Основан в 1955 году
• •• о Operator	12:00	90 % В*
Вопрос 1 из 20		ag.mos.ru
лишить льстви
МОСКВЫ
• ••эо Operator	12:00	90% В*
Вопрос 1 из 20		ag.mos.ru
ПГАЙИТГЛЬСТВС
МОСКВЫ
Увеличить
количество
велодорожек
в Москве?
<Да Нет>
Продлить
рабочий день
московских
музеев?
<Да Нет>
>Ты решаешь!
Приложение для тех,
-	кому не все равно,
АКТИВНЫМ	* г
гражданин что происходите Москве
>Ты решаешь!
Приложение для тех,
_	кому не все равно,
АКТИВНЫЙ	'	г
гражданин что происходит в Москве
••• Operator^	12:00		90%
Вопрос 1 из 20			ag.mos.ru
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
• •• >о Operatoi	12:00	90% ®
Вопрос 1 из 20		ад mos.ru
МОСКВЫ
Расширить
сеть wi-fi
в московских
парках?
<Да Нет
Продлить
рабочий день
московских
поликлиник?
< Да	Нет >
>Ты решаешь!
Приложение для тех,
AppStore j IF
_ кому не все равно,
АКТИВНЫЙ	х
ГРАЖДАН и н что происходит в Москве
>Ты решаешь!
Приложение для тех.
_ кому не все равно,	—i С—~1
АКТИВНЫЙ 1	..	i С ArcStore
ГРАЖДАНИН что происходит В Москве [w Арр моте I
ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
[7]
2014
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
3 Моасир Скляр Леопарды Кафки. Роман.
Перевод с португальского Екатерины Хованович
72 Рагнар Стрёмберг Стихи. Переводы с
шведского
	79	Дейв Эггерс Зейтун. Докуроман. [Окончание.] Перевод с английского Юлии Степаненко
Другая поэзия	189	Невозможность речи: Жак Дюпен, Матьё Бенезе. Перевод с французского и вступление Бориса Дубина
Чай по Прусту:	200	Казимеж Орлось Людек. Перевод с польского
восточно-европейский		Софии Равва
рассказ	214	Виктор Фиш л Кафка в Иерусалиме. Переводе чешского Нины Шульгиной
	232	Бела Риго Белоручки. Перевод с венгерского Татьяны Воронкиной
	238	Норман Маня Смерть. Чай по Прусту. Свадьбы. Перевод с румынского и вступление Анастасии Старостиной
Переперевод	258	Торквато Тассо Освобожденный Иерусалим. Поэма. Песнь вторая. Перевод с итальянского и вступление Романа Дубровкина
Год Шекспира	271	Сильвия Моррис Хилари Мантел и Шекспир: две истории о Генрихе VIII. Перевод с английского Т. Казавчинской
	274	Питер Смит Как прочесть утраченный текст ? Перевод с английского Т. Казавчинской
БиблиофИЛ	277	Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
Авторы номера	281	
© “Иностранная литература”, 2014
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.
Международный
совет:
Ван Мэн
Януш Гловацкий
Гюнтер Грасс
Милан Кундера
Зигфрид Ленц
Ананта Мурти
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Умберто Эко
Главный редактор
А. Я. Ливергант
Редакционная коллегия:
Л. Н. Васильева
Б. В. Дубин
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь
Т. Я. Казавчинская
К. Я. Старосельская
Редакция :
С. М. Гандлевский
Е. Д. Кузнецова
Е. И. Леенсон
М. А. Липко
М. С. Соколова
Л. Г. Хар лап
Общественный
редакционный совет:
Л. Г. Беспалова
А.	Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
Е. Ю. Гениева
А. А. Генис
В.	П. Голышев
Ю. П. Гусев
С.	Н. Зенкин
Вяч. Вс. Иванов
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
[ 3 ]
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр
Леопарды Кафки
Роман
Перевод с португальского Екатерины Хованович
Леопарды врываются в храм и
выпивают до дна содержимое
жертвенных чаш; так случается
каждый раз; в конце концов по-
явление их становится предска-
зуемым и превращается в часть
ритуала.
Франц Кафка
Секретное Донесение 125/65
Господин комиссар, настоящим довожу до Вашего сведения, что в
ночь с 24 на 25 ноября 1965 года на одной из центральных улиц
Порту-Алегри нами задержан подрывной элемент Жайми Канта-
рович, подпольная кличка Контейнер, Данный элемент, известный
университетский активист, в течение двух месяцев находился под
наблюдением наших агентов. Около 21 часа Жайми Кантарович,
подпольная кличка Контейнер, отправился на квартиру к своей
подружке Беатрис Гонсалвис. Другие элементы, общим числом
© 2000 by MOACYR SCLIAR
© Екатерина Хованович. Перевод, 2014
шесть, явились в то же помещение по одному или парами, очевидно,
на конспиративное совещание. В 23 часа 30 минут элементы поки-
нули помещение, при этом агент Робервал объявил им, что они за-
держаны. Семь элементов, в том числе Беатрис Гонсалвис, сумели
скрыться бегством, но элемент Жайми Кантарович, так как он
при ходьбе подволакивает ногу, бежать не смог. По задержании он
был доставлен в Отдел спецопераций, где и был допрошен. При
этом применялись такие средства, как электрошок, в ходе чего ток
отключался дважды по следующим причинам: i) неоднократные
обмороки элемента Жайми Кантаровича; 2) отсутствие напряже-
ния в сети. Таким образом, допрос не был доведен до конца. Элемент
Жайми Кантарович, подпольная кличка Контейнер, несколько раз
повторил, что целью сходки было обсуждение литературных произ-
ведений и распитие мате. В квартире действительно был обнару-
жен еще теплый сосуд из тыквы для распития мате и несколько
книг, что не отменяет версии о подрывном характере собрания.
Элемент Жайми Кантарович, подпольная кличка Контейнер, под-
вергся досмотру. В его карманах обнаружено: i) несколько банкнот
и монет; 2) грязный и рваный платок; 3) огрызок карандаша; 4) две
таблетки аспирина; 3) аккуратно сложенный листок со следую-
щим машинописным текстом на немецком языке:
Leoparden in Tempel
Leoparden brechen in den Tempel ein und saufen die Opfrekruge leer;
das wiederholt sich immer wieder; schlieslich kann man es vorausberech-
nen, und es wird ein Teil der Zeremonie.
Под текстом стоит подпись некого Франца Кафки.
Бумага имеет желтоватый оттенок, с виду она достаточно
старая. Однако мы полагаем, что это маскировочный трюк, а на
самом деле речь идет о сообщении, возможно, шифрованном. В на-
стоящее время мы ждем затребованного нами в срочном порядке пе-
ревода текста на португальский язык для более точной оценки. По-
сле получения требуемого перевода мы продолжим на его основе
дознание в отношении элемента Жайми Кантаровича, подпольная
кличка Контейнер, на этот раз делая акцент на его связях с между-
народными подрывными организациями.
Когда открыли архивы спецслужб, работавших в Бразилии
после переворота 1964 года, всплыло множество документов,
среди них — приведенное выше секретное донесение, копию
которого я храню.
Жайми Кантарович, награжденный одним своим прияте-
лем из Рио кличкой Контейнер, приходился мне двоюрод-
ным братом. Мы никогда не были близки, но я всегда любил
и очень уважал его. Донесение связано с одной невероятной
историей, в которой был замешан и сам Жайми, и наш двою-
родный дедушка Беньямин Кантарович, и... Франц Кафка.
* * *
Начнем с Беньямина, чью фотографию я как раз сейчас рас-
сматриваю в нашем старом семейном альбоме. Точно такая
же, но сильно выцветшая фотография — на его могильной
плите на еврейском кладбище. Вид на портрете у дядюшки
(так мы его называли) очень испуганный, какой всегда был у
него в жизни. Прозвище его было — Мышонок (не подполь-
ная кличка, а самое настоящее прозвище): черноглазый,
лопоухий — вылитый мелкий грызун. И не тот веселый Мик-
ки-Маус из детских книжек, а как раз наоборот: меланхоли-
ческий одинокий мышь, не высовывающий носу из норки. В
отличие от своего брата, нашего родного дедушки, женивше-
гося и ставшего отцом четверых детей, Беньямин не обзавел-
ся семьей; подозреваю, что у него и девушки-то никогда не бы-
ло, а отношения с женщинами ограничивались визитами к
проституткам с улицы Волунтариус-да-Патрия. Девицы хоро-
шо его знали и обслуживали по льготной цене. Он был бед-
ным, наш Мышонок. Прекрасный портной, он мог бы зарабо-
тать своим ремеслом много денег, но не сложилось. В первую
очередь, потому, что традиционное портняжное дело доволь-
но быстро вытеснялось массовым пошивом, так что с годами
клиентов становилось все меньше и меньше, хотя среди них
были известные в Порту-Алегри личности: журналисты, по-
литики, футболисты, комиссары полиции. Ну а во-вторых, с
возрастом Мышонок стал развивать теорию костюма в до-
вольно своеобразном направлении. Он утверждал, к примеру,
что левый рукав должен быть короче правого (“Так человеку
легче смотреть на часы”), и шил пиджаки в соответствии с
этой идеей, что, разумеется, расстраивало, а то и злило мно-
гих клиентов. Он, однако, не желал прислушиваться к протес-
там, клеймил недовольных “ретроградами” и “реакционера-
ми”. Надо шагать в ногу со временем, ведь поступь времени —
это поступь прогресса. В его риторике слышались отголоски
былых левых взглядов, давнего увлечения троцкизмом. Но
политикой Мышонок давно уже не интересовался, во всяком
случае, той, что заполняет все газеты. Жизнь его вообще бы-
ла довольно однообразна: из дома — в портняжную мастер-
скую, из мастерской — домой, в бедно обставленную, забитую
книгами квартирку. Мышонок много читал, причем все под-
ряд, от беллетристики до философских трудов. Жизнь его,
собственно, и сводилась к работе и чтению. Ни вечеринок,
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
ИЛ 7/2014
ни театров. Даже телевизор он не смотрел: считал это идиот-
ским времяпрепровождением. Брат и невестка тревожились:
им хотелось, чтобы он знакомился с кем-то, дружил, женился,
наконец. Что может быть важнее для человека, чем семья?
Мышонок, понятно, был далеко не привлекателен, и чем
старше он становился, тем быстрее таяли его шансы на брак,
но хорошая сваха — чем черт не шутит — могла бы его позна-
комить с девушкой, пусть даже со старой девой, скорее всего
со старой девой. Да вот только Мышонок был совершенно не
расположен жениться. Он цеплялся за свой привычный мо-
нотонный уклад и не хотел от него отказываться. Когда ему
исполнилось шестьдесят пять, мой старший брат устроил для
него праздник-сюрприз, к которому мы несколько дней гото-
вились. Как сейчас помню этот злополучный вечер. Мы все —
и племянники, и внучатые племянники — собрались у него,
надели маски Микки-Мауса и приготовили транспарант: “С
днем рождения, Мышонок!” Около восьми дверь отворилась
и Мышонок вошел. Реакция его была странной. Сначала он до
смерти перепугался, думая, что к нему вломились грабители,
а когда понял, что это сюрприз, пришел в бешенство: крети-
ны, вы что себе думаете! В конце концов нам удалось его успо-
коить, но вытащить в ресторан, как мы собирались, не вы-
шло. Чего тут праздновать, ворчал он, кто я такой, что я
такого ценного совершил?
Однако не все и не всегда так уныло складывалось в его
жизни: случилось с ним одно невероятное приключение.
Приключение, память о котором дядюшка хранил с юности
и которое на склоне его лет обрело удивительную развязку.
Об этом приключении Мышонок много рассказывал в доме
престарелых, где я, молодой врач, наблюдал его. Давно это
было, но история помнится мне до сих пор.
Семья Кантаровичей происходила из Бессарабии, облас-
ти, за которую шла вечная тяжба у России с Румынией. Жили
они в маленькой деревушке Черновицкое, километрах в
восьмидесяти от Одессы. Собственно, не в деревушке, а в
бедном еврейском местечке, таком же точно, как все бедные
еврейские местечки Восточной Европы с вечно перепуган-
ным населением, ожидавшим погромов. Стоило случиться
кризису, как евреи становились козлами отпущения, а уж
кризисов в царской России хватало.
Мой прадедушка, отец Мышонка, был портным. Хоро-
шим портным, но того, что он зарабатывал, едва хватало на
семью: если бы не несколько состоятельных русских клиен-
тов, и вовсе бы голодать пришлось. Прадед надеялся, что де-
ти выберут профессии более денежные. Из Беньямина, счи-
тал он, вышел бы прекрасный раввин. Выбор вполне разум-
ный — раввины были людьми уважаемыми и даже в самые тя-
желые времена на прокорм себе зарабатывали — и не безос-
новательный: мальчишка любил читать, умом был не
обижен. Оставалось только завершить религиозное образо-
вание.
Но Беньямин раввином быть не желал. И если даже когда-
то и подумывал об этом, решение было не его, а отцовское, и
он, естественно, отметал его с порога. Мышонок был строп-
тив, ссорился буквально со всеми: с родителями, с соседями.
Ростом не вышел, зато гонору до небес, вздыхала мать, кото-
рой никак не удавалось вразумить сына.
Со временем бунтарство Мышонка обрело конкретную
цель: он все чаще сталкивался с несправедливостью, которую
терпели в окружающем его мире не одни евреи. В том, 1916-м,
году Россию раздирали социальные, политические, этниче-
ские противоречия, нищета и бесправие народа достигли в
стране немыслимых масштабов. Революция, твердили все, —
вопрос времени, коммунисты готовились взять власть.
До Черновицкого эти вести дошли не сразу, но дошли и
тут же отозвались самым непосредственным образом. В мес-
течке была группа юных идеалистов, собиравшихся тайком и
обсуждавших труды Маркса и Энгельса. Руководил группой
Ёся, сын резника.
Мышонок был Ёсин друг. Нет, не так: Мышонок боготво-
рил Ёсю. Высокий черноглазый красавец с густой шевелю-
рой был для него идеалом. Слушал его Мышонок с замирани-
ем сердца, впитывая каждое слово. Ёся говорил о лучшем
мире, о мире без богатых и бедных, без угнетателей и угне-
тенных. О мире без войн и несправедливости. О мире, где
никого не будут преследовать, где евреи получат равные со
всеми права.
Когда Мышонку исполнилось девятнадцать лет, Ёся пода-
рил ему “Коммунистический манифест” на идише. Стоит ли
говорить, что текст этот стал для Беньямина тем же, чем То-
ра для верующего. Он читал его ежедневно, мог цитировать
наизусть. И делал это при всем честном народе: на базаре, да-
же в синагоге, повторяя, что классовая борьба — единствен-
ная форма социального прогресса. Надо, чтобы кровь проли-
лась, вещал он, только тогда в мире воцарится социальная
справедливость.
Некоторых его энтузиазм забавлял. Отца — нет. Мысль о
революции пугала бедного портного: молчи, молчи! Поли-
ция тебя услышит, узнаешь, где раки зимуют! Ривка, мать
Мышонка, женщина смелая, но весьма скептически настро-
ил 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 8 ]
ИЛ 7/2014
енная, не принимала революционные настроения сына все-
рьез. Болтать он горазд, утверждала она, да только все из пус-
того в порожнее. Ей казалось, что Мышонок и мухи не оби-
дит, куда уж ему участвовать в кровавом перевороте! И это ее
нисколько не огорчало: ей вовсе не хотелось, чтобы сын
влип в историю.
Ёся и его команда не состояли ни в какой политической
партии. Что было объяснимо, если вспомнить, в какой глуши
они жили. Объяснимо, но обидно. Ёся жаждал наладить связь
с коммунистами. Ему хотелось превратить группу в действую-
щую ячейку, готовую участвовать в революции, которая, как
он был уверен, вот-вот вспыхнет. И главной путеводной звез-
дой был для него образ Троцкого.
Ёся знал о Троцком все. Знал, что его настоящее имя —
Лев Давыдович Бронштейн, что учился он в Одессе — выхо-
дит, совсем рядом, — что был связан с Лениным, что писал
статьи и книги. Ёся никогда не видел Троцкого, ведь тот уже
несколько лет жил в изгнании, но мечтал когда-нибудь с ним
встретиться. На самом деле он спал и видел, как бы стать со-
ратником великого лидера.
Мышонок спал и видел то же самое. Да, он тоже хотел
стать коммунистом, он тоже хотел сражаться бок о бок с
Троцким в том последнем и решительном бою, о котором на-
писано в гимне “Интернационал” (друзья знали только слова
этой песни: они ее никогда не слышали, так что музыку при-
ходилось домысливать самим), в бою за будущее человечест-
ва. Имя Троцкого к тому времени уже стало легендарным вез-
де, включая Черновицкое. Все знали, что это вождь
революционеров и что он собирается свергнуть правитель-
ство. Одних это пугало, других, наоборот, обнадеживало
(“Если дело с революцией выгорит, Троцкий неплохо устро-
ится”). Для Мышонка речь шла совершенно не об этом. Речь
шла о Революции с большой буквы Р, речь шла о том, чтобы
изменить мир. И Мышонок мечтал оказаться в авангарде это-
го процесса. Он делился своими мечтами с Ёсей, который,
однако, выслушивал его излияния с подозрительной сдер-
жанностью. Не знаю, созрел ли ты для этого, говорил он.
Созрел ли? А что это значит? Мышонок считал себя доста-
точно взрослым, чтобы участвовать в революции; к тому же
скоро царское правительство должно было призвать его на
воинскую службу, и перспектива эта вызывала у Мышонка от-
вращение. Лучше умереть, чем служить ненавистному режи-
му. Слова, слова, ронял Ёся и добавлял: мало говорить, това-
рищ, надо действовать. Как действовать, спрашивал
Мышонок. Увидишь, загадочно изрекал Ёся.
В один прекрасный день он исчез. Пропал, никого не пре-
дупредив. Родители ударились в панику, односельчане не зна-
ли, что и думать. Боялись, что его похитили бандиты и — мало
ли, — может, и убили. В те суровые времена такое случалось не-
редко. Мышонок между тем был уверен, что таинственное ис-
чезновение Еси как-то связано с делом революции.
Так и оказалось. Ёся вернулся две недели спустя. Родите-
лям что-то наплел, сказал, что ездил в соседнее местечко в
гости к друзьям, но, когда Мышонок приступил к нему с на-
стойчивыми расспросами, не смог сдержаться и признался,
сверкая глазами и с дрожью в голосе:
— Я был у Троцкого.
Первой реакцией Мышонка было изумление. Потом изум-
ление сменилось завистью, безграничной, пожирающей за-
вистью, завистью, от которой он впал в тоску и которую не
смог скрыть. С болью в сердце слушал он рассказ своего дру-
га, рассказ о настоящей одиссее. Ёся все задумал сам, ни с кем
не посоветовавшись. Он отправился к Троцкому в Париж, в
сам Париж, в Город Света, подмостки, на которых развора-
чивалась драма Революции 1789 года, в город, повидавший
столько славных сражений, в центр интеллектуальной жиз-
ни Европы. Троцкий, изгнанник, преследуемый полицией
нескольких европейских стран, приехал туда в поисках еди-
номышленников. Еся, зная об этом, отправился в Одессу, где
пробрался — тайком, конечно, — на корабль, идущий в Мар-
сель; в Марселе сел на поезд до Парижа. Там наконец, с помо-
щью одного родственника, он нашел Троцкого, который
принял его в маленькой квартирке в одном из предместий,
где устроил себе штаб. Ёся, волнуясь, поведал о впечатлении,
которое произвел на него Троцкий: маленький, худощавый,
растрепанный, с бородкой и пронизывающим взором:
— Он спросил, чего я хочу, я ответил: товарищ Троцкий,
я вами восхищаюсь, я прочел все, что вы написали, хочу быть
коммунистом, бороться вместе с вами.
— А он?
— Он меня выслушал и ничего не сказал. Смотрел несколь-
ко минут молча. А потом задал очень странный вопрос. Спро-
сил, почему бы мне не стать раввином: хорошая, мол, про-
фессия, как раз для тех, кто любит читать, учиться...
— Как это? — Мышонок ничего не понимал. Великий рево-
люционер предлагал Ёсе стать раввином? Ёся покровительст-
венно улыбнулся.
— На самом деле он меня испытывал, проверял, насколь-
ко я предан революции. И я испытание выдержал. Я ответил,
что религия — опиум для народа, что мой долг бороться за ос-
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 10]
ИЛ 7/2014
вобождение трудящихся, что я за революцию, которую он
вместе с Лениным готовит. Ему мой ответ понравился, но он
сказал, что слов — мало, надо оценить, каков я в деле. Мне
только этого и надо, сказал я, дайте задание, товарищ Троц-
кий, и я его выполню, даже ценой жизни, если придется.
Он на секунду умолк. Потом поднял на Мышонка полные
слез глаза.
— И он дал мне задание, Беньямин. Троцкий дал мне осо-
бое задание. Далеко отсюда — в Праге. Если у меня все полу-
чится, меня примут в Партию. Он обещал. Думаю, я даже зай-
му важный пост.
Что за задание, Ёся рассказать не мог. Как ни уговаривал
его Мышонок, друг оставался неколебим. Это секретное зада-
ние, повторял он, о нем никому нельзя рассказывать. Даже
друзьям.
— Но в результате всем нам будет польза, — добавил он в
утешение. — Я ведь не забыл о нашей группе, Беньямин. Пер-
вым делом я создам партийную ячейку здесь, в Черновицком.
У меня уже и название готово: ячейка имени Льва Троцкого.
Ячейке имени Льва Троцкого возникнуть было не суждено.
Через два дня после этого разговора Ёся заболел. Тяжело за-
болел: жар, рвота, даже бред временами. Бедные родители
не знали, что делать. Выписали доктора из Одессы, для чего
пришлось расстаться со всеми сбережениями, но толку ника-
кого: доктор даже диагноза не смог поставить, но прогноз по
его мнению был самый мрачный. Он велел родным готовить-
ся к худшему.
В тот же вечер Ёся попросил, чтобы к нему привели Мы-
шонка. Когда друг вошел в комнату, больной велел всем вый-
ти: нам надо остаться одним, сказал он, задыхаясь. Озадачен-
ные и печальные, родители и родственники удалились.
Как только закрылась дверь, Ёся подал знак, чтобы Мы-
шонок подошел поближе, сжал его руку своими потными ла-
донями и, глядя ему прямо в глаза, прошептал:
— Я должен попросить тебя об одной вещи, товарищ
Беньямин, об одной очень важной вещи.
— Я слушаю тебя, Иосиф, — голос у Мышонка дрожал от
волнения. — Проси. Я все сделаю, чего бы это ни стоило.
— Задание, — сказал Ёся, — задание, которое дал мне Троц-
кий. Ты его выполнишь за меня.
— Глупости, — начал Мышонок, чуть не плача, — ты выздо-
ровеешь, ты сам сделаешь то, что поручил тебе Троцкий, все
будет хорошо.
Ёся жестом остановил его:
— Зря врешь. Я знаю, дело мое плохо... Послушай. Ты дол-
жен поехать в Прагу. Приедешь и остановишься в гостинице
“Терминус”: там заказан номер на мое имя. Потом найдешь
человека... Погоди. Возьми книгу, она там на столе. Внутри —
деньги, билет на поезд, инструкция, документы. И конверт.
Мышонок взял книгу. “Коммунистический манифест”, ко-
нечно же. Инструкция оказалась подробнейшей, с точным
объяснением, как добраться до Праги. Конверт был запеча-
тан.
— В этом конверте — имя человека, которого ты должен
найти, и телефон. Не знаю, кто это, никогда о нем раньше не
слышал. Знаю, что он еврей, как и мы. Кажется, писатель...
Ладно, это не важно. Как приедешь, позвонишь по телефону
и скажешь: “Мне поручено забрать текст”. Только это. По-
нял? “Мне поручено забрать текст”. Это пароль.
Он замолчал, чтобы перевести дух, потом продолжил:
— Он передаст тебе шифровку. Ключ к шифру — в конвер-
те. Это листок точно того же размера, как тот, который ты по-
лучишь в Праге. На этом втором листке вырезаны отверстия и
написаны отдельные слова. Когда ты наложишь этот листок
на первый, слова, которые окажутся в вырезанных отверстиях
рядом с написанными словами и составят настоящий текст, в
котором будет указана твоя цель. Это название места. Может,
банк, может, завод — я не знаю, да сейчас это и не имеет значе-
ния: когда ты узнаешь, где цель, кто-то выйдет с тобой на связь
и скажет, что ты должен в этом месте сделать. Так вот: это все
срочно, потому что Троцкий уезжает из Франции, кажется, в
Америку. Так что отправляться надо немедленно. Завтра вече-
ром — самое позднее. Ты это сделаешь, товарищ Беньямин?
Сделаешь это ради меня? И ради общего дела?
Заливаясь слезами, Мышонок обещал все сделать, заве-
рил, что Ёся может на него целиком положиться. От Ёси он
тут же побежал домой. Как дела у Ёси, спросил отец. Ничего
не ответив, Мышонок заперся в спальне и, рыдая, бросился
на кровать.
В конце концов он успокоился. Сидя на кровати с книгой
в руке, пытался как-то привести мысли в порядок. Что де-
лать? С одной стороны, хотелось остаться рядом с больным
другом, с другой, было задание, о котором рассказал Ёся, ка-
кое-то непонятное поручение, такое таинственное, что мож-
но было отнести его на счет жара и бреда. Но документы, би-
леты, конверт доказывали, что это вовсе не бред.
По словам Ёси, задание было непростое, совсем непро-
стое. Для начала надо сказать, что Мышонок никогда не вы-
езжал из Черновицкого, а теперь предстояло отправиться ку-
[И]
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 12 ]
ИЛ 7/2014
да-то в незнакомый заграничный город, где все чужое. С язы-
ком, скорее всего, проблем не будет: можно объясниться по-
немецки, ведь он сносно на нем говорил, научился от отцов-
ского друга (да это было совсем не трудно: идиш — диалект
немецкого). Но вот сама поездка представляла значительные
трудности. Ведь шла война, в которой Англия, Франция и
Россия противостояли Германии и Австро-Венгерской импе-
рии, в состав которой входила Богемия и ее столица Прага.
На самом деле, тот, кто разрабатывал инструкцию, был в кур-
се ситуации, поэтому подробнейшим образом описал мар-
шрут и указал, как обойти воинские посты.
Все в точности отвечало критериям революционной
борьбы. Ведь не бывает революционной борьбы без риска.
Мышонок был уверен, что речь идет о какой-то важной опе-
рации, возможно, об акте революционного террора... В об-
щем, о деле, на котором можно проверить надежность канди-
дата на вступление в партию. Насилие, говорил Троцкий, — а
Еся постоянно повторял это за ним — полностью оправдано
как форма самообороны рабочего класса. Мышонок был со-
гласен. Теоретически. На практике он никогда не держал в
руках огнестрельного оружия. Честно говоря, он даже не
знал, как выглядит револьвер. Самым опасным предметом, с
которым ему приходилось иметь дело, был хлебный нож (он
им, кстати, раза два-три порезался).
В дверь постучали. Мать звала его ужинать. Не хочу, ска-
зал Беньямин, я не голоден. Она настаивала: идем, сынок, по-
ешь чего-нибудь, я знаю, что ты огорчен из-за Еси, но питать-
ся-то надо.
Она так его уговаривала, что Беньямин в конце концов
вышел, сел за стол, но съесть так ничего и не съел: кусок не
лез ему в горло. Отец, братья и сестры смотрели на него в
тревоге, но ничего не говорили. В конце концов он встал из-
за стола. Извините, но мне что-то нехорошо.
Он зашел в спальню, разделся, лег. Сна, разумеется, не бы-
ло ни в одном глазу. Ехать или не ехать — вот в чем вопрос.
Выполнить задание и при этом покинуть друга или пренеб-
речь заданием, но остаться рядом с ним? Терзаемый сомне-
ниями, он вспомнил одну историю, которую рассказывал ему
отец, историю о диббуке, о душе покойника, которая никак
не могла успокоиться из-за невыполненного при жизни обе-
щания жениться. Вселившись в тело возлюбленной, ставшей
женой другого, диббук отчаянно сопротивлялся попыткам
изгнать его, крича Ich guei nicht arois, я не уйду. Мышонок
всегда считал такие вещи глупостями, но сейчас почему-то
рассказ никак не выходил у него из головы. Когда он наконец
уснул, ему приснился очень тревожный сон. Снилось, что
Ёся умер, и его дух вселился в него, в Мышонка. Одержимый
этим диббуком, он носился по улицам местечка, но выкрики-
вал не еврейские проклятия, а коммунистический лозунг:
“Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”
Проснулся он дрожа и плохо соображая. В другое время
сон показался бы ему бессмыслицей, навеянной глупым ев-
рейским суеверием, но теперь он видел в этом сне явное по-
слание: на нем лежит долг перед Ёсей. И надо этот долг не-
медленно исполнить. Он встал, глянул на старые ходики: три
часа ночи. Все спали: и отец с матерью, и братья, и сестры.
Он тихо оделся, положил несколько смен белья в старый кар-
тонный семейный чемодан, взял сумку, положил в нее кон-
верт с адресом писателя вместе со своим экземпляром “Ма-
нифеста”, отворил дверь и вышел.
Стараясь не шуметь, он прошел по улочкам спящего мес-
течка и вскоре оказался на дороге, ведущей к границе. Шел
он быстро, но нос и уши занемели от холода. Вдруг в густом
тумане вспыхнуло яркое пятно восходящего солнца, и зрели-
ще это наполнило душу Беньямина безудержным ликовани-
ем. Будто рухнули все преграды, будто разом порвались связи
с прошлым, исчезли парализующие страхи. Я сумел, кричал
он, я выполню задание!
Но рано было радоваться. Путешествие только начиналось,
долгое и утомительное путешествие. Крестьянин, спешивший
на ярмарку в соседнее село, подвез его на подводе, но осталь-
ной путь предстояло проделать пешком. Глубокой ночью подо-
шел он наконец к реке, по которой проходила граница.
Здесь он знал, что делать. Всякий житель Черновицкого
знал. В случае чего, каждый готов был бежать из местечка и
из страны. Всем было известно, что на реке лодочники за
мзду нелегально перевозят беглецов на другой берег. В то
тревожное время это стало делом обычным: евреи массово
покидали Россию.
Мышонок брел по песчаному берегу, пока не увидел костер.
Это и были перевозчики. Двое. Поджидали потенциальных
эмигрантов. Неприятные, злобные с виду типы, чего, впрочем,
и следовало ожидать. Мышонку, однако, выбирать не приходи-
лось. Он глубоко вздохнул и, подойдя к ним, сказал, что ему на-
до на тот берег, спросил о цене. Лодочники переглянулись, и
один из них назвал цену. Она оказалась немаленькой, но торго-
ваться явно не стоило. Мышонок спросил, где лодка.
— Деньги вперед, — сказал тот, что собирался его везти.
Мышонок вытащил пачку денег из кармана и, под при-
стальным взглядом обоих лодочников, отсчитал банкноты и
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[14]
ИЛ 7/2014
передал их перевозчику. Иди за мной, сказал тот. Они дошли
до берега. Там в камышах была спрятана лодка. Беньямин не
без труда влез в нее. Перевозчик сел на другое сиденье, взял-
ся за весла и отчалил. Лодка двигалась сквозь туман, оба мол-
чали. Лодочник не сводил глаз с Беньямина, тот нервничал и
отводил взгляд.
Вдруг мужик бросил весла.
— Что случилось? — встревожился Беньямин.
— Как что? — нагло осклабился лодочник. — Мне уже и от-
дохнуть нельзя? Я, выходит, должен убиться на веслах, толь-
ко потому, что ты мне заплатил?
— Но течение, — заметил Беньямин, в испуге глядя на ре-
ку, — течение сносит нас!
— И то, — лодочник зловеще усмехнулся. — Течение здесь
сильное. Кто его знает, куда нас занесет... Может, в лагерь к
царским солдатам? Кто его знает. Течение — вещь капризная.
Беньямин был на грани паники. Он не понимал, чего этот
человек хочет от него, понятно только было, что ничего хо-
рошего. Так и оказалось:
— Мы еще можем добраться до того берега. Знаешь, сколь-
ко осталось? Знаешь? Деньжат подбросишь, и все. Я проде-
шевил, парень. Думаю, для восстановления сил понадобится
еще несколько рублей. А? Что скажешь?
Только теперь Беньямин понял: это был шантаж. Для кон-
трабандистов, перевозивших беглецов-евреев, — обычное де-
ло. Теперь надо было немного поторговаться, чтобы мини-
мизировать ущерб...
Но он торговаться не стал. Лютый гнев вспыхнул в его ду-
ше. Вот она, несправедливость, о которой говорил Ёся, вот
оно, угнетение: сильный подчиняет слабого, эксплуатирует
его, выжимает из него последние соки. Здравый смысл под-
сказывал ему, что не стоит связываться: в конце концов, он в
буквальном смысле в руках перевозчика, но дело тут было не
в здравом смысле, речь шла о сопротивлении, может, о рево-
люции? Да, речь шла о революции, маленькой, но револю-
ции, о его собственной революции, о его личной освободи-
тельной борьбе. Побледнев, он вскочил так, что лодка
сильно качнулась:
— Греби!
— Ты это что, — начал было лодочник, удивленный неожи-
данной реакцией тощего парнишки. Беньямин, однако, не
собирался вступать в переговоры, время переговоров про-
шло, наступил момент истины, игра в открытую, пора было
брать власть:
— Греби, я тебе сказал! Греби!
[15]
ИЛ 7/2014
— Погоди, — запротестовал лодочник, уже не так уверен-
но, — это ж моя лодка, что хочу, то и...
— Греби! Греби! Греби!
Мужик уже смотрел на него с явным испугом, как удивлен-
но и радостно отметил про себя Беньямин. В его яростном
взгляде, в его сжатых кулаках лодочник увидел вспышку пра-
ведного гнева, долго сдерживаемого праведного гнева. Это
был гнев человека, которому нечего терять, кроме своих це-
пей. Гнев того, кто готов умереть. Или убить.
Несмотря на свою напускную наглость, лодочник в глуби-
не души был жалким человечишкой. Он наживался на пере-
пуганных беглецах-евреях, но склонялся перед тем, за кем
признавал силу. А сила, смутная, странная, в Беньямине бы-
ла. Так что мужик взялся за весла и молча погнал лодку к про-
тивоположному берегу. Вылез, помог вылезти Мышонку.
Прежде чем парнишка ушел, остановил его:
— Хочу тебя спросить кое о чем.
— Спрашивай, — отозвался Мышонок, снова полный недо-
верия: что-то этот тип опять задумал?
— Ты ведь коммунист?
Этого Беньямин не ожидал. И, как ни странно, вопрос му-
жика, заданный с тревогой и подозрением, наполнил его
сердце радостью: он наконец получил долгожданное призна-
ние от какого-никакого, но представителя народных масс.
Вот оно, крещение огнем. Он улыбнулся.
— Да, товарищ. Я коммунист. И теперь ты знаешь, как по-
ступают коммунисты. Подумай об этом. Присоединяйся к
нам, товарищ. Тебе ведь нечего терять, кроме оков, связы-
вающих тебя с прошлым.
Лодочник смотрел на него растерянно. Явно не понимая,
о чем говорит парнишка, он вздохнул, потряс головой и вер-
нулся к лодке. Мышонок двинулся вперед.
Инструкция на всех этапах пути действовала на удивление чет-
ко, так что Мышонок скоро оказался в набитом до отказа ваго-
не второго класса на пути в Прагу. Война заставила сняться с
места население целых поселков, беженцы, лишенные крова,
странствовали по Европе, ища, где бы укрыться.
Это было парадоксальным образом на руку Беньямину. В
толпе легко затеряться. На одной из остановок в вагон зашел
вооруженный патруль, но солдаты делали свое дело спустя рука-
ва: проверяли документы не у каждого пассажира. Маленький
Мышонок, скорчившийся в уголке, не привлек их внимания.
Но сам он никак не мог успокоиться. Ему казалось, что все
только на него и смотрят, да еще и перешептываются: это со-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[16]
ИЛ 7/2014
ратник Троцкого, он выполняет опасное задание. Особенно
его беспокоил толстяк в темных очках, сидевший неподале-
ку. Отчего он в темных очках? Явно русский или немецкий
секретный агент. Повернувшись лицом к Мышонку, тип си-
дел неподвижно, не выражая никаких чувств. Мышонок до
того разнервничался, что собрался было пересесть в другой
вагон, но за сто километров до Праги поезд сделал остановку
на большой станции. Толстяк встал. Взяв под руку какую-то
женщину, он нетвердой походкой направился к выходу, опи-
раясь на трость. Слепой, с облегчением выдохнул Мышонок.
И вдруг, от усталости и напряжения, уснул.
Тут же ему начал сниться смутный и тревожный сон. Буд-
то он в синагоге, вокруг много народу. Раввин оборачивается
к нему, но это не раввин, а Троцкий — Троцкий в молитвен-
ном покрывале, в синагоге, с чего бы? Вдруг все, кто был в си-
нагоге, набросились на Мышонка с криками “Мошенник! Мо-
шенник!” и начали выталкивать его за дверь, а тем временем
Троцкий с возвышения смотрел на него с упреком. Мышонок
сопротивлялся, не выгоняйте меня, я с вами, я коммунист...
Он проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Это
был контролер:
— Вставай, парень, приехали.
— Что?
Ошеломленный Мышонок не мог понять, о чем ему гово-
рят.
— Мы в Праге. Прага! Разве ты не в Прагу ехал? Давай, вы-
ходи из вагона.
С трудом соображающий, не отошедший еще ото сна, Мы-
шонок схватил с багажной полки чемодан и устремился к две-
рям. Выйдя из здания вокзала, он оказался в Праге и, застыв
в изумлении, уставился на освещенный город — было десять
вечера, повсюду сияли огни, — на толпу, на автомобили, на
трамваи, на огромные здания. Для того, кто никогда не выез-
жал из родного местечка, зрелище было восхитительным и
пугающим. Мышонок, разумеется, дрожал от страха, но одно-
временно и ликовал: получилось. Несмотря ни на что, пре-
одолев все преграды, он добрался до цели. Теперь сомнений
не было: каким бы ни оказалось задание, он с ним справится.
И ему уже мечталось, как, вернувшись назад, в Черновицкое,
он рапортует Есе: товарищ Иосиф, я оправдал оказанное мне
доверие. Мало этого: он был уверен, что Ёся когда-нибудь
приведет его к Троцкому и скажет с гордостью: товарищ
Троцкий, это Беньямин, настоящий друг, выдающийся рево-
люционер, способный выполнить любое, даже самое труд-
ное, партийное поручение.
“Терминус” располагался недалеко от вокзала; Мышонок
пошел пешком, снег падал ему на плечи. Гостиница нашлась
скоро. Это была маленькая неопрятная гостиница, с фаса-
дом, украшенным зловещими горгульями. Вид удручающий,
но Мышонок был не какой-нибудь турист, приехавший, что-
бы провести отпуск с комфортом, у него было задание. Он во-
шел. Человек за стойкой, лысый толстяк с черной повязкой
на левом глазу, глядел на него недоверчиво:
— Тебе чего? — спросил он по-немецки.
Наглый тон толстяка смутил Мышонка.
— Я только что приехал... У меня забронирован номер...
— Номер, — толстяк с явным неудовольствием открыл
книгу в черной обложке. — И на чье же имя, позволь узнать?
Мышонок на мгновение замешкался:
— На Иосифа... Иозефа Перельмана.
Толстяк заглянул в книгу:
— Иозеф Перельман... Да, верно, забронирован. На неде-
лю. Плата вперед.
Мышонок вытащил из кармана деньги, отсчитал нужную
сумму и отдал толстяку. Толстяк пересчитал снова, два раза.
Потом вручил Мышонку рваное полотенце и ключ:
— Третий этаж. Лестница там.
Мышонок поблагодарил и уже собрался подниматься, но
толстяк подозвал его снова. Предупредить:
— Мне проблем не надо, ясно? Делай, что хочешь, я ниче-
го не знаю.
ИЛ 7/2014
Мышонок пришел в замешательство. Неужели толстяку
что-то известно о его задании? А если известно, играет ли он
во всей этой истории какую-нибудь роль? Разумеется, спра-
шивать ни о чем нельзя. Он взял чемодан и пошел вверх по
лестнице.
Комната была маленькая, замызганная — мышь шмыгнула
в норку при виде постояльца — и очень холодная. Мебели в
ней было: кровать, запыленный шкафчик, умывальник, исца-
рапанное зеркало. Но этого вполне хватало. Мышонок, хоть
и устал с дороги, решил тут же приступить к делу, найти для
начала писателя.
И тут он заметил, что сумки при нем нет.
Сумки с экземпляром “Манифеста” и конвертом — той самой
сумки не было. Он огляделся. Нет, сумки нигде вокруг не было.
Дрожащими руками он открыл чемодан: может, он засунул трек-
лятую сумку туда? Нет. В чемодане лежало только белье.
Он рухнул на кровать, ошарашенный, подавленный. Сум-
ка потеряна. Первой реакцией была злость — злость на себя
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 18 ]
ИЛ 7/2014
самого. Ты потерял сумку, несчастный, сумку потерял, иди-
от, кретин, буржуй сраный.
Он глубоко вздохнул. Подумал: надо держать себя в руках,
главное — спокойно подумать. Надо было представить себе
все свои последние шаги, пройти заново весь путь, попытать-
ся мысленным взором увидеть то место, где он оставил сумку.
Первое, что пришло в голову: стойка администратора. Он
бросился вниз по лестнице. Толстяк сидел все там же, с газе-
той.
— Сумка! — закричал Мышонок. — Где моя сумка?
В первое мгновение толстяк ничего не понял. Не только
из-за акцента, но и из-за того, что парень был вне себя. Нако-
нец портье удалось разобрать, чего от него хочет Мышонок:
— Сумка? Нет, ты не оставлял никакой сумки. Может, в по-
езде забыл.
В поезде. Конечно. В поезде. Внезапно разбуженный, он
выбежал сломя голову из вагона, тогда-то и забыл сумку.
Он бросился на вокзал под снегопадом, который все уси-
ливался, повторяя шепотом: сделай так, чтобы поезд еще сто-
ял у перрона, боже, сделай так, чтобы он еще стоял.
Промчавшись через здание вокзала, он вылетел прямо на
платформу.
Никакого поезда там уже не было. Да и на платформе ни-
кого не было, кроме уборщика, подметавшего мусор. Мышо-
нок подошел к нему, спросил о поезде.
— Поехал дальше, — не поднимая глаз ответил железнодо-
рожник, — уже полчаса как.
— А как же моя сумка? — дрожащим голосом спросил Мы-
шонок, чуть не плача.
Железнодорожник ничего не понял. Мышонок рассказал,
что произошло. Железнодорожник почесал в затылке. Ска-
зал, что есть отдел находок, можно там спросить, но, скорее
всего, сумку не найдешь. Мышонок побежал к окошечку: нет,
те, кто убирает в вагонах, сумки не находили. Девушка запи-
сала название гостиницы, но повторила то же, что сказал же-
лезнодорожник на платформе: сумка, считай, пропала:
— Тут и раньше была неразбериха, а с войной стало еще
хуже.
Убитый горем, Беньямин вернулся в гостиницу.
— Нашел сумку? — с явной издевкой спросил портье.
— Нет, — пробормотал Беньямин, — не нашел.
Он поднялся по летнице, заперся в номере, не раздеваясь,
рухнул в постель и — разрыдался. Ну что он за человек? Не че-
ловек, а тридцать три несчастья: еще не приступив к зада-
[19]
ИЛ 7/2014
нию, уже его провалил. А Ёся рассчитывал на него. Бедный,
бедный Ёся.
Он плакал и плакал, пока, устав от слез, не уснул.
Проснулся он утром, с тяжелой больной головой и голодный.
Решил выйти, чтобы позавтракать и проветриться. Надо бы-
ло решать, что делать. Может быть, на ходу придет какая-ни-
какая мысль. Он спустился на первый этаж. Портье был на
месте, за стойкой. Поднял глаза от газеты:
— Ну как? Сумку нашел?
Мышонок ответил, что нет. Портье посмотрел на него с
явным недоверием:
— Напоминаю еще раз. Учти: номер оплачен на неделю и
только на неделю. Вместе с сегодняшним у тебя шесть дней.
Потом — до свиданья.
Мышонок не ответил. Он вышел на улицу, зашел в малень-
кое прокуренное кафе напротив гостиницы. Прожевывая
черствую булку, пытался привести мысли в порядок и соста-
вить план.
Пункт номер один: нельзя терять время на поиски сумки,
ведь на это уйдет не один день, а успех сомнителен.
Пункт номер два: надо найти человека, который должен
передать ему задание. Он не знал его имени, но знал, что это
писатель, еврей, и что он левых взглядов. Что несколько уп-
рощало дело. Даже в таком городе, как Прага, не могло быть
много людей, подходящих под это описание. Требовалась
только отправная точка, кто-нибудь, кто объяснил бы ему,
где искать еврейских писателей левых взглядов.
И кто бы это мог быть? До сих пор он знал только одного
человека в Праге, портье “Терминуса”. Может, он и знал что-
нибудь; может именно в этой гостинице обыкновенно оста-
навливались троцкисты. Но сам он явно не был троцкистом,
скорее смахивал на контрреволюционную ищейку. Может,
он, конечно, так здорово замаскировался, может, испытывал
по поручению самого Троцкого этого приезжего еврейчика.
Но мало ли что. На всякий случай, Мышонок решил не зада-
вать портье никаких вопросов, связанных с заданием. Ведь
это, кроме всего прочего, означало расписаться в своем по-
ражении, а раньше времени этого делать не хотелось. К по-
мощи портье он прибегнет в последнюю очередь, когда будут
исчерпаны все остальные возможности. Но перед этим сто-
ит поискать другие источники информации.
Может, ассоциация писателей? Нет. Ассоциация писате-
лей не подходит. Не явишься же туда с улицы: привет, мол,
друзья, где тут у вас писатели-евреи левых взглядов? Это вы-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 20 ]
ИЛ 7/2014
глядело бы подозрительно. Нет, надо придумать что-то дру-
гое.
Он допил кофе, расплатился и вышел. Шел куда глаза гля-
дят по узким улочкам Старого города. Когда очнулся, заме-
тил, что место ему как будто знакомо: кое-где даже попада-
лись вывески на еврейском языке. Это была Майзелова улица
в старом пражском гетто. Он стоял напротив знаменитой
Староновой синагоги, громоздкого и мрачного сооружения.
Дверь была открыта. Беньямин вошел. Внутри не было ни ду-
ши. Он стал разглядывать строгий интерьер, старые скамьи,
шкаф, где хранились свитки Торы.
— Что вам угодно?
Он обернулся. Древний старик в черном плаще смотрел
на него, смешно моргая.
— Я шамес, — представился он, — служка этой синагоги.
Вам чем-нибудь помочь?
— Я просто так зашел, — ответил Мышонок на идише, что
привело старика в восторг.
— Рад служить вам, — отозвался он тоже на идише. — Я сто-
рожу синагогу и показываю ее посетителям. К нам приезжа-
ют со всего мира. Но для меня, — добавил он с гордостью, —
это вовсе не проблема. Я свободно владею восемью языками:
немецким, английским, французским, испанским, итальян-
ским... — он подмигнул. — Но что я люблю, так это поболтать
на идише. Язык моей матери, язык, на котором она пела мне
колыбельные... Такое не забывается. Время идет, а память
живет.
Он на мгновение замер, молча глядя в пространство. По-
том опять обратил взгляд на посетителя.
— А вы? Откуда вы? Из России? Из Польши?
Мышонок колебался. Можно ли довериться старику? Все
же решил рискнуть и сказать правду или хотя бы полуправду.
Признался, что он из Черновицкого и что в Праге по делу.
Черновицкое? Да, старик знал это местечко. У него даже
знакомые жили в том районе. Он предложил:
— Идем, я расскажу тебе немного об истории этой синагоги.
Он взял Мышонка под руку и вывел его на передний двор:
здесь, сказал он, похоронен Голем. Объяснил, что Голем —
великан, созданный из глины каббалистом равви Левом, что-
бы защитить пражских евреев от антисемитов, но он восстал
против своего создателя, был уничтожен и сейчас покоится
здесь. Потом рассказал еще несколько историй и замолчал,
видимо, ожидая чаевых.
У Беньямина денег было в обрез. Но вдруг старик помо-
жет? И Мышонок вынул из кармана и протянул ему несколь-
ко монет. Смотритель пересчитал их, не слишком доволь-
ный — явно привык к более щедрым экскурсантам, — спрятал
и спросил, чем еще может быть полезен гостю. Спросил, ко-
нечно, для проформы, но Мышонок решил использовать лю-
бой шанс. Да, ему нужна помощь: он ищет писателей-евреев
(он не рискнул добавить “левых взглядов”). Не мог бы смот-
ритель подсказать ему кого-нибудь?
— Писателей-евреев? — с любопытством переспросил ста-
рик. — Зачем тебе писатели-евреи?
— Я сам писатель, — солгал Мышонок. — Хочу обменяться
с ними некоторыми соображениями.
— Хм... — старик задумался. — Писатели-евреи здесь в Пра-
ге... Я мало кого знаю. Сам понимаешь, эта публика не очень-
то любит заглядывать в синагогу. Но двое заходят иногда.
Двое друзей. Один — Макс Брод, обходительный такой. Дру-
гой — Франц Кафка. Довольно странный тип...
Странный. В сердце Мышонка затеплилась надежда.
— Странный? Почему вы назвали его странным?
— По разным причинам, — ответил шамес, который явно
был не прочь перемыть чужие кости. — Замкнутый молодой
человек, говорит мало. В семье у него проблемы: не ладит с
отцом. Отец — богатый коммерсант, но человек довольно не-
отесанный. В общем, Кафка этот бунтует против него.
Бунтует. Вот это интересно. Вдруг он не просто бунтарь, а
революционер? Да нет, наверняка он не просто бунтарь, а ре-
волюционер. Только непримиримый способен изменить об-
щество, только тот, кто не может принять его таким, как
есть, только тот, кто не чувствует себя вполне удовлетворен-
ным. И еще фамилия... Кафка — чем не фамилия для револю-
ционера? Это повторяющееся К казалось признаком реши-
тельности, упорства. Как два Т в фамилии Trotski. И там ведь
тоже было это К. Все это, конечно, не более чем впечатле-
ния, но что ж еще оставалось, кроме как довериться впечат-
лениям?
— Где бы я мог встретиться с этим Францем Кафкой?
— Где он живет, я точно не знаю. Но слышал, что у него
есть нечто вроде кабинета в старом городе. В древнем таком
домишке. На улице Алхимиков, что позади замка в Градча-
нах.
Улица Алхимиков позади замка? Странное место для писа-
теля-коммуниста, подумал Мышонок. Насколько он помнил,
алхимики — это такие типы, которые мечтали научиться пре-
вращать всякие металлы в золото, спекулянты, словом, да
еще и из худших, из тех, кто смешивает магию со спекуляци-
ей, капитализм с мракобесием. И зачем жить рядом с замком,
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
с этим прошлым или нынешним оплотом знати, символом
неравенства?
А может быть, так и задумано? Может, в этом есть особый
смысл? Может, название улицы и вид на замок для того и слу-
жат Кафке, чтобы усиливать кипение его возмущенного разу-
ма, ведь без возмущения революция невозможна.
— Ты мне тоже кажешься бунтарем, — сказал старик, слов-
но заглядывая в самую душу Мышонка.
— Я? — Мышонок тщетно пытался скрыть смущение. — Я,
самый смирный человек на свете, похож на бунтаря? Что за
ерунда. Как это пришло вам в голову?
Старик улыбнулся:
— Жизнь, дружок, жизнь научила меня разбираться в лю-
дях. А ты врать не умеешь, — он подошел поближе, понизил
голос. — Ты, парень, меня не обманешь. Никакой ты не писа-
тель. Ты ввязался в скверную историю. Не знаю, в какую, но
дам тебе совет: возвращайся в свое местечко и забудь о том,
что привело тебя сюда. Знаешь историю о раввине, который
приехал в Прагу искать сокровище?
Мышонок этой истории не знал, и старик рассказал ее.
Один раввин из польского местечка увидел во сне, будто в
Праге у одного из мостов зарыт клад. Сон был такой яркий,
что раввин принял его за вещий. И вот он простился с семь-
ей и отправился в Прагу. Приехал, разыскал мост, который
ему приснился, и начал копать. Подошел сторож, спросил,
что это он делает. Не назвавшись, раввин рассказал ему сон.
Сторож рассмеялся: “Сон! Кто верит в сны? Мне вот сегодня
приснилось, что под печкой в доме одного раввина из Поль-
ши зарыт клад. Представляешь, ерунда какая!” Раввин вер-
нулся домой, стал копать под печкой, так и есть: клад!
Старик помолчал и добавил:
— Ты приехал сюда как раз для этого. Для того чтобы я
сказал тебе: вернись домой, там ты найдешь ответ на все свои
вопросы. Что я сейчас и делаю. Вернись домой, парень, слу-
шай, что тебе советуют родители. Душевный покой — вот со-
кровище, бесценное сокровище, поверь.
Он снова помолчал.
— Ты уедешь?
— Нет, — сухо отчеканил Мышонок.
Старик вздохнул.
— Я так и знал, что ты не послушаешь моего совета. В этом
ты похож на Кафку. Когда я рассказал ему историю Голема,
то предупредил его: не следует создавать того, над чем у нас
нет власти. А литература именно такая вещь: мы над ней не
властны. Начинаешь писать, сочинять и сам не знаешь, куда
тебя занесет. И вообще, зачем писать еще какие-то книги?
Все самое важное есть в Торе. Тора...
— А Кафка что? — перебил Мышонок. — Что он сказал?
— Ничего. Ничего он не сказал. Что ему до меня? Я для не-
го — старый дурак, рассказывающий всякие глупости в наде-
жде на чаевые. Да только этот старый дурак знает побольше
вашего, учтите, молодежь.
Он опять замолчал, и вид у него был явно обиженный. По-
том с недовольным видом обратился опять к Мышонку:
— Кстати о сокровищах и о чаевых, ты мог бы добавить че-
го-нибудь мне на чай. Я на тебя потратил больше времени, чем
на любого другого посетителя.
Этого Мышонок не ожидал. Но отказать у него не хватило
духу. Он вытащил из кармана монетку. Старик уставился на
нее с видом оскорбленного достоинства.
— И всего-то? После всех объяснений, советов?
Мышонок объяснил, что он беден, что на поездку ему ед-
ва хватило и что надо экономить то малое, что у него с собой
есть.
— Вечно одна и та же песня, — произнес с кислым видом ста-
рик. — Денег у вас нет, кризис у вас, война... А я отдувайся. Но
так мне и надо. Так мне и надо, дураку. Не хотел учиться, пред-
почел стать шамесом в этой синагоге. И знаешь, почему? Пото-
му что всегда любил это место, любил рассказывать истории о
Големе. Но истории дело не денежное. Люди слушают, слуша-
ют, а когда приходит время раскошеливаться, кроме извине-
ний ничего не дождешься. Ты слышал о таком Фрейде?
Мышонок Фрейда не знал.
— Он слушает, слушает, рассказывает, рассказывает. Пря-
мо как я. Но хорошо за это берет. Он, правда, доктор, а я —
неуч. Но знай я себе цену, был бы уже богат. А ты как дума-
ешь?
— Нет, я так не думаю, — раздраженно отрезал Мышо-
нок. — И еще я не думаю, что деньги так уж важны.
Стоило ему начать, он уже не смог остановиться. Высту-
пил, как на митинге: он, мол, не понимает тех, кто жаждет на-
живы в наше время, когда растет неравенство, когда богатым
осталось наслаждаться считанные дни. Когда он опомнился,
было поздно. Старик смотрел на него нахмурившись:
— То-то я сразу подумал, что дело не чисто, — сказал он. —
Ты, должно быть, из тех сумасшедших революционеров, ко-
торые тут бродят повсюду. Вроде Гаврилы Принципа, кото-
рый застрелил эрцгерцога и начал эту проклятую войну. Од-
ного не понимаю: что тебе в синагоге-то надо? Тут тебе не
сумасшедший дом. Шел бы ты отсюда.
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[24]
ИЛ 7/2014
Придя в себя, Мышонок понял, какую глупость сморозил.
Зачем было спорить с безобидным стариком, который к тому
же мог быть хоть немного, но полезен? С вымученной улыб-
кой он попросил прощения: после долгого пути он так устал,
так нервничает... Так что пусть шамес простит его.
— Простить-то я прощу, мне ничего не стоит, — сказал
смотритель. — Но если хочешь совета, сдерживайся. Лишне-
го не болтай. В ссоры не лезь.
Мышонок попрощался и вышел. На улице спросил у ка-
кой-то старой еврейки, как найти улицу Алхимиков. Радуясь,
что кто-то обратился к ней на идише — тут в Праге евреи уже
позабыли свой язык, — она проводила его прямо туда.
Сказать, что улица была странная — это еще ничего не ска-
зать. Узенькая тропинка вдоль стены Старого города, к кото-
рой вплотную лепился ряд домишек с печными трубами на
крышах. “Домами” эти крошечные строения можно было на-
звать разве что с натяжкой: двери — не выше метра шестиде-
сяти, а само помещение за ними на вид не более шести квад-
ратных метров. Как тут умудряется жить хоть кто-то,
спрашивал себя Беньямин. Дом, где жила его семья в местеч-
ке, был, конечно, маленьким, но не до такой же степени.
Кафка, должно быть, действительно странный тип.
И в каком же из этих домиков он живет? Не зная ответа,
он решил постучать в первую попавшуюся дверь. Мощный
здоровяк в очках с толстыми стеклами открыл и неприветли-
во пробурчал: что надо? Вы Франц Кафка? — спросил Мышо-
нок. Мужчина расхохотался:
— Я? Франц Кафка? Что за чушь! Я — великий писатель, а
этот ваш Кафка — путаник. Никак сам себя не найдет. Нет, я
не Франц Кафка. Его дом тут рядом, номер 22.
Помолчав, он добавил:
— Но вы его не застанете. Он в это время на работе. Слу-
жит, знаете ли. Чиновничает. А почему? Не может прожить
на литературные заработки. И не мудрено: того, что он пи-
шет, никто не понимает. Один его шедевр — кажется, “Мета-
морфоза” называется — о человеке, который превратился в
насекомое. Виданое ли дело? Если бы это было для детей, то-
гда еще понятно, но нет, он пишет для взрослых. Такие мрач-
ные, путаные истории. Знаю-знаю: вы меня ни о чем не спра-
шивали, но мой долг как писателя — предупредить:
осторожнее с этим Кафкой. Он совсем не то, что вы думаете.
Мышонок был удивлен и подавлен. Не таким он представ-
лял себе писателя Кафку. Революционер, думал он, может и
даже должен заниматься литературой. Но это должна быть
идейная литература, литература, способная поднять массы
на революционную борьбу. А тут — человек, превратившийся
в насекомое. Что это такое? Тот ли человек Франц Кафка, ко-
го он ищет? Однако, несмотря на сомнения, он решил все же
попытаться встретиться с Кафкой. И не ждать до вечера.
— Вы знаете, где он работает?
Толстяк бросил на него горький взгляд.
— Вижу, что предостережение мое не возымело действия.
Вам во что бы то ни стало нужен этот Кафка. Я бы пригласил
вас к себе, рассказал о своем творчестве, может, подарил бы
свою книгу, изданную на собственные, за всю жизнь накоп-
ленные средства. Но нет, вам подавай Кафку, Кафку и только
Кафку!
Он взял себя в руки и добавил с вымученной улыбкой:
— Так и быть, дам вам адрес. Только потом не говорите,
что я вас не предупреждал.
Франц Кафка работал в Институте страхования рабочих от
несчастных случаев. Мышонок помчался туда. Это было ог-
ромное здание с богато декорированным фасадом в стиле не-
оклассицизма. Что опять повергло Мышонка в недоумение.
Да, он ожидал от революционера, что он будет поддержи-
вать связи с рабочими, но не через учреждение, олицетво-
ряющее жалкую уступку пролетариату со стороны буржуазии.
Однако, возможно, Кафка специально проник в эту структу-
ру. Возможно, его миссия как раз в этом: выйти на связь с по-
калеченными рабочими, найти среди них потенциальных ре-
волюционеров, привлечь их в Партию. От калеки,
возможно, не будет толку на фабрике, но ничто не помешает
ему уцелевшей рукой (даже если эта уцелевшая рука — левая)
бросать камни, а то и гранаты.
Это, конечно, домыслы. Но скоро с ними будет покончено.
Вот-вот он узнает, тот ли человек Кафка, который должен пе-
редать ему шифровку. Если это так, то все остальное: место,
где он живет и работает, рассказы, которые пишет, — все это
станет неважным.
Он вошел в здание, подошел к консьержке:
— Мне нужен Франц Кафка.
Она гордо глянула на него поверх очков:
— Доктор Франц Кафка, хотели вы сказать.
— Что? — Мышонок не понял.
— Доктор, — сказала женщина с нажимом. — Доктор. Вы
разве не знали, что он адвокат? А адвокатов принято назы-
вать “доктор”. — Она встряхнула головой. — Учишь их,
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[26]
ИЛ 7/2014
учишь, а все без толку. Кабинет доктора Франца Кафки на
четвертом этаже. Вам назначено?
Нет, Мышонку, разумеется, не было ничего назначено.
— Тогда, — торжествующе заявила администраторша, —
вас, я думаю, не примут. Без предварительной записи это не-
возможно.
Мышонок просил, умолял: ему обязательно надо погово-
рить с доктором Кафкой, дело-то всего на одну минуту. Женщи-
на трясла головой, она была тверда, как скала: только по запи-
си. Институт — это вам не овощной базар, это — учреждение!
Такого Мышонок вынести не мог. Мышонок расплакался.
Он старался сдержать слезы, но ничего не получалось: они
текли и текли по щекам. Женщина смотрела на него без удив-
ления: видимо, ей было не привыкать к подобным сценам.
Но в этот раз что-то в душе ее шевельнулось.
— Слушайте. Пропустить я вас не могу. Но могу дать теле-
фон. Если это действительно дело одной минуты, может
быть, хватит и звонка.
Она взяла листок бумаги, быстро написала несколько
цифр и вручила Мышонку:
— Вот. Только никому не говорите. Мы не должны давать
такую информацию. Я это делаю только потому...
Почему? Потому что угадала в нем идеалиста, борца за
лучший мир? Ну, этого уж никак не узнать. Мышонок горячо
поблагодарил и вышел.
Он собирался вернуться в гостиницу и оттуда позвонить,
но передумал. Там телефон был только у стойки администра-
тора, а звонить под взглядом зловещего толстяка ему совсем
не улыбалось. Лучше найти телефон где-нибудь поблизости.
За углом он обнаружил аптеку и попросил разрешения вос-
пользоваться аппаратом, но тут возникла новая проблема.
Мышонок не умел звонить по телефону. Он в жизни ни ра-
зу не пользовался телефоном: в местечке их не было. Ему ка-
залось, что это нетрудно, но как именно звонят, он представ-
ления не имел. Решил попросить помощи у аптекаря,
долговязого типа в очках и с бородкой. Не без удивления, но
охотно и с улыбкой тот ему показал, что делать. На всякий
случай, чтобы не сбиться, Мышонок написал на листочке
фразу, которую надо было сказать, пароль. И только тогда по-
просил барышню соединить его и назвал номер. Удача:
— Франц Кафка слушает, — отозвался с того конца прово-
да равнодушный голос.
Мышонок так разволновался, что уронил свою записку на
пол. Он тут же поднял ее, но рука дрожала так, что читать бы-
ло невозможно. В конце концов ему удалось прошептать:
— Мне поручено забрать текст.
— Как вы сказали? — похоже, Кафка не расслышал.
— Мне поручено забрать текст, — повторил Мышонок с
колотящимся сердцем.
— А, текст. Да, знаю, — пауза. — Как вас зовут, вы сказали?
— Йозеф.
— Йозеф. И где вы живете, Йозеф?
— В гостинице “Терминус”. Знаете, где это?
— Да, я знаю, где это. Сегодня же пришлю текст.
[27]
ИЛ 7/2014
Мышонок повесил трубку. Он был в восторге от этого лако-
ничного, но содержательного разговора. Франц Кафка — тот
самый человек, в этом не было уже никаких сомнений. Мы-
шонок хвалил сам себя за сообразительность. Конечно, поте-
ря сумки с конвертом — огромный промах, но положение уда-
лось исправить. Теперь он твердо верил, что выполнит
задание, каким бы оно ни оказалось. Вернувшись в гостини-
цу, он встретился взглядом с портье, насмешливо разгляды-
вавшим его единственным глазом.
— А вот и наш гость явился с прогулки. И как? Понрави-
лось тебе то, что ты увидел в Праге?
На первый взгляд, вполне невинный вопрос, но вдруг за-
падня? Не человек — загадка, причем, пока обратное не дока-
зано, неприятная и опасная загадка. Мышонок решил не об-
легчать ему жизнь, отделался общими любезными фразами и
поднялся к себе в номер. По пути в гостиницу он купил хлеба
и колбасы, сделал себе бутерброд и съел. Отец умер бы от
огорчения, если бы увидел, как его сын лакомится копченой
колбасой, запрещенной религиозным евреям, но тем прият-
нее было ее съесть.
Перекусив, он прилег. Было пять часов вечера, но на го-
род опустилась ночь, черная, вьюжная ночь. Несмотря на ус-
талость, Мышонок никак не мог заснуть. Ожидание завтраш-
него дня, ожидание записки, которую ему должны были
передать, лишало его сна. Было бы хоть что почитать... Но
“Манифест”, книга, кроме которой он в последнее время во-
обще ничего не читал, пропала. “Призрак бродит по Евро-
пе, — произнес он еле слышно, — призрак коммунизма”. Да,
начало он помнил хорошо и все остальное тоже, но книги
все-таки не хватало: он привык читать ее каждый день перед
сном. Тут ему пришло в голову, что надо бы прочесть что-ни-
будь этого Франца Кафки, хотя бы из солидарности. Но чело-
век, превратившийся в насекомое... Нет, вряд ли ему понра-
вится. Ворочая так и эдак эту мысль в голове, он в конце
концов уснул.
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 28]
ИЛ 7/2014
Проснулся в испуге: уже восемь! Как его угораздило проспать
столько времени? Поспешно одевшись, он спустился вниз.
Толстяк со своей газетой был на месте. Мышонок, мгновение
поколебавшись, спросил, не приносили ли ему посылки.
— Нет, — сухо бросил портье, не отрывая глаз от газеты.
Ничего не оставалось, как только ждать. Мышонок решил
выйти поесть; возможно, его ожидал трудный день, не стои-
ло начинать его на пустой желудок. Он зашел в скромное ка-
фе, заказал плотный завтрак: много кофе с молоком, много
хлеба с маслом. Закусив, вернулся в гостиницу. На этот раз у
портье для него что-то было:
— Только что тебе принесли вот это.
У Мышонка закружилась голова, когда он взял в руки кон-
верт, на котором аккуратным почерком было выведено: Ио-
зеф. Там внутри записка, которую он ждет. Нет. Там внутри
его будущее, его судьба.
Ему опять удалось скрыть волнение. Старательно изобра-
жая равнодушие и даже скуку, он сказал портье, что будет у
себя в номере. Поднявшись по лестнице, он от возбуждения
никак не мог попасть ключом в скважину. Наконец открыл
дверь, вошел, заперся и сел на кровать.
Осмотрел конверт. Он был заклеен, но не крепко, так что
Мышонок легко раскрыл его. Внутри был листок бумаги, все-
го один листок. На нем — несколько строк по-немецки, напе-
чатанных на машинке, с подписью Франца Кафки внизу:
Leoparden in Tempel
Leoparden brechen in den Tempel ein und saufen die Opfrekruge leer;
das wiederholt sich immer wieder; schlieslich kann man es vorausberech-
nen, und es wird ein Teil der Zeremonie.
Мышонок перечитал текст раз десять. И с каждым разом от-
чаяние его росло.
Для начала он не все понял: его зачаточных знаний не-
мецкого не хватало. Единственное, что не вызывало сомне-
ний, это заголовок: “Леопарды в храме”. Однако, хотя значе-
ние слов было ясно, фраза оставалась не менее загадочной.
И что? Он не знал, как расшифровать текст без того лист-
ка, который он потерял и который позволял выбрать слова,
добавить к ним другие, то есть служил ключом. Без ключа все
попытки ознакомиться с посланием обречены на провал. И
все из-за его невероятной некомпетентности.
Он встал перед треснувшим зеркалом, посмотрел на себя.
Глубоко вздохнул. Спокойствие, сказал он себе, постарайся
успокоиться и поразмыслить.
Для начала надо разложить задачу на этапы. Какой будет
первый этап? Понять, что там написано по-немецки. Может
быть, удастся вычислить слова, которые приведут его к цели.
Для такого текста, художественного, как он догадывался, его
знаний немецкого не хватало. Надо, чтобы кто-нибудь пере-
вел его на русский, а еще лучше — на идиш. Но кто?
Старик из синагоги. Конечно же! Разве он не хвастался, что
знает языки? Разве не предлагал свои услуги? Возможно, за пе-
ревод придется заплатить, но оно того стоит. Мышонок решил
немедленно идти в старую синагогу. Но прежде он переписал
текст на другой листок. Оригинал нельзя было показываеть ни-
кому. По одной простой причине: там была подпись Кафки.
Неосторожность вполне объяснимая, ведь все писатели тще-
славны, особенно, писатели буржуазные. Похоже, что доктор
Франц — начинающий революционер, как и сам Мышонок, и
ему еще учиться и учиться пролетарской скромности.
Когда он пришел в Старонову синагогу, старик стоял перед
входом с группой американских туристов. На английском язы-
ке со вполне понятным энтузиазмом он рассказывал богато
одетым гостям во всех подробностях историю Голема. Мышо-
нок, хоть и сгорал от нетерпения, вынужден был подождать.
Старик закончил рассказ, принял горячую благодарность
и щедрые чаевые экскурсантов и обернулся к Мышонку. Не-
скрываемая ирония звучала в его голосе:
— Вы? Снова? Чему обязан столь высокой честью?
— Хочу попросить вас об одолжении. Мне надо перевести
кое-что на идиш...
— Я не переводчик, — отрезал старик.
— Я знаю. Но вы говорите на разных языках... Я только
что слышал, как вы рассказывали о Големе по-английски.
— Ну ладно, — вздохнул старик. — Если только текст не
очень длинный...
— Нет-нет, — Мышонок достал листок из кармана и протя-
нул старику. — Вот эти несколько строк.
Старик прочел текст раз, другой...
— Очень странная вещь, — проговорил он, заинтригован-
ный. — Что это? Головоломка? Загадка?
— Вот именно, — подтвердил Мышонок. — Загадка. И с де-
нежным призом. Я поспорил с одним типом там, в гостини-
це. Он говорит, что до сих пор никто не разгадал эту шараду.
Я принял вызов. И собираюсь это расшифровать. Вы же знае-
те: мы, евреи, обожаем словесные игры.
Старик рассмеялся:
— Верно. Я помогу, но только с одним условием: выигры-
шем поделитесь со мной.
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ зо ]
ИЛ 7/2014
Он объяснил на идише, о чем речь. Мышонок узнал, что
леопарды вбегают в храм и пьют все, что находят в священ-
ных вазах, и это уже столько раз повторялось... В общем, все
уже знают, что так и произойдет, поэтому ужин леопардов
превратился в часть обряда.
— Ну? — спросил старик. — Вы понимаете, что тут к чему?
— Нет, — ответил Мышонок, — не понимаю. А вы?
— Я? Да кто я такой? Если бы я был таким знатоком кабба-
лы, как раввин Иегуда Лев, может, и сумел бы помочь: чтобы
разъяснить что-то темное, нужен каббалист, они в этом мас-
тера. Но я-то простой служка. Скажу без ложной скромности,
человек я, конечно, образованный, полиглот, но признаю,
что не все мне по силам. Вам надо поискать того, кто может
объяснить, что здесь написано.
— Кого?
— Не знаю, — сказал старик и добавил в шутку: — Разве что
Фрейд мог бы что-нибудь растолковать. Он толкует сны, мо-
жет, и это смог бы расшифровать: очень уж оно похоже на за-
пись ночного кошмара.
Он засмеялся:
— Только вот Фрейд живет далеко, в Вене... Если серьез-
но, не представляю, кто бы мог вам помочь.
— Ну ладно, — вздохнул Мышонок. — Все равно спасибо
вам за помощь.
Он протянул старику несколько монет.
— Нет, вы ничего мне не должны. Я просто хотел помочь.
Мышонок с благодарностью попрощался.
— Приходите еще, — сказал старик. — Только без этих го-
ловоломок.	(
L
I
!
Мышонок вернулся в гостиницу. Портье глянул на него на-;
смешливо.
— Что-то ты выглядишь озабоченным. Похоже, не получи-
лось у тебя уладить дела... — он нахмурился. — Не забудь: у те-
бя шесть дней. Время идет.
Мышонок поднялся по лестнице, вошел в номер и запер
за собой дверь. Он твердо решил не поддаваться унынию. В
конце концов, несколько этапов уже пройдены: добрался до
Праги, получил шифровку. Правда, у него не было кода, что
бы прочитать ее. Ничего, он сам вычислит код.
Он вытащил из чемодана тетрадку и карандаш и записа;
на идише текст так, как ему перевел его смотритель синаго
ги. Потом взял текст Кафки и сравнивал оба до тех пор, пою
не убедился, что понимает каждое немецкое слово.
(А понимал ли? Трудно сказать. Путаный человек этот
Кафка. Если бы можно было, Мышонок позвонил бы ему по
телефону и пожаловался: “Не понимаю, что вы написали, то-
варищ Кафка. Извините, но совсем ничего не понимаю. Мо-
жет быть, ваш текст — новое слово в литературе, слово, до ко-
торого большая часть читателей еще не доросла. Но
позвольте спросить, товарищ Кафка, то, до чего публика не
доросла, — это и есть революционное искусство? Возьмем ме-
ня. Я не интеллектуал, я простой человек, бедный еврей из
местечка, верящий в революцию как в возможность изме-
нить свою жизнь и жизнь своих близких. Разве я не имею
права на то, чтобы мне что-то сказали, чтобы до меня донес-
ли прогрессивные идеи? Мы, местечковые евреи — тоже лю-
ди, товарищ, нам тоже нужны книги. Займитесь самокрити-
кой и подумайте в следующий раз о нас, прежде чем писать
что-то вроде этих “Леопардов в храме”).
Не потеряй он сумку, он приложил бы листок с ключом к
Leoparden in Tempel и расшифровал послание. Отверстия на
листке совпали бы с какими-то словами из текста Кафки. Вме-
сте со словами, написанными на листке, эти слова составили
бы правильный текст. Но что же делать, если ключа нет?
Можно для начала определить ключевые слова, слова, ко-
торые имели бы смысл при описании какого-то революцион-
ного задания. Глаголы явно не годятся: “врываются”, напри-
мер, ни о чем не говорит, не указывает никакого пути. Куда
врываются? Когда? Как? Зачем? Мышонку нравилось слово,
казалось таким дерзким, революционным, но приходилось
признать, что само по себе оно не имело смысла. Ни прогрес-
сивное “врываться”, ни реакционное “повторяться” ни о чем
конкретном не говорили. Лучше сосредоточиться на сущест-
вительных, с прилагательными и без. В конце концов, все
конкретное может быть названо.
После долгих раздумий он подчеркнул “леопарды”,
“храм”, “жертвенные чаши” и “обряд”.
Итак, леопарды.
Мышонок никогда не видел леопарда. Ни тигра, ни льва,
ни пантеры — ни одного из этих грозных зверей. В местечке
(много говорили о волках, приезжие их боялись, но даже вол-
ка Мышонок не видел ни разу. Его представления о дикой
природе ограничивались иллюстрациями в старой детской
рижке на русском языке под названием “Путешествие по
Африке”. На одной картинке, которую он хорошо помнил,
!ыли изображены некоторые дикие представители семейст-
ia кошачьих. Но который из них был леопард? Понятно, не
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
ИЛ 7/2014
тот, что с гривой: тот, что с гривой, — лев. И не черный. Чер-
ный — это пантера.
Но определить внешний вид леопарда — не самое глав-
ное. Главное — понять, как леопарды могут оказаться целью
некого действия во благо революции. У Мышонка на этот во-
прос ответа не было. Надо было напасть на леопардов? Где?
В зоопарке? А есть ли зоопарк в Праге? Да и зачем на них на-
падать? Что имел Троцкий против леопардов?
Может быть, речь шла о каком-то символическом дейст-
вии. Леопард — дикий зверь. Капиталисты — настоящие зве-
ри, когда речь идет о наживе и об эксплуатации рабочего
класса. Убийство леопарда в зоопарке могло показать капита-
листам Праги, что их дни сочтены. Но, рассудил Мышонок,
рабочие тоже борются, как звери, за свои права, когда объяв-
ляют забастовку. Как отличить звериную ярость одних от
звериной ярости других? Надо оставить около мертвого лео-
парда записку, в которой бы говорилось, что животное умер-
щвлено, дабы служить примером власть имущим?
Но, может быть, речь не о настоящих леопардах? “Лео-
парды в храме” вполне могло быть кодовым названием — не-
обычным названием, но разве необычное не есть революци-
онное? — какой-нибудь пражской группы троцкистов,
группы, которая должна была оказать ему поддержку при вы-
полнении задания. В конце концов, Кафка ведь пишет, что
они захватили храм, а не это ли предстояло совершить рево-
люционерам? Именно этого требовал от них неумолимый
ход истории. Но то, что за этим следовало, несколько расша-
тывало, да нет, разрушало до основания такое стройное, ка-
залось бы, логическое построение. Потому что леопарды за-
хватывали храм не для того, чтобы снести его, не для того,
чтобы прогнать оттуда торговцев, наживавшихся на людской
доверчивости, попов, пасторов и раввинов. Леопарды броса-
лись пить что-то из жертвенных чаш. Зачем они это делали?
Речь не шла об апологии алкоголизма, потому что Кафка не
уточнил, что именно было в чашах. Тогда в чем смысл? Мо-
жет быть, леопарды были специально выдрессированы для
защиты церковников и власти? И тогда не обозначало ли это
название какую-нибудь правую группировку?
Если считать, что леопарды — это революционеры, выяв-
ляется, кстати, и еще одна несообразность: последняя фраза.
Нашествие кошачьих, утверждал Кафка, становилось пред-
сказуемым. Может ли революционер вести себя предсказуе
мо? Разве неожиданность — не самое важное в революцион
ной борьбе, ведь именно она и позволяет внезапным
штурмом захватить оплот власти? Что ж, выходит, леопарды
обюрократились — подчеркнем: как и сам Кафка в своем ка-
зенном учреждении? Набеги хищников стали привычными и
превратились в часть ритуала. Означает ли это принятие бур-
жуазных ценностей? Или в трактовке Кафки звери приходи-
ли к власти в составе коалиционного правительства? Вот раз-
ве что так... Хм, коалиция... Коалиция — опасная вещь, и это
еще слабо сказано. Коалиционное правительство, учил Еся,
возможно только в том случае, если революционная партия
ни на йоту не поступается своими принципами, да и тогда
коалиция может иметь только временный, переходный ха-
рактер и создаваться исключительно для противостояния
слишком опасному врагу. Но как только атака сильного про-
тивника будет отбита, революционерам следует избавиться
от временных попутчиков и даже, если понадобится, швыр-
нуть их (в переносном или не совсем в переносном смысле)
за борт повстанческого корабля.
Таким образом, эти леопарды — звери как минимум спор-
ные. Как прийти к какому-либо выводу относительно их при-
роды? Мышонок попытался подключить воображение, мыс-
ленно заставив их предстать перед Судом Народа, судом, где
он был одновременно и обвинителем, и защитником, и судьей.
Аргументы сталкивались с контраргументами в настоящем
диалектическом поединке. Внезапно явилась истина, и он в ро-
ли судьи вынес приговор: текст Кафки обличает леопардов как
жестоких грабителей, разрушителей традиционных ценно-
стей. Что ж это за грабители? Буржуазия, разумеется. В “Мани-
фесте” об этом сказано абсолютно четко: буржуазия разрушила
все феодальные, патриархальные, идиллические отношения,
она потопила священный трепет религиозного экстаза, ры-
царского энтузиазма, мещанской сентиментальности в ледя-
ной воде эгоистического расчета (вроде того расчета, кото-
рый привел к предсказуемости леопардов). Буржуазия в своем
творчестве превзошла египетские пирамиды, римские водо-
проводы и готические соборы — не говоря уж о прочих хра-
мах. Для буржуазии нет ничего святого. Она весь мир лишила
священного ореола. Одним словом, вывод таков: текст — мета-
фора, основанная на “Коммунистическом манифесте”, и Мы-
шонку не следует искать группу под кодовым названием “Лео-
парды”. Но и убивать настоящих леопардов не надо. Если
хищники и должны были фигурировать в окончательном рас-
шифрованном послании, то разве что в качестве некого ориен-
тира. Ориентира для поиска чего? Это он узнает потом. А пока
что можно перейти к следующему слову.
Храм. Тут он почувствовал более твердую почву под нога-
ми. Любой храм, католический, протестантский, буддист-
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[34]
ИЛ 7/2014
ский, иудейский — оплот религии. А религия — по словам
Маркса — опиум для народа. Так что атака на храм имела
смысл. Но почему на храм в Праге? Прага не такой крупный
религиозный центр, как, скажем, Рим или Иерусалим. Воз-
можно, среди церквей города есть какая-нибудь особо важ-
ная. Которая? И в чем ее значение? Это следовало выяснить.
Как и значение жертвенных чаш, атрибута языческих хра-
мов. Возможно, если речь идет о католическом храме, анало-
гом этих чаш могут быть чаши, используемые во время служ-
бы. Мышонок знал, что эти золотые и серебряные чаши,
украшенные драгоценными камнями, стоят огромных де-
нег — денег, необходимых для революционной борьбы. Со-
стояло ли задание в экспроприации (если речь идет о рево-
люции, термин “кража” не подходит) этих чаш? Не
исключено. Символический жест и вместе с тем материаль-
ный выигрыш. Смысл в этом был.
Оставалось еще слово “обряд”. Не было ли целью опера-
ции помешать какому-то обряду? Но какому обряду? И где
должен был проходить этот обряд? Туманно, слишком туман-
но. Но можно было исходить из того, что местом проведения
обряда должен быть тот самый храм, о котором говорилось в
тексте. Это облегчило бы поиски.
Храм, стало быть. Для практических целей — просто цер-
ковь. Другой тип храма не подходил для революционных
действий. Что делать в Староновой синагоге, к примеру? По-
хитить старика-смотрителя? Захватить предполагаемую мо-
гилу Голема? Глупости. Если цель операции — храм, то это
должна быть церковь. Но какая церковь? Надо было провес-
ти расследование в этой области, может быть, спросить в ту-
ристических конторах или попросить о помощи верующих:
диалектика подсказывает, что они сами выроют себе могилу,
где их и похоронят.
Он почувствовал, что проголодался: шел второй час дня,
а у него с утра маковой росинки во рту не было. Он решил
спуститься вниз и перекусить.
На улице обнаружился газетный киоск. Одна из газет,
“Право лиду”, привлекла его внимание: на первой полосе
был рисунок, изображавший рабочую демонстрацию, рабо
чие шагали, подняв сжатые кулаки. Он спросил киоскера,
что это за газета. Тот ответил: орган социалистической пар
тии.
Соцпартия. Это натолкнуло Мышонка на одну мысль. Со(
циал-демократов он терпеть не мог: реформисты, приспО]
собленцы — так презрительно называл их Ёся. Но они, воЗ]
можно, точно так же терпеть не могли правых. Вдруг у ни\
[35]
ИЛ 7/2014
удастся что-нибудь узнать о храме, где должна проводиться
операция.
