АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
фусской
ЛИТЕрАТурЫ

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

М. П. АЛЕКСЕЕВ, Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор),
В. А. ДЕСНИЦКИЙ, А. А. СУРКОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА

АКАДЕМИИ
1956

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР

НАУК

АКАДЕМИЯ

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

ЛИТЕРАТУРЫ
том

VIII
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛИТЕРАТУРА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ТОМА
М. П. АЛЕКСЕЕВ (ответственный редактор),

Б. И. БУРСОВ, J М. К. ДОБРЫНИН |, Н. И. ПРУЦКОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА

АКАДЕМИИ
1956

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР

АВТОРЫ ВОСЬМОГО ТОМА (I ЧАСТЬ);

А. И. Багюто (Шестидесятые годы, § 4); Г. А. Бялый (Проза 60-х го­
дов, главы I и II, § 2—5); В. В. Жданов (Критика 60-х годов,
глава II); М. К. Клеман (Проза 60-х годов, глава II, § 1); П. И. Лебедев-

Полянский (Критика

60-х

годов,

глава

I);

Ш.

М. Левин

(Шести­

десятые годы, § 1—3); Л. М. Лотман (Проза 60-х годов, главы V, VII,
IX и X); И. А. Мартынов (Проза 60-х годов, глава IV); Н. К. Пиксанов
(Проза 60-х годов, глава III); И. Н. Серегин (Проза 60-х годов, глава VIII);
А. Н. Шишкина (Критика 60-х годов, глава III); И. Г. Ямпольский
(Проза 60-х годов, глава VI).

Н. Г. Чернышевский.

Фотография.

1859.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

1
усская классическая литература, неразрывно связанная с осво­
бодительным движением, росла и развивалась вместе с ним. Основ­
ными социально-историческими предпосылками творчества Пуш­
кина явились Отечественная война 1812 года и восстание декабри­
стов. Гоголь, следуя за Пушкиным, значительно обогатил реалистический
метод именно потому, что глубоко почувствовал новые потребности времени:
как художник, он шел рядом с Белинским, который явился предшествен­
ником полного вытеснения дворян разночинцами в освободительном движе­
нии еще при крепостном праве. В 40-е годы выдвигается целая плеяда писа­
телей «натуральной школы». Это последователи Гоголя, воспитанники
Белинского. Конфликт между «богатством» и «нищетой» они освещали еще
острее, нежели Гоголь. Крестьянский вопрос был и оставался центральным
в общественно-политической борьбе в России.
В 50-х годах выступает второе поколение русских революционеров —
демократы-разночинцы. Появление революционных демократов на истори­
ческой арене свидетельствовало о дальнейшем углублении экономических
противоречий, о нарастании в народных массах гнева против своих угнета­
телей. С другой стороны, деятельность революционных демократов способ­
ствовала подъему самосознания народа, общественной активности, подъему
всей передовой культуры, тесно связанной с исторической судьбой народа.
Уже в «Эстетических отношениях искусства к действительности» и в «Очер­
ках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский отмечает глу­
бокие сдвиги в русской литературе. И действительно, ряд писателей, начав­
ших свою деятельность еще в 40-х годах, в середине 50-х годов одерживает
значительные победы. Это относится к Некрасову, Тургеневу, Салтыкову Щедрину, Островскому. Начало 50-х годов ознаменовалось выступлением
Л. Н. Толстого, которого в середине десятилетия Чернышевский провозгла­
шает великой надеждой русской литературы.
Шестидесятые годы — время могучего расцвета русской литературы,
всей русской культуры. Корни этого явления были заложены в самой рус­
ской социально-исторической действительности.
Период, условно обозначаемый в литературе как «шестидесятые годы»,
охватывающий отрезок времени от середины 1850-х и примерно до 1866—
1867 годов, был ознаменован крупными сдвигами в историческом развитии
России.
Именно 60-м годам принадлежит важная роль в истории ликвидации
феодального строя. К 60-м годам относится падение крепостного права,
названное В. И. Лениным переворотом, «... последствием которого была
смена одной формы общества другой — замена крепостничества капитализ­
мом. . .»? Этот переворот протекал в обстановке резкого обострения клас-

Р

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 29, стр. 439.

8

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

совой борьбы, в обстановке, которую В. И. Ленин определил как револю­
ционную ситуацию.1 Назревание ее начинается с середины 50-х годов.
Приблизительно в это же время — в 50-х и на рубеже 60-х годов —
и совершается исторический поворот во всем ходе освободительного движе­
ния: дворянский его период сменяется разночинским (или буржуазно-демо­
кратическим).2
На 60-е годы, таким образом, падают важные исторические события и
явления: первый, весьма ответственный этап разночинского периода русского
революционного движения; революционная ситуация конца 50-х—начала
60-х годов и совершающаяся в условиях этой революционной ситуации
отмена крепостного права.

★
К уничтожению крепостного права Россию толкал весь ход экономиче­
ского развития, втягивавший ее на путь капитализма.
В течение ряда десятилетий до реформы 1861 года, начиная со второй
половины XVIII века, в недрах феодально-крепостнического строя проис­
ходило формирование капиталистического уклада, исподволь разлагавшего
феодальный строй. Новые процессы социально-экономической жизни про­
являлись как в сферах производства и обмена, так и в классовой структуре
общества.
С неумолимой силой происходило разложение крепостнического сель­
ского хозяйства. Разрушалась натурально-хозяйственная система, состав­
лявшая одну из коренных отличительных особенностей феодального строя,
развивались товарно-денежные отношения. Резко увеличивавшееся произ­
водство помещиками хлебгГ на продажу, особенно в последнее время суще­
ствования крепостного права, как отмечает В. И. Ленин, являлось уже
«предвестником распадения старого режима».3
Расширение помещичьего производства для внутреннего, в первую оче­
редь, и для внешнего рынков вызывало рост помещичьей, барской, запашки
и, следовательно, прогрессирующее обезземеливание крестьянства (помещики
захватывали земли, бывшие раньше в пользовании крестьян), увеличение
числа барщинных дней, вообще всемерное усиление крепостнической
эксплуатации. Но это всё более приводило к разорению, к деградации кре­
стьянских хозяйств, минимальная исправность которых являлась между
тем необходимым условием существования хозяйства самих помещиков, ко­
торое в итоге тоже зачастую попадало в безвыходный тупик. Вместе с тем
всестороннее усиление эксплуатации крестьянства (наряду с расширением
и интенсификацией барщины неуклонно увеличивались также оброки)
влекло за собой обострение народного недовольства, рост крестьянских вол­
нений.
Промышленное производство в тот же период, несмотря на многочис­
ленные и разнообразные препятствия, стоявшие на его пути в связи с суще­
ствованием крепостного права, увеличивалось от десятилетия к десятилетию.
Увеличение это шло путем роста и крестьянской промышленности, и круп­
ных купеческих мануфактур. В начале XIX века, по новейшим подсчетам
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 190.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 158.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

9

исследователей, имелось около 1200 мануфактур (в том числе около
200 горных заводов). Ко второй половине 50-х годов число предприятий
выросло приблизительно до 2800. Число рабочих за тот же период воз­
росло примерно с 225 тысяч до 860 тысяч.1 Из них несколько более полу­
миллиона человек приходилось уже на вольнонаемных рабочих, среди кото­
рых, впрочем, преобладали не свободные от всякой феодальной зависимости
люди, а оброчные помещичьи и государственные крестьяне, приходившие
на заработки из деревень в города или промышленные села и здесь нани­
мавшиеся к предпринимателям.
Ко второй четверти XIX века (30—40-е годы) приурочиваются совет­
скими историками первые признаки «промышленного переворота» в России,
который в основном всё же приходится на пореформенное время.
На протяжении всей первой половины XIX века росли обороты вну­
тренней и внешней торговли. Одних ярмарок к началу 30-х годов насчиты­
валось более 1700, с оборотом в сотни миллионов рублей. Внешнеторговый
оборот, составлявший в первое пятилетие XIX века около 128 миллионов
рублей в год, в последнее перед реформой пятилетие превышал 430 миллио­
нов. С ростом товарного обращения связано развитие путей сообщения
(новые каналы, шоссейные дороги). В 1833—1834 годах на Урале была
построена первая русская паровая железная дорога. В 30—40-х годах появи­
лись Царскосельская и Варшаво-Венская железные дороги. Большое эконо­
мическое и культурное значение имела Николаевская (Петербурго-Московская) железная дорога, открытая в 1851 году.
Показателем происходивших в стране социально-экономических изме­
нений являлся рост удельного веса городского населения — с 4.4 % в год Оте­
чественной войны против Наполеона до 7.8% в половине XIX века.
В середине 50-х годов число городских жителей составляло 5.7 миллиона
человек.2 Сельское население составляло попрежнему подавляющую часть
жителей России; но признаком времени была усиливающаяся дифферен­
циация крестьянства, из которого чаще прежнего выделялись, с одной сто­
роны, немногочисленные богатеи, занимавшиеся торговлей, заводившие
мануфактуры, а с другой — множество обнищавших крестьян, пополнявших
кадры складывающегося рабочего класса. Увеличивалась в своей числен­
ности и экономически усиливалась городская буржуазия. С середины 30-х
до начала 50-х годов число мужских душ купеческого сословия выросло со
123.8 тысячи до 180 тысяч. Сумма купеческих капиталов некоторыми наблю­
дателями определялась в 50-х годах в полмиллиарда рублей.
Отмеченные явления свидетельствовали об упадке и разложении кре­
постной системы хозяйства и о возникновении в недрах старого строя но­
вых производительных сил и существенных элементов новых, капиталисти­
ческих производственных отношений.
Вторую четверть XIX века — время после подавления восстания декаб­
ристов — примерно можно считать периодом определившегося уже прямого
кризиса феодального строя, хотя именно тогда полицейско-крепостническая
диктатура Николая I довела до апогея преследование прогрессивных обще­
ственных сил, отстаивавших необходимость немедленной ликвидации от­
жившего порядка, и всеми средствами пыталась поддержать и упрочить по1М. Злотников. От мануфактуры к фабрике. «Вопросы истории», 1946,
№ 11—12 (ср. его же статью в «Каторге и ссылке», 1935, кн. 1). Если считать и
очень мелкие промышленные заведения, то рост между 1804 и 1860 годами определится
цифрами: 2400 и около 15 000.
2 П. Хромов. Экономическое развитие России в XIX—XX веках. Госполитиздат, 1950, стр. 79, 80.

10

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

следний. В конечном счете все подобные усилия были, разумеется, обречены
на провал.
Расширение антикрепостнической борьбы крестьянских масс и пораже­
ние николаевской монархии в Крымской войне весьма приблизили оконча­
тельный крах крепостного порядка.

Классом, наиболее заинтересованным в скорейшем уничтожении фео­
дально-крепостнического строя, было, конечно, крестьянство, составлявшее,
по данным двух «ревизий» (народных переписей), предпринятых в царство­
вание Николая I, около 4/б всего населения России, причем половину общего
числа крестьян составляли именно крепостные помещичьи крестьяне (дру­
гую половину составляли государственные и удельные крестьяне). Нака­
нуне крестьянской реформы, по данным десятой переписи, осуществленной
в 1858—1859 годах, на 60 миллионов жителей приходилось в Европейской
России около 2272 миллионов крепостных людей.1
Крестьянство никогда не мирилось с помещичьей кабалой, и не раз фео­
дальная монархия потрясалась грандиозными крестьянскими возмуще­
ниями, грозившими истреблением всему классу дворян-душевладельцев.
«Когда было крепостное право, — писал В. И. Ленин, — вся масса крестьян
боролась со своими угнетателями, с классом помещиков, которых охраняло,
защищало и поддерживало царское правительство. Крестьяне не могли
объединиться, крестьяне были тогда совсем задавлены темнотой, у крестьян
не было помощников и братьев среди городских рабочих, но крестьяне
все же боролись, как умели и как могли».2
Последние предреформенные десятилетия отмечены непрерывным ро­
стом крестьянских волнений. «Простой народ ныне не тот, что был
за 25 лет пред сим», — жаловалось III Отделение в отчете за 1839 год и
связывало эту перемену с влиянием на крестьянскую массу всякого разно­
чинного люда — «подъячих, тысяч мелких чиновников, купечества и выслу­
живающихся кантонистов», прививающих крестьянству, по словам отчета,
«много новых идей», раздувающих в нем искру, которая может «когданибудь вспыхнуть».3 Не оспаривая воздействия, уже и в то время, город­
ских демократических элементов на крестьян, необходимо подчеркнуть,
что крестьянство непосредственно в окружающей его действительности,
в условиях своего собственного существования находило весьма достаточно
оснований для всё более энергичного выражения своего недовольства. Ча­
стичное (иногда и полное) обезземеление крестьян, принуждение отдавать
всё больше времени работе на барском поле, предоставлять помещику всё
большую долю стороннего, внеземледельческого заработка, стремление
всевозможными средствами интенсифицировать труд крепостных, — всё
это влекло за собой разорение и обнищание крестьянства, всё это обо­
стряло стремление крестьян к скорейшему освобождению от крепостного
гнета.
Показательны цифры крестьянских волнений в николаевское царствова­
ние. По далеко не полным данным, известным до сих пор, за 1826—
1 А. Тройницкий. Крепостное население в России по 10-й народной переписи.
СПб., 1861, стр. 49.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 384.
3Е. А. Мороховец. Крестьянское движение 1827—1869 годов, вып. I. М.,
1931, стр. 31.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

11

1854 годы имело место не менее 712 волнений, и почти половина из них
(348) приходится лишь на одно последнее десятилетие этого царствования
(1845—1854)?
о
Грозный характер крестьянское движение приняло во время Крымской
войны. Война значительно обострила бедствия народа. Вместе с тем поли­
тические события, связанные с войной, возбуждающе действовали на со­
знание народных масс. Ожидание воли стало еще более напряженным. До­
статочно было того или иного повода, того или иного случайного толчка
для возникновения массовых волнений, для предъявления крестьянами, как
признавали современники, «старинных притязаний на освобождение».
В 1854 году поводом для волнений явился указ Николая I о наборе
в морское ополчение. Этот указ вызвал широкое брожение в ряде северо­
западных и центральных губерний; среди крестьян упорно держался слух,
что зачисление крепостных в ополчение возможно без согласия помещиков
и что оно принесет полное освобождение от крепостной зависимости и самим
ополченцам, и их семьям; рассчитывали также на освобождение от платежа
податей, на избавление от рекрутства для нескольких поколений.2 Целыми
толпами бежали крестьяне из помещичьих имений в Москву и другие
центры, преодолевая всяческие препятствия, чинимые им властями, и на­
стаивали на записи в ополчение.
Едва справившись с этой волной крестьянского движения, правитель-^
ство столкнулось с новыми, еще значительно более серьезными волнениями
по поводу январского (1855 года) манифеста о сборе общегосударственного
ополчения. На этот раз главным центром движения стала Киевская губер­
ния, где между крестьянами распространилось убеждение, что освобождение
уже состоялось, что существует скрываемый попами и панами указ, «вывод­
ной лист», перечисляющий всех крестьян в казаки, с полным их избавле­
нием от всяких повинностей по отношению к помещикам. Крестьяне рас­
считывали не только на личное освобождение, но и на переход к ним земли.
Отказываясь повиноваться местным полицейским властям, крестьяне уста­
навливали самоуправление — «громаду» («временное правительство», по
определению свидетеля, участника усмирения волнений, небезызвестного
в будущем С. С. Громеки3). Ряд воинских частей был направлен правитель­
ством для подавления движения киевских крестьян.
Волнения в связи с призывом общегосударственного ополчения проис­
ходили в 1855 году и в великорусских губерниях — Воронежской и других.
Огнем и мечом старалось правительство только что вступившего на престол
Александра II рассеять у крестьян иллюзию о «дарованной» уже свободе.
Толки о воле не прекращались, и в 1856 году крепостные крестьяне из
южных губерний массами направлялись «самовольно» на Крымский полу­
остров, движимые слухами о том, что там ожидает их свобода.
Ссылаясь на волнения крестьян в период Крымской войны, как и
в предшествующие годы, К. Кавелин в записке по крестьянскому вопросу
(1855—1856) убеждал «самых близоруких и ослепленных» крепостников,
что «народ сильно тяготится крепостною зависимостью, и при неблагоприят­
ных обстоятельствах из этого раздражения может вспыхнуть и разгореться
1 И. И. Игнатович. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Изд. 3-е,
Л., 1925, стр. 331.
м
2 Я. И. Линков. Крестьянское движение в России во время Крымской войны
185 3—1856 гг. М., 1940, стр. 28 и сл.
3 С. Громека. Киевские волнения в 1855 году. «Отечественные записки», 1863,
т. 147, № 4, стр. 692.

12

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

пожар, которого последствия трудно предвидеть».1 Говоря это, Кавелин
лишь выражал мнение, очень широко распространенное под впечатлением
крестьянских возмущений тех лет.

★
Усилив и обострив крестьянскую борьбу за волю, Крымская война
этим самым ускорила падение крепостного строя в России. Но влияние ее
на ход событий внутри страны сказалось не только с этой стороны. Крым­
ская война дезорганизовала в той или иной степени лагерь сторонников и
защитников старого режима, помогла распространению в обществе оппо­
зиционных настроений, создала обстановку, благоприятствовавшую росту и
оформлению революционно-демократических элементов.
При возникновении внешних осложнений, приведших затем к войне
против англо-франко-турецкой коалиции, значительная часть общества
была расположена верить в военное превосходство России Николая I и
в неминуемость ее победы над врагами. Лишь в наиболее мыслящей
и критически настроенной части общества не разделяли уверенности
в николаевском «всемогуществе» и предвидели или, по крайней мере, пред­
чувствовали, что режим, основанный на беспримерном насилии и угне­
тении, намеренно тормозящий народное развитие, может или даже должен
оказаться бессильным во внешней борьбе. Так, в речи, произнесенной
в Лондоне в конце 1853 года на собрании по поводу годовщины польского
восстания 1830—1831 годов, А. И. Герцен заявил: «...Россия сильна, но
императорская власть, так, как она сложилась, не может вызвать этой силы.
Она выродилась и негодна больше».2 Совсем немного времени потребовалось
для того, чтобы вся страна стала осознавать пророческий характер предо­
стерегающих голосов: «Все стали догадываться, — как писал потом Гер­
цен,— что только обшивка была гранитная, а внутри щебень» (XVI, 189).
Прежде всего потерпела крах вся система дипломатических отношений,
долгие годы настойчиво поддерживаемая правительством Николая I. Ставка
на союз с Австрией и Пруссией не дала ожидаемых результатов. Восстано­
вив против себя передовые круги Европы жандармской ролью в 1848—
1849 годах, особенно подавлением венгерской революции, Николай, как, ока­
залось, не купил этим поддержки реакционных правительств, в том числе
спасенного им австрийского правительства Франца-Иосифа, которое заняло
в Крымскую войну позицию, недружелюбную в отношении России, и по­
влияло на неблагоприятный для нее исход борьбы.
Основной и важнейшей причиной поражения николаевской монархии
была экономическая отсталость крепостной России, отнюдь не поспевавшей
за хозяйственным ростом передовых капиталистических государств, и гни­
лость административного механизма страны. Ленин указывал, что Крым­
ская война «показала гнилость и бессилие крепостной России».3
Несмотря на исключительное мужество и героизм русских войск, ска­
завшиеся с такой силой во время беспримерной обороны Севастополя, воен­
ная машина царской России оказалась недостаточно приспособленной к но­
вым условиям войны, сложившимся к середине XIX века.

1 К. Д. К а в е л и н. Собрание сочинении, т. II, СПб., 1898, стб. 33.
2 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. VII, Пгр., 1919, стр. 397.
В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XXII, 1919—1925).
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 95.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

13

Вооружение армии было устарелое и потому негодное. «... Вооружение
солдата, так же как и его обучение, было рассчитано на парадоспособность
войск, а не на боевую их подготовку».1 Снабжение армии и подвоз резер­
вов тормозились отсутствием путей сообщения (отмеченный выше некото­
рый прогресс в строительстве путей в предреформенной России был всетаки ничтожен сравнительно с потребностями государства). Отряды опол­
чения, прежде чем достигнуть места назначения, теряли иногда до поло­
вины своего состава. Болезни уносили больше жертв, чем боевые действия
на фронте. Неумелость и ошибки верховного командования (Меншиков,
Горчаков), громадные хищения во всех звеньях государственного аппарата
вызывали недовольство в обществе.
Те, кто раньше верил в несокрушимую военную мощь империи, были
жестоко разочарованы ходом войны. Предвидевшие возможность или даже
неизбежность военных неудач нашли подтверждение своим взглядам и еще
более укрепились в своем враждебном отношении к существующему по­
рядку. Ореол силы и непобедимости николаевской империи стал быстро рас­
сеиваться. Столь же быстро нарастали протестующие настроения, смелее и
решительнее стала критика язв и пороков феодально-крепостнического ре­
жима. Симптоматичным было то, что в роли «обличителей» стали подви­
заться даже такие апологеты существующего порядка, как М. П. Погодин,
из-под пера которого вышла в годы Крымской войны столь нашумевшая
серия «Политических писем», где с верноподданнических позиций подверга­
лись критической оценке некоторые стороны внутренней и внешней политики
и изыскивались пути и средства для спасения положения монархии. Ожесто­
чение и тревога, всё сильнее охватывавшие значительные круги дворянской
общественности, ярко отражены во многих дневниках, воспоминаниях, в пере­
писке современников, а также в получившей большое распространение руко­
писной публицистической литературе.
Летом 1854 года, еще до высадки вражеских войск в Крыму,
Ф. И. Тютчев писал (в частном, разумеется, письме): «Положение стано­
вится с каждым днем всё более угрожающим. .. Мнится, будто находишься
внутри кареты, которая катится по всё более наклонной плоскости, и вдруг
замечаешь, что на козлах нет кучера». Несколько позднее Тютчев писал:
«... эта невероятная и шутовская нелепица должна скоро кончиться. ..,
нельзя. .. не предвидеть переворота, который сметет всю эту гниль и под­
лость»/
Военные и дипломатические поражения, производя тяжелое впечатление
на общество и вызывая в нем тревогу за будущее, одновременно учитыва­
лись, особенно в среде наиболее последовательных и непримиримых против­
ников существующего порядка, в качестве фактора, который может и должен
способствовать внутреннему обновлению и оздоровлению России. Распро­
странение пораженческих настроений явилось, таким образом, одной из
характерных черт внутреннего положения России в годы Крымской войны.
Пораженцы встречались тогда даже в среде более или менее умеренных,
либеральных общественных элементов. Известно признание историка
С. М. Соловьева: «...с одной стороны, наше патриотическое чувство было
страшно оскорблено унижением России; с другой, мы были убеждены, что
только бедствие, и именно несчастная война, могло произвести спасительный
переворот, остановить дальнейшее гниение.. .».3
1 П. П. Семенов Тян-Шанский. Мемуары, т. I, Пгр., 1917, стр. 249.
2 «Старина и новизна», кн. 19, Пгр., 1915, стр. 207, 227.
3 С. М. Соловьев. Записки. Пгр., б. г., стр. 150.

14

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Вполне сознательное пораженчество, продиктованное патриотическореволюционными мотивами, было свойственно представителям складывав­
шегося в этот период разночинного революционно-демократического лагеря.
Революционными пораженцами были в годы Крымской войны Н. Г. Черны­
шевский и только еще вступавший на поприще общественно-литературной
деятельности (пока в качестве автора юношеских стихов и руководителя сту­
денческой газеты) Н. А. Добролюбов. В отличие от либералов, Чернышев­
ский и Добролюбов рассчитывали не на уступчивость и половинчатые «ре­
формы» потрясенного внешними неудачами самодержавия, а на могучее
революционное движение трудящегося народа, который, «сорвав свои
оковы», встанет перед миром «вольным мужем жизни новой».1
Когда в августе 1855 года, после 11-месячной героической борьбы, пал
Севастополь, это было внутри страны воспринято как показатель негод­
ности существующего режима, как обличение «всей гнили правительственной
системы».
Еще до падения Севастополя, в феврале 1855 года, умер Николай I
(многие были вполне убеждены в том, что он покончил с собой). Смерть
царя, в течение целых тридцати лет душившего и давившего всё живое и
прогрессивное в стране, вызвала чувство облегчения в широких обществен­
ных кругах.
«Надо было жить в то время, — рассказывает в своих воспоминаниях
Н. В. Шелгунов, — чтобы понять ликующий восторг „новых людей“, точно
небо открылось над ними, точно у каждого свалился с груди пудовый
камень.. .».2
Правда, преемник Николая — Александр II вовсе не отличался склон­
ностью к «либерализму» и, в частности, был раньше известен как против­
ник отмены крепостного права. Но обстановка его вступления на престол
не дозволила ему целиком и полностью следовать обанкротившейся системе
отца, который сам перед смертью признался своему наследнику, что сдает
ему «команду» «не в таком порядке, как желал», оставляя «много трудов
и забот».
Надо было подумать об ослаблении общественного возбуждения и не­
довольства, и правительство вынуждено было отпустить слегка вожжи. На­
ступившую полосу внутренней политики Тютчев назвал довольно метко
«оттепелью». Немного легче стало работать университетам, в известной мере
(очень ограниченной) был смягчен тяготевший над печатью и литературой
цензурно-полицейский гнет, были удалены отдельные ненавистные обществу
деятели николаевского царствования (но подавляющее их большинство со­
хранило свое положение), позднее была проведена политическая амнистия,
тоже весьма неполная. «Послабления» чередовались с открыто реакцион­
ными действиями. Современники, даже столь лойяльные к власти, как сла­
вянофилы, сомневались и тревожились: что же последует за «оттепелью»?
«Хорошо, если весна и благодатное лето, но если эта оттепель временная,
и потом опять всё закует мороз, то еще тяжелее покажется».3
Главную опасность правительство, во главе с Александром II, усматри­
вало все-таки не в «образованном обществе», с его очень трусливой, непо­
следовательной, слабой оппозицией, а в положении и настроении народа.
Само либеральное общество в этом отношении беспокоилось не меньше
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. VI, М., 1939, стр. 227.
В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VI, Гослитиздат, 1934—1941).
2 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. ГИЗ, М.—Пгр., 1923, стр. 26.
3 В. С. Аксакова. Дневник. СПб., 1913, стр. 102.

15

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

правительства, одинаково с последним боялось народного возмущения и
думало о средствах к предотвращению крестьянской революции. К. Д. Ка­
велин, о котором впоследствии Ленин писал, как об одном «из отвратитель­
нейших типов либерального хамства»,1 подчеркивал в самом начале нового
царствования: «...из всех вопросов, — вопрос, из всех зол, — зло, из всех
несчастий наших, — несчастье есть крепостное право... Только в этом го­
рестном крепостном праве я и вижу возможность восстаний и насильствен­
ных переворотов».2
Когда в марте 1856 года Александр II впервые высказал московским
дворянам свое намерение приступить «рано или поздно» к разрешению
крестьянского вопроса, он, как известно, подчеркнул ту же сторону дела —
опасность решения его «снизу», опасность народной революции.
При всем том не сразу после смерти Николая I, не сразу даже по
окончании войны был прямо поставлен вопрос о «крестьянской реформе».
Дело в том, что крепостническое поместное сословие в России, как указывает
В. И. Ленин, было «гораздо более „крепким“, твердым, могучим, всесиль­
ным, „чем где бы то ни было в цивилизованном мире“»; «с величайшим
сопротивлением уступало оно частички своих привилегий».3 Александр II
сам проявлял нерешительность и колебания, да к тому же очень считался
с окружающей его средой высшего дворянства, помещичье-сановной аристо­
кратии. «Нет даже начала освобождения крестьян, — этой первой азбуки
гражданского развития», — негодующе писал Герцен в октябре 1856 года
в предисловии ко второму изданию своей «Крещеной собственности» (VII,
264). Тогда же А. К. Толстой, в частной переписке, выражал крайнее
недовольство тем, что правительство «секретничает» и медлит. «Вопрос,—
писал он, — стоит вовсе не так..., как решить лучше?.. — а как решить
скорее?., кончится тем, что нас перережут», — восклицал Толстой.4
Лишь в январе 1857 года открыл свои занятия вновь учрежденный
«Секретный комитет» по крестьянскому делу. Состоя в большинстве своем
из ультракрепостников, он намеренно топтался на месте; планы, вынаши­
вавшиеся членами комитета, были рассчитаны на то, чтобы изменить суще­
ствующий крепостной порядок через десятки лет.
Подготовка реформы сдвинулась с мертвой точки в конце 1857 года,
когда появились царские рескрипты на имя Виленского и петербургского
генерал-губернаторов. Ими предусматривалось учреждение в трех запад­
ных и в Петербургской губерниях дворянских комитетов для составления
проектов «об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян»; в со­
проводительном отношении министра внутренних дел Ланского пояснялось,
что речь идет об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Общие
основания реформы, содержавшиеся в рескриптах и дополнениях к ним Лан­
ского, свидетельствовали, однако, о том, сколь призрачный характер должно
было иметь это «освобождение». Правительство объявляло, что «уничтоже­
ние крепостной зависимости должно быть совершено не вдруг, а посте­
пенно». В связи с этим проектировалось для крестьян «переходное состоя­
ние» (сроком до двенадцати лет), в течение которого они оставались «более
или менее крепки земле». Правительство исходило из положения, что «по­
мещикам сохраняется право собственности на всю землю», крестьянам же
предоставляется часть ее только в пользование, и за это они должны платить
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 13.
! Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, т. XIV.
стр. 213, 215 (письмо к М. П. Погодину от 30 января 1856 года).
3 В. И. Лени н, Сочинения, т. 18, стр. 554.
4 «Литературный вестник», 1903, т. VI, кн. 6, стр. 120.

СПб.,

1900,

16

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

оброк помещикам или отбывать «работу», т. е. ту же ненавистную барщину.
«Усадебная оседлость», которую предполагалось оставить крестьянам (име­
лось в виду жилье и хозяйственные строения с землей под ними), подле­
жала постепенному выкупу. Помещики сохраняли над крестьянскими обще­
ствами административную власть — «вотчинную полицию».
Сам факт издания рескриптов был учтен в обществе и печати как
уступка власти, как признание ею невозможности дальнейшего сохранения
окончательно изжившего себя порядка. Но содержание рескриптов, намечав­
шиеся ими основы реформы вызвали у многих недоумение и разочарование.
Один из корреспондентов «Колокола» писал: «... в сущности, освобождение
это есть все-таки освобождение без земли: освобождение в голод и бес­
приютность».1
В течение 1858 года правительству пришлось пересмотреть свою по­
зицию: оно помирилось с идеей выкупа крестьянами в собственность части
полевой земли. Главная причина эволюции заключалась всё в том же страхе
перед гневом народа, волнения которого отнюдь не прекратились после по­
явления рескриптов. Выкуп не был сделан обязательным — он был постав­
лен в зависимость от односторонней воли помещиков.
В 1858 году дворянские губернские комитеты постепенно открылись
повсеместно: вопрос о подготовке реформы ставился в общерусском мас­
штабе. В Петербурге был образован из Секретного комитета Главный коми­
тет по крестьянскому делу. В начале 1859 года при Главном комитете были
учреждены «Редакционные комиссии» (под председательством генерал-адъю­
танта Якова Ростовцева, при практическом руководстве Николая Милю­
тина), на которые возлагалась выработка общего для всей России положе­
ния о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, с дополнениями,
изменениями и частными положениями в зависимости от местных условий.
Во всех звеньях правительственно-дворянского аппарата, занятого под­
готовкой отмены крепостного права, сказывались те разногласия, которые
в той или иной степени разделяли и среду дворян-помещиков, и различных
представителей правительственных верхов по тем или другим вопросам ре­
формы. Различия в имущественных интересах разных помещичьих групп
(прежде всего разница между черноземными помещиками, больше всего до­
рожившими своей ценной землей, и помещиками нечерноземных, промыш­
ленных по преимуществу губерний, где больше ценились крепостные души,
нежели земля), разное понимание путей и средств, которые наилучшим
образом должны были вести к упрочению позиций помещичьего класса
и гарантировать государственный «порядок» и общественное «спокой­
ствие», — всё это вызывало трения, столкновения, иногда получавшие до­
вольно резкие по внешности проявления.
В наиболее общей форме разделение сводилось к группировке на так
называемых «либералов» и «крепостников».
По поводу расхождения между ними В. И. Ленин писал впоследствии:
«Пресловутая борьба крепостников и либералов, столь раздутая и разукра­
шенная нашими либеральными и либерально-народническими историками,
была борьбой внутри господствующих классов, большей частью внутри
помещиков, борьбой исключительно из-за меры и формы уступок». Либе­
ралы сами стояли «на почве признания собственности и власти помещи­
ков» и «хотели „освободить“ Россию „сверху“, не разрушая ни монархии
царя, ни землевладения и власти помещиков, побуждая их только к „уступ­
кам“ духу времени». Ленин оценивал либералов, как идеологов буржуазии,
«Колокол», 1858, лист 13, 15 апреля, стр. 101.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

17

«которая не может мириться с крепостничеством, но которая боится револю­
ции, боится движения масс. . .»J Многократно в своих характеристиках либе­
рализма Ленин подчеркивал, что либералы больше боятся революции, чем
реакции.
Конечно, нет никаких оснований вовсе сбрасывать со счета внутреннюю
борьбу в среде господствующих классов при общей оценке положения Рос­
сии в период подготовки и проведения крестьянской реформы. Эта борьба
обостряла неустойчивость политической обстановки, она отражала тот «кри­
зис „верхов“», который, как учит Ленин, составляет один из признаков
всякой революционной ситуации. Обнаруживалась «невозможность для гос­
подствующих классов сохранить в неизмененном виде свое господство», по­
родившая «кризис политики господствующего класса». Подобные кризисы
создают трещину, в которую «прорывается недовольство и возмущение угне­
тенных классов».2 Кризис верхов и в России времени падения крепостного
права сыграл такую роль. Но первейшим по своему историческому значе­
нию фактором русской революционной ситуации конца 50-х—начала 60-х го­
дов было именно недовольство угнетенного класса — крестьянства, возму­
щение самих крестьянских масс и того общественного слоя (разночинно­
демократической интеллигенции), который поднял, во имя интересов этих
масс, знамя революционной борьбы против крепостничества и царской мо­
нархии.

★
Вопреки уверениям старых либерально-буржуазных историков, в годы
непосредственной подготовки «крестьянской реформы» (1858—1860) кре­
стьянское движение вовсе не прекращалось и не затихало. Напротив, оно
проявлялось в разнообразных, иногда бурных формах и достигло значитель­
ных размеров.
Ежегодные отчеты III Отделения дают следующие цифры «неповино­
вений крестьян» за этот период: в 1858 году — в 86 имениях, в 1859 году —
в 90 имениях, в 1860 году насчитано 108 случаев волнений.3 Цифры эти
нельзя считать исчерпывающими. Годовые отчеты министра внутренних
дел, показывая для 1859 года число волнений, несколько меньшее по срав­
нению с отчетами III Отделения (78), для 1858 года давали гораздо более
высокую цифру—170 случаев неповиновений крестьян своим помещикам.
Кстати, отмечая будто бы уменьшение количества волнений в 1859 году,
министр внутренних дел должен был признать, что «формы, в которых
в 1859 году проявлялись беспорядки, к сожалению, были несравненно резче
и прискорбнее».4
В течение всего предреформенного периода крестьяне внимательно на­
блюдали за происходящими на «верхах» приготовлениями. Крестьяне «зорко
следят за делом», сообщал помещик и участник реформы князь В. Черкас­
ский Ю. Ф. Самарину в сентябре 1858 года; Черкасский отмечал частые
«вспышки» у «дурных» помещиков на почве исполнения барщины.5 То же
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 189.
3Е. А. Мороховец. Крестьянское движение 1827—1869 годов, вып. I, 1931,
стр. 123, 132, 146.
4 Цитируется по статье Г. 3. Елисеева «Внутреннее обозрение» — «Современ­
ник». 4Ä61. № 9, отд. II, стр. 61
5 Кн. О. Трубецкая. Материалы для биографии кн. В. А. Черкасского, т. I.
кн. 1, М., 1901, стр. 167.

2

История русской литературы, т. VIII

18

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

подтверждал через два года Н. А. Добролюбов (в известной статье «Черты
для характеристики русского простонародья»): «...когда стало ясно, что
с ним <крестьянином> не шутят, вопрос об освобождении стал для крестьян
наших решительно на первом плане, как самое важное и жизненное дело.
Теперь нет уголка во всей России, где бы не рассказывали о том, как, при
начале дела освобождения, помещичьи крестьяне собирали сходки и отправ­
ляли депутации — или к помещику, или к священнику, или даже к земским
властям, чтобы разузнать, что и как намерены решить насчет их.. .»
(П, 271).
Программа освобождения, жившая в умах и сердцах крестьян, корен­
ным образом отличалась от помещичьей и правительственной, находилась
с последней в полном противоречии. «Народ везде решил, что освобождение
будет со всей землею», свидетельствовал близко наблюдавший крестьянские
настроения А. К. Толстой еще в 1856 году.1 Министр государственных
имуществ М. Н. Муравьев («вешатель», палач польского народа) на осно­
вании своих наблюдений на местах в 1857 году утверждал, что крестьяне
видят свободу в «неограниченном пользовании всеми землями помещиков».2
В качестве минимума крестьяне рассчитывали на закрепление за ними всех
участков, находившихся при крепостном праве в их пользовании. Крестьяне
считали естественным, что с отменой крепостного права сразу и полностью
прекратятся всякие их повинности помещикам.
На почве коренной противоположности стремлений крестьян и гра­
бительских планов помещиков происходило множество конфликтов между
ними. Крестьяне во многих случаях отказывались повиноваться новым вла­
дельцам при переходе имений в другие руки. Они противились продаже тех
или иных угодий, ожидая, что при освобождении эти угодья перейдут бес­
платно к ним. Крестьяне в разных местах добивались уже теперь, в под­
готовительный к реформе период, сокращения (иногда и полного прекра­
щения) барщинных работ.
Всё «спокойствие» в деревне, как подчеркивали некоторые внимательные
наблюдатели, было «наружное и крайне ненадежное». Усиливалась вражда
(«взаимное недоброжелательство», по словам, например, А. В. Головнина,
будущего министра просвещения) между обоими сословиями. Тот же совре­
менник особенно подчеркивал (в 1860 году) напряженное настроение в мо­
лодом крестьянском поколении, на которое «жгучая мысль о „вольности“,
о „свободе“ сильно действует, воспламеняет их умы и кипятит кровь».3
Гораздо острее, чем прежде, реагировали в это время крестьяне на
издевательства, на те или иные махинации, мошенничества владельцев.
Между тем, не останавливаясь ни перед какими насилиями, обманами и без­
закониями, многие из помещиков старались заранее обеспечить себе наи­
более выгодные условия будущего размежевания с крепостными. Так, на­
пример, принимались всевозможные меры (перевод в дворовые, сдача
в рекруты и т. д.), чтобы сократить число крестьян, которых предстояло
в момент реформы «наделить» землей. Менялись на худшие крестьянские
участки, присваивалась земля, когда-то купленная крестьянами на имя по­
мещиков. Подобные действия помещиков вызывали сопротивление; во мно­
гих случаях они оказывались поводами к крестьянским выступлениям.
Правительственные власти всегда и везде спешили на помощь помещи­
кам. В имения то и дело вводились военные команды, происходили массо1 «Литературный вестник», 1903, т. VI, кн. 6, стр. 119.
2 «Современный мир», 1916, № 2, отд. II, стр. 21.
8 «Записки научного общества марксистов», 1927, № 7(1), стр. 142.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

19

вые экзекуции, аресты так называемых «подстрекателей», которых обычно
крестьяне стремились всячески поддержать и защитить.
Особое место в крестьянских волнениях кануна реформы принадлежит
движению против питейных откупов, возникшему в 1858 году и приняв­
шему в 1859 году исключительно широкий размах. В этом движении боль­
шое участие принимали, кроме помещичьих, государственные крестьяне. Уве­
личение откупщиками цен на вино, ухудшение его качества, общее вздоро­
жание жизни вызвали массовое движение бойкота спиртных напитков.
Сначала в литовско-белорусских губерниях, потом в Поволжье, в некоторых
губерниях центральной России и Украины крестьяне стали составлять при­
говоры об отказе от вина, назначая ослушникам денежные штрафы и даже
телесные наказания. От простого бойкота крестьяне и присоединившиеся
к ним мещане во многих местах перешли к разгрому винных лавок.
«Питейные беспорядки» подавлялись применением вооруженной силы. Ты­
сячи крестьян были арестованы, наказаны розгами, многие преданы воен­
ному суду.
Правительство утешалось тем, что беспорядки «имели источником зло­
употребления откупщиков и ни в каком случае не могут быть отнесены
к разряду возмущений или неповиновений правительству». 1 На деле они,
понятно, являлись симптомом такого настроения масс, которое при извест­
ных условиях могло вылиться в другие формы, прямо направиться против
помещиков, против крепостнического порядка.
Представители революционно-демократической интеллигенции проявили
к движению против откупов огромный интерес и придавали ему серьезное
значение. Их особенно обнадеживало то, с каким единодушием и упорством
действовали массы. В известной статье, озаглавленной «Народное дело»
(по требованию цензуры статью пришлось опубликовать под более ней­
тральным названием «О распространении трезвости в России»), Добролю­
бов писал: «Какая бы ни была причина этого, факт имеет важное значение
в том отношении, что доказывает способность народа к противодействию
незаконным притеснениям и к единодушию в действиях.. . Сотни тысяч на­
рода, в каких-нибудь пять-шесть месяцев, без всяких предварительных воз­
буждений и прокламаций, в разных концах обширного царства, отказались
от водки... Эти же сотни тысяч откажутся от мяса, от пирога, от теплого
угла, от единственного армячишка, от последнего гроша, если того потребует
доброе дело, сознание в необходимости которого созревает в их душах»
(IV, 127, 138—139).2
Крестьянское движение предреформенных лет, как и еще более широ­
кое и острое по формам движение крестьян сразу после объявления ре­
формы, имело важный исторический смысл. В эпоху падения крепостного
права, как показал Ленин, «шла борьба из-за способа проведения реформы
между помещиками и крестьянами. И те и другие отстаивали условия бур­
жуазного экономического развития (не сознавая этого), но первые — такого
развития, которое обеспечивает максимальное сохранение помещичьих хо­
зяйств, помещичьих доходов, помещичьих (кабальных) приемов эксплуата­
ции. Вторые — интересы такого развития, которое обеспечило бы в наиболь­
ших, возможных вообще при данном уровне культуры, размерах благосостоя­
ние крестьянства, уничтожение помещичьих латифундий, уничтожение всех
крепостнических и кабальных приемов эксплуатации, расширение свобод­
ного крестьянского землевладения».9
1 «Современник», 1861, № 9, отд. II, стр. 61.
2 Ср.: «Современник», 1859, № 9, отд. III, стр. 21, 35.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 216.

2*

20

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Крестьянские выступления (раздробленные, единичные восстания, ско­
рее даже «бунты», как отмечает Ленин) не были освещены «никаким поли­
тическим сознанием».1 «В России в 1861 году народ, сотни лет бывший
в рабстве у помещиков, не в состоянии был подняться на широкую, откры­
тую, сознательную борьбу за свободу».2 На политической арене не было
еще сформировавшегося и организованного рабочего класса, который мог бы
объединить крестьян и возглавить их борьбу. Поэтому дело осталось в ру­
ках правительства и помещиков, которые провели его по-своему, по-крепост­
нически.
Но крестьянство, в тех формах, какие были ему в то время доступны,
начало ту борьбу за демократический путь развития России, которая затем
красной нитью проходит в пореформенной истории страны.
Недаром Маркс, внимательно следивший за ходом дел в России, при­
знавал накануне реформы 1861 года крестьянское движение в России и
движение рабов в Америке самыми великими событиями в мире.3

★
Крестьянское движение встретило живой отклик в среде всех подлинно
демократических элементов русского общества. Период «шестидесятых го­
дов» имел огромное значение в формировании и развитии революционного
движения русской демократической интеллигенции.
Чернышевский и Добролюбов (со всем своим окружением) в самой Рос­
сии, Герцен и Огарев в эмиграции — высоко подняли знамя борьбы за
народные требования, против насильничества и наглого своекорыстия поме­
щиков и помещичьего правительства.
Для Герцена обозреваемый период был временем расцвета его публи­
цистической деятельности. Сразу после смерти Николая I, в предвидении
неминуемого оживления общественной борьбы, Герцен создал свою «Поляр­
ную звезду», потом (вместе с Огаревым) — знаменитый «Колокол». Ленин
писал:
«Герцен создал вольную русскую прессу за границей—в этом его
великая заслуга. „Полярная звезда“ подняла традицию декабристов. „Ко­
локол“ (1857—1867) встал горой за освобождение крестьян. Рабье мол­
чание было нарушено».4
Освобождение крестьян с землей являлось центральным пунктом про­
граммы ближайших требований, выдвинутой Герценом. Свобода печати
(упразднение цензуры), немедленное уничтожение телесных наказаний
также входили в круг его минимальных требований. В более общей форме
Герцен (уже в первой книжке «Полярной звезды») определял свои цели,
как уничтожение «современного порядка дел в России» и замену его «сво­
бодными и народными учреждениями» (VIII, 222).
Основоположник «русского», крестьянского социализма, «народниче­
ства» (в широком значении этого слова), Герцен ошибочно видел, как ука­
зывает Ленин, в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладе­
нии и в крестьянской идее «права на землю» — «социализм».
«На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском народни­
честве. .. нет ни грана социализма... Идея „права на землю“ и „уравни­
тельного раздела земли“ есть не что иное как формулировка революцион1
8
3
4

В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 17, стр. 96.
Там же, стр. 65.
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXII, стр. 474.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 12.

21

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

ных стремлений к равенству со
стороны крестьян, борющихся
за полное свержение помещичьей
власти, за полное уничтожение
помещичьего землевладения».1
Упорно и настойчиво раз­
ВОЛЬНОЙ РУССКОЙ ТИИОГРАФ1И
вивая и пропагандируя свою
программу, Герцен на деле вы­
ступал как выразитель антикре­
ЛОНДОНА
постнических требований и демо­
кратических чаяний широких
СБОРНИКА ЕЯ ИЕРВЫХЪ ЛИСТОВ?»
крестьянских масс.
Н
Герцен выступил еще в 30—
40-х годах как выдающийся на­
Л. WHEUKHSIK
следник и продолжатель дека­
бристов, представителей первого,
Нг годину мраяа я нечали,
Какъ люди pycwe молчали,
дворянского поколения русских
Гдась вои1ющаго въ пустыне
Одно раздался на чужбин Ь...
революционеров. «... Герцен, —•
Я. ОГАГЕВЪ.
по словам Ленина, — принадле­
жал к помещичьей, барской
среде. Он покинул Россию в
1847 г... Не вина Герцена, а
ЛОНДОН!»
беда его, что он не мог видеть
ВОЛЬНАЯ РУССКАЯ ТИПОГРАФ1Я
революционного народа в самой
136 à 138, Caledonian Road. London, N.
России в 40-х годах».2 Это об­
1863.
условило тактические колебания
Герцена во второй половине 50-х
годов. Он идеализировал одно
время возможную общественную
роль образованных кругов сред­
«Десятилетие Вольной русской типографии».
Титульный лист. 1863.
него дворянства. Он апеллировал не только к ним, но и непо­
средственно к царской власти. Откликнувшись на воцарение Александра II
открытым письмом, в котором он призывал нового императора дать свободу
и землю крестьянам, дать всем русским людям «вольную речь», Герцен
неоднократно повторял свои попытки воздействовать на направление пра­
вительственной политики. В этих случаях он отступал от демократизма
к либерализму. Однако «при всех колебаниях Герцена. . . демократ все же
брал в нем верх».3
Герцен был глубоко предан интересам народной массы, с точки зрения
которых он стремился разрешать все текущие вопросы. Поэтому и в пору
своих ошибочных, утопических надежд на Александра II он никогда не сме­
шивался с либеральной толпой, славословившей царя, и обличал, напротив,
самих либералов, жертвующих передовыми стремлениями, «выстраданными
под лапой Николая» (VIII, 386). Герцен зорко следил за всеми махина­
циями царской бюрократии и крепостников, он клеймил лицемерие власти,
все ее реакционные мероприятия, разоблачал усвоенную правительством
«жалкую систему мелких частичных улучшений», не затрагивающих «суще­
ства дела» (VIII, 412).

ДЕСЯТИЛФТ1Е

«СПИЛЕННЫЙ

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 11—12.
2 Там же, стр. 12, 14.
3 Там же, стр. 12.

ИЗДАННЫЙ

22

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Герцен подчеркивал неоднократно, что он вовсе не является сторонни­
ком «мирного» развития во что бы то ни стало и «самое бурное и необуз­
данное развитие» безусловно предпочитает сохранению самодержавно-кре­
постнического режима (IX, 2). Он отнюдь также не был исключительным
сторонником освобождения «сверху» и признавал полную правомерность и
необходимость самоосвобождения народа, народной революции, в случае,
если массы почувствуют, что их обманывают, «надувают освобождением».
Ничто, пожалуй, не иллюстрирует так ярко и остро демократической, враж­
дебной либерализму основы предреформенной герценовской агитации, как
те его страницы, на которых он говорил об обязанности армии по отноше­
нию к восстающему народу, где он призывал войско не подчиняться крепост­
никам, помнить о «смертном грехе» усмирения крестьян.
Чем ближе к реформе 19 февраля, тем больше таяли и выветривались
иллюзии Герцена, тем резче он нападал на правительство Александра II
и его политику, тем очевиднее становилась пропасть, отделяющая его от всех
(до самых «левых») представителей дворянско-буржуазного либерализма,
тем устойчивее становился его революционный демократизм.1
Резкий подъем крестьянского движения после 19 февраля, развитие
деятельности революционных разночинцев, полное саморазоблачение прави­
тельства помогли Герцену и Огареву преодолеть либеральные иллюзии и
ошибки. Говоря о том, что Герцен в 40-х годах не мог видеть революцион­
ного народа в самой России, В. И. Ленин подчеркивал: «Когда он увидал
его в 60-х — он безбоязненно встал на сторону революционной демократии
против либерализма».2
Революционную агитацию, развернутую Герценом, по словам Ленина,
«подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы,
начиная с Чернышевского и кончая героями „Народной воли“».3
С Чернышевским, Добролюбовым, с фалангой их сподвижников и по­
следователей русское освободительное движение вступило в свой второй,
разночинский этап. Этот новый этап явился не вдруг, он имел свою подго­
товку, очень заметную уже в 40-х годах. В. Г. Белинский был самым вы­
дающимся его предшественником; с некоторыми ранними представителями
передового разночинства мы сталкиваемся также в кружках петрашевцев.
Но именно в период падения крепостного права разночинец окончательно
вышел на авансцену русской общественной жизни и стал на десятилетия
главным деятелем нашего революционного движения.
Ленин определял разночинцев, как «образованных представителей
либеральной и демократической буржуазии, принадлежавших. . . к чиновни­
честву, мещанству, купечеству, крестьянству».4 Разночинную среду попол­
няли и представители низших слоев духовенства, а также «деклассировав­
шиеся» выходцы из самой дворянской интеллигенции.
1 Недавно найденные неопубликованные рукописи соратника Герцена—Н. П. Ога­
рева, частью относящиеся ко времени кануна «крестьянской реформы», свидетельствуют
о том, что в лондонском эмигрантском центре русской пропаганды обдумывались раз­
личные варианты организации тайного общества, целью которого должна была стать
деятельная подготовка коренного переустройства всего общественно-политического уклада
России на началах свободы и демократического самоуправления (Записка о тайном
обществе. — «Литературное наследство», кн. 39—40, М., 1941, стр. 323—327, — публи­
кация Б. Козьмина; ср. Описание рукописей Н. П. Огарева, М., 1952, стр. 69, № 526;
Пять революционно-конспиративных документов из бумаг Огарева. — «Литературное на­
следство», т. 61, 1953, стр. 493—500, — публикация М. Нечкиной).
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 14.
3 Там же, стр. 15.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

23

«Падение крепостного права
вызвало появление разночинца,
как главного, массового деятеля
РУССКАЯ
и освободительного движения
вообще и демократической, бес­
цензурной печати в частности».1
Сравнивая
разночинский
этап с дворянским, Ленин пи­
ЛИТЕРАТУРА ХГХ СТОЛЪТЕЯ
сал: «Шире стал круг борцов,
ближе их связь с народом».2
Чувствуя себя и по поло­
ОТДЫХ ПЕРВЫЙ
жению, и духовно гораздо ближе
к народной массе, чем передо­
СТ И XО Г В О P Е H I Я
вые дворяне, разночинец значи­
тельно вернее, глубже улавливал
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ее потребности, ее живые инте­
СЪ П1*еЛИСА0в»ЕНЪ
ресы, он яснее видел ее револю­
ционные возможности, он смелее,
И. ОГАРЕВА.
тверже, решительнее шел на­
встречу революционным битвам.
Величайшим представителем
разночинского этапа русского
революционного движения яв­
ляется Чернышевский. Сопостав­
ляя общественные взгляды Чер­
ЛОНДОНЪ
TRÜBNER & Со., PATERNOSTER ROW\
нышевского и Герцена, Ленин
показал, что и по сравнению
1861.
с Герценом Чернышевский «сде­
лал громадный шаг вперед...
Чернышевский был гораздо бо­
лее последовательным и боевым
демократом. От его сочинений
«Русская потаенная литература XIX сто­
летия». Титульный лист. 1861.
веет духом классовой борьбы.
Он резко проводил ту линию
разоблачений измен либерализма, которая доныне ненавистна кадетам и
ликвидаторам. Он был замечательно глубоким критиком капитализма
несмотря на свой утопический социализм».3
Освещению взглядов и деятельности Чернышевского и его великого
друга-соратника Добролюбова ниже посвящаются специальные главы.
В вводном обзоре общественно-политического движения эпохи достаточно
подчеркнуть ведущее место обоих руководителей «Современника» в борьбе
передовых демократических сил русского общества во время подготовки и
проведения «крестьянской реформы».
Чернышевский выступал в острой литературно-общественной борьбе,
развернувшейся вокруг «реформы», как подлинный выразитель и истолкова­
тель крестьянских интересов и требований. Он был горячим поборником
полного уничтожения землевладения и власти помещиков, сторонником
перехода к крестьянству всей земли, без всякого выкупа. Последовательно­
демократическая программа крестьянского освобождения выражена позднее

ПОТАЕННАЯ

1 В.
2 В.
3 В.

И.Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 224.
И.Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 15.
И.Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 224.

24

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Чернышевским в романе «Пролог» в лозунге: «... вся земля мужицкая,
выкупу никакого!—Убирайся, помещики, пока живы!».1
Неблагоприятное для крестьянства соотношение реальных обществен­
ных сил, наряду с грубым давлением всего цензурно-полицейского аппарата
крепостнического государства, исключали для Чернышевского возможность
прямой, открытой, развернутой защиты в легальной печати этой самой пол­
ной крестьянской программы целиком. Чернышевский, преследуя широкие
агитационно-пропагандистские цели, вынужден был обосновывать и отстаи­
вать такое решение вопроса, которое, по его словам, «могло бы, хотя до
некоторой степени, соответствовать идеям, с незапамятных времен суще­
ствующим в поселянах» (V, 713).
Это объясняет тот вариант демократических аграрных требований, —
рассчитанный на разоблачение верхов, на углубление и активизацию анти­
крепостнической борьбы, — который Чернышевский развивал одно время
в «Современнике». Нечего говорить, что и этот вариант коренным образом
противоречил предположениям и планам, вырабатывавшимся тогда как
в дворянских комитетах, так и в правительственных канцеляриях. В среде
помещиков и эта, по необходимости урезанная, платформа Чернышевского
вызывала против него бешеное озлобление. «Вспомните, в какую цену вы
оценили наши имения», — писал аноним-помещик в письме, впоследствии
найденном у Чернышевского при аресте.2 Помещики, в самом деле, не могли
не видеть злейшего врага в Чернышевском, который, даже и вынужденный
вести полемику на почве «признания» неизбежности компенсации дворян­
ству,3 предлагал принять ее на счет всей нации и намечал цифры раза в че­
тыре меньше тех, какие потом были назначены к выплате помещикам на
основании «Положений» 19 февраля. Не менее радикально Чернышевский
расходился со всем господствующим классом по вопросу о нормах крестьян­
ских земельных наделов, требуя, как крайнего минимума, оставления в ру­
ках крестьян всей той земли и именно тех самых участков, которыми они
пользовались до реформы, и настаивая при этом на добавочной прирезке
земли за счет помещиков во всех тех имениях, где крестьяне при крепост­
ном праве были обделены ею. Наконец, и по вопросу о переходном «вре­
менно-обязанном» состоянии он давал бой врагам крестьянства, сидевшим
в губернских дворянских комитетах, в Главном комитете и Редакционных
комиссиях, отвергая самым категорическим образом сохранение, на какой
бы то ни было срок и в какой бы то ни было форме, обязательного труда
бывших крепостных в пользу помещиков.
С начала практической разработки реформы Чернышевский, исполь­
зуя материалы западноевропейской жизни и истории, разъяснял «обиня­
ками» читателям, что дело крестьянской реформы вручено царем врагам
крестьянства; напрашивался вывод, что царь сам фактически становится
в ряд этих врагов. Как Чернышевский, так и Добролюбов, явно видя, куда
клонится предпринятая царизмом реформа, вели решительную и настой­
чивую, крайне трудную по условиям момента борьбу против всякого рода
иллюзий в отношении правительства и его «освободительных» замыслов.
Чернышевский и Добролюбов превосходно понимали, кому полезны по­
добные иллюзии, сознательно сеявшиеся либералами, которые, задаваясь
целью непременно воспрепятствовать революционной развязке кризиса,
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XIII, Гослитиздат,
М., 1949, стр. 202. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVI, 1939—1953).
2 Процесс Н. Г. Чернышевского. Саратов, 1939, стр. 55.
3 При этом он указывал на отсутствие оснований для компенсации.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

25

охотно поддерживали в широкой публике ничем не оправданный оптимизм,
или, как говорил Добролюбов, «розовый колорит». Будучи убеждены, что,
как выразился однажды Добролюбов, «современная путаница не может
быть разрешена иначе, как самобытным воздействием народной жизни»,1 —
другими словами, народным, крестьянским восстанием, — Чернышевский и
Добролюбов пропагандировали недоверие к всевозможным «надеждам и обе­
щаниям». Они последовательно, упорно боролись против всех тех литера­
турно-общественных явлений, которые могли действовать усыпляющим
образом на лучшую, передовую часть интеллигенции, способную стать под
революционно-демократическое знамя.
«Призыв к революции», — так характеризовал Добролюбов в дневнике
за 1859 год основной смысл своей литературной деятельности (VI, 487).
То же самое, разумеется, мог бы и Чернышевский повторить о характере
и значении своей работы. Это не значит, что они призывали к немедлен­
ному восстанию, к восстанию неорганизованному, неподготовленному, зара­
нее обреченному на разгром. Но вне революции — «желанной, святой», по
слову Добролюбова (VI, 267), — они не видели возможности удовлетвори­
тельного, отвечающего интересам народа разрешения поставленных на оче­
редь вопросов, и на подготовку революции, на подготовку условий для ее
успеха они направляли все свои усилия.
Этим целям, между прочим, служила та тактика бойкота, демонстра­
тивного молчания о реформе, которую приняли Чернышевский и возглав­
ляемый им «Современник» в последней фазе ее подготовки. Этот бойкот
являлся своеобразной формой борьбы против наивных и вредных «оболь­
щений», иллюзий известных кругов публики. Он должен был еще резче
подчеркнуть полное и безусловное недоверие и непримиримую враждебность
руководителей демократического лагеря к правящим сферам и подготовляе­
мому ими «освобождению» крестьян.
«Чернышевский понимал, — указывает Ленин, — что русское крепостни­
ческо-бюрократическое государство не в силах освободить крестьян, т. е.
ниспровергнуть крепостников, что оно только и в состоянии произвести
„мерзость“, жалкий компромисс интересов либералов.. . и помещиков, ком­
промисс, надувающий крестьян призраком обеспечения и свободы, а на
деле разоряющий их и выдающий головой помещикам. И он протестовал,
проклинал реформу, желая ей неуспеха, желая, чтобы правительство запу­
талось в своей эквилибристике между либералами и помещиками и полу­
чился крах, который бы вывел Россию на дорогу открытой борьбы
классов».2
И Чернышевский и Добролюбов мечтали и готовились принять дей­
ственное участие в этой «открытой борьбе». Вожди разночинной демокра­
тии сближались с лучшими представителями интеллигенции, особенно
в среде студенчества, передового офицерства, в демократической литератур­
ной среде. Впоследствии, в примечаниях к опубликованной им переписке
Добролюбова, Чернышевский, например, вспоминал о существовании двух
офицерских кружков (из слушателей и преподавателей Военной академии),
с участниками которых был близок Добролюбов (конечно, и сам Черны­
шевский).3 Нам не известно конкретное содержание революционных проек­
тов, вынашивавшихся Добролюбовым и Чернышевским, как не известно и
то, что могло уже быть предпринято в смысле попыток их осуществления
1 В. Княжнин. Добролюбов и Славутинский в их переписке. Сб. «Огни», кн. 1,
Пгр., 1916, стр. 67.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 264.
3 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, т. I, М., 1890, стр. 495.

26

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

на деле. Во всяком случае, в момент объявления крестьянской реформы и
в ближайшие затем недели и месяцы мы встречаемся уже с достаточно опре­
деленными планами нелегальной революционной работы, исходящими от
того литературно-общественного круга, центром которого был Чернышев­
ский.

★
В октябре 1860 года Редакционные комиссии закончили свою работу.
Составленные из ряда виднейших чиновников и нескольких приглашенных
правительством крупных помещиков, имевших репутацию общественных
деятелей, комиссии руководились в своей работе интересами помещичьего
класса и дворянской монархии. Разоблачая идеализацию в либеральной
литературе деятелей комиссий, Ленин отмечал, что «Милютин и Соловьев 1
сами отстаивали привилегии крепостников и необычайно тяжелый „выкуп“
за эти привилегии».2 Тем не менее представители так называемой крепост­
нической партии в дворянстве, да и часть так называемых либералов на­
падали на Редакционные комиссии за якобы недостаточное внимание к по­
мещичьим интересам и требованиям. В заключительный период своей дея­
тельности Редакционные комиссии, во главе со своим новым председателем
графом Паниным, занявшим место умершего Ростовцева, сделали немало
дополнительных уступок домогательствам крепостников-помещиков. В Глав­
ном комитете по крестьянскому делу, куда поступил проект Редакционных
комиссий, он был подвергнут новому пересмотру в интересах помещиков.
При окончательном обсуждении проекта реформы в Государственном совете
в начале 1861 года Александр II имел все основания заявить: «всё, что
можно было сделать для ограждения выгод помещиков — сделано».3 Сде­
лав в угоду крепостникам еще одно существенное изменение проекта при­
нятием пресловутого «дарственного» надела (в одну четвертую долю нор­
мального), Государственный совет одобрил «Положения о крестьянах», вы­
ходящих из крепостной зависимости, которые 19 февраля 1861 года были
утверждены Александром II. Тем же числом был датирован и известный
манифест об «освобождении».
«Положения» 19 февраля оправдали худшие предсказания револю­
ционно-демократических кругов. Во всех разделах — о земельном «обеспе­
чении» крестьянства, крестьянских повинностях, размерах и порядке вы­
купа, организации крестьянского управления и пр. — «Положения» не­
уклонно проводили линию защиты интересов и привилегий помещиков.
Помещичий дух реформы 19 февраля сказался прежде всего в том, как
она разрешила вопрос о земельном наделе крестьян. Для большинства райо­
нов был установлен максимальный, высший душевой надел, больше кото­
рого крестьяне получить не могли и который, как правило, был сам по себе
совершенно недостаточен. Наряду с высшим устанавливался низший надел,
равный одной трети высшего. Помещики имели самую широкую возмож­
ность в пределах этих крайних норм производить урезку, сокращение преж­
них, существовавших до реформы крестьянских наделов. Эти «отрезки» от
крестьянских земель сыграли губительную роль в пореформенном крестьян­
ском хозяйстве. «По случаю „освобождения“, — писал Ленин,—от кре­
стьянской земли отрезали в черноземных губерниях свыше Vs части. В не­
которых губерниях отрезали, отняли у крестьян до 7з и даже до 2/s кре1 Руководящие участники Редакционных комиссий.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 554.
8 Журналы и мемории общего собрания Государственного совета по крестьянскому
делу, Пгр., 1915, стр. 4.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

27

стьянской земли».1 В результате крестьяне вынуждены были арендовать
у помещиков недостающую землю на самых кабальных условиях. Грабеж
крестьянских земель выразился не только в количественном уменьшении,
но и в резком качественном ухудшении крестьянского надела. Помещики
взяли себе лучшие земли, лишили крестьян самых необходимых угодий.
За сильно уменьшенные и весьма ухудшенные земельные участки
крестьян заставили уплатить громадный выкуп, намного превышавший
реальную стоимость земли и фактически представлявший собой плату не
только за землю, но и за освобождение личности крестьянина. Крестьяне,
конечно, не располагали необходимыми средствами для немедленной рас­
платы с помещиками, и правительство взяло на себя роль посредника: оно
выплатило до 80% выкупной суммы помещикам, и этот долг — уже не от­
дельным помещикам, а всему помещичьему государству — подлежал взы­
сканию с крестьян в течение 49 лет. При этом вся выкупная операция была
так организована, что крестьяне уплатили казне гораздо больше, чем сама
она выдала помещикам.
Выкуп земли в собственность крестьян, несмотря на грабительскую ее
оценку и неимоверно тяжелые условия выплаты, был, вдобавок, поставлен
в зависимость целиком от воли помещиков. Помещик, если находил выгод­
ным, мог в продолжение неопределенного времени уклоняться от перехода
на выкуп, оставаясь, вследствие того, юридическим собственником всей
земли, за пользование которой крестьяне были обязаны ему попрежнему
несением феодальных повинностей. Это так называемое временно-обязанное
состояние было упразднено в законодательном порядке лишь через два­
дцать лет, в 1881 году; к указанному моменту еще седьмая часть бывших
крепостных душ не перешла на выкуп и оставалась на положении временно­
обязанных.
Административное устройство крестьянства, введенное «Положениями»
19 февраля, закрепляло приниженное, бесправное положение крестьянской
массы.
Крестьянская реформа, писал Ленин, «является величайшим историче­
ским примером того, до какой степени изгаженным выходит всякое дело из
рук самодержавного правительства».
«„Освобожденный“ от барщины, крестьянин вышел из рук реформа­
тора таким забитым, обобранным, приниженным, привязанным к своему
наделу, что ему ничего не оставалось, как „добровольно“ идти на барщину.
И мужик стал обрабатывать землю своего прежнего барина, „арендуя“
у него свои же отрезные земли, подряжаясь зимой — за ссуду хлеба голо­
дающей семье — на летнюю работу. Отработки и кабала — вот чем ока­
зался на деле тот „свободный труд“, призвать на который „божие благо­
словение“ приглашал крестьянина манифест, составленный попом-иезуи­
том».2
Правда, при всем том реформа 1861 года была «крупным историческим
переломом».3 Она была «проводимой крепостниками буржуазной реформой.
Это был шаг по пути превращения России в буржуазную монархию».’
Буржуазное содержание и направление происходившего в России преобразо­
вания подчеркивалось и теми реформами, которые последовали вслед за
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 95.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 4, стр. 395. Автором манифеста 19 февраля был
московский митрополит Филарет, крайний реакционер.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 24.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 95.

28

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

крестьянской: судебной (1864), земско-городской (1864 и 1870), военной
(1874), в известной мере также школьно-университетской (1863—1864) и
цензурной (1865). Русская жизнь после реформы 19 февраля перестраива­
лась на буржуазный лад.
«19-ое февраля 1861 года знаменует собой начало новой, буржуазной,
России, выраставшей из крепостнической эпохи», — писал В. И. Ленин.1
Перелом, нашедший выражение в событии 19 февраля, явился одним из
исторических примеров действия экономического закона обязательного со­
ответствия производственных отношений характеру производительных сил —
одного из важнейших законов исторического материализма. Однако тот
факт, что перелом совершился не путем революции, а путем реформы, про­
веденной руками крепостников, определил своеобразие действия указанного
закона, который не мог получить в данном случае полного простора.
После 1861 года в России сохранились такие громадной важности пере­
житки крепостничества, как монархия, сословность, огромные помещичьи
латифундии, по-старому эксплуатировавшие и грабившие крестьян, унасле­
дованное от феодального прошлого землепользование и т. д. Эти пережитки
крайне тормозили свободное, беспрепятственное развитие производительных
сил, они задерживали рост культуры народа, обостряли народные бедствия,
обрекали массы на постоянные голодовки и нищету.

★
Революционная ситуация, назревшая в России к концу 50-х годов,
накануне «крестьянской реформы», с наибольшей остротой выразилась
в событиях 1861 года — года объявления реформы. В ослабленной форме
демократический подъем продолжался еще в 1862, частью в 1863 году,
когда вполне обозначилось поражение революционно-демократических сил,
неудача первого демократического натиска.
В своей работе «Гонители земства и Аннибалы либерализма» (1901)
В. И. Ленин охарактеризовал те конкретные явления и обстоятельства, из
которых складывалась чреватая революционным взрывом политическая
обстановка «начала 60-х годов»: «Оживление демократического движения
в Европе, польское брожение, недовольство в Финляндии, требование
политических реформ всей печатью и всем дворянством, распростра­
нение по всей России „Колокола“, могучая проповедь Чернышевского,
умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционе­
ров, появление прокламаций, возбуждение крестьян, которых „очень часто“
приходилось с помощью военной силы и с пролитием крови заставлять
принять „Положение“, обдирающее их, как липку, коллективные отказы
дворян—мировых посредников применять такое „Положение“, студенче­
ские беспорядки — при таких условиях самый осторожный и трезвый
политик должен был бы признать революционный взрыв вполне возмож­
ным и крестьянское восстание—опасностью весьма серьезной».2
Огромный рост крестьянского возбуждения был прямым ответом
на реформу 19 февраля. Крестьянские массы встретили манифест и «Поло­
жения» 19 февраля с чувством разочарования, глубокого раздражения и
недовольства, подчас и с откровенным недоверием.
Один из губернаторов доносил в 1861 году министру внутренних дел:
«Народ остался недоволен объявленною свободой: он надеялся на полную
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 26—27

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

29

Ремонт железной дороги. Офорт К. А. Савицкого с его картины 1874 г.

развязку со старой жизнью и помещичьей властью, он твердо рассчитывал
на совершенное прекращение барщины и обязательного труда».1
В объявленные «Положения» 19 февраля крестьяне нередко вкла­
дывали свое понимание, отвергая то объяснение их, которое исходило от
официальных лиц. Большое распространение получило убеждение, что
данная реформа не имеет окончательного характера, что за нею последует
вторая, которая уже и принесет настоящую, «чистую» волю. Поэтому,
между прочим, крестьяне так упорно отказывались от подписания уставных
грамот, определявших «новые» отношения помещиков со своими бывшими
крепостными. Для составления уставных грамот законом был установлен
срок в два года. Крестьяне рассчитывали, что, уклоняясь от подписания
грамот, они приобретут право на ту новую, полную волю, которая наступит
по истечении двухлетнего срока.
Бойкотом уставных грамот крестьянский протест отнюдь не ограни­
чивался. Он принимал такие формы, как полный или частичный отказ от
барщинных работ и т. д. Положение казалось в этом отношении столь
серьезным, что весьма многие современники, из разных кругов, признавали
предписания акта 19 февраля, касающиеся обязательного труда крестьян,
совершенно провалившимися, невыполнимыми на практике.
Правительство меньше всего расположено было оставаться безучаст­
ным наблюдателем происходивших почти повсеместно между крестьянами
и помещиками конфликтов. Оно приготовилось заранее к подавлению лю­
бых проявлений сопротивления со стороны крестьянских масс. Одновре­
менно с опубликованием «Положений» 19 февраля на места были коман­
дированы флигель-адъютанты и генерал-майоры царской свиты, наделенные
самыми широкими полномочиями, действовавшие «именем высочайшей
власти». Опираясь на военную силу, эти специальные эмиссары поме1 П. Кованько. Реформа 19 февраля 1861 года и ее последствия с финансовой
точки зрения. Киев, 1914, стр. 82.

30

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

щичьей монархии, совместно с губернским начальством, жестоко подавляли
малейшие проявления народного недовольства и вынуждали массы к пол­
ному подчинению реформе.
По отчету III Отделения за 1861 год, в течение этого года крестьянами
было оказано «неповиновение» в 1176 имениях.1 По данным министерства
внутренних дел, в 1861 году было 784 случая волнений, охвативших
2034 селения.2 В 337 имений вводились воинские команды. В 17 имениях
крестьяне, по отчету III Отделения, «нападали на нижних чинов», в 48 —
«сопротивлялись арестованию виновных или насильно освобождали задер­
жанных», в 126 — по казенной терминологии — «буйствовали при укроще­
нии неповиновавшихся».
Из многочисленных столкновений между крестьянами и усмирителями
наибольшее значение имели кандеевское и безднинское.
Селение Кандеевка Керенского уезда Пензенской губернии, вместе
с селением Черногай Чембарского уезда той же губернии, стало центром
серьезных волнений, охвативших несколько смежных уездов Пензенской и
Тамбовской губерний. Тысячи крестьян из нескольких десятков сел соби­
рались в Кандеевке и Черногае. Как утверждал предводитель дворянства,
по деревням с криками: «Воля! Воля!» развозилось красное знамя;
крестьяне объявляли: «Земля вся наша! На оброк не хотим, работать на
помещика не станем».3 Во главе движения стоял крестьянин Леонтий Егорцев; он призывал не верить полиции, дворянам, даже самому «царскому
послу» (генералу свиты Дренякину, кровавому усмирителю пензенских
крестьян). Егорцев в духе требований крестьянства толковал манифест
19 февраля. Сопротивление крестьян полиции и войскам в Черногае и
Кандеевке было исключительно смелым и упорным. Войска стреляли
в народ (10 апреля в Черногае, 18 апреля в Кандеевке). Было немало уби­
тых и раненых. Из арестованных в Кандеевке крестьян 108 были сосланы
в Сибирь на каторгу и поселение.
Село Бездна Спасского уезда Казанской губернии было центром дви­
жения крестьян также нескольких уездов Казанской, Самарской и Симбир­
ской губерний. Здесь среди крестьян распространено было убеждение, что
они получили право собственности на все земли и леса, даже на хлебные
запасы помещиков. Крестьянин села Бездна Антон Петров, понимая и
истолковывая в свете народных чаяний «Положения» 19 февраля, поддер­
живал в крестьянах дух неповиновения и призывал их не исполнять бар­
щины, не слушаться начальства и помещиков, не платить оброков. Движе­
ние в этом районе кончилось расстрелом войсками 12 апреля, по приказу
царского посланца графа Апраксина, толпы крестьян, отказавшейся выдать
усмирителям Петрова. По официальным данным, убитых и умерших от ран
насчитывалось 91 человек, раненых — 874 (врач, лечивший больных, на­
считал более 350 пострадавших). Осужденный «по законам военного вре­
мени», Антон Петров был расстрелян.
Народные волнения 1861 года, кроме крепостного крестьянского насе­
ления помещичьих имений, охватили «освобождаемых» крепостных рабочих
на Урале (главным образом в Пермской губернии) и в некоторых централь1 Е. А. М о р о х о в е ц. Крестьянское движение 1827—1869 годов, вып. II. М.—Л.,
1931, стр. 17.
2 «Современный мир», 1911, № 3, стр. 171.
3 Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права, ч. I и II,
М.—Л., 1949, стр. 145.
4 А. И. С о ч а л о в, Г. Н. Вульфсон. Бездненское восстание 1861 года. Казань.
1948, стр. 64.

31

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

No. 98 à 99.

THE BELL.

MAY 15, 1861.

REGISTERED AT THE GENERAL POHTUFHCE FOR TRANSMISSION BEYOND THE UNITED KINGDOM,

прибавочные листы

къ

полярной

звиадъ

VIVOS vocoi
^uiMenк.■ (i<(»»м’-<-»”.'.’■ ’ 1! о.

листь OS <fc ОО,

ROM ( м t*>am4 Wil) 1 и. JU»»™.». « О

РУССКАЯ КРОВЬ ЛЬЕТСЯ!
,
Л С pycrm ярши. лмчгя р1«’>й........ « *п пре ния душа,
р<юме умы, ущичиюшк нась «г юи Граниным. нлчп
слыть прияты и негодован»« *
Праиннаи iw» we мог ,о вреду предан., и наитю кровь»

ЬмЛии-ы»« гмюрнш, ^нии ином, et. mopw гтрМяш.
пьяль кръчтииинь держа шЧнчн рм-ами, пап. гаиш-ю,
Иаипф,ъп>—Bi.iiap.it разнесся сдучц чти онъ до гонца
лч;ися ^фед,^^ SOîe nwi 1И10 в^^^^

руг»кую. а генерь ла »«ив» шашкгь. за гк-е непоннчанм* та
<в.ч. шлмЬии* н» яь чемь ндп> до канна—уГшвастъ толпы
нашить брий.
Улагочь, ниачп папозивють лап новости, пдунйв со
iHai. мир.in., БИни». «Мимс крепыше ! В^дып. ЕвронЬ
и > копир!».ион., что
значить у вась имвренк* пыламин< ишр.ш.-а1м'>1а1нг10с, winc.uoAMoiaitKSoe мчиринг. Одна паи мл па создан, н на молодых* онш'роьь.
Тахело и-ппь <>рм.<на пицтм!. занскшь кровь «onvt.
( цныхь пит. матерей. Лратмчгь.

Почти повсеЛчао ^кччыше страшно иедпимьоы »Ьвычь
«рсмснно-оиязатс.инычъ положенн‘мь, во шипим, мктио«
стя\к откалываются Лригь, что объявляемый нм к маннит
шилинный; такь на нр. ♦лигсль-ильютанп. ip. L tcvncBi,
лопанный ьъ одну язь мпщиыхъ ry6cp»iifi, впрЬюнь быль
падины« вмражинсмь, и когда для убежден» кричи пт.
пылал« на то. что пик эдьютангъ пнулц«. то вь raut
затворили, что они не знаюсь напояшньлн ош, адъютант*
иди нерсодЪыа. ОкуФЫ'пъ гчмъ лучшим«, аргументом*
нрогнвъ аюго пранать солдатам», бить кретянь прикладами,

^Js юношею «немо?.

«Русская кровь льется!». Статья А. И. Герцена. 1861.

ных губерниях.1 В рабочих выступлениях интересы чисто крестьянского
характера переплетались с требованиями, отражавшими особые условия
жизни тружеников промышленности (борьба за повышение заработной
платы ит. д.). Большого внимания заслуживает движение весной 1861 года
на заводах Мальцова в Калужской губернии, в котором ярко проявилось
растущее самосознание рабочих, их независимое поведение по отношению
к надменному и наглому заводчику-феодалу.
Борьба крестьян против проводившейся крепостниками реформы и
зверское подавление правительством массового движения всколыхнули
широкие круги демократической интеллигенции. Революционно-демократи­
ческое движение, нараставшее с середины 50-х годов, поднимается на значи­
тельно более высокую ступень.

★
Характер реформы 19 февраля не мог не встретить самого резкого
осуждения и возмущения со стороны революционно-демократических
кругов.
«Внутреннее обозрение» мартовской книги «Современника» за 1861 год
начиналось следующими многозначительными словами: «Вы, читатель,
вероятно, ожидаете, что я поведу с вами речь о том, о чем трезвонят, поют,
говорят теперь все журналы, журнальцы и газеты, т. е. о дарованной кре1 Рост и обострение волнений рабочих (крепостных, частью и «вольнонаемных»)
заметен уже в предреформенные годы.

32

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

стьянам свободе. Напрасно. Вы ошибетесь в ваших ожиданиях. Мне даже
обидно, что вы так обо мне думаете».1 В таком демонстративном уклонении
от освещения вопроса, занимавшего все умы, заключалась достаточно понят­
ная и красноречивая отрицательная, осуждающая оценка.
На протяжении 1861 года лагерь «Современника» и близких к нему
элементов дал, однако, развернутую оценку реформы 19 февраля в ряде
документов: в нелегальных прокламациях Чернышевского и Шелгунова,
в заграничной брошюре Н. Серно-Соловьевича и др. В начале 1862 года
Чернышевский в статье, которую он безуспешно пытался провести через
цензуру («Письма без адреса»), заявил: «...результат <реформы> ока­
зался такой, что изменены были формы отношений между помещиками и
крестьянами с очень малым, почти незаметным изменением существа преж­
них отношений» (X, 99).
То же самое, по существу, выразил на страницах вольного «Колокола»
Огарев в серии статей «Разбор нового крепостного права...»:
«Старое крепостное право заменено новым.
«Вообще крепостное право не отменено.
«Народ царем обманут!».2
Только что упомянутые прокламации подводят к вопросу о под­
польной революционной работе, которую развертывали представители
передовой демократической общественности, группировавшиеся вокруг Чер­
нышевского и «Современника».
План широкой прокламационной кампании, рассчитанной на крестьян­
ство, армию, прогрессивную интеллигенцию, был важным практическим
шагом нелегальной революционной деятельности, задуманным Чернышев­
ским и небольшой группой его единомышленников в то время, когда за­
вершалась подготовкой и начала осуществляться крестьянская реформа,
когда возбуждение как в народной массе, так и в среде демократической
интеллигенции достигло особенной остроты.
Первой по времени была прокламация Н. Г. Чернышевского, адресо­
ванная барским крестьянам. Она была совсем подготовлена к печати,
но не напечатана и попала в руки властей в рукописном виде. Она пред­
ставляет огромный интерес, как формулировка позиции и стремлений наи­
более передового демократического революционного круга в ответственней­
ший исторический момент.
Воззвание «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» содер­
жало яркий и беспощадный разбор крестьянской реформы, из которого
делался вывод: «... не к воле, а к тому оно идет, чтобы в вечную кабалу
вас помещики взяли, да еще в такую кабалу, которая гораздо и гораздо
хуже нонешней». Воззвание раскрывало крестьянам причину такого ис­
хода дела — теснейшую связь между царем и помещиками: «что он, что
они—всё одно»; манифест выпущен царем «только для обольщения»,
т. е. для обмана народа. В популярной форме в прокламации излагались
основы желательного демократического устройства общества: «... чтобы
народ всему голова был, а всякое начальство миру покорствовало, и чтобы
суд был праведный, и ровный всем был бы суд, и бесчинствовать над
мужиком никто не смел, и чтобы пачпортов не было и подушного оклада
не было, и чтобы рекрутчины не было». Воззвание указывало на восста­
ние народа как на путь к достижению такого устройства. Оно призывало
1 «Современник», 1861, № 3, отд. II, стр. 101—102.
2 Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения,
т. I. Госполитиздат, 1952, стр. 478.

«барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Список прокламации
Н. Г. Чернышевского, сделанный рукой М. Л. Михайлова. 1861.

34

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

готовиться к восстанию, для чего рекомендовало устанавливать согласие
между барскими (помещичьими), государственными и удельными крестья­
нами, привлекать к народному делу солдат, привлекать и «офицеров доб­
рых», которые «за народ стоять будут».1 Прокламация предупреждала против
выступлений до завершения революционной подготовки и предлагала ждать
сигнала от народных «доброжелателей» (Чернышевский, VII, 517—524).
Забота о привлечении на сторону народа армии, нашедшая выражение
в прокламации Чернышевского, побудила подготовить специальное воззва­
ние к солдатам. Прокламацию «Русским солдатам от их доброжелателей
поклон» написал (видимо, в марте 1861 года) Н. В. Шелгунов. Здесь
также разоблачалась реформа 19 февраля: «это воля не настоящая, так
только по губам помазали»; предсказывались «смуты и неудовольствия»
в народе, и солдаты призывались не идти против крестьян.2 И эта про­
кламация не могла быть напечатана. Но в том же году Шелгунов написал
листок «К солдатам», который удалось опубликовать и распространить;
в нем Шелгунов призывал солдат не исполнять «преступных приказаний
царя», не стрелять в народ, «когда тот восстанет».3
Весной 1861 года Шелгуновым же было написано пространное воззва­
ние «К молодому поколению» — к русской демократической молодежи.
Друг и соратник Шелгунова, также сотрудник «Современника», поэтреволюционер М. Л. Михайлов отвез прокламацию, без сомнения выра­
жавшую также его мысли и стремления, для издания в Лондон к Герцену
и позднее, накануне нового учебного года, организовал ее распространение
в Петербурге и провинции. Вскрывая антинародный характер крестьян­
ской реформы и всей. правительственной политики, прокламация подробно
обосновывала программу широкого демократического преобразования ро­
дины. Автор находил, что Александр II «уступкой народу» еще может
«поправить беду», но сам же подчеркивал, что правительство ненадежно,
что оно «готово испортить всё будущее всей страны», и, по существу, вы­
сказывался против целесообразности сохранения царской власти: «Нам
нужен не император, помазанный маслом в Успенском соборе, а выборный
старшина. ..». Воззвание заявляло решимость призвать революцию на по­
мощь народу; «... мы не испугались бы. .., — писал Шелгунов, — если для
осуществления наших стремлений... пришлось бы вырезать сто тысяч по­
мещиков». Воззвание подсчитывало силы народной России: «народная пар­
тия из молодого поколения всех сословий», войско, 23 миллиона «осво­
божденного народа», вообще «все угнетенные, все, кому тяжело нести
крестную ношу русского произвола». Обращаясь непосредственно к «мо­
лодому поколению», оно призывало его говорить «чаще с народом и с сол­
датами», увеличивать число прозелитов, число кружков, искать вожаков,
способных и готовых на всё, — «да ведут их и вас на великое дело, а если
нужно, то и на славную смерть за спасение отчизны тени мучеников 14 де­
кабря!».4 С точки зрения практической, злободневной политической аги­
тации не имела прямого значения характерная для мировоззрения автора
теоретическая часть его прокламации, написанная под несомненным влия­
нием воззрений Герцена. Она посвящена горячей защите принципов утопи­
ческого «русского», общинного крестьянского социализма.
1 Чернышевский, как отчасти уже отмечено, располагал довольно значительными
связями в офицерской среде, передовая часть которой была охвачена после Крымской
войны политическим брожением.
2 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. 1923, стр. 303—307.
3 Там же, стр. 308—309.
4 Там же, стр. 287—302.

35

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

No. 102.

THE BELL

JULY 1, 1861.

REGISTERED AT THE GENERAL POST-OFFICE FOR TRANSMISSION 4FYGND 'I HE UNITED KINGDOM

Иыхолигь да раза эд Micstu эдЛьидаЕ
ЦШ» О нш-еэд, Шш чаек» ЭД Вальми#
ГчгкоН ïuwii|«*nf — ôjTiwmhill Flaw,
(.NkAoüuui Road, N -

лисп. iOS.
I 1юля 1Я6Ъ

У Tp><6»«(» Sr C«., eV киитип» t.-м. ’ ,
tiO, i’ausnmler Kcw. u л ГсЬогг» «-G.
I. Mac«l0flsM Sk(.t, ((.«утгь r^c t ,
Soho, I^ÄiäosL PrE-* Ox-jiww

ОГЛАВЛЕНЬЕ.—-Чю :r ж«ш e^uE^ -Umwerwö »ввлялтяъ—ГджмымжТэдюввжяюА вмышцы. Гэдл: УиВоа»-»г атев<;«»в
nstrssa—тэд Ккюкямт—«адуэд!—ймгшгь 'лшгуси -X. Схлшть— аэдш^Й^-Отэдшвик* трв4нц;ы
д-ма мг»ызкот1ыа вуыими - Игл«'- -|ЭД Щлвоэд—Апэдьгниь в Бездна—В> а<жф«иш:эдя—Ось Бздьтеда».

ЧТО НУЖНО НАРОДУ?
,
Очень просто, народу нужна земля да ноля.

регьСюжсскаа правда. Однако ивйЙО не убрали. Плешш
; народь скин, нулями сгрКша, йь цаторгу ссылали, чтобы
; ^ иовимов;ип1 приношу закону. Народ* зошчаль,

1<п. земли пароду жить не льм, да без* земли не льза сто а всс це цов^рцц, il «ль ненраваго дЬла шх-жс не дышло
и оставить, потому что она его собственная, кровная. Захля . д^ца правлю. Пригкаешнли только парод* н государство
никому друюму не принадлежать каки народу. Кто занизь р^гзор'ин
землю, которую зовут* Ришей ? кто ее воздкшъ, кто ее et
i Увадйла теперь еамн, что но прежнему жить не лыж.
«окон* в!ковъ огвоёвы вал», да о тога и вал ь против* йсйкихъ
; Задумали исправить д1ио. Четыре года «всади да лерлпмврагов!.? Народы ни кто д ругой как* пароль. Сколько потише кышан свои бумаги. Наконец* решила дкю н ибьмилн
парода на »пинатьтого и не перечтешь: Вь один иосл^дак I народу свободу. Послали повсюду генерал«?* н чинен» шапп,
итдегягь л!т* куда болЬе миллиона крестьян» погибла, лпшь
читать манифест* и служить но церквам* молебны. Мшась
бы отстоять народную землю. Приходах» 8* 1812 году
моль богу за царя, да за волю, да за свое будущее счастье.
Наполеоны его выгнала, да вЪль не даром ь : слишком» восемь
Пароль иовйрилъ, обрадовался и стад* молиться.
сон. тысачь своего народа уложили. Приходили вот» теперь
Однако как* зачалв генералы да чиновники толковать
вь Епым ь англо-Французы ; я туть слишком* натьдесягь
тысяч» людей было убито ялн умерло от» рань. A tqmb народу Положена, окалывается, что воля дана только пл
этих* двухъ больших» »»йп*. сколько в* зги же пятьдесят» !слозахт, а не на д!»!. Что вь новых* илишшть о реаяне
лЬ* уложили народа вь других* малых* войнах»? Для î ираказвые законы только на другой бумаг!, другими ' зовами
чего же все это? Сам» цари твердили народу: “для того, * нереавеаны. Н барщину н оброки отбывай помШв&у по
чтобы отстоять свою землю," Не отстаивай народ* русской • прежнему, хочешь получить свою избу н землю, выкупай
земли, не было бы и руссьаго царства, не были бы й царей : их* на спои собственны« деньги. Выдумали переходное
Î eoewuie. Не то на два гола, нс то на шесть, не то па девять
н помещиков*.

«Что нужно народу?». Статья Н. П. Огарева. 1861.

Важным памятником общественного возбуждения послереформенных
месяцев являются нелегальные листки «Великорусе». Авторы их в точно­
сти неизвестны. К группе их издателей принадлежали или были с нею свя­
заны, по имеющимся сведениям, В. А. Обручев, братья Лугинины (в том
числе известный в будущем русский химик В. Ф. Лугинин). Обручев был
близок к Чернышевскому, который, как можно предполагать, сам имел из­
вестное отношение к этому политическому начинанию. Подобно остальным
революционным воззваниям 1861 года, «Великорусе» признавал полную
непригодность реформы 19 февраля. Он настаивал на новом разрешении
крестьянского вопроса — приблизительно в духе аграрных требований, изла­
гавшихся в ряде предреформенных статей Чернышевского. Наряду с этим
«Великорусе» требовал коренных изменений в государственном порядке:
ответственности министров, свободы печати и исповеданий, областного
самоуправления и т. д. «Великорусе» отстаивал право наций на самоопре­
деление, прежде всего освобождение Польши.
Для составления конституции «Великорусе» считал обязательным со­
зыв свободно избранных «представителей русской нации». Он заявлял
о том, что считает законность и существующую династию вещами несо­
вместимыми, и давал понять, что сочувствует установлению республики.
Вместе с тем в интересах «политического воспитания массы» (чтобы рас­
крыть «глаза людям, питающим ошибочную надежду на династию»),
3*

36

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

в целях подготовки единства действия всех «друзей свободы», «Велико­
русе» предлагал организовать кампанию по подаче адреса Александру II
с требованием созыва народных депутатов. «Образованным классам»,
к которым обращался прямо «Великорусе», он указывал на перспективу
народного восстания летом 1863 года, неизбежного, по словам авторов,
в том случае, если эти классы не вынудят правительство «до весны
1863 года устранить причины к восстанию». Как известно, надежды на
то, что народ, обманутый в ожиданиях, которые он приурочивал к окон­
чанию двухгодичного срока после издания манифеста об «освобождении»,
восстанет в 1863 году, были широко распространены в среде демократиче­
ской интеллигенции. В форме угрозы «образованным классам» «Велико­
русе» открыто выражал эти надежды.1
К важным документам «прокламационного времени» (как называет
Шелгунов эти месяцы) принадлежал ряд статей-воззваний Н. П. Огарева
1861—1862 годов. Напечатанные на страницах лондонских изданий Гер­
цена—Огарева, главным образом в «Колоколе», они издавались также
в виде прокламаций или небольших брошюр и широко распространялись
в России. Из них наибольшую роль сыграла статья «Что нужно народу?»,
впервые опубликованная 1 июля 1861 года в «Колоколе».2 «Выражаясь
современным языком, эта прокламация была нашей платформой», утвер­
ждал впоследствии один из руководителей «Земли и воли» А. А. Слепцов
(Герцен, XVI, 76).
Народу нужны, — отвечало воззвание Огарева на вопрос, поставлен­
ный в заголовке,—земля, воля, образование. Воззвание, разоблачая
реформу 19 февраля, давшую волю «только на словах, а не на деле», наме­
чало основы желательного решения вопроса (о них см. ниже); оно требо­
вало освобождения народа от чиновничьего управления и замены послед­
него народным самоуправлением, начиная с общин и волостей и кончая
собранием «доверенных от народа людей» в центре. Огарев разъяснял,
что народу не следует ждать добра от царя, и призывал готовиться к энер­
гичной и упорной борьбе за «землю мирскую, волю народную да правду
человеческую». В качестве особо важной задачи подчеркивалась необхо­
димость сближения народа с войском. Как и ранее написанное воззвание
Чернышевского к барским крестьянам, прокламация Огарева предупре­
ждала против неорганизованных выступлений («шуметь без толку и лезть
под пулю вразбивку нечего») и звала «молча сбираться с силами, искать
людей преданных».
С переходом к подготовке активных революционных действий был
тесно связан вопрос о кадрах революционного движения.
В первую очередь широкие революционные кадры вербовались в то
время (да и вообще в течение разночинского этапа освободительного дви­
жения) в среде демократического студенчества.
Характеризуя допролетарский период революционного движения,
Ленин писал в 1901 году в «Заре»: «Было время, когда особо охраняе­
мой средой считалась только учащаяся молодежь... В те времена — и
очень недавние времена — другого слоя, тем менее класса населения, пред­
ставлявшего в глазах правительства „весьма благоприятную почву для
противоправительственной агитации“, не было».3
1 «Колокол», 1861, лист 107, стр. 900; лист 109, стр. 913—914; лист 115,
стр. 961—963.
2 Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения,
т. I, 1952, стр 527—536.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 238.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

37

Группа участников студенческих волнений в Петербурге. Снимок сделан
в Кронштадтской крепости. 1861.

Выделению активных революционных элементов из среды учащейся
молодежи не в малой степени способствовали так называемые студенче­
ские беспорядки, начало которым — в большом масштабе — положено было
в описываемое время, особенно в 1861 году.
Студенческие волнения 1861 года, несомненно, находились в тесной
связи с исходом крестьянской реформы и с крестьянским ответом на ре­
форму. Это верно и относительно тех студенческих выступлений, для кото­
рых непосредственными поводами служили вопросы университетского быта,
мероприятия правительства, направленные против интересов и прав сту­
денчества.
Прямым и открытым откликом на крестьянское движение явилось вы­
ступление учащейся молодежи в Казани в апреле 1861 года. До 400 чело­
век, преимущественно студентов Казанского университета и духовной ака­
демии, 16 апреля 1861 года устроили панихиду по «в смятении за свободу
убиенным», по жертвам безднинского расстрела. По утверждению органи­
затора безднинской расправы графа Апраксина, до панихиды студенты
«превратно толковали» народу на улицах Казани «происшедшее в Спас­
ском уезде». На панихиде выступил со смелой и яркой речью историк
А. П. Щапов, указывавший, что безднинские жертвы «разрушили своей
инициативой... несправедливое сомнение, будто народ наш не способен
к инициативе политических движений». Земля, принявшая крестьян в Без­
дне «мучениками в свои недра», воззовет народ, говорил Щапов, «к вос­
станию и к свободе». Щапов заключил свою речь словами: «Да здрав­
ствует демократическая конституция!».1 Герцен потом указывал, что
с казни Антона Петрова «начался мужественный, неслыханный в России
«Красный архив», 1923, т. IV, стр. 409, 410.

38

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

протест, не втихомолку, не на ухо, а всенародно, в церкви — на амвоне.
Казанские студенты служили панихиду по убиенным, казанский профессор
произнес надгробное слово» (XVII, 380).
Студенческое движение достигло большой остроты и размаха осенью
1861 года в Петербурге и Москве. Хотя оно было тут вызвано непосред­
ственно стеснительными мерами власти, касающимися специально студен­
чества, движение приобрело крупное общеполитическое значение (сами
мероприятия правительства были продиктованы чисто политическими реак­
ционными мотивами). Волнения сопровождались демонстративными шест­
виями студентов (в Петербурге — к попечителю, в Москве — на могилу
Грановского), зверскими нападениями на студентов полиции и войск,
массовыми арестами, высылками, исключениями. Петербургский университет
был надолго закрыт.
Студенческое движение не было единым. В нем сталкивались демо­
кратические и либеральные тенденции. Демократические руководители сту­
денческой массы были тесно связаны с Чернышевским и его кругом. «Со­
временник», в меру цензурных возможностей, живо откликался на движе­
ние студентов, оказывал им большую поддержку. В начале 1862 года
в «Письмах без адреса» Чернышевский подчеркнул значение «небывалого
движения молодежи» в Петербурге (X, 102). В марте 1862 года произо­
шли новые волнения по поводу высылки из столицы профессора П. Пав­
лова и демонстративного прекращения в связи с этим лекций в «вольном
университете», созданном после закрытия официального университета. Чер­
нышевский, направлявший действия студенческих руководителей, в спе­
циальной статье «Научились ли?» горячо и мужественно защищал студен­
тов, тем самым укрепляя их волю к борьбе.
Большое значение движению студенчества придавал Герцен. В собы­
тиях в Петербургском университете он видел яркий симптом общего пробу­
ждения России. В знаменитой статье «Исполин просыпается!» Герцен пи­
сал, обращаясь к студентам, от которых «заперли науку»: «...со всех сто­
рон огромной родины нашей, с Дона и Урала, с Волги и Днепра растет
стон, поднимается ропот; это — начальный рев морской волны, которая
закипает, чреватая бурями, после страшно утомительного штиля. В народ!
к народу! — вот ваше место; изгнанники науки, покажите..., что из вас
выйдут не подьячие, а воины... воины народа русского!» (XI, 260).
В. И. Ленин, как мы видели, оценивал «студенческие беспорядки» на­
чала 60-х годов как одно из выражений той политической обстановки, при
которой даже осторожные и трезвые политики имели основание считаться
с возможностью революционного взрыва. Ленин, с другой стороны, при­
дает значение, в этом смысле, также требованиям реформ, раздававшимся
в среде дворянства.

★
«Кризис верхов», первые явные симптомы которого восходят к Крым­
ской войне, который ясно определился в последние предреформенные
годы, не был изжит, конечно, сразу после 19 февраля. Как и в канун ре­
формы, в привилегированном обществе имелись разные течения и оттенки
мнений.
Еще в 1859—1860 годах в верхнем дворянско-помещичьем слое громко
заявила о себе группировка, раздраженная слишком, по ее мнению, рез­
ким вмешательством власти в отношения помещиков и крестьян, слишком
якобы крутой переменой в установившихся социальных отношениях. Эта

39

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

THE BELL

No, ПО.
' KEÜ LS^^

NOVEMBER 1,1861.

AT THE GENERAL POST-OFFICE FOR TRANSMISSION BEYOND THE UNITED’KINGDOM,

> I К} Râ»r-!>ranm»s^i«»~eti»wtitàiB»Â»mi^^

thw^s*...JiGsтайм mtm;» мт«« a*-:

->и:к#х'» жт.миъ.'Сми? , o st«sv»v'.’кч'« tmuxsttM «^до^ъ^домии^ Urs«n*»i>Mümn #л «»шинВмвкл'га^ я твой я»*«—tiw'iJMWK! в й< ortrm—^Лпн#л5;1»йИ^Т**^^

неполно ПРОСЫПАЕТСЯ ?
кычгг! ил прям, тчегь на л1во. оляу зйпшь заЪлялъ
другую зй$жаег>, Slexaw. Нв1юлатчъ сйрйшйтть H»&$*
.Ъ, ^гоший “Сорный КанНя^** ’“Пгадох орк»
лай Нмг •^вича: ^чШ?Шгш ««теть? Нешшй Вако*.
песлу^шй’uiy.w^
в wve ас татзъ. поел» шяыкь,
мсяячг, amsam» съ поршни ôivwt«» sa с^щей .nomt
^з;л ™ !>«.'•> л. Гайржп Р^тпшгзд Л«ф;йай8Ш.
№ ку»й»<, ьж^ягп* Jlawos Й«аам«вЖ’Оц что мгь.вс
ууиуум ш5Ь - ^op;L wpk! йгашртй бшъ ШЙ лплт зач1мъ Ялпги& екв’пгх «о что #шшо ёшь jwif
. чип-чуа ^чйх'вйсь богаш^г ! итнв<г'яо вею Лы«йу IЮннине, futb (ïun йг<пу гй»»|шть,.деть ш^айаъи » аъ
аолгши:р\ 8>4й\на caisson Гфеапяаъ нм*?^^ да # ß^Mäpari,.- Kw«<ï М^мнч^на^ииш roôcskü
• чяшй-~*тю1. спугнуть всю згу стйюеей,«0|фяк1^8»^^
Ж yewepcarerci#^^
•
. Кушяныхъ. ^уааиьеьыхъ, И гаагцы.кэ* а лругихъ ие$лГрубяе г.^ьнгельплк НАпут&ийач иыживитъ из« vmu
ïmpô; тм просыпаешься — нора ила иа покоЗ. Еси
Й VÎHônCB;«,
ы^яетота днйжушш« — »ci? ata ярусам йг$~Шф#Шц CîpCrOSOôbïy----pW«! #ПЛКйХК:П(^^^^
Mwn йСкПрпАи« уиийф&ттп : »азйак«ie«t. Путина,
ммТ&ймыя -ошенны« :$ршх вЬ й& л#ш^
апстйта,
шяу*
йетмкййа сь диеянымъ «.-эМс-мь. Чихай чшншт— шшииыип ' т^чея&Мй^шу^яьгаъ.#^^
и m »ахъ г rhu ис огтайетсй, sp^#i гжмшаеиыхг ime«> wm« i лтдежы we|H]y|Hewp у s к uqr. от .избрала лену,
>товъ
и
норрныя
амь
довести
.до
.тгшьсто
оь
пролет.
ui-ЙШЙЙ& и к&сыиемйй пмав *
■

«Исполин просыпается!». Статья А. И. Герцена. 1861.

группировка добивалась передачи в руки одного высшего дворянства всего
решения крестьянского дела и стремилась к расширению и юридическому
закреплению фактического своего преобладания в государственном управ­
лении путем создания какого-либо подобия олигархической «конституции».
Выступления представителей олигархической «оппозиции» продолжались
и после объявления реформы. Озлобившиеся крепостники, говоря словами
Герцена, «прикидывались конституционными либералами» (XVII, 295).
В очерке «К читателю», в февральской книге «Современника» за 1862 год,
Салтыков-Щедрин писал, имея в виду, несомненно, эти крепостническоолигархические круги: «не от гробов повапленных предстоит ждать слова
жизни».1
Правительство Александра II, очень чуткое ко всем экономическим
жалобам и претензиям крепостников, враждебно, однако, принимало каж­
дый намек на возможность какого-либо политического ограничения царскочиновничьего всевластия, хотя бы даже в пользу крепостнической ари­
стократии.
Другая группировка в господствующем классе выражала настроения
и стремления либерально-оппозиционных элементов. В «Письмах без
адреса» Чернышевский разграничивал раздражение одной части дворян­
ства на власть «за уничтожение крепостного права» и «желания общей
реформы», которые выражала другая его часть. Чернышевский указы1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. III, Л.,
1934, стр. 54.

40

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

вал: «В мыслях о реформе общего законодательства, об основании адми­
нистрации и суда на новых началах, о свободе слова дворянство только
является представителем всех других сословий, и представителем их вы­
ступило оно даже не потому, чтобы в нем сильнее были эти желания, чем
в других сословиях, а единственно потому, что оно одно имеет при нынеш­
нем порядке организацию, дающую возможность выражать желания»
(X, 100, 101).
Либерально-оппозиционная группировка, как и крепостническо-оли­
гархическая, также проявила себя рядом выступлений еще накануне ре­
формы. После реформы самым громким выражением ее деятельности ока­
залось выступление тверских дворян зимой 1861—1862 года. Беспокой­
ство по поводу роста крестьянского движения, финансовой разрухи, общей
административной неурядицы, убеждение, что крестьянская и общая поли­
тика правительства не способна обеспечить нормальные условия буржуаз­
ного преобразования хозяйственной и общественной жизни страны, послу­
жили мотивами выступления либерального дворянства Тверской губернии.
Сначала губернский съезд мировых посредников, затем губернское дворян­
ское собрание в Твери высказались тогда в том смысле, что реформа
19 февраля не удовлетворила народных потребностей, что сохранение обя­
зательных отношений с крестьянами несостоятельно. Был поставлен во­
прос о немедленной отмене этих отношений путем выкупа при содействии
всего государства, о слиянии сословий, о введении гласности во все отрасли
управления и преобразовании финансовой системы государства, которое
поставило бы ее в зависимость «от народа, а не от произвола». В качестве
единственного средства для осуществления этих задач было указано на
«собрание выборных от всего народа без различия сословий».1
Тверские постановления (Ленин именно о них говорит в приведенной
характеристике политического положения в начале 60-х годов) явили собой
крайнюю степень либеральной оппозиционности. В целом либеральный
лагерь отнюдь не шел так «далеко». Некоторые из его представителей, и
притом такие влиятельные, как Кавелин, решительно высказывались про­
тив своевременности введения представительного правления. Холопство
перед правящей кликой, превознесение «заслуг» Александра II, тупой и
дикий страх перед революционным движением, ожидание только уступок
«сверху» — вот что характеризовало либеральную среду в целом. Да и
наиболее «левые» не обнаруживали, как правило, настоящей твердости
в своей оппозиции, не умели и не хотели серьезно бороться за свои соб­
ственные лозунги.
Ненадежность, неустойчивость либеральной оппозиции, готовность ли­
берализма к предательству интересов противоправительственного движения
ярко обнаружились в переходные 1862—1863 годы.

Известно, что правительство Александра II взяло курс на упрочение
позиций реакции немедленно после 19 февраля. Смещение ряда правитель­
ственных деятелей, неугодных помещичьим реакционерам, наступление на
университеты, аресты и осуждение на каторгу М. Л. Михайлова,
В. А. Обручева последовательно раскрывали намерения власти. Весной
1862 года подготовлялся общий удар по демократическим силам, рассчи­
танный на то, чтобы одновременными массовыми арестами обезглавить
Сборник «Освобождение», кн. 1, Штутгарт, 1903, стр. 20, 21.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

41

передовую литературу и обще­
ственность (среди намеченных
жертв находились Чернышев­
ский, Шелгунов, Елисеев, Ан­
тонович, Благосветлов, Лав­
ров, Н. Обручев, братья Серно-Соловьевичи и др.). Пере­
ход реакции в общее наступ­
ление тогда был несколько
отсрочен, но все-таки осуще­
ствился весьма скоро — в
июне-июле 1862 года.
При этом наступлении
были использованы грандиоз­
ные петербургские пожары,
разразившиеся в мае 1862 го­
да (существует мнение, что
пожары были прямо органи­
зованы реакционными элемен­
тами), и распространение тог­
да же известной прокламации
«Молодая Россия».
Листок «Молодая Рос­
сия» был составлен в 1862 го­
ду одним из руководителей
Лабералъ-эквидвбрмп, ловко колеблю? леи во вс* стороны и
московских студенческих рево­
отисквьающШ благоразумную средину.
люционных кругов П. Г. Заичневским.
Заичневский с 1861 года
находился под арестом и свою Карикатура на П. А. Валуева в журнале «Искра».
1862.
прокламацию написал в за­
ключении при содействии то­
варищей, в том числе молодого поэта И. И. Гольц-Миллера. «Молодая
Россия» отмежевывалась, как от людей, по ее мнению, отсталых и слиш­
ком умеренных, и от авторов «Великорусса», и от Герцена с его «Коло­
колом». Провозгласив лозунг «социальной и демократической республики
Русской», под которым понималось превращение России в республиканскофедеративный союз областей, состоящих в конечном счете из мелких
земледельческих общин, «Молодая Россия» призывала для его осуществле­
ния к «революции кровавой и неумолимой — революции, которая должна
изменить радикально все, все без исключения, основы современного обще­
ства и погубить сторонников нынешнего порядка». «Молодая Россия» надеялась на поддержку крестьянства, но в инициативу с его стороны не верила
и возлагала ее на войско, а прежде всего на молодую интеллигенцию. Моло­
дежь «Молодой Россией» признавалась «главной надеждой» революции.
Прокламация высказывалась за захват власти «революционной партией»,
которая при помощи диктатуры должна была «ввести другие основания
экономического и общественного быта в наивозможно скорейшем времени».1
«Молодая Россия» закладывала в известной мере основы того заговорщи­
ческого, «бланкистского» направления в русском революционном движении,
1 Политические процессы 60-х годов. Материал подготовлен к печати В. П. Але­
ксеевым под редакцией Б. П. Козьмина, М.—Пгр., 1923, стр. 259—269.

42

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

которое потом нашло особо полное выражение во взглядах Ткачева и кото­
рому крупную дань отдали также народовольцы.
Ультралевыми лозунгами «Молодая Россия» как бы старалась оглу­
шить, запугать не только правительство, помещиков, реакционеров, но и
широкую обывательскую массу, угрожая истреблением всем, кто активно
не поддержит революционную партию при ее выступлении. В свою про­
грамму она включила такие пункты, как «уничтожение брака», «уничтоже­
ние семьи». Заичневский впоследствии сам объяснял, что сознательно стре­
мился «нагромоздить» возможно больше «пороха», чтобы «всем либераль­
ным и реакционным чертям стало тошно».1
Эту-то прокламацию, выпущенную от имени фиктивного «Централь­
ного революционного комитета», поспешило использовать в своих целях
царское правительство. Совпадение пожаров с появлением прокламации
дало повод власти и послушной ее воле части печати к провокационным
и клеветническим обвинениям революционеров, студентов (также и поля­
ков — это было время подъема польского национально-освободительного
движения) в поджогах.
Не только в темной и невежественной массе городского мещанства
была подхвачена эта клевета. Травлю, поднятую против демократической
интеллигенции, поддержали определенные элементы либерального «обра­
зованного» общества. Кавелин в письме к Герцену утверждал: «Что по­
жары в связи с прокламациями — в этом нет теперь ни малейшего сомне­
ния».2 Пользуясь создавшейся обстановкой, правительство приступило
к выполнению давно лелеемых им планов. Оно арестовало Чернышев­
ского, Писарева, Н. Серно-Соловьевича, оно приостановило на восемь ме­
сяцев издание «Современника» и «Русского слова», закрыло воскресные
школы и народные читальни и т. д. Тот же Кавелин писал по этому
поводу: «Аресты меня не удивляют..., не кажутся возмутительными. ..
Революционная партия считает все средства хорошими, чтоб сбросить пра­
вительство, а оно защищается своими средствами».3 Об этом письме Каве­
лина Ленин говорил: «Вот образчик профессорски-лакейского глубокомыс­
лия!».4 Оценивая политику либерализма в начале 60-х годов, Ленин ука­
зывал: «Вместо того, чтобы подняться на защиту преследуемых правитель­
ством коноводов демократического движения, они фарисейски умывали
руки и оправдывали правительство. И они понесли справедливое наказание
за эту предательскую политику широковещательного краснобайства и по­
зорной дряблости. Расправившись с людьми, способными не только бол­
тать, но и бороться за свободу, правительство почувствовало себя доста­
точно крепким, чтобы вытеснять либералов ц из тех скромных и второ­
степенных позиций, которые ими были заняты „с разрешения начальства“».5
Правящие круги выражали явное удовлетворение результатами пред­
принятого ими с середины 1862 года большого наступления против демо­
кратии.
Шеф жандармов Долгоруков в годовом отчете царю, представленном
весной 1863 года, утверждал, что «волнение умов видимо успокоилось»,
что в «публике» возбуждено «чувство самосохранения» и «негодования»
1 М. Лемке. Политические процессы в России 1860-х гг. Изд. 2-е, М.—Пгр.,
1923, стр. 520—521.
2 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, Женева, 1892,
стр. 82.
3 Там же.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 30.
5 Там же, стр. 33.

«ки»*МОД аиийт

»wru «РЙЙЯ«» oti m***-

eae«M,«a«i-é*i n»wil«i} мдкшаы«, мучт**«!»« хгин.. •
»*есг»л«м®»«. »p#ri r>#*T»4MH?»MW»to4t#re»fcf«»’w^^

« «го its

/-.и»«. e^W-.o1«** РУ*** epJWK?»*y««Ä*»e»tJ»>
. -w ^ г<чялч4 »,->■■■ r»«v «а-«»-.

»»^.м4. .Хек *»^t’*: ■*»"«•• -►**»** «own. м(ям«уни^**я.««илхшшклж ри#4ъязош$и«..а^Ж|^.*^
<B« ,'Ki»» «йй»г « ««ч ал
ла щека. «рс»1* WMjwrt, «яле ла««п'
>ч#л» »чы оиа, «мм цмимм* уммгц «то им «ра-ггритпгоб^миэгм ираяц«’•мм «tâ«iMfiS и
Эго «ei»# epKTte»«*«**, » l«u arà>p6.MM»« *цнй ,>п>чм>«*'иуты ü4*«w • дгорни««: « гуты«« «члнггг»*#, аом^км хушаегь «tect« Pocri».
dup;-«—«#p<U».
Vnt««» e >x* a»#eV**-*4p*ea>!K tM’*1 »J* мицм- <41 ОСТМЬаШЪ ---------Гн»«#»«««««*»4# я I •««» rnu. T>a r- # «лик«*» «немг. in юнлрйго jarra-ifi« «й1 «не mj« py#»<Л py:
m е но»#« Зиммь л^очч»» 4) vit »еликпглмж« вами«: Йо «am «>• » СШр*Л И#«<'£ и мнил
S^Jt«»M
itswe«>«i «#aep«rp»sti, «чро oieptfWüM.* др«
«мярш, «ЗЖГ»«;-<-«•«»«««
MnirrMTK'iiii ikatn. F

г«гое шрохме. p»*i г .■ чтаое л*#»гл> »4-«»«цзя».

«*•1 *««f»9W*e es«

ркжл #»»Ш««*»*- ««i ö« ”* «х В-и1*тм

5ws' -f>*uo t«rw»e» ri* rp.-«*»* — « «{«>т#«г *r»w*m^«> i^
рмммй
£bW9t. у Гемм» rnwhctr« w»»^ ifaMiMuttKii/nsitiue^oiiiiivu-bSMi

'<<.^«

«Молодая Россия». Прокламация П. Г. Заичневского. 1862.

44

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

против «беспокойных студентов, поляков и вообще против мятежных го­
лов». «Удалось, — заявлял Долгоруков, — на этот раз рассеять скопив­
шуюся над русскою землею революционную тучу, которая грозила разра­
зиться при первом удобном случае...» (Герцен, XV, 588, 589).
Надо, однако, заметить, что в 1862 году в революционно-демократи ­
ческой среде не только жила уверенность в конечной победе над царизмом
(подобная уверенность эту среду никогда не покидала), но вовсе еще не
была потеряна надежда на возможный в скором времени взрыв крестьян­
ской революции.
Следует помнить, что в 1862 году крестьянское движение, хотя и со­
кратилось значительно по сравнению с 1861 годом, всё же держалось на
относительно высоком уровне. III Отделением в течение 1862 года только
«наиболее значительные неповиновения крестьян» были отмечены в 400
имениях. Воинские команды были введены в 193 имения. Было немало
столкновений крестьян с властями.1 Составление и введение в действие
«уставных грамот» в 1862 году сильно подвинулось. Ведомость по 45 гу­
берниям, составленная в министерстве внутренних дел на 1 января
1863 года, определяла число введенных в действие грамот в 73 195, а про­
цент душ, у которых грамоты введены, по отношению к общему числу кре­
стьян — в 68.6. Однако целая половина введенных в действие грамот не
была подписана крестьянами (на не подписанные крестьянами грамоты при­
ходилось 3.9 миллиона душ против 2.8 миллиона душ на подписанные).2
Уклонение от подписания «уставных грамот» продолжало оставаться мас­
совым явлением: крестьяне попрежнему рассчитывали на предстоящее по
истечении двухлетнего срока объявление новой воли с «предоставлением
им безусловной свободы и полного владения дворянскою землей», как
подтверждает отчет III Отделения.3
Эти обстоятельства, хорошо известные в обществе, поддерживали, во­
преки уменьшению числа активных протестов крестьянства, расчеты рево­
люционно-демократических кругов на возможность, если не неизбежность
общего возмущения крестьянских масс после 19 февраля 1863 года, когда
крестьяне должны были убедиться в призрачности своих надежд.
Именно в предвидении этой возможности было окончательно оформ­
лено в 1862 году тайное общество «Земля и воля», которому удалось
собрать в своих рядах более или менее значительные группы демократиче­
ской интеллигенции (литераторов, студентов, молодых офицеров и др.)
в Петербурге, Москве и ряде провинциальных центров. Подготовка к обра­
зованию Общества велась примерно с середины и второй половины
1861 года.
Н. Г. Чернышевский являлся идейным вдохновителем, руководителем
кружка основателей и организаторов «Земли и воли», среди которых нахо­
дились братья Николай и Александр Серно-Соловьевичи, Николай Обру­
чев, А. Слепцов, Василий Курочкин. Лондонский эмигрантский центр,
несомненно, был в курсе подготовительных работ по созданию Общества.
Уже отмечалось свидетельство Слепцова о том, что статья-воззвание «Что
нужно народу?», написанная Н. П. Огаревым и напечатанная в «Коло­
коле» в середине 1861 года, рассматривалась землевольцами как их плат1 Е. А. Мороховец. Крестьянское движение 1827—1869 годов, вып. IL М.—Л.,
1931, стр. 40.
2 Отмена крепостного права. Доклады министров внутренних дел, М.—Л., 1950,
стр. 282—285.
3 Е. А. Мороховец. Крестьянское движение 1827—1869 годов, вып. II, стр. 25.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

45

форма. В дальнейшем деловая
и идейная связь землевольцев
с Герценом и Огаревым была
еще более тесной (с «Землей
и волей» в эмиграции был
близко связан и Бакунин).
Арест Чернышевского и
Н. Серно-Соловьевича в июле
1862 года и вынужденная эми­
грация А. Серно-Соловьевича
не остановили работ по устрой­
ству Общества, руководящее
ядро которого пополнилось
новыми людьми. Постепенно
возникли отделения Общества
в Казани, Саратове, Твери,
Вологде и т. д.
Со
второй
половины
1862 года центр организации
назывался «Русским централь­
ным народным комитетом».
Вышедший от имени комитета
в феврале 1863 года нелегаль­
ный лист «Свобода» писал:
«Образование нашей органи­
зации вызвано потребностью
самого Общества, В КОТОрОМ
Н. А. Серно-Соловьевич.
пробудилось сознание необФотография,
ходимости и неизбежности
борьбы с самодержавным деспотизмом». «Свобода» подчеркивала, что все
отрасли русской жизни «парализованы и убиты» царским самодержавием.
«Уродливые попытки разных реформ», в частности, «мнимое разрешение
крестьянского вопроса», сопровождавшееся лишением народа его собствен­
ности — земли и избиением крестьян, только нагляднее засвидетельство­
вали несостоятельность самодержавия. Последнее «по самому принципу»
не может удовлетворить всеми сознаваемой потребности «новой свободной
жизни» и добровольно не откажется от «вооруженного господства над
жизнью людей и их свободою». Землевольческая организация, как указы­
валось в «Свободе», составилась из людей, непоколебимо убежденных
в неизбежности революции, в неминуемости восстания «ограбленного и
подавленного народа». Она предсказывала, что это восстание получит
«исполинские размеры кровавой драмы», если хотя бы «способное и честное»
большинство «образованных классов» не станет на сторону «доведенного
до восстания народа» и тем самым не обессилит окончательно прави­
тельство. Цель организации формулировалась в общем виде, как «разру­
шение императорского самодержавия» и «торжество народных интересов»,
которое должно было прежде всего выразиться в созыве «Народного собра­
ния из выборных представителей свободного народа».1
«Свобода» не конкретизировала аграрной программы землевольиев.
Представление о ней дается воззванием Огарева 1861 года, содержавшим

«Колокол», 1863, ЛИСТ 164. 1 ИЮНЯ, стр. 1349—13 50.

46

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

требования передачи крестьянам всей земли, бывшей в их пользовании при
крепостном праве, прирезки земли в случаях недостаточности прежнего
надела; некоторое вознаграждение помещиков допускалось за счет всего
государства, без какого-либо специального отягощения крестьян.1
В месяцы, предшествовавшие началу польского восстания, с «Землей
и волей» вступили в переговоры представители польских национально-рево­
люционных кругов, рассчитывавших на совместные действия против общего
врага — царского самодержавия. «Земля и воля» пока не в силах была обе­
щать ничего, кроме моральной поддержки путем соответствующей агита­
ции. Но организация русских офицеров-революционеров в Польше, во
главе с землевольцем А. А. Потебней, смогла активно включиться в на­
ционально-освободительную борьбу поляков (Потебня погиб в этой
борьбе).
Как и «Колокол» Герцена, спасшего, по известному выражению
Ленина, честь русской демократии своей позицией во время польского вос­
стания, землевольцы в своих прокламациях 1863 года отстаивали право
Польши на независимое государственное существование, доказывали
общность интересов русского и польского народов, горячо и страстно про­
тестовали против волны шовинизма, поднявшейся в буржуазно-дворянском
обществе в связи с восстанием в Польше, старались всеми силами проти­
водействовать человеконенавистнической проповеди Каткова.2
Польское восстание было жестоко подавлено царским правительством.
Русские передовые деятели предвидели неудачу. Огарев в конце
1862 года писал русским офицерам-революционерам, что он и Герцен не
предвидят шансов на успех, что Польша будет побеждена, если раньше
времени восстанет, и что русское движение также будет потоплено в нацио­
нальной ненависти. Подавлением восстания, встретившим одобрение со
стороны значительных кругов привилегированного общества в России, пра­
вительство временно укрепило свои позиции внутри страны. Лагерь же
противников правительства в результате восстания оказался сильно дез­
организованным и потерял некоторую часть в той или иной мере сочув­
ствовавших ему оппозиционных элементов.
Еще тяжелее было то, что рухнули надежды на крестьянское (или
военно-крестьянское) восстание, ожидавшееся в 1863 году. В крестьянстве
заметно было напряженное настроение. По свидетельству самих властей,
многие крестьяне «с нетерпением ожидали наступления 19 февраля
<1863 года>, собирались к этому дню в города, наполняли церкви и ожи­
дали объявления указа о безвозмездной отдаче им земли и прекращении
обязательных повинностей».3 Но повторное разочарование, испытанное
крестьянством, не привело, как известно, к восстанию. Правда, по числу
крестьянских «неповиновений» 1863 год почти не уступал предшествую­
щему (386 случаев), однако это, разумеется, было совсем не то, на что
рассчитывали и надеялись лучшие люди из демократической интеллигенции.
1 Надо отметить, что в последующем Н. П. Огарев отстаивал уже более далеко
идущую аграрную программу — необходимость признания всей земли «народным достоя­
нием», с тем чтобы помещики, если пожелают, могли получить себе только земельный
пай наравне с крестьянами.
2 Влиятельный московский журналист М. Н. Катков (редактор и издатель журнала
«Русский вестник», потом и газеты «Московские ведомости»), слывший раньше либе­
ралом, в период 1862—1863 годов окончательно повернул «к национализму, шовинизму
и бешеному черносотенству» (В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 250).
3 Е. А. Мороховец. Крестьянское движение 1827—1869 годов, вып. II, 1931,
стр. 52.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

47

А следующий, 1864 год при­
нес уже резкий упадок кре­
стьянского движения.
«Земля и воля» теряла
почву под ногами, и посте­
пенно, примерно к концу
1863—началу 1864 года, за­
мерла ее деятельность. Исчез­
новение «Земли и воли» как
бы символизировало оконча­
ние того периода демократи­
ческого подъема, той револю­
ционной ситуации, которая
сложилась в России в годы
крестьянской реформы и кото­
рая достигла своей кульмина­
ции в 1861 году и в ослаб­
ленной мере еще чувствова­
лась в 1862—1863 годах.
Революционная ситуация
конца 50-х—начала 60-х годов
не привела к революции.
«Реформа 61-го года,—писал Ленин, — отсрочила
развязку, открыв известный
клапан, дав некоторый при­
рост капитализму.. .»?
Карикатура в журнале «Искра» на преследо­
В тогдашней России еще
вание властями «Колокола». 1862.
не было революционного клас­
са, способного на революцион­
ные массовые действия, «достаточно сильные, чтобы сломить (или надло­
мить) старое правительство.. .».2
И. В. Сталин указывал в период первой русской революции, сравнивая
обстановку с временем «освобождения крестьян»: «...если тогда народ
поддался обману, если правительству удались его фарисейские планы, если
оно с помощью реформ укрепило своё положение и тем самым отсрочило
победу народа, то это, между прочим, означает, что тогда народ ещё не был
подготовлен и его легко можно было обмануть».3
Политическая отсталость крестьянских масс, глубоко вкоренившиеся и
широко распространенные царистские иллюзии, неорганизованный, стихий­
ный характер крестьянской борьбы, отсутствие помощи и руководства со
стороны пролетариата, еще находившегося на первых стадиях своего фор­
мирования,— вот что прежде всего предопределило неудачу первого демо­
кратического подъема в России.
К этому надо добавить предательскую политику либералов, готовность
либеральной оппозиции к сделке с крепостниками, с открытой реакцией,
ее враждебность революционному лагерю. Следует учесть, говоря о причи­
нах неуспеха первой волны «революционного натиска», слабость самих

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 99.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 190; ср. т. 17, стр. 94.
3 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 206.

48

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

революционных сил в виду тех громадной трудности задач, перед решением
которых они стояли.
При всем том первая революционная ситуация (вторая, как известно,
приходится на конец 70-х годов) имела выдающееся историческое значе­
ние. Она окончательно предопределила неизбежность «крестьянской» и дру­
гих реформ. Крестьянство, при всей его неорганизованности и политической
отсталости, выступило как огромная массовая сила, объективно борющаяся
за демократический путь развития страны. Демократическая интеллигенция,
не связанная организационно с крестьянской борьбой, живо и интен­
сивно реагировала на последнюю и в столкновении общественных сил вы­
ступала как верный и последовательный защитник крестьянских интересов.
В ходе общественной борьбы ясно наметились две исторические тенденции,
потом развивавшиеся и боровшиеся между собой на протяжении всей поре­
форменной эпохи: тенденция демократическо-революционная, с одной сто­
роны, и либерально-монархическая, с другой. Для представителей первой
из этих тенденций годы революционной ситуации имели первостепенное
значение; тогда отчетливо выкристаллизовались их идейные позиции, были
разработаны основы демократической политической программы, сделаны
первые серьезные шаги на пути организации революционных сил передо­
вого разночинства.
Политическая борьба, развернувшаяся в России в годы революционной
ситуации, оказала также более или менее решающее влияние на дальней­
ший рост и развитие русской передовой, демократической культуры.

★
Если между 1854—1855 годами и концом 50-х годов шло назревание
демократического подъема, если на самом рубеже 50-х и 60-х годов опреде­
лилась
революционная
ситуация, достигшая
наибольшей
остроты
в 1861 году, если затем в 1862—1863 годах демократическое движение, при
некоторой убыли, продолжало держаться на значительно высоком уровне, —
то последний отрезок так называемых шестидесятых годов, между 1863—
1864 и 1866—1867 годами, характеризуется снижением общественной актив­
ности, резким ухудшением условий деятельности демократических сил.
Правительство, после полосы беспокойства и тревоги, почувствовало
свое положение упроченным. В гораздо большей мере, чем в непосред­
ственно предшествующие годы, оно могло опереться на реакционные на­
строения в сравнительно широких кругах привилегированного общества.
Даже либеральный журналист В. Ф. Корш (редактор «Петербургских
ведомостей»), характеризуя в начале 1865 года настроения близких ему
социальных кругов, писал: «. . .с беспримерною злобою мы сокрушали
в минувшем году те самые кумиры, пред которыми преклонялись еще так
недавно; мы рвали в клочки самих себя, какими мы были еще за три, за
два года, и с злобною радостью издевались над своим собственным рас­
терзанным существованием».1
Демократический лагерь потерял часть прежних попутчиков. «Слабые,
шаткие, мелкие, робкие ушли, — одни от испуга, другие по глупости», —
писал Герцен (XVII, 3—4). Поредевшие ряды друзей находились, по сло­
вам того же Герцена, под тройным надзором — «явной, тайной и литератур­
ной полиции» (XVII, 4).
1 «С.-Петербургские ведомости», 1865, № 1, 1 января, стр. 1.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

4P

Усилилась разноголосица, сказывался известный идейный разброд
в демократической литературе. Отражением этого факта являлись некото­

рые стороны полемики между «Современником» и «Русским словом». Эта
полемика, развернувшаяся в течение 1864—1865 годов, касалась по форме
преимущественно вопросов литературы, эстетики, философии (трактовка
образов тургеневского Базарова, Катерины из «Грозы», оценка творчества
Щедрина, истолкование эстетических принципов Чернышевского и т. д.).
По существу же за литературными или философско-эстетическими спорами
скрывались (и порой, несмотря на тяжелый цензурный гнет, получали
довольно явное выражение в полемике) разногласия по острым вопросам
общественно-политической жизни, освободительного движения. «Русское
слово», в лице своего талантливейшего критика-публициста Д. И. Писарева
и ряда других сотрудников, выступало в описываемые годы как предста­
витель особого оттенка демократической мысли, переоценивавшего обще­
ственную роль естественно-научной пропаганды и ее двигателей — «мысля­
щих реалистов», отступавшего, в большей или меньшей степени, от учения
Чернышевского и Добролюбова о безусловно решающей роли народных
масс в историческом процессе, в борьбе за общественное преобразование,
допускавшего, в связи с этим, колебания по вопросу о неизбежности рево­
люционного пути развития.1 Далеко не свободна была от ошибок и слабых
сторон также деятельность «Современника», который в новых, особенно
сложных и трудных условиях не всегда и не во всем способен был поддер­
живать идейно-политический уровень, достигнутый журналом в пору руко­
водства Чернышевского и Добролюбова, в пору наивысшего подъема демо­
кратического движения 60-х годов.
Несмотря на расхождения и полемику, оба журнала настойчиво и само­
отверженно отстаивали передовые и демократические начала общественной
жизни. За рубежом продолжалась славная и плодотворная деятельность
Герцена и Огарева, не прерывавших вплоть до 1867 года издания своего
«Колокола».
Вообще борьба прогрессивных сил страны против реакции, в защиту
интересов народа отнюдь не прекращалась, хотя формы ее отчасти меня­
лись, и открытых, массовых проявлений освободительного движения было
очень мало в условиях наступившей реакции. Борьба в значительной мере
сосредоточилась теперь именно в области науки, литературы, искусства.
Деятельность революционного подполья продолжалась в сокращенном
объеме. При этом в практике нелегальной революционной борьбы намети­
лись некоторые болезненные явления, как результат прежде всего упадка
массовой борьбы народа. Это заметно на примере наиболее известной под­
польной группы середины 60-х годов, так называемого кружка ишутинцев
(или каракозовцев).
Кружок,
преимущественно
студенческого
состава,
образовался
в Москве в 1863 году под руководством Н. А. Ишутина. Ишутинцы счи­
тали себя верными последователями Чернышевского, строили планы осво­
бождения сосланного на каторгу великого писателя-революционера, мечтая
видеть его руководителем нового революционного органа за границей.
Однако ишутинцы склонны были толковать учение Чернышевского в духе,
более или менее отвечающем оформлявшемуся постепенно народническому
мировоззрению.
1 В общественно-литературной биографии Писарева это был временный этап. В по­
следние годы жизни Писарев освободился от ряда существенных колебаний и противо­
речий, проявившихся у него после крушения революционных надежд в начале 60-х годов.
4 История русской литературы, т. VIII

50

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

В демократических платформах конца 50-х и начала 60-х годов боль­
шей частью чувствуется ясное понимание значения для народных масс
политической борьбы и коренных политических преобразований. По-иному
этот вопрос трактовался среди ишутинцев. Ставя непосредственной своей
целью экономический переворот, «социальную революцию» (ее характер и
условия им были далеко не ясны), ишутинцы, — по крайней мере, неко­
торые из них, — политическое переустройство по образцу капиталистических
парламентарных стран считали опасным для народных интересов. Сам
Ишутин находил, что народу будет «в сто раз хуже», когда «выдумают
какую-либо конституцию» и «вставят жизнь русскую в рамку западной
жизни».1
В организации кружка, в свою очередь, чувствуется идейно-политиче­
ская слабость: оторванные от масс, в условиях упадка народного движения,
ишутинцы изощряются в изобретении фантастических организационных
форм, которые будто бы должны были лучше обеспечить успех револю­
ционного дела. Возникает проект создания внутри ишутинского кружка,
получившего в 1865 году более строгое оформление под названием
«Организация», особо законспирированной, чисто заговорщической группы
«Ад», участники которой должны были окружить себя исключительной
обстановкой, «отчуждаться от всех порядочных людей» и пр. Члены «Ада»
должны были принять на себя надзор за деятельностью революционных
кружков, пресекать всякие в ней уклонения, принуждать пассивных к более
решительным действиям. С этими затеями, в которых уже намечаются
отдельные черты бакунинско-нечаевского «Катехизиса революционера», свя­
зывались также возникшие в среде ишутинцев террористические замыслы.
Упрощенность политической мысли, непонимание подлинной роли масс,
свойственные многим ишутинцам, вели к индивидуальному террору, к за­
блуждению, что он «вызовет» социальную революцию. Д. В. Каракозов,
решившийся привести в исполнение террористический акт против царя,—
в момент, когда среди ишутинцев не было еще на этот счет единомыслия,—
в рукописной прокламации, которую он распространял, доказывал, что
со смертью царя, «главного могучего врага» народа, остальные «мелкие
враги», «помещики, вельможи, чиновники и другие богатеи», «струсят» —
«тогда-то и будет настоящая воля».2
4 апреля 1866 года Каракозов стрелял в Александра II (в Петер­
бурге). Это покушение, а также выяснившиеся при следствии обстоятель­
ства дела наглядно показали, что недовольство политикой Александра II
после подавления правительством революционного движения конца 50-х и
начала 60-х годов вовсе не улеглось, что движение, говоря словами Герцена,
«только въелось глубже и дальше пустило корни» (XIX, 49). Вместе с тем
покушение говорило о некоторых опасных для развития революционной
борьбы извращениях, порождаемых обстановкой ослабления массового
народного движения, общими условиями реакции.
Само покушение 4 апреля дало толчок к дальнейшему, еще более рез­
кому усилению реакции. Внутри правительства произошла перегруппировка,
имевшая целью передачу важнейших постов в руки наиболее последователь­
ных, твердых и способных к самым крайним реакционным действиям лю­
дей. Двуличного министра народного просвещения А. В. Головнина, балан­
сировавшего между либерализмом и прямой реакцией, сменил Дмитрий
Толстой; на место начальника III Отделения князя Долгорукова, по ста1 «Красный архив», 1926, т. IV (17), стр. 127.
2 Покушение Каракозова, т. I, М., 1928, стр. 294.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

51

рости не вполне пригодного для
проведения активного политического
курса, был поставлен П. А. Шувалов.
Во главе особой следственной комис­
сии, на которую теперь было возло­
жено расследование каракозовского
дела, стал М. Н. Муравьев-Вешатель,
который от имени всего реакционно­
крепостнического лагеря выступил пе­
ред царем с далеко идущей програм­
мой борьбы против «разрушитель­
ных» элементов.
«„Нет власти, власть потря­
сена“. Надо поэтому вновь восприятъ
ускользнувшую власть», — таков был
лозунг реакции, сформулированный
Муравьевым. Следуя ему, Муравьев
потребовал всемерного укрепления
административно-полицейских
орга­
нов, действиям которых должен был
быть предоставлен неограниченно ши­
рокий простор. Власть должна была
в более прямой и непосредственной
форме, чем прежде, опереться на кре­
постнические круги землевладельче­
ского дворянства. «Дворянство пред­
ставляет собою лучшее орудие для
Н. А. Ишутин.
противопоставления
демократии», —
Фотография. 1868.
указывал Муравьев Александру II и
предложил ему целую систему мер для материального и политического «под­
нятия уроненного землевладельческого класса». «Устранение притязаний
журналистики», т. е. решительное подавление печати, свобода которой, писал
Муравьев, «не совместима с нашим образом правления», составляло один из
краеугольных камней муравьевской программы. Другой важный элемент этой
программы составили меры, направленные к искоренению «вредного направ­
ления» в учебных заведениях. «Лучше, — писал он, — на некоторое время
приостановиться на пути просвещения», чем выпускать тот слой моло­
дежи, который «в настоящее время обратил на себя внимание прави­
тельства».1
Программа, предложенная Муравьевым и вполне сочувственно приня­
тая Александром II, в несколько прикрытой форме была повторена в рес­
крипте от 13 мая 1866 года на имя председателя комитета министров
П. П. Гагарина. Для выработки конкретных мер по выполнению рескрипта
или, в конечном счете, той же муравьевской программы была создана спе­
циальная комиссия из семи сановников (Муравьев, Шувалов, Долгоруков,
Толстой, Панин и др.), результатом деятельности которой явились оконча­
тельное закрытие «Современника» и «Русского слова», полное уничтоже­
ние в ^высших учебных заведениях студенческих организаций, усиление
полицейского наблюдения и контроля над высшей школой и студенчеством
и ряд других реакционных мер в области народного образования, печати
и всей общественной и культурной жизни страны.
1 «Былое», 1907, № 1, стр. 236—242.
4*

52

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Преследование демократических и даже отчасти либеральных элементов
приняло самый широкий и необузданный характер. Аресты, обыски, вы­
сылки по малейшему подозрению в «неблагонадежности» стали повседнев­
ным явлением. Самодержавная власть стремилась запугать, устрашить всё
мало-мальски прогрессивное в обществе, всё сколько-нибудь независи­
мое, способное противопоставить себя, свои мнения и взгляды прави­
тельству.

2
Перелом в экономической и общественной жизни страны, происшедший
в 50—60-х годах XIX века, сопровождался важными сдвигами в области
культуры.
Переход от крепостнического к капиталистическому обществу; оконча­
тельное завершение, на почве этого перехода, процесса формирования рус­
ской буржуазной нации; атмосфера политического подъема, в которой про­
исходила ликвидация крепостнического порядка, атмосфера революционной
ситуации, — всем этим создавались условия для большого оживления, для
подъема культуры.
:
Подобно тому как в общественно-политической жизни в 60-х годах про­
явились глубокие классовые противоречия, шла острая борьба между раз­
личными общественными силами, и в культурном движении этого бурного
периода нашли выражение разные, далеко между собой расходящиеся, даже
прямо противоположные тенденции.
Ленин обосновал учение о наличии и взаимной борьбе двух культур
в каждой национальной культуре. Эго в полной мере, конечно, относится
к периоду 60-х годов. В одном из писем конца 90-х годов В. И. Ленин под­
черкивал, что считать «наследство» 60-х годов «за нечто единое — плохая
традиция плохих (80-х) годов».1
«В каждой национальной культуре, — писал Ленин впоследствии,—
есть, хотя бы не развитые, элементы демократической и социалистической
культуры, ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса,
условия жизни которой неизбежно порождают идеологию демократическую
и социалистическую». 2
Говоря о передовой культуре русского народа, Ленин характеризовал
ее «именами Чернышевского и Плеханова».3
Чернышевский был в 60-х годах главным знаменосцем русской передо­
вой культуры, порожденной условиями жизни и интересами многомиллион­
ной трудящейся и эксплуатируемой массы русского крестьянства. Черны­
шевский, как и другие выдающиеся корифеи демократической русской куль­
туры той эпохи — Добролюбов, Герцен, Некрасов, Щедрин, Писарев,—
опирался в своей деятельности на новый, передовой слой — разночинно­
демократическую интеллигенцию. Выступив в качестве активного фактора
не только политической, но и культурной жизни, разночинцы придали
культурному движению широкий размах и наступательный демократический
характер. Новый этап общественной жизни, связанный с гегемонией разно­
чинца-демократа, благоприятно отразился и на творческом труде лучших,
наиболее преданных народу деятелей культуры, не принадлежавших непо­
средственно, по своему положению, к разночинцам.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 8.
2 В И. Л е н и н, Сочинения, т. 20, стр. 8.
8 Там же, стр. 16.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

53

С самого начала периода
шестидесятых годов с большой си­
лой дает себя знать в стране рост
образовательных стремлений, охва­
тывающих широкие круги обще­
ства; тяга к образованию пробу­
ждается и растет в народной массе
города и деревни.
Вопросы образования и воспи­
тания вызывают к себе очень по­
вышенный, сравнительно с преж­
ним, интерес. Отдельные литера­
турные выступления в этой области
приобретают значение выдающихся
общественных событий («Вопросы
жизни» Н. И. Пирогова, 1856).
«Вопрос о воспитании сделался со­
временным, жизненным вопросом,
обратившим на себя внимание луч­
ших людей нашего общества», —
заявляет в 1859 году Писарев.1
Проблемами просвещения и
воспитания много занимается об­
щая печать, им целиком посвя­
щаются новые специальные изда­
ния («Журнал для воспитания»,
«Русский педагогический вестник»,
Д. В. Каракозов.
«Учитель» и др.), в которых вы­
Фотография. 1866.
двигается ряд значительных писателей по педагогическим вопросам
во главе с великим русским педагогом К. Д. Ушинским. Можно с полным
правом говорить о широком общественно-педагогическом движении
60-х годов. Оно написало на своем знамени борьбу против крепостни­
ческих принципов в системе общественного образования, сословной организации школы, против подавления личности учащихся, против всех видов
схоластики и формализма в школьном деле, против подчинения препода­
вания реакционным политическим интересам и видам царизма. Положи­
тельная его программа сводилась к утверждению гуманистических начал
в деле образования, к защите общего образования, «воспитывающего образо­
вания», к утверждению начала подлинной народности, к возможно широкому
приобщению к благам просвещения и культуры народных масс, к обеспече­
нию прав женщины на образование. Передовая педагогика 60-х годов
стремилась воспитать человека, хорошо понимающего, что он «гражданин
и слуга» родины, и готового сознательно и честно трудиться и бороться
для блага народа.
Как и в иных сферах культурно-общественной жизни, в педагогике
не было и не могло быть единства мнений, и при сколько-нибудь вниматель­
ном рассмотрении можно определить различные тенденции — и демократи­
ческие и либеральные разных оттенков, не говоря уже об открыто охрани1 «Рассвет», 1859, т. III, № 7, отд. II, стр. 23.

54

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

тельных, реакционных тенденциях, носители которых активно боролись
против прогрессивного педагогического движения, опираясь в большей или
меньшей степени на материальную силу государственного аппарата.
Демократическая линия с наибольшей яркостью и последовательностью
представлена Чернышевским и Добролюбовым, взгляды которых встречали
поддержку со стороны Писарева, Шелгунова и др. Для позиции Чернышев­
ского—Добролюбова характерно прежде всего то, что она имела материали­
стическую философскую основу, в то время как ряд деятелей просветитель­
ного движения свои построения обосновывали идеалистически или колеба­
лись между материализмом и идеализмом. Религиозные мотивы, сильно
звучавшие у некоторых даже прогрессивных педагогических деятелей, были,
разумеется, абсолютно чужды Чернышевскому и Добролюбову и встречали
с их стороны отпор. Вместе с тем Чернышевский и Добролюбов очень
далеки были от узкого «культурничества» и яснее, чем кто-либо, видели
неразрывную связь вопросов просвещения с общими задачами освободи­
тельной борьбы. «... Хотя просвещение есть корень всякого блага, — писал
Чернышевский, — но не всегда оно само по себе уже бывает достаточно для
исцеления зла.. .»; последнее «поддерживается и другими обстоятель­
ствами», до уничтожения которых часто «невозможно и распространение
просвещения» (IV, 841—842). В России «другими обстоятельствами», ис­
ключающими и нормальное развитие просвещения, Чернышевский и Добро­
любов признавали гнет крепостничества и политику самодержавной власти.
Чернышевский и Добролюбов считали необходимым готовить молодежь
к «самобытному участию в гражданских делах», т. е. к активному участию
в революционной борьбе. «Лучше, — писал Чернышевский, — не раз­
виваться человеку, нежели развиваться без влияния мысли об общественных
делах, без влияния чувств, пробуждаемых участием в них» (V, 168, 169).
В центре педагогических задач для обоих великих просветителей стояло
воспитание «нового» человека, «развитого, благородного и честного», неза­
висимо и самостоятельно мыслящего, готового и способного к смелой ини­
циативе и деятельности, к революционной борьбе, умеющего слить свою
жизнь, свои интересы с жизнью и интересами народа.
Воззрения Чернышевского и Добролюбова, как и идеи их непосред­
ственного предшественника Белинского, их предшественника и современ­
ника Герцена, оказали большое влияние на лучшую часть русского учитель­
ства. К педагогическому учению великих демократов приближалась силь­
ными своими сторонами педагогическая система «учителя русских
учителей» К. Д. Ушинского. Он подвергал резкой критике господствующую
казенную школу, был врагом мертвящего «классицизма». Он пламенно
отстаивал принцип народности культуры и образования, пропагандировал
ТРУД как основу воспитания. Проникнутый горячей любовью к «простому
народу», он уделял громадное внимание устройству народной начальной
школы (он недаром снискал себе славу «отца русской начальной школы»).
Изучение родной действительности, родного прошлого, русской природы и
культуры он ставил во главу угла школьного обучения. Особенно подчер­
кивал он ведущую роль изучения родного языка. Характеризуя язык на­
рода как ^«лучший, никогда не увядающий и вечно вновь распускающийся
цвет всей его духовной жизни», Ушинский доказывал, что человек,
не вскормленный с детства родным словом, «никогда не поймет народа и
никогда не будет понят им», останется «жалким человеком без отчизны».1
Ушинский деятельно разрабатывал научные основы педагогики; он при
1 К. Д. Ушинский, Собрание сочинений, т. II, М.—Л., 1948, стр. 557, 566.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

55

этом учитывал достижения материали­
стической философии, считая, что «ис­
кусство. .. воспитания в особенности и
чрезвычайно много обязано именно мате­
риалистическому направлению изыска­
ний, преобладающему в последнее вре­
мя».1 Но Ушинский до конца жизни всетаки не освободился вполне от влияния
идеализма. Его мировоззрению присущи
лишь
материалистические
элементы,
сильнее всего сказывающиеся в его
взглядах на природу, отчасти в его гно­
сеологических взглядах.2 Ушинский не
5Ж
стал политическим единомышленником
революционных демократов, оставаясь,
при всей субъективной преданности на­
родным интересам, во власти многих
либеральных иллюзий.
Широкий и живой интерес русского
общества к проблемам воспитания и
образования в описываемый период свое­
образно выразился, в частности, в том,
что к этим проблемам было привлечено
внимание многих русских писателей.
К. Д. Ушинский.
В различных формах (учительство, со­
Фотография. 1864.
ставление учебников и пр.) в педагоги­
ческом движении 60-х годов участвовали
Помяловский, Станюкович, Боборыкин, Николай Успенский, Шеллер-Михай ­
лов, Якушкин и др. Тургенев принимал ближайшее участие в попытке орга­
низации «Общества для распространения грамотности и первоначального
обучения». Особенно горячо откликнулся на просветительное движение Лев
Толстой, который внес в развитие русской и мировой педагогической мысли
свой оригинальный вклад, как организатор основанной им на новых началах
яснополянской школы и автор ряда педагогических сочинений, печатавшихся
одно время в его собственном журнале «Ясная поляна». Противоречия,
свойственные Л. Н. Толстому и постепенно раскрывавшиеся в его мировоззрении и творчестве, отразились на его педагогических взглядах, имевших
свои сильные, прогрессивные и демократические, и одновременно свои сла­
бые стороны. Толстой выступал как беспощадный критик буржуазно-поме­
щичьей школы, обличитель фальши, формализма, бюрократизма в педаго­
гике, как страстный искатель, движимый любовью к учащимся, глубоким
вниманием к их правам, интересам и индивидуальным склонностям. Но его
педагогической системе вредило отрицание права сознательных обществен­
ных элементов на пропаганду среди народа своих идей (Толстой находил,
что интеллигенция не знает, не может знать, чему учить крестьян), вредила
проповедь так называемой теории свободного воспитания, порицание твер­
дого учебного плана и школьного режима. Ряд ошибочных положений педа­
гогики Л. Н. Толстого был подвергнут критике со стороны Чернышевского,
показавшего во взглядах Толстого известный недостаток «сознания о том,
что нужно народу, что полезно и что вредно для него» (X, 517).
1 К. Д. Ушинский, Собрание сочинений, т. III, 1948, стр. 363.
2 Д. О. Лордкипанидзе. Педагогичен кое учение К. Д. Ушинского. Изд. 2-е,
М., 1950.

56

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Шестидесятые годы ставят перед передовыми общественными кругами
вопрос о сближении с народом. Раньше, чем попытки сближения получили
(со стороны наиболее действенной и демократической части общества)
явно политический и революционный характер, была предпринята
в довольно широком масштабе попытка общения и сближения с городскими
низами на почве так называемых воскресных школ, возникших перво*
начально в Киеве, Петербурге, Москве (в конце 50-х годов) и открытых
затем во многих больших и малых городах России. В движении воскресных
школ особенно активно проявила себя студенческая молодежь, но в нем
принимали также участие представители учительства, молодого офицерства
и других групп интеллигенции. Оно явилось выражением общественных
стремлений к вмешательству в дело народного просвещения, которое раньше,
будучи сосредоточено целиком в руках власти и духовенства, находилось
фактически в полнейшем пренебрежении. Но это-то вмешательство и пугало
правительство, и уже в 1860 году шеф жандармов высказывал опасение,
что деятельность молодежи в воскресных школах упрочит за ней доверие
масс, да и вообще находил нежелательным для самодержавия, чтобы насе­
ление было обязано своим образованием «не государству, а себе».1
К тому же вся внутренняя организация воскресных школ, свободная от ка­
ких бы то ни было стеснительных формальностей, основанная на началах
складывавшейся передовой педагогики, вызывала враждебное отношение
у правительства, которое, после ряда ограничительных мер, в 1862 году
закрыло все воскресные школы.
Но в целом вопрос о начальном народном образовании, а также и
о роли в его организации общественных элементов, в условиях ломки кре­
постнических устоев и обновления русской жизни, не мог быть снят с оче­
реди. Крепостная эпоха в этом отношении почти ничего не оставила в на­
следство. Старые, дореформенные начальные школы для сельского населе­
ния большей частью только числились на бумаге, а те, что существовали,
находились в самом жалком состоянии. Народ относился к ним не только
без сочувствия, но подчас прямо с неприязнью. По свидетельству совре­
менников, народ боялся старой казенной школы, «как казенной больницы и
казенного острога». С первыми признаками общественного подъема в сере­
дине 50-х годов вопрос о распространении грамотности и хотя бы самых
первоначальных знаний в массе крестьянства стал предметом широкого
обсуждения в литературе. Под давлением общества и печати правительство
должно было заняться разработкой вопроса о народной школе; к 1864 году
оно подготовило и издало «Положение о начальных народных училищах»,
создавшее кое-какие условия для их развития, хотя роль даже цензовых
общественных учреждений была им крайне ограничена, а чиновникам и
духовенству предоставлены широкие полномочия по руководству, контролю
и надзору за народной школой. Все-таки именно в 60-х годах дело началь­
ного народного образования впервые было серьезно сдвинуто с мерт­
вой точки, в чем большую роль приняло на себя вновь учрежденное
земство.
Шестидесятые годы внесли перемены в положение средней школы,
также получившей новый устав в 1864 году. Юридически был установлен
принцип бессословности школы (на деле в ней обучались, как и прежде,
преимущественно дети дворян), значительно смягчен на первых порах
школьный режим и предоставлен некоторый простор творческой инициа1 М. Лемке. Очерки освободительного движения «шестидесятых годов». СПб..
1908, стр. 403.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

57

тиве учительства.1 Сеть средних школ
была расширена, и число учащихся
в мужских гимназиях выросло между
1855 и 1867 годами с 17.8 до 32.6 ты­
сяч.2 Крупный сдвиг совершился в
области женского среднего образова­
ния с появлением в конце 50-х годов
женских гимназий (они именовались
сначала женскими училищами). Под­
верглись преобразованию оставшиеся
от прежней эпохи сословные женские
институты.
Вокруг средней школы (муж­
ской), однако, на протяжении всех
60-х годов шла упорная борьба между
прогрессивными и реакционными эле­
ментами по вопросу о реальном или
классическом образовании, завершив­
шаяся, после упрочения к концу
60-х годов реакционного курса всей
внутренней политики, торжеством
«классицизма», на который министер­
ством мракобеса Д. Толстого, как и
его вдохновителями Катковым и
Леонтьевым, возлагалась чисто охра­
нительная,
полицейская
функция
П. И. Якушкин.
(борьба против научного, материали­
Фотография. 1860-е годы.
стического мировоззрения,
против
передовой педагогики, против свободолюбивых стремлений демократической
молодежи).
Шестидесятые годы поставили с большой остротой вопрос о высшей
школе. Под влиянием потребностей развивающегося капиталистического
хозяйства довольно значительно двинулась вперед организация специального
высшего образования (промышленно-технического, сельскохозяйственного и
т. д.). Наибольший интерес в обществе возбуждало положение университе­
тов. Известно, каким гонениям и ограничениям подвергались университеты
в последние годы царствования Николая I. Вынужденные уступки пра­
вительства, которыми ознаменовалось начало нового царствования, сказа­
лись в жизни университетов постепенной отменой принятых перед тем
ограничительных и запретительных мер. Не столько, однако, под влиянием
этого обстоятельства, сколько в непосредственной связи с общим возбужде­
нием и подъемом почувствовалось в университетах значительное оживле­
ние, коснувшееся и преподавания, и студенческого быта. Складывался
понемногу хорошо известный из исторических документов и литературных
памятников эпохи яркий тип передового студента-шестидесятника. Явочным
порядком появлялись и развивались студенческие кружки и организации.
Двери университетов раскрывались для посторонней публики. Возбужден­
ное, протестующее настроение демократической молодежи уже в конце
1 Изменение школьных порядков и освежение преподавания совершались с сере­
дины 50-х годов явочным порядком под влиянием общественного оживления, пропаганды
демократической журналистики и появления новых, молодых учителей (особенно учителей
словесности), воспитанных, на идеях передовой литературы.
2 Военно-статистический сборник, вып. IV, СПб., 1871, стр. 853.

58

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

50-х годов привело в ряде случаев к открытым студенческим волнениям.
Правящие сферы тотчас насторожились и стали задумывать меры для
«обуздания» студенчества, ряды которого заметно ширились после упраздне­
ния контингента, установленного при Николае I, и состав которого к тому
же явно демократизировался, ввиду усиливавшегося притока разночинцев.
Обострение политической борьбы и роль в ней демократического студенче­
ства привели к репрессиям правительства против студенчества (стеснитель­
ные, реакционные правила для студентов, изданные в 1861 году), что,
в свою очередь, послужило поводом к известным студенческим «беспоряд­
кам» осенью 1861 года. Правительство, закрыв на время Петербургский
университет, вместе с тем должно было объявить о пересмотре университет­
ского устава.
Утвержденный в 1863 году новый устав российских университетов был
основан на некоторой автономии профессорской коллегии, при одновремен­
ном отказе в признании каких-либо корпоративных прав за студентами.
Несмотря на более чем умеренный либерализм устава 1863 года, на нали­
чие в нем и ряда прямо ретроградных черт, реакционные круги были напу­
ганы и недовольны теми даже скромными возможностями, какие устав
давал независимой в своих мнениях части университетских ученых, и чем
дальше, тем настойчивее домогались его отмены. Окончательно и офи­
циально это удалось только в период реакции 80-х годов, но уже с конца
60-х годов фактически действие «либеральных» пунктов устава 1863 года
всё более урезывалось и сводилось на нет.
Число университетов в 60-х годах увеличилось с открытием Новорос­
сийского в Одессе и, в самом конце десятилетия, Варшавского университе­
тов. До этого существовало шесть университетов — в Москве, Петербурге,
Казани, Харькове, Киеве, Дерпте, не считая университета в Финляндии —
в Гельсингфорсе. Количество студентов в 1868 году составляло около шести
тысяч (в 1853 году студентов во всех университетах насчитывалось около
трех тысяч).
Внутреннее содержание жизни высшей школы обогатилось и углуби­
лось в 60-х годах, ее роль в развитии русской науки значительно повыси­
лась.

★
С 60-ми годами связан замечательный подъем научного творчества.
Вполне в духе общего просветительского характера периода были то
уважение, тот повышенный интерес к науке, которые отличали передовые
круги общества. Не обходилось даже у отдельных представителей обще­
ственного мнения без своего рода увлечений, без преувеличенной оценки
возможностей, которые имеет наука в решении общественных задач.
В 1864 году в известной статье «Реалисты?» Д. И. Писарев утверждал:
«Есть в человечестве только одно зло — невежество; против этого зла есть
только одно лекарство — наука...».1
Подобно тому, как это было в области литературы и искусства, вопрос
об отношении науки и жизни, науки и общества, науки и народа занимал
в общественном сознании особо видное место. Еще в 1854 году в статье,
посвященной выходу перевода трактата Аристотеля «О поэзии», Чернышев­
ский писал: «„Искусство для искусства“—мысль такая же странная
в наше время, как „богатство для богатства“, „наука для науки“ и т. д.
1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. II, Гослитиздат, 1935, стр. 102.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

59

Все человеческие дела должны служить на пользу человеку.. .у богатство
существует для того, чтобы им пользовался человек, наука для того, чтоб
быть руководительницею человека...» (II, 271). Это положение Чернышев­
ского являлось выражением широко распространенного в обществе настрое­
ния. «Наука должна быть проникнута современною жизнию и должна
сама проникать ее», — через несколько лет после цитированной статьи
Чернышевского писал Лавров.1
Молодые демократические элементы, втягивавшиеся в научную и
научно-публицистическую деятельность, хотели видеть в науке и ученых
«двигательную силу к достижению человеческого идеала», к «разрешению
общественных вопросов». На этом настаивал, например, Н. Д. Ножин.
В 1866 году Ножин писал в статье «Наша наука и ученые»: «...наука для
жизни, а не жизнь для науки..., всё достоинство науки измеряется ее
практическою пользою, ее живым участием в решении жизненных вопросов».
Всё в будущем, по словам Ножина, зависело у нас от того, «... какое
направление примет с самого начала наука, как сложится сословие ученых,
на каких принципах, на каких правах, с какими обязательствами перед
обществом, а главное — перед народом, она явится».2
Требуя от науки тесной связи с жизнью, ответа на «вопросы жизни»,
передовая общественность не допускала мысли, что ученые, подлинные уче­
ные, могут замыкаться в узком кругу «посвященных», могут не искать обще­
ния с массой общества. И действительно, для 60-х годов очень показательно
стремление к широкой популяризации знаний, достижений науки. Не говоря
уже о таких публицистах-ученых, как Писарев или Шелгунов, неустанно
трудившихся над распространением знаний среди широких кругов читате­
лей, задача популяризации науки привлекала к себе многих ученых «профес­
сиональных», занимавших университетские кафедры и т. д. Самым блестя­
щим, неподражаемым популяризатором Тимирязев называет великого
русского ученого-шестидесятника И. М. Сеченова. Много сил отдавал попу­
ляризации науки выдающийся ботаник А. Н. Бекетов, популярные статьи
которого были рассчитаны не только на широкого читателя из интеллиген­
ции, но и непосредственно на читателя из народа. В качестве популяриза­
торов выступали К. А. Тимирязев, знаменитый физик А. Г. Столетов,
историк Н. И. Костомаров и многие другие люди науки.
Задачам распространения знаний в широкой публике служили также
весьма многочисленные в описываемый период переводы с иностранных
языков. В специальной статье «Литература переводов» (ее автором был
А. Н. Пыпин) «Современник» в 1866 году отмечал, что «развитие пере­
водной деятельности становится весьма характеристической чертой совре­
менной литературы»; «Современник» при этом подчеркивал, что из перево­
дов (естественно-научной литературы и книг «общего исторического и поли­
тического содержания») особенно быстро потребляются «книги, в которых
так или иначе высказываются реальные тенденции— одним словом, то же
содержание, которое всего больше интересует читателей и в нашей собствен­
ной журнальной литературе».3
Жадно набрасываясь на оригинальные и переводные сочинения науч­
ного содержания, читатели искали в них материала для решения и общих
вопросов мировоззрения, и практических задач общественной жизни.
Прогрессивные общественные круги отворачивались от тех отдельных уче1 «Общезанимательный вестник», 1857, № 1, стр. 48—49.
2 «Книжный вестник», 1866, № 1, стр. 18, 20, 19.
3 «Современник», 1866, № 3, отд. II, стр. 80, 83.

60

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

ных и от целых научных учреждений, которые сами отгораживались
от жизни, были равнодушны к общественным вопросам, к национальным,
патриотическим интересам. Отсюда вытекало сугубо критическое отношение
к Академии Наук, где еще продолжалось засилие иностранных ученых
(академиков из немцев), в своей значительной части совершенно оторван­
ных от русской общественной жизни, чуждых выдвигаемым ею запросам.
Передовое общество возмущалось предпочтением, отдаваемым правящими
кругами зарубежным, подчас и посредственным, ученым при замещении
вакантных академических мест. Замечательный рост отечественных научных
кадров, блестящие достижения русских ученых делали эту линию прави­
тельства всё более нетерпимой в глазах прогрессивного общества и стиму­
лировали нарастание общественного протеста против нее.
Для идейной атмосферы 60-х годов очень характерен исключительный
интерес к вопросам естествознания. В художественной литературе первым —
и в самой яркой форме — отразил это явление Тургенев в образе Базарова
(«Отцы и дети»).
Русские естественные, точные науки, имевшие уже очень солидные тра­
диции и прекрасные достижения — от Ломоносова до Лобачевского, Пиро­
гова и Бэра, переживают в 60-х годах и позднее полосу необычайного
подъема и роста. Но это не должно заслонять выдающейся роли в тот же
период общественных наук в России, тем более что русская общественная
наука, неразрывно связанная с русской философией, оказала важное влия­
ние и на развитие самого естествознания.
Разумеется, речь идет о передовой общественной науке. Именно
в области общественных (гуманитарных) наук особенно ясно обнару­
живался раскол на прогрессивную, демократическую науку и «науку» анти­
народную, реакционную. «Официальная» общественная наука, связанная,
в частности, с гуманитарными факультетами высшей школы, принадлежала
наиболее часто к реакционному направлению. В лучших только случаях
представители «официальной» учености, академической и университетской,
рекрутировались из либеральных элементов. Представители демократии
попадали на университетские гуманитарные кафедры в порядке исключения
и обычно оттуда выживались (например, историк А. П. Щапов). Не на
кафедре, а на страницах передовых журналов, как правило, обосновывалась,
развивалась и пропагандировалась демократическая общественная наука.
Характеризуя ход развития передовой русской мысли, В. И. Ленин
писал: «В течение около полувека, примерно с 40-х и до 90-х годов прош­
лого века, передовая мысль в России, под гнетом невиданно дикого и реак­
ционного царизма, жадно искала правильной революционной теории, следя
с удивительным усердием и тщательностью за всяким и каждым „послед­
ним словом“ Европы и Америки в этой области. Марксизм, как един­
ственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала
полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революцион­
ного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения,
испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта
Европы».1
На 40—60-е годы падает крайне важный этап определенного здесь
В. И. Лениным идейного процесса. В эти годы развернулась деятельность
Белинского, Герцена, Чернышевского, на которых В. И. Ленин указывает
как на предшественников русской революционной социал-демократии.
К этим годам также непосредственно относится начало знакомства —
В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 9.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

61

и отдельных деятелей, и целых кружков, а в известной мере и более широ­
кого читательского круга — с рядом произведений основоположников
марксизма (между 40-ми и серединой 60-х годов — «Нищета философии»,
«Положение рабочего класса в Англии», «Манифест Коммунистической
партии», «К критике политической экономии» и т. д.).1
Белинский и Герцен, затем Чернышевский и Добролюбов были выдаю­
щимися деятелями передовой, революционно-демократической обществен­
ной науки в России. В философии, в истории, политической экономии и
праве, в педагогике, в эстетике и литературной критике — то, что было
сделано Чернышевским, Белинским, Герценом, Добролюбовым, представляет
высшую ступень всей домарксистской науки и философии.
В 60-х годах Чернышевский и Добролюбов, опираясь на все предше­
ствующие достижения русской культуры, продолжая непосредственно дело
Белинского и Герцена и учитывая всё положительное, что они находили
в науке и культуре Запада, возглавили движение передовой научной мысли.
Основой мировоззрения Чернышевского и Добролюбова являлся цель­
ный философский материализм. Свои материалистические взгляды они
защищали и отстояли в ожесточенной борьбе против целого сонма врагов —
религиозных изуверов, идеалистов, агностиков-позитивистов. Особенно
большое значение в умственном движении 60-х годов имела идеологическая
битва, развернувшаяся после опубликования Чернышевским в 1860 году
его знаменитой работы «Антропологический принцип в философии».
Разгромив идейно Юркевича, Каткова и прочих «рыцарей» российского
идеализма и мракобесия, Чернышевский закрепил позиции материализма и
оказал огромное влияние на философское самосознание прогрессивных кру­
гов русского общества, определил во многом и материалистическое направ­
ление русского естествознания. Историки последнего недаром признают
«Антропологический принцип» Чернышевского теоретическим обоснованием
материалистического естествознания в России.
Существеннейшим достижением Чернышевского, Добролюбова, как и
их предшественников — Герцена и Белинского, было то, что они поняли
значение диалектики и применяли диалектический подход к изучению явле­
ний природы и многих общественных явлений, в том числе явлений куль­
туры, искусства и литературы.
Это вовсе не значит, что они были материалистами-диалектиками
в марксистском понимании. Ленин разъяснял, что Чернышевский «не мог,
в силу отсталости русской жизни, подняться до диалектического материа­
лизма Маркса и Энгельса».2 То же самое относится и к другим классикам
русской материалистической философии домарксистского периода.
Отличительной чертой русской материалистической философии, русской
общественной науки, представленной именами Чернышевского, его предше­
ственников и его соратников, была самая тесная связь с практикой освобо­
дительной борьбы. Исторические корни и источники передовой русской науки
(в деятельности демократов-шестидесятников это видно особенно ярко и
наглядно) заключались в борьбе народа против экономического и политиче­
ского гнета, против крепостнического базиса и его государственной над­
стройки. Чернышевский и Добролюбов ни на один момент не отделяли своей
1 В ряде случаев отклики на литературу марксизма попадали прямо на страницы
русской печати. В 1861 году Н. В. Шелгунов в одной из своих работ в «Современнике»
(«Рабочий пролетариат в Англии и Франции») широко использовал труд Энгельса
«Положение рабочего класса в Англии». Вокруг оценки этого же труда в русской печати
начала 60-х годов, как известно, развернулась целая полемика.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 346.

62

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

творческой научной деятельности, своей теоретической пропаганды от на­
сущных задач революционной борьбы. Философия и наука целиком стави­
лись ими на службу революции, народу. Вся их теоретическая деятельность
имела боевое революционно-патриотическое направление.
Общественно-экономические взгляды Чернышевского и Добролюбова,
как и их философские взгляды, были проникнуты духом борьбы против вся­
ких форм угнетения, ненавистью и к крепостничеству, и к буржуазному гос­
подству. Чернышевского, как известно, Маркс считал крупнейшим и един­
ственным оригинальным среди всех современных экономистов, он называл
его великим русским ученым и критиком, мастерски выяснившим банкрот­
ство буржуазной политической экономии. Замечательно глубоким критиком
капитализма признавал Чернышевского Ленин.
Слитность революционного демократизма и утопического социализма
была характерной чертой освободительного движения разночинского этапа,
она составляет важную особенность всей демократической, революционной
общественной науки эпохи Чернышевского.
Выше отмечена ограниченность материализма классиков русской фило­
софии по сравнению с марксистским материализмом. Эта ограниченность
особо ясное выражение нашла в их неумении сколько-нибудь последова­
тельно распространить материализм на область истории общества. Ленин
о Герцене писал, что он «остановился перед — историческим материализ­
мом».1 Не могли также стать историческими материалистами Чернышевский
и Добролюбов. Но в их историко-социологических воззрениях было в заро­
дыше немало черт материалистического понимания явлений.
Чернышевский подвергал острой критике состояние современной ему
буржуазной и дворянской исторической науки.
Историческая судьба трудящихся масс, «развитие внутреннего быта
народов», «развитие существенно важных сторон народной жизни: обще­
ственных и экономических отношений, образованности и т. д.» должны
были в глазах Чернышевского занять важнейшее место в науке
истории (II, 562). И при этом изучение следовало вести непременно под
углом зрения именно интересов народа, с тем чтобы результаты изучения
послужили на пользу народу, послужили его борьбе за лучшее будущее.
Чернышевский настаивал на партийном — демократически- и револю­
ционно-партийном — подходе к истории. Он требовал от историка не пере­
дачи только прошедшего, но объяснения его и вынесения приговора над
ним: «...не заботясь о второй задаче, историк остается простым летопис­
цем. ..; исполняя вторую задачу, историк становится мыслителем, и его
творение приобретает научное достоинство» (II, 111). В отношении этой
«второй задачи» Чернышевский отождествлял свои требования к историче­
ской науке, с одной стороны, к литературе и искусству, с другой (II, 111).
Мысли Чернышевского о науке находили у Добролюбова полную под­
держку. Добролюбов протестовал против того, что «до сих пор история
писалась преимущественно в смысле внешне-государственном», вследствие
чего «о внутренней жизни народа мы имеем только отрывочные сведения,
да и теми дорожили до сих пор очень мало» (III, 136).
Добролюбов требовал от исследования, претендующего на серьезное
научное значение, подчинения идее «об отношении исторических событий
к характеру, положению и степени развития народа». «... История самая
живая и красноречивая, — писал Добролюбов, — будет все-таки не более,
как прекрасно сгруппированным материалом, если в основание ее не будет
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

63

положена мысль об участии в
событиях всего народа, со­
ставляющего
государство»
(III, 120).
Для собственных истори­
ческих трудов и высказыва­
ний Чернышевского и Добро­
любова был характерен при­
стальный интерес к судьбам
народов, к влиянию историче­
ских событий на положение и
настроение трудящихся масс,
к первенствующей роли этих
масс в историческом процессе.
С особым вниманием они от­
носились к борьбе классов в
истории, к борьбе эксплуати­
руемых масс против господ­
ствующих социальных сил, к
борьбе между «тружениками»
и «дармоедами» (по опреде­
лению Добролюбова).
И Чернышевский и Доб­
Н. И. Костомаров.
ролюбов сами многократно и
Литография П. Ф. Бореля. 1859.
с явной охотой обращались
к историческим темам как по поводу вновь выходивших трудов по всеобщей
и русской истории, так и независимо от каких-либо критико-библиографи­
ческих задач. Кроме специально исторических статей, они высказывали
часто свои взгляды на ход истории в работах, не являвшихся историче­
скими по основной теме и содержанию. Освещение Чернышевским и Добро­
любовым с революционно-демократических позиций русского исторического
процесса в целом и отдельных его важных этапов и моментов сильнейшим
образом двинуло вперед прогрессивную русскую общественно-историческую
мысль. Это относится к их понятиям о социальной природе монархии в Рос­
сии, об исторической роли народа, о народных движениях, о петровских
реформах и т. д.; не говорим уже об огромном значении работ Чернышев­
ского и Добролюбова для изучения истории духовной культуры русского
народа — его литературы, искусства, науки. Большой вклад вожди револю­
ционной демократии 60-х годов сделали также в науку всеобщей истории.
Высказывания Чернышевского и Добролюбова по вопросам истории
оказывали большое влияние на читательскую массу; под их воздействием,
несомненно, складывались исторические представления передовых кругов
русского общества и прежде всего молодежи. Бесспорно также, что к ним
прислушивались лучшие из тогдашних профессиональных деятелей историче­
ской науки, хотя среди наиболее видных историков-профессионалов того вре­
мени не было таких, кто мог бы считаться в совершенной мере последовате­
лями Чернышевского—Добролюбова в их исторических воззрениях. Наи­
большую, сравнительно с другими, близость к этим воззрениям проявил
Щапов, но и этот историк-демократ сильно уступал Чернышевскому и До­
бролюбову в смысле теоретической и политической зрелости своих взглядов.1
1 Н. И. Костомаров, пользовавшийся в 50—60-х годах большой популярностью
среди читателей и студентов-слушателей, не раз одобрявшийся Чернышевским и Добро-

64

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Как бы то ни было, общий дух шестидесятых годов и прежде всего воз­
действие проповеди великих русских революционеров-просветителей сказа­
лись в том, что в ряде общественных наук, в исторической в том числе (и
даже, пожалуй, в особенности), происходит значительное перемещение инте­
ресов, объектов исследования. Самые даровитые представители науки, по
свидетельству современника, пришли к убеждению, что «надо по возмож­
ности меньше заниматься казенною политикою, а заняться и политикой мас­
совой, народной», надо «заняться простыми смертными, народом, мужи­
ками», показать, почему «эти смертные голодали или страдали, почему бун­
товали массами...»? Серьезные исследования по истории крестьянства,
сельской общины, по социальной и экономической истории в целом ведут
свое начало с обозреваемого периода в развитии русских общественных
наук.
Выше уже было упомянуто об исключительно большом интересе к есте­
ствознанию, как характерной черте культурного процесса 60-х годов. И этот
интерес, и огромные успехи русского естествознания были исторически об­
условлены и подготовлены.
Еще в XVIII и первой половине XIX века русскими естествоиспытате­
лями были сделаны выдающиеся научные завоевания. В период, непосред­
ственно предшествующий обозреваемому, лучшие представители передовой
общественности, классики русской философии Белинский и Герцен, стреми­
лись привлечь внимание к задачам развития и распространения естествен­
ных наук.
Выдающееся значение, в частности, имели знаменитые герценовские
«Письма об изучении природы» (1845), о первом из которых В. И. Ленин
в 1912 году говорил, что оно «показывает нам мыслителя, который, даже
теперь, головой выше бездны современных естествоиспытателей-эмпириков
и тьмы нынешних философов, идеалистов и полуидеалистов».2 В почти одно­
временно с «Письмами» опубликованной статье о публичных чтениях талант­
ливого московского профессора зоологии Рулье Герцен писал:
«Одна из главных потребностей нашего времени — обобщение истин­
ных, дельных сведений об естествознании...; надобно втолкнуть их в поток
общественного сознания, надобно их сделать доступными... Нам кажется
почти невозможным без естествоведения воспитать действительно мощное
умственное развитие...» (IV, 377).
Задача, сформулированная в этих словах Герценом, начинает широко
осуществляться именно в 60-х годах, когда в поистине мощном умственном
движении естествознание занимает очень видное и почетное место.
Экономическое развитие страны, связанное с ростом капиталистических
отношений, воздействие ряда новых открытий и изобретений, сделанных рус­
скими и западными учеными, падение авторитета идеалистических и рели­
гиозных учений в период крушения отживших общественных устоев и на­
стойчивые поиски цельного научного мировоззрения, особенно в среде пере­
довой молодежи, — всё это направляло мысль в сторону наук — биологи­
ческих, физико-математических, химических и т. д. Философская пропа­
ганда великих русских просветителей 60-х годов, с своей стороны, сыграла
огромную роль, пробуждая интерес к естественным наукам и направляя
их развитие по материалистическому пути.
любовым за свой интерес к истории народного быта, за общий оппозиционный дух,
все-таки был по существу своих взглядов лишь умеренным либералом и притом с бур­
жуазно-националистической (украинской) тенденцией.
1 Д Л. Мордовцев. Исторические пропилеи, т. I. СПб., 1888, стр. 56, 57.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

65

«На заре своей научной
деятельности, на ряде близких
примеров, — писал
академик
Н. Д. Зелинский, — я мог ви­
деть, как много дали естество­
испытателям Чернышевский, Пи­
сарев, Добролюбов. Их ученики
натуралисты носили в своих
сердцах пламя, зажженное про­
поведью великих демократов».1
В естествознании передовое
общество и демократическая ли­
тература видели огромную прак­
тическую, народнохозяйственную
силу. Всё материальное благо­
состояние зависит от господства
человека над природой, а это
господство заключается в зна­
нии естественных сил и зако­
нов, — таков вывод, к которому
приходил, например, Писарев,
вдохновенный пропагандист есте­
ствознания в русском обществе
60-х годов.
Не менее важная роль пере­
А. П. Щ а п о в.
довыми кругами приписывалась
дереве Э. Паннемакера по фото­
естествознанию в общекультур­ Гравюра на графии
1860-х годов.
ном смысле, в деле выра­
ботки научного мировоззрения,
в борьбе против предрассудков, против всех форм идеализма и поповщины,
вместе с тем и против угнетающих народ реакционных политических и
социальных сил, находящих в религии, в невежестве и отсталости масс одну
из своих опор. В условиях царизма, его ретроградной политики, направ­
ленной на всяческое стеснение открытой философской проповеди в мате­
риалистическом духе, изучение и пропаганда подлинно научных идей
в естествознании приобретали еще большее значение, поскольку в этой
форме оказывалось более возможным, относительно более осуществимым
распространение и утверждение тех же материалистических взглядов. Зна­
чение естествознания для формирования передового миросозерцания, для
освободительной борьбы настойчиво подчеркивал Чернышевский, писавший:
«... открытия, сделанные Коперником в астрономии, произвели перемену
в образе человеческих мыслей о предметах, повидимому очень далеких от
астрономии. Точно такую же перемену и точно в том же направлении, только
в гораздо обширнейшем размере, производят ныне химические и физиоло­
гические открытия: от них изменяется образ мыслей о предметах, повиди­
мому очень далеких от химии» (VII, 252).
То обстоятельство, что развитие русского естествознания в 50—60-х го­
дах XIX века происходило в обстановке общего подъема освободительного
политического и культурного движения в стране, что лучшие силы естество­
знания испытали на себе огромное влияние вождей демократического лагеря,
выражавших в своей деятельности вековые чаяния, порыв к свободе много1 Б. Г. Кузнецов. Патриотизм русских естествоиспытателей и их вклад в науку.
С предисловием академика Н. Д. Зелинского. Изд. 2-е, М., 1951, стр. 4.
5

История русской литературы, т. VIII

66

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

миллионных народных масс, далее, то обстоятельство, что развитие естество­
знания в указанный период было основательно подготовлено всем предше­
ствующим ходом развития науки и культуры в России, — всё это определило
ряд особенностей русского естественно-научного движения середины и вто­
рой половины XIX века: его патриотический характер, его новаторство,
изумительный творческий размах, свойственное ему тяготение к глубочай­
шим научным обобщениям, открывавшим невиданные перспективы дальней­
шего роста науки, прежде же всего определило материалистическую направ­
ленность передового русского естествознания.
Часто опережая ученых других стран, прокладывая совершенно новые
пути, передовые русские научные деятели также поддерживали, развивали,
углубляли ценные достижения западного естествознания.
Великие идеи Дарвина нашли в России весьма благоприятную и подго­
товленную почву. Всего через несколько месяцев после появления «Проис­
хождения видов» Дарвина (1859) учение его стало достоянием студенчества
Петербургского университета. В 1861 году вышло из печати первое издание
русского перевода книги Дарвина. На базе дарвинизма, творчески воспри­
нятого и развиваемого, очищенного от отдельных слабых, ошибочных эле­
ментов (прежде всего от мальтузианских примесей), шло изучение и осве­
щение важных вопросов биологической науки в России 60-х и последующих
годов.
Один из историков естествознания правильно отмечает, что принятие
русской наукой учения Дарвина в значительной мере зависело от материа­
листической традиции, существовавшей в русской философии и естествозна­
нии задолго до эпохи 60-х годов,1 получившей, добавили бы мы, именно
в 60-х годах дальнейшее блестящее развитие и упрочение. Следует особенно
учесть, что идея развития, эволюционная идея плодотворно разрабатыва­
лась в России до Дарвина.2
Среди славных деятелей русского естествознания, выступивших
в 60-х годах, одно из особо выдающихся мест занимал И. М. Сеченов.
«Можно сказать, — пишет Тимирязев о Сеченове, — что это была са­
мая типическая центральная фигура того научного движения, которое харак­
теризует рассматриваемую нами эпоху».3 Сеченов, «отец русской физиоло­
гии», основоположник эволюционной материалистической психологии, был
великим ученым-просветителем, громадное влияние которого сказалось не
только в кругу деятелей науки, русской и западной, но и вообще в широчай­
ших общественных кругах. Его учение, открывшее совершенно новую полосу
в исследовании явлений душевной, психической жизни, в высшей степени
способствовало, как и произведения всех классиков русской материалисти­
ческой философии во главе с Чернышевским, формированию научного
миросозерцания передовых русских людей. Труд Сеченова «Рефлексы голов­
ного мозга», впервые появившийся в 1863 году (автор первоначально хотел
его прямо назвать «Попытка свести способы происхождения психических
явлений на физиологические основы», но должен был уступить давлению
цензуры), принадлежал к произведениям, наиболее любимым читателями
60-х годов. Эта книга широко распространялась в отдельном издании
1866 года, едва спасенном от ярости царских властей, также среди передо­
вой интеллигенции последующего времени. «Идеи Сеченова, высказанные
1 Л. Ш. Давиташвили. Биография Владимира Онуфриевича Ковалевского.
В книге: В. О. Ковалевский, Собрание научных трудов, т. I, М., 1950, стр. 28, 30.
2 Б. Е. Райков. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина, т. I, 1952;
т. II, 1951.
3К. А. Тимирязев, Сочинения, т. VIII, 1939, стр. 164.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

67

им в этом сочинении, — по свидетельству
другого его великого современника И. И. Меч­
никова,— не замедлили войти в плоть и
кровь молодого поколения. . .»J Министр вну­
тренних дел Валуев недаром поэтому называл
Сеченова «наиболее популярным теоретиком
в нигилистическом кружке»,2 т. е. в кругу
свободомыслящего, демократически настроен­
ного общества. И. М. Сеченов был лично свя­
зан с Чернышевским; он явился прототипом
образа Кирсанова в романе Чернышевского
«Что делать?».
Русская биологическая наука с 60-х годов
прокладывает новые пути в области зооло­
гии. Илья Мечников и Александр Ковалев­
ский внесли неоценимый вклад в тогда еще
слабо разработанную науку о генезисе живот­
И. М. Сеченов.
Фотография.
ного мира, заложили прочные основы сравни­
тельной эволюционной эмбриологии. Работы
И. И. Мечникова 3 и А. О. Ковалевского, протекавшие в значительной сте­
пени параллельно, в тесном дружеском сотрудничестве обоих ученых (не
исключавшем, впрочем, на первых порах отдельных научных разногласий
между ними), развивали эволюционную теорию Дарвина и представили
исключительно важные данные в пользу дарвиновского учения.
Передовым шестидесятником был и младший брат А. О. Ковалевского —
В. О. Ковалевский, замечательный геолог и палеонтолог, основатель эволю­
ционной палеонтологии. Начало его творческой научно-исследовательской
деятельности приходится на первую половину 70-х годов, но как раз
в 60-х годах он получил к ней идейно-теоретические импульсы и подготовку.
В. О. Ковалевский был духовным учеником Герцена (с которым был лично
связан) и Чернышевского, непосредственным участником революционных
кружков 60-х годов, участником польского восстания 1863 года и итальян­
ского национально-освободительного движения, руководимого Гарибальди.
Последователь и продолжатель Дарвина, В. О. Ковалевский был лично зна­
ком с ним и пользовался его огромным уважением. В 60-х и начале 70-х го­
дов В. О. Ковалевский отдал много сил переводу и изданию трудов Дар­
вина в России.
Могучее воздействие освободительного движения 60-х годов, теорети­
ческой и политической пропаганды великих русских революционеров-просве­
тителей 40—60-х годов на русское естествознание сказалось на формирова­
нии мировоззрения К. А. Тимирязева, одного из лучших представителей
русской материалистической биологии, в будущем гениального исследова­
теля так называемого фотосинтеза растений, передового общественного дея­
теля, пламенного патриота демократической России. Тимирязев, как изве­
стно, дожил до Великого Октября и являлся активным другом и сторон­
ником Советской власти, Коммунистической партии. Свою научную деятель­
ность Тимирязев начал еще в пору студенчества, в первой половине
60-х годов. Тогда же, в 1864 году, Тимирязев опубликовал в «Отече1 И. И. Мечников. Страницы воспоминаний. 1946, стр. 46.
2 X. С. Коштоянц. Сеченов. М.—Л., 1945, стр. 71.
3 Впоследствии, с 80-х годов, Мечников перенес свои исследования в другую
область—'патологию, стяжав себе и там всемирную славу.
5^

68

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

ственных записках» серию статей о дарвинизме, а через год он выпустил
их отдельной книгой «Краткий очерк теории Дарвина». Впоследствии
Тимирязев с удовлетворением вспоминал, что уже через пять лет после
появления книги Дарвина «Происхождение видов» он выступил в Рос­
сии «убежденным защитником и толкователем» дарвиновского учения. Всю
свою жизнь Тимирязев был страстным пропагандистом дарвинизма, твор­
чески развивавшим учение Дарвина в ожесточенной борьбе с его врагами,
последовательным противником всевозможных идеалистических построений
в естествознании и философии. В творчестве Тимирязева нашла яркое и
плодотворное выражение одна из коренных черт русского передового есте­
ствознания — неуклонное стремление патриотов-естествоиспытателей связы­
вать вопросы теории и практики.
Это же ценнейшее свойство русских естествоиспытателей — тесная связь
теории и практики — отличало всю многостороннюю деятельность величай­
шего химика XIX века Д. И. Менделеева, который был автором выдаю­
щихся исследований и научно-практических проектов, связанных с нуждами
народного хозяйства, и в первую очередь с промышленным развитием Рос­
сии (вопросы нефтяного хозяйства, каменноугольной промышленности
и т. д.).
Менделеев сформировался как ученый в период 50—60-х годов. На
1850—1855 годы приходится пора его учения в петербургском Главном пе­
дагогическом институте, в конце 50-х годов он впервые появляется на ка­
федре Петербургского университета. В 1861 году Менделеев создал свой
высоко оригинальный курс «Органической химии». В 1868—1871 годах по­
явилось первое издание гениального менделеевского труда «Основы химии».
В процессе работы именно над «Основами химии» Менделеев совершил свой
великий «научный подвиг», как назвал Энгельс 1 бессмертное открытие Мен­
делеева, — периодический закон, периодическую систему химических элемен­
тов. Первая формулировка закона была дана Менделеевым в 1869 году.
Создание периодической системы означало открытие одного из основных
законов природы. Своим гигантским обобщением Менделеев дал химии но­
вую основу, реформировавшую, по меткому слову академика С. И. Вавилова,
«всё химическое мышление».2 Закон Менделеева имел и имеет огромное
философское значение, как блестящее подтверждение материалистической
диалектики.
Великий вклад в развитие русской и мировой науки был сделан стар­
шим современником Менделеева — А. М. Бутлеровым. Бутлеров начал свою
научную деятельность ранее обозреваемого нами периода (на рубеже 40-х
и 50-х годов), но расцвет ее относится к 60-м годам, когда ученый создал
свою теорию химического строения вещества.
В своих исследованиях Бутлеров исходил из материалистических (сти­
хийно-материалистических) позиций. Вместе с Менделеевым и другими ко­
рифеями русского естествознания Бутлеров энергично и страстно боролся
за честь и достоинство русской науки.
Подъем русских точных наук, определившийся с 50—60-х годов
XIX века, коснулся не только химии и биологии, но и других отраслей
знания.
В 60-х годах начал свою деятельность знаменитый русский физик
А. Г. Столетов, один из основоположников современной электротехники, со­
здатель замечательной школы физиков в Московском университете, один из
видных и боевых представителей естественно-научного материализма в Рос1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIV, стр. 530.
1 Люди русской науки, т. I, М.—Л., 1948, стр. 26.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

69

сии. Мировое значение имела деятель­
ность Ф. А. Бредихина, астрофи­
зика, создателя кометной астрономии
(к 60-м годам относятся обе его диссер­
тации, посвященные кометам). Неза­
долго до 60-х годов начал свое вели­
кое служение русской науке гениаль­
ный математик П. Л. Чебышев, осно­
воположник так называемой петер­
бургской, или чебышевской, матема­
тической школы. Он открыл новую
эпоху в развитии теоретической мате­
матической мысли, внес неоценимый
вклад в механику и всю жизнь от­
стаивал сближение теории с практи­
кой как средство не только удовле­
творить запросы практики, но и не­
прерывно повышать уровень самой
теории. В 60-х годах получила свое
общественное и отчасти научное вос­
питание Софья Ковалевская, одна из
наиболее блестящих представительниц
математической науки XIX века.
Д. И. Менделеев.
Превосходными
достижениями
Фотография.
отмечена в 60-х годах деятельность
русских ученых в области географи­
ческих наук. Нельзя не отметить при этом большого значения работ осно­
ванного в 1845 году Русского Географического общества. Весьма крупную
роль в этом Обществе в описываемое время играл П. П. Семенов. Ему
принадлежит честь первых исследований в Центральной Азии (замечатель­
ные по своим результатам путешествия 1856—1857 годов на Тянь-Шань).
Изучение Азии, начатое Семеновым, было продолжено Н. А. Северцовым,
Г. Н. Потаниным и др. К концу 60-х годов относится первый период иссле­
дований в Азии всемирно известного географа H. М. Пржевальского.
Начало деятельности H. Н. Миклухо-Маклая, прославившегося вскоре
своими исследованиями Новой Гвинеи, падает на 60-е годы. Нет сомнения,
что воспитанию в нем замечательных свойств страстного гуманиста, побор­
ника идеи братства между народами, защитника прав угнетенных народов
колоний всемерно способствовала идейная атмосфера этой эпохи.
Приведенные данные касаются, конечно, лишь части достижений рус­
ского естествознания описываемого времени. К ним надо добавить успехи
русской техники (И. А. Вышнеградский, А. В. Гадолин, Д. К. Чернов
и др.), русской медицины (начало славной деятельности С. П. Боткина,
Н. В. Склифосовского), достижения таких, не упомянутых в предыдущем
обзоре деятелей в области биологии и химии, как Л. С. Ценковский (в сущ­
ности, родоначальник всей новой русской ботанической школы, из которой,
в числе других, вышел и Тимирязев), как химик H. Н. Бекетов и ботаник
А. С. Фаминцын и др.
Говоря о великих достижениях и победах русских ученых, нельзя за­
бывать и об огромных трудностях, стоявших в 60-х годах и позднее на
путях русской естественной науки и сильно ограничивавших ее движение
сравнительно с тем, каким оно могло бы быть при иных социальных и поли­
тических условиях. Пробудившиеся с середины 50-х годов передовые

70

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

общественные силы рвались к свету, к науке, а полукрепостническая обста­
новка пореформенной России сковывала их не только в чисто политических
проявлениях, но и в культурных.

3
Великие русские революционеры-просветители, оказавшие могучее влия­
ние на передовых писателей и поэтов, были вдохновителями и учителями
нового поколения художников, музыкантов, лучших деятелей театра.
Шестидесятые годы были поворотным, переломным периодом не только
в политике, в движении науки и просвещения, но и в искусстве, в частности,
в искусстве изобразительном. В. В. Стасов писал потом в своем известном
обзоре «Двадцать пять лет русского искусства»:
«Крымская война и наступивший тотчас после нее период разверзли,
наконец, уста и русскому художнику.. ., искусство почувствовало себя обще­
ственною силою..., новый живописец чувствовал потребность и призвание
идти заодно с остальным обществом..,».!
Крайне характерна для эпохи фигура самого Стасова. «Жизненное,
национальное и реальное искусство», «новое, здоровое, оригинальное, могу­
чее»,— такими словами Стасов в 80-х годах определял дорогие ему свой­
ства искусства 60-х годов. Национальность, верность народу, реализм, со­
временность, идейная содержательность (в демократическом понимании),
новизна и оригинальность — таковы были позиции самого Стасова, таково
было знамя, под которым он боролся.
В. В. Стасов был непримиримым врагом формалистического искусства.
В защитниках теории «чистого искусства», «искусства для искусства» он
видел проповедников искусства без содержания или с «содержанием ничтож­
ным», искусства, которое «назначено только для праздного, сибаритского,
бесцельного, эстетического, апатичного любованья».2
Стасов убежденно отстаивал «тенденциозность» искусства. В большой
работе «Тормозы нового русского искусства», припоминая критику скульп­
тором-литератором Рамазановым художника В. Г. Перова за то, что у по­
следнего «что ни картинка, то тенденция и протест», Стасов писал: «...со­
здания, клейменные у нас презрительной кличкой „тенденциозных“, они-то
именно и есть те самые, которые одни должны „существовать в искусстве“».
Он разъяснял, что гонители тенденции в искусстве ополчаются, собственно,
на «всё то, где есть сила негодования и обвинения, где дышит протест и
страстное желание гибели тому, чтд тяготит и давит свет».3
Ратуя за «здоровое» и «истинное» содержание живописи, Стасов на­
стойчиво призывал художников брать это содержание в первую очередь и
преимущественно из окружающей действительности, из современности.
Принципиально отвергая деление искусства на «высокое» и «низкое», он
отбрасывал, как ошибочное и вредное, представление о картинах «из обык­
новенной, действительной жизни», о так называемом жанре как «низшем»
виде искусства. Напротив, утверждал он, в этих картинах лежит теперь
«вся... сила и призвание» искусства.4
Стасов отдавал себе ясный отчет в значении борьбы за утверждение
прав «жанра», бытовой, социальной живописи как борьбы за утверждение
1 В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. I, СПб., 1894, отд. I, стб. 521.
2 В. Стасов. Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним. «Северный
вестник», 1888, № 10, отд. I, стр. 190.
3 В. В. Стасов, Собрание сочинений, г. I, отд. I, стб. 736, 737, 528.
4 Там же, отд. II, стб. 155, 156.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

71

реализма и современной тематики
в живописи.1 Горячо приветствуя
внимание молодых художников
60-х годов к жанровой живописи,
Стасов призывал их не ослаблять
«нынешнего, подымающегося пыла,
устремленного к тому, чтобы зорко
вглядываться вокруг себя и верно,
поэтически, пламенно передавать
живую правду жизни. . .».2
Жанровой живописи Стасов
придавал огромное значение в
укреплении и росте самостоятель­
ного, национального направления
русского изобразительного искус­
ства. Национальная самостоятель­
ность,
самобытность
искусства
играла в эстетической концепции
Стасова первейшую роль, наряду
(и в неразрывной связи) с реализ­
мом. Только обратившись вплот­
ную к чисто национальному мате­
риалу, живопись могла стать дей­
ственным общественным фактором.
Именно с национальностью Стасов
связывал жизненность и современ­
ность искусства. «Наши избы, де­
ревни, улицы, толкучие рынки...,
В. В. Стасов.
все нынешние картины, над кото­
Фотография. 1860-е годы.
рыми и до сих пор <1863 год>
еще раздаются там и сям вопли
негодования, как при первом появлении гоголевской правды в литературе,
никогда не перестанут иметь существеннейший смысл в истории нашего
художества: с них начинается наша настоящая самостоятельная эра».3
Национальное содержание живописи Стасов понимал не только в смысле
национальной тематики. «...По-моему, — писал он (в более позднюю пору,
в 1892 году), — еще мало удержать свято и хранить ненарушимо русские
темы, задачи, характеры, физиономии: надо, чтобы и краска, и колорит, и
воздух картины, и солнце, и мрак, и всё, всё — было свои..., надо, чтобы
всё наше „художественное слово“ живописи было столько же собственное,
свое, нынешнее, как „художественное слово“, „речь“ у Толстого во „Власти
тьмы“, у Пушкина в „Борисе Годунове“, у Островского, Гоголя и т. д.».4
Стасов понимал огромное значение сближения искусства с литера­
турой, видел общность их задач и боролся за признание этой общности
как признание общественных, идейных целей, демократической направлен­
ности самого искусства. «Русское искусство — родной брат русской литера­
туры. У них обоих одна и та же душа, один дух; сердце и смысл, одни и
те же стремления, одни и те же любви и ненависти, упования, надежды и
1 В. Кеме но в. В. Стасов и русское искусство. «Большевик», 1951, № 17, стр. 74.
2 В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. I, отд. II, стб. 85.
3 Там же, стб. 133—134.
4 И. Е. Репин и В. В. Стасов, Переписка, т. II, 1877—1894. Изд. «Искусство»,
М.—Л., 1949, стр. 402.

72

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

задачи, одна и та же натура созидателей и творцов».1 Эти слова были ска­
заны Стасовым незадолго до его смерти, в разгар революции 1905 года.
Но в них выразилось одно из коренных убеждений В. В. Стасова, которое
он страстно отстаивал на протяжении всей своей деятельности.
Воззрения Стасова складывались и углублялись в самой тесной связи
с развитием русской классической материалистической и демократической
эстетики, русской передовой революционно-демократической литературной
критики. В материалах для автобиографии, оставленных Стасовым, он прямо
называет своими руководителями Белинского, Чернышевского, Писарева
(в ряде документов им вместе с тем подчеркнута огромная роль Герцена).
В своем обращении к Чернышевскому, после возвращения последнего из
ссылки, Стасов писал, что он выше всех русских книг об искусстве ставит
«Эстетические отношения искусства к действительности».2 Оценивая разви­
тие русского искусства за третью четверть XIX века, Стасов указывал:
«...у нас, помимо всех Прудонов и Курбэ, был свой критик и философ
искусства, могучий, смелый, самостоятельный и оригинальный не меньше их
всех, и пошедший, не взирая на иные заблуждения свои, еще дальше и по­
следовательнее их». Это, пояснял Стасов, автор «Эстетических отношений».3
В согласии с требованиями эстетики Чернышевского, новые художники, по
словам Стасова, перешли к изображению действительности и притом стали
«вносить какую-то „мысль“, какое-то „объяснение жизни“, какой-то „при­
говор“ над явлениями этой жизни».4 Стасов убежденно возражал всем тем,
кто находил у Чернышевского «отрицание искусства». «Напротив, — писал
он впоследствии, — тут мы встречаем высшую любовь и преданность искус­
ству, ярко выраженную веру в высокое его значение и будущность, горячее
ожидание от него великого и правдивого осуществления самых коренных
потребностей человеческого духа».6
Как уже отмечено, не только Чернышевский, но и Писарев был одним
из идейных учителей и наставников Стасова. В 90—900-х годах, защищая
Писарева от позднейших хулителей эстетики и критики 60-х годов, Стасов
говорил о нем: «Он старался всего более разрушить старинные указы и
приказы по части истинной „красоты“, по части того, что можно и чего
нельзя в искусстве, и развеять их, как негодную пыль, на все четыре сто­
роны. Но было ли при этом затронуто и нарушено само искусство, настоя­
щее, правдивое, вечное, навсегда человеку необходимое? Никогда. Оно стало
только свободно, независимо и самостоятельно, как никогда прежде».
И Чернышевский, и Писарев — «оба только добру учили», доказывал Ста­
сов, «они только старались разбудить русских людей и отворотить их от
бесцельного, безидейного, пустого, ничтожного, виртуозного искусства».6
Стасов, насколько можно судить, не видел различий, — по крайней
мере, сколько-нибудь существенных, — между эстетической платформой
Чернышевского и Писарева. Имеются основания считать, что иногда именно
сквозь писаревскую призму он воспринимал эстетику Чернышевского. Влия­
ние Писарева на Стасова, во многом благотворное, отразилось, с другой сто­
роны, в некоторых ошибочных оценках Стасова, касавшихся художествен ­
ного и литературного наследия, как и отдельных современных литературных
1 В. Стасов. Лжехудожество и лжехудожники. «Новости», 1905, № 229,
20 ноября, стр. 2.
2 Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие, т. Ill, М.—Л., 1930, стр. 598.
3 В. В. Стасов. Собрание сочинений, т. I, отд. I, стб. 522.
4 Там же, стб. 537.
5 В. Стасов. Николай Николаевич Ге. М., 1904, стр. 145.
6 Там же, стр. 148, 149.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

73

и художественных явлений (разумеется, ошибки Стасова зависели не только
от влияния Писарева).1
Выдающийся критик, теснейшим образом связанный с художественной
практикой, друг, помощник, вдохновитель русских художников передвижни­
ческой школы и композиторов «могучей кучки», Стасов своими достиже­
ниями, своими успехами в борьбе за реалистическое и демократическое
искусство обязан был во многом великим революционным демократам, быв­
шим его главными учителями, «направителями и указателями в деле искус­
ства» (по его собственному выражению).
Нельзя, при всем том, ставить полный знак равенства между крити­
ческими суждениями и эстетическими воззрениями Стасова и эстетикой рус­
ских революционных демократов. Тем более нельзя отождествлять полити­
ческие позиции Стасова и революционных демократов. Патриот и передовой
художественно-общественный деятель, враждебный самодержавию, проник­
нутый горячим сочувствием к угнетенному положению народа, Стасов не мог
возвыситься до цельного и последовательно революционного мировоззрения.
Он поддавался либеральным влияниям, например, в столь коренном вопросе
общественной жизни, как оценка «крестьянской реформы». Противоречия
и непоследовательность политических взглядов и высказываний Стасова от­
разили некоторые общие недостатки его мировоззрения, сказывавшиеся по
временам в его деятельности критика, теоретика и историка искусства и ли­
тературы (компаративистские ошибки в исследованиях фольклора, отмечен­
ные в свое время Салтыковым-Щедриным, и т. д.). Заслуги В. В. Стасова,
несмотря на известную ограниченность некоторых его воззрений и оце­
нок, исключительно велики. «Когда он умер — я подумал, — писал о нем
Горький: —Вот человек, который делал всё, что мог, и всё, что мог — сде­
лал. . .».2
Среди художников-реалистов, рожденных периодом 60-х годов, особенно
яркие и характерные фигуры представляют Перов и Крамской. Еще выше
их поднялся Репин, но он, хотя и формировался в 60-х годах, выступил са­
мостоятельно только на перевале от 60-х к 70-м, даже, в сущности,
в 70-х годах (Репин был значительно моложе не только Перова, но и
Крамского). Правда, и творчество Крамского как художника развернулось
вполне тоже лишь в 70-х годах, но его роль идеолога и вождя художествен­
ного движения началась гораздо раньше.
В. Г. Перов был первым, кто во второй половине 50-х годов смело раз­
вил художественные принципы, провозглашенные в живописи Федотовым.
Его «Приезд станового на следствие», показанный публике в 1858 году,
явился заметным и ярким вестником зачинающегося движения в искусстве,
направленного к отображению в живописи действительной жизни, к об­
личению ее язв и пороков. Ряд картин, которые затем дал Перов, антикре­
постнических и антиклерикальных, проникнутых глубоким и искренним со1 Здесь не место останавливаться сколько-нибудь подробно на ошибочных или
не вполне правильных стасовских оценках. Отметим лишь, что в ряде высказываний
Стасова проявилась недооценка многих явлений русского изобразительного искусства
XVIII и первой половины XIX века (в частности, он не сумел определить историческое
место К. Брюллова, Венецианова и др.); он не всегда был на высоте при анализе неко­
торых крупных произведений таких своих современников-художников, как Васнецов или
Суриков. Стасов не понял всего величия и значения Чайковского, особенно как компо­
зитора оперной и вообще вокальной музыки. Стасов повторял некоторые ошибочные
суждения Писарева о Пушкине; из писателей-современников он, например, недостаточно
оценил Тургенева.
8 Незабвенному Владимиру Васильевичу Стасову. Сборник воспоминаний, СПб.,
б. г. <1910>, стр. 38.

74

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

чувствием к угнетенным, к народу («Сельский крестный ход на пасхе»,
«Проповедь в селе», «Чаепитие в Мытищах», «Проводы покойника»
«Тройка», «Приезд гувернантки» и др.), принадлежит к самым типичным
и блестящим образцам реалистической школы 60-х годов, представляющей
собой начало, первый этап того могучего идейно-художественного движе­
ния, которое стяжало великую славу под названием передвижничества (как
известная организационная форма, передвижники появляются несколько
позднее, на рубеже 60-х и 70-х годов).
Перова нередко сравнивают, по сходству мотивов творчества, с Некра­
совым. Стасов сопоставлял его с Гоголем. «.. .Он был полон негодования на
то, что видел..., — писал критик, — его потрясали сцены и события, около
которых слишком многие проходят не замечая. У него натура была одной
породы с Гоголем, у него было тоже две главные ноты: юмор и трагедия».1
Значение Перова как пионера и одного из крупнейших представителей
демократического, реалистического и обличительного жанра в русской живо­
писи второй половины XIX века трудно переоценить.
Вслед за Перовым в конце 50-х и начале 60-х годов выступила целая
плеяда художников, родственных ему по духу. Они обратились к изображе­
нию национальных типов, рисовали картины из жизни различных слоев
народа, освещая ее с позиций критического реализма, смело обличая темные
стороны современного быта, причем в лучших, наиболее сильных произве­
дениях обличение было направлено на самые корни зла, на основы суще­
ствующего строя. Перед глазами зрителей явились сцены из жизни кре­
стьянства, ремесленников, духовенства, купечества, чиновничества. Преобла­
дал именно жанр, хотя уделялось серьезное внимание пейзажу и портрету.
Картины (тогда не особенно многочисленные) на исторические сюжеты
сближались с жанром, как, например, в раннем произведении Мясоедова
«Бегство Дмитрия Самозванца из корчмы на литовской границе» (1862).
Тот же Мясоедов дал в 1861 году картину «Поздравление молодых»; одно­
временно Якоби представил свой «Привал арестантов», Журавлев — «Уми­
рающего отца», Корзухин—«Пьяного отца семейства». В 1862 году по­
явились на выставке «Первое число» Кошелева, «Сватовство чиновника
к дочери портного» Петрова, «Кредиторы описывают имение вдовы» Журав­
лева и др. В 1863 году был выставлен знаменитый «Неравный брак» Пукирева, вместе с «Погребком» Волкова, «Сумасшедшим музыкантом» Косо­
лапа, «Ссыльно-поселенцем в Сибири» Пескова; в 1864—1865 годах —
«Переселенцы в Курской губернии» Трутовского, известные «Шутники»
(«Гостиный двор в Москве») Прянишникова («очень талантливый pendant
ко многим пьесам Островского», как писал Стасов2), «Проводы началь­
ника» Юшанова; в 1866 году—«Незабытое прошлое» Неврева и др. На­
зовем также нашумевшую в те годы «Тайную вечерю» Ге (1863), сочув­
ственно встреченную Щедриным и Герценом, а также исторические полотна
Шварца, пейзажи Шишкина и т. д. Налицо был выдающийся рост и подъем
живописи, притом изменившей господствовавшее в недавнем прошлом на­
правление.
Было бы, конечно, ошибочно утверждать, что всё, создаваемое в эти
годы русскими художниками даже прогрессивного направления, сторонни­
ками реалистического жанра, носило на себе обязательно и непременно пе­
чать глубокой мысли и большого чувства. Появлялись произведения вто­
ростепенного содержания, затрагивавшие мелкие, порой анекдотические
1 В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. I, отд. I, стб. 541.
2 В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. IV, 1906, стр. 216.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

75

темы. Но лучшие картины схватывали и отражали существенные стороны
действительности, ее типические явления. Именно последнее не могло не
являться задачей больших художников — демократов и реалистов —
и прежде всего (в 60-х годах) В. Г. Перова.
Среди перечисленных художников-шестидесятников фигурируют некото­
рые из тех питомцев петербургской Академии художеств, которые
в 1863 году приняли участие в столь памятном в художественной летописи
России протесте «четырнадцати».
Четырнадцать художников, оканчивавших Академию и имевших в виду
писать работы на золотую медаль, предъявили требование о свободном вы­
боре сюжетов. Академия, являвшаяся в лице своего руководства и подав­
ляющего большинства профессуры оплотом старых, отживших традиций, от­
казала в удовлетворении требования и предложила один обязательный
сюжет (из скандинавской мифологии). «Четырнадцать», руководимые
Крамским, отказались принять программу, уклонились от конкурса на
чуждую им, казенную тему и оставили Академию.
Следует отметить, что в то самое время, когда группа молодых
художников готовилась к этому решительному шагу, чреватому огромными
последствиями для будущего русской живописи, в сатирическом еженедель­
нике «Искра» Курочкина появилась боевая статья против Академии худо­
жеств — «Расшаркивающееся искусство». Вторая часть статьи, появив­
шаяся за месяц до окончательного столкновения «четырнадцати» с Акаде­
мией (оно состоялось 9 ноября 1863 года), содержала резкий протест
именно против обязательных программ, задаваемых выпускникам Акаде­
мии. Статья «Искры» заканчивалась требованием, чтобы «искусство пере­
стало нас только услаждать одними вздорными сладостями, чтобы оно,
сбросив подкуриванья и расшаркиванье, стало на прямую и честную дорогу
и сделалось благом народа, потребностию народа».1
Художники, покинувшие Академию, оказались в затруднительном по­
ложении. Выход был подсказан им обстановкой, распространенными среди
интеллигенции настроениями. Популярная идея «ассоциации», непосред­
ственно перед тем нашедшая столь авторитетного пропагандиста в авторе
«Что делать?», получила тут своеобразное приложение в художественной
жизни. Родилась на свет «Художественная артель», плодотворно действо­
вавшая, под главенством И. Н. Крамского, как производственно-творче­
ское содружество и идейно-художественный центр. Репин, часто посещав­
ший артель и хорошо знавший ее жизнь, воспитывавшийся под сильней­
шим влиянием ее руководителей,2 справедливо связывает успехи артели
с подъемом общественного духа в 60-е годы. Крамской, по свидетельству
Репина, вполне согласному с другими источниками, был душой артели и
1 «Искра», 1863, № 38, 4 октября, стр. 5 30. Искусствовед Н. А. Дмитриева
в статьях «Традиции русской революционно-демократической критики» (сб. «Вопросы
теории советского изобразительного искусства», М., 1950, стр. 248) и «Из истории
русской художественной критики 60—70-х гг. XIX века» («Искусство», 1950, № 2,
стр. 88—89) высказывает ряд соображений в пользу принадлежности статьи «Искры»
Щедрину. Но в «Искусстве» 1955 г. (№ 6, стр. 66) устанавливается авторство И. Дми­
триева.
2 В 1912 году, выступая на съезде художников, И. Е. Репин говорил: «. ..Академия
Художеств помогала мне только стенами, натурой; а душою я всецело питался от горев­
шего ярким факелом И. Н. Крамского. Да разве я один. .. всё образованное общество,
не чуждое искусству, все давно окончившие курс Академии Художеств художники —
все были заинтересованы мнением „Артели“ по всем вопросам искусства. В 17 линии
Васильевского Острова <местонахождение артели>... уже народилась новая русская
деятельная Академия, и она, а не казенная старушка, вела тогда русское искусство»
(Труды Всероссийского съезда художников в Петрограде, т. III, Пгр., б. г., стр. 90).

76

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

имел на нее громадное влияние как личным примером, так и своей художе­
ственной проповедью.
Борясь за высокоидейное искусство, отвечающее запросам общества
и помогающее его продвижению вперед, Крамской настойчиво подчеркивал и
защищал национальный характер искусства. Он писал Репину: искусство
«только тогда сильно, когда национально. Вы скажете, а общечеловеческое?
Да, но ведь оно, это общечеловеческое, пробивается в искусстве только
сквозь национальную форму...».! Когда Крамскому приходилось называть
идейные источники, питавшие новых людей, и в том числе новых художни­
ков, он указывал на Белинского, Гоголя, Чернышевского, Добролюбова, из
художников — на Федотова, Иванова, Перова.2
Художественная артель, основанная Крамским, просуществовала до
начала 70-х годов. За нею пришло новое сообщество художников — «Това­
рищество передвижных художественных выставок», первая мысль о котором
была предложена Г. Г. Мясоедовым зимой 1868—1869 года и которое
в ближайшие затем годы было осуществлено совместными усилиями ряда
московских (Перов, Прянишников, Мясоедов и др.) и петербургских (Крам­
ской, Ге и др.) художников.
Деятельность «Товарищества передвижных выставок» выходит за хро­
нологические рамки 60-х годов. Надо, однако, отметить, что она была вполне
подготовлена художественным движением этого периода. Идейные и художе­
ственные начала, из которых исходили «передвижники», закладывались и
оформлялись в 60-х годах.
Образование «Товарищества передвижных выставок» было дальней­
шим шагом в деле сближения живописи с обществом, не одним столичным,
но и провинциальным, — сближения, которое (в отношении столиц) уже
сделало довольно крупные успехи начиная со второй половины 50-х годов.
Интерес к живописи быстро возрастал, потребность знакомиться с появляв­
шимися творениями русских художников непрерывно ширилась, более и бо­
лее захватывая демократические слои. Прогрессивная печать, оказавшая
такое большое влияние на пробуждение художников и их искусство, поддер­
живала интерес к ним среди своих читателей. Не случайно появление в это
время — немногих числом, но сыгравших важную роль — активных люби­
телей-друзей (на первом месте здесь стоит имя П. М. Третьякова), поддер­
жавших представителей новой художественной школы своими систематиче­
скими покупками картин. Появление их стало возможно лишь в атмосфере
оживления художественной жизни и нарастания в обществе и печати вни­
мания к ней. Живопись становилась всё более заметным фактором культурно­
общественной жизни, и основание великой цитадели национально-демокра­
тического искусства — «Товарищества передвижных художественных выста­
вок»— нельзя не рассматривать как выдающийся показатель этого про­
цесса.

★
В развитии русской музыки 60-е годы (вместе с 70-ми) принято опре­
делять как период «бури и натиска», «музыкальной революции». Яркое вы­
ражение революционные (в идейно-художественном смысле) тенденции
в музыке нашли во взглядах и деятельности «могучей кучки», которая
в музыкальном движении 60-х годов заняла центральное место.
1 И. Н. Крамской, Письма, т. I, 1937, стр. 334.
2 Там же, т. II, 1937, стр. 289.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

77

Название «могучей кучки», как
известно, идет от Стасова и относится
к кружку, сгруппировавшемуся вокруг
композитора и музыкально-обществен­
ного деятеля М. А.
Балакирева,
а также вокруг самого Стасова, в то
время ближайшего сподвижника Ба­
лакирева. Балакиревский кружок (его
зовут также «новой русской музыкаль­
ной
школой»)
стал складываться
в конце 50-х годов, в пору сближения
Балакирева, совсем молодым музы­
кантом прибывшего в Петербург в
1855 году, со Стасовым, Ц. А. Кюи,
М. П. Мусоргским. Кружок сложился
вполне в первой половине 60-х годов,
со вступлением в его состав Н. А.
Римского-Корсакова, затем А. П. Бо­
родина. Не
только
замечательный
композитор, но и блестящий пианист,
дирижер, редкий знаток музыкальной
литературы, человек с сильной и ярко
выраженной индивидуальностью, Ба­
лакирев оказал в первый период
жизни кружка огромное влияние на
своих товарищей (только Кюи уже
М. А. Б а л а к и р е в.
с самого начала держался более или
Фотография.
менее на равной ноге с руководителем
кружка и скоро стал литературным выразителем его идей). Совместная
деятельность членов кружка продолжалась в течение всех 60-х годов при
направляющей роли Балакирева, а затем в течение ряда лет без него.
Идейный мир, в котором жил молодой Балакирев, нашел относительно
полное выражение в его переписке со Стасовым. Из нее узнаем о большом
интересе Балакирева-шестидесятника к Чернышевскому, «Современнику»,
к изданиям Герцена. Соловьеву, известному историку, в глазах Балакирева
вредит «московская любовь к царям». Либретто первой оперы Глинки (ста­
рое либретто «Жизнь за царя» барона Розена) кажется ему с каждым го­
дом «несовременнее и противнее». Его возмущает находимая им в обществе
«неспособность к протесту»; в народе ему особенно дороги те стороны, кото­
рыми он не соприкасался с официальной, «государственной» жизнью. По­
явление романа Чернышевского «Что делать?» производит на Балакирева
громадное впечатление. Из одного письма Стасова к Балакиреву узнаем, что
замысел увертюры Балакирева «Тысяча лет» (1862) находился в связи
с впечатлением, произведенным на обоих корреспондентов статьей Герцена
в «Колоколе» «Исполин просыпается!». 1
Живой интерес к передовой литературе, художественной, критической
и научной, обнаруживают и другие члены балакиревского кружка, например,
превосходно начитанный М. П. Мусоргский. В общественно-художественном
развитии Мусоргского глубокий след оставили годы пребывания в демо­
кратической интеллигентской
«коммуне»
(1863—1866),
когда,
по
1 Переписка М. А. Балакирева с В. В. Стасовым, т. I, М., 1935, стр. 159, 96,
178, 271.

78

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

свидетельству Стасова, в нем «укрепился навсегда тот светлый взгляд на
„справедливое** и „несправедливое", на „хорошее" и „дурное**, которому он
уже никогда впоследствии не изменял».1
.
Совсем юный Н. А. Римский-Корсаков, находясь в дальнем плавании
(по своей службе в военном флоте), постоянно читает и учится. «Ужасно
полюбился» ему Белинский, как он признается в письме к Балакиреву
осенью 1863 года.2
Можно считать вполне установленным, что мировоззрение и творческие
позиции «могучей кучки» и ее отдельных представителей складывались под
сильнейшим воздействием демократической литературы, печати, науки, что
воззрения и проповедь Белинского, Герцена, Чернышевского, статьи «Со­
временника» и «Колокола» составили важнейшее звено в цепи тех общих
идейных влияний, под которыми воспитывались и развивались так называе­
мые «кучкисты».
Среди влияний музыкального порядка на первое место должен быть
поставлен Глинка. «Кучка» всегда считала себя наследницей дела, начатого
великим основоположником русской национальной классической музыки.
Творчество Глинки, по справедливому замечанию одного из исследователей,
составляло «главный устой» музыкальной веры Балакирева. «Кучкисты»
наиболее дорожили «Русланом» — отсюда и еще одно современное наиме­
нование членов кружка «русланистами».
Младший современник Глинки, А. С. Даргомыжский, оказывал серьез­
ное влияние на композиторов балакиревского кружка. Творчество Дарго­
мыжского в важной своей части падает на ту пору, когда происходило фор­
мирование этого кружка и начинался расцвет музыкальной деятельности
его членов. В мае 1856 года на петербургской сцене впервые была представ­
лена «Русалка» Даргомыжского; это музыкальное событие почти совпадает
с первыми шагами Балакирева в Петербурге. Предсмертная опера Дарго­
мыжского «Каменный гость» сочинялась во второй половине 60-х годов.
С большинством музыкантов, составивших в дальнейшем «новую русскую
школу», Даргомыжский был знаком уже во второй половине 50-х годов.
Особо тесное сближение с кружком Балакирева относится к последним
годам жизни Даргомыжского, ко времени создания «Каменного гостя».
Члены «могучей кучки» пристально изучали творчество Даргомыжского,
который был «великим учителем музыкальной правды» не для одного
Мусоргского, написавшего эти слова, но и для его друзей.
Истинные новаторы, поборники народного, жизненного, действенного
искусства, «кучкисты» объявили жестокую войну безидейности и космопо­
литизму, консерватизму, рутине.
Независимость мысли, смелость «дерзания» были в их глазах непре­
менными условиями искусства. В этом, как и во всем другом, они были вер­
ными сынами породившей их эпохи русской жизни. С этим-то было связано
мало почтительное отношение к некоторым авторитетам и «преданиям», да­
вавшее противникам предлог к обвинениям новой школы в «музыкальном
нигилизме». Пусть даже в своей переоценке старых ценностей некоторые
представители «кучки» проявляли иногда чрезмерную исключительность,
полемические преувеличения. Но исходным моментом и решающим крите­
рием оценок, по существу, всегда у них являлось требование народности и
идейной содержательности, высокой художественности, правдивости, глу­
бины и наибольшей выразительности. «Кучка» отстаивала право на свободу
1 В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. III, СПб., 1894, стб. 755, 756.
2 «Музыкальный современник», 1916, № 6, стр. 71.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

79

форм, на независимость от «тесных рамок музыкальной схоластики», «му­
зыкальной риторики и пиитики».1
Отсюда сильная доза скептицизма к сложившейся теории музыки, к ее
слишком закоснелым специалистам, к консерваториям. Балакиревский кру­
жок был в своем роде кружком самообразования, саморазвития, в котором
его замечательно одаренные участники достигли величайших вершин искус­
ства. Этот метод самоподготовки вначале возводился в принцип, как наибо­
лее обеспечивающий самобытность художника. «Надо прямо сочинять, тво­
рить и учиться на собственном творчестве», — передает мысль Балакирева
Римский-Корсаков.2
Идея создания консерватории в России гласно была впервые высказана
А. Рубинштейном в 1861 году в известной статье «О музыке в России».
Стасов тотчас отвечал резко полемической статьей «Консерватории в Рос­
сии». В письме к Балакиреву Стасов заявлял, что хочет помешать осуще­
ствлению планов Рубинштейна, которые должны отозваться «страшным
вредом». Балакирев соглашался со Стасовым; в 1862 году, вскоре после
открытия консерватории, он писал Римскому-Корсакову, что Русское музы­
кальное общество (основано в 1859 году при ближайшем участии Рубин­
штейна) стремится «устроить в России музыкальный департамент, для
коего в консерватории воспитываются музыкальные чиновники. . .».3
В недоверии к консерватории была, однако, другая, важнейшая сто­
рона, тесно связанная с самыми кровными убеждениями «могучей кучки».
Пламенно отстаивая национальную самостоятельность русской музыки, она
сначала консерваторию оценивала как силу, грозившую (так казалось Ста­
сову, Балакиреву, Мусоргскому) затормозить развитие самостоятельной
музыкальной культуры.4
Для Стасова и его единомышленников стремление к национальности
было особенно характеристической, коренной чертой.
Национальность музыки «новой школы» сказалась и в преобладающем
русском характере избиравшихся ею сюжетов и программ, и во всем реши­
тельно складе, в музыкальной фактуре ее произведений, и в самом широ­
ком обращении к материалу русской народной песни, и в тесной духовной
связи идейного и психологического содержания новых музыкальных произ­
ведений с общим кругом политических и социальных, художественных,
моральных интересов, волновавших русское общество, — вообще в орга­
ническом претворении в самой высокой художественной форме сущ­
ности народного музыкального духа и в стремлении отразить народные
чаяния.
Музыкальными «зипунистами» озлобленно звали композиторов новой
русской школы идейно враждебные к ним критики. Но школа именно и за­
давалась целью подойти возможно ближе к народу в самом содержании
творчества, в средствах и приемах музыкального выражения, раскрыть бо­
гатства и возможности, заложенные в национальном народном мелосе.
Школа, в связи с этим, чрезвычайно много сама сделала для собирания,
1 А. П. Бородин, его жизнь, переписка и музыкальные статьи. СПб., 1889, стр. 279.
2 Н. А. Римский-Корсаков. Летопись моей музыкальной жизни. Изд. 4-е,
1932, стр. 38.
_
3 «Музыкальный современник», 1915, № 2, стр. 93.
4 При всей сложности, противоречивости, отмечавшей пути развития русских кон­
серваторий, опасения «кучкистов» не оправдались; консерватории сыграли в дальнейшем
выдающуюся, прогрессивную роль, значительно содействовали росту национальной музы­
кальной культуры. Один из видных представителей самой «могучей кучки» Н. А. Рим­
ский-Корсаков, с начала 70-х годов бывший профессором Петербургской консерватории,
вписал славнейшую страницу в историю консерваторского образования.

