умѣвшей беззавѣтно любить и ненави­
дѣть. Нѣсколько поколѣній уже воспиталось на кри­
тикѣ Бѣлинскаго, его взгляды на искусство стали
краеугольными камнями, основой русской кри­
тики, но въ то время самая новизна этихъ взглядовъ

215 —

дѣйствовала неотразимо на молодое поколѣніе. И не
въ пустынѣ раздавалось его огненное слово, зовушее
въ борьбу за новую жизнь, за тѣ святые идеалы,
которыми живетъ и движется человѣчество...
Книжка «Отечественныхъ Записокъ» ожидалась
съ нетерпѣніемъ; въ глухихъ углахъ глухой русской
провинціи читались съ жадностью прежде всего
статьи Бѣлинскаго, ибо въ нихъ находилъ читатель
отвѣты на волнующіе его запросы, такъ долго оста­
вавшіеся безъ отвѣта. Журналъ дѣйствительно ста­
новился каѳедрой, писатель проповѣдникомъ, бой­
цомъ.
Но силы, расточительно растрачиваемыя въ жур­
нальной работѣ,измѣняли Бѣлинскому; организмъ тре­
бовалъ основательной «починки» и отдыха. Потреб­
ность этого отдыха все сильнѣе и сильнѣе заявляла
о себѣ; онъ чувствовалъ, что «срочная» работа выса­
сываетъ изъ него «жизненныя силы», «какъ вампиръ
кровь». И онъ рѣшилъ покинуть журналъ, созданный
его усиліями, и начать изданіе альманаховъ, или не
срочныхъ сборниковъ, составляемыхъ, какъ и жур­
налъ, изъ статей разныхъ авторовъ. Друзья охотно
откликнулись на предложеніе Бѣлинскаго, но прежде
выпуска изданія ему самому нужно было вздохнуть
и отдохнуть. Старый другъ Михаилъ Семеновичъ
Щепкинъ звалъ его съ собой на югъ, куда онъ ѣхалъ,
чтобы выступить на сценахъ южныхъ городовъ...
Долгъ по отношенію къ другому одиноко угасшему
другу удерживалъ Бѣлинскаго въ Петербургѣ: онъ
подготовлялъ изданіе стихотвореній Кольцова и съ

— 216

любовью работалъ надъ статьей о поэтѣ, котораго
считалъ «геніальнымъ талантомъ».
Съ именемъ Кольцова было связано столько хо­
рошихъ, радостныхъ минутъ въ его собственной мало­
радостной жизни; оживали прошлые дни, юноше­
скій кружокъ и среди него другой, подобно Коль­
цову рано погибшій другъ, «одинъ изъ тѣхъ», по сло­
вамъ Бѣлинскаго, «замѣчательныхъ людей, которые
не всегда извѣстны обществу, но благоговѣйные, та­
инственные слухи о которыхъ переходятъ иногда и
въ общество изъ тѣснаго кружка близкихъ къ нимъ
людей».
То былъ Станкевичъ...

XX.

— Фу, какая мерзость! Такимъ восклицаніемъ
вмѣсто привѣтствія встрѣтилъ па почтовой станціи
Щепкинъ Бѣлинскаго.
Грузный, тяжелый, Михаилъ Семеновичъ цѣликомъ
заслонилъ собою худую, тщедушную фигуру Бѣлин­
скаго .
— Вотъ онъ, Питеръ хваленый! продолжалъ Щеп­
кинъ, положа руки на плечи Бѣлинскаго и глядя на
его измученное лицо, на впалую грудь.—Солнышка,
солнышка надо намъ! Эхъ, братъ, Виссаріонъ Григорьичъ, смотри какимъ молодцомъ привезу тебя
послѣ чинки!
Онъ крѣпко обнялъ Бѣлинскаго. А за нимъ стоялъ
улыбающійся радостно Герценъ.
«Виночерпій» кружка, лохматый Кетчеръ—врачъ
по диплому, вѣчный студентъ по привычкамъ и нраву,
извѣстный переводчикъ Шекспира—уже ждалъ въ до­
мѣ Щепкина съ бутылкой шампанскаго, обернутой
въ салфетку. Огромный столъ, за которымъ не разъ
сиживалъ въ щепкинскомъ домѣ еще въ юности Бѣ­
линскій, былъ приготовленъ по-праздничному. Всѣ
московскіе друзья были въ сборѣ и поочереди ходили