Он спросил у продавца, где редакция газеты. Оказалось,
недалеко. Забыв о голоде, Мышонок направился прямо туда.
В маленьком помещении редакции было пусто. Только
один-единственный журналист ожесточенно колотил по кла-
вишам пишущей машинки. Мышонок подошел к его столу.
— Что вам угодно? — спросил журналист, не отрывая глаз
от листа бумаги.
— Дело вот в чем... — начал Мышонок.
— Конкретнее, — потребовал журналист. — Ближе к сути.
Тут газета, а не исповедальня и не колонка советов для нерв-
ных барышень. Время не казенное. Выкладывайте, что вас
привело сюда.
Мышонок сказал, что он иностранец, что тоже сторон-
ник социалистических идей (он воздержался от термина
“коммунистических”) и, проходя мимо, решил зайти, чтобы
познакомиться с сотрудниками газеты и попросить кое-ка-
кую информацию.
— Какую информацию? — бесстрастно проговорил журна-
лист.
Мышонок, который все еще стоял, будто на допросе, в за-
мешательстве переступил с ноги на ногу:
— Информацию о Праге...
— Догадываюсь. Какую именно информацию о Праге?
— О некоторых местах в Праге...
— О каких местах в Праге?
— О церквах, например... Вообще о храмах...
— О церквах? Вообще о храмах? Что-то я вас не понимаю.
Вы разве не сказали, что вы левых взглядов? Те, кто придер-
живается левых взглядов, насколько мне известно, ничего
общего с церквами и храмами не имеют. Ну ладно. Что кон-
кретно вы ищете?
— Мне говорили, — голос Мышонка от волнения стал со-
всем тонким, — что здесь, в Праге, есть очень богатая, рос-
кошная церковь... Что чаши... Те, что священники использу-
ют во время мессы, вы знаете... Очень ценные чаши...
Кажется, золотые...
Журналист теперь смотрел на него с явным недоверием.
И Мышонок легко мог представить себе, почему. Незнако-
мец является в редакцию левой газеты и начинает задавать
странные вопросы. Журналист имел полное право заподоз-
рить что угодно. Он попытался исправить положение: това-
рищ, вы можете доверять мне, я на вашей стороне, я тоже
стремлюсь к великому идеалу, желаю переделать несправед-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 36 ]
ИЛ 7/2014
ливый мир, в котором мы живем, построить новое общество,
я даже могу прямо сейчас оформить подписку на вашу газету,
ненадолго, потому что денег у меня немного, но, скажем, на
полгода... Журналист, однако, больше разговаривать не хо-
тел.
— Послушайте, мне все равно, левый вы или правый. Если
вам нужно что-то узнать о церквах, туда и идите. Я-то при
чем?
-Но-
Журналист вскочил и зарычал:
— Хватит! У меня работы невпроворот, а я с тобой время
теряю. Проваливай, или я вышвырну тебя отсюда.
Мышонок вышел из редакции буквально раздавленным. Та-
кой шанс на помощь упущен! Причем по собственной нелов-
кости и глупости. И что теперь делать? К кому обратиться? К
самому Кафке? К этому загадочному Кафке? Бесполезно.
Кафка уже выполнил свою миссию, отправил текст в гости-
ницу, причем незамедлительно. Чего же еще у него просить?
Бедному еврею из Восточной Европы, бедному еврейчику,
творящему одну глупость за другой, просить у Кафки нечего.
Идиот, стонал Мышонок, идиот, идиот — и больше ничего,
бедный Ёся, нашел кому перепоручить задание, только в бре-
ду могла прийти ему в голову такая нелепая идея.
Так он брел куда-то, как вдруг неподалеку от замка, что в
Градчанах, набрел на старинную церковь. Вспыхнула надеж-
да: вдруг это. храм, о котором говорилось в шифровке? За-
шел.
Ни разу до этого Мышонок не бывал в церкви. Впечатле
ние она произвела на него сильнейшее. Будто из реального
мира он разом перенесся в иной, странный, чуждый, подав-
ляющий. Величественная архитектура, алтари, горящие све-
чи, статуи святых — все пугало его, все внушало трепет. Нет,
это не то что маленькая скромная синагога в Черновицком,
тем более что она и храмом-то не была, а просто ветхим и ста-
рым деревянным домишкой, где евреи собирались, чтобы
помолиться, поплясать, поругаться — словом, что-то сугубо
неофициальное. К тому же там всегда было шумно. А эта цер-
ковь, конечно, и была тем самым храмом. Здесь повсюду ощу
щалось присутствие невидимого и могущественного сущест
ва. Мистицизм пронизывал воздух, которым, казалось,
становилось трудно дышать. Не то это было место, где мож
но действовать в одиночку. Будь рядом Ёся... Или если уж Ёси
нет, так хоть “Коммунистический манифест” — и то защита..
Но Мышонок был один, беспомощный, растерянный. При
шлось бороться с непреодолимым желанием выбежать на
улицу, оказаться, пусть и в незнакомом городе, но среди лю-
дей, а не среди незримых и могущественных духовных сущ-
ностей.
Однако он не позволил архаичным инстинктам взять над
собой верх. Евреи боятся церквей, но он здесь не в качестве
еврея, он здесь — политический активист. С большим трудом
взяв себя в руки, он с высоко поднятой головой двинулся впе-
ред, к главному алтарю. Ему надо увидеть чаши, надо оценить
их — не взглядом революционера, а взглядом ювелира: быва-
ют моменты, когда, в соответствии с законами диалектики,
надо совместить революционный взгляд на вещи с коммерче-
ским — и решить, могут ли эти чаши быть целью его револю-
ционной миссии.
Он остановился перед алтарем. Самое неприятное, самое
печальное, что там на огромном кресте висел Христос, Хри-
стос, которого предки Мышонка помогли когда-то к этому
кресту пригвоздить. Это был явно не акт революционного на-
силия: Христос не толстый буржуй, расплачивающийся за то,
что всю жизнь эксплуатировал трудовой народ. Нет, Мышо-
нок видел перед собой фигуру тощую, изможденную, изранен-
ную, истекающую кровью. Абсурдная, бессмысленная жертва,
жертва, которая не взывает к небесам, даже не жертва, а жа-
лоба, обвинение, направленное против Беньямина Кантаро-
вича. И что ж ему теперь делать? Пасть ниц и просить проще-
ния, молить о прощении?
Нет, он не падет ниц. “Вставай, проклятьем заклеймен-
ный, весь мир голодных и рабов...” Он не считал, что “мир го-
лодных” — это про него, хотя в желудке даже и сейчас было
пусто, но он из тех, из “проклятьем заклейменных”, или, по
крайней мере, солидарен с заклейменными проклятьем
жертвами несправедливого мироустройства, и одна из этих
жертв — замученный Иисус. Так что он, Мышонок, может
смотреть ему в лицо без страха. Христос даже может считать
его союзником: я на твоей стороне, Мышонок, я революцио-
нер, как и ты, я умер за революцию, только вот меня не поня-
ли, понастроили в мою честь гигантских храмов, но мое ме-
сто не в храмах, мое место на улицах, в полях, на фабриках и
заводах; мое место — с массами, я хочу раствориться в массе,
хочу быть всего лишь одним из многих, как ты, товарищ Мы-
шонок.
Только Христос такого бы не сказал. Во всяком случае,
этот Христос, выточенный из слоновой кости, из бивней
слона, убитого в Африке. От этого Христа не дождешься ни-
чего, кроме презрения, отвращения: “Вон отсюда, вонючий
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 38 ]
ИЛ 7/2014
жиденыш, вон отсюда, пошлый коммунистишка, здесь тебе
делать нечего, марш обратно в местечко, к остальным тва-
рям. Там и сидите, дрожа, вцепившись друг в друга от страха
перед погромом, пусть с вами покончат, а я буду отмщен”. Но
деваться было некуда: Мышонок должен был выстоять про-
тив него, против Христа и против церкви. Не с верующими
он отождествлял себя, не с кающимися, но с леопардами, ко-
торые врывались в храм как победители и в конце концов за-
ставляли с собой считаться, становились частью ритуала.
Открылась боковая дверь и священник — глубокий старик
с длинной седой бородой, в очках с толстыми стеклами — во-
шел в церковь. С его приходом атмосфера стала не такой
душной и гнетущей. Мышонок внезапно приободрился. Это
был священник, но, как бы то ни было, человек, с ним можно
было поговорить, хотя и на ломаном немецком, а не на род-
ном идише. Можно было продвинуться хоть ненамного к ре-
шению задачи, расспросив его о чашах.
Священник подошел к алтарю и стал поправлять какие-то
вещи, которые там стояли. Мышонок глубоко вздохнул, сде-
лал несколько шагов в его сторону:
— Патер...
Священник обернулся:
— Да, сын мой, — отозвался он приветливо, по-отечески.
Настолько по-отечески, что Мышонок растрогался.
— Патер, — повторил он дрожащим голосом, — я...
Голос его прервался. Он чувствовал себя идиотом, ему ка-
залось, что он вот-вот упадет. Он покачнулся, патеру при-
шлось поддержать его, и вдруг разрыдался. Он громко всхли-
пывал, эхо его рыданий разносилось по всему пустому
зданию, привлекая внимание тех немногих прихожан, что
пришли помолиться.
Священник взял его под руку:
— Идем, сын мой, идем.
Он отвел его к исповедальне, поставил на колени. Сам сел
на скамью исповедника, открыл окошко:
— Итак, сын мой, я слушаю тебя. Расскажи, чем ты опеча-
лен. Говори о своих грехах. Исповедуйся.
Придя в себя, Мышонок осознал всю нелепость ситуации.
Он не знал, что сказать. Может, стоило признаться в своих
ошибках (“Патер, я совершил великую глупость: забыл в по-
езде сумку с одной важной запиской”), тогда он вышел бы от-
сюда с чувством облегчения, с чистой душой. Но он не хри-
стианин, он еврей левых убеждений, революционер. Не
беззащитный слон, а леопард, готовый к схватке, схватке, ко-
торая преобразит мир, без всякого Страшного суда, который
[39]
ИЛ 7/2014
еще неизвестно, придет ли. Он перевел дух и сказал со всей
твердостью, на какую был в этот миг способен:
— Извините, патер, но я пришел не исповедаться.
— Вот как? — удивился святой отец. — А для чего же?
— Просто взглянуть на церковь. Я иностранец, в Праге в
первый раз, да вы и сами это поняли по моему акценту. Я
много слышал об этом храме, поверьте, я не мог упустить воз-
можность посетить его, — внезапно он почувствовал лег-
кость и свободу, врать оказалось чрезвычайно просто. — Хо-
чу вас поздравить: ваша церковь необыкновенно красива.
— Это правда, — священник не очень понял смысл этих
восхвалений, но старался быть вежливым. — Церковь — одна
из красивейших в Праге. И одна из самых старинных. Деся-
тый век...
— Чаши, — продолжал Мышонок, стараясь сохранить без-
различный тон, — должно быть, прекрасны...
— Чаши? — патер не понял. — Какие чаши?
— Чаши, которые вы используете, когда служите мессу...
Вы не используете чаши во время мессы?
Священник начал проявлять нетерпение:
— Послушай, сын мой, тут есть желающие исповедаться,
они ждут. Я бы с удовольствием продолжал беседовать с то-
бой о чашах и обо всем на свете, но лучше в следующий раз.
А пока прошу тебя удалиться.
— Но, патер...
— Будь так любезен, сын мой.
— Патер, я...
— Будь добр, пожалуйста.
Настаивать было бесполезно. Мышонок поблагодарил за
то, что ему уделили время, попросил прощения за беспокой-
ство и отправился восвояси.
Быстро темнело. Холод был страшный — в тот год Европа пе-
реживала одну из самых суровых зим, — а Мышонок был
слишком легко одет. Несмотря на это, а может быть, именно
поэтому он упорно шел вперед. Он шагал среди толпы по
Грабен, главной улице Праги, и злобно разглядывал упитан-
ных богато одетых мужчин, женщин в мехах: буржуазия, сбо-
рище паразитов, пиявки. Буржуазия, однако, знала, куда
идет: кто заходил в банк, кто в магазин, кто в кафе, а он выну-
жден был бродить и искать, сам не зная чего.
Так он и шел куда попало, как вдруг ему бросилось в глаза
солидное здание с колоннами и тяжелыми, обитыми желе-
зом дверями: банк. В голове Мышонка слово “банк” немед-
ленно ассоциировалось с Ротшильдами, знаменитой еврей-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 40 ]
ИЛ 7/2014
ской семьей финансистов, знаменитой настолько, что их фа-
милия стала синонимом богатства. Ах, был бы я Ротшильд,
вздыхал отец Мышонка, когда мать жаловалась, что нет де-
нег. Ротшильды не были похожи на средневековых ростов-
щиков-евреев, презренных и гонимых. Нет, они были банки-
ры, их уважали, даже пожаловали дворянским титулом.
Лишняя причина для Еси их ненавидеть. Евреи, говорил
он, никогда не сбросят путы капитализма, пока верят, что мо-
гут стать такими же богатыми, как Ротшильды. Марксизм —
одна из форм борьбы с этой иллюзией, способ заменить ее
реальной революционной перспективой.
Задание могло заключаться в ограблении банка. Этого
банка, например. Почему бы и нет? Риск, конечно, огромен,
но разве Троцкий не хотел, чтобы Ёся, подвергшись риску,
показал, на что способен? Однако в записке не было ни ма-
лейшего указания на этот или на любой другой банк. У бан-
ков нет ничего общего ни с леопардами, ни с храмами. Они,
конечно, храмы мамоны, но это в переносном смысле. Для
очистки совести он решил все же заглянуть в банк: вдруг там
обнаружится что-то связанное с содержанием записки. Вхо-
дить было даже и не надо: из вестибюля, отделенного от цар-
ства капитала стеклянной дверью, все было прекрасно вид-
но. Он взбежал по мраморным ступеням, зашел в вестибюль
и заглянул внутрь. В роскошно обставленном помещении
стояли столы, мягкие кресла, были окошечки, где обслужива-
ли клиентов. Ничего особенного, но хоть одно утешение: в
вестибюле работало отопление, и он чуть-чуть согрелся. Так
что сразу уходить оттуда не хотелось, и он стоял теперь спи-
ной к роскошному залу, глядя на улицу, на модные магазины
напротив.
И тут он наконец увидел то, что искал.
Леопарды.
Их было два. Может, это были и не леопарды, может, тиг-
ры или пантеры: для того, кто не знаком с таксономией се-
мейства кошачьих, задача их идентификации не так уж про-
ста. Но у Мышонка не было сомнений: это леопарды, да,
самые настоящие леопарды, и он наконец нашел их.
Вон они, на витрине изысканного ювелирного магазина:
два величественных, грозных леопарда (два чучела леопар-
дов), освещенные множеством ламп, со сверкающими оска-
ленными клыками и пристальным стеклянным взглядом. Де-
коратор воспроизвел руины древнего храма в гуще
девственной сельвы. Полускрытые тропическими заросля-
ми, леопарды как бы сторожили ритуальные предметы: мае-
[41]
ИЛ 7/2014
ки, статуэтки богов, барабаны, маракасы. Посередине — три
золотых вазы, украшенные драгоценными камнями. Леопар-
ды, храм, жертвенные чаши — все было тут.
Взволнованный своим открытием, Мышонок помчался
на ту сторону улицы и, не задумываясь, влетел в роскошный
магазин.
Это вызвало удивление. Удивление и настороженность. В
старой, мятой и грязной одежде, лохматый, с полубезумным
взглядом, Мышонок в лучшем случае напоминал наглого ни-
щего, а в худшем — заплутавшего сумасшедшего. Воцарилась
гробовая тишина, когда он, сжав фуражку в руке, остановил-
ся, озираясь, посреди магазина, не зная, что делать дальше.
— Вам здесь что-то надо, сударь?
Он обернулся. Один из двух швейцаров, крупный мужчи-
на с огромными усами, недоверчиво на него уставился. Сму-
тившись, Мышонок забормотал, что ему ничего не надо, что
он просто зашел узнать... Швейцар перебил его:
— Выйдите отсюда немедленно.
И, прежде чем Мышонок успел возразить, схватил его за
локоть и потащил к выходу. Мышонок вырвался и прямо по-
смотрел ему в глаза:
— Я всего лишь хочу задать вопрос. Я не собираюсь нико-
го беспокоить, никому причинять неудобств. Но не выйду от-
сюда, пока его не задам.
Итак скандала избежать не удалось. Хуже всего, что сцена
привлекла внимание посетителей и продавцов, и они, за-
стыв, ждали дальнейших событий. Задетый за живое швей-
цар расправил грудь и приготовился действовать, причем
действовать, без сомнения, жестко.
— Оставьте его, Карел.
Молодая девушка вышла из-за прилавка и направилась к
ним. Элегантно одетая, как и все остальные продавцы, то-
ненькая, маленькая, она не была красавицей: нос и рот вели-
коваты, глаза — с косинкой. Но ее улыбка согрела сердце Мы-
шонка. Она была первой, кто так улыбнулся ему, с самого его
приезда. Она была первой, кто не смотрел на него с недоуме-
нием, первой, кто смотрел с симпатией.
— Вы хотели задать вопрос, — сказала девушка. — Можете
задать его мне.
Мышонок, не спускавший с нее зачарованного взгляда,
пришел в себя:
— А, да. Золотые стаканчики, которые на витрине... Что
это за стаканчики?
— Стаканчики не продаются. Они — часть небольшой вы-
ставки. Знаете, иногда мы используем для этого витрину. В
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[42]
ИЛ 7/2014
этом месяце тема выставки — религиозная церемония. Пред-
меты, которые вы видите, все очень старинные, двенадцато-
го века примерно. Они из древнего храма на юге Африки. А
сейчас принадлежат одному русскому коллекционеру, графу
Иванову. Он нам их одолжил.
Значит, все было правильно. Еще одна деталь головолом-
ки встала на место, причем важнейшая деталь, даже решаю-
щая. Стаканчики принадлежали русскому графу. К матери-
альной ценности предметов добавлялась ценность
символическая: кража их стала бы наказанием русскому дво-
рянству, демонстрацией того, что длинные руки революции
могут достать угнетателей в любой части Европы.
— Вы хотели бы узнать еще что-нибудь? — спросила девуш-
ка, бросая на Мышонка взгляд, который показался ему очень
многозначительным. Почти заговорщическим. Как будто де-
вушка и вправду ждала его прихода.
— Мне бы хотелось знать, как вас зовут, — Мышонок чуть
сквозь землю не провалился от собственной наглости. Но де-
вушку вопрос не удивил, что само по себе было удивительно.
— Берта. Меня зовут Берта, — сказала она. — А вы...
— Иозеф.
— Очень приятно, Иозеф, — после паузы она добавила,
подчеркивая каждое слово: — Я к вашим услугам. Если вам по-
надобится помощь, вы знаете, где меня найти. Я здесь целый
день. Можете приходить.
Она засмеялась:
— Не бойтесь леопардов. И сторожей тоже.
— Большое спасибо, — ответил Мышонок дрожащим от
волнения голосом.
Девушка протянула ему руку, маленькую мягкую и горя-
чую руку, которую он нежно, почти подобострастно пожал,
попрощался и вышел.
Он шел к себе в гостиницу, испытывая чувство воодушевле-
ния — впервые с самого приезда, — даже радости. Портье уди-
вился:
— Приятель, тебя не узнать. Прямо другой человек. Что
случилось? Провернул удачную сделку?
— Да, — ответил Мышонок с торжествующей улыбкой. —
Удачную сделку провернул. Или что-то в этом роде.
Он взбежал через две ступени, вошел в номер, задвинул
засов. Он ходил из стороны в сторону, страшно взволнован-
ный. Ему казалось очевидным: несмотря на все препятствия,
на все проблемы, он пришел к цели. Как леопарды, которые
врываются в храм, он готов был к решительному броску. Со-
[43]
ИЛ 7/2014
мнений быть не могло: все ключевые слова указывали на юве-
лирный магазин: леопарды, храм, чаша, даже ритуал. Легко
было мысленно восстановить послание, которое он прочи-
тал бы, если бы приложил листок с вырезанными фрагмента-
ми к тексту Кафки: Ищите ювелирный магазин в центре Праги,
где на витрине выставлены два леопарда и старинные предметы из
храма, в том числе три жертвенные чаши, которые использовались
во время ритуала. Ювелирный магазин — высший символ ка-
питалистической роскоши. Большой ювелирный магазин,
выставляющий в витрине жертвенные чаши из коллекции
русского дворянина. И последнее, но лишь по порядку, а не
по значению: ювелирный магазин, стоящий как раз напро-
тив банка. Нет более жестокого грабителя, поучал Ёся, чем
финансовый капитал: ловкий и коварный, как кошка, он го-
тов атаковать где угодно и когда угодно. Банк напротив юве-
лирного магазина е великолепнейшее сочетание: клиенты
снимают деньги со счетов, чтобы потратить их на драгоцен-
ности.
Судя по названию магазина, “Перлштикер и брат”, вла-
дели им без сомнения евреи. Что тоже было частью пропа-
гандистского послания Троцкого, ориентированного на бес-
сознательное восприятие. Как и Ёся, он хотел оспорить
традиционно сложившийся образ еврея, образ удачливого
еврея. Вы должны поменять свои идеалы, как бы говорил
Троцкий. Вы не будете приобретать драгоценности, не буде-
те вкладывать средства в ценные бумаги, вы приобретете ра-
дикальные идеи, вы вложите силы в революцию. Выбирайте:
богатство или марксизм. Буржуазные или революционные
ценности. Отлично. Мышонку оставалось только признать:
Троцкий и вправду гений. Гений, которому суждено с триум-
фом вернуться в Россию и взять власть — и это чистейшая
правда.
Да, целью операции был ювелирный магазин. И украсть
надо было, несомненно, золотые стаканчики. Труднейшая за-
дача. От одной мысли об этом Мышонок содрогался: ведь это
было труднее, чем ограбить банк. Или надо было похитить
хозяина-ювелира, что соответствовало представлению о ре-
волюционной справедливости, — как сказал анархист Рава-
шоль, взорвавший бомбу в парижском кафе, невиновных
нет, часть вины лежит на каждом (каждый, добавил бы Мы-
шонок, — это леопард, врывающийся в храм), — но было не-
вероятно сложно. Где спрятать похищенного человека? И
что делать, если выкуп не заплатят? Сколько времени все это
продлится? Нет, украсть жертвенные чаши гораздо разум-
нее. И опять: ну не гений ли Троцкий!
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 44 ]
ИЛ 7/2014
Истолковав смысл шифровки, Мышонок должен был перей-
ти к следующему этапу задания. Надо было найти связного,
человека, который подтвердил бы правильность его гипоте-
зы и сообщил бы подробности операции. Кража золотых ста-
канчиков — задача не для одного, а для группы; он, Мышо-
нок, конечно должен был войти в эту группу, но надеялся
играть в ней как можно менее значительную роль. Возмож-
но, ему поручили бы просто следить за обстановкой на улице
и предупредить, если появится полиция... Все остальное, без
сомнения, было ему не по силам.
Когда ты узнаешь, какова цель операции, кто-то на тебя
выйдет, говорил Ёся. Кто-то, но кто? Кафка? Вряд ли. Кафка
из своего кабинета едва ли мог следить за тем, где Мышонок
бродит. Он не знал, что Мышонок уже нашел ювелирный ма-
газин, что определил цель. Но кто мог следить за ним? Кто
знал, что он уже расшифровал записку?
Девушка. Продавщица из ювелирного магазина. Берта.
При этой мысли Мышонок аж вздрогнул. Продавщица из
ювелирного магазина — точно! Все, что между ними произош-
ло: беседа, взгляды — все указывало на это. Берта ждала его,
несомненно. Именно поэтому она освободила его из лап сто-
рожа, именно поэтому была с ним любезна и говорила так,
что показалось — пусть на мгновение, — будто они чуть ли не
сообщники. Но могла ли она, продавщица из ювелирного ма-
газина, участвовать в революционном движении?
Естественно, могла. Разве Маркс не был из семьи равви-
нов, разве он не был женат на богатой? Энгельс, сын фабри-
канта, разве не управлял отцовским предприятием в Англии?
Сам Троцкий был выходцем из зажиточной еврейской се-
мьи. Берта работала на буржуев, одевалась, как одевается бур-
жуазия, но сердцем и умом была с пролетариатом.
Восторг бил таким мощным ключом в душе Мышонка, что
он посчитал необходимым остудить свой пыл. Спокойно,
Беньямин, спокойно. Не слишком ли ты торопишься, Бенья-
мин? А вдруг ты все это себе напридумывал?
И было отчего напридумывать: девушка ему нравилась.
Или, возможно, более чем нравилась. Возможно, он... влю-
бился в нее? Раньше Мышонок ни разу не влюблялся, он по-
просту не знал, что это такое, но, честно говоря, стоило ему
только вспомнить о девушке, как сердце начинало бешено ко-
лотиться. Конечно, хорошо бы иметь такого товарища. Това-
рища во всех отношениях, и в борьбе, и в работе, и в жизни.
Но в первую очередь — товарища в этот решающий момент,
в момент выполнения задания. Неужели Берта и вправду тот
самый товарищ?
[ 45 ]
ИЛ 7/2014
Был только один способ выяснить это: поговорить с нею
снова. Но только не в магазине. Где-нибудь, где они могли
бы побеседовать без помех и где она посвятила бы его во все
детали операции. Можно было бы позвонить, но он не знал
телефонного номера магазина, к тому же не хотелось опять
иметь дело с дьявольским аппаратом. Самое лучшее — зайти
в магазин снова и договориться о встрече. Но успеет ли он
до закрытия? Мышонок, нищий, как... ну да, как церковная
мышь, часов не имел. Он спустился к портье и спросил, ко-
торый час. Полшестого, раздраженно отозвался толстяк.
Мышонок пожелал узнать, работают ли еще магазины.
— Странно, — сказал портье, — у тебя едва хватает денег на
гостиницу, да на еду, а туда же, за покупками собрался. Если
бегом побежишь, успеешь.
Мышонок, как угорелый, помчался в центр. Ему повезло:
двери магазина были уже закрыты, но сотрудники еще оста-
вались внутри. Он хотел позвонить в колокольчик, но удер-
жался: лучше подождать у дверей банка, пока Берта выйдет.
Ожидание показалось ему бесконечным, но вот девушка поя-
вилась. Она не заметила его и побежала к трамвайной оста-
новке. Мышонок бросился за ней, догнал, взял за локоть. В
первый момент она возмутилась, оттолкнула его: это что
еще? Бродяга? Пусти меня! Но тут она увидела, кто это, и с
облегчением вздохнула.
— Иозеф, да? Как же вы меня напугали, Иозеф.
Мышонок рассыпался в извинениях. Мне очень надо с ва-
ми поговорить, добавил он. Спросил, не согласится ли она
выпить с ним кофе. Она посмотрела на часы. Нет, ей нельзя
задерживаться.
— У меня больная мама дома. И она будет волноваться, ес-
ли я не приду вовремя.
Она ненадолго задумалась, потом улыбнулась:
— А почему бы нам не поговорить у меня дома?
Мышонку опять показалось, что этой улыбкой она наме-
кает на то, что они сообщники, а тогда, значит, догадки его —
правильны.
Они сели в трамвай и вышли через несколько остановок.
Берта жила в старом доме на самом верхнем этаже. Несколь-
ко пролетов лестницы Мышонок одолел вприпрыжку, как
будто скакал по облакам — в таком он был восторге. Они во-
шли, девушка попросила, чтобы Мышонок подождал, пока
она займется матерью: надо накормить ее, помыть, уложить.
Она вошла в спальню, закрыла за собой дверь.
Мышонок ходил по скромной гостиной, рассматривал
ветхую мебель. На полках — ничего особенного: безделушки,
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[46]
ИЛ 7/2014
старые семейные фотографии. Это еще ни о чем не говори-
ло. Было бы неосмотрительно расставлять на видном месте
“Коммунистический манифест” и прочие труды Маркса и Эн-
гельса: у какого-нибудь случайного любопытного визитера
это могло бы вызвать подозрения. Но ему не понравилось то,
что он увидел на противоположной стене, над горкой: ста-
ринное распятие слоновой кости. Неприятный сюрприз: ре-
волюционной литературы нет, а распятие, выходит, есть?
Почему? Пережитки не вполне преодоленных религиозных
заблуждений прошлого? Но, возможно, дело не в этом, воз-
можно, это просто маскировка, чтобы обмануть тайных аген-
тов полиции. В сомнениях рассматривал он предмет культа,
когда дверь открылась и вошла, улыбаясь, Берта: мать уснула,
теперь можно поговорить. Она заметила удивление на лице
Мышонка.
— Я вижу, что распятие вас заинтересовало. Оно мамино.
Она ревностная католичка. Папа-то был евреем, но в синаго-
гу не ходил. — Она улыбнулась. — Что вам предложить? Чай с
бисквитами?
Для голодного Мышонка это было очень кстати. Берта по-
шла на кухню и вернулась через несколько минут с подносом,
на котором стоял чайник, чашки и большое блюдо с шоколад-
ными бисквитами.
— Угощайтесь.
Мышонку пришлось крепко взять себя в руки, чтобы сра-
зу не наброситься на блюдо. Он постарался продемонстриро-
вать хорошие манеры, подражая девушке, которая, похоже,
была существом утонченным, воспитанным, хотя и бедным.
В первые минуты они говорили на общие темы: о том, как
холодно в Праге, о проблемах с общественным транспортом,
о чем-то еще. Но вдруг она взглянула ему в глаза и сказала с
улыбкой, которая показалась Мышонку полной особого
смысла:
— Вы не из Праги.
Он подтвердил: нет, не из Праги. Он из местечка Черно-
вицкого, что в Бессарабии. Рассказал немного о местечке,
особо подчеркнув, что оно недалеко от Одессы, города, где
учился Троцкий. Он надеялся, что это послужит чем-то вро-
де пароля, и она наконец скажет: вот и хорошо, теперь я ви-
жу, что вы тот самый товарищ, которого мы ждали, теперь
перейдем к нашему плану.
Но не о плане хотела говорить Берта, а о Бессарабии, где,
как оказалось, родился и ее отец.
— Он говорил точно так же, как вы. С таким же акцентом.
И, как у вас, у него был такой беззащитный вид...
[47]
ИЛ 7/2014
Она смотрела на него с нежностью, глазами, полными
слез. И тут Мышонок понял: он все-таки влюблен в нее. Ес-
ли бы мог, он бы так и сказал: я люблю вас, Берта, я всегда
мечтал о такой, как вы, вы любовь всей моей жизни. Если б
мог...
Но он не мог. Было не время. Было не время, потому что
в первую очередь следовало выполнить задание, и она тоже
об этом знала — во всяком случае, он надеялся, что она знает.
Так что он набрал в грудь побольше воздуха и перешел прямо
к делу:
— Послушайте, Берта, вы ведь знаете, зачем я приехал в
Прагу, да?
Мышонок никак не ожидал, что у нее будет такой удивлен-
ный взгляд:
— Я? Откуда мне знать? Но давайте, я угадаю, что вы мне
сейчас скажете... — она засмеялась. — Ага, готово: вас привел
в Прагу неодолимый порыв. Вы приехали, чтобы встретить-
ся со мной...
Мышонок слушал ее с вымученной улыбкой. Конечно, он
был очень счастлив, но момент для шуток был самый непод-
ходящий.
— Вы ведь знаете, что у меня задание, Берта? Очень важ-
ное задание. Задание, чреватое серьезными последствиями.
Она нахмурилась. Удивление сменилось настороженно-
стью:
— О чем вы, Иозеф? Какое еще задание?
Теперь встревожился он. Значит, она ничего не знает о
задании? Как же так? Он сделал еще одну попытку, более роб-
кую:
— Задание, Берта... В ювелирном магазине...
— Ради бога, Иозеф, говорите яснее. Что должно случить-
ся в ювелирном магазине?
Она ничего не знала. Она не знала о задании. Это было яс-
но по ее удивленно-испуганному выражению лица. И теперь
он не знал, что говорить, как выкручиваться.
— Но кто вы такой, в конце концов? — она уже почти кри-
чала. — И что вам надо в магазине?
И тут ей пришло в голову что-то, отчего она вскочила,
бледная, с широко раскрытыми глазами:
— Вы вор, Иозеф? Вы хотите обокрасть магазин? Да, Ио-
зеф? Да? Скажите, Иозеф, это правда? Пожалуйста, Йозеф,
скажите, это правда? — и, как подкошенная, рухнула снова на
диван.
— Раз вы молчите, значит, так и есть, — пробормотала она
растерянно. — Вы вор. Хотели разузнать о магазине. Потому
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 48 ]
ИЛ 7/2014
и познакомились со мной. Потому и стали заговаривать мне
зубы.
— Пожалуйста, — взмолился Мышонок, — не судите так
обо мне, вы ошибаетесь, ошибаетесь, все совсем не так, как
вы подумали.
Но она уже не хотела ничего обсуждать, а, побледнев от
гнева, указывала ему на дверь:
— Вон! Вон отсюда! И больше никогда не подходите ко
мне, а то обращусь в полицию!
Опустив голову, Мышонок поплелся прочь. Медленно на-
чал спускаться по ступеням. И вдруг остановился: его охвати-
ло бешеное возмущение, нестерпимое желание взбежать
вверх по лестнице, выбить одним ударом дверь и крикнуть в
лицо Берте: какое ты имеешь право меня выгонять! Я не вор,
я революционер, моя задача — экспроприировать богатства,
которые твой банк отобрал у бедняков, обратить их на дело
преобразования общества.
Но порыв почти сразу иссяк. Он вспомнил о том, какое у
нее было лицо, нежное, незабываемое лицо. Я люблю тебя,
Берта, простонал он, люблю, пробормотал сквозь рыдания.
Открылась какая-то дверь и незнакомая старушка бросила на
него подозрительный взгляд. Не дожидаясь, когда она вызо-
вет полицию, Мышонок поспешил выйти из подъезда.
Он оказался на пустынной заснеженной улице. И что теперь?
Что делать? Он окончательно растерялся: из абсолютного
счастья рухнуть в глубочайшее разочарование — это кого
угодно собьет с ног. Еще совсем недавно — революционер с
ясной задачей в шаге от славы, и вдруг — запутавшийся недо-
тепа. Только что он был рядом с той, которая могла бы соста-
вить счастье всей его жизни, и в следующий миг его вышвыр-
нули на улицу, как шелудивого пса.
Что делать, спрашивал он себя, что делать? Разве что ид-
ти, куда глаза глядят. Был канун Рождества, и он видел за за-
потевшими стеклами семьи, собравшиеся вокруг празднично
накрытых столов, отчего чувствовал себя еще более беспри-
ютным.
Но он все шел и шел, пока неожиданно не обнаружил, что
забрел в старое гетто. Там стояла та самая синагога, с моги-
лой легендарного Голема во дворе. Там было и древнее клад-
бище, старые могильные камни, покрытые толстым слоем
снега. Все это показалось Мышонку символом его собствен-
ного безнадежного положения. Закрытые ворота. Неразга-
данные загадки. Лютая смерть, замершая в ожидании. К кому
обратиться за помощью? К кому?
[49 ]
ИЛ 7/2014
Кафка. Найти Кафку, рассказать ему откровенно все как
есть: не могу, мол, понять, в чем мое задание, объясните мне,
пожалуйста, о чем тут речь, скажите, что я должен делать, и
я это сделаю.
Улица Алхимиков была недалеко. Он бросился туда бе-
гом, молясь, чтобы Кафка оказался в своем крошечном доми-
ке.
Прибежал, запыхавшись. Дверь и окна были закрыты, но
в щели пробивался слабый свет. Да, писатель был дома.
Мышонок постучался, сначала робко.
Никто не ответил.
Мышонок постучал еще раз, сильнее.
Вздох, глубокий вздох услышал он за дверью. Вздох, как
будто говорящий: ну чего им от меня надо? Отчего не оставят
меня в покое? Почему я не могу тихо сидеть себе и писать
свои истории — о леопардах, врывающихся в храмы, о людях,
превращающихся в насекомых, — и пусть кто-то считает их аб-
сурдными, но это мои истории, истории, на которые я поло-
жил жизнь, что тоже абсурдно, но так уж мне захотелось —
что поделаешь? Мало отца-тирана, мало скучной бюрократи-
ческой службы, мало неудач с невестой — тут еще кого-то при-
несло!
Вздох смутил Мышонка. Какое право он имел донимать
бедного Франца Кафку своими проблемами? Но он тут же
осадил сам себя: какого черта, это ведь товарищ по борьбе,
хоть и незнакомый товарищ, а товарищи для того и товари-
щи, чтобы помогать друг другу, к тому же речь идет не о лич-
ной услуге, речь о деле, а дело выше всяких мерлехлюндий,
выше права интеллигента на частную жизнь — интеллигенты
вообще всегда, на взгляд революционера, пока не докажут де-
лом обратного, подозрительны (за редким исключением, как
Маркс, Энгельс и Троцкий).
Дверь открылась. Перед Мышонком стоял молодой еще
человек, высокого роста (на самом деле для маленького Мы-
шонка все были великанами, но тут рост был действительно
выше среднего); с угловатыми чертами лица, с темными во-
лосами и глазами, с большими ушами. И худой. Очень худой.
Худоба и пристальный, пронизывающий взгляд произвели
особенно сильное впечатление на Мышонка.
— Что вам угодно? — спросил Кафка.
Спросил вежливо, но с некоторым нетерпением, более
чем оправданным: через полуоткрытую дверь Мышонок
видел стол и пишущую машинку. Он оторвал писателя от ра-
боты.
— Я по поводу текста...
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 50 ]
ИЛ 7/2014
— Текста? — Кафка наморщил лоб. — Какого текста?
— Текста, который вы мне прислали...
— А! — теперь он вспомнил. — Это вы мне звонили. — Тут
он заметил, что Мышонок все еще на улице, под падающим
снегом. — Да вы заходите, заходите. Поговорим в доме.
Беньямин вошел. Внутри дом оказался еще меньше, чем
выглядел снаружи. Мебели мало: стол, несколько стульев, ле-
жак, полки, набитые книгами.
— Не обращайте внимания на беспорядок, — сказал Каф-
ка. — Как видите, это рабочий кабинет. Садитесь, пожалуй-
ста. Извините, мне нечем вас угостить... Я здесь не обедаю.
Извините за холод: отопление никуда не годится.
— Не беспокойтесь, — ответил Мышонок, — для меня это
все не имеет значения. — Он секунду поколебался и доба-
вил: — Дело — прежде всего. Любые жертвы ради дела оправ-
данны.
Он надеялся, что эта фраза послужит зашифрованным по-
сланием. Надеялся, что при этих словах Кафка просияет и
воскликнет: да, товарищ, ради дела можно пойти на все, даже
на кражу золотых стаканчиков, так давай, давай составим
план, обсудим детали. Но хозяин дома не сказал ничего тако-
го: оба сидели молча друг против друга. Кафка все так же при-
стально смотрел на посетителя, как будто ожидая, что тот
скажет, зачем пришел. Молчание становилось тяжелым, на-
пряженным, отчего тоска в душе Мышонка только усилива-
лась. Почувствовав это, Кафка, который постоянно имел де-
ло с покалеченными на производстве рабочими, решил
прийти гостю на помощь. Он задал вопрос:
— Ну, как вам текст?
— Текст? Текст прекрасный... Леопарды в храме... Прекрас-
ный... Леопарды врываются в храм... Действительно чудес-
ный...
— Он годится?
Мышонок не очень понял вопрос. Но ему не хотелось по-
казывать свою растерянность:
— Годится ли? Конечно, годится. Проблема в том, что
он...
— Темен, — договорил за него Кафка с легкой улыбкой. -
Вы это хотели сказать? Непонятен. Я знаю. Все мои тексты
сложны для понимания. Поэтому мне так трудно их публико-
вать.
Мышонок заерзал на стуле.
— Да... Ну да, это правда. Но я понимаю, что таким он и
должен быть... Что текст должен казаться загадочным... В
конце концов, учитывая, для чего он написан...
ИЛ 7/2014
Кафка, казалось, погрузился в собственные мысли.
— Темнота, — проговорил он наконец. — Некоторые счи-
тают, что в этом проблема. Для меня в этом — решение про-
блемы.
— Для меня тоже, — поспешил согласиться Мышонок. — Я
думаю, что ясность в этом случае была бы смерти подобна.
Теперь наступила очередь Кафки удивиться:
— Смерти подобна? Ну это, пожалуй, преувеличение...
— Нисколько, — настаивал Мышонок. — Учитывая нынеш-
нюю ситуацию, ясность была бы непростительным риском.
— Вижу, вы радикал, — сказал Кафка с бледной улыбкой.
— Радикал? Да, я радикал. Радикал — это как раз обо мне, —
с гордостью заявил Мышонок. Потом понял, что, возможно,
переборщил, и поправил себя: — То есть я им стремлюсь
быть. Радикалом. Дойти до самых корней. Хочу обличить
всех, кто должен быть обличен, хочу разрушить все, что
должно быть разрушено.
— Разрушить, — пробормотал Кафка. — Да, возможно, вы
и правы. Возможно, творчество — тоже своего рода разруше-
ние.
Мышонок был в таком воодушевлении, что даже не слы-
шал его.
— В этом вопросе я следую идеям Троцкого о перманент-
ной революции. Революция — как образ жизни.
— Троцкий? — Кафка снова нахмурился. — Для вас Троц-
кий — идеал? Лев Троцкий?
У Мышонка все похолодело внутри. До этого мгновения
он был уверен, что Кафка — соратник Троцкого. Но реакция
писателя удивила его. Он ошибался? Или за эти дни про-
изошло что-то, что изменило всю ситуацию? Например, рас-
кол в коммунистическом движении? Кто знает, возможно, за
это время Троцкий успел создать фракцию, в которую Кафка
не вошел и к которой, возможно, он питает смертельную не-
нависть. У Мышонка с доступом к источникам информации
дело обстояло неважно. И не только сейчас. Как прикажете
быть в курсе событий, если живешь в заброшенном бессараб-
ском местечке, где народ неделями не читает газет, если во-
обще их читает? Понятно, когда рядом был Еся, все обстояло
иначе: у друга были таинственные каналы информации, он
сообщал товарищам все, что им следовало знать. То же, несо-
мненно, происходило и с Кафкой, у которого был куда луч-
ший доступ к источникам информации: он жил в большом го-
роде, покупал газеты, пользовался телефоном. Мышонку
надо было вести себя осмотрительнее. Риск был не только в
том, что он мог сморозить какую-нибудь бестактность. Риск
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
ИЛ 7/2014
был в возможном идеологическом промахе, против чего Еся
его неоднократно предостерегал. Мышонок решил спустить
тему на тормозах:
— Я бы сказал, что в некоторых случаях — да. Но только
под диалектическим углом зрения. Имея в виду, что револю-
ция может быть перманентной, но реально перманентной не
является, так ведь? Кстати, “Леопарды в храме”, по-моему,
произведение, пронизанное диалектикой.
Кафка ненадолго задумался.
— Да. Текст можно рассматривать и так.
Он покосился на часы. Видимо, ему не терпелось закон-
чить разговор и вернуться к работе. Так что он опять пере-
шел к главному:
— Вы так и не ответили на мой вопрос: текст годится?
Вот он — момент истины, подумал Мышонок. Тот момент,
когда хочешь не хочешь, а приходится идти на риск. И он
был готов. Вернее, он смирился с неизбежным. После катаст-
рофы с Бертой, ему было уже все равно.
— Текст-то годится, товарищ. Это я никуда не гожусь.
Кафка посмотрел на него с изумлением:
— Вы не годитесь? В каком это смысле?
— В том, что я не понял вашего текста. Не понял, о чем
там говорится. Даже не догадываюсь.
— Но погодите, — Кафка принялся утешать его. — Мы ведь
только что говорили, что смысл тут темен. Вы не обязаны его
улавливать. Это зависит от того, отзывается ли в вас что-ни-
будь при чтении этого текста. Может быть, это просто не
ваш текст.
— Но я должен разобраться, о чем там говорится! — в от-
чаянии воскликнул Мышонок. — Разве вы не понимаете? Я
ведь для того и приехал, чтобы прочесть его, чтобы выпол-
нить задание...
— Задание? — Кафка был явно заинтригован. — О чем вы?
— Прошу вас, товарищ, — взмолился Мышонок, — не уни-
жайте меня еще больше, мне и так стыдно. Я обещал товари-'
щу Иозефу, который очень серьезно болен, что возьму на ce-i
бя его задание. Для этого я и приехал в Прагу, для этого вы и
передали мне текст. Беда в том, что я растяпа, идиот. Все,
что я до сих пор делал, только больше запутывало ситуацию,!
ставило ее с ног на голову. Для начала я потерял ваш адрес, cl
трудом нашел вас. Когда я получил вашу записку, не смог по-
нять, о чем в ней говорится. Или понял неправильно — не
знаю. Я вообще ничего не знаю. Думал, что определил место
операции, думал даже, что нашел девушку, с которой должен
был выйти на связь, но она не была моей связной, а теперь я
ИЛ 7/2014
и насчет места сомневаюсь, я во всем сомневаюсь, мне нужна
помощь, товарищ, пожалуйста, помогите мне.
Кафка молча смотрел на него.
— Кто вы? — спросил он наконец.
— Кто я? Разве вы не знаете?
Нет. Кафка не знал. По выражению его лица это было со-
вершенно ясно.
— Я думал, вы работаете в редакции журнала, который из-
дается на идише здесь, в Праге. Я им обещал текст. Теперь
вижу, что все не так.
Внезапно в сознании Мышонка вспыхнул свет: он понял,
что произошло. Кафку обманул его акцент, акцент русского
еврея. Он перепутал его с сотрудником еврейского журнала,
одного из тех журналов, с которыми Кафка, живо интересо-
вавшийся иудаизмом Восточной Европы, сотрудничал. Пото-
му просьба о тексте не показалась ему странной. Отсюда и не-
доразумение.
И что теперь делать? Рассказать ему все?
Нет, Мышонок не мог все рассказать. В конце концов, не-
известно, насколько Кафка заслуживает доверия. Лучше уж
выдумать что-нибудь, тем более за последнее время он в этом
весьма поднаторел.
Он и выдумал. Да, он работает в журнале, который издает-
ся на идише, но не в Праге, а в России. В Прагу он приехал
как турист.
— Мой друг Иозеф, редактор журнала, попросил меня,
чтобы я, пользуясь случаем, познакомился с одним писате-
лем... Имени я не запомнил... Чтобы встретился с ним и по-
просил чего-нибудь для журнала. Я решил, что это вы. Но
ошибся.
Он вынул из кармана листок с “Леопардами в храме” и
протянул его Кафке:
— Вот. Извините за беспокойство.
Кафка пристально смотрел на него. И вдруг закашлялся.
Сухим слабым кашлем, который он силился сдержать, но ни-
как не мог, и это настораживало. Мышонок вздрогнул. Ему
такой кашель был знаком: это наверняка туберкулез, вечная
угроза, наряду с нищетой и погромами, внушавшая ужас всем
в еврейских местечках России. Кафка не жил в местечке, но
с виду был явно чахоточным: эта худоба, эта бледность, слег-
ка порозовевшие скулы. Что уж говорить про холод в ледя-
ном домике, совсем не подходящий для туберкулезного боль-
ного. Глубокая печаль охватила Мышонка, такая же печаль,
которая охватила бы его мать, если бы с ним случилось по-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 54 ]
ИЛ 7/2014
добное: ты болен, Кафка, очень болен, этот кашель — не шут-
ка, не выдумка, это чахотка, она убьет тебя, как убила уже
столько народу, не думай, что тебя спасет степень доктора
права, что ты выкрутишься, потому что писатель, эта бо-
лезнь не щадит никого, ты должен беречься, больше есть: по-
смотри, какой ты тощий, ты должен переехать из этого про-
клятого места, из этой холодной и сырой конуры, незачем
сидеть тут и писать, если ты платишь за это жизнью, беги от-
сюда, пока не поздно, слушай, что я тебе говорю, я ведь тебе
добра желаю.
Однако он ничего не сказал. Просто смотрел на писателя
молча. В конце концов приступ кашля прошел. Кафка выта-
щил из кармана платок, вытер пот со лба.
— Извините. Что-то я в последнее время кашляю. Это пси-
хологическое, знаете ли, — он грустно улыбнулся. — Возмож-
но, надо проконсультироваться у доктора Фрейда.
— Вот ваш текст, — повторил Мышонок.
— Оставьте его себе.
Взгляд и тон потрясли Мышонка. Как будто Кафка в этот
самый миг решил сделать его хранителем чего-то, о чем Мы-
шонок имел очень смутное представление, но чего прини-
мать не хотел.
— Но я не должен...
— Возьмите, — тон на этот раз был таким властным и ре
шительным, что Мышонок испугался. — Возьмите текст себе.
— У вас есть копия?
— Не беспокойтесь об этом. Есть. Есть у меня копия. Возь-
мите текст себе.
Он встал, открыл дверь:
— Ну а теперь, извините, мне надо работать. На литерату
ру остается мало времени... Я надеюсь, вы понимаете.
— Я понимаю, — пробормотал Беньямин и вышел.
Дверь за ним закрылась. Он подумал, что надо бы вернуть
ся, надо бы сказать Кафке, что текст, хоть он его и не понял,
прекрасен. Но, взглянув на закрытую дверь, передумал.
Внезапно почувствовав себя страшно усталым, Мышонок ре
шил вернуться в гостиницу. Он хотел добраться до кровати,
все равно до какой. Хотел провалиться в сон без сновидений
чтобы забыть этот злополучный день. Но отдохнуть ему бы*
л о не суждено.
Подходя к “Терминусу”, он заметил полицейскую машину
через дорогу от двери. Из осторожности не вошел, а заглянув
в вестибюль через стекло.
ИЛ 7/2014
Внутри было двое полицейских. Похоже, они расспраши-
вали о чем-то портье, а тот показывал им книгу записи посто-
яльцев.
У Мышонка не было сомнений: пришли за ним. Но кто мог
донести? Возможно, сам портье — зловредный тип, возможно
(и сердце его от этой мысли сжалось), возможно, Берта.
Надо было срочно бежать. Он не мог даже зайти в гости-
ницу. Да это было и не нужно. Деньги, документы — с собой.
Да и билет на поезд, который он предусмотрительно (как
оказалось) решил не оставлять в номере. Чемодан придется
бросить, ну ничего. На новую одежду копить и копить, но это
не самое страшное. Недолго думая, он бросился бегом на же-
лезнодорожную станцию.
Ему повезло: через час отправлялся поезд в Румынию. На
этот поезд он и сел. Всю дорогу проспал, проснулся только
перед самым прибытием. Тут уж он не забыл проверить, все
ли в карманах на месте. Все было цело: деньги, документы.
Ах, да, и текст Франца Кафки “Леопарды в храме”.
Если не считать того, что по дороге то и дело попадались ко-
лонны солдат (война была в самом разгаре), остаток пути
обошелся без происшествий. Тот же лодочник переправил
его обратно в Россию, на этот раз без комментариев. Когда
Мышонок наконец добрался до дома, смеркалось. Он вошел,
и все бросились обнимать его. Этот сын меня в могилу заго-
нит, кричала, смеясь и плача, мать, он меня доконает, злодей
несчастный.
В конце концов все успокоились, уселись за стол, и Мышо-
нок с непринужденностью, которая его самого изумила, выдал
заранее приготовленную историю о том, как искал в другом го-
роде работу. Отец, братья и сестры поверили или притвори-
лись, что верят. Как в притче про блудного сына, причина, по
которой Мышонок покинул дом, не имела значения. Глав-
ное — что он вернулся. Под конец Мышонок с трудом, но вы-
толкнул застрявший у него в горле вопрос: как там Ёся?
Горестное молчание.
— Ёся умер, — сказал отец. — В тот же день, что ты уехал.
Жар усилился, у него случилась судорога — и все.
Мышонок выслушал новость молча, опустив голову. На са-
мом деле, он ожидал такой развязки. Как будто Ёся, благород-
ный Ёся, пожалел его, ушел, чтобы не выслушивать историю
его позора. Он провалил задание. Полностью провалил. Ни-
чего не нашел, ничего не сделал, потерял все, даже собствен-
ную одежду. Единственное, что осталось от этой поездки, —
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
текст Кафки в кармане и стыд, который будет камнем лежать
у него на сердце всю жизнь.
Со смертью Ёси группа юных революционеров распалась.
Мать уговорила Мышонка стать подмастерьем у отца. Пона-
чалу работа вызывала у него отвращение, он считал ее слиш-
ком заурядной. Но постепенно вошел во вкус и начал нахо-
дить удовольствие в кройке, наметывании, пришивании
пуговиц. В этом все-таки была очевидная логика, ничего зага-
дочного, ничего пугающего. Ах, если бы можно было сшить
собственную жизнь, как шьют, скажем, жилетку. Но жизнь
сложнее жилетки, а политика куда сложнее жизни. Мышонок
решил на время отложить политику и заняться жилетками.
Но революция назревала. Война до предела обострила
проблемы России, свирепствовал голод, усугублявшийся су-
ровой зимой. В марте 1917 года царь Николай отрекся от
престола. Власть перешла к Временному правительству во
главе с Александром Керенским, но оно просуществовало не-
долго. В апреле Ленин вернулся из изгнания. В октябре боль-
шевики взяли власть.
В Черновицкое все эти вести пришли с большим опозда-
нием и вызвали растерянность, если не сказать испуг. Царь
был воплощением гнета, но гнета знакомого. Чего же было
ждать теперь, когда, казалось, хаос захлестнул Россию?
Многие, тем не менее, были полны надежд, и в первую
очередь — Мышонок. Он снова с энтузиазмом взялся за “Ком-
мунистический манифест” и, читая, вспоминал беднягу Ёсю,
чья мечта на глазах становилась реальностью: как сказал Ле
нин, выступая в Зимнем дворце, новое общество создавалось
на руинах старого строя. Вернувшийся из эмиграции Троц-
кий занял в большевистском правительстве важный пост: он
стал народным комиссаром по иностранным делам. Когда
Мышонок узнал, что его кумир приехал в Одессу, он отпра-
вился туда, заняв у соседей телегу с лошадью, чтобы увидеть
его. Но не застал.
Новое правительство заключило мирный договор с Гер
манией, но тем временем началась Гражданская война, крас-
ные (большевики) сражались против белых, уничтожались
целые города и поселки. Черновицкое пострадало не так
сильно, но напуганный отец Мышонка решил увезти семью
в Бразилию, тем более что там уже обосновались родствен-
ники.
Мышонок ехать не пожелал. Мое место здесь, повторял
он, я хочу участвовать в революции, в построении нового об-
щества. Таков был его долг перед Ёсей, во второй раз он нс
имеет права сплоховать, теперь-то он выполнит задание. С
матерью случился нервный припадок, она кричала, что по-
кончит с собой, если сын с ними не поедет. Мышонку при-
шлось уступить. В один прекрасный вечер семья покинула
местечко, забрав с собой минимум вещей. Они переправи-
лись через реку (их вез тот же лодочник, но на этот раз он по-
малкивал), в Румынии сели на поезд до Гамбурга. Оттуда на
старом грузовом судне отплыли в Бразилию.
Поселились Кантаровичи в Порту-Алегри. Мой дед, Исаак
Кантарович, открыл маленькую швейную фабрику. Он пред-
ложил брату присоединиться, но Беньямин на это не пошел:
он не мог позволить себе присваивать прибавочную стои-
мость, эксплуатировать наемных работников. Нашелся в го-
роде один портной-троцкист по имени Леополду Рибейру,
которому понравилось, как работает Мышонок, и он нанял
его в подручные, а потом сделал компаньоном. Многие годы
они ловили каждую весточку о Льве Троцком, читали и обсу-
ждали его книги и статьи. Мышонку этого хватало: политика
была для него миром идей, миром печатного слова. Леопол-
ду стремился к большему. Он жаждал действия, революцион-
ного действия, мечтал участвовать в забастовках, строить
баррикады, сражаться, штурмовать правительственные зда-
ния. Когда вспыхнула гражданская война в Испании, он ре-
шил, что его час пробил. Добровольцы со всего мира, в том
числе и из родного бразильского штата Риу-Гранди-ду-Сул,
вступали в интербригады, чтобы воевать за республику. Лео-
полду решил последовать их примеру. Жене и дочери, кото-
рых его идея повергла в панику, он объяснил, что это его
долг, что жизнь бессмысленна, если не посвятить ее делу ре-
волюции. Он уже купил билет, но за два дня до отъезда попал
в больницу с аппендицитом, перешедшим в перитонит. В
больнице он пролежал месяца два и, когда вышел, был слиш-
ком слаб для путешествия. К тому же скоро стало ясно, что у
республиканцев шансов нет, так что он ограничился сбором
средств для интербригад и распространением листовки, ко-
торую сам сочинил и озаглавил республиканским лозунгом
“Но пасаран!”
Не осуществился и другой его план. Порвав со Сталиным,
Троцкий отправился в изгнание в Мексику. Леополду был
возмущен: Троцкий вынужден покинуть страну, за которую
боролся, которой отдал лучшие годы своей жизни. В то же
время портному пришло в голову, что можно навестить лиде-
ра в его доме в Мехико в районе Койоакан. Друга он позвал с
собой. Мышонок думал было поехать, но он панически боял-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 58 ]
ИЛ 7/2014
ся летать самолетом, а именно этим видом транспорта Лео-
полду намеревался добраться до далекой мексиканской сто-
лицы. Так что Беньямин от поездки отказался, но сказал дру-
гу, что у него есть к нему просьба.
— Какая просьба? — спросил Леополду.
— Хочу, чтобы ты спросил кое о чем у Троцкого, — он по-
молчал. — Но прежде мне надо рассказать тебе одну историю.
И он рассказал о своем путешествии в Прагу, о задании,
которое так и не выполнил. Когда он закончил, Леополду
расхохотался. Он хохотал до слез. Мышонок смотрел на него
с удивлением и обидой.
— Извини, Беньямин, — произнес Леополду, не успев от-
дышаться, — но это ж прямо анекдот. Как ты все перепутал...
И снова расхохотался, чем привел Беньямина в ярость.
Леполду опять извинился и наконец спросил, о чем друг хо-
тел узнать у Троцкого.
— Спроси у него, — сказал Мышонок, — какое все-таки за-
дание он хотел поручить Есе.
Вдруг посерьезнев, Леополду взглянул ему прямо в глаза:
— Я задам ему этот вопрос, Мышонок. Мне не трудно. Но
подумай вот о чем: а если Троцкий мне скажет, что он не пом-
нит никакого Есю? Если он уже все это позабыл? Ему через
многое пришлось пройти в жизни, ты ведь знаешь. То, что
кажется тебе важным, для него, возможно, просто пара слов
с юношей, приехавшим к нему в Париж, как многие другие
молодые люди, которых он уже наверняка не помнит.
Мышонок долго молчал, опустив голову. Наконец поднял
глаза:
— Ты прав, — пробормотал он. — Ничего не спрашивай.
Поездка в Мексику не состоялась. Будучи лицом подозри-
тельным (а это было время диктатуры Жетулиу Варгаса), Ле-
ополду с большим трудом добился, чтобы ему выдали пас-
порт. Когда он в конце концов получил долгожданный
документ, было поздно: Троцкий пал от руки убийцы в своем
собственном кабинете.
Леополду и Мышонок, разумеется, были не единственны-
ми троцкистами в Порту-Алегри. Но другие троцкисты их не
долюбливали. Леополду казался им зазнайкой, а Мышонок-
размазней. Друзья оказались в изоляции. Их это мало волне
вал о: авангард всегда немногочислен, с гордостью повторял
Леополду. Так что они продолжали вдвоем читать и обсуж-
дать за работой труды Троцкого.
— В “Истории русской революции”, — говорил Леополду,
выкраивая полу пиджака, — Троцкий говорит о великой за-
гадке революции. В чем эта загадка?
Сидя за швейной машинкой, Мышонок без колебаний от-
чеканивал:
— В том, что первой поставила у власти пролетариат от-
сталая страна. А где надо искать разгадку этой загадки?
— В своеобразии этой отсталой страны, — с надменной
улыбкой парировал Леополду.
Это дружеское соревнование, однако, в конце концов пе-
реросло в горячие дискуссии. Друзья на многое смотрели по-
разному, будто члены разных фракций. Однажды после осо-
бенно горячего спора о диктатуре пролетариата они
поссорились и долго не разговаривали друг с другом. Поми-
рились только незадолго до смерти Леополду, в 1944 году, ус-
пев еще пару раз обменяться мнениями по несущественным
вопросам (врач Леополду не велел ему волноваться). После
смерти друга у Мышонка не осталось единомышленников. И
работать вместе стало не с кем. Он теперь сидел в ателье
один. Тем временем Исаак расширил свое предприятие, же-
нился, у него родились дети, потом появились внуки.
А Мышонок не мог забыть Берту — единственную великую
любовь всей своей жизни. Многие годы он разыскивал ее.
Ему удалось добыть адрес ювелирного магазина, он отправил
туда письмо, которое вернулось с пометкой, что фирма пре-
кратила свою деятельность. Он хотел было ехать разыски-
вать ее в Европу, брат даже предложил ему денег на дорогу,
но Мышонок гордо отказался. Когда он наконец скопил нуж-
ную сумму, стало не до поездок: Вторая мировая война была
в разгаре. В 1946 году с помощью одной организации, помо-
гавшей беженцам, он наконец выяснил, что стало с Бертой:
она попала в концентрационный лагерь Треблинка и умерла
там незадолго до освобождения.
Единственной памятью о пражской эпопее оставался
текст Кафки. Он стал для Мышонка чем-то вроде реликвии:
Мышонок перечитывал его столько раз, что зазубрил наи-
зусть. Он прочел и другие произведения Кафки в оригинале,
для чего специально брал уроки немецкого языка.
По правде сказать, такой странной литературы он не по-
нимал. Человек, превратившийся в насекомое — где это ви-
дано? А тот тип — главный герой “Процесса”, арестованный
за провинность, о которой не имел ни малейшего представ-
ления? А рассказ “В исправительной колонии”, где невидан-
ный аппарат делает татуировки на теле заключенных? Про-
грессивный это автор или реакционный? Не умея составить
собственного мнения, Мышонок разделял насторожен-
ность коммунистов по отношению к творческому наследию
Кафки.
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 60 ]
ИЛ 7/2014
Но речь шла не столько о литературе, сколько о драмати-
ческом эпизоде его собственной биографии, хранимом в
строжайшей тайне. Один журналист из Порту-Алегри каким-
то образом дознался, что местный портной Бенжамин Канта-
рович был знаком с великим Францем Кафкой. Уж как он
только не пытался добиться интервью! Но тщетно. Мышо-
нок твердил, что это сугубо личное дело, которое он не наме-
рен ни с кем обсуждать. Журналист настаивал; у него был
мощный аргумент: за пару дней до того на аукционе в Лондо-
не письмо, подписанное Кафкой, было продано за восемь
тысяч пятьсот долларов. По цене можно было судить о зна-
чительности автора. Один коллекционер из Сан-Паулу пред-
лагал за любой документ, подписанный Кафкой, такую же
или даже большую сумму.
— Да, у меня действительно есть автограф Кафки, — при-
знался Мышонок. — Но не спрашивайте меня о нем.
Журналист никак не мог угомониться: это ведь настоящая
сенсация, об этом надо трубить во все трубы. Он даже деньги
стал предлагать за разрешение на репортаж. Тут Мышонок
схватил ножницы и, размахивая ими, обратил беднягу в бег-
ство.
Но одному человеку Мышонок о Кафке рассказал. И этим
человеком был Жайми Кантарович.
Внучатый племянник завоевал сердце Беньямина с само-
го своего младенчества. Племянников, и обычных, и внуча-
тых, имелось у Мышонка хоть отбавляй, но родные были
ему, в сущности, до лампочки. Да и семья не очень его жало-
вала. Странный он какой-то, говорили все. Но Жайми обще-
го мнения не разделял. Возможно, потому, что сам себя счи-
тал во многом похожим на Мышонка. Родители Жайми
развелись, рос он очень болезненным, из-за родовой травмы
ходил с трудом, был слабым, беззащитным, но обладал чрез-
вычайно острым умом и очень любил читать. Обнаружив,
что у двоюродного дедушки небольшая, но тщательно подоб-
ранная библиотека, он попросил разрешения навещать его.
Любому другому Беньямин бы сказал нет, но маленькому
Жайми (которому тогда было лет десять) он не мог отказать
ни в чем. Ему даже стало нравиться обсуждать книги с пле-
мянником, время от времени он рекомендовал ему того или
иного автора.
Но не только любовь к чтению сближала их. Подростком
Жайми увлекся политикой, начал участвовать в студенче-
ском движении и вскоре стал признанным вожаком, чем дал
Беньямину повод для гордости. Но гордился дядя недолго:
племянник считал себя сталинистом, так что Троцкий для
[ 61 ]
ИЛ 7/2014
него был предателем, принявшим мучительную смерть по за-
слугам. Они отчаянно спорили. Много раз возмущенный
Беньямин выставлял племянника за дверь. Тот обещал боль-
ше не возвращаться. Но каждый раз приходил снова. Привя-
занность к старику была сильнее разногласий.
В отличие от своих товарищей Жайми обожал Кафку.
Свободно владея немецким (и английским, и французским),
он прочел несколько книг этого автора. Первым оказалось
“Превращение”. Оно — как сам он признавался — переверну-
ло ему душу. Это был запредельный опыт, озарение. Однако
Жайми растерялся. Ему было известно, что коммунисты
Кафку не одобряют, предпочитая ангажированных писате-
лей, чьи произведения, в отличие от книг Кафки, можно ис-
пользовать в качестве пропаганды.
Однако из-за всего этого отношения дядюшки и внучато-
го племянника не портились. Наоборот, они чувствовали се-
бя все более близкими по духу. Жайми не ладил с остальны-
ми членами семьи — узколобые буржуи! — и мало общался с
отцом (тот жил далеко, в другом штате) и с матерью, особой
нервной и обидчивой. Но редкий день обходился у него без
визита к Мышонку. Часто он приводил с собой подружку, Бе-
атрис Гонсалвис. Она была чуть постарше Жайми. Дочь ху-
дожника, красивая эмоциональная девушка, Беатрис, как и
Жайми, любила читать, обожала Кафку. Втроем они разгова-
ривали часами, пока Беньямин не выставлял влюбленных за
дверь.
Когда в 1964 году случился переворот, Жайми было восемна-
дцать и он учился на первом курсе филологического факуль-
тета Университета Риу-Гранди-ду-Сул. С самого начала он при-
нимал участие в маршах протеста против военных властей,
его имя вскоре попало в список подрывных элементов Депар-
тамента политического и общественного порядка (Депопа).
Это парня не испугало. Наоборот, раззадорило. Он подписы-
вал все манифесты, ходил на все шествия. Однокурсник, у ко-
торого были связи в Депопе, обнаружил, что имя Жайми фи-
гурирует в нескольких списках подозреваемых и что только
по случайности его до сих пор не задержали, и это весьма
обеспокоило его товарищей. Было созвано экстренное собра-
ние, на котором решили, что Жайми должен на время исчез-
нуть, переехать в большой город, скажем, в Сан-Паулу, где его
никто не знал. Самому парню идея совсем не нравилась, но
пришлось согласиться с решением коллектива.
Только с двумя близкими людьми обсудил Жайми во-
прос о переезде. Одной из них была Беатрис. Возлюблен-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
ная сказала, что не оставит его, переедет вместе с ним в
Сан-Паулу.
Вторым был Мышонок. Для Мышонка, человека далеко
не молодого, планы племянника стали серьезным ударом. Де-
тей у Мышонка не было, и Жайми заменил ему сына, стал его
единственной привязанностью.
Но, услышав новость, Мышонок взял себя в руки. Он
знал, что в Порту-Алегри мальчику оставаться опасно, что пе-
реезд в Сан-Паулу может спасти его от тюрьмы. Но возника-
ли другие проблемы. Где он будет жить? И на что? На это у
Жайми не нашлось ответа. Он не хотел просить денег ни у
отца, ни у других родственников.
— Может, работу найду, — сказал он без особой уверенно-
сти.
— А университет? Учеба?
Он пожал плечами:
— Университет, учеба подождут, пока не добуду презрен-
ного металла.
Разговор происходил в гостиной маленькой квартирки
Беньямина. Дядя с племянником немного помолчали, вид у
старого портного был потерянный. Вдруг он встал:
— У меня кое-что есть для тебя. Одна вещь, которая тебе
поможет.
Он отодвинул картину, висевшую на стене, за картиной
обнаружился небольшой сейф.
В сейфе не было ничего, кроме коричневого конверта,
Мышонок достал его и протянул Жайми:
— Думаю, это решит твои проблемы.
Жайми открыл конверт, вынул оттуда пожелтевший от
времени листок и, прочтя то, что там было написано, изум-
ленно уставился на Беньямина:
— Но ведь это Кафка!
— Да, это Кафка, — подтвердил Мышонок, улыбнув-
шись. — Это оригинал текста Кафки. Подпись там его собст-
венная.
И он рассказал всю историю, историю, которую Жайми
выслушал, не веря своим ушам, и которая его буквально оше-
ломила: он и представить себе не мог, что дядюшка пережил
подобное приключение. Он снова взглянул на листок:
— Но ведь это драгоценность.
— Да, где-то восемь с половиной тысяч долларов.
— Погоди, Мышонок, — Жайми был потрясен, даже встре-
вожен. — Ты же не думаешь продать этот автограф?
— Нет, — ответил Мышонок. — Я его продавать не собира-
юсь, тем более что здесь, в Порту-Алегри, вряд ли найдется
[ 63 ]
ИЛ 7/2014
подходящий покупатель. Это ты его продашь в Сан-Паулу. Я
слышал об одном коллекционере, который наверняка хоро-
шо заплатит. И вот тебе презренный металл и решение про-
блем, по крайней мере года на два.
Жайми помолчал, разглядывая рукопись. Потом поднял
глаза на Мышонка.
— Нет, Беньямин, — пробормотал он так, будто ему сдави-
ло горло. — Я это принять не могу. Не потому, что это слиш-
ком дорогой подарок. А потому, что в этой записке — часть
твоей жизни.
— Глупости, — отозвался Мышонок. — Полная ерунда. То,
что там написано, я знаю наизусть от начала до конца, от кон-
ца до начала и в любом порядке. Хочешь убедиться?
Он сосредоточился и тут же процитировал на слегка не-
уверенном немецком:
— Leoparden brechen in den Tempel ein und saufen die Opfrekrilge
leer; das wiederholt sich immer wieder; schlieslich kann man es voraus-
berechnen, und es wird ein Teil der Zeremonie.
И взглянул на парня с победным видом.
— Видал? Потому мне эта бумажка и не нужна. Я буду сча-
стлив, если она тебе поможет. Думаю, и Кафке это было бы
по душе.
Жайми не соглашался:
— Но ведь этот текст так тебе дорог...
— Ты мне гораздо дороже, — кротко возразил Беньямин.
Вдруг Жайми порывисто обнял Мышонка. Так они стоя-
ли обнявшись, и плечи парня подрагивали от рыданий. Нако-
нец Жайми выпустил старика из объятий и посмотрел на не-
го:
— Что тебе сказать? — спросил он. — Разве что большое
спасибо?
— Не меня благодари. Благодари Кафку. Он уничтожил
почти все свои рукописи. Потому его тексты — такая ред-
кость. И стоят, сколько стоят.
Перед уходом Жайми снова обнял Мышонка.
Было восемь вечера. Парень позвонил товарищам с телефо-
на-автомата, назначил встречу дома у Беатрис и тут же отпра-
вился туда.
Там вся компания оставалась до полдвенадцатого. Когда
выходили из дому, трое незнакомцев, представившись аген-
тами Депопа, объявили, что они задержаны. В начавшейся
неразберихе всем удалось унести ноги, кроме Жайми. Зная,
что из-за хромоты далеко ему не убежать, он начал драться с
полицейскими, и этим помог скрыться остальным.
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 64]
ИЛ 7/2014
В час ночи Мышонка разбудил нервный стук в дверь.
— Кто там? — спросил он в тревоге.
— Это я, Мышонок, — ответил голос, в котором слыша-
лось отчаяние.
— Я — это кто?
— Беатрис, подруга Жайми. Открой, пожалуйста.
С трудом (по ночам ревматизм терзал с особенной силой)
старик поднялся с кровати, завернулся в рваный халат и по-
плелся открывать. Беатрис стояла перед ним вся в слезах:
— Ах, Мышонок, беда, беда...
И она рассказала ему, что произошло. Когда она закончи-
ла свой рассказ, воцарилось тоскливое молчание.
— Положись на меня, — произнес наконец портной. — Я
все улажу.
— Ты, Мышонок? — она не смогла не улыбнуться сквозь
слезы. — Ты что, в ателье собираешься?
— Это часть моего плана, — ответил Мышонок. — Я знаю,
что ты пока ничего не понимаешь. Но не волнуйся: все будет
как надо.
— Но Мышонок, Жайми...
— Знаю, девочка, знаю. Но положись на меня. А сейчас
иди домой. Отдохни. Завтра получишь добрые вести.
Мышонок шагал по пустынным улицам к старому зданию в
центре Порту-Алегри, в свою мастерскую. Сторож, увидев
его, удивился:
— Ты здесь? В этот час? Что случилось, Мышонок?
— Срочный заказ, — ответил портной.
— Заказ в четыре утра? — не унимался любопытный. — Не
иначе похороны. Или свадьба.
— Свадьба, — ответил Мышонок.
— Ну тогда ничего еще, — заключил сторож и сделал по-
громче звук своего приемника.
Мышонок вошел в старый-престарый лифт, поднялся на
третий этаж, открыл дверь, на которой до сих пор значи-
лось: “Леополду и Бенжамин, портные”, вошел, зажег свет.
Подошел к шкафу, стоявшему в углу у стены, вынул ключ из
кармана и отпер дверцу. И вздохнул: да, там лежало именно
то, что надо. Шикарный отрез английского кашемира цвета
соли с перцем, роскошная ткань. Мышонок купил его у кон-
трабандиста вскоре по приезде в Порту-Алегри. Думал сшить
себе из него костюм, возможно, к свадьбе, если бы судьбе бы-
ло угодно, чтобы он вновь встретился с Бертой, и если бы
она согласилась... Судьба решила иначе, другую женщину он
[ 65 ]
ИЛ 7/2014
не встретил, отрез английского кашемира так и остался в
шкафу, обложенный средствами от моли.
Со сдавленным вздохом разложил Мышонок отрез на
столе. Потом, наморщив лоб, полистал старую тетрадь,
нашел нужные записи и принялся за работу. Три часа, не
разгибаясь, с бешеной скоростью он кроил, наметывал,
сшивал, подшивал, пришивал пуговицы. И каждую минуту
поглядывал на старые ходики на стене, явно боясь опо-
здать. Вдруг в самый ответственный момент погас свет. Мы-
шонок продолжал работать при свече, пока не закончил. И,
оглядев то, что получилось, не смог сдержать еле слышного
победного возгласа. Да, это, без сомнения, был лучший кос-
тюм, который он сшил за всю жизнь, его портняжный ше-
девр.
Он аккуратно положил костюм в саквояж и вышел. В цен-
тре по-прежнему не было света, так что пришлось спускаться
по лестнице пешком. До первого этажа он добрался еле дыша
и был так бледен, что сторож испугался: тебе плохо, Мышо-
нок? Вызвать врача?
Нет, Мышонок не хотел никакого врача. Он вышел и сел
в такси на ближайшей стоянке.
— Куда? — спросил таксист.
— В Депоп. Знаешь, где Депоп?
— Вы туда с доносом? — сострил шофер. — Или сдаваться?
— Не говори глупостей. Поехали.
Шофер рванул с места, и через десять минут они были у
Депопа.
Мышонок обратился к человеку за стойкой и спросил комис-
сара Франсиску.
— Как ваше имя? — поинтересовался дежурный.
— Бенжамин. Я его портной...
— Портной? — дежурный нахмурился. — Не знаю, примет
ли вас комиссар. Он только что пришел на работу, у него на
сегодня все забито, ни одной свободной минуты в расписа-
нии.
— Но у меня тут готовый заказ для него, — настаивал Мы-
шонок.
Дежурный снял трубку внутреннего телефона и обменял-
ся парой слов в полголоса с комиссаром. Потом повесил
трубку на крючок.
— Проходите. Второй этаж.
Комиссар, мужчина плотный, высокий, усатый ждал его
один в кабинете.
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 66 ]
ИЛ 7/2014
— Я бы тебя не принял, Мышонок: у меня дел по горло, но
мне стало любопытно, что за заказ. Что это ты такое выдумал?
Вместо ответа Мышонок раскрыл саквояж и достал кос-
тюм.
— Это мне? — удивился комиссар.
— Вам. Подарок от вашего портного.
Комиссар рассматривал костюм, не скрывая восхищения:
вот красота! Слушай, Мышонок, это лучший костюм из тех,
что ты мне шил, а ведь мы не первый день знакомы.
Он примерил пиджак, тот сидел как влитой. Левый рукав
был на несколько миллиметров короче правого: Мышонок,
пусть чисто символически, оставался верен своим принци-
пам, но полицейский этого не заметил: идеально, повторял
он, просто идеально. И вдруг, с подозрением, спросил:
— Но тебе-то чего от меня надо за этот костюм?
Мышонок начал было что-то сбивчиво объяснять: вы,
мол, старый клиент, такой хороший клиент, а Рождество,
можно сказать, на носу, и вот я решил...
Комиссар перебил его:
— Послушай, Мышонок, меня не проведешь. Чего-то ты
от меня хочешь. Так что не будем тянуть резину, а лучше сра-
зу выкладывай, в чем дело.
Пора. Мышонок сглотнул комок в горле и начал:
— Сегодня ночью ваши агенты задержали парнишку...
— Да, точно. Рапорт уже у меня на столе. Как раз собирал-
ся читать.
Он взял листок со стола, проглядел, заиграл желваками.
Взгляд, когда он поднял его на Мышонка, был совсем не дру-
жеским, а ледяным, пронизывающим.
— Жайми Кантарович — твой родственник?
-Да.
— И ты хочешь, чтобы я его отпустил. — Он швырнул лис-
ток на стол. — Не выйдет, Мышонок. Этого я сделать не могу.
Этого парня выпускать нельзя.
Чуть не плача, Мышонок стал уговаривать: это несчасный
мальчик, родители развелись, сам хромой — удивительно ли,
что он всем недоволен? Но вообще-то парнишка совершенно
безобидный, ни в какой подрывной организации не состоит.
Просто не в меру болтливый студент. Да к тому же он переез-
жает в Сан-Паулу. Комиссар снова взял в руки рапорт:
— Но он под следствием, Мышонок. Возможно, тут речь
идет о международных связях. Агенты нашли при нем доку-
мент на немецком, подписанный неким Кафкой. Вот этот до-
кумент.
И он показал Мышонку рукопись Кафки.
[67]
ИЛ 7/2014
— Ты знаешь, что это за тип?
— Знаю, — сказал Мышонок. — Это писатель. Он уже умер,
но я был с ним знаком, когда жил в Европе. Он сам мне дал
этот текст.
— Писатель? — комиссар все еще сомневался. — Никогда
не слышал о таком писателе.
Тут ему пришла в голову одна мысль:
— Погоди. У нас тут есть следователь, который что-то там
пописывает. Может, он знает.
Комиссар снял трубку, набрал номер:
— Алло, Фелисберту? Это комиссар Франсиску. Нужна ин-
формация. Насчет литературы. Скажи, ты слышал когда-ни-
будь о таком Кафке? Да? Это действительно писатель? Слож-
ный для понимания? На каком языке писал? На немецком? А,
ну хорошо.
Он повесил трубку.
— Ты прав, Мышонок. Кафка — это действительно такой
писатель. Слушай, ты ведь понимаешь по-немецки, а? Так пе-
реведи мне, что тут написано.
Мышонок перевел. Комиссар слушал, в недоумении мор-
ща лоб.
— Что за хрень? Леопарды в храме? Какие еще леопарды?
Какой храм? А это не условное имя, Мышонок? Типа клички?
Леопарды в храме... Похоже на название подрывной группи-
ровки.
— Это не группировка, — заверил Мышонок. — Это просто
он так пишет.
— Ты уверен? — комиссар казался не вполне убежденным
— Честное слово.
Мышонок не имел обыкновения лгать, комиссару это бы-
ло доподлинно известно.
— Ладно, поверю тебе. Надеюсь, ты меня за нос не во-
дишь.
Он молчал, казалось, колебался, но в конце концов решил
все же удовлетворить свое любопытство:
— Ты мне вот что скажи, Мышонок. Мы давно знакомы, я
знаю, что ты много читаешь. Тебе вот такое нравится? Когда
так пишут?
— Нет, — сказал Мышонок. — Дерьмо, а не литература.
— Ну ведь правда? — обрадовался комиссар. — Разве не
дерьмо? Ни хрена не разберешь. Леопарды в храме... Кому
нужны эти леопарды в храме! Ни складу ни ладу. По-моему,
чистый идиотизм. Знаешь что, Мышонок? Да пошли они...
эти леопарды со своим храмом!
И, облегчив душу, он удовлетворенно усмехнулся:
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[ 68 ]
ИЛ 7/2014
— Везет тебе, Мышонок. Я сегодня добрый. Отпущу твое-
го родственника. Но чтобы и духу его здесь не было, слы-
шишь?
Он взял чистый лист, нацарапал на нем несколько строк
и прочел их Мышонку:
— “Доказано, что данный документ является литератур-
ным текстом, автором которого является давно умерший
иностранный писатель. Элемент Жайми Кантарович отпу-
щен по причине отсутствия доказательств, но остается под
наблюдением”.
Он снял трубку, набрал уже другой номер:
— Можете выпускать этого Кантаровича. За ним родст-
венник придет. Что? А, понимаю. Ладно. Нет, оставьте как
есть.
Он повесил трубку, поглядел на портного:
— Должен тебя предупредить, Мышонок: вид у него не са-
мый презентабельный. Ты ведь знаешь, бывает, следователь
во время допроса перестарается и уж приложит так прило-
жит. Так что ты не удивляйся. Тебя ждут у черного хода. Вы-
ходи по-тихому.
Он протянул Мышонку текст Кафки:
— Это твое, забирай.
Но прежде чем Мышонок успел протянуть руку, он пере-
думал:
— Ты говоришь, это никакого отношения к подрывной
деятельности не имеет. Я тебе верю, но на всякий пожар-
ный...
И он разорвал листок на мелкие кусочки и бросил в кор-
зину для бумаг. Мышонок не шелохнулся.
— Тебе без надобности. Ты ведь сам сказал, что это дерь-
мо, верно?
— Сказал, — спокойно проговорил Мышонок.
— В таком случае, это бесполезная бумажка, мусор. Я для
тебя доброе дело сделал... А теперь иди. И помни: ни слова
никому о нашем разговоре. Если узнаю, что ты проболтался,
отрежу яйца. Тебя и так уже там укоротили, потеряешь и
остальное. Ладно, иди, пока я не передумал.
Мышонок спустился по лестнице, прошел по длинному
коридору до заднего подъезда. Там его ждал Жайми в сопро-
вождении агента. Парень представлял собой жалкое зрели-
ще: все лицо в кровоподтеках. Несмотря на уговоры Мы-
шонка, он и слышать не захотел ни о больнице, ни о врачах.
Зашел домой за чемоданом, который был сложен заранее.
Потом простился с матерью и с Беатрис и отправился пря-
мо на вокзал.
[ 69 ]
ИЛ 7/2014
Восемь вечера. Спрятавшись за деревом, Мышонок следит за
воротами Депопа. Вот вышли служащие, окна одно за другим
погасли. Последним, как и ожидал Мышонок, вышел убор-
щик с большим мусорным контейнером и поставил его на
проезжую часть у самого бордюра.