80

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

изучения и популяризации народной песни. Большую роль в развитии рус­
ской музыки сыграл, в частности, изданный Балакиревым в 1866 году
сборник народных песен, заключавший десятки песен Нижегородской, Там­
бовской, Самарской, Симбирской и других губерний. За ним потом после­
довал ряд аналогичных сборников, в том числе (в 70-х и начале 80-х годов)
сборники Римского-Корсакова.
Естественны и неизбежны были, при указанных свойствах школы,
стремления ее не только стать органом народа, но и сделать массу, народ
героем своих произведений. В начале 70-х годов Мусоргский писал Репину:
«...народ хочется сделать: сплю и вижу его, ем и помышляю о нем, пью —
мерещится мне он, он один цельный, большой, неподкрашенный и без су­
сального».1 Это было тогда связано с замыслом «народной музыкальной .
драмы» — «Хованщины». Почти в то же время Мусоргский написал в своем
посвящении для издания фортепианного переложения «Бориса Годунова»
известные слова: «Я разумею народ как великую личность, одушевленную
единою идеею. Это моя задача. Я попытался разрешить ее в опере».2
В народных музыкальных драмах Мусоргского народ выступал, и это осо­
бенно знаменательно и важно, не только как угнетенная и страждущая
масса, но и сила возмущенная и протестующая, восстающая, как в знамени­
той сцене под Кромами из «Бориса Годунова», против царя и боярства.
Стремление к народности шло об руку с борьбой за живую правду
искусства, об руку с реализмом. Общее реалистическое движение искусства
и литературы вполне захватило и музыку. Реалистическая линия, заложен­
ная в глинкинских партитурах, получившая дальнейшее широкое развитие
у Даргомыжского, была подхвачена «кучкистами», среди которых особо
настойчивым и непримиримым поборником реализма всегда был Мусорг­
ский.
Заметное у «кучкистов» сочувствие к некоторым формам и проявле­
ниям прогрессивного романтизма в музыке не противоречит реалистическим
основам их взглядов и творчества. Характеризуя музыкальный романтизм,
представитель «кучки» в критике 60-х годов выдвигал на первый план эле­
менты «мысли, страсти, человечности». Эти элементы, а также общий бун­
тарский дух прогрессивного романтизма, борьба за творческую свободу
художника, стремление к сближению искусств и, в первую очередь, музыки
и поэзии — всё это всегда близко было самим «кучкистам». Влечение к род­
ному прошлому, выразившееся таким богатством исторических сюжетов
в оперном творчестве «кучкистов», тоже знакомо было прогрессивному
романтизму, но у деятелей «могучей кучки» трактовка исторических тем
носила углубленно реалистический характер. Обращение к истории подска­
зывалось им в первую очередь переживаниями современности, желанием
найти через историю ответы и на запросы текущей жизни; яркий пример
в последнем смысле — замысел «Хованщины», по поводу которой, при са­
мом начале работы, Мусоргский писал: «Прошедшее в настоящем — вот моя
задача».3
Мы упомянули о связанной с композиторами «новой русской школы»
линии развития искусства, которая ведет к сближению музыки и поэзии.
Это было естественным результатом всё более глубокого насыщения музы­
кального искусства передовыми идеями современности. Характерным и
1 М. П. Мусоргский, Письма и документы. Собрал А. Н. Римский-Корсаков,
М.—Л., 1932, стр. 251.
2 Там же, стр. 293.
3 Там же, стр. 217.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

81

знаменательным выражением этого процесса явилось усиленное тяготение
к программной музыке. Воззрения «могучей кучки» на соотношение музыки
с литературой, поэзией, со словом выразились в подходе к опере. Область
оперы, искусства особенно широкого социального охвата и значения,1 при­
ковала преимущественное внимание и творческий интерес школы примерно
с середины 60-х годов. В 1868—1869 годах Мусоргский, после ряда других
опытов, создал первую редакцию «Бориса Годунова», Римский-Корсаков
с конца 60-х годов работал над первой из своих опер — «Псковитянкой»
(по исторической драме Мея). К 1869 году относится начало работы Боро­
дина над «Князем Игорем». В том же году была закончена и поставлена
долго сочинявшаяся опера Кюи (на текст Гейне в переводе Плещеева)
«Вильям Ратклиф».
«Могучая кучка» вырабатывала свой идеал оперы — народно-реали­
стической «оперы-драмы». Опера «не есть концерт в костюмах, а музы­
кальная драма», признавал Балакирев. Опера, проповедовал от имени
кружка Кюи, должна стремиться к созданию настоящих музыкаль­
ных характеров действующих лиц; музыка оперы всегда должна передавать
внутреннее состояние действующих лиц, порожденное драматическим ходом
пьесы; слово не должно приноситься в жертву музыке, которая должна
сливаться с текстом. «Равноправие текста и музыки, ... полное слияние
текста с музыкой», — неоднократно определял Кюи (уже впоследствии,
ретроспективно) творческий принцип балакиревского кружка.2
Сторонники национальности, народности и реализма, «кучкисты» дер­
жались очень высоких и серьезных взглядов на смысл и назначение музы­
кального искусства. Они с презрением отзывались об отношении к музыке,
как «приятному щекотанию уха», требуя от нее «выражения чувств»,
«впечатлений глубоких и сильных».3 Недаром Стасов восхищался Бетхове­
ном за то, что он способен был думать и чувствовать за массы «рода чело­
веческого», — это замечание дает представление о той миссии, которую
в кругу «кучки» возлагали на музыку.4 В искусстве, в музыке «кучкисты»
видели явление, важное для общества, для массы.
С большой твердостью и категоричностью ставил вопрос об обществен­
ной, моральной и проповеднической роли музыки Мусоргский. В автобио­
графической записке он писал о себе (в третьем лице): «Формула его худо­
жественного profession de foi может быть выяснена из взгляда его, как ком­
позитора, на задачу искусства: искусство есть средство для беседы
с людьми, а не цель. Этим руководящим принципом определяется вся его
творческая деятельность».5
Забота о том, чтобы творчество их не было оторвано от интересов
окружающих их живых людей, несомненно, была очень сильна у балакиревцев.
Любопытно предостережение, обращенное Балакиревым в 1861 году
к Стасову, в связи с его археологическими работами. Он звал Стасова
1 Как известно, Чернышевский признавал оперу «полнейшей формой музыки как
искусства» (II, 63).
* «Ежегодник императорских театров», 1909, вып. III, стр. 53.
8 Ц. А. Кюи. Музыкально-критические статьи, т. I, Пгр., 1918, стр. 70.
4 Переписка М. А. Балакирева с В. В. Стасовым, т. I, 1935, стр. 145. Характерны
(хотя и сказаны значительно позднее) слова Стасова о заслугах Бетховена: «Бетховен...
до корня разрушал... тот ограниченный предрассудок, что „музыка создана для музыки"
(искусство для искусства).. . Музыка становилась великим и серьезным делом в жизни
человека...» (В. В. Стасов, Собрание сочинений, т. IV, 1906, стр. 237).
5 М. П. Мусоргский, Письма и документы, 1932, стр. 424.
6

История русской литературы, т. VIII

82

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

посвятить себя музыкальной критике: «В этой области Вы были бы Белин­
ским,— и занятие не сухое, а напротив — живое, современное...»}
При взгляде на музыку, как на очень серьезное общественно значимое
явление, как на искусство, выражающее чувства людей и взывающее к лю­
дям, при живом ощущении современных интересов и настроений, предста­
вители «новой школы» тем не менее редко (и только в произведениях малой
формы, в песнях и романсах) непосредственно обращались к современным
темам. В опере, поглощавшей у них с середины 60-х годов больше всего сил
и внимания, они сосредоточились преимущественно на исторических сюжетах.
Однако обращением к истории «кучкисты», как уже упомянуто, не отре­
шались от современности. Актуальная тема народа искала своего разреше­
ния у Мусоргского через историю и с помощью истории: в «Борисе Году­
нове» в конце 60-х и начале 70-х годов, в «Хованщине» в 70-х годах.
В той или иной мере это же надо сказать о бессмертных операх РимскогоКорсакова «Псковитянка» и Бородина «Князь Игорь».
В связи с характеристикой общественных и творческих позиций «могу­
чей кучки» нельзя не упомянуть о Бесплатной музыкальной школе, основан­
ной в Петербурге в марте 1862 года. Ее руководителями были Балакирев
и видный вокальный педагог и хормейстер Г. Я. Ломакин. Организация
Бесплатной школы была отчасти ответом музыкантов на общее движение
бесплатных воскресных школ, столь популярных в конце 50-х и начале
60-х годов. Школа была не только учебным, но и концертным учреждением.
Она была органом композиторов балакиревского кружка и деятельно вела
пропаганду сочинений как самих этих композиторов, так и Глинки, Дарго­
мыжского, наиболее близких «кучкистам» западноевропейских композиторов
(Бетховена, Шумана, Листа, Берлиоза и др.).
Основание Бесплатной музыкальной школы было косвенно связано и
с организацией в 1862 году первой в России Петербургской консерватории,
за которой последовало открытие консерватории в Москве (в 1866 году).
Консерватория и консерваторская «партия» рассматривались балакиревским
кружком как идейные противники. Вождем консерваторской «партии» счи­
тался гениальный русский пианист и крупный композитор Антон Рубин­
штейн.
Музыкально-эстетические позиции творца «Демона» и «Маккавеев»,
действительно, отличаются в значительной мере от воззрений «могучей
кучки». Он заметно расходился с нею во взглядах на некоторые вопросы
наследия и в оценке ряда современных музыкальных явлений (разногласия
касались далеко не одних «крайностей» тех или иных тогдашних суждений
«кучкистов»). Рубинштейн не сознавал в должной мере закономерности
и плодотворности того направления, какое приняло творчество «кучки»,
в частности — всего значения глубокого национального своеобразия этого
творчества. Он сдержанно, в принципе, относился к широко культивируемой
ею программной музыке, хотя и сам писал программные произведения.
Рубинштейн охотно признавал, что музыка способна быть «отголоском
времени, событий и культурного состояния общества»,2 но он менее, чем
«кучка», был связан в своей деятельности композитора с идейно-обще­
ственным движением эпохи. Вместе с тем как исполнитель титанической
силы, отец русской пианистической школы, Рубинштейн был ярким выра­
зителем духа времени. Выдающуюся роль сыграла его организаторскопросветительская деятельность.
1 Переписка М. А. Балакирева с В. В. Стасовым, т. I, 1935, стр. 114.
2 А. Рубинштейн. Музыка и ее представители. М., 1891, стр. 13.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

sa

Б. В. Асафьев с достаточным правом
указывал, что борьба Антона Рубинштейна
за создание и упрочение новых форм музы­
кального образования и просвещения посвоему была порождением общественной
волны 60-х годов и одним из куль­
турных проявлений «натиска „разночинства“».1
Учеником А. Рубинштейна по Петер­
бургской консерватории, одним из первых
ее выпускников (1865) был великий гений
русской музыки П. И. Чайковский. Его
творчество в подавляющей части выходит
за рамки рассматриваемого периода. Но его
музыкальное ученичество приходится на
первую половину 60-х годов. В 1866 году
им сочинена (исполнена в 1868 году) пер­
вая симфония «Зимние грезы», а в 1867—
1868 годах — опера (на сюжет А. Н.
Островского) «Воевода»; в конце 60-х го­
дов он вступил в личные отношения с Ба­
лакиревым, в 1869 году он дал первую
редакцию столь значительного из своих
m. П. Мусоргский.
произведений, как увертюра «Ромео и
Фотография. 1865.
Джульетта», идея которой была ему подсказана Балакиревым. Таким образом, в обстановке 60-х годов не только
выросла идеология и практика «могучей кучки», но зародилась и та линия
музыкально-художественного развития, которую представляет Чайковский.
При всех отдельных расхождениях между Чайковским и «кучкой» корни
его творчества уходят в ту именно эпоху, которая породила и «кучку».
Из этой эпохи он вынес всю свою громадную привязанность к родине и
народу, к народной песне, этой, по его словам, «художественной святыне»,2
свою глубочайшую искренность и жажду правды, чуткое внимание к дви­
жениям человеческой души, свойства своего музыкального языка, яркого,
простого и правдивого, находящего прямой путь к сознанию и сердцу слу­
шателя, свой взгляд на музыку, прежде всего на оперу, как «средство сооб­
щаться с массами публики».3 Чайковский был сыном родившей его эпохи
в своем тяготении к большим проблемам философско-этического характера,
побуждавшем его, между прочим, обращаться к темам, поставленным Пуш­
киным, Шекспиром, Байроном.
Вне «могучей кучки» и консерватории стоял А. Н. Серов. Как компо­
зитор, Серов целиком относится к 60-м годам: его три оперы («Юдифь».
«Рогнеда», «Вражья сила») созданы в период с 1860 по 1870 год. Как
критик, Серов начал десятилетием раньше. Серов — один из главных осно­
воположников музыкальной критики и науки в России. Он гордился «бли­
стательным состоянием» русской литературной критики, которая, как он за­
являл в 1856 году, «во многих отношениях опередила все иностранные».

1 Игорь Глебов. Антон Григорьевич Рубинштейн. М., 1929, стр. 4.
2 П. И. Чайковский, Музыкальные фельетоны и заметки, М., 1898, стр. 19.
3П. И. Чайковский, Переписка с Н. Ф. фон-Мекк, т. Ill, М.—Л., 1936.
стр. 381.
6*

84

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Он мечтал о том, чтобы «поставить и музыкальную критику в России на
такое же видное и почетное место».1
Глубокое выражение душевного мира человека, высокая идея, мысль
свободная и сильная, союз с поэзией и философией — вот те требования,
какие предъявлял Серов к музыкальному искусству. Он убежденно отстаи­
вал национальность, народность искусства. «Повторяя на себе древйеэллинский миф Антея, который оставался непобедимым, пока твердо стоял на
своей земле, — русское искусство будет почерпать неистощимые силы из
народного элемента», — писал Серов. Идеал русской музыки после Глинки
и Даргомыжского, указывал Серов, всенепременно требует, чтобы каждая
фраза русской оперы на русский сюжет выливалась в формы, родственные
по звуковым приемам русской народной песне.2 Видя в народных песнях
«произведения целого народа», в которых ярко выступает «высокая муд­
рость простоты, главная прелесть и главная тайна всякого художественного
создания», Серов писал: «Как лилия, в своем пышном целомудренном убран­
стве, затмевает блеск парчей и драгоценных каменьев, так народная музыка,
именно своим детским простодушием, в тысячу раз богаче и сильнее, нежели
все ухищрения школьной премудрости, проповедываемые педантами в кон­
серваториях и музыкальных академиях». Цитируя эти мысли Серова,
А. А. Жданов говорил, что Серовым «правильно схвачено основное: что
развитие музыки должно идти на основе взаимодействия, на почве обогаще­
ния музыки „ученой“ музыкой народной».3
Большая часть критического наследия Серова посвящена проблемам
оперы. Музыкальная драма в его глазах прежде всего драма; в ней тре­
буется равновесие между поэтическим смыслом и красотой музыкальной
формы. Преобладающий тип помпезных опер он осуждал за то, что они
лишены «собственно-музыкальной поэзии», что в них психологической сто­
роне музыки, в которой «главная прелесть оперы», выпадает слишком
ничтожная доля.
Как «кучка» и как Чайковский, Серов глубочайшим образом почитал
Глинку и смотрел на его творчество, как на краеугольный камень величе­
ственного здания русской национальной музыки.
Однако Серов разошелся с «кучкистами» в сравнительной оценке двух
глинкинских опер. «Кучкисты» были ярко выраженными «русланистами».
Серов выдвигал вперед как оперу, как цельное музыкально-драматическое
произведение «Ивана Сусанина», в «Руслане» же признавал только «агрегат
отдельных блистательных и гениально-глубоких красот музыкальных».4
Серов видел в «Иване Сусанине» произведение, особенно близкое к его
взглядам на музыкальную драму.
Обе стороны объективно оказались правыми в позитивных элементах
своего анализа, своих утверждений, поправив и дополнив (по правильному
замечанию новейшего биографа Серова, Г. Хубова) друг друга «положи­
тельной оценкой двух опер Глинки, определением их исторической роли
в русской музыке».5
Нужно отметить известный разрыв между Серовым-критиком и
Серовым-композитором. Выступив сравнительно поздно на поприще ком­
позитора, Серов фактически оказался далеко не последовательным
в осуществлении тех принципов новой музыкальной драмы, за кото1
2
3
4
5

А. Н. Серов, Критические статьи, т. I, СПб., 1892, стр. 420.
А. Н. Серов, Критические статьи, т. IV, СПб., 1895, стр. 1832.
Совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б), 1948, стр. 138—139.
А. Н. Серов, Критические статьи, т. II, 1892, стр. 1019.
Георгий Хубов. Жизнь А. Серова. М.—Л., 1950, стр. 82.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

85

рые он боролся в своих критических
произведениях.
В операх Серова заметна забота
о внешнем эффекте, не всегда должное
внимание уделено психологической ха­
рактеристике действующих лиц, встре­
чаются не очень содержательные в музы­
кальном смысле места. При всем том они
сыграли серьезную роль в развитии
русского оперного искусства; в част­
ности, это относится к написанной в мо­
нументально-героическом стиле эмоцио­
нальной и красочной опере «Юдифь» и
еще, пожалуй, в большей мере к опере
«Вражья сила» (на основе драмы
Островского «Не так живи, как хо­
чется»), являющейся интересным образ­
цом русской бытовой оперы напряженно
драматического характера, широко и
А. Н. Серов.
творчески использующей материал му­
Фотография. 1866.
зыкального фольклора (притом город­
ского).
Оценивая в целом музыкальное движение 60-х годов, нельзя не под­
черкнуть его огромной содержательности, его необычайного богатства и раз­
нообразия. Дело, начатое Глинкой, получило достойное продолжение и раз­
витие. Вслед за двумя операми Глинки появляются оперы Даргомыжского,
Серова, Кюи, а на рубеже и в начале 70-х годов — первые оперы Мусорг­
ского, Римского-Корсакова, Чайковского. Расцветает русский романс (Дар­
гомыжский, Балакирев, Римский-Корсаков, Бородин, Мусоргский, Кюи, Ру­
бинштейн, затем и Чайковский). Происходит неуклонный рост и развитие
русской симфонической и вообще инструментальной музыки.1 Опираясь на
наследие Глинки, глубоко вникая в дух народной песни и оплодотворяя ею
свои художественные создания, учитывая достижения передовой музыкаль­
ной культуры других народов, русские композиторы ищут новых путей,
стремятся, по слову Мусоргского, к «новым берегам». Идейное движение
в философии и литературе, движение освободительной общественной мысли
оказывает исключительно важное и плодотворное влияние на музыкальные
круги, питает и вдохновляет их, дает импульсы музыкальному творчеству.
Дух реализма, народности, сознание высоких задач искусства, требование
от него глубокого содержания, идейной и эмоциональной насыщенности,
стремление к творчеству, не стесненному рутиной и преклонением перед
утвержденным, общепринятым, — это в большей либо меньшей степени
окрашивает почти всю музыкальную жизнь. Наряду с мощным развитием
русского музыкально-художественного творчества, подарившего миру про­
изведения непреходящего значения, великие и гениальные, закладываются
прочные основы серьезного музыкального просвещения, происходит быстрый
рост собственных исполнительских кадров, ширится круг интересующейся
музыкой публики, весьма заметно растут ее художественные запросы. Рас-

1 В течение 60-х годов были написаны первая и вторая симфонии Римского-Корса­
кова, первая симфония Бородина, первая симфония Чайковского, симфонические картины
«Садко» - Римского-Корсакова и «Ночь на Лысой горе» Мусоргского и т. д.

86

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

ширяется большая литература о музыке, становится крупным фактором
культурной жизни музыкальная печать и критика. Русская музыка, как рус­
ская литература и всё русское искусство, указывает во многом путь пере­
довой музыкальной культуре всех народов, всех стран.

★
Шестидесятые годы знаменательны в истории русского театра. Искус­
ство театра неразрывно связано с литературой. Драматическая литература,
драматургия — основа деятельности и развития театра (речь идет о драма­
тическом театре).
Руководители демократического общественного мнения придавали раз­
витию драматургии первостепенное значение. Добролюбов в статье, опубли­
кованной в «Современнике» в начале 1859 года, писал: «...мы очень ува­
жаем драматический род, и хорошей комедии обрадовались бы гораздо
больше, нежели столь же хорошей повести» (II, 426).
Новые явления театральной культуры, связанные с 60-ми годами, в зна­
чительной мере были подготовлены в предшествующий период — 30-х и 40-х
годов.
А. Н. Островский, являющийся центральной фигурой театрального
движения 60-х годов, в одном из своих публичных выступлений
(в 1859 году) заявил с полным основанием, что русская сценическая лите­
ратура «с Гоголя... стала на твердой почве действительности и идет по
прямой дороге».1 Исключительно важна роль Гоголя не только как автора
бессмертных драматических произведений, но и как теоретика, внесшего не­
оценимый вклад в разработку народно-реалистической эстетики театра. Тео­
рия сценического реализма обязана еще в большей мере Белинскому, вни­
мательно и любовно следившему за жизнью русского театра, обобщавшему
его опыт и указывавшему путь его дальнейшего развития — путь кри­
тического реализма, народности, демократической гражданственности. Прин­
ципы эстетики Белинского, идеи и образы драматургии Гоголя (а также
Грибоедова) были воплощены с гениальной силой в сценическом твор­
честве Щепкина, великого реформатора русского драматического искус­
ства.
Нельзя, однако, забывать о том, что характер репертуара в 30-х и
40-х годах препятствовал полному раскрытию богатейших возможностей
русского актерства. «... Оригинальные драмы, писанные напыщенным язы­
ком, были далеки не только от исторической, но и вообще от человеческой
правды; комедии с шаблонными любовниками и резонерами жизненных ти­
пов почти не давали; кроме того, была масса переводных пьес сомнитель­
ного достоинства...», — писал впоследствии об этом времени Островский.2
Понятны жалобы Щепкина на «преотвратительный» репертуар, из-за кото­
рого «память тупеет, воображение стынет, звуков недостает, язык не воро­
чается».3
Передовые деятели литературы и театра требовали коренного изменения
репертуара, принципиально иной постановки всей деятельности и задач
театра. Белинский еще в «Литературных мечтаниях» писал: «О, как было бы
хорошо, если бы у нас был свой, народный, Русский театр!.. В самом
деле — видеть на сцене всю Русь, с ее добром и злом, с ее высоким и смеш1 А. Н. Островский, Полное собрание сочинений, т. XII, 1952, стр. 8.
2 Там же, стр. 204.
3 Михаил Семенович Щепкин. Записки. Письма. М., 1952, стр. 261.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

87

ным, слышать говорящими ее доблестных героев, вызванных из гроба могу­
ществом фантазии, видеть биение пульса ее могучей жизни...».1 Гоголь,
доказывая, что театр является кафедрой, «с которой можно много сказать
миру добра», горячо протестовал против засилия в театре заимствованной
мелодрамы, водевиля и требовал: «Ради бога, дайте нам русских характеров,
нас самих дайте нам...»/
Подъем общественного самосознания в дальнейшем влечет за собой
приближение к решению этих задач, всё более разностороннее и глубокое
стремление к отражению подлинной русской действительности, — в ее суще­
ственных, типических чертах, — в драматургии и театре.
Признаки подъема театра заметны были даже еще до того, как опреде­
лился общий перелом в политической жизни, т. е. еще до середины 50-х годов.
Они были связаны с успехами «натуральной школы» в литературе, с рас­
ширением антикрепостнической борьбы. Последующие события усилили эти
признаки, дали развитию положительных, прогрессивных явлений в театре
мощный толчок. Началась новая эра в жизни русского театра, связанная
в первую очередь с именем Островского. Театр хотел быть общественной
трибуной, театр шел на сближение с жизнью, искал возможностей наилучше,
полнее откликаться на ее запросы.
Конечно, он встречал на этом пути огромные препятствия. Прогрес­
сивные и патриотические стремления передовых деятелей театра вызывали
упорное сопротивление со стороны самодержавной власти и ее органов, со
стороны всех реакционных кругов. Правительство всегда боялось обще­
ственной роли передового театра больше даже, чем литературы. «Вопросы и
течения, волнующие современность, воплощаясь в сценических представле­
ниях, могут вызывать необыкновенный общественный подъем и иметь не­
исчислимые последствия», — это проникнутое страхом убеждение, формули­
ровку которого мы берем из более поздних правительственных документов,3
всегда заставляло власть опутывать «сценические представления» густой
сетью различных ограничений, создавать цензурные барьеры, еще более не­
проходимые, чем существовавшие для литературы.
Монополия «императорских» театров в столицах, цензура пьес при
III Отделении, бдительный надзор двора и политической полиции, спе­
циальный контроль так называемого театрально-литературного комитета —
всё это должно было служить преградой для проникновения на сцену про­
изведений, в какой бы то ни было степени угрожающих существующим по­
рядкам. В частности, относительно пожеланий об уничтожении монополии
императорских театров министр двора Адлерберг писал в конце 50-х годов,
что дозволение частных театров привело бы к учреждению их «во множе­
стве, ибо в них желающие переворота найдут верное средство действовать
на все сословия сильно и скоро, а паче на простой народ.. .».4
Особенно губительной была роль театральной цензуры. По вине цен­
зуры первая крупная пьеса Островского «Банкрот» («Свои люди — со­
чтемся»), написанная во второй половине 40-х годов и опубликованная
в 1850 году, могла быть поставлена на сцене лишь в 1861 году. «Доходное
место», напечатанное в 1857 году, могло попасть на сцену только в конце
1863 года. «Воспитанница» Островского, известная читателям с 1859 года,
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. I, 1900, стр. 372.
2 Н. В. Гоголь, Полное собрание сочинений, т. VIII, Изд. Академии Наук СССР,
1952, стр. 268, 186.
3 См.: Протоколы Особого совещания для составления нового устава о печати
(10 февраля—4 декабря 1905 г), СПб, 1913, стр. 8.
4 «Колокол», 1861, лист 98—99, 15 мая, стр. 830.

88

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

впервые была поставлена тоже лишь в 1863 году. Четыре года дожидалась
разрешения на постановку «Горькая судьбина» Писемского, столько же
лет — «Мишура» Потехина. Из трилогии Сухово-Кобылина разрешена была
к постановке лишь первая часть — «Свадьба Кречинского». Алексею Тол­
стому удалось поставить в театре «Смерть Иоанна Грозного», но трагедию
«Царь Федор Иоаннович» правительство признало для сцены «совершенно
невозможною». «Смерть Пазухина» Щедрина, напечатанная в 1857 году,
ожидала возможности первой постановки более тридцати лет. Этот пере­
чень можно было бы весьма значительно увеличить. Далекий от оппозицион­
ности журнал «Заря» писал в 1871 году:
«Сцена есть зеркало жизни — только не наша сцена. Что на ней отра­
зилось из богатой содержанием общественной жизни последнего десяти­
летия? Ничего или почти ничего. Да и то, что отразилось, — передалось
в каком-то условно-исковерканном виде. Виноваты в этом не зеркало и не
действительность. Между тем и другою поместилась чья-то толстая рука
и застилает обществу видеть себя в зеркале».1
Правительство не ограничивалось тем, что воспрещало вовсе или ма­
ксимально задерживало появление на сцене казавшихся опасными пьес либо
обесцвечивало их цензурными переделками, урезками. Оно заботилось о том,
чтобы заполнить репертуар пьесами безидейными, пустыми, отвлекающими
от острых общественно-политических проблем (отсюда поддержка пьес
«дьяченковского» типа или поощрение оперетки на драматической сцене), и
даже больше того — неоднократно пробовало использовать театр для пря­
мой и открытой борьбы против освободительного движения, вызывая
к жизни и поддерживая такие пьесы, как «Гражданский брак» Чернявского,
«Говоруны» Манна и т. д.
Несмотря на всё влияние, все старания реакционных элементов, пере­
довые силы русской драматургии и театра, опираясь на демократическую
общественность, на общий подъем освободительной борьбы, поддерживае­
мые и вдохновляемые вождями демократии (вспомним гениальные статьи
Добролюбова и Чернышевского о драматургии Островского, статьи Добро­
любова о других драматургах,
например
о Потехине, выступления
Щедрина по вопросам театра и т. д.2), росли и развивались, поднимали
идейный и художественный уровень русской сцены и достигли того, что
обеспечили за этой сценой уже в середине XIX века авангардное место
в мировом театральном искусстве.
Достижения русской сцены сильнее и ярче всего выразились в деятель­
ности Московского Малого театра. Основанный в 1824 году,3 Малый театр
с самого начала своего существования «стал на позиции реалистического
творчества и тем самым — на позиции борьбы с крепостничеством», он стал
«рупором передовой русской интеллигенции, не мирившейся с самодержа­
вием, в разнообразнейших формах подымавшей голос протеста против офи­
циальной самодержавно-бюрократической России».4
Труппу Малого театра возглавляли, на первом этапе его существова­
ния, Щепкин и Мочалов, о которых Герцен писал, что это — «без сомнения,
два лучших артиста» из всех виденных им «на протяжении всей Европы».
Щепкин, который, по известной герценовской оценке, «создал правду на
1 Театральные заметки. — «Заря», 1871, № 1, отд. II, стр. 114.
2 См. в настоящем томе общий обзор драматургии, главы о Добролюбове, Черны­
шевском, Островском.
3 Дата, впрочем, условная — театр имел большую предисторию.
4 «Правда», 1937, № 264, 24 сентября (передовая «Гордость русского театрального
искусства»).

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

89

русской сцене,... первый стал не театрален на театре» (XVI, 504), продол­
жал свою деятельность на сцене Малого театра в течение большей части
обозреваемого нами периода (он умер в 1863 году). Но рядом со Щепки­
ным к этому времени вырос другой могучий гений — Пров Садовский, кото­
рый больше, чем кто-либо другой, наложил свою печать на физиономию
театра именно 50—60-х годов. Творчество Садовского знаменовало собой
новый, послещепкинский этап в развитии русского сценического реализма,
этап, неразрывно связанный с театром Островского.
С 1853 года, когда на сцене Малого театра была поставлена пьеса
Островского «Не в свои сани не садись» (это было началом театрального
бытия Островского), и до самой своей смерти в 1886 году великий драма­
тург был тесно связан с труппой Малого театра, был не только автором
произведений, наилучше воплощаемых этой труппой, но и непосредствен­
ным ее учителем и воспитателем. Это относится к Малому театру в целом,
по крайней мере к большинству его деятелей; но с П. М. Садовским Остров­
ского связывали особенно близкие духовное родство и сотрудничество, на­
чавшиеся притом еще задолго до осуществления первых постановок пьес
Островского.
Актер предельной правды, простоты и естественности, актер, в котором
была, по типичному отзыву современника (композитора Серова), «везде на­
тура», не было ни малейших, идущих от школы или рутины, «наростов»,
актер глубочайшей народности, как бы рожденный для совершенного, без­
мерно жизненного воплощения разнообразных социальных типов русской
действительности, — Садовский словно ждал появления драматурга, кото­
рый даст ему возможность проявить себя в полную меру своего дарования.
Он с энтузиазмом принял творения Островского и оставался его верным
спутником до конца своих дней. Садовский (1818—1872) исполнил 30 ро­
лей в 28 пьесах Островского из 32, написанных драматургом при жизни
Садовского, в том числе роли Любима Торцова, Русакова, Тита Титыча,
Дикого, Юсова, Ахова и др. Об руку с Островским Пров Садовский вы­
ступил как беспощадный разоблачитель темного царства, как актер-гражда­
нин, чьи образы вызывали ненависть к насильничающему самодурству и
стремление к освобождению человека от порабощения и угнетения.
В 1857 году «Современник» (в статье Панаева) писал о Садовском:
«В Садовском актер совершенно исчезает..., вы забываете актера, потому
что действительно перед вами не актер, а живое типическое лицо..., ни один
актер до сей минуты... не представлял нам русского человека, под разными
формами, с такою поразительною правдою, как Садовский..., счастлив пи­
сатель <Островский>, нашедший такого истолкователя и исполнителя своих
произведений...; счастлив, в свою очередь, и актер, нашедший писателя,
доставившего ему возможность обнаружить перед публикою всю силу, ве­
ликость и разнообразие своего таланта.. .»J
Труппу Малого театра 40-х, 50-х и 60-х годов А. Н. Островский при­
знавал близкой к тому идеалу совершенства, о каком могут мечтать драма­
тические писатели. Она, кроме Щепкина и Садовского, насчитывала в своих
рядах многих других выдающихся сценических деятелей, поборников реали­
стического, демократического искусства, как Сергей и Екатерина Васильевы,
Никулина-Косицкая, Шумский, Самарин и т. д. В начале 60-х годов
в труппе появились Федотова, Никулина, тотчас отмеченные критикой как
представители «молодой, реальной школы», представители театральной
1 Заметки Нового поэта. — «Современник», 1857, № 6, стр. 286, 291.

90

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

«партии реформы», «радикалы».1 Близко уже было также появление на
сцене (в 1870 году) великой трагедийной актрисы, «героической симфонии
русского театра» (по слову Станиславского) — М. Н. Ермоловой.
Это был не просто ряд отдельных ярких индивидуальностей; это был,
несмотря на отсутствие в те времена подлинной режиссуры, цельный твор­
ческий организм, спаявшийся в значительной мере на совместном решении
идейно-художественных задач, поставленных драматургией Островского.
Недаром Лев Толстой в 1863 году записал в «Дневнике», после одного из
спектаклей Островского в Малом театре: «никогда не испытывал более
сильного и ни одной фальшивой нотой не нарушенного впечатления».2
Петербургский Александринский театр, являвшийся также одним из
основных очагов национальной театральной культуры, значительно уступал,
однако, по своему общественно-художественному значению Московскому
Малому театру. Он находился под более настойчивым, непосредственным,
повседневным давлением правящих (и прежде всего придворных) сфер и
не находился в такой тесной связи с общественностью, как театр москов­
ский, был менее близок широкому демократическому зрителю из интелли­
генции. В самой труппе было меньше внутреннего единства, меньше охоты
и способности бороться за повышение уровня репертуара и больше готов­
ности, конечно по существу вынужденной, к подчинению велениям началь­
ства. При всем том и Александринский театр играл очень крупную культур­
ную роль как единственный для населения северной столицы центр русского
драматического искусства, как средоточие многих замечательных артистиче­
ских сил. Великий Островский мог беседовать с петербургским зрителем
только с подмостков Александрийского театра. Классическое наследие пред­
шествующих эпох, пьесы лучших современников Островского также воспри­
нимались петербургской публикой в исполнении «александрийцев», и только
их (не считая отдельных гастролей представителей московской труппы).
Островский не раз жаловался на недостаточно полное и глубокое воплоще­
ние его замыслов петербургской сценой. Но он отмечал и ее бесспорные до­
стижения. Он писал, например, о своей драме «Грех да беда на кого не жи­
вет», что она «везде имела огромный успех, а в Петербурге, при игре Снет­
ковой, Айнской, Васильева, Самойлова и Зуброва, — едва ли не больший,
чем где-нибудь.. .» 3. В утверждении и развитии народного, реалистического
стиля русского актерского искусства ряду артистов петербургской сцены
принадлежало выдающееся место.
Гордость и славу Александрийской сцены составлял А. Е. Мартынов
(рано умерший, в 1860 году). Островский называет Мартынова «предста­
вителем в Петербурге» той школы «естественной и выразительной игры»,
которой прославилась московская труппа и которая тесно связана с появле­
нием его, Островского, произведений.4 Высший расцвет творчества Марты­
нова падает на вторую половину 50-х годов, когда он, прежде блиставший
в комических ролях, проявил себя и гениальным исполнителем ролей дра­
матических (в репертуаре Островского, Потехина, Чернышева). Однако уже
до этого поворота в его деятельности Мартынов занял одно из ведущих мест
в русском театре благодаря не только несравненному мастерству, но идейной
насыщенности своих сценических созданий, своему демократическому гума­
низму, благодаря тому, что своим творчеством, своей борьбой за права и
1
2
3
4

Сб. «Князь Александр Иванович Урусов», т. I, М., ^907, стр. 55.
Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. М.—Л., 1936, стр. 151.
А. Н. Островский, Полное собрание сочинений, т. XII, 1952, стр. 207.
Там же, стр. 66.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

91

достоинство «маленького» человека он закреплял связь между театром и пе­
редовой реалистической литературой (принято, и справедливо, рассматривать
Мартынова как выразителя в сфере театра принципов «натуральной
школы» в русской литературе). Надо особо отметить заслугу Мартынова
перед театром Тургенева. В 1849—1852 годах он сыграл четыре роли
в пьесах Тургенева, доказав на деле замечательные достоинства Тур­
генева-драматурга; шедевром искусства явилось впоследствии (в 1859 году)
исполнение Мартыновым роли Мошкина в «Холостяке» Тургенева. Турге­
нев писал о Мартынове как «гениальнейшем из всех актеров», каких он
когда-либо видал.1 Сохранился аналогичный отзыв Льва Толстого о Марты­
нове («За всю свою жизнь я не видел актера выше Мартынова»).2
К последним годам жизни Мартынова относится его наиболее тесное
сближение с кругом передовых русских литераторов. Демонстрацией един­
ства и общности задач передовой литературы и театра явилось торжествен­
ное чествование Мартынова писателями в 1859 году при участии Л. Тол­
стого, Некрасова, Островского, Чернышевского, Добролюбова, Тургенева,
Щедрина и др. Островский тогда благодарил Мартынова от имени «авторов
нового направления» в русской литературе, вместе с которыми Мартынов
отстаивал «самостоятельность русской сцены».3
После смерти Мартынова в известной мере его наследником на Але­
ксандрийской сцене являлся крупный актер-реалист Павел Васильев, захва­
тывавший зрителей теплотой и задушевностью, страстностью своего испол­
нения, глубоким знанием русского быта и русских характеров, особенно
«простонародных». Васильев, подобно своему брату, московскому артисту
Сергею Васильеву, был одним из самых законченных актеров театра
Островского (он выступал в двадцати пьесах последнего), наряду с этим
создавая яркие и глубокие образы в драматургии Сухово-Кобылина, Пи­
семского, Потехина. Одновременно с П. В. Васильевым александрийскую
труппу возглавлял Василий Самойлов, блестящий талант, несомненно реа­
листического склада, хотя подчас менее последовательный с точки зрения
высших требований реализма, так как он не до самого конца освободился
от тех традиций старой классической школы, в которой получил свое пер­
вое воспитание.
На жизни провинциальной сцены также сказались сдвиги, переживав­
шиеся русским театром. Новая правда театра Островского властно вторг­
лась и в театральную провинцию. Ярким носителем ее стал, в частности,
знаменитый трагик H. X. Рыбаков, актер-демократ, искренний, человечный
и простой в своем творчестве, замечательный Несчастливцев, Любим
Торпов.
Не останавливаясь подробно на музыкальном театре, на исполнитель ­
ском искусстве в сфере оперы, отметим лишь, что оно переживало тот же,
что и в драме, процесс укрепления и упрочения начал народности и реа­
лизма. Характеризуя творчество таких великанов русского оперного искус­
ства, как Осип Петров, Иван Мельников, Федор Стравинский (к ним можно
было бы прибавить, например, Лавровскую, Леонову), Стасов справедливо
указывал, что они принадлежали «к одной категории сценических худож­
ников» с Мартыновым, Щепкиным, Садовским: «все с равною любовью
искали правды, национальности и жизненности».4
1 «Вестник Европы», 1909, № 3, стр. 259.
2 «Советское искусство», 1940, № 59, 17 ноября, стр. 2 (С. Д у р ы л и н. Лев
Толстой и актеры).
3А. Н. Островский, Полное собрание сочинений, т. XII, 1952, стр. 8.
4 В. Стасов, Избранные статьи о музыке, Л.—М., 1949, стр. 316.

92

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

4
Во второй половине 50-х годов, после смерти Николая I и некоторых
облегчений цензурного режима, для русской журналистики создаются отно­
сительно благоприятные условия развития. Законы о печати остались преж­
ними, драконовскими, однако на работу цензурного ведомства всё же не
могла не влиять растерянность нового царского правительства перед воз­
можностью решения крестьянского вопроса «снизу». Вследствие этого цен­
зурный пресс заметно слабеет, что сказывается прежде всего на количестве
разрешаемых изданий. Так, если за пятилетие (с 1851 по 1855 год) было
разрешено лишь 31 издание, то в следующее пятилетие эта цифра возра­
стает до 147.
В этот период возникают новые газеты и журналы литературного и
общественно-политического содержания. В них появляются такие, ранее за­
претные, разделы, как внутреннее обозрение, обозрение политической
жизни за границей, фельетон с ярко выраженной злободневной общественно­
политической тематикой; подготовка царским правительством реформы об
отмене крепостного права сопровождается появлением в периодической
печати множества статей по крестьянскому вопросу. Журналистика превра­
щается в мощный рупор общественного мнения.
Обострение классовой борьбы в стране (по мере прояснения истинных
намерений царского правительства в отношении крепостных крестьян борьба
эта всё усиливалась) и связанный с этим выход на общественную арену
новой силы — разночинцев предопределили резкую противоположность
идейных течений в журналистике. В ней происходят бурные процессы идейно­
политического размежевания, консолидации сил. К концу 1858—началу
1859 года иллюзии о возможности классового мира, пора прекраснодушных
упований на «гласность» — якобы панацею от всех бед, — пора надежд на
то, что Александр II и его правительство поведут Россию по пути реформ,
прогресса и всеобщего благоденствия, сменяются в журналистике ожесточен­
ной борьбой. Ненависть к революционо-демократическим идеалам стано­
вится всё более характерной особенностью выступлений в реакционной и
либеральной печати всех оттенков. Правая пресса, от умеренно-либеральной
до оголтело-реакционной, объединяется в борьбе против разночинно-демо­
кратической периодики.
В этой борьбе реакционеры и либералы находят общий язык, поль­
зуются сходными приемами воздействия на врага. Органы либерализма
в нередких случаях довольно быстро превращаются в глашатаев реакцион­
нейших идей. Так, например, журнал «Русский вестник» (возник в Москве
в 1856 году), по началу придерживавшийся позиций умеренного либера­
лизма, с 1861 года становится общепризнанным вождем, рупором реакции,
подчас не уступая в своем направлении мракобесной «Домашней беседе»
В. И. Аскоченского.
В 60-е годы «Русский вестник» и газета «Московские ведомости»
(в 1863 году она также перешла в руки Каткова) пользовались большим
влиянием не только в среде реакционного дворянства, но даже и в прави­
тельственных сферах.
Одновременно с «Русским вестником» в Москве начинает издаваться
славянофильский журнал «Русская беседа»; вскоре рядом с ним появляются
славянофильские газеты: «Молва» (1857), «Парус» (1859), «День»(1861—
1865). И эти органы не замедлили проявить свою реакционную сущность.
Во время польского восстания 1863 года «День» оправдывал и защищал
политику царского правительства.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

93

В 60-е годы в Петербурге возникают органы так называемого «почвен­
ничества»— журналы «Время» (1861—1863) и «Эпоха» (1864—1865). Эти
журналы издавались братьями Ф. М. и М. М. Достоевскими и придержи­
вались ориентации, близкой к славянофильству. Сторонники «почвенниче­
ства» считали, что в результате петровских реформ русское образованное
общество потеряло связь с народом (оторвалось от «почвы») и восприняло
чуждую духу русской жизни западную цивилизацию. Правда, в отличие
от славянофилов, «почвенники» не выступали за возвращение к допетров­
ской старине. Пропагандируя идею слияния образованных слоев общества
с «почвой» — крестьянством и патриархальным купечеством, деятели «Вре­
мени» и «Эпохи» превозносили как идеал якобы «смирение» и «покорность»
русского народа. Ф. М. Достоевский и его сподвижники делали ставку на
мирное разрешение социальных проблем и в связи с этим жестоко полеми­
зировали с «Современником». В этой полемике реакционные основы «почвен­
ничества» проявились вполне.
Агрессивными по отношению к разночинцам-демократам были в 60-е годы
либеральные «Отечественные записки», «Русская речь», «Библиотека
для чтения» — «цитадель» поборников «чистого искусства», редактировав­
шаяся сначала А. В. Дружининым, а затем А. Ф. Писемским (1860—1863)
и П. Д. Боборыкиным, либеральная газета А. А. Краевского «Голос»
(1863—1884) и многие другие, менее известные и популярные органы.
Единому фронту реакционно-либеральной журналистики противостоял
лагерь разночинно-демократической печати во главе с идейным штабом
разночинно-демократического движения в целом — журналом «Современ­
ник».
В 1854—1857 годах убеждения основных сотрудников «Современника»
были далеко не однородны. В «Современнике», особенно в беллетристиче­
ском его отделе, печатались такие крупные писатели, как Тургенев, Толстой,
Островский, Григорович, поэты Тютчев, Фет, Майков, А. Толстой, Полон­
ский. В критико-библиографическом отделе пытался конкурировать с Чер­
нышевским апологет «чистого искусства» Дружинин, взгляды которого
в той или иной мере разделяло всё дворянское крыло журнала.
Относящиеся к этому периоду письма Чернышевского свидетельствуют
о том, что великий революционер-демократ возлагал большие надежды на
дарования Тургенева и Толстого; вместе с Некрасовым он стремился огра­
дить этих писателей от влияния эстетствующих В. П. Боткина и А. В. Дру­
жинина и сделать их активными защитниками демократических идей в лите­
ратуре. Всё это, вместе взятое, привело к заключению «обязательного
соглашения» (в 1856 году), по которому Тургенев, Толстой, Остров­
ский и Григорович обязались сотрудничать исключительно в «Современ­
нике».
С появлением в «Современнике» Добролюбова критико-библиографи­
ческий отдел журнала переходит в его руки. «Несговорчивый» Добролюбов,
продолжая уже намеченный Чернышевским курс на борьбу с дворянским
либерализмом, с «искусством для искусства», аполитичностью и эстетизмом,
начал беспощадную критику русского либерализма и всего уклада современ­
ной ему крепостнической действительности. С особенной остротой эта кри­
тика проявилась в «Свистке» — сатирическом приложении к «Современ­
нику», начавшем выходить с 1859 года, а также в многочисленных статьях
и рецензиях, посвященных творчеству больших и малых русских писателей.
В «Свистке» Добролюбов помещал множество стихотворений, в которых
едко высмеял прежде всего либеральную обличительную литературу, не ка­
савшуюся основных пороков жизни.

94

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

В программных статьях «Что такое обломовщина?», «Темное царство»,
«Луч света в темном царстве», «Когда же придет настоящий день?», «За­
битые люди», пользуясь материалом произведений Тургенева, Островского
и Гончарова, Добролюбов всю крепостническую Россию называл «темным
царством», призывал к борьбе с нею и доказывал неизбежность появления
в жизни новых людей, революционеров-демократов, русских Инсаровых,
которые уничтожат ненавистный самодержавно-крепостжический строй.
Попутно с этим, развивая идеи, несколько ранее высказанные Чернышев­
ским в статьях «Стихотворения Н. Огарева» и «Русский человек на rendez­
vous», Добролюбов разоблачает так называемых «лишних людей»—пре­
краснодушных либералов, неспособных к активному действию на благо
народа. С особенной силой эта тенденция Добролюбова сказалась в статьях
«Литературные мелочи прошлого года» (1858—1859) и «Что такое обло­
мовщина?» (1859).
Статьи Добролюбова, направленные против мелкотравчатого обличительства и прекраснодушия «лишних людей», произвели сильное и неожи­
данное впечатление не только в реакционно-либеральных кругах. Даже
такие люди, как Герцен, испытывавший, правда, в это время колебания
в сторону либерализма, восприняли выступления Добролюбова как бесприн­
ципное глумление над лучшими делами и традициями русского общества.
В № 44 «Колокола» за 1859 год Герцен опубликовал статью «Very dange­
rous! I λ,1 в которой обвинял Добролюбова и Чернышевского в том, что они
якобы играют на руку правительству.
Предоставив Добролюбову критико-библиографический отдел, Черны­
шевский обращается прежде всего к публикации своих статей по крестьян­
скому вопросу. Реакционный характер подготовлявшихся правительством ре­
форм, встреченных, однако, славословием со стороны либералов, уже
к концу 1858 года становится ясен Чернышевскому. В статье «Критика фи­
лософских предубеждений против общинного владения», пользуясь «эзопов­
ским» языком, Чернышевский разоблачил готовящийся грабеж крестьян.
Чернышевский заявлял в этой статье: «Кто, кроме глупца, может хло­
потать о сохранении собственности в известных руках, не удостоверив­
шись прежде, что собственность достанется в эти руки и достанется
на выгодных условиях?» (V, 361).
Комментируя эту статью, В. И. Ленин отмечал «глубокое и превосход­
ное понимание Чернышевским современной ему действительности, понимание
того, что такое крестьянские платежи, понимание антагонистичности рус­
ских общественных классов».2
В это же время Чернышевский печатал в «Современнике» много статей
о международных делах, дававших предлог для иносказательной критики
русской жизни. Критика западных монархий и западного либерализма
в таких статьях Чернышевского, как «Борьба партий во Франции при
Людовике XVIII и Карле X», «Июльская монархия», «Кавеньяк»,
«Тюрго», его обозрения зарубежной жизни в отделе «Политика» в извест­
ном смысле имели в виду те же насущные проблемы русской действитель­
ности, о которых писал и Добролюбов. Чернышевский писал также фило­
софские трактаты и экономические исследования. Работа Чернышевского
«Антропологический принцип в философии» пропагандировала материализм
и разоблачала идеализм; этот труд явился теоретическим обоснованием необ­
ходимости революции. Наконец, немало произведений Чернышевского было
1 Очень опасно (англ.).
2 В. >И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 263.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

95

Группа сотрудников журнала «Современник». Фотография. 1856.
Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский.
Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович.

посвящено критике буржуазной политической экономии, стремившейся
оправдать капиталистическую эксплуатацию трудящихся. По поводу одного
из них К. Маркс писал: «...банкротство „буржуазной“ политической эко­
номии. .. мастерски выяснил уже в своих „Очерках политической экономии
по Миллю“ великий русский ученый и критик Н. Чернышевский».1
На страницах «Современника» шла непрерывная борьба с либерализ­
мом, обсуждались вопросы о помещичьем землевладении и вообще об осно­
вах существующего строя. Недвусмысленные призывы к революции, звучав­
шие почти в каждой статье, оказались чуждыми дворянской части сотруд­
ников журнала. За исключением Островского, все участники «обязатель­
ного соглашения» порывают с «Современником» и переходят в другие изда­
ния. Так, Л. Толстой и Тургенев на долгие годы обосновываются в «Русском
вестнике» Каткова. Нужно, однако, сказать, что сотрудничество в «Русском
вестнике» с течением времени всё менее и менее удовлетворяло Тургенева.
Реакционные идеи Каткова были ему чужды. Кроме того, его возмущало
постоянное самочинное вмешательство Каткова как редактора в создаваемые
им произведения (см., например, историю создания и печатания романов
«Отцы и дети» и «Дым»). При первой возможности (в 1868 году) Турге­
нев покидает «Русский вестник» и переходит в «Вестник Европы», в кото­
ром печатается до самой смерти.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XVII, стр. 13.

96

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

«Вестник Европы», основанный в 1866 году либерально-буржуазным
общественным деятелем М. М. Стасюлевичем, в первые два года своего
существования издавался как «ученый журнал». Затем программа его
была расширена. Журнал стал виднейшим органом умеренного либера­
лизма.
В политическом его отделе писали такие либерально-буржуазные дея­
тели. как К. Д. Кавелин, В. Д. Спасович, К. К. Арсеньев, в литературном —
И. С. Тургенев и И. А. Гончаров и др. (После закрытия «Отечественных
записок» в «Вестнике Европы», не разделяя, однако, его общего направле­
ния, печатался и М. Е. Салтыков-Щедрин).
На смену дворянским писателям в «Современник» пришло новое поко­
ление молодых литераторов и публицистов, в той или иной мере близких
Чернышевскому и Добролюбову по своим убеждениям. Среди этих писате­
лей особенно выделялись М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. Г. Помяловский,
В. А. Слепцов, В. С. Курочкин, М. Л. Михайлов, Н. В. Шелгунов,
М. А. Антонович и др.
В канун объявления реформы, в обстановке нарастания революцион­
ной ситуации и усиливающейся реакции главнейшие органы реакционно­
либеральной журналистики, предводимые «Русским вестником», начи­
нают бешеную травлю разночинно-демократической идеологии как рассад­
ника освободительных идей. Главным предлогом для этих нападок
послужила статья Чернышевского «Антропологический принцип в фило­
софии».
В этой полемике ярко сказались непримиримые разногласия сторон во
взглядах на важнейшие проблемы тогдашней современности. Материалисти­
ческой философии Чернышевского Катков противопоставил идеализм и от­
кровенную поповщину. Разночинно-демократические взгляды на историю,
современные общественно-политические и экономические отношения, искус­
ство и мораль, разночинно-демократическая теория разумного эгоизма и
общественной пользы, — всё это не только ставилось под сомнение в реак­
ционно-либеральной журналистике, но и намеренно преподносилось в неуз­
наваемо-искаженном виде. Катков и его единомышленники обвиняли разно­
чинцев-демократов в огульном всеотрицании, приписывали им беспринцип­
ные разрушительные тенденции, «уличали» в мракобесии и т. д. В целях
дискредитации революционно-демократической идеологии в глазах обще­
ственного мнения, реакционно-либеральные журналисты не останавливались
перед клеветой. В нередких случаях их выпады приобретали откровенно-доносительный характер. Так, в статье «Виды на entente cordiale с „Современ­
ником“» Катков обвинял Чернышевского, а в его лице и весь демократиче­
ский лагерь: «Вы не колотите, не жжете; но в пределах вашей возможности
вы делаете то, что вполне соответствует этим актам; в вас те же инстинкты,
которые при других размерах, на другом поприще... выражались бы во
всякого рода насильственных действиях. Что можете, то вы и де­
лаете».1
В статьях Каткова «Старые боги и новые боги» («Русский вестник»,
1861, № 2), «Одного поля ягоды» («Русский вестник», 1861, № 5) филосо­
фия разночинцев-демократов определялась как шарлатанство. Катков обви­
нял Чернышевского и его сторонников в глумлении над нравственностью,
«доказывал», что Чернышевский ни больше ни меньше, как философ, пропо­
ведующий вульгарный материализм в духе Бюхнера—Молешотта. Катков
цинически называл философию Чернышевского смесью из идей Фейербаха,
1 «Русский вестник», 1861, № 8, стр. 79.

97

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Бюхнера и... Аскоченского. Нет
никакой разницы между челове­
ком и животным, нет никакой
нужды ни в истории, ни в фило­
софии, ни в искусстве, нет ника­
ких авторитетных норм обще­
жития в быту, — такова, дока­
зывал Катков, основа филосо­
фии революционной демократии.
В качестве «неоспоримого» дока­
зательства своих доводов в
апрельском и майском номерах
«Русского вестника» за 1861 год
Ж II ФЕВРАЛЬ
Катков
публикует
огромные
куски работы «Из науки о чело­
веческом духе», принадлежавшей
профессору киевской духовной
академии П. Юркевичу.
Выдержки из работы Юрке­
вича, с пояснениями, вполне
соответствующими духу катковских высказываний, поместили
и
«Отечественные
записки».
Журнал «Время», вторя «Рус­
САНКТПЕТЕРБУРГЬ
скому вестнику» и «Отечествен­
ным запискам», помещал на
своих страницах статьи Ф. До­
стоевского,
А.
Григорьева,
Н. Страхова; в особенности на­
«Современник». Обложка журнала. 1859.
падали
сотрудники
журнала
«Время» на материалистическую
эстетику, расценивая ее как проповедь отрицания всякого искусства.
Нападкам реакционно-либеральной прессы была дана достойная отпо­
ведь в блестящих «Полемических красотах» Чернышевского («Современ­
ник», 1861, №№ 6, 7). Тон ответов Чернышевского был уничтожающим;
однако, по цензурным условиям, он не имел возможности говорить о своих
убеждениях в полный голос. Цензура не пропустила бы ни прямых заявле­
ний о революционной программе, ни отрицательных отзывов о религии.
Чернышевский всё же выразил свое презрение к Катковым, Юркевичам и
их «науке».
«Я не знаю, каких лет г. Юркевич, — писал Чернышевский, — если он
уже не молодой человек, заботиться о нем поздно. Но если он еще молод,
я с удовольствием предлагаю ему тот небольшой запас книг, каким рас­
полагаю» (VII, 725). «...Вам... хочется узнать..., как обширны мои зна­
ния?— спрашивал Чернышевский одного из сотрудников «Отечественных
записок», Дудышкина, выражавшего саркастическое сомнение в его науч­
ной компетентности. — На это могу отвечать вам только одно: несравненно
обширнее ваших... Да вы, пожалуйста, не примите этого за гордость: есть
чем тут гордиться, что знаешь гораздо больше, нежели вы» (VII, 765).
Чернышевский отвечал своим противникам и на обвинения в невеже­
стве и вульгарном материализме. Перечисляя имена философов, взгляды
которых он не разделял, Чернышевский прозрачно намекнул на свои сим­
патии к Фейербаху; однако имени философа-материалиста он не мог назвать

СОВРЕМЕННА
1859

7

История русской литературы, т. VIII

98

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

по цензурным условиям. Либералам Громеке и Альбертини (из «Отече­
ственных записок»), утверждавшим, что между «свистунами» и «настоя­
щими героями отрицания» нет ничего общего, Чернышевский отвечал, что
его симпатии целиком на стороне людей, «говорящих сурово и насмешливо»,
и тут же, как бы вскользь, добавлял: «А знаете ли что? .. очень многие нас
любят за то, что считают именно такими. .., как вы изволите описывать
героев-то отрицания» (VII, 740, 755).
Журнал братьев Достоевских «Время» в принципе разделял вражду
«Русского вестника» и «Отечественных записок» к «Современнику», но
нападки его по форме своёй были не всегда в такой же мере агрессивны.
Сотрудники «Времени» часто пользовались уклончивой манерой изложения
своих взглядов. В иных случаях они не только признавали «отдельные»
положительные качества у деятелей «Современника», но даже «защищали»
их от нападений «Русского вестника». В статье «Г.—бов и вопрос об
искусстве» («Время», 1861, № 2) Достоевский обвинял Добролюбова в от­
рицании искусства и в то же время называл его писателем талантливым,
принципиальным, полезным. В статье «По поводу элегической заметки
„Русского вестника“» Достоевский «отвергал» катковские обвинения разно­
чинцев-демократов в «шарлатанстве» и «невежестве»: «разве не может
увлекаться и ошибаться истинная, честная пытливость ума, честный и со­
вестливый человек ? ».1
По стопам Достоевского в этом отношении шел и Страхов. Когда вы­
шел роман Тургенева «Отцы и дети», Страхов поставил знак равенства
между деятелями «Современника» и людьми базаровского типа; он превоз­
нес исключительные достоинства как тех, так и других (Базарова он, напри­
мер, называл «истинно-русским человеком», «героем», даже «титаном»),—
и всё это для того, чтобы с еще большим «основанием» «развенчать» разно­
чинную демократию в лице даже ее лучших представителей, к<поймать» ее
на бесплодном теоретизировании, из-за которого она якобы не признается
за здоровое и нормальное явление не только им, Страховым, но и таким
непререкаемым авторитетом, как «сама жизнь».
Неприемлемые для журнала «Время» революционно-демократические
взгляды «Современника» определялись как бессильное теоретизирование.
Доктрине «отрицания» журнал Достоевского противопоставлял уже упомя­
нутое выше «почвенничество».
По этой довольно расплывчатой и беспомощной теории одним из кон­
кретных способов слияния образованных слоев общества с «почвой» счита­
лось распространение в народе грамотности. «Почвенники» стояли за мед­
ленные органические изменения в жизни. В конце 1861 года молодой
сотрудник «Современника» Антонович открыл полемику против теории
«почвенничества». В статьях «О почве (не в агрономическом смысле, а в духе
„Времени“)» («Современник», 1861, № 12) и «О духе „Времени“ йог. Ко­
сице, как наилучшем его выражении» («Современник», 1862, № 4) Антоно­
вич разоблачил куцую программу «почвенничества», умело вскрыв в то же
время ее реакционную сущность. Так, например, комментируя «почвенниче­
ские» упования на грамотность, Антонович отмечал: «Итак, вот к какому
скромному результату привели высокопарные и глубокомысленные фразы...
Мало, очень мало; но за то хоть ясно по крайней мере.. .».2 Искусно обходя
цензурные рогатки, Антонович доказывал, что революция, а не распростра­
нение грамотности является первым и основным условием для ду1 «Время», 1861, т. V, № 10, отд. IV, стр. 194.
2 «Современник», 1861, т. 90, № 12, отд. II, стр. 179.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

99

ховного развития и мате­
риального благосостояния на­
рода. «В Англии, положим, —
писал Антонович, — много
грамотных между простым
народом, однако ж это не ме­
шает им бедствовать самым
отличным образом. Герма­
ния. .. тоже страдает поря­
дочно. .., значит, никак нельзя
сваливать всего на почву ина
грамотность».1
Еще более
прозрачные намеки на необхо­
димость революционных вы­
водов были сделаны в статье
Антоновича «О духе „Вре­
мени“. ..».
Правильное заключение
Антоновича о реакционности
«почвенничества» наглядным
образом подтверждали сами
«почвенники». Отвечая Анто­
новичу в статье «Пример апа­
тии», Страхов писал:
«Вопрос о материальном
благосостоянии и вообще об
устранении страданий... есть,
как известно, самый живой
«Прием журналов в рекруты». Карикатура иэ
современный вопрос. Но под­
журнала «Искра». 1863.
нят он уже давно; о нем говорится в евангелии, и ска­
зано там именно следующее: ищите прежде царствия божия, и вся сия при­
ложится вам. Мне кажется, и ныне нет нужды изменять этого решения...,
идеализм есть самая крепкая из сил человеческой жизни..., исцелить и
спасти мир нельзя ни хлебом, ни порохом и ничем другим, кроме благой
вести».2
В условиях революционной ситуации подобная проповедь «Времени»
превращалась в апологию консерватизма и застоя, в апологию вражды
к освободительному движению.
Полемика «Современника» с реакционно-либеральными изданиями
в 1861—1862 годах является яркой иллюстрацией к ленинской характери­
стике эпохи 60-х годов, данной в статье «„Крестьянская реформа« и пролетарски-крестьянская революция»: «Либералы 1860-х годов и Чернышев­
ский, — писал В. И. Ленин, — суть представители двух исторических тен­
денций, двух исторических сил, которые с тех пор и вплоть до нашего
времени определяют исход борьбы за новую Россию».3
Вместе с «Современником» революционно-демократические позиции за­
щищал в 60-е годы еженедельный сатирический журнал «Искра» (начал

1 «Современник», 1861, № 12, отд. II, стр. 182.
2 «Время», 1862, № 1, отд. II, стр. 71, 73.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.

7*

100

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

выходить в 1859 году, прекратил существование в 1873 году вследствие
цензурных гонений). Основными сотрудниками «Искры» были поэты
братья Курочкины, Д. Минаев, П. Вейнберг, Козьма Прутков, Богданов,
Ломан, Пальмин, писатели М. Стопановский, Г. Елисеев, И. Панаев, худож­
ники Степанов, Щиглев, Боргделли и др.
«Искра» печатала фельетоны и сатирические стихи, пользовавшиеся
огромной популярностью среди читателей не только 60-х годов, но и более
позднего времени. Н. К. Крупская определяла эти стихи как «своеобраз­
ный фольклор тогдашней разночинной интеллигенции», оказавший «несо­
мненное влияние на наше поколение».1
«Искра» имела несколько отделов. В отделе «Нам пишут», составляв­
шемся по материалам писем, поступавших от провинциальных корреспонден­
тов, разоблачались злоупотребления провинциальных властей и помещиков.
В 1862 году этот отдел был запрещен цензурой. В «Хронике прогресса»
наносились удары по проявлениям реакции в журналистике. В «Заметках
со всех концов света» помещались обозрения западноевропейской жизни;
в этих обозрениях ярко сказывались симпатии искровцев к революцион­
ным идеям. «Искра» также принималё активное участие в журнальной по­
лемике, разгоревшейся в связи с выходом романа Тургенева «Отцы и дети».
В многочисленных сатирических стихах «Искра» едко высмеивала реакцио­
неров и либералов, стремившихся использовать произведение Тургенева
в качестве оружия в борьбе с революционной демократией.
«Искра» была сравнительно дешевым изданием; помещавшиеся в ней
материалы отличались злободневностью, широтой сатирических обличений
и живостью формы, увеличивавшихся благодаря тому, что литературный
текст сопровождался талантливыми карикатурами, исполненными видней­
шими рисовальщиками этой поры. Всё это вместе взятое обеспечивало широ­
кую популярность журнала в разночинно-демократической среде. Опреде­
ляя значение «Искры», Горький писал:
«Роль „Искры« была огромна: „Колокол" Герцена был журналом,
пред которым трепетали верхние слои общества столиц, „Искра" распро­
странялась в нижних слоях и по провинции..., она была более доступна и
уму и карману наиболее ценного читателя той поры — учащейся моло­
дежи. . .».2
Наряду с «Искрой» следует упомянуть еще два издания, сходные с ней
и по типу своему и по направлению. В 1859 году начал выходить юмори­
стическо-сатирический журнал «Гудок». Издание было приостановлено после
двадцать второго номера, но с января 1862 года возобновилось под редак­
цией одного из главных сотрудников «Искры» — Д. Д. Минаева. Первый
номер возобновленного «Гудка» открывался виньеткой с изображением
Герцена, произносящего речь перед толпой крестьян. Минаев был отстра­
нен от редактирования, успев выпустить всего 14 номеров. Основателем
другого юмористическо-сатирического журнала — «Будильника» (с 1865 по
1871 год издавался в Петербурге, затем в Москве) был также один из со­
трудников «Искры» — известный карикатурист Н. А. Степанов. В 60-е годы
в «Будильнике» печатали свои произведения сотрудники «Искры» —
Г. Н. Жулев, А. И. Левитов, Д. Д. Минаев, Л. И. Пальмин и др.
В 70-е годы тон «Будильника» изменяется: его сатира и юмор становятся
безобидными, не выходящими за рамки дозволенного цензурой.

1 «Литературная газета», 1934, № 101, 10 августа.
2 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 216, 217.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

101

Третьим крупнейшим орга­
ном
разночинно-демократиче­
ской идеологии был журнал
«Русское слово», основанный
в 1859 году графом Г. А. Кушелевым-Безбородко, человеком
мало сведущим в вопросах ли­
тературы и далеким от обще­
ственно-политических интересов.
По приглашению Кушелева-Безбородко, в редакцию журнала во­
шли Я. П. Полонский, А. А. Гри­
горьев, затем А. Хмельницкий.
Вначале журнал не представлял
собой сколько-нибудь значитель­
ной общественной силы. Однако
с 1860 года, когда редактором
этого органа стал просветительдемократ Г. Е. Благосветлов,
привлекший вскоре к сотрудни­
честву таких боевых демократов,
как Д. И. Писарев, В. А. Зай­
цев, Н. В. Соколов, Н. В. Шел­
гунов, А. П. Щапов, облик журМ. А. Антонович.
нала радикально изменился.
Фотография. 1900-е годы.
Главным сотрудником и, по
существу дела, идейным вождем направления, пропагандировавшегося «Рус­
ским словом», был талантливейший критик и публицист Д. И. Писарев.
Подобно Чернышевскому и Добролюбову, Писарев выступал против дво­
рянства и его идеологии, критиковал либерализм в политике, идеализм
в философии, буржуазную политическую экономию в экономической
науке.
В самом начале деятельности в «Русском слове» позиции Писарева
были довольно умеренны. Главный упор он делал на проблемы «частной
нравственности и житейских отношений».1 Однако, по мере назревания ре­
волюционной ситуации, убеждения Писарева приближаются к взглядам
революционных демократов из «Современника». В статье «Схоластика
XIX века» (1861) Писарев выступает против реакционно-либеральных жур­
налистов, ополчившихся на философию Чернышевского. В не напечатанных
по вине цензуры статье «Пчелы» (1862) и статье-прокламации против
Шедо-Ферроти, написавшего несколько клеветнических брошюр о Герцене,
Писарев выступает врагом самодержавно-крепостнического строя. В статьепрокламации против Шедо-Ферроти Писарев писал без обиняков:
«Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть.
Их не спасут ни министры, подобные Валуеву, ни литераторы, подобные
Шедо-Ферроти.
«То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу. Нам
остается только дать им последний толчок и забросать грязью их смердя­
щие трупы».2
1 «Русское слово», 1861, № 5, отд. II, стр. 57.
2Д. И Писарев, Избранные философские и общественно-политические статьи,
1949, стр. 127.

102

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Эту статью Писарев предполагал напечатать в подпольной типогра­
фии Баллода. Типографию обнаружила полиция, Писарев был арестован и
заточен в Петропавловскую крепость.
Летом 1862 года в Петербурге происходили большие пожары. Жандар­
мерия и реакционная пресса распространяли слух о том, будто бы пожары
инспирированы революционными демократами. Царское правительство, на­
пуганное революционными прокламациями и незатихающими крестьянскими
волнениями, воспользовалось слухами о пожарах в качестве предлога для
расправы с разночинно-демократической журналистикой. Журналы «Совре­
менник» и «Русское слово» были приостановлены на восемь месяцев, Чер­
нышевский, как и Писарев, был заточен в Петропавловскую крепость.
Осенью 1861 года умер Добролюбов. Заживо погребенный в Петро­
павловской крепости и затем на каторге, Чернышевский навсегда потерял
возможность активного участия в освободительном движении. С 1861 года
начинается разгул реакции, чрезвычайно обострившийся в 1863 году в связи
с польским восстанием. Цензура свирепствует. Крестьянские волнения не
перерастают в революцию, надеждами на которую жила лучшая часть обще­
ства. При таких неблагоприятных условиях возобновляют свою работу
«Современник» и «Русское слово» (1863).
В возобновленном «Современнике» (1863, февраль) стихотворным и
беллетристическим отделом руководил Н. А. Некрасов, его помощником
стал М. Е. Салтыков-Щедрин. Критико-библиографическим отделом заве­
довал М. А. Антонович, публицистическим — Г. 3. Елисеев, научный отдел
вел двоюродный брат Чернышевского — Пыпин. Отсутствие Чернышевского
и Добролюбова, засилие реакции и цензурные гонения обусловили заметное
понижение тона «Современника». Кроме того, Некрасов и СалтыковЩедрин, стремившиеся сохранить традиции Чернышевского и Добролюбова,
далеко не всегда пользовались поддержкой со стороны других членов редак­
ции. У Салтыкова-Щедрина обострились отношения с Антоновичем, Ели­
сеевым, Пыпиным. В 1864 году Салтыков-Щедрин, в связи с возвращением
на государственную службу, совсем покидает журнал. Однако и при таких
условиях «Современник» всё же оставался лучшим журналом тех лет.
Характерными событиями журнальной жизни этого времени была бес­
примерная по взаимной резкости полемика «Современника» с новым орга­
ном «почвенничества» — «Эпохой» и в особенности с писаревско-благосветловским «Русским словом».
Полемика «Современника» с «Эпохой» в 1864 году не дала ничего
принципиально нового по сравнению с тем, что было высказано этими жур­
налами в 1861—1862 годах.
Несравненно большее значение имела полемика «Современника» с «Рус­
ским словом», поскольку это была полемика между идейными единомыш­
ленниками. Разногласия «Современника» и «Русского слова» явились ре­
зультатом изменения общественно-политической обстановки в стране.
К 1864—1865 годам, под влиянием спада революционной волны, перед
Писаревым с особенной остротой встал вопрос о перспективах и путях обще­
ственных преобразований. Крестьянские волнения не переросли в крестьян­
скую революцию. Учитывая это обстоятельство, Писарев склоняется
к мысли о том, что, за неимением другого выхода, основная задача времени
должна состоять не в прямом революционном действии, а в планомерной,
упорной подготовке условий для разрешения вопроса «о голодных и раздетых
людях». Главную роль в этой подготовке Писарев отводит естественным
наукам и пропаганде материалистических взглядов на природу. Прог
паганда естествознания становится краеугольным камнем его теории реа-

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

103

лизма. Свою теорию Писарев
рассматривал как результат
дальнейшего
развития
и
углубления в новых историче­
ских условиях идей Черны­
шевского и
Добролюбова.
В действительности, однако,
эта теория не только не пред­
ставляла собой более высо­
кую стадию развития учения
Чернышевского и Добролю­
бова, но в некоторых очень
важных пунктах противоре­
чила ему: прежде всего в во­
просе о положительном дея­
теле современности, о народе,
искусстве и философии.
По цензурным условиям
полемисты не могли быть
вполне откровенными при
обсуждении предмета спора.
Однако удобный выход из
положения был найден. По­
лемика велась под видом
анализа
идейной
пробле­
матики
романа Тургенева
«Отцы и дети», романа Чер­
Г. 3. Елисеев.
нышевского «Что делать?» и
Фотография. 1860-е годы.
пьес Островского.
Первым в полемику вступил «Современник». В январском обозрении «Наша общественная жизнь»
за 1864 год Щедрин изобразил несколько своих «разговоров» с «выдающи­
мися нигилистами». «Нигилисты» не были названы собственными именами,
а предмет «разговора» с ними изложен был в форме намеков. Однако и при
таких условиях ясно было, что Щедрин в своих «разговорах» намекал на
различное решение «Русским словом» и «Современником» вопроса о даль­
нейших путях развития России. «Некоторые из них, — писал многозначи­
тельно Щедрин, — уже начинают исподволь поговаривать о „скромном слу­
жении науке“, а к „жизненным трепетаниям“ относятся уже с некоторою
игривостью, как к чему-то не имеющему никакой солидности.. .».* Разумея
под «жизненными трепетаниями» революцию, Щедрин квалифицировал та­
кое поведение «нигилистов» как скачок вправо и упрекнул их в том, что они
рассуждают «уже слишком приблизительно к „Русскому вестнику“!».2
Щедрин едко подметил «понижение тона» у «нигилистов», саркастически
определяя «всю суть» исповедуемой ими «человеческой мудрости» двумя
словами: «со временем». Кроме того, Щедрин, имея в виду всё то же «слу­
жение науке», посмеялся над «милыми нигилистками», видящими в идеале
будущего только беспрепятственную и завидную возможность анатомиро­
вать человеческие трупы.

1 «Современник», 1864, № 1, отд, II, стр. 27.
2 Там же, стр. 28.

104

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

«Искра». Обложка журнала с карикатурой на биржевых дельцов. 1861.

Непоименованные «нигилисты» тотчас же узнали себя: на страницах
«Русского слова» за февраль 1864 года появилось сразу два ответа
Щедрину — В. Зайцева и Писарева.
В. Зайцев 1 обрушился на Щедрина за пассаж о «милых нигилистках»,
видя в нем выпад против романа Чернышевского «Что делать?». В связи
с этим Зайцев заявлял о том, что Щедрин якобы только для виду носил
«костюм Добролюбова», но что на самом деле он относился к молодому по­
колению так, как к нему отнесся Писемский в своем романе «Взбаламучен­
ное море».
1 В. Зайцев. Глуповцы, попавшие в «Современник». «Русское слово»,
№ 2, отд. II, стр. 34—42.

1864,

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

105

Карикатура на цензуру в журнале «Искра». 1863.

Не меньшей резкостью отличался ответ Щедрину в статье Писарева
«Цветы невинного юмора». Здесь Писарев писал о Щедрине, что тот сам
не знает, «куда хватит его обличительная стрела — в своих или в чужих,
„в титулярных советников или в нигилистов“».1 Что же касается основного
обвинения Щедрина по адресу нигилистов, то уже по этой статье Писарева
можно было судить, насколько своевременно и по назначению оно дошло.
По сути дела, Писарев и не пытается защищаться от обвинения Щедрина.
Наоборот, он пишет о том, что «если бы Добролюбов был жив», он по­
нял бы запросы жизни в духе писаревских взглядов и занялся бы, пожалуй,
популяризацией естествознания. Писарев не отказывается от активной под­
держки революции в том случае, если она произойдет, но выражает сомне­
ние в значении ее последствий в условиях 60-х годов. Он пишет: «Народное
чувство, народный энтузиазм остается при всех своих правах; если они мо­
гут привести к цели быстро, пускай приводят... Если даже чувство и энту­
зиазм приведут к какому-нибудь результату, то упрочить этот результат
могут только люди, умеющие мыслить. Стало быть, размножать мыслящих
людей — вот альфа и омега всякого разумного общественного развития.
Стало быть, естествознание составляет в настоящее время самую животре­
пещущую потребность нашего общества».2 Стремясь подкрепить свою мысль
убедительным примером, Писарев обращается к тургеневскому Базарову.
Начиная с этого момента, Базаров под пером Писарева превращается прежде
всего в просветителя, в пропагандиста естественных наук.
В мартовском номере «Современника»3 состоялось второе и последнее
выступление Щедрина против «Русского слова». Без всякого труда разбив
1 «Русское слово», 1864, № 2, отд. II, стр. 12.
2 Там же, стр. 42.
3 Наша общественная жизнь. — «Современник», 1864, № 3, отд. II, стр. 27—62

Юб

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

зайцевские
обвинения
во
вражде к роману «Что де­
лать?», Щедрин обращается
к толкам вокруг романа Тур­
генева. Охарактеризовав реак­
ционно-либеральную критику
и беллетристику как явления,
наносящие серьезный вред
правильному пониманию идей
передовой разночинной моло­
дежи, Щедрин перемещает на­
правление удара на «Русское
слово», негодуя на то, что это
последнее
только сгущает
«туман», созданный реакцио­
нерами и либералами вокруг
идей
молодого поколения.
Щедрин боролся против писаревского стремления при­
i
— Отчего польская книжки журналов*
вить радикальной молодежи
i так! я топи я?
новые понятия о способах ре­
— От* того, что прежде бшо чймъ на­
шения проблемы о «голодных
полнять. а теперь заготовленный въ больи раздетых людях».
Н шомъ количеств^ статьи пропить Черны­
' щевскаго — хоть брось.
Правильность
взглядов
’
— Такая деликатность ужь не къ лицу
Щедрина подтвердилась сле­
• . некоторым* журналам*.
дующими выступлениями Пи­
1'
сарева. В статьях «Мотивы
русской драмы» («Русское
Карикатура в журнале «Искра», появившаяся
слово», 1864, № 3) и «Нере­
после ареста Н. Г- Чернышевского. Рисунок
шенный вопрос» («Русское
Н. А. Степанова. 1862.
слово», 1864, №№ 9—11)
мысль об изменении обще­
ства путем естественно-научной пропаганды получает равернутое обоснова­
ние. Писарев не только не отказывается от своих симпатий к «болтунам»
типа Базарова (так Щедрин называл Базарова, чтобы подчеркнуть свое
отрицательное отношение к писаревской теории «реализма»), но, защищая
их, подвергает критике добролюбовскую концепцию образа Катерины. Он
противопоставляет ей свое понимание образа Базарова. В протесте Кате­
рины Добролюбов видел предвестие успешной борьбы народа с «темным
царством». Мысль Добролюбова состояла в том, что революционные дея­
тели, стремящиеся к уничтожению существующего строя, в своих действиях
должны и могут рассчитывать на активную поддержку народных масс.
Точка зрения Добролюбова кажется Писареву ошибочной. Протест Кате­
рины он расценивает лишь как порыв бесполезного и случайного отчаяния.
По мнению Писарева, только люди типа Базарова, обладающие и волей и
знаниями, способны удовлетворительным образом решить проблему о «го­
лодных и раздетых людях». Писарев явно не сошелся с Добролюбовым
в понимании роли народных масс в общественных преобразованиях и в пред­
ставлениях о способах этих преобразований.
Разбирая характер Базарова, Писарев особо останавливается на база­
ровской формуле: «Природа — не храм, а мастерская, и человек в ней ра­
ботник». Базаров, по Писареву, тип человека, наиболее плодотворно стремя­
щегося проводить в жизнь принципы реализма и «экономии умственных

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

107

сил», заключающиеся в том,
чтобы устранять из трудовой
практики всё, что не способ­
ствует увеличению народного
благосостояния. Теперь трагизм
положения Базаровых Писарев
видит не в отсутствии условий
для революции (это он утвер­
ждал в 1862 году; см. статью
«Базаров» — «Русское слово»,
1862, № 3), а в том, что косная
масса, окружающая Базарова,
не способна проникнуться есте­
ственно-научным
реализмом.
Одна из главных причин этого
явления — эстетика. «Куда ни
кинь, — замечает Писарев, —
везде на эстетику натыкаешься».1
Однако увлечение эстетикой, по
мнению Писарева, все-таки до­
вольно быстро идет на убыль.
В связи с этим он отмечает:
«Если бы Белинский и Добро­
любов поговорили между собою
с глаза на глаз..., то они разо­
Г. Е. Благосветло в.
шлись бы... на очень многих
Литография Г. Константинова. 1881.
пунктах. А если бы мы поговорили таким же образом с Доб­
ролюбовым, то мы не сошлись бы с ним почти ни на одном пункте».2 Так
определилось другое важное отступление Писарева от идей Добролюбова
и Чернышевского — по вопросам эстетики.
Против Писарева выступил затем сменивший Щедрина М. А. Анто­
нович. В десятом номере «Современника» за 1864 год появилась статья
Антоновича «Вопрос, обращенный к „Русскому слову“», в которой он потре­
бовал от редакции «Русского слова» печатного заявления о ее согласии или
несогласии с точкой зрения на «пресловутый роман „Отцы и дети“», выска­
занной в статье Писарева «Нерешенный вопрос». «Русское слово» дало
утвердительный ответ, и Антонович в следующем номере «Современника»
перешел к полемике.
Критика Антоновича на роман Тургенева в 1862 году не могла идти ни
в какое сравнение с критикой Писарева. В 1864—1865 годах Антонович не
сказал о романе ничего нового. Он попрежнему настаивал на том, что
«Отцы и дети» — злая и очень слабая в художественном отношении «са­
тира» на разночинную демократию, а образ Базарова — карикатура. Но по­
лемические выступления Антоновича в 1864—1865 годах были сильны Дру­
гой своей стороной. Путем сопоставления писаревских идей о «реализме» со
взглядами Добролюбова и Чернышевского Антонович настойчиво защищал
авторитет «Современника» и его руководителей. Так, например, подчерки­
вая вульгарно-материалистические тенденции философии Писарева, Анто­
нович разоблачал тем самым реакционные обвинения «Современника»
1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. II, 1935, стр. 35.
2 «Русское слово», 1864, № 9, отд. II, стр. 36

108

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

в приверженности идеям вульгарного материализма; значительная доля этих
обвинений основывалась на высказываниях Писарева, ошибки которого
враги разночинной демократии рекламировали как следствие «порочного»
влияния «Современника».
Философские ошибки второго своего противника, В. Зайцева, Антоно­
вич умело разоблачил в первой статье «Промахи» («Современник», 1865,
№ 2). Критикуя неверные представления В. Зайцева о философии Гегеля
и Шопенгауэра,1 Антонович в противовес В. Зайцеву подчеркнул философ­
ское убожество Шопенгауэра по сравнению с Гегелем. Еще большее значе­
ние имело разоблачение Антоновичем ошибочной попытки В. Зайцева пред­
ставить Шопенгауэра философом, который не только якобы «расходится
окончательно» «со всей идеалистической философией»,2 но и, сближаясь
с Молешоттом и Фохтом, оказывается в числе идейных союзников моло­
дого поколения. В статьях «Русскому слову (Предварительные объяснения)»
(«Современник», 1864, № 11—12), «Промахи» (статья 2, «Современник»,
1865, № 4), «Лже-реалисты» («Современник», 1865, № 7) Антонович под­
черкнул существенное различие взглядов Писарева и Добролюбова на народ
и положительного деятеля современности. Наконец, крупной заслугой Анто­
новича была защита эстетики Добролюбова и Чернышевского от неправиль­
ных истолкований ее Писаревым.
В статьях «Цветы невинного юмора», «Мотивы русской драмы» и
«Нерешенный вопрос» Писарев не ограничился «разрушением» эстетики.
В статьях «Пушкин и Белинский» («Русское слово», 1865, №№ 4, 6) Писа­
рев подверг резкой критике Пушкина, поставил под сомнение справедли­
вость оценки творчества Пушкина в критике Белинского. В статье «Разру­
шение эстетики» Писарев пошел еще дальше. Он стремился доказать, что
сам Чернышевский в трактате «Эстетические отношения искусства к дей­
ствительности» (1855) настаивал на необходимости разрушить не только
идеалистическую, но и вообще всякую эстетику. Неверно истолковывая
эстетические взгляды Чернышевского, Писарев приписывал последнему свою
ошибочную мысль о том, что эстетика как наука не существует, что она
«исчезает в физиологии и в гигиене».3 Здесь же Писарев осыпал насмешками
Антоновича за помещенную в мартовском номере «Современника» за
1865 год правильную рецензию на второе издание «Эстетических отноше­
ний искусства к действительности».4
В статье Антоновича «Лже-реалисты» убедительно доказана несостоя­
тельность нападений Писарева на эстетику, опровергнута попытка Писарева
обосновать идею о бесполезности и даже вредности искусства с помощью
превратно истолкованных эстетических принципов Чернышевского.
Единственным вопросом спора, по которому объективная истина оста­
лась на стороне Писарева, а не Антоновича, был вопрос о конкретном со­
держании и значении «Отцов и детей». Грубые ошибки и отступления Пи­
сарева от идеологии Чернышевского и Добролюбова, проявившиеся при
истолковании образа Базарова, ничуть не подтверждают мысли о том,
что в тургеневских изображениях разночинной демократии недостатки пре­
обладали над достоинствами. Во-первых, и самого Писарева, несмотря на
всё изложенное выше, всё же нельзя рассматривать как идеолога, принци1 В. Зайцев. Последний философ-идеалист. «Русское слово», 1864, № 12,
стр. 153—196.
2 Там же, стр. 166.
3 «Русское слово», 1865, № 5, отд. II, стр. 7.
4 М. Антонович. Современная эстетическая теория. «Современник», 1865, № 3,
отд. II, стр. 37—82.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

109

пиально чуждого Чернышев­
скому и Добролюбову. В ми­
ровоззрении Писарева было
много противоречий и коле­
баний, однако основа этого
мировоззрения
все-таки
близка системе взглядов во­
ждей революционной демо­
кратии. Во-вторых, пропаган­
дируя в 1864—1865 годах
свою теорию реализма и опи­
раясь при этом на образ Ба­
зарова, Писарев сознательно
обходил молчанием то, что
было отмечено им уже в
1862 году: революционные
убеждения Базарова. Общая
оценка романа, данная Писа­
ревым в 1864—1865 годах,
оставалась попрежнему спра­
ведливой, но образ Базарова
в писаревских истолкованиях
представал уже в обедненном
виде.
Венцом полемики были
выступления Ю. Г. Жуков­
ского 1 и Писарева.2 И Жу­
ковский и Писарев еще раз
суммировали сущность спора
Карикатура в журнале «Искра» на цензурный
и заявили о том, что разнокомитет. 1862.
гласия остаются в силе.
В 1866 году, в связи с каракозовским выстрелом, на «Современник» и
«Русское слово» снова обрушиваются гонения. 1866 год — год окончатель­
ного запрещения этих журналов. В 1868 году значительная часть сотрудни­
ков «Современника» и «Русского слова» обосновывается в реорганизован­
ных «Отечественных записках» и в журнале «Дело».

★
Историческая обстановка шестидесятых годов — обстановка перелом­
ного, кризисного времени, большого обострения общественной борьбы — на­
ложила свою печать на всю культурную жизнь страны.
Подъем освободительного движения и переход гегемонии в этом дви­
жении к новому слою — разночинно-демократической интеллигенции — во
многом определили и масштабы, и направление культурных процессов.
Возглавив борьбу против крепостничества и самодержавия, против всех
и всяких крепостнических пережитков, передовой разночинец старался по­
ставить на службу этой борьбе, борьбе за свободу и счастье народа, все
формы и средства культурной деятельности. Стремление к глубокому изуче­
нию, к объяснению и оценке действительности, к сближению с народом
1 Итоги. — «Современник», 1865, № 8, стр. 297—332.
2 Посмотрим! — «Русское слово», 1865, № 9, отд. II, стр. 1—78.

110

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

и вовлечению его в движение политической и культурной жизни, стремление
возможно лучше, полнее выразить нужды и чаяния масс ярко проявляется
в культурно-общественном творчестве передовых элементов интеллигенции.
Общественное возбуждение породило атмосферу приподнятости, повы­
шенной энергии, энтузиазма в различных сферах культурной жизни. Этот
энтузиазм не иссяк после поражения, понесенного демократией в ее наступ­
лении на царско-крепостнический режим на рубеже 50-х и 60-х годов. Рост
культурного творчества, начавшийся под влиянием полученного тогда
толчка, не приостановился, несмотря на крайне неблагоприятные внешние
условия, на бесчисленные препятствия, воздвигаемые осмелевшей реакцией.
В этом сказывались и неотвратимая сила потребностей экономического раз­
вития страны, и настойчивость, упорство, мужество, самоотверженность де­
мократических общественных и культурных деятелей.
Блестящие достижения русской передовой культуры, которыми харак­
терна и славна вторая половина XIX века, не все, понятно, обязаны исклю­
чительно рассматриваемому периоду. Но именно к 60-м годам относятся
начала, истоки могучего творческого подъема, который вместе с тем уже и
на первых порах успел дать во многих отношениях громадные результаты.
Чернышевский и Герцен, Добролюбов и Писарев, Тургенев и Толстой,
Щедрин и Некрасов, Островский, Мартынов и Садовский, Перов, Крам­
ской и Репин, Стасов и Мусоргский, Чайковский и Римский-Корсаков, Се­
ченов и Менделеев, Мечников и Тимирязев, Ушинский и Пирогов и многие,
многие другие представители русской литературы и искусства, науки, публи­
цистики и просвещения, прославившие свой народ, связаны с шестидеся­
тыми годами — одни полностью и целиком, другие постольку, поскольку на
эти годы приходится начало их деятельности, либо существенный, характер­
ный ее этап.
В 60-е годы укрепились братские связи прогрессивного русского обще­
ства с писателями, культурными и общественными деятелями других нацио­
нальностей России, для которых 60-е годы также явились периодом куль­
турно-общественного обновления и подъема. Наряду с углублением культур­
ного влияния русского народа на остальные народы самой России, та же
эпоха ознаменовалась расширением культурных связей передовой России
с прогрессивными элементами Запада, значительным усилением и упроче­
нием культурного влияния России во всем мире. Велико было влияние пере­
довых русских идей 60-х годов в славянских странах. В истории роста миро­
вого влияния и воздействия русской культуры 60-м годам и открываемой
ими полосе культурного развития принадлежит почетнейшее место.

КРИТИКА
ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ГЛАВА I

Чернышевский
1
мя Чернышевского вошло в историю прежде всего как имя одного
из величайших революционеров. Вся его многогранная деятельность
политического борца, публициста, экономиста, философа, историка,
беллетриста, теоретика искусства и литературы, историка литера­
туры и литературного критика была подчинена единой задаче — задаче
революционного преобразования общества.
Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 (24) июля 1828 года
в Саратове, в семье священника. Отец Чернышевского был небогат, и быт
семьи Чернышевских был близок к быту семей интеллигентов-разночинцев
того времени.
В своей автобиографии Чернышевский вспоминал впоследствии об
обстановке семьи, в которой он вырос: «Простой человеческий взгляд на
каждый отдельный факт жизни господствовал в этой семье» (I, 684).1
Отец Чернышевского имел большую и довольно разнообразную библиотеку,
он выписывал лучший журнал того времени — «Отечественные записки»,
в котором печатали свои статьи Белинский и Герцен, постоянно приносил
домой новинки литературы, произведения Пушкина, Жуковского, Гоголя и
других писателей. Н. Г. Чернышевский с детского возраста увлекался чте­
нием. До поступления в учебное заведение он приобрел часть широких по­
знаний, которые впоследствии поражали современников. Он читал художе­
ственную литературу и исторические труды, книги по разным разделам зна­
ний и изучал языки — древние и новые. Молодой Чернышевский внимательно
наблюдал окружавшую его жизнь, рано стал «разбирать, что правда и что
ложь, что добро и что зло» (слова Чернышевского), критически относился
к явлениям действительности, к мнениям, которые господствовали в его
среде, к содержанию книг, которые попадали ему в руки. Он видел, что,
помимо нравственных принципов, которые бытуют в народе, стремящемся
к справедливой жизни, человеку внушается мораль, выработанная обще­
ственным строем эксплуатации и угнетения. Чернышевский с негодованием
говорил впоследствии о том, какая «смесь понятий» преподносится ребенку:
«Будь честен; пьянствуй; будь добр; воруй; люди все подлецы; будь
справедлив; всё на свете продажно; молись богу; не пей вина; бога нет;
будь трудолюбив; бей всех по зубам; кланяйся всем; от ученья один вред;
бездельничай; от науки всё полезное для людей; законы надобно уважать;

И

1 Здесь и в дальнейшем тексты из произведений Чернышевского цитируются по
изданию: Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, тт. I—XVI, Гослит­
издат, 1939—1953.
8 История русской литературы, т. VHI

114

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

плутуй; люби людей; дуракам счастье; смелому удача; говори всегда
правду; без ума плохо жить; будь тише воды, ниже травы; закон никогда
не исполняется; закон всегда исполняется...» (I, 671).
До конца своей жизни Чернышевский сохранил в памяти возмущавшие
его еще в детстве факты насилия, угнетения, произвола властей. В Саратове
жили ссыльные, и юноша часто сталкивался с жертвами николаевской реак­
ции, лицами, гонимыми за их политические и религиозные убеждения. Чер­
нышевского возмущал тупой консерватизм окружающей среды, удивляло,
как люди могут мириться с насилием и несправедливостью. Он с детства
наблюдал высокие нравственные качества народа, и эти наблюдения пробу­
ждали в нем уверенность, что «из дикой бессмыслицы разовьется жизнь,
приличная человеческому обществу» (I, 672).
В 1842 году, четырнадцати лет, Чернышевский поступил в Саратовскую
духовную семинарию, прямо во вторую половину низшего отделения (класс
риторики).
Семинария больших знаний не могла дать Чернышевскому. По своим
знаниям Чернышевский был не только выше своих сверстников-соучеников,
но и многих преподавателей семинарии. Время’ своего пребывания в семина­
рии Чернышевский использовал для самообразования. Он много читал, про­
должал изучение языков, самостоятельно занимался русской грамматикой,
теорией словесности, историей, географией и другими предметами.
В 1846 году Чернышевский поступил на историко-филологический фа­
культет Петербургского университета. Вполне сознательно отказавшись от
духовной карьеры, он мечтал о том, чтобы служить русской науке. Науч­
ная работа представлялась ему патриотическим, общественным делом
огромной важности. Приехав в Петербург для поступления в университет,
он писал А. Н. Пыпину: «Пусть и Россия внесет то, что должна внести
в жизнь духовную мира. .. И да совершится чрез нас хоть частию это вели­
кое событие! И тогда не даром проживем мы на свете. . . Содействовать
славе не преходящей, а вечной своего отечества и благу человечества — что
может быть выше и вожделеннее этого?» (XIV, 48).
Время пребывания Чернышевского в университете (1846—1850) было
временем бурного развития крестьянского движения в России. Нарастание
крестьянского протеста поставило помещиков перед неотвратимой необходи­
мостью отмены крепостного права. Революционеры из среды дворянства
и разночинцев внимательно следили за революционным движением на За­
паде, за ходом революции 1848 года и извлекали уроки из этих наблюдений.
В среде университетских студентов был широко распространен интерес к по­
литическим и философским вопросам. В университете Чернышевский знако­
мится и сближается с М. Л. Михайловым, его товарищем по университету
оказывается петрашевец А. В. Ханыков, убежденный социалист-утопист и
революционер, вскоре Чернышевский сближается и с другим петрашевцем —
И. М. Дебу. Чернышевский всей душой сочувствовал борьбе петрашевцев.
Он чутко прислушивался к известиям о выступлениях угнетенных против
угнетателей в России и Европе и, горячо принимая к сердцу интересы на­
рода, тяжело переживал известия о победе реакции над защитни­
ками народа, случаи произвола и насилия, свидетелем которых он зача­
стую бывал.
Студент Чернышевский был постоянным членом кружка Ир. И. Вве­
денского, близкого по своим интересам и взглядам к кружку петрашевцев.
После расправы правительства с петрашевцами Чернышевский с грустью
отмечает, что в кружке Введенского «о возможности восстания, которое бы
освободило их, и не думают» (I, 346).

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

115

В Петербургском университете во всем ощущался политический гнет
николаевского царствования. Министерство народного просвещения стреми­
лось изгнать всякую свободную мысль из университетского преподавания.
Университетская администрация поощряла реакционную профессуру, покро­
вительствовала ей. Передовые прогрессивно настроенные профессора не до­
пускались к преподаванию. Библиотечное начальство старалось не выдавать
студентам книги, не соответствующие «охранительному» направлению. Чер­
нышевский испытывал чувство обиды за передовую русскую науку, притес­
няемую в стенах университета, чувство презрения к профессорам-реакционе­
рам, следующим в своем преподавании указаниям министерства народного
просвещения. Он ненавидел университетских чиновников и их «начальни­
ков». О попечителе Петербургского учебного округа М. Н. Мусине-Пушкине
Чернышевский-студент записывал в своем дневнике: «я его враг, это так»
(I, 136), а через несколько страниц добавлял: «.. .я смотрел на него, конечно,
с враждою...; эта развалина поставлена управлять и стеснять движение
живых сил...» (I, 144, 145). Чернышевский понимал, что университетское
начальство является частью правительственной бюрократической системы
с царем во главе. О царе Чернышевский заявлял, что считает его «чем-то
вроде <Мусина->Пушкина» (I, 237)—ненавистного ему чиновника мини­
стерства народного просвещения.
Широко образованный уже ко времени поступления в университет,
Чернышевский много и плодотворно занимался в университете, причем
занятия его носили в значительной степени самостоятельный характер. Впо­
следствии Чернышевский писал о себе: «Н. Чернышевский..., человек
очень много учившийся, еще более думавший о предметах очень серьез­
ных...» (XII, 134). Чернышевский широко изучал литературу предметов
и совершенно ясно понимал, на каких идейных позициях стоит тот или
другой профессор, на каком материале основывают преподаватели свои
лекции, насколько оригинальны и научны их концепции. О профессоре
греческой словесности Ф. Б. Грефе Чернышевский записал в дневнике:
«.. .читает совершенно как Фрейтаг,1 меня уморила эта детскость их, гос­
под классических филологов. Грефе совершенный ребенок по понятиям
своим, и мне совестно было смотреть на человека этого, которому 75 лет»
(I, 105). Профессора всеобщей истории М. С. Куторгу Чернышевский кри­
тиковал за подражательность его концепций: «Куторга читал о характере
главных европейских народов, — основные мысли из Гизо...» (I, 105).
Живо интересуясь курсом славянских древностей, который читал профессор
И. И. Срезневский, и составляя записи этого курса, Чернышевский вместе
с тем отмечал ограниченность кругозора Срезневского, его консервативный
академизм: «Срезневский говорил против наших беллетристов и критиков:
„Этот вздор, — говорит, — высоко
ценят, ученый
труд — ничего0...
Он сказал между прочим: „Напр., хоть в «Отеч. записках» писал критики
человек, который кроме новейшей литературы ничего не знал, да
и вообще у нас пишут критику, сами ничего не зная°... Неужели это
так, и критик, беллетрист тоже не имеет чрезвычайного влияния и чрезвы­
чайных заслуг? И это не пристрастный взгляд?» — писал в дневнике студент
Чернышевский (I, 106). Чернышевский прилежно и активно занимался,
писал доклады и статьи по курсам Никитенко, Плетнева и Срезневского,
составлял словарь к «Ипатьевской летописи», написал рассуждение об исто­
рическом роде поэзии, о том, какие книги можно давать детям, о влиянии
поэзии и т. д. Словарь к «Ипатьевской летописи» был им затем завершен
1 Профессор римской словесности и древностей Петербургского университета.
8*

116

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

как большой, обстоятельный научный труд и опубликован через три года
после окончания университета в «Известиях Второго отделения Академии
наук» (1853). Работа эта получила высокую оценку языковедов и истори­
ков. Однако уже в университетские годы Чернышевский резко расходился
со своими учителями в оценке исторических и литературных явлений, в са­
мом подходе к ним; его работы и выступления во время занятий зачастую
носили полемический характер.
В дневнике Чернышевского часто встречаются записи о спорах с Ники­
тенко, Срезневским и другими профессорами. Неуважительный отзыв
Никитенко о Гоголе, заявление его, что «Гоголь—поэт и писатель и
Гоголь — не поэт и не писатель — два совершенно различные человека»,
вызывают возражения Чернышевского (I, 140) и попытку написать о Гёте,
с тем чтобы опровергнуть распространенное в литературе того времени мне­
ние об «эгоизме и холодности» Гёте. Считая творчество Гоголя явлением
эпохального значения, Чернышевский утверждал, что и личность Гоголя не
могла не быть достойна его высокого призвания; это свое суждение он рас­
пространял на крупные исторические личности вообще и в том числе на
Гёте. На эту тему между Чернышевским и Никитенко происходили споры.
«Я много говорил с ним; он говорит, что.. . не во всех сферах человек
одинаков, — я говорил против этого», — записывал Чернышевский в днев­
нике (I, 151).
Студент Чернышевский оспаривал мнение Срезневского, который недо­
оценивал значения Гоголя и Лермонтова. Чернышевский страстно «защи­
щал» Лермонтова и Гоголя, отстаивал заслуги их перед обществом и лите­
ратурой.
По кафедре Никитенко Чернышевский брал темы для кандидатской
работы «О „Бригадире“ Фонвизина» и магистерской диссертации «Эстети­
ческие отношения искусства к действительности». Еще в сентябре
1848 года, фиксируя в дневнике планы своей студенческой работы, Черны­
шевский наметил изучение вопроса «об отношении поэзии к действи­
тельности — тему, которую предложил Никитенко» (I, 108). Замысел диссер­
тации на эту тему созрел в сознании Чернышевского значительно позже.
Лишь в сентябре 1853 года Чернышевский в письме к родителям сообщает,
что работает над диссертацией об отношении искусства к действительности.
Однако еще в студенческие годы Чернышевский ставил перед собой эту про­
блему и, несомненно, решал ее не в том плане, который намечал предлагав­
ший ему эту тему профессор.
За время своего пребывания в университете Чернышевский из юноши,
неосознанно протестующего против общественной несправедливости, еще
верящего иногда в то, что монархическая власть должна сохраниться «до
конца развития в нас демократического духа», становится последователь­
ным революционером и демократом, готовым принять участие в революци­
онном деле, социалистом, отрицающим всякий гнет и эксплуатацию, воин­
ствующим материалистом и атеистом.
Чернышевский постоянно следил за русской и западноевропейской
прессой. События общественной и политической жизни России и Европы,
факты идейной и литературной борьбы составляли предмет его присталь­
ного внимания. Сочинения крупнейших философов, начиная с Аристотеля
и Платона и кончая Гегелем и Фейербахом, разнообразнейшая историческая
литература (Гизо, Барант, Беккер, Шлоссер и др.), труды экономистов
(А.-Ж. Бланки, Сисмонди, Сей и др.), теоретиков искусства и критиков, и
среди них прежде всего Белинского, работы языковедов, фольклористов и
этнографов читались и тщательно изучались Чернышевским. Знакомясь

117

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

&4jf**0*A**tF
?
Jt^^^r»^ e sm*r»fij

lé Л^мл^яй

л4а/^/a^t

Mfi*% ^^7^k^9 /К JWW Лм^Гяс &éf^u^e<4<s» о л^. \

1 * sw ty*^ &*а/ ^а^я^лл^^ц/ ^/ >^

Ыьа7 &^ия&А/ ^//x/л^Хх

\

'> Üf ^hfit» t'HfK&W ft H*f^ tf^ fafit ^Ол/^Г.^^^ 6?^ ^^^^Ь/

\

* g^/ ttl Л1^е-4^сЯу /^^& #4 ужну н* )^ju^ fhj»^fyti» ^^^/^^^ /<у^ St ка*^-

^а/р' ^

^^^^^^^^^^^

*Я**Г (^^ iri^n/tty^

(

е/н^ ^ä^a^s^ ^^!<^ям% грыдм&ы ^fi^^UL'^f^ -</*0

t^M taJ^^ ^/л/ wat/

лил/ ^^fi^ ^f° f^^ у^^я^^у^/ил

' AA^dy^O fi# œ^teft*,, ^ft/^7^ ^аАт^^ ЛЛУ ÿftoï&iM*^ f #**>* A&fyfi
i w/^^* e>sfè+#A#4*»fi***- я^^- ftrïafiJt/ ^/^^/ 4^*/ ^^^^ T^^sat/^ /^
А%^^Х

e?^üJ ла/ fifa/i&M^ ôtUJ»^ ^AtA^u/^ ^y'xyfy^ ^^4^ t^^ ^u^

^Mt ^

*«/»?*«?#$ ^/^^ 71^ ja/^^^r ^Л^ л/ у^^/jKa/ t^ ^л^а . ^^/^^

À^ ^T

c^^a

$&-jti^ fffî *^^

;

4<Ял//Я*Ъ fisfay- fi0^Af*&fJ*''

^■~J^&M*~ <f&4&~ ^MU^F Mafi»^/^ %ayJe/^/ fa& pfaw /№ ^«z *&%
ây & 'Яя/f aJ&<y fctfiS ^C^.^ whWtfay a ^ta/ 4^ ftoaifitML'' /а^га/ jfa* 9^Ç^

/г^^Я^

^(^ЛЛ fi^^t^ tyW^frtPtkWtä ffî ^0^0^^

МКЛи^Р*?#**#

с/Мы/

& ^f^

fau t ^t^^f^'

te^U^d^-j^^

ЖМ* feita/ffou* ^^Л^ ^ Ж^Т»^ /^9^^^Л^ ^^tf^y ^^,

^^Лъ Mafiofaaÿ ^»MifU^/ y*#™ л^^ег^^у tffi^a/ ^ф^^л^
3^^^- ^f^ï^ta^ ^>a^^ ^аа/^*^Ъ ^ ^^Ç p^î^^ ,/Z*z ^
!^«< W?^ ^ ^sfofi^ Я/'^^^ *^ J?MŸ M^ /X" f1^^^ ^7^ ^

jfbrfiA'

J^ /&&&&**/

Отрывок из автобиографии H. Г. Чернышевского. Автограф. 1863.

с произведениями выдающихся мыслителей своего времени, Чернышевский
умел критически оценить их, при этом проницательность и сила критиче­
ского анализа уже у студента Чернышевского поистине поразительны. Со­
циалистические идеи Фурье, Сен-Симона вызывали живое сочувствие
юноши Чернышевского; он верил, что социалистическим идеям принадлежит
будущее, но вместе с тем зорко подмечал слабые стороны учений этих
мыслителей.
Прочтя философские труды Гегеля, Чернышевский записывает: «он раб
настоящего положения вещей, настоящего устройства общества» (I, 231).
Восприняв материализм передовых мыслителей, в частности, Фейербаха,
Герцена и Белинского, Чернышевский увидел слабость идеалистической си­
стемы Гегеля, оправдывающей прусскую монархию.
Чернышевский сознательно готовил себя к революционной деятельности,
вырабатывая свое мировоззрение и характер. Он пишет: «... я стал по
убеждениям в конечной цели человечества решительно партизаном социа­
листов и коммунистов и крайних республиканцев...» (I, 122). Дневник
Чернышевского за 1848—1853 годы является замечательным докумен­
том, отображающим процесс самовоспитания великого революционера и
ученого.

118

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Все свои познания Чернышевский стремился поставить на службу народу.
Будучи студентом, он мечтает об участии в подготовке революционного пере­
ворота, об уничтожении царизма и всего несправедливого общественного
строя путем вооруженного восстания крестьян, ищет путей к сближению
с народом, к ведению революционной агитации. «Вот мой образ мысли
о России: неодолимое ожидание близкой революции и жажда ее...», — запи­
сывает он в своем дневнике 20 января 1850 года (I, 356—357). Чернышев­
ский ощущает себя готовым посвятить всю свою жизнь служению револю­
ции и сознает, что на этом пути его может ожидать и трагическая участь
его друзей-петрашевцев, приговоренных к смертной казни, а затем «помило­
ванных» и сосланных на каторгу.
Во время пребывания в университете Чернышевский делает первые
попытки писать беллетристические произведения, работает в области фило­
логии, эстетики и истории литературы.
После окончания университета (весной 1850 года) и кратковременной
работы в качестве преподавателя в кадетском корпусе Чернышевский полу­
чил назначение в Саратовскую гимназию и весной 1851 года приступил
к работе. Несмотря на усиленный надзор начальства, считавшего Черны­
шевского «вольнодумцем» и «вольтерьянцем» (слова директора гимназии
Майера о Чернышевском), молодой учитель использует свой курс для про­
поведи передовых революционных идей, для внушения молодежи мысли
о необходимости отмены крепостного права, введения политических свобод и
т. д. «У меня такой образ мыслей, что я должен с минуты на минуту
ждать, что вот явятся жандармы, отвезут меня в Петербург и посадят меня
в крепость, бог знает, на сколько времени. Я делаю здесь такие вещи, ко­
торые пахнут каторгою — я такие вещи говорю в классе», — признавался
Чернышевский в 1853 году (I, 418). Молодой учитель постоянно возвра­
щался домой из гимназии в окружении учеников, горячо его любивших и
ловивших каждое его слово.
В Саратове Чернышевский познакомился с дочерью врача Васильева,
Ольгой Сократовной, и женился на ней. Предлагая свою руку О. С. Ва­
сильевой, Чернышевский сказал ей: «Неудовольствие народа против пра­
вительства, налогов, чиновников, помещиков всё растет. Нужно только одну
искру, чтобы поджечь всё это. Вместе с тем растет и число людей из обра­
зованного кружка, враждебных против настоящего порядка вещей. Вот го­
това и искра, которая должна зажечь этот пожар. .. А если вспыхнет,
я... не буду в состоянии удержаться. Я приму участие... Меня не испугает
ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня» (I, 418—419). В лице
Ольги Сократовны Чернышевский нашел преданного, смелого друга. Высо­
кую любовь к жене, верную и самоотверженную дружбу к ней Чернышев­
ский пронес через всю свою жизнь.
В мае 1853 года Чернышевский переехал в Петербург. Здесь он на­
деялся продолжить научные занятия и найти более широкие возможности
для выражения своих взглядов и для борьбы за осуществление своих поли­
тических идеалов. Еще в Саратове он решает, что по приезде в Петербург
станет сотрудником одного из передовых журналов — «Отечественных за­
писок» или «Современника». Журнал «Отечественные записки» привлекал
внимание Чернышевского как орган, в котором в течение ряда лет печата­
лись статьи Белинского, стихотворения Лермонтова и Кольцова, произведе­
ния петрашевцев. Поэтому Чернышевский на первых порах стал помещать
свои произведения в «Отечественных записках». Однако политическая
ориентация редактора «Отечественных записок» Краевского, его умеренный
либерализм, отражавшийся в 50-х годах на направлении журнала, не могли

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

119

не быть ясны Чернышевскому. Симпатии молодого критика всё более и
более склонялись к «Современнику» Некрасова. Чернышевский знакомится
с редактором журнала, великим поэтом-демократом, сближается с ним и
становится сотрудником «Современника». Некрасов оценил революционные
взгляды молодого критика, его необыкновенное дарование и широкую
образованность. Он привлек Чернышевского к участию в редакционных
делах. Втянуть Чернышевского в дела редакции журнала стремится и Краевский. Желая вынудить молодого критика отказаться от сотрудничества
в «Современнике», Краевский поставил перед ним категорически вопрос
о невозможности участия в обоих, полемизирующих между собой, журна­
лах. Чернышевский избрал «Современник», несмотря на то, что, оставаясь
сотрудником «Отечественных записок», он мог надеяться на более прочное
материальное положение.
Некрасов был близок Чернышевскому, как истинный демократ, верный
ученик и последователь Белинского, великий народный поэт.
Чернышевский не был удовлетворен тем, что в «Современнике» печа­
тались статьи Анненкова, Дружинина и других либералов, проповедовав­
ших отказ от обличения крепостничества и бюрократии в литературе, отход
от реализма, боровшихся с эстетикой Белинского. Однако Чернышевский
видел, что все симпатии Некрасова на стороне революционной демократии,
что Некрасов рад сделать «Современник» трибуной для проповеди револю­
ционно-демократических идей. Критик-революционер начинает деятельно
сотрудничать в журнале Некрасова. Одна за другой появляются в «Совре­
меннике» его статьи. Чернышевский низвергает раздутые либеральной и
эстетской критикой авторитеты салонных дворянских писателей (статьи:
«Роман и повести М. Авдеева» и «Три поры жизни. Роман Евгении Тур»,
1854), разоблачает беспринципность либеральной критики, борется за
реализм и идейность в литературе (статьи: «Бедность не порок. Комедия
А. Островского» и «Об искренности в критике», 1854).
Ведя напряженную работу в журнале, Чернышевский в то же время
готовится к защите магистерской диссертации. Один за другим сдает он
магистерские экзамены, а 10 мая 1855 года в университете происходит
защита только что (3 мая 1855 года) напечатанной диссертации «Эстети­
ческие отношения искусства к действительности». Официальными оппо­
нентами были профессор А. В. Никитенко и адъюнкт М. И. Сухом­
линов.
Революционер и новатор во всех областях своей деятельности, Черны­
шевский не отделял науку от революционной борьбы. Диссертация Черны­
шевского явилась смелой проповедью материализма в философии и эстетике,
реализма в искусстве. В ней содержался призыв к борьбе за освобождение
человека от политического и социального гнета, материалистическое опре­
деление общественного значения искусства, обоснование реалистического
метода.
Защита диссертации Чернышевским была большим общественным
событием. Диспут привлек многочисленную аудиторию. Представители
революционно настроенной молодежи во время выступления Чернышевского
явно выражали сочувствие и одобрение диссертанту. «Небольшая аудито­
рия, отведенная для диспута, была битком набита слушателями. Тут были
и студенты, но, кажется, было больше посторонних, офицеров и статской
молодежи. Тесно было очень, так что слушатели стояли на окнах. Я тоже
был в числе этих, а рядом со мной стоял Сераковский (офицер генераль­
ного штаба, впоследствии принявший участие в польском восстании и по­
вешенный Муравьевым). Во время диспута Сераковский приходил в самый.

120

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

шумливый восторг и увлекался до невозможности...», — рассказывает Шел­
гунов.1 В профессорских креслах было заметно движение во время рез­
ких и определенных ответов Чернышевского оппонентам. Диссертация
наносила страшный удар эпигонам идеалистической эстетики.
В прекрасно аргументированной, страстной речи Чернышевский разбил
доводы официальных оппонентов, защищавших представления «об идеаль­
ном значении искусства». «Кажется, я на лекциях читал вам совсем не
это!» — обратился с упреком к диссертанту Плетнев,2 забывая, как часто его
лекции и утверждения вызывали возражения Чернышевского еще на студен­
ческой скамье.
Н. В. Шелгунов в своих воспоминаниях так характеризовал содержание
диссертации Чернышевского:
«Эти прекрасные мысли, выраженные с такой страстной любовью
к людям, и до сих пор дышат свежестью и будят в душе благородные чув­
ства. Какой же увлекающей силой они явились тридцать лет назад! Это
была целая проповедь гуманизма, целое откровение любви к человечеству,
на служение которому призывалось искусство. Вот в чем заключалась
влекущая сила этого нового слова, приведшего в восторг всех, кто был на
диспуте, но не тронувшего только Плетнева и заседавших с ним профессо­
ров. Плетнев, гордившийся тем, что он угадывал и поощрял новые таланты^
тут не угадал и не прозрел ничего; он даже и не предчувствовал, что перед
ним восстала во всем своем будущем величии новая идея, которой суждено
овладеть всем движением мысли и указать новый путь, которым и пойдет
затем наша литература и журналистика».3
Диссертация Чернышевского была воспринята как революционное вы­
ступление в среде университетских чиновников и бюрократов, ведавших
народным просвещением.
Сразу после опубликования диссертации, еще до диспута, министру про­
свещения А. С. Норову был сделан донос об опасном «вольнодумном» на­
правлении работы Чернышевского. Норов «пришел в ужас» от содержания
диссертации, но приостановить защиту уже не мог. Однако, несмотря на то
что совет университета «определил удостоить» Чернышевского степени маги­
стра, Норов в течение трех с половиной лет держал дело о присуждении
Чернышевскому ученой степени под сукном. Лишь в 1858 году, когда Но­
рова на посту министра сменил Е. П. Ковалевский, последний, желая под­
черкнуть свой либерализм, утвердил Чернышевского в степени магистра
русской словесности. Теоретики «чистого искусства» и либеральные идео­
логи выступили в журналах против материалистической эстетики Черны­
шевского.4
Борьбу против Чернышевского, его революционного мировоззрения и
материализма либералы и эстеты пытались вести внутри журнала «Совре­
менник», основным сотрудником которого стал Чернышевский.
Представители группы литераторов-либералов, сотрудничавших в «Со­
временнике», ощущали большую идейную близость к «Отечественным
запискам» Краевского и «Библиотеке для чтения», нежели к «Современ­
нику», направление которого вполне определилось во второй половине 50-х
годов.
1 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. ГИЗ, М.—П., 1923, стр. 163.
2 Там же, стр. 164.
3 Там же, стр. 166.
4 Статья С. С. Дудышкина в «Отечественных записках», 1855, № 6; рецензия
в «Библиотеке для чтения», 1855, № 7, и др.

122

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Противники Чернышевского внутри «Современника» предпринимали
попытки воздействовать на редакцию журнала, помешать росту влияния
Чернышевского на редакционные дела. «Подобное направление гибельно — и
Современнику, больше чем кому-нибудь, следовало восстать против
него», — убеждал И. И. Панаева Тургенев,1 разумея революционно-демокра­
тическое направление. В первой половине 1856 года группа сотрудниковлибералов предложила Некрасову заменить Чернышевского в журнале
Ап. Григорьевым. Некрасов отверг это предложение. Особенно активны
в борьбе с Чернышевским были такие сотрудники «Современника», как
В. П. Боткин, П. В. Анненков и А. В. Дружинин. Дружинин, проповедник
реакционной теории «искусства для искусства», враг реалистического «гого­
левского» направления в литературе и революционно-демократических тра­
диций критики Белинского, оказался наиболее упорным и последовательным
антагонистом Чернышевского. Став ведущим сотрудником «Современника»,
Чернышевский повел решительную борьбу за превращение журнала в орган
революционной демократии.
Появление ряда статей Чернышевского в «Современнике» было круп­
ным литературным и политическим событием. В них нашла свое выражение
целая система политических взглядов идеолога крестьянской революции,
стройная концепция материалистической эстетики и оценки наиболее
значительных явлений литературы с позиций революционной демо­
кратии.
За годы с 1854 по 1863 Чернышевский поместил в «Современнике»
большое количество литературно-критических и историко-литературных ра­
бот: статьи об изданных П. В. Анненковым «Сочинениях А. С. Пушкина»
(1855), «Очерки гоголевского периода русской литературы» (1855—1856),
о «Детстве и отрочестве» Л. Толстого (1856), «Заметки о журналах»
(1856—1857), о «Стихотворениях Н. Огарева» (1856), «Лессинг. Его
время, его жизнь и деятельность» (1856—1857), о «Губернских очерках»
Щедрина (1857), о «Сочинениях и письмах Н. В. Гоголя. Издание
П. А. Кулиша» (1857), «Не начало ли перемены?» (1861); статьи на поли­
тические и экономические темы: «О поземельной собственности» (1857),
«О новых условиях сельского быта» (1858), «Кавеньяк» (1858), «Борьба
партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X» (1858), «Июльская
монархия» (1859), «Капитал и труд» (1859), «Материалы для решения
крестьянского вопроса» (1859) и другие; статьи философского характера:
«Антропологический принцип в философии» (1860) и др. Кроме того, он
печатал систематические обзоры политических событий за границей под
заглавием «Политика» (с 1859 года) и свой перевод «Оснований политиче­
ской экономии» Д. С. Милля (1860), в примечаниях к которым Черны­
шевский высказал ряд замечательных мыслей по вопросам политической
экономии.
Несмотря на многочисленные нападки на него критики (еще
в 1855 году Чернышевский писал: «... из статеек, направленных на меня
в разных журналах, можно было бы составить книгу порядочной толщины»;
XIV, 302), несмотря на усилия Дружинина, стремившегося создать вокруг
Чернышевского в «Современнике» атмосферу недоверия и травли, влияние
Чернышевского как в «Современнике», так и в целом в литературе всё
возрастало.
В конце 50-х—начале 60-х годов общественная борьба в России чрез­
вычайно обострилась. Революционные демократы повели непримиримую
1 Тургенев и круг «Современника». М.—Л., 1930, стр. 39.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

123

борьбу как с консерваторами — прямыми защитниками интересов господ­
ствовавших классов, так и с либералами.
В 1858 году, после того как Чернышевский поместил в журнале
«Атеней» бичующую либералов статью «Русский человек на rendez-vous» по
поводу повести Тургенева «Ася», отношения между Тургеневым и редак­
цией «Современника» ухудшились. Весьма несочувственно отнесся Тургенев
и к статьям Добролюбова, развивавшим революционно-демократический
взгляд на дворянских либералов. Тургеневу, как и другим сотрудникам
«Современника» — либералам, «претил мужицкий демократизм Добролю­
бова и Чернышевского».1 Вскоре группа сотрудников, не разделявших
революционно-демократических принципов редакции
«Современника»,
покинула журнал. Среди них был и Тургенев, решительно порвавший
с журналом после статьи Добролюбова «Когда же придет настоя­
щий день?» (1860) и рецензии Чернышевского на книгу Н. Готорна «Со­
брание чудес, повести, заимствованные из мифологии» (1860), в которой
Чернышевский упрекал Тургенева за нерешительность, проявленную им при
создании образа Рудина.
Некрасов встал на сторону Чернышевского и его соратника Н. А. До­
бролюбова.
Чернышевский возглавил борьбу революционной демократии за под­
линное освобождение народа. Разоблачая маневры правительства и
либералов, вскрывая грабительскую сущность реформы 1861 года, Черны­
шевский утверждал, что только крестьянская революция может принести
народу политические права и экономическое освобождение. Эту мысль он
умел выражать таким образом, что ее удавалось провести через препятствия
и рогатки царской цензуры.
Ближайшим соратником Чернышевского явился Добролюбов, которого
Чернышевский в 1856 году привлек в «Современник», передав ему затем
руководство отделом критики.
Замечательное критическое дарование Добролюбова сформировалось
и созрело под непосредственным воздействием Чернышевского, который
первый разгадал огромные силы и возможности безвестного студента, пред­
ложившего в «Современник» свои статьи. Чернышевский явился чутким
и внимательным другом Добролюбова. Вместе с Н. А. Некрасовым он со­
здал в журнале условия для развития таланта молодого критика. Глубоко
уважая творческую индивидуальность Добролюбова, Чернышевский под­
держивал тесный контакт с ним в работе. Творческое содружество Черны­
шевского и Добролюбова представляет собой классический пример плодо­
творного сотрудничества двух гениальных ученых, единомышленников, рево­
люционных борцов.
После смерти Добролюбова Чернышевский писал: «О, как он любил
тебя, народ! До тебя не доходило его слово, но когда ты будешь тем, чем
хотел он тебя видеть, ты узнаешь, как много для тебя сделал этот гени­
альный юноша, лучший из сынов твоих» (VII, 852). Чернышевский дал
полную и глубокую оценку значения деятельности Добролюбова, которого
враждебные революционной демократии литераторы пытались представить
начинающим критиком, не успевшим, несмотря на свои незаурядные спо­
собности, внести сколько-нибудь значительный вклад в литературу. Подго­
товленное Чернышевским собрание сочинений Добролюбова, составленные

1 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 27, стр. 244.

124

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

им материалы для биографии умершего критика-революционера, выступле­
ние в публичных чтениях с воспоминаниями о Добролюбове — имели огром­
ное политическое, агитационное значение. В качестве эпиграфа к сочине­
ниям Добролюбова было помещено его стихотворение «Милый друг, я уми­
раю...», оканчивающееся словами, как бы обращенными к читателю:
И тебя благословляю:
Шествуй тою же стезею.

Чернышевский пропагандировал творчество Добролюбова, раскрывал
революционный смысл его деятельности в обстановке наступления реакции
на передовые силы общества, зверского подавления крестьянских выступле­
ний, травли и полицейских преследований революционеров.
Полицейские угрозы и ненависть реакционеров не могли запугать его.
Вокруг Чернышевского объединялись все передовые, революционно на­
строенные люди. В Чернышевском они видели своего главу, идейного вождя
и руководителя. В доме Чернышевского постоянно собиралась революци­
онно настроенная молодежь. Студенты считали Чернышевского своим дру­
гом и защитником, согласовывали с ним свои выступления, неукоснительно
следовали его советам. Огромным авторитетом пользовался Чернышевский
и среди передового офицерства. Единомышленниками Чернышевского были
Н. В. Шелгунов, М. Л. Михайлов, Н. и А. Серно-Соловьевичи, С. И. Сераковский, Н. И. Утин и др.
На грабительскую реформу 1861 года Чернышевский и его друзья от­
ветили созданием ряда прокламаций, имевших целью подготовить револю­
ционную борьбу народа за свое освобождение. Чернышевский взял на себя
самое ответственное задание — составление прокламации, обращенной к кре­
постным крестьянам. Он написал замечательное революционное воззвание
«Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» (1861). Шелгунов со­
ставил прокламации к солдатам и к молодежи («К молодому поколению»).
В прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон»
Чернышевский в доступной народу, яркой и убедительной форме объяснял
грабительский смысл реформы и призывал к революции, насильственному
изменению социального и политического строя.
Чернышевский был вдохновителем и, по многим данным, одним из
организаторов революционного подпольного общества «Земля и воля». По
свидетельству В. А. Слепцова, Чернышевский «интересовался работой
нарождавшегося общества..., то подвергал критике наши очередные
проекты, то давал советы».1
Для пропаганды революционно-демократических требований и привле­
чения к революционной работе передовых слоев русского офицерства
Чернышевский использовал свое пребывание на посту главного редактора
«Военного сборника» (1858). Н. Г. Чернышевский, Н. А. Серно-Соловьевич и другие большое внимание уделяли революционной работе среди воен­
ных. Ряд офицеров был вовлечен ими в революционные кружки. Об этой
работе Чернышевского были хорошо осведомлены Герцен и Огарев, стре­
мившиеся привести войско к участию в революции.
Прекрасный конспиратор, Чернышевский сумел тщательно скрыть свою
связь с революционными кружками, не дать в руки следившей за ним
полиции никаких улик против себя. Однако он был слишком опасным

1 Цитируется по изданию: А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем,
т. XVI, 1920, стр. 75.

125

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

врагом самодержавия, и III От­
деление не посчиталось с «фор­
мальностями».
Характеризуя революцион­
ную ситуацию начала 60-х го­
дов, В. И. Ленин писал: «При
таких условиях самодержавное
правительство, которое свое выс­
ГЛ Л В НАГО УПРАВЛЕНИЯ
шее назначение видело в том,
ЦЕНЗУРЫ.
чтобы, с одной стороны, от­
стоять во что бы то ни стало
всевластие и безответственность
придворной камарильи и армии
чиновных пиявок, а с другой
стороны, в том, чтобы поддер­
живать худших представителей
эксплуататорских классов, — по­
добное правительство не могло
поступать иначе, как беспощадно
истребляя отдельных лиц, со­
знательных и непреклонных вра­
гов тирании и эксплуатации
(т. е. „коноводов" „революцион­
ной партии"), запугивать и под­
купать небольшими уступками
массу недовольных».1
Приписка Герцена в письме
Дело Главного управления цензуры о статьях
к Н. А. Серно-Соловьевичу
Н. Г. Чернышевского. 1860.
о своей готовности совместно
с Чернышевским издавать «Современник» за границей явилась достаточ­
ным предлогом для обвинения Чернышевского в связях с революционной
эмиграцией. 7 июля 1862 года Чернышевский был арестован и заключен
в Петропавловскую крепость. Следствие по делу Чернышевского продол­
жалось около полутора лет. Чернышевский вел упорную борьбу со след­
ственной комиссией, опровергая фальшивые документы и ложные свиде­
тельские показания, которые фабриковались по заданию комиссии и при­
общались к делу. В виде протеста против незаконных действий следствен­
ной комиссии Чернышевский объявил голодовку, которая продолжалась
девять дней. Вместе с тем Чернышевский с удивительным мужеством про­
должал работать и в тюрьме. В каземате Петропавловской крепости он
писал роман «Что делать?» (1863), повесть «Алферьев» (1863, не
закончена), роман «Повести в повести» (1863, не закончен), ряд мелких
рассказов (1864), автобиографию (1863). Кроме того, здесь им были
сделаны переводы ряда исторических и литературных трудов и т. д.
Появление в «Современнике» (1863, №№ 3—5) романа «Что делать?»
Чернышевского было событием первостепенной важности в истории русской
литературы и общественной мысли. Мужественный голос замечательного
революционера-демократа, философа-материалиста и социалиста снова про­
звучал на всю Россию и призвал молодежь и всех передовых людей обще­
ства к борьбе во имя светлого, социалистического будущего.

дъло

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 27.

126

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

7 февраля 1864 года сенатом был объявлен приговор по делу Черны­
шевского: ссылка на каторжные работы сроком на четырнадцать лет,
а затем поселение в Сибири пожизненно. Александр II уменьшил срок
каторжных работ до семи лет, что не помешало ему после продержать Чер­
нышевского в тюрьме и на каторге свыше двадцати лет.
19 мая 1864 года состоялась возмутительная церемония «гражданской
казни» Чернышевского. «Казнь» эта, которая была задумана с целью уни­
зить Чернышевского, предать его публичному позору, превратилась в демон­
страцию любви и преданности революционно настроенной молодежи своему
учителю. Чернышевский, показав пример выдержки и самообладания,
остановил молодежь от слишком резких выступлений, которые могли бы
привести к новым репрессиям.
Арест и ссылка Чернышевского были огромной потерей для револю­
ционного движения России.
*
Преследования революционно настроенных литераторов и расправа
с Чернышевским вызвали гнев и негодование лучших людей России и
Европы. В августе 1862 года Герцен писал: «В России террор... Страшно
больно, что С<ерно>-С<оловьевича>, Чер<нышевского> и других взяли. Это —
у нас незакрывающаяся рана на сердце.. .»J В этом же письме Герцен вы­
ражал веру в то, что революционное движение не удастся подавить, и
высказывал возмущение статьями доносительного характера, публиковав­
шимися в русских консервативных и либеральных журналах и газетах.
Реакционеры и либералы одобряли действия правительства. К Д. Каве­
лин убеждал Герцена: «Известия из России, с моей точки зрения, не так
плохи. .. Аресты меня не удивляют и, признаюсь тебе, не кажутся воз­
мутительными. Это война: кто кого одолеет. Революционная партия считает
все средства хорошими, чтоб сбросить правительство, а оно защищается
своими средствами. Не то были аресты и ссылки при подлеце Николае.
Люди гибли за мысль, за убеждения, за веру, за слова... Чернышевского
я очень, очень люблю, но такого брульона, бестактного и самонадеян­
ного человека я никогда еще не видал. И было бы за что погибать! Что
пожары в связи с прокламациями — в этом нет теперь ни малейшего со­
мнения»/
В. И. Ленин, процитировав это письмо Кавелина в своей статье «Гони­
тели земства и Аннибалы либерализма», следующим образом характеризо­
вал позицию Кавелина: «Вот образчик профессорски-лакейского глубоко­
мыслия! Виноваты во всем эти революционеры, которые так самоуверенны,
что освистывают фразерствующих либералов, так задорны, что тайно и
явно работают против правительства, так бестактны, что попадают в Пет­
ропавловку. С подобными людьми и он, либеральный профессор, расправ­
лялся бы „всеми средствами“, если бы был у власти».3
20 мая 1864 года Чернышевский был отправлен на каторгу в Сибирь.
На каторге и в ссылке, так же как и в крепости, Чернышевский про­
должал борьбу с правительством. Поставленный полицейскими властями
в крайне тяжелые условия, он героически сопротивлялся беззаконию и на­
силиям, которым его подвергали, демонстративно отказываясь просить царя
о помиловании или облегчении своей участи.
Чернышевский не прекращал попыток продолжить свою литературную
деятельность, стремясь найти путь к пропаганде революционных идей даже
1 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XV, 1920, стр. 390—391.
2 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 82.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 30.

127

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

в том положении, в которое он
a/Tü Зммшшгаи' ГГ.^^МУб^СС^был поставлен. После того как
роман «Что делать?» был напе­
чатан и его революционный
ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩАЯ СЕНАТА'
смысл стал ясен всем, на воз­
можность опубликования произ­
a-™ ДЕПАРТАМЕНТА
ведений Чернышевского стало
9
f-ro ОТД*ЗДЕН1Я
особенно трудно рассчитывать.
Несмотря на это, Чернышевский
работал и упорно предпринимал
одну попытку за другой так или
иначе проникнуть в печать.
Каторгу Чернышевский от­
бывал в Кадаинском руднике и
Александровском заводе, а за­
ПО НАСТОЛЬНОМУ ГЕЭСТРУ.
тем был переведен в Вилюйск.
В Сибири Чернышевским был
написан ряд произведений и
С$ Никола!
Ofc 01
лрию
Б
в числе их замечательный роман
Чкрншиш
преступлена
«Пролог». Написанные им про­
изведения он много раз пытался
пересылать жене, Пыпину, ре­
дактору
журнала
«Вестник
Европы» М. М. Стасюлевичу.
игьглца UU3 UÛU.
Однако большей частью они не
доходили по назначению, а те,
которые были получены адреса­
тами, напечатать не удалось.
Неоднократные попытки пе­
Арестантское дело о Н. Г. Чернышевском. 1863.
редовых людей России облегчить
участь Чернышевского легальными способами и путем организации его бегства не увенчались успехом.
Одна из таких попыток была сделана в 1870 году Г. А. Лопатиным под
влиянием бесед с К. Марксом. Маркс с большим волнением следил за
исходом смелого предприятия Лопатина, которое также окончилось неуда­
чей. Только в 1883 году Александр III, после неоднократных требований
ряда лиц и организаций, напуганный ростом общественного протеста, раз­
решил переезд Чернышевского в Астрахань. Несмотря на тяжелое физи­
ческое состояние и полицейский надзор, Чернышевский продолжает здесь
свою литературную работу и добивается разрешения хотя бы анонимно
печатать свои произведения. Он пишет свои «Воспоминания», осуществляет
перевод «Всеобщей истории» Вебера, подготавливает материалы для био­
графической работы о Добролюбове. В журнале «Русская мысль» появ­
ляется его статья «Происхождение теории благотворности борьбы за
жизнь» (1888) и «Материалы для биографии Добролюбова» (1888).
В 1889 году, незадолго до смерти, Чернышевскому было разрешено вер­
нуться в родной Саратов. Через пять месяцев после своего приезда в Сара­
тов, в ночь на 17 (29) октября 1889 года, Чернышевский скончался.

А\чшш«иш.

ним /

Идеолог крестьянской революции, непримиримый борец против само­
державия и крепостничества, Чернышевский был крупнейшим представи­
телем материалистической философии, социологом, историком, экономистом,

128

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

выдающимся писателем, теоретиком искусства, историком литературы, лите­
ратурным критиком.
Вся деятельность Чернышевского была подчинена интересам народа,
делу освобождения многомиллионных крестьянских масс от крепостниче­
ского гнета.
В. И. Ленин относил Чернышевского к числу величайших революционе­
ров мира, рассматривал его как предшественника русской социал-демокра­
тии. В своей знаменитой книге «Что делать?» В. И. Ленин писал: «...мы
хотим лишь указать, что роль передового борца может выполнить только
партия, руководимая передовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь
конкретно представить себе, что это означает, пусть читатель вспомнит
о таких предшественниках русской социал-демократии, как Герцен, Белин­
ский, Чернышевский и блестящая плеяда революционеров 70-х годов; пусть
подумает о том всемирном значении, которое приобретает теперь русская
литература; пусть... да довольно и этого!».1
Революционный демократизм Чернышевского был неразрывно связан
с социализмом. Несмотря на то, что социализм Чернышевского носил еще
утопический характер, основатели научного социализма Маркс и Энгельс,
внимательно следившие за революционно-освободительным движением
в России, за развитием русской общественной мысли, считали Чернышев­
ского великим мыслителем, великим русским ученым и критиком.2 Энгельс
писал, что историческая и критическая школа в русской литературе (т. е.
школа Чернышевского и Добролюбова) «стоит бесконечно выше всего того,
что создано в Германии и Франции официальной исторической наукой».3
Говоря о Чернышевском и его друге Добролюбове, как о двух социалисти­
ческих Лессингах,4 Энгельс указывал на величайшее историческое значение
Чернышевского и Добролюбова как крупнейших литераторов, ученых и
революционеров.
Изучив русский язык, Маркс и Энгельс обратились к сочинениям
Чернышевского и Добролюбова, как к работам первостепенной важности.
В библиотеке К. Маркса сохранился экземпляр книги Чернышевского
«Очерки из политической экономии (по Миллю)» с многочисленными кри­
тическими замечаниями Маркса и подчеркнутыми им местами. Маркс во
многом не соглашался с русским демократом, но при этом высоко ценил
его смелые и глубокие мысли. «Браво», «хорошо», — писал Маркс на полях
книги, выделяя ту или иную мысль Чернышевского.
К. Маркс придавал большое научное и политическое значение работам
Чернышевского, содержавшим оригинальный, проникнутый революционным
отношением к фактам действительности анализ экономической и полити­
ческой жизни России и Европы. Маркса и Энгельса живо интересовали
события общественного, социального быта России. Энгельс писал о Марксе:
«...я не знаю никого, кто бы так хорошо, как он, знал Россию, ее внут­
ренние и внешние отношения.. .».5 Маркс в течение десяти лет тщательно
изучал материалы, характеризующие крестьянскую реформу в России:
работы русских экономистов, публицистов и политических деятелей, офи­
циальные сведения и данные. На основе этих материалов Маркс хотел
1 В.
2 К.
стр. 13.
3 К.
4 К.
6 К.

И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 342.
Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XVI, ч. 2, стр. 389, 396; т. XVII,
Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVII, стр. 389.
Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XV, стр. 235.
Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVII, стр. 586—587.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

129

Гражданская казнь Н. Г. Чернышевского. Рисунок неизвестного художникаочевидца. 1864 (?).

развернуть анализ русских земельных отношений в «Капитале». Особенно
внимательно отнесся Маркс к трудам Чернышевского, которые он изучал
в подлиннике. «Письма без адреса», написанные Чернышевским в Петро­
павловской крепости для «Современника» и запрещенные цензурой, чита­
лись Марксом в рукописи. Он перевел это произведение на немецкий язык.
При содействии Маркса «Письма без адреса» Чернышевского были напе­
чатаны в Швейцарии.
В трудах Чернышевского Маркс черпал сведения о борьбе, происхо­
дившей вокруг крестьянской реформы в России, о том, в интересах каких
классов проводилась реформа, каковы были ее последствия для русского
общества в целом и для отдельных ее классов.
«Нужна была именно гениальность Чернышевского, чтобы тогда,
в эпоху самого совершения крестьянской реформы (когда еще не была
достаточно освещена она даже на Западе), понимать с такой ясностью ее
основной буржуазный характер, — чтобы понимать, что уже тогда в рус­
ском „обществе" и „государстве« царили и правили общественные классы,
бесповоротно враждебные трудящемуся и безусловно предопределявшие
разорение и экспроприацию крестьянства», — писал В. И. Ленин.1
В беседе с Г. А. Лопатиным Маркс следующими словами охарактери­
зовал Чернышевского: «...из всех современных экономистов Чернышев1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 263.
9

История русской литературы, т. VITT

130

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ский представляет единственного действительно оригинального мыслителя,
между тем как остальные суть только простые компиляторы, ... его сочи­
нения полны оригинальности, силы и глубины мысли,.,».1 Оценивая рус­
ское революционное движение как явление большого исторического значе­
ния, Маркс утверждал, что труды Чернышевского «делают действительную
честь России».2 Маркс считал, что передовые публицисты и политические
деятели России должны познакомить Европу с этим «замечательным мысли­
телем». Ссылку Чернышевского на каторгу Маркс рассматривал как огром­
ную потерю «для ученого мира не только России, но и целой Европы».3
В. И. Ленин не раз писал о гениальности Чернышевского, называл его
русским великим социалистом домарксова периода, гениальным провидцем.4
Для В. И. Ленина Чернышевский — великий революционер, защитник и
выразитель интересов крестьянства, широких народных масс. Деятельность
Чернышевского В. И. Ленин рассматривал как важнейший этап в русском
освободительном движении, в развитии русской общественной мысли.
В эпоху, когда во главе революционного движения стояли декабристы,
дворянские революционеры,
«крепостная
Россия», по определению
В. И. Ленина, была «забита и неподвижна».5 К 50—60-м годам, когда на
историческую арену выступил Чернышевский, произошли серьезные изме­
нения. В эту эпоху, указывает В. И. Ленин, «революционные мысли не
могли не бродить в головах крепостных крестьян».6 Однако, пишет далее
Ленин, «.. . века рабства настолько забили и притупили крестьянские
массы, что они были неспособны во время реформы ни на что, кроме раз­
дробленных, единичных восстаний, скорее даже „бунтов«, не освещенных
никаким политическим сознанием.. .».7 Выразителями и защитниками корен­
ных интересов крестьянства выступили в ту пору революционеры, «... пони­
мавшие всю узость, все убожество пресловутой „крестьянской реформы“,
весь ее крепостнический характер. Во главе этих, крайне немногочисленных
тогда, революционеров стоял Н. Г. Чернышевский».8
Чернышевский всесторонне исследовал земельные отношения в России
и ставил ближайшей целью борьбу за освобождение крестьян от крепостной
зависимости и уничтожение всех остатков крепостного права в экономике
России. Вместе с тем Чернышевский понимал, что только социалистический
строй может принести подлинное освобождение и материальное благосостоя­
ние трудящимся.
В «Очерках из политической экономии (по Миллю)» Чернышевский
следующим образом изложил существо своих взглядов: «Главные черты
образа мыслей, ведущего к улучшению быта, мы уже знаем. Они состоят
в том, что труду не следует быть товаром, что человек работает с полною
успешностью лишь тогда, когда работает на себя, а не на другого, что чув­
ство собственного достоинства развивается только положением самостоя­
тельного хозяина, что поэтому искать надлежащего благосостояния будет
работник только тогда, когда станет хозяином; что с тем вместе принцип
сочетания труда и характера улучшенных производительных процессов тре­
бует производительной единицы очень значительного размера, а физиоло1
2
3
4
6
8
7
8

Сб. «Герман Александрович Лопатин», ГИЗ, 1922, стр. 71.
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. ХШ, ч. 1, стр. 354.
Сб. «Герман АлександровичЛопатин», стр. 71.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 52; т. 1, стр. 264.
В. И.Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 294.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.
Там же.
Там же.

No. 18G.

THE BELL.

JUNE 15.1864.

REGISTERED AT THE GENERAL POST-OFFICE FOR TRANSMISSION BEYOND TH': UNITED KINGDOM.

MiWb
VIVOS VOCOI

«Н. Г. Чернышевский». Статья А. И. Герцена. 1864.

132

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

гические и другие естественные условия требуют сочетания очень многих
разнородных производств в этой единице; и что поэтому отдельные хозяеваработники должны соединяться в товарищества» (IX, 643). Отмечая за­
слуги английской классической политической экономии, ее преимущества
перед новейшей апологетически-буржуазной и совершенно ненаучной поли­
тической экономией, Чернышевский показывал вместе с тем и слабые сто­
роны экономического учения А. Смита и Рикардо. Они не смогли сделать
те политические выводы, которые вытекали из ими же установленных зако­
нов капиталистической экономики. Они рассматривали капиталистический
способ производства как единственно возможный.
Чернышевский дал историческое объяснение источников силы и сла­
бости классической политической экономии. Экономические работы Черны­
шевского вскрывали классовый характер политической экономии. Сурово
критиковал Чернышевский современных ему эпигонов Смита и Рикардо,
представителей вульгарной политической экономии, апологетов буржуазии.
Уничтожающей критике подвергал он реакционную теорию Мальтуса, тео­
рию, которая в наши дни подхвачена идеологами империализма. Черны­
шевский подчеркивал враждебность этой теории трудящимся массам, прямо
указывая на реакционные цели Мальтуса.
В послесловии ко второму изданию «Капитала» Маркс отмечал, что
«банкротство „буржуазной“ политической экономии... мастерски выяснил
уже в своих „Очерках политической экономии по Миллю“ великий русский
ученый и критик Н. Чернышевский».1
Буржуазной политической экономии Чернышевский противопоставлял
теории утопических социалистов, утверждавших, что капиталистический
строй должен уступить место социалистическому строю. Чернышевский счи­
тал, что социалистическим идеям принадлежит будущее. В социалистиче­
ских теориях он усматривал «ближайшее родство с потребностями времени,
наибольшую теоретическую справедливость и практическую благодарность»
(VII, 30). Оставаясь в рамках утопического социализма, Чернышевский
сознавал ограниченность отдельных представителей утопического социа­
лизма 20—40-х годов, видел слабые, уязвимые стороны их теорий. Он за­
являл, что современный исследователь должен воспользоваться всеми дости­
жениями классической буржуазной политической экономии, но дополнить
их новыми наблюдениями, основанными на вере в права трудящихся и
защите этих прав.
Положения политической экономии приводят к социалистическим вы­
водам. Их делает «политическая экономия трудящихся», — утверждал
Чернышевский: «Прежняя теория говорит: всё производится трудом; новая
теория прибавляет: и потому всё должно принадлежать труду.. . Прежняя
теория говорит: свобода труда; новая теория прибавляет: и самостоятель­
ность трудящегося» (VII, 57).
Чернышевский критиковал учение Сен-Симона за его фантастичность
и аристократизм, за подмену экономической жизни «жизнью сердца», он
видел в Сен-Симоне «герцога, потомка феодалов, наследника средневековых
воззрений» (VII, 157). Высоко ценя некоторые стороны теории Фурье,
Чернышевский решительно возражал против его мнения, что при социализме
неизбежно сохранение «контрастов между богатыми и бедными», оспаривал
ряд других его утверждений.
Чернышевский верил, что со временем, по мере развития общества, со­
циалистические учения освободятся от фантастики, а классы, которые за1 К. Маркс. Капитал, т. I. Госполитиздат, 1949, стр. 13.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

133

Вилюйск, куда в 1871 г. Н. Г. Чернышевский был переведен на поселение.
Рисунок неизвестного художника.

интересованы в победе социализма, будут «рассудительнее» и будут считать
социализм «делом собственной надобности» (VII, 185).
Чернышевский знал, что решающей силой истории является народ,
о чем он неоднократно писал в своих статьях, в том числе и в замечательной
статье «Антропологический принцип в философии».
В отличие от западноевропейских социалистов-утопистов, считавших,
что переход к социализму совершится мирным путем, и возлагавших боль­
шие надежды на буржуазную филантропию, Чернышевский был сторонни­
ком революционного переворота. Чернышевский был теоретиком народной
революции. Он понимал, что народ может добиться освобождения только
путем насильственного свержения всех старых властей, путем революции.
«... Чернышевский был не только социалистом-утопистом. Он был
также революционным демократом, он умел влиять на все политические
события его эпохи в революционном духе, проводя — через препоны и ро­
гатки цензуры — идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свер­
жение всех старых властей», — писал В. И. Ленин.1
Чернышевский предупреждал, что для завоевания власти народом
нужна борьба и борьба, что «исторический путь — не тротуар Невского про­
спекта; он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через бо­
лота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги,
тот не принимайся за общественную деятельность» (VII, 923).
В воззвании «Барским крестьянам» (1861) Чернышевский прямо при­
зывал народ к революционным выступлениям. Сам он участвовал в попыт­
ках создания революционного центра, который должен был возглавить
крестьянскую революцию.
Чернышевский ясно понимал, что господствующие классы не отдадут
без долгой и упорной борьбы своих привилегий, что для уничтожения
эксплуатации нужен социальный переворот, ибо в основе жизни общества
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 97.

134

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

лежат экономические отношения, в сохранении которых заинтересованы
господствующие классы.
Он заявлял, что государство в современном эксплуататорском обществе
является орудием защиты интересов эксплуататоров. «... Чернышевский
понимал, что существование правительства, прикрывающего наши антагони­
стические общественные отношения, является страшным злом, особенно ухуд­
шающим положение трудящихся», — указывал В. И. Ленин.1 Революцио­
неры должны раскрыть народу подлинную роль правительства, угнетающего
политически и юридически порабощенные классы. Чернышевский развивал
мысль о том, что разные формы государства возникают исторически в про­
цессе борьбы классов.
«Простой народ», трудящиеся классы, утверждал Чернышевский, не
занимали до сих пор «независимого положения в политической истории»
(VII, 35). Они использовались буржуазией в ее борьбе с феодалами; народ
был главной силой всех буржуазных революций, но буржуазия присваи­
вала себе плоды победы, создавая свое государство, подавляющее народ.
Буржуазия лишь номинально провозглашала свободы, фактически лишая
народ всяких прав. «Эх, господа, господа, — пишет Чернышевский, обра­
щаясь к французским либералам, — вы думаете, дело в том, чтобы было
слово республика, да власть у вас, — не в том, а в том, чтобы избавить
низший класс от его рабства не перед законом, а перед необходимостью
вещей... Не люблю я эти1х господ, которые говорят свобода, свобода—и
эту свободу ограничивают тем, что сказали это слово да написали его в за­
конах, а не вводят в жизнь, что уничтожают законы, говорящие о нера­
венстве, а не уничтожают социального порядка, при котором 9/ю народа —
рабы и пролетарии; не в том дело, будет царь или нет, будет конституция
или нет, а в общественных отношениях, в том, чтобы один класс не сосал
кровь другого» (I, 110).
Чернышевский призывал народ к самостоятельной политической дея­
тельности. Он считал, что демократическая, крестьянская революция, бес­
пощадная и решительная вооруженная борьба народа с угнетателями при­
ведет к победе народа, созданию им своего государства, защищающего за­
воевания революции (демократической республики).
Понимая неизбежность классовой борьбы в современном ему обществе,
Чернышевский считал, что решительным моментом классовой борьбы в Рос­
сии явится крестьянская революция, следствием которой будет установление
социалистического строя в стране. Переход к социализму, по мнению Черны­
шевского, должен был совершиться через крестьянскую общину, которую он
думал обновить и использовать с целью приближения народа к социали­
стическим формам труда и быта.
Чернышевский хорошо знал экономику русской деревни и не идеали­
зировал современного состояния общины. Он считал, что община лишь после
революции сможет стать учреждением, имеющим исторически-прогрессивное
значение. Однако и в такой форме надежды на крестьянскую общину были
иллюзорны, и здесь сказались слабые стороны экономических взглядов Чер­
нышевского.
«Чернышевский был социалистом-утопистом, который мечтал о переходе
к социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую общину, кото­
рый не видел и не мог в 60-х годах прошлого века видеть, что только раз­
витие капитализма и пролетариата способно создать материальные условия
и общественную силу для осуществления социализма», — писал В. И. Ленин.2
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 263—264.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 97.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

135

Чернышевский наблюдал рост капитализма в Европе и России, он со­
знавал, что капитализм с его крупным производством идет на смену мелко­
товарному хозяйству. Он писал: «Коренная черта экономического прогресса
с технической стороны — расширение производительной единицы по мере
успехов сочетания труда; все отрасли производства постепенно принимают
фабричный размер. Ремесленник, работающий при помощи своего хозяйства
и двух-трех учеников, заменяется фабрикантом; поселянин-собственник
уступает место фермеру-капиталисту. От этого, соразмерно экономическому
прогрессу, увеличивается пропорция наемных работников и уменьшается
пропорция самостоятельные хозяев в рабочих классах» (IX, 626).
Чернышевский видел, какой остроты достигают общественные противо­
речия при капитализме, как богатеют эксплуататоры и нищают народные
массы, и мечтал о том, что Россия минует стадию капитализма. Он не знал
и не мог знать, что пролетариат является могильщиком капитализма и клас­
сового общества, гегемоном в социалистической революции.
Свою революционную деятельность Чернышевский стремился основать
на анализе экономики общества. По определению В. И. Ленина, Чернышев­
ский «был замечательно глубоким критиком капитализма несмотря на свой
утопический социализм».1
Сила мысли Чернышевского, указывает
В. И. Ленин, сказалась в оценке им так называемой «крестьянской
реформы».
Чернышевский возглавлял в годы обсуждения и проведения крестьян­
ской реформы общественные силы, боровшиеся за подлинное освобождение
народа. В. И. Ленин указывал, что развернувшаяся вокруг вопроса о ре­
форме борьба между крепостниками и либералами, «столь раздутая и разу­
крашенная. .. либеральными и либерально-народническими историками, была
борьбой внутри господствующих классов, большей частью внутри помещи­
ков, борьбой исключительно из-за меры и формы уступок. Либералы так же,
как и крепостники, стояли на почве признания собственности и власти поме­
щиков, осуждая с негодованием всякие революционные мысли об уничто­
жении этой собственности, о полном свержении этой власти».2
К полному свержению этой власти стремился Чернышевский.
В. И. Ленин рассматривал 1861 год как поворотный пункт в историче­
ском развитии России.
«19-ое февраля 1861 года знаменует собой начало новой, буржуазной,
России, выраставшей из крепостнической эпохи», — писал он.3
Объективную сущность деятельности Чернышевского составляла борьба
за наиболее прогрессивный путь капиталистического развития России.
Главными политическими силами, выражавшими две политически про­
тивоположные тенденции в историческом развитии России, были револю­
ционные демократы и либералы. «Либералы 1860-х годов и Чернышевский
суть представители двух исторических тенденций, двух исторических сил,
которые с тех пор и вплоть до нашего времени определяют исход борьбы
за новую Россию».4
Либералы были сторонниками реформ, проводимых в интересах господ­
ствующих классов, Чернышевский — сторонником крестьянской революции.
Отсюда непримиримая борьба между Чернышевским и либералами. Борьба
эта развертывалась не только непосредственно в области политики, но также
1
2
3
4

В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 224.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.
Там же.
Там же.

136

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

и в области философии, политической экономии, литературы, литературной
критики и т. д.
Уже в первые годы своей деятельности в «Современнике» Чернышев­
ский выступал против политических идеалов дворянских либералов, против
либерального обличительства, нападавшего, по выражению Добролюбова,
«не на принцип, не на основу зла, а только на злоупотребления того, что
в наших понятиях есть уже само по себе зло».1
В серии статей, посвященных западноевропейским событиям, Чернышев­
ский блестяще раскрывает сущность либерализма, его трусость, враждеб­
ность народу.
В статьях «Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и
Карле X», «Июльская монархия», «Кавеньяк» и др. Чернышевский с особой
отчетливостью выразил классовое понимание исторических событий, дал
изумительные характеристики роялистов и либералов во Франции.
Замечательная характеристика западноевропейского буржуазного либе­
рализма, данная Чернышевским, не потеряла своей остроты и в наши дни.
«.. . Либералы, — пишет Чернышевский, — никак не согласятся предо­
ставить перевес в обществе низшим сословиям..., либералы обыкновенно
питают к демократам смертельную неприязнь, говоря, что демократизм ве­
дет к деспотизму и гибелен для свободы..., либерализм понимает свободу
очень узким, чисто формальным образом. Она для него состоит в отвле­
ченном праве, в разрешении на бумаге, в отсутствии юридического запре­
щения. Он не хочет понять, что юридическое разрешение для человека
имеет цену только тогда, когда у человека есть материальные средства
пользоваться этим разрешением. Ни мне, ни вам, читатель, не запрещено
обедать на золотом сервизе; к сожалению, ни у вас, ни у меня нет и,
вероятно, никогда не будет средства для удовлетворения этой изящной
идеи...» (V, 216, 217).
о
w
Обличая западноевропейский либерализм, Чернышевский одновременно
и главным образом метил в русских либералов. На целом ряде фактов из
современной французской, итальянской политической жизни Чернышевский
показал, что либералы предают народную свободу и идут на сделку с коро­
левской властью.
Беспощадному разоблачению русского либерализма посвящена статья
Чернышевского «Русский человек на rendez-vous. Размышления по прочте­
нии повести г. Тургенева „Ася“».
В. И. Ленин характеризует Чернышевского как мыслителя, обогатив­
шего все отрасли общественных наук. Много внимания уделяет В. И. Ленин
философским работам Чернышевского. О них он пишет в своей гениальной
книге «Материализм и эмпириокритицизм». В статье «О значении воин­
ствующего материализма», утверждая, что в России издавна существует
солидная материалистическая традиция, В. И. Ленин наряду с Плехановым
упоминает Чернышевского.
Чернышевский был наследником русской философской материалистиче­
ской школы, школы, давшей таких замечательных мыслителей-революцио ­
неров, как Радищев, Белинский, Герцен, и сам явился ее крупнейшим пред­
ставителем. Вместе с тем Чернышевским было творчески усвоено наследие
выдающихся западноевропейских философов. Большую роль в формиро­
вании идейного развития Чернышевского сыграло материалистическое уче­
ние Фейербаха.
Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. И, 1935, стр. 175.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

137

Философские работы Чернышевского В. И. Ленин оценивал как круп­
нейшее достижение материалистической философии, как важнейший этап
в борьбе материализма с идеализмом.
Чернышевский полагал, что без передовой философии невозможна
плодотворная революционная деятельность, успешная политическая борьба,
правильное решение практических вопросов. Он требовал философских зна­
ний также от писателя и от критика. Чернышевский утверждал, что каждый
философ является представителем той или иной политической партии и что
всегда можно установить, кому служит та или иная философская система —
привилегированным классам или народу. Он понимал, что борьба в области
философии имеет политический смысл. В статье «Антропологический прин­
цип в философии» Чернышевский писал:
«Политические теории, да и всякие вообще философские учения, созда­
вались всегда под сильнейшим влиянием того общественного положения,
к которому принадлежали, и каждый философ бывал представителем ка­
кой-нибудь из политических партий, боровшихся в его время за преоблада­
ние над обществом...» (VII, 223).
Свою материалистическую философию Чернышевский сознательно стре­
мился сделать обоснованием практической деятельности революционной
демократии. Чернышевский материалистически решал основной вопрос фило­
софии, он считал, что «в природе нечего искать идей: в ней разнородная
материя с разнородными качествами». Материалистическое учение Черны­
шевский обосновывал, опираясь на достижения естествознания.
«Философия видит в нем <человеке> то, что видят медицина, физио­
логия, химия; эти науки доказывают, что никакого дуализма в человеке не
видно, а философия прибавляет, что если бы человек имел, кроме реальной
своей натуры, другую натуру, то эта другая натура непременно обнаружи­
валась бы в чем-нибудь, и так как она не обнаруживается ни в чем, так как
всё происходящее и проявляющееся в человеке происходит по одной реаль­
ной его натуре, то другой натуры в нем нет», — писал Чернышевский
(VII, 240).
и
Он разбирал идеалистические теории дуализма человеческой природы,
раскрывая, что за этими теориями стоит поповщина и реакционная аскети­
ческая мораль отречения. И в области философии, как в экономической тео­
рии, политической и литературной деятельности, Чернышевский отстаивал
право отдельного человека и народа в целом на счастье, материальную
обеспеченность, всестороннее духовное развитие.
Чернышевский пришел к пониманию того, что мышление, психические
процессы — свойства или качества человека, его физической природы, что
сознание есть особое свойство материи. При этом Чернышевский не всегда
был достаточно последователен в социальном объяснении особенностей
человеческого мышления. Однако в целом вопрос об отношении духа и ма­
терии он решал материалистически.
На материалистических позициях Чернышевский стоял и в области
теории познания. В. И. Ленин указывал «к сведению путаников-махистов»:
«Чернышевский называет метафизическим вздором всякие отступления от
материализма и в сторону идеализма и в сторону агностицизма».1
В. И. Ленин, ссылаясь на предисловие Чернышевского к предполагав­
шемуся в 1888 году третьему изданию «Эстетических отношений искусства
к действительности», писал: «.. . критика Канта Чернышевским диа­
метрально противоположна критике Канта Авенариусом-Махом и имманен1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 346.

138

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

тами, ибо для Чернышевского, как и для всякого материалиста, формы на­
шего чувственного восприятия имеют сходство с формами действительного,
т. е. объективно-реального существования предметов...».1
Практическая деятельность представлялась Чернышевскому естествен­
ным завершением теоретической работы и ее окончательной проверкой.
Материалистическое познание способствует изменению жизни общества, —
заявлял Чернышевский в статье «Антропологический принцип в фило­
софии».
Огромное революционизирующее действие материализма Чернышев­
ского осознавалось реакционерами и либералами — врагами революционной
демократии. После появления статьи «Антропологический принцип в фило­
софии» либеральные и реакционные критики соединились в борьбе против
Чернышевского. Полемизировавший с Чернышевским представитель попов­
ского идеализма Юркевич был ими объявлен оригинальным мыслителем.
Чернышевский разоблачил отсталость и убожество теорий своего оппонента
в статье «Полемические красоты» и дал понять, что философский спор
материалистов и идеалистов имеет политический смысл.
Однако, в силу объективных условий, Чернышевский не мог полностью
освободиться от ограниченности и метафизических пут домарксистского
материализма. В борьбе против идеализма великий русский философ часто
обращался к доводам антропологического материализма. Антропологический
принцип, использующий понятия «нормальной человеческой природы»,
«человеческой натуры», обнаруживал свою узость при рассмотрении обще­
ственной природы человека, законов общественного развития.
Вместе с тем не следует отождествлять философский материализм
Чернышевского с антропологическим материализмом Фейербаха. Материа­
лизм Чернышевского пронизан идеей классовой борьбы, которая была совер­
шенно чужда Фейербаху.
В отличие от Фейербаха, Чернышевский сделал диалектику сильней­
шим оружием в своих руках. Он разрабатывал учение о конкретности
истины. Эта заслуга Чернышевского отмечена И. В. Сталиным.
В статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?»
И. В. Сталин, разоблачая закавказских меньшевиков и националистов, тре­
бовавших от большевиков решительного ответа на вопрос: «выгодна или
невыгодна пролетариату „национальная независимость“?», пишет:
«Я вспоминаю русских метафизиков 50-х годов прошлого столетия,
которые назойливо спрашивали тогдашних диалектиков, полезен или вреден
дождь для урожая, и требовали от них „решительного “ ответа. Диалекти­
кам нетрудно было доказать, что такая постановка вопроса совершенно не
научна, что в разное время различно следует отвечать на такие вопросы,
что во время засухи дождь — полезен, а в дождливое время — бесполезен
и даже вреден, что, следовательно, требование „решительного“ ответа на
такой вопрос является явной глупостью».2
Спор между диалектиками и метафизиками, о котором здесь говорит
И. В. Сталин, нашел отражение в «Очерках гоголевского периода русской
литературы». Под диалектиками И. В. Сталин подразумевает Чернышев­
ского и его сторонников.
Чернышевский дал замечательную формулировку закона развития, как
перехода от низших форм к высшим. «... Вечная смена форм, вечное отвер­
жение формы, порожденной известным содержанием или стремлением вслед1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 345.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 50—51.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

139

ствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержа­
ния, — кто понял этот великий, вечный, повсеместный закон, кто приучился
применять его ко всякому явлению, о, как спокойно призывает он шансы,
которыми смущаются другие! .. он не жалеет ни о чем, отживающем свое
время, и говорит: „пусть будет, что будет, а будет в конце концов все-таки
на нашей улице праздник!“» (V, 391). Источник развития Чернышевский
видел в борьбе противоречивых сил и, наблюдая процесс борьбы старого
с новым в природе и обществе, он заявлял себя последовательным и
принципиальным сторонником нового, страстно желающим его победы.
Чернышевский подчеркивает вместе с тем, что в области общественного
развития победа нового дается только после упорной борьбы. Особую роль
он отводил здесь революционным периодам, периодам «усиленной борьбы».
Эти исторические периоды, во время которых активность народных масс
сильно возрастает, являются величайшей проверкой людей, считающих себя
друзьями народа.
Давая оценку Чернышевскому как философу, В. И. Ленин писал:
«Чернышевский — единственный действительно великий русский писатель,
который сумел с 50-х годов вплоть до 88-го года остаться на уровне цель­
ного философского материализма... Но Чернышевский не сумел, вернее:
не мог, в силу отсталости русской жизни, подняться до диалектического
материализма Маркса и Энгельса».1
В деле революционного изменения действительности Чернышевский
придавал большое значение усилиям передовых людей общества — револю­
ционеров, теоретиков и организаторов масс. В статье «Граф Кавур» он
прямо заявлял, что общество «подвигается вперед усилиями решительных
прогрессистов» (т. е. последовательных революционеров) (VII, 671). По­
этому Чернышевский уделял много внимания подготовке революционеров
и вел непримиримую борьбу с либералами, окончательно обанкротившимися,
показавшими свое подлинное лицо врагов народных масс в годы подго­
товки реформы и в период революционной ситуации 60-х годов. Будучи
наследником русской материалистической философии, Чернышевский раз­
вил эту философию, сделав ее величайшим оружием в борьбе за освобо­
ждение народных масс от гнета феодальных форм жизни.
Чернышевский, пишет В. И. Ленин, «сделал громадный шаг вперед про­
тив Герцена. Чернышевский был гораздо более последовательным и бое­
вым демократом. От его сочинений веет духом классовой борьбы. Он резко
проводил ту линию разоблачений измен либерализма, которая доныне не­
навистна кадетам и ликвидаторам».2
В статье «Памяти Герцена» В. И. Ленин так определяет место Черны­
шевского в истории освободительной борьбы:
«Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действо­
вавшие в русской революции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы
и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа.
Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул
революционную агитацию.
«Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разно­
чинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями „Народной воли“.
Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. „Молодые штурманы
будущей бури“ — звал их Герцен. Но это не была еще сама буря.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 346.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 224.

140

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Буря, это — движение самих масс. Пролетариат, единственный до
конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к от­
крытой революционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури
был в 1905 году. Следующий начинает расти на наших глазах».1
Вся деятельность Чернышевского — литератора, ученого, философа,
революционера — была пронизана глубоким патриотизмом, беззаветной
любовью к родине. Чернышевский верил, что его родная страна, забитая и
угнетенная, поднимется против угнетателей, что русский народ пойдет пер­
вым во главе всего человечества по пути социалистического переустройства
общества.
В «Очерках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский
писал: «Русский, у кого есть здравый ум и живое сердце, до сих пор не
мог и не может быть ничем иным, как патриотом. . . — деятелем в великой
задаче просвещения русской земли» (III, 138).
Главной патриотической задачей Чернышевский считал освобождение
народа от векового гнета, свержение самодержавия и осуществление социа­
листических идеалов. Чернышевский верил в силу и могущество русского
народа, в его революционные возможности.
С болью и гневом писал Чернышевский в романе «Пролог» об отста­
лости русской жизни при крепостном праве и об отсутствии революцион­
ности в народных массах. «. .. Это были, — писал В. И. Ленин, — слова
настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия рево­
люционности в массах великорусского населения».2
Деятельность Чернышевского, его соратников и учеников содействовала
просвещению русского народа, возбуждала его революционность. Чернышев­
ский гордился великим историческим прошлым своего народа и видел в этом
прошлом залог великого будущего: «... не завоевателями и грабителями
выступают в истории политической русские, как гунны и монголы, а спаси­
телями — спасителями и от ига монголов, которое сдержали они на мощной
вые своей, не допустив его до Европы..., и другого ига — французов и
Наполеона» (XIV, 48).
Патриотизм Чернышевского был чужд национальной ограниченности.
Чернышевский сочувствовал национально-освободительному движению на­
родов Европы и Америки. Он боролся против великодержавного гнета и
произвола царизма по отношению к народам Российской империи.
Всю свою жизнь Чернышевский посвятил родине. К деятельности Чер­
нышевского полностью применимы слова, сказанные им о критике Белин­
ского: «Любовь к благу родины была единственною страстью, которая
руководила ею: каждый факт искусства ценила она по мере того, какое зна­
чение он имеет для русской жизни. Эта идея — пафос всей ее деятельности.
В этом пафосе и тайна ее собственного могущества» (III, 138).

3
Взгляды Чернышевского в области теории искусства, наиболее полно
выраженные в его диссертации «Эстетические отношения искусства к дей­
ствительности», явились значительным шагом вперед в развитии русской
и мировой эстетической мысли. Несомненно, что знаменитый трактат Чер­
нышевского занимает одно из первых мест среди работ домарксова периода,
посвященных вопросам эстетики. Смело и по-новому решая вопросы тео1 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 18, стр. 14—15.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 85.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

141

рии искусства, диссертация Чер­
нышевского была вместе с тем
манифестом революционной де­
0ТВ9ШВВ1Я
мократии, призывом к измене­
нию общественного строя. Трак­
тат Чернышевского явился уда­
®ЖШ ЕЪ 1МШП
ром по идеалистической эстетике
и одновременно разоблачением
философского идеализма вообще,
страстной пропагандой материа­
лизма. По словам автора, сущ­
ность трактата — в «апологии
действительности сравнительно
с фантазиею» (II, 89), в разо­
блачении безграничных панеги­
риков искусству в идеалистиче­
ских эстетиках, в установлении
подлинной роли искусства в об­
щественной жизни.
Эстетика
Чернышевского,
выражая его революционно-де­
мократические позиции, подыто­
САВК ЖТЕРБУРГЪ
живала опыт всего передового
вь tenor»**»« м»»л* игла*
реалистического искусства, явля­
£«55
лась
дальнейшим
развитием
эстетики Белинского.
Распространяя материализм
на область эстетики, великий
революционный демократ стре­
«Эстетические отношения искусства к действи­
мился сосредоточить внимание тельности». Титульный лист первого издания.
читателей на решение обществен­
1855.
ных задач. Проходящая через
всю работу Чернышевского мысль о том, что искусство не выдерживает
сравнения с живой действительностью, что жизнь выше искусства, заклю­
чает в себе глубокий материалистический и гуманистический смысл. Нет
ничего выше человека, его счастья и материального благополучия, нет
ничего выше благородной задачи изменения общественного строя ради
счастья людей. Чернышевский высмеивает теоретиков, всю жизнь толкую­
щих о греческих статуях, об «Ифигении в Тавриде» и избегающих ставить
в своих работах волнующие вопросы современности. Отвлеченным теориям
Чернышевский противопоставляет реалистические и гуманистические тра­
диции русской литературы: «Нет, человек не пошлость, и в холодных исту­
канах ваших меньше поэзии, нежели в Акакии Акакиевиче... Что делать!
Аполлон Бельведерский и Венера Медицейская давно описаны, воспеты,
и нам остается восхищаться только живыми людьми и живою жизнью,
которую забывают в эстетиках, толкуя о Геркулесе фарнезском и картинах
Рафаэля» (II, 156, 158).
Чернышевский указывал, что подлинный расцвет искусства, подлинное
царство прекрасного наступит в будущем свободном, социалистическом
обществе. Оптимистический взгляд Чернышевского на судьбы искусства
в корне отличается от идеалистических построений Гегеля, считавшего, что
абсолютный дух уже миновал в своем развитии ступень эстетического, а по­
тому современное искусство клонится к упадку. Эстетический идеал Гегель

ЗШТЯШК1Я

142

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

видел не в настоящем и будущем, а в прошлом, в искусстве античной
Греции.
Гегелевская эстетика рассматривала искусство как этап в развитии,
в осуществлении абсолютной идеи. Основная категория идеалистической
эстетики — прекрасное — определялось как выражение абсолютной идеи
в чувственном предмете, как проявление конечного в бесконечном. Гегелев­
ская эстетика возвеличивала абсолютную идею и принижала материальную
действительность, как мир конечного, преходящего, не имеющего абсолютной
значимости.
Идеалистическая эстетика противопоставляла искусство жизни, отры­
вала искусство от действительности, ставила его выше жизни. Сторонники
теории «чистого искусства», выражая интересы господствующих, эксплуа­
таторских классов, заинтересованных в сохранении существующего социаль­
ного строя, пытались представить искусство как средство примирения с дей­
ствительностью. Такими критиками были идейные и политические враги
Чернышевского — Дружинин, Дудышкин, Ап. Григорьев и др. Все они
пытались сбить литературу с реалистического пути, оказывая отрицательное
воздействие на творчество передовых писателей-реалистов.
Вслед за Белинским Чернышевский продолжил борьбу с реакционной
эстетикой и критикой, развил дальше реалистическую теорию искусства
Белинского.
Чернышевский отбросил узкий, ограниченный подход к искусству идеа­
листической эстетики, пытающейся ограничить всё содержание искусства
тесными рубриками «прекрасного и его моментов» — возвышенного, тра­
гического, комического. Чернышевский считал, что область поэзии — «вся
область жизни и природы; точки зрения поэта на жизнь в разнообразных
ее проявлениях так же разнообразны, как понятия мыслителя об этих разно­
характерных явлениях...» (II, 81).
Критикуя идеалистическое понимание искусства, Чернышевский вы­
двигает положение: «прекрасное есть жизнь». Этим определением Черны­
шевский поражает идеалистические теории, полагающие, что прекрасное
«не существует в объективной действительности, а осуществляется только
искусством». Определение Чернышевского утверждало объективность пре­
красного. Разъясняя свое положение, Чернышевский писал: прекрасна «та­
кая жизнь, какую хотелось бы ему <человеку> вести»; «прекрасно то суще­
ство, в котором видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим
понятиям; прекрасен тот предмет, который выказывает в себе жизнь или
напоминает нам о жизни...» (II, 10).
Понятие «хорошей жизни», «жизни, как она должна быть», Черны­
шевский связывал с материальными условиями быта, с местом труда
в жизни человека. Мысль Чернышевского прежде всего обращена к кре­
стьянству: «„Хорошая жизнь“, „жизнь, как она должна быть“, у простого
народа состоит в том, чтобы сытно есть, жить в хорошей избе, спать вдо­
воль; но вместе с тем у поселянина в понятии „жизнь“ всегда заклю­
чается понятие о работе: жить без работы нельзя; да и скучно было бы.
Следствием жизни в довольстве при большой работе, не доходящей, однако,
до изнурения сил, у молодого поселянина или сельской девушки будет чрезвы­
чайно свежий цвет лица и румянец во всю щеку—,первое условие красоты
по простонародным понятиям» (II, 10). Обрисованная Чернышевским кар­
тина крестьянского быта «с жизнью в довольстве» в период тяжелого поло­
жения крестьянства иострой классовой борьбы накануне реформы 1861 года,
несомненно, имела особенно острый политический смысл и отражала чаяния
и помыслы крестьянских масс, изнемогающих под игом помещиков.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

143

Чернышевский подчеркивает, что социальный гнет и связанные с ним
материальные лишения и неудобства, нездоровое, ненормальное развитие
обезображивают жизнь. «Что портит жизнь, то портит и красоту»
(II, 146). «...Всякая некрасивость, всё, мешающее красоте, подходит под
понятие вредного для жизни, пагубного для жизни» (II, 147). Таким обра­
зом, диалектически раскрывая свое определение искусства, Чернышевский
приводит читателя к революционным выводам о необходимости обществен­
ного преобразования.
В диссертации и несколько шире в статье «Критический взгляд на
современные эстетические понятия» Чернышевский раскрывает социальный
характер понятия о красоте, показывает зависимость понятия прекрасного
от эпохи, различие в понимании человеческой красоты у крестьянства, купе­
чества и представителей высшего класса общества. Чернышевский рисует
образ крестьянской девушки, купеческой и светской красавицы и устанав­
ливает зависимость типа красоты от материальных условий жизни и отно­
шения к труду. Тучность купеческих красавиц, бледность и болезненность
светских красавиц Чернышевский связывает с паразитическим образом
жизни эксплуататорских классов.
Несмотря на конкретно-исторический подход к понятию прекрасного,
к эстетическим вкусам и чувствам людей, Чернышевский иногда рассмат­
ривает эти вкусы и чувства с точки зрения неизменных норм, якобы при­
сущих человеческой природе. Антропологический принцип мешал Черны­
шевскому быть до конца последовательным диалектиком.
С материалистических позиций Чернышевский подверг критике воззре­
ние идеалистической эстетики на «моменты прекрасного»—возвышенное, тра­
гическое, комическое. Опровергая идеалистические теории о субъективном
характере этих категорий эстетики, Чернышевский указывает на то, что они
являются отражением объективной действительности.
Автор трактата подробно останавливается на понятии трагического,
он ставит себе целью очистить взгляд на трагическое от «трансценден­
тальной примеси» (II, 111), показать, что оно не имеет ничего общего
с поднятием судьбы, внутренняя пустота которого доказана наукой. Для
революционного демократа было ненавистно представление о трагическом,
как о чем-то неизбежном, необходимо присущем жизни, как о «законе все­
ленной».
С возмущением отвергает Чернышевский «мысль видеть в каждом по­
гибающем виноватого» (II, 181); в статье «Возвышенное и комическое»
он раскрывает социальную сущность понятия «трагической вины». Согласно
«обыкновенным эстетическим понятиям», «ягненок в басне, пьющий из
одного ручья с волком, виноват: зачем шел к ручью, где мог встретить
волка, а главное, зачем не запасся такими зубами, чтобы самому съесть
волка?» (II, 180, 181).
Чернышевский дает определение трагического как «ужасного в чело­
веческой жизни», как «страдание или погибель человека» (II, 185, 183).
Выступление Чернышевского против утверждений идеалистической
эстетики о трагическом как о незыблемом, неизбежном законе жизни, свя­
зано с историческим оптимизмом, с революционными убеждениями, с ве­
рой в возможность уничтожить эксплуатацию человека человеком, с верой
в победу человека над силами природы: «...счастливая борьба, как бы ни
была она тяжела, — не страдание, а наслаждение, не трагична, а только
драматична» (II, 28).
В статье «Возвышенное и комическое» Чернышевский пишет, что эсте­
тика забывает еще об одном роде трагического— «о трагическом злого»

144

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

(II, 184). Под трагическим злого он разумеет злодейства и преступления,
от которых терпит всё общество, а не отдельные лица: «...страдающим
лицом в трагическом злого является нам общество и нравственный закон;
печаль и сострадание к обществу, оскверняемому, заражаемому личностью
с пагубным направлением, также непременно возбуждаются в нас при таком
зрелище» (II, 185). Рисуя в качестве примера образ английского лорда,
Чернышевский дает понять, что представители эксплуататорских классов —
самые страшные злодеи и преступники. Трагическое злого, корни которого
в социальном зле эксплуататорского общества, являются самым страшным
родом трагического, по мнению Чернышевского; картина жизни носителя
такого рода трагического страшнее картин жизни Макбета и Яго; «в нем
выразится ужас порока, ужас самого зла, а не отдельных злодейств, поро­
ждаемых злом» (II, 184). «Проклинайте болезнь, жалейте и лечите боль­
ных»— этим призывом к изменению общественного устройства заканчивает
Чернышевский рассуждение о трагическом злого (II, 185). Очевидно, поли­
тическая острота вопроса не дала возможности хотя бы кратко развить эту
мысль в диссертации. Рассуждение о трагическом злого не было опубли­
ковано при жизни Чернышевского и увидело свет лишь в 1928 году.
В своей критике идеалистического понятия трагического Чернышевский
приближался к Марксу и Энгельсу, разоблачавшим реакционный смысл
гегелевского понятия «железной необходимости», обрекающей угнетенные
массы на пассивность и гибель. Однако Чернышевский не мог подняться до
марксистской эстетики и поставить вопрос о трагической коллизии; пра­
вильная постановка и решение этого вопроса возможны были лишь на
базе исторического материализма.
Разбив представление о мнимом превосходстве искусства над действи­
тельностью, Чернышевский дал глубокое определение сущности искусства
и его задач. Воспроизведение жизни — такова первая и основная задача
произведений искусства. Это материалистическое положение противостояло
идеалистическим воззрениям на сущность искусства и было встречено с не­
годованием реакционной и либеральной критикой.
«Нет сомнения, что теория воспроизведения, если заслужит внимание,
возбудит сильные выходки со стороны приверженцев теории творче­
ства», — писал Чернышевский в авторсцензии, понимая под «теорией твор­
чества» теорию «чистого искусства» (II, 109).
Предупреждая обвинение в натурализме, в призыве «к дагерротипной
копировке действительности» (II, 109), Чернышевский показывает, что вос­
произведение не является мертвой копировкой уже потому, что оно передает
существенные черты подлинника. Искусство исполнено содержания уже по­
тому, что обращает внимание мыслящего человека на предметы, достойные
внимания, выбирая для воспроизведения общеинтересное в жизни. Ценность
художественного произведения автор трактата ставит в прямую зависи­
мость от общественной значимости воспроизводимого предмета. Вслед за
Белинским Чернышевский призывает поэтов отказаться от чрезмерного
увлечения в своих произведениях изображением любви и красот природы,
обратиться к другим сторонам жизни, гораздо более интересующим чело­
века вообще. Развивая эту мысль, Чернышевский опирался на опыт реали­
стической русской литературы, сила которой состояла в острой постановке
социальных вопросов, и вместе с тем боролся за то, чтобы критический
реализм отображал явления общественной жизни во всей их сложности и
противоречивости с точки зрения передовых идей эпохи.
Чернышевский разъяснял, что предметом воспроизведения искусства
может и должна быть внутренняя жизнь человека. Говоря о характере вое-

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

145

произведения в искусстве, Чернышевский указывал, что непременным
условием художественности, прекрасной формы произведений является кон­
кретность, предметность, образность. Создания искусства должны быть
выражены в живых картинах, в индивидуальных образах.
Воспроизведение жизни Чернышевский назвал «общим, характеристи­
ческим признаком искусства, составляющим сущность его» (II, 92). Это
общее основное определение автор трактата дополняет следующим поло­
жением: «...очень часто, особенно в поэзии, выступает на первый план
также объяснение жизни, приговор о явлениях ее» (II, 111). Это Черны­
шевский называет «высшим значением искусства». Какими же средствами
достигает искусство указанной цели? Часто уже самый выбор объекта,
внимание, обращенное на предмет, объясняет его значение, заставляет
лучше понять жизнь. Искусство объясняет действительность, поскольку
оно, воспроизводя предметы и события, указывает на их существенные
черты. О передаче существенных черт предмета, как о необходимой сто­
роне художественности, Чернышевский писал позднее в рецензии на книгу
Готорна (1860), где он дал такое определение: «Сущность поэзии в том,
чтобы концентрировать содержание» (VII, 452).
Огромное значение придавал Чернышевский приговору над явлениями
действительности, содержащемуся в лучших произведениях искусства. Свою
диссертацию он закончил тезисом, чрезвычайно сжато и четко определяю­
щим основное содержание его работы:
«Воспроизведение жизни — общий, характеристический признак искус­
ства, составляющий сущность его; часто произведения искусства имеют и
другое значение — объяснение жизни; часто имеют они и значение приго­
вора о явлениях жизни» (II, 92).
Последнее, по мнению Чернышевского, в особенности делает искусство
значительным явлением общественной жизни.
Суждение художника о фактах действительности может, по мнению
Чернышевского, состоять в том, что художник расположен к одним сторо­
нам действительности и избегает другие. Однако Чернышевский считает,
что подлинный художник в своей тенденции выражает сочувствие самым
существенным вопросам современности. Вопросы, предлагаемые или разре­
шаемые искусством, отмечает Чернышевский, «все найдутся в действитель­
ной жизни» (II, 86).
Великим источником силы искусства Чернышевский считал передовое
революционное мировоззрение, правильную оценку явлений действительно­
сти художником. Верный, ясный взгляд художника на жизнь, его сочув­
ствие новым, исторически прогрессивным силам общества дает ему огромное
влияние на людей, возможность активно вмешиваться в жизнь, способство­
вать историческому прогрессу. Произнося свой приговор над жизнью обще­
ства, художник способствует революционному просвещению масс, повы­
шению их политической активности.
Подводя итоги своим воззрениям на сущность искусства, Чернышев­
ский развертывает обоснованное Белинским положение реалистической
эстетики о науке и искусстве, как о двух формах познания действительно­
сти, направленных на ее изменение ко благу человека: «Наука не стыдится
говорить, что цель ее — понять и объяснить действительность, потом при­
менить ко благу человека свои объяснения; пусть и искусство не стыдится
признаться, что цель его: для вознаграждения человека в случае отсутствия
полнейшего эстетического наслаждения, доставляемого действительностью,
воспроизвести, по мере сил, эту драгоценную действительность и ко благу
человека объяснить ее» (II, 90).
10

История русской литературы, т. VIII

146

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Чернышевский называет искусство учебником жизни. В магистерской
диссертации, как это отмечал сам Чернышевский, не было возможности
в полной мере развернуть взгляд на «практическое» общественное значе­
ние искусства. Революционный просветитель придавал огромное значение
искусству как средству пропаганды передовых идей среди широких масс.
Великое значение искусства Чернышевский видел в том, что в доступной,
доходчивой форме оно раскрывает смысл вещей, приносит умственную,
а потом принесет и материальную пользу людям.
Не стирая специфики искусства, Чернышевский видел в нем «могуще­
ственное пособие науки» в достижении цели общественного переустройства;
он говорит о «неизмеримо огромном» значении искусства для человеческой
жизни. В ответ на упреки в принижении роли искусства Чернышевский
указывал, что рассмотрение искусства как рода деятельности, служащей на
благо человека, не уменьшает, а, наоборот, возвышает реальное значение
искусства.
В статье «О поэзии. Сочинение Аристотеля» великий критик дает
бой представителям теории «чистого искусства»: «„Искусство для искус­
ства“ — мысль такая же странная в наше время, как „богатство для богат­
ства“, „наука для науки“ и т. д. Все человеческие дела должны служить
на пользу человеку, если хотят быть не пустым и праздным занятием. . .»
(II, 271).
Искусство не может стоять в стороне от общественной жизни, оно
всегда служит интересам определенных социальных групп, партий. Черны­
шевский дал не только теоретическое обоснование этого своего положения,
но и подтвердил его конкретным анализом целого ряда художественных
произведений.
Продолжатель дела Белинского, он развил в своей эстетике учение
о передовой тенденции, идейности искусства как о непременном условии
художественности. В своих критических статьях Чернышевский показывал,
как ложная, реакционная тенденция приводит к творческому упадку даже
талантливого писателя. В статье «Бедность не порок» (1854) критик пре­
достерегал Островского от пагубного воздействия на его творчество славя­
нофильских идей. Фальшивая идея искажает, подкрашивает действитель­
ность и поэтому лишает произведение художественной ценности. «В правде
сила таланта, — указывает Чернышевский, — ошибочное направление гу­
бит самый сильный талант. Ложные по основной мысли произведения
бывают слабы даже в чисто художественном отношении» (II, 240).
Характеризуя направление «искусства для искусства» как идеологию
«праздного застоя», Чернышевский отмечал, что все произведения, напи­
санные в этой тенденции, «совершенно ничтожны в художественном отно­
шении: они холодны, натянуты, бесцветны и реторичны» (III, 301).
С негодованием Чернышевский обрушивался на искусство, обращающее
основное внимание на форму, заботящееся лишь об отделке и украшении
художественных произведений. В повести «Теория и практика» (1849)
Чернышевский разоблачает такого рода формализм: «Конечно, форма очень
важная вещь, но содержание, мне кажется, всегда главное дело; форма,
может, много придает ему цены или очень много отнимает ее у него, но сама
она свое значение получает только от содержания, и если содержание
ничтожно, форма никогда не может придать большого значения произве­
дению, и я не думаю, чтоб через нее делались люди поэтами и тем менее
бессмертными поэтами...» (XI, 671).
Чернышевский обосновывает положение о ведущей, решающей роли
содержания в искусстве: «Если идея фальшива, о художественности не мо-

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

147

жет быть и речи, потому что форма будет также фальшива и исполнена
несообразностей^ (III, 663). Чернышевский сумел раскрыть диалектиче­
ское соотношение формы и содержания. Он выдвигает понятие о внутрен­
ней форме художественного произведения, как о развитии основной идеи
в характерах, образах, положениях, во всем, что составляет «тело поэтиче­
ского создания». Чернышевский придает громадное значение «внутренней
форме», но считает, «... что все-таки идея в произведении главное и что,
конечно, произведение потеряет почти всё свое достоинство от дурного раз­
вития этой идеи, но все-таки самое лучшее исполнение, самые богатые по­
ложения и мысли, самым лучшим образом созданные характеры не много
придадут значения произведению, если основная идея не сообщает ему
этого значения» (XI, 671—672).
Чернышевский показывает, что форма и содержание находятся в един­
стве, во взаимном проникновении: «... эти вещи так между собой связаны,
что их нельзя разделять и в общем теоретическом анализе элементов по­
этического произведения, а в действительном, живом произведении они
всегда совершенно сливаются воедино: характер, положение и основная
идея — вы их не отличите друг от друга, и поэтому, в сущности, дело тут
почти в одних словах» (XI, 672).
По мнению Чернышевского, сила реалистического искусства в его
связи с современностью. Произведения подлинных художников, по сло­
вам Чернышевского, являются сочинениями на тему, предлагаемую совре­
менной жизнью. Расцвета достигают только те литературные направления,
которые возникают под влиянием передовых идей и «удовлетворяют
настоятельным потребностям эпохи» (III, 302). И, наоборот, главная при­
чина жалкого состояния отдельных видов искусств заключается, по мне­
нию Чернышевского, в «отчуждении этого искусства от современных стрем­
лений» (III, 302).
Основную тенденцию, отвечающую своему времени, великий критик
видит в стремлении к «гуманности и... улучшению человеческой жизни»
(III, 302). Таланты, не проникнутые этими чувствами и стремлениями, не
создали ничего заслуживающего внимания, указывает Чернышевский и
приводит в качестве примера Александра Дюма, талант которого «остался
чужд стремлениям века, — и результатом было ничтожество его произве­
дений» (III, 303).
Борьба за передовое искусство, поднимающее самые существенные
вопросы современности, была одновременной борьбой за народное искус­
ство, направленное на благо народа. Выдвигая «общеинтересное» в жизни
как содержание искусства, Чернышевский тем самым утверждал принцип
народности.
Как и Белинский, Чернышевский рассматривает понятия передовой
идейности и народности в нерасторжимой связи.
Борьба за передовую тенденцию в искусстве не имела в эстетике Чер­
нышевского ничего общего с проповедью дидактизма. Чернышевский счи­
тал, что эта борьба вместе с тем является борьбой за подлинную свободу
творчества: «Нельзя насильно дать себе одушевления тем, что не возбу­
ждает одушевления в нашей натуре» (III, 303). Передовые стремления
должны находиться в натуре, в сердце подлинного художника, сына своего
времени, своего народа. Если у писателя нет соединения «таланта и живого
сердца», то ему «бесполезно было бы накладывать на себя маску патетиче­
ского одушевления современными вопросами» (III, 303). Таким образом,
Чернышевский восставал и против «чистого искусства», и против холод­
ного и мертвого дидактического искусства.
10*

148

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Развивая взгляд на сущность искусства как на воспроизведение жизни,
Чернышевский показывает роль творческой фантазии художника. «Необхо­
димость комбинировать и видоизменять» проистекает не из того, что худож­
ник должен привнести что-то в объективную действительность, — эта необ­
ходимость вызвана тем, что «картина действительной жизни принадлежит
не той сфере бытия, как действительная жизнь» (II, 89); иными словами,
жизнь — объективная реальность, а картины жизни — форма сознания, от­
ражающая эту реальность, поэтому художник для воспроизведения жизни
должен овладеть особыми средствами. Вмешательство фантазии состоит,
по мнению Чернышевского, в том, что поэт опускает ряд несущественных
подробностей наблюдаемой действительности и в то же время для художе­
ственной полноты вводит сцены и положения, оставшиеся в его памяти и
основанные на наблюдениях, сделанных прежде; поэт должен отделить
избранное событие от сцепления с другими происшествиями и от ненужных
эпизодов, отделить существенные черты воспроизводимого от случайного.
Большую роль отводил Чернышевский творческой работе художника при
создании типических образов: поэт должен «уметь понимать сущность ха­
рактера в действительном человеке, смотреть на него проницательными гла­
зами», «понимать или чувствовать, как стал бы действовать и говорить
этот человек в тех обстоятельствах, среди которых он будет поставлен поэтом»,
и, наконец, поэт должен «уметь изобразить», «передать понятое» (II, 66).
Основную задачу реалистического искусства Чернышевский видел
в создании типических образов. В эстетике Чернышевского центральное
место занимает теория реализма, а в теории реализма — проблема типич­
ности.
I
Эта проблема впервые была широко разработана Белинским. Еще
в своей ранней статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» (1835)
он писал: «Один из самых отличительных признаков творческой оригиналь­
ности, или, лучше сказать, самого творчества, состоит в... типизме...,
который есть гербовая печать автора. У истинного таланта каждое лицо —
тип, а каждый тип, для читателя, есть знакомый незнакомец».1 В статьях
40-х годов Белинский особенно много внимания уделял проблеме типич­
ности, разрабатывая ее с позиций революционно-демократического и мате­
риалистического мировоззрения и опираясь на опыт передовой русской
литературы — на опыт Пушкина, Гоголя и их последователей. Чернышев­
ский и Добролюбов, подняв на новую ступень революционно-демократиче ­
скую мысль в целом, углубили материалистическое учение о реализме,
о типичности.
Чернышевский показал объективный характер типического. Он активно
боролся против идеалистического понимания типизации, как «возведения
к идеальному значению», «опоэтизирования прозы и нескладицы жизни».
Он указывает, что «оригинал уже имеет общее значение в своей индиви­
дуальности» (II, 66). Задача художника — подметить типическое в жизни,
понять сущность характера и передать понятое. Чернышевский уже в ранней
своей повести «Теория и практика» освещает вопрос о социально-истори ­
ческой определенности типического лица. Тип для Чернышевского—«пред­
ставитель того класса, к которому принадлежит в политическом или — как
вам угодно назовем это — в социальном, в общественном отношении...»
(XI, 672).
Чернышевский писал, что внимание художника должно быть обращено
прежде всего на изображение самых благородных для своего времени натур,
В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, т. II, 1900, стр. 224.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

149

«чрезвычайно богатых чувствами, сердцем, с чрезвычайно энергическою
волею» (XI, 673). Героиня повести «Теория и практика» говорила, что
такого рода люди встречаются во всех слоях общества. Особое внимание
она обратила на средний круг, т. е. на среду, из которой вышла передовая
разночинная интеллигенция.
Типическими для Чернышевского являлись прежде всего «герои своего
времени», лица, выражавшие важный момент исторического развития обще­
ства. Так, например, Чернышевский считает, что в «Фаусте» в лице
Мефистофеля и Гретхен Гёте изобразил «благородных людей тогдашней
Германии». «Жгучее отрицание», «титаническая дерзость» Мефистофеля,
«нежная и чистая красота сердца» Гретхен были характерными чертами
благородных натур немецкого общества той поры (XII, 679).
Типическими для русской действительности недавнего прошлого, по
мнению Чернышевского, является, например, «лицо, чувства и мысли кото­
рого вы узнаете из поэзии г. Огарева» (III, 565). В статье «Стихотворения
Н. Огарева» (1856) Чернышевский выдвигает задачу изображения в лите­
ратуре человека нового типа, «который становится во главе исторического
движения с свежими силами» (III, 567); иными словами, Чернышевский
ставит вопрос об изображении революционера.
Постановка вопроса о типическом как об отражении передовой обще­
ственной тенденции помогла Чернышевскому углубить оценку ряда произ­
ведений искусства прошлого и сформулировать новые задачи, стоящие
перед современной литературой, отражающие новый революционно-демо­
кратический этап в развитии русского революционно-освободительного,
движения.
Замечательно, что Чернышевский, первый сформулировавший новые
задачи, был первым художником, разрешившим их в своем творчестве.
Сохраняя завоевания критического реализма предшествующего периода,
Чернышевский выступил как новатор, сделавший типическим изображение
людей, разрушающих старое общество, старые этические нормы, людей,
которые активно влияют на окружающую их общественную среду, накла­
дывают яркий отпечаток на ход исторического развития. Чернышевский
сумел показать, как революционные идеи влияют на человека, изменяют его
отношения к окружающему, придают ему силы и уверенность в борьбе
за изменение общественного строя.
Эстетика Чернышевского оказала огромное, благотворное влияние на
русское искусство и литературу. Она способствовала укреплению и разви­
тию принципов реализма в искусстве.
И. Е. Репин вспоминает, что в мастерских художников, стремившихся
к реализму и боровшихся с академической рутиной, «прочитывались запоем
новые статьи: „Эстетические отношения искусства к действительности**
Чернышевского, „Разрушение эстетики** Писарева ... и многое другое»; и
далее: «молодая жизнь кипела идеями Чернышевского».1 Эстетика Черны­
шевского вдохновляла молодых живописцев — членов «художественной
артели» Крамского, а затем передвижников на борьбу за действенное, про­
низанное прогрессивными идеями искусство, искусство, отображающее совре­
менную русскую жизнь, создающее типические образы представителей рус­
ского общества.
Большое значение имела эстетика Чернышевского для развития рус­
ской национальной музыки. Члены кружка Балакирева — Мусоргский,
1 И. Е. Репин. Далекое близкое. Изд. 4-е, изд. «Искусство», 1953, стр. 174—
175. 198.

150

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Бородин, Римский-Корсаков и другие — были последователями Чернышев­
ского в области эстетики. О влиянии на русское искусство книги «Эстети­
ческие отношения искусства к действительности», не называя имени «опаль­
ного» автора трактата, писал В. В. Стасов, защитник русской реалистиче­
ской школы в музыке и живописи.1
Мимо эстетической теории Чернышевского, не испытав в той или дру­
гой форме ее воздействия, не прошел ни один крупный русский писательреалист второй половины XIX века.

4
Чернышевский проявил свое замечательное дарование и в литературной
критике, которой он отдал много сил и труда. Развивая мысль своего пред­
шественника и учителя Белинского, утверждавшего, что народ «видит
в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей
от мрака самодержавия, православия» и крепостничества,2 Чернышевский
постоянно подчеркивал особое значение русской литературы в жизни обще­
ства. Он понимал, что правдивая реалистическая литература, ярко изобра­
жающая современный социальный быт, обличающая самые основы этого
быта и показывающая силы протеста, образы положительных героев из на­
рода и революционной интеллигенции, способствует пропаганде револю­
ционных идей, воспитанию борцов за дело освобождения народа.
Чернышевский указывал, что освобождение народа от гнета помещиков
и других эксплуататоров, свержение полицейско-монархического режима
создадут новые, благоприятные условия для развития русской литературы
и явятся предпосылкой ее невиданного расцвета.
Чернышевский утверждал, что подлинным художником может быть
только писатель, служащий своим правдивым пером народу. Только такой
писатель может создавать высокохудожественные произведения. Русская
публика, писал Чернышевский, «. . . умеет ценить людей и награждает своим
сочувствием только тех писателей, которые служат правде, служа поэзии,
потому что без правды нет и поэзии» (III, 694).
Борясь за правду в искусстве, Чернышевский боролся за усиление
влияния идей революционной демократии на литературу и за утверждение
в ней реалистического метода. Одно было неотделимо от другого. Писатели,
испытавшие на себе влияние ложных, враждебных народу реакционных идей,
отходили от реализма в своем творчестве, переставали подмечать типиче­
ские явления жизни, не могли создать типические образы. Чернышевский
зорко наблюдал за современной ему литературой и неутомимо боролся про­
тив всяких вредных развитию реализма влияний и тенденций. Творчество
каждого даровитого писателя было дорого великому критику. Он чутко
замечал появление нового таланта, тщательно следил за его ростом, давал
всестороннюю оценку его творчества, способствуя укреплению в нем пло­
дотворных начал и преодолению слабых сторон. Под воздействием Черны­
шевского и укрепилось революционно-демократическое начало и развился
критический реализм в творчестве Некрасова и Салтыкова, Огарева и Гер­
цена. Критика Чернышевского содействовала упрочению демократических
тенденций и расцвету художественного своеобразия таких писателей, как
Островский, Толстой, под его влиянием сформировались дарования плеяды
1 В. Стасов. Двадцать пять лет русского искусства. «Вестник Европы», 1882,
№ 12, стр. 632—633.
.
2 «Литературное наследство», кн. 56, 1950, стр. 579.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

151

реалистов-демократов — Н. Успенского, Решетникова, Помяловского, Слеп­
цова, Левитова, Гл. Успенского и др.
Чернышевский высоко ценил произведения, изображающие действи­
тельность в развитии, движении. Он ратовал за расцвет передовой литера­
туры, содействующей росту и укреплению новых, исторически прогрессив­
ных, революционных сил и явлений в обществе. Поэтому исторические
вопросы, осмысление исторического прошлого жизни народа и его литера­
туры были для Чернышевского исполнены жгучего современного значения.
Литературная борьба принимала в его статьях политическое значение.
Борясь за исторически точные оценки явлений прошлого, критик пропаган­
дировал революционные идеи, выступал против сторонников «чистого
искусства» и эстетов, искажавших историческое прошлое русской литера­
туры; он боролся против влияния враждебной народу либеральной идеоло­
гии на литературу, укреплял связи передовой реалистической литературы
с освободительным движением. Чернышевский считал, что подлинно науч­
ное познание действительности ведет к практической революционной
деятельности, подлинное изучение законов прошлого — к прозрению буду­
щего.
Вопрос об исторических традициях русской литературы ставился
Чернышевским в неразрывной связи с проблемой преемственности в рево­
люционной борьбе. В своем труде «Очерки гоголевского периода» Черны­
шевский показал, что развитие критического реализма в 30—40-х годах
было связано с достижениями корифеев русской художественной литера­
туры Пушкина и Гоголя и с деятельностью великого борца за освобожде­
ние народа, замечательного мыслителя, теоретика искусства и критика
Белинского. Русская литература может идти вперед, только опираясь на
творческий опыт величайших писателей предшествующего периода и сохра­
няя верность принципам, завещанным ей Белинским. Отказ от творческого
усвоения наследия Белинского ведет к отходу от традиций русского реали­
стического искусства, заявлял Чернышевский. Деятельность Чернышевского
как историка русской литературы, его научные исследования имели огром­
ное значение для литературы, науки и политической борьбы его времени.
Чернышевский направлял современную ему критику и науку на путь изуче­
ния и определения исторического своеобразия русской литературы, ее нацио­
нальных особенностей. Он неустанно подчеркивал мысль о мировом значе­
нии русской литературы, об оригинальности русских писателей. Чернышев­
ский показывал, что, чем совершеннее мастерство писателя, чем глубже
идейное содержание его произведений, тем народнее и самобытнее его твор­
чество. Вся критическая деятельность Чернышевского была пронизана
высоким патриотизмом, горячей любовью к русскому народу и его лите­
ратуре.
Чернышевский придавал огромное значение изучению эстетических
проблем, анализу художественной стороны произведений, их стиля, «внут­
ренней» и «внешней» формы, как он выражался. Он указывал, что писа­
тели, вносящие новое содержание в литературу, создают соответствующую
ему новую совершенную художественную форму. Анализ идейного содер­
жания и художественной формы произведений составляет в его статьях
единое целое.

Литературно-критическая деятельность Чернышевского началась в пер­
вой половине 50-х годов. Крупнейшим литературно-критическим произведе­
нием его является цикл статей под общим названием «Очерки гоголевского
периода русской литературы».

152

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Очерки гоголевского периода» знаменуют эпоху в истории русской
критики и литературы. Чернышевский печатал эту работу в то время, когда
самое имя Белинского не могло быть прямо названо. Только в конце своей
работы, печатавшейся в течение 1856 года в «Современнике» из номера
в номер (первая статья была напечатана в № 12 за 1855 год), критик смог
прямо назвать имя Белинского.
Несмотря на жестокость цензуры, Чернышевский в «Очерках гоголев­
ского периода» ярко выразил революционные требования, которые он
предъявлял к литературе и критике, показал революционную и материали­
стическую основу творчества Белинского, заявил, что преемниками Белин­
ского являются деятели революционной демократии новой эпохи. Черны­
шевский призывал писателей и критиков к верности традициям Белин­
ского.
«Наши статьи имели целью, — писал он, — не только историческое
изложение различных направлений русской критики: мы хотели также
указать на основания, от которых не должна уклоняться современная кри­
тика, если не хочет впадать в бессилие, мелочность, пустоту. Справедливые
понятия об этом были высказываемы у нас Белинским, и на его критику
до сих пор надобно смотреть. . . как на руководительный пример...
«Два важные принципа особенно должны быть хранимы в нашей
памяти, когда дело идет о литературных суждениях: понятие об отношениях
литературы к обществу и занимающим его вопросам; понятие о современ­
ном положении нашей литературы и условиях, от которых зависит ее раз­
витие. Оба эти принципа были выставляемы Белинским, как важнейшие
основания нашей критики, разъясняемы со всею силою его диалектики и
постоянно применяемы им к делу, успех которого и зависел в значительной
степени от их соблюдения» (III, 298—299).
Чернышевский вступает в непримиримую борьбу с реакционерами и
либералами, клеветавшими на Белинского и искажавшими его облик и
смысл его деятельности. Он восстанавливает подлинный облик Белинского,
приводя многочисленные цитаты и большие отрывки из статей Белинского
в тексте своей работы, в подстрочных примечаниях к ней и в приложениях.
Чернышевский прямо объяснял смысл цитирования им Белинского:
«... если бы мы не приводили его мнений его собственными словами, иным,
быть может, вздумалось бы говорить, что мы приписываем Белинскому
мнения, которых он не имел; мы уже говорили, что память у многих из нас
очень коротка» (III, 298). Несколько замечательно ярких страниц Черны­
шевский посвящает разоблачению реакционной легенды о том, будто поли­
тическая и литературная непримиримость Белинского объясняется личными
качествами «неистового Виссариона». Чернышевский показывает, что ника­
кой «неистовости» в характере Белинского не было, что Белинский стоял на
почве трезвого материалистического понимания действительности, не был
ни мечтателем, ни фанатиком. Его нежелание идти на компромиссы было
обусловлено его принципиальностью, его безусловной правотой и безуслов­
ной неправотой его врагов. Поведение Белинского для Чернышевского
является образцом, примером, на котором надо воспитывать писателей и
критиков. «Он писал так, как думал, заботясь только о правде и употреб­
ляя именно те слова, которые точнее выражали его мысль. Дурное он
прямо называл дурным, не прикрывая своего суждения дипломатическими
оговорками и двусмысленными намеками. Потому людям, которым всякое
правдивое слово кажется жестким, как бы ни было оно умеренно, мнения
Белинского казались резкими: что делать, многие прямоту считают всегда
резкостью» (III, 234).

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

153

Борьба Чернышевского за наследие Белинского и Гоголя в «Очерках
гоголевского периода» была борьбой за идейность, общественную значи­
мость литературы, борьбой против проповеди теоретиков «чистого искус­
ства». Чернышевский заявляет, что защитники «чистого искусства»
являются политическими врагами критики Белинского и гоголевского на­
правления в литературе. Творчество Гоголя имеет политический смысл, как
всякое литературное явление. Деятельность Гоголя «есть служение опре­
деленному направлению нравственных стремлений», иносказательно писал
Чернышевский (III, 21), разумея при этом революционизирующее значение
творчества Гоголя. Далее он выражал свою мысль, хотя и иносказательно,
но совершенно ясно:
«... Кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро
невозможно без оскорбления зла. Кого никто не ненавидит, тому никто
ничем не обязан.
«Гоголю многим обязаны те, которые нуждаются в защите; он стал
во главе тех, которые отрицают злое и пошлое. Потому он имел славу воз­
будить во многих вражду к себе. И только тогда будут все единогласны
в похвалах ему, когда исчезнет всё пошлое и низкое, против чего он бо­
ролся!» (III, 22).
Смысл и значение творчества Гоголя, гениального писателя-реалиста,
обличителя крепостнического дворянства и бюрократии, Чернышевский
исчерпывающе раскрыл в «Очерках гоголевского периода» и в примыкаю­
щих к ним статьях.
Гоголь-реалист отдал весь свой талант обличению современного со­
циального строя, беспощадному отрицанию его, поэтому Белинский спра­
ведливо сделал его своим знаменем и определил как «главу поэтов», главу
литературного периода. Только опираясь на наследие Пушкина, Гоголя
и Белинского, русская литература может исполнять свое высокое при­
звание:
«... Как бы ни стали мы судить о нашей литературе по сравнению
с иноземными литературами, но в нашем умственном движении играет она
более значительную роль, нежели французская, немецкая, английская лите­
ратура в умственном движении своих народов, и на ней лежит более обязан­
ностей, нежели на какой бы то ни было другой литературе. Литература у нас
пока сосредоточивает почти всю умственную жизнь народа... Поэт и белле­
трист не заменимы у нас никем. Кто кроме поэта говорил России о том, что
слышала она от Пушкина? Кто кроме романиста говорил России о том, что
слышала она от Гоголя?» (III, 303, 304).
Чернышевский не сглаживал противоречий творчества Гоголя. Он рас­
крывал реакционную сущность его книги «Выбранные места из переписки
с друзьями» и, объясняя причины эволюции Гоголя, не имевшего после­
довательного, передового мировоззрения, показывал пагубное влияние, кото­
рое оказал на него отъезд за границу, вызванный атмосферой травли,
созданной вокруг Гоголя правительственной бюрократией и реакционной
критикой. Чернышевский подчеркивал, что только на путях развития и про­
должения традиций гоголевского реализма возможно дальнейшее движение
в литературе.
Только сохраняя такой характер, русская литература останется верна
своим патриотическим традициям. Патриотизм представлялся Чернышев­
скому неотделимым от стремления к преобразованию общества, от борьбы
за счастье народа. Гоголевское направление в литературе и революционно­
демократическая критика Белинского были ему бесконечно дороги, прежде
всего, как патриотические явления.

154

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Много было достоинств у критики гоголевского периода; но все они
приобретали жизнь, смысл и силу от одной одушевлявшей их страсти — от
пламенного патриотизма..., — писал Чернышевский о критике Белин­
ского,— немного найдется в нашей литературной истории явлений, вызван­
ных таким чистым патриотизмом, как критика гоголевского периода. Лю­
бовь к благу родины была единственной страстью, которая руководила ею:
каждый факт искусства ценила она по мере того, какое значение он имеет
для русской жизни. Эта идея — пафос всей ее деятельности. В этом
пафосе и тайна ее собственного могущества» (III, 136, 138).
Истинный патриотизм связан с революционными устремлениями.
Заслуга Белинского и Герцена (о котором Чернышевский сумел также ска­
зать в «Очерках гоголевского периода», называя его «другом Огарева»)
критик видел в том, что они сумели соединить социалистические идеи со
стремлением активно воздействовать на общество.
Чернышевский отмечает, что в то время, когда «огромное большинство
и ученых людей и европейской публики, поверив пристрастным и поверх­
ностным отзывам экономистов, не хотели понять смысла новой науки
<т. е. социалистических учений>..., Г. Огарев и его друзья занялись этими
вопросами, понимая чрезвычайную их важность для жизни» (III, 216).
Чернышевский гордился тем, что передовые люди России поняли значение
социализма и самостоятельно сделали попытку соединить учение о социа­
лизме с материализмом.
Чернышевский указывал, что деятельность Белинского и Герцена
в 40-х годах имела эпохальное, историческое значение. Будучи совершенно
самостоятельным мыслителем, подвергшим с материалистических позиций
критике гегелевскую философию, Белинский по силе ума и таланта стоял
в ряду крупнейших мыслителей мира. Чернышевский с гордостью отме­
чает тот факт, что русская философская мысль, и прежде всего фило­
софская мысль Белинского и Герцена, сыграла огромную роль в развитии
материалистической философии XIX века. Самобытность русской реали­
стической литературы, следующей заветам Белинского и традициям, иду­
щим от реализма Гоголя, противостоит тунеядству, эпигонству и бесплодной
деятельности адептов «чистого искусства». Либералы Дружинин, Дудышкин, Анненков и другие являются последователями явных и тайных врагов
Белинского и Гоголя.
В русской литературе побеждают силы реализма, в русской критике
не может не победить революционно-демократическая критика. За этими
убеждениями Чернышевского стояла вера в победу крестьянской револю­
ции. Чернышевский верил в творческие силы русской литературы и рус­
ской теоретической мысли и справедливо связывал великое будущее рус­
ской культуры с успехами революционной политической борьбы: «... эта
эпоха еще впереди, и скоро ли настанет она, трудно решить: что будет,
можно предвидеть, скоро ли и каким образом будет, нельзя сказать. Мы
знаем так же верно, как 2X2=4, что за ночью последует день, и кто до­
живет до светлого дня, конечно будет наслаждаться сиянием, более ярким
и живительным, нежели какой давали светила ночи, которые озаряют
ныне путь наш во мраке» (III, 278). Он обращается к народу с призывом
изменить общественные условия, создать новые благотворные условия для
развития русской литературы и критики — с иносказательно выраженным
призывом к революции:
«Не торопитесь же осуждать русского писателя: о, если б вы знали,
как неблагоприятны для развития его таланта обстоятельства и отноше­
ния, в которых он действует, вы подивились бы не бессилию, а силе его..

0J4i

Г’

ОЧЕРКИ ГОГОЛЕВСКАГО ПЕРХОДА РУССКОЙ ЛИ­
ТЕРАТУРЫ. (Сочинения Николая Васильевича Гоголя.
(Месть томов». t85ß.
Похождешя Чичикова, или Мертвый Души. Позма
Николая Васильевича Гоголя. Томь I. Изданы трети.
Москва.

поели

Похождения Чичикова, или Мертвыя Души.
Томе второй. (Пять иавъ.) Москва. I8ôô.\
его смерти.

Продолжаем*?, паши извлечения изд. статей Ылиискаго.
остается анализировать два иосл1»ш»я его годичным обозр^шн рус­
ской литературы — па 1846 в 1817 годы («Coup.» 1847 г.. .Л * 1. и

1848 г...Л/Л? 1 и 3). Эти два обозри»!#,взг^стЬсь статье# «Петербургенаго Сборника», отрывки изъ которой привели'мы въврошед»
шемъ м Ьсяц!», представляют!, довольно полное выражен!« общихт.

литературных*!» воззрЬнШ К&шяскаго. Для перваго раза, этмязвлечетя ст. достаточною ясностью возобновляют*!* вт. памяти питате­
лей личность гешальпаго нашего критика. |Д. пасФ^й^^»^^^^
ужо дб^жиоячвт- 1М№№#«Ш по л «кАЗИмиЛ? огш^е^

л

сы , если да
дальнего при
без» геякаго
выхъ аопросс
оно къ НН нт»
НОФПЛЬСТВО «
живаегь поли
»овсе несома
говора о прич
нельзя ее ум
жоте^^и чи
себя/а для с
которою обре
славянофилам
еорягь и пия
тайны. Д^ло
ключается »%
победы Вост
asM^ôaS^!

заслуживает!
шаге будто <
т^ивмИГИ)
что ояя rose
горят» »ноге
вину , как»,
ствеяность, »
лишает* мае
^Ш»
д&шотъ веет
СДАТЬ НО ф-рг
тра Великан
та , а додж»
найти » сре
и яс сдЬдил

самолюбивы
родили слав

сказать с

ОМЫ если ^MWSWSWW^etfMTrtW^

лучшее, й warf-.^•Жерь
„лм> насы^ть^орешиа^ хот»
ХыА херово десять л1гьтому йалагь. 1|ы*е1олйиыахы »«Д^л-

вЫМ

‘ ’ литературы и критмкм! нечего сказать, великой н$вдаотж быстры» узн1>\п «'бп^стВ.*.? * А' дблзли» же на »»илы заел;
с^йпйфртгое пре *1 Въ нашем ь обще» rufe , иТ. нашей литератур»
есть-свЪжй силы, есть стремлен!« вперед!», есть залоги .мл развиия болЬе жяваго и шпрокаго нежели все пре Л'ьиду nice. ^&»&ц*
жтяоаг^иштоянштс выступайте же впередь>бо>ф1и^ рйшжтелыгЬз,.
е$лыН$е1..и |Гусгь вагпомннлшя о (Ишингклмъ утратят* большую
пасть нынЬшнйго живаго своего интереса для современности. Ч йм ь
свор'Ье это бу и тъ, тЪмъ лучше. Анока —пока они все еще остаотся незаменим** для пашей литературы^ нвюбио намз» саушатл то,

(Мекнул)

pie хотим*

те »у «гроше
ХЛОПОТЛИВЫ

что, so игр»

миди. Сь д|
Ыю» смотра
ве зидЪть, »
В8ГХ НЗШЪ

«Очерки гоголевского периода русской литературы». Корректурный лист с правкой рукой
Н. Г. Чернышевского. 1855.

156

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Не торопитесь осуждать русского писателя за недостатки его произведений,
читатель: осуждайте за них себя... От вас, читатель, зависит развитие
русской литературы: выразите непреклонную волю вашу, чтобы она разви­
валась, и только тогда будет она иметь возможность развиваться»
(III, 308—309).
Эта мысль Чернышевского перекликается с основной мыслью написан ­
ной им позже статьи «Не начало ли перемены?» и с его знаменитым рома­
ном «Что делать?». Задавая от имени читателя вопрос: «что ж делать?»,
Чернышевский отвечает в «Очерках гоголевского периода»: «Как »что
делать °? Должно требовать» (III, 305).
Работа Чернышевского «Очерки гоголевского периода» имела огром­
ное общественное значение. Чернышевский сформулировал в ней идейные
основы революционно-демократической критики. «Очерки гоголевского
периода» придали реалистической литературе новые силы, теоретически
вооружив передовых писателей-реалистов. Чернышевский показал, что вся­
кая идеология выражает классовые интересы, что литературная борьба
отражает политическую, классовую борьбу. Чернышевский доказал, что
передовые идеи приводят к расцвету литературы, к возникновению высоко­
художественных произведений, в то время как реакционная идеология губит
искусство, бессодержательное или реакционное произведение не может
быть художественным. В искусстве форма в отрыве от содержания не суще­
ствует.
Чернышевский гордился достижениями своих предшественников. Он дал
научное исследование процесса поступательного развития русской литера­
турной критики, показал перспективу дальнейшего развития литературы
и литературной критики.
Подступом к «Очеркам гоголевского периода» были четыре статьи
Чернышевского, посвященные разбору «Сочинений А. С. Пушкина. Издание
П. В. Анненкова» («Современник», 1855, №№ 2, 3, 7 и 8). Мысли, выска­
занные в этих статьях, были затем развиты в книге Чернышевского для
юношества «Александр Сергеевич Пушкин. Его жизнь и сочинения»
(1856), в авторецензии на эту книгу и в «Очерках гоголевского периода».
В своих статьях Чернышевский дал общую оценку значения творчества
Пушкина, опираясь на суждения Белинского.
Сторонники теории «чистого искусства», и прежде всего Дружинин,
покинувший «Современник», как только выяснилось, что Чернышевский
приобретает всё большее влияние в редакции журнала, стремились оказать
давление на Некрасова и других крупнейших писателей-реалистов, заста­
вить их отказаться от обличительных тенденций в творчестве, отречься от
традиций «гоголевского» направления. На некоторых писателей они оказали
значительное влияние. В своем наступлении на традиции критического
реализма либералы пытались использовать авторитет Пушкина. Они трак­
товали Пушкина как поэта чистой формы, презиравшего «требования ми­
нуты», и призывали «идти по стопам» Пушкина, отказаться во имя
«чистого искусства» от участия в политической борьбе.
Чернышевский видит огромное значение Пушкина в том, что он сде­
лал литературу мощным средством воздействия на общество, привлек к ней
всеобщее внимание: «Через него разлилось литературное образование на
десятки тысяч людей, между тем как до него литературные интересы за­
нимали не многих. Он первый возвел у нас литературу в достоинство нацио­
нального дела, между тем как прежде она была, по удачному заглавию
одного из старинных журналов, „Приятным и полезным препровождением
времени« для тесного кружка дилетантов. Он был первым поэтом, который

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

157

стал в глазах всей русской публики на то высокое место, какое должен
занимать в своей стране великий писатель. Вся возможность дальнейшего
развития русской литературы была приготовлена и отчасти еще приготов­
ляется Пушкиным» (II, 475).
Чернышевский подчеркивал, что Пушкин являлся пламенным патрио­
том, сознательно стремился служить народу, благотворно воздействовать
на русское общество. Поэтому Пушкин и смог стать родоначальником реа­
листической русской литературы, создателем ее лучших традиций. Черны­
шевский считал Пушкина первым великим русским поэтом, так как Пуш­
кин первый сделал содержанием своего творчества русскую жизнь, обра­
тился к вопросам, волнующим русское общество: «...Пушкин первый стал
описывать русские нравы и жизнь различных сословий русского народа
с удивительною верностью и проницательностью.. . Прежние писатели
редко избирали предметом своих рассказов русскую жизнь, а если и делали
это, то описывали ее неточно и неестественно» (III, 315).
Пушкин создал прекрасную форму для реального изображения дей­
ствительности. «.. . Пушкин был по преимуществу поэт формы, — писал
Чернышевский. — Этим не хотим мы сказать, что существенное значение
его в истории русской поэзии — обработка стиха; в такой мысли отзы­
вался бы слишком узкий взгляд на значение поэзии в обществе. Но дей­
ствительно, существеннейшее значение произведений Пушкина — то, что
они прекрасны или, как любят ныне выражаться, художественны»
(П, 473).
Творчество Пушкина характеризуется, по мнению Чернышевского, стра­
стным интересом к реальной русской действительности, влюбленностью
в жизнь. У Пушкина «художественность составляет не одну оболочку,
а зерно и оболочку вместе» (II, 473). Художественность его поэзии —
реальное, полное и прекрасное воспроизведение жизни. Поэтому произве­
дения Пушкина сыграли огромную роль в просвещении русского общества,
подготовив его «к восприятию высшего нравственного развития» (II, 474),
т. е. революционных идей. «... Пушкин... был человек необыкновен­
ного ума и человек чрезвычайно образованный... Каждый стих, каждая
строка беглых заметок Пушкина затрогивала, возбуждала мысль, если чи<татель мог пробудиться к мысли», — писал Чернышевский (II, 475).
«Нравственное здоровье» Пушкина, его любовь ко всему прекрасному
(вспомним, что прекрасное, в определении Чернышевского, «такая жизнь,
какую хотелось бы ему <человеку> вести, какую любит он»; II, 10) при­
давали его произведениям большую воспитательную силу:
«Поэты — руководители людей к благородному понятию о жизни и
к благородному образу чувств: читая их произведения, мы приучаемся от­
вращаться от всего пошлого и дурного, понимать очаровательность всего
доброго и прекрасного, любить всё благородное; читая их, мы сами дела­
емся лучше, добрее, благороднее.
«И если Пушкин в самом деле великий поэт, то нельзя не согласиться,
что он один из тех людей, которые сделали наиболее добра своим сооте­
чественникам, один из тех людей, которых каждый русский наиболее обя­
зан уважать и любить» (III, 313).
Чернышевский особенно ценил роман «Евгений Онегин» Пушкина.
Критик развивал мысль Белинского о том, что это произведение является
«энциклопедией русской жизни». Его восхищение вызывало типическое
изображение людей и их быта в романе Пушкина. Чернышевский полно­
стью солидаризировался с Белинским, утверждавшим, что Пушкин является
не просто поэтом только, но и представителем впервые пробудившегося

158

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

общественного самосознания», что «Евгений Онегин» и «Горе от ума»
«были школою, из которой вышли и Лермонтов и Гоголь».1
Однако, ценя необыкновенно высоко Пушкина как писателя-реалиста,
Чернышевский не удовлетворялся тем, как Пушкин объясняет действитель­
ность, относится к ней. «Пушкин, — писал он, — не был поэтом какогонибудь определенного воззрения на жизнь» (II, 473). Чернышевский ука­
зывал, что творчество Пушкина отвечало потребностям русского общества
на определенном этапе его развития, но, когда вопрос об изменении всего
общественного устройства революционным путем стал реальной и насущ­
ной проблемой жизни, творчество Пушкина, по мнению критика, оказы­
вается менее созвучным новой эпохе, нежели творчество Гоголя. Чернышев­
ский писал свои статьи в то время, когда наследие Пушкина было еще
не целиком издано. Публикации, связанные с жизнью и творчеством Пуш­
кина, делались либералом и сторонником «чистого искусства» Анненковым.
Анненков тенденциозно преподносил материал. Он замалчивал факты, рас­
крывающие тесные связи Пушкина с революционным движением декабри­
стов, игнорировал материалы, свидетельствующие о глубоком разрыве
Пушкина со светской средой. Идейная позиция Пушкина в конце его жизни
искажалась Анненковым и личными друзьями поэта, идейно совершенно
чуждыми ему: Жуковским, Вяземским и др. В их тенденциозном и иска­
женном изображении Пушкин 30-х годов представлялся примирившимся
с политикой Николая I, «раскаявшимся» в своих декабристских «заблужде­
ниях». В совершенно искаженном виде было представлено поведение Пуш­
кина в последние дни его жизни.
Неразработанность проблем жизни и деятельности Пушкина, умыш­
ленное искажение некоторых их сторон в современных Чернышевскому
изданиях материалов о жизни поэта наложили некоторый отпечаток на от­
ношение Чернышевского к Пушкину. Так, например, Чернышевский недооце­
нивал значение декабристских идей для Пушкина, не знал о тесной близо­
сти Пушкина к декабристским организациям и о его творческом общении
с декабристами. Он не имел возможности опровергнуть легенду о примире­
нии Пушкина с николаевским правительством. Однако, несмотря на эти
частные неудачи в решении отдельных вопросов творчества Пушкина, Чер­
нышевский произвел в высшей степени справедливую и проницательную
оценку значения деятельности Пушкина в целом. Статьи его, вслед за
статьями Белинского, легли в основание советского пушкиноведения, они
противостояли либеральным истолкованиям творчества поэта.