— 218 —

lia странцію встрѣчать Бѣлинскаго, такъ какъ
дилижансъ, въ которомъ опъ ѣхалъ, пришелъ съ боль­
шимъ опозданіемъ.
Отправиться сразу на югъ не удалось: Щепкину все
не давали отпуска, и Бѣлинскій загостился въ Москвѣ.
Москва какъ встарь захватила его своими впеча­
тлѣніями. Въ театрѣ онъ наслаждался игрою Щепкина,
котораго высоко цѣнилъ и какъ артиста и какъ
человѣка. Въ его домѣ Бѣлинскій чувствовалъ себя
какъ дома, но засиживаться въ комнатѣ ему не да­
вали. Михаилъ Семеновичъ объявилъ рѣшительную
войну всякимъ письменнымъ приборамъ и при первой
возможности тащилъ его прочь изъ дома на солнце,
на воздухъ. Цѣлой компаніей на тройкахъ отправ­
лялись друзья въ подмосковную Герценовъ: на одной
тройкѣ Щепкинъ съ Бѣлинскимъ, на другой Гранов­
скій съ Евгеніемъ Коршемъ, литераторомъ и близ­
кимъ человѣкомъ къ московскому кружку Герцена.
Среди дороги Михаилъ Семеновичъ объявлялъ привалъ
для того, чтобы подкрѣпиться изъ дорожнаго погребца,
а Бѣлинскому дать возможность размять спину и ноги
послѣ тряской телѣги.
Въ Покровскомъ уже заслышали звонъ колоколь­
чиковъ, и Кетчеръ, стоя на крыльцѣ въ ожиданіи го­
стей, готовился читать отповѣдь.
— Да что васъ нелегкая принесла въ восемь ча­
совъ вечера ! Не могли раньше пріѣхать ! Все приверед­
никъ Бѣлинскій, не можетъ рано вставать! Вы что
смотрѣли! корилъ онъ Щепкина.
А Михаилъ Семеновичъ, веселый и добродушный,

— 219

«какъ лавина» скатывался съ телѣги, смѣялся и обни­
мался съ хозяевами.
Бѣлинскій, «проклиная даль Покровскаго, устрой­
ство русскихъ телѣгъ, русскихъ дорогъ, еле слѣзалъ,
расправляя поясницу». Кетчеръ набрасывался на него:
— Да онъ еще больше одичалъ у тебя, Герценъ!
говорилъ Бѣлинскій.—Да и волосы какіе отростилъ!
Ты, Кетчеръ, могъ бы въ Макбетѣ представлять под­
вижной лѣсъ. Погоди, не истощай всего запаса ру­
гательствъ: есть злодѣи, которые еще позже нашего
пріѣзжаютъ.
Другая тройка уже загибала во дворъ.
Кетчеръ терялъ послѣднюю серьезность; добрая,
благодушная улыбка противъ его воли пробѣгала
по его лицу, и онъ встрѣчалъ путниковъ «почти такъ,
какъ Тарасъ Бульба встрѣчалъ своихъ сыновей».
Онъ былъ недоволенъ лишь однимъ: зачѣмъ нѣтъ
Огарева и Боткина.
Музыкальные вечера у Огаревыхъ, бесѣды объ искус­
ствѣ съ Боткинымъ, споры съ Герценомъ и Гранов­
скимъ—все напоминало прошлое. Но прошлое ушло без­
возвратно вмѣстѣ съ юностью. Одно лишь осталось:
крѣпкая духовная связь между всѣми этими людьми.
Заграничный пріятель Станкевича, профессоръ мо­
сковскаго университета по каѳедрѣ всеобщей исторіи
и любимецъ учащейся молодежи Грановскій сталъ
близкимъ человѣкомъ Бѣлинскому. Мягкій, отзыв­
чивый Огаревъ привлекалъ его своимъ недюжиннымъ
умомъ и неподдѣльнымъ поэтическимъ талантомъ.

— 220

Для всѣхъ этихъ людей, Бѣлинскій былъ своимъ
близкимъ человѣкомъ.
Веселой гурьбой проводили друзья Бѣлинскаго
и Щепкина до первой почтовой станціи.

Н. М. Огаревъ. Съ фотографіи 1Ь57 г.