Мышонок подал знак водителю стоявшего неподалеку
старенького микроавтобуса. Машина тронулась с места и ос-
тановилась перед зданием. Шофер вышел и вместе с Мышон-
ком через задние двери затолкал контейнер в машину. Едем,
едем, торопил Мышонок в тревоге. Машина завелась с тру-
дом. Шофер тоже нервничал.
— Во всяких переделках приходилось бывать, — сказал
он, — но мусорный контейнер ворую в первый раз.
— Заткнись, — проворчал Мышонок. — Зря я, что ли,
столько тебе плачу?
Как было заранее условлено, они покружили по городу,
прежде чем подъехать к дому Мышонка. Шофер снова помог
дотащить контейнер. На этот раз до гостиной Мышонка. По-
лучив деньги, водитель собирался уйти, но вдруг вернулся:
— Просто из любопытства: ради каких таких выгод старик
вроде вас может воровать этот хлам? Да еще и у Депопа?
— Я подрывной элемент, подпольщик, — сказал Мышо-
нок, — и выполняю задание. Суперважное задание.
Шофер смотрел на него недоверчиво, не зная, как на это
реагировать. Мышонок засмеялся:
— Вру. Ты и вправду хочешь знать? Так и быть, призна-
юсь, — он понизил голос. — Никому не рассказывай. Я коллек-
ционирую мусорные контейнеры. Этот — десятый за послед-
ний месяц.
Шофер снова посмотрел на него ошарашено, и тут оба
расхохотались. Шофер на прощание предложил свои услуги
для будущих мусорных краж: мне только свистни! — и ушел.
Мышонок принес из кладовки кусок брезента, расстелил его,
вывернул на брезент содержимое контейнера и начал тща-
тельно его изучать.
Поиски затянулись на долгие часы. В контейнере чего
только не было: рваные бумажки, сожженные и полусожжен-
ные фотографии, апельсиновые корки, кожура бананов, пус-
тые бутылки, окурки сигар и сигарет, спичечные коробки,
одноразовые картонные тарелки с остатками еды.
Уже светало, когда Мышонок наконец нашел то, что ис-
кал: клочок бумаги со словами Leoparden in.
И это все, что осталось от текста Франца Кафки, чешского
писателя, родившегося в Праге в 1883 году и умершего от тубер-
кулеза в 1924-м. С этим обрывком, заключенным в рамку, Мышо-
Моасир Скляр. Леопарды Кафки
[70]
ИЛ 7/2014
нок не расставался до конца жизни. В последние дни, уже в 1980-
м, он стоял на тумбочке в изголовье его больничной кровати. О
нем же он думал — и бредил —умирая. Старичку что-то мерещит-
ся, он все твердит о леопардах, говорили мне больничные сани-
тары и сиделки. Но я-то знал, что это не галлюцинации, во вся-
ком случае, не просто галлюцинации. В последнюю ночь я
сидел у его кровати. Он лежал неподвижно, сжав кулаки.
Он стоял неподвижно, сжав кулаки. За его спиной — кованые
ворота, храм, золотые жертвенные чаши, инкрустированные
драгоценными камнями ослепительной красоты. И никто их
не охраняет: жрецы в панике бежали. Остался один Мышонок.
Мышонку страшно, но он не бежит. К храму он не имеет ника-
кого отношения: не верит в тех богов, которым в нем поклоня-
ются или поклонялись. Он вообще не признает религий: для
него религия — опиум для народа. Но речь не об этом. Речь о
другом, о самом важном для него. И потому он ждет, неподвиж-
но, сжав кулаки. Ждет давно: много дней, может, недель или
месяцев, а может, и лет. Да, именно, много лет. Много-много
лет. Другой бы уже отступил. Но только не Мышонок. Мышо-
нок уверен: они придут. Однажды он с ними уже встречался.
Ему знакома их яростная решимость. Да, они явятся на эту по-
следнюю встречу.
Стемнело, и из мрака голоса зовут его: иди сюда, Бенья-
мин, заходи в дом, ужинать пора. Это родители, братья и се-
стры. Они переживают за него, не хотят, чтобы он рисковал.
Мышонок тронут, но поста своего не оставит. Он дождется
последнего боя. Так поступил бы Еся, его друг Еся. Ах, если
бы Берта могла его сейчас видеть! Он защищает золотые ста-
канчики, он и не думает их воровать. Теперь она бы ему пове-
рила, поняла бы, что он хотел сказать ей тогда, много лет на-
зад, когда говорил о задании. Нет ни Еси, ни Берты. Нет
Жайми, отважного Жайми, разбившегося насмерть в маши-
не в Сан-Паулу. Он один. Но это не важно.
Вдали слышен слабый шум, невнятное сопение. Он при-
слушивается: не они ли?
Они. Они спешат сюда по тропинке. Леопарды. Два рос-
кошных представителя ныне исчезающего вида. Они бегут
бок о бок, облизываясь. Их мучит жажда: уже много лет они
не пили напитка, налитого в чаши, и аромат влечет их.
Увидев Мышонка, огромные кошки замирают. Малень-
кий человек и мощные звери смотрят друг другу в глаза. Вот
он, момент истины. Мышонок должен бы бежать: этого ждут
леопарды. Пусть смывается, пусть садится в поезд и катится
в свое жалкое местечко на юге России.
Но Мышонок не делает этого. Он просто стоит неподвиж-
но, сжав кулаки. Но пасаран, бормочет он сквозь зубы. Но па-
саран. Леопарды смотрят на него. Один из них издает громо-
подобный рык. Но Мышонок и бровью не ведет. Он стоит
неподвижно, сжав кулаки. Но пасаран.
Леопарды разворачиваются и медленно исчезают во мра-
ке, из которого и явились. Почти непроизвольно Мышонок
громко вздыхает. Леопарды ушли. Где теперь леопарды? Не в
храме. Нет, не в храме.
Теперь Мышонку можно и отдохнуть. Затворив врата хра-
ма, он уходит.
[ 71 ]
ИЛ 7/2014
Рагнар Стрёмберг
Стихи
Переводы с шведского
Луно-Слов, или Инструкция для начинающих
1
Открой окно и впусти луну.
Деревья двинутся вспять
вверх по ступенькам теней.
Музею игрушек не терпится
включить твои кошмары в свою коллекцию.
2
Смысл всех вещей — незыблемость уклада, счастье,
как поется в песенке, не всегда бывает с нами...
© Ragnar Stromberg, 1996
© Ольга Арсеньева и Алёша Прокопьев. Перевод, 2014
© Николай Артюшкин. Перевод, 2014
© Айрат Бик-Булатов. Перевод, 2014
© Юлия Грекова. Перевод, 2014
© Саша Грач. Перевод, 2014
Единственное, чего хочет луна, —
чтобы ее оставили в покое,
и — осыпать ветви деревьев зеленым снегом.
[73]
ИЛ 7/2014
3
Луна — это метеор в изгнании.
4
Луна-поэт сидит в баре и потешается
над новыми стихами поэта-солнце.
5
Пик популярности у садовых гномиков
пришелся на конец пятидесятых,
когда окладистая борода все еще ассоциировалась
со старомодной благожелательностью.
От дома без тайн остается только луна
в чердачном окне.
Всякая глубина — это шепчущая поверхность.
Всякая форма — покоящаяся граница.
Если бы я был цветком,
скажем, незабудкой,
сорвала бы ты меня?
6
Универсум обнаружил Бога,
и все это безобразие взлетело на воздух.
Луна открыла Америку,
а Колумб честь открытия присвоил себе.
Вот ведь тоже!
Без таких засранцев не было бы
ни террористов-смертников, ни автомобилей.
7
Реальность воображения,
атмосферная игра абстракции, исповедальня солнца.
Рагнар Стрёмберг. Стихи
8
[74]
ИЛ 7/2014
Всякое открытие — это кража,
без деревьев не было бы зонтиков, без луны — монет.
9
Луну не назовешь ни красивой, ни безобразной,
но она дает расти подозрению,
что жизнь не является
всем тем, что мы могли бы знать о ней.
Оно растет, как волосы или ногти
после смерти.
1О
Если бы не было луны,
Бог явился бы нам как источник веры, а не наоборот.
11
Ковчег морали терпит крушение в Море Изобилия.
Где у Фрейда — пол, там для Бога — крыша.
12
Дезодорант Метафизики, псевдоним Смерти,
веер Ничто.
*3
Луне нечего сказать,
но она говорит обо всем трагическим голосом.
И
Луна! — единственное, что может сказать луна,
а вот язык, дающий возможность сказать это,
не может сказать и этого.
15
Луна — священник Незримого.
[75]
ИЛ 7/2014
Без загадок и расстояний не обойтись,
поскольку действительность — пустота.
Луна — ни то ни другое,
но формула отношений
между людьми и мыслью о смерти.
На Луне растет только розовый куст загадки,
на Земле — дерево расстояния.
18
Родившееся в остывшем кофе,
умершее в глазу у кошки,
только будущее может дышать здесь воздухом.
Перевод Ольги Арсеньевой и Алёши Прокопьева
twilight Ъопе 2
Нильсу Лёфдалю 1952—2013
твой сон вытесняет собой этот мир
дороги дороги деревья вдоль них
никому из живых не достанет духа на этот путь
там в высокой белой траве
той самой что разделяет миры
слышно как звезды и львы
и сверчки продолжают шептать твое имя
пока оно не перестанет
август снежинки кружатся все к черту
по правде сказать
паясничать или играть паяца в театре теней
все одно
мрак скрипит
на зубах у Гамлета
цветок состоящий из ничего
распускается из ничего
Рагнар Стрёмберг. Стихи
Перевод Николая Артюшкина
[76]
ИЛ 7/2014
Лавка ненужных вещей
Как ни печально, но смерть,
подобная этой, увы,
не представляет ценности
для коллекционера! Да-с! Увы, увы!
Хотя и досада на то, что не все было сказано,
сохранила, как бы сказать, незатертым некий
шарм,
но нет! И затертым, и экий!
Да и народ смотрит на это без особого энтузиазма.
Куда ни кинешь взгляд,
все хрустально ясно
до помутнения.
Само забвение
изгнано
из коллективного сознания
людей. Звезды
пристально глядят в окно.
Деревья — паукообразные тени,
сползающие по снегу.
Отражения затихают.
Пылесос жует —
тишину.
Воскресенье!
Заходите!
Перевод Айрата Бик-Булатова
Облака в августе
Кошка лижет шубку.
Кутаться в огонь
стынущему небу
синему невинному
одному.
Зло и смерть а звезды
дышат дышат падают
с качающихся веток.
[77]
ИЛ 7/2014
Остается только
две-три мысли:
больше ни о чем не мыслить
ни о чем особенном не мыслить
вовсе не о чем особенном мыслить.
Облака в августе
будто взбитые из газа Гималаи
тяжелеют тайной
сами — сбывшись тайной —
себя не помнят.
Кошка лижет шубку.
/Т^доодЮлии Грековой
Хпрелъ-апрелъ, или День дурака
Там, где раньше была дружба, льет косой дождь
над прямыми заостренными деревьями земли,
над гнездом кукушки.
Ты думал, что в книгах все правильно пишут,
но ты ошибся, как же иначе!
Ты сам виноват, Катулл, так вини же себя,
а не других, ты же лучше, чем кто-либо, знал, что
один плюс один
плюс один
равно одному.
Так что брось, Катулл, перестань.
Ты мне вконец осточертел.
Не спрашивай впредь, было ли ей хорошо.
Твой друг, сияя улыбкой, утер тебе нос —
он просто лучше — что сзади, что спереди —
куда ни глянь.
И не сходит с губ этот привкус,
что шепчет:
“Сладкий стыд, сейчас — и никогда больше!”
Не спрашивай впредь,
кто теперь кусает ее губы,
кто заставляет ее вскрикивать так,
что даже птицы цепенеют на ветках,
Рагнар Стрёмберг. Стихи
[78]
ИЛ 7/2014
и на чьем торчке остаются следы от ее колец,
эй, Катулл, воробышек, — заткнись же!
Заткнись же, Катулл,
разве твоему стынущему от холода слову
и твоей клацающей пасти
под силу спрятать от мира следы
сладострасти сей буйной парочки?
Что, так и останешься сидеть в постели,
скрывая пятна до конца своих дней?
Или, может, Катулл, сдашь простыни в химчистку,
попросишь ту кривоногую шлюшку из прачки
смыть следы?
Какой цепью событий ты будешь греметь?
А высохшая сперма, Катулл,
неужели ты будешь делать вид,
что это зубная паста на простынях?
Старый дурень, черт возьми, довольно,
не теряй хотя бы это лицо,
выветри запах рыбы,
продай все ненужное, чтобы написать эти строки,
и уходи.
И все же, Катулл, ты вожделеешь и изнываешь,
как пес от запаха хозяйки в ноздрях,
и любишь ее больше, чем когда-либо.
Но что ты любишь?
Всего лишь холодную маленькую тень,
которую пинаешь перед собой день ото дня.
А каждый день — длиною в годы,
Апрель-апрель... обманули дурака.
Зелёный Сад. 7 октября 2013 года
Прошла одна неделя в октябре жизни
и забытая в песочнице машинка
выпивает из меня детство
Бог придумал смерть
чтобы все живое знало свое место
Перевод Саши Грач
Дейв Эггерс
Зейтун
[79]
Докуроман
Перевод с английского Юлии Степане н к о
Ч астъ III
Среда, 7 сентября
Кейти проснулась в тревоге. Одела и покормила детей, стара-
ясь не думать о том, что муж так вчера и не позвонил. А ведь
обещал. Юко посоветовала ей не беспокоиться раньше вре-
мени. Глупо волноваться. Не прошло еще и суток; удивитель-
но, как вообще Зейтуну удавалось поддерживать с ними регу-
лярную связь. Кейти согласилась с подругой, но знала, что не
успокоится, пока не услышит его голос.
Юко отвезла своих детей в школу и, вернувшись, занялась ре-
бятами Зейтунов, в то время как сама Кейти металась по гос-
тиной с телефоном в руке.
В девять позвонил из Испании Ахмад.
— Тебе Абдулрахман сегодня не звонил? — спросил он.
— Нет. А тебе?
— Со вчерашнего дня не звонил.
— Так ты с ним вчера говорил? — спросила Кейти.
ИЛ 7/2014
-Да.
— Значит, он тебе звонил, а мне нет.
— Он как раз собирался тебе позвонить. Почему-то очень
быстро оборвал разговор. Кто-то подошел к двери.
— Кто это был? — спросила Кейти; у нее душа ушла в пятки.
— Представления не имею.
Кейти позвонила в дом на Клэборн-авеню — слушала длин-
ные гудки, двенадцать гудков.
Окончание. Начало см. “ИЛ”, 2014, № 6.
[80]
ИЛ 7/2014
У нее сдали нервы. Он должен сегодня позвонить, сказала
она себе. Я его убью, если в полдень не позвонит.
Десять часов в Финиксе — полдень в Новом Орлеане. Кей-
ти ждала звонка от мужа. Но телефон молчал в десять, в один-
надцать — час дня в Новом Орлеане. Когда в Финиксе насту-
пил полдень, Кейти была на грани отчаяния.
Она снова позвонила на Клэборн. Никто не отвечал.
Юко предложила ей рассуждать логически: то, что теле-
фон в доме на Клэборн-авеню до сих пор работал, больше по-
хоже на чудо. Скорее всего, он просто вышел из строя. Зей-
тун обязательно найдет способ с ней связаться. Он в
затопленном городе, говорила Юко, ему нужно время, чтобы
сориентироваться.
Кейти немного успокоилась, но метаться по комнате не
перестала.
Юко увезла ребят в торговый центр. Ей очень не хотелось
оставлять подругу одну, но дети нервничали, глядя на издер-
ганную мать. Юко была уверена, что Зейтун позвонит в их от-
сутствие, а пока почему бы ребятам немного не развлечься? В
торговом центре можно перекусить, Зак может зайти в игро-
вой зал. Домой вернуться Юко планировала часам к трем.
Кейти снова позвонила на Клэборн. И снова — тишина.
Позвонил Уолт.
— Какие новости от Зейтуна? — спросил он.
— Пока ничего.
Кейти позвонила Аднану, брату мужа.
— Меня до сих пор мучает совесть, — начала она. В про-
шлом их разговоре она вынуждена была сказать, что ее сест-
ры отказались приютить Аднана и его беременную жену
Абир. Ей было очень стыдно.
— Кейти, не волнуйся. Мы в порядке, — сказал Аднан.
Они с Абир и ее родителями все еще были в Батон-Руже.
Проведя в машине пару ночей, они вернулись в мечеть и с
тех пор ночевали там на полу.
— Как Абдулрахман? — спросил Аднан.
— От него никаких вестей. А ты что-нибудь знаешь?
Аднану муж тоже не звонил.
Оставшись одна, Кейти, чтобы отвлечься, включила телеви-
зор. Новостей она избегала, пощелкав пультом, нашла ток-
шоу Опры Уинфри. Вернее, решила, что наткнулась именно
на ее передачу. Скоро Кейти поняла, что это был репортаж,
в котором повторялись фрагменты предыдущей передачи:
Опра беседовала с главой полиции Нового Орлеана Эдди
Компассом и мэром Нэйгином.
[81]
ИЛ 7/2014
Компасе сокрушался по поводу огромного количества
преступлений на стадионе “Супердоум”. “Там были совсем
маленькие дети. Их насиловали”, — плакал он. “В течение
трех дней мы в основном занимались раздачей продуктов,
пришлось воевать с толпой, люди... как бы это сказать... вот
почему люди, по моему мнению, озверели — они не были го-
товы. Они оказались в ловушке. Ожидаешь увидеть одно, а
тут такое... Люди провели там пять дней, в этом чертовом
‘Супердоуме’, рядом с трупами. На их глазах убивали и наси-
ловали. Вот это настоящая трагедия. Люди совали нам уми-
рающих детей”, — делился своими впечатлениями мэр Нэй-
гин.
Кейти выключила телевизор. Позвонила на Клэборн.
Пять звонков, шесть, семь... Опять ходила из угла в угол. Вы-
шла на улицу, в объятия изнуряющей жары, быстро верну-
лась в дом. Опять позвонила. Звонки уходили в гулкую без-
душную пустоту.
Четыре часа. От Зейтуна — ни слуху ни духу.
Кейти позвонила Ахмаду в Испанию. Никаких новостей.
Он весь день звонил на Клэборн, но безрезультатно.
Под вечер вернулись дети.
— Папа не звонил? — спросила Надима.
— Пока нет, — ответила Кейти. — Надо еще подождать.
Кейти, как ни старалась, не смогла сдержаться и разрыда-
лась. Извинилась и убежала к себе, в спальню для гостей. Ей
не хотелось, чтобы девочки видели ее в таком состоянии.
Пришла Юко и села рядом с Кейти на кровать. Прошел все-
го один день, сказала она. Что такое один день для человека,
живущего в городе без связи, без машины? Завтра Зейтун по-
звонит. Кейти взяла себя в руки. Они вместе помолились.
Юко права, прошел всего один день. Завтра он обязательно
позвонит.
Четверг, 8 сентября
Кейти проснулась в неплохом настроении. Вероятно, Зейтун
даже не осознал, что забыл ей позвонить. Скорее всего, спа-
сал очередную партию людей, животных или дома и так за-
крутился, что напрочь обо всем забыл. В то утро Кейти была
настроена решительно: она не имеет права распускать нюни
в присутствии детей. Приготовила им завтрак, притворяясь
Дейв Эггерс. Зейтун
[82]
ИЛ 7/2014
беззаботной и спокойной. Поиграла на “гейм-кьюб” с Закари
и вообще все утро развлекала детей.
Периодически Кейти нажимала кнопку повторного вызова
на домашнем аппарате Юко. Звонки на Клэборн оставались
без ответа.
Время шло. Наступил полдень.
Кейти начала терять самообладание.
— Я должна ехать в Новый Орлеан, — заявила она Юко.
— Забудь, — ответила та и забросала Кейти практически-
ми вопросами. На чем она намерена передвигаться по горо-
ду? Собирается купить катер? Будет прятаться от стражей по-
рядка и сама займется поисками мужа? Юко была
решительно против. — Хватит и того, что мы сходим с ума из-
за Зейтуна, — сказала она.
Позвонил Ахмад. Накануне он казался спокойным, но сего-
дня в его голосе появились тревожные нотки. Кейти запани-
ковала. Если уж Ахмад, сделанный из того же теста, что и ее
муж, а оба — такие же стойкие, как их отец, Махмуд, который,
привязанный к бочке, целых два дня носился по штормовому
морю, считал, что дела плохи, то от Кейти и подавно нельзя
было ждать ничего другого.
Ахмад сказал, что постарается связаться с телеканалом,
корреспондент которого брал у Зейтуна интервью. И со все-
ми агентствами, занимающимися розыском пропавших в Но-
вом Орлеане людей. И с представителями береговой охраны.
Кейти и Ахмад договорились созвониться, как только узнают
что-либо новое.
Дата: четверг, 8 сентября 2005 года, 19.08.04 + 02.00
Кому: SATERNKatrinaReliefUpdates@csc.com
По какому поводу: Ref. AMER-6G2TNL
Уважаемые господа,
большое спасибо за ответ.
Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы сообщить нам хо-
рошие новости о нем.
Он мой брат, он много лет жить в Новый Орлеан:
4649 Дарт-стрит, Новый Орлеан
Новый Орлеан, Луизиана
70125—2716
Я сам находиться в Испании, но ее жена и дети уехали за день
до удара “Катрина” в АРИЗОНА, его жена: миссис Кейти Зейтун,
действующий телефон 408- [не указан]
[83]
ИЛ 7/2014
Дополнительная информация:
он остался дома без телефона, но иметь маленькую лодку и еже-
дневно ездить к: мистер ТОДД по адресу:
5010 Ю. Клэборн-авеню 70125—4941 Новый Орлеан
Последний звонок был 6 сентября в 14.30 по местному време-
ни, после этого до сих пор ни звонков ни вестей. Телефон, кото-
рым он пользовался, звонит, но никакого ответа. Я посылаю его
фотографию может пригодится.
Благодарю,
искренне Ваш,
Ахмад Зейтун.
Во второй половине дня посыпались звонки от Зейтунов, жи-
вущих в Сирии. Первой дозвонилась Фахзия. Она была учи-
тельницей средней школы в Джебле и прекрасно говорила
по-английски.
— Что нового от Абдулрахмана?
Кейти сказала, что за последние два дня — ничего.
На том конце провода — долгая пауза. И снова:
— Так ты ничего не знаешь про Абдулрахмана?
Кейти объяснила, что телефоны не работают, что Зей-
тун, скорее всего, ищет, как с ними связаться. Но Фахзию та-
кой ответ не устроил.
— Постой, ты хочешь сказать, что ничего не знаешь про
Абдулрахмана?
Кейти очень любила своих сирийских родственников, но
если и они начнут давить на психику... Она извинилась и по-
весила трубку.
Ужинать Кейти не стала. Она вышагивала по дому, не вы-
пуская телефонную трубку, которая будто приросла к руке.
Прокручивала в голове возможные варианты: кто из знако-
мых и каким образом мог бы помочь. Поняла, что в городе
нет ни единой знакомой души. Ее охватило отчаяние. Как та-
кое возможно — чтобы в 2005 году в Соединенных Штатах це-
лый город оказался полностью отрезан от мира?!
В тот же вечер, когда Кейти проходила мимо одной из спа-
лен, думая, что дети уже спят, она услышала, как Аиша шеп-
чется с кем-то из дочерей Юко.
— Вода затопила наш дом на десять футов, — сказала Аиша.
Кейти, затаив дыхание, застыла под дверью.
— И мы не можем найти моего папу.
В ванной Кейти уткнулась лицом в полотенце и взвыла. Ее
тело сотрясалось от беззвучных рыданий.
Дейв Эггерс. Зейтун
Пятница, д сентября
У Кейти не было другого выбора, кроме как соврать. Она ни-
когда прежде не обманывала детей, но сейчас это было необ-
ходимо, иначе они совсем расклеятся. Она планировала от-
править их в школу в ближайший понедельник, и детям,
чтобы не растеряться в новой обстановке, нужна была уве-
ренность, что с отцом все в порядке, что с ним есть связь.
Вот почему за завтраком на вопрос Аишы, не звонил ли папа,
Кейти, не моргнув глазом, ответила:
— Ага, звонил, вчера вечером.
— На какой телефон? — спросила Надима — они-то не слы-
шали никаких звонков.
— На здешний, — сказала Кейти. — Я взяла трубку после
первого же звонка.
— Так он, значит, дома? — спросила Надима.
Кейти кивнула. Какими бы умными и проницательными
не были дети, они все же купились на ее хитрость. По край-
ней мере старшие. Не важно, заподозрили Надима и Закари
что-нибудь или нет, они просто хотели ей поверить. Что чув-
ствовали Сафия и Аиша, Кейти не могла точно сказать. Во
всяком случае, на время детские страхи отступили, чего ни-
как нельзя было сказать про ее собственные.
После завтрака зазвонил телефон. Кейти схватила трубку.
Звонила Аиша, другая сестра Зейтуна. Она была директором
начальной школы в Джебле и тоже знала английский.
— Где Абдулрахман? — спросила она.
— В Новом Орлеане, — спокойно ответила Кейти.
Аиша пояснила, что последние несколько дней никто из
братьев и сестер с Зейтуном не разговаривал. Сам он им не-
сколько раз звонил в первые дни после шторма, а потом про-
пал. Аиша звонит по просьбе всех родных, и она очень волну-
ется.
— С ним все в порядке, — сказала Кейти.
— Откуда у тебя такая уверенность? — спросила Аиша.
Кейти не нашлась, что ответить.
Она залезла в интернет, и сразу же на нее обрушился поток
жутких новостей. По подсчетам городских властей число по-
гибших в городе и пригородах составило пока н8 человек,
но мэр Нэйгин предположил, что окончательные цифры мо-
гут возрасти до десятка тысяч. Кейти проверила свой почто-
вый ящик. Зейтун никогда не пользовался электронной по-
чтой, ну а вдруг... Кейти не могла исключить и такую
[85]
ИЛ 7/2014
возможность. Она обнаружила письмо от Ахмада. Он напи-
сал в еще одно агентство помощи беженцам и копию отпра-
вил Кейти.
От кого: КапЗетун
Дата: пятница, 9 сентября 2005 года 22.12.05 + 02.00
Кому: [не указано] @arcno.org
По какому поводу: ищу моего брата / Абдулрахмана Зейтуна
Уважаемые господа,
будьте так любезны, если это возможно, узнать от вас про лю-
дей, которых насильно заставили покинуть дома из Нового Орлеа-
на, в прошлый четверг, 6 сентября, где они сейчас?
Я бы хотел навести справки про моего брата, с которым мы по-
терять связь, начиная с четверга, 6 сентября, после 14.30. В то вре-
мя он передвигался на маленькой лодке от дома 5010, Ю. Клэборн-
авеню 70125—4941 Новый Орлеан по адресу 4649, Дарт-стрит, он
там жил.
Подробности насчет моего брата:
Абдулрахман Зейтун
Возраст: сорок семь лет
Адрес: 4649 Дарт-стрит— Новый Орлеан, Луизиана 70125—
2716. С того времени до сих пор у нас нет о нем никаких новостей.
Пожалуйста, помогите нам.
Заранее благодарю,
Ахмад Зейтун.
Малага, Испания
В полдень по Новому Орлеану Кейти позвонила в дом на Клэ-
борн. Телефон звонил без остановки, а Кейти так хотелось,
чтобы гудки прервались и в трубке зазвучал голос мужа... В
течение дня она звонила еще много раз, но все тщетно. Гуд-
кам не было конца.
Позвонили Уолт с Робом. Кейти сказала им, что о Зейтуне
ничего не знает, и спросила, нет ли у Уолта кого-нибудь, кто
бы мог ей помочь. Уолт, похоже, знал в городе всех и нахо-
дил выход из любого положения. Он пообещал позвонить од-
ному своему другу, федеральному маршалу1; тот, насколько
Уолту было известно, находился в пригороде Нового Орлеа-
1. Сотрудник министерства юстиции, в федеральном окружном суде пред-
ставляющий исполнительную власть. (Здесь и далее - прим, перев.)
Дейв Эггерс. Зейтун
[86]
ИЛ 7/2014
на — вдруг он сможет проникнуть в город и попасть в дом на
Клэборн.
В тот вечер, укладывая детей спать, Кейти заставила себя на-
цепить маску уверенности. Они спросили, затопило ли их
дом. Она призналась, что да, затопило, но, поскольку их
отец — строитель, им невероятно повезло — он сможет быст-
ро все отремонтировать.
— И знаете, что, — сказала она, — у вас у всех в спальнях бу-
дет новая мебель!
Суббота, ю сентября
Позвонил Уолт. Он поговорил со своим другом, федераль-
ным маршалом. Тот попытался проехать к дому на Дарт-
стрит, но не смог близко подобраться — улицы оставались
под водой.
Уолт сказал, что свяжется с другим приятелем, у которого
есть вертолет. Будет ли вертолету где приземлиться, как они
намерены разыскивать Зейтуна, Уолт не имел ни малейшего
представления; он только пообещал навести справки и вско-
ре перезвонить Кейти.
По привычке ровно в полдень Кейти позвонила в дом на Клэ-
борн. Как и прежде, никто не ответил.
Снова родные Зейтуна.
— Кейти, где Абдулрахман? — прозвучал вопрос. Звонила
Люси, одна из племянниц мужа. Все племянники и племянни-
цы Зейтуна свободно говорили по-английски и выступали в
качестве переводчиков для других членов семьи.
— Я не знаю, — ответила Кейти.
Трубку взяла двоюродная сестра Зейтуна.
— Ты должна его разыскать! — настаивала она.
Братья и сестры Зейтуна звонили все утро: из Латтакии,
из Саудовской Аравии. Не звонил ли он Кейти? Почему она
не поехала в Новый Орлеан его искать? Она что, телевизор
не смотрит?
Кейти сказала, что нет, не смотрит, не может себя заста-
вить.
Родные Зейтуна ее просветили. Город захлестнула волна
грабежей, убийств, изнасилований. Там царит хаос, анархия.
Родственники повторяли слова мэра Нэйгина, заявившего,
что люди “озверели”. По иронии судьбы, Кейти привелось
[87]
ИЛ 7/2014
услышать отчет американских средств массовой информа-
ции о состоянии дел в Новом Орлеане из уст родственников
мужа, рассеянных по миру. Одному Богу известно, подумала
она, каких только небылиц не наплетут журналисты.
По словам родных Зейтуна, в город были доставлены два-
дцать пять тысяч мешков для трупов.
— Как вы можете жить в такой стране? — спрашивали
они. — Переезжайте в Сирию, здесь намного безопаснее.
Кейти не могла справиться ни с вопросами, ни с давлени-
ем с их стороны. Она чувствовала себя беспомощной, обесси-
левшей, испуганной. Стараясь никого не обидеть, поспеши-
ла закончить разговор.
Кейти пошла в ванную и впервые за много дней посмотрела
на себя в зеркало. Вокруг глаз — черные круги. Она сняла хид-
жаб и ахнула: что случилось с ее волосами? До всех этих собы-
тий у нее было от силы десять седых волосков, а сейчас на
лоб свисает белая прядь, шириной в ладонь.
Юко запретила Кейти отвечать на звонки из Сирии. Сама
снимала трубку и объясняла родным Зейтуна, что Кейти де-
лает все, что может, все, что в человеческих силах.
Юко и ее муж Ахмад повезли Кейти и детей в “Колизей”1, где
Красный Крест устроил пункт медицинской помощи новоор-
леанцам. Там же работали различные агентства по розыску
пропавших людей, собирая информацию и помогая семьям
воссоединиться. Кейти привезла с собой фотографию Зейту-
на и все сведения о муже, какие только смогла найти.
В спортивном зале им представилась мрачная картина.
Там собрались десятки беженцев из Нового Орлеана; выгля-
дели они так, словно только что прибыли. Раненым и покале-
ченным оказывали медицинскую помощь; на раскладушках
спали целые семьи; повсюду валялись кучи одежды. Девочки
вцепились в Кейти, не отходили от нее ни на шаг.
Работники Красного Креста записали всю информацию о
Зейтуне, отсканировали его фотографию. Вели себя очень
профессионально и дружелюбно, заверили Кейти, что им
удалось разыскать несколько тысяч человек, разбросанных
по всей стране, и что каждая новая история необычнее пре-
1. Veterans Memorial Coliseum — многофункциональная крытая арена, со-
оруженная в память ветеранов войны.
Дейв Эггерс. Зейтун
[ 88 ]
ИЛ 7/2014
дыдущей. Посоветовали Кейти не волноваться: с каждым
днем жизнь все увереннее входит в привычную колею.
Кейти вышла окрыленная. Вероятнее всего, Зейтун ра-
нен. Может, даже попал в больницу, а там его накачали сно-
творным. Может быть, его нашли где-нибудь без сознания и
без документов. Надо только подождать, пока врачи и медсе-
стры обнаружат его в списках пропавших.
Но теперь дети были сбиты с толку. Что на самом деле: у от-
ца все нормально или его жизнь в опасности? Как-то все запута-
но. Ведь мама сказала, что у него все в порядке, он в безопасно-
сти, плавает по городу в своем каноэ. Но тогда зачем сообщать
о нем в Красный Крест? Почему зашла речь о списках пропав-
ших без вести, при чем тут полиция и служба береговой охра-
ны? Кейти хотела защитить их от всего этого, но не смогла. У
нее не хватило сил. Она чувствовала себя слабой и уязвимой.
Вернувшись домой, Кейти снова позвонила на Клэборн. Звон-
ки остались без ответа. Все это время она убеждала себя, что
телефон, вероятно, не работает, но в тот день сумела дозво-
ниться в телефонную компанию. Там ей объяснили, что, если
бы телефон отказал, она бы слышала в трубке частые гудки, оз-
начающие, что линия вышла из строя. Но гудки были обыч-
ные, так что вывод напрашивался только один: телефон рабо-
тает, а вот ответить на него — некому.
Аиша переживала больше всех. Ее мучили противоречивые
чувства: она то отчаивалась, то смирялась. Раздражалась из-
за пустяков. Не могла сконцентрироваться. Ушла в себя и
часто плакала в одиночестве.
В тот вечер, после того как остальные дети уснули, Кейти
примостилась на кровати у Аишы. Поддерживая одной рукой
тяжелые черные дочкины волосы, другой рукой их расчесыва-
ла. То же самое Кейти делала, успокаивая перед сном Надиму;
так же когда-то, искупав девочек, расчесывала волосы самой
Кейти мама Юко. На обеих — мать и дочь — это действовало ус-
покаивающе, расслабляло. Кейти тихонько напевала какую-то
песенку, название которой даже не помнила; Аиша, натянутая
как струна, сидела в кровати, но не противилась. Кейти была
уверена, что дочка успокоится, свернется калачиком у нее на
коленях и уснет.
— Ты с папой говорила? — спросила Аиша.
— Нет, деточка, пока нет.
— Он умер?
— Нет, малышка, не умер.
— Он утонул?
— Нет.
— Они нашли его тело?
— Солнышко, перестань.
В какой-то момент Кейти взглянула на щетку и вздрогну-
ла — щетка была забита волосами. У Аиши волосы вылезали
целыми прядями.
Глаза девочки наполнились слезами. Кейти всхлипнула.
Что может быть страшнее этого? — подумала Кейти. Ни-
чего страшнее этого быть не может.
воскресенье, н сентября
Прошло шесть дней с тех пор, как Кейти в последний раз раз-
говаривала с Зейтуном. Она уже ничем не могла объяснить
его молчание. И пытаться бессмысленно. Город забит спаса-
телями; власти уверяют, что никого из жителей практически
не осталось.
И все-таки она снова стала перебирать в уме возможные ва-
рианты. Если бы он все еще был в Новом Орлеане и плавал
по городу на своем каноэ, то наверняка бы позвонил ей из до-
ма на Клэборн. Если б тамошний телефон перестал работать,
он уже разыскал бы другой. Случись ему столкнуться с воен-
ными, он бы попросил их помочь связаться с Кейти. Чтобы
Зейтун, находясь в городе, не нашел способа ей позвонить...
нет, быть такого не может!
Значит, остается одно: он уехал из города. Может, у него
закончились вода и продукты. Может, он согласился эвакуи-
роваться на вертолете или на спасательном катере. Но если
бы его увезли и поместили в какой-нибудь приют для бежен-
цев, он бы сразу же позвонил.
Кейти было известно, что в городе из воды вылавливают
трупы, которых невозможно опознать. Он может быть среди
погибших, сказала она себе. Твой муж мог умереть. Она зна-
ла, что творится в городе. Сообщениям о разгуле преступно-
сти она не очень-то доверяла, но допускала, что убийства слу-
чаются. Это могло быть ограбление, думала она. В один из
наших домов залезли грабители, Зейтун там оказался, сце-
пился с ними...
Утонуть он не мог. Не мог стать жертвой несчастного слу-
чая. Она слишком хорошо знала своего мужа. Невозможно
представить, что он попал в какую-нибудь переделку — Зейтун
слишком умен и предельно осторожен. Даже если бы и случи-
лась беда, он бы уцелел. Он бы выжил, дождался помощи.
[89]
ИЛ 7/2014
Дейв Эггерс. Зейтун
[ 90 ]
ИЛ 7/2014
В полдень по Новому Орлеану Кейти позвонила на Клэборн.
Долго не клала трубку — ей необходимо было услышать голос
мужа! — но никто не ответил.
Пора было подумать о страховании жизни, о том, как в оди-
ночку растить четверых детей. Сумеет ли она вести бизнес?
Конечно, нет. Может, хотя бы что-нибудь похожее... Навер-
но, придется продать дома, которые они сдают в аренду. Или
все же с этим она сможет сама управиться? Слишком много
вопросов. Пожалуй, придется избавиться от фирмы, но дома
сохранить. Или продать парочку домов, оставить столько,
сколько она одна потянет. Оставаться жить в Новом Орлеа-
не или переехать в Батон-Руж? А может быть, в Финикс? Если
переезжать, так уж точно в Финикс.
И сколько надо ждать, прежде чем смириться с худшим?
Неделю? Две? Три?
Кейти вышла в интернет и обнаружила еще одно письмо от
Ахмада. В этот раз он написал на телеканал, показавший ко-
ротенькое интервью с Зейтуном. Сидя в своем кабинете в Ис-
пании, Ахмад выяснил, по какому каналу прошел репортаж, и
отыскал одного из продюсеров.
От кого: КапЗетун
Дата: воскресенье, 11 сентября 2005 года 02.01.34 + 02.00
Кому: [неуказано]®wafb.com
По какому поводу: районы Нового Орлеана, затронутые урага-
ном Катрина
Уважаемые господа,
как меня сообщили некоторые друзья в Батон-Руж, 5 сентября
Вы встречались с моим братом:
Его имя Абдулрахман Зейтун, 47 лет, в Новом Орлеане, в зоне
затопления, 4649, Дарт-стрит, Луизиана 70125—2716, там он живет,
наш друг видеть его в Вашем репортаже по g каналу TV WAFB от 6
сентября.
С того времени и до сегодняшнего момента у нас нет с ним свя-
зи. Будьте так любезны, сообщите мне, пожалуйста, когда и в какое
время Вы с ним встречались? Или если у Вас есть какая-то дополни-
тельная информация?
Заранее благодарю,
Ахмад Зейтун.
Малага — Испания
Кейти обнаружила веб-сайт с фотографиями затопленного
Нового Орлеана с высоты птичьего полета. Она бродила по
[ 91 ]
ИЛ 7/2014
карте, пока не нашла Аптаун, потом несколько раз щелкнула
мышью, чтобы увеличить изображение, и увидела, что стало с
их районом и ее домом. Никогда бы не поверила, что вода мо-
жет быть такой грязной! Выглядит так, будто город утопает в
море мазута и нефтепродуктов.
Она обзвонила всех знакомых, которые, по ее мнению,
могли оставаться в городе. Безрезультатно.
Юко и Ахмад ее успокаивали.
— Он человек старой закалки, — сказал Ахмад. Для креп-
ких и независимых людей вроде Зейтуна исчезнуть на пару
дней — в порядке вещей. — Теперь такие редко встречаются.
Юко старалась не подпускать Кейти к телефону и телевизо-
ру. Но до Кейти долетали обрывки информации из радиопри-
емника в машине. В “хонде” она прослушала еженедельное об-
ращение президента Буша. Он, сравнивая ураган “Катрина” с
событиями 11 сентября и войной с терроризмом, сказал: “Аме-
рика столкнулась еще с одним бедствием, которое повлекло за
собой огромные разрушения и унесло множество жизней. На-
ша страна преодолеет это несчастье и станет в результате
только сильнее”.
Понедельник, 12 сентября
Детей пора было отправлять в школу, они и так уже пропус-
тили почти две недели. Странно приступать к занятиям в се-
редине сентября, но необходимо было восстановить хоть ка-
кое-то подобие порядка.
Кейти обзвонила несколько мест. Ближе всего находилась
начальная школа имени доктора Ховарда К. Конли. “Приводи-
те”, — сказали ей по телефону. Это касалось девочек, старше-
классника Зака пристроить было сложнее.
Дочки разволновались. Им не хотелось идти в новую шко-
лу, где они никого не знают и их будут дразнить “беженками”.
Почему нельзя подождать до возвращения в Новый Орлеан?
Чему их будут учить в новой школе? Здесь и учебники, и учеб-
ный план — все другое. Стоит ли огород городить? Стоит,
сказала Кейти, по той простой причине, что их отец хотел,
чтобы они учились. И точка.
Юко с Ахмадом купили им школьные принадлежности:
папки, тетрадки, карандаши, ручки и, конечно, рюкзаки, раз-
украшенные Покемонами и Hello Kitty. Девочки немного ус-
покоились, но сама Кейти, ведя их в кабинет директора шко-
Дейв Эггерс. Зейтун
лы, ужасно нервничала. На Аишу она просто не могла смот-
реть. В блестящих черных глазах дочери Кейти читала те же
страхи, что испытывала сама: здесь, в Финиксе, на новом
г Q9 п месте, начиналась новая жизнь, уже без папы.
L У*- J
На обратном пути Кейти услышала по радио последние ново-
сти из Нового Орлеана. По официальным данным погибло
279 человек. Каждый день число погибших увеличивается на
сотню, а ведь спасатели только-только начали вывозить тела.
Не пора ли ей готовиться к похоронам? Прошло уже семь
дней. Чем объяснить такое долгое молчание мужа? Прези-
дент Буш уже два или три раза побывал в Новом Орлеане. Ес-
ли уж президент добрался до Джексон-сквер на пресс-конфе-
ренцию, Зейтун-то уж точно нашел бы телефон и ей
позвонил. При условии, что он жив...
Вторник, 13 сентября
Отправив детей в школу, Кейти совсем расклеилась. У нее
появилось больше времени для себя, больше времени для пе-
реживаний, больше времени, чтобы строить планы на буду-
щую несчастливую жизнь.
Каждый час она звонила в дом на Клэборн-авеню и Зейтуну
на мобильный в надежде, что он сумел зарядить телефон.
Число погибших выросло до 423-х.
Кейти нашла телефон подружки Тодда Гамбино и позвонила
ей. Девушка находилась в Миссисипи и тоже неделю не гово-
рила с Тоддом. Это неспроста. Может быть, с ними обоими
что-то случилось? Вот это был хороший знак. Точно, хоро-
ший. Они договорились обмениваться новостями.
Каждый день из Испании звонил Ахмад. Он говорил с пред-
ставителями службы береговой охраны и флота, написал в
сирийское посольство в Вашингтоне. Ничего. Изучает авиа-
рейсы в Новый Орлеан. Что ему мешает поискать брата на
месте? Ахмад нервничал: по его мнению, родня ждет, что он
отправится в Луизиану — как-никак, у него единственного
из всей семьи есть шанс получить американскую визу; в Си-
рии это практически невозможно. Жена воспротивилась
его планам, но мысль о поездке крепко засела у Ахмада в го-
лове.
[ 93 ]
ИЛ 7/2014
Среда, 14 сентября
Число погибших дошло до 648-ми и продолжало расти.
Кейти звонила в Красный Крест каждый день. Довольно ско-
ро Зейтуна внесли в списки пропавших еще в дюжине
агентств. Повсюду были его фотографии.
Девочки ходили в школу, возвращались домой, смотрели те-
левизор. Спасибо, дети Юко и Ахмада их развлекали, но тос-
ка в глазах не исчезала. Они тоже планировали жизнь без от-
ца. Хочется ли им переехать насовсем в Финикс? Будут ли
похороны? Когда они узнают, что случилось с отцом?
В бессчетные часы мрачных раздумий Кейти гадала, где
она с детьми будет жить. Сможет ли она жить в Аризоне? На-
до будет найти дом неподалеку от Юко. Ахмаду придется за-
менить ее детям отца. Они и так уже сидят у друзей на шее, но
стать постоянным бременем... об этом не хотелось и думать.
Кейти вспоминала родных Зейтуна, живущих в Сирии. Друж-
ная разветвленная семья, все друг друга поддерживают. Она
с Зейтуном и детьми гостила у них две недели в 2003-м. Поезд-
ка получилась совсем не такой, как предполагала Кейти. Во-
первых, выпал снег. Снег в Дамаске! До Джеблы добирались
на автобусе, и всю дорогу Кейти не переставала удивляться.
У нее, как она сама позже призналась, были устаревшие пред-
ставления о Сирии. Она ожидала увидеть пустыню, осликов
и повозки, а вовсе не шумные города-космополиты, много-
численные салоны по продаже “мерседесов” и “БМВ” вдоль
ведущей на север автострады, огромное количество женщин
в обтягивающей одежде и с непокрытыми головами. Тут и
там встречались еще следы прежней жизни: на обочинах тор-
говцы продавали сардины и капусту, у дороги стояли допо-
топные дома из необожженного кирпича, обмазанные гли-
ной. Потом автострада приблизилась к морю; из автобуса
теперь был виден необыкновенно красивый берег, уступами
спускающиеся к воде холмы, мечети на склонах над дорогой,
а по соседству с ними — церкви, наверно, десятки церквей.
Кейти была уверена, что в Сирии живут исключительно му-
сульмане, но и тут, как оказалось, заблуждалась. Не первое и
не последнее ее заблуждение. Кейти нравилось, что Сирия
приготовила ей столько сюрпризов; стало понятно, что ро-
дина мужа — типичное средиземноморское государство: и по
своему географическому положению, и из-за любви к новым
идеям, и из-за страсти к еде, и благодаря культурному влия-
Дейв Эггерс. Зейтун
[ 94]
ИЛ 7/2014
нию Греции и Италии. Кейти наслаждалась свежайшими
овощами и рыбой, йогуртами, бараниной. Такой вкусной ба-
ранины ей в жизни пробовать не доводилось, а потому Кей-
ти только ее и ела. В Джебле, красивом приморском городе,
ей показали дома, которые построил дед Зейтуна, и памят-
ник Мухаммеду. Жили они в старом родительском доме, ко-
торым теперь владел Кусай, потрясающе жизнерадостный и
гостеприимный брат Абдулрахмана. Дом, стоящий на берегу,
был удивительно красив: с высоченными потолками и окна-
ми, постоянно открытыми навстречу морскому бризу. По-
близости, рукой подать, жили и другие члены семьи, двою-
родные братья и сестры, дяди и тети. Все вокруг дышало
историей. Как-то раз, пока Зейтун носился по городу и встре-
чался со старыми друзьями, Кейти дома стряпала вместе с
его сестрой, Фахзией. Открывая газ, Кейти что-то сделала
неправильно и чуть не спалила кухню. Потом они часто весе-
лились, вспоминая этот случай, но в тот момент им было не
до смеха. Родные мужа — замечательные люди, все хорошо
образованные, душевные и радушные, в их домах не смолка-
ет смех. Может, стоит подумать о том, чтобы взять детей и
поселиться в Джебле? Радикальная идея, что и говорить, но
где еще Кейти может быть так хорошо? Она будет окружена
заботой и поддержкой семьи, да и девочки среди многочис-
ленных родственников легче переживут потерю отца.
С каждым днем родные Зейтуна в Сирии все больше падали
духом и, кажется, примирились с мыслью, что Абдулрахман
умер. В Новом Орлеане найдено так много тел погибших,
почти семьсот человек. Зейтун, без сомнения, был в их чис-
ле. Думать иначе — безрассудно. Главное, нужно знать, как он
умер, без этого им не обрести покоя. А еще им нужно его те-
ло — чтобы обмыть и похоронить.
Суббота, 17 сентября
Юко запретила Кейти смотреть телевизор и залезать в ин-
тернет, но та не могла удержаться. Она вбивала в поисковую
программу имя мужа, их домашний адрес, название их фир-
мы. Искала хоть какой-нибудь знак, что Зейтун нашелся.
Никаких упоминаний о Зейтуне не было; зато всплыли
другие ужасные вещи. Везде и всюду Кейти попадались сооб-
щения о насилии и рядом — опровержения. На одной страни-
це писали о сотнях убийств, о плавающих в воде крокодилах,
о бандах, терроризирующих город. А на другой странице из-
[ 95 ]
ИЛ 7/2014
вещали, что детей не насиловали, в “Супердоуме” никого не
убивали, в Конференц-центре никто не умирал. Страхам, не-
разберихе, расистским выпадам и слухам не было конца.
Никто не спорил, что в Новом Орлеане царит хаос. Сыр-
бор разгорелся из-за того, кого считать виновниками проис-
ходящего: самих жителей или тех, кто был послан навести
порядок? Кейти была потрясена, когда прочитала, какое бес-
прецедентное количество вооруженных мужчин и женщин
находится в городе.
Взять, к примеру, наемников. Сразу после урагана богатые
бизнесмены и просто зажиточные граждане обратились в част-
ные агентства безопасности в разных концах мира. По меньшей
мере пять компаний отправили в Новый Орлеан наемных сол-
дат, включая израильскую “ISI”1. Кейти не на шутку испугалась.
Израильские командос в Новом Орлеане? Так вот в чем дело,
решила она. Ее муж — араб, а по городу разгуливают израиль-
ские наемники. Она сразу же нарисовала себе всякие ужасы.
Или солдаты из “Блэкуотер, США”. Эта частная охранная
фирма, в которой служат исключительно ветераны американ-
ской армии и армий других стран, послала в Новый Орлеан сот-
ни своих работников. Они находились там официально, по рас-
поряжению Министерства внутренней безопасности, в целях
поддержания порядка. Прибыли в полной боевой выкладке. Не-
которые с нагрудными знаками полиции штата Луизиана.
Кейти зациклилась на оружии. Ее брат служил в Национальной
гвардии, она знала, как они вооружены. Допустим, наемники
из “Блэкуотер” имеют по два ствола каждый... Если прикинуть
в уме, получается... сотни девятимиллиметровых пистолетов
“Хеклер и Кох”, сотни автоматических винтовок М-16 и авто-
матов М-4.
Кейти решила, что разгадала загадку исчезновения мужа.
Никакие другие версии не работали; эта казалась наиболее ло-
гичной: один из солдат удачи, совершенно неуправляемый, за-
стрелил Зейтуна. Теперь наемники это скрывают. Вот почему
она не нашла никакой информации. Все шито-крыто.
Но ведь в городе также много подразделений регулярной
американской армии. Наверняка они взяли все под свой кон-
троль. По самым приблизительным подсчетам в Новый Ор-
леан были введены двадцать тысяч солдат Национальной
1. “Instinctive Shooting International” — израильская антитеррористическая
компания, отделения которой есть в разных странах, включая США.
Дейв Эггерс. Зейтун
[ 96 ]
ИЛ 7/2014
гвардии, и с каждым днем их число росло. Но тут опять воз-
никала мысль об оружии. Если у каждого из гвардейцев хотя
бы одна винтовка М-16, в городе около двадцати тысяч еди-
ниц автоматического оружия. Слишком много... И если гу-
бернатор Бланко не обманывала, если эти солдаты действи-
тельно переброшены в Луизиану прямиком из Ирака и
Афганистана, то ее мужу крупно не повезло.
Она заходила на разные сайты, вникала в детали. В районе Но-
вого Орлеана 5750 солдат. Почти тысяча полицейских; мно-
гие из SWAT1, специально подготовленные к ведению боевых
действий в городских условиях. Четыреста агентов и офице-
ров пограничной и таможенной служб, присланные в помощь
местной полиции. В их число входят сто с лишним членов
спецподразделений Службы пограничного патруля1 2; обычно
они вооружены гранатометами, дробовиками, таранами и
штурмовыми винтовками. В городе находятся четыре коман-
ды из Службы обеспечения безопасности и порядка в портах —
новые тактические подразделения Службы береговой охра-
ны, созданные Министерством внутренней безопасности для
борьбы с терроризмом; каждая команда имеет в своем распо-
ряжении винтовки М-16, дробовики и пистолеты 45 калибра.
В дополнение ко всему ФБР отправило в Новый Орлеан пять-
сот своих агентов, а Служба маршалов США — группы специ-
ального назначения. Плюс снайперы. В город послали снайпе-
ров отстреливать грабителей и бандитов. Кейти сложила все
эти цифры: получалось, что в Новом Орлеане не меньше два-
дцати восьми тысяч единиц оружия, и это — если считать толь-
ко винтовки, пистолеты и дробовики.
Кейти выдохлась. Выключила компьютер и походила по
комнате. Легла на кровать, уставилась в потолок. Вскочила,
пошла в ванную, посмотреть на новую седую прядь.
Снова включила компьютер, снова занялась поисками му-
жа. Она была ужасно на него зла из-за его упрямства. Почему
он не сел с ними в “хонду”? Почему не поступил так, как тыся-
чи других людей?! Как же, он ведь исключение! Его ждут бо-
лее важные дела! Какие-то особенные!
1. SWAT (Special Weapons And Tactics) — подразделения специального назна-
чения в американских правоохранительных органах, использующие легкое
вооружение армейского типа и применяющие специальную тактику в опе-
рациях с высоким риском (борьба с террористами, освобождение заложни-
ков и т. п.).
2. Border Patrol Tactical Unit — подразделения службы “Пограничный пат-
руль США”, предназначенные для борьбы с террористами.
[ 97 ]
ИЛ 7/2014
Кейти нашла очередное электронное письмо Ахмада, от-
правленное еще в одно из агентств по розыску пропавших.
Фотографии, которые он присоединил к письму, оставались
единственными снимками мужа, которые у нее были — по
крайней мере, в Финиксе. Сделаны год назад, в Малаге. Они
тогда всей семьей приехали к Ахмаду; снимались рядом с его
домом, на пляже. Когда Кейти увидела этот пляж, она сразу
же вспомнила безумную прогулку по берегу, на которую ее
потащил муж, и больше уже ни о чем не могла думать. Если
что-то и застревает у человека в памяти на всю жизнь, так для
Кейти это был тот самый эпизод.
Пробыв в Малаге несколько дней — достаточно, чтобы
старшие дети освоились в доме Ахмада и Антонии, — Зейтун
с Кейти решили оставить их на все утро под присмотром род-
ных, а самим прогуляться по берегу. Зейтуну хотелось по-
быть наедине с женой (маленькая Сафия была не в счет). За-
кари, Надима и Аиша плескались в бассейне за домом в
компании Лютфи и Лейлы и, кажется, даже не заметили, что
родители ушли.
Они отправились на берег; Зейтун нес на плечах Сафию.
Прошли около мили по самой кромке пляжа; вода была про-
хладная и спокойная. Кейти давно не было так хорошо. Их
поездка в Испанию, похоже, удалась; муж наконец-то рассла-
бился, как всякий нормальный человек в отпуске. Ей не час-
то удавалось видеть его таким: бесцельно гуляющим по пля-
жу, шлепающим по воде...
Но идиллия быстро закончилась. Не успела Кейти пора-
доваться, что муж пребывает в праздном покое, как Зейтун
уставился на что-то вдали.
— Видишь: вон там? — спросил он.
Она отрицательно покачала головой. Ей не хотелось ви-
деть то, что увидел муж.
— Тот утес, видишь?
Он заметил небольшую скалу, выступающую в море в не-
скольких милях от них. Кейти затаила дыхание, боясь услы-
шать, что еще он придумал.
— Пойдем туда, — предложил он. Глаза на его просветлев-
шем лице горели.
Кейти совсем не хотелось куда-то идти с определенной це-
лью. Она хотела просто прогуляться вдоль берега. Прогулять-
ся, посидеть на песке, поиграть с дочкой, потом вернуться в
дом Ахмада. Ей хотелось, чтобы это был настоящий отдых,
чтобы можно было побездельничать, даже подурачиться.
— Пошли, — сказал Зейтун. — Такой чудесный день. К тому
же совсем недалеко.
Дейв Эггерс. Зейтун
[ 98]
ИЛ 7/2014
Они пошли к утесу; плеск воды, нежаркое солнце... Но про-
шло полчаса, а они ничуть не приблизились к цели. К тому
же на пути им попалась небольшая каменная гряда, надвое
разрезающая пляж. Подходящее место, чтобы развернуться
и отправиться домой. Кейти и предложила так поступить, но
Зейтун отмахнулся, заявив:
— Мы уже близко!
Какое там близко — еще идти и идти, — однако Кейти
вслед за Зейтуном, державшим в одной руке Сафию, перебра-
лась через острые камни. За ними тянулся следующий отре-
зок пляжа.
— Видишь? — спросил Зейтун, когда они ступили на мок-
рый песок. — Мы уже рядом.
Он продолжили путешествие. Зейтун посадил Сафию на
закорки. Пройдя еще милю, они снова наткнулись на камен-
ную преграду. Перелезли и через нее. Посмотрели на утес: он
находился, казалось, все так же далеко. Но Зейтуна это не
обескуражило.
Они шли уже целых два часа, когда на пути у них выросла
внушительного размера гряда. Такая большая, что на ней
стояли дома и магазинчики. Пришлось подняться по ступень-
кам и пройти через весь городок. Кейти настояла, чтобы они
купили воды и поели мороженого. Она пила, а Зейтун ее по-
торапливал. Ему не терпелось идти дальше; Кейти вынужде-
на была последовать за мужем. Они спустились по ступень-
кам к берегу. Зейтун ни разу не сбился с ритма. И не вспотел.
— Уже близко, Кейти, — сказал он, указывая на утес, кото-
рый оставался все таким же далеким.
— Давай вернемся, — предложила Кейти. — Какой смысл
туда идти?
— Да нет же, Кейти, — не унимался Зейтун. — Как можно
уйти, не потрогав его!
Кейти знала, что муж не успокоится, пока она тоже не
прикоснется к этой скале. Семья всегда должна была сопутст-
вовать ему в его авантюрах.
Зейтун не выказывал ни малейших признаков усталости.
Перехватил уснувшую Сафию другой рукой и продолжал ид-
ти, как ни в чем не бывало.
Путь занял в общей сложности четыре часа: они прошага-
ли пятнадцать миль по берегу моря и пересекли три городка
на каменистых возвышенностях. Но зато теперь можно было
потрогать утес.
Ничего особенного в нем не было. Каменная глыба, вы-
ступающая в море. Когда они наконец добрались до цели,
Кейти рассмеялась, и Зейтун тоже. Она закатила глаза, в от-
[ 99 ]
ИЛ 7/2014
вет муж хитро улыбнулся: он давно понял, как нелепо было
затевать это путешествие.
— Ну давай же, Кейти, давай потрогаем камень, — сказал он.
Они подошли к глыбе и быстро взобрались на самый верх.
Посидели там несколько минут, отдыхая, следя, как внизу вол-
ны разбиваются о камни. Какой бы дурацкой прихотью не ка-
зался мужнин план, Кейти была в хорошем настроении. Она
вышла замуж за крепколобого человека, чье упрямство подчас
переходило все границы. Его вера в судьбу могла кого хочешь
свести с ума. Что бы он ни решил, — например, прошагать не-
весть сколько миль, чтобы притронуться к скале, — не отсту-
пится, пока это не сделает. Его упорство не просто раздража-
ло, оно могло показаться странным. Но опять же, полагала
Кейти, именно это и делает их союз необыкновенным. Конеч-
но, думать так наивно, и все же: их путешествие по жизни — по-
рой грандиозное приключение. Она выросла в Батон-Руже в
многодетной семье, а теперь у них с мужем четверо замеча-
тельных детей, они побывали в Сирии, сейчас вот в Испании
и могут, скорее всего, достичь любых целей, какие только пе-
ред собой поставят.
— Ну давай же, притронься, — повторил Зейтун.
Они сидели на скале, но Кейти так еще ее и не потрогала.
И вот она притронулась к камню. Зейтун улыбнулся и взял
ее за руку.
— Приятно, правда? — спросил он.
После того случая это стало их семейной шуткой. Если воз-
никали какие-то трудности и Кейти готова была отступить,
Зейтун говорил: “Потрогай камень, Кейти! Ну же, потрогай!”
Обоим становилось смешно, а у нее появлялись новые си-
лы; отчасти в этом ей помогала странная, на первый взгляд,
логика: разве не глупо сдаваться? Разве не глупо опускать руки,
поворачивать назад, вместо того чтобы продолжать начатое?
Понедельник, 19 сентября
Проснувшись, Кейти осознала, что в душе у нее воцарился
особого рода покой. Она ощущала прилив сил и готовность
строить планы. Почти две недели, ожидая вестей от мужа,
она пребывала словно в параличе. Это же безрассудно. Нуж-
но вернуться домой, на Дарт-стрит. Она вдруг почувствовала
уверенность, что именно там найдет Зейтуна. Его родные в
Сирии правы. Главная опасность в городе — неуправляемые
банды преступников. Что вполне закономерно. По мере того
как жители покидали город, грабители вели себя все более
Дейв Эггерс. Зейтун
[100]
ИЛ 7/2014
нагло и хозяйничали уже во многих районах, особенно в Ап-
тауне. Воры проникли в их дом на Дарт-стрит, рассчитывая,
что никого там не встретят, и убили ее мужа.
Она должна вернуться в Новый Орлеан, взять напрокат
лодку и отправиться на Дарт-стрит. Должна разыскать мужа,
где бы он ни находился. Должна его найти и похоронить.
Должна положить конец мучениям.
Все утро ее не покидало это новое чувство. Пора посерь-
езнеть и перестать надеяться, пора приниматься за дело, и
будь что будет.
Во второй половине дня стало известно, что еще один ура-
ган — его назвали “Рита” — приближается к Новому Орлеану.
Мэр Нэйгин, ранее планировавший открыть доступ в город,
отменил свое решение. Ожидалось, что шторм, продвигаю-
щийся над Мексиканским заливом в сопровождении ураган-
ных ветров, достигнет Нового Орлеана 21 сентября. Даже ес-
ли Кейти и доберется до города, ураган преградит ей путь.
Надима вошла в гостиную.
— Помолимся? — спросила она.
Кейти чуть не отказалась, — она только и делала, что мо-
лилась, — но не хотела огорчать дочь и сказала:
— Конечно, давай.
Они помолились вместе на полу гостиной. Потом Кейти
поцеловала дочку в лоб и прижала к себе. Мне так нужна будет
твоя помощь, думала она. Бедная моя Дима, если бы ты толь-
ко знала...
И тут зазвонил мобильник Кейти. Она сразу же ответила.
— Это миссис Зейтун? — спросили на том конце. Мужской
голос; человек явно нервничает, “Зейтун” выговорил непра-
вильно. У Кейти все замерло внутри. С трудом она смогла вы-
давить: “да”.
— Я видел вашего мужа, — сказал незнакомец.
Кейти села. Ей представилось тело мужа, плавающее в
грязи...
— Он жив, — продолжал мужчина. — Он в тюрьме. Я — мис-
сионер. Был в “Ханте”, это тюрьма в Сент-Габриэль. Ваш муж
там. Он дал мне ваш телефон.
Кейти засыпала его вопросами.
— Простите, это все, что я знаю. Мне нечего больше доба-
вить.
Она спросила, как ей связаться с Зейтуном, в каких он ус-
ловиях...
[101]
ИЛ 7/2014
— Послушайте, я не могу больше с вами разговаривать.
Это мне может дорого обойтись. Он жив-здоров, он здесь.
Это все, я должен идти.
И повесил трубку.
Ч астъ IV
Вторник, 6 сентября
Зейтун впервые за последние дней десять наслаждался про-
хладным душем. Зная, что вода в любой момент может кон-
читься, он позволил себе продлить удовольствие на несколь-
ко лишних секунд.
Он был готов эвакуироваться. С каждым днем жителей в
их районе оставалось все меньше, скоро уже некому будет по-
могать и не за чем присматривать. Зейтун раздумывал, когда
и каким образом покинуть город. Пожалуй, дня через два,
три. Он бы мог сгонять на перекресток Сент-Чарлз и Наполе-
он и спросить у военных и сотрудников эвакуационного пунк-
та, как это лучше сделать. Ему и надо-то всего только добрать-
ся до аэропорта в Новом Орлеане или в Батон-Руже и улететь
в Финикс. Здесь делать больше нечего, еда на исходе, да и
очень уж он соскучился по жене и детям. Пора уезжать.
Зейтун спустился на первый этаж.
— Твоя очередь, — сказал он Нассеру.
И позвонил Ахмаду в Испанию.
— Нам такое показывают по телевизору! — сказал тот.
Не прерывая беседы с братом, Зейтун краем уха услышал,
как Нассер разговаривает с кем-то на улице.
— Зейтун! — позвал его Нассер.
— Что?
— Поди сюда, тут какие-то люди спрашивают, не нужна ли
нам вода.
Зейтун повесил трубку и пошел к двери.
В холл входили незнакомые люди. То ли в полицейской, то
ли в военной форме, не разберешь. Камуфляж. Бронежиле-
ты. Почти все в солнцезащитных очках. В руках — винтовки
М-16 и пистолеты. В холле стразу стало тесно. Зейтун заме-
тил не меньше десяти единиц оружия.
— Вы кто? — спросил один из них.
— Я — владелец этого дома. Он мне принадлежит, — отве-
тил Зейтун.
Дейв Эггерс. Зейтун
[102]
ИЛ 7/2014
Теперь-то он их всех разглядел: пятеро белых мужчин и од-
на афроамериканка. Бронежилеты мешали рассмотреть фор-
му. Местные полицейские? Женщина, очень высокая, в камуф-
ляжной военной форме, скорее всего, из Национальной
гвардии. Все жадно озирались по сторонам, словно наконец-
то попали внутрь здания, за которым долго наблюдали издале-
ка. Все шестеро напряжены как пружины, у каждого — палец
на курке. Там же, в холле, один офицер стал обыскивать Рон-
ни, другой прижал Нассера к стене рядом с лестницей.
— Документы! — потребовал кто-то.
Зейтун подчинился. Тот взял его водительское удостове-
рение и, даже не посмотрев, сразу же вернул.
— Давай в лодку, — приказал он.
— Вы ведь на него даже не посмотрели! — возмутился Зей-
— Двигай! — рявкнул незнакомец.
Зейтуна подтолкнули к входной двери. Ронни и Нассера уже
загнали в огромную аэролодку. Это было военное судно, на-
много больше тех, которые Зейтун видел в городе после ура-
гана. Там были, кажется, еще два офицера: стояли, наведя на
них автоматические винтовки.
В этот момент к дому подплыла моторка — Тодд возвра-
щался домой, завершив свои спасательные операции.
— Что тут происходит? — спросил он.
— Ты кто такой? — не отвечая, задал вопрос один офицер.
— Я здесь живу, — ответил Тодд. — Могу показать докумен-
ты, они в доме.
— Залезай в лодку, — прозвучал приказ.
Зейтун не запаниковал. Он знал, что в городе объявлена при-
нудительная эвакуация, и решил, что дело именно в этом. И
не сомневался, что в том месте, куда их везут, все прояснит-
ся. Единственное, что необходимо сделать — это дозвониться
Кейти, а уж она сама позвонит адвокату.
Но клочок бумаги с номером Юко остался на столике ря-
дом с телефоном. Если его сейчас не взять, связаться с женой
не удастся, номер-то он наизусть не помнил.
— Извините, — обратился Зейтун к одному из военных, —
я оставил там, на столе, бумажку с телефоном жены. Она сей-
час в Аризоне. Без телефона я никак... — И он, вежливо улы-
баясь, направился в дом. До бумажки пятнадцать шагов; ее
необходимо взять — от этого зависит его судьба.
— Стоять! — крикнул военный. Схватил Зейтуна сзади за
рубашку, развернул и столкнул в лодку.
[103]
ИЛ 7/2014
Всю дорогу пленные простояли в кольце из шести солдат.
Зейтун попытался разобраться, кто они, но не смог — ника-
ких опознавательных знаков. Двое или трое — во всем чер-
ном; не видно ни нашивок, ни знаков отличия.
Никто не произносил ни слова. Зейтун понимал, что не
стоит обострять ситуацию, задавая вопросы, и решил подож-
дать до разговора с начальством: тогда можно будет все объяс-
нить. Их отругают за то, что они не подчинились приказу об
обязательной эвакуации и остались в городе, и вывезут на се-
вер вертолетом или автобусом. Вот Кейти обрадуется, когда
узнает, что он наконец-то покинул Новый Орлеан.
Лодка неслась по Клэборн-авеню, потом повернула на На-
полеон-авеню; впереди показался перекресток Наполеон и
Сент-Чарлз.
Военные вырубили мотор и подплыли к перекрестку. Там толк-
лись человек десять или двенадцать в форме солдат Националь-
ной гвардии; все, как по команде, повернулись к лодке. Была
там еще кучка людей в бронежилетах, солнцезащитных очках и
черных кепках; эти тоже сделали стойку. Их явно ждали.
Как только Зейтун и трое его товарищей вышли из лодки, к
ним подскочила дюжина солдат. На Зейтуна набросились двое
в бронежилетах и повалили на землю. Он ткнулся лицом в сы-
рую траву; выплюнул грязную жижу. Кто-то, упершись коленом
в спину, схватил его за лодыжки. Ощущение было такое, будто
на него навалились и держат из последних сил три человека,
хотя он не дергался и не сопротивлялся. Руки ему завели за спи-
ну и надели пластиковые наручники-стяжки. Потом связали но-
ги, не переставая выкрикивать приказы: “Не двигаться! Ле-
жать на месте, сукин сын! Замри, козел!” Краем глаза Зейтун
видел Нассера, Тодда и Ронни: все трое лежали на земле лицом
вниз, сцепив руки на шее, припертые к земле чьими-то коленя-
ми. Фотографы снимали; солдаты наблюдали за происходя-
щим, держа палец на курке.
Их подняли с земли — удержаться на связанных ногах было не
просто — и погрузили в кузов большого белого вэна. Они рухну-
ли на скамейки, друг против друга. Ни один не проронил ни
слова. Молоденький солдатик уселся на водительское сиденье.
У него было добродушное лицо; Зейтун решил рискнуть.
— Что здесь происходит? — спросил он.
— Я не знаю, — ответил солдатик. — Я сам из Индианы.
Так их продержали тридцать минут. Из открытого кузова
было видно, что происходит вокруг: военные возбужденно
Дейв Эггерс. Зейтун
[104]
ИЛ 7/2014
что-то обсуждали и вели — судя по всему, — важные перегово-
ры по рации. Зейтун бывал на этом оживленном перекрест-
ке каждый день. Вон, на углу, ресторан “Копленд”, в котором
они с семьей часто обедали. Сейчас там военный пост, а сам
Зейтун — пленный. Они с Тоддом переглянулись. Тодд был
весельчак, пару раз уже имел дело с блюстителями поряд-
ка — неудивительно, что, даже сидя в армейском вэне, пре-
бывал в прекрасном настроении. Он покачал головой и зака-
тил глаза.
Зейтун, вспомнив про собак, которых кормил, обратился к
одному солдату, проходившему мимо них.
— Я тут кормил собак... — сказал Зейтун. — Хотел бы дать
вам адрес, чтобы вы могли их оттуда забрать и куда-нибудь от-
везти.
— Будет сделано, — ответил тот. — Мы о них позаботимся.
— Так вы хотите записать адрес? — спросил Зейтун.
— Не надо, я знаю, где они, — сказал солдат и пошел дальше.
Вэн направился в сторону даунтауна.
— Мы, что, едем в “Супердоум”? — громко поинтересовался
Тодд.
В нескольких кварталах от стадиона машина свернула на
полукруглую площадь перед Новоорлеанским пассажирским
терминалом — вокзалом, куда прибывали и откуда отправля-
лись поезда “Амтрак” и автобусы “Грейхаунд”1. Похоже, Зей-
тун был прав, предположив, что их принудительно эвакуиру-
ют. Почувствовав облегчение, он уселся поудобнее.
Неправильно, что ему не разрешили взять с собой личные ве-
щи; да и обращались с ними копы и солдаты довольно грубо...
Но, кажется, все хорошо кончается: их посадят в автобус или
поезд и отправят из города.
За годы жизни в Новом Орлеане Зейтун не раз подбрасывал
сюда друзей и родных. Вокзал был открыт в 1954 году; с тех
пор величественное здание в стиле ар-деко с роскошным
газоном и пальмами перед входом из-за невнимания муници-
пальных властей слегка захирело. На газоне красовалась при-
чудливая скульптура цвета вырвиглаз, похожая на кучу беспо-
1. “Амтрак” — национальная железнодорожная пассажирская корпорация,
монополист в перевозке пассажиров на дальние расстояния. “Грейхаунд” —
старейшая транспортная компания США; на боку у междугородних автобу-
сов компании изображена бегущая борзая (greyhound).
[105]
ИЛ 7/2014
рядочно и бесцельно склеенных детских игрушек. Вдали вы-
сился громадный купол “ Супер доума”.
Когда подъезжали к зданию вокзала, Зейтун увидел армейские
и полицейские машины. Солдаты Национальной гвардии пат-
рулировали прилегающую территорию. Терминал превратил-
ся в подобие военной базы. Человека два-три, прислонившись
к “хамви”1, трепались и курили. Эти держались непринужден-
но, остальные же были начеку, словно ожидая в любой момент
нападения из-за угла.
Вэн остановился у бокового входа; пленников выгрузили и
провели внутрь здания. Когда Зейтун с товарищами вошел в
центральный зал, на них сразу же уставились пол сотни пар
глаз — военные, полицейские, обслуга в форме; ни одного
штатского там не было. Складывалось впечатление, что вся
эта операция по перевозке на вокзал, превращенный в воен-
ную базу, была проведена ради их четверки.
Зейтун занервничал. Он не увидел в зале ни гражданских
лиц, ни медицинских работников, ни представителей гума-
нитарных организаций — никого из тех, кто должен был бы
находиться на базе вроде той, на пересечении Наполеон и
Сент-Чарлз. На вокзале все было по-другому. Сугубо военная
обстановка; чувствовалось общее напряжение.
— Вы, что, смеетесь? — взвился Тодд. — Что происходит, в
конце концов?
Зейтуна, Тодда, Нассера и Ронни усадили на складные сту-
лья рядом с автобусной билетной кассой. С каждой минутой,
казалось, интерес к ним возрастал.
Со всех сторон их окружали люди в форме: полицейские
Нового Орлеана, солдаты Национальной гвардии, тюрем-
ные охранники в форменной одежде Управления исправи-
тельных учреждений Луизианы. Зейтун насчитал в радиусе
тридцать футов около восьмидесяти военнослужащих и, как
минимум, дюжину винтовок. На страже стояли, обмотав кула-
ки поводками, двое полицейских с собаками.
Тодда сдернули со стула и повели к билетной стойке “Амтра-
ка” у стены. По бокам от него встали двое полицейских, тре-
тий — офицер, сидящий за стойкой, — начал его допраши-
1. Американский армейский вездеход.
Дейв Эггерс. Зейтун
[106]
ИЛ 7/2014
вать. Зейтун, Нассер и Ронни остались на своих местах. Ус-
лышать, о чем спрашивают Тодда, Зейтун не мог.
Стоящие неподалеку солдаты и охранники явно нервни-
чали. Стоило Нассеру переменить положение на стуле, как
его немедленно отчитали.
— Сиди спокойно! Не дергайся!
Нассер попытался было возразить...
— Замри! — сказали ему. — Держи руки так, чтобы я их видел.
Зейтун огляделся. По большому счету, на вокзале мало что
изменилось: все тот же “Сабвэй”, те же билетные стойки,
справочная. Только вот пассажиров нет. Вместо них — воору-
женные мужчины и женщины, сотни коробок с бутылками
воды и предметами первой необходимости, нагроможден-
ные в проходах, и Зейтун с его товарищами-пленниками.
Тодд ругался с допрашивающими его офицерами — от стойки
“Амтрака” до Зейтуна периодически долетали его гневные
выкрики. Тодд никогда не отличался уравновешенностью,
так что Зейтун не удивился, что во время допроса он пришел
в ярость.
— Нам дадут позвонить? — спросил Тодд.
— Нет, — ответил офицер.
— Вы обязаны разрешить нам телефонный звонок!
Молчание в ответ.
Тодд повысил голос, выпучил глаза. Окружавшие его сол-
даты придвинулись ближе, выкрикивая предостережения и
угрозы.
— Почему нас сюда привезли? — спросил Тодд проходив-
шего мимо солдата.
— Вы, ребята, — члены “Аль-Каиды”, — ответил тот.
Тодд язвительно захохотал; Зейтун же вздрогнул. Может,
ему только послышалось?
Зейтун всегда боялся, что этот день когда-нибудь настанет.
Каждый раз, когда за нарушение правил дорожного движе-
ния его останавливала полиция, он знал: не исключено, что
к нему привяжутся, не так поймут, заподозрят в темных де-
лишках, — такое вполне может взбрести в голову любому по-
лицейскому. После событий 9/11 им с Кейти стало ясно, что
слишком у многих разыгралось воображение, что получив-
шая распространение идея подпольных ячеек, — групп по-
тенциальных террористов (“кротов”), укоренившихся в
США и годами, если не десятилетиями, ждущих своего часа,
чтобы нанести удар, — подразумевала, что любой верующий
[107]
ИЛ 7/2014
в любой мечети или даже все мусульманское духовенство мо-
гут ждать приказов от своих предполагаемых лидеров, нахо-
дящихся в горах Афганистана или Пакистана.
Их с Кейти пугали широкие полномочия, которыми было
наделено Министерство внутренней безопасности, стремя-
щееся держать в поле зрения всех, кто родился на Ближнем
Востоке или просто имел какое-то отношение к тому регио-
ну. Немало их друзей-мусульман подвергались допросам, от
них требовали кучу документов, многим пришлось нанимать
адвокатов. Зейтуну пока везло. Его никуда не вызывали, ни-
кто из представителей властей ни в чем его не подозревал.
Бывали, конечно, косые взгляды, насмешки над его акцен-
том. Возможно, подумал Зейтун, одному какому-то солдату,
невежественному или жестокому, просто захотелось их попу-
гать. И решил не обращать на это внимания.
И все же внутренний голос нашептывал Зейтуну: что-то не
так. Он внимательно посмотрел по сторонам, ища подтвер-
ждения своим догадкам. За ним и тремя его товарищами не-
усыпно следили десятки полицейских и военных. Зейтун по-
чувствовал себя диковинным зверем, желанным охотничьим
трофеем.
Минуту спустя другой проходивший мимо солдат посмот-
рел на Зейтуна и буркнул: “Талибан”.
Как бы Зейтуну ни хотелось проигнорировать оба замеча-
ния, пропустить их мимо ушей он не мог. Теперь-то ему ста-
ло ясно, что произошла огромная ошибка и не один день по-
надобится, чтобы распутать клубок недоразумений. Тодд
поднял шум, но Зейтун понимал, что ничего путного из этого
не выйдет. Вопрос об их виновности или невиновности не
здесь будет решаться, и времени на решение уйдет немало.
Зейтун застыл в ожидании.
Перед ними в неглубокой нише стояли игровые и торго-
вые автоматы. Поверхность над автоматами по внутреннему
периметру вокзала была украшена настенной росписью. Она
состояла из четырех частей и занимала всю верхнюю полови-
ну стен.
Общая длина панно составляла сто двадцать футов; худож-
ник1 постарался изобразить основные события из истории
1. Конрад Албризио (1894—1973) — американский художник, автор большо-
го количества произведений настенной живописи (фреска, мозаика); мно-
го работал в Луизиане, в частности, его мозаичное панно украшает стены
Верховного суда этого штата.
Дейв Эггерс. Зейтун
[108]
ИЛ 7/2014
Луизианы и Соединенных Штатов в целом. Зейтун, глядя на
панно, подумал, что, хоть и не раз бывал на вокзале, толком
рассмотреть фрески не удосужился, и вот теперь у него есть
такая возможность. Потрясающее впечатление, мрачная кар-
тина порабощения и борьбы... Жуткие цвета, изломанные
линии, искаженные фигуры. Ку-клукс-клановские капюшо-
ны, скелеты, арлекины в одеяниях кричащих цветов, раскра-
шенные лица. Прямо над Зейтуном льва терзал огромный зо-
лотой орел. В другой части солдаты в голубой форме строем
шли на войну мимо массовых захоронений. На панно было
много сцен расправ или уничтожения людей — американских
индейцев, рабов, иммигрантов. И неизменно, по замыслу ху-
дожника, неподалеку находились зачинщики: богатые ари-
стократы в напудренных париках, генералы в сверкающих
мундирах, дельцы с мешками денег. В одном месте на фоне
затопленного города стояли в воде буровые вышки.
Следующим к билетной стойке “Амтрака” подвели Нассера.
Зейтун увидел, как его и Тодда фотографируют и берут у них
отпечатки пальцев.
В самом начале допроса Нассера произошла заминка:
причиной стала его брезентовая сумка — женщина-офицер
вытаскивала из нее пачки долларов.
— Эти деньги явно прибыли издалека, — заявила женщина.
Нассер попытался ее переубедить, но тщетно — появле-
ние денег только подогрело интерес допрашивающих.
— Они прибыли издалека, — с большей уверенностью по-
вторила она.
Деньги разложили на соседнем столе, и вскоре вокруг об-
разовалась толпа. Кто-то пересчитал купюры: десять тысяч
долларов.
Вот тогда Зейтун впервые узнал о содержимом брезенто-
вой сумки. Когда Нассер положил ее в каноэ, Зейтун решил,
что там одежда, может, кое-какие ценные вещи. Откуда ему
было знать, что в сумке юооо долларов США, да еще налич-
ными.
За одним открытием последовали другие. У Тодда были при се-
бе 2400 долларов. Их сложили в отдельную кучку на столе ря-
дом с деньгами Нассера. А в карманах у Тодда нашли карты рай-
онов Нового Орлеана, распечатанные с сайта MapQuest1.
1. Американский картографический сервис, один из первых в интернете.
[109]
ИЛ 7/2014
— Я развожу задержавшийся в пути багаж, — попытался
объяснить Тодд.
Но офицеров это не удовлетворило.
В одном из карманов Тодда обнаружили флешку, какие ис-
пользуют в цифровых камерах. Рассмеявшись, Тодд объяс-
нил, что на ней только снимки повреждений, причиненных
наводнением. Но власти думали по-другому.
При виде собранных на столе улик Зейтун упал духом. Боль-
шинство муниципальных служб не функционируют. На во-
кзале нет ни судей, ни адвокатов. Самостоятельно им с друзь-
ями не выпутаться. Полиция и военные и так уже заведены
до предела, а улики — слишком подозрительные. Зейтун при-
готовился к долгому ожиданию.
Тодд все больше выходил из себя. Ненадолго успокаива-
ясь, снова закипал от негодования. В конце концов, один из
военных замахнулся, словно намереваясь ударить его кула-
ком по лицу. Тодд затих.
Потом настала очередь Зейтуна. Его подвели к стойке “Ам-
трака” и сняли отпечатки пальцев. Подтолкнули к стене, на
которой фломастером были сделаны отметки для измерения
роста — от пяти до семи футов. Зейтун не раз стоял здесь в
очереди за железнодорожными билетами для своих друзей
или работников. А теперь его в наручниках, под охраной
двух вооруженных винтовками М-16 солдат, фотографирова-
ли — на том же самом месте.