5
Если в статьях о Пушкине, полемизируя с либеральной критикой, Чер­
нышевский показывал, что сила Пушкина в его стремлении к народности,
в стремлении оторваться от своего класса, то в статьях, посвященных дво­
рянским писателям, превозносимым либеральной критикой, Чернышевский
вскрыл органические их связи с дворянской средой. Идеология этих писа­
телей реакционна, стиль их произведений подражателен, а произведения
антихудожественны. Чернышевский показывает, что, пытаясь внешне под­
ражать Лермонтову, Авдеев идеализирует и прикрашивает то, что обличал
и гневно бичевал Лермонтов, возводит в идеал тунеядство дворянской
среды, ее паразитизм, крепостнический уклад ее жизни. Авдеев создает
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. XII, 1926, стр. 74, 84.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

159

произведения, ничего общего с лермонтовскими не имеющие. Пафос разо­
блачения современного дворянского быта, реалистическое изображение дей­
ствительности совершенно чужды ему. Его герой Тамарин, которого автор
считает образом, подобным Печорину, на самом деле «Грушницкий, явив­
шийся г. Авдееву во образе Печорина», — дворянская посредственность,
салонный «герой» (II, 214). Герои его рассказов, идиллически рисующих
поместную жизнь, — «осовевшие под розовыми красками коршуны и со­
роки. .., от этих сов плохо приходится очень многим, потому что тунеядцы
должны же кого-нибудь объедать» (II, 218). Писатели типа Авдеева не
могут быть названы «истинно современными писателями». Они не спо­
собны правильно осмыслить действительность, и от их произведений веет
«элегантною отсталостью» (II, 221).
Ту же отсталость и реакционность отмечал Чернышевский и в повести
«Три поры жизни» Евгении Тур, и в творчестве Растопчиной, которую
реакционные критики ставили в один ряд с Лермонтовым и Пушкиным.
Чернышевский показывает, что жизнь высшего света, основанную на туне­
ядстве, себялюбии, безнравственности, нельзя изобразить художественно,
относясь к ней апологетически, что типичные представители высшего дворян­
ского круга — люди растленные, лишенные элементарных человеческих до­
стоинств. Поэзия в кругу высшего света является презренной служанкой
тунеядцев, пустым развлечением, «промежутком меж выездов и балов»
(III, 462). Такую роль и играет салонная поэзия Растопчиной. Аристокра­
тической пустоте произведений Растопчиной Чернышевский противопостав­
ляет демократизм всех крупнейших писателей, произведения которых всегда
служат народу. Стихи Растопчиной, говорит Чернышевский, рассчи­
таны на «светских женщин» и потому написаны «салонным языком: ведь
другого языка они не захотели бы слушать, даже не поняли бы.. .»
(Ill, 466).
о
Это замечание — одно из свидетельств постоянной борьбы Чернышев­
ского за народность языка в литературе. Он зло высмеивал тех псевдо­
литераторов, которые подходили к языку как к явлению узко сословному.
Он подверг уничтожающей критике произведения, в которых крестьяне
разговаривали на ломаном русском языке. Он доказывал, что крестьяне
владеют общенародным русским языком во всяком случае не хуже других
классов и сословий. Высоко оценивал Чернышевский язык крестьян в луч­
ших произведениях Григоровича (III, 692—693).
Демократизм является непременной чертой истинно великих писателей.
Обращаясь к читателю, Чернышевский заявляет: «Ведь вы любите Дик­
кенса и Теккерея, этих грубых, хотя и даровитых людей, которые с такою
мужицкою прямотою называют каждую вещь прямо по имени, не имея по­
нятия о приличиях в образе выражения» (III, 467). Характерно, что эпи­
тет «мужицкий» Чернышевскому представлялся наиболее подходящим для
определения той прямоты и принципиальности, которую он требовал от
литературы.
В статье «Стихотворения Н. Щербины» (1857) Чернышевский пока­
зывает, какое вредное влияние оказала теория «чистого искусства» на твор­
чество Щербины, сделав этого талантливого поэта эпигоном чуждой потреб­
ностям времени и народа антологической поэзии античности и А. Шенье.
Щербина не способен творчески откликаться на вопросы современности,
поэтически изображать русскую жизнь, а следовательно, как поэт он бес­
плоден: стихи его не имеют никакого значения в русской литературе и
жизни. Разоблачение дворянской салонной реакционной литературы после­
довательно проходит через ряд статей и рецензий Чернышевского и является

160

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

частью его борьбы за упрочение влияния революционной демократии на
литературу.
Идеей борьбы за творческое развитие традиций передовой литературы
пронизаны статьи о «Бедности не порок» А. Н. Островского (1854), об
«Очерках из крестьянского быта» А. Ф. Писемского (1857), о «Стихо­
творениях» Н. Огарева (1856). В статье об Островском Чернышевский го­
ворит, что, отказываясь от правдивого изобличения современной действи­
тельности ради идеализации реакционных патриархальных сторон быта,
Островский теряет возможность быть реалистом, произведения его утра­
чивают свою художественную силу.
Чернышевский стремился освободить Островского от влияния реак­
ционного кружка младославянофилов, от влияния эстетской критики
Ап. Григорьева и вернуть его в лагерь передовой реалистической литера­
туры. Впоследствии, когда Островский порвал с кружком «Москвитянина»
и написал свою реалистическую обличительную комедию «Доходное место»,
Чернышевский с большой симпатией отозвался об этой пьесе.
Борьбу за передовые тенденции в творчестве Островского продолжал
соратник Чернышевского Добролюбов в своих гениальных статьях «Темное
царство» и «Луч света в темном царстве».
Горячей защитой идейности и отрицанием «эстетской критики» про­
никнута статья об «Очерках из крестьянского быта» А. Ф. Писемского.
Воспроизводя весь ужас подневольной жизни крепостного крестьянства,
Писемский не только не призывает изменить эту жизнь, но даже не подо­
зревает возможности подобных изменений. Писемский — писатель, недоста­
точно ясно осмысляющий действительность. Реакционная критика в лице
Дружинина именно эту слабую сторону в творчестве Писемского и стре­
милась выставить как его достоинство. Чернышевский, иронизируя по по­
воду статьи Дружинина и показывая ее грубую тенденциозность и вра­
ждебность передовой русской литературе, напоминает Писемскому, что,
только идя по пути, указанному Белинским и Гоголем, писатель-реалист
может совершенствовать свое дарование и поставить его на службу народу.
В статье о «Стихотворениях» Н. Огарева Чернышевский развивает
мысли, высказанные в «Очерках гоголевского периода» относительно дея­
тельности Огарева. Огарев особенно дорог ему как друг и соратник Гер­
цена, как один из крупнейших деятелей революционного движения. Лири­
ческий герой поэзии Огарева — революционер, для которого счастье лю­
дей — цель жизни и деятельности:
«... Чувствуется, что наслаждение жизни для такой личности заклю­
чается в том, чтобы жить для других, быть счастливым от счастья близ­
ких и скорбеть их горем, как своим личным горем.
«Действительно, таковы были люди, тип которых отразился в поэзии
г. Огарева, одного из них.
«И вот, между прочим, одно из качеств, по которым она останется до­
стоянием истории: в ней нашел себе выражение важный момент в развитии
нашего общества. Лицо, чувства и мысли которого вы узнаете из поэзии
г. Огарева, лицо типическое» (III, 564—565).
Чернышевский призывает создать образ последовательного револю­
ционера, соединяющего революционную теорию с практической деятельно­
стью на благо народа. «Мы слышали от самого Рудина, что время его
прошло; но он не указал нам еще никого, кто бы заменил его... Мы ждем
еще этого преемника, который, привыкнув к истине с детства, не с трепет­
ным экстазом, а с радостною любовью смотрит на нее; мы ждем такого
человека и его речи, бодрейшей, вместе спокойнейшей и решительнейшей

Н. Г. Чернышевский.
Фотография. 1888—1889.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

161

речи, в которой слышалась бы не робость теории перед жизнью, а доказа­
тельство, что разум может владычествовать над жизнью, и человек может
свою жизнь согласить с своими убеждениями» (III, 567—568). Впослед­
ствии в своем замечательном романе «Что делать?» Чернышевский изобра­
зил таких «новых людей».
Духом борьбы за передовую, идейную критику и литературу против
либерализма пронизана статья Чернышевского «Об искренности в критике»
(1854). Чернышевский показывает, что либеральные деятели, скрывающие
за левой фразой готовность пойти на сговор с реакцией и отсутствие какихлибо убеждений, не способны руководить литературой. Они не выражают
интересов общества и нации, они противостоят традиции критики, идущей
от Белинского. Чернышевский пишет в этой статье о критике: «Ее зна­
чение— служить выражением мнения лучшей части публики и содейство­
вать дальнейшему распространению его в массе. Само собою разумеется,
что эта цель может быть достигаема сколько-нибудь удовлетворительным
образом только при всевозможной заботе о ясности, определенности и пря­
моте. .. Русская критика не должна быть похожа на щепетильную, тонкую,
уклончивую и пустую критику французских фельетонов; эта уклончивость
и мелочность не во вкусе русской публики, нейдет к живым и ясным убе­
ждениям, которых требует совершенно справедливо от критики наша пуб­
лика» (II, 254, 255).
о
Статья Чернышевского «Русский человек на rendez-vous» (1858), по
выражению В. И. Ленина, «злая и меткая характеристика российского ли­
берализма».1 Чернышевский высоко ценил творчество Тургенева. Он бо­
ролся против принижения значения тургеневского реализма либеральными
критиками.2 Он утверждал, что «из действующих ныне литераторов наших,
нет ни одного, заслуги которого перед публикою равнялись бы заслугам
г. Тургенева» (III, 780), и старался освободить Тургенева из плена либе­
ральной идеологии, вредно отражавшейся на его творчестве.
Чернышевский показывает в статье по поводу «Аси», что, субъективно
симпатизируя своим героям-дворянам, Тургенев сумел объективно, реали­
стическим их изображением показать типичные черты дворянской интел­
лигенции— «лишних людей». Герой Тургенева — никчемный фразер и по­
зер, у которого фраза всё время расходится с жизненной практикой. Он
типичный представитель дворянства, классовое благополучие которого свя­
зано с нищетой и угнетением народа. Чернышевский показывает, что поли­
тическим выражением дворянского «свободолюбия» является либерализм.
Критик разоблачает классовый эгоизм либерального дворянства: «Мы не
имеем чести быть его <дворянского героя> родственниками; между нашими
семьями существовала даже нелюбовь, потому что его семья презирала всех
нам близких. Но мы не можем еще оторваться от предубеждений, набив­
шихся в нашу голову из ложных книг и уроков, которыми воспитана и за­
гублена наша молодость, не можем оторваться от мелочных понятий, вну­
шенных нам окружающим обществом; нам всё кажется (пустая мечта, но
всё еще неотразимая для нас мечта), будто он оказал какие-то услуги на­
шему обществу, будто он представитель нашего просвещения, будто он
лучший между нами, будто бы без него было бы нам хуже. Всё сильней
и сильней развивается в нас мысль..., что есть люди лучше его,
1 Ленинский сборник, XXV, стр. 224.
2 См. его полемику с Дудышкиным в № 2 «Современника» за 1857 год (IV,
696—701) и статью «Разговор отчасти литературного, а более не литературного содер­
жания» (III, 776—782).
11

История русской литературы, т. VIII

162

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

именно те, которых он обижает; что без него нам было бы лучше жить. . .»
(V, 171—172).
Вскоре в романе «Что делать?» Чернышевский создал образы новых
героев — демократов 60-х годов, имевшие огромное воспитательное значе­
ние. Он показал их как людей, для которых слово и дело неразделимы,
людей честных и в личных отношениях, и в трудовой практике, и в поли­
тических своих убеждениях и делах.
Чернышевский анализирует ряд повестей Тургенева, поэму «Саша»
Некрасова и другие произведения, рисующие дворянского героя, и отме­
чает, что трусливый либерал всей своей жизнью доказывает свою бесприн­
ципность и никчемность. Он разоблачает себя как «страшный рутинер»,
который «дряннее отъявленного негодяя» (V, 158). Чернышевский дает
понять, что дворянский либерализм еще яснее покажет свою беспринцип­
ность, трусость и ренегатство во время открытой политической борьбы.
Статья Чернышевского «Русский человек на rendez-vous» проникнута
верой в неизбежную близость крестьянской революции, убеждением, что
революционная демократия должна быть готовой возглавить эту револю­
цию, должна способствовать всеми мерами ее подготовке. Сегодняшний день
он считает днем накануне «суда», во время которого народ окончательно
поймет все свои права, незаконно отобранные у него эксплуататорами, вер­
нет их себе и заставит господствующие классы «расплатиться за всё до
последней мелочи» (V, 174).
Статья Чернышевского «Русский человек на rendez-vous» вызвала взрыв
бешенства в лагере либералов. С ответом Чернышевскому выступил Аннен­
ков, напечатав в журнале «Атеней» (1858, № 32) статью «Литературный
тип слабого человека».
Чернышевский признавал характер героя тургеневской повести типи­
ческим, указав при этом, что в нем воплощены типические черты либе­
рала— безусловного врага революции, защитника интересов помещичьего
класса. Чернышевский доказал, что люди того типа, представителем кото­
рого является герой тургеневской повести, не могут, не имеют права назы­
ваться «лучшими людьми». К числу действительно лучших людей Черны­
шевский относит тех, которые противостоят герою повести «Ася» — раз­
ночинцев-демократов, сторонников крестьянской революции.
Анненков соглашается с той характеристикой психологического облика
тургеневского героя, которая дана ему в статье Чернышевского, — с харак­
теристикой его как «слабого» человека. Вместе с тем Анненков доказывает,
что слабость героя Тургенева, его безволие не принижает, а возвышает
его, что в нем олицетворены лучшие черты современного ему общества,
что он «есть единственный нравственный тип, как в современной нам
жизни, так и в отражении ее — текущей литературе».1 Слабость его, по
Анненкову, будто бы коренится в той силе мысли, которая содержится
в нем.
Словом, и Чернышевский, и Анненков признают героя тургеневской
повести явлением типическим для своего времени. Но тогда как Черны­
шевский осуждает этого героя, Анненков оправдывает его и возвышает. Ре­
волюционный демократ Чернышевский и либерал Анненков с противопо­
ложных позиций подходили к решению проблемы типичности.
Беспощадно борясь с либеральной и консервативной идеологией,
вредно влиявшей на творчество некоторых передовых писателей, Черны1 П. В. Анненков, Воспоминания и критические очерки, отд. II, СПб., 1879,
стр. 153.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

163

шевский зорко подмечал всё новое, передовое в искусстве, поддерживая
его и создавая своей критикой условия для его развития. Умение писателя
увидеть типичные черты действительности, показать новое, присущее
современной русской жизни, дать правдивое изображение жизни и тем
самым содействовать познанию действительности и, в конечном счете, ее
изменению — Чернышевский выдвигал как критерий оценки значения ху­
дожественных произведений. С этой точки зрения Чернышевский анализи­
ровал творчество Л. Н. Толстого. Он дал замечательную характеристику
его таланта на основании первых немногочисленных произведений писателя
в своих статьях: «Детство и отрочество. Военные рассказы» (1856), «За­
метки о журналах» (декабрь 1856 г.).
Чернышевский отмечает, как отличительную особенность дарования
Толстого, его умение удивительно верно проникнуть в психологию кре­
стьянина, изобразить не только быт деревни, но и духовный мир крестьян.
«Теперь очень ясно для нас только одно то, что граф Толстой с замеча­
тельным мастерством воспроизводит не только внешнюю обстановку быта
поселян, но, что гораздо важнее, их взгляд на вещи. Он умеет переселяться
в душу поселянина,—его мужик чрезвычайно верен своей натуре,—
в речах его мужика нет прикрас, нет реторики, понятия крестьян передаются
у графа Толстого с такою же правдивостью и рельефностью, как характеры
наших солдат» (IV, 682).
Чернышевский приводит эпизоды из «Утра помещика», в которых
Толстой показывает взаимное непонимание помещика и крепостного
крестьянина, основанное на противоположности их материальных инте­
ресов.
Критик обращает внимание на изображение фальшивой филантропии
помещика и нищеты крестьянина у Толстого. Говоря о том, что воспроизве­
дение взгляда крестьян на вещи важнее всего, он разумел ярко показанную
Толстым враждебность крестьян к помещикам. До конца правдивое и
реалистическое изображение людей, их взаимоотношений, их быта и психо­
логии в произведениях Толстого дало критику основание сделать вывод
о «юношеской свежести» «нравственного чувства» (III, 427) как типичной
черте личности и творчества Толстого. Правдивость Толстого, чистота и
искренность его социальных исканий, его нежелание в чем-либо идти по пути
лжи и рутины представлялись Чернышевскому источником огромных твор­
ческих сил писателя.
Таким образом, в произведениях молодого Толстого Чернышевский
прозрел черты, получившие развитие в дальнейшем творчестве великого
писателя, срывавшего все и всяческие маски, выразителя «тех идей и тех
настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко вре­
мени наступления буржуазной революции в России».1
Огромным достижением толстовского реализма критик считал метод,
которым Толстой изображает внутренний мир человека. Чернышевский,
понимавший значение диалектического метода как средства познания мира,
высоко ценил в Толстом писателя, раскрывшего «диалектику души», пока­
завшего психологическую жизнь человека как противоречивый и сложный
процесс: «Особенность таланта графа Толстого состоит в том, что он не
ограничивается изображением результатов психического процесса: его инте­
ресует самый процесс...» (III, 426). Он сравнивает Толстого с живопис­
цами, которые умеют передавать движение в природе и о которых «по пре­
имуществу говорят, что они умеют уловлять жизнь природы», и добавляет:
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 180, 183.
11*

164

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Нечто подобное делает граф Толстой относительно таинственнейших дви­
жений психической жизни» (III, 426).
Проникновение художника в человеческую психологию Чернышевскому
представляется одной из важных форм сознания общественной жизни,
дающей «прочную основу для изучения человеческой жизни вообще, для
разгадывания характеров и пружин действия, борьбы страстей и впеча­
тлений» (III, 426).
Чернышевский отметил пристальное внимание, с которым Толстой
наблюдает жизнь, и указал, что круг тем творчества Толстого всё расши­
ряется. В этом он увидел залог великого будущего молодого писателя:
«Этот талант принадлежит человеку молодому, с свежими жизненными
силами, имеющему перед собою еще долгий путь — многое новое встретится
ему на этом пути, много новых чувств будет еще волновать его грудь, мно­
гими новыми вопросами займется его мысль, — какая прекрасная надежда
для нашей литературы, какие богатые новые материалы жизнь дает его
поэзии! Мы предсказываем, что всё, данное доныне графом Толстым нашей
литературе, только залоги того, что совершит он впоследствии; но как
богаты и прекрасны эти залоги!» (III, 431).
Предсказание Чернышевского сбылось. Глубоко проникнув в сущ­
ность произведений молодого писателя, великий критик предвидел пути
его дальнейшего творчества.

6
Оценивая творчество писателя, Чернышевский прежде всего стремился
установить, что нового вносит он в литературу, какие явления жизни от­
разились в его творчестве, с какой точки зрения он смотрит на эти явле­
ния, какую пользу принесут его произведения народу. Поэтому ни одно
новое значительное явление литературы не прошло мимо внимания критика.
Чернышевский отмечал, что писатели, принадлежащие к лагерю рево­
люционной демократии, сознательно борются за счастье народа.
Некрасова он считал «гениальнейшим и благороднейшим из всех рус­
ских поэтов» (XV, 88), видел в нем защитника русского народа, крестьян­
ства. Чернышевский первый понял, что Некрасов начинает новый период
русской поэзии. Он утверждал, что сила поэзии Некрасова в передовых
идеях, лежащих в основе его творчества. Чернышевскому было ясно, что,
борясь за освобождение народа от крепостного права, борясь со всем кре­
постническим строем оружием своей поэзии, Некрасов выковывал новую
художественную форму, был поэтом-новатором. Чернышевский видел
в Некрасове одного из вернейших учеников Белинского.
В. И. Ленин следующим образом характеризовал отношения Некрасова
и Чернышевского: «Некрасов колебался, будучи лично слабым, между
Чернышевским и либералами, но все симпатии его были на стороне Черны­
шевского. Некрасов по той же личной слабости грешил нотками либераль­
ного угодничества, но сам же горько оплакивал свои „грехи“ и публично
каялся в них».1
Появление Чернышевского в «Современнике» сыграло огромную роль
не только в жизни журнала, но и в литературной и политической судьбе
его редактора. Чернышевский часто отрицал свое влияние на Некрасова из
скромности и из любви к поэту, стремясь подчеркнуть как можно больше
его самостоятельность, однако факт воздействия могучей революционной
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 287.

165

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

проповеди Чернышевского на Некрасова неоспорим. Некрасов признавал
это и сам. Он ценил Чернышевского выше всех современных литератур­
ных деятелей и критиков. Лежа на смертном одре, в ответ на полное восхи­
щения его творчеством письмо Чернышевского, узнавшего в вилюйской
ссылке о его смертельной болезни, Некрасов просил Пыпина: «Скажите
Николаю Гавриловичу, что я очень благодарил его; я теперь утешен; его
слова дороже мне, чем чьи-либо слова».1
Чернышевский мечтал написать статью о творчестве Некрасова, однако
это ему не удалось. Печатать в «Современнике» критическую статью о дея­
тельности его редактора было неудобно, либеральные же журналы стре­
мились замалчивать поэзию революционного певца и ненавидели обличителя
либерализма — Чернышевского. Не удивительно, что редактор «Библиотеки
для чтения» Дружинин уклонился от того, чтобы поместить в своем жур*
нале статью Чернышевского о стихотворениях Некрасова.
Чернышевский дал развернутый анализ произведений Некрасова
в письмах к поэту; по собственному признанию, Чернышевский развивал
здесь мысли, которые думал сделать основой статьи о Некрасове. С ра­
достью констатирует здесь Чернышевский, что стихотворения Некрасова —
прекрасное выражение самой передовой идеологии современного русского
общества, идеологии революционной демократии: «... и людям самостоятель­
ным критика может быть полезна, когда в состоянии обнаружить недо­
статки в их убеждениях (только в убеждениях, в понятиях о жизни) и
заставить их вернее смотреть на жизнь — но в этом отношении. . . я не
знаю, какие ошибочные убеждения нужно было бы Вам исправлять в себе»
(XIV, 316).
По определению Чернышевского, Некрасов одарен «талантом перво­
классным, вроде Пушкина, Лермонтова и Кольцова» (XIV, 315). Черны­
шевский протестует против легенды о «тяжелом» стихе Некрасова, созданной
сторонниками «чистого искусства» (эта легенда получила такое широ­
кое хождение в либеральной критике, что сам Некрасов, человек чрезвы­
чайно скромный, по временам был готов поверить ей). Чернышевский пока­
зывает, что энергия стиха, связанная с революционным пафосом, с демо­
кратизмом произведений, является неприемлемой для подобных критиков и
производит на них впечатление «тяжести».
Впоследствии, в 1886 году, Чернышевский резко протестовал против
эстетско-снобистского пренебрежения либералов к великому наследию Не­
красова. Он негодовал на издававших собрание сочинений Некрасова
А. М. Скабичевского и С. И. Пономарева, осмелившихся «исправлять»
стихи Некрасова там, где им казалось, что поэт не выдерживает размера.
Чернышевский неоспоримо доказывает, что «исправители» не пони­
мают сложности и совершенства художественной структуры произведений
поэта.
Чернышевский подчеркивает в своих письмах к Некрасову, что задача
Некрасова — открыть новые пути в поэзии, что форма его произведений
так же нова, как их содержание. Некрасов творчески развивал реализм
в поэзии, продолжая дело Пушкина, Лермонтова и Кольцова. Естественно,
что его не могли признать эпигоны, не понимавшие, по существу, ни Пуш­
кина, ни Лермонтова, ни Кольцова.
Чернышевский напоминал Некрасову о том, что творчество его имеет
огромное общественное значение. В письме к поэту от 5 ноября 1856 года,
заботливо осведомляясь о его здоровье, Чернышевский писал: «Вы отве1 Письмо А. Н. Пыпина к Н. Г. Чернышевскому
Н. Г. Чернышевский, XV, 920.

от

5

ноября

1877

года.—

166

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

чаете за Ваше здоровье перед русским обществом. Теперь Вы дали нам
книгу, какой не бывало еще в русской литературе, — но Вы обязаны дать
нам еще гораздо больше...» (XIV, 329).
Чернышевский указывал Некрасову, что особенное значение его ли­
рике придает ее новое содержание, выражающее идеи, психологию и этику
революционной демократии — идеи любви к народу, стремления помочь ему,
идеи ненависти к его угнетателям, идеи любви к родине, уважения к лич­
ности других людей. Чернышевский оговаривается, что этими темами далеко
не исчерпывается богатое содержание поэзии Некрасова, что он остановился
лишь на некоторых сторонах его творчества, наиболее «личных» для
поэта, которые, однако, дают полное основание утверждать, что Некрасов —
поэт, сохранивший «редкую свежесть и силу чувства» (XIV, 325).
Глубоко сочувствуя прекрасным лирическим стихотворениям, в кото­
рых поэт выражал чувства грусти и уныния, вызванные тяжелой обстанов­
кой гнета, насилий и притеснений, господствовавшей в обществе, Черны­
шевский призывал Некрасова отказаться от таких настроений в поэзии.
Они мимолетны, и не их ждет русское общество от Некрасова. Поэзия
революционного поэта должна звать на победоносную борьбу.
Некрасов был близким другом и соратником Чернышевского. Он по­
святил свою жизнь, как и Чернышевский, служению народу, делу его осво­
бождения. В своем творчестве Некрасов следовал советам своего великого
друга.
Давая общую оценку значения творчества Некрасова, Чернышевский
писал: «...его слава будет бессмертна, ...вечна любовь России к нему,
гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов.. . Он действи­
тельно был человек очень высокого благородства души и человек великого
ума. И, как поэт, он, конечно, выше всех русских поэтов» (XV, 88).
До последних своих дней Чернышевский ощущал потребность обстоя­
тельно изложить свои взгляды на творчество Некрасова. Находясь в Астра­
хани, ссыльный и поднадзорный Чернышевский, произведения которого за­
прещено было печатать, в письме к Пыпину от 17 июня 1886 года сообщает
о том, что им составлена рецензия на посмертное издание «Стихотворений»
Н. А. Некрасова, вышедшее в 1879 году в четырех томах со вступитель­
ной статьей А. М. Скабичевского.
В своих заметках при чтении посмертного издания «Стихотворений»
Некрасова Чернышевский решительно выступает против попытки истолко­
вать Некрасова как либерала, будто бы полевевшего в ходе пресловутой
борьбы крепостников и либералов вокруг реформы 1861 года.
Чернышевский напоминает, что «образ мыслей Некрасова» сформи­
ровался в кругу «замечательных людей» — революционеров 40-х годов
(«Белинский, Герцен и их друзья»). Некрасов тяжело переживал невоз­
можность осуществить, по цензурным причинам, ряд своих замыслов.
«Он был одушевляем на работу желанием быть полезен русскому
обществу; потому и нужна ему была для работы надежда, что произведе­
ние будет скоро напечатано; если бы он заботился о своей славе, то мог
бы работать и с мыслью, что произведение будет напечатано лишь через
двадцать, тридцать лет; право на славу заработано созданием пьесы. ..,
посмертные находки ценятся дороже даваемого поэтом при жизни. Но
они служат только славе поэта, а не обществу. . .
«Итак, писать без надежды скоро увидеть произведение напечатан­
ным Некрасов не имел влечения. Потому содержание его поэтических про­
изведений сжималось или расширялось соответственно изменениям цензур­
ных условий» (I, 744).

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

167

Говоря об отношении Некрасова к реформе 1861 года, Чернышевский
указывает, что поэт в общем разделял его взгляды на крестьянский во­
прос. но до последней минуты надеялся, что помещики и правительство не
посмеют превратить реформу в средство окончательного ограбления кре­
стьянства. Реформа произвела на него тягостное впечатление. Чернышев­
ский же не был ничуть удивлен характером реформы. Однако тут же Чер­
нышевский замечает, что отношение Некрасова к реформе выражало лишь
чувства поэта, его горячее желание, чтобы участь народа была хоть отчасти
облегчена.
Чернышевский свидетельствует, что реальные события, наблюдение
явлений окружающей его жизни были материалом для произведений Некра­
сова и воздействовали на их направление.
Он напоминает, что Некрасов сознательно сделал свой журнал «Со­
временник» органом революционной демократии и не отступал перед
цензурными преследованиями, которым из-за этого подвергался журнал.
Органическая близость Некрасова с его сотрудниками — революцион­
ными демократами, в первую голову с самим Чернышевским, подчерки­
вается в воспоминаниях Чернышевского о Некрасове, в которых Чернышев­
ский дает обаятельный образ редактора «Современника» — организатора сил
реалистической литературы, с глубокой симпатией относившегося к моло­
дым представителям революционно-демократического направления в критике.
Как представителя революционно-демократического направления в ли­
тературе оценивал Чернышевский и М. Е. Салтыкова-Щедрина. Он привет­
ствовал «Губернские очерки» и посвятил им большую статью (1857). Рас­
сматривая первый крупный цикл Салтыкова-Щедрина, Чернышевский дал
замечательную характеристику таланта писателя, проницательно определил
черты, ставшие затем типическими для всего его творчества.
Щедрин — беспощадный и последовательный отрицатель современного
общественного строя: «.. . ни у кого из предшествовавших Щедрину писа­
телей картины нашего быта не рисовались красками, более мрачными.
Никто. . . не выставлял перед нами наших общественных язв с большею
беспощадностию. У него нет ни одного веселого или легкого выражения, не
только целого очерка, — у него нет не только целого рассказа, похожего
на „Коляску“, или на „Тяжбу“, илина „Лакейскую“ Гоголя,—нет двух
строк, которые бы ни были пропитаны грустным чувством. Он писатель,
по преимуществу скорбный и негодующий» (IV, 266—267).
Критический реализм Щедрина является шагом вперед по отношению
к творчеству Гоголя, так как он осуществляет отрицание современного
общества с позиций сознательного демократизма, знает источник обще­
ственного зла, знает, во имя чего и какими средствами должно бороться
с этим злом. Революционная идейность играет огромную роль в художе­
ственном творчестве писателя, и Щедрин вносит эту идейность в литера­
туру. В статье «Сочинения и письма Н. В. Гоголя. Издание П. А. Ку­
лиша» (1857) Чернышевский формулирует мысль о дальнейшем развитии
критического реализма Щедриным. Гоголя, указывает здесь Чернышев­
ский, «... поражало безобразие фактов, и он выражал свое негодование про­
тив них; о том, из каких источников возникают эти факты, какая связь
находится между тою отраслью жизни, в которой встречаются эти факты, и
другими отраслями умственной, нравственной, гражданской, государственной
жизни, он не размышлял много. Например, конечно, редко случалось ему
думать о том, есть ли какая-нибудь связь между взяточничеством и невеже­
ством, есть ли какая-нибудь связь между невежеством и организацией раз­
личных гражданских отношений. Когда ему представлялся случай взяточни-

168

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

чества, в его уме возбуждалось только понятие о взяточничестве и больше
ничего; ему не приходили в голову понятия произвол, бесправность, центра­
лизация и т. п.» (’IV, 632). Чернышевский указывает, что обличение взя­
точничества в «Губернских очерках» Щедрина ведется с революционно-де­
мократических позиций: «. ..Щедрин вовсе не так инстинктивно смотрит на
взяточничество,... он очень хорошо понимает, откуда возникает взяточни­
чество, какими фактами оно поддерживается, какими фактами оно могло бы
быть истреблено» (IV, 633).
Мыслью о художественной новизне и революционном характере идей­
ного содержания творчества Щедрина пронизана вся статья о «Губернских
очерках».
Отношения между классами Чернышевский сравнивает с войной между
государствами. Продолжая критику либерализма, развернутую им в ряде
других статей, Чернышевский анализирует яркий образ либерала-дворянина
Буеракина в «Губернских очерках» Щедрина. Либералы — люди, которые
находятся в «фальшивом или, проще сказать, ненатуральном положении»
(IV, 291). Они пытаются представить себя защитниками крестьянства,
врагами крепостного права, живя за счет крепостных крестьян. Чернышев­
ский сравнивает «ненатуральность положения» Гамлета с положением дво­
рянских либералов и приходит к выводу о неизбежности их бездеятель­
ности: «Любить женщину и не желать назвать ее своею женою, желать
добра людям и вместе с тем брать у них необходимое им, для удовлетво­
рения своим прихотям, — которое из этих двух положений кажется вам
менее противоестественно, менее фальшиво? На наши глаза оба они равно
ненатуральны, равно дурны» (IV, 291). «Нерешительный», когда дело
доходит до осуществления «народолюбивых» обещаний, либерал-помещик
очень энергичен в защите своих материальных, классовых интересов.
Фразы о свободе и справедливости в устах либерала лишены своего под­
линного смысла, а следовательно, имеют прямо противоположный тому,
какой вкладывают в них защитники народа. О либерале Буеракине Чер­
нышевский пишет:
«Внимательное рассмотрение его убеждений докажет, что какова бы
ни была его деятельность, но она сообразна с его убеждениями.
«В самом деле, положение человека имеет решительное влияние на ха­
рактер его убеждений..., два различные положения необходимо ведут
к двум различным взглядам на вещи» (IV, 293, 294).
Теория либералов вполне соответствует их помещичьей практике. Для
пояснения своей мысли Чернышевский рассказывает притчу о Цицероне,
Верресе и Цезаре. Цицерон, обличающий пропретора Сицилии Верреса
в злоупотреблениях, но не требующий отмены в Сицилии всей системы
управления, неизбежно порождающей злоупотребления, в притче Черны­
шевского иносказательно обозначает либерала-обличителя. Чернышевский
доказывает, что противоречия между Верресом и Цицероном — крепостни­
ками и либералами — случайные недоразумения в одном лагере, несмотря на
внешнюю «решительность» Цицерона. Обоим им противопоставляется Це­
зарь — иносказательное обозначение революционной демократии. Либералы
ненавидят революционную демократию, а с консерваторами они всегда мо­
гут сговориться: вся система общественного устройства, не отвергаемая
либералами, так же как и консерваторами, предопределяет их воззрения
на жизнь и их действия. Цезаря, конечно, не смутили бы такие оправда­
ния, так как он отрицает всю систему управления Сицилией и настаивает
на уничтожении этой системы в целом. «Но Цицерон был враг Юлия Це­
заря и его благотворных для римского государства действий. Он осуждал

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

169

Юлия Цезаря как врага Римской республики... Он хотел задушить Юлия
Цезаря рукою палача, как задушил Леятула. Он не мог бы согласиться
с мнением Юлия Цезаря о деле Верреса и сицилианцев», — так иносказа­
тельно выразил Чернышевский мысль о предательской роли либералов
R политической борьбе (IV, 296).
Иносказательно, но вполне ясно Чернышевский заявил и о том, что осу­
ществление справедливости может быть обеспечено только в том случае,
если власть будет передана революционной демократии, народу и отнята
у либералов и консерваторов-помещиков. «Справедливость требует, — гово­
рит «Цезарь», — чтобы государство было управляемо сообразно с своими
потребностями. Помпей и Цицерон совершенно не понимают этих потребно­
стей и вводят Рим в бесконечные бедствия. Справедливость требует, чтобы
они удалились от дел, заниматься которыми неспособны, и чтобы эти дела
поручены были человеку, который один в целом Риме способен вести их над­
лежащим образом с выгодою для государства, то есть поручены были мне.
А что касается до тяжбы Цицерона с Верресом, это нелепость, основанная
на тупоумных односторонностях той и другой партии. Справедливость тре­
бовала бы объявить торжественно на форуме и Цицерона и Верреса глуп­
цами; но так как это дело пустое, то лучше его бросить» (IV, 298).
Огромное значение книги Салтыкова-Щедрина «Губернские очерки»
Чернышевский видел в том, что, противостоя либеральной обличительной
литературе, она разоблачала социальный строй крепостнической России в це­
лом, была проникнута ощущением неизбежности и благотворности крестьян­
ской революции.
«„Губернские очерки“ мы считаем не только прекрасным литературным
явлением, — эта благородная и превосходная книга принадлежит к числу
исторических фактов русской жизни.
«„Губернскими очерками« гордится и долго будет гордиться наша ли­
тература. В каждом порядочном человеке русской земли Щедрин имеет
глубокого почитателя. Честно имя его между лучшими, и полезнейшими, и
даровитейшими детьми нашей родины», — писал Чернышевский (IV, 302).
Критика Чернышевского имела огромное влияние на Салтыкова-Ще­
дрина. Она помогла писателю твердо встать на путь борьбы за крестьянскую
революцию.
Черты нового отношения к народу, связанные с идеями революцион­
ной демократии, Чернышевский усмотрел в рассказах молодого писа­
теля-разночинца Н. Успенского (статья «Не начало ли перемены?», 1861).
Успенский не идеализирует народ, не рисует его однообразной массой, он
показывает, что на некоторые слои народа оказало пагубное влияние кре­
постное право, воспитав в людях покорность, консерватизм, тупость, неве­
жество. С этими проявлениями рабства надо, по мнению Чернышевского,
бороться, поэтому трезвое изображение народа может принести огромную
пользу крестьянской революции. Близость революционного взрыва, кото­
рый потребует мобилизации всех сил народа, обязывает повести борьбу
с забитостью отсталых слоев крестьянства. Русскому народу свойственны
прекрасные черты: свободолюбие, смелость, стойкость в борьбе за свое
счастье, трезвая мудрость и проницательность в оценке обстановки, — все
эти черты являются гарантией успешности революционного движения на­
рода. Однако нужна большая агитационная работа, чтобы вся масса народа
поднялась на борьбу, нужно разоблачить и отбросить предрассудки, навя­
занные народу и сковывающие подчас его инициативу: «Наше общество со­
ставляют люди очень различных образов мыслей и чувств. В нем есть люди
пошлого взгляда и благородного взгляда, есть консерваторы и прогрессисты.

170

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

есть люди безличные и люди самостоятельные. Все эти разницы находятся
и в каждом селе, и в каждой деревне. Мы, по указаниям г. Успенского,
говорим только о тех людях мужицкого звания, которые в своем кругу счи­
таются людьми дюжинными, бесцветными, безличными..., не заключайте
по ним о всем простонародье, не судите по ним о том, к чему способен наш
народ, чего он хочет и чего достоин. Инициатива народной деятельности
не в них..., но должно знать их свойства, чтобы знать, какими побужде­
ниями может действовать на них инициатива» (VII, 863).
Несмотря на то, что крестьяне «сами по себе сильнее» своего врага
и «собственно от него могли бы защищаться», они терпят обиды, так как
боятся возбудить «против себя другую силу» (VII, 869)—опирающееся на
солдатские штыки крепостническое государство. Нужно направить удар вос­
ставшего народа на все устои современного государственного строя. В эпоху,
когда вопрос о народной революции стал насущным и реальным вопросом
жизни общества, когда приблизилась «минута энергических усилий, отваж­
ных решений» в истории народа, должно констатировать, что «коренная
причина... тяжелого хода» народной жизни состоит в несознательности и
разобщенности крестьянства (VII, 877, 873).
Чернышевский устанавливает, что народ способен воспринять револю­
ционную пропаганду. Лучшие представители народа уже сами стали дохо­
дить до их осознания. Революционная демократия, борющаяся за интересы
крестьянства, близка им и легко может найти с ними общий язык. «Десять
лет тому назад не было из нас, образованных людей, такого человека, кото­
рый производил бы на крестьян подобное впечатление. Теперь оно произво­
дится нередко. Если вы одеты не бог знает как богато, если вы человек
простой по характеру и если вы действительно любите народ, мужик не от­
личает вас ни по разговору, ни по языку от своей братьи, отпущенников; это
свидетельствует о том, что в числе людей, принадлежащих по своим интере­
сам к народу, есть уже такие, которые довольно похожи на нас с вами,
читатель. Свидетельствует также, что образованные люди уже могут, когда
хотят, становиться понятны и близки народу..., говорите с мужиком
просто и непринужденно, и он поймет вас; входите в его интересы, и вы
приобретете его сочувствие. Это дело совершенно легкое для того, кто в са­
мом деле любит народ, — любит не на словах, а в душе» (VII, 889).
Интересы народа, польза его — вот тот критерий, которым руковод­
ствовался Чернышевский, оценивая значение творчества писателей, начинаю­
щих и знаменитых, стоящих во главе литературы и второстепенных.
Чернышевский был замечательным знатоком и ценителем мировой ли­
тературы. Прекрасно зная немецкий, французский и английский языки,
он внимательно следил за всеми новинками зарубежной литературы. Его
горячее сочувствие вызывали писатели-гуманисты, защищавшие права чело­
веческой личности и народа, выступавшие против политического гнета,
реакции, феодальной и капиталистической эксплуатации народных масс. При
оценке явлений западной литературы, так же как при анализе произведе­
ний русской литературы, Чернышевский исходил из определения значения
творчества того или другого писателя в жизни общества, влияния его на
судьбы народа. Он высоко ценил Шекспира за гуманизм, которым проник­
нуто его творчество, за жизненность образов и ситуаций его драм, за благо­
родный пафос его произведений, уважал Байрона за его могучее «недоволь­
ство собою и миром» (II, 191), любил Диккенса за реалистичность его про­
изведений, за подлинное сочувствие его к маленьким, простым людям, кото­
рых он сделал своими героями. Гейне Чернышевский считал «одним из
серьезнейших и благороднейших поэтов нашего времени» (II, 272), Жорж

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

171

Санд — замечательной писательницей, смелой защитницей прав женщин и
угнетенных вообще. Шиллера и Гете Чернышевский оценивал как величай­
ших поэтов мысли. Шиллера он высоко ставил и как обличителя феодальных
нравов, писателя, произведения которого овеяны духом революционной
гражданственности. Замечательному немецкому просветителю Г.-Э. Лес­
сингу Чернышевский посвятил специальную большую работу «Лессинг, его
время, его жизнь и деятельность» (1856—1857).
В этой работе дана широкая картина немецкой общественной жизни
и литературы XVIII века. Чернышевский показал, какое место в полити­
ческой жизни Германии этой эпохи занимала литература. Он указывал, что
сила передовой немецкой литературы XVIII века состояла в том, что она
будила в немецком народе стремление к борьбе за национальное единство,
против феодальной раздробленности, тормозившей развитие страны. Это
участие литературы в важном общественном и политическом деле увеличи­
вало ее историческое значение. Выступая против феодальной тирании и
эксплуатации крестьянства, литература осуществляла благородное дело за­
щиты интересов народных масс, которые были подавлены и забиты. В центре
работы Чернышевского стоит Лессинг, которого он считает преобразовате­
лем немецкой литературы. Чернышевский указывал, что Лессинг первый
придал немецкой литературе народное значение, сделав ее средством поста­
новки и решения важнейших для своего времени задач и придав ей нацио­
нальную художественную форму. Лессинг боролся за национальную само­
бытность и самостоятельность немецкой литературы. Он первый в Герма­
нии стал изображать простых людей, их быт и их духовный мир. Произве­
дения его выражали демократические тенденции писателя и его патриотизм.
Характеризуя деятельность Лессинга как просветителя и человека передо­
вых для своего времени идей, Чернышевский показывал, что этот писатель
вступал в столкновения с реакционными силами немецкого общества, пре­
пятствовавшими развитию литературы, вторжению ее в жизнь общества.
В борьбе с реакционной эпигонской литературой просветитель-энциклопе­
дист Лессинг трудился на благо народа и его культуры, развивал новые
литературные жанры, до него слабо развитые в Германии, создал стройную
теорию искусства. Все его произведения имели острый политический смысл,
были злободневны. Лессинг обличал княжеский деспотизм, выступал про­
тив средневековых предрассудков и религиозных распрей, мешавших объеди­
нению Германии. Чернышевский указывал, что его литературная деятель­
ность имела исторически прогрессивное значение и способствовала решению
насущных для немецкого народа вопросов.

7
Чернышевский чрезвычайно высоко ценил народное творчество, в част­
ности народную поэзию. Народная поэзия — устная литература широчай­
ших масс крестьянства — выражает лучшие черты народного характера,
является мощным средством воспитания и представляет собой огромную
эстетическую ценность. Чернышевский указывает, что истинный патриот не
может не любить фольклора. Устная народная словесность «до сих пор
остается единственною поэзиею массы народонаселения; поэтому она инте­
ресна и мила для всякого, кто любит свой народ. А не любить своего род­
ного невозможно. Другое достоинство ее — чисто ученое: в народной поэ­
зии сохраняются предания старины. Потому важность ее неизмеримо велика
и посвящать свою жизнь собиранию народных песен — прекрасный подвиг.
Народная поэзия прекрасна» (II, 308).

172

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Народная поэзия является прекрасным материалом для изучения на­
рода, его исторически сложившихся особенностей, она имеет большое научно­
познавательное значение.
«Существенные качества народной поэзии, достойной своего имени,
очевидны из качеств народа, которому она принадлежит, из обстоятельств
ее происхождения и роли, какую играет она в народной жизни. Народная
поэзия развивается только у народов энергических, свежих, полных кипу­
чей жизни, искренности, достоинства и благородства. Потому она всегда
полна свежего, энергического, истинно поэтического содержания. Она
всегда возвышенна, целомудренна, если можно так выразиться, чиста, про­
никнута всеми началами прекрасного.. . Она принадлежит целому народу,
потому чужда всякой мелочности и пустоты, которой в неиспорченном на­
роде может поддаваться только отдельный человек, а не целая масса; она
вообще полна жизни, энергии, простоты, искренности, дышит нравственным
здоровьем. Каково ее содержание, такова и форма ее: проста, безыскус­
ственна, благородна, энергична» (II, 297—298).
Наибольшего расцвета народная поэзия достигает у народов свободо­
любивых, активно борющихся за свою национальную независимость и свою
свободу: «Только там являлась богатая народная поэзия, где масса на­
рода. .. волновалась сильными и благородными чувствами, где соверша­
лись силою народа великие события. Такими периодами жизни были у ис­
панцев войны с маврами, у сербов и греков — войны с турками, у малоруссов — войны с поляками» (И, 295).
В борьбе обнаруживаются лучшие качества народа, и фольклорные
произведения, в которых это показано, наиболее ярко выражают дух на­
рода. Чернышевский приводит примеры высоких образцов героической
народной поэзии — патриотическую сербскую песню, рисующую самоотвер­
женную и непримиримую борьбу сербов с турецкими захватчиками, и рус­
скую былину о Даниле Денисьевиче, в которой честному и смелому бога­
тырю Даниле, его верной, исполненной чувства собственного достоинства
жене противопоставляются завистливый и жестокий князь Владимир и его
коварный советник Мишаточка Путятин.
Вместе с развитием народа, с ростом его культуры развивается его на­
циональная самобытность. Культура народа всегда носит национальный
характер: «...только образование даст индивидуальности содержание и
простор; варвары все сходны между собою; каждая из высоко-образован­
ных наций отличается от других резко обрисованною индивидуальностью.
Потому, заботясь о развитии общечеловеческих начал, мы в то же время
содействуем развитию своих особенных качеств. . .» (II, 292).
У колыбели национальной культуры стоит фольклор. Он служит ярким
проявлением высокого уровня развития духовной жизни народа зачастую
уже на ранних исторических этапах. Народ создает произведения, о кото­
рых «должно решительно сказать, что только у первоклассных поэтов мо­
гут быть найдены произведения, равные им по красоте» (II, 305).
Народная поэзия, в своем содержании отражающая мечты, чаяния и
переживания народа, прекрасная, истинно художественная по форме,
является богатым источником для писателей. Наиболее даровитые, честные,
болеющие за судьбу народа и близкие ему писатели приближаются к этому
источнику и черпают из него огромные силы. «Всё светлое» в творчестве
Шекспира, по мнению Чернышевского, объясняется «очаровательным влия­
нием» сказок, которое господствует над его поэзией. Пушкин, Лермонтов,
Кольцов, Некрасов учились на фольклорных образцах и вступали с ними
в творческое соревнование. Чернышевский возражал против попыток про-

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

173

тивопоставить народную поэзию современной литературе, опереться в отри­
цании современной реалистической школы на фольклор. Полемизируя со
славянофилами и их последователем Ап. Григорьевым, он показал, что реа­
листический стиль и обличительные тенденции свойственны лучшим фоль­
клорным произведениям.
За противопоставлением фольклора литературе и попытками превозно­
сить фольклор за счет литературы Чернышевский справедливо усмотрел
реакционную идеализацию отживших старых форм жизни, попытку противо­
поставить революционную интеллигенцию народу как якобы консервативной,
«охранительной» силе. Реакционные теории подобного рода были разбиты
Чернышевским.
Развивая взгляды Белинского на народность литературы и значение
народной поэзии, Чернышевский энергично выступил против реакционных и
либеральных концепций в фольклористике. Он отметил, что революционно­
демократическая критика недостаточно уделяет внимания научной литера­
туре, в результате этого представители ложных концепций чувствуют себя
спокойнее в науке, чем в литературе: «Ученая критика у нас еще слабее
литературной; потому часто одна массивность и внешняя ученая обстановка
сочинения вводят в заблуждение и заставляют многих принимать выводы,
делаемые автором, хотя в сущности он не представил и не мог представить
никаких подтверждений своим положениям» (II, 326).
В статьях, посвященных «Магазину землеведения й путешествий» Фро­
лова, «Путешествию» А. Норова, «Архиву историко-юридических сведений»
Калачева и др., Чернышевский боролся против лженаучных концепций
в фольклористике и филологии. Крупнейший знаток языков, фольклора и
литературы разных народов, замечательный филолог и историк, он развил
революционно-демократическую научную критику. Борясь с либеральными
и консервативными представителями «академической» науки, Чернышевский
показывал, что нет «чистой науки», не зависимой от жизни общества и от
борьбы, которая происходит в обществе. Наука должна сознательно слу­
жить народу, его интересам, делу революции. Отгораживаясь от народа, она
неизбежно делается служанкой господствующих классов и реакционных
групп.
Чернышевский вскрывает реакционный политический смысл филологи­
ческих построений Гильфердинга и замечает: «Вот до каких несообразно­
стей доводят и людей, добросовестно трудящихся для науки, задние мысли»
(IL 418). Принципиальный характер носит и критика им Буслаева, стре­
мившегося замкнуться в «чистую науку», впадавшего в идеализацию искус­
ства и культуры феодальной эпохи, и критика Гримма. О подобных ученых
Чернышевский писал: «...для филологических исследователей, в главе ко­
торых стоит Гримм, старина важна потому, что она старина. А наука должна
быть служительницею человека. Чем более может она иметь влияния на
жизнь, тем она важнее. Неприложимая к жизни наука достойна занимать
собою только схоластиков» (II, 373).
Чернышевский указывал, что идеализация первобытных форм жизни
и культуры народа всегда носит реакционный характер. «Вместо движения
превозносится застой, вместо живого духа начинает господствовать мертвая
буква» (II, 293). Такое отношение к своему народу и его культуре в суще­
стве своем антипатриотично. В качестве исторического примера Чернышев­
ский напоминает «грустную историю тевтономании, которая нанесла так
много вреда... Германии» (II, 293). Ссылаясь на авторитет Белинского,
Чернышевский указывает, что тевтономания «жалкого немецкого роман­
тизма в науке и литературе», идеализировавшего средневековую германскую

174

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

отсталость, была глубоко отрицательным явлением. Она оказала пагубное
влияние на немецкую литературу и привела к тому, что Германия была
«наводнена переводами дюмасовских романов» (II, 293).
Чернышевский выступал против снобизма и эстетского подхода к народ­
ной поэзии. Он требовал, чтобы фольклористы тщательно собирали народ­
ные песни, внимательно изучали фольклор всех народов, вникая в его со­
держание, показывая, какие черты народной жизни и характера отразились
в этих произведениях, делали на основании своих изучений выводы о том,
к какой жизни стремится народ и каким образом можно помочь его осво­
бождению.
Чернышевский указывал, что без понимания современного положения
общества и народов нельзя осмыслить их историческое прошлое. Великий
критик призывал к тщательному изучению национальных особенностей
развития народов. Он критиковал труды представителей «теории миграции»
и работы ученых, искавших в каждом культурном явлении следы заимство­
ваний.
Фольклористика и филология должны, по мнению Чернышевского, со­
единяться с этнографией, с изучением быта, условий материальной жизни
народов разных времен. Абстрактным теориям представителей мифоло­
гической школы в фольклористике Чернышевский противопоставил требо­
вание настойчиво изучать живую современную речь и быт народов.

★
Изучение литературно-критической деятельности Чернышевского, как
и вообще революционных демократов, — одна из основных задач советского
литературоведения. Эстетика революционных демократов является самой
близкой по своему духу к нашей эстетике, эстетике социалистического реа­
лизма, краеугольные камни которой заложены в трудах Маркса, Энгельса,
Ленина, Сталина. Громадное значение имеют статьи Чернышевского для
изучения русской литературы XVIII и XIX веков, для разработки таких
проблем эстетики социалистического реализма, как проблема закономер­
ности развития искусства, проблема типичности, конфликта, сатиры и т. д.
Самый облик Чернышевского-критика является примером для нашей
критики и литературоведения. Примечательно, что в докладе о журналах
«Звезда» и «Ленинград» А. А. Жданов, говоря о боевых, наступательных
задачах советской литературной критики, призывал критиков учиться у ре­
волюционных демократов — у Белинского, Чернышевского, Добролюбова,
Салтыкова-Щедрина.

ГЛАВА И

Добролюбов
итературное наследие Н. А. Добролюбова входит в золотой фонд
русской национальной критики и публицистики. Его статьи, посвя­
щенные крупнейшим явлениям русской литературы середины
XIX века, остаются непревзойденными образцами критического
мастерства, эстетического анализа, умения связывать литературу с жизнью
и подчинять ее политическим задачам современности. Выдающийся ученик
и последователь Белинского, Добролюбов явился продолжателем его дела.
Вместе с Н. Г. Чернышевским он в новых условиях возглавил передовое
общественное движение в России, он выступил как руководитель и органи­
затор новой демократической литературы, складывавшейся в эпоху подъема
крестьянского движения накануне 60-х годов XIX века.
В кипучей деятельности Добролюбова и Чернышевского нашел прямое
выражение стихийный протест широких масс угнетенного крестьянства, с его
ненавистью к крепостничеству и неугасимым стремлением к новым формам
жизни. Борьба против крепостничества и самодержавия — вот основа основ
жизни и труда двух великих русских революционеров и патриотов. И именно
поэтому они оставили такой глубокий след во всех областях культуры и
науки: в области философии и эстетики, литературы и языка, истории и
общественной мысли, естествознания и педагогики. Всюду вносили они дух
борьбы, революционной непримиримости, новаторской смелости. Недаром
К. Маркс и Ф. Энгельс считали, что русские мыслители-демократы стоят
много выше современной им западноевропейской официальной исторической
науки. Недаром с таким уважением, с такой любовью говорил о них вели­
кий Ленин. Владимир Ильич называл Добролюбова писателем, страстно
ненавидевшим произвол и страстно ждавшим народного восстания против
угнетателей, против самодержавного правительства. Наряду с Белинским и
Чернышевским, Добролюбов был одним из предшественников революцион­
ной социал-демократии в России. Он явился «властителем дум», духовным
вождем многих поколений передовых русских людей, одним из руководите­
лей отечественной литературы, одним из создателей теории реализма. Его
наследие, огромное по своему идейному и общественному содержанию, со­
храняет свое • непреходящее живое значение для строительства новой куль­
туры, для разработки теоретических вопросов социалистического реализма,
основного творческого метода советского искусства.

Л

1
Николай Александрович Добролюбов родился 5 февраля (24 января)
1836 года в Нижнем Новгороде (ныне — г. Горький). Его отец, священник
Александр Иванович Добролюбов, человек достаточно образованный для

176

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

своего времени, пользовался уважением в городе. В его доме было довольно
много книг, которые уже в раннем детстве прочитал старший сын Але­
ксандра Ивановича. Занятый делами, отец почти не касался воспитания де­
тей, и эта обязанность целиком лежала на матери, Зинаиде Васильевне.
Именно она внушила своему сыну первые понятия о добре, честности,
любви к людям, она обучила его грамоте, познакомила с русской поэзией.
В 11-летнем возрасте мальчика отдали в духовное училище; хорошо
подготовленный семинаристом М. А. Костровым, он поступил сразу в чет­
вертый класс училища и окончил его, проучившись всего год. Вслед за тем
он поступил в семинарию, где пробыл почти пять лет (1848—1853). Пэ
окончании семинарии Добролюбову предстояло либо продолжать образо­
вание в столичной духовной академии, либо сразу же стать попом-законо­
учителем где-нибудь в нижегородском захолустье.
Однако этого не случилось. Правда, косная среда цепко держала его
в своих объятиях, и он был подвержен всем предрассудкам этой среды. Его
наставники и родные, вместо разумного ответа на запросы ищущего ума,
преподносили ему готовые прописи в духе лживой христианской морали.
В семье тщательно поддерживались традиции религиозного благочестия;
в семинарии господствовала иссушающая разум схоластика. И всё же Добро­
любов вырвался из этих пут, чему способствовали не только особенности
его характера, его исключительная одаренность, но и обстоятельства русской
жизни, вступавшей в новую историческую полосу своего развития.
Уже с юных лет Добролюбов удивлял окружающих своим ранним раз­
витием, любознательностью, любовью к чтению. В 13—14 лет он прекрасно
знал лучших русских писателей, прочел все книги, какие смог достать дома
и у знакомых, и делал уже первые пробы пера в стихах, прозе и даже
в драме. Он жадно впитывал в себя всё, чем славна и богата была русская
литература. Громадное впечатление произвели на него статьи Белинского
в «Современнике» и «Отечественных записках», сочинения Герцена. Горя­
чая проповедь Белинского открывала новый мир перед юношей, развитие
которого намного опережало его возраст. Много лет спустя, уже став из­
вестным журналистом, Добролюбов вспоминал о влиянии Белинского в та­
ких проникновенных словах: «Читая его, мы забывали мелочность и по­
шлость всего окружающего, мы мечтали об иных людях, об иной деятельности
и искренно надеялись встретить когда-нибудь таких людей и восторженно
обещали посвятить себя самих такой деятельности..., для нас до сих пор
дороги те дни святого восторга, тот вдохновенный трепет, те чистые, бес­
корыстные увлечения и мечты, которым, может быть, никогда не суждено
осуществиться, но с которыми расстаться до сих пор трудно и больно. . .»J
Удивительно восприимчивый ко всему окружающему, Добролюбов очень
рано начал осознавать несовершенство того жизненного уклада, который
большинству казался тогда незыблемым. Картины народного горя, нищеты,
невежества, грубость нравов в среде, к которой он принадлежал, несправед­
ливость разделения на богатых и бедных, на сытых и голодных, — эти пер­
вые жизненные впечатления оставляли глубокие следы в сознании Добро­
любова даже в те годы, когда он еще не умел отнестись критически к своим
наблюдениям. Они западали в его душу, постепенно разрушая внушенное
церковью представление о постоянстве и неприкосновенности однажды уста­
новленных законов. «Всё, что я видел, — вспоминал позднее Добролюбов, —
всё, что слышал, развивало во мне тяжелое чувство недовольства». Уже
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II. Гor^итизлaт, 1935,
стр. 470. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VI, 1934—1941).

H. A. Добролюбов.
Гравюра на стали по фотографии 1860 г.

ДОБРОЛЮБОВ

177

тогда он задумывался над вопросом: «да отчего же всё так страдает, и не­
ужели нет средства помочь этому горю, которое, кажется, всех одолело?»
(II, 232).
Этот мучительный вопрос всё чаще и чаще волновал нижегородского
семинариста. В его юношеских стихах, наивных и очень далеких от совер­
шенства, запечатлелись и тревоги, и первые сомнения в истинах религиоз­
ного мировоззрения, и раздумья о себе, о своем будущем. Молодой поэт
высказывает уверенность в своих силах, надеется посвятить их какому-то
большому делу. Полный неясных предчувствий, он восклицает:
Нет,
Нет,
Еще
Еще

я буду полезен и нужен отчизне.
не сгиб я, и люди прославят меня! ..
я на заре моей жизни,
много надежд у меня! ..

Весной 1853 года Добролюбов навсегда расстался с опостылевшей ему
семинарией (за год до ее окончания). Он сумел вырваться из этого цар­
ства схоластики, тупости и невежества, где задавал тон инспектор — отец
Паисий, бездарный и ничтожный человек с «допотопными понятиями»
о науке и литературе. В общении с такими духовными наставниками, ко­
нечно, и зародились первые сомнения юноши относительно религии; эти
сомнения подогревались и дома, где ему приходилось сталкиваться с оборот­
ной стороной церковных обрядов, наблюдать непривлекательные особен­
ности поповского быта. Его скептическое отношение к обрядности, сложив­
шееся в ранней юности, в дальнейшем превратилось в последовательное
отрицание религии. Здесь же лежат истоки и той отчужденности от домаш­
ней среды, которую Добролюбов начал испытывать в семинарские годы.
Он был развит настолько, что начал чувствовать себя чужим в родном
доме, среди любящих его людей. «Жить их жизнью он перестал еще до
отъезда в Петербург», — свидетельствует Чернышевский.1 О том, как тяго­
тила Добролюбова тяжелая обстановка косного семинарского и домашнего
быта, свидетельствуют его записи в дневнике. «И опять осужден я, — пи­
шет он 3 сентября 1852 года, — вращаться в этом грязном омуте, между
этими немытыми, нечищенными физиогномиями, в этой душной атмосфере
педантских выходок, грубых ухваток и пошлых острот... И ничего в воз­
награждение в эту бедственную жизнь, ни одного светлого проблеска ума и
чувства в этой тьме невежества и грубости...» (VI, 375).
Вполне естественно, что, стремясь освободиться от семинарии, Добро­
любов в то же время мечтал вырваться и из Нижнего. Его манила столица,
университетское образование, возможность общения с литераторами и жур­
налистами. Отец хлопотал об устройстве сына в петербургскую духовную
академию, а он уже через день после того, как соответствующие документы,
в том числе ходатайство архиерея, были отосланы в столицу, записывал
в дневнике: «Мысль поступить в университет не оставляет меня» (VI, 388).
Позднее, уже став студентом, он признался в одном из писем к отцу:
«... я поехал в Духовную академию только от крайности. Давнишняя мысль
моя и желание было поступить в университет; но когда сказали мне, что
это невозможно, я старался найти хоть какое-нибудь средство освободиться
от влияния <отца Паисия и Еремы>,2 и это средство я нашел в Петербург­
ской академии.3 Но и при этом у меня всегда оставалась мысль не только
1 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, т. I, 1890, стр. 356.
2 Имеются в виду инспектор Нижегородской семинарии Паисий и нижегородский
архиерей Иеремия.
3 Т. е. в отъезде из Нижнего в Петербургскую духовную академию.
12

История русской литературы, т. VIII

178

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

поступить hl статскую службу, но даже учиться в светском заведении.
Мысль эта глубоко вкоренилась во мне и ничуть не была пустою мечтой.. .
Я уже.. . давно понял, что я совсем не склонен и не способен к жизни
духовной и даже к науке духовной».1
По приезде в Петербург Добролюбов сделал всё, чтобы избежать
духовной академии. Обстоятельства сложились так, что он сдал экзамены
не в университет, а в Главный педагогический институт и вскоре был за­
числен в число его студентов. Четыре года, проведенные в стенах института,
были временем бурного развития Добролюбова, формирования его передо­
вого мировоззрения и революционных убеждений. Под влиянием идей Гер­
цена и Белинского, в частности, его знаменитого письма к Гоголю, он изжил
остатки религиозных представлений. Знакомство с Чернышевским (1856)
и сближение с «Современником» сыграли решающую роль в идейном само­
определении Добролюбова. Самый ход исторических событий — Крымская
война, обнажившая гнилость всех устоев самодержавия, обострение классо­
вой борьбы в стране, рост крестьянских восстаний, подъем общественной
жизни — способствовал необычайно быстрому развитию Добролюбова как
политического и литературного деятеля, мыслителя и патриота. Революцион­
ная ситуация, складывавшаяся в России накануне 60-х годов, помогла ему
утвердиться на позициях крестьянского демократа, выразителя интересов
широких масс, борца за их освобождение.
В институте вокруг Добролюбова организовался кружок передовых
студентов, в котором велись смелые политические разговоры, читались за­
прещенные стихи и книги, в частности, заграничные издания Герцена.
Добролюбов вел активную революционную пропаганду среди студенчества.
Наиболее яркой формой этой пропаганды явилась выпускавшаяся им неле­
гальная рукописная газета «Слухи», которая отличалась исключительной
политической остротой, смелыми выпадами против правительства, против
самодержавия вообще. В конце 1854 года Добролюбов написал сатириче­
ские стихи «На 50-летний юбилей Н. И. Греча», которые быстро разошлись
в списках и явились по существу первым общественным выступлением моло­
дого автора. Он заклеймил в этих стихах не только реакционного литера­
тора, но и поддержанную правительством попытку превратить его юбилей
в пышное литературное торжество. Продолжая традиции вольнолюбивых
стихов Пушкина и декабристов, он впервые назвал в своем стихотворении
царя Николая I тираном, а Греча—его «преданным рабом».
Вслед за первой политической сатирой одно за другим появились рево­
люционные стихотворения Добролюбова: «Дума при гробе Оленина»,
«К Розенталю», «Ода на смерть Николая I», «Газетная Россия» и др.
Тогда же, в 1855 году, он написал гневное послание к Гречу по поводу его
верноподданнического отклика на смерть Николая I. Это послание, своим
революционным пафосом напоминавшее письмо Белинского к Гоголю, содер­
жало резкое и смелое обличение крепостнического государства и самодер­
жавного строя.2
Вся деятельность Добролюбова уже на втором курсе института носила
ярко выраженный революционно-политический характер. Она была одушев­
лена глубокой верой в будущее, в силы русского народа. Об этом говорят
и прямые свидетельства самого Добролюбова, и воспоминания его товари­
щей по подпольному студенческому кружку, в котором, несомненно, обсу1 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, стр. 13—14.
2 Текст письма сохранился в архивах III Отделения. Его принадлежность Добро­
любову с большой долей вероятности обоснована Б. П. Козьминым («Литературное
наследство», кн. 57, 1951, стр. 7—24).

ДОБРОЛЮБОВ

179

ждались животрепещущие общественные вопросы. В дневнике Добролю­
бова привлекает внимание такая запись: «Мы затрогиваем великие вопросы,
и наша родная Русь более всего занимает нас своим великим будущим, для
которого хотим мы трудиться неутомимо, бескорыстно и горячо. .. Да, те­
перь эта великая цель занимает меня необыкновенно сильно. ..» (VI,
396—397).
Вопрос о бескорыстном труде во имя будущего родины был для Добро­
любова «великим вопросом». О каком труде здесь идет речь? Та же стра­
ница из дневника убеждает в том, что будущий критик имел в виду рево­
люционный труд, т. е. необходимость готовить революционное свержение
существующего режима. Добролюбов прямо говорит здесь о себе: «. .. что
касается до меня, я как будто нарочно призван судьбою к великому делу
переворота! ..» (VI, 397).
В своих политических стихах этого времени Добролюбов писал о бед­
ствиях крестьянства, изнывающего в неволе, звал его к борьбе за свободу,
мечтал о свободном и прекрасном будущем своей страны:
Тогда республикою стройной,
В величьи благородных чувств,
Могучий, славный и спокойный,
В красе познаний и искусств,

Глазам Европы изумленной
Предстанет русский исполин.
И на Руси освобожденной
Явится русский гражданин.
(„Дума при гробе Оленина**)

В этих стихах Добролюбова, обращенных к России, как бы воскресло
патриотическое воодушевление Белинского, десятилетием раньше столь же
пламенно мечтавшго видеть свою родину свободной, счастливой и могучей,
идущей впереди прогрессивного человечества.
Добролюбов имел, благодаря своим передовым убеждениям, огромное
влияние на студенческую молодежь всех курсов. «Каждый из нас в это
время, — вспоминал один из друзей будущего критика, — уже смотрел на
него, как на даровитейшего из всех нас, откровенно признавался в его пре­
восходстве, обращался к нему за советом по всякому делу.. . Наш кружок
просто-напросто гордился им». Укреплению авторитета Добролюбова не­
мало способствовала его неутомимая борьба с администрацией института,
во главе которого стоял известный мракобес И. И. Давыдов, реакционер
в науке, злобный гонитель передового студенчества, пользовавшийся под­
держкой в правительственных кругах. Ханжа и лицемер, Давыдов ввел
в институте суровый казарменный режим, полуголодный рацион и строгое
исполнение церковных обрядов. Всё это угнетало студентов, мешало им
учиться, многих доводило до чахотки. И борьба, которую вел Добролюбов
с директором от лица передового студенчества, была в основе своей поли­
тической борьбой против административного произвола и реакционной си­
стемы образования, опиравшейся на деятелей типа академика Давыдова.
В институтские годы окончательно сложилось мировоззрение Добро­
любова. Он становился убежденным революционером, последовательным
демократом. Он готовился к большой общественной деятельности. Его ака­
демические занятия шли блестяще, несмотря на тяжелую институтскую
жизнь. Удивляя своих профессоров, Добролюбов представлял им работы,
имевшие серьезное научное значение. В 1854 году были написаны статьи:
«Заметки и дополнения к сборнику русских пословиц г. Буслаева», «Опоэти12е

180

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ческих особенностях великорусской народной поэзии в выражениях и
оборотах»; в 1855 году — статья «О русском историческом романе»;
в 1856 — статья «Собеседник любителей российского слова», опубликован­
ная в журнале «Современник» и принесшая первую известность молодому
критику.
Эта статья положила начало знакомству и дружбе Добролюбова с Чер­
нышевским. С весны 1856 года он, оставаясь студентом последнего курса,
фактически становится профессиональным литератором, постоянным сотруд­
ником «Современника». До окончания института в июне 1856 года Добро­
любов выступал на его страницах; кроме статьи о «Собеседнике», печатав­
шейся в двух номерах, в «Современнике» (1856—1857) были помещены:
рецензия Добролюбова на «Описание Главного педагогического инсти­
тута.. .», статья «Ответ на замечания г. Галахова», заметка о новых педа­
гогических журналах, статья «О значении авторитета в воспитании». В по­
следний год студенческой жизни, помимо участия в «Современнике», он
написал также большую работу о Пушкине (для иллюстрированного аль­
манаха), книжку о Кольцове, сотрудничал в «Известиях Академии Наук»,
начал печататься в «Журнале для воспитания».
Начиная с седьмой книжки «Современника» за 1857 год, где появи­
лась его рецензия на сочинения В. А. Соллогуба, Добролюбов выступал
в каждом номере почти всегда с несколькими статьями и рецензиями.
С осени 1857 года он начал постоянно работать в некрасовском журнале,
получив в свое ведение весь отдел литературной критики и библиографии.
Вскоре «Современник» стал для него подлинной трибуной, пользуясь кото­
рой он мог осуществлять единственную цель своей жизни — служить своему
народу, звать людей к борьбе, внедрять в их сознание мысли о свободе,
о грядущей революции.
Вместе с ростом крестьянского движения, по мере назревания револю­
ционной ситуации в стране, голос Добролюбова звучал всё громче и громче.
Он ощущал себя участником большого общественного движения, он шел
рука об руку со своим учителем Чернышевским, он опирался на молодое
поколение и смело говорил от его имени. За короткий срок работы в «Со­
временнике» этот гениальный человек оставил огромное литературное насле­
дие. Он выступал как публицист, критик, поэт-сатирик, философ, эконо­
мист, историк. Он работал вдохновенно и неутомимо. По словам Чернышев­
ского, «иногда обещался он отдохнуть, но никогда не в силах был
удержаться от страстного труда. Да и мог ли он беречь себя? Он чувство­
вал, что его труды могущественно ускоряют ход нашего развития, и он
торопил, торопил время.. .»J
Необычайной зрелостью мысли и таланта отмечено всё, что вышло
из-под пера Добролюбова в годы работы в «Современнике». О чем бы он
ни писал, его статьи были согреты страстью революционного порыва. Могу­
чий призыв к деятельности, к борьбе звучал в его словах, обращенных
«к целому обществу»: «Не надо нам слова гнилого и праздного, погружаю­
щего в самодовольную дремоту и наполняющего сердце приятными мечтами,
а нужно слово свежее и гордое, заставляющее сердце кипеть отвагою гра?кданина, увлекающее к деятельности широкой и самобытной...» (IV, 92).
С таким словом, «свежим и гордым», заставляющим сердце «кипеть
отвагою гражданина», обращался к своим читателям сам Добролюбов, на­
следник и продолжатель традиций Белинского в русской литературе. Одна
за другой появлялись на страницах «Современника» такие важнейшие
Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. VII, 1950, стр. 851.

181

ДОБРОЛЮБОВ

статьи, как «Органическое развитие человека в связи с его умственной и
нравственной деятельностью» (1858), «Русская цивилизация, сочиненная
г. Жеребцовым» (1858), «Литературные мелочи прошлого года» (1859),
«Роберт Овэн и его попытки общественных реформ» (1859), «Темное цар­
ство» (1859), «Когда же придет настоящий день?» (1860), «Черты для
характеристики русского простонародья» (1860), «Луч света в темном цар­
стве» (1860) и др. Это были подлинные манифесты передовой литера­
турно-общественной и философской. мысли. Каждое боевое выступление
критика знаменовало собой новую ступень в развитии политической и эсте­
тической теории революционной демократии. Каждая его статья имела
огромный общественный резонанс, оказывала прямое и непосредственное
влияние на умы современников, а с другой стороны — вызывала возмуще­
ние и злобные отклики во вражеском лагере.
Добролюбов сознавал революционное значение своей литературно-пуб­
лицистической деятельности. Одному из друзей критик писал о «Современ­
нике»: «Он для меня всё более становится настоящим делом, связанным
со мною кровно. Ты понимаешь, конечно, почему, . .»? Слова «настоящее
дело» особенно важны: в устах Добролюбова они были равнозначны поня­
тию «святое», т. е. революционное дело. Отсюда видно, что свою литера­
турную работу в журнале Добролюбов расценивал как форму революцион­
ной пропаганды. Разъясняя ее политический смысл, он писал: «...мы
должны действовать не усыпляющим, а совсем противным образом. Нам
следует группировать факты русской жизни, требующие поправок и улуч­
шений, надо вызывать читателей на внимание к тому, что их окружает,
надо колоть глаза всякими мерзостями, преследовать, мучить, не давать
отдыху, — до того, чтобы противно стало читателю всё это богатство грязи,
чтобы он, задетый наконец за живое, вскочил с азартом и вымолвил: „да
что же, дескать, это наконец за каторга! Лучше уж пропадай моя душонка,
а жить в этом омуте не хочу больше“. Вот чего надобно добиться и вот чем
объясняется и тон критик моих, и политические статьи „Современника“, и
„Свисток“. . .».2 Эти слова из письма к С. Т. Славутинскому (март
1860 года), несмотря на их отчасти эзоповский характер, достаточно
красноречиво говорят о том, какое значение придавал Добролюбов «Со­
временнику». Но его деятельная натура жаждала прямого дела, практиче­
ского приложения своих сил, он не мог ограничиться литературной про­
пагандой с журнальной трибуны и стремился к живому участию в непо­
средственной подпольно-революционной работе.
Сохранилось слишком мало прямых и точных данных об этой стороне
деятельности Добролюбова, но многочисленные намеки в его письмах и
дневнике, в воспоминаниях современников, целый ряд косвенных данных
позволяют определенно говорить о том, что Добролюбов был активным
деятелем начавшей складываться в конце 50-х годов революционной орга­
низации, он собирал силы, искал надежных единомышленников для уча­
стия в ней. В свете общих устремлений Добролюбова, в связи с его после­
довательно революционной позицией в политических вопросах, весьма ва­
жен тот факт, что он счел нужным зашифровать в дневнике имена людей,
среди которых нашел «настоящее сочувствие»; многозначительны слова
Добролюбова: «Во всяком случае мало нас. .. Но я убежден, что нас скоро
1 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, стр. 522.
. 2Н. А. Добролюбов, Избранные философские произведения, т.
стр. 561.

II,

1948,

182

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

прибудет.. .» (VI, 488). Характерно и замечание о том, что «молодые люди
понимают тенденции „Современника11 и им сочувствуют» (VI, 488).
В письмах Добролюбова к друзьям, относящихся к 1859—1861 годам,
звучит постоянный мотив — призыв к деятельности, к «святому делу», к го­
товности пожертвовать собой (совершить «Курциев подвиг»). В письме
к И. И. Бордюгову от 11 июня 1859 года он писал: «Ты сам должен не­
пременно приехать. Нам нужно говорить о предметах очень важных.
Теперь нас зовет деятельность.. . Приезжай, ради бога. Ты очень нужен.
Твой на всё Н. Добролюбов».1 Характерен тот условный, но понятный
друзьям язык намеков и умолчаний, с которым мы встречаемся в добролю­
бовских письмах этих лет. Призывая Бордюгова «окунуться в тот кипящий
водоворот, который мы называем жизнью мысли и убеждения, сочувствием
к общественным интересам», Добролюбов прибавлял: «Можно бы назвать
и короче, но ты и без того понимаешь, о чем я говорю».2
Всё это подтверждает важность наблюдений, сделанных новейшими ис­
следователями по поводу близости Добролюбова к прогрессивным военно­
офицерским кругам Петербурга конца 50-х годов, а также по вопросу о воз­
можной связи кружка «Современника» с Герценом и революционной эми­
грацией, установленной к началу 60-х годов.3 Нельзя забывать и о таком
факте, как общение Добролюбова с поэтом-революционером М. Л. Ми­
хайловым. Примечательно, что после ареста Михайлова царским правитель­
ством Н. В. Шелгунов, живший с ним в одной квартире, немедленно отпра­
вился к Добролюбову, уже тяжело больному, чтобы предупредить его о слу­
чившемся. Это подтверждает предположение о том, что Добролюбов, при­
частный к подпольным делам, был на подозрении у властей; только ранняя
смерть избавила его от участи, постигшей сначала Михайлова, а потом
и Чернышевского.
Таким образом, литературно-критическая и публицистическая деятель­
ность Добролюбова, пропагандиста революционных идей, собирателя сил
передовой русской литературы, воспитателя демократических писателей, под­
креплялась его прямой подпольно-революционной деятельностью, освещен­
ной идеей свержения ненавистного самодержавно-крепостнического режима.
К весне 1860 года резко ухудшилось здоровье Добролюбова. Врачи
настаивали на поездке за границу. Чернышевский и Некрасов, руково­
дясь, видимо, не только заботами о здоровье, но и стремлением уберечь
своего соратника от возможных преследований, «почти насильно» заставили
его отправиться в путешествие. За границей Добролюбов был сви­
детелем серьезных политических событий. Он побывал в Праге, где
в мае 1860 года происходили антиавстрийские студенческие волнения. Бо­
лее полугода провел он в Италии, где развертывалось национально-освобо ­
дительное движение, вызвавшее самый живой интерес русского публициста.
Продолжая неустанно работать для «Современника», Добролюбов посылал
в Петербург одну за другой свои статьи («Непостижимая странность», «Из
Турина», «Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура», «Отец Але­
ксандр Гавацци и его проповеди»), в которых давал глубокое истолкование
итальянским событиям и в то же время поднимал вопросы, важные для
революционной пропаганды в России. Разоблачая западноевропейских либе1 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, стр. 521.
2 Там же, стр. 512.
3 См. об этом в статье С. Рейсера «К вопросу о революционных связях Н. А. Доб­
ролюбова» («Известия Академии Наук СССР, серия истории и философии», М., 1952,
т. IX. № 1).

/'^■i f '^>^ ^ ^^ ^^^ С^^'У^.^
■:S/, ' ^ ^ &£& '&■ &'&££* {!?&&. ^
русскдя лию-ат>?а.

-

^^ /гГ^^&м/
87

на аоггЛ'. 'Ъ о вн ешнем ь положен?« и внутренних;» саоИгг&лх ?/Лл? . л
ла^Ао сихъ оорь мы слышали самые ралнор ы’ивые отзывы о

наш"'км» просгойарольи, и — нечего скрывать — ’.сего гримас иы» г. >ыв?лису6нч»Алы. гтяенныя я враждебный йй^'Л, Литерлпрз, но yÇy
июему сущие; ну. должеигткующо быть проводник,<"..;, млей проезд- \
^ценных t^a j^A н^ЬжгегвеиЕых'ъ. гд-килв одничс очень млло но
этому ^1|уи;у,^огорыИ теперь для алгь иеграннсано важнее те
имььп п;игичегка1Ч) оннгашя ра зных к зпдсьъ полы ши зекцдй о
»■.пи крин ком п ызос^, но даже л всАхт» Acctonne ; л ; г-жи СнАминой
Мы можемъ насчитан» вь вашей литератур!; р«.*!» кмень ьт» ро/Ь
стагсшаго соНкпшка Григорз* «манка, магистр? Николая ЕелоСра юz
на, граФа H. Iолстаго,^^^/Орлова Дзвьмок ч- н., можемъ при- ^//
su» мнить мн1им яъ рол?; того, что грамота норипь мужика, что
палка необходима для порядка яь народ К и т. д. По мело наберем*!»
мы людей, которые бы ст. любовью и зкаюемь лЛла старились иолстлсовить прель публикой достоинство

/ л ^J^j^^^kfb точки jp^ui«
V > .^и^чмиЙ цивнл'Гзанлк/ Видно

_/

^^ ^

'чениаго п;
спжал Ьпю

оухъ
z*^v</ лk* ь °«и нзвЬстны публика изъ «FyccKaro ВЪсгннка*; вт» начах^
<^^ д^гъиьш‘Ь’пнт^^ года вышли пни отдельной книжкой: а журналы лашк

'^<ШАл^ А*-'
/'

г

?Х4'>№*^0 сихт» порь едва сказали о «нк ъ # нисколько теплых ь еловь», по

/2/ ’хс^'-^ рк^льной рутин Ь. А пополнялись они н ь это время важными раз/0#^% суж.‘.сн(лми о первой любви, о художественности г. Ннхи г е» , о
^ч^\\мфлш;тврнност Елены нь «Накануне», и тому подобных!» худо«е*
^^.Хгл»^TH«wn. Олин ь критики взялея-было сказать свое слово о Марк!

> АЭДиорпгь о предмете, такт» далеко превосходящем!» его p.viyM Ьыш ^зС

Г-Нсежели ныько лта грошовая #образованность», д^яющ-ууТ^ить
z человека ушнаго попугая и по дета вл я юниц ему, вм Ьфгживыдь__ ^
►«м .К*^-■ требований природы, рутинный сснтешм^авторитстрйз, вся^агР-—/^^/
рода, — неужели она только бу деть всегда красоваться пергдъ нами vt's^ ''
' вь лучших ъ нроиведешяхъ нашей литературы, Снимать собою па- д^Д"»*'
шихт» талантливых!» публицистов!», критикой!», поэтовъ? Не пора ли
ужь намь, отт» этикт» тошикъ и члхЛыхъ выводкоьъ неудавшейся
цивилмдацш, обратиться к^сМасим/!,, здоровымъ ростка нт» парод’’Люй жизни, помочь ихт»Правильному, успешному росту и цвЪту,
м<предохраяи гь опГпорчи ихт» пр^расяые и обильные ш оды!J^pearK

^p^^f^ .Hi^^^^ а^/^а>х^^

«Черты для характеристики русского простонародья». Корректурный лист с правкой
рукой Н. Г. Чернышевского. 1860.

184

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ралов, пытавшихся задушить итальянскую революцию, он тем самым на­
носил сильнейшие удары лагерю российского помещичье-буржуазного либе­
рализма, верного пособника реакции и крепостничества.
Поездка за границу не облегчила болезни Добролюбова. Вернувшись
в августе 1861 года в Петербург, он продолжал работать в журнале, написал
большую статью «Забитые люди» (о Достоевском); но это были последние
усилия. Постоянные лишения в стенах института, непосильный труд послед­
них пяти лет, жестокие нравственные страдания, борьба с цензурой — всё
это ослабило его организм. Течение болезни (туберкулез) обострялось при­
чинами общественного характера: в стране поднимала голову реакция. Цен­
зура свирепствовала, в журналах запрещались статьи, разгонялись студен­
ческие демонстрации, начались обыски, аресты революционеров. Уже при­
кованный к постели, Добролюбов напряженно следил за политическими
событиями. Он расспрашивал Некрасова, приехавшего из Ярославской гу­
бернии, о настроениях в деревне и с грустью узнал, что там, по мнению
поэта, «ничего не будет». Особенное впечатление на умирающего произвел
арест М. Л. Михайлова. Суд над ним вызвал большое общественное возму­
щение. Н. В. Шелгунов, посетивший Добролюбова за три дня до его смерти,
рассказывает об этом: «Я торопливо передавал Добролюбову некоторые
подробности этих дел, и он, приподнявшись на диване, на котором лежал,
смотрел на меня..., его прекрасные, умные глаза горели, и в них светилась
надежда и вера в то лучшее будущее, на служение которому он отдал свои
лучшие годы и свои лучшие силы».1
29/17 ноября 1861 года Добролюбов умер, не дожив до 26 лет. Его
похороны превратились в настоящую общественную демонстрацию. «Луч­
шего своего защитника потерял в нем русский народ» (Чернышевский).2
Образ Добролюбова, его пламенная пропаганда вдохновляли многие поко­
ления русских революционных борцов. Его труды во многом способствовали
дальнейшему развитию русской демократической литературы.

2
Добролюбов, по свидетельству Чернышевского, «... прямо со студен­
ческой скамьи встал окончательно установившимся и сформировавшимся,
вполне развитым и цельным человеком, с стройным гармоническим миро­
воззрением, с твердо сложившимися убеждениями теоретическими и прак­
тическими и сразу стал на настоящую прямую дорогу. Он вышел из своего
мрачного и монастырского института совершенным человеком, как Минерва
из головы Юпитера».3 В этой характеристике нет ни малейшего преувели­
чения: только такой человек и мог в двадцатилетием возрасте, едва сделав
первые шаги на избранном поприще, стать, наряду с Чернышевским, при­
знанным вождем революционно-демократического движения России. Но мы
допустили бы большую ошибку, сделав отсюда вывод, что мировоззрение
Добролюбова за годы работы в «Современнике» не претерпело никакого
развития. Наоборот, оно развивалось в высшей степени интенсивно. В ре­
шении многих политических, философских, социологических, эстетических
вопросов Добролюбов и Чернышевский были не только новаторами, но и
пионерами. Двигая русскую научную мысль, щедро ее обогащая, они сами,
1 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. М.—Пгр., 1923, стр. 170.
2 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XIV, 1949, стр. 449.
3 Эти слова Чернышевского сохранились в передаче М. А. Антоновича. Сб. «Шести­
десятые годы» (воспоминания М. А. Антоновича и Г. 3. Елисеева), 1933, стр. 156.

ДОБРОЛЮБОВ

185

естественно, обогащались, совер­
шенствовались в своем понимании
действительности. Слова Черны­
шевского подтверждают, что у
Добролюбова, к моменту его появ­
ления в редакции «Современника»,
была уже прочная и вполне раз­
витая теоретическая основа, кото­
рая давала ему возможность наи­
более правильно и глубоко решать
большие проблемы, выдвигаемые
жизнью
перед
прогрессивной
частью тогдашнего русского обще­
ства, перед отечественной литера­
турой.
Из чего же складывалась эта
теоретическая основа?
Еще
сравнительно
недавно
некоторые исследователи
фило­
софских взглядов Добролюбова
склонны были объяснять все их
особенности влиянием немецкого
мыслителя Л. Фейербаха. Несо­
мненно, философия последнего была
одним из источников мировоззре­
ния Добролюбова, на что он и сам
указывал. Однако сводить всё дело
Н. А. Добролюбов.
к влиянию Фейербаха это значило
Фотография. 1860—1861.
бы становиться на позиции чуж­
дой марксизму исторической школы,
которая изображала развитие передовой русской общественной мысли как
процесс непрерывной пересадки на русскую почву то одного, то другого
философского или общественно-политического учения, возникшего в странах
Западной Европы. Неудивительно, что при этом влиянию окружающей дей­
ствительности на формирование мировоззрения великих русских мыслите­
лей отводилось незначительное место. Общественная жизнь России рассма­
тривалась, в лучшем случае, лишь как почва—.иногда удобная, иногда
неподходящая — для произрастания заброшенных историческим ветром
чужеземных семян. Тем самым уничтожалась всякая преемственность между
поколениями русских философов. Эта точка зрения не только принижала
значение отечественных деятелей и оскорбляла чувство национальной гор­
дости русского народа, но и делала бессмысленным само понятие истории
в применении к русской общественной мысли. Тем не менее она нередко
находила себе место на страницах книг, написанных уже в советское время.
Авторы этих книг пытались выдавать свои взгляды за марксистско-ленин­
ские, несмотря на то, что Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин в своих выска­
зываниях о развитии революционной теории в России утверждали нечто
прямо противоположное.
Так, в письме к русской эмигрантке Е. Паприц Ф. Энгельс в 1884 году
писал :
«Мне кажется, что Вы несправедливы к Вашим соотечественникам. Мы
оба, Маркс и я, не можем на них пожаловаться. Если некоторые школы и
отличались больше своим революционным пылом, чем научными исследова-

186

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ниями, если были и есть различные блуждания, то, с другой стороны, была
и критическая мысль и самоотверженные искания чистой теории, достойные
народа, давшего Добролюбова и Чернышевского. Я говорю не только об
активных революционных социалистах, но и об исторической и критической
школе в русской литературе, которая стоит бесконечно выше всего того, что
создано в Германии и Франции официальной исторической наукой».1
В. И. Ленин доказал, что Герцен в условиях отсталой крепостниче­
ской России 40-х годов сумел не только подняться на уровень крупнейших
философов своего времени, но и пойти дальше Гегеля, дальше Фейербаха:
«Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился
перед—историческим материализмом».2 Эта оценка, которая во многом
может быть отнесена также к Чернышевскому и Добролюбову, показывает,
что В. И. Ленин считал философию Герцена высшей формой домарксист­
ской материалистической философии.
Но как объяснить тот факт, что высший уровень домарксистской мате­
риалистической философии был достигнут в стране, отставшей в своем
историческом развитии от передовых стран Западной Европы? С точки
зрения вульгарных социологов, этот знаменательный факт должен пред­
ставляться чем-то вроде исторического парадокса, не имеющего никакого
рационального объяснения. С марксистской точки зрения он с исчерпываю­
щей полнотой объяснен В. И. Лениным.
В труде «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме» В. И. Ленин
писал: «В течение около полувека, примерно с 40-х и до 90-х годов прош­
лого века, передовая мысль в России, под гнетом невиданно дикого и реак­
ционного царизма, жадно искала правильной революционной теории, следя
с удивительным усердием и тщательностью за всяким и каждым „послед­
ним словом“ Европы и Америки в этой области. Марксизм, как единственно
правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала полувеко­
вой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного
героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испы­
тания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта
Европы».3
Итак, развитие передовой общественной мысли России шло в опреде­
ленном направлении: она «жадно искала правильной революционной тео­
рии». Именно это обстоятельство объясняет нам, почему, в частности,
Герцен не только усвоил диалектику Гегеля, но понял, что она представляет
собой «алгебру революции»; не только пошел дальше Гегеля, к мате­
риализму, вслед за Фейербахом, но вплотную подошел к диалекти­
ческому материализму и остановился перед историческим материализмом.
По той же самой причине и Добролюбов не мог просто усвоить систему
взглядов Фейербаха, не мог уже по одному тому, что философия
немецкого мыслителя, как известно, отнюдь не была действенной и рево­
люционной.
Говоря о героических поисках правильной революционной теории,
В. И. Ленин связывает их с революционной практикой. В ней он видит
источник той энергии, самоотверженности, с какой шли эти поиски. Герцен
и Белинский, Добролюбов и Чернышевский действительно с величайшим
усердием и тщательностью следили за всяким «последним словом» Европы
и Америки. Но это был творческий процесс: опыт Западной Европы сопо1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVII, стр. 389.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 9.

187

ДОБРОЛЮБОВ

ставлялся с отечественным опытом, шло испытание идей на практике, шла
их критическая проверка. Именно таким путем была создана в 40—
60-х годах высшая форма домарксистского материализма—теория, отвечав­
шая революционным задачам демократического общественного движения.
Его руководители, Чернышевский и Добролюбов, вполне отдавали себе
в этом отчет и трудились над развитием русской материалистической фило­
софии не ради «чистой науки», но для того, чтобы вооружить людей,
поднимавшихся на борьбу против крепостничества и царизма, надлежащей
теорией.
В письме к С. Т. Славутинскому (март 1860 года) Добролюбов,
излагая программу своей деятельности в «Современнике», утверждал, что
главная задача передовой публицистики — пробуждать революционные
настроения в обществе («мы должны действовать не усыпляющим, а совсем
противным образом»). Заканчивая, Добролюбов говорил: «В письме моем —
мое крепкое, хотя и горькое убеждение, которое дорого мне, как плод всего,
чему я учился, что я видел и делал, дорого, как ключ для всей моей даль­
нейшей жизни».1
Действительно, это был ключ ко всей его жизни. Вот почему, анали­
зируя теоретические взгляды Добролюбова, надо прежде всего иметь
в виду его позицию «мужицкого демократа», его революционные убеждения.
Именно они, а не философия Фейербаха, были краеугольным камнем
добролюбовского мировоззрения. Только с помощью этого ключа мы можем
придти к пониманию того, каким образом юноша, с детства воспитанный
в крайне религиозном духе, как бы внезапно становится столь же крайним
атеистом. Разумеется, отнюдь не внезапно (хотя и довольно быстро) про­
изошло такое превращение: это был сложный и мучительный процесс.
Конечно, поиски передового мировоззрения были в значительной мере облег­
чены тем, что учителями Добролюбова явились Белинский и Герцен, а по­
зднее Чернышевский, которые сами прошли трудный, но славный путь
искания революционной теории и могли, следовательно, дать Добролюбову
готовые ответы на многие мучившие его вопросы. Тем не менее он
в полном смысле этого слова «выстрадал» свое атеистическое, материали­
стическое, революционное мировоззрение.
Идея крестьянской революции, которая, как полагал Добролюбов, при­
несет торжество республиканского демократического строя, эта идея прони­
зывает всё мировоззрение великого критика. Она озаряет своим светом и
его философские взгляды, и его общественно-политическую программу, и его
эстетические, литературно-критические принципы.

★
В формировании мировоззрения Добролюбова большую роль сыграло
русское материалистическое естествознание, расцвет которого относится
к 50—60-м годам.
Придавая огромное значение распространению в широких кругах чита­
телей естественно-научных знаний, Добролюбов, как руководитель критико­
библиографического отдела «Современника», внимательно следил за выхо­
дом научных и, особенно, научно-популярных книг, брошюр, журнальных
статей. Он сам часто брался за перо для того, чтобы рекомендовать чита­
телю ту или иную книгу или, наоборот, предостеречь его от невежества и
1 Н. А. Добролюбов, Избранные философские произведения, т.
стр. 561—562.

II,

1948,

188

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

шарлатанства, выступающего под маской учености. Так появились в «Совре­
меннике» и в «Журнале для воспитания» рецензии на брошюры о внутрен­
нем устройстве земного шара, о магните и земном магнетизме, о звездном
небе, о торфе и его добывании во Франции, статьи по вопросам философии,
истории, физиологии, психологии, педагогики.
Только в первой половине 1858 года Добролюбов напечатал в «Совре­
меннике» рецензию-памфлет, посвященный книжке казанского профессорамракобеса В. Берви «Физиологическо-психологический сравнительный
взгляд на начало и конец жизни», большую статью «Органическое развитие
человека в связи с его умственной и нравственной деятельностью» и еще
две рецензии, которые скорее следует назвать памфлетами: «Френология»
и «Об истинности понятий или достоверности человеческих знаний». В этих
выступлениях Добролюбов предстает перед нами во всем блеске своей
гениальной одаренности. Поражают его научная эрудиция и умение связы­
вать факты, которые на первый взгляд не имеют никакого отношения друг
к другу; пленяет глубина суждений, для которых найдена простая и острая
литературная форма. Здесь всё поставлено на службу воинствующей мате­
риалистической философии и всё направлено на то, чтобы разоблачить,
уничтожить главного врага — идеализм, под какой бы личиной он ни
скрывался.
Во многих статьях, в частности и на литературные темы, Добролюбов
развивал и обосновывал мысль о том, что единственно правильным и соот­
ветствующим данным науки является материалистическое мировоззрение,
что ненаучны все идеалистические попытки объяснять материю как поро­
ждение духа. Высмеивая идеалистов, он писал: «Пора бы уж бросить такие
платонические мечтания и понять, что хлеб не есть пустой значок, отра­
жение высшей, отвлеченной идеи жизненной силы, а просто хлеб — объект,
который можно съесть» (I, 206).
Всё существующее Добролюбов рассматривает как единую, вечно раз­
вивающуюся, изменяющуюся в своих формах материю, а движение, кото­
рое он называл «силой», понимал как неотъемлемое и коренное свойство
материи. «В мире вещественном, — читаем мы в статье «Основания опытной
психологии», — мы не знаем ни одного предмета, в котором бы не проявля­
лись какие-либо свойственные ему силы. Точно так же невозможно пред­
ставить себе и силу, независимую от материи. Сила составляет коренное,
неотъемлемое свойство материи и отдельно существовать не может»
(IV, 309).
Решая основной вопрос философии — о соотношении духа и материи,
Добролюбов твердо стоял на материалистических позициях: мир материа­
лен, он существует независимо от нашего сознания; этот внешний, объек­
тивно существующий материальный мир в своих многообразных проявле­
ниях отражается в человеческом сознании. «Мы чувствуем, — писал критик
в рецензии «Об истинности понятий или достоверности человеческих зна­
ний»,— что на нас повсюду действует что-то, от нас отличное, внешнее,
словом — не я. Отсюда мы заключаем, что кроме нас существует еще нечто,
потому что иначе мы не могли бы ощущать никакого внешнего действия
на наше я. Отсюда следует, что бытие предметов сознается нами потому
только, что они на нас действуют, и что, следовательно, нет возможности
представить предмет без действия» (III, 362—363).
В статье «Органическое развитие человека в связи с его умственной
и нравственной деятельностью» критика различных идеалистических воз­
зрений заканчивается знаменательным утверждением: «. .. все усилия наши
представить себе отвлеченного духа без всяких материальных свойств, или

ДОБРОЛЮБОВ

189

положительно определить, что он такое в своей сущности, всегда были и
всегда останутся совершенно бесплодными» (III, 95). Одна лишь мате­
риалистическая философия, опирающаяся на новейшие данные опытных
наук, в состоянии правильно объяснить «отношение между духовной и
телесной деятельностью человека» (III, 95).
Прежде всего, говорит Добролюбов, надо покончить со всякими схо­
ластическими представлениями о том, что «душа, дескать, в человеке сама
по себе, и тело само по себе; одна действует по своим законам, а другое по
своим, совершенно особенным» (III, 97). На человека надо смотреть «как
на единый нераздельный организм», а сознание его следует рассматривать
как особое свойство, присущее столь сложной форме материи, какой
является человеческий мозг. Отстаивая материалистическое учение о пер­
вичности материи и вторичности сознания, Добролюбов вместе с тем от­
вергал взгляды вульгарных материалистов, уничтожавших специфичность
сознания, считавших, что мысль является таким же продуктом мозга, каким
является, например, желчь, вырабатываемая печенью: «Нам кажутся
смешны и жалки невежественные претензии грубого материализма, который
унижает высокое значение духовной стороны человека, стараясь дока­
зать, будто душа человека состоит из какой-то тончайшей материи»
(III, 92).
На примере развития ребенка Добролюбов обосновывал еще одно
важное положение материалистической философии — о зарождении и раз­
витии сознания человека в процессе взаимодействия его с окружающим
миром.
«Что человек не из себя развивает понятия, а получает их из внешнего
мира, это несомненно доказывается множеством наблюдений над людьми,
находившимися в каких-нибудь особенных положениях. Так, например, слепо­
рожденные не имеют никакого представления о свете и цветах; глухие от
рождения не могут составить себе понятия о музыке» (III, 106). «Да ведь
что же составляет материал мысли, как не познание внешних предметов?
Возможна ли же мысль без предмета; не будет ли она тогда чем-то непости­
жимым, лишенным всякой формы и содержания? Ведь защищать возмож­
ность такой беспредметной и бесформенной мысли решительно значит утвер­
ждать, что можно сделать что-нибудь из ничего! . .» (III, 241).
Добролюбов вполне отдавал себе отчет в том, что наши познания
о действительности имеют относительный характер и неминуемо должны
изменяться в ходе общественной истории: то, что вчера еще казалось не­
оспоримым, сегодня может стать спорным и даже вовсе утерять свой смысл.
В этой исторической смене понятий и состоит прогресс человеческого
разума. Однако относительность наших знаний об окружающем мире
отнюдь не делает понятия чем-то зыбким, недостоверным. Понятия, разви­
ваясь, всё более верно и более полно отражают явления и процессы, про­
исходящие в мире. Поэтому следует решительно отвергнуть всякие попытки
агностиков объявить мир непознаваемым или поставить под сомнение
истинность понятий, т. е. соответствие их с тем, что являет сознанию дей­
ствительность и что составляет единственный источник всякого познания.
В рецензии на брошюру некоего Кусакова «Об истинности понятий...»
Добролюбов с великолепным остроумием высмеял попытки опорочить досто­
верность человеческих знаний. Высмеивал Добролюбов и тех «ученых»,
которые ставили «мышление и знание в совершеннейшей отдельности друг
от друга» и уверяли, что «может быть народ, набивающий себя познаниями,
без уменья мыслить, и может быть другой народ, предающийся мысли, без
знаний» (III, 241). Истина, справедливо утверждал критик, не может быть

190

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

постигнута интуитивно, без приобретения знаний, а приобретаются знания
в процессе практической деятельности; следовательно, практика и дает нам
критерий правильности понятий.
В статье, направленной против профессора-мракобеса В. Верви, Добро­
любов утверждал, что, изучая философию природы, необходимо следовать
«лучшим, наиболее смелым и практическим из учеников Гегеля» (III, 344);
Добролюбов, несомненно, имел в виду Фейербаха. Этот выдающийся немец­
кий философ, нанесший первый серьезный удар по идеалистической филосо­
фии Гегеля, был дорог русским революционным демократам именно потому,
что его философия была материалистической. Но материализм Добролю­
бова, в сравнении с материализмом Фейербаха, представлял собой более
высокую ступень развития домарксистской философии. Преимущество тео­
ретических воззрений Добролюбова состояло прежде всего в том, что
в них материализм сочетался с элементами диалектики (Фейербах, как
известно, преодолев идеализм Гегеля, не сумел удержать положительную
сторону его учения — диалектический метод). Правда, диалектика великого
русского революционного демократа была далеко еще не такой совершенной,
как диалектический метод Маркса—Энгельса, но она уже сильно отличалась
и от диалектики Гегеля.
Познакомившись с диалектикой по трудам Белинского и Герцена,
а позднее Чернышевского, Добролюбов сразу же воспринял их материали­
стически, т. е. как отражение в понятиях реальных процессов, происходящих
в природе и обществе. В этой связи большой интерес представляет харак­
теристика русских диалектиков-идеалистов 30—40-х годов, которую он дал
в статье «Литературные мелочи прошлого года»:
«Люди того поколения проникнуты были высокими, но несколько отвле­
ченными стремлениями. Они стремились к истине, желали добра, их пле­
няло всё прекрасное; но выше всего был для них принцип, Принципом же
называли общую философскую идею, которую признавали основанием всей
своей логики и морали. Страшной мукой сомненья и отрицанья купили они
свой принцип и никогда не могли освободиться от его давящего, мертвя­
щего влияния... Отлично владея отвлеченной логикой, они вовсе не знали
логики жизни и потому считали ужасно легким всё, что легко выводилось
посредством силлогизмов, и вместе с тем ужасно мертвили всю жизнь,
стараясь втиснуть ее в свои логические формы.. .
«Разумеется, — говорит далее Добролюбов, — были и есть в этом
поколении люди, которые вовсе не подходят под общую норму, нами ука­
занную» (IV, 58—59).
Белинский, Герцен, Огарев (последние два имени в статье по цензурным
соображениям не были названы) сумели «довести в себе отвлеченный фило­
софский принцип до реальной жизненности» (IV, 59), т. е. применить
диалектические идеи к практике общественной борьбы.
Рассматривая действительность, окружающий человека мир как единую
материю, Добролюбов, в отличие от материалистов-метафизиков, считал,
что все явления природы, а также общественные явления, в частности,
материальные интересы людей, их политические институты, научные
взгляды, эстетические принципы, не вечны и неизменны, а, наоборот, из­
менчивы; они подвергаются развитию, причем этот процесс всегда идет по
восходящей линии. Полемизируя с архимандритом Кикодзе, автором
книги «Основания опытной психологии», Добролюбов дал следующую
общую формулу диалектического развития природы: «В природе всё идет
постепенно от простого к более сложному, от несовершенного к более
совершенному; но везде одна и та же материя, только на разных степенях

ДОБРОЛЮБОВ

191

развития» (IV, 310). Вслед за этим он набросал удивительную по своей
яркости картину непрерывного усложнения форм материи и соответствен­
ного возникновения всё новых и новых ее свойств: «В телах неорганических
мы совсем не замечаем жизни в том виде, в каком она проявляется в телах
органических; тем не менее и они подлежат изменениям как в объеме, так
и во внутреннем своем составе. Наблюдая над ними, мы постоянно заме­
чаем то механические, то химические процессы. Не есть ли это та же
жизнь, хотя на низшей степени развития? В растениях жизнь обозна­
чается уже гораздо яснее, потому что и сами они представляют материю
более развитую, чем тела неорганические. Здесь есть и голова, и члены,
и органы питания, и органы воспроизведения, рождение и смерть.
В животном царстве обнаружение жизни еще ощутительнее. Животные
имеют способность местопеременения; кроме того, мы замечаем в них
проблески высшей жизненной деятельности. Человек, совершеннейшее
из животных, составляет последнюю степень развития мировых су­
ществ в видимой вселенной; почему же в нем, уже по одному
этому, не допустить того, чего мы не замечаем в существах менее развитых?
А если самую развитую часть человеческого тела составляет мозг, то
отчего же не допустить, что мозг способен к такой деятельности, какой мы
не замечаем в камне и дереве? Что мозг имеет тесную связь с психической
деятельностью, к этому приводят нас весьма многие разительные факты»
(IV, 310—311).
Отметим кстати, что статья Добролюбова «Основания опытной психо­
логии», появившаяся за шесть лет до опубликования знаменитой работы
И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», заканчивалась прямо-таки
пророческими словами, предвещавшими победу сеченовско-павловского учения
о высшей нервной деятельности над идеалистическими теориями: «Заме­
чательно, что по мере того, как физиология подвигается вперед, отвлечен­
ная психология к прежним нелепостям присоединяет новые, путается, но не
хочет уступить своей сопернице и всё еще смотрит на нее с какой-то средне­
вековой иронией» (IV, 311).
Итак, в отличие от метафизиков, понимавших развитие как чисто коли­
чественный процесс, т. е. фактически отрицавших развитие, Добролюбов
рассматривал развитие как процесс количественно-качественных изменений,
как процесс усложнения, возникновения новых материальных форм с при­
сущими им новыми специфическими качествами. В этом диалектическом
единстве эволюционных и революционных форм развития природы он и
видел причину неисчерпаемого качественного богатства природы и, в част­
ности, разгадку возникновения «высшей жизненной деятельности», т. е. со­
знания.
Добролюбов не раз отмечал существование в природе и обществе про­
тивоположностей и борьбу между ними, которая является движущей силой
развития.
Но если «в мире всё подлежит закону развития», то, справедливо пола­
гал Добролюбов, все вещи и явления должны рассматриваться в движении,
развитии, в их живой взаимосвязи. «Вырвать факт из живой действитель­
ности, — писал он в рецензии «Народные русские сказки», — и поставить
его на полочку рядом с пыльными фолиантами, или классифицировать
несколько отрывочных, случайных фактов на основании школьных логи­
ческих делений — это значит уничтожать ту жизненность, которая заклю­
чается в самом факте, поставленном в связи с окружающей его деятель­
ностью» (I, 432). Эту важную мысль критик в той или иной форме
высказывал неоднократно. В статье «Луч света в темном царстве» мы

192

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

читаем: «Дайте мне понять характер явления, его место в ряду других,
его смысл и значение в общем ходе жизни, и поверьте, что этим путем
вы приведете меня к правильному суждению о деле гораздо вернее, чем
посредством всевозможных силлогизмов, подобранных для доказательства
вашей мысли» (II, 320—321).

★
Наиболее ценным вкладом Добролюбова-мыслителя в сокровищницу
русской материалистической фолософии явились те статьи, где разрабаты­
вались общие принципы эстетики (впрочем, эти проблемы так или иначе
затронуты почти во всех его литературно-критических работах). В области
эстетики Добролюбов также следовал воззрениям своих учителей — Белин­
ского и Чернышевского, развивая дальше их основные положения и внося
много нового в созданную ими теорию отражения жизни искусством.
Борясь с идеалистическими теориями в искусстве, он, естественно,
должен был прежде всего поставить и разрешить вопрос об отношениях
искусства к действительности. В статье «О степени участия народности
в развитии русской литературы» критик по этому поводу писал:
«Книжные приверженцы литературы очень горячатся за нее, считая
прекрасные литературные произведения началом всякого добра. Они готовы
думать, что литература заправляет историей, что она изменяет государства,
волнует или укрощает народ, переделывает даже нравы и характер народ­
ный; особенно поэзия, — о, поэзия, по их мнению, вносит в жизнь новые
элементы, творит всё из ничего» (I, 205).
Иными словами, эти книжные приверженцы литературы сродни тем
философам-идеалистам, которые считали, что лишь «чистые идеи имеют на­
стоящую действительность, а всё являемое, т. е. видимое, составляет только
отражение этих высших идей» (I, 206). На самом деле всё обстоит совер­
шенно по-иному: «Не жизнь идет по литературным теориям, а литература
изменяется сообразно с направлением жизни. . . Наоборот не бывает;
а если иногда и кажется, будто жизнь пошла по литературным убежде­
ниям, то это иллюзия, зависящая от того, что в литературе мы часто
в первый раз замечаем то движение, которое, неприметно для нас, давно
уже совершалось в обществе» (I, 207—208). Литература, следовательно,
не творит что-то свое из ничего, а только отражает действительность. Это
основное положение эстетической теории русских революционных демокра­
тов Добролюбов неутомимо обосновывал и защищал на протяжении всей
своей литературно-критической деятельности.
Устанавливая зависимость искусства от жизни, объясняя его развитие
развитием общества, Добролюбов, вслед за Чернышевским, отрицал неиз­
менность, вечность, всеобщность идеала прекрасного. В только что цитиро­
ванной статье он писал: «Что отжило свой век, то уж не имеет смысла;
и напрасно мы будем стараться возбудить в душе восхищение красотою
лица, от которого имеем только голый череп. Боги греков могли быть пре­
красны в древней Греции, но они гадки во французских трагедиях и в наших
одах прошлого столетия. Рыцарские воззвания средних веков могли увлекать
сотни тысяч людей на брань с неверными, для освобождения святых мест;
но те же воззвания, повторенные в Европе XIX века, не произвели бы
ничего, кроме смеха» (I, 206). Понятие прекрасного наполняется реальным
содержанием в соответствии с жизненными условиями, которые воспиты­
вают человека; это понятие всегда так или иначе отражает в себе то
«грубое», «практическое», что презрительно третировали поборники

ДОБРОЛЮБОВ

193

«чистого искусства», как не имеющее никакого отношения к возвышенной
поэтической сфере.
В статье «Органическое развитие человека...» Добролюбов эту свою
мысль выразил так, что она кажется почти цитатой из диссертации Черны­
шевского «Эстетические отношения искусства к действительности»: «Посмо­
трите, в самом деле, как презрительно смотрим мы на телесный труд, как
мало обращаем внимания на упражнение телесных сил. Мы любим, правда,
красоту, ловкость, грацию; но и тут часто выражается нами презрение
к простому, здоровому развитию организма. В лицах часто нам нравится
мечтательное, заоблачное выражение и бледный цвет, „тоски примета“;
в строении организма — талия, которую можно обхватить одной рукой;
о маленьких ручках и ножках и говорить нечего. Этого, конечно, нельзя
назвать положительно дурным, нельзя утверждать, что большая нога не­
пременно лучше маленькой; но все-таки наше предпочтение, основываясь
не на понятии о симметричности развития всех органов человека, а на
каком-то безотчетном капризе, служит доказательством одностороннего,
ложного идеализма. Мускулистые, сильно развитые руки и ноги пробу­
ждают в нас мысль о физическом труде, развивающем, как известно, эти
органы; и это нам не нравится. Напротив, миниатюрные, нежные ручки
свидетельствуют, что обладающий или обладающая ими не преданы грубому
ТРУДУ» а упражняются в какой-нибудь высшей деятельности. Этого-то нам
и нужно...» (III, 98). Приведенные строки примечательны не только тем,
что в них содержится конкретно-историческая трактовка понятия прекрас­
ного применительно к физическому облику человека, но и одновременно
формулируется идеал физической красоты и вообще физического развития,
который теснейшим образом связан с позицией Добролюбова как «мужиц­
кого демократа», идеолога трудящихся масс.
Вопрос о соотношении литературы и жизни, конечно, не мог быть
исчерпан одним общим утверждением, что литература отражает явления
действительности. В сущности, для материалистической эстетики револю­
ционных демократов вслед за этим утверждением и возникали основные
проблемы, которые надлежало исследовать. Что значит отражение? Как
надо понимать тот факт, что «поэзия и вообще искусства, науки слагаются
по жизни, а не жизнь зависит от поэзии»? (I, 206). Значит ли это, что
между жизнью и поэзией существует, так сказать, односторонняя зависи­
мость и поэзия, ограничиваясь пассивной ролью своеобразного «зеркала
жизни», никак на последнюю не влияет? Далее, если не только искусство,
художественная литература, но и наука являются отражением жизни, то
в чем состоит между ними разница, иначе говоря, какова специфика отра­
жения действительности в художественных образах? На всё это предстояло
дать ответы, и мы находим их в эстетической теории Добролюбова, причем
многие из этих вопросов были выдвинуты и разработаны им впервые, хотя
и в органической связи с эстетическими принципами, уже сформулирован­
ными Белинским и Чернышевским.
По Добролюбову, как мы уже видели, выработка понятий о жизни
представляет собой активный процесс: дело не только в том, что понятия
берутся из жизни, а не вырабатываются чистым мышлением из самого
себя; дело еще и в том, что «высшая жизненная деятельность» человека,
т. е. сознание, развивается на основе его практической деятельности, его
взаимодействия с окружающей действительностью. Понятно, что и искус­
ство, будучи одной из форм отражения действительности, не может
являться чисто пассивным проявлением человеческого духа, не может
ограничиваться рабским копированием действительности. Оно не просто
13

История русской литературы, т. Vin

194

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

созерцает ее и фотографирует, но познает своими особыми, только ему
присущими средствами. В статье «Забитые люди» Добролюбов говорит:
«... художник — не пластинка для фотографии, отражающая только настоя*
щий момент: тогда бы в художественных произведениях и жизни не было,,
и смысла не было» (II, 373).
Именно потому, что в фиксации отдельного факта, вырванного из об­
щих связей, уже нет действительной жизни, и нельзя было бы правильно
понять смысл этого факта при таком искусственно изолированном его рас­
смотрении. «Художник дополняет отрывочность схваченного момента своим
творческим чувством, обобщает в душе своей частные явления, создает одно
стройное целое из разрозненных черт, находит живую связь и последова­
тельность в бессвязных повидимому явлениях, сливает и перерабатывает
в общности своего миросозерцания разнообразные и противоречивые сто­
роны живой действительности» (II, 373).
Эти слова Добролюбова доказывают, что под отражением жизни
искусством критик понимал процесс познания действительности, процесс
проникновения в сущность явлений, обнаружения законов, которые ими
управляют, связей и взаимодействия, которые между ними существуют. Ху­
дожник только отправляется от частных явлений, отдельных моментов и
разрозненных черт жизни, но в процессе творчества он всё это сливает
с помощью своего мировоззрения в единое целое, и это целое — готовое
произведение искусства — есть уже не простая действительность, не по­
верхностно отраженные явления ее, а нечто более глубокое, именно — глубо­
кий, подспудный ход жизни, открывшийся «вдохновенному взору худож­
ника» (II, 373). Правда жизни — вот что составляет настоящий предмет
искусства. Она и есть высший критерий художественности произведений
искусства. В статье «Темное царство» об этом сказано так: «Признавая
главным достоинством художественного произведения жизненную правду
его, мы тем самым указываем и мерку, которою определяется для нас сте­
пень достоинства и значения каждого литературного явления» (II, 52). Но
правда правде — рознь. Ведь и фотографическая пластинка, отразившая,
зафиксировавшая какой-то отрывочный момент бытия, дает нам его правди­
вое изображение. Поэтому необходимо уточнить само понятие правды
жизни, отраженной в искусстве, найти для нее тоже какую-то мерку. «Судя
по тому, — разъясняет критик свою мысль, — как глубоко проникает
взгляд писателя в самую сущность явлений, как широко захватывает он
в своих изображениях различные стороны жизни, — можно решить и то, как
велик его талант» (II, 52).
Однако Добролюбов как мыслитель изменил бы самому существу своей
теоретической позиции, если бы удовлетворился этим верным, но всё же
абстрактным разъяснением. Ведь и явление явлению — рознь: есть явления
существенные, есть и несущественные. Писатель может охватить достаточно
широко многие стороны жизни. Но один писатель охватит наиболее важные
стороны, другой — не имеющие сколько-нибудь серьезного значения. Какой
тут может быть объективный критерий? И Добролюбов отвечает:
«Мерою достоинства писателя или отдельного произведения мы прини­
маем то, насколько служат они выражением естественных стремлений изве­
стного времени и народа. Естественные стремления человечества, приведен­
ные к самому простому знаменателю, могут быть выражены в двух словах:
„чтоб всем было хорошо“» (II, 324).
Критик был лишен возможности сформулировать свою мысль прямо, но
она достаточно ясна: та литература достойна наивысшего признания, кото­
рая наиболее полно выражает кровные интересы народа, которая самую

ДОБРОЛЮБОВ

195

сокровенную правду жизни видит в общественной борьбе за народное
счастье. Памятуя о революционной политической позиции великого демо­
крата, мы можем выразить это еще определеннее: степень отражения лите­
ратурой передовых идей и настроений является главным критерием ее
достоинств. Добролюбов всегда именно с этой, революционно-демократи ­
ческой точки зрения подходил к оценке произведений искусства. Однако
это был отнюдь не грубо «утилитарный» подход, при котором искусство
превращается в простую «служанку» политики и, при известных условиях,
неизбежно вырождается. Дело в том, что политические идеалы русских рево^
люционных демократов в то время наиболее полно отражали «естественные
стремления», кровные интересы народных масс. Поэтому критерий, выдви­
нутый Добролюбовым, действительно давал возможность наиболее точно
определить, насколько широко тот или иной писатель, то или иное произве­
дение охватили различные стороны жизни и в какой мере эти стороны были
существенными для исторической судьбы народа. Таким образом, между
общей, абстрактно-теоретической постановкой вопроса и его конкретно­
исторической, революционно-демократической расшифровкой не было ни
малейшего противоречия.
Из сказанного необходимо сделать и тот вывод, что, говоря о зависи­
мости литературы от жизни, Добролюбов отнюдь не имел в виду односто­
роннюю зависимость. Наоборот, в его эстетике искусство рассматривается
как общественное явление, с одной стороны, формируемое действитель­
ностью, а с другой — оказывающее на нее обратное влияние. Еще Белин­
ский, характеризуя специфические свойства искусства, отличающие его от
науки, отметил, что общественная роль искусства гораздо шире, чем роль
науки. Философа, политико-эконома «слушают и понимают немногие»,
поэта — «все». Добролюбов держался той же точки зрения, и она была
правильна для того времени. Именно потому, что Добролюбов признавал за
литературой и искусством силу, способную воздействовать на общественную
жизнь и, следовательно, могущую участвовать в революционной борьбе, он,
по выходе из института, и посвятил себя литературно-критической деятель­
ности. В упомянутом выше письме к Славутинскому об этом было сказано
с великолепной и страстной убежденностью революционного борца.
Придавая такое исключительное значение идейности искусства, Добро­
любов неизбежно должен был сосредоточить внимание на проблеме мировоз­
зрения художника. Для эстетики революционных демократов, именно в силу1
того, что их материалистическая философия была еще далека от совер­
шенства, эта проблема представляла немалые трудности.
Добролюбов вполне понимал ту роль, которую играет в процессе худо­
жественного творчества мировоззрение писателя, и в этом отношении не
делал никаких разграничений между ученым и художником. «Величие
философствующего ума и величие поэтического гения равно состоят в том,
чтобы, при взгляде на предмет, тотчас уметь отличить его существенные
черты от случайных, затем, — правильно организовать их в своем сознании
и уметь овладеть ими так, чтобы иметь возможность свободно вызывать
их для всевозможных комбинаций» (II, 47). Чтобы художник мог постичь'
правду жизни, он должен иметь, кроме таланта пластически изображать
жизненные явления, правильное, развитое мировоззрение. Но как следует
толковать понятие «мировоззрение» применительно к художнику? Можно ли’
приравнять его к мировоззрению философа или между ними есть какая-то
разница?
В своих статьях критик не раз останавливался перед тем фактом, что
в искусстве иногда являются примеры резкого несоответствия «убеждений»
13*

196

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

автора объективному идейному смыслу его произведений. Он правильно при
этом указывал, что при оценке идейного смысла произведения искусства
надо исходить не из «отвлеченных представлений художника» о жизни, не из
его декларативных заявлений, а из самого существа образов — оно-то и
является «ключом к характеристике его таланта». Однако противоречие
всё же оставалось противоречием, и его нужно было объяснить. В статье
«Темное царство» на этот счет имеются интересные мысли, связанные глав­
ным образом с разбором пьес Островского. Вот одно из важных высказы­
ваний Добролюбова:
«Не отвлеченные идеи и общие принципы занимают художника, а жи­
вые образы, в которых проявляется идея. В этих образах поэт может, даже
неприметно для самого себя, уловить и выразить их внутренний смысл
гораздо прежде, нежели определит его рассудком. Иногда художник может
и вовсе не дойти до смысла того, что он сам же изображает. . . В первой
части „Мертвых душ" есть места, по духу своему близко подходящие
к „Переписке", но „Мертвые души" от этого не теряли своего общего
смысла, столь противоположного теоретическим воззрениям Гоголя. И кри­
тика Белинского не трогала гоголевских теорий, пока он являлся пред нею
просто как художник. ..
«Не сравнивая значения Островского с значением Гоголя в истории на­
шего развития, мы заметим однако, что в комедиях Островского, под влия­
нием каких бы теорий они ни писались, всегда можно найти черты глубоко­
верные и яркие, доказывающие, что сознание жизненной правды никогда не
покидало художника и не допускало его искажать действительность в угоду
теории. А если так, то, значит, и основные черты миросозерцания худож­
ника не могли быть совершенно уничтожены рассудочными ошибками»
(П, 84).
Сказанное можно понять двояко. Прежде всего в том смысле, в каком
говорил Энгельс о Бальзаке, творчество которого являло собой пример
величайшей победы реалистического искусства, потому что реализм в нем
проявлялся «даже независимо от взглядов автора». Правда жизни, кото­
рую видел Бальзак и которая, в частности, заключалась в неизбежности
падения излюбленных писателем аристократов, принудила его «идти против
своих собственных классовых симпатий и политических предрассудков».1
Поскольку достижение правды жизни не может, конечно, происходить по­
мимо мировоззрения художника, а тем более вопреки ему, постольку слова
Энгельса надо понимать как указание на противоречивость бальзаковского
мировоззрения: Бальзак и видел историческую неизбежность падения
аристократии, и, одновременно, не мог полностью и окончательно разде­
латься со своим легитимизмом. Однако ведущим началом его мировоззрения
как художника явились прогрессивные взгляды на исторический процесс.
Недаром Энгельс называет легитимизм политическими предрассудками ху­
дожника.
Всё это с соответствующими поправками приложимо и к Гоголю, и
к Островскому. Что именно так следует понимать рассуждения Добролю­
бова, можно убедиться по другим строкам той же статьи, в которых критик
прямо говорит о значении мировоззрения художника: «.. . художник, руко­
водимый правильными началами в своих общих понятиях, имеет все-таки ту
выгоду пред неразвитым или ложно развитым писателем, что может свобод­
нее предаваться внушениям своей художнической натуры. Его непосред­
ственное чувство всегда верно указывает ему на предметы; но когда его
1 К. .Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, стр. 28.

ДОБРОЛЮБОВ

197

общие понятия ложны, то в нем неизбежно начинается борьба, сомнения,
нерешительность, и если произведение его и не делается оттого окончательно
фальшивым, то все-таки выходит слабым, бесцветным и нестройным. Напро­
тив, когда общие понятия художника правильны и вполне гармонируют с его
натурой, тогда эта гармония и единство отражаются и в произведении'
Тогда действительность отражается в произведении ярче и живее, и оно
легче может привести рассуждающего человека к правильным выводам и,
следовательно, иметь более значения для жизни» (II, 49).
Но в приведенной выше цитате о теоретических воззрениях Гоголя и
рассудочных ошибках Островского заключена и другая мысль. Она состоит
отнюдь не в диалектическом разделении чувственного и рассудочного вос­
приятия действительности. К тому же чувственному восприятию факти­
чески отдается предпочтение: «...непосредственное чувство,— говорит
Добролюбов, — всегда верно указывает ему <художнику> на предметы»
(II, 49), т. е. оно, можно сказать, неспособно его обмануть. Иное дело—■
рассудок: он может быть введен в заблуждение ложными теориями. Если
же мы учтем, что в художническом мировосприятии, в отличие от научного,
по мысли Добролюбова, явно главенствует чувственное постижение действи­
тельности (в этом и состоит сущность «художнической натуры»), то мы
поймем, почему получается так, что ложные общие понятия художника, его
ложные теоретические взгляды не могут сделать произведение «оконча­
тельно фальшивым», — в худшем случае это лишь заметно ослабит его, обес*
цветит, сделает нестройным. Конечно, такое толкование значения рациональ*
ного и эмоционального моментов в процессе художественного Творчества
нельзя признать правильным, да оно и не соответствует общей концепций
Добролюбова о роли мировоззрения художника, и его надо рассматривать’
как недостаток, обусловленный тем, что домарксистская материалистическая
философия не могла еще построить сколько-нибудь полной, развитой теории
отражения. При всем том разработка Добролюбовым теории художествен­
ного отражения действительности явилась большим шагом вперед. Важной
его заслугой была и разработка другой стороны того же вопроса — вопроса
о специфичности средств выражения идей в искусстве.
В основу взглядов на специфику искусства Добролюбов положил
сформулированную Белинским мысль о том, что «философ говорит силло­
гизмами, поэт — образами и картинами»; первый доказывает, действуя на
ум своих читателей или слушателей, второй показывает, действуя на фанта­
зию своих читателей.1 Развивая именно этот тезис, Добролюбов писал
в статье о творчестве Кольцова, что достоинство поэта зависит, с одной сто­
роны, от того, на какие предметы направлено его творчество, сколь важна
мысль, выраженная в произведении; с другой же стороны, от силы его поэ­
тического чувства. «Против него-то часто погрешают люди, принимающиеся
за поэзию. Они нередко рассказывают о каком-нибудь обыкновенном по­
ступке или излагают стихами свои убеждения и воображают, что это поэ­
зия. Но на деле выходит, что они, увлекшись своими мыслями или добрыми
стремлениями, не позаботились вовсе о чувстве, и потому, вместо поэзии,
пустились в дидактику, т. е. в холодные рассуждения. Чувство наше воз­
буждается всегда живыми предметами, а не общими понятиями. Если даже,
например, читая какое-нибудь рассуждение, мы вдруг ощущаем в душе чув­
ство приятное или неприятное вследствие мыслей, в нем изложенных, то это
может случиться не иначе, как когда мы живо представим себе предмет,
о котором тут говорится. В этом представлении общая мысль непременно
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. XI, 1917, етр. 105.

198

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

получит для нас какой-нибудь определенный образ, например, от понятия
бедности мы можем перейти к представлению бедняка, голодного, в рубище
и пр., от понятия счастья — к представлению какой-нибудь картины жизни,
в которой мы сочли бы себя счастливыми, и т. п. На этом основании, для
поэзии необходимы живые, определенные образы, чтобы она могла удовле­
творить нашему чувству» (I, 121).
Главное отличие так называемых поэтических натур в том и состоит,
что они умеют мысль «развить в поэтической форме» (I, 121), т. е. передать
ее в живых, конкретных образах, возбуждающих чувство. Эта способность
проявляется только тогда, когда человек умеет не только хорошо понять
мысль, избранную для поэтического воплощения, но вполне представить
себе ее в живом, определенном, чувственно-осязаемом, пластическом виде.
Отсюда мы должны сделать вывод, что, говоря о художественном образе,
Добролюбов имел в виду не простое изображение предмета, подобное его
фотографии, а нечто совсем иное, в чем, с одной стороны, заключено поня­
тие о предмете, и с другой — как бы сохранена его конкретно-чувственная
форма. Мы сказали «как бы сохранена», потому что в действительности,
конечно, эта форма предмета не сохраняется, а вместо нее создается новая,
соответствующая понятию о предмете, соответствующая его познанной сущ­
ности.
Добролюбов вполне отдавал себе отчет в том, что познание художни­
ком явлений жизни есть процесс проникновения в их сущность, процесс
абстрагирования, обобщения, типизации явлений; под мыслью, выраженной
в образе, он и понимал результат этого процесса типизации. Одновременно
он справедливо считал конкретно-чувственную форму мысли важнейшим
признаком художественного образа. Иначе говоря, художественный образ
он рассматривал как сложное, противоречивое единство абстрактного и кон­
кретного, общего и единичного. Следовательно, перед художником, если
говорить о творческом процессе схематически, стоит как бы двуединая за­
дача: во-первых, как можно глубже проникнуть в сущность явлений, как
можно шире охватить и обобщить различные стороны жизни, как можно
больше различных по внешности черт жизни слить в некое единство; во-вто­
рых, создать для добытых таким путем понятий, мыслей о жизни соответ­
ствующую им пластическую форму, которая бы оказалась способной вы­
звать к деятельности фантазию читателя. В том-то и состоит трудность поэ­
тического творчества, говорил Добролюбов, что далеко не всякий человек
способен одновременно и на то, и на другое. Даже художники далеко не
всегда обладают в равной мере этими двумя различными качествами. По­
этому одни поэты, обладающие высоко развитым чувством воображения,
сильно проигрывают в своем творчестве, так как «имеют очень мало мыс­
лей в своей поэзии», а другие, будучи умными людьми, оказываются пло­
хими поэтами, так как не имеют живого воображения. Только большие
таланты и гении гармонически сочетают в себе обе способности (I, 123).
В связи с этим следует вспомнить рассуждения Добролюбова о твор­
честве Островского, в частности, о создании им образа Катерины, который
критик назвал «шагом вперед не только в драматической деятельности
Островского, но и во всей нашей литературе». В чем заключалась заслуга
Островского как художника? В том, что он создал образ, который «давно
требовал своего осуществления в литературе»; более того, это образ, около
которого «вертелись наши лучшие писатели», но так и не смогли осуще­
ствить своего намерения. Почему же? Потому, во-первых, что «они умели
только понять его надобность и не могли уразуметь и почувствовать его
сущности». Островский же «это сумел сделать» (II, 344). Но дело не только

ДОБРОЛЮБОВ

199

в этом. «Нам кажется, — говорит Добролюбов, — что все их неудачи про­
исходили оттого, что они просто логическим процессом доходили до убежде­
ния, что такого характера ищет русская жизнь, и затем кроили его сооб­
разно с своими понятиями о требованиях доблести вообще и русской в осо­
бенности». Не так поступил Островский, «не так понят и выражен русский
сильный характер в „Грозе“.. . Он водится не отвлеченными принципами,
не практическими соображениями, не мгновенным пафосом, а просто нату­
рою, всем существом своим. В этой цельности и гармонии характера заклю­
чается его сила...» (II, 345, 346). По мысли критика, в образе Катерины
Островскому удалось слить воедино как понятие о сильной личности, вы­
ступающей с решительным и действенным протестом против «темного цар­
ства», так и конкретные обстоятельства жизни Катерины, неповторимые,
индивидуальные черты ее характера. Энгельс, в письме к Минне Каутской,
имея в виду сочетание в образе общего и единичного, писал: «... каждое
лицо — тип, но вместе с тем и вполне определенная личность, — „этот“, как
сказал бы старик Гегель...».1 Такова и Катерина в оценке великого рус­
ского критика: она — тип и вместе с тем вполне определенная личность со
своей особенной, неповторимой судьбой. Поэтому Добролюбов целиком при­
емлет и «фатальный конец» ее жизни, считая его необходимым, хотя, разу­
меется, критик был далек от мысли, что та же самая судьба вообще угото­
вана людям типа Катерины, людям, поднимавшимся на борьбу с темным
царством помещиков и капиталистов.
Таким образом, Добролюбов внес много нового и важного в понятие
художественного образа как специфического средства отражения искусством
.действительности, как диалектического единства' типичного и индивидуаль­
ного, абстрактного и конкретного.

★
В разработке эстетических проблем с наибольшей отчетливостью вы­
явились сильные стороны философского материализма и диалектического
метода Добролюбова. Иначе обстояло дело, когда он вступал в область
социологии. Здесь историческая ограниченность и материализма и диалек­
тики русских революционных демократов, как известно, выступала особенно
наглядно.
Добролюбов, как и его учителя — Белинский, Герцен, Чернышевский,
в истолковании общественных явлений и законов, ими управляющих, оста­
вался еще на идеалистических позициях. Исторические условия, в которых
развивали науку вожди шестидесятников, не дали и не могли дать им воз­
можности совершить скачок от идеологии революционного демократизма
к революционному пролетарскому мировоззрению, к теории научного ком­
мунизма.
Добролюбов во всех своих попытках объяснить ход развития человече­
ского общества не мог полностью отбросить ту философию истории, со­
гласно которой именно «идеальные» причины — стремления, воля, страсти,
мнения людей — правят событиями, вызывают их к жизни и определяют их
течение, их смену. Но сказать о добролюбовских социологических взглядах
только это — значит сказать далеко не всё. И дело заключается не в том,
что в своих общественных суждениях критик высказывал гениальные мате­
риалистические «догадки»; дело в том, что формула «Добролюбов — идеа­
лист в вопросах социологии» не включает в себя самого существенного мо:мента — момента развития его мировоззрения. Говоря словами самого кри1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVII, стр. 505.

200

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

тика, такая формула вырывает «факт из живой действительности», закры­
вает все пути для подлинно научного исследования социологических взгля­
дов великого революционного демократа.
Вспомним ленинскую характеристику мировоззрения Герцена. Ее глу­
бочайшая правда, ее исчерпывающая полнота определяется тем, что взгляды
Герцена раскрыты В. И. Лениным в движении — как связующее звено
между двумя первыми поколениями русских революционеров. Добролюбов
также не стоял на месте в своих взглядах на исторический процесс. Нет,,
он неутомимо двигался вперед — от идеализма к материалистическому тол­
кованию общественных явлений. Поэтому важно выяснить, какие именно
материалистические «догадки» он высказал, но еще более важно установить^
что идеализм в вопросах социологии был у Добролюбова чем-то вроде фило­
софского «родимого пятна» или «философского предрассудка», т. е. элемен­
том отмирающим, хотя всё еще достаточно сильно дававшим о себе знать.
При таком подходе к вопросу сразу же выясняется односторонность
характеристики мировоззрения Добролюбова, данной Г. В. Плехановым
в его статье «Добролюбов и Островский»; лишний раз обнаруживается и
грубая ошибка тех советских литературоведов, которые пытались ограничить
истоки мировоззрения Добролюбова фейербахианской философией.
Плеханов вполне справедливо отметил, что «исторический идеализм
был непоследовательностью, диссонансом в миросозерцании Добролюбова^
Чернышевского...», но тут же добавил: «...и Фейербаха».1 Конечно, это
можно сказать и о Фейербахе. Однако его никак нельзя на этом основании
ставить в один ряд с идейными вождями русской революционной демокра­
тии: это была не та непоследовательность, не тот диссонанс. Закрывая
глаза на различие, Плеханов неизбежно грешил против истины, а истина
заключалась в том, что Чернышевский и Добролюбов приближались к по­
ниманию значения классовой борьбы, тогда как Фейербаху эта идея была
явно чужда.
Плеханов, имея в виду некоторые высказывания Добролюбова по во­
просам истории и литературы, справедливо называл их «просветитель­
скими», оговорившись в одном месте статьи, что эти просветительские
взгляды «носили на себе печать своего времени».2 В чем именно состояла
«печать времени», об этом Плеханов, в сущности, не сказал ничего опреде­
ленного. Но зато он неоднократно ставил Добролюбова и Чернышевского
в один ряд с французскими просветителями XVIII века, отчего «печать
времени» неизбежно превращалась в чистейшую фикцию. Он делал это на
том единственном основании, что французские материалисты XVIII века
были точно такими же идеалистами в области истории, как и русские
революционные демократы XIX века, что «они, как и Добролюбов, были
материалистами, державшимися, по неразработанности их материализма^
идеалистического взгляда на историю».3 Конечно, исторический идеализм
являлся следствием неразработанности их материализма. Однако нельзя
забывать о том, что между материализмом Добролюбова и материализмом
французских просветителей существовала не малая разница. Стоит только
вспомнить, какой гигантский прогресс в естественных науках отделяет эпоху
Добролюбова от эпохи французских материалистов. К этому надо приба­
вить и тот важнейший факт, что Добролюбов критиковал «грубый», т. е.
механистический, метафизический материализм, составлявший существо
1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XXIV, 1927, стр. 52.
2 Там же, стр. 49.
3 Там же, стр. 56.

ДОБРОЛЮБОВ

201

философии французских просветителей. В равной мере нельзя ставить на
одну доску исторический идеализм последних с историческим идеализмом
Добролюбова.
Плеханов, много сделавший для исторической оценки наследия демо­
кратов 60-х годов, не учитывал, однако, что французские просветители явля­
лись идеологами буржуазии, тогда как Добролюбов был идеологом крестьян­
ских масс, поднимавшихся на революционную борьбу. Как известно, в связи
с аналогичной ошибкой Плеханова В. И. Ленин написал на полях его книги
о Чернышевском: «Из-за теоретического различия идеалистического и мате­
риалистического взгляда на историю Плеханов просмотрел практическиполитическое и классовое различие либерала и демократа».1
Жертвой подобной методологической ошибки сделались и позднейшие
литературоведы, пытавшиеся стереть всякое различие между мировоззре­
нием Добролюбова и мировоззрением Фейербаха. В частности, они утвер­
ждали, что Добролюбов будто бы заимствовал у немецкого философа его
этическую программу, что добролюбовские формулы: «человек и его сча­
стье», «чтобы всем было хорошо» — являются всего-навсего модификациями
«порочных идеалистических элементов» этической теории Фейербаха. От­
куда, однако, было выведено такое заключение? Можно ли формулу «чело­
век и его счастье» объявить идеалистически порочной, не выяснив при этом,
о каком человеке идет речь, что подразумевается под его счастьем, какими
путями оно достигается? Конечно, нет!
Борьба за построение коммунистического общества это и есть борьба за
реальное человеческое счастье, за то, «чтобы всем было хорошо». Следова­
тельно, весь вопрос заключается в том, каким конкретно-историческим со­
держанием наполняется эта формула, и только по выяснении этого можно
было бы сказать, повторял ли Добролюбов этическую концепцию Фейер­
баха или по-своему, в соответствии со своими взглядами революционного
демократа, трактовал идею всеобщего человеческого счастья.
Добролюбов, несомненно, сближался в своих взглядах с Фейербахом,
когда объяснял некоторые явления общественной жизни, исходя из физио­
логической природы человека. Но добролюбовское понимание человека, при
всей своей непоследовательности, существенно отличалось от фейербаховского хотя бы уже потому, что великий русский демократ имел в виду сов­
сем не того человека, которого стремилась «осчастливить» новая религия
братства и всеобщей любви, изобретенная немецким философом. Характе­
ризуя взгляды последнего, Энгельс писал: «...каковы бы ни были наме­
рения и ожидания Фейербаха, его мораль оказывается скроенной по мерке
нынешнего капиталистического общества».2
В тесной связи с этим находится и другое отличие добролюбовской
точки зрения от фейербаховской. Ведь мало мечтать о человеке и его сча­
стье, — надо найти путь, которым достигается счастье. Далекий от поли­
тической жизни своего народа, склонный к созерцательности, пассивности,
Фейербах в качестве средства для достижения всеобщего счастья пропове­
довал свою «религию любви». Добролюбов же был борцом, сторонником
революционного насилия. Для него единственным реальным путем к счастью
была крестьянская революция, в результате которой на месте разгромлен­
ного самодержавно-крепостнического строя должна возникнуть демократи­
ческая, социалистическая республика.
Разумеется, Добролюбов серьезно ошибался, полагая, что крестьянская
революция будет иметь социалистический характер. Корни этой ошибки —
1 Ленинский сборник, XXV, стр. 231.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIV, стр. 660.

202

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в идеалистическом представлении об историческом процессе, о силах, управ­
ляющих общественным развитием. Так, например, в статье «Русская циви­
лизация, сочиненная г. Жеребцовым», излагая свое понимание прогресса,
Добролюбов писал: «Уничтожение дармоедов и возвеличение труда — вот
постоянная тенденция истории». Правда, отмечал он, до сих пор «дармоед­
ство не исчезло, но оно постепенно везде уменьшается с развитием образо­
ванности», и как только «количество знаний, распространенных в массах»,
будет достаточно для того, чтобы народ имел «правильное понятие о срав­
нительном достоинстве предметов и о различных отношениях между ними»,
дармоедство будет полностью и навсегда уничтожено (III, 267, 268).
Нет необходимости доказывать, что отмеченная Добролюбовым «тен­
денция истории» совершенно не соответствовала действительности; на са­
мом же деле шла смена одной эксплуататорской общественной формации
другой эксплуататорской общественной формацией, шел процесс усиления
господства дармоедов над трудящимися. Справедливость требует, однако,
отметить, что этот идеалистический взгляд на историю постепенно уступал
место более правильному. В статье «От Москвы до Лейпцига», написанной
всего через год после статьи «Русская цивилизация.. .», Добролюбов уже
утверждает, что распространение просвещения, по крайней мере в правящих
классах, отнюдь не влечет за собой улучшения жизни трудящихся. Напро­
тив, «... с развитием просвещения в эксплуатирующих классах только
форма эксплуатации меняется и делается более ловкою и утонченною; но
сущность все-таки остается та же, пока остается попрежнему возможность
эксплуатации» (IV, 394).
Во взглядах Добролюбова на роль различных факторов, определяю­
щих исторический процесс, материальный фактор приобретал всё больший
и больший удельный вес. Добролюбов всё определеннее склонялся к той
мысли, что решающим моментом борьбы между «аристократией» и «демо­
кратией» — «дармоедами» и «трудящимися» — является момент экономи­
ческого угнетения и что именно эта борьба составляет основное содержание
истории. В такой эволюции исторических взглядов Добролюбова главней­
шую роль, несомненно, играла его политическая позиция — позиция идео­
лога закрепощенных, угнетенных крестьянских масс.
Для характеристики исторических взглядов критика и его представле­
ний о судьбах России исключительное значение имеет уже упомянутая
статья «От Москвы до Лейпцига». Направленная всем своим содержанием
против так называемых западников, т. е. русских либеральствующих идеоло­
гов буржуазии, эта статья примечательна глубокой критикой капиталистиче­
ского строя, который Добролюбов, естественно, не мог признать за идеал
общественного устройства.
Добролюбов считал, что государства Западной Европы, по сравнению
с Россией, ушли значительно дальше по дороге «исторической жизни». Он
признавал далее, что Россия должна идти тем же путем, но, поскольку она
может присмотреться «к ходу развития народов Западной Европы», ее
движение вперед будет совершаться лучше. «Что и мы на пути своего буду­
щего развития не совершенно избегнем ошибок и уклонений, — в этом тоже
сомневаться нечего. Но все-таки наш путь облегчен; все-таки наше граждан­
ское развитие может несколько скорее перейти те фазисы, которые так мед­
ленно переходило оно в Западной Европе. А главное, — мы можем и должны
идти решительнее и тверже, потому что уже вооружены опытом и зна­
нием. ..» (IV, 402).
Говоря о фазисах, которые надлежало еще пройти России, Добролюбов
прежде всего имел в виду ликвидацию феодальных порядков, крепостниче-

ДОБРОЛЮБОВ

203

-ского строя; он имел также в виду необходимость развития промышлен­
ности, техники и культуры. Но, в отличие от «западников», пытавшихся вы­
дать капиталистические порядки за образец, он указывал на отрицательные
стороны западноевропейской цивилизации, и при том не на какие-нибудь
частности, а на коренные ее пороки. Он утверждал, что в результате рево­
люций, происходивших в Западной Европе, «поселяне» и «фабричные ра­
ботники», т. е. основная масса народа, ничего не выиграли. Более того,
«...вышло то, что рабочий народ остался под двумя гнетами: и старого фео­
дализма, еще живущего в разных формах и под разными именами во всей
Западной Европе, и мещанского сословия, захватившего в свои руки всю
промышленную область. И теперь в рабочих классах накипает новое неудо­
вольствие, глухо готовится новая борьба, в которой могут повториться все
явления прежней...» (IV, 392—393). Может ли быть образцом такой строй,
в котором эксплуатация человека человеком является «основанием почти
всех общественных отношений»? (IV, 394). Идеолог трудящихся масс на
такой вопрос, естественно, отвечал отрицательно. Он говорил, что Западная
Европа хотя и ушла дальше России по пути прогресса, но ей еще только
предстоит идти «к самому идеальному совершенству», и это дело совсем не
такое легкое. Достичь совершенства отдельными реформами, различными
паллиативными мерами немыслимо, а поэтому «необходимо, для уничтоже­
ния зла, начинать не с верхушки и побочных частей, а с основания» (IV,
399). Иначе говоря, необходима революция. Вот этот-то опыт и следует
учесть России, которая должна двигаться вперед «решительнее и тверже»
(IV, 402).
~
Добролюбов, как и Чернышевский, «. .. не видел и не мог в 60-х годах
прошлого века видеть, что только развитие капитализма и пролетариата
способно создать материальные условия и общественную силу для осуще­
ствления социализма».1 В этом смысле его социалистические взгляды следует
назвать утопическими. Но вместе с тем они сильно отличались от взглядов
утопических социалистов Западной Европы, наивно полагавших, что свои
планы социального переустройства они смогут осуществить при помощи
господствующих классов и правительственной верхушки. Для Сен-Симона,
Фурье, Оуэна народные массы являлись лишь объектом социальных ре­
форм. Добролюбов же отводил народу важнейшую роль в историческом
развитии, хотя и не отрицал большого значения выдающихся обществен­
ных деятелей, если последние действуют в соответствии с законами обще­
ственного прогресса. «Без сомнения, — писал он, — великие исторические
преобразователи имеют большое влияние на развитие и ход исторических
событий в свое время и в своем народе; но не нужно забывать, что прежде,
чем начнется их влияние, сами они находятся под влиянием понятий и нра­
вов того времени и того общества, на которое потом начинают они действо­
вать силою своего гения.. . Значение великих исторических деятелей можно
уподобить значению дождя, который благотворно освежает землю, но кото­
рый, однако, составляется все-таки из испарений, поднимающихся с той же
земли» (III, 120, 121). Иными словами, значение и роль выдающихся исто­
рических деятелей находятся в прямом отношении к тому, чьи интересы
они защищают: чем более широк общественный круг людей, выдвигающих
из своей среды историческую личность, чем более соответствует ее деятель­
ность назревшим потребностям общественного развития, тем большую роль
.может сыграть в истории великий человек.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 97.

204

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Отводя народным массам важнейшее место в историческом процессе,
русский революционный демократ с величайшим оптимизмом смотрел на
будущее своего народа. Он был глубоко убежден в неисчерпаемости его
творческих сил, в способности построить действительно справедливую и
счастливую жизнь, как только будут сломаны самодержавно-крепостниче­
ские оковы, уродующие русскую общественную жизнь и сдерживающие
ее развитие. Этот горячий патриотизм пронизывал всё мировоззрение
Добролюбова.

★
Одним из наиболее острых вопросов, который должны были решать
вожди русской революционной демократии, был вопрос об отношении к За­
паду. Спор шел о том историческом пути, какой должна для себя избрать
Россия: обязателен ли, выражаясь современным языком, для нее капитали­
стический путь развития, на который западноевропейские страны вступили
раньше России; а если необязателен, то, может быть, этот путь всё же наи­
более правильный; или, наконец, у России есть свой собственный путь со­
циально-экономического развития, в корне отличающийся от западноевро­
пейского? Этой важной теме Добролюбов посвятил большую статью «От
Москвы до Лейпцига», напечатанную в «Современнике».
«Две великие партии существуют издавна между русскими учеными по
вопросу об отношениях России к другим народам Европы. Одна партия
выражает свое убеждение на этот счет формулою: „Россия цветет, а Запад,
гниет“». Другая, противоположная партия должна была бы говорить: «Нет,
Россия гниет, а Запад цветет»; но столь «крайней и дерзкой формулы»,
говорит Добролюбов, до сих пор в русской литературе не появлялось, да
и не появится, потому что «никто из нас не лишен патриотизма». Эта вто­
рая партия формулирует свои воззрения более умеренно, и они выглядят,
примерно, так: «Каждый народ проходит известный путь исторического
развития; Запад вступил на этот путь раньше, мы позже; нам остается еще
пройти многое, что Западом уже пройдено, и в этом шествии, умудренные
чужим опытом, мы должны остеречься от тех падений, которым подверг­
лись народы, шедшие впереди нас» (IV, 387).
Профессор Бабст, чьи путевые письма разбирает Добролюбов в статье
«От Москвы до Лейпцига», принадлежал ко второй «великой партии», и
именно это обстоятельство привлекло внимание критика к письмам Бабста,
опубликованным в журнале «Атеней» (1859). Они давали руководителю
русской революционной демократии удобную возможность высказаться
в подцензурной печати по многим злободневным политическим вопросам и
сформулировать свою точку зрения.
Заключительные абзацы статьи «Современника» как будто бы гово­
рили о том, что автор разделяет взгляды путешествовавшего по Германии
русского профессора:
«Да, счастье наше, что мы позднее других народов вступили на по­
прище исторической жизни. Присматриваясь к ходу развития народов За­
падной Европы и представляя себе то, до чего она теперь дошла, мы мо­
жем питать себя лестною надеждою, что наш путь будет лучше. Что и мы
должны пройти тем же путем, это несомненно и даже нисколько не при­
скорбно для нас. Об этом говорит и г. Бабст.. . Что и мы на пути своего
будущего развития не совершенно избегнем ошибок и уклонений, — в этом
тоже сомневаться нечего. Но все-таки наш путь облегчен; все-таки наше
гражданское развитие может несколько скорее перейти те фазисы, которые

ДОБРОЛЮБОВ

205

так медленно переходило оно в Западной Европе. А главное, — мы можем
и должны идти решительнее и тверже, потому что уже вооружены опытом
и знанием. .., к счастью, у нас есть такие энергические деятели, как г. Бабст,
:которые своими призывами и указаниями на то, что делается у других, про­
буждают и нас от дремотной лени. .. Радуясь этому прекрасному явлению,
мы решились своим слабым голосом аккомпанировать мощной речи
г. Бабста, с кротким намерением заметить только, — что и того, что сделано
у других, всё это слишком мало. . .» (IV, 402).
Однако только наивный простак мог поверить в согласие автора статьи
«Современника» со взглядами Бабста. В действительности статья Добролю­
бова содержала не «кроткое намерение» кое-что прибавить к мыслям про­
фессора, а решительную и последовательную критику политических позиций
последнего, критику капиталистического общества и разоблачение самодер­
жавно-крепостнических порядков в России.
Бабст, ставя в пример России Западную Европу, в частности Герма­
нию, рассматривал капиталистический строй как образец, которому следует
подражать. Правда, он видел и в Германии некоторые недостатки, какие
следовало бы устранить, но в целом, по его мнению, капиталистический
строй не нуждается в изменениях. Таким образом, он занимал позицию
либеральствующего буржуазного идеолога. Понятно, что революционный
демократ должен был отмежеваться от него со всей решительностью. Так
Добролюбов и поступил. Он показал, во-первых, что «о роли народных
масс в будущей истории Западной Европы почтенный профессор думает
очень мало» (IV, 393). Ссылаясь на факты, приводимые самим Бабстом,
он доказал, что нелепо тешиться мыслью, будто все недостатки капиталисти­
ческого общественного порядка есть частные недостатки и легко могут быть
исправлены образованностью общества и гласностью общественного мнения.
Бабст считал, что «свобода труда непременно когда-нибудь восторжествует
и разобьет в конец последние остатки средневековых промышленных стес­
нений». На это Добролюбов резонно отвечал, что замена феодализма капи­
тализмом не есть освобождение труда, а лишь изменение формы эксплуата­
ции трудящихся, которая при капитализме делается еще более ловкой и
утонченной. И не просвещение, не общественная гласность могут сыграть
в этом деле решающую роль. «Призовите на помощь историю: где и когда
существенные улучшения народного быта делались просто вследствие убе­
ждения умных людей, не вынужденные практическими требованиями на­
рода?» (IV, 396, 395).
ы
Одна из главных мыслей статьи «От Москвы до Лейпцига» состоит
в том, что не только Россия, но и страны Западной Европы нуждаются в ко­
ренных общественно-политических переменах: «...мы удивляемся, — писал
Добролюбов, — каким образом могут некоторые ученые люди защищать
благодетельность паллиативных мер для будущего прогресса Западной
Европы и отвергать реформы общие и решительные, как гибельные для
ее благоденствия» (IV, 400—401). Эти строки свидетельствуют, что, го­
воря о неизбежности движения России по пути капиталистического разви­
тия, Добролюбов, в отличие от Бабста, считал капиталистический уклад не
конечной целью развития, а лишь определенным этапом, остановиться на
котором значило бы «остановиться на полдороге к цели» (IV, 400). От­
вергая эту «ужасную ошибку», в которую «постоянно впадали» народы
Западной Европы, он считал необходимым, чтобы русский народ, исполь­
зуя западноевропейский опыт, двигался «решительнее и тверже».
Таким образом, в решении вопроса об историческом пути России
Добролюбов проявил необычайную последовательность, а между тем из-

206

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

вестно, что по этому поводу в рядах русской революционной демократии
господствовало иное мнение: считалось, что Россия может придти к со­
циализму, минуя путь капиталистического развития.
Всё это показывает, что, приобретая за годы работы в «Современнике»
опыт политической борьбы, Добролюбов всё более правильно и глубоко на­
чинал постигать сущность общественных явлений. К нему вполне применима
ленинская характеристика философских взглядов Герцена: Добролюбов
также вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился
перед историческим материализмом.

3
Наряду с Белинским и Чернышевским, Добролюбов является одним из
самых выдающихся представителей литературно-критической мысли в Рос­
сии. Его статьи на историко-литературные темы и разборы произведений
современных писателей по глубине мысли, тонкости эстетического анализа
и мастерству изложения принадлежат к числу величайших достижений рус­
ской критики.
Значение работ Добролюбова в этой области, его влияние на твор­
чество отдельных писателей и на развитие отечественной литературы
в целом определяются прежде всего глубоко прогрессивным содержанием
его литературно-критической деятельности, его борьбой за передовую реа­
листическую литературу, правдиво отражающую действительность, вскры­
вающую пороки и язвы крепостнического режима, воспитывающую в широ­
ких массах ненависть к этому режиму. Как подлинный демократ, верный
ученик Белинского, Добролюбов разоблачал в своих статьях все проявления
реакционной и либерально-реформистской идеологии в литературе, горячо
поддерживал молодые и свежие силы, страстно звал передовую литературу
к служению «святому делу» борьбы за освобождение народа. С точки зре­
ния задач этой борьбы, с точки зрения революции он оценивал любое явле­
ние искусства: помогает ли оно «святому делу» или мешает ему — вот какой
вопрос прежде всего ставил перед собой критик, определяя достоинство того
или иного произведения.
Первая же статья Добролюбова, положившая начало его славной ра­
боте в «Современнике», носила программный характер: в ней была изло­
жена позиция молодого критика, выражен его взгляд на задачи литера­
турного исследования. Несмотря на свою узко академическую тему — раз­
бор журнала XVIII века «Собеседник любителей российского слова»,
статья носила остро публицистический характер и была направлена против
крохоборческой, лженаучной критики, оторванной от жизни и чуждой со­
временности. Добролюбов жестоко высмеивал схоластическую критику, пе­
реставшую влиять на судьбы литературы и погрузившуюся в узкий мир
библиографических подробностей, интересных лишь «избранным». Высту­
пая против дворянско-буржуазной академической науки, условно называя
ее «библиографическим направлением» в критике, Добролюбов писал:
«...позвольте же мне более уважать критика, который дает нам верную,
полную, всестороннюю оценку писателя или произведения, который произ­
носит новое слово в науке или искусстве, который распространяет в обще­
стве светлый взгляд, истинные, благородные убеждения.. . И долго будет
в обществе отзываться звучный, ясный голос этого критика, долго будет
чувствовать народ благотворное влияние его убеждений, его горячей, сме­
лой, задушевной проповеди» (I, 30—31).

ДОБРОЛЮБОВ

207

Такому представлению о призвании критика-гражданина, проповед­
ника благородных убеждений и воспитателя общества как нельзя лучше
отвечала вся дальнейшая деятельность самого Добролюбова.
В статье о «Собеседнике» он подверг тщательному изучению журнал,
занимавший «видное место в истории русской литературы и в особенности
журналистики..., в продолжение двух лет своего издания он совмещал
в себе почти всю литературную деятельность русских писателей того вре­
мени» (I, 32). Но, в отличие от либеральной науки, высоко оценивавшей
успехи сатирической литературы XVIII века, Добролюбов в своих сужде­
ниях о ней был чрезвычайно сдержан. Искусно маскируя смелые мысли,
Добролюбов раскрывал перед читателем дворянско-помещичий характер
литературы, возглавлявшейся Екатериной II, показывал бессилие и без­
зубость официальной сатиры, бесплодность ее обличений, не выходящих за
пределы дозволенного императрицей. Самые предметы обличения — фран­
цузское воспитание, плохие стихотворцы, женское легкомыслие — говорят
о том, что коренные пороки крепостнического общества не привлекали
внимания сатириков. Да и трудно требовать от них серьезных обличений,
говорит Добролюбов, если на страницах «Собеседника» «нет почти ни
одного произведения, в котором бы как-нибудь, кстати или некстати —
всё равно,—не выразились чувства благоговения к государыне» (I, 81).
Эта последняя, по словам критика, в своих собственных произведениях
умела «набросить на все темные явления русской жизни и истории какойто светлый, даже отрадный колорит»; при этом она старательно подчер­
кивала «во всем, в чем только можно, что всякое добро нисходит от пре­
стола» (I, 43, 45). Яркими сатирическими красками Добролюбов набрасы­
вает портрет Екатерины II, кокетничавшей своим знакомством с просвети­
телями и вольнодумцами Западной Европы и в то же время панически
боявшейся проникновения этой гибельной «заразы» в Россию.
Свои суждения о литературе XVIII века Добролюбов развернул
в более зрелой статье «Русская сатира в век Екатерины» (1859), где с еще
большей силой и остротой поставлен вопрос о слабости сатирических изда­
ний того времени. Правда, обратившись снова к историческому материалу,
Добролюбов прямо предупреждал читателей «Современника», что перед
ними не только научное исследование, но и злободневное выступление, на­
правленное против мелкого либерального обличительства, столь распростра­
ненного в литературе конца 50-х годов. Действительно, в этой статье, как
и во многих других, Добролюбов умело сочетал серьезность научного ис­
следования, разработку мало изученного историко-литературного материала
с разрешением актуальных литературно-политических задач, стоявших перед
«Современником», и прежде всего задач борьбы против либерализма.
В основе статьи Добролюбова лежит мысль о том, что «наша сатира
не то и не так обличает» (II, 140). Привлекая обширный фактический
материал, автор доказывал, что сатирики прошлого критиковали мелкие,
частные недостатки, но «никогда почти не добирались. .. до главного, су­
щественного зла, не разражались грозным обличением против того, от чего
происходят и развиваются общие народные недостатки и бедствия»
(II, 138). Иные из них нападали на «необразованность, взяточничество и
ханжество, отсутствие законности, спесь и жестокость в обращении с низ­
шими», но «весьма редко в подобных обличениях проглядывала мысль, что
все эти частные явления суть не что иное, как неизбежные следствия не­
нормальности всего общественного устройства. . . Никогда в сатирах наших
вопрос о взятках не переходил в рассмотрение общего вреда бюрократии
и тех обстоятельств, которыми сама бюрократия порождена и развита»

208

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

(II, 139). Такова была революционная постановка вопроса о сатире, кото­
рая, по мнению критика, должна была обличать не частные недостатки,
а коренные основы крепостнического государства.
Добролюбов отмечал, что сами сатирики, пребывавшие в «забавных
иллюзиях», искренно считали, что они делают важное дело, воображали, что
от их слов может произойти «поправление нравов» в целой России (II, 150).
Но все их усилия были по существу бесплодны, потому что они нападали
главным образом на такие явления, которые в царствование Екатерины
представляли собой пережитки старины, нередко преследовавшиеся самим
правительством. В редких случаях сатира касалась крестьянского вопроса,
но вместо единственно правильного вывода: «крестьяне тоже человеки, сле­
довательно, помещики не имеют над ними никаких прав», — из этой сатиры
в лучшем случае вытекало: «крестьяне тоже человеки, следовательно, не
нужно над ними тиранствовать» (II, 170). В конце концов Добролюбов
приходит к заключению, поражающему своей смелостью и глубоко револю­
ционному по существу: главная причина бессилия дворянской сатиры
XVIII века состояла в том, что она «не хотела видеть коренной дрянности
того механизма, который старалась исправить» (II, 166).
Внимательный читатель понимал, что этот вывод Добролюбова отно­
сился не только к прошлому, но и к современному состоянию литературы.
Больше того, всем ходом своих рассуждений критик подводил читателя
к мысли о необходимости коренного изменения существующих обществен­
ных отношений. Указывая на дворянско-крепостнический характер екатери­
нинской сатиры, на ее враждебность народу, Добролюбов звал современную
литературу к активному разоблачению самых основ самодержавного строя,
звал к революционному действию. Он считал, что, только отказавшись от
«маниловского характера» и «обломовской миловидности», сатира обретет
подлинную силу обличения и сможет служить народным интересам. Добро­
любов придавал очень большое значение сатире, считал ее «могучим дея­
телем» общественного развития (I, 32) и потому постоянно возвращался
в своих статьях к вопросам сатирического направления в русской литера­
туре.
Следует иметь в виду, что, увлеченный своей полемической задачей —
стремлением как можно решительнее осудить либеральное обличительство,
Добролюбов, проводя исторические параллели, не вполне четко представлял
себе особенности процесса формирования русской литературы. Но и при
всей суровости приговора, вынесенного революционным демократом дворян­
ской литературе XVIII века, он все-таки не забывал отметить такие про­
грессивные явления, как журналы Н. И. Новикова, книгу А. Н. Радищева
«Путешествие из Петербурга в Москву» и др. Разумеется, Добролюбов не
имел возможности говорить о них полным голосом. Поэтому он ограничился
только глухим напоминанием о тех мерах, какие употребляла Екатерина,
преследуя «свободоязычие». Так, она прекратила издательскую деятель­
ность Новикова и посадила его в Шлиссельбургскую крепость. «Еще более
гнев императрицы на литературу возбужден был известным „Путешествием
из Петербурга в Москву“ Радищева»; далее Добролюбов называет эту
книгу «едва ли не единственным исключением в ряду литературных явле­
ний того времени» (II, 148, 149) и пытается доказать, что «строгости»,
принятые Екатериной, были излишни, поскольку эта книга «стояла совер­
шенно одиноко» и не могла быть опасной для существующего порядка.
Вряд ли можно сомневаться в том, что в действительности критик пре­
красно понимал, какая разрушительная сила была заключена в книге Ра­
дищева.

ДОБРОЛЮБОВ

209

От внимания Добролюбова не укрылся и мало кому известный в его
время «Отрывок из путешествия» И. Т., напечатанный в «Живописце»
Н. И. Новикова; критик выделил «Отрывок» из прочих материалов «Живо­
писца», отметив, что его безымянный автор ушел «гораздо далее всех обли­
чителей того времени». Добролюбов обнаружил в «Отрывке» ясную мысль
о том, что «вообще крепостное право служит источником зол в народе»
(II, 170), и этим определил достоинства произведения, которое советские
исследователи приписывают Н. И. Новикову (впрочем, не может считаться
окончательно отвергнутым и предположение о принадлежности его
А. Н. Радищеву).
Все эти верные наблюдения над прогрессивными явлениями русской
литературы прошлого Добролюбов не смог глубоко обобщить и привести
в стройную систему. Правда, еще в статье «Собеседник любителей россий­
ского слова» он высказал мысль о том, что прогрессивно-сатирическое на­
правление «никогда не замирало у нас..., и во всем, что есть лучшего в на­
шей словесности, от первых народных песен до произведений Гоголя и
стихотворений Некрасова, видим мы эту иронию, то наивно открытую, то
лукаво-спокойную, то сдержанно-желчную» (I, 33). Но эта важная мысль
не получила развития, не стала основой общего взгляда на историко-лите ­
ратурный процесс; произведения передовой литературы XVIII века выгля­
дят в освещении Добролюбова единичными и более или менее случайными,
они не показаны в русле той демократической традиции, которая привела
к величайшим достижениям реализма в XIX веке.
Наиболее полное и законченное выражение историко-литературная кон­
цепция Добролюбова, сложившаяся под несомненным влиянием Белинского,
получила в одной из важнейших его статей — «О степени участия народ­
ности в развитии русской литературы» (1858), написанной по поводу вто­
рого издания книги А. Милюкова «Очерк истории русской поэзии».
Добролюбов воспользовался выходом этой книги, чтобы рассмотреть про­
цесс развития русской литературы — от начала зарождения письменности
до Гоголя — с точки зрения ее близости интересам и стремлениям народа,
с точки зрения ее народности.
В начале статьи Добролюбов говорит о «великом значении литера­
туры» для общества. Он полемизирует с «некоторыми книжниками», пола­
гающими что «литература заправляет историей», и доказывает, что именно
развитие общества определяет характер и развитие литературы (I, 204, 205).
«Не жизнь идет по литературным теориям, а литература изменяется со­
образно с направлением жизни...»; в подтверждение своей мысли критик
ссылается на «великие поэмы первых веков человечества» (I, 207, 205).
В чем секрет их обаяния и вечной молодости, почему нас до сих пор вол­
нуют творения Гомера, Вергилия? Потому, отвечает Добролюбов, что в них
«отразилась живая действительность... Там видна жизнь своего времени,
и рисуется мир души человеческой с теми особенностями, какие производит
в нем жизнь народа в известную эпоху...» (I, 205).
Для того чтобы литература могла осуществлять свое общественное
назначение, необходимы два условия: свобода ее развития и известный круг
воздействия, т. е. читательская аудитория. Литература может служить вер­
ным показателем того, к чему стремится общество, какие вопросы его вол­
нуют, но только в том случае, если ее голос «не стесняется разными посто­
ронними обстоятельствами» (I, 208; Добролюбов имеет в виду цензуру).
Литература, по Добролюбову, — мощное средство пропаганды. Но ее воз­
можности ослабляются «малостью круга, в котором она действует». Узость
сферы ее влияния — вот обстоятельство, о котором, по словам Добролюбова,
14

История русской литературы, т. VIII

210

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«. .. невозможно без сокрушения вспомнить и которое обдает нас холодом
всякий раз, как мы увлечемся мечтаниями о великом значении литературы
и о благотворном влиянии ее на человечество» (I, 209).
Литература, которая чужда народу, не отражает его интересов и мне­
ний, неизбежно обречена на замкнутость, на обслуживание незначительного
кружка «избранных»; она бесполезна для народа даже и в том случае, если
речь идет о предметах, прямо его касающихся, ибо они трактуются «не с на­
родной точки зрения, а непременно в видах частных интересов той или дру­
гой партии, того или другого класса». Добролюбов отмечает, что «между
десятками различных партий почти никогда нет партии народа в литера­
туре» (I, 211). Он приходит к выводу, что литература не может выпол­
нять свои общественные задачи, если она недоступна широким массам, даже
не знающим о ее существовании. Как живут, спрашивает критик, десятки
миллионов людей, «не читающих наших газет и журналов? Участвуют ли
они в тех рассуждениях о возвышенных предметах, какие мы с такою гордостию стараемся поведать миру? Интересуют ли их наши художественные
создания, которыми мы восхищаемся?». Ответ на эти вопросы мог быть
только отрицательным. И Добролюбов с горечью говорит о той пропасти,
которая отделяет русскую культуру от породившего ее народа: «. . . народу,
к сожалению, вовсе нет дела до художественности Пушкина, до пленитель­
ной сладости стихов Жуковского, до высоких парений Державина.. ., даже
юмор Гоголя и лукавая простота Крылова вовсе не дошли до народа. Ему
не до того, чтобы наши книжки разбирать, если даже он и грамоте вы­
учится: он должен заботиться о том, как бы дать средства полмиллиону
читающего люду прокормить себя и еще тысячу людей, которые пишут для
удовольствия читающих» (I, 209, 210).
В этих рассуждениях ясно выражена мысль революционного демократа
и просветителя: до тех пор, пока существует самодержавно-крепостнический
строй, культура будет привилегией паразитических классов, достоянием
ничтожной кучки людей. Отсюда сама собой вытекала задача: чтобы
уничтожить препятствия, стоящие на пути развития подлинно народной,
реалистической литературы, выражающей интересы масс, необходима ликви­
дация крепостнического уклада и самодержавного государства.
Переходя к обзору исторического развития русской литературы с древ­
них времен, Добролюбов говорит о славянских песнях, былинах, «Слове
о полку Игореве» и других произведениях народного эпического творчества,
доказывающих, что «в народе нашем издревле хранилось много сил для
деятельности обширной и полезной, много было задатков самобытного,
живого развития» (I, 215). Он рассматривает возникновение книжной сло­
весности, отмечает постепенное расширение круга распространения письмен­
ности, которая обслуживает преимущественно религиозные нужды и яв­
ляется привилегией духовенства. Много еще пройдет веков, прежде чем голос
настоящей, действительной жизни вторгнется в литературу. Еще дальше те
времена, когда она сумеет непосредственно отразить народные интересы. Но
всё же литература постепенно приближается к действительности, ее содер­
жание расширяется, сфера ее влияния растет.
В своих оценках крупнейших явлений русской литературы нового вре­
мени Добролюбов опирался на наследие Белинского, в новых условиях раз­
вивая многие его мысли. Общественно-политическая обстановка в стране
к концу 50-х годов существенно отличалась от обстановки предыдущего
десятилетия. Рост крестьянских волнений, подъем общественного движения
привели к укреплению лагеря революционной демократии, к четкому оформ­
лению его политической программы — программы крестьянской революции.

ДОБРОЛЮБОВ

211

С другой стороны, лагерь либерального дворянства окончательно опреде­
лился как сила, враждебная революции. В условиях обострения классовых
противоречий приобрели большую остроту и вопросы литературы, в част­
ности, вопросы ее исторической оценки. Перед критикой демократического
лагеря встали новые задачи, и прежде всего задача сближения литературы
с передовым общественным движением. Этим объясняется, что Добролюбов
со всей политической непримиримостью бойца-шестидесятника очень резко
оценивал дворянскую литературу XVIII века, решительно отказывая ей
в народности, в положительном содержании. Он подчеркивал, что даже наи­
более видные писатели того времени старались «вести себя сколько можно
аристократичнее в отношении к низким предметам, касающимся быта про­
стого народа и в отношении к самому этому народу, к подлому народу, как
называли тогда публику, не принадлежавшую к высшему кругу» (I, 230).
Далекой от потребностей народа была, по мнению Добролюбова, и са­
тирическая литература того времени, умевшая замечать только те пороки,
которые были уже «уличены, опубликованы и всенародно наказаны».
Добролюбов саркастически отзывается о сатирах Кантемира, направлявшего
свое «благородное негодование против Медора, завивающего кудри, про­
тив Менандра, переносящего вести, против скупого Хризиппа» и т. д.
(I, 239, 240). Он высмеивает трагедии Сумарокова, герои которых «вещали
высоким слогом нелепейшие бессмыслицы» (I, 230). Суровую оценку он
дает «высокопарным пиитам» Хераскову и Княжнину, далеким, по его мне­
нию, от общественных интересов, равнодушных к «нуждам и страданиям
людей, если они только не пользуются громкими титулами» (I, 231).
Добролюбов возражает против мнения, будто Державин целым веком
отделен от ломоносовских времен. С точки зрения реального содержания
своего творчества, Державин, по словам критика, недалеко ушел даже от
Симеона Полоцкого. Добролюбов приводит его «не совсем гуманное» вос­
клицание:
Прочь, дерзка чернь, непросвещенна
И презираемая мной!
(h 231)

Это подчеркнуто презрительное отношение к народу вызывает прямое
осуждение со стороны критика-демократа, считающего, что стихи Державина
носят на себе «отпечаток то отвлеченной мертвой схоластики, то эпикурей­
ских ощущений..., то придворного шутовства в духе нравов того времени»
(1, 231). От слов Добролюбова веет искренней ненавистью ко всему, что
чуждо и враждебно простому народу. И тем не менее этих слов недоста­
точно для всесторонней оценки литературных явлений XVIII века, в част­
ности, поэзии Державина. Суждения Добролюбова складывались в обста­
новке ожесточенной борьбы против дворянской культуры, и этим во мно­
гом объясняется их резкость и острота. Полемически заостряя свои выска­
зывания, Добролюбов нередко проходил мимо положительного опыта, уже
накопленного русской литературой в XVIII веке. К тому же — и это нельзя
забывать — он не имел возможности писать о революционной линии разви­
тия отечественной литературы, о таких ее представителях, как Радищев.
После Державина наиболее значительным писателем, уже свидетель­
ствующим, по мнению Добролюбова, о некотором движении в литературе,
явился Карамзин; по отношению к нему критик был также суров и непри­
мирим, как и ко всем другим дворянским писателям. Признавая некоторые
заслуги Карамзина, он подчеркивал, что черты реальной действительности
находят у автора «Бедной Аязы» весьма ограниченное отражение. «Точка
зрения на всё попрежнему отвлеченная и крайне аристократическая».
14*

212

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Правда, Карамзин пытался изображать явления, существующие в жизни:
нежные чувства, любовь к природе, простой быт. Но природу он брал «из
Армидиных садов», «нежные чувства — из сладостных песен трувёров и
из повестей Флориана, сельский быт — прямо из счастливой Аркадии».
Добролюбов указывает на слащавое лицемерие карамзинской проповеди,
будто умеренность — лучше всякого богатства: «Это проповедует человек,
живущий в довольстве и который, после вкусного обеда и приятной беседы
с гостями, садится в изящном кресле, в комнате, убранной со всеми при­
хотями достатка, описывать блаженство бедности на лоне природы» (I, 232).
С необычайной яркостью Добролюбов обнажает здесь классовые основы
идиллически-сентиментальных традиций карамзинской школы.
Столь же резкую оценку дает Добролюбов и «поклоннику и последо­
вателю» Карамзина — Жуковскому. «Мечтательность, призраки, стремление
к чему-то неведомому, надежда на успокоение там, в заоблачном тумане...,
соединение державинского парения с сентиментальностью Коцебу, — вот
характеристика романтической поэзии, внесенной к нам Жуковским»
(I, 232—233). Единственное, что сближало ее с «русской народностью»,
это интерес к народным суевериям, воспроизведенным в балладах («Свет­
лана»); во всем остальном поэзия Жуковского отделялась от народного
духа «неизмеримой пропастью». Тем не менее Добролюбов признает, что
и Карамзин, и Жуковский получили в русском обществе такое значение,
какого не имели их предшественники; критик объясняет это тем, что оба
они «удовлетворяли потребностям того общества, которое их читало», т. е.
дворянского общества (I, 233).
Разумеется, народ не знал повестей Карамзина и баллад Жуковского.
Но всё же круг влияния литературы расширился. Если Державина знали
главным образом среди придворной знати, то произведения Карамзина и
Жуковского «перечитывались, можно сказать, во всем дворянском круге»
(I, 233). Появилась дворянская интеллигенция, увеличилось количество лю­
дей, интересующихся литературой. Некоторое приближение литературы
к действительности и составляет в глазах Добролюбова тот «значительный
шаг вперед», который сделала карамзинская школа (I, 233). Однако это всё
еще был «неудачный суррогат действительности, на которую явилась уже
потребность, но которую боялись дать живьем, боясь оскорбить отвлеченные
требования искусства» (I, 234).
Новую эпоху в развитии русской литературы открыл Пушкин. «. .. Он
в своей поэтической деятельности первый выразил возможность предста­
вить, не компрометируя искусства, ту самую жизнь, которая у нас суще­
ствует, и представить именно так, как она является на деле. В этом заклю­
чается великое историческое значение Пушкина» (I, 234). Заслуга Добро­
любова состоит в том, что он глубоко понял это и, вслед за Белинским,
доказал еще в своей ранней статье «Александр Сергеевич Пушкин» (1856);
здесь, в противовес реакционно-дворянской точке зрения, он настойчиво
стремился показать Пушкина как первого народного общенационального
поэта, сыгравшего огромную роль в истории русской культуры и литера­
туры.
Добролюбов проницательно связывает возможность появления пушкин­
ской поэзии с историческими событиями Отечественной войны 1812 года,
когда «русские стали приходить к самосознанию»; он подчеркивает, что Пуш­
кин близко стоял к народу, входил «в соприкосновение со всеми классами
русского общества» (I, 114). Критик прежде всего выделяет реалистическое
начало в поэзии Пушкина, резко отличающее его от предшествующих поэтов,
которые «в наемном восторге воспевали по заказу иллюминации» (I, 113)

ДОБРОЛЮБОВ

213

или ударялись в сентиментальность и плакали над вымышленными героями.
Пушкин, по мнению Добролюбова, сумел преодолеть эти направления, дале­
кие от реальных нужд народа, и «создать на Руси свою самобытную поэ­
зию». Он «умел постигнуть истинные потребности и истинный характер
народного быта»; он «откликнулся на всё, в чем проявлялась русская
жизнь» (I, 114).
В сложных условиях литературно-политической борьбы конца 50-х го­
дов, когда идеологи реакционного дворянства, фальсифицируя наследие
Пушкина, пытались сделать из него знамя антинародных литературных
течений, Добролюбову не удалось до конца вскрыть глубоко прогрессивное
содержание пушкинского творчества, тем более что по цензурным условиям
ряд политически острых произведений Пушкина Добролюбову не мог быть
известен. Он не умел отрешиться от своего представления о Пушкине
как дворянском художнике и говорил об ограниченности пушкинского реа­
лизма, считая, что он был направлен прежде всего на изображение «поло­
жительно прекрасных моментов жизни» и страдал недостатком обличитель­
ного, критического начала. В силу известной ограниченности своего миро­
воззрения Добролюбов не мог понять, что по объективному значению своего
творчества, по его реальному историческому содержанию русский художник
начала XIX века мог быть народным, если он даже был связан с господ­
ствующим классом того времени. Поэтому критик не мог раскрыть проблему
народности Пушкина во всей ее глубине и показать всю силу и своеобразие
пушкинского реализма.
Тем не менее для нас важны не слабые стороны добролюбовского пони­
мания Пушкина, явившиеся следствием определенных исторических обстоя­
тельств, а те его суждения, в которых даны верные и точные оценки, не
потерявшие своего значения и в наши дни. Некоторые явно ошибочные
положения Добролюбова (например, его утверждение, что Пушкин «умел
овладеть» только «формой русской народности») находятся в прямом про­
тиворечии с другими его высказываниями, в которых критик нашел для
характеристики Пушкина сильные и справедливые слова, свидетельствующие
об историческом подходе к его наследию, о проникновенном понимании его
поэзии. Добролюбов, несомненно, и сам порой ощущал это противоречие,
особенно встречаясь с фактами, опровергавшими многие из тех предвзятых
мнений, которые распространяли и навязывали мнимые почитатели поэта из
либерально-дворянского лагеря. Несмотря на то, что они усердно старались
представить Пушкина певцом «звуков сладких и молитв», Добролюбов вы­
соко ценил его политическую лирику (хотя и не умел связать творчество
Пушкина с передовым общественным движением того времени — движением
декабристов). Размышляя над Пушкиным, он стремился найти в нем такие
черты, которые были не по душе его противникам. Так, он подчеркивал
враждебное отношение поэта к «свету», его «настроение вечного, неудовлетворяемого беспокойства» (I, 117); он указывал на то, что в «Памятнике»
выразилось чувство ответственности поэта перед обществом. Добролюбов
отмечал, что именно Пушкин подсказал Гоголю сюжеты «Ревизора» и
«Мертвых душ» и видел в этом доказательство серьезного понимания поэ­
том интересов и нужд русского общества.
Добролюбов, не знавший многих произведений Пушкина, внимательно
следил за всеми новыми публикациями их в печати, о чем особенно красно­
речиво свидетельствует его рецензия на седьмой (дополнительный) том
сочинений Пушкина, издававшихся П. В. Анненковым. Добролюбов впер­
вые познакомился здесь с двумя «Посланиями к цензору», со статьей Пуш­
кина о Радищеве, со стихотворением «О муза пламенной сатиры!», которое

214

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

с удовлетворением истолковал как обещание поэта «приняться за сатиру и
клеймить пороки» (I, 322). Знакомясь с этими произведениями, критик
уточнял и даже отменял некоторые свои предыдущие оценки. Коснувшись
полемики Пушкина с Булгариным, Добролюбов характеризовал выступления
поэта как «яркие, живые, энергические, убийственно остроумные статьи»
(I, 317). Он критиковал Анненкова за его попытки «пригладить» Пушкина,
смягчить политическую остроту многих стихотворений; он сетовал, что из­
датель не включил в книгу пушкинские эпиграммы и послание к Чаа­
даеву — «гордое послание», в котором поэт «поверял своему другу свои
надежды и мечты» (I, 320). Нет сомнения, что Добролюбов близко под­
ходил к правильной, исторически справедливой оценке великого русского
поэта.
Итогом всёх наблюдений Добролюбова было признание того факта,
что Пушкин явился основоположником реализма, способного создать
разоблачительные картины крепостнической действительности. На смену
Пушкину пришел Гоголь. Именно ему суждено было продолжить и
поднять на новую высоту традиции критического реализма, заложенные
Пушкиным.
Еще Белинский утверждал: «...мы в Гоголе видим более важное зна­
чение для русского общества, чем в Пушкине: ибо Гоголь более поэт со­
циальный, следовательно, более поэт в духе времени. . .».* Это отношение
к Гоголю характерно также для Чернышевского и Добролюбова. Критика
революционной демократии в творчестве автора «Ревизора» и «Мертвых
душ» увидела черты беспощадного реализма, смелой сатиры, отрицания
действительности. Пафос социального обличения не достигал такой силы
в произведениях догоголевской литературы. Поэтому имя Гоголя сделалось
символом, обозначавшим обличительное, «гоголевское» направление в ис­
кусстве. Его принципы были обоснованы Белинским; исчерпывающую харак­
теристику нового направления дал в «Очерках гоголевского периода» Чер­
нышевский. Таким образом, Добролюбову не было необходимости спе­
циально писать о Гоголе. Отдельные высказывания критика позволяют
судить о том, как высоко ставил он творчество великого сатирика, который
«изобразил всю пошлость жизни современного общества» (I, 236). Вы­
смеивая бессилие старой сатиры, Добролюбов противопоставлял ей «сатиру
гоголевского периода». Он писал: «Мы же, с своей стороны, признаем
только плодотворность сатиры Лермонтова, Гоголя и его школы. ..» (I, 244).
Любопытно, что в своих статьях Добролюбов постоянно цитировал Лер­
монтова и очень часто, по самым различным поводам, ссылался на сатири­
ческие образы «Ревизора» и «Мертвых душ». Однако и Гоголь не во всем
удовлетворяет критика, хотя он и был страстным поборником «гоголев­
ского» направления. Гоголь, по мнению Добролюбова, «в лучших своих
созданиях очень близко подошел к народной точке зрения, но подошел бес­
сознательно, просто художнической ощупью» (I, 244). Изобразив пошлость
жизни, он сам ужаснулся: «...он не сознал, что эта пошлость не есть
удел народной жизни, не сознал, где ее нужно до конца преследовать.. .»
(I, 237). И Гоголь начал искать идеалы там, где их не было, обратился
к нравственному самоусовершенствованию; результатом были его «жалкие
аскетические попытки» — реакционная книга «Выбранные места из пере­
писки с друзьями».
В послепушкинской литературе Добролюбов выделяет двух писателей,
постоянно привлекавших его внимание: Кольцова и Лермонтова. В поэзии
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. VII, 1904, стр. 291.

ДОБРОЛЮБОВ

215

Кольцова критик настойчиво подчеркивал ее жизненную правдивость, бли­
зость к народу. «В его стихах впервые увидали мы чисто русского чело­
века, с русской душой, с русскими чувствами, коротко знакомого с бытом
народа, человека, жившего его жизнью и имевшего к ней полное сочув­
ствие» (I, 127), — так писал Добролюбов в своей книжке, посвященной
Кольцову (1858). В самом факте появления кольцовской музы, подняв­
шейся с самых низов жизни, критик-демократ видел доказательство неисся­
каемой талантливости народа, придавленного вековым гнетом. Однако он
не закрывал глаза и на слабые стороны стихов Кольцова: «. . . простой
класс народа является у него в уединении от общих интересов, только
с своими частными житейскими нуждами...» (I, 237—238). Критик сожа­
леет, что песням Кольцова недостает той политической остроты, которая
свойственна, например, песням Беранже. Правдивость и народность Коль­
цова, при всем их огромном значении, еще далеки от той боевой поэзии,
о которой мечтал Добролюбов.
Поражает своей проницательностью его лаконичная, но глубоко содер­
жательная оценка Лермонтова (в статье «О степени участия народности
в развитии русской литературы»). По словам Добролюбова, Лермонтов
рано сумел постичь недостатки современного общества и понять, что «спа­
сение от этого ложного пути находится только в народе». В доказательство
критик ссылается на стихотворение «Родина», проникнутое истинным па­
триотизмом и содержащее выражение «чистой любви к народу, гуманней­
шего взгляда на его жизнь» (I, 238). Верно указав то направление, в каком
развивался Лермонтов, Добролюбов подчеркнул, что слишком ранняя
смерть помешала ему укрепиться на новых позициях.
Мысли Добролюбова о прошлом русской литературы, несмотря на от­
дельные крайности и односторонние выводы, отличаются необычайной целе­
устремленностью в проведении революционно-демократической точки зре­
ния. Все литературные школы и направления расцениваются им в зависи­
мости от их отношения к принципам народности и реализма. В какой мере
полно то или иное явление литературы отражает реальную действитель­
ность, соответствует ли оно интересам народа, отвечает ли его нуждам, —
вот что является решающим для Добролюбова. С этих позиций он выносит
решительное осуждение дворянской литературе допушкинского времени,
приветствует поэзию «действительной жизни», открытую Пушкиным,
активно поддерживает «гоголевское» направление, народность Кольцова и
Лермонтова.
Разрабатывая свое понимание реализма в русской литературе, Добро­
любов настойчиво стремится выделить народную, реалистическую тенден­
цию в ее развитии. В представлении критика реализм и народность — по­
нятия, теснейшим образом связанные, невозможные одно без другого. Ис­
кусство, далекое от народа, далеко и от жизни, оно не может быть подлинно
реалистическим искусством.
В неуклонном
«сближении литературы
с жизнью» Добролюбов видит залог будущего расцвета подлинно народной
литературы.
Вся литературно-критическая деятельность Добролюбова была неустан­
ной борьбой за новую реалистическую литературу, за новый тип писа­
теля — подлинного трибуна масс, который претворит в своем творчестве
художественные достижения прошлых поколений, оплодотворит их светлыми
революционными идеалами, сблизит литературу с народом. Добролюбов
требовал от художников своего времени сознательного служения высоким
общественным идеалам, умения откликаться на насущные запросы жизни,
поднимать наиболее острые вопросы современности. Он требовал жизнен-

216

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ной правды от художника. «Жизненный реализм должен водвориться и
в поэзии, и ежели у нас скоро будет замечательный поэт, то, конечно, уж
на этом поприще, а не на эстетических тонкостях» (II, 578).
Все надежды Добролюбова устремлены в будущее, к тому времени,
когда появится этот замечательный поэт — «человек с сильным поэтическим
талантом, с горячим сочувствием к интересам родины, с уменьем отозваться
благородно и смело на все общественные и народные явления.. .» (I, 297).

★
В основе литературной программы «Современника», развивавшей прин­
ципы и традиции Белинского, лежала забота о создании подлинно народ­
ной литературы, которая служила бы делу крестьянской революции, делу
освобождения и просвещения русского народа. С точки зрения этих высо­
ких требований Добролюбов подходил и к современной литературе. Осу­
ществляя литературную политику «Современника», он опирался, с одной
стороны, на наследие Белинского, с другой — на основные положения рево­
люционно-демократической эстетики, разработанные в теоретических трудах
Чернышевского. Полностью разделяя эти положения, Добролюбов не раз
подчеркивал единство своих взглядов со взглядами своего учителя и сорат­
ника.1 Это не мешало Добролюбову оставаться вполне самостоятельным
мыслителем, сумевшим не только применить на практике свои эстетические
принципы, т. е. дать блистательные разборы многочисленных явлений совре­
менной литературы, но и внести много существенно нового в разработку
важнейших эстетических проблем, и в первую очередь проблемы реализма.
Добролюбов испытал многообразное и глубокое влияние Белинского.
Он по праву считал себя его идейным наследником, продолжателем его
работы в русской литературе, работы во имя народа и будущего. Он писал,
что влияние великого критика «ясно чувствуется на всем, что только по­
является у нас прекрасного и благородного» (II, 470). Отзывы Добролю­
бова о своем предшественнике, полные глубочайшего уважения, свидетель­
ствуют о том, что Белинский являлся в его глазах непревзойденным идеа­
лом русского деятеля, идеалом критика — гражданина и патриота. Еще
в статье о Кольцове, написанной в начале 1857 года и вышедшей отдельным
изданием, Добролюбов воспользовался случаем, чтобы напомнить о громад­
ном значении Белинского для отечественной литературы. Вскоре после того,
как был снят цензурный запрет, тяготевший над именем великого критика,
Добролюбов писал о нем: «. . . этот человек много сделал для развития
всей нашей литературы. . . Его слово всегда имело высокую цену, принима­
лось с любовью и доверием... Его критические статьи читались с жадно­
стью, с восторгом, его мнения находили себе жарких защитников и после­
дователей, хотя большая часть читателей и не знала, кто именно высказы­
вает в журнале эти мнения. И самое это обстоятельство уже показывает,
сколько ума и силы было в Белинском» (I, 141).
Добролюбов особенно подчеркивал роль Белинского как критика, впер­
вые оценившего творчество Гоголя. В той же статье о Кольцове, указывая,
что Белинский «обладал необыкновенной проницательностью и удивительно
светлым взглядом на вещи», Добролюбов в подтверждение этого напоми1 Примеры текстуальной близости многих мест в статьях Добролюбова и Черны­
шевского см. в работе Б. И. Бурсова «Учение Добролюбова о реализме» («Ученые
записки Ленинградского Государственного ордена Ленина университета имени А. А. Жда­
нова», № 158, серия филологических наук, вып. 17, Русские революционные демократы.
Л., 1952, стр. 119—163).

ДОБРОЛЮБОВ

217

нал: «... Белинский тогда же, прежде всех, понял, какое значение имеет
Гоголь..., он постоянно защищал Гоголя против всех обвинении других
критиков, и статьи его доказывают, что он совершенно ясно и верно пони­
мал, в чем заключаются истинные достоинства Гоголя и сущность его та­
ланта. Прошло двадцать лет, вся русская публика признала, вслед за Бе­
линским, великое значение Гоголя, и порицатели его принуждены были
умолкнуть...» (I, 141). Спустя год, характеризуя состояние литературы
в 40-х годах, Добролюбов писал: «За Гоголем возвышался гениальный кри­
тик его, энергически громко и откровенно объяснивший России великое
значение ее национального писателя» (I, 203).
В конце 50-х годов вокруг наследия Белинского шла ожесточенная
борьба. Либерально-дворянские писатели, когда-то общавшиеся с критиком,
претендовали на роль хранителей его традиций. Революционные демократы
отстаивали свою точку зрения и считали необходимым постоянно подчерки­
вать, что именно они, а не либералы, являлись подлинными продолжателями
дела Белинского. Добролюбов, воспламенявшийся гневом каждый раз, когда
мнимые почитатели лицемерно заявляли о своей причастности к заветам
критика, выступил против них с резким сатирическим стихотворением «На
тост в память Белинского» (1858). Гневную отповедь всем, кто клеветал
на Белинского, он дал в рецензии на книгу «Московский университетский
благородный пансион» Н. В. Сушкова (1858), в которой было опубли­
ковано письмо Ф. Ф. Вигеля, осмелившегося отнести автора «Письма к Го­
голю» к числу врагов России. «Мы не в силах выразить наше негодование
на эту клевету, — писал Добролюбов, — на это бессильное старание покрыть
всю послегоголевскую литературу нашу, в которой только что и начинает
проявляться истинно-народная русская мысль, — позором.. . Он, безвест­
ный, бездарный, ничего не сделавший остряк..., он осмелился выступить
со словом черной клеветы на Белинского, на этого человека, который сгорал
любовью к родине, который понимал и ценил ее больше, чем тысячи Вигелей со всеми их друзьями и единомышленниками» (V, 298).
И, наконец, когда в 1859 году начало выходить первое собрание сочи­
нений Белинского, Добролюбов встретил первый том этого издания бук­
вально восторженной статьей в «Современнике», в которой выразил чувства'
всей передовой и мыслящей России. Расценивая выход первого тома как
крупнейшее литературное событие, он говорил о живом, непреходящем зна­
чении Белинского, о том, что новые поколения читателей смогут приоб­
щиться к его мыслям. «Во всех концах России, — свидетельствовал Добро­
любов, — есть люди, исполненные энтузиазма к этому гениальному чело­
веку, и, конечно, это лучшие люди России! . .». Добролюбов говорил здесь
и о себе, о том, как еще в юные годы чтение Белинского открыло перед
ним «совершенно новый мир знания, размышления и деятельности». «Да,
в Белинском наши лучшие идеалы, в Белинском же история нашего обще­
ственного развития. .. Идеи гениального критика и самое имя его — были
всегда святы для нас, и мы считаем себя счастливыми, когда можем гово­
рить о нем» (II, 470, 471).
Приведенные цитаты убедительно говорят о том, какое место занимал
Белинский в духовной жизни Добролюбова, сколь многим был обязан моло­
дой критик своему учителю. Уместно напомнить здесь слова Некрасова,
утверждавшего, что «в Добролюбове во многом повторился Белинский».1
Некрасов имел в виду боевой темперамент и целеустремленность критика,
1 В. Евгеньев-Максимов. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова, т. III,
Гослитиздат, М., 1952, стр. 78.

218

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

его преданность революционному долгу, его умение воспитывать читателей,
влиять на общество в революционном духе.
Все эти качества с большой силой проявились в первых же литературно­
критических статьях Добролюбова в «Современнике», проникнутых духом
воинствующего демократизма. Обратившись к современной литературе, он
начал борьбу с реакционной идеологией, находившей свое выражение
в многочисленных произведениях второстепенных писателей. Разбирая сочи­
нения В. Соллогуба (1857), Добролюбов вскрывал классовую обусловлен­
ность его взглядов, кровно связанных с верхними слоями общества, с «боль­
шим светом». Уничтожающие статьи он посвятил сочинениям Е. Растопчиной, В. Бенедиктова, Е. Розена, А. Подолинского и некоторых других авто­
ров, произнеся в этих статьях беспощадный приговор литературе реакцион­
ного дворянства, отживающей поэзии вчерашнего дня, выглядевшей прямым
анахронизмом в условиях нового времени.
В годы обострения классовых противоречий особую опасность для дела
революции представляла идеология дворянского либерализма, являвшаяся
одним из опорных пунктов политической программы правящих классов и
объективно смыкавшаяся с крепостничеством. Либералы, рядившиеся
в одежды народолюбия, пытались красивыми словами прикрыть свою неспо­
собность к настоящему делу; они пробовали даже осуждать пороки крепост­
нического режима, но на деле это было, по словам В. И. Ленина, «... борь­
бой внутри господствующих классов..., борьбой исключительно из-за меры
и формы уступок. Либералы так же, как и крепостники, стояли на почве
признания собственности и власти помещиков, осуждая с негодованием вся­
кие революционные мысли об уничтожении этой собственности, о полном
свержении этой власти».1
Идеологи крестьянской революции видели в либерализме своего злей­
шего врага и вели ожесточенную борьбу с его многочисленными проявле­
ниями в литературе. Добролюбов с присущей ему политической проница­
тельностью рано начал эту борьбу. Уже в первых своих статьях он намечал
задачу развенчания «героя» либерально-дворянской литературы, человека
безвольного, далекого от жизни, лишенного принципов и твердых убежде­
ний. Так, он писал об одном из персонажей романа В. Соллогуба: «Ни
правил, ни взглядов у него нет; он по легкомыслию готов совершить до­
блестный подвиг, так же, как и покуситься на гнуснейшее преступление. ..
Он почти никогда не думает, а только кричит, повторяя то, что слышал от
других, и слова его никогда не сходятся с поступками. ..» (I, 175). В этих
словах Добролюбовым впервые набросана характеристика определенного
общественного типа, вызывавшего к себе особую ненависть революционных
демократов; позднее этот тип дворянского либерала был последовательно
разоблачен Добролюбовым в его важнейших статьях.
С гораздо большей остротой вопрос о никчемных людях из дворянского
круга поставлен в статье Добролюбова, посвященной «Губернским очеркам»
Салтыкова-Щедрина (1857). Эта книга дала критику большой материал для
политических обобщений. Опираясь на щедринское изображение «талант­
ливых натур», он дал памфлетные характеристики «провинциальных Печо­
риных» и «уездных Гамлетов», типичных порождений дворянско-крепостни­
ческой среды, загубившей в них всякое здоровое начало. Главные свойства
этих людей — отсутствие самостоятельности в поступках, общественная бес­
полезность, тунеядство и беспринципность. «Лучшая из талантливых натур
не пойдет дальше теоретического понимания того, что нужно, и громкого
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.

ДОБРОЛЮБОВ

219

крика, когда он не слишком опасен. В случае же обстоятельств неблаго­
приятных они или заговорят двусмысленно, или и совсем противно своим
убеждениям. Самые отважные — замолчат, и свое молчание будут считать
геройством» (I, 195).
Так разоблачал Добролюбов «героев» дворянского либерализма, пре­
вращая щедринское изображение «талантливых натур» в символ бессилия
русских либералов. Оперируя термином «талантливые натуры», Добролюбов
впервые наметил свой излюбленный критический прием, позднее широко
примененный в статьях об «обломовщине», о «темном царстве», о романе
«Накануне»; заимствуя у писателя найденное им понятие, критик широко
истолковывает его, придает ему характер обобщения, всеобъемлющего сим­
вола. Спустя два года роман Гончарова «Обломов» позволил Добролю­
бову с еще большей резкостью обрушиться на того же противника; понятие
«обломовщина» помогло ему глубоко раскрыть главное зло тогдашней
жизни.
Статья о «Губернских очерках» примечательна и в том отношении, что
она открывала собой целую эпопею борьбы Добролюбова за формирование
кадров демократических писателей, за объединение вокруг «Современника»
всех живых сил, способных выступить под его знаменем. Вопреки некоторым
критикам, оценившим книгу Щедрина как заурядное произведение либе­
рально-обличительной литературы, Добролюбов со свойственной ему про­
зорливостью указал, что в «Губернских очерках» нашли выражение насущ­
ные интересы народа. «Сочувствие к неиспорченному, простому классу
народа, как и ко всему свежему, здоровому в России, выражается у г. Щед­
рина чрезвычайно живо» (I, 201). Не закрывая глаза на политическую
незрелость писателя, на противоречия в его мировоззрении, Добролюбов
безошибочно предсказывал путь его дальнейшего развития, звал его в свой
лагерь; со смелостью, достойной Белинского, он утверждал, что в массе
народа «имя г. Щедрина, когда оно сделается там известным, будет всегда
произносимо с уважением и благодарностью...» (I, 200).

★
В апрельском номере «Отечественных записок» за 1859 год закончилось
печатание романа И. Гончарова «Обломов», а уже в майской книжке
«Современника» Добролюбов, умевший с необычайной быстротой откли­
каться на важные события политической и литературной жизни, высту­
пил со статьей «Что такое обломовщина?». В это время в России назре­
вала революционная ситуация. Процесс размежевания либералов и рево­
люционных демократов приобрел исключительную остроту. Роман «Обло­
мов» с его реализмом, богатством жизненного материала давал в руки кри­
тику-революционеру сильное оружие для сокрушительного удара по либе­
рализму.
Идейные противники Добролюбова не раз упрекали его в том, что под
видом критических разборов он преподносит читателям политические ста­
тьи, публицистику. Не сомневаясь в том, что и новая статья даст повод для
таких упреков, Добролюбов первый перешел в наступление.
«„Обломов“, — писал он язвительно, — вызовет, без сомнения, множе­
ство критик. Вероятно, будут между ними и корректурные, которые отыщут
какие-нибудь погрешности в языке и слоге, и патетические, в которых будет
много восклицаний о прелести сцен и характеров, и эстетично-аптекарские,
со строгою поверкою того, везде ли точно, по эстетическому рецепту, отпу­
щено действующим лицам надлежащее количество таких-то и таких-то

220

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

свойств, и всегда ли эти лица употребляют их так, как сказано в ре­
цепте. Мы не чувствуем ни малейшей охоты пускаться в подобные тонко­
сти, да и читателям, вероятно, не будет особенного горя, если мы не станем
убиваться над соображениями о том, вполне ли соответствует такая-то
фраза характеру героя и его положению, или в ней надобно было несколько
слов переставить, и т. п. Поэтому нам кажется нисколько непредосудитель­
ным заняться более общими соображениями о содержании и значении ро­
мана 1 ончарова, хотя, конечно, истые критики и упрекнут нас опять, что
статья наша написана не об Обломове, а только по поводу Обломова» (11,6).
Наступая на своих противников, вытесняя их из той сферы, которую
они считали своей монополией, — сферы эстетических оценок, — автор
статьи «Что такое обломовщина?» связывает свое намерение заняться более
общими соображениями о содержании и значении романа с особенностями
художественного таланта Гончарова:
«Нам кажется, что в отношении к Гончарову более, чем в отношении ко
всякому другому автору, критика обязана изложить общие результаты,
выводимые из его произведения» (II, 6).
Добролюбов указывает, что одни писатели сами берут на себя труд
объяснить читателю цель и смысл своих произведений, другие хотя и не
высказывают своих намерений категорически, но так ведут рассказ, что
каждая страница должна вразумить читателя. Совсем иной талант у Гон­
чарова. Он не делает и, повидимому, не хочет делать никаких выводов.
Изображаемая жизнь служит для него не средством выражения отвлеченной
философии, а прямой целью сама по себе. Дело читателя так или иначе тол­
ковать смысл романа и формулировать для себя выводы из него. Другой
отличительной особенностью писательского дарования Гончарова является
его уменье охватить полный образ предмета. Он не останавливает внимание
на какой-нибудь одной стороне его, забывая об остальных, а «вертит предмет
со всех сторон, выжидает совершения всех моментов явления, и тогда уже
приступает к их художественной переработке» (II, 7). Третья черта, харак­
теризующая автора «Обломова», — спокойствие, трезвость, бесстрастность,
с какой он изображает жизнь. Как следует относиться к этой особенности
гончаровского повествования? «Составляет ли это высший идеал художни­
ческой деятельности или, может быть, это даже недостаток, обнаруживаю­
щий в художнике слабость восприимчивости? Категорический ответ затруд­
нителен и во всяком случае был бы несправедлив, без ограничений и поясне­
ний. Многим не нравится спокойное отношение поэта к действительности, и
они готовы тотчас же произнести резкий приговор о несимпатичности та­
кого таланта. Мы понимаем естественность подобного приговора и, может
быть, сами не чужды желания, чтобы автор побольше раздражал наши чув­
ства, посильнее увлекал нас. Но мы сознаем, что желание это — несколько
обломовское, происходящее от наклонности иметь постоянно руководите­
лей,— даже в чувствах» (II, 9).
Из этих слов видно, что критик считал достоинством произведения
спокойную, бесстрастную гончаровскую манеру изображения жизни, исклю­
чавшую навязывание читателю каких бы то ни было выводов. Но как со­
гласовать это с добролюбовским взглядом на искусство, на его активную
роль в общественной жизни? Отвечает ли это пониманию литературы как
средства пропаганды определенных идей? В бесстрастности повествователь­
ной манеры Гончарова Добролюбов видел не «слабость восприимчивости»,
не отсутствие чувства, а наоборот, глубину его. Чем скорее, стремительнее
высказывается впечатление, тем чаще оно оказывается поверхностным и
мимолетным. Если же «человек умеет выдержать, взлелеять в душе своей

ДОБРОЛЮБОВ

221

образ предмета и потом ярко и полно представить его,—^это значит, что
у него чуткая восприимчивость соединяется с глубиною чувства» (II, 9).
Поэтому образы, созданные Гончаровым, действуют с огромной силой, они
долго преследуют читателя, заставляют его размышлять о них.
В этой связи следует вспомнить еще одно соображение критика, выска­
занное в другой статье, но имеющее несомненную связь с его мыслями об
особенностях художественного таланта Гончарова. В статье «Забитые люди»
Добролюбов писал: «Литературное произведение искреннее, а не заказное,
только тогда и возможно, когда первая основа и крайнее решение взятого
факта составляет еще вопрос, разгадка которого занимает самого автора. Но
у сильных талантов самый акт творчества так проникается всею глубиною
жизненной правды, что иногда из простой постановки фактов и отношений,
сделанной художником, решение их вытекает само собой. У г. Достоевского
не достало на это силы дарования, его рассказам нужны дополнения и ком­
ментарии» (II, 380). Совсем иное—дарование Гончарова. Это сильный
талант, способный так глубоко проникнуть в жизнь и так верно и полно
изобразить ее явления, что одно только изложение фактов дает возмож­
ность читателю самостоятельно сделать правильные выводы. А если это так,
то спокойное, бесстрастное по внешности, но одушевленное глубоким вну­
тренним чувством искусство Гончарова оказывается вполне способным
играть активную общественную роль.
Добролюбов считает необходимым выяснить, на что именно, на какие
жизненные явления направлен сильный талант. Только приверженцы
«искусства для искусства», иронически замечает критик, полагают, что
«превосходное изображение древесного листочка столь же важно, как, на­
пример, превосходное изображение характера человека» (II, 10). Нельзя
согласиться с тем, что поэт, тратящий свой талант на образцовые описания
листочков и ручейков, может иметь то же значение, какое имеет поэт, с рав­
ной силой таланта воспроизводящий явления общественной жизни. Разби­
рая «Обломова», Добролюбов показывал, что сильный талант Гончарова
был направлен на изображение значительных явлений общественной жизни.
В сочетании художественных достоинств романа с богатством его содержа­
ния он видел «тайну успеха» этого произведения у читателя.
В статье «Что такое обломовщина?» центральный образ романа был
подвергнут столь тонкому и глубокому анализу с позиций революционно­
демократической эстетики, что литературные противники Добролюбова,
с озлоблением встретившие его новое выступление, могли только бес­
новаться; противопоставить ему что-либо серьезное им было не под силу.
Сам автор романа, отнюдь не принадлежавший, как известно, к револю­
ционному лагерю, с изумлением отозвался (в письме к П. В. Анненкову)
о добролюбовской статье: «Такого сочувствия и эстетического анализа я
от него не ожидал, воображая его гораздо суше».1
Действительно, Добролюбов с необычайным искусством проанализиро­
вал образ Обломова и показал, в каких условиях жизни сформировался
характер этого человека; он показал также, что в его индивидуальном об­
лике воплотился некий социальный характер, что Илья Ильич Обломов —
вовсе не редкостная аномалия, а совершенно определенный социально-психо­
логический тип, в котором сгустились и отчетливо выявились многие суще­
ственные черты помещика предреформенной эпохи. Честность, добродушие и
другие умилительные качества Ильи Ильича — это только детали, индиви­
дуальные признаки характера, а не существенные его стороны. Между ним,
1 Цитируется по книге: А. Г. Цейтлин. И. А. Гончаров. М., 1950, стр. 207.

222

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

помещиком средней руки, который, при всем своем добродушии, не стес­
няется «поддать ногой в рожу обувающему его Захару» (II, 13), и всеми
другими помещиками покрупнее, вплоть до главного помещика, сидящего
на троне, различие чисто количественное. Обломов, сколько бы он ни красо­
вался, ни прекраснодушничал, — законченный тунеядец, и это самое главное
в его характеристике.
Добролюбов указывает еще одно важное обстоятельство: «. .. гнусная
привычка получать удовлетворение своих желаний не от собственных уси­
лий, а от других, — развила в нем апатическую неподвижность и повергла
его в жалкое состояние нравственного рабства. Рабство это так перепле­
тается с барством Обломова, так они взаимно проникают друг друга и одно
другим обусловливаются, что, кажется, нет ни малейшей возможности
провести между ними какую-нибудь границу» (II, 13). И это удивитель­
ное, почти невероятное сочетание барства, неограниченной власти над
людьми и крайнего нравственного рабства—тоже не простая индивидуаль­
ная особенность Ильи Ильича. Добролюбов подсказывал читателю, что
именно в этом проявилось дошедшее до предела историческое вырождение
дворянства как общественного класса. Образ тунеядца, в засаленном халате
проводящего всю свою жизнь на старом диване, не способного ни к какому
делу, — разве это не олицетворение обреченной на гибель крепостнической
России?
Тот факт, что Гончаров в образе Обломова вывел на страницы романа
деградирующее дворянство, подчеркивался в статье при помощи литератур­
ной «родословной» героя. Еще Белинский сравнивал Онегина с Печориным,
а позже — Печорина с Бельтовым. Добролюбов, следуя Белинскому, ставит
их всех в один ряд с Обломовым и приходит к выводу, что «родовые черты
обломовского типа» можно найти еще в Онегине (II, 10). «Давно уже
замечено, что все герои замечательнейших русских повестей и романов стра­
дают оттого, что не видят цели в жизни и не находят себе приличной дея­
тельности. Вследствие того они чувствуют скуку и отвращение от всякого
дела, в чем представляют разительное сходство с Обломовым» (II, 17).
Внимательный, непредубежденный читатель мог найти в статье Добро­
любова строки, из которых следовало, что критик видел и существенную
разницу между Обломовым и его предшественниками. Так, Добролюбов
писал, что Обломов — «коренной, народный наш тип, от которого не мог
отделаться ни один из наших серьезных художников. Но с течением вре­
мени, по мере сознательного развития общества, тип этот изменял свои
формы, становился в другие отношения к жизни, получал новое значение.
Подметить эти новые фазы его существования, определить сущность его
нового смысла — это всегда составляло громадную задачу, и талант, умев­
ший сделать это, всегда делал существенный шаг вперед в истории нашей
литературы. Такой шаг сделал и Гончаров своим „Обломовым“» (II, 10).
Здесь особенно важны слова, выделенные нами курсивом: Добролюбов не
думал отрицать того обстоятельства, что Онегин, Печорин и другие, вплоть
до Обломова, каждый по-своему становились в определенные отношения
к жизни и получали соответственное этому общественное значение. Однако
автора статьи «Что такое обломовщина?» мало интересовали эти различия,
он упоминал о них лишь для того, чтобы дать картину развития типа
«лишнего человека», нарисовать процесс перерождения Онегина в Обло­
мова. При этом, естественно, на передний план были выдвинуты общие
всем этим героям «родовые» черты, а сам тип получил название не по
имени родоначальника, но по имени своего последнего представителя —
Обломова.

ДОБРОЛЮБОВ

223

Добролюбов, как и Чернышевский, давший аналогичную характери­
стику героям дворянской литературы в статье «Русский человек на rendez­
vous» (1858), понимал их положительное значение для своего времени, но
в момент, когда писалась статья об «Обломове», главной его задачей было
разоблачение либерализма, а это требовало решительного развенчания
«лишних людей», людей фразы, не способных ни на какое полезное для
общества дело. Недаром Плеханов писал о статье Чернышевского, что ему
«никогда не случалось читать такой злой и вместе до такой степени меткой
характеристики российского либерализма».1 Недаром В. И. Ленин широко
использовал созданное Добролюбовым на основе гончаровского романа поня­
тие «обломовщина» в полемике против народников, меньшевиков, либералов.
Политическое значение статьи Добролюбова было особенно велико
потому, что он необычайно расширил и углубил содержание понятия
«обломовщина».
♦ Если я вижу теперь помещика, толкующего о правах человечества и
о необходимости развития личности, — я уже с первых слов его знаю, что
это Обломов.
«Если встречаю чиновника, жалующегося на запутанность и обремени­
тельность делопроизводства, он — Обломов.
«Если слышу от офицера жалобы на утомительность парадов и смелые
рассуждения о бесполезности тихого шага и т. п., я не сомневаюсь, что он
Обломов.
«Когда я читаю в журналах либеральные выходки против злоупотреб­
лений и радость о том, что наконец сделано то, чего мы давно надеялись
и желали, — я думаю, что это всё пишут из Обломовки.
«Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствую­
щих нуждам человечества и в течение многих лет с неуменьшающимся
жаром рассказывающих всё те же самые (а иногда и новые) анекдоты
о взяточниках, о притеснениях, о беззакониях всякого рода, — я невольно
чувствую, что я перенесен в старую Обломовку.. .» (II, 30).
Прежде все эти краснобаи, quasi-талантливые натуры вызывали восхи­
щение, потому что прикрывались разными мантиями, украшали себя раз­
ными прическами. Теперь же Обломов предстает перед нами во всей своей
неприглядности, сведенный с высокого пьедестала на мягкий диван и при­
крытый вместо романтической мантии старым халатом. Вопрос о том, что
он делает, говорит критик, в чем смысл и цель его жизни, поставлен прямо
и ясно, не вытеснен никакими побочными вопросами. И это произошло
потому, что «теперь уже настало, или настает неотлагательно, время ра­
боты общественной» (II, 27). Вот почему в «Обломове» Добролюбов видел
«знамение времени», — такой роман мог появиться только в условиях ясно
обозначившегося кризиса самодержавно-крепостнического строя.
Кто же противостоит в романе Обломову? Прежде всего — Штольц.
Эта фигура не может нас удовлетворить, говорит критик. Штольц не тот
человек, который, выражаясь словами Гоголя, сумеет на языке, понятном
для русской души, сказать нам это всемогущее слово: «вперед» (читателю
статьи было ясно, что в устах Добролюбова гоголевские слова означали:
«вперед, к революционному действию»), Штольц — человек как будто бы
деятельный, что решительно отличает его от Обломовых, но чем он занят,
в чем состоит его практическая деятельность, этого писатель не показывает,
это так и остается тайной для читателя. Критик не винит автора, а объяс­
няет недостаток романа объективными условиями: «литература не может за1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. V, стр. 85.

224

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

бегать слишком далеко вперед жизни», а в жизни еще нет людей с цельным,
деятельным характером, способных сказать «всемогущее слово» (II, 32).
Второй человек, противостоящий Обломову, — Ольга. По своему раз­
витию она, по мнению Добролюбова, представляет высший идеал, какой
только может воплотить русский писатель в художественном образе, осно­
вываясь на понимании тенденций развития общественной жизни. Таких
людей в жизни еще нельзя встретить, но Ольга — это «не сентенция
автора, а живое лицо», в ее сердце и голове мы замечаем веяние новой
жизни, к которой она «несравненно ближе Штольца» (II, 33, 35). Поэтому,
заканчивая статью, Добролюбов высказывает следующее мнение о будущ­
ности этих двух людей: Штольц не пойдет на борьбу с «мятежными вопро­
сами», он смиренно склонит голову; Ольга, если это случится, оставит
Штольца так же, как она оставила Обломова. «Обломовщина хорошо ей
знакома, она сумеет различить ее во всех видах, под всеми масками, и
всегда найдет в себе столько сил, чтоб произнести над нею суд беспощад­
ный. . .» (II, 35).
В уже цитированном письме к Анненкову Гончаров признал, что после
статьи Добролюбова «об обломовщине — т. е. о том, что она такое — уже
сказать.. . ничего нельзя»,1 и это было вполне справедливо.
Страсти вокруг статьи Добролюбова только еще разгорались, а критик
уже выступил с новым выдающимся произведением — статьей «Темное
царство», посвященной творчеству Островского.
Поводом для появления обширного, занимавшего более полутораста
журнальных страниц, критического разбора пьес Островского явилось
издание первого двухтомного собрания сочинений драматурга, где были по­
мещены тринадцать его произведений, — всё, написанное между 1847 и
1858 годами. Перед Добролюбовым стояла задача обозреть и оценить
вполне созревшее, могучее и яркое творчество писателя, с именем которого
была связана целая эпоха в развитии русской драматической литературы
и русского театра. Творчество Островского чуть ли не с первой его пьесы
стало предметом ожесточенной литературной полемики, вокруг него, как
выразился критик, «образовались даже две литературные партии, ради­
кально противоположные одна другой» (II, 36). Эта полемика также тре­
бовала оценки, поэтому Добролюбову необходимо было подробно изло­
жить и обосновать свои взгляды на задачи и принципы литературной кри­
тики. К этому надо добавить, что подавляющее большинство пьес
Островского могло служить удобным поводом для обсуждения в печати
злободневных и острых общественно-политических вопросов.
Мы видим теперь, как широко задумал критик свою статью об Остров­
ском, какие большие цели он преследовал ею. И нет ничего удивительного
в том, что «Темное царство» произвело огромное впечатление на современ­
ников Добролюбова; по словам Шелгунова, эта статья была «поворотом
общественного сознания на новый путь понятий».2
В начале своего обзора Добролюбов рассказал о «странной участи»,
постигшей Островского в критике. К нему обращали самые противоречивые,
взаимоисключающие упреки, предъявляли диаметрально противоположные
требования. Одни хвалили в нем то, что порицали другие, а эти последние
осуждали за то, что превозносили первые. Поэтому, писал Добролюбов,
«трудно представить себе возможность середины, на которой можно было бы
удержаться, чтобы хоть сколько-нибудь согласить требования, в тече1 А. Г. Цейтлин. И. А. Гончаров, сто. 207.
2 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. 1923, стр. 169.

225

ДОБРОЛЮБОВ

ние десяти лет предъявляв­
шиеся Островскому разными
РУССКАЯ ШЕШШ,
(а иногда и теми же самыми)
критиками. То — зачем он
слишком
чернит
русскую
жизнь, то — зачем белит и
ТЕМНОЕ ЦАРСТВО
румянит ее? То — для чего
предается
он дидактизму,
Сочинений А. Островскаго. Два тони. Спб. 1859 г.)
то — зачем нет нравственной
•
’
1.
•
!
основы в его произведе­
Чи» жь ja направленье такое, что не
{
ниях?.. Если бы публике
уснешь поворотиться, я тугь ужь и выJ
приходилось
судить
об
пустеть acTopiw, — в хоть бы каком пи:
будь смысл. былъ.... Однако жь развесом,
Островском только по кри­
стало быть, была же какая иибуль орячипа.
г
тикам, десять лет сочиняв­
Гонмы
-,
шимся о нем, то она должна
Ни один* из* современных* русских* писателей не подвергал­
была бы остаться в крайнем
ся, вт. своей литературной д-Ьительпостп. такой странной участи,
i
кань ОстровекШ. Первое произведете его
Картина Семейнаго i
недоумении о том: что же,
Счастия») не было замечено решительно никЬп, , не вызнало в* .1
наконец, думать ей об этом
журналахъ ни одного слова — пи в* похвалу, ни в* порицаю? авгора,- Через* три года явилось второе произведете Островскаго:
авторе? То он выходил, по
«Свои люди — сочтемся»; автор* встречен* был* всЪмн, как* че- ' .
этим критикам, квасным па­
лов!;к* совершенно новый п* литератур*, и немедленно вейми пришап* был* писателем* необычайно-талантливым*, лучшим*, по- :
триотом, обскурантом,то пря­
сл* Гоголя, представителем* драматического искусства в* русской
мым продолжателем Гоголя
литератур*. Но, но одной ил* rbx*, странных* для обыкновенна- .
T.'l.XXVI. О . III.
в лучшем его периоде; то сла­
вянофилом, то западником; то
создателем народного театра,
то гостинодворским Коцебу;
то писателем с новым особен­
ным миросозерцанием, то че­
«Темное царство». Первопечатный текст. 1859.
ловеком, нимало не осмысли­
вающим
действительности,
которая им копируется». При всем этом, отмечал Добролюбов, «никто до
сих пор не дал не только полной характеристики Островского, но даже
не указал тех черт, которые составляют существенный смысл его произ­
ведений» (II, 42—43).
Причина этой странной «безалаберности» в суждениях о драматурге
заключалась в том, что его непременно хотели сделать представителем
известного рода убеждений, а затем карали за неверность этим убеждениям
или возвышали за укрепление в них. В Островском признали замечатель­
ный талант, поэтому всем критикам хотелось видеть в нем поборника
именно тех убеждений, которым они сами следовали: славянофилы пыта­
лись сделать его последовательным славянофилом, западники — перетянуть
в свой лагерь. «Но, в сущности, Островский никогда не был ни тем, ни дру­
гим, по крайней мере, в своих произведениях, — утверждал критик.—
Может быть, влияние кружка и действовало на него, в смысле признания
известных отвлеченных теорий, но оно не могло уничтожить в нем верного
чутья действительной жизни, не могло совершенно закрыть пред ним до­
роги, указанной ему талантом. Вот почему произведения Островского по­
стоянно ускользали из-под обоих, совершенно различных мерок, прикиды­
ваемых к нему с двух противоположных концов» (II, 43). Таким образом,
Островский как писатель сделался жертвой полемики между двумя противо­
положными литературно-политическими партиями.
Стоя на позициях революционного демократизма, Добролюбов, есте­
ственно, не мог отдать симпатии ни одной из этих партий. В статье «Темгл

15

История русской литературы, т. VIII

226

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ное царство» и во второй своей работе об Островском («Луч света в тем*
ном царстве») он язвительно высмеял защитников обоих направлений. При
этом критик начисто отвергал не только политические взгляды, но
и эстетические принципы литераторов-славянофилов и литераторов-за­
падников. Он неопровержимо доказал, что представители этих двух враждо­
вавших лагерей подходили к творчеству Островского с одинаково ложных
эстетических позиций: они прежде всего определяли, что, по их понятиям,
Должно содержаться в произведении, а затем решали вопрос о том, в какой
мере сумел ответить этим требованиям художник. Между тем настоящая, т. е.
реальная критика, как ее называл Добролюбов, совсем иначе понимала свою
задачу. Статья «Темное царство» потому, в частности, и являлась «поворо­
том общественного сознания на новый путь понятий», что здесь критик
ясно сформулировал и обосновал главные положения эстетики русской рево­
люционной демократии. Поскольку о них уже было сказано выше, следует
остановиться лишь на том, как понимал Добролюбов задачу реальной кри­
тики.
Высмеивая господствовавшее в тогдашней критике направление, Добро­
любов называл его «художественной схоластикой». Он разумел под нею
в первую очередь различные «курсы» и «учебники» риторики, пиитики, на­
писанные Кошанским, Давыдовым, Чистяковым, Зеленецким и др. В статье
«Луч света в темном царстве» критик писал: «Известно, что по мнению
сих почтенных теоретиков, критика есть приложение к известному произ­
ведению общих законов, излагаемых в курсах тех же теоретиков: подходит
под законы — отлично; не подходит — плохо. Как видите, придумано не
дурно для отживающих стариков: покамест такое начало живет в критике,
они могут быть уверены, что не будут считаться совсем отсталыми, что бы
ни происходило в литературном мире. Ведь законы прекрасно установлены
ими в их учебниках, на основании тех произведений, в красоту которых они
веруют; пока всё новое будут судить на основании утвержденных ими за­
конов, до тех пор изящным и будет признаваться только то, что с ними
сообразно...» (II, 312). Такая критика «приступает к авторам, точно
к мужикам, приведенным в рекрутское присутствие, с форменною меркою,
и кричит то „лоб!“, то „затылок!“, смотря по тому, подходит новобранец
под меру или нет. Там расправа короткая и решительная; и если вы верите
в вечные законы искусства, напечатанные в учебнике, то вы от такой кри­
тики не отвертитесь» (II, 315). Само собой разумеется, речь шла не об
общих законах искусства, существование которых Добролюбов и не думал
отрицать. Так, для него была незыблемой и поэтому «вечной» формула: «Не
жизнь идет по литературным теориям, а литература изменяется сообразно
с направлением жизни...» (I, 207). В этом же смысле «вечным» законом
следует назвать положение о том, что искусство отражает жизнь в опреде­
ленных, только ему присущих формах, отличных от научного познания дей­
ствительности. Но от этих естественных, как говорил Добролюбов, законов,
т. е. от законов объективных, надо отличать «правила», установленные
в каком-нибудь схоластическом курсе эстетики и выдаваемые за вечные, не­
зыблемые, абсолютные критерии художественности.
Однако главными противниками Добролюбова в критике были, ко­
нечно, не «отживающие старички», а те же либералы, пытавшиеся под ви­
дом борьбы за «настоящее», «чистое» искусство увести литературу от
жизни, приглушить в ней ростки революционно-демократических идей.
Дружинин, один из апологетов «чистого искусства», так объяснял
суть этой теории: «Теория артистическая, проповедующая нам, что искус­
ство служит и должно служить само себе целью, опирается на умозрения.

227

ДОБРОЛЮБОВ

по нашему убеждению, неопро­
вержимые. Руководясь ею, поэт
РЫСКАЯ ЛИТЕРАТУРА,
. .. признает себя созданным не
для житейского волнения, но
—
для молитв, сладких звуков и
вдохновения. Твердо веруя, что
ЛУЧЬ СВЪТА ВЪ ТОШОИЪ ЩРСТВЪ
интересы минуты скоропрехо­
дящи, что человечество, изме­
(Гроза. Драма вь пяти дЬйспплхь. .1. И. Островскаю. Спб. .
няясь непрестанно, не изме­
I860 г.).
няется только в одних идеях
Незадолго до цоявдешя на сцеп h «Грозы» мы разбирали очень
подробно всГ произведемя Островскаго. Желал представить харак- ,
вечной красоты, добра и правды,
герметику таланта автора, мы обратили тогда внимание на явления ’
он, в бескорыстном служении
русском жизни, вознроиаводимыл вь его ньесахь, старались уловить
ихъ общи! характера л допытаться, таком» ли смысл ь этигь явлеэтим идеям, видит свой вечный
шй вь действительности, каким!» опт. представляется намъ вь нрошведщнахъ нашего драматурга. Если читатели не забыли, — мы
якорь».1
пришли тогда кь тому результату, что Островский обладает!» глубоПо поводу таких сентенций
кинь понишшемт» русской агнивн н велшммъ умЬаьемъ изображать
рЬзко
и живо самый существенные ел стороны. «Гроза« вскоре по­
Добролюбов писал в рецензии
служила новым ь доказательством ь справедливости нашего заключе­
на литературный сборник «Утро»
ны. Мы хоткш тогда же говорить о ней, по почувствовали, что
намъ необходимо пришлось бы при этоать повторить мнопя нзь
(1859), что только остаток
прежних!» нашихт» соображений, и потому решились молчать о «Гро*
здравого смысла не позволял
зЬ, предоставив!» читателям!», которые поинтересовались наншыг
ми Ьнн'мь, поварить па ней тЪ обпив зам^чатя, Karin мы высказали
защитникам «искусства для ис­
кусства» прямо, без всяких при­
(•’
Царство»,
. СовремешткЬ« 1839
VII
1АХМИ.
И!.
крас высказывать требования
«чистой художественности»: они
смахивали бы «на требование от
писателя того, чтобы он весь век
оставался круглым дураком»
(II, 421). Главное же, на что
критик обращал внимание чита­
«Луч света в темном царстве». Первопечатный
теля, состояло в следующем.
текст. 1859.
Слова о «скоропреходящих ин­
тересах минуты», о бескорыстном служении «вечным идеям красоты, добра
и правды» были только фиговым листком, которым сторонники «чистого
искусства» прикрывали свою политическую идеологию и свои политические
цели в литературной борьбе. Тот же Дружинин писал об Обломове: «Он
дорог нам как человек своего края и своего времени, как незлобный и неж­
ный ребенок, способный, при иных обстоятельствах жизни и ином развитии,
на дела истинной любви и милосердия. Он дорог нам как самостоятельная
и чистая натура, вполне независимая от той схоластико-моральной истасканности, что пятнает собою огромное большинство людей, его презирающих...
И, наконец, он любезен нам, как чудак, который в нашу эпоху себялюбия,
ухищрений и неправды мирно покончил свой век, не обидевши ни одного
человека, не обманувши ни одного человека и не научивши ни одного чело­
века чему-нибудь скверному».2 В этой характеристике Обломова яснее
ясного выступают «интересы минуты» и «житейские волнения» дворянского
либерала. Если революционная демократия совершала над обломовщиной
«суд беспощадный», то критик-либерал упорно старался выставить ее в при­
влекательном виде.
То же самое проделывали и с произведениями Островского: славяно­
филы и западники хвалили или порицали драматурга в зависимости от
того, находили или не находили в его пьесах прямое соответствие своим
политическим взглядам.
(См. сга?ьм «Темное

Т.

вь

г. Ле

Огл.

1 А. В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, СПб., 1865, стр. 214.
2 Там же, стр. 601.

mIXj.

*в

.