Кетоэръ, «наливающій, подливающій, возлива­
ющій и осушающій», откупорилъ послѣднюю бутыл­
ку и вдребезги разбилъ свой стаканъ.
Грузный тарантасъ тронулся и поплылъ по лип­

кой грязи шоссе, унося двухъ друзей по направленію
къ Калугѣ.
Свиданіе съ московскими друзьями, совмѣстная
жизнь съ добродушнымъ и.умнымъ артистомъ, воль­
ный воздухъ и «ничегонедѣланіе» замѣтно возстано­
вили силы Виссаріона Григорьевича. Калуга, Воро­
нежъ, Харьковъ, Одесса, Николаевъ, Херсонъ, Крымъ
промелькнули передъ нимъ, дали рядъ новыхъ впе­
чатлѣній. Встрѣчи съ друзьями дѣйствовали обод­
ряюще, встрѣчи съ незнакомыми, желавшими позна­
комиться съ Бѣлинскимъ, говорили о томъ, что и у
пего есть читатели-друзья, союзники. А сырой и мрач­
ный Петербургъ готовилъ Бѣлинскому радостную
вѣсть. Едва онъ успѣлъ пріѣхать, какъ жизнерадост­
ный, вѣчно-веселый Панаевъ влетѣлъ въ квартиру
Бѣлинскаго и, не давая ему опомниться, сообщилъ:
— У насъ будетъ свой журналъ. Имя ему «Совре­
менникъ». Мы, т. е., вы, я h Некрасовъ въ немъ хо­
зяева !
Бѣлинскій зналъ хорошо дружеское къ себѣ рас­
положеніе Панаева, зналъ его мечты о своемъ, объ
ихъ журналѣ, слышалъ, что Панаевъ долженъ былъ
получить большое наслѣдство, но не предполагалъ,
что мечта перейдетъ такъ скоро въ дѣйствительность.
А Панаевъ уже отрядилъ слугу за Некрасовымъ и
разсказывалъ не умолкая питерскія новости одну
другой любопытнѣе. Онъ говорилъ, что получить
разрѣшеніе на изданіе новаго журнала не удалось,
но они съ Некрасовымъ купили право на изданіе
стараго пушкинскаго «Современника», который про-

222
должалъ издаваться Плетневымъ, что все уже слаже­
но и очередь теперь за Бѣлинскимъ, за тѣмъ, что
онъ скажетъ.
— Умру, и книжку журнала завѣщаю положить
мнѣ въ гробъ подъ голову! отвѣтилъ Бѣлинскій.
— Жить, а не умирать надо! За жизнь! сказалъ
Панаевъ восторженно.
— За успѣхъ, который несомнѣненъ, если дѣло
вести съ толкомъ! произнесъ Некрасовъ.
Бѣлинскій вѣрилъ въ издательскій талантъ Не­
красова и поэтому сказалъ:
— Вамъ, Некрасовъ, и книги въ руки!
Журнальная, такъ опостылѣвшая работа, послѣ
короткаго отдыха, снова ждала Бѣлинскаго; онъ
самъ не могъ дождаться выхода перваго номера «Совре­
менника» подъ новой редакціей. Имя Бѣлинскаго,
имена сотрудниковъ «Отечественныхъ Записокъ», боль­
шинство которыхъ перешло въ «Современникъ», обез­
печивали прочный успѣхъ новому журналу, которо­
му Бѣлинскій отдалъ всѣ статьи, собранныя имъ
для своего предполагавшагося альманаха. Въ числѣ
ихъ были: «Обыкновенная исторія» Гончарова, пер­
вые «Разсказы охотника» Тургенева, «Антонъ Горе­
мыка» Григоровича, «Романъ въ девяти письмахъ»
Достоевскаго, «Кто виноватъ?» Герцена. Стихи Не­
красова, статьи Боткина, Кавелина, историка Соловь­
ева дополняли номеръ. Журналъ при такомъ составѣ
сотрудниковъ долженъ былъ имѣть успѣхъ, но самъ
Бѣлинскій чувствовалъ себя плохо: петербургская
осень давала себя знать его слабымъ легкимъ, и от-