У стойки у него забрали бумажник и обыскали. Задали
обычные вопросы: имя, фамилия, адрес, профессия, страна
рождения. В чем его обвиняют, не сообщили.
Затем его вернули на старое место и усадили рядом с Нас-
сером и Тоддом, пока обыскивали Ронни.
Не прошло и нескольких минут, как его грубо схватили за
руку.
— Встать! — приказал какой-то солдат.
Зейтун встал; трое отвели его в маленькую комнатку —
что-то вроде подсобки. Внутри — голые стены и складной
столик.
Дверь закрылась. Зейтун оказался наедине с двумя солда-
тами.
— Раздевайся, — велел один.
— Здесь? — спросил Зейтун.
Солдат утвердительно кивнул.
С момента ареста и до этой минуты Зейтуну не предъявля-
ли никаких обвинений, не зачитывали его прав. Он не знал,
Дейв Эггерс. Зейтун
[110]
ИЛ 7/2014
по какой причине задержан. А тут еще двое солдат — в пол-
ной боевой выкладке, с винтовками — запихнули его в белую
каморку и требуют, чтобы он разделся.
— Давай, шевелись! — рявкнул один солдат.
Зейтун снял футболку и шорты и, помедлив, скинул шле-
панцы.
— Трусы тоже, — приказал тот же солдат.
Зейтун не шелохнулся. Если он подчинится, то уже никогда
не сможет вычеркнуть этот позор из памяти, никогда не изба-
вится от чувства стыда. Но другого выхода не было. Он, конеч-
но, мог бы отказаться выполнить приказ, но тогда завяжется
потасовка. К этим двоим прибежит подмога. В наказание.
— Делай, что тебе говорят! — последовал приказ.
Зейтун снял трусы.
Один из солдат обошел вокруг Зейтуна, на ходу поднимая
ему руки. Приостановившись у него за спиной, резиновой ду-
бинкой похлопал по внутренней стороне бедра.
— Расставь ноги, — приказал.
Зейтун расставил.
— Локти на стол.
Зейтун не мог понять, что означают эти слова.
Солдат, повысив голос, повторил приказ:
— Упрись локтями в стол.
У Зейтуна не было выбора. Он понимал, что солдаты сво-
его добьются. Скорее всего, они искали какую-нибудь контра-
банду, хотя трудно сказать наверняка. Все происходящее се-
годня не вписывалось ни в какие привычные рамки.
Зейтун согнулся, услышал, как один из солдат натягивает
на руки резиновые перчатки. Чьи-то пальцы быстро прощупа-
ли его анальное отверстие. Боль была резкой, но недолгой.
— Вставай, — сказал солдат, с треском снимая перчатки. —
Одевайся.
Зейтун надел трусы, шорты и футболку. Его вывели из
комнаты. Он сразу же увидел Тодда, орущего на охрану, угро-
жающего судебными исками, обещающего, что всех его обид-
чиков лишат работы. Вскоре и Тодда затолкали в кладовку;
железная дверь заглушила его возмущенные крики.
Когда личный досмотр Тодда был закончен, их обоих по-
вели куда-то через все здание вокзала. Зейтун мог поклясться,
что поймал на себе немало понимающих взглядов — солдаты
и полицейские знали, что происходит за дверью кладовки.
Зейтуна и Тодда подвели к находящимся в самом конце зда-
ния дверям — оттуда выходили к поездам и автобусам. В голо-
ве у Зейтуна все смешалось. Неужели и впрямь после всего
пережитого их все-таки эвакуируют? Может, их обыскали,
чтобы удостовериться, что у них нет при себе ничего воро-
ванного, а теперь, убедившись в их невиновности, отправля-
ют автобусом из города? Странно, однако вполне вероятно.
Но когда охранник распахнул двери, у Зейтуна упало сердце.
Парковка, где обычно стояло не меньше десяти-пятнадцати
автобусов, превратилась в тюрьму под открытым небом.
Примерно на сотню ярдов вглубь парковки тянулась клет-
ка высотой шестнадцать футов, спереди огороженная сет-
кой-рабицей. Над клеткой нависала крыша, наподобие тех,
что видишь на автозаправках. Пространство между крышей
и ограждением было заполнено спиралями колючей прово-
локи.
Зейтуна и Тодда подвели к клетке в нескольких футах от
заднего выхода из вокзала, и охранник, уже другой, открыл
дверь. Их втолкнули внутрь. Дверь за ними захлопнули и за-
перли на ключ, а потом на висячий замок на цепи. Они успе-
ли увидеть еще двоих заключенных, каждый в своей отдель-
ной ячейке.
— Твою мать... — выругался Тодд.
Зейтун не мог взять в толк, что происходит. Голова шла
кругом от такой чехарды: сначала под прицелом винтовок те-
бя арестовывают в собственном доме, потом отвозят на вре-
менную военную базу в помещении вокзала, обвиняют в тер-
рористической деятельности и под конец запирают в клетке
на улице. Зейтун никогда не слышал, чтобы даже в странах
третьего мира допускалось такое бесправие.
В клетке Тодд продолжал вопить и чертыхаться. Он не же-
лал смиряться, хотя, как сам заметил, подобное случалось и
раньше: во время карнавала Марди Гра, например, местные
тюрьмы бывали переполнены, и новоорлеанская полиция
держала пьяниц и воров во временных палаточных городках.
Эта тюрьма, однако, во-первых, была более основатель-
ной и, во-вторых, построена после урагана. Повнимательнее
присмотревшись, Зейтун определил, что вся конструкция —
не сплошная, а поделена на отдельные небольшие ячейки.
Подобные сооружения он видел раньше — у своих клиентов,
имевших собак. Тюрьма была устроена по тому же принципу,
что и собачьи вольеры: за общим ограждением — индивиду-
альные клетки. Всего Зейтун насчитал шестнадцать отделе-
ний. Да, похоже на гигантский вольер, хотя... больше это на-
поминает что-то еще...
Ну конечно, он видел то же самое на снимках тюрьмы Гу-
антанамо. Такие же сетчатые ограждения с малым количест-
ИЛ 7/2014
Дейв Эггерс. Зейтун
[112]
ИЛ 7/2014
вом закрытых простенков, чтобы заключенные постоянно
находились в поле зрения охраны и друг друга. Как и там,
тюрьма под открытым небом; сидеть и спать, похоже, негде.
Каждая камера — клетка с голым цементным полом.
Клетка, в которую поместили Зейтуна с Тоддом, была разме-
ром пятнадцать на пятнадцать футов. В ней не было ничего,
кроме переносного туалета без двери и вмонтированной в
пол, как стойка для велосипеда, стальной скобы высотой
дюймов тридцать и шириной — сорок. Обычно такие скобы
служат ориентиром для водителей автобусов и выстраиваю-
щихся в очередь на посадку пассажиров.
Напротив клетки было двухэтажное административное зда-
ние “Амтрака”, сейчас занятое военными. На крыше стояли два
солдата с винтовками М-16 и смотрели на Зейтуна и Тодда.
Тодд, с горящими от негодования глазами, не переставал
материться и протестовать. Но охранники мало что слышали.
Даже до стоящего рядом Зейтуна долетали только отдельные
слова. Именно тогда Зейтун понял, что откуда-то доносится,
обволакивая их, заглушая все прочие звуки, монотонный ме-
ханический гул. Он был настолько однообразным и постоян-
ным, что сразу и не заметишь.
Обернувшись, Зейтун обнаружил источник этого звука. Задняя
стенка их клетки почти вплотную примыкала к железнодорож-
ным путям, где, прямо за ними, стоял дизельный двигатель от
амтраковского локомотива. Двигатель работал на полную мощ-
ность и, догадался Зейтун, подавал электричество в здание во-
кзала и в их импровизированную тюрьму. Зейтун смотрел на се-
рую громадину, весом не меньше ста тонн, с небольшим
бело-красно-синим логотипом наверху, и думал, что, пока они
сидят в клетке, им не избавиться от этого непрерывного гула.
К ним приставили одного охранника. Он сидел на складном
стуле перед клеткой, футах в десяти от нее, и смотрел на Зей-
туна и Тодда одновременно с любопытством и презрением.
Зейтун решил во что бы то ни стало добиться разрешения
позвонить. Он схватился за сетку, стараясь привлечь к себе
внимание какого-то офицера, топчущегося у выхода из вокза-
ла. Тодд сделал то же самое, и они немедленно получили за-
мечание от своего охранника.
— Не притрагиваться к сетке! — рявкнул тот.
— Не притрагиваться к сетке? Это что, шутка? — переспро-
сил Тодд.
Но охранник не шутил.
[113]
ИЛ 7/2014
— Еще раз притронешься — башку сверну.
Тодд поинтересовался, где им дозволено стоять. Ему разъ-
яснили, что они могут стоять в центре клетки. Или сидеть на
стальной скобе. Или на полу. Но если снова прикоснутся к
сетке, им не поздоровится.
Еще человек десять охранников расхаживали около выхода
из вокзала. Один — с немецкой овчаркой на поводке — подо-
шел к их клетке и постоял там какое-то время, давая понять,
что их ждет в случае неповиновения.
Зейтуну было трудно стоять. Сильно болела нога; до сих пор
он боли не замечал. Снял шлепанец: у ноги в подъеме был
странный цвет. Что-то попало под кожу, какая-то металличе-
ская заноза, решил Зейтун, хотя не мог вспомнить, когда и
где это случилось. Кожа посередине была фиолетовая, а по
краям — белая. Занозу нужно срочно вытащить, иначе нога
разболится еще больше.
Зейтун и Тодд по очереди сидели на стальной скобе — по
десять минут каждый. Уместиться на ней вдвоем было невоз-
можно.
Спустя час распахнулись двери вокзала. Наружу вышли Рон-
ни и Нассер в сопровождении трех полицейских. Охранник
отпер клетку Зейтуна и Тодда, туда запихнули Ронни и Нассе-
ра, и клетку опять заперли. Снова все четверо были вместе.
Под грохот работающего дизеля каждый рассказал, что с
ним произошло. Всех четверых подвергли личному обыску.
Одному только Тодду сказали, за что их задержали: присвое-
ние краденого имущества; это было единственное обвине-
ние. Никому не были зачитаны их права. Никому не разреши-
ли воспользоваться правом на телефонный звонок.
Нассер попытался объяснить происхождение денег у него в
сумке. Усилия полиции и военных в городе были направлены
на борьбу с мародерством. Все об этом знали, и Нассер, тоже
опасавшийся грабителей, решил держать все свои сбереже-
ния при себе.
Его доводы не произвели должного впечатления на доп-
рашивающих. Нассеру не удалось их убедить, что тысячи им-
мигрантов предпочитают хранить наличные дома, а не нести
в банки, которым они не очень-то доверяют. Напрасно он
объяснял, что человеку в его ситуации лучше держать деньги
при себе на случай, пусть даже маловероятный, если его оста-
новят, допросят, задержат, даже — депортируют. Наличные
Дейв Эггерс. Зейтун
[И4]
ИЛ 7/2014
легче спрятать, передать кому-нибудь, переправить в надеж-
ное место до своего возвращения.
Ни один из четверых не представлял, что с ними будет
дальше; понятно было только одно: ближайшую ночь они
проведут в клетке.
Сирийские фамилии и ближневосточный акцент Зейтуна
и Даюба, десять тысяч долларов наличными, деньги Тодда и
его распечатки карт — все это говорило в пользу того, что
увязли они основательно.
— Друзья мои, мы — в заднице, — подытожил Тодд.
Вариантов, как расположиться в клетке, было немного: за-
ключенные могли стоять посередине, сидеть на цементе или
прислониться к стальной скобе. Усаживаться на неимоверно
грязный, в масляных потеках пол никому не хотелось. Если
же они приближались к сетке, охранники тут же начинали
осыпать их бранью и угрозами.
В первые часы заключения основной задачей Зейтуна было
добиться телефонного звонка. Все они только об этом и про-
сили, и всем было сказано, что телефоны не работают.
Похоже, им не врали. Они не видели, чтобы кто-нибудь
разговаривал по мобильному или стационарному телефону.
Прошел слух, что работают телефоны спутниковой связи и
что в офисе на втором этаже есть один такой, подсоединен-
ный к факсу.
Всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из охраны,
они умоляли разрешить им позвонить по этому или любому
другому телефону; в лучшем случае, охранник пожимал пле-
чами или мычал что-то неопределенное.
— Телефоны не работают, — сообщил один. — А вы вооб-
ще террористы. “Талибан”, вот вы кто.
Начинало смеркаться. На допросы ушло три часа, да и в клет-
ке они просидели столько же. Каждому выдали по маленькой
картонной коробке с надписью “Копченые свиные ребрыш-
ки” на боку. Внутри находились одноразовые нож и вилка,
плавленый сыр, пара крекеров, пакетик растворимого апель-
синового напитка и упаковка свиных ребрышек. Это была го-
товая к употреблению еда типа военного пайка.
Зейтун сказал охраннику, что они с Нассером — мусульма-
не и не могут есть свинину.
— Ну и не ешьте, — пожал тот плечами.
Зейтун и Нассер поели крекеры с сыром, а ребрышки от-
дали Тодду и Ронни.
[115]
ИЛ 7/2014
С приближением темноты звук работающего за спиной дизе-
ля, казалось, становится все громче. Зейтун понимал, что, не-
смотря на усталость, вряд ли кто-нибудь из них сможет за-
снуть. На кораблях ему доводилось работать в машинном
отделении, но даже там было тише. Такого грохота ему рань-
ше слышать не приходилось. В ярком свете прожекторов
двигатель выглядел как огромная стонущая от напряжения
кровожадная печь.
— Мы можем помолиться, — сказал Зейтун Нассеру.
Он перехватил его взгляд и догадался, о чем Нассер ду-
мал. Они должны совершить намаз, им предписано делать
это пять раз в сутки, и тем не менее Нассер нервничал. Вдруг
их поведение вызовет еще больше подозрений? Что, если
над ними станут издеваться или даже накажут?
Зейтун же, наоборот, не видел оснований этого не делать,
пусть даже молиться придется на виду у всех.
— Мы должны, — сказал он. И подумал, что в таких услови-
ях молиться надо чаще и с большим жаром.
— А как же быть с вуду1? — спросил Нассер.
Коран требует, чтобы мусульмане совершали омовение
перед молитвой, а Зейтун с Нассером в клетке сделать этого
не могли. Но Зейтун знал, что при отсутствии воды Коран
разрешает совершать символическое омовение пылью. Так
они и поступили. Подобрали с земли камешки, потерли ими
ступни, головы и руки, а потом опустились на колени и со-
вершили намаз. Зейтун заметил, что они привлекли повы-
шенное внимание охраны, однако их это не остановило.
Стемнело, на крыше и на соседнем здании зажглись прожек-
торы. Ночь становилась все прохладнее и темнее, но свет не
выключали, он был еще ярче, чем днем. Заключенным не вы-
дали ни одеял, ни простыней, ни подушек. Вскоре прежнего
охранника сменил на посту новый; на вопрос, где, по его мне-
нию, им спать, он ответил, что ему все равно, где они будут
спать, лишь бы он их всех видел.
В ту ночь Зейтун даже не пытался заснуть. А вдруг появится
кто-нибудь из начальства, или адвокат, или какое другое граж-
данское лицо? Его товарищи старались кое-как устроиться на
полу, подложив руки под головы. Ни один не спал. Даже если
1. Ритуальное омовение, обязательное для совершения намаза, прикосно-
вения к Корану и прочих ритуалов.
Дейв Эггерс. Зейтун
[116]
ИЛ 7/2014
кому-то и удавалось найти удобную позу, звук работающего мо-
тора и вибрация не давали уснуть. О сне в этом месте не могло
быть и речи.
Незадолго до рассвета Зейтун навалился животом на стальную
скобу. Отдохнуть в такой позе минуту-другую можно было, но
никак не дольше. Тогда он попробовал прислониться к скобе
спиной, скрестив руки на груди. Тоже нереально.
Ночь прошла без происшествий, если не считать регулярно
проходивших мимо их клетки охранников с овчарками. Физио-
номия охранника, неизменная М-16 да свет прожекторов, бью-
щий со всех сторон по изможденным лицам пленников, полубе-
зумных от усталости и растерянности, — вот и все, что он видел.
Среда, 7 сентября
Когда начало светлеть, Зейтун понял, что не спал ни секун-
ды. Закрывал глаза на несколько минут, но сон не приходил.
Ложиться на пол Зейтун отказался, но, даже если бы он и
смог заставить себя это сделать, если бы смог справиться с
паникой, со страхом за свою семью, свой дом, непрерывный
гул дизеля не дал бы уснуть.
Зейтун наблюдал, как ночного охранника сменил дневной.
У этого было то же выражение лица, что у его предшествен-
ника, — непоколебимая уверенность в греховности людей в
клетке.
Зейтун с Нассером снова совершили вуду и намаз, а закон-
чив, уставились на глазевшего на них охранника.
С восходом солнца Зейтун приободрился, даже воспрял ду-
хом. Он рассудил, что с каждым днем в город будет мало-пома-
лу возвращаться порядок и что уже скоро муниципальные вла-
сти придут им на помощь. А как только помощь прибудет,
настанет конец хаосу, загнавшего его в эту клетку, и разрешат-
ся все недоразумения.
Зейтун уговорил себя, что вчерашнее было случайностью,
что новый день вернет все в русло порядка и законности. Ему
позволят позвонить, официально предъявят обвинения, воз-
можно, он даже встретится с защитником или судьей. Он позво-
нит Кейти, а она наймет лучшего адвоката, какого только смо-
жет найти, и через несколько часов его мучения закончатся.
[117]
ИЛ 7/2014
Его товарищи, сумевшие урвать пару часов сна, просыпались
один за другим, вставали, потягиваясь. Принесли завтрак —
опять военные пайки, на этот раз с ломтиками ветчины. Зей-
тун с Нассером съели, что могли, а остальное отдали Ронни
и Тодду.
Пока тюрьма просыпалась, Зейтун, как мог, изучал ее устрой-
ство. Длина сооружения — футов сто пятьдесят. И колючая
проволока, и переносные туалетные кабинки — все совер-
шенно новое. Ограждение — тоже, и очень хорошего качест-
ва. Зейтун знал, что до урагана ничего этого здесь не было:
Новоорлеанский пассажирский терминал никогда не ис-
пользовался в качестве тюрьмы. Он сделал в уме несколько
приблизительных расчетов.
Чтобы доставить на вокзал сетку для ограждения, понадо-
билось бы не меньше шести грузовых платформ. Но ни авто-
погрузчиков, ни тяжелой техники Зейтун не заметил — клет-
ки, скорее всего, были собраны вручную. Размах и скорость
проделанной работы впечатляли. Когда они только успели?
Зейтуна привезли на вокзал шестого сентября, через семь
с половиной дней после урагана. Даже в благоприятных об-
стоятельствах на строительство такой тюрьмы должно уйти
четыре-пять дней. Из чего следовало, что уже на следующий
день после основного удара урагана власти вовсю занялись
строительством. Надо было найти и заказать сетку и колю-
чую проволоку. Туалеты, прожекторы и другое оборудование
или взять напрокат, или реквизировать.
Такой проект предполагал огромный объем планирования
и слаженные действия. Обычному подрядчику понадобилось
бы несколько недель на выполнение этой задачи; не обошелся
бы он и без тяжелой техники. А если строить без техники, то
нужны десятки рабочих. Чтобы быстро все закончить— не
меньше пятидесяти, а то и больше. Откуда взялись люди? Кто
выполнил эту работу? Неужели сразу после урагана подрядчи-
ки и рабочие без перерыва трудились, сооружая тюрьму? От
всех этих вопросов голова шла кругом. А что самое удивитель-
ное, работы производились второго, третьего и четвертого
сентября — в те же самые дни, когда жителей снимали с крыш,
обнаруживали — живыми или мертвыми — на чердаках.
В середине дня Зейтун услышал нечто странное — шум авто-
бусного мотора. Он присмотрелся: в дальнем конце парковки
разворачивался школьный автобус. Вскоре из него вышли че-
ловек тридцать в оранжевых тюремных комбинезонах, сре-
ди них — одна женщина.
Дейв Эггерс. Зейтун
[118]
ИЛ 7/2014
Это были заключенные из тюрем округа Джефферсон и
города Кеннер — те, кто сидел там до урагана. Примерно за
час их распределили по клеткам. Опять вспомнилась тюрьма
в Гуантанамо: все заключенные с любого места видны как на
ладони. Дополнявшая картину оранжевого цвета одежда
только усугубляла сходство.
Как только размещение было закончено, всех предупредили
насчет ограждения. Каждое прикосновение к сетке повлечет
за собой суровое наказание. Странные им предлагались усло-
вия существования... Пол станет кроватью, туалетная кабин-
ка без двери — ванной, а на торчащей из пола стальной скобе
они смогут по очереди сидеть. В течение первого часа, пока
вновь прибывшие осваивались в своих новых камерах, ох-
ранники не переставали орать, объясняя, где и как им сто-
ять, к чему нельзя притрагиваться.
В клетку неподалеку от Зейтуна поместили мужчину и жен-
щину; вскоре пополз слух, что этот мужчина — снайпер, кото-
рый стрелял по вертолетам, пытавшимся приземлиться на
крышу больницы.
Обед в тот день отличался от вчерашней еды. Охранники
принесли сэндвичи с ветчиной, которые просовывали через
отверстия в сетке.
И снова Зейтун с Нассером не стали есть.
Присутствие собак было постоянным. В поле зрения всегда
маячили, по меньшей мере, два охранника, которые — навер-
няка намеренно — прохаживались со своими питомцами
вдоль самой сетки. Время от времени пес облаивал кого-ни-
будь из заключенных. Кто-то из товарищей Зейтуна упомянул
тюрьму Абу-Грейб и поинтересовался, когда им прикажут,
раздевшись догола, составить “пирамиду” и кто из охранни-
ков, ухмыляясь, сфотографируется на их фоне.
К двум часам пополудни в тюрьме находилось около пятиде-
сяти заключенных, но только к клетке Зейтуна и его товари-
щей был приставлен персональный охранник.
— Они, что, и впрямь считают нас террористами? — спро-
сил Нассер.
Тодд закатил глаза:
— А с чего бы им засовывать нас в отдельную клетку, когда
все остальные набиты под завязку?! Мы для них — лакомый
кусок, крупная рыба.
[119]
ИЛ 7/2014
В течение дня прибыло еще человек пять или шесть: их выве-
ли из дверей вокзала и разместили в клетках. Одежда на них
была обычная; скорее всего, как и Зейтуна с товарищами, их
арестовали после урагана. Стало понятно, по какому принци-
пу разделены заключенные: тех, кого перевели сюда из тю-
рем, привезли на автобусах и сразу загнали в клетки; задер-
жанных после урагана сначала оформляли внутри вокзала, а
потом выводили на площадь.
Зейтун краем уха слышал разговоры охранников и заключен-
ных и понял, что военные и охрана уже дали тюрьме пару
прозвищ. Кто-то окрестил ее “Южной Анголой”, но боль-
шинство называли “КэмпТрейхаунд”.
Во второй половине дня один из охранников подошел к со-
седней клетке, поговорил с находящимся там человеком в
оранжевом комбинезоне, дал ему сигарету и ушел в здание во-
кзала.
Минуту спустя он снова появился с небольшой группой те-
левизионщиков, которых подвел к тому заключенному с сига-
ретой. Корреспондент — Зейтун разобрал, что это были ис-
панцы, — коротко поговорил с арестантом, а затем подошел
с микрофоном к Зейтуну и стал задавать ему вопросы.
—	Нет! — закричал охранник. — С этим — нельзя!
Телевизионщиков поспешно повели обратно в здание во-
кзала.
—	Черт побери, — сказал Тодд. — Этого малого подкупили.
Уходя, испанский оператор водил объективом из сторо-
ны в сторону, снимая панораму всей тюрьмы, Зейтуна в том
числе. Сбоку к видеокамере была прикреплена яркая лампа.
Зейтун пришел в ярость: его выставили преступником в клет-
ке, в ослепительным свете прожекторов. И эта ложь будет
показана всему миру.
Но вдруг вспыхнула надежда: команда ведь из Испании,
значит, брат увидит его у себя в Малаге. Ахмад точно не про-
пустит этот репортаж — он не отлипает от экрана телевизо-
ра — и скажет Кейти, и Кейти узнает, где находится Зейтун.
Тут же, впрочем, появилась невыносимая мысль: родные
в Сирии могут увидеть, в каких условиях он содержится. Что
бы ни случилось, когда бы его ни освободили (если вообще
освободят), он ни за что не расскажет им про свои “приклю-
чения”. Ему не место в тюрьме. Он не преступник. Его дер-
жат в клетке, за ним следят, на него пялятся, как на экзотиче-
ское животное в зоопарке — бабуина или кенгуру. Такого
стыда и позора их семья никогда еще не знала.
Дейв Эггерс. Зейтун
[120]
ИЛ 7/2014
Во второй половине дня из задних дверей вокзала вывели но-
вого арестованного. Белый, лет пятидесяти, худощавый,
среднего роста, загорелый и темноволосый. Зейтун не обра-
тил на него внимания, пока дверь их клетки не открылась и
новенького не затолкали внутрь. Теперь их стало пятеро. Ни-
кто не знал почему.
Новенький был в джинсах и рубашке с короткими рукава-
ми; во время и после урагана он каким-то образом сумел ос-
таться опрятным и чистым. Ни на руках, ни на лице, ни на
одежде — нигде ни единого пятнышка. И настроение скорее
радужное, словно его обошли стороной страдания, которых
не избежал почти никто в городе.
Он представился, по очереди пожав всем руки, словно на
конференции. Сказал, что его зовут Джерри. Был жизнерадо-
стен, полон энергии и непрерывно отпускал шуточки по по-
воду своего ареста. У Зейтуна и его товарищей после бессон-
ной ночи в клетке под открытым небом не было сил
пускаться в разговоры, зато Джерри ни на секунду не умол-
кал.
Он хохотал над собственными шутками, потешался над
незавидным положением, в которое они попали. Не дожида-
ясь расспросов, сам рассказал, как его арестовали. В преддве-
рии урагана Джерри уезжать не стал — он всегда пережидал
шторм в городе. Его задачей было — защитить свой дом. Ко-
гда “Катрина” пронеслась, он понял, что продукты на исходе,
а добраться пешком до магазина не мог. Его машина стояла
на высоком месте и не пострадала, но у него не было бензи-
на. Тогда Джерри отыскал кусок резинового шланга у себя в
гараже и стал отсасывать бензин из машины соседа — он со-
бирался потом покаяться, надеясь, что тот не будет держать
на него зла. За этим занятием его и застукали солдаты Нацио-
нальной гвардии и арестовали за воровство. Джерри считал,
что это простое недоразумение, с которым власти быстро
разберутся.
Зейтун не мог отделаться от мысли, что с этим Джерри что-
то нечисто. Во-первых, он, похоже, был единственным, кому
положение узника “Кэмп-Грейхаунда” казалось забавным. Во-
вторых, его засунули к ним явно неспроста. На площади было
еще пятнадцать клеток, многие из которых пустовали. Стоило
ли подселять человека, уличенного всего-навсего в воровстве
бензина, к преступникам, подозреваемым в грабежах и терро-
ризме?
Джерри поинтересовался, как попали в “Кэмп-Грейхаунд”
они. Тодд рассказал про каждого. Джерри заметил, что всем
им крупно не повезло. Это был обыкновенный треп, Зейтун
[121]
ИЛ 7/2014
не прислушивался, задумавшись о чем-то своем, как вдруг
Джерри резко поменял тему и тон разговора.
Он начал приставать к Зейтуну и Нассеру с неожиданны-
ми вопросами, которые никоим образом не вытекали из пре-
дыдущих разговоров. Пренебрежительно отзывался о Соеди-
ненных Штатах. Издевался над Джорджем Бушем и жалкими
попытками его администрации справиться с последствиями
урагана. Обвинил военное ведомство США в некомпетентно-
сти, подверг сомнению мудрость международной политики
США в мире в целом и на Ближнем Востоке в частности.
Тодд стал с ним спорить, но Зейтун и Нассер решили не
вмешиваться. Зейтуна мучили подозрения, он никак не мог
взять в толк, почему Джерри оказался с ними в одной клетке
и каковы его дальнейшие намерения.
— Не обижай свою мать!
Пока Джерри болтал, Зейтун повернулся и стал рассмат-
ривать заключенного, сидящего через несколько клеток от
них. Белый, лет двадцати пяти, худой, с длинными темными
волосами. Сидит на земле, подтянув к груди колени, и, как за-
веденный, громко повторяет одну и ту же фразу:
— Не обижай свою мать! Относись к ней с любовью!
Его сокамерники явно на него злились. Судя по всему, он
давно уже повторял свою странную мантру, просто Зейтун
только сейчас обратил на него внимание.
— Не играй со спичками! Огонь опасен! — раскачиваясь
взад-вперед, выкрикнул молодой человек.
Он, конечно, не в себе. Зейтун к нему присмотрелся. У
этого парня что-то не в порядке с головой. Похоже, он оста-
новился в умственном развитии на уровне пятилетнего ре-
бенка. Повторяет предостережения и правила, которым учат
в детском саду. — Не обижай свою мать! Относись к ней с лю-
бовью!
И так — без конца. Сокамерники требовали, чтобы он за-
молчал, даже пинали его, но он их не замечал, словно пребы-
вая в состоянии транса.
Если не считать соседей, его заунывная мантра вряд ли ко-
му-то мешала — шум дизеля перекрывал все звуки. А в недо-
развитом уме парня не укладывалось, почему и зачем он здесь
оказался.
Один из охранников, сидящий в нескольких ярдах от его
камеры, приказал парню держаться посередине клетки, отку-
да его хорошо видно. Двигаться вправо-влево категорически
запрещено. Но бедолага этого не понимал. Он просто встал
и ушел в угол. Что им руководило, оставалось загадкой. Не-
Дейв Эггерс. Зейтун
[122]
ИЛ 7/2014
объяснимое несанкционированное перемещение парня вы-
вело охранника из себя.
— Вернись на место, чтобы я тебя видел! — крикнул он.
Парень не понял, что к нему обращаются.
— Надо чистить зубы перед сном, — бормотал он. — Надо
мыть руки. Сходи в туалет, не то наделаешь в кровать.
Охранник вскочил:
— Вернись на место или я тебя прибью, сукин сын!
Парень не отреагировал: сидел на корточках в дальнем уг-
лу, раскачиваясь и глядя себе под ноги.
— Считаю до трех! — заорал охранник.
Парень, словно специально, чтобы его подразнить, вытя-
нул руку и коснулся сетки.
Это стало последней каплей. Охранник вскочил и пошел
за подмогой. Вскоре он вернулся с еще одним солдатом, нес-
шим что-то похожее на огнетушитель.
Пока они возились с замком, парень поднял глаза и, види-
мо, испугался. Его подхватили под руки и поволокли из клет-
ки; глаза у него расширились от недоумения и страха.
Сделав несколько шагов, охранники опустили его на ас-
фальт и, с помощью еще двоих, сковали ему руки и ноги. Он
не сопротивлялся.
Потом они отошли в сторону, и тот охранник, который
все это начал, направил на несчастного шланг и облил с ног
до головы; Зейтун не сразу понял чем.
— Перечный спрей, — сказал Тодд.
Туманное облако накрыло парня, и он завизжал как ошпа-
ренный. Когда облако рассеялось, стало видно, что он лежит,
скрючившись, пытаясь закрыть глаза руками и дико воя.
— Тащи ведро! — приказал охранник.
Другой принес ведро с водой и окатил кричащего. Все это
было проделано в полном молчании. Отравленный газом,
промокший до нитки парень остался лежать на асфальте во-
кзальной парковки. Через некоторое время он перестал выть
и только тихо стонал. Тогда его рывком поставили на ноги и
потащили обратно в клетку.
— Спрей обязательно надо смыть водой, иначе по коже пой-
дут волдыри, — объяснил Тодд.
На ужин им выдали пайки с говяжьей тушенкой. Зейтун нако-
нец-то поел. В воздухе висел запах перечного газа.
Если предыдущая ночь, по сравнению с днем, прошла более
или менее спокойно, про наступившую этого нельзя было
[123]
ИЛ 7/2014
сказать: насилия только прибавилось. Вечером прибыла но-
вая партия задержанных, теперь в “Кэмп-Грейхаунд” собра-
лось больше семидесяти заключенных; все были озлоблены.
Места убавилось, напряжение росло. Арестанты ругались с
охранниками, участились газовые атаки.
Каждый раз процедура была одна и та же: заключенного
вытаскивали из клетки и кидали на землю на виду у всех ос-
тальных. Ему связывали руки и ноги, иногда охранник еще и
упирался в спину коленом, а потом брызгали спреем прямо в
лицо. Если человек сопротивлялся, охранник давил на спину
сильнее. Так продолжалось, пока наказываемый не сдавался.
Тогда его обливали водой и возвращали в клетку.
Когда Зейтун был еще совсем маленьким, к ним в Джеблу прие-
хал цирк из Ливана. Там были слоны. Чтобы заставить слона
идти в нужную сторону или наказать, дрессировщик пускал в
ход огромную железную палку с крюком, похожую на лапча-
тый лом или ледоруб. Крюком дрессировщики оттягивали и
закручивали кожу слона. Зейтун вспомнил про этих дресси-
ровщиков, глядя, как действуют охранники. Они были обуче-
ны укрощать особо опасных преступников, их методы не были
рассчитаны на людей, виновных в таких незначительных про-
ступках, как нарушение комендантского часа, мелкое воровст-
во, распитие спиртного в общественном месте.
Ночь тянулась долго. То тут, то там раздавались крики,
стоны. Перебранки заключенных то и дело перерастали в
драки. Охранники вскакивали, вытаскивали кого-то из одной
клетки и засовывали в другую. Но драки не прекращались. В
эту ночь нервы у всех были на пределе.
Зейтун с Нассером наскребли немного пыли, потерли руки и
шею и помолились.
Зейтун испытывал глубокое и постоянно растущее чувство
вины. Кейти была права. Не надо было ему оставаться в горо-
де и уж тем более откладывать отъезд после урагана, когда
она каждый день умоляла его уехать. Кейти, я так виноват пе-
ред тобой, думал Зейтун. Страшно было представить, как она
сейчас страдает. Ведь изо дня в день повторяла, что может
произойти что-то плохое, что-то неожиданное, и как же она
была права! Кейти не знала, жив Зейтун или мертв; все указы-
вало в пользу последнего.
Он со многим бы смирился в этой тюрьме, если б только
ему разрешили позвонить жене. Зейтун старался не думать,
что она говорит детям, когда они спрашивают про отца.
Дейв Эггерс. Зейтун
[124]
ИЛ 7/2014
Почему все-таки им не разрешают сделать один звонок?
Как ни крути, логика властей непонятна. Может, затрудни-
тельно водить заключенных в здание вокзала, откуда можно
звонить? Но разве это не позволило бы избавиться хотя бы
от части задержанных? Из любой муниципальной тюрьмы
арестованные через день-два выходят: или с них снимают об-
винения, или применяют административные наказания, или
их выпускают под залог.
Стало быть, запрет на телефонные звонки так же, как и
применение перечного спрея к полуребенку-полувзрослому,
носит исключительно карательный характер; действия ох-
ранников продиктованы сочетанием безнаказанности, жес-
токости, противоречивости их чувств и чисто спортивного
интереса. Пользы от этого никакой; так же бессмысленно за-
прещать заключенным контактировать с внешним миром.
Ох, Кейти, думал Зейтун, до чего же мне стыдно, Кейти. За-
кари, Надима, Аиша, Сафия, простите меня за то, что оста-
вил вас, что сейчас не с вами.
К двум или трем часам утра большинство заключенных засну-
ли; те же, кто, как и Зейтун, не спали, вели себя тихо. Зейтун
снова не захотел укладываться на пол и только дремал урыв-
ками, пристроившись на стальной скобе.
Он понимал, что такие условия не могут не сказаться на
его психике. До сих пор он кипел от злости, но хотя бы со-
хранил ясность мысли. Теперь же ему труднее стало себя кон-
тролировать. Начали появляться дикие мысли о побеге. Он
боялся, что здесь с ним случится беда. Всю ночь, слушая кри-
ки того бедолаги, не переставал о нем думать. В любых дру-
гих обстоятельствах он бы бросился защищать несчастную
жертву издевательств. Но сейчас вынужден был беспомощно
наблюдать за тем, как того унижают, а заодно наказывают и
его самого, и всех остальных, лишая их возможности прояв-
лять человечность.
Четверг, 8 сентября
Зейтун проснулся от громких криков и брани. Перед рассве-
том ему удалось ненадолго отключиться в обнимку со сталь-
ной скобой. Распрямившись, он увидел, что заключенных в
дальних клетках обработали перечным спреем.
На этот раз охранники никого не вытаскивали из клеток,
а обрызгивали всех подряд через сетку, отчего индивидуалы
[125]
ИЛ 7/2014
ная доза уменьшилась, зато жгучии газ распространился над
всем комплексом. Зейтун с Нассером помолились. Потом,
как и остальные заключенные, все утро кашляли, прикрывая
глаза и рот полами рубашек.
Рана на ноге Зейтуна загноилась. За ночь кожа вокруг поси-
нела, больно было ступать. Зейтун часто видел, как вели себя
его работники, не имевшие медицинской страховки и бояв-
шиеся обратиться в больницу. Они игнорировали свои раны
и увечья — в результате сломанные пальцы срастались вкривь
и вкось, глубокие порезы воспалялись, и дело кончалось ос-
ложнениями. Зейтун не представлял, что именно попало ему
под кожу, но понимал: необходимо это вытащить, и как мож-
но скорее. Минутное дело; нужна только стерильная игла,
сгодился бы даже нож. Лишь бы сделать надрез и выковы-
рять то, что там застряло.
Боль в ноге усиливалась; товарищи Зейтуна, желая ему по-
мочь, пытались найти что-нибудь острое, но ни у кого из них
не было даже связки ключей.
Некоторое время спустя из дверей вокзала вышел и напра-
вился в их сторону мужчина в зеленом костюме медбрата, со
стетоскопом на шее. Мужчина был полный, с добродушным
лицом, шел вразвалку, словно утка. При виде его Зейтун ис-
пытал неописуемое облегчение.
— Доктор! — закричал он.
Но тот даже не замедлил шаг.
— Я не врач, — буркнул он и продолжил свой путь.
И снова завтрак из военных запасов — омлет с кусочками беко-
на. Снова Зейтун с Нассером отдали свои порции Тодду и Рон-
ни. Правда, на этот раз им еще дали соус “Табаско” в стеклян-
ной бутылочке, и Зейтуну пришла в голову идея. Он взял
бутылочку с соусом и разбил ее об пол. Выбрал осколок поост-
рее и сделал надрез на месте нарыва. Из надреза потекла жид-
кость (и откуда ее столько взялось?!) — сначала бесцветная, по-
том белая, потом красная. Затем Зейтун осколком расширил
рану, чтобы добраться до темневшего внутри предмета, и, за-
лив все вокруг кровью, вытащил железную занозу размером с
зубочистку. Потом собрал все, какие нашлись в клетке, бумаж-
ные салфетки и обернул ногу; боль немедленно притупилась.
Весь день охрана продолжала травить заключенных — и от-
дельно взятых, и всех без разбора. Ближе к вечеру какой-то ох-
ранник вытащил внушительного размера пистолет и стал стре-
Дейв Эггерс. Зейтун
[126]
ИЛ 7/2014
лять в одну из клеток. Зейтун испугался, что кого-нибудь убьют,
пока не разглядел, что патроны не настоящие, а травматиче-
ские. Жертва, держась за живот, корчилась на земле. После
этого случая травматический пистолет приобрел большую по-
пулярность среди охранников. Они то стреляли по мужчинам
и женщинам в клетках, то обрызгивали их перечным спреем.
Джерри не бросал попыток разговорить Зейтуна и Нассера и
не скрывал, что Тодд и Ронни его не интересуют. Зейтуна он
расспрашивал про Сирию, про работу и поездки к родным.
Точно такие же вопросы задавал Нассеру, и все это под мас-
кой наивного любопытства и доброжелательности. Нассер,
будучи скрытным по природе, полностью замкнулся. Зейтун
отмахивался от вопросов под предлогом, что сильно устал.
Его неприязнь к Джерри росла с каждой минутой.
Что он за человек? Почему его засунули именно к ним, ко-
гда в тюрьме чуть ли не сотня заключенных? Позже Тодд будет
утверждать, что Джерри — шпион, подсадная утка; его послали
вытянуть информацию из сирийцев. Конечно, он тайный
агент, уверял Тодд. Зейтун подумал, что если это так, то Джер-
ри просто горел на работе. Ел и спал вместе с ними прохлад-
ными ночами в клетке под открытым небом, без простыней и
одеял, на грязном полу.
Той ночью, когда приходил черед Зейтуна пристроиться на
скобе, он никак не мог найти мало-мальски удобного положе-
ния. Беспокоила боль в правом боку, в области почки. Осо-
бенно боль донимала, когда он пробовал, согнувшись, нава-
литься на скобу; немного стихала, только если он стоял
выпрямившись. Ко всем его бедам добавилось еще и это, ка-
кой уж тут сон.
Пятница, д сентября
В середине дня Зейтуну с товарищами сообщили, что их уво-
зят из “Кэмп-Грейхаунд”. На краю площади выстроилась ве-
реница школьных автобусов.
Зейтуна вытащили из клетки и, надев наручники, повели
к автобусам. Там его поставили в очередь, пристегнув наруч-
никами к другому заключенному, мужчине лет шестидесяти;
когда подошла их очередь, приказали грузиться в старенький
автобус. Они кое-как поднялись по ступенькам и, протиснув-
шись мимо вооруженного водителя и нескольких охранни-
ков, сели рядом. В этот же автобус попали Тодд, Нассер и
[127]
ИЛ 7/2014
Ронни, тоже с кем-то скованные. Никому из пятидесяти за-
ключенных не сказали, куда их везут. Зейтун огляделся, ища
Джерри, но того в автобусе не было. Джерри испарился.
Из города их повезли на север. Зейтун не перекинулся со сво-
им соседом ни словом. Вообще почти никто не разговаривал.
Кто-то, похоже, знал, куда направляется автобус; другие по-
нятия не имели, что их ждет впереди. Многие радовались,
что покинули вокзал, что вряд ли будет хуже.
Когда выехали за город, Зейтун впервые за долгое время уви-
дел сухую землю. Это напомнило ему возвращение в порт по-
сле длительного плаванья, когда возникает непреодолимое
желание спрыгнуть с корабля и пуститься в пляс или побе-
жать куда-то по твердой и бескрайней суше.
Миль через сорок дорожный указатель сообщил, что они
приближаются к городу Сент-Габриэль. Зейтун подумал, что
это может быть как хорошим знаком, так и плохой шуткой. В
исламе Джабраил — в Библии архангел Гавриил, известивший
Деву Марию о том, что у нее родится сын, Иисус Христос, —
считается посланником, явившимся пророку Мухаммеду и от-
крывшему ему Коран. Согласно Корану, шестикрылый Джаб-
раил сопровождал Мухаммеда, когда тот вознесся на небеса.
Место, к которому подъехал автобус, на первый взгляд походи-
ло на загородный клуб: огромный зеленый газон, обнесенный
белой изгородью, как на ранчо, где разводят лошадей. Автобус
повернул и въехал в ворота из красного кирпича. Надпись над
воротами сообщала, куда их привезли: исправительный центр
“Илэйн-Хант”. Это была тюрьма строгого режима. В автобусе
мало кто удивился. Повисла гробовая тишина.
Автобус проехал по длинной дороге, обсаженной ровно
подстриженными деревьями. Распугав каких-то белых птиц,
притормозил перед вторыми воротами, напоминающими
въезд на платный хайвей. Охранник махнул рукой, пропуская
автобус, и они въехали во внутренний двор тюрьмы.
Исправительный центр “Хант” представлял собой комплекс
одноэтажных кирпичных строений, стоящих на идеально
ухоженной территории. Заборы, увенчанные колючей про-
волокой, блестели на солнце. Трава была сочная и аккуратно
подстриженная. Вдали пощелкивали дождеватели.
Заключенные по одному подходили к стоящим на газоне сто-
лам для регистрации. С Зейтуном беседовали две женщины —
Дейв Эггерс. Зейтун
[128]
ИЛ 7/2014
коротко и очень вежливо. Спросили про здоровье, какими ле-
карствами он пользуется, соблюдает ли ограничения в пище.
Зейтун поразился, как корректно и уважительно они себя ве-
ли. При таком профессионализме, решил он, будет соблюде-
но право арестанта на один телефонный звонок — это же
стандартная процедура! — и через пару-тройку дней он вый-
дет на свободу. В любом случае, Кейти хоть узнает, что он
жив, а это важнее всего.
Их привели в раздевалку и приказали снять одежду. Зейтун
разделся — в компании десятка других заключенных можно
было не опасаться жестокого обращения или личного обы-
ска. Шорты, футболку и трусы, которые он снял, забрали тю-
ремные работники.
Всем выдали оранжевые комбинезоны с короткими рука-
вами. Никакого нижнего белья. Зейтун натянул комбинезон,
застегнул молнию и надел свои шлепанцы.
Их группу посадили обратно в автобус и повезли по террито-
рии тюремного комплекса мимо стоящих ровными рядами
строений с синими крышами. Автобус остановился у послед-
него ряда; вероятно, там находилось отделение строгого ре-
жима.
Всех, кто был в автобусе, повели в один из корпусов. Зей-
туна провели по длинному коридору и втолкнули в камеру,
явно одиночную — футов шесть в ширину и восемь в длину.
Там уже сидел Нассер. Дверь захлопнулась. Дверная решетка
была выкрашена в небесно-голубой цвет.
Вся камера была цементная. Торчащий посередине унитаз —
из цемента. Кровать у стены — из цемента; на ней лежал рези-
новый матрас. В задней стене было маленькое окошко, стек-
ло в нем заменял кусок толстого плексигласа. Сквозь мутный
белый квадратик просвечивало небо.
Зейтун и Нассер почти не разговаривали. Все уже давно
было сказано. Оба понимали, что дело принимает нехороший
оборот. Их, двух американцев сирийского происхождения,
изолировали. Когда они сидели вместе с Тоддом и Ронни, еще
была надежда, что обвинения, которые им предъявят — если
предъявят, — будут минимальными, например, за мелкое во-
ровство. Но теперь их отделили от “коренных” американцев;
бог весть, чем это кончится.
Зейтун продолжал верить, что один телефонный звонок его
спасет. Он — известный человек, успешный предпринима-
[129]
ИЛ 7/2014
тель. В Новом Орлеане его имя хорошо знают. Ему бы толь-
ко дозвониться до Кейти, а уж она-то горы свернет, чтобы до
него добраться.
Весь день Зейтун не отходил от дверной решетки, махал
салфеткой и упрашивал надзирателей разрешить ему позво-
нить жене. Те явно получали удовольствие, придумывая раз-
нообразные причины отказа.
— Телефон сломался, — говорили они.
— Не сегодня.
— Линия занята.
— Может, завтра.
— А мне от этого какая выгода?
— Это не ко мне. Ты не наш заключенный.
Такое Зейтун услышал первый, но не последний раз. При
оформлении в тюрьму была нарушена стандартная процедура:
его не приписали к “Ханту” на длительный срок. Формально он
здесь не числился, и обычные правила на него не распростра-
нялись. Вот почему надзиратели неоднократно повторяли, что
за него несет ответственность ФАЧС, Федеральное агентство
по управлению в чрезвычайных ситуациях. Они сказали, что
Агентство оплачивает его пребывание здесь — как и всех, кого
привезли из Нового Орлеана. Получалось, что исправитель-
ный центр “Илэйн-Хант” только “приютил” этих людей, но за-
ботиться о них, соблюдать их права не намерен.
Наступила ночь, мало чем отличающаяся от дня. Свет выклю-
чили в десять, но шум и гам не смолкали. В камерах разгова-
ривали, смеялись, кричали. Со всех сторон неслись непонят-
ные звуки: шлепки, кряхтение. И запахи ночью, казалось,
усилились. Омерзительно пахло марихуаной, сигаретами,
потом, испортившимися продуктами, гнилью.
У Зейтуна усиливалась пульсирующая боль в боку — наверно,
воспалилась почка. Он никогда особо не заботился о своем
здоровье, но что, если Кейти права, и он отравился какими-
нибудь токсинами? А может, это реакция организма на пе-
речный газ, которым он прилично надышался в “КэмпТрей-
хаунде”?
Но Зейтун махнул рукой на боль. Все его мысли были о
Кейти. Уже прошло четыре дня, как он в последний раз с ней
говорил. Она, наверное, сходит с ума от неизвестности! А как
бы он себя чувствовал, если б жена пропала на четверо суток?
Зейтун надеялся, что Кейти ничего не сказала детям. И вооб-
ще никому. Что Бог стал ей утешением. У Бога всегда есть
план. Наверняка.
Дейв Эггерс. Зейтун
[130]
ИЛ 7/2014
Рано утром, измученный бессонницей, голодом и окружаю-
щей его мрачной пустотой, Зейтун вспомнил 81-ю суру Кора-
на, “Ат-Такуир” или “Тьма”:
Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!
Когда свернется солнце,
Когда распадутся звезды,
Когда придут в движенье и исчезнут горы,
Когда верблюдицы, несущие во чреве последний месяц,
Будут без присмотра,
Когда в стада собьются звери,
Когда набухнут и прольются все моря,
Когда распределятся души,
Когда зарытую живьем младенца-девочку воспросят,
За грех какой она была убита,
Когда раскрыты будут свитки,
И обнажится небо,
И разожжен огонь бушующего Ада будет,
Когда приближен будет Рай,
Тогда познает каждая душа,
Что было ею уготовано вперед.
Но нет! В знак отступающих планет,
Которые восходят при закате
И исчезают при восходе солнца,
В знак все темнеющего крова ночи
И в знак зари, что выдыхает свет,
Сие, поистине, принесено
Достойным вестником Аллаха,
Кому у Властелина Трона даны и сила, и почет,
Кому дано повелевать
И верным быть перед доверием Его.
Ваш собрат неодержим.
Суббота, ю сентября
Зейтун снова не спал. Прошлой ночью флуоресцентные лам-
пы отключились после десяти, а зажглись в три часа утра. По-
видимому, это время считалось здесь началом дня.
После молитвы Зейтун попробовал немного размяться.
Хоть нога еще побаливала, он все же побегал на месте. Сде-
лал несколько отжиманий и прыжков. Но от упражнений уси-
лилась боль в боку, и он остановился.
На завтрак им выдали сосиски, к которым он не притро-
нулся, и несъедобный на вид омлет. Зейтун съел самую ма-
[131]
ИЛ 7/2014
лость и запил соком. Они с Нассером сидели бок о бок на кро-
вати, почти не разговаривая. Зейтнун мог думать только об
одном: как бы позвонить Кейти. Все остальное — не важно.
Он услышал шаги надзирателя, идущего по коридору и соби-
рающего подносы после завтрака. Как только шаги прибли-
зились, Зейтун подбежал к решетке. От неожиданности над-
зиратель отшатнулся.
— Пожалуйста, мне надо позвонить, — сказал Зейтун.
Надзиратель не обратил на просьбу Зейтуна никакого
внимания и через его плечо посмотрел на сидящего на крова-
ти Нассера. Потом насмешливо глянул на Зейтуна и пошел
дальше.
Час спустя в коридоре снова раздались шаги, и Зейтун снова
рванулся к решетке, когда надзиратель поравнялся с их каме-
рой.
— Пожалуйста, мне надо позвонить жене, — взмолился
Зейтун.
На этот раз надзиратель чуть заметно покачал головой и
перевел взгляд на Нассера, который продолжал сидеть на кро-
вати. Затем многозначительно, с похабной ухмылкой посмот-
рел на Зейтуна и, подняв брови, кивком указал на его товари-
ща. Он явно намекал, что Зейтун и Нассер — геи и что Зейтун
вскочил с кровати, испугавшись, как бы их не застукали.
До Зейтуна дошло, к чему тот клонит, когда спорить было
уже бесполезно: надзиратель скрылся в конце коридора. Но
этот намек, что он — бисексуал и изменяет жене, привел Зей-
туна в такую ярость, что ему большого труда стоило взять се-
бя в руки.
В середине дня Зейтуна забрали из камеры и привели в ма-
ленький кабинет. Там стояла камера на штативе и рядом с
ней — фотограф в форме тюремного служащего, велевший
Зейтуну сесть на пластиковый стул. Зейтун сидел и ждал сле-
дующей команды, но фотограф, вдруг набычившись, крик-
нул:
— Чего пялишься?
Зейтун ничего не ответил.
— Какого хрена ты на меня уставился? — снова завопил фо-
тограф.
Он долго еще грозился устроить Зейтуну веселую жизнь и
обещал, что при таком поведении ему не сдобровать. Зейтун
не мог понять, чем спровоцировал фотографа. Тот продол-
жал орать, пока Зейтуна не вывели из кабинета.
Дейв Эггерс. Зейтун
[132]
ИЛ 7/2014
Ближе к вечеру Зейтун, услышав шаги в коридоре, снова по-
дошел к решетке и увидел давешнего надзирателя.
— Чем это вы тут занимаетесь? — спросил надзиратель.
— Ты на что намекаешь? — прошипел Зейтун. Он никогда
еще не приходил в такое бешенство.
— Дружище, такие вещи в камере делать нельзя, — заявил
надзиратель. — А я-то думал, ваша религия это запрещает.
Зейтун не выдержал. И, не заботясь о последствиях, обру-
шил на него поток оскорблений и ругательств.
Надзиратель остолбенел.
— Как ты со мной разговариваешь? Да я тебе такое уст-
рою...
Но Зейтун уже выговорился. Отошел в дальний конец ка-
меры и скрестил на груди руки. Останься он рядом с дверью,
наверняка не удержался бы и попытался, протянув руки
сквозь прутья решетки, вцепиться в надзирателя — куда при-
дется.
воскресенье, н сентября
Утром дверь камеры открылась, и к ним поместили еще че-
тырех мужчин: все четверо — афроамериканцы в возрасте от
тридцати до сорока пяти лет. Зейтун и Нассер кивнули им в
знак приветствия; после недолгой перетасовки, они разобра-
лись, кто где будет сидеть: трое — на кровати и трое — на по-
лу, у стены. Обливаясь потом в тесноте крохотной камеры,
они каждый час менялись местами.
Зейтун больше не питал иллюзий, что кто-либо из старых
надзирателей разрешит ему позвонить по телефону. Он сде-
лал ставку на какого-нибудь новичка — надзирателя или тю-
ремного служащего — либо посетителя. По каким правилам
работает тюрьма, эта или любая другая, он не знал, но видел
в кино, что по коридорам ходят адвокаты и посетители. На-
до найти такого человека. Кого-то из внешнего мира, кого-
то, кто бы совершил доброе дело.
Сокамерники рассказали, как попали в “Хант”. Всех загребли
в Новом Орлеане после “Катрины”. По их словам, в этом
крыле тюрьмы сидят исключительно арестованные после
урагана. “Мы все в ведении ФАЧС”, — сказал один из новень-
ких. Двое были задержаны, когда перетаскивали мебель. Об-
стоятельства их ареста мало чем отличались от истории Зей-
туна.
[133]
ИЛ 7/2014
Один сказал, что работал в санитарной службе Хьюстона.
Сразу после урагана его фирма получила контракт на очист-
ку Нового Орлеана. Как-то утром, когда он шел из гостиницы
к своему грузовику, к нему подкатила машина с солдатами На-
циональной гвардии. Его арестовали прямо на месте, надели
наручники и отвезли в “КэмпТрейхаунд”.
За решеткой он оказался впервые и среди “отсиживаю-
щих за ‘Катрину’” — такой термин придумали сами заключен-
ные — выделялся тем, что пребывал в глубочайшем недоуме-
нии: как же так, ведь в Новый Орлеан он приехал по
распоряжению руководства своей фирмы! Обычно он соби-
рал мусор в Хьюстоне, но, когда после урагана шеф сообщил
о новом контракте, выразил желание отправиться в Новый
Орлеан. Ему было интересно посмотреть, что натворил ура-
ган, да и в очистке города хотелось принять участие. На нем
была рабочая униформа, он предъявил документы и ключи
от грузовика. Без толку. Его обвинили в мародерстве и засуну-
ли в клетку на парковке позади вокзала.
Другой их сокамерник рассказал, что служил пожарным в
Новом Орлеане. На работе их попросили не уезжать из горо-
да, и он остался. Он возился у себя на газоне перед домом, как
вдруг из проезжавшего мимо “хамви” выскочили солдаты,
заявили, что он — мародер, бросили в машину и отвезли в
“Кэмп-Г рейхаунд ”.
Зейтун уяснил себе, что большинство узников “КэмпТрейха-
унда” прошли один и тот же путь. Почти всех доставили на
вокзал утром, сразу после ареста, и отвели в офис на втором
этаже, где располагался импровизированный суд в составе
судьи и одного или двух адвокатов. Арестованным предъяв-
ляли обвинения, и большинству была предложена сделка: ес-
ли они не станут оспаривать обвинения, то им дадут статью
за какое-нибудь мелкое преступление и они должны будут не-
замедлительно отработать положенное количество часов на
общественных работах. Тех, кто соглашался на подобную
сделку, а с ней на несмываемое пятно на своей репутации, тут
же переводили в центральное полицейское управление и
бросали на ремонт офисов.
Боль в боку, начавшаяся у Зейтуна еще в “КэмпТрейхаунде”,
стала раз в десять сильнее. Ему как будто медленно вкручива-
ли в почку длинный болт. Трудно было стоять, сидеть, ле-
жать. Когда он менял позу, становилось легче, но не больше,
чем на пять минут. Обычно Зейтун не обращал внимания на
Дейв Эггерс. Зейтун
[134]
ИЛ 7/2014
болячки. За многие годы он получил довольно много увечий,
но к врачам обращался редко. Однако на этот раз все было
по-другому. Он вспомнил, какими инфекциями его пугала
Кейти, уговаривая покинуть Новый Орлеан. На этот раз без
помощи специалиста не обойтись.
Раз в день в их отсек приходила медсестра. Она толкала пе-
ред собой тележку с лекарствами и раздавала заключенным
таблетки.
Зейтун остановил ее, когда она проходила мимо их каме-
ры, и рассказал про боль в боку.
— У вас есть рецепт? — спросила она.
Он ответил, что нет, — боль началась недавно.
— Тогда вам надо к доктору, — сказала медсестра.
Он спросил, что сделать, чтобы попасть к врачу.
Она велела ему заполнить специальную форму, описать
боль. Врач прочтет описание и решит, нужна ли Зейтуну по-
мощь. Медсестра выдала ему бланк и покатила свою тележку
дальше.
Зейтун заполнил бланк и отдал медсестре, когда она за-
вершала обход.
После ужина сокамерники Зейтуна обменивались история-
ми, услышанными от других заключенных. Те, кто попал в
“Хант” в первые дни после урагана, жили в нечеловеческих
условиях.
Тысячи заключенных из Новоорлеанской окружной
тюрьмы, включая и мелких нарушителей, арестованных за
кражи в магазинах или распитие крепких напитков в общест-
венных местах, сначала три дня провели на эстакаде над
Брод-стрит. Их даже показывали по телевизору: море людей
в оранжевой арестантской форме, сидящих на заваленной
мусором и фекалиями дороге в окружении вооруженных ох-
ранников.
Когда наконец прибыли автобусы, их перевезли в “Хант”,
но не разместили по камерам, а еще несколько дней продер-
жали на футбольном поле: тысячи людей, под открытым не-
бом, прямо на траве, все вперемешку — убийцы и насильники
рядом с мелкими воришками и задержанными за вождение
машины в нетрезвом состоянии.
Туалетов на стадионе не было. Люди испражнялись где
попало. Не было ни подушек, ни простыней, ни спальных
мешков, ни сухой одежды на смену. Каждому выдали только
по тонюсенькому одеялу. Тюрьма “Хант” была построена на
болоте; ночью земля подмокала. Заключенные спали в грязи,
[135]
ИЛ 7/2014
не защищенные ни от непогоды, ни от насекомых, ни друг от
друга: возникали драки из-за одеял, росло число ножевых ра-
нений.
Питьевая вода подавалась по двум трубам небольшого
диаметра, выходящим из-под земли. Приходилось подолгу
ждать своей очереди; пили из сложенных лодочкой ладоней.
Когда наступало время кормить заключенных, охрана, смяв
бутерброды, как шары, перекидывала их через забор. Ели те,
кто был сильнее и проворнее. Большинство оставались го-
лодными.
Никто из сокамерников Зейтуна и Нассера не знал, что стало
с теми людьми. Может, их до сих пор держат на футбольном
поле.
Понедельник, 12 сентября
Утром четверых афроамериканцев перевели в другое место,
Зейтун с Нассером опять остались одни. Делать им было не-
чего, кроме как ждать появления хоть кого-нибудь, кто смо-
жет сообщить, что на свободе о них знают.
Мучительнее всего было ничегонеделанье: им не давали ни
книг, ни газет, не разрешали слушать радио. Они только и
могли, что рассматривать серые стены, черный пол, небес-
но-голубую решетку или глядеть друг на друга. Слишком мно-
го разговаривать Зейтун с Нассером опасались, полагая, что
за ними следят. Если к ним в клетку под открытым небом под-
садили шпиона Джерри, то уж в тюрьме строгого режима
разговоры точно прослушиваются.
Зейтун сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и за-
крыл глаза. Когда уже все это закончится?
Он снова и снова перебирал в уме детали своего ареста и
предшествующие часы и дни, стараясь понять, что привлек-
ло внимание к нему и его товарищам. Может, тот факт, что в
одном доме собралось четверо мужчин? Конечно, после ура-
гана и всеобщей эвакуации, когда большая часть города опус-
тела, их компания могла вызвать подозрение. Но ведь никто
не удосужился провести расследование. Никто их не допра-
шивал, улик не собирал, обвинений не выдвигал.
Кейти частенько говорила, что опасается вернувшихся из
Афганистана и Ирака солдат армии США и Национальной
гвардии. Предупреждала, что надо сторониться военных в
Дейв Эггерс. Зейтун
[136]
ИЛ 7/2014
аэропортах и держаться подальше от казарм Национальной
гвардии. “Их натренировали убивать таких, как ты”, — полу-
шутя-полусерьезно говорила она Зейтуну. Кейти не хотелось
бы, чтобы их семья стала случайной жертвой войны без
фронтов и без правил.
Лет двадцать назад Зейтун служил на танкере “Андромеда”.
Доставив нефть из Кувейта в Японию, они возвращались об-
ратно. На дворе стоял 1987 год, разгар ирано-иракской вой-
ны. Большая часть нефтеперегонных заводов Ирана и Ирака
была разрушена, отчего оба государства могли рассчитывать
только на поставки нефти из других стран и постоянно стара-
лись заблокировать или повредить корабли, через Ормузский
пролив доставляющие нефть противнику. Зейтун и другие мо-
ряки знали, что танкер, направляющийся в Персидский за-
лив, мог стать мишенью для иранских или иракских военных
судов и подводных лодок, стоило ему войти в воды Оманско-
го залива. За риск морякам хорошо платили.
Койка Зейтуна располагалась прямо над баками с нефтью;
было раннее утро, он спал, как вдруг где-то внизу раздался
взрыв. Зейтун чуть не свалился с койки. Сразу он не понял, что
произошло: то ли бак взорвался, то ли их корабль во что-то
врезался. Потом сообразил, что, если бы взорвался бак, они
давно уже были бы на том свете; скорее всего, или они в кого-
то воткнулись, или в них кто-то. Зейтун бросился на палубу уз-
нать, что случилось, но тут второй взрыв сотряс корабль.
В их танкер попали две иранские торпеды. В корпусе об-
разовалась огромного размера дыра — сквозь нее легко бы
проплыла моторная лодка. Однако ясно было: иранцы не хо-
тели их топить. Будь у них такая задача, ее бы легко выполни-
ли, они же только хотели сделать предупреждение и повре-
дить судно.
Команда смогла довести танкер до Адена, где они прове-
ли месяц, заделывая пробоину. Пока стояли в порту, Зейтун,
поразмыслив, решил, что Махмуд, его отец, был прав. Наста-
ло время и ему бросить где-нибудь якорь, завести семью, за-
жить спокойной размеренной жизнью — на суше. Несколько
месяцев спустя он сошел с “Андромеды” в Хьюстоне и начал
искать свою вторую половинку.
Ъторник, 13 сентября
Зейтун с Нассером не обсуждали вероятность того, что их
продержат в заключении много месяцев, даже годы. Но оба
[137]
ИЛ 7/2014
об этом думали: ведь ни одна душа не знала, где они находят-
ся, то есть у тех, кто их здесь держит — кто бы то ни был, —
полностью развязаны руки, и сидеть они тут могут до беско-
нечности.
Зейтун не видел впереди никакого просвета. Ему не разре-
шили сделать положенный по закону телефонный звонок и
не было гарантии, что разрешат. От общения с внешним ми-
ром он тоже отрезан. Есть, конечно, медсестра, но она — че-
ловек подневольный. Уверять ее в своей невиновности бес-
смысленно, она, наверняка, выслушивает подобные
заявления сто раз на дню. Более того, само заключение в от-
деление строгого режима в глазах служащих тюремного ве-
домства — лучшее доказательство вины. Охрана приучена
иметь дело с людьми, признанными судом виновными.
Ко всему прочему, “Хант” — настолько закрытая тюрьма,
что гражданские власти не вправе осуществлять над ней над-
зор, никто не приходит сюда с проверками. Зейтуна ни разу
не выпускали за пределы их отсека, а из камеры выводили
только в душ, да и там были решетки. Если ему неделю не раз-
решали позвонить, с чего вдруг сжалятся?
Оставалась одна надежда: чем большему количеству заклю-
ченных он назовет свое имя и объяснит, что невиновен, тем
больше шансов, что, выйди кто-то из них на свободу, этот че-
ловек не только про него вспомнит, но и позвонит Кейти и со-
общит, где он. Да, но поверит ли кто-нибудь в его невинов-
ность? Сколько таких обещаний было роздано, сколько имен
узнано и забыто?
Когда их схватили, Зейтуну не хотелось думать, что арест свя-
зан с его происхождением. Как ни крути, двое из четверых —
белые американцы, родившиеся в Новом Орлеане. Но к тому
времени, что их привезли в “Кэмп-Грейхаунд”, ему все стало
видеться в несколько ином свете. Он старался гнать от себя
эти мысли, хотя... так ли уж невероятно, что его, подобно
многим другим, перевезут в неизвестное место, например, в
секретную тюрьму за границей. В Гуантанамо, к примеру?
Вообще-то Зейтуна такие вещи мало пугали. Не верил он
и в теорию “заговора”, и в то, что правительство Штатов
осознанно нарушает гражданские права. Но не проходило и
месяца, чтобы в прессе не упоминался уроженец Ирана, Сау-
довской Аравии, Ливии, Сирии или какой-нибудь другой
мусульманской страны, освобожденный после многих меся-
цев, если не лет, заключения в одной из таких тюрем. Обыч-
но повторялась одна и та же история: мусульманин по какой-
то причине попадал в поле зрения американских властей, и
Дейв Эггерс. Зейтун
[138]
ИЛ 7/2014
спецслужбы, с благословения президента, наделенного ши-
рокими полномочиями, беспрепятственно арестовывали
подозреваемого в любой точке мира без предъявления обви-
нений.
А разве Зейтун не оказался в подобной ситуации? Его дер-
жат в полной изоляции непонятно за что, не дают возможно-
сти выйти под залог или предстать перед судом. Что мешает
Министерству внутренней безопасности внести его имя в
список особо опасных преступников? Для немалого числа
американцев два сирийца, мотающиеся в каноэ по затоплен-
ному Новому Орлеану, весьма подозрительны. Даже не силь-
но верящий пропаганде человек волей-неволей задумается.
Зейтуну было неприятно так думать. Это противоречило
всему, во что он свято верил, когда дело касалось приютив-
шей его страны. Но ведь и ему привелось услышать пару пе-
чальных историй. Про профессоров, инженеров и врачей,
на долгие месяцы упрятанных за решетку под предлогом за-
щиты национальной безопасности.
Что мешает так же поступить с маляром?
Среда, 14 сентября
Боль в боку не покидала Зейтуна. Стоило ему встать или по-
менять положение, как у него тут же перехватывало дыхание.
Срочно нужна медицинская помощь.
Заслышав скрип тележки в коридоре, он подошел к ре-
шетке.
— Вы отдали врачу мое заявление? — спросил он у медсе-
стры.
Та ответила, что отдала и что врач скоро с ней свяжется.
— Ты плохо выглядишь, — сказал Нассер.
— Знаю, — отозвался Зейтун.
— Очень похудел, — продолжал Нассер.
— Замучила боль в боку...
В какой-то момент Зейтуну пришло в голову, что причина
боли — не инфекция и не травма, а отчаяние. Может, болезнь
тут ни при чем. Может быть, так проявляет себя его злость,
тоска, беспомощность. Просто ему не хочется смотреть прав-
де в глаза. А правда в том, что его дом и город ушли под воду.
Что жена и дети находятся за полторы тысячи миль от него
и, скорее всего, уже смирились с мыслью о его смерти. Что
сам он — зверь в клетке, упрятанный подальше от людских
глаз, оторванный от остального мира. Возможно, навсегда.
Четверг, 15 сентября
Скрип колес медицинской тележки Зейтун узнал бы среди
тысячи других звуков. Он бросился к решетке.
— Что сказал врач?
— По поводу чего? — удивилась медсестра.
— По поводу моего состояния, — сказал Зейтун. — Я же за-
полнял форму...
— А-а-а, вот вы о чем. Мне кажется, он ее не видел. Запол-
ните-ка еще раз, — сказала медсестра и протянула ему чистый
бланк.
Ни в тот день, ни на следующий она больше не появилась.
У Зейтуна, когда он вставал, кружилась голова. От голода.
Складывалось впечатление, что в меню одна свинина. Из-за
нервного напряжения и отчаяния Зейтун не мог есть, даже
когда давали что-то более-менее съедобное.
После обеда за Зейтуном пришли трое охранников. Дверь от-
крылась, они вошли, надели на него наручники и кандалы и
вывели в коридор. Отвели в другое здание и посадили в пус-
тую камеру. Он остался один. Хотя они с Нассером и мало
разговаривали, контраст между одиночкой и общей камерой
оказался разительным.
Зейтун старался вспомнить, на сколько застрахована его
жизнь. Надо было соглашаться на большую сумму, как-то он
не подумал. Агент страховочной компании “Олстейт” пыта-
лась убедить его купить страховку, превышающую миллион
долларов, с учетом того, что у него четверо детей и что биз-
нес, в основном, на его плечах. Но ему только сорок семь лет,
до смерти еще далеко, рановато было задумываться о страхо-
вании жизни... Что ж, Кейти, наверное, уже проверила раз-
мер выплат и начала строить планы на будущее. Но уже без
него.
От подобных мыслей — что жена вынуждена считать себя вдо-
вой и, соответственно, планировать будущее — Зейтуна душил
гнев. Он мысленно проклинал арестовавших его полицей-
ских, тюремщиков, держащих его взаперти, систему, допус-
кающую такое. Винил Ронни — человека, случайно появивше-
гося в доме на Клэборн-авеню, которого он не знал и за
которого не мог поручиться; вполне вероятно, что его при-
сутствие и навлекло на них беду. Может, Ронни на самом деле
виновен, может, он действительно совершил что-то плохое. Зей-
[139]
ИЛ 7/2014
Дейв Эггерс. Зейтун
[140]
ИЛ 7/2014
тун костерил Нассера с его набитой деньгами сумкой. Как
можно быть таким идиотом! Кто носит с собой такие деньги?!
Кейти. Закари. Девочки. Может так получиться, что де-
вочки вырастут без отца. Если Зейтуна переведут в секрет-
ную тюрьму, их жизнь перевернется с ног на голову: дети из
хорошо обеспеченной семьи успешного предпринимателя
превратятся в отпрысков предполагаемого руководителя
подпольной террористической ячейки.
Даже если он завтра окажется на свободе, пятно позора
уже не смыть никогда. Каково детям жить сначала в страхе,
что их отец умер, а потом узнать, что его арестовали, под ду-
лом пистолета доставили в тюрьму и держали в клетке, как
крысу?
Он схватился за бок, стараясь унять боль, загнать ее внутрь.
Пятница, 16 сентября
До заключенных докатились слухи, что после обеда им разре-
шат выйти на улицу. Зейтун неделю не видел солнца.
Во время часовой прогулки Зейтун хотел было пробе-
жаться, но чуть не потерял сознание. Просто ходил по пло-
щадке, выслушивая чужие истории, одну удивительнее дру-
гой.
Один мужчина рассказал, как после урагана передвигал у се-
бя мебель, а полицейские, заметив это, вломились в дом. Он
начал возмущаться, они его избили и ушли. Несколько дней
спустя он пошел жаловаться на автовокзал “Грейхаунд”. Там
его арестовали и отправили в “Хант”.
Но самая чудовищная история произошла с Мёрлин Мейтен.
Один из заключенных видел про нее репортаж по телевизо-
ру. Она сидела в женском отделении “Ханта”.
Мейтен была диаконессой в миссионерской баптистской
церкви, ей было семьдесят три года и она страдала от диабе-
та. Перед ураганом Мёрлин с восьмидесятилетним мужем
сняли номер в одной из гостиниц в центре. Они не хотели ос-
таваться одни и надеялись, что постояльцы и обслуга в слу-
чае необходимости окажут им помощь. К тому же гостиница
стояла на высоком месте, то есть там они были бы в большей
безопасности. До гостиницы Мейтены доехали на машине и
заплатили за номер кредитной картой.
Прошло дня три, Мёрлин спустилась в машину за едой.
Мэр Нэйгин предупредил остававшихся в городе жителей,
[141]
ИЛ 7/2014
что они должны иметь под рукой трехдневныи запас продук-
тов, и Мёрлин забила багажник всем необходимым. Машину
они оставили на парковке рядом с гостиницей. Мёрлин выта-
щила упаковку сосисок из термоконтейнера и пошла назад в
гостиницу, как вдруг услышала за спиной крики и топот. Это
была полиция; Мёрлин Мейтен обвинили в ограблении рас-
положенного неподалеку магазина.
Оказалось, воры обчистили соседний продуктовый мага-
зинчик, полицейские их разыскивали, и тут им подвернулась
Мейтен. На нее нацепили наручники и обвинили в краже
продуктов на сумму 63 доллара 50 центов. Судья, с которым
связались по телефону, назначил залог в 50 тысяч долларов.
Обычно в таких случаях было бы достаточно пятисот.
Мёрлин привезли в “КэмпТрейхаунд”, где она спала на це-
менте. Затем ее перевели в Исправительное заведение для
женщин штата Луизиана, аналог тюрьмы “Хант”. Там она
провела еще две недели, пока общими усилиями Американ-
ской ассоциации пенсионеров, частного адвоката и общест-
венных защитников ее не освободили. Не последнюю роль
сыграла и статья о ее злоключениях, опубликованная агент-
ством “Ассошиейтед пресс”.
Адвокатам удалось убедить судью, что престарелая жен-
щина, проживающая в гостинице, вряд ли станет грабить ма-
газин ради сосисок. Они доказали, что такими сосисками
этот магазин вообще никогда не торговал и что Мейтен в нем
не было и быть не могло: чтобы попасть в поврежденное ура-
ганом помещение, заваленное обломками и битым стеклом,
надо иметь недюжинную сноровку, каковой семидесятитрех-
летняя диаконесса не обладала.
Часов около пяти Зейтун услышал, как к ним в отсек вошло
несколько человек. Видеть их он не мог, но, судя по звукам,
пришли четверо или пятеро. Дверь камеры в конце коридо-
ра с грохотом открылась. Раздались крики, брань; кажется,
не обошлось без мордобоя. Потом несколько минут — тиши-
на, и затем грохот закрывающейся двери. Так повторялось
раз шесть.
Настал его черед. Сначала Зейтун увидел лица. Пятеро по
ту сторону голубой решетки; одного он видел раньше, осталь-
ных — нет. Эти были в черном; похоже на форму полицейско-
го спецназа. У всех щиты, бронежилеты, резиновые дубинки,
шлемы. Они стояли наготове, ждали, пока откроется дверь.
Зейтун решил не сопротивляться. Чтобы даже намека на
сопротивление не было. Стоял посреди камеры, подняв ру-
ки, упершись взглядом в дверную решетку.
Дейв Эггерс. Зейтун
[142]
ИЛ 7/2014
Но они ворвались в камеру, как будто перед ними был
убийца, застигнутый на месте преступления. Сыпля ругатель-
ствами, трое щитами оттеснили Зейтуна в угол, прижали ли-
цом к цементной стене, надели наручники, нацепили на ноги
кандалы.
Потом Зейтуна вытолкнули в коридор. Пока трое крепко
его держали, двое обыскивали камеру: сдернули простыни,
перевернули матрас, прочесали все помещение.
Двое сняли с него кандалы и наручники.
— Раздевайся, — велел один из них.
Зейтун замялся. Нижнего белья по приезде в “Хант” ему
не выдали. Если он снимет комбинезон, останется в чем мать
родила.
— Поторапливайся, — последовал приказ.
Зейтун расстегнул молнию комбинезона и выпростал ру-
ки. Спустил комбинезон сначала до пояса, потом снял со-
всем. Неловко было голым стоять в окружении людей в чер-
ной спецназовской форме. Зейтун закрылся рукой.
— Нагнись, — скомандовал один.
И снова Зейтун замялся.
— Выполняй приказ.
Зейтун нагнулся.
— Ноги шире, — велел охранник. — Обхвати лодыжки.
Зейтун не знал, кто и как его осматривает. Ждал, что
опять полезут в анус.
— Ладно, разгибайся, — сказал охранник.
Пожалели, избавили от позора.
Зейтун распрямился. Кто-то ногой задвинул оранжевый
комбинезон в камеру, потом втолкнули и самого Зейтуна. По-
ка он натягивал комбинезон, “черные” пятились назад, за-
крываясь щитами.
Дверь камеры захлопнулась. Команда пошла дальше —
обыскивать очередную камеру с очередным арестантом.
От других заключенных Зейтун узнал, что такие проверки —
обычное дело. Охрана ищет наркотики, оружие, контрабан-
ду. Не реже, чем раз в неделю.
Суббота, I у сентября
Уставший до изнеможения, Зейтун почти весь день проле-
жал не вставая. В прошлую ночь он не сомкнул глаз. Как ни
старался вычеркнуть из памяти вчерашний обыск, ничего не
получалось: стоило закрыть глаза, и перед ним всплывали
[143]
ИЛ 7/2014
черные фигуры по ту сторону решетки, готовые ворваться в
камеру и его схватить.
Казалось, уже много недель он спал урывками — и днем, и но-
чью. Зейтун не мог вспомнить, когда проспал больше трех ча-
сов кряду.
Какое он имел право причинить семье столько горя? Госу-
дарство, без сомнения, тоже внесло свою лепту, но началось-
то все с него. Это же он сам отказался эвакуироваться. Остал-
ся присмотреть за домами, не хотел бросать бизнес. Да еще
вбил себе в голову, что без вмешательства провидения тут не
обошлось. Решил, что Аллах возложил на него часть своих
обязанностей, дабы он восславил Его добрыми делами.
Какая глупость! Как он посмел столько о себе возомнить? Он
подверг опасности не только свою жизнь, но и, соответственно,
свою семью. Разве он не знал, что оставаться в Новом Орлеане,
где практически введено военное положение, опасно?! Знал, ко-
нечно. Столько лет вел себя осторожно. Никогда не высовывал-
ся. Был образцовым гражданином. Но после урагана решил, что
его предназначение — помогать попавшим в беду. Поверил, что
это чертово каноэ позволяет ему выступить в роли поводыря и
спасителя. Потерял путеводную нить, одним словом.
Он слишком многого ждал. Слишком на себя надеялся.
В Сирии, откуда он уехал тридцать лет назад, люди трезво
смотрели на вещи. Тамошние политические реалии, и тогда, и
сейчас, не давали оснований бездумно и слепо верить, что спра-
ведливость восторжествует. Это Зейтун, прожив в Штатах мно-
го лет, привык думать иначе. Верить, что все всегда получается,
что трудности можно преодолеть, что тяжелый труд приводит
к успеху, что государственная машина работает, пусть со сбоя-
ми, пусть медленно, как в Новом Орлеане, однако работает.
Но теперь все сломалось. Вернее, каждая часть государст-
венной машины — полиция, армия, тюремная система, — пред-
назначенная для защиты таких людей, как он, стала пожирать
всякого, отважившегося к ней приблизиться. Зейтун долгое
время верил, что полиция самоотверженно защищает интере-
сы граждан. Что армия находится под оправданно жестким
контролем многочисленных законов, правил, просто здравого
смысла, человеческой порядочности, наконец, и ее действия
разумны, на нее можно положиться.
Но теперь на всех надеждах можно поставить крест.
Эта страна ничем не отличается от других. Совершает не-
простительные ошибки. Его история — хороший тому при-
мер. В процессе оголтелой борьбы с реальными и надуман-
Дейв Эггерс. Зейтун
[144]
ИЛ 7/2014
ными угрозами ошибок не избежать. Будут подозревать неви-
новных. И будут бросать их в тюрьму.
Зейтун размышлял о “прилове”1. Этот термин был в ходу у
рыбаков, он знал его с детства. Когда на ловлю сардин выхо-
дили ночью при лунном свете, помимо тысяч этих рыб в се-
ти ненароком попадались и другие морские твари, для кото-
рых рыбаки не находили применения.
Часто об этих невинных жертвах узнавали слишком позд-
но. Улов сваливали на берегу — получался серебряный холм
из медленно умирающих сардин. Уставший Зейтун плюхался
на песок и, прислонившись спиной к носу лодки, наблюдал,
как рыба постепенно перестает трепыхаться. Иногда, опо-
рожняя сети, рыбаки обнаруживали какой-нибудь сюрприз.
Однажды это был дельфин. Зейтун навсегда его запомнил: ве-
ликолепное животное цвета слоновой кости сверкало на
причале, словно фарфоровое. Рыбаки подталкивали его но-
гами, но он не шевелился. Дельфин запутался в сети и задох-
нулся, не сумев подняться на поверхность за воздухом. Спо-
хватись рыбаки вовремя, могли бы его освободить. Теперь
же им ничего не оставалось, как бросить дельфина обратно в
Средиземное море, на радость хищникам.
Боль в боку у Зейтуна усиливалась, рвалась наружу. Еще неде-
лю ему тут не продержаться. Он умрет от горя, от несправед-
ливости.
“Исправиться” в этой тюрьме невозможно. Особенно, если
учесть, как с ним обращаются. Да, в той части тюрьмы, где
его держат, чистота и порядок. Да, когда его регистрировали
сразу по прибытии в “Хант”, он видел свободно гуляющих по
траве заключенных. Ну и что? Его-то двадцать три часа в су-
тки держат взаперти, рядом никого, не на чем глаз остано-
вить. От такого любой нормальный человек свихнется. Се-
рые стены, голубые решетки, личные досмотры, душевые,
где через решетку на тебя пялятся надзиратели, будто мало
камер слежения. Никакой пищи для ума. Ни работы, ни книг.
Исправишься тут, как же. Да он здесь пропадет!
Конечно, рискованно было стараться ни в чем не уступать
старшему брату, Мухаммеду. Хотя он никогда такой задачи пе-
ред собой не ставил: в затопленном городе делал все, что мог,
1. Неумышленная добыча, попадающая в сети; обычно ее выбрасывают за
борт.