15*

228

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Реальная критика, наоборот, не навязывает писателю своих взглядов.
Она прежде всего излагает факты, с помощью которых читатель сам мо­
жет составить мнение о характере и существе данного произведения. За­
тем реальная критика сопоставляет эти факты с действительностью и та­
ким путем дает возможность понять, насколько правдиво она отражена
в произведении искусства. «Реальная критика относится к произведению
художника точно так же, как к явлениям действительной жизни: она изу­
чает их, стараясь определить их собственную норму, собрать их существен­
ные, характерные черты, но вовсе не суетясь из-за того, зачем это овес —
не рожь, и уголь — не алмаз...» (II, 46).
В выяснении того, в какой мере отражена писателем правда жизни, на
какие стороны действительности обратил он свое внимание, сумел ли глу­
боко проникнуть в сущность изображаемых явлений, — в этом и состояла,
по мнению Добролюбова, основная задача критического анализа произве­
дения искусства. Такой объективный, научный подход, конечно, нисколько
не противоречил публицистическому характеру добролюбовской критики.
И это понятно: Добролюбов имел в виду не абстрактную «правду жизни»,
которая ничем не отличается от «идей вечной красоты, добра», а конкретно­
историческую правду, т. е. «естественные стремления известного времени и
народа». В то время вся общественная жизнь, вся общественная борьба
сводилась к крестьянскому вопросу. Отразить в этих условиях правду
жизни в искусстве — значило обнажить гнилость, мертвенность крепостни­
ческого режима, показать силы, зреющие в народе и направленные на уни­
чтожение отживающего общественного порядка. Поэтому научный подход
к анализу произведения естественно сочетался с публицистикой, с пропаган­
дой революционно-демократических идеалов. Враги обвиняли Добролюбова
в том, что он под видом критических разборов пишет статьи на полити­
ческие темы. Но в этом была не слабость, а сила добролюбовской критики,
в этом заключался главный источник его неотразимого влияния на совре­
менников. И если бы он строго ограничивал себя рамками разбираемого
произведения, если бы он и не обращался непосредственно к самой жизни,
то и тогда его статьи оставались бы страстными выступлениями политиче­
ского борца, потому что политика была душою его критики. Статьи об
Островском—лучшее подтверждение этого.
Добролюбов прежде всего показал в них, что главным стержнем
пьес Островского является «неестественность общественных отношений,
происходящая вследствие самодурства одних и бесправности других»
(II, 85). Верно и глубоко определив общественное содержание драма­
тургии Островского, Добролюбов вскрыл типический, обобщающий харак­
тер его образов, и они предстали перед читателем, освещенные двойным
светом: сила художественного изображения дополнялась силой мысли
критика.
Добролюбов убеждал читателя в том, что дело заключается вовсе не
только в купцах-самодурах или жестоких помещиках, а в самых условиях
жизни, при которых возможен этот дикий и косный быт, эти тяжелые,
тупые нравы и эта вопиющая несправедливость. Следуя Островскому, кри­
тик раскрыл перед читателями потрясающую картину «темного царства»,
каким была тогдашняя Россия, государство крепостников и жандармов.
Можно ли было в те времена изобразить в подцензурной печати царскую
Россию, как страшную тюрьму, в которой задыхаются и гибнут лучшие
люди? Эту почти немыслимую задачу Добролюбов решил с исключитель­
ной смелостью, создав незабываемый обобщенный образ крепостнического
.царства: «Это мир затаенной, тихо вздыхающей скорби, мир тупой, ною-

ДОБРОЛЮБОВ

229

щей боли, мир тюремного, гробового безмолвия, лишь изредка оживляемый
глухим, бессильным ропотом... Нет ни света, ни тепла, ни простора; гнилью
и сыростью веет темная и тесная тюрьма. Ни один звук с вольного воздуха,
ни один луч светлого дня не проникает в нее. В ней вспыхивает по време­
нам только искра того священного пламени, которое пылает в каждой груди
человеческой, пока не будет залито наплывом житейской грязи. Чуть тлеется
эта искра в сырости и смраде темницы, но иногда, на минуту, вспыхивает
она и обливает светом правды и добра мрачные фигуры томящихся узни­
ков. При помощи этого минутного освещения мы видим, что тут страдают
наши братья, что в этих одичавших, бессловесных, грязных существах можно
разобрать черты лица человеческого — и наше сердце стесняется болью и
ужасом. .. И неоткуда ждать им отрады, негде искать облегчения: над ними
буйно и безотчетно владычествует бессмысленное самодурство, в лице раз­
ных Торцовых, Большовых, Брусковых, Уланбековых и пр., не признающее
никаких разумных прав и требований» (II, 53—54).
Добролюбов помогал читателю придти к мысли, что под этим «темным
царством» следует разуметь не только быт замоскворецких купцов-самоду­
ров, но весь уклад жизни крепостнического государства.
Есть ли какой-нибудь выход из этого мрака, кроме самоубийства, го­
лодной смерти или сумасшествия? —спрашивал критик. В произведениях
Островского он не находит прямого ответа на свой вопрос, но это не ума­
ляет в его глазах огромной заслуги драматурга: «Поблагодарим же худож­
ника за то, что он, при свете своих ярких изображений, дал нам хоть осмо­
треться в этом темном царстве. И то уж много значит... Выхода же
надо искать в самой жизни...», — писал Добролюбов в заключительной
части статьи «Темное царство» (II, 133). По существу, он благодарил дра­
матурга за то, что его пьесы позволяли сделать революционные выводы.
Именно такие выводы и делали вслед за Добролюбовым демократически
настроенные читатели «Современника».
Разбор творчества Островского в статье «Темное царство» был исчерг
пывающим, тем не менее через год Добролюбов написал новую, большую
статью об Островском — «Луч света в темном царстве». Одной из причин,
побудивших критика взяться за перо, было то обстоятельство, что «Темное
царство» вызвало ожесточенную полемику. Добролюбов счел нужным отве­
тить некоторым критикам, удостоившим его, как он выразился, «прямой
или косвенной бранью», тем более что для его полемического таланта эти
критики доставили обильный и благодарный материал. Кроме того, он счи­
тал небесполезным разъяснить и некоторые вопросы эстетической теории,
изложенной в «Темном царстве», поскольку враги «Современника» не пре^
минули напасть на нее. Но главная причина выступления критика была
в том, что появилась новая пьеса драматурга — «Гроза».
Добролюбов высоко оценил общественное значение этой пьесы;
«„Гроза“ есть, без сомнения, самое решительное произведение Островского;
взаимные отношения самодурства и безгласности доведены в ней до самых
трагических последствий; и при всем том большая часть читавших и видев­
ших эту пьесу соглашается, что она производит впечатление менее тяжкое и
грустное, нежели другие пьесы Островского (не говоря, разумеется, об его
этюдах чисто-комического характера). В „Грозе“ есть даже что-то освежаю­
щее и ободряющее» (II, 344).
Это «что-то» Добролюбов видел в том, что «фон пьесы» обнаруживал
перед читателем и зрителем «шаткость и близкий конец самодурства»
(II, 344), а еще более в том, что от центрального персонажа пьесы веяло
новой жизнью, идущей на смену «темному царству».

230

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

После того как Добролюбов проникновенно и тонко истолковал образ
героини «Грозы», стало очевидно, что Катерина — настоящий «луч света»
в «темном царстве», что ее трагический конец как бы предвозвещал при­
ближение новой жизни. Не так было в то время, когда появилась добро­
любовская статья. Не одни только мракобесы усмотрели в Катерине «без­
нравственную и бессовестную женщину», противозаконно возведенную
художником на трагический пьедестал. Недалеко от этой точки зрения
оказались такие люди, как знаменитый актер М. С. Щепкин. Разошелся
с Добролюбовым в оценке образа Катерины и Д. И. Писарев. Разумеется,
Писарев еще более решительно расходился с ханжами, лицемерами, ретро­
градами, видевшими в Катерине воплощение опоэтизированного порока, но
он считал неправильным принимать ее за «светлое явление» и утверждал,
что «ни одно светлое явление не может ни возникнуть, ни сложиться
в „темном царстве“ патриархальной русской семьи, выведенной на сцену
в драме Островского». Статью Добролюбова Писарев назвал ошибкой и
объяснил ее тем, что критик «увлекся симпатией к характеру Катерины»,
«поддался порыву эстетического чувства». По Писареву получалось, что
Добролюбов из-за этих порывов и увлечений увидел в героине «Грозы» не
ту женщину, которую в действительности вывел драматург, а совсем иную,
являющуюся, в сущности, плодом творческой фантазии самого критика.
Это была «светлая иллюзия», с которой, как ни грустно, но необходимо
расстаться во имя правды.1
Нет необходимости разбирать в данном случае ошибочность статьи
Писарева, хотя, вероятно, именно она положила начало распространенному
мнению, будто образ Катерины, каким мы теперь привыкли его видеть,
создан Добролюбовым, а не Островским. На этом обстоятельстве надо
остановиться подробнее, чтобы глубже понять самое существо добролюбов­
ской критики.
Как бы предвосхищая упрек, сделанный Писаревым (статья послед­
него появилась после смерти Добролюбова, в 1864 году), Добролюбов пи­
сал в своем разборе «Грозы» следующее:
«Правда, объясняя характер известного автора или произведения,
критик сам может найти в произведении то, чего в нем вовсе нет. Но в этих
случаях критик всегда сам выдает себя. Если он вздумает придать разби­
раемому творению мысль более живую и широкую, нежели какая действи­
тельно положена в основание его автором, — то очевидно он не в состоянии
будет достаточно подтвердить свою мысль указаниями на самое сочинение,
и таким образом критика, показавши, чем бы могло быть разбираемое про­
изведение, чрез то самое только яснее выкажет бедность его замысла и не­
достаточность исполнения» (II, 315).
Критические статьи Добролюбова', несомненно, придавали более широ­
кий смысл таким произведениям, как «Обломов», «Гроза», роман Турге­
нева «Накануне» и т. д. И поэтому можно сказать, что обобщенный образ
«обломовщины» или образ Катерины являются творением не только их
авторов, но в какой-то мере и творением критика. Однако, расширяя образы,
созданные писателями, Добролюбов не выискивал в произведениях того,
чего в них вовсе не было. Поэтому критик всегда оказывался в состоянии
«подтвердить свою мысль указаниями на самое сочинение». И по этой при­
чине сила его критического анализа была неотразимой. «Расширение» до­
стигалось путем глубокого проникновения в образ, в замысел драматурга.
1 Д. И. Писарев. Мотивы русской драмы. Избранные сочинения, т. I, Гослит­
издат, 1934, стр. 528.

ДОБРОЛЮБОВ

231

Известно, что восприятие художественного произведения в большой
мере зависит от жизненного опыта воспринимающего, от его взглядов,
умственного развития, в частности, от развития эстетического чувства.
Глубина толкования художественного произведения читателем или критиком
может быть безошибочным критерием его жизненного опыта, взглядов,
умственного развития, в частности, развития эстетического чувства. Ге­
ниальность Добролюбова как критика в том и заключалась, что он мог до
дна исчерпывать художественные образы, какой бы емкостью они ни отли­
чались. Он всегда добирался до таких глубин, куда нередко не заглядывал
даже сам писатель. Когда Гончаров говорил, что после статьи Добролюбова
уже больше ничего нельзя сказать об «обломовщине», то этим он по суще­
ству признавал, что критик глубже его самого разобрался в созданном им
образе. Добролюбов достигал этого главным образом тем, что поверял
художественные образы действительностью: он рисовал перед читателем
тот или иной образ и многочисленными нитями связывал его с наиболее
существенными сторонами жизни. Именно этой цели служили публицисти­
ческие отступления, рассказы о жизненных явлениях, на первый взгляд и не
имевших прямого отношения к делу. В совокупности многочисленных свя­
зей образа с действительностью, которые гениально умел находить критик,
и раскрывалась вся глубина произведения.
О «темном царстве», изображенном Добролюбовым в статьях об
Островском, можно сказать то же самое, что было сказано Гончаровым об
«обломовщине»: после этих статей к характеристике «темного царства» уже
нельзя было прибавить что-либо существенное. Добролюбовский анализ
творчества великого драматурга остался непревзойденным.

★
Одно из центральных мест в критике Добролюбова занимал вопрос
о положительном герое. Добролюбов был убежден, что на смену Рудиным,
Лаврецким и другим литературным персонажам, сходящим со сцены,
должны придти новые герои, стремительно выдвигаемые самой жизнью.
Критик с нетерпением ждал произведений, в которых был бы показан воле­
вой характер деятеля нового времени: человека-борца, патриота, народного
заступника. Ему было ясно, что эти новые люди появятся не из дворян­
ской, а из разночинной среды, из недр самого народа. В статье «Когда же
придет настоящий день?» он откровенно указал на то, что герой дворян­
ской литературы не способен в новых условиях быть человеком-борцом,
так как «сам кровно связан с тем, на что должен восставать» (II, 229).
В этом утверждении одного из руководителей революционной демократии
нашел отражение тот факт, что на пороге 60-х годов русское освободитель­
ное движение вступило в новый этап своего развития, который был, по
определению Ленина, разночинским этапом. Пока демократическая лите­
ратура делала свои первые шаги, критик внимательно присматривался
к каждой честной книге, ко всему, в чем находили хотя бы частичное вы­
ражение основные общественные процессы того времени: рост возмущения
в народе, обострение классовой борьбы между крестьянами и помещи­
ками, — свидетельство неизбежной катастрофы крепостнического режима.
Уже «Гроза» дала возможность Добролюбову говорить о новом поло­
жительном герое. Образ Катерины, женщины, которая не могла мириться
с самодурством, был в глазах Добролюбова освещен первым отблеском
грозы, нависшей над «темным царством». Еще больше оснований для этого
дал критику роман Тургенева «Накануне», которому посвящена статья,

232

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

многозначительно названная «Когда же придет настоящий день?». Впрочем,
она появилась в «Современнике» (1860) под иным, ничего не выражавшим
заголовком—«Новая повесть г. Тургенева», и этим отнюдь не исчерпы­
валось то смягчение, на какое вынужден был пойти автор под нажимом
цензуры.
Во многих отношениях «Когда же придет настоящий день?» примыкает
к статье «Что такое обломовщина?» и является развитием ее мыслей.
Главной особенностью Тургенева как писателя критик считал его
умение быстро улавливать новые потребности жизни, новые идеи, возникав­
шие в общественном сознании, и в своих произведениях обращать внимание
на вопросы, стоявшие на очереди и смутно начинавшие волновать общество.
Именно «этому чутью автора к живым струнам общества, — писал Добро­
любов, — этому уменью тотчас отозваться на всякую благородную мысль
и честное чувство, только что еще начинающее проникать в сознание луч­
ших людей, мы приписываем значительную долю того успеха, которым
постоянно пользовался г. Тургенев в русской публике» (II, 208). Конечно,
прибавлял тут же критик, и литературный талант писателя много помог
успеху. Но известно, что автор «Накануне» — не из тех «титанических
талантов», которые одной силой поэтического воображения властно захва­
тывают читателя и увлекают его на сочувствие к явлениям и идеям, до
тех пор вовсе не вызывавшим его расположения. Не бурная сила, а скорее
мягкость, лиричность характеризуют тургеневское дарование. А при таком
таланте, без живой связи его с потребностями общества, о писателе скоро
забывают, как это произошло, например, с Фетом. Тургенев же потому и
упрочил свой успех у читателей, что его никогда не покидало живое отно­
шение к современности. Поэтому, если он затронул «какой-нибудь вопрос
в своей повести, если он изобразил какую-нибудь новую сторону обществен­
ных отношений, — это служит ручательством за то, что вопрос этот дей­
ствительно подымается или скоро подымется в сознании образованного
общества, что эта новая сторона жизни начинает выдаваться и скоро выка­
жется резко и ярко пред глазами всех» (II, 209).
Естественно, каждое новое произведение Тургенева рождало при своем
появлении мысль: какие же стороны жизни изображены в нем, какие новые
вопросы затронуты? Выяснение этого применительно к роману «Накануне»
представляло, по мнению Добролюбова, особенный интерес потому, что
в этом произведении наметилась совершенно новая идейно-тематическая
линия тургеневского творчества. В своих прежних произведениях писатель
выводил в качестве героя ту или иную разновидность «лишнего человека»,
с большим искусством вызывая симпатии к нему читателей. Предмет этот
«казался неистощимым» (II, 209). Но тем временем в обществе развива­
лись процессы, которые привели к тому, что «Рудин и вся его братия» уже
перестали вызывать симпатии, и никакие новые вариации этого устаревшего
литературного героя не могли помочь делу.
Добролюбов оценил «Накануне» как новое свидетельство чуткого
отношения автора к требованиям жизни. Тургенев понял, что прежние
герои уже сделали свое дело и более не могут вызывать интереса лучшей
части общества. Поэтому он решился их оставить и «попробовать стать на
дорогу, по которой совершается передовое движение настоящего времени»
(И, 212).
Добролюбов, разумеется, не случайно написал эту фразу. В словах
«попробовать стать. ..» заключался большой смысл. Критик не мог не
отметить нового направления в творчестве Тургенева и со всей искрен­
ностью приветствовал его, почти открыто призывая писателя двигаться

ДОБРОЛЮБОВ

233

дальше по этому новому пути. Вместе с тем он далеко не был уверен в том,
что Тургенев сумеет это сделать. Чтобы двигаться дальше, Тургеневу, как
и героям его прежних произведений, пришлось бы восстать против того,
с чем он был кровно связан. Добролюбов предвидел, что на это у писателя
не хватит сил, и он не обманулся. Однако в оценке романа явственно зву­
чало его одобрение критиком.
Разбирая «Накануне», Добролюбов уделил особое внимание образу
Елены, который он назвал новой — после Ольги из романа «Обломов» —
и удачной попыткой «создания энергического, деятельного характера»
(II, 216). Если несмелость, жизненная пассивность героини, в сочетании
с богатством внутренних сил и томительной жаждой деятельности, и остав­
ляла впечатление незавершенности фигуры Елены, то в этом не было вины
автора. Наоборот, тут сказалась правда жизни; таково положение дел. «Это
трудное, томительное переходное положение общества необходимо кладет
свою печать и на художественное произведение, вышедшее из среды его»
(II, 216). А трудность, томительность положения заключались в том, что
общество, находясь накануне революционного взрыва, всё еще про­
должало жить в условиях полностью омертвевшего общественного уклада
(в статье не раз говорилось о самодержавно-крепостническом строе, как
о мертвеце, трупе, которого не оживить никакими стараниями, никакими
средствами).
Бедой, вызывающей томление Елены, является то обстоятельство,
что она, по причине своего воспитания, не знает, куда, на что обратить
богатство своих внутренних сил. Не могут помочь ей в этом и окружаю­
щие ее люди—Шубин, Берсенев. Быть может, она так бы и прожила свою
жизнь в томлении, но на ее счастье явился Инсаров. Он указал Елене цель,
настолько великую, что она была потрясена и целиком захвачена ею. Но по­
чему, спрашивал Добролюбов, писатель вывел перед нами героя не русского,
а болгарина? Потому, отвечал критик, что ему нужен был такой герой, кото­
рый мог бы указать Елене великую и святую цель. У болгарина она могла
быть — его родина порабощена турками. Что же может быть более святого
и великого, чем идея освобождения родины? А у русских людей, иронизи­
ровал Добролюбов, слава богу, родина никем не порабощена, Россия —
страна вполне благоустроенная. Здесь «существуют мудрые законы, охра­
няющие права граждан и определяющие их обязанности, в ней царствует
правосудие, процветает благодетельная гласность» (II, 228). Добролюбов
так подробно расписывал прелести российской жизни, что царский цензор,
смутно почуяв насмешку, вынужден был умерить его восторг и вычеркнул
из статьи несколько пышных эпитетов.
Итак, русская жизнь, по мнению Добролюбова, еще не стала той почвой,
на которой произрастают героические личности, подобные Инсарову, чело­
веку, одушевленному великой идеей, вполне способному бороться за ее осу­
ществление. Литературные герои до сих пор если и подымались до высоких
идеалов, то на этом их силы истощались, на практические действия у них
уже не хватало энергии. Между тем общество нуждается в настоящих героях,
русских Инсаровых, активных деятелях, бесстрашных борцах. Однако с кем
они должны бороться? — спрашивает Добролюбов, ведь мы народ не пора­
бощенный. И отвечает: «Но разве мало у нас врагов внутренних? Разве не
нужна борьба с ними, и разве не требуется геройства для этой борьбы? . .
С этим внутренним врагом ничего не сделаешь обыкновенным оружием; от
него можно избавиться только переменивши сырую и туманную атмосферу
нашей жизни, в которой он зародился, и вырос, и усилился, и обвеявши
себя таким воздухом, которым он дышать не может» (И, 239).

234

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Современникам Добролюбова было ясно, что в этих строках шла речь
о необходимости революционного переворота. Но критик, не останавливаясь
на этом, поднимал вопрос: возможен ли переворот, и если возможен, то
когда? Долго ли еще осталось ждать «настоящего дня»? Да, переворот
возможен, — отвечал он. Мертвящие условия русской жизни долго подав­
ляли развитие личностей, подобных Инсарову, но теперь эти условия пере­
менились настолько, что они же помогут появлению героя. «И не долго нам
ждать его: за это ручается то лихорадочное мучительное нетерпение, с ко­
торым мы ожидаем его появления в жизни. Он необходим для нас,
без него вся наша жизнь идет как-то не в зачет, и каждый день ничего не
значит сам по себе, а служит только кануном другого дня. Придет же он
наконец, этот день! И, во всяком случае, канун недалек от следующего за
ним дня: всего-то какая-нибудь ночь разделяет их! . . » (II, 240).
Статья Добролюбова прозвучала, как набат. Ее называли «револю­
ционным завещанием» великого критика. Она знаменовала собой оконча­
тельный разрыв «Современника» с группой писателей-либералов, и прежде
всего с Тургеневым, который сделал всё, что мог, для того чтобы статья
не увидела света, хотя она и не заключала в себе ничего обидного для
писателя. Тургенев был несогласен с революционным истолкованием его
романа и считал, что тот оборот, который дал делу Добролюбов, ничего,
кроме неприятностей, принести ему не может. Он упрашивал Некрасова не
печатать статью: «я не буду знать, куда бежать, если она напечатается».1
Некрасов стойко выдерживал натиск, хотя и опасался потерять для жур­
нала такого автора, как Тургенев. Добролюбов, узнав о некоторых его ко­
лебаниях, заявил, что немедленно покинет «Современник», если статья не
будет опубликована. Некрасову предстояло выбирать, и он выбрал Добро­
любова.
Перепуганный цензор Бекетов также хлопотал, чтобы статья не уви­
дела света. Убеждая Добролюбова отказаться от статьи, он писал ему:
«Критика такая, каких давно никто не читал, и напоминает Белинского.
И пропустить ее в том виде, как она составлена, решительно нет никакой
никому возможности» (Добролюбов, II, 683).
После многих цензурных мытарств, после мучительных переделок и со­
кращений статья «Когда же придет настоящий день?» появилась, наконец,
на страницах «Современника».

★
Литературно-публицистические статьи, написанные Добролюбовым
в 1859—1861 годах, пронизаны мыслью о неминуемом и близком конце
«темного царства», о «настоящем дне», который скоро должен наступить.
Даже тогда, когда тема статьи, казалось бы, не давала никакой возмож­
ности говорить об этом, критику все-таки удавалось развивать перед чита­
телем «Современника» революционные идеи. Так было и при разборе твор­
чества Достоевского в последней статье Добролюбова, озаглавленной
«Забитые люди». Он не случайно взялся за эту тему: ему предстояло
ответить Достоевскому на его полемическую статью «Г.—бов и вопрос об
искусстве», напечатанную в журнале «Время».
Поводом для своего выступления против Добролюбова Достоевский
избрал его статью «Черты для характеристики русского простонародья»,
посвященную рассказам Марко Вовчка (псевдоним украинской писатель1 «Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 101.

ДОБРОЛЮБОВ

235

ницы М. А. Маркович, близко стоявшей к революционно-демократическому
лагерю). Достоевского интересовали не столько самые рассказы, сколько
оценка их Добролюбовым; она давала, по мнению писателя, возможность
обратиться к одному из самых важных литературных вопросов — вопросу
о значении художественности. Действительно, в статье «Г.—бов и вопрос
об искусстве» рассуждения о художественности, о том значении, которое
придают ей приверженцы «утилитарного направления», занимали большое
место. Тем не менее не в них была суть дела.
Достоевский, назвав Добролюбова «одним из предводителей утилита­
ризма» в искусстве, обвинил его в полном пренебрежении художествен­
ностью: «художественность он считает ничем, нулем». Ему важно только одно,
утверждал Достоевский, чтобы «была видна идея, цель, хотя бы все нитки и
пружины грубо выглядывали наружу...».1 Но ничего подобного Добролю­
бов, конечно, не писал в своей статье о рассказах Марко Вовчка. К тому же
Достоевскому были известны и другие статьи критика, в которых доста­
точно ясно и подробно излагалась его точка зрения на художественность.
Наконец, автор статьи «Г.—бов и вопрос об искусстве» не мог не пони­
мать, что в статье «Черты для характеристики русского простонародья»
речь шла совсем не о художественности, а о связи литературы с жизнью.
Добролюбов видел художественное несовершенство рассказов Марко
Вовчка, и вместе с тем он высоко ценил их как верное изображение отдель­
ных сторон народной жизни. Особенно важно для него было то, что некото­
рые рассказы (например, «Купеческая дочка») давали возможность гово­
рить о появлении в народе натур, которые уже не мирятся безропотно со
своим бесправным и угнетенным положением, натур суровых и беспощадных,
в них «внутренняя реакция всякому посягательству на их личность разви­
вается до размеров поистине сокрушительных и получает наступательный ха­
рактер» (II, 301). В статье Добролюбова содержалось немало прозрачных
намеков на то, что рост этих наступательных сил в крепостном крестьянстве
неизбежен. Основываясь на рассказах Марко Вовчка, критик с максималь­
ной остротой, которая только была возможна в жестоких цензурных усло­
виях, ставил вопрос о созревании крестьянства как активной революционной
силы.
Достоевский не мог не понимать этого, и скрытая цель его статьи
состояла в опровержении добролюбовской оценки жизни крепостной деревни.
Он отдает Добролюбову должное: у него блестящий литературный талант,
он «заставил-таки читать себя»; «надо признаться откровенно,—только
одного у нас теперь и читают, чуть ли не из всех наших критиков». Но
вслед за этим Достоевский пытается убедить читателя в том, что Добролю­
бов — кабинетный человек, суждения которого о реальной жизни не могут
приниматься в расчет: «Г.—бов — теоретик, иногда даже мечтатель и во
многих случаях плохо знает действительность; с действительностью он обхо­
дится подчас даже уж слишком бесцеремонно: нагибает ее в ту и другую
сторону, как захочет, только б поставить ее так, чтоб она доказывала его
о
идею».
Что же касается вопроса о художественности, то и тут была известная
цель. Утверждая, что «настоящее искусство никак и не может быть несо­
временным и неверным насущной действительности»,3 Достоевский в то же
время выступал против того, чтобы литература вмешивалась в жизнь и не
1 «Время», 1861, т. I, февраль, отд. III, стр. 176, 177.
2 Там же, стр. 167, 178.
3 Там же, стр. 203.

236

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

только поднимала насущные общественные вопросы, но и решала их. За­
являя, что он не принадлежит ни к одной из борющихся «литературных
партий», так как обе они ударились в крайность. Достоевский фактически
встал на защиту реакционной теории «чистого искусства».
Статья «Забитые люди» не содержит прямой полемики с Достоевским.
Однако в ней заключался исчерпывающий ответ на обвинения, брошенные
«утилитаристам». Добролюбов указывал, что он не отрицает значения худо­
жественности и понимает все преимущества талантливого произведения
перед бесталанным. Но сейчас время напряженной борьбы, сейчас надо
готовить людей к гражданской деятельности и поощрять всякую попытку
сближения литературы с жизнью, всякую попытку писателя сказать правду
о народе. В такое время не до эстетических тонкостей. Добролюбов писал:
«.. . автор может ничего не дать искусству, не сделать шага в истории лите­
ратуры собственно, и все-таки быть замечательным для нас по господствую­
щему направлению и смыслу своих произведений. Пусть он и не удовлетво­
ряет художественным требованиям, пусть он иной раз и промахнется, и
выразится нехорошо: мы уж на это не обращаем внимания, мы все-таки
готовы толковать о нем много и долго, если только для общества важен
почему-либо смысл его произведений» (II, 379).
Для пояснения своей мысли Добролюбов решил сослаться на произве­
дения самого Достоевского. Лучшего способа ответить оппоненту нельзя
было и придумать. Критик подробно и убедительно разобрал художественные
недостатки «Униженных и оскорбленных». Он отметил, что характеры глав­
ных действующих лиц романа не раскрыты с достаточной психологической
глубиной. Показывая Ивана Петровича, говорил Добролюбов, автор «избе­
гает всего, где бы могла раскрыться душа человека любящего, ревнующего,
страдающего» (II, 372). Тот же самый упрек надо сделать автору и в от­
ношении князя: «И ведь хоть бы неудачно, хоть бы как-нибудь попробовал
автор заглянуть в душу своего главного героя.. . Нет, ничего, ни попытки,
ни намека.. . Как и что сделало князя таким, как он есть? Что его занимает
и волнует серьезно? Чего он боится и чему, наконец, верит? . . Мы вправе
требовать от автора объяснений на подобные вещи, даже не предъявляя на
него особенно громадных претензий» (II, 375). Не удовлетворяет критика
и язык, которым говорят персонажи: это язык самого автора, одинаковый
для всех действующих лиц. В итоге Добролюбов приходит к выводу, что
роман Достоевского стоит «ниже эстетической критики», поэтому разбор
его художественных достоинств и недостатков не является насущной необ­
ходимостью.
И в то же время роман отнюдь не бесполезен с точки зрения «утили­
таристов». Наоборот, доказывает критик, при всех его слабых сторонах он
имеет несомненное общественное значение. Там, где писатель идет по пути,
указанному в свое время Гоголем и Белинским, ему удается создать правди­
вые картины и выразить «гуманные идеалы». Люди униженные, забитые,
жалкие встают со страниц его книги. Одни из них потеряли вовсе свое
человеческое достоинство, смирились и тупо успокоились, другие ожесточи­
лись, третьи приспособились. Правда, автор ничего не говорит о причинах,
порождающих этот тип людей и эти «дикие, странные отношения между
ними». Но критик благодарен писателю уже за то, что он сумел показать
хотя бы и слабые признаки пробуждения человеческого сознания в своих
героях — «забитых личностях», что он своей книгой помог ему поднять важ­
ные общественные вопросы.
На последних страницах своей статьи Добролюбов коснулся одного из
таких вопросов: где же выход из критического положения для этих заби-

ДОБРОЛЮБОВ

231

тых, угнетенных и оскорбленных людей? Долго ли они будут молча терпеть
свои бедствия? Ему хотелось ответить на эти вопросы прямо и резко, как
и подобает человеку, уверенному в том, что единственный выход — это уни­
чтожение векового порядка, уродующего людей. Но он вынужден был
ответить иначе:
«Не знаю, может быть, есть выход; но едва ли литература может ука­
зать его; во всяком случае, вы были бы наивны, читатель, если бы ожидали
от меня подробных разъяснений по этому предмету... Где этот выход,
когда и как — это должна показать сама жизнь» (II, 404).
Так, от литературы критик перешел к жизни, заговорил о ее великих
задачах. Он звал к борьбе, будил уснувших, воспевал свободного человека,
перед которым «открывается выход из горького положения загнанных и за­
битых» (II, 405). Он не мог прямо ответить на вопрос: «когда и как» при­
дет «настоящий день». Но, обращаясь непосредственно к читателям и забыв
о Достоевском, он, вопреки цензуре, старался все-таки разъяснить, в каком
направлении следует искать «выход»: «...главное, следите за непрерывным,
стройным, могучим, ничем не сдержимым течением жизни, и будьте живы,
а не мертвы» (II, 404). Это был зашифрованный призыв к революционному
действию. «Эзоповским» языком, маскирующим смелые мысли, написана вся
последняя страница статьи «Забитые люди», представляющая собой как бы
политическое завещание критика. В конце статьи Добролюбов, полный веры
в будущее, выражал твердую уверенность в том, что большая часть так
называемых «забитых людей» крепко и глубоко «хранит в себе живую
душу и вечное, неисторжимое никакими муками сознание своего человече­
ского права на жизнь и счастье» (II, 405).

★
Литературная деятельность Добролюбова оставила яркий след в исто­
рии русской общественной мысли, русской критики и публицистики. Наряду
с Белинским, Чернышевским, Герценом, он является предшественником
революционного марксизма в России, выдающимся борцом за передовое
реалистическое искусство. Борьба Добролюбова за реализм и высокую
идейность оказала огромное воздействие на дальнейшее развитие русской
литературы и критики, а также литературы других народов России. Под
влиянием идеологии русских революционных демократов и, в частности,
Добролюбова формировалось мировоззрение таких выдающихся писателей
и публицистов, как Т. Шевченко, И. Чавчавадзе, А. Церетели, М. Налбан­
дян, М. Ф. Ахундов, Абай Кунанбаев и др. Эстетические и литературно­
критические суждения Добролюбова, которого Энгельс назвал, наряду
с Чернышевским, социалистическим Лессингом,1 имеют огромное значение
для советской науки о литературе, которая наследует и разрабатывает луч­
шие традиции своих великих предшественников.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XV, стр. 235.

ГЛАВА Ш

Писарев
еятельность Дмитрия Ивановича Писарева, выдающегося русского

Д

критика и публициста, является важным звеном в развитии пере­
довой общественной мысли и литературы второй половины
XIX века. Пройдя сложную эволюцию — от абстрактного гума­
низма к усвоению идей революционных демократов, отразив в своих взгля­
дах сложные противоречия пореформенных лет, Писарев благодаря своей
страстной, талантливой, обличительной борьбе с самодержавием, с пережит­
ками крепостничества, со всем реакционным в жизни и литературе стал
подлинным «властителем дум» молодого поколения своего времени.
В годы беспощадной расправы царизма с революционным лагерем,
в период наступления реакции Писарев проявил высокое мужество литера­
тора-гражданина. Своими статьями он наносил разящие удары сторонникам
реакции, проповедникам мракобесия и застоя. Его деятельность была про­
низана идеями глубокого патриотизма, чувством горячей любви к русскому
народу, верой в его великие силы и болью за его униженное положение.
Он разоблачал антинародную политику правительственных верхов, граби­
тельский характер крестьянской реформы, срывал маски с либералов, об­
нажая их лицемерие и корыстные интересы. Боевые, мобилизующие статьи
Писарева лучшими своими страницами откликались на действительные тре­
бования русской жизни и способствовали воспитанию борцов за народное
освобождение.
Деятельность Писарева была весьма разносторонней. Блестящий лите­
ратурный критик, он выступал также по вопросам политическим, философ­
ским, педагогическим, эстетическим и многим другим. По широте охвата
явлений русской жизни Писарев был поистине энциклопедистом. Однако
при всех достоинствах выступлений Писарева, воодушевленных защитой про­
свещения и прогресса и враждой ко всему реакционному, в его наследии
имеются существенные отступления от тех завоеваний русской револю­
ционно-демократической мысли, которые представлены трудами Добролю­
бова и Чернышевского.
Будучи страстным борцом против идеализма и защитником материа­
лизма, он не смог всё же удержаться на уровне цельного материалистиче­
ского мировоззрения, которое было свойственно Чернышевскому, и допу­
скал грубые метафизические ошибки как в вопросах философии, так и
в области эстетики.
Сильными сторонами своей деятельности Писарев обязан плодотвор­
ному влиянию революционно-демократических идей. Степенью близости
его к этим идеям и следует оценивать каждый период в развитии мировоз­
зрения и литературной деятельности критика.

ПИСАРЕВ

239

1
Дмитрий Иванович Писарев родился 2 октября 1840 года в селе Зна­
менском Елецкого уезда Орловской губернии в дворянской семье.
В 1856 году Писарев поступил в Петербургский университет, который окон­
чил в 1861 году. С 1859 года он регулярно выступал с рецензиями и
статьями в журнале «Рассвет». После окончания университета Писарев
полностью отдался литературной деятельности. С 1861 года начинается его
постоянное сотрудничество в журнале «Русское слово». В 1862 году Писарев
был заключен в Петропавловскую крепость за попытку нелегально напе­
чатать статью против заграничного агента царского правительства барона
Фиркса (Шедо-Ферроти). В крепости Писарев просидел свыше четырех лет;
здесь он написал свои лучшие статьи. По выходе из крепости Писарев со­
трудничал в журнале «Отечественные записки», которые редактировал Не­
красов. В 1868 году Писарев, будучи на курорте в Дуббе \ьне, утонул в море.
Критическая деятельность Писарева охватывает 1858—1868 годы. На­
чало его критической деятельности совпадает с мощным общественно-поли­
тическим подъемом в России.
Формирование философских, политических и эстетических взглядов
Писарева было сложным. Он настойчиво искал пути к правильной револю­
ционной теории, преодолевая серьезные ошибки, свойственные ему преиму­
щественно в ранний период его деятельности, а также в 1863—1865 годах.
Исследователями высказывалась мысль о том, что периодом наиболь­
шего приближения Писарева к идеям революционной демократии и, следо­
вательно, периодом наибольшей его революционности были 1861—1862 годы
и что в 1863 году Писарев отходит от революционных и социалистических
идей и до конца своей жизни остается сторонником реформистской про­
граммы. Эта точка зрения ошибочна.
В статьях 1859—1860 годов Писарев развивает относительно умерен­
ные политические взгляды. Он выступает как сторонник идеалистических
теорий и, не поднимаясь еще до осуждения существовавшего обществен­
ного порядка, ведет борьбу за просвещение России и свободу личности.
Вопросы этики в применении к отдельной личности преобладают в его
статьях над вопросами общественными.
В 1861 году начинается сотрудничество Писарева в журнале «Русское
слово», который его усилиями был превращен в один из самых влиятель­
ных журналов своей эпохи. Глубокое положительное влияние на развитие
мировоззрения Писарева оказали события 1861 года, года усиления кре­
стьянских восстаний, активизации передовых кругов русского общества и
обострения всех общественных противоречий. Он начинает отчетливо тяго­
теть к лагерю самого передового тогда журнала «Современник». Пробу­
ждается его жадный интерес к проблемам общественной жизни, и полити­
ческие вопросы в его статьях начинают занимать всё большее место.
Статьи Писарева 1861—1862 годов, посвященные русской и зарубеж­
ной общественной жизни, являются свидетельством быстрого революциони­
зирования его взглядов.
В 1861 году, когда Н. Г. Чернышевский вел непримиримую борьбу
против мистика и мракобеса Юркевича и пропагандировавших его реак­
ционные идеи журналов, Писарев выступил с талантливой статьей «Схола­
стика XIX века». В ожесточенных литературных спорах этого года он уви­
дел проявление борьбы двух лагерей русского общества — крепостнической
реакции и передовых демократических сил — и встал на сторону Чернышев­
ского как один из многих его учеников.

240

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Статьи «Меттерних», «Бедная русская мысль» носят ярко выражен­
ный антимонархический характер. Критик приходит в них к решительному
осуждению крепостнического порядка и всей системы абсолютизма. В ту­
пом самодержавно-полицейском режиме видит он главное препятствие на
пути России к прогрессу. Обращаясь к фактам русской и зарубежной
жизни, Писарев убедительно показывает гибельное влияние царизма на раз­
витие национальной жизни и полную его несовместимость с народным
счастьем.
В статье «Пчелы» (1862) Писарев в иносказательной форме характе­
ризует уродливый общественный порядок, построенный на каторжном труде
и порабощении трудящихся. С гневом бичует он паразитизм верхушек об'
щества и их равнодушие к страданиям народа. Писарев становится без­
оговорочным сторонником свержения царизма и призывает к беспощадной
борьбе с ним. Он высказывает глубокое сочувствие социалистическим
идеям.
Но хотя в этот период Писарев безоговорочно принимает революцион­
ные методы борьбы, его взгляды существенным образом отличаются от
взглядов Чернышевского и Добролюбова.
В эти годы для Писарева характерна недооценка роли народной
массы в историческом процессе и переоценка роли интеллигенции. У него
отсутствует понимание революции как широкого народного движения. Не­
смотря на несомненное сочувствие угнетенному крестьянству, которое
характерно для статей Писарева этих лет, он еще не осознает крестьянский
вопрос как центральный вопрос эпохи и у него нет веры в революционные
возможности русского крестьянства. Даже в статьях Писарева, написанных
в период интенсивного крестьянского движения, не только нет понимания
истинного смысла событий, но в них содержится скептическая оценка пер­
спектив борьбы. Уже в марте 1862 года Писарев, явно имея в виду разви­
тие крестьянского движения, одобряет Базарова за то, что он «не примет
случайной оттепели за наступление весны» (I, 256).1 В статье «Бедная
русская мысль» (апрель 1862 года) критик, как бы полемизируя с неза­
долго перед тем появившейся статьей Герцена «Исполин просыпается!»,2
пишет: «Проснулся ли он <народ> теперь, просыпается ли, спит ли попрежнему, — мы не знаем. Народ с нами не говорит, и мы его не понимаем».3
Отделяло Писарева от революционных демократов также отсутствие
в его статьях 1862—1863 годов понимания сложности противоречий, разде­
ливших русское общество на два лагеря. Писарев был убежден, что царизм
не имеет широкой классовой опоры в русском обществе и что ненависть
к нему объединяет разные социальные группы. Писарев не поднимается еще
до сурового осуждения антинародной, своекорыстной политики господствую­
щих классов русского общества.
Наиболее откровенно революционные взгляды выразились в его зна­
менитой прокламации «Русское правительство под покровительством ШедоФерроти» (1862), которая предназначалась для нелегального издания, но
не была напечатана из-за провала нелегальной типографии Баллода.
Опубликована прокламация была впервые в первом издании книги
М. К. Лемке «Политические процессы 60-х годов» (1907).
1 Здесь и в дальнейшем цитируется по изданию: Д. И. Писарев, Избранные
сочинения, тт. I—II, Гослитиздат, 1934—1935. Случаи цитирования по другим изданиям
оговариваются особо.
.
2 «Колонн», 1861, лист 110, 1 ноября, стр. 917—918.
3Д И. Писарев, Полное собрание сочинений, дополнительный выпуск, изд. 3-е,
СПб., 1913, стб. 136.
'

Д. И. Писарев.
Гравюра на стали по рисунку И. Н. Крамского.

ПИСАРЕВ

241

Прокламация эта явилась свидетельством гражданского мужества кри­
тика. По глубине ненависти к самодержавно-крепостническому строю, по
смелости обличения и страсти революционных призывов она является
одним из лучших образцов бесцензурной печати 60-х годов. Писарев вы­
ступает в ней противником монархии и борцом за освобождение народа.
Он смело говорит о самых значительных общественных событиях, которые
волновали передовые круги русского общества, но о которых вынуждена
была молчать подцензурная печать. Критик поднимает свой гневный, про­
тестующий голос против кровавых преступлений царизма: жестокой рас­
правы с восставшими крестьянами, зверского подавления польского вос­
стания, против преследования прогрессивной журналистики; он называет
решение крестьянского вопроса «нелепым». Писарев зовет'честных людей
России к активному действию, к непримиримой борьбе с царизмом, к жерт­
вам во имя народа, клеймит гнусные методы борьбы царизма с револю­
ционным лагерем общества. Продажного, интеллектуально ничтожного
Шедо-Ферроти он характеризует как типичного представителя антинарод­
ного, обреченного общественного строя и противопоставляет ему духовное
величие деятелей революционной России. Но, выдвигая здесь революцион­
ные лозунги, Писарев, в отличие от Чернышевского и Добролюбова, ориен­
тировался не на крестьянские массы, а на передовые круги интеллигенции,
роль которой в историческом процессе он переоценивал, а также на либе­
ральное дворянство.
В период 1863—1864 годов в мировоззрении Писарева происходят
серьезные сдвиги. Революционность критика не оказалась кратковременным
увлечением. В обстановке разгула правительственной реакции он не отсту­
пил от революционных идей, не поддался настроениям пессимизма и уны­
ния, которые проникли в неустойчивые круги интеллигенции, и остался
принципиальным сторонником революционных способов борьбы. В казема­
тах Петропавловской крепости он пишет бодрые, жизнеутверждающие
статьи, которые зовут к борьбе, будят веру в жизнь.
Писарев внимательно изучает опыт зарубежных революционных движе­
ний и видит всю иллюзорность своих надежд на осуществление революции
без участия масс. Он приходит к пониманию революции как широкого на­
родного движения. Энергия, проявленная русским крестьянством в борьбе
с царизмом, а также опыт западных революций помогают Писареву оценить
народ как решающую революционную силу. Писарев приходит к убежде­
нию, что крестьянский вопрос является самым важным и определяющим
вопросом общественно-политической жизни России и что движение страны
вперед невозможно без изменения положения крестьянства.
Однако в этот период ограниченность политических взглядов Писарева
проявляется с новой стороны. Продолжая считать революционный путь
лучшим способом решения общественных вопросов, он сравнивает революции
с такими явлениями природы, как землетрясения и ураганы, и утверждает,
что революции, так же как эти явления природы, не подчиняются регули­
рующему влиянию человека. Революции возникают стихийно, «как громадное
и неизбежное явление природы, вытекающее из данных условий по слепым и
безжалостным законам необходимости».1 Он убежден, что масса не может
подняться выше стихийного протеста. Только доведенный до отчаяния на­
род вступает в борьбу со своими угнетателями. На него могут влиять лишь
«исторические обстоятельства». Проблема политического воспитания кре­
стьянства, пропаганды революционных идей в массах еще не ставится
1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. III, изд. 5-е, СПб., 1912,
стб. 188.
16

История русской литературы, т. VIII

242

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Писаревым. И если в статьях 1862 года критик переоценивал роль
интеллигенции в революции, то теперь он впадает в противоположную
крайность, утверждая, что интеллигенция бессильна как-нибудь себя про­
явить в подготовке революции и потому все свои силы должна отдать ре­
форматорской деятельности. Им ставится вопрос о двух возможных путях
общественного развития — о механическом, т. е. революционном, и о хи­
мическом, который осуществляется через проведение реформ. Трезво оце­
нивая общественную обстановку, Писарев приходил к выводу, что рассчи­
тывать на скорый революционный подъем нет оснований. В отличие от
Чернышевского, Некрасова и Салтыкова-Щедрина, он не способен был еще
подняться до осознания того, что единственно возможной в этих обществен­
ных условиях тактикой была тактика, рассчитанная на подготовку револю­
ции, направленная на воспитание народа для будущих революционных боев.
Коренная ошибка Писарева заключалась в утопической вере в то, что
можно и без революционной борьбы заставить царизм пойти на осуще­
ствление ряда серьезных общественных реформ, которые улучшили бы по­
ложение народа в рамках существующего строя и создали бы условия для
культурного и технического прогресса страны.
Поиски тактики, наиболее эффективной в условиях спада революцион­
ной волны, приводят Писарева к созданию особой программы, которую он
назвал теорией «реализма». С обоснованием и защитой этой теории он вы­
ступает в статье «Реалисты», напечатанной в журнале «Русское слово» за
1864 год (сентябрь, октябрь и ноябрь).
Теория реализма предусматривает целую цепь реформ, направленных
на преодоление культурно-экономической отсталости России, на облегчение
положения народа. Она включает борьбу за культурный и технический про­
гресс, за широкое индустриальное развитие России, за расцвет русской
науки, за широкую пропаганду естественно-научных знаний, за подчинение
всех культурных сил идее расцвета родины.
Программа реализма Писарева создавалась с расчетом не на широкие
народные массы, а на интеллигенцию — мыслящих реалистов. Он тогда
еще верил, что в господствующих классах есть широкие круги честных и
образованных людей, и считал возможным мирное содружество с ними
в решении общественных вопросов. Свою программу реализма Писарев
противопоставлял программе революционных демократов, ошибочно считая
свою программу более реальной и построенной с трезвым учетом об­
становки.
Такое неверное понимание задач своей эпохи толкнуло Писарева на
путь острой полемики с лагерем «Современника». Полемика эта приняла
длительный характер, захватив 1862—1864 годы, и затронула ряд принци­
пиальных вопросов. И хотя в некоторых своих частных утверждениях (на­
пример, в оценке романа «Отцы и дети») Писарев был более прав, чем
Антонович, в целом его позиция в этой полемике была ошибочной. Крайне
резкие нападки Писарева на лагерь «Современника» свидетельствовали
о недооценке им важности консолидации сил передового лагеря и лишь
усиливали идейный разброд в кругах русской молодежи тех лет.
В 1864 году Писаревым была написана статья «Мотивы русской
драмы», ошибочная в своих основных положениях. Образу Катерины, в ко­
тором Добролюбов проницательно рассмотрел типические черты народных
масс, стихийно поднимающихся на борьбу, Писарев противопоставляет тип
«мыслящих реалистов», вооруженных силой передового сознания. Мысля­
щих реалистов Писарев объявляет подлинными героями эпохи и на них
возлагает все свои надежды. В этой статье сказался весь антиисторизм

ПИСАРЕВ

243

мышления Писарева. Он совершенно отвлекается от общественно-политиче­
ской обстановки России, от условий борьбы русского крестьянства и не
видит того, что носители передовых идей бессильны без поддержки масс.
Это помешало Писареву понять идеи Добролюбова во всей глубине и оце­
нить их значение для русской жизни и для формирования революционно­
демократических взглядов.
Антинародная политика правящих верхов русского общества заста­
вила Писарева отказаться от политически вредных иллюзий и заблужде­
ний и понять всю несостоятельность своих надежд на мирное решение
общественных вопросов.
Со второй половины 1865 года начинается наиболее плодотворный
период в деятельности Писарева. В это время были написаны лучшие его
литературно-критические статьи: «Мыслящий пролетариат», «Подрастаю­
щая гуманность», «Французский крестьянин в 1789 году», «Погибшие и
погибающие», «Борьба за жизнь», «Генрих Гейне».
Только применительно к этому периоду деятельности Писарева можно
утверждать, что он приблизился к тому пониманию революции и общественно­
политической обстановки той эпохи, которое было характерно для рево­
люционных демократов.
В это время в основных чертах определяются его политические, фило­
софские и эстетические взгляды и особенно успешно идет процесс усвоения
им материализма Чернышевского, самого передового революционного миро­
воззрения в России того времени. Укрепляются социалистические черты
мировоззрения Писарева, формируются его качества смелого политического
борца, крепнет его ненависть к общественному строю, основанному на по­
рабощении и нищете народа. Писарев в социализме видит общественным
порядок, способный разрешить проблему «голодных и раздетых людей».
Внимание Писарева приковано к опыту революционного движения на За­
паде и в России. Теория реализма в этот период уступает место в его
статьях программе революционного действия.
Важным фактором, ускорившим процесс формирования взглядов Писа­
рева последнего периода, явилось рабочее движение на Западе. Большое
влияние на него оказали доходившие в крепость сведения о начавшемся
в странах Западной Европы подъеме рабочего движения. С беспощадной
иронией осмеивает Писарев реформаторские иллюзии. Все свои надежды
Писарев связывает с народной революцией и основной задачей передовых
кругов общества считает ее идеологическую подготовку. Критик приходит
к твердому, убеждению, что лишь сам народ может изменить обществен­
ный строй и построить новое социалистическое общество. Твердо верйт
теперь Писарев в то, что только революция может открыть народу пути
к счастливой и свободной жизни и создать условия для превращения Рос­
сии в культурную и свободную страну.
Он доказывает, что народ способен глубоко усвоить революционные
идеи и самоотверженно бороться за них, не останавливаясь ни перед ка­
кими трудностями, не боясь никаких опасностей. Особенно непоколебимо
верит Писарев в русский народ, в его «колоссальный, железный характер»
(II, 350), волю, энергию.
Самыми великими эпохами истории Писарев считает эпохи пробужде­
ния народа и приобщения его к революционной борьбе. Поэтому на первый
план он выдвигает задачу сближения интеллигенции с народом и полити­
ческое воспитание его для борьбы. Статьи Писарева пронизаны горячей
верой в народ, в его разумную, плодотворную деятельность, а также
непримиримой ненавистью к паразитическим классам общества. Героем

16*

244

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

эпохи теперь Писарев считает смелого революционного деятеля, вожака
народа.
*
С большей политической зрелостью он оценивает теперь значение ре­
волюционно-демократической теории для русского общества. В этой филосо­
фии он увидел выражение самых прогрессивных тенденций русской дей­
ствительности и особенно подчеркнул ее народность и органическую связь
с русской национальной почвой.
Всё это подтверждает мысль об органическом родстве взглядов Писа­
рева со взглядами революционных демократов.

★
Решающее влияние на формирование мировоззрения Писарева оказали
Белинский, Герцен, Чернышевский и Добролюбов. Всеми сильными сторо­
нами своих взглядов он был связан с русской материалистической тради­
цией. Писарева сближала с революционными демократами политическая
целеустремленность его философии и страстная ненависть к философии апо­
литичной, пассивной, оторванной от общественной жизни.
Писарев вел беспощадную борьбу против идеалистической философии.
Он разоблачал не только полную антинаучность всех идеалистических тео­
рий, их беспочвенность, враждебность жизни, но и их антинародную сущ­
ность. В идеализме видел Писарев философское орудие реакционных обще­
ственных сил и связывал расцвет идеалистических теорий с эпохами обще­
ственного застоя. Идеализм, по убеждению критика, теоретически обосно­
вывая угнетение человека человеком, оправдывает крепостное право и ведет
к реакционным политическим выводам. Идеалистические теории служат
основой религии и насаждают в обществе мистику, косность, пассивность,
неумение бороться за изменение жизни. Вопреки утверждениям реакцио­
неров о мистическом складе русского ума, Писарев доказывал, что идеализм
чужд национальному характеру русского народа и не имеет почвы в пере­
довых слоях русского общества. Большой заслугой Писарева была его бес­
пощадная борьба против религиозно-церковной идеологии. Писарев нано­
сил сокрушающие удары по теориям мистиков и мракобесов типа
Юркевича.
Писарев настойчиво стремился поставить философию на службу об­
щественным задачам и был глубоко убежден, что играть прогрессивную
политическую роль, служить интересам народа может только материализм.
Пропаганду материализма в русском обществе Писарев считал одной из
первоочередных задач литературы: «... ни одна философия в мире, — пи­
сал он, — не привьется к русскому уму так прочно и так легко, как совре­
менный здоровый и свежий материализм» (I, 52). Писарев внимательно
следил за движением западноевропейской философской мысли. Относясь
неизменно критически к реакционным политическим выводам буржуазных
философов, Писарев не мог полностью отвергнуть их методологические
принципы, как это сделали Белинский, Герцен, Чернышевский и Добро­
любов. Так, первоначально Писарев усвоил материализм в примитивной
его интерпретации — так называемый вульгарный материализм Фохта,
Бюхнера и Молешотта. Популяризации их идей он посвятил ряд статей
1861 года. И хотя некоторые крайние положения вульгарного материализма
Писарев отвергал, в целом он не мог отнестись критически к этой филосо­
фии. Методология вульгарного материализма оказала на него сильное влия­
ние. Вульгарный материализм с его отождествлением физических и духов­
ных явлений, эмпиризмом и пренебрежением к теоретическим обобщениям,

ПИСАРЕВ

245

с враждой к диалектике и непониманием ее сущности и особенно с его анти­
историзмом не давал ключа к правильному пониманию общественных
явлений и задерживал созревание социально-политических и эстетических
взглядов Писарева. Черты методологии вульгарного материализма в теории
Писарева явились причиной многих его теоретических и практических оши­
бок. Писарев оказался не в состоянии с достаточной глубиной оценить
значение идеи развития, которую он пренебрежительно называл «шелухой
гегелизма». Поэтому в ряде случаев Писарев не умел подходить к явлениям
конкретно-исторически, не оценивал их в развитии и взаимной связи.
В 1864—1865 годах Писарев выступил с блестящей пропагандой идей
Дарвина, сыгравшей значительную роль в развитии русской науки. Страст­
ное увлечение идеями Дарвина свидетельствовало о том, что многие сла­
бые стороны вульгарного материализма Писарев успешно преодолевал.
Проявляя интерес к диалектическим процессам, происходящим в природе,
Писарев становился выше механистического представления о развитии как
простом количественном увеличении или уменьшении.
Писарев освобождался успешно также и от черт эмпиризма, характер­
ных для него в ранний период. Он пришел к высокой оценке роли передовой
теории, как одного из важнейших условий успешной общественной борьбы.
Писарев усвоил идею Чернышевского о революционном преобразова­
нии мира, органически воспринял учение Чернышевского о единстве физи­
ческих и нравственных явлений, его подход к человеку как к материальному
целому, а также его учение о разумном эгоизме.
В объяснении общественных явлений Писарев занимал идеалистиче­
скую позицию. Несмотря на то, что в его статьях есть отдельные материа­
листические догадки о роли экономического фактора в общественной жизни,
он был убежден, что исторический процесс обусловливается развитием
умственных сил человечества. Считая мысль силой, определяющей истори­
ческий процесс, он утверждал, что мысль развивается имманентно. Однако
многие стороны исторической концепции Писарева сближали его с револю­
ционными демократами.
Писарев глубоко понимал роль народных масс в историческом про­
цессе. В статье «Очерки по истории труда» (1863) он показал великую
силу труда («Труд есть творец всякого богатства»; I, 478) и высоко оце­
нил роль человека-труженика в общественной жизни.
Не в критически мыслящих личностях, а в народных массах видел Пи­
сарев, в последний период своей деятельности, истинных творцов историче­
ского процесса. Критик подчеркивал, что теории культа личности по са­
мому своему существу несовместимы с передовой теорией, они антина­
родны и представляют собой одно из типичных порождений буржуаз­
ного мира. Он доказывал, что право на существование имеет только та
историческая наука, которая правдиво рассказывает о жизни народных
масс. Он беспощадно высмеивал тех историков и писателей, которые, со­
средоточивая свое внимание на выдающихся личностях, забывали о народе.
«...На первом плане — колоссальный Минин..., а совсем позади два-три
карапузика изображают русский народ... По-настоящему следовало бы всю
картину перевернуть, потому что в нашей истории Минин, а во француз­
ской — Иоанна д’Арк понятны только как продукты сильнейшего народ­
ного воодушевления» (I, 552).
В ряде статей Писарева видно понимание той огромной роли, которую
играет в общественной жизни классовая борьба. В русском обществе он
видел два враждебных лагеря и утверждал, что общественные противоре­
чия можно устранить только революционным путем.

246

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Писареву была чужда народническая концепция исторического развития
России. Он оценивал как антипатриотическую позицию сторонников преиму­
щественно аграрного развития страны и боролся за индустриальный подъем,
за технический прогресс России, за всесторонний расцвет русской науки.
Высказывая трезвое понимание того, что Россия вступает на путь капитали­
стического развития, Писарев с особенным вниманием вглядывался в жизнь
капиталистических стран и пытался понять закономерности их развития.
Одной из самых сильных сторон мировоззрения Писарева было его крити­
ческое отношение к капитализму и буржуазии. Критик был твердо убе­
жден в том, что капитализм не в состоянии разрешить острые обществен­
ные противоречия, он несовместим со свободой и счастьем простого чело­
века.
Вопреки утверждениям апологетов капитализма о естественности капи­
талистического порядка, Писарев осуждал капитализм в целом и понимал
его исторически преходящий характер. Политическая проницательность Пи­
сарева проявилась в его категорическом утверждении, что капитализм несет
«в самом себе зародыш разрушения» (I, 479). Он видел многие противоре­
чия буржуазного общества, подчеркивал антинародный и антипатриотиче­
ский характер деятельности буржуазии. Он доказывал, что капитализм
несет трудящимся не только еще большее закабаление, но и кровопролитные
войны: «Всем известно, что финансы сильнейших государств Европы обре­
менены страшными долгами и что долги эти произошли от прежних войн;
всем известно далее, что чуть ли не три четверти ежегодных доходов упо­
требляются на уплату процентов и на содержание армий и флотов; все
знают, что эти издержки постоянно увеличиваются, потому что каждая
держава боится своего соседа и старается превзойти его силою вооружения»
(I, 494).
о
Писарев высказывал также очень критическое отношение к буржуазной
революционности и подчеркивал, что буржуазия, принимая участие в рево­
люции, продолжает оставаться «спекулятором». Она отстаивает свои тор­
гашеские интересы и предает революцию, как только развитие революции
перестает отвечать ее целям.
Единственным путем освобождения человечества Писарев считал путь
построения социалистического общества. В социализме он видел обществен­
ный порядок, способный открыть народу дорогу к счастливой жизни.
В отличие от социалистов-утопистов, он был убежден, что установить
социализм мирным путем невозможно.
Писарев не смог подняться до той глубокой и последовательной кри­
тики буржуазной социологии, которая была заключена в трудах Чернышев­
ского и Добролюбова, но многие стороны этой критики он усвоил.
Хотя Писарев ошибочно считал, что применение теории Дарвина
к объяснению общественных явлений может произвести переворот в исто­
рической науке, он коренным образом расходился с буржуазными социоло­
гами в путях этого применения. Если у буржуазных социологов теория
Дарвина была подчинена целям оправдания волчьих законов капиталисти­
ческого мира, доказательству вечности и естественности капиталистической
эксплуатации, то Писарев старался опереться на теорию Дарвина при
обосновании своих революционных и социалистических идей. Он разобла­
чал апологетов капитализма, сурово осуждал уродливый общественный
порядок, основанный на порабощении наиболее творческого и жизнеспособ­
ного большинства нации, клеймил паразитические, духовно и творчески
измельчавшие верхушки общества. Писарев наносил сокрушительные
удары по реакционной теории Мальтуса.

ПИСАРЕВ

247

Однако Писарев даже в последний период своей деятельности пере­
оценивал значение Конта в развитии философской мысли и принимал анти­
научную теорию Конта о трех стадиях развития человеческого сознания
и соответствующих им трех стадиях исторического развития, но вместе
с этим он подверг уничтожающей критике социальную программу Конта,
метко охарактеризовав ее, как «апологию богаделен, милостыни и нищен­
ства».1
В статьях Писарева последнего периода видно глубокое понимание
происходившей в русском обществе борьбы. Сокрушительные удары нано­
сит Писарев по лагерю либерализма. С гневом и возмущением он разобла­
чает крепостнический характер крестьянской реформы, раскрывает страш­
ную трагедию народа в пореформенной России. Идея долга перед народом,
мысль о том, что нельзя решать никакие вопросы до тех пор, пока
не решен вопрос о положении крестьянства, пронизывает все статьи Писа­
рева этого периода.
Объявляя народное счастье единственным критерием общественного
прогресса, Писарев боролся против косности и общественной пассивности.
Статьи его будили общественное сознание и активность, пропагандировали
социалистические идеалы, напоминали о невыносимом положении народа.

2
Литературно-критические статьи Писарева крайне неравноценны.
Многие из них до сих пор сохранили свое значение и могут быть названы
блестящими образцами талантливой пропаганды передовой литературы.
Другие его статьи содержат серьезные ошибки. Критик оказался не в со­
стоянии правильно оценить ряд крупнейших литературных явлений.
Он отрицал значение Пушкина в развитии русской литературы, определил
как «невинный юмор» творчество великого русского сатирика СалтыковаЩедрина 60-х годов, назвал роман Гончарова «Обломов» «дешевой клеве­
той, пустой фразой, разведенной на целый огромный роман» (I, 128).
Неравноценность статей Писарева обусловливалась противоречивостью
его эстетических взглядов. В эстетической теории Писарева боролись две
противоположные струи: понимание искусства и его задач, которое склады­
валось под плодотворным воздействием революционно-демократической
теории, и примитивный взгляд на искусство, который был связан с методо­
логией вульгарного материализма.
Эстетические взгляды Писарева формировались тогда, когда револю­
ционно-демократическая теория искусства уже нашла в трудах Белинского,
Чернышевского и Добролюбова свое классическое выражение. И несмотря
на то, что в своей защите реалистического направления, гражданственности
искусства Писарев был последователем Чернышевского и Добролюбова и
его взгляды формировались на основе их теорий, несмотря на то, что вслед
за великими революционными демократами он был борцом против субъ­
ективно-идеалистической эстетики, против реакционной теории «искусства
для искусства», — его эстетика по своему значению в истории русской
эстетической мысли не может быть поставлена рядом с теориями Белин­
ского, Чернышевского и Добролюбова.
Учение революционных демократов об искусстве как воспроизведении
действительности было самым верным и глубоким из всех домарксистских
теорий искусства. Отбросив слабые стороны предшествующих им передо1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. V, изд. 5-е, 1911, стб. 398.

248

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

вых эстетик и глубоко усвоив их достижения, русские революционные
демократы создали революционную теорию искусства, в которой они
сделали особенно успешные шаги к преодолению созерцательности мате­
риализма домарксова периода и обоснованию идейности искусства, его
активной общественной роли.
В своих статьях раннего периода, напечатанных в журнале «Рассвет»,
а также в первых статьях, появившихся в журнале «Русское слово», Писа­
рев стоит на позициях идеалистической эстетики и отстаивает принципы
«чистого искусства». И хотя в его оценках художественных произведений
чувствуется влияние взглядов Чернышевского и Добролюбова, он реши­
тельно отвергает их революционные выводы, их понимание искусства и
ведет с ними полемику по ряду важнейших вопросов.
Статьи 1861 года свидетельствуют о плодотворных сдвигах в его
понимании искусства. Писарев разрывает с идеями идеалистической эсте­
тики и усваивает некоторые важные положения революционно-демократиче ­
ской эстетики. Но взгляды критика в этот период очень противоречивы.
В его статьях еще видны рецидивы идеалистических идей, в решении важ­
нейших вопросов искусства проявляются черты механистической методоло­
гии. Методология вульгарного материализма первоначально мешала Писа­
реву правильно и глубоко усвоить идеи революционных демократов.
Теорию искусства Чернышевского критик понимал механистически. В наи­
большей степени эта ограниченность его взглядов проявилась в понима­
нии художественного образа. Писарев не мог диалектически осмыслить
отношение сознания и жизни и недооценивал обобщающую роль сознания.
Это помешало ему глубоко понять единство двух функций художествен ­
ного образа: образа как средства познания и отражения жизни и образа
как воплощения авторских идей и оценок, иными словами, взаимоотношение
действительности, искусства и творца художественного произведения.
У Писарева наметились две тенденции в понимании художественного
образа. В одном случае он рассматривал искусство как «повторение»
действительности, игнорируя при этом роль художника, своеобразие выра­
жения в творчестве его идей и взглядов. Художественный образ им пони­
мался как простое повторение действительности, как слепок с нее, лишен­
ный авторских идей и оценок. У Писарева выпадала активная сторона
человеческого сознания. Он не учитывал роли критики в процессе позна­
ния, не видел той творческой деятельности, которая сопутствует любому
акту познания. Стремясь приблизить литературу к жизни и требуя от пи­
сателей правдивого ее воспроизведения, он в то же время допускал ошибку,
отрицая роль обобщения в процессе художественного творчества. «Турге­
нев больше Писемского рискует ошибиться, — утверждает Писарев, —
потому что он старается отыскать и показать читателю смысл изображае­
мых явлений; Писемский не видит в этих явлениях никакого смысла, и
в этом случае, заботясь только о том, чтобы воспроизвести явление во всей
его яркости, он, кажется, избирает верную дорогу» (I, 162). Писарев при­
ходит к выводу, что чем меньше сознание вмешивается в процесс художе­
ственного творчества, тем лучше. Он старается доказать, что мировоззре­
ние, идеи художника не играют роли в процессе творчества.
Нетрудно заметить, что такое понимание художественного образа
лишало искусство его активности и не могло соединиться с требованием
высокой идейности искусства как орудия борьбы и воспитания народа.
В других случаях Писарев приходил к пониманию искусства как услов­
ной формы для выражения идей автора; тогда конкретно-чувственное
воспроизведение явлений жизни рассматривается им как «подробности»,

ПИСАРЕВ

249

которыми художник иллюстрирует свои идеи, т. е. как нечто весьма второ­
степенное. Писарев приходил к ошибочному выводу, что в литературе «чув­
ственное» содержание художественного образа отступает на задний план
перед «чистой мыслью», и не мог осознать органической взаимосвязи содер­
жания и формы.
«Личность автора для меня интересна, как всякая человеческая лич­
ность, — заявлял он, — и кроме того как личность, чувствующая потреб­
ность высказаться... Личности же вымышленных действующих лиц
я только терплю и допускаю, как выражение личности автора, как форму,
в которую ему заблагорассудилось вложить свою идею» (I, 121). Личность
автора настолько гипертрофировалась, что вытеснила воспроизведенную
действительность: «... что же останется от поэтического произведения,—
спрашивал Писарев, — если вы из него вытравите личность автора?»
(I, 120). В образе осталось одно субъективное, только различные авторские
идеи, которые художнику «заблагорассудилось» облечь в те или другие
формы. Согласно трактовке Писарева, образ — лишь рупор идей автора.
«Вместо того, чтобы сообщать результаты своих наблюдений в отвлечен­
ной форме, они <писатели> стали облекать идею в образы» (I, 114). Так
примитивно решает Писарев сложнейшую проблему эстетики.
Парадоксальная сторона этих рассуждений заключается в том, что,
стремясь поднять литературу на огромную высоту, сделать ее орудием
изменения мира, Писарев, в силу ошибочных методологических позиций,
приходит к такому пониманию художественного образа, которое может
вызвать сомнение в необходимости существования искусства как особой
формы идеологии. Искусство в его трактовке оказывается популярным
способом дидактики. Исчезает и то специфическое, что отделяет искусство
от других областей идеологии. Искусство ставится в подчиненное положе­
ние по отношению к науке, превращаясь в иллюстрацию научных идей.
Художник не нуждается в особом даровании. «.. . Тот человек, которого
мы называем поэтом, придумывает какую-нибудь мысль и потом втискивает
ее в придуманную форму» (II, 265). Писарев утверждает, что искусство
сохраняет свой «ложный ореол» лишь до тех пор, пока наука недоступна
массе. «. . . Недурно было бы понять, — предлагает критик в статье «Цветы
невинного юмора», — что серьезное исследование, написанное ясно и увле­
кательно, освещает всякий интересный вопрос гораздо лучше и полнее, чем
рассказ, придуманный на эту тему и обставленный ненужными подроб­
ностями...» (I, 523).
В статьях Писарева 1862—1865 годов сосуществуют и борются эти две
тенденции в понимании искусства: искусство — воспроизведение действи­
тельности, искусство — популярный способ дидактики. Возникнув на почве
методологии вульгарного материализма, это противоречие во взглядах Пи­
сарева сглаживалось по мере органического усвоения им идей Чернышев­
ского, однако полностью это противоречие не было снято. Поэтому до
конца в статьях Писарева можно встретить противоположные утверждения
об искусстве и два разных метода критики.
Разные точки зрения на искусство выдвигались в статьях Писарева
с определенной закономерностью. На позиции трактовки искусства как вос­
произведения жизни Писарев становится тогда, когда ему нужно было на
основании художественного произведения разъяснить жизненные явления.
В этом случае Писарев утверждает, что сила искусства заключается в не­
разрывной его связи с жизнью, которая дает возможность писателям
иногда опережать науку и даже прокладывать ей пути. Критерием художе­
ственности он считает широту и глубину отражения жизненных явлений и

250

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

от критиков требует глубокого раскрытия правды жизни, отраженной
в произведении. Это понимание искусства открывало более широкие пути
к правильному истолкованию произведения. В статьях этого цикла «Стоя­
чая вода», «Базаров», «Подрастающая гуманность», «Погибшие и погибаю­
щие», «Борьба за жизнь» и др. Писарев наиболее близко подошел к прин­
ципам критики Чернышевского и Добролюбова.
Источником большинства ошибочных суждений Писарева было пони­
мание искусства как популярного способа дидактики, которое неизменно
выступало в том случае, когда он шел к литературе не от жизни, а от
идей писателя и ставил перед собой задачу дать характеристику мировоз­
зрения писателя на основании созданных им образов. Разрешение этой за­
дачи было особенно трудно при том узком понимании художественного
образа, который был характерен для Писарева. Критерием для оценки про­
изведений здесь для него является не жизненная полнота образов, а лишь
правильность идей, положенных в их основу. Поэтому задача критика,
с его точки зрения, заключается в том, чтобы разрушить чувственное со­
держание образа и оценить заключенные в нем идеи. Этот взгляд выражен
в статьях: «Писемский, Тургенев, Гончаров» (раздел, посвященный Гонча­
рову), «Цветы невинного юмора», «Пушкин и Белинский» и, в меньшей
степени, в статье «Генрих Гейне».
С этим методом критик подошел к произведениям Пушкина, Салты­
кова-Щедрина, Гончарова и пришел к глубоко ошибочным выводам. Такое
понимание искусства мешало ему понять ряд крупных явлений литературы
и снижало значение его критической деятельности.
Эти сложные противоречия взглядов Писарева мешали ему решить про­
блему типического во всей ее сложности.
В лучших своих статьях Писарев требовал от художника изображения
существенных сторон действительности и широких обобщений. Он настой­
чиво подчеркивал, что тип воплощает в себе черты, рассеянные в ряде жиз­
ненных явлений, и говорил о необходимости соединения типических черт
с яркой индивидуализацией образов.
Ограниченность методологии Писарева также мешала ему усвоить и
такую важнейшую часть эстетики Чернышевского, как его учение о прекрас­
ном. В статье «Разрушение эстетики» (1865) критик противопоставляет
учению о прекрасном Чернышевского, построенному на четких материали­
стических позициях, свою теорию, в которой он пытается с позиций вуль­
гарного материализма дать определение прекрасного. Основная его ошибка
заключается в том, что он разрывает форму и содержание и утверждает,
что красота складывается случайно, она не выражает особенностей содер­
жания и понимание прекрасного не может быть объяснено общественными
взглядами человека. Писарев становится на субъективистские позиции и
настаивает на том, что «понятие красоты лежит в личности ценителя, а не
в самом предмете» (I, 49). Двинуться дальше от ощущения человека
к объекту, который эти ощущения вызывает, он не может и доказывает,
что никакие объективные критерии красоты существовать не могут и что
поэтому эстетика как наука о прекрасном вообще невозможна. Писареву
оказывается недоступной глубокая идея Чернышевского о том, что борьба
за революционную переделку мира является вместе с тем борьбой за
высшую человеческую красоту, и он считает бесплодным стрем­
ление к прекрасному. Поэтому в области прекрасного «недовольство
действительностью не может повести за собой ничего, кроме бесплодного
страдания» (II, 309). Если для Чернышевского стремление к прекрасному
являлось одним из стимулов к борьбе за революционное изменение жизни,

ПИСАРЕВ

251

то для Писарева — это эгоистическое, антиобщественное чувство, уводящее
человека в мир узко личных переживаний. Энергичные нападки Писарева
на стремление к прекрасному в жизни и в искусстве свидетельствовали об
ограниченности его идей. За эту сторону взглядов критика ухватились его
враги из реакционного лагеря, приложив все усилия к тому, чтобы свести
к разрушению эстетики его теорию искусства. Их стараниями была создана
легенда о нигилисте Писареве, отрицающем все художественные ценности.
Между тем необходимо учитывать, что термин «эстетика» имел для
Писарева несколько значений: эстетика в его трактовке — наука о прекрас­
ном, эстетика в другом смысле — такая теория искусства, которая пред­
почитает форму содержанию; чаще же всего этот термин вырастал у Писа­
рева в широкое, обобщающее понятие, становился символом гибнущей куль­
туры господствующих классов (он говорит об «эстетиках» в жизни,
в политике, в науке, в искусстве). Здесь атаки Писарева на реакционную
идеологию были особенно сокрушительны. Борьба с эстетикой в таком пони­
мании являлась одной из самых сильных сторон взглядов Писарева и вы­
зывала ненависть к нему реакционеров. Недостаточная терминологическая
точность, допущенная критиком, привела к тому, что смысловое наполне­
ние самого термина «эстетика» не выступало четко в его работах и наме­
ренно затушевывалось реакционным литературоведением.
Клевета реакционной критики на Писарева была вызвана прежде всего
его активной борьбой с реакционной литературой в целом и ее отдельными
представителями.
Все эти противоречия эстетики Писарева с особенной отчетливостью
проявляются в его статьях 1862—1865 годов. Даже в статье «Базаров»
(1862), лучшей статье этого периода, отразилась сложность и противоречи­
вость его позиции. В этой статье видно плодотворное влияние идей Добро­
любова о возможном в искусстве несовпадении между намерениями худож­
ника и объективным смыслом его произведений. Стремление следовать
в этом вопросе традициям Добролюбова помогло Писареву более правильно
оценить роман «Отцы и дети», чем его оценил Антонович. Рассмотрев
в Базарове подлинные черты героя той эпохи, он раскрыл типичность этого
образа и использовал роман для пропаганды передовых идей.
Примитивному представлению Антоновича о произведении как
о «диссертации на заранее заданную тему» он противопоставляет правиль­
ный взгляд на искусство как на воспроизведение жизни, ее зеркало, в кото­
ром правда жизни иногда может выражаться помимо субъективных симпа­
тий художника. В статье «Базаров» Писарев проницательно уловил, что
смысл романа Тургенева расходится с первоначальным замыслом писат \я
«Создавая Базарова, — утверждает он, — Тургенев хотел разбить его в прах,
и вместо того отдал ему полную дань справедливого уважения» (I, 258).
В духе идей Добролюбова критик объясняет это обстоятельство тем, что
искусство является школой не только для читателя, но и для писателя и
что творчество является активным процессом познания жизни, во время
которого перерабатывается не только материал действительности, но и
формируются, изменяются взгляды и симпатии самого художника. В статье
заключены очень тонкие и глубокие наблюдения критика над процессом
художественного творчества, которые составляют наиболее теоретически
•сильную часть этой статьи. «Вглядываясь в своего Базарова, Тургенев, как
человек и как художник, растет в своем романе. .. и дорастает до правиль­
ного понимания, до справедливой оценки созданного типа» (I, 259).
Поэтому Писарев придает особенно большое значение глубокому изучению
жизни писателями и требует от них полной искренности. Однако в этой же

252

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

статье Писарев допускает серьезные отступления от взглядов революцион­
ных демократов в решении вопроса об идейности искусства. Не преодолев
ложного понимания художественного образа как механического слепка
с. действительности, он приходит к отрицанию значения передового миро­
воззрения для писателя и считает, что писателю достаточно эмпирического
знания жизни для того, чтобы добиваться глубоких обобщений. С пози­
ций идеалистической эстетики решается Писаревым вопрос о месте худож­
ника в общественной борьбе. В этой статье видны рецидивы идей о над­
классовой роли искусства. Писарев пытается доказать, что позиция писа­
теля шире, чем позиции политических партий, и что литература стоит выше
общественной борьбы.
Силу Тургенева Писарев видит в том, что он смотрит на события
«со стороны», шум политической борьбы не достигает его ушей, он «чело­
век „отставной“», «не причастный к современному движению идей», «раз­
витие его личного миросозерцания окончилось» (I, 243, 240). Писарев оши­
бочно утверждает, что Тургенев более правильно раскрыл образ нового
человека, чем это мог бы сделать представитель молодого поколения, потому
что политическая борьба, «партийные» симпатии последнего снизили бы
жизненность его образов. Наиболее плодотворным ему кажется изображе­
ние жизни «с высоты птичьего полета», «со стороны».
Так оправдывается созерцательность литературы, право художника
на роль наблюдателя в общественной борьбе и возводится в абсолют
творческий метод Тургенева со всеми чертами его идейной ограниченности.
Поэтому Писарев первоначально оказался не в состоянии встать выше
тургеневской интерпретации образа нового человека. Он вслед за Тургене­
вым подчеркнул в Базарове индивидуалистические черты, его обществен­
ную пассивность. Такой взгляд на образ Базарова помешал Писареву
в статье 1862 года глубоко раскрыть социальный смысл конфликта, зало­
женного в романе.
На такой позиции пытливый, ищущий ум Писарева задержался
недолго. В течение 1863—1864 годов критик всё более проникается убежде­
нием, что в обществе, раздираемом классовыми противоречиями, не может
быть нейтральной литературы и что сама литература является ареной
ожесточенной борьбы. Он начинает всё более настойчиво говорить о двух
литературах— прогрессивной и реакционной. «Поэт—или великий боец
мысли, бесстрашный и безукоризненный „рыцарь духа“.. ., или же ничтож­
ный паразит, потешающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами
бесплодного фиглярства» (II, 79—80). Писарев ищет путей к обоснованию
идейности, активности искусства, ставит вопрос о влиянии искусства
на общественную жизнь и борьбу, стремится осмыслить искусство как
мощный фактор переделки жизни, как орудие пропаганды передовых идей.
Он подвергает резкой критике пассивное, созерцательное искусство, стоя­
щее в стороне от общественной борьбы. Особенное значение для него
приобретает «человеческая личность» писателя, его идеи, чувства, стремле­
ния. Писарев решительно отказывается признать «подлинными» тех писа­
телей, которые не являются борцами за передовые идеи.
Таким образом, на первый план у него выдвигается социальная функ­
ция литературы. Однако еще присущая Писареву в этот период незрелость
политических взглядов сказывается и в ограниченности его методологии.
Характеризуя литературную борьбу этих лет, Писарев употребляет
выражение «партия», встречающееся у Добролюбова. Он говорит о наличии
двух партий в литературе. Вопрос об отношении к искусству и литературе
«чуждой партии» для этого периода развития взглядов Писарева является

ПИСАРЕВ

253

центральным. Правильно поняв важность и актуальность этой проблемы,
Писарев в решении ее допустил грубейшие ошибки. Понятие народности
искусства у него не было глубоким. Он оказался не в состоянии оценить
те диалектически сложные отношения народа и искусства, которые помо­
гали видам искусства, не доступным народу, вдохновляться его идеями и
выражать его стремления. Поэтому понятие антинародного искусства в трак­
товке Писарева неправомерно расширяется, захватывая целые области
искусств и включая крупных писателей.
Писарев высоко ценил античную скульптуру за ее светлый гуманизм
и видел в ней выражение народных идей: «Художник тех времен мог
обращаться с своими произведениями к уму и чувству целого народа, и
целый народ, от правителя государства до последнего пастуха, видел в да­
ровитом художнике достойного выразителя общенародных и всем понят­
ных, дорогих и близких идей, верований и стремлений.
Но Писарев был убежден, что в условиях современного ему общества
скульптура, музыка и живопись сделались искусствами господствующих
классов и выражают их идеи. Поэтому он вел против них последовательную
борьбу. Вместе с тем он оказался не в состоянии понять расстановки сил
в современной ему литературе и с неправильных позиций подошел к литера­
туре прошлого. Его методология оказалась слишком ограниченной для
того, чтобы на основании художественных произведений безошибочно опре­
делить политическую позицию многих писателей, а также их место в обще­
ственной борьбе. Поэтому к лагерю «чуждого» искусства Писарев относит
Пушкина, Салтыкова-Щедрина и Гончарова. Эти ошибки усугубились еще
тем, что в период 1863—1864 годов Писарев с особенной энергией пропа­
гандировал свою «теорию реализма» и делал из нее выводы примени­
тельно к искусству. Он доказывал, что к решению общественных задач
должны быть привлечены все культурные силы страны и что те области
науки и искусства, которые не могут помочь реализации этой программы,
должны быть осуждены.
Писарев приходил к убеждению, что в данных исторических условиях,
кроме литературы, ни одно искусство не может играть прогрессивной обще­
ственной роли. При этом литературу он настойчиво толкает на путь попу­
ляризации естественно-научных знаний, и интерес его к литературе заметно
падает. Главное свое внимание Писарев сосредоточивает на борьбе с тем
искусством, которое он оценивает как антинародное. В 1865 году появилась
его статья «Пушкин и Белинский», которая является наиболее ярким выра­
жением ограниченности мировоззрения критика, свидетельством того, к ка­
ким ошибочным выводам приводит метафизический подход к важнейшим
проблемам искусства.
В 60-е годы шли ожесточенные споры о пушкинском и гоголевском
направлениях в литературе. Идеологи реакционного лагеря пытались в этой
борьбе спрятаться за великое имя Пушкина, приписывая ему свои реакцион­
ные философские идеи и свое антидемократическое понимание искусства.
Писарев выступал как сторонник гоголевского направления.
«Дорого русскому сердцу имя Гоголя, — писал он,— Гоголь был пер­
вым нашим народным, исключительно русским поэтом; никто лучше его
не понимал всех оттенков русской жизни и русского характера, никто так
поразительно верно не изображал русского общества; лучшие современные
деятели нашей литературы могут быть названы последователями
Гоголя.. .»Л
1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. I, изд. 5-е, 1909, стб. 34.

254

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Однако первоначально он высоко оценивал также и творчество Пуш­
кина. В статье 1862 года он ставил Пушкина рядом с величайшими пред­
ставителями зарубежных литератур: «Карамзин, Жуковский, Дмитриев и
др. отжили для нас... так полно, так безнадежно, как, вероятно, никогда не
отживут люди с действительным, сильным талантом, люди, подобные Шек­
спиру, Байрону, Сервантесу, Пушкину» (I, 209).
В 1865 году Писарев не был в состоянии противопоставить фальсифи­
каторам Пушкина правильное понимание его реализма.
В статье «Пушкин и Белинский» Писарев четко формулирует свое от­
ношение к той литературе, которую он считал антинародной:
«Так как борьба литературных партий сделалась теперь упорной и не­
примиримой, так как духом партии обусловливаются теперь взгляды пишу­
щих людей на прежних писателей даже в тех органах нашей печати, кото­
рые сами вопиют против духа партии, то и реалисты, сражаясь за свои
идеи, поставлены в необходимость посмотреть повнимательнее, с своей
точки зрения, на те старые литературные кумиры и на те почтенные имена,
за которые прячутся наши очень свирепые, но очень трусливые гонители.
Мы надеемся доказать нашему обществу, что старые литературные кумиры
разваливаются от своей ветхости при первом прикосновении серьезной кри­
тики» (II, 260). Писарев не увидел огромного влияния Пушкина на лите­
ратуру 60-х годов и ошибочно полагал, что «школа» Пушкина представлена
сторонниками теории «чистого искусства». В этой статье сказался весьантиисторизм мышления Писарева. Не учитывая развития исторической дей­
ствительности и общественных идей, Писарев оценивает произведения Пуш­
кина и его героев с точки зрения требований общественной жизни
60-х годов.
В этой статье проявились крупные пороки методологии Писарева, ко­
торые помешали ему оценить гуманистический и патриотический пафос про­
изведений Пушкина, величие его идей и увидеть нарисованную писателем
широкую картину русской общественной жизни. Весь ход анализа
романа «Евгений Онегин» определяется ошибочной идеей о якобы
возможном в художественном произведении разрыве между пони­
манием и воспроизведением действительности. Писарев пишет об
образе Татьяны: «... характер выдержан превосходно до конца романа; но
здесь, как и везде, Пушкин понимает совершенно превратно те явления, ко­
торые он рисует совершенно верно» (II, 238). Об образе Онегина гово­
рится: «Пушкин здесь, как и везде, подметил и обрисовал самый факт
совершенно верно; но, чуть только дело доходит до объяснения пред­
ставленного факта, Пушкин тотчас впадает в самые грубые ошибки»
(II, 222).
Признавая, что жизнь правильно отразилась в произведениях Пуш­
кина, критик извращенно истолковывает идеи и оценки писателя. Не смог
также Писарев правильно понять взгляды Пушкина на литературу во всей
их сложности и исторической обусловленности. Исходя из этих ложных
положений, Писарев приписал великому поэту идеализацию крепостниче­
ских отношений и отнес его к лагерю реакционного искусства.
Статья о Пушкине была такой крупной ошибкой, которая заставила
Писарева задуматься над всей системой своих взглядов. Он не мог не по­
чувствовать, что есть какая-то ошибка в принципах его критики, раз на
практике они приводили к отрицанию такого художника, которого сам Пи*
сарев ранее ставил в ряду титанов мировой литературы. Именно статья
«Пушкин и Белинский» ускорила давно наметившийся и органически подго­
товленный пересмотр взглядов Писарева.

ПИСАРЕВ

255

Критическое отношение к своим эстетическим взглядам и отдельным
оценкам у Писарева наметилось уже в 1864 году. Статья «Реалисты» яви­
лась свидетельством критической самопроверки. В ней он вносит серьезные
поправки в решение важных эстетических проблем. Более глубокую интер­
претацию в этой статье получает также образ Базарова. В духе идей Чер­
нышевского раскрывает Писарев облик молодого поколения и его идеалы.
«Реалисты» — это блестящая защита молодого поколения, его идей и скла­
дывающихся типов нового человека. В Базарове теперь Писарев подчерки­
вает ненависть к существующему строю, его качества борца, красоту и бла­
городство его внутреннего мира.
В статье «Промахи незрелой мысли» (1864) Писарев вновь муже­
ственно говорит об ошибках, допущенных им в отношении к искусству, и
подчеркивает, что название статьи им выбрано не случайно. Он намерен
в ней говорить не только об ошибках героев Толстого, но и о своих соб­
ственных. Ему необходимо исправить «промах ... собственной мысли», кото­
рую он во многих отношениях считал «очень незрелой» (II, 117).
Эту «незрелость» критик видит в своем отношении к литературе. Он
указывает на то, что коренной перелом, происшедший в 1860 году в его ми­
ровоззрении, повлек за собой крайние выводы в отношении к искусству:
«Когда эти переходы совершились, тогда, конечно, всякую чистую художе­
ственность я с величайшим наслаждением выбросил за борт» (II, 117).
Теперь же Писарев осознает, что это «выбрасывание» было произведено
без надлежащей серьезности, в результате чего «за борт» полетели действи­
тельные ценности: «Я осудил и осмеял в своем уме всю эту кучу гуртом,
не боясь ошибиться...» (II, 117). Ошибка заключалась в том, что осужде­
ние было совершено «гуртом». «Но не было ли в этой куче, — пишет
Писарев, — кроме чистой художественности, каких-нибудь золотых крупи­
нок мысли, незамеченных и неоцененных мною в то время, когда я спо­
собен был восхищаться только сладкими звуками? — это такой вопрос,
которого не могли решить ни память, ни ум, произносивший свой при­
говор на основании общих воспоминаний. Вот тут-то и случился промах»
(II, 118).
К ценностям, которые он не сумел правильно понять, Писарев прежде
всего относит произведения Л. Н. Толстого и сознается, что видел в них
ранее только «чистую художественность». Теперь же Писарев в ранних
произведениях Толстого «изумили обилие, глубина, сила и свежесть мыс­
лей» (II, 118). Статья эта свидетельствует о начале плодотворного пере­
лома во взглядах Писарева.
Позже, в статье «Генрих Гейне» (1867), одной из самых зрелых своих
статей, Писарев еще более развивает и углубляет критику своих ошибок.
Он дает в ней глубокое критическое осмысление всего своего творческого
пути, раскрывает смысл своих исканий и ошибок, характеризует основные
этапы своего развития и намечает программу будущей деятельности. В каж­
дом слове этого признания отражается пытливый ум Писарева, страстно
ищущего пути к правильному пониманию искусства, готового мужественно
признать сделанные ошибки. Правда, Писарев здесь говорит не прямо
о себе, а обращается к отвлеченному читателю и характеризует его разви­
тие. Но изображение пути этого «читателя», характеристика его морального
и общественного облика дают все основания отнести это высказывание
к самому Писареву.
В развитии своих эстетических взглядов и в становлении принципов
своей критики Писарев выделяет три периода. Начало своей деятельности
он связывает с незрелостью общественных взглядов, которая совершенно

256

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

исключала возможность правильной оценки и глубокого понимания искус­
ства: «Автор не мог быть ни вашим союзником, ни вашим противником,
серьезная цель книги оставалась вам непонятною... Вы не могли и не
умели уловить связь, существующую между, данною книгою и всеми явле­
ниями окружающей жизни; книга казалась вам отрывочным явлением, без
корней в прошедшем, без влияния на будущее...» (I, 263).
Подчеркивая во втором периоде; своей деятельности большую зрелость
общественных взглядов, критик в то же время снова решительно осуждает
крайние выводы, к которым он приходит: «Когда же знания ваши увеличи­
лись настолько, что дали вам возможность примкнуть сознательно к тому
или к другому знамени, тогда вы начинали пылать тем фанатическим жаром,
который составляет неотъемлемую принадлежность всевозможных неофи­
тов. Дух вашей фанатической исключительности вы, разумеется, применили
также и к чтению книг. Вы считали достойными внимания только те книги,
которые написаны людьми вашего лагеря. Все остальные книги следовало...
если не сжечь, то по меньшей мере осмеять и забыть. Читая книгу, вы про­
изводили над автором строжайшее следствие, и чуть только замечали, что
автор в чем-нибудь погрешил против вашего корана, вы немедленно причис­
ляли этого автора к огромной толпе пишущих идиотов и негодяев»
(I, 263—264). Писарев видит коренной недостаток своей критики в абстракт­
ности, узком сектантстве, отсутствии гибкости и исторического подхода
к литературным фактам. Определяя свои взгляды как «коран», т. е. что-то
схоластическое и нежизненное, и называя приемы своей критики «след­
ствием» над автором, Писарев явно их осуждает.
Третий период характеризуется появлением более вдумчивого отноше­
ния к художникам «чужого лагеря»: «Но чем больше вы читали, тем яснее
становилась для вас та истина, что цельные приговоры, вроде восклицаний:
„лоб!“ и „затылок! а9 неуместны и в отношении к людям, и в отношении
к книгам» (I, 264). Отрицать всё сделанное людьми «не своего лагеря» не­
возможно. Это значит сузить свой горизонт. Напротив, нужно постоянно
«пользоваться трудами и мыслями таких людей, которые во многих отно­
шениях уклоняются от вашего корана» (I, 264).
Писарев высказывается в этой статье за критическое использование
всего лучшего, что создано человеческим умом. Он требует от критика ши­
роты кругозора, предостерегает от примитивного, прямолинейного подхода
к произведениям. Понимая, что творчество писателя может содержать раз­
ные тенденции, он видит задачу критиков в том, чтобы выделить в произ­
ведении ведущее, определить общественную роль произведения, отличить
ценное от вредных примесей.
Есть серьезное основание полагать, что в статье «Генрих Гейне» Писа­
рев говорит не только о своих ошибках вообще, но и о своем отношении
к Пушкину. Здесь Писарев возвращается к программной установке своей
статьи о Пушкине, в которой он требовал беспощадной борьбы против
«кумиров» чуждой партии, но делает из нее другие выводы. Партии должны
«подвергнуть одинаково тщательному анализу как своих кумиров, так и злей­
ших своих противников. Вследствие такой операции многие кумиры утратят
значительную долю своего сказочного великолепия, многие чучела и стра­
шилища превратятся в довольно обыкновенных и безобидных людей...»
(I, 265). Хотя Писарев не упоминает о своей прежней ошибочной оценке
Пушкина, но он категорически осуждает ту систему взглядов и те прин­
ципы критики, из которых логически вытекала прежняя его ошибочная
оценка произведений поэта. Знаменательно также то, что Писарев позже
пересматривает свое отношение к центральному герою Пушкина — к Оне-

ПИСАРЕВ

257

гину. которого он отождествлял с самим автором. Раньше он отделял его
от героев типа Рудина и Бельтова, считая, что Онегин не имеет ничего
общего с деятелями освободительного движения. В статье же 1867 года
(«Образованная толпа») он пишет: «Наши Чацкие, Печорины, даже, пожа­
луй. Онегины, наши Рудины, Бельтовы, Базаровы.. . размышляют, сомне­
ваются, волнуются, ищут себе в жизни какой-нибудь цели и смысла...
Все эти герои — или борцы за идею, или люди, тоскующие о том, что они
не умеют сделаться такими борцами».1 То, что Писарев согласился поста­
вить Онегина рядом со своими любимыми героями — «борцами за идею»,
говорит о том, что он несколько отошел и от прежней оценки Пушкина.
Таким образом, оценка Пушкина, данная в статье «Пушкин и Белин­
ский», — на основе которой строились многие выводы о всей эстетической
системе Писарева, — не отражала постоянного отношения критика к гению
русской литературы.
В последний период своей деятельности (1866—1868) Писарев прибли­
жается к такому пониманию художественного образа, которое позволяло
осмыслить в литературе соединение последовательного реализма с глубокой
идейностью. Побеждает в его взглядах понимание искусства как воспроиз­
ведения действительности; это дает возможность критику наиболее близко
подойти к методологии революционных демократов и с их позиций осмыс­
лить литературные явления. В этот период совершенствуются приемы ана­
лиза произведений в статьях Писарева. Метод критики, который он сам
определял как «следствие» над автором, сменяется бережным вниманием
к структуре художественного произведения.

3
В статьях 1865—1868 годов Писарев ставит основные вопросы разви­
тия русской общественной жизни и утверждает принципы самого передо­
вого, идейного реалистического искусства. В период, когда пропаганда тео­
рии «чистого искусства» сделалась особенно активной, он борется за уси­
ление роли литературы в общественной жизни и видит в литературе мощ­
ное оружие в борьбе со старым миром.
Со всей силой своего блестящего таланта Писарев старается пробудить
в писателе «сознание высоких и серьезных гражданских обязанностей»,
заставить литературу служить высшей, прекраснейшей цели — борьбе за
освобождение человечества, интересам «голодных и раздетых людей» ( II, 88).
Чем дальше развивался Писарев, тем более на первый план выдвигалась про­
блема литературы и революции, блестяще разрешенная им в статье «Ген­
рих Гейне». Он убежден, что только связь с освободительной борьбой пи­
тает искусство; лишенное этой связи, искусство мельчает и вырождается
в формализм. «Когда Гейне, — писал критик, — творит образы, не имею­
щие никакого, даже самого отдаленного отношения к борьбе за благо чело­
вечества, тогда он благоговеет перед своею собственною виртуозностью и
играет теми чувствами и мыслями, на которые нанизываются яркие и рос­
кошные картины» (I, 267).
Писарев требует от писателя, чтобы он не только своими произведе­
ниями, но и своим личным участием в освободительной борьбе служил на­
роду. Он хочет видеть в писателе передового общественного деятеля,
ведущего за собой общество. На примере Гейне, которого он ценил осо­
бенно высоко, Писарев показывает, как опасно писателю в острые моменты
1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. VI, изд. 5-е, 1913, стб. 298.
17

История русской литературы, т. VIII

258

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

общественной борьбы оказаться в стороне от нее. Поза наблюдателя в этом
случае не только снижает уровень произведений, но может кончиться твор­
ческой катастрофой. Писарев решительно осуждает писателя за то, что он
подошел к революции с эстетической стороны, испугался ее будней. С гне­
вом пишет критик о той позиции, которую занял Гейне в общественной
борьбе: «Гейне забавляется сувенирчиками в то время, когда решается
участь даровитого и энергического народа.. . Смотреть на революцию
с эстетической точки зрения значит оскорблять величие народа и профа­
нировать ту идею, во имя которой совершается переворот» (I, 289).
Борьба за передовое мировоззрение писателя в последний период за­
нимает огромное место в критической деятельности Писарева. По мнению
Писарева, между личностью писателя и его творчеством не может быть про­
тиворечия. Художник, стоящий в стороне от общественной борьбы, не может
создать крупное произведение. Жизненные впечатления являются для
художника материалом и стимулом творческой деятельности. Акт творче­
ства сознателен, в произведениях писателя отражаются все его мысли и
стремления. Поэтому такое огромное значение придает Писарев обществен­
ному и нравственному облику писателя. Писатель прежде всего гражданин,
от которого следует требовать высокой честности, честности политической и
общественной активности. Талант плодотворен до тех пор, пока он соеди­
няется с четкостью политических идей, с искренностью и твердостью глубо­
кого убеждения. Писателю «надо быть не только внимательным наблюда­
телем, но еще, кроме того, замечательным мыслителем.. .» (II, 256). Писарев
ведет борьбу за такого писателя, который бы не только глубоко понимал
смысл современной ему общественной борьбы, но и держал бы в руках
«ариаднину нить», указывающую путь в будущее, шел в ногу с веком, умел
слить свои стремления со стремлениями передовых людей. «Истинный „по­
лезный« поэт, — говорил Писарев, — должен знать и понимать всё, что
в данную минуту интересует самых лучших, самых умных и самых просве­
щенных представителей его века и его народа. Понимая вполне глубокий
смысл каждой пульсации общественной жизни, поэт, как человек страстный
и впечатлительный, непременно должен всеми силами своего существа
любить то, что кажется ему добрым, истинным и прекрасным, и ненавидеть
святой и великой ненавистью ту огромную массу мелких и дрянных глупо­
стей, которая мешает идеям истины, добра и красоты облечься в плоть и
кровь и превратиться в живую действительность» (II, 78—79).
Писарев правильно решал вопрос об искренности в литературе, утвер­
ждая:
«Искренность необходима, но поэт может быть искренним или в пол­
ном величии разумного миросозерцания, или в полной ограниченности мыс­
лей, знаний, чувств и стремлений» (II, 80).
Основные положения концепции реализма Писарева определялись
идеей необходимости революционной ломки существующих общественных
отношений и непоколебимой верой в торжество демократических идеалов.
Критик последовательно отстаивал право человека на беспощадную борьбу
против тех общественных условий, которые лишают его счастья. В чело­
веке он подчеркивал активные творческие начала, его качества борца —
устроителя жизни. Писарев соглашался, что «человек — продукт среды и
жизни, но жизнь в то же время вкладывает в него активную силу, которая
не может быть мертвым капиталом для существа деятельного» (II, 159).
Признание закономерности всего существующего вовсе не обрекает чело­
века на роль пассивного наблюдателя совершающихся событий: «Всё
должно быть так, как оно есть в действительности. Согласен. Но если я не-

ПИСАРЕВ

259

доволен тем, что я вижу вокруг себя, то и недовольство мое также должно
быть и не может не существовать. Если мое недовольство наводит меня на
ряд размышлений и поступков, то и размышления, и поступки входят
также в общий план природы» (II, 159). Критик старался пробудить
в людях действенное отношение к миру, веру в свои силы и в возможность
коренной перестройки общественной жизни, чувство гражданской ответ­
ственности за свою общественную позицию. Он непримиримо разоблачал
реакционную литературу, которая приписывала человеку низменные побу­
ждения и старалась воспитать неверие в него. Вместе с тем Писарев требо­
вал принципиально нового решения проблемы среды и человека. Он подо­
шел к этому вопросу конкретно-исторически и утверждал, что если в свое
время формула «среда заедает человека» сыграла свою прогрессивную роль,
способствуя остро критическому изображению крепостничества и самодер­
жавия, то в обстановке политической реакции и спада революционной
волны она могла привести к оправданию косности, застоя, общественного
индифферентизма и могла притупить ненависть к виновникам обществен-,
ного зла. С едким сарказмом критик указывает на то, что враги народа, те,
кого Гоголь заклеймил названием «мертвые души», начали в своих целях
использовать эту формулу. «„Меня заела среда0—говорил какой-нибудь.
Ноздрев, воротившись с ярмарки с опустошенным карманом и с ощипанп
ными бакенбардами. „Меня изломала жизнь0 — тоскливо произносил Тряпичкин, когда какая-нибудь редакция возвращала ему в целости толстые
кипы его безграмотных повестей и стихотворений. „Меня погубили обстоят
тельства0 — сладко и томно твердил лейтенант Жевакин, которому какая^
нибудь Миликтриса Кирбитьевна наплевала за излишнюю предприимчи­
вость в его тусклые, бараньи глаза» (II, 157). Рассуждения о среде
превратилась в нелепую фразу, «прикрывающую собой лень и негодность
дряблых тунеядцев» (II, 158). Писарев подчеркивал способность человека
сопротивляться действию «заедающей» среды.
Определяющей чертой передовой литературы Писарев считал гумани­
стическую веру в человека. Особенно он утверждал последовательный гума­
низм революционно-демократической литературы, который выдержал, по его
мнению, суровую проверку жизни. Писарев ценил Помяловского за то, что
он «заступился решительно за святыню человеческой личности, в силе кото­
рой усомнились слабодушные охотники оплакивать несовершенства жизни,
среды и обстоятельств» (II, 159). Писарев сравнивает гуманизм Тургенева
и гуманизм Помяловского и отмечает черты ограниченности гуманизма
Тургенева. Тургенев явно или скрыто делит людей на высшие и низшие
натуры и оставляет за пределами литературы всю «низкую» действитель­
ность, не удовлетворяющую определенным эстетическим требованиям. Сила
гуманизма революционно-демократической литературы заключается в ее
органической связи с народной жизнью, в том, что эта литература выра­
жает взгляды народа. Помяловский, констатирует Писарев, «как реалист
по складу своих убеждений и как совершенно последовательный плебей, не
делит людей на высшие и низшие натуры, на дюжинные и недюжинные, на
пошлые и изящные. Он совершенно бесстрашно подходит к самой мелкой,
самой будничной прозе жизни...; и даже тут его неисчерпаемая любовь
к жизни вообще и к человеку в особенности не изменяет себе ни на
минуту» (II, 167).
Писарев берет под свою защиту Помяловского против дворянских кри­
тиков, упрекавших его в грубости, и говорит о «божественной грубости»
новой литературы, за которой скрывается подлинный гуманизм. Писарев
подчеркивает творческую новизну Помяловского: «Я до сих пор ни разу не
17*

260

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

встречал писателя, у которого было бы так много самородной гуман­
ности. ..» (II, 168). Эта глубокая вера в свой народ, по мнению критика,
дает возможность писателю доходить до обличения самых основ обществен­
ного порядка, смело вводить в литературу неприкрашенную прозу жизни.
Писарев считал конфликт между народом и верхушками общества не­
примиримым и утверждал, что борьба враждебных сил становится всё более
острой и определяет всё состояние общества. Он старался привлечь внима­
ние писателей к положению народа, к крупнейшим общественно-политиче­
ским событиям, к идущей в обществе борьбе. Художник должен жить
жгучими вопросами современности, понимать «весь великий смысл. .. чело­
веческой борьбы и человеческого горя» (II, 79). Внимание писателей
должно сосредоточиться на тех силах, борьба которых определяет сущность
данного общественного порядка. Необходимо выбрать из массы разнообраз­
ных явлений то, «.. .что сосредоточивает в себе весь смысл данной эпохи,
что накладывает свою печать на всю массу второстепенных явлений, что
втискивает в свои рамки и видоизменяет своим влиянием все остальные
отрасли частной и общественной жизни» (II, 256—257). Воображению
критика рисуется искусство, в центре которого стояла бы «борьба партий»,
острые социальные конфликты. Он убежден, что только на больших темах
может полноценно проявиться талант художника: «Титану нужен великий
сюжет» (I, 274).
Задачей глубокого показа общественной жизни должен определяться
и выбор центральных героев произведения. Герой должен представлять
общественные силы, принимающие активное участие в борьбе. Героем дол­
жен быть «или такой человек, который сосредоточивает в своей личности
смысл и типические особенности statu quo, или такой, который носит в себе
самое сильное стремление к будущему и самое ясное понимание настоящих
общественных потребностей. Другими словами: героем должен быть непре­
менно или рыцарь прошедшего, или рыцарь будущего. .. Только жизнь
такой активной личности может показать нам в наглядном примере досто­
инства и недостатки общественного механизма и общественной нравствен­
ности» (II, 257). Поэтому критик осуждал преимущественное внимание ряда
писателей к образам «лишних людей» и считал важной задачей литературы
создание образа положительного героя. Положительный герой, активно дей­
ствующий человек, «рыцарь будущего», несущий изменение жизни,— для
него выразитель народных интересов. Писарев требует глубокого показа
народной жизни, характеров и отношений, которые в ней слагаются. Осо­
бенно высокую оценку критика получают произведения, рисующие револю­
ционный народ — «великие минуты народного пробуждения» (II, 569), те
произведения, которые «развивают в своих читателях способность уважать
народ, надеяться на него, вдумываться в его интересы, смотреть на совер­
шающиеся события с точки зрения этих интересов...» (II, 570).
Хотя концепция реализма Писарева содержала верные и глубокие идеи
и правильно обобщала опыт революционно-демократической литературы,
ему не удалось избежать черт антиисторичности. Требуя от писателей широ­
кого изображения общественной жизни, критик недостаточно учитывал
в своих построениях особенности эпохи и мало опирался на опыт всей клас­
сической литературы. Глубоко ошибочным было утверждение Писарева,
что семейно-бытовая тематика несовместима с решением значительных
социально-политических проблем, и его скептическое отношение к изобра­
жению быта в литературе. Эти ошибочные идеи помешали критику оце­
нить широкую картину национальной русской жизни, заключенную в ро­
мане Пушкина «Евгений Онегин» и в пьесе Островского «Гроза».

ПИСАРЕВ

261

Критик высоко ценил в литературе богатство психологических наблю­
дений, уменье писателя раскрывать закономерности духовной жизни героев,
доказывая, что «чисто социальный интерес почти всегда сплетается с инте­
ресом чисто психологическим. ..» (II, 94). Он призывал писателей решать
важные психологические задачи, выдвинутые развитием современной дей­
ствительности, показывать столкновения между различными страстями,
характерами и положениями. Особенно критика волновал вопрос о влиянии
общественной жизни на развитие характеров и судеб людей. Он видел в со­
временном ему обществе два противоположных процесса: моральное оди­
чание верхушек общества и яркий расцвет личности, связанной с народом.
В духовном измельчании паразитических классов, в рождении ущербного,
индивидуалистического отношения к миру критик видел одно из ярких дока­
зательств обреченности существующего строя и требовал от писателей при­
стального внимания к этим процессам.
Центральную задачу литературы Писарев видел в беспощадном обли­
чении существующего общественного порядка во всех его проявлениях. Он
призывал писателей показывать «патологию жизни», «болезни эпохи», не­
примиримый конфликт, существующий между стремлениями человека и
уродливым общественным порядком.
Писарев ведет последовательную борьбу за критический реализм
в русской литературе, считая, что критический реализм в наиболь­
шей степени отвечает основным требованиям русской жизни. Кри­
тик понимал, что писатели этого направления будят в русском обществе
ненависть к окружающему и воспитывают его для борьбы. Критический
реализм он связывал с лучшими традициями русской литературы. Борясь
за критический реализм в литературе, Писарев первоначально недооцени­
вал значение утверждающего начала и отрицал значение мечты в ней. Он
требовал от писателей «чистого отрицания» и осуждал всякие попытки со­
здать образ положительного героя. Писарев видит только один тип роман­
тики — пассивный, уводящий от жизни. Социальные истоки реакционного
романтизма Писарев увидел в явлениях общественного упадка. Такой ро­
мантизм вреден, он является выражением слабости людей, их бессилия со­
здать лучший общественный порядок. «Романтизм, — писал Писарев, — воз­
никает обыкновенно в эпоху бедствий и страданий, когда человеку нужно
где-нибудь забыться, на чем-нибудь отвести душу; я несчастлив здесь,
мне здесь душно, тяжело, больно дышать, так я успокоюсь, по край­
ней мере, в той вечно-светлой, вечно-тихой и теплой атмосфере, которую
создает мое воображение и куда не проникнут ни горе, ни заботы, ни сто­
ны страдальцев».1 На этом основании Писарев отвергал всякую мечту
вообще.
Впоследствии Писарев подошел более исторично к этому вопросу,
а также к проблеме идеала как стремления к еще не достигнутой, возмож­
ной в будущем, но заложенной в самой жизни высокой цели, вдохновляю­
щей человека на борьбу за ее осуществление.
В 1863 году появилось замечательное произведение, сыгравшее огром­
ную роль в общественной жизни и в литературе 60-х годов. — роман
Н. Г. Чернышевского «Что делать?». Это произведение всей сущностью
своих образов опровергало установку Писарева на «чистое отрицание» и ста­
вило вопрос о пропаганде революционных идеалов художественными
образами.

1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. I, изд. 5-е, 1909, стб. 279.

262

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

К 1864 году относится перелом во взглядах Писарева в этом вопросе, и
можно утверждать, что роман Чернышевского сыграл здесь решающую роль.
В статье «Промахи незрелой мысли» (1864) Писарев поставил вопрос
о двух типах мечты и дал правильное определение отношения мечты и
жизни. Характерно, что когда В. И. Ленину потребовалось разъяснить
смысл и содержание своей идеи о необходимости мечты в жизни, он, исполь­
зуя слова Писарева, ответил своему противнику из «Рабочего дела». В своей
работе «Что делать?» В. И. Ленин приводит цитату из статьи «Промахи
незрелой мысли»:
«„Разлад разладу рознь, — писал по поводу вопроса о разладе между
мечтой и действительностью Писарев. — Моя мечта может обгонять есте­
ственный ход событий или же она может хватать совершенно в сторону,
туда, куда никакой естественный ход событий никогда не может придти.
В первом случае мечта не приносит никакого вреда; она может даже поддер­
живать и усиливать энергию трудящегося человека. .. В подобных мечтах
нет ничего такого, что извращало или парализовало бы рабочую силу. Даже
совсем напротив. Если бы человек был совершенно лишен способности меч­
тать таким образом, если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать
воображением своим в цельной и законченной картине то самое творение,
которое только что начинает складываться под его руками, — тогда я реши­
тельно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы
человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные ра­
боты в области искусства, науки и практической жизни... Разлад между
мечтой и действительностью не приносит никакого вреда, если только меч­
тающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядываясь
в жизнь, сравнивает свои наблюдения с своими воздушными замками и
вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда
есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все
обстоит благополучно".
«Вот такого-то рода мечтаний, к несчастью, слишком мало в нашем
движении».1
Из всех высказываний русских и западных писателей по этому вопросу
В. И. Ленин выбрал определение мечты у Писарева, которое было большим
теоретическим достижением критика.
.
Писарев подчеркивает, что, кроме пассивной, «наркотической» мечты,
которая рождается от бессилия человека изменить жизнь, может быть дру­
гая мечта, источником которой является глубокое понимание жизни, мечта,
дающая человеку возможность заглянуть в будущее. Такая мечта поддер­
живает энергию человека, толкает его на борьбу за счастливую жизнь. Два
критерия выдвигает Писарев для проверки законности мечты: соотношение
^мечты с развитием объективной действительности и активность человека.
Поэтому недостаточно, чтобы мечта теоретически правильно отражала раз­
витие жизни, нужна еще упорная борьба за воплощение мечты в жизнь.
Мечта законна тогда, когда «сам мечтатель видит в своей мечте светлую и
•великую истину, и он работает, сильно и добросовестно работает, чтобы
мечта его перестала быть мечтой» (II, 124).
Писарев боролся за произведения, которые являются плодом глубокого
понимания жизни, сознательной любви и сознательной ненависти. Такая
литература не может жить одним отрицанием. Характерной ее чертой
является устремленность к будущему. В литературе законна, по мнению
Писарева, мечта, правильно отражающая развитие жизни, поэтому только
В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 476.

ПИСАРЕВ

263

в том случае, когда ясны перспективы общественного развития, литература
может включать в свои произведения реалистическую мечту: «Роль поэзии
должна в это время состоять, с одной стороны, в ярком изображении невы­
носимых неудобств существующего экономического хаоса, и с другой сто­
роны — в таком же ярком рисовании того блестящего будущего, которое при­
ведет за собой найденная разумная организация» (II, 375).
Отстаивая принципы реализма, указывая на решающее значение для
искусства отражения типических сторон жизни, Писарев вместе с тем про­
тестовал против всякой схематизации и обеднения жизни. Жизненная пол­
нота и рельефность — основное условие, без которого не может жить худо­
жественный образ: «... идея художника, — подчеркивает он, — должна
выразиться в самом определенном обособлении, так, чтобы выведенные лич­
ности были живыми людьми и в то же время представителями известного
типа» (I, 43).
Писарев отстаивал полнокровное искусство, охватывающее жизнь во
всем ее многообразии. Поэтому в качестве основного жанра он выдвигал
роман. «Романист распоряжается своим материалом, как ему угодно; описа­
ния, размышления, психологические анализы, исторические, бытовые и эко­
номические подробности, — всё это с величайшим удобством входит
в роман...» (II, 93).
Писарев разоблачал все проявления аполитичного, объективистского,
стоящего в стороне от общественной борьбы искусства, а также искусства,
открыто связанного с реакционными классами. На ряде примеров критик
показал, что искусство, оторванное от народа и от передовых идей эпохи,
гибнет и вырождается: «Эпохи политического застоя и отупения были
всегда золотыми годами для чистого искусства, которое быстро овладевало
всеми умственными силами общества и потом немедленно вырожда­
лось и доходило до последних пределов вычурности и уродливой аффекта­
ции» (I, 277).
«Начиная с Белинского, — писал А. А. Жданов, — все лучшие пред­
ставители революционно-демократической русской интеллигенции не при­
знавали так называемого „чистого искусства“, „искусства для искусства“
и были глашатаями искусства для народа, его высокой идейности и
общественного значения».1 К этой замечательной традиции примыкал и
Писарев.
В ряде статей Писарев блестяще вскрыл своекорыстную сущность
теории «чистого искусства». Он проницательно определил «чистое искус­
ство», как искусство социального лицемерия и лжи, наводящее «белила и
румяна» на темные стороны жизни, маскирующее общественные противоре­
чия. Это искусство форм, лишенных содержания, в котором «всё творится
из ничего, пустота прикидывается полнотой» (I, 504), искусство безидейное, цель которого — отвлечь общество от задач освободительной борьбы.
Когда Фет выступил в журнале с жалобой на своего работника Семена,
причинившего ему убытки, Писарев увидел в этом факте отражение типич­
ных черт творцов «чистого искусства». Он обобщил это явление и подчерк­
нул, что «благодаря работнику Семену мы увидели в нежном поэте, пор­
хающем с цветка на цветок, расчетливого хозяина, солидного bourgeois
<буржуа> и мелкого человека» и что «такова должна быть непременно из­
нанка каждого поэта, воспевающего „шопот, робкое дыхань#, трели соловья“»
(II, 80). Проницательно раскрыл Писарев идейное измельчание и убоже1 А. Жданов. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». Госполитиздат,
1952, стр. 18.

264

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ство содержания произведений «чистого искусства». «Чем мельче стано­
вятся мысли и чувства, тем вычурнее и красивее подбираются для них
названия...» (II, 37).
Такое же классовое своекорыстие, стремление замаскировать темные
стороны жизни видит Писарев в антинигилистических романах, которые он
отнес к самым позорным явлениям русской литературы. Писарев блестяще
раскрыл вопиющее идейное убожество и полную антихудожественность этих
романов. С бичующим сарказмом он разоблачал их авторов — злобных кле­
ветников, пытающихся парализовать влияние передовых идей на русское
общество. Ненависть к передовым идеям, ужас перед поступательным
движением жизни — вот что составляет основу этих произведений. Нару­
шая жизненную правду, стремясь превратить «торжествующую грязь в оча­
ровательных героев», эти писатели неизбежно приходят к творческой
катастрофе.
«Дело усыпителя, — писал критик, — состоит в том, чтобы постоянно
приискивать красивые названия и искусные оправдания для всех умствен­
ных и нравственных слабостей читающего общества. Раболепство, низко­
поклонство, суеверие, тупоумие, самодурство, корыстолюбие... снова реаби­
литируется и возводится на пьедестал неусыпными стараниями ловкого
усыпителя».1
В течение ряда лет Писарев наносил сокрушительные удары по реак­
ционному искусству, помогая передовым читателям безошибочно распо­
знавать своих врагов под любыми масками. Это свидетельствовало о боль­
шой политической и теоретической зрелости критика, его чуткости к тре­
бованиям жизни.
В статьях Писарева встречаются высказывания о литературе и искус­
стве разных эпох, стран и народов — искусстве древней Греции, арабском^
средневековом искусствах и особенно часто о литературе XIX века всех
народов. Эти высказывания свидетельствуют о широте историко-литератур­
ных интересов критика. Однако в целом попытки его осмыслить сложные
процессы развития искусства и литературы не были удачными. Особенно
критически необходимо отнестись к высказываниям Писарева по вопросам
истории русской литературы. Его взгляды по этому вопросу сформулиро­
ваны в статьях 1863—1865 годов, когда мировоззрение его было особенно
противоречивым и его понимание искусства содержало много ошибочных
положений. В статьях последнего периода критик очень редко обращался
к прошлому русской литературы. Во взглядах на развитие русской литера­
туры с особенной силой проявился антиисторизм мышления Писарева —
его неумение рассматривать явления в развитии, в их взаимных связях и
отношениях.
Писарев оказался не в состоянии понять мировое значение русской
литературы, правильно оценить колоссальный вклад русских писателей
в сокровищницу человеческой культуры. Не смог он также подняться
до того глубокого понимания закономерностей развития русской литера­
туры, которое было характерно для его великих учителей. Идею органиче­
ского развития русской литературы, сформулированную в статьях Белин­
ского, Писарев пренебрежительно именовал «шелухой гегелизма» (II, 271).
Критик не сумел правильно оценить разные тенденции в развитии русской
литературы XV1II и первой трети XIX века, от его внимания ускользнул
процесс становления принципов реализма и народности в литературе этого
1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, дополнительный выпуск, изд. 3-ег
1913, стр. 230.

ПИСАРЕВ

265

периода. Игнорируя конкретные исторические условия, он подходит к про­
шлому русской литературы с двумя требованиями: подлинное искусство
должно иметь широкую социальную базу и служить интересам народа.
Считая, что литература XVIII и первой трети XIX века не отвечает этим
требованиям, критик зачеркивает ее целиком. В это время, по его мнению,
русская литература не отвечала ни на какие потребности русского общества,
она была забавой кружков, в ней преобладали «игрушечные интересы»,
течения и направления в ней возникали чисто случайно. Критик констати­
ровал только подражательность литературы этого периода, ее чуждость
народным массам, но не видел в ней борьбы различных направлений и того,
что готовило расцвет русской литературы XIX века. По мнению Писарева,
еще во времена Пушкина «русская поэзия представляла собою даже не теп­
личное растение, а просто картонную декорацию» (II, 271). Исключением
Писарев считал «Горе от ума» Грибоедова, которое он высоко ценил за точ­
ный, реалистический показ значительных социальных конфликтов той
эпохи. При этом критик категорически отрицал всякую связь замечатель­
ного произведения Грибоедова с историко-литературным процессом: «Оно
ничем не связано ни с тем, что было до него, ни с тем, что существовало
рядом с ним, ни с тем, что было после него» (II, 271). Это утверждение
очень типично для подхода Писарева к прошлому русской литературы.
Он не видит внутренней связи литературных явлений, не улавливает ста­
новления новых качеств в литературе.
Только с Гоголя, по мнению критика, начинается то направление,
которое всеми корнями вросло в русскую жизнь и возникло как ответ на
ее общественные требования. Рождение этого направления, как утверждает
Писарев, не было связано с прошлым русской литературы. Русскую лите­
ратуру с ее плодотворным критическим направлением Писарев ведет от
Гоголя. Продолжателями его он считает Тургенева, Островского, Некра­
сова, Помяловского, Чернышевского — художников, которых он ценил очень
высоко. Исключительно важно для Писарева также то, что творчество
Гоголя способствовало становлению принципов критики Белинского и
позднейшей «реальной критики». Писарев высоко ценил неразрывную связь
критического реализма с русской жизнью и освободительной борьбой на­
рода и неустанно подчеркивал колоссальное значение передовой реалисти­
ческой литературы для развития русской общественной жизни. Он доказы­
вал, что у нас каждое художественное произведение имеет не только эсте­
тический, но и общественный интерес. Он писал, что у нас в России вплоть
до 60-х годов «только в одной литературе и проявлялось до сих пор хоть
что-нибудь самостоятельное и деятельное. Гоголь, Белинский, Добролю­
бов — вот вам в трех именах полный отчет о всей нашей умственной
жизни за целое тридцатилетие. ..» (II, 63). Эта мысль об особой миссии
русской литературы и ответственности ее за народные судьбы была весьма
характерной для Писарева.
Однако ограниченность мировоззрения помешала Писареву и современ­
ный ему этап развития русской литературы оценить во всем его мировом
значении. Для Писарева XIX век был веком капитализма, и он был убе­
жден, что Россия — страна с самодержавным строем, пережитками кре­
постничества — находится на более низком уровне общественного развития,
чем Европа, и дальше, чем она, от решения проблемы «голодных и разде­
тых людей». Он не увидел своеобразия русского исторического процесса,
тех специфических условий освободительного движения, которые обусло­
вили расцвет русской литературы, ее высокую идейность. Поэтому в его
статьях часто встречается ошибочное утверждение, что русские писатели

266

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

не могут подняться на такую идейно-творческую высоту, какой достигли
западноевропейские писатели. Однако в ряде случаев критик преодолевал
эти узкие взгляды и ставил великих русских писателей, например Пушкина,
рядом с крупнейшими представителями зарубежных литератур.

4
Реакционная идеалистическая критика, которая активизировалась
в этот период, прилагала все усилия, чтобы ослабить огромное влияние
идей Чернышевского в литературных и общественных кругах и увести рус­
скую литературу с завещанных им путей. Писарев вел беспощадную борьбу
с этой критикой, раскрывая антинародный смысл основных ее положений
и ее полную научную несостоятельность. «Любезная литература. .., —
остроумно формулировал Писарев идеи этой критики, — ты, пожалуйста,
не моги вмешиваться в вопросы общественной жизни. Там тебя не спра­
шивают, туда тебя не пустят, там тебе нечего делать; всё будет улажено и
устроено без тебя» (I, 198). Попытки реакционной критики осмыслить
закономерности развития искусства, как показал Писарев, обречены на
неудачу. Писарев на многих фактах убедительно продемонстрировал, на­
сколько беспомощны идеалисты в понимании искусства. Их принципы ана­
лиза произведений он именовал жалким «шлифованьем мельчайших под­
робностей» (II, 51).
Писарев ставил в последний период своей деятельности задачу утвер­
ждения в русском обществе традиций революционно-демократической кри­
тики. Родоначальником этой критики он признавал Белинского, которого
называл «Прометеем нашего времени».1 Он подчеркивал значение его дея­
тельности для русского народа. «Белинский и Добролюбов, — писал он, —
принесли много пользы русскому народу».2 В Белинском ценил Писарев
создателя «критической школы» и подчеркивал величие и плодотворность
его идей для русского общества. «В продолжение двадцати лет лучшие
люди русской литературы развивают его мысли, и впереди еще не видно
конца этой работе» (II, 262).
В диссертации Чернышевского он видел тот фундамент, на основе кото­
рого могла сложиться научная теория искусства. Подчеркивая свое расхо­
ждение с Добролюбовым по частным вопросам, Писарев видел, однако,
в нем создателя принципов научной критики. «С тех пор, — писал он, —
как Добролюбов создал реальную критику, филистерская критика сдела­
лась невозможной».3 Писарев ставил перед критикой огромные обществен­
ные задачи. Он был убежден, что научная критика может возникнуть
только на основе передового мировоззрения. Критика не может быть делом
литературного кружка, она должна служить задачам освободительной
борьбы, адресоваться к широкой читательской массе. Свою роль руководи­
теля общественного мнения критика выполнит только в том случае, если
будет поднимать самые важные вопросы общественной жизни. Писарев
в своем понимании общественной роли критики выступает как продолжатель
традиций революционных демократов, превративших критику в огромную
общественную силу. Он требовал, чтобы критика руководила писателями,
вела их за собой, расширяла и углубляла их понимание жизни, наталкивала
1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. IV, изд. 6-е, 1914, стб. 196.
2 Там же, стб. 193.
8 Там же, стб. 348.

ПИСАРЕВ

267

их на новые темы и идеи. Писарев утверждал, что художественное произве­
дение не может быть глубоко понято изолированно от той жизни, «среди
которой и для которой оно возникло» (II, 320). Поэтому он считал важ­
нейшим моментом критического анализа соотнесение содержания произве­
дения с жизненными фактами и ставил перед критиками задачу глубокого
объяснения смысла жизненных явлений, изображенных писателем.
Выполнить эти задачи может только критик — борец за революцион­
ные идеи. Писарев боролся за то, чтобы критик превратился «в живого
человека, который вносит и обязан вносить в свою деятельность всё свое
личное миросозерцание, весь свой индивидуальный характер, весь свой
образ мыслей, всю совокупность своих человеческих и гражданских убежде­
ний, надежд и желаний» (II, 321).
Лучшие статьи Писарева по остроте и четкости политического мышле­
ния, широкой и смелой постановке важнейших общественных вопросов, по
правильному обобщению больших жизненных процессов, глубокой интер­
претации произведений приближаются к принципам критики Добролюбова.
В них осуществлены те две задачи, которые Писарев считал основными для
литературы: беспощадное обличение самодержавной России и последова­
тельная пропаганда социалистических идеалов.
Наиболее зрелые статьи Писарева характеризуются тонким проникнове­
нием в идейно-художественную концепцию произведения, бережным вни­
манием к своеобразию таланта писателя. Современники высоко ценили
в статьях Писарева подлинно творческое раскрытие судеб и характеров
героев произведений, их социальных биографий, сложных процессов их
духовной жизни. В трактовке ряда художественных образов Писарев под­
нялся до больших обобщений (образы Молотова, Щетинина, Рязанова,
«новых людей» Чернышевского и др.).
В статьях Писарева нашли мастерское истолкование многие выдаю­
щиеся произведения 60-х годов. Осуществление своего идеала искусства
Писарев увидел в «Что делать?» Чернышевского. Статья «Мыслящий про­
летариат» составляет одну из самых ярких страниц, посвященных пропа­
ганде передовой русской литературы. В ней Писарев выступает во всеору­
жии глубокого понимания литературы и революционных идей. В статье
поставлены большие общественные и литературные проблемы. Писарев пер­
вый в русской критике оценил художественное дарование Чернышевского,
увидел самобытность его творческой манеры и раскрыл воинствующую
гуманистическую философию и новаторскую сущность романа «Что делать?».
Он ценил в Чернышевском писателя нового типа — писателя-борца, обще­
ственного деятеля. Писарев видит в романе «Что делать?» последователь­
ную пропаганду революционных идей и говорит об органическом единстве
Чернышевского-мыслителя и Чернышевского-художника. Чернышевский
представляет в литературе революционно-демократический лагерь русского
общества. Люди этого лагеря в обстановке политической реакции остались
верны, революционным идеям. Писарев подчеркивает, что они дорожат
своими убеждениями: «.. . когда можно, они проводят их в общество; когда
нельзя — они молчат; но лавировать и менять флаги они не хотят, да и не
умеют» (II, 383).
Писарев назвал «Что делать?» небывалым явлением в нашей литера­
туре. «Чернышевский, — писал он, — создал произведение в высшей сте­
пени оригинальное и чрезвычайно замечательное» (II, 385). В силе анали­
зирующей мысли видит критик своеобразие романа. «Что делать?», по сло­
вам Писарева, «создан работою сильного ума; на нем лежит печать глубо­
кой мысли. Умея вглядываться в явления жизни, автор умеет обобщать и

268

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

осмысливать их. Его неотразимая логика прямым путем ведет его от отдель­
ных явлений к высшим теоретическим комбинациям...» (II, 385).
Для Писарева этот роман важен как выражение нового направления
русской жизни и литературы, «в котором заключается наша действительная
сила» (II, 383). Это направление противостоит всему «дряхлеющему и от­
мирающему», как воплощение будущего русского общества. Критик осмы­
сливает творческий метод Чернышевского, как более совершенный и полнее
раскрывающий развитие жизни, чем метод писателей, не способных под­
няться до революционно-демократических идей.
Сопоставляя романы о новых людях Чернышевского и Тургенева, он
все свои симпатии отдает первому, убедительно раскрывая узость, ограни­
ченность понимания новых людей у Тургенева. Писарев в этой статье под­
черкивает односторонность образа нового человека у Тургенева как неизбеж­
ное следствие его идейной ограниченности и оторванности от передовых
кругов общества. Позже, оценивая «Дым», Писарев еще более четко отме­
тил ограниченность идей Тургенева, сказав, что писатель изображает собы­
тия с позиции «низкой и рыхлой муравьиной кочки», тогда как должно
видеть жизнь с «настоящей каланчи».1 На примере Чернышевского Писа­
рев показал, какой мощной силой становится талант художника, соединен­
ный с передовым мировоззрением и активным участием в освободительной
борьбе народа.
Писарев высоко ценил Чернышевского за многогранный показ образов
новых людей, умение найти типические обстоятельства для проявления их
характеров. Он считал победой Чернышевского то, что писатель создал
емкие и типические обобщения на основании фактов, только еще возникав­
ших в жизни.
Писарев видел разоблачающую силу романа «Что делать?». Черны­
шевский, писал критик, «борется со всяким безобразием и преследует ирониею и сарказмом всё, что бременит землю и коптит небо» (II. 385). Но
прежде всего в романе он подчеркивал его утверждающее начало. Представ­
ляют значительный интерес мысли Писарева о путях создания образа поло­
жительного героя. Писарев отстаивает принципиальную правильность тех
путей, которыми шел Чернышевский, создавая образы своих героев. Величие
Чернышевского критик видит в том, что писатель глубоко понимает законо­
мерности развивающейся действительности и является защитником «идеи,
стремящейся войти в жизнь» (II, 385). Чернышевский не только понимает
прошлое и настоящее, но и держит в руках «ариаднину нить, ведущую
в будущее». В романе «Что делать?» Писарев видел органическое единства
передовых идей и последовательно реалистического воспроизведения
жизни. Чернышевский в своей художественной работе остался верен «всем
особенностям своего критического таланта», он внес в роман «все свои
теоретические убеждения» (II, 385). Отсюда та сложная и плодотворная
переработка, которой подверглась жизнь в его романе. Чернышевский
зорко вглядывается в жизнь, чутко улавливая в ней ростки всего нового^
Его «симпатии... отдаются безраздельно тем задаткам будущего, которые
замечаются уже в настоящем» (II, 385). Он улавливает «проблески новой
жизни», у него огромный запас наблюдений, он хорошо знает своих героев,
знает их всесторонне и глубоко. Поэтому художественные образы Черны­
шевского по точности и глубине приближаются к научным прогнозамХотя эти типы и отношения не были распространены широко, но жизнь,,
по убеждению Писарева, движется к их созданию.
1 «Радуга». Альманах Пушкинского Дома, 1922, стр. 218—219.

ПИСАРЕВ

269

Раскрывая революционный и гуманистический пафос романа Черны­
шевского, критик настойчиво подчеркивает типичность его положительных
образов. В целом правильную трактовку в статье Писарева получил образ
Рахметова, один из самых замечательных героических образов, созданных
русскими писателями. Центральная мысль статьи — утверждение неизбеж­
ной гибели существующих общественных отношений и рождения новых
форм жизни. Писарев раскрывает антигуманистическую сущность капита­
лизма, разоблачает отвратительную мораль, духовную нищету, звериный
эгоизм «ветхих людей», эксплуататоров, и противопоставляет ей красоту,
благородство морали трудящегося человека, новые характеры людей, до
создания которых поднялась русская жизнь.
Писарев показывает остроту социальных конфликтов, отраженных
в романе, богатство и разнообразие сюжетных положений, в которых нашли
■выражение характеры героев, глубокое проникновение писателя в их внут­
ренний мир.
Оценка Писаревым романа «Что делать?» противостояла позициям
реакционной и эстетской критики, которая отрицала всякое художественное
значение романа. Однако, правильно раскрыв революционный смысл ро­
мана, Писарев не избежал в своей статье серьезных противоречий. Он оши­
бочно связал идею революционной борьбы исключительно с образом Рах­
метова и чрезмерно выдвинул на первый план мирную, созидательную дея­
тельность «новых людей».
Роман Слепцова «Трудное время» нашел в Писареве своего первого
глубокого истолкователя в статье «Подрастающая гуманность». Статья
является клеймящим обвинительным актом против пореформенных поряд­
ков в деревне. Подхватывая и обобщая критику господствующих верхов
России, заключенную в романе Слепцова «Трудное время», Писарев обна­
жает те «новые цепи», которые, взамен цепей крепостничества, оковали рус­
ское крестьянство. В пореформенной России критик отчетливо показывает
пережитки прогнившего крепостнического порядка, нищету и бесправие на­
рода и выражает горячую веру в новый подъем революционной волны.
Вся правительственная политика, по убеждению критика, порождает в на­
роде ненависть и злобу против угнетателей. Очень недвусмысленно выгля­
дят в интерпретации Писарева слова Рязанова, обращенные к либералу
Щетинину: «Вот и хороводимся мы таким манером..., доколе мера беззако­
ний наших не исполнится» (II, 482).
Сокрушительные удары наносит Писарев по лагерю либералов, показы­
вая в них скрытых врагов народа, которые «приходят все-таки в конце кон­
цов к воздыханию о дубине» (II, 477), опасных тем более, что их эксплуа­
таторская сущность маскируется фразами о прогрессе, свободе и т. д. Всю их
предательскую, антинародную тактику Писарев определяет как «самое бес­
совестное и топорное лицемерие» (II, 476). При определении сущности либе­
рализма Писарев поднимается до широких обобщений. Он устанавливает
кровное родство русских либералов с теми их западноевропейскими колле­
гами, которые любят говорить «о красотах английской конституции и о не­
померном благосостоянии английского пролетария» (II, 472). С большой
политической четкостью критик показывает, что всё их «народолюбие» вы­
звано испугом пред лицом народного протеста, желанием предотвратить но­
вый революционный взрыв.
Характеризуя попытки помещиков стать практическими деятелями, Пи­
сарев подчеркивает их полное банкротство, никчемность, духовную дрях­
лость и приводит читателя к выводу, что такие «деятели» способны завести
страну в тупик.

270

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Статья «Погибшие и погибающие», посвященная анализу «Очерковбурсы» Помяловского и «Записок из мертвого дома» Достоевского, прони­
зана мыслью о том, что все мероприятия царизма несут народу неисчисли­
мые страдания. Царизм губит и калечит физически и духовно самое дорогое
богатство общества — молодежь. Описывая потрясающие условия жизни
бурсаков, Писарев неоднократно напоминает читателю о том, что тысячи их
сверстников живут в еще более гнетущей нищете.
Особенную политическую остроту и разоблачающую силу статье Писа­
рева придает проведенная в ней параллель между жизнью бурсаков и
положением героев «Мертвого дома» Достоевского. Характеризуя жизнь
тех и других, Писарев приводит читателя к мысли о том, что бурсаки, так же
как и весь народ, доведены до такой нищеты, до такого бесправия, что
могут завидовать положению каторжников. Страницы статьи, посвященные
мракобесной бурсацкой «науке», не только воспитывали активную ненависть
против религии и всей системы «духовного» образования, но и утверждали,
что и в других учебных заведениях процветает такая же мертвая схола­
стика. Статья пронизана глубокой верой в неистощимую талантливость,
духовную силу, жизненную стойкость народа, который, живя в потрясающе
тяжелых условиях, выдвигает таких замечательных молодых людей, как
Гороблагодатский. Критик подчеркивает, что в массах молодежи стихийно
зреет ненависть к уродливой и бесправной жизни.
Писарев в последний период своей деятельности глубоко усвоил пло­
дотворную мысль Добролюбова о возможном несовпадении в искусстве
субъективных симпатий художника с объективным смыслом его произве­
дения. Это дало критику возможность понять познавательную ценность
произведений дворянских писателей, а также помогло ему в обстановке
ожесточенной классовой борьбы второй половины 60-х годов преодолеть то
узкое доктринерство, в которое он впал в период 1863—1865 годов. Спо­
собность художников преодолевать ограниченность своего класса и ошибоч­
ность своих идей Писарев ценил очень высоко.
Писарев шел особыми путями к раскрытию произведений писателейреалистов, политическая позиция которых расходилась с его взглядами.
Оговаривая в своих статьях, посвященных произведениям этих писателей,
что он не собирается останавливаться на их идеях, а намерен всё свое вни­
мание сосредоточить на анализе воспроизведенной ими жизни, критик в дей­
ствительности вел непримиримую борьбу с реакционными идеями, мастерски
используя при этом содержание рассматриваемых произведений. В статье
«Борьба за жизнь» Писарев, анализируя «Преступление и наказание» До­
стоевского, учитывал реакционные взгляды писателя, нашедшие отражение
в романе. Это не помешало Писареву оценить жизненную правду, заклю­
ченную в романе «Преступление и наказание». Через всю статью проходит
непримиримая полемика Писарева с реакционными идеями Достоевского.
Писарев разоблачает теорию культа «сильной личности» и отказывается
в этой теории видеть причину преступления Раскольникова. Он блестяще
раскрывает подлинный смысл трагедии этого героя, глубоко и тонко истол­
ковывает его характер и внутренний мир, а также показывает его путь
к преступлению. Анализируя образы, созданные писателем, Писарев охарак­
теризовал ту «страшную борьбу за жизнь», на которую обречено трудящееся
человечество в капиталистическом обществе. Критик раскрыл антигумани­
стическую сущность капитализма, его волчьи законы, согласно которым бед­
няк «не должен... думать и чувствовать по-человечески» (II, 517). Он
показал, что в трагедии Раскольникова много общего с типичной судьбой
любого безработного, доведенного до отчаяния голодом и издевательствами.

ПИСАРЕВ

271

Раскольников тонет «в той бездонной трясине, которая из году в год погло­
щает сотни и тысячи бедных людей» (11,509). Гнев Писарева обрушивается
на виновников страданий народа. Образ ростовщицы выступает как вопло­
щение разрушительных тенденций капитализма. Это — «паук в человеческом
образе, тянет из него <Раскольникова> всё, что можно вытянуть из чело­
века, находящегося накануне голодной смерти», в ее деньгах «слезы мно­
гих десятков голодных людей» (II, 505, 506). Писарев старается вызвать
чувство негодования и протеста против тяжелой жизни народа: «И это
жизнь! Голодать, зябнуть, задыхаться в конуре..., тратить силы и время
на бессмысленную, ненавистную и неблагодарную работу...» (II, 529). Пи­
сарев отстаивает право трудящихся в революции искать выход из невыно­
симого положения. Статья содержит призыв к борьбе: «.. . бедняк, кото­
рому общество отказывает в работе и в куске хлеба, должен поневоле всту­
пить в открытую войну с этим обществом и вести эту войну всеми прав­
дами и неправдами...» (II, 511). Писарев, раскрывая правду жизни, отра­
зившуюся в романе, заставлял его служить революционным идеям.
Величайшее создание Л. Толстого — роман «Война и мир», посвящен­
ный героическому прошлому русского народа, Писарев оказался не в со­
стоянии оценить правильно. В статье «Старое барство» он подошел к ро­
ману антиисторически, без учета конкретных особенностей отраженной в нем
эпохи. Поставив своей задачей обличение царизма и дворянства, Писарев
всё свое внимание сосредоточил на критической стороне романа. Он под­
черкнул в нем правдивое изображение праздной, пустой жизни старого бар­
ства, своекорыстных интересов, карьеризма, равнодушия к народу и ро­
дине — всего, что помогало раскрыть «роковое бесплодие и неизбежное
увядание» дворянства. Он отметил казнокрадство в армии, ужасающее поло­
жение солдат. В образе Бориса он заклеймил типические черты молчалиных высшего света. Но двинуться дальше, раскрыть положительное содер­
жание романа, его широкую народную основу Писарев не смог.
В обстановке второй половины 60-х годов огромный политический
смысл имела борьба Писарева за современную тематику в литературе. Пер­
воначально критик вообще осуждал обращение писателей к историческим
темам, усматривая в чрезмерном увлечении ими форму борьбы с передо­
выми идеями, отражение ненависти реакционеров к поступательному разви­
тию жизни. Они, «не видя для себя впереди ничего привлекательного, ухо­
дят всеми своими помыслами в темную глубину давно прошедшего».1 Писа­
рев разоблачал тех писателей, которые стремились увести общество от
борьбы и бурь современности в беспечальное созерцание «истории». Писа­
рев писал: «. . . если бы в наше время появился поэт с громадным талантом,
и если бы он, подобно Шекспиру, посвятил лучшие силы своего таланта
на создавание исторических драм, то реалистическая критика имела бы пол­
ное право отнестись очень сурово к тому обстоятельству, что колоссальный
талант отвертывается от интересов живой действительности и уходит
в область „беспечального созерцания“...» (II, 90). Однако в решении этого
вопроса Писарев допускал ошибку. Проблема историзма долго была узким
местом теоретических взглядов Писарева. Говоря словами Горького, Писа­
рев видел только одну действительность, «действительность настоящего».
Но хотя Писарев в принципе осуждал обращение к историческим темам,
всё же при оценке отдельных исторических романов он преодолевал узость
своего подхода к оценке значения этого жанра.
1 Д. И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. IV, изд. 6-е, 1913, стб. 331.

272

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Роман Эркмана и Шатриана «История одного крестьянина» привел
Писарева к выводу о возможности исторического романа нового типа. Силу
их романа критик увидел в том, что «авторов занимает не внешний очерк
событий, а внутренняя сторона истории, та сторона, которою мыслящий
историк дорожит чрезвычайно...» (II, 569). Этот роман берет историю не
во внешних ее проявлениях, а проникает в ту лабораторию, в которой она
творится, где возникает «глас народа, глас божий». Писарев особенно ценит
в этом романе яркий показ масс «в те торжественные минуты, когда
в этой массе, под влиянием многолетнего горя, начинает созревать неотлож­
ная потребность отдать себе строгий и ясный отчет в том, что мешает ей
жить здоровой человеческой жизнью» (II, 568). Авторы «стараются
взглянуть на великие исторические события снизу, глазами. . . обыкно­
венной безгласной и покорной массы...» (II, 567). В .этой статье особенно
глубоко выразилась вера Писарева в силы народа, в его мужество, энер­
гию, способность к борьбе. Такие романы, как «История одного крестья­
нина» Эркмана и Шатриана, по глубокому убеждению Писарева, могут
играть огромную общественную роль. Они внушают народу веру в свои
силы и воспитывают его для борьбы. Правда, Писарев не увидел слабой
стороны этого произведения, того факта, что писатели не показали вождей
крестьянского движения, но он высоко оценил новое качество исторического
романа, созданного Эркманом и Шатрианом.

★
Писарев занимает видное место в истории русской литературы и обще­
ственной мысли.
В те годы, когда в стране свирепствовала реакция и передовые круги
русского общества после смерти Добролюбова и ареста Чернышевского
лишились своих лучших идейных руководителей, Писарев явился пропаган­
дистом передовых идей, он будил мысль передовых русских людей, призывал
к борьбе с самодержавием, со всеми формами и проявлениями реакции.
Преодолевая свои метафизические ошибки, Писарев в лучших своих
статьях обобщил опыт передовой литературы своего времени и уточнил тот
идеал искусства, к которому она стремилась; он оставил много ценных мыс­
лей о роли и значении литературы в освободительной борьбе, об ее отно­
шении к народу, о реализме. Политически острые, актуальные, вооружаю­
щие читателя глубоким пониманием жизни, статьи Писарева последнего
периода являются образцами боевой публицистической деятельности кри­
тика. Литературный блеск статей Писарева, их страстность, уничтожаю­
щий сарказм завоевали им широкую популярность.
Писарев принадлежал к числу любимых писателей В. И. Ленина. Его
статьи В. И. Ленин «в свое время много читал и любил». «... Он мне за­
явил, — пишет о В. И. Ленине Н. К. Крупская, — что сам зачитывался Пи­
саревым, расхваливая смелость его мысли. В шушенском альбоме Влади­
мира Ильича среди карточек любимых им революционных деятелей и писа­
телей была фотография и Писарева».1
.
Деятельность Писарева оставила яркий след в развитии русского
общества. Общественную ценность его статей признавало несколько поко­
лений русских людей. Его статьи будили молодежь, заставляли ее заду­
ваться над серьезными общественными вопросами, призывали ее к уча1 Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. Изд. «Молодая гвардия»,
стр. 238; «Правда», 1935, № 273, 3 октября.

1932,

ПИСАРЕВ

273

стию в революционной борьбе. Об огромном влиянии Писарева на их
взгляды рассказывают такие выдающиеся деятели русской культуры, как
А. Н. Бах, К. А. Тимирязев, И. П. Павлов.
Лучшие статьи Писарева оказали также влияние на формирование
мировоззрения передовых деятелей славянских стран.
Писарев глубоко верил, что лишь социалистическое общество создает
почву для подлинного расцвета искусства. Он хорошо знал, что наука и
искусство только тогда будут в состоянии жить естественной и здоровой
жизнью, когда будет коренным образом изменен общественный порядок.
В наследии Писарева советское литературоведение отделяет всё цен­
ное, боевое, прогрессивное от всего идеологически незрелого, ошибочного,
вызванного ослаблением революционного движения периода пореформенных
лет и известным разбродом в среде революционной интеллигенции. Луч­
шие статьи Писарева, страстного публициста, убежденного врага всего
косного, мешающего движению вперед, сохранили значение и для нашей
современности своим уничтожающим обличением всякой безидейности, апо­
литичности, всяких попыток ухода от больших вопросов общественной
жизни, от активной деятельности в мир мелких интересов или «искусства
для искусства». Этими своими сторонами, направленными против старого,
обветшалого в литературе, в искусстве, в быту, замечательное наследие
Писарева дорого современному советскому читателю.

ПРОЗА
ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ГЛАВА 1

Проза шестидесятых годов
(Общий обзор)
истории русской литературы шестидесятые годы отмечены бурным
расцветом художественной прозы. Уже в 40-е годы проза реши­
тельно вышла на первое место, и Н. Г. Чернышевский в «Очерках
гоголевского периода русской литературы» имел все основания ска­
зать, что гоголевский период русской литературы — это период господства
прозы. «.. .Гоголь, — писал Н. Г. Чернышевский в 1855 году, — дал суще­
ствование этой важнейшей для нас отрасли литературы, и единственно он
доставил ей тот решительный перевес, который она сохраняет до настоя­
щего времени и, по всей вероятности, сохранит еще надолго».1
Писатели гоголевского направления, вошедшие в литературу в 40-х го­
дах, сформировавшиеся под непосредственным влиянием идей Белинского
и творческого метода Гоголя, продолжали свою деятельность во второй по­
ловине 50-х годов и на протяжении последующих десятилетий. Тургенев,
Гончаров, Салтыков, Герцен продолжили дело так называемой «натураль­
ной школы» в новых исторических условиях. Именно на этих писателей,
развивавших лучшие традиции предшествующего периода, возлагал особые
надежды Н. Г. Чернышевский, видя в них авторов «прекрасных произведе­
ний, замечательных самостоятельными достоинствами в художественном
отношении и живым содержанием, — произведений, в которых нельзя не
видеть залогов будущего развития» (III, 8).
Великие залоги будущего развития проницательно усмотрел Черны­
шевский в 1856 году и в творчестве молодого Толстого, недавно начавшего
свою литературную деятельность. На протяжении 60-х годов Л. Толстой
достиг в своем творческом развитии гигантских вершин, создав нацио­
нально-героическую эпопею «Война и мир».
В 60-х годах появились и другие замечательные произведения русской
прозы, отразившие типические черты эпохи, вдохновленные горячей лю­
бовью к Родине и обеспечившие русской литературе мировое значение. Ро­
маны Тургенева и Гончарова, сатиры Салтыкова, «Былое и думы» Герцена,
«Что делать?» Чернышевского оказали громадное влияние на рост передо­
вых идей в русском обществе, на развитие русского критического реализма.
В 60-х годах в литературу вошла и целая плеяда талантливых прозаи­
ков-демократов: Н. Успенский, Помяловский, Решетников, Гл. Успенский,
Слепцов и др. Эти писатели, по словам Горького, «дали огромный материал
к познанию экономического быта нашей страны, психических особенностей
ее народа, изобразили его нравы, обычаи, его настроения и желания.. .».2

В

1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. III, Гослитиздат, 1947,
стр. 17. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVI, 1939—1953).
2 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 219.

278

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Историческая действительность переломной эпохи обогатила творче­
ство русских романистов и рассказчиков новыми темами и вопросами.
Приближалась отмена крепостного права. С середины 50-х годов это
стало ясно всем, даже диким помещикам-крепостникам, со страхом ожи­
давшим «эмансипации» и стремившимся, насколько возможно, отсрочить
се неизбежное наступление. Однако «помещики-крепостники не могли поме­
шать росту товарного обмена России с Европой, не могли удержать старых,
рушившихся форм хозяйства. Крымская война показала гнилость и бес­
силие крепостной России».1 Всё это совпало с началом нового царствования,
и смерть Николая I многими была воспринята как символ конца старой
крепостнической России.
«... Я не видал ни одного человека, который бы не легче дышал,
узнавши, что это бельмо снято с глаз человечества, и не радовался бы, что
этот тяжелый тиран в ботфортах, наконец, зачислен по химии», — писал
Герцен.2 «Николай прошел», по его выражению, и это значило, что «после
его смерти нельзя продолжать его царствования», что полоса крепостниче­
ского застоя прошла как в экономической, так и в политической жизни страны.
«Россия сильно потрясена последними событиями, — писал Герцен
в 1855 году в объявлении о «Полярной звезде». — Что бы ни было, она не
может возвратиться к застою; мысль будет деятельнее, новые вопросы
возникнут.. .».3
И они действительно возникли, эти новые вопросы, требовавшие без­
отлагательного разрешения. Самым главным среди них был вопрос о путях
исторического развития России, о новых перспективах, открывающихся
перед нею. Как произойдет освобождение крестьян — «сверху» или «снизу»,
путем реформы или путем революции; каковы будут результаты освобо­
ждения крестьян, ближайшие и более отдаленные; каковы будут формы
общественного устройства России, — все эти вопросы сплетались в единый
клубок, сложный и запутанный, который надлежало распутать сразу же,
без всякого промедления. Это были вопросы насущной важности, и они
охватывали собой всё: социальные науки и публицистику, эстетику и этику,
философию и литературу, поэзию и прозу.
Ожесточенная политическая борьба разделила литературу на два не­
примиримых лагеря: буржуазно-дворянский с двумя его фракциями, спо­
рившими из-за меры уступок, и крестьянский лагерь, возглавлявшийся
вождями революционной демократии, которые боролись против всего дво­
рянского лагеря в целом и в то же время деятельно стремились просветить
народные массы. Одновременно революционные демократы старались воз­
действовать на те потенциально прогрессивные силы, которые можно было
вывести из политически пассивного или колеблющегося состояния и сделать
хотя бы временными союзниками в борьбе за революционное преобразова­
ние родины.
В этих условиях роль художественной прозы была исключительно
велика. Прозаическая форма открывала широкий простор для разрешения
больших социально-политических вопросов, выдвинутых жизнью, для все­
стороннего изображения социальных противоречий эпохи, для изучения
народной жизни пореформенной поры.
Это художественное изучение по детальности и точности подчас при­
ближалось к научному исследованию. Вообще грани между художественным
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 95.
2 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XVI. 1920. стр. 131.
3 Там же. т. VIII, 1919. стр. 167.

ОБЩИЙ ОБЗОР

219

и научным подходом к жизни заметно стирались в прозе 60-х годов. В осо­
бенности ясно это сказывалось в произведениях, посвященных жизни кре­
стьянства и мастерового люда, их хозяйственному быту, их взглядам и
настроениям в переломную пору. Здесь художественная проза вступала
в тесное соприкосновение отчасти с экономическими науками, отчасти
с этнографией, с изучением народной поэзии, с народознанием в широком
смысле слова. Традиция физиологических очерков 40-х годов развивалась
и крепла. Картины народного быта, очерки народной жизни и нравов при­
обрели особую популярность в 50—60-х годах, накануне реформы и после
нее. Такие картины и сцены, наброски и этюды назывались обычно рас­
сказами, хотя часто и не претендовали даже на художественный вымысел.
Границы рассказа и очерка стушевывались, причем очерк выдвигался как
один из самых важных и значительных жанров. Демократическая литера­
тура видела в очерке новаторскую форму, разрушавшую привычные нормы
и каноны, узаконенные обветшалой теорией словесности. Относительно
очерков Н. Успенского, которые, кстати сказать, автор называл рассказами,
Чернышевский специально отметил, что «из 24 очерков, собранных теперь
в отдельном издании, не меньше как двадцать рассказов как будто бы не
имеют даже никакого сюжета», что «ни в одной его статейке нет сказочного
интереса», что «это всё только маленькие отрывочки, как будто листки,
вырванные из чего-нибудь, а из чего — и догадаться нельзя» (VII, 855,
856). Здесь же Чернышевский отметил особую социальную значительность
и злободневность «маленьких пьес» Н. Успенского, их тесную связь с народ­
ной жизнью, находящейся накануне исторических перемен («Не начало ли
перемены?», 1861).
Близость решительных перемен в жизни России выдвигала также
вопрос о роли и значении передовой, прогрессивной интеллигенции.
Вставала проблема русского общественного деятеля в новых исторических
условиях. Для разработки этого круга вопросов очерк был уже недостато­
чен. Русский социально-политический роман и явился той широкой и емкой
формой, в рамках которой легко и свободно могли развертываться образы
искомых или найденных героев нового этапа русской жизни.

★
Развитие социально-политического романа в 50—60-х годах связано
прежде всего с именем И. С. Тургенева. Прошедший школу Белинского и
наделенный «живым отношением к современности» (слова Добролюбова),1
Тургенев всегда живо чувствовал литературно-политические запросы теку­
щего дня. Euje не успели смолкнуть орудия на бастионах Севастополя, как
Тургенев принялся за работу над новым произведением, которому пред­
стояло открыть блестящую серию его романов, отразивших, каждый посвоему, исторические сдвиги в общественной жизни России и в развитии
русской общественной мысли.
Либеральная ориентация Тургенева достаточно ясно определилась к се­
редине 50-х годов. Однако в романах Тургенева отразилась прежде всего
объективная логика общественного развития. Стремясь запечатлеть «самый
дух и давление времени», Тургенев должен был признать, что Рудин не
есть тот исторический деятель, в котором тогда нуждалась Россия. При всем
сердечном сочувствии к Рудину, как к одному из лучших представителей
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1935,
стр. 208. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VI, 19 3 4—1941).

280

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

культурного дворянского слоя, Тургенев сумел показать его дряблость и
неустойчивость, его боязнь решительного дела и неспособность к повседнев­
ной активной борьбе. Так уже в первом романе Тургенева было констати­
ровано, что передовая роль в общественной жизни не может принадлежать
культурному дворянству. В качестве людей, некогда примыкавших к кругу
• Белинского, герои рудинского типа сохраняли свое относительно прогрес­
сивное значение и в условиях 50-х годов. Этим объяснялось сочувственное
восприятие Чернышевским образа Рудина сразу после появления романа.
Однако всякая попытка увидеть в Рудине центрального героя нового исто­
рического этапа была бы совершенно неправомерной; это почувствовал Тур­
генев, датировавший гибель своего героя 1848 годом.
О том, что историческая роль людей рудинского типа уже исчерпана,
говорил и следующий роман Тургенева «Дворянское гнездо». Лаврецкий,
поставленный в романе «так, что над ним неловко иронизировать» (Добро­
любов, II, 211), тем не менее принадлежал к одной категории с Рудиным.
Как и Рудин, он оказывается неспособным осуществить свое общественное
дело; подобно своему предшественнику, он терпит крах своих личных надежд
и ожиданий и признает себя побежденным. В положении Лаврецкого, как
отметил Добролюбов, «есть что-то законно-трагическое, а не призрачное»
(II, 212), и всё же Тургенев не скрыл от читателя, что время Лаврецкого
уже в прошлом. Свою ущербность, свой крах, не только личный, но и исто­
рический, понимает и сам Лаврецкий, обращающийся в финале романа со
словами привета к новому поколению, которому он уступает место без боя,
с грустным сознанием уже наступившего конца исторической роли героев
«дворянских гнезд». Что России нужны «люди дела», как говорил Добролю­
бов, имея в виду людей революционного дела, сознание этого хотя смутно,
но уже во многих выразилось при появлении «Дворянского гнезда». Внести
это сознание в роман было для Тургенева задачей нелегкой, потому что он
сам живо чувствовал свою социально-культурную близость к людям, подоб­
ным Рудину и Лаврецкому, и не скрывал этого чувства от своих читателей.
Тем не менее «талант Тургенева, вместе с его верным тактом действитель­
ности, вынес его и на этот раз с торжеством из трудного положения»
(Добролюбов, II, 211).
Так логикой самой истории определено было движение творчества Тур­
генева от романа о «лишних людях» к романам о «людях дела».
В одно время с «Дворянским гнездом» (1859) появился «Обломов»
Гончарова, где также был поставлен вопрос о конце помещичьей России.
Громадное обобщение обломовщины заключало в себе окончательный при­
говор крепостному строю и всем его бытовым и психологическим порожде­
ниям. В лице Обломова показано было полное вырождение дворянского ге­
роя, полная исчерпанность его культурной роли. В качестве нового деятеля,
который должен был вытеснить Обломовых и положить конец обломов­
щине, у Гончарова выведен был предприниматель и делец Штольц. Однако
для окончательной ликвидации крепостного строя люди, подобные Штольцу,
пригодны не были: русская буржуазия была тесно связана с помещиками
и вовсе не была заинтересована в их окончательном крахе. Только сторон­
ники революционной ликвидации крепостничества были решительными вра­
гами обломовщины.
Начинался разночинно-демократический период русского освободитель­
ного движения. Новое поколение жило и действовало на русской почве,
громко заявляло свои права на руководящую роль в исторической жизни.
Разночинная демократия вела непримиримую борьбу как с открытыми реак­
ционерами, так и с теми, чья реакционность прикрыта была либерально-

ОБЩИЙ ОБЗОР

281

половинчатыми фразами. Суровая принципиальность и резкость борьбы,
которую вели Чернышевский и Добролюбов, недаром вызывала крайнее
раздражение в либеральном лагере. Революционный смысл их выступлений
был ясен всем. Ни для кого не оставалось сомнений в том, что в России
народилась новая революционная сила.
Тургенев, который «быстро угадывал новые потребности, новые идеи,
вносимые в общественное сознание» (Добролюбов, II, 208), первым зафик­
сировал этот исторический перелом в «Накануне» и «Отцах и детях», где
демократы-разночинцы действовали на правах главных героев произведения,
больше того — на правах главных героев общественной жизни. Спокойная
твердость и суровая простота натуры Инсарова гармонировала с героичностью той борьбы за освобождение родной страны, которой он посвятил
свою недолгую жизнь; само название романа говорило о том, что Россия на­
ходится накануне появления людей инсаровского типа, а общий смысл пове­
ствования свидетельствовал, что такие люди нужны ей. Суровый «ниги­
лист» Базаров был показан как человек, не знающий себе равного по силе
ума и характера среди дворянских персонажей романа, которых он отрицает
не только всем складом своих убеждений, но самым фактом своего появле­
ния в русской жизни. За разночинцем Инсаровым, по Тургеневу, было
будущее, «нигилисту»-демократу Базарову принадлежит настоящее, причем
в романе дано было ясно почувствовать, что там, где сказано «нигилист»,
следует читать «революционер». Так, независимо от субъективных взглядов
и классовых пристрастий Тургенева, отразилось в его романе начало
революционно-демократического периода русского освободительного дви­
жения.
Однако этот исторический процесс отразился лишь в меру возможно­
стей Тургенева, который хотя и понимал историческое значение «новых
людей» и видел в них живую и прогрессивную силу, но, во-первых, не мог
проникнуть в их внутренний мир так тонко и с таким душевным сочув­
ствием, как он это делал по отношению к «лишним людям» из дворянского
круга, и, во-вторых, живописуя новых людей», он показывал их взгляды и
убеждения, их характер и «натуру», даже их «сборы на борьбу» (слова
Добролюбова), но не самую борьбу. Это отметил в связи с «Накануне»
Добролюбов, увидевший главный художественный недостаток романа в том,
что своего героя Тургенев не только «вывез» из Болгарии, но и «недоста­
точно приблизил к нам этого героя даже просто как человека», в то время
как в прежних произведениях Тургенева «являлись характеры, до тонкости
изученные и живо прочувствованные автором». Далее, Тургенев, по мысли
Добролюбова, «должен был бы поставить своего героя лицом к лицу с са­
мым делом — с партиями, с народом, с чужим правительством, с своими
единомышленниками, с вражеской силой...» (II, 226, 227, 224).
Характерно, что и Герцен в отзывах своих на «Отцов и детей» указы­
вал на то, что Тургенев не мог показать своего героя в борьбе и потому
быстро убрал его со сцены; Герцен отметил также и неясность вопроса
о формировании Базарова, который появляется в романе уже вполне сло­
жившимся человеком, со всеми чертами своего характера, оставляя чита­
теля в недоумении, что сделало его таким, каков он есть, что закалило и
ожесточило его, что привело его к суровому и беспощадному отрицанию.
Речь шла о создании типического образа «нового человека», и револю­
ционные демократы указывали на недостаточность тургеневских методов
типизации в этом отношении. Построение типического образа разночинцадемократа 50—60-х годов предполагало правдивое и точное изображение
условий и самого процесса формирования его личности, а не только готовых

282

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

свойств его характера. Необходимо было также выяснение и художествен ­
ное изображение типических обстоятельств, в которых протекала деятель­
ность нового героя русской общественной жизни.
Вопрос о формировании личности разночинца-демократа и об условиях
его деятельности приобретал особую важность и политическую остроту
в обстановке литературной борьбы конца 50-х—начала 60-х годов. Револю­
ционным демократам важно и нужно было показать, что самый факт по­
явления «новых людей», передовых разночинцев, не случаен, а порожден
реальными условиями русской жизни, что социальный и политический гнет,
с одной стороны, подавляет их, препятствует их борьбе, затрудняет форми­
рование революционных натур, а с другой стороны, он же вызывает их
к жизни и делает неизбежным их выступление в качестве активной истори­
ческой силы. «Наша общественная среда подавляет развитие личностей,
подобных Инсарову...», — писал Добролюбов, но тут же добавлял: «среда
эта дошла теперь до того, что сама же и поможет явлению такого человека»
(II, 239).
Так изучение процесса «развития личности» разночинца-демократа
в конкретных социальных условиях было выдвинуто как первоочередная
задача литературы. Эту задачу разрешили представители молодой демокра­
тической литературы 60-х годов, воспитавшиеся под непосредственным
влиянием идей Чернышевского и Добролюбова. Эти писатели были гораздо
более тесно связаны с разночинной средой, чем Тургенев; они несравненно
лучше знали жизнь этой среды. Они ясно видели, как социально-политиче­
ские и экономические условия порождают у разночинцев демократические
настроения и взгляды, как зарождается и растет их протест против господ­
ствующих классов и сословий. Писатели-разночинцы с большей четкостью,
нежели Тургенев, видели и понимали самый процесс появления новых типи­
ческих характеров в русской жизни.

Крупнейший среди этих писателей, Н. Г. Помяловский, в своих пове­
стях «Мещанское счастье» и «Молотов» показал, как под влиянием уроков
самой социальной жизни развивается сознание разночинца, как этот новый
герой русской истории впервые осознает свою противоположность хозяевам
жизни — дворянам, как в нем просыпается плебейская гордость, чувство
собственного достоинства и гнев против тех, кто смеет относиться к нему
с презрением, хотя и снисходительным, хотя бы даже и ласковым. При этом
главная задача писателя заключается именно в том, чтобы рассмотреть вну­
тренний мир героя в развитии, в движении, в процессе созревания тех ду­
шевных качеств и свойств, которые делают его «новым человеком». Помя­
ловскому важно было наметить те условия, при которых этот процесс де­
лается возможным и неизбежным.
Самая биография героя, которую рисует Помяловский, должна сразу
указать читателю те необходимые и достаточные предпосылки, без которых
невозможно было бы превращение человека в оазночинца не только по по­
ложению и даже не только по убеждениям, но и по характеру, по темпера­
менту, по складу натуры. Егор Иванович Молотов, герой Помяловского, —
сын мещанина-слесаря и воспитанник профессора. Положение взято, таким
образом, как будто бы исключительное: разумеется, не всякий разночинец
проходил школу первоначального воспитания под руководством ученого и
в его семье. Однако для Помяловского дело здесь не в типичности данного
частного случая, а в том, что так или иначе, в той или иной форме основа-

ОБЩИЙ ОБЗОР

283

тельная школа умственного развития является необходимым этапом в фор­
мировании разночинца. В этом типичность положения, избранного Помя­
ловским, а не в индивидуальных частностях судьбы его героя. Сын слесаря,
он всегда будет ощущать свою кровную связь с народом; воспитанник про­
фессора, вообще человек, прошедший научную школу, он сумеет возвести
непосредственное чувство близости к народным низам на степень созна­
тельного убеждения. Остальное уже является делом самой жизни. Жизнь
показывает ему, что в качестве человека, продающего свой труд, он непре­
менно будет в глазах хозяев положения, владельцев материальных благ,
существом «низшей породы», даже в том случае, если они без его услуг не
могут обойтись.
Помяловский опять-таки ставит своего героя как будто в исключитель­
ные условия, враждебно сталкивая его не со средой диких помещиков, Скотининых или Негровых, а с гуманными и цивилизованными представите­
лями дворянского сословия. Однако это не случайность, не каприз автор­
ской фантазии, а сознательный замысел, который должен показать, что
столкновение разночинцев с дворянами порождается не индивидуальными
свойствами тех и других, а природой общественных отношений. Социаль­
ный антагонизм заложен в природе взаимных отношений между работаю­
щим и работодателем; для того чтобы он проявился, нужен только случай.
Случай представился, и сразу же наступает конец обывательскому прекрас­
нодушию героя, основанному на обманчивой видимости мирного сотрудни­
чества враждебных сторон. Мирные иллюзии исчезли, существо отношений
обнажилось, и в Молотове сразу же «злость заходила, драться ему хоте­
лось. Потом в каждой черте его лица, в складке губ, в глазах, повороте
головы выразилось глубокое, беспощадное презрение. В грубые и крупные
слова одевалась мысль его».1
Герцен спрашивал Тургенева в 1862 году, что сделало Базарова «ниги­
листом» и обличителем. Помяловский ответил на этот вопрос раньше, чем
он был задан. Но за этим вопросом сразу же вставал другой: каков будет
жизненный путь разночинца после того, как он осознал свою противопо­
ложность людям господствующих классов, после того, как в нем «злость
заходила, драться ему хотелось». Помяловский разработал ответ и на
этот вопрос, причем разработал его в двух вариантах. Он показал, что «глу­
бокое, беспощадное презренье» к власть имущим, к хозяевам положения,
к людям, оскорбляющим плебейскую гордость тех, кто от них зависит, мо­
жет привести разночинца к элементарному стремлению освободиться от
этой зависимости, приобрести личное благосостояние, выбиться из нищеты,
«выйти в люди». Это путь Молотова, начавшего «дракой» и злостью и кон­
чившего «благонамеренной чичиковщиной», мещанским счастьем. Возможен
и другой путь — полного отказа от всякой «благонамеренности» и всех ви­
дов «мещанского счастья», полного презрения и к «порядочному обществу»,
занятому погоней за чинами и теплыми местечками, и к «квасному либера­
лизму» с его напускным благородством и звонкими фразами. Однако, как
показал Помяловский, эта глубокая враждебность ко всем устоям совре­
менного общественного строя одновременно может сочетаться с совершен­
ным отрицанием каких бы то ни было нравственных побуждений к социаль­
ной активности и борьбе. Тогда это будет путь Череванина, которого Горь­
кий считал нигилистом посильнее Базарова,2 путь, приводящий его к душев-

1 Н. Г. Помяловский, Сочинения, 1951, стр. 123—124.
2 М. Горький. О литературе. Изд. 3-е, 1937, стр. 274.

284

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ному опустошению, «сожженной совести», нравственной «торричелиевой
пустоте» и «кладбищенству».
При всей противоположности намеченных Помяловским путей, оба они
родственны в том отношении, что одинаково далеко уводят человека от со­
циальной борьбы, от стремления к переустройству общества, одинаково
ведут к индивидуалистическому перерождению, к общественному «ниги­
лизму». И Череванин, и Молотов —разночинцы, но не революционеры и,
по характеру своих социально-этических взглядов, не могут ими быть. Путь
Молотова—это, по выражению Горького, путь «превращения героя в ла­
кея»,1 путь Череванина — это путь безнадежно мрачного универсального
нигилистического отрицания, глубоко пассивного по своей природе. Отри­
цая всё, разночинец Череванин объективно отрицает и демократическую
борьбу. Такова, в изображении Помяловского, трагедия разночинно-демо­
кратического сознания, не поднявшегося до уровня революционно-демокра­
тических взглядов. Наметив два пути, одинаково безысходные, Помялов­
ский показал их ущербность и порочность и тем самым вплотную подвел
демократическую литературу к революционному порогу, который сам,
однако, перешагнуть не сумел. Для этого нужно было обладать стройной и
ясной революционно-демократической теорией. Последователь Чернышев­
ского и Добролюбова, воспитавшийся под их влиянием, Помяловский не
поднялся, однако, до идейной высоты руководителей, теоретиков револю­
ционной демократии. С этим связана известная ограниченность и противо­
речивость Помяловского в разработке типического образа разночинца
60-х годов.
Чернышевский, вслед за Белинским и вместе с Добролюбовым ге­
ниально разработавший революционно-демократическую теорию в новых
исторических условиях, создал и выдающийся роман о «новых людях»,
в котором указал правильные пути для Базаровых, Молотовых и Череваниных. В создании типических образов «новых людей» Чернышевский до­
стиг такой обобщающей силы, как никто из его предшественников.
В своем романе «Что делать?» Чернышевский прежде всего обосновал
диалектическое единство отрицания и утверждения. В его романе борьба со
старым миром самодержавного насилия и дворянско-буржуазного гнета
ведется во имя социалистического идеала и потому не может выродиться
ни в «благонамеренную чичиковщину», ни в нигилистическое «кладбищ
щенство».
У Помяловского в «Молотове» Михаил Михайлович Череванин с го­
речью философствовал: «О ком же заботиться, для кого хлопотать? Уже не
для будущего ли поколения трудиться? .. Вот еще диалектический фокус,
пункт помешательства, благодумная дичь! Часто от лучших людей слы­
шим, что они работают для будущего, — вот странность-то!.. Ведь нас
тогда не будет? .. Благодарно будет грядущее поколение? Но ведь мы не
услышим их благодарности, потому что уши наши будут заткнуты
землею..
В таком же духе и смысле.рассуждал и Базаров: «Да вот, например, ты
сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая
славная, белая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства,
когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас дол­
жен этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика,
Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне
1 М. Горький. О литературе. Изд. 3-е, 1937, стр. 52.
2 Н. Г. Помяловский, Сочинения, 1951: стр. 207.

ОБЩИЙ ОБЗОР

285

даже спасиба не скажет. . . да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить
в белой избе, а из меня лопух расти будет; — ну, а дальше?».1
На все эти недоуменные и казавшиеся неразрешимыми вопросы был
дан простой и ясный ответ в романе Чернышевского «Что делать?». Борьба
для будущего, ради блага Филиппа или Сидора, была истолкована не как
принудительная обязанность, не как «вериги долга» (выражение Турге­
нева), а как проявление внутренней потребности, нормального нравствен­
ного чувства, свойственного обыкновенному среднему человеку, как выра­
жение его «разумного эгоизма», как естественное желание видеть вокруг
себя людей, живущих в естественных условиях разумного общежития.
Так установлено было в романе Чернышевского единство долга и вле­
чения, личного и общественного, единство этики и политики. Тем самым
у Чернышевского были преодолены те препятствия, которые мешали героям
Помяловского стать активными борцами, и их стихийные демократические
стремления были подняты на высоту революционной социалистической тео­
рии. Кирсанов и Лопухов поднялись на высшую идейную ступень по срав­
нению с Базаровым и Череваниным; руководитель революционной борьбы
Рахметов встал выше Лопухова и Кирсанова, как их глава и организатор.
К тому же все герои Чернышевского в совокупности были поняты как исто­
рически необходимое звено в цепи революционных поколений.
Тургенев предвидел поражение Базарова, считал его обреченным на
погибель и осветил его фигуру трагическим светом. Помяловский не видел
путей борьбы для своих демократических героев и с горечью восклицал:
«Эх, господа, что-то скучно».2 Чернышевский раскрыл перед разночинцамидемократами пути революционной борьбы и, хотя понимал возможность их
поражения, но видел в этом поражении не погибель, а исторически неизбеж­
ный этап революционной борьбы, в которой гибнут иной раз деятели рево­
люционного движения, но само движение возрождается и растет, принимая
новые, высшие формы. Поэтому мысль о возможном поражении револю­
ционных демократов вела Чернышевского не к ощущению трагизма, а к гор­
дому героизму. «. . . Под шумом шиканья, под громом проклятий, они сойдут
со сцены гордые и скромные, суровые и добрые, как были... Но после них
все-таки будет лучше, чем до них. И пройдут года, и скажут люди: „после
них стало лучше; но все-таки осталось плохо“. И когда скажут это, значит,
пришло время возродиться этому типу, и он возродится в более многочис­
ленных людях, в лучших формах...» (XI, 145).
Этот новый тип, которому принадлежит настоящее и которому суждено
возродиться в будущем «в лучших формах», т. е. тип революционера-демо­
крата, был обрисован в романе Чернышевского в его обусловленности со­
циальной средой и историческими обстоятельствами. Читатель видел, как
появляются «новые люди», какие условия русской жизни делают их появле­
ние не только возможным, но и необходимым, как под влиянием уже сфор­
мировавшихся «новых людей» воспитываются и растут другие люди
этого же типа, ранее задыхавшиеся в подвалах мещанского существования.
Внутренний мир этих людей был раскрыт перед читателем во всей его слож­
ности, было ясно показано, что они думают и как чувствуют, под влиянием
каких побуждений они действуют, как они любят, как зарождается их лю­
бовь, как она протекает и какие принимает формы, как она сплетается
с общественной борьбой, как личные чувства неразрывно соединяются с чув­
ствами и стремлениями социального характера.
1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. VI, 1929, стр. 300.
f- Н. Г. Помяловский, Сочинения, 1951, стр. 307.

286

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

В статье «Когда же придет настоящий день?» Добролюбов упрекал
Тургенева в неясности внутреннего мира Инсарова: «...его внутренний мир
не доступен нам; для нас закрыто, что он делает, что думает, чего надеется,
какие испытывает перемены в своих отношениях, как смотрит на ход собы­
тий, на жизнь, несущуюся перед его глазами. Даже любовь его к Елене
остается для нас не вполне раскрытою. Мы знаем, что он полюбил ее
страстно; но как это чувство вошло в него, что в ней привлекло его, на ка­
кой степени было это чувство, когда он его заметил и решился-было уда­
литься,— все эти внутренние подробности и многие другие, которые так
тонко, так поэтически умеет рисовать г. Тургенев, остаются темными
в личности Инсарова» (II, 227).
Упрекая Тургенева в неясности изображения любви Инсарова, в не­
умении проникнуть в мир его интимных чувств, Добролюбов в то же самое
время упрекал Тургенева и в том, что он в романе о «новом человеке»
преимущественно интересуется сферой личных чувств, именно этой сторо­
ной жизни ограничивая его изображение. «Там, где любовь должна, нако­
нец, уступить место живой гражданской деятельности, он прекращает жизнь
своего героя и оканчивает повесть» (II, 224).
Чернышевскому эти упреки не могли бы быть адресованы. В романе
«Что делать?» он осуществил те требования, которые предъявил Добролю­
бов к повествованию о «новом человеке». Роман Чернышевского был именно
той героической эпопеей о революционных демократах, о которой мечтал
Добролюбов, и новые герои русской истории были здесь показаны и в лич­
ной жизни, раскрытой во всех ее проявлениях, и в «живой гражданской дея­
тельности», т. е. в том единстве, которого Добролюбов не видел в романе
Тургенева. Это было единство действия, мысли и чувства, благодаря кото­
рому читатель знал о герое, «что он делает, что думает, чего надеется», как
он любит, «как это чувство вошло в него», «на какой степени было это чув­
ство, когда он его заметил», и т. д.
Автор романа «Что делать?» рисовал рождение новых людей револю­
ционно-демократического типа, людей, не пассивно формирующихся под
влиянием общественной среды, но преодолевающих ее влияние и развиваю­
щихся вопреки этим влияниям. Это был сложный социально-психологиче­
ский процесс, который надлежало изучить и показать, чтобы помочь моло­
дому демократическому поколению воспитать себя в революционном духе.
Литературу Чернышевский понимал как «учебник жизни» и свою задачу
как художника видел в том, чтобы способствовать переходу возможно боль­
шего числа людей к демократическому образу мыслей, к сознательной и
активной революционной деятельности. Вот почему при изображении новых
людей его интересовал не готовый результат того психологического про­
цесса, который сделал их революционными демократами, а «сам психиче­
ский процесс, его формы, его законы, диалектика души», как сказал он
в рецензии 1856 года на «Детство» и «Отрочество» и военные рассказы
Льва Толстого (III, 423). Эта «диалектика души» должна была показать те
специфические черты внутреннего мира новых людей, которые отличают
их в самых глубоких и сокровенных основах психики от людей ветхих, жи­
вущих по принципам старой морали.
«Кирсанов и не подумал спросить, хороша ли собою девушка, Лопухов
и не подумал упомянуть об этом. Кирсанов и не подумал сказать: „да ты,
брат, не влюбился ли, что больно усердно хлопочешь", Лопухов и не поду­
мал сказать: „а я, брат, очень ею заинтересовался», или, если не хотел гово­
рить этого, то и не подумал заметить в предотвращение такой догадки: „ты
не подумай, Александр, что я влюбился“. Им, видите, ли, обоим думалось,

ОБЩИЙ ОБЗОР

287

что когда дело идет об избавлении человека от дурного положения, то ни­
мало не относится к делу, красиво ли лицо у этого человека, хотя бы он
даже был и молодая девушка, а о влюбленности или невлюбленности тут
нет и речи. Они даже и не подумали того, что думают это; а вот это-то и
есть самое лучшее, что они не заметили, что думают это», — так повествует
Чернышевский о своих героях (XI, 74).
Для Чернышевского такая форма скрупулезного психологического ана­
лиза необходима, потому что дело шло не только о том, как поступают его
герои, но не в меньшей степени и о том, почему они поступают так, а не
иначе, под влиянием какого скрытого процесса мысли совершают они свои
поступки, какой образ мыслей и чувств соответствует образу их действий.
Если бы поведение людей, оказавшихся в положении Лопухова и Кирса­
нова, определялось другими побудительными причинами, например, стрем­
лением к жертве, желанием наложить на себя «вериги долга», то в глазах
Чернышевского их поступки, будь даже они теми же самыми, какие мьГ
видим в романе, либо не имели бы никакого значения, либо имели бы зна­
чение отрицательное. Роман преследовал практическую цель, и Чернышев­
ский хотел показать своим единомышленникам, какой строй мыслей и чувств
им нужно выработать для того, чтобы делать революционное дело без внут­
реннего принуждения, без всякого насилия над собой, т. е. с наибольшей
гарантией успеха.
Так был создан роман о разночинцах-демократах, раскрывавший про­
цесс их созревания как людей революционного типа, роман, в котором было
показано единство их личной жизни и общественной практики, — роман-учеб­
ник, новый и по содержанию и по форме. Роман этот возник как обобщение
целого этапа в развитии русской революционной демократии, он был создан
в обстановке начинающейся реакции, когда его автор сидел в крепости,
когда было ясно, что его героям придется прокладывать особые пути,
в условиях нового, трудного времени.
В 1867 году в письме к Тургеневу по поводу романа «Дым» Писарев
спрашивал автора: «...Иван Сергеевич, куда Вы девали Базарова?.. Не­
ужели же Вы думаете, что первый и последний Базаров действительно умер
в 1859 году от пореза пальца?».1 Говоря о Базарове, Писарев, повидимому,
имел в виду не революционера, а «реалиста», легального популяризатора
естественно-научных знаний и материалистического мировоззрения. Турге­
нев понял вопрос иначе. В его сознании «нигилист» Базаров был прежде
всего революционером. В таком духе он и ответил Писареву, прямо намекая
на то, что люди базаровского типа находятся сейчас в подполье: «Вы на­
поминаете мне о Базарове и взываете ко мне: „Каин, где брат твой
Авель?“. Но Вы не сообразили того, что если Базаров и жив — в чем я не
сомневаюсь — то в литературном произведении упоминать о нем нельзя:
отнестись к нему с критической точки — не следует, с другой — неудобно;
да и наконец — ему теперь только можно заявлять себя — на то он База­
ров; пока он себя не заявил, беседовать о нем или его устами — было бы
совершенною прихотью — даже фальшиво». «Мне было бы очень легко,—
продолжал Тургенев, — ввести фразу вроде того — что „однако вот мол
есть у нас теперь дельные и сильные работники, трудящиеся в тишине“ —
но из уважения и к этим работникам и к этой тишине я предпочел обойтись
без этой фразы. . .».2 Итак, Тургенев считал невозможным в обстановке
реакционного наступления писать о людях базаровского типа, хотя и знал,
1 «Радуга». Альманах Пушкинского Дома, 1922, стр 218, 219.
2 Там же, стр. 221—222, 223.

288

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

что они существуют и «трудятся в тишине», накапливая силы для новой
борьбы.
Однако то, что было невозможно для Тургенева, оказалось возможным
для последователей Чернышевского. Один из них, В. А. Слепцов, сумел
показать революционера-демократа, «трудящегося в тишине», в условиях
трудного времени. Роман Слепцова, вышедший в 1865 году, за два года до
приведенной выше знаменательной переписки Тургенева с Писаревым, так
и назывался «Трудное время». Это был роман «зашифрованный», рассчитан­
ный на строго определенный круг читателей-единомышленников, и в центре
его оказался герой побежденный, хотя и не сдавшийся, рвущийся к борьбе,
но трагически переживающий время вынужденного бездействия. Рязанов,
главное лицо романа, естественно, выступал перед читателями без программ­
ных монологов и прямых деклараций, с горькими недомолвками и циниче­
скими, на первый взгляд, парадоксами, с туманной по неизбежности речью,
вводившей даже иной раз в заблуждение недогадливых читателей и кри­
тиков.
В качестве человека революционно-демократических убеждений Ряза­
нов не делает никакого различия между либералами и крепостниками; вы­
смеивая либеральную фразеологию, он самим либералам разъясняет, что их
подлинные интересы такие же, как у крепостников, показывает им неизбеж­
ность для них крепостнического образа действий, заменяя по цензурным
условиям формулу неизбежности формулой желательности. В этом причина
того, что Рязанов казался иным недальновидным критикам проповедником
крепостничества. На деле же герой Слепцова стремился вскрыть сущность
социальных отношений за их видимостью; он не давал людям, с которыми
сталкивался, маскировать свои действия лицемерными фразами. Противо­
речия интересов пусть обнажатся до конца, борьба скрытая пусть станет
явной, остальное решит сама жизнь, — таков смысл намеков и афоризмов
Рязанова, который выступает в данном случае как верный ученик Черны­
шевского.
К идеям Чернышевского, прежде всего к роману «Что делать?», вос­
ходит и напечатанная в 1864 году в «Русском слове» повесть Н. Ф. Ба­
жина (1843—1908) «Степан Рулев», в которой через полтора года после
«Что делать?» вновь разработан образ «нового человека» в духе героев
романа Чернышевского.
Степан Рулев, герой Бажина, — сын крестьянина, забранного в свое
время в солдаты и дослужившегося до капитанского мундира. Несмотря на
то, что отец героя происходит из крестьян, не ему обязан Степан Рулев
своими демократическими взглядами. Отец принадлежит к старому миру,
между ним и сыном устанавливаются враждебные отношения. «Новым чело­
веком», или «человеком дела», как сам автор называет своего героя, Рулев
стал под влиянием матери, которая, в свою очередь, усвоила новые идеи от
некоего учителя, рано умершего. Уже в детстве герой Бажина отличался
демократическими настроениями. Когда однажды знакомый барчук в его
присутствии назвал нищими рыбацких детей, с которыми вел компанию
Степан Рулев, этот последний, побледнев от гнева, ответил барчонку:
«Нищий ты.. . Ты живешь подаяньем, а они сами себе достают хлеб».1
С течением времени демократические взгляды и привычки Рулева укреп­
ляются. Любовь к труду развивает в нем физическую силу, что облегчает
ему сближение с простым рабочим людом, а чтение книг формирует «строго
1 Н. Ф. Бажин, Повести и рассказы, СПб., 1874, стр. 297. В дальнейшем цити­
руется это издание.

ОБЩИЙ ОБЗОР

289

реальный взгляд на жизнь» (300). Из книг Рулев, подобно Рахметову,
умеет взять «только строго доказанные факты, отвергая всякие бредни на­
турфилософов» (300).
Далее читатель видит Рулева странствующим по России и заводящим
разнообразные знакомства ради задуманного им дела, революционный
характер которого не подлежит сомнению, хотя прямо об этом автор, разу­
меется, не говорит. Впрочем, дело становится ясным и без объяснения.
Когда одна молодая девушка, находившаяся под влиянием Рулева, спросила
его: «Что же делать?», — то Рулев дал ей такой ответ, который автор пере­
дает строкою точек, собеседница же героя «ни слова не могла произнесть
после этого и молча опустилась на спину стула» (359). Странствуя по
Руси, Рулев группирует вокруг себя единомышленников; в повести их двое,
причем характерно, что оба они по роду своей деятельности тесно связаны
с народом: один из них — конторщик на заводе, другой — деревенский кни­
гоноша. Так герой повести готовит силы для решительной борьбы, время
которой еще не наступило. «Бури и битвы были бы, впрочем, приятны
Рулеву, потому что за ними была близка и цель, к которой он шел; но
долго еще придется ему испытывать однообразное плавание, изведывание и
ожидание» (376).
Таков герой Н. Ф. Бажина Степан Рулев, чья «спокойная, высокая
фигура с честным и добрым лицом, с светлыми, умными глазами» вопло­
щает, по мысли автора, суровую твердость и непреклонность революцион­
ных разночинцев, которых «можно растерзать, раздавить, убить, но запу­
гать или заставить согнуться — нельзя» (378, 381).
Образы демократически настроенных разночинцев, непримиримых про­
тивников существующего социального порядка, Бажин разрабатывал и
в других своих повестях: «Житейская школа», «Три семьи», «Чужие меж
своими» (все они помещены в «Русском слове» в 1865 году). Как и «Сте­
пан Рулев», эти повести, популяризировавшие в условиях общественно-по­
литической реакции идеи и образы революционной демократии 60-х годов,
играли, несомненно, прогрессивную роль.
Прогрессивную роль играл также незаконченный роман Н. А. Благо­
вещенского «Перед рассветом», напечатанный в 1865 году в «Русском
слове».
В этом романе Н. А. Благовещенский (1837—1889) развернул широ­
кую реалистическую картину, показывающую рост и формирование разно­
чинца-демократа из духовной среды. Разрыв с средой под влиянием передо­
вых идей, связанных прежде всего с именем Белинского, студенческие годы
в столице, отмеченные влиянием Чернышевского и Добролюбова (об этом
достаточно прозрачно сказано в романе), изучение мира сытых и богатых,
с его показным либерализмом и эксплуататорской сущностью, — таковы
в романе Благовещенского этапы духовного развития разночинца, который
под влиянием жизненных уроков и передовых социальных учений прони­
кается революционными идеями. Как будет протекать борьба героя после
того, как он окончательно сформировался в качестве демократа и револю­
ционера, — этот вопрос Благовещенский оставил без ответа. Между тем
демократическая молодежь прежде всего ждала ответа на него. Вот почему
произведения, в центре которых стоял разночинец, активно действующий на
революционном поприще, пользовались наибольшей популярностью. В этом
был секрет успеха Бажина, которому демократический читатель за актуаль­
ность содержания прощал очевидные несовершенства художественной
формы. Этим же объясняется необыкновенная популярность романа
И. В. Федорова-Омулевского (1836—1883) «Шаг за шагом», напечатан19

История русской литературы, т. VIII

290

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

кого в 1870 году в «Деле» и вышедшего в следующем году отдельным
изданием.
С гораздо большей обстоятельностью, чем, например, Бажин, отвечал
в этом романе Омулевский на больные вопросы эпохи. Вслед за Чернышев­
ским Омулевский стремился создать роман-учебник, который, обходя цен­
зурные препятствия, показал бы молодому поколению его задачи и поста­
вил бы перед ним образы людей, достойных подражания. У Омулевского,
как и у его предшественников, в центре романа — новый человек, человек
дела и борьбы, человек новых взглядов, материалист и отрицатель, нимало
не напоминающий, впрочем, нигилистов базаровского толка. Напротив, в об­
рисовке Светлова можно даже предположить полемику с романом Тургенева,
с тургеневским пониманием типа нигилиста. В отличие от угловатого и рез­
кого Базарова, Светлов чрезвычайно благовоспитан, мягок в обращении, от­
личается изящными манерами и даже пристрастием к изысканному туалету.
Он деликатен и добр в отношениях своих к старикам-родителям, хотя и
с неуклонной твердостью отстаивает свои принципы, когда они приходят
в столкновение с отсталой моралью «отцов». Демократ по происхождению
и по взглядам, он не подчеркивает своего демократизма внешними сред­
ствами. Он невольно внушает к себе общее уважение, сила звучит в каждом
его слове, хотя говорит он тихо и мягко.
По мысли автора, Светлов — революционер. Читатель догадывается об
этом по всему поведению Светлова, по тому, что он является душой кружка
свободомыслящих людей, по его разговорам. Светлов, где может, разбра­
сывает семена новых идей; в качестве домашнего учителя он сразу же дает
своим молодым питомцам понятие о социальной структуре общества, объяс­
няя прежде всего «важное значение работника вообще, кто бы он ни был и
где бы ни совершалась его полезная деятельность».1 Для этих же целей он
организует бесплатную школу, где получают образование и взрослые масте­
ровые люди. Словом, нет никаких сомнений в том, что Светлов ведет пропа­
гандистскую работу. Он связан также с другой аналогичной группой, во
главе которой стоит бывший декабрист, ссыльно-поселенец Варгунин. Варгунин и его друзья тесно связаны с рабочими двух казенных заводов — стек­
лянного и суконного. С рабочими налаживает связи и Светлов. В романе
Омулевского впервые в русской литературе показан бунт на заводе, кончаю­
щийся изгнанием директора, нарушившего исконные права и вольности ра­
бочих, оскорбившего их выборных людей. Во время бунта Светлов, Варгу­
нин и его друзья оказываются в рабочей среде.
Светлов верит в силу масс, в ту историческую роль, которую ей надле­
жит осуществить в будущем. «. .. Сознание, — говорит он, — от двух-трех
человек мало-помалу проникает в массу, а масса эта постепенно растет, и когданибудь да придет же ее царствие...» (106). Светлов прекрасно понимает,
что до этого торжества еще далеко, что предстоит долгая и трудная борьба,
которая потребует жертв, но, как говорит друг и единомышленник Светлова
доктор Ельников, «надо действовать, надо работать всеми силами ума и
души, хотя бы на зло безнадежности, хотя бы для того только, чтоб враг
не видел тебя с опущенными руками даже и в ту минуту, когда ты зады­
хаться будешь по его милости! . .» (107—108). Несмотря на тяжесть борьбы,
победа неизбежна: «...ведь и локомотив идет сперва тихо, будто шаг за
шагом, а как разойдется — тогда уж никакая сила его не удержит»
(385—386). Та скрытая борьба, которую ведет Светлов вместе с кружком
1 И. В. Омулевский. Шаг за шагом. Иркутск, 1950, стр. 95. В дальнейшем
цитируется это издание.

ОБЩИЙ ОБЗОР

291

друзей-единомышленников, это
только
«неокрепшее начало»
другой борьбы, широкой, откры­
той и массовой. «Только еще
в далекой радужной перспективе
носится
перед нами
такая
борьба..., — говорит
Омулевский в конце романа. — За не­
имением ее, Светлов ведет иную:
это борьба пролетария в подзем­
ных каменноугольных копях,—
борьба тяжелая и неблагодар­
ная, иногда безнадежная, но
чаще всего — опасная» (398).
Большое место в романе
Омулевского занимают вопросы
новой морали, новых, свободных
отношений между людьми. Омулевский не вносит в разработку
этих вопросов ничего своеобраз­
ного или нового, но он настой­
чиво популяризирует принципы
Чернышевского, выраженные им
в романе «Что делать?».
За верность демократиче­
ским традициям роман Омулев­
ского был высоко оценен пере­
Н. А. Благовещенский.
довой критикой. Щедрин встре­
Гравюра на дереве.
тил его сочувственной рецензией
и охарактеризовал как одно из
«„новых“ произведений, с полною добросовестностью относящихся к насущ­
ным вопросам современности...» (VIII, 422).1 Он отметил также и худо­
жественные недостатки романа.
«Нам скажут, быть может, — писал Щедрин, — что в романе г. Ому­
левского бросается в глаза очень большая доля книжности, что герои его
романа, более чем нужно, походят друг на друга, что действие идет не­
сколько вяло и т. д., — и мы, конечно, вынуждены будем принять эти заме­
чания к сведению» (VIII, 442).
Но тут же Щедрин объясняет неизбежность этих недостатков тем, что
в изображении «практических проявлений» новых идей всякий современный
писатель невольным образом стеснен независящими обстоятельствами и по­
тому не может воспроизвести их многосторонне и объективно. «Поэтому ни­
чего нет удивительного, что недостаток объективности восполняется в этом
случае лиризмом и что этот последний даже занимает первый план»
(VIII, 443).
Говоря о лиризме Омулевского, Щедрин намекает, очевидно, на то, что
автор на протяжении всего романа как бы любуется своим героем и настой­
чиво подчеркивает свою симпатию к нему, иной раз впадая при этом в не­
сколько приторный тон. Так, например, рассказывая о том, как Светлов
после возвращения в родительский дом возбудил к себе любовь своего
1 Здесь и в дальнейшем цитируется по изданию: Н. Щедрин (М. Е. Салты­
ков), Полное собрание сочинении, тт. I—XX, Гослитиздат, 1933—1941.

19*

292

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

младшего брата, Омулевский заключает: «Ночью же, когда всё в доме
спало крепким сном, совершилась никем не подмеченная тайна: Владимирко
выложил на ладонь свою маленькую душу и отдал ее старшему брату...»
(45-46).
Щедрин указал также, что в романе Омулевского, при всем его ли­
ризме и чрезмерной книжности, видны очень серьезные усилия «освобо­
диться от голословных разглагольствований и стать на дорогу образного
воспроизведения жизни» (VIII, 443).

Говоря о голословных разглагольствованиях, Щедрин имел в виду про­
изведения о «новых людях» популярного беллетриста А. К. Шеллера-Ми­
хайлова (1838—1900), выступившего в 60-х годах на страницах «Совре­
менника» со своими романами, в которых идеи Чернышевского популя­
ризировались не только в упрощенной форме, но в либерально-искаженном
виде.
В 1864 году появился первый роман Шеллера «Гнилые болота» с много­
значительным подзаголовком «История без героя». Это должно было обо­
значать, что герой романа — обыкновенный человек, каких уже немало, хотя
по мысли автора это человек, разорвавший связи со старым миром.
В форме семейной хроники, истории детства рассказывается здесь о форми­
ровании личности этого нового человека, вступающего в борьбу с гнилыми бо­
лотами патриархальной старины. Герой повести Александр Васильевич
Рудый, выходец из трудовой мещанской семьи, не сразу становится врагом
гнилых болот и сторонником новых взглядов. Сначала он, как и все, уве­
рен, что «счастие жизни состоит в важном чине, в барских замашках и
в богатстве».1 Потом эти взгляды, привитые школой и окружающей средой,
теряют для него всякое значение и становятся отвратительными. Герой
освобождается от них под влиянием учителя Носовича, который в попу­
лярной форме внушает своим молодым воспитанникам теорию разумного
эгоизма. «... Практически разумный, настоящий эгоизм, — учит он, — есть
двигатель в жизни, эгоизм есть любовь к ближним, любовь к честной дея­
тельности, эгоизм есть справедливость» (I, 115).
Вдохновленные этими уроками, молодые люди по окончании школы по­
ступают в университет и живут все вместе в общей квартире на правах сво­
бодной ассоциации. «Пошла наша жизнь по-нашему. В продолжение недели
кипел и поспевал наш труд, каждый член зарабатывал по-своему деньги,
умножая общий капитал, и не боялся в случае болезни остаться без при­
смотра и без еды... По праздникам собирался у нас кружок разной моло­
дежи, лились сужденья, кипели споры...» (I, 150).
Всё это на первый взгляд напоминает героев Чернышевского, их мо­
раль и философию, но только на первый взгляд. Совпадения с Чернышев­
ским носят чисто фразеологический характер, по существу же здесь всё
иное. «Любовь к чистой деятельности» — это у Шеллера не больше чем
либеральная фраза, не заполненная никаким серьезным смыслом.
Общая квартира и ассоциация, появляющаяся в конце повести, также
вполне безобидна и в политическом смысле нейтральна; теория практиче­
ского эгоизма, лежащая в основе стремлений героя и его друзей, лишена
революционного содержания. «Мирный» характер их взглядов Шеллер
1 А. К. Шеллер (А. Михайлов), Полное собрание сочинений, т.
стр. 88. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XV, 1894—1895).

I, СПб.,

ОБЩИЙ ОБЗОР

293

подчеркивает неоднократно и настойчиво. «Носович творил суд и расправу
над отдельными личностями и пороками. Но в его речах не было ни желч­
ности, ни раздражительности, ни предубеждения; он говорил нам: „не
думайте, что так делается только у нас; в других странах делается то же,
но на свой лад. Не бросать каменья, не злиться, не воевать нужно. Нужно
смотреть за собою, собираться с честными людьми в тесный кружок, испол­
нять свои обязанности лучше подлецов, и тогда подлецы исчезнут, как
пыль“» (I, 114). Радикальные фразы идеального педагога скрывали очень
умеренное содержание, ученики поняли своего учителя и хорошо усвоили
его уроки. «Поняли Розенкампф и я, — пишет автор, — что Носович не реко­
мендует с особенно хорошей стороны борьбы, в смысле ломки и переворо­
тов, но что он не хлопочет, как Воротницын, о примирении и прощении»
(I, 115). Итак, умеренность, «золотая середина», без примирения, но и без
борьбы, «не поднимая головы до небес и не опуская ее до земли», — такова
мораль Шеллера (I, 115).
В следующем романе Шеллера-Михайлова «Жизнь Шупова, его род­
ных и знакомых» (1865) опять рассказывается о том, как в борьбе с «гни­
лыми болотами» одной дворянской семьи, в борьбе с семейным деспотизмом,
с несправедливостью, с аристократическими предрассудками, лицемерием,
ложью вырастает человек новых понятий, «честный деятель», молодой уче­
ный, который ставит «вечным девизом» своей жизни «постоянное бодр­
ствование и борьбу со злом» (II, 231). Однако, повзрослев и возмужав
в этом «постоянном бодрствовании», герой Шеллера в конце концов приходит
к убеждению, что в той борьбе, которую ему пришлось вести, было слиш­
ком много «пустой, бесцельной, ничем не оправдываемой вражды, нетерпи­
мости, неуважения людей друг к другу» (II, 236). Он не оправдывает ни
отцов, ни детей: «долго не поймет человек, что его личный интерес требует
мира», — думает он. В частности, он упрекает себя за нетерпимость в де­
лах со своим отцом, в котором всегда встречал либо полное равнодушие
к своим стремлениям, либо активное противодействие им. «Мы могли быть
деятелями на разных путях и все-таки мирно смотреть друг на друга», —
говорит Шупов (II, 237) и, в конце концов, налаживает примирение
с отцом.
К таким же взглядам приходит и другой герой романа, выходец из
чиновничьей семьи, Николай Люлюшин. Он также сожалеет о силах, кото­
рые растратил на отражение разных враждебных нападений, «тогда как
должно было пропускать их мимо ушей до тех пор, пока они были словами
и не переходили в дело» (11,244). Он даже выдвигает свое объяснение суро­
вой принципиальности молодого поколения, объяснение, выдержанное в духе
либерально-примирительных идеек всего романа. «Столичная душная
жизнь, тесные квартиры, где мы были заперты и толкались, подвертываясь
под тумаки и брань родителей, в течение большей части нашего детства,
недостаток свежего воздуха, полей, садов и благотворного влияния при­
роды, мелкие несправедливости учителей-чиновников, учителей-взяточников,
учителей-неучей, домашняя цинически открытая перед ребенком грязь, пол­
нейшая апатия общества в деле мысли, вечное его измерение ума и до­
стоинств званием, чином, мундиром и летами, — всё это сделало нас нерв­
ными, раздражительными, сварливыми» (II, 244).
Так возникает на страницах романов Шеллера образ смирного «ниги­
листа», мечтающего наладить добрые отношения с отцами, уверенного
в своих грядущих успехах и наделенного завидным спокойствием духа.
Можно ли надеяться на счастье героев романа?—спрашивает рассказчик
Шупов и отвечает так; «Можно, любезный читатель, если вам не вздумается

294

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

уморить меня чахоткою, как умер Инсаров, и заставить Аню про­
пасть без вести, как пропала жена этого господина, если вы не вздумаете
заставить Кольку делать операцию, обрезать палец и умереть преждевре­
менною смертию, подобно Базарову...» (II, 246). Ирония над Тургеневым
и его героями должна, конечно, по замыслу Шеллера, быть в глазах чита­
теля ручательством радикализма, которого в действительности не было
вовсе. Героям Шеллера, в самом деле, можно было с полным доверием смо­
треть вперед: этим безобидным и скромным людям ничто не угрожало,
в отличие, например, от героев «Что делать?», которым Чернышевский
в 1863 году предсказал гордую гибель и последующее возрождение в новых
революционных поколениях. Характерно, что безмятежно оптимистический
финал романа Шеллера отнесен к 1864 году, а для Шупова и его друзей
«трудное время» не наступило.
В отзывах на последующие романы Шеллера-Михайлова — «Засоренные
дороги» (1868) и «В разброд» (1870) — Щедрин указал на внешний харак­
тер радикализма его героев и на бессодержательность их взглядов. Отдавая
некоторое предпочтение первым романам Шеллера перед последующими,
Щедрин отметил, что уже в «Гнилых болотах» «негодование» автора и его
героев против того, что символизируется этим названием, было напускное,
измышленное. «Участники драмы, — писал Щедрин,— повидимому, живут
очень спокойно, в весьма приличных квартирах, не терпят никаких ущер­
бов, не искалечиваются, не обезображиваются, и всё их отличие от других
людей, живущих также в приличных квартирах, заключается в том, что
они совершенно добродушно толкуют о том, что жизнь есть „гнилое болото“, которое может и искалечить, и обезобразить, и нанести ущерб»
(VIII, 312).
.Этот отзыв Салтыкова ясно показывает, что в его глазах произведения
Шеллера-Михайлова знаменовали собой, несмотря на благие намерения
автора, либеральное опошление романов и повестей о «новых людях». То же
самое следует сказать и о Д. Л. Мордовцеве (1830—1905), популярном
беллетристе, публицисте и историке. Его роман «Знамения времени»
(1869) в такой же степени, как и романы Шеллера, далек от револю­
ционно-демократической традиции. От Шеллера Мордовцев отличается
только большей откровенностью в отказе от революционного просветитель­
ства 60-х годов; при этом либеральные взгляды романиста приобретают
легкую народническую окраску. Герои Мордовцева, которых автор драпи­
рует в эффектный плащ гражданской скорби, прямо заявляют об отходе
от «устаревших» и «узких» идей Чернышевского, они открещиваются от
революционной борьбы. Эти люди идут «в народ», но не для революцион­
ной пропаганды, а ради «опрощения» и мирной либерально-культурниче­
ской работы. В этом герои Мордовцева, как и сам автор, видят чуть ли не
грандиозный подвиг, равного которому не знала история.
Для выражения своих взглядов герои Мордовцева прибегают иной
раз к туманным аллегориям, имитирующим эзопов язык, в котором, впро­
чем, не было никакой необходимости. Когда автор заставляет своих персо­
нажей полным голосом говорить о своих целях, то перед читателем вырисо­
вывается жалкая и мизерная программа, предвосхищающая либерально-на­
роднические идейки 80—90-х годов.
«Мы идем в народ не с прокламациями, как делали наши юные и не­
опытные предшественники в шестидесятых годах. .. Мы идем не бунты за­
тевать, не волновать народ и не учить его, а учиться у него терпению,
молотьбе и косьбе», — вот в чем видит Мордовцев «знамение времени».
О стремлении шестидесятников к революционному преобразованию об-

ОБЩИЙ ОБЗОР

295

щества герои Мордовцева говорят: «История научила нас не верить этим
пустякам, как верили наши предшественники». 1 Так, маскируясь под «но­
вых людей», выступали в романе Мордовцева заурядные либералы.
В другом романе Мордовцева «Новые русские люди» (отд. изд. 1870)
под видом передовых деятелей фигурировали либо исковерканные, рефлек­
тирующие и кающиеся гамлетики, либо молодые люди, занятые, как пи­
сал Щедрин, «беспутным гуляньем с филипповскими калачами, колбасой
и бесконечным-бесконечным переливаньем из пустого в порожнее»
(VIII, 400).
Щедрин писал об авторе этого романа: «Он виноват в том, что ввел
читателя в заблуждение: обещал показать „новых русских людей“, и мало
того, что не исполнил своего обязательства, но вместо людей, по выражению
Гоголя, показал одни „свиные рыла“». Впрочем, Щедрин видел смягчаю­
щее вину Мордовцева обстоятельство в том, что он сделал это «без предумышления» (VIII, 395, 396).

Между тем в то время, когда появлялись романы Шеллера и Мордов­
цева, передовые люди России подвергались вполне предумышленным на­
падкам со стороны откровенных защитников реакции, выдвинувших
в борьбе против революционной демократии целую серию так называемых
«антинигилистических» романов явно клеветнического характера. Мораль
«разумного эгоизма», материалистическая философия, идея женского
равноправия,
организация трудовых ассоциаций — всё подвергалось
в антинигилистических романах злобному и циническому осмеянию, всё
освещалось в клеветническом духе.
Польское восстание 1863 года дало удобный предлог к тому, чтобы
объявить русское революционное движение порождением польской интриги.
Имя Герцена, прославленное сочувствием польскому делу, стало предметом
ненависти реакционных романистов. В их изображении именно к Герцену
тянутся нити и от русского нигилизма, и от польского освободительного
движения. И то и другое, как стремились показать авторы антинигилисти­
ческих романов, одинаково будто бы чуждо русскому простому народу,
который, уверяли они, вполне доволен своим положением после реформы и
только явными провокациями порой вынуждается к бунтам. Вмешательство
честных и благонамеренных людей (мировые посредники, предводители
дворянства) легко и просто разрушает в произведениях реакционных бел­
летристов «козни» революционеров. Нечего и говорить, что благонамерен­
ные дворяне в романах этого типа и по своим нравственным качествам
неизменно противостояли «нигилистам»-разночинцам, которых писателиреакционеры с нескрываемой ненавистью изображали чудищами зла.
Эти черты, с легкими вариациями переходившие от одного автора
к другому, объединяли всю серию реакционных романов, которые
В. И. Ленин иронически охарактеризовал как «романы с описанием благо­
родных предводителей дворянства, благодушных и довольных мужичков,
недовольных извергов, негодяев и чудовищ-революционеров».2
Авторы антинигилистических романов грубо отступали от принципов
реализма. Вместо типических образов новых людей у них появлялись
человекоподобные манекены. Сущность социальных явлений не только не
вскрывалась в антинигилистических романах, но, напротив, грубо искажалась
1 Д. Л. Мордовцев. Знамения времени. «Всемирный труд», 1869, № 7, стр. 338.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 289.

296

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в угоду реакционной схеме, мертвенной и плоской. При этом свои злобные
карикатуры, лишенные жизни и правды, реакционные литераторы пыта­
лись выдать за подлинно типические характеры. Появление мутного потока
антинигилистических произведений было предвосхищено романом В. И. Аскоченского «Асмодей нашего времени» (1858). К моменту выхода этого
романа В. И. Аскоченский (1813—1879) в качестве издателя журнала
«Домашняя беседа» приобрел уже широкую, хотя и анекдотическую извест­
ность исступленного реакционера и клерикала, яростного врага самых не­
винных новшеств и светского просвещения. В «Асмодее нашего времени»
Аскоченский ополчается против молодого поколения, выведенного в образе
злобного отрицателя, отъявленного циника и безбожника, носящего выра­
зительное имя Пустовцева. «Он всё подвергал критическому обзору, требуя
одного лишь знания и знания», — с комическим возмущением говорит
о своем герое автор и показывает далее, что его Асмодей не щадил в своих
разговорах «ни связи супружеской, ни отношений дружеских, ни привязан­
ности родственной, ни нежности детской, ни любви родительской».1 Этот
«змей-искуситель», как называет его автор, сеет в обществе разврат и зло,
обольщает невинность, в конце концов запутывается сам в своем беспутстве
и, наложив на себя руки, умирает нераскаявшимся грешником. В «Асмодее
нашего времени», этом первенце антинигилистических романов, герой еще
не разночинец, автор видит в нем нечто родственное Онегину, Печорину,
даже Петру Ивановичу Адуеву Гончарова, но в обрисовке Пустовцева он
предвосхищает уже те черты, которыми впоследствии стали характеризовать
демократов-«нигилистов» авторы антинигилистических романов, несрав­
ненно более умелые и одаренные, чем Аскоченский.
Первым из крупных писателей, выступившим с грубой тенденциоз­
ностью против революционной демократии, был А. Ф. Писемский. После
«безрыловской» истории (см. главу IV — «Писемский») его враждебность
демократическому движению была уже совершенно ясна. Трезвый разобла­
читель дореформенного застоя, грубого самодурства помещиков и чиновни­
ков, так ярко проявивший свое обличительное дарование в «Тысяче душ»
(1858), Писемский вместе с тем был жестоко напуган перспективой рево­
люционного переворота и в романе «Взбаламученное море» (1863) с полной
откровенностью выступил в защиту реакции.
Общая оценка революционного движения 60-х годов дана в самом
заглавии романа. Писемский отказывается видеть в этом движении чтолибо серьезное. Устами одного из своих резонеров он прямо говорит о том,
что считает общественное оживление и революционные настроения конца
50-х—начала 60-х годов очередной модой. «И для меня решительно ника­
кой нет разницы, — говорит резонер, — между Ванюшею в „Бригадире",
который, желая корчить из себя француза, беспрестанно говорит:
hélas c’est affreux! и нынешним каким-нибудь господином, болтающим
о революции... „Неужели же во всем последнем движении вы не признаете
никакого смысла?"»—спрашивают его, и он не задумываясь отвечает:
«Никакого!. . одно только обезьянство, игра в обедню, как дети вон
играют»/
При таком взгляде на революционное движение, разумеется, трудно
было ожидать от Писемского сколько-нибудь серьезного анализа событий,
их объективного изображения. Так и получилось. В самом деле, каков со1 В. Кочки-Сохрана <В. И. А с к о ч е н с к и й>. Асмодей нашего времени.
СПб., 1858, стр. 105, 107.
2 А. Ф. Писемский. Взбаламученное море, т. III. М., 1863, стр. 283—284.

ОБЩИЙ ОБЗОР

297

став партии «красных» в романе Писемского, кто такие «новые люди»
в его обрисовке? Это цинически-наглые братья Галкины, сыновья богатого
откупщика; это отпетый негодяй, развращенный до мозга костей дворян­
ский недоросль Басардин; шелопай Петполов, балованый сынок губерна­
тора; это, наконец, Михайла, бывший крепостной дворовый человек, став­
ший уголовным преступником; в конце романа читатели видят его во время
петербургских пожаров в роли поджигателя. Вот из кого составляется, по
Писемскому, передовое движение 60-х годов: из отбросов дворянства, из но­
вой буржуазии и подонков крестьянской массы. Правда, чтобы придать
этой грубо тенденциозной картине хотя бы тень правдоподобия, Писемский
присоединяет к движению 60-х годов одного честного человека (Собакеев),
но он проходит в романе бледной тенью, не играя сколько-нибудь заметной
роли.
Что касается «польской интриги», почти обязательной в антинигилистическом романе, то на нее у Писемского имеются только намеки; зато все
прочие обязательные элементы антинигилистического сюжета — от сноше­
ния героев с лондонской эмиграцией до изображения петербургских пожа­
ров — налицо в романе Писемского.
Впрочем, есть одна черта, которая все-таки выделяет роман Писем­
ского на общем фоне антинигилистической литературы. В первых трех
частях романа (всего их шесть) Писемский дает, как в прежних, лучших
своих произведениях, яркие картины дореформенной России с помещичьим
произволом, продажностью администрации, всевластием чиновников, бес­
правием крестьян. Недаром Писемский заставляет крестьянку Марью ска­
зать после реформы бывшему своему барину, некогда сделавшему ее скуки
ради своей любовницей: «Мало ли вы прежде крови нашей пили?».
К тому же по всему роману проходит разоблачение дворянского либера­
лизма, с его дряблостью, неустойчивостью, мелочностью и трусостью.
Образ Бакланова, либерала 40-х годов, выписан Писемским детально и тща­
тельно, без нажима и карикатуры. Его развенчание поэтому гораздо более
убедительно, чем то грубо пасквильное ниспровержение «новых людей», ко­
торое дало Герцену основание заклеймить роман Писемского едким назва­
нием «Взболтанная помойная яма».1
Революционная ситуация конца 50-х — начала 60-х годов отбросила
и H. С. Лескова в реакционный лагерь. Роман «Некуда» (1864) стал в один
ряд с «Взбаламученным морем» и по основной тенденции, и по общему
типу повествования. Правда, в отличие от Писемского, Лесков не считает
демократическое движение кануна реформы и первых лет после нее простой
модой, легкомысленным увлечением. Напротив, появление «новых людей»,
отрицателей старого уклада жизни, Лесков считает делом неизбежным,
естественным и потому оправданным. Эти люди должны были появиться
в стране, которая, по словам Хомякова,
В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена;
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна!
(„России“)2

Среди них, по мысли Лескова, были не только честные люди, были
среди них и настоящие подвижники революционных убеждений, каков, на1 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, 1920, стр. 556.
! А. С. Хомяков, Полное собрание сочинений, т. IV, М., 1900, стр. 255.

298

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

пример, Райнер. Не случайно, однако, Райнер, самый честный среди «но­
вых людей», — иностранец. Россия для него только база для социальных
экспериментов. Вот почему, как хочет показать Лесков, Райнер так легко
переходит на сторону польских повстанцев. Ему всё равно, где бороться за
дело, которое он почитает справедливым. В России же у него почвы нет.
Генерал Стрепетов, один из идеальных героев романа, «с большой расста­
новкой» произнеся слово «революция», вопрошает риторически: «Это какое
слово? Слышится, будто что-то как нерусское, а?»1 Впрочем, иностранец
Райнер у Лескова — не единственный честный представитель «новых лю­
дей». Глубокой искренностью проникнуты стремления Лизы Бахаревой. Ее
приобщение к «новым людям» так же естественно и понятно. Ненависть
к патриархальной старине, к семейному деспотизму заставляет ее порвать
с родительским домом и вступить на путь исканий нового. Всё это так, но
Лиза Бахарева, во-первых, чувствует себя белой вороной в том обществе,
куда привела ее судьба, она одинока среди «нигилистов»; во-вторых, новая
жизнь губит ее, сушит ее душу, делает ее черствой и жесткой, лишает ра­
достей жизни и ведет к преждевременной смерти.
Таковы честные «нигилисты» в романе Лескова: это либо люди, не
имеющие почвы в России, либо неудачники, как Лиза Бахарева. Что же
касается рядовых сторонников «нового режима», то это, в изображении
Лескова, либо глупцы, либо нравственные монстры, один другого уродли­
вее, среди которых теряются люди действительно убежденные.
«Честная горсть людей, не приготовленных к честному общественному
служению, но полюбивших добро и возненавидевших ложь и все лживые
положения, виновата своею нерешительностью отречься от приставших к ней
дурачков; она виновата недостатком самообличения» 2
Признавая относительную законность появления «новых людей», Лес­
ков считает, однако, что время их прошло очень быстро. «Был застой; по­
том люди проснулись, ну, поддались несбыточным увлечениям, наделали
глупостей, порастеряли даром людей <намек на аресты >, но всё ведь это
было человеческое, а это что же? Воевать с ветряными мельницами, воевать
с обществом, злить понапрасну людей и покрывать это именем какого-то
нового союза».3
Самое же главное осуждение «новых людей» заключается, по Лескову,
в оторванности их от «растущих сил России». Такую действительную силу
Лесков видит в русском купечестве, получившем после реформы власть и
значение. Одному из таких купцов нового типа и поручает Лесков произ­
нести в конце романа окончательный приговор над «новыми людьми»:
«Мутоврят народ тот туда, тот сюда, а сами, ей право, великое слово тебе
говорю, дороги никуда не знают, без нашего боата не найдут ее никогда.
Всё будут кружиться и всё сесть будет некуда».4
Видя живую силу в пореформенном купечестве, сочувствуя превраще­
нию России из страны крепостнической в буржуазную, Лесков склоняется
в своем романе не к крайней реакции, а к «либеральному консерватизму»
(выражение самого Лескова), шедшему в фарватере правительственной по­
литики Александра II. Любимые его герои — это те заурядные либералы,
которые, по словам Лескова, «не стремились окреститься во имя какой бы
то ни было теории, а просто, наивно и честно желали добра и горели нетер1
2
3
4

М. Стебницкий <Н. С. Лесков>. Некуда, т. I. СПб.,
Там же, стр. 165.
Там же, т. II, стр. 269.
Там же, т. III, стр. 226.

1867,

стр.

185.

ОБЩИЙ ОБЗОР

299

пением всячески ему содействовать. Плана у них никакого не было, о кру­
тых, костоломных поворотах, во имя теорий, им вовсе не думалось. Шло
только дело о правде в жизни».1
Так противопоставляется в романе Лескова верноподданническая
«правда» революционным учениям и теориям. Неудивительно, что роман
Лескова был встречен единодушным осуждением демократического литера­
турного лагеря.
Общественная репутация Лескова благодаря роману «Некуда» была
окончательно скомпрометирована. Этому способствовало еще и то, что Лес­
ков не погнушался прямыми пасквильными выпадами против деятелей демо­
кратического движения. Так, в Белоярцеве можно было узнать клеветни­
ческий портрет Слепцова, а в общежитии Белоярцева — слепцовскую
коммуну.
Среди антинигилистических произведений 60-х годов стоит и роман
В. Клюшникова (1841—1892) «Марево», появившийся в 1864 году. В этом
романе дается самое вульгарное объяснение революционных событий
60-х годов. Оказывается, что всё дело в происках «польской партии»,
которая сознательно разжигает революционное движение, чтобы ослабить
Россию и подготовить победу Польши. Для этого польские деятели не гну­
шаются никакими средствами: они провоцируют крестьянские волнения и
толкают власти на применение воинской силы, они путем ложных доносов
добиваются ареста преданных правительству людей, они прививают ниги­
листические идеи молодому русскому поколению, сами же презирают рус­
ских прогрессистов, смеются над ними и еще больше презирают они русский
народ. Такова, по Клюшникову, главная и основная причина движения
60-х годов. Это пресловутая польская интрига, во главе которой стоит
в романе граф Вронский, развратитель русских юношей и девушек, вопло­
щенное коварство, нравственное чудовище.
Правда, рядом с ним помещена честная русская девушка, примкнувшая
к движению из идейных побуждений. Своими «заблуждениями» она, как
оказывается, обязана семейной традиции. Ее отец был связан с кружком
Станкевича. Клюшников приводит письма, сохранившиеся в семейном
архиве отца героини и подписанные инициалами. По этим инициалам и по
содержанию можно в авторах этих писем узнать Станкевича, Герцена, Белин­
ского, Бакунина. Вот, значит, откуда идут «тлетворные» влияния, питающие
идейный нигилизм шестидесятников. Так, желая поразить предшественников
революционных демократов 60-х годов, Клюшников намечает реальную
картину преемственности революционных поколений. Однако, по мысли
реакционного автора, даже человек с такими семейными традициями, как
героиня романа Инна Горобец, даже такой человек должен пережить
жестокое разочарование в тех идеях, которые привели ее на ложный путь.
Инна разочаровывается и в польском деле, и в его вожаках, и в русских
революционных эмигрантах, Герцене и Огареве, и во всем революционном
движении. Ее-то автор и заставляет определить это движение пасквильным
словом «Марево».
Что касается простых людей, украинских крестьян (действие проис­
ходит на Украине), то, как хочет показать автор, они враждебны и русским,
и польским революционерам и не хотят слушать агитаторов, которые скло­
няют их к бунту.
Точно так же интеллигентные люди, воспитанные в «здравых» поня­
тиях, любящие народ, близкие к народу, ненавидят нигилистов и их поль1 М. Стебницкий <Н. С. Леско в>. Некуда, т. I. 1867, стр. 165—166.

300

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ских вдохновителей и борются с ними, как это делает идеальный герой ро­
мана Владимир Русанов. Его устами автор, трепещущий перед призраком
революции, призывает всех благомыслящих людей, прежде всего помещи­
ков, стряхнуть с себя пагубное благодушие и ополчиться на борьбу с кра­
мольниками: «...эти господа развращают молодежь, губят наши силы, на­
полняют наш край разлагающими реактивами, плодятся, как моль, а вы
тут, сидя на хуторе, философствовать будете.. .»J В этом крике испуга и
раздражения весь смысл романа В. Клюшникова. Писарев метко определил
его содержание двумя словами: «сердитое бессилие».
Вслед за Клюшниковым в истории антинигилистического романа дол­
жен быть поставлен Всеволод Крестовский (1840—1895). После «Петер­
бургских трущоб» (1867), которые, несмотря на бульварный характер, не
лишены были познавательной ценности, Крестовский написал свое «Панургово стадо» (1869), в котором техника бульварно-авантюрного повествова­
ния, разработанная в «Петербургских трущобах», была применена к мате­
риалу антинигилистического романа.
Как и в «Мареве» Клюшникова, в «Панурговом стаде» революционное
движение в России рассматривается прежде всего как результат польских
происков.
В романе Крестовского поляки густой паутиной опутывают всю
Россию: на громадных просторах русской земли они раскидывают широ­
кую сеть тайных организаций; свои представители имеются у них среди
высшей администрации, в армии, в полиции, в научном мире, среди уча­
щейся молодежи — всюду и везде. Они искусно вызывают революционное
брожение в России, устраивают крестьянские бунты, всячески стараясь до­
вести дело до расстрелов безоружных крестьян, они устраняют честных сто­
ронников правительства, они поддерживают и разжигают студенческие вол­
нения, тонкими средствами вызывают они у русских людей сочувствие
к Польше и ненависть к правительству. Такова фантастическая «концеп­
ция» романа, его рамка, внутри которой умещаются все элементы антиниги­
листического романа: здесь и лохматый нигилист, негодяй и трус, погубив­
ший доверчивую девушку; здесь и обманутый старик-отец, борющийся
с оружием в руках против поляков и гибнущий во время восстания от руки
польских повстанцев; здесь и стриженая нигилистка, бросающая мужа
ради легких похождений, и разбрасыватели прокламаций, и т. д., и т. п.
Здесь и честно заблуждающиеся молодые люди, которые попадают
в ловушку, но потом благополучно из нее выбираются, сознают свои заблу­
ждения и вступают на правильный путь. Таков студент Хвалынцев, вна­
чале, в пору своих «заблуждений», участник революционной органи­
зации, а потом, после «отрезвления», командир карательного отряда
в Польше.
Реакционная злоба, проникающая роман Крестовского, примитивно
маскируется либеральными фразами, легкими выпадами против крайней
реакции, против правительственного мракобесия в наиболее резкой и во­
пиющей форме. Крестовский вносит в свой реакционный роман оттенок
легчайшей фронды, укоряя правительство то в попустительстве польской
интриге, то в применении вооруженной силы для борьбы с безоружными
студентами, то даже в расстрелах крестьян во время мнимых бунтов. Верно­
подданнические чувства Крестовского остаются при этом вне всяких сомне­
ний. По мысли романиста, единство России рождается «из двух близких
слов, из двух родных понятий: народ и царь».
1 В. Клюшников. Марево, ч. II. М., 1865, стр. 353.