— 224

вращеніе его отъ журналистики какъ отъ ремесла
росло со дня на день. Ему мечталось о томъ, чего
онъ никакъ не могъ добиться въ дѣйствительности:
возможность спокойной, вдумчивой работы безъ ро­
ковой думы о завтрашнемъ днѣ. Денежныя его обсто­
ятельства. были попрежнему плохи; доктора гнали
его за границу, прочь изъ Петербурга, а’денегъ на
поѣздку не было: изъ редакціи было забрано впередъ
за полгода. И для того, чтобы выполнить предписа­
нія докторовъ, ему, извѣстному русскому литератору,
приходилось прибѣгать къ помощи друзей. Старый
другъ Боткинъ какъ встарь безъ зова пришелъ на
выручку; другой новый пріятель, извѣстный впо­
слѣдствіи редакторъ перваго изданія сочиненій Пуш­
кина и авторъ многихъ критическихъ статей, Петръ
Васильевичъ Анненковъ, подолгу живавшій за гра­
ницей, вызвался встрѣтить Бѣлинскаго и устроить
его на водахъ въ Силезіи.
Долго не сдавался Виссаріонъ Григорьевичъ,
не желая и слышать о такихъ «неслыханныхъ одол­
женьяхъ» друзей, но наконецъ сдался, ибо самъ со­
зналъ, что въ Петербургѣ доктора сумѣютъ его «по­
чинить» отъ весны до осени, а «за границей можно
закрѣпить готовый развязаться и расползтись узелъ
жизни».
Теперь только онъ понялъ, что болѣзнь у него
не шуточная, что «жить въ петербугскомъ климатѣ,
на Понтійскихъ болотахъ, гнилыхъ и холодныхъ»,
ему «нѣтъ больше никакой возможности».
Черезъ Штеттинъ на. Берлинъ, оттуда черезъ Диез-

— 224 —

данъ въ Саксонскую Швейцарію лежалъ путь Бѣлин­
скаго .
Въ Берлинѣ его встрѣтилъ «нянька» Тургеневъ
и проводилъ до Зальцбрунна; на. смѣну ему туда уже
ѣхалъ Анненковъ.Въ Парижѣ Бѣлинскаго ждала семья
Герценовъ. Въ Зальцбруннѣ онъ пилъ воды и отводилъ
душу чтеніемъ «Мертвыхъ душъ», которыя Бѣлин­
скій называлъ произведеніемъ столько же національ­
нымъ, сколько и высоко художественнымъ, потому
что въ нихъ глубина общественной мысли сочеталась
съ удивительной художественностью образовъ.
Гоголь былъ всегдашнимъ любимцемъ Бѣлинска­
го, но теперь, когда Гоголь издалъ свои «Выбранныя
мѣста изъ переписки съ друзьями», Бѣлинскій былъ
огорченъ и возмущенъ. Для него былъ ясенъ смыслъ
этой книги, ясна потеря великаго художника для
искусства. Въ статьѣ о «Перепискѣ», напечатанной
въ «Современникѣ», Бѣлинскій писалъ съ горечью
объ этой книгѣ. Гоголь былъ обиженъ статьей и при­
слалъ Бѣлинскому письмо. Бѣлинскій отвѣтилъ го­
рячимъ письмомъ. «Тутъ дѣло идетъ не о моей или
вашей личности», писалъ онъ Гоголю, «но о предметѣ,
который гораздо выше не только меня, но и васъ.
Гутъ дѣло идетъ объ истинѣ, о русскомъ обществѣ,
о Россіи». Онъ звалъ Гоголя отречься отъ его послѣд­
ней книги и тяжкій грѣхъ ея изданія искупить но­
выми твореніями, которыя бы напомнили прежняго
Гоголя...
Думы о потерѣ великаго художника для искусства
завладѣли Бѣлинскимъ.

Въ Парижѣ, когда Тургеневъ привелъ Виссаріо­
на Григорьевича на площадь Согласія, Бѣлинскій
разсѣянно смотрѣлъ кругомъ.
— Не правда ли, это одна изъ самыхъ красивѣй­
шихъ площадей въ мірѣ? спросилъ онъ. И, получивъ
утвердительный отвѣтъ, воскликнулъ:'—Ну, и отлич­
но: такъ ужъ я и буду знать, и въ сторону, и баста!
На парижской площади его интересовалъ больше
всего тотъ же Гоголь, и онъ заговорилъ о немъ.
За границей вмѣсто отдыха онъ томился мыслью
о родинѣ, и нетерпѣливо считалъ дни, когда нако­
нецъ курсъ лѣченія закончится. Всѣ помыслы его
были обращены къ Россіи, и тамъ, вдали отъ ея бѣдныхъ полей, вдали отъ ея сѣраго народа еще сильнѣе
было въ немъ чувство любви къ ней и горести за "нее;
оторванный отъ родины, онъ чувствовалъ себя еще
ближе къ ней, и рвался домой; думы о журналѣ не
выходили изъ головы; силъ не прибавлялось, а вмѣсто
отдыха онъ вновь принялся за работу. Работалось
хорошо и онъ тѣшилъ себя мыслью, что если онъ мо­
жетъ работать, то стало-быть еще можетъ жить...
Ольга Виссаріоновна, которой пошелъ третій годъ,
наказывала поправляться и скорѣй пріѣзжать домой
здоровымъ. Въ глазахъ мерещилась маленькая до­
чурка, а въ ушахъ раздавался знакомый голосъ,
едва начинающаго говорить ребенка, лепечущій: «Висалёнъ Глаголимъ».
Доктора подавали надежду, и самъ больной чув­
ствовалъ себя лучше, вѣря, что дѣло идетъ къ поправ­
кѣ и близокъ конецъ его подневольной ссылки.
15