[145]
ИЛ 7/2014
потому что там оказался, потому так было нужно, потому что
ему на это хватало сил. Но разве в глубине души у него не таи-
лась надежда, что его семья будет им гордиться, как гордилась
когда-то Мухаммедом? Разве не желание восславить брата, род-
ных, Аллаха, заставляло его колесить по городу, выискивая воз-
можность себя проявить? И разве не наказывает его теперь Ал-
лах за гордыню, не умеряет таким способом его тщеславие?
Пока заключенные просыпались, ворча и ругаясь, Зейтун по-
молился. Помолился за свою семью, чтобы все были здоро-
вы. Чтобы на душе у них был покой. Помолился, чтобы на-
шелся какой-нибудь посланец. Только это сейчас ему было
нужно: чтобы кто-то сообщил Кейти, что Зейтун жив. Кто-то,
кто связал бы его с той частью мира, где пока еще сохранял-
ся порядок.
Воскресенье, 18 сентября
Все утро Зейтуна одолевала сонливость, его разморило от жа-
ры. Оранжевый комбинезон промок от пота. Он услышал
объявление, что им после обеда разрешат выйти на улицу, но
не знал, найдутся ли у него силы.
Он был очень собой недоволен. Одна часть его души пол-
ностью сдалась, а ту, которая еще сопротивлялась, раздирали
сомнения.
В коридоре затарахтели колеса тележки. У Зейтуна не бы-
ло никаких оснований надеяться, что медсестра захочет ему
помочь, и все же он встал, решившись еще раз к ней обра-
титься. Но вместо медсестры увидел в конце коридора неиз-
вестного мужчину, толкающего перед собой тележку с книга-
ми в черных обложках и поочередно останавливающегося
перед каждой камерой. Мужчина был чернокожий, лет шес-
тидесяти на вид; о чем он говорил с заключенными, Зейтун
не слышал, но по манере вести разговор понял, что он слу-
жит Богу. В тележке у него лежали экземпляры Библии.
Закончив очередную беседу, миссионер двинулся дальше.
Зейтун его остановил.
— Здравствуйте... Понимаете... — сказал он.
— Здравствуйте, — откликнулся миссионер. У него были
миндалевидные глаза и широкая улыбка. — Не хотите ли по-
слушать про Иисуса Христа?
Зейтун замотал головой.
— Прошу вас, — обратился он к миссионеру. — Мне здесь
не место. Я не совершал никаких преступлений. Но никто не
Дейв Эггерс. Зейтун
[146]
ИЛ 7/2014
знает, что я здесь. Моя жена думает, что я погиб. Не могли бы
вы ей позвонить?
Миссионер закрыл глаза. Наверняка он слышал подобные
заявления — и не раз.
— Прошу вас, — сказал Зейтун. — Понимаю, трудно пове-
рить сидящему в клетке человеку, но я прошу вас... Можно, я
дам вам номер телефона?
Зейтун помнил лишь номер мобильного Кейти, но наде-
ялся, что этого будет достаточно. Миссионер посмотрел по
сторонам и кивнул.
— Давайте, только быстро.
— Спасибо вам, — сказал Зейтун. — Ее зовут Кейти. Мою
жену. У нас четверо детей.
У Зейтуна не было ни ручки, ни бумаги.
— Мы нарушаем правила, — сказал миссионер, ища ручку у
себя в тележке. Бумаги у него не было. Оба нервничали. Мис-
сионер слишком надолго задержался у камеры Зейтуна. От-
крыв Библию, он вырвал из нее страницу. Зейтун продикто-
вал номер телефона. Миссионер сунул листок в карман и
заспешил дальше.
В душе у Зейтуна загорелась надежда. Он не мог усидеть на
месте: ходил взад-вперед по камере, чуть не подпрыгивая от
радости. Представлял, как миссионер выходит из ворот
тюрьмы, садится в машину, достает бумажку с телефоном
Кейти и прямо с дороги ей звонит. А может, позвонит из до-
ма. Сколько у него уходит на дорогу? Зейтун отсчитывал ми-
нуты до того момента, когда Кейти все узнает. А она обяза-
тельно узнает! По его подсчетам получалось, что через
несколько часов она прибудет в “Хант”, чтобы его освобо-
дить. Он готов подождать, если она будет знать, что он жив.
Зейтун понимал, что может пройти еще несколько дней. Но
он готов ждать, лишь бы увидеть жену. Ну конечно. Он уже
все себе представил. Не сегодня завтра он выйдет на свободу.
В ту ночь Зейтун изо всех сил старался уснуть. Есть все-таки
человек, знающий, что он жив. Он нашел посланца.
Понедельник, ig сентября
После завтрака к камере Зейтуна подошли два охранника и
сообщили, что его вызывают.
— Куда? К кому? — спросил Зейтун. А сам подумал: “Вот, на-
чалось!”
[147]
ИЛ 7/2014
Ответа он не получил. Охранники отперли дверь, надели
на него наручники и кандалы. Потом вывели в коридор и ку-
да-то повели; путь занял несколько минут. Зейтуна помести-
ли в пустую камеру. Минут через пять дверь распахнулась, и
один из охранников сказал, что вэн ждет. Потом передал
Зейтуна другому, который повел его к выходу. Калитка от-
крылась; снаружи стоял белый вэн. Зейтун сощурился: боль-
но было смотреть на солнце. Его посадили в вэн, охранник
уселся рядом. Вэн проехал через весь комплекс, пока не оста-
новился перед административным зданием у главного въез-
да.
Зейтуна вывели из вэна и передали другому охраннику,
который повел его внутрь здания. Сверкающий чистотой ко-
ридор привел их в скромное помещение с шлакобетонными
стенами.
В коридоре перед дверью сидели на складных стульях
Нассер, Тодд и Ронни. Зейтун удивился, что их собрали всех
вместе; они обменялись недоуменными взглядами. Зейтуна
провели мимо товарищей в маленький кабинет.
Там были двое мужчин в гражданском. Они сели и жестом
пригласили сесть Зейтуна. Сказали, что они из Министерства
внутренней безопасности. Приветливо улыбаясь, объяснили,
что хотели бы задать ему несколько простых вопросов. Спро-
сили, чем он зарабатывает на жизнь. Зейтун ответил, что он
маляр и подрядчик. Они поинтересовались, почему он остал-
ся в Новом Орлеане после объявления всеобщей эвакуации.
Он объяснил, что никогда не уезжает из города во время штор-
ма и что у него есть несколько домов, за которыми нужно при-
сматривать. Потом его спросили, откуда он знает Нассера,
Тодда и Ронни; Зейтун рассказал, что его связывает с каждым.
Напоследок спросили, почему у него не было с собой денег.
— А что бы я делал с деньгами в каноэ во время наводне-
ния? — удивился он.
— Но ведь у Нассера были при себе деньги, — заметил
один.
Зейтун пожал плечами. Откуда ему знать, почему Нассер
таскал с собой деньги?
Весь разговор длился не более получаса. Зейтуна порази-
ло дружелюбие этих двоих, простота вопросов. Его не спра-
шивали про терроризм. Не обвиняли в заговоре против Со-
единенных Штатов. Уже в самом конце извинились за все,
что Зейтуну довелось вытерпеть, и спросили, что они могут
для него сделать.
— Пожалуйста, позвоните Кейти, — сказал он.
Они обещали, что позвонят.
Дейв Эггерс. Зейтун
Понедельник, ic> сентября
[148]
ИЛ 7/2014
Кейти была в трансе. Несколько часов назад ей позвонил
миссионер. И вот снова звонок. Юко, все последние дни де-
журившая у телефона, растерялась. Трубку сняла Кейти.
Звонивший представился сотрудником Министерства
внутренней безопасности. Подтвердил, что Зейтун в испра-
вительном центре “Илэйн-Хант”.
— Он в порядке, мэм. У нас к нему нет больше вопросов.
— У вас больше нет вопросов? Это хорошо или плохо?
— Хорошо.
— А за что его посадили?
— В деле указано: “мародерство”. Но все обвинения будут
сняты.
Разговор получился кратким и деловым. Повесив трубку,
Кейти поблагодарила Аллаха за милосердие. Они с Юко пры-
гали по всему дому, вереща от радости.
— Я знала, что он жив, — твердила Юко. — Знала.
— Аллах всемилостив, — повторяли они в один голос. —
Аллах всемилостив.
Потом позвонили мужу Юко и договорились пораньше за-
брать детей из школы. Такое событие необходимо отпразд-
новать. И подумать, как быть дальше, — впереди много дел.
Первое — пора собираться в дорогу. Кейти не сомнева-
лась: надо ехать в тюрьму. Сегодня же. Она еще не знала, где
находится тюрьма, но это не помеха. Где же эта тюрьма? По-
искала в интернете: Сент-Габриэль, меньше, чем в часе езды
от Батон-Ружа.
Кейти позвонила в “Хант” и долго продиралась сквозь
трескотню автоматических голосов, пока не вышла на живо-
го оператора. От волнения она едва могла говорить. Как бы
ей хотелось перенестись по телефонным проводам к Зейтуну!
— Я хотела бы поговорить с мужем. Он находится у вас.
— Имя и фамилия заключенного? — спросила женщина.
У Кейти перехватило дыхание. Заключенный... сказали
бы еще преступник! И она, называя его имя, невольно участ-
вует в распространении этой лжи.
— Абдулрахман Зейтун, — сказала она и затем повторила
по буквам.
Послышался стук пальцев по клавишам.
— Такого у нас нет, — сказала женщина.
Кейти снова произнесла имя мужа по буквам.
Опять стук клавиш.
— У нас нет никого с таким именем, — повторила женщина.
[149]
ИЛ 7/2014
Кейти старалась держать себя в руках. Она рассказала
женщине, что ей только что позвонили из Министерства
внутренней безопасности и сообщили, что ее муж, Абдулрах-
ман Зейтун, находится в тюрьме “Хант”.
— Он у нас не числится, — сказала женщина и объяснила,
что на тех, кого доставили в “Хант” в связи с ураганом, дела
не заводились. В компьютерной системе тюрьмы нет никого
из Нового Орлеана. — Все данные о них — на бумаге, а бумаг
этих у нас нет. Никто из этих заключенных у нас не зарегист-
рирован. Ими занимается ФАЧС.
Кейти чуть не потеряла сознание. От ощущения своей беспо-
мощности у нее закружилась голова. Номера телефона у зво-
нившего ей сотрудника Министерства внутренней безопас-
ности она не спросила и теперь проклинала себя за это. А тут
еще ей пытаются внушить, что мужа в том месте, где его ви-
дели люди из министерства и миссионер, нет. Они что, в
прятки играют? Был вообще там Зейтун или нет? Может, его
уже куда-то перевели. Сначала засунули в “Хант”, а потом он
еще кому-то понадобился и его отправили в какую-нибудь сек-
ретную тюрьму...
Надо ехать. Она поедет в этот исправительный центр и
потребует свидания с мужем. Это ее законное право. Если
Зейтуна там нет, она потребует, чтобы ей сказали, куда его
перевели. Другого пути нет.
Она сказала Юко и Ахмаду, что уезжает.
— Куда? — спросили они.
— В “Хант”. В тюрьму.
Они спросили, уверена ли она, что Зейтун там. Нет, Кей-
ти уверена не была. Спросили, уверена ли, что ей разрешат
свидание. И в этом она не была уверена. Спросили, где она
собирается остановиться. Этого Кейти тоже не знала. Она
вообще не знала, что делать дальше. И разрыдалась.
Юко с Ахмадом уговорили ее остаться еще на какое-то вре-
мя в Финиксе, пока она не узнает точное местонахождение
Зейтуна и не разберется, чем именно может ему помочь. По-
ступать нужно с умом, сказали они ей. Им не хочется беспоко-
иться и о ней тоже.
Кейти позвонила знакомому адвокату, Рейли Олмайеру. Он
им несколько раз помогал, когда у работников Зейтуна возни-
кали нелады с законом. Отец Рейли был известным и влия-
тельным адвокатом в Новом Орлеане, но его сын, хотя и по-
шел по стопам отца, не желал на него походить — по крайней
мере, внешне: например, свои длинные каштановые волосы
Дейв Эггерс. Зейтун
[150]
ИЛ 7/2014
собирал в хвостик. Офис он держал в центре, брался за са-
мые разные дела — начиная с дорожных происшествий и кон-
чая уголовными. Кейти была уверена, что Рейли сумеет разо-
браться с возникшей в “Ханте” путаницей.
Никто не взял трубку. Кейти оставила сообщение на авто-
ответчике.
Кейти позвонила Ахмаду в Испанию. Ее звонок поднял его с
постели. Но сейчас это было не важно.
— Он жив! — сказала она.
Ахмад разразился длинной тирадой, состоящей в основ-
ном из перемежающихся “Спасибо Аллаху” и “Слава Аллаху!”
Потом спросил:
— Где он сейчас? С тобой?
— Нет, он в тюрьме, — ответила Кейти. — Не стоит волно-
ваться. Я знаю, где он. Я его оттуда вытащу.
Молчание. Только слышно, как Ахмад дышит в трубку.
— Как? Как ты его вытащишь? — наконец спросил он.
Точного плана у Кейти еще нет, но она уже позвонила зна-
комому адвокату и...
— Тебе надо туда ехать, — заявил Ахмад. — Ты должна его
увидеть и забрать. Только так и не иначе.
Кейти насторожил тон Ахмада. Похоже, то, что младший
брат в тюрьме, взволновало Ахмада не меньше, если не боль-
ше, чем его исчезновение.
Вскоре из Джеблы позвонила сестра Зейтуна, Фахзия. Кейти
поделилась с ней хорошей новостью:
— Мы знаем, где он находится. Пока в тюрьме. Он в по-
рядке.
Опять долгое молчание.
— Ты его видела? — спросила Фахзия.
Кейти ответила, что еще нет, но уверена, что скоро уви-
дит.
— Ты должна с ним повидаться, — сказала Фахзия. — Ты
должна его найти.
Во второй половине дня позвонил Рейли Олмайер. Он уле-
тел из города за несколько часов до урагана и пока находится
в Батон-Руже. Над его домом в Новом Орлеане шесть футов
воды.
Кейти рассказала ему, что произошло с Зейтуном.
— Не может быть! — воскликнул Рейли. — Его только что
показывали по телевизору!
Рейли видел в местных новостях интервью Зейтуна в каноэ.
[151]
ИЛ 7/2014
Кейти рассказала про звонки миссионера и из Министер-
ства внутренней безопасности: эти люди видели Зейтуна в
“Ханте”.
Рейли призвал ее не отчаиваться. Про “Хант” ему уже все
известно. После урагана он открыл временный офис в Батон-
Руже — некоторые из его клиентов оттуда.
Судебная система функционирует из рук вон плохо, сказал
он. Внести залог невозможно. Пока система наладится, уйдет
какое-то время. Рейли пообещал, что добьется освобождения
Зейтуна, но, учитывая, как работают — вернее, не работают —
суды, сказать, когда именно, он не может.
Ъторник, 20 сентября
Утром из Испании позвонил Ахмад. Он был явно очень взвол-
нован.
— Это ты сказала Фахзии, что Абдулрахман в тюрьме?
Тон у него был суровый.
— Она спросила, и я...
— Зачем? Не надо было... — Тут его тон немного смягчил-
ся. — Давай не будем никому говорить. Не надо их волновать.
Нельзя им говорить, что он в тюрьме. Нельзя.
— Я просто подумала...
— Мы им позвоним и скажем, что у него все в порядке, что
он дома, что произошла ошибка. Ладно? Мы должны им так
сказать. Ты не представляешь, как они разволнуются, если уз-
нают, что он в тюрьме.
— Хорошо. Ты хочешь, чтобы я позвонила?
— Нет, я сам. Скажу, что Зейтун в порядке. Если тебе по-
звонят, говори то же самое. Он, мол, дома, в безопасности,
все хорошо. Просто ты ошиблась. Ладно? Вот что мы им ска-
жем. Договорились?
— Да, — ответила Кейти.
Ахмад хотел знать, в какой тюрьме находится Зейтун.
Кейти сказала, что в Сент-Габриэле и что, поскольку судеб-
ная система не работает, предсказать, когда Абдулрахмана
отпустят, невозможно. Но она уже связалась с адвокатом, и
он занимается их делом. Теперь это только вопрос времени.
Но Ахмад смотрел в будущее — адвокаты, залоги его мало ин-
тересовали. Он категорически не хотел, чтобы имя брата ас-
социировалось с тюремным заключением. Сириец, в 2005 го-
ду сидящий в американской тюрьме, — это не шутки. Кейти
должна увидеться с Абдулрахманом. Он должен быть освобо-
жден немедленно.
Дейв Эггерс. Зейтун
[152]
ИЛ 7/2014
В очередной раз проверяя электронную почту, Кейти увиде-
ла переправленный ей Ахмадом запрос. Он искал Зейтуна, но
перепутал штаты. Забил в интернет Сент-Габриэль, США, и
по первому же вылезшему адресу отправил следующее сооб-
щение:
От кого: КапЗетун
Кому: АКОСТА, АЛЕКС
По какому поводу: срочно из Испании
Полицейское управление Сент-Габриэль,
Сент-Габриэль, Калифорния
Уважаемые господа,
меня зовут: Ахмад Зейтун, из Испании
Причина: я ищу брата (эвакуированного из Нового Орлеана из-
за “Катрины”). 7 сентября я потерял контакт с братом, который мы
ежедневно имели по телефону, после удара “Катрины”, я везде рас-
спрашивал, чтобы о нем узнать; наконец я узнал, что полиция 6
сентября эвакуировать его из дома в Новом Орлеане и переправи-
ла в Сент-Габриэль и он там до сих пор арестован.
Будьте так любезны, по возможности, сообщите, все ли у него в
порядке, нельзя ли с ним поговорить или позвонить мне за мой
счет по телефону [номер не указан].
Информация о моем брате:
Имя: Абдулрахман Зейтун
Дата рождания: 24.10.1957
Адрес: 4649 Дарт-стрит, Новый Орлеан, Луизиана
Любезно будет от вас узнать, в порядке ли он,
Заранее огромное спасибо,
Ахмад Зейтун.
Малага, Испания
Прочитав письмо Ахмада, Кейти посмотрела на ситуацию
его глазами. Что, если прокуроры, в оправдание своих дейст-
вий, постараются сфабриковать дело о причастности Зейту-
на, пусть и косвенной, к террористической деятельности?
Придумают благовидный предлог, лишь бы оправдать его
арест и продлить пребывание в тюрьме?
Кейти гнала от себя такие мысли.
Четверг, 22 сентября
Она снова позвонила Рейли Олмайеру. Он только что звонил
в “Хант” и там подтвердили, что Зейтун находится у них.
Кейти позвонила Ахмаду и сообщила ему последние новости.
[153]
ИЛ 7/2014
— Да, но кто-нибудь его видел? — спросил он.
— Нет, — ответила Кейти.
— То есть нет никакой уверенности...
— Ахмад, я уверена, что...
— Ты должна поехать, — сказал Ахмад. — Прошу тебя, Кей-
ти...
Ахмад извинился: он понимает, что слишком давит на
Кейти, что замучил ее своими звонками, но у него перед гла-
зами стоит брат в оранжевом тюремном комбинезоне, на ко-
ленях, в клетке под открытым небом. Чем дольше Абдулрах-
ман пробудет в заключении, тем больше шансов, что дело
примет плохой оборот.
— Я прилечу в Новый Орлеан, — сказал Ахмад.
— И что? — спросила Кейти.
— Я его найду.
— Не надо. Ни в коем случае! — сказала она. — Они и тебя
бросят в тюрьму.
Пятница, 23 сентября
К пятнице Рейли уже знал имена некоторых судей и должно-
стных лиц, занимающихся заключенными, поступившими в
“Хант” после “Катрины”. Он надеялся, что ему удастся за-
крыть дело, и велел Кейти немедленно отправляться в Ба-
тон-Руж, чтобы при первой возможности явиться в тюрьму.
Есть шанс, что уже в понедельник ей разрешат свидание с му-
жем. Кейти забронировала билет и позвонила Аднану, брату
Зейтуна.
— Абдулрахман? — неуверенно спросил он.
— Он в порядке, — ответила Кейти.
Аднан вздохнул с облегчением. Она рассказала ему про
арест Зейтуна и сообщила, что едет его выручать.
— Остановишься у нас, — сказал Аднан. Проспав неделю
на полу в мечети, они с женой на месяц сняли в Батон-Руже
квартиру и пока жили там.
Аднан пообещал забрать ее из аэропорта и отвезти в
тюрьму.
воскресенье, 25 сентября
С самолетом явно что-то было не в порядке: он летел очень
низко и слишком быстро снижался. Кейти была уверена, что
они разобьются. Ничто, связанное с Новым Орлеаном, те-
Дейв Эггерс. Зейтун
[154]
ИЛ 7/2014
перь не внушало ей доверия, даже небо над городом. Она вце-
пилась в подлокотники. Огляделась по сторонам: как ведут
себя другие пассажиры? По селекторной связи пилот объя-
вил, что они специально летят низко, чтобы пассажиры по-
лучше разглядели разрушения. Кейти не могла заставить се-
бя посмотреть в иллюминатор.
Когда они приземлились, аэропорт был почти безлюден —
если не считать работников охраны, полицейских и нацио-
нальных гвардейцев. Складывалось впечатление, что, кроме
пассажиров, сошедших с трапа Кейтиного самолета, здесь
нет никого в гражданском. Все магазины закрыты. Лампы
притушены. Полы завалены мусором: газетами, бинтами, ка-
кими-то предметами первой помощи.
Аднан встретил ее и повез в квартиру, которую они с
Абир снимали. Кейти, уставшая от дороги и впечатлений, ус-
нула, не раздеваясь.
Понедельник, 26 сентября
Зейтун ничего не знал о действиях, предпринимаемых Кей-
ти и Рейли. Ему до сих пор не дали позвонить. Пока он сумел
добиться только одного: давешний миссионер и те двое, из
министерства, обещали позвонить Кейти. Но было неизвест-
но, выполнили ли они свои обещания,
После обеда Зейтуна забрали из камеры, снова надели на не-
го наручники и привели в уже знакомое здание рядом с въез-
дом в тюрьму. Там его провели в маленькую комнату с шлако-
бетонными стенами, где стоял стол и несколько стульев. По
одну сторону стола сидел человек в костюме, лет пятидесяти,
по другую — двое мужчин в пиджаках и при галстуках. В даль-
нем углу сидели на стульях трое заключенных. Это было что-
то вроде зала суда.
Один из молодых за столом представился: общественный
защитник, сегодня будет представлять интересы Зейтуна.
Зейтун изложил суть своего дела, рассказал про ошибки, из-
за которых оказался в тюрьме, потребовал, чтобы ему немед-
ленно дали позвонить жене. Общественный защитник за-
крыл глаза, словно давая понять, что Зейтуну стоит
замолчать.
— Вас здесь не будут судить, — сказал он. — Сегодня только
определяется сумма залога.
— Но разве вы не хотите...
[155]
ИЛ 7/2014
— Прошу вас, — сказал молодой человек, — ничего больше
не говорите. Позвольте мне все сказать за вас. Если можно,
просто сидите и молчите. Ни слова.
Были зачитаны выдвинутые против Зейтуна обвинения:
владение краденым на сумму 500 долларов. Прокурор предло-
жил установить залог в размере 150 тысяч.
Защитник возразил: поскольку у Зейтуна нет приводов в
полицию, залог должен быть ниже — 35 тысяч.
Судья снизил сумму до 75 тысяч. На этом слушание по де-
лу Зейтуна закончилось. Защитник протянул Зейтуну руку,
они обменялись рукопожатием. Когда Зейтуна выводили из
комнаты, защитник открыл папку со следующим делом. Зей-
тун снова попросил разрешить ему телефонный звонок. За-
щитник в ответ только пожал плечами.
— Какой смысл назначать залог, если я никому не могу со-
общить, что нахожусь в тюрьме? — удивился Зейтун.
Ни от судьи, ни от прокурора, ни от защитника объясне-
ний не последовало. Зейтуна отвели обратно в камеру.
Ъторник, 2 7 сентября
Рейли позвонил Кейти.
— Все хорошо, — сказал он, — дело наконец сдвинулось с
мертвой точки. Мы уже знаем, на какой день назначено слуша-
ние в суде. Они не меньше нашего хотят побыстрее разобрать-
ся. Собери как можно больше свидетелей, которые смогут
прийти в суд и выступить в защиту Зейтуна.
Кейти эта идея показалась разумной, задача была ясна, и
она сразу кинулась ее выполнять. Но, составляя список свиде-
телей, вдруг сообразила, что забыла спросить у Рейли, в какой
суд надо явиться. Перезвонила ему, но попала на автоответчик.
Тогда Кейти позвонила в приемную прокурора Нового Ор-
леана. Автомат дал ей номер телефона в Батон-Руже. Кейти по-
звонила туда, ожидая услышать автоматический голос, но, к ее
удивлению, после второго звонка ответила женщина. Кейти
попросила адрес суда.
— У нас такого пока нет, — сказала женщина.
— Как это? Я хочу узнать, где проходят судебные слушания по
делам заключенных из “Ханта”. Мне просто нужен адрес суда.
— Да нет у нас его, — ответила женщина.
— Суда нет?
— Нет.
— А как же со штрафами?
— Никто штрафы пока не оплачивает, — сказала женщина.
Дейв Эггерс. Зейтун
[156]
ИЛ 7/2014
Кейти попросила соединить ее с кем-нибудь из начальст-
ва. Женщина переключила на другой номер; на этот раз отве-
тил мужчина. Кейти объяснила: ей стало известно, что ее
муж арестован и назначено судебное разбирательство. Она
всего-навсего хочет узнать, где оно будет проходить.
— Мы не можем вам этого сказать, — заявил он.
— Как-как? Мне не можете сказать?
— Не можем, эта информация предназначена для узкого
круга.
— Какого еще узкого круга! Я его жена!
— Мне очень жаль, но это закрытая информация.
— Ничего подобного! Это открытая информация! — за-
кричала Кейти. — Общедоступная! И суды у нас открытые!
Она потребовала соединить ее с кем-нибудь более осве-
домленным. Мужчина вздохнул и попросил подождать.
Трубку взял третий по счету сотрудник прокуратуры, жен-
щина.
— Что вы хотите? — спросила она.
Кейти заставила себя успокоиться — может быть, преды-
дущие двое не совсем ее поняли. Сказала:
— Я хочу узнать адрес суда. Суда, где выносят приговоры и
определяют величину залогов.
— Мы таких справок не даем, — невозмутимо и твердо от-
ветил женский голос.
Кейти сломалась. Она выла и кричала. Знать, что муж рядом,
и не иметь возможности дотянуться до него сквозь стену бю-
рократических проволочек и некомпетентности... От бесси-
лия и злости она зарыдала. Кейти чувствовала себя так, будто
у нее на глазах тонет маленький ребенок, а она ничем не мо-
жет ему помочь.
Немного успокоившись, Кейти позвонила на Си-эн-эн.
Она попала к продюсеру, женщине, и рассказала ей все:
про арест мужа, про звонок из Министерства внутренней
безопасности, про чинимые властями препятствия и несуще-
ствующие суды. Та пообещала разобраться и записала теле-
фон Кейти.
Потом позвонил Рейли. Извинился. Сказал, что узнал, где бу-
дет разбирательство, — прямо в тюрьме. Попросил Кейти об-
звонить всех, кого только можно, и попросить завтра к девя-
ти утра прибыть в “Хант”.
— Я попытаюсь на сегодня добиться свидания с Зейту-
ном, — сказал он.
Кейти молила бога, чтобы у него это получилось.
[157]
ИЛ 7/2014
Она начала обзванивать друзей, соседей и клиентов. За два
часа нашла семерых, пообещавших приехать на суд; в их чис-
ле был директор школы, где учились дочки.
Зейтуна снова куда-то вызвали. В который раз надели наруч-
ники и кандалы и посадили в белый вэн. Машина доставила
его к знакомому зданию напротив въезда в тюрьму. Войдя
уже в другую комнату с бетонными стенами, Зейтун увидел
Рейли — первого за все время человека с воли.
Рейли улыбнулся, они тепло пожали друг другу руки.
— Я хочу отсюда выйти, — сказал Зейтун.
— За это придется заплатить, — Рейли тяжело вздохнул. —
Тут такое дело с этим залогом...
Существовали две возможности. Зейтун мог заплатить 75
тысяч; если он выиграет дело, ему будет возвращено все пол-
ностью. Или же он платит тринадцать процентов от этой
суммы суду и три процента — поручителю, все вместе — около
десяти тысяч; эти деньги, как бы ни закончилось дело, он об-
ратно не получит.
— Тебе не кажется, что 75 тысяч за мелкое воровство мно-
говато? — сказал Зейтун.
Рейли был с ним согласен. Сумма залога, назначенного Зей-
туну, в сто раз превышала ту, которую взимали в подобных слу-
чаях. Зейтун мог бы найти десять тысяч, но не хотел выбрасы-
вать деньги на ветер. Глупость какая-то: будто он платит
государству за то, что его месяц продержали за решеткой.
— А уменьшить эту сумму нельзя? — спросил Зейтун.
— Для этого придется с ними повоевать, — ответил Рейли.
— Ну что ж, повоюй.
— А вдруг проиграем?
— Тогда уточни, можно ли использовать мою недвижи-
мость под залог.
— Стало быть, ты не хочешь платить столько денег?
— Нет.
Предположим, он заплатит за свое освобождение, а что
дальше? Работать он не может. Пока ему в Новом Орлеане де-
лать нечего. С другой стороны, Кейти и дети уже знают, что
он жив, и ему не терпится выйти на свободу. Не получится ли
так, что он заплатит десять тысяч, чтобы его побыстрее вы-
пустили, а будет потом целыми днями слоняться из угла в
угол в гостиной у Юко и Ахмада? Да, он увидит дочерей, что
правда, то правда, но ведь они и так знают, что ему ничего не
грозит. Не лучше ли потратить эти деньги на что-то путное,
например, на их образование? Две с половиной недели он
уже просидел — может вытерпеть еще несколько дней.
Дейв Эггерс. Зейтун
[158]
ИЛ 7/2014
— Хорошо, я узнаю насчет залога под недвижимость, —
сказал Рейли.
— Позвони Кейти, — попросил его Зейтун.
Среда, 28 сентября
Всю дорогу Кейти нервничала. Подъехав к “Ханту”, она не
могла поверить своим глазам: тюрьма была больше похожа
на гольф-клуб — за аккуратной белой оградой расстилался яр-
ко-зеленый ковер травы; какие-то белые птицы разлетались в
испуге, пока она ехала по длинной дороге, ведущей к тюрем-
ным воротам.
Когда она свернула на парковку, часы показывали 8.30 ут-
ра. Кейти осталась около машины: надо было подождать, по-
ка все соберутся. Друзья не заставили себя ждать. Первыми
приехали из Лафайета Роб и Уолт. За ними — Дженнифер
Каллендер, она работала с Уолтом, ее дом Зейтун когда-то ре-
монтировал; с ней были муж и отец. Том и Селеста Битчач,
соседи по Клэборн, приехали на машине аж из Хьюстона. Из
Нового Орлеана прибыл Набиль Абухадер, директор школы,
в которой учились дочери Зейтунов.
Все обнялись. Никто этой ночью не спал; выглядели все
ужасно. И до сих пор были в шоке от того, какая беда их сю-
да привела. Душу согревало только сознание, что они смогут
рассказать правду про Абдулрахмана Зейтуна. Все были уве-
рены: судья, выслушав их, поймет, что в тюрьму брошен из-
вестный в городе бизнесмен, и, вполне вероятно, Зейтуна се-
годня же освободят. Может, они вместе и отпразднуют его
выход на свободу.
Кейти, не в силах сдержать слезы, не уставала их благода-
рить.
На приехавшего последним Рейли это зрелище произвело силь-
ное впечатление. Собрав всех вместе, он коротко их проинст-
руктировал. Он сам еще не знал точно, где пройдет и в котором
часу начнется разбирательство. Однако был уверен, что сочета-
ние таких факторов, как прекрасная репутация Зейтуна, отсут-
ствие приводов в полицию и набор свидетелей: все до едино-
го — добропорядочные новоорлеанцы, — заставит судью со
всяческими извинениями освободить Абдулрахмана Зейтуна.
Они ждали все утро. Молча. В конце концов, Рейли пошел
узнать, что происходит. Вернулся. Чернее тучи.
— Никого из вас вызывать не будут, — объявил он.
Разбирательство отменили. Без всяких объяснений.
[159]
ИЛ 7/2014
Теперь у них не было другого выхода, кроме как заплатить за-
лог. Кейти придется вернуться в Новый Орлеан и разыскать
бумаги, подтверждающие право собственности на офис и
склад. Они используют это здание как залог.
Аднан настоял, что отвезет Кейти в город.
По 1-10 они добрались до съезда в Кэрролтон; сразу же им
в нос ударил жуткий смрад. К резкому запаху разложения
примешивался сладковатый дурман гниющих на солнце пова-
ленных деревьев и веток. Это было невыносимо. Кейти за-
крыла лицо шарфом, чтобы хоть как-то защититься от вони.
Город выглядел так, будто жители покинули его много лет
назад. Тут и там, как разбросанные игрушки, стояли машины,
посеревшие от отравленной токсинами воды. По Кэрролтон-
стрит они доехали до Эрхарт. В одном месте дорогу прегради-
ли упавшие деревья, пришлось выехать на встречную полосу.
Улицы были завалены мусором самого удивительного свойст-
ва: там были и автомобильные шины, и холодильники, и трех-
колесные велосипеды, и диваны, и соломенная шляпа.
И нигде ни души. Кейти с Аднаном не видели ни людей,
ни автомобилей, только в нескольких кварталах от склада за
ними пристроилась патрульная машина. Кейти предупреди-
ла Аднана, что разговаривать с полицейскими будет она. Они
с Зейтуном давно уже разработали такую стратегию: говори-
ла она, а Зейтун с его ближневосточным акцентом помалки-
вал. Так было быстрее и проще, и избавляло от лишних во-
просов.
К их машине — рука на кобуре — направились двое поли-
цейских. Один из них, подойдя, наклонился к окошку со сто-
роны Аднана и спросил, что тот делает в городе. Кейти, пе-
регнувшись через Аднана, протянула полицейскому свои
водительские права.
— Я живу здесь неподалеку, — объяснила она. — Мы просто
хотим посмотреть, в каком состоянии дом, и, если получит-
ся, забрать, что уцелело.
Полицейский выслушал Кейти, но снова обратился к Ад-
нану:
— Что вы здесь делаете?
Прежде чем Аднан успел раскрыть рот, Кейти ответила:
— Мы работаем в строительной компании. — И вручила
полицейскому визитную карточку.
Полицейский вернулся к патрульной машине. Минут де-
сять они с напарником изучали документы, потом один подо-
шел к Аднану.
— Ладно, езжайте, — разрешил он.
Дейв Эггерс. Зейтун
[160]
ИЛ 7/2014
Аднан и Кейти решили прямиком направиться в офис, опаса-
ясь, что в следующий раз удача им уже не улыбнется.
Подъехав к зданию на Дабл ин-стрит, Кейти увидела жал-
кие остатки сгоревших до основания домов. Каким-то чудом
огонь остановился всего в нескольких ярдах от их офиса.
Снаружи здание пострадало, но внутри, похоже, не очень
сильно. Кейти подошла к двери. Ключ не поворачивался в на-
сквозь проржавевшем замке.
Аднан что-то заметил на другой стороне улицы. Побежал
к дому напротив и притащил оттуда старую-престарую поло-
манную лестницу.
— Я полез. Жди меня здесь, — сказал он.
Прислонил лестницу к стене и начал подниматься. Пере-
кладины были кривые, многие сломаны, но Аднан осторож-
но добрался до окна второго этажа, протиснулся внутрь и
пропал из виду.
Кейти услышала несколько глухих ударов и скрежет. По-
том все стихло, и вскоре из-за двери раздался голос Аднана.
— Отойди в сторону, — сказал он. — Я попробую вышибить
дверь.
После четвертого удара дверь поддалась и упала на землю.
— Осторожней, когда будешь подниматься по лестнице, —
предупредил Аднан.
Внутри царил разгром. Казалось, дом давным-давно бро-
шен. Потолок наполовину обрушился, тут и там виднелись про-
ломы с зазубренными краями. На полу — серая вязкая жижа.
Невыносимая вонь. Запах плесени, сырости и канализации.
Кейти с Аднаном осторожно поднялись на второй этаж.
Офис было не узнать. Под ногами хлюпало. Кейти уловила
мышиный запах, слышалось шуршанье в углах. Кейти откры-
ла дверцу встроенного шкафчика, и на нее свалился десяток
тараканов. Она закричала. Аднан еле-еле ее успокоил.
— Давай найдем бумаги и рванем отсюда, — сказал он.
Но ни одна вещь не стояла на своем месте. Картотечные
шкафы сдвинуты, приборы с письменных столов разбросаны
по всему полу. Кейти перерыла шкафы и ящики, стряхивая
насекомых с немногих не пострадавших от воды папок. Не-
которые папки так промокли и запачкались, что в них вряд
ли можно было что-либо найти. И все же Кейти складывала
их стопкой, надеясь, что в не поврежденных попадутся ка-
кие-нибудь документы, подтверждающие их с Зейтуном пра-
во на владение этим зданием. Абсурд какой-то: она прочесы-
вает собственный дом — хотя всему городу известно, что
именно здесь находится офис их компании, — и ищет обык-
новенный листок бумаги, в обмен на который неведомый суд
[161]
ИЛ 7/2014
согласится отпустить ее мужа. А что, если она не найдет ни-
каких документов? Что, если без грязной бумажки ее муж еще
больше запутается в сетях буксующей судебной системы?
— Помоги, пожалуйста, — всхлипывая, попросила Кейти
Аднана.
Они искали целый час. Обшаривали полки, заглядывали в
каждый ящик, пока Кейти не стало казаться, что они ходят
по кругу, перелистывая одни и те же папки. Но в конце кон-
цов в ящике, где она меньше всего ожидала что-либо обнару-
жить, нашелся акт покупки здания по адресу Даблин-стрит,
3015. Стоя на коленях, в испачканной абайе, Кейти подняла
руку с документом и разрыдалась. Села прямо на грязный
пол. Ее трясло.
— Вот что нам нужно, — сказала она.
С документами они поехали прямо в офис Рейли в Батон-Ру-
же. Рейли подготовил все необходимые бумаги и отправил
их по факсу в поручительскую контору. Там ему подтвердили
получение документов и сообщили, что залог уплачен. Рейли
позвонил в “Хант” — проверить, подготовлены ли бумаги, не-
обходимые для гарантийного залогового взноса. Ему ответи-
ли, что все бумаги готовы, но офис уже закрылся. Было три
часа дня.
Зейтуну придется провести в тюрьме еще одну ночь.
Четверг, 29 сентября
Рано утром Кейти с Аднаном отправились в тюрьму и к вось-
ми были на месте. Они зашли в офис, где им сказали, что Зей-
туна сегодня выпустят, и проводили в ту же самую комнату,
где два дня назад сидели и ждали новостей друзья Зейтуна.
Одиннадцать. Молчание. Двенадцать. Ни слова. Только в
час дня им сообщили, что с минуты на минуту Зейтуна осво-
бодят. Кейти было велено ждать мужа на улице — тюремный
автобус подвезет его к воротам.
Зейтун молился у себя в камере.
Во имя Аллаха,
Всемилостивого и Милосердного!
Хвала Аллаху, Господу миров;
Всемилостив и Милосерден Он один,
Дня судного один Он Властелин.
Дейв Эггерс. Зейтун
[162]
ИЛ 7/2014
— Зейтун! — крикнул надзиратель.
Надзиратель подождет, подумал Зейтун. Ему и в голову
не пришло, что Кейти рядом и что он вот-вот выйдет на сво-
боду.
Он продолжал молиться.
Тебе одному мы поклоняемся и
Тебя одного мы просим о помощи!
Веди нас по дороге прямой,
путем тех, кого Ты облагодетельствовал,
не тех, на кого пал Твой гнев, и не заблудших.
— Зейтун! — заорал надзиратель из-за решетки. — На вы-
ход!
Зейтун продолжал молиться. Надзиратель молча пождал,
пока он закончит. Когда Зейтун встал, кивнул ему:
— Собирай вещички, ты сегодня выходишь.
— Что? — спросил Зейтун.
— Поторопись.
У Зейтуна подкосились ноги; прислонившись спиной к
стене, он съехал на пол.
Кейти и Аднан ждали у ворот тюрьмы.
К воротам подъехал белый автобус. Кто-то прошел по са-
лону слева направо — к двери, спустился на асфальт. Это был
ее муж, Абдулрахман. Он потерял фунтов двадцать и мало по-
ходил на себя прежнего: как будто стал меньше ростом, посе-
девшие волосы заметно отрасли. По щекам у Кейти потекли
слезы. Какой он маленький, подумала она. На нее накатила
волна гнева. Будьте вы прокляты. Все, кто приложил к этому
руку.
Зейтун, увидев ее, улыбнулся. Кейти шагнула к нему. Сле-
зы застилали ей глаза. Она побежала. Ей так хотелось его за-
щитить. Обхватить руками и закрыть от всех бед.
— Назад!
На плечо Кейти легла тяжелая рука. Охранник.
— Оставайтесь на месте! — приказал он.
Кейти переступила невидимый барьер. Охрана давно
провела черту, за которую родственникам заходить запреща-
лось.
Она ждала; от мужа ее отделяло несколько ярдов. Пытаясь
улыбаться, они не сводили друг с друга глаз. Перед ней стоял
печальный старик в джинсах, джинсовой рубашке и оранже-
[163]
ИЛ 7/2014
вых вьетнамках. Тюремная одежда висела на нем, как на ве-
шалке.
Еще несколько минут, и Зейтун был свободен. Он пошел
навстречу7 бросившейся к нему Кейти. Они обнялись и долго
не отпускали друг друга. Кейти как будто обнимала скелет:
лопатки торчат, ребра выпирают, тонюсенькая шея того и
гляди переломится, руки как палки... Кейти отстранилась и
заглянула мужу в глаза — зеленые, с золотым отливом, в длин-
ных ресницах; все те же, но без привычного огонька. Глаза
проигравшего. Тюрьма его сломила.
Зейтун обнял Аднана. Сказал:
— Поехали отсюда.
Они быстро сели в машину. Вдруг тому, кто освободил
Зейтуна, взбредет в голову отменить свое решение? Всякое
может быть. Они уже перестали чему-либо удивляться.
Всем троим хотелось уехать как можно быстрее. С облегче-
нием они вздохнули, только когда, выехав за главные ворота
по обнесенной по краям белым забором дороге, выбрались
на шоссе. Зейтун время от времени оборачивался, проверяя,
не увязался ли кто-нибудь за ними. Аднан, пока неслись по уз-
кому шоссе, то и дело смотрел в зеркало заднего вида, стара-
ясь убедиться, что они все дальше отъезжают от тюрьмы. Ко-
гда позади остался длинный коридор из каких-то высоких
деревьев, все поверили: Зейтун и вправду свободен.
Сидевшая на заднем сиденье Кейти, подавшись вперед, гла-
дила мужа по голове. Как же ей хотелось быть ближе к нему,
обнять его, прижать к себе и взбодрить!
Не прошло и десяти минут после того как они покинули
территорию тюрьмы, Кейти на мобильный позвонил Ахмад.
— Мы его забрали! — сказала она.
— Что-что? Правда?
Кейти передала телефон Зейтуну.
— Привет, брат! — сказал он.
— Это, правда, ты? — спросил Ахмад.
— Да, это я, — ответил Зейтун.
— Слава Аллаху, слава Аллаху! Ты как?
У Ахмада дрожал голос.
— Я в порядке, — ответил Зейтун. — Все хорошо. Ты что,
волновался что ли? — попробовал он пошутить.
Ахмад плакал:
— Слава Аллаху, слава Аллаху...
Дейв Эггерс. Зейтун
[164]
ИЛ 7/2014
Ч астъ V
Осень 2008
У Кейти что-то с памятью. Постоянно какие-то провалы, це-
почка вдруг обрывается — в самых важных местах, как ей ка-
жется. А в последнее время стали происходить и вовсе очень
странные вещи.
В ноябре, например, она пришла в банк, чтобы положить на
счет чеки от клиентов и снять наличные на неделю. В этот
банк, “Capital One”, она заглядывает часто, так что все ее зна-
ют. В то утро служащие банка поздоровались с ней, как обыч-
но.
— Хелло, миссис Зейтун, — хором пропели они; Кейти по-
махала рукой и улыбнулась.
Потом подошла к одному из кассиров (это была женщи-
на), достала чековую книжку и взяла ручку. Ей нужно было
выписать два чека: один — для получения наличных — и вто-
рой, чтобы перевести деньги на тот счет, с которого они вы-
плачивают зарплату работникам. Кейти выписала один чек и
отдала его кассиру; снова взялась за чековую книжку и...
замерла. Она не знала, что делать дальше, не могла вспом-
нить, что должна сделать ее рука. Внезапно забыла, как пи-
сать, что писать и где писать. Стояла и смотрела на чековую
книжку, лежащую перед ней на стойке, с каждой секундой все
меньше понимая, что это такое. Никак не могла сообразить,
для чего вообще эта книжка нужна, почему у нее в руке шари-
ковая ручка.
Огляделась по сторонам, надеясь увидеть эти же предме-
ты у других посетителей, посмотреть, как ими пользуются.
Людей вокруг было много, однако это ей не помогло. Кейти
окончательно растерялась.
Кассир что-то сказала, но Кейти не поняла ни слова. По-
смотрела на молодую женщину: произносимые той звуки как
будто, не дойдя до цели, возвращались обратно.
Кейти продолжала молча стоять перед стойкой. Созна-
ние подсказывало, что она начинает раздражать кассиршу.
Сосредоточься, приказала себе. Сосредоточься, Кейти!
Женщина опять что-то сказала, на этот раз звуки были
еще более приглушенными, словно шли издалека или проби-
вались сквозь толщу воды.
Кейти не могла оторвать глаз от переносной деревянной
перегородки, отделяющей этого кассира от остальных, очер-
чивая взглядом узоры овальных годовых колец на светлом де-
[165]
ИЛ 7/2014
реве. И вдруг поняла, что делает, и велела себе немедленно
прекратить это занятие.
Сосредоточься! — подумала она. Ну, давай же.
Руки у нее онемели; все поплыло как в тумане.
Вернись! Вернись!
И хоть и медленно, вернулась. Женщина напротив нее
продолжала что-то говорить. Кейти разобрала несколько
слов. Почувствовала, будто возвращается в свое тело; внезап-
но все встало на места.
— Вы плохо себя чувствуете? — видимо, не в первый раз
прозвучал вопрос.
Улыбнувшись, Кейти небрежно махнула рукой:
— Отключилась на секунду. Такой сумбурный день...
Кассир с облегчением вздохнула.
— Все в порядке, — сказала Кейти и выписала второй чек.
Кейти забывает цифры, имена, даты. Ей нелегко сконцентриро-
ваться. Она шутит, что потихоньку сходит с ума, и первая смеет-
ся. Она не сумасшедшая; и друзья, и она сама в этом не сомнева-
ются — она все та же Кейти, по крайней мере, большую часть
времени и для большинства знакомых, — но случаи, подобные
эпизоду в банке, повторяются все чаще. Ум у нее не такой ост-
рый, как раньше; какие-то вещи она не в состоянии делать сама,
хотя раньше легко справлялась. Может забыть имя работника,
которого знает уже десять лет, а как-то раз обнаружила, что сто-
ит с телефонной трубкой в руке, гадая, кому и зачем звонит.
На дворе — осень 2008 года. Зейтуны переезжают в новый дом.
Вернее, это тот же самый дом на Дарт-стрит, но его заново от-
делали внутри, расширили, он стал в три раза больше. Зейтун
спроектировал пристройку, чтобы у каждого из детей была от-
дельная комната, а у Кейти — кабинет, и она могла бы работать
дома. Появились балкончики, остроконечные крыши, боль-
шая кухня, четыре ванные комнаты, две гостиные. О таком до-
ме они раньше только мечтали.
Офис на Даблин-стрит был полностью разрушен. Через
несколько дней после освобождения Зейтуна из тюрьмы они
с Кейти туда наведались; увидели только грязь и тараканов.
Крыша провалилась, внутри все было покрыто слоем серого
ила. Они забрали все, что можно было спасти, и в конце кон-
цов продали здание. Офис решили перевести домой. Теперь
в доме были два входа: один, как и раньше, с Дарт-стрит, дру-
гой — с Эрхарт бульвар.
После урагана Зейтуны сменили семь съемных квартир в
разных домах. Здание на Даблин-стрит сровняли с землей; те-
Дейв Эггерс. Зейтун
[166]
ИЛ 7/2014
перь на этом месте парковка. В доме на Дарт-стрит еще про-
должался ремонт.
Зейтуны устали.
По возвращении из тюрьмы “Хант” они провели два дня у Ад-
нана в Батон-Руже; затем перебрались в собственную студию
в многоквартирном комплексе на Тита-стрит, на западном
берегу Нового Орлеана. В студии не было никакой мебели,
но зато она не пострадала от урагана. Первые несколько но-
чей Зейтун и Кейти лежали на полу на чужих одеялах, почти
не разговаривая. Зейтуну не хотелось говорить о тюрьме. Не
хотелось рассказывать про “КэмпТрейхаунд”. Ему было
стыдно. Стыдно потому, что его гордыня (так это, кажется,
называется) стала причиной случившегося. Ему было стыд-
но, что на него надели наручники, раздели догола, посадили
в клетку, обращались как с животным. Он хотел бы вычерк-
нуть эти воспоминания из памяти.
В первую ночь, как и во многие последующие, они лежали
на полу, обнявшись, испытывая смешанные чувства благо-
дарности, горечи и разочарования, и молчали.
Кейти старалась как можно лучше и сытнее кормить мужа.
На следующее утро после освобождения они с Аднаном по-
везли его в Региональный медицинский центр Пресвятой
Богородицы. Врачи не обнаружили ничего серьезного и не
смогли определить причину острой боли в боку. А ведь Зей-
тун похудел на двадцать два фунта (пройдет год, прежде чем
он наберет свой обычный вес). И волосы сильно поредели, а
оставшиеся стали совсем седыми. Щеки втянулись; глаза по-
теряли блеск. Но постепенно силы к нему вернулись. Он ок-
реп. Боль в боку сама по себе прошла; Зейтун окончательно
убедился, что его недуг — не физический, который можно
увидеть на рентгене; причиной боли было разбитое сердце,
тоска.
После освобождения Зейтуна их друг Уолт дал им на время
машину из своего прокатного центра, и они поехали в город.
В доме на Дарт-стрит стояла ужасная вонь: смесь запаха пле-
сени, канализации и разложения. Кейти, опасаясь, что ее
стошнит, прикрыла рот краем хиджаба. Зейтун попробовал
спустить воду в одном из унитазов — оттуда выплеснулся фон-
тан нечистот. Вода проникла во все комнаты второго этажа.
Книги на полках погибли, то же самое случилось с электрон-
ными приборами.
[167]
ИЛ 7/2014
Дом, оставшийся без присмотра Зейтуна, который заты-
кал дыры по мере их появления, сильно пострадал. Зейтун,
посмотрев на проломы в крыше, горестно вздохнул.
Ошеломленная Кейти прислонилась к стене в коридоре.
Все их имущество было испоганено. Подумать страшно — а
она так вылизывала дом...
— Ты ничего? — спросил Зейтун.
Кейти кивнула:
— Давай уедем. Насмотрелась уже.
Они взяли компьютер и кое-что из детской одежды, по-
грузили в багажник. Зейтун завел машину, но потом побежал
обратно в дом, отыскал коробку с фотографиями, спустился
вниз и тоже поставил ее в багажник. Вырулив на Дарт-стрит,
он опять что-то вспомнил.
— Стоп! — сказал он. — Боже, только не это...
Зейтун выскочил из машины, оставив дверь открытой. Со-
баки! Сколько прошло времени? Похолодев, бегом пересек
улицу. Собаки, собаки! Постучался в двери домов, где кормил
собак. Тишина. Заглянул в окна первого этажа. Никого. Хо-
зяева не вернулись.
Зейтун подошел к дереву. Доска лежала на прежнем мес-
те; он прислонил ее к стволу, залез на дерево и подтянул дос-
ку. Перекинул ее на крышу дома справа и перешел по ней.
Прежде собаки давно бы уже лаяли, но сейчас все было тихо.
Пожалуйста, только не это, подумал Зейтун. Боже, только
не это.
Открыв окно, он залез внутрь — в нос сразу ударил ужас-
ный запах. Еще не видя собак, Зейтун понял, что они мертвы.
Обеих он нашел в одной из спален.
Зейтун перелез с крыши на дерево, перекинул доску на по-
доконник в соседнем доме. Собаки лежали прямо под ок-
ном — клубок сплетенных лап, головы подняты к небесам,
будто они целую вечность ждали, когда наконец он к ним
придет.
Прошло две недели; Кейти и Зейтун все еще жили в студии;
дети рвались в Новый Орлеан. Зейтун нервничал. Спраши-
вал Кейти, похож ли он на себя прежнего. Он боялся, что де-
ти испугаются, увидев исхудавшего и облысевшего отца. Кей-
ти не знала, что ему отвечать. Он, конечно, пока еще не
очень на себя похож, но детям необходимо увидеть отца. И
Кейти с Зейтуном прилетели в Финикс, где, среди слез и объ-
ятий, произошло воссоединение семьи. Зейтуны вернулись в
Новый Орлеан на машине и целый месяц спали все вместе на
полу в студии.
Дейв Эггерс. Зейтун
[168]
ИЛ 7/2014
Однажды Кейти получила письмо от Федерального агентст-
ва по управлению в чрезвычайных ситуациях. Зейтунам пред-
лагали бесплатно жилой двухкомнатный трейлер. Чтобы его
им доставили, нужно только заполнить и прислать необходи-
мые документы.
Что Кейти и сделала, не особенно рассчитывая на успех.
Вот почему в декабре 2005 года она была очень удивлена, уви-
дев перед домом громадный грузовик с белым блестящим
трейлером на буксире.
Зейтун в это время мотался по городу и не видел, как уста-
навливали трейлер, а когда вернулся, пришел в замешательст-
во. Трейлер не был подключен ни к воде, ни к электричеству.
Он стоял на шатких цементных блоках в добрых четырех фу-
тах от земли. Ступенек, ведущих к двери, не было. Чтобы под-
няться на такую высоту требовалась приставная лестница. Но
даже если бы удалось добраться до двери, попасть внутрь все
равно было бы невозможно: грузчики забыли оставить ключи.
Кейти позвонила в ФАЧС и рассказала про проблемы с
трейлером. Ей ответили, что они делают все, что в их силах,
и постараются при первой возможности кого-нибудь при-
слать. Прошло несколько недель. Ключей так и не привезли.
Каждый день Зейтуны ожидали появления кого-нибудь из
ФАЧС. Трейлер стоял на прежнем месте — запертый, ни к че-
му не подключенный, бесполезный.
Через месяц грузовик ФАЧС сбросил около трейлера на-
бор ступенек, фута четыре высотой. Без крепежных приспо-
соблений. Между ступеньками и дверью трейлера оставался
проем шириною в фут, который следовало перепрыгнуть,
чтобы попасть внутрь. Дверь, правда, по-прежнему не откры-
валась — ключей пока не привезли.
Недель через шесть появился инспектор ФАЧС, который
вручил Кейти ключи. Однако, взглянув на трейлер, он объя-
вил, что из-за крена пользоваться им небезопасно. И удалил-
ся, пообещав Кейти прислать рабочих.
Зейтун с Кейти начали покупать дома поблизости от своего.
Их соседка, уехавшая перед ураганом и не вернувшаяся, выста-
вила дом на продажу; Зейтуны готовы были его купить. Они
предложили всего половину от реальной стоимости здания до
“Катрины”, но соседка согласилась. Это была лучшая из их сде-
лок. Незадолго до урагана они купили дом напротив и, пока
шел ремонт в их собственном, жили там, а соседний сдавали.
Тем временем трейлер продолжал стоять перед домом на Ти-
та-стрит. Он проторчал там восемь месяцев, и за все это вре-
[169]
ИЛ 7/2014
мя никто так и не удосужился подсоединить его к водо- и
электроснабжению. Войти туда практически было невозмож-
но, да и Зейтунам он теперь был не нужен, только глаза мозо-
лил. Зейтун успел привести студию на Тита-стрит в порядок
и пытался ее продать, но трейлер портил весь вид. Не нахо-
дилось охотников покупать квартиру в доме с намертво за-
стрявшим перед окнами перекошенным трейлером.
Однако ФАЧС его не забирало. Кейти звонила туда раз в
неделю, напоминала, что трейлер так и стоит, они им не вос-
пользовались, а теперь теряют из-за него деньги. Каждый раз
ей отвечали, что вот-вот заберут; что тысячи людей мечтают
получить такой трейлер; да и, собственно говоря, почему она
старается от него избавиться?
В июне 2006 года представитель ФАЧС пришел забрать у
них ключи и пообещал прислать людей за трейлером. Про-
шло еще несколько месяцев. От ФАЧС — ни слуху ни духу.
Кейти опять туда позвонила — ей сказали, что ключей им не
передавали.
В конце концов, в апреле 2007 года Кейти отправила в га-
зету “Таймс-Пикаюн” письмо, в котором подробно описала
злоключения с трейлером. К тому времени трейлер просто-
ял перед домом — запертый и невостребованный — более че-
тырнадцати месяцев. В тот день, когда вышла газета с пись-
мом, Кейти позвонили из ФАЧС.
— Дайте ваш адрес, — сказал звонивший сотрудник.
В тот же день трейлер забрали.
Вслед за проблемами с памятью у Кейти начались другие,
столь же необъяснимые, сбои в организме. У нее стал болеть
желудок. Даже после легкой еды, например, небольшой пор-
ции макарон, живот увеличивался вдвое. Дошло до того, что
она стала давиться от любой пищи. Часто кусок буквально за-
стревал в горле, и проглотить его удавалось лишь с огром-
ным трудом.
Кейти становилась все более неуклюжей. Опрокидывала
стаканы и тарелки. Разбила лампу. Постоянно роняла мо-
бильный. Иногда при ходьбе ее начинало качать, заносить в
сторону, и, чтобы устоять на ногах, приходилось присло-
няться к стене. Случалось, что руки и ноги у нее внезапно не-
мели, когда она занималась самыми обычными делами: помо-
гала детям делать уроки или вела машину.
— Дорогой, что со мной происходит? — спрашивала она у
Зейтуна.
Кейти пошла по врачам. Один предположил, что у нее
рассеянный склероз — слишком уж много было специфиче-
Дейв Эггерс. Зейтун
[170]
ИЛ 7/2014
ских симптомов. Кейти сделали эндоскопию, МРТ и рентген
желудочно-кишечного тракта с барием. Потом протестиро-
вали ее когнитивные способности; проверка памяти и распо-
знавания дала неважные результаты. В целом, все указывало
на посттравматический стрессовый синдром, хотя и без вра-
чей Кейти уже старалась с этими явлениями бороться.
Ни у Кейти, ни у Зейтуна не было желания привлекать кого-
либо к суду из-за его ареста. Им хотелось, чтобы все случив-
шееся осталось в прошлом. Однако возмущенные друзья и
родные убедили их, что виновные должны быть наказаны.
Зейтуны наняли адвоката, Луиса Кёрнера, и подали граждан-
ские иски против города, штата, тюремного ведомства, поли-
цейского управления и еще полдюжины других организаций
и должностных лиц. В список включили всех, кого могли
вспомнить, начиная с мэра Нового Орлеана и кончая окруж-
ным прокурором Эдди Джорданом. Знающие люди посовето-
вали им встать в очередь. В новоорлеанских судах уже были
заведены сотни, если не тысячи дел против города, феде-
рального правительства, ФАЧС, полицейских, Инженерных
войск США. Спустя три года после “Катрины” лишь неболь-
шая часть этих дел была рассмотрена.
Через несколько месяцев после освобождения Зейтуна Луис
Кёрнер разыскал протокол его ареста. Кейти была потрясе-
на, когда всплыло, что такой протокол существует, что кто-то
потрудился его составить и сохранить. Узнав фамилии лю-
дей, арестовавших ее мужа, Кейти сначала этим удовлетвори-
лась, но затем ее гнев еще сильнее разгорелся. Ей хотелось,
чтобы восторжествовала справедливость. Хотелось увидеть
этих людей, высказать им все, что она думает, наказать их.
Старшим офицером в протоколе числился Дональд Лима;
его имя и фамилия засели у Кейти в мозгу. Вторым был нек-
то Ральф Гонзалес. Лима служил в полиции Нового Орлеана,
Гонзалес был прислан из Альбукерке, Нью-Мексико.
Кейти выяснила, что производить аресты могла только по-
лиция Нового Орлеана, и, следовательно, при задержании
рядом с национальным гвардейцем или контрактником дол-
жен был находиться местный полицейский. Кейти с Зейту-
ном решили включить Дональда Лиму в судебный иск. Их ад-
вокат связался с полицейским управлением Нового Орлеана
и узнал, что Лима больше там не работает. Он ушел в отстав-
ку в 2005 году, несколько месяцев спустя после “Катрины”.
Его адреса в полицейском управлении не знали.
Найти Гонзалеса оказалось легко. В протоколе ареста было
указано, что он — сотрудник полиции Альбукерке; осенью
2008 года он продолжал там служить и, когда с ним связались
по телефону, изложил свою версию событий.
Гонзалесу, чей стаж службы в полиции в августе 2005 года
составлял двадцать один год, предложили собрать команду для
отправки в Новый Орлеан. Тамошнее полицейское управле-
ние обратилось за помощью ко всем правоохранительным ор-
ганам страны, и Гонзалес с еще тридцатью полицейскими из
Альбукерке согласились поехать в Луизиану.
Команда из Нью-Мексико прибыла в Новый Орлеан через
несколько дней после урагана. Они приняли присягу в качест-
ве “временно исполняющих обязанности” и сразу же включи-
лись в поисковые и спасательные операции. Еще до приезда
Гонзалес и его товарищи наслышались о том, что происходит
в городе, и были в постоянном напряжении. Они знали про пе-
рестрелки, изнасилования, про банды хорошо вооруженных и
ничего не боящихся мужчин. С последними им сталкиваться
не приходилось, зато смертей они насмотрелись вдоволь. Их
подразделение в числе первых было отправлено в одну из
больниц (Гонзалес не помнил, какую именно), где они обнару-
жили десятки трупов. Невозможно описать, как там пахло.
С каждым днем ситуация ухудшалась. Гонзалес и его товари-
щи старались не выходить по ночам на улицу. С наступлением
темноты слышался звон оконных стекол и выстрелы. В городе
пахло смертью и разложением. “Мы все время были начеку, —
сказал Гонзалес. — Казалось, мы в стране третьего мира”.
6 сентября Гонзалес был на базе на пересечении Наполе-
он и Сент-Чарлз. Полицейские, военные, медицинские работ-
ники собирались там каждый день, чтобы обменяться инфор-
мацией и получить задания. Гонзалесу сообщили, что
планируется обыск в доме неподалеку, где находятся четверо
подозрительных лиц, предположительно занимающихся гра-
бежами и продажей наркотиков. Его предупредили, что опе-
рация сопряжена с немалой опасностью и чем больше в ней
будет участвовать полицейских и военных, тем лучше. Для
Гонзалеса это было первое за все время настоящее боевое за-
дание.
Надев бронежилет и вооружившись винтовкой М-16 и
пистолетом, он прыгнул в лодку. Всего в лодке было еще пя-
теро: полицейские, гвардейцы и контрактники. Гонзалес во-
шел в дом одним из первых. Он увидел гору электроники и
стереоприборов на обеденном столе и рядом четырех чело-
век. Что-то в их поведении его насторожило и заставило по-
думать, что они “замышляют недоброе”.
ИЛ 7/2014
Дейв Эггерс. Зейтун
[172]
ИЛ 7/2014
Команда Гонзалеса арестовала всех четверых, привезла на
базу и передала в руки начальства. На выполнение задания уш-
ло ровно пятнадцать минут. Гонзалес заверил Кейти и Зейту-
на, что только это входило в круг их обязанностей. Он нико-
гда не был в “Кэмп-Грейхаунд” и лишь понаслышке знал, что
там устроена временная тюрьма. Никто из команды не поза-
ботился о том, чтобы опечатать дом на Клэборн или собрать
улики. И потом никто из них ни разу туда не возвращался.
За время пребывания в Новом Орлеане Гонзалес всего два-
жды принимал участие в задержаниях — этот арест был первым
по счету; все остальные операции были связаны с поиском и
спасением пострадавших. Десять минут спустя, после того как
четверо арестованных были доставлены на базу, Гонзалес уже
в другой лодке отправился искать попавших в беду людей.
У Гонзалеса спросили, что он чувствует теперь, узнав, что
Абдулрахман Зейтун, немолодой бизнесмен и отец четверых
детей, отсидел месяц в тюрьме строгого режима. Гонзалес,
судя по всему, сожалел о случившемся.
— Если он невиновен, я чувствую себя ужасно, — ответил
он. — Скажу честно: мне бы не хотелось оказаться на его месте.
Гонзалес говорил, как должна работать система: полицей-
ские проводят расследование и аресты, а затем дело поступа-
ет в судебные инстанции. В нормальных условиях, если люди
невиновны, заверял он, им бы позволили позвонить и дали
возможность выйти под залог.
— Им обязаны были разрешить один телефонный зво-
нок, — сказал он.
Найти Лиму оказалось сложнее; хорошо еще, что он не уехал
куда-нибудь далеко. Он ушел из полицейского управления Но-
вого Орлеана в 2005 году и переехал в Шривпорт, штат Луи-
зиана.
Лима знал, что Зейтун и его товарищи сидели в тюрьме. С
делом Зейтуна он был знаком, так как получил уведомление из
суда, когда Кейти и Зейтун подали иск. Сколько времени дру-
гие провели за решеткой, ему было неизвестно. Лима сразу
же заявил, что не имел никакого отношения к тюремному за-
ключению: он только арестовал подозреваемых.
В 2005 году Лима жил в доме площадью пять тысяч квадрат-
ных футов на Наполеон-авеню. Во время и после “Катрины”
он с другими членами семьи оставался там, охраняя дом от гра-
бителей. В доме были два генератора и достаточный запас во-
ды и продуктов, чтобы продержаться три недели. Вдобавок у
Лимы был целый арсенал: более сорока пистолетов и автома-
тических винтовок. Днем он вместе с полицейскими и нацио-
нальными гвардейцами прочесывал город, спасая жителей.
Каждый день он встречался с другими представителями пра-
воохранительных органов, и они составляли план дальней-
ших действий, деля между собой обязанности и территорию.
У солдат Национальной гвардии было полно бензина, но
кое в чем они испытывали недостаток. Лима и другие полицей-
ские взламывали небольшие магазинчики и брали там сигаре-
ты и жевательный табак, которые обменивали на бензин. Боль-
шинство гвардейцев, сказал Лима, жевали табак и курили
“Мальборо”, так что подобные сделки были на руку тем и дру-
гим. Лима считал грабеж необходимой частью работы. Бензин,
по его словам, позволил им спасти многие жизни. А еще был ну-
жен лично ему для домашних генераторов. Если не удавалось
найти гвардейцев с бензином, Лима сливал его из легковых ав-
томобилей и грузовиков. Сказал, что у него еще долго болело
горло из-за того, что приходилось отсасывать бензин.
— В городе царил сплошной бардак, — сказал он.
Как-то раз во время очередного рейда на моторной лодке
Лима увидел четырех человек, выносящих что-то из “Вол-
гринс”1. Их ждала бело-голубая моторка, в которую они по-
грузили награбленное. С Лимой были всего два спасателя,
поэтому он не рискнул преследовать мародеров, но взял их
на заметку. И продолжил объезд района; повсюду он натыкал-
ся на трупы и разъяренных жителей, многие из которых бы-
ли вооружены.
— Я был тогда сам не свой, — сказал он.
Два дня спустя, проезжая мимо дома на Клэборн-авеню, Ли-
ма заметил давешнюю моторку, привязанную к столбу веран-
ды, и поспешил на базу на пересечении Наполеон и Сент-
Чарлз. Там он собрал команду из полицейских и военных. Все
были “вооружены до зубов” пистолетами и винтовками М-16.
Лима не был знаком ни с четырьмя мужчинами, ни с женщи-
ной, которые отправились с ним на задание. В аэролодке они
поплыли к дому на Клэборн. Руководил операцией Лима.
Войдя в дом, они увидели на обеденном столе груду — во-
рованных, как им показалось, — вещей. В доме находились
четверо мужчин; вещи на столе и мужчины выглядели подоз-
рительно. Лима не сомневался, что это те самые люди, кото-
рых он видел выходящими из “Волгринс”; их арестовали и
повезли на базу.
— Самый что ни на есть обычный арест, — сказал Лима. —
Все четверо вели себя спокойно.
ИЛ 7/2014
1. Вторая крупнейшая аптечная сеть в США.
Дейв Эггерс. Зейтун
[174]
ИЛ 7/2014
Команда Лимы передала всех четверых солдатам Нацио-
нальной гвардии, а те посадили их в белый вэн. Лима заполнил
необходимые бумаги и отдал гвардейцам; вэн увез арестован-
ных в “КэмпТрейхаунд”. Позже Лима увидел в “Грейхаунде” на
столе принадлежащие им вещи: карты Тодда, деньги Нассера и
флешки. “У этих ребят рыльце в пушку”, — решил Лима.
Лима не мог сказать наверняка, что именно четверо муж-
чин выносили из магазина. Да и в доме на Клэборн не было
ничего такого, что обычно продается в “Волгринс”. Дом, как
место преступления, следовало опечатать, но Лима этого не
сделал. Хотя краденого там не обнаружили, он был уверен,
что эти четверо в чем-то виновны; к сожалению, экстраорди-
нарные обстоятельства не позволили ему провести более де-
тальное расследование.
Лима признал, что и в дальнейшем были совершены про-
цессуальные ошибки. В нормальных условиях, сказал он, аре-
стованным должны были предъявить обвинения, разрешить
один телефонный звонок, предоставить защитника и через па-
ру дней выпустить под залог. Когда он служил в полиции, его
возмущала скоропалительность, с какой часто вершился суд:
человек, которого он арестовал утром, к вечеру оказывался на
свободе. Его, как полицейского, это бесило, хотя в данном слу-
чае такой метод отвечал “системе сдержек и противовесов”.
— Но один телефонный звонок им обязаны были разре-
шить, — сказал он.
Лима уволился из полиции Нового Орлеана в ноябре 2005
года и с женой и дочкой переехал в Шривпорт. Там он некото-
рое время работал в полиции, но, по его словам, чувствовал се-
бя “гражданином второго сорта”. Сослуживцы в Шривпорте
считали, что все новоорлеанские полицейские погрязли в кор-
рупции. Вот почему он уволился и подыскивает другую работу.
До того как пойти в полицию, он был биржевым маклером, и
теперь подумывает, не вернуться ли к прежнему занятию.
То что рассказали Гонзалес и Лима, вызвало у Зейтунов про-
тиворечивые чувства. С одной стороны, им стало немного
легче, когда они узнали, что оба офицера полиции арестовы-
вали подозреваемых вовсе не из-за их ближневосточного
происхождения. С другой — тревожило, что причиной слу-
чившегося с Зейтуном была всеобщая некомпетентность и
беспорядок, а возможно, и давно начавшееся разложение в
Национальной гвардии и прочих органах правопорядка. Из
рассказанного однозначно следовало, что в оправдание про-
исходившего нельзя сослаться на формулу “в семье не без
урода”. Слишком много оказалось этих “уродов”.
[175]
ИЛ 7/2014
Вскоре кто-то из друзей прислал Кейти по электронной поч-
те документ, проливающий свет на состояние умов военных
и представителей правоохранительных органов в Новом Ор-
леане в то время.
Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных си-
туациях не одно десятилетие было независимой организацией,
но после событий g сентября 2011 года его включили в состав
Министерства внутренней безопасности (МВБ). Исторически
так сложилось, что во время катастроф национального масшта-
ба ФАЧС наделялось широкими полномочиями — агентство ру-
ководило всеми полицейскими, пожарными и спасательными
операциями. Так было и во время “Катрины”, когда ФАЧС при-
шлось взять на себя ответственность за всех заключенных, эва-
куированных из Нового Орлеана. Именно поэтому последни-
ми, включая Зейтуна, занималось МВБ.
Как оказалось, пока “Катрина” прокладывала себе путь к
Мексиканскому заливу, в местные правоохранительные служ-
бы и подразделения Национальной гвардии, направленные в
район Залива, был разослан четырехстраничный документ,
выпущенный Министерством внутренней безопасности в
2003 году. Над его созданием работала “красная команда”1 —
специальная комиссия, в которую вошли представители МВБ,
ЦРУ, Корпуса морской пехоты, агентств корпоративной безо-
пасности и Сандийских национальных лабораторий1 2.
Этой комиссии поручили определить, возможна ли “акти-
визация террористической деятельности в условиях такого
стихийного бедствия, как ураган высшей категории”. И хотя
авторы документа считали, что вероятность террористиче-
ских актов во время или после урагана очень мала, тем не ме-
нее, они перечислили несколько возможных сценариев. “Во
время урагана могут быть осуществлены различные вариан-
ты террористических действий: захват заложников, нападе-
ние на убежища для населения, кибератаки, попытки выдать
себя за представителей правоохранительных органов, чтобы
получить доступ в закрытые места”. Не исключено, что тер-
рористы “могут рассчитывать на то, что Национальная гвар-
дия и другие подразделения окажутся недостаточно подго-
1. “Красными командами” называют координационные группы Министер-
ства национальной безопасности, создаваемые с целью проверки работы
сотрудников и эффективности тактических программ.
2. Одна из шестнадцати национальных лабораторий Министерства энерге-
тики США, главная задача которой — разработка, создание и испытание не-
ядерных компонентов ядерного оружия.
Дейв Эггерс. Зейтун
[176]
ИЛ 7/2014
товленными и не сумеют быстро среагировать <...> из-за от-
тока сил в другие точки земного шара”.
Комиссия выделила три этапа: “до события”, “во время “ и
“после”. Перед приходом урагана, по ее мнению, террористы,
скорее всего воспользовавшись случаем, “будут вести наблюде-
ние за предупредительными мерами, чтобы определить разме-
ры ресурсов, выделенных на борьбу со стихией, и отлажен-
ность действий в наиболее уязвимых точках”. Комиссия также
предупредила, что террористы могут нанести удар по маршру-
там эвакуации для создания “массовой паники”, что, в свою
очередь, приведет к “потере доверия к правительству со сто-
роны населения”. Угроза террористических действий во вре-
мя урагана, по заключению комиссии, “из-за сложных погод-
ных условий, непредсказуемости траектории движения
урагана и трудностей с мобилизацией ресурсов незначитель-
на”. После урагана выбор у террористов будет невелик, но эф-
фект от их действий может оказаться весьма значительным.
Они “могут воспользоваться всеобщей паникой, чтобы, рас-
пространяя слухи, еще больше дестабилизировать обстановку,
разжечь истерию в средствах массовой информации и создать
напряженность в системе национального здравоохранения”.
Комиссия дала ряд рекомендаций для уменьшения терро-
ристической опасности. Необходимо: “усилить меры безопас-
ности (в частности, проверять документы, подтверждающие
личность) в эвакуационных центрах и пунктах приема бежен-
цев; рекомендовать всем аварийно-спасательным подразделе-
ниям, телекоммуникационным компаниям и службам восста-
новления энергоснабжения усилить контроль за персоналом,
чтобы предотвратить попытки террористов проникнуть под
видом сотрудников на стратегически важные объекты; уси-
лить охрану и призвать к увеличению бдительности сотрудни-
ков в ключевых транспортных и эвакуационных пунктах (на-
пример, на мостах и в туннелях), обращая особое внимание на
неожиданно появляющиеся в этих местах автомашины”.
Члены “красной команды” полагали, что вряд ли известная
террористическая организация рискнет что-либо предпри-
нять в Соединенных Штатах во время стихийного бедствия.
По их мнению, воспользоваться ураганом для прикрытия сво-
их целей способна “небольшая ячейка, отколовшаяся от тер-
рористической группы, или одиночка <...> в частности, осо-
бы, преследующие политические цели, религиозные
экстремисты или отдельные, чем-то недовольные личности”.
Кейти не знала, чего от этой информации больше — вреда или
пользы. В ее сознании “Катрина” давно уже отошла на второй
[177]
ИЛ 7/2014
план, хотя иногда и дает о себе знать в самое неподходящее
время. Дни проходят спокойно. Кейти отвозит детей в школу
и забирает, а в промежутке занимается делами компании. Ко-
гда дети возвращаются домой, она их кормит, а потом они
смотрят телевизор и делают уроки.
Но буквально на днях Кейти пришлось обратиться за по-
мощью к Надиме. У нее никак не получалось выйти в интер-
нет. Она заглянула за монитор компьютера, но не сумела ра-
зобраться в хитросплетении проводов.
— Ди, не поможешь мне подсоединиться к интернету?
Надима пришла на помощь, напомнив матери, что ведь та
сама наладила все компьютеры в доме и научила Надиму ими
пользоваться. Кейти это помнила, но в тот момент не могла
сообразить, какие провода куда идут, какие кнопки за что от-
вечают, что к чему подсоединяется.
“КэмпТрейхаунд” стал предметом журналистских расследо-
ваний и объектом пристального внимания всего города. Да-
же сотрудников Трейхаунда” и “Амтрака” потрясло преобра-
жение вокзала после урагана. Служащие за билетной стойкой
“Амтрака” с готовностью показывают посетителям, где у аре-
стованных брали отпечатки пальцев, где измеряли рост. От-
метки, сделанные на стене рядом со стойкой, так и не стер-
ты. Если хотите на них посмотреть, надо просто поднять
прикрывающий их постер; все осталось так, как было во вре-
мена “КэмпТрейхаунда”.
Как Зейтун и подозревал, тюрьма была построена в основ-
ном вручную. Сидя в клетке, он не мог даже предположить,
откуда сразу, на следующий же день после урагана, набрали
столько рабочих, готовых трудиться с утра до вечера. Но ко-
гда узнал, откуда взялась рабочая сила, все встало на свои
места: все было сделано руками заключенных из Исправи-
тельного заведения Диксона в Джексоне, штат Луизиана, и
из главной тюрьмы штата, так называемой “Анголы”.
Это самая большая в стране тюрьма, расположенная на
18000 акрах бывшей плантации; когда-то там держали рабов,
привезенных из Анголы. Она была предназначена для содер-
жания самых опасных преступников и давно заслужила репу-
тацию самой жестокой тюрьмы в Соединенных Штатах.
Средний срок пяти тысяч заключенных — 89,9 лет. Истори-
чески сложилось, что арестанты гнули спины на тяжелых ра-
ботах, например, на сборе хлопка, за четыре цента в час. В
начале 50-х годов в тюрьме прошли массовые беспорядки, и
три десятка заключенных, чтобы не выходить на работу, пе-
ререзали себе ахилловы сухожилия.
Дейв Эггерс. Зейтун
[178]
ИЛ 7/2014
Во время урагана Марлин Гузман, шериф округа “Орле-
ан”, испугавшись, что окружной тюрьме, где большинство
преступников еще только ожидали суда, грозит затопление,
позвонил Бёрлу Кейну, начальнику “Анголы”. В результате
было решено открыть импровизированную тюрьму в Новом
Орлеане. Кейн распорядился собрать ограждения и перенос-
ные туалеты, которых у него в “Анголе” было в достатке, и от-
править их на грузовиках в Новый Орлеан. Колонна прибы-
ла в город два дня спустя после урагана.
Кейн также послал несколько десятков преступников,
многие из которых отбывали срок за убийства и изнасилова-
ния, строить клетки для новых заключенных и тех, кого пе-
реведут из окружной тюрьмы. Прибывшие из “Анголы” аре-
станты за два дня соорудили тюрьму под открытым небом;
спали они рядом с автовокзалом “Грейхаунд”. Заодно Кейн
прислал охранников. Когда работа была закончена, заклю-
ченных отправили обратно в “Анголу”, охранники же оста-
лись. Они-то и стерегли Зейтуна.
После того как тюрьма была построена, Кейн объявил, что
теперь начинается “настоящее восстановление” Нового Ор-
леана. Через несколько недель в “Кэмп-Грейхаунде” сидели
уже более 1200 мужчин и женщин.
Эта сложная и чрезвычайно успешная операция проводи-
лась тогда, когда жители Нового Орлеана оказывались в ло-
вушке на чердаках своих домов и взывали о помощи с крыш и
автодорожных эстакад. Переносные туалеты в “КэмпТрейха-
унде” работали без сбоя, в то время как в нескольких кварта-
лах от вокзала, на стадионе “Супердоум” и в Конференц-цен-
тре, туалеты совсем не функционировали. В распоряжении
охраны и заключенных были сотни ящиков питьевой воды и
сухих пайков; в это же время попавшие в беду жители города
дрались за воду и продукты.
Иногда кто-то обращается к Кейти, а она не понимает, что ей
говорят. Такое недавно случилось в разговоре с Амбатой,
женщиной, которую Зейтуны наняли помогать Кейти в офи-
се. Дети только что вернулись из школы, включили телеви-
зор и поставили музыку, так что в доме было довольно шум-
но. Кейти и Амбата занимались счетами; Амбата что-то
сказала, а Кейти не смогла ее понять. Она видела, что у Амба-
ты открывается и закрывается рот, но смысл слов до нее не
доходил.
— Повтори, пожалуйста, — попросила она. Амбата повто-
рила. Бессмыслица. — Извини, — сказала Кейти. — Я не пони-
маю, что ты говоришь.
[179]
ИЛ 7/2014
Она не на шутку испугалась. Вскочила, побежала, выклю-
чила телевизор, стереосистему и компьютер. Чтобы убрать
все помехи. Потом села за стол и попросила Амбату заново
все повторить.
Амбата повторила, и опять Кейти не смогла разобрать ни
слова.
Как-то раз — было это в 2006 году — Зейтун навестил брата Ад-
нана в одной из его закусочных “Сабвэй” в центре. Зейтун
иногда там обедал, вот и в тот раз заскочил перекусить. Вдруг
он увидел, как в ресторан входит высоченная афроамерикан-
ка в защитного цвета форме Национальной гвардии; она по-
казалась ему знакомой.
Минуту спустя до Зейтуна дошло, откуда он ее знает. Поч-
ти наверняка она была в числе тех, кто его арестовывал. Те
же глаза, та же короткая стрижка. Довольно долго он смот-
рел на нее, собираясь с духом, чтобы заговорить, но так и не
придумал, что сказать. А она скоро ушла.
Зейтун спросил про нее Аднана:
— Ты ее раньше видел?
— Не уверен. Кажется, нет.
— Если опять появится, задай ей пару вопросов. Спроси,
была ли она в городе после урагана.
Весь день Зейтун переживал заново свой арест и после-
дующие недели. Не то чтобы он постоянно об этом думал, но
по ночам ему иногда бывало трудно заглушить ярость.
Он понимал, что нельзя жить в городе, если постоянно
ждать встречи с кем-нибудь вроде той женщины в военной
форме. Проезжать рядом с вокзалом — и то было тяжело. А
не бывать там не получалось — рядом находился магазин
стройматериалов. Зейтун научился приспосабливаться. Ста-
рался не совершать даже мелких нарушений на дороге, что-
бы не попасться в руки полиции, — боялся, что они, не про-
стив ему подачи судебного иска, воспользуются случаем и
сфабрикуют против него какие-нибудь обвинения. Но ста-
рался гнать от себя такие мысли.
Одно столкновение было неизбежно.