ОБЩИЙ ОБЗОР

301

Роман Крестовского назван хроникой, и автор показывает на его стра­
ницах подлинные события, вводит газетные известия, официальные сообще­
ния, литературные факты, всё подчиняя реакционному замыслу. Так,
в «Панурговом стаде» появляется Чернышевский, изображается в клеветни­
ческом духе его публичное выступление 2 марта 1862 года, приводится в ро­
мане полемика в связи с «Отцами и детьми», упоминается Писемский с его
реакционными выступлениями и, наконец, лубочными красками размалевы­
вается картина петербургских пожаров.
В романе «Две силы» (1874), составляющем продолжение «Панургова
стада», перед читателем проходит польское восстание 1863 года, изображен­
ное столь же фантастически реакционно, как и всё, о чем писал Крестов­
ский. Здесь опять-таки на сцену выводятся реальные лица, как знаменитый
революционер, вождь белорусских повстанцев Кастусь Калиновский, с од­
ной стороны, и граф Муравьев-Виленский — с другой. О последнем Кре­
стовский говорит с подчеркнутым почтением, изображая свирепого вешателя
«мудрым» государственным деятелем и едва ли не добрым человеком. Во
второй части дилогии Крестовского, так же как и в первой, налицо тради­
ционные элементы бульварного романа и его грубые эффекты: неожиданные
встречи, наемные убийцы, коварные красавицы, княжеские замки, трущобы
большого города.
Еще до Крестовского самая низкопробная бульварщина была исполь­
зована в борьбе с разночинной демократией в повестях В. П. Авенариуса
(1839—1919) «Современная идиллия» и «Поветрие», изданных в 1867 году
под общим названием «Бродящие силы». В этих повестях грубая клевета
на революционную демократию и персонально на Чернышевского соединя­
лась с беззастенчиво порнографическими сценами и эпизодами. Так, не
гнушаясь никакими средствами, вплоть до самой грязной клеветы, бульвар­
щины и разнузданной порнографии, боролись реакционные силы против
ненавистного им демократического общественного и литературного дви­
жения.

★

Авторитет демократических идей, широко распространявшихся в об­
ществе, их огромное влияние на молодежь не были поколеблены не только
авторами антинигилистических романов, но и таким писателем, как
Ф. М. Достоевский, который в 60-х годах окончательно и бесповоротно
перешел в лагерь общественно-политической реакции и вступил в ожесто­
ченную борьбу с революционной демократией.
В статье об «Униженных и оскорбленных» Добролюбов указал, что,
рисуя картины унижения простого человека в современном обществе, До­
стоевский не всегда возводит к общественным условиям психологию уни­
жающих и не приходит к решению социальных вопросов. Из «простой
постановки фактов и отношений», заключенных в произведениях Достоев­
ского, общественные выводы не вытекают сами собой. Поэтому, считал
Добролюбов, «его рассказам нужны дополнения и комментарии» (II, 380).
Давая от себя эти дополнения и комментарии, Добролюбов наметил тем
самым, чего недостает произведениям Достоевского: они не согреты мыслью
о том, что на помощь униженным и оскорбленным должны придти люди
революционной инициативы, более того, Достоевский враждебен этой
мысли.
Еще до статьи Добролюбова Достоевский выступил против эстетиче­
ской и общественно-политической программы ее автора, заявив себя против­
ником революционно-демократической теории гражданского, социально-

302

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

тенденциозного искусства («Г.—бов и вопрос об искусстве», 1861). Не­
сколько лет спустя Достоевский открыто выступил против Добролюбова и
Чернышевского, против всех сторонников революционно-демократической
мысли.
В «Записках из подполья» он объявил химерой самую задачу построе­
ния «хрустального дворца», т. е. разумного человеческого общежития на
социалистических основах, так как человек, внушал он, зол, неразумен
и стремится не к пользе, а к «своеволию».
В «Преступлении и наказании» (1866) он пошел еще дальше, провоз­
гласив нравственную недопустимость самого стремления изменить общество
ради блага угнетенных, так как это изменение предполагает насильственную
и кровавую борьбу с современным социальным строем, уродливость и не­
справедливость которого Достоевский ясно видел. Он нарисовал в «Пре­
ступлении и наказании» потрясающие картины бедствий и унижений про­
стых людей; он показал, что возмущение против бесчеловечного строя со­
временной жизни естественно и даже неизбежно. Но в то же самое время До­
стоевский осудил людей, поднимающих знамя бунта во имя униженных и
оскорбленных. Эти люди, уверял он, вступая в борьбу с обществом, тем са­
мым ставят себя неизмеримо выше своих собратий, и потому в гордом индиви­
дуализме своем они неизбежно кончают страшным презрением к тем, во
имя кого ополчились на борьбу. Униженные и угнетенные должны поэтому
осудить их за бунт, как Соня Мармеладова, воплощающая в романе «стра­
дание человеческое», осуждает Раскольникова. Так протест и «бунт» рас­
смотрены были Достоевским как результат индивидуалистического презре­
ния к народу, а пресловутое «смирение» возведено было в духе реакционного
славянофильства к коренным и исконным, а не исторически обусловленным
свойствам народного сознания.
Реально существовавшая связь между революционными стремле­
ниями передовой интеллигенции и стихийным протестом, созревавший
в народе, была тем самым отвергнута Достоевским во имя реакционной
тенденции.
Позднее по этому пути пошли «веховцы», объявившие идеи письма
Белинского к Гоголю выражением «интеллигентского настроения».
Бунтарям и отрицателям, будто бы оторванным от народа, противопо­
ставлен был в «Идиоте» (1868) «положительно-прекрасный человек», князь
Лев Николаевич Мышкин, самый образ которого должен был, по замыслу
романиста, говорить о том, что обновление мира, погрязшего в грехах и
разврате, может быть достигнуто не «бунтом», а одной только силой хри­
стианского учения. «Князь-Христос» — так был назван Мышкин в одном
из черновиков романа, и в этой формуле Достоевскому одинаково важны
были обе ее половины.
К «нигилистам» и отрицателям Мышкин обращается со словом хри­
стианского увещевания:
«Пройдите мимо нас и простите нам наше
счастье!».1 А в аристократическом салоне Епанчиных Мышкин выступает
в своей первой сущности, в качестве «князя»: «Вы думаете: я за тех боялся,
их адвокат, демократ, равенства оратор? — засмеялся он истерически...
Я боюсь за вас, за вас всех и за всех нас вместе. Я ведь сам князь искон­
ный и с князьями сижу. Я чтобы спасти всех нас говорю, чтобы не исчезло
сословие даром.. .».2 Для этого, по мысли Достоевского, нужно суметь «не

1 Ф. Достоевский. Идиот, т. II. СПб., 1874, стр. 244.
8 Там же, стр. 280.

ОБЩИЙ ОБЗОР

303

уступать другим место», револю­
ционерам и отрицателям, победив
их в идейной борьбе.
Кричащие
социальные про­
тиворечия буржуазно-дворянского
строя нашли свое отражение в
творчестве Достоевского, он исхо­
дил из них в своих художествен­
ных построениях. В этом была гро­
мадная сила его таланта. Но в
то же время Достоевский выступал
против тех, кто боролся за револю­
ционное разрешение общественных
противоречий. Вот почему, по сло­
вам Щедрина, «с одной стороны,
у него являются лица, полные
жизни и правды, с другой — какието загадочные и словно во сне ме­
чущиеся марионетки, сделанные ру­
ками, дрожащими от гнева...». По
этой же причине в ряде произведе­
ний Достоевского мы находим, го­
воря опять словами Щедрина, «де­
шевое глумление над так называе­
мым нигилизмом и презрение к
смуте,
которой причины всегда
оставляются без разъяснения...»
(VIII, 438). Это «дешевое глум­
Ф. М. Достоевский.
ление» над «нигилизмом», хотя,
Фотография.
разумеется, и не столь резкое,
как у Достоевского, проявилось
в 60-х годах также и у Тургенева, в романе которого «Дым» (1867),
наряду с блестящими сатирическими зарисовками обнаглевших героев дво­
рянско-аристократической реакции, развернуты были карикатурные эпи­
зоды, обращенные против революционной эмиграции. Точно так же и
в «Обрыве» Гончарова (1869) рядом с проевосходными реалистическими
картинами русской жизни появился тенденциозно очерченный образ «ниги­
листа» Марка Волохова; появились авторские рассуждения о тлетворности
«новой правды», рассуждения столь же реакционные, как и примитивные,
заслуженно названные Щедриным «уличной философией».
Все эти крупные и мелкие эпизоды борьбы против разночинной демо­
кратии свидетельствовали о силе ее идей. Эта сила сказывалась не только
в расцвете демократического направления в литературе, но также и в том
влиянии, которое борьба революционных демократов оказывала на многих
писателей, не принадлежавших к направлению Чернышевского и Добролю­
бова и даже враждовавших с ними. Так, Тургенев, споря с революцион­
ными демократами и негодуя на них, в то же время отдавал должное их
самоотверженности и мужеству, их суровой принципиальности, как
ни жестка она ему казалась порой. Говоря о роли деятелей «Современника»
в творческом развитии Тургенева, Салтыков-Щедрин отметил впоследствии:
«Там <т. е. в «Современнике» > были озорники неприятные, но которые
заставляли мыслить, негодовать, возвращаться и перерабатывать себя
самого» (XVIII, 343).

304

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

★
Нужно сказать, что и сами деятели «Современника» с глубоко сочув­
ственным интересом следили за теми людьми, которые, принадлежа по
рождению и воспитанию, по складу характера, привычек и симпатий к чуж­
дой им и даже враждебной среде, обнаруживали способность и желание
«перерабатывать себя» под влиянием ли непосредственного общения с вож­
дями революционной демократии или под влиянием самой жизни. Среди
передовых представителей дворянства, порывавших со своим классом и
переходивших на сторону народа, выделяется величественная фигура
А. И. Герцена. Выходец из помещичьей, барской среды, Герцен рано сумел
воспринять традиции дворянской революционности. Продолжая дело дека­
бристов, он в то же время всей своей деятельностью в 50-е и 60-е годы под­
готовлял полное вытеснение дворян разночинцами в освободительном дви­
жении.
«Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную
агитацию.
«Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционерыразночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями „Народной
воли“».1
Как известно, политическая агитация Герцена не была свободна от
либеральных колебаний, которые порождались и его помещичьим, барским
происхождением, и тем, что, покинув Россию в 1847 году, «он не видел
революционного народа и не мог верить в него».2 «Однако, справедливость
требует сказать, — указывает В. И. Ленин, — что, при всех колебаниях
Герцена между демократизмом и либерализмом, демократ все же брал
в нем верх».3 История идейного развития Герцена, восприятие декабрист­
ских идей и традиций, переход от дворянской революционности к кругу
социально-политических и философских идей, характерных для революцион­
ной демократии, этапы идейно-политической биографии Герцена, — всё это
нашло отражение в его «Былом и думах». Личная жизнь писателя была
рассмотрена в этом произведении как явление историческое, как прелом­
ление истории в сознании и судьбе человека. Для этого героем произведе­
ния должен был стать человек, живущий исторической жизнью, погружен­
ный в живые, злободневные и широкие интересы политической борьбы.
Таким героем был автор произведения, и рассказ о его частной жизни
стал отражением исторической судьбы целого поколения. Поэтому в «Былом
и думах» стерлась грань между личными, интимными фактами в жизни
героя и великими историческими событиями его времени. «Думы», вызван­
ные историей и своим личным участием в ней, — это и был внутренний мир
героя и автора мемуаров. Произведение Герцена утратило тем самым узко
мемуарный характер, оно стало художественным обобщением целой эпохи
и вобрало в себя разнообразный материал — биографический, исторический,
политический и философский. Художественное творчество и публицистика
участвовали на равных правах в создании «Былого и дум», произведения,
не знающего себе аналогии в мировой литературе как по художественному
своеобразию, так и по широте охвата действительности. Жизнь русская и
зарубежная, самодержавно-крепостническая Россия в обоих ее полюсах —
помещичьем и крестьянском, прогрессивная русская интеллигенция, фило1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 14—15.
2 Там же, стр. 12.
3 Там же.

ОБЩИЙ ОБЗОР

305

софская и политическая борьба 30—40-х годов, жизнь столиц и провинции,
тюрьма и ссылка, образы передовых людей России, и среди них великий
образ Белинского, революция 1848 года во Франции, гневные, сатириче­
ские характеристики западноевропейского буржуазно-мещанского строя,—
весь этот разнообразный и громадный мир событий и идей с фигурой рус­
ского философа и революционного борца в центре легко и естественно
уместился в свободной композиции «Былого и дум».
«Былое и думы» отразили одновременно и важнейшие события мировой
истории, и процесс духовного развития автора. Этот процесс начался раз­
рывом с помещичьей, барской средой и завершился тем, что Герцен «без­
боязненно встал на сторону революционной демократии» и «поднял знамя
революции».1
Через разрыв с помещичьей, барской средой к выражению «идей и. . .
настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко вре­
мени наступления буржуазной революции в России»,2 шел своим особым
путем и Лев Толстой. В своем творчестве он отразил самые существенные
черты русской жизни пореформенной поры, с 1861 по 1904 год; он показал,
«в чем состоял перевал русской истории за эти полвека».3 Великие произве­
дения Толстого, в которых с гениальной художественной силой отразилась
эпоха подготовки русской революции, «заняли одно из первых мест в миро­
вой художественной литературе».4 Лев Толстой в новых исторических усло­
виях продолжил реалистические и обличительные традиции основоположни­
ков новой русской литературы Пушкина и Гоголя. Он придал русскому
критическому реализму ту поистине сокрушающую силу, которая была
необходима для художественного выражения бурного и беспощадно резкого
протеста миллионных народных масс пореформенной России против остат­
ков крепостничества, против капитализма, против всякого классового гос­
подства.
Говоря о том, как ломка устоев старой России отразилась в сознании
Льва Толстого, В. И. Ленин указывает: «По рождению и воспитанию
Толстой принадлежал к высшей помещичьей знати в России, — он порвал
со всеми привычными взглядами этой среды и, в своих последних произве­
дениях, обрушился с страстной критикой на все современные государствен­
ные, церковные, общественные, экономические порядки, основанные
на порабощении масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев
вообще, на насилии и лицемерии, которые сверху донизу пропитывают всю
современную жизнь».5
В 50-х годах Толстой еще не пришел к полному разрыву с привыч­
ными взглядами помещичьей знати, но он был уже на пути к этому.
Чистота и непосредственность нравственного чувства, которую сразу
увидел в Толстом Чернышевский, привела его уже в автобиографической
трилогии (1852—1857), далекой от какого бы то ни было обличительного
замысла, к глубокой критике барской, помещичьей среды. В центре его
внимания была, однако, вначале не сама социальная среда, а отдельная
человеческая личность. Анализируя сознание людей «высшего» общества,
Толстой обнаружил у них лицемерие, тщеславие, ложь, самолюбование,
высокомерное пренебрежение к простому народу. Сила толстовского психо1
2
3
4
5

В.
В.
В.
В.
Там
20

И.Ленин, Сочинения,
И.Ленин, Сочинения,
И.Ленин, Сочинения,
И.Ленин, Сочинения,
же, стр. 301.

т. 18,
т. 15,
т. 17,
т. 16,

стр.
стр.
стр.
стр.

14.
183.
29.
293.

История русской литературы, т. VIII

306

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

логического анализа проявилась особенно ярко, когда он от картин буднич­
ной жизни помещичьего круга перешел к событиям исторической важности
и общегосударственного значения. В «Севастопольских рассказах» Толстой
показал людей высшего круга, занятых на войне угождением своему
тщеславию, погруженных в мелкие помыслы и честолюбивые заботы.
Толстой не увидел у представителей помещичьей знати ни истинной воин­
ской доблести, ни истинного патриотизма. Зато он увидел всё это у людей,
близких к народу, и прежде всего у самого народа, у рядовых солдат.
«Велика моральная сила русского народа..., — писал Толстой в своем
севастопольском дневнике. — Чувство пылкой любви к отечеству, восстав­
шее и вылившееся из несчастий России, оставит надолго следы в ней».1
Так под влиянием исторической эпопеи Севастополя простой народ
был понят Толстым как единственный носитель истинной морали и подлин­
ных гражданских чувств.
Наблюдения над жизнью буржуазного Запада привели Толстого
в «Люцерне» (1857) к суровому осуждению буржуазной цивилизации,
с ее циническим бездушием, с ее глубокой враждебностью нравственному и
эстетическому чувству.
Толстой пришел к отрицанию буржуазной цивилизации и либеральных
представлений об истории как постепенном шествии человечества по пути
общечеловеческого прогресса. Повседневные проявления социальной неспра­
ведливости, составляющие основу буржуазной цивилизации, стали в глазах
Толстого фактами исторического значения, к тому же гораздо более важ­
ными, чем официальная история царей и министров, парламентов и законо­
дательных палат. В ненависти своей к буржуазной цивилизации, к либе­
ральным теориям прогресса Толстой встал на путь отрицания исторического
прогресса вообще, вне зависимости от конкретных социальных форм, и са­
мую возможность прогрессивного развития стал усматривать только
в нравственном прогрессе каждой человеческой личности. На место измене­
ния общественного строя Толстой поставил изменение человеческого созна­
ния в духе вечных и неизменных, врожденных человеку и божественных по
своей сущности нравственных истин.
Так зародились у Толстого семена его догматического учения, которое
составило слабую сторону его мысли и творчества, обнаружившуюся с пол­
ной ясностью много лет спустя, в иную историческую эпоху. Но и в ту
пору, о которой идет речь, т. е. в конце 50-х и начале 60-х годов, антиисто­
рический морализм Толстого, его апелляция к «Духу», к вечным и неиз­
менным началам нравственности, единым для всех времен и народов, — всё
это не могло не привести Толстого к коренным разногласиям с револю­
ционной демократией.
К тому же стихийно-демократическое тяготение Толстого к крестьян­
ству, его стремление сблизиться с ним приняло такие формы, которые
далеко отстояли от революционно-демократического взгляда на народ, его
запросы, задачи и нужды. Педагогическая работа привела Толстого
к убеждению, что ему самому и ему подобным нечему учить народ, задача
состоит в том, чтобы учиться у народа. Одна из самых замечательных ясно­
полянских статей Толстого называется: «Кому у кого учиться писать, кресть­
янским ребятам у нас, или нам у крестьянских ребят?». Вопрос носит рито­
рический характер, и ответ на него ясен для Толстого: конечно, учиться
писать нужно «нам», а не крестьянским ребятам. Впрочем, дело было не
1 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, т. 47, Гослитиздат, М.,
стр. 27.

1937,

ОБЩИЙ ОБЗОР

307

Л. Н. Толстой.

Фотография. 1862.

в писании и не в ребятах: речь шла о том, что, по мысли Толстого, интел­
лигенция, в том числе и революционная, не имеет права «учить» крестьян,
ей самой следует учиться у них, перенимая истинный в своей простоте и
наивной правде крестьянский взгляд на жизнь.
Таким образом, в вопросе о народе взгляды Толстого не только
не совпадали с идеями революционной демократии, но были во многом
противоположны им. При всем том, уже в 50-е, а тем более в 60-е годы,
еще до перехода на позиции патриархального крестьянства, идейные и
нравственные искания Толстого определялись не только стремлением сгла­
дить всё возрастающие противоречия между помещичьим классом и кресть­
янством, но и пониманием, что этого сделать нельзя, а также искренним
желанием облегчить положение крестьянской массы. В этом заключалась
глубокая народность творчества Толстого, в этом была его внутренняя
близость к революционным демократам, при всем его несходстве с ними.
20е

308

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

★
В отличие от Толстого, не замечавшего слабостей крестьянского созна­
ния, идеологи революционной демократии и писатели-демократы прекрасно
видели их и боролись с ними.
В 1861 году вышли в свет отдельным изданием «Рассказы» Н. В. Ус­
пенского, в которых яркими красками изображена была забитость и темнота
крестьянства, порожденная долгими годами крепостной неволи. Картины
народной жизни, нарисованные Н. Успенским, имели смысл не только
обличения социальных условий русской жизни, но и упрека самому кресть­
янству, сохраняющему в своем сознании и поведении такие черты, от кото­
рых ему следует освободиться ради собственного благополучия. В рассказах
Успенского слышался смех, но это был уже не гоголевский смех сквозь
слезы. Речь шла о таких явлениях народного быта, которые могут быть на­
родом преодолены. Было ясно, что очерки Успенского противостоят и
славянофильскому «смирению» перед народом, и толстовскому призыву
«учиться» у народа. Демократическая литература взяла на себя смелость
учить народ революционному отношению к жизни и к собственной судьбе.
Так именно понял дело Н. Г. Чернышевский, который увидел в новом
отношении литературы к народу «начало перемены» и в литературе, и
в жизни. Бесстрашно указывать на недостатки можно лишь тому, кто спо­
собен с этими недостатками справиться. «Как бы ни началась ваша речь
о таком человеке, незаметно для вас самих переходит она в укоризны ему.
А вы, когда действительно желаете ему добра, нимало уже не конфузитесь
этим: вы чувствуете, что в суровых ваших словах слышится любовь к нему
и что они полезны для него, — гораздо полезнее всяких похвал», — писал
Чернышевский в статье «Не начало ли перемены?», посвященной Н. Успен­
скому (VII, 857). Характерно, что статья, горячо одобрявшая изображение
«без всяких утаек и прикрас» «рутинных мыслей и поступков, чувств и обы­
чаев простолюдинов», заканчивалась прямым предсказанием народной ре­
волюции. «Возьмите самого дюжинного, самого бесцветного, слабохарактер­
ного, пошлого человека, — писал Чернышевский, — как бы апатично и
мелочно ни шла его жизнь, бывают в ней минуты совершенно другого от­
тенка, минуты энергических усилий, отважных решений. То же самое
встречается и в истории каждого народа» (VII, 876, 877).
Чернышевский извлек революционный смысл, который объективно
заключался не только в картинах народной жизни, нарисованных пером
писателя-демократа, но и в том новом подходе к народу, в новой ма­
нере его изображения, которую усвоила демократическая литература
60-х годов.
Такой же революционный смысл имели и повести Ф. М. Решетникова,
начиная с его знаменитых «Подлиповцев» и продолжая его романами
«Глумовы», «Горнорабочие», «Где лучше?» и др.
«Народный реализм» Решетникова (выражение Н. В. Шелгунова)
углублял ту перемену в отношении к народу, начало которой констатировал
Чернышевский в связи с очерками Н. Успенского. Решетников показал
такое глубокое обнищание народа, такое страшное одичание его самых заби­
тых и угнетенных слоев, перед которым померкли все народные невзгоды
и бедствия, ранее отраженные литературой. В сочинениях Решетникова
открылся новый мир, неведомый прежней литературе. «В Решетникове нет
ничего, что бы напоминало русскую литературу предшествовавшего пе­
риода, — писал Н. В. Шелгунов. — В сочинениях Решетникова всё иное, всё
не так; не тот мир, не те люди, не тот язык, не та жизнь, не те радости, даже

ОБЩИЙ ОБЗОР

309

не то горе и* не те интересы. Точно путешествуешь в новой, незнакомой
части света, в какой-нибудь Океании. Даже Петербург перестает быть
северной Пальмирой и становится неизвестным, вновь открытым городом».1
И вместе с тем, верный духу революционно-демократической литературы,
Решетников сумел показать, что стремление переменить судьбу и добиться
счастья не глохнет и в таких условиях, которые, казалось бы, не оставляют
места ни для каких надежд и стремлений. Даже в среде людей, почти утра­
тивших облик человеческий, находятся люди инициативы, чей пример по­
буждает народную массу искать, где лучше, и в этих поисках порывать
с землей, уходить в бурлачество, на заработки в города, в шахты и
на заводы.
Так в произведениях Решетникова демократическая литература
подходила к рабочему вопросу, и в постановку его она не вносила
тех настроений пессимизма и ужаса перед «язвой пролетариатства»,
которые свойственны были последующему поколению беллетристов-народ­
ников.
Просветители-демократы заинтересованы были прежде всего в про­
буждении сознания народных масс. В их мировоззрении не было народни­
ческой догматики: демократы-шестидесятники понимали, что пролетариза­
ция крестьянства выводит народ из крепостного застоя, будит народную
мысль, наталкивает ее на такие вопросы, которые ранее и не вставали перед
забитыми людьми.
«А пошто же не все богаты?» — спрашивает юный судовой рабочий
в финале повести Решетникова «Подлиповцы», и сразу становится ясно,
что этот простой вопрос, лежащий, однако, в основании самых сложных
социальных исканий и самых бурных социальных движений, мог воз­
никнуть у человека из народа только после того, как он вырвался из
отупляющего мира нищеты, приобщился к грамоте и узнал «про людей»
да «про города разные».
В таком же духе изображал в 60-х годах народную жизнь и Глеб Ива­
нович Успенский. В «Нравах Растеряевой улицы» (1866) он показал зна­
менитых тульских кустарей-оружейников и прочий «обглоданный разный
мастеровой люд», с великими муками приспосабливающийся к новым усло­
виям буржуазного строя. Неустойчивость быта, неуверенность в завтраш­
нем дне, кабальная зависимость от скупщиков и торговцев — всё это поро­
ждает полную растерянность, нервозность, стремление забыться за трактир­
ной стойкой, словом, «перекабыльство» и «полоумство» — столь характер­
ные черты народных нравов и настроений той поры, когда в результате
реформы перевернулись старые устои труда и быта. Характерно, что уже
в следующем цикле Успенского «Разоренье» (1869—1871) рядом с «растеряевцами» становится носитель осмысленного социального протеста — рабо­
чий Михаил Иванович, громко обличающий купеческую «прижимку».
Получивший «просияние ума» от некоего «семинариста», Михаил Иванович,
прогнанный с завода за «непокорство», с радостью наблюдает крушение
пореформенных порядков и с надеждой ожидает открытия чугунки, чтобы
отправиться в Петербург на розыски своего учителя, т. е. того самого семи­
нариста, который открыл ему глаза на сущность социальных отношений.
Рабочий ищет революционера и для этого нуждается во всестороннем
оживлении жизни страны, в ликвидации пореформенной старины, — в са­
мом этом сюжете Глеба Успенского заключалась целая идейная концепция,
характерная для революционно-демократической литературы.
1 «Дело», 1871, № 5, отд. «Современное обозрение», стр. 1.

310

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Наряду с Николаем Успенским, Решетниковым, Глебом Успенским,
всестороннее изображение народного быта «без всяких утаек и прикрас»
продолжали демократы-шестидесятники А. И. Левитов, М. А. Воронов,
В. А. Слепцов, Н. А. Благовещенский. «Степные очерки» Левитова (1865),
картины петербургской, московской и провинциальной жизни Воронова, со­
бранные впоследствии, в 1870 году, в целую книгу под выразительным
названием «Болото», «Владимирка и Клязьма» Слепцова и его же «Письма
из Осташкова» (1862—1863), «Московские норы и трущобы» (1868) Ле­
витова и Воронова, — все эти очерки и сцены давали широкую картину
народной жизни и быта, народных бедствий, «горя сел, дорог и городов»,1
народной темноты и забитости, великих достоинств народа и тех его недо­
статков, которые были порождены веками крепостной неволи и мешали на­
роду взять в собственные руки дело своего освобождения. Россия деревен­
ская, крестьянская, чиновничество, низшее духовенство, семинаристы и
поповичи, голодающая разночинная интеллигенция, ремесленники и масте­
ровые, обитатели трущоб, подвалов, ночлежных домов, петербургских и
московских углов — вся голодная и забитая Россия, оседлая и бродячая,
разоренная крепостническим хищничеством и разоряемая хищничеством
буржуазным, пореформенным, отразилась, как в зеркале, в демократиче­
ской очерковой литературе 60-х годов, проникнутой пафосом революцион­
ного просветительства. В творчестве писателей-демократов 60-х годов про­
изошло обогащение и углубление русского реализма. В литературу хлынул
целый поток новых фактов, новых наблюдений: осветились затененные сто­
роны русской жизни; мелкие и мельчайшие черточки быта и нравов народ­
ных низов складывались в цельную картину, приобретали характер типи­
ческих обобщений, отражая существенные черты пореформенной русской
действительности.
Демократические очерки из народного быта по духу и смыслу, по своей
идейной направленности серьезно отличались от этнографических работ
С. В. Максимова, давшего в 60-х годах капитальные книги очерков «Год
на Севере» (1859), «На востоке» (1864), «Тюрьма и ссыльные» (1862);
противостояли они и безидейному жанризму Н. А. Лейкина, нарисовав­
шего в «Апраксинцах» (1867) картину нравов петербургского купечества
и приказчиков знаменитого Апраксина рынка.
Нечего и говорить, что очерки писателей-демократов, знакомивших
русского читателя со всеми слоями общества, в том числе и с бытом деклас­
сированных элементов, были резко враждебны тем картинам трущобной
жизни, которые рисовал в 60-х годах Всеволод Крестовский в своей нашу­
мевшей книге «Петербургские трущобы». Изображая в манере бульвар­
ного романа разврат и пороки большого света, даже становясь в позу его
обличителя, Крестовский мало интересовался простыми людьми, опустив­
шимися под влиянием социальных условий на самое дно городской жизни.
Они интересовали Крестовского не сами по себе, а как фон, на котором
действовали герои из высшего общества. Извозчики, нищие, мастеровые,
«пролетарии интеллигентного класса» — всё это население подвалов, за
редкими исключениями, изображалось у Крестовского как сборище наглых,
развратных, морально погибших людей, преступников или будущих «кан­
дидатов на Владимирку», не достойных лучшей участи.
Особенно наглядно сказалось идейное превосходство демократических
очеркистов 60-х годов в постановке рабочей темы. Не говоря уже о том,
что они-то именно и утвердили прочно эту тему в литературе, самый под1 «Горе сел, дорог и городов»—название очерков Левитова 70-х годов.

ОБЩИЙ ОБЗОР

311

ход к рабочей теме у демократовшестидесятников был единственно
прогрессивным для своего времени.
Это становится ясным при сопостав­
лении зарисовок рабочего быта во
«Владимирке и Клязьме» Слепцова,
или в рабочих очерках Благовещен­
ского начала 70-х годов, или в пове­
стях из рабочего быта Решетникова
с известной книгой А. Голицынского
«Очерки фабричной жизни», вышед­
шей в 1861 году и затем неодно­
кратно переиздававшейся. В этой
книге фабричные рабочие рассматри­
вались как те же крестьяне, на свою
беду оторвавшиеся от деревенского
мира и погрузившиеся в тину поро­
ков и городского разврата. Голицынский не видел в молодом русском
пролетариате относительной созна­
тельности и широты кругозора, кото­
рые ставили его выше темного и за­
битого крестьянства, а именно эту-то
сторону, как говорилось ранее, и под­
черкивали прежде всего демократиче­
ские писатели, когда обращались
С. В. Максимов.
к рабочей теме.
Фотография.
Однако, как ни далеко отстояли
от демократов-очеркистов все другие
писатели,
тематически соприкасавшиеся с ними, революционные демократы приветствовали всякого писателя,
который делал народный быт предметом своего изучения, разумеется, если он
брался за дело без явно фальсификаторских намерений. Так, Щедрин без
осуждения (хотя, впрочем, и без похвал) встретил «Апраксинцев» Лейкина,
а в отзыве о картинах народного быта С. Максимова подчеркнул близкое
знакомство знаменитого этнографа-беллетриста «с народом и его мате­
риальною и духовною обстановкою». «В этом смысле, — писал Щедрин, —
рассказы его должны быть настольною книгой для всех исследователей
русской народности...» (VIII, 464).
Недаром революционные демократы придавали такое первостепенное
значение исследованию «русской народности». Жизнь народа, если только
она изображена правдиво и без прикрас, сама свидетельствовала о неиз­
бежности народного возрождения. Стихийный протест назревал даже в са­
мых забитых, угнетенных и отсталых слоях народа, и в этих условиях за­
дача демократической интеллигенции заключалась в том, чтобы помочь
народу сознательной революционной инициативой. Уже в 1861 году этот
вывод с полной ясностью сформулировал Добролюбов. Статью «Забитые
люди» в сентябрьской книжке «Современника» он закончил такими про­
граммными словами: «Со времени появления Макара Алексеича <героя
«Бедных людей» Достоевского> с братиею, жизнь уже сделала многое,
только это многое еще не формулировано. Мы заметили, между прочим,
общее стремление к восстановлению человеческого достоинства и полноправ­
ности во всех и каждому. Может быть, здесь уже и открывается выход из

312

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

горького положения загнанных и забитых, конечно, не их собственными
усилиями, но при помощи характеров, менее подвергшихся тяжести подоб­
ного положения, убивающего и гнетущего. И вот этим-то людям, имеющим
в себе достаточную долю инициативы, полезно вникнуть в положение дела,
полезно знать, что большая часть этих забитых, которых они считали,
может быть, пропавшими и умершими нравственно, — все-таки крепко и
глубоко, хотя и затаенно даже для себя самих, хранит в себе живую душу
и вечное, неисторжимое никакими муками сознание своего человеческого
права на жизнь и счастье» (II, 404—405).
Итоги изучения «русской народности» в революционно-демократиче ­
ской литературе вполне соответствовали этой программе, с такой глубиной
и проницательностью сформулированной Добролюбовым в самом начале
60-х годов.

★

Социальной базой революционно-демократического направления в ли­
тературе было русское крестьянство кануна реформы и пореформенной
поры, его реальные интересы, экономические и политические. Однако в рус­
ской литературе отразились не только реальные интересы крестьянства,
но и его предрассудки, отразились его протест и его патриархальная бес­
помощность, его революционное негодование и его мягкотелость, его трез­
вый рассудок и его наивные мечтания. Выразителем этих кричащих про­
тиворечий в сознании и настроениях крестьянства стал, как известно, в по­
реформенную эпоху Л. Н. Толстой. Помимо противоречивой сложности
крестьянского сознания, идейное содержание творчества Толстого ослож­
нено было к тому же принадлежностью писателя к помещичьей, барской
среде, окончательный разрыв с которой наступил у Толстого только
к концу 70-х годов. Но даже и после разрыва устами Толстого говорил не
только патриархальный крестьянин, но нередко и «помещик, юродствую­
щий во Христе»; тем более это относится к 60-м годам, когда Толстой
в «Войне и мире» развернул свое понимание волновавшего всех централь­
ного вопроса эпохи, вопроса о народе, о его роли в исторической жизни.
В «Войне и мире» простой русский народ представлен был не только
как носитель лучших моральных и гражданских качеств, но и как подлин­
ный творец истории. Славная победа русского оружия была одержана потому,
что народ поднял «дубину народной войны», повинуясь чувству «простоты,
добра и правды». На бескрайних просторах России Наполеона встре­
тил и изгнал из родной земли «сильнейший духом противник», т. е. про­
стой русский народ, прежде всего русское трудовое крестьянство. В этой
концепции «Войны и мира» заключен был глубокий и сильный патриотизм,
превращавший роман Толстого в национально-героическую эпопею. В то же
самое время в великом романе обнаружились такие тенденции, которые
уже в 60-х годах составляли слабую сторону социально-философских
взглядов великого писателя. Подчеркивая решающую роль народных масс
в истории, Толстой в то же время объявил волю провидения конечным
двигателем исторического процесса, а народ — бессознательным исполни­
телем высших, божественных целей. Отсюда проникающий роман фатализм,
воплощенный в программном образе Платона Каратаева и исказивший
исторические черты в образе Кутузова, отсюда отрицание роли личности
в истории, недоверие к разуму и превознесение бессознательной, стихий­
ной, «роевой» жизни. Толстой — ив этом сказались его помещичьи пред­
рассудки, с которыми он не порвал еще в 60-е годы, — провозгласил в ро­
мане единство интересов крестьян и поместного дворянства; он создал

ОБЩИЙ ОБЗОР

313

М. Е. Салтыков-Щедрин.
Фотография. 1860-е годы.

образ Николая Ростова, умеющего сочетать свою личную выгоду поме­
щика с благом своих крестьян; он открыл перед Пьером Безуховым воз­
можность сознательного нравственного сближения с крестьянином Кара­
таевым, а перед другими персонажами романа из дворянской среды — воз­
можность бессознательного приближения к народной правде.
Вопрос об исторических судьбах России, о соотношении народа и го­
сударства, о роли народа в истории лег в основу и творчества М. Е. Сал­
тыкова-Щедрина, после того как он возобновил свою деятельность, пре­
рванную вятской ссылкой.
Уже в «Губернских очерках» (1856—1857) народ, угнетенный и заби­
тый, представлен был как единственно живая сила, изнывающая под гне­
том всяческих «живоглотов», «озорников» и прочих хищников, просто­
душно наглых и беззастенчиво жестоких. От хищной компании «живогло­
тов» отделяются и в то же время к ней примыкают так называемые
«талантливые натуры», как именовал Щедрин либеральных дворян из
круга «лишних людей». Носители отвлеченного и бездеятельного протеста,
эти люди, как показывает Щедрин, не только не разрушают, а фактически
укрепляют прогнившее здание крепостнической реакции.

314

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Основные идеи «Губернских очерков» развивались на протяжении
дальнейшего творчества Щедрина. Уточнялось представление о роли на­
рода, а изображение враждебных ему сил принимало всё более резкие и
суровые сатирические формы. В течение 60-х годов в статьях и сатирах
Салтыкова-Щедрина созревали и подготовлялись гигантские обобщения
«Истории одного города» (1869—1870).
Самодержавно-крепостнические силы, угнетающие и разоряющие на­
род под монотонные возгласы «разорю» и «не потерплю», показаны были
Щедриным как нечто нереальное, фантастическое, призрачное, существую­
щее лишь в силу исторической инерции, перед лицом неотвратимого воз­
мездия, которое должно поразить чудовищный мир Угрюм-Бурчеевых и
прочих фанатиков реакционного упорства и «неизреченной бесстыжести».
Что касается народа и его роли в истории, то здесь Салтыков-Щед­
рин, в отличие от Л. Толстого, проводил резкую грань между тем, что
составляло силу народа, и его исторически обусловленными слабостями.
Пассивное и бессознательное отношение к своей судьбе, покорность воле
божией и властям предержащим, словом, всяческая каратаевщина, — всё
это, по Щедрину, укрепляет фантастически уродливую власть Угрюм-Бур­
чеевых и Бородавкиных. Эти черты народного сознания, по мысли Щед­
рина, достойны сатирического обличения наравне с прочими враждебными
народу силами. Истинным творцом истории была для Щедрина не пас­
сивная и покорная масса, а «народ, как воплотитель идеи демократизма».
Именно он представляет собой подлинную силу всякого прогрессивного
развития, именно «в нем заключается начало и конец всякой индиви­
дуальной деятельности» (IX, 442).
Беспощадная борьба против реакции и либерализма, сатирическая
ярость в обличении мира призраков, вера в потаенные силы народа,—
эти коренные особенности мировоззрения Салтыкова-Щедрина обеспе­
чили ему руководящую роль в революционно-демократическом лите­
ратурном движении после заточения Чернышевского. Эту роль сохранил
Щедрин и в трудных условиях 80-х годов, когда идеологию старой демо­
кратии пришлось отстаивать от нового натиска реакционных сил.
Так в русской литературе сохранялась и развивалась революционно­
демократическая традиция, имевшая громадное национальное значение,
«ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия
жизни которой неизбежно порождают идеологию демократическую и социа­
листическую».1
Как показывает литературно-политическая борьба 60-х годов, мера
исторической прогрессивности каждого писателя, действовавшего в то
время, определялась прежде всего степенью его сознательного или стихий­
ного приближения к демократической идеологии, отражавшей интересы и
надежды огромного большинства русского народа, его трудящейся массы.
В пристальном изучении, в правдивом и всестороннем изображении жизни
народной массы в переломный момент русской истории заключалась одна из
главных заслуг прозаической литературы 60-х годов. В литературе этого
периода создавался коллективный образ русского трудового народа, угне­
тенного, но не сломленного, полного огромных сил и возможностей. В соот­
ношении с образом народа создавался образ передового деятеля из среды
демократической интеллигенции, образ борца и просветителя, демократа и
революционера, положительного героя, характерного для второго периода
русского освободительного движения. Борьба, возникшая в литературе
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 8.

ОБЩИЙ ОБЗОР

315

в связи с трактовкой этого образа, составила один из важнейших этапов
в развитии русской прозы.
Рост недовольства в крестьянской массе, в молодом, формирующемся
рабочем классе, в среде демократической интеллигенции, наступление но­
вого этапа в освободительном движении, расширение круга революционных
деятелей, укрепление их связи с народом, — все эти процессы определили
главные черты в развитии русской литературы 60-х годов, прежде всего
литературы прозаической. В разных формах и видах, иногда прямо, иногда
косвенно отразила русская литература и стихийный народный протест про­
тив крепостничества и его пережитков, и широкие идейные запросы передо­
вой интеллигенции. Литература отразила самое существо тех важнейших
процессов, которые составили историческое содержание русской жизни
в 60-е годы, и этим самым подняла русский реализм на новую, высшую
ступень.

ГЛАВА П

Тургенев
ван Сергеевич Тургенев, по словам А. М. Горького, оставил русско® литературе «превосходное наследство».1 Его произведения
I г 11
составили целое художественное повествование о русском народе
-UL в тяжелую пору крепостничества и пореформенной реакции и ста­
новлении прогрессивных идеалов русской интеллигенции, о деятелях рус­
ского революционно-демократического движения и о поисках жизненной
правды типичными представителями нескольких поколений русского обще­
ства. Русскую художественную прозу он, наряду с другими великими рус­
скими писателями, довел до высокой степени совершенства, утвердив рус­
ский реализм в качестве образца, который изучали и у которого учились
не только последующие русские писатели, но и виднейшие представители
большинства зарубежных литератур. Писатель-патриот, выдающийся мастер
русского художественного слова, И. С. Тургенев стоит в первом ряду рус­
ских классиков XIX века.

ТТ ТТ

1
Иван Сергеевич Тургенев был вторым сыном Сергея Николаевича и
Варвары Петровны Тургеневых. Он родился в городе Орле 28 октября
(9 ноября) 1818 года. В 1821 году Сергей Николаевич вышел в отставку.
После длительной заграничной поездки всей семьи по Германии, Швейца­
рии и Франции Тургеневы поселились в селе Спасском-Лутовинове, в де­
сяти верстах от Мценска. Это обширное поместье с большим барским домом
и широко раскинутым старинным парком перешло впоследствии во владе­
ние писателя; это было то родовое гнездо, в обстановке которого про­
текали его детство и юность. Здесь он общался с крестьянами и провин­
циальными помещиками; наблюдения над этой средой легли в основу неко­
торых его произведений; село Спасское и его окрестности послужили нату­
рой тургеневских пейзажей.
Детские и юношеские годы оставили у писателя мрачные воспомина­
ния. Главенствующая роль в семье принадлежала матери, властной и кап­
ризной помещице, о причудах и жестокости которой надолго сохранилась
недобрая память. Деспотически управляя своими крестьянами и домом, на­
селенным многочисленной дворней, приживальщиками и компаньонами,
которые составляли ее постоянный штат, она требовала беспрекословного
подчинения от всех окружающих и не терпела самостоятельности даже
в самых близких людях. На этой почве возникали ненормальные семейные
отношения: отец держался вдали от семьи, а подросшие сыновья, после не­
скольких неудачных попыток отстоять свою независимость, пошли на от­
крытый разрыв с матерью.
1 М. Горький. История русской литературы, 1939, стр. 176.

ТУРГЕНЕВ

317

Откровенные крепостнические повадки Варвары Петровны сочетались
в ней с образованностью и начитанностью, а семейный деспотизм — с боль­
шой заботливостью о воспитании детей. Росли они на попечении «гуверне­
ров и учителей, швейцарцев и немцев, доморощенных дядек и крепостных
нянек».1 С переездом семьи в Москву девятилетний Иван Тургенев был
помещен в пансион Вейденгаммера, затем в пансион при Армянском инсти­
туте, в которых провел около двух с половиной лет, а дальнейшую учебную
подготовку продолжал под руководством частных учителей.
В домашнем образовании, в согласии с дворянскими традициями, пре­
имущественное внимание уделялось иностранным языкам. Тургенев еще
в детстве овладел французской, немецкой, позднее английской разговорной
речью, а одновременно с этим шло основательное ознакомление с произве­
дениями классиков европейской литературы. Но и родной язык и литература
не были в пренебрежении. Варвара Петровна сама владела образной рус­
ской речью, а Сергей Николаевич настаивал, чтобы дети, в его отсутствие,
писали ему по-русски.
В семье Тургеневых поддерживались личные отношения с В. А. Жуков­
ским, М. Н. Загоскиным; мать Тургенева была страстной читательницей и,
хотя отдавала предпочтение французской литературе, была хорошо знакома
с русскими авторами, следила за всеми новинками и обильно цитировала
в письмах к сыну в годы его студенчества не только Карамзина, Жуков­
ского, Пушкина, но и Гоголя и, позднее, Лермонтова.
Осенью 1833 года, не достигши пятнадцатилетнего возраста, Тургенев
поступил в Московский университет, а в следующем году перевелся в Пе­
тербург. В 1836 году Тургенев окончил университет по словесному отделе­
нию философского факультета. В Петербургском университете профессорами
Тургенева по русской литературе были П. А. Плетнев, допускавший сту­
дентов на свои литературные вечера (здесь Тургенев встретился однажды
с Пушкиным), и А. В. Никитенко, незадолго перед тем защитивший дис­
сертацию и привлекавший слушателей новизной своих литературных кон­
цепций. Тургенев слушал и Н. В. Гоголя, не догадываясь, что Гоголь-Янов­
ский и есть автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки». На суд своих про­
фессоров П. А. Плетнева и А. В. Никитенко Тургенев, еще будучи студен­
том, представил свои первые литературные опыты: драматическую поэму
«Стёно» и лирические стихотворения, из которых два — «Вечер» и «К Ве­
нере Медицейской» — Плетнев напечатал в «Современнике» в 1838 году.
Будучи на втором курсе университета, Тургенев лишился отца, и рас­
поряжение судьбой сыновей перешло окончательно к Варваре Петровне. Ее
старший сын Николай, определенный в артиллерийское училище, готовился
к военной слубже, а для Ивана Сергеевича' намечалась ученая педагогиче­
ская карьера. С этой целью Варвара Петровна отправила его в мае
1838 года заканчивать образование в Берлин, куда в эти годы министерство
народного просвещения обычно посылало своих стипендиатов-магистрантов.
Собственные желания Тургенева не расходились с намерениями матери.
Тургенев провел за границей более двух учебных лет (1838—1839
и 1840—1841), сочетая учебные занятия с продолжительными странствова­
ниями: он объездил Германию, побывал в Голландии и Франции, путеше­
ствовал по Австрии и Швейцарии, несколько месяцев провел в Италии.
В Берлинском университете Тургенев занимался по преимуществу клас­
сической филологией и философией. За границей он учился одновременно
1 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, Гослитиздат, 1933, стр. 5. В дальнейшем
цитируется это издание (тт. I—XII, 1928—1934).

318

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

с T. Н. Грановским, Я. М. Неверовым, А. П. Ефремовым; здесь он сошелся
с Н. В. Станкевичем, с которым провел три месяца в Риме, познакомился
и особенно близко сдружился с М. А. Бакуниным. С романтической востор­
женностью отзывался Тургенев о своих новых друзьях. В письмах
к М. А. Бакунину он восклицал:
«Как для меня значителен 40-й год! Как много я пережил в 9 меся­
цев! .. В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот, или
нет — начало развития моей души! Как я жадно внимал ему, я, предна­
значенный быть последним его товарищем, которого он посвящал в служение
Истине своим примером, поэзией своей жизни, своих речей! .. Станкевич!
Тебе я обязан моим возрождением, ты протянул мне руку и указал мне
цель... Я приехал в Берлин, предался науке — первые звезды зажглись
на моем небе — и, наконец, я узнал тебя, Бакунин. Нас соединил Стан­
кевич — и смерть не разлучит. Скольким я тебе обязан — я едва ли могу
сказать. .. Изо всей моей прежней жизни я не хочу вынести других воспо­
минаний».1
Эти встречи и знакомства имели для Тургенева гораздо большее
значение, чем лекции берлинских профессоров. В дружеских собеседова­
ниях и спорах с соотечественниками Тургенев усваивал идеологию русского,
передового философского кружка. Это было едва ли не самое существенное,
что ему дали годы учения и странствий за рубежом.
Закончив в мае 1841 года слушание намеченного цикла лекций в Бер­
линском университете, Тургенев вернулся в Россию. С октября 1841 года
он обосновался в Москве, где готовился к магистерским экзаменам и уси­
ленно посещал литературные кружки и салоны: тесный дружеский кружок
T. Н. Грановского, светский салон А. Н. Елагиной (здесь Тургенев встре­
тился раза два с Н. В. Гоголем, познакомился с братьями Киреевскими,
с И. С. Аксаковым, позднее вождями и теоретиками славянофильства), дом
опального генерала М. Ф. Орлова, осужденного за близость к декабристам
на безвыездное пребывание в Москве.
Зимой 1841—1842 года Тургенев близко сошелся с братьями и сестрами
Бакуниными. Осенью, по дороге из Спасского в Москву, он заезжал на не­
сколько дней в родовое имение Бакуниных Премухино, и здесь завязался его
ранний роман с Татьяной Бакуниной, бывшей в курсе идеалистических
философских увлечений своих братьев и воспринимавшей отношения с окру­
жающими сквозь дымку философских отвлечений. Живя с Тургеневым под
одной кровлей, Татьяна Бакунина писала ему пространные письма на немец­
ком языке, излагая ему свои размышления, анализировала свое чувство и
требовала от него подробных отчетов о всех переживаниях. «Философский»
роман, в перипетиях которого приняло живейшее участие всё младшее поко­
ление премухинского гнезда, продолжался несколько месяцев.
В апреле и мае 1842 года Тургенев успешно держал в Петербурге
магистерские испытания, надеясь получить профессуру в Московском уни­
верситете. На этом и оборвалась его академическая карьера, так как фило­
софия была взята под подозрение николаевским правительством и кафедры
философии были упразднены в русских университетах. Стать профессором
Тургеневу, таким образом, не удалось.
Следующей осенью, возвратившись в Петербург из новой кратковре­
менной поездки в Германию, в Дрезден, Тургенев поступил на службу чи­
новником «особенной канцелярии» министра внутренних дел, в которой
служил в течение двух лет.
1 «Русская мысль», 1912, № 12, отд. II, стр. 142, 144.

ТУРГЕНЕВ

319

В Петербурге у Тургенева установились литературные связи, и уже
в ближайшие месяцы он познакомился с В. Г. Белинским.
Первая встреча Белинского с известным ему по письмам М. А. Баку­
нина Тургеневым состоялась в середине февраля 1843 года, а в начале
апреля Белинский с большим удовлетворением писал В. П. Боткину
о частых свиданиях с писателем:
«Я несколько сблизился с Тургеневым. Это человек необыкновенно
умный, да и вообще хороший человек. Беседа и споры с ним отводили мне
душу.. ., отрадно встретить человека, самобытное и характерное мнение
которого, сшибаясь с твоим, извлекает искры. .. , Русь он понимает. Во всех
его суждениях виден характер и действительность».1
Сближение с Белинским имело исключительно важное значение в био­
графии Тургенева.
Влияние, оказываемое на современников статьями и рецензиями Белин­
ского, дополнялось его личным воздействием на круг ближайших друзей и
знакомых, и Тургенев испытал на себе это плодотворное воздействие.
Общественные и литературные взгляды Тургенева определились в этот пе­
риод в основном под влиянием Белинского.
Литературный труд получил в 1843 году первенствующее значение
в жизни Тургенева, и публикации его стихотворений, поэм, драматических
произведений, повестей приобрели регулярный характер. Белинский внима­
тельно следил за всеми этими произведениями, направляя работу Турге­
нева критическими оценками в печатных отзывах и постоянными друже­
скими советами и указаниями. К январю 1847 года относится тесное сбли­
жение Тургенева с Белинским. Он сопровождал больного критика за гра­
ницу, жил вместе с ним в Зальцбрунне. Под влиянием Белинского созда­
вались лучшие из очерков «Записок охотника». Тургенев принимал бли­
жайшее участие в организации обновленного «Современника» и оставался
его постоянным сотрудником в течение тринадцати лет.
После четырехлетнего пребывания в России (1842—1846) и тесного об­
щения с петербургскими литераторами, по преимуществу из круга Белин­
ского, Тургенев в начале 1847 года уехал на продолжительный срок за
границу. Еще в октябре 1843 года Тургенев, страстный театрал, познако­
мился с выступавшей в Петербурге в итальянской опере знаменитой фран­
цузской певицей Полиной Виэрдо-Гарсиа (1821—1910). Близкие отноше­
ния с Полиной Виардо, сохранявшиеся до самой смерти писателя, являлись
основной причиной его частых отлучек из России.
21 февраля 1852 года в Москве умер Гоголь. Известие об этом собы­
тии произвело потрясающее впечатление в прогрессивных литературных
кругах. Николаевское правительство не склонно было допускать слишком
сильные изъявления горести. Цензура отнеслась с исключительной придир­
чивостью к некрологическим статьям о покойном писателе. Одной из
жертв ее строгости стал автор «Записок охотника». За помещение
в «Московских ведомостях» некролога, запрещенного петербургской цензу­
рой, над Тургеневым и лицами, содействовавшими напечатанию некролога,
было назначено следствие. III Отделение сочло возможным ограничиться
мягкой мерой — установлением над Тургеневым секретного полицейского
надзора. Однако Николаю I такая мера показалась недостаточной, и на
докладе III Отделения он положил резолюцию: «полагаю этого мало, а за
явное ослушание его на месяц под арест и выслать на жительство на ро­
дину под присмотр». В согласии с царской резолюцией, 16 апреля
1 Белинский, Письма, т. II, 1914, стр. 360.

320

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

1852 года Тургенев был арестован. Отсидев месяц на «съезжей», он
18 мая выехал без права задерживаться дорогой в село Спасское — под
административный надзор.
Усиление по личному распоряжению Николая I меры наказания, наме­
ченной отнюдь не расположенным к снисходительности III Отделением,
заставляет думать, что некролог о Гоголе явился только поводом для
ареста и ссылки писателя, причины же лежали глубже — в неодобрении
общего направления его литературной деятельности. Внимание к Тургеневу
со стороны правительства могло быть возбуждено, как раз в начале
1852 года, отзывом А. И. Герцена, упомянувшего с большим сочувствием
об авторе «Записок охотника» в брошюре «О развитии революционных
идей в России», и сам Тургенев считал, что его ссылка была вызвана
«Записками охотника».
Первые дни на «съезжей» прошли оживленно, в постоянных свиданиях
с литературными и светскими знакомыми, наперебой спешившими навестить
опального писателя. Наплыв посетителей был настолько велик, что получил
характер демонстрации и сильно обеспокоил начальство. Посещения эти
были запрещены. Вынужденный досуг писатель мог отдавать литературным
занятиям: под арестом им был написан рассказ «Муму».
Ссылка продолжалась около полутора лет, но тревожны были только
первые месяцы, когда Тургенев мог опасаться, что ему будет воспрещено
появляться в печати. Выход в августе 1852 года отдельного издания «За­
писок охотника» рассеял эти опасения.
В ноябре 1853 года закончилась спасская ссылка, и 6 декабря Тургенев
выехал в Петербург. В Спасском Тургеневым было написано несколько
рецензий, повести «Постоялый двор» и «Два приятеля» и первая часть
незавершенного, не дошедшего до нас романа.
Годы 1850—1856 были временем наибольшей близости писателя к ре­
дакционному кружку «Современника», в повседневной работе которого он
участвовал. За исключением полутора лет спасской ссылки, Тургенев жил
в это время в Петербурге, лишь на короткие сроки наезжая в Москву и
проводя летние месяцы, и то не каждый год, в своем орловском поместье.
Некрасов втягивал его в постоянную работу в «Современнике», совещаясь
с ним относительно переводов иностранных произведений, а в комплектова­
нии отдела стихов, по свидетельству Н. Г. Чернышевского, Тургеневу принад­
лежало решающее слово. Так, в 1854 году по инициативе Тургенева, воз­
можно, под его редакцией, в «Современнике» было напечатано свыше ста
стихотворений Ф. И. Тютчева, вышедших в том же году отдельной книжкой.
О влиянии писателя в журнале свидетельствует тот факт, что Некрасов,
предполагая выехать за границу, намеревался поручить издание преимуще­
ственно заботам Тургенева.
После смерти Белинского «Современник» не был тем боевым органом,
каким он был в пору руководящего сотрудничества великого критика и
каким он опять стал, когда в редакцию вошли Н. Г. Чернышевский и
Н. А. Добролюбов. В связи с усилением в России дворянской реакции,
литературная и общественная направленность журнала теряла постепенно
свою определенность и четкость.
Что касается самого Тургенева, то в годы, предшествовавшие Крымской
кампании, сколько-нибудь значительных перемен в его общественных взгля­
дах отметить нельзя. В 1847 году Тургенев был солидарен с Белинским
во всех программных установках, которыми определялась его художественная
работа. Ироническое отношение Тургенева к немецкой академической фило­
софии находило параллель в философской эволюции Белинского. Вслед за

И. С. Тургенев.

Портрет работы В. Г. Перова. Масло. 1872.

ТУРГЕНЕВ

321

И. С. Тургенев.

Дагерротип. 1848.

Белинским Тургенев утверждал, что пора интереса к чисто спекулятивной
философии прошла навсегда.
В 1848 году Тургенев в Париже с величайшим вниманием следил за
всеми этапами февральской революции. Революционная волна, прокатив­
шаяся по всей Европе, возбуждала в нем сильнейший энтузиазм, хотя он и
не выходил из роли наблюдателя, а жестская расправа буржуазии с восстав­
шим пролетариатом в июньские дни — глубокое возмущение. Правда, Турге­
нев не делал из своих наблюдений тех выводов о реакционной роли бур­
жуазии, к которым пришел Герцен, но бурные потрясения 1848 года не
отбросили его в консервативный лагерь, что случилось со многими русскими
либералами. Существенные перемены в общественных позициях Тургенева
произошли позже и датируются второй половиной 50-х и началом
60-х годов.
Именно в этот период обнаружилась с особой резкостью непримиримая
враждебность двух основных общественных лагерей в России — помещичьедворянского и крестьянских демократов. Эта враждебность между ними, ко­
ренившаяся в расхождениях по экономическим и политическим вопросам,
проявлялась в самых разнообразных областях — в вопросах философии,
искусства, морали и т. д. Обсуждение в печати любого предмета переходило
21

История русской литературы, т. VIII

322

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в ожесточенные дискуссии, в ходе которых прояснялись и определялись
позиции участников.
Крайнее недовольство Тургенева вызывали «Эстетические отношения
искусства к действительности» Чернышевского и «Губернские очерки» Сал­
тыкова-Щедрина.
Заключив в 1856 году «обязательное соглашение» совместно с дру­
гими писателями с редакцией «Современника» об исключительном сотруд­
ничестве в этом журнале, Тургенев вместе с тем отнесся с большим вни­
манием к реорганизованной «Библиотеке для чтения», во главе которой
встали Дружинин и позже Писемский, намереваясь противопоставить этот
журнал «Современнику».
Нужно, однако, сказать, что Тургенев относился к Чернышевскому и
Добролюбову далеко не так непримиримо, как многие из его литературных
друзей. Дружинину он писал о Чернышевском: «Я досадую на него за его
сухость и черствый вкус— а также и за его нецеремонное обращение с жи­
выми людьми...; но „мертвечины“ я в нем не нахожу — напротив; я чув­
ствую в нем струю живую, хотя и не ту, которую вы желали бы встретить
в критике..., он понимает... потребности действительной современной
жизни — ив нем это не есть проявление расстройства печени, как говорил
некогда милейший Григорович, — а самый корень всего его существования.
Впрочем, довольно об этом; я почитаю Чернышевского полезным; время
покажет, был ли я прав».1 Споря со своими либеральными друзьями, Тур­
генев высказывался против «искусства для искусства» и защищал граждан­
ское направление в литературе. Апологету «чистого искусства» В. П. Бот­
кину он писал: «Бывают эпохи, где литература не может быть только
художеством — а есть интересы, высшие, поэтических интересов. Момент
самопознания и критики так же необходим в развитии народной жизни,
как и в жизни отдельного лица...»/
На мероприятия, направленные к подготовке, а затем к осуществлению
реформы, Тургенев отзывался с крайней живостью. Его письма 1857—
1861 годов пестрят замечаниями о разработке реформы и ее практических
последствиях. Публикация первых царских рескриптов, официально ставив­
ших вопрос о предстоящих реформах (декабрь 1857 года), застала Турге­
нева в Риме и была встречена им с большим подъемом. Рескрипты побу­
дили его ускорить свое возвращение в Россию, и в письме к Л. Н. Тол­
стому он категорически обещал «посвятить весь будущий <1858> год на
окончательную разделку с крестьянами; хоть всё им отдам,— а перестану
быть „барином“. — На это я совершенно твердо решился — и из деревни
не выеду, пока всего не кончу».3 Действительно, вернувшись в Спасское,
Тургенев почти год пробыл в России — около шести месяцев в своем родо­
вом поместье, а остальное время в Петербурге, где прожил также и боль­
шую часть зимы 1859—1860 года. Однако самое обнародование манифеста
19 февраля и первые месяцы осуществления реформы застали Тургенева
вновь в Париже, где его задерживали семейные дела. В начале марта
1861 года, при получении известия о подписании манифеста (опубликован
он был, как известно, только 5 марта), Тургенев писал в полном восторге
А. И. Герцену:
«Вчера получены здесь письма от разных официальных лиц. . . об окон­
чании крестьянского вопроса...
1 И. С. Тургенев, Первое собрание писем, 1884, стр. 26.
2 В. П. Боткин и И. С. Тургенев, Неизданная переписка,
М.—Л., 1930, стр. 54.
3 Толстой и Тургенев, Переписка, М., 1928, стр. 41.

1851—1869,

ТУРГЕНЕВ

323

«Дожили мы до этих дней, а всё не верится, и лихорадка колотит, и
досада душит, что не на месте».1
В конце 50-х годов, в пору «именинного» настроения либерализма,
Тургенев обратился к кипучей общественной деятельности, участвуя в раз­
работке различных проектов адресов, протестов, коллективных писем и т. д.
К этому времени относится особая близость Тургенева с Герценом.
С Герценом Тургенев познакомился еще весной 1844 года в Москве,
часто встречался с ним в Париже в 1848 году и возобновил отношения при
приезде за границу осенью 1856 года. К тому времени Герцен обосновался
в Лондоне, где открыл Вольную русскую типографию. 1 июля 1857 года
вышел первый лист «Колокола». Одним из активных сотрудников «Коло­
кола» с первых же месяцев издания становится Тургенев. Впрочем, его
собственных статей и заметок в «Колоколе» не появлялось. Роль Тургенева
заключалась, во-первых, в сборе материалов и, может быть, в частичной их
обработке и, во-вторых, в посредничестве между Герценом и некоторыми из
его добровольных корреспондентов, не решавшихся вступать в прямые от­
ношения с политическим эмигрантом. Наконец, Тургенев посылал Герцену
подробные информационные письма, отрывки из которых печатались
иногда в «Колоколе» (без подписи). Однако писатель не желал ограничи­
ваться только этой ролью. Можно проследить, как он пытался воздей­
ствовать на редакцию «Колокола», подсказывая Герцену свои темы и точки
зрения.
Посылая обличительный материал, Тургенев возражал против слишком
резкой обработки его в «Колоколе», против насмешек, предостерегая Гер­
цена от излишней «игривости». Звучавшая в «Колоколе» резкая критика
правительственной верхушки казалась Тургеневу тактически неуместной.
Он писал Герцену:
«Не брани, пожалуйста, Александра Николаевича, — а то его и без
того жестоко бранят в Петербурге все реаки, — за что же его эдак с двух
сторон тузить, — эдак он, пожалуй, и дух потеряет»/
Но, ожидая реформ «только свыше» и удерживая Герцена от резких
выпадов против правящих верхов, Тургенев удерживал его также и от поле­
мики с «Современником». Он советовал не нападать в «Колоколе» на Не­
красова, так как «это значило бы: „бить по своим“».3
Таким образом, в общественных выступлениях Тургенева конца
50-х годов налицо известная двойственность. С одной стороны, он склонен
удерживать подлинных революционеров от слишком решительного, по его
мнению, нажима на правительство, с другой — он не хочет терять связи
с революционно-демократическим лагерем даже тогда, когда редакционный
кружок «Современника» пошел на открытый разрыв со своими либераль­
ными сотрудниками.
Уход Тургенева из «Современника», исподволь подготовлявшийся всем
направлением журнальной полемики 50-х годов, явился естественным след­
ствием ожесточенной борьбы между либерально-дворянским лагерем и рево­
люционно-демократическим. Четкую формулировку своей принципиальной
позиции по отношению к Тургеневу как писателю и общественному деятелю
руководство «Современника» дало в ряде статей, заметок и редакционных
заявлений, появлявшихся с начала 1860 года. Подытоживая их в статье
«Полемические красоты» в июньской книжке журнала за 1861 год, Черны1 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 140, 141.
2 Там же, стр. 117.
3 Там же, стр. 110.
21*

324

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

шевский заявил о полном расхождении с автором «Дворянского гнезда»:
«Нам стало казаться, что последние повести г. Тургенева не так близко
соответствуют нашему взгляду на вещи, как прежде, когда и его направле­
ние не было так ясно для нас, да и наши взгляды не были так ясны для
него. Мы разошлись. Так ли? Ссылаемся на самого г. Тургенева».1 Твер­
дость этой позиции руководство журнала показало годом раньше, когда
Тургенев, ознакомившись в корректурных гранках со статьей Добролюбова
«Когда же придет настоящий день?», резко запротестовал против ее публи­
кации и поставил Некрасову ультимативное требование — выбирать между
ним и Добролюбовым. Статья в журнале появилась. Редакция имела по­
этому полное основание в программном объявлении об издании «Современ­
ника» на 1862 год объяснить прекращение работы некоторых сотрудников
(преимущественно беллетристического отдела) тем, что эти сотруд­
ники остановились «на прежнем направлении», «не хотят признать новых
требований жизни», а для них журнал не мог изменить «своим основным
идеям».
Последним произведением Тургенева, появившимся на страницах «Со­
временника», была полукритическая, полупублицистическая статья «Гамлет
и Дон-Кихот», напечатанная в январской книжке журнала за 1860 год.
Роман «Накануне» Тургенев отдал уже в «Русский вестник», где были опу­
бликованы и два следующих его крупных произведения — «Отцы и дети» и
«Дым». Нужно, однако, отметить, что в журнале Каткова писатель чувство­
вал себя не совсем удовлетворенным. В ответ на упреки Герцена он ссылался
на отсутствие более подходящего издания: «Куда ж мне было деться с своей
работой? .. хотя много в нем мне противно до тошноты».2
В первых числах мая 1862 года Тургенев ездил на несколько дней из
Парижа в Лондон для личного свидания с Герценом и М. А. Бакуниным,
незадолго до того прибывшим в Англию после побега из сибирской ссылки.
При встрече между ними произошел спор, продолжением и развитием кото­
рого явилась печатная полемика, правда односторонняя. С 1 июля 1862 года
по 15 февраля 1863 года в «Колоколе» появилось под общим заглавием
«Концы и начала» восемь «писем», явно обращенных к Тургеневу, хотя имя
его в них не называлось (внимательные читатели могли догадаться и дей­
ствительно догадывались об адресате по ряду намеков — упоминанию об
отцах и детях, об орловском поместье и др.). В этих статьях Герцен обосно­
вывал своеобразие исторических судеб России, противопоставляя ее Запад­
ной Европе, революционные возможности которой считал исчерпанными.
Тургенев, отстаивавший общность основных черт исторического процесса
для всех стран и народов, отвечал Герцену частными письмами, так как
появляться на страницах лондонского издания не хотел.
Основное возражение Тургенева сводилось к указанию на тенденцию
к капиталистическому развитию в пределах той же русской сельской об­
щины, которую защищал Герцен. Тургеневская критика теории Герцена,
легшей в основу народничества, была в известной мере справедлива.
Но Тургенев ошибался, признавая единственной прогрессивной обще­
ственной силой в России либеральную интеллигенцию, «образованный
класс». 8 октября 1862 года Тургенев писал Герцену: «Эх, старый
друг, поверь: единственная точка опоры для живой, революционной про­
паганды — то меньшинство образованного класса в России, которое
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. VII, Гослитиздат,
1950, стр. 713.
2 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 145.

ТУРГЕНЕВ

325

Бакунин называет и гнилыми и оторванными от почвы и изменниками.
Во всяком случае, у тебя другой публики нет».1 Тургенев не ограни­
чивался указанием на кулачество, разбивавшее иллюзорные надежды
на общину, как зерно социалистического строя, но отвергал вообще рево­
люционный путь развития России. В письме от 3 декабря 1862 года, в ко­
тором он определял свое отношение к ближайшему сотруднику Герцена —
Н. П. Огареву, Тургенев писал: «...Огареву я не сочувствую..., потому
что в своих статьях, письмах и разговорах он проповедует старинные социа­
листические теории об общей собственности и т. д., с которыми я не согла­
сен. . .». В письме от 22 июня 1863 года Тургенев, прекращая отношения
с Герценом, констатировал: «Наши мнения слишком расходятся, к чему
бесплодно дразнить друг друга?».2 Переписка между ними оборвалась на
этом почти на четыре года.
В конце 1862 года Тургенев был привлечен к ответственности по делу
о «лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами» (так
называемому «процессу 32-х»). Дело возникло на основании перехвачен­
ных III Отделением писем Герцена, Бакунина, Огарева и других деятелей
революционной эмиграции к их друзьям и единомышленникам в России.
В этих письмах имя Тургенева, как близкого и доверенного человека, упо­
миналось очень часто, в связи с чем в декабре 1862 года состоялось поста­
новление о вызове его из-за границы для допроса в особой следственной
комиссии. По получении официального предписания о явке в сенат Турге­
нев обратился с письмом к Александру II, заверяя в «умеренности» своих
убеждений, «вполне независимых, но добросовестных», и прося выслать
допросные пункты в Париж. В дальнейшем Тургенев под разными предло­
гами оттягивал явку и только через год после получения первого вызова,
в январе 1864 года, приехал в Петербург для дачи показаний в сенатской
комиссии. Процесс, причинивший писателю немало волнений, был закончен,
и постановлением сената Тургенев был освобожден от всякой ответствен­
ности.
Письмо Тургенева к Александру II вызвало едкую заметку Герцена,
цитируемую В. И. Лениным в его классическом разграничении типично
либеральных позиций Тургенева и либеральных колебаний революционерадемократа Герцена.
«Когда либерал Тургенев написал частное письмо Александру II
с уверением в своих верноподданнических чувствах и пожертвовал два
золотых на солдат, раненных при усмирении польского восстания, „Коло­
кол41 писал о „седовласой Магдалине (мужеского рода), писавшей государю,
что она не знает сна, мучась, что государь не знает о постигнувшем ее
раскаянии“. И Туогенев сразу узнал себя».3
С 1863 года Тургенев поселился с семьей Виардо в Баден-Бадене.
С 1863 года он вступил в число сотрудников либерально-буржуазного
«Вестника Европы», в котором были напечатаны все его последующие
крупнейшие произведения, в том числе и последний его роман «Новь».
В «Вестнике Европы», как и ранее в «Современнике», писатель стоял
близко к редакционному кружку, оказывая влияние на программные вы­
ступления журнала.
Летом 1870 года, в связи с начавшимися в непосредственной близости
от Баден-Бадена военными действиями, Тургенев покинул Германию. После
1 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 162.
2 Там же, стр. 175—176, 179—180.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 13.

326

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

заключения мира писатель, всюду следовавший за семьей Виардо, переехал
во Францию. В дни Коммуны он жил в Лондоне, после разгрома Коммуны
вернулся в Париж, где оставался до конца своей жизни, проводя зимы
в Париже, летние месяцы за городом, в Буживале, и совершая ежегодно
весной непродолжительные наезды в Россию.
В Париже Тургенев сошелся с кружком французских романистов:
Г. Флобером, Э. Гонкуром, Э. Золя, А. Додэ, Ги де Мопассаном, общение
с которыми расширяло возможности посредничества между русской и
западноевропейской, по преимуществу французской, литературой. Романы и
повести Тургенева, широко известные западному читателю, привлекали
внимание к русской литературе и общественной мысли вообще. Высокие
оценки, которые давал Тургенев произведениям русских писателей, старых
и современных, содействовали распространению интереса к русской литера­
туре в разных странах Европы. Кроме того, он переводил сам и способ­
ствовал появлению французских и английских переводов Пушкина, Гоголя,
Л. Толстого, Салтыкова-Щедрина, Писемского. Некоторые из этих перево­
дов Тургенев снабдил своими предисловиями, в иных случаях он помещал
в иностранных журналах отклики на книги русских писателей. Так, он
напечатал в одном из английских журналов рецензию на басни Крылова
в английском переводе и заметку об «Истории одного города» Щедрина,
еще не переведенную в то время на иностранные языки. В популяризации
русской литературы за рубежом Тургенев видел свой патриотический долг.
Часто наезжая в Россию и общаясь с русскими людьми за границей, Тур­
генев внимательно изучал русскую жизнь.
В 70-х годах он вошел в тесное общение с народнической эмиграцией
в Париже. В деятелях народнического движения Тургенев видел прежде
всего борцов против самодержавной реакции и, не сочувствуя их револю­
ционным планам, надеялся, что своей борьбой они сумеют склонить прави­
тельство к либерально-конституционным уступкам. Среди близких знако­
мых Тургенева были П. Лавров, П. Кропоткин, Герман Лопатин и многие
другие. С Кропоткиным и Лавровым Тургенев часто встречался и подолгу
беседовал с ними о положении дел на родине. В 1876 году он ознакомил их
со своим романом «Новь» еще в корректуре, рассчитывая на их указания и
советы. Германа Лопатина он ставил особенно высоко и не раз с восхище­
нием отзывался о его таланте, уме и нравственной силе.
В конце 70-х годов, в связи с новой революционной ситуацией в Рос­
сии, начинается общественное оживление среди учащейся молодежи,
в кругах радикальной интеллигенции, среди широких слоев общества, недо­
вольных царским правительством. Популярность Тургенева, в свое время
поколебленная его разрывом с «Современником», теперь вновь восстанавли­
вается и быстро растет: в Тургеневе видят прежде всего старого борца
с крепостничеством и убежденного противника реакционного правитель­
ственного курса.
Когда Тургенев приехал в Россию в феврале 1879 года, его чествовали
на многочисленных чтениях, вечерах и торжественных обедах, усиленно
приглашая остаться на родине. Уговоры были так настойчивы, что Турге­
нев склонен был прекратить добровольное изгнание. Однако это намерение
не было осуществлено. Ранней весной 1882 года обнаружились первые при­
знаки тяжелой болезни, лишившей писателя возможности передвижения
(рак позвоночника). Умер Тургенев после долгих месяцев непрекращавшихся страданий в Буживале 22 августа (3 сентября) 1883 года. Согласно
завещанию писателя, тело его было перевезено в Россию и похоронено
в Петербурге.

ТУРГЕНЕВ

327

2
Литературная деятельность Тургенева началась с драматической поэмы
«Стено», написанной в 1834 году, когда 16-летний дебютант был студентом
Петербургского университета. Впоследствии Тургенев расценил свой первый
опыт как детское ученичество, как «рабское подражание Байроновскому
Манфреду» (XI, 387). Увлечение романтизмом — не случайное явление
в литературном развитии одного из столпов русского реализма. В студен­
ческие годы Тургенев разделял его со всем своим поколением. С его соб­
ственных слов известно, что в университете он «цаловал имя Марлинского
на обертке журнала—плакал, обнявшись с Грановским, над книжкою стихов
Бенедиктова — и пришел в ужасное негодование, услыхав о дерзости Белин­
ского, поднявшего на них руку».1 За юношеской драмой последовал ряд
не дошедших до нас опытов: поэмы «Повесть старика», «Штиль на море»,
«Фантасмагория в летнюю ночь», сатира «Наш век» и около сотни мелких
стихотворений. В 1836 году в августовской книжке «Журнала министерства
народного просвещения» появилось первое печатное произведение Турге­
нева— его рецензия на книгу А. Н. Муравьева «Путешествие ко святым
местам русским». Об этой рецензии Тургенев впоследствии забыл, а когда
вспомнил о ней, то почти отказался от авторства: «... не могу же я, по со­
вести, считать это ребяческое упражнение своим первым литературным
трудом» (XII, 394).
В 1838 году в одном из номеров «Современника» была напечатана сти­
хотворная «дума» Тургенева «Вечер», с которой, собственно, начинается его
литературный путь. Ничего оригинального нет, правда, и в этой «думе».
«Вечер» — обычное романтическое стихотворение, похожее на десятки дру­
гих произведений этого рода, помещавшихся тогда в русских журналах.
Традиционна здесь и тема, и лексика, и композиция: вначале лирический
вечерний пейзаж, а затем философское размышление о «ночи и мраке»,
о «слиянии света с тьмой», о жизни и смерти, о загробных тайнах.
И об этой традиционно-романтической элегии Тургенев вполне мог бы
повторить слова, сказанные им о своей рецензии на книгу Муравьева.
Последующие стихотворения Тургенева, однако, показывают, что он сумел
быстро отойти от обветшалых традиций романтизма.
Белинский недаром говорил о том, что стихи Тургенева отличаются
оригинальностью мысли, а в связи с поэмой «Разговор» писал, что хотя
Тургенев и «не из тех самобытных и гениальных талантов, которые,
подобно Пушкину и Лермонтову, делаются властителями дум своего вре­
мени и дают эпохе новое направление; но в его таланте есть свой элемент,
своя часть той самобытности, оригинальности, которая. .. выводит талант
из ряда обыкновенных и благодаря которой он будет иметь свое влияние
на современную ему литературу»/
Под влиянием Белинского Тургенев сумел понять прогрессивное зна­
чение той литературно-политической борьбы против романтизма, которую
вели передовые мыслители России. Тургеневу стало ясно, что романтиче­
ский индивидуализм уводит человека от реальной жизни в искусственный
мир «возвышенного» страдания и бесплодных «разочарований», что роман­
тический скепсис прикрывает нередко пустоту и бессодержательность мысли
и чувства. Он увидел также, что в романтическую тогу любят рядиться
реакционные писатели «ложно-величавой школы», вроде пресловутого
1 Толстой и Тургенев, Переписка, 1928, стр. 29.
2 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. IX, СПб., 1910, стр. 164.

328

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Нестора Кукольника. Поэтому исходный пункт движения вперед для ка­
ждого человека Тургенев усмотрел не в романтическом скепсисе, а в простоте
и естественности чувства, порожденного реальной жизнью с ее настоящими,,
а не придуманными заботами и волнениями. В этом для Тургенева-поэта
и заключается истинное счастье современного человека. Вот почему счастье
в тургеневской поэзии понимается не как жизненная удача, а как естествен­
ная жизнь, не испорченная романтической рефлексией, скепсисом, насмеш­
ливой многоопытностью. Судьба человека, большого или малого, сильного
или слабого, может быть печальна, но в этом для Тургенева еще нет беды;
такая трагедия не тяготит его чувства: пусть трагедия, лишь бы натураль­
ная, непосредственная. На этом построены эпические стихотворения Турге­
нева: «Баллада», «Конец жизни», «Федя». Герои этих произведений терпят
жизненный крах: кто погибает «смертию лихой», кто, прожив без малого
целый век, кончает свою грешную жизнь в одиночестве, в норе «словно
зверь», кто переживает крах молодых надежд на любовное счастье, но об
этом Тургенев рассказывает без горечи, так как здесь нет ничьей вины,
здесь — правда и простота неразмышляющей природы. Гибель сама по себе
не угнетает поэта, как не вызывает его сожаления судьба сорванного цветка:
Так что ж? напрасно сожаленье!
Знать, он был создан для того,
Чтобы побыть одно мгновенье
В соседстве сердца твоего.
(„Цветок“)

Счастье или несчастье, т. е. жизнь, дается только людям непосредствен­
ным, вроде пушкинской Татьяны; Онегины и Печорины — вне жизни.
Когда в стихотворении «К А. С.» тургеневский Онегин встречает свою
Татьяну, он начинает объяснение, совсем как Онегин пушкинский:
Я вас знавал. . . тому давно,
Мне, право, стыдно и грешно,
Что я тогда вас не заметил.. .
Но всё, что в сердце молодом
Дремало легким, чутким сном
Перед внезапным пробужденьем —
Осталось тайной для меня ..
Хоть, помню, вас покинул я
С каким-то смутным сожаленьем.

А случай вновь не сблизил нас.. .
И вдруг теперь я встретил вас.
Вы изменились, как Татьяна...

Но перед нами не просто Онегин, а Онегин, осознавший себя по-турге­
невски и осудивший свое «онегинство»; поэтому он заканчивает свое объяс­
нение совсем не так, как можно было ожидать по началу:
Нет, нет! я стар; нет, я вам чужд,
Давно в борьбе страстей и нужд
Я истощил и жизнь и душу.

В апреле 1843 года вышел отдельной книжкой «рассказ в стихах»
Тургенева «Параша». Белинский откликнулся на него статьей, в которой оце­
нил «Парашу» как «один из. . . прекрасных снов на минуту проснувшейся рус­
ской поэзии, какие давно уже не видались ей». «Стих обнаруживает необык­
новенный поэтический талант, — писал он, — а верная наблюдательность,
глубокая мысль, выхваченная из тайника русской жизни, изящная и тон-

329

ТУРГЕНЕВ

кая ирония, под которою скрывается столько чувства, — всё это показывает
в авторе, кроме дара творчества, сына нашего времени, носящего в груди
своей все скорби и вопросы его». Белинский обратил внимание на то. что
в поэме Тургенева слышатся отзвуки Пушкина и Лермонтова, но видел
в этом не подражание, а органическую преемственность; он особо отметил
эпиграф из Лермонтова: «И ненавидим мы, и любим мы случайно»,—
эпиграф, который «находится в живой связи со смыслом целой пс.эмы, и
столько служит объяснением поэме, сколько и сам объясняется ею».1
Действительно, пушкинско-лермонтовская традиция «свободного» рас­
сказа не только ясна в «Параше», но и намеренно подчеркнута самим авто­
ром. Повествование ведется в тоне «Онегина» и «Сашки», с лирическими
отступлениями, с участием автора в самом рассказе. Как у Пушкина и j\epмонтова, автор — друг героя. В характеристике Параши, уездной барышни
с глубокой душой, полной внутренней тревоги и беспредметных ожиданий,
Тургенев умышленно дает почувствовать черты ее великого прообраза —
пушкинской Татьяны, а в обрисовке героя намекает на Онегина. Но Виктор
Александрович, герой «Параши», — не повторение Онегина, а переработка
этого образа, это Онегин сниженный, низведенный до обывательского
уровня. На робкий вопрос Татьяны о своем избраннике: «уж не пародия
ли он?» — Тургенев отвечает решительным и категорическим утверждением.
Это — пародия, пародия и на Чайлд-Гарольда, и на самого Онегина, паро­
дия на европейский романтизм, который ученически заимствует герой тур­
геневской поэмы.
Чужим умом питался весь свой век—
Но ловок был и вкрадчив. Изнуренный,
Скучающий, направил он свой бег
В чужие страны; с грустною улыбкой
Везде бродил, надменный и немой;
Но ум его насмешливый и гибкий
Из-за границы вынес целый рой
Бесплодных слов и множество сомнений,
Плоды лукавых, робких наблюдений. ..
(Строфа XXVIII)

Развенчание Тургеневым героя и низведение его с тех эффектных
высот, на которых он стоит в собственном мнении, подчеркнул и Белин­
ский: «Это один из тех великих-маленьких людей, которых теперь
так много развелось, и которые улыбкою презрения и насмешки прикры­
вают тощее сердце, праздный ум и посредственность своей натуры».
Рассуждая о том, как любит тургеневский герой, Белинский от любовной
истории этого героя переходит к исторической жизни России и начи­
нает говорить о ее коренных неустройствах. Герой Тургенева любит
случайно и не глубоко. «И как же иначе?—восклицает Белинский, — для
страсти надо воспитаться, развиться. А для этого надо возрасти в такой
общественной сфере, в которой духовная жизнь через дыхание входит
в человека, а не из книг узнается им. . . Только тогда из его страсти может
выйти или серьезная повесть, или высокая драма, а не жалкая комедия, не
карикатурная пародия...»/
Так судьба героя тургеневской поэмы была возведена к социальным
условиям русской жизни: крепостничество и деспотический гнет не дают
простора для развития широких общественных интересов и тем самым фор1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. VIII,
219, 208.
2 Там же, стр. 212, 218.

1907, стр. 207,

330

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

мируют маленьких людей с большими претензиями, с напускным скепсисом,
вывезенным из-за границы. Это не значит, что Тургенев осудил романтиче­
ского героя только как явление русской жизни; и на западноевропейской
почве «маленький-великий человек», погруженный в себя, в свои страсти и
разочарования, не кажется Тургеневу более привлекательным.
Через несколько месяцев после появления «Параши» Тургенев закон­
чил одноактный драматический этюд «Неосторожность», в котором, рас­
сматривая вопрос об ущербности человека романтического склада, вышел
за пределы русской жизни.
Романтический тип представлен в этой пьесе в двух разновидностях
(дон Рафаэль и дон Пабло), и обе осуждены. Правда, романтическая разо­
чарованность дона Рафаэля носит совсем уже внешний характер, и это от­
части примиряет с ним. Он говорит о себе: «Я едва ли верю во что-нибудь
на свете; я не верю в порок, а потому не верю и в добродетель. К чему
вам знать, какими путями дошел я до этого не совсем веселого убежде­
ния. .. и может ли занять вас повесть жизни погибшей, с намерением
погубленной?» (III, 26). Но за этой автохарактеристикой скрывается вовсе
не трагизм, а лишь эффектная поза, усвоенная ради любовных побед.
Контрастная по отношению к счастливому любовнику дону Рафаэлю
фигура дона Пабло также, в сущности, развенчивается, так как в истинно
трагическом его поединке с доньей Долорес этот страдающий, угрюмо и
безнадежно влюбленный человек оказывается тяжелым и грубым деспотом.
А острая концовка пьесы — эпилог, состоящий только из двух реплик, —
имеет единственное назначение: показать пошлый финал романтического
героя, который через десять лет после пережитой им кровавой драмы благо­
получно превращается в сиятельного чиновника. Только одна донья Доло­
рес, воплощающая естественную простоту чувства, выходит моральной
победительницей в том быстром словесном турнире, который составляет
сюжет «Неосторожности». Что же касается романтических натур, то дра­
матический рассказ об их страданиях и страстях от начала до конца прони­
зан авторской иронией, тонкой, но вполне ощутимой. Недаром Белинский
в письме к Тургеневу писал о «Неосторожности»: «Драма ваша — весьма
и тонко умная и искусно изложенная вещь», а в письме к Краевскому
повторял, что «это вещь необыкновенно умная, но не эффектная для дуры
публики нашей...»?
Прозаическая драма «Неосторожность» подготовила переход Турге­
нева к прозе, открывавшей больше простора для объективного анализа ро­
мантического героя, — задача, неотступно стоявшая в 40-е годы перед Тур­
геневым, как и перед всей передовой литературой того времени.
В 1844 году написана была первая его прозаическая повесть «Андрей
Колосов»; в ней продолжается тема развенчания романтического героя,
с тем, однако, отличием от всех предшествующих попыток Тургенева в этом
роде, что рядом с задачей негативной встает и задача позитивная: развен­
чиваемому строю чувств противопоставляется истинный, утверждаемый.
При этом положительный образ строится как прямая противоположность
романтической «гениальности» и «необыкновенности» во всех видах. В са­
мом деле, характеристика Андрея Колосова состоит преимущественно из
отрицаний. Намечая внутренний облик своего героя, автор заинтересован
прежде всего в том, чтобы указать, чего нет в духовном мире его героя:
«... в нем не было ни той таинственности, которою щеголяют юноши, ода­
ренные самолюбием, бледностью, черными волосами и „выразительным“
1 Белинский, Письма, т. II, СПб., 1914, стр. 373, 374.

ТУРГЕНЕВ

331

взглядом, ни того поддельного равнодушия, под которым будто бы скры­
ваются громадные силы...» (II, 12).
Тот же метод отрицательной характеристики применен и в обрисовке
героини: «Варя была девушка обыкновенная, — а между тем таких деву­
шек весьма немного на святой Руси. Вы меня спросите: отчего? Оттого,
что я никогда не замечал в ней ничего натянутого, неестественного, жеман­
ного; оттого, что она была простое, откровенное, несколько грустное созда­
ние; оттого, что ее нельзя было назвать „барышней“» (II, 18).
Смысл всей истории, рассказанной в «Андрее Колосове», сводится
к тому, что истинные и естественные люди разрешают сложные жизненные
коллизии вопреки «возвышенной» традиции, как и поступил герой повести,
оставив свою прежнюю возлюбленную без душевных терзаний, без объяс­
нений и трагических фраз, без «мелких хороших чувств: сожаления и рас­
каяния» (II, 32).
Если дидактический смысл «Андрея Колосова» заключался в изобра­
жении того, как человек с «ясным, простым взглядом на жизнь» ведет
себя в тот «горький и великий миг», когда он должен расстаться «с жен­
щиною, некогда любимой» (II, 32), то в другом произведении, близком
к «Андрею Колосову» по времени написания и по заглавию («Андрей»,
1845), речь идет о том, как человек такого же склада, при ином повороте
судьбы, раз полюбив, сохраняет свою любовь на всю жизнь. Ситуация
противоположная, направление — то же.
Герой стихотворного рассказа, как и герой рассказа прозаического,
показывает образец естественной морали, свободной от книжных предвзя­
тостей. Любя жену своего друга, он дорожит ее честью, с душевной болью
покидает ее и много лет спустя, за границей, получает от нее в качестве
высшей награды письмо с откровенными любовными словами. Как Андрей
Колосов был хорош в своем «бессердечии», так Андрей, герой стихотвор­
ного рассказа, хорош в своей сердечности. Личная судьба сделала одного
выразителем «трезвого» взгляда на жизнь, другого — прекраснодушным
мечтателем, и в обоих положениях, совершенно противоположных, они
оправданы автором за натуральность характера и поведения.
В 1846 году другой кроткий мечтатель делается главным героем рас­
сказа «Бреттер». В его душевном мире Тургенев опять-таки ценит выше
всего «откровенное, непроизвольное, то есть доброе проявление страсти»,
недоступное романтическому человеку, воспитанному на «презрении». Анта­
гонист Кистера, армейский бреттер Лучков, «презирает» именно то, «в чем
судьба отказала ему». «Другого презрения, — добавляет автор, — люди во­
обще, кажется, не знают» (II, 42). Противоположность двух типов, роман­
тического и «прекраснодушного», доходит в этом рассказе до полной не­
примиримости, до резкой враждебности, приводящей к кровавой развязке.
Характерно, что подобную ситуацию повторяет Тургенев и в другом
рассказе этого же периода — в «Трех портретах», где другой романтический
бреттер, Лучинов, становится физическим убийцей кроткого и доброго Ро­
гачева. При этом Кистер и Рогачев отличаются друг от друга только сте­
пенью культурности, а Лучков и Лучинов — только степенью снижения
романтического героя. Недаром современная Тургеневу критика говорит
о них обоих, как о сколках с Печорина.
Социальный смысл напряженной борьбы Тургенева с романтическим
типом был разъяснен им самим в рецензии 1844 года на перевод Вронченко «Фауста» Гёте. «Романтизм, — пишет здесь Тургенев, — есть не что
иное, как апофеоза личности». Романтик бессознательно эгоистичен. «Он
становится центром окружающего мира; он (сам не сознавая своего

332

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

добродушного эгоизма) не предается ничему; он всё заставляет себе преда­
ваться. .. Он готов толковать об обществе, об общественных вопросах,
о науке; но общество, так же как и наука, существует для него —не он
для них» (XII, 20). Законный в свое время, как порождение протеста про­
тив средневековых «преданий, схоластики и вообще всякого авторитета»
(XII, 20), романтизм устарел в настоящее время. «Мы знаем, что
человеческое развитие не может остановиться на подобном результате; мы
знаем, что краеугольный камень человека не есть он сам, как неделимая
единица, но человечество, общество, имеющее свои вечные, незыблемые
законы» (XII, 32). Человек романтического склада не может выйти за пре­
делы собственной личности. Занятый самим собой, он становится безна­
дежным эгоистом, для которого исчезают страдания других людей. В душе,
занятой своими сомнениями и недоумениями, неизбежно появляется бес­
плодный мефистофельский скепсис, а Мефистофель — «бес людей одиноких
и отвлеченных, людей, которых глубоко смущает какое-нибудь маленькое
противоречие в их собственной жизни и которые с философическим равно­
душием пройдут мимо целого семейства ремесленников, умирающих с го­
лода» (XII, 27).
Считая гётевского «Фауста» высшим воплощением романтизма (хотя
самый термин появился позднее), Тургенев заявляет: «...но приходит дру­
гая пора, когда, не переставая признавать „Фауста« величавым и прекрас­
ным произведением, мы идем вперед, за другими, может быть, меньшими
талантами, но сильнейшими характерами, к другой цели... Повторяем: как
поэт, Гёте не имеет себе равного; но нам теперь нужны не одни поэты...
мы (и то, к сожалению, еще не совсем) стали похожи на людей, которые,
при виде прекрасной картины, изображающей нищего, не могут любоваться
„художественностью воспроизведения«, но печально тревожатся мыслью
о возможности нищих в наше время...» (XII, 35).
Романтизм осужден Тургеневым за равнодушие к насущным социаль­
ным вопросам, за отрыв от конкретных задач, стоящих перед страной.
Всякий мыслящий человек, и тем более всякий талантливый писатель,
должен оставить в покое романтических «общечеловеков» и обратиться
к злободневным темам из жизни своего времени и своего народа. «Та­
лант— не космополит: он принадлежит своему народу и своему вре­
мени»,— пишет Тургенев в той же рецензии и, обосновывая необходимость
обращения к злободневным вопросам живой современности, утверждает:
«Одно лишь настоящее, могущественно выраженное характерами или талан­
тами, становится неумирающим прошедшим...» (XII, 35).
Содействовать повороту общественных интересов в сторону живых со­
циальных вопросов — в этом Тургенев видел важнейшую национальную
задачу передовых русских людей. Горячими патриотическими словами го­
ворит Тургенев в своей рецензии о русском народе, характеризуя его как
«народ юный и сильный, который верит и имеет право верить в свое
будущее...» (XII, 36).
Итак, борьба с романтическим эгоизмом имела для Тургенева значе­
ние большого патриотического дела. Рецензия на «Фауста» показывает это
с полной определенностью.
Нет никакого сомнения, что круг идей, отразившийся в этой рецен­
зии, сформировался у Тургенева под непосредственным влиянием Белин­
ского. За статьями Белинского Тургенев с напряженным вниманием следил
еще в 30-е годы. Под влиянием этих статей рухнули в его сознании старые
романтические кумиры. Личная близость с Белинским в 40-е годы еще
больше закрепила и усилила могучее воздействие его великих идей. Эта

ТУРГЕНЕВ

333

близость между Тургеневым и Белинским достигла своей вершины
в 1847 году, когда Белинский в Зальцбрунне, где он жил вместе с Тургене­
вым, писал знаменитое свое письмо к Гоголю. Письмо это стало для Тур­
генева его «религией», как он об этом впоследствии заявлял К. Аксакову.
Но и до 1847 года Тургенев во многом следовал за Белинским. Тур­
генев никогда не поднимался на высоту его революционно-демократических
идей; тем не менее вслед за Белинским утверждал он великие возможности
русского народа, «народа юного и сильного», вслед за Белинским отвергал
он космополитизм.
Вместе с Белинским требовал Тургенев от мыслящих русских людей
перенести свое внимание от «маленьких противоречий в собственной жизни»
к великим противоречиям в жизни человечества и общества, к тревожным
мыслям «о возможности нищих в наше время», к вопросам и задачам
социальным (XII, 27, 35).
Гоголь и его школа сделались благодаря Белинскому в общественном
сознании людей 40-х годов знаменем «социальности». Естественно, что
Тургенев, который ради «человечества и общества» вступил в борьбу с ро­
мантической самоизоляцией, должен был увлечься Гоголем, и он, действи­
тельно, увлекался им, читал и перечитывал его произведения и целые стра­
ницы из Гоголя помнил наизусть. Сразу после смерти Гоголя Тургенев
отозвался о нем, как о писателе, «открывшем нам нас самих»; он говорил
о том, что Гоголь для России больше, чем писатель, что это был во многих
отношениях прямой продолжатель Петра I. Герои Тургенева, романтиче­
ские и враждебные романтизму, те, которых он отвергал, и те, которых он
утверждал, жили и действовали в гоголевской среде. Доказывая возмож­
ность пошлого финала для русских «Мефистофелей», Тургенев не забывал
о той обывательской, патриархальной, самодовольной пошлости, которая
ничего не слыхала о Мефистофеле и окружала всех мыслящих людей плот­
ной стеной. Уже в «Неосторожности» рядом с доном Рафаэлем и доном
Пабло стояла фигура дона Балтазара, олицетворявшая эту громадную сти­
хию первобытной и нерассуждающей обывательской пошлости, на фоне
которой даже развенчанный дон Пабло выглядел все-таки человеком необык­
новенным. В России доны Балтазары были патриархальными помещиками,
и в 1845 году Тургенев, рядом с поэмой «Андрей», написал «Помещика»,
физиологический очерк в стихах, который ввел Тургенева в круг писате­
лей гоголевского направления.
Любил он жирные блины,
Боялся чорта да жены;
Любил он, скушав пять арбузов,
Ругнуть и немцев и французов,
Читал лишь изредка, с трудом,
Служил в архиве казначейства,
И был, как следует, отцом
Необозримого семейства!
(Строфа II)

Таков новый герой Тургенева, воплощающий социальную среду, при­
том среду господствующую, на фоне которой писатель показывает тех
людей, которыми он занимался и раньше и позже этой поэмы. Здесь и
пародийная «романтическая дева» (Коринна молодая), и ее обожатель,
застенчивый и бледный, герой
Полу-порывов, долгих дум
И робких дел!..
Строфа XXI)

334

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Наконец, здесь же и тот поэтический подросток-девушка, «ребенок робкий
и немой», которому, по мысли автора, суждено впоследствии вступить
в борьбу со средой «невежд».
Так впервые у Тургенева его положительные и отрицательные герои
появляются на фоне социальной среды, среды диких помещиков, и ирония
автора впервые направлена не только на «великих-маленьких людей», но
прежде всего на их низменное окружение, а для положительного героя впер­
вые предсказана необходимость борьбы с этой средой.
Таковы были первые итоги приобщения Тургенева к гоголевской
школе. Характерно, что Белинский, весьма холодно отозвавшийся на «Три
портрета», восторженно встретил «Помещика». «Помещик г. Тургенева, —
писал он, — легкая, живая, блестящая импровизация, исполненная ума,
иронии, остроумия и грации». И далее многозначительно прибавил: «Ка­
жется, здесь талант г. Тургенева нашел свой истинный род, и в этом роде
он неподражаем».1
Разумеется, Белинского привлекало в «Помещике» не подражание Го­
голю (его и не было), а гоголевский метод — метод изображения не от­
дельных выдающихся героев, а всей окружающей их социальной среды.
Что же касается прямого следования гоголевской манере в пьесе Тургенева
«Безденежье» (1846), то эти вполне подражательные «сцены из петербург­
ской жизни молодого дворянина» Белинский оставил совсем без внимания.
Зато вторично и с особенным энтузиазмом заговорил он об истинном пути
Тургенева в связи с «Хорем и Калинычем». И неудивительно. Понятие
социальной среды не исчерпывалось «невеждами»-помещиками; оно вклю­
чало в себя и голодных ремесленников, и нищих, и прежде всего крестьян.
Маниловы и Собакевичи торговали крестьянскими душами, живыми и
мертвыми, а гоголевская Россия была Россия не только помещичья, но и
крестьянская. Обращение Тургенева после «Помещика» к крестьянам,
Хорю и Калинычу, действительно было продолжением найденного пути, того
пути, который привел Тургенева к отражению важнейших вопросов рус­
ской социальной действительности —в духе гоголевского направления, одно
из высших достижений которого составляют «Записки охотника».

3
Буржуазные историки литературы много говорили о всяческих литера­
турных влияниях, которыми будто бы порождены были «Записки охот­
ника», как и вообще интерес Тургенева к крестьянскому вопросу. Влияние
самой русской жизни при этом не учитывалось вовсе—черта, характерная
для буржуазного идеалистического литературоведения. Между тем
в 1909 году в своих лекциях по русской литературе Горький, поставив во­
прос: «Что выдвинуло в 40-х годах на сцену мужика, что сделало из него
в 50-х первое лицо в литературе?», — так ответил на этот вопрос: «... инте­
рес и внимание к нему <русскому крестьянину> вызвал он сам, и вызвал
грубейшим образом, именно, путем бунтов и волнений. Он занимался этим
делом чрезвычайно усердно и всё с большей энергией». Приведя стати­
стические данные о неуклонном росте крестьянских волнений с 1826 по
1850 год, Горький заключал: «Если в течение 1460 дней мужик бунтует
172 раза, то выходит, что он бунтует каждые 9 дней по одному разу обя­
зательно— тут уж поневоле обратишь на него внимание...».2 К тому же
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, 1914, стр. 219.
2 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, 1939, стр. 178.

ТУРГЕНЕВ

335

самый процесс буржуазного развития России выдвигал вопрос об отмене
крепостного права на первое место.
Таковы факты действительности, заставившие Тургенева обратить
внимание на русского крестьянина и направить свои очерки против крепо­
стного права. Своими «Записками охотника» Тургенев продолжил дело,
начатое Гоголем в «Мертвых душах», и продолжил его в то время, когда
Гоголь отошел от антикрепостнических идей своей поэмы. Этим объяс­
няется тот факт, что некоторые эпизоды в «Записках охотника» направ­
лены против Гоголя, автора «Выбранных мест из переписки с друзьями»;
при этом полемика с Гоголем ведется в развитие тех страстных обвине­
ний, которые были выдвинуты Белинским в зальцбруннском письме. Неда­
ром один из самых острых рассказов из «Записок охотника» — «Бур­
мистр»— снабжен пометой: «Зальцбрунн, в Силезии, июль, 1847 г.», зна­
менательно соответствующей времени и месту письма Белинского Гоголю.
В «Записках охотника» Тургенев выступил против крепостного права
и его защитников. Однако значение «Записок охотника», как и значение
«Мертвых душ», не только в прямом протесте против крепостного права,
но и в общей картине русской жизни, сложившейся в условиях крепост­
ного права. Коренное отличие «Записок охотника» от поэмы Гоголя заклю­
чалось в том, что к гоголевской галерее мертвых душ Тургенев прибавил
галерею душ живых, взятых прежде всего из крестьянской среды. Те люди,
о которых размышлял Гоголь в знаменитом лирическом отступлении, встали
во весь рост в «Записках охотника». Рядом со Стегуновыми и Зверковыми появились настоящие люди — Калиныч, Ермолай, Яков Турок,
крестьянские дети. Рядом с «государственным человеком» Пеночкиным ока­
зался истинно государственный ум — Хорь. Лживой «гуманности» поме­
щика противопоставлены были суровая гуманность Бирюка и поэтическая
гуманность Касьяна. Восторженные любители искусств, помещики-меце­
наты, эти, по словам Тургенева, «дубины, вымазанные дегтем», обнаружи­
вали истинную свою цену рядом с таким подлинным ценителем искусства,
как Дикий Барин, а тупоумный Андрей Беловзоров, племянник Татьяны
Борисовны, художник и покоритель сердец, карикатурный сам по себе,
становился еще карикатурнее при сопоставлении с великим художником из
народа Яковом Турком.
Важно также и то, что многие крестьянские персонажи «Записок охот­
ника» оказывались не только носителями положительных душевных ка­
честв: они изображены как носители лучших черт русского национального
характера. В этом прежде всего и заключался протест Тургенева против
крепостного права. Тургенева в связи с «Записками охотника» не раз упре­
кали в идеализации крестьянства и в отступлении от реализма. На самом же
деле, показывая высокие душевные качества людей из народа, подчер­
кивая и заостряя лучшие черты русских крестьян, Тургенев развивал тра­
диции реалистического искусства и создавал типические образы, наполнен­
ные большим политическим содержанием; защищая крепостное крестьян­
ство, Тургенев одновременно защищал национальное достоинство русского
народа. В «Хоре и Калиныче» воплощено соединение в русском складе
души практичности с поэзией; наличие в русском народе таких людей, как
Хорь, служит автору доказательством национального характера деятель­
ности Петра I. Народная гуманистическая философия Касьяна внушена
ему созерцанием родной земли и родной природы: «Ведь я мало ли куда
ходил! И в Ромён ходил, и в Синбирск-славный град, и в самую Москвузолотые маковки; ходил на Оку-кормилицу, и на Цну-голубку, и на Волгуматушку, и много людей видал, добрых хрестьян, и в городах побывал чест-

«Бурмистр», Черновой автограф Тургенева. Первая страница. 1847.

«Бурмистр». Черновой автограф Тургенева. Последняя страница, с наброском титульного
листа «Записок охотника». 1847.

338

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ных. .. И не один я грешный. .. много других хрестьян в лаптях ходят, по
миру бродят, правды ищут...» (I, 116). Русская природа и народная поэ­
зия формируют мировоззрение крестьянских детей; «русская, правдивая,
горячая душа звучала и дышала» в пении Якова Турка, а самый дух и со­
держание его песни навеяны были опять-таки русской природой: «чем-то
родным и необозримо-широким, словно знакомая степь раскрывалась перед
вами, уходя в бесконечную даль» (I, 214). Вот почему такое пристальное
внимание автора в «Записках охотника» привлекают силы и стихии русской
природы.
Природа в «Записках охотника» — не фон, не декоративная картина,
не лирический пейзаж, а именно стихийная сила, которую автор изучает
детально и необыкновенно пристально. Природа живет своей особой
жизнью, которую автор стремится изучить и описать со всей доступной
человеческому глазу и слуху полнотой. В «Бежином луге», прежде чем
приступить к рассказу о людях, Тургенев рисует жизнь природы в те­
чение одного июльского дня: он показывает ее историю за этот день, рас­
сказывает, какова она ранним утром, в полдень, вечером; какой вид, формы
и цвет в разные периоды дня имеют облака, каков цвет небосклона и его
вид в течение этого дня, как меняется погода за день и т. д. Когда Тур­
генев живописует наступление ночи в лесу, то ему недостаточно общей кар­
тины захода солнца и засыпания природы, он не допускает никакой при­
близительности: подробно рассказывает он, каковы последовательные
этапы наступления темноты, когда и как темнеют стволы, когда и как по­
крываются тенью верхушки деревьев, когда засыпают птицы, какие раньше
и какие позже. Оказывается, «птицы засыпают — не все вдруг — по поро­
дам: вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними
овсянки» («Ермолай и мельничиха»; I, 19). Тургенев вносит в свои пей­
зажи точные названия растений и животных. В рассказе «Смерть»
на протяжении одного абзаца величиной в полстраницы встречаем перечень
птиц: ястреба, кобчики, дятлы, дрозды, иволги, малиновки, чижи, пеночки,
зяблики; растений: фиалки, ландыши, земляника, сыроежки, волвянки,
грузди, дубовики, мухоморы.
С таким же пристальным вниманием изображаются животные, только
их «портреты» даются с большей интимностью, с добродушным прибли­
жением их к человеку. «Корова подошла к двери, шумно дохнула раза два;
собака с достоинством на нее зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво
хрюкая...» («Хорь и Калиныч»; I, 12). В описании индивидуальных
свойств собаки Тургенев особенно изобретателен и виртуозен. Достаточно
вспомнить собаку Ермолая — Балетку, замечательным свойством которого
«было его непостижимое равнодушие ко всему на свете... Если б речь
шла не о собаке, я бы употребил слово: разочарованность» (I, 20).
Природа в «Записках охотника» активно воздействует на героев про­
изведения — простых людей и рассказчика-автора. Иногда она прини­
мает таинственный облик, внушающий человеку, чувство страха и уныния,
но чаще всего в «Записках охотника» природа подчиняет человека не своей
загадочностью и враждебностью, не своим равнодушием, но своей могучей
жизненной силой. Такова природа в рассказе «Лес и степь», замыкаю­
щем цикл. Рассказ о лесе и степи с разнообразными, важными и торже­
ственными событиями в их жизни, со сменой времен года, дня и ночи, зноя
и гроз — это в то же время рассказ о человеке, чей духовный мир опреде­
ляется этой природной жизнью. Природа внушает человеку в этом рас­
сказе то неизъяснимую душевную тишину, то странную тревогу, то стрем­
ление вдаль, то, чаще всего, бодрость, силу и радость.

ТУРГЕНЕВ

339

Но, по мысли Тургенева, черты русского человека, сформированные
его общением с простодушной и в то же время величавой и могучей приро­
дой, уродуются и извращаются условиями крепостного права: Софрон
дополняет Пеночкина, «загулявший холостой дворовый человек» становится
Оболдуем, — лакей по должности становится и лакеем в душе («Свида­
ние»). Нравственный характер всех этих людей отражает, по Тургеневу,
не коренные свойства простого русского человека, но качества, воспитанные
крепостной неволей.
Национально-русскими чертами наделены в «Записках охотника» не
только крестьяне; русскими людьми по натуре являются у Тургенева и не­
которые помещики, избежавшие растлевающего влияния крепостного права.
Петр Петрович Каратаев — не менее русский человек, чем крестьяне; неда­
ром рассказ о нем первоначально назывался «Русак». И он также жертва
крепостного права: его сгубила любовь к чужой крепостной девушке, на ко­
торой он не может жениться из-за дикого самодурства ее владелицы.
Национальные черты характера подчеркнуты и в моральном облике Черто­
пханова. Он великолепен в своей природной гордости, независимости и
инстинктивном чувстве справедливости. Он помещик, но он не крепостник.
Такова же Татьяна Борисовна, патриархальная помещица, но в то же
время простое существо с прямодушным русским сердцем. Антинацио­
нально, по Тургеневу, само крепостное право. Помещики, не являющиеся
типичными крепостниками, представляются ему живой силой русского
общества. Он направляет свои удары не против дворянства в целом,
а только против помещиков-крепостников. В отличие от революционных
демократов, Тургенев надеялся на русское дворянство, стремясь обнару­
жить в нем здоровые элементы.
Живые силы в России есть — такова одна из главных идей «Записок
охотника». Эти силы, хочет сказать Тургенев, отчасти заключены в дво­
рянстве, но главным образом и прежде всего в простом народе. Есть
в русском народе и воля, и крепость, и ум, и мягкость, и гуманность, и
поэтичность, есть готовность «поломать себя» и двинуться вперед по пути
преобразований; но это всё — силы непосредственные, неосознанные, дрем­
лющие. Чтобы привести их в движение, нужны просвещенные и умелые
преобразователи; недаром тема Петра дана уже в первом очерку «Записок
охотника».
Тургеневский замысел книги о стихиях и силах русской жизни, есте­
ственно, был бы не полон без постановки вопроса о русском образованном
сословии, о его месте и роли в русской жизни. Эта тема имеется в «Запис­
ках охотника», она поставлена в «Гамлете Щигровского уезда», но это един­
ственная тема, которая освещается в этой книге трагически. Отрыв от
родной почвы превращает мыслящего человека в пустоцвет — об этом
Тургенев сказал уже в «Параше». В «Записках охотника» он повторил эту
мысль с еще большей настойчивостью и глубиной. Вывезший свои понятий
из-за границы, Гамлет Щигровского уезда оторван от русской жизни.
С горечью он сознает это сам. «Посудите сами, какую, ну, какую, скажите
на милость, какую пользу я мог извлечь из энциклопедии Гегеля? Что
общего, скажите, между этой энциклопедией и русской жизнью? И KàK
прикажете применить ее к нашему быту, да не ее одну, энциклопедию,
а вообще немецкую философию... скажу более — науку?» (I, 251). Во­
прос остается неразрешенным, а для уездного Гамлета неразрешимым: он
не может выйти из сферы «лично-человеческого» и потому поставлен авто­
ром вне живых сил русского народа. Сознание своей ненужности, амби­
циозное презрение к себе превращает жизнь тургеневского героя в психо22*

340

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

логический выверт, в беспрерывное стремление к самоунижению. В то же
время стремление Гамлета Щигровского уезда найти для себя место в рус­
ской жизни в глазах Тургенева представляется уже проявлением живой
силы. Унижающий себя, герой не унижен поэтому автором: в Гамлете
Щигровского уезда уже предсказаны некоторые черты Рудина.
Таким образом, в «Записках охотника» вместилось богатое и разно­
образное содержание. В книге Тургенева подняты были самые важные, са­
мые жгучие вопросы русской жизни предреформенной поры. Тургенев
сумел показать, что века крепостной неволи не исказили в русском кре­
стьянстве лучших черт его характера. «Записки охотника» были проник­
нуты мыслью о несовместимости крепостного права с национальным до­
стоинством русского народа. «В русском человеке таится и зреет зародыш
будущих великих дел, великого народного развития...», — писал Тургенев
в рецензии на рассказы В. И. Даля (XII, 106). Художественному разви­
тию этой идеи и посвящены «Записки охотника».
В те же годы, когда складывался цикл «Записок охотника» (1847—
1851), Тургенев написал и пьесы, прямо или косвенно с этим циклом свя­
занные. Некоторые вопросы и темы, едва намеченные в «Записках», были
Тургеневым развернуты в драматической форме. Так, эпизод из «Одно­
дворца Овсяникова» был развернут в драматический очерк «Завтрак
у предводителя» (1849). Тема нахлебника, жертвы «подчиненного суще­
ствованья», человека, которому приходится на своем веку служить «тяже­
лой прихоти, заспанной и злобной скуке праздного барства» (I, 271), была
впервые намечена в рассказе «Мой сосед Радилов», потом перенесена
в пьесу «Нахлебник» и, наконец, вновь поднята в «Чертопханове и Недопюскине». Эта тема открывала широкий простор для глубоко драматиче­
ских положений и наталкивала на выбор сценической формы. Маленький
человек, оскорбленный и униженный, стал излюбленным героем рассказов
и повестей натуральной школы. В «Нахлебнике» и «Холостяке» Турге­
нев перенес рассказ о его бедственной судьбе на театральные подмостки.
Этим он ответил на назревшую потребность в разработке реалистической
русской драматургии. В лагере «Современника» драматические опыты Тур­
генева встречены были с полным сочувствием и восприняты были именно
как выполнение первоочередной современной задачи. «... Несомненно,
что г. Тургенев столько же способен к комедии, сколько и к рассказу или
роману, — писал Некрасов, — и если он решился писать комедии, а не рас­
сказы и повести, то тут мы видим одно преимущество: русская повесть
еще имеет на своей стороне несколько дарований, а хорошие комедии, как
известно всем, появляются у нас так редко».1 Что касается самого Турге­
нева, то для него пьесы «Нахлебник» и «Холостяк» были исполнением
давней его мечты о создании национальной русской комедии в русле гого­
левского направления. В рецензии на драму С. А. Гедеонова «Смерть Ля­
пунова» Тургенев писал о Гоголе, как о гениальном зачинателе самобытной
русской драматургии: «Семена, посеянные Гоголем, — мы в этом уверены —
безмолвно зреют теперь во многих умах, во многих дарованиях; придет
время — и молодой лесок вырастет около одинокого дуба. ..». А в своем
разборе пьесы Кукольника «Генерал-поручик Паткуль» Тургенев вновь
поднял вопрос о необходимости дальнейшего развития и роста националь­
ной драматургии, с тем чтобы «эта жила в почве нашей народности. . .
забила обильным ключом» (XII, 67, 103).
1 Н. А. Некрасов, Полное собрание сочинений и писем, т. IX, Гослитиздат,
1950, стр. 543.

ТУРГЕНЕВ

341

Эти мысли Тургенева о новой драматургии вполне соответствовали
взглядам Белинского и, вероятно, были навеяны его статьями. Если пьесы
Тургенева не получили такого же значения, как «Записки охотника», то
это произошло не только потому, что талант драматурга не так был силен
у Тургенева, как дар повествователя, но еще и потому, что начальные
опыты его в деле развития национального театра вскоре получили завер­
шение у Островского. «Нахлебник» и «Холостяк» были написаны в 1848—
1849 годах, а в 1850 году появились «Свои люди — сочтемся».
В другой группе драматических произведений («Где тонко, там и
рвется», 1847; «Месяц в деревне», 1849) Тургенев вновь поднимает во­
прос о социальной ущербности разного рода романтиков и эстетиков, лю­
дей иной раз умных и тонких, но праздных, далеких от насущных нужд
и забот современного общества, занятых своей особой «великих-маленьких
людей», провинциальных Печориных.
В пьесе «Где тонко, там и рвется» Горький читает и цитирует Лермон­
това и, как эпигон Печорина, ведет сложную и тонкую игру с неопытным
женским сердцем, но, в отличие от Печорина, терпит поражение и оказы­
вается посрамленным девятнадцатилетней девочкой, которая нехитрыми
средствами побеждает своего умного и скептического противника, ирони­
чески возвращая ему цитаты из «вашего Лермонтова». И чтобы сделать
поражение наказанного героя еще более чувствительным, Тургенев застав­
ляет его в финале пьесы наметить для себя перспективу превращения
в Пигасова: «Впрочем, чувствительность ко мне не пристала... не правда
ли?—восклицает он. — И точно: да здравствуют насмешливость, весе­
лость и злость! Вот я опять в своей тарелке!» (III, 95).
Пьеса «Месяц в деревне» также могла бы называться «Где тонко, там
и рвется». Тонким и сложным, запутанным и потому «болезненным», «ча­
хоточным» отношениям Ракитина и Натальи Петровны противостоят прос­
тые и в своей простоте, в сущности, более сложные, но естественно-здоро­
вые отношения Беляева и Верочки. И хотя эти отношения тоже кончаются
неблагополучно, но виной этому не внутренние причины, а вмешательство
посторонних сил. Моральным победителем в сложной психологической
борьбе выходит непосредственное и здоровое, торжествует «простота и
правда», как в предшествующей пьесе, и болезненно-тонкое рвется в новой
пьесе, как порвалось оно в предшествующей. Семнадцатилетняя Верочка
побеждает Наталью Петровну, а Беляев — Ракитина.
Знаменательно для Тургенева конца 40-х годов, что моральными побе­
дителями сделаны демократические герои: Верочка — бедная воспитанница,
а Беляев — разночинец-учитель, нуждающийся студент. Тургенев думал
было назвать своего героя Андрей Колосов и отказался от своего намере­
ния не без оснований: он оставил своему герою природную естественность
Андрея Колосова, но придал ему более демократический облик. Несколь­
кими мелкими, но многозначительными чертами он связал также Беляева
с Белинским. Беляев любит больше всего читать критические статьи, по­
тому что, как он говорит, «теплый человек их пишет» (IV, 66); нет сомне­
ния, что «теплый человек» — это Белинский. Характерно, что в черновой
рукописи пьесы герой носил даже фамилию Белинский. В окончательном
тексте Беляев — поклонник Белинского и человек его социальной среды. Так
у Тургенева еще в очень смутном очерке наметилась тема разночинца, са­
мым фактом своего появления подавляющего бездеятельных умников из
дворянской среды. Но эта тема для Тургенева была еще далеко впереди.
Пока еще он шел только к решению вопроса об исторической роли
лучших представителей дворянской интеллигенции, которых приводил

342

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

К сознанию собственной ущербности, что и давало им право на сочувствие.
В этой связи важно, что образ Ракитина, созданный после «Гамлета Щигровского уезда», имеет трагический оттенок: Ракитин сам приходит к со­
знанию своей болезненности и устарелости, он покидает сцену с полным
достоинством, пораженный, но не осмеянный. Правда, над ним трунит
Шпигельский, но это делает Ракитину честь, потому что Шпигельский —
это уже ближайший предшественник Пигасова.
Главный интерес пьесы «Месяц в деревне» Тургенев видел в разре­
шении «довольно сложной психологической задачи». В центре этой
драмы — поединок антагонистических натур, противоположных морально­
психологических типов. Что в повестях и рассказах Тургенева выступало
как противопоставление, то в пьесах приобретало характер столкновения,
Не внешнего, но внутреннего, — столкновения чувств, стремлений, психи­
ческих укладов. Запутанность и сознательная хитрость натур эгоистиче­
ских вступала в борьбу с душевными качествами простых и правдивых
людей. Пьеса переполнялась поэтому изощренными разговорами, словес­
ными турнирами. Люди рафинированные хитрят друг с другом, как Раки­
Тин с Натальей Петровной, и каждый видит при этом своего партнера
насквозь; люди эгоистические под маской сердечного расположения ведут
борьбу с людьми непосредственными, как Горский с Верой, а Наталья
Петровна со своей воспитанницей, и те сперва попадаются на удочку про­
тивника, но потом быстро разгадывают западню, и роли начинают ме­
няться: недавний победитель превращается в побежденного. Один сложный
и тонкий разговор следует за другим; одна острая психологическая ситуацая сменяется другой, еще более острой; захватывающие своей внутренней
драматичностью словесные турниры сменяют друг друга, и так до самого
конца пьесы. Получался совершенно новый тип драматического представ­
ления, напряженного и острого, захватывающего внутренним движением
и в то же время лишенного движения внешнего. Имея в виду именно это по­
следнее обстоятельство — отсутствие внешнего действия, Тургенев называл
свои пьесы повествовательными и считал их совершенно несценичными. На
деле это, конечно, не так. Он создал пьесу остро сценичную, полную пси­
хологического движения и напряженной внутренней борьбы; он выступил
при этом как новатор. Напомним еще раз, что драматические произведе­
ния Тургенева были созданы в ту пору, когда эпоха Островского еще
только начиналась. Таким образом, в разработке национальной русской
драмы гоголевского направления Тургенев шел рядом с Островским.

4
Работа Тургенева над пьесами в конце 40-х годов помогла ему по­
дойти к роману не в меньшей степени, чем его повести и рассказы. Мы уже
видели на примере «Нахлебника» и «Завтрака у предводителя», как Тур­
генев использовал одни и те же факты русской жизни в пьесах и рассказах.
Дошедшие до нас сведения о неосуществленных драматических замыслах
Тургенева свидетельствуют о том же. Так, например, замысел пьесы «Вече­
ринка», изложенный в воспоминаниях Н. А. Огаревой-Тучковой, нашел
свое если не осуществление, то перевоплощение в «Якове Пасынкове» —
повести, стоящей хронологически и идейно в преддверии первого тургенев­
ского романа, а также и в самом «Рудине». Сохранившийся список дей­
ствующих лиц комедии «Компаньонка или гувернантка» соответствует той
группе персонажей, которая фигурирует в отрывке «Собственная господ­
ская контора» из незаконченного безымянного романа, над которым Тур-

ТУРГЕНЕВ

343

генев работал в 1852—1853 годах. Отрывок дает основание предполо­
жить, что большое место в романе должно было занимать изображение по­
мещичьего быта и тяжелого, злобного помещичьего самодурства. Этой
своей стороной роман тесно примыкает к обличительным рассказам и
эпизодам «Записок охотника», а образ Глафиры Ивановны, несомненно,
находится в прямом родстве с фигурой старой барыни в «Муму». Но,
кроме этой бытописательной линии, намечалась, как видно, и другая, свя­
занная с сыном помещицы, который сам называет себя человеком слабым,
ничтожным, и с главной героиней (сначала комедии, потом романа), ком­
паньонкой Елизаветой Михайловной, девушкой страстной, красивой,
«с нравственной твердостью» в характере; в план романа входила и любов­
ная история. Нравственно слабый герой и сильная девушка — такая колли­
зия уже близко подводит нас к «Рудину». Оставив работу над безымян­
ным романом и перейдя к другому замыслу, Тургенев, очевидно, думал
перенести центр внимания с бытописательной стороны повествования на
фигуры молодого героя и девушки: их любовная история, как видно,
должна была стать главным стержнем нового романа. Видимо, образ моло­
дого человека не был еще Тургеневу ясен в такой степени, чтобы его можно
было сделать героем романа о русской жизни и обобщающим образом по
отношению к многочисленным подготовительным персонажам — от героя
лирических стихотворений и поэм до «Гамлета Щигровского уезда» и
«Дневника лишнего человека».
В повестях 1854 года «Два приятеля» и «Затишье» продолжается
еще старая работа разоблачения человека неустойчивого, рефлектирую­
щего, беспочвенного. Зато в «Переписке» и «Якове Пасынкове» картина
заметно меняется. Те новые черты в отношении автора к своему герою,
которые были робко намечены в «Гамлете Щигровского уезда», в «Днев­
нике лишнего человека» и отчасти в «Месяце в деревне», получают здесь
полное развитие и мотивировку.
«Переписка» начата была Тургеневым еще в 1844 году, а закончена
в конце 1854, как гласит авторская надпись на черновом автографе.
Надпись чрезвычайно многозначительна: она как бы указывает на то, что
в этой повести отразились итоги десятилетних размышлений автора над
образом лишнего человека. Самая возможность продолжить повесть, нача­
тую десять лет назад, показывает, что много и тогда уже было сказано
истинного и что автор, глядя на своего героя новыми глазами, не отказы­
вается от своих ранее выдвинутых против него обвинений. Герой сам гово­
рит о своем «дрянном самолюбии», о склонности к эффектной позе и само­
любованию, о легкой изменчивости и непостоянстве. Он уличается в том же
своей корреспонденткой. По-печорински казнит он скрытые и явные по­
роки— свои и своего поколения:
«Совмещая в себе недостатки всех
возрастов, мы лишаем каждый недостаток его хорошей, выкупающей сто­
роны. Мы глупы, как дети, но мы не искренни, как они, мы холодны как
старики! но старческого благоразумия нет в нас» (VII, 103). Это, оче­
видно, идет от времени начала работы, от замысла 1844 года. Зато период
окончания, замысел 1854 года, приносит новые итоги.
В отличие не только от ранних повестей 40-х годов, но и от «Гамлета
Щигровского уезда», теперь оказывается, что, в сущности, «лишние люди»
виноваты без собственной вины. Людьми без молодости и без будущего,
людьми уродливого ума и сердца их сделали неблагоприятные обстоя­
тельства русской исторической жизни. Исчислив все свои грехи перед со­
бой и перед близкими, герой «Переписки» говорит: «Обстоятельства нас
определяют — они наталкивают нас на ту или другую дорогу и потом они же

344

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

нас казнят». «У нас, русских, — продолжает герой «Переписки», —нет
другой жизненной задачи — как опять-таки разработка нашей личности, и
вот мы, едва возмужалые дети, уже принимаемся разрабатывать ее, эту
нашу несчастную личность!» (VII, 102). Беда, значит, в том, что условия
русского социально-политического строя не открывают перед личностью
возможностей для выхода на широкий простор общественной жизни.
Образованный и мыслящий человек вынужден поэтому выполнять дело,
единственно для него возможное—«разработку своей личности».
Оказывается далее, что преждевременная старость российских «лиш­
них людей» — факт, хотя и несомненный, но не абсолютный: «...зачем
клеветать на себя? — Будто уж и мы никогда не были молоды, будто в нас
никогда не играли, не кипели, не дрожали силы жизни?» И далее:
«Помните вы эту чистоту, эту доброту и доверчивость помыслов, это
умиление благородных надежд, это молчание полноты? Неужели мы и тогда
не стоили чего-нибудь лучшего, чем то, к чему нас довела жизнь?»
(VII, 103). Но самое главное оправдание этих людей—не в личной чи­
стоте души и помыслов, а в том, что, в конце концов, эти помыслы и эта
чистота не пропадают даром: они приносят пользу обществу. Не подготов­
ленные и, так сказать, не допущенные к живому и историческому делу,
эти люди выполняют свой общественный долг самым фактом своего суще­
ствования. Люди рефлексии, размышления, они становятся вольными и
невольными пропагандистами; они приучают к размышлению окружаю­
щую их среду, до этого находившуюся в состоянии жалкого покоя; они
будят в этой среде всё, способное к мысли. С их личностью связываются
надежды и ожидания русской женщины. Марья Александровна пишет
своему корреспонденту: «...мы, женщины, по крайней мере те из нас,
которые не удовлетворяются обыкновенными заботами домашней жизни,
получаем свое окончательное образование все-таки от вас — мужчин. Вы
на нас имеете сильное и большое влиянье». Русская девушка, «уездная
барышня», бессознательно ждет появления такого человека, она в тревоге,
он явился, и «... все ее тревоги успокоены, все сомненья разрешены им;
устами его, кажется, говорит сама истина — она благоговеет перед ним,
стыдится своего счастья, учится, любит» (VII, 105—106).
Так намечается в «Переписке» постановка вопроса об историческом
значении рудинского типа. Здесь обозначены не только контуры героя
уже почти сложившегося тургеневского романа, но также вырисовывается
и облик героини этого романа — девушки, ожидающей своего избранника
и учителя. Здесь же предсказано, что тургеневский роман будет не только
романом о русском деятеле, но одновременно и повестью о первой любви.
Она <героиня> многого требует от жизни, она читает, мечтает. .. о любви. —
Всё об одной любви! скажете вы... Положим; .но для нее это слово много
значит... Она оглядывается, ждет, когда же придет тот, о ком ее душа
тоскует... Наконец он является... она увлечена — она в руках его как
мягкий воск. Всё —и счастье, и любовь, и мысль — всё вместе с ним
нахлынуло разом...» (VII, 105).
В «Переписке» девушка уже выставлена судьей героя тургеневских
романов, а ее любовь трактуется как орудие испытания этого героя, ибо
такая любовь может служить испытанием, и так (по-тургеневски) полю*
бившая «уездная барышня» может стать судьей своего учителя. Она судит
своего ненастоящего избранника во имя того настоящего, приход которого
он только возвещает: «Если б он был героем, он бы воспламенил ее, он бы
научил ее жертвовать собою — и легки были бы ей все жертвы! Но героев
в наше время нет...» (VII, 106).

ТУРГЕНЕВ

345

«Переписка» находится как бы в преддверии тургеневского романа.
В этой повести даны уже все элементы будущего романа Тургенева как
особого жанра; но «Переписка» еще не роман, а скорее своеобразная тео­
рия его. Здесь объяснено и истолковано, каков герой и какова героиня,
каковы должны быть взаимоотношения между ними, какова должна быть
завязка и развязка этих отношений, как будет совершаться суд над
героем, кем и по какому кодексу он будет судим. Что здесь рассказано, то
будет показано в романе; что здесь выражено прямыми формулами, то там
будет дано в живом соотношении персонажей и в движении самого сюжета.
«Яков Пасынков» (1855) обнаруживает еще один новый поворот тур­
геневского отношения к старым проблемам и старым героям. В разряд
«лишних людей» попадает человек без гипертрофированного самолюбия,
без эгоизма, без обостренного переживания своей «личности». Героем
рассказа выбран человек скромный, неяркий, незаметный, и в то же время
он наделен родовыми признаками своего типа: романтической мечтатель­
ностью и неприспособленностью к конкретным условиям русской жизни.
Этими родовыми чертами он примыкает к прежним тургеневским героям
и к зарождающемуся образу Рудина. Рудина напоминает он и своей жиз­
ненной судьбой: это мечтатель с чертами бобыля, нищий, бедняк; совсем
по-рудински разработаны эпизоды его неудачных попыток практической
деятельности; по-рудински очерчена и сцена встречи рассказчика с Яковом
Пасынковым на пути, в гостинице; здесь он вполне «бесприютный скита­
лец» в рудинском духе.
Устранив из характера своего героя черты эгоизма и самолюбия, под­
черкнув в нем только родовые признаки, которые ставят его в моральном
отношении выше окружающей среды, Тургенев получил полную возмож­
ность совсем избавить себя от старой, уже выполненной задачи развенча­
ния и дать полную волю давно назревшей потребности в переоценке рудинского типа. Тургенев, который в то время, когда русские «романтики»
еще пользовались популярностью, вступил с ними в решительную борьбу,
теперь, взглянув на них взглядом историка, рассказал об этих людях так,
чтобы читатели не отвернулись от них с равнодушием или, что еще хуже,
с иронией, чтобы они признали за ними заслуги, о которых шла речь
в «Переписке», чтобы они увидели в людях 40-х годов не только шлак
истории, но и предшественников дальнейшего исторического движения.
В середине 50-х годов это казалось Тургеневу особенно важным, так
как исторические условия заметно изменились по сравнению с 40-ми го­
дами и началом 50-х. Россия находилась накануне исторических перемен.
Стала очевидной неизбежность «крестьянской реформы», которая «знаме­
нует собой начало новой, буржуазной, России, выраставшей из крепостни­
ческой эпохи».1 В этих условиях всякий «бессонный человек» должен был
казаться Тургеневу человеком нужным, несмотря на все его ошибки и грехи.
Люди, враждебные крепостному застою, способные будоражить молодые
умы, должны были предстать перед Тургеневым не только со стороны их
отрицательных черт, исторически обусловленных, но и со стороны тех
положительных возможностей, которые в них были, даже если они не
сумели проявить свои возможности на практике.
Так созревал у Тургенева замысел его первого романа.
Вскоре после выхода в свет «Рудина» современники обратили вни­
мание на итоговый, обобщающий характер этого произведения по отноше­
нию к целой серии предшествующих рассказов и повестей Тургенева.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17. стр. 96.

346

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Особая значительность и синтетичность нового замысла Тургенева
была ясна и людям его круга, и ему самому. Трудная и упорная работа
Тургенева над «Рудиным», многократные совещания с друзьями — Ботки­
ным, Панаевым, Некрасовым, многократные переработки, — всё это связано
с намерением Тургенева создать своего рода историческое повествование
о недавнем прошлом, сохраняющем свое значение для настоящего. Вот
почему в 1880 году Тургенев выделил «Рудина» из всех прежних повестей
и возвел его в ранг романа.
В этом романе Тургенев поставил своей задачей ответить на вопрос
о передовом общественном деятеле современности. Может ли претендовать
на эту роль один из лучших представителей высококультурного дворянства,
человек, воспитавшийся в кружке Станкевича, один из тех людей, о кото­
рых Чернышевский сказал: «Поэзиею упоены были их сердца; слава
готовила им венцы за благую весть, провозглашаемую от них людям, и,
увлекаемые силою энтузиазма, стремились они вперед»? 1 Чтобы прояснить
этот вопрос для читателя, романисту надо было показать героя с разных
сторон, оценить как общественные его достоинства и недостатки, так и
личные свойства, в которых в той или иной мере проявлялась его обще­
ственная ценность. Речь шла о том, может ли Рудин способствовать пре­
образованию общественной жизни России, может ли он бороться с пре­
пятствиями, способен ли он не только просвещать людей, но и вести их
за собой.
Роман должен был называться «Гениальная натура», и в этой формуле
для Тургенева одинаково важны были обе ее части: «гениальность», т. е.
способность к философским обобщениям, широта взгляда, бескорыстный
энтузиазм, и «натура», т. е. твердость воли и умение преодолевать препят­
ствия, в том числе даже самые будничные, вполне прозаические, знание
жизни, понимание обстановки.
В «Рудине» Тургенев судит своего героя именно с этой точки зрения
и выносит ему окончательный приговор, который, однако, нельзя сформу­
лировать в виде простой сентенции.
Название «гениальная натура» должно было звучать иронически. Дело
в том, что в Рудине есть способности пробуждать людей, но нет способ­
ности вести их за собой; он просветитель, но не преобразователь; в нем
есть огромный ум, но нет «могучей воли»; в нем есть «гениальность», но нет
«натуры», — таковы окончательные итоги анализа рудинского типа в романе
Тургенева, таков его приговор Рудину, одновременно обвинительный и
оправдательный. Обвинительный потому, что Рудин, способный к герои­
ческому порыву, о чем говорит его смерть на баррикаде, не способен
к преодолению препятствий, не способен к повседневной борьбе. Поэтому
он оказывается ниже надежд Натальи, первой из «тургеневских девушек»,
R которой «сказалась та смутная тоска по чем-то, та почти бессознательная,
но неотразимая потребность новой жизни, новых людей, которая охваты­
вает теперь всё русское общество. . .» (Добролюбов о Елене).2 В то же
время Тургенев выносит Рудину приговор оправдательный потому, что
Рудин разбудил в Наталье эту «потребность новой жизни», и потому
еще, что его признал своим учителем разночинец Басистов, этот «рос­
лый малый..., некрасивый и неловкий, но добрый, честный и прямой»
(V, 14).
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. III, Гослитиздат,
1947, стр. 197.
2 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1935,
стр. 224.

ТУРГЕНЕВ

347

Тургенев подчеркивает, что все недостатки натуры Рудина (эгоизм,
фразерство, отсутствие непосредственности, жажда власти над сердцами)
порождены от него не зависящими обстоятельствами общественной жизни,
ограничившими его возможности только «разработкой личности» в духе
философских кружков 30-х годов, но из этих кружков он вынес стремле­
ние к тому, «что придает вечное значение временной жизни человека»,
крепкое убеждение, что «тот только заслуживает название человека, кто
умеет овладеть своим самолюбием, как всадник конем, кто свою личность
приносит в жертву общему благу. ..», и горячее желание дать себе отчет
«в потребностях, в значении, в будущности своего народа» (V, 35, 33, 30).
Правда, дальше этого стремления Рудин не идет. «Несчастье Рудина
состоит в том, что он России не знает, и это, точно, большое несчастье», —
говорит Тургенев устами Лежнева. При этом Тургенев ясно отдает себе
отчет в том, что несчастье Рудина грозит ему превращением в космопо­
лита. Размышляя о судьбе Рудина, Лежнев говорит: «Россия без каждого
из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись.
Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без
нее обходится! Космополитизм — чепуха, космополит — нуль, хуже нуля;
вне народности ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет» (V,
107—108).
Если бы Тургенев рассматривал Рудина как космополита, то о его
оправдании не могло бы быть и речи. Дело, однако, в том именно и заклю­
чается, что, по мысли Тургенева, Рудин в этом грехе не повинен: он не об­
ходится без России, он думает о «будущности своего народа», он мучи­
тельно пытается найти себе место и дело в русской жизни. Он не знает
России, это правда. «Но опять-таки скажу, — говорит Лежнев, — это не
вина Рудина: это его судьба, судьба горькая и тяжелая, за которую мы-то
уж винить его не станем» (V, 108). Гнет самодержавия, условия крепо­
стного строя закрыли перед Рудиным пути к широкой общественной дея­
тельности, к деятельному, практическому познанию России, — в этом и за­
ключалась «судьба» Рудина, «судьба горькая и тяжелая», на которую наме­
кает Лежнев, многозначительно прибавляя к приведенным выше словам:
«Нас бы очень далеко завело, если бы мы хотели разобрать, отчего у нас
являются Рудины» (V, 108).
Вот почему оправдание Рудина было в то же время осуждением
самодержавно-крепостнического режима. Чернышевский в «Очерках гого­
левского периода» заключил свою характеристику кружка Станкевича
такими словами:
«И кто хочет перенестись на несколько минут в их благородное обще­
ство, пусть перечитает в „Рудине“ рассказ Лежнева о временах его моло­
дости и удивительный эпилог повести г. Тур1енева».!
А в эпилоге, изображавшем встречу гонимого Рудина с Лежневым
в номере губернской гостиницы,2 произнесены были самые горячие слова
оправдания Рудину.
Между тем Чернышевский ясно понимал, что в Рудине был и слабый,
нерешительный «русский человек на rendez-vous», никакого оправдания не
заслуживающий. Однако историческое значение Рудина определялось не
этими чертами, мешавшими ему стать передовым деятелем, а теми его свой­
ствами, которые ставили человека рудинского типа во враждебное отноше­
ние к царству крепостного застоя.
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. III, 1947, стр. 198.
2 Эпизод, изображающий смерть Рудина, тогда еще не был написан.

348

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Положительное значение Рудина отметил в своих секциях по русской
литературе и Горький, считавший даже, что Тургенев слишком сурово
отнесся к своему герою. Горький поставил Рудина неизмеримо выше бур­
жуазно-дворянских практиков вроде Лежнева
«Приняв во внимание все условия времени — и гнет правительства,
и умственное бессилие общества, и отсутствие в массах крестьян сознания
своих задач—мы должны будем признать, что мечтатель Рудин, по тем
временам, был человеком более полезным, чем практик, деятель.
«Мечтатель — он является пропагандистом идей революционных, он
был критиком действительности, он, так сказать, пахал целину, — а что,
по тому времени, мог сделать практик?
«Нет, Рудин лицо не жалкое, как принято к нему относиться, это
несчастный человек, но — своевременный и сделавший не мало доброго».1
Основная задача Тургенева — многостороннее рассмотрение вопроса
о социальной ценности героя — определила и главные особенности художе­
ственной формы романа.
В критической литературе уже отмечалось, что строение романа чрез­
вычайно просто, строго, почти схематично. Действие в нем сосредоточено
на протяжении четырех решающих дней: дня появления Рудина в усадьбе
Ласунской, следующего за ним утра, дня первого объяснения Натальи
с Рудиным и следующего за ним утреннего свидания у Авдюхина пруда.
Все немногочисленные второстепенные персонажи романа даны в прямом
или косвенном соотношении с Рудиным. В самом деле, Дарья Михайловна
и Пандалевский — это представители той бытовой среды, в которой выну­
жден жить и действовать Рудин. Все остальные персонажи осуществляют
суд над центральным героем: Наталья—главный и единственно правомоч­
ный судья его; Лежнев и Волынцев — судьи частичные, их право на суд —
в непосредственности их натуры, а у Лежнева еще и в культурной бли­
зости к Рудину. Однако, по мысли Рудина, право на суд этих последних не
бесспорно, так как они не воплощают в себе идеи исторического движения,
и в финале романа Лежнев сам отказывается от своих прав на суд и осу­
ждение Рудина. Пигасов, опустошенный и опошленный Мефистофель,
завершающий собой длинную галерею подготовительных образов этого
рода, тоже на протяжении всего романа судит и осуждает Рудина, но это
человек циничный, беспринципный, поэтому автор решительно лишает его
права на суд. И, наконец, Басистов — это горячий адвокат Рудина; голос
Басистова имеет особенный вес, так как на его стороне молодость, чест­
ность, энтузиазм; кроме того, он представитель другой социальной среды,
среды разночинной, и его отношение к Рудину должно свидетельствовать
о том, что проповедь Рудина принесла свои плоды и разбудила силы, спо­
собные к движению. Словом, всё в романе подчинено задаче выяснения
социальной ценности людей рудинского типа.
Подчинен этому и метод изображения душевной жизни героев. Тур­
генев вскрывает только такие черты их внутреннего мира, которые необхо­
димы и достаточны для их понимания как социальных типов и характе­
ров. Поэтому Тургенев не интересуется резко индивидуальными чертами
внутренней жизни своих героев и не прибегает к детальному психологи­
ческому анализу. Даже автора «Бедной невесты» еще в 1852 году он упре­
кал в злоупотреблении психологическим анализом. «Островский, — писал
он, — на наших глазах, так сказать, забирается в душу каждого из лиц,
им созданных; но мы позволим себе заметить ему, что эта бесспорно по1 М. Гор ь к и й. История русской литературы, Гослитиздат, М., 1939, стр. 176.

ТУРГЕНЕВ

349

лезная операция должна быть свершена автором предварительно. Лица
его должны находиться уже в полной его власти, когда он выводит их
перед нами. Это — психология, скажут нам; пожалуй, но психолог должен
исчезнуть в художнике, как исчезает от глаз скелет под живым и теплым
телом, которому он служит прочной, но невидимой опорой» (XII,
138-139).
Рудин был напечатан в первых двух книжках «Современника» за
1856 год, а в последней книжке этого же журнала появилась рецензия
Чернышевского на «Детство и отрочество» и военные рассказы Л. Тол­
стого. В этой рецензии Чернышевский дал гениальное определение психо­
логизма Толстого. Он писал: «...одного поэта занимают всего более очер­
тания характеров; другого — влияния общественных отношений и житей­
ских столкновений на характеры; третьего — связь чувств с действиями;
четвертого — анализ страстей; графа Толстого всего более — сам психиче­
ский процесс, его формы, его законы, диалектика души, чтобы выразиться
определительным термином».1
Психологический метод Тургенева не сроден методу Толстого, как его
определил Чернышевский. «Диалектика души» не только не занимает его,
но кажется ему подготовительной работой художника, недостойной вни­
мания читателя. Его сфера — это как раз то, о чем говорит Чернышевский,
перечисляя поэтов, не сродных Толстому, именно «очертания характеров»,
понятых как результат «общественных отношений и житейских столкнове­
ний», включая в эти понятия и обширную область социально-культурных
воздействий.
Этот принцип психологического обобщения, сложившийся у Тургенева
с самого начала его писательского пути, как нельзя лучше подошел для
художественных задач его романа.
В «Рудине» Тургенев поставил своего героя перед лицом истории и,
применяя исторический критерий, стремился выяснить его общественное
значение. Однако, с точки зрения Тургенева, человек живет не только
в сфере общественных отношений, он находится также под властью внеисторических, вечных стихий универсальной жизни. Здесь мы подходим
к метафизической философии Тургенева, ясно сказавшейся во многих его
произведениях. В повестях и рассказах, предшествующих «Рудину» и сле­
дующих за ним, Тургенев, изучая человека того же типа и социального
облика, подвергает его действию внеобщественных сил, в сознании Турге­
нева стихийных, стоящих над человеком, именно сил природы и любви.
В «Поездке в Полесье» (1856) человек, внезапно оставшись наедине
с природой и как бы выключенный из жизни общества, сильно и остро
переживает полное одиночество, заброшенность и обреченность. «О, как
всё кругом было тихо и сурово-печально — нет, даже не печально, а немо,
холодно и грозно в то же время! Сердце во мне сжалось. В это мгновенье,
на этом месте, я почуял веяние смерти, я ощутил, я почти осязал ее
непрестанную близость. Хоть бы один звук задрожал, хотя бы мгновенный
шорох поднялся в неподвижном зеве обступившего меня бора! Я снова,
почти со страхом, опустил голову; точно я заглянул куда-то, куда не сле­
дует заглядывать человеку...» (VII, 206—207).
Эти пессимистические мысли о беспомощности человека перед лицом
природы сложились у Тургенева задолго до «Рудина» и «Поездки в По­
лесье». Еще в 1849 году он писал Полине Виардо о «грубом равнодушии
природы»: «Да, она такова: она равнодушна; душа есть только в нас и,
Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. III, 1947, стр. 422—423.

350

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

может быть, немного вокруг нас... это слабое сияние, которое старая ночь
вечно стремится поглотить».1
Такой взгляд на природу был для Тургенева не только непосредствен­
ным ощущением, он был его философским убеждением.
Стихийное «разлитие жизни» природы, вполне равнодушной к человеку,
представляется Тургеневу источником трагизма и одновременно очарова­
ния: человек не может не чувствовать своей незначительности и обречен­
ности перед лицом бессознательного творчества природы и, сам порожде­
ние этого творчества, не может не подпасть под его обаяние. Цитирован­
ные выше строки о «грубом равнодушии природы» и о «старой ночи» закан­
чиваются такими словами: «Но это не мешает этой негодной природе быть
восхитительно прекрасною, и соловей может доставлять нам чудные вос­
торги, между тем как какое-нибудь несчастное полураздавленное насекомое
мучительно умирает у него в зобу».2
Таково тургеневское метафизически-созерцательное, пассивное вос­
приятие природы и связанная с этим восприятием идея трагического, кото­
рую Тургенев считал основой всякой рефлексии, самым глубоким корнем
человеческой мысли. Недаром Рудин пишет сочинение «о трагическом
в жизни и в искусстве»; характерно, что при этом самым сложным кажется
ему вопрос «о трагическом значении любви». Этот вопрос казался почти
неразрешимым не только Рудину, но и его автору как в период подготовки
«Рудина», так и после него.
Трагический смысл эта проблема приобретала для Тургенева потому,
что любовь, в соответствии с его философскими взглядами, рисовалась ему
также стихийной и бессознательной силой, перед властью которой чело­
век беззащитен.
В «Затишье» (1854) любовь выступает как трагедия безысходной за­
висимости и добровольного подчинения, безграничной власти человека над
человеком, власти смертоносной. Недаром лейтмотивом для повести избран
суровый пушкинский «Анчар». «И умер бедный раб у ног Непобедимого
владыки», — эти стихи и предсказывают, и комментируют судьбу героини
повести. Для раскрытия замысла повести важно отметить, что Тургенев
создает образ Марьи Павловны путем комбинации немногих, но противо­
речивых и на первый взгляд даже несовместимых черт. Тургенев настой­
чиво придает внешнему и внутреннему облику Марьи Павловны, наряду
с чертами возвышенными и величавыми, черты земные, даже грубые:
«Черты ее лица выражали не то, чтобы гордость, а суровость, почти гру­
бость. . .». Эта нисходящая шкала определений (гордость, суровость, гру­
бость) поддерживается автором на всем протяжении повести. «Когда же она
поднимала свои глаза, в них было что-то дикое, красивое и тупое, напоми­
навшее взор лани» (VII, 36). Стихийная, смертоносная сила любви, захва­
тившая существо, совмещающее в себе свойства античной богини и живот­
ного, приобретает универсальное значение; эту силу Тургенев понимает как
объективный закон самой жизни.
Под власть этой силы, стоящей вне человека и враждебной ему, попа­
дает и герой «Переписки», притом попадает как раз в тот момент своей
жизни, когда он меньше всего был к этому чувству предрасположен. Именно
такая ситуация и нужна Тургеневу, так как для него «любовь даже вовсе не
чувство — она болезнь...; обыкновенно она овладевает человеком без
спроса, внезапно, против его воли — ни дать, ни взять холера или лихо1 Письма И. С. Турпина к Паулине Виардо, М., 1900, стр. 128
2 Там же, стр. 128—129.

ТУРГЕНЕВ

351

радка...» (VII, 122). Как и в «Затишье», любовь трактуется здесь как род
власти человека над человеком, как сила порабощающая. Стихи из пушкин­
ского «Анчара»: «И умер бедный раб у ног Непобедимого владыки» — по­
дошли бы и сюда, потому что герой «Переписки» умирает, и умирает рабом.
«В любви нет равенства..., в любви одно лицо — раб, а другое — власте­
лин, и не даром толкуют поэты о цепях, налагаемых любовью. Да, любовь —
цепь, и самая тяжелая» (VII, 122).
От «Переписки» протягиваются нити к «Фаусту» (1856), где любовь
опять-таки выступает в качестве силы непреоборимой, возникающей вне­
запно и охватывающей человека, казалось бы, совершенно огражденного от
ее власти. Тургенев стремится показать, что все преграды, охраняющие чело­
века от этой силы, непрочны и искусственны; достаточно неосторожного
прикосновения, и они прорвутся. Оказывается также, что сила искусства —
прямая помощница и пособница силы любви, потому что искусство неиз­
менно стремится заглянуть «куда-то, куда не следует заглядывать чело­
веку».
Неосуществимость личного счастья в любви и наивность стремлений
к нему — один из главных мотивов «Фауста». Он звучит и в повести «Ася»,
где любовь также проявляется как стихия, не подвластная человеку; овла­
деть ею, подчинить себе и заставить ее служить своему счастью человек не
может. Нельзя угадать такое мгновение, когда эта сила может даться в руки
человеку; не сказанное во-время слово превращает уже почти совсем счаст­
ливого человека в одинокого бессемейного бобыля. В статье «Русский чело­
век на rendez-vous» Чернышевский, споря с Тургеневым, показал, что в не­
счастье героя повести «Ася» повинны не стихийные силы, а его собствен­
ная бесхарактерность, порожденная социальными условиями жизни. Разу­
меется, Тургенев был далек от такого понимания проблемы. У Тургенева
герой не виновен в своем несчастье. Его погубила не душевная дряблость,
проявившаяся в момент решающего объяснения, а нечто другое. «Когда я
встретился с ней в той роковой комнате, во мне еще не было ясного созна­
ния моей любви; оно не проснулось даже тогда, когда я сидел с ее братом
в бессмысленном и тягостном молчании.. . оно вспыхнуло с неудержимой
силой лишь несколько мгновений спустя, когда, испуганный возможностью
несчастия, я стал искать и звать ее.. . но уж тогда было поздно» (VII,
258). Дело, значит, по Тургеневу, в том, что любовь капризна и свое­
вольна, как Ася, а «у счастья нет завтрашнего дня» (VII, 256).
Однако, подобно тому как «негодная природа» оказывалась у Турге­
нева одновременно и трагически бездушной и обольстительной, так же и
любовь, в понимании Тургенева, имеет свою оборотную, радостную и смяг­
чающую чувство трагизма сторону. В «Первой любви» (1860) Тургенев
вновь утверждает понимание любви как неизбежного подчинения и добро­
вольной зависимости, как стихийной силы, господствующей над человеком.
И вместе с тем главная тема повести — это непосредственное обаяние пер­
вой любви, не тускнеющее от тех обвинений, которые возводит против этой
грозной силы автор. Точно так же и в «Вешних водах», отделенных от
«Первой любви» целым десятилетием, Тургенев развивает ту же философию
любви как силы, подчиняющей себе человека, порабощающей его, и в то же
время восхищается красотой любовного чувства, несмотря на то что, по
мысли автора, чувство это не приносит человеку счастья и часто ведет
его к гибели, если не физической, то нравственной. Одна из глав повести
«Вешние воды» завершается таким лирическим возгласом автора: «Первая
любовь — та же революция: однообразно-правильный строй сложившейся
жизни разбит и разрушен в одно мгновенье, молодость стоит на баррикаде,

352

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

высоко вьется ее яркое знамя — и что бы там впереди ее ни ждало —
смерть или новая жизнь — всему она шлет свой восторженный привет»
(VIII, 301).
В обоих случаях, — и трагически ощущая свою беспомощность перед
лицом равнодушной природы, и радостно переживая красоту таких явлений,
как природа и любовь, — человек у Тургенева равно остается пассивным
орудием вне его лежащих сил. Он не творец собственного счастья и не
устроитель своей судьбы. Правда, для того чтобы понять это, он должен,
по Тургеневу, пройти длинную цепь стремлений к счастью, падений и разо­
чарований. Зато потом, когда на жизненном опыте подтвердится печальная
истина, человеку не останется ничего другого, как сознательно отказаться
от претензий на личное счастье ради внеличных целей, ради того, что он
считает своим нравственным «долгом». Только на этом пути он найдет
если не счастье, то во всяком случае удовлетворение, хотя и горькое, от со­
знания выполненной обязанности и завершенного труда, возложенного на
себя взамен неосуществимых стремлений к счастью.
Эта пессимистическая и пассивная философия должна была с неизбеж­
ностью породить антагонизм между Тургеневым и его революционно-демо­
кратическими современниками, создававшими законченную систему со­
циально-философского героического оптимизма. Недаром Добролюбов вы­
ступил против Тургенева еще до его отхода от «Современника», причем
объектом нападения послужили тургеневские строки из «Фауста» о «вери­
гах долга», которые неизбежно должен наложить на себя человек, осознав­
ший бесплодность стремлений к личному счастью, о несовместимости «прият­
ного» с «полезным». Дело в том именно и заключалось, что принципиальная
совместимость и даже нераздельность личных стремлений («приятное») и
общественного долга («полезное») лежала в основе теории «разумного
эгоизма». Теоретикам революционной демократии было ясно, что идея от­
речения и недостижимости полного счастья теснейшим образом связана
у Тургенева с либерализмом его политических взглядов. В конце 40-х го­
дов, во время особенно страстных своих негодований против политической
реакции, Тургенев говорил:
«... Кто сказал, что человеку суждено быть свободным? История нам
доказывает противное. Гете, конечно, не из желания быть придворным
льстецом написал свой знаменитый стих:
Der Mensch ist nicht geboren frei zu sein.1

«Это просто факт, истина, которую он высказал в качестве точного на­
блюдателя природы, каким он был» (из письма к П. Виардо от 19—
20 июня 1849 года).2
Как полное счастье не дается частному человеку в его личной жизни,
считал Тургенев, так полная свобода не суждена человеку общественному
в его исторической жизни. И здесь и там, уверял он, приходится доволь­
ствоваться малым, неполным счастьем и ограничивать свои стремления.
Жизнь изменить нельзя, к ней можно только целесообразно приспособиться;
наивно стремиться к резким и внезапным поворотам, можно рассчитывать
только на медленные, постепенные изменения.
Неизбежность расхождения Тургенева с революционными демократами
заложена была в самом существе политических и философских взглядов
Тургенева, а во второй половине 50-х годов, в пору обострения общественно1 Человек не оожден быть свободным (нем.).
2 Письма И. С. Тургенева к Паулине Виардо, 1900, стр. 151—152.

ТУРГЕНЕВ

353

политической борьбы, в пору решительного размежевания классовых сил
в литературе, эти расхождения приобрели особую остроту. Вместе с другими
писателями либерального направления Тургенев резко отрицательно, даже
злобно, встретил эстетический трактат Чернышевского, он питал личное не­
расположение к Добролюбову, он порвал с «Современником». Но не менее
характерны для Тургенева и факты другого рода: его одобрение «Очерков
гоголевского периода» и других работ Чернышевского, защита Чернышев­
ского перед Дружининым, сочувствие, которым он встретил первые опыты
Добролюбова, его оппозиция Дружинину по вопросу о гоголевском направ­
лении.
Всё это ставит Тургенева в особое положение и к кругу либералов
50-х годов (Дружинин, Анненков и Боткин), и к кругу Чернышевского.
Расходясь с Чернышевским и его друзьями в философских и политических
взглядах, Тургенев, несомненно, испытывал тяготение к ним, как к «со­
знательно-героическим натурам», как к самоотверженным и мужественным
борцам. Он не верил в их цели, не сочувствовал их задачам, но восхищался
нравственной красотой их личности. Тургенев видел их бескорыстие, их
благородный энтузиазм, их горячую любовь к народу, к родной стране.
«Честный скептик всегда уважает стоика», — писал он в статье «Гамлет и
Дон-Кихот» (XII, 213), как бы объясняя характер своих отношений к Чер­
нышевскому и вообще к представителям революционной демократии.
Проводя параллель между героями трагедии Шекспира и романа Сер­
вантеса, Тургенев наделяет Дон-Кихота такими чертами, которые должны
были намекать читателю на людей революционно-демократического склада
мысли и характера. В самоотверженных борцах за счастье человечества он
видел прежде всего беззаветное служение идее, искреннюю любовь к обез­
доленным и оскорбленным, героическую способность к самоотвержению. Это
не значит, что Тургенев признавал идеи, вдохновляющие героических бор­
цов, правильными: напротив, оставаясь на позициях либерализма, он тен­
денциозно сближал людей революционного склада с Дон-Кихотами. Он
подчеркивал на протяжении всей статьи, что эти люди ошибаются, что они
не достигают и, быть может, не достигнут своих героических целей, что эти
цели часто оказываются даже фантастическими. И тем не менее, утверждал
Тургенев, именно этими людьми движется жизнь, их дела дают пищу для
рефлексии Гамлетов, их руками делает история свое дело. «. . .Когда пере­
ведутся такие люди, — патетически восклицал Тургенев,—пускай закроется
навсегда книга истории! в ней нечего будет читать» (XII, 205). Эти слова
многое объясняют. Они объясняют особый характер отношения Тургенева
к своим революционным противникам, с которыми он боролся и спорил,
в то же время восхищаясь их мужеством. Они объясняют, почему, начиная
с «Рудина», в произведениях (в особенности в романах) Тургенева герой,
правильно мыслящий и рассуждающий, иной раз не воплощает идеи исто­
рического движения, как Лежнев в «Рудине», а герой заблуждающийся, как
Базаров и даже Нежданов, оказывается одним из тех людей, без которых
навсегда должна была бы закрыться книга истории. И, самое главное, эти
слова объясняют, почему для Тургенева, при всем его скептицизме, необхо­
димо было продолжать поиски русского деятеля, сознательно-героической
натуры и для этого строить здание своего политического романа.
Повести о «трагическом значении любви» послужили подготовитель­
ными материалами к «Дворянскому гнезду», которое задумано было еще
в 1856 году и осуществлено только в 1858 году. Связь «Фауста» и «Аси»
со вторым романом Тургенева очевидна. Героини этих повестей предвещают
Лизу строгим отношением к жизни и предчувствием неизбежности возмез23

История русской литературы, т. VIII

354

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

дия за стремление к личному счастью. Ася мечтает «пойти куда-нибудь да­
леко, на молитву, на трудный подвиг», «всё существо ее стремилось
к правде»; временами, как бы наказывая себя за детские шалости, она вдруг
присмиреет, точно «пост и покаяние на себя наложила» (VII, 241, 230,
239). Биография ее матери очень близко напоминает биографию няни
Лизы; в обоих случаях подчеркивается народное начало в воспитании
героини.
Что касается образа Лаврецкого, то он подготовлялся фактами из био­
графии самого Тургенева. Известно, по признанию писателя, что в изобра­
жении «спартанского» воспитания Лаврецкого и его отношения к отцу он
воспроизвел картину собственного воспитания.1 В письмах Тургенева 1856—
1857 годов переплетаются размышления о себе и о России, близко подводя­
щие к психологическому облику Лаврецкого.
«Я не рассчитываю более на счастье для себя, т. е. на счастье в том
опять-таки тревожном смысле, в котором оно принимается молодыми серд­
цами»,— писал Тургенев графине Ламберт в 1856 году,2 и эта фраза зву­
чит, точно признание Лаврецкого.
Слухи о готовящихся в России переменах, о близком освобождении кре­
стьян вызывают у Тургенева стремление вернуться поскорее на родину,
заняться бытом своих крестьян, осесть в своем гнезде, по терминологии
Лаврецкого, «пахать землю».
Россия накануне великих перемен, время требует строгого отношения
к себе и своим задачам — так понимал Тургенев историческую обстановку,
и его требования к своему герою значительно возросли. Действие романа
отнесено к началу 40-х годов, но герой рассматривается в свете задач конца
50-х годов. Поэтому суровый, требовательный тон ложится на всё повество­
вание. Требования Тургенева к своему герою возрастают, он не мирится
уже теперь с теми слабостями, которые склонен был еще извинять в Рудине.
Время, прошедшее с 1855 по 1858 год, наложило свой отпечаток на роман,
и теперь Тургенев уже не удовлетворяется одной способностью будить лю­
дей, которую он высоко ценил в Рудине. Лаврецкий поставлен выше Ру­
дина. Он лишен всех недостатков Рудина и наделен многими достоинствами,
которыми не обладал герой первого тургеневского романа. Лаврецкий не
испорчен кружковым воспитанием, в нем нет необузданного рудинского само­
любия. По мысли Тургенева, он принадлежит к тем передовым помещикам,
которые видят главную цель своей жизни в том, чтобы улучшить быт своих
крестьян. Он сын крестьянки и помнит об этом. В Лаврецком соедини­
лись лучшие черты Рудина и Лежнева: романтическая мечтательность одного
и трезвая положительность другого. Кроме того, как указал Добролюбов,
«драматизм его положения заключается уже не в борьбе с собственным бес­
силием, а в столкновении с такими понятиями и нравами, с которыми борьба,
действительно, должна устрашить даже энергического и смелого человека».
Лаврецкий отступает перед религиозными понятиями Лизы, но вступить
в борьбу с религиозным мировоззрением значило по тем временам стать
революционным пропагандистом; «здесь пропаганда была бы самым делом,
которого Лаврецкий, как и вся его братия, боится», — писал Добролюбов.4
Разумеется, Лаврецкий не революционер, он — «лишний человек», Как и его
1 См. Н. А. Островская. Воспоминания о Тургеневе. «Тургеневский сборник»,
изд. «Огни», 1915, стр. 122.
2 Письма И. С. Тургенева к графине Е. Е. Ламберт, М., 1915, стр. 7—8.
8 Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1935,
стр. 211.
4 Там же, стр. 212.

ТУРГЕНЕВ

355

предшественники, но он, по замыслу Тургенева, высший образец этого типа.
Недаром, как опять-таки отметил Добролюбов, Тургенев «умел поставить
Лаврецкого так, что над ним неловко иронизировать».1 При такой характе­
ристике героя особенно значительным становится тот факт, что его душев­
ная катастрофа трактована, как законное наказание за отказ от выполнения
общественного долга. Метафизическое тургеневское понятие «долга» напол­
няется здесь конкретным содержанием: это долг перед крестьянами, чей
быт Лаврецкий намерен был облегчить. Во всяком случае, Лаврецкий сам
так понимает себя, главную цель своей жизни, свой долг и свою вину.
«Вспомнил он чувство, охватившее его душу на другой день после приезда
в деревню; вспомнил свои тогдашние намерения и сильно негодовал на
себя. Что могло оторвать его от того, что он признал своим долгом, един­
ственной задачей своей будущности? Жажда счастья — опять-таки жажда
счастья! „. . . да предъяви же свои права на полное, истинное счастье! Огля­
нись, кто вокруг тебя блаженствует, кто наслаждается? Вон, мужик едет на
косьбу; может быть, он доволен своей судьбою... Что ж? захотел ли бы ты
поменяться с ним?“» (V, 251).
Фигура мужика появляется в качестве укора Лаврецкому не случайно:
она возникает здесь как неопровержимое доказательство эгоистичности его
погони за счастьем, в таких условиях, когда несчастен весь народ. В другой
раз она возникает вновь, чтобы измерить истинной мерой глубину его горя,
порожденного разрывом с Лизой. Потрясенный своим несчастьем, Лаврец­
кий в церкви встречает взъерошенного угрюмого мужика. «Такое горькое
горе сказывалось в его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решился
подойти к нему и спросить его, что с ним. Мужик пугливо и сурово отшат­
нулся, посмотрел на него... „Сын помер“, произнес он скороговоркой,—
и снова принялся класть поклоны...» (V, 262).
На фоне крестьянской России решается в новом романе Тургенева во­
прос о социальной ценности героя, и хотя фон этот только намечен, значе­
ние его несомненно: неумение выполнить долг перед крестьянами вызвало
нравственное крушение героя, его духовную катастрофу.
Катастрофа Лаврецкого только отчасти смягчается тем, что в финале
романа он «действительно перестал думать о собственном счастьи, о свое­
корыстных целях» (V, 272—273). Это значит только, что ему лично уда­
лось уцелеть и устроить дело своей души, не больше, да к тому же он ста­
новится в результате пережитого краха, как и Рудин, «инвалидом мысли».
Вопрос о судьбе поколения Лаврецкого не зависит от того, как сложилась
жизнь его самого за кулисами романа. Лаврецкий от имени своего поколения
отказывается от руководящей исторической роли и приветствует тех, кому
суждено сменить его.
В «Дворянском гнезде» для Тургенева уходит в прошлое целый период
русской истории, главными деятелями которой были передовые люди из
среды дворян. Тургенев остро чувствует свое классовое родство с героями
«дворянских гнезд», ему близки и понятны их душевные тревоги, он отно­
сится к ним «с трогательным участием, с сердечной болью об их страда­
ниях» (Добролюбов).2 Но в то же время он ясно понимает их историче­
скую обреченность и, подобно Лаврецкому, склоняется перед неизбежностью
исторической смены. Эта противоречивая совокупность идей и чувств пере­
дается не только простым смыслом рассказанной здесь истории, но и элеги­
ческим тоном ее и тем лирическим ореолом, которым окружены герои ро1 Там же, стр. 211.
2 Там же, стр. 209.

23*

356

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

мана, — словом, всем обдуманным и сложным строем повествования, кото­
рый и создает, по выражению Щедрина, «светлую поэзию, разлитую в каж­
дом звуке этого романа».1
Противоречия Тургенева сказываются в «Дворянском гнезде» и в том,
что «светлая поэзия» романа пробивается сквозь мрачную его философию.
Отвергая законность личного счастья, Тургенев приходит к суровому аске­
тизму. Он показывает тем самым, каков неизбежный логический финал
проповедуемой им морали долга и отречения. Лиза обрисована Тургеневым
как последовательная и строгая сторонница этой морали. Ее духовный мир
весь основан на началах долга, на полном отречении от личного счастья, на
стремлении дойти до предела в осуществлении своих моральных догматов,
и таким пределом для нее оказывается монастырь. Так Тургенев пришел
к тому, что было враждебно его собственным убеждениям, — к религии,
о мрачной и антигуманной стороне которой он так сильно и глубоко гово­
рил сам.
Во имя общественного долга, Тургенев отрицал стремление к счастью,
роман же его говорил о том, что, отказываясь от борьбы за счастье, чело­
век последовательный и цельный неизбежно придет к полному устранению
из жизни, к разобщению с людьми, следовательно и к фактическому отри­
цанию общественного долга. Таким образом (ив этом было внутреннее
идейное противоречие Тургенева) он подтверждал истинность учения своих
противников, теоретиков революционной демократии, философски обосновав­
ших нераздельность категорий личного счастья и общественного долга.
Он подтверждал также убеждение революционных демократов в том, что
историческая роль передовых людей из помещичьей среды окончательно
исчерпана, что Россия нуждается в деятелях совсем иного рода, не похожих
на людей, подобных Рудину и Лаврецкому. В этом смысле «Дворянское
гнездо» явилось прологом к «Накануне».

5
«В „Накануне“ мы видим неотразимое влияние естественного хода
общественной жизни и мысли, которому невольно подчинилась сама мысль
и воображение автора», — писал Добролюбов в статье «Когда же придет
настоящий день?».2 Там же он указал, что в новом романе Тургенев «по­
пробовал стать на дорогу, по которой совершается передовое движение на­
стоящего времени.,..».3 В самом деле, «Накануне» — первый роман, в кото­
ром общественная ценность героя бесспорно утверждена, и в то же самое
время это первый роман с фигурой разночинца в центре. В «Накануне» спо­
собность Тургенева преодолевать собственные пристрастия ради историче­
ской правды проявилась с полной ясностью: «сознательно-героическая» на­
тура найдена Тургеневым в среде, к которой не принадлежал ни он сам, ни
прежние его герои. Новый герой охарактеризован как прямая противопо­
ложность Рудину и Лаврецкому: ни тени эгоизма или индивидуализма в нем
нет, стремление к своекорыстным целям ему совершенно чуждо; его личность
впервые у Тургенева вышла «из сферы лично-человеческого» и дошла, на­
конец, «до полного округления своего существования» (XII, 32). В нем нет
ии тени того романтизма, который Тургенев преследовал даже в Лаврецком;
недаром Инсаров—герой великих «соединяющих слов» (VI, 35). («Эти
слова даже выговорить страшно — так они велики»; VI, 68), недаром также
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XVIII,
Гослитиздат, 1937, стр. 144.
2 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 208.
3 Там же, стр. 212.

ТУРГЕНЕВ

357

его личные цели вполне подчинены об­
щим задачам: «Не я хочу, то хочет»
(VI, 94). Налицо также и все свойства
индивидуального характера, необходи­
мые для исторического деятеля, ставя­
щего своей целью борьбу за освобожде­
ние родной страны: «непреклонность
воли», «сосредоточенная обдуманность
единой и давней страсти» (VI, 69,70), —
словом, все черты героизма, к тому же
скромного, не сознающего себя, того
высшего, с точки зрения Тургенева,
героизма, при котором особенно рель­
ефно выделяется «спокойно-твердое и
обыденно-простое существо» человека
(VI, 73).
Эти свойства нового героя прове­
ряются на протяжении романа много­
образными средствами. Инсаров подвер­
гается испытанию любовью, как Рудин
и Лаврецкий, и в этой трудной сфере
человеческих отношений выходит победи­
h. Катранов — прототип Инсарова.
телем. Он ставится лицом к лицу с мел­
С фотографии.
кими обстоятельствами, на которых про­
веряется, однако, «натура» человека
(денежные дела, случай с пьяным немцем), — и здесь оказывается на вы­
соте «спокойно-твердого и обыденно-простого» характера. Он проверяется
в своих деловых связях с единоплеменниками, с простыми людьми и с руко­
водителями движения, и в обоих случаях проявляются его качества обще­
ственного деятеля и борца. «Его уже давно ждали; на него надеялись»,—
говорит Рендич (VI, 163).
Наконец, масштаб его личности выясняется путем сопоставления
его с окружающими (и притом лучшими) представителями дворянской
интеллигенции — Берсеневым и Шубиным, и оба они отступают перед
Инсаровым. «Он перед ним такой маленький», — говорит Елена о Бер­
сеневе (VI, 93).
Уже Добролюбов в цитированной статье о «Накануне» указал на осо­
бую строгость и четкость в расстановке действующих лиц, четкость, откры­
вающую даже возможность символического истолкования положения Инса­
рова в кругу других лиц романа. Елена поставлена перед необходимостью
выбора между Инсаровым, Берсеневым и Шубиным. Это как бы молодая
Россия с ее жаждой деятельного добра, и ее герои — люди искусства, от­
влеченной науки и гражданского подвига. Выбор Елены решает вопрос о том,
кто более нужен России.
В этой связи особенно знаменательно, что в «Накануне» Тургенев впер­
вые отдает герою не только сердце, но и руку героини, и вдвойне знамена­
тельно, что при этом испытанию подвергается не герой, а героиня: в упоми­
навшейся уже сцене из главы XVIII, впервые в тургеневском творчестве,
решается вопрос не о том, достоин ли Инсаров Елены, а о том, достойна ли
она его. Таким образом, высокая общественная ценность героя утверждается
с полной определенностью. И тем не менее нельзя сказать, что в «Накануне»
герой русской жизни окончательно найден. Прежде всего Инсаров — не рус­
ский, а болгарин. Правда, Добролюбов вполне прозрачно указал на то, по-

358

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

чему русский герой, подобный Инсарову, не мог бы стать главным персона­
жем подцензурного романа: «В русском переводе Инсаров выйдет не что
иное, как разбойник, представитель „противообщественного элемента“...».’
«Натуры, подобные ему, — писал Добролюбов, — родятся, конечно, и
в России в немалом количестве, но они не могут так беспрепятственно раз­
виться и так беззастенчиво проявлять себя, как Инсаров».2 Была и дру­
гая причина, заставившая Тургенева сделать болгарина героем русского ро­
мана. Национально-освободительное движение балканских славян всегда
встречало горячую поддержку в передовых кругах России. В 50-х годах
болгарские патриоты были особенно тесно связаны с демократической рус­
ской интеллигенцией и воспитывались в духе лучших традиций русской
культуры. Так было и с болгарским демократом Катрановым, послужившим
Тургеневу прототипом для образа Инсарова. Введя болгарского патриота
в круг русских людей, подчеркивая братскую дружбу его с русскими, Тур­
генев отразил характерную черту того исторического момента, к которому
приурочено действие «Накануне».
Ставя болгарина в центр своего романа, Тургенев, однако, стремился
подчеркнуть и другую мысль: Инсаров почти русский, он кровно близок
русским людям, но он все-таки не русский.
Идея Тургенева, по его же словам, — это «необходимость сознательно­
героических натур.. . для того, чтобы дело подвинулось вперед».3 Необхо­
димость, но еще не реальность. Появление таких людей — только еще в бу­
дущем,— хочет сказать Тургенев. Россия — «накануне» их появления. Об
этом говорит заглавие повести, об этом пророчествует и «черноземная
сила», Увар Иванович, чьи сентенции чрезвычайно многозначительны,
несмотря на комический характер его облика. В Инсарове указаны (как бы
предписаны) только главные черты искомого героя, дана только схема его
типа. Какой реальный облик примет инсаровский тип на русской почве, это
для Тургенева еще вопрос будущего, в «Накануне» он не решается. Однако
были в образе Инсарова такие черты, которые явно не соответствовали рус­
ским условиям и не могли быть приемлемы для русских Инсаровых, для дея­
телей революционной демократии. Тургеневский Инсаров готовится к борьбе
с внешними врагами своей родины, и в этой национально-освободительной
борьбе за ним пойдет и первый богач, и последний нищий. Эта черта до­
рога Тургеневу; выставляя Инсарова как образец для России, он как бы
зовет к единению все классы русского общества. Такой призыв в русских
условиях звучал как либеральная фраза, как политическая маниловщина.
Ни о каком единении в условиях 50-х годов не могло быть и речи. В борьбе
с крепостничеством интересы крестьянства были противоположны и вра­
ждебны интересам помещиков, и крестьянские демократы, Чернышевский и
Добролюбов, решительно выступали против всего дворянского лагеря в це­
лом — как против крепостников, так и против либералов. Либеральные при­
зывы к «единению» должны были вызвать отпор со стороны революцион­
ных демократов. Так и случилось. Добролюбов в своем разборе «Накануне»
сразу же подчеркнул, что у русского демократа «задача гораздо сложнее
и труднее, чем у Инсарова»: ему предстоит борьба не с внешними, а с внут­
ренними врагами, и «он находится в таком положении, в каком был бы,
например, один из сыновей турецкого аги, вздумавший освобождать Болга­
рию от турок».4
1
2
3
4

Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 228.
Там же.
«Литературный вестник», 1903, т. VI, кн. 5, стр. 81.
Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений, т. II, стр. 239, 229.

ТУРГЕНЕВ

359

«Накануне». Автограф Тургенева. Заглавный лист. 1859.

Вот почему, по мысли Добролюбова, Инсаров вырисовывается перед
русским читателем «лишь в бледных и общих очертаниях» 1
С этим связана и другая черта в обрисовке Инсарова, также дающая
этот образ скорее как искомый, чем как реально существующий. Его
характер не наполнен живым содержанием—психологическим и лириче­
ским. Мы знаем поступки Инсарова, его поведение, его слова, фразы, жесты,
но мы почти не знаем его внутреннего мира, точно его нет. Эту черту об­
раза Инсарова отметил Добролюбов. «Сам Тургенев, — писал он,— столь
хорошо изучивший лучшую часть нашего общества, не нашел возможности
сделать его нашим. Мало того, что он вывез его из Болгарии, он недоста­
точно приблизил к нам этого героя даже просто как человека...; его вну­
тренний мир не доступен нам; для нас закрыто, что он делает, что думает,
чего надеется, какие испытывает перемены в своих отношениях, как смотрит
1 Там же, стр. 227.

360

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

на ход событий, на жизнь, несущуюся перед его глазами. Даже любовь его
к Елене остается для нас не вполне раскрытою. Мы знаем, что он полюбил
ее страстно; но как это чувство вошло в него, что в ней привлекло его, на
какой степени было это чувство, когда он его заметил и решился-было уда­
литься, — все эти внутренние подробности и многие другие, которые так
тонко, так поэтически умеет рисовать г. Тургенев, остаются темными в лич­
ности Инсарова».1
Схематизм образа Инсарова только отчасти объясняется тем, что это
образ программный, который сама жизнь должна заполнить реальным со­
держанием, национальным и индивидуально-психологическим.
Можно
думать, что этот схематизм объясняется еще и тем, что человек, подобный
Инсарову, цельный и прямолинейный, был лишен в глазах Тургенева тех
живых красок, которыми обладали его предшественники из мира «лишних
людей». Их ошибки, падения, колебания, душевные слабости были Турге­
неву более близки и понятны, чем спокойная твердость и суровая прямота
натуры Инсарова. Фигура Инсарова, высоко оцененная со стороны обще­
ственного значения, могла предстать перед Тургеневым в несколько ином
освещении при подходе к этому герою, говоря словами Добролюбова, «про­
сто как к человеку». Этот второй подход, подход критический, в романе не
присутствует реально, но Тургенев дает почувствовать его возможность —
через отношение к Инсарову художника Шубина. Обратим внимание на
эпизод с двумя статуэтками Инсарова, одновременно вылепленными Шуби­
ным. Одна из них дает героический портрет Инсарова, притом портрет
истинный, не идеализированный, чрезвычайно схожий с оригиналом. На
другой «молодой болгар был представлен бараном, поднявшимся на задние
ножки и склоняющим рога для удара. Тупая важность, задор, упрямство,
неловкость, ограниченность, так и отпечатались на физиономии „супруга
овец тонкорунных« — и между тем сходство было до того поразительно, не­
сомненно, что Берсенев не мог не расхохотаться!» (VI, 108).
Получается так, что, по мысли Тургенева, Шубин прав и в той и в дру­
гой работе: сходство с оригиналом несомненно в обоих случаях. В одном
случае он воссоздает оригинал в его историческом значении и видит в его
чертах прежде всего выражение «честное, благородное и смелое» (VI, 108).
В другом случае, воспроизводя только человеческие свойства оригинала, он
усматривает в нем черты ограниченности и комизма. Это определяет отно­
шение самого Тургенева к герою инсаровского типа. Тургенев понимает
необходимость сознательно-героических натур и потому отдает Инсарову
должное, но в то же время, будучи внутренне далек от людей инсаровского
толка, он видит в нем те черты, над которыми смеялся Шубин.
После окончания «Накануне» Тургенев писал графине Ламберт о своей
дочери, жалуясь на то, что он не чувствует к ней внутренней близости: «для
меня она — между нами — тот же Инсаров. Я ее уважаю, а этого мало».2
Однако уважения было недостаточно, чтобы проникнуть во внутреннюю
жизнь человека. Как видим, Тургенев понимал это. Не случайно в романе
не было «русского Инсарова».
Вот почему, как на это указал Добролюбов, главным лицом романа
оказалась Елена Стахова, девушка с «энергической волей», направленной
к страстному, неодолимому исканию добра и счастья для всех. Таких
женщин, подобных Елене Стаховой, было еще немного в 50-е годы, но ее
стремления были характерны для лучших людей России. Образ Елены по1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 226, 227.
2 Письма И. С. Тургенева к графине Е. Е. Ламберт, 1915, стр. 100.

ТУРГЕНЕВ

361

этому заключал в себе большое типическое обобщение. В характере Елены
были подчеркнуты и возведены в типическое достоинство те черты и свой­
ства, которые росли и развивались среди людей, не удовлетворенных обще­
ственным порядком России. «Если и редко кому случалось встречать таких
женщин, как Елена, — писал Добролюбов, —- за то, конечно, многим прихо­
дилось замечать в самых обыкновенных женщинах зародыши тех или дру­
гих существенных черт ее характера, возможность развития многих из ее
стремлений. Как идеальное лицо, составленное из лучших элементов, разви­
вающихся в нашем обществе, Елена понятна и близка нам». В Елене, как
указал Добролюбов, «ярко отразились лучшие стремления нашей современ­
ной жизни», в ней сказалась «почти бессознательная, но неотразимая по­
требность новой жизни, новых людей».1 Эта всенародная потребность обнов­
ления жизни, демократизации русского общественного строя и составляет
основное содержание романа «Накануне».

★
С августа 1860 года по август 1861 года Тургенев работал над новым
романом «Отцы и дети». Роман создавался, таким образом, в годы истори­
ческого перелома, в период подготовки и проведения «крестьянской ре­
формы». Идейно-политическая борьба между либералами и революционными
демократами приняла к этому времени особенно острые формы. Тема «отцов»
и «детей» (не в буквальном, а в широком, политическом понимании этих
понятий) была выдвинута самой жизнью. Взявшись за эту тему, Тургенев
вновь проявил то «живое отношение к современности», которое так высоко
ценил в нем Добролюбов. Однако общественно-политическая позиция самого
Тургенева далеко не благоприятствовала исторически правильной поста­
новке этой темы. Тургенев был в лагере противников нового разночинно­
демократического поколения. Тем более значительным и на первый взгляд
необъяснимым представляется тот факт, что, создавая образ демократа-раз­
ночинца Базарова, Тургенев, по его собственному признанию, испытывал
к своему герою «невольное влечение» (XI, 460).
В многочисленных объяснениях по поводу «Отцов и детей» Тургенев
часто говорил о своих симпатиях к Базарову, о своем стремлении предста­
вить в облике Базарова «торжество демократизма над аристократией»,
о сознательном намерении сделать своего героя «волком и все-таки оправ­
дать его». «... Если читатель не полюбит Базарова со всею его грубостью,
бессердечностью, безжалостной сухостью и резкостью — если он его не по­
любит, повторяю я — я виноват, и не достиг своей цели».2 Фигура разно­
чинца-демократа самой жизнью была выдвинута на первый план, а точное,
правдивое воспроизведение жизни было главным художественным принци­
пом Тургенева. Отмеченная Добролюбовым способность Тургенева подчи­
нять свою мысль и воображение ходу общественной жизни сказалась в «От­
цах и детях» с не меньшей ясностью, чем в «Накануне».
В статье «По поводу „Отцов и детей«» (1869) Тургенев писал:
«...точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни — есть высо­
чайшее счастие для литератора, даже если эта истина не совпадает с его
собственными симпатиями» (XI, 461). В «Отцах и детях», несомненно, ска­
зался и положительный результат общения Тургенева с революционно­
демократическими деятелями «Современника». На это указал в свое время
Ж. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 216, 224.
8 И. С. Тургенев, Первое собрание писем, 1884, стр. 106.

362

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Щедрин. 27 февраля 1876 года Щедрин писал П. В. Анненкову о Турге­
неве: «Нет никого, кто бы вызывал его на споры и будил его мысль. В этом
отношении разрыв с „Современником« и убил его. Последнее, что он напи­
сал,— „Отцы и дети“ — было плодом общения с „Современником“. Там
были озорники неприятные, но которые заставляли мыслить, негодовать,
возвращаться и перерабатывать себя самого».1 Способность Тургенева,
негодуя на своих противников, в то же время под их влиянием «перераба­
тывать себя самого», сказалась в «Отцах и детях» прежде всего в стремле­
нии «оправдать» Базарова.
Оправдание Базарова — в его моральной мощи, подавляющей всех его
антагонистов. В расстановке социальных сил, представленных в романе,
Базаров является силой единственно реальной, не имеющей себе скольконибудь значительного противовеса. Павел Петрович Кирсанов — существо,
уже отживающее свой век, — может только злить Базарова и вызывать его
на споры, но, разумеется, он не в состоянии поколебать его спокойной уве­
ренности и убежденности в своем праве на отрицание. Самый факт появле­
ния Базарова в русской жизни служит доказательством исторической обре­
ченности аристократов с «душистыми усами». После событий, разыграв­
шихся в кирсановской усадьбе в связи с появлением Базарова, Павлу Пет­
ровичу остается только убраться за границу, чтобы там кое-как дотянуть
свою ненужную жизнь до конца. «Еще бы он <Базаров> не подавил собою
„человека с душистыми усами“ и других!» — восклицал Тургенев в письме
к Герцену,2 удивляясь самой возможности иного предположения.
Что касается Николая Петровича Кирсанова, то, разумеется, не ему
было претендовать на роль идейного антагониста по отношению к внезапно
вторгшемуся в его жизнь суровому демократу. Эта роль не предназначена
Тургеневым и Аркадию Кирсанову; он представлен в романе как величина
несамостоятельная, он светится отраженным светом Базарова. Фигура доб­
рого и честного, но «мяконького либерального барича», ставшего ненадолго
учеником и другом Базарова, не служит противовесом Базарову; дружба
Аркадия с Базаровым свидетельствует о популярности демократического
движения, к которому начинают тянуться люди идейно чуждые.
Когда Тургенев говорит о своем намерении «оправдать Базарова», он,
в сущности, не вполне точен. Базаров поставлен в романе так, что он
в оправданиях не нуждается. В романе нет такого персонажа, которому при­
надлежало бы право суда над ним. Кардинальное отличие в положении
главного героя «Отцов и детей» от всех предшествующих романов Турге­
нева в том именно и заключается, что на этот раз герой не подвергается
суду окружающих (как Рудин) или собственному (как Лаврецкий), он не
проверяется, не испытывается (как Инсаров); напротив, он сам судит всех
своим отрицанием.
Показательно в этой связи и то, что в «Отцах и детях» нет «тургенев­
ской девушки»; именно она в предшествующих романах осуществляла ре­
шающий суд над героем и прямо или косвенно произносила ему приговор от
имени молодой России, от имени будущего. Уже в «Накануне» дело значи­
тельно изменилось в том смысле, что героиня сама была подвергнута испы­
танию, но там еще ее выбор был нужен если не для оправдания героя, то,
во всяком случае, для его апофеоза. В «Отцах и детях» герой не нуждался
в оправдании, а стадия апофеоза была уже пройдена. Кроме того, в «Отцах
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XVIII,
М., 1937, стр. 343.
2 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 146.

Карикатура на роман «Отцы и дети» в журнале «Оса». 1863.

Карикатура на роман «Отцы и дети» в журнале «Искра». 1868.

364

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

и детях» речь шла не о герое будущего, а о деятеле настоящего. В «Рудине»
и «Дворянском гнезде» действие романа было отнесено более чем на десяти­
летие назад по отношению ко времени появления романа, в «Накануне» —
на пятилетие, а в «Отцах и детях» время действия в романе и время его
создания разделены всего лишь годовым промежутком. Действие романа
отнесено к 1859 году, ко времени, когда борьба между демократами и либе­
ралами достигла особой остроты,
Таким образом, Базарову дано было право суда над нынешним днем
русской жизни. Он беспощадно отрицает весь помещичий уклад жизни, дво­
рянскую культуру, идеалистическую философию, романтические представле­
ния о любви, как о «неземном», «таинственном» чувстве, и т. п.
В литературе о Тургеневе отмечалось, что в своих суждениях и спорах
Базаров часто повторяет Чернышевского и, в особенности, Добролюбова.
Идеи Добролюбова отразились в программных рассуждениях Базарова
о «принципах» и «ощущениях». В статье «Литературные мелочи прошлого
года», помещенной в январской и апрельской книжках «Современника» за
1859 год, Добролюбов порицал людей «старого поколения» за то, что
«жизнь была для них служением принципу, человек — рабом принципа».1
В статье «Николай Владимирович Станкевич», опубликованной в ап­
рельской книжке «Современника» за 1858 год, Добролюбов характерный
признак нравственной несостоятельности людей «старого поколения» видел
в том, что «они не в состоянии возвыситься до того, чтобы ощутить в себе
самих требования долга и предаться им всем существом своим: они должны
непременно иметь на себе какую-нибудь узду, чтобы обуздывать себя».2
В служении отвлеченному принципу Добролюбов видел эту нравствен­
ную узду. Вскоре после появления этих статей Базаров своим самобытным
языком повторил в споре с Павлом Петровичем добролюбовские мысли
о «принципах» и «ощущениях».
К взглядам Чернышевского и Добролюбова при разработке фигуры
Базарова прибавлялись некоторые черты воззрений Писарева — отрицание
искусства, культ естественных наук. Правда, у Писарева эти взгляды окон­
чательно оформились лишь после выхода в свет «Отцов и детей», но и
в то время, когда Тургенев писал свой роман, такие взгляды уже появ­
лялись, и Тургенев наделил ими Базарова. Создавался обобщенный образ
человека нового поколения, независимо от течений, на которые это новое
поколение разделялось в реальной жизни.
Читателю могло быть и даже должно было быть неясно, какой именно
оттенок демократической мысли отразился в облике Базарова, зато совер­
шенно не оставалось сомнений в том, какая социально-политическая сила
возвышается в лице Базарова на арене русской жизни. Было ясно, что это
сила разночинно-демократическая, отрицающая все устои помещичьего строя.
Диапазон отрицания Базарова огромен:
«— В теперешнее время полезнее всего отрицание,—мы отрицаем.
«— Всё?
«— Всё.
«— Как? не только искусство, поэзию.. . но и... страшно вымол­
вить. ..
«— Всё — с невыразимым спокойствием повторил Базаров» (VI, 230).
Тургенев не оставил никакого сомнения в том, что речь идет не только
о теоретическом отрицании; Базаров готовится «действовать», причем на
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. IV, 1937, стр. 58.
2 Там же, т. III, 1936, стр. 69.

ТУРГЕНЕВ

365

Карикатура на роман «Отцы и дети» в журнале «Искра». 1868.

характер своего дела он прозрачно намекает в разговоре с Аркадием о Сит­
никове: «Ситниковы нам необходимы. Мне, пойми ты это — мне нужны
подобные олухи. Не богам же, в самом деле, горшки обжигать! . .» (VI, 282).
Разумеется, Ситников может пригодиться Базарову не для его медицинских
занятий. Истинное призвание Базарова — не в науке. Аркадий предсказы­
вает Базарову славу, «разумеется, не на медицинском <поприще>, хотя он
и в этом отношении будет из первых ученых» (VI, 296). Его сфера —
лечение болезней социальных: «исправьте общество, и болезней не будет»,—
говорит он (VI, 260). Недаром Тургенев писал К. Случевскому: «...если
он <Базаров> называется нигилистом, то надо читать: революционером».1
Так поняла дело и критика. Слово «нигилист» было подхвачено реакцио­
нерами и обращено ими в едкую кличку по адресу революционных демо­
кратов. Характерно, что за рубежом, где слово «нигилист» не имело одиоз­
ного смысла, вложенного в него реакционными критиками, оно вошло
в западноевропейские языки именно в значении русского революционера
и демократа. Итак, по замыслу Тургенева, Базаров — революционер и
к тому же русский революционер. Национальные черты в его облике под­
черкнуты автором не меньше, чем черты революционные и демократические.
Для Тургенева весьма существенно, что Павел Петрович англоман и в его
спорах с Базаровым сказывается не только рознь поколений и обществен­
ных идеалов, но и столкновение русской натуры, широкой и сильной, с че­
ловеком космополитического склада.
Недаром в сознании Тургенева фигура сурового демократа Базарова
ассоциировалась с образом Пугачева: «Мне мечталась фигура сумрачная,
1 И. С. Тургенев, Первое собрание писем, 1884, стр. 105.

366

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

дикая, большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, чест­
ная и все-таки обреченная на погибель, потому что она все-таки стоит еще
в преддверии будущего — мне мечтался какой-то странный pendant с Пуга­
чевым. . .»J
Признание Базарова передовым деятелем, черты сурового величия и
силы, вложенные Тургеневым в образ Базарова, искреннее влечение к сво­
ему герою,—всё это не означает, что Тургенев верит в победу Базарова
или Базаровых. Напротив, в соответствии со своими либерально-скепти­
ческими взглядами, Тургенев считает Базарова обреченным на погибель
и бросает на его фигуру трагическую тень. Базаров умирает от случайной
причины, не завершив своего дела. Его смерть сурова и героична, как его
жизнь, как весь его облик. Тургенев и здесь не принизил своего героя,
не заставил его ни на йоту изменить себе, но он не раскрыл перед База­
ровым перспектив завтрашнего дня и оставил его «в преддверии будущего».
Революционные демократы и в самом деле не добились победы, но
своей деятельностью и борьбой они приблизили победу революции
в России.
Характеризуя Базарова как человека, близкого к народу, Тургенев
подчеркивает, однако, что в отношениях Базарова к народу и народа к нему
далеко не всё обстоит благополучно. Базаров, по Тургеневу, наполовину
вырос из почвы, но именно наполовину. Это слово для него весьма
многозначительно. «Кто его поймет? Он сам себя не понимает» (VI, 326),—
говорит Базаров о мужике, который еще далек от того, чтобы понимать
Базаровых и следовать за ними. Да и сам Базаров при всем своем демо­
кратизме для крестьян является ведь чем-то вроде «шута горохового», как
стремится показать Тургенев.
В статье «Памяти Герцена» В. И. Ленин с полной ясностью сказал
о том, что революционные демократы были уже значительно ближе к на­
роду, чем их предшественники — декабристы. «Шире стал круг борцов,
ближе их связь с народом», — указывал В. И. Ленин.2 Они были крестьян­
ские демократы, «молодые штурманы будущей бури». Преувеличивая их
разобщенность с народом, Тургенев освещал вопрос односторонне, нарушая
историческую перспективу.
Развертывая характеристику Базарова, Тургенев внес в его образ такие
черты, которые не были характерны для людей его типа. В изображении
Тургенева Базаров — человек «самоломаный». Ему всё время приходится
«ломать себя», чтобы оказаться на уровне тех требований, которые он
предъявляет к человеку. Он должен всё время строго следить за собой,
чтобы не впасть в «романтизм», не «рассиропиться», не погрешить против
суровых правил своей морали. Он отказывается от любви, хотя сам вовсе
не равнодушен к женскому обаянию; нетрудно заметить, что Базаров сер­
дечно любит своих стариков-родителей, но он считает нужным прятать
эту любовь от себя и от других под маской грубости. Навсегда прощаясь
с Аркадием, Базаров говорит ему жесткие, суровые слова не потому, чтобы
у него не было других слов, а опять-таки потому, что считает нужным
«сломить себя». «Есть, Аркадий, есть у меня другие слова, только я их
не выскажу, потому что это романтизм, — это значит: рассыропиться»
(VI, 349). В разговорах с Одинцовой Базаров высказывает презрение «ко
всему романтическому», а «оставшись наедине, он с негодованием сознавал
романтика в самом себе» (VI, 267). Ненавистный Базарову «романтизм»
1 И. С. Тургенев, Первое собрание писем, 1884, стр. 106—107.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 15.

ТУРГЕНЕВ

367

сказывается в его сознании еще и в том, что он порою трагически пере­
живает мысль о неизбежности личной смерти, о «собственном ничтожестве»
перед вечностью и бесконечностью мира. Эта мысль заставляет его бес­
покоиться по-базаровски, с гневом и возмущением, потому что его гордому
уму «смердит» собственное «ничтожество». Эта трагическая мысль застав­
ляет его временами сомневаться даже в том, стоит ли бороться за благо
народа, за благо «Филиппа или Сидора», раз он сам не увидит плодов
своей борьбы: «Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти
будет...» (VI, 300). Зная силу Базарова, его умение побеждать «роман­
тизм» в себе самом, читатель тургеневского романа не усомнится в том, что
Базаров и в этом случае не «рассиропится» и сумеет преодолеть и это
невольное проявление «романтизма», но впечатление «самоломаности» База­
рова еще больше закрепляется этим эпизодом.
Базаров всё время ведет трудную борьбу с самим собой, отказывается
от затаенных стремлений и помыслов и, следовательно, по мысли Тургенева,
больше, чем кто-либо другой, строит свою жизнь на началах долга и само­
отречения. Это не унижало Базарова в глазах Тургенева. Напротив, он сам
был сторонником морали «самоотречения» во имя «долга» и считал ее обя­
зательной для каждого мыслящего современного человека, хотя бы он был
и противником этой морали. Однако, не унижая Базарова, Тургенев спорил
с ним и с теми, кто стоял за ним в реальной жизни.
Так по многим пунктам обнаружились в «Отцах и детях» неприми­
римые разногласия Тургенева с революционной демократией. Эти разно­
гласия неизбежно должны были сказаться, потому что, как указывал
В. И. Ленин, Тургенева тянуло «к умеренной монархической и дворянской
конституции» и «ему претил мужицкий демократизм Добролюбова и Чер­
нышевского».1 С другой стороны, громадная художественная сила Турге­
нева сказалась в «Отцах и детях» в том, что, несмотря на глубокие рас­
хождения с разночинной демократией, он отнесся к своему герою с уваже­
нием, даже с восхищением и сумел показать его превосходство над «отцами»,
его нравственную силу и величие.
Антонович, сменивший Добролюбова в критическом отделе «Современ­
ника» и далеко уступавший своему великому предшественнику и в критиче­
ской остроте, и в политической проницательности, увидел в «Отцах и детях»
только либеральные взгляды автора, только полемику его с революционной
демократией и потому оценил роман Тургенева как грубо реакционный
пасквиль, направленный против молодого демократического поколения.
«Главного своего героя и его приятелей он <Тургенев> презирает и
ненавидит от всей души..., — писал Антонович в своей знаменитой статье
«Асмодей нашего времени». — Он питает к ним какую-то личную ненависть
и неприязнь, как будто они лично сделали ему какую-нибудь обиду и па­
кость, и он старается отмстить им на каждом шагу, как человек лично
оскорбленный.. .».2 Словом, Антонович увидел в романе сведение личных
счетов Тургенева с досадившими ему представителями молодого поколения.
Нечего и говорить о том, насколько это далеко от подлинного смысла
романа. Так же далека от действительности и та карикатурная характери­
стика Базарова, которую дал Антонович. Базаров, в его понимании, это
человек «самоуверенный до дерзости, но глупый, любящий кутеж и крепкие
напитки... Сердца у него вовсе нет; он бесчувствен — как камень, холо­
ден — как лед и свиреп — как тигр».3
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 27, стр. 244.
2 М. А. Антонович, Избранные статьи, Гослитиздат, 1938, стр. 144.
8 Там же, стр. 159, 160.

368

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Движимый искренним стремлением защитить молодое демократическое
поколение от натиска враждебных сил (и в этом общественное значение
его статьи), Антонович, без сомнения, исказил истинный смысл тургенев­
ского романа, а в истолковании Базарова фактически приблизился к кри­
тикам реакционного лагеря.
Гораздо более справедливо подошел к «Отцам и детям» Писарев.
Правда, Писарев, подобно Тургеневу, преувеличил безвыходность поло­
жения людей, подобных Базарову, в таких условиях, «когда под ногами
снеговые сугробы и холодные тундры»,1 он не сумел раскрыть перед ними
широких перспектив борьбы, как это сделал в романе «Что делать?» Чер­
нышевский, он обрекал демократическое поколение на выжидание лучших
времен. В этом слабая сторона писаревской оценки «Отцов и детей». Однако
Писарев уловил и отметил прогрессивную сторону романа Тургенева и
сумел отделить его объективный смысл от субъективных взглядов писателя:
«Тургенев не любит беспощадного отрицания, — отметил Писарев, — и
между тем личность беспощадного отрицателя выходит личностью сильной
и внушает каждому читателю невольное уважение. Тургенев склонен к идеа­
лизму, а между тем ни один из идеалистов, выведенных в его романе, не
может сравниться с Базаровым ни по силе ума, ни по силе характера».2
Писарев видел громадную заслугу Тургенева в том, что тот, вопреки
своим либеральным взглядам, сумел отразить историческую истину, оправ­
дав своего мятежного героя и увидев в подобных ему суровых демократах
передовую силу России.
«Кто прочел в романе Тургенева эту прекрасную мысль, — восклицал
Писарев, — тот не может не изъявить ему глубокой и горячей признатель­
ности, как великому художнику и честному гражданину России».3

★
Замысел нового романа Тургенева «Дым» относится к самому концу
1862 года, и к этому же году приурочено было действие романа. Замысел
созревал в обстановке напряженных споров Тургенева с Герценом о буду­
щем России, о ее историческом пути, о России и Западе, об артели и общине,
в сущности, о народническом социализме Герцена и Огарева, против кото­
рого ополчился Тургенев, как и все либералы, раздосадованный тем, что
герценовский «Колокол», не ограничиваясь борьбой с правительственными
сферами, вступил на путь социалистической пропаганды.
В относящемся к 1862 году списке действующих лиц задуманного
произведения против имени Губарева стоит буква О, показывающая, что
этот персонаж так или иначе должен был быть связан с Огаревым. В то же
время Тургенев собирался направить удар и в другую сторону. Правитель­
ственная реакция к концу 1862 года обозначилась уже достаточно явственно,
хотя время ее полного торжества было еще впереди. В новом романе Тур­
генев намерен был дать волю своему раздражению и негодованию против
нового, попятного, курса правительственной политики. Намеченный в плане
романа образ генерала (Селунский, ставший впоследствии Ратмировым) дол­
жен был послужить мишенью для нападок Тургенева на реакционную клику.
Однако этот замысел осуществился значительно позднее: роман был
написан в 1866—1867 годах. Промежуток между «Отцами и детьми» и
новым романом заполнился двумя повестями — «Призраки» (1864) и «До1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. I, 1934, стр. 260.
2 Там же, стр. 242.
3 Там же, стр. 260.

И. С. Тургенев.

Фотография. Конец 1860-х годов.

ТУРГЕНЕВ

371

вольно» (1865), тесно связанными одна с другой. Замысел «Призраков»,
ответвлением которых было «Довольно», относится еще к 1855 году. Появ­
ление этих повестей в промежутке между двумя романами было как бы
осуществлением старой тургеневской традиции — окружать каждый свой
роман цепью повестей интимно-лирического или лирико-философского содер­
жания. Над этим обычаем Тургенева в связи с «Призраками» иронизиро­
вал в «Современнике» Антонович. «...У г. Тургенева, — писал он, — до сих
пор поэзия и тенденция появлялись периодически, вперемежку; за „Асей“ —
чистой поэзией — следовало „Накануне“ с тенденциями; затем „Первая
любовь“ — поэзия, а после нее „Отцы и дети“ с резко выраженною тенден­
цией, наконец „Призраки“ — поэзия, за ними по-очереди должна следовать
тенденция, и теперь возникает вопрос, последует или не последует?».1
Что касается «поэзии» «Призраков» и «Довольно», то общий тон и
смысл этой поэзии нам уже знаком по прежним повестям и романам Турге­
нева. Это поэзия трагическая, основанная на том ощущении «собственного
ничтожества», которое так «смердело» Базарову. Скупые и злые реплики
Базарова на эту тему развернуты и доведены в «Призраках» и «Довольно»
до ясности и отточенности философских определений и афоризмов. Пред­
ставление о жизни как о трагикомической борьбе человека с «неизменяемым
и неизбежным», мотивы тщеты и суетности человеческих стремлений
к счастью звучат в этих повестях еще сильнее, чем в прежних, но, так же
как в прежних, они уравновешиваются ничем не истребимым стремлением
«бежать за каждым новым образом красоты, . . . ловить каждое трепе­
тание ее тонких и сильных крыл» (VII, 346). Поэзия красоты и любви
врывается в пессимистические декларации Тургенева и порождает такие
эпизоды, как сцена пения красавицы-итальянки в «Призраках» и цепь лири­
ческих любовных воспоминаний в «Довольно». Больше того, поэзия любви,
развернутая в виде «стихотворений в прозе» в первой части «Довольно»,
приобрела характер настолько подчеркнутой взволнованности, что сделалась
предметом пародий и насмешек. Воспоминания о минувшей любви поданы
к тому же в «Довольно» как единственное душевное достояние человека
даже после того, как он постиг свое ничтожество перед грозной стихией
природы.
Но если пессимистическая философия «Призраков» и «Довольно» не
закрывала путей к волнениям и тревогам частной жизни, то тем менее закры­
вала она пути для социально-политических интересов и стремлений. В новых
повестях Тургенева (и в этом их кардинальное отличие от прежних) мы
наблюдаем постоянные переходы от пессимизма космического, от общих
суждений о бессмысленности человеческой жизни — к пессимизму социаль­
ному, направленному против конкретных форм жизни современной, обще­
ственной, в частности русской. Вместо того чтобы «скрестить на пустой груди
ненужные руки» (VII, 352), Тургенев живо и едко откликается на усиление
реакции в России и за рубежом. Он с презрением и гадливостью развер­
тывает картины казарменного Петербурга в «Призраках», дает остро сати­
рические зарисовки русских туристов в Париже и коренного парижского
мещанства, произносит гневные тирады против Наполеона I и Наполеона III.
Своеобразный сатирический символ буржуазного Парижа эпохи Напо­
леона III представляет нарисованный Тургеневым в «Призраках» гротеск­
ный портрет уличной парижской лоретки: «. . .каменное, скулистое, жадное,
плоское парижское лицо, ростовщичьи глаза, белила, румяны, взбитые
1 М. А. Антонович, Избранные статьи, 1938, стр. 238.
24*

372

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

волосы и букет ярких поддельных цветов под остроконечной шляпой, выскребленные ногти вроде когтей, безобразный кринолин...» (VII, 337).
Рассказчик «Призраков» представляет себе русского степняка-помещика,
«бегущего дрянной припрыжкой за продажной куклой», и чувство омер­
зения охватывает его. Такое же чувство возбуждает в нем весь стиль жизни
буржуазного Парижа, и его неудержимо тянет прочь от «выбритых солдат­
ских лбов и вылощенных казарм..., от либеральных лекций и правитель­
ственных брошюр, от парижских комедий и парижских опер, от парижских
острот и парижского невежества... Прочь! прочь! прочь!» (VII, 337—338).
В повести «Довольно» он выдвигает для нового Шекспира, если бы
он народился, благодарную задачу создать нового Ричарда III, «...совре­
менный тип тирана, который почти готов поверить в собственную добро­
детель и спокойно почивает по ночам или жалуется на чересчур изысканный
обед в то самое время, когда его полураздавленные жертвы стараются хоть
тем себя утешить, что воображают его, как Ричарда II I-го, окруженным
призраками погубленных им людей...» (VII, 353). Это глубокое отвра­
щение к руководителям европейской реакции не было мимолетным настрое­
нием Тургенева, оно сохранилось у него на всю жизнь. Чтобы убедиться
в этом, достаточно вспомнить позднейшее его стихотворение «Крдкет в Винд­
зоре» (1876), полное презрения и гнева против бесчеловечной поли­
тики правителей Англии, поощрявших турецкие зверства на Балканах.
Однако при всем своем негодовании против реакции Тургенев оставался
во власти либеральных предубеждений. Обращаясь к истории, он наносил
удары направо и налево, одинаково отвергая как призрак Цезаря, так и
призрак Разина (повесть «Призраки»), причем эти призраки прошлого,
равно не приемлемые для него, только подтверждали в его глазах силу
и неизменность социального зла, которое с его точки зрения ничуть не
уменьшилось в современном мире, а только изменило внешние формы:
«те же ухватки власти, те же привычки рабства, та же естественность
неправды...» (VII, 353).
Во второй половине 60-х годов негодование Тургенева против реакции
и его боязнь революционного движения еще более усиливаются и находят
для себя питательную почву в общественно-политических условиях. Рево­
люционная ситуация конца 50-х—начала 60-х годов кончается, реакция
торжествует победу, для революционной демократии наступают трудные
времена. Рядом с правительственной кликой становятся славянофилы, поль­
зующиеся победой реакции для развертывания панславистской пропаганды.
Оставаясь на почве либерализма, Тургенев ничего не может противопоста­
вить возродившемуся славянофильству, кроме старых идей либерального
западничества 40-х годов, обветшалое знамя которого он поддерживает
в это время с особенным и демонстративным упорством. С другой стороны,
Тургенева враждебно настраивает социалистическая пропаганда Герцена
и Огарева. В их учении появляются характерные народнические черты —
вера в общину, учение о «самобытности». Тургенев ошибочно воспринимает
всё это как сближение с славянофильством. В действительности же «сущ­
ность народничества лежит глубже: не в учении о самобытности и не
в славянофильстве, а в представительстве интересов и идей русского мел­
кого производителя».1
В этой обстановке и создается новый роман Тургенева «Дым», направ­
ленный как против реакции, так и против революционной демократии в лице
Герцена и Огарева.
! В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 384.

ТУРГЕНЕВ

373

Борьба с реакционными силами России пронизывает прежде всего эпи­
зоды с баденскими генералами. Эти сцены в «Дыме» отражают
начальную стадию реакционного наступления и подготовку будущего раз­
гула реакционных сил, которые Тургенев в 1865—1867 годах мог еще
только предвидеть и предчувствовать. Политика контрреформ зреет и раз­
вивается рядом с политикой реформ, и зреет с такой яростной силой, что
грозит уничтожить все результаты и последствия акта 19 февраля, — таков
смысл обличительных страниц тургеневского романа, направленных против
аристократической реакционной партии. «... Надо переделать... да... пере­
делать всё сделанное.. . И девятнадцатое февраля — насколько это воз­
можно. .. нужно остановиться... и остановить, .. . воротитесь, воротитесь
назад... Совсем; совсем назад. Чем дальше назад, тем лучше», — вот общие
формулы начинающегося попятного движения, осужденного «Дымом»,
а к этим общим требованиям присоединяется целая цепь конкретных задач
реакционной агрессии: поход против печати («Журналы! Обличение!»),
против демократической интеллигенции («эти студенты, поповичи, разно*
чинцы, вся эта мелюзга, tout ce fond du sac, la petite propriété, pire que le
prolétariat»), против просвещения всех ступеней («все эти университеты
да семинарии там, да народные училища»), против так называемого «пра­
вового порядка» («De la poigne et des formes! .. de la poigne surtout. A сие
по-русски можно перевести тако: вежливо, но в зубы!») (IX, 53, 54, 55).
Все эти формулы общего и частного характера по своему смыслу, по
тону, стилю и фразеологии дают цельную и подробную программу реак­
ционного движения 60-х годов.
Тургенев не ограничился одним политическим судом над реакционным
миром и присоединил к нему суд моральный. Само реакционное направ­
ление Тургенев показывает как нечто низменное в моральном отношении,
порожденное своекорыстными инстинктами, грубыми и пошлыми. Во всех
политических рассуждениях рыцарей реакции «плаксивым писком пищала
боязнь возможных убытков... И хоть бы капля живой струи подо всем
этим хламом и сором! Какое старье, какой ненужный вздор, какие плохие
пустячки занимали все эти головы, эти души, и не в один только этот вечер
занимали их они, не только в свете, — но и дома, во все часы и дни, во всю
ширину и глубину их существования!» (IX, 89).
Глухие намеки на жизнь этих людей «дома» — это вторая сторона
тургеневского морального суда. «Дома» творятся «страшные и темные
истории». Жертвой одной из таких страшных историй становится главная
героиня романа Ирина, и ее личная история дает автору новый материал
для морального осуждения той среды, которая подвергается и обвинению
политическому. Неспособность Ирины порвать с развратившим ее миром
Тургенев рассматривает как вину своей героини и одновременно как сви­
детельство моральной растленности той реакционно-светской среды, в кото­
рую забросила ее судьба. Близкое общение с этой средой не проходит
для человека безнаказанным, оно опустошает его душевно. Так устанавли­
вается полное единство нравственного и политического облика реакционной
среды.
Этим выступление Тургенева против реакции 60-х годов ограничивается.
С первых же страниц романа начинается борьба и против революционной
эмиграции. В самом начале «Дыма» Тургенев знакомит читателя с компа­
нией «офицерчиков», «... выскочивших на коротенький отпуск в Европу
и обрадовавшихся случаю, конечно осторожно и не выпуская из головы
задней мысли о полковом командире, побаловаться с умными и немножко
даже опасными людьми...» (IX, 18). Такова, по Тургеневу, та среда.

374

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

которая окружает руководителей революционной русской эмиграции, лон­
донской и иной.
К этому же ряду явлений для Тургенева относится и весь почти губаревский кружок, состоящий из помещиков, балующихся на досуге демокра­
тизмом герценовской окраски. Тургенев стремится скомпрометировать
Герцена и Огарева не путем прямых ударов, а путем изображения ничтож­
ности тех людей, которые к ним примыкают. Об этом говорят тщательно
разработанные социальные портреты участников губаревского кружка.
Все они (за исключением Суханчиковой) порывают с революционной
эмиграцией: Губарев становится помещиком — «дантистом», Ворошилов
вступает в военную службу, Виндасов становится акцизным и умирает,
убитый в трактире кием во время драки, Пищалкин встречается с Литвино­
вым в качестве почтенного земского деятеля, замирающего «в припадке
благонамеренных ощущений». Тургенев, таким образом, сделал всё возмож­
ное, чтобы не дать поводов обвинить себя в полном отождествлении губа­
ревского кружка с лондонской эмиграцией, представленной именами, кото­
рых, по его собственному выражению, «потомство не забудет». Напротив,
он как нельзя более ясно обнажил свой замысел показать в лице участни­
ков губаревского кружка мнимых «единомышленников» Герцена. Так понял
этот замысел Тургенева и Писарев.
«Есть русская пословица: дураков в алтаре бьют, — писал Писарев
Тургеневу. — Вы действуете по этой пословице, и я с своей стороны ничего
не могу возразить против такого образа действий. Я сам глубоко ненавижу
всех дураков вообще, и особенно глубоко ненавижу тех дураков, которые
прикидываются моими друзьями, единомышленниками и союзниками».1
А между тем самое имя «Губарев», как и внешний его портрет, наме­
кали на Огарева недаром, и острая полемика с Герценом и его единомыш­
ленниками в губаревских сценах несомненно была, хотя и не в смысле
памфлетного отождествления Огарева или Герцена с Губаревым или Биндасовым. Тургенев устанавливает внешнюю близость народнических положе­
ний Герцена к славянофильским лозунгам официально-реакционной партии,
намекая на то, что «самобытнические» черты его идеологии могут привести
к нему таких «союзников», в которых он менее всего заинтересован. Посы­
лая Герцену свой роман, Тургенев писал: «...посылаю тебе свое новое
произведение. Сколько мне известно, оно восстановило против меня
в России — людей религиозных, придворных, славянофилов и патриотов.
Ты не религиозный человек и не придворный; но ты славянофил и патриот
и, пожалуй, прогневаешься тоже; да сверх того и Гейдельбергские мои
арабески тебе, вероятно, не понравятся.. .».2 Здесь не без оттенка иронии
Тургенев указывает Герцену на пункты его невольного сближения с такими
людьми, с которыми, во всяком случае, он не может желать никакой бли­
зости (люди религиозные и придворные), и прямо называет его славяно­
филом. Некоторые элементы взглядов Герцена входят в круг идей враждеб­
ного ему мира — таков смысл приведенного письма.
На этом Тургенев настаивает на протяжении всего романа и потому
не делает различия между славянофильством официально-реакционным и
«славянофильством» губаревской группы. Славянофильские тирады произ­
носят князь Коко, г-жа X («дрянной сморчок»), посетители салона, где
царствует «действительная тайная тишина»; славянофильские же разговоры
о «самобытности», общине и т. д. шумно ведутся в губаревских собраниях.
1 «Радуга». Альманах Пушкинского Дома, 1922, стр. 217.
2 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, Женева, 1892,
стр. 190.

ТУРГЕНЕВ

375

В речах Потугина оба «славянофильства» (подлинное славянофильство
реакционной клики и мнимое славянофильство Герцена и Огарева) часто
сближаются настолько тесно, что иной раз читатель не сразу может разо­
брать, какая именно партия в том или ином случае имеется в виду.
Например, в главе V Потугин говорит: «Видите этот армяк? вот откуда
всё пойдет. Все другие идолы разрушены; будемте же верить в армяк».
Создается впечатление, что здесь речь идет о народнической «самобыт­
ности», но следующая фраза указывает уже на другую мишень потугинских нападок: «Ну, а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, прочтите
Кохановскую, и очи в потолки!» (IX, 25). То же в главе XIV: Потугин,
упомянув вскользь насчет общины, раздраженно говорит о встрече с музыкантом-«самородком». Читатель вспоминает Бамбаева, распевающего ро­
мансы Варламова, и готов отнести «самородка» к губаревскому кругу явле­
ний, но через несколько страниц застает этого самого «самородка» в ратмировском салоне, где он, сидя за фортепьяно, берет аккорды «рассеянною
рукой, d’une main distraite» (IX, 84). Этими и подобными сближениями до­
стигаются разом две цели: удары, бьющие по идеологии народнической
«самобытности», каждый раз обращаются направо, и в то же время эти
эпизоды звучат как упрек Герцену и Огареву, упрек и предостережение
в том, что они подновляют присвоенное реакцией устаревшее оружие
славянофильства. Это была давняя мысль Тургенева. Споря с Герценом
в 1862 году, Тургенев упрекал его в том, что, сближаясь будто бы со
славянофилами, он, вопреки собственному желанию, отрекается от револю­
ции: «Вы же. . . (как славянофилы), абстрагируя из едва понятой и понят­
ной субстанции народа те принципы, на которых Вы предполагаете, что он
построит свою жизнь, кружитесь в тумане и, что всего важнее, в сущности
отрекаетесь от революции.. .»J
Смысл этого упрека в «отказе от революции», упрека, неожиданного
в устах Тургенева, противника революционных потрясений, заключается
в том, что под революционным делом он понимает не что иное, как пере­
дачу образованным классом народу основных начал «цивилизации». «Роль
образованного класса в России быть передавателем цивилизации народу
с тем, чтобы он сам уже решил, что ему отвергать или принимать, это
в сущности скромная роль, хотя в ней подвизались Петр Великий и Ломо­
носов, хотя ее приводит в действие революция, эта роль, по-моему, еще
не кончена», — писал Тургенев Герцену.2 В отказе от такого рода задач
он и усматривает «вину» Герцена и Огарева. В этом же, вопреки историче­
ской истине, он видит также их сближение с славянофильством.
В романе проповедником либерального культурничества и одновре­
менно врагом славянофильства является Потугин. В этом образе с полной
ясностью сказалась идейная слабость Тургенева. Неправомерно сблизив
славянофильство с «русским социализмом» Герцена, Тургенев был обречен
вести свою борьбу против славянофилов, исходя из старых западнических
догм. Вступив на этот путь, он вложил в программные рассуждения Поту­
гина вульгарную апологетику западной цивилизации.
Об этом же свидетельствует и образ Литвинова, которого Тургенев
делает почти безмолвным слушателем и учеником Потугина. Характерно,
что главным героем романа на этот раз становится человек, лишенный
каких бы то ни было идейных исканий и тревог, типичный либеральный
помещик-постепеновец, благополучно устраивающий свои хозяйственные
1 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 161.
2 Там же, стр. 160—161.

376

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

дела. Литвинов так мало напоминал героев прежних романов Тургенева,
что отступление романиста от его же собственных традиций резко бросилось
в глаза. Критики разных лагерей и направлений в своих откликах
на «Дым» почти единодушно сошлись на том, что в новом тургеневском
романе нет тургеневского героя и что Литвинов не заменил его.
«Мне хочется спросить у вас: Иван Сергеевич, куда Вы девали База­
рова?— спрашивал Тургенева Писарев. — Вы смотрите на явления рус­
ской жизни глазами Литвинова, Вы подводите итоги с его точки зрения.
Вы его делаете центром и героем романа, а ведь Литвинов — это тот самый
друг Аркадий Николаевич, которого Базаров безуспешно просил не го­
ворить красиво. Чтобы осмотреться и ориентироваться, Вы становитесь на
эту низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем, как в Вашем распо­
ряжении находится настоящая каланча, которую Вы же сами открыли и
описали. Что же сделалось с этою каланчей? Куда она девалась?».1
Смотреть на явления русской жизни глазами Базарова Тургенев
не мог, но дальнейшее развитие его творчества обнаружило, что литвиновско-потугинская «кочка» и для него всё же оказалась слишком низкой. Это
произошло прежде всего потому, что отвращение к реакции у Тургенева
было сильным и искренним, в отличие от его либерального окружения.
Наступление реакции совершалось с такой неуклонностью и с таким циниз­
мом, что неспособность либералов ограничить или умерить реакционный
курс правительства стала очевидной и для Тургенева при всем его либера­
лизме.
С конца 60-х годов началось развитие народнического революционного
движения. Не сочувствуя этому движению и попрежнему испытывая страх
перед крестьянской революцией, Тургенев, однако, с пристальным внима­
нием присматривался к революционным народникам, с которыми встречался
за границей. Часто разговаривал он с ними на политические темы и, не
скрывая своего «постепеновства», резко отзывался, однако о трусливом
бессилии русского либерализма. Как свидетельствует П. Л. Лавров, Турге­
нев в беседах с ним о положении дел в России говорил не только «об от­
сутствии всякой надежды на правительство», но и «о бессилии и трусости
его <Тургенева> либеральных друзей». «Каждый раз, — говорит Лавров,—
он начинал иронически или раздражительно перебирать имена и личности
(иные весьма близкие ему) и доказывать для каждого, что он не способен
ни к смелому делу, ни к риску, ни к жертве и что поэтому невозможна орга­
низация их в политическую партию с определенною программою и с готов­
ностью пожертвовать многими личными удобствами до тех пор, пока для
них сделается возможною надежда достичь своих политических целей».2
Характерно, что революционные эмигранты, стремясь активизировать
либеральное движение, обращались именно к Тургеневу. Не менее харак­
терно также и то, что Тургенев охотно поддерживал с ними общение более
чем дружеское. Он вел долгие беседы с П. Лавровым и дружил
с Г. Лопатиным, незаурядная личность которого вызывала в нем восхище­
ние. Он поддерживал тесные отношения с П. А. Кропоткиным, поощрял
Кравчинского в его литературно-пропагандистской деятельности, помогал
М. А. Ашкинази в напечатании его романа «Жертвы царя» и снабдил
своим предисловием книгу И. Павловского «В одиночном заключении.
Впечатления нигилиста», чем вызвал большой шум в реакционной печати.
1 «Радуга». Альманах Пушкинского Дома, 1922, стр. 218—219.
3 И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. Изд. «Aca­
demia», М.—Л., 1930, стр. 25, 42.

ТУРГЕНЕВ

377

Он содействовал также изданию зарубежного «Вперед» и принял на себя
обязательство выдавать этому журналу регулярную денежную субсидию.
Не разделяя политических стремлений народнических революционеров,
Тургенев усматривал в них силу, способную принудить правительство к по­
литическим реформам. В их борьбе он видел не этап в развитии револю­
ционного движения, а лишь ступень к либеральным реформам. В этом, по
Тургеневу, и заключался объективный смысл их деятельности. Подлинной
исторической роли как революционных демократов, так и революционных
народников Тургенев не видел. Эта позиция Тургенева не была секретом
для его революционных друзей, и Лавров, ни на минуту не переставая
считать Тургенева либералом, видел, однако, в нем человека, «настолько
имеющего более чутья, чем его товарищи, что он готов был сочувствовать
и даже содействовать всякой нарождающейся силе, оппозиционной по отно­
шению абсолютизма.. .»J
Поддерживая народнических революционеров, Тургенев надеялся,
однако, на появление в России третьей силы — деятелей нового, совсем не
революционного типа. «Времена переменились, — писал он А. П. Философовой в 1874 году, — теперь Базаровы не нужны. Для предстоящей обще­
ственной деятельности не нужно ни особенных талантов, ни даже особен­
ного ума — ничего крупного, выдающегося, слишком индивидуального;
нужно трудолюбие, терпение; нужно уметь жертвовать собою без всякого
блеску и треску — нужно уметь смириться и не гнушаться мелкой и темной
и даже жизненной работы — я беру слово: „жизненной“ — в смысле про­
стоты, бесхитростности, „terre à terre’a“».2 России теперь нужны, думал
Тургенев, «помощники — не вожаки», «полезные рабочие» и «народные
слуги».3 Эти «народные слуги», по мысли Тургенева, будут разночинцами
по происхождению и «постепеновцами» по убеждениям и характеру своей
деятельности. Оппозиционно настроенные по отношению к правительству,
они будут далеки от революционных планов и замыслов. В соответствии
со своими либеральными взглядами Тургенев надеялся, что люди этого
типа в дальнейшем ходе русской истории должны будут заменить и рево­
люционных демократов 60-х годов («теперь Базаровы не нужны») и либе­
ралов из дворянской среды, трусливых, нравственно дряблых и нереши­
тельных.
Итак, Тургенев был убежден в том, что новые деятели должны
появиться не сверху, а снизу, не из среды либерального барства, а из
среды народа. Это вновь оживляло в сознании писателя вопрос о русском
народе, о тех подспудных силах, которые зреют в глубине русской жизни,
о тех чертах русского национального характера, которые объясняли бы и
фактическое появление революционеров с их героической жертвенностью,
и желаемое появление «постепеновцев снизу» с их трезвой деловитостью и
упорством.
Как всегда, вопросы социально-политические связывались в сознании
и творчестве Тургенева с вопросами морально-философскими. Неверие
в революцию, боязнь революционных потрясений всегда находили у Тур­
генева выражение в пессимистической философии, в мыслях о недо­
стижимости счастья, о фатальной зависимости человека от таинствен­
ных сил природы. Успехи естественных наук в 60-х годах подсказывают
Тургеневу мысль найти опору для своих философских построений в данных
1 И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. Изд. «Aca­
demia», М.—Л., 1930, стр. 73.
2 И. С. Тургенев, Первое собрание писем, 1884, стр. 241—242.
3 Там же, стр. 243.

378

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

современного ему естествознания. К чему привела эта попытка, об этом
будет сказано ниже. Пока отметим только, что, как прежде, Тургенев вновь
связывает свои излюбленные философские идеи с новым циклом своих
социально-политических размышлений.
Всё это с полной ясностью сказалось в последнем романе Тургенева
«Новь». Но и в период, предшествующий «Нови», все эти темы — и отвле­
ченно-философские, и конкретно-социальные — всплывали то вместе, то
порознь в повестях и рассказах Тургенева 60—70-х годов, в которых нака­
пливались разнородные материалы для большого художественного обобще­
ния в масштабе романа.