у

— 226 —

По дорогѣ домой его терзала мысль: какъ бы та­
можня не «поглотила» куклу и оловянныхъ солдати­
ковъ, которые онъ везъ въ подарокъ своей дочкѣ.
А сосѣдъ по дилижансу, занимавшій его безконечны­
ми разговорами, вдругъ спросилъ:
— Знаете ли, кто у насъ въ Россіи самый драго­
цѣнный человѣкъ?
— Кто?
— Бѣлинскій.
Виссаріонъ Григорьевичъ надвинулъ на лобъ шля­
пу съ полями, запахнулся крѣпче въ шинель и ра­
достно крикнулъ, завидя французскую границу:
— Таможня! Сейчасъ осмотръ будетъ!

XXI.
Петербургъ вновь порадовалъ и взволновалъ Бѣ­
линскаго на первыхъ порахъ. Казалось, сбывалось
то, что для него самого и его друзей было рѣшеннымъ
дѣломъ: крѣпостное право доживало послѣдніе дни.
Объ уничтоженіи его говорили въ Петербургѣ, пере­
давали, что Императоръ Николай Павловичъ выска­
зался за отмѣну его и собралъ особый секретный
комитетъ.
Первыя ласточки новой весны «Деревня» и «Антонъ
Горемыка» Григоровича, «Записки охотника» Турге­
нева проскользнули въ печать.
— Видно по всему, что прошлое изжито и Россіи
надо взять иную дорогу! говорилъ Бѣлинскій, при­
вѣтствуя наступленіе лучшей поры русской жизни.
Бѣлинскому не пришлось увидѣть ея прихода.
На Лиговкѣ, недалеко отъ Николаевскаго, тогда
Московскаго вокзала, въ дворовомъ деревянномъ
флигелькѣ было послѣднее обиталище Бѣлинскаго.
Онъ гасъ съ каждымъ днемъ. Чахотка дѣлала свою
разрушительную работу. Но онъ не выпускалъ пера
изъ рукъ и работалъ до послѣднихъ минутъ. Когда
же руки стали настолько слабы, что не могли уже

водить перомъ по бумагѣ, умирающій не сдался:
голова была еще полна мыслей, въ сердцѣ еще кипѣло
чувство, и Бѣлинскій диктовалъ свои статьи. Его
мучило, что одна изъ книжекъ «Современника» уже
вышла безъ его статьи и въ то время, когда въ редак­
ціи кипитъ дѣятельная работа, онъ «сибаритничаетъ».
Но дни уже были сочтены. То были послѣдніе
обманчивые приливы силъ, чередовавшіеся съ пол­
нымъ ихъ упадкомъ.
Друзья постоянно его навѣщали: для нихъ было
ясно уже, что идетъ послѣдняя борьба жизни со
смертью что ничто не спасетъ больного, но онъ самъ,
какъ почти всѣ чахоточные, не вѣрилъ въ близкій
конецъ, и временный приливъ силъ принималъ за
намекъ на выздоровленіе...
Такъ подошла весна 1848 года—послѣдняя весна
въ жизни Бѣлинскаго. Больной уже не покидалъ
своего дивана.
— Плохо мнѣ, Панаевъ! проговорилъ онъ однажды,
встрѣчая пріятеля.
Панаевъ смутился и пробормоталъ нѣсколько
словъ въ утѣшеніе.
— Полноте говорить вздоръ! перебилъ его Бѣ­
линскій и отвернулся...
Изъ Москвы пріѣхалъ Грановскій. Бѣлинскій
узналъ его, но говорить уже былъ не въ силахъ.
Утромъ 26 мая 1848 года все было кончено 1). По!) В. Г. Бѣлинскій умеръ тридцати семи лѣтъ. Онъ родился
30 мая 1811 г. въ крѣпости Свеаборгѣ.