Через четыре дня после освобождения Зейтун, выспавшись
и немного отъевшись, почувствовал себя достаточно окреп-
шим. Ему очень не хотелось возвращаться в “КэмпТрейхаунд”,
но Кейти настаивала, и он знал, что она права. Нужно было за-
брать бумажник. Там лежали водительские права, а без них
единственным документом, подтверждающим личность Зейту-
на, оставалась справка из тюрьмы “Хант”. Им предстояло ле-
Дейв Эггерс. Зейтун
[180]
ИЛ 7/2014
теть в Финикс за детьми, потом на машине ехать обратно; без
водительского удостоверения об этом не могло быть и речи.
Они искали другие варианты, но, кроме как вернуться за бу-
мажником в “Кэмп Грейхаунд”, выхода не было.
Они подъехали к полукруглой площади перед вокзалом,
забитой патрульными машинами, армейскими “хамви”, джи-
пами и другой военной техникой.
— Как ты? — спросила Кейти.
— Не особенно, — ответил Зейтун.
Они припарковались и некоторое время просидели в ма-
шине.
— Ну что, готов? — спросила Кейти. Она рвалась в бой.
Зейтун открыл дверь. Они пошли к вокзалу. При входе
стояли два солдата.
— Прошу тебя, ничего не говори, — сказал Зейтун жене.
— Не буду, — ответила Кейти, хотя и кипела от гнева.
— Пожалуйста, молчи, — повторил Зейтун свою просьбу.
Он много раз ее предупреждал, что или его, или их обоих мо-
гут посадить за решетку. Произойти может все что угодно.
Как уже и произошло.
По мере приближения к вокзалу, Зейтуна начала бить
нервная дрожь.
— Пожалуйста, только не заводись, — сказал он. — Не на-
гнетай.
— Хорошо, хорошо, — ответила Кейти.
Они прошли мимо дюжины военных и вошли внутрь. В
здании вокзала все выглядело так, как при Зейтуне. Впервые
в жизни ему захотелось быть невидимкой. Он шел за Кейти,
опустив голову и пряча лицо — ведь рядом могли оказаться
его тюремщики.
Их остановили два солдата. Они общупали Зейтуна и про-
верили сумку Кейти. Потом попросили обоих пройти через
металлоискатель. Зейтун осмотрелся, ища знакомые лица.
Их направили к ряду стульев в том же месте, где Зейтуна
допрашивали, и велели дожидаться помощника окружного
прокурора. Зейтуну не терпелось убраться отсюда как можно
скорее. Очень уж знакомой выглядела ситуация; не было уве-
ренности, что его не задержат.
Пока они ждали, к ним подошел человек с магнитофоном.
Сказал, что он корреспондент из Голландии, что его друга
ночь продержали в клетке и только что освободили. И стал
расспрашивать Кейти с Зейтуном, зачем они сюда пришли.
Кейти, не раздумывая, стала рассказывать, что ее муж был не-
законно арестован, его посадили в тюрьму строгого режима,
[181]
ИЛ 7/2014
где продержали двадцать три дня, и теперь они хотят полу-
чить назад его личные вещи.
— Отойди от них!
Кейти подняла глаза. Женщина-офицер, лет пятидесяти,
в камуфляжной форме. Смотрит на них волком, орет на гол-
ландца.
— Убирайся отсюда, — приказала она ему. — Интервью за-
кончено. — Потом повернулась к двум солдатам Националь-
ной гвардии: — Если этот человек здесь снова появится, аре-
стуйте его и посадите в клетку.
Солдаты направились к журналисту.
Кейти вскочила и подбежала к женщине.
— Вы что, хотите лишить меня свободы слова? Интерес-
но! Сначала забрали мужа, не разрешали с ним увидеться и
даже говорить по телефону, а теперь право свободно гово-
рить отнимаете? Черта с два! Вы вообще-то слыхали про сво-
боду слова?
Женщина отвернулась и приказала удалить голландца из
здания вокзала. Двое солдат проводили его к двери и выпус-
тили наружу.
Подошел помощник окружного прокурора, приземистый бе-
лый мужчина, спросил, чем он может им помочь. Кейти ска-
зала, что они хотят забрать бумажник ее мужа. Помощник
прокурора отвел их в сувенирный киоск, превращенный в
офис. Киоск — стеклянный куб в середине зала — был увешан
футболками с рекламой Марди Гра и заставлен пепельница-
ми. Кейти и Зейтун обрисовали ситуацию. Помощник проку-
рора сказал, что ему очень жаль, но бумажник проходит в де-
ле как улика. Кейти взорвалась:
— Улика? Как водительские права могут быть уликой? Вы
же знаете, как моего мужа зовут! Зачем вам права? Бумаж-
ник — не орудие преступления!
Помощник прокурора вздохнул:
— Я вам искренне сочувствую, но без разрешения окруж-
ного прокурора вы их не получите.
— Вы имеете в виду Эдди Джордана? — спросила Кейти. —
Где он?
— Его здесь нет.
— Когда он появится? — спросила Кейти.
Помощник не знал.
Кейти и Зейтун вышли в зал, не особенно понимая, что де-
лать дальше, как вдруг увидели через окно стоящего снаружи
Эдди Джордана в окружении журналистов.
Дейв Эггерс. Зейтун
[182]
ИЛ 7/2014
Кейти решительно направилась к прокурору. На нем был
костюм-тройка.
— Почему нам не возвращают его бумажник? — спросила
Кейти.
— Простите? — удивился Джордан.
Кейти в двух словах изложила ему суть дела и потребова-
ла вернуть бумажник.
Джордан ответил, что ничем помочь не может, и, повер-
нувшись к Кейти спиной, продолжил прерванный разговор.
Тут Кейти заметила неподалеку голландского корреспон-
дента. Пускай он и другие журналисты узнают, в чем дело! И
заговорила как можно громче:
— Вы арестовали моего мужа в его собственном доме, а те-
перь отказываетесь вернуть ему документы? Что происхо-
дит? Куда мы катимся?
Джордан пожал плечами и отвернулся.
— Мы идем назад, — сказала Кейти Зейтуну.
Зейтун не видел в этом смысла, но спорить с разъяренной
женой не рискнул. Они вернулись в зал и прямиком направи-
лись к помощнику прокурора. Кейти не могла допустить, что-
бы эта чертова тюремная ксива была единственным офици-
альным документом, удостоверяющим личность Зейтуна.
— Вы должны нам помочь, — сказала она помощнику про-
курора. От бешенства и отчаяния она чуть не плакала.
Помощник прокурора закрыл глаза. Сказал:
— Посмотрю, что я могу сделать.
И вышел из киоска. Через десять минут он вернулся и вру-
чил Зейтуну его бумажник.
Водительские права и грин-карта были на месте, но на-
личные деньги, кредитки и визитные карточки пропали.
— А где все остальное? — спросил Зейтун.
Этого помощник прокурора не знал.
— Ничего больше не было, — сказал он.
Кейти ничуть не расстроилась. Ей сейчас нужно было
только одно: доказательство, что страна считает ее мужа сво-
им гражданином.
— Благодарю вас, сэр, — сказала Кейти. — Огромное спасибо.
Она готова была обнять помощника прокурора. Он стал
первым представителем власти, проявившим хоть какое-то
подобие гуманности. Даже столь несложная задача: найти бу-
мажник человека, которого держали в клетке в двух шагах от-
сюда, — в свете последних событий, как оказалось, требовала
недюжинной храбрости и добросердечия.
Они ушли, довольные, что получили самый главный доку-
мент — водительские права. При плачевном состоянии судеб-
[183]
ИЛ 7/2014
ной системы в городе чудом было, что бумажник вообще со-
хранился. Кредитные карты Кейти давно аннулировала. При
необходимости их легко будет восстановить.
Тот эпизод был последним, когда Кейти пришла в такую беше-
ную ярость. Она смягчилась; иногда еще злится, но уже не так
сильно, и не вымещает злобу на ком попало. Если раньше она
бросалась в бой очертя голову, то теперь предпочитает отсту-
пить, “укрепить оборону”. Она все время живет в страхе, что с
ее семьей случится какая-нибудь беда. Не любит, когда дети иг-
рают на улице, хочет, чтобы они постоянно были в поле зре-
ния, включая Надиму, которой уже тринадцать и которая рос-
том почти догнала Кейти. Наблюдает за ними даже ночью,
хотя раньше никогда так не делала; часто встает и проверяет,
как они спят. А потом долго не может уснуть.
Надима, все такая же ответственная и сообразительная,
стала правой рукой матери. Восемнадцатилетний Закари жи-
вет с друзьями в Новом Орлеане и работает в одном из ресто-
ранов Аднана. Сафия и Аиша ничуть не изменились: всё та-
кие же беспечные, веселые, обожают петь. Все дети любят и
балуют маленького братишку, Ахмада, появившегося на свет
ю ноября зооб года в больнице Ист-Джефферсон.
Ахмад, по общему мнению, исключительно удачный ребе-
нок. Он никогда не капризничает, да и зачем ему, когда сестры
и так ни на секунду не оставляют его одного, по очереди с ним
нянчатся, вытаскивают изо рта опасные предметы, читают ему
книжки, наряжают в свои старые одежки.
Зейтун благодарит судьбу за то, что послала ему сына. И имя
придумывать не пришлось — Ахмад; других вариантов не было.
Брат Зейтуна, Ахмад, по-прежнему живет в Испании; теперь
он — судовой инспектор. Ждет не дождется, когда Абдулрах-
ман приедет к нему в Малагу с сыном. Пора повидать племян-
ника, своего тезку.
С некоторых пор Кейти меньше работает. Во-первых, Ахмад
еще маленький, во-вторых, она неважно соображает — труд-
но одной справляться со всей работой в офисе. Ей помогает
Амбата и другие — это позволяет перевести дух, побыть мате-
рью, обдумать свою жизнь за последние три года.
Кейти бегает по врачам. Они пытаются разобраться, почему
у нее ни с того ни с сего немеют руки, почему болит желудок, по-
чему случаются провалы в памяти.
Врачи спросили Кейти, какой момент, связанный с “Кат-
риной”, причинил ей самую сильную травму. Она, к своему
Дейв Эггерс. Зейтун
[184]
ИЛ 7/2014
собственному — и врачей — удивлению, сказала, что это про-
изошло, когда она уже знала, что муж жив, что он в тюрьме
“Хант”, но увидеться с ним нельзя и даже нельзя узнать, когда
в суде состоится слушание по его делу. Самый страшный удар
нанесла женщина, объявившая ей по телефону, что место су-
дебного разбирательства — “закрытая информация”.
— Я почувствовала, что сломалась, — сказала Кейти.
Ее потрясло, что эта женщина, пусть совершенно чужая,
предпочла от нее отделаться, хотя не могла не понять, в ка-
ком она отчаянии. Что суды могут проходить без свидетелей,
а правительство ее страны допускает, чтобы человек бесслед-
но исчез.
— Меня это убило, — сказала Кейти,
Ранним утром, или ночью, или сидя с маленьким Ахмадом, спя-
щим у нее на коленях, Кейти ловит себя на мысли: “Неужели
это и впрямь случилось? В Соединенных Штатах? С нами?” А
ведь этого можно было избежать. И не так уж многого требова-
лось. Просто слишком многие решили не вмешиваться. Слиш-
ком многие отводили глаза. Нашелся только один человек, по-
надобился только один маленький шажок из темноты к свету.
Кейти хочется разыскать того миссионера, который, по-
встречав Зейтуна в тюрьме, взял у него ее номер телефона. По-
сланца, человека, который рискнул совершить доброе дело.
Но так ли уж сильно он рисковал? Вряд ли. Нет большого
риска в том, чтобы попытаться исправить зло. Не так уж это
сложно, скорее наоборот. Всего лишь набрать номер телефо-
на, продиктованный тебе сидящим за решеткой человеком, и
сказать тому, кто возьмет трубку: “Я его видел”. Разве это труд-
но? Неужели в Соединенных Штатах Америки нынче это —
геройский поступок?
Так быть не должно.
Кейти тревожит, что Зейтун слишком много работает: с утра
до вечера, даже по воскресеньям. Дома ест и спит, все осталь-
ное время — только работа. Непонятно, как он выдержива-
ет — притом что, сделавшись более религиозным, еще и по-
стится по понедельникам и пятницам. Кажется, есть он стал
меньше прежнего, а работать — больше.
Друзья, которые знают, что случилось с Зейтуном после ура-
гана, спрашивают, почему он не уехал в другой город или даже
в другую страну, например, в Сирию, подальше от воспомина-
ний, связанных с Новым Орлеаном. Признаться, Зейтун всегда
мрачнеет, проезжая мимо вокзала или дома на Клэборн-авеню,
откуда их четверых забрали. Проезжая мимо дома Олвина и
[185]
ИЛ 7/2014
Бьюлы Вильямс, он быстро произносит слова заупокойной мо-
литвы: Бьюла умерла в 2007 году, пастор — в 2008-м.
Проезжая рядом с домом Чарли Рэя, их соседа на Клэ-
борн, Зейтун машет рукой — тот довольно часто сидит у себя
на крыльце. Вскоре после урагана к Чарли явились солдаты
Национальной гвардии. Они сказали, что он должен поки-
нуть город и что они ему помогут. Подождали, пока он собе-
рет вещи, потом перенесли его сумки в лодку. Чарли отвезли
в эвакуационный пункт, откуда вертолетом перебросили в аэ-
ропорт, где вручили бесплатный билет в Нью-Йорк.
Все это произошло в тот же самый день, когда арестовали
Зейтуна. Несколько месяцев спустя Чарли вернулся в Новый
Орлеан и снова живет в своем доме на Клэборн-авеню.
Тодд Гамбино теперь живет в Миссисипи. Проведя в тюрь-
ме “Хант” пять с лишним месяцев, он вышел оттуда 14 февраля
2006 года. Все обвинения с него были сняты. При обыске в
“КэмпТрейхаунде” у него конфисковали 2400 долларов; он не-
однократно пытался их вернуть, но тщетно. И никто не ком-
пенсировал ему моральный ущерб, причиненный в результате
пятимесячного заключения в тюрьме строгого режима.
Выйдя из тюрьмы, Тодд устроился работать на нефтяную
платформу в Мексиканском заливе, но осенью 2008 года его
сократили.
Нассер Даюб просидел в “Ханте” полгода. В конечном счете
все обвинения против него были сняты. Освободившись, он
попытался вернуть отнятые у него после ареста юооо долла-
ров. Оказалось, что никаких официальных документов, под-
тверждающих существование этих денег, нет. Нассер так и не
получил ничего из своих сбережений. В 2008 году он вернулся
в Сирию.
Ронни просидел в тюрьме восемь месяцев и освободился
весной 2006 года. С тех пор Зейтун про него не слышал.
Фрэнк Ноланд с женой переехали. Из прежних соседей почти
никого не осталось. Уехала и та женщина, которую Зейтун на-
шел плавающей в холле собственного дома — ее крики он ус-
лышал, не спеша проплывая мимо в каноэ. Новые жильцы не
знают, куда она переехала, но слышали историю ее спасения.
Зейтун часто размышляет о колоссальных преимуществах про-
стого каноэ, о том, как важно уметь не спеша передвигаться и
внимательно слушать. После тюрьмы они с Кейти искали каноэ
в доме на Клэборн — там Зейтун видел его в последний раз, — но
оно исчезло. Сам дом был разграблен, ведь полицейские и сол-
Дейв Эггерс. Зейтун
[186]
ИЛ 7/2014
даты, арестовавшие Зейтуна, оставили дом открытым, без вся-
кой охраны. Воры беспрепятственно вынесли вещи жильцов,
которые Тодд, спасая от воды, перетащил в передние комнаты.
Вещи вещами, но по своему каноэ Зейтун скучает. Он не по-
терял надежды, что вдруг увидит его где-нибудь на распродаже
или возле чьего-нибудь дома. Он бы с радостью за него запла-
тил. А может, стоит купить новое? Может, на этот раз дочки им
заинтересуются. Может быть, маленького Ахмада, как его дядю,
отца и дедушку и множество Зейтунов до них, потянет в море.
Иногда Зейтуну не удается заснуть. Тогда он вспоминает ли-
ца людей, которые его арестовали, бросили в тюрьму, пере-
гоняли, как зверя, из одной клетки в другую, перевозили, как
багаж. Вспоминает тех, кто не смог увидеть в нем соседа, со-
отечественника, человека.
В конце концов Зейтун засыпает и наутро просыпается
под гомон детских голосов: сколько же от четверых детей шу-
ма в большом доме, пахнущем свежей краской! Этот запах ас-
социируется у Зейтуна с переменами. Да, дети до сих пор бо-
ятся воды — когда год назад лопнула труба, им долго снились
кошмары, они вскрикивали по ночам. Но потихоньку страхи
уходят. Ради детей Зейтун должен быть сильным и не боять-
ся будущего. Он должен их кормить, быть им опорой, дока-
зать им, что у Аллаха были причины их испытывать. Зейтун
объясняет детям, что Аллах, вероятно, позволив бросить его
в тюрьму, тем самым спас его от худшей участи.
— Все имеет свою причину, — говорит Зейтун. — Ты дела-
ешь свое дело, поступаешь по совести, а остальное — в руках
Аллаха.
Все эти годы Зейтун следил за тем, как город возвращается к
жизни. Первое время было тяжело: законодатели и проекти-
ровщики без конца препирались из-за денег и условий дого-
воров. А его дом, Новый Орлеан, не нуждается в речах, раз-
дорах, политических распрях. Городу нужны новые крыши,
окна, двери, лестницы и полы.
Многие его клиенты долго не могли получить деньги в
страховых компаниях, от ФАЧС, возникала масса других
проблем. Но теперь дело сдвинулось с мертвой точки. Город
начал возрождаться. После урагана компания “А. Зейтун. Ре-
монтно-подрядные работы” восстановила или перестроила
114 домов.
Зейтун купил новый вэн и колесит в нем по городу: из Ап-
тауна в Гарден-дистрикт, во Французский квартал, Лэйквью,
на Западный берег, в Бродмур, Метери, Жантийи, Лоуэр-
[187]
ИЛ 7/2014
Нинт, Мирабо-Гардене, — и каждый раз, завидев строитель-
ную площадку — не важно, кто там работает, — улыбается.
Стройте, думает он. Стройте, стройте, стройте.
Зейтун разъезжает по городу, проверяя работу своих бригад.
Проекты очень хорошие и важные. Несмотря на проблемы в
экономике, дел у них по горло.
Взять, к примеру, ремонт трехэтажного школьного здания
на Эспланейд-авеню. После урагана школа долгое время была
закрыта, но ее можно было привести в порядок. Бригада Зейту-
на замазывает щели, заделывает проломы, красит стены внут-
ри в светло-серый, оливково-зеленый и белый цвета. Конец ра-
боты уже виден. Приятно будет узнать, что школа снова начала
работать.
Зейтун понимает, что такие здания, как эта школа, проще
снести и построить новые. Строителю всегда легче начинать
с нуля. Но и так уже много потеряно, слишком много. Вот по-
чему первое, о чем Зейтун спрашивает перед началом новой
работы: “Что можно спасти?” И так — все последние три года.
На авеню Симона Боливара находится булочная Лейденхай-
мера. Красивому кирпичному дому больше ста лет; булочная до
сих пор принадлежит потомкам Джорджа Лейденхаймера, им-
мигранта из Германии. Зейтун был очень горд, что получил
этот заказ, — как всегда, когда ему попадается историческое зда-
ние. Во время шторма каменная кладка дома с честью выдержа-
ла испытание, но оконные рамы и другие деревянные части на-
до реставрировать или менять. Чем он и его команда и
занимаются, а заодно переделывают кое-что внутри, устанавли-
вают новые шкафчики, красят вентиляционные решетки.
Другой его проект — церковь Святого Климента на пересе-
чении западной Эспланейд-авеню и Ричланд. Все дерево внут-
ри нужно грунтовать и затем полировать. И снаружи церковь
пострадала; надо будет отчистить стены водой под давлением
и песком, заделать щели, а потом все покрасить. Зейтун наме-
рен сам контролировать ход работ — он всегда так делает, если
получает заказ в культовом здании, будь то церковь или ме-
четь. Он уверен: Аллах следит за тем, как все они — он, Кейти,
его бригады — работают; вот почему, говорит он своим людям,
все надо делать очень тщательно, вкладывая душу.
Больше всего на свете Зейтун радуется свободе и возможности
жить в своем городе. Это — город его мечты, здесь он женился,
здесь родились его дети, здесь он завоевал доверие соседей.
Вот почему каждое утро он садится в свой белый вэн с радугой
на боку и разъезжает по городу, наблюдая за его возрождением.
Дейв Эггерс. Зейтун
[188]
ИЛ 7/2014
Всем нам было послано испытание, думает Зейтун. Вряд ли
кто-нибудь захочет это оспорить. А теперь посмотрите-ка на
нас, говорит Зейтун. Все стали сильнее. Все, кто был брошен
Богом или страной, стали смелее, решительнее, воинствен-
нее. Они существовали раньше и существуют теперь, в Новом
Орлеане, в Соединенных Штатах Америки. И Абдулрахман
Зей гун существовал раньше и существует сейчас, в этом самом
Новом Орлеане, в этих самых Соединенных Штатах Америки.
Ему только хочется надеяться, что он никогда больше не будет
забыт, лишен прав, оклеветан. Он хочет верить и должен ве-
рить. Вот он и строит — разве строить, и перестраивать, и сно-
ва строить не есть подтверждение того, что вера его крепка?
Нет ничего крепче веры строителя домов в прибрежной час-
ти Луизианы. И нет лучшего способа, чем что-то построить,
чтобы доказать Аллаху и соседям, что ты был здесь, и есть
здесь, и ты человек, равный другим. Да разве кто-нибудь мо-
жет отрицать, что он, Зейтун, принадлежит этому городу? Ес-
ли надо, он восстановит здесь каждый дом, только чтобы дока-
зать, что он — часть города.
Разъезжая по городу днем и видя его во сне по ночам, Зей-
тун предается мечтам: ему представляется, что Новый Орлеан
и вся страна не просто возвращаются к нормальному образу
жизни, а становятся лучше, значительно лучше. Такое вполне
возможно. Да, страну окутала тьма, но теперь забрезжил свет.
Прогресс налицо. Медленно, иногда мучительно медленно, но
мы движемся вперед. Мы убрали трухлявое дерево и теперь ук-
репляем фундамент. Впереди еще очень много работы, и мы
знаем, что нужно делать дальше. Мы просто должны работать,
говорит Зейтун жене, детям, своим работникам, друзьям, слу-
чайным знакомым. Так что давайте пораньше встанем и по-
позже ляжем, и будем строить, камень за камнем, дом за до-
мом, пока все ни сделаем. Если он может нарисовать это в
своем воображении, значит, это сбудется. Так было всю
жизнь: сначала казавшиеся невыполнимыми мечты, потом
дни, месяцы, годы напряженного труда, а затем — реальность,
превосходящая твои самые невероятные ожидания.
С какой стати сейчас должно быть по-другому?
[189]
ИЛ 7/2014
Другая поэзия
Невозможность речи:
У&ак Дюпен,
М атьё Б енезе
Перевод с французского и вступление
Бориса Дубина
Предлагаемая подборка посвящена двум недавно умершим поэтам Фран-
ции. Они представляют два соседние литературные поколения, которые, к
сожалению, знакомы отечественным читателям лишь очень выборочно ли-
бо не знакомы совсем, да к тому же малопривычны по стилистике.
Жак Дюпен — в ряду своих сверстников и друзей Ива Бонфуа, Андре
Дю Буше, Филиппа Жакоте, Лорана Гаспара, Клода Виже, Жан-Клода Ренара,
начинавших под эгидой сюрреализма, но решительно из-под нее ушед-
ших, — дебютировал в пятидесятых. Его напутствовал один из крупнейших
сюрреалистов Рене Шар, фронтиспис его первой книги рисовал опять-таки
сюрреалист Андре Массон (следующую, в 1956-м, сопровождал рисунок
Джакометти, третью, в 1958-м, — рисунок Миро, а это мастера того же сюр-
реалистского круга). Молодого южанина заметили и приветили другие,
старшие, — Бланшо, Реверди, Понж, Лейрис. В полный рост Дюпен-поэт
предстал в книгах уже шестидесятых годов, одна из которых здесь в неболь-
ших отрывках и дана (входивший в нее цикл "Растущая ночь" тогда же пе-
ревел на немецкий язык друг Дюпена Пауль Целан). Ключевым для дюпе-
новской поэтики тех лет крупнейший критик и историк французской
словесности Жан-Пьер Ришар назвал слово "brisure", разлом. Читатели да-
же в приводимых скромных по объему фрагментах легко уловят сквозные
мотивы тогдашней лирики Дюпена — ночь, гора / камень, огонь, разрыв /
раскол, лезвие, схватка, исчезновение / небытие. Может быть, еще важнее
другое: неустранимо вопрошающая природа этой лирики, настороженной
по отношению и к слову, и тому "я", которое все-таки решается его произне-
сти. Поэт здесь мучительно ищет себя, чтобы решительно самоуничтожить-
ся, и это, хочу подчеркнуть, не просто глубоко персональная тема Дюпена,
но и черта поколения, формировавшегося в годы всемирной бойни, в тени
нацистского Аушвица и вишистского коллаборационизма, в десятилетие ме-
© Editions Gallimard, Paris, 1999
© Flammarion, 2012
© Борис Дубин. Перевод, вступление, 2014
[190]
ИЛ 7/2014
о;
s
СП
СП
о
сц
оз
жду "Ненавистью к поэзии" Жоржа Батая (1947) и "Эрой подозрения" Ната-
ли Саррот (1956). "...общепринятому языку, — писал Дюпен в предисловии
к важному для него сборнику шестидесятых годов "Карабкаться", — поэт
доверяется только с тем, чтобы его приумножить и утратить, оставшись, со
своей стороны, признанным и отвергнутым родной речью. Коммуникация,
которая тут возникает, даже если следующее слово просто соединить с пре-
дыдущим, — не обмен, а обман, перебор, глубочайшее недоразумение. Сти-
хи стремятся к одному: чтобы их огонь разделили, но в отсутствие поэта. По-
этому все, что он втягивает в собственные становление и опыт, все, что
влечет его за собой и не дается слову, в конце концов, изгоняет поэта с мес-
та казни, испепеляет его имя и говорит его голосом".
"Крестным отцом" уроженца Средиземноморья Матьё Бенезе, дебюти-
ровавшего в конце шестидесятых, был тоже сюрреалист в прошлом Луи
Арагон. Сам автор в одном из интервью признавался: "Я сосуществую с
Матьё Бенезе, но я не Матьё Бенезе... Нужно оставаться другим, чтобы су-
меть лицом к лицу встретиться с самим собой". Тема сомнения в слове и во
власти поэта над ним, а значит, над миром — важнейшая и для Бенезе.
Вряд ли случайно, что с детских лет он любил искусства, обходившиеся без
слов (музыку, живопись), а среди искусств словесных предпочитал над-
личный и многоликий театр. Причем тот, который у нас в стране прежде
называли "театр у микрофона", радиотеатр. Поэзия Бенезе чаще всего
строится как музыкальная партитура (мело-драма), состоящая из разных,
но не чужих друг другу голосовых партий. Недаром собственно стихи в его
томиках перемежаются прозой, а напоминающая палимпсест лирика пере-
слоена датированными записями в дневнике, пронизана цитатами и при-
мечаниями. Так построена и последняя из стихотворных книг Бенезе (он,
по образцу Бодлера, Рембо, Малларме, писал стихи именно книгами),
фрагменты которой печатаются ниже. Это своего рода прощание с поэзи-
ей, которое представлено в мифологических образах встречи-разлуки Ор-
фея и Эвридики, бесконечно длимой поэтом, снова и снова растравляю-
щим пережитую боль. Книга состоит из трех частей: собственно "Афонии
Гегеля", где поэзия названа "невозможной" — разве что в форме "дру-
гой", возникающей из неопределенности, "подвешенности" смысла (sus-
pense du sens) и существующей на правах "провала", "краха" (effon-
drement, dёsastre, ёсИес); сюиты "Орфей, проклятие", в которую, кроме
заглавного, входят циклы "Что говорит Эвридика" и "Но я ищу Эвридику",
и заключительной коды "Так спи же, Орфей". Знаковое для звуколюба Бе-
незе заглавие книги "Афония Гегеля" — отсылка к гегелевским пророче-
ствам о конце искусства и как бы подтверждающему их многодесятилетне-
му безголосию друга гегелевской молодости Гёльдерлина. Автор
расшифровывал это название как передышку, которую — на время? —
берет поэзия. После выхода "Афонии..." в 2000-м году целиком (до того
она печаталась в разные годы отдельными частями) Бенезе выпустил еще
несколько романов, драм, сборников эссе, антологий своей поэзии за раз-
ные десятилетия, но новых стихотворных книг больше не публиковал.
[191]
ИЛ 7/2014
Жак Дюпен
Из цикла “Растущая ночь”
*	* *
Считанными словами, словно водоворотом,
где-то в стене пробило
даже не окно, амбразуру,
чтобы удерживать на кончиках пальцев
эту область ночи, в которой тонет дорога,
и на исходе сил — обнаженную речь
*	* *
Ночь погружает в комнату
ледяное неодолимое лезвие
словно акулий плавник
ночь отрезанная от звезд
и пока гора приживляет
корни огня
добела раскаляются
пыль у подножья
и кровь
отворенная сталью
Невозможность речи: Жак Дюпен
* * *
[192]
ИЛ 7/2014
Между побудкой стиха и его угасанием
через брешь
в пятнистом скате горы
пробивается миндалевидный огонь,
юная, новорожденная ночь
на смену сметенной прежней
она идет, как должна,
обжигая
хладнокровно и бережно
гроза продолжает род
и скрепляет молнией
ночь с ночью
Из цикла “Морены”
* * *
Опыт неохватный, чрезмерный, неизгладимый — поэзия не
захлестывает со всех сторон, а, напротив, углубляет, и всегда
наперед, пробудившие ее обделенность и муку. И не ради ее
триумфа, а ради их общего провала и плодоносного, следом за
ним, разрыва делает поэт решительный шаг навстречу ее пол-
ной потере. Не в его власти присвоить это падение себе, он не
вправе им ни завладеть, ни воспользоваться. Это просто до-
рожное происшествие, но с каждым разом оно обходится тя-
желее. Поэт мелок, нищ, абсурден, как любой из людей. И все
же его ярость, его слабость, его путаность могут преобразить-
ся в работу стиха и этим коренным, не возвышающим, а сокру-
шительным переворотом восстановить хрупкое согласие, ко-
торое делает человека в его разорванности открытым, а мир
для него — обитаемым.
* * *
сц
S
СП
СП
о
с
сц
та
Останавливаться, чтобы осмотреться, запрещено. Как будто
приговорен видеть, только шагая. Только говоря. Видеть то,
о чем говоришь, и говорить как раз потому, что не видишь.
Давая видеть то, что не видишь, что запрещено видеть. И
что, по ходу, затрагивает и открывает речь. Слепота принуж-
[193]
ИЛ 7/2014
дает все поменять местами и оставлять след, ставить слово,
раньше, чем останавливать взгляд. Шагать сквозь ночь, гово-
рить сквозь гул, чтобы, откликнувшись шагу, проклюнулся
первый луч дня и обозначил ветку, обрисовал плод.
* * *
Тебе не ускользнуть, говорит книга. Ты открываешь-закрыва-
ешь меня и думаешь, будто бы ты снаружи, но тебе не выйти,
поскольку нет никакого внутри. Ускользнуть не в твоей воле,
ведь западня открыта. Она — сама открытость. И неважно —
одна, другая, третья. Или вот эта, невидимая, у тебя в изголо-
вье, которая не дает бежать, действуя еще коварней.
Поглощенный чтением, пробитый белой молнией, уда-
ряющей из облака букв, чтобы окончательно утвердить отсут-
ствие реальности, ты приговорен скитаться между строк и,
как в лабиринте, вдыхать свой собственный запах. Только бу-
ря, дойдя до края, откроет скалу, которой жаждет твой голод
и страх, ее дробящую простоту рифа, замеченного слишком
поздно. А пока здесь, готовое к кровопролитью, живо лишь то,
что сбивает с пути и приковывает к месту, — этот холодный,
безразличный, четвертующий, но никогда не доводящий до
смерти разрыв, даже если ты порой даешь мне увидеть в нем,
как обрушивается свет и поднимается ветер.
* * *
Беспрестанное, от первого до последнего, перетаскивание
этих слов через буквы в попытке хоть на секунду увидеть во-
очию на гребне строки то, от чего уже ни следа. Видя, что
слова движутся все лучше и до чего хрупка между ними связь,
убеждаешь себя, будто сможешь довести дело до конца. Убе-
ждаешь, будто в итоге нечто, созданное и порушенное разом,
глянет в лицо смерти не твоими глазами. И покажет всю слу-
чайность, непреднамеренность, пустяковость твоего исчез-
новения. Так веселый луч расплескивается по стене, тут же
теряющей тень и смысл.
Убираешь из этой невидимой, невероятной постройки
все, что не ладит с ее природой, ее замыслом. Неспособный
набросать ее чертеж и прикинуть высоту, размечаешь уча-
сток и ждешь, что написанное само подскажет план и ориен-
тир, взвешиваешь, ощупываешь ближайшие камни, отбира-
ешь одни и отбрасываешь другие с темным инстинктом
опытного зверя, отталкивающего негодную пищу. И размеча-
ешь свою малую делянку, пробуешь, суха ли ее подпочва.
Вбить в неподатливую землю колышек, еще колышек, все
тот же бесконечный колышек, из которых не складывается
Невозможность речи: Жак Дюпен
[194]
ИЛ 7/2014
ск
S
СП
СП
о
с
ск
га
никакого палисада, — вот к чему сводится и с чего опять начи-
нается любое строительство.
* * *
Начиная, как бы разрываешь ткань — ткань, в складках которой
видел себя убаюканным. Акт письма как разрыв, свирепая схват-
ка духа и тела с неизбежной чередой разрывов, крушений, по-
жаров. Ставишь на кон всё, все свои доспехи, само вдохнове-
ние, считая эту самоотдачу малозаметным, почти пустяковым
сдвигом мировых весов. Отрыв, новый захват и, тем самым, но-
вая связь. В лесу мы ближе к лесорубу, чем к одинокому путнику.
Ни малейшего простодушного любования. Никаких поднебес-
ных крон, пронизанных светом и трелями птиц. Скорее, кубо-
метры будущих дров. Нам дано всё, но чтобы его превзойти, по-
дорвать, так или иначе уничтожить — уничтожив себя.
* * *
В воздухе какие-то коридоры, перила, винтовые лестницы. Так
случается, когда не хватает воздуха. Когда слова не хотят отде-
ляться от вещей. И подчеркивают свою смутность, разбитость,
зависимость от предметов. Коридоры и перила, ведущие к воз-
душной портомойне, где безнадежно застрянешь. Бесконеч-
ные, переходящие один в другой коридоры, от которых начина-
ет тошнить, как будто объелся на чудовищном лабиринтном
пиршестве. В галереях этой воздушной норы обезумевший
зверь — а таков каждый из нас — обречен погибнуть при встрече
с будущим зверем, которого таит, за которым гонится и в кото-
рого, глядя перед собой, слепо целит оружием, не знающим
промаха и поражающим лишь его самого.
* * *
Примириться с отчаянием этой ночи, чтобы она дошла до
конца и вернулась вновь. Буквально сталкивать мир в бездну,
где он и есть. В каждом из нас продолжается бой с обманчи-
вым днем, который сменяется крепнущей ночью. От одной
ложной зари до другой, столь же ложной, сквозь их после-
дующие обломки и признание этой, опять обманувшей, ясно-
сти углубляется та же ночь и виднеется ров, наш путь в ночи.
Это ничтожное зарево в небе — признаем его необходи-
мость: так нужны огни бакенов, чтобы оценить проделанный
путь и шансы добраться до берега. На самом деле, любые сло-
ва подводят. Но порой прерывистая цепочка того, что они
сулят и что в себе несут, приоткрывает струящееся тело и лу-
чистое лицо реальности, непохожей на ту, за которой они
гнались и которую поймали ночью.
[195]
ИЛ 7/2014
Матьё Бенезе
Из цикла ‘"Что говорит Звридика”
9
Сезанновское Мироздание на столе между бокалом и
кувшином для воды
или его же портрет госпожи Сезанн
Представь себе безымянные тени
и волнистые линии этого мироздания
И представь что с ними не свяжется ни единое слово
никогда
В этот миг твой взгляд загорится
И ни один подневольный Ад
представь о представь
И Эвридика говорит Не вспоминай Поэт
должен быть только здесь на земле поэт
Вспомни Никакая тайна не озаряет тайну
И Эвридика говорит Описание пристает к морю
к пространству предназначения
которое рассказывает и оживает
как будто конец лета и возвращаешься домой
и обычные корабли увиты цветами
Невозможность речи: Матьё Бенезе
[196]
ИЛ 7/2014
и как будто светлее как будто темнее
И Эвридика говорит
Да любая поэзия это образ прощания на балконе
10
Представь о представь что ни единое слово не
свяжется
с буквальностью неприступного острова
И Эвридика говорит Не вспоминай
Поэт должен быть только здесь на земле
поэт Не вспоминай
Знай только глубины духовного тела
пребудут нетронуты
и другого исхода из пламени нет поэты Но все же
ты родился здесь
ты родился здесь
ты родился здесь
и поэзия это всегда опыт юности
обращенный к конечности мира
(я промолчу об этом)
О Петрарка любая расколотая мысль
это изначальная искра
заключенная в одиночестве голоса
Любая расколотая мысль
опережает изображение висячего дома
Любая расколотая мысль это плач о ступенях
которые ты обречен стеречь
о этот жест возвращения
к самому себе наполненному пустым пространством
самому себе биологическому образчику
слепой дыре Обернись
12
сц
S
СП
СП
о
сц
та
>»
Q.
Послушай меня пойми
Толпы умерших всегда вьются на берегу
Ахерона И горе Энея пустяк
Они будут смотреть на твои губы и фото
говорить что за музыка
будут смотреть а как же горе Энея
Ты часть самого себя
оболочка духа ты познал предельное одиночество
а после бездну
а потом возвращение из бездны
и снова предельное одиночество и т. п.
И Эвридика говорит Смерть воочию я знаю
Харон отказывается
[197]
ИЛ 7/2014
перевозить это воспоминание
в своей ладье ведь это воспоминание живо
как живы непогребенные мертвецы
И Эвридика говорит Скажи что общего между тобой
и Болью
этого роя пламени дрожащего у тебя на Губах
А я говорю Верни назад свои слезы Пусть даже я умру
пусть даже ты умрешь Смотри метафора
играет с ребенком
13
О Петрарка Ладья отплывает
наполненная воспоминаниями
Самое время крепко тебя обнять
Но ведь ты вернешься
ты каждый день поворачивающий
призрачную строку
ты вернешься сказать мне несколько слов о разлуке
(о себе)
Не забудь что поэзия изначально знакома с Адом
Так очнись поэт ежеминутно встречает
вещи лицом к лицу Очнись ради этих несчастных
которым нет утешения жизнь для них
больше не аллегория материнства
И Эвридика говорит Из Поэзии
рождается долгий плач который прячут в себе
Невозможность речи: Матьё Бенезе
[198]
ИЛ 7/2014
о мнимое забытье Ты вернешься
ты мечтавший повелевать самым невинным занятием
незапамятных лет Ты ведь в своих мечтах
был диалектиком
15
Ты вернешься поэт
чтобы утратить слова под звездами
Полночи О этот словесный напор
как будто сегодняшний снег
несомый в сторону моря
точная копия твоего полыханья
бесконечная цепь неистовых аналогий
единственный язык а ведь ты их пробовал несколько
твоя синтаксическая семья полная верой и ветром
По крайней мере знаешь ли ты
откуда в тебе эта слабость
к разрушению
Бессознательный предмет ослепительного проклятья
павшего на меня ослепленный и жаждущий
ты думал что углубился
в бытие а создавал только бесчисленные стихи
Жизнь убегает
Ты позабыл о живой основе стиха
которая сама из себя создает
неведомую другую поэзию
говорю тебе
ты слишком доверился
концептуальным признакам литературы
Жизнь убегает праматерь
всех греков
ск
S
СП
СП
о
16
(Я говорю только то что ты уже знаешь
то что ты сам уже рассказал всем живым
что ты же мне и внушил)
ск
rtJ
Отдаленный отзвук рухнувшего означающего
Шаткий сложок искушение последнего поэта
в его заключительной речи
О Эвридика
О гигантская невидимая мембрана
О Эвридика О мое я
Скажи мне кто ею повелевает
скажи мне
кто повелевает мною
(Самое время крепко тебя обнять)
[199]
ИЛ 7/2014
[200]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Казимеж Орлось
Людек
Рассказ
Перевод с польского Софии Равва
Памяти Яруся
ПРИ крещении ему дали имя Людвик. Мать хотела
модное — Кристиан или Патрик, но дед ребенка, ста-
рик Янушевский, настоял на Людвике. Так вроде бы
звали его деда, которого он помнил с детства. Уговаривал
Крысю, уговаривал, и она в конце концов уступила. Людвика
Янушевского, которого все называли Людек, любили жиль-
цы нашего дома и тети — мамкины подружки, и разные дяди,
приходившие к его матери в семьдесят восьмую квартиру на
четвертом этаже.
Людек был поздним ребенком; отец неизвестен. Может,
его произвел на свет один из тех алкашей, что вечно толк-
лись у Крыси? Говорили, отец — из Труймяста1, куда Крыська
© Kazimierz Oreos, 2006
© София Равва. Перевод, 2014
Автор передает гонорар за данную публикацию международной благотво-
рительной организации “Каритас”.
1. Труймясто (полъск. Trojmiasto — тройной город) — агломерация на севере
Польши, на побережье Балтийского моря, в состав которой входят города
Гданьск, Сопот, Гдыня, а также нескольких небольших городов и предмес-
тий. (Здесь и далее - прим, перев.)
[201]
ИЛ 7/2014
к школьной подруге четыре года назад ездила. Во всяком слу-
чае, среди здешних ее приятелей отца, скорее всего, не бы-
ло, хотя дяди и шутили между собой: “твой наверняка, глянь,
как похож!”, “поцелуй сыночка!”, “дай ему соску” и так далее.
Пока, маленьким, он ползал у гостей под ногами.
Мать никогда не распространялась о том, как оно было,
никого не обвиняла, алиментов не требовала. Старику Яну-
шевскому не сказала ни слова. Только иногда улыбнется: “Ма-
ленький принц” — или говорила, например: “Бог мне его дал
на счастье” и так далее.
Жизнь у Крыси была нелегкая. Еще в шестнадцать лет она
связалась с неким Малишевским, известным на районе алко-
голиком. Еле-еле восемь классов окончила, работы никакой,
мать с отцом несколько лет назад уехали в Гронково под Со-
хачевом, откуда Чеслава Янушевская была родом. Отец, по
профессии каменщик, при коммунистах работал на стройке
и даже стал передовиком. Фотографии Янушевского висели
на Досках почета, о нем писали в “Трибуна люду”. Пока дру-
гой каменщик по фамилии Баран не скинул на ноги стоявше-
го ниже отца Кристины двадцать кирпичей с носилок. Кон-
чилась работа, кончились фото на Досках почета, статьи.
Одну ступню пришлось Янушевскому ампутировать, и в пять-
десят четвертом он ушел на инвалидность. Теперь все боль-
ше сидел дома с женой Чеславой. У них одна дочка была на
содержании, но прожить на пенсию тяжело. Поэтому, когда
родители Чеславы умерли, Янушевские перебрались в дерев-
ню. А в городской квартире осталась Крыся, тогда десятилет-
няя, под присмотром сестры Янушевского, вдовы Медушев-
ской Марии, портнихи.
И так, с начала шестидесятых и по сегодняшний день, Крыся,
которую позднее прозвали Ал кашкой, жила в нашем доме, по-
степенно опускаясь все ниже на дно, как говорила пани Кохан-
кевич, соседка с третьего этажа. Они даже с портнихой Меду-
шевской подружились, ходили друг к дружке в гости. Крысю
пани Коханкевич помнила с давних лет — маленькая школьни-
ца с мешком для сменной обуви, с ранцем из кожзаменителя,
тоненькая, с худыми ножками, всегда растрепанная; нечеса-
ные светлые волосы и голубые глаза. Вскоре и мать ее умерла
в Гронкове; Крыська еще при жизни матери стала гулять. Как
говорится, зарабатывала на улице. Начались пьянки, друзья-
алкоголики, всякий сброд, бездельники, бомжи.
Иногда из деревни приезжал отец. Грохоча деревянной
ступней, поднимался на четвертый этаж, и сразу же через
стены доносилось, как он прогоняет дочкиных гостей.
Казимеж Орлось. Людей
[202]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
— Убирайтесь, вашу мать, не то поубиваю! — кричал он. -
Здесь что — хлев или квартира?
И так далее, и так далее, пока все эти дружки-алкаши не
уходили. Еще на лестнице слышался голос старика, Крыська
отвечала, иногда плача, иногда, если была сильно пьяна, са-
ма набрасывалась на отца и грязно ругалась.
И в этой квартире, под присмотром непутевой матери, без
отца, среди дядей и тетей вечно пьяных, неожиданно вырос
хороший мальчик Людек, любимец соседей из нашего подъез-
да, да и из других подъездов, со всего двора — людей, которые
видели мальца каждый день на лестнице, или в песочнице,
или у помойки между домами. Четырех лет от роду, в зеленой
шапочке с болтающимися ушами (купленной за два злотых в
секонд-хенде), бордовой курточке, немного длинноватой (то-
же из секонд-хенда), и с цветным рюкзачком, который он по-
лучил на день рождения от пани Коханкевич (на клапане —
плюшевый телефон, Людек много раз пытался отцепить труб-
ку, чтобы поднести ее к уху, но не смог), он каждый день спус-
кался с четвертого этажа, держась за стойки перил. Останав-
ливался, о чем-то размышляя, всегда здоровался, охотно
отвечал на вопросы. Бойкий такой мальчишечка.
На третий этаж к пани Коханкевич он звонил два раза (так
она просила), поднимаясь на цыпочки, и, если шел дождь, за-
сиживался подольше. Добрая соседка, пенсионерка, одино-
кая, уже пожилая, подкармливала Крыськиного сына. Каж-
дый день Людека ждал завтрак: чашка молока или какао,
булочка с маслом и сыром, творожок, иногда рогалик с маком.
Кусочек шоколадки, груша. Людек, сидя в кухне на подушках,
принесенных из комнаты, за покрытым клеенкой столом, все
съедал, а пани Коханкевич смотрела на малыша и подсовыва-
ла добавки.
Иногда они долго беседовали. Пани Коханкевич, женщина
набожная, рассказывала Лю деку о Господе Боге, пыталась
учить молитвам, заповедям, показывала, как креститься. “Воз-
люби ближнего как самого себя”, — часто повторяла она. Маль-
чик, заинтересовавшись, задавал разные вопросы. Например:
“Кто это такой — ближний?”, “Дядя Сташек тоже ближний?”,
“На каком этаже живет Господь Бог?”, “Он в окно выгляды-
вает?” Когда женщина объясняла ему, что Бог есть Дух, спра-
шивал, как выглядит Дух: “Он может летать, как воробьи или
голуби?”
Закончив есть, он сползал с подушек, благодарил, надевал
шапку и быстро уходил из кухни. Пани Коханкевич широко
открывала дверь на площадку, чтобы посмотреть, как малыш
[203]
ИЛ 7/2014
спускается по лестнице, держась за стоики перил, — медлен-
но, сосредоточенно.
Во дворе — весной, или летом, или в солнечные дни ран-
ней осени — он болтался до вечера. Бродил около песочни-
цы, на бортик которой постоянно мочились собаки, или око-
ло помойки, где перекладина, на которой выбивали ковры.
Иногда на ней висел, схватившись двумя руками за холодную
трубу, долго качался. С детьми играл реже. У него ведь ника-
ких игрушек не было.
Нельзя сказать, чтобы он хорошо себя чувствовал в квартире
у матери, например, вечерами. Особенно, когда приходили
гости — ее дружки из соседних домов, разные бездельники,
живущие на пособие, с утра у магазинов выпрашивающие пару
грошей у знакомых и незнакомых прохожих. С дешевым порт-
вейном навещающие мать в любое время, даже ночью. Жен-
щины и мужчины. Тетя Вожена, всегда с собакой Мушкой, ко-
торая, лежа под столом, рычала, если чей-нибудь ботинок
слишком близко придвигался к тетиной туфле. Эта маленькая
сучка, серая, с острыми ушами, не отходила от хозяйки ни на
шаг. Дядя Мариан по прозвищу Капуста (Людек безуспешно
допытывался, почему его так называют). Старше всех, в ботин-
ках без шнурков, часто заходился от кашля. Жених Вожены дя-
дя Эдек по прозвищу Сало — лицо у него было жирное. Дядя
Сташек по прозвищу Гитлер. Почему его так называли, хотя у
него фамилия Врублевский? И об этом Людек спрашивал, и то-
же безрезультатно.
Поначалу он только ползал под столом, хватая гостей за
штанины. Иногда выглядывал из-под столешницы, на кото-
рой стояли бутылки и треснувшая пепельница, полная окур-
ков. Именно тогда дяди говорили: “Ну, обними сыночка!”
или “Дай сыночку соску!” Особенно, когда малыш карабкался
на колени владельцу штанины. Но чаще он льнул к матери. А
Крыся, если он плакал, брала соску в рот, обмакивала в сахар-
ный песок и совала сыночку.
Спать ложились в час-два ночи после ухода гостей. В сизом
от сигаретного дыма воздухе висел запах пота, оставленный те-
тями и дядями. Свет часто забывали гасить. Под столом валя-
лись перевернутые бутылки, Крыськины туфли. На стене —
единственная память о родителях, святой образ Ченстохов-
ской Божьей Матери с младенцем. Людек засыпал под образом
рядом с Крыськой — навзничь, с крепко сжатыми кулачками.
Проходили месяцы — весны, зимы. В ту осень, в октябре, сыну
Алкашки исполнилось четыре года. Через несколько дней с его
Казимеж Орлось. Людек
[204]
ИЛ 7/2014
матерью случилась беда. Поздно вечером, пьяная, возвращаясь
из соседнего дома, она зацепилась за металлическое огражде-
ние газона и упала. Целый час звала на помощь, пока случай-
ные прохожие не вызвали “скорую”. Людек сидел у пани Кохан-
кевич, откуда мать должна была его забрать. Он заснул, не зная,
что Крыську повезли в больницу на Барскую. Там после рентге-
на поставили диагноз: сложный перелом — трещина коленной
чашечки и вдобавок перелом голени, так что гипс наложили на
всю ногу, от стопы до паха, и велели явиться через три недели.
— Мне домой? — удивилась Крыська. — Как я, калека, буду
с этим жить?
И, наверное, в недобрый час сказала она эти слова, потому
что до своей квартиры в ту ночь она так и не добралась. Сани-
тары были пьяные. В двенадцать ночи они привезли Янушев-
скую к нашему дому, а когда несли на четвертый этаж — где-то
между вторым и третьим, — носилки накренились, и Крыська
полетела вниз, грохоча негнущейся ногой; гипс растрескался,
переломы открылись, и мать Людека пришлось снова везти в
больницу. Там сделали рентген и определили посттравматиче-
ское осложнение. Крысю оставили в больнице.
На следующий день встревоженная пани Коханкевич голову
себе сломала, не зная, как объяснить ребенку, почему нет ма-
мы. Людек все время спрашивал:
— Скажите, пожалуйста, когда мамочка вернется?
Только в четыре зазвонил телефон — из больницы сооб-
щили, что Крыся лежит в отделении травматологии и орто-
педии.
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Людек мог остаться у соседки. Добрая женщина охотно зани-
малась бы малышом до возвращения матери. Но через три
дня приехал старик Янушевский. Его вышвырнули из дома, в
котором он жил много лет, — сначала с женой Чеславой, а по-
сле ее смерти один. В Гронкове он возделывал огород, дер-
жал кур и уток, приблудного пса Кайтека. Привозил в Варша-
ву яйца, творог; осенью — яблоки и груши. В погожие вечера,
как когда-то, сидел перед домом с аккордеоном. Аккордеон,
клавишный, советской марки “Аккорд”, был у него еще с пя-
тидесятых годов. Инструмент он получил в награду как пере-
довик, когда работал на стройке. Обычно играл мелодии, ко-
торые помнил с давних лет: “Шла девица по лесочку”, “Чье-то
сердце загрустило”, “Расшумелись плакучие ивы”. А особенно
любил Янушевский поиграть допоздна, выпивая с соседями.
Но все хорошее когда-нибудь кончается. Спокойная жизнь
тоже закончилась. С некоторых пор племянники Чеславы пре-
[205]
ИЛ 7/2014
тендовали на дом. Один собирался жениться — требовалось
жилье. После смерти брата жены они донимали Янушевского.
Грозили судом. У инвалида права на наследство были, но тас-
каться по судам он не хотел. Уток, кур и собаку оставил сосе-
дям, взял аккордеон и вернулся в Варшаву. Перед отъездом два
дня прощался — выпито было много, так что на лестнице при-
шлось пару раз ухватиться за перила. И тут узнал, что дочь в
больнице, а внук под присмотром пани Коханкевич.
Малыш любил старика и охотно пошел с ним на четвер-
тый этаж.
— Деда, ты налакался? — спросил он первым делом.
Всегда, когда Янушевский приезжал, они много времени
проводили вместе. Дед строил смешные рожи — одним гла-
зом смотрел вниз, другим — вверх. Громко щелкал пальцами.
Курил сигареты в стеклянной трубочке — отломанная поло-
винка торчала вверх. Вечерами, когда внук засыпал, стоял
над ним и пел хриплым басом колыбельную: “Людек, Людек,
баю-бай, поскорее засыпай...”
А сейчас он сказал, пытаясь открыть хлипкую дверь:
— Иногда, сынок, надо выпить. — Ключ никак не попадал
в замок. — Твою мать... — разозлился он.
— Пани Коханкевич сказала, что это плохие слова и толь-
ко алкаши так говорят, — отозвался малыш.
— Порядочные люди тоже иногда вынуждены так гово-
рить, — объяснил Янушкевич. Они вошли в квартиру.
Инвалид получал пенсию, но этих жалких денег хватит,
как он подсчитал, только до пятнадцатого. В Гронкове он мог
подкормиться с огорода, сада. Ловил рыбу в озере. Осенью
ходил за грибами. Здесь, в городе, придется об этом забыть.
А еще Крыся в больнице — лекарства нужны, ребенку тоже
кое-чего требуется, что попало в рот не положишь. И так да-
лее, убивался старик, а Людек спрашивал:
— Почему у тебя одна нога деревянная, дедуля? Ни у кого
нет деревянных ног.
— Сынок, мою ногу черт прибрал на стройке. Надо было
отрезать. Доктора и отрезали.
А малыш опять с вопросом:
— Что значит “черт прибрал”? Зачем ты позволил отре-
зать? Разве доктора всем ноги отрезают?
— Не всякие доктора и не всем, — смеялся старик. Он ко-
вылял по кухне, варил суп из крупы на костном бульоне. Зава-
ривал чай.
Теперь он готовил обед каждый день. Спали они на Кры-
сином диване. Мальчик вертелся: очень уж громко Янушев-
ский храпел. Два раза они навестили мать в больнице, езди-
Казимеж Орлось. Людек
[206]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
ли на автобусе. Людек со своим рюкзачком, в котором лежа-
ли каштаны, собранные во дворе. Янушевский рассказал о
неприятностях с племянниками, о том, что пришлось вер-
нуться в Варшаву, потому что из хаты его выгнали. Крыся,
страдальчески кривясь — ей больно было шевелиться, — отве-
тила:
— Не горюй, пап. Справимся! Только бы нога зажила.
— Как справимся, если ты без работы, без пособия, а моих
денег едва до пятнадцатого хватит?
Может, когда ехали домой, в автобусе, Янушевскому при-
шло в голову подрабатывать на русском аккордеоне? Давно
еще, когда в город приезжало много румынских цыган по-
прошайничать на улицах, он видел одного с аккордеоном. Бо-
родатый, седой, в коричнево-черном полушубке без рукавов,
в сапогах; играл на Свентокшиской, стоя под стеной. На
шее — красный шарф, на голове — барашковая шапка. Стари-
ку помогала девочка — лет четырех-пяти, как Людек. Ходила
около цыгана, наверное, своего деда, колотя по жестяному
барабану. Янушевский запомнил эту пару: малышка в сине-зе-
леной юбке до щиколоток, черные волосы заплетены в ко-
сички, черные глаза. Смешно подпрыгивала, старик притоп-
тывал. Он играл балканские мелодии — наверное, цыганские
романсы и песни, которых никто тут не знал. Вокруг стояли
люди — прохожим нравилась цыганская музыка.
И теперь, в трудной ситуации, Янушевский подумал, что
и он сможет так заработать пару грошей.
Вечером он сказал Людеку:
— Сынок, мы с тобой поедем на Центральный вокзал. Ты
будешь играть на барабане, а я на аккордеоне. Бог даст, кое-
чего и насобираем.
— А как я буду играть? — спрашивал малыш.
— Увидишь, увидишь.
Барабанчик Янушевский сделал из жестяной коробки из-
под шоколада, которую кто-то выбросил. Она лежала сверху в
мусорном контейнере. В форме красного сердца, с надписью
“Е. Wedel”1. Пробил две дырки по бокам и продел веревку. С
одной стороны повесил маленький колокольчик, который
Людек когда-то нашел — тоже около помойки. Колокольчик не
звенел, но блестел, будто серебряный. Смастерил палочки.
Людек так и подпрыгнул от радости, когда дед первый раз за-
стучал по барабану.
— Дай, деда, дай, теперь я!
1. Марка польского шоколада. Фабрика существует с 1851 г.
[207]
ИЛ 7/2014
Янушевский повесил внуку красное сердце на шею, попра-
вил веревку. Людек сразу же принялся громко бить в барабан.
Поехали они на третий день. Тот, первый раз, был самым
трудным. Дома Янушевский особо не задумывался. Ну, вста-
нет у стены и начнет играть, притоптывая деревянной но-
гой. Людек будет ходить с барабаном, крутиться рядом. В ко-
робку посыплются монетки. Простое дело. Но там, на
Центральном, когда приехали на “десятке” — он в черном
пиджаке от костюма, с аккордеоном через плечо, Людек в
длинноватой бордовой курточке и зеленой шапочке из се-
конд-хенда, с красным барабаном, — что-то неладное стало
происходить с Янушевским. В горле встал ком, он вспотел,
сердце застучало. Старик взял малыша за руку, они спусти-
лись по лестнице и пошли по переходу в сторону главного за-
ла. То и дело слышались объявления: “Экспресс ‘Нептун’ до
Гданьска и Гдыни прибывает на седьмой путь четвертого
перрона. Нумерация вагонов...”
— Что это? — спрашивал внук. — Деда, кто там говорит?
Задирал голову, смотрел на потолок — никого.
Бежали минуты. Они обошли вокзал по подземным пере-
ходам с четырех сторон. Начали от аллеи Иоанна Павла, по-
том вдоль улиц Хмельной и Злотой до Эмилии Плятер, по-
том — вдоль Иерусалимских аллей. Малыш засматривался на
людей. Приостанавливался перед витринами магазинов.
— Идем, идем, — повторял Янушевский. Он искал место.
Все хорошие были заняты. Со стороны Злотой парень с гар-
монью играл русские мелодии. У лестницы на Плятер стояла
худенькая девушка, скрипачка. Людек долго оглядывался, ему
хотелось посмотреть, как тонкий смычок бегает по струнам.
Девушка играла Моцарта.
Через полчаса они наконец нашли место со стороны
Иерусалимских аллей, ближе к переходу на другую сторону.
Янушевский встал у стены, осмотрелся.
— Попробуем здесь, — сказал он внуку.
Его руки слегка дрожали, когда он надевал на плечи рем-
ни инструмента. Из-за дрожи, волнения он забыл про коро-
бочку для мелочи. Не достал из полиэтиленового пакета. Не-
гнущимися пальцами провел по клавишам, аккордеон
застонал. Начал с “Варшава, моя ты Варшава”. Людек минуту
смотрел на деда, потом застучал по барабану. Стал ходить ту-
да-сюда. Крутился, кланялся, высоко поднимал палочки.
Мальчик в зеленой шапочке с ушами, рюкзачком и с красной
коробкой-барабаном сразу привлек внимание. Несколько
женщин остановились. Улыбались Людеку.
Казимеж Орлось. Людек
[208]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейскии рассказ
— Господи, такой маленький должен зарабатывать на
жизнь!
Кто-то спросил:
— Эй, куда положить пару злотых?
Только тогда Янушевский поставил коробочку под ноги.
И теперь играл одну за другой мелодии прошлых лет: “Зеле-
ная шляпка”, “Вальсик Варшавы”, “Пойду на Старе Място...”,
“Красные маки”. И опять сначала: “Как улыбка любимой”.
А люди подходили, останавливались, слушали, шли даль-
ше. В коробочку сыпались монеты. Дед иногда переставал иг-
рать, чтобы забрать оттуда мелочь. Распихивал по карманам.
И тогда был слышен барабан: бам-бам, та-та-тра-та-та.
Через два часа внук потянул Янушевского за штанину:
— Дедушка, писать!
Старик сразу стал стаскивать ремни с плеч. Наверху, на га-
лерее, выйдя из туалета, они долго считали деньги. Дед при-
сел на корточки под стеной. Мелочь всыпал обратно в короб-
ку. Считал, шевеля губами. Людек стоял рядом и молча
наблюдал. Получилось 85 злотых и 6о грошей. Кто-то бросил
две аккуратно сложенные бумажки по доллару. Янушевский,
сидя на корточках, опершись о стену, достал сигареты и стек-
лянную трубочку. Щурясь от дыма, сказал внуку:
— Ну, сынок, мы богачи!
В тот день они больше не играли. Поехали на Барскую.
Привезли Крысе розу, купленную на остановке, с самой
длинной ножкой, какая нашлась в ведерке. Шоколадку с
орешками. Янушевский, улыбающийся, с аккордеоном на
плече вошел в палату, где лежала дочь. Людек за ним — с крас-
ной коробкой от шоколадного набора.
— Что случилось? Что за маскарад? — засмеялась Крыся.
Она уже чувствовала себя лучше — переломы заживали, боле-
ло меньше.
Отец рассказал, как они играли на вокзале. Показал сложен-
ные аккуратно “зеленые”, достал из кармана горсть мелочи.
— Еще поживем, дочка, — сказал весело.
Людек ходил между кроватями, барабаня по жестяной ко-
робке. Соседки смеялись.
— Тише, тише, сынок, — сказала мать. Потом посерьезне-
ла: — Попрошайку из него хочешь сделать? — И посмотрела
на отца.
— Какого попрошайку ты хочешь из меня сделать, деда? —
спрашивал Людек в автобусе, когда они возвращались домой.
— Эх, — вздохнул Янушевский, — твоей маме не угодишь.
Но ты не беспокойся, сынок. Что мы заработали, заработали
честно.
[209]
ИЛ 7/2014
— Мы честные попрошайки, правда, дедуля?
Янушевский ничего не сказал.
Теперь они ездили каждый день. Играли в переходах. На чет-
вертый день, когда опять играли со стороны Иерусалимских
аллей, к Янушевскому подошел мужчина в кожаной куртке. В
руке он держал старый портфель с двумя замками и ремеш-
ком с пряжкой. Каменщик как раз играл танго “Последнее
воскресенье”; людям больше всего нравились танцевальные
мелодии, особенно старые шлягеры. Когда он перестал иг-
рать, Людек еще немного побарабанил и встал около деда.
Незнакомец спросил у Янушевского:
— Мы знакомы?
— Возможно, и знакомы, — ответил каменщик. И присмот-
релся повнимательнее.
— Зенек Вожняк, так?
Янушевский покачал головой.
— Имя совпадает, а вот фамилия — нет.
— Подожди, — сказал незнакомец, — в сорок восьмом мы
оба были в Кельце. В 127-й части, точно?
— Я служил в сорок восьмом, верно, но не там.
— Лицо знакомое, — упорствовал незнакомец.
— В жизни много кого встречаешь.
— Это правда, — согласился человек с портфелем. — А ты
все музицируешь, играешь? И как, удачно?
— Ничего. Мы вдвоем зарабатываем. — Янушевский погла-
дил Людека по зеленой шапочке.
— Внучок, да, внучок?
— Именно.
— Симпатичный мальчонка. — Знакомый незнакомец на-
клонился к Людеку. — Сколько тебе лет — скажешь дяде?
Мальчик поднял руку и показал четыре пальца.
— О, какой шустрый, — обрадовался дядя. — Ну что, — по-
вернулся он к Янушевскому, — пойдем поболтаем наверху? У
меня есть немного времени до отъезда. — Он подмигнул. На
голове у него была шляпа, такая же старая, как куртка и порт-
фель.
— А чего, можно пойти, — согласился Янушевский.
В зале они уселись за столик в баре самообслуживания со
стороны Иерусалимских аллей. Знакомый незнакомец при-
нес две банки пива и стаканы. Людеку дал вафлю. Шляпу по-
ложил на стол. Он был лысый, лоб белый и вспотевший.
Опять подмигнул Янушевскому, приоткрыл портфель и пока-
зал горлышко бутылки:
— Налить? Собственного изготовления.
Казимеж Орлось. Людек
[210]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Янушевский не возражал. Сидели, пили пиво, смешанное
с напитком из бутылки. Это был крепкий самогон. Янушев-
ский, попробовав, одобрительно покачал головой.
— Понравилось? Понравилось? — допытывался незнако-
мец.
— Ничего себе. Давненько не пил. А ты, значит, кто?
— Зайонц Збышек, — представился незнакомец. — Долж-
ны мы друг друга знать! Ты наверняка меня помнишь!
Янушевский не помнил, но не протестовал, когда знако-
мый незнакомец подливал самогон в стаканы.
— Где проживаешь?
— В Колюшках. В Колюшки возвращаюсь, от сестры. Лод-
зинский через час, объявят.
— Объявят, — согласился Янушевский.
Людек съел вафлю, потом вышел за ограждение, отделяв-
шее столики от зала. Бродил поблизости, иногда отходил по-
дальше, смотрел на табло с расписанием, на людей, стоящих
в очередях. Потом начал выходить за стеклянную дверь — на
паркинг со стороны Иерусалимских аллей. Рассматривал так-
си, подъезжающие к вокзалу. Делал несколько шагов — чуть-
чуть вправо, чуть-чуть влево. Возвращался. Дед сидел с незна-
комым дядей за столом. Сначала Янушевский поглядывал на
внука, видел зеленую шапочку то тут, то там. Раз даже крик-
нул: “Не уходи далеко, сынок!” Но малыш не услышал.
В начале седьмого знакомый незнакомец стал прощаться.
— Ну, мне пора! Скоро лодзинский придет. Пока. Всего
наилучшего! — И протянул Янушевскому руку.
Каменщик еще минутку посидел, а потом начал собирать-
ся. Поднял аккордеон с пола, повесил на плечо, осмотрелся.
— Людек! — позвал, оглядывая зал. — Людек, идем!
Но мальчика не было. Янушевский постоял у столика. Го-
лова кружилась: зал, людей вокруг — все он видел, как в тума-
не. Снял с плеча аккордеон, положил на стул и вышел за огра-
ждение. Обошел зал, начав с очередей перед кассами.
Посмотрел, не катается ли мальчик по эскалатору — вверх-
вниз. “Людек, сынок!” — повторял, озираясь. Мальчика нигде
не было. Вернулся, опять немного постоял у ограждения, за
которым они сидели со знакомым незнакомцем. Потом выхо-
дил наружу через стеклянную дверь. Смотрел на машины пе-
ред вокзалом, на садящихся и вылезающих из такси. Дальше
была улица. Он слышал шум города.
Старик помнил, что спрашивал бармена:
— Ты не видел мальчика в зеленой шапочке?
Тот не понял:
— Кого, кого?
[211]
ИЛ 7/2014
— Мальчика в зеленой шапочке. С красной коробкой.
Парень покачал головой. Только тогда Янушевский по-
вернулся и крикнул: “Людек!”
Несколько человек за столиками оглянулись. Спотыка-
ясь, старик выбежал за ограждение. Подскакивая на здоро-
вой ноге, обежал зал. Проковылял вдоль касс, задевая людей,
заглянул в несколько магазинов и киосков. Поднялся наверх,
где в первый день они считали мелочь. Перегнувшись через
перила, смотрел вниз. Зеленой шапочки нигде не было. Толь-
ко серая толпа.
— Экспресс “Кракус” до Кракова и Закопане прибывает на
третий путь второго перрона. Вагоны сто один, сто два, сто
три останавливаются в первом секторе... — услышал он над
головой.
Позднее в вокзальном отделении полиции дошло до пота-
совки. Полицейские на следующий день, уже приняв заявле-
ние о пропаже ребенка, говорили, что да, был здесь вчера ве-
чером один такой, в годах. Требовал, чтоб пошли с ним
документы у людей проверять, останавливать поезда. Они не
могли понять, что случилось. Пьяный, употреблял нецензур-
ные слова. Обзывался. Кулаком грозил дежурным.
— Пришлось применить силу, чтобы успокоить. Потом от-
правили его на Кольскую.
Янушевский провел ночь в вытрезвителе. Там, под утро,
когда просыпался от тяжкого сна, замелькали видения. Каза-
лось, что над ним стоит покойная жена. Она хватала его за
руку:
— Зенек, Зенек, вставай!
Знакомый незнакомец спрашивал на ухо:
— Мы знакомы? Мы знакомы?
Людек говорил где-то рядом:
— Дедуля, когда мы поедем на Барскую?
— Сынок! — кричал Янушевский на Кольской. — Сынок!
В девять старого каменщика отпустили, списав его данные с
паспорта без обложки. Он сразу похромал на остановку и вер-
нулся на Центральный. И как вчера — два раза обошел огром-
ный вокзал. Заглянул в зал ожидания на втором этаже. Мо-
жет, думал, внук провел там ночь. Свернувшись калачиком,
проспал на лавке. Или еще где-нибудь, в каком-нибудь баре,
магазине, ларьке. Спрашивал людей, продавцов, буфетчи-
ков, кассирш. Мальчика никто не видел.
Около загородочки, где пили вчера с мужиком из Колю-
шек, постоял немного. Стул, на котором оставил аккордеон,
был пуст.
Казимеж Орлось. Людек
[212]
ИЛ 7/2014
Позднее, уже когда ехал к Крыське, он еще надеялся, что
Людек у матери. Думал: войдет и увидит внука у дочкиной кро-
вати. Красная коробка будет лежать на одеяле, рядом — зеле-
ная шапочка.
по Прусту: восточно-европейский рассказ
Но когда он вошел в палату, понял: ничего такого не слу-
чилось. Нет здесь малыша. А Крыся, едва взглянув на отца,
сразу догадалась, что стряслась беда. Попыталась сесть.
Оперлась на локти.
— Что, что? Пап, что случилось? На кого ты похож!
— Нет его у тебя, дочка? — спросил Янушевский
— Кого нет? Что случилось? — закричала Крыська. — Ма-
терь Божья! Пропал, да?
Янушевский, с синяком на лбу, в черном пиджаке с полу-
оторванным рукавом, стоял над дочерью. Сжимал и разжимал
пальцы на спинке кровати.
На крик прибежали врачи и сестры. Первой — старшая
медсестра.
— В чем дело? Что за крики? Пани Крыся!
— Он ребенка моего потерял! — голосила Крыська. — Мой
собственный отец!
Заглядывали больные из коридора. Те, кто лежал рядом,
сели на кроватях.
— Успокойтесь, пани Крыся! — сказала медсестра. И Яну-
шевскому: — Рассказывайте.
Только после его рассказа было сделано заявление о про-
паже Людека. Старшая медсестра сама позвонила из проце-
дурного кабинета на Центральный вокзал, в полицию, в
службу охраны порядка. Даже на телевидение, где пообеща-
ли заняться этим делом в программе “Ищу тебя”.
Но когда они попросили фотографию мальчика, оказа-
лось, что фотографии нет. Медсестра передала трубку Яну-
шевскому.
— Договоритесь сами, нужна фотокарточка.
Каменщик взял трубку, молча подержал возле уха, потом
сказал:
— Нет у внука фотокарточки.
Медсестра не хотела верить. Побежала спросить мать.
— Пани Крыся! Нужна фотография сына!
Крыська заплакала и отвернулась к окну.
Только когда отец уходил, опять приподнялась:
— Пап, ищи его! Если не найдешь, клянусь Богом, я домой
не вернусь! Не видать вам меня!
Янушевский немного постоял в дверях, повернулся и вы-
шел.
га
[213]
ИЛ 7/2014
Проходили месяцы, весны, зимы. Крыська рассказывает, что
отец каждый день ездит на Центральный вокзал. Тетя Воже-
на вздыхает, Гитлер говорит:
— Блин, разорвал бы этого, который тогда...
Дядя Капуста молчит. Мушка ворчит под столом. Над ди-
ваном — Матерь Божья с младенцем. На столе — дешевый
портвейн.
Старый каменщик уже не выгоняет из квартиры гостей
Крыськи-Алкашки. Сам охотно выпивает. Но больше времени
проводит на вокзале. Его можно встретить там утром, вече-
ром, даже ночью. В черном пиджаке, небритый, седой, без
шапки, он обходит главный зал. Ковыляет мимо людей в оче-
редях перед кассами. Идет вдоль витрин магазинов, мимо ки-
осков и баров. Закидывая деревянную ногу, поднимается на
галерею и оттуда, через перила, долго смотрит в зал. Пока не
начнут слезиться глаза. Тогда он трет большим пальцем веки
и идет вниз. Съезжает на эскалаторе на перрон. Возвращает-
ся, чтобы обойти вокзал по подземным переходам: со сторо-
ны Хмельной и Злотой, Эмилии Плятер, Иерусалимских ал-
лей, Иоанна Павла. Время от времени останавливается и
осматривается. Вокруг только серая толпа.
— Экспресс “Кракус” до Кракова и Закопане прибывает на
третий путь второго перрона. Вагоны номер сто один, сто
два, сто три останавливаются в первом секторе... — слышит-
ся над головой.
[214]
ИЛ 7/2014
Виктор Фишл
Кафка в Иерусалиме
Перевод с чешского Нины Шульгиной
мог бы поклясться, что это он. По десяткам фотогра-
фий я знал эти большие, словно болью расширенные,
печальные глаза на узком, продолговатом, бледном
лице с острым подбородком, эти чуть оттопыренные уши и
черные волосы, густо обрамляющие низкий лоб. Это навер-
няка был он. Я мог бы в этом поклясться.
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Да и одет он был так, каким я знал его по фотографиям.
Высокий воротник с темным галстуком был явно на размер
больше, пиджак непривычного, несколько старомодного по-
кроя висел на нем, как на вешалке, и был слишком длинен, а
из коротких рукавов торчали руки с тонкими, нежными паль-
цами. Из-под пиджака выглядывал свитер серой шерсти. Лю-
бой из нас в таком одеянии мучился бы от нестерпимой жа-
ры, а он дрожал от холода и сидел съежившись, точно
куколка какой-то экзотической бабочки. Синюшность ногтей
©Victor Fischl, 1996
© Нина Шульгина. Перевод, 2014
[215]
ИЛ 7/2014
на пальцах, переплетенных и положенных на колени, безус-
ловно указывала на признаки малокровия. К тому же он то и
дело покашливал. Сомнений не оставалось — это был он.
Молодому человеку, который уже сидел в купе, когда я во-
шёл туда и разместился напротив, могло быть лет сорок, го-
дом меньше или больше. Однако, определив его примерный
возраст, я прекрасно сознавал, что тот, за кого я принимаю
его и на кого он похож, как две капли воды, да, оба на одно
лицо — те же широко открытые, большие, печальные гла-
за, — умер в таком же молодом возрасте полвека назад. И мне
оставалось только посмеяться над собственным безрассудст-
вом, когда я легко вычислил, что даже если бы врачам и уда-
лось вылечить его и он до сих пор жил, то был бы почти сто-
летним старцем.
Я собрался было обратиться к нему и спросить, часто ли
ему говорят, что он точная копия покойного Франца Кафки,
как мой взгляд упал на маленький чемоданчик, — собственно,
на большой портфель, в каком адвокаты обычно носят дела
на судебный процесс, — который лежал рядом с сидящим
мужчиной и на котором была бирка с именем владельца. К со-
жалению, мой попутчик опирался локтем на чемоданчик и
заслонял часть бирки рукавом, так что я мог явственно про-
честь только
ЙОЗЕФ К
но и этих нескольких букв было достаточно, чтобы у меня мо-
роз пробежал по коже. И теперь я уже глаз не мог оторвать
от этого усеченного имени и, главное, от завораживающего
лица носителя этого имени, чье сходство с лицом, столь мне
знакомым, вселяло в меня ужас.
Не исключено, что я все-таки обратился бы к мужчине, си-
дящему напротив, но, как только поезд тронулся, он смежил
почти что прозрачные веки и то ли уснул, то ли наяву грезил,
только несомненно одно: он хотел остаться в ненарушимом
уединении.
В конце концов я тоже закрыл глаза, но не для того, что-
бы уснуть, я ведь знал, что возбуждение, вызванное этой та-
инственной встречей, все равно не даст мне такой возможно-
сти, а, стало быть, лишь для того, чтобы успокоиться и вновь
обрести твердую почву под ногами.
Кстати сказать, здесь я почти никогда не пользуюсь поез-
дом. Поездка автобусом куда приятнее и быстрее. Но на этот
раз я решил изменить своей привычке по двум причинам: во-
первых, я очень давно не ездил поездом, а во-вторых, и это,
пожалуй, главное, последние двадцать километров до Иеру-
салима пролегают по гористой местности, в которой как раз
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[216]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
сейчас цветет миндальное дерево, а я не знаю ничего пре-
краснее. Однако я так и не насладился этой красотой, ибо,
как и сидящий напротив меня человек, большую часть пути
просидел с закрытыми глазами. И наши губы всю дорогу так
и не разомкнулись — никто из нас не произнес ни единого
слова.
Но едва поезд остановился на вокзале, построенном, кста-
ти сказать, когда Кафке было семь лет, приключилось нечто
комичное, что рассмешило меня и заставило обменяться с
незнакомцем двумя-тремя словами.
Когда Иозеф К. выходил — мне и теперь не удалось раз-
глядеть целиком его имя на бирке, прикрепленной к малень-
кому чемоданчику, — кончик его свитера, надетого, как я уже
сказал, под пиджак, хотя день стоял жаркий, зацепился за ка-
кой-то крючок на двери вагона, и, по мере того как он сходил
по ступенькам на перрон, где сперва подался направо, потом
налево, шерстяная нитка, из которой свитер был связан, на-
чала вытягиваться. Смешно было смотреть, как свитер с каж-
дым шагом его владельца укорачивается, и потому я быстро
принял решение — карманным ножиком отрезал распущен-
ную нить. Признаюсь, в эту минуту я почувствовал себя пови-
вальной бабкой, перерезающей пуповину у новорожденного.
Распущенную нить я смотал в небольшой клубок и подал
незнакомцу.
— Простите, — сказал я, — иного выхода не было! Мог рас-
пуститься весь свитер до последней петли.
Он взял клубок и, прежде чем поблагодарить, долго и не-
доуменно глядел на меня, казалось, даже немного испуганно.
Глядел куда-то поверх и позади меня, и слова его звучали из
какой-то дали, откуда он еще не полностью вернулся.
— Спасибо. Я очень обязан вам. Спасибо, — повторил он и
сунул клубок в карман своего старомодного пиджака.
Сейчас у меня появилась новая возможность завести с
ним разговор, узнать его имя и даже более того... Но восполь-
зоваться этой возможностью мне не удалось — я вдруг увидел,
как на перрон торопливо входят два человека, уже издали
буйно размахивающие руками, по всей вероятности, привет-
ствуя того, с кем я как раз собирался вступить в разговор.
Один был маленького роста, и его голова утопала между
плеч, как бывает у горбунов, у другого голова была лысой, а
улыбка — умной, и оба показались мне знакомыми.
Он сразу забыл обо мне и длинными шагами поспешил к
ним.
— Макс! Феликс! — крикнул он. — Я уж боялся, что мы раз-
минулись.
[217]
ИЛ 7/2014
Они обнялись, как друзья, которые долгие годы не виде-
лись. И тут я наконец узнал этих двоих, хотя с самого начала
чувствовал, что должен знать их. Однако прошло какое-то
время, прежде чем я сообразил, что и эти двое — лучшие дру-
зья Кафки Макс Брод и Феликс Вельч1 — уже предстали пе-
ред Богом, и с тех пор, как у каждого из них я поочередно
был на похоронах, минуло немало лет.
Правда, на этот раз мороз не пробежал у меня по коже.
Теперь он совсем забыл о моем присутствии. Да и его дру-
зья не обращали на меня никакого внимания, и потому я мог
беспрепятственно сопровождать их. И надо признать, что
этой встречей я был так захвачен, что, даже если бы и поста-
рался, не смог бы побороть себя, не смог бы перестать сле-
дить за каждым шагом Иозефа К. и его двух друзей. Пусть из-
дали, но я отчетливо видел каждый их жест, а порой до меня
доносились даже обрывки их разговора.
У выхода из вокзала, где я ожидал увидеть служащего в
униформе железнодорожника с красной фуражкой на голо-
ве, стоял плечистый бородатый хасид в черном кафтане и
шапке, отороченной лисьим хвостом, и отбирал у выходив-
ших пассажиров билеты. Когда к нему подошли трое, за кото-
рыми я наблюдал, Макс и Феликс отдали ему билеты, позво-
лившие им пройти на перрон, а Иозеф К. начал лихорадочно
рыться в своих карманах и вытаскивать оттуда различные
предметы: тот самый клубок отмотавшейся от свитера шер-
сти, что я смотал для него, три карандаша, связку ключей, не-
сколько сигарет, из которых уже повысыпался табак, коро-
бок спичек, записную книжечку, листочки бумаги, обрывок
веревки, гребешок, фото каких-то девиц строгого вида и Бог
весть что еще — короче, все что угодно, вот только билета до
Иерусалима он ни в одном из вывернутых карманов не обна-
ружил.
— Ну, так что же? Ну, так что же? — повторял потерявший
терпение хасид в черном кафтане. При этом он протягивал
ладонь и покачивал головой из стороны в сторону, словно
стал свидетелем какого-то немыслимого безобразия, а язы-
ком прищелкивал по нёбу, издавая звуки, сродни тем, какими
понукают лошадь.
Мужчина с чемоданчиком, обозначенным именем ИО-
ЗЕФ К., теперь дрожал от волнения всем телом. Руки, торча-
1. Макс Брод (1884, Прага — 1968, Телль-Авив) — писатель, философ, ком-
позитор, журналист. Писал по-немецки. Феликс Вельч (1884, Прага — 1964,
Иерусалим) — философ и публицист. (Здесь и далее - прим, перев.)
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[218]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
щие из коротких рукавов, беспомощно висели. По вискам
стекал пот.
— Наверное, он потерял где-то билет, — вместо него ска-
зал его друг Макс.
— А вы знаете, сколько таких отговорок я здесь уже слы-
шал? — махнул рукой хасид в шапке из лисьего хвоста и вытя-
нул ту же руку ладонью кверху. — Перед тем, кто хочет войти
на небо обманным путем, все врата будут закрыты, — добавил
он.
— К чему говорить об обмане, когда его нет и в помине, —
сказал Феликс, который тверже двух других стоял на земле и
во всем старался найти золотую середину. — Впрочем, к лю-
бым вратам имеется ключ. — И он вложил хасиду в протяну-
тую ладонь монету, которая тут же разрешила назревший кон-
фликт. Страж у входа в святой город огляделся по сторонам,
затем сунул монету в карман под полой кафтана, качнулся,
будто совершал молитву, закрыл на мгновенье глаза и кивнул
бородой в знак того, что позволяет им выйти из вокзального
здания.