★

Последний роман Тургенева «Новь» возник на первый взгляд не­
ожиданно. От предшествующего романа он отделен десятилетним проме­
жутком, — срок небывалый в практике Тургенева как романиста. Казалось,
что после «Дыма» Тургенев решительно отошел от злободневного, обще­
ственно-политического романа и больше никогда к нему не вернется.
Самую возможность появления нового романа как будто ничто не
предвещало: после «Дыма» в творчестве Тургенева начинается полоса рас­
сказов и повестей, построенных на изображении «внеисторической» стороны
человеческой жизни. Героем Тургенева становится человек неинтеллигент­
ной, часто мещанской и даже пошлой среды, меньше всего пригодный для
выражения идей целесообразной деятельности и исторического прогресса.
Жизнь предстает в этих рассказах и повестях в ее вещной конкретности и
показывается нередко в гоголевской «натуралистической» манере. При этом
самые бытовые формы жизни воспринимаются автором, как ряд обособлен­
ных и замкнутых в себе эпизодов, эскизов, портретов. Характерно, что
произведения, написанные между «Дымом» и «Новью», либо отнесены
к прошлому, к 30-м и 40-м годам, к началу века («Часы»), либо воспроиз­
водят как бы куски минувших исторических эпох, сохранившихся в виде
курьезов и раритетов в современности («Бригадир»).
В основе всех повестей лежат подлинные факты из прошлой жизни
автора, его семьи, его близких, его окружения. Так, «Вешние воды» вос­
ходят по сюжету к эпизоду из жизни Тургенева 40-х годов (его увлечение
молодой девушкой во Франкфурте); «Несчастная» относится к преданиям
кружка Станкевича; «Пунин и Бабурин», «Бригадир», «Степной король
Лир», «Странная история» воспроизводят эпизоды детства и юности Тур­
генева и семейные предания рода Лутовиновых.
Писатель уходит в старину, погружается в воспоминания, как бы де­
монстративно отдаляется от современности, от злободневных вопросов и
любит даже подчеркивать это. Когда его упрекнули в несовременности рас­
сказа «Странная история», он ответил: «еще бы! — да я, пожалуй, еще
дальше назад хвачу».1
Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что в своих вос­
поминаниях Тургенев «хватал назад» вовсе не для того, чтобы отдалиться
от современности. Его «Литературные и житейские воспоминания» свиде­
тельствуют об этом с полной очевидностью. И современники, и позднейшие
критики обратили внимание на то, что в этих воспоминаниях Тургенев,
воскрешая образы прошлого, в частности великий образ Белинского, был
очень далек от бесстрастного летописания. В прошлом он ищет истоки со1 Письмо М. В. Авдееву от 25 января 1870 года. «Русская старина», 1902, кн. 9,
стр. 497.

ТУРГЕНЕВ

379

временности, временами он освещает фигуры людей 40-х годов так, что они
выглядят, как укор революционным демократам 60-х годов. Полемизируя
с ними, Тургенев стремится представить Белинского мыслителем более
глубоким и в то же время более осторожным, чем исторические преемники
его дела—Чернышевский и Добролюбов. А близость самого Тургенева
к Белинскому служит при этом как бы аргументом, доказывающим право
Тургенева с полной авторитетностью произносить приговоры над явлениями
текущей литературной и общественной жизни.
Точно так же и рассказы Тургенева из русской жизни, отнесенные
в прошлое, тесными нитями сплетались с современностью — иногда явно,
иногда более скрыто, но сплетались всегда. По поводу рассказа «Стук...
стук. . . стук!» (1870), в основе которого лежит эпизод из жизни 30-х го­
дов, Тургенев писал С. К. Брюлловой: «Это студия самоубийства, именно
русского, современного.. .»J
Итак, Тургенев настаивает на современном значении своей «студии»
русского самоубийства. Действительно, тема эта далеко не отвлеченная, не
абстрактная. В конце 60-х годов, а также на протяжении 70-х и 80-х годов
вопрос о самоубийстве широко разрабатывался и в публицистике, и в бел­
летристике; он связывался с политическими и социальными вопросами:
самые факты самоубийства в среде молодежи рассматривались то как при­
знак морально-психологической неустойчивости, то как свидетельство обще­
ственного неблагополучия, а иногда как акт социального протеста.
Точно так же и повесть «Несчастная» (1868) имела для ее автора зна­
чение своеобразной «студии» современной русской жизни.
Отметим, что эта «студия» (в «Несчастной») была более благоприятна
для молодого поколения, чем «Стук... стук... стук!». Здесь нет ни фразы,
ни позы, ни суеверия. Напротив, неуравновешенность и нервозность Су­
санны, приводящая ее к самоубийству, мотивируется ее гордостью, постоян­
ной глухой борьбой с враждебной и злой средой, а также чувством социаль­
ной угнетенности. Сусанна — незаконнорожденная, и жизнь всё время дает
ей почувствовать эту случайность ее судьбы. Ситуация этого рассказа бу­
дет впоследствии перенесена в «Новь»: несчастной будет себя ощущать
Марианна («Марианна принадлежала к особенному разряду несчастных
существ (в России они стали попадаться довольно часто)... Справедливость
удовлетворяет, но не радует их — а несправедливость, на которую они
страшно чутки, возмущает их до дна души»; IX, 238), а незаконноро­
жденным, остро переживающим эту случайность своей судьбы, окажется
самоубийца Нежданов.
Соломинская линия будущего романа подготовляется в повестях
«Пунин и Бабурин» (1874) и «Часы» (1875). Тургенева интересует
здесь зарождение «постепеновцев снизу», совсем близких к народу, из
народа прямо и непосредственно идущих. К этим людям относится «рес­
публиканец» Бабурин, человек, наделенный плебейской силой и плебейской
гордостью, участник кружка петрашевцев, сосланный в Сибирь за свой ра­
дикализм, за вольномыслие и неуживчивость. Финал рассказа, в котором
ссыльный республиканец со слезами восторога и благодарности читает цар­
ский манифест об освобождении крестьян, должен был показать глав­
ного героя как предшественника тех людей, которых в романе представляет
Соломин.
Изучение предшественников соломинского типа, т. е., по мысли Тур­
генева, исторических деятелей из народа, способных и смелых, но в то же
1 Письмо от 16 января 1877 года. «Русская мысль», 1897, кн. 6, стр. 28—29.

380

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

время терпеливых, осторожных и себе на уме, продолжается и в «Часах».
Действие рассказа отнесено к началу XIX века, предистория героя —
к концу XVIII века и эпилог — к 1812 году. Здесь показаны два поколе­
ния разночинцев — Давыд и его отец. Отец — «якобинец» из народа, тоже
ссыльный, а сын, продолжающий традиции своего отца, наделен характер­
ными чертами нового образа, созревавшего в воображении Тургенева.
Давыд воплощает в себе лучшие свойства плебейского типа: гордость,
честность, прямоту, практичность без практицизма. Его образу Тургенев
стремится также придать национально-русскую окраску. Давыда отличают
природный русский ум, скептический и лукавый, и колоритная русская
речь, простая и меткая.
Погружаясь в прошлое, Тургенев вновь, как в «Записках охотника»,
хочет проникнуть в самую национальную суть русской жизни. Работая над
«Степным королем Аиром», Тургенев писал Анненкову: «... погружаюсь
с головою в волны давно мною уже покинутой русской жизни. Ничего:
иные грязны, а все-таки я доволен».1 Погружение в волны русской жизни
заставило Тургенева вернуться к «Запискам охотника», казалось бы, окон­
чательно завершенным и отошедшим в область литературной истории. Он
дополнил «Записки охотника» тремя рассказами: «Стучит!», «Конец Чер­
топханова» и «Живые мощи», к удивлению и даже ужасу Анненкова, взы­
вавшего к нему: «Какая прибавка, какие дополнения, украшения и поясне­
ния могут быть допущены к памятнику, захватившему целую эпоху и вы­
разившему целый народ в известную минуту. Он должен стоять — и более
ничего. Это сумасбродство — начинать сызнова „Записки“».2 К «Запискам
охотника» тяготеют также не включенные в эту серию «Бригадир» (1867)
и «Степной король Лир» (1870). Старые ценители «Записок охотника»
сразу почувствовали это. Анненков писал по поводу «Бригадира»: «....рас­
сказ Тургенева есть маленький брилиянтик в 17г листа, весьма напоми­
нающий те брилиантики, из которых состоят „Записки охотника“».3
И. А. Гончаров также воспринял «Бригадира» как вещь, напоминающую
то лучшее, чем Тургенев воздвигнул «себе прочный памятник—т. е. За­
писки Охотника». À по поводу «Степного короля Лира» Гончаров прямо
сказал: «Этот рассказ я отношу к Запискам Охотника».4
«Иные грязны», писал Тургенев о волнах русской жизни, в которые
погрузился в этих рассказах. В самом деле, много жестокого и темного
увидел Тургенев в картинах русской старины: самодурство Чертопханова
и Харлова, самодурство грубое, тяжелое и спесивое, жестокость ломовского семейства в «Бригадире» и разбойничьи повадки добрых молодцев
в рассказе «Стучит!». Но не этими сторонами запечатлевается в сознании
автора и читателя русская старина; не самодурство и жестокость выдви­
гаются на первый план в новых «Записках охотника», а нечто другое: цар­
ственное величие степного короля Лира, и способность к безграничной,
почти бессмертной любви бригадира Гуськова, и величественная, терпели­
вая кротость Лукерьи, и романтическая безудержность Чертопханова.
Таковы итоги новых наблюдений Тургенева над низовой русской
жизнью, над ее подспудными силами. Правда, эти наблюдения произво­
дятся по воспоминаниям над жизнью, уже отшумевшей, но Тургеневу
часто казалось, что меняются только внешние формы жизни, а ее суть,
1 Письмо от 15 июня 1870 года. «Русское обозрение», 1894, кн. 4, стр. 514.
2 «Русское обозрение», 1898, кн. 5, стр. 21.
3 М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке, т. III. 1912, стр. 293—294.
4 И. А. Гончаров и И. С. Тургенев по неизданным материалам Пушкинского Дома.
Изд. «Academia», 1923, стр. 63, 89.

ТУРГЕНЕВ

381

ее зерно, основа людских отношений и типов — это всё остается неиз­
менным.
«... Если бы вновь народился Шекспир, ему не из чего было бы от­
казаться от своего Гамлета, от своего Лира. Его проницательный взор не
открыл бы ничего нового в человеческом быту: всё та же пестрая и в сущ­
ности несложная картина развернулась бы перед ним в своем тревожном
однообразии» (VII, 353). Эти слова, сказанные в «Довольно», Тургенев
и теперь мог бы взять эпиграфом к значительной части своих произведе­
ний. Только горечь, пронизывающая эти слова в «Довольно», значительно
смягчилась. В тревожном и пестром «однообразии» русской жизни Тур­
генев видит черты величия и силы, и его не столько интересует вечное
содержание этих образов, сколько их «русская суть», потому что его глав­
ная тема в этот период (перед «Новью» и сразу после нее) — та «безы­
мянная Русь», которая составляет основу и фон для тревожных и трагиче­
ских усилий героев его романа.
Даже вольтерьянцы и пудреные «маркизы» екатерининского века,
которому много уделяет внимания Тургенев, занимают его как специфи­
чески русское явление. Вольтерьянец Колтовской в «Несчастной» — это
в сознании Тургенева лицо вполне русское, это русский человек, который,
несмотря на свои французские манеры и ужимки, на смертном одре вдруг,
неизвестно с какой стати, произносит: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»
(VIII, 106). Эта трагикомическая деталь в глазах Тургенева полна важ­
ного смысла. «Нас хоть в семи водах мой — нашей, русской, сути из нас не
вывести», — писал он в 1868 году в «Литературных и житейских воспоми­
наниях» (XI, 386). Точно так же и бригадир Гуськов, одна улыбка кото­
рого вызывает представление о пудре и фижмах, оказывается, в сущности,
не пудреным маркизом, а сподвижником такого характерно русского героя,
как Суворов, и суворовская его суть так же сквозит в каждом его движе­
нии, как «пудра и фижмы» в его улыбке. Вспомним сцену (глава XIV),
в которой немощный старичок отгоняет страшного быка. «Я, признаюсь,
смутился — но Василий Фомич преспокойно выступил вперед—и, прого­
ворив строгим голосом: „Ну ты, деревенщина“, махнул платком... „А он,
точно, брал Прагу“, — подумал я» (VIII, 63).
Вот, значит, для чего нужно было Тургеневу уходить в воспоминания
и «хватать назад» вплоть до екатерининских времен: это нужно было для
изучения «русской сути», которую следовало найти в прихотливой пестроте
и сложности современной жизни, вбирающей в себя разнородные и разно­
временные картины.
Не только к «Запискам охотника» уходил Тургенев в своем творчестве
конца 60-х и начала 70-х годов, но и к своим повестям 50-х годов. Боль­
шая повесть 1871 года «Вешние воды» была воспринята, как возвращение
к старым мотивам и идеям. «... Все основные мотивы ее не очень новы,
а мысль-матерь уже встречалась и прежде в ваших же романах», — писал
Тургеневу Анненков.1
В самом деле, основные темы «Вешних вод» давно знакомы читателю
старых повестей Тургенева: поэзия воспоминаний; мотив утраченного
счастья, которое было так возможно, так близко; раскаяние горькое и
бесплодное; безволие героя; противопоставление слабого мужчины силь­
ной женщине; тема любовного рабства, — все эти составные элементы
«Вешних вод» уводят читателя к коллизиям «Аси», «Переписки» и
«Первой любви». Характерно для новой повести Тургенева, что разра1 «Русское обозрение», 1898, кв. 3, стр. 18.

382

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ботка старых тем отмечена здесь пристальным вниманием к обрисовке
национального характера главных и второстепенных персонажей. Итальян­
ская группа персонажей (Джемма, Панталеоне, Эмилио) наделена чертами
непосредственности, пылкости, врожденным чувством красоты, гордостью
и свободолюбием. Гарибальдийская тема в финале повести более чем харак­
терна, особенно если вспомнить, что итальянские события 1867 и 1870 го­
дов должны были подогреть старые симпатии Тургенева к гарибальдийскому движению. Образ господина Клюбера обрисован в повести как
воплощение отрицательных черт немецкого бюргерства, раскрывшихся
перед Тургеневым в свете событий 1870—1871 годов.
Интерес и внимание к национальной сущности русской жизни Тур­
генев в это время ценит особенно высоко. Умение постигать «русскую
суть» славянофилы объявляли своей монополией. Тургенев явно восстает
против их незаконных притязаний, и характерно, что он опирается в этом
на Белинского, чьи антиславянофильские убеждения «ни на волос не осла­
били в нем его понимания, его чутья всего русского, не изменили той рус­
ской струи, которая била во всем его существе... Да, он чувствовал рус­
скую суть как никто», — писал Тургенев в «Воспоминаниях о Белинском»
(1868; XI, 414).

★

Особое место занимает у Тургенева в эту пору группа так называе­
мых «таинственных повестей», которые, однако, не всегда отделяются рез­
кой гранью от бытовых очерков и этюдов: жанр и мистерия идут у него
рядом, иногда чередуясь в разных рассказах, а порой сливаясь в одном
(«Собака», «Странная история»). Загадочные и странные истории, кото­
рые любит в эту пору рассказывать Тургенев, разнообразны по своему
идейному содержанию. Отчасти это продолжение старой тургеневской
темы — беспомощности человека перед лицом страшных и непонятных сил
природы, враждебных ему и угрожающих неизбежным уничтожением.
Отчасти это дань модному в то время увлечению естественно-научным
эмпиризмом, увлечению, связанному с распространением позитивистского
воззрения на природу и человека. Позитивизм, как известно, стирал
грани между явлениями физическими и психическими и этим открывал
пути и для оживления древнего суеверия о бессмертии души, и для заро­
ждения новейших суеверий, вроде идеи материализации духов или фан­
тастически преувеличенных представлений о силе гипноза.
Герцен еще в 40-х годах вплотную подошел к диалектическому мате­
риализму, видя в диалектике алгебру революции. Он считал себя трез­
вым эмпириком и отвергал какую бы то ни было склонность к мистике,
но всё же в его таинственные повести мистицизм проникал в силу
того установленного Ф. Энгельсом положения, что «неверное мышление,
доведенное до конца, приводит неизбежно, по давно известному диалек­
тическому закону, к противоречию со своим исходным пунктом. И, таким
образом, эмпирическое презрение к диалектике наказывается тем, что
некоторые из самых трезвых эмпириков становятся жертвой самого дикого
из всех суеверий — современного спиритизма».1 Нечто подобное случилось
и с Тургеневым.
«Это простое действие магнетизма — факт, интересный для докторов
и естествоиспытателей». «Науке известны подобные „метастазы“—перестановления ощущений. Прекрасно; но сила, способная производить такие
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIV, стр. 473—474.

ТУРГЕНЕВ

383

действия, все-таки оставалась чем-то удивительным и таинственным» (VIII,
155, 154). Эти мысли, высказанные Тургеневым в «Странной истории»
(1869), с полной ясностью свидетельствуют о метафизическом характере
его эмпиризма, открывавшего пути для разного рода мистических предрас­
судков и суеверий. Но что больше всего занимало Тургенева в указанном
круге вопросов, так это «возможность подчинения воли одного человека
воле другого» («Странная история»; VIII, 155). В абстрактно-психологи­
ческой форме как тайна, как грозная загадка предстает явление «подчинения
воли» в рассказе «Сон» (1876), где действие происходит в неизвестной
стране, в неизвестном городе, в неизвестное время.
Но характерно, что ключ к злободневному смыслу этой темы был дан
Тургеневым в самом начале его работы над темой «подчинения воли» в рас­
сказе «Странная история», разработанном в стиле конкретно-бытового по­
вествования. Таинственная сила воли, порабощающей чужую волю, с одной
стороны, и жажда подчинения, «самоотвержения», с другой, — такова кол­
лизия «Странной истории», и эта коллизия очень близка к вопросам живой
социальной современности.
«Молодая, серьезная, настороженная» жизнь Софи Б., жаждущей
найти наставника, который бы ей «на деле показал, как жертвуют собой»
(VIII, 156), уходит на служение ужасному и грубому юродивому; это не­
лепо и страшно по результату, но это возвышенно по тем морально-психо­
логическим побуждениям, которые толкнули «настороженную» жизнь
странной девушки на избранный ею путь. Пути могут быть и иные; судьба
Софи Б. намекает на совсем другие судьбы, возможные в иное время для
людей ее типа. «Я не понимал поступка Софи, — говорит автор, — но я не
осуждал ее, как не осуждал впоследствии других девушек, также пожертво­
вавших всем тому, что они считали правдой, в чем они видели свое призва­
ние. Я не мог не сожалеть, что Софи пошла именно этим путем, но отказать
ей в удивлении, скажу более, в уважении, я также не мог. Не даром она
говорила мне о самоотвержении, об уничижении... у ней слова не розни­
лись с делом» (VIII, 163—164).
В обстановке 1869 года читателю было ясно, какие девушки имелись
здесь в виду, какой иной силе они подчинялись и за какими новыми настав­
никами пошли, уступая тем же побуждениям, что и Софи Б. Намек на рево­
люционное дело здесь был вполне прозрачен. Очевидно было и то, что,
как бы Тургенев ни отнесся к самому революционному делу, его участни­
кам и участницам он не откажет в сочувственном удивлении и, более того,
в уважении, если только у них слово не будет розниться с делом. Это
выяснилось окончательно в «Нови», героиня которой, Марианна, обрисо­
вана как тип, близкий к Софи Б. «Благодарность, гордость, преданность,
решимость — вот чем переполнялась ее душа». «. . . Вы знаете..., что я в ва­
шем распоряжении, что я хочу быть тоже полезной вашему делу, что я го­
това сделать всё, что будет нужно, пойти куда прикажут, что я всегда,
всею душою, желала того же, что и вы. . .», — говорит Марианна своему
наставнику и вожаку (IX, 248); эти слова могли быть сказаны и ее пред­
шественницей, героиней «Странной истории». К Софи Б. приложимо и
сказанное далее о Марианне: «Всё ее крепкое существо стало внезапно
мягко как воск. Жажда деятельности, жертвы, жертвы немедленной — вот
чем она томилась...» (IX, 248).
Рассказ «Сон» и родственная ему более поздняя «Песнь торжествую­
щей любви» свидетельствуют о стремлении Тургенева создать ощущение
всеобщности, абстрактности изображаемых им явлений, «полуфантастиче­
ских, полуфизиологических» (как он определил сам содержание «Сна»

384

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в письме к Л. Пичу от 4 февраля 1877 года),1 вне какой бы то ни было
национальной конкретности. Итальянский колорит в «Песни торжествую­
щей любви» — в сущности, колорит мнимый, легендарный, абстрактно
экзотический, т. е. наиболее отдаленный от читателя и во времени и в про­
странстве.
Как в картинах русской старины Тургенев хочет добраться до «русской
сути», так в полуфантастических, полуфизиологических своих историях он
стремится приблизиться к сути жизни общечеловеческой, определяемой,
как думает Тургенев, стихийными силами природы, которые, с точки зре­
ния его метафизической философии, безраздельно и фатально господствуют
над человеком.

★
В «Нови» Тургенев вплотную подошел к революционному народниче­
скому движению. Действие романа начинается в 1868 году, когда впервые
возникло «хождение в народ». С первых же страниц романа Тургенев сразу
дает понять, что породило это движение, что толкало интеллигентную моло­
дежь к борьбе с самодержавным правительством. Крестьянская реформа не
только не принесла облегчения народу, она разорила его, — эта мысль
многократно подчеркивается на протяжении романа. Нежданов в глубоко
искреннем стихотворении «Сон» говорит с горечью о бедственном положе­
нии родной стороны в пореформенную пору:
Давненько не бывал я в стороне родной...
Но не нашел я в ней заметной перемены.
Всё тот же мертвенный, бессмысленный застой.
Строения без крыш, разрушенные стены,
И та же грязь и вонь, и бедность и тоска!
И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый.. .
Народ наш вольным стал; и вольная рука
Висит, по прежнему, какой-то плёткой хилой.

Бедствует и голодает крестьянство, в грязи и копоти живут рабочие,
пухнут с голоду малые дети, под полицейским гнетом стонет демократиче­
ская интеллигенция, реакция празднует полную победу, благоденствуют
кулаки, фабриканты и ростовщики, да «царев кабак» «не смыкает глаз»,—
такова картина пореформенного строя в романе Тургенева.
«Пол-России с голода помирает, „Московские Ведомости“ торжествуют,
классицизм хотят ввести, студенческие кассы запрещаются, везде шпионство,
притеснения, доносы, ложь и фальшь — шагу нам ступить некуда.. .», —
с горячим негодованием восклицает Нежданов в начале романа (IX, 172).
Этот же герой, вовсе не склонный к преувеличениям, с глубоким убежде­
нием замечает: «все, решительно все люди, с которыми я разговаривал —
недовольны...» (IX, 351). Вот чем вызвано, по Тургеневу, «хождение
в народ»; оно порождено глубоким сочувствием молодой демократической
интеллигенции бедствиям народа, тяжким страданиям «безымянной Руси».
Вместе с тем, как правдиво показал Тургенев, свою работу «в народе»
революционно настроенная молодежь проводит с детской неумелостью.
Нежданов, Маркелов и их друзья совсем не знают крестьянской жизни, не
умеют говорить с крестьянами, не понимают их материальных интересов и
духовных стремлений. Они видят недовольство народа и наивно думают, что
этого достаточно, чтобы поднять крестьянство на революционное выступле­
ние. Сталкиваясь с недоверием крестьян, не понимающих утопической про­
паганды народников, участники движения разочаровываются, падают духом,
1 Письма И. С. Тургенева к Людвигу Пичу, М.—Л., 1924, стр. 189.

ТУРГЕНЕВ

385

теряют веру в себя — ив народ. «Не нужен я ему с моими брошюрами —
и всё тут!» — с отчаянием восклицает Нежданов после неудачной попытки
пропаганды в народе (IX, 355). Об одном из знакомых крестьян Нежда­
нов говорит: «. . .как только он со мною, — точно стена между нами!» (IX,
355). Тургенев показывает, что эта стена между крестьянством и народни­
ческой интеллигенцией породила трагедию пропагандистов-народников и
обусловила неизбежность их неудач, тяжелых поражений, горьких разоча­
рований.
Однако это трезвое социально-политическое объяснение неудачи «хож­
дения в народ» заметно осложнено в романе Тургенева фаталистическими
идеями. Так, трагедия главного героя «Нови» Нежданова, помимо со­
циально-исторических причин, определяется в романе, в соответствии
с охарактеризованной выше «естественно-научной» метафизикой Тургенева,
еще и наследственностью. «О, как я проклинаю. . . эту нервность, чуткость,
впечатлительность, брезгливость, всё это наследие моего аристократического
отца!», — восклицает он после неудачной своей попытки пропаганды в на­
роде (IX, 355), и эта тема появляется здесь не случайно. Аристократиче­
ское происхождение Нежданова, его эстетизм и неустойчивость подчер­
киваются на протяжении всего романа. Тургенев стремится показать, что
психофизиологические особенности натуры Нежданова, определенные на­
следственностью, лишили его той силы воли, твердости духа и веры, кото­
рые необходимы были ему для подчинения воли других людей.
В том же письме к другу, в котором Нежданов клянет наследие своего
аристократического отца, он говорит и об этом, с горечью вспоминая крах
своих первых попыток пропаганды в народе: «Нужно верить в то, что го­
воришь— а говори, как хочешь! Мне раз пришлось слышать нечто в роде
проповеди одного раскольничьего пророка. Чорт знает, что он молол... Зато
глаза горят, голос глухой и твердый, кулаки сжаты — и весь он как желез­
ный! Слушатели не понимают—а благоговеют! И идут за ним. — А я начну
говорить, точно виноватый, всё прощенья прошу» (IX, 354). В этой неспо­
собности к беззаветной вере Нежданов и видит проявление наследствен­
ности.
В разработку характеров других героев романа Тургенев опять-таки
вносит мысль о давлении сил и обстоятельств внесоциальных, внеисторических, природных. Так, Маркелов, человек менее интеллектуальный, чем
Нежданов, и более ограниченный, чем он, характер совсем не гамлетический, «не голова — а правая, вооруженная рука» (IX, 441), как сказано
о нем в конспекте романа, также наделен «душевной усталостью», опреде­
ляемой не социально-историческими причинами, а его любовными и всяче­
скими иными житейскими неудачами: «ему вообще не везло—никогда и ни
в чем» (IX, 222), и эта неудачливость Маркелова рассматривается как факт
органический, как врожденное свойство его натуры, — он «неудачник» при­
родный. При всей своей импульсивности и страстности он лишен той силы,
по мысли Тургенева, загадочной, но вполне реальной, которая позволяла бы
ему вести за собой других людей.
В жизни, в поведении, во всей судьбе Машуриной сказывается влия­
ние ее физической непривлекательности и ее неразделенной стыдливой
любви к Нежданову; а шутовство и «мефистофельство» Паклина ощути­
тельно связано с его физическим уродством.
Эта нота, так сказать, физиологического фатализма, звучавшая в по­
следнем тургеневском романе, была замечена современниками и навлекла
на автора «Нови» гнев некоторых революционеров-народников, которые
увидели в этих эпизодах стремление Тургенева унизить образы деятелей
революции.
25

История русской литературы, т. VIII

386

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Герман Лопатин в предисловии к сборнику «Из-за решетки» (1877)
с негодованием спрашивал: «В самом деле, кто такие эти „революционеры“
г. Тургенева? Это — или аристократический выродок, кидающийся, как
будто со зла и наперекор своей созерцательной, художнической натуре,
в крайнюю демократическую деятельность, или „неудачник“, потерпевший
крушение в любви, или же это разные Остроумовы и Машурины — люди
„скорбные главою“, хотя и „чистые сердцем“. . .»J Даже сразу после смерти
Тургенева Н. К. Михайловский в своем более чем примирительном некро­
логе не мог не вспомнить в тоне упрека покойному писателю наружности
Машуриной:
«Думали ли вы когда-нибудь об том, — спрашивает он читателей, — что
во всей портретной галерее рыцарски деликатного относительно женщин
Тургенева только и есть две безобразные женщины: Кукшина да Машурина? Мелочь это, конечно, но очень характерная».2
В этих упреках была своя большая правда. Разумеется, не случайно
в романе Тургенева природа шутит свои злые шутки именно над револю­
ционерами. Этим подчеркивалась неизбежность трагической неудачи их
жизненного дела. Нежданов и его друзья, хотел показать Тургенев, не обла­
дают теми природными свойствами, которые отличают победителей в жиз­
ненной борьбе. Напротив, по замыслу автора, они отмечены такими чер­
тами, которые характерны для людей, обреченных на поражение. И все-таки
намерения унизить своих героев у Тургенева не было. Поражение в созна­
нии автора «Нови» не было унижением, и деятель, обреченный на пораже­
ние, не был в глазах Тургенева человеком бесполезным и ненужным для
своего народа. Рудин в свое время был также побежден, но он не был уни­
жен; он был «неудачник», но жизнь его была не бесплодна.
Нужны или не нужны герои «Нови» России, выражают ли они при
всей своей трагической неудачливости «русскую суть», — в этом был, по
мнению Тургенева, главный вопрос, исторический и политический. И на этот
вопрос Тургенев ответил утвердительно. Прежде всего тем, что придал
облику своих героев и характеру их деятельности национально-русские
черты. В Маркелове есть сила, настойчивость и буйство Чертопханова и
Харлова; в Марианне — готовность и способность к жертвенному служению,
как у Софи Б., и, так же как у нее, нераздельность слова и дела; в Машу­
риной — те же черты, к тому же на фоне трогательной стыдливости и неж­
ности, а кроме того, в Машуриной есть нечто плебейское, простонародное, —
недаром она зовется Феклой. Далее, все революционные деятели народни­
ческого движения наделены безусловной честностью и горячей любовью
к тому народу, который к ним равнодушен и которого они не знают. «А ты,
неведомый нам, но любимый нами всем нашим существом, всею кровью
нашего сердца, русский народ, прими нас — не слишком безучастно — и
научи нас, чего мы должны ждать от тебя» (IX, 329), — эта тирада Нежда­
нова характерна даже для него, «российского Гамлета» и наибольшего скеп­
тика среди всех своих товарищей/
1 И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. Изд. «Aca­
demia», М.—Л., 1930, стр. 327.
2 Н. К. Михайловский, Сочинения, т. V, СПб., 1897, стб. 825. Резко отри­
цательно отнесся к «Нови» и М. Е. Салтыков-Щедрин. См.: Н. Щедрин (М. Е. Сал­
тыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, 1939, стр. 87—88.
3 Исключение составляет в «Нови» Кисляков, персонаж комический, из числа тех
пустых и бойких людей, которые любят вертеться около передовых деятелей. Его роль
аналогична роли Ситникова в «Отцах и детях». И отношение Нежданова к Кислякову
напоминает отношение Базарова к Ситникову. «Мне, пойми ты это — мне нужны подоб­
ные олухи. Не богам же, в самом деле, горшки обжигать!», — говорит Базаров о Ситни-

^^^af^^ /с? ^^ib J^-

A^^>t^KA...J

tâ^*^ /^àf ^^, t^^ Дь лл^г^Л ^^, ^

p^i^rft

^/<Xi^y'ti Л4~>*г£

^^c<^.,

Л^Ё^л^а?

/-^^л.^ы1> C&4&U

7<;£^^ s^/сл

Ли**#, Ы^^ФЬ Sw^ß

Z? Х^^Л^ ^7'

/^.^/^^

f^f&^^
Ж/räwS /^f»

яш,<

^^^^^ß

# ^ ^^г^Л A

Л^^^^^»

л>^7^

^^Cfc^cT^ Др *tSiftr?7^<^0 ^tA^T^p*-» Яс^е-Л-*™

Wf4^(/& Л^а. / tyM&bp,^, faß

^X49»^a>^ « ^»/-Zc^At.o*'^

^Ü-CtrZifa
^ Â# ^T/^—Z ^ri^^ ^^.t

^^^Pk

niS^te- ^лД^С^с^

^^/^-У^

^Mr twp&; ^Z^u^ Л Лч^г^ TLfr^T^i.^ /^ ^^
^«^ ^^^

^^Л.^лгЖ^

^^ ^ ^^y, ^X,
^^

>^/Wz 7с^^^^г & &t^^^ ^^a^u^^.

^/ ^л^удмЛил^м, ^^*ал^. X%^« «хХ^Д

^^ btiulflûb, Uw ^г
^ ^7f<^7)

/^ ^Tu^/i^tJ.

«Новь». Автограф Тургенева. Первая страница. 1876.

338-

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Романтик реализма» — это тургеневское определение Нежданова
заключало в себе не только зерно характеристики героя, но и истори­
чески правильное выражение объективных противоречий народнического
революционного сознания. Романтический утопизм и мечтательность,
в самом деле, свойственны были народническим революционерам, считав­
шим себя трезвыми «реалистами». Однако, показав безысходные противо­
речия народнического движения и произнося свой суровый приговор над
его людьми, Тургенев исходил из того, что их высылает в мир на бесплод­
ную борьбу и неизбежную гибель не какой-нибудь «Василий Николаевич»
(имеется в виду Нечаев), а «безымянная Русь», и он закончил свой роман
символической сценой, которая может быть правильно понята только при
сопоставлении с «Порогом», как ближайший подготовительный этюд
к нему:
« — Ну скажите, пожалуйста, хоть одно: вы всё еще по приказанию
Василия Николаевича действуете?
*
«— На чтд вам знать?
«—Или, может, кого другого, — Сидора Сидорыча?
«Машурина не отвечала.
«—Или вами распоряжается безымянный какой?
«Машурина уже перешагнула порог.
«—А, может быть, и безымянный!
«Она захлопнула дверь.
«Паклин долго стоял неподвижно перед этой закрытой дверью.
«—„Безымянная Русь!“—сказал он наконец» (IX, 416).
Так устами Паклина Тургенев говорит о том, что революционные герои
«Нови» незримыми, но прочными нитями связаны с «безымянной Русью»,
с русским народом.
Здесь Тургенев вступает в принципиальное противоречие с реакцион­
ной литературой, и прежде всего с «Бесами» Достоевского. Это произведение
Тургенев должен был иметь в виду при работе над своим романом, потому
что и «Бесы» и «Новь» возникли как отклик на нечаевское дело. Политиче­
ский смысл тургеневского романа с центральной идеей «безымянной Руси»,
высылающей героев «Нови» на жертвенный подвиг, контрастен по отноше­
нию к концепции «Бесов», где революционные деятели показаны, как люди,
чуждые России и русскому народу. В эпиграфе к роману сказано: «Подни­
мать следует новь не поверхностно скользящей сохой, но глубоко забираю­
щим плугом». Герои Тургенева поднимают новь поверхностно скользящей
сохой, но они поднимают ее, и в этом их значение как предшественников
других деятелей, которые станут поднимать новь глубоко забирающим плу­
гом. Такая оценка возникла у Тургенева сразу, вместе с начальным замыс­
лом романа, еще в июле 1870 года, когда писатель набросал свой первый,
едва наметившийся «концепт»: «Они несчастные, исковерканные — и
мучатся самой этой исковерканностью — как вещью, совсем к их делу не под­
ходящей. .. Между тем их явление, возможное в одной России, что всё еще
носит характер пропедевтический, воспитательный — полезно и необходимо:
они своего рода пророки, проповедники... Пророчество — болезнь — голод,
жажда; — здоровый человек не может быть пророком и даже проповедникове (VI, 282). «По боку эстетику! и г-н Кисляков может быть полезен!», — думает
Нежданов о Кислякове (IX, 257). Не удивительно, что именно Кисляков, как человек
случайный, не разделил судьбу других участников революционного кружка. «Кислякова
подержали с месяц под арестом, а потом выпустили и даже не препятствовали ему снова
„скакать“ по губерниям...» (IX, 409).

ТУРГЕНЕВ

389

ком. Оттого я и в Базарова внес частицу этого романтизма, что заметил
один Писарев».1
Эту сторону тургеневского романа, исторический суд, в нем заключен­
ный, в конце концов оценили и деятели революционного народничества, когда
прошла полоса первого раздражения.
В народовольческой прокламации, написанной П. Ф. Якубовичем после
смерти Тургенева, сказано было (главным образом в связи с «Новью»), что
Тургенев, «постепеновец» по убеждениям, «служил русской революции
сердечным смыслом своих произведений».2 Тот же Якубович, а вслед за
ним П. Л. Лавров признали и объективную правильность тургеневской
оценки противоречий народнического движения; они попытались только
отнести эту оценку не к движению в целом, а к начальной его стадии. Во
всяком случае, как бы ни относились русские революционеры-семидесятники
к идейному смыслу романа, его «сердечный смысл» трогал и волновал их.
«Он признал нравственное величие „русской нови«», — с благодарностью
отмечал Лавров,3 а Г. Лопатин, так сурово отнесшийся к «Нови» при ее
появлении, сказал много лет спустя беседовавшей с ним С. П. ПетрашкевичСтрумилиной:
« — Было что-то неподдельно отеческое в отношении Тургенева вообще
к молодежи. И, пожалуй, он больше любил „буйных" сынов своих. Ибо,
по его понятиям, как было молодому человеку и не побуйствовать! „Буйные“
были ближе и приятнее душе его.
« — Но в то же время у Тургенева, — сказала я, — было ясное созна­
ние трагической тщеты усилий русских социалистов того времени.
«— Да, конечно, он знал, что мы потерпим крах, и всё же сочувство­
вал нам».4
Сердечный смысл отношения Тургенева к своим героям выясняется
также из того, что Тургенев объединяется с ними в оценке их врагов. Враги
Нежданова и Маркелова являются и его врагами: фигуры Сипягина и Калломейцева ему ненавистны. Автор демонстративно и брезгливо отказы­
вается от интимного приближения к внутреннему миру этих героев; он не
собирается анализировать их, — он их клеймит. «Мне иногда, потому только
досадно на свою лень, не дающую мне окончить начатый мною роман, —
писал Тургенев в 1875 году, — что две, три фигуры, ожидающие клейма
позора, гуляют, хотя с медными — но не выжженными еще лбами».5 Отно­
сительно Калломейцева, которого Тургенев задумал списать с одного зна­
комого помещика, прибавив к нему черты реакционного беллетриста
Б. М. Маркевича, он специально отметил в «формулярном списке» 1872 года
свое намерение писать этот портрет с его оригиналов «рабски и по мере
возможности оскорбительно».6 Сатирические страницы в «Нови» направ­
лены не только против откровенных героев реакции, но и представителей
правительственной клики, маскирующихся либеральными фразами, подобно
Сипягину. О Сипягине Тургенев говорит тем же тоном, что о Калломейцеве,
и рисует их обоих одинаковыми красками — «по мере возможности оскорби­
тельно». Тургенев не позволяет Сипягину отделить себя от Калломейцева,
он приравнивает обоих героев. «Роман» Сипягина с Неждановым заканчи1 А. Мазон. Парижские рукописи И. С. Тургенева. Изд. «Academia», 1931,
стр. 107—108.
2 И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. Изд. «Aca­
demia», 1930, стр. 8.
3 Там же, стр. 77.
4 Там же, стр. 124—125.
6 И. С. Тургенев, Первое собрание писем, 1884, стр. 250.
• А. Мазон. Парижские рукописи И. С. Тургенева, стр. 123.

390

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

вается тем, что Сипягин выдает Нежданова полиции, а размолвки с Калломейцевым не мешают Сипягину думать про себя: «Au fond, Калломейцев прав» (IX, 323).
Выше говорилось о том, что в пору созревания «Нови» Тургенев
заметно меняет свое отношение к русским либералам не только из прави­
тельственной партии, но и ко всем наличным силам русского либерализма
и возлагает свои надежды на появление разночинцев нереволюционного
толка, полезных рабочих и народных слуг.
Эти мечты и надежды Тургенева объясняют фигуру Соломина и его
роль в романе. Соломин и есть один из тех «народных слуг», в которых, по
мысли Тургенева, нуждается Россия. Он демократ с головы до ног, он со­
чувствует угнетенному народу и поддерживает тесные отношения с револю­
ционерами, очевидно, из тех же соображений, что и Тургенев; однако он
хочет идти своей дорогой: он (опять-таки подобно Тургеневу) — «посте­
пеновец», но, в отличие от него, постепеновец «не сверху, но снизу», т. е.
деятель, вышедший из народа и к нему пришедший, ему посвятивший свою
жизнь и знания. В революцию он не верит, не видит он готовой для нее
почвы ни среди крестьян, ни среди фабричных, но, как намечено в конспекте
романа, «у него своя религия — торжество низшего класса, в котором он
кочет участвовать»; вот почему этот «постепеновец снизу» назван в кон­
спекте «русский революционер».1 Ему принадлежит будущее, он один из
тех, кто будет поднимать русскую новь глубоко забирающим плугом. «Те­
перь только таких и нужно!—восклицает в финальной сцене романа Сила
Паклин, в чьи уста Тургенев часто вкладывает свои мысли. — Вы посмотрите
на Соломина: умен как день — и здоров — как рыба... Помилуйте: человек
с идеалом — и без фразы, образованный — и из народа, простой — и себе
на уме. .. Какого вам еще надо?» (IX, 415).
И, однако, этот «революционер» ограничивает покамест свою деятель­
ность организацией заводских школ, библиотек и фабрик на артельных на­
чалах, да произносит ультрапостепеновские проповеди, как, например, в раз­
говоре с Марианной: «...а пока — ребеночка вы помоете или азбуку ему
покажете — или больному лекарство дадите... вот вам и начало» (IX, 348).
Всё это делает «революционность» Соломина чисто декларативной и самый
образ его туманным и неясным.
Впрочем, полной ясности в обрисовке Соломина и быть не могло. Со­
ломин задуман и подан не как реальная сила русской жизни, а как сила
искомая, ожидаемая. Соломины еще должны появиться, пока что их нет на
русской почве, они только, по мнению Тургенева, нужны России, эти «по­
степеновцы снизу». Это персонаж не реальный. Такого рода программные
образы не редкость в практике политического романа; ценность этих фигур
проверяется историей. Соломин в дальнейшем ходе русской истории этой
проверки не выдержал: ни постепеновцы сверху, ни постепеновцы снизу не
стали прогрессивной силой, и Соломин, призванный быть, по мысли автора,
главным лицом романа, остался в «Нови» как воплощение несбывшейся
либеральной утопии автора.
Так в движении от «Дыма» к «Нови» сказались противоречия миро­
воззрения и творчества Тургенева. Метафизическая философия толкала его
на ложный путь фаталистических представлений о поведении человека и его
исторической судьбе. Попытка Тургенева опереться на естественные науки
привела к отрицательным результатам в силу позитивистской эмпиричности
его естественно-научных представлений. Неверие в революцию, отрицание
1 А. Мазон. Парижские рукописи И. С. Тургенева, стр. 108.

ТУРГЕНЕВ

391

революционных методов борьбы, мысль о том, что основу жизни составляют
не героические порывы, а «тихое и медленное одушевление, неторопливость
и сдержанность ощущений и сил» (VII, 215), — всё это заставляло Турге­
нева осветить образы революционеров 70-х годов трагическим светом и
лишило его возможности увидеть их подлинную историческую роль. Эта же
ограниченность политических взглядов Тургенева породила в «Нови»
фигуру Соломина, апостола «постепеновщины». Вместе с тем глубокое от­
вращение к общественно-политической реакции, трезво-скептическое, даже
сатирическое отношение к либеральной бюрократии, искреннее восхищение
честностью и мужеством деятелей революции, их любовью к народу сооб­
щили его последнему роману ту художественную силу и правду, которые
выдержали испытание временем.
После «Нови» Тургенев не создал ничего принципиально нового в идей­
ном отношении. В «Старых портретах» (1880) и «Отчаянном» (1881) мы
видим всё те же наблюдения над русской стариной, проникнутые тем же
стремлением найти в старой жизни параллели к современности. «Отчаян­
ный» Миша нимало не напоминает современную молодежь по ее внутреннему
миру и идейным стремлениям, но, по мысли Тургенева, психологическая
основа его типа однородна с типом современной молодежи: широта натуры,
«отчаянность», стремление во всем дойти до крайности, доброта и даже
жажда «самоистребления».
«Песнь торжествующей любви» (1881) и «Клара Милич» (1882) про­
должают старую тургеневскую тему «подчинения воли». В «Кларе Милич»
разработка этой темы приобретает даже подчеркнуто мистический оттенок,
но и в этом случае Тургенев стремится придать изображаемым событиям
характер позитивной достоверности в духе модного суеверия материализа­
ции духов. Так в последние годы жизни и творчества повторял Тургенев
свои старые идеи, мотивы и темы. Он не ограничился этим и собрал их во­
едино в том цикле миниатюр, которые составили знаменитые его «Стихо­
творения в прозе» (Senilia). Быть может, эти стихотворения в прозе воз­
никли как подготовительные этюды к будущим большим работам; об этом
сам Тургенев говорил Стасюлевичу. К тому же одно из стихотворений
(«Встреча») он снабдил соответствующей пометкой в рукописи и, действи­
тельно, включил его в состав «Клары Милич». Во всяком случае, собранные
воедино, они образовали своеобразную поэтическую исповедь Тургенева,
его завещание, конспект всего передуманного и пережитого. Давние раз­
мышления как бы сгустились и приняли особо конденсированную форму ко­
ротких рассказов, лирических монологов, аллегорических образов, фантасти­
ческих картин, поучительных притч, снабженных иной раз заключительной
моралью: «Я понял, что и я получил подаяние от брата моего» («Нищий»);
«Житье дуракам между трусами» («Дурак»); «„Бей мейя! новыслушай!“ —
говорил афинский вождь спартанскому. „Бей меня — но будь здоров и
сыт!“—должны говорить мы» («Услышишь суд глупца»); «Только ею,
только любовью держится и движется жизнь» («Воробей») и т. д.
По содержанию, стилю и тону многие стихотворения в прозе представ­
ляют собой как бы ответвление прежних крупных произведений Тургенева.
Иные восходят к «Запискам охотника» («Щи», «Маша», «Два богача»), иные
к любовным повестям («Роза»), иные к романам. Так, «Деревня» напоми­
нает главу XX «Дворянского гнезда», а «Порог», «Чернорабочий и бело­
ручка» связаны с «Новью»; стихотворения в прозе, развивающие тему
бренности жизни, тяготеют к «Довольно»; персонифицированные фантасти­
ческие образы смерти («Насекомое», «Старуха») ведут свое начало от «При­
зраков». «Призраками» и «Довольно» подготовлена была и самая форма

392

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

отрывков, эпизодов, размышлений и лирических монологов, вполне закончен­
ных каждый в отдельности и связанных друг с другом единством мысли
и настроения.
Круг этих мыслей и настроений нам уже знаком по прежним произве­
дениям Тургенева. В «Стихотворениях в прозе» развертываются перед нами
мотивы тщеты существования, бессмысленности надежд на личное счастье,
стихийного равнодушия к человеку вечной природы, которая выступает
в виде грозной необходимости, подчиняющей себе свободу при помощи
грубой силы; все эти мотивы сливаются в единое представление неизбеж­
ности и непредотвратимости гибели, космической и личной. И рядом с этим,
на равных правах, выступает с неменьшей силой другой круг мотивов и
настроений: любовь, побеждающая страх смерти; красота искусства
(«Стой!»); нравственная красота народного характера и чувства («Щи»);
моральное величие подвига («Порог», «Памяти Ю. П. В<ревской>»);
апология борьбы и мужества («Мы еще повоюем!»); животворящее чувство
родины («Деревня», «Русский язык»).
В этом откровенном и прямом соединении противоречивых рядов чувств
и представлений о жизни заключена наиболее интимная исповедь Турге­
нева, итог всей его жизни.
Об этом итоге прекрасно и верно сказал Л. Н. Толстой в письме
к А. Н. Пыпину от 10 января 1884 года: «Он жил, искал и в произведениях
своих высказывал то, что он нашел, — всё, что нашел. Он не употреблял
свой талант (уменье хорошо изображать) на то, чтобы скрывать свою душу,
как это делали и делают, а на то, чтобы всю ее выворотить наружу. Ему
нечего было бояться. По моему, в его жизни и произведениях есть три фа­
зиса: 1) вера в красоту (женскую любовь — искусство). Это выражено во
многих и многих его вещах; 2) сомнение в этом и сомнение во всем. И это
выражено и трогательно, и прелестно в „Довольно", и 3) не формулиро­
ванная. . . двигавшая им и в жизни, и в писаниях, вера в добро — любовь
и самоотвержение, выраженная всеми его типами самоотверженных и ярче,
и прелестнее всего в „Дон-Кихоте4*, где парадоксальность и особенность
формы освобождала его от его стыдливости перед ролью проповедника
добра».1
Краткие и сжатые обобщения, появившиеся в «Стихотворениях в прозе»,
как нельзя более характерны для тенденций тургеневского искусства. Даже
стремясь «выворотить наружу» самую интимную суть своих душевных пере­
живаний, Тургенев хочет возвести свою исповедь к общим законам жизни,
представить свои личные страдания и тревоги как результат воздействия
на человека сил истории или природы. Каждый человек, которого рисует
Тургенев, предстает в его изображении либо как воплощение историче­
ских сил данной страны и народа, либо как результат подспудной, незримой
работы стихийных сил, в конечном итоге — сил природы, «необходимости».
Вот почему у Тургенева рассказ о человеке, об отдельном эпизоде его
жизни почти всегда превращается в рассказ о его «судьбе», исторической
и внеисторической.
«Мне недавно пришло в голову, — писал Тургенев 14 октября
1859 года графине Ламберт, — что в судьбе почти каждого человека есть
что-то трагическое, — только часто это трагическое закрыто от самого че­
ловека пошлой поверхностью жизни. Кто останавливается на поверхности
(а таких много), тот часто и не подозревает, что он — герой трагедии...
Кругом меня все мирные, тихие существования, а как приглядишься — траЛ. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, т. 63, Гослитиздат, 1934, стр. 150.

ТУРГЕНЕВ

393

гическое виднеется в каждом, либо свое, либо наложенное историей, разви­
тием народа».1
«Трагическое» в сознании Тургенева — это прежде всего необходимое,
неизбежное, от человека не зависящее. Художественное отражение прояв­
лений «необходимости» — эту задачу Тургенев решает в каждом своем зна­
чительном произведении. В судьбе каждого человека он непременно хочет
увидеть и показать «либо свое» (т. е. определенное стихийными законами
жизни), «либо наложенное историей, развитием народа». В первом случае
это будет тургеневская повесть, во втором случае, начиная с «Рудина»,—
тургеневский роман. Если в центре повествования находится любовный
эпизод, то он также подается не как интимный и частный случай, а непре­
менно либо в связи с общим философским пониманием жизни и ее законов,
либо в связи с исторической характеристикой человека.
В духе общих художественных принципов Тургенева и психологический
анализ проводится им не для выяснения случайных и зыбких сцеплений
мыслей и настроений, не для изображения самого психического процесса,
а для выражения устойчивых психических свойств, либо, по мысли Турге­
нева, определенных положением человека среди стихийных жизненных сил,
либо опять-таки «наложенных историей, развитием народа».
Изображение природы подчинено у Тургенева тому же заданию. При­
рода выступает как средоточие тех естественных сил, которые окружают
человека, часто подавляют его своей неизменностью и мощью, часто ожив­
ляют его и увлекают этой же мощью и красотой. Герой Тургенева осознает
себя в связи с природой; поэтому пейзаж связан с изображением душевной
жизни, он ей аккомпанирует непосредственно или контрастно.
Тургенев скупо отбирает факты и явления жизни и стремится достиг­
нуть эффекта немногими, строго рассчитанными средствами. Л. Толстой
упрекал Лескова в чрезмерности. Тургенева в этом никто упрекнуть не
смог бы. Его закон — мера и норма, принцип необходимого и достаточного.
Тот же принцип гармонии, меры и нормы вносит он и в свой слог,
в свой язык.
Русский язык он воспринимает прежде всего как создание народа и
потому как выражение коренных свойств народного характера. Больше того,
язык, с точки зрения Тургенева, отражает не только настоящие, но и буду­
щие свойства народа, его потенциальные качества и возможности. «... Хотя
он <русский язык> не имеет бескостной гибкости французского языка,—
писал Тургенев в частном письме,—для выражения многих и лучших
мыслей, он удивительно хорош по своей честной простоте и свободной
силе».2 Тем, кто скептически относился к судьбам России, Тургенев говорил:
«И я бы, может быть, сомневался в них,—но язык? Куда денут скеп­
тики наш гибкий, чарующий, волшебный язык? — Поверьте, господа, народ,
у которого такой язык — народ великий!».3
Насколько устойчиво было у Тургенева такое отношение к русскому
языку, — не только как к отражению лучших свойств русского националь­
ного характера, но и как к залогу великого будущего русского народа,—
свидетельствует его знаменитое стихотворение в прозе «Русский язык». Для
него русский язык — нечто гораздо более важное, чем средство к выраже­
нию мыслей, чем «простой рычаг»; язык—национальное достояние. Отсюда
характерный для Тургенева призыв — беречь русский язык. «...Берегите
1 Письма И. С. Тургенева к графине Е. Е. Ламберт, 1915, стр. 50—51.
2 Там же, стр. 64.
3 Н. В. Щербань. Тридцать два письма И. С. Тургенева и воспоминания о нем
(1861—1875). «Русский вестник», 1890, № 7, стр. 12—13.

^ Л*?
/И

Ч/mU/^Afe Ч^ЛН.. •

„ù^^ &w*/t w^* ^^^^'^k '

AgCrn^ é ;jœ^&f^ ~ yy/i^aX' ^•M'. fy^éy^

^a^t^</^ я^^/^жЪ <'*njbw4> ^'^^^^ - ^pœfa'l'

^^/^/^^^r™'*

^

<x / Ле^/^о ^Jh? M-b А№$Ш& ;
J (^nm^k

*

tär^Jf^iri fR / Aÿ^ J

^U^^^^ ''

М'^^Л J
" ^ ГмЛ* , l?**

^o^4b6 ^'
’ __

ÎM^

^C^!^ ^-^ ^/,W/^^^t^

/^ " £w

* /^£^-4

'^^, ^и^^^Л / ^

frbJ&^lSwb

yy, î^,

, ^Мг/пМ *

Z

РшГтгЖ /1^^^^

‘

ФЯ^^^Л'-

«aa^

.

^^-, "sy«'

^' f

- <?^jy^ âzj^z. у^^^пЛ •
- Z^ ^ ^^ ■ ^ ^^ ^ cm^M'

zc^^ ^ ^.^^^
— 4^e . . . â a^^ ^^.
?
' Jtipfw. fa* ^^ ^ ^b^y • '
* Л* ^*^^* ^^ - ^ ^^^- ^
"ш-Ш...

^xn«

te ^^É^^d.^^^^' ^ ^-

"^Â^J л^^^^ • r
- ^^ te. ^^0 ** ^^^»^A ^^ r^
^rteZ,. ^-^ ** ^hd /te/te.

x

^.^Л '

^ "*' ^^M"U ■

^^mÀ^ te/ny^t^*

l^n^-At .

^^<г^

^ ,

f^^y ■

л
яе /»‘'teya^'l ^d^<g^-^ '

«Порог». Автограф Тургенева. Первая страница. 1878.

d
■

•

{Удм*/Л« ы б Л алГ^^'" ^ *'W /r^fa^^^,
Wilt’ Ш^ .Ж?##wS/fa^S/^7^^

^ у/П-е^^

t£*4y ^/гге^^
/ .■^<'Ve^ ^^)>^l^, ^ZZ^
^L^n-^-f^«^ 4'д'угж'Ь /м-гуЛи,*’ <'&^’ - ^^
Л^г> <^"4^ ■
.
у ^ ' ^^^ * ^ ■ ^ ^ ^^ ^ ^^ ' ^'^

у/^иУ^^ ^^ ^ ^-^ ^.^

'

у.^^^^
7/^ ^^
• 'У^ /^^Ъ>^^^

^^. # ^ïM&t^d.

^ ^ с^^^7

V^X^7’^^^ ^^' • ""

Z4 ^^■/-'^-

Ла«. ^-

«Порог». Автограф Тургенева. Заключительные строки. 1878.

Æ#

ФЛ<* <V^*<^*Э, $ 0SW ^l^^^^^^t»/^ff^^^

4? e^pf Sa^Ü

« ^>^й

/(/y^'UstJL — A-^ ^^/t^ c^/c/^ Z^-

^ ^Ж^Л 4 ^пг^л , 0 Л^ €^г^^ ^Sbÿ/U*\ ^/ Л^ ^^^ &
^ С/^/^кЛ\~ ^е^г^^^^ ^- ^ ^t)/ ^ГбГХ - ^л^Я
Are

A4

^^A^fC^f/^ ^

&£f£ir£ р</Ж*

Хэ /се f^

7& ffaS

f^À^ 't лее Aft z/^ get /Л ~^/л^/^ е^с

^^. ////.

«Русский язык». Автограф Тургенева. 1882.

396

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

наш язык, наш прекрасный русский язык, этот клад, это достояние, пере­
данное нам нашими предшественниками, в числе которых блистает опятьтаки Пушкин!—Обращайтесь почтительно с этим могущественным ору­
дием; в руках умелых оно в состоянии совершать чудеса!» (XI, 468). Язык
литературы, разработанный русскими писателями во главе с Пушкиным,
был для Тургенева неразрывно связан с общенародным языком. Поэтому
он решительно отвергал попытки создания какого-то особого языка для
литературы в отрыве от языка общенародного. «Создать язык!! — воскли­
цал он, — создать море. Оно разлилось кругом безбрежными и бездонными
волнами; наше писательское дело — направить часть этих волн в наше
русло, на нашу мельницу!» (1871, к Фету).1
Итак, роль писателя по отношению к языку, который дан ему наро­
дом, заключается прежде всего в регулировании, в направлении, в отборе
(«направить часть этих волн»), т. е. опять-таки в нормализации.
В 1910 году М. Горький писал К. Треневу: «...проштудируйте
богатейших лексикаторов наших — Лескова, Печерского, Левитова купно
с такими изящными формовщиками слова и знатоками пластики, каковы
Тургенев, Чехов, Короленко».2 Два ряда писателей намечает здесь Горь­
кий: одни открывают и собирают словесные богатства языка («богатейшие
лексикаторы»), другие оформляют накопленные богатства и вырабатывают
норму литературной речи («изящные формовщики слова»). Тургенев,
естественно, находит себе место во втором ряду, среди «формовщиков
слова», он открывает этот ряд как его бесспорный глава.
В письме к О. К. Гижицкой (1878) Тургенев высказал главные
свои языковые требования. Он советует своей корреспондентке избегать
того языка, который он называет журнальным. «Слог этот, — говорит
он, — отличается какой-то хлесткой небрежностью и распущенностью,
неточностью эпитетов и неправильностью языка». За этой отрицательной
формулой своих языковых требований Тургенев дает и формулу положи­
тельную: «...при передаче собственных мыслей и чувств не брать сгоряча
готовых, ходячих (большей частью не точных или приблизительно точ­
ных) выражений, — а стараться ясно, просто и сознательно верно воспро­
изводить словом то, что пришло в голову».3
Осуществление этого принципа в художественной практике самого
Тургенева было задачей более чем трудной, потому что «просто» нужно
было говорить о вещах далеко не простых, а «ясно» — не только о собы­
тиях внешних, зримых и ощутимых. «Ясность» нужна была Тургеневу для
того, чтобы передать «внутренний трепет неясных чувств и ожиданий»
(«Переписка»; VII, 103). Довести сложное до простоты, неясное, смутное
до точности и верности — таково задание Тургенева-стилиста. Вот почему
он восхищался таким, например, пушкинским словосочетанием, как «тяжелое
умиленье» («С каким тяжелым умиленьем Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны»). По поводу этих строк Тургенев говорил Л. Не­
лидовой: «Заметили ли вы это выражение: „с каким тяжелым уми­
леньем“?— А! Понимаете ли вы, как это сказано? Я дал бы себе отрезать
по мизинцу на каждой руке за то, чтобы суметь так сказать».4
Принцип сложной простоты и точного выражения «неясных чувств и
ожиданий» приводит к таким характерно тургеневским словосочетаниям,
как «сочувственное негодование», «ласковое презрение», «острая теплота»
1
2
8
4

А. Фет. Мои воспоминания, ч. II. М., 1890, стр. 237.
«Литературная газета», 1946, № 22, 25 мая.
«Слово», сб. VIII, М., 6. г., стр. 26, 27.
«Вестник Европы», 1909, № 9, стр. 232—233.

ТУРГЕНЕВ

397

(воздуха), «кислый треск» (кузнечиков) или «молчание полноты» и «колы­
хание счастья». А язык тургеневского психологического анализа приводит
к таким характеристикам-уподоблениям: «Разнообразнейшие чувства, лег­
кие, быстрые, как тени облаков в солнечный ветреный день, перебегали то
и дело по ее глазам и губам» («Первая любовь»; VII, 282). «Очертания
их <мыслей> были так же неясны и смутны, как очертания тех высоких,
тоже как будто бы бродивших тучек» («Дворянское гнездо»; V, 177).
Или: «Вся жизнь моя озарилась любовью, именно вся, до самых мелочей,
словно темная, заброшенная комната, в которую внесли свечку» («Дневник
лишнего человека»; II, 171). Показательно, что в последнем случае Тур­
генев словно доказывает, что ни одно слово не сказано здесь в неточном
или приблизительно точном смысле: вся — «именно вся, до самых мело­
чей»; озарилась — «словно темная, заброшенная комната» и т. д.
Стремление дать простое и точное выражение сложным и неясным яв­
лениям естественно влечет к афористичности, сентенциозности; поэтому
тургеневские характеристики, определения, сравнения часто приобретают
афористическую форму: «Оно <счастье> — кар здоровье: когда его не
замечаешь, значит, оно есть» («Фауст»; VII, 188). «Любовь даже вовсе не
чувство — она болезнь — известное состояние души и тела; она не разви­
вается постепенно — в ней нельзя сомневаться, с ней нельзя хитрить, хотя
она проявляется не всегда одинаково; обыкновенно она овладевает чело­
веком без спроса, внезапно, против его воли — ни дать, ни взять холера или
лихорадка...» («Переписка»; VII, 122). «Смерть, как рыбак, который
поймал рыбу в свою сеть и оставляет ее на время в воде: рыба еще плавает,
но сеть на ней, и рыбак выхватит ее — когда захочет» («Накануне»;
VI, 165). В последнем примере афоризм явственно перерастает в аллего­
рию; вот почему в «Стихотворениях в прозе», в которых языковые и сти­
листические тенденции Тургенева выражены с наибольшей прямотой и
ясностью, особенно много встречается законченных афоризмов и аллегорий.
Изображение «неясных чувств и ожиданий» очень часто находит
у Тургенева другое русло и выражается в лирической декламации, как,
например, в «Довольно»: «О скамейка, на которой мы сидели молча,
с поникшими от избытка чувств головами — не забыть мне тебя до смерт­
ного моего часа!» (VII, 350—351). Примеры этого рода настолько мно­
гочисленны и знакомы, что их нет надобности приводить. Именно эта струя
тургеневского языка и стиля вызывала нарекания критики в склонности
Тургенева к старомодным «тонкочувствительным излияниям». Отмечалось
также, что именно в этих случаях проза Тургенева тесно соприкасается
с поэтической речью, хотя стремление сблизить прозу со стихом харак­
терно для всего тургеневского творчества, начиная с ранних его прозаиче­
ских опытов и кончая «Стихотворениями в прозе».
На протяжении всего своего творчества Тургенев сознательно сближал
прозу с поэзией, устанавливал равновесие между ними. Его позиция
в вопросе о соотношении стиха и прозы заметно отлична от пушкин­
ской. Как Пушкин стремился отделить прозу от стиха, найти для прозы
свои законы, утвердить в прозе «прелесть нагой простоты», освободить ее
от лиризма и сделать орудием логической мысли, — так Тургенев стре­
мился к обратному: к прозе, обладающей всеми возможностями поэти­
ческой речи, к прозе гармонически упорядоченной, лирической, соединяю­
щей в себе точность логической мысли со сложностью поэтического настрое­
ния, — словом, он стремился, в конечном счете, к стихотворениям в прозе.
В различии соотношения стиха и прозы у Пушкина и Тургенева сказалось
различие этапов истории русской литературной речи. Пушкин создавал

398

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

новый литературный язык и заботился о кристаллизации его элементов;
Тургенев распоряжался всеми богатствами, приобретенными в результате
пушкинской реформы, упорядочивал и оформлял их; он не подражал
Пушкину, а развивал его достижения.

★
Историческое значение тургеневского творчества громадно. В «За­
писках охотника» Тургенев создал типический образ русского крестья­
нина, образ одновременно социальный и национальный. Тургенев «зашел
к народу с такой стороны, с какой до него к нему никто еще не заходил...
С каким участием и добродушием автор описывает нам своих героев, как
умеет он заставить читателей полюбить их от всей души!» (Белинский,
XI, 138).
Развивая традиции Пушкина, Тургенев разработал особый тип «сво­
бодного» романа, в котором повествование о личной судьбе героя превра­
щается в цельную картину социально-политической и идейной жизни
страны в определенный период ее истории. В тургеневских романах всё
читающее человечество получило широкую идейную летопись русской
жизни, начиная с сороковых годов и кончая семидесятыми. Сменявшие
друг друга герои романов Тургенева, представители разных идейных поко­
лений, образовали в сознании читателей России и всего мира типический
образ передового русского человека, осознающего свою личную судьбу
в неразрывной связи с судьбами своей страны. Точно так же и образы
героинь Тургенева, при всем неповторимом своеобразии каждой из них,
сложились в характерный для России единый образ «тургеневской
девушки», стремящейся выйти из сферы узко личного существования на
широкие просторы общественной жизни и борьбы.
Только человека, связывающего свою личную судьбу с судьбой ро­
дины, считает Тургенев в лучших своих произведениях вполне русским
человеком. Характерно, что при всем либерализме Тургенева истинным
русским патриотом для него был Белинский. «Белинский, — писал он,—
был вполне русский человек, даже патриот — разумеется, не на лад
М. Н. Загоскина; благо родины, ее величие, ее слава возбуждали в его
сердце глубокие и сильные отзывы» (XI, 413).
Замечательное свойство Тургенева, как великого реалиста, заключа­
лось в том, что он всегда умел распознавать и показывать типический ха­
рактер новых, нарождающихся общественных явлений, еще далеко не
упрочившихся, но уже растущих и развивающихся. «... Мы можем сказать
смело, — писал Добролюбов, — что если уже г. Тургенев тронул какойнибудь вопрос в своей повести, если он изобразил какую-нибудь новую
сторону общественных отношений, — это служит ручательством за то, что
вопрос этот действительно подымается или скоро подымется в сознании
образованного общества, что эта новая сторона жизни начинает выда­
ваться и скоро выкажется резко и ярко пред глазами всех» (II, 209).
Сила художественного реализма обеспечила творчеству Тургенева широ­
кую популярность не только в России, но и за рубежом. Мировая лите­
ратура испытала на себе плодотворное влияние творчества Тургенева
в целом и, в особенности, его «Записок охотника» и романов. Высокая
идейность произведений Тургенева, его мастерство рассказчика и романиста
стали нормой и образцом для крупнейших писателей мира. Популярность
Тургенева за рубежом еще при жизни писателя достигла колоссальных

ТУРГЕНЕВ

399

размеров. Знакомясь с произведениями Тургенева, зарубежные читатели
усваивают великие традиции русской реалистической школы.
Либерализм в политике, пессимизм в философии — все эти черты
тургеневского сознания и творчества отошли в прошлое и стали достоянием
истории, вместе с эпохой Тургенева и тем буржуазно-дворянским куль­
турным кругом, с которым Тургенев был связан так тесно. Но созданные
им образы русских людей, картины русской жизни и русской природы
сохранили свою объективную ценность. Это же следует сказать и о языке
Тургенева.
В разработке литературного языка Тургенев, продолжив дело Пушкина,
составил важный этап в истории русской речи. Сложность и точность,
ясность и благозвучие, простота и сила — эти черты языка Тургенева были
восприняты последующими поколениями как драгоценное наследие вели­
кого писателя. Недаром тургеневский язык нашел высокую оценку
у Ленина. «Мы лучше вас знаем, — писал он, обращаясь к либералам,—
что язык Тургенева, Толстого, Добролюбова, Чернышевского — велик и
могуч».1 Характерно, что в ленинском перечне мастеров русского слова
имя Тургенева стоит на первом месте. Важную сторону творчества Турге­
нева передовые читатели и критики его времени видели и в постоянно
присущем ему «живом отношении к современности», в его уменье быстро
угадывать «новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное созна­
ние»,2 и тотчас откликаться на них. Эта особенность тургеневского твор­
чества воспринимается нами как жизненно важная задача, как основной
принцип передового искусства.
Достижения Тургенева обеспечили ему великую роль в развитии рус­
ской и мировой литературы.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 55.
2 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 208.

ГЛАВА Ш

Гончаров
ван Александрович Гончаров родился 6 (18) июня 1812 года
в провинциальной купеческой семье. Отец писателя, Александр
Иванович Гончаров, был видным представителем богатого тор­
гового купечества в Симбирске начала XIX века. Его много раз
выбирали городским головой. Он вел хлебную торговлю, имел на берегу
Волги амбары для ссыпки хлеба, а в городе еще свечной завод. По смерти
мужа в 1819 году мать Гончарова, Авдотья Матвеевна, продолжала вести
крупную торговлю хлебом; она умерла, когда сыну-писателю было 39 лет.
Купеческая жизнь и торговля были Гончарову знакомы хорошо и запо­
мнились на всю жизнь, но ни в одном из своих произведений — ни в рома­
нах, ни в очерках — он не изображает провинциального торгового
купечества.
Дворянство окружало Гончарова с раннего детства. Первоначальное
воспитание мальчик получил дома под руководством отставного моряка,
симбирского помещика, высококультурного человека H. Н. Трегубова
(в «Воспоминаниях» Гончарова — Якубов). Сблизившись с матерью Гон­
чарова после смерти ее мужа, Трегубов передал ей ведение своего хозяй­
ства, и дом Гончаровых в Симбирске наполнился крепостной прислугой и
стал пригородной помещичьей усадьбой. К Трегубову в гости постоянно
наезжали соседние помещики. Один из них, Ф. Н. Козырев, читал с маль­
чиком Расина, Корнеля, Вольтера.
Затем Гончарова отдали в дворянский пансион в имении княгини Хо­
ванской, где обучались дети соседних помещиков. Здесь было положено
основание изучению иностранных языков, немецкому и французскому,
а также знакомству с русской литературой XVIII и начала XIX века.
И вновь продолжалось чтение французских классиков: Расина, Вольтера,
Руссо, также Тассо, Стерна, Радклиф.
Десяти лет мальчика отвезли (со старшим братом) учиться в Москов­
ское коммерческое училище. Выбор этого питомника молодой русской бур­
жуазии определился, наверно, не без тенденции со стороны матери —
закрепить сына в купеческой среде. В коммерческом училище Гончаров
пробыл восемь лет (1822—1830). Ученье свое он потом «поминал лихом»,
так как учили плохо. Впрочем, в училище было положено основание изу­
чению Гончаровым английского языка, там пробудилась у него страсть
к писательству и там же впервые он прочел Пушкина.
По окончании коммерческого училища Гончаров не отдался коммер­
ческой деятельности. В 1831 году он поступил в Московский университет,
на словесное отделение. Состав студенчества был необычный. Одновре­
менно с Гончаровым учились Белинский, Лермонтов, Константин Аксаков,

И

И. А. Гончаров.
Портрет работы И. Н. Крамского. 1865.

ГОНЧАРОВ

401

Герцен, Огарев, Станкевич, Тургенев, историк Строев, славист Бодянский.
Не со всеми Гончаров был знаком: например, с Герценом, Белинским,
Лермонтовым знакомство не состоялось. Но общий уровень студенчества
был высок; «больше лекций и профессоров развивала студентов аудито­
рия. .. столкновением, обменом мыслей, чтений».1 На втором году пребы­
вания в университете, когда в словесном отделении одни и те же лекции
слушали совместно второй и третий курсы, в аудитории собиралось, по
воспоминаниям Гончарова, человек восемьдесят. Из них большинство
студентов были разночинцы, «казеннокоштные» бедняки. Встречи и беседы
в этой среде (о бедных московских студентах Гончаров вспоминает потом
не раз) были для молодого Гончарова целым этапом в его общественной
биографии — выходом из замкнутой дворянско-купеческой среды.
Но сближение с разночинным студенчеством не было тесным и глу­
боким. Ликвидация политических конспиративных кружков братьев Крит­
ских и Сунгурова совершилась до его вступления в студенческую среду.
Гончаров не соприкасался с «казеннокоштными» студентами, среди которых
находился Белинский и где велись горячие споры о литературе и крепост­
ном праве. Его сознание миновала трагическая история Полежаева, как
и исключение из университета Белинского. Не затронула его и деятель­
ность, а потом и ликвидация кружка Герцена и Огарева, с их увлечением
сен-симонизмом. Гончаров-студент остался вне влияния политического
радикализма, социалистических увлечений, как и философских влияний, ха­
рактерных для кружка Станкевича.
В университете Гончаров слушал лекции выдающихся профессоров.
Его учителями были Каченовский, Надеждин, молодые Погодин и Шевырев. Изучались древние языки, и впоследствии Гончаров с успехом препо­
давал латинский язык молодому Аполлону Майкову. Увлечение произве­
дениями французской литературы в университете сменилось чтением образ­
цов английской и немецкой литератур и знакомством с древними
историками и поэтами. Изучались Гомер, Виргилий, Тацит, Данте» Серван­
тес, Шекспир. Долго пленял Гончарова Тассо, потом он перешел — от
Клопштока, Оссиана — «к новейшей эпопее Вальтера-Скотта и изучил его
пристально» («Автобиография», 1858).2 Для роста позитивистских воззре­
ний, отличавших впоследствии Гончарова, существенно, что в студенческие
годы «все доступно изложенные (без строгих научных форм) сочинения
по части естественной истории занимали его внимание» (VIII, 241).
С студенческими годами Гончарова связано его первое выступление
в печати. Популярный среди студентов Н. И. Надеждин охотно привлекал
в «Телескоп» и «Молву» даровитую студенческую молодежь. Он печатал
стихи Станкевича, К. Аксакова, Красова, переводы Белинского, Огарева,
Бодянского, исторические работы Строева и т. д. В 1832 году двадцати­
летний студент Гончаров поместил в «Телескопе» отрывки из романа
Евгения Сю «Аттар-Гюль» — в своем переводе и с немногими реальными
комментариями. Этим была отдана дань увлечению современной француз­
ской литературой.
В 1834 году Гончаров окончил университет «действительным студен­
том» словесных наук. Он не вынес из университета определенных планов
деятельности. Он не стремился стать ученым, как его товарищи Бодянский
и Строев, не стал боевым журналистом, как Белинский, не давал клятв
1 А. И. Герцен. Былое и думы. Полное собрание сочинений и писем, т. XII,
П., 1919, стр. 114.
w
2 И. А. Гончаров, Собрание сочинений, т. VÏII, изд. «Правда», М., 1952,
стр. 241. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VIII, 1952).
26

История русской литературы, т. VIII

402

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

борьбы с самодержавием, как Герцен и Огарев. Он не сознавал еще себя
как писателя. По окончании курса Гончаров вернулся в Симбирск.
Здесь Гончаров сближается снова с дворянским обществом и знако­
мится с чиновничьим миром. Приняв приглашение губернатора заведовать
его канцелярией, Гончаров вошел в круг губернского дворянства, оказав­
шего влияние на его социально-политические воззрения и доставившего
богатый материал для картин провинциальной дворянской жизни
в «Обрыве» и в художественных мемуарах «На родине». Служба в канце­
лярии губернатора раскрыла механику административной машины, целую
систему взяточничества.

★
Через год Гончаров переехал в Петербург и поступил на службу
в министерство финансов по департаменту внешней торговли на должность
переводчика иностранной переписки. Служба ввела Гончарова в особый
мир, не знакомый русским беллетристам того времени — Тургеневу, Гри­
горовичу, Достоевскому, Толстому: мир коммерческий и бюрократический.
Департамент внешней торговли сосредоточивал в себе руководство между­
народной торговлей России; здесь встречались иностранные негоцианты
с крупными русскими экспортерами. Движение хозяйственной жизни
страны, рост капитализма и русской буржуазии здесь ощущались весьма
явственно. Вырабатывался особый тип бюрократа: бюрократа-финансиста,
стоящего на уровне международной экономической политики. Через руки
Гончарова, как переводчика иностранной переписки, проходили документы
большого значения. В департаменте внешней торговли Гончаров впервые
отчетливо осознал значение и рост русской буржуазии — не архаического
провинциального торгового купечества, а буржуазии столичной, имевшей
дело с операциями крупного международного масштаба. Здесь возникало
понимание типа Адуева-старшего, здесь созревали у Гончарова мысли об
Андрее Штольце.
В департаменте внешней торговли Гончаров служил под начальством
В. А. Солоницына, дворянина по происхождению, финансиста-бюрократа
по роду деятельности и вместе с тем писателя. Являясь помощником Сенковского по редакции «Библиотеки для чтения», Солоницын помещал там
свои переводы и переделки иностранных романов и компилятивные статьи,
писал и стихи. Солоницын был дружески связан с семьей художника
Н. А. Майкова и был одним из деятельнейших членов литературно-худо­
жественного кружка Майковых. В 1835 году, вскоре по приезде в Петер­
бург, в этот кружок был введен и Гончаров. Во второй половине 30-х годов
и в 40-х годах кружок Майковых играл значительную роль в литературной
жизни Петербурга. Среди его старших членов участвовали: сам Н. А. Май­
ков, даровитый и плодовитый художник, поэт В. Г. Бенедиктов, соредактор
«Библиотеки для чтения» В. А. Солоницын, публицист А. П. ЗаблоцкийДесятовский, журналист П. П. Свиньин, И. П. Бороздна. Хозяйка салона,
Евгения Петровна Майкова, была писательницей и в 40-х годах печатала
свои стихотворения, повести и рассказы. Четыре сына Майковых: Вале­
риан, Аполлон, Владимир и Леонид — стали литераторами, возглавляя
второе поколение членов кружка. Жена Владимира, Екатерина Павловна
Майкова, писательница-беллетристка и педагог, выступила в печати
в 60-е годы. В 40-е годы в кружке бывали иногда Достоевский, Тургенев,
Григорович, Некрасов, позже А. М. Скабичевский.

ГОНЧАРОВ

403

В кружке издавались рукописные альманахи — «Подснежник» и «Лун­
ные ночи». Они были не хуже многих печатавшихся тогда альманахов,
в них участвовали и Бенедиктов, и Солоницын, и Майковы, и Гончаров.
Гончарову кружок помог стать писателем. Он сам об этом говорит
определенно в автобиографии 1858 года:
«Всё свободное от службы время посвящал литературе. Гончаров
много переводил из Шиллера, Гёте (прозаические сочинения), также из
Винкельмана, отрывки некоторых английских романистов, и потом унич­
тожал. .. Он писал в этом домашнем кругу и повести', также домашнего
содержания, т. е. такие, которые относились к частным случаям или лицам,
больше шуточного содержания и ничем не замечательные» (VIII, 242).
Гончаров умалчивает, какие именно статьи и в каких журналах по­
мещал он анонимно в те годы. Не называет он и «повестей домашнего
содержания». Эти повести теперь уже раскрыты и опубликованы: «Лихая
болесть» и «Счастливая ошибка».
Совсем замалчивает Гончаров, что он писал в майковских альманахах
еще и стихи. Эти стихи хронологически предшествовали повестям. Из всех
дошедших до нас литературных произведений Гончарова самые ранние —
это стихи. Они знаменуют романтический этап его творчества, примыкаю­
щий к традиционной элегической лирике времен Жуковского и Батюшкова.
«Душевное ненастье», «чувств возвышенных чета» (любовь и дружба),
«кумир блаженства», «волшебный миг любви», которая потом «в груди
могильным сном уснула», — вот ходовые романтические формулы, исполь­
зованные молодым поэтом. В стихотворении «Утраченный покой» читаем
такие строки:
Так! я страданьям обречен,
Я в бездну муки погружен.
Злодея казнь не так страшна,
Темницы тьма не так душна,
Как то, что грозною судьбой
Дано изведать мне собой!

Явная и шаблонная романтика этих стихотворений вскоре стала очевид­
ной и самому поэту. Знаменательно, что Гончаров иронически использует
отрывки из своих стихов в «Обыкновенной истории», приписывая их
Александру Адуеву («Отколь порой тоска и горе» и «Весны пора прекрас­
ная минула»).
Более ранняя из повестей, «Лихая болесть» (1838), хорошо подходит
под определение в автобиографии: «повесть домашнего, шуточного содер­
жания». В ней шутливо изображается страсть семьи Майковых к загород­
ным прогулкам. Попутно — и в этом историко-литературный интерес по­
вести — вышучиваются сентиментальность, ультраромантические деклама­
ции, словом, та же внешняя романтика, какая потом подвергалась развен­
чанию в «Обыкновенной истории». Любопытен образ Никона Устиновича
Тяжеленко, чревоугодника и лентяя.
Вторая повесть, «Счастливая ошибка» (1839), сложнее по сюжету и
содержательнее психологически. По жанру она принадлежит к «светским
повестям» 20—30-х годов, типа повестей Марлинского, с анекдотически
замысловатой интригой, с описанием великосветского бала, с романтически
приподнятыми диалогами и пр. Но в разработке материалов вторая повесть
заметно глубже первой. Подробно раскрывается психология влюбленных.
Дана реалистическая, хотя и беглая зарисовка старого, преданного кре­
постного слуги (типа пушкинского Савельича), который «много господ
видел на своем веку, а этакой диковины не слыхивал, чтобы барин у холопа

26*

404

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

прощенья просил!», который отказывается от предлагаемой ему молодым
барином вольной и заявляет: «Пока силы есть, пока ноги таскают, не пере­
стану служить вам» (VII, 432, 433). Еще реалистичнее диалог Егора
Адуева и старика-управляющего:
«Староста ярославской вотчины пишет, — с трепетом начал Яков,—
не будет ли вашей милости помочь как-нибудь двум парням: им пришел
черед в рекрутчину; у одного-то осенью отец ногу порубил; сидит на печи,
поклавши руки, а он с сыном только и работали на всю семью; остались
бабы да малолетки, — хоть по миру идти; — другой сосватал было невесту,
сироту — девка работящая, клад для семьи. Такие горемыки, пишет
староста, что сердце ноет, глядя на них.
«Адуев нахмурился. — Что?., невесту?.. Я ему дам невесту! Сума­
сшедший, вздумал жениться! Вздор! обоих в солдаты, а девку на фабрику;
если староста еще будет писать, так и его туда же! Я не люблю шутить!
Слышишь ты?
« — Слышу, батюшка Егор Петрович; завтра приготовлю ответ.
« — Дальше!
« — Из курской деревни мужички челобитье прислали, крепко
жалуются на неурожай, просят, не отсрочите ли недоимки еще на годик:
больно худо пришло.
« — Вздор! чтобы нынешний же год всё до копейки было взыскано,
а не то... понимаешь?
« — Ваша барская воля, сударь. Завтра напишу, — отвечал старик и
низко поклонился» (VII, 423).
Молодой барин, раздраженный своей любовной неудачей, приказывает
сдать в солдаты двух парней, а невесту одного из них — на фабрику.
В таком резком очерке крепостничество не подавалось и в «Обломове».
Вообще, романтическая по общему типу, повесть вся пронизывается реали­
стическими черточками и подготовляет бытовой и психологический
реализм «Обыкновенной истории». С этим романом повесть генетически
связана образом героя, не случайно носящего то же имя Адуева. Егор и
Александр Адуевы близки друг другу по многим психологическим чертам.
Любовный эпизод (в «Счастливой ошибке» — с Еленой, в «Обыкновенной
истории» — с Надинькой) разработан почти одинаково. Есть связи и
с «Обломовым». Мечты Егора Адуева о семейном счастье в деревне очень
близки к таким же мечтам Обломова. Сцена с управляющим, где молодой
барин внезапно проявляет решимость с завтрашнего дня заниматься хозяй­
ством, а потом об этом совершенно забывает, напоминает Обломова.
Неуклонное движение Гончарова-художника в направлении от роман­
тизма к реализму на протяжении четырех-пяти лет свидетельствует о боль­
шой внутренней работе писателя, а с другой стороны, обусловливалось и
внешними влияниями. Если сразу заметны связи его стихов и повестей
с русской романтической традицией, с элегиками, с Лермонтовым, даже
с Батюшковым и одновременно с Марлинским, то без труда можно обнару­
жить и иные воздействия. Влияние Пушкина, которого Гончаров продолжал
с увлечением изучать и в Петербурге, чувствуется в простоте и ясности про­
заического языка двух повестей Гончарова. В ведении повествования, в об­
рисовке настроения молодого героя «Счастливой ошибки» кое-что напоми­
нает молодого Берестова в «Барышне-крестьянке».
Одновременно ощущается и влияние Гоголя. Ненасытный аппетит Тяжеленко, описание его наружности и непомерной лени в «Лихой болести»
живо напоминают гротескные эпизоды в «Повести о том, как поссорился
Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». В «Счастливой ошибке» шар-

ГОНЧАРОВ

405

жированное описание наружности барона Нейлейна, лирическое отступление
о сумерках, самый эпиграф из «Сорочинской ярмарки» — отзываются гого­
левской манерой. Годы, когда подготовлялись и писались стихи и проза для
майковских альманахов, были годами печатания «Повестей Белкина», «Ка­
питанской дочки», полного «Онегина», «Вечеров на хуторе», «Миргорода»,
«Ревизора», годами расцвета пушкинского и гоголевского реализма. Реализм
Гончарова созревал под этим благотворным влиянием.
Гончаров сам указывает, как в те же годы он тщательно изучал англий­
скую литературу, в частности, романы Вальтера Скотта. Гончаров внима­
тельно следил также за первыми «очерками» и романами Диккенса, за
французской литературой. Нравоописательные очерки, очерки «физиологи­
ческие» тогда выдвигались в литературе. С этим новым жанром свя­
зано третье из известных нам прозаических произведений Гончарова —
«Иван Савич Поджабрин. Очерки». Напечатан он был только в 1848 году,
после «Обыкновенной истории», но написан, по удостоверению автора, еще
в 1842 году, т. е. вскоре после «Счастливой ошибки». Это— «физио­
логический» очерк, посвященный описанию жизни большого столичного
дома, с его жильцами, слугами, дворниками, лестницами, дворами. Несо­
мненно, Гончаров испытал здесь влияние петербургских повестей Гоголя,
в частности, «Невского проспекта». Гончаров навсегда сохранил интерес
к таким темам и возвращался к ним и в «Обломове», и в газетных фельето­
нах, и в позднейшем очерке «Май месяц в Петербурге». «Поджабрин» напи­
сан раньше многих других известных русских «физиологических» очерков.
Необходимо, однако, подчеркнуть, что содержание и значение «Поджабрина» не сводится к бытовому описанию жизни большого петербургского
дома. До последнего времени критика как-то недооценивала, что в это «фи­
зиологическое» описание молодой Гончаров включил печальную историю
горничной Маши. Старый слуга Авдей, также хорошо обрисованный, муже­
ственно заступается за соблазненную и отвергнутую барином Поджабриным Машу: «Что вы обижаете девчонку-то? . . Ведь и она человек: любит
тоже» (VII, 45). Здесь явственно ощутима связь Гончарова с гуманистиче­
скими традициями натуральной школы.
Недавно стало известно, что в 1843—1844 годах Гончаров работал над
более крупным произведением — романом «Старики». Ценное упоминание об
этом имеется в письме В. А. Солоницына к Гончарову от 1 декабря
1843 года: «Вам, почтеннейший Иван Александрович, грех перед богом и
родом человеческим, что Вы только по лености и неуместному сомнению
в своих силах не оканчиваете романа, который начали так блистательно.
То, что Вы написали, обнаруживает прекрасный талант. Я имел честь неодно­
кратно докладывать это Вам лично, и теперь повторяю письменно. По­
мните же! ради Мадонны, пишите! Мы найдем доброе место всему, что Вы
ни сделаете». В другом письме, убеждая Гончарова продолжать роман, Со­
лоницын возражает на колебания требовательного к себе автора: «.. .Вы
напрасно говорите, будто Вы мало еще видели и наблюдали в жизни: на­
против, я всегда замечал, что Вы имеете дар наблюдательности и видите
много таких вещей, которых другие не умеют подметить.. .»J
Взыскательный художник, Гончаров не внял мольбам Солоницына, пре­
кратил работу над романом и, повидимому, уничтожил рукописи. Можно
только догадываться, что замыслы и зарисовки «Стариков» долго спустя
откликнулись в «Обрыве», в идиллии о стариках Молочковых.
1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического института им.
А. И. Герцена», т. 67, 1948, стр. 109, 110 (статья А. И. Груздева).

406

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

★
Годы 1832—1844, от переводов из Евгения Сю и до «Поджабрина» и
«Стариков», были для Гончарова годами литературного ученичества. Он не
торопился печататься, две ранние повести и роман так и оставил в рукопи­
сях, а «Поджабрина» продержал в бумагах шесть лет. За протекшие десять
лет Гончаров многому учился как у русских, так и у западных мастеров
слова.
Многим обязан Гончаров в литературном своем развитии кружку Май­
ковых. Общение с видными членами этого кружка, Валерианом Майковым
и А. П. Заблоцким-Десятовским, было для него самым существенным.
Роль молодой, растущей русской торгово-промышленной и финансовой бур­
жуазии в социально-экономической жизни страны Гончаров осязательно
чувствовал во время своей службы в департаменте внешней торговли.
К этому ряду наблюдений прибавился еще другой — над столичной круп­
ной бюрократией типа тех же Солоницына и Заблоцкого-Десятовского. Это
были люди высокого культурного уровня, широкого политического круго­
зора, не просто ходившие на службу, а делавшие «политику», причастные
к публицистике и литературе. Среди них бывали нередко дворяне, близкие
к буржуазии; на глазах у Гончарова они слагались в особый социально­
психологический и бытовой тип столичных буржуазных бюрократов. Автор
«Обыкновенной истории» видел, как в широкой столичной дворянско-бур­
жуазной и бюрократической среде складывался тип и идеал «положитель­
ного человека», стоящего на уровне европейской культуры, дельца, соб­
ственными силами создающего свою «фортуну». Для такого «положитель­
ного человека» были ненавистны лень и «бездейственность», «привилегиро­
ванная праздность» усадебного дворянства. Хозяйственная и государствен­
ная убыточность крепостного права становилась в этой деловой среде оче­
видной.1 Кружок способствовал осмыслению этих непосредственных жиз­
ненных наблюдений, формированию социальных и экономических воззре­
ний писателя.

★

К половине 40-х годов воззрения Гончарова достаточно определились.
Назревала потребность выступить в печати. Майковский кружок не распо­
лагал своим собственным органом. Правда, кое-кто из членов кружка печа­
тался в «Библиотеке для чтения». Но Гончаров предпочел обратиться
в «Современник», к Белинскому, и этот выбор показателен.
Гончаров пришел в «Современник» не один, а вместе с Вал. и Ап. Май­
ковыми, В. Солоницыным и А. Заблоцким. Белинский, как видно из его
писем 1847 года, очень огорчался, что в «Отечественных записках» сотруд­
ничают такие талантливые люди, как Вал. Майков и Заблоцкий-Десятовский. Не поладив с Краевским, Вал. Майков сам обратился в «Современ­
ник» с предложением сотрудничать и начал там печататься. В 1848 году и
Заблоцкий стал усердно (анонимно) печататься в «Современнике».
Роман «Обыкновенная история», очерк «Иван Савич Поджабрин» и
некрологическая статья о Валериане Майкове были напечатаны один за
другим в «Современнике» 1847 и 1848 годов, при Белинском. Общение с Бе­
линским и его группой в 1846—1848 годах составило новый, крупный этап
в литературно-общественной биографии Гончарова.
1 О Заблоцком-Десятовском подробнее — в статье Н. К. Пиксанова «Белинский
в борьбе за Гончарова» — «Ученые записки Ленинградского Государственного универси­
тета», № 76, 1941, стр. 57—87.

ГОНЧАРОВ

407

Кружок Белинского встретил Гончарова не очень приветливо, как чело­
века инородных взглядов и настроений и лично не обаятельного. Сам Гон­
чаров в позднейших высказываниях оттенял свои расхождения с кружком
в вопросах философских, политических и социальных. В «Необыкновенной
истории» он писал: «.. .я литературно сливался с кружком, но во многом,
и именно в некоторых крайностях отрицания, не сходился и не мог сойтись
с членами его. Разность в религиозных убеждениях и некоторых других
понятиях и взглядах мешала мне сблизиться с ними вполне... Мне было
уже 35 или 36 лет — и потому я, развившись много в эстетическом отноше­
нии в этом кругу, остался во всем прочем верен прежним основам своего
воспитания». И еще там же: «Я разделял во многом образ мыслей, относи­
тельно, например, свободы крестьян, лучших мер к просвещению общества
и народа, о вреде всякого рода стеснений и ограничений для развития
и т. д. Но никогда не увлекался юношескими утопиями в социальном духе
идеального равенства, братства и т. д., чем волновались молодые умы. Я не
давал веры ни материализму — и всему тому, что из него любили выво­
дить — будто бы прекрасного в будущем для человечества. К власти я от­
носился всегда так, как относится большинство русского общества...»
(VIII, 256, 260).
Гончаров здесь преуменьшает влияние кружка и в особенности Белин­
ского. Несомненно, он вступил в кружок зрелым человеком, несомненно, он
сберег свои «религиозные убеждения», «не давал веры материализму», по­
литическому и социальному радикализму. Но неверно, будто Гончаров
«остался во всем прочем верен прежним основам своего воспитания». В том
столкновении буржуазного умеренного либерализма и разночинского демо­
кратизма, какое составило сущность общения Гончарова с кружком, воззре­
ния Гончарова обогатились новыми элементами общественной критики, гу­
манизма, социальной прогрессивности. В «Предисловии к роману „Обрыв"»,
написанном в 1869 году, Гончаров горячо говорит о Белинском и его сто­
ронниках, подготовлявших своей пропагандой освобождение крестьян и
другие реформы:
«Эти люди, рассеянные всюду, сеяли свои семена, борясь с лишениями,
принося жертвы, живя трудно, и проповедывали потребность новых пере­
мен взамен изветшавших пружин старого механизма. Там история, вообще
наука, опыт, таланты, зрелость мысли и труда призваны были на помощь
делу...
«Крепостное право, телесное наказание, гнет начальства, ложь пред­
рассудков общественной и семейной жизни, грубость, дикость нравов
в массе — вот что стояло на очереди в борьбе и на что были устремлены
главные силы русской интеллигенции тридцатых и сороковых годов»
(VIII, 107).
Но Гончарову приходилось слышать от Белинского не только о крепо­
стном праве и телесных наказаниях: он слышал и об идеях социализма,
коммунизма. Гончаров неоднократно говорит, как смело и резко высказы­
вался Белинский по политическим и социальным вопросам и событиям.
«Это был не критик, не публицист, не литератор только — а трибун» («За­
метки о личности Белинского»; VIII, 85). Эту превосходную формулу Гон­
чаров повторяет не раз.
Личность и воззрения Белинского произвели на Гончарова огромное
впечатление. В своих мемуарных высказываниях Гончаров постоянно воз­
вращается к Белинскому. Кроме превосходных «Заметок о личности Белин­
ского», Гончаров много говорит о Белинском в «Необыкновенной истории».
В воспоминаниях о симбирской жизни («На родине») он вдруг тепло вспо-

408

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

минает о Белинском. Хорошо говорит он о великом критике в «Мильоне
терзаний» и в других статьях. Гончаров учился у Белинского не только
«с голоса», но и по журнальным статьям, и это ученичество началось за­
долго до первой личной встречи в 1846 году. В своих разновременных и
разнохарактерных высказываниях Гончаров нередко ссылается на ту или
иную статью Белинского. На примере отношения Гончарова к Гоголю, гого­
левскому реализму можно видеть, как влияли статьи Белинского на Гонча­
рова. Гончаров писал: «...от Пушкина и Гоголя в русской литературе те­
перь еще пока никуда не уйдешь. Школа пушкино-гоголевская продолжается
доселе, и все мы, беллетристы, только разрабатываем завещанный ими ма­
териал» («Лучше поздно, чем никогда», 1879; VIII, 145). О Гоголе как
главе школы Гончаров говорит в своих статьях, воспоминаниях и письмах
очень часто, чаще, чем о Пушкине. После того как эстетствующая дворян­
ская критика, в лице Дружинина, пыталась в борьбе с Белинским опоро­
чить гоголевское «сатирическое направление», Гончаров твердо высказался
за гоголевское направление.
Влияние Белинского на Гончарова сказывалось и во многих других
случаях. В «Заметках о личности Белинского» Гончаров пишет: «...Белин­
ский боролся, чтобы добывать какую-нибудь новую или расширить старую
свободу... Приведу пример, в котором Белинский является ревнителем
женской эмансипации...» (VIII, 93). И дальше рассказано, как Белинский
настаивал, чтобы Гончаров читал романы Жорж Санд, например, «Лукре­
цию Флориани», и как Гончаров, прочтя «Лукрецию», будто бы взял от­
туда не «тенденцию» женской эмансипации, а «художественность исполне­
ния». Однако и в «Обыкновенной истории» образ жены Адуева-старшего,
Лизаветы Александровны, и в «Обломове» образ Ольги Ильинской, и
в «Обрыве» образ Веры изображены и осмыслены именно в тесной связи
с проблемой «женской эмансипации».
Письмо Белинского к Гоголю о «Выбранных местах из переписки
с друзьями», конечно, было известно Гончарову: письмо было распростра­
нено в копиях, его читали в кружках; из непосредственных бесед с Белин­
ским ему также были известны мысли Белинского о крепостническом дво­
рянстве, о росте крестьянских восстаний, о неотложности отмены крепо­
стного права.

2
Пройдя школу двух литературных групп — Майковых и Белинского,
Гончаров выступил в печати в качестве романиста. О своем первом романе
он писал: «Роман задуман был в 1844 году, писался в 1845, и в 1846 мне
оставалось дописать несколько глав»
(«Необыкновенная история»;
VIII, 249).
Гончаров читал рукопись у Белинского. Белинский «осыпал... горячими
похвалами» автора (Гончаров, VIII, 249). Накануне первых встреч с Гон­
чаровым, в январе 1846 года Белинский напечатал в «Отечественных за­
писках» свой обзор «Русская литература в 1845 году» и словно предсказал
появление «Обыкновенной истории». Вскользь сказав о людях, «которые
ждут своего счастия от денег, от материальных выгод», которые «крепко
держатся пословицы: „на бога надейся, сам не плошай0», Белинский проти­
вопоставляет этим дельцам «романтических ленивцев», «вечно бездеятель­
ных или глупо деятельных мечтателей» и дает развернутую характеристику
мечтателей-романтиков: «Недовольство судьбою, брань на толпу, вечное
страдание, почти всегда кропание стишков и идеальное обожание неземной
девы — вот родные признаки этих „романтиков“ жизни. .. Им непременно
нужна душа, которая поняла бы их, но они решительно не знают, что им

ГОНЧАРОВ

409

делать с такою душою, когда им удастся найти ее, потому что их страсти
в голове, а не в сердце, и счастливая любовь становит их в тупик. Поэтому
они предпочитают любовь непонятую, неразделенную любви счастливой и
желают встречи или с жестокою девою, или с изменницей.. .»J Белинский
считает, что «такие романтики— не случайное явление. Они были необхо­
димым результатом прививного образования нашего общества; их история
тесно соединена с историею нашей литературы, с которою также тесно слита
и история образования нашего общества» (X, 101; разумелось общество
дворянское). Белинский утверждает, что отношение к ним должно быть
только критическое, ироническое: «Нельзя не подивиться, что юмор совре­
менной русской литературы до сих пор не воспользовался этими интерес­
ными типами, которых так много теперь в действительности, что ему
было бы где разгуляться!» (X, 98).
И вот, словно в ответ на статью Белинского, Гончаров прочел в его
кружке «Обыкновенную историю». Естественно, что Белинский, а вслед за
ним Панаев и другие участники кружка расхвалили роман Гончарова.
Читатели приняли роман горячо. Он оказался весьма созвучен совре­
менности. Три образа привлекли наибольшее внимание: Адуев-младший,
Адуев-старший и Лизавета Александровна Адуева. Центральным образом
явился Александр Адуев; ему и Белинский посвятил наибольшее внимание
в критическом разборе романа. Гончаровым дана сложная психологическая
биография героя — усадебное воспитание, характеристика юности, история
духовных исканий, опытов самоопределения в поэтическом творчестве,
в журнальной деятельности, в службе, в сердечных увлечениях. Описаны
кризисы, приводившие к разочарованиям, к бегству из светского круга,
к попытке самоубийства.
Насыщенность психологизмом, сосредоточенность на анализе сложной
индивидуальности героя ставили «Обыкновенную историю» в линию психо­
логических романов европейской литературы. Но еще ближе, по художе­
ственной преемственности, образ Александра Адуева стоял к образам Оне­
гина и Печорина. Аналогия с Пушкиным и Лермонтовым усиливалась еще
тем, что Гончаров, как и они, отнесся к своему герою критически.
Критицизм был явственным. Белинский писал В. П. Боткину (17 марта
1847 года): «Я уверен, что тебе повесть эта сильно понравится. А какую
пользу принесет она обществу! Какой она страшный удар романтизму,
мечтательности,
сантиментальности, провинциализму!».2 Во «Взгляде
на русскую литературу 1847 года» Белинский пишет об Адуеве: «Он был
трижды романтик — по натуре, по воспитанию и по обстоятельствам жизни,
между тем как и одной из этих причин достаточно, чтоб сбить с толку по­
рядочного человека и заставить его наделать тьму глупостей» (XI, 124).
И дальше, опираясь на художественный материал «Обыкновенной истории»
и дополняя его другими данными — из чтений, из личных наблюдений, на­
конец, из итогов своей собственной духовной эволюции, куда входила осо­
бым этапом «премухинская гармония», Белинский создает синтетическую —
и сатирическую — характеристику русского романтика, питомца усадебной
барской культуры. Эта характеристика совпадала со взглядами самого Гон­
чарова и в психологических элементах, и в оценочно-критической тенден­
ции. Прогрессивность романа Гончарова и заключалась как в богатой худо­
жественной разработке психологии Адуева, так и в критическом осмысле­
нии образа.
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, СПб., 1914, стр. 98, 99.
В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XIII, 1900—1948).
2 Белинский, Письма, т. III, 1914, стр. 199.

410

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Ни сам Гончаров, ни Белинский еще не пользуются для определения
Адуева той формулой, которая здесь подходит не меньше, чем формула
«романтик», именно: «лишний человек». В той же статье, где Белинский
характеризовал Адуева-младшего, он анализирует и роман Герцена «Кто
виноват?», а в нем — образ Бельтова. Белинский понимает Бельтова именно
как «лишнего человека». Он определяет его как «человека, жаждавшего по­
лезной деятельности и ни в чем не находившего ее, по причине ложного
воспитания», как «натуру..., нисколько не практическую», притом не имею­
щую «особенного призвания», «чтобы не праздно жить на свете и не ску­
чать от бездействия». Но Белинский считает, что «в последней части ро­
мана Бельтов вдруг является перед нами какою-то высшею, генияльною
натурою...; это уже не Бельтов, а что-то вроде Печорина... Не понимаем,
зачем автору нужно было с своей дороги сойти на чужую!» (XI, 114, 115).
Белинский уже осознает инородность «лишнего человека» романтику. Бе­
линский зачисляет Адуева в группу «дряблых, бессильных, недоконченных
натур» (XI, 133), т. е. определяет героя чертами, которые привычны в ха­
рактеристике «лишних людей». Но в 1847 году формула «лишний человек»
еще не существовала, она дана Тургеневым в печати только в 1850 году.
С тех пор русская критика не раз применяла эту формулу к Александру
Адуеву.
Включая Адуева-младшего в категорию «лишних людей», мы тем са­
мым связываем «Обыкновенную историю» с животрепещущей, очередной
темой русской литературы конца 40-х годов. В 1845—1846 годах в «Совре­
меннике» печатался, а в 1847 году вышел отдельным изданием роман
А. Герцена «Кто виноват?». В том же 1847 году в «Отечественных запи­
сках» появилась повесть М. Салтыкова «Противоречия», а в 1848 году —
«Запутанное дело»; в 1849 году в «Современнике» —«Гамлет Щигровского уезда», а в 1850 году — «Дневник лишнего человека» И. С. Турге­
нева; в 1852 году начата поэма Некрасова «Саша». Не перечисляем дру­
гих, менее известных, произведений, где воссоздаются образы «лишнего
человека». Время около 1847—1852 годов было в русской литературе пе­
риодом особого внимания к теме о «лишнем человеке». Русская литература
быстро осуществила ту задачу, какую Белинский намечал в статье 1846 года.
А Гончаров одним из первых включился в круг писателей, изображавших
«лишних людей». Гончаров отрицательно отнесся к типу «лишнего чело­
века». Он и впоследствии воссоздавал этот образ, и так же отрицательно.
Негативному образу Гончаров противопоставил образ позитивный —
Адуеву-младшему Адуева-старшего.
Из наблюдений юности, из общения с такими характерными предста­
вителями русской бюрократии, сливавшейся с буржуазией, как ЗаблоцкийДесятовский и Солоницын, из богатого житейского опыта у Гончарова сло­
жился образ делового, «положительного» человека, просвещенного бюро­
крата и негоцианта. Этот образ он и воссоздал в романе как противовес
мятущемуся, не находящему дела «лишнему человеку». Впервые в русской
литературе был выведен герой-чиновник, герой-бюрократ. Он изображен
совсем иначе, чем это было в традициях русской литературы. У Гончарова
чиновник — не «крапивное семя», «приказный» из сатир и комедий
XVIII века или взяточник из «Ревизора», каких надо высмеивать и обли­
чать, и не «униженные и оскорбленные» Симеон Вырин, Акакий Акакиевич
или Макар Девушкин, каких надо пожалеть. У Гончарова Адуев-старший —
действительный статский советник, накануне представления в тайные, он
правая рука сановника, директор канцелярии. Он просвещен и культурен:
«знает наизусть не одного Пушкина», «читает на двух языках всё, что вы-

ГОНЧАРОВ

411

ходит замечательного по всем отраслям человеческих знаний, любит искус­
ства, имеет прекрасную коллекцию картин фламандской школы — это его
вкус, — часто бывает в театре...». Это — человек труда и твердых правил,
«любит заниматься делом» и убежден: «мы принадлежим к обществу... »ко­
торое нуждается в нас» (I, 45). Ни Пушкин, ни Гоголь, ни молодые Тур­
генев, Достоевский и Некрасов так не подходили к изображению чиновника.
Видный столичный чиновник, Адуев-старший вместе с тем негоциант,
пайщик стеклянного и фарфорового завода. В эпилоге романа Адуев сооб­
щает жене: «... я расчелся с своими компаньонами и завод принадлежит
мне одному. Он приносит мне до сорока тысяч чистого барыша. ..» (1,258).
В качестве заводчика Адуев связан с деловым миром столицы (впрочем,
автор не дает читателям широких картин жизни петербургской буржуазии).
Он, например, в приятельских отношениях с крупным журналистом, кото­
рому отдает на отзыв литературные опыты племянника. Характерны его
суждения о писательской профессии: талант—«это капитал — стоит твоих
ста душ»; «чем больше тебя читают, тем больше платят денег»; «нынче по­
рядочный писатель и живет порядочно, не мерзнет и не умирает с голода
на чердаке»(I, 49). Характерно и высокое мнение Петра Ивановича о зна­
чении таланта в торговле и промышленности. Когда племянник оратор­
ствует, что в поэте «таится присутствие высшей силы», дядя прерывает:
«Как иногда в других — и в математике, и в часовщике, и в нашем
брате, заводчике. Ньютон, Гутенберг, Ватт так же были одарены высшей
силой, как и Шекспир, Дант и проч. Доведи-ка я каким-нибудь процессом
нашу парголовскую глину до того, чтобы из нее выходил фарфор лучше
саксонского или севрского, так ты думаешь, что тут не было бы присут­
ствия высшей силы?» (I, 49—50).
Встречу мечтателя-племянника с практическим дядей Гончаров осмыс­
ливает как «сознание необходимости труда, настоящего, не рутинного,
а живого дела, в борьбе с всероссийским застоем» (VIII, 142).
Смелой новизной было такое изображение чиновника-заводчика в ро­
мане. В контрасте с образом «лишнего человека» образ этот не был раз­
работан в тогдашней русской беллетристике и критике. Но Белинский чутко
откликнулся и на это нововведение. Во «Взгляде на русскую литературу
1847 года» Белинский пишет, что «Петр Иваныч — не абстрактная идея,
живое лицо, фигура, нарисованная во весь рост кистью смелою, широкою
и верною» (XI, 133). «Петр Иваныч выдержан от начала до конца с уди­
вительною верностию... Петр Иваныч эгоист, холоден по натуре, не спосо­
бен к великодушным движениям; но вместе с этим он не только не зол, но
положительно добр. Он честен, благороден, не лицемер, не притворщик, на
него можно положиться, он не обещает, чего не может или не хочет сде­
лать, и что обещает, то непременно сделает. Словом, это в полном смысле
порядочный человек, каких, дай бог, чтоб было больше» (XI, 134). Такая
характеристика не лишена тенденциозности. Она близко соответствовала
тому, что думал и писал Белинский в те месяцы о «романтиках» и буржуа­
зии в жизни. В декабре 1847 года он писал Боткину. «Пока буржуази
есть и пока она сильна, я знаю, что она должна быть и не может не быть.
Я знаю, что промышленность — источник великих зол, но знаю, что
она же — источник и великих благ для общества».1 Здесь сказалась глу­
бокая способность Белинского к диалектическому пониманию социального
прогресса. Тех, кто читал тогда статьи Белинского, положительная оценка
образа Петра Ивановича Адуева не могла смущать: они помнили, как Бе1 Белинский, Письма, т. III, 1914, стр. 331.

412

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

линский оценивал буржуазию, например, в статье о «Парижских тайнах»
Евгения Сю (1844). Сочувствие «деловым», «положительным» образам
буржуазных героев у Белинского могло быть только условным, ограничен­
ным. В письме к Боткину от 8 марта 1847 года Белинский пишет: «Уважаю
практические натуры, les hommes d’action, но если вкушение сладости их
роли непременно должно быть основано на условии безвыходной ограни­
ченности, душной узкости — слуга покорный, я лучше хочу быть созер­
цающею натурою, человеком просто, но лишь бы всё чувствовать и понимать
широко, привольно и глубоко».1 В положительную оценку Петра Ивановича
Адуева Белинский внес существенное ограничение. В статье «Взгляд на
русскую литературу 1847 года» он пишет об Адуеве-старшем: «.. .мантия
его практической философии была сшита из прочной и крепкой материи,
которая хорошо могла защищать его от невзгод жизни. Каковы же были
его изумление и ужас, когда, дожив до боли в пояснице и до седых волос,
он вдруг заметил в своей мантии прореху — правда, одну только, но зато
какую широкую. Он не хлопотал о семейственном счастии, но был уверен,
что утвердил свое семейственное положение на прочном основании, — и вдруг
увидел, что бедная жена его была жертвою его мудрости, что он заел ее век,
задушил ее в холодной и тесной атмосфере. Какой урок для людей поло­
жительных, представителей здравого смысла! Видно, человеку нужно и еще
чего-нибудь немножко, кроме здравого смысла!» (XI, 134).
Здесь понимание вещей у критика и романиста совпало. Сам Гончаров
так изображает историю Адуева-старшего, чтобы в ее финале, в зените
житейского преуспеяния героя, подвергнуть его суровым испытаниям.
Рядом с двумя Адуевыми Гончаров ставит образ жены Петра Ивановича,
Лизаветы Александровны. Образ этот принадлежит к лучшим женским
образам у Гончарова, он очень обогащает первый его роман, он с честью
выдерживает сопоставление и со многими образами Тургенева. И если исто­
рия душевных скитаний Адуева-младшего разработана психологически полно
и правдиво, поднимаясь в некоторых моментах до прямого драматизма, то
и психологическая история Лизаветы Александровны ценна тем же драма­
тизмом. Через весь роман, настойчиво и планомерно, Гончаров проводит
душевную историю этой женщины, умной, чуткой, сердечной, с духовными
интересами, с готовностью к труду, но поставленной мужем в условия сы­
той, праздной буржуазной жизни. В эпилоге Гончаров раскрывает печаль­
ные результаты: апатию, равнодушие, потерю интереса к жизни. Когда
спохватившийся муж предлагает ей предоставить полную свободу, жена
отвечает:
«Боже мой! зачем мне свобода? .. что я стану с ней делать? Ты до сих
пор так хорошо, так умно распоряжался и мной, и собой, что я отвыкла от
своей воли; продолжай и вперед; а мне свобода не нужна». И дальше:
«Что за странная моя судьба!—прибавила она почти с отчаянием. — Если
человеку не хочется, не нужно жить... неужели бог не сжалится, не возь­
мет меня?» (I, 255, 259). И чтобы у читателя не осталось сомнения, что
думает сам автор об изображаемой сердечной драме, как он понимает тут
роль своего делового героя, Адуева-старшего, Гончаров разъясняет:
«Методичность и сухость его отношений к ней простерлись, без его
ведома и воли, до холодной и тонкой тирании, и над чем? над сердцем
женщины! За эту тиранию он платил ей богатством, роскошью, всеми наруж­
ными и, сообразными с его образом мыслей, условиями счастья, — ошибка
ужасная, тем более ужасная, что она сделана была не от незнания, не от
1 Белинский, Письма, т. III, 1914, стр. 196.

ГОНЧАРОВ

413

грубого понятия его о сердце — он знал его — а от небрежности, от эго­
изма!» (I, 257).
Здесь Гончаров сближается с Белинским и с Жорж Санд, с той поста­
новкой проблемы о «женской эмансипации», какая выдвигалась в жизни и
литературе конца 40-х годов. Такой постановке проблемы женского вопроса
Гончаров остался верен и позже, в двух следующих романах.
Знаменательной чертой, характерной для трех романов Гончарова,
является то, что сильная, душевно богатая героиня оказывается мерилом
духовной и общественной ценности героя. Требовательностью женщины
определяется ценность и обоих Адуевых, и Обломова со Штольцем, и Рай­
ского с Волоховым. Здесь Гончаров аналогичен Тургеневу с его Наташей,
Еленой, Асей, Марианной.
В раскрытии краха буржуазных идеалов семейного благополучия, в по­
становке проблемы «женской эмансипации», в разоблачении дворянского
романтизма и прекраснодушия, т. е. во всем лучшем и наиболее прогрессив­
ном, что дано в «Обыкновенной истории», сказались как рост собственной
творческой мысли молодого Гончарова, так и прямое влияние Белинского,
отразившееся и на последующем творчестве Гончарова.
Возникновение замыслов и начальная работа над «Обрывом» почти
совпадают с печатанием «Обыкновенной истории». В феврале 1848 года
цензура разрешила отдельное издание «Обыкновенной истории». А в марте
1849 года уже разрешено печатание «Литературного сборника», издававше­
гося редакцией «Современника», где появляется «Сон Обломова». И в том же
1849 году, во время поездки в Симбирск, был задуман «Обрыв». Дело
здесь не только в хронологической близости этих романов, но и в тесной
связи их идейных замыслов. Сам Гончаров настаивал на единстве этих за­
мыслов и огорчался, если этого не понимали. В предисловии к «Обрыву»
(1869) Гончаров пишет: «...никто не потрудился взглянуть попристальнее
и поглубже, никто не увидел теснейшей органической связи между всеми
тремя книгами: „Обыкновенной историей41, „Обломовым0 и „Обрывом“ ! Бе­
линский, Добролюбов — конечно, увидели бы, что в сущности это одно огром­
ное здание, одно зеркало, где в миниатюре отразились три эпохи — старой
жизни...» (VIII, 118). Десять лет спустя, в 1879 году, Гончаров вновь
заявляет о своей трилогии: «... вижу не три романа, а один. Все они свя­
заны одною общею нитью, одною последовательною идеею...» («Лучше
поздно, чем никогда»; VIII, 141 ). Гончаров связывал три романа воедино как
общей идеей, так и родственными героями: Александром Адуевым, Обломо­
вым и Райским. Романы писателя росли из одного корня, из целостной
художественной и идеологической концепции — реалистической и обличи­
тельной. Впоследствии эта целостность была нарушена. В 60-е годы Гонча­
ров подпал под влияние реакционных сил: либерализм его выродился
в консервативность, критический реализм потерял свою былую силу и
остроту, и это, как увидим, нарушило во многом органическую связь
«Обрыва» с «Обломовым» и «Обыкновенной историей».
Но важно установить, что второй и третий романы задумывались еще
при Белинском и в сфере его влияния. В статье «Взгляд на русскую литера­
туру 1847 года», говоря о метаниях молодых дворян-романтиков от любви
к мечтам о славе, от этих мечтаний — к науке, от науки — к искусствам,
Белинский пишет: «Остается искусство; но какое же избрать? Архитектура,
скульптура, живопись и музыка никакому гению не даются без тяжкого
и продолжительного труда, и, что всего хуже и обиднее для романтиков,
сначала труда чисто материяльного и механического. Остается поэзия — и
вот они бросаются к ней со всего размаху, и еще ничего не сделавши,

414

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в мечтах своих украшают себя огненным ореолом поэтической славы». Одно
из их заблуждений состоит «в нелепом убеждении, что в поэзии нужен
только талант и вдохновение, что кто родился поэтом, тому ничему не
нужно учиться, ничего не нужно знать...» (XI, 126). Здесь предсказана
вся история Райского. Мысль о необходимости для художника (первона­
чальное заглавие «Обрыва» было «Художник») «труда чисто материального
и механического» разработана Гончаровым чрезвычайно тщательно и раз­
носторонне— в эпизодах с музыкантом-профессионалом виолончелистом,
с художником-профессионалом Кирилловым и, наконец, с опытами самого
Райского в области живописи, скульптуры, литературы.
Творческие неудачи Райского Гончаров связывает с его социальным
бытием:
«Райский талантлив — но приготовительная школа для таланта трудная,
требующая всего человека, и для него, выросшего еще в период обломов­
ского сна, неодолима...» (VIII, 152).
«Период обломовского сна» Гончаров задумывал изобразить в новых
двух романах, связывая их с «Обыкновенной историей». Получался остро
критический замысел воссоздать дворянскую обломовщину, начиная с уса­
дебного романтизма Адуева-младшего, продолжая синтетической картиной
вырождающейся Обломовки, беспощадным анализом дворянина-упадочника
Обломова и заканчивая разоблачением барина-дилетанта Райского, застой­
ной жизни и крепостничества в Малиновке, а также захватывая своеобраз­
ные модификации обломовщины столичной, великосветской («София Нико­
лаевна Беловодова») и провинциальной городской.
Одновременно предполагалось противопоставить образам обломовщины
образы приобретателей, дельцов, заводчиков. «Положительные герои» шли
от той жизни, в какой вращался сам Гончаров, от того круга буржуазных
литераторов, с какими Гончаров встречался у Майковых. Образы подобных
«положительных героев» могли быть поддержаны Белинским лишь в малой
мере и с такими оговорками, которые обнажали исконное расхождение рево­
люционного демократизма и буржуазного либерализма.
Белинский умер в 1848 году. В следующие за этим годы литературные
замыслы Гончарова, возникшие еще при жизни критика, дозревали и
потом осуществлялись, но уже без благотворного, авторитетного вмеша­
тельства Белинского.
После «Обыкновенной истории» Гончаров напечатал в «Современнике»
в 1848 году пространные «Письма столичного друга к провинциальному
жениху»; здесь, в духе фельетонов И. И. Панаева и А. В. ДружининаЧернокнижникова, Гончаров рассуждает о том, что такое светский «франт»,
«лев», «человек хорошего тона», «порядочный человек», где лучше покупать
модное платье, карету и т. д. Эти фельетоны свидетельствуют о снижении
писательского уровня.
Наступившая реакция, как и смерть Белинского, приостановили осу­
ществление плана романической трилогии. Кроме того, писатель принял
приглашение совершить кругосветное путешествие, из которого родились
новые творческие замыслы.

3
Книга путевых очерков под заглавием «Фрегат Паллада» не входила
в те планы, какие намечались Гончаровым в 1848—1849 годах. Само участие
в путешествии вокруг света было для Гончарова неожиданностью, но оно не
было случайностью. Еще в отрочестве, от H. Н. Трегубова, Гончаров зара­
зился любовью к морским путешествиям. Он прошел под руководством

ГОНЧАРОВ

415

старого моряка необычный для тогдашнего среднего образования курс мор­
ских наук (с изучением морских инструментов). По указаниям Трегубова,
а потом и самостоятельно он перечел целую библиотеку морских путеше­
ствий, начиная с Кука. В кружке Майковых бывал известный путешествен­
ник-естествоиспытатель Г. С. Карелин, и возможно, что рассказы о его
путешествиях влияли на Гончарова. Другой член майковского кружка,
А. П. Заблоцкий-Десятовский, путешествовал по Франции и Великобри­
тании; его обширные «Воспоминания об Англии» были напечатаны в «Оте­
чественных записках» в 1849 году. Интерес к Японии обострился после того,
как в 1851 году были вновь напечатаны известные «Записки Василия Ми­
хайловича Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах», а в сле­
дующем 1852 году в «Современнике» появились статьи Е. Ф. Корша
«Япония и японцы».
Впрочем, литературный интерес к Японии был отражением экономиче­
ского и политического интереса к этой стране. В те годы укреплялись
международные связи Японии. В 1852 году русское правительство направило
в Японию экспедицию под руководством опытного адмирала Путятина.
Должность секретаря адмирала, которому надлежало литературно описать
путешествие, согласился принять на себя Гончаров. Путешествие заняло
полных два года, а возвращение через Сибирь — еще полгода: это составило
целый период в жизни Гончарова. Результатом явилось обширное двухтом­
ное произведение «Фрегат Паллада», ценное само по себе и тесно связанное
идейно с романом «Обломов».
Само начальство, приглашая Гончарова на службу в секретари началь­
ника экспедиции, прямо рассчитывало, что Гончаров опишет в печати кру­
госветное путешествие. Кандидатуру Гончарова как секретаря-писателя под­
держивали морской министр и министр народного просвещения А. С. Но­
ров. Позже, в 1853 году, адмирал Путятин писал Норову уже из Нагасаки:
«...много я обязан вам за рекомендацию и содействие в назначении г. Гон­
чарова в состав нашей экспедиции. Он чрезвычайно полезен мне как для
теперешних наших сношений с японцами, так и для описания всех происше­
ствий, которые со временем должны сделаться известными публике... Имея
дарование живо представлять предметы, г. Гончаров в состоянии будет
придать им занимательный и яркий колорит...»?
И сам Гончаров ставил перед собой ту же задачу. Он вел свой путевой
дневник и особо подробно записывал выдающиеся эпизоды. Из
путешествия Гончаров пишет Майковым: «... я набил целый портфель
путевыми записками. Мыс Доброй Надежды, Сингапур, Бонин-Сима, Шан­
хай, Япония (две части), Ликейские острова, всё это записано у меня и иное
в таком порядке, что хоть печатать сейчас...» (VIII, 287). Он посылал
с дороги своим друзьям в Россию обширные письма, литературно разрабо­
танные. Собрав их потом обратно от адресатов, Гончаров положил их, вместе
с записями дневника, в основу своих путевых очерков. В написании «Фре­
гата Паллада» ему помог и «Судовой журнал», который он вел как секретарь
адмирала Путятина.
Перед отъездом и во время плавания Гончаров перечитал огромное
количество «путешествий»; список упоминаемых им во «Фрегате Паллада»
книг о путешествиях содержит свыше тридцати названий. Иногда, опираясь
на изученную литературу путешествий, Гончаров давал целые историко­
географические экскурсы — о Капштадте и Капской колонии, о Филиппин­
ских островах, о Корее.
1 «Русский архив», 1899, № 1, стр. 198.

416

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Гончаров не ставил своей задачей вести работу научного, исследователь­
ского порядка. Адресатам своих путевых писем и читателям он постоянно об
этом твердит. В письме об Англии он говорит: «Удовольствуйтесь беглыми
заметками не о стране, не о силах и богатстве ее, не о жителях, не о их
нравах, а о том только, что мелькнуло у меня в глазах» (V, 29).
Одно из основных заданий, поставленных Гончаровым во «Фрегате
Паллада», — литературно-художественное: дать в свободно развернутых
очерках подробные описания и характеристики непривычных для русских
читателей экзотических стран, их природы, людей, быта.
Пейзажи изобильны во «Фрегате Паллада»: описание вечера и ночи
в атлантических тропиках, вечер на Анжерском рейде, ночь на Сингапур­
ском рейде, буря в Тихом океане, картина Ликейских островов, описание
природы Маниллы. Пейзажные малые вставки разбросаны всюду в путевых
очерках Гончарова, их подчас трудно выделить, так как они тесно связаны
с другими элементами повествования. Но в своей совокупности они создают
для читателя непрерывную панораму — от Англии до Японии. При скуд­
ности прежней русской литературы о путешествиях, при малой известности
стран и морей, где путешествовал Гончаров, при большом даровании его
в описательском роде, — пейзажи «Фрегата Паллада» должны были вызы­
вать большой интерес у читателей. Пейзажи у Гончарова являются точными
зарисовками виденного, но вместе с тем они эмоциональны. Живо чув­
ствуется их связь с пейзажами у Гоголя: то же изобилие фигур восклица­
ния и вопрошения, тот же авторский лиризм. Иногда Гончаров возвышается
до пафоса. Описание природы становится динамичным, олицетворения по­
дымаются до символичности, некоторые из пейзажей Гончарова стали клас­
сическими; их, как образцовые, разбирают в школе.
Своеобразную черту их составляют нередкие у Гончарова сопоставления
экзотического с привычным и милым писателю русским пейзажем. Перед
читателем словно происходит тяжба между природой тропической и север­
ной. Автор не скрывает своего тяготения, даже пристрастия, к русскому пей­
зажу. О картине дня под тропиками Гончаров даже пишет: «Хорошо,
только ничего особенного: так же, как и у нас в хороший летний день»
(V, 89). Общеизвестен его ответ на приглашение старого моряка полюбо­
ваться величественной картиной урагана в Индийском океане: «Безобразие,
беспорядок!» (V, 210).
В этих противопоставлениях ярких картин тропической природы скром­
ному русскому пейзажу, излагаемых чаще всего в шутливой форме, сказа­
лось отталкивание Гончарова от традиционных романтических морских пей­
зажей в повестях типа Марлинского. Он пишет об океане: «Я уже от поэтов
знал, что он „безбрежен, мрачен, угрюм, беспределен, неизмерим и неукро­
тим“». А сам Гончаров готов его назвать: «Соленый, скучный, безобраз­
ный и однообразный!» (V, 60, 71).
С такими же припоминаниями своего, русского, и с той же тенденцией
избежать романтического гиперболизма, обеспечить простоту, правдивость,
реализм описания — создает Гончаров во «Фрегате Паллада» и жанровые
зарисовки. В двух томах путешествия они изобильны и разнообразны. Та­
ковы картины лондонской жизни, описание населения Капштадта, быт капштадтского фермера-голландца, характеристика разноплеменных арестантов
в тюрьме в Веллингтоне, с отдельной зарисовкой арестанта-бушмена, «недосозданного, жалкого существа», описание табачной фабрики в Манилле,
канатной фабрики там же. Тепло и образно описаны быт и труд туземцев
Ликейских островов. Целую галерею картин быта и нравов японцев дает
Гончаров в главах «Русские в Японии». Зарисовки так обильны, точны,

ГОНЧАРОВ

417

характерны, что и поныне не утратили высокой познавательной ценности.
Так же обильны жанровые описания в обширной главе «Шанхай».
Гончаров охотно создает широкие, свободные характеристики жизни и
быта посещаемых стран и местностей. Но его зоркая наблюдательность
дает ему материал и для индивидуальных портретов и силуэтов. Таков
очерк девушки Каролины в Капштадте, богатого китайца, инженера Бека,
веселого кучера Вандика и многие другие.
И в жанровых этюдах, так же как и в пейзажах, Гончаров избегает
исключительных явлений, кричащих своеобразий. Он интересуется жизнью
простой, обыденной, типичной. Попав в Лондон в день торжественных похо­
рон героя Ватерлоо, знаменитого герцога Веллингтона, Гончаров нетерпеливо
ждал, когда город успокоится. «Многие обрадовались бы видеть такой не­
обыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы..., — пишет
Гончаров, — мне улыбался завтрашний, будничный день» (V, 34). Он даже
к Британскому музею отнесся довольно холодно: «... меня тянуло всё на
улицу; хотелось побродить не между мумиями, а среди живых людей. Я с не­
испытанным наслаждением вглядывался во всё, заходил в магазины, загля­
дывал в домы, уходил в предместья, на рынки, смотрел на всю толпу и в ка­
ждого встречного отдельно» (V, 34). В результате в обобщающем художе­
ственном сознании писателя отслоились черты, которые помогли ему создать
живую типизированную характеристику лондонского дельца-англичанина.
Гончаров постоянно сопоставляет, сближает явления чужого, экзотиче­
ского быта с русским бытом, с бытом русской провинции, русской деревни.
По методу параллели Гончаров в первой же главе путешествия создал заме­
чательный «силуэт англичанина и русского» — лондонского дельца и дело­
вого помещика. А затем в обоих томах проводятся сопоставления «своей
жизни» и жизни чужой. Гончаров стремится получить «общечеловеческий
урок», осмыслить чужую психологию, воссоздать живую человеческую душу.
Это сближает «Фрегат Паллада» с романами Гончарова, подготовляет
и самого автора, и читателя к «Обломову» и «Обрыву». Близость эту не
следует преувеличивать. Нельзя говорить о «тетралогии» Гончарова:
«Фрегат Паллада» слишком своеобразен по своему экзотическому содер­
жанию, по своей композиции, по отсутствию сюжета. Но бесспорно, что
художественная мысль Гончарова-путешественника постоянно возвращалась
к проблемам русского бытового и психологического романа. Писатель гото­
вил этюды к нему.
Путешествие дало Гончарову такую идеологическую параллель, какая
повлияла не только на замысел «Обломова», но и на всё миросозерцание
писателя.
Во «Фрегате Паллада» Гончаров завуалировал подлинную цель плава­
ния эскадры адмирала Путятина, как и свою подлинную службу во время
этого путешествия. И само русское правительство маскировало задание
эскадры: официальная цель путешествия определялась как «экспедиция
к русским владениям в Америке». На самом же деле эскадра имела целью
завязать торговые сношения с Японией. Одновременно с эскадрой Путятина
в 1853 году американское правительство снарядило экспедицию Перри.
Перри добился заключения договора и открытия американцам двух портов.
Но и настойчивый Путятин в начале 1855 года тоже добился подписания
торгового договора с Японией, причем для русских открывались две гавани
и Россия причислялась к державам, наиболее благоприятствуемым в Япо­
нии. Это был важный момент в истории русских международных отношений.
В продолжительном путешествии перед Гончаровым раскрылась та
сторона международной жизни, какая была недоступна наблюдениям многих
27

История русской литературы, т. VIII

418

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

русских писателей: экзотические картины тропической природы, картины
колониального угнетения и мировой торговли. Последнюю Гончаров наблю­
дал в ее величайшем многообразии и в огромной перспективе — от Англии
до Японии (отчасти и в Сибири). Если прежде долгие годы Гончаров ра­
ботал в департаменте внешней торговли переводчиком иностранной пере­
писки, то теперь он многое увидел собственными глазами.
Наблюдения и размышления привели Гончарова к важному заключе­
нию. Он понял, что «хозяин исторической сцены» — капиталист. Из путе­
шествия он вывез яркий и властный образ — образ английского купца.
В новом для Гончарова историко-экономическом понимании коронованный
европейский феодал-воин сменяется купцом во фраке и шляпе. Гончаров
готов признать, что и сама традиционная поэзия сменяется какой-то
иной.
«И поэзия изменила свою священную красоту. . ., музы. . . не указали
бы на тот поэтический образ, который кидается в глаза новейшему путеше­
ственнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами
силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с мечом, не в короне, а про­
сто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках.
Но образ этот властвует в мире над умами и страстями. Он всюду: я видел
его в Англии — на улице, за прилавком магазина, в законодательной палате,
на бирже. Всё изящество образа этого, с синими глазами, блестит в тончай­
шей и белейшей рубашке, в гладко выбритом подбородке и красиво приче­
санных русых или рыжих бакенбардах». И далее: «Я видел его на песках
Африки, следящего за работой негров, на плантациях Индии и Китая,
среди тюков чаю, взглядом и словом, на своем родном языке, повелевающего
народами, кораблями, пушками, двигающего необъятными естественными
силами природы... Везде и всюду этот образ английского купца носится над
стихиями, над трудом человека, торжествует над природой!» (V, 12, 13).
Объехав полсвета, Гончаров не мог не видеть, какой ценой добывается
и обеспечивается «комфорт». Наблюдая в Англии показную филантропию
и лицемерную добродетельность, Гончаров тут же констатирует: «...от
бедности гибнут не только отдельные лица, семейства, но целые страны под
английским управлением» (V, 43). Гончарова возмущает повелительное,
грубое или холодное презрительное отношение англичан к китайцам и
другим народам Востока. «Они не признают эти народы за людей, а за
какой-то рабочий скот». В «неутомимой жадности» «бесстыдство этого
скотолюбивого народа доходит до какого-то героизма, чуть дело коснется
до сбыта товара, какой бы он ни был, хоть яд!» (разумеется торговля
опиумом; VI, 106, 108). От зоркого Гончарова не укрылось, как англича­
нин-плантатор «холодным и строгим взглядом следил, как толпы смуглых
жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы.. .,
получая за это от повелителей право есть хлеб своей земли». «Призаду­
маешься над репутацией умного, делового, религиозного, нравственного и
свободного народа!» — добавляет Гончаров (V, 12—13, 44). Рассказывая
историю подчинения европейцами туземцев Капской колонии, Гончаров
пишет: «Каждый шаг выжженной солнцем почвы омывается кровью. . .
Природных . . . жителей нет в колонии, как граждан своей страны. Они
тут слуги, рабочие, кучера, словом, наемники колонистов, и то недавно
наемники, а прежде рабы» (V, 135, 136). И Гончаров ставит вопрос
о судьбе Капской колонии: «... останется ли она только колониею европей­
цев. . ., или черные, как законные дети одного отца, наравне с белыми,
будут разделять завещанное и им наследие свободы, религии, цивилиза­
ции?» (V, 134).

ГОНЧАРОВ

419

Во всех этих и подобных суждениях Гончарова сказалась его зоркость
и правдивость. Сказывается здесь и тот гуманизм, какой свойствен натуре
Гончарова и какой воспитывался в нем русской передовой литературой
40-х годов и непосредственно Белинским.
Но после смерти Белинского и до времени написания «Фрегата Пал­
лада» протекло немало времени. Пролегло здесь мрачное семилетие нико­
лаевской реакции после 1848 года, несомненно повлиявшей на настроения
Гончарова. На фрегате, в течение двух лет, Гончаров находился в непре­
рывном общении с адмиралом Путятиным, человеком по-своему сильным,
одаренным, многоопытным и вместе тем глубоко реакционным. Путятин,
несомненно, влиял на воззрения своего секретаря: взгляды последнего раз­
вивались в сторону буржуазной умеренности.
Иной раз на страницах «Фрегата Паллада» воззрения Гончарова про­
являются в кричащих противоречиях. С теплотой описав трудолюбие ту­
земцев Ликейских островов, раскрыв, как их «жизнь доведена трудом до
крайней степени материального благосостояния», Гончаров, однако, недо­
волен, что у ликейских туземцев «область ума и духа цепенеет еще в слад­
ком, младенческом сне». Как же быть? Чем преодолеть оцепенение? Гонча­
ров продолжает: «Но всё готово: у одних дверей стоит религия, с крестом
и лучами света, и кротко ждет пробуждения младенцев; у других—„люди
Соединенных Штатов“, с бумажными и шерстяными тканями, ружьями,
пушками и прочими орудиями новейшей цивилизации» (VI, 169). Читатель
готов счесть эту тираду иронической, даже сатирической: ведь он только
что читал у Гончарова, как на Ликейских островах миссионеры работают под
защитой военного судна английского правительства, как ружья и пушки
кровавят «каждый шаг» капштадтской земли. Но Гончаров пишет совер­
шенно серьезно. Он и о Капштадте ставит важный вопрос: «... принесет
ли европейцам победа над дикими и природой то вознаграждение, которого
они в праве ожидать за положенные громадные труды и капиталы? . .»
(V, 134).
У Гончарова мы встречаем правдивые, укоризненные суждения о жесто­
кости колониальной политики. Но следует сказать, что Гончаров считал
деятельность капиталистов прогрессивной в области культурно-экономиче­
ской. Он полагал, что их энергия и инициатива поднимают уровень куль­
туры первобытных и отсталых народов. Там, где раньше водились лишь
дикие звери, он наблюдал проложенные дороги, построенные фабрики,
выросшие города. Он считал, что и Россия как европейская страна, всту­
пившая на путь нового, капиталистического развития, должна следовать
Западу. Во «Фрегате» Гончаров отводит много страниц ироническим рас­
сказам о косности тогдашней феодально-чиновничьей системы Японии,,
о «безжизненности» ее быта. «Скоро ли же это всё заселится, оживится?» —
спрашивает он (VI, 12). И Гончаров считает исторической миссией России на.
Востоке «оживить истощенную почву», влить «свежую и молодую кровь».
Для Гончарова как писателя путешествие было важно в том отноше­
нии, что способствовало созреванию образа Штольца в «Обломове» и уг­
лублению его значения в концепции романа. Несомненно, и образ Тушина
в «Обрыве» связан с идеологическими итогами путешествия.
Особенности слагавшегося мировоззрения отобразились не только1
в романах, но и во «Фрегате Паллада». В книге много эпизодических зари­
совок жизни офицерства и матросов на корабле. Например, образ денщика
Гончарова, Фадеева, очерчен очень характерно и по праву должен вклю­
читься в галерею образов гончаровских «старых слуг». Но условия службы
на фрегате воссозданы в книге односторонне. Старое парусное судно
27*

420

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Фрегат Паллада», в сущности, не годилось для трудного кругосветного
плавания — по своей признанной «дряхлости и ненадежности». Со стороны
высшего морского начальства было преступной небрежностью в отношении
к сотням жизней экипажа посылать в плавание это судно; в пути фрегат
неоднократно чинился Палубы текли, в жилых помещениях постоянно
было сыро. Во время жары появлялась вредная для здоровья плесень, про­
сочившаяся вода загнивала, заражая воздух. Матросы выбивались из сил
на работе. Лазарет постоянно наполнялся больными вередом, лишаями,
гнилой лихорадкой, наконец, чахоткой. Гончаров в книге обходит стороной
такие явления, хотя и знает о них отлично как секретарь адмирала. Когда
кронштадтские моряки, хорошо знавшие подробности плавания, прочли
«Фрегат Паллада», они были недовольны идилличностью описаний жизни
на корабле.
Но и в других отношениях «Фрегат Паллада» оказался односторонним.
Гончаров побывал в Англии, когда там жил Энгельс, когда уже была напе­
чатана его книга «Положение рабочего класса в Англии». Как мы знаем,
Гончарова интересовал быт населения Лондона. Но он совершенно обошел
молчанием жизнь рабочих, жизнь лондонской бедноты.
Всё это сильно ограничивало реализм «Фрегата Паллада». Но боль­
шие литературные достоинства произведения, разнообразные описания
мало известных стран и народов создали книге Гончарова и у читателей,
и у критики большой успех: в 1862 году «Фрегат Паллада» уже вышел
вторым изданием. В русской литературе еще не было такого монументаль­
ного произведения в жанре морских путешествий. Успехи «Фрегата» вы­
звали в русской литературе особое движение, появилась группа последова­
телей и подражателей Гончарова («Корабль Ретвизан» Д. В. Григоровича,
«Из кругосветного плавания» К. М. Станюковича, «Доброволец Петербург»
С. Н. Южакова и др.).
В середине плавания на фрегат стали доходить сведения о важных
событиях: о начавшейся войне с Англией и Францией, о Крымской кампа­
нии. Для «Фрегата Паллада» это грозило нападением и захватом или
потоплением со стороны английского военного флота. В конце концов, по
приказу военно-морского начальства, фрегат был потоплен в Татарском
проливе, в бухте Константиновской (ныне — Советской).
Из кругосветного плавания Гончаров возвращался через Сибирь.
Возвращение заняло целых полгода, но вознаградило писателя богатыми
наблюдениями. От Охотского моря Гончаров ехал через Якутию. Якуты,
тунгусы, чукчи, русские поселенцы, Лена, горы, леса и болота, исключитель­
ное своеобразие бытовой и хозяйственной жизни — со всем этим близко
познакомился писатель-путешественник. Знакомство с Сибирью, с ее сво­
бодным от крепостной зависимости русским населением, с ее бойкой хозяй­
ственной жизнью, разнообразной торговлей, дало Гончарову много нового
и ценного для познания родины. Проезжая в тех местах, где незадолго до
него живали декабристы, Гончаров осведомлялся об их быте и лично
встречался с некоторыми из них: Волконским, Трубецким, Поджио, Якуш­
киным и другими (об этом он потом вспоминал в очерке «По Восточной
Сибири»).

4
В Петербург Гончаров вернулся еще во время Севастопольской кам­
пании.
В обстановке всё возрастающего общественного движения Гончаров
вновь начал работу над романом «Обломов». С тех пор как «Сон Обло-

ГОНЧАРОВ

421

мова» был напечатан в сборнике «Современника» (1849), он долго ничего
не печатал из романа, но работать над рукописью продолжал. Сам Гонча­
ров сообщает: «У меня накоплялись кучи таких листков и клочков, а роман
писался в голове. Изредка я присаживался и писал, в неделю, в две,—
две-три главы, потом опять оставлял и написал в 1850 году первую часть»
(VIII, 251). «Я продолжал обработывать в голове „Обломова« и также
„Обрыв“. . . В Петербурге я и служил, и писал очень лениво и редко, пока
всё еще материалы обоих романов до 1852 года» («Необыкновенная исто­
рия»; VIII, 252). В путешествие Гончаров захватил материалы по обоим
романам. «Обе программы романов были со мной, и я кое-что вносил в них,
но писать было некогда» (VIII, 252). Вернувшись в Петербург, он иногда
пересматривал написанное и даже читал (например, в 1855 году) знакомым
некоторые главы, но в 1855—1856 годах он усердно писал и печатал главы
«Фрегата», и это отвлекало от работы над «Обломовым». Только
в 1857 году летом, в Мариенбаде, Гончаров вновь принялся за роман.
«В 1857 году я поехал за границу, в Мариенбад, и там взял курс вод и на­
писал в течение семи недель почти все три последние тома „Обломова**,
кроме трех или четырех глав. (Первая часть была у меня написана прежде.)
В голове у меня был уже обработан весь роман окончательно—и я пере­
носил его на бумагу, как будто под диктовку. Я писал больше печатного
листа в день, что противоречило правилам лечения, но я этим не стеснялся»
(VIII, 255).
Подъем творческого напряжения был необычаен. В результате гениаль­
ное произведение было закончено.
«Обломов» принадлежит к числу крупнейших произведений русской
и мировой литературы. Роман примечателен стройностью и целостностью
своей композиции. Но в нем есть глава—«Сон Обломова», которая рано
обособилась в творческой истории романа и которую высоко оценил Сал­
тыков-Щедрин как самостоятельное целое. Можно утверждать, что, если бы
остальной текст никогда не был опубликован, «Сон» остался бы в истории
русской литературы самостоятельным и крупным произведением, так как
исчерпывающе изображает особый, замкнутый в себе мир: упадающее дере­
венское дворянство. Гончаров в «Сне» создает типическую картину жизни
в Обломовке, имя которой стало нарицательным.
В Обломовке — «родительский дом, с покривившимися набок воротами,
с севшей на середине деревянной кровлей, на которой рос нежный зеленый
мох, с шатающимся крыльцом»; «висячая галерея... чуть-чуть держится»;
«запущенный сад». В низеньких комнатах «угар случался частенько», «один
или два раза в месяц, потому, что тепла даром в трубу пускать не любили»
и рано закрывали печи. В гостиной — «огромный, неуклюжий и жесткий
диван, обитый полинялым голубым бархатом, в пятнах». «Кожаное кресло
Ильи Ивановича только называется кожаным, а на самом-то деле оно —
не то мочальное, не то веревочное...». «В комнате тускло горит одна саль­
ная свечка» — и то «только в зимние и осенние вечера»; летом, ради эконо­
мии, «старались ложиться и вставать без свечей, при дневном свете».
«Огарки бережно считались и прятались» (II, 93, 116, 109, 110).
В соседнем Верхлеве—крепостная фабрика, руководимая агрономом
и технологом, учившимся в Германии; в княжеском именье «добывают
поташ, деготь, топят сало». В Обломовке—натуральное хозяйство. Здесь
«крестьяне в известное время возили хлеб на ближайшую пристань
к Волге. .., да раз в год ездили некоторые на ярмарку, и более никаких
сношений ни с кем не имели». Помещики Обломовы «на всякий предмет,
который производился не дома, а приобретался покупкою, . .. были

422

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

до крайности скупы». Сам барин ходит в сапогах домашней работы. «Там
денег тратить не любили». Знали «единственное употребление капиталов —
держать их в сундуке» (II, 90, 109, 110).
«Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне, но
потом, бог знает отчего, всё беднел, мельчал и, наконец, незаметно поте­
рялся между нестарыми дворянскими домами» (II, 9). В культурном отно­
шении Обломовка тоже стояла невысоко. Сношения с внешним миром были
редки. Чтение книг «считалось роскошью», «вели счет времени по праздни­
кам. .. и домашним случаям, не ссылаясь никогда ни на месяцы, ни на
числа» (II, 118, 111).
Обломовы снижались до уровня Простаковых и Скотининых. Вла­
деющие землей и крепостными, обеспеченные подневольным чужим трудом,
огражденные законом в своих сословных привилегиях, Обломовы создали
свой собственный быт и жили своеобразной психической жизнью. Жизнь
представляется им «не иначе, как идеалом покоя и бездействия», труд сно­
сится как наказание, как «неприятная случайность». Жизнь стихийно регу­
лируется тремя главными актами: «родины, свадьба, похороны» — с доба­
вочной «пестрой процессией»: «крестин, именин, семейных праздников, за­
говенья, розговенья, шумных обедов, родственных съездов, приветствий,
поздравлений» и т. д. (II, 105, 106). Питание и размножение — вот ого­
ленные первоосновы обломовского быта.
В Обломовке нет проявлений жестокого крепостничества. Дворня не
подвергается телесным наказаниям, труд мужиков не эксплуатируется без­
жалостно, до последних возможностей: в условиях сниженного, примитив­
ного быта хватало и того, что само плыло в руки; достаточно было
«столько дохода, сколько нужно было ему, чтобы каждый день обедать и
ужинать без меры, с семьей и разными гостями» (II, 56). Обломовы добро­
душны, незлобивы, дружелюбны. Обломовка — тихое, но глубокое, убе­
жденное крепостничество.
Мастерски изобразив хозяйственный строй, быт и воззрения этого
упадочного уездного российского барства, Гончаров показывает и губитель­
ное влияние среды на подрастающего барчука: «.. .детский ум его давно
решил, что так, а не иначе следует жить, как живут около него
взрослые» (II, 105). Мальчик систематически приучается к безделью,
неуважению к труду, к крепостническим замашкам. И физически он хиреет:
«лелеемый, как экзотический цветок в теплице..., он рос медленно
и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая»
(II, 122).
«Сон Обломова» вместе с печатавшимися тогда «Записками охотника»
был большим завоеванием критического реализма, разоблачением одной из
наиболее отсталых групп крепостнического дворянства. Разоблачение осу­
ществлялось приемами глубокой художественной типизации. Белинский
был бы совершенно удовлетворен, так как «Сон Обломова» отвечал луч­
шим надеждам, возлагавшимся им на современную литературу.
Однако, при всей мастерской типизации жизни захолустного дворян­
ства, «Сон Обломова» охватывал только одну сферу явлений той жизни,
которая получила наименование обломовщины. И даже в пределах Обломовки «Сон» изображал главным образом быт и психологию помещиков,
только бегло касаясь жизни крепостных крестьян и дворни. Из этого безы­
мянного мужицкого мира начинал обособляться в «Сне» один образ —
образ Захара, будущего камердинера Ильи Ильича, но здесь он не получил
еще разработки. Однако этот образ весьма значителен, в романе он пред­
ставительствует, как бы символизирует, обломовскую дворню, обломовских

«Обломов». Черновой автограф Гончарова. Первая страница. 1857.

424

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

мужиков. Гончаров посвятил ему особую главу (седьмую, в первой части) и
затем на протяжении всего романа так тщательно вырисовывал его отдель­
ные черты, что, в конце концов, создался второй яркий портрет, парный
к портрету барина, — портрет крепостного слуги-дворового.
Основная мысль Гончарова здесь та же, что в общей характеристике
Обломова: развращающее влияние крепостного уклада на ум, волю, дея­
тельность человека. Как воспитывается в крепостнической среде рабья пре­
данность барам, Гончаров мастерски раскрыл в известном диалоге между
Обломовым и Захаром в восьмой главе первой части романа: правдивый
бытописатель и психолог приводит читателя к выводу о величайшем разло­
жении, падении человеческой личности. Становится ясным, что история
Захара — это, в сущности, драма. Она и замыкается мрачным финалом: на
старости лет, после смерти барина, Захар нищенствует на церковной па­
перти. Старая классическая литература создала немало «светлых» образов
«преданных слуг». Гончаров же показал, что обломовщина так же губи­
тельно отозвалась и на слуге-крепостном, как и на барине.

★
О барине, Илье Ильиче Обломове, Гончаров написал целую психоло­
гическую монографию.
Было бы вполне естественно, если бы и Илюша Обломов вырос и со­
старился так же, как его отец и дед, в той же патриархальной Обломовке.
Но «времена Простаковых и Скотининых миновались давно..., все начали
выходить в люди, т. е. приобретать чины, кресты и деньги не иначе, как
только путем ученья...» (II, 120). Пришлось не только довести до конца
обучение Илюши у немца в соседнем Верхлеве, но и отправить его
в Москву. Для Обломова-сына это был целый переворот, опасный отрыв
от родной среды.
Гончаров глухо говорит о студенческих годах Обломова, не рассказы­
вает о его учебных занятиях, о профессорах, о посещении театров и пр.
Точно даже не сказано, что он учился именно в университете. Но из раз­
говоров и припоминаний самого Обломова мы узнаем, что, если и нехотя,
всё же он многому научился и много пережил в московские годы. Штольц
позднее напоминает опустившемуся Обломову: «А помню я тебя тонень­
ким, живым мальчиком, как ты каждый день с Пречистенки ходил в Куд­
рино. .., ты не забыл двух сестер? Не забыл Руссо, Шиллера, Гёте, Бай­
рона, которых носил им..., хотел очистить их вкус?..» (II, 159).
Воздействие поэзии на юношу Обломова было сильным, об этом не
раз говорится в романе. Но не остался он чужд и иным интересам. Тот же
Штольц вспоминает, что Обломов читал и научные книги — вне учебных
обязанностей; он даже делал переводы из экономиста Сея, знал, хотя и
не очень бегло, несколько языков. Вся его дальнейшая жизнь сложилась
при сильном воздействии впечатлений и переживаний студенческих лет.
Как жил Обломов по окончании ученья, не совсем ясно. В Обломовку
он не вернулся. Это было бы трудно для юноши, вкусившего столичной
культуры, пережившего увлечение Шиллером и Байроном. Обломов из
Москвы переехал в другую столицу — в Петербург, и его родители этому
не прекословили, надеясь, что теперь-то, в награду за «ученье», начнутся
«чины и кресты».
Дворянское происхождение, материальная обеспеченность, приличное
образование, французский язык, благовоспитанность и добродушие от­
крыли Илье Ильичу многие двери Петербурга. Это, конечно, был не выс-

ГОНЧАРОВ

425

ший свет, а среднее столичное служилое дворянство, сливавшееся с круп­
ной и средней бюрократией. Среди знакомых Обломова были и князь Тюменев, и барон Лангваген, и солидные чиновники.
В столице предстояло на выбор два пути: или служебная карьера, под­
крепляемая связями в обществе, или женитьба на богатой невесте из того
же барско-бюрократического общества. Впрочем, можно было сочетать и
то и другое. Обломов попытался служить. «Воспитанный в недрах провин­
ции. .., он до того был проникнут семейным началом, что и будущая
служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия...» (11,49).
Но он ошибся: непривычка к регулярному труду сказалась немедленно,
ответственность испугала. «Исстрадался Илья Ильич от страха и тоски на
службе..., прослужил кое-как года два... и, отправив однажды какую-то
нужную бумагу вместо Астрахани в Архангельск», ушел в отставку (II, 50).
С женитьбой по расчету тоже не вышло, и Обломов зажил холостяком.
Те главы романа, где описывается эта жизнь на Гороховой, по исчерпываю­
щей полноте изображения, по типизации равноценны «Сну Обломова».
Обломов пытался приобщиться к деятельной жизни дважды: в Москве,
в годы ученья, и в Петербурге, в первые годы своего пребывания в столице.
Москва дала образование, увлечение поэзией, идеалистические настроения.
В Петербурге накопился некоторый опыт в общении с разнообразными
людьми, были некоторые, хотя бы мимолетные, сердечные увлечения.
И здесь, и там Обломовым было воспринято кое-что ценное, обогащающее,
возвышающее. Этот жизненный опыт сказался позднее, когда Ольга
Ильинская пленилась его душевным изяществом.
Провинциал, молодой деревенский дворянин, выброшенный «новыми
веяниями» из усадьбы в столицу, овладевал культурой большого города.
Но увлечение этой культурой было поверхностным. С гениальной прозор­
ливостью Гончаров воссоздает перед нами рецидив бескультурья у по­
местного дворянина. Еще в Москве, в годы юношеского подъема, Обломов
сопротивлялся избытку внедряемых школой знаний. Теперь, устраивая на
Гороховой вторую Обломовку, Илья Ильич выбрасывал из памяти это!
ненужный балласт. Он переставал читать книги, бросил ходить в театр, не
заглядывал в газеты. Всё, чего не в силах была удержать вялая душа, что
не отвечало ее ограниченным потребностям, — всё улетучивалось, слезало,
как плохая позолота.
И тогда всё явственнее стала обнажаться социально-бытовая перво­
основа: «труд и скука — это у него были синонимы» (II, 48). Как дол­
жное, как дворянская привилегия, утверждается: «я дворянин! я ничего де­
лать не умею».
Дворянское, помещичье самосознание Обломова постоянно ему сопут­
ствует. И сам Гончаров раскрывает до конца классовую природу Обломова,
хотя роман лишен обличительной тенденциозности.
Обломов пугается грамотности для народа. Лично добродушный,
Обломов в своем «плане» деревенских преобразований не забыл вставить
«несколько серьезных, коренных статей об оброке..., придумал новую меру,
построже, против лени и бродяжничества крестьян...» (II, 66). А когда
в безвольных мечтах представлял себе самое желанное, то мыслил это как
«благородную праздность», как «идеал того необозримого, как океан, и
ненарушимого покоя жизни, картина которого неизгладимо легла на его
душу в детстве, под отеческой кровлей».
Так смыкаются начала и концы, и у дряхлеющего в столице Обломова
мы наблюдаем рецидив миросозерцания застойной степной помещичьей
усадьбы, живущей в условиях натурального хозяйства.

426

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Однако неумолимый художник не покинул своего героя, когда его круг
стал смыкаться на глазах читателя. Гончарову захотелось подвергнуть
Обломова горчайшему испытанию — испытанию любовью — и договорить
о нем всё до конца. Романист заставляет героя совершить новое восхожде­
ние— и новое падение, глубочайшее и последнее. Гаков смысл третьего
акта драмы Обломова — любви к Ольге Ильинской, девушке иного душев­
ного склада, иного культурного уровня, иных запросов. В изображении
любви Обломова Гончаров вскрывает многие черты своего героя и еще раз
дает нам убедиться, как характерен и типичен его герой и как предопреде­
лены его душевные движения даже в такой интимной области, как любовь.
Девушка с богатыми духовными силами, воспитанная в столичной
культуре, Ольга Ильинская задалась честолюбивой целью «поднять»
Обломова, заставить его проявить максимальное напряжение духовных сил.
Обломов горячо откликается. Он борется со своей сонливостью, он начи­
нает читать, следит за газетами, посещает общество, бывает в театре, —
словом, он совершает новое восхождение. В состязании с Ольгой Ильин­
ской он хочет сравняться с нею в душевном горении, в богатстве пережи­
ваний любви. И на этом срывается.
В ту мечтательность, какую сохранял в себе напитанный Шиллером и
романами юноша и в какую был погружен на Гороховой опускающийся
Обломов, входили мечты о счастье и о женщине. В мечтах Обломов настой­
чиво тянулся к образу любимой женщины-жены. Деревенская усадьба,
крепостные мужики и дворня, барыня-жена с детьми — так и в такой раме
рисовалась женщина-идеал человеку, прожившему в столицах около двух
десятков лет и всё же фатально подчиненному ассоциациям усадебного
быта. Характерны те определения, в каких мыслится этот образ женщиныжены: «...с покойно сложенными на груди руками», «покойная подруга»,
«неизменная физиономия покоя», женщина «как идеал, как воплощение
целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой»
(II, 176, 177). Стало быть, тут воплощался тот же общий идеал покоя,
в каком повелительно отображался застойный обломовский усадебный
строй.
Характерны и те условия, в каких Обломов мыслил правильное раз­
решение своего любовного увлечения. Он боится сильного чувства, он мыс­
лит жизнь в традиционных формах. «Страсть надо ограничить, задушить и
утопить в женитьбе» (II, 177). Женитьба — это ведь средний и централь­
ный момент в той бытовой триаде, в какую укладывается размеренная
жизнь Обломовки: родины, свадьба, похороны.
Увлечение Ольгой было третьим и последним подъемом Обломова.
Раскрылась вся призрачность надежд на освобождение от обломовщины.
И Обломов понял это раньше и глубже, чем Ольга. Об этом красноречиво
говорит его знаменательное письмо к ней — лучшее, что осталось от Обло­
мова. «Посмотрите на меня, вдумайтесь в мое существование: можно ли
вам любить меня, любите ли вы меня? .. Мне с самого начала следовало
бы строго сказать вам: „Вы ошиблись, перед вами не тот, кого вы ждали,
о ком мечтали. Погодите, он придет, и тогда вы очнетесь; вам будет до­
садно и стыдно за свою ошибку, а мне эта досада и стыд сделают боль“ —
вот что следовало бы мне сказать вам, если б я от природы был попро­
зорливее умом и пободрее душой...» (II, 218).
Любовная драма Обломова имела свой эпилог; он же оказался и эпи­
логом всей жизненной драмы Обломова. Беспощадный автор не захотел
завершить разрыв с Ольгой смертью Обломова от горячки. Гончаров за­
ставляет Обломова выздороветь телесно, чтобы медленно умирать духовно.

ГОНЧАРОВ

427

На Выборгской стороне, сильно напоминавшей старую Обломовку, в ма­
леньком домике, таком же невзрачном, как и в Обломовке, Обломов схо­
дится со вдовой-чиновницей.
В отходной ему Штольц мысленно говорит: «Погиб ты, Илья: нечего
тебе говорить, что твоя Обломовка не в глуши больше..., что года через
четыре она будет станцией дороги, что мужики твои пойдут работать на­
сыпь, а потом по чугунке покатится твой хлеб к пристани... А там.. .
школы, грамота, а дальше...» (II, 420). В 1859 году, когда печаталась эта
отходная, Штольц еще не мог договорить, что дальше. Впрочем, и того
обстоятельства, что Обломовка делается станцией железной дороги, было
достаточно, чтобы Штольцу сказать: «Прощай, старая Обломовка!»
(II, 420>„
„
Рушилось натуральное хозяйство крепостной Обломовки, рушился и
обломовский помещичий быт, рушились и обломовская психология, и обло­
мовское миросозерцание. Рушилось и обломовское воспитание: сын Ильи
Ильича, Андрюша Обломов, получит иное воспитание под руководством
Штольца.

★

Монография об Обломове является, по существу, психологической дра­
мой. Мы уже видели, как четко расчленяется ход этой драмы на три
акта — с прологом и эпилогом. Своей кульминации драма достигает в том
моменте, когда и Обломов и Ольга с жуткой ясностью видят, что счастье
вдвоем невозможно. Ольга в тоске спрашивает: «— Отчего погибло всё? ..
Кто проклял тебя, Илья?.. Что сгубило тебя? Нет имени этому злу...
— Есть, — сказал он чуть слышно... — Обломовщина!» (II, 322). И на по­
следней странице романа, в диалоге Штольца и литератора, читаем: «Погибу
пропал ни за что... — Какая причина? — Причина... какая причина!
Обломовщина!» (II, 428).
Проклятие, гибель — такими формулами определяет автор ход и исход
драмы своего героя. В этой психологической драме имеются особенности,
свойственные данным героям, данному сочетанию сил и отношений. Но сам
Обломов, с ясным социальным самосознанием, заявил Штольцу: «Да я ли
один? Смотри: Михайлов, Петров, Семенов, Алексеев, Степанов... не пере­
считаешь: наше имя легион!» (II, 160). Этим утверждалась величайшая
типичность Обломова.
Для социально-исторического миросозерцания Гончарова приговор не
был проявлением пессимизма. По меткому слову Добролюбова, Гончаров
нашел «противоядие» Обломову — Штольца. Здесь выявилось опять свое­
образие общественно-идеологической позиции Гончарова. Если разоблачение
обломовщины шло в одном направлении со всей передовой, демократиче­
ской русской литературой 50—60-х годов, то выдвижение Штольца знаме­
новало отход в сторону, ориентацию на буржуазный либерализм.
«Обломов» является художественной монографией: повествование цен­
трализовано вокруг одного героя, Ильи Ильича, в большей мере, чем
в «Обыкновенной истории» вокруг Адуева-младшего или в «Обрыве»
вокруг Райского или Веры. Однако концентрация не проведена до конца.
И если Захара, Агафью Матвеевну, Тарантьева, братца и кое-кого других
нельзя оторвать от Обломова, то нельзя этого сказать об Ольге Сергеевне
Ильинской, тем более о Штольце. По своей общей значительности, по роли
в композиции романа, наконец, по идеологическому замыслу автора они
высвобождаются от притяжения Обломова и начинают обособляться в от­
дельную группу. Явственны две сюжетные линии: роман Обломова и роман

428

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Штольца. Героиней того и другого является Ольга, и это связывает про­
изведение в целое. Но идеологически две линии произведения противопо­
ставлены друг другу. Суть в том, что, осудив Обломова, Гончаров хотел
создать ему противовес в Штольце, «как образец энергии, знания, труда,
вообще всякой силы» (VIII, 148).
Сын управляющего имением и крепостной фабрикой, технолога и агро­
нома, Штольц получил университетское образование в Москве, а потом еще
«сидел на студенческих скамьях в Бонне, в Иене, в Эрлангене». Он «слу­
жил, вышел в отставку», «занялся своими делами», «нажил дом и деньги»,
сверх того от отца получил в наследство тысяч сорок; он «негоциант»,
участник «компании», отправляющей товары за границу, он беспрестанно
в разъездах, «выучил Европу, как свое имение», «видел Россию вдоль и
поперек» (II, 140, 158). Женившись на Ольге, он к купленному имению
присоединяет другое, полученное в приданое за женой.
Домовладелец, капиталист, коммерсант, землевладелец, светский чело­
век— таково социальное бытие Штольца. Гончаров любуется Штольцем.
Он доволен и его деятельностью, и его успехами; он доволен и его наруж­
ностью: «весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная англий­
ская лошадь», и его жестами: «Движений лишних у него не было..., если. ..
действовал, то употреблял столько мимики, сколько было нужно». Гонча­
ров наделяет своего любимца отличным знанием французского языка, му­
зыки; он любуется душевной и житейской слаженностью героя:
«Как в организме нет у него ничего лишнего, так и в нравственных
отправлениях своей жизни он искал равновесия практических сторон с тон­
кими потребностями духа...
«Он шел твердо, бодро; жил по бюджету, стараясь тратить каждый
день, как каждый рубль...» (II, 140).
Сам Гончаров остался недоволен художественной разработкой образа
Штольца: он «слаб, бледен—из него слишком голо выглядывает идея»
(VIII, 148). На самом деле Штольц изображен достаточно ярко.
Другое дело, насколько тверд был Гончаров в социально-исторической
оценке Штольца. Здесь чувствуется известное колебание, двойственность.
Как и в «Обыкновенной истории» и в «Обрыве», ценность героя писа­
тель определяет героиней, подвергая его испытанию любви. В «Обломове»
Гончаров создает образ Ольги Ильинской. Высокую оценку Ольги дал
Добролюбов. Вспоминая вслед за Ольгой Агафью Матвеевну Пшеницыну,
Анисью и Акулину, он говорит: «...женщинами Гончарова можно только
восхищаться..., верность и тонкость психологического анализа у Гонча­
рова— изумительна...».1 Но особенно высоко он ставит Ольгу: «...она
необыкновенной ясностью и простотой своей логики и изумительной гармо­
нией своего сердца и воли поражает нас,.. . она постоянно верна себе и
своему развитию,... она представляет не сентенцию автора, а живое лицо,
только такое, каких мы еще не встречали».2 В контрасте с Лизаветой Але­
ксандровной Адуевой, Ольга вводится автором в практическую жизнь,
включается в разнообразные интересы и начинания Штольца.
«Ему пришлось посвятить ее даже в свою трудовую, деловую жизнь,
потому что в жизни без движения она задыхалась, как без воздуха.
«Какая-нибудь постройка, дела по своему или обломовскому имению,
компанейские операции — ничто не делалось без ее ведома или участия»
(II, 393).
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 33.
2 Там же.

ГОНЧАРОВ

429

Штольц с Ольгой «говорил обо всем, многое читал, не обегая педан­
тически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философ­
ских вопросов...» (II, 394). Дворянская девушка, воспитанная в светских
традициях, в эстетической культуре, даровитая певица и пианистка, Ольга
на глазах читателей проходит новую школу — школу буржуазной дея­
тельности и культуры высокого уровня. В этом характерное отличие
Ольги от героинь дворянской литературы. И в этом горячо ей сочувствует
автор.
И тем не менее Ольга Сергеевна Штольц начинает испытывать неудо­
влетворенность, наконец тоску, как и Лизавета Александровна Адуева.
«„Что ж это? —с ужасом думала она. — Ужели еще нужно и можно желать
чего-нибудь? Куда же идти? Некуда! Дальше нет дороги... Ужели нет,
ужели ты совершила круг жизни? Ужели тут всё... всё.. .“ — говорила душа
ее и чего-то не договаривала...» (II, 396). Штольцу удается утишить эту
тревогу. Но он при этом оговаривается: «... мы не пойдем с Манфредами
и Фаустами на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вы­
зова, склоним головы...» (II, 400—401). Это дает основание Добролюбову
сказать об Ольге: «она оставит и Штольца, ежели перестанет верить
в него».1
Чутко отметил Добролюбов и двойственность оценки Гончаровым са­
мого Обломова — не в его социально-исторической судьбе, а в его мораль­
ных достоинствах. Добролюбов выписывает патетический монолог Штольца
в память Обломова, кончающийся словами: «Это хрустальная, прозрачная
душа; таких людей мало; они редки; это перлы в толпе! Его сердце не
подкупишь ничем; на него всюду и везде можно положиться» (II, 405—
406). Критик находит, что в этом панегирике «заключена большая не­
правда». И дальше—меткое ироническое рассуждение на тему: в чем
же на Обломова можно положиться?

★
«Обломов» печатался в первых четырех книгах «Отечественных запи­
сок» за 1859 год и в том же году вышел отдельным изданием. П. А. Кро­
поткин свидетельствует: «Впечатление, которое этот роман при своем по­
явлении. .. произвел в России, не поддается описанию».2 Другой современ­
ник, А. М. Скабичевский, пишет: «Нужно было жить в то время, чтобы
понять, какую сенсацию возбудил этот роман в публике и какое потрясаю­
щее впечатление произвел он на всё общество. Он, как бомба, упал в ин­
теллигентную среду как раз во время самого сильного общественного воз­
буждения, за три года (за два,—Н. П.) до освобождения крестьян,
когда во всей литературе проповедывался крестовый поход против сна, инер­
ции и застоя. Общество приглашалось бодро и энергично стремиться впе­
ред по пути прогресса, и роман всеми своими образами вторил этому при­
зыву».3 Дружинин в 1859 году свидетельствует: «Без всякого преувеличе­
ния можно сказать, что в настоящую минуту во всей России нет ни одного
малейшего, безуездного, заштатнейшего города, где бы не читали „Обло­
мова“. .., не спорили бы об „Обломове“. . . Обломов и обломовщина — эти
слова не даром облетели всю Россию и сделались словами, навсегда укоре1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 35.
2 П. Кропоткин. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб.,
1907, стр. 173.
~
3 А. М. Скабичевский. История новейшей русской литературы, 1842—
1892 гг. Изд. 3-е, СПб., 1897, стр. 139.

430

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

пившимися в нашей речи».1 И Писарев, будущий суровый антагонист Гон­
чарова, в своей юношеской статье об «Обломове» писал: «Слово обломов­
щина не умрет в нашей литературе: оно составлено так удачно, оно так
осязательно характеризует один из существенных порсков нашей русской
жизни, что, по всей вероятности, из литературы оно проникнет в язык и
войдет во всеобщее употребление».2 Л. Н. Толстой был в восторге от
«Обломова» и читал его не раз.
Высокая оценка художественных достоинств «Обломова» была едино­
душной. Но понимание и оценки идейной направленности романа были
разнообразны до противоположности. Славянофилы возмущались тем, что
автор «положительным» героем вывел немца Штольца с его «татарсконемецкими» взглядами, что автор изображает Обломовку иронически.
Либерально-эстетская критика, в лице Дружинина, уже пытавшаяся при­
числить Гончарова к «пушкинской» школе чистого искусства, подхватила
речь Штольца об Обломове и создала из декламаций о «детски ласковой
русской душе» Обломова дворянскую апологию обломовщины, с выхола­
щиванием из нее крепостничества и с противоположением Обломова демо­
кратическому разночинству. Писарев, в резком контрасте со своими же соб­
ственными статьями в «Рассвете» 1859 года о «Фрегате Паллада» и
«Обломове», где высказано немало глубоких мыслей, в статьях 1861 года
заявлял об «Обломове»: «В романе Гончарова я вижу только тщательное
копирование мелких подробностей и микроскопически тонкий анализ. Ни
глубокой мысли, ни искреннего чувства, ни прямодушных отношений к дей­
ствительности я не замечаю».3 Отрицательно отнесся Писарев и к Штольцу^
и к Ольге Ильинской, которых положительно ценил в 1859 году. В отри­
цании достоинств «Обломова» Писарев исходил из ошибочного допущения,,
будто Гончаров — представитель безидейного, «чистого» искусства.
Среди этой разноголосицы, вне сравнения стояла статья Добролю­
бова «Что такое обломовщина?». Она появилась вслед за окончанием
романа — в ближайшей, майской книжке «Современника» за 1859 год.
С необычайной глубиной были поняты и точно охарактеризованы и твор­
ческий метод Гончарова, и художественные образы, и соотношение с лите­
ратурной традицией. И с такой же силой было раскрыто революционно­
демократическое миросозерцание критика, примененное к истолкованию
художественного произведения.
Добролюбов высоко оценил силу художественного таланта автора.
Особенностью Гончарова он считал «необычайно-тонкий и глубокий пси­
хический анализ». Для Гончарова прежде всего важна «художественная
правда», «Гончаров является перед нами прежде всего художником, умею­
щим выразить полноту явлений жизни». «Он может, кажется, — писал
Добролюбов, — остановить саму жизнь, навсегда укрепить и поставить
перед нами самый неуловимый миг ее, чтобы мы вечно на него смотрели,
поучаясь или наслаждаясь».4
Гончаров не похож на тех авторов, у которых «каждая страница бьет
на то, чтобы вразумить читателя, и много нужно недогадливости, чтобы не
понять их». Гончаров «не дает, и повидимому не хочет дать, никаких вы­
водов. Жизнь, им изображаемая, служит для него не средством к отвлечен­
ной философии, а прямою целью сама по себе». В уменье «охватить полный
1 А.
2 Д.
стб. 183.
3 Д.
4 Н.

В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, СПб., 1865, стр. 584—585,586.
И. Писарев, Полное собрание сочинений, т. I, изд. 3-е, СПб., 1900,.
И. П и с а р е в, Избранные сочинения, т. I, 1934, стр. 146.
А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 5, 9.

ГОНЧАРОВ

образ предмета, отчеканить, из­
ваять его» Добролюбов видел
ЧТО ТАКОЕ ОБЛОМОВЩИНА?
сильнейшую сторону таланта
Гончарова.1 Здесь Добролюбов
глубоко родствен воззрениям
Белинского и вместе с тем столь
(Обломовъ, ромлп ь И А. Ген'/А рока. «Огеч. Записки»
же глубоко чуток к особенностям
1859 г. Л1 !—IVb
художественного метода Гонча­
ГлТ. к.«' кп |>, кто бм на |к».М1«иь язык».
ру<ч1.оГ| души у.»;»<лъ Ьм rua uni. нам!, зтн
рова. Когда Гончаров прочел
всгмщ утес слов«» uuiri««-.» ь.‘- Щ.кк нро<
.
, ’
ходят», за Мжэмн, »•одмп.и.опа сидней.
статью Добролюбова, он был
.
уя.мыщй и иолпэшм! к - древдстл .иенробудни, и рMs« раждагтея ня Руси нужь.
прежде всего удовлетворен этим
• ум Монни iipoi» Wf«-m сто. ”и всемогуще?
:
■
слово...
определением своего творчества.
’
;
Готяк.
Глубокая эстетика революцион­
Десять л!.п. жлала шнп’а публика романа г. Гончарова. Задолго
ной демократии сказалась ярко
до его noaiueiiûi вь печати; о цент» говорами, кан ь о произведем«
необыкновенном в. Кт. чтеино его приступили ст.самыми обширными
в этом отвержении внешней тен­
ожиданиями. Между т1мъ первая часть романа, шшнсшшая еще въ
1849 г. и чуждая текущих'», интересов», настоящей минуты, многим!»
денциозности— наряду с требо­
показалась
. Вт. это же время полнилось «Дворянское Гн1иванием от художника истинной
. л0»,п вс!» были увлечены поэтическим»., пт. высшей степени сим­
патичным».
талантом!»
.его автора. «Обломовт.» остался для миогихъ
идейности. Найденное Гонча­
в ь сторон!.; 'мноне даже чувствовали утомлен!« огь необычайнотонкаго и глубока^ психического аналита, ироинкахицаго весь ро­
ровым слово «обломовщина»,
ман». г. Гончарова. Та публика, которая любпгь внешнюю занимаутверждал критик, «. .. служит
,дельность д'1»Нст»пя, нашла утомительною первую часть романа пото­
му, что до самаго конца ся герой псе продолжает», лежать на том ь же
ключом к разгадке многих явле­
днванЬ. на коирочь застает!» его начало первой главы. Tb читатений русской жизни, и оно при­
дает роману Гончарова гораздо
более общественного значения,
нежели сколько имеют его все
наши обличительные повести».2
Поставленный Добролюбо­
«Что такое обломовщина?». Статья Н. А. Доб­
вым вопрос о соотношении типа
ролюбова. Первопечатный текст. 1859.
Обломова с «лишними людьми»
и с представителями современ­
ного русского общества вызвал
тогда много возражений. Добролюбов писал: «... Обломовка есть наша
прямая родина, ее владельцы — наши воспитатели, ее триста Захаров всегда
готовы к нашим услугам. В каждом из нас сидит значительная часть Обло­
мова.. .»3— и его обвиняли в том, что он соединяет в одну группу с Обло­
мовым и Онегина, и Печорина, и Бельтова, и Рудина, что он осудил луч­
шие черты русского национального характера. Противники Добролюбова
игнорировали иносказание его о путниках в лесу, а именно в этом иноска­
зании замечательно и объективное признание исторической заслуги «лиш­
них людей», и четкое отграничение их от Обломовых в «собственном
смысле». Игнорировали и общий смысл статьи, раскрытый в иноска­
зании:
«А бедные путники, стоящие внизу, вязнут в болоте, их жалят змеи,
пугают гады, хлещут по лицу сучья. . . Наконец, толпа решается приняться
за дело и хочет воротить тех, которые позже полезли на дерево; но Обло­
мовы молчат и обжираются плодами. Тогда толпа обращается и к прежним
своим передовым людям, прося их спуститься и помочь общей работе. Но
передовые люди опять повторяют прежние фразы о том. что надо высмат­
ривать дорогу, а над расчисткой трудиться нечего.—Тогда бедные путскучною

1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 6, 7.
2 Там же, стр. 10.
3 Там же, стр. 31.

432

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ники видят свою ошибку и, махнув рукой, говорят: „э, да вы все Обло­
мовы!“ И затем начинается деятельная, неутомимая работа: рубят деревья,
делают из них мост на болоте, образуют тропинку, бьют змей и гадов,
попавшихся на ней, не заботясь более об этих умниках. . .
«А ведь толпа права! Если уж она сознала необходимость настоящего
дела, так для нее совершенно всё равно, — Печорин ли перед ней или
Обломов».1
Совершенно ясно, что сам Добролюбов на стороне «путников»,
«толпы», народа, от которого он ждет настоящего, т. е. революционного,
дела. Здесь критическая статья превращается в памфлет, в декларацию
русской революционной демократии. Ясно, что революционного народа и
его идеологов Добролюбов никак не мог отождествить с обломовцами, что
лучшие черты национального характера им отнюдь не осуждались. Вра­
ждебность свою к обломовцам Добролюбов резко формулировал еще
в одном высказывании — в отзыве о книге Филонова «Очерки Дона»,
в «Современнике» того же 1859 года (№ 11): «...мы уже поняли весь
вред, всю гадость, всю презренность этой обломовщины, и мы не будем
иметь духа поставить ее правилом и идеалом жизни для своих детей и
учеников. Они вырастут, они должны вырасти с любовью к делу, с готов­
ностью стоять за правду и не щадить ничего для поражения зла. Они
внесут в свою деятельность
Необузданную, дикую
К лютой подлости вражду
И доверенность великую
К бескорыстному труду. . .».2

Критика обвиняла Добролюбова в том, что будто он объявил весь
русский народ обломовцами; она опиралась при этом на слова Добролю­
бова: «Обломовка есть наша прямая родина. .. В каждом из нас сидит
значительная часть Обломова». Но Добролюбов разумел здесь прежде
всего общество дворянское, чиновничье, общество эксплуататорское, жи­
вущее чужим трудом. Добролюбов не отрицал, что некоторые черты такой
психологии сказывались и в широких кругах общества, но он резко про­
тивополагал обломовцев трудовому народу, выступающему на борьбу за
свое освобождение.
Здесь уместно напомнить, что расширению и углублению понимания
обломовщины сильно содействовали
многочисленные высказывания
В. И. Ленина. Ленин указывал на проявления обломовщины и в душевном
складе людей (спячка, халатность, бестолковщина, мечтательность), и в об­
щественной, хозяйственной деятельности (исконная рутина производства,
безделье, отсталость, патриархальщина), и в партийной тактике (барскиобломовские иллюзии, семейно-кружковая обломовщина). Эта же вражда
к обломовщине и широта понимания ее типичности и живучести была вы­
сказана В. И. Лениным в 1922 году в речи «О международном и внутрен­
нем положении Советской республики»: «... старый Обломов остался, и надо
его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел».
Но Ленин отнюдь не преувеличивал значения обломовщины как пережитка
эксплуататорского прошлого. В той же речи он говорил: «Против этого
врага и против этой бестолковщины и обломовщины вся беспартийная
рабоче-крестьянская масса пойдет поголовно за передовым отрядом комму1 Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 26, 27.
2 Там же, стр. 529.

ГОНЧАРОВ

433

мистической партии. На этот счет никаких колебаний быть не может».1 Это
предвидение всецело оправдалось. В Советской стране труд стал делом
чести, доблести, геройства. С трудового советского народа снято клеветни­
ческое измышление, будто вся старая Россия была нацией Обломовых. Из­
мышление это является незаконным обобщением отошедшего в историю
крепостнического строя. В своей беседе с писателем Э. Людвигом
И. В. Сталин сказал: «В Европе многие представляют себе людей в СССР
по-старинке, думая, что в России живут люди, во-первых, покорные, во-вто­
рых, ленивые. Это устарелое и в корне неправильное представление. Оно
создалось в Европе с тех времён, когда стали наезжать в Париж русские
помещики, транжирили там награбленные деньги и бездельничали. Это
были действительно безвольные и ничкёмные люди. Отсюда делались вы­
воды о „русской лени“. Но это ни в какой мере не может касаться русских
рабочих и крестьян, которые добывали и добывают средства к жизни своим
собственным трудом».2
В широком использовании Добролюбовым образа Обломова отозва­
лась та особенность творчества Гончарова, которую так хорошо определил
критик: способность единичное явление возвести в тип, придать ему родо­
вое и постоянное значение. В русской литературе много образов-типов,
имена коих стали нарицательными: Фамусов и фамусовщина, Молчалин и
молчалинство, Хлестаков и хлестаковщина, Манилов и маниловщина. Но
ни одно типическое явление в литературе не обозначается так глубоко и
ярко фамилией героя, как обломовщина обозначается именем Обломова.
Типизация Обломова, поднявшаяся до символизации, была величайшим
творческим достижением Гончарова, как и добролюбовская интерпрета­
ция обломовщины — крупнейшее достижение русской критики. Роман и
статья как-то гармонически сомкнулись в 1859 году в одно целостное
литературное явление. Статья Добролюбова оказала сильнейшее воз­
действие и на читателей, и на критику, и на школьное преподавание.
Сам Гончаров высоко ценил статью Добролюбова «Что такое обло­
мовщина?». Как только она появилась в «Современнике», он писал
П. В. Анненкову (20 мая 1859 года): «Взгляните, пожалуйста, статью
Добролюбова об „Обломове“: мне кажется, об обломовщине, т. е. о том,
что она такое, уже сказать после этого ничего нельзя» (VIII, 320). И впо­
следствии, в 70-х годах, в статье «Лучше поздно, чем никогда» и в других
высказываниях Гончаров публично солидаризировался с Добролюбовым
в понимании обломовщины.
Но были между Добролюбовым и Гончаровым крупные недоразумения
или недоговоренности.
Для Гончарова в его романе огромное идеологическое и композицион­
ное значение имел образ Штольца — «противоядия» Обломову и обломов­
щине. Штольц был выразителем мировоззрения писателя, выражением свое­
образия его в кругу современной литературы. Необходимо было оберечь
демократического читателя от пропаганды Гончаровым буржуазно-либе­
рального «положительного» героя. Всей силой своей статьи Добролюбов
достиг этого. В русской тогдашней и последующей критике образ Штольца
если и встречал сочувственные отклики, то очень слабые и случайные.
Приговор Добролюбова: «мы не можем удовлетвориться его личностью»3 —
тяготел над Штольцем.
1 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 33, стр. 197, 199; ср.: т. 3, стр. 269; т. 5, стр. 311;
т. 7, стр. 362; т. 18, стр. 268, и др.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 13, стр. 110—111.
3 Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений, т. II, стр. 33.
28

История русской литературы, т. VIII

434

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Следует отметить, что в тогдашней русской литературе одновременно
со Штольцем созревал другой образ, более близкий ожиданиям Добролю­
бова: в 1860 году в романе Тургенева «Накануне» был изображен — пер­
вым в русской литературе — образ совсем иного «положительного героя»,
героя-революционера Инсарова. Добролюбов написал о «Накануне»
свою знаменитую статью «Когда же придет настоящий день?», где еще
прямее, чем по поводу Штольца, говорил о «русском Инсарове» — рево­
люционере. Тургеневская Елена нашла в себе силы последовать за Инса­
ровым.
Но Гончаров не мыслил Штольца «русским Инсаровым», а Ольга
была далека от исканий Елены. Для романиста было уже большим усилием
оторваться от литературной усадебной традиции и заставить Ольгу Ильин­
скую пройти городскую буржуазную выучку и стать помощницей Штольца
в его деятельности. Верный традиции Белинского, Гончаров показал
неудовлетворенность героини и ее повышенные требования, каким не в си­
лах ответить герой. Но сама гончаровская Ольга ни одним намеком не
обнаруживает своей близости к кругу идей и настроений революционной
борьбы. Ее неудовлетворенность беспредметна, безымянна и носит не поли­
тический, не социальный, но моральный, психологический характер.
В деятельности Штольца ее не удовлетворяет рассудочный характер, эго­
центризм, сухой расчет, отсутствие той мягкости, душевности, какие наблю­
дала она у Обломова. То же отталкивало и самого Гончарова от англий­
ского буржуа, о чем с полной откровенностью говорится во «Фрегате Пал­
лада». Не удовлетворяясь тем, что мог бы дать ей Обломов, она говорила
ему: «...мне мало этого, мне нужно чего-то еще, а чего — не знаю!» (II,
321—322). Не узнала она и от Штольца того, в чем нуждалась. Сблизить
же Ольгу с революционерами, которые знали новую правду, для Гончарова
было невозможно.
Гениальное разоблачение обломовщины было великой заслугой Гон­
чарова, делом огромной прогрессивности. Чернышевский и Добролюбов
высоко оценили эту заслугу и постоянно поддерживали Гончарова в печати.
Всякий раз, когда Чернышевский упоминал о Гончарове, он отзывался
о нем сочувственно и ставил его в ряд с выдающимися деятелями литера­
туры. Но Добролюбов и Чернышевский лично были далеки от Гончарова,
вся сложность заложенных в нем противоречий тогда еще не раскрывалась.
В оценках «Фрегата Паллада» или «Обломова» оба критика не могли еще
учитывать будущего «Обрыва».
Впрочем, известную настороженность в отношении «Обрыва» мы уга­
дываем в действиях Добролюбова. В 1860 году в «Современнике» Гонча­
ров напечатал отрывок из будущего «Обрыва» — «Софья Николаевна
Беловодова». В отрывке Гончаров критически изображал затхлую, мертвен­
ную аристократическую среду, и это подходило к направлению «Современ­
ника». Но Гончаров передал в редакцию и другой фрагмент «Обрыва» —
«Бабушка». Этот отрывок так и не появился в «Современнике». Сохрани­
лось письмо Гончарова к Добролюбову от 22 апреля 1860 года, где он
писал: «Что делает моя „Бабушка“, почтеннейший Николай Александро­
вич, где она загостилась так долго? Если она уже не нужна, то не бла­
говолите ли прислать?» (VIII, 324). «Бабушка», очевидно, оказалась
«не нужна», и отрывок был напечатан в следующем году в «Отече­
ственных записках» Краевского. Несомненно, осторожность Добролюбова
и «Современника» объясняется тем, что в предложенном отрывке Гон­
чаров изображал бабушку, помещицу Бережкову, в идеализированном
виде.

ГОНЧАРОВ

435

5
Когда Гончаров в 1855 году вернулся в Петербург, ему представля­
лась возможность стать профессиональным литератором. Он печатал много
путевых очерков в журналах, в 1858 году он выпустил отдельное двухтом­
ное издание «Фрегата Паллада», в 1859 году в журнале печатается «Об­
ломов» и в том же году выходит отдельным изданием, в 1860 году в «Со­
временнике» появляется первый отрывок из «Обрыва». Однако Гончаров
не захотел отдать себя целиком литературе. В нежелании стать профессио­
нальным писателем сказалась особенность натуры Гончарова: его болез­
ненность, а также медлительность его творчества (над «Обломовым» Гон­
чаров работал свыше десяти лет, работа над «Обрывом» растянулась
на два десятилетия). Закончив службу на корабле, Гончаров перешел
на службу в 1856 году в министерство народного просвещения на.
должность цензора. Поступление на службу в цензуру для него не было
связано с внутренней борьбой. Впрочем, в 1856 году, вскоре после
севастопольской катастрофы, цензурные строгости были ослаблены, и
Гончаров как цензор на первых порах проявлял либерализм. Он облегчил
в 1856 году разрешение издания «Повестей и рассказов» Тургенева (в их
числе «Муму»). В 1857 году он благоприятно отозвался о запрещенных
цензурой романах Лажечникова «Ледяной дом» и «Последний новик».
В 1858 году он энергично защищал «Записки охотника» и добился их
издания. В 1859 году Гончаров получил замечание за допущение в печать
статьи, осуждавшей бюрократию, потом официальный выговор от мини­
стра просвещения за допущение в «Отечественных записках» критики
на книгу одного сенатора. Начальство стало косо смотреть на Гон­
чарова-цензора, и через четыре года службы в цензуре Гончаров подает
в отставку.
В 1862 году Гончаров вновь поступает на службу и назначается редак­
тором газеты «Северная почта», при министерстве внутренних дел. В ка­
честве редактора Гончаров оказался очень рачительным, но на свою работу
смотрел как на чиновничью службу. В частном письме он сообщает (в конце
1862 года): «Никуда не хожу, ничего не читаю, кроме „Северной почты“,
а там, как видишь, читать нечего, да и не нужно. Это газета не для чтения,
а для узнания официальных новостей и кое-каких статистических све­
дений» (VIII, 340). В 1863 году Гончаров опять возвращается к цензур­
ной работе в качестве члена Совета по делам книгопечатания. И здесь,
сколько мог, Гончаров отстаивал интересы печати. Но министр Валуев уже
брал курс на цензурные репрессии. Испытанный цензор Никитенко отка­
зался от дальнейшей работы в цензуре, так как находил, что «дело печати
проиграно» и что сам он «был бы лишен возможности ему честно и неза­
висимо служить». Гончаров от работы не отстранялся, но вскоре тому же
Никитенко «с крайним огорчением говорил о своем невыносимом положе­
нии в совете по делам печати. Министр смотрит на вопросы мысли и пе­
чати, как полицейский чиновник.. .»J Реакционный курс цензурного ведом­
ства создавал Гончарову неблагоприятную репутацию в литературно-обще­
ственной среде.
Наступившее отчуждение от общественных кругов обусловливалось не
только службой Гончарова, но и начавшейся эволюцией его вправо. Нара­
ставшее вслед за «освобождением» крестьян в 1861 году радикальное и
революционное движение пугало Гончарова.
1 А. В. Никитенко. Записки и дневник, т. II. СПб., 1905, стр. 24*7, 266.
28*

436

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Гончаров мог близко следить за ростом оппозиционных и революци­
онных настроений в русском обществе. Он не вращался среди лиц, близких
к революционным организациям, как, например, Тургенев, но в качестве
цензора он читал, обсуждал и оценивал статьи, которые не появлялись
в печати, но знаменовали собой нарастание революционной мысли. Читал
он как цензор не только беллетристику, но и критику, и публицистику, и
исторические, и экономические, и философские работы — как оригиналь­
ные, так и переводные. Естественно, что Гончаров был поэтому в курсе
всех крупнейших вопросов современности. Цензуровал Гончаров такие бое­
вые журналы, как «Современник» и «Русское слово». Как цензор он напи­
сал огромное количество «мнений», «заключений», «ответов». Это была
своеобразная литературная деятельность; Гончаров выступал здесь в ка­
честве особого рода «литературного критика». Как широка была эта «кри­
тическая» работа, видно, например, из его обширного «Отчета об общем
направлении периодических изданий с 1 сентября 1865 г. по 1 января
1867 г.». Здесь Гончаров подробнее всего разбирает журнал «Русское
слово», тогда уже запрещенный. Суждения о журнале Писарева вскрывают
социально-политические позиции бюрократического консерватизма, какие
Гончаров занимал около 1867 года, в период работы над «Обрывом», и
потому существенно установить, как Гончаров осмысляет то общественное
движение, какое хотел отобразить в этом романе. Он писал:
«Общество метко обозначило зло именем нигилизма и после тщатель­
ного исследования убедилось, что оно кроется в незначительном круге самой
юной, незрелой и неразвитой молодежи, ослепленной и сбитой с толку неко­
торыми дерзкими и злонамеренными доморощенными агитаторами, ныне
удалившимися или удаленными мерами правительства с поприща деятель­
ности.
«Причины порождения нигилизма можно, кажется, объяснить, во 1-х,
отчасти недостаточностью, ныне уже сознанною и пополненною, прежнего
воспитания в некоторых низших военных, духовных и других учебных заве­
дениях, не удовлетворявшего любознательной жажде молодых умов, кото­
рые спешили жадно пополнять скудный запас знаний и, не будучи руково­
димы строгим педагогическим методом, обольщались фальшивым блеском
крайних, новых теорий в науках и начал в жизни, а во 2-х, пропагандой
как своих доморощенных агитаторов, начиная с Герцена и его заграничных
изданий, так и польских эмиссаров и ссыльных, разносивших по России,
вместе с пожарами, и пропаганду гибельных начал».
Впрочем, Гончаров не смотрит на будущее пессимистически. «. . . Трезвое
большинство и юных поколений или вовсе было чуждо пропаганде ниги­
лизма, или, увлекшись на минуту, из духа подражания и ложного, свой­
ственного юности, самолюбия, отрешалось от него при первом соприкосно­
вении с опытом и жизнью. Оставались и, может быть, остаются еще под
влиянием этого мрака жалкие юноши-бродяги, не нашедшие приюта в выс­
ших учебных заведениях или изгнанные оттуда, безнадежно-испорченные,
без правил и убеждений, или, наконец, сознательно избравшие нигилизм
знаменем, как спекуляцию, для достижения денежных выгод или популяр­
ности и влияния в кругу юного поколения». Далее Гончаров говорит еще
о «семейных раздорах по поводу умственной и нравственной розни в воз­
зрениях, о проповеди и примерах разврата в кругу скромных семейств. . .»J
1 В. Е. Евгеньев-Максимов. «Современник» и «Русское слово» пред судом
И. А. Гончарова. «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического
института имени М. Н. Покровского», вып. I, 1938, стр. 106.

ГОНЧАРОВ

437

Совершенно очевидно, что в изложенных суждениях назревает идеоло­
гическая схема «Обрыва», схема столкновения «нигилиста» Марка Волохова
с обществом и «скромным семейством» Бережковой.
Творческая история «Обрыва» очень сложна и необычайно длительна.
Роман задумывался одновременное «Обломовым» — около 1849 года,
в тесной связи с двумя другими частями трилогии об обломовщине, о до­
реформенной России. Сам автор настаивал на теснейшей связи «Обрыва»
с «Обломовым». Райский — «прямой, ближайший сын» Обломова; «как
гири на ногах, его тянет назад та же „обломовщина“» (VIII, 150, 151).
Как и «Обломова», Гончаров хотел сделать «Обрыв» психологической
монографией об одном герое с своеобразным складом личности. Гончаров
хотел сосредоточиться на разработке особенной психологии художника.
Первоначальное название романа было «Художник», а в письмах Гончаров
именует роман: «Райский»; тем самым подчеркивалось исключительное зна­
чение героя в композиции романа. В соответствии с таким положением
героя предполагалось — в традициях семейного романа — дать генеалогию
Райского.
,
Об этой генеалогии сам Гончаров сообщает ценнейшие данные в «Не­
обыкновенной истории»:
«Была у меня предположена огромная глава о предках Райского, с рас­
сказами мрачных, трагических эпизодов из семейной хроники их рода,
начиная с прадеда, деда, наконец отца Райского. Тут являлись, один за
другим, фигуры Елизаветинского современника, грозного деспота и в име­
нии и в семье, отчасти самодура, семейная жизнь которого изобиловала
насилием, таинственными, кровавыми событиями в семье, безнаказанною
жестокостью, с безумной азиатской роскошью. Потом фигура придворного
Екатерины, тонкого, изящного, развращенного французским воспитанием
эпикурейца, но образованного, поклонника энциклопедистов, доживавшего
свой век в имении между французской библиотекой, тонкой кухней и гаре­
мом из крепостных женщин.
«Наконец следовал продукт начала 19-го века — мистик, масон, потом
герой — патриот 12—13—14 годов, потом декабрист и т. д. до Райского,
героя „Обрыва“» (VIII, 254).
Эта генеалогия для Гончарова замечательна тем, что, в известном
отборе типичных явлений, имела заданием расширить и осложнить картину
социальной истории русского дворянства за целых полтора века. Наметки
такой истории имелись еще в «Сне Обломова» 1849 года, где говорилось
о портретной галерее аристократических владельцев Верхлева и об истории
рода Обломовых. Но там был дан только самый краткий и бледный очерк.
Здесь в плане целой истории крепкого дворянского рода должны были
раскрыться картины дворянской жизни — не в плане своеобразной идиллии
старосветских помещиков Обломовки, а в духе социальной драмы — с наси­
лиями, кровавыми событиями, жестокостью, крепостными гаремами. Этот
замечательный замысел обнаруживает, как много Гончаров размышлял
о судьбах русского дворянства; Обломовка с ее скудными обитателями
была только одним уголком этого мира. После этого становится понятно,
почему Гончаров откликнулся так сочувственно на «Господ Головлевых»
Салтыкова-Щедрина.
В соответствии с такой антикрепостнической установкой генеалогии
Райского строилась и характеристика современной крепостной усадьбы.
В описании Малиновки выдвигались черты тяжелого положения крестьян.
В образе бабушки явственнее проступали черты барыни-крепостницы. Всё
это сильнее и глубже, чем в «Обломове».

438

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

И Райского Гончаров задумывал как прямое порождение крепостной
усадьбы: «Что такое Райский? Да всё Обломов, т. е. прямой, ближайший
его сын», порождение праздности, барства, жизни без содержания и без
цели, отсутствия нужды и необходимости труда. Он живет под игом еще
неотмененного крепостного права и сложившихся при нем нравов, и оттого
воюет только на словах, а не на деле. . .» («Лучше поздно, чем никогда»;
VIII, 150, 155). Сонное обломовское царство воссоздавалось в новом
романе, как и в «Обломове», только еще шире. И основной конфликт, как
он мыслился Гончаровым в первоначальной концепции, должен был со­
стоять в том, что старая, отсталая, косная жизнь бессильна удержать
в своей власти жизнь молодую, рвущуюся вперед. В этом бессилии и кос­
ности— «грех» бабушки Татьяны Марковны и ее мира. Этот мир не может
выдвинуть положительного героя. Необходимо отметить, что в ранней ком­
позиции романа отсутствует Тушин, представитель «партии действия»
в окончательном тексте.
Молодое поколение — Вера и Волохов — мыслились Гончаровым в со­
чувственном духе. Про Волохова он пишет:
«В первоначальном плане романа на месте Волохова у меня предпола­
галась другая личность—также сильная, почти дерзкая волей, не ужив­
шаяся, по своим новым и либеральным идеям, в службе и в петербургском
обществе и посланная на жительство в провинцию, но более сдержанная
и воспитанная, нежели Волохов» («Намерения, задачи и идеи романа
„Обрыв“»; VIII, 133).
Потом Волохова ссылают в Сибирь, и эту ссылку Гончаров мыслил
по типу ссылки декабристов или тех ссылок старого времени, какие лишь
демонстрировали административный произвол николаевских властей: «Про­
стого выговора не стоит ... а его на поселение!» — как рассуждал уважае­
мый Гончаровым его воспитатель, отставной моряк Трегубов («На родине»;
VII, 291). В полном соответствии с таким замыслом раннего Волохова
были и те зарисовки идеологических движений прошлого, какие намечались
в «генеалогии» Райского: образ поклонника энциклопедистов екатеринин­
ских времен, образ масона времен александровских с очень сложной эволю­
цией — мистик, масон, патриот эпохи Отечественной войны, наконец,
декабрист.
Логически последовательно и Вера понималась тогда Гончаровым более
радикально. В рукописи (пятнадцатая глава третьей части) рекомендован­
ную бабушкой «нравоучительную» книгу о Кунигунде Вера называет
«дичью» и удивляется, как действующие лица «терпели такую пытку над
собой». Бабушка обвиняет их в непослушании родителям: «нажили беду —
и терпи — делать-то нечего». «Как нечего? А бежать? — вдруг сказала
Вера. Бабушка окаменела». Вера, хлопнув дверью, выбежала из комнаты.
Характерно, как переработан Гончаровым текст для печати. Слов «дичь»,
«пытка», «бежать» Вера не произносит. Бабушка ее целует, а Вера в ответ:
«Перекрестите меня!—сказала потом, и когда бабушка перекрестила ее,
она поцеловала у ней руку и ушла» (IV, 103). В соответствии с ранним
определением Волохова и Веры Гончаров строит и финал их романа:
«У меня первоначальная мысль была та, что Вера, увлеченная героем, сле­
дует после, на его призыв, за ним, бросив всё свое гнездо, и с девушкой
пробирается через всю Сибирь» (письмо к Е. П. Майковой 1869 года;
VIII, 387). Этот замысел замечателен. Он, наверно, навеян Гончарову
общением с декабристами в Иркутске в 1854 году и размышлениями об их
судьбе. Почти за двенадцать лет до «Декабристок» Некрасова («Русские
женщины» 1872) Гончаров замыкал сюжет романа так смело.

ГОНЧАРОВ

439

Если бы Гончаров разработал свой роман по изложенной концепции
и напечатал его в 50-х годах или в начале 60-х, «Обрыв» оказался бы
блестящим продолжением «Обломова» и занял бы место в первом ряду
крупнейших произведений тех лет.
Но между «Обломовым» и «Обрывом» пролегли сложные влияния,
политические и социальные, откуда выросла своеобразная публицистика
Гончарова-цензора, а прогрессивная ранняя концепция «Обрыва» замени­
лась постепенно консервативной или прямо реакционной.
Когда, отвлеченный надолго «Фрегатом Паллада», завершением и
печатанием «Обломова», пропустив целое десятилетие 1859—1868 годов, Гон­
чаров приступил к печатанию «Обрыва», роман был уже далеко не таким,
каким был задуман в составе трилогии. Творческая история романа круто
повернула вправо. Смело задуманная генеалогия Райского исчезла, и кар­
тины крепостнических кровавых насилий уже не вязались с новейшей кон­
цепцией.
Мы видели, как деформировался образ Веры в эпизоде с назидатель­
ной книгой. В окончательном тексте романа Вера в Сибирь не уезжает,
покоряется бабушкиной правде, по воле автора проявляет религиозность.
Вообще религиозный дух усиливается в романе не только в молитвах Веры
в часовне, не только в сентенциях бабушки, но и в общей направленности
-автора, чего нет ни в «Обыкновенной истории», ни в «Обломове». Марк
Волохов от типа дворянского протестанта 40-х годов эволюционирует
к нереалистическому, надуманному типу нигилиста, разночинца-материа­
листа, грубого в манерах, речах и поведении, циничного в делах любви,
опустившегося. Время действия в окончательном тексте «Обрыва», как и
в первоначальных замыслах, дореформенное. Изображаются крепостные кре­
стьяне, крепостное хозяйство, дореформенное чиновничество. Между тем Во­
лохову приданы черты нигилиста 60-х годов. Здесь явный анахронизм,
обнажающий спайки и швы в романе. Сам Гончаров это сознавал. Е. П. Май­
ковой он пишет (1869 или 1870): «...Марк во 2-й части — не то, что он
в 3-й, 4-й и 5-й: он у меня вышел сшитым из двух половин, из которых
одна относится к глубокой древности, до 50-х годов, а другая — позднее,
когда стали нарождаться новые люди» (VIII, 403).
Гончаров был тенденциозен в обрисовке нового Волохова. В том же
письме к Майковой, представительнице молодого поколения, Гончаров
говорит: «„Это пародия на молодых новых людей, — пишете Вы, — и юное
поколение их не любит“ — согласен. Отчего же и не писать пародию, если
•она попалась под руку? Почему я должен писать непременно то или дру­
гое, а не то, что пишется?». Здесь Гончаров вступал в глубокое противоре­
чие с тем, во что сам так верил, чем оправдывал свой прежний «объекти­
визм» и о чем он говорит в том же самом письме к Майковой. «Судя меня
строго, не выпускайте из вида одно обстоятельство, что моя главная и
почти единственная цель в романе — есть — рисовка жизни, простой, все­
дневной, как она есть или была, и Марк попал туда случайно. Доказывать,
натягивать я ничего не хотел, а хотел прежде всего рисовать. Произведение
искусства не есть ни защитительная, ни обвинительная речь, и не матема­
тическое доказательство. Оно не обвиняет, не оправдывает и не доказывает,
а изображает. И если образ верен, он что-нибудь сам собою изображает,
если не верен, то он — не художественное произведение и, следовательно,
не годится» (VIII, 403, 404). Но Гончаров как раз и обвинял, и оправды­
вал, и доказывал в «Обрыве», и в результате получилось «не художествен ­
ное» произведение с ложной тенденцией в отношении к образу «нигилиста».
-Ложно, будто Марк «попал случайно» в роман. Наоборот, вся позднейшая

440

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

концепция романа повернута так, чтобы разоблачить Волохова и выдвинуть
против него положительные силы, положительных героев. Борьба с Воло­
ховым и «волоховщиной» есть основное задание, идеологический стержень
романа.
Ради этой борьбы многое переработано в композиции и идеологии
романа — сверх того, что отмечено выше. В ранней концепции композицион­
ным центром являлся художник-барин Райский, теперь на первое место
выдвинута драма Веры, и роман получил выразительное название «Обрыв».
Правда, Райскому уделяется много внимания и места, но самый угол зрения
на него сильно изменился. Черты обломовщины в нем обострились, беспо­
щадно разоблачается барский аристократический дилетантизм Райского,
бесхарактерность, безволие, нетрудоспособность, поражения в любовных
затеях. Райский пасует в столкновениях и с Волоховым, и с Тушиным.
В изображении Райского Гончаров применяет теперь редкий у него прием:
прямой сатиры. Наоборот, бабушка Бережкова обогащается в своем интел­
лектуально-моральном значении, выдвигается как крупная сила в разверты­
вающейся борьбе, из положения побежденной переводится в положение побе­
дительницы. Создается новый персонаж, которого не было в ранней концеп­
ции: положительный герой Иван Иванович Тушин, победитель Волохова
в борьбе за Веру. Наконец, роман из обличительного, каким он был в ран­
ней концепции, приближается к типу охранительного. В сложном и труд­
ном диалектическом процессе мышления Гончарова раскрывается коренное
противоречие между прогрессивными и консервативными началами, и послед­
ние берут верх. Начинают выдвигаться и преобладать те симпатии к дво­
рянству, какие возникли еще в отроческие годы, укреплялись потом обще­
нием с дворянскими кругами на фрегате и в Петербурге.
Необходимо иметь в виду, что сам Гончаров, изображая Обломовку
и обломовщину, не считал всё русское дворянство обреченным, а Илья
Ильич Обломов вызывает сочувствие автора некоторыми своими морально­
психологическими чертами.
В творчестве Гончарова есть еще один образ, раскрывающий его горя­
чие симпатии к крепкому хозяину-помещику. Этот образ затерялся во
«Фрегате Паллада» и обычно никак не учитывается для идеологической
характеристики Гончарова, а если кто его и вспоминает, то придает ему
неправильное толкование.
Деятельность степного помещика, припоминаемая Гончаровым в каюте
фрегата, оказывается, никак не похожа на времяпровождение Обломова-отца.
Помещик вызывает на доклад к себе приказчика. При первой же попытке
дать неверные сведения приказчик уличается барином и удивляется: «Экая
память-то мужицкая, а еще барин!» (V, 53). Барин, оказывается, помнит,,
сколько на прошлой неделе отпущено в город овса, он и без приказчика
знает, что наведывался купец о хлебе и какие он цены давал, он помнит
цены на хлеб в прошлом году и т. д. «И щелкают они на счетах с приказчи­
ком, иногда всё утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и
детей, а приказчик выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст
за тридцать на богомолье пешком ходил» (V, 54).
Разговоры с гостями опять деловые:
«— Какие яровые у Василья Степаныча, видели?
«— Как же, нарочно ездил. Слышали, уж он запродал хлеб. А каковы
овсы у вас?
«И пошла беседа на три дня.
«Дамы пойдут в сад и оранжерею, а барин с гостем отправились па
гумнам, по полям, на мельницу, на луга.. . Хозяин осмотрел каждый уго-

ГОНЧАРОВ

441

лок; нужды нет, что хлеб еще на корню, а он прикинул в уме, что у него
окажется в наличности по истечении года, сколько он пошлет сыну в гвар­
дию, сколько заплатит за дочь в институт» (V, 54—55). Это совершенно
не похоже на Обломова-отца, который «не вздумает никогда поверить,
сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение» (II, 104). Нет,
у помещика, припомнившегося Гончарову по контрасту с англичанином,
хозяйство ведется отлично, заботливо, твердо.
Так уверенными и четкими штрихами набрасывает Гончаров характе­
ристику богатого помещика. И хотя сам Гончаров отмечает — в контрасте
с быстротой и энергией англичан — медлительность и даже лень («ленивая
деятельность и деятельная лень») своего любимца, но явственно противо­
полагает его самого и весь уклад его жизни обломовцам. Это — крепкий^
надежный хозяин, это — маленький феодал. Он не дает своему владению
придти в упадок. Он твердо правит и своей семьей, и присными, и дворней,
и крестьянами. Через предводителя дворянства, через губернатора, через
сына, столичного гвардейского офицера, он крепко связан с государствен­
ным порядком, он полноценный, необходимый член общества. Так смотрит
на него Гончаров, сопоставляя его с деловым энергичным англичанином.
Ход новых мыслей Гончарова раскрывается творческой историей
образа бабушки Бережковой. В последующей работе над романом Гонча­
ров полнее раскрыл социальное значение излюбленной им героини. В ран­
них текстах имение бабушки было меньше того, каким оно стало в оконча­
тельной редакции. «Парничок» стал «парником», вместо «повара и кухарки»
появилось «несколько поваров и кухарок». Бережкова не только богатая,
но вместе с тем хозяйственная, энергичная помещица. Она управляет име­
нием Райского, но у нее была и «своя родовая деревенька», «был свой
капитал» — «тысяч полтораста». Капитал этот она разумным хозяйствова­
нием приумножила; о Вере и Марфиньке она горделиво говорит: «. . .у них
по пятидесяти тысяч у каждой. Да после бабушки втрое, а, может быть, и
побольше останется: это всё им!» (III, 141). Бережкова «любила пове­
левать, распоряжаться, действовать». Она управляла имениями «как
маленьким царством, мудро, экономично, кропотливо, но деспотически и на
феодальных началах» (III, 51).
Гончаров рассказывает об этом с полным сочувствием.
Но бабушка ведет свое хозяйство по старинке и не допускает нов­
шеств. Так можно было с успехом хозяйствовать до реформы. Ко времени
освобождения крестьян хозяйствование бабушки становилось отсталым, и
сама она теряла для Гончарова значение передового деятеля в новой:
борьбе. И вот Гончаров создает образ помещика Тушина.
Помещик Тушин «жил в самой чаще леса, в собственной усадьбе,,
сам занимался с любовью этим лесом, ростил, холил, берег его, с одной,
стороны, а с другой — рубил, продавал и сплавлял по Волге. Лесу было
несколько тысяч десятин, и лесное хозяйство устроено и ведено былос редкою аккуратностью; у него одного в той стороне устроен был паро­
вой пильный завод, и всем заведывал, над всем наблюдал сам Тушин»
(IV, 87). «Пильный завод показался Райскому чем-то небывалым, по
обширности, почти по роскоши строений, где удобство и изящество де­
лали его похожим на образцовое английское заведение. Машины из бле­
стящей стали и меди были в своем роде образцовыми произведениями»
(IV, 333). Масса лесного материала отправлялась из лесной экономии
Тушина по водам до Петербурга и за границу. Лес «содержался, как парк,
где на каждом шагу видны следы движения, работ, ухода и науки»
(IV, 333). Тушин «читал увражи по агрономической и вообще по хозяй-

442

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ственной части, держал сведущего немца, специалиста по лесному хо­
зяйству, но не отдавался ему в опеку, требовал его советов, а распоря­
жался сам, с помощью двух приказчиков и артелью своих и нанятых
рабочих» (IV, 88). Тушин применял в своем лесном хозяйстве труд и кре­
постных, и наемных рабочих. О его крестьянах Гончаров говорит: у 1ушина Райский «не заметил пока обыкновенных и повсюдных явлений: бес­
порядка, следов бедного крестьянского хозяйства, изб на курьих ножках,
куч навоза, грязных луж, сгнивших колодцев и мостиков, нищих, боль­
ных, пьяных, никакой распущенности..., все строения глядят, как новые,
свежо, чисто, даже ни одной соломенной кровли нет...». В имении Ту­
шина «было что-то вроде исправительной полиции для разбора мелких
дел у мужиков, да заведения вроде банка, больницы, школы» (IV, 332).
Вместе с Райским Гончаров восхищается не только хозяйством Ту­
шина, но и его личностью, его нравственными свойствами: «равновесием
силы ума с суммою тех качеств, которые составляют силу души и воли,. ..
и то, и другое, и третье слито у него тесно одно с другим и ничто не
выдается, не просится вперед, не сверкает, не ослепляет, а тянет к себе
медленно, но прочно. . .». Воля служит Тушину «послушным орудием
умственной и нравственной силы. Жизнь его совершала свой гармониче­
ский ход, как будто разыгрывалось стройное музыкальное произведение,
под управлением данных ему природою сил» (IV, 330).
Тушин имеет для Гончарова большое принципиальное значение.
Гончаров противопоставляет Тушина нигилистам, социалистам, револю­
ционерам: «Тушины — наша истинная „партия действия“, наше прочное
„будущее“, которое выступит в данный момент, особенно, когда всё это —
оглядываясь кругом на поля, на дальние деревни, решал Райский — когда
всё это будет свободно, когда все миражи, лень и баловство исчезнут,
уступив место настоящему „делу“, множеству „дела“ у всех, — когда
с миражами исчезнут и добровольные „мученики“, тогда явятся, на смену
им, „работники“, „Тушины“ на всей лестнице общества...» (IV, 332).
И Райский, и Гончаров обобщают образ Тушина в некий символ со­
циального реформатора:
«В этой простой русской, практической натуре, исполняющей при­
звание хозяина земли и леса, первого самого дюжего работника между
своими работниками, и вместе распорядителя и руководителя их судеб и
благосостояния, он видел какого-то заволжского Роберта Овена!»
(IV, 334).
Характерно, что Гончаров сопоставил Тушина с Оуэном. Это свиде­
тельствует о том, что он придавал образу Тушина крупное идеологическое
значение. С людьми типа Тушина Гончаров соединял горячие надежды на
будущее, на разрешение социальной проблемы. Он верил, что именно та­
кие деятели, деловые помещики, помещики-предприниматели, наряду
с предпринимателями-коммерсантами типа Штольца, явятся опорой хо­
зяйственной и общественной жизни России.
В недавнее время понимание образа Тушина подверглось искажению.
По переверзевской «теории переряженных образов» Тушина объявили не
помещиком, а переряженным промышленником-купцом. Только историче­
ской неосведомленностью или слепой страстью «переряживать образы»
объясняется тенденция объявить «крупного лесопромышленника» Тушина
купцом. В крепостное время (как и позже) и лесоторговля, и железодела­
тельные заводы, и суконные фабрики, и коннозаводство и пр. бывали
в руках настоящих, несочиненных помещиков. Гончаров это хорошо знал.
В очерке «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров упоминает о «заводчи-

ГОНЧАРОВ

443

ках-барах, у которых заводы и фабрики входили в число родовых име­
ний» (VIII, 142). Легко подтвердить высказывания Гончарова документаль­
ными данными. Гончаров только описал точно то, что бывало в подлинной
жизни и что, к слову сказать, изображалось в художественной литературе
и до Гончарова, и одновременно с ним, и после него.
Образ Тушина воинственно повернут против «нигилиста» Волохова.
Волохов, как он дан в окончательном тексте романа, безоговорочно про­
тивопоставлен и консерваторам, и либералам и не уравновешен образом
подлинного революционера и демократа, образом, знакомым и Гонча­
рову— хотя бы по роману Чернышевского «Что делать?» или по идейно­
психологическому облику Добролюбова, которого так ценил сам же Гон­
чаров. Образ Волохова претендует представительствовать весь фронт
воинствующей демократии. В этой своей функции он и был понят русским
обществом и тотчас включен в готовую уже группу «нигилистических»
•образов, штамповавшихся в так называемой охранительной литературе.
Ко времени появления «Обрыва» в печати (первое отдельное издание —
1870) таких охранительных романов и повестей, с обличениями нигили­
стов, накопилось много. Передовой критике уже приходилось бороться
с злостными извращениями в реакционно-охранительной литературе
образов подлинных революционно-демократических деятелей.
Поэтому, как только «Обрыв» появился в «Вестнике Европы»
в 1869 году, критика начала борьбу с ним. В этом духе об «Обрыве» пи­
сал в «Отечественных записках» А. М. Скабичевский, в «Деле» —
Н. В. Шелгунов. Самый обширный отзыв об «Обрыве» напечатал
М. Е. Салтыков также в «Отечественных записках» — «Уличная филосо­
фия». Салтыков первый включил «Обрыв» в группу охранительных романов:
«Бросать камень в людей за то только, что они ищут, за то, что они
хотят стать на дороге познания, за то, что они учатся, и бросать этот ка­
мень, не дав себе даже предварительного отчета, в чем заключается сущ­
ность стремлений этих людей — вот подвиг, которого неловкость и не­
своевременность, по нашему мнению, не может подлежать спору.
«К сожалению, такого рода неловкий и несвоевременный подвиг со­
вершил г. Гончаров своим романом „Обрыв“».1
В ожесточенной борьбе против Волохова критики, естественно, не
удерживались от преувеличений и начинали терять историческую и худо­
жественную перспективу.
Это была крайность: художественные достоинства романа нельзя
игнорировать. Тургенев, враждебно настроенный против «Обрыва», писал
Анненкову (январь 1869 года), еще не дочитав романа до конца: «отды­
хаешь, как попадешь в дом к Татьяне Марковне и в уездный город...
Там есть вещи хорошие. . .».2 В. П. Боткин, тоже не одобрявший
«Обрыва», писал Фету (июнь 1869 года): «А между тем однако ж какой
талант, какая изобразительность описаний!».3
Действительно, как ни сильны консервативные тенденции в «Об­
рыве», роман имеет большие реалистические достоинства. В «Обрыве»
мастерски даны картины русской природы. Хороши и описания бытовые,
жанровые — той же усадьбы Малиновки или глухого губернского города.
Рукой опытного мастера изображены дворовые бабушки (Марина и Саве1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, Гос­
литиздат, М., 1937, стр. 147.
2 «Русское обозрение», 1894, № 3, стр. 20.
? А. Фет. Мои воспоминания, ч. II. М., 1890, стр. 196.

444

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

лий), идиллическая пара — Марфинька и Викентьев, учитель Леонтий
Козлов и его жена, друг бабушки Тит Никоныч Ватутин. Перерабатывая
роман в окончательном тексте, Гончаров не мог, да и не хотел устранить
многих элементов того критического реализма, в каком строилась первона­
чальная концепция романа. Черты крепостнического хозяйствования ба­
бушки сбереглись и в окончательном тексте. Старый взяточник, ханжа и
насильник Тычков зло разоблачен в публичном столкновении с Райским.
Сам Райский, как уже отмечалось выше, изображен остро критически,,
подчас сатирически, как «лишний человек», и в трактовке этого образа
Гончаров приближался к тому пониманию «лишних людей», «людей соро­
ковых годов», какое в 70—80-х годах давал Салтыков.
Крупнейшим творческим достижением Гончарова в «Обрыве» был.
образ Веры. Как ни смягчал автор этот образ для окончательного текста
романа, Вера всё же оставалась сильным, непокорным характером, проте­
станткой. Ее тип родствен Ольге Ильинской, но дан еще глубже и силь­
нее. Ее борьба в кругу бабушки, Райского, Волохова и Тушина полна дра­
матизма. Это придает роману динамичность. Недаром «Обрыв» много раз
инсценировался для театра и кино. Образ Веры принадлежит к лучшим:
женским образам в классической русской литературе — наряду с Татьяной
Лариной, Наташей Ростовой, Лизой Калитиной, Еленой из «Накануне»Сам Гончаров старался отвести вопросы о прототипе Веры, утвер­
ждал, будто такого прототипа не было. На самом же деле тот подъем и
проникновенность, с какой обрисованы Вера и ее борьба, обусловлены не­
только творческой фантазией автора, но и подлинными событиями жизни,
затронувшими Гончарова. Жена Вл. Н. Майкова, Екатерина Павловна,,
которою Гончаров был увлечен в течение нескольких лет, сама увлеклась
одним «нигилистом», бросила ради него мужа и детей и уехала на Кавказ,,
в коммуну. Е. П. Майкова около 1859 года переписывала для Гончарова
раннюю программу «Обрыва», а потом в письмах бранила его за Марка
Волохова. Несомненно, под влиянием Е. П. Майковой он сдерживался в об­
личениях Волохова, когда в начале 1869 года последний раз перерабатывал
«Обрыв» для «Вестника Европы». О Волохове он тогда писал ей: «Я его не
оскорблю, он у меня честен и только верен себе до конца» (VIII, 386)Если в роман Обломова и Ольги было вложено Гончаровым лично пере­
житое из его романа с Е. В. Толстой, то роман Веры и Волохова, с вме­
шательством Райского, отобразил, — конечно, в творческой переработке, —
нечто из увлечения Гончарова Е. П. Майковой. Отсюда — энергия и
страстность, с какой Гончаров раскрывает драму Веры.
Белинский по поводу «Обыкновенной истории» писал о Гончарове:
«К особенностям его таланта принадлежит необыкновенное мастерство ри­
совать женские характеры... Женщины Гончарова живые, верные действи­
тельности создания. Это новость в нашей литературе» (XI, 119, 120).
Мы помним, что Добролюбов говорил то же по поводу «Обломова» То же сказали бы оба по поводу «Обрыва» и в особенности о Вере.1

6
В конце 1873 или в начале 1874 года Гончаров начал очерк-рассказ
«Поездка по Волге», где удачно зарисованы образы столичного художника
и деревенской старушки, но не докончил работу и оставил ее в рукописи.
1 Подробнее об «Обрыве» см. в статье Н. К. Пиксанова в «Ученых записках Ленин­
градского Государственного университета», № 173, 1954, стр. 185—257.

ГОНЧАРОВ

445

В 1888 году Гончаров напечатал очерк «Слуги старого века», примыкав­
ший по содержанию и стилю к «Обломову». Очерк был, в сущности,
мемуарным и включался в целую группу новых мемуарных работ Гонча­
рова. Сюда относятся: «Заметки о личности Белинского» (1874, 1881);
«Необыкновенная история»
(1875—1876,
1878); «В университете»
(1870-е годы, 1887); «На родине» (1887, 1888); сюда же можно отнести
«По Восточной Сибири» (1891)—осколок «Фрегата Паллада». Все эти
работы являются ценными приобретениями русской мемуарной литера­
туры. Они точны, правдивы, искренни, живы, образны, полны умных,
зорких наблюдений. «Заметки» о Белинском, проникнутые любовью
ж нему, чутким пониманием его личности, замечательны по правдивости, по
важному значению их для нашего познания самого Гончарова. Своеобразна
«Необыкновенная история (Истинные события)» — целая книга, написан ­
ная еще в 70-х годах, но остававшаяся в бумагах Гончарова до 1924 года.
Это история отношений Гончарова и Тургенева, бывших в давней тяжелой
ссоре, искаженно и тенденциозно изложенная автором в ту, пору, когда он
находился в состоянии серьезного нервного заболевания, — тем не менее
ценная для понимания литературной жизни 40—70-х годов.
Особую группу образуют критические статьи Гончарова. Они десят­
ками лет оставались в рукописях и опубликованы посмертно. Таковы:
«Материалы, заготовляемые для критической статьи об Островском»,
«Предисловие к роману „Обрыв“», «Намерения, задачи и идеи романа
„Обрыв“», статья о «Гамлете», «Отзыв о драме „Гроза“ Островского»,
отзыв о картине Крамского. Теперь, располагая их текстами, мы видим,
сколько ценных мыслей Гончарова оставались неизвестными и как хо?
рошо продуманы были его воззрения на искусство и литературу.
Впрочем, несколько крупных критических этюдов Гончаров всё же сам на­
печатал: «Мильон терзаний» (1872), «Лучше поздно, чем никогда»
(1879), беллетризованный «Литературный вечер» (1880), письмо о Пуш­
кине (1880),
«Заметка по поводу юбилея
Карамзина»
(1866),
«В. Н. Майков» (1847). Первые три вместе с «Заметками о личности
Белинского» были изданы и отдельной книгой в 1881 году («Четыре
очерка»).
Вся эта часть литературного наследия Гончарова, обширная и цен­
ная, обогащается еще целой вереницей частных писем Гончарова, где он,
всегда осторожный и связанный в своих печатных высказываниях, говорил
смелее и свободнее — нередко о самых существенных вопросах литературы,
искусства и общественности. Привлекая все эти материалы, мы теперь
получаем возможность воссоздать литературные воззрения Гончарова и его
творческий метод с большой полнотой.
С молодости Гончаров живо интересовался классическим искусством.
С искусством античным и западноевропейским Гончаров знакомился
во время своих заграничных поездок. О фламандской живописи он говорит
в «Обыкновенной истории» и в не напечатанной при жизни статье об
Островском. В неопубликованном предисловии к «Обрыву» Гончаров пи­
шет о Рафаэле, Корреджио. В других случаях он ссылается на Рубенса,
на Гвидо Рени, Тициана, Рембрандта; в письме к С. А. Никитенко (1870)
он говорит о картине Ораса Верне «Взятие Арабской Смалы» в Версаль­
ской галерее. Столь же хорошо осведомлен был Гончаров и в русской жи­
вописи. Интересны его суждения об А. А. Иванове и его картине «Явле­
ние Христа народу» (в предисловии к «Обрыву») и о картине Н. Ге («Что
есть истина?) и др. Передвижничество зародилось и развилось на глазах
Гончарова и нашло в нем сильного сторонника.