— 22Ö —

Могилы Бѣлинскаго и Добролюбова на Волновомъ
кладбищѣ въ Петербургѣ.

злѣднія слова умирающаго были обращены къ рус­
скому народу. Въ лихорадочномъ предсмертномъ

ЛЧ -

— -230 —
бреду онъ видѣлъ этотъ народъ свобод^
свою родину, стряхнувшей съ себя цѣпи вькивиіо
рабства. То, о чемъ такъ страстно мечталъ Бѣлинскій,
въ неизбѣжность чего онъ такъ пламенно вѣрилъ,
передъ самой его кончиной явилось передъ нимъ,
и золотая мечта-надежда какъ любящій другъ рѣяла
около его ложа, когда безъ мукъ и страданій онъ
тихо разставался съ жизнью...
А на третій день маленькая горсточка друзей
проводила гробъ Бѣлинскаго до Волкова кладбища;
въ «Современникѣ» и «Отечественныхъ Запискахъ»
появились короткія замѣтки о кончинѣ великаго
писателя и не менѣе великаго человѣка. Писать боль­
ше было нельзя: имя Бѣлинскаго стало опальнымъ.
Болѣе десяти лѣтъ русскіе писатели не могли упо­
минать о немъ, болѣе десяти лѣтъ лежали подъ спу­
домъ его сочиненія; а старыя книжки «Телескопа»,
«Наблюдателя», «Отечественныхъ Записокъ» и «Совре­
менника» зачитывались и расходились по рукамъ,
и глубже, шире входили въ жизнь и кровь русскаго
общества завѣты Бѣлинскаго: служи безкорыстно
истинѣ и будь человѣкомъ прежде всего. Личное
благо ничто передъ благомъ общимъ—счастьемъ ро­
дины и народа.
«Въ человѣкѣ», говорилъ онъ, «его высшую, его
благороднѣйшую дѣйствительность» представляютъ то,
что мы называемъ его духовностью, то-есть чувство,
разумъ, воля»... Но «человѣкъ силенъ и обезпеченъ
только въ обществѣ.
Умирая, Бѣлинскій могъ облегченно сказать,

231 ганія, что «въ лицѣ писателей
ы русская литература пошла по
пути истинному и настоящему, обратилась къ само­
бытнымъ источникамъ вдохновенія и идеаловъ, и
чрезъ это сдѣлалась и современной и русской».
Бѣлинскій былъ убѣжденъ, что съ этого пути
она не сойдетъ, то-есть «никогда уже не перестанетъ
быть вѣрной дѣйствительности и натурѣ». То, что во
времена Бѣлинскаго сознавали только немногіе пере­
довые люди, то еще только смутно жило въ сознаніи
многихъ и стало яснымъ для этихъ многихъ лишь черезъ
Бѣлинскаго. Даромъ своего слова, силой своего
убѣжденія онъ будилъ творческую мысль въ спящемъ
обществѣ, звалъ на новый путь къ созидательной
работѣ.
Вѣрные его завѣтамъ, люди сороковыхъ годовъ
продолжали работу, завѣщанную Бѣлинскимъ, и на
цѣлинѣ, вспаханной ихъ плугами, на поляхъ, засѣ­
янныхъ ихъ сѣменами, уже пробивались первые
всходы новой полосы, — вѣстники близкаго пробу­
жденія родины къ новой жизни: свободной и счастли­
вой. День 19 февраля 1861 года былъ первымъ днемъ
такой новой жизни, первой ея ступенью. Призывомъ
къ ней была дѣятельность Бѣлинскаго. И неизглади­
мыми, огненными буквами записано это великое
имя въ памяти потомства и подобно маяку, зажженому среди ночной тьмы, горитъ оно и свѣтитъ, напоми­
ная объ одномъ изъ тѣхъ русскихъ людей, которые
все безъ остатка, отдали на служеніе родины и родно­
му народу.

— 23
Молясь твоей многострадальной тѣнп,
Учитель! передъ именемъ твоимъ
Позволь смиренно преклонить колѣни!