Оба приятеля взяли Иозефа К. под руки с двух сторон и
повели через мост, протянутый над зловещей долиной Гин-
ном, где стоял алтарь Молоха, которому ханаанеи на горе Си-
он приносили в жертву своих детей. Я следовал за ними на
безопасном расстоянии. Иногда это выглядело так, будто два
стража сопровождают в темницу узника, а иногда — будто
двое покровителей вводят нового члена в какое-то тайное об-
щество.
Он шел между ними усталым шагом, порой спотыкаясь на
каменистой дороге, и казался таким изнуренным, словно толь-
ко что возвратился из долгого странствия. По временам они
останавливались, и было не совсем ясно, то ли им хотелось
дать ему немного отдохнуть, то ли насладиться далекой пано-
рамой прекрасного города Давидова, окружных деревень и си-
них склонов моавитских гор.
Время от времени, словно вырвавшись от своих спутни-
ков, он вдруг торопливо ускорял шаг и, несмотря на усталость,
пускался вперед так стремительно, что каланча Феликс едва
поспевал за ним, оставляя далеко позади страдающего одыш-
кой коротконогого Макса. Сопровождаемый обоими друзья-
ми, он, наконец, через Мусорные ворота вбежал на площадь
перед Стеной Плача.
Прежде чем пробиться к самой стене, к которой его, по-
хоже, притягивало, как железную стружку к магниту, ему по-
началу пришлось протискиваться сквозь толпу: люди пыта-
лись во что бы то ни стало завладеть его вниманием. Одни
[219]
ИЛ 7/2014
тянули его за фалды и наперебой предлагали провести к бли-
жайшим раскопкам далекого прошлого, каких тут было, куда
ни кинь глазом, другие хотели купить у него иностранную ва-
люту и торговались из-за цены. Находились и такие, что ты-
кали пальцем в небо и высовывали языки тому, о ком тверди-
ли, что его нет.
Никого из них Иозеф К. не замечал. Пожалуй, он даже
не осознавал их присутствия. Казалось, он забыл и о своих
двух друзьях, хотя они шли рядом с ним, один справа, дру-
гой слева.
Что-то неодолимо притягивало его к Стене, у которой
многие молились, но он не замечал и их. Подойдя к Стене, он
провел ладонью по одному из огромных каменных паралле-
лепипедов, из которых она была сложена, оперся на Стену
предплечьем, положил на него голову и так долго оставался в
абсолютной неподвижности, что и сам стал казаться частью
этой Стены.
Потом, вдруг выпрямившись, он стал шарить по карма-
нам и вытаскивать листок за листком, пока не нашел тот, что
искал. Перечел заготовленную записку, аккуратно сложил ее
и всунул в щель между двумя каменными параллелепипедами.
Люди у стены проделывали то же самое, но, после того
как их записки исчезали между камнями, они, как правило,
удалялись. Иозеф К., напротив, приблизился к щели настоль-
ко, что и сам исчез в ней.
И сразу, как только это произошло, между двумя друзья-
ми, ошарашенными увиденным, разгорелся спор. Феликс, ве-
ривший в законы физики, был убежден, что Иозефа К. в Сте-
ну Плача должна была втянуть какая-то сила. Макс, со своей
стороны, полагал, что их приятель сделал нечто подобное
тому, о чем подробно рассказывал ему много лет назад, одна-
ко на этот раз он превратился не в жука, а в муравья, который
запросто пролез в щель между камнями. И после того как они
битый час провели в спорах о том, каким образом он исчез,
они принялись спорить и рассуждать, могло ли вообще такое
случиться.
Разумеется, их спор так и остался неразрешенным, и в
конце концов они пришли к заключению, что обо всей этой
истории необходимо известить полицию. Через Яффские
ворота они двинулись к русской церкви, по соседству с кото-
рой располагались здания Полицейского управления и судо-
производства.
Дежурный в полицейском отделении ощерился, показав
все свои зубы. Он был увешан пистолетами различных образ-
цов и, хотя на нем не было кафтана, как на том хасиде у выхо-
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[220]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
да из вокзала, я заметил, что у него под фуражкой с козырь-
ком и значком, составлявшей часть его униформы, тоже бы-
ла ермолка.
— Вам что надо? — гаркнул он на двух вошедших.
— Мы потеряли друга, — заикаясь от робости, сказал Макс.
— Отдел потерь и находок, — оскалился стоявший на вах-
те. — Третий этаж направо, комната 216.
— Дело в том, что мы не потеряли его, а он исчез у нас, —
осмелился возразить ему Феликс, который всегда стремился
как можно точнее обозначить любую проблему
— Комната ю8, второй этаж, — снова оскалился на них че-
ловек на вахте и пальцем ткнул влево.
Оказалось, что комната ю8 была приемной отдела поис-
ка исчезнувших лиц, и в ней сидели как родители пропавших
детей, так и дети пропавших родителей — стариков и старух,
которые, утратив память, теперь бродили неведомо где, а
возможно, уже добрели и до могилы.
Обоим друзьям, разумеется, сразу стало ясно, что фотогра-
фия Иозефа К. на стене этой комнаты среди фотографий всех
этих детей и стариков была бы абсолютно неуместна, так как
Иозеф К. не был ни пропавшим ребенком, ни старцем, стра-
дающим амнезией, и что попали они сюда явно по ошибке.
Но, несмотря на это, когда дошла до них очередь и они осме-
лились войти, то во всех подробностях рассказали о случив-
шемся обольстительного вида чиновнице, в плотно обтяги-
вающей униформе.
— Наш приятель приехал сегодня утром, — доложили они.
— Вы говорите, приехал? Он что, попал в аварию? — пере-
била их чиновница, ибо упоминание о поездке успело заро-
нить в ней искру надежды, что случай, возможно, относится
к другому отделу.
— Нет, нет, он приехал поездом.
— О столкновении поездов сведений у нас не имеется, —
сказала она с некоторой долей сожаления, листая на столе бу-
маги. Но в ту же минуту ее осенила новая мысль.
— Вы говорите, приехал. Стало быть, речь идет об иностран-
це? — спросила она, сразу же сообразив, куда их направить.
— В определенном смысле, да, — согласился Макс.
— Что значит “в определенном смысле”?
— Он иностранец везде и всюду на этом свете.
— Тем более о нем должна быть проинформирована ми-
грационная полиция, — сказала она и тут же спросила, есть
ли у него разрешение на пребывание в стране, трудовое со-
глашение, постоянный адрес, родственники или банковская
гарантия.
[221]
ИЛ 7/2014
Они, конечно, не могли ответить на все ее вопросы, однако,
после того как Феликс сказал ей, что хотя и объездил полмира,
но никогда и нигде, ни в одном учреждении не видел женщины
с такими красивыми, как у нее, глазами, она, польщенная, вы-
слушала их объяснение до конца. Правда, несколько раз она
прерывала их повествование, но им все-таки удалось довести
его до того момента, когда Иозеф К. исчез в щели между двумя
каменными параллелепипедами Стены Плача. А исчез потому,
что либо Стена всосала его в себя, либо он решил превратиться
в муравья и пролезть в Стену, так сказать, добровольно.
— Факт тот, что он исчез, и оттого мы здесь, — завершили
они свой рассказ.
Минуту-другую она грызла своими жемчужными зубками
ручку, а потом спросила:
— Вы свидетели? Вы очевидцы?
— Очевидцы ли мы? Да, мы присутствовали при этом. Мы
видели, как он всунул в щель между камнями записку с жела-
нием, и в тот же миг его не стало. Он исчез, и все. А как он ис-
чез, то есть само исчезновение мы не видели. И потому не
знаем, очевидцы мы или нет.
Она снова стала молча грызть ручку и, похоже, усиленно
размышляла. Феликс, воспользовавшись случаем, развил
свою теорию о том, что Стена Плача всосала в себя Иозефа
К. по законам осмоса, — пытаясь постичь их, прекрасная ох-
ранительница общественного порядка щурила свои зеленые
очи, — а затем позволил себе высказать и весьма сомнитель-
ное предположение, что слияние Иозефа К. со Стеной долж-
но было произойти непременно, поскольку он так же, как и
Стена, вобрал в себя плач.
Макс, однако, твердо стоял на своем, то есть что Иозеф
К. — Макс, конечно же, подробно рассказал об этом весьма
прискорбном случае — на сей раз вместо жука превратился в
муравья, который заполз в щель между камнями вслед за сво-
им желанием, — очевидно, для того чтобы быть уверенным,
что его желание непременно исполнится.
Охранительница порядка выслушала обоих приятелей,
постучала ручкой по столу и вынесла такой вердикт:
— Итак, во-первых, господа, надеюсь, вам ясно, что я не
стану разрушать Стену Плача, чтобы только удостовериться,
спрятался ли в ней ваш приятель. Во-вторых, отдел сказоч-
ных чудес и буйной фантазии у нас пока еще не открыт, так
что, к сожалению, направить вас туда не могу. И в-третьих, у
нас имеется отдел чрезвычайных случаев, который вы найде-
те этажом выше, комната 234. — И она завершила разговор
сладкой улыбкой.
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
* * *
[222]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Но как я мог так явственно слышать каждое слово разговора,
который Макс и Феликс вели в полицейском отделении, ведь
я не вошел туда с ними, а остался стоять перед зданием, и да-
же ветер не доносил ничего из того, о чем они говорили.
Именно эта мысль засела у меня в голове, когда я вдруг почув-
ствовал резкий толчок.
Очнувшись от испуга, я увидел сидящего напротив моло-
дого человека лет сорока, одетого довольно необычно для
иерусалимского лета: на нем был черный пиджак с коротко-
ватыми рукавами, хотя покрой пиджака вовсе не выглядел
старомодным. Его глаза были скорее невыразительны, чем
печальны, и я не находил в нем никакого сходства с тем, ко-
го весь мир знал по фотографиям, картинам или скульпту-
рам. И если в ту минуту, когда я вошел в поезд и уселся напро-
тив него, я мог бы поклясться, что это бесспорно был он, то
теперь, наоборот, я был уверен, что это вовсе не он. Впро-
чем, если бы у меня и оставалось хоть малейшее сомнение,
оно тотчас улетучилось бы при одном взгляде на бирку, при-
крепленную к ручному чемоданчику, собственно, к большому
портфелю, лежавшему на скамье возле моего спутника. Те-
перь, когда бирка не была прикрыта ни рукавом, ни чем-либо
другим, можно было легко прочитать имя владельца:
ЙОЗЕФ КРАВЧАК.
Глядя на чемоданчик, я заключил, что господин Кравчак,
по всей видимости, коммивояжер или страховой агент, и, ду-
маю, я не был очень уж далек от истины.
Толчок, который разбудил меня, скорее всего, был вы-
зван тем, что слишком резко затормозил машинист, а может,
и тем, что при замедленном движении слишком свободно со-
единенные вагоны столкнулись буферами, точно ударными
тарелками. Так или иначе, мы оба, я и Йозеф Кравчак, кото-
рый тоже подремывал, проснулись. Он взял свой чемодан-
чик, мы оба поднялись — теперь мне и в голову бы не пришло
заговорить с ним — и направились со всеми вместе к выходу.
На этот раз в дверях вагона ничего чрезвычайного не
произошло, ни за какой крючок петлей свитера он не заце-
пился, как привиделось мне во сне, и в его руке я заметил
проездной билет, так что и при выходе из вокзала не могло
возникнуть никаких осложнений, к тому же мужчина, стояв-
ший там, был не в кафтане, а в железнодорожной форме. Но
даже если бы у выхода и произошло что-то необыкновенное,
я все равно не смог бы это засвидетельствовать, ибо в эти ми-
нуты машинист вздумал выпустить пар, и весь перрон накры-
ло непроницаемым туманом, а когда туман рассеялся, Йозеф
Кравчак, должно быть, уже прошел через входную дверь. Я
не видел его и потом, на вокзальной площади, и у меня мельк-
нула мысль, что он, наверное, исчез так же, как и Иозеф К.
* * *
[223]
Однако вряд ли меня посетила бы такая мысль, если бы по-
добная история случилась не в Иерусалиме, а где-нибудь в
другом месте. Но здесь, в этом волшебном городе, где нет ни-
чего невозможного, мне всегда лезут в голову фантазии, ко-
торым я и сам поражаюсь.
Ну почему, например, некто, подумал я, сумевший превра-
титься в жука, не мог бы превратиться, предположим, в стра-
хового агента? Почему за этим Иозефом Кравчаком не мо-
жет скрываться все тот же Иозеф К.?
Да, такое сплошь и рядом случается в Иерусалиме. Вот
вам кажется, что в чем-то вы дошли до самого конца, и вдруг
обнаруживаете неисчерпаемое множество новых возможно-
стей. Вы думаете, что вы добрели до конца дороги, а на самом
деле вы оказались на перекрестке, у начала целого ряда дру-
гих дорог. Вы словно плывете по могучей реке против тече-
ния, заплывая во все речки и ручейки, которые ее породили.
Вы как дерево, возвращающее сок в свои корни. Ибо этот го-
род, где одно преображается в другое, где нет начала и нет
конца, доброжелателен ко всем людям, и более всего к по-
этам. А точнее, к стихам, ими сложенным.
ИЛ 7/2014
И хотя Иозеф К. однажды исчез у меня на глазах в щели
между каменными параллелепипедами, а в другой раз где-то
на старом иерусалимском вокзале, я и тогда, и теперь уверен,
что здесь я его еще встречу. И даже наверняка не раз и не два.
Скорее всего, на улице Пророков или, пожалуй, на улице под
названием Мамилла, не то где-нибудь у Яффских или Дамас-
ских ворот. Это может случиться в университетской читаль-
не или на рынке в районе Махане Иегуда, а также в концерт-
ном зале или в любой другой узкой базарной улочке Старого
города. Мы не можем не встретиться. Ведь где еще он мог бы
прогуливаться, как не по этим местам?
II
Что зимой, что летом я хожу без шляпы. Жена на меня сер-
дится, зимой, говорит, мозгу меня замерзнет, а летом хватит
солнечный удар. Я смеюсь и называю ее “а идише маме”, а ес-
ли она все же заставляет меня надеть шляпу, я всякий раз где-
то забываю ее и снова возвращаюсь домой с непокрытой го-
ловой. Однако, после того что приключилось со мной в
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[224]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
прошлый четверг, я буду куда больше прислушиваться — хотя
и не признаюсь ей в этом — к советам своей мудрой жены. И
сейчас расскажу вам почему.
Четверг был прекрасным, золотисто-голубым днем, одним
из тех, когда меня так и тянет из дому, хотя кое-кто залезает,
подобно кошкам, в тень. Может, я и вправду уже такой старый,
что моему телу хочется погреться на солнце. Не знаю, право.
Но факт тот, что, когда иные запираются в домах с холодными
стенами, я в такие дни отправляюсь на какой-нибудь холм за
городом и подставляю лицо солнечным лучам.
Не все холмы вокруг Иерусалима одинаковы. Одни покры-
ты, хотя и не густо, растительностью, другие остались голыми
с тех давних пор, как турки все подчистую вырубили, некото-
рые холмы каменистые, иные зеленеют старыми оливами и ли-
ствой миндаля на террасах, наслоившихся столетия назад одна
над другой, какие-то холмы походят на округлые лица спящих
женщин, а какие-то напоминают развалины крепостных стен,
короче говоря, здесь все холмы разные, да и обзор с каждого из
них другой. С некоторых открывается вид на далекие долины,
с других — ваш взгляд упирается в сплошную линию передних
домов розового города, с одних вы видите твердые стены скал,
с других — черных коз и белых овец, пасущихся в мягкой тени
близлежащих возвышенностей. Но на всех холмах вы найдете
кусты диких цикламенов, нарциссов и маков, которые давным-
давно стали для меня их неотъемлемой приметой.
На этот раз мой выбор остановился на склоне мягко спус-
кающегося к востоку косогора, засаженного двадцать лет на-
зад соснами и кипарисами. Но я уселся не посреди молодого
леса, а на его прогретой опушке, о какую все еще опиралось
послеполуденное солнце. Я был убежден, что именно в этом
сейчас нуждалось мое старое, зябкое тело.
Мне было хорошо. Я нашел место, какое искал, и теперь
мои глаза с удовольствием блуждали по склону, что расстилал-
ся передо мной, как и стадо овец и коз, которые паслись в те-
ни на противоположном холме. Однако чуть погодя, очнув-
шись от мечтаний, я вновь вернулся к действительности. Ведь
я пришел сюда, пусть и завлеченный красотой золотисто-голу-
бого дня, но все-таки не без повода. Я всегда приходил на эти
холмы за городом, когда мне хотелось побыть одному и что-то
хорошенько обдумать. Вот и сейчас мне было о чем поразмыс-
лить. Я растянулся на лесной опушке, закрыл глаза, потому как
солнце не только приятно грело, но еще и слепило, и стал ду-
мать о том, о чем вчера мы поспорили с Эгудом.
Мой друг Эгуд Захави преподает в университете курс срав-
нительной литературы, читает на шести языках, нет книги, ко-
торой он бы ни знал, и для меня всегда большое удовольствие
поговорить с ним о старых и современных авторах. Конечно,
не всегда и не во всем мы соглашаемся друг с другом, и может
даже случиться, как случилось вчера, что наш спор закончится
ссорой, а потом еще немало дней каждый из нас будет болез-
ненно ощущать шрамы от веских доказательств оппонента, ко-
торые ни я, ни он не смогли ни принять, ни опровергнуть.
И это случилось с нами не впервой. На сей раз речь зашла о
Кафке, и если несходство мнений в отношении таких писате-
лей, как, к примеру, Флобер или Честертон, может лишь рас-
строить меня, но уж никак не вывести из равновесия, то при
разговоре о Кафке я моментально вскипаю и готов биться чуть
ли не за каждое слово до последней капли крови. Как утвержда-
ет Эгуд, это потому, что я тоже ношу в себе Прагу, но это еще
одно нелепое обвинение, только усиливающее мой гнев и несо-
гласие. Ради того чтобы бороться за Кафку, у меня есть тысяча
других поводов.
А на этот раз меня особенно возмутило, что Эгуд повто-
рял суждения, которые я сплошь и рядом слышал от других,
даже от тех, что слывут большими знатоками-кафкаведами, а
на самом деле лишь дудят в одну дуду, превосходя друг друга
в скудости мышления. Тех, кто видит величие Кафки в том,
что он на десятилетия вперед предугадал ужасы нацистских
лагерей, я всегда считал близорукими тупицами. А когда кто-
то утверждает, что Кафка прежде всего стремился выразить
беспомощность маленького человечка, попавшего под коле-
са бюрократической машины, я лишь пожимаю плечами,
удивляясь проявлению такого пустозвонства. Но когда я не-
что подобное услышал из уст Эгуда, я не выдержал и разра-
зился потоком крепких словечек, о каких пожалел, как толь-
ко осознал их резкость.
Эгуд был явно поражен категоричностью, с какой я отмел
его суждение о Кафке. Должно быть, он и сам чувствовал не-
бесспорность своей точки зрения, поскольку довольно скоро
признал, что у Кафки, конечно, речь идет не только о бесси-
лии и беззащитности человека перед бюрократической ма-
шиной, но также — и Эгуд согласился, что это, пожалуй, глав-
ное, — о потерянности человека во вселенной, где нет
отчетливых дорог к центру, управляющему кружением наше-
го мира. Он даже допустил сходство, а то и родство, между аб-
солютной недосягаемостью кафкианского замка и беккетов-
ским вечным, нескончаемым ожиданием Годо.
В конце концов, мы извинились друг перед другом за то,
что оба зашли слишком далеко в защите своих тезисов, и ме-
жду нами вновь восторжествовало согласие. Это было вчера,
ИЛ 7/2014
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[226]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
в среду, а как раз в этот день мы уже долгие годы регулярно
встречаемся. Но сегодня, в четверг после полудня, во мне все
время что-то с чем-то боролось, и я отправился сюда, на один
из загородных холмов, главным образом для того, чтобы об-
думать, почему, собственно, уступка Эгуда меня не устроила.
Теперь я лежал, зажмурившись от слепящего солнца, и дол-
го — даже не знаю, как долго, — снова и снова прокручивал в
голове свои и его аргументы. И тут случилось неожиданное.
Впрочем, это не было неожиданным, так как случилось не
впервые. О том, как это случилось в первый раз, я уже вам ко-
гда-то рассказывал. Наверное, вы еще помните того молодого
человека с узким, продолговатым лицом, одетого в несколько
старомодный пиджак, что сидел против меня в купе поезда,
следовавшего в Иерусалим, и я мог бы поклясться, что передо
мной не кто иной, как он. И хотя он тогда — надеюсь, вы это-
го тоже не забыли — исчез в Стене Плача, втянутый в щель ме-
жду двумя каменными параллелепипедами, куда он вложил за-
писку с желанием, в исполнение которого горячо верил, я
встречался с ним лицом к лицу еще несколько раз.
Однажды на улице Пророков я видел, как он остановился
около старого нищего и выпросил у него самую что ни на
есть мелкую монету. Вероятно, ему хотелось, чтобы нищий
хоть на мгновение почувствовал себя богачом, раздающим
подаяние. Конечно, я мог лишь предполагать это, но в его по-
ступках было так много недоступного мне, что и этому я осо-
бенно не удивился. Не понял я также, почему минутой позже
ту же самую монету он вложил в ладонь слепца, сидевшего на
следующем углу. Не понял я и того, когда он чуть дальше, где-
то в начале Хабешской улицы, обнялся с чернокожим свя-
щенником, на голову выше его. Не поразило меня и то, что
через несколько минут он и вовсе растворился в одной из уз-
ких боковых улочек.
А как-то раз я сидел в читальне Университетской библио-
теки и был целиком погружен в тексты XVI века, необходи-
мые мне для статьи о великом рабби Лёве1, над которой я то-
гда работал. Наткнувшись при чтении на одно имя, о
котором мне хотелось узнать побольше, я встал, чтобы разы-
скать его и проверить по энциклопедиям, занимавшим не-
сколько полок. Но в ту минуту, когда поднялся, я вздрогнул
от удивления, поняв, что, пока сидел там, возле меня за гро-
мадой фолиантов скрывался именно он. Да, мой сосед был
1. Еврейский ученый средневековой Праги, знаменитый раввин Лёв, с име-
нем которого связана легенда о Големе. Надгробье раввина находится на
Старом еврейском кладбище Праги.
[227]
ИЛ 7/2014
именно им, и никем другим — и я ни на йоту в этом не сомне-
вался.
Не знаю, как долго я глядел на него, но освободился я от
этого странного оцепенения только тогда, когда мне показа-
лось, что он поднял от фолианта, который читал, свои боль-
шие, глубокие глаза и уставился на меня. Пытаясь как-то оп-
равдать свое поведение, я подошел к полкам с научными
словарями, для вида полистал взятый наугад том и повернул-
ся, чтобы снова сесть на свое место. Фолианты, нагромож-
денные один на другой, все еще лежали на соседнем столе, но
их читатель исчез. Я слышал лишь сверлящий звук жука-то-
чилыцика, который теперь усиленно работал там, где до сих
пор сидел Иозеф К. И у меня опять не возникло ни капли со-
мнений, что в действительности это был он.
А как-то раз я встретил его в районе Махане Иегуда. Я вслу-
шивался в голоса торговцев, что нахваливали свой товар, вы-
ложенный на прилавках палаток и заманивавший покупателей
своим обилием и пестрым разнообразием красок. Уносимый
толпой, текущей между двумя рядами палаток, словно бурля-
щая меж берегов река, он, видимо, целиком отдался на волю
этого потока, почти безучастный ко всему, что происходило
вокруг, — и к зазывным выкрикам торговцев, и к красоте и бо-
гатству выставленных плодов. Он слышал и видел все, но стре-
мился только к тому, к чему стремилась и вся толпа, и он был
неотделим от нее.
В это предвыборное время здесь были лидеры, здесь бы-
ли кандидаты от всех партий, они пришли сюда бороться за
голоса торговцев и покупателей, и каждый из них превозно-
сил свой товар так же, как эти торговцы превозносили свои
яблоки, помидоры, морковь, виноград, цветную и кочанную
капусту. Но даже если он и слушал их, то к тому, что они пред-
лагали, проявлял такое же безразличие, как и к песнопениям
торговцев, расхваливавших свои овощи и фрукты. Трудно
было пробиться сквозь толпу, но, когда все-таки людской по-
ток, наконец, вынес меня вслед за ним на Яффскую улицу, я
лишь увидел, как он втискивается в переполненный и уже
тронувшийся автобус. Найти такси, чтобы догнать его, было
делом безнадежным. Так он ускользнул от меня и на этот раз.
И сейчас снова все повторилось, но совсем по-другому. Это
была, пожалуй, уже не случайная встреча. Похоже, в этот раз он
пришел ко мне вполне умышленно. Он даже говорил со мной. И
хотя говорил мало, будто экономил слова, но и в этой скупой не-
многословности он сказал все, что нужно было сказать.
Я лишь на минуту открыл глаза, все еще зажмуренные от
ослепительного солнца, и вдруг увидел, что он сидит возле
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[228]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
меня на камне и упорно смотрит на противоположный
склон.
Словно подброшенный какой-то пружинкой, я поднялся.
В это мгновение я точно знал, о чем должен спросить его.
Только много позже я осознал, что — хотя потом это казалось
почти невероятным — желание услышать его ответ в ту мину-
ту было так велико, что подавило всякое чувство удивления.
Я все еще искал подходящие слова, но, прежде чем успел вы-
молвить первое из них, я услыхал, как он сказал:
— Я знаю. Годо.
Рукой с красивыми длинными пальцами, протянутой в
мою сторону, он, казалось, однозначно давал мне понять, что
я могу поберечь слова, ибо он уже заранее знает, о чем я хо-
чу спросить.
— Годо? Ждать? — сказал он и махнул своей красивой ру-
кой. — Ждать недостаточно. Надо его искать! Искать! Всегда
и неустанно искать!
На удивление резко он вдруг поднялся с камня, на котором
сидел, и стал взволнованно кружить вокруг того места на
опушке леса, где мы встретились. Он ходил все время по кругу,
то опустив глаза вниз, к земле, как грибники, то обратив их к
небу, как астрономы, потом остановился, прикрыл рукой гла-
за от слишком яркого солнечного света, снова поглядел на
противоположный косогор и неожиданно устремился к нему.
Тут он и вправду ошарашил меня. Я хотел было побежать
за ним, но не мог даже сдвинуться с места и стоял как вкопан-
ный. А когда я все же сумел оторваться от земли, к которой
будто прирос, он был уже далеко от меня, в седловине между
обоими холмами. Я бросился к нему, но вскоре у меня пере-
хватило дыхание, и невозможность догнать его была столь
очевидной, что я сдался.
Я остановился, глядя ему вслед, и уже через минуту увидел
его на противоположном склоне, где он взбирался с одной
столетней террасы на другую, словно это были ступени лест-
ницы, он лез все выше и выше, все ближе и ближе к небесам,
пока не скрылся из моих слабых, полуослепших от солнца
глаз.
Вдруг террасы на противоположном склоне превратились
в бесконечную, необозримую лестницу и тут же сразу в лестни-
цу Иакова, в конце которой в горней вышине кто-то — опреде-
ленно он и никто другой, хотя мой взор почти не достигал
его, — боролся с ангелом, что отказался благословить его.
В эту минуту подо мной закачалась земля, к горлу подсту-
пила тошнота и так невыносимо заболела голова, что, каза-
лось, она вот-вот расколется, и я, должно быть, ненадолго по-
[229]
ИЛ 7/2014
терял сознание. Очнулся я уже дома, в своей постели. Я могу
лишь догадываться, что мне каким-то образом удалось до-
ползти до края леса, а когда в его тени мое тело немного ос-
тыло, я сумел добраться до шоссе, где кто-то, видимо, подоб-
рал меня и довез до дому. И это было единственное, до чего
я мог додуматься, ибо я ничего не помнил, разве только твер-
до знал, что дважды два — четыре.
Сомнений в том, что это был солнечный удар, не остава-
лось. Впрочем, это подтвердил и наш семейный врач доктор
Салус, которого, разумеется, немедленно вызвала жена. То,
что говорил он над моей постелью, я, конечно, воспринимал
очень смутно. Зато первое, что я услышал явственно, был не-
обычайно взволнованный голос моей любимой, вспоминав-
шей, как часто она предупреждала меня, что мне грозит, ес-
ли я по-прежнему буду ходить и зимой и летом без шляпы.
— Может, теперь, после такого урока, ты наконец послу-
шаешься меня и перестанешь упрямиться, как осёл, — сказала
она строгим голосом, но то, что при этом он у нее слегка дро-
жал, помогло мне, признаюсь, больше, чем все, что прописы-
вал доктор Салус. Я, однако, от ее слов отмахнулся рукой, как
и Иозеф К., когда говорил:
— Ждать недостаточно! Всегда и неустанно искать!
Именно это и осталось во мне от той нашей встречи,
именно с этим в последующие дни я и пытался справиться
вне зависимости от того, бодрствовал я, спал или мечтал.
Помню, как все те дни я радовался предстоящей среде, ко-
гда мы по обыкновению должны были встретиться с Эгудом
Захави. Я был уверен, что до среды я приду в норму, и гото-
вил себя к встрече с ним, ибо теперь точно знал, что сказать
ему: я скажу ему о том главном, что поведал нам Кафка.
Я думал, насколько другой, возможно, была бы его
жизнь, — а с ней и все, что есть в его книгах, — если бы ино-
гда он слышал дрожь в голосе того, кто бы тревожился о нем.
Я решил прислушаться к пожеланиям жены и хотя бы
иногда, пусть и не часто, выходя из дому, надевать шляпу. И
когда я обдумывал это решение, мне вспомнилась одна исто-
рия, что произошла со мной совсем недавно, и я сейчас рас-
скажу вам о ней.
Как-то раз во вновь отстроенном еврейском квартале Ста-
рого города я долго высматривал хоть кого-нибудь, кто мог
бы мне подсказать, как пройти на улицу, которую я искал. Де-
ло оказалось довольно сложным, ибо поблизости вообще не
было ни души. Я уж хотел было позвонить в один из домов,
мимо которых проходил, как из бокового переулка навстречу
мне вышел мальчик лет семи-восьми, хорошенький, как кар-
Виктор Фишл. Кафка в Иерусалиме
[230]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
тинка, щечки, как налитые яблочки, на голове ермолка, а из-
под нее во все стороны вылезали черные кудри. Я спросил
его про улицу, которую ищу.
Он остановился и долго, пристально оглядывал меня
большими умными глазами, не переставая при этом накручи-
вать на палец длинные пряди, свисавшие с висков.
— Вторая налево, — ответил он наконец, но так и не дви-
нулся с места, продолжая упорно глядеть на меня. И хотя я
уже пошел было в указанном направлении, но, почувствовав
на затылке его пронзительный взгляд, обернулся.
— Может, тебе что-нибудь нужно? — спросил я, предпола-
гая, что я для него, наверное, странное животное, нечто вро-
де тапира, какого он еще никогда так близко не видел.
Но он, ничуть не смутившись, сразу нашелся с ответом,
вернее с вопросом, который, видимо, давно уже заготовил.
— Почему у вас ничего нет на голове?
— А с какой стати в такую погоду мне носить что-то на го-
лове? — прикинулся я недоумком, но вся ситуация уже заин-
триговала меня.
— Потому что мы должны бояться Господа Бога, потому
что всегда должно быть что-то между ним и нашей головой.
— Вас так учили? Ну что ж, пусть так. Но разве не доста-
точно неба? Разве нет неба между ним и моей головой? Я но-
шу на голове небеса.
Он снова пронзил меня своими большими глазами, одна-
ко теперь уже не как некоего редкого животного, а как кого-
то, кто сбежал из психушки.
Теперь он уже ничего не говорил, но мысль, что небо мог-
ло бы стать тем, чем человек может прикрыть голову от Гос-
пода Бога, вероятно, заинтересовала его. Похоже было, что
он усиленно об этом размышляет.
Но он вдруг разразился смехом, и его смех звучал как пе-
резвон колоколов. В приступе какого-то неукротимого весе-
лья он едва переводил дыхание, а когда я спросил его, чему
он так смеется, он все же сумел выговорить:
— Вы говорите, небеса вместо шляпы? — Мальчик не мог
сдержать хохота, но, прежде чем убежать, он еще крикнул, и,
как мне показалось, довольно насмешливо:
— Небо вместо шляпы? Для этого, господин, у вас слишком
маленькая голова. Вот увидите. Небеса упадут вам на плечи.
Сейчас мне было бы куда приятнее, если бы мальчик пока-
зал язык. Но он остановился в некотором отдалении и вдруг,
как бы поняв, что его смех мог обидеть меня, крикнул:
— Вторая налево! Вторая налево!
Однако, не сумев сдержать себя, он добавил:
— Не сердитесь, но небо — это вам не ермолка. — И я вновь
услышал его смех, слышал его и тогда, когда мальчик уже
скрылся из виду.
Я знаю, вы наверное скажете, что эта история не имеет
ничего общего с Кафкой в Иерусалиме. Возможно, вы и пра-
вы, хотя я с вами не соглашусь. Тут есть определенная связь с
тем, о чем мне не хочется повторять слишком часто. Ведь вся
штука в том, что Иерусалим не такой город, как прочие горо-
да, и люди, что живут здесь, какие-то не такие, как в других
местах.
[231]
ИЛ 7/2014
Бела Риго
Белоручки
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Перевод с венгерского Татьяны Воронкиной
тут из-за угла вынырнул танк.
До этого момента все походило на увлекательную
игру. О чем-то подобном мечтали все мальчишки в ка-
кой-нибудь занюханной, прокуренной киношке, когда бог
весть в который раз, дрожа от волнения, смотрели очеред-
ной советский фильм на военную тему — скажем, “Падение
Берлина” или “Дни и ночи”. Теперь в памяти остались лишь
обрывки, например, сцена в плавильном цеху, когда герой-
сталевар поднимает над головой автомат и заявляет: сталь
он, мол, больше не выплавляет, а выдает на-гора убитых нем-
цев. Зрители-мальчишки обгрызали ногти до мяса, поскольку
наперед знали, где и когда подстережет героя фашистский
снайпер, который уже успел подстрелить задорного комсо-
мольца и добродушного старичка. Эх, взлететь бы по скрипу-
чим ступенькам на помост перед экраном, где иногда, пока
механик в будке меняет ленту, зрителей развлекает, получая
за это пятьдесят филлеров, фокусник-жонглер или музыкант,
© Rigo Bela
© Татьяна Воронкина. Перевод, 2014
Редакция журнала благодарит Белу Риго за любезное разрешение безвоз-
мездной публикации его рассказа на страницах журнала.
[233]
ИЛ 7/2014
играющий на губной гармошке. Взлететь бы на помост, за-
жмуриться и бац! — прямо башкой в экран, в гущу событий
фильма. Вот и сейчас это было бы как нельзя кстати.
Когда его расспрашивали о тех днях, он всякий раз испы-
тывал некоторое смущение. Из разных книг, из газет он мно-
гое узнал, но поскольку тексты, в основном, попадались на
английском, у него возникало впечатление, будто написаны
они о какой-то другой революции, разворачивавшейся по
голливудским сценариям, созданным для самих же американ-
цев.
Поначалу они большой ватагой ошивались на площади у
памятника. Но потом школу закрыли, и пацаны один за дру-
гим стали пропадать с улиц. Некоторые попросту струсили,
но остальных держали дома под замком. В их классе мало у
кого была полная семья, и отец, и мать, а если уж тебя воспи-
тывали дед с бабкой, так те до смерти боялись, как бы опять
не началась война. В результате из их большой ватаги оста-
лось пятеро: Барон, мамаша которого только радовалась, ес-
ли парня не было дома, ей свою жизнь надо было как-то нала-
живать, затем Сэпи, которому удалось вырваться из
воспитательной колонии, да жирняга Кулак, раскормленный
глухой бабкой. Ну и он с Карчи. Они на пару обитали у тетуш-
ки Анны, за четыре сотни в месяц она сдавала комнату с пан-
сионом. Сама она ютилась на кухне, там же по вечерам и мы-
лась в тазу, а мальчишки за ней подглядывали. Анна уже
немного располнела, но грудь не обвисла, а было Анне всего
лет тридцать, далеко еще до старости.
В какой день все произошло, теперь уж и не вспомнить.
Ребята собрались было расходиться по домам, хватит, всего
насмотрелись — и танков, и солдат, спрыгивающих с грузови-
ков, и перестрелок, и убитых. К убитым они уже привыкли.
Правда, при виде первого мертвеца к горлу подкатила тош-
нота, но никому не хотелось выказать себя слабаком. А потом
они стали уже каждому заглядывать в лицо, иной раз даже
знакомые попадались. Повстанцы всех подбирали, а вот если
шальная пуля ненароком задевала кого-нибудь из стоявших в
очереди захлебом, толпа мигом разбегалась, а лавочники тут
же опускали глухие шторы. Самое интересное было то, что в
этом непредсказуемом мире в любой момент могло произой-
ти все что угодно. Разумеется, никому из пацанов и в голову
не приходило, что это может случиться и с ними тоже.
Кой-какую осторожность они все же соблюдали, ну и, ко-
нечно, им везло. Они добрались уже почти до площади Рес-
публики, когда вдруг услышали пальбу и наткнулись на Гезу: с
автоматом за спиной он и еще несколько парней поспешно
Бела Риго. Белоручки
[234]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
бежали с кладбища в сторону театра Эркеля. Завидев ребят,
Геза отделился от группы и крикнул им, чтобы они немедлен-
но убирались домой, да еще пригрозил, что скажет тетушке
Анне, чтобы та не разрешала им шляться где не след. Барон
вякнул было, чтобы тот не лез не в свои дела (с Гезой он не
был знаком), но тот двинул ему пару раз и побежал догонять
своих. Барон сказал, что все равно пойдет к театру, а они с
Карчи решили смыться домой. С тетушкой Анной лучше бы-
ло не связываться: уж если увидит за завтраком, что у Карчи
руки грязные, сразу жесткой щеткой начнет ему пальцы те-
реть. А как-то раз даже заставила его влезть в таз, и малый
красовался в мокрых подштанниках, пока Анна с ухмылкой
поливала его водой. “А тебе нечего зубы скалить, — прикрик-
нула она, — дойдет и до тебя черед!” Но до этого дело не дош-
ло, он бы со стыда сгорел, лучше уж два раза намылиться и ле-
дяной водой сполоснуться, хотя в доме становилось все
холоднее. В кухне плита еще мало-мальски поддерживала те-
пло, а железную печь положено было топить только зимой.
Вот и сейчас они промокли, продрогли, и придется дома зу-
бами клацать, пока тетушка Анна домой не явится и не станет
ужин разогревать.
И тут вдруг раздался взрыв, вслед за ним — автоматные
очереди, совсем рядом, парнишки переглянулись и побежа-
ли туда, где прогремел взрыв. Осторожно выглянув за угол,
Барон сделал приятелям знак, что путь свободен. Через ми-
нуту опять зачастили автоматные очереди, а потом наступи-
ла тишина. И не было видно ничего подозрительного. На
всякий случай осторожно прижимаясь к стене, пацаны доб-
рались до следующего перекрестка. У ворот крайнего дома
росло чахлое деревце, пытавшееся выжить в каменной пус-
тыне, ствол его был обхвачен жестяной афишной тумбой.
Прежде на ней и вправду пестрели афиши, но сейчас она бы-
ла сплошь обклеена написанными от руки объявлениями. Сэ-
пи первым подошел к тумбе и принялся читать вслух одно из
объявлений, но вдруг выругался и отскочил назад. Ветки де-
рева были сплошь усажены воробьями, и парню пришлось за-
мызганным носовым платком оттирать свежие кляксы. “На-
стоящий артобстрел, — заржал Кулак, — только этого нам не
хватало”. Сэпи пытался отразить атаку и стал бросать в во-
робьев камешками, те вспорхнули, однако тотчас снова рас-
селись по веткам. “Тряхнуть бы дерево хорошенько!” — посо-
ветовал Карчи, но остальные опасливо покосились наверх.
Тогда Карчи начал трясти жестяную тумбу, только подобны-
ми пустяками никого было не запугать. Воробьям, наконец,
громыхание жести надоело, они лениво взлетели и, кружа на
[235]
ИЛ 7/2014
уровне крыш, выжидали, что будет. И тут из-за угла выныр-
нул танк.
Мальчишки застыли, разинув рты. Вблизи этакого монст-
ра они видели только на киноэкране. В жизни он выглядел
несколько иначе, и двигался он не так грациозно. Танк с тру-
дом протиснулся в узкий переулок, опрокинув пушечным ду-
лом фонарный столб. Затем, скрежеща гусеницами и лязгая
железом, наконец взял нужное направление и двинулся к
ним. Они чуть ли не разразились аплодисментами, когда из
танка застрочил автомат, прошив очередью чахлое деревце
вкупе с жестяной тумбой. Правда, эти результаты они, к сча-
стью, увидели уже из подворотни, когда попытались скрыть-
ся во дворе.
Двор казался вымершим, будто обитатели давным-давно
покинули дом. Но пацаны знали, что это не так: жильцы по-
прятались за наглухо запертыми дверями, забились, кто под
стол, кто под кровать, и молятся сейчас об одном — лишь бы
уцелеть, если к ним все-таки ворвутся солдаты. Знали маль-
чишки и то, что чужих в дом никто не пустит, значит, остава-
лись только подвал да чердак. Сэпи, как бывалый беспризор-
ник, повел всю компанию к черному ходу, почему-то они
решили податься наверх.
Не успели пацаны дойти до первой лестничной площад-
ки, как увидели, что сверху навстречу им бегут какие-то не-
знакомые парни; они были ненамного старше, но выглядели
совсем иначе: почти все в куртках-ветровках, и у каждого бы-
ло оружие. Грязные, потные, разгоряченные и — что самое
странное — очень веселые.
Было их человек десять, и они с легкостью вытеснили па-
цанов обратно, во двор. Обе группы с мгновение мерили друг
дружку испытующими взглядами. “Как там, чисто?” — поинте-
ресовался один, у которого с плеча свисал автомат. “Всыпали
мы этим русским”, — похвастался другой. “Нашли время лясы
точить! — окрысился на них самый старший. — Делаем ноги,
покуда нас не схватили!”
Мальчишки хотели было предупредить, что танк уже у во-
рот, но не успели. Русские ворвались во двор, выпустили не-
сколько очередей, но не на поражение, а скорей для остраст-
ки. У тех парней, кто не бросил оружие, вырвали его из рук,
а замешкавшихся угостили ударом приклада. Один из пов-
станцев — тот, что был вооружен автоматом, — вовремя про-
сек ситуацию: повернулся и бросился бежать к черному ходу,
но его настигла автоматная очередь. Ему прострелили ногу,
затем рывком подняли с земли и подтолкнули к стене вместе
со всеми остальными.
Бела Риго. Белоручки
[236]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Брандмауэр соседнего дома был неоштукатурен. Свето-
вые окошки, разделившие стену пополам, начинались со вто-
рого этажа, попробуй-ка заберись на такую высоту. Солдаты
наставили на парней оружие, и те, упершись в стену руками
и широко расставив ноги, ждали, что последует дальше. Пар-
ню с простреленной ногой разрешили сесть на землю, но ра-
ной его никто не занимался.
Переговариваться им тоже было запрещено. Один из пар-
ней в ветровке за ослушание схлопотал прикладом под реб-
ра. Со стоном свалился на землю, но солдат рывком поднял
его. С этого момента время как будто остановилось. Стемне-
ло. Теперь нельзя было даже обменяться знаками. Он то пы-
тался представить себе завершающий залп, то воображал, ка-
кую взбучку устроит им тетушка Анна, догадавшись, что они
опять шлялись по улицам.
Тусклым светом вспыхнул фонарь, освещавший двор,
один из солдат скомандовал “кругом!” Кое-кто понял, осталь-
ные последовали примеру. Перед строем парней стоял офи-
цер со звездочками на золотых погонах. Подполковник. На-
смотревшись фильмов, они досконально разбирались в
знаках отличия и званиях. Офицер выслушал рапорт коман-
дира отряда, который во время доклада то и дело тыкал ру-
кой в их сторону.
Подполковник не спускал глаз с парней, выстроенных у
стенки. Затем сделал знак, который можно было истолковать
как команду “приступайте!”
Выросшие на фильмах о партизанах, ребята не сомнева-
лись в единственно возможном исходе и готовились принять
его более стойко, чем, к примеру, неожиданно свалившуюся
контрольную работу. Все молча ждали конца.
Он до сих пор не понимает, что тогда с ним произошло. И
рассказывать эту историю не любит именно потому, что не
сумел бы ответить на этот вопрос. Откуда взялась эта сме-
лость? И почему он тогда так струсил? Невозможно забыть
тот леденящий страх, который сковал тело, а зубы заставил
выбивать дробь. И откуда только взялась эта отчаянная ре-
шимость, когда он вдруг подскочил к подполковнику. Один
из солдат рванулся было оттолкнуть его к стене, но командир
жестом остановил солдата.
Он ходил в школу, где изучали русский язык, потому-то и
не захотел отец забирать его с собой в захудалую, отдаленную
деревню, куда получил назначение по службе. Потому-то он и
поступил в столичную гимназию и обосновался у тетушки Ан-
ны по протекции родителей Карчи, состоявших в родстве с
его матерью. Вот и представился случай проверить, хорошо
[237]
ИЛ 7/2014
ли он учил русский. По-венгерски наверняка и пикнуть бы не
посмел, а так, пожалуй, легче. Будто бы ты сегодня просто де-
журный по классу и отдаешь рапорт товарищу преподавате-
лю, правда сейчас вместо преподавателя перед тобой стоит
товарищ подполковник. Отрапортуешь, а затем спросишь, за
что, собственно, хотят учинить над ними расправу, ведь они
ничего плохого не сделали.
Он понимал, что рапорт его смехотворен. Однако под-
полковник пришел в ярость. Замахал руками, заорал, что на-
глую брехню он и слушать не хочет. Ведь это они швырнули
бутылку с зажигательной смесью в открытый люк броне-
транспортера, и в результате двое сгорели внутри, а осталь-
ные выскочили из танка, полыхая, как факелы, и тут по ним
открыли стрельбу. Так что теперь виновные получат по за-
слугам.
Он сразу же смекнул что к чему, понятное дело, заваруш-
ку устроили те парни, что засели на чердаке, но ведь не ста-
нешь же выдавать их, даже под угрозой расстрела. Ну а под-
полковнику откуда знать, кто прав, кто виноват, у кого было
оружие, кто находился в засаде на чердаке. Вот и оставалось
лишь, отчаянно жестикулируя и захлебываясь бессильными
слезами, твердить, что они здесь ни при чем.
Подполковник меж тем разглядывал его руки. Затем выта-
щил карманный фонарик, а ему приказал встать на место, к
стенке. Потом прошелся вдоль шеренги, заставляя каждого
из задержанных показать руки. Замысел его был ясен: тот,
кто участвовал в вооруженном нападении, пробрался сюда
по крышам и чердакам, а значит, улики были налицо, вернее,
на руках.
Пацанов наградили оплеухами и выгнали на улицу. Они
не смели взглянуть друг на дружку, стыдясь своей радости.
Впоследствии он узнал, что остальных тоже не расстреля-
ли. Поначалу собирались было загнать в Сибирь, а в резуль-
тате отправили за решетку в Ужгород и через какое-то время
выпустили.
Об этом ему поведал Карчи, когда после первой же амни-
стии вернулся домой. Ему повезло меньше, чем остальным.
Ведь руки-то у него, как всегда, были грязные.
[238]
ИЛ 7/2014
Норман Маня
Смерть. Чбш по Прусту.
С вадъбы
Перевод с румынского и вступление Анастасии Старостиной
От переводчика
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
То, что Норман Маня пишет в манере недоговоренности, не всегда прописы-
вает логику фраз и темнит с обстоятельствами — это не просто изыски сти-
ля. Если принять во внимание и полное отсутствие спецификации места и
времени, можно догадаться, что это еще и нажитая при социализме привыч-
ка обходить цензуру, обеспечивая свободу толкования текста и предполагая
включение нашей интуиции. Ни слова "еврей", ни слова "холокост" не
встретишь в его новеллах. Концлагерь в Транснистрии, куда его, пятилетне-
го, отправили со всей семьей, никак не называется и больше похож на гет-
то: паек не получают, но хлеб можно выменять или заработать, под прице-
лом ружей детям разрешено играть, взрослым — пускаться в супружеские
измены, старикам — сплачивать семью чаепитиями вприглядку.
Норман Маня родился в 1936 году в Румынии, в местечке Бурдужень на
Буковине, под городом Сучавой. В 1941-м был депортирован со всем еврей-
ским населением города в Транснистрию, в девять лет вернулся с теми из се-
мьи, кто остался в живых, в Румынию. Закончил лицей в Сучаве. Высшее об-
© Norman Manea, 1981
© Анастасия Старостина. Перевод, вступление, 2014
Редакция благодарит Нормана Маню за любезное разрешение безвозмезд-
ной публикации его рассказов на страницах журнала.
[239]
ИЛ 7/2014
разование получил инженерное, в Бухаресте. Дебютировав как прозаик в
1969 году, с 1974-го он целиком переключился на труд писателя.
Мы познакомились в начале 1980-х, когда он, по писательскому обме-
ну, приехал в СССР. Было ему за сорок, но в облике — в округлости черт, в
бездонности черных глаз — сохранилось что-то юношеское. Юноша, оку-
танный непроницаемым молчанием, тайной. Он не спешил рассказывать о
себе. Даже включая в сборник румынского рассказа ("Художественная ли-
тература", 1986) его рассказ "Свитер" в переводе Светланы Флоринце-
вой, — об изможденной матери, которая уходит из гетто вязать крестья-
нам теплые вещи за несколько свеколок и картофелин, о магическом
свитере, связанном из обрывков шерсти, — я не знала, что речь идет о его
личной судьбе. Со "Свитера", кстати, началось знакомство с ним западно-
го читателя (журнал "Акценты", Германия, 1985). В Европе Нормана Маню
стали переводить с подачи Генриха Бёлля ("У меня нет ни малейшего со-
мнения, что Норман Маня более чем кто бы то ни было заслуживает миро-
вой известности").
Лагерный отпечаток лежит на всей беллетристике Нормана Мани. Это,
собственно, лагерь и это Румыния "эры Чаушеску". Детство, с пяти до де-
вяти лет, как самый большой ужас своей жизни, он не зачеркнул, не замк-
нул в себе. Он сумел облечь нетривиальными словами страшный опыт ла-
герной жизни, и после войны сохранившей, в других формах, свои
репрессивные черты (отца через несколько лет арестовали, мать отправи-
ли на принудительные работы). С первой же книги Норман Маня встал на
позиции диссидента. Впоследствии он опишет, с каким трудом приходи-
лось пробивать сквозь цензуру буквально страницу за страницей. В 1984
году он получил литературную премию Союза писателей Румынии, но в том
же году ее отозвал Совет по социалистической культуре и образованию.
Атмосфера злопыхательства, созданная вокруг него, вынудила Нормана
Маню к эмиграции, год он прожил в Западном Берлине, потом перебрался
в Америку. Преподает в Бард-колледже, в Нью-Йорке. Выступает с публич-
ными чтениями на конференциях, на съездах ПЕН-центров различных
стран. Темы его курсов в университете: "Холокост и литература", "Литера-
тура об экстремальных ситуациях: Холокост и Гулаг", "Изгнание и отчуж-
денность в современной литературе", "Кафка и его соседи", "Писатель как
персонатор и миф: Фернандо Пессоа", "Восточноевропейские писатели",
"Современные мастера (Сол Беллоу, Филип Рот, Жозе Сарамаго, Синтия
Озик...)". Получил внушительное количество всяческих наград, последние
два десятилетия не раз выдвигался на Нобелевскую премию персонами и
институциями литературного и академического мира Соединенных Шта-
тов, Швеции, Румынии, Италии и Франции. В этом году выдвинут на Нобе-
левскую премию по литературе Союзом писателей Румынии.
Норман Маня сегодня — самый переводимый на Западе румынский
писатель. В 1991 году много шума наделала его статья о Мирче Элиаде, где
он разбирает пролегионерские взгляды крупного ученого в перспективе
его послевоенной жизни, проводя мысль о пользе, которую приносят при-
Норман Маня
[240]
ИЛ 7/2014
по Прусту: восточно-европейский рассказ
знания великих людей "в грехах молодости" (для Элиаде грех оказался
блаженным — Felix culpa, так и названа статья, вызвавшая в Румынии
шквал нападок на ее автора). Побывав на родине после десятилетнего пе-
рерыва, в 1997 году, Норман Маня выпустил по следам поездки сборник
эссе "0 клоунах: диктатор и художник" (1999). А в 2003-м исповедальную
прозу "Возвращение хулигана" — перекличку с книгой "Как я стал хули-
ганом" Михаила Себастьяна (автора "Безымянной звезды"), роман которо-
го "Две тысячи лет" приобрел в предвоенные годы скандальную славу.
Скандал вызвал не столько сам роман о судьбе ассимилированного еврея
в Румынии, сколько антисемитское предисловие к нему Нае Йонеску, по-
борника идей Железной гвардии, университетского преподавателя Себа-
стьяна и Элиаде. "Возвращением хулигана" Н. Маня солидаризировался с
судьбой Себастьяна, который "стал хулиганом", подвергаясь ударам как со
стороны правых, так и, не будучи ортодоксальным евреем, со стороны
"своих".
Трудно сказать, чем больше — прозой или публицистикой — Норман
Маня завоевал мировое признание. Вероятно, немалую роль тут сыграла,
кроме остроты поднимаемых проблем, значительность личности и взгляд
на вещи. Вот свидетельство самого писателя (1991 год): "...потребность
говорить о жизни под диктатурой в Румынии — и, еще важнее, об уроках,
которые можно было бы извлечь из такого биографического опыта, —
уперлась в брезгливое опасение умножить клише о страдании, уже затвер-
женные и коммерциализованные в репертуаре восточноевропейского
диссидентства. Тоталитарное общество, из которого я вышел, при всей
фантастичности его мизансцен, не было, как предпочитала бы считать за-
падная аудитория, какой-то неземной, дьявольской аберрацией, но чело-
веческой реальностью, которая могла бы, в других формах, снова возро-
диться как идеология и даже как общественная структура. Что я хотел
обсудить с самого начала эмиграции, было скорее отношение между писа-
телем, властью и не такими уж невинными угнетенными массами. И, конеч-
но, отношение между писателем и его собственной уязвимостью".
Отобранные нами рассказы взяты из книги "Октябрь, 8 часов", которая
особенно ценится в мире и по художественным достоинствам, и как пря-
мое биографическое свидетельство автора о детстве, проведенном за ко-
лючей проволокой.
"Жизнь в режиме чрезвычайного положения зловещей нитью связана
с его письмом, — отмечает Филип Рот, посвятивший Норману Мане свой
роман "Умирающий зверь" (2001), — отсюда такое архимучительное впе-
чатление от его судьбы и книг. Борьба существ уязвимых, отнюдь не ге-
роических, однако упрямо, вопреки всем трудностям, противостоящих де-
градации и тому, что Норман Маня называет "крахом человечности".
Никакие нравственные усилия не трогают больше, чем эти".
Публикация рассказов Нормана Мани — первая в России после пере-
рыва более чем в четверть века.
га
Смерть
О правилам игры, в тот момент, когда их ударяло зву-
ком, девочки замирали. Нельзя было ни моргнуть, ни
вздохнуть, ни шелохнуться. Даже если окрик или осо-
[241]
бым образом запущенный в ограду камень, имитация выстре-
ла, или дребезг стекляшки, ударившей о стену, заставали их на
бегу или на скаку, несущими воду, плетущими косы, в самых не-
мыслимых позах, в которых долго равновесие не удержишь.
Случилось, недавно, что двух из них сигнал застиг в про-
еме окна, их качнуло вниз, а окно было чуть ли не под потол-
ком барака. Они повисли, еле перебирая тонкими ножками,
еще секунда-другая — и сверзнулись бы навзничь. Повезло:
мимо проходил один крепкий парень, он успел вовремя их
подхватить.
Девочкам случалось простоять без движения и целый час,
как того требовали правила, в той позе, в которой их остано-
вил сигнал. Либо руки на взмахе — нога занесена в воздух, ли-
бо шея вывернута назад — скрючена спина. А не то пальцы за-
висали над самой землей, нацеленные на обшлаг рукава
чьего-то бывшего пальто или даже — трудно поверить — на
пергаментную бумагу со следами масла, невесть как залетев-
шую сюда прямо из столовой охранников. При всей жгучести
желания, не было такой силы, чтобы стронуть их с места.
Они были мертвы — слепы и глухи к любому соблазну.
От этой игры ответвлялись другие. Девочки придумали
игру “в манекены”. Надо было — раз — и застыть грациозной
барышней или дамой. Застывшие позы маленьких чумазых
статуэток в обносках действительно были не лишены эле-
гантности, какая подобала, по их представлениям, миру, со-
хранившему идеал благородной изысканности дам, чье со-
вершенство воплощалось в неподвижности манекенов.
Игру можно было бы назвать, однако, и по-другому. Их
оцепенелость, в том виде, до какого они дошли, почти голые,
почти скелетики, одолевавшая их бездвижность, внезапность
остановки и отказа от любого движения, чуть ли не от дыха-
ния, — во всем этом было что-то, предвещавшее недоброе.
Глядя на них, мальчик много раз думал, не притянет ли иг-
ра, не поторопит ли это недоброе. Он словно бы чуял побли-
зости скрытый ружейный ствол, целящийся из-за стены или
из постовой будки... Развлечение что надо для часовых. Ко-
гда девочкам подадут сигнал, — крик, часто подражающий
звуку выстрела, — они не поймут, что одна из них рухнула без
дыхания. Не подумают, что выстрел был настоящий и что па-
дение мишени вышло за рамки игры.
ИЛ 7/2014
Норман Маня. Смерть
[242]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Они стояли в жеманных позах, упиваясь добытым ими са-
мими знанием, что неподвижностью можно сберечь гордели-
вость, нежное кокетство другого мира, в котором, по их
представлениям или по рассказам кого-то из взрослых, еще
были дамы и господа, нарочно созданные для того, чтобы
ими восхищались издали, через стекла витрин... Мальчик
словно бы видел дуло ружья или укрытую в нескольких шагах
отсюда маленькую дырочку револьвера, стерегущую их, гото-
вую возвестить другую игру, которая на славу развлекла бы
солдат.
В тот день, когда, застигнутые сигналом в проеме высоко-
го окна, почти под потолком барака, набитого тесными, в два
этажа, рядами коек, те две девочки потеряли равновесие и
были подхвачены в последний миг Ликой, здоровенным пар-
нем с рыжими, а теперь и с проседью, курчавыми волосами,
неподражаемого цвета, блекло-розово-кирпичного, мальчик
был уверен, что на сей раз несчастье стряслось. В ужасе он
нескоро открыл глаза: смуглянки снова носились по двору.
Да, испуг не вполне прошел, но они были живы и чудо как ве-
селы.
...Вокруг, за оградой, вспыхнули цветы. Наступила весна,
запели птицы. Он не умел их распознавать, называть по име-
ни, никто не нашел времени рассказать ему о цветах и пти-
цах. Ни о множестве букашек, которые ожили вместе с солн-
цем.
Он прислонился к столбу ограды. Закрыв глаза, млея. Его
проняло теплом, он расстегнул рубашку до пояса. Рубашку
очень колоритную, из разномастных кусков: их добыла, бог
весть как, мама. Он расстегнул две свои пуговицы: одну розо-
вую, от одеяла, на вороте, другую, пришитую низко, почти у
пояса, большую и черную, “от макинтоша”, как дразнил его
Лика, кузен. Он расстегнул обе пуговицы, распахнул рубаш-
ку, открыв слабенькую грудь с желтоватой кожей, одни реб-
ра. Стоял с закрытыми глазами, веки подрагивали, пульси-
руя, от света.
Солнце грело тонкие, несформировавшиеся косточки...
подставленные пуле, которая только того и ждала.
Его ударило точно в грудь. Первая мысль, пока он еще не
открыл глаза: “Где же выстрел, звука не было?” В самом деле,
ничего. Вот разве что-то прожужжало.
Он почувствовал глубоко вонзившуюся пулю и место уко-
ла. Беспорядочно замахал руками, закричал. Это была
смерть, она длится считаные секунды, все рушилось, време-
ни не оставалось. Он побежал, бледный, простреленный
мертвец: глаза вылезли из орбит, перепуганные, черные, ка-
[243]
ИЛ 7/2014
кая-то желтая тварь гналась за ним, вилась над плечами. Он
завертелся на месте, закрылся руками, защищаясь, споткнул-
ся, рубашка спала с плеч. Он бросился бежать, больше не ог-
лядываясь. Он бежал вприпрыжку, земля расходилась под ка-
ждым прыжком, он несся с раскрытым ртом, белый как мел,
в поту — не потерять последние секунды, успеть добежать.
Боль нарастала, тонкая скоростная трасса, яд шел вверх, бу-
дет слишком поздно... он с размаху ударился о дверь барака,
влетел внутрь.
Дядя, как всегда, смотрел наружу в щель между досками.
Старуха молилась в углу. Они бы не смогли ему помочь, они
его просто не видели. Он покачнулся, скоро его оставят си-
лы, он это знал, толкнулся в дверь к соседям, потом к другим,
потом еще дальше по коридору. Он не мог говорить, задыхал-
ся, лицо горело, слезы жгли щеки.
Перепрыгнул через порог, обежал, рыдая в отчаянии,
двор. Время уходило стремительно, он бросился в другой ба-
рак, он нашел ее, наконец-то! Он еще успеет показать ей взду-
тие на груди, место раны. Задыхаясь, он просил, скорее, ско-
рее, надо сделать все, не тянуть. Может, его еще можно
спасти... в него целились, его прострелили, что-то желтое, с
ядом... Но шершавая ладонь погладила его по макушке, успо-
каивая. Дурацкие нежности, это мама умеет — канителить. Вот
у него силы на исходе, он умирает, и даже она не понимает ка-
тастрофы. “Ничего, это пчела, ничего”. Но он содрогнулся от
ее спокойного голоса. Даже она не понимает, а значит...
Он хотел было уже поднять на нее глаза, завыть, как вдруг
сзади раздался дикий хохот. Голос был знакомый — это со-
трясался от хохота двоюродный брат, Лика. Верзила-братец
тощал, выглядел не ахти, но у него еще были силы. И все си-
лы он собрал, толстокожий, чтобы обрушить на него этот
смех.
Ч ай по Прусту
ТЕ, кто теснился у массивных деревянных дверей, лю-
бопытствуя, были, скорее всего, сами пассажирами,
или провожающими, или зеваками, которые обычно
околачиваются на вокзалах, но в тот день в зал ожидания не
пускали никого. И посмотреть, что происходит внутри, тоже
не удавалось. Окна были слишком высоко, стеклянные встав-
ки в дверях — грязные и запотевшие.
Норман Маня. Чай по Прусту
[244]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
Зал ожидания поражал размерами, все терялось в нем, все
он проглатывал — трудно было представить, что и в него
можно вдохнуть жизнь. Примостившиеся на своих узлах лю-
ди в лохмотьях жались друг к другу от стен к центру, кругами.
Стоял нестихающий гул.
Голоса, тонкие и отчаянные, сиплые, стенающие, зазвуча-
ли истошно при появлении сестер милосердия. Белые хала-
ты едва пробирались по ногам, через сплетение стольких
тел, отовсюду к ним тянулись руки, норовя ухватить чистень-
ких сестер за подол или за рукав, а не то и за плечи и шею.
Кто вскрикивал, как бы молясь, кто хрипел, кто заклинал.
Некоторые плакали, особенно сидящие по краям и не надею-
щиеся, что им достанется кулек и стакан.
Любопытные, сбившиеся по ту сторону деревянных две-
рей и толстого стекла, напрасно пытались бы разглядеть ли-
ца в мешанине скелетов, одетых в тряпье, подвязанное ве-
ревками, определить возраст и пол тех, кого втиснули в
вокзальный зал ожидания. Женщины, все, казались дряхлы-
ми старухами-арестантками, дети, высовывающиеся между
ними, с синюшными мордочками, — апокалиптическими
мужчинами, словно бы сплюснутыми, примятыми теми же
орудиями пыток, что урезали их в размерах.
Сестры милосердия, конечно, знали, что в зале не было
ни одного мужчины и, кроме того, не было ни девушек, ни
молодых женщин. А ведь именно их отсутствие вызывало жа-
лобы и стенания, которые не могли уразуметь сестры мило-
сердия, именно оно усугубляло панику: люди не понимали и
не хотели принять факт своего спасения, они подозревали
тут новое коварство, совсем уж дьявольское и, разумеется, го-
товящее им новые муки, а может, кто знает, и вовсе конец.
Почему придержали мужчин и трудоспособных женщин?
Чтобы привезти их в другой раз, другим поездом? Дескать,
не хватило места? Неужели кто-то противился тому, чтобы
ехать в тесноте и давке? Да, они могли отказаться от этих
больших и шикарных вагонов, покачивающихся, как царские
барки... пусть бы их везли на телегах, пусть бы заставляли ид-
ти пешком десятки километров, но вместе: мужья, жены, сы-
новья и дочери, старики и дети, вместе.
Стриженая, как все, в наголовнике из мешковины, женщи-
на, перед которой остановилась сестра милосердия, тоже не
имела возраста. Она хранила молчание. Не ответила соседке,
когда та вынула у нее из рук останки одеяла и обернулась в них.
Даже не шелохнулась, когда старуха слева, увидев в ее немоте
подтверждение собственных предчувствий, забилась, воздевая
руки к небу. В конце концов она подняла голову: изрытая мор-
[245]
ИЛ 7/2014
щинами, древняя финикийская маска. Не дрогнула и когда се-
стра милосердия отшатнулась, как будто ей в нос ударил запах...
Только смотрела, не мигая. Как и карлик, прислонивший ма-
ленькую желтую головку к ее оголившемуся плечу.
Зал ходил ходуном, согреваясь. Непрерывный, ритмиче-
ский гул спустил вниз потолок и сблизил стены. Зал поумень-
шился. Все шевеление происходило внизу, невысоко от пола.
Надо было сильно запрокинуть голову, чтобы потолок отда-
лился, как уходит вверх недостижимое небо. Шум оставался
позади, далеко, где-то внизу, приглушенный. Тех, внизу, оглу-
шал гвалт, изнурял страх, у них отшибало память.
И она забыла. Перестала все время думать о том, что могло
случиться в непришедшем поезде. Ее бы не пустили туда, она
знала — она выглядела, как старуха, никто бы не поверил, что
ей нет и тридцати. И потом ей незачем было хотеть на поезд,
предназначенный для мужчин и молодых женщин. Она ведь
тоже видела, как припали друг к другу, бесстыдно, отец и моя
кузина в ту минуту, когда выходили из ряда. Она не смотрела
на них, но видела, конечно же, все. Смирно встала в колонну,
бессильно держа за руку карлика, который волокся за ней. Да-
же не дернула его, понукая. Помогла взобраться по высоким
ступеням вагона. Она почувствовала, как мальчик обернул с
верхней площадки ссохшееся сморщенное личико к тем дво-
им, оставшимся стоять на перроне, слишком близко друг от
друга. Но ничего не сказала, опустилась на мягкую скамейку,
закрыла в изнеможении глаза.
Может быть, тут, внизу, ее вконец одолел гвалт стольких
растерянных голосов, она забылась... пока не вздрогнула, от-
толкнув тонкую шейку карлика, лишая его гнездовья, где он
притулился. Ее острое и влажное плечо не заменило бы,
правда, даже во сне или в памяти ребенка, свежие и пухлые,
такие желанные щеки подушки.
Пальцы, которые притронулись к плечу дикарки, а после
к ее худым, как палки, рукам, принадлежали даме в белом ха-
лате. Дама улыбнулась карлику, склонив красный крест, сияв-
ший над ее лбом. Протянула кулек с бисквитами и кружку.
Стенки кружки были горячие. Щеки зверька ушли в жел-
тизну жидкого круга, в пар с немыслимым запахом. Неимо-
верное блаженство, которое не могло длиться долго, в кото-
ром страшно было бы задержаться кому угодно, как бы оно
ни услаждало. Неимоверное, но все-таки всамделишное, по-
тому что и зал был всамделишный, гудящий, он услышал над
головой, как рвется кулек, ладонь наполнилась бисквитами.
Мальчик пил глоточками, осоловелый от неги, в испуге.
Он понял, что это все правда, а значит, имеет конец; он сам, в
Норман Маня. Чай по Прусту
[246]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
полуобмороке от блаженства, торопливый, приближал конец.
Кружка была уже наполовину пустая. Он оторвался от нее, по-
смотрел на свою ладонь с маленькими пышными бисквитами.
Осторожно надкусил первую сладкую мучную ракушку. Только
тогда он почувствовал голод. Он ухватил одной рукой кулек. В
другой он держал кружку. Затолкал горсть бисквитов в рот.
Трогательный карлик, хотя и жутковатый на вид, так что дама
вложила в руку его матери еще один кулек.
— Пей чай. Пей, пока горячий.
Говорят, души тех, кого мы потеряли, на самом деле за-
творяются в чем-то неодушевленном. Таятся, пока не почуют
наше приближение, и зовут нас — чтобы мы их узнали, чтобы
высвободили из смерти. Может быть, прошлое и впрямь
нельзя вернуть по приказу памяти, а оживает оно только че-
рез непонятно как, само по себе и вдруг возникающее чувст-
во — через запах, вкус, ощущение на языке при встрече с ка-
кой-то мелочью из давних времен, с чем-то проходным и
инертным.
Но аромат этого божественного напитка не напоминал
ничего: такого блаженства — по крайней мере среди извест-
ных вещей — просто не было. Никоим образом такой колдов-
ской напиток не мог называться чаем.
А значит, следовало обратить взгляд вверх, к небу из гряз-
ного камня, где роились черные тучи мух и откуда должен
был появиться дедушка, единственный, кто мог дать ответ.
Они собрались, как обычно, вокруг него, каждый держал
в обхват горячую кружку с зеленой водой. Окрестные травы
этих чужих мест, к которым дедушка изредка, когда находил,
добавлял цветы акации.
На высоком своде зала ожидания, где на лампочки слете-
лись тучи проснувшихся мух, возникли, как на круглом экране,
дедушка, бабушка, родители, тетя, все грели ладони о дымя-
щиеся кружки и все смотрели вверх, в одну и ту же точку. Под-
саживалась, как ни в чем не бывало, и Анда... Сидела смирная,
кроткая, хотя, конечно, это было порядочным бесстыдст-
вом — участвовать в чайном ритуале, на который дедушка со-
зывал семью и окидывал каждого пристальным взглядом, да-
вая понять: он знает все про всех — не только про дочерей, но
и про зятя, и про свою красивую и грешную внучку.
...Дедушка, снова живой, не сводил глаз с белого кубика са-
хару, подвешенного, как всегда, к лампе на потолке. Все
должны были смотреть на него, сосредоточась, не одну мину-
ту, прежде чем приняться за теплую воду. Те, кто помнил вкус
сахара, то есть те, кто успел, до катастрофы, приучить нёбо к
сладости маленьких белых кубиков, постепенно начинали
[247]
ИЛ 7/2014
ощущать липкую влагу на губах. Горьковатая зелень воды де-
лалась сладкой, приятной, “доподлинный чай”, говорил де-
душка.
Ритуал повторялся почти каждый день ближе к вечеру. В
строгой, но и не без юмора режиссуре старика с всклокочен-
ной, местами еще черной бородой. Он был уверен, что вер-
нется, он сохранил как знак оттуда и пропуск туда грязнова-
тый кусочек сахару. После того как начинали разливать
кипяченую воду, никому не дозволялось смотреть никуда,
кроме как в свою кружку, дожидаясь, пока вода, клокоча,
нальется в соседнюю и наполнятся по очереди кружки у всех.
Потом все поднимали глаза к лампе, с которой свисал на ве-
ревочке маленький, почти белый параллелепипед сахару.
Смотреть на него надо было терпеливо, долго, а чай отпи-
вать по глоточку, пока не почувствуешь, как освежаются, как
ублажаются губы, язык, рот, все существо воспоминанием о
мире, от которого нам не следовало отказываться, потому
что, так он верил, мир не отказался от нас и не мог бы без нас
обойтись. Чай дымился в кружках, они молчали, сосредото-
чась, как от них требовалось, на кусочке сахару, маленьком и
грязном, который дедушка придумал сохранить для каждо-
дневного чаепития вприглядку.
Свысока, поверх гула, сопровождающего отчаянные по-
пытки несчастных вернуться к прежней жизни, со своего вы-
сока, из свободного пространства дедушка, отделенный от
огромного зала и столь верящий в возвращение, которое ему
не выпало, мог бы подтвердить, что волшебный напиток был
и вправду свидетельством, что мир принял их обратно, одна-
ко напиток этот даже отдаленно не напоминал то неподра-
жаемое питье, “доподлинный чай”.
— Обмакни бисквитик в чай. Пей, пока горячий.
— Пей, пока горячий, — повторяла то одна то другая сест-
ра милосердия.
У пышных кругляшей из теста, когда их обмакнешь в чай,
был бы, бесспорно, именно вкус счастья, явись они вовремя.
Уход в головокружительную полноту ощущения — они могли
бы быть бесценным даром, заслужить который есть надежда
только у немногих избранных, — с тем, чтобы когда-нибудь, ка-
ким-то волшебным обменом возвратить его, отплатить тем же.
У бисквитов был вкус мыла, грязи, ржавчины, жженой ко-
жи, снега, листьев, дождя, костей, песка, плесени, мокрой
овечьей шкуры, грибов, губки, мышей, гнилого дерева, ры-
бы, не имеющий себе подобия вкус голода. Голода.
Так что бывают и дары, единственное свойство которых
и единственный изъян — это то, что их нельзя ни на что об-
Норман Маня. Чай по Прусту
[248]
ИЛ 7/2014
менять. Их никогда больше не позовешь, не воротишь, не об-
ретешь вновь.
Страх и голод, унижение, слепая, звериная торопливость,
беспощадное одиночество — все осталось. Таким осталось
детство.
Острота чувств, осененность милостью и волшебством,
хмель и самозабвение? Дух и запах, и переполненность жизнью
тех зыбок, где ожидание как бы длит рождение без конца?
Если впоследствии я что-то утратил, так это именно жес-
токость безразличия. Только много позже; с трудом; много,
много позже. Потому что только много позже я стал тем, что
называется... существо чувствующее.
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
С вадъбы
ГОРОД с пыльными улицами, над которыми разметали
ветки ряды исполинских деревьев. Солнце подолгу за-
стаивалось в просторных дворах. Утро начиналось
медлительно, верхушка дня лениво покачивалась над шум-
ным обедом, которому не было видно конца, так изобильны
и непривычны были яства, да еще с вилками и ножами, слиш-
ком тяжелыми для спешащего наесться мальчика.
Вечер наступал скоро. Семейства рассаживались на стуль-
ях или на скамьях перед приземистыми мазанками и заводи-
ли долгие рассказы про войну. Переваливало за полночь. Ти-
шина разреженного неба придавала голосам редкую ясность
и грусть. Таким выпало быть первому лету...
Они еще не переехали к другим родственникам на окраи-
ну города, а жили в центре, в учителевом доме.
Но раз день вдруг брызнул и разлетелся прямо с рассвета,
как огромный оранжевый шар, тронутый острием солнца.
Гомон молодых голосов разбудил главную улицу. Окна распа-
хивались навстречу смеху и песням первых колонн. Словно
бы воскресенье, живое и свежее, как никогда, растормошило
ранним утром тишину улиц. Люди двигались беспорядочно,
сходились, расходились, стекаясь со всех сторон.
Казалось, что на улицу вывалили все, на зов разноцветья,
общего подъема. Ряды множились и ширились, занимая тро-
туары, катили вперед волнами, все тесней и тесней.
...За руку с двоюродным братом, он качался в тесноте, под-
хваченный улицей.
Городок кипел, высоко вздымался клекот надежды. Ко-
лонны, плотные ряды голов, текли к парку. Там он выступит
с речью. Ему бы пробраться вперед, в хоровод веселых вы-
криков, но ходьба его утомила. Никто еще не знал о его мис-
сии, тайна его угнетала. Ветер доносил со всех сторон силь-
ные голоса, оглушительный хор, а солнце размаривало его
своим рассеянным светом.
Двоюродный брат тащил мальчика за собой, время от вре-
мени сжимая его руку, давая понять, что он рядом. Он пони-
мал, что мальчик защищается по-своему, апатией. Попытки
взбодрить его ни к чему не вели. В конце концов, он смирил-
ся с неподдающимся.
Он лез к мальчику в душу постепенно и методично. Он не
подозревал, как привычно было для того уходить в себя, ко-
гда к нему подбирались, и отыскивать новые укрытия.
Примерно месяц, с тех пор как у него оказалось столько
родственников в этом незнакомом городке, он жил у своего
двоюродного брата, учителя. Радушное, ничего не скажешь,
убежище, и он с самого начала доверчиво отдался на волю
любопытства и ласки своих хозяев. Довольно скоро он забыл
о приступах удушья, которые мучили его с некоторых пор.
Родичи все время старались его развеселить, развлечь каким-
нибудь сюрпризом, не оставляли одного.
Они, например, мягко и нежно готовили его, чуть ли не
целую неделю, к ванне с фиолет-камнем. Они убедили его,
что это — волшебное слово (оно и вправду звучало как не-
здешнее), что он начнет расти и набираться сил, догонит ро-
весников. Коварство этих родичей-златоустов он раскусил
слишком поздно. Раскаленные иглы, вонзившиеся в крас-
ную, воспаленную кожу, вот чем обернулись их вероломные
речи. Вода клокотала, обжигающая, крики не помогали. Они
крепко держали его, нежных улыбок как не бывало. После
они сказали ему, довольные, что вылечили его от почесухи...
Но не тогда он снова почувствовал удушье, мучившее его
прежде, а в те послеполуденные часы, когда оставался один
на один с учителем. Они повторяли речь. Он уже научился
уворачиваться от капканов, которые ему расставляли. То,
что среди своих нет нужды защищаться, — этой ошибки он
больше не повторял. Он как бы отделялся сам от себя. На-
блюдал со стороны за учителем, уверенным в своей интуи-
ции. Их встречи превратились в игру для этого отделенного,
и больше незачем было бунтовать.
Последние стычки просветили его почище, чем ванна с
медным купоросом. Это сначала он прельстился на мужскую
дружбу, которую предлагал ему учитель, — без сюсюканья и
ИЛ 7/2014
Норман Маня. Свадьбы
[250]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
ахов. Он ждал встреч счастливый, как во сне. И прошедшее
как бы само собой подставляло себя вопросам, с которыми
подступал к нему этот братец, только сейчас выдавший себя.
— Тебе было там страшно?
— Да. Вечером.
— Вас били?
— Редко. Я прятался. Не от этого страшно.
— А от чего?
— От вечера. От красивых вечеров. Поля, поля далеко-да-
леко. Так красиво.
— От этого тебе было страшно?
— Да. Пусто. Вороны. Не знаю что. Тихо. Поле, далеко-да-
леко. И так тихо...
Братец помолчал подольше.
— Да. Понимаю. Просторы. Это пугает. А что другие?..
— Молились, шептались. Кто-то плакал. Я был один.
— Что было самое тяжелое?
-Еда.
Беседы завершались прогулками, пока учитель не разуз-
нал все, что хотел. Иногда он что-то записывал в блокнотик
с глянцевой синей обложкой, вытаскивая его из нагрудного
кармана рубашки.
— Ты там когда-нибудь плакал?
— Когда умер дедушка. Я только с ним водился.
— А бывали денечки повеселее?
— Да, когда в первый раз заболела Мара. Меня отвели к дя-
де, чтобы я не заразился.
Он слушался его, как старшего брата, и отвечал со спокой-
ным доверием. Он забыл, что и другие поступали так же: вхо-
дили в доверие, а потом — раз — и показывали свое истинное
лицо! Им нравилось помучить, поизводить, они так развлека-
лись... Он забыл, не успел подготовиться к тому, чем обора-
чивалась такая дружба.
Речь звучала красиво, они повторяли ее каждый день.
Все, что он рассказал братцу, но сложенное складно и совсем
другими словами. Тихо. Поле, далеко-далеко, говорил он. А
выходило — неохватная тишь. Красивее, даже если он не по-
нимал.
Так все и шло, пока учитель вдруг не взорвался, не заледе-
нел и не почернел, как ворон.
— Нехорошо. Опять нехорошо. Ты должен говорить гром-
ко. Иначе тебя никто не услышит. Громко! — заорал он. -
Громко, ты что, оглох?
Он онемел от неожиданности. Но быстро прочистил гор-
ло, чтобы задобрить рассерженного.
[251]
ИЛ 7/2014
— “...братья, в чьих руках я снова увидел, как выглядит
хлеб, мы говорим вам: не забудем, не простим, покараем...”
— Так лучше. Еще разок. А ну-ка.
Он расхрабрился, но взял слишком высокий тон и пустил
петуха. Линейка просвистела и стукнула об стол.
— Не так, не так! Сколько раз тебе говорить? О чем ты ду-
маешь? Хочешь спихнуть все поскорей! Надо с выражением,
понял? Громко, с выражением, понял?.. Давай, с “братья, в
чьих руках”. Ну-ка.
Линейка снова взметнулась, и еще, и еще, под истошные
вопли рассвирепевшего братца. Мальчик начал все снова,
почти без сил — с тем же успехом.
На сей раз он должен был вытянуть руку. Линейка заходи-
ла с холодным блеском. Десять раз по пальцам. Плач не про-
рвался наружу. Не прорвался. Он остановил его кипение во-
время, по слабости, из жалости к себе. Но горло перехватило.
Его как будто душил дым. Вот тут он и отделился снова сам от
себя, ему стало все равно. Тот, другой, отделившийся, будет от-
дуваться за него на репетициях.
Его никогда не били. Даже когда отца вели по двору под ру-
жейными дулами, а он не перестал играть с детьми, его просто
заклеймили эгоистом. Он не знал этого слова, только чувство-
вал тяжесть, вину, тем более что ему было хорошо во дворе, с
теми, кто собирал блестящие камушки, которые так ходко, с
плеском, подскакивали по воде и перелетали на другой берег.
Никто не бил его до сих пор, даже и в те годы его не били.
Репетиции проходили все жестче по мере приближения
события. И только вчера — поскольку исправить ничего уже
было нельзя — братец снова вернул с ангельской простотой
тон их прежней дружбы. Начались шуточки — братец показы-
вал, что умеет быть не только старым, но и ровесником...
Чужая рука небрежно сжимала его руку. Братец только ду-
мал, что у него есть навыки интуиции. Где ему было заме-
тить, как внимательно и скрытно следил за ним мальчик...
Тот приучился давно уходить под бледную кожицу полудре-
мы, защищая свои чувства. Но сейчас он не прибегнул к этой
защите, а позволил сердцу трепетать, и близость учителя не
имела над ним власти. Он просто поддавался буйству и вос-
торгу толпы, готовой взорваться.
Парк, полный народа. Баламутные и праздничные голоса.
Свежие глаза — зеркала, в которых колыхались влажные ли-
стья деревьев. Учителева рука была вялой, он не чувствовал,
что творится с его спутником.
По листве вдруг прошел легкий гул. На секунду, потом над
парком повисла тишина. И тут же духовой оркестр железно-
Норман Маня. Свадьбы
[252]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
дорожников грянул марш. На импровизированную трибуну
поднялся высокий, очень худой человек с пышными усами.
Он заговорил о войне, о страданиях и о мире, о возмездии, о
справедливости, о труде.
За сценой герой ждал своей очереди. Он был за военным
и перед женщиной. Рука братца, забытая на его макушке,
вдруг выпихнула его на публику.