446

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

О картине Крамского «Христос в пустыне» Гончаров написал заме­
чательное рассуждение. В этой статье писатель берется обсуждать чрезвы­
чайно щекотливый для того времени вопрос: о пределах свободы худож­
ника в трактовании религиозных, евангельских сюжетов, о приемах живо­
писного изображения Христа. И вот его общий вывод о религиозной
живописи: «Современным реалистам остается придерживаться одной исто­
рической правды и ее одну освещать своею художественною фантазиею. . .»
(VIII, 231). И рядом с ним другой, дополнительный: «...бессильно стано­
вится искусство, когда оно вздумает из человеческих границ выступить
в среду чудесного и сверхъестественного!» (VIII, 225).
Эта проповедь независимого от религиозной традиции, свободного
художественного реализма была глубоко родственна всему мощному дви­
жению реализма в русском искусстве 60—70-х годов — в литературе^
живописи, музыке. Она противоречит тому трафаретному представлению,
которое отождествляет Гончарова-писателя с Гончаровым-цензором.
Следует отвести и еще одно, ставшее трафаретным, суждение о Гон­
чарове: будто он «фламандец» в своем художественном методе. С прямой
тенденцией обезвредить Гончарова убеждал в этом читателей Дружинин.
Гончаров высоко ценил фламандскую школу живописи. В своем творчестве
он создал немало бытовых картин в духе фламандской школы. Но быто­
выми зарисовками отнюдь не исчерпывается его художественное наследие.
Под фламандство, под «поэзию обыденности», «хозяйственной прозы»
никак не подойдут душевные метания молодого Александра Адуева, слож­
ная жизнь Райского, образы гончаровских героинь, душевная драма Веры,
глубокий психологический анализ Обломова, гениальное раскрытие обло­
мовщины как социально-исторического явления.
И теоретические построения Гончарова были несравненно глубже и
шире «фламандства». Не бытовизм, не натурализм, а реализм стал его
боевым лозунгом и методом. «Реализм есть одна из капитальных основискусства», — утверждал Гончаров (VIII, 170). К реализму он шел, как
мы видели выше при обзоре его раннего творчества, через преодоление
ультраромантизма. Теорию и методы реализма он воспринимает как уроки
и выводы всей мировой истории искусства.
Если Гончаров был знатоком пластических искусств античности, За­
пада и России, то еще в большей степени он является знатоком мировой
литературы.
В связи с характеристикой университетских лет и ранней жизни
в Петербурге отмечалось, как широко изучал Гончаров античные и запад­
ные литературы — не только Данте, Шекспира, Гете, Сервантеса, Байрона,,
но и Тасса, Клопштока и Оссиана.
Гончаров прошел через увлечение французской литературой, через
увлечение французским «физиологическим очерком», Бальзаком. Правди­
вость творчества Бальзака, сообщавшая его произведениям огромную по­
знавательную ценность, роднилась с такой же правдивостью у Гончарова.
Подобно тому, как Маркс и Энгельс благодаря этой правдивости могли
делать из художественных произведений Бальзака выводы более глубокие
и далекие, чем сам автор, так и революционный демократ Добролюбов
смог углубить и расширить понимание обломовщины, как этого и не пре­
дугадывал сам Гончаров.
Гончаров уже сложился как писатель, когда во французской литера­
туре стали выступать Флобер, Золя, Додэ, братья Гонкуры. Гончаров
признавал их как талантливых писателей, и характерно, как он их пони­
мал: «.. . истинно талантливые французы, как Эмиль Золя, А. Додэ и дру-

ГОНЧАРОВ

447

гие — поняли и значение нашей натуральной школы и стали самостоя­
тельно на этот новый для них путь. Собственно, Тургенев был их учите­
лем, т. е. молодых начинающих писателей там..., близость сходства с на­
туральной школой заключается более в психологических характерах,
отчасти в фабуле, а не во внешних приемах» («Необыкновенная
история»).1
Гончаров высоко ценил Шекспира, Байрона. Но ближе всего ему была
не драма, не лирика или поэма английская, но английский роман. Гончаров
внимательно следил за новейшей английской беллетристикой. Он отлично
знал Вальтера Скотта. Близки к кругу его творческих задач были романы
Теккерея и творчество Диккенса. В оценке Диккенса Гончаров сближался
с Белинским.
Но в центре интересов Гончарова всегда была русская литература.
Гончаров интересовался развитием русской литературы в XVIII веке.
Огромное место в его творческом сознании занял Грибоедов. Первое изда­
ние «Горя от ума» вышло в Москве в 1833 году, когда Гончаров был
московским студентом. Ранняя постановка комедии, с участием Щепкина,
Мочалова, Львовой-Синецкой, Ленского и др., относится к тем же годам,
и Гончаров навсегда сохранил «впечатления о той игре». В художественных
своих произведениях, в статьях, мемуарах он постоянно вспоминает и ци­
тирует «Горе от ума». Пьеса Грибоедова положительно стала «вечным
спутником» его литературного мышления. Блестящим итогом таких раз­
мышлений явилась статья Гончарова «Мильон терзаний» (1872), в кото­
рой превосходный анализ постановки «Горя от ума» в 1871 году в Але­
ксандрийском театре сочетался с тонкими замечаниями об игре отдельных
актеров, анализ самой пьесы как «сценического действия» — с гениальным
раскрытием ее драматургической композиции и общей эстетической и ли­
тературно-исторической оценкой произведения. В истолковании образа
Чацкого и «борьбы, важной и серьезной, целой битвы», какую он ведет
с косным обществом, сказалась присущая Гончарову прогрессивная тен­
денция, а в горячей защите Софьи Фамусовой и раскрытии моральных сил
и достоинств девушки, изуродованной oкpvжaющeй средой, проявился
вновь гуманизм Гончарова, его «осердеченный ум».
Горячо возражая старой критике на утверждение, будто в «Горе от
ума» нет движения, нет действия, Гончаров мастерски раскрывает «тон­
кую, умную, изящную и страстную комедию в тесном, техническом
смысле», «комедию-интригу», комедию интимную (VIII, 56), но гениально
связанную с общественной борьбой Чацкого. В своем истолковании героя
Гончаров подчеркивает, что в образе Чацкого органически сочетается
с ролью влюбленного юноши другая роль — «роль гораздо большего,
высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой
и родилась вся комедия» (VIII, 58). Это роль общественного борца. Чац­
кий— воин «и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и —
всегда жертва» (VIII, 72). Замечательно, что Гончаров высоко ставит
Чацкого-борца в сравнении с Онегиным и Печориным, считая, что Чацкий
как личность «несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печо­
рина» (VIII, 56).
Статья Гончарова является превосходным комментарием к «Горю
от ума». Она не менее важна и для понимания Гончарова и его творчества.
Выше не раз приходилось отмечать, что «Обыкновенная история», «Обло­
мов» и «Обрыв» в общей ранней концепции, да и в завершенном своем
1 Сборник Российской Публичной библиотеки, т. II, 1924, стр. 116—117.

448

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

виде являются трилогией об обломовщине, о старом, умирающем барстве
крепостнической эпохи. Трилогия захватывает и усадебное, и городское, и
столичное (петербургское) барство. Нехватало только московского бар­
ства, как своеобразного варианта. «Мильон терзаний» восполнил этот про­
бел в картинной галерее Гончарова. Следует подчеркнуть, что эта знаме­
нитая статья Гончарова написана художественно: с элементами яркой
образности, с характеристическими эпитетами, меткими сравнениями,
с метафоричностью, сильной эмоциональностью, с таким проникновением
б психологию персонажей, какое доступно только
писателю-художнику.
Фамусовщина, конечно, не обломовщина, но в общей критике «отжившего
века» Гончаров сумел сблизить их (вспомним «снотворный застой», в ко­
тором вырастала Софья Фамусова).
Тяга Гончарова к «положительному герою», какая проявляется во
всех трех романах Гончарова, нашла свое удовлетворение в образе Чац­
кого. Несомненно, что о Чацком Гончаров говорит с большим увлечением,
чем о собственных «положительных» героях: Адуеве-старшем, Штольце,
Тушине. Гончаров пишет:
«Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого — и
кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела, — будет ли
то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне,—ни группировались
люди — им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета
„учиться, на старших глядя“, с одной стороны, и от жажды стремиться от
рутины к „свободной жизни“ вперед и вперед, с другой».
И далее: «В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут
вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова, — и если не слова, то
смысл и тон раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки
здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда» (VIII, 73).
Гончаров ищет и находит Чацких не только в литературе, но и в по­
длинной жизни. Гончаров называет только двух таких Чацких в русской
жизни — и выбор примеров замечателен. «Вспомним не повесть, не коме­
дию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов
с старым веком, например, Белинского. Многие из нас знали его лично,
а теперь знают его все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям —
и в них звучат те же мотивы и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого.
И так же он умер, уничтоженный „мильоном терзаний“, убитый лихорад­
кой ожидания и недождавшийся исполнения своих грез, которые теперь —
уже не грезы больше» (VIII, 73). Другой пример — Герцен с его «Коло­
колом»: «...вспомним его стрелы, бросаемые в разные темные, отдален­
ные углы России, где они находили виноватого. В его сарказмах слышится
эхо грибоедовского смеха и бесконечное развитие острот Чацкого»
(VIII, 73). Эти строки писались через два года после «Обрыва» и вскоре
после смерти Герцена — писателем, который сам был беспощадно высмеян
Герценом в «Колоколе».
Несомненно, что «Мильон терзаний» является самым прогрессивным
документом в литературно-теоретическом наследии Гончарова. Сам Гончаров
связывает «Мильон терзаний» с «Обрывом» в одном пункте. Указывая,
что Фамусов, «от страха за себя, за свое безмятежно-праздное существо­
вание», клевещет на Чацкого: «Да он властей не признает!», Гончаров
продолжает: он лжет, «потому что ему нечего сказать, и лжет всё то, что
жило ложью в прошлом. Старая правда никогда не смутится перед новой —
она возьмет это новое, правдивое и разумное бремя на свои плечи»
(VIII, 72).
Но в «Обрыве», как «больное и ненужное», отвергнуто новое Марка
Волохова и благосклонно принято новое Тушина. И в «Мильоне терзаний»

ГОНЧАРОВ

449

мы наблюдаем осторожный отбор, своеобразную селекцию семян будущего,
нового. «Живучесть роли Чацкого, — пишет Гончаров, — состоит не в но­
визне неизвестных идей, блестящих гипотез, горячих и дерзких утопий...,
у него нет отвлеченностей» (VIII, 71). А в дальнейших рассуждениях —
прямые намеки на «новых людей», на «нигилистов», на Волоховых. «Про­
возвестники новой зари, или фанатики, или просто вестовщики — все эти
передовые курьеры неизвестного будущего являются — и по естественному
ходу общественного развития — должны являться...» (VIII, 71), но они,
к их невыгоде, противопоставляются Чацкому. «Он не теряет земли из-под
ног и не верит в призрак... Перед увлечением неизвестным идеалом, перед
обольщением мечты, он трезво остановится, как остановился перед бес­
смысленным отрицанием „законов, совести и веры“ в болтовне. Репетилова,
и скажет ему свое: „Послушай, ври, да знай же меру!“. Он очень положи­
телен в своих требованиях и заявляет их в готовой программе. ..»
(VIII, 71). Чацкий, уверяет Гончаров, примиряет новую правду со ста­
рой правдой: «Он не гонит с юношескою запальчивостью со сцены всего,
что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естествен­
ным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что мо­
жет и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку:
просит дела, но не хочет прислуживаться, и клеймит позором низкопоклон­
ство и шутовство. Он требует „службы делу, а не лицам“, не смешивает
„веселья или дурачества с делом“, как Молчалин, — он тяготится среди
пустой, праздной толпы „мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных
стариков“, отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чино­
любия и проч. Его возмущают безобразные проявления крепостного права,
безумная роскошь и отвратительные нравы „разливанья в пирах и мотов­
стве“ — явления умственной и нравственной слепоты и растления»
(VIII, 71). Чтобы не было недоразумений о «готовой программе», Гонча­
ров еще раз педантически перечисляет свободы, каких добивается Чацкий:
«...это — свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми око­
вано общество, а потом свобода — „вперить в науки ум, алчущий позна­
ний“ или беспрепятственно предаваться „искусствам творческим, высоким
и прекрасным“, — свобода „служить или не служить“, „жить в деревне
или путешествовать“, не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, —
и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе — от несвободы»
(VIII, 71—72). Какие дальнейшие очередные шаги к свободе, не указано,
но они должны быть «подобными» перечисленными и не давать оснований
к наименованию «разбойником или зажигателем».
В этой характеристике Чацкий заметно снижен в своей идейности.
То, что для нас очевидно, то, о чем говорили в печати до Гончарова не
только Герцен, но и Аполлон Григорьев, то, что Чацкий представляет де­
кабризм, об этом ни одним словом не упоминает Гончаров. Между тем
в революционную программу декабризма входила борьба не только с кре­
постным правом, но и с самодержавием. Гончаров не мог сочувствовать
такой борьбе декабристов-Чацких, и она замолчана в «Мильоне терзаний».
«Блестящие гипотезы», «дерзкие утопии», т. е. социалистические теории,
прямо отвергнуты в статье.
Но, подобно тому как образы «Обломова» даны в такой типизации,
что могут быть истолкованы смелее и шире, чем хотел бы автор, так и
формулы «Мильона терзаний» даны в такой обобщенности, что также
могут пониматься шире. Многое в статье продумано так глубоко и
сформулировано так сильно, что сохраняет свою жизненность и по сей
день.
29

История русской литературы, т. VIII

450

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

★
Близок Гончаров к нашей современности и в своих общих определе­
ниях Пушкина. Накануне пушкинского юбилея 1880 года Гончаров ска­
зал то, что в дни юбилея 1937 года стало нашей крылатой формулой.
В статье «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров писал: «...Пушкин —
отец, родоначальник русского искусства, как Ломоносов — отец науки
в России. В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились
потом все роды и виды искусства во всех наших художниках...»
(VIII, 145).
Глубина литературно-исторической мысли Гончарова сказалась в том,
что он, как отмечалось выше, вопреки агитации литературной группы
Дружинина, утверждал единство направления Пушкина и Гоголя. Не
менее замечательный взгляд высказывает Гончаров на гоголевское отри­
цание.
«Русская беллетристика со времени Гоголя, — писал Гончаров, — всё
еще следует по пути отрицания в своих приемах изображения жизни, — и
неизвестно, когда сойдет с него, сойдет ли когда-нибудь и нужно ли схо­
дить?» (VIII, 101—102).
Словно откликаясь на «Очерки гоголевского периода» Чернышевского,
Гончаров пишет о Гоголе, что его именем «назван период, продолжающийся
поныне до гг. Слепцова, Успенского, Решетникова и других — в беллетри­
стике, с Белинского до Добролюбова — в критике и публицистике»
(VIII, 108). О Гоголе Гончаров постоянно упоминает в своих критических
статьях и литературных письмах. Совершенно ясно, что Гоголь, как и
Пушкин, был вечным спутником творческой и литературно-теоретической
мысли Гончарова. Правда, в том же очерке, где Гончаров говорит о Пуш­
кине как о своем учителе, он заявлял: «Гоголь на меня повлиял гораздо
позже и меньше; я уже писал сам, когда Гоголь еще не закончил своего
поприща» (VIII, 146). Однако еще в «Счастливой ошибке» (1839) мы от­
мечали влияние Гоголя. Картина тропической ночи в Атлантическом
океане во «Фрегате Паллада» (т. I, гл. 3) по своему лирическому стилю
близка к описаниям природы в украинских повестях Гоголя. Сопоставляя
«Обломова» и «Женитьбу» Гоголя, мы выносим неотразимое впечатление
родства этих двух произведений, столь различных между собой по жанру,
по объему и пр. Родствен язык двух слуг — Захара и Степана. Родственны
друг другу и по сюжетной функции, и типажу, и по фразеологии Тарантьев
и Кочкарев. Есть психологическое сходство — именно в нерешительности —
между Обломовым и Подколесиным. Рассуждения Обломова о себе самом
в восьмой главе первой части романа живо напоминают гоголевскую харак­
теристику Плюшкина и заглохших в нем хороших чувств. Еще Добролю­
бов указывал на сходство между Обломовым и Тентетниковым. Утро
Обломова поразительно напоминает утро Тентетникова. Походят друг на
друга оба героя и в сочинении проектов. Отметим, что второй том «Мерт­
вых душ» появился в печати около того времени, когда писался «Обломов».
Старички Молочковы в «Обрыве» очень родственны «старосветским по­
мещикам» Гоголя. Тот дар типизации, какой присущ создателю Хлеста­
кова, Манилова, Плюшкина, в высокой мере присущ и создателю
Обломова. Несомненно, Гончаров учился у Гоголя приемам типизации и
характеристики. Наконец, духом «отрицания» наполнены и трилогия об
обломовщине, и «Мильон терзаний».
В раннем творчестве Гончарова имеются следы хорошего знакомства
с Лермонтовым. Мотивы романтизма, которые явственны в стихах Гонча-

ГОНЧАРОВ

451

рова, в монологах (и тоже в стихах) Адуева-младшего, идут в значитель­
ной степени от лирики и поэм раннего Лермонтова. Но романтизм был
скоро изжит Гончаровым и даже стал предметом осмеяния в «Обыкновен­
ной истории». Глубже было влияние реализма Лермонтова, особенно
в разработке психологии героя. Здесь несомненна связь романов Гончарова
с «Героем нашего времени». Как высоко ставил Гончаров Лермонтова,
видно из его высказываний в «Лучше поздно, чем никогда»: «...Лермон­
тов, фигура колоссальная, весь, как старший сын в отца, вылился в Пуш­
кина. .. Вся разница в моменте времени. Лермонтов ушел дальше времени,
вступил в новый период развития мысли, нового движения европейской и
русской жизни и опередил Пушкина глубиною мысли, смелостью и новиз­
ною идей и полета» (VIII, 145, 146).
Гончаров был на шесть лет старше Тургенева, но в печати появился
позже. Впрочем, оба обратили на себя общее внимание одновременно:
один — «Обыкновенной
историей»,
другой — «Записками
охотника».
В общественно-литературном развитии Гончарова «Записки охотника»
сыграли большую и своеобразную роль. Гончаров не знал крестьянской
жизни, как не раз об этом сам говорил и писал. Между тем в системе его
воззрений и в самом творчестве, как мы видели, борьба с крепостничеством
занимала огромное место. С этой стороны «Записки охотника» оказали на
него сильное воздействие. Во все периоды жизни Гончаров с искренней
любовью относился к этому произведению. В 1858 году в качестве цензора
он боролся за разрешение второго издания «Записок»; в 1859 году, в письме
к самому Тургеневу, он называет «Записки» его «Илиадой» (VIII, 311).
В 1879 году в «Лучше поздно, чем никогда» он объяснял высокие достоин­
ства «Записок» тем, что Тургенев «с детства... пропитался любовью к род­
ной почве своих полей, лесов и ... сохранил в душе образ страданий насе­
ляющего их люда» (VIII, 173). Одно время, до романов Тургенева, Гонча­
ров склонен был недооценивать творческие силы Тургенева. Позднее он из­
менил свое мнение. В 1860 году он писал Тургеневу: «... не читая „Нака­
нуне«, я считал Вас слабее и всего того значения не придавал Вам, какое Вы
приобретаете этой повестью...» (VIII, 323). А через два года, после напе­
чатания «Отцов и детей» эти оценки еще больше повысились. В «Необыкно­
венной истории» Гончаров писал о романисте-сопернике: «... надо отдать пол­
ную справедливость его тонкому и наблюдательному уму: его заслуга — это
очерк Базарова в „Отцах и детях“. Когда писал он эту повесть, нигилизм
обнаружился только, можно сказать, в теории, нарезался, как молодой
месяц — но тонкое чутье автора угадало это явление и — по его силам,
насколько их было, изобразило в законченном и полном очерке нового героя.
Мне после, в 60-х годах, легче было писать фигуру Волохова с появившихся
массой типов нигилизма — и в Петербурге и в провинции».1 Когда Гонча­
ров для «Обрыва» продумывал проблему «новых людей», он не мог не изу­
чать опыт Тургенева. Когда в статье «Намерения, задачи и идеи романа
„Обрыв«» Гончаров вновь и вновь характеризует своего Волохова, он пере­
числяет его черты: «крайние, совершенно новые и дерзкие взгляды и поня­
тия», «его доктрина о какой-то новой жизни, которая должна возникнуть
на развалинах старой», «его смелый ум и отвагу», «задатки блестящих
дарований» (VIII, 132), — эти черты родственны Базарову.
Близко подошли друг к другу Гончаров и Тургенев и в оценке «людей
сороковых годов» и «лишних людей». Гончаров сам сделал крупный вклад
в литературу о «лишних людях». Своим романом «Обломов» он дал Добро1 Сборник Российской Публичной библиотеки, т. II, 1924, стр. 34.
29*

452

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

любову отличный материал для разработки темы о людях 40-х годов.
В связи со статьей Добролюбова об «обломовщине» и статьей Чернышев­
ского об «Асе», а также художественными произведениями, как «Дневник
лишнего человека», «Гамлет Щигровского уезда» и вереница иных произ­
ведений, в конце 50-х годов вспыхнула дискуссия о «лишних людях», где
против Чернышевского и Добролюбова выступили идеологи дворянского
либерализма, а также Герцен, в период либеральных своих заблуждений.
Тургенев был в этой последней группе; он реабилитировал «лишнего чело­
века» в конце романа «Рудин»; он благодарил Герцена за его статью «Лиш­
ние люди и желчевики» («сугубо тебе благодарен» — «и за нас, лишних,
заступился»).1 Всем своим идейным воспитанием обязанный 40-м годам,
вынесший из общения с Белинским свой гуманизм, Гончаров болезненно
относился к резкой критике людей 40-х годов, какую читал в статьях
Чернышевского, Добролюбова, Писарева, в сатирах Салтыкова. В ненапеча­
танном, как и многие другие статьи Гончарова, предисловии к «Обрыву»
(1869) Гончаров горячо вступился за «людей сороковых годов» и сумел
сказать много верного и убедительного. Он напоминал: «Белинскому, Гра­
новскому и прочим вокруг них приходилось рассеивать мрак не одного
эстетического неведения, а бороться еще с непробудной помещичьей, обще­
ственной, народной тьмой, будить умы от непробудного сна» (VIII, 107).
Гончаров адресовал свои возражения «молодым, современным людям» и
среди них, конечно, разумел и Писарева. Но Гончаров знал и помнил, что
вожди революционной демократии Чернышевский и Добролюбов, а вслед
за ними Салтыков, сурово борясь с «лишними людьми» и «людьми сороко­
вых годов» в новом общественном движении, умели сказать справедливое
слово о заслугах этих людей в прошлом.
Полемизируя с Писаревым и Евг. Утиным, Гончаров писал:
«Молодое поколение не застало и не видало прежнего быта, старой
жизни, следовательно, не знает старой скорби, того „недовольства41, как
оно называет безнадежную тоску, из которой не предвиделось выхода»
(VIII, 108). «Старая скорбь», «безнадежная тоска», несомненно, были пере­
житы Гончаровым в николаевское время. Но когда дальше Гончаров пишет
(в 1869 году!): «...на нашем веку настал новый век, осуществилось то,
за что боролись, чего добивались, за что терпели», и еще: «правительство
стало во главе прогресса, твердо пошло и идет по новому пути» (VIII,
108), — перед нами раскрывается ограниченность мировоззрения Гончарова,
чуждость его революционному мировоззрению Добролюбова.
В круге художественных образов и тем Гончаров и Тургенев сближа­
лись многократно. При своей мнительности, принявшей в поздние годы
жизни болезненные формы, Гончаров даже был убежден, что Тургенев
похищал у него литературные замыслы, образы, мотивы. Третейский суд
констатировал наличие отдельных совпадений в творчестве Тургенева и
Гончарова и правильно объяснил это единством объекта художественных
изображений писателей-реалистов в самой русской жизни. В письме к Тур­
геневу в 1860 году Гончаров прямо указывал на «общее» между художни­
ком Шубиным в «Накануне» и Райским. И действительно, этого сходства
нельзя отрицать ни в психологии обоих героев, ни в их отношении к герои­
ням. Образы Веры в «Обрыве» и Елены в «Накануне» тоже психологически
родственны; уход Веры за Волоховым в Сибирь (по ранней редакции) и
уход Елены с Инсаровым сходны между собой. Идиллия супругов Молоч­
ковых в «Обрыве» так же похожа на идиллию Фомушки и Фимушки
1 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену, 1892, стр. 128.

ГОНЧАРОВ

453

в «Нови», как и на идиллию Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны
у Гоголя.
С горячей симпатией относится Гончаров к творчеству Островского.
Оно всё прошло на глазах Гончарова. В 1882 году в письме к Островскому,
ко дню его юбилея, Гончаров смог подвести итоги драматургической деятель­
ности писателя-друга: «Вы один достроили здание, в основание которого
положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь» (VIII, 473).
Но и раньше, в течение десятилетий, Гончаров постоянно возвращался
к оценкам Островского. Две его статьи: «Отзыв о драме „Гроза“ Остров­
ского» (1860) и «Материалы, заготовляемые для критической статьи об
Островском» (1874), а также многие другие отзывы свидетельствуют
о симпатии и пристальном внимании к драматургу.
В своеобразном творчестве замечательного драматурга не могло не инте­
ресовать Гончарова изображение московского купечества, близкого по нра­
вам и быту тому провинциальному купечеству, из которого он сам вышел.
Много раз Гончаров отмечал, что Островский воссоздал в своих пьесах осо­
бый мир, мало понятный «образованному большинству». Особенно ценил
Гончаров «Грозу». В своем отзыве об этой пьесе, написанном по заданию
Академии Наук, Гончаров говорит:
«Не опасаясь обвинения в преувеличении, могу сказать по совести, что
подобного произведения, как драмы, в нашей литературе не было. Она бес­
спорно занимает и, вероятно, долго будет занимать первое место по высо­
ким классическим красотам». Особенно он поражается смелостью создания
образа Катерины: «...увлечение нервной, страстной женщины и борьба
с долгом, падение, раскаяние и тяжкое искупление вины, — всё это испол­
нено живейшего драматического интереса и ведено с необычайным искус­
ством и знанием сердца». Гончаров указывает, что «всякое лицо в драме
есть типический характер, выхваченный прямо из среды народной жизни,
облитый ярким колоритом поэзии и художественной отделки... Автор дал
целый, разнообразный мир живых, существующих на каждом шагу лично­
стей» (VIII, 206, 207). Из суждений о Кабанихе мы начинаем понимать, что
обличения Островского в купеческом мире «слепого, завещанного преда­
ниями деспотизма», «уродливого понимания долга» (VIII, 207) были для
Гончарова особенно близки, так как сам он обличал такие же недостатки
в другом своеобразном мире — в мире архаического дворянства: и в Обломовке, и в Малиновке. Гончаров высоко оценил гуманизм Островского,
в творчестве которого «в этой бездне „темного царства“, как назвал его
Добролюбов, отразились все человеческие стороны, начиная с ужасающих
своим мраком преступности, безобразия, уродства до тонких и нежных моти­
вов души и сердца. . .» (VIII, 215). Однако Гончарову осталась чужда
та идеализация купечества, какую создал вокруг пьес Островского Аполлон
Григорьев.
В отношениях своих с Салтыковым-Щедриным Гончаров был противо­
речив; несмотря на всё различие их общественных позиций и литературных
взглядов, Гончаров всё же сумел отдать должное мастерству СалтыковаЩедрина как художника. Гончаров преклонялся пред «Господами Головле­
выми». В 1876 году Гончаров написал замечательное письмо Салтыкову.
Еще не имея отдельного издания «Головлевых», еще не прочтя до конца
романа в журнальном тексте, Гончаров спешит послать автору свой обшир­
ный критический отзыв об Иудушке— одно из ценнейших высказываний
Гончарова.
«Вы, работая над ним, сами, может быть бессознательно, чувствовали
объективное величие этого типа, ибо Вы обыкновенно сами бьете по щекам

454

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

горячо Ваших героев, к нему обращаетесь только с язвительной, чуть не
почтительной иронией. Да иначе и нельзя: что можно прибавить, какую
дать пощечину — вдобавок к ужасающей детали о тарантасе!
«Поэтому он и не удавится никогда, как Вы это сами увидите, когда
подойдете к концу. Он может видоизмениться во что хотите, то есть
делаться всё хуже и хуже: потерять всё нажитое, перейти в курную избу,
перенести все унижения и умереть на навозной куче, как выброшенная ста­
рая калоша, но внутренно восстать — нет, нет и нет! Катастрофа может его
кончить, но сам он на себя руки не поднимет! Разве сопьется — это еще
один возможный, чисто русский выход из петли!» (VIII, 460).
Правда, Гончаров неодобрительно высказывался о «злободневных»
произведениях Салтыкова-Щедрина. Но было бы грубой ошибкой заклю­
чать, что Гончаров отвергает сатиру как художественный жанр, в частности,
сатиру Салтыкова. Сочувственно упомянул Гончаров «Современную идил­
лию» последнего. У него имеется и обобщающая оценка Салтыкова-сати­
рика. В дружеском письме к А. Ф. Писемскому в 1873 году по поводу его
пьесы «Ваал» читаем: «Современную, текущую жизнь и нельзя уложить
в такой прочной и серьезной форме, как драма, даже трудно и в романе,
чему служит доказательством Ваше же „Взбаламученное море“. Это воз­
можно в простой хронике или, наконец, в таких блестящих, даровитых
сатирах, как Салтыкова, не подчиняющихся никаким стеснениям формы и
бьющих живым ключом злого, необыкновенного юмора и соответствую­
щего ему сильного и оригинального языка» (VIII, 425). Самый горячий
сторонник великого сатирика не смог бы сказать лучше.
Следует учесть, что такие отзывы о Салтыкове-Щедрине Гончаров
давал после того, как прочел его суровую отповедь на «Обрыв» — «Улич­
ную философию».

Болезненно мнительный, неуравновешенный в быту, Гончаров был,
однако, тверд, независим, смел в идейных вопросах и спорах, не боясь
расхождений с умеренными и сближений с представителями прогрессивного
лагеря. Свою горячую статью о «трибуне» и «литературном Марате» Бе­
линском Гончаров написал после нападок на Белинского в печати со сто­
роны Достоевского. Когда близкий Гончарову в политическом либерализме
Дружинин выдвигал «пушкинское направление» против «гоголевского»,
опорочивая критический реализм, Гончаров убежденно утверждал единство
пушкинско-гоголевского направления и стал на сторону гоголевского
«отрицания». Этим он солидаризировался с «Очерками гоголевского
периода» Чернышевского — против того же Дружинина. От прогрессивной
критики Гончаров взял многие черты своих теоретических взглядов; он
твердо отрицал «чистое искусство», проповедуя искусство идейное и на­
родное.
Особый круг отношений связывает Гончарова с вождями революцион­
ной демократии 60-х годов — Чернышевским и Добролюбовым. Только
теперь, когда нам стали впервые доступны многие ценнейшие высказыва­
ния Гончарова и уяснился смысл борьбы общественных группировок
в 60-е годы, становится возможным правильно понять эти отношения.
Отрицательные отзывы Гончарова о романе Чернышевского «Что
делать?» не могут определить полностью отношение писателя к этому ро­
ману. Несомненно, Гончаров внимательно читал «Что делать?». Роман
появился, когда Гончаров обдумывал образ Волохова, «нового человека».
Для Гончарова роман Чернышевского был документом эпохи, ценнейшим

ГОНЧАРОВ

455

И. А. Гончаров.
Гравюра на меди И. Пожалостина по фотографии 1873 г.

материалом для проверки Волохова. Выше отмечалось, что Гончаров не
отказывал своему герою-нигилисту ни в уме, ни в дарованиях, ни в сме­
лости, ни в готовности служить общему благу. Несомненно, здесь отозва­
лись и впечатления от романа Чернышевского, где ему запомнились: «идеал
людей — любовь к труду», «всеобщая любовь друг к другу», уничтожение
эксплуатации, самоуважение новых людей, которое «крепче тех правил,
которые отделяют старых людей от разных мерзостей». Несомненно, что
создание образа Волохова, путем сопоставления с героями Чернышевского,
удержало Гончарова от полного сближения своего произведения с охрани­
тельными романами.
Выше указывалось, что взгляды Гончарова на «пушкинское» и «гого­
левское» направления в литературе родственны взглядам Чернышевского,
как и высокая оценка Чернышевским творчества Пушкина; общим у них
был и культ Белинского.
С Добролюбовым особенно сблизило Гончарова то сильное влияние
его критических работ, которое испытал на себе автор «Обломова». Как и

456

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Белинского, Гончаров часто вспоминает Добролюбова в своих литератур­
ных высказываниях. Так, в статье об Островском (1874) он сочувственно
ссылается на статью Добролюбова «Темное царство». В статье об «Об­
рыве», сетуя, что «никто не увидел теснейшей органической связи» между
его тремя романами, Гончаров пишет: «Белинский, Добролюбов — конечно,
увидели бы» (VIII, 118).
В статье «Лучше поздно, чем никогда» (1879) суждения Гончарова об
Онегине и Печорине, как уже отмечалось выше, близки к суждениям
Добролюбова в статье «Что такое обломовщина?». Вообще эстетические
принципы Добролюбова, сформулированные в этой статье в применении
к роману «Обломов», родственны Гончарову, как это указывалось выше.
Добролюбов ставил проблему художественного обобщения дробных явле­
ний жизни, проблему типизации; Гончаров необычайно глубоко ответил на
эту проблему своим «Обломовым».
В биографической литературе о Гончарове есть тенденция объяснить
резкие отзывы Гончарова о «Русском слове» и о Писареве личным раз­
дражением против критика за его отрицательные отзывы о романах писа­
теля. Но высказывания Гончарова только в малой степени могут быть
объяснены личной обидой. С другой стороны, социально-политические и
философские воззрения Писарева были не менее враждебны Гончарову,
чем те же воззрения Чернышевского и Добролюбова. Решающее значение
для Гончарова имели нападки Писарева и его круга на Пушкина; попытки
снижения Белинского, общее отрицание искусства и многое иное в статьях
Писарева признавалось Гончаровым вредным для развития художествен­
ной литературы и искусства. Гончаров много раз высказывался против
Писарева и его группы. Гончаров избегал называть имена и говорил об
«ультра-реалистах», о «новых реалистах», «молодых критиках», «молодых
публицистах». Это могло вводить в заблуждение, и действительно кое-кто
счел, будто он полемизирует против всего лагеря революционных демо­
кратов.
Из всего сказанного следует, что близость Гончарова к группе
«Современника», к Чернышевскому и Добролюбову (а также и к Салты­
кову) по многим взглядам на литературные явления была большей, чем
это допускали до сих пор.

7
Анализ жизни и творчества Гончарова свидетельствует о том, что бур­
жуазный либерализм, подготовленный купеческими традициями семьи,
углубленный потом влияниями кружка Майковых и службой в Петербурге,
составил основное содержание взглядов Гончарова, устойчивых, сбережен­
ных до конца жизни. Философский материализм, политический револю­
ционизм, социалистические теории остались чужды Гончарову — даже
в молодости, в те годы, когда Тургенев считал Фейербаха «единственным
человеком» в Германии, когда Достоевский и Салтыков были петрашев­
цами. Даже Белинский, в пору своей наибольшей зрелости и силы, не за­
разил Гончарова своим социалистическим энтузиазмом.
Тем не менее на примере того же Белинского можно убедиться, как
чуток бывал Гончаров к идеологическим влияниям. Влияние Белинского
отразилось и в первом романе Гончарова, и в целостном замысле трилогии
об обломовщине, и в гениальном этюде о «Горе от ума», и в его литера­
турно-творческих высказываниях. Смерть Белинского была огромной по­
терей лично для Гончарова, для его художественного творчества. В из-

ГОНЧАРОВ

457

вестной степени роль Белинского перешла к Добролюбову. Гончаров не
был в личном общении с гениальным молодым критиком, но его статья
«Что такое обломовщина?» произвела на прославленного уже писателя
огромное впечатление. В «Лучше поздно, чем никогда» Гончаров с глубо­
кой искренностью удостоверяет, что в своем лучшем создании, образе
Обломова, он только позже сам нашел всё то, на что указал Добролюбов.
Как мы только видели, влияние Добролюбова сказалось и на теорети­
ческих высказываниях Гончарова. Поэтика монументального романа, ти­
пизирующего крупные, длительные явления жизни, была поддержана и
превосходно оправдана в статье Добролюбова. Именно Добролюбов
раскрыл роман Гончарова передовой русской литературе, отбросив тенден­
ции дворянского либерализма (типа Дружинина). Смерть Добролюбова
была вторым огромным лишением для Гончарова-писателя.
Выше приводились данные, рисующие фальшивое, безысходное поло­
жение Гончарова в цензурном ведомстве. В «Необыкновенной истории»
Гончаров об этом пишет так:
«А потом преследовали еще за то больше всего, что я не служил
прямо и непосредственно, как чиновник, своими сочинениями ультра-кон­
сервативным целям, зачем не вступал в открытую полемику с радикализ­
мом, не писал статей в газетах или романов, карая нигилизм и поддержи­
вая коренные основы общественного порядка, религии, семьи, правитель­
ства и т. д. И всё это вызвало на меня бурю».1 Мы видели: Гончаров
погнулся под таким давлением. Как он сам пишет, в «Обрыве» «поддер­
жано и уважение к религии, в лице Веры, и подрывается в лице Волохова
радикализм.. .».2
Но в романе сбереглось немало черт из раннего антикрепостнического
замысла. À в теоретических воззрениях романиста навсегда сохранились
многие прогрессивные элементы. В письме к жене поэта А. К. Толстого,
Софье Андреевне, в 1870 году, выдвинув тезис, что «литература не как
роскошь, не особенное какое-то занятие, а как воздух должна питать всё
общество...», Гончаров протестует против равнодушия к народному
языку:
«У нас некоторые заглядывают очень далеко вперед, я знаю: гово­
рят, что это не важно, что даже национальность есть задержка, что впереди
где-то стоит идеал слияния народностей, религий, языков, следовательно,
немецкий ли элемент, русский ли возьмет верх, лишь бы было общее благо
и т. д.». Гончарова беспокоят такие мнения. Оговорившись: «Я не с точки
зрения шовинизма или квасного патриотизма боюсь за язык»,— Гончаров
продолжает: «...всё же я думаю, все народы должны придти к этому
общему идеалу человеческого конечного здания — через национальность,
то есть каждый народ должен положить в его закладку свои умственные и
нравственные силы, свой капитал. А мы кладем это как-то вяло и лениво
да еще упрямимся не говорить по-русски! А другие и подавно не учатся
нашему языку да и не для чего: все говорят у нас на чужих языках»
(VIII, 414—415).
«...Патриотизм, — пишет Гончаров, — не только высокое, священное
и т. д. чувство и долг, но он есть — и практический принцип, который дол­
жен быть присущ, как религия, как честность, как руководство граждан­
ской деятельности, — каждому члену благоустроенного общества, народа,
государства!
1 Сборник Российской Публичной библиотеки, т. II, 1924, стр. 143.
2 Там же.

458

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Надо прежде делать для своего народа, потом для человечества и во
имя человечества!».
Гончаров делает исключение только для революционных борцов,
«жаждущих свободы, искренних эмигрантов» типа Герцена и Огарева.
«Герцен... действовал все-таки для России, и горячо любя ее, язвил ее
недостатки, спорил с правительством.. .».1
Суждения свои о национальных интересах и национальном долге Гон­
чаров связывал с мыслями о народном благе. Однако в смелости своих
социальных воззрений и в близости к народу Гончаров далеко уступал
многим русским писателям. Его прямо упрекали за это. В своих воспоми­
наниях («Слуги старого века») Гончаров говорит: «Мне нередко делали и
доселе делают нечто вроде упрека или вопроса, зачем я, выводя в своих
сочинениях лиц из всех сословий, никогда не касаюсь крестьян, не ста­
раюсь изображать их в художественных типах, или не вникаю в их быт,
экономические условия и т. п. Можно вывести из этого заключение, может
быть, и выводят, что я умышленно устраняюсь от „народа", не люблю, т. е.
„не жалею“ его, не сочувствую его судьбе, его трудам, нуждам, горестям,
словом — не болею за него. Это-де брезгливость, барство, эпикуреизм,
любовь к комфорту; этим некоторые пробовали объяснить мое мнимое
равнодушие к народу» (VII, 186). Гончаров оправдывался тем, что, как
горожанин, он плохо знал народную, крестьянскую жизнь, хозяйственную
и бытовую, и, как реалист, не брался за изображение того, чего не знал,
и только крепостных дворовых Обломовки и Малиновки прекрасно описал.
Образ Захара монументален и незабываем и, конечно, есть результат глу­
боких раздумий о судьбе той части крестьянства, какая была непосред­
ственно связана с помещичьей усадьбой. Гончаров был правдив, когда
писал: «... то с грустью, то с радостью, смотря по обстоятельствам, на­
блюдаю благоприятный или неблагоприятный ход народной жизни»
(VII, 186—187). Эти благожелательные наблюдения отразились в позд­
нем литературном произведении Гончарова: в 1874 году он писал путевой
очерк «Поездка по Волге» (по воспоминаниям 1862 года), в котором дана
яркая зарисовка старухи-крестьянки, — образ, созданный с теплым уча­
стием. И в литературе Гончаров следил внимательно за произведениями,
изображающими крестьянскую жизнь. Мы видели, как любовно отзывался
он о «Записках охотника» Тургенева. Гончаров сочувственно относился
к крестьянским рассказам Григоровича, ценил «Плотничью артель» Писем­
ского. В великую заслугу Островскому он ставил то, что драматург
«слишком горячо любит народ и страну». Гончаров ясно видел, что «за­
дача всех писателей — черпать в океане русской народной жизни, в котором
черпал и Пушкин, и Гоголь, и все нынешние писатели, и будут черпать
вперед и никогда не исчерпают неиссякающего моря, которое всё более
раздвигает свои берега» (статья об Островском, 1874; VIII, 218, 216).
Образное мышление Гончарова так глубоко захватывало явления
жизни, так их обобщало, типизировало и символизировало, что литератур­
ная критика и публицистика получили от Гончарова драгоценные дан­
ные для дальнейших осмыслений и выводов — в оправдание мудрой фор­
мулы Энгельса: «Реализм... проявляется даже независимо от взглядов
автора»/
Теоретические взгляды Гончарова ограниченны. Он превосходно,
истинно реалистически изобразил прошлое и осудил его. Он попытался
1 Сборник Российской Публичной библиотеки, т. II, 1924, стр. 120.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, стр. 28.

ГОНЧАРОВ

459

изобразить (и оценить) современность в ее новейших проявлениях и по­
терпел неудачу. Будущее представлялось ему смутно и превратно. Судьба
«Обрыва» в передовом русском обществе была для Гончарова-писателя
объективно катастрофой. В «Лучше поздно, чем никогда», в не изданном
в свое время предисловии к «Обрыву» Гончаров еще пытался объясниться
с читателями, оправдаться перед ними, не сдавая, однако, своих основных
социально-политических позиций. Однако и субъективно Гончаров пережи­
вал глубокую драму. Писемскому в 1872 году он писал: «я человек старого
времени — и по новейшему течению плыть не умею, в молодой толпе роли
мне нет».1 И таких заявлений можно было бы привести много.
Переживаемая драма была бы не столь тягостной, если бы Гончаров
твердо был уверен, что он вполне прав, а «молодая толпа» совершенно
заблуждается. Но с изумительной ясностью самосознания Гончаров по­
нимал историческую ограниченность своего круга. Однажды он сам раскрыл
эту ограниченность в некотором иносказании, совершенно, однако, прозрач­
ном. В рукописи статьи об Островском (1874), опубликованной только
в наше время, Гончаров дал прекрасную характеристику особенностей и
достоинств творчества Островского и определил его огромное историко­
художественное значение. Но он тут же (в противоречии с подлинной исто­
рической ролью его творчества) отмечает, что Островский не то, что
«исписался», а «исписал всю московскую жизнь, не города Москвы, а жизнь
московского, то есть великороссийского государства, как оно было с Ганзы
и до Петра, пожалуй, до нашествия „двунадесяти язык“» — старую русскую
жизнь (VIII, 215).
«Пишет всё одну картину... Другого Островский писать не может...,
почва уходит из-под ног писателя», «опускаются руки», «новая Россия —
не его дело», «праздная кисть», — такова писательская драма Островского
б понимании Гончарова (VIII, 215, 216, 217, 218). Совершенно очевидно,
что так именно переживал и свою собственную драму сам Гончаров: он
изобразил в громадной картине барскую обломовщину, усердно разрушал
этот Карфаген; но новая Россия — не его дело, он остается с праздной
кистью.
Значит ли это, что тем самым обесценивается творческий труд Гонча­
рова? Отнюдь нет. В 1882 году, к юбилею Островского, Гончаров послал
ему письмо, где приветствовал его «как бессмертного творца бесконечного
строя поэтических созданий» (VIII, 473).
То же говорит наша современность о Гончарове. Жизнь великого пи­
сателя в потомстве никогда не приостанавливалась, а за последние годы
заметно вновь расцветает: количество изданий его сочинений всё возра­
стает— не только в центре, но и на далекой периферии. Наследием Гонча­
рова овладевают не только новейшие поколения русских читателей, но и
читатели национальных республик. Так, еще в 1940 году туркменский
писатель и переводчик Еямбердыев закончил перевод «Обломова» на
туркменский язык. Гончарова переводили на украинский, казахский, баш­
кирский языки.
Высоко чтут Гончарова в зарубежных литературах. Он переведен на
все славянские языки. «Обломов» и «Обрыв» многократно переводились
на французский, немецкий, английский, итальянский языки. Имеются пе­
реводы Гончарова на датский и шведский языки. В Будапеште еще
в 1940 году в венгерском театре комедии с успехом прошла постановка
«Обломова» в переделке для сцены. Понятен устойчивый интерес
1 «Новь», 1891, № 13—14, стр. 42.

460

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

к «Фрегату Паллада» в Японии. Но многим неизвестно, что выдающийся
японский писатель конца XIX—начала XX века Фтабатэй находился под
влиянием романов Гончарова. Гончаров, наряду с Тургеневым, Толстым,
Чеховым и Горьким, вошел в число наиболее читаемых в Японии иностран­
ных писателей.

★

В. И. Ленин писал: «Исторические заслуги судятся не по тому, чего
не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями,
а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшествен­
никами».1 Гончаров дал много нового. Он явился истинным новатором
в области социально-психологического романа.
Ярко сказал Добролюбов о могуществе Гончарова как «художника,
умеющего выразить полноту явлений жизни», «остановить саму жизнь, на­
всегда укрепить и поставить перед нами самый неуловимый миг ее. . .».2
Гончаров был великим мастером-реалистом; он был энтузиастом художе­
ственной правды. В предисловии к «Обрыву» он говорил: «Художествен­
ная верность изображаемой действительности, т. е. „правда“ — есть
основной закон искусства — и этой эстетики не переделает никто. Имея за
себя „правду“, истинный художник всегда служит целям жизни, более
близко или отдаленно».3
Гончаров, однако, был убежденным врагом натурализма, мертвен­
ной правды единичного, отъединенного факта. Он требовал художествен­
ного обобщения фактов. Сам он был гением типизации, создавшим не­
превзойденный, монументальный тип Обломова. Именно этот дар типиза­
ции, творческого обобщения ценил в Гончарове Ленин.
Советское искусство высоко поднимает проблему типизации изобра­
жаемых в искусстве явлений жизни, и в наши дни вырастает значение
Гончарова как мастера типизации. Вот почему советские писатели учатся
у Гончарова, как и у других классиков русской литературы.
Типизация, обобщение фактов жизни требуют сознательности твор­
чества. В статье «Идея искусства» Белинский писал: «... бессознательность
не только не составляет необходимой принадлежности искусства, но вра­
ждебна ему и унизительна для него» (VI, 510). Гончаров осуществлял эту
мысль своего учителя. Автор «Обломова» был мастером критического
реализма. В письмах 1881 и 1888 годов Гончаров писал, что «художествен­
ная обработка» «никогда не прикроет собою и не выполнит отсутствия
идей, серьезного и глубокого взгляда на жизнь — и вообще скудости со­
держания» (VIII, 504, 472).
Необходимо признать, что Гончаров мастерски создавал не только
индивидуальные образы-типы, но и образы коллективные, собирательные.
Таков образ помещичьей усадьбы — Обломовки. Таков образ другой бар­
ской усадьбы — Малиновки в «Обрыве». В том же романе «Обрыв» от­
лично воссоздан собирательный образ провинциального города.
Горький учил, что в искусстве правда и простота — родные сестры.
У Гончарова правдивость и простота роднились не только в типических
образах, но и в композиции романов. Композиция романов Гончарова
проста, ясна, естественна, стройна. В ней отсутствуют элементы и приемы
авантюрные, приключенческие, загромождающие основное построение про1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 166.
2 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 9.
3 И. А. Гончаров, Литературно-критические статьи и письма, 1938, стр. 124.

ГОНЧАРОВ

461

изведения. Этим Гончаров выгодно отличается от своих современников,
западных романистов — Диккенса, Теккерея, Бальзака, Флобера, из рус­
ских— от Достоевского.
Простота и правдивость в романах Гончарова сочетаются с архитек­
турной стройностью, создающей сильное эстетическое впечатление. Та­
кова, в особенности, композиция «Обломова» — драма трех восхождений
героя и его трех срывов. Прост и правдив у Гончарова и пейзаж — даже
там, где, как во «Фрегате Паллада», было легко впасть в экзотическую
эффектность. Прост и художественный язык, по определению Белин­
ского,— «чистый, правильный, легкий, свободный, льющийся» (XI, 136).
Все эти достоинства завоевали романам Гончарова мировую из­
вестность.

ГЛАВА IV

Писемский
лексей Феофилактович Писемский родился 11 марта 1821 года1
в небогатой усадебке Раменье Чухломского уезда Костромской
губернии. Детство он провел в городе Ветлуге, где отец его, под­
полковник в отставке, участник войн екатерининского времени г
служил городничим.
С 1834 года Писемский учился в костромской гимназии. Сведения
о его детской и школьной жизни нашли широкое отражение в рассказе
«Батька» и романе «Люди сороковых годов».
В 1840 году Писемский, по окончании курса костромской гимназии,
поступил в Московский университет на математическое отделение философ'
ского факультета, которое окончил в 1844 году. По словам писателя,
избранный им факультет сразу же отрезвил его и «стал приучать говорить
только то, что сам ясно понимаешь; но этим, кажется, только и кончилось
благодетельное влияние университета. Научных сведений из моего собствен­
ного факультета я приобрел немного, но зато познакомился с Шекспиром,
Шиллером, Гёте, Корнелем, Расином, Жан-Жаком Руссо, Вольтером, Вик­
тором Гюго и Жорж-Зандом, сознательно оценил русскую литературу и
при окончании курса, чтд было в 1844 году, стяжал снова славу актера:
я так сыграл Подколесина..., что, по мнению тогдашних знатоков театра,
был выше игравшего в то время эту роль на императорской сцене актера
Щепкина. Успех этот описан мною отчасти в рассказе моем „Комик“. Но
этим и кончилась моя научная и эстетическая жизнь. Впереди мне пред­
стояло горе и необходимость служить.. .».2
Уже будучи известным писателем и переехав в Петербург, Писемский
продолжал выступать на общественных вечерах с художественным чтением
и был известен образованному Петербургу как превосходный чтец.
«Очень часто, — пишет в своих воспоминаниях И. Ф. Горбунов, извест­
ный писатель, рассказчик и актер Александрийского театра, — по вечерам,
а иногда и днем мы отправлялись с ним <Писемским> куда-нибудь на чте­
ние. Мы сделались известными чтецами и вошли в моду, нас приглашали
в самое высшее общество.
«—Мы с тобой точно дьячки, — сказал он один раз, — нам бы попро­
сить митрополита, чтобы разрешил стихари надеть».3
Об артистических способностях Писемского и о его любви к театру,
которые пробудили в нем дарование драматурга, рассказывают и другие
его биографы, подчеркивая при этом, что Писемский читал по-актерски.

А

1
2
стр. 6.
3

Дата метрического свидетельства, хранящегося в ЦГАЛИ (фонд № 375).
А. Ф. Писемский, Полное собрание сочинений, т. I, изд. 3-е, СПб.,
В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VIII, 1910—1911).
И. Ф. Горбунов, Сочинения, т. III, СПб., 1907, стр. 51.

1910,

ПИСЕМСКИЙ

463

Окончив университет со званием действительного студента, Писемский
переехал в деревню. Отец его умер, мать тяжело болела. Писемский очень
недолго прожил в деревне, он вскоре поступил на мелкую чиновничью
службу в костромскую палату государственных имуществ, откуда в мае
1846 года был переведен по своему прошению в московскую палату помощ­
ником столоначальника по хозяйственному отделению; здесь он прослужил
до февраля 1847 года и вышел в отставку, но вскоре снова начал служить
в Костроме.
Годы студенчества, трехмесячный отпуск, проведенный в Москве (осень
1845 года), и московская служба были временем первого знакомства Писем­
ского с литературным миром. В эти годы он познакомился с молодым
А. Н. Островским, слушал, как Островский читал еще по черновику первую
свою комедию «Банкрут» («Свои люди — сочтемся») и с этих пор со­
хранил на всю жизнь близкую дружбу с великим драматургом. Узнал он
в Москве и некоторых других членов будущей «молодой редакции» «Москви­
тянина».
«Служба слишком мало меня интересовала, — пишет Писемский в своей
автобиографии 1859 года. — Бес авторства снова овладел мной и в 1846
я написал большую повесть „Боярщина“.1 В некоторых московских круж­
ках она имела успех. Я бросил службу и уехал в деревню с тем, чтобы
пополнить свое образование чтением и исключительно заняться литерату­
рой. . .».2
Роман «Боярщина» (первоначальное название «Виновата ли она?»),
в котором Писемский художественно правдиво показал бесправие русской
женщины, был охотно принят редакцией «Отечественных записок», но
запрещен цензурой. «Боярщина» долго находилась на положении запретного
произведения, она была напечатана лишь в 1858 году на страницах «Библио­
теки для чтения», в период ослабления цензурного гнета.
Первым опубликованным произведением Писемского был рассказ
«Нина» (напечатан в июльском номере «Сына отечества» за 1848 год),
но он был так исковеркан редакцией, что писатель никогда не включал его
в собрание своих сочинений.
В октябре 1848 года, после женитьбы на Е. П. Свиньиной, Писемский
поступил на службу младшим чиновником особых поручений при костром­
ском губернаторе.
Будучи секретарем секретной миссии по делам раскольников, Писем­
ский выезжал в удельные и помещичьи деревни, участвовал в уничтожении
раскольничьих церквушек и молелен. Этот период жизни также нашел
отражение в романе «Люди сороковых годов».
В 1853 году Писемскому было предложено редактировать неофициаль­
ную часть «Костромских губернских ведомостей», и он готов был на это
согласиться, но в результате конфликта с вице-губернатором вышел в от­
ставку и переехал в Раменье.
В течение своей жизни в Раменье и Костроме Писемский с увлечением
изучал местную жизнь и не прекращал свою творческую работу. В 1853 году
М. П. Погодиным изданы «Повести и рассказы» Писемского в трех томах.
В это издание вошли такие известные произведения писателя, публиковав­
шиеся ранее в «Москвитянине», как «Тюфяк», «Питерщик», «М-г Батма­
нов», «Ипохондрик», «Комик», «Брак по страсти». Еще до выхода отдель1 По другим указаниям Писемского, роман был написан еще в
позднее лишь перерабатывался.
2 А. Ф. Писемский, Избранные произведения, 1932, стр. 23.

1844 году и

464

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ным изданием «Тюфяк», напечатанный в 1850 году, «Богатый жених»1
и другие вещи Писемского обратили на себя всеобщее внимание. Писемский
открывал неведомую картину русской жизни. Бешметов, герой «Тюфяка»,
становился нарицательным именем. По свидетельству современников, уже
первые повести поставили Писемского в одном ряду с лучшими писателями
своего времени.
«Хорошо помню впечатление, — рассказывает в своих воспоминаниях
П. В. Анненков, — произведенное на меня... первыми рассказами Писем­
ского „Тюфяк“ (1850) и „Брак по страсти« (1851) в „Москвитянине“...
Тут била прямо в глаза русская мещанская жизнь, вышедшая на божий
свет, торжествующая и как бы гордящаяся своей открытой дикостью, своим
самостоятельным безобразием.. .
«Когда я вернулся в Петербург в конце 1851 года, там уже говорили
о том, что Писемский приобретен редакциями петербургских журналов
в участники и сотрудники» (Писемский, VIII, 749, 750).
Роман «Богатый жених», повести и рассказы «М-г Батманов», «Питерщик», «Комик» имели огромный успех.
Юный Добролюбов записывает в 1853 году в свой дневник: чтение
«Богатого жениха» «пробудило и определило для меня давно спавшую
во мне и смутно понимаемую мною мысль о необходимости труда, и пока­
зало всё безобразие, пустоту и несчастие Шамиловых. Я от души поблаго­
дарил Писемского».2
Во время своей службы в Москве и поездок туда из Костромы Писем­
ский завязывает отношения с журналами.
В 1851 году он укрепил свои отношения с так называемой «молодой
редакцией» «Москвитянина».
Писемский, однако, не был правоверным последователем «молодой
редакции» и печатался уже с 1851 года в «Современнике» и «Отечественных
записках». Но тем не менее некоторые взгляды теоретиков «Москвитянина»
оказали на него отрицательное влияние, сказавшееся, в частности, на его
отношении к патриархальному крестьянству. Личное изучение последнего,
общение с раскольниками нашло отражение в творчестве писателя. Мотивы
нравственного самоусовершенствования, противопоставление цельного, само­
бытного крестьянского быта мишурности и лживости света, тунеядству
людей «образованных» можно встретить во многих произведениях Писем­
ского. Поиски нравственной правды у простого народа, у крестьянства,
картины своеобразного величия поступков мужиков выступают в творчестве
Писемского не без влияния на него взглядов «молодого» «Москвитянина».
Писемский критикует «лишних людей» за то, что они только говорят, а не
занимаются делом.
Какие же основные проблемы стали содержанием первых произведений
Писемского?
«Боярщина» и тесно связанная с нею позднейшая повесть «Виновата ли
она?» (1855) были посвящены теме бесправия женщины. Написаны они
под большим влиянием чтения Жорж Санд. Но быт выступал в них настоя­
щий русский, увиденный очень верно; бесправие русской женщины очер­
чено тонко и точно. Надо сказать, что во всем творчестве Писемского
1 «Богатый жених» не вошел в первое собрание сочинений, он опубликован в «Со­
временнике», и поэтому Погодин не имел права печатать его отдельным изданием.
В повести «Богатый жених» использованы некоторые ситуации, действующие лица и
значительная часть текста первого романа «Боярщина». При перепечатке романа
«Богатый жених» в 1861 году эти места были исключены.
2 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. VI, 1939, стр. 384.

А. Ф. Писемский.
Портрет работы В. Г. Перова. Масло. 1869.

ПИСЕМСКИЙ

465

судьба женщины освещена с большим сочувствием; в повестях, посвященных
нравам дворянского общества, отчетливо выступает негодование писателя
по поводу бесправного положения русской женщины. Образы женщин
у Писемского содержательны и разносторонни, они проходят в его твор­
честве сложную эволюцию — от Анны Павловны Задор-Мановской («Бояр­
щина») до Елены Жиглинской («В водовороте»). Писемский не идеализи­
рует женщину, он показывает и портреты обывателей-провинциалок, но
никогда не забывает изобразить тяжелые крепостнические условия, ковер­
кающие и ломающие характер женщин.
Писарев утверждал, что отношения Писемского к женщине «в высшей
степени гуманны», что писатель «просто и честно относится к вопросу
о женщине».1
Быту провинции, тяжелому гнету крепостнических провинциальных
условий, давящему светлое стремление человека, писатель посвятил немало
интересных страниц. Повесть «Тюфяк», одно из первых произведений Пи­
семского, показывает провинциальные нравы, раскрывает большое дарование
Писемского. Необыкновенно выразительно рисует он персонажи «Тюфяка»,
и прежде всего образ Павла Бешметова. Молодой человек, вырвавшийся
было из мещанской провинциальной среды, Бешметов учится в универси­
тете, кончает его и готовится к высокой профессорской деятельности. При­
ехав в родной город, чтобы повидаться с тяжело заболевшей матерью, он
попадает под власть провинциальной среды, опускается, становится «тюфя­
ком».
В 1852 году в «Москвитянине» был опубликован первый рассказ
из серии «Очерки из крестьянского быта» — «Питерщик». Тема крепостной
деревни, тяжелой доли крестьянина была уже поставлена русской литера­
турой. Знамя борьбы с крепостным правом высоко поднял Белинский. Он
требовал, чтобы писатели правдиво показывали образы крестьян.
Русские читатели познакомились уже с горькой долей Антона Горе­
мыки, с великолепными образами Хоря и Калиныча. «Питерщик» Писем­
ского открывал галерею других замечательных крестьянских характеров.
Впервые в русской литературе писатель изображает крестьянина не в род­
ной его деревенской среде, а в городе. С «Питерщиком» в состав «Очерков»
вошли «Леший» (1853) и «Плотничья артель» (1855). Тематически к этой
книге примыкают рассказы «Старая барыня» (1857) и «Батька» (1862).
Писемский написал также знаменитую крестьянскую драму «Горькая судь­
бина» (1859).
Писемского интересует психология крепостного «мужика», конкретные
черты крестьянской нравственности, моральные принципы простого народа,
причины вековой устойчивости крестьянского мира. Простой русский чело­
век, крепостной мужик наделен в его произведениях могучей творческой
силой, и читатель, помимо воли, даже проводит неизбежную параллель
между Клементием («Питерщик») и помещиками, известными ему по преж­
ним произведениям Писемского. Уже по «Питерщику» видно, что в деревне
много тяжелых, мрачных сторон. Но здесь же вырастает и та новая сила,
за которой — будущее. Таково объективное значение картин деревни
у Писемского.
Многие критики Писемского утверждали, что у этого писателя нет
положительных героев. Ошибочность такого утверждения особенно убеди­
тельно обнаруживается при знакомстве с его произведениями из крестьян­
ского быта. Мужики Писемского гордые, своевольные, умные люди. Нрав1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. I, 1934, стр. 182, 183.
30

История русской литературы, т. VIII

466

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ственность деревни, показываемой Писемским, как правило, является актив­
ной, ведущей силой. Социальная жизнь крепостной деревни изучена писа­
телем настолько внимательно, что в настоящее время его образами можно
иллюстрировать наши исторические представления о старой деревне. Рядом
с Клементием, этим талантливым русским человеком из народа, питерщиком, показан местный, «внутренний» богатей, кулак Пузич («Плотничья
артель»). Это «самая отвратительная и зловредная гадина — он подл, без­
жалостен, льстец и наглец, не имеющий понятия ни о чем, кроме мошенни­
чества. Все работники — в совершенной, безвыходной зависимости от этого
плута, — он их просто в кабале держит; он искусно пользуется тем, когда
кому из поселян понадобились деньги для какой-нибудь необходимой
уплаты — дает несколько целковых взаймы, потом берет должника к себе
в артель зарабатывать долг и платит ему за работу сколько сам хочет».1
И Петруха, и Сергеич, и даже глуповатый Матюшка, образы которых про­
никнуты сочувствием автора, выступают основными персонажами «Плот­
ничьей артели». Они настоящие мужики, подлинные творцы жизни.
Петруха — плотник-художник, организатор труда в артели, без которого
и Пузич, яростно его эксплуатирующий, ничего не сделает; Сергеич — пред­
ставитель славного поколения русских мастеровых людей, умеющий легко
работать; Матюшка — хороший, добрый парень, который на всякой работе
годится, и хоть талантами не богат, но дорог усердием, простотой, чест­
ностью.
Писемский, заботясь о жизненной правде, не боится показать, что
крепостные способны на организованный протест. Исправник, приехав раз­
бирать дело Евплова («Батька»), разъясняет за обедом помещику:
«— Красного петушка это по-ихнему называется пустить... Четвертое
дело у меня этакое вот в этом году, — говорит он, едва прожевывая огром­
ные кусищи говядины и хлеба, которые засовывал себе в рот.
«— Пятое-с, — поправил его письмоводитель» (IV, 103).
И вот, между прочим, за обедом исправник рассказывает одно из таких
дел о «красном петушке»:
«— По Кузьмищеву лучше было! — подхватил исправник..., есть там
Николая Гаврилыча Кабанцова мужичонки — плут и мошенник наро­
дишка... приступили они к нему,— дай он им лесу. Тот говорит, — пого­
дите: у вас избы еще не пристоялись... Они взяли спокойнейшим манером,
вынесли все свои пожитки в поле, выстроили там себе шалашики, а деревню
и запалили, как огнище» (IV, 103—104).
В рассказе исправника о кузьмищевском пожаре раскрыта и другая
сторона социальной действительности. Здесь показана зависимость поме­
щика от крестьян.
«— Приезжаю я на место, — продолжал исправник; — ну и, разу­
меется, сейчас же все и сознались. .. Николай Гаврилыч прискакал ко мне,
как сумасшедший... „Батюшка, говорит, пощади; ведь я лишаюсь 50-ти
душ, все на каторгу идут“. Так и покрыли разбойников — показали, что
деревня от власти божьей сгорела» (IV, 104).
Гордость, ум крестьян, сознание ими собственного достоинства
являются в изображении Писемского теми основными чертами, которые
составляют главное в характерах и Петрухи, и Климентия, и Анания Яков­
лева («Горькая судьбина») — лучших образцов крестьянских персонажей
Писемского. Каждый из них как бы дополняет новыми чертами характер
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. IV, Гослитиздат,
1948, сгр. 567. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVI, 1939—1953).

ПИСЕМСКИЙ

467

другого, создавая в целом представление о реальных людях русской
деревни.
Но нельзя понимать дело только таким образом, что в представ­
лении Писемского нравственные устои деревни незыблемы. Писемский,
заглянув в крестьянскую семью, изучил противоречивые черты народной
морали в условиях семьи. И писатель не мог не увидеть, что и здесь,
в деревне, где человек занят трудом, где он близок к природе, где он далек
от той «культуры», носителями которой являются графы Сапеги, что и здесь
происходит разложение патриархального быта. Мачеха заела Петрухин век.
Простую деревенскую девушку легко соблазнить часами с золотой цепочкой
и казинетовым пальто («Леший»). Снохачи бытуют в крестьянских семьях,
пользуясь своей властью патриархов рода («Батька»). Крепостной быт
деревни порождает тяжелые семейные противоречия, и они бывают тем
тяжелее, чем «образованнее» становится один из супругов («Питерщик»»
«Горькая судьбина»).
В 1856 году отдельным изданием вышли «Очерки крестьянского быта»
Писемского. Книга была встречена единодушными похвалами в печати;
некоторые критики впадали при этом в очевидные преувеличения. Так,
например, А. В. Дружинин в своей статье по поводу «Очерков» прямо
заявил, что Писемский своей книгой повернул на новый путь всю русскую
литературу: «... г. Писемский наносит смертный удар старой повествова­
тельной рутине, явно увлекавшей русское искусство к узкой, дидактической
и во что бы ни стало мизантропической деятельности... Сильна и почтенна
должна быть та литература, которой не мог сбить на ложную дорогу даже
голос критика, подобного Белинскому!».1 Дружинину ответил Чернышевский
в своей известной статье о книге крестьянских очерков Писемского, опубли­
кованной в четвертой книге «Современника» за 1857 год. Не называя имени
Дружинина и разбирая как бы «предполагаемую статью» (так как статья
Дружинина сосредоточила в себе много старых и типичных для критиков
Писемского ошибок), Чернышевский писал:
«По незнакомству с делом статья назначает господину Писемскому
такое место в развитии русской литературы, которого он не может зани­
мать. Каждому, знакомому с ходом русской беллетристики, известно, что
никаких перемен в ее направлении г. Писемский не производил, по очень
простой причине — таких перемен во все последние десять лет не было,
и литература более или менее успешно шла одним путем, — тем путем, кото­
рый проложил Гоголь; да и надобности в изменении направления не было,
потому что избранное направление хорошо и верно. После этого иной чита­
тель, как мы сказали, может остановиться на отрицательном выводе: „такого
значения, какое приписывает ему статья, г. Писемский не имел; его произ­
ведения своим направлением не отличаются от произведений, написанных
раньше его другими даровитыми писателями; стало быть, в его произве­
дениях нет ничего особенно нового или оригинального**.
«Но такое отрицательное заключение было бы столь же ошибочно, как
и рассуждения предполагаемой статьи...» (IV, 569).
Чернышевский называл роль Писемского в истории русской литературы
«блистательной» и считал, что он идет по пути Гоголя, но отметил ограни­
ченность мировоззрения Писемского.
Говоря о близости Писемского к «настоящим понятиям и желаниям...
поселянина», Чернышевский констатирует, что «г. Писемский тем легче
сохраняет спокойствие тона, что, переселившись в эту жизнь, не принес
1 А. В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, СПб., 1865, стр. 264.

30*

468

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

с собой рациональной теории о том, каким бы образом должна была
устроиться жизнь людей в этой сфере. Его воззрение на этот быт не под­
готовлено наукою — ему известна только практика, и он так сроднился
с нею, что его чувство волнуется только уклонениями от того порядка,
который считается обыкновенным в этой сфере жизни, а не самым поряд­
ком. .., он был бы доволен, если бы соблюдался обычай; но обычай нару­
шается, по его словам, так часто и таким вопиющим образом, что вы,
читая со вниманием его рассказы, получаете о действительном быте понятие
еще менее приятное, нежели читая рассказы, написанные людьми менее
уступчивыми» (IV, 571).
Чернышевский не только вскрыл ограниченность мировоззрения Писем­
ского, но и наметил, как мы видим, основные пути для правильного пони­
мания роли Писемского в истории русской литературы, для плодотворного
изучения особенностей его художественного метода и мировоззрения.
В «Заметках о журналах» («Современник», 1857, № 3) Чернышевский
очень высоко оценил «Старую барыню» Писемского, где дан необычайно
колоритный рассказ старого слуги о крепостных причудах его бывшей
барыни гоф-интендантши: «„Старая барыня“ принадлежит к лучшим произ­
ведениям талантливого автора, а по художественной отделке эта повесть,
бесспорно, выше всего, что доселе издано г. Писемским» (IV, 722).
К недостаткам рассказа Чернышевский относил не всегда мотивиро­
ванное появление хозяйки постоялого двора Грачихи, прерывающей рассказ
старика. Вмешательство ее всякий раз искусственно поддерживает рассказ.
Недостаточно, по мнению Чернышевского, выявлены отношения деда к неза­
дачливому внуку, а также не вполне отчетливо обрисован характер мужа
гоф-интендантши. Но эти недостатки Чернышевский не считал существен­
ными.
«Зато как хороша гоф-интендантша, — писал Чернышевский, — как хо­
рош верный слуга Яков Иванов и в каком эффектном свете является он
девяностосемилетним стариком, слепым, но совершенно крепким душою,
„каменного сердца человеком“, с одним старым чувством,— фамильной
гордостью родового слуги своею госпожою, — это фанатик челядинства;
как хороша его жена, как эффектно его мужское владычество над бабою, —
старость не смягчила суровости этого господства, как обыкновенно смяг­
чает его в других супружествах простолюдинов — она и не должна смягчить
его: таков закаленный правилами госпожи характер этого человека. А какая
правда в самом рассказе! Как соблюден характер старины и в языке и
в понятиях!» (IV, 722).
Высказывания Чернышевского о Писемском содержат много важного
для понимания мировоззрения писателя середины 50-х годов.
Писемский считал себя последователем Гоголя и призывал писателей
говорить читателю только правду. В 1855 году в «Отечественных записках»
он напечатал статью о Гоголе «По поводу сочинения Н. В. Гоголя, найден­
ного после его смерти: Похождения Чичикова или Мертвые души. Часть
вторая». «Ты не безнравственный писатель,—говорит Писемский, — по­
тому что, выводя и осмеивая черную сторону жизни, возбуждаешь в чита­
теле совесть» (VII, 456—457). Писемский вслед за Белинским 1 говорил,
что лирические отступления не присущи таланту Гоголя и лишь мешают
осмеивать черные стороны жизни. «Смотри: одновременно с тобой, —
пишет далее Писемский, — действуют на умы два родственные тебе по
таланту писателя — Диккенс и Теккерей. Один успокаивает себя и читателя
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, СПб., 1914, стр. 428.

ПИСЕМСКИЙ

469

на сладеньких, в английском духе, героинях, другой хоть, может быть,
и не столь глубокий сердцеведец, но зато он всюду беспристрастно и отри­
цательно господствует над своими лицами и постоянно верен своему таланту.
Скажи, кто из них лучше совершает свое дело!» (VII, 457).
Чернышевский в цитированной выше статье по поводу приведенных
высказываний Писемского писал: «... в таланте самого г. Писемского отсут­
ствие лиризма составляет самую резкую черту. Он редко говорит о чемнибудь с жаром, над порывами чувства у него постоянно преобладает спо­
койный, так называемый эпический тон» (IV, 570). Спокойствие Писем­
ского, по мнению Чернышевского, не есть равнодушие. «Но чувство у него
выражается не лирическими отступлениями, а смыслом целого произведе­
ния. Он излагает дело с видимым бесстрастием докладчика, — но равно­
душный тон докладчика вовсе не доказывает, чтобы он не желал решения
в пользу той или другой стороны, напротив, весь доклад так составлен, что
решение должно склониться в пользу той стороны, которая кажется правою
докладчику» (IV, 571).
Писемский хорошо знает крестьянскую жизнь, но он не знает, как изме­
нить ее. Вращавшийся среди профессиональных литераторов, Писемский
гордился тем, что у него мужицкие взгляды. Работая над крестьянскими
рассказами, он говорил Григоровичу: «Оставили бы, право, писать о мужи­
ках, где вам, джентльменам, заниматься этим? Предоставьте это нам;
это же наше дело, — я сам мужик!».1
Ряд ярких, талантливых выступлений посвятил Писемскому Писарев,
который ставил Писемского по близости к народу выше Тургенева и Гонча­
рова. В оценке творчества Писемского он был необыкновенно последова­
телен.
Писарев написал первую статью о Писемском («Стоячая вода»)
в 1861 году, когда уже были опубликованы «Рудин», «Дворянское гнездо»,
«Накануне», «Обломов», «Гроза».
«Много ли мы подвинулись вперед, — писал Писарев, — с того времени,
как написан „Тюфяк“? С тех пор прошло одиннадцать лет, и много воды
утекло. Открылись поезды по Московской железной дороге, открылось паро­
ходство по Волге, возникло множество акционерных компаний, появилось
в свет и упало множество журналов и газет, взят Севастополь, заключен
Парижский мир, поднят крестьянский вопрос, родились воскресные школы,
появились в университете женщины; а между тем, читая повесть Писемского,
поневоле скажешь: знакомые все лица, да и до такой степени знакомые,
что всех их можно встретить в любой губернской зале дворянского собра­
ния, где так бесцветно, безжизненно, вяло».2
Считая, что Писемский глубже всех русских писателей проник в явле­
ния современной жизни, Писарев на заре 60-х годов, в эпоху всеобщего
подъема, привлекает творчество Писемского для борьбы за действительный
прогресс общества, для разоблачения темных сторон действительности.
Писарев справедливо подчеркивал то обстоятельство, что, «читая повести
Писемского, вы никогда, ни на минуту не позабудете, где происходит дей­
ствие: почва постоянно будет напоминать о себе крепким запахом, русским
духом, от которого не знают куда деваться действующие лица, от которого
порой и читателю становится тяжело на душе». «Читая же „Дворян­
ское гнездо« Тургенева, — говорил Писарев, — мы забываем почву...,
1 Д. В. Григорович, Полное собрание сочинений, т. XII, изд. 3-е, СПб., 1896,
стр. 315.
2 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. I, 1934, стр. 88.

470

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

следим за самостоятельным развитием честных личностей Лизы и Лаврец­
кого. ..»?
Писарев в своих критических статьях о Писемском отражал тем не
менее то общее мнение передовых людей 60-х годов, согласно которому
творчество Писемского обогащало сознание читателей, бросало в них «искру
негодования против грязных и диких сторон нашей жизни» z и уже одним
этим было застраховано от заболевания. И значительно позже, в середине
60-х годов, когда после «Взбаламученного моря» критики разных направ­
лений стремились похоронить всё творчество Писемского, Писарев, не бу­
дучи уже прежним безапелляционным пропагандистом Писемского, в извест­
ной статье «Посмотрим!» вновь и с тех же позиций подчеркивал обществен­
ное значение «Тюфяка», «Богатого жениха» и других произведений
писателя.

★

Переехав зимой 1854 года в Петербург, Писемский сблизился с редак­
цией «Современника» (главным образом с Дружининым), но печатался
и в «Отечественных записках» и в «Библиотеке для чтения».
В начале 1856 года он уезжает на восемь месяцев в литературную
экспедицию, организованную Морским министерством, на берега Каспий­
ского моря для исследования быта жителей, занимающихся морским делом
и рыболовством.
Побывав на Тюн-Караганском полуострове Каспийского моря, Писем­
ский познакомился с Т. Г. Шевченко, томившимся в Ново-Петровском
укреплении. Вот что писал Писемский к Шевченко в июле 1856 года из
Астрахани:
«Душевно рад, что мое свидание с вами доставило вам хоть маленькое
развлечение. Да подкрепит вас господь бог нести ваш крест!
«Не знаю, говорил ли я вам, по крайней мере, скажу теперь. Я видел
на одном вечере человек 20 ваших земляков, которые, читая ваши стихотво­
рения, плакали от восторга и произносили ваше имя с благоговением.
Я сам писатель и больше этой заочной чести не желал бы другой славы
и известности, и да послужит всё это утешением в нашей безотрадной
жизни!».3
Вернувшись из экспедиции и напечатав ряд очерков в «Морском сбор­
нике», писатель работает над одним из главных своих произведений, рома­
ном «Тысяча душ», который был напечатан в «Отечественных записках»
в 1858 году.
Первая половина «Тысячи душ», посвященная уездной жизни, напи­
сана с особенной яркостью и выразительностью. Нравы уездного города,
расслоение провинциального общества, духовный мир его отдельных пред­
ставителей развертываются широко, естественно, просто, в полнокровных
образах, всё запоминается надолго. Глуха и безотрадна старая российская
провинция, куда приезжает окончивший университет Калинович: взяточ­
ники, подхалимы и завистники чиновники, давно забывшие даже школьные
науки; тугодумы и толстосумы купцы; живущие мелкими доходами и сплет­
нями домохозяева; выжившие из ума помещики и среди них прохвосты и
авантюристы типа князя Раменского, стремящиеся пристроиться к барышам
купцов, которые всё настойчивее теснят дворянство. Но и среди этого без1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. I, 1934, стр. 97.
2 Там же, стр. 115.
3 А. Ф. Писемский. Письма. Изд. Академии Наук СССР, 1936, стр. 99.

«Тысяча душ». Рукопись с правкой рукой Писемского. 1858.

472

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

отрадного провинциального мира есть простые русские люди. Такова в ро­
мане семья Годневых.
Основным содержанием «Тысячи душ» Писемский сделал обществен­
ный путь главного героя, общественную жизнь вообще, а не личные пере­
живания. Интимная жизнь Калиновича, его любовь к Настеньке Годневой,
женитьба на Полине, разрыв с ней не являются основным содержанием ро­
мана. Все эти события личной жизни подчинены главному: стремлению
героя сделать карьеру, добиться видного общественного положения и ма­
териального благополучия. На этом пути Калиновичу приходится совер­
шать ряд подлостей, приводящих его к своеобразному кризису и пере­
рождению. В последней части романа он является уже общественным дея­
телем. Таким образом, не трагедия личной жизни, а крушение обществен­
ных устремлений составляет основную тему романа.
П. В. Анненков в своей большой статье о «Тысяче душ» говорит:
«Может статься, что русскому искусству суждено изменить эту программу
и создать новую, по которой частное событие и сфера отвлеченных вопросов
права, психическая история лица и деловые интересы могут быть прими­
рены и безразлично попадать в главные пружины романа, не нарушая тем
законов свободного творчества».1
Роман Писемского построен так, что личная жизнь главного героя Ка­
линовича развертывается как деятельность преимущественно служебная.
При этом и деятельность губернского правления, и уездной школы, и сто­
личной редакции, и департамента, и других многочисленных участков обще­
ственной жизни показаны необыкновенно выразительно, составляя в целом
общую картину государственного организма.
Замечателен образ главного героя. Деятельный, энергичный, Калино­
вич не брезгует никакими средствами для достижения поставленной цели.
Стремясь первоначально к личному комфорту (о чем в конце концов
мечтают и Эльчаниновы, и Шамилов), он приходит в дальнейшем к соб­
ственной программе служения обществу — путем осуществления идеи госу­
дарства, стоящего над сословиями, путем безупречно честной государствен­
ной службы искоренить злоупотребления, изменить нравы общества.
Художник-реалист Писемский не ставил своей целью дать сусальный
портрет исправителя нравов. В своем романе писатель показал, что путь
к власти, к высокому общественному положению для человека незнатного
происхождения лежит через серию подлостей и преступлений. Общество
охотно забывает потом эти преступления отдельного человека, если он в но­
вом своем положении не станет пытаться вести борьбу с многочисленными
преступлениями ему подобных, с преступлениями, обусловленными всей го­
сударственной системой. Но горе ему, если, поверив в призрачную идею
бесстрастного государственного долга, он попытается искупить прошлые
свои подлости настоящей борьбой с вековыми пороками своего класса,
если он попробует всерьез исправлять государственную машину. Он
сразу останется одиноким и будет смят, уничтожен своим же обществен­
ным кругом, всей той государственной машиной, которую он пробует
исправить.
Калинович совершенно закономерно гибнет в неравной борьбе. Работа
государственного аппарата не может быть улучшена одиночками. С одной
стороны, бюрократическая среда не может вырастить свободного от социаль­
ных пороков государственного деятеля, а с другой стороны, не всегда такие
деятели способны понять истинные болезни общества, истинные методы
1 «Атеней», 1859, № 1, стр. 249—250.

ПИСЕМСКИЙ

473

их лечения. Они неизбежно гибнут в неравной и бесплодной борьбе
с традицией и рутиной.
Вывод напрашивается один: всё крепостническое государство нужно
ломать до основания.
Таково объективное, общественное значение романа «Тысяча душ»,
полного выразительных, запоминающихся картин дореформенной русской
жизни.
Показывая язвы общества, стремясь распутать клубок общественных
противоречий, Писемский ставил важнейшие вопросы, будил общественную
мысль. Однако в условиях цензурного террора он не мог выразить свою
мысль до конца. Лишь в наши дни установлено, 1 что в доцензурной редак­
ции романа, в тринадцатой главе четвертой части, после слов Калиновича:
«грустно за самое дело» 2 первоначально следовало: «в котором, что бы не
говорили, ничего не идет к лучшему и чтоб поправить машину, нечего из
этого старья вынимать по одному винтику, а сразу надобно всё сломать и
все части поставить новые, а пока этого нет и просвету еще ни к чему поря­
дочному не предвидится: какая была мерзость, такая есть и будет!»3
Роман «Тысяча душ» вызвал различные отклики и споры.
Дворянская журналистика отнеслась к роману резко отрицательно.
Наиболее характерна в этом отношении статья М. Ф. Де-Пуле, опублико­
ванная славянофильской «Русской беседой». Об образе Калиновича Де-Пуле
здесь говорит: «После сказанного, мы надеемся, читатель согласится с нами,
что о художественном значении героя нечего и говорить. Чтобы спасти его
от художественного падения, автору оставалось одно средство — поставить
своего героя в комическое положение, которое так сообразно с его натурою,
так примирило бы читателя с непомерными ее притязаниями и с печальною
ее деятельностию». Исходя из этого, в статье М. Ф. Де-Пуле делается сле­
дующий общий вывод: «При таком положении дела, не может быть и речи
о свободном творчестве, а следовательно и об эстетическом наслаждении
читателя».4 Сходные взгляды развил П. В. Анненков в статье «О деловом
романе в нашей литературе».
Положительную оценку романа «Тысяча душ» дал Н. Г. Чернышев­
ский в статье «Замечания на доклад о вредном направлении всей русской
литературы вообще и „Военного сборника“ в особенности, составленный
г. военным цензором полковником Штюрмером». Чернышевский писал:
«...роман („Тысяча душ“) верно изображает действительную жизнь на­
ших губернских городов,, это решено всею русскою публикою, которая
с громким одобрением приняла превосходный роман одного из первых писа­
телей нашего времени» (V, 455).
В своей статье «Писемский, Тургенев и Гончаров» Д. И. Писарев пи­
сал: «... о таком романе, как „Тысяча душ“, нельзя говорить вскользь и
между прочим. По обилию и разнообразию явлений, схваченных в этом
романе, он стоит положительно выше всех произведений нашей новейшей
литературы. Характер Калиновича задуман так глубоко, развитие этого
характера находится в такой тесной связи со всеми важнейшими сторонами
и особенностями нашей жизни, что о романе «Тысяча душ» можно напи1 «Новый мир», 1950, № 4, стр. 275.
2 А. Ф. Писемский. Тысяча душ. Гослитиздат, 1949, стр. 467.
3 Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салты­
кова-Щедрина в Ленинграде, 1947, № 227, л. 172 об.
4 «Русская беседа», 1859, кн. II, отд. III, стр. 8.
5 «Атеней», 1859, № 1, стр. 242—266.

474

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

сать десять критических статей, не исчерпавши вполне его содержания и
внутреннего смысла. О таких явлениях говорить всегда кстати; говорить
о них — значит говорить о жизни, а когда же обсуждение вопросов совре­
менной жизни может быть лишено интереса?».1
Роман «Тысяча душ» представляет исключительный интерес для изу­
чения художественной манеры Писемского, для выяснения особенностей его
стиля. Раскрытие характеров в действии продолжает, как и в прежних про­
изведениях Писемского, оставаться основной чертой его стиля. Но наряду
с этим в «Тысяче душ» выступает стремление к более глубокой психологи­
ческой характеристике персонажей. Они даже в маленьких сценах встают
законченными психологическими типами.
В «Тысяче душ», устами критика Зыкова, в лице которого Писемский
изобразил Белинского, автор формулирует и свои собственные эстетические
взгляды. В монологе Зыкова как бы подводится итог сказанному уже об
особенностях реализма Писемского.
Калинович, чья повесть была напечатана в толстом петербургском жур­
нале (где критическим отделом ведает талантливый и глубоко идейный лите­
ратор Зыков), приходит к тяжело больному критику, чтобы устроить свое
второе произведение. Они друзья юности, и Зыков разговаривает с ним
откровенно.
«Твоя повесть — очень умная вещь. И, боже мой, разве ты можешь
написать что-нибудь глупое?—воскликнул Зыков. — Но послушай,—про­
должал он, беря Калиновича за руку: — все эти главные лица твои — что ж
это такое? .. У нас и в жизни простолюдинов, и в жизни среднего сословия
драма клокочет... ключом бьет под всем этим.. . страсти нормальны. .. про­
тест правильный, законный; кто задыхается в бедности, кого невинно и по­
стоянно оскорбляют... кто между подлецами и мерзавцами сам делается
мерзавцем, — а вы всё это обходите и берете каких-то великосветских господ
и рассказываете, как они страдают от странных отношений. Тьфу мне на
них! Знать я их не хочу! Если они и страдают—так с жиру собаки бе­
сятся. И наконец: лжете вы в них! Нет в них этого, потому что они неспо­
собны на то ни по уму, ни по развитию, ни по натуришке, которая давно
выродилась; а страдают, может быть, от дурного пищеварения, или оттого,
что нельзя ли где захватить и цапнуть денег, или перепихнуть каким бы
то ни было путем мужа в генералы, а вы им навязываете тонкие страда­
ния!» (II, 436—437).
~
Развенчание этих «тонких страданий», противопоставление им бьющей
ключом жизни «простолюдинов», житейских драм среднего сословия со­
ставляет основное содержание творчества Писемского. В этой же сцене
с Зыковым выясняется и вопрос о направленности художественного творче­
ства, о роли идейной вооруженности писателя. Долой чужие мысли, — гово­
рит Зыков. Писатель мыслит образами. Он сам, своим талантом, художе­
ственным чутьем должен познать и показать основные интересы народа. По­
весть Калиновича оказывается плоха еще и потому, что в ней чужая
W
W
мысль — из романа торж
Санд «так».
Самое главное для всякого художника, по Писемскому, это свое, а не
вычитанное отношение к миру, искренность и горячая любовь к искусству.
И Писемский, повторяем, глубоко верил, что он истинно объективный
художник и ничьи чужие мысли не помешают ему, художнику, рассказывать
правду жизни.
1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. I, 1934, стр. 146.

ПИСЕМСКИЙ

475

Мы уже знаем, что Писемский — противник лирических отступлений,
противник вмешательства писателя в восприятие читателя. Истинно объек­
тивное действие развертывается перед читателем без поучений, без намеков.
Но вдумчивый читатель почти всегда угадывает симпатии автора.
Образ Настеньки написан светлыми красками. С добродушной улыб­
кой рассказывает автор о недостатках Петра Михайловича, о смешной чест­
ности его брата капитана, о страсти Настеньки к чтению и ее провинциаль­
ной неловкости. Среди всех своих героев писатель наделяет лучшими чер­
тами женщину. Он находит выразительные эпизоды, теплые слова для сцен,
повествующих о прекрасной семье Годневой. Тем контрастнее, трагичнее со­
прикосновение этой семьи с окружающим ее грубым и черствым миром.
Характерен пейзаж у Писемского. Его пейзаж слит с трудовой дея­
тельностью человека.
«Целую неделю на небе хоть бы облачко; солнце с каждым днем обна­
руживает больше и больше свою теплотворную силу и припекает где-нибудь
у стены точно летом. И сколько птиц появилось, и как они все ожили, откуда
прилетели и все поют: токуют на своих сладострастных ассамблеях тетерева,
свищет по временам соловей, кукует однообразно и печально кукушка, чири­
кают воробьи; там откликнется иволга, там прокричит коростель... Го­
споди! Сколько силы, сколько страстности и в то же время сколько гармо­
нии в этих звуках оживающего мира! Но вот снегу больше нет: лошадей,
коров и овец, к большому их, сколько можно судить по наружности, удо­
вольствию, сгоняют в поля — наступает рабочая пора; впрочем, весной ра­
боты еще ничего — не так торопят: с Христова дня по Петров пост воскре­
сенья называются гулящими-, в полях возятся только мужики; а бабы и
девки еще ткут кросна и, которые из них помоложе и повеселей да посво­
бодней в жизни, так ходят в соседние деревни или в усадьбы на гульбища;
их обыкновенно сопровождают мальчишки в ситцевых рубахах и непре­
менно с крашеным яйцом в руке. Гульбища эти по нашим местам нельзя
сказать, чтоб были одушевленны: бабы и девки больше стоят, перегляды­
ваются друг с другом и, долго-долго сбираясь и передумывая, станут нако­
нец в хоровод и запоют бессмертную: „Как по морю, как по морю“.. .»
(«Плотничья артель»; II, 4).
Подобный пейзаж типичен для Писемского.
Пьеса «Горькая судьбина», опубликованная в ноябрьской книге
«Библиотеки для чтения» за 1859 год, занимает выдающееся место в рус­
ской драматургии. Это первая в русской литературе крестьянская драма,
в которой бытовой конфликт становится социальным, где действуют под­
линные крепостные крестьяне. О первоначальном плане окончания драмы
сохранились воспоминания П. В. Анненкова. По его свидетельству, летом
1859 года, на даче, Писемский прочитал знаменитому актеру А. Е. Марты­
нову первые три акта драмы. «В заключение Мартынов спросил: „а как ты
намерен окончить пьесу?“. Писемский отвечал: „по моему плану Ананий
должен сделаться атаманом разбойничьей шайки и, явившись в деревню,
убить бурмистра“.— „Нет, это не хорошо,— возразил Мартынов, — ты
заставь его лучше вернуться с повинной головой и всех простить“. — Писем­
ский был поражен верностью этой мысли и буквально последовал ей».1
Это свидетельство подтверждается тем обстоятельством, что в позднейшей
трагедии «Бывые соколы» 2 Писемский осуществил близкий к приведенному
замысел. Крепостной ткач Егор в этом произведении убивает и своего
1 «Вестник Европы», 1882, № 4, стр. 651.
2 Написана в 1865 году. В изуродованном цензурой виде опубликована в 1868 году;
в первоначальном виде появилась лишь после смерти автора.

476

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯГЫХ ГОДОВ

ДРАМА
ВТ ЧЕТЫРЕХЪ Д*&ЙСТВ?ЯХЪ

А. ПИСЕМСКАГО

Издание

Д.

Е. Кнжа нчикива.

САНКТПЕТЕРВУРГЬ

:

;

«Горькая судьбина». Титульный лист. 1860.

помещика Бакреева, и управляю­
щего имением Цаплинова.
Помещик Чеглов-Соковин, один
из главных персонажей «Горькой
судьбины», — человек жалкий, ли­
шенный каких-либо сильных чувств.
По сравнению с ним Ананий Яков­
лев поражает силою переживаний.
Даже в покаянии своем он выше
своих судей, благороднее, натура
его ярка и правдива.
Скабичевский, современник Пи­
семского, говорит об ошеломляющем
впечатлении от драмы. «В эпоху же
появления „Горькой судьбины" в
печати и на сцене, в момент освобо­
ждения крестьян, впечатление это
было еще в большей степени потря­
сающее. При виде Чехлова глубоко
чувствовалось, что час крепостного
права пробил и дальнейшее суще­
ствование его действительно немы*
1
слимо».
Большое социальное значение
драмы понимала и цензура, долго
не допускавшая ее к постановке
на сцене. После усиленных хлопот
писателю удалось добиться разрешения ЛИШЬ В 1863 году.

В 1860 году Писемский полу­
чил за «Горькую судьбину» премию Академии Наук. Вместе с Писемским
премию получил Островский за «Грозу».
Наиболее глубокий и обстоятельный разбор «Горькой судьбины» дал
в специальной статье революционный демократ М. Л. Михайлов. Общий
вывод критика таков:
«Мы не знаем произведения, в котором с такою глубокой жизненной
правдой были бы воспроизведены существеннейшие стороны русского
общественного положения. Представить такую поражающую своей на­
глядной действительностью картину горьких явлений нашего быта
мог только художник, весь проникнутый народною силой и сознанием этой
силы.
«Когда взгляд художника на окружающую его сферу достигает такой
ясности, такого высокого беспристрастия, какое проявил в последнем про­
изведении своем г. Писемский, сердце невольно сильнее бьется надеж­
дою, что не далека пора, когда эта „горькая судьбина" нашего общества
сменится „сознательно разумною силой". По темным краскам картины
Писемского как будто скользнул уже луч той зари, которая оденет наш
народ.. .»/

1 А. М. Скабичевский. А. Ф. Писемский, его жизнь и литературная деятель­
ность. СПб., 1894, с гр. 68.
2 «Русское слово», 1860, февраль, отд. II, стр. 8.

писемский;

477

А. Ф. Писемский.
Литография. 1861.

В 1857 году Писемский принял участие в редактировании журнала
«Библиотека для чтения», а с ноября 1860 года он становится его едино­
личным редактором. Журнал, редактировавшийся в 1856 году А. В. Дружи­
ниным, теоретиком «чистого искусства», имел дурную репутацию, что суще­
ственно затруднило редакторскую деятельность Писемского. Особенно по­
вредили журналу собственные ошибки Писемского в качестве редактора.
Выступив с рядом фельетонов, написанных от имени сатирически заострен­
ных образов «статского советника Салатушки» и «старой фельетонной клячи
Никиты Безрылова», Писемский встал на путь реакции.
В 1861 году Писемский выступает в декабрьской книжке журнала
с фельетоном Никиты Безрылова. В грубых и беспринципных строках
фельетона содержалось издевательство над прогрессом и всяким умствен-

478

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОЗ

ным движением вообще. Всё новое — ложь и мишура, — утверждал этот
и последующие за ним фельетоны.
Передовой сатирический журнал «Искра», в «Хронике прогресса»
(1862, № 5), дал отповедь Писемскому:
«Общество поморных (искровцы — И. М.) находится в невыразимом
огорчении. Никогда еще русское печатное слово не было низводимо до та­
кого позора, до такого поругания, до какого низвела его „Библиотека для
Чтения“ в декабрьском фельетоне своем прошлого года» (стр. 65).
Писемский, повидимому, искренне не понимал, за что его ругает
«Искра». Друзья Писемского пытались организовать «протест», но без­
успешно. Вся эта печальная для Писемского история кончилась тем, что
редактор «Искры» В. С. Курочкин вызвал его на дуэль (которая, правда,
не состоялась).
Потеря общественного доверия потрясла и озлобила Писемского. Ле­
том 1862 года он ездил за границу, виделся в Лондоне с Герценом. В на­
писанном им в 1862—1863 годах романе «Взбаламученное море» он допу­
стил еще большие ошибки, что привело к резкому разрыву писателя с пере­
довой общественностью.
В 1863 году Писемский переехал в Москву и опубликовал свой новый
роман в реакционном «Русском вестнике». Демократической критикой
«Взбаламученное море» было единодушно осуждено. К этому осуждению
присоединился и Писарев.
В романе Писемский выступил против революции. Общая оценка моло­
дого поколения в романе отрицательна. Многие страницы имеют памфлет­
ный характер. В связи с этим данная в романе острая критика поместного
дворянства в значительной мере была ослаблена, а потому отрицательный
образ пустого и бесхарактерного либерала Бакланова не получил должного
обличения.
После переезда в Москву Писемский непродолжительное время заведо­
вал беллетристическим отделом в «Русском вестнике», но не сошелся с Кат­
ковым. В 1866 году он снова стал служить, устроившись на должность со­
ветника в московское губернское правление, и продолжал работу писателя.
В 1865 году в «Отечественных записках» он публикует цикл сатирических
очерков «Русские лгуны». В этом цикле, задуманном очень широко, но не
осуществленном полностью, он набрасывает выразительную, сочную кар­
тину провинциальных нравов.
Писемский пишет антикрепостнические пьесы «Бывые соколы»,
«Птенцы последнего слета», «Самоуправцы», работает над большим автобио­
графическим романом «Люди сороковых годов», который был напечатан
в 1869 году во второстепенном журнале «Заря». Новый роман, освещая
различные стороны биографии Писемского, не является реакционным ухо­
дом в прошлое. Рисуя события недавнего прошлого, писатель критикует и
современные порядки, поднимаясь до обличения всей государственной си­
стемы. В картине, нарисованной Писемским, много резких контрастов : здесь
представлены и псевдовольнодумцы-помещики вроде генерала Коптина, за­
ботящегося только о себе, или негодяи вроде Клыкова, а также сцены про­
винциального жорж-сандизма.
Затхлым нравам дворянской провинции писатель противопоставляет
своеобразно и напряженно живущую деревню. Эта деревня живет сплоченно,
тщательно скрывая от начальства свои подлинные симпатии. Следователь
Вихров со своим помощником ловят бегунов, вяжут их, гонят с понятыми
в деревню, бегуны буквально исчезают на глазах; их скрывают крестьяне.
Эта деревня исповедует свою религию, и сломанные молельни воз-

ПИСЕМСКИЙ

479

пикают вновь. Разбойники, убийцы оказываются здесь людьми благород­
ными, именно с ними в Сибирь уходит простая русская женщина от «любя­
щего» тирана супруга.
Роман «Люди сороковых годов» вскрывал многие кричащие противо­
речия дореформенной русской жизни и содержал страницы резкой кри­
тики.
В 1871 году Писемский публикует в журнале «Беседа» роман «В водо­
вороте», в котором с большей объективностью и художественностью рисует
новых людей. Таким новым человеком с чистой и твердой душой показана
в романе Елена Жиглинская. В своем стремлении к общественному пере­
устройству Елена допускает много ошибок. Она с беззаветностью органи­
зует помощь польским революционерам, но наталкивается на жулика и под­
леца Жуквича, который выдает себя за представителя польского подполья,
за «висельника 48 года».
В образе Жуквича в какой-то мере проявилось отрицательное отно­
шение к польскому восстанию, но в думах и гаданиях Жиглинской сохра­
нена исторически верная оценка польского восстания.
Любовь Елены к богатому барину князю Григорову не может быть не
отравлена различием их общественного положения и взглядов на самые
важные стороны жизни. Мечтая об общественном перевороте, Елена спо­
собна сочетать свою личную жизнь с общественной, а ее друг князь Гри­
горов, по-своему честный и благородный человек, смотрит на ее взгляды и
тревоги как на очередные странности характера. Нарастает трагедия. Елена
в неравной борьбе с обществом погибает и, как говорит ее приятель-резонер
Миклаков: «В жизни по большей части бывает: кто идет по ее течению, тот
всегда почти достигнет цветущих и счастливых берегов». А счастье заклю­
чается лишь «в некотором самодовольстве и спокойствии» (VII, 419).
У скептика-резонера Миклакова после неудачных попыток борьбы за
хорошую личную жизнь остались безысходность и уныние: «Стоять. ..
в водовороте — вовсе не наслаждение: бейся, пожалуй, сколько хочешь,
с этим дурацким напором волн, — их не пересилишь; а они тебя наверняк
или совсем под воду кувырнут, а если и выкинут на какой-нибудь голый
утесец, так с такой разбитой ладьей, что далее идти силы нет, как и случи­
лось это, например, со мной, да, кажется, и с вами» (VII, 419).
Елена была смелее и упорнее его. Она после тяжелых личных потрясе­
ний говорила гордо и уверенно^ «Нет, я могу и хочу еще плыть!» (VII,
419).
Она продолжает борьбу и гибнет. Но художник-реалист Писемский до
конца показывает ее несгибаемость, и читатель восхищается ее прекрасным
мужеством. Лечащий ее пройдоха-врач рассказывает позже Миклакову:
«... В самый день смерти пришли было арестовать ее: такую, говорят,
с разными заграничными революционерами переписку завела, что страсть!
«—Вот как!—проговорил с удовольствием Миклаков: ему приятно
было слышать, что Елена до конца жизни осталась верна самой себе.
« — А перед смертью она причащалась или нет? — спросил он с полу­
улыбкою Елпидифора Мартыныча.
« — Нет-с!. . Нет!—воскликнул тот почти на всю улицу. — Вольтер-с
перед смертью покаялся, а эта бабенка не хотела сделать того! — присово­
купил Елпидифор Мартыныч, знаменательно поднимая перед глазами Мик­
лакова свой указательный палец» (VII, 421—422).
Роман Писемского кончается следующими примечательными словами,
мало совместимыми с недавним и полным неверием его в правдивость и
искренность идущих на смену старикам новых молодых сил:

480

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Он <Миклаков> считал Елену за единственную женщину из всех им
знаемых, которая говорила и поступала так, как думала и чувствовала!»
(VII, 422).
Совершенно бесспорно, что Писемский ни в коем случае не идеализи­
рует положительный образ Елены, он критически относится не только
к ней, но и к революционерам вообще. Но общественная жизнь уже нако­
пила огромный разносторонний материал к характеристике передовых лю­
дей. Писемский не может пройти мимо действительных фактов жизни, и
Елена лучшими чертами своего характера подавляет других, также поло­
жительных, по мысли автора, персонажей романа (князь Григоров, Миклаков). Она выступает разрушителем буржуазно-дворянской морали, умным
врагом современного общества, прообразом новой женщины. В этом объек­
тивном значении образа Елены сказываются, в частности, сила и зна­
чение реализма XIX века, на которые указал Горький, характеризуя беспо­
мощность писателей-декадентов XX века, выступавших накануне револю­
ции с жалкими, лишенными черт живой действительности карикатурами на
революционеров. В своих выводах Писемский показал, что только личный
труд может дать независимость женщине и что для осуществления трудовой
и свободной жизни женщины необходимо изменение социальных условий.
Роман «В водовороте» пользовался очень большим вниманием читате­
лей. Некоторые считали его одним из лучших произведений Писемского.
H. С. Лесков писал Писемскому, что он «в восторге от романа».
Л. Н. Толстой тоже читал роман Писемского и чрезвычайно одобрительно
о нем отзывался; он писал Писемскому: «... второй раз прочел ваш роман,
и второе чтение только усилило то впечатление, о котором я говорил вам.
Третья часть, которой я еще не читал тогда, — так же прекрасна, как пер­
вые главы, которые меня при первом чтении привели в восторг».1
Тем не менее в журналах разных направлений о романе отзывались или
очень сдержанно, или отрицательно.
Новые труды Писемского не вызывают уже почти никакого сочувствия
критики, только редкие письма друзей поддерживают неустанно работаю­
щего писателя. Писемский тяжело переживает свою непопулярность, стано­
вится необыкновенно мнительным, болезненным. В 1874 году он тяжело пе­
режил необъяснимое самоубийство любимого младшего сына Николая, едва
окончившего университет. Писатель рано одряхлел, его самого мучил страх
смерти.
Только на праздновании 25-летнего юбилея его творческой деятель­
ности, который организовали московские литераторы (1875), он услышал
теплые, признательные слова о своем творчестве.
Писемский работал в эти годы с трудом, но работал много. В последнее
десятилетие своей жизни он пишет резкие памфлетные пьесы против финан­
совых дельцов, спекулянтов, купцов, чиновников высшего ранга («Ваал»,
«Просвещенное время», «Финансовый гений», «Подкопы»). Теме победно
наступающего капитализма посвящен и роман «Мещане». В пьесе «Ваал»
чрезвычайно ярко выражено отношение писателя к побеждающему капи­
талу.
«Клеопатра Сергеевна <жена богатого коммерсанта>... Неужели купец
не может быть хорошим и честным человеком?
«Мирович <депутат от земства>. Нет, не может! .. Знаешь ли ты, что
такое купец в человеческом обществе? . . Это паразит и заедатель денег ра­
ботника и потребителя».
1 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, т. 61, 1953, стр. 273.

ПИСЕМСКИЙ

481

На слова Клеопатры Сергеевны, что купцы тоже «пользу приносят»,
Мирович заявляет: «Все усилия теперь лучших и честных умов направлены
на то, чтобы купцов не было и чтоб отнять у капитала всякую силу! Для
этих господ скоро придет их час, и с ними, вероятно, рассчитаются еще по­
чище, чем некогда рассчитались с феодальными дворянами» (VIII, 386,
387).
Роман «Мещане» (1877) вызвал довольно пространные отзывы в пе­
чати.
Писемский показывает в своем романе столкновение старой дворянской
аристократии с капитализмом. Роман его не голая схема, в нем действуют
не «дворянские болваны», как утверждал Михайловский, а живые люди,
за индивидуальной судьбой которых читатель следит с большим вниманием.
Против Таганки и Якиманки (купеческие кварталы в старой Москве) обру­
шивается Писемский, потому что они готовы раздавить и раздавят запу­
щенный, но наполненный разными культурными ценностями дом аристо­
крата Бегушева, этого хранителя старой дворянской культуры.
Любопытно, что в образе Бегушева Писемский отразил ряд черт Гер­
цена, вкладывая часто в уста своего героя подлинные слова и мысли Гер­
цена, в частности, почти повторял его оценки капитализма. Читатель на
материале романа Писемского видит, что в победе капитала — историческая
необходимость и неизбежность. Эту сложную проблему своего времени Пи­
семский показал художественными средствами. История любви Бегушева и
Домны Осиповны осложнена и драматизирована, их разрыв наступает как
закономерная неизбежность, подготовленная всеми условиями их жизни.
Мещане не только купцы. Генерал Трахов и граф Хвостиков своим пол­
ным, хотя и различным приспособлением к условиям буржуазной жизни
также готовят победу Таганки. Образ Бегушева, этого редкого у Писемского
положительного героя-дворянина, довольно сложен. Это вовсе не рыцарь
«труфельного фронта», как остроумно, но несправедливо определил его Ми­
хайловский. Значение образа Бегушева в первую очередь в постановке во­
проса о культурном наследии. Образ этот Писемский отчетливо представ­
лял себе и внешне. Его переписка с художником М. О. Микешиным об ил­
люстрациях к «Мещанам» дает возможность увидеть, как сам Писемский
понимал фигуру Бегушева. «.. . В типе его, — пишет он Микешину, — когда
будете набрасывать карандашом, если можете, постарайтесь сохранить [то,
что я писавши сам имел в моем воображении] характер лиц Бестужева и
Герцена».1
Художник не мог не показать деловитость людей нового капиталисти­
ческого общества, выгодно отличающую их от мечтательности и бездействен­
ности Бегушева, который, хотя и нес в себе элементы богатства большой,
старой культуры, но был способен только сильно чувствовать, но не дей­
ствовать.
Роман «Мещане» представляет собой значительное художественное по­
лотно с многообразием характеров и жизненно правдивых ситуаций. Турге­
нев писал Писемскому (25 апреля 1878 года): «Чтение „Мещан“ доставило
мне много удовольствия. . ., вы сохранили ту силу, жизненность и правди­
вость таланта, которые особенно свойственны вам и составляют вашу лите­
ратурную физиономию. Виден мастер, хоть и несколько усталый, думая
о котором всё еще хочется повторить: „Вы, нынешние, нут-ка!“».2

1 А. Ф. Писемский. Письма, 1936, стр. 342—343.
2 «Новь», 1886, № 23, стр. 195.

31

История русской литературы, т. VIII

482

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

В «Масонах», последнем романе Писемского, много действующих лиц
из различных слоев общества, много событий, в том числе бурных и траги­
ческих.
Крупным богачом-откупщиком становится проходимец Тулузов, путь
которого к огромному богатству проходит через весь роман. Это путь под­
лостей, обмана, типичный, по мнению Писемского, для любого капиталиста.
Убийца, живущий по чужому паспорту, но умеющий подлаживаться,
Тулузов становится управляющим имением предводителя дворянства ма­
сона Крапчика. После смерти отца дочь Крапчика, Екатерина Петровна,
выходит замуж за прожигателя жизни красавца Ченцова. В имении, куда
уехали супруги, Тулузов сводит Ченцова с крестьянской женщиной, а потом
выдает его жене. Ченцов бежит с любовницей в Петербург, но Тулузов на­
стигает их. Крепостную любовницу он отнимает у Ченцова и возвращает
мужу, Савелию Власову. Ченцов гибнет. Тулузов забирает всё больше
власти над Екатериной Петровной и добивается при ее помощи личного
дворянства, первого ордена — Владимира и становится ее мужем. Проходит
время, и вот Тулузов — первый откупщик в Москве. Во время голода он
заявляет генерал-губернатору, что жертвует на хлеб больше всех — триста
тысяч рублей. Но деньги эти он устраивает по своим же откупам (только
туда подвозят хлеб) и наживает еще больше денег.
Тулузов выходит чистым из следствия, которое ведут масоны.
Почему же роман о грабежах и преступлениях во имя богатства назван
«Масоны»?
Масоны — люди иной, своей веры, отличной от веры Тулузовых. Они
сами творят свою веру, свои обычаи. И именно они преследуют Тулузовых.
Егор Егорыч Марфин имеет высокое масонское звание, он безукориз­
ненно честен, неутомим в поисках правды. Его везде, даже в столице, ува­
жают, но, в сущности, любят по-настоящему и чтут домашние да близкие,
живущие в провинции, люди. Это молоденькая его жена Сусанна Нико­
лаевна, деревенский врач Сверстов, неутомимый исполнитель воли Егора
Егорыча, жена Сверстова, gnädige Frau, да Антип Ильич, друг и камерди­
нер Марфина.
Предводитель дворянства Крапчик, попавший в лапы Тулузова, това­
рищ Марфина, тоже масон, но собственно тогда чувствует себя масоном,
когда возле него Егор Егорыч.
Вот и все действующие в романе масоны. Есть еще один новообращен­
ный масон Аггей Никитич, он и должен был вести следствие по делу Тулу­
зова, но любовь к молодой польке, жене аптекаря-масона, лишает его необ­
ходимой бдительности и упорства следователя, и Тулузов выходит сухим
из воды.
Масоны молятся в своих домашних церквах, очень напоминающих мо­
лельни раскольников, занимаются «умным деланьем», разоблачают откуп­
щика Тулузова. Но несмотря на то, что Сверстов открыл истинное проис­
хождение Тулузова, а Марфин добился, чтобы злодея отправили для
ведения по нему следствия на родину, где исправником служил Аггей
Никитич, всё дело проваливается. Помешала успеху следствия красивая
пани Вибель, которая понятия не имела, какие дела ведет ее возлюбленный
исправник.
Итак, дело проваливается из-за пустяков. Ненужен стал со всеми свя­
зями и прекрасным сердцем «старый гриб» Егор Егорыч Марфин. Он едет
путешествовать с Сусанной Николаевной за границу и на полпути умирает.
Молодая вдова, немного поколебавшись, выходит замуж за гегельянца Тер­
хова, еще совсем молодого человека.

ПИСЕМСКИЙ

483

В большом, несколько растянутом романе правдиво и широко развер­
нута картина провинциальной и столичной жизни. Суровой критике под­
вергнуты здесь нравы крупных и мелких чиновников, дворянство, но пафос
произведения, в основном, в изобличении капиталистов. Писатель ищет
такую силу, которая могла бы действенно выступить против капитала.
Он переносит действие романа в 30-е годы и вызывает к жизни масонскую
организацию, официально закрытую царским правительством в 1822 году,
пытаясь представить масонов как силу, способную покончить с капиталом
в самом его зародыше.
Печатание последнего романа Писемского закончилось в № 43
«Огонька» за 1880 год, а через несколько месяцев, 21 января 1881 года,
умер автор «Масонов».
В январе 1875 года, на торжественном праздновании юбилея его лите­
ратурной деятельности, Писемский сам так определил главную цель своего
творчества: «Единственною путеводною звездою во всех трудах моих было
желание сказать моей стране, по крайнему разумению, хоть, может быть, и
несколько суровую, но все-таки правду про нее самое» (I, 32).
Как уже было сказано, на своем пути Писемский не раз допускал
ошибки. Но не подлежит сомнению демократизм и прогрессивность лучших
произведений писателя.

ГЛАВА V

Чернышевский-романист
удожественное творчество Чернышевского, его беллетристическая
деятельность неразрывно связана с борьбой, которую он вел как
идеолог и политический вождь революционной демократии.
В художественных произведениях Чернышевский практически
претворял принципы своей материалистической эстетики. Его произведения
насыщены революционными идеями.
В своем художественном творчестве Чернышевский стремился прежде
всего дать реалистическую, правдивую картину современной русской жизни,
современного общества. Он произносил приговор самодержавно крепостни­
ческому строю и звал народ на борьбу с ним.
Чернышевский изображал жизнь в движении, в развитии, в борьбе
прогрессивных сил с реакцией и застоем.
Раскрытие идеала, к осуществлению которого должен стремиться
народ, являлось, по мнению Чернышевского, необходимым элементом прав­
дивого отражения действительности.
Положительные герои, носители исторически-прогрессивного начала,
являлись главными героями беллетристических произведений Чернышев­
ского. Картины жизни, деятельности и борьбы революционеров, характе­
ристика их мировоззрения составляли существеннейший момент романов
Чернышевского.
Чернышевский изображал процесс проникновения социалистических
идей, революционной теории в сознание людей. Он показывал, каким обра­
зом стихийное стремление человека к свободе перерастает в сознательную
революционную деятельность.
В романах «Что делать?» и «Пролог» дана оценка политической борьбы
того времени, показаны формы революционной борьбы и намечены возмож­
ные пути дальнейшего ее развития. Произведения Чернышевского, прони­
занные революционными патриотическими идеями, внушали читателю уве­
ренность в скором и неизбежном падении мира угнетения, веру в творческие
силы русского народа, в его огромные революционные возможности и в не­
сомненную победу над эксплуататорами.

Х

1
Начало художественного творчества Чернышевского относится еще
к студенческим его годам (1849). Первые произведения не были напечатаны
при жизни писателя и по разным случайным обстоятельствам дошли до нас
лишь в отрывках. Наиболее раннее из известных нам беллетристических
произведений Чернышевского — повесть «Пониманье» (первоначальное на-

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

485

Н. Г. Чернышевский.
Рисунок неизвестного художника из архива H. Н. Миклухи-Маклая.

звание «Лили и Гёте»)—было связано с занятиями Чернышевского-сту­
дента в историко-литературном семинаре у профессора А. В. Никитенко.
Чернышевский уже в это время приходит к убеждению, что человек, же^
лающий иметь влияние на судьбы своего народа, должен воспитать в себе
высокие моральные качества, что «никогда великое событие не совершается,
никогда ничего великого не производится через человека, который бы не
сделал чести человечеству...» (I, 140).1
Чернышевский задумывает написать повесть из биографии Гёте. Вместо
«эгоизма и холодности», которые подчеркивали в «олимпийце» Гёте теоре­
тики «чистого искусства», Чернышевский выделяет в его облике гуманизм,
присущий Гёте как великому писателю.
Рассказ Чернышевского «История Жозефины» был посвящен критике
системы воспитания в современном писателю обществе.
Наиболее крупное художественное произведение, над которым работал
Чернышевский в 1849 году,—повесть «Теория и практика», не получило
своего завершения. В дневнике Чернышевский излагал замысел повести:
1 Здесь и далее цитируется по изданию: Н. Г. Чернышевский, Полное собра­
ние сочинений, тт. I—XVI, Гослитиздат, 1939—1953.

486

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«... как трудно всякому человеку следовать своим убеждениям в жизни, как
тут овладевают им и сомнение в этих убеждениях, и нерешительность, и не­
последовательность, и, наконец, эгоизм действует сильнее, чем в случаях,
когда он должен отвергать его для общепринятых уже в свете правил
и т. д.» (I, 325).
Молодой человек, герой Чернышевского, стремится выковать из себя
последовательного борца за новую, лучшую жизнь, он стремится к тому,
чтобы убеждения и жизнь, правила и поступки у него были «решительно
всегда слиты». В поисках человека, опытом которого можно воспользо­
ваться, герой обращается к своему другу, принадлежащему к старшему, до­
стигшему зрелости поколению. Андрей Константинович Серебряков на при­
мере собственной жизни показывает своему молодому другу, что верность
передовым убеждениям, умение следовать им в жизни вырабатывается
в результате сложного процесса самовоспитания. Критически вникая
в жизнь современного общества и теоретически обобщая свои наблюдения,
«нелицеприятно» анализируя все свои поступки, человек закаляет свою
волю, добивается единства теории и практики.
В повести «Теория и практика» Чернышевский впервые ставит про­
блему соотношения разных поколений людей, не удовлетворенных современ­
ным социальным устройством, — от поколения, действовавшего «в 1825-х го­
дах», до людей 40-х годов. Вопрос об отношении передовых людей стар­
шего поколения к потребностям нового времени, новым идеям и социальным
силам ставится здесь в связи с характерным для той эпохи явлением, кото­
рое В. И. Ленин определил как процесс вытеснения дворян разночинцами из
освободительного движения.
Чернышевский заявляет, что человек, остановившийся в своем разви­
тии, не приемлющий нового, неминуемо скатывается к реакции, становится
ренегатом, предателем дела, за которое он раньше боролся.
Это убеждение Чернышевского свидетельствует о том, что уже
в 1849 году он был революционером по своим взглядам, смотрел на окру­
жающие его явления общественной жизни с точки зрения интересов
революции, оценивал людей, основываясь на том, какое место они занимают
в политической и социальной борьбе своего времени.
Уже в небольших ранних незаконченных беллетристических произведе­
ниях Чернышевского сказывались черты, характерные для его художествен­
ного метода. Реалистическое изображение действительности не мыслилось
им в отрыве от философского, научного проникновения в ее законы. Изо­
бражение жизни человека, его судьбы, его характера и внутреннего мира
дается Чернышевским в связи с оценкой политической и идеологической
борьбы, происходящей в обществе, ибо судьба каждого человека зависит от
того, как решаются социальные вопросы в ходе этой борьбы. Изображение
и познание жизни Чернышевский не мыслит без стремления сознательно
воздействовать на жизнь. Наиболее значительное и наиболее полно сохра­
нившееся юношеское беллетристическое произведение Чернышевского
«Теория и практика» заключало в себе идею необходимости воспитания
последовательных революционеров, готовых и способных к революционному
делу.
^
В 50-х и начале 60-х годов Чернышевский, посвятив себя разработке
теоретических вопросов и революционной деятельности, отходит от белле­
тристики.
Центральное место в беллетристике Чернышевского занимает роман
«Что делать?», явившийся значительным этапом в его художественном
творчестве.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

487

2
Чернышевский написал роман «Что делать?» в короткий срок (начат
14 декабря 1862 года и закончен 4 апреля 1863 года). Работу над романом
Чернышевский вел в тяжелой обстановке заключения в Петропавловской
крепости, борясь против произвола III Отделения и провокаций следствен­
ной комиссии.
28 января 1863 года Чернышевский объявил голодовку протеста и про­
должал ее в течение девяти дней. Во время голодовки он не переставал
писать. Роман по частям поступал в III Отделение. Отсюда части рукописи
передавались в следственную комиссию и через обер-полицмейстера посту­
пали в «Современник» для напечатания при соблюдении общих правил цен­
зуры.
Счастливой случайностью объясняется разрешение цензуры опублико­
вать роман в «Современнике». Цензор О. А. Пржецлавский, наблюдавший
за «Современником», впоследствии таким образом объяснял обстоятельства
проникновения романа «Что делать?» в печать: «... сочинитель по какому-то
политическому делу был заключен в Петропавловскую крепость. Следствие
по этому делу производил... князь Голицын. Автор обратился к нему
с просьбою дозволить ему докончить роман, за который он получил от ре­
дакции деньги вперед. Князь согласился... Так как они <рукописи>,
вероятно, ценсурованы были только в политическом отношении, то статссекретарь, не найдя в них ничего политического, пропустил их. Ценсор же,
рассматривавший „Современник“, после пропуска рукописи князем Голи­
цыным не смел уже останавливать печатание ее. Таким образом про­
скользнуло в русскую литературу это произведение».1
Роман «Что делать?» был напечатан в третьей, четвертой и пятой кни­
гах «Современника» за 1863 год.
Обманув бдительность полицейских чиновников, не разглядевших поли­
тического смысла романа, Чернышевский осуществил свой гениальный и
смелый замысел. Он возглавил, находясь в заключении, революционную
агитацию, продолжал работу по собиранию и организации революционных
сил России. Заточение, физические и нравственные страдания, даже стены
тюрьмы не явились препятствием для пламенного патриота и револю­
ционера, «умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих
революционеров».2 Чернышевский понимал, какое большое значение
будет иметь его роман. Он не щадил своих сил, не давал себе времени
на передышку, он знал, что молодежь ждет указаний, нуждается в руко­
водстве.
В романе «Что делать?» проявилось замечательное мастерство Черны­
шевского— агитатора и пропагандиста, его умение использовать все легаль­
ные возможности для осуществления революционного дела. Вместе с тем
Чернышевский выступает здесь как выдающийся беллетрист, передовой
писатель, решающий важнейшие задачи, стоящие перед литературой.
В романе «Что делать?» реализм достиг исключительной действенности,
приговор над действительностью был произнесен с революционно-демокра­
тических позиций, с позиций борьбы за подлинное улучшение жизни на­
рода; образы, типы, нарисованные автором, носили ярко выраженный поли­
тический характер, основывались на проникновении в сущность социальных
сил, действующих в обществе.
1 «Русская старина», 1875, № 9, стр. 154.
2 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 5, стр. 26.

488

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Роман Чернышевского отвечал на самые жгучие, практически важные
политические вопросы, волновавшие передовых людей этих лет.
П. Н. Ткачев, говоря об эпохе 60-х годов, писал в предисловии к фран­
цузскому переводу романа «Что делать?» (1880): «Основной вопрос, кото­
рый обсуждался тогда в кружках молодых людей, — это вопрос о том, что
делать — что делать для того, чтобы освободить страну от подлого полити­
ческого и экономического деспотизма, который подавлял, уничтожал и разо­
рял ее..., — что делать для того, чтобы реализовать в частной и обществен­
ной жизни моральные и социальные идеи, запечатленные в сердцах моло­
дежи? Чернышевский в своем романе подошел ко всем этим вопросам...».1
Роман Чернышевского разъяснял, что целью революционной борьбы
является достижение социализма, что только социалистический строй даст
народу реальное экономическое и политическое освобождение. Чернышев­
ский отстаивал ту мысль, что задача состоит в подготовке крестьянской
революции, в массовой революционной агитации, в проповеди мате­
риализма, в сознательной, теоретически обоснованной деятельности на
пользу революции. Стойкий героический революционер вселял бодрость
в души борцов за освобождение народа, он доказывал, что революция
в России является делом недалекого времени, что социализм — реальное
будущее, к которому неизбежно придет человечество. При этом Чернышев­
ский подчеркивал, что к своему освобождению народ может придти только
через жестокую и непримиримую борьбу с правительством, господствую­
щими классами и их идеологами — реакционерами и либералами. Чернышев­
ский отвергал всякое благодушие, всякие надежды на мирный сговор с вра­
гом. Роман учил непримиримости к врагу, умению распознавать его, он был
проникнут духом классовой борьбы. Самый свой арест Чернышевский сумел
сделать фактом огромного агитационного значения. Поведение его в тюрьме
было образцом мужества и верности своему долгу.
В романе Чернышевский призывал не щадить своей жизни для слу­
жения народу, и личное поведение писателя придавало его призывам осо­
бенно ясное и убедительное звучание. «...Будущее, — писал он,—светло
и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, прибли­
жайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести: на­
столько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша
жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего. Стремитесь
к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоя­
щее всё, что можете перенести» (XI, 283—284).
Счастье состоит в борьбе, доказывал Чернышевский. Только человек,
отрицающий эксплуататорскую практику современного общества, прези­
рающий его лицемерную мораль, объявивший непримиримую войну эксплуа­
таторам, может быть счастлив: «... и теперь хорошо, потому что готовится
это хорошее, — говорит герой романа Лопухов, разумея будущее обще­
ство, — по крайней мере, тем и теперь очень хорошо, кто готовит его», —
поясняет он (XI, 125).
Исторически-прогрессивные силы и явления современного общества, но­
вое, идущее на смену отжившему, старому, является предметом особенно
пристального внимания автора. Соединяя реалистическое изображение дей­
ствительности с теоретическим ее осмыслением, обрисовку типических обра­
зов с указанием путей переустройства современного социального бытия,
Чернышевский создал социально-философский роман, рисующий современ­
ную ему действительность на основе ее исторической оценки.
1 П. Н. Ткачев, Избранные сочинения..., т. IV, М., 1933, стр. 414.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

489

Чернышевский показывал, в каком направлении развивается общество,
и открыто отдавал все свои симпатии новому. Действие романа приурочено
к определенному историческому моменту. Чернышевский изображает годы
подготовки и время возникновения революционной ситуации, а также вооб­
ражаемые картины будущего, эпизод, происходящий после совершившейся
революции («Перемена декорации»). Действие романа развертывается
между 1852 и 1865 годами; даты, в рамках которых происходят изобра­
жаемые события, непосредственно указаны автором в тексте. Чернышевский
обратился к изображению этого периода, сознавая огромное его историче­
ское значение (впоследствии в романе «Пролог» он рисует ту же историче­
скую обстановку). В «Что делать?» показан новый деятель освободитель­
ного движения — разночинец, и подзаголовком романа — «Из рассказов
о новых людях» — это подчеркнуто.
Писатель изобразил характерное для 60-х годов историческое явле­
ние— рост влияния революционной демократии на общество:
«Недавно родился этот тип и быстро распложается. Он рожден време­
нем, он знамение времени, и, сказать ли? — он исчезнет вместе с своим вре­
менем, недолгим временем.. . Шесть лет тому назад <т. е. в 1857 году> этих
людей не видели; три года тому назад презирали; теперь... но всё равно,
что думают о них теперь; через несколько лет, очень немного лет, к ним
будут взывать: „спасите нас!“, и что будут они говорить, будет исполняться
всеми...» (XI, 145).
Чернышевский предвидел, что революция может на данном этапе не
победить, что в дальнейшем тип революционеров «возродится в более много­
численных людях, в лучших формах, потому что тогда всего хорошего будет
больше, и всё хорошее будет лучше; и опять та же история в новом виде.
И так пойдет до тех пор, пока люди скажут: „ну, теперь нам хорошо“,
тогда уж не будет этого отдельного типа, потому что все люди будут этого
типа. ..» (XI, 145). Так формулирует Чернышевский значение типа рево­
люционера— носителя исторического прогресса, так определяет свое отно­
шение, отношение руководителя и вдохновителя «революционной партии»
60-х годов, к этому типу.
В романе «Что делать?» частная жизнь отдельного человека изобра­
жается в тесном единстве с картинами общественной борьбы.
Первая и вторая главы романа посвящены в основном изображению
истории одной героини — Веры Павловны Розальской. Однако уже с на­
чала романа Чернышевский, повествуя о своей героине, подчеркивает, что
его занимает ее судьба как типичное явление, отражающее сдвиги, проис­
шедшие в обществе, и их влияние на жизнь человека. «Я потому и расска­
зываю. .. ее жизнь, что, сколько я знаю, она одна из первых женщин,
жизнь которых устроилась хорошо. Первые случаи имеют исторический
интерес» (XI, 43). Жизнь Веры Павловны — редкий, но характерный для
современного общества случай, ее история типична.
Не желая покориться власти родителей, приказам матери, превращаю­
щей дочь в предмет торговли и средство наживы, Вера Павловна вступает
в столкновение с воспитавшей ее средой. Чернышевский указывает, что
в недалеком прошлом протест Веры Павловны ни в ком не встретил бы
поддержки и протестующая девушка вынуждена была бы примириться или
погибнуть в неравной борьбе. В новых условиях протест Веры Павловны
не остается бесплодным, потому что она встречает на своем пути Лопухова,
одного из «новых людей», которые борются против всех форм угнетения и
всех учреждений, поддерживающих и защищающих угнетателей. Автор ро­
мана отмечает, что такие случаи, как «спасение» Веры Павловны, еще редки,

490

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

но с каждым днем они встречаются всё чаще, ибо круг «новых людей»
ширится: «Да и как же не случаться этому всё чаще и чаще, когда число
порядочных людей растет с каждым новым годом? А современем это будет
самым обыкновенным случаем...», — заявляет Чернышевский (XI, 43).
Рассказ о детских годах Веры Павловны и положении ее в семье дается
в первой главе в краткой, почти конспективной манере. Чернышевский на­
чинает первую главу словами: «Воспитание Веры Павловны было очень
обыкновенное. Жизнь ее до знакомства с медицинским студентом Лопу­
ховым представляла кое-что замечательное, но не особенное. А в поступках
ее уже и тогда было кое-что особенное» (XI, 12).
На «поступках» Веры Павловны, на ее попытках найти свой путь
в жизни, отличный от того, на который толкают ее родители и весь уклад
их жизни, сосредоточивает свое внимание автор в первой главе. Подробно
он останавливается на моментах, показывающих силу характера, воли и
критическое направление ума Веры Павловны. Первая глава романа
является как бы введением, излагающим «предисторию» развития героини
и намечающим основной конфликт романа — конфликт между защитни­
ками законов и обычаев хищнического общества и отрицающими эти за­
коны «новыми людьми». Однако в первой главе этот конфликт выступает
в своей традиционной форме, наиболее часто встречавшейся, но не выра­
жавшей уже существа социальной борьбы в 60-е годы.
Вера Павловна одинока, она ищет поддержки, но не знает, где может
ее обрести, она мечется в поисках выхода и даже отчаивается. Встреча
Веры Павловны с «новым человеком» — Лопуховым, сближение с ним, из­
менения, которые происходят в сознании, в характере и в жизни Веры Пав­
ловны под влиянием этой встречи, составляют содержание второй главы.
И здесь конфликт принимает уже свою типичную для эпохи 60-х годов
форму. Чернышевский несколько раз повторяет в романе аналогичную
ситуацию (спасение Крюковой от разврата и нищеты Кирсановым, а затем
Верой Павловной, которая окончательно сближает Крюкову с кругом «новых
людей»; спасение Полозовой Кирсановым, а затем Лопуховым от власти
«доброго» самодура-отца и от покушающихся на ее богатое приданое хищ­
ников-женихов), стремится подчеркнуть, что угнетенные и протестующие,
встретив поддержку со стороны «новых людей», вливаются в ряды созна­
тельных борцов против всего социального и политического строя. От главы
к главе в романе увеличивается число действующих лиц: вводятся новые
образы людей, близких по убеждениям к революционной демократии. Изо­
бражая идейное развитие своих героев, их общественную деятельность,
писатель создает картину роста революционных сил в обществе.
Чернышевский создает типические образы лучших людей 60-х годов,
демократов, связавших свою жизнь с делом революции и пропагандой
социалистических идей: руководителя революционной организации, профес­
сионального революционера Рахметова; «медицинского студента», а затем
служащего на заводе пропагандиста и организатора молодежи Лопухова;
ученого-материалиста и социалиста Кирсанова. Он рисует образы «новых
людей» — женщин, которые рядом с мужчинами, своими мужьями, това­
рищами и друзьями, трудятся, мечтают о новой, радостной жизни в со­
циалистическом обществе, борются, чтобы приблизить ее (Вера Павловна,
Катерина Васильевна Полозова, «дама в трауре»). Этих героев окружает
ряд лиц, более бегло очерченных, но тем не менее характерных: друзья
Лопуховых и Кирсановых — Мерцаловы, студенческая молодежь, посещаю­
щая Кирсанова и Лопухова-Бьюмонта, девушки из мастерской Веры Пав­
ловны.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

491

Положительные герои выступают в романе Чернышевского не как оди­
ночки, противостоящие обществу или более сильным, нежели они, отрица­
тельным персонажам, а как коллектив, хотя и небольшой, но сплоченный
единством борьбы, политических и философских убеждений, трудовых инте­
ресов, моральных принципов. Связь друг с другом придает каждому из
«новых людей» чувство уверенности в своих силах, в возможности осу­
ществить на практике свои принципы.
Типизация в романе «Что делать?» носит ярко выраженный, открыто
политический характер. Автор показывает исторически-прогрессивные
черты революционной демократии и беспощадно разоблачает реакционные
силы общества, подчеркивая их антинародную сущность и призывая
к борьбе с ними.
Реакционные силы общества характеризуются в романе через образы
представителей эксплуататорских классов: прожигателей жизни, бездельни­
ков и паразитов дворян, хищников и самодуров буржуазных «приобретате­
лей», либеральных и консервативных чиновников, охраняющих самодержав­
ный строй и интересы господствующих классов.
Чернышевский создает колоритные образы матери Веры Павловны —
Марьи Алексевны Розальской, мещанки, стремящейся всеми правдами и
неправдами нажить капитал, отца Веры Павловны — чиновника и управ­
ляющего домом, так же жаждущего наживы, как и его супруга, но «осто­
рожного», робеющего перед вышестоящими, совершающего свои аферы
в более скромных масштабах. Особенно резко автор обличает праздную и
паразитическую жизнь дворянства. Если Розальские могут оправдать себя
отчасти тем, что их алчность порождена страхом нищеты, то дворяне,
из рода в род живущие за счет труда крепостных, лишают своих
крестьян необходимого ради прихоти, порожденной пресыщением и праздно­
стью. Типичными представителями дворянства в романе являются Михаил
Иванович Сторешников, его мать и молодые люди, офицеры и штатские,
«золотая молодежь», «прожигающая жизнь», друзья Сторешникова —
Соловьев, Серж и другие.
В сатирической манере, близкой к художественному методу СалтыковаЩедрина, Чернышевский изображает правительственную бюрократию, при­
званную охранять устои общества, основанного на социальной несправед­
ливости. Замечательна в этом отношении яркая фигура тупого полицей­
ского чиновника— «просвещенного мужа», нарисованная автором в перво­
начальном варианте XVII раздела четвертой главы, измененном затем
по цензурным соображениям. Выведывая «по долгу службы» образ мыслей
Кирсанова, «просвещенный муж» прикидывается социалистом, щеголяет
своим «либерализмом». Однако Кирсанов ни на минуту не забывает, что
перед ним враг, и в борьбе с этим врагом использует его слабые стороны:
невежество, тупую приверженность к основам «общественного порядка» —
«святой собственности» капиталистов и торговцев и «священному» праву
эксплуататоров наживаться за счет труда рабочих. Как и другие демо­
краты, Кирсанов понимает, что представители «темного царства» живут
по законам, свойственным этому «царству», что им понятны только низкие
побуждения: стремление к наживе, к порабощению окружающих, что
только такие чувства в их среде считаются «естественными» и законными.
Основываясь на этом, Кирсанов и ведет разговор с «просвещенным мужем»
и приводит полицейского чиновника к тому, что тот попадает сам в рас­
ставленные им сети. Так же беседует с Марьей Алексевной Лопухов,
знающий, что ей недоступны интересы, побуждения и стремления, которые
движут «новыми людьми».

492

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

В мире богатых и власть имущих все высокие человеческие чувства
оказываются искаженными, заглушенными. Сыновняя любовь и любовь
матери к сыну в семье Сторешниковых отсутствуют, грызня вокруг права
на имущество и борьба мелкого тщеславия — вот на чем основываются
отношения сына и матери. Независимость Марьи Алексевны от супруга
в семействе Розальских зиждется на том, что у жены есть свой отдельный
капитал; любовь Марьи Алексевны к дочери выражается в грубом попра­
нии ее человеческого достоинства; в среде «золотой» дворянской молодежи
стремление развратить женщину почитается за любовь, совместные кутежи
и попойки — за товарищество.
Сталкиваясь с революционерами, отрицающими все основы их бытия,
людьми передового мировоззрения и новой морали, представители господ­
ствующих классов испытывают к ним чувство ненависти, смешанное со
страхом.
•
Чернышевский показывает, что особенности политической ситуации
60-х годов отражаются даже на представителях господствующих классов и
их отношении к окружающему. Наживающиеся, набивающие карманы при­
обретатели, вроде Марьи Алексевны, начинают смутно чувствовать непроч­
ность своего положения, бесперспективность своей «деятельности» и вслед­
ствие этого испытывают припадки «раскаяния», отвращения к своему поло­
жению. Наиболее умные и трезвые хищники предчувствуют конец своего
царства и, предвидя «катастрофу», начинают признавать «неправедность»
своей жизни. Образ «кающегося» хищника был дан в романе Чернышев­
ского как выражение внутренней слабости лагеря эксплуататоров.
Представители господствующих классов, защищенные государством,
войском, полицией, «робеют» перед разночинцами, к которым они привыкли
относиться с полным пренебрежением. Они чувствуют какую-то неведомую
им силу в этих людях, отвечающих на их высокомерие презрением, глядя­
щих на жизнь глазами подлинных хозяев, уверенных в своих силах и не
признающих законности власти хищников и эксплуататоров.
Первое впечатление, которое возникает при столкновении с «новыми
людьми», — впечатление об энергии, об умении практически действовать,
о силе воли, настойчивости и вместе с тем о чувстве собственного досто­
инства, которыми проникнуты эти люди. «Каждый из них — человек отваж­
ный, не колеблющийся, не отступающий, умеющий взяться за дело, и
если возьмется, то уже крепко хватающийся за него, так что оно не
выскользнет из рук: это одна сторона их свойств; с другой стороны, каж­
дый из них человек безукоризненной честности.. .» (XI, 144).
Сторешников, «сообразно своему мундиру и дому, почел нужным не
просто увидеть учителя <Лопухова>, а, увидев, смерять его с головы до ног
небрежным, медленным взглядом, принятым в хорошем обществе» (XI, 48).
Но вскоре, во время первой же встречи с Лопуховым, Сторешников начи­
нает чувствовать какую-то неуверенность в его присутствии и испытывать
к нему невольное уважение.
Пасует перед Лопуховым важный господин, заключивший по виду
бедно одетого студента, что с ним можно грубо «на ты» разговаривать;
вынужден признать свое бессилие перед Кирсановым молодой аристократ
Nicolas, пытавшийся расправиться при помощи лакеев с разночинцем, на­
стойчиво требовавшим оплаты за выполненную им работу.
Марья Алексевна, которая пытается определить «новых людей», ис­
ходя из понятий «темного царства», не может разобраться, что за человек
Лопухов, но приходит к выводу, что он скорее всего пойдет по откупной
части и разбогатеет. Разорившийся миллионер, «добрый самодур» Полозов

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

493

думает о Лопухове, что он со временем «будет ворочать миллионами». Чув­
ство невольного уважения, удивления и страха перед неизвестной ему силой
испытывает Полозов после столкновения с Кирсановым: «...старик много
оселся и смотрел на Кирсанова уже не теми глазами, как вчера, а такими,
как некогда Марья Алексевна на Лопухова, когда Лопухов снился ей в виде
пошедшего по откупной части. Вчера Полозову всё представлялась нату­
ральная мысль: „я постарше тебя и поопытней. .., а тебя, молокосос и го­
лыш, мне и подавно не приходится слушать, когда я своим умом нажил
2 миллиона. . . наживи-ка ты, тогда и говори“, а теперь он думал: — „экой
медведь, как поворотил; умеет ломать“.. .
«— Вы страшный человек!—повторял Полозов.
«— Это значит, что вы еще не видывали страшных людей, — с снисхо­
дительной улыбкой отвечал Кирсанов, думая про себя: „показать бы тебе
Рахметова“» (XI, 302—303).
Профессиональный революционер Рахметов должен показаться пред­
ставителям «темного царства» еще более «страшным».
Представители «темного царства» боятся «новых людей». Это страх
отживающих сил общества перед защитниками народа, способными разъ­
яснить народу его права. Ненависть дворян и капиталистов к «новым лю­
дям» диктуется сознанием своей вины перед угнетенным народом, который
может восстать и смести с лица земли своих угнетателей.
«Новые люди» заинтересованы в освобождении народа. Они постоянно
ощущают свою связь с народом. В своем огромном большинстве они разно­
чинцы, родословная которых ведет свое начало от крестьян или городской
бедноты. Родители «новых людей», по большей части, бедные люди, ме­
щане или чиновники. Вот как говорит о происхождении и юности своих
героев Чернышевский: «Лопухов был сын мещанина, зажиточного по своему
сословию, то есть довольно часто имеющего мясо во щах; Кирсанов был
сын писца уездного суда, то есть человека, часто не имеющего мяса во
щах, — значит и наоборот, часто имеющего мясо во щах. Лопухов с очень
ранней молодости, почти с детства, добывал деньги на свое содержание;
Кирсанов с 12 лет помогал отцу в переписывании бумаг, с IV класса гим­
назии тоже давал уже уроки. Оба грудью, без связей, без знакомств пролагали себе дорогу» (XI, 142).
Вопросу о социальных связях своих героев с низшими слоями общества
Чернышевский посвящает целый раздел третьей главы — «Второй сон Веры
Павловны». Герои романа — «новые люди» — исповедуются «за жизнь...
до восемнадцати лет», рассказывают о бедности и нужде, в которой они
росли. Они уже в детстве увидели нелепость современного общественного
устройства, испытав на себе нужду, бесправие и темноту жизни трудящихся.
Жизнь низших сословий основывается на труде. Трудящиеся классы
являются творцами всех материальных ценностей, они движут вперед раз­
витие общества.
«Да, движение есть реальность, — начинает разговор о трудовых клас­
сах один из героев Чернышевского в третьей главе, — потому что движе­
ние — это жизнь, а реальность и жизнь одно и то же. Но жизнь имеет глав­
ным своим элементом труд, а потому главный элемент реальности — труд,
и самый верный признак реальности — дельность» (XI, 119).
Чернышевский выражал свое отрицательное отношение к тому, в какие
условия поставлены широкие массы трудящегося населения. Вместе с тем
он высказывал глубокую веру в силы народа. Угнетенные, беднейшие слои
общества порождают людей, которые ненавидят грязь крепостнических и
буржуазных отношений и выступают на борьбу с ними. Сила этих людей

494

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в том, что они опираются в своей борьбе за лучшее будущее на протест
народных масс.
В трудовой среде молодые разночинцы усвоили с детства материали­
стический взгляд на жизнь, свойственный людям, занятым созиданием
материальных ценностей и реальными заботами. Чернышевский подчер­
кивает, что в народной массе недовольство существующим общественным
порядком принимает более определенные «практические» формы, чем в среде
прогрессивного дворянства.
О своем герое, революционно настроенном разночинце Лопухове, Чер­
нышевский пишет: «Лопухов видел вещи в тех самых чертах, в каких пред­
ставляются они всей массе рода человеческого, кроме партизанов прекрас­
ных идей» (т. е. либералов) (XI, 69).
Герои романа «Что делать?» посвящают всю свою жизнь служению
народу. Те из них, которые происходят из среды эксплуататорской, безо­
говорочно порывают с кругом, в котором прошло их детство и который
ненавистен им, и сознательно переходят в лагерь борцов за счастье народа
(Рахметов, Вера Павловна, Катерина Васильевна). Они стремятся про­
светить народ, сделать его политически сознательным и верят в то, что на­
род способен воспринять и усвоить освободительные идеи. «Практическим
деятелям» эксплуататорского общества, не верящим в возможность суще­
ствования иного общественного порядка, нежели порядок, основанный на
эксплуатации, Лопухов замечает: «... что же касается до глупости народа,
которую вы считаете помехою заведению новых порядков, то, действи­
тельно, она помеха делу; но вы сами не будете спорить..., что люди
довольно скоро умнеют, когда замечают, что им выгодно стало по­
умнеть. ..; вы согласитесь также, что прежде и не было им возможности
научиться уму-разуму, а доставьте им эту возможность, то, пожалуй, ведь
они и воспользуются ею» (XI, 70).
Просвещение народа неотделимо от дела революционной пропаганды,
от борьбы за политическое и экономическое освобождение народа. «Я ду­
маю так: дайте людям хлеб, читать они выучатся и сами. Начинать
надобно с хлеба, иначе мы попусту истратим время», — говорит Лопухов
(XI, 312). Острие подобных утверждений было направлено против либе­
ральной возни вокруг вопроса о просвещении народа.
В романе, проходившем через тройную цензуру, Чернышевский не мог,
конечно, развернуто показать агитационную деятельность своих героев, их
участие в общественной борьбе. Однако на протяжении всего романа Чер­
нышевский сумел разбросать ясные для читателей-друзей намеки, которые
характеризовали особенности революционной борьбы его времени и перспек­
тивы ее развития.
Революционеры конца 50-х — начала 60-х годов чрезвычайно тща­
тельно конспирировали свою деятельность. До нас дошло весьма немного
документов, раскрывающих, в каких формах осуществлялась революционная
работа этого времени. Среди подобных документов особенное значение
имеют записи Огарева, касающиеся создания революционной организации
в России.1
Несмотря на расхождения, существовавшие между Огаревым и Герце­
ном, с одной стороны, и Чернышевским — с другой, огаревские записи
являются ценным пособием при исследовании ряда эпизодов романа «Что
1 М. В. Нечкина. Н. П. Огарев в годы революционной ситуации. «Известия Ака­
демии Наук СССР. Серия истории и философии», 1947, т. IV, № 2, стр. 105—122;
М. В. Нечкина. Новые материалы о революционной ситуации в России (1859—
1861 г.). «Литературное наследство», т. 61, 195 3, стр. 45 9—522.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

495

делать?». Огареву и Чернышевскому были известны одни и те же факты,
тщательно скрытые от правительственных чиновников. Некоторые особен­
ности освободительного движения 60-х годов, нашедшие свое отражение
в «Что делать?», охарактеризованы в огаревских документах.
Подводя итог тому, что ему известно о развитии революционных
кружков в России, Огарев писал, что одним из центров их сосредоточения
является Петербург, где состав кружков «офицеро-студентский, военно­
литературный». 1 Намечая задачи, стоящие перед кружками, он ука­
зывал, что «для деятельности литературно-народной, т. е. для сближе­
ния молодежи с народом, самые важные пункты остаются, располагая
по степени важности: Петербург, Киев, Москва, Казань, Одесса и
Харьков».2 Чернышевский изображает в романе работу одного из револю­
ционных кружков Петербурга. Он рисует собрания кружка, которые про­
исходят сначала у Лопухова, а затем у Кирсановых и Бьюмонтов. Этот
кружок состоит из студентов, ученых, литераторов, встречаются в нем и
офицеры; состав кружка носит постоянный характер, в него входят люди,
которым «можно доверять»: «...очень часто по вечерам бывают гости,—
большею частью молодые люди. .. Они очень уважают Лопухова, считают
его одною из лучших голов в Петербурге, может быть, они и не ошибаются,
и настоящая связь их с Лопуховым заключается в этом: они находят полез­
ными для себя разговоры с Дмитрием Сергеичем.. . Не очень редко бывают
гости и постарше, ровня Лопуховым: большею частью бывшие товарищи
Лопухова, знакомые его бывших товарищей, человека два-три молодых про­
фессоров, почти всё люди бессемейные...» (XI, 137). Вера Павловна и Ка­
терина Васильевна называют посещающих их лиц «нашим кружком». «Кир­
сановским и бьюмонтовским кружком» называет этот кружок в конце
романа и сам автор. Чернышевский показывает, что идейные споры, обсу­
ждения важных вопросов революционной борьбы сочетаются в этих круж­
ках с весельем молодых, влюбленных в жизнь и верящих в лучшее буду­
щее людей. Однако главное, что объединяет их, связывает между собой и
скрепляет их дружбу, — идейная близость и участие в деле борьбы за осво­
бождение народа.
Автор романа приподымает завесу над тем, какие разговоры и споры
ведутся в кружке. Лопухов говорит со студентами, «самыми коренными его
приятелями из всех младших его приятелей», о том, как должно относиться
к действительности, какова должна быть политическая линия поведения:
«... они отыскивали друг в друге неконсеквентности, модерантизм, бур­
жуазность,—это были взаимные опорочиванья; но, в частности, у каждого
отыскивался и особенный грех. У одного студента — романтизм, у Дми­
трия
Сергеича — схематистика, у другого
студента — ригоризм...»
(XI, 138).
Характерно, что наибольшим «опорочиванием» для членов кружка
является обвинение в «неконсеквентностях», т. е. в отсутствии строгой по­
следовательности во взглядах, в «модерантизме», т. е. либерализме.
Чернышевский усматривал три партии в обществе: реакционеров, модерантистов и революционеров. Модерантистами он называл «реформаторов, про­
поведующих вражду против революционеров» (VI, 338).3
1 «Литературное наследство», т. 61, 1953, стр. 503.
2 Там же.
3 Употребление редких иностранных слов служит здесь, очевидно, для завуалирования прямого смысла разговоров членов кружка и облегчения прохождения этого места
романа через цензуру.

496

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Грехами частного, т. е. не столь порочащего характера, члены кружка
считали романтизм, схематизм и излишний ригоризм. Кстати, «ригорист»,
участник кружка Кирсанова, Рахметов показывается затем в романе как
выдающийся революционер, «особенный человек». Об отношениях Рахме­
това к кружку Лопухова и Кирсанова Чернышевский далее говорит особо:
«Ни четверти часа в месяц не пропадало у него на развлечение, отдыха ему
не было нужно... В кругу приятелей, сборные пункты которых находились
у Кирсанова и Лопухова, он бывал никак не чаще того, сколько нужно,
чтобы остаться в тесном отношении к нему: „это нужно; ежедневные слу­
чаи доказывают пользу иметь тесную связь с каким-нибудь кругом лю­
дей, — надобно иметь под руками всегда открытые источники для разных
справок". Кроме как в собраниях этого кружка, он никогда ни у кого не
бывал иначе, как по делу...» (XI, 202).
Лопухов, Рахметов и их друзья обсуждают статьи самого Чернышев­
ского (один из спорящих — «романтик» — «вознегодовал... чуть ли не на
меня даже, хоть меня тут и не было», — пишет Чернышевский; XI, 138).
Характерно, что в спорах молодежи кружка Лопухова участвует офицер,
тоже постоянный посетитель собраний кружка.
Основной формой деятельности кружка, которую подчас косвенно,
а иногда и прямо сумел охарактеризовать Чернышевский, является про­
паганда освободительных и социалистических идей.
Герои Чернышевского пытаются завязать реальные связи с народом.
Лопухов рассказывает Вере Павловне, что «занятие в заводской конторе
ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние на народ целого за­
вода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить гра­
моте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату этим учи­
телям.. .» (XI, 193). Это место привлекло специальное внимание Фета,
который «обвинил» Лопухова в «замыслах против нравственности целого
завода». Характерно, что после своего возвращения из-за границы Лопухов-Бьюмонт опять является служащим на заводе.
Целям социалистической агитации и пропаганды служат швейные
мастерские, которые первоначально создает Вера Павловна, а затем орга­
низуют и другие женщины, члены кружка: Катерина Васильевна и Мерца­
лова.
Мастерские, организованные Верой Павловной, основаны на началах
социалистического товарищества. Они являются коммуной, в которой на
принципах кооперации основывается не только производство, но и потреб­
ление. Каждая из работниц получает вознаграждение — заработную плату,
соответствующую труду, и равную для всех долю прибыли.
В символическом четвертом сне Веры Павловны «невеста» Лопухова,
о которой он иносказательно говорил Вере Павловне в начале романа, —
Любовь к людям и Революция (одно, по понятиям Чернышевского, неот­
делимо от другого), — показывает Вере Павловне социалистическое буду­
щее и обращается к ней со словами: «... ты знаешь будущее. Оно светло,
оно прекрасно. Говори же всем: вот что в будущем, будущее светло и пре­
красно» (XI, 283).
Этот завет Вера Павловна исполняет, создавая свои мастерские.
Организуя мастерскую, она обращается к работницам с объяснением
цели своего предприятия: «...умные люди написали много книг о том, как
надобно жить на свете, чтобы всем было хорошо; и тут самое главное,—
говорят они, — в том, чтобы мастерские завести по новому порядку. Вот
мне и хочется посмотреть, сумеем ли мы с вами завести такой порядок,
какой нужно» (XI, 128).

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

497

Чернышевский наглядно показывает на примере устройства мастерских
те прибыли, которые в них получаются, и выгоды, которые отсюда вытекают
для рабочих, преимущества социалистической организации труда. В тяже­
лых условиях, когда кругом царствует эксплуатация и полицейский террор,
швеи Веры Павловны всё же «имеют в десять раз больше удобств, в два­
дцать раз больше радостей жизни, во сто раз меньше испытывают неприят­
ного, чем другие, с такими же средствами...» (XI, 281). Организация
первой мастерской и успех этой мастерской делают идею социалистической
артели популярной в известном, небольшом еще сначала кругу работниц.
Когда организовывалась вторая мастерская, новые вступавшие в нее работ­
ницы были знакомы с работницами первой мастерской: «... новые девушки
прямо и поступали с тем желанием, чтобы с первого же раза было введено
то устройство, которого так медленно достигала первая мастерская»
(XI, 245).
Развитие мастерских делает их всё более популярными среди швей,
подготовляя таким образом работниц к восприятию социалистических идей.
Чернышевский понимал, что подобные мастерские являются лишь бледной
тенью истинно социалистического производства. В «Четвертом сне Веры
Павловны» он нарисовал яркую картину будущего социалистического обще­
ства, показав, что основой этого общества явится социалистическая орга­
низация труда, которая будет способствовать могучему развитию техники
и огромному увеличению общественных богатств, служащих удовлетворению
потребностей людей. Он говорит о радостном труде, облегченном примене­
нием машин, об изменении климата и рельефа земли, о гигантских коллек­
тивных работах, которые станут возможны только в социалистическим
обществе.
Чернышевский пишет о людях социалистического общества: «Они
только стали умны, стали обращать на пользу себе громадное количество
сил и средств, которые прежде тратили без пользы или и прямо во вред
себе» (XI, 281).
Мастерские Веры Павловны и ее подруг и товарищей по борьбе должны
служить делу просвещения народа, должны помочь объяснить народу его
выгоды.
Не ограничиваясь «материальной пропагандой» социалистических идей,
организацией мастерских, Вера Павловна и другие члены кружка устраи­
вают в своих мастерских для работниц «лицей всевозможных знаний».
Представление о направлении, в котором велось это преподавание, Черны­
шевский дает в разговоре Веры Павловны с близким кружку священником
Мерцаловым. Вера Павловна просит Мерцалова быть одним из препода­
вателей в ее мастерской:
«— Что ж я стану им преподавать? разве латинский и греческий, или
логику и реторику? — сказал, смеясь, Алексей Петрович. — Ведь моя спе­
циальность не очень интересна, по вашему мнению и еще по мнению одного
человека, про которого я знаю, кто он.
«— Нет, вы необходимы именно, как специалист: вы будете служить
щитом благонравия и отличного направления наших наук.
«— А ведь это правда. Вижу, без меня было бы неблагонравно. На­
значайте кафедру.
«— Например, русская история, очерки по всеобщей истории.
«— Превосходно. Но это я буду читать, а будет предполагаться, что
я специалист. Отлично. Две должности: профессор и щит» (XI, 132—133).
Преподавателями в мастерской являются и Лопухов, и Вера Павловна,
и некоторые члены кружка — студенты.
<32

История русской литературы, т. VIII

498

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Мастерские Веры Павловны привлекают к себе внимание полиции,
«просвещенных мужей» из III Отделения. Они понимают «опасный», аги'
тационный характер подобных учреждений и находят необходимым «при­
нять меры», особенно после того, как мастерские открывают на Невском
магазин с вывеской: «Au bon travail. Magasin des Nouveautés» (XI, 284).
Эпизод этот был широко развернут в первоначальной редакции романа,
а затем, по цензурным соображениям, подвергся значительному сокращению
(ср. XI, 591—598).
Вызванному в III Отделение Кирсанову предъявляют обвинение в со­
циалистическом образе мыслей и в революционной пропаганде: «Магазин
г-жи Кирсановой имеет вредное направление, и я бы советовал ей, и в осо­
бенности вам, быть осторожнее», — заявляют ему. На вопрос Кирсанова,
в чем состоит «вредное направление» магазина, ему дают ответ: «Да во
всем. Начнем хотя с вывески. Что это такое „Au bon travail“? — это прямо
революционный лозунг». «Они <эти слова> означают, что надобно все мага­
зины так устроить, тогда только будет хорошо рабочему сословию»
(XI, 594).
После долгих объяснений Кирсанову удается получить разрешение
на новую вывеску: «A la bonne foi», благодаря тупости полицейского чинов­
ника, не сумевшего разобраться в том, что новая вывеска представляет
собой лозунг, близкий по смыслу к первому.
Мужественная настойчивость Кирсанова и Лопухова, их последователь­
ность и верность своим убеждениям подвергают их постоянной опасности.
Подобно Чернышевскому, герои его думают, что вряд ли «проживут
тихо и спокойно». Жены Кирсанова и Лопухова-Бьюмонта готовы к тому,
что их любимым угрожает постоянная опасность, да и сами они подвер­
гаются опасности. В кружке обсуждается вопрос о том, что борца за счастье
народа не должна останавливать опасность, женой его достойна стать
только женщина, согласная разделить с ним трудности, помогающая ему
в борьбе. «Дама в трауре» читает на одном из собраний кружка стихи
Лермонтова, содержащие призыв к борьбе.
«Забудь, что я тебе говорила, Саша, слушай ее!» — говорит Вера Пав­
ловна Кирсанову.
«Зачем я не говорила тебе этого? Теперь буду говорить», — шепчет
Катерина Васильевна Лопухову-Бьюмонту (XI, 335).
Через профессионального революционера Рахметова Лопухов получает
фальшивый паспорт. Он уезжает за границу, выполняет там поручения,
которые ему дает Рахметов, и возвращается обратно на родину под фами­
лией Бьюмонта, — такой поступок в условиях царской России безусловно
является актом большого мужества.
Прямо сказать о «занятиях» Лопухова за границей Чернышевский,
конечно, не мог. Однако намек на поручения, данные Лопухову Рахметовым,
и исполнение их несомненно был для современников Чернышевского напол­
нен большим содержанием, потому что революционеры 60-х годов поддер­
живали деятельную связь с революционным движением зарубежных стран
и с русскими революционерами-эмигрантами.
Образ выдающегося революционера Рахметова, посвятившего всю свою
жизнь и все свои недюжинные силы делу служения революции, дан Черны­
шевским весьма живо и с большой теплотой.
Характерно, что Чернышевский начал работать над этим образом
в конце своей девятидневной голодовки в крепости, в то время, когда он
особенно ощутимо столкнулся с тем, как важно для революционера под­
готовить себя к тяжелым испытаниям, к упорной борьбе.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

499

Чернышевский называет Рахметова «особенным человеком». «Таких
людей, как Рахметов, мало», — заявляет Чернышевский и добавляет, что он
лично знал «только восемь образцов этой породы» (XI, 197).
Говоря о руководителях революционного общества, Огарев иносказа­
тельно именует их «апостолами». Термин этот получил впоследствии из­
вестное распространение среди русских революционеров. Следственные дан­
ные о «Казанском заговоре», открытом в 1863 году и связанном с «Землей
и волей», показывают, что некоторые члены, участники этого заговора, на­
зывали себя «апостолами». В переписке с К. Марксом Н. И. Утин термин
«апостол» применил к Чернышевскому и Добролюбову. «По поводу биогра­
фии двух апостолов я напишу Вам в следующий раз. Тема эта очень слож­
ная, и я не могу обещать ничего положительного», — пишет он в 1872 году
Марксу, имея в виду биографии Чернышевского и Добролюбова.1
В тексте «Что делать?» есть намек на термин «апостол» в применении
к Рахметову. Чернышевский говорит о людях, подобных Рахметову, что
они «соль соли земли» (XI, 210), выражение, имеющее своим источником
нагорную проповедь, где оно применяется к апостолам. Чернышевский
постоянно подчеркивает связь Рахметова с рядовыми борцами за счастье
народа и в то же время указывает на то особое место, которое принадлежит
Рахметову в революционной борьбе. Участник революционной борьбы —
это двигатель, содействующий историческому прогрессу, выдающийся рево­
люционер— «двигатель двигателей» (XI, 210).
Чернышевский указывает, что Рахметов тесно связан с массами и силен
потому, что выражает их интересы: «Мало их <людей, подобных Рахметову>,
но ими расцветает жизнь всех; без них она заглохла бы, прокисла бы; мало
их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохнулись бы. Ве­
лика масса честных и добрых людей, а таких людей мало; но они в ней —
теин в чаю, букет в благородном вине; от них ее сила и аромат; это цвет
лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли» (XI, 210).
Интересна близость характеристики Рахметова к характеристике
Добролюбова в стихотворении Некрасова, оканчивающемся словами:
Природа-мать, когда б таких людей
Ты иногда не посылала миру,
Заглохла б нива жизни.. .
(„Памяти
Добролюбова“)

Сходство это объясняется, очевидно, тем, что, рисуя образ Добро­
любова, Некрасов подчеркивал в нем черты, типичные для наиболее пере­
довых, инициативных деятелей революционного движения конца 50-х—■
начала 60-х годов. В черновом варианте текста, который не вошел в жур­
нальную редакцию по цензурным соображениям, Чернышевский прямо
называет Рахметова «командиром». О нем и «даме в трауре» один из чле­
нов кружка говорит: «Каждый из них должен командовать. Двум коман­
дирам нужны разные команды» (XI, 738).
Чернышевский дает понять, сколь широки масштабы деятельности
Рахметова и сколь тщательно законспирирована эта деятельность: «... дел
у него была бездна, и всё дела, не касавшиеся лично до него; личных дел
у него не было, это все знали; но какие дела у него, этого кружок не знал...
Он мало бывал дома, всё ходил и разъезжал... Но у него беспрестанно
бывали люди, то всё одни и те же, то всё новые; для этого у него было
1 Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями,
изд. 2-е, 1951, стр. 58.
32*

500

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

положено: быть всегда дома от 2 до 3 часов; в это время он говорил
о делах... Но часто по нескольку дней его не бывало дома. Тогда, вместо
него, сидел у него и принимал посетителей один из его приятелей, предан­
ный ему душою и телом и молчаливый, как могила» (XI, 206).
Автор романа показывает встречу Рахметова с другим выдающимся
революционным деятелем — самим Чернышевским. Чернышевский (в ро­
мане «г-н N» и «Я») встречается с Рахметовым впервые в кружке Лопу­
хова. Рахметов хочет сблизиться с ним, как с человеком, имеющим влияние.
Он предвидит, что Чернышевский может проявить большую осторожность,
завязывая новое знакомство, что у него могут быть на это «свои причины,
может быть, даже заслуживающие одобрения» (XI, 204), и заручается
коллективной рекомендацией членов кружка: «Я вас знаю, вы меня — нет.
Спросите обо мне у хозяина и других, кому вы особенно верите из этой
компании», встал и ушел в другую комнату. .. „Это Рахметов. Он хочет,
чтобы вы спросили, заслуживает ли он доверия, — безусловно, и заслужи­
вает ли он внимания,—он поважнее всех нас здесь, взятых вместе“, сказал
Кирсанов, другие подтвердили» (XI, 204).
Чернышевский убеждается в том, что Рахметов — человек, имеющий
особенное значение в революционной среде, и именно это заставляет
его избегать сближения с ним по соображениям революционной конспи­
рации, точно так же как Волгин избегает сближения с Соколовским в «Про­
логе». Рахметов посещает Чернышевского и видит, что Чернышевский
не только не считает возможным поддерживать с ним связь, но даже не
открывает ему свою причастность к революционной работе. «Через пол­
часа он сказал: „ясно, что продолжать бесполезно. Ведь вы убеждены,
что я человек, заслуживающий безусловного доверия?“ —„Да, мне сказали
это всё, и я сам теперь вижу“. — „И все-таки остаетесь при своем?“ —
„Остаюсь“.— „Знаете вы, что из этого следует? То, что вы или лжец,
или дрянь!“... „Да ведь это одно и то же“, — сказал я.— „В настоящем
случае не одно и то же... или вы думаете и делаете не то, что говорите:
в таком случае вы лжец; или вы думаете и делаете действительно то, что
говорите: в таком случае вы дрянь. Одно из двух непременно. Я полагаю,
первое“.— „Как вам угодно, так и думайте“, — сказал я... „Прощайте.
Во всяком случае, знайте, что я сохраню доверие к вам и готов возобно­
вить наш разговор, когда вам будет угодно“... Рахметов был совершенно
прав...; я действительно говорил ему не то, что думал, и он, действительно,
имел право назвать меня лжецом, и это нисколько не могло быть обидно,
даже щекотливо для меня „в настоящем случае“, по его выражению...,
и он, действительно, мог сохранить ко мне прежнее доверие и, пожалуй,
уважение» (XI, 205).
В лице Рахметова Чернышевский дал реалистический, полный жизни,
типический образ революционера-организатора. Он наделяет своего героя
индивидуальными чертами, своеобразной и яркой биографией, показывает
его психологию, его внутренний мир.
По своему происхождению Рахметов дворянин, его предки угнетали,
притесняли народ. Сообщая родословную Рахметова, Чернышевский спе­
циально оговаривается, что на «нездоровой грязи» жизни дворянства
попадаются небольшие участки, способствующие возникновению «здоровых
колосьев». Дворянская оппозиция, близость к покровителю Ломоносова —
Шувалову, служба в армии с Румянцевым, участие в сражениях, близость
к Сперанскому — вот моменты из жизни предков Рахметова, способство­
вавшие формированию сильного характера в его семье и здоровых традиций
в некоторых ее «ветвях».

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

501

Отец Рахметова — обыкновенный помещик-крепостник, и обстановка
юности Рахметова — типичная обстановка поместной жизни. Она напоми­
нает окружение, в котором воспитывался, например, Некрасов. Начало про­
теста Рахметова связано с впечатлениями от жизни в поместье отца. То об­
стоятельство, что Рахметов вырос в деревне и с детства видел, в каком
тяжелом положении находятся крестьяне, дает толчок к началу его револю­
ционной деятельности. Чернышевский наблюдал революционеров-дворян. Он
видел, какая незаурядная сила убеждений и характера требуется, чтобы
порвать раз и навсегда с эксплуататорским классом человеку, который по
своему происхождению и личным связям принадлежит к дворянству.
Рахметов порывает все эти связи. Чернышевский показывает, что соб­
ственность для Рахметова существует только как средство материально
содействовать революции. Усвоив революционные принципы, Рахметов
всего себя посвящает делу революции. Он сближается с народом, ведет
самый суровый образ жизни, путешествует по России, работая то пахарем,
то плотником, то перевозчиком, то бурлаком. Зная, что народ уважает
сильных людей, Рахметов развивает в себе большую физическую силу.
Путешествуя, трудясь рядом с крестьянами, он знает близко нужды, инте­
ресы и настроения крестьян. Огромное внимание Рахметов уделяет своему
теоретическому образованию. Изучение революционной и материалистиче­
ской литературы представляется ему важнейшим моментом подготовки
к революционному действию. Широкая теоретическая осведомленность вы­
деляет Рахметова не только среди его сверстников, но и среди старшего
поколения революционеров. В этом отношении Рахметов напоминает моло­
дого Чернышевского, широкая эрудиция которого поражала передовых
людей его времени.
Рахметов ожидает в ближайшее время начала революции в России и
готовится принять в ней участие. Он поддерживает связь с революционными
кружками. Находясь в центре революционного движения, Рахметов гото­
вится к тому, чтобы даже под пыткой не выдать товарищей по борьбе.
«Опыт» Рахметова, проверявшего, сможет ли он выдержать пытку, приводит
на память слова, которыми кончается один из документов Огарева, изла­
гающий план революционного общества в России: «Центральные члены
обязуются под пыткой не выдавать друг друга».1
Чернышевский дает понять читателю, что автор лишен возможности
говорить полным голосом о деятельности Рахметова, и даже глухо намекает
на причины, которые препятствуют ему в этом: опасность того, что «про­
ницательные читатели»—враги революции — сделают свои выводы о рево­
люционной работе.
«Проницательный читатель, может быть, догадывается.. ., что я знаю
о Рахметове больше, чем говорю. Может быть. .. Но если я знаю, то
мало ли чего я знаю такого, чего тебе, проницательный читатель, вовеки
веков не узнать», — заявляет автор романа (XI, 208).
Чернышевский подчеркивает любовь Рахметова к народу, его стремле­
ние сблизиться с народом, умение найти с ним общий язык. Рахметов смо­
трит на народ как на основную силу, которая будет действовать во время
революции. Подобно другим революционным демократам, его товарищам
по борьбе, он верит в силы народа, в его революционные потенции, прекло­
няется перед высокими духовными качествами народа. Рахметов испытывает
чувство радости и гордости, когда его сравнивают с бурлаком, прославлен­
ным в народных песнях за силу и удаль, — Никитушкой Ломовым.
1 «Литературное наследство», т. 61, 1953, стр. 511.

502

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

В статье «Не начало ли перемены?» Чернышевский отмечал как типич­
ную черту эпохи начала 60-х годов, эпохи революционной ситуации, то
обстоятельство, что народ легко и охотно сближается со своими истинными
друзьями — представителями революционной интеллигенции. В отношении
простых людей к Рахметову ярко сказалась эта особенность исторической
действительности 60-х годов: Рахметов располагает к себе людей из народа.
Простые люди инстинктивно чувствуют в Рахметове своего друга и защит­
ника. Подлинная сила Рахметова состоит в его народности. Самая жизнь
людей, подобных Рахметову, является плодотворным примером, имеет вос­
питывающее и агитационное действие. Чернышевский обращается к после­
дователям Рахметова с предостережением о трудностях, которые ожидают
их на пути революционной деятельности, и показывает таким образом стой­
кость, самоотверженность и убежденность тех, кто идут за Рахметовым:
«... это я для тех благородных людей говорю, которые очаровываются ими
<людьми, подобными Рахметову>: не следуйте за ними, благородные люди,
говорю я, потому что скуден личными радостями путь, на который они
зовут вас; но благородные люди не слушают меня и говорят: нет, не ску­
ден, очень богат, а хоть бы и был скуден в ином месте, так не длинно же
оно, у нас достанет силы пройти это место, выйти на богатые радостью,
бесконечные места» (XI, 210).
Чернышевский утверждал, что фигура Рахметова особенно подробно
описана в его романе «исключительно только. .. для исполнения главней­
шего, самого коренного требования художественности» (XI, 211).
Главное требование художественности — реалистическое изображение
действительности — не могло быть удовлетворено без показа «особенного
человека», представляющего собой чрезвычайно редкое, но в то же время
типичное для эпохи явление — организатора революционеров, соединившего
в себе все самые яркие черты революционной демократии. По цензурным
соображениям в печатный текст романа не вошел отрывок, в котором со всей
определенностью говорилось о Рахметове как знамении эпохи, лице, появ­
ление которого вызвано исторической необходимостью. Молодые члены
кружка Кирсановых—Бьюмонтов говорят о Рахметове, предвидя возмож­
ность вспышки революционного движения в ближайшее время:
«— А пора б ему воротиться!
«— Да, пора.
«— Не беспокойтесь, не пропустит своего времени.
«— Да, а если не возвратится?
«— Так что ж? (Ты знаешь, свято место не бывает пусто.) За людьми
никогда не бывает остановки, если будет им дело: — найдется другой, —
был бы хлеб, а зубы будут.
«— А мельница мелет, сильно мелет! — Готовит хлеб!» (XI, 738).
Показывая черты характера Рахметова, выделяющие его из среды и
делающие его «особенным человеком»: огромную волю, целеустремленность,
стойкость, преданность делу революции, широкую политическую, теоре­
тическую подготовку, Чернышевский подчеркивает в то же время, что
Рахметов воспитался под воздействием тех же условий, которые породили
и других «новых людей». Настроения протеста, сопротивления перешли
у Рахметова в форму развитого революционного мировоззрения вследствие
изучения им социалистической литературы и философии материализма.
Однако такое восприятие принципов этой литературы и такое их развитие
возможно было только в обстановке роста общественного протеста, при
наличии в обществе сил, кровно заинтересованных в изменении социального
строя. Первым толчком к осознанию своих революционных настроений для

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

503

Рахметова послужила встреча с передовыми студентами: «...стал он
слышать, что есть между студентами особенно умные головы, которые ду­
мают не так, как другие, и узнал с пяток имен таких людей, — тогда их
было еще мало. Они заинтересовали его, он стал искать знакомства с кемнибудь из них; ему случилось сойтись с Кирсановым, и началось его
перерождение в особенного человека. . .» (XI, 200). Впоследствии Рахме­
тов поддерживает тесную связь с кружком Кирсанова и Лопухова.
Чернышевский показывает, что при всем своеобразии личности Рахметова
путь, которым он идет, формируясь в борца против социальной несправед­
ливости,— путь многих, так или иначе, в меру своих сил и способностей
служащих делу освобождения народа: «Кирсанов был для него тем, чем
Лопухов для Веры Павловны», — говорит автор о Рахметове (XI, 201).
Важнейшей особенностью изображаемого в романе исторического мо­
мента является напряженная работа «новых людей» над вопросами револю­
ционной теории, интерес к этим проблемам, осознание огромного значения
теории. Раскрывая процесс идейного формирования своих героев, Черны­
шевский отмечает, что изучение литературы, в которой излагаются основы
материалистической философии и революционной теории, играет значитель­
ную роль в деле воспитания «новых людей».
Вера Павловна, которая в начале романа предстает перед читателями
как наивная, покорная матери девушка, вырастает в равноправного члена
кружка «новых людей». От стихийного протеста, от мыслей о самоубий­
стве, которое кажется ей сначала единственно возможным выходом из «тем­
ного царства», она, после встречи с Лопуховым, чтения и изучения литера­
туры, учась и работая, превращается в сознательного борца за новое
общество. Лопухов начинает освобождение Веры Павловны с того, что разъ­
ясняет ей сущность ее положения, показывает, каким образом можно отстаи­
вать свои права и к чему следует стремиться. Убедившись, что эта «про­
паганда» (выражение Лопухова) чрезвычайно легко воспринимается и
усваивается Верой Павловной, Лопухов снабжает ее книгами философовматериалистов и теоретиков утопического социализма.
Изучение философской и политической литературы, чтение, размышле­
ния и обсуждения теоретических вопросов постоянно занимают героев Чер­
нышевского и представляют собой важнейшую часть работы кружка Кир­
сановых—Бьюмонтов (а до того Лопухова—Кирсанова). По поводу теоре­
тических вопросов происходят жаркие дебаты в кружке. Даже в «лицее
всевозможных знаний», организованном при мастерских Веры Павловны,
ставятся перед слушателями эти вопросы (здесь преподаватели стремятся
придать им наиболее конкретную и доступную форму).
Особенно настойчиво, страстно и широко вопросами философии и рево­
люционной теории в романе занимается Рахметов. Чернышевский показал
в своем романе напряженность идейных исканий революционеров 60-х годов.
Герои Чернышевского, как и сам автор романа, понимают, что революцион­
ная теория должна опираться на данные всех наук, изучающих природу и
общество.
В ответ на широко распространенное мнение о том, что именно есте­
ственные науки «располагают к материалистическому взгляду», Чернышев­
ский возражает: «Мало ли какие науки располагают к такому же
.взгляду? — и математические, и исторические, и общественные, да и всякие
другие» (XI, 71).
Материалистический научный взгляд, свойственный «новым людям»,
и в науке и в революционной борьбе является залогом плодотворности их
деятельности.

504

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Новые люди» — ученые не отделяют науки от борьбы за счастье на­
рода, научной деятельности от политической деятельности, так же как они
не отделяют свое личное счастье от счастья народа.
Чернышевский показывает, что судьба науки связана с судьбой народа,
поэтому подлинные представители науки — друзья народа. О герое своего
романа ученом-физиологе Кирсанове Чернышевский пишет: «Практики
он не имел и говорил, что бросил практическую медицину; но в госпитале
бывал очень подолгу: выпадали дни, что он там и обедал, а иной раз и
ночевал. Что ж он там делал? Он говорил, что работает для науки, а не
для больных... Служители судили иначе: „Ну, этого Кирсанов берет
в свою палату, — значит труден“, говорили они между собою, а потом
больному: „Будь благонадежен: против этого лекаря редкая болезнь может
устоять, мастер: и как есть, отец“» (XI, 147).
Чернышевский показывает, что в науке происходит ожесточенная
борьба между рутинерами, защищающими отжившие, антинаучные пред­
ставления, и учеными, вносящими новое в науку, содействующими ее про­
грессу. Молодые ученые-материалисты, сознательно ставящие науку на
службу народу, составляют цвет современной науки. «. .. Клод Бернар от­
зывался с уважением о работах Кирсанова, когда Кирсанов еще оканчивал
курс, — ну, и нельзя: дали Кирсанову докторство, дали года через полтора
кафедру. Студенты говорили, что, с его поступлением, партия хороших про­
фессоров заметно усилилась» (XI, 146—147).
«Один из тузов» петербургской практики, «ездивший неизвестно зачем
с ученою целью в Париж», из уст Клода Бернара услышал: «Напрасно вы
приезжали в Париж изучать успехи медицины, вам незачем было выезжать
для этого из Петербурга» (XI, 293).
«Великосветские врачи» расшаркиваются перед Кирсановым, ненавидя
его, борясь с ним в науке и заключая союз с III Отделением, чтобы бо­
роться против его политических убеждений.
Один из таких «собратьев по медицине», открывший «методу враче­
вания», состоявшую в том, чтобы «класть вдоль по груди и по животу два
узенькие и длинные мешочка, наполненные толченым льдом» (XI, 284),
является к Кирсанову, чтобы «пригласить» его в III Отделение, где ему
затем были сделаны внушения относительно «опасности» его социалисти­
ческих убеждений и указано на необходимость «сократить» деятельность
«артельных» мастерских Веры Павловны.
В противоположность либералам и «лишним людям» 40—50-х годов,
оторванным от жизни идеалистам, революционные демократы основывают
свою деятельность на изучении законов действительности. Поэтому пред­
ставители «темного царства», вполне мирившиеся с либералами и «лишними
людьми», испытывают лютую ненависть к этим практическим деятелям,
которые умеют «взяться за дело» и верят в свою правоту и скорую победу.
Слово у революционных демократов, «новых людей», неотделимо от дела,
их личная жизнь — от общественной деятельности. Чернышевский уделяет
большое внимание изображению личных отношений героев, разрешению
этических вопросов, ибо он понимает, что разработка новой этики, морали
является важнейшим моментом в деле воспитания революционеров.
В романе вопрос любви, личных отношений героев занимает значитель­
ное место. И -это не случайно. Если Гоголь писал в свое время, что не
любовь, а электричество денег, чина и т. д. является в современном об­
ществе главным двигателем, если Белинский справедливо выступал против^
преувеличения роли любви в произведениях ряда писателей, так как речь шла
об изображении жизни общества, в котором все человеческие чувства иска-

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

505

жены, уничтожены и над всем господствуют интересы денег и честолюбия, —
то в «Что делать?» Чернышевского изображается иная среда, подчиняю­
щаяся иным законам. В среде «новых людей» чувства любви, дружбы рас­
цветают. Семья основывается здесь не на расчете, а на взаимной любви, ува­
жении, единстве убеждений, общности интересов, труда и борьбы. Любовь
придает им силы в борьбе и труде. В среде людей революционных убежде­
ний впервые освобождается от рабства женщина.
Чернышевский ставит вопрос о положении женщины в тесной связи
с вопросом борьбы за освобождение народа вообще. Изображая судьбу
ряда женщин, Чернышевский показывает, что при буржуазно-поме­
щичьем строе женщина обречена на торговлю своим телом, разврат или
нищету. Семейная жизнь высших классов в романе подвергается суду
«чистого нравственного чувства» Крюковой — женщины от природы благо­
родной, чистой и способной на высокие чувства, но попавшей на дно обще­
ства вследствие своей нищеты и бесправия. Встреча с Кирсановым, а затем
с Верой Павловной спасает ее. Она получает возможность работать и жить,
и в ней возрождаются все свойства ее прекрасной натуры. Семейную жизнь
высших классов Крюкова характеризует как разврат, мало чем отличаю­
щийся от темного разврата, порожденного нуждой.
Чернышевский показывает, что бесправие трудового населения приво­
дит к ежедневным трагедиям, преждевременной гибели женщины, однако
тут же он подчеркивает, что судьба мужчин «низших сословий» не менее
трагична (см., например, историю Саши Прибытковой и гибели ее жениха).
Вместе с революцией, с освобождением трудовых классов будет окон­
чательно освобождена и женщина, она будет работать рядом с мужчиной.
Освобождение женщины начинается с ее участия в борьбе против социаль­
ной несправедливости, овладения революционными идеями, включения ее
в общественно-полезный труд.
Замечательной чертой этики героев Чернышевского была пронизываю­
щая всю их деятельность любовь к родине, к народу. Их счастье неотделимо
от счастья народа, от судьбы отечества. Роман Чернышевского являет собой
высокий образец революционного, действенного патриотизма.
Каждый шаг, каждый поступок героев романа — бесстрашная пропа­
ганда революционных идей, борьба с представителями «темного царства»,
самоотверженный труд в науке — определяется интересами народа, беззавет­
ным служением родине.
В романе «Что делать?» Чернышевский развил и обосновал свою тео­
рию «разумного эгоизма». Теория эта заключается в том, что все поступки
человека диктуются материальным интересом, но сознательный, разумно
действующий человек понимает, что его счастье неотделимо от счастья всего
народа, от борьбы за разумное, социалистическое устройство общества.
Теория эта отразила и сильные стороны мировоззрения Чернышевского,
и некоторые слабые его стороны. Уязвимой стороной теории «разумного
эгоизма» был выразившийся здесь «антропологизм». Чернышевский пы­
тался судить об интересах общества с точки зрения интересов отдельной
личности, отсюда элементы отвлеченности в его морали.
Г. В. Плеханов показал несостоятельность попытки Чернышевского
объявить источником всех поступков человека эгоизм, даже «разумный».
Утверждая право человека на счастье и борясь за это право, Чернышевский
отрицал необходимость принесения жертвы и впадал в известный схематизм
и двусмысленность: историческая действительность ставила лучших людей
его времени перед необходимостью приносить жертвы во имя блага народа,
и сам Чернышевский был замечательным воспитателем революционеров,

506

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

идущих на подвиг, и высочайшим примером для них (недаром Некрасов
писал о нем, что «он видит невозможность Служить добру, не жертвуя
собой»); вместе с тем Чернышевский отказывался называть этот подвиг
жертвой, с тем чтобы более настойчиво внушать мысль о борьбе как един­
ственно разумном образе действия в современных условиях, единственно
возможном счастье. Таким образом, в теории «разумного эгоизма» сложно
сочетались революционный оптимизм, гуманизм и просветительская огра­
ниченность Чернышевского.
В этой теории содержалась мысль, общая для Чернышевского и
Фейербаха и высоко ценившаяся В. И. Лениным. Фейербах писал в «Лек­
циях о сущности религии»: «Когда начинается в истории новая эпоха?
Всюду тогда, когда против исключительного эгоизма нации или касты угне­
тенная масса или большинство выдвигает свой вполне законный эгоизм,
когда классы или целые нации, одержав победу над высокомерным чванством
господствующего меньшинства, выходят из жалкого и угнетенного состояния
пролетариата на свет исторической и славной деятельности. Так и эгоизм
ныне угнетенного большинства человечества должен осуществить и осу­
ществит свое право и начнет новую эпоху истории». Приведя в своем кон­
спекте книги Фейербаха эту цитату, В. И. Ленин замечает: «Зачаток исто­
рического материализма, ср. Чернышевский».1 Чернышевский в «разумном
эгоизме», так же как Фейербах в «законном эгоизме», усматривал выра­
жение интересов новых классов общества, несущих новую мораль. Мораль
Чернышевского была пронизана верой в победу, в счастливый исход тяже­
лой борьбы народа за свое освобождение, пронизана здоровым социальным
оптимизмом. Она учила людей, трудящихся и борющихся, социалистиче­
скому товариществу, взаимной поддержке, беззаветной любви к родине и
верности революционному долгу.
Роман Чернышевского явился настольной книгой ряда поколений рус­
ских революционеров. Его с благоговением читали, на нем воспитывались
лучшие люди нашей родины. «С тех пор как завелись типографские станки
в России и вплоть до нашего времени, ни одно печатное произведение не
имело в России такого успеха, как „Что делать? «»,—писал Плеханов.2
Рассказывая о том, что всё молодое и мыслящее в 60-х годах «затаенно
жило непримиримыми идеями будущего и верило свято в третий сон Веры
Павловны („Что делать?«)», И. Е. Репин сообщает:
«Из литературы два героя, как образчики для подражания, преобла­
дали в студенчестве: Рахметов и Базаров. Книгой „Что делать?« зачитыва­
лись не только по затрепанным экземплярам, но и по спискам. . .».3
Образы русских революционеров, показанные Чернышевским, имели
огромное международное значение. Замечательный болгарский революцио­
нер, вождь болгарского народа и крупнейший деятель международного рабо­
чего движения Георгий Димитров писал:
«Роман „Что делать?“ еще 35 лет тому назад оказал на меня лично,
как молодого рабочего, делавшего тогда первые шаги в революционном
движении в Болгарии, необычайно глубокое, неотразимое влияние. И дол­
жен сказать — ни раньше, ни позже не было ни одного литературного
произведения, которое так сильно повлияло бы на мое революционное вос­
питание, как роман Чернышевского. На протяжении месяцев я буквально
жил с героями Чернышевского. Моим любимцем был, в особенности, Рах­
метов. Я ставил себе целью быть твердым, выдержанным, неустрашимым
1 В. И. Ленин. Философские тетради. Госполитиздат, 1947, стр. 54.
2 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. V, стр. 114—115.
3 И. Е. Репин. Далекое близкое. Изд. 4-е, изд. «Искусство», 1953, стр. 198, 200.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

507

самоотверженным, закалять в
борьбе с трудностями и лише­
ЧТО дыать
ниями свою волю и характер,
подчинять свою личную жизнь
интересам великого дела рабо­
НОВЫХ!
чего класса, — одним словом,
быть таким, каким представ­
лялся мне этот безупречный
РОМАНЪ
герой Чернышевского. И для
меня нет никакого сомнения, что
именно это благотворное влия­
Н. Г.ЧЕРНЫШЕВСКАГО
ние в моей юности очень много
помогло моему воспитанию как
пролетарского революционера и
находило свое выражение в даль­
ИЗДАН1Е М. ЭЛПИДИНА И КО.
нейшем в моей революционной
борьбе в Болгарии и на Лейп­
цигском процессе».1
Создавая роман о «новых
людях», Чернышевский сумел
найти
своеобразные
художе­
ственные средства для воплоще­
В. BENDA, LIBRAIRE-EDITEUR
ния своего замысла. В романе
Sueeetwur de Riaherà Lessrjt
«Что делать?» Чернышевский
«867
шел по пути критического реа­
лизма, развивая традиции Пуш­
кина, Лермонтова, Гоголя и реа­
лизма 40-х и 50-х годов и внося
новые черты в реалистическую «Что делать?». Титульный лист издания 1867 г
Веве (Швейцария).
прозу своего времени.
Художественное своеобразие
романа Чернышевского ярко сказалось в самой композиции произведения.
Содержание романа богато и многообразно. Постановка общетеоретических
вопросов революционного движения 60-х годов сочетается в нем с конкрет­
ным изображением деятельности передовых людей этой эпохи, показ социа­
листического идеала — с анализом современного состояния общества, изо­
бражение психологии человека — с решением общих проблем этики, морали
«новых людей». Чернышевский разработал и изложил весь этот много­
образный материал в романе при помощи разных форм повествования.
Эпическое изображение современного общественного быта, выражение воз­
зрений автора и героев, данное в публицистической форме, лирические
монологи героев и сны Веры Павловны, содержащие элементы символики
и фантастики, органически слиты в романе, составляют в нем единый сти­
листический комплекс.
Изображая в ярких образах и картинах действительность, Чернышев­
ский произносил над нею приговор. Научные обобщения и рассуждения,
подкрепленные цифровыми выкладками и статистическими данными, лири­
ческие, эмоциональные обращения автора к читателям следуют за эпизо­
дами, описывающими события, и помогают читателю сделать выводы из этих
эпизодов. Личная жизнь, личное счастье героев и автора неотделимы от
счастья народа, от судеб революционной борьбы, поэтому лирическим пафо-

?

ИЗ! РШАЗОВЪ О

ЛЮДЯХ!

1 Георгий Димитров. К молодому читателю — в книге: Н. Г. Чернышев­
ский. Что делать? Изд. «Молодая гвардия», 1935, стр. 1—2.

508

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

сом проникнуты и повествовательные эпизоды, и публицистические рассу­
ждения.
Сцены жизни Веры Павловны в родительском доме, рассказ о судьбе
девушки в мещанском кругу, где мелкое тщеславие и страсть к наживе пре­
вращают человека в предмет купли-продажи, а брак — в постыдную сделку,
заключаются гневным восклицанием автора: «О, грязь! о, грязь! — „обла­
дать«— кто смеет обладать человеком? Обладают халатом, туфлями.—
Пустяки: почти каждый из нас, мужчин, обладает кем-нибудь из вас, наши
сестры; опять пустяки: какие вы нам сестры? — вы наши лакейки! Иные из
вас, — многие — господствуют над нами — это ничего: ведь и многие лакеи
властвуют над своими барами» (XI, 34). А затем, из бесед Лопухова
с Верой Павловной, из того, как устроилась жизнь Веры Павловны, когда
она оказалась среди «новых людей», читатель узнавал, «что делать», как
уйти от этого позора и этой среды.
Таким же образом ведется повествование о юности Катерины Ва­
сильевны Полозовой и рассказываются истории других героинь романа.
«Теоретические разговоры» «новых людей» о правах женщин и картины
жизни женщин, работающих и борющихся рядом со своими мужьями,
незаметно и закономерно переходят в лирические диалоги и сцены, пере­
межающиеся стихотворными отрывками. Повествование дополняется теоре­
тическими обобщениями и лирическими призывами, указывающими, что
надо делать, к чему стремиться; сцены, рисующие общественную деятель­
ность «новых людей», дополняются публицистически выраженными оцен­
ками автора. Один из наиболее значительных эпизодов романа — характе­
ристика Рахметова и рассказ о революционной работе, которую он ведет,—
заканчивается оценкой исторического значения деятельности революционной
демократии и ее лучших представителей и пламенным призывом идти по
их пути. Эта концовка подводит итог всему эпизоду.
«Четвертый сон Веры Павловны», содержащий яркие картины буду­
щего социалистического общества, кончается призывом бороться за светлое
будущее народа. После этого пламенного, агитационного обращения
к читателям автор романа дает сатирическое изображение поборников ста­
рого, врагов «новых людей», а затем помещает письмо Катерины Васильевны
Полозовой, в котором на основании цифр, точных подсчетов и практи­
ческого опыта доказывается преимущество социалистической организации
производства перед капиталистической. Во всех своих частях и эпизодах
роман Чернышевского «Что делать?» проникнут агитационным пафосом,
глубоким, страстным выражением политических убеждений и научных
взглядов.
Чернышевский знал, какое огромное историческое значение будет иметь
его произведение, и стремился с наибольшей силой убедительности и
ясностью передать свои мысли и наблюдения читателям. Вместе с тем, ра­
ботая над романом в заключении, в условиях, когда царское правительство
готовило расправу над ним, а творчество его подвергалось особенно стро­
гому цензурному надзору, Чернышевский вынужден был стремиться к тому,
чтобы сделать свою мысль, по возможности, недоступной врагам. Черны­
шевский искал максимально выразительной художественной формы, которая
обеспечила бы выполнение его сложной задачи — сочетания смелой револю­
ционной пропаганды с конспирацией.
Самую организацию материала в романе, самую композицию произве­
дения он превращал в средство разъяснения своих мыслей сочувствующему
им, готовому их воспринять читателю, в средство сокрытия подлинного
смысла романа от врага — цензора, следователя, реакционера. Важнейшая

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

509

тематическая линия романа — показ конкретных форм революционной
борьбы и перспектив развития революционного движения — могла быть
осуществлена в романе лишь скрытно, замаскированно. Чернышевский сумел
сделать эпизоды, развивающие эту тему, незримыми для глаза цензоров и
полицейских чиновников благодаря широкому использованию в романе ино­
сказания, «эзопова языка» и композиционному своеобразию романа. «Прямо
говорить нельзя, — писал Чернышевский, — будем говорить как бы о посто­
ронних предметах, лишь бы связанных с идеею...» (XIV, 348). И помещал
наиболее важные эпизоды среди второстепенных, вводя таким образом в за­
блуждение читателей-врагов. Темы, имеющие первостепенное значение в ро­
мане, развиваются во второстепенных или даже «проходных» эпизодах и
картинах. На первый план выдвинут сюжет, основанный на изображении
личных отношений героев; автор ставит и решает этические проблемы, по­
казывает новое отношение героев к вопросам любви, семьи, брака. «Прони­
цательный читатель», враг «новых людей», вследствие этого воспринимает
роман как произведение на семейно-бытовую тему, роман о любви.
Такое впечатление должно было поддерживаться названием глав (пер­
вая глава: «Жизнь Веры Павловны в родительском семействе», вторая глава:
«Первая любовь и законный брак», третья глава: «Замужество и вторая
любовь», четвертая глава: «Второе замужество»). Между тем личная
жизнь героев «Что делать?» неотделима от их общественной и политиче­
ской деятельности, личное счастье для них невозможно без счастья народа.
Размышляя о себе, они размышляют о народе; мечтая о счастье, мечтают
о социалистическом будущем человечества; говоря об окружающих бытовых
явлениях, они решают философские и социальные проблемы, обосновывают
теоретически необходимость революции и намечают пути ее осуществления.
Характерно, что непосредственно за рассказом о счастливой взаимной
любви и семейной жизни Веры Павловны и Кирсанова следует четвертый
сон Веры Павловны, посвященный вопросу об отношении к женщине на
разных этапах развития общества и рисующий в то же время картины буду­
щего социалистического общества. Изображению отношения к женщине
посвящена первая часть главы, картины социалистического строя возникают
во второй части «сна» внезапно и как бы случайно. Такое расположение
наиболее значительных и политически острых моментов — обычное явление
в «Что делать?». Так, рассказывая о том, как счастливо «устроилась» жизнь
Веры Павловны, а затем Катерины Васильевны, Чернышевский «между
прочим» анализирует систему организации труда и быта работниц в ма­
стерских Веры Павловны, сообщает о пропаганде, которую ведут «новые
люди» среди работниц и заводских рабочих, говорит о собраниях кружка
Кирсанова—Лопухова и обсуждении теоретических проблем на этих собра­
ниях.
Образ Рахметова, играющий огромную идейную роль в произведении,
появляется в романе как бы эпизодически, не оказывая значительного
влияния на сюжет; как бы только для характеристики личности Рахметова,
рисуется важнейший момент встречи с ним Чернышевского; «эпизодически»
появляются образы «дамы в трауре» и «мужчины лет тридцати», помо­
гающие Чернышевскому сформулировать мысль о возможности скорой
революции («мужчина лет тридцати» — сам Чернышевский, освобожденный
после революции; эпизод происходит, как указывает автор романа,
в 1865 году).
Изображение личной жизни героев имело в романе двоякий смысл.
Личная жизнь героев романа, как и их общественная деятельность, явля­
лась подтверждением, практическим осуществлением и развитием их взгля-

510

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

дов. Вместе с тем з^ изображением «бытовых отношений» стояла картина
освободительной борьбы и характеристика политических взглядов самого
автора и его героев — «новых людей». Читатель-друг и единомышленник
понимал смысл повествования. Для читателя-врага и цензора оба плана
повествования должны были оставаться, в конечном счете, непонятными.
Чернышевский стремился к тому, чтобы, по возможности, скрыть от них
революционный смысл своего произведения. Характерен в этом отношении
прием, использованный Чернышевским при изображении эпизода мнимого
самоубийства Лопухова и разрешения семейного конфликта Лопуховых.
Эпизод этот имел чрезвычайно большое значение в романе, ибо, с одной
стороны, он показывал, как смело и решительно, в соответствии со своими
принципами, живут и действуют «новые люди», пренебрегая законами и
предрассудками ненавистного им общества; с другой стороны, поездка
Лопухова за границу имела также смысл показа широких связей русских
революционеров с революционными ячейками, действовавшими за рубежом.
Особенно тщательно затушевывал Чернышевский намеки непосредственно
политического характера, однако и изображение личных отношений «новых
людей» имело по существу революционный смысл и было бы неприемлемо
для цензуры, если бы цензор понял весь смысл этих эпизодов. Чернышев­
ский осложнял композицию романа, с тем чтобы сделать подобные эпизоды
непонятными цензору.
Сцену самоубийства Лопухова и изображение первых последствий его
поступка писатель перенес в начало романа, вырвав эти эпизоды из общей
ткани повествования. В начале книги, когда значение поступка Лопухова не
могло быть понятно еще цензору, автор бросил в виде замечания предпола­
гаемого читателя фразу: «я знаю, что этот застрелившийся господин не за­
стрелился» (XI, 10). Впоследствии же, в середине романа, сообщая о «само­
убийстве» своего героя, Чернышевский не говорил прямо о том, что Лопухов
остался жив, лишь намеками давал понять, что Лопухов «воскрес» сначала
в «отставном медицинском студенте», а затем в Бьюмонте. Читатель мог,
руководствуясь этими намеками, вернуться к началу романа и по-новому
истолковать оброненную там «невзначай» автором фразу. Цензор же и
чиновник следственной комиссии, читавший и рецензировавший роман по
частям, едва ли стал бы искать в начале, не вызвавшем у него сомнения,
объяснения ситуации середины романа.
Необходимость нарушения последовательности эпизодов Чернышевский
мотивировал в начале романа стремлением заинтересовать читателя, а самый
этот прием квалифицировал как «обыкновенную хитрость романистов»,
к которой он прибегает якобы вследствие «недостатка художественного
таланта» (XI, 10, 11). Такие рассуждения должны были окончательно
усыпить подозрительность цензора.
По сути дела тот же прием, хотя в несколько иной форме, был исполь­
зован Чернышевским и в конце романа. Конец романа, сцена загородного
пикника, и шестая, заключительная глава представляли собой чрезвычайно
острые в политическом отношении эпизоды. Личная жизнь героев и рево­
люционная их борьба были здесь особенно тесно связаны, и снова Черны­
шевский предпринял попытку, затушевав композицию романа, ввести цен­
зоров в заблуждение относительно его смысла. Не имея возможности пере­
двинуть эти эпизоды, так как они должны были завершать роман, Черны­
шевский при передаче заключительной части произведения в следственную
комиссию приложил к рукописи записку, адресованную Пыпину и Некра­
сову, но рассчитанную на «читателей» из следственной комиссии. В заметке
автор романа утверждал, что конец его произведения представляет собой

511

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

J

^^ p^^-^^^ &

^ Z* У7

^^ÀY*.

^^ f^^ > 3 2 .^ьъ^"")^^
y-xr^ -^^vf''^

/Xs^îz^^

Sê V 2*

мб^^^ч

y ^» Y-^&c&' t>^

«Что делать?». Автограф первоначальной редакции. Первая страница. 1862.

искусственную «пришивку начала второй части романа к хвосту первой»,
и настаивал на сохранении конца в таком виде, указывая на то, что очень
дорожит «этою прибавкою и шестою главою, как беллетристическою хит­
ростью», необходимой ему как «бесталанному» автору.1
В заметке подробно излагалось содержание будущей второй части
романа «Что делать?», которое якобы должно было состоять в изложении
перипетий любви Рахметова и «дамы в трауре». «Из этого видно, что дей­
ствие второй части совершенно отдельно от первой и что первой части
только искусственно придан вид недоконченности прибавкою пикника»,—
писал Чернышевский (XIV, 480). Таким образом он пытался заставить
членов следственной комиссии воспринимать сцену пикника и заключитель­
ную шестую главу в ином смысловом ряду, чем воспринимали их остальные
читатели.
В той композиционной связи, в которую в заметке ставились эпизоды
пикника и встречи дамы в розовом платье с господином лет тридцати, эти
места должны были восприниматься как не связанные с содержанием ро­
мана, как касающиеся «личных отношений» «дамы в трауре» и Рахметова.
Однако читателю не была известна записка, которую читали чиновники из
следственной комиссии, и он воспринимал пикник и конец произведения как
эпизоды, подытоживающие содержание романа, рисующие готовность рево1 Смысл записки Чернышевского раскрыт в статье Б. Я. Бухштаба «Записка
Н. Г. Чернышевского о романе „Что делать?“» («Известия Академии Наук СССР.
Отделение литературы и языка», 1953, т. XII, вып. 2, стр. 158—169).

512

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

люционеров к смертельной борьбе и неизбежность их победы, как выполне­
ние обещания, данного в предисловии относительно развязки произведе­
ния: «... дело кончится весело, с бокалами, песнью; не будет ни эффектности,
никаких прикрас» (XI, 10—11). «Счастливым концом» «Что делать?»
могла быть только революция.
«Занимательность» романа основывалась, конечно, не на внешнем
интриге и ее перипетиях, не на «таинственности», которой не искал чита­
тель Чернышевского, а на существе поднятых и разрешавшихся им проблем,
замеченных и изображенных новых явлений жизни. Заявляя «проницатель­
ному читателю»'врагу о том, что автор романа якобы прибегает к «белле­
тристическим хитростям», чтобы увлечь публику, Чернышевский тут же вы­
сказывал свое презрение к подобным приемам и давал понять, что книга его
написана для людей, которым эти приемы не нужны, — для революционеров
и для молодежи, ищущей путей в революцию: «Их мнениями я дорожу, но
я вперед знаю, что оно за меня. Добрые и сильные, честные и умеющие,
недавно вы начали возникать между нами, но вас уже не мало, и быстро
становится всё больше», — говорит Чернышевский о своих читателяхдрузьях (XI, 11).
Чернышевский «обнажает» свой метод, дает понять читателю-другу,
что роман его сознательно строится таким образом, чтобы смысл его во
всей полноте был предельно ясен людям, сочувствующим революции, и со­
вершенно недоступен врагам «новых людей», врагам революции. Автор ро­
мана раскрывает эту особенность своего стиля при помощи введения в ро­
ман образа «проницательного читателя» — сатирического изображения
врага, обывателя-реакционера.
Беседы автора романа с «проницательным читателем» несут важную
композиционную функцию. «Полемизируя» со своим «читателем»-врагом,
Чернышевский отстаивал те или иные существенные положения, выражен­
ные в романе, разъяснял некоторые мысли, которые ему приходилось завуа­
лировать в другом месте романа, спорил с критиками, враждебные отзывы
которых он мог предвидеть, и знал, что отвечать им в другом месте ему
не удастся.
Характерно, что в своей резко враждебной по отношению к автору ро­
мана и самому произведению статье о «Что делать?» А. А. Фет солидари­
зируется с «проницательным читателем» и, защищая его точку зрения на
ряд вопросов, апеллирует к нему как к «здравомыслящему читателю».1
В «спорах» и «беседах» Чернышевского с «проницательным читателем»
ярко выразилась характерная особенность стиля произведения — сочетание
в нем беллетристических и открыто публицистических элементов, единство
сатирического и повествовательного начала. Еще более явственно эта особен­
ность стиля романа выступила в четырех эпизодах — снах Веры Павловны.
С самого начала романа, как только в нем появляется один из «новых
людей», Чернышевский дает читателю «наглядный урок» того, как надо
понимать «эзопов язык», иносказание, которым он затем широко поль­
зуется. Лопухов беседует с Верой Павловной, иносказательно именуя рево­
люцию, которой он предан и ради которой живет, своей невестой. Мать
Веры Павловны, Марья Алексевна, подслушивает разговор и по-своему вос­
принимает его. Затем Лопухов продолжает беседу уже с Марьей Алексев­
ной, заинтересовавшейся вопросом о «невесте учителя», обращаясь в одно
и то же время и к Марье Алексевне, и к Верочке.
1 А. А. Фет. «Что делать?». Из рассказов о новых людях. Роман Н. Г. Черны­
шевского. «Литературное наследство», кн. 25—26, 1936, стр. 485—532.

513

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

^at^Tnr^^

■

л

Z/i^v J//

,ш&Ш<*Ъ

^

^^И^4

^

^ ^d«*^^ ^<^?‘* '

/^ у

З#?***^*'rigytSfarff ^' &Ф tS^&'iyf !'*?$&*• •• ^/Х^^

Эры

J

Л.4##Л».^^Ь' £K*sï&'~ I^r-J^

<^Ä«t»e*XK*Z Ил7у»^АУ Уб^р*»?У#4К»<^ ^^я.ЛЪ^

Kt^lf

4;f(W*/‘

уЩ у7-fastра^гл/.

^ Л'^^ ^У /4*/*’ fît $Ш w^f^t/bs *^ц77^»**У^^^

^ У У »4:

$ф^ Я'^^ #У*%

^у^^У1 ^,/fi^

^^ИУ

ft cff.\ у

. ^у

У^уЪ

Л»^^^

f, 'àh7/^ - ^^f^

1^09 ■

^.^. W&n*#«/ цу

Ул*

»& йк^**,— i<5T ft^ цеб/уь <у#уд/ frл/ ^^л^г/ «t-m ау& ?t#y ^^7^^^ ?<?-^

-^/^‘-"^ / ^Z’^^// fx-f^*y K# P«^Z ^.^»/^7 ft-/&^n/fC* /p^^^M^ rÿ%<& ^T^f^ ffi#£^yt&$'^

Z^

te#.yt wt+f‘ *f* -Л^4Х*»г/Х*

^F 9^У1у^Т я^' ^^f ^A^^tf^K^. " ^^Г^^^ ^^У^УУ^У«^^

ïw&^&№/, ^Mi^^*y»*ffy ÿ&iAity

^^^
.ntâ

ny^jy/л/ ^ фу?#»«* P^/f»

^^7^

<Ж0

£0 ^fa^y^*^

t^^

e?*#^ J$rt*Hf0

^X^^ ^Z

bJ^J*#*^- Sy^r&^^stes&fi^^t' ^л^я*^^

■Mtotf'^&^j t% Kytfyp&w
jft№

frij/Pif^T'— '&!<&/ ^M^O^f

^с^а^/Л >

^^’^ ^(Z^yw*/

/tf^ZZ^^*

Тй/р^лгнй; ç»i^/f^^

?Z>y. &

^^uyy^tyMa7^

^yf-.^ \ЛШ^7^

^ff^Ur^-^>

PMtfj^Ote

$4&&Ъ

*^#^*7^4^44*^

^вд%

^ii^m^

A^i y^79f^^
ÏH 1.0

№'{'

0<^t K'J&Mfâ

,y^4py*yy?> *yf$

yfft^ p’tf^'S ^-ил-и^ ^

❖ wc>*‘

п^

Jyèy^i

*y

&?#6&л —

-^У^^^ f^Z

^^t^ftfu/Y

^ »л»уъ^

^ ^Х^^^^^^ пл£* ^'?*У^ ^^^У/^

yJxAf.—^>
?^ "?>

4^ .^44^

^^^ ,lfiK

<^fasl*iïSj~~ ttJ^^^^Y M^&rTfy

#4p^fo0eb

yrtY fff.^Ayi»^ ^^ty-if^^

уТТ^^^-/

jk.&^'#7j&^

t^tyf^y^ :

у&у&я'? * «c^m J^aff^.- а .'^^/^Ут-уу^ёг'у if.fii: f,f^3.^y' '

Л.7уЛ^7^
y /^77

-

/y^ay^fgrt^^^^^ ^i^^^^-

уУЛ^ &tfoitfa^&^y’*:f ytAwpt&s y# pyÿrtw&y'

ЦУОЛУУ *Ж*% «S y ^^^ *^?^ ^»4^У

w 7^

:

^^^^^^У^ —■ M» J^ t&&*/ ^груУШ? v^i

Afü^t^ клмсЪ

yf&fffHftja/

ft&'faf fy^f't^ ÿîPt*'' ÿtfas

/^ траура

4<фа7А&С&Ю

#Э*Ь . ^T^^ ^«Й* ^д^<ф/

&f&W0*teerH4&' tfUa7

:f

yi^fy^lt ^^УиЛлУЦ^У yTfiy^ &&*№

yf»3f^ 74^о *t77t7f>fö» ys ^^^^ ^^

*?^0^ Z«sUy& ^^^^ ^^^^7^^^^^^^

ffmt yfypYféf^ У ^/9

if^i^r gyf4f(^fv

«

^ü ^A^Kyfo

^7 ^7^^

“

& <ул/ typ*^^я*^^

^U^zZ^*^«^ ^«^^ 3«^e>jv*4^<i*^^

f^f^f«

^&yffät»£4*4 S*J.*t fry#&-&»У4»ьУ

d wfa^tt ^'у yj&^fJ&S ^*^^ ^-^^7^

;

&№&/ 6&<Зе&£уяУ 4$^*Ж&у&&&/&**&^j .

£т5*яуг» ^<?zZ^ & ц^у&Ъ *;^—

™&«*4y&

^^^ ^^ ^^^7^

£ ^7

i

fttf?*#*^*' д7я^&& J^^

z# Лг^/ЛуУ^, Pt^v^ <&*?&&% tf/s^^y 7<&у$* ^^'tKyj^^-'

^^7(^7 fjÂTf. Vtf*^ (МяТ# a», yJNtfasfas ^^/<^ *М0&# *<% ^#у
я#.

i

<f% &*ыгЛуп*£ ^^e^ ##&&&,■ tf^^ &^ f-^^&^&t* *&**■'''

с^^^^^Л

^9«^а^^/fiff^^f ^^rfay?^^

&f4^^

Xz^X?

'Kfoifâjy

'^^Ту' ^^^'^^

^2/^.^ Wâ.^ f ^^ —
■

Т'^ууТ^у^^

Z^««^o

y^f^T'^S^ P^^^

<& ^yp/t^f iff <fZасц^ , _,
-

;

Ÿy^fy^y J-ь

.

?

I

■

Заметка Чернышевского о романе «Что делать?». Автограф. 1863.

«Бедная Марья Алексевна! Она слышала слова „моя невеста",—
„ваша невеста" — „я ее очень люблю" — „она красавица", и успокоилась
насчет волокитства со стороны учителя... Но ей хотелось пообстоятельнее
и поосновательнее узнать эту успокоительную историю. Она продолжала
расспросы... — Хороша ли его невеста? — Необыкновенно. — Есть ли при­
даное? — Теперь нет, но получает большое наследство... — Тысяч до ста? —
Гораздо больше... — В деньгах?—Есть и в деньгах. — Может быть, и
в поместьях! — Да, есть и в поместьях. — Скоро? — Скоро.. .
«Верочка сначала едва удерживалась от слишком заметной улыбки, но
постепенно ей стало казаться.. ., что Лопухов, хоть отвечал Марье Але­
ксевне, но говорит не с Марьей Алексевной, а с нею, Верочкою, что над
Марьей Алексевною он подшучивает, серьезно же и правду, и только
правду, говорит одной ей, Верочке» (XI, 58—59).
Впоследствии в разговорах с «проницательным читателем» и в других
местах романа, высказывая наиболее революционные, политически острые
свои положения или характеризуя политические убеждения и деятельность
«новых людей», Чернышевский выражал свою мысль иносказательно.
33

История русской литературы, т. VIII

514

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Замечательное достижение Чернышевского как мастера «эзопова
языка» — эпизод вызова Кирсанова в III Отделение и беседы его с полицей­
ским чиновником, «просвещенным мужем». Однако, несмотря на тщатель­
ную зашифровку этой беседы, Чернышевский не сумел провести весь эпи­
зод сквозь цензуру, ему приходилось проявлять сугубую осторожность,
чтобы не поставить под удар роман. В журнальный текст этот эпизод вошел
в крайне сокращенном виде.
Иносказание было не единственной формой сокрытия смысла отдель­
ных выражений и понятий в романе. Чернышевский добивался этого и дру­
гими путями. Одним из таких путей было введение хорошо известной чита­
телям «Современника», но совершенно не известной цензору политической
и философской терминологии (см., например, изображение споров членов
кружка Лопухова, обвинявших друг друга в «неконсеквентности, модерантизме», «схематистике» и «ригоризме»; XI, 138). Такую терминологию Чер­
нышевский вводил, однако, в свой роман лишь в исключительных случаях,
когда по цензурным условиям он был лишен возможности пользоваться бо­
лее общеупотребительными и простыми терминами. Язык романа Чернышев­
ского «Что делать?» отличается ясностью и простотой. Следуя за Герценом,
который довел язык публицистики до совершенства художественной речи
и превратил публицистическое выражение мысли в подлинное искусство,
Чернышевский широко раздвинул рамки языка художественной прозы,
смело используя лексические богатства разговорной речи и языка публи­
цистики и науки: философии, социологии, политической экономии. Замеча­
тельный ученый и пламенный агитатор, трезвый аналитик и острый поле­
мист, он сумел соединить в своем романе научную точность речи с художе­
ственной ее образностью и действенностью. Чернышевский явился классиком
русской реалистической литературы, величайшим мастером художественного
слова. В. И. Ленин относил Чернышевского к числу великих писателей,
внесших крупный вклад в развитие русского литературного языка. Отвечая
либералам, В. И. Ленин писал в статье «Нужен ли обязательный государ­
ственный язык?»: «Мы лучше вас знаем, что язык Тургенева, Толстого,
Добролюбова, Чернышевского—велик и могуч».1 Язык явился в романе
«Что делать?», как и в последующих художественных произведениях Черны­
шевского, замечательным средством характеристики героев. Чернышевский
индивидуализирует речь действующих лиц своего романа. Речь героев, при­
надлежащих к лагерю защитников старого, врагов «новых людей», лекси­
чески бедна, синтаксически элементарна, а подчас и неправильна. Бедность
их языка отражает убожество их мысли, ничтожность интересов, пошлость
чувств.
Представители «золотой» дворянской молодежи, выведенные в романе
Чернышевского, изъясняются на своеобразном жаргоне, мешают француз­
ские и русские слова; предмет их разговоров составляют пошлости и саль­
ности, хвастовство кутежами, «успехами» у кокоток-француженок, грязные,
оскорбительные суждения о красоте женщины.
Марья Алексевна Розальская, «практическая женщина», которая видит
смысл жизни в том, чтобы сколотить капитал, груба и вульгарна в выра­
жениях так же, как в мыслях и делах. Ей недоступны отвлеченные понятия,
и всё, что она слышит, истолковывает узко-делячески, будучи уверена,
что все отвлеченные слова и рассуждения служат лишь прикрытием погони
за наживой, уловкой умеющих устраивать свои практические дела хитрецов.
Речь Марьи Алексевны вполне соответствует ее социальной практике и
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 55.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

515

понятиям того общественного круга, в котором она вращается. Ее уверен­
ность, что «высокие слова» — бессодержательная фикция, сложилась на
основании наблюдения мира хищников и собственного житейского опыта.
Прилагая свои понятия к «высшему» кругу — дворянству, она не ошибается.
Однако, столкнувшись с «новыми людьми», вышедшими из трудовой среды
и представляющими лучшие типические черты народа, она «попадает в про­
сак». Теоретические понятия и выражающие их термины, непонятные Марье
Алексевне, оказываются имеющими прямое отношение к жизненным, прак­
тическим делам людей, и в том числе к интересам Марьи Алексевны.
Однако «практицизм» «новых людей» иного свойства, чем практический
смысл Марьи Алексевны. «Новые люди» показаны в романе как носители и
хранители всех культурных ценностей, созданных и создаваемых народом.
Широк круг духовных интересов этих людей, велико значение их практиче­
ской деятельности, богат и многообразен их язык. Демократы по происхо­
ждению и убеждениям, они сохраняют народный склад речи, широко поль­
зуются метким народным словом, смело вводят в свою речь разнообразную
лексику разговорного языка. Вместе с тем их язык никогда не сбивается на
грубое просторечье, которым выражают свои «практические соображения»
люди типа Марьи Алексевны.
Герои Чернышевского много размышляют на теоретические и философ­
ские темы, их волнуют научные вопросы, и автор романа, придающий
огромное значение выработке революционной теории, показывает, как в спо­
рах и беседах формируется мировоззрение «новых людей». Речь Лопухова,
Кирсанова, Рахметова и других героев романа изобилует научными терми­
нами, фразы строятся зачастую по типу книжного, научного, несколько
осложненного синтаксиса, передающего логику сложной научной мысли. При
этом, однако, язык их не становится тяжеловесным, «гелертерским» языком,
непонятным «непосвященным». Молодые ученые-демократы являются про­
пагандистами достижений науки, которая составляет почву их материали­
стических воззрений, и агитаторами, распространяющими революционные
идеи. Их язык лишен сухости, свойственной речи ученых, отъединяющихся
от народа, он эмоционально окрашен, обогащен поэтической образностью.
Неслучайно беседы героев на теоретические и научные темы свободно пере­
ходят в «грезы чистой поэзии» (выражение Чернышевского), мечты о свет­
лом социалистическом будущем, а идейные споры — в чтение стихов, пение
песен, пламенную и вдохновенную поэтическую речь.

3
Тщательно маскируя свою мысль, искусно обходя цензурные препят­
ствия, Чернышевский сумел провести свой роман сквозь следственную ко­
миссию и цензуру, добиться его опубликования. Однако скрыть целиком
революционный характер своего произведения от врагов он, конечно, не
смог.
Революционный смысл романа «Что делать?» был понят, в конечном
счете, не только революционерами-друзьями, не только широкой массой чи­
тателей, но и реакционерами — врагами и гонителями автора. «Ваше желание
исполняется — мы вас поняли», — иронически писал Фет1 в своей злобной,
направленной против Чернышевского критической статье о романе «Что
делать?». Заключенный в тюрьму, окруженный врагами, готовыми путем
1 «Литературное наследство», кн. 25—26, 1936, стр. 523.
33*

516

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

подлогов и лжесвидетельств добиваться его гибели, Чернышевский вынужден
был еще тщательнее законспирировать свои революционные идеи в белле­
тристических произведениях, над которыми он работал впоследствии: рома­
нах «Алферьев» и «Повести в повести». Оба романа дошли до нас в неза­
конченном виде. Замыслы «Алферьева» и «Повестей в повести» были тесно
связаны между собой.
Сразу по окончании романа «Что делать?» Чернышевский принялся за
работу над «Алферьевым». Работа над романом продолжалась с начала
апреля до середины августа 1863 года. В конце августа или начале сентября
1863 года первая глава романа была Чернышевским послана в «Современ­
ник». По первоначальному замыслу «Алферьев» должен был составить
начало второй части «Повестей в повести». Убедившись, что первая глава
«Алферьева» не попала в «Современник», Чернышевский приостановил
работу над романом и более к ней не возвращался. С 21 июля 1863 года
по 1 января 1864 года писатель работал над «Повестями в повести».
Этот роман не был завершен, очевидно, по той же причине, что и
«Алферьев».
В «Повестях в повести» и в «Алферьеве» Чернышевский снова выра­
жает уверенность в скорой победе революции, показывает «новых людей»,
ненавидящих современный социальный строй, и рисует врагов «новых лю­
дей» — представителей господствующих классов, правительственной вер­
хушки и либералов.
Роман «Повести в повести» изображает дружеский круг «новых лю­
дей». Герои Чернышевского пишут коллективный роман, состоящий из по­
вестей и литературных произведений других жанров и отражающий факты
их жизни, их мысли и мечты. Жизнь героев и их роман переплетаются
в произведении Чернышевского, образуя сплав мыслей, картин и образов,
слитых идейно и эмоционально. Содержание охватывает широкий круг со­
циальных и политических проблем. Весь роман пронизан верой в победу
социализма, проникнут пафосом социалистических идей.
Чернышевский понимал, что невозможно рассчитывать на то, что
удастся снова провести через цензуру произведение, в котором говори­
лось бы о революции, о способах и путях революционной деятельности.
Революционный смысл своего нового произведения он должен был скрыть
еще тщательнее, чем делал это, работая над романом «Что делать?». Ме­
тоды сокрытия, маскировки своей мысли, разработанные им в романе «Что
делать?», были развиты и чрезвычайно усилены в романе «Повести в по­
вести». Использование композиции как активной формы выражения мысли,
осложненный характер изложения, долженствовавший затруднить восприя­
тие революционного смысла произведения цензорами и другими врагами,
широкое применение иносказания и даже аллегории — стали основой худо­
жественного метода Чернышевского в этом романе.
Одним из наиболее ярких средств выражения идеи произведения Чер­
нышевский сделал композицию нового романа. «Повести в повести» — сбор­
ник, написанный, как заявляет Чернышевский, многими авторами и лишь
переписанный одним лицом.
«Кто же авторы моего романа? Все вы, мои добрые друзья и подруги
автора. А кто вы?—Я лично знаю очень многих из вас; о других: имен
и лиц их я не знаю. Но их сердце я знаю. Это те, кто честны сердцем.
Очень давно очень даровитый поэт написал свадебную песню, — очень хоро­
шую, которая начинается так: „Дошли до моего сердца добрые слова, от­
разились эхом из него, и рука моя — рука переписчика**», — объясняет
Чернышевский смысл своеобразного построения своего романа (XII, 679).

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

517

В одном из вариантов предисловия к «Повестям в повести» Чернышев­
ский, на примере «Фауста» Гёте, доказывал мысль о том, что художествен ­
ное произведение является выражением эпохи, что наиболее типическими
характерами являются лучшие люди эпохи, отражающие ее передовые тен­
денции. Эти передовые люди, творящие историю, есть «соавторы» худож­
ника, создающего произведения искусства. Эта мысль и положена в основу
композиции романа.
Борьба за лучшую жизнь, проповедь социалистических идей, револю­
ционное дело совершаются многими людьми — такова идея, стоящая за
своеобразной формой романа.
Роман состоит из ряда повестей, часть которых Чернышевский назы­
вает «объективными», а часть «субъективными». «Объективные очерки» ри­
суют современные условия существования человека, наглядно показывают,
как искажаются этими условиями личность и жизнь современных людей.
В этих очерках даны зарисовки быта разных социальных слоев и показано,
как общество превращает людей в хищников и в их жертвы, обрекает лич­
ность на беспросветное мещанское прозябание, на нищету материальную и
духовную. «Объективные очерки», по замыслу Чернышевского, незаметно
переходят в «субъективные», т. е. в такие, в которых мысли, мечты, стрем­
ления и поступки «новых людей», подлинных героев романа, выступают на
первый план. На основании наблюдения фактов, которые излагаются
в «объективных очерках», и обобщения смысла этих фактов герои романа
делают вывод о том, что жизнь людей должна быть другой, на этих на­
блюдениях строится их мировоззрение и практика. Так, наблюдая «обыден­
ные факты» жизни современного общества, герой романа, молодой ученый
Сырнев, приходит к последовательному отрицанию всех устоев современ­
ного общественного быта.
Мечты героев выражены в романе при помощи фантастики — в сказ­
ках, песнях, стихотворениях. Это слияние фантастического элемента с реаль­
ным имеет важное идейное значение в романе.
Чернышевский сам раскрывает смысл фантастических элементов. Он
пишет о светлой фантастике:
«Волшебная обстановка — лишь ребяческая форма ее... Ни в вашем, ни
в моем сердце уже не живет, ни вашему, ни моему сердцу уже не нужна та
скудная форма эфирности, которая возносится в светлую поэзию только на
чародейских коврах и на птице Рух. Нам эта область ближе и доступнее,
мы возносимся в нее сами, своею силою, не покидая свою реальную жизнь:
наша жизнь, жизнь цивилизованных людей, — каковы бы ни были ее недо­
статки, которые я знаю очень хорошо, — она все-таки уже настолько чело­
вечна, что довольно нам немножко вникнуть в ее существенные элементы
и стремления, и — наши мысли уже грезы чистой поэзии, уже светлы и чело­
вечны:
Грязь и холод, смолкли птицы,
Тусклы стали небеса,
Но доходят до светлицы
Доброй вести голоса...
Струн томленье, хоров пенье. . .
Жизнь как праздник хороша. ..
Небо тихо голубеет,
Расширяется душа...

Розы, лилии, жасмины
Рву под трели соловья;
Друг мой, Нанни, эти руки
Вьют подарки для тебя. ..

518

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«В таком настроении духа писаны сказки первой части моего сборника»
(XII, 132—133).
Автор романа дает, таким образом, читателю понять, что рост револю­
ционного движения, революционных настроений в обществе — залог счаст­
ливого будущего всех людей, залог освобождения и самого Чернышевского.
В форме иносказания он заявляет, что сам он в заключении продолжает
свою революционную борьбу, твердо веря в то, что победа революции и
торжество социальной справедливости, мечту о которой воплотил народ
в своих сказках и песнях, — дело недалекого будущего. Широко вводя
в свой роман народные сказки, песни, легенды в виде вставных эпизодов и
эпиграфов, Чернышевский выражал мысль о том, что все народы мечтают
об освобождении от эксплуататоров и угнетателей.
Отдельным частям, главам и повестям, входящим в состав романа,
Чернышевский предпосылает эпиграфы и посвящения, несущие большую
идейную нагрузку. В этих эпиграфах и посвящениях Чернышевский, поль­
зуясь методом иносказания, заявляет, что роман его обращен к «новым
людям», товарищам по борьбе, что читатели его — единомышленники
автора, преданные делу освобождения народа, как и сам автор:
«Уста Ваши никогда не произносили лжи. Сердце Ваше не знает об­
мана. .. Этот роман написан для Вас. Вы знаете больше: он не мог бы быть
написан без мысли о Вас, она постоянно освящала мой труд.. .
С глубоким уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою
Автор» (XII, 126).
Предисловие, следующее за этим посвящением, имеет прямо говорящий
подзаголовок: «Для моих друзей между читательницами и читателями».
Посвящение «Повестей в повести» имеет тот же смысл, что и посвящение
«Алферьева», где Чернышевский пытался высказать свою мысль в более
ясной и определенной форме, посвятив «Алферьева» товарищу по борьбе.
Обстановка, в которой писался роман, необходимость усыпить бдитель­
ность тюремного начальства и цензуры сказались на построении романа,
чрезвычайно осложнив его и сделав некоторые детали в неоконченном ро­
мане не всегда понятными. Однако, несмотря на то, что положение Черны­
шевского в заключении после выхода в свет такого яркого революционного
произведения, как «Что делать?», стало особенно тяжким, он сумел в сле­
дующих своих произведениях, написанных в крепости, нарисовать образы
«новых людей» — революционеров, показать (правда, лишь в самом общем
виде) их взгляды и направление их деятельности. Изображение судьбы и
характеров героев своеобразно переплетаются в новом романе Чернышев­
ского с постановкой важнейших общественных проблем. Целый ряд образов
романа непосредственно выражает ту или иную идею автора (напри­
мер, образ Дмитревского, Кифы Мокиевича, «обидчивого пуританина»
И Ар^’
„
Центральный герой «Повестей в повести» Алферий Сырнев — юноша,
революционные взгляды которого неотделимы от его научных занятий,
а материалистический подход к действительности неотделим от революцион­
ной практической деятельности.
Чернышевский не мог изобразить конкретно революционную практику
Сырнева, но, говоря о «беспощадно последовательных», революционных
взглядах своего героя, об умении из всех фактов окружающей его жизни
делать революционные взгляды, Чернышевский подчеркивает, что теорети­
ческие убеждения Сырнева влекли за собой практические действия, что
основной чертой Сырнева было единство убеждений и жизненной практики.
Его гуманизм, уверенность в доброй природе человека выражаются прежде

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

всего в ненависти к эксплуа­
таторскому обществу. Нор­
мальному, здоровому чело­
веку, по убеждению Сырнева, должно соответствовать
общество, развивающее и по­
ощряющее лучшие стороны
человеческой природы, со­
здающее условия для труда и
нормальных отношений между
людьми. Герой Чернышев­
ского считает, что должно
бороться за это общество, и
автор указывает, что вся
жизнь Сырнева — борьба и
работа на благо людей. Уми­
рающий Сырнев говорит, что
ему осталось мало времени
для работы, и Чернышевский
подчеркивает: «„для работы“,
так сказал он, умирающий: не
„для жизни“, а „для рабо­
ты“,— работы на пользу лю­
дям» (XII, 171). Сырнев —
предусмотрительный, практи­
ческий деятель, реально и
трезво оценивающий обста­
новку: «при всей пылкости
в журнале «Гудок», запрещенная цен­
своих юношеских стремлений Карикатура
зурой, явившаяся откликом на заключение Н. Г.
к добру, при всей твердости Чернышевского в Петропавловскую крепость. 1862.
и бестрепетной последовательяости своих убеждений» он не
прощал опрометчивости в суждениях и поступках. Он руководствовался
правилом: «Береги силы в резерве; преждевременность замедляет успех»
(XII, 167).
~
~
Другой герой «Повестей в повести» Дикарев — писатель. Ввесте с тем
•он является революционером, и интересы революционной борьбы направ­
ляют его литературную деятельность. Он пропагандист новых идей и борец
за эти идеи.
«Я назвала Дикарева писателем, потому что он великий писатель; но
литература никогда не была его профессиею. Он говорил мне, когда мы уже
говорили с ним обо всем: „Я могу писать полезные и хорошие вещи только
потому, что я не писатель. Если б я стал работать, как другие, я поте­
рял бы всё: и талант, и честность мысли“... Он был уж немолод; образ
его мыслей совершенно установился и не подходил ни к одному из воззре­
ний, между которыми шла тогда борьба. Теперь этот образ мыслей уже
принадлежит многим. Тогда, до появления первых его. произведений, были
тысячи людей, в которых развивалась потребность этого смелого, широкого
воззрения. Но никто из них не умел выяснить себе принцип своих стремле­
ний. .. Дикарев не находил в современной литературе ни одной партии, мне­
ния которой хоть наполовину соответствовали бы его убеждениям, и... он
почувствовал на себе непреодолимую обязанность высказаться...: „это жгло
меня огнем, и я не мог молчать“... „Я не знаю, мыслитель ли я, — я не
.знаю, поэт ли я, — говорил он мне, — но я живой человек и люблю людей.

519

520

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Поэтому мои произведения не могут не иметь сильного действия“»,— рас­
сказывает о Дикареве Крылова (XII, 535—536).
Несмотря на незаконченность романа, несмотря на то, что Чернышев­
ский был вынужден конспирировать свои политические и философские
взгляды и прибегать к чрезвычайно сложной форме их выражения, роман
«Повести в повести» представляет собой чрезвычайно интересное произве­
дение, ярко свидетельствующее о стремлении Чернышевского и после опуб­
ликования «Что делать?» продолжать в заключении борьбу политическую,.
философскую и литературную. Роман свидетельствует о замечательном уме­
нии Чернышевского вести революционную пропаганду в подцензурных
условиях. Литературный замысел произведения, в котором совмещались бы
разнообразные жанры: рассказ, очерк, психологическая повесть, воспоми­
нания, сказка, песня, стихотворение, перевод и др. и в котором образцы
всех этих жанров объединялись бы в роман, монолитный и ясный по своим
идейным заданиям, — был новым, чрезвычайно смелым и плодотворным
замыслом. К сожалению, Чернышевскому не удалось до конца осуществить
этот роман.
В непосредственной связи с «Повестями в повести» находятся также
незаконченные произведения: «Алферьев» и рассказы. В романе «Алферьев», работа над которым предшествовала работе над «Повестями в по­
вести», Чернышевский пытался более прямо и неприкровенно, нежели
в «Повестях в повести», говорить о своем герое — новом человеке и о своем
читателе — также новом человеке. Герой Чернышевского и его читатель
характеризуются здесь как революционеры, соратники автора по борьбе,
единомышленники его по социальным и политическим взглядам. Черны­
шевский посвятил свой роман человеку одной с ним судьбы, другу, который
шел с ним по одной дороге, при этом, несомненно, подразумевалось не
определенное какое-нибудь лицо, а собирательный образ «нового чело­
века».
Герой романа «Алферьев» — человек, до конца верный своим убежде­
ниям. Его убеждения таковы, что, не противореча им, он не может быть
чиновником и даже профессором, так как государственная служба воспри­
нимается им как косвенная поддержка самодержавно-бюрократического
государства. Его убеждения приводят его к необходимости отдавать все
свои силы, всю свою энергию делу революции. Частью этого дела может
явиться и печатание статей, имеющих агитационный и пропагандистский
характер, в единственном журнале, который предоставляет свои страницы
для подобных выступлений,— «Современнике». Он стремится стать сотруд­
ником «Современника».
Подобно Рахметову, Алферьев происходит из помещичьей среды. Став
врагом крепостнических порядков, он навсегда порывает со средой, из кото­
рой вышел, и ее социальной практикой. Он живет на те средства, которые
удается ему заработать. Не имея возможности прямо говорить о полити­
ческих взглядах и о революционной деятельности своего героя, Чернышев­
ский всё же дает понять читателю, что Алферьев пламенный пропагандист
новых идей, защитник социалистических взглядов, человек, которого затем
постигла участь политического каторжанина. Представление о дальнейшей
судьбе Алферьева Чернышевский дает как бы «между прочим», эпиграфом,
в котором песнь каторжника из поэмы Некрасова «Несчастные» названа
«Песнью Алферьева», и рассказом о том, как Алферьев был вынужден*
отправиться в «очень далекую дорогу» и как ему «по некоторым обстоя­
тельствам неудобно было самому заняться покупкою вещей для своего
отъезда».

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

521

Алферьеву и его друзьям в романе противопоставлены либерал Кув­
шинников, от лица которого ведется рассказ, и преуспевающий либераль­
ный чиновник Чекмазов. Кувшинников — как бы конкретизированный и
выдвинутый на первый план «проницательный читатель» из романа «Что
делать?». Его реакционные воззрения скрыты за либеральной фразеоло­
гией. Он так же не способен понять «новых людей», так же удивляется им,
так же враждебно относится к ним, как и «проницательный читатель» —
враг героев «Что делать?» и их автора. Кувшинников не понимает чувств
Лизы Дятловой и Алферьева. Он считает абсурдным решение Алферьева
оставить бюрократическую службу, он не верит в возможность чистых
товарищеских отношений между людьми. Из того, что Алферьев помог
Лизе Дятловой бежать из опостылевшей ей родной семьи и найти себе при­
станище, он безапелляционно заключает, что Дятлова — любовница
Алферьева. Между Кувшинниковым и Алферьевым происходит спор, имею­
щий, конечно, гораздо более широкий и серьезный смысл, нежели повод,
с которым он внешне связывается. Либерал Кувшинников, боясь револю­
ционизирующего действия просвещения, приходит к защите полного мрако­
бесия. Он заявляет Алферьеву, что просвещение женщины, например, «не
гуманно», так как оно «отнимает у девушки возможность найти себе удо­
влетворение в том обществе, которое окружало ее». Алферьев, 'напротив,
заявляет, что именно революционизирующее действие просвещения предо­
пределяет необходимость просвещения. Кувшинникову он возражает:
«Если принять ваш принцип, то надобно будет отказаться от всяких
забот о нравственном или умственном развитии людей. .., всякое развитие
ведет к недовольству тем, что кажется удовлетворительно до развития»
(XII, 73).
Кувшинников не может опровергнуть доводы Алферьева и его едино­
мышленников, он вынужден согласиться и с утверждением, что «никогда
никакой класс людей не приобретал улучшения своей жизни иначе, как
силою своего недовольства прежним положением, силою собственногостремления к лучшему...»; что «всё хорошее настоящее приобретено борь­
бою и лишениями людей, готовивших его; и лучшее будущее готовится
точно так же» (XII, 73). И всё же Кувшинников жалеет, что это «не может
быть иначе». Он утешает себя надеждой на «исключения» из общего закона
исторического развития. За прекраснодушными мечтами людей вроде Кув­
шинникова о примирении всех сил общества кроется свирепая ненависть,
к революции, ко всему новому, которое ломает и уничтожает старое: «... если
он скажет „она не совсем безукоризненна", то он думает уже наверное: „ее
следует высечь плетьми", — у него такая манера, мягко стлать,— это у них
у всех ведь такая, ты знаешь людей старого века...», — говорит о Кувшин­
никове Алферьев (XII, 100).
Либерал, чиновник Чекмазов — типичное порождение правительствен­
ной бюрократии 50-х годов XIX века. Беспринципный и жадно стремя­
щийся к благам жизни, он умеет прикрывать свое хищничество, свой карье­
ризм либеральной фразой. Свою семейную жизнь он подчиняет интересам
карьеры. Взаимоотношения его и его жены носят «деловой» характер, ти­
пичный для мира хищников. Образ Чекмазова во многом подготавливает
образ Савелова из «Пролога». В мире Чекмазовых женщина является сред­
ством, при помощи которого делается карьера, чиновник сближается
«с нужными людьми», с определенными деловыми кругами. Семейный же
быт строится на том, что «как мужья имеют других женщин на содержа­
нии, так жены имеют любовников; те и другие не по серьезному чувствуг.
а для развлечения» (XII, 57).

522

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Основываясь на опыте своей семейной жизни и воображая, что говорит
смелую, «левую» фразу, Чекмазов заявляет о женах: «Это игрушки, на кото­
рые приятно смотреть, но с которыми неприятно жить. Я совершенно раз­
деляю мнение коммунистов, отвергающих брак. Жениться—это глупость».
Алферьев реагирует на эту тираду Чекмазова как революционер и социа­
лист, ненавидящий и презирающий Чекмазовых и понятия, порожденные
их средой: «Пошляк, неизлечимый пошляк!—восклицает Алферьев.—
И хорошее понятие имеет о „коммунистах, отвергающих брак“. Тебе, глу­
пое животное, и понимать, что такое коммунизм и что говорят коммунисты.
Они говорят, что ты осел и варвар—вот что они говорят» (XII, 38).
Борясь против социального и семейного гнета, «новые люди» отстаи­
вают права угнетенных. Алферьев стремится внушать людям чувство
-собственного достоинства, сознание своих прав, стремление к свободе. Бу­
дучи еще подростком, он разъясняет прислуге, что нет разницы между ним
и крестьянским мальчиком. Даже скворца он обучает проситься на волю и
до слез радуется, когда скворец заучивает слова: «Боринька, выпусти меня»
и получает свободу. Юноша Алферьев протестует против произвола, гру­
бости и самоуправства, царящих в доме отца. Затем, уйдя из родительского
дома, он вступает на путь борьбы с эксплуататорским обществом. Народ­
ному благу и счастью каждого угнетенного и бесправного человека он посвя­
щает все свои силы. Угнетенным, страдающим людям, с которыми он стал­
кивается, Алферьев стремится реально, ощутимо помочь, объясняя им, что
жизнь должна быть иной, и призывая их на борьбу за эту лучшую жизнь.
Отношение его к женщинам отмечено типичными для революционной демо­
кратии чертами высокого гуманизма, уважения и сочувствия. Алферьев —
человек новой морали, живет полной душевной жизнью, он способен на боль­
шое, искреннее чувство. Прекрасное привлекает его как революционера,
стремящегося к тому, чтобы все люди жили счастливо и были прекрасны
(оба эти понятия в эстетике Чернышевского неразделимы). Чернышевский
специально подчеркивает приверженность Алферьева ко всему прекрасному
в жизни и в искусстве.
Тесно связаны с «Алферьевым» и, особенно, с «Повестями в повести»
мелкие рассказы Чернышевского, написанные им в Петропавловской кре­
пости в период с 21 февраля по 21 марта 1864 года. Соединяя в один цикл
ряд очерков, рассказов, драматических сценок, юмористических «разгово­
ров» и переводных эпизодов (большей частью мемуарно-исторического
жанра), Чернышевский говорит в этих рассказах о крепостническом произ­
воле и зверстве помещиков («Чингизхан»), о паразитизме дворянства («На
правом боку»), о диких нравах купечества («Покража»), о разложении
семьи в эксплуататорском обществе, искажении человеческой личности,
попрании всех прав человека («Влюбленный», «Сватовство герцога СенСимона», «Это не сказка (из Дидро)», «Наталья Петровна Свирская»,
«Видели ль вы?», «Невеста» и др.).
В рассказах Чернышевского ставится вопрос о современном социаль­
ном порядке и необходимости его переустройства. Чернышевский показал,
что в обществе зреет протест, что молодежь не желает жить по законам,
которые представлялись отцам незыблемыми («Приключение друга»), он
выразил в очень своеобразной, иносказательной форме, используя эпизод из
индийского эпоса «Махабхарата», мысль о неизбежности крестьянской рево­
люции. Однако цикл рассказов Чернышевского остался незаконченным, и
содержание этого литературного замысла остается не до конца раскрытым.
4 мая 1864 года Чернышевскому был объявлен приговор, а 20 мая, после
-совершения гражданской казни, он был отправлен на каторгу в Сибирь.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

523

4
Наиболее крупное беллетристическое произведение Чернышевского
сибирского периода, дошедшее до нас,—роман «Пролог». Роман, по за­
мыслу Чернышевского, должен был явиться второй частью трилогии, со­
стоящей из трех романов: «Старина», «Пролог» и «Утопия» («Чтения
в Белом зале»). Роман «Старина» был написан Чернышевским в Сибири и
послан Пыпину, однако напечатан не был и, очевидно, погиб у Пыпина
(см. письмо Н. Ф. Даниельсона К. Марксу от 16/28 января 1873 года1).
В Сибири же на Александровском заводе был написан «Пролог», рукопись
которого была переслана автором жене в Петербург в 1871 году. Первая
часть романа «Пролог» — «Пролог пролога» — была издана П. Л. Лавро­
вым в Лондоне в 1877 году без обозначения имени автора. А. Н. Пыпин и
М. П. Драгоманов пытались воспрепятствовать опубликованию романа.
Однако Лавров напечатал его, считая при этом, что «повредить» Чернышев­
скому во мнении царского правительства невозможно, а опубликование ро­
мана будет иметь огромное политическое и общественное значение.
Чернышевский рассматривал «Пролог» как произведение совершенно
самостоятельное, понятное и без предыдущей и последующей части трило­
гии, хотя и не вполне законченное.
Не дошедший до нас роман «Старина» был, очевидно, закончен, и о его
содержании мы имеем сведения из воспоминаний современников, товарищей
Чернышевского по ссылке, которым он читал это произведение.
Последняя часть трилогии, названная, по свидетельству лиц, с кото­
рыми Чернышевский делился своими замыслами, «Утопией», «Чтениями
в Белом зале» или «Академией Ниноны», не была осуществлена Черны­
шевским. Чернышевский написал только ряд отдельных рассказов, которые
должны были войти в нее как составные части. Общим содержанием заду­
манного романа — третьей части трилогии — должно было явиться изобра­
жение попытки героев «Старины» и «Пролога» вместе с другими революцио­
нерами в эмиграции, куда они вынуждены были бежать во время разгула
реакции в 1863 году, продолжить революционную работу и подготовиться
теоретически к новому революционному подъему.
Действие романа «Старина» происходит накануне событий Крымской
войны. Чернышевский изображал здесь своего героя Волгина только что
окончившим университет и приехавшим служить в родной город, в провин­
цию. Герой встречается с молодой девушкой передовых убеждений, смелой,
отважной, справедливой и жизнерадостной. В конце романа он женится
на ней.
Личная жизнь героя показана на широком фоне общественной жизни
этой эпохи. Чернышевский рисует здесь картину роста крестьянского дви­
жения. Волгин с глубокой симпатией относится к крестьянину — предводи­
телю народного восстания. Он помогает ему скрываться от царских жан­
дармов. Чернышевский показывает также и ненависть разночинцев к дво­
рянству и устоям крепостнического государства.
В «Прологе» продолжается рассказ о событиях, изображению которых
посвящена «Старина».
Говоря о необходимости создания обширной мемуарной литературы,
сообщающей о «недавнем прошлом» и о современных событиях, Чернышев­
ский считал, что подобная литература путем анализа реально происходив­
ших фактов покажет связь настоящего с недавним прошлым и поможет
1 Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями,
изд. 2-е, 1951, стр. 92.

524

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

читателю понять современность и перспективы дальнейшего развития .
Первая часть его трилогии изображала «недавнюю старину» — подготовку
крестьянской реформы, движение крестьян против крепостного права; вто­
рая часть — эпоху проведения реформы и революционной ситуации, которая
могла явиться «прологом» революции.
Трилогия в первых своих двух частях содержит явно автобиографиче­
ские моменты. Чернышевский не пытается завуалировать этот автобиогра­
физм, а подчеркивает его. События личной жизни Чернышевского довольно
точно воспроизводятся в «Старине» и «Прологе». Невеста, а затем жена
Волгина носит прозрачное имя Лидия Васильевна Платонова (вместо Ольга
Сократовна Васильева), и самый ее образ живо воспроизводит внешний
и душевный облик жены Чернышевского. Посвящение романа подчеркивает
реальность изображаемого образа: «Посвящается той, в которой будут
узнавать Волгину». Сам Волгин по своим взглядам, по характеру своей дея­
тельности и даже по внешнему виду и привычкам воспроизводит облик
Чернышевского. Вместе с тем Волгин предстает в романе как обобщен­
ный, типический образ представителя русского революционного движения
этого периода.
Чернышевский подчеркивает особое значение деятельности Волгина^
организующего и возглавляющего «революционную партию», отстаиваю­
щего принципы революционной демократии в публицистических статьях,
воспитывающего ими революционеров. Чернышевский предполагал печатать
«Пролог» за границей, и в этом своем романе он писал более «откровенно»
о русских революционерах, нежели в «Алферьеве» и «Повестях в повести».1
Однако и в «Прологе» писатель вынужден был выражать свою мысль и
показывать общественную деятельность своих героев крайне осторожно^
чтобы не дать пищи для догадок царской полиции.
Социально-политический роман Чернышевского «Пролог» представляет
собой весьма значительное явление реалистической литературы XIX века.
Чернышевский показывает в своем романе, что в конце 50-х и начале
60-х годов борьба вокруг крестьянской реформы являлась выражением
борьбы антагонистических классов общества. Либералы и консерваторы,,
защищая интересы эксплуататорских классов, стремились разными путями
отстоять крепостнические порядки, предотвратить восстание крестьян, со­
хранить господство дворян-помещиков и капиталистов во всех областях
экономической и политической жизни страны.
Говоря о противоположности «коренных желаний» и «основных побу­
ждений» либералов, с одной стороны, и революционных демократов, с дру­
гой, Чернышевский писал: «Демократы имеют в виду по возможности уни­
чтожить преобладание высших классов над низшими в государственном
устройстве, с одной стороны уменьшить силу и богатство высших сосло­
вий, с другой—дать более веса и благосостояния низшим сословиям...
Напротив того, либералы никак не согласятся предоставить перевес в об­
ществе низшим сословиям...» (V, 216).
С удивительной проницательностью Чернышевский показал в своем ро­
мане эксплуататорский характер реформы, направленной на разорение и
дальнейшее закабаление крестьян.
В. И. Ленин чрезвычайно высоко оценил «Пролог», как правдивое
изображение общественной борьбы эпохи реформы, он отмечал гениальную
политическую проницательность Чернышевского, раскрывшего сущность
1 В случае, если обнаружилась бы возможность печатать роман в России, Черны­
шевский намеревался изменить характеристику деятельности Волгина.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

525

«реформы и разоблачившего либералов как врагов народа и защитников
эксплуататоров. «„Крестьянскую реформу“ 61-го года, которую либералы
сначала подкрашивали, а потом даже прославляли, он (Чернышевский, —
Л. Л.) назвал мерзостью, ибо он ясно видел ее крепостнический характер,
ясно видел, что крестьян обдирают гг. либеральные освободители, как
липку. Либералов 60-х годов Чернышевский назвал „болтунами, хвасту­
нами и дурачьем“, ибо он ясно видел их боязнь перед революцией, их бес­
характерность и холопство перед власть имущими», — писал В. И. Ленин,
цитируя «Пролог».1 «Пролог» Чернышевского явился смелым выступлением
участника политической борьбы 50—60-х годов, продолжавшего и в усло­
виях каторги свою деятельность революционера и демократа.
«Либералы 1860-х годов и Чернышевский суть представители двух
исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех пор и вплоть
до нашего времени определяют исход борьбы за новую Россию», — писал
В. И. Ленин в 1911 году.2
Чернышевский показал в своем романе, что либералы и консерваторы
защищают интересы одних и тех же классов. Поэтому и те и другие ожесто­
ченно враждуют с революционными демократами, защитниками интересов
крестьянства, а между собой легко могут прийти к соглашению: «... если бы
противниками консерваторов были только наши господа-либералы! — Всё
шло бы вперед и быстро, и спокойно. Консерваторы не затруднялись бы
производить улучшения; чего же затрудняться, когда нет в перспективе
ничего опасного ни для чьей головы, ни для чьего кармана?» (XIII, 130).
Уже в «Очерках гоголевского периода» Чернышевский указывал, что
принципиальная, последовательная деятельность на благо народа вызывает
звериную ненависть со стороны врагов народа и горячую признательность
народа. Поэтому всякие мечты о возможности «мирного разрешения» анта­
гонизма между помещиками и крестьянами — химера. «История — борьба»,
«в борьбе нежность неуместна», — писал Чернышевский в «Прологе»
(XIII, 197).
Ненависть, которую питают консерваторы к революционным демокра­
там, лучшее доказательство истинной преданности революционной демо­
кратии интересам народа. Либералов, естественно, не за что ненавидеть
крепостникам, они «не враги дворянства» (слова из «Пролога»; XIII, 193).
Чернышевский яркими картинами иллюстрирует эту мысль в «Прологе».
Действие романа начинается в 1857 году. В это время, под влиянием
роста крестьянских восстаний, вынудивших правительство приступить к под­
готовке реформы, перед лицом надвигавшихся событий, требовавших пере­
хода от «теоретизирования» к революционному делу, либералы встали на
путь сговора с реакцией, отказа от своей куцой программы — во имя «спасе­
ния» устоев крепостнического государства. Эпоха подготовки крестьян­
ской реформы представляет главный интерес для Чернышевского в «Про­
логе».
В романе противопоставлены два мира, две социальные среды и две
«политические партии» (выражение Чернышевского): разночинцы — рево­
люционные демократы, с одной стороны, и представители господствующих
классов — помещики, буржуазия, крупные бюрократы-либералы и консерва­
торы, с другой.
«Я не желаю, чтобы делались реформы, когда нет условий, необходи­
мых для того, чтобы реформы производились удовлетворительным обра1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17; стр. 97.
3 Там же, стр. 96.

526

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

зом»,— заявляет Волгин (XIII, 140). Герои «Пролога», революционные
демократы, понимают, что только социальный переворот создаст условия
для подлинного облегчения жизни крестьян.
Пока земля принадлежит помещикам, а крестьяне лишены земли, пока
власть в стране принадлежит эксплуататорам, действительнее освобожде­
ние не может состояться. Всякие «свободы», о которых столь рьяно хлопо­
чут либералы, «вздор, бессмыслие, пустота», по выражению Волгина.
Останавливаясь на вопросе о суде присяжных, вокруг которого либералами
была создана такая шумиха, Волгин замечает: «Какие судебные формы мо­
гут иметь какую-нибудь серьезную важность, пока общий характер нацио­
нального устройства не охраняет правду и защитников ее?—Всё вздор»
(XIII, 243). Только социальная революция, которая передает власть в руки
народа, создает условия для проведения подлинной крестьянской ре­
формы: помещики «не имеют права ни на грош вознаграждения, а имеют ли
право хоть на один вершок земли в русской стране, это должно быть ре­
шено волею народа» (XIII, 197—198).
Помещики должны понести историческое возмездие за всё зло, кото­
рое они причинили народу. Глядя на помещиков, собравшихся для обсужде­
ния перспектив реформы, Волгин испытывает чувство горькой обиды за
народ. «Ему противно становилось смотреть на этих людей, которые оста­
нутся безнаказанны и безубыточны; безубыточны во всех своих, заграблен­
ных у народа доходах, безнаказанны за все угнетения и злодейства; —
противно, обидно за справедливость, — и он опускал, опускал нахмуренные
глаза к земле, чтобы не видеть врагов народа, вредить которым был бес­
силен...» (XIII, 198).
Покарать врагов народа — помещиков — может только сам народ.
Нужно организовать и возглавить его. Чернышевский глубоко скорбел
о недостаточной сознательности народных масс, о неумении народа напра­
вить свои усилия на захват власти. Как истинный патриот, он неустанно
просвещал народ, вел революционную пропаганду и агитацию. В уста героя
«Пролога», Волгина, Чернышевский вложил слова «настоящей любви к ро­
дине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в мас­
сах__ »? Крепостные крестьяне представляются Волгину потомками удаль­
цов Степана Разина, и Волгин возмущается, вспоминая проявления покор­
ности властям, которые он наблюдал еще в молодости и которые вызывали
уже тогда его недоумение.
Однако Чернышевский верил в то, что возмездие постигнет угнетателей
народа, что народ восстанет и покарает их, что порядок проведения ре'
формы, предлагаемый правительством и вконец разоряющий крестьян, при­
ведет к новому подъему революционного движения и, в конечном счете,
к победе народа. Волгин заявляет помещику-реакционеру, что правитель­
ственные чиновники, создающие условия для дальнейшего закабаления на­
рода, приносят в жертву не только благосостояние крестьян, но и головы
помещиков; зверская эксплуатация крестьян приведет к восстанию; неиз­
бежная гибель помещиков наступит не вследствие разрозненных крестьян­
ских бунтов («войско легко подавляет мужицкие бунты»), а вследствие
революции, в которой примет участие и войско.
Центральными моментами романа являются два эпизода столкновения
и борьбы либерально-консервативного дворянского лагеря с радикально­
демократическим: обед у Савелова и обед у Илатонцева.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 85.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

527

В эпизоде, рисующем обед у Савелова, борьба революционной демо­
кратии с «устоями» современного крепостнического общества показана через
конфликт в области семейно-бытовых отношений.
На обеде у Илатонцева борьба носит открыто политический характер.
Здесь наглядно проявляется единство либералов и консерваторов. Против
них выступает Волгин, который от лица крепостных крестьян заявляет
о неизбежности революции. Чернышевский предельно ясно формулирует
здесь политическую и социальную сущность позиции каждой из борющихся
сторон.
Теоретик революции, вождь революционной демократии и пропаган­
дист ее воззрений, Волгин окружен коллективом единомышленников, среди
которых особенно выделены Левицкий (прототипом которого является
Добролюбов) и Соколовский (образ, срисованный с замечательного поль­
ского революционера Сераковского, казненного в 1863 году).
Левицкий сам характеризует себя как «демократа, социалиста, револю­
ционера» (XIII, 326 и 327). Он мечтает о революции, жаждет принять
в ней участие, жизнь в современных условиях представляется ему невыно­
симой. Он ученик и соратник Волгина по борьбе. Рядом с ним стоит рево­
люционер Соколовский.
В «Прологе» Чернышевский более тщательно, чем в «Что делать?»,
затушевал то обстоятельство, что герои его принимают участие в непосред­
ственной революционной работе. Однако некоторые глухие намеки на это
обстоятельство в романе содержатся. Решив сделать Левицкого своим помощ­
ником, Волгин жалеет его, с радостью отпускает в имение Илатонцева и за­
тем тщательно скрывает от своей жены место его пребывания, не желая вы­
зывать его себе на помощь. Левицкий шутливо, но точно излагает сообра­
жения, по которым Волгин «посылает» его в имение Илатонцева: «Будущий
незаменимый защитник и руководитель народа спасен, прибережен для блага
родины» (XIII, 247). Жена Волгина понимает, что особенно нежное отно­
шение Волгина к Левицкому связано со стремлением уберечь молодого
человека от опасности, которая постоянно угрожает самому Волгину, и со­
хранить его для участия в открытом революционном выступлении: «. .. я по­
няла ее (правду о причине нежелания Волгина вызвать Левицкого в Пе­
тербург,— Л. Л.), — говорит Лидия Васильевна. — Я вспомнила наши преж­
ние разговоры с ним (разговоры о необходимости революции и об опас­
ности, которой подвергается постоянно Волгин при современном режиме, —
Л. Л.), и это огорчило меня» (XIII, 113). Когда впоследствии заболевший
Левицкий приезжает в Петербург и пропадает из поля зрения друзей, разы­
скивающий его Волгин заявляет: «Говоря серьезно, могла бы быть одна
тревога: не арестован ли он?» (XIII, 151).
Революционеры 60-х годов придавали большое значение работе в армии.
Без участия солдат они не мыслили себе революции. В прокламации «Что
нужно народу?» Огарев, а в прокламации «Барским крестьянам» и Черны­
шевский специально останавливались на необходимости вести революцион­
ную агитацию и пропаганду среди солдат. «Земля и воля» создавала рево­
люционные ячейки и организации в войсках. Революционером, работающим
в армии, изображается в романе Соколовский.
Чернышевский, Огарев и другие революционеры 60-х годов помнили
о необходимости соблюдать крайнюю осторожность и высказывались
против опрометчивых, неподготовленных выступлений, против того, чтобы
«без толку лезть под пулю в разбивку» (слова Огарева). Чернышевский
показывает, что Соколовский страшен правительственным чиновникам как
революционер-конспиратор: «... в нем увидели человека, тем более опас-

528

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ного, что он очень даровит, энергичен и, в особенности, очень рассудителен.
Нашли нужным удалить его. Он много и долго должен был страдать, — не за
свою поездку, — о ней, ничего не узнали..., — но за то, что по поводу его
поездки узнали его характер и дарования» (XIII, 132).
Однако слабость Соколовского заключается в том, что он способен
иногда на иллюзии, «экзальтацию», попытки авантюристическим путем, без
участия народа вырвать у помещиков уступки в пользу крестьян в ходе
осуществления реформы. Волгин, который особенно ценит рассудительность
Соколовского, сурово осуждает подобные попытки. Он не верит в возмож­
ность проведения реформы в интересах крестьян и считает, что только раз­
вязывание революционной борьбы может решить крестьянский вопрос.
Цитируя слова Волгина из «Пролога», В. И. Ленин следующим образом
характеризует позицию Чернышевского, полностью совпадающую с пози­
цией Волгина:
«Чернышевский понимал, что русское крепостническо-бюрократическое
государство не в силах освободить крестьян, т. е. ниспровергнуть крепост­
ников, что оно только и в состоянии произвести „мерзость“, жалкий ком­
промисс интересов либералов (выкуп — та же покупка) и помещиков, ком­
промисс, надувающий крестьян призраком обеспечения и свободы, а на деле
разоряющий их и выдающий головой помещикам. И он протестовал, про­
клинал реформу, желая ей неуспеха, желая, чтобы правительство запута­
лось в своей эквилибристике между либералами и помещиками и получился
крах, который бы вывел Россию на дорогу открытой борьбы классов».1
Волгин во-время останавливает Соколовского и указывает на несоблю­
дение им правил конспирации, на опрометчивость. Пришедшему к нему Со­
коловскому он подчеркнуто холодно заявляет: «Никакое дело не требует,
чтобы мы с вами виделись. Зачем же мы стали бы видеться?», а затем до­
бавляет, что именно потому, что Соколовский не глуп и не труслив, как
либералы, потому что он революционер, возможность их сближения исклю­
чается (XIII, 140). Отношение Волгина к Соколовскому живо напоминает
отношение автора романа «Что делать?» — «г-на N» к Рахметову. По воспо­
минаниям современников, Чернышевский не хотел сначала сближаться с Сераковским. Очевидно, Волгин руководствовался, так же как и Чернышев­
ский, правилами конспирации, требующими, чтобы руководящие деятели
революционного движения не давали основания предполагать возможность
их связей.
Еще более осторожен, хотя по совершенно иным соображениям, Вол­
гин с людьми, не принадлежащими к кругу революционеров. Нивельзин, находящийся под большим идейным влиянием Волгина и состоящий
в приятельских отношениях с ним и с Лидией Васильевной, не пользуется
его полным доверием. Рассказав ему «официальную» версию, объясняющую
ссылку Соколовского, он говорит затем Лидии Васильевне: «...думал об
этом Соколовском. Он должен быть очень замечательный человек. Нату­
рально, я не рассказывал Нивельзину, почему так думаю. Нивельзину я рас­
сказывал только пустяки, которые, конечно, рассказывает о себе и сам Со­
коловский; то, что можно и должно говорить перед всеми» (XIII, 131).
Революционная бдительность и преданность делу защиты народа
являются законом жизни Волгина и его товарищей по борьбе: «Когда по­
требует общая польза, нечего думать о себе; но пока обязанность гражда­
нина не велит пренебрегать риском, надобно избегать всякого риска.. .>, —
говорит Соколовский, соглашаясь с Волгиным (XIII, 151).
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 264.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ РОМАНИСТ

529

Чертой, объединяющей революционных демократов, друзей Волгина,
является преданность русскому народу, вера в его силы, стремление орга­
низовать и поднять его на борьбу за его освобождение. Все они верят в то,
что русскому народу присущи огромные революционные потенции. Соколов­
ский объясняет помещикам, что революционер Волгин — «представитель
ужасных мнений,... врожденных русскому народу, народу мужиков, не по­
нимающих ничего, кроме полного мужицкого равенства, и приготовленных
сделаться коммунистами, потому что живут в общинном устройстве»
(XIII, 195). В этих словах Соколовского сказывается свойственное Черны­
шевскому ошибочное представление о возможности перехода к социализму
через «старую, полуфеодальную, крестьянскую общину».1 Вместе с тем
в этом высказывании героя Чернышевского выразилась типичная для
автора романа и его героев, революционеров и демократов, уверенность
в том, что свободолюбие, революционность — неотъемлемые качества рус­
ского народа, «доброго и справедливого» (слова Соколовского). Сон Вол­
гина о мужике, который положил ему дружески руку на плечо, как бы сим­
волизировал близость Волгина к народу. Для Левицкого интересы на­
рода — высший закон, направляющий всю его деятельность. Интересы на­
рода диктуют необходимость революции: «Масса людей — люди честные и
добрые. Интерес ее прямо противоположен всему дурному, совершенно со­
впадает с требованиями справедливости. Она может понять их, потому что
они очень просты, а она не глупа. Она не может не желать их осуществле­
ния, понявши их, потому что без их осуществления она несчастна. Она мо­
жет смело ринуться в борьбу за них, и биться геройски, потому что она
благородна», — записывает Левицкий в своем дневнике (XIII, 216). Соко­
ловский говорит о своей любви к русскому народу, о высоких моральных
качествах русского народа вообще и, в частности, русского солдата. «Я дол­
жен и хочу употребить все мои силы на улучшение участи русского сол­
дата»,— заявляет он (XIII, 118). Он доказывает вред прусской системы
муштры, культивируемой николаевскими генералами, разоблачает создан­
ную реакционерами легенду о том, что победы русского оружия являются
заслугой самодержавия. Русский народ, солдаты и замечательные его пол­
ководцы побеждали, несмотря на тяжелые условия, в которые они были по­
ставлены правительством, вопреки порядкам, которые насаждались в армии.
Герои Чернышевского, революционные демократы, понимают, что мощь
русской армии, если она станет армией революционной, неизмеримо возра­
стет и что в случае, если армия встанет на защиту интересов народа, армия
и народ станут непобедимы.
С чувством глубокого интереса и гордости следят революционеры-раз­
ночинцы за успехами отечественной науки. Революционные деятели и про­
пагандисты, они являются в то же время учеными — теоретиками и практи*
ками, обогащающими родную науку. Подобно героям «Что делать?» и «По­
вестей в повести», Волгин, Левицкий и Соколовский живо интересуются
наукой, принимают участие в разработке научных проблем. Характерно,
что занимающийся астрономией Нивельзин признается, что только после
того, как он осознал отвратительную пустоту и безнравственность парази­
тического помещичьего существования, он нашел путь к истинной науке,
которая служит интересам народа. Сближение с революционной демокра­
тией делает его научную деятельность целеустремленной и плодотворной.
Чернышевский рисует процесс научного, политического и морального фор­
мирования Нивельзина. Порывая с кругом высшего дворянства, постепенно
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 97.
34

История русской литературы, т. УШ

530

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

освобождаясь от либеральных иллюзий, Нивельзин сближается с револю­
ционной демократией. «До недавнего времени он был пошлым человеком.
Единственное хорошее, что было в нем — он любил науку. Но какую? —
отвлеченную, которая могла развить ум, доставить ученую репутацию,—
только; она не облагораживала его сердца, и его образ мыслей оставался
мелочен, мертв, гадок. Он не думал о народе, не думал о счастии людей»
(XIII, 28—29). В дальнейшем Нивельзин признает, что он служил не
родине и народу, а «официальному механизму» (т. е. царскому самодержа­
вию), помогал увеличению силы, которая давит на народ. И сам Нивель­
зин, и Волгин связывают перелом в интересах и взглядах Нивельзина
с ростом общественного протеста, с обострением социальной борьбы.
Заинтересовавшись «общественными вопросами», Нивельзин «сознал себя
невеждою во всяком живом знании, и ясно было для него только одно: он
расточал на свои пошлости чужие деньги, добываемые... не потом только,
но и кровью...» (XIII, 30). Он поехал в свое поместье и, по словам Вол­
гина, «честно устроил свои отношения с крестьянами, не жалея уменьшить
свои доходы, чтобы облегчить совесть» (XIII, 11). Однако Нивельзин со­
знает, что крестьяне остались им довольны только потому, что их потреб­
ности чрезвычайно низки. Крайняя нищета, в которой они живут, полное
бесправие представляются им обыденными явлениями: «Где же в соседях-то
живут лучше?» — утешают они себя (XIII, 30). Нивельзин признается
Волгину, что он с радостью наблюдает рост сознательности народа
в России.
Волгин уважает Нивельзина за подобные мысли и за дела, отвечающие
его взглядам: «...он один из тех немногих богатых людей, у которых
честный образ мыслей применяется к делу» (XIII, 11). Охотно беседуя
с Нивельзиным, воздействуя на его образ мыслей, Волгин тем не менее
воздерживается от полного сближения с ним, так как Нивельзин еще
не порвал окончательно с либеральными иллюзиями, не пришел в лагерь
революции. Для людей, подобных Волгину, личная жизнь, личные связи
неотделимы от общих интересов, от задач борьбы и революционной работы.
Дружба их основывается на полной идейной близости, на том, что друзья
являются соратниками в борьбе. Обнаружив идейную чуждость себе быв­
ших друзей по институту, Левицкий записывает в своем дневнике:
«Для чего хорошо иметь много приятелей? Для того, чтобы иметь
наготове людей, когда начнутся серьезные дела. Но могут ли эти легко­
верные и легкомысленные быть агентами в серьезных делах?—Потому,
надобно даже радоваться, что мы во-время узнали, каковы они. Это предо­
хранит нас от ошибок, когда придется заниматься делом. Чем дальше от
них, тем лучше» (XIII, 221—222).
На принципе идейной общности и единства в работе и борьбе строится
дружба Волгина и Левицкого, Волгина и Соколовского, причем с послед­
ним Волгин внешним образом не поддерживает тесных приятельских отно­
шений, руководствуясь опять-таки интересами революционной борьбы.
Героям Чернышевского не свойственно отречение от личного счастья во имя
общего блага. Труд на благо революции составляет главный интерес жизни
и источник высоких радостей для таких людей, как Волгин, Соколовский,
Левицкий. Высшее счастье, к которому они стремятся, это участие в рево­
люционной борьбе. Любовь в их среде является высоким чувством, опираю­
щимся на уважение людей друг к другу, единство их убеждений и стремле­
ний. Жена Волгина понимает опасность, которой постоянно подвергается ее
муж, она разделяет его интересы и поддерживает его в борьбе. Лидия Ва­
сильевна говорит о своем муже: «... я поняла, какая у него голова, какой

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

531

у него характер! — Потому что, без его характера, даже и при его уме, ему
нельзя было бы так понимать все эти ученые вещи..., я увидела, какая раз­
ница между ним и другими! — И ошиблась ли я? — Вы знаете, как теперь
начинают думать о нем. Но его время еще не пришло... И пусть будет с ним
и со мною, что будет! Я хочу, чтоб о моем муже говорили когда-нибудь,
что он раньше всех понимал, что нужно для пользы народа, и не жалел для
пользы народа — не то, что „себя“—велика важность ему, не жалеть
себя! — Не жалел и меня! — И будут говорить это, я знаю!—И пусть мы
с Володею будем сиротами, если так нужно!» (XIII, 90).
Противостоящий революционной демократии и народу лагерь эксплуа­
таторов и угнетателей, либералов и консерваторов изображен Чернышевским
резко сатирически. Чернышевский создает ряд запоминающихся, предельно
выразительных образов врагов народа, обнажая их хищническую сущность,
раскрывая их социальную природу, показывая их место в политической
борьбе. Звериная жадность эксплуататоров и жестокость палачей соеди­
няется в них с трусостью, со страхом перед народом, подавляемым при
помощи штыков и тюрем.
Чернышевский прямо показывает свое презрение и ненависть к этим
«буйным» и «наглым» (выражение Волгина) «хозяевам жизни». Обобщаю­
щие социальные характеристики он дополняет политической характери­
стикой, определением места данного лица в социальной и политической
борьбе. Так, социально-типичный портрет барина — профессора Рязанцева
(образ, воспроизводящий некоторые черты К. Д. Кавелина) является
в то же время исторически-типичным образом либерала. Подчеркивая бар­
ственность Рязанцева: широкий круг знакомств в дворянском обществе,
важность, характерную для богатого и знатного человека, — Чернышевский
в то же время отмечает беспринципность, стремление подменить деятель­
ность на пользу народу игрой в «мудреные», но «невинные» слова. Рас­
сказывая о том, как Рязанцев принимал гостей-помещиков на обеде у Илатонцева, Чернышевский пишет: «...Рязанцев очаровывал их... Рязанцев
создан был очаровывать невинных («невинными» Чернышевский называет
политически близоруких либералов, — Л. Л.); грациозный и важный,
живой и солидный, он всегда сиял добродушием и умом, любезностью и
чувством своего значения в двигании русского прогресса. Он толковал,
что он сам помещик, открывал общих друзей у себя с каждым, вклеивал
науку и дух века, осыпал длинными, мудреными словами, звучавшими
как-то невинно и приятно, и оставлял каждого в восхищении от того, что
такой ученый человек предположил его понимающим все эти прекрасные
слова» (XIII, 194). Тут же, на обеде у Илатонцева, Рязанцев проявляет
и свою неспособность отстаивать хотя бы и самые умеренные проекты
по улучшению положения крестьян. С готовностью и радостью он идет
на сделку с правительственным чиновником Савеловым, а затем и с кре­
постниками-помещиками.
Образ Савелова, типичного «либерального» бюрократа, циничного и
холодного карьериста и интригана, является также крупным достижением
реализма Чернышевского. Этот представитель бюрократической машины
сближается то с ультрареакционным деятелем графом Чаплиным (в его
лице Чернышевский изобразил палача Польши Муравьева-Вешателя), кото­
рого Савелов одно время готов был объявить «защитником прогресса», то
«дружит» с либералом Рязанцевым. Интересы народа для него не суще­
ствуют. Ради своей карьеры он готов пожертвовать жизнью и благосостоя­
нием сотен и тысяч людей. Даже жену свою он превращает в средство
осуществления своих карьеристских замыслов, безжалостно принося
34*-

532

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

в жертву своему тщеславию ее покой, человеческое достоинство и доброе
имя. Такой человек слывет в среде либералов «врагом помещиков», образ­
цом бескорыстия и честности.
Свой талант обличителя, мастера реалистической типизации Черны­
шевский с особенным блеском проявил в изображении графа Чаплина.
Чаплин — собирательный образ высшей правительственной бюрократии,
воспитанной на крепостнических порядках, полном бесправии народа,
на зверских методах подавления всякой попытки протеста против эксплуа­
тации и произвола. Это верховный палач-«мясник», привыкший дышать
запахом крови «с пользой своему здоровью». Реакционер, мракобес, угне­
татель народа, он отвратителен и своим внешним видом: лицо его не имеет
«никакого человеческого выражения», он грязен, жаден, как животное
плотояден, похотлив и не находит нужным скрывать свои скотские
инстинкты, так как является «всесильным» царским чиновником, которого
все окружающие панически боятся. За его спиной стоит огромный механизм
подавления — полиция, состоящая из людей вроде полицейского начальника,
которого Левицкий коротко характеризует: «пожилой человек с лицом
зверя» (XIII, 224). Однако Чернышевский показывает, что под влиянием
роста революционных волнений в стране, под натиском революционной
демократии правительство вынуждено поступиться даже Чаплиным и
отстранить его. Многое, что представляется либералам незыблемым,
оказывается слабым при столкновении с решительным революционным
отпором.
Рядом с графом Чаплиным, Савеловым, Рязанцевым Чернышевский
рисует образы других, менее заметных, но также типичных представителей
господствующих классов и правительственной бюрократии. Рязанцев наи­
более подробно характеризуется в эпизоде обеда у Илатонцева, в кругу по­
мещиков, напуганных ростом крестьянских «бунтов» и распространением
революционно-демократической идеологии. Чаплин и Савелов раскрываются
в эпизоде обеда у Савелова, где они выступают среди «мирных созвез­
дий»— украшенных звездами важных чиновников, «присмиревших» в го­
стиной молодого беспощадного карьериста-либерала Савелова и оконча­
тельно оробевших перед внезапно появившимся Чаплиным. Изображению
жизни господствующего класса помещиков Чернышевский уделяет значи­
тельное место во второй части романа—«Дневнике Левицкого». Чернышев­
ский повторяет здесь ситуацию, обычную в романах, рисовавших взаимо­
отношения разночинцев со средой дворян-помещиков. Подобно герою «Ме­
щанского счастья» Помяловского, «Отцов и детей» Тургенева и других
произведений, Левицкий оказывается один в семье помещика, в его по­
местье, невольно на время делается как бы членом его семьи, знакомится
и общается с его соседями-помещиками. Левицкий воочию наблюдает раз­
вращающее влияние крепостничества на личность помещиков и приближен­
ных к ним крестьян-дворовых. Уже в Петербурге он столкнулся с разла­
гающим действием социального неравенства, нищеты, гражданского беспра­
вия на личность угнетенных людей, а еще более на угнетателей-чиновников,
безотчетно распоряжающихся судьбами бедняков (см., например, историю
Анюты). В деревне Левицкий убеждается, что крепостнические порядки
приводят к полному разложению семьи (см. эпизод посещения Левицким
Дедюхиных), чудовищному разврату, к превращению людей в холопов и
самодуров. Даже «порядочный» и благородный от природы человек — Илатонцев, вследствие того что он является помещиком, создает вокруг себя
обстановку холопства и разврата (см. историю Мери, ее воспитания и ро­
мана с Илатонцевым).

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

533

Левицкий не чувствует себя одиноким и бессильным в столкновениях
с дворянской средой. Недаром появлению Левицкого в деревне предше­
ствует дневник героя, подробно рисующий процесс его формирования как
революционера и демократа. В поместье Илатонцева он приезжает уже как
будущий сотрудник Волгина по журналу, близкий Волгину человек. Он ви­
дит преступную бессмысленность крепостнических порядков и верит в ско­
рое их уничтожение революционным путем.
Сила романа Чернышевского в том и состояла, что, рисуя момент на­
зревания революционной ситуации, не завершившейся революцией, он су­
мел показать политическую борьбу того времени как «пролог», преддверие
новой, мощной революционной волны.
Ко времени пребывания Чернышевского на каторге и в ссылке отно­
сится целый ряд замыслов и беллетристических его произведений, в своем
огромном большинстве не завершенных, дошедших до нас в виде отрывков.
Таковы, например, «Потомок Барбаруссы» и «Драма без развязки» — не­
оконченные произведения, очевидно, связанные с обширными замыслами,
«Книга Эрато» и «Чтения в Белом зале» (1868—1869), отрывки из за­
мысла «Академия Лазурных гор» (1867—1870), отрывок «Отблески сия
ния» и др. Более или менее законченный характер носят повесть «История
одной девушки» (до 1871 года) и небольшая комедия «Мастерица варить
кашу» (до 1872 года).
В повести «История одной девушки» Чернышевский выступает против
идеи отречения, проповедуемой дворянской литературой. Чернышевский
рассказывает о судьбе девушки, юность которой прошла в кругу провин­
циального мещанства. Жизнь этой девушки оказывается разбитой вслед­
ствие того, что она «переросла» свою среду и слишком поздно столкнулась
с молодым поколением новых людей. Чернышевский отстаивает право чело­
века на личное счастье, разоблачает лицемерную мораль эксплуататорского
общества.
«Мастерица варить кашу» — аллегорическая пьеса, которую Чернышев­
ский написал для любительского спектакля на Александровском заводе.
Смысл аллегории, выраженный в этой пьесе, раскрыт в воспоминаниях
В. Шаганова и П. Николаева. В. Шаганов пишет: «Здесь некоторая дама
(власть), забрав в свои руки либералов, составляет с ними комплот для
окончательного закрепощения в своих сетях молодой девушки (читай:
народ), уже достигшей совершеннолетия. Требовалось ее отдать замуж, но
партия должна быть подыскана такая, чтобы порядок дел от этого не изме­
нялся и чтобы ее воспитательница... могла беспрепятственно делиться
с ее мужем всем ее достоянием. Девушка сначала надеялась на молодого
человека, которого полюбила..., в самую решительную минуту явился-таки
молодой человек и увел девушку у всех из-под носу.. . Тут было очень инте­
ресное вводное лицо — историограф — и милые сценки кокетства власти
с либералами».1
В лице барыни Агнесы Чернышевский, несомненно, изобразил не
только власть, но и поместное дворянство. Комедия аллегорически развер­
тывает высказанную Чернышевским уже в статье «Русский человек на ren­
dez-vous» мысль о том, что народ уже начинает понимать свои права и вы­
ступать на защиту их. Господствующие классы могут спасти себя от неиз­
бежного возмездия, только пойдя на уступки народу, однако дворянство
не способно идти на «полюбовную сделку», оно безумно решает «судиться»
1 В. Н. Шаганов. Н. Г. Чернышевский на каторге и в ссылке. СПб., 1907,
стр. 12.

534

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

с противником, на стороне которого правда, т. е. вступает в отчаянную и
безнадежную борьбу с осознавшим свои права народом. Барыня Агнеса ре­
шает судиться с сиротой, наследство которой она украла и которая без вся­
ких трудностей может раскрыть все ее преступления: «много тут найдется
проделок, за которые попадете вы под уголовный суд» (XIII, 614),—
обращается Чернышевский к барыне устами одного из персонажей, повто­
ряя почти дословно слова из статьи «Русский человек на rendez-vous».
Вместе со своей «хозяйкой» должен понести возмездие и ее верный слуга —
управляющий-либерал. При помощи коротких ремарок и реплик персона­
жей Чернышевский создает резко сатирические образы барыни, олицетво­
ряющей власть крепостников и барского лакея-либерала.
В лице рабски преданного барыне библиотекаря-историографа рода
Агнесы Чернышевский высмеял официозную реакционную науку. Узнав
о его «труде» — истории рода барыни, ученый-демократ утверждает: «Вме­
сто панегирика, у вас непременно выйдет смесь обвинительного акта
с пасквилем... Предки Агнесы Ростиславовны были темные воры по ме­
лочи, пока, наконец, род Серпуховых прославился подвигами двух братьев.
Старший ограбил целую губернию..., другой братец — отец Агнесы Рости­
славовны— мелкий негодяй, живший чуть ли не лакеем у брата, угостил
его мышьяком и взял его наследство. Хороша история Серпуховых, предков
Агнесы Ростиславовны! А фамилия Карелиных — все глупцы и трактирные
герои, такие же, как муж Агнесы Ростиславовны, пошлый гуляка, убитый
бутылкою в пьяной драке» (XIII, 584).
Будучи не в силах спорить с фактами, библиотекарь излагает демократу
Клементьеву, как собирается он «истолковать» факты, чтобы бросить на них
«совершенно иной свет» и сделать свою историю «пьедесталом для величия»
Агнесы. Революционный демократ и ученый Клементьев стремится слу­
жить не крепостничеству, а народу (народ изображается в пьесе в виде
девушки с выразительным именем Надежда). Он помогает девушке —
народу разобраться в своем положении, в том, каковы ее права, как надо
их отыскивать, просвещает ее, помогает ей освободиться от рабских поня­
тий, навязанных ей ее угнетателями. В конце своей аллегорической пьесы
Чернышевский показывает неизбежность победы народа и его друзей —
революционных демократов. Лаконичная, сатирически острая пьеса по сво­
ему стилю, по четкой очерченности образов и иносказательному методу
передачи мыслей живо напоминает сатирические сцены СалтыковаЩедрина.
К сибирскому периоду относится незаконченная социально-бытовая
пьеса Чернышевского «Драма без развязки». Рисуя новых людей, их отно­
шение друг к другу и их столкновения с миром хищничества, Чернышевский
показывал огромное нравственное и идейное превосходство новых людей
над представителями господствующих классов, с одной стороны, и «сми­
ренными», «маленькими людьми», с другой. Чернышевский вступает в по­
лемику с писателями 40-х годов, подчеркивая, что не всякий «маленький
человек» заслуживает сочувствия; он показывает низость, подлость и бес­
сердечие «маленького человека», смирившегося перед господством эксплуа­
таторов и мечтающего самому стать угнетателем. В ремарке афиши герою
дается следующая характеристика: «...заседатель уездного суда... Судья
и секретарь не дают участия во взятках; что ж ты будешь делать? —
Словом, честный человек. И добрый отец, тоже» (XIII, 457). Он пресмы­
кается перед помещиком, «вельможей на целые две губернии», и, «болея
душой», продает ему свою дочь; ради денег он обманывает дочь, готовит ее
насильный увоз, общается с заведомым плутом, «страдальцем за правду,

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ-РОМАНИСТ

535

с незапамятных времен выгнанным из службы, как выжига, нестерпимым
никакому начальству, ни добрейшему, ни подлейшему» (XIII, 457). «Ма­
ленький человек» Зиновьев оказывается ничем не выше этого заведомого
мерзавца. Словами презрения клеймит Зиновьева друг его дочери, «новый
человек», спасающий девушку от ужасной участи, которую уготовил ей отец.
В неоконченной исторической повести «Потомок Барбаруссы» Черны­
шевский дал яркую картину быта феодала. Жизнь героя он рассматривал
на фоне исторических событий его времени. Чернышевский показывает пси­
хологию князя Альфонсо, его политические взгляды и социальную прак­
тику на фоне исторической эпохи — эпохи подготовки французской буржуаз­
ной революции. Герой его — не только порождение определенной социаль­
ной среды — феодалов, но и политический защитник ее интересов. Несмотря
на свою видимую удаленность от борьбы, князь Альфонсо участвует в боях
против революционной армии, наживаясь в то же время на поставках серы,
которую добывают в его владениях. Чернышевский дает реалистически вер­
ную картину жизни феодала, разрушая идеализированное представление
о феодальном быте, созданное эпигонами романтизма. Князь Альфонсо
обрисован как типичный крепостник-самодур, который любит играть сло­
вами о чести, мужестве и благородстве, прикрывая ими жадность к наживе,
мелкое тщеславие и трусость; княгиня, его жена, забита мужем и запугана
духовниками настолько, что превратилась в совершенную идиотку.
В повести дано исторически конкретное изображение событий эпохи.
Герои изображаются при помощи метких социальных и бытовых характе­
ристик. Ощущается обращение Чернышевского к наследию Пушкина —
исторического романиста, и творческое следование традиции Пушкина.
Таким образом, сибирские произведения и замыслы Чернышевского
и в художественном, и в идейном отношении занимают видное место в рус­
ской беллетристике того времени. «Пролог» представляет собой классиче­
ский образец социально-политического романа, выражающего идеи револю­
ционной демократии. Роман дает широкое полотно жизни русского общества
периода подготовки крестьянской реформы, социальной и политической
борьбы того времени. Отрывки незаконченных произведений Чернышев­
ского сибирского периода представляют значительный интерес как по своему
содержанию, так и по форме, свидетельствующей о разнообразии творче­
ской манеры Чернышевского.
Общественное значение художественных произведений Чернышев­
ского не подлежит никакому сомнению. Произведения эти были «школой
жизни» для нескольких поколений русских читателей, звали вперед к луч­
шему будущему. Немалую роль сыграли они также в зарубежной литера­
туре: роман «Что делать?» еще в XIX веке вышел в свет в переводах
на все основные западноевропейские языки. Высшее творческое достижение
Чернышевского — роман «Что делать?» — и в наше время остается одним
из наиболее действенных произведений русской классической литературы.

ГЛАВА VI

Помяловский
реди беллетристов-демократов 60-х годов, этих, по выражению
Горького,1 «разнообразно и размашисто талантливых людей»,
которые «сурово и поспешно» рассказывали «тяжелую правду
жизни», «суровому реалисту» Помяловскому принадлежит первое

С

место.
Еще при жизни писателя в первоначальном варианте романа «Что
делать?» Чернышевский, давая высокую оценку «Мещанскому счастью»
и «Молотову» и отмечая крупный талант Помяловского, подчеркивал каче­
ственное отличие его творчества от творчества многих «прославленных. ..
художников» тех лет, т. е. его подлинно демократическую основу.2
Человек исключительно одаренный, пытливый, Помяловский отличался
большой писательской смелостью и ставил в своих произведениях основные
жизненные вопросы, не уходя на боковые тропинки.

1
Выходец из духовной среды, сын дьякона кладбищенской церкви на
окраине Петербурга Малой Охте, Николай Герасимович Помяловский ро­
дился в 1835 году.
Восьми лет его отдали в Александро-Невское приходское училище,
где уже учились два его старших брата. Через два года он перешел в низшее
отделение духовного училища. После весьма скромной и мирной жизни
в семье, где он был в значительной степени предоставлен самому себе и где
главной его воспитательницей была «мать-природа», Помяловский попал
в совсем иную обстановку. В училище царила бессмысленная механическая
зубрежка; сознательное усвоение считалось не только излишней роскошью,
но даже вольнодумством. Розга была основным способом внушения уча­
щимся правил хорошего поведения, нравственности и религии. Среди бур­
саков господствовало кулачное право, а дикие проделки с учителями были
единственной доступной им формой протеста и самозащиты. Но и самые
богословские «науки», преподававшиеся в бурсе, не вызывали у Помялов­
ского никакого интереса.
В 1851 году Помяловский окончил училище и поступил в духовную
семинарию. Здесь кормили сытнее, секли реже; но и в семинарии господ­
ствовала та же зубрежка, те же методы преподавания и воспитания, та же
казарменная обстановка. Светские науки были в полном пренебрежении,
чтение книг небогословского содержания строго преследовалось. Тем не
менее чтение было единственной отрадой бурсака Помяловского. Читал он
1 М. Горький. О литературе. Изд. 3-е, М., 1937, стр. 275. 274.
2 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XI, М., 1939, стр. 342.

ПОМЯЛОВСКИЙ

537

Н. Г. Помяловский.
Литография.

много, всё, что попадало в руки — от сонника и песенника до полубульварных романов М. Воскресенского.
Под влиянием общественного оживления в стране пробуждалась и
семинария от апатии и спячки. Кружок семинаристов начал выпускать руко­
писный «Семинарский листок», одним из редакторов и деятельных сотруд­
ников которого был Помяловский. Он поместил в «Листке» рассказ «Махилов», статью «Попытка решить нерешенный и притом философский вопрос»
(имеют ли животные душу) и др. Журнал внес большое оживление в жизнь
семинаристов: стали устраивать вечера, спектакли; многие заинтересовались
политикой, выписали в складчину газету. Начальство, узнав обо всем этом,
исключило восемь человек. Семинаристы упали духом; «Листок» начал
хиреть и скоро прекратил свое существование.

538

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Помяловский окончил семинарию в 1857 году. Бурса поселила в нем
недоверие к жизни, притупила силу воли, научила его находить утешение
от тупой и жестокой действительности в вине. Но в нем вместе с тем
непрерывно рос стихийный протест против бурсацких порядков. Наклон­
ность к критическому анализу и независимость характера, ненависть к наси­
лию помогли ему постепенно преодолеть влияние бурсы.
Страдая от сознания ничтожности полученного им образования, Помя­
ловский не хотел допустить, чтобы его младший брат был отдан в бурсу:
«Сам погиб, но брату погибнуть не дам и в бурсу не пущу!».1 Он много
занимался с братом, читал в связи с этим педагогические сочинения, думал
о теориях воспитания.
Тогда же Помяловский написал несколько статей и очерков, связанных
с его педагогическими интересами. Один из них — «Вукол» — он отнес
в редакцию «Журнала для воспитания». В первой книге журнала за
1859 год «Вукол» был напечатан. Так вступил Помяловский на литературное
поприще, к тому времени окончательно оставив мысль о духовной карьере.
Помяловский был одним из тех «семинаристов», которые играли такую
видную роль в передовой литературе и журналистике 60-х годов. Подобно
многим другим шестидесятникам, писатель пережил сложный и мучитель­
ный процесс освобождения от пут религиозного миросозерцания и с огром­
ными усилиями вытравливал из своей психики навыки и убеждения, вколо­
ченные бурсой, привитые средой, из которой он вышел. Идейной опорой
в борьбе с традиционными религиозными представлениями и официальной
политической идеологией был для Пфияловского «Современник»; он помог
Помяловскому сформировать свои взгляды и идеалы, дал направление его
протесту. Статьи Чернышевского и Добролюбова Помяловский перечитывал
по нескольку раз, вникая в каждую фразу, удивляясь и радуясь сходству
своих мыслей с их мыслями. «Я ваш воспитанник, — впоследствии писал
он Чернышевскому, — я, читая „Современник“, установил свое миросозер­
цание».2
С 1860 года Помяловский вместе со своими приятелями-студентами
начал преподавать в воскресной школе в рабочем районе Петербурга, на
Шлиссельбургском тракте. Он увлекался этой работой, с радостью пере­
давал свои знания представителям трудового народа и обнаружил незауряд­
ный педагогический талант.
В 1861 году Помяловский напечатал в «Современнике» свое первое
крупное произведение — повесть «Мещанское счастье», а вслед за нею
повесть «Молотов». Сделавшись сотрудником «Современника», писатель
лично сблизился с его редакцией, в частности с Некрасовым и Чернышев­
ским. «Молотов» обратил на него внимание читателей и критики. Помялов­
ский стал известен, приобрел знакомства среди литераторов и в радикаль­
ных кругах русского общества. Осенью 1861 года он принял участие в де­
монстрации студентов Петербургского университета.
В 1862—1863 годах Помяловский писал и печатал свое наиболее извест­
ное произведение—«Очерки бурсы».
Помяловский горячо пропагандировал идею коллективного литератур­
ного труда. В частности, у него возникла мысль объединить группу демо­
кратически настроенных писателей, которые взялись бы за систематическое
изучение и правдивое изображение быта беднейших классов петербургского
населения. В 1862 году он задумал большой роман «Брат и сестра», в кото1 Н. Г. П омяловский, Полное собрание сочинений в двух томах, т. I, М.—Л.,
1935, стр. XXIX (биографический очерк Н. А. Благовещенского).
2 Там же, т. II. 1935. стр. 272.

ПОМЯЛОВСКИЙ

539

ром предполагал много места уделить именно изображению петербургской
нищеты. Помяловский начал писать роман весной 1862 года, но полити­
ческие события этого года выбили его из колеи. Закрытие воскресных школ
было для него большим ударом; он до последнего времени преподавал
в школе и принимал участие в работе комитета воскресных школ. Приоста­
новление «Русского слова» и «Современника» и арест Чернышевского по­
трясли писателя. Обострению тоски и безнадежных настроений Помялов­
ского способствовала также его неудачная любовь.
Но Помяловский тем не менее не переставал писать. В последние два
года своей жизни он, кроме «Очерков бурсы», написал несколько глав
романа «Брат и сестра», отрывок «Андрей Федорыч Чебанов», рассказ
«Поречане», задумал новый роман «Каникулы», или «Гражданский брак»,
в котором намеревался взять под защиту передовую молодежь 60-х годов
от нападок либеральных и реакционных кругов.
Умер Помяловский в октябре 1863 года, на двадцать девятом году
жизни, не успев осуществить большую часть своих замыслов. На его похо­
ронах, рассказывает очевидец, «не было видно... сановитых официальных
лиц, очень мало было и карет. В сырой осенний день, увязая в грязи, про­
вожали писателя почти исключительно такие же неимущие люди, по боль­
шей части молодежь, как и он сам...».1 У матери Помяловского не было
денег на похороны — похоронили его на средства Литературного фонда.

2
В демократической литературе 60-х годов были две основные творче­
ские линии. Для первой характерны очерки, для второй — проблемные
повести и романы, отличительным признаком которых был образ «нового
человека», поиски положительного героя из разночинной среды. В твор­
честве Помяловского представлены обе эти линии. К первой принадлежат
«Очерки бурсы», ко второй — повести «Мещанское счастье» и «Молотов».
«Мещанское счастье» и «Молотов» связаны судьбой главного героя
и представляют собой результат единого художественного замысла. Это
первые в русской литературе 60-х годов крупные произведения, в центре
которых стоял плебей, разночинец, причем описанный не со стороны —
враждебным ему или, во всяком случае, плохо понимающим его природу
автором, а, так сказать, изнутри.
Основная тема повестей Помяловского — процесс созревания социаль­
ного самосознания разночинца и его борьба за свое место в жизни, конкрет­
ные формы и внутренние противоречия этой борьбы.
В «Мещанском счастье» Помяловский, по его собственным словам,
хотел «разъяснить отношения плебея к барству».2 Конфликт между про­
дающим свой труд «умственным пролетарием», не имеющим ни кола ни
двора, ни «благородных» предков и традиций, и его хозяином-помещиком,
«дед и прадед которого умерли под теми же липами», составляет основу
идейной и сюжетной ткани произведения. Помяловский хотел показать всю
неизбежность этого конфликта. Передавая переживания Молотова, писатель
замечает: «Иногда достаточно одного случая, чтобы убедиться в тысяче
подобных; есть факты, в которых выражается идея, присущая многим фак1 В. П. О с т р о г о р с к и й. Н. Г. Помяловский. (По поводу двадцатипятилетия
со дня его смерти). «Русская мысль», 1888, № 9, отд. II, стр. 29.
2 Н. Г. Помяловский, Полное собрание сочинений, т. I, 1935, стр. XXXIII.

540

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

там».1 В пренебрежительных словах Обросимовых о Молотове нашел отра­
жение известный «общественный закон», и когда Молотов впервые стол­
кнулся с этим законом, вопрос о непримиримости плебейства и барства
предстал его сознанию во всей своей остроте.
Противопоставление бедного молодого человека, вышедшего из низов,
помещикам, в имении у которых он живет в качестве учителя или секре­
таря, встречалось в русской литературе и до Помяловского. Вспомним
хотя бы Круциферского и Негровых в романе Герцена «Кто виноват?».
Но у Герцена это противоречие иначе мотивировано (любовь Круцифер­
ского к Любоньке) и не так социально заострено.
Конфликт плебея с барами вскрывает подлинную сущность последних.
Сначала Помяловский, разумеется умышленно, изображает Обросимовых
как бы с точки зрения Молотова — симпатичными, добрыми, порядочными
людьми. Но вся их деликатность и гуманность оказываются обычной
маской либеральных помещиков, которые допускают сближение с «плебеем»
лишь до известного предела и эксплуатируют его хотя и не в таких грубых
формах, но не меньше, чем бурбоны-крепостники.
Такое изображение Обросимовых тесно связано с общественной атмо­
сферой кануна крестьянской реформы. Главной задачей прогрессивного
лагеря 40-х годов была борьба с крепостным правом и ее оплотом — нико­
лаевской монархией. Поэтому основные удары передовой литературы этого
десятилетия были направлены на крепостников (Негров в «Кто виноват?»
Герцена, Крошин в «Противоречиях» Салтыкова и др.). Во второй поло­
вине 50-х годов, в ходе борьбы с крепостническим строем, наступает окон­
чательный разрыв между революционно-демократическим и либеральным
лагерем, намечавшийся задолго до этого. Характер изображения Оброси­
мовых в «Мещанском счастье» определяется этим историческим фактом.
Именно так писали о либералах Чернышевский и Добролюбов, нередко
видевшие в «наших господах эмансипаторах» более опасных врагов, чем
в откровенных крепостниках, потому что это были враги, маскировавшиеся
громкими фразами о реформах и народе. Именно помещика-либерала разо­
блачил уже после Помяловского и В. А. Слепцов в своем романе «Трудное
время».
Из проблемы взаимоотношения плебея и барства, на ее основе возни­
кает у Помяловского проблема завоевания разночинцем определенного места
в жизни, проблема «мещанского счастья».
Среда, в которой происходит действие второй повести — «Молотов», —
петербургское чиновничество, семья Дороговых, их родственники и зна­
комые. Помяловский рассказывает историю четырех поколений этой семьи.
Мы видим Дороговых и их родню достигшими того идеала, к которому
они стремились: безбедного, обеспеченного существования. Помяловский
в известной мере симпатизирует этим людям, мысленно противопоставляя
их дворянству, благополучие которого основано на подневольном, крепост­
ном труде. Здесь всё действительно добыто потом и кровью.
Примерно та же среда изображена Чернышевским в начале его романа
«Что делать?» в гораздо более темных красках. И тем не менее Черны­
шевский относит жизнь Розальских (во втором сне Веры Павловны)
ч «чистой», «реальной» грязи. «Реальная грязь» грязна, но все состав­
ляющие ее элементы здоровы; как только изменится расположение атомов
(т. е. как только изменится общественный строй), грязь превратится в нечто
1 Н. Г. Помяловский, Сочинения, Гослитиздат, М.—Л., 1951,
В дальнейшем произведения Помяловского цитируются по этому изданию.

стр.

124.

ПОМЯЛОВСКИЙ

541

другое, «и всё другое, что выйдет, будет также здоровое, потому что основ­
ные элементы здоровы». Тут же говорится, что «жизнь имеет главным
своим элементом труд, а потому главный элемент реальности — труд...».1
Труд и является той чертой в облике Дороговых и им подобных, кото­
рая заставляет Помяловского относиться к ним с известной симпатией.
Но вместе с тем Помяловский так ярко показывает узость и бедность их
интересов, что, наряду с уважением к тяжелому труду и упорству, при
помощи которого они вырвались из нищеты, возбуждает в читателе отвра­
щение к их замкнутой животной жизни. «Человеку... с большими запросами
от жизни думается: „О господи..., не допусти меня успокоиться в том
мирном, безмятежном пристанище, где совершается такая жизнь!“» (179).
Дороговы не только сами остановились в своем развитии, но всячески душат
те новые силы, которые возникают в их собственной среде.
В самой семье Дороговых есть человек с гораздо большими запросами,
человек, тяготящийся их жизнью. Откуда появились у Нади эти запросы?
Их внушили ей чтение, разговоры с Молотовым, самый «дух времени»,
который медленно, окольными путями, но всё же проникал и в эти законо­
паченные уголки.
«Женский вопрос» был в конце 50-х—начале 60-х годов одним из
актуальных вопросов. Вместе с оживлением общественной жизни всё более
росло стремление женщин к образованию, к освобождению от семейного
деспотизма, к нравственной и материальной самостоятельности. Освобо­
ждение женщины входило как неотъемлемая составная часть в политическую
программу всех передовых общественных деятелей и публицистов этой
эпохи. Отражением этих идей и является в значительной степени образ
Нади. Надей руководят, впрочем, не ясно осознанные ею теоретические
взгляды, а любовь к Молотову и желание освободиться от семейного гнета.
Но для всего строя семьи Дороговых бунт, Нади был явлением неслыхан­
ным. Рисуя ту смуту, которую он внес в семью Дороговых, Помяловский
с удовлетворением отмечает: «Семья разлагалась. Из недр ее встали новые
силы — нравственные, непобедимые» (285).
Во второй повести Помяловский показывает Молотова в двух аспектах.
Это подлинный плебей. Он не тянется к привилегиям и привилегированному
классу, как Дороговы, их родственники и знакомые, жаждущие того, чтобы
их происхождение от мужиков и мещан было поскорее забыто. Молотов
презирает тунеядцев и белоручек и всего в жизни добивается своими соб­
ственными головой и руками. «... У нас редко кто имеет нравственную соб­
ственность, своим трудом приобретенную, — говорит Череванин, — всё по­
лучено по наследству, всё — ходячее повторение и подражание. А Егор
Иваныч хотел иметь всё свое. ..» (228).
Случайно подслушанный Молотовым разговор Обросимова с женой
имел для него очень важные последствия. Центральной задачей его жизни
сделалась с тех пор борьба за личную независимость, за свое «мещанское
счастье», путь к которому он видит в материальной обеспеченности. Молотов
стремится достигнуть положения, при котором ему не придется прибегать
к милости «благодетелей, давальцев, меценатов» (301).
Было бы неправильно оценивать Молотова вне той исторической обста­
новки, в которой он жил. Борьба мелкобуржуазного демократа за личную
независимость, даже если она не приводила к четким революционным выво­
дам, была в ту эпоху исторически-прогрессивным фактом. Его личный
вопрос перерастал в общественный.
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XI, 1939, стр. 119.

542

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

У Помяловского и у целого ряда других передовых людей начала
60-х годов слова «мещанское счастье» еще не имеют презрительного
оттенка. Говоря о «мещанском счастье», они противопоставляли мещанина,
плебея представителям крепостнических и либерально-дворянских слоев,
которым «мещанское счастье» казалось нарушением всех государственных
основ. Интересна с этой точки зрения оценка «Современника», который так
характеризовал идейный замысел повести; «Существенный смысл ее —
необходимость нравственной самостоятельности и освобождения от тупых
общественных преданий, мешающих этой самостоятельности. Этим смыслом
проникнута жизнь Молотова и с другой стороны жизнь Наденьки...;
независимость от враждебных сторон общества, приобретенная личным
трудом и личной мыслью, это есть уже известная победа; расширяясь
дальше, эта мысль найдет себе работу и вне чисто личного вопроса. Стол­
кновения с людьми дадут ей общественную силу; перенесенная на обще­
ственный вопрос, эта мысль направится не так, как направлялась она у лиш­
них людей и как направляется у людей, деморализованных старой при­
вычкой и недостатком мысли».1
Однако путь Молотова оказался иным. Природа мелкой буржуазии
двойственна. «Мелкий буржуа... составлен из „с одной стороны“ и „с дру­
гой стороны“,—писал К. Маркс. — Таков он в своих экономических инте­
ресах, а потому и в своей политике, в своих религиозных, научных и худо­
жественных воззрениях. Таков он в своей морали, таков он во всем. Он —
воплощенное противоречие».2 Когда борьба за «мещанское счастье» близка
к своему завершению, когда Молотов считает, будто он «ни материально,
ни морально... ни от кого не зависим» (305), — что является, конечно,
иллюзией, — мы видим, как «приобретательство» из средства перерастает
в цель, как он всё более замыкается в скорлупу личного благополучия.
Былой социальный протест потускнел. Молотов придумывает разнообразные
доводы, оправдывающие его перерождение. Он хочет «просто любить и
жить». «Мы ломать любим», говорит он, а между тем «многого требовать
нельзя», «необходима умеренность, тихий глас и кроткое отношение к суще­
ствующим интересам общества» (306). Последние страницы повести рас­
крывают этот новый образ Молотова, лишь намеки на который были даны
писателем раньше.
Сам Молотов моментами недоволен достигнутым «счастьем» и говорит
о нем, как о «благонравной чичиковщине», но несравненно больше не удо­
влетворен своим героем сам Помяловский. Критическое отношение к нему
писателя наиболее отчетливо выражено в последних словах повести: «Тут
и конец мещанскому счастью. Эх, господа, что-то скучно...» (307).
Молотов был задуман как положительный герой, но в процессе осу­
ществления замысла писатель увидел порочность его социального пути.
Ему противопоставлен в повести Череванин. Натура более широкая, чем
Молотов, он глубже понял вопрос личной свободы и независимости и впал
в «кладбищенство», когда действительность обманула его ожидания. Он
пришел к заключению, что хорошие слова остаются только словами, что
розовые мечты оборачиваются сереньким личным благополучием. Симпа­
тизируя Молотову и Наде, он как бы вместе с Помяловским говорит о скуке
их «счастья». Череванин понимает, что «счастье» Молотова — не выход, что
оно непрочно и только ненадолго откладывает «проклятые вопросы», кото­
рые необходимо было так или иначе разрешить.
1 Сочинения Помяловского.— «Современник», 1864, т. 105, № 11—12, отд. II,
стр. 81—82, 74.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. 1, стр. 29.

ПОМЯЛОВСКИЙ

543

Череванин враждебно относится ко всем проявлениям дворянского
государства и культуры. Ему чужды господствующие эстетические вкусы,
психологический склад дворянского интеллигента (см., например, его на­
смешку над словами «среда заела», неоднократно служившими оправданием
бездействия и практического бессилия «людей сороковых годов») и пр.;
в равной мере неприемлемы для него основы социального существования,
быт и мораль окружающей его чиновничьей среды.
Но отрицание окружающей жизни, «нигилизм» Череванина (по словам
Горького, он «гораздо более „совершенный“ нигилист, чем Базаров» 1) не
переходит у него в действие. Разочаровавшись во всем, он не видит смысла
в труде и борьбе: «Для кого же, зачем я буду работать?.. Уж не для
будущего ли поколения трудиться?..» (207). Эти слова свидетельствуют
о том, что он не в силах был связать свои устремления с революционным
и демократическим движением своего времени. Среди «новых людей» Чере­
ванин видит много болтунов и лицемеров, спекулирующих на новых идеях,
и не подозревает о существовании истинно преданных им людей, готовых
самоотверженно бороться за лучшее будущее.
Мучительные переживания Череванина, в которых много автобиогра­
фического, соединяются у него с ничем не искоренимой жаждой света;
отдельные черты и эпизоды повести говорят о том, что Помяловский не
отвергал возможности выхода Череванина на другую дорогу. Интересно
в этом отношении, что, задумав незадолго до смерти роман «Каникулы»
(«Гражданский брак»), Помяловский предполагал вывести в нем и пере­
рожденного, преодолевшего свое «кладбищенство» Череванина.
Помяловский показывает в своей повести, что современная ему обще­
ственная жизнь толкает мелкого буржуа либо к постепенному примирению
с ней, к «мещанскому счастью» и «скуке», либо к безысходной тоске и
«кладбищенству». Но, показывая эти две тенденции, сам он тянется
к третьему — еще для него неясному пути.
Помяловский изображает своих героев, не идеализируя. Череванин и
Молотов, взаимно отрицая друг друга, вскрывают недостаточность и пороч­
ность своих жизненных установок. Ярко проявляется это в их словесном
поединке в ресторане—одной из самых сильных и существенных сцен
повести. Здесь победителем вышел Молотов, доказавший Череванину ложь
«кладбищенства», но ненадолго. В конце повести происходит противополож­
ное: при помощи «кладбищенства» развенчивается «мещанское счастье».
Ошибочность социальных позиций Молотова и Череванина, показанная
Помяловским, неудовлетворенность ими автора и неудовлетворенность их
самими собой, уверенность писателя, что истину нужно искать на совсем
другом пути, — создают общее идеологическое устремление повести. Устре­
мление это, однако, не персонифицировано, не приобрело отчетливых кра­
сок, потому что не было еще достаточно ясно осознано самим Помяловским.
Если искания автора «Мещанского счастья» и «Молотова» нельзя
полностью отождествить с идеологией революционной демократии, то ясно,
во всяком случае, что они были непосредственно связаны с теми общедемо­
кратическими идеями, которые входили, как неотъемлемая составная часть,
в эту идеологию.
«Мещанское счастье» — первое значительное произведение Помялов­
ского и в нем сказался ряд особенностей не вполне зрелой и не вполне
самостоятельной работы. В повести, несомненно, ощущается художественное
воздействие Тургенева. С Тургеневым связаны отдельные элементы не свой1 М. Горький. О литературе. 1937, стр. 274

544

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ственного более поздним произведениям Помяловского лирического пей­
зажа. С Тургеневым, а через него и с традицией русской литературы пред­
шествующих десятилетий связана некоторыми деталями одна из сюжетных
линий повести Помяловского: история взаимоотношений Молотова и Ле­
ночки. Весьма показательна с этой точки зрения статья радикального кри­
тика П. А. Бибикова. Он рассматривал повесть Помяловского в ряду
произведений, где «герой на rendez-vous» оказывается несостоятельным, тем
самым обнаруживая свою несостоятельность и на ином поприще.1 Есть
в «Мещанском счастье», кроме того, и отдельные места, написанные под
влиянием «Аси» Тургенева. Но в основной сюжетной линии повести (Моло­
тов—Обросимовы), где концентрируется ядро идейного замысла «Мещан­
ского счастья», Помяловский проявил себя вполне самостоятельным худож­
ником.
Влияние Тургенева ощущается в одном только «Мещанском счастье».
Есть некоторое сходство между историей Дороговых, описанной в «Моло­
тове», и родословной Лаврецких в «Дворянском гнезде». Но связь между
ними иного рода. Это своеобразная полемика Помяловского с Тургеневым
при помощи включения в те же внешние рамки совершенно иного материала,
истории рода, у которого не было ни дворянских грамот, ни наследствен­
ных, ни благоприобретенных поместий. Своеобразной полемикой с Турге­
невым является, повидимому, и восклицание Молотова в ответ на слова
Нади о том, что девушка ее круга должна примириться с неизбежностью
брака без любви, по приказу родителей: «Примирение? о примирении заго­
ворили?.. Лучшего и выдумать нельзя?..» и т. д. (243). Вспомним, что
Рудин дает Наталье другой совет: «Что нам делать? .. разумеется, поко­
риться».2
После выхода в свет «Мещанского счастья» более ощутительным
в художественной практике Помяловского становится творчество Гоголя.
Упомянутая выше последняя фраза «Молотова» — «Эх, господа, что-то
скучно...» — почти совпадает с концовкой «Повести о том, как поссорился
Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» («Скучно на этом свете, гос­
пода!»), очень близка к ней по своему настроению и выполняет ту же
функцию. Методами гоголевского гротеска изображены гости на именинах
Нади. Стоит вспомнить, например, данное здесь описание играющих в карты
и тех чувств, которые волнуют каждого из них. Есть в повести и прямые
отзвуки «Мертвых душ». Рассказывая Наде о приятеле Молотова Негодящеве, Череванин сообщает ей следующее: «Многие рассчитывали на открыв­
шуюся вакансию; но за обедом у губернатора предводитель сказал: „Негодящев — молодой рациональный человек“; правитель сказал, что он —
„молодой набожный человек“, а губернаторская тетка, что он — „молодой
почтительный человек“. По этим трем приговорам... составилась его
карьера» (220—221). В первой главе «Мертвых душ» читаем: «Все чинов­
ники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился,
что он благонамеренный человек; прокурор, что он дельный человек; жан­
дармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты,
что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер, что он почтенный
и любезный человек; жена полицеймейстера, что он любезнейший и обхо1 П. Бибиков. По поводу одной современной повести. «Время», 1862, т. VII, № 1,
отд. II, стр. 31—57. Рассуждения Бибикова о «герое на rendez-vous» в значительной
степени восходят к статье Чернышевского «Русский человек на rendez-vous», где раз­
венчивается тип «лишнего человека», дворянского интеллигента.
2 И. С. Тургенев, Собрание сочинений, т. V, 1928, стр. 84.

ПОМЯЛОВСКИЙ

545

дительнейший человек».1 Если не непосредственно с Гоголем, то с «нату­
ральной школой», с повестью о бедном чиновнике связан рядом черт рас­
сказ Рогожникова о своем сослуживце Меньшове.
Эти сопоставления не свидетельствуют, конечно, о том, что Помялов­
ский ученически подражал Гоголю. Творчество Гоголя сыграло, как изве­
стно, исключительную роль в процессе формирования эстетики револю­
ционной демократии. И помимо того, что общий характер творчества
Гоголя, с его смелым обличением гнусной николаевской действительности,
был близок Помяловскому, у Гоголя он нашел некоторые приемы описания
быта и изображения отрицательных персонажей, которые, своеобразно пре­
ломившись, стали органическими чертами его собственного стиля.
В «Молотове» Помяловский овладевает мастерством бытописания, ко­
торого еще не было в «Мещанском счастье». Но бытописание не ослабило,
как это часто бывает, проблемной стороны повести. Наоборот, оно сделало
ее более убедительной и конкретно ощутимой для читателя.
С Гоголем и «гоголевским направлением» (т. е. критическим реализмом
середины XIX века) были у Помяловского и другие существенные связи.
40—50-е годы—эпоха расцвета русского реалистического романа. В эти
годы созданы «Мертвые души», «Кто виноват?», «Обыкновенная история»,
«Обломов», «Рудин», «Дворянское гнездо», «Тысяча душ» и т. д. Все они
характеризуются постановкой широких социальных проблем и наличием
больших типических образов. «Мещанское счастье», «Молотов», так же как
и неоконченный роман Помяловского «Брат и сестра», входят в этот же
ряд. Разумеется, идейный смысл его творчества, проблемы, волновавшие
его, его герои, изображенный им быт были иные, чем у авторов перечис­
ленных выше произведений; он нередко отталкивался от некоторых из них,
но именно широта охвата жизненных явлений и стремление к их обобщению
в типических образах связывают Помяловского с этой столбовой дорогой
русской литературы. И не удивительно поэтому, что в первых своих произ­
ведениях он испытал на себе воздействие таких мастеров реалистического
романа, как Гоголь и Тургенев.
Образы Помяловского входят в галерею «героев своего времени», за­
мечательные портреты которых нашли себе отражение в русской литературе.
Очень любопытно с этой точки зрения, что Горький рекомендовал
Д. Н. Овсянико-Куликовскому посвятить Череванину специальный очерк
в его «Истории русской интеллигенции».2 Высоко ставивший Помяловского
Чернышевский считал «Мещанское счастье» и «Молотова» крупнейшим
достижением современной литературы. Нет сомнения, что Молотов и Череванин стояли в сознании Чернышевского, как и в сознании Горького, рядом
с классическими образами, созданными русскими писателями первой поло­
вины XIX века.

3
Крах крепостнического строя сказался во всех областях социально-поли ­
тической и культурной жизни России. Все основные вопросы необходимо
было коренным образом пересмотреть. В частности, весьма актуальны
были в конце 50-х—начале 60-х годов вопросы воспитания и педагогики.
1 Н. В. Гоголь, Полное собрание сочинений, т. VI, Изд. Академии Наук СССР
1951, стр. 18.
_
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. Ill, М.—Л., 1941, стр. 146 (письмо
к Овсянико-Куликовскому 1912 года).
35

История русской литературы, т. VIII

546

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Для революционной демократии они были теснейшим образом связаны
с вопросом о воспитании нового человека, строителя новой жизни. Поэтому
и Помяловский придавал им такое большое значение. О глубине и органи­
ческом характере педагогических интересов Помяловского свидетельствует
не только его активная работа в воскресной школе, но и большинство его
художественных произведений.
Впервые интерес Помяловского к педагогическим вопросам возник под
влиянием испытанной им самим дикой педагогической системы. У него, есте­
ственно, родилось желание подвергнуть резкой критике уродливую поста­
новку народного образования, рассказать о всех мерзостях бурсы.
В русской литературе «Очерки бурсы» — не первое произведение, ге­
роями которого были бурсаки, но их изображение в «Бурсаке» Нарежного,
в «Вие» и «Тарасе Бульбе» Гоголя очень далеко от той атмосферы, которая
охватывает нас при чтении Помяловского. Ближе к Помяловскому по вре­
мени роман Н. Д. Хвощинской «Баритон» (1857). Отталкиваясь от Нарежного и Гоголя, она пошла по пути намеренной идеализации бурсацкого
быта; основную тенденцию романа можно сформулировать словами: и бур­
саки люди, и бурсаки чувствовать умеют. Большинство героев «Баритона» —
умные и добродетельные молодые люди, любящие всей душой свою «доро­
гую, милую, родную бурсу», и недаром один критик назвал их «вербными
херувимчиками».1 Трезвое слово о бурсе было сказано И. С. Никитиным
в «Дневнике семинариста» (1860). Сходство между «Дневником семина­
риста» и «Очерками бурсы» в том, что оба произведения написаны на авто­
биографической основе. Но «Дневник» значительно уступает «Очеркам» как
по выразительности деталей и яркости портретов, так и по силе обобщения.
Вряд ли можно сомневаться в том, что Помяловский читал «Дневник семи­
нариста», но никакого влияния на «Очерки бурсы» он не оказал.
Замысел большого произведения о бурсе возник у Помяловского в са­
мом начале его литературной деятельности. К 1858—1859 годам относится
рассказ «Данилушка». В нем Помяловский предполагал провести своего
героя, сына дьячка, через всю бурсу, но описал лишь его детские годы
в семье вплоть до поступления в духовное училище. Продолжением «Данилушки» является очерк «Долбня», напечатанный в 1860 году; это первая
редакция «Зимнего вечера в бурсе», еще очень бледная и робкая. Помялов­
ский остался недоволен «Долбней» и вовсе раздумал писать о бурсе: не
хотел, по словам Н. А. Благовещенского, растравлять старые раны и
боялся в то же время, что не сможет быть беспристрастным. Затем писатель
был отвлечен «Мещанским счастьем» и «Молотовым» и лишь в 1862 году
вернулся к этому замыслу. Тема эта всё более волновала Помяловского, и
он решился, наконец, бросить вызов «образованному обществу», не желав­
шему знать правды об окружающей действительности. «Нет, вы узнайте,
какая жизнь создала нашего брата, — мысленно обращался Помяловский
к своим будущим читателям, — я покажу вам, что значит бурсак, я за­
ставлю вас призадуматься над этою жизнью! . .».2 Взволнованный голос
писателя-демократа слышен во всем произведении.
Помяловский задумал большую серию очерков, но успел написать всего
четыре. Эти четыре очерка представляют собой одно из крупных достиже­
ний литературы 60-х годов. Разнообразные типы бурсаков и их педагогов,
сжатые и меткие характеристики, живой, непринужденный диалог, соедине1 А. Скабичевский. Волны русского прогресса. «Отечественные записки».
1872, т. 200, № 1, отд. II, стр. 8.
2 Н. Г. Помял о веки й, Полное собрание сочинений, т. I, 1935, стр. XLI.

ПОМЯЛОВСКИЙ

547

ние гнева и негодования с бодрым смехом — всё это открывало читателям
своеобразный, дотоле неведомый им мир.
Описанные Помяловским ужасы не были исключительным явлением.
Всё это происходило не в далекой глуши, а в столице, во внешне блестящем
и чинном императорском Петербурге. Следует иметь в виду, что духовные
училища были в первой половине XIX века одними из самых распростра­
ненных учебных заведений. Но те же нравы, та же система — иногда лишь
в несколько более благообразном виде — царили в кадетских корпусах, за­
крытых институтах и даже в гимназиях.
Скорбным и вместе с тем ненавидящим взором смотрит Помяловский на
«педагогическую» систему, основой которой было непрерывное издеватель­
ство над ребенком, грубое насилие, тупая зубрежка и подавление живой
мысли. Рисуя без малейшей идеализации дикие нравы бурсаков, он часто
подчеркивает, что причиной бурсацкой дикости является отнюдь не природ­
ная испорченность бурсаков. Вор и хулиган Аксютка «был человек необык­
новенный, талантливый, человек сильной воли и крепкого ума, но его сгу­
била бурса..., как она сгубила сотни и сотни несчастных людей» (363).
Помяловский показывает, однако, что основное зло бурсы заключалось
не только в начальниках и учителях, не только в методах, но и в самих
предметах преподавания — разнообразных «божественных науках». Он
прямо говорит, что никто не стал бы учить их по доброй воле. «Если бы
Лобов, Долбежин, Батька и Краснов не употребляли противоестественных
и страшных мер преподавания, то, уверяю вас, редкий бурсак стал бы
учиться, потому что наука в бурсе трудна и нелепа» (398).
Польза от преподававшейся в бурсе богословской схоластики могла
быть, по словам Помяловского, только одна. Видя в каждом уроке «злейшего
своего врага», насильно завладевшего его мозгами, умный бурсак открывал
в учебниках «множество чепухи и безобразия» и тем самым развивал в себе
критицизм и аналитические способности. «И не догадывались богомудрые
педагоги, — читаем в непропущенном цензурой отрывке «Очерков» Помя­
ловского,— что многие хорошие ученики относились к их учебникам, как
психиатр относится к печальному явлению сумасшествия. Вот чем и
объясняется то странное обстоятельство, каким это образом из бурсы выхо­
дят так много дельных и даровитых людей, несмотря на то, что они погло­
щали учение, ставшее посмешищем всех образованных людей» (439).
Когда Помяловский писал «Очерки бурсы», от былой его религиоз­
ности не осталось и следа. Многочисленные насмешки над религиозными
обрядами, таинствами и пр. обильно рассыпаны во всем произведении. Пол­
ное равнодушие бурсаков к религии и их кощунства не вызывают со сто­
роны писателя никакого осуждения; напротив, он весьма сочувственно и
с добродушным юмором передает их. Помяловский произносит подобные ко­
щунства и от своего собственного имени. Так, например, первая порка
Карася иронически описана как своеобразный религиозный обряд.
Помяловский хотел в своих «Очерках» нарисовать и самую обстановку
духовной школы, и то, как одни бурсаки гибли благодаря ей, а другие, во­
преки ей, в борьбе с нею, находили в себе силы, чтобы пойти по новому
пути. В конце второго очерка он обещал, что покажет дальше и «добрые
задатки для будущего в жизни бурсаков», что бурса будет в его «Очерках»
постепенно прогрессировать и изменяться (382). Речь идет здесь, конечно,
не о внутреннем улучшении бурсы и бурсацкой науки, в возможность кото­
рого Помяловский совершенно не верил, а о проникновении в бурсу новых,
враждебных ей начал, которые мало-помалу освобождали многих бурсаков
от ее тлетворного влияния и приводили их в лагерь демократии.
35*

548

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Одной из тем дальнейших очерков и должна была быть эволюция кри­
тически мыслящих бурсаков. В осуществленной части произведения писа­
тель успел лишь намекнуть на эту тему. В очерке «Бегуны и спасенные
бурсы», характеризуя разные типы бурсаков и с ненавистью отзываясь
о религиозном фанатизме и ханжестве, Помяловский теплыми словами об­
рисовал «бурсаков материалистической натуры». «Когда для них наступает
время брожения идей, — говорит он, — возникают в душе столбовые во­
просы, требующие категорических ответов, начинается ломка убеждений,
эти люди, силою своей диалектики, при помощи наблюдений над жизнью
и природой, рвут сеть противоречий и сомнений, охватывающих их душу,
начинают читать писателей, например вроде Фейербаха..., после того они
делаются глубокими атеистами... Вначале этим бурсакам жаль вечности,
которую им, в качестве материалистов, приходится отрицать, но потом они
находят в себе силы помириться с своим отрицанием, успокоиваются духом,
и тогда для бурсака-атеиста нет в развитии его попятного шага»
(462—463).
о
Всё здесь чрезвычайно существенно для характеристики взглядов са­
мого Помяловского: и свидетельство о трудностях перестройки миросозер­
цания, и ссылки на «наблюдения над жизнью и природой», которые спо­
собствуют разрушению религиозных представлений, и упоминание Л. Фейер­
баха, самое имя которого было запретным в России в 50—60-е годы.
Помяловский несколько раз подчеркивает, что в «Очерках бурсы» он
всё время остается на почве фактов и что в них нет ничего вымышленного.
И непосредственное читательское впечатление, и целый ряд свидетельств и
воспоминаний целиком подтверждают это утверждение писателя. Фактиче­
ская точность «Очерков бурсы» не ограничивает, однако, их значения
узкими пределами тех единичных фактов, которые послужили для них
исходным пунктом. В этом их существенное отличие от рядовых бытовых и
этнографических очерков 50—60-х годов. В «Очерках бурсы» мы имеем
дело отнюдь не с фотографическим, внешним воспроизведением действи­
тельности. Правильно и точно переданные факты освещались в них, как и
во всяком подлинно реалистическом произведении, живой мыслью писа­
теля, были подняты на большую высоту социального и художественного
обобщения.
Помяловский принадлежит к тем писателям 60-х годов, в творчестве
которых мрачные стороны российской действительности показаны в тесной
связи со всей социальной системой. Значение «Очерков бурсы» выходило
далеко за пределы обозначенной в заглавии темы. В бурсе отразились про­
извол и насилие, безраздельно господствовавшие в самодержавно-бюрокра­
тической России, и потому ненависть к педагогам-тиранам сливалась в со­
знании Помяловского с ненавистью ко всему общественному строю, при
котором было возможно подобное издевательство над человеком. Злые
насмешки над «божественными науками», являвшимися идеологическим
оправданием тогдашних социально-политических порядков, также не могли
восприниматься иначе, как решительное отрицание всех этих порядков.
Если в «Бегунах» Помяловский говорит, что «и в других учебных заведе­
ниях, а не только в бурсе, царила дремучая ерунда и свинство» (слова эти
были выброшены цензурой), то в пятом, неоконченном очерке мы находим
другую, более широкую и еще более выразительную формулу (тоже иска­
женную цензурой): «при нелепых порядках, существовавших почти везде
на Руси» (444, 479). Не следует думать, что слова эти, равно как и все
«Очерки», обращены только в прошлое. Так пытались осмыслить произве­
дение Помяловского некоторые современники, желая смягчить оставленное

ПОМЯЛОВСКИЙ

549

им тяжелое впечатление. Между тем весь материал «Очерков» решительно
противится подобному толкованию, да и биографические данные об их
авторе находятся с этим в резком противоречии. Именно во время писания
«Очерков» Помяловский, под влиянием целого ряда фактов общественной
жизни, свидетельствовавших о наступающей реакции, окончательно убе­
дился в том, что «в жизни та же бурса».1
В русской литературе середины XIX века есть классические произве­
дения о детстве—«Детство» Л. Н. Толстого и «Детские годы Багровавнука» С. Т. Аксакова. В них детство описано радостными, светлыми кра­
сками. «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не лю­
бить, не лелеять воспоминаний о ней?» — восклицает Толстой.2 «Ты, золо­
тое время детского счастья, память которого так сладко и грустно волнует
душу старика! Счастлив тот, кто имел его, кому есть что вспомнить!» —
пишет Аксаков в своих * «Воспоминаниях»,3 являющихся продолжением
«Детских годов». Своеобразным «Детством» Помяловского являются его
«Очерки бурсы». Но в них нет и намека на такие краски и настроения;
ненависть и злобу возбуждают у Помяловского воспоминания об исковер­
канном детстве. И он сознательно противопоставляет свое детство детству,
описанному Толстым и Аксаковым, условия, в которых рос плебейский ре­
бенок, картине воспитания барича. В уста своего автобиографического героя
Карася он вкладывает такие слова: «Все уверены, что детство есть самый
счастливый, самый невинный, самый радостный период жизни, но это
ложь...» (425). Рассказав о горестных приключениях одного бурсака, По­
мяловский иронизирует: «Вот так младенчество — лучшая пора нашей
жизни!». Эти слова находят себе полное соответствие в произведениях Не­
красова; в его стихотворении «Родина» есть аналогичные иронические нотки:
Воспоминания дней юности — известных
Под громким именем роскошных и чудесных. —
Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,
Во всей своей красе проходят предо мной...

В центре «Детства» Толстого и «Детских лет Багрова-внука» Акса­
кова стоит автобиографический герой — ребенок, его переживания, созрева­
ние его сознания. От его имени ведется повествование; при этом рассказы­
вается только о том, что видит и знает герой; окружающие его люди, вещи
или явления даны сквозь призму его восприятия и описываются преиму­
щественно в той мере, как это необходимо для раскрытия его психики.
Признавая большую познавательную ценность «Детских годов», До­
бролюбов в то же время подчеркивал, что Аксаков «всегда отличался более
субъективной наблюдательностью, нежели испытующим вниманием в отно­
шении к внешнему миру.. . По природе своей и по первоначальному воспи­
танию. .. автор вовсе не принадлежал к числу детей, рано втягивающихся
в практическую жизнь и с первых дней жизни изостряющих все свои спо­
собности для живого и пытливого наблюдения ее явлений. Круг интересов
маленького Сережи долгое время был ограничен только миром внутреннего
чувства, и из внешнего мира он обращал внимание только на то, какое ощу­
щение— приятное или неприятное — производили на него предметы».4

’
2
3
4

Н.
Л.
С.
Н.

Г. Помяловский, Полное собрание сочинений, т. I, 1935, стр. XLI1I.
Толстой, Полное собрание художественных произведений, т. I, 1928, стр. 71.
Т. Аксаков, Избранные произведения, М.—Л., 1949, стр. 241.
А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, 1934, стр. 248, 251.

550

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

В центре большой повести, задуманной Помяловским вскоре после
окончания семинарии, тоже должен был стоять явно автобиографический
герой, которого он предполагал провести через все ужасы бурсы. Именно
история ребенка должна была составлять основу произведения. Но Помя­
ловский не пошел по пути воссоздания детского восприятия. Он изображает
окружающую героя действительность объективно, как среду, в которой
растет и развивается ребенок.
Когда в 1862 году Помяловский вернулся к произведению о бурсе и
вплотную приступил к его осуществлению, он, кроме того, отказался от
объединения очерков вокруг центрального автобиографического героя, кото­
рый должен был быть осью первоначального замысла повести о бурсе.
Одной из основных линий переделки очерка «Долбня» (первая редакция
«Зимнего вечера в бурсе») и было устранение Данилушки как главного
героя.
Не только «Зимний вечер», но и «Очерки бурсы» в целом лишены
главного героя, история которого являлась бы сюжетным стержнем всего
произведения. «Главное действующее лицо настоящего очерка — Карась»,—
этими словами начинаются «Бегуны и спасенные бурсы». Но это касается
только «Бегунов». Во втором очерке Карасю уделено лишь полстраницы,
и говорится о нем, как об эпизодическом лице, а в первом и третьем его имя
только упоминается. И хотя «Бегуны и спасенные бурсы» — самый большой
и, может быть, самый значительный очерк, в общем замысле произведения
он всё же занимает равноправное с другими очерками место. Бурсацкие
нравы, бурсацкая педагогика, масса бурсаков и их учителя — всё это отнюдь
не является только фоном для истории Карася.
Бытовые сцены и зарисовки сменяются в «Очерках» портретами от­
дельных бурсаков, вставными историями, воспоминаниями о прошлом
и т. д., и в результате перед нами широкая, пестрая картина бурсацкой
жизни, яркая галерея многочисленных разнообразных типов и харак­
теров.
Сюжет «Очерков бурсы» подчеркнуто прост, и их персонажи противо­
стоят друг другу не как участники каких-нибудь запутанных событий,
а прежде всего как характеры, как типы. Противопоставление и сближение
персонажей (например, Тавля и Гороблагодатский в «Зимнем вечере»;
в «Бурсацких типах» — Лобов и Долбежин, из которых первый сближается
с Тавлей, а второй с Гороблагодатским), а затем смена сцен разной
окраски — мрачных комическими и т. д. — очень ощутимы в «Очерках
бурсы». Сближением и столкновением отдельных мотивов и эпизодов Помя­
ловский достигает подчас яркого художественного эффекта. В «Бурсацких
типах» Долбежин сечет бурсака, раздается звонок, читают молитву, и учи­
тель уходит. Краткие и как бы мимоходом сказанные слова о молитве вкли­
нены в контекст очень искусно; получается впечатление, что молитва как бы
освящает сечение. Подобных мест в «Очерках бурсы» много. Они несут су­
щественную смысловую, идеологическую нагрузку и вместе с тем выпол­
няют, естественно, композиционную роль.
«Очерки бурсы» производят на читателя впечатление свободного, ничем
не стесненного, импровизированного рассказа. В этом и состояла одна из
сторон их художественного замысла.
Своеобразная окраска языка «Очерков», его лексический состав в зна­
чительной степени определяются их тематикой. Обилие бурсацких словечек
вроде «обделать на левую ногу», «вывернуться», «на воздусях», «сугубое
раза», «вселенская смазь» и т. д. создают местный колорит произведения.
Существенной стилистической особенностью «Очерков бурсы» являются

ПОМЯЛОВСКИЙ

551

также элементы церковно-книжной речи, цитаты из «священных текстов» и
прибаутки на церковно-славянский лад.
В одном месте Помяловский отмечает, что бурсаки, «поя разные ду­
ховные канты, перемешивали их смехом и остротами» (366). Это сталкива­
ние цитат из «священных» книг с комическими замечаниями и остротами
присутствует в «Очерках бурсы» не только как объект изображения, но и
как стилистический прием самого Помяловского. Цитаты эти неоднократно
переносятся им в комический план и пародируются. Вместе с тем он вы­
смеивает, конечно, и выраженные ими религиозные понятия и представле­
ния. «И много в том месте злачнем и прохладнем паразитов, поедающих
тело плохо кормленного бурсака», — читаем в самом начале «Очерков»
(311—312); здесь включены в юмористический контекст слова молитвы, чи­
тавшейся над гробом покойника: «Господи, упокой душу раба твоего в месте
светле, в месте злачне, в месте покойне».
Об учителе арифметики Ливанове Помяловский пишет, что существо­
вал, «собственно говоря, не один Ливанов, а два или, если угодно, один,
но в двух естествах— Ливанов пьяный и Ливанов трезвый». И дальше еще
несколько раз: «Братцы, Ливанов в пьяном естестве» и т. д. (449). Цензор
всюду вычеркнул «естество» и заменил его «видом», вытравив таким обра­
зом всю остроту этих мест. Кощунственное, богохульное сравнение пьяницы
Ливанова с Христом, сыном божиим, — «единым», но «в двух естествах»,
божеском и человеческом, — является злой пародией на один из основных
догматов христианства.
«Очерки бурсы» произвели на современников, да и на последующие по­
коления читателей, огромное впечатление. Как и следовало ожидать, реак­
ционные круги русского общества встретили их в штыки. Особенно резко
реагировали представители реакционного духовенства, всячески стремив­
шиеся сохранить в тайне всё, что творилось в стенах духовной школы.
Оценки представителей либерального лагеря не столь грубы по своему
тону, но в общем, за немногими исключениями, также отрицательны. Весьма
показателен отзыв Н. Д. Хвощинской. Она сама написала роман из жизни
семинаристов, но написала, как было отмечено выше, совсем по-иному. Хвощинская обвиняла Помяловского в якобы допущенных им преувеличениях,
сгущении красок и пр. По ее мнению, он изобразил бурсаков не жертвами
дикой системы воспитания, а людьми жестокими и испорченными по самой
своей натуре.1 То же самое писал и П. В. Анненков, утверждавший, будто
в «Очерках бурсы» одинаково отвратительными показаны и палачи-педа­
гоги и их жертвы-бурсаки.2 Разумеется, всё это неверно. Читая «Очерки
бурсы», мы явственно ощущаем симпатии автора и сами проникаемся ими:
мы ненавидим вместе с ним бурсацкую науку и бурсацких учителей и сочув­
ствуем протесту бурсаков, хотя он и проявляется большей частью в диких
формах. Помяловский, в отличие от Хвощинской, меньше всего думал о бес­
плодном, пассивном чувстве жалости к бурсакам. Своими поистине страш­
ными картинами он хотел возбудить ненависть к людям и условиям, поро­
ждающим подобные нравы, и способствовать уничтожению этих условий.
Помяловским руководили побуждения, сходные с теми, которые через пол­
столетия после него были замечательно охарактеризованы Горьким.
«Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, — писал
Горький в «Детстве», — я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить
1 В. Поречников. Провинциальные письма о нашей литературе. «Отечественные
записки», 1862, т. 144, № 10, отд. III, стр. 247—248.
2 П. Анненков. Современная беллетристика. «С.-Петербургские ведомости», 1863,
№ 5, 6 января.

552

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

об этом? И, с обновленной уверенностью, отвечаю себе — стоит; ибо это —
живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, кото­
рую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать ее из памяти,
из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной».1
Совершенно иначе, чем критики либерального лагеря, подошел
к «Очеркам бурсы» Писарев в своей статье «Погибшие и погибающие». Пи­
сарев правильно понял Помяловского, когда утверждал, что в бурсе нет
никаких задатков развития, а смягчение наказаний, улучшение гигиениче­
ских условий и т. п. ни к чему не приведут. «Всё это, конечно, значительно
облегчит участь бурсаков, — писал он, — но основное зло бурсы останется
нетронутым, потому что оно неизлечимо. Это основное зло заключается
в той антипатии, которая существует между умами учеников и бурсацкой
наукой. Эту антипатию невозможно искоренить, потому что бурсацкую
науку невозможно сделать привлекательной. .. Общество интересуется со­
всем не тем, что интересовало его несколько столетий тому назад. То, что
оставляется без внимания лучшими умами и самыми блестящими талантами,
поневоле облекается в такие сухие и черствые формы, которые никому не
могут нравиться и которые приходится навязывать ученикам на­
сильно. . .».2
В статье Писарева есть соответствия также с грустными словами Помя­
ловского: «В жизни та же бурса». Бурса — не какой-нибудь особенно тем­
ный уголок русской действительности, не последнее убежище грязи и мрака,
а одно из «самых невинных проявлений нашей повсеместной и всесторонней
бедности и убогости».3 Если принять во внимание тогдашние цензурные
условия, то станет ясно, что Писарев говорил о несправедливости и обре­
ченности всего социального строя России.

4
Одновременно с «Очерками бурсы», в 1862—1863 годах, Помяловский
работал над романом «Брат и сестра». Это должно было быть очень боль­
шое произведение, но написана была только сравнительно небольшая часть,
и из нее тоже не всё дошло до нас. Однако и по сохранившимся отрывкам
мы можем судить о том, насколько значительным был этот замысел.
В «Брате и сестре» Помяловский обращается к широкому потоку жиз­
ненных явлений; он хочет узнать, чем и как живут люди, понять и оценить
социальные отношения и законы, которые господствуют в окружающей его
действительности, изобразить и верхи и низы современного ему общества.
Жгучие социальные вопросы впервые в таком масштабе и с такой остротой
предстали его сознанию.
Центральный персонаж романа Потесин в значительной мере является
продолжением Череванина.
Потесин — сын небогатых провинциальных помещиков. За участие
в студенческих беспорядках его исключили из университета, и он отпра­
вился в Петербург «с желанием трудиться и приносить пользу». Дядя-гене­
рал отсоветовал ему поступать в университет и определил на службу чинов­
ником. Он ввел Потесина в аристократический круг. Однако Потесин, хотя
«был барской крови, но закал души его был мужицкий» (499). С детства,
«слушая сказки и песни народа, играя с мужичонками в разные игры, он
полюбил народ, и тогда уже у него стал складываться особый взгляд на
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 13, 1951, стр. 185.
2 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. II, 1935, стр. 464—465.
3 Там же, стр. 422.

ПОМЯЛОВСКИЙ

553

мужика, — он понимал его. Он видел предрассудки и суеверия, бездольную
бедность и пьянство, замкнутость и глубоко скрытое в душе ожесточение,
но понимал, что первые истекают из положения мужика: ни от кого нет ему
защиты, и простолюдин обращается поневоле к разным домовым и ле­
шим. ..; что в вине он топит свое горе. Эта среда переделала натуру Потесина в мужичью; она, по своей сущности, и осталась мужичьей» (488).
Большое влияние на образ мыслей Потесина оказала также семья сослан­
ного на каторгу революционера, с которой он познакомился, еще будучи
гимназистом.
В кругу своих богатых родственников Потесин чувствует себя чужаком
и вскоре окончательно порывает с ними. Потесин шаг за шагом разочаровы­
вается в «образованном обществе» и спускается всё ниже по социальной
лестнице. Он перебирается в «большую квартиру», заселенную обществен­
ными низами, втягивается в жизнь ее обитателей, стремится помочь им, но
безуспешно. В конце концов он теряет всякую веру в свои силы, спивается
и, вернувшись к родителям, умирает от чахотки.
Описывая с искренним сочувствием и теплотой во многом близкого ему
Потесина, Помяловский как бы говорил: общественные условия, в которых
мы живем, настолько ужасны, что даже таких честных людей, как Потесин,
они нередко доводят до полного опустошения.
Замысел романа был очень широкий. Потесин и его сестра должны
были связать ряд типов, эпизодов, бытовых зарисовок — начиная с аристо­
кратических салонов и кончая «знаменитыми домами Сенной площади»,
гнездом нищеты и преступного мира, упоминание о которых мы встречаем
еще на первой странице «Молотова». Потесина тянут к себе люди, вышиб­
ленные из жизни, не могущие найти в ней при данных социальных условиях
никакого места. Все его, а вместе с ним и Помяловского, симпатии на сто­
роне этих деклассированных людей. Именно то обстоятельство, что они
страдают от социальных противоречий своего времени, что на них сказы­
вается всё неустройство современного общества, и возбуждает пристальный
интерес писателя и его добрые чувства к ним.
Перед нами целая галерея этих людей, обитателей «большой квар­
тиры», где поселился Потесин: певчий, ненавидящий бар, франтов и
богачей, пьющий запоем и с возмущением говорящий доктору, что болезни
в России не лечатся, а наказываются; «захудалый род» — князь Ремнищев,
полуидиот, которого всячески старается поддержать Потесин; голодные
дети, сидящие без куска хлеба. В этой центральной части романа Помялов­
ский хотел показать читателю еще более страшную нищету, жизнь столич­
ного дна, кабаки, ночлежки, притоны, публичные дома. Работая над «Бра­
том и сестрой», Помяловский посещал трущобы Сенной площади и воочию
видел и своих будущих героев, и ту обстановку, в которой они жили. Роман
строился на реальном, фактическом материале.
Не «экзотика» материала привлекала Помяловского, как она привле­
кала Вс. Крестовского в «Петербургских трущобах». Дух литературщины
был совершенно чужд ему. Исходным моментом творчества Помяловского
всегда были волновавшие его явления действительности и возникавшие
в связи с ними сложные, часто не разрешимые для него вопросы.
Во время писания «Брата и сестры» Помяловский яснее, чем когдалибо, понимал, что мелкие и чисто внешние преобразования ни к чему не ве­
дут. «Лукава жизнь человека, и зорко надо вглядываться в нее, чтобы опре­
делить ее. Люди часто делают реформы в буквальном смысле, т. е. усвоивают новые формы жизни, а дух ее остается прежний» (500). Герой романа
чувствует всю нелепость надежд на уничтожение социальной несправедли-

554

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

вости при помощи борьбы с отдельными «мерзавцами», между тем более дей­
ственные пути борьбы были Потесину не известны. Он гибнет, запутавшись
в противоречиях между необходимостью как-то действовать и сознанием
полной непригодности известных ему путей, в противоречиях, из которых не
мог вывести своего героя и сам Помяловский. Ужас перед окружающей
писателя действительностью и ненависть к господствующим в ней звериным
законам пронизывают всё произведение. Порой из уст писателя раздаются
подлинные вопли. Такова производящая потрясающее впечатление концовка
«Брата и сестры», собирающая в один фокус весь идейно-художественный
смысл романа: «Господа! Страшно жить в том обществе, где подобные
жизни совершаются сплошь и рядом!..» (548). Таким же воплем является
у Помяловского даже пейзаж:
«Ночь точно опьянела и сдуру, шатаясь по городу, грязная, злилась и
плевала на площади и дороги, дома и кабаки, в лица запоздалых пешеходов
и животных. . . На небе мрак, на земле мрак, на водах мрак. Небо разо­
рвано в клочья, и по небу облака, словно рубища нищих, несутся. Несчаст­
ные каналы, помойные ямы и склады разной пакости в грязных дворах род­
ного города, где лежит гниль и падаль, — дышат, дышат и отравляют воз­
дух миазмами и зловонием, а в этом зловонии зарождается мать-холера,
грядущая на город с корчами и рвотой...» (542).
Это та . ночь, когда Потесина выгнали из «большой квартиры» и он,
лишенный крова и куска хлеба, во всем разочарованный и больной,
с мыслью о самоубийстве, метался по улицам Петербурга. Горячий протест
против жестоких социальных противоречий большого города, которым про­
низан пейзаж Помяловского, сближает его пейзаж с петербургским пейза­
жем повестей Салтыкова 40-х годов и Некрасова, уже в ранних произве­
дениях которого звучат аналогичные ноты (см., например, рассказ Некра­
сова «Макар Осипович Случайный»).
Помяловский рос как художник. От «Мещанского счастья», где еще
ощущается тургеневское влияние, через «Молотова» и «Очерки бурсы» он
пришел к замыслу большого, по разнообразию и остроте материала и цен­
тральной идее, социального романа, в котором должны были найти свое
место и свое применение и очерковый материал, и очерковая манера
письма. Чем дальше, тем всё с большей свободой Помяловский обращался
с жизненным и языковым материалом и всё больше овладевал умением реа­
листически изображать людей. Избегая схематичности в построении харак­
теров, он вместе с тем неизменно показывал и подчеркивал социальную ти­
пичность своих героев. «Облагороживающий слог» (слова Помяловского)
был органически неприемлем для Помяловского вообще и, в частности, при
изображении людей. Но писатель в то же время сознательно руководился
следующим принципом: «Это вообще ложное понятие, которое у нас про­
поведуется, что взяточник непременно пьяница, разбойник, груб, не читает
книг и проч.» (497). Помяловский умел изобразить классово чуждый ему
персонаж, не наделяя его решительно всеми человеческими недостатками,
но вместе с тем обнаруживая и показывая в конкретных проявлениях его
классовую сущность.
Своеобразной попыткой преодоления мрачных настроений «Брата и
сестры» были в известной степени «Поречане». Это очень яркий рассказ из
хорошо знакомой писателю охтенской жизни. Уверенность рисунка, сочность
красок, тонкая ирония свидетельствуют о мастерстве писателя. От ужасов
«Брата и сестры» он уходит в атмосферу патриархальных нравов поречан.
В этом «дивном уголке земли» много дикости и жестокости, но поречане
в изображении Помяловского — цельные, упорные и независимые характеры.

ПОМЯЛОВСКИЙ

555

Им чужды метания и мучения, которыми полна жизнь людей, описанных
в «Брате и сестре». Словно Охта тысячами верст отделена от Сенной пло­
щади.
~
Иным представляется замысел романа «Каникулы», или «Гражданский
брак», предназначавшегося для «Современника». Помяловский с воодушев­
лением рассказывал о нем приятелям незадолго до своей смерти. Он хотел
изобразить «мнимых передовых людей», которые «прикрывают именем про­
гресса один грязный цинизм». «На нас клевещут, — говорил он, — и наша
честь требует, чтобы с молодого поколения сняли то пятно, которое кладут
на него эти лица. Всякая сила вызывает непременно множество бездарных
подражателей, однако по этим бездарностям общество судит об оригиналах
и приобретает недоверчивость к ним. Надо доказать им, что они не наши,
что наши стремления не те».1 Мы слишком мало знаем об этом замысле
Помяловского, чтобы говорить о нем с полной уверенностью. Но есть осно­
вания думать, что если «Поречане», несмотря на всю талантливость рас­
сказа, являются своеобразным отдыхом от тревоживших сознание писателя
вопросов, то в «Гражданском браке» он мог найти и ответ на них, еще бо­
лее тесно сблизившись с идеями «того светлого и честного люда, который
известен под именем „новых людей“».2
В этой связи необходимо остановиться и на отрывке «Андрей Федорыч
Чебанов», написанном Помяловским в последний год его жизни и первона­
чально связанном с «Братом и сестрой». Центральным персонажем «Чеба­
нова» является учитель-плебей Лесников, служащий, подобно Молотову,
в помещичьей семье. Тема этого произведения — тепличное воспитание бар­
чонка, которого тщательно охраняют от всякого труда и усилий мысли.
В противовес родителям Андрюши и его гувернерам — французу и немцу,
стремившимся оторвать ребенка от родной почвы и привить ему космополи­
тические взгляды (слово «космополит» Помяловский употребляет в том же
смысле, как в наши дни), Лесников хочет возбудить в мальчике любовь
к родному народу и родной стране и сообщить ему не внешний лоск, не
отвлеченные знания, а именно то, что ему пригодится в практической жизни.
Презрение ко всему русскому и преклонение перед всем иностранным
только потому, что оно иностранное, вызывают у Лесникова резкий отпор,
причем он оценивает эти враждебные ему тенденции, как характерные черты
дворянского класса. С другой стороны, Лесникову совершенно чуждо и сла­
вянофильство с его мнимым народолюбием, превознесением идиллических
отношений между помещиками и крестьянами и идеализацией народной
темноты, в которых Помяловский видел иной вариант тех же антинародных,
барских взглядов, следуя в этом отношении за Белинским, Чернышевским
и Добролюбовым. Помяловский подчеркивает, что, всей душой любя рус­
ский народ, Лесников отнюдь не был славянофилом. Таким образом, перед
нами набросок портрета демократа-разночинца 60-х годов.
В равной степени враждебный и западничеству, и славянофильству,
Лесников вместе с тем противостоит и идейно ему близкому, но отчаявше­
муся и во всем разочаровавшемуся Потесину. Лесников не только любит и
понимает народ, но и верит в народные силы и лучшее будущее.

5
Было бы ошибкой утверждать, что Помяловский, даже в последние
годы своей жизни, стоял на идейном уровне руководителей «Современника».
1 Н. Г. Помяловский, Полное собрание сочинений, т. I, 1935, стр. XLV.
2 Там же.

556

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Центральный момент идеологии революционной демократии 60-х годов —
идея крестьянской революции — была вне поля зрения Помяловского. Он
искренно симпатизировал крестьянству, как одному из угнетенных классов
русского общества, однако в своих социальных устремлениях исходил в пер­
вую очередь из интересов «бедного разряда разночинцев» (485). Отвергая
все основы социального строя России, Помяловский не имел отчетливого
представления о тех средствах и путях борьбы, которые могли бы коренным
образом переделать ненавистную ему действительность.
Но если Помяловский и не стоял на уровне революционных идей Чер­
нышевского, то, без всякого сомнения, он был подлинным и пламенным де­
мократом. Писатель был непримиримым в своих антикрепостнических тен­
денциях, видел волчью природу капиталистов (Потесин в «Брате и сестре»
называет их ворами и разбойниками), был неспособен ни на какие сделки
с совестью. Демократизм Помяловского выражал настроения городской
бедноты, но был созвучен вместе с тем настроениям крестьянских масс, ко­
торые страдали под двойным гнетом — пережитков крепостничества и новых
форм капиталистической эксплуатации. В общественно-литературной борьбе
60-х годов радикальные демократы, подобные Помяловскому, не задумыва­
лись, куда обратить свои симпатии и антипатии; у них и у руководителей
«Современника» были общие друзья и враги. Когда осенью 1862 года в про­
граммном объявлении «Времени» появились резкие нападки на «свистунов»
и «теоретиков», причем под этими кличками имелись в виду идеологи рево­
люционной демократии, демократическая журналистика, и в первую очередь
приостановленный правительством «Современник», Помяловский немедленно
порвал с журналом Достоевского. «Не сходясь с программой Вашего жур­
нала по идее, — писал он М. М. Достоевскому, — я не могу в нем участво­
вать. Вследствие этого мои очерки не будут у Вас печататься».1
Произведения Помяловского теснейшим образом связаны со своей эпо­
хой. При этом колорит эпохи сообщается им не отдельными упоминаниями
с злободневных событиях, а общей идейной атмосферой, которая так ощу­
тительна в его творчестве. Ряд важнейших проблем — проблема взаимоотно­
шения «плебейства» и «барства», проблема жизненного призвания разно­
чинца, проблема «мещанского счастья», женский вопрос, сущность либера­
лизма и т. п. — остро поставлен в его повестях, очерках, фрагментах не осу­
ществленных полностью замыслов. Он проявил большую чуткость к акту­
альным проблемам своего времени и смелость в их постановке, свойствен­
ную крупным художникам.
Это были новые проблемы, выдвинутые ходом общественного развития
и требовавшие своего разрешения. Ответа на них не давала литература
предшествующих десятилетий.
«.. .Там, в книгах, люди живут не по-нашему, — говорит Помяловский
устами Нади Дороговой, — там не те обычаи, не те убеждения; большею
частию живут без труда, без заботы о насущном хлебе. Там всё помещики —
и герой-помещик, и поэт-помещик. У них не те стремления, не те приличия,
обстановка совсем не та. Страдают и веселятся, верят и не верят не по-на­
шему. .. Барина описывают с заметной к нему любовью, хотя бы он был и
дрянной человек; и воспитание и обстоятельства разные, всё поставлено на
вид; притом барин всегда на первом плане, а чиновники, попадьи, учителя,
купцы всегда выходят негодными людьми, безобразными личностями,
играют унизительную роль, и, смешно, часто так рассказано дело, что они
и виноваты в том, что барин худ или страдает» (241).
1 Н. Г. Помяловский, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 274.

ПОМЯЛОВСКИЙ

557

Помяловского интересовали другие люди и другой быт. Бурсак, чинов­
ник, ремесленник, житель петербургского «дна» — вот кто занимал вообра­
жение писателя. «Надоело мне это подчищенное человечество, — говорил
он, — я хочу узнать жизнь во всех ее видах, хочу видеть наши обществен­
ные язвы, наш забитый, изможденный нуждою люд.. .»Л Одной из цен­
тральных задач, которую Помяловский поставил перед собой, было созда­
ние типического образа «нового человека», нового «героя своего времени»
из разночинной среды.
Помяловского не интересовали те «вымышленные бедствия и романти­
ческие чувствования», которые, по словам «Современника», перестали зани­
мать общество. «. .. Описание реальных страданий и реальных радостей, —
читаем в одной рецензии 1863 года, — несравненно более раздражает мысль
и чувство, чем всевозможные хитро придуманные сцепления обстоятельств,
выходящих из ряду вон... Современный писатель ставит обыкновенно своих
героев на реальную почву, показывает реальные препятствия, с которыми
они должны бороться, а также коренные причины этих препятствий, лежа­
щие во всей совокупности общественных условий и в самом человеке, как
продукте этих условии»/
Слова о современном писателе вполне применимы и к Помяловскому —
его стилю и проблематике. Череванин, утешая Надю, замечает, что роман
ее с Молотовым будет мирным, без «классических принадлежностей» — бе­
шеной борьбы, яда, дуэлей и пр. «В монастырь вы не пойдете, — говорит
он, — из окна не броситесь, к Молотову не убежите и не обвенчаетесь с ним
тайно, — всё это принадлежности высоких драм...» (257). «Высокие
драмы» — это для Помяловского прежде всего романы Тургенева, одна
героиня которого (Лиза из «Дворянского гнезда») ушла в монастырь,
а другая (Елена из «Накануне») тайно обвенчалась с любимым человеком.
Помяловский не переносит эти «высокие драмы» в близкую ему среду.
Он рисует не исключительные события, а обыденную жизнь. В ней есть
свои противоречия, свои трагедии. Гнет быта, власть над людьми царящих
в нем законов писатель показывает с большим искусством. Но быт интере­
сует его не сам по себе, а в первую очередь именно с точки зрения его воз­
действия на человека. Исходя из убеждения, что человек является продук­
том семейных и общественных условий, он в своих произведениях уделяет
очень много внимания воспитанию и формированию личности. Рисуя образы
Молотова, Нади, Дорогова, Потесина и многих других своих героев, он со­
общает их «предисторию», рассказывает, как постепенно складывался их
характер.
Нравы и среда, описанные Помяловским, подчас очень грубы. Но та­
кова была жизнь, и люди, обвинявшие в этом писателя, выражали идеоло­
гию тех, кто был заинтересован, чтобы темные стороны российской дей­
ствительности не были показаны во всей их неприглядности. Предвидя по­
добные нападки, Помяловский в предисловии к роману «Брат и сестра» на­
ходит нужным предупредить читателя, что если он «слаб на нервы и в ли­
тературе ищет развлечения и элегантных образов», то пусть лучше отложит
его книгу. Разоблачение «гнойной язвы нашего — да, нашего общества»
(485) — вот цель его романа. Он сравнивает работу писателя с работой
врача, изучающего сифилис и гангрену, и стряпчего, изучающего преступ­
ный мир; их ведь никто не называет циниками. «Позвольте же и писателю
принять участие в этой же самой работе и таким образом обратить внима1 Н. Г. Помяловский, Полное собрание сочинений, т. I, 1935, стр. XLI.
2 «Современник», 1863, т. 97, № 7, отд. II, стр. 37—38 (рецензия на «Казаки»
Л. Н. Толстого).

558

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ние общества на ту массу разврата, безнадежной бедности и невежества,
которая накопилась в недрах его» (485). Это замечательное предисловие
к роману является своего рода манифестом художника-демократа. В нем
изложена программа того сурового реализма Помяловского, о котором так
сочувственно отзывался Горький.1
Взгляды, высказанные здесь Помяловским, характерны для всей демо­
кратической литературы середины XIX века. Так, Некрасов в стихотворе­
нии «Поэт и гражданин» вложил в уста поэта следущие слова:
Без отвращенья, без боязни
Я шел в тюрьму и к месту казни,
В суды, в больницы я входил.

А в первой повести Салтыкова «Противоречия» (1847) есть программное
заявление, очень близкое по своему смыслу к предисловию Помяловского.
«Если вы человек с эстетическим чувством, с высшими взглядами на
жизнь, — иронически обращается Салтыков к своему читателю, — если
в природе вы хотите изучать только изящную ее сторону — и не подходите
близко к этим грязным существам: они слишком оскорбят нежные органы
ваши. Если же, напротив, вы хотите знать жизнь во всех ее явлениях...,
в таком случае вы последуете за мною и с любовью будете изучать мелкую,
кропотливую жизнь этих выродившихся людей, и — кто знает? — может
быть, из этого изучения что-нибудь да и выйдет!».2
И самые объекты изображения, и идеологическая направленность твор­
чества Помяловского определили его нередко резкий, обильный «прозаизмами», нарочито шероховатый язык. Писарев высмеивал критика Н. И. Со­
ловьева, который требовал от Помяловского, «чтобы тот выводил на сцену
облагороженных бурсаков, а не таких, которые говорят: отчехвостить, сти­
ли б о нить, смазь вселенская и т. д.». «Помяловский, — писал он, — всегда
говорит резкими и грубыми словами о том, что резко и грубо в действи­
тельности. . .».3 Это пренебрежение ко всяким поэтическим украшениям
речи и суровая ее простота являются одной из отличительных особенностей
демократической литературы 60-х годов. Чернышевский писал в романе
«Что делать?»: «...люблю называть грубые вещи прямыми именами гру­
бого и пошлого языка, на котором почти все мы почти постоянно мыслим
и говорим.. .».4 Эта «грубость» противостояла чуждому демократической
литературе лакирующему действительность «облагораживающему] слогу».
О какой «грубости» идет речь, видно из той характеристики жаргона дворян­
ской аристократии и верхних слоев буржуазии, которую дает И. В. Сталин
в своей работе «Относительно марксизма в языкознании». Характерным
признаком этого жаргона является «некоторое количество выражений и обо­
ротов речи, отличающихся изысканностью, галантностью и свободных от
„грубых44 выражений и оборотов национального языка.. .».5
Вопросы, поставленные в произведениях Помяловского, настолько
близки ему, горячность уверенного в своей правоте человека так пронизы­
вает его творчество, что он подчас чувствует необходимость выйти из рамок
объективного повествования. Прерывая его, он хочет проанализировать
только что рассказанное, разъяснить читателю его смысл, выразить свое
1 М. Горький. О литературе. 1937, стр. 274.
2Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. I, 1941,
стр. 95.
3 «Русское слово», 1865, № 1, отд. II, стр. 22.
4 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XI, 1939, стр. 366.
5 И. Сталин, Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1951, стр. 14.

ПОМЯЛОВСКИЙ

559

отношение к нему. Одни из таких отступлений написаны в спокойном тоне,
другие превращаются в гневные филиппики. Эти вторжения автора в изо­
бражаемый мир, обращения к читателю, взрывы негодования, иронические
и саркастические замечания, это органическое включение элементов публи­
цистики в ткань художественного произведения — характерны не только для
Помяловского, но и для целого ряда других представителей демократиче­
ской литературы 60-х годов. Предшественницей ее в этом отношении
является художественная проза Герцена.
Еще Белинский неотъемлемыми признаками подлинно художествен­
ного произведения считал «дельность» (т. е. социально значительное содер­
жание), реалистическое изображение действительности и, наконец, наличие
авторского отношения к изображаемому. Последнее требование нашло выра­
жение в его теории «субъективности». Эти три момента получили дальней­
шее развитие в эстетическом учении Чернышевского. Не «бесконечное» и
«абсолютное», а «действительность» во всем ее многообразии — предмет
настоящего большого искусства. Не бесстрастия и незаинтересованности
в злобе дня, а «приговора о явлениях жизни» с точки зрения передовых
идей своего времени требовал Чернышевский от художника. Творчество
Помяловского отвечало этим требованиям, в значительной степени являлось
их практическим осуществлением.
Художник-новатор, воспитанный на социальных и литературных идеях
Чернышевского и Добролюбова, Помяловский опирался в то же время на
лучшие традиции русской прозы 40—50-х годов, на те ее течения, которые
связаны с основной линией развития передового искусства XIX века —
линией критического реализма.
Помяловскому, как и другим беллетристам-шестидесятникам, была
близка «натуральная школа» 40-х годов, сыгравшая существенную роль
в деле расширения и демократизации тематики. Но некоторые представители
«натуральной школы», ограничиваясь физиологическим очерком, не возвы­
шались до создания больших типических образов. Литература 60-х годов
также знает немало произведений, интересных лишь как бытовые картины.
Помяловский же не был только бытописателем. Он пошел по пути Гоголя
и крупнейших представителей реалистического романа 40—50-х годов —
Герцена, Гончарова, Тургенева, разрешавших в своих произведениях широ­
кие социальные проблемы и создававших большие типические образы.
В лице Помяловского совмещается, таким образом, и продолжатель
передовых течений русской реалистической прозы 40—50-х годов, и один из
зачинателей новой, демократической литературы.
Идейно-художественные тенденции произведений Помяловского и рас­
становка классовых сил на литературном фронте определили борьбу вокруг
его творчества враждебных друг другу мнений и оценок и позднейшую
судьбу его литературного наследства.
Даже спустя много лет после своей смерти Помяловский, как и ряд
других представителей демократической литературы 60-х годов, представ­
лял еще реальную опасность в глазах реакционных кругов русского обще­
ства. И в полном согласии с ними правительственные органы в 1884 году
включили собрание сочинений Помяловского и целого ряда других шести­
десятников в список книг, запрещенных к обращению в публичных библио­
теках и общественных читальнях. Лишь через двадцать лет запрет этот был
снят.
Кроме открыто враждебного отношения к Помяловскому, применялся
и обходный путь, путь сознательного искажения его творчества и исполь­
зования его в борьбе с близкими ему литературно-политическими тенден-

560

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

циями. Современные Помяловскому и позднейшие критики либерального
лагеря, не скупясь на похвалы его таланту, выхолащивали социальный
смысл его творчества, затушевывали остроту его социальных оценок и пре­
вращали его подчас в рядового бытописателя.
Совсем по-иному относилась к Помяловскому радикально-демократиче­
ская и революционная критика. Об этом свидетельствуют две широко из­
вестные статьи о Помяловском Писарева («Роман кисейной девушки» и
«Погибшие и погибающие»), статья о его творчестве в «Современнике»,
отзыв «Искры» В. Курочкина и др. «... Я любил радоваться на сильней­
шего из всех нынешних поэтов-прозаиков — на Н. Г. Помяловского, — писал
Чернышевский в предисловии к «Повестям в повести». — Это был человек
гоголевской и лермонтовской силы. Его потеря — великая потеря для рус­
ской поэзии, страшная, громадная потеря».1
Для демократических слоев читающей публики имя Помяловского
было всегда близко. Несмотря на запрещение выдавать его книги в обще­
ственных читальнях и публичных библиотеках, собрание его сочинений и
после 1884 года регулярно выходило каждые несколько лет. Об интересе
к творчеству Помяловского говорят такие разные источники, как дневник
поэта Спиридона Дрожжина, автобиография А. С. Серафимовича, письмо
известного украинского писателя Ивана Франко к М. П. Драгоманову, ста­
тистические отчеты библиотек до указа 1884 года и пр.
Хорошо знал и ценил Помяловского В. И. Ленин. Об этом свидетель­
ствует тот факт, что он несколько раз использовал в своих работах образы
«кисейной девушки» из «Мещанского счастья» и бурсака, наплевавшего
в кадушку с капустой/
Образы, замыслы, самое направление творчества Помяловского ока­
зали несомненное влияние на общее развитие демократической литературы
60—70-х годов и на отдельных его представителей (Ф. М. Решетникова,
Н. А. Благовещенского, А. О. Осиповича-Новодворского) и сыграли также
известную роль в процессе формирования передовых течений русской
прозы конца XIX—начала XX века. Критики указывали на родство
с Помяловским Чехова, Горького, Чапыгина и др. «Раньше, чем перейти
к Чехову, следовало бы сказать нечто о „Мещанском счастьи" и „Моло­
тове" Помяловского—он дал чеховских героев до Чехова», — читаем в за­
метках Горького по поводу учебника литературы.3 Особенно часто сопостав­
ляли Помяловского с Горьким, отмечая и сходные черты, характеризующие
общую устремленность их писательской деятельности (пристальный интерес
к миру «отверженных» и пр.), и сходство отдельных образов. Наиболее
авторитетным является, разумеется, свидетельство самого Горького. Он
много раз говорил о Помяловском в своих статьях, письмах и художествен­
ных произведениях, оценивая его как одного из интереснейших художников
60-х годов и отмечая его влияние на свое мировоззрение. Горькому был
близок самый тип писателя, одним из первых представителей которого был
Помяловский, — писателя-общественника, всегда охваченного широкими
литературными и литературно-общественными замыслами и планами.
«Я думаю, — писал он в „Беседах о ремесле", — что на мое отношение
к жизни влияли — каждый по-своему—три писателя: Помяловский, Глеб
Успенский и Лесков.
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XII, 1949, стр. 683.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 29, стр. 51 и 206; т. 20, стр. 418; т. 25, стр. 441.
3 М. Горький. Заметки на учебник литературы Г. Абрамовича, Б. Брайниной
и А. Еголина. «Правда», 1936, № 217, 8 августа.

ПОМЯЛОВСКИЙ

561

«Возможно, что Помяловский „влиял“ на меня сильнее Лескова и
Успенского. Он первый решительно встал против старой, дворянской лите­
ратурной церкви, первый решительно указал литераторам на необходимость
„изучать всех участников жизни“ — нищих, пожарных, лавочников, бродяг
и прочих.
«Сито мещанской жизни не так часто отсевает отруби, как часто отбра­
сывает прочь крупных людей, и надобно было весьма прилежно изучать
причины процесса „деклассации“, ибо эти причины красноречивее всего
говорят о ненормальном кровообращении мещанского общества, о его за­
старелых, хронических болезнях. Я думаю, что именно под влиянием этих
трех писателей решено было мною самому пойти посмотреть, как живет
„народ“».1
Высокая оценка, данная Горьким творчеству Помяловского, ярко ха­
рактеризует выдающуюся роль писателя, произведения которого вошли
в золотой фонд русской литературы.

1 М. Горький. О литературе. 1937, стр. 275—276.
36

История русской литературы, т. VIII

ГЛАВА VH

Н. Успенский
иколай Васильевич Успенский родился в мае 1837 года в селе
Ступине Ефремовского уезда Тульской губернии. Детство писа­
теля протекало в бедной, многодетной семье сельского свя­
щенника.
Уже в юности Н. Успенский столкнулся с нуждой; он видел, что вся
«верхушка» деревни — кулаки, попы, лавочники — существует за счет
эксплуатации и ограбления мужика. В рассказе «При своем деле» Н. Успен­
ский изобразил сына деревенского причетника Прохора Бирюкова, который
с детских лет проникся отвращением к «духовному званию». Он не хочет
быть священником, живущим за счет крестьян. Подобно своему герою,
Н. Успенский стремился к сближению с мужиками и, в отличие от своих
братьев, которые, несмотря на ограниченность средств родителей, хотели
казаться «баричами», работал в поле, как крестьянин, и охотно проводил
с крестьянами свой досуг.
Годы пребывания будущего писателя в Тульской духовной семинарии
(1848—1856) способствовали углублению его конфликта со средой, из ко­
торой он вышел.
Взяточничество, пьянство, низкопоклонство, ханжество учителей, рас­
пущенность, дикие нравы, насаждавшиеся в среде бурсаков, никчемность
схоластической семинарской науки оттолкнули его от семинарии. Унизи­
тельная система физических наказаний, особенно широко применявшихся
в отношении бедных бурсаков, не могущих «задобрить» учителей, озлобляла
молодого человека. Дойдя до высшего отделения семинарии, он совсем за­
бросил ученье. Наблюдение социальных контрастов города, жизни состоя­
тельных и знатных горожан, с одной стороны, и быта голодающего рабо­
чего люда Тулы, с другой, пробуждало в бурсаке, который «глодал сухую
корку хлеба»,1 ненависть к сытым и богатым. Стихийный протест его выра­
жался подчас в злом озорстве, казавшемся окружающим бессмысленным.
Отвращение, которое питал Н. Успенский к семинарской науке и которое
побудило его уйти из высшего отделения Тульской духовной семинарии,
вовсе не означало отсутствия желания учиться вообще.
Н. Успенский, как и некоторые другие семинаристы, делал попытки
пополнить свое образование за счет чтения. Очевидно, в семинарии он по­
знакомился с современной литературой, стал читать журналы. В рассказе
Н. Успенского «Книжный магазин» содержится характерный эпизод.
Узнав о том, что в городе открылся книжный магазин, инспектор семина-

И

1 Слова самого Успенского. См.: П. К. Мартьянов. Дела и люди века. I.
СПб., 1893, стр. 238.

Н. УСПЕНСКИЙ

563

рии, с разрешения хозяина, распола­
гается в задней комнате магазина, чтобы
«вести наблюдение» за настроениями
семинаристов. В магазин входят, «стуча
сапогами», семинаристы. Один спраши­
вает «Очерки бурсы» Помяловского,
другой— «Что делать?» Чернышевского.
Эпизод, описанный здесь Н. Успенским,
относится, несомненно, к более позднему
времени, однако и во время пребывания
Н. Успенского в духовной семинарии
учащиеся нередко много читали, интере­
совались современной литературой, кри­
тикой и даже политикой. Не случайно
в 50—60-х годах многие общественные
деятели-демократы, писатели, критики и
ученые были выходцами из семинарий.
В семинарии Н. Успенский сделал пер­
вые попытки писать, опыты его носили
характер очерков — жанра, наиболее рас­
Н. В. Успенский.
пространенного в передовой литературе
Фотография (деталь). 1860-е годы.
середины 40-х годов. В этих произведе­
ниях изображался бурсацкий быт.
Н. Успенский мечтал о Петербурге как о центре культуры и просвеще­
ния. Об этом он писал в своем дневнике. Позже дневниковая запись повто­
рилась в рассказе «Брусилов».
«Петербург! Петербург! Сколько ты вдыхаешь в мою душу жизни,
святых надежд!.. Ты кажешься мне великим сокровищем... Без тебя
здесь глушат молодость. В доказательство, как я тяготею к тебе, я иду
к тебе пешком. .. Да я ли один? Мысль о тебе озаряет много сердец.. .»,—
пишет герой Успенского, повторяющий юношеские восторги автора
(Ac., I, 302)?
'
Такое представление о Петербурге могло возникнуть вследствие чте­
ния петербургских передовых журналов и произведений реалистической
литературы, выходящих в Петербурге.
Решение Н. Успенского уйти из семинарии и определиться в Медико­
хирургическую академию связано с влиянием на него материалистической
публицистики, провозглашавшей огромное значение естественных наук.
В повести Решетникова «Ставленник», рисующей быт семинарии, показано,
что уход семинаристов из духовного звания, с целью поступить в универ­
ситет или Медико-хирургическую академию, воспринимался как вольнодум­
ство и что решались на подобный шаг наиболее «развитые» семинаристы.
Однако уровень теоретической подготовки Н. Успенского был всё же
невысок. Попав в Петербург и поступив в 1856 году в Медико-хирургиче ­
скую академию, Н. Успенский не сумел найти среди студентов товарищей,
общение с которыми способствовало бы его идейному росту. Не увлекла
его и медицина.

1 Произведения Успенского цитируются по следующим изданиям: Н. Успен­
ский, Сочинения. Редакция К. И. Чуковского, т. I, изд. «Academia», М.—Л., 1933
(в тексте обозначается сокращенно Ас. и указываются том и страница); Н. В. Успен­
ский, Сочинения, тт. I—IV, М., 1883 (в тексте указываются том и страница).
36*

564

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Темные стороны петербургской жизни особенно резко бросились
в глаза материально необеспеченному юноше, восторженно идеализировав­
шему Петербург в своих мечтах. Разочаровали его и порядки в академии.
Характеризуя положение студентов академии в рассказе «Сельская аптека >,
Н. Успенский писал: «Им <студентам> нет возможности следить самим за
медициной: они ощупью и неохотно бредут за профессорами... Между тем,
эти же студенты, благоприятно поставленные к науке, могли бы подви­
гаться вперед. .. Им не дают возможности самим делать наблюдения, не
дают на это никаких средств (вы верите, что студенты могут делать откры­
тия); на половину из них не видали, да и не увидят азотной кислоты на
факте, химической соли какой-нибудь. . . Всё в шкапах и для показу. ..»
(Ac., I, 541).
~
В 1858 году Н. Успенский оставил Медико-хирургическую академию.
В том же году он поступил на историко-филологический факультет Петер­
бургского университета, который был им оставлен менее чем через год.
В мае—июне 1857 года в журнале «Сын отечества» появляются первые
очерки Н. Успенского «Старуха» и «Крестины». Эти очерки, чрезвычайно
характерные для литературной манеры писателя, прошли незамеченными.
Напечатанные в конце журнала мелким шрифтом, никак не связанные
с остальным печатавшимся здесь материалом и всем направлением жур­
нала, они затерялись в нем.
Очерк «Хорошее житье» Н. Успенский пытался напечатать в «Отече­
ственных записках», однако произведение Н. Успенского, реалистическими
красками рисующее быт современной деревни, не могло импонировать тео­
ретикам «чистого искусства» и либеральным критикам, возглавлявшим
редакцию и критический отдел «Отечественных записок». Редактор «Оте­
чественных записок» Дудышкин нашел рассказ «слишком» народным и
отказался напечатать его.
Только в некрасовском журнале «Современник», объединявшем демо­
кратические силы русской литературы, беллетристика Н. Успенского впер­
вые обрела свое подлинное звучание. Некрасов и Чернышевский оценили
особенности дарования Н. Успенского и создали ему все условия для твор­
чества. Очерки Н. Успенского печатались на видном месте в журнале.
Некрасов материально обеспечил молодого писателя. В 1858—1861 го­
дах в «Современнике» печатаются рассказы и очерки: «Хорошее
житье», «Поросенок», «Грушка», «Змей», «Ночь под светлый день»,
«Сельская аптека», «Деревенская газета», «Вечер», «Обоз», «На пути»,
«Проезжий».
Рассказы Н. Успенского появились в «Современнике» за несколько лет
до того, как в литературу вошли русские писатели-демократы шестидесят­
ники: Помяловский, Решетников, Слепцов, Левитов, Г. Успенский.
В 1861 году Некрасов предоставляет Н. Успенскому возможность со­
вершить поездку за границу. Н. Успенский посещает Париж, Рим, Неаполь,
Флоренцию, Женеву, Дьепп. Писателя поражает нищета народных
масс. Критерием при оценке культурного состояния стран Европы для него
является положение народа. О «вечном городе» Риме, вызывавшем восторги
путешественников-эстетов, Н. Успенский писал:
«Рим неприятно поражает путешественника своею грязью, мрачными
старыми домами и бедностию; на каждом шагу раздается заунывный голос:
„pover uomo, poverin’uomo“ (бедный человек). Народ римский большею
частию ходит в замасленных куртках, грязных заштопанных панталонах и
в дырявых сапогах; трудно встретить где-нибудь краснощекое свежее
лицо. . .» (III, 288).

Н. УСПЕНСКИЙ

565

В духе положений эстетики Чернышевского, оказывавшей огромное
влияние на молодого писателя, Н. Успенский смеется над эстетами, при­
ехавшими «искать прекрасного» в Италию. Он осуждает русских художни­
ков, которые «убеждены, что из русской жизни писать совершенно нечего,
и, как истинные художники, любят и грязь, и бедность, и невежество рим­
ского народа...» (III, 289).
Глядя на римскую капеллу, он обращает внимание не на архитектуру
и живопись, а на следы политической борьбы итальянского народа, нашед­
шие свое отражение на стенах здания: «...стена церкви вся испачкана и
на ней разные надписи: „Viva Garibaldi... republica!“, а выше всех этих
надписей огромное печатное объявление: „Se voi portate il nome del cristiano
il tempio del Signore respettate“. (Если вы носите имя христианина, то
должны уважать храм божий)» (III, 294).
За границей Н. Успенский встречался с Тургеневым и Боткиным.
Обоих он поразил своим «нигилизмом». С Боткиным Н. Успенский
вступил в горячий спор по поводу оценки реформы 1861 года. Либераль­
ным восторгам Боткина он противопоставил резкую критику реформы, пол­
ное неверие в то, что правительство проведет реформу действительно в инте­
ресах крестьян, и презрение к угнетателям народа с царем во главе.
Следуя за Чернышевским в оценке реформы 1861 года, Н. Успенский
тем не менее не понимал расстановки сил в политической борьбе, происхо­
дившей в России, не определил четко своего места в этой борьбе. Объек­
тивно своим творчеством служа делу революционной демократии, ненавидя
всеми силами души мир угнетения и социальной несправедливости, Н. Ус­
пенский не был революционером, не принимал участия в революционной
борьбе, не понимал ее значения.
Даже после того, как в 1861 году при помощи Некрасова Н. Успен­
ский выпустил свой первый сборник рассказов, а в «Современнике» появи*
лась гениальная статья Чернышевского «Не начало ли перемены?», в ко­
торой определялись задачи литературы на новом этапе освободительной
борьбы и значение творчества Н. Успенского, последний не сумел разо­
браться в политической ситуации и понять, что его творчество нераз­
рывными нитями связано с освободительным движением и черпает свои
силы в идеях революционной демократии.
Безразлично относясь к интересам освободительной борьбы, к нуждам
революционного движения, он пытался использовать «спрос» на свои про­
изведения, интерес к ним демократического читателя в корыстных целях,
требовал огромных гонораров, предъявлял всё большие и большие денеж­
ные претензии к Некрасову. Добиваясь удовлетворения своих непомерных
требований, Н. Успенский осыпал оскорблениями не только Некрасова, но
и Чернышевского. Следствием подобного поведения был его разрыв
с «Современником». Таким образом, в период наступления реакции на пере­
довые силы русского общества, в период жестокого подавления революцион­
ного движения в стране, подготовки арестов вождей этого движения
Н. Успенский порвал с революционной демократией.
С этого момента начинается скитальческая жизнь писателя. Ненависть
к миру «сытых» не покидала его, угнетенное положение крестьянства
продолжало его волновать. Однако своего места в литературе Н. Успен­
ский уже не мог найти. Получив диплом на звание учителя русского языка,
он переезжает с места на место, преподает в Ясной Поляне у Толстого,
в ряде провинциальных гимназий и училищ (Чернь, Балхов, Оренбург)
и в первой Московской военной гимназии (1873), которую он внезапно
оставил. Н. Успенскому были чужды карьеристские интересы. И когда

566

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

министр народного просвещения А. В. Головнин поручил ему изучить на
месте состояние школьного образования в Московской, Тульской и Орлов­
ской губерниях, он, отлично зная состояние школ в уездах, доложил ми­
нистру, что при современном положении народа, при повсеместном голоде
и обнищании «освобожденных» крестьян невозможна «более или менее нор­
мальная постановка школьного дела».
Ведя скитальческую жизнь, Н. Успенский не прекращал своей лите­
ратурной деятельности. Его рассказы и очерки появлялись в самых различ­
ных изданиях — в «Искре», «Русском вестнике», «Отечественных запи­
сках», «Детской библиотеке», «Гражданине», «Сиянии», «Ремесленной
газете» и т. д. Одно перечисление периодических изданий, в которых печа­
тался Н. Успенский, свидетельствует о его политической ограниченности.
Отход Н. Успенского от передовой журналистики отрицательно
повлиял на отношение к нему демократического читателя, популярность его
быстро падала. Издания его сочинений в 1871, 1872 и 1876 годах проходят
незамеченными. Откликаясь на издание сочинений Н. Успенского, «Отече­
ственные записки» именуют его «забытым автором» (1877, № 2). Участие
в реакционных журналах, занимавшихся травлей лучших представителей
передовой литературы, — в «Русском вестнике» и «Гражданине», — утвер­
дило за Н. Успенским репутацию реакционера и мракобеса. В статье «Раз­
битые иллюзии» П. Н. Ткачев квалифицировал Н. Успенского как «умыш­
ленного обскуранта», сознательно служащего интересам крепостников. Писа­
тель опускался всё ниже, и в самом конце его жизни характеристика, данная
Ткачевым, была применима к нему. Н. Успенский сблизился со средой
реакционных писак и стал сотрудничать в черносотенном журнале «Развле­
чение». Здесь он печатал свои антихудожественные, бессодержательные
очерки, как бы пародирующие его творчество прежнего времени. Рассчи­
танные на «развлечение» обывателя, они были проникнуты реакционной
тенденцией; в них идеализировались представители высших классов, про­
тивопоставлявшиеся нарисованным темными красками карикатурным обра­
зам крестьян. В этом же журнале с мая 1888 года Н. Успенский начал
печатать свои воспоминания «Из прошлого», вышедшие в 1889 году отдель­
ной книгой. Н. Успенский наполнил свои воспоминания клеветой, грязными
выпадами против лучших представителей русской литературы: Некрасова,
Слепцова, Помяловского, Тургенева, Гл. Успенского, Л. Н. Толстого.
Глубина собственного падения ощущалась Н. Успенским: он тяжело
переживал свое положение ренегата, отверженного всем лучшим, что было
в литературе и обществе. 21 октября 1889 года он покончил жизнь само­
убийством.

2
Быт русского общества пореформенной эпохи — главная тема твор­
чества Н. Успенского. Лишь в немногих рассказах писателя изображен
предреформенный период. Произведения Н. Успенского пронизаны настрое­
ниями эпохи, когда рост крестьянских восстаний заставил помещиков почув­
ствовать непрочность своей власти и пойти на частичные уступки. Развитие
капитализма в России приводило к расслоению деревни, обогащению кулакамироеда и усилению его влияния, разрушению патриархальных форм жизни.
Н. Успенский писал в 1867 году: «цепь, которая связывала прежде по­
мещиков с крестьянами, навсегда разорвана» («Записки сельского хозяина»;

Н. УСПЕНСКИЙ

567

II, 197). Писатель видел, что землевладельцы «проникнуты унынием» перед
лицом новых событий и ломки представлявшихся им вечными «устоев»
жизни: «...наступили „новые времена0..., всё пошло вверх дном: один по­
рядок сменяется другим, что ни день, то новое событие. Ничего нет верного,
прочного! Рушились прежние вековые формы! . .» («Новое время»; IV, 3).
Патриархальным помещикам «новые времена» представляются концом
света, они мечтают о том, чтобы по возможности сохранить остатки кре­
постнических отношений в деревне. Либеральные, «передовые» дворяне
стремятся перестроить свое хозяйство так, чтобы извлечь по возможности
больше выгод из проведенной в интересах помещиков реформы. Но все
ощущают непрочность своего положения. Эту черту эпохи заметил и отра­
зил в своем творчестве Н. Успенский. Помещики в его произведениях
остро воспринимают происходящие вокруг них исторические изменения,
испытывают чувство тревоги, неуверенности и мечутся в поисках выхода.
Тупой барин Вукол Андроныч «инстинктивно понял, что вся жизнь его
есть страшный промах... Ум его рвался куда-то, искал выхода.. . но его
окружала строгая, непроницаемая тьма...» («Производительные силы»; II,
355). Проницательный помещик Капитон Игнатьич мучается сознанием
«неустроенности», бессмысленности своей жизни и принимает решение
жениться на крестьянке—решение, удивляющее крестьян, но закономерно
вытекающее из того чувства «падения всех устоев» жизни, которым про­
никнут герой Успенского («Капитон Игнатыч»).
Н. Успенский рисует «кающегося дворянина» Новоселова, проповедую­
щего «опрощение» дворян и передачу помещичьей земли крестьянам («Из­
далека и вблизи»), и сторонников старых крепостнических порядков, кото­
рые пребывают в вечном страхе, что крестьяне «заберутся в... дом, ограбят
и даже убьют» («Деревенский театр»; II, 394).
О помещиках Н. Успенский устами своего героя, сельского хозяина,
восклицает: «Не воскреснуть и этому классу!». О патриархальных отноше­
ниях в деревне он заявляет: «Больной умрет, это ясно... И мы должны
пожелать даже его скорейшей кончины, так как он связывает своим гни­
лостным существованием нашу собственную жизнь. ..» («Записки сельского
хозяина»; И, 202, 203).
Н. Успенский показывает, что пережитки крепостнических отношений
гнетут народ, формально освобожденный крестьянин остается в кабале
благодаря нищете и безземелью. «Придет время платить подати, мужик
начнет метаться, как угорелый; нанимается на заработки — за какую угодно
плату. .. Что говорить. . . положение безвыходное... Вот вам и воля...»
(«Издалека и вблизи»; II, 292).
Крестьяне разоряются, в деревнях только и слышно: «некуда по­
даться!» (II, 204). Народ создает легенды о жизни на окраинах страны,
где, «как говорят», «первая жизнь», земли сколько угодно, а тут «куренка
некуда выпустить». «Освобожденные» крестьяне сплошь и рядом покидают
свои нищенские наделы и становятся «бобылями», батраками, сельскохозяй­
ственными рабочими, нещадно эксплуатируемыми помещиками и кулаками.
В рассказе «Федор Петрович» писатель рисует типичную для послереформенной деревни картину: помещик загнал забредшую на его землю ло­
шадь мужика и требует с бедняка-хозяина штраф. На все мольбы мужика
он отвечает:
«Не могу, друг мой! Ты очень хорошо знаешь, что теперь эмансипа­
ция, воля! другими словами, общая равноправность! ты со мной можешь
поступить точно так же, как и я. .. Зайдет моя скотина к тебе на огород,
бери ее, назначай и с меня штраф; в этом-то и заключается гарантия

568

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

неприкосновенности имущества каждого из нас, в этом-то и весь про­
гресс!».
Когда измученный крестьянин, теряющий рабочее время, необходимое
для хозяйства, падает на колени, помещик восклицает: «Я вижу, что в вас
нет капли сознания своего достоинства». «Что делать, Захар Ильич, — воз­
ражает мужик, — дома есть нечего» (II, 72, 73). Таковы «права» крестьян,
замученных нищетой, безземельем, чересполосицей.
Н. Успенский давал понять читателям, что темные стороны народного
быта коренятся в вековом угнетении народа, в его нищете и бесправии. Так,
в повести «Издалека и вблизи» Н. Успенский нарисовал бесправное поло­
жение крестьянина, которого эксплуатируют и грабят помещики, приказ­
чики, чиновники, торговцы, кабатчики, кулаки, попы под покровитель­
ством властей, всецело охраняющих интересы господствующих классов.
«Кающемуся дворянину» Новоселову старый помещик Карпов объясняет,
что «опроститься», стать крестьянином, барину невозможно, ибо кре­
стьянин — человек совершенно бесправный, стоящий по сути дела вне
закона.
Один из лучших рассказов Н. Успенского «Обоз», высоко оцененный
Чернышевским, яркими красками рисует темноту крестьян, их неспособ­
ность разгадать маневры обманывающего их хозяина постоялого двора.
Однако тут же писатель дает понять, что несообразительность крестьян
объясняется тем, что их обманывают постоянно все, с кем они имеют дело,
и что они, даже если бы и могли разобраться, в чем состоит обман, не
могли бы ему противостоять. В рассказ включается короткий, но чрезвы­
чайно выразительный эпизод, на первый взгляд с сюжетом не связанный,
но освещающий весь его внутренний смысл: ночью один из мужиков рас­
сказывает другим историю крестьянина-извозчика, у которого проезжий
барин-самодур застрелил лошадь. Мужик разорился, а барин, конечно, не
понес никакой ответственности. Н. Успенский видит «долготерпение» на­
рода, но не восхищается им подобно славянофилам. Оно ужасает его. Выра­
зителен конец рассказа:
«Недели через три тот же обоз порожний ехал обратно.. . Мужики все
изменились за дорогу; у одного был подбит глаз, у другого висела огром­
ная шишка на щеке. В обозе везлись сломанные сани, за обозом бежало не­
сколько незапряженных хромых лошадей в одних хомутах; одна лошадь
лежала в санях, накрытая веретьем» (Ac., I, 300).
«Бестолковость» в жизнь крестьянства вносят и помещики, и новый
эксплуататор—«чумазый». В рассказах «Хорошее житье», «Федор Петро­
вич» и др. Н. Успенский показывает, как разоряют и притесняют народ
кулаки, кабатчики, торговцы, как они усиливают бессмыслицу жизни, гне­
тущую крестьян, закрывают перед народом все пути к просвещению, само­
сознанию.
Н. Успенский видел рост капитализма, расслоение деревни и понял, ка­
кие бедствия несет капитализм народу. В ряде рассказов он изобразил
жизнь фабричных рабочих, голодающих, эксплуатируемых и совершенно
бесправных («Странницы» и др.).
Устами своего героя-купца Н. Успенский характеризует особенности
исторического момента:
«Воля всем понаделала хлопот. . ., теперь больше платежей, а денег
нет. . ., крестьяне разорены, помещики ничего не поделают. . . А купцы поль*
зуются ото всех» («Производительные силы»; II, 364).
Писатель наблюдает процесс обогащения кулака, торговца. Он пока­
зывает, как кулаки скупают помещичьи земли и делаются хозяевами в де-

Н. УСПЕНСКИЙ

569

ревне. Кулак-кабатчик распоряжается крестьянской общиной, спаивает и
развращает всю деревню, разоряет крестьян («Хорошее житье»); ростов­
щик-целовальник— главное лицо в деревне: «...вся Ямовка запуталась
в долгах у Федора Петровича, как муха в сетях паука, так что стоило
только целовальнику появиться на дворе должника, чтобы обратать любую
скотину» («Федор Петрович»; II, 67). Целовальник в селе «считается
выше всякого помещика. Мужики без его совета ничего не предприни­
мают. . ., а между тем он их всех до нитки обобрал: скупил хлеб, скотину,
лес, луга. . .» («Книжный магазин»; IV, 335).
В рассказе «Федор Петрович» содержится знаменательный эпизод.
Помещики-либералы собрались на банкет. «Предлагаю тост за освобожде­
ние крестьян из крепостной зависимости! Да здравствует свобода, озарив­
шая радостью не только чертоги вельмож, но и бедную хижину земле­
дельца!»— восклицает либеральный помещик (II, 91). «В то время, когда
в доме Захара Ильича провозглашались тосты. . ., два закадычных друга:
яблоновский приказчик и целовальник» осматривают помещичий лес, со­
бираясь его купить по дешевке (II, 91). «Друзья поехали межкой в гору,
и вскоре пред ними выглянул густой ямовский лес. Сидевший на дубу
против заходившего солнца ворон поднялся вверх и закричал, как бы пред­
вещая что-то недоброе» (II, 93).
Вместе с тем Н. Успенский не преуменьшал значения помещиков как
господствующего в стране класса. Он показывал, что помещики усваивают
капиталистические способы эксплуатации крестьянства, перенимают приемы
буржуазных дельцов. Крупные землевладельцы заправляют делами це­
лых губерний не хуже, чем при крепостном праве, и прилагают усилия
к тому, чтобы по возможности дольше сохранить пережитки крепостниче­
ских отношений в деревне (см., например, цикл Н. Успенского «Старое по
старому»).
Острый наблюдатель действительности, страстно ненавидевший ее тем­
ные стороны, Н. Успенский упорно и непреклонно боролся со всякого рода
иллюзиями, со всякого рода попытками замазать противоречия, реально
существующие в обществе. Он критически относился к правительственным
реформам и едко высмеивал либеральных апологетов этих реформ. Целый
ряд рассказов Н. Успенского посвящен разоблачению реформ, показу того,
в каком положении оказалось крестьянство после реформы. В рассказах
«Федор Петрович», «Старое по старому», «Егорка пастух» и др. писатель
показывает, что новые установления и законы проведены в интересах гос­
подствующих классов, в первую голову — помещиков и буржуазии.
Помещиков, и либеральных и консервативных, Н. Успенский постоянно
изображает как сознательных и последовательных врагов крестьянства,
материально заинтересованных в закабалении народа (см., например, «Ста­
рое по старому», «Федор Петрович» и другие рассказы).
Н. Успенский показывает, что возникшие после реформы учреждения —
земство и суд — служат орудием угнетения и подавления крестьян. Дея­
тельность мировых посредников метко охарактеризована в рассказе «Федор
Петрович». Помещики устраивают для них обеды со спичами; они понимают,
что мировые посредники «верный оплот, охраняющий законами. . . выгоды»
дворянства (II, 90).
В ряде рассказов писатель высмеивает типичные либеральные начина­
ния, показывая их классово-своекорыстный характер. Так, в «Деревенской
газете» Н. Успенский дает понять читателю, что деревенская газета, изда­
ваемая помещиками, призвана защищать интересы землевладельцев и «укра­
шать их досуг», крестьянам же, ищущим решения насущных вопросов

570

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

о земле, о действительном освобождении, она чужда и непонятна'. Все внут­
ренние дрязги, интриги и борьба личных интересов между помещиками
утихают, когда они обнаруживают интерес крестьян к газете и приходят
к выводу, что газета может, помимо их воли, содействовать «потрясению
устоев». Эта мысль заставляет либеральных помещиков прекратить выпуск
газеты. Писатель подметил здесь типические черты либеральных начина­
ний и, в частности, либеральной журналистики.
В рассказе «Деревенский театр» дана сатира на барское «просвещение»
народа, на искусство, создаваемое господами для крестьян. Н. Успенский
путем сатирического изображения театральных затей барина, пытающегося
внушить мысль о святости и неприкосновенности помещичьей собствен­
ности, изобличает классовый характер либерально-дворянского просвети­
тельства.
Трезво оценивая всю сложность «трудного времени», Н. Успенский раз­
бивал буржуазные легенды о благополучии европейской жизни (очерки
«Заграничные письма»).
Вместе с тем изображение расслоения крестьянства, обогащения кула­
ков, которые превращают общину в орудие закабаления деревни, разбивало
иллюзии народников, утверждавших, что благодаря крестьянской общине
русский народ исторически минует стадию капитализма. Естественно, что
такие рассказы Н. Успенского, как «Хорошее житье», «Записки сельского
хозяина», «Книжный магазин» и др., не могли не вызывать крайне отри­
цательного отношения к себе народников.
Н. Успенский видел и отразил в своем творчестве то напряжение,
с которым крестьяне ждут своего освобождения и ищут выхода из состоя­
ния угнетенности и нищеты (см., например, «Деревенскую газету» или
«Сельскую аптеку», где показано, как малейшая общественная новость по­
рождает в среде крестьян слухи и надежду на волю). Он ярко охарактери­
зовал ужасное положение значительной части сельской интеллигенции, бли­
зость ее к народу, общность их страданий (рассказы «Сельский учитель»,
«Экзамен», «Ночлег» и др.). Но он не сумел, как это сделал Чернышевский,
увидеть революционные возможности народа, рост революционных настрое­
ний в среде демократической интеллигенции, сближение интеллигенции с на­
родом в борьбе за освобождение.
Характеризуя творчество Н. Успенского, Чернышевский дал оценку
общественного значения его произведений и анализ особенностей их худо­
жественного стиля. Критик отметил, что подавляющее большинство произ­
ведений Н. Успенского — «крошечные рассказы, в которых не могло поме­
ститься ни одно из качеств, обыкновенно составляющих репутацию хороших
беллетристов».1 Произведения его не отличаются разработанностью сюжета;
если они и передают какую-нибудь житейскую историю, то «самую неза­
мысловатую и почти всегда недосказанную» (VII, 855). «Это всё только
маленькие отрывочки, как будто листки, вырванные из чего-нибудь, а из
чего — и догадаться нельзя» (VII, 856). Вместе с тем эти «отрывочки»
подводят к большим обобщениям. В статье «Не начало ли перемены?» Чер­
нышевский показал, как велики и значительны обобщения, которые можно
сделать на основании творчества Н. Успенского. Несмотря на полное отсут­
ствие прямо выраженной тенденции в произведениях Успенского, писатель
касается самых значительных проблем общественной жизни, через внешние
детали умеет подвести к мысли о существенных чертах социального быта.
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. VII, Гослитиздат,
М., 1950, стр. 855. В дальнейшем цитируется по этому изданию.

Н. УСПЕНСКИЙ

571

Эта особенность стиля Н. Успенского связана была отчасти с цензур­
ными условиями, в которых находилась постоянно преследуемая и притес­
няемая демократическая литература. Добролюбов в письме к С. Т. Славутинскому в апреле 1860 года писал: «...чтобы ваши труды не пропадали
в цензуре, необходимо говорить фактами и цифрами, не только не называя
вещей по именам, но даже иногда называя их именами, противоположными
их существенному характеру».1 Вместе с тем эти особенности художествен­
ного стиля Успенского носили ярко выраженный индивидуальный характер
и были неразрывно связаны с его мировоззрением.
Салтыков-Щедрин характеризовал рассказы Н. Успенского, как «изо­
бражение организованной бессмыслицы, без начала и без конца».2 Н. Успен­
ский как бы выхватывал из жизни отдельные картины и сцены, делая их
предметом изображения. Однако за каждым из таких эпизодов стояли
серьезные общественные явления, которые выразились в данном частном
факте, и изображенный в рассказе незначительный случай нес на себе все
признаки общественных явлений, которые его породили. Писатель натал­
кивает на мысль о больших социальных коллизиях, вводя, на первый
взгляд, несущественные, но чрезвычайно многозначительные детали, бро­
сающие свет на всю нарисованную им картину. Так, например, в рассказе
«Обоз» вставной эпизод о самодуре-барине, застрелившем лошадь
ямщика, и концовка, рисующая возвращение обоза и фигуры оборванных,
измученных и избитых крестьян, освещают всю картину «бестолковости»
мужиков на постоялом дворе, заставляют читателя задуматься над тем,
почему народ так темен, и подсказывают решение этого вопроса. В рас­
сказе «Обед у приказчика» постепенное исчезновение одного за другим
прислуживающих у стола крестьян и намеки автора, поясняющие, что
приказчик остался недоволен и перепорол всю свою «дворню», раскрывают
внутренний смысл всего эпизода, заставляют воспринимать описание
сытого обеда и тупых разговоров гостей, как типичную картину быта экс­
плуататоров. В рассказе «Крестины» смысл описания обеда, данного поно­
марем в честь рождения сына, раскрывается не сразу. Картина тупости,
духовной нищеты дополняется тонкими, но выразительными намеками на
то, что ребенок был умерщвлен с ведома попа, взяткой которому было «уго­
щение». Заключение рассказа звучит, как осуждение всего быта, изображен­
ного в нем.
«На другой день Носовик пришел в дом священника и объявил, что
его новорожденный сын умер.
«Священник велел ему рыть могилу и сказал: „недаром он у тебя
в сорочке родился...°.
«— Благодарение богу... — ответил пономарь» (Ac., I, 108).
В рассказе «Студент» краткая характеристика жизни студента в нищей
квартире и скупое изображение его внезапной смерти, обрывающее нить
повествования в самом ее начале, комментируется мелкой на первый взгляд,
но значительной по существу деталью: в бумагах покойного находят его
переписку с родными по поводу трех рублей, присылки которых студент
так и не мог дождаться.
Такие «ударные» детали, указывающие читателю, в ряду каких явлений
нужно воспринимать изображенный в рассказе факт, проясняют идею
произведения. В принципе в произведениях Н. Успенского каждая деталь
1 Сб. «Огни», кн. 1, Пгр., 1916, стр. 77.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, 1937,
стр. 66.

572

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

равнозначна. Каждая бытовая мелочь представляется ему неотделимой
от других мелочей и от целого, которым она порождена. Каждая деталь
из жизни людей, каждый атом общественного бытия несет в себе черту
общества в целом. Вот почему ряд произведений Успенского состоит
из кратчайших сцен-эпизодов, каждый из которых будто бы незначи­
телен и ничем не «перевешивает» других, но вместе с другими образует
типичную, широкую картину общественного быта. Таковы рассказы
«Сцены из сельского праздника», «Из дневника неизвестного» и целый
ряд других.
В рассказе «Брусилов» Н. Успенский показал, как мелкие и повседнев­
ные столкновения с провинциально-мещанскими нравами сделали для моло­
дого человека невозможным дальнейшее пребывание в родном городе и
заставили его пешком отправиться в Петербург.
Рассказ «Ночь под светлый день» состоит из чрезвычайно кратких, от­
рывочных сцен, картин, диалогов, рисующих времяпрепровождение обыва­
телей в пасхальную ночь. Незначительные на первый взгляд, эти отдельные
эпизоды создают широкую картину мрачного социального быта, который
особенно ярко выступает на фоне церковного обряда «всепрощения». Лакей
порет крестьянских ребятишек, репетируя с ними церковные хоры; приказ­
чик отказывается «помиловать» многодетного мужика, которого он отдал
в солдаты, и говорит: «Вас, грубиянов, не давить, толку не видать» (Ас.,
I, 203). Окружающие доносят приказчику на крестьянина, непочтительно
о нем отозвавшегося, и т. д. Церковный обряд — лицемерная форма, цер­
ковь и ее служители поддерживают строй жизни, при котором истинная
любовь людей друг к другу, равенство и товарищество невозможны.
Н. Успенский выразил эту мысль в юмористической форме через «проро­
чества» странствующей монахини в конце рассказа: «Ну, а что вы говорили
насчет равенства, то оно будет при конце мира, не ранее. . . Тогда, по писа­
нию, сын не будет знать отца, раб — господина и запустеют церкви. . .»
(Ac., I, 207).
~
Умение Н. Успенского в кратком и как бы случайном разговоре пере­
дать характер среды оценил Л. Н. Толстой, который, говоря о правдивости
и художественности народных рассказов Н. Успенского, приводил в пример
диалог из «Ночи под светлый день».1
В рассказе «Уездные нравы», рисуя несколько небольших эпизодов —
неудачную попытку учителя найти квартиру в городе, знакомство его со
смотрителем и его женой, с местным помещиком и его другом-купцом и учи­
телями, — Н. Успенский создает убедительную и ужасающую картину уезд­
ных нравов. Мещане пьют, дерутся, наговаривают друг на друга, смотри­
тель и его жена всю жизнь ничего не делают и ничем не интересуются,
помещик и купец все дни проводят в пьянстве и разговорах о собаках,
б доме купца «чадно, душно», учителя — неучи-тупицы. Читатель вместе
с героем приходит к выводу: «так жить нельзя!» (Ac., I, 453). В рассказе
нет ни одного драматического положения, ни одной трагической ситуации,
напротив, он проникнут юмором, а между тем к концу его читатель вполне
подготовлен к восприятию заключительных строк:
«Боже мой! Что ж это такое? — в ужасе шептал учитель, неподвижно
стоя среди улицы...» (Ac., I, 455).
Очень часто тот или иной рассказ Н. Успенского представляет собой
как бы один отрывок, один эпизод из «серии», в которую могли бы войти
1 См.: И. Н. Захарьин (Якунин). Встречи и воспоминания. СПб.,
стр. 214.

1903,

Н. УСПЕНСКИЙ

573

и другие рассказы. Такие рассказы большей частью чрезвычайно неве­
лики и более определенны по сюжету: ужин крестьянской семьи («Ужин»),
уход работницы от приказчика («Работница»), обед работника на постоя­
лом дворе за счет хозяина-дьякона («Работник»), посещение крестьянки
соседкой, прослывшей колдуньей («Колдунья»), покража лошади и поимка
воров («Пропажа»), женитьба «философа»-семинариста на дочери поно­
маря («Заочный жених»), свадьба престарелого регента-пьяницы («Свадьба
регента»), бешенство собаки помещика, перекусавшей крестьян («Княже­
ская собака»), визит бедных студентов-провинциалов в Москве к богатому
чиновному брату, который «вышел в люди» («Родственное свидание») и т. д.
Небольшие рассказы Н. Успенского очень емки по своему содержанию.
Писатель рассказывает о том, как принадлежавшая князю собака, взбесив­
шись, бегает по деревням и кусает крестьян, а крестьяне не решаются ее
убить, так как она стоит больших денег. В этом частном факте как бы оли­
цетворяется бесконтрольность власти самодуров-помещиков над крестья­
нами. Такое же почти символическое звучание приобретает изображение
частного факта в «Деревенской газете» и других рассказах Успенского.
Методом лаконичных («закрытых», но легко раскрываемых читателем)
характеристик и эпизодов дается в произведениях Н. Успенского и обри­
совка портретов героев, и психологический анализ.
Портреты действующих лиц в рассказах Н. Успенского создаются при
помощи кратких описаний, подчеркивающих внешние черты и уточняющих
социальную характеристику персонажа. «Держа в руке каску, потрясая гу­
стыми эполетами, с нафабренными усами, с винтообразным хохлом на лбу,
губернатор появляется в зале собрания», — зарисовывает Н. Успенский гу­
бернатора («Старое по старому»; III, 52). Не задерживаясь на описании
персонажей, писатель несколькими штрихами набрасывает их облик, кото­
рый дополняется воображением читателя на основании социальной характе­
ристики героя, данной в рассказе (так возникает, например, у читателя
представление о внешности героя в рассказе «Заочный жених» и т. д.).
Раскрытию внутреннего мира героев Н. Успенский также не отводит
специального места в своих произведениях. Вместе с тем во многих его рас­
сказах моменты психологического анализа играют значительную роль.
В небольшом рассказе «Родственное свидание» писатель рисует картинку
быта, житейский эпизод, но основное задание рассказа — показать душев­
ную черствость, грубость, чванство «вышедшего в люди» чиновника и пере­
живания его братьев-студентов, которые вынуждены терпеть наглые выходки
«богатого родственника» в надежде на денежную помощь, которую в конце
концов он всё же им не оказывает.
В рассказе «Катерина», рисуя помешательство крестьянской женщины,
Н. Успенский отмечает скупыми чертами внешние признаки ее безумия и
в то же время передает ее переживания, ее внутренний мир и ее психологи­
ческое состояние короткими репликами. Эти мимоходом поданные реплики
приоткрывают завесу над духовной жизнью героини и помогают читателю
проникнуть в ее психологию. После появления этих реплик читатель уже
не может отвлечься от мысли о внутреннем мире героини.
Подобным методом пользуется Н. Успенский и в рассказе «Саша».
Краткими репликами главных героев, некоторыми замечаниями о них дру­
гих персонажей, своеобразно подаваемой характеристикой обстановки их
жизни и их поступков Н. Успенский помогает читателю разобраться в пси­
хологии и жениха, старого провинциального бухгалтера, и в характере
брата Саши, столичного чиновника-формалиста. Последние штрихи в харак­
теристику героев вносит заключающая рассказ сцена «образования» —

574

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

церковного обручения Саши с бухгалтером и появление сумасшедшей Кате­
рины, принимающей этот обряд за похороны. Глубина страданий Саши,
ограниченность ее родных и их мещанский эгоизм характеризуются здесь
через скупые, но выразительные внешние детали. Недаром, полемизируя
со Скабичевским, утверждавшим, что Н. Успенский является натуралистом,
лишенным черт гуманизма, Г. В. Плеханов указывал ему на образы Кате­
рины и Саши.
Не многословно, но выразительно передает Н. Успенский душевную
драму загубленной девушки также в рассказе «Письмоводитель», повествую­
щем о том, как отец невесты, кулак-поп, и поддавшийся влиянию материаль­
ных расчетов жених «разошлись» из-за приданого и погубили молодую
жизнь.
Через внешние детали, выражающие существо характера героев,
Н. Успенский открывает путь к пониманию психологии, внутреннего мира
изображаемых им лиц и в рассказе «Тихая пристань». Писатель передает
здесь впечатления старушки, приехавшей после длительной разлуки к чи­
новному сыну и наблюдающей его быт, описывает столкновения молодого
чиновника с сестрой и, ограничиваясь этими»средствами, не давая развер­
нутой характеристики героя, не прибегая к специальным авторским отступ­
лениям, создает яркий образ своеобразного «человека в футляре». При по­
мощи небольших диалогов брата и сестры автор дает читателю почувство­
вать чиновничью сухость, предрассудки и педантизм брата, раздражающую
его вульгарность сестры и вместе с тем ясно показывает, что и брат, и
сестра, и старушка их мать не удовлетворены своей жизнью, томятся, как
в тюрьме.
Ненависть к привычному и на первый взгляд незначительному, тому,
из чего складывается повседневная жизнь человека в современном обществе,
определила принцип изображения Н. Успенским фактов действительности
и внутреннего мира героев. Отсюда же проистекали в его творчестве тен­
денции к юмористическому и сатирическому изображению действительности,
повышавшие общественную значимость его произведений. Вместе с тем
юмор и сатира Н. Успенского не достигали уровня революционно-демокра­
тической сатиры, которая не ограничивалась изображением обыденного,
ежедневно зримого, но умела проникнуть в самое существо общественных
явлений, найти то, что составляет основу современного общества, отбросить
всё случайное и единичное и в резко заостренной форме показать самое су­
щественное.
Слабые стороны Н. Успенского, свойственное ему «дробное» восприятие
общественного бытия сказались на композиции его произведений, на их
жанре. Начав с мелкого рассказа, зачастую рассыпающегося на отдельные,
мало связанные между собой сценки, Н. Успенский обнаружил затем
стремление к овладению более крупной формой, большим рассказом и по­
вестью. Однако и крупные произведения у него неизменно распадаются на
отдельные очерки, небольшие рассказы, композиционно непрочно скреплен­
ные против воли автора, явно стремившегося к их слиянию (см., например,
«Декалов», «Сельский портной», «Издалека и вблизи», «Старое по ста­
рому» и др.). Большей распространенности и композиционной целостности
Н. Успенский сумел достигнуть в рассказах, основной интерес в которых
сосредоточен на психологии героев («Саша», «Тихая пристань», «Егоркапастух» и др.), но и здесь обнаруживается типичная для автора «дроб­
ность», которую он не может преодолеть до конца. Характерно, что
Н. Успенскому так и не удалось написать роман, мечту о котором он долго
лелеял.

Н. УСПЕНСКИЙ

575

В стиле произведений Н. Успенского отразились сильные и слабые
стороны писателя: с одной стороны, его наблюдательность, знание народной
жизни и народной психологии, его стихийный демократизм; с другой —
отсутствие прочных демократических убеждений, цельного демократического
миропонимания, не позволившее ему создать произведения большого мас­
штаба и широкого обобщения, хотя он и стремился к этому.
Сильные и слабые стороны творчества Н. Успенского выразились
и в языке его произведений. Н. Успенский является замечательным знато­
ком народной разговорной речи; он широко пользовался ее богатствами и
вводил их в литературу. В лучших своих произведениях Н. Успенский не
отходит от норм литературного языка и в то же время обогащает его за
счет устной народной речи. Он не увлекается эстетизацией народного разго­
ворного языка, не впадает в этнографизм, подобно многим бытописателям,
и в языке своих произведений, так же как и в их стиле, умеет соблюсти
суровую правдивость, обыденность и вместе с тем характерность. Ограни­
ченность творчества Н. Успенского сказалась в языковых особенностях его
поздних «эстрадных» произведений, где писатель проявляет склонность
к натурализму, словесному штукарству, перегрузке речи героев провинциализмами.

3
Сборник рассказов Н. Успенского, вышедший в Петербурге в 1861 году,
привлек к себе серьезное внимание критиков, литераторов и читателей.
Одним из первых на этот сборник откликнулся Чернышевский знаменитой
статьей «Не начало ли перемены?». Своей статье Чернышевский придал
программный характер, и значение ее ни в коем случае нельзя ограничивать
оценкой рассказов Н. Успенского. Успенский для Чернышевского — талант­
ливый писатель, заметное явление в русской литературе. В то же время
Чернышевский очень сдержанно говорит о нем. Стоит сравнить статьи
Чернышевского о Щедрине и Толстом со статьей об Н. Успенском, чтобы
это стало ясно. Щедрину и Толстому Чернышевский отводит выдающееся
место в развитии русской литературы, считает их великой надеждой ее.
Об Успенском он этого не говорит. Вместе с тем критик отмечает своеобра­
зие литературной манеры писателя и указывает, что Н. Успенский «пишет
о народе правду без всяких прикрас», сохраняя при этом глубокое уважение
к нему (VII, 856).
Н. Успенский правдиво изображал социальный быт России, и прежде
всего положение крестьянства. Рассказы его не оставляли никаких возмож­
ностей для идеализации деревенской жизни. Они разбивали остатки сла­
вянофильских иллюзий.
Своими объективными, сурово-правдивыми и беспощадно-обличитель­
ными очерками писатель опровергал реакционные, охранительные теории
о народе как опоре существующего социального порядка.
Чернышевский высоко оценил суровую правдивость творчества
Н. Успенского. Неуклонное разоблачение забитости, политической отстало­
сти крестьянства, по мысли Чернышевского, должно было сыграть значи­
тельную роль в обращении литературы к воспитанию народных масс в рево­
люционном духе. В дифференцированном подходе Н. Успенского к народной
массе, в его непримиримости к слабостям и темноте забитого крестьянства
Чернышевский видел один из признаков начинавшейся перемены в рус­
ской литературе в период, когда крестьянская революция представлялась
вполне возможной. Вот почему Чернышевский счел целесообразным в ста-

576

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

тье, посвященной оценке творчества молодого писателя, развернуть боевую
программу для всей передовой русской литературы.
Вопрос о необходимых переменах в русской литературе Чернышевский
поставил задолго до написания статьи «Не начало ли перемены?». Об этом
он писал и в «Очерках гоголевского периода русской литературы», и
в статьях об Огареве, и в статье «Русский человек на rendez-vous», и др.
Чернышевский усматривал черты нового отношения к действительности
в творчестве Салтыкова и Толстого и заявлял, что литература стоит на по­
роге сдвигов и изменений.
Каких же перемен в литературе требовал Чернышевский?
Он требовал дальнейшего сближения литературы с освободительным
движением. В этом плане и следует рассматривать его статью «Не начало
ли перемены?».
Глубоко уважая народ и раскрывая в первую очередь темные стороны
его жизни, Н. Успенский давал читателю основание сделать два вывода:
первый вывод о том, что условия, в которых живут крестьяне, должны быть
коренным образом изменены; второй — что нужно осознание сложности
этой задачи и трудностей, с которыми придется столкнуться при ее осущест­
влении, ввиду того, что громадное большинство крестьян не понимает еще,
отчего жизнь «идет дурно и чем можно поправить ее» (VII, 875).
Чернышевский не раз говорил о трудностях освободительной борьбы,
о том, что в народных массах его времени была еще очень слабо развита
революционная сознательность, и стремился разбудить революционную
активность народа. Он подчеркивал, что важнейшая задача литературы —
показать рост революционной энергии масс. Чернышевский указывал, что
наступила пора, когда народу «выгодно поумнеть». В условиях револю­
ционной ситуации, когда борьба за освобождение может увенчаться успе­
хом, масса народа способна «проникнуться наклонностью к какому-нибудь
другому порядку жизни, хотя бы он и не был хорошенько известен ей, и
даже энергически устремиться к приобретению этого лучшего неведомого
ей состояния» (VII, 886—887).
В условиях революционной борьбы народ выделяет из своей среды
передовых, инициативных людей — руководителей освободительного движе­
ния. Жизнь ставит вопрос о них перед литературой. Люди эти имеют всё
большее и большее влияние на народ: «...каждый человек занимается лю­
бимым делом или действует сообразно своей натуре только тогда, когда это
возможно, когда обстоятельства располагаются вызывающим к деятель­
ности образом или, по крайней мере, начинают допускать эту деятельность.
Не забудем, о каких людях мы теперь говорим, о людях умных и сильного
характера. Умный человек не ввязывается в дела, пока не стоит в них ввя­
зываться. .. Нельзя найти в истории ни одного случая, в котором не яви­
лись бы на первый план люди, соответствующие характеру обстоятельств»
(VII, 888).
Историческое развитие ставит перед писателем проблему нового героя —
революционного деятеля, требует отображения революционных настроений
и дела народа.
Чернышевский говорит о близости революционной демократии к народу
и об открывшейся возможности революционного просвещения народа интел­
лигенцией, стоящей на позициях действительной защиты крестьянских инте­
ресов. «Если вы одеты не бог знает как богато, если вы человек простой по
характеру и если вы действительно любите народ, мужик не отличает вас
ни по разговору, ни по языку от своей братьи, отпущенников; это свиде­
тельствует о том, что в числе людей, принадлежащих по своим интересам

Н. УСПЕНСКИЙ

577

к народу, есть уже такие, которые довольно похожи на нас с вами, читатель.
Свидетельствует также, что образованные люди уже могут, когда хотят, ста­
новиться понятны и близки народу. Вот вам жизнь уже и приготовила ре­
шение задачи, которая своею мнимою трудностью так обескураживает сла­
вянофилов. . . Это дело совершенно легкое для того, кто в самом деле любит
народ, — любит не на словах, а в душе» (VII, 889).
Ничто так не сближает человека с народом, как революционная идео­
логия, действенное стремление к улучшению положения народа и готовность
совместно с народом бороться за его счастье. Чернышевский прямо не гово­
рил об ограниченности Н. Успенского, но, подчеркивая исторические явле­
ния, не нашедшие своего отражения в творчестве писателя, указывал воз­
можный путь для его идейного роста.
Н. Успенский не сумел сделать должных выводов из статьи Чернышев­
ского и пойти по указанному ему критиком пути, и это губительно отрази­
лось на его творчестве. Он не показал революционного народа, хотя покор­
ность и консерватизм были им разоблачены как идеология, возникшая на
основе темноты и разлагающего влияния господствующих классов на
отсталые слои крестьянства.
Через месяц после появления статьи Чернышевского Ф. М. Достоев­
ский выступил в журнале «Время» (1861, № XII) со статьей о творчестве
Н. Успенского. Статья эта была направлена против Чернышевского. Рас­
сматривая Н. Успенского как литератора, подпавшего под влияние Черны­
шевского, Достоевский отказывался видеть то новое, что было внесено пи­
сателем в литературу, объявлял его эпигоном реалистов 40-х го­
дов, обвинял в натурализме, в том, что тот, «где попало, уста­
навливает свою фотографическую машину».1 Достоевский не мог не за­
метить, что Н. Успенский умеет, как никто, ввести в свои произведения
«необходимую многознаменательную ненужность»;2 однако, подчеркивая
якобы безразличное включение Успенским фактов, выхваченных из действи­
тельности, в литературу, Достоевский полемизировал с положениями эсте­
тики Чернышевского, утверждавшего, что всё, что существует в действи­
тельности и представляет интерес для человека, может являться предметом
искусства. Достоевский пытался дать реакционное истолкование смысла
рассказов Успенского, он усматривал в них «объективный» показ покор­
ности, незлобивости, духа непротивления, свойственных якобы русскому
народу. Конечно, обосновать такое понимание рассказов Успенского скольконибудь убедительно Достоевский не смог. Выраженная в его критической
статье мысль о том, что простому русскому народу якобы чужд дух госу­
дарственности, и стоящее за этим утверждением представление о неспособ­
ности народа к самоуправлению прямо противостояли положениям Черны­
шевского о революционном народе как носителе новых государственных
начал.
Критика и истолкование произведений Н. Успенского, содержащиеся
в статье Достоевского, были подхвачены последующей реакционной и либе­
ральной публицистикой.
С защитой положений, развитых в статье Чернышевского «Не начало
ли перемены?», выступил через несколько десятилетий Плеханов.
Нуждается в разъяснении позиция Салтыкова-Щедрина в отношении
Н. Успенского. Замечания Щедрина об Успенском относятся к 1863—
1 Ф. М. Достоевский, Полное собрание сочинений, т. XXII, изд. «Просве­
щение», Пгр., б. г. стр. 149.
2 Там же, стр. 155.
37

История русской литературы, т. VIII

578

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

1864 годам. Замечания эти весьма суровы. Они были высказаны в период
спада революционной волны, когда рассказы Н. Успенского могли быть
использованы для доказательств «неспособности» русского народа к рево­
люционным действиям. Помимо того, Щедрин, конечно, учитывал и тот
факт, что Н. Успенский к этому времени уже не склонен был следовать
советам Чернышевского и совершенствовать свое художественное твор­
чество.
Несмотря на ограниченность мировоззрения писателя, чрезвычайно
отрицательно сказавшуюся на его творчестве, Н. Успенский представляет
собой безусловно крупное явление в демократической литературе 60-х годов.
Сильные стороны его творчества, отразившие революционный подъем на­
родных масс в 60-х годах и получившие свое развитие под влиянием рево­
люционно-демократической идеологии, прежде всего могучей проповеди Чер­
нышевского, оказали значительное воздействие на дальнейшее развитие
демократической литературы.
Традиции, идущие от демократической литературы 60-х годов, и в том
числе от Н. Успенского, были в 80—90-х годах подхвачены Чеховым, Ко­
роленко и Горьким. Особенно явственно ощущается творческое освоение
художественных достижений Н. Успенского в произведениях А. П. Чехова.

ГЛАВА VIII

Слепцов
отличие от многих других шестидесятников, Слепцов не был
разночинцем по происхождению и принадлежал к старинному
дворянскому роду. Но личная жизнь его ничем не отличалась от
жизни любого разночинца. Он вынужден был собственным тру­
дом зарабатывать себе на хлеб. Несмотря на свое происхождение, он ока­
зался в демократическом лагере, стал борцом против крепостничества,
поборником и пропагандистом революционно-демократических идей.
Родился Василий Алексеевич Слепцов 17 июля 1836 года в Воронеже.
Там стоял в ту пору полк его отца. Вскоре отец вышел в отставку и пере­
ехал на жительство в Москву.
Отец писателя пользовался у своих родителей репутацией «блудного
сына», так как женился вопреки их воле на «безродной», «никому неиз­
вестной полячке». «Безродная полячка» была встречена родичами, особенно
многочисленными тетками и бабкой писателя, с откровенной антипатией и
отчуждением, распространявшимися и на будущего писателя. Впечатли­
тельный мальчик сразу же почувствовал это. В нем навсегда сохранилось
чувство обиды к своим богатым и несправедливым родственникам. Из не­
приязни к «безродной полячке» родственники обделили семью будущего
писателя и при разделе наследства. Отцу Слепцова досталось небольшое
поместье в Саратовской губернии, куда он со всей семьей и вынужден был
уехать в 1849 году.
Учиться Слепцов начал еще в Москве, в одной из московских гимна­
зий. После отъезда из дома деда он попадает в Пензенский дворянский
институт. Родители будущего писателя не имели средств на содержание
домашних учителей и поместили его в пансион названного учебного заве­
дения, представлявшего собой нечто среднее между гимназией и кадетским
корпусом.1 Порядки в Пензенском дворянском институте не очень нрави­
лись молодому Слепцову, но учился он хорошо, не ограничиваясь класс­
ными занятиями и штудированием установленных учебников. Любовь
к книге Слепцов приобрел еще в доме деда, где была огромная библиотека,
которой ему разрешалось самостоятельно пользоваться. Там, в дедовской
библиотеке, он впервые столкнулся и с передовой русской литературой,
с произведениями Гоголя, Герцена, со статьями Белинского. Последние
более внимательно и осмысленно Слепцов прочел еще раз, будучи в Пензе.
Идеи великого русского критика-демократа возбудили в молодом Слепцове

В

1 Пензенский дворянский институт был «дворянским» только по названию (он
содержался на средства, собираемые с крестьян). Из среды этого института вышли
члены Ишутинского кружка, поставившие своей целью освобождение Н. Г. Чернышев­
ского, и Каракозов, стрелявший в Александра II.
37*

580

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

горячее сочувствие. Энергичная пропаганда лучших достижений реалисти­
ческой русской литературы, особенно антикрепостнической гоголевской
сатиры, призывы к борьбе против крепостного права, постоянная глубокая
озабоченность судьбой русского народа, — всё это молодой Слепцов при­
нимал близко к сердцу. К критическому восприятию существующих обще­
ственных порядков толкали и произведения Гоголя, Герцена и писателей
так называемой «натуральной .школы». Под влиянием этой литературы
сложилось мировоззрение лучших людей 50-х годов, в том числе Черны­
шевского и Добролюбова. Влияние этой литературы было значительным и
в формировании взглядов Слепцова. Но особенно сильным было влияние
Белинского, чему способствовало то обстоятельство, что в Пензе и тогда
очень многие гордились своим великим земляком. Молодой Слепцов на
всю жизнь сохранил чувство преклонения перед авторитетом великого
критика.
Слепцов не кончил полного курса в Пензенском дворянском институте.
Его исключили из этого учебного заведения за год до окончания. Причина
исключения до сих пор не вполне выяснена.1 Как ни хлопотала мать (отец
к тому времени умер), Слепцов не захотел пойти по проторенной дорожке
дворянской молодежи, отказался от военной службы и решил поступить на
медицинский факультет, самый демократический факультет в тогдашних
университетах. По примеру многих современников-разночинцев он само­
стоятельно подготовился к вступительным экзаменам и стал студентоммедиком Московского университета.
Это было во время Крымской войны. В студенческой среде появились
демократические кружки, начали раздаваться пламенные речи против кре­
постного права, обсуждались проекты изменения русской жизни. Всё это
не прошло мимо будущего писателя, хотя в университете он пробыл не­
долго, всего один год. Но и выйдя из университета, он не потерял связи
с университетскими друзьями, а накануне реформы, когда возбуждение,
царившее в университетах, вылилось в открытые демонстрации, он оказался
завсегдатаем студенческих сходок.
Еще до поступления в университет Слепцов обнаружил актерские спо­
собности. Будучи студентом, он особенно увлекся театром и, решив
попробовать свои силы на профессиональной сцене, поступил в труппу
Ярославского театра, где не без успеха играл в течение целого сезона.
Однако профессиональная актерская работа не удовлетворяла его, интересы
его были гораздо шире, хотя увлечение театром сохранилось в нем на
всю жизнь и он не раз впоследствии принимал участие в любительских
спектаклях. С детских лет увлекался он и литературным творчеством.
Мать его вспоминала, что, еще будучи ребенком, он преподнес ей однажды
стихотворение собственного сочинения.2 Это увлечение продолжало разви­
ваться, всё более и более захватывая Слепцова.
1 К. И. Чуковский, пользующийся устным сообщением близкого Слепцову человека,
утверждает, что Слепцов в церкви во время богослужения во всеуслышание заявил
о своем неверии в бога, что это было расценено как «кощунство» и послужило причиной
изгнания Слепцова из дворянского института (К. И. Чуковский, В. А. Слепцов.—
В книге: В. А. Слепцов, Сочинения, т. II, М.—Л., 1933, стр. 11—12). Другой био­
граф Слепцова, его современник В. С. Марков, утверждает, что Слепцов тяготился ученьем
в дворянском институте, где царила такая же муштра, как и в кадетском корпусе, и,
чувствуя в себе силы подготовиться к вступительным экзаменам в университет само­
стоятельно, стал добиваться выхода из дворянского института. Мать противилась жела­
нию будущего писателя. Тогда он симулировал сумасшествие и добился того, что его
исключили из института. О «кощунстве», о демонстрации атеизма Марков ничего не
говорит («Исторический вестник», 1903, № 3, стр. 966).
2 К. Чуковский. Люди и книги шестидесятых годов. Л., 1934, стр. 306.

СЛЕПЦОВ

581

Большую роль в жизни Слепцова
сыграло знакомство с известным писа­
телем-этнографом, автором рассказов и
повестей из народного быта, составите­
лем знаменитого «Толкового словаря
русского языка» В. И. Далем и с лите­
ратурным кружком писательницы Е. Тур
(Е. В. Салиас). Даль натолкнул его на
мысль создать очерки народного быта.
Под влиянием и по примеру Даля Слеп­
цов отправился пешком с котомкой за
плечами бродить по Подмосковью, чтобы
собирать произведения народного твор­
чества, записывать народные обряды и
обычаи. В результате этого путешествия
и появился на свет первый цикл очерков
Слепцова, известный под названием
«Владимирка и Клязьма» (1861). Боль­
шинство очерков, вошедших в этот цикл,
было опубликовано в журнале «Русская
речь», издававшемся в Москве кружком
Е. Тур.
Однако решающим моментом в ста­
новлении Слепцова-писателя явилось
сближение его с сотрудниками журнала
«Современник», личное общение с Н. Г.
В. А. Слепцов.
Чернышевским и Н. А. Некрасовым,
Фотография.
который пригласил его работать в жур­
нале. Так с 1862 года Слепцов становится постоянным сотрудником «Совре­
менника», пишет по предложению редакции новую серию очерков — «Письма
об Осташкове» (1862—1863) и принимает непосредственное участие в работе
самой редакции. Особенно важно было знакомство с Чернышевским. В лице
Чернышевского Слепцов нашел своего духовного вождя и стал под его влия­
нием активным пропагандистом революционно-демократических идей. Тогда
же познакомился он и с Салтыковым-Щедриным и со многими другими дея­
телями этого же круга, находя в них своих единомышленников.
Слепцов развивает в это время кипучую общественную деятельность.
Он организует взаимопомощь среди демократической интеллигенции,
литературно-музыкальные вечера в целях сбора средств для нуждающихся,
устраивает лекторий для женщин, не имевших тогда в России возмож­
ности получить высшее образование, а в 1863 году создает знаменитую
«Знаменскую коммуну». Последняя представляла собой общежитие, орга­
низованное на артельных началах, где все доходы членов поступали в об­
щую кассу, бытовое обслуживание производилось самими членами коммуны
по очереди. Слепцовская коммуна подверглась разнузданной клеветниче­
ской травле и просуществовала всего лишь десять месяцев. Общественная
деятельность писателя заинтересовала жандармов. За ним учреждают
полицейский надзор, а в апреле 1866 года он был арестован. Только благо­
даря вмешательству влиятельных родственников писателю удалось выйти
из тюрьмы.
В эти годы Слепцов получает литературную известность. Рассказы,
опубликованные в «Современнике» и других столичных журналах, поль­
зуются успехом. Его наперебой приглашают на литературные вечера, где он

582

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

артистически читает свои рассказы. Демократического читателя в рас­
сказах писателя привлекало и правдивое изображение жизни народа,
и удивительное искусство воспроизведения оттенков народной речи.
Окрыленный успехом, писатель принимается за большое произведение и
в начале 1865 года заканчивает повесть «Трудное время»; она предназна­
чалась для журнала «Современник» и вскоре появилась на его страницах.
Повесть «Трудное время» явилась смелым вызовом пореформенной реак­
ции, в ней утверждался революционный демократизм и развенчивался ли­
берализм, в ней содержалась суровая критика реформы 1861 года и поре­
форменной общественной жизни. Злободневная тема была разработана
в повести с большим художественным мастерством. Это обеспечило успех
произведению и упрочило славу писателя. От Слепцова ждали новых, еще
более значительных произведений. Но обстоятельства жизни писателя
сложились так, что ему не удалось завершить ни одного из серьезных за­
мыслов, и повесть «Трудное время» так и осталась самым крупным его
произведением.
После опубликования повести «Трудное время» Слепцов еще теснее
сблизился с Н. А. Некрасовым и М. Е. Салтыковым-Щедриным. Некрасов
принимает живейшее участие в оказании материальной помощи Слепцову,
здоровье которого было расшатано тюрьмой, он привлекает Слепцова для
работы в новой редакции «Отечественных записок» в качестве секретаря
(1868). Несмотря на расстроенное здоровье, писатель работал в «Оте­
чественных записках» с момента их реорганизации и до средины
1872 года, т. е. в течение четырех с лишним лет. Организационная работа
в журнале отнимала много сил и времени, но писатель не оставлял твор­
ческой деятельности, продолжая писать новые произведения. В это время
он задумал роман о деятелях демократического движения. Первые три
главы романа под названием «Хороший человек» появились в февраль­
ской книжке «Отечественных записок» за 1871 год, дальнейшее его печа­
тание было запрещено. Цензура признала роман «неблагонадежным». Он,
очевидно, так и не был полностью закончен.
В 1872 году Слепцов был вынужден из-за болезни оставить работу
в журнале. Последние годы он не вставал с постели. «Только бы встать,
а там писать, писать», — говорил Слепцов своим близким.1 В одном из
писем этого периода он сообщает: «Я сочиняю роман, превосходнейший
роман. Называется „Остров Утопия“. .. Только этот роман мне не очень
кстати... В последние дни этот роман, как докучная муха: не хочу думать,
а сам всё думаю. Не с кем поговорить, а то бы я от него отговорился».2
Этот замысел, как и многие другие, не мог быть осуществлен. Писатель
умирал. 23 марта 1878 года его не стало. Смерть застала Слепцова в го­
роде Сердобске Саратовской губернии (ныне Воронежской области), где
он и похоронен.

2
Небольшое по своему объему литературное наследство Слепцова
в истории русской реалистической литературы составляет одну из славных
и значительных страниц. Не раз на значение творчества Слепцова
в истории русской литературы указывал Горький, горячо пропагандиро­
вавший «крупный, оригинальный талант» писателя.
1 ЦГАЛИ, ф. 331, д. 4. л. 6.
2 ЦГАЛИ, ф. 331, д. 271, л. 161.

СЛЕПЦОВ

583

«Слепцов вообще брал темы новые, не тронутые до него, — говорил
Горький, — он писал о фабричных рабочих, об уличной жизни Петербурга;
его очерки полны намеков, вероятно бессознательных, на судьбу отдален­
ного будущего страны, полны живого смысла, не уловленного в свое
время, но его темы тотчас были подхвачены Глебом Успенским в книге
„Нравы Растеряевой улицы“, Левитовым и Вороновым в их славной
книжке „Жизнь московских закоулков“ и затем целой группой менее вид­
ных, забытых теперь писателей, сотрудников „Современника“, „Отечествен­
ных записок“, „Дела“ и „Слова“».1
Высоко ценил творчество Слепцова А. П. Чехов, который призна­
вался, что этот писатель «лучше многих научил его понимать русского
интеллигента да и самого себя».2
Первая книга Слепцова «Владимирка и Клязьма» представляет собой
цикл путевых очерков. Вначале автор стремится рисовать подряд всё уви­
денное им, и первые очерки представляют просто этнографические зари­
совки. Но уже и здесь, в первых очерках, имеются отдельные картинки,
приковывающие внимание читателя к общественно-экономической стороне
жизни подмосковных рабочих и крестьян. В дальнейших очерках эта сто­
рона усиливается, писатель всё острее подчеркивает факты социальной не­
справедливости.
В одном из первых очерков перед читателем возникает выразительная
фигура полупролетария, «удельного» крестьянина Рожка. Он имеет свой
земельный надел, но настолько маленький, что вынужден работать на
фабрике и находиться в полной зависимости от фабриканта. «Выстроили
тебе избу, ну и живи, и земли тоже дали полоску с заячий хвост, а естьпить нечего», — жалуется Рожок.3 Земли мало, а оброк велик, — вторят
ему другие крестьяне-полупролетарии.
Наиболее резкое изображение социальных противоречий появляется
в тех очерках, где показана жизнь рабочих-торфяников и строителей же­
лезной дороги. Особенно страдают от зверской эксплуатации рабочие на
постройке железной дороги. Живут они в совершенно невыносимых усло­
виях, питаются отвратительно. «Посуди ты сам, — говорит один из них,—
ну как же ты тут станешь работать? С кашицы-ти с этой инда животы
подвело». «Вон в бараке живем, — рассказывает другой. — Одно слово —
барака. Ни стать, ни сесть. Опять холод, стыть такая — и не приведи гос­
поди. День-ат отворена стоит, нетоплена, нахолодает; а к ночи-ти истопят, —
пойдет тебе чад, дым; народу набьется видимо-невидимо, а тепла всё нет;
так только пар ходит. Опять же одежонка плохинькая: ночь-то ноченьку
мерзнешь-мерзнешь, а утром опять на работу. Только вот здесь
у огонька-то и погреешься. Ни умыться тебе, ни что...» (II, 267—268).
При всем этом рабочие-строители зарабатывают сущие гроши. Штрафы,
обсчеты, многочисленные факты обмана рабочих показаны Слепцовым
в очерках «Владимирка и Клязьма». Управы на жадных хозяев и подряд­
чиков рабочему человеку всё равно не найти, и ему остается заглушить
свою обиду и хоть немного забыться от непосильного, изнуряющего труда
в кабаке. «Нам без вина никак невозможно: наше дело такое...», —
заявляют рабочие (II, 215).
Слепцов не употребляет слова «эксплуатация». Но те картины, кото1 М. Горький. О Василии Слепцове. «Литературное наследство», кн. 3, 1932,
стр. 144.
2 М. Горький, Материалы и исследования, т. III, 1941, стр. 146.
3 В. А. Слепцов, Сочинения, т. II, изд. «Academia», 1933, стр. 195. В даль­
нейшем цитируется это издание (тт. I—II, 1932—1933).

584

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

рые он рисует в своих очерках, дают наглядное и очень яркое представле­
ние о самом бессовестном ограблении, о массовой эксплуатации трудового
народа новым для России хищником — капиталистом. В этих картинах
раскрывается правда о взаимоотношениях хозяина и работника.
Достоинство слепцовских очерков состоит в глубоком наблюдении и
понимании действительности. Автор не остается простым наблюдателем и
регистратором фактов, а старается обобщить их и понять причины, поро­
ждающие их. Он выступает с прямым протестом против взяточничества и
спекуляции на подрядах, против подрядной системы, усугубляющей
эксплуатацию трудового народа. Автор выступает как борец за счастье
народное, он обнажает острые злободневные общественные вопросы,
активно вмешивается в жизнь. Это свидетельствует о том, что Слепцов
правильно понял задачи революционно-демократического писателя своего
времени.
Горький отмечал большую ценность наблюдений Слепцова, ставя его
как наблюдателя рядом с П. И. Якушкиным. Слепцова и Якушкина Горь­
кий противопоставлял другим собирателям фольклорного и этнографиче­
ского материала, которые записывали искаженный, цензурованный мате­
риал. Горький слыхал от Короленко, что «у Слепцова были „толстущие
тетради“ записей его бесед с сектантами, анекдотов, песен, рассказов
о попах».1
^)
«Владимирка и Клязьма» является незаурядным произведением и
в художественном отношении. Горький указывал, что здесь многое «нари­
совано очень живо, ловкой, твердой рукой и настолько внушительно, что
из краткого, спешного очерка приемов работы, навыков жизни, отноше­
ний двух племен как будто возникает некая жуткая и густая тень.. .».2
В другом цикле очерков, в «Письмах об Осташкове», Слепцов еще
более ярко показал хищническую деятельность отечественного капитализма,
усиливавшего эксплуатацию народа под маской «культурничества». Про­
блема «культурности» занимала не только Слепцова. Ею интересовались
и другие революционные демократы. Она потом заняла особенно большое
место в творчестве М. Е. Салтыкова-Щедрина. Это было вызвано есте­
ственной реакцией революционно-демократической мысли на либеральную
пропаганду, скрывавшую грабительский характер реформы 1861 года и
пытавшуюся изобразить пореформенную жизнь как сплошное благоден­
ствие и процветание. Одним из образчиков такой пропаганды было воспе­
вание благоустройства города Осташкова Тверской губернии.
В 1860 году газета «Московские ведомости» напечатала панегириче­
скую статью об осташковской добровольной пожарной команде, а затем
и в других органах печати стали с превеликим умилением писать об осташ­
ковских благотворительных учреждениях, театре и прочих достижениях.
Словом, возникла настоящая легенда о заботливости осташковских властей
и о самодеятельности жителей. Между тем в народе об Осташкове шли
слухи совсем другого рода. Устная молва говорила, что в Осташкове не всё
так благополучно, как рисуется в либеральной печати. Это заинтересовало
редакцию журнала «Современник». Для проверки положения на месте и
разоблачения либеральной лжи в Осташков был послан Слепцов. Пи­
сатель сразу же установил лицемерие осташковской «культуры». Все мате­
риальные тяготы, связанные с ней, ложились на рядового обывателя го­
рода, а действительными хозяевами всех культурных учреждений оказыва1 ^д Горький О Василии Слепцове. «Литературное наследство», кн 3. стр. 147.
2 Там же, стр. 144.

СЛЕПЦОВ

585

лась небольшая кучка местных хищников-капиталистов. Театр в Осташкове
действительно существовал, но представления бывали только тогда, когда
приказывало одно очень важное в городе лицо.
В городе действительно существовал и телеграф, но пользоваться им
могло опять-таки только определенное лицо и его близкие. Аналогичное
положение существовало и с банком, библиотекой, богадельней и прочими
разрекламированными учреждениями. Хотя на вывесках учреждений и
красовалось словечко «общественный»: «общественный сад», «обществен­
ный банк», все они принадлежали одному и тому же лицу — местному
богачу Савину, который афишировал себя в качестве благодетеля и орга­
низатора «свободной» инициативы осташковских «граждан». Савин ока­
зался и фактическим, и официальным хозяином города, так как он являлся
одновременно и городским головой, и крупнейшим местным капиталистом.
«У нас его превосходительство всегда довольны остаются», — говорили
осташковцы (I, 351).
Осташковские достижения на поверку оказались искусно замаскиро­
ванным механизмом эксплуатации рядового обывателя. Слепцов последова­
тельно, с фактами в руках разоблачил в своих очерках этот обман, грабеж
и вымогательство. «Театр, музыка, певчие, сады, бульвары, мостики, ерши
и павильоны, — всё это делается на счет особых сборов, так называемых
темных, — пишет Слепцов. — Это очень ловкая штука. В том-то она и за­
ключается, что ничего не стоит, а имеет вид благодеяния» (I, 478). Но
театр, сады с музыкой, гуляния, устроенные изобретательным хозяином
города за счет обывателей, являются в свою очередь средством закабаления
тех же обывателей. «Теперь эти удовольствия сделались такою необходи­
мою потребностью, — сообщает автор «Писем об Осташкове», — что по­
следняя сапожница, питающаяся чуть не осиновою корою, считает вели­
чайшим несчастием не иметь кринолина и не быть на гуляньи. Но на всё
это нужны деньги. Где же их взять? А банк-то на что? Вот он тут же, под
руками, там 200 тысяч лежат» (I, 478). Но банк деньги дает под залог
и проценты, и притом на определенный срок. Кто пропускает сроки
уплаты долга, теряет залог и принуждается отрабатывать долг на местных
фабриках и заводах, что оказывается для человека вечной кабалой. «... По­
павший в заработки должник большею частью так там и остается в не­
оплатном долгу, вечным работником», — жалуются осташковцы (I, 477—
478). Вот, оказывается, в чем смысл лицемерных «благодеяний» хозяев
города! Вот в каком свете предстали осташковские достижения, когда был
развеян напущенный вокруг них либеральный туман! В «Письмах об
Осташкове» нашла отражение и жизнь пореформенной деревни. Внимание
писателя привлекла практика так называемых «добровольных соглашений»,
заключавшихся тогда между «освобожденными» крестьянами и помещиками.
«Добровольные соглашения» почти повсеместно превратились в грязные
комедии, в издевательство над беззащитными, забитыми мужиками. По­
мещики обманывали, а иногда и просто принуждали крестьян, подсовывая
бросовые земли за неслыханную плату, сгоняли их с насиженных мест и
обработанных участков, устраивали совместно с мировыми посредниками
и землемерами жульнические комбинации по размежеванию своих и кресть­
янских земель. Тем не менее официальная и либеральная печать захле­
бывалась от восторга, рассказывая разные небылицы о великой гуманности
«добровольных соглашений». Слепцов в «Письмах об Осташкове» показы­
вает, как проходили эти соглашения. Помещик всячески старается навязать
свою волю бывшим крепостным. Крестьяне понимают, что их хотят обма­
нуть, жмутся, но на помощь помещику приходит посредник, и вместе они

586

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

добиваются согласия крестьян принять негодную землю. Вот каковы они,
«так называемые добровольные соглашения», — иронизирует Слепцов по
поводу этой комедии, превознесенной либералами.
В «Письма об Осташкове» включены также зарисовки быта местных
купцов, рыбопромышленников, актеров-любителей, обитателей монастыря,
картинки школьных нравов (в частности, картина жизни духовного учи­
лища), описание трактиров, богаделен и т. п. Всё это создает представле­
ние о типичном уездном российском городе. В жанровом отношении
«Письма об Осташкове» — это нечто вроде дневника, в который рассказчик
день за днем заносит свои наблюдения, размышления и заметки. Каждое
письмо-очерк посвящено определенной группе вопросов осташковской
жизни: в одном идет речь о школах, в другом — о театре, в третьем рассма­
триваются общественные учреждения. Весь этот разнообразный материал
скреплен единым, политически острым, разоблачительным заданием и объ­
единен образом рассказчика, который выступает в качестве зоркого наблю­
дателя и своеобразного исследователя, шаг за шагом разоблачающего офи­
циальную ложь и фальшь. Выполняя свою задачу, рассказчик вносит в свои
очерки выразительные и в то же время краткие характеристики отдельных
людей и целых сословий. Он разрабатывает великолепные диалоги и от­
дельные сценки, представляющие собой подчас законченные вводные
новеллы. Такой характер носят, например, сценка с ямщиком в первом
письме, рассказ о «добровольном соглашении» и др. Произведение написано
рукой настоящего художника, владеющего ярким языком. Недаром
«Письма об Осташкове» принесли автору прочную литературную
известность.
Однако настоящего успеха добился Слепцов только после опубликова­
ния своих рассказов («Питомка», «Ночлег», «Свиньи», «Вечер» и др.) и
повести «Трудное время». Один из этих рассказов — «Питомка» — впослед­
ствии привел в восхищение такого ценителя литературы, как Лев Толстой.
Рассказы посвящены изображению жизни народа, преимущественно кре­
стьянства. Народ в рассказах Слепцова рисуется без идеализации. Писа­
тель смотрит на «мужика» глазами человека ему близкого и без стеснения
обнажает его недостатки: забитость, тупость, суеверия и предрассудки, ко­
торые порождены веками крепостного угнетения. Как раз это и ставила
в вину писателю либеральная критика. «И хотя все признавали оригиналь­
ность таланта нового писателя, хвалили его за простоту и убедительность
рассказов, — писал Горький, — однако его расхождение с установленным
эпохой литературным каноном видимо отодвигало его в сторону от литера­
турных кружков, оставляя человеком без друзей».1
Но именно за это и полюбила рассказы Слепцова демократическая
интеллигенция 60-х годов. Это закрепило его связь с журналом «Современ­
ник». Полюбили рассказы Слепцова еще и за то, что народ в них наделен
чувством собственного достоинства. Для вдумчивого читателя в рассказах
содержится и такой материал, который позволяет понять здравый смысл,
казалось бы, самых «нелепых» поступков темного, забитого вековым угне­
тением крестьянина. Возьмем, например, рассказ «Свиньи» («Казаки»).
Всё здесь на первый взгляд анекдотично и нелепо. В село наезжает на­
чальство готовить встречу какому-то проезжающему графу. Мужиков и
баб сгоняют на починку дороги, отбирают несколько стариков, чтобы под­
нести хлеб-соль и учат мужиков отпрячь лошадей из коляски его сиятель­
ства и прокатить его на себе. Среди крестьян разносится слух, что отныне
«Литературное наследство», № 3, стр. 144—145.

СЛЕПЦОВ

587

в почтовые экипажи вместо лошадей будут запрягать мужиков, а тех из
них, кто везти не захочет, будут подвергать страшному наказанию. Кресть­
яне волнуются и совершают ряд нелепых поступков. Немало анекдотичного
и в рассказе «Ночлег», где, например, мужик отдает писарю последний
рубль, чтобы тот приказал его, мужика, поскорее высечь. Но эти смешные
анекдоты не только смешны, но и весьма грустны. Они свидетельствуют
прежде всего о тягостных, трагических условиях существования народа. Не
насмешка таится в глубине души писателя, а горькая дума об участи
народа.
Слепцов дает понять, что крестьянин, дающий взятку за то, чтобы
его высекли, исходит из соображений здравого смысла. Он знает, что его
всё равно высекут, но вот уже несколько суток держат в волости в ожида­
нии экзекуции в самое рабочее время, когда день год кормит. Он рвется
домой еще и потому, что там у него остались без присмотра маленькие дети.
Он уж и не думает о справедливости, а любой ценой хочет вернуться
к семье. Здоровый инстинкт самосохранения руководит и теми крестьянами,
которые, прослышав о том, что мужиков «запрягать будут», начинают
прятать свое имущество и собираются бежать в леса. Их в продолжение
веков продавали, проигрывали в карты, меняли на собак, обращались
с ними, как со скотом, поэтому они всерьез принимают и тот заведомо
нелепый слух, который поразил их воображение.
Правда, забитые, ко всему притерпевшиеся мужики в рассказах Слеп­
цова дальше пассивного протеста против произвола и самодурства властей
не идут, да и писатель не призывает крестьян взяться за топор: звать
к топору народ в подцензурном произведении было невозможно. Этой за­
дачи писатель перед собой и не ставил, стремясь лишь говорить о крестьян­
стве «правду без всяких прикрас», чтобы открыть ему глаза на несправед­
ливость его положения и внушить ему желание изменить свою судьбу.
Такое правдивое изображение крестьянства рассматривалось революцион­
ными демократами 60-х годов как большое достоинство. Н. Г. Чернышев­
ский, например, решительно поддержал Н. Успенского, выступившего ранее
Слепцова с рассказами о народе, где отрицательные стороны жизни народа
даже сгущались, подчеркивались резче, чем в рассказах Слепцова. «. . . Резко
говорить о недостатках известного человека или класса, находящегося
в дурном положении, можно только тогда, — писал Чернышевский,—
когда дурное положение представляется продолжающимся только по его
собственной вине и для своего улучшения нуждается только в его собствен­
ном желании изменить свою судьбу».1 А крестьянству тогда, в 60-х годах,
по мнению революционных демократов, только и недоставало «собственного
желания изменить свою судьбу». Слепцов, изображавший в своих расска­
зах мужика темным, забитым, притерпевшимся ко всем несчастьям, не гре­
шил ни против жизненной правды, ни против революционно-демократи­
ческих убеждений.
В рассказах и очерках Слепцова нашли отображение не только кре­
стьянство, но и городской люд («На железной дороге», «Уличные сцены»,
«Сцены в больнице», «Сцены в полиции», «Спевка»), светское общество
(«На выставке»), быт помещичьего дома («Вечер») и др. Всюду писатель
стремится показать простой народ без сентиментальной идеализации и
с какой-то печальной усмешкой. Он откровенно посмеивается над загуляв­
шим разносчиком («Уличные сцены»), над трусливым крестьянином, при­
нявшим писателя за грабителя («Отрывок из дорожных заметок пешехода»).
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. VII, .1950, стр. 884.

588

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Вообще у Слепцова сильно развито чувство юмора. Но всюду в рассказах и
очерках он стремится привлечь внимание к фактам общественной несправед­
ливости, указать на социальный смысл высмеиваемых явлений. Сцены,
разыгрывающиеся в очерке «На железной дороге», нельзя читать без смеха,
и в то же время нельзя не заметить социальной несправедливости происхо­
дящего. Барыня умудряется занять все места на двух скамейках, а мужики,
заплатившие за билет столько же, сколько и барыня, садятся на пол. Кон­
дуктор, отменно вежливый с офицером и чиновником, кричит на мужиков
и всячески унижает их. Показателен в этом отношении и рассказ «Питомка», воспринятый современниками как протест против существовавшей
тогда безответственной системы воспитания детей в приютах. Кроме того,
в последнем рассказе, как и в некоторых других, подчеркивается почти
поголовная неграмотность народа в пореформенной России.
Из рассказов, написанных Слепцовым после «Писем об Осташкове»,
заслуживает особого внимания «Вечер», в котором содержится разоблаче­
ние либерализма. Здесь показан помещик, который требует от своего при­
казчика «гуманного» обращения с мужиками, а вместе с тем желает заста­
вить крестьян выходить на работу на помещичье поле пораньше и работать
побольше. Он хочет предстать в роли «брата во Христе», но его «братские»
чувства исчезают, когда крестьяне хотят вырубить в его лесу несколько
оглобель. «Гуманность» помещика, его либеральные речи рассматри­
ваются здесь как внешняя ширма стяжательских помыслов его. Эта
ситуация живо напоминает написанную позднее повесть «Трудное время»,
первоначальным наброском которой, возможно, и является рассказ
«Вечер».
Рассказы Слепцова интересны по форме. В них, как и в рассказах
Н. Успенского, А. Левитова и других писателей-шестидесятников, нет види­
мого сюжетного стержня. Каждый рассказ Слепцова состоит обычно из
нескольких, на первый взгляд ничем между собой не связанных диалогов
и отрывочных сценок. Однако из этого как будто случайного нагроможде­
ния диалогов и сценок возникает типическая картина глубоко драматиче­
ского явления жизни. Незначительные и случайные на вид детали оказы­
ваются необходимыми для создания нужного впечатления. Фигуры людей
здесь нарисованы беглыми штрихами. Эти эскизные наброски, конечно, не
могут претендовать на полную, всестороннюю характеристику персонажа,
но тем не менее здесь точно схвачены и переданы живые и характерные как
бытовые, так и общественные черты людей. Слепцов умел добиваться точ­
ности деталей и соразмерности частей рассказа, превосходя в этом и Н. Ус­
пенского, и Левитова. Он более сдержан и в воспроизведении народной
речи в своих рассказах. Последняя искусно используется им для обрисовки
крестьян, используется тонко, без преувеличения и чрезмерностей. В твор­
ческой манере Слепцова есть что-то родственное чудесному таланту
А. П. Чехова. О некоторых чертах, сближающих этих писателей, говорил
Горький: «...хотя Слепцов совершенно не владел вдумчивой, грустной
лирикой, чутьем природы и мягким, однако точным языком Антона Чехова,
но острота наблюдений, независимость мысли и скептическое отношение
к русской действительности очень сближают этих писателей, далеких друг
другу в общем».1
Часто в основе рассказа Слепцова лежит только один какой-либо
жизненный факт, но раскрывается этот факт таким образом, что затраги­
ваются коренные вопросы действительности. В рассказе «Питомка» изобра1 «Литературное наследство», кн. 3, стр. 143.

СЛЕПЦОВ

589

жена женщина, разыскивающая свою девочку, отданную на воспитание.
Хотя у нее в руках имеется бумажка с адресом, ее поиски напоминают
поиски иголки в стоге сена, так как и она и население деревни поголовно
неграмотны. Так