писалъ Некрасовъ, вспоминая «былые дни». И такимъ
же свѣтлымъ чувствомъ вѣетъ отъ воспоминаній
всѣхъ знавшихъ Бѣлинскаго.
Достоевскій, Тургеневъ, Герценъ, Анненковъ, Гон­
чаровъ, Панаевъ, Кавелійъ, Кольцовъ, Боткинъ оди­
наково, несмотря на разницу ихъ взглядовъ и харак­
теровъ, рисуютъ чарующе свѣтлый, благородный об­
разъ «неистоваго Виссаріона», одного изъ тѣхъ немно­
гихъ, чистыхъ сердцемъ праведниковъ, устъ котораго
не осквернило ни одно слово лжи, чистой души не
замутило ни одно лукавое помышленіе, и’у которыхъ
великій умъ соединенъ вмѣстѣ съ не менѣе великимъ
сердцемъ. Таковъ и былъ Бѣлинскій. Такимъ же свѣт­
лымъ, чистымъ, благороднымъ остался его образъ и въ
памяти потомства и всегда будетъ жить на страницахъ
исторіи Россіи, на страницахъ исторіи литературы.
Вѣчная память, пропѣтая надъ его гробомъ въ маѣ
1848 года, давно уже смѣнилась той вѣчной славой,
которая выпадаетъ только на долю немногихъ избран­
ныхъ... И оттуда, изъ дали прошлыхъ дней, бодрящей
силой звучитъ привѣтъ Бѣлинскаго, обращенный
къ его юнымъ, ищущимъ путей друзьямъ: «Подвизай­
тесь, друзья мои, идите впередъ всѣ къ одной возвы­
шенной цѣли! А я... я буду смотрѣть на васъ, благославлять васъ, гордиться и радоваться, смотря на
вашъ гордый полетъ, мои юные, благородные орлы!»
Конецъ.

) рис. Ц. 1 р.
А. 20 к.
»едиевѣковой жизни.

Ко-

jserrepa, съ 21 рис. Ц. 25 к.
дэ. Изд. 2-е, 36 рис. Ц. 60 к.
42 рис. въ текстѣ. Ц. 40 коп.
С. Минцлова. Ц. 30 к.
.іккеттъ. Въ пер. для дѣтей. А.
•j'J к.
..зика въ опытахъ. Сборникъ научныхъ
-илъ И. Игнатьевъ. Съ 138 рис. въ текстѣ.
-»• Кольцовъ. Біограф. очеркъ Н. Д. Носкова, съ 12
ь въ текстѣ. Ц. 20 к.
го виноватъ? Разсказъ Э. Цана. Пер. съ нѣмецкаго Е.
вой. Ц. 20 к.
укутка и другія сказки Эвальда, К. Ц. 25 к.
ь сѣверному полюсу. Первая итальянская полярная экспедить начальствомъ герцога Абруццкаго въ 1899—1900 г. г. Пере;ъ нѣмец. М. Вол о ши но вой. Съ 21 рисунк. въ текстѣ. Ц. 35 к.
ъ южному полюсу. В. Берначчи, съ 31 рис. въ текстѣ,
3 и истор. очерк, путешествій къ южному полюсу. Ц. 30 к.
алайскій архипелагъ. А. Р. Уоллеса. Обраб. Вл. Львовъ,
с. Ц. 40 к.
(аленькій Джорджъ. Рождественскій разсказъ. Миссисъ
»-Эмери Стюартъ, съ 5 рисунк. въ текстѣ. Ц. 20 к.
Іаркъ Твэнъ. Личныя воспоминанія о Жаннѣ Д’Аркъ Луи
нта. Перев. съ англійск. Въ 3-хъ выпускахъ. Ц. 1 р.
Іеблированный островъ. Повѣсть Ф. Стоктона. Пер. съ
іск. 3. Р., въ 2-хъ част, съ 45 рисунк. въ текстѣ. Ц. 50 к.
іитька. Пов. А. М. Т-вой. Ц. 30 к.
Іихаилъ Фарадей. А. Анненской. 2-е изд. Ц. 25 к.
Иръ животныхъ. Э Пименовой. Цѣна 1 р. 25 к. Изд.
.ополн., съ 250 рис. въ текстѣ.
Іоре и другія сказки. К. Эвальда. Ц. 25 lope и его обитатели. Сост. по Брэму, Келлеру и др. Э.
ено вой. Изд. 2-е. 175 рис. Ц. 1 р.
іа Балканѣ. Повѣсть В. Окса. Ц. 25 к.
іа родинѣ. Разсказы для дѣтей старшаго возраста. Сбирo. Изд. 2-е. 26 рис. Ц. 1 р.
іикитинъ И. С. Собраніе стихотвореній. Подъ редакціей Н
ова. Ц. 20 к.
іовыя датскія сказки. Для малыхъ и большихъ. Е. Нюбломъ
водъ съ подлинника А. и П. Ганзенъ. Ц. 35 к.
Пастушка Зидсель. Пов. изъ норвежской жизни. Ганса Аанг. Ц. 25 к.
Первый художникъ. Пов. изъ временъ каменнаго вѣка Д.
омова, въ 2 част, съ 16 рисунками въ текстѣ. Ц. 60 к.
Петръ царевичъ. Истор. очеркъ, В. Радича. съ 22 рис
3 к.
Печать Цезаря. Историч. разск. А. Рамбо. Премировано
іц. Акад Наукъ. Изд. 2-ое, 60 рис. Ц. 60 к.

Подъ Рождество.

Сборник

Ц. 25 к.
«*

Подъ солнцемъ Индіи. Э. Г.

< . I Л4
Кетъ У.
. Ц. 20 к.
.
....
-■
/ѵПризваніе. Разсказъ А. Галагай и Н. Ле
Приключенія Барнаби Ли.Ист. пов. Джона Бе..Л,Ц, 50 к.
<■'
рПриключенія мо ідого* натуралиста. Люсьена Біара. Изя
2- е 123 рис. Ц. 75 к.
Приключенія Тома. Пов. :Марка Твэна. 95 рис. Изд. 3-е
60 к.
жйж •
Приключенія Финна. Еф же. 63 рис. Изд. 3-е. Ц. 70 к.
Приключенія шести лѣсныхъ четвероногихъ. Джемса Грин
вудъ, съ 12 отдѣльными картинками. Ц. 60 к.
П; инцъ и нищій. Марка Твэна. 142 рис. Изд. 3-ье. Ц. 50 к
Профессоръ Допотопномъ. Повѣсть Э. Маевскаго. 132 рис
Ц. 50 к.
Птица Юсупа. Повѣсть С. Качіони. Ц. 35 к.
Пушкинъ. Его жизнь и творчество. Демидова. 27 рис. Ц. 25 к.
Ріензи, послѣдній Римскій трибунъ (По Бульверу). Ц. 25 к.
Семейная хроника. С. Т. Аксакова. Съ 36 рис. худо.г.н. К.
Фридберга. Ц. 65 к.
Семейство Чаннинговъ. Ром. Генри Вудъ. Въ передѣлкѣ
для дѣтей А. Анненской. Изд. 2-е Ц. 80 к.
Смѣлые мореплаватели. Повѣсть Рудіарда Киплинга. Изд.
3- е. 21 рис. Ц. 50 к.
Спартакъ. Истории, ром. Джіованіоли. Въ пер. Е. Гадмеръ. Ц. 50 к.
Сынъ рудокопа. Историческая повѣсть А. Алтаева, въ 2-хъ
частяхъ. Ц. 50 к.
Такъ суждено. Повѣсть А. Миклухо-Маклай. Ц. 50 к.
Торговецъ шелками изъ Дамаска. Пов. Р. Шоттъ. Ц. 50 к
Удивительныя приключенія Тартарена Тараснонскаго. А. Додэ.
Изд. 2-е. 13 рис. Ц. 25 к.
Царь Царех С. Р. Минцло а. Путеш. и прикл. на Байкал.
озерѣ, съ 26 рис. въ текстѣ, въ 2 част. Ц. 50 к.
Человѣкъ-волкъ. Индійск. разск. Р. Киплинга. 7 рис. Изд.
3-е. дополненное. Ц. 50 к.
Черная смерть. Пов. изъ флорентійской жизни XV вѣка. А.
Алтаева, съ 11 рис. въ текстѣ. Ц. 40 к.
Т. Г. Шевченко. Біограф. очеркъ Н. Д. Носкова, съ 8 рис
въ текстѣ. Ц. 30 к.
М. С. Щепкинъ. Біограф. очеркъ Н. Носкова, съ 12 порт
ретами. Ц. 25 к.
Янъ Гусъ иаъ Гусинца. А. Алтаева, съ 6 рис. въ текстѣ
Ц. 40 к.
Юрка. Повѣсть Л. Кормчаго. Ц. 75 к.
Ц. 35 коп.

Похожденія Тима. Пов.

Печ. Графическаго Института Бр. Лукшевицъ. Спб. 5-я Рождественская, 4