Его поставили на стул. Оживление в зале нарастало. Его
бросили одного на сцене. Перед огромной толпой. Он не бо-
ялся, что забудет мудреную вязь слов, нужную интонацию. Он
боялся только, что стул его не послушается и сбросит оземь.
Теперь все ждали его в полной тишине. Он чувствовал их
нетерпение, их ненасытный голод. Он собрался, весь, для них.
“Мы, не знающие, что такое детство, чья пища была — хо-
лод и страх, под небом войны, мы обращаемся сегодня...”
Он не видел, как их глаза заволоклись слезами. Очнулся
под аплодисменты и крики.
Братец за сценой принимал поздравления. Его озадачен-
ное лицо показывало, что речь была произнесена, как поло-
жено, что успех заслужен. А актер переходил из объятий в
объятия родичей, многочисленных знакомых. Он ослабел
под "лавиной поцелуев. Уважение, которое ему выказывали
весь остаток дня, кое-как привело его в равновесие. Его все
время спрашивали, чего бы он хотел, и, чтобы не задеть его
чувства, подбирали бережные слова и жесты.
Герой еще долго ходил в праздничной тоге. Напомина-
ния о триумфе ждали на каждом шагу.
Его двоюродный брат, учитель, был склонен возобновить
прежнюю дружбу. Строгость и вспышки ярости перекину-
лись на других. Он, конечно же, был уверен, что мальчик за-
был жестокость, с какой он его натаскивал, что такой опыт
только укрепляет веру в собственные силы. Долгие вечерние
прогулки возобновились. Беседы тоже. Все могло быть, как
прежде...
Вот только уважительное отношение близких перемежа-
лось со всякими ерундовыми и будничными придирками. Ку-
да только пропадала праздничная приподнятость?
Но событие — по крайней мере по видимости — забыто не
было, о чем ему и напоминали при всяком удобном случае.
Искали предлог напомнить и, находя, делались все фамиль-
ярнее с его триумфом, позволяли себе подступать поближе,
поуверенней, как если бы триумф принадлежал им.
На улице многие останавливались при виде юной знаме-
нитости. Знакомые — или незнакомые — переходили с тро-
туара на тротуар, завидя даму с седыми волосами.
— Простите, пожалуйста, это случайно не тот мальчик,
что выступал?
Они гладили его по голове. Невидимая золотистая пыль-
ца осеняла его плечи. Миг — и все шло прахом. Его могли уп-
рекнуть, что он не поздоровался с толстушкой из табачной
лавки, что не почистил ногти, что снова сует руки в карманы,
что рассеян и невнимателен, когда с ним говорят старшие...
Больше всего ему досаждали охи и ахи родственников,
особенно дальних, которые сами не присутствовали при со-
бытии, которых возбуждало только эхо его славы.
— Ах, дорогая, почему вы к нам не заходите? Я наслышана,
конечно, приведи его хотя бы раз. Я тебя умоляю, он у тебя
такая душка...
Когда они ходили по гостям, где было много незнакомого
народа, героя кормили сразу после блюдечка с вареньем. Сле-
зы быстро забывались в суете, возгласах, когда все старались
перекричать друг друга и слушали только себя. Потом подава-
ли кофе, жиденькое, подслащенное.
Без конца появлялись все новые и новые знакомые, ка-
кие-то троюродные сестры из породнившихся семей, быв-
шие соседи того калеки, который снабжал всех сифонами
для сельтерской воды, друзья детства умерших бабушки и де-
душки. Люди тянулись друг к другу, чтобы возобновить при-
вычную жизнь.
Ветер всех надежд колыхал городок в первые месяцы ми-
ра. Жизнь перехлестывала через край, жили бурно и шумно.
Экзальтация прорывалась по любому поводу, а часто и без
повода, как выброс долготерпения.
Парки шелестели звуками танго. Хождение по гостям,
именины, годовщины, вечеринки, помолвки, свадьбы. Боль-
ше всего — свадеб. Свадьбы родственников и знакомых, сосе-
дей и друзей чьих-нибудь друзей, свадьбы без конца. Их при-
глашали, они ходили на все как бы с тем, чтобы наверстать
упущенное, убедиться, что они вернулись живыми и начнут
все с начала, с новыми силами. Ходили всей семьей, никого
не отсекали, ни стариков, ни детей.
...Трудно сказать, кому первому пришла в голову эта
мысль. Она как бы витала в воздухе. Все время шли поиски —
обострить игру, поторопить слезы, смех. Не так уж и важно,
кто внес предложение. Оно понравилось, оно вошло в про-
грамму. Мальчик подчинился, не рассуждая.
Ему вспомнилось, как он в первый раз ощутил удушье, за-
дохнулся, как от дыма, потом отделился от себя. Солдат дал
ему четверть буханки. Мертвенно-бледные лица дедушки и
мамы появились в дверях, изумленные. Он вернулся с побе-
ИЛ 7/2014
Норман Маня. Свадьбы
[254]
ИЛ 7/2014
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
дой, они не верили своим глазам. Но они запретили ему
впредь приближаться к часовым, даже если те гладили по го-
ловке или давали гостинец. Тот в мальчике, кто хотел вер-
нуться к дружбе с солдатом, медленно отрывался от него. В
последующие недели, мучимый голодом, он часто ощущал
удушливый дым этого разрыва; но он притерпелся и тихо пе-
режидал спазмы.
Из таких провалов в прошлое его выводил барабан удар-
ника, который стопорил танец и разлучал пары. Наступал
миг скорби.
— Прошу тишины! У нас есть почетный гость.
Его ставили на стул, иногда — на стол. Свадебная публика
готовила носовые платки. У двери молодой человек все еще
оглаживал плечо партнерши. Через несколько минут, когда
грянут аплодисменты, он обнимет ее с новым пылом.
Поднятый на пьедестал почетный гость играл свою роль.
Белый воротничок рубашки бросал отсвет на бледное лицо.
Тонкие, обострившиеся от измождения черты. Тот едкий дым
больше не душил его, разве что изредка. Разрыв проходил без-
болезненно. Другой он произносил, выступив вперед, ту же
патетическую речь. Он привык, что с ним происходит такое.
Следовали аплодисменты, объятия. Новенькие повторя-
ли жесты тех, кто побывал на предыдущих сборищах. Его
провожатые, близкие родственники, а также неизменные
гости всех свадеб уже знали его номер и улыбались ему с ви-
дом заговорщиков.
С трудом вытерпев все ласки и возгласы гостей, он оказы-
вался перед куском торта грандиозных размеров. Подносили
ему и стаканчик вина. Музыканты получали, он заметил, ста-
кан побольше. Обычно он ускользал поближе к оркестру.
Забытый в углу, у футляров для инструментов, под том-
ные мелодии он уходил назад, к лицам, когда-то близким. Де-
душка, перед тем как его сломила болезнь, опускал свою боль-
шую старческую руку ему на плечо... Плачущий доктор в
первую ночь грабежа, у моста, когда на них напали, вытащив
из вагонов, забрали одежду, кольца, все, что у них еще оста-
валось.
Только доктору удалось — одному из немногих — спасти
деньги. Вероятно, он взял с собой порядочно денег. И спря-
тал их так хорошо, что сохранил при всех обысках и побоях.
То, что ему удалось спасти деньги, они поняли скоро, по
большим кускам хлеба с повидлом, которые он покупал. За
два куска хлеба отдавали пальто, но дядю это не смущало. Он
еще и к ним приходил одалживать деньги... Незначительные
суммы, на несколько дней, — он очевидно их не тратил — и
возвращал всегда пунктуально. Когда заболела Мара, они пе-
рестали терпеть эти игры...
— Что ты тут делаешь? О чем задумался?
Тяжелая рука ложилась ему на затылок. Кто-то из подвы-
пивших гостей натыкался на него за контрабасом, выводя из
транса. Его поднимали, возвращали к своим или, подтащив к
главному столу, предлагали невесте подарить ему танец как
приз. Жених позволял, наклоном головы.
Призывы к тишине не глушили жужжание разговоров.
Сдвигали в сторону стулья, музыка играла вступление. Хозяй-
ка праздника выходила на середину зала, чтобы почтить важ-
ного гостя. Вела его бережно, иногда нагибалась к нему —
улыбнуться. Музыка делала свое дело, он ускорял шаг, считая:
раз налево, два направо, путался в белом шлейфе, черная бле-
стящая пряжка его башмаков цеплялась за тонкий волан. Та-
нец с невестой был не так интересен, как эта заминка. После
шушуканье возобновлялось, на них глядели уже вскользь,
клонясь друг к другу, красные от еды и питья.
Иногда его ораторское усердие вознаграждалось разгово-
ром со свекром невесты, который освобождал место подле
себя, во главе стола, и с важным видом нахваливал героя: та-
кой маленький и такой умный.
Его забывали, однако, снова рядом с футляром от саксо-
фона, отвлеченные музыкой и возлияниями. Музыканты тру-
дились добросовестно, подстегивая желания и веселье. Зал
разогревался, в воздухе стояла пыль и пары пота.
Он прятался за спиной ударника, качался на узком и вет-
хом стуле, прислонялся к стенке. Зал накалялся, поминали
мертвых, пережитое. Плакали, бросали оркестру банкноты,
заказывали сырбу и романсы, обнимались.
...Дядя наконец-то явился. Посмотрел на Мару, подорван-
ную болезнью. Посочувствовал. И попросил — правда, не-
много робея, — одолжить ему денег, только до завтра. Мама
не ответила, она кипела, это было видно. Он был ее братом,
и такое бесстыдство терпеть дальше она не могла. Она не от-
ветила ни во второй, ни в третий раз, он повторял, все более
конфузясь, свою просьбу. Она только смотрела ему прямо в
глаза. Потом сказала устало: “Присядь”. Дядя сгорбился и
сел, пристыженный. Через полчаса он взял его с собой на па-
ру недель, пока не поправится Мара, чтобы она его как-ни-
будь не заразила. Дядя вел себя, вопреки ожиданиям, очень
заботливо. Специально для него раздобыл одеяло. Он спал
закутавшись, как в мешке, и не чувствовал холод от пола. Две
недели у него была и еда. Дядя каждый день приносил ему
хлеб, баловал, защищал, нахмурясь, когда жена злилась, что
ИЛ 7/2014
Норман Маня. Свадьбы
он оказывает такое внимание гостю. От этой напряженно-
сти, возникшей вокруг дяди, он устал, ему хотелось, чтобы
все поскорее кончилось, хотелось домой...
—Эй, дружок, ты что прячешься? Поди посмотри на
ил van.	Обезьянку...
Он попал на крестины, нельзя было прятаться сразу по
приходе. Крестины длятся недолго. Он усвоил ритуалы раз-
ных событий, повторялись они часто.
Иногда он просыпался среди ночи. Поднимался в расте-
рянности, ему метилась его речь, он видел, как сквозь туман,
зал в полном разоре, кислые ленивые пары. Понимал, что его
номер прошел давно, а теперь, вероятно, самое время подой-
ти к невесте, остальную программу он выполнил. Он сонно
пробирался к главному столу и оказывался перед кругленькой
бабушкой в белом платье с венцом на голове: расплывшееся
лицо, белила и румяна стекали вместе с потом по мучнистым
щекам. Это не настоящая свадьба, вспоминал он, это серебря-
ная, годовщина... Наконец старушка его замечала. Притягива-
ла к себе, улыбалась, скаля большие железные зубы, он оказы-
вался в ее власти, она обнимала его руками, испачканными
соусом от жаркого. В тарелке, стоящей перед ней, плавал ку-
сок надкусанного торта. Она настойчиво его угощала, предла-
гая даже свою ложечку со следами губной помады... Он видел
еще соленые огурцы, объедки курицы, рис с пятнами томатно-
го соуса, взбитые сливки в плошке. Он содрогался от тошно-
ты, забивался в угол за оркестром, хватался изо всех сил за
стул. Его с трудом поднимали, вырывая из забытья, в зале все
перевернуто, как после землетрясения, он делал круг со ста-
рой невестой. Утром свои находили его в доме у соседей, в по-
стели.
— Пошли-ка, уже утро...
Еще и еще вечеринки, еще и еще свадьбы. Теперь все бу-
дет по-другому, так все говорили; и однако же не могли нави-
даться друг с другом — как бы снова чего-нибудь не стряслось.
Какой-то вихрь подгонял их набраться сил, чтобы поскорее
начать все снова. Тоненькая фигурка мальчика, поднятого на
стул, трогала их до слез, слова речи подбадривали.
Организаторы оказались удачливыми, уже никто не знал,
кому принадлежала идея, но оратор оправдал ожидания...
Иногда речь оставляли на закуску, иногда и вовсе забывали.
Герой прибивался к музыкантам, подле них ему было хоро-
шо.
Наступало еще одно утро. С неуверенных движений. От
холодного воздуха веки оживали. Как будто бы снова от него
отделялся другой он... вот дядя приходит к ним одолжить де-
Чай по Прусту: восточно-европейский рассказ
[257]
ИЛ 7/2014
нег, чтобы они не одалживали у него... вот он виновато про-
тягивает руку, а учитель, его двоюродный брат, словно бы од-
ним махом отсекает ему все пальцы.
С тех пор он искал учителя на всех вечеринках и праздне-
ствах. Чтобы увидеть его тоже размягченным от вина и еды.
Но тот не появлялся. Говорили про учителя, что он совсем
“сбился с катушек”, что неделями не бывает дома, разъезжает
по деревням с бригадами агитаторов, не знающих голода и
усталости. Что он совсем исхудал, прямо-таки усох, и говори-
ли, что не успеет он перешагнуть порог дома, ему уже не тер-
пится снова в дорогу.
Он в который раз пересматривал то необыкновенное ут-
ро, плакаты, флаги, бодрые мужские взгляды, золотистые
улицы, праздничное бурление парка. Оказывался вдруг в кло-
коте аплодисментов, кожа вспухала, багровела... нет, это бы-
ло не тогда, это они так лечили его от парши фиолет-камнем,
крепко держали, чтобы не вырвался. Он вспоминал, как по-
степенно отдалялся от своего двоюродного брата, когда
дружба обернулась капканом, требующим от него всегда
быть настороже.
Снова наступал вечер, зал, освещенный лампочками и
свечами, бледная невеста подле свекра, ее улыбка.
Друзья-музыканты подавали сигнал. Бамс по барабану, па-
ра плюх тарелкам, наступала тишина.
— А теперь — сюрприз. Наш юный гость...
Выставляли стул, публика перегруппировывалась, солис-
та подхватывали, поднимали на пьедестал.
“Мы, дети, которые не знали, что такое...”
Следовал торт, узкий стаканчик с вином, страхи прошло-
го, ночь, еле ползущая до рассвета. Медленно ползли ночи,
сиплые и возбужденные голоса оседали поздно. Потом — ут-
ро, свежее, как когда-то. Как будто была весна, ветер волно-
вал взгляды, оратор протягивал толпе свое волнение, ста-
рые, удушливые страхи. Тина ночей расходилась, терялась к
рассвету.
Утро за утром снова порхали, легкие, над черной и тол-
стой коростой прошедшей ночи. Взгляд оживлялся, как и
дни, которые вздымали с собой свет.
Небо блестело, как новый ножик. Только с утра на него
снова находило дымом удушье. Только с утра была усталость
до дрожи и грусть.
[258]
ИЛ 7/2014
Переперевод
Торквато Тассо
Освобожденный Иерусалим
Поэма. Песнь вторая
Перевод с итальянского и вступление Романа Дубровкина
Если бы мне предложили кратко определить суть поэмы Торквато Тассо
"Освобожденный Иерусалим", я бы ответил одним словом: "конфликт".
Конфликт на всех уровнях — военном, идеологическом, нравственном,
символическом. Это и столкновение двух миров — христианства и ислама,
и борьба цивилизации против варварства, и противопоставление сельской
стихии нарождающемуся Городу. На этом возвышенном (вселенском) фо-
не — множество противоречий не столь масштабных, продиктованных
чувствами, свойственными человеческой натуре, — завистью, тщеслави-
ем, оскорбленной гордостью, корыстью. Главная тема книги, тем не менее,
антагонизм между силами Добра и Зла.
Есть у поэмы еще одна, на первый взгляд парадоксальная, особен-
ность. С одной стороны, перед нами рыцарская эпопея, в основе которой
лежат исторические события — Первый крестовый поход, описанный с
привлечением средневековых хроник, подкрепленных свидетельствами
летописцев, в частности, Вильгельма Тирского (ИЗО—1186). С другой сто-
роны, это цепочка фантасмагорических сцен с участием колдунов, волшеб-
© Роман Дубровкин. Перевод, вступление, 2014
[259]
ИЛ 7/2014
ниц, эриний и самого Сатаны. Не секрет, что Тассо, как и все его современ-
ники, искренне верил, что без помощи нечистой силы мусульмане не суме-
ли бы ни в одном сражении одолеть крестоносцев, защищенных, в свою
очередь, ангелами-хранителями с закаленными на небесах адамантовыми
щитами. И все же не слишком ли большое место отведено под воображае-
мое? Не отвлекает ли вся эта дьявольщина от главной темы? Судя по все-
му, нет. Повествование настолько логично, так тщательно выверено, что
элемент фантастического порой кажется убедительней описания самой
приземленной механики — присутствующему здесь же детальному разбо-
ру метательных снарядов, осадных башен и клумб в волшебном саду ко-
варной обольстительницы Армиды.
Кстати сказать, когда Армида излагает крестоносцам лживую историю
о своем самодуре-дяде, возмущенный читатель с трудом сдерживает себя,
чтобы не воскликнуть: не было никакой Армиды, и ложь ее не меньшая вы-
думка, чем она сама!
Автор не скрывал своих намерений и в самых первых строфах поэмы
каялся перед Музой:
Прости же, если противозаконно
Я необыкновенные цветы
Вплету в обыденную правду нашу
И вымыслом чело твое украшу.
Подстать сюжету и персонажи. В большинстве своем это родовитые
бароны и восточные деспоты, сведения о которых легко почерпнуть из лю-
бой энциклопедии, но и те и другие вряд ли узнали бы себя в поэтическом
зеркале великого итальянца.
Наибольшей трансформации подвергся под пером Тассо главный ге-
рой поэмы — благочестивый, в значительной степени идеализированный
Готфрид Бульонский, проводник Господней воли, исполнителем которой
явился Ринальд, легендарный основатель знаменитого в Европе дома Эсте.
Образ этого бесстрашного, благородного юноши вдохновит впоследствии
Никола Пуссена на создание поразительной силы полотна "Ринальдо и Ар-
мида". В пару к картине художник напишет еще одну — "Танкред и Эрми-
ния", изобразив будущего наместника Галилеи и Тивериады Танкреда Та-
рентского и никогда не существовавшую дочь подлинного Яги-Сияна,
антиохийскую принцессу Эрминию. Как и у Тассо, мифические герои Пус-
сена наделены такой убедительностью, что в их портретное сходство нель-
зя не поверить.
Антиподом Готфрида и других набожных христианских вождей выве-
ден в поэме жестокий Аргант. В публикуемом ниже отрывке он является в
лагерь крестоносцев вместе с другим вымышленным посланником египет-
ского халифа, чтобы убедить франков отступиться от Святого града. Эта
сцена, якобы имевшая место в начале лета 1098 года, не только поражает
невероятным драматизмом и напряженностью, но и посылает недвусмыс-
ленный сигнал о сути и целях великой религиозной войны.
Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим
[260]
ИЛ 7/2014
Октавы из "Освобожденного Иерусалима" пели во времена Руссо и Гё-
те венецианские гондольеры. Книга, не покидавшая в течение нескольких
веков мировой литературной сцены, находит и сегодня читателя в самых
разных странах, причем не только среди соискателей ученой степени. Ра-
ботая над ее русской версией, переводчик старался не потерять этой уни-
кальной жизнеспособности гениальной поэмы.
ЕС
О
со
ф
CL
Ф
(Z
Ф
CL
Ф
Песнь вторая
57
И снова ночь прохладу принесла
Со дна морей, светилу неподвластных,
Когда явились в лагерь два посла
В диковинных чалмах, в плащах атласных.
Пажи, оруженосцы без числа.
Речений не жалея сладкогласных,
Охране объявили пришлецы:
“Египетского царства мы гонцы!”
58
Один из них, Алет, душою черствый,
Был выходцем из городских низов.
Он рано понял, сколько ни упорствуй,
Удача не придет к тебе на зов.
Благодаря коварству и притворству
Он сделался важнейшим из тузов,
Усвоив тактику отпетых бестий,
Наветы прятать под личиной лести.
59
Вторым послом могучий был черкес:
В Египет он пробрался голодранцем
И в краткий срок на самый верх пролез,
Не думая блистать придворным глянцем, —
Воинственностью приобрел он вес,
Упрямой склонностью к жестоким танцам.
Аргантом звался он на новый лад,
Из тысячи богов избрав булат.
60
Наказ халифа привезли вельможи,
И Готфрид принял их в своем шатре —
На стуле струганом, а не на ложе,	[261]
Не в злате, не в парче, не в серебре.	ил 7/2014
Во всем обличье — простота, и все же
Величья больше, чем в любом царе!
С презреньем к рыцарям чужеплеменным
Аргант отделался кивком надменным.
61
Алет, напротив, крайне был учтив,
Храня до буквы этикет придворный:
Стоял, ресницы долу опустив,
И руку правую в мольбе притворной
Поднес к груди — в почтении ретив,
Хвалами сыпал с живостью проворной.
Немало выучив сирийских слов,
Латины понимали речь послов:
62
“О витязь, вожака и воеводу
Признали витязи в тебе одном!
С тобой прошли они огонь и воду,
В цепи побед ты главным стал звеном.
К азийскому вознесся небосводу
Твой гений в ореоле неземном.
От Геркулесовых столбов до Нила
Чело твое победа осенила!
63
Легенды о свершениях твоих
Гуляют по кочевьям и селеньям.
Наш царь готов часами слушать их,
С восторгом говоря и удивленьем
О том, что породнило вас двоих,
О том, что чуждо низким помышленьям.
Единству помыслов не прекословь! —
Вы разной веры, но сильней любовь.
64
Египта царь играть не станет труса —
Я — дружбы, мира и любви посол!
[262]	В Аллаха верит он, ты — в Иисуса,
ил ’/М14	Но чистый сердцем победит раскол.
Тебя он ограждает от искуса
У друга нашего отнять престол.
И дабы не накликать худших бедствий,
Подумать просит о добрососедстве.
1=1
о
со
ф
CL
Ф
(Z
Ф
CL
Ф
65
Чужих земель завоевал ты тьму.
К чему тебе еще одна крупица?
К чему какой-то город, не пойму?
Нам за друзей нельзя не заступиться.
Забудь Солим, и царству твоему
Некрепкому дадим мы укрепиться.
Объятья дружбы царь тебе отверз —
Что перед вами турок или перс?
66
Тобой гордятся парии и принцы,
Так много ты свершил в короткий срок!
Тебе врата открыли левантинцы,
Твой бранный крик, твой неумолчный рог
Достиг забытых Господом провинций,
Где нет теперь нехоженых дорог.
Со временем еще сильней ты будешь,
Но знай, что новой славы не добудешь!
67
Вершину славы покорив давно,
Подняться выше ты уже не сможешь.
Добро свое ты приумножишь, но
Былую славу вряд ли приумножишь.
А может быть, со славой заодно
Утратить большее себе поможешь:
Сглупа поставишь на кон то, что есть,
Игре и случаю доверив честь!
68
[263]
ИЛ 7/2014
Я знаю, в штабе христианском кто-то
Ревнует, что ты строишь на века,
И, слушая такого доброхота,
На новый штурм бросаешь ты войска.
Но если сам взыскуешь ты почета
И лакомого не отдашь куска,
Ты убежишь от мира и покоя,
Как трусы убегают с поля боя.
69
Тебя толкают на опасный путь,
Не веря, что твой путь судьбой проложен.
Тебе нашептывают: ‘Смелым будь,
И меч почаще вынимай из ножен!’
Ты вздумал в Азии пожар раздуть,
Пока Ислам не будет уничтожен:
Такая речь для воина бальзам —
К непрошеным ведет она слезам.
70
Ужели, обезумев от наживы,
Твой взор кровавой застлан пеленой?
Подумай, как погибельны и лживы
Пути, подсказанные нам войной!
Сегодня мы сильны, богаты, живы,
А завтра в мир отправимся иной!
Карабкаясь к вершине неизвестной,
Не окажись над пропастью отвесной!
71
Настанет день, и для святой войны
Соединятся витязи Аллаха:
Поддержит турка, не щадя казны,
Египет — от халифа до феллаха,
И персы, и Хасановы сыны.
Что ждет тебя — победа или плаха?
Ах, нет! Твой бог для греков тоже свят —
Нас греки набожностью удивят!
z
X
R
ГО
О
>1
Q.
ОД
s:
>х
3
х
х
ад
?
о
\о
о
m
о
О
О
о
о
го
О
f-
го
m
о.
о
12
[264]
ИЛ 7/2014
Et
О
СО
ф
CL
Ф
С
Ф
CL
Ф
В одну измену веруют ромеи —
Нет, не в одну, а в тысячу измен!
Свиваясь в тысячу колец, как змеи,
Они сосали кровь из ваших вен!
С чего ты взял, что чище и прямее
Коварный станет грек у этих стен
И, забывая о земной награде,
Пойдет на смерть твоей победы ради?
73
Ты веришь в силу преданных полков,
И от полков тебе почет особый,
Но знай, их пыл давно уж не таков,
И в бой они не рвутся с прежней злобой.
Ты врозь громил сатрапов и царьков,
Теперь всех вместе одолеть попробуй!
Дай срок и, чуя иноверный кнут,
К Египту турки с персами примкнут!
74
Но даже если решено на небе,
Что рыцарский заговорен булат,
И ты неодолимый вынул жребий,
Твои владенья отвоюет глад!
Солдатам, умоляющим о хлебе,
Не нужно больше ни щитов, ни лат —
Врага такого сколько ни преследуй,
Он посмеется над твоей победой!
75
Дотла вокруг все будет сожжено,
Припрячет снедь крестьянин правоверный,
В подвалы крепостей свезет зерно,
Водой наполнит емкие цистерны.
Когда солдат не пил, не ел давно,
Он больше не солдат, а зверь пещерный.
И где для лошадей найдешь ты корм,
Когда над морем разразится шторм?
76
[265]
ИЛ 7/2014
А может быть, царем соленой бездны
Ты стал, подняв стихию на дыбы,
И бездна, пред которой бесполезны
Глухие наши стоны и мольбы,
Почувствовала твой мундштук железный,
И турки разбежались без борьбы,
И персы, видя пенные громады,
Не верят в мощь египетской армады?
77
Отныне, рыцарь, из войны любой
Победу извлекать ты должен дважды,
За полбеды считая каждый бой,
За полпобеды бой считая каждый:
Что пользы, если враг разбит тобой,
А ты умрешь от голода и жажды?
Что пользы, если наш разгромлен флот,
А сухопутный устоял оплот?!
78
О, если вправду ты не видишь прока
В согласии с египетским царем,
Ступив бездумно на стезю порока,
Грозя войной одновременно трем
Владетельным наместникам Пророка,
Мы верных для молитвы соберем,
Дабы свое ты изменил решенье
Народам азиатским в утешенье.
79
Но и клевреты алчные твои,
Привычные к сраженьям и походам,
Должны понять, что новые бои
Ведут не к новой славе, а к невзгодам.
Взгляни: вдали от дома и семьи
Моряк скитается по бурным водам,
Но, в бухте наконец найдя покой,
Назад не рвется на простор морской!”
80
[266]
ИЛ 7/2014
Умолк посол и, как сердитый улей,
Заволновался христианский штаб,
Все потонуло в недовольном гуле,
Дождался Готфрид, чтобы гул ослаб,
По рыцарям глаза его скользнули
И четко, чтобы мог понять араб,
К Алету обратился с речью гордой,
В лицо вельможи взор вперяя твердый:
о
со
ф
CL
Ф
(Z
Ф
CL
Ф
81
“Посол, в словесной вязи ты увяз,
Угрозы с грубой сочетая лестью.
О, если царь Египта любит нас,
Мы для себя большой считаем честью
Его любовь! Но ты сказал сейчас,
Что Азия нам угрожает местью.
На эти речи я без заковык
Тебе отвечу прямо, как привык:
82
Пойми же, что на море и на суше
Страдали мы при солнце и во тьме,
Дабы спасти от искушенья души,
Дабы увидеть Город на холме.
Был стон святыни то сильней, то глуше,
Но, памятуя о ее ярме,
Мы шли к своей возлюбленной отчизне
С презреньем к бренной славе, бренной жизни.
83
Не зависть призвала нас, не алчба
На трудный путь возвышенных свершений.
О горе, если чья-то плоть слаба,
И аспид, лучшей не найдя мишени,
Ужалит в сердце Божьего раба!
Всех в мире человек несовершенней,
Но Божья длань надежду нам несет —
Смягчит сердца и от греха спасет.
84
Она спасала нас, когда блуждали
Мы, как слепые, без поводыря,
Принизив крутизну, приблизив дали,	[267]
Обуздывая реки и моря,	ил 7/2014
Смиряя, дабы меньше мы страдали,
Жару июля, стужу января.
Господней дланью всюду мы хранимы,
Господней дланью армии гонимы!
85
Господней дланью сила нам дана,
Она триумфа ратного основа.
Не греками страна покорена,
Не флоту франков покорится снова!
И если вдруг оставит нас она,
Какое дело нам до остального!
Господня длань без помощи чужой
Себя повсюду ставит госпожой.
86
И если Бог за прегрешенья наши
Нас разлучит со счастьем боевым,
Не оттолкнем мы скорбной этой чаши,
Умрем, но не завидуя живым.
Да, мы умрем — что в этом мире краше,
Чем вечный сон под камнем гробовым
В земле, где Господа почиют мощи!
Умрем лишенные Господней мощи.
87
Не помышляй, что мира мы бежим,
Как женщины войны бегут в испуге,
И, если мир с Египтом достижим,
Нам важен дружеский сосед на юге.
Но пусть халиф не тянется к чужим
Владеньям — мы, Алет, ему не слуги!
До Иудеи дела нет ему,
Пусть правит счастливо в своем дому!”
88
[268]
ИЛ 7/2014
о
со
Ф
CL
Ф
С
Ф
CL
Ф
Он замолчал, и жуткою гримасой
Арганта злобный искривился рот.
Губой задергал горец черновласый,
Затрясся так, что отступил народ:
“Мечом, воитель, чресла опоясай,
Не хочешь мира — получай сирот!” —
И к полководцу подскочил с угрозой,
Собранье оскорбляя гнусной позой:
89
Бесстыдно подхватив полы плаща,
Грудей кормящих он свернул подобья
И, от безумной злобы трепеща,
Смотрел на крестоносца исподлобья:
“Ты царствовать не хочешь сообща,
Ты раздуваешь огнь междоусобья!
Войну от мира отличить легко —
Решай, какое выпьешь молоко!”
90
Тут гневный гул пронесся по собранью:
Вскочили франки в яростном пылу,
Не дожидаясь, шуткой или бранью
Ответит Готфрид царскому послу,
А нехристь, распалясь, как перед бранью,
Скрутил сильнее правую полу:
“Навстречу распре растворяйте двери —
Войну я объявляю вашей вере!”
91
Казалось, Янус белый свет чернит,
Отверзнув злобное нутро черкеса,
В глазах его, как факел эвменид,
Росла, искрясь, кровавая завеса.
Так башня вавилонская в зенит
Вздымалась встарь по наущенью беса:
Уперся в небо головой Аргант —
Созвездьям смертью угрожал гигант!
92
Ответил Готфрид дерзкому злодею:
“С халифом я готов расторгнуть мир.
Царя Египта ждем мы в Иудею,	[269]
А не дождемся — явимся в Каир!	ил 7/2014
Послов я одарю, чем сам владею,
Пускай дивится мусульманский мир!”
Алету шлем достался оперенный,
Захваченный в Никее покоренной.
93
Клинок в подарок получил черкес —
С богатой рукоятью, чужестранный.
Отделки золотой немалый вес
Тускнел перед работой филигранной.
Аргант рукой могучей сжал эфес
И крикнул: “Нынче же смертельной раной
Клинка ознаменуется удар —
Спасибо Готфриду за щедрый дар!”
94
Еще страшней его сверкнули очи,
Едва посланцы вышли из шатра:
“Скачи, Алет, в Египет что есть мочи,
Мне ж в Иерусалим давно пора!
Я в путь отправлюсь под покровом ночи,
А ты готовься выехать с утра.
Я с караваном не пойду верблюжьим,
Мне место там, где слово за оружьем!”
95
Врагом в одно мгновенье стал посол
И, обнаруживая норов бычий,
Ответа не дождавшись, в ночь ушел,
Закон людской отринул и обычай.
На сами звезды дружеские зол,
Нетерпеливо, словно за добычей,
Стрелою ринулся в священный град —
Товарищ был его отъезду рад.
96
[270]
ИЛ 7/2014
Сгустилась ночь, разлив покой безмолвный,
И мир уснул, казалось, навсегда.
В берлогах звери спят, в озерах — волны,
В сердцах не пробуждается вражда.
В прохладной тьме вкушают отдых полный
И пестрые пичуги, и стада.
Уснули ужасы на дне незримом,
Но не до сна сегодня пилигримам.
97
Ни воин закаленный, ни юнец
Не спит сегодня в стане христианском:
Герои ждут, когда же наконец
Родится день в безбрежье океанском
И город — долгого пути венец! —
На горизонте вспыхнет ханаанском!
Не спят и ждут, когда же первый луч
Над башнями пробьется из-за туч!
Год Шекспира
Сильвия Моррис
Хилари ЪАантел и Шекспир:
две истории о Г енрихе VIII
Перевод с английского Т. Казав ч и н с к о й
[271]
ИЛ 7/2014
Сейчас я как раз дочитываю
“Волчий зал” (2009), первый
том трилогии Хилари Мантел
о Томасе Кромвеле. Третья
часть — еще в работе. За “Вол-
чий зал” и его продолжение
“Внесите тела” Мантел дважды
получила Букеровскую пре-
мию (2009 и 2012). В царство-
вание Генриха VIII Томас
Кромвель пользовался боль-
шим влиянием: правление и
браки короля, исполненная
волнений религиозная жизнь
того времени — ничто не обхо-
дилось без его участия, хоть он
и не принадлежал к тем ярким
фигурам, которым обычно по-
свящают книги о той эпохе.
“Волчий зал” с неизбежно-
стью привел мне на память
“Генриха VIII” Шекспира и
Флетчера: и там, и тут описан
один и тот же же историче-
ский период, изученный и до-
кументированный чрезвычай-
но подробно. Пять лет рабо-
тавшая над своей шестисотст-
раничной книгой Мантел, не-
сомненно, скрупулезно изучи-
© Silvia Morris, 2013
© WorldPress
© Т. Казавчинская. Перевод,
2014
ла факты. Шекспир тоже опи-
рался на исторические свиде-
тельства и прежде всего на
свой обычный источник —
“Холиншедовские хроники”,
однако вряд ли кому-нибудь
придет в голову заподозрить
его в педантичном следова-
нии фактам: пьеса являет со-
бой наглядный пример того,
как ради крепости драматур-
гической конструкции прино-
сится в жертву реальный ход
событий. В шекспировской
пьесе они на большой скоро-
сти несутся к кульминации —
бракосочетанию короля с Ан-
ной Болейн; у Мантел они се-
менят мелкими шажками, а в
реальной жизни на это ушли
долгие годы. Шекспир не бо-
ится переставлять историче-
ские события: читая Мантел,
я поймала себя на том, что с
нетерпением жду, когда же на-
конец дойду до описания
смерти королевы Катерины
(Арагонской) — одной из са-
мых сильных сцен “Генриха
VIII”, совершенно позабыв,
что та умерла, когда Елизавете
исполнилось несколько лет от
роду и уже был казнен Томас
Мор, тогда как в “Волчьем за-
ле” описываются и рождение
Елизаветы, и казнь Мора.
[272]
ИЛ 7/2014
И у Мантел, и у Шекспира
особо подчеркивается вер-
ность Кромвеля своему хозяи-
ну, кардиналу Вулси, хотя его
падение способствовало воз-
вышению Кромвеля. В стро-
ках, как полагают, принадле-
жащих Флетчеру, Вулси сове-
тует Кромвелю быть честным
слугой, а не политическим ин-
триганом:
Отринь тщеславье, Кромвель,
заклинаю!
Ведь этот грех и ангелов сгубил.
Как может человек,
творца подобье,
В грехе таком
найти пути к спасенью?
Себе любви поменьше уделяй,
Зато врагов лелей
в любви безбрежной.
Зло даст тебе не больше,
чем добро,
Но твердо мир держи
в своей деснице,
И зависти замолкнут языки.
Будь справедлив,
не предавайся страхам!
Пусть будет жизнь
твоя посвящена
Родной стране, и небесам,
и правде.
И если, Кромвель,
ты тогда падешь,
Ты примешь смерть
как мученик святой1.
Со времен Шекспира и до-
ныне мы находимся под обая-
нием тюдоровской эпохи: бли-
стательные биографии монар-
хов, взлеты и падения их став-
ленников и аристократов,
судьба обычных людей, порой
возносившая их на самые вы-
сокие должности в королевст-
ве. Шекспир и Флетчер от-
нюдь не были драматургами-
первопроходцами: до них
были написаны пьесы “Сэр
Томас Мор” и “Томас, лорд
Кромвель” .
Мантел умело нагнетает
атмосферу страха и тревоги,
создает ощущение промозгло-
сти и тьмы, царящих в домах,
тонко описывает, как выгля-
дят одежды. Как и Шекспира,
ее больше всего интересует
политическая игра — поворо-
ты интриги, при которых
власть, переходя из рук в ру-
ки, формирует события. Ее
Кромвель — мастер внушения.
Не приходится удивляться то-
му, что Шекспир, как она при-
знается в своем интервью, с
ранних лет был ее кумиром:
Моя первая встреча с Шек-
спиром состоялась в детстве. Мне
не было и восьми лет, когда мне
попала в руки испачканная, затре-
панная книжка в черном перепле-
те, очень старая, а может, и ста-
ринная, которая называлась
“Твои первые шаги в литературе,
выпуск 5-й”. Там я наткнулась на
отрывок из шекспировского
“Юлия Цезаря”... Толпа — на сто-
роне Брута и заговорщиков, но
силой своего пламенного красно-
речия Антоний разворачивает ее
на сто восемьдесят градусов: она
превращается в организованную
массу, преследующую заговорщи-
ков по всему Риму... Что бы я впо-
следствии ни писала, вышло из
Год Шекспира
1. “Генрих VHI”. Акт III, сцена 2.
Перевод В. Томашевского. (Здесь
и далее - прим, перев.)
1. Авторство обеих пьес неизвест-
но; существуют предположения,
что одним из соавторов первой
пьесы был Шекспир.
этой сцены. Меня потрясла рево-
люция, убедительность доводов
Антония, мощь ораторского ис-
кусства, миг, когда толпа стано-
вится сплоченной массой, при-
зрак оборачивается личностью
из плоти и крови, бунт перераста-
ет в революцию, а если сказать
шире, меня захватила минута, ко-
гда одно превращается в другое:
тень — в человека из плоти и кро-
ви, мятеж — в революцию. Все
это, на мой взгляд, содержится в
этой сцене.
И Шекспир, и Мантел зна-
ли, что Кромвель кончит каз-
нью, к которой его пригово-
рит король, которому он слу-
жил с той истовостью, какой
его учил Вулси. Умение Ман-
тел изображать слабости мо-
нархов и макиавеллиевские
заговоры знати помогает нам [273]
глубже осознать, как тесны ил 7/2014
были рамки, в которых прихо-
дилось творить Шекспиру, ди-
пломатично завершившему
свою пьесу триумфальным
крещением принцессы Елиза-
веты. В настоящее время по
первым двум романам Мантел
создаются сценарии для цикла
мини-телесериалов, которые,
как предполагается, будут го-
товы к концу 2013 года.
Январь 2013 года
Питер Смит
[274]
ИЛ 7/2014
К «к прочесть утраченный
текст?
Перевод с английского Т. Казавчинской
Roger Chartier Cardenio
Between Cervantes and Shake-
speare: the Story of a Lost Play /
Translated by Janet Lloyd. —
Polity, 2012. — 256 p.
Можно ли прочесть то, чего
больше нет, дать представле-
ние о пьесе, автора которой
мы не знаем и текст которой
не сохранился? Такую задачу
задала нам пьеса “Карденио”,
впервые поставленная в Анг-
лии в 1612-м или 1613 году и
сорок лет спустя получившая
подтверждение тому, что ее
написал Шекспир (совместно
с Флетчером). Сюжет пьесы
основан на одной из вставных
новелл сервантесовского
“Дон Кихота”, который почти
сразу по выходе в свет начал
циркулировать в основных
странах Европы, где его пере-
водили и переделывали для
театра. В Англии роман Сер-
вантеса мгновенно приобрел
известность и часто цитиро-
вался задолго до 1612 года, ко-
гда появились и его перевод
на английский язык, и пьеса
“Карденио”.
Год Шекспира
© Peter Smith
© Т. Казавчинская. Перевод,
2014
У этой задачи много раз-
ных граней. После изобрете-
ния книгопечатания Англия
была буквально наводнена
произведениями самых раз-
ных жанров и стилей, что вы-
зывало ответные меры по их
ограничению. Так, пьесы — а
они занимали самое низкое,
чтоб не сказать нижайшее ме-
сто в литературной иерар-
хии, — очень часто не считали
нужным печатать, что лишь
усугубляло эфемерность теат-
ральной жизни. Зато если на
долю автора выпадала слава,
спустя долгие годы начина-
лись разыскания в архивах с
целью обнаружить остатки
пьес, восстановить лакуны в
пострадавших от времени
оригиналах, а порой и запол-
нить образовавшиеся бреши
подделками.
В XVIII веке все это и по-
стигло “Карденио”. После того
как исследователям стала из-
вестна история пьесы, возник
вопрос о статусе этого и дру-
гих сочинений, ныне образую-
щих часть литературного кано-
на. Из книги “Карденио между
Сервантесом и Шекспиром:
история потерянной пьесы”
Роже Шартье читатель узнает,
какой кардинальной перекрой-
ке подвергались в шекспиров-
ское время тексты: их перево-
дили и адаптировали, перебра-
сывали из жанра в жанр, под-
вергали полному переосмысле-
нию на сцене. На протяжении
долгого времени “Дон Кихот”
воспринимался как сборник
новелл, весьма удобных для
изъятия из романа с целью пуб-
ликации или инсценировки,
производившегося без малей-
шей заботы о судьбе заглавно-
го героя и логике его приклю-
чений. В своей увлекательной
книге Шартье объясняет чита-
телям, что расчет на абсолют-
но устаревшую, исторически
неверную модель работы дра-
матургов той эпохи — свиде-
тельство слепоты. Современ-
ная наука утвердилась во мне-
нии, что на ранних этапах раз-
вития драматургия Ренессанса
зачастую была творчеством
коллективным, о чем со всей
несомненностью свидетельст-
вует рукопись анонимной пье-
сы “Сэр Томас Мор”, в тексте
которой мы находим следы
участия многих, порой споря-
щих друг с другом авторов. Как
и многие его собратья по про-
фессии, Шекспир часто рабо-
тал в соавторстве, переделы-
вал чужие сюжеты, его сочине-
ния то и дело не доходили до
печати, так как для них не на-
ходилось издателя.
Роже Шартье исследует за-
гадку пьесы, от которой не ос-
талось текста, но осталось —
имя автора. В основе его
изящного анализа “истории
потерянной пьесы” лежит
противопоставление двух ти-
пов восприятия: ренессансно-
го и постромантического, на-
вязавшего нам представление
о гениальном творце-одиноч-
ке, который наделяет сочине-
ние своей неповторимой ин-
дивидуальностью, узнаваемой
с первого взгляда и лишь ему
принадлежащей. Но не тако-
вы были драматурги елизаве-
тинского и якобитского теат- [275]
ра. Зачастую они выпускали ил7/гои
довольно хаотичный продукт,
нередко работали над ним со-
обща, в дело шли сюжеты из
давних и современных лите-
ратурных источников, и пра-
ва на пьесу принадлежали те-
атральной компании.
Ко всему сказанному следу-
ет прибавить, что и сама исто-
рия “потерянной пьесы” дале-
ко не проста. Главное свиде-
тельство — документ от 20 мая
1613 года, согласно которому
Джону Хемингсу надлежало
выплатить 6о фунтов за дан-
ные в королевском дворце
представления, куда входила и
пьеса, именуемая “Карденио”
(напомним, что Хемингс и
Конделл — издатели Первого
шекспировского фолио).
В “Дон Кихоте” Серванте-
са, впервые появившемся в пе-
чати в 1605 году, есть история
Карденио — молодого челове-
ка, который лишился рассудка
из-за любви (измены любимой
и предательства друга), скры-
вался в горах Сьерры-Море-
ны, но в конце концов соеди-
нился со своей возлюбленной.
Видимо, после 1613 года пьесу
ставили мало, но время от
времени она выныривала под
разными названиями. Мгно-
венно возникшая популяр-
ность “Дон Кихота” в Англии
объясняется ссылками на нее
и пересказами Джорджа Уил-
кинса, Томаса Миддлтона и
Бена Джонсона еще до появле-
ния английской версии рома-
на, сделанной в 1612 году То-
масом Шелтоном.
Питер Смит. Как прочесть утраченный текст?
[276]
ИЛ 7/2014
Примерно тем же време-
нем датируются “Генрих VIII”
и “Два благородных родствен-
ника”, сочиненные Джоном
Флетчером и Шекспиром,
вследствие чего их совмест-
ная работа над пьесой по Сер-
вантесу представляется впол-
не закономерной.
В 1653 Г°ДУ книгопродавец
Хамфри Мосли внес “Карде-
нио” в “Книжный реестр” и в
качестве авторов указал: “Mr.
Fletcher. & Shakespeare”. Это
единственный документ XVII
века, где пьеса напрямую свя-
зывается с Шекспиром, одна-
ко точка, поставленная после
имени Флетчера, возможно,
свидетельствует о том, что
имя Шекспира была поставле-
но не сразу.
Однако в 1728 году в пре-
дисловии к пьесе “Двойной
обман, или Несчастные влюб-
ленные” ее автор, Льюис Тео-
бальд, утверждает, что это его
сочинение представляет со-
бой переделку более ранней
пьесы, вышедшей из-под пера
Шекспира. Похоже, что Тео-
бальду не было известно ни о
дворцовых представлениях
“Карденио”, ни о записи Мос-
ли в “Книжном реестре”. То
обстоятельство, что сюжет
“Двойного обмана” повторяет
историю Карденио, описан-
ную в “Дон Кихоте”, скорее
всего, означает, что источни-
ком для Теобальда послужила
одна из более поздних перера-
боток утерянной пьесы Флет-
чера и Шекспира.
Без ответа остается во-
прос: сколь тесное родство
связывает “Двойной обман” и
пьесу, за дворцовое представ-
ление которой Хемингсу над-
лежало получить 6о фунтов?
“Карденио” никогда не
публиковался. Рукопись не со-
хранилась.
Тем не менее увлекатель-
ная и волнующая книга Шар-
тье лишь усиливает желание
иметь как можно более пол-
ное литературное наследие —
без лакун и белых пятен, и, во-
преки эфемерной природе те-
атра, толкает нас на поиски
утерянных сокровищ, ждущих
своего возвращения к жизни.
И все же наше стремление
иметь непрерывную, равно-
мерно представленную исто-
рию культуры вступает в про-
тиворечие со спорной атри-
буцией текстов, с не уклады-
вающимися в привычную схе-
му находками, с переделками
и сочинениями, написанными
в соавторстве, и т. д. — все это
следовало бы понять и при-
знать любителям “шекспиров-
ского вопроса”.
Октябрь 2012
[277]
ИЛ 7/2014
БиблиофИЛ
Н овые книги Н ового С вета
с Мариной Ефимовой
Совместно с радио “Свобода”
William J. Mann Hello, Gor-
geous. Becoming Barbra Strei-
sand. — Houghton Mifflin
Harcourt, 2012
Когда биограф Уильям Манн
решил писать о Барбре Стрей-
занд, он был не более чем рядо-
вым поклонником актрисы,
следил за ее карьерой только
начиная с ее расцвета и именно
этот период собирался сделать
предметом описания. Но гото-
вя материал, он изменил своему
намерению, поняв, что самым
решающим периодом в жизни
актрисы было, как ни странно,
отрочество — бунт гадкого утен-
ка на птичьем дворе. И био-
граф включил в книгу только
четыре года жизни Стрейзанд
(с 1960-го по 1964-й), а книгу на-
звал “Здравствуй, моя прелесть!” с
подзаголовком “Как становятся
Барброй Стрейзанд”.
“Здравствуй, моя пре-
лесть!” — фраза, которой от-
крывается мюзикл “Смешная
девчонка”, ставший первым
триумфом актрисы. Этим вос-
клицанием некрасивая, не-
складная, но неунывающая
юная героиня приветствует
свое отражение в зеркале: Hello,
Gorgeous!
На вкус зажиточных конфор-
мистских 50-х годов в Америке
Барбра Стрейзанд была нелепой,
уродливой девчонкой, безнадеж-
но и упрямо рвущейся в певицы и
в актрисы, хотя представить ее на
сцене было просто невозможно
(не говоря уж об экране). В ноч-
ных клубах Гринвич-Виллидж,
где она иногда пела, она пугала
публику своим косоглазием, клю-
вообразным носом, бруклински-
ми местечковыми интонациями и
костюмами из магазинов Армии
спасения. Но ее голос (хоть и с
гнусавинкой, с резкими высоки-
ми нотами, не всегда приятный)
был безошибочно индивидуален.
Он приковывал чуткий слух от-
кровенной, бесстрашной драма-
тичностью — особенно в песнях
“Плачь по мне, река” и “Когда ухо-
дит солнце”. Но исполняя жалост-
ливые мелодии, Стрейзанд не иг-
рала жертву, наоборот, каждый
раз на подходе к высоким нотам в
ее голосе слышалась свирепость
дерзания, словно она взбиралась
на вершину, как альпинист на
Маттерхорн.
Сравнение с горой Маттер-
хорн пришло к автору, види-
мо, потому, что родом откуда-
то из этого уголка Австро-Вен-
герской империи был отец
Барбры, умерший, когда доче-
ри было полтора года и навсе-
гда ставший ее кумиром. Росла
Барбра с рассеянной матерью
и со злобным отчимом. В сем-
надцать лет она была вызы-
вающе некрасива, смехотвор-
но победительна в поведении
и невероятно музыкальна. Это
[278]
ИЛ 7/2014
БиблиофИЛ
последнее мало кто ценил, но
девочка не сдавалась. Она не
прихорашивалась и не при-
спосабливалась, наоборот —
театрально афишировала и
свой нос, и свое еврейство, и
нищие наряды. Ее гимн из мю-
зикла “Смешная девчонка” —
“Не поливай дождем мой па-
рад!” — стал боевым кличем
американских гадких утят.
Нью-Йорк, как Москва из
песни “Александра, Александ-
ра”, — всегда “найдет для де-
ревца хоть краешек земли”.
Владельцы нескольких кабаре
в Гринвич-Виллидж любили
одаренных гадких утят, осо-
бенно владелец клуба “Воп
Soir”, ставшего для Барбры
родным домом. Уильям Манн
приводит описание этого клу-
ба начала бо-х:
Вниз вели тридцать ступенек,
по которым вы спускались в цар-
ство тьмы. Внизу помещение бы-
ло покрашено в черный цвет и ос-
вещено одной лампочкой — над
кассой. Официанты носили в ру-
кавах фонарики, а посетители
двигались на ощупь, как тени, но
народу всегда была уйма. У бара
было так тесно, что, если кто-то
хватал вас за плечо, за задницу
или за карман, никогда было не
узнать, кто именно. Поэтому ко-
шельки держали в носках. Жизнь
в этой преисподней начиналась
после десяти вечера, и к полуно-
чи в клубе “Bon Soir” было не про-
толкнуться.
Нашлись и преданные це-
нители — тоже гонимые суще-
ства, — в основном гомосек-
суалисты, которые задались
целью превратить Барбру в
бруклинскую Золушку. Иллю-
стратор Боб Шуленберг при-
думал ей образ — в стиле кино-
звезд 30-х годов, костюмы они
выбирали вместе в дешевых
комиссионках в Челси. Актер-
комик Барри Деннен находил
для нее подходящие песни и
помог участвовать в шоу юных
талантов, где она заняла пер-
вое место. Он стал ее первым
возлюбленным.
В ночных клубах с хороши-
ми концертными программа-
ми собирались ценители, и
там Барбра имела успех. Но
дальше клубов ее не пускали.
Карьера сдвинулась с мертвой
точки в 62-м году, когда на
Бродвее ставили мюзикл “Для
вас я готов все купить оптом”.
Продюсер Дэвид Меррик от-
кровенно признался, что считает
Стрейзанд слишком уродливой
для бродвейской сцены, но согла-
сился дать ей комическую роль
секретарши с местечковым брук-
линским говорком. И девятнадца-
тилетняя Барбра, по американ-
скому выражению, “украла шоу”.
Поэтому в 1964 году постановщи-
ки мюзикла Джуля Стайна “Смеш-
ная девчонка” отдали (хоть и с
большими сомнениями) главную
роль Барбре. “Смешная девчон-
ка” — история бродвейской звез-
ды 30-х годов, комической актри-
сы Фанни Брайс. В первой же сце-
не, когда Барбра, глядя в зеркало,
сказала свое незабываемое “Hello,
Gorgeous!”, в зрительном зале
раздался взрыв хохота. В этом
шоу она затмила не только других
исполнителей, но и саму Фанни
Брайс.
Боевое отрочество вывело
Барбру Стрейзанд в звезды эст-
рады, а потом и в кинозвезды
(хотя даже режиссер Уайлер,
снимавший фильм “Смешная
[279]
ИЛ 7/2014
девчонка” в 68-м году, все еще
боялся, что кинозритель не
стерпит лица Стрейзанд на эк-
ране, особенно рядом с лицом
Омара Шарифа). Но после
фильма Барбра во мнении мил-
лионов зрителей стала не толь-
ко культовой фигурой, но и
красавицей. Ее узкое, “модиль-
яниевское” лицо — с яркими го-
лубыми глазами и выразитель-
ным ртом — было не столько,
может быть, красивым, сколь-
ко незабываемым.
Однако битвы юности не
прошли даром для характера
актрисы: ее победа окраси-
лась яростной мстительно-
стью. После постановки
“Смешной девчонки” испол-
нились все мечты Барбры,
включая номинацию на приз
“Топу”, но успех, казалось,
больше нервировал ее, чем ра-
довал. Она сразу стала требо-
вательной сверх меры:
Уже в 64-м, сразу после брод-
вейской премьеры “Смешной
девчонки”, она сказала: “Всё. Я
больше не изгой и не аутсайдер,
и не малышка из Бруклина. Те-
перь со мной надо играть по пра-
вилам”. “Правила” она понимала
по-своему. Например, она неук-
лонно приписывала свои успехи
только себе самой, вычеркнув из
своего послужного списка и из
жизни всех, кто помогал ей
встать на ноги.
По мнению биографа, пол-
ный контроль, требователь-
ность и даже запугивание лю-
дей, от нее зависящих, стало
стилем Стрейзанд. Манн пи-
шет:
Если ей не нравился ковер на
съемочной площадке, она стано-
вилась (или притворялась) неспо-
собной играть, и ковер приходи-
лось менять. Так она заработала
звание, извинявшее самое худшее
ее поведение — звание перфек-
ционистки.
Закрыв книгу о юности
Барбры Стрейзанд, поневоле
вспоминаешь, как слава и воз-
раст изменили талант певицы.
Рецензент Джеймс Гэвин пи-
шет в “Нью-Йорк тайме”:
Ее обворожительная спонтан-
ность на сцене давно исчезла,
сменившись осторожным расче-
том. Легенда Барбры Стрей-
занд — история о том, как дорого
может стоить осуществление меч-
ты. Она была певицей и актри-
сой, а стала королевой эстрады.
Официальная цена билетов на
два недавних ее концерта в Брук-
лине была 650 долларов. Через
пол века после унижений, достав-
шихся гадкому утенку, лебедь все
еще заставляет публику платить
за это унижение.
На мой вкус, с какого-то мо-
мента Стрейзанд стала слиш-
ком любоваться собственным
голосом. Она замедляла темп
песен, делая их нарочито и не-
уместно многозначительны-
ми. Но у меня и до сих пор му-
рашки бегут по спине, когда я
слушаю ее в фильме “Хэлло,
Долли!” После обаятельного,
хриплого вступления Армст-
ронга раздается чистейший,
волшебный, чуть мяукающий
голос молодой Барбры Стрей-
занд: “Хелло-о, Луис...”
Авторы номера
[280]
ИЛ 7/2014
Моасир Скляр
MoACYR SCLIAR
t1937—2О11]- Бразиль-
ский писатель. Лауреат
премии Жабути [1988,
1993, 2009] и других на-
циональных премий.
Автор романов Боги Рахили [Os deuses de Raquel,
1975], Кентавр в саду [О centauro по jardim, 1980;
рус. перев. 2002], Макс и кошки [Max е os felinos,
1981], Торговцы в храме [Os vendilhoes do templo,
2006], Обнимаю вас, миллионы [Ей vos abraQo milhoes,
2010] и др., рассказов, эссе, книг для детей.
Перевод романа Леопарды Кафки выполнен по из-
данию [Os leopardos de Kafka. San Paulo:
CoMPANHIA DAS LETRAS, 2OOO].
Рагнар
СтРЁМБЕРГ
Ragnar Stromberg
[p. 1950]. Шведский по-
эт, прозаик, драматург
и сценарист, критик, эс-
сеист. Лауреат премии
газеты Гетеборг-Постен
[1987], премии Карла
Вейнберга [2000].
Автор стихотворных книг Без пожеланий [Utan
onskningar, 1975], поэтической трилогии Желто-
глазая [Hon med de gala ogonen, 1990], Я пришел из бу-
дущего со смертью, наступающей мне на пятки [(Jag
kommer frdn framtiden med doden i halama, 1993] и
Стоимость перевозки скульптуры слона в натураль-
ную величину [Fraktkostnad for elefantskulptur i naturlig
storlek, 1996], Пригород любви [En forort till Karleken,
2000] и др. Переводил на шведский стихи Пабло
Неруды и Джона Эшбери, прозу Чимаманды
Нгози Адичи и др.
Перевод выполнен по книге Стоимость перевозки
скульптуры слона в натуральную величину [Stock-
holm: Bonnier Alba, 1996] участниками Пер-
вой переводческой мастерской для молодых по-
этов, работавшей 18-20 октября 2013 г. в Свияж-
ске. Ведущие мастерской — Алеша Прокопьев
(Россия) и Микаэль Нюдаль (Швеция).
Борис
Владимирович
Дубин
[р. 1946]. Литературо-
вед, переводчик, культу-
ролог, социолог. Лауре-
ат премий ИЛ [1992],
ИЛлюминатор [ 1994],
имени Анатоля Леруа-
Больё [1996], имени Мо-
риса Ваксмахера [1998],
премии Андрея Белого
за гуманитарные иссле-
дования [2005], Между-
народной премии име-
ни Ефима Эткинда
[2006], кавалер нацио-
нального ордена Фран-
ции За заслуги [2009].
Автор книг Слово - письмо - литература [2001],
Интеллектуальные группы и символические формы
[2004], На полях письма [2005], Классика после и ря-
дом [2010], многих статей по социологии культу-
ры. Постоянный автор ИЛ и ведущий рубрики
Портрет в зеркалах [1995, № 1, 12; 1996, № 8, 12;
1997, № 4, 12; 2000, № 1; 2003, № 10; 2004, № 12].
В ИЛ к его переводе публиковались стихи Э. Ади
[1977, № 12], П. Жимфере [2010, № и], миниа-
тюры X. Л. Борхеса [2005, № ю], эссе Ч. Мило-
ша [1992, № 8], Э. М. Чорана [1996, № 4], С. Сон-
таг [1996, № 4], И. Бонфуа [1996, № 7], Ф. Лежё-
на [2000, №4], Б. Сарло [2010, № ю], отрывки
из записных книжек Ф. Жакоте [2002, № 9; 2005,
№ 12] и др.
[281]
ИЛ 7/2014
Жак Дюпен
Jacques Dupin
[1927—2012]. Француз-
ский поэт, эссеист. Лау-
реат Национальной
поэтической премии
[1988], Большой пре-
мии Французской ака-
демии за поэзию [2010].
Был секретарем журнала и издательства книг по
искусству Кайе д’ар, отвечал за издательскую про-
дукцию известной галереи Эме Магта, галереи
Лёлон. Входил в редакционную коллегию журна-
ла Эфемер [1966—1972].
Автор сборников стихов Карабкаться [Gravir,
1963], Вовне [Dehors, 1975]’ Призрак отдушины
[ Une Apparence de soupirail, 1982], Еще ничего, уже всё
[Bien encore, tout deja, 1991], Разрыв [ЁсаН, 2000] и
др., многих эссе и книг о художниках XX в., с ко-
торыми он дружил, — Жоане Миро, Альберто
Джакометти, Антони Тапиесе, Эдуардо Чильиде.
Его эссе о живописи печатались в ИЛ [1997, № 6;
2004, № 2].
Стихи из книги Амбразура [EEmbrasure, 1969] пе-
реведены по изданию Le Corps clairvoyant (1963-
1982) [Paris: Gallimard, 1999].
Матьё Бенезе
Mathieu ВёмёгЕт
[1946—2013]. Француз-
ский поэт, романист,
драматург, эссеист. Лау-
реат Большой премии
Французской академии
за поэзию [2013].
Выпускал несколько литературных журналов, ра-
ботал в издательствах “Фламмарион” и “Сегерс”,
вел передачи на радио France Culture.
Автор поэтических сборников История живописи
в трех томах [EHistoire de la peinture en trois volumes,
1968], Труд любви [Le Travail d'amour, 1984], Ваше
одиночество [Votre solitude, 1988], Орфей, проклятие
[Orphee, imprecation, 1998] и др.
Фрагменты из цикла стихов Что говорит Эвридика
[ Се que dit Eurydice], входящего в книгу Афония Геге-
ля [EAphonie de Hegel, 2000], переведены по изда-
нию Oeuvre 1968- 2010 [Paris: Flammarion,
2012].
Казимеж
Орлось
Kazimierz OrIos
[р. 1935]. Польский
прозаик, сценарист,
драматург, публицист.
Публиковался также
под псевдонимом Ма-
цей Иордан. Лауреат
многих премий.
Автор сборников рассказов Меж берегов [Migdzy
brzegami, 1961], Конец веселью [Koniec zabawy, 1965],
Темные деревья [Ciemne drzewa, 1970], Военные расска-
зы [Opcnviadania wojenne, 1982; подпольное изд.],
Пустыня Гоби [Pustynia Gobi, 1983; подпольное
изд.], Вторые врата в лес [Dmgie wrota w las, 1992], Хо-
лодная Элька [Zimna Elka, 1995], Девушка с крыльца
[Dzietuczyna z ganku, 2006] и др., романов Третья
ложь [Trzecie klamstwo, 1980; польское изд. — 1990],
Камера хранения [Przechonvalnia, 1985; подпольное
изд.], Дом под Лирой [Dom pod Lutniq, 2012]. В ИЛ
опубликованы его рассказы [2010, № 5].
Рассказ Людек впервые напечатан в журнале Wi$z
[2006, № 4].
Виктор Фишл
Viktor Fischl
[1912—2006]. Чешский
прозаик и поэт, с 1949 г.
под именем Авигдор Да-
ган работал в Министер-
Вошел в литературу в 1933 г. поэтическим сборни-
ком Весна [Jaro\. Во время Второй мировой войны
был министром иностранных дел чехословацкого
правительства в изгнании, о чем написал книгу
Разговоры с Яном Масариком [Hovory s Janem
Masarykem, 1951]. В Англии написаны циклы сти-
[282]
ИЛ 7/2014
стве иностранных дел
Израиля, представлял
интересы этой страны в
Японии, Бирме, Поль-
ше, Югославии, Норве-
гии, Австрии и др. Лау-
реат премий Эгона Рос-
товского [1982]), Яро-
слава Сейферта [2005]и
Gratias agit [в благодар-
ность от ЧР, 2005].
Почетный гражданин
города Градец Кралове
[1992], обладатель орде-
на Т. Г. Масарика Ш сте-
пени [1996] и почетной
медали Т. Г. Масарика
за верность демократи-
ческим заветам [ 1999].
Бела Риго
Rigo ВёьА
[р. 1942]. Венгерский
поэт, прозаик, критик,
переводчик. Главный
редактор и издатель
журнала для детей и
юношества Кладоиска-
тель. Лауреат премий
имени Квазимодо
[2002, 2004] и Междуна-
родного Совета по дет-
ской книге [1990, 1992].
Норман Маня
Norman Manea
[р. 1936]. Румынский пи-
сатель и публицист.
Эмигрировал в 1986 г. В
настоящее время — про-
фессор Бард-колледжа,
Нью-Йорк. Член Бер-
линской академии ис-
кусств [2006], член Ко-
ролевского литератур-
ного общества [Лондон,
2011], Командор Орде-
на искусств и литера-
туры [Франция, 2009],
лауреат многих пре-
стижных международ-
ных премий.
хов Европейские псалмы [Evvopskd zalmy, 1941] и Анг-
лийские сонеты [Anglickd sonety, 1946]. В Израиле
были созданы романы Петушиный крик [КиторМ,
1975, РУС- перев. 2004], Придворные шуты \Dvomt
SaSci, 1982], Прощание с Иерусалимом [Louteni s
femzalemem, 1982], сборники малой прозы Иерусаг
лимскиерассказы [feruzalemskdpovidky, 1982], Кафка в
Иерусалиме [Kafka v ferazalemu, 1996], большая по-
эма Пражские прогулки [Prazskd pvochdzky, 1979] и
многие другие произведения, написанные, в ос-
новном, на чешском языке.
Публикуемый рассказ Кафка в Иерусалиме [Kafka v
ferazalemu] взят из одноименного сборника [Pra-
ha: Cesky spisovatel, 1996].
Автор многих сценариев и художественных пере-
ложений для театра, книги Так жил Йожеф Катона
[Igy elt Katona fdzsef, 1952], а также поэтических
книг для детей — Школа фей [Tunderiskola, 1985],
Звонкая азбука [ZengoABC, 1989, 2001], Ребята, жи-
вут ли у вас зверята? [Ndlatok laknake dUatok? 2011].
Переводчик стихов А. Блока, В. Брюсова, Е. Евту-
шенко, Б. Окуджавы. На русском языке вышел
сборник его стихов Знаки зодиака [2002].
В ИЛ публиковались его статьи Нравы и пощечи-
ны [1984, № 8], Венгры вспоминают [1987, № 12] и
Пушкин и Иокаи [1999, № 6].
Рассказ Белоручки [Tisztakezuek] был напечатан в
журнале Кинчкерешё [Szeged, 1995, № 7].
Автор семи романов и пяти сборников рассказов.
Эссе и интервью с ним собраны в десятитомник.
Его книги переведены на пятнадцать языков ми-
ра. Наиболее известные из них: Годы ученичества
Августа Дурака [Апгг de ucenicie ai lui August Prostul,
1979], Черный конверт [Plicul negru, 1986], О клоунах:
диктатор и художник [Despre Ckruni: Dictatorul si
Artistul, 1997], Принудительное счастье [Fericirea oblig-
atorie, 1999], Возвращение хулигана [Intoarcerea huli-
ganului, 2003], Перед расставаньем [Inaintea despar-
tirii, 2008], Берлога [Vizuina, 2009]. В ИЛ напечатан
его рассказ Свитер [1982, № 3].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Ок-
тябрь, 8 часов [Octombrie, ora opt. Cluj-Napoca:
Editura Dacia, 1981].
[283]
ИЛ 7/2014
Анастасия
Анатольевна
Старостина
Переводчик с румын-
ского. Лауреат премий
JL7 [ 1985] и Союза писа-
телей Румынии [1990].
Тарквато Тассо
Torquato Tasso
[1544“1595]- Итальян-
ский поэт позднего
Возрождения.
В ее переводе опубликованы два сборника
А. Бландианы: Стихотворения, рассказы, эссе
[1987] и После смерти, наутро... [2007], том бел-
летристики М. Элиаде Под тенью лилии [1996],
его Мемуары [2008], пьесы М. Вишнека Машина
“Чехов ” [2009], Кони под окном [2009], Считай, что
ты Бог [2009] и сборник его пьес Замечательное
путешествие медведей панда, рассказанное саксофони-
стом, у которого была подружка во Франкфурте
[2010], его роман Синдром паники в городе огней
[2012], сборник рассказов М. Кэртэреску За что
мы любим женщин [2011] и др.; под ее редакцией
вышел трехтомник М.Элиаде История веры ирели-
гиозныхидей [2001—2003; 2009, 2012].
В ИЛ печатались ее переводы рассказов Э. Ури-
кару [1982, № 3], Б. Хорасанджана [1988, № 3],
рассказов и эссе-миниатюр А. Бландианы [1985,
№3, 1990, № 6, 2006, № 6], романа М. Элиаде Де-
вица Кристина [1992, №3], стихов К. Абэлуцэ
[2004, № 6]; сценок для театра [2009, № 4] и ро-
мана Господин К. на воле М. Вишнека [2014, № 3],
рассказов М. Кэртэреску [2010, № 7]; ею подго-
товлен литературный гид Мирча Элиаде: Одиссей в
лабиринте [1999, № 4].
Автор фантастической поэмы Ринальд
[Rinaldo,i562], пасторальной драмы Аминта
[Aminta, 1573; рус. перев. М. Столярова и М. Эй-
хенгольца, 1921], эпической поэмы Освобожден-
ный Иерусалим, [Gerusalemme liberata, 1575; рус. пе-
рев. М. Попова, 1772; А. Шишкова, 1818—1819;
С. Москотильникова, 1819; С. Раича, 1828;
А. Мерзлякова, 1828; Ф. Ливанова, 1862; Д. Ми-
на, 1900; В. Лихачева, 1910; О. Головнина
[Р. Брандта], 1911—1912].
Публикуемый перевод осуществлен по изданию
Освобожденный Иерусалим, под ред. Л. Каретти
[ Gerusalemme liberata, а сига di L. Caretti. Milano:
Mondadori, 1979].
Сильвия
Моррис
Sylvia Morris
Английский журналист;
рецензент книг о Шек-
спире и его эпохе, по-
стоянный обозреватель
The Shakespeare blog.
Статья Хилари Мантел и
Генрихе VIII [Hilary Mantel
of Henry VIII] напечатана
на ресурсе World Press.
Шекспир: две истории о
and Shakespeare: Two Tales
в: The Shakespeare blog
Питер Дж. Смит
Peter J. Smith
Литературовед, спе-
циалист по литературе
Возрождения; препода-
ватель Ноттингемско-
го университета; член
Автор книги Между двух стульев: Скатология и ее ре-
презентация в английской литературе от Чосера до
Свифта [Between Two Stools: Scatology and its
Representations in English Literature. Chaucer to Swift,
2012].
Рецензия на книгу Роже Шартье, Карденио между
Сервантесом и Шекспиром: история утраченной пье-
[284]
ИЛ 7/2014
правления Британской
шекспировской ассо-
циации.
сы / Перев. с франц. Дженет Лойд [Roger Char-
tier. Cardenio Between Cervantes and Shakespeare: The
Story of a Lost Play. Translated by Janet Lloyd] напе-
чатана в THE [12.10.2012 ].
Марина
Михайловна
Ефимова
Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб-
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.
тематических передач
на радио Свобода. Лауре-
ат премии имени
А. М. Зверева [2012].
Переводчики
Екатерина
Александровна
Хованович
Переводчик с испанского и
португальского языков. По-
бедитель первого конкурса
Современная зарубежная
художественная литера-
тура, проводившегося Из-
дательской программой Ин-
ститута Открытое общест-
во [Фонд Сороса; 1998—
1999], призёр конкурса
переводчиков поэзии Паб-
ло Неруды, проводимого
Фондом Пабло Неруды, по-
священного столетию поэта
[2004], обладатель диплома
критиков зоИЛ [2011].
В ее переводе печатались произведения И. Скляра,
X. Кортасара, X. X. Арреолы, Г. Мистраль, П. Неруды,
В. Уидобро, Р. Ортеги Мотенегро и др. Неоднократно пуб-
ликовалась в ИЛ.
Алёша Прокопьев
Алексей Петрович
Трокопьев]
[р. 1957]. Поэт, переводчик
с немецкого, английского и
шведского языков. Лауреат
премии журнала Лик Чува-
шии за переводы чувашско-
го фольклора [1995], пре-
мии Андрея Белого [2010].
Ольга Арсеньева
Поэт, художник-график,
Автор поэтического сборника Снежная Троя [2003]. В его
переводах выходили стихи Р. М. Рильке, Г. Бенна, Г. Трак-
ля, Г. Гейма, 0. Уайльда, Дж. Мильтона, Э. Паунда,
Т. Транстрёмера. В ИЛ в его переводе публиковались со-
неты А. Грифиуса [2006, № 2], стихи Б. Хансона [2007,
№ 3], М. Доути [2007, № 9], X. Мюллера [2009, № 10],
Д. Грюнбайна [2009, № 10], Б. Шапиро [2009, № 10],
И. Кристенсен [2010, № 3],.фрагмент поэмы А. Нове Ма-
рия [2008, № 10], статья о Марианне Верёвкиной [совме-
стно с Годованцем, 2012, № 1] и др.
В ИЛ публикуется впервые.
лингвист.
Николай Артюшкин
[р. 1985]. Поэт, участник
театра поэзии Фибры в Ка-
зани.
Айрат Бик-Булатов
[р. 1980]. Поэт, журналист,
кандидат филологических
наук. Руководитель поэти-
ческого театра Фибры в Ка-
зани. Спектакли по его по-
эмам ставились в Набереж-
ных Челнах, Саранске, Сара-
тове, Белграде.
В ИЛ публикуется впервые.
В ИЛ публикуется впервые.
ИЛ 7/2014
Юлия Грекова
Поэт. Одна из организато-
ров поэтического проекта
Живое в г. Рязань.
В ИЛ публикуется впервые.
Саша Грач
Поэт, художник-график
[art-book]. Участница по-
этического фестиваля Голо-
са [2013]. Участвовала в
графических выставках в
Чебоксарах и Казани.
В ИЛ публикуется впервые.
София Исаковна
Равва
Переводчик с польского.
В ее переводах публиковались рассказы К. Филиповича,
Е. Сосновского, Ю. Хэна,Т. Ружевича, 0. Токарчук, М. Хар-
ны и др., главы из книги Ю. Чапского На бесчеловечной
земле, книга эссе Я. Л. Вишневского Приток крови. В ИЛ в
ее переводе напечатан рассказ К. Филиповича Белая рука
[2002, № 4].
Нина Михайловна
Шульгина
Переводчик, критик, лауре-
ат словацкой премии имени
0. П. Гвездослава [1984],
литературной премии ИЛ
[1987], премии Иллюми-
натор [2006] и премии Ми-
нистерства культуры Чехии
[бронзовая медаль ARTIS
BOHEMIAE AMICIS, 2009],
обладатель Памятной меда-
ли Союза словацких писате-
лей [2006].
В ее переводе издавались многие произведения чешских
и словацких писателей, в том числе В. Шикулы, Р. Слобо-
ды, П. Яроша, Д. Митаны, Л. Фелдека, И. Климы, М. Кунде-
ры [в частности, Собрание сочинений в 4-х тт., 2012],
М. Вивега и др. Опубликована также книга И. Лангера Де-
вять врат. Хасидские таинства [2011]. В ИЛ в ее пере-
воде были напечатаны романы М. Кундеры Шутка [1990,
№ 9,10], Невыносимая легкость бытия [1992, № 5,6], Бес-
смертие [1994, № 10], глава из его романа Жизнь не здесь
[2007, № 10] и эссе Мой Яначек [2009, № 12], романы
М. Вивега Лучшие годы — псу под хвост [1997, № 4], Ле-
тописцы отцовской любви [2000, № 6], Игра на вылет
[2007, № 1], Ангелы на каждый день [2011, № 2], рассказ
И. Кратохвила Смерть царя Кандавла [2013, № 4].
[286]
ИЛ 7/2014
Татьяна Иосифовна
Воронкина
Переводчик с венгерского.
Награждена Орденом труда
золотой степени, Малым кре-
стом Ордена Венгерской Рес-
публики, почетным знаком
Pro Cultura Hangarica, преми-
ей имени М. Фюшта и др.
Роман Михайлович
Дубровкин
[р. 1953]. Переводчик с
английского, французского,
немецкого, итальянского,
новогреческого, литерату-
ровед.
Тамара Яковлевна
Казавчинская
Переводчик с английского
и польского языков. Обла-
датель почетного диплома
критики зоИЛ [2009].
В ее переводе опубликованы многие произведения вен-
герских классиков и современных писателей. В ИЛ в ее
переводе напечатаны роман-эссе Д. Ийеша В ладье Харо-
на [1977, № 5—6], эссе Л. Немета Пушкин [1974, № 6], по-
вести И. Эркеня Семья Тотов [1980, № 12] и Выставка роз
[1980, № 12], К собранию моих сочинений М. Фюшта [2011,
№ 7], Письма- минутки Иштвана Эркеня [2012, № 4]и др.
Переводил стихи Э. По, Г. Лонгфелло, Р. Киплинга,
У. Б. Йейтса, Р. Фроста, П. Ронсара, В. Гюго, А. Рембо,
Э. Верхарна, Г. Гейне, К. Брентано, Ф. Петрарки, Т. Тассо,
Микеланджело, К. Кавафиса, Й. Сефериса,Я. Рицоса и мно-
гих других поэтов. Почти полностью перевел поэтическое
наследие Стефана Малларме [1995 и 2012], издал в своих
переводах книгу Поля Валери [1992]. Составитель антоло-
гии Итальянская поэзия в русских переводах [1992], автор
монографии Стефан Малларме и Россия [Берн, 1998] и ря-
да статей, посвященных русско-французским литературным
связям. Неоднократно публиковался в ИЛ.
В ее переводе выходили эссе Д. Дефо, У. М Теккерея,
Ш. Бронте, Дж. Б. Пристли, Г. Грина, рассказы и повести
У. Коллинза, Э. Бульвера-Литтона, Р. Киплинга, С. Моэма,
Г. Лавкрафта, М. Спарк и др. В ИЛ в ее переводе напечата-
ны эссе У. М. Теккерея [1986, № 12], главы из книги Запад-
ный канон X. Блума [1998, № 12], фрагменты книги Г. Стайн
Париж Франция [1999, № 7], главы Автобиографии Б. Рас-
села [2000, № 12], английские эссе Национальные предрас-
судки [2007, № 8], повесть Горькая правда [2009, № 4] и
главы из книги Автора на сцену! [2011, № 1] Д. Лоджа,
фрагмент книги Г. К Честертона Джордж Бернард Шоу
[2010, № 8], миниатюра 0 сиротах М. Этвуд [2011, № 5], ро-
ман А. Беннетта Голы и босы [2012, № 4] и др.
“ИЛ” до конца 2014 года:
Роман ПЕНЕЛОПЫ ФИЦДЖЕРАЛЬД “У Фредди” открывает
перед читателем мир детской театральной школы, совершенно
особенный мир со своими законами, где привычка к вольности
причудливо сочетается со строгой приверженностью шекспи-
ровским драматическим традициям. Но сохранится ли этот ост-
ровок прошлого в изменившихся обстоятельствах, когда теле-
реклама кажется перспективней театра? Что ждет школу
“Храм”, ее директора и учеников?
Новый роман лауреата Нобелевской премии ТОНИ МОР-
РИСОН “Домой” — жесткое, задевающее за душу повествова-
ние о 24-летнем афро-американце, который, вернувшись с Ко-
рейской войны, пытается найти место в стране, не желающей
быть для него родным домом.
ФРИДРИХ КЕЛЬНЕР “Из дневников. 1939—1945”. Двойная
жизнь немецкого юриста. Днем — это преданный патриот
Третьего рейха; ночью же — автор дневников, беспощадно об-
личающих нацистский режим, внутреннюю и внешнюю поли-
тику Гитлера.
Заметки АЛЬБЕРА КАМЮ о его поездках по США (1946) и Ла-
тинской Америке (1949). Впервые они были опубликованы от-
дельным изданием в 1978 году.
Литературный гид “Столетие Великой войны”. О Первой ми-
ровой войне в стихах и прозе рассказывают ее участники —
РОБЕРТ ГРЕЙВЗ, ЗИГФРИД САССУН, ДЖУЗЕППЕ УНГА-
РЕТТИ и другие известные писатели XX века, бросившиеся в
18—19 лет добровольцами во фронтовую мясорубку. Об этой не-
виданной прежде бойне народов и произведения, созданные
уже в наше время, в XXI веке: повесть французской писательни-
цы МАЙЛИС ДЕ КЕРАНГАЛЬ “Ни цветов, ни венков” и пьеса
венгерского драматурга ТЕЗЫ СЁЧА “Распутин: миссия”.
Специальный номер, посвященный датской литературе, новые
материалы в юбилейной рубрике “Год Шекспира”.
Л'Ж? '-Ж - -
........'*
►R1NET»
. Internet Service
Provider
Интернет
в квартиры и офисы
Ж
Ж
Надежная связь и высокая скорость доступа —
волоконно-оптический канал 1 Гбит/с в каждый дом
Квалифицированное и оперативное обслуживание
15-летний опыт работы RiNet — гарантия качества и
стабильности сервиса

Хвостов пор.	К1 - й К.«з></:й пер
В оформлении обложки
использован фрагмент
картины немецкого
художника-символиста
Ханса фон Маре
[1837—1887] Автопортрете
Францем фон Ленбахом [ 1863].
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Евгения Ушакова,
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Коммерческий директор
Мария Макарова.
Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. "Третьяковская", "Новокузнецкая");
телефон 953-51-47; факс 953-50-61.
e-mail inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске "Экспресс-хроника" (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске "Лингвистика" (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
Д. 1);
в книжном магазине "Русское зарубежье" (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганская-кольцевая);
в книжном магазине "Фаланстер" (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2-3);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине "В переплете" (ул. Московская,
Д-12),
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.Livejournal.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати
Подписано в печать
21.06.2014
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 6437.
Тираж 3300 экз.
li. Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru, www.оаомпк.рф
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.
• ••oo Operator
12:00
90%
Вопрос 1 из 20
ag,mos.ru
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
АКТИВНЫЙ
ГРАЖДАНИН
Ты решаешь!
Приложение для тех,
кому не все равно,
что происходит в Москве.
□ Загрузите в
Арр Store
lb* Google play
2014
ЧИТАЙТЕ В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ:
ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГИД
"СТОЛЕТИЕ
ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ"
РОМАН
ТОНИ МОРРИСОН
"ДОМОЙ"
•••oo Operator12:00	90% 1вР
Вопрос 1 из 20	ag.'.rnoSjXii
st
СП
со
о
о
ш
d
X
X
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
Открыть
больше летних
кинотеатров
в Москве?
<Да Нет>
со
со
см
I
> Ты решаешь!
Приложение для тех,	*
кому не все равно,
АКТИВНЫМ
ГРАЖДАНИН что происходит в Москве.
□ Загрузите в
AppStore
ИНОСТРАННАЯ 14^ ЛИТЕРАТУРА
Подписка во всех отделениях связи России,
подписной индекс 70394
*
Адрес редакции журнала “Иностранная литература” :
г. Москва, ул. Пятницкая, д. 41
OI
Z
хГ
О
см
<
>
<
ш
X
с;
cq
<
X
X
<
о
о
X
X
••
1Л
хГ
in
ю
I
о
СП
о
Z
(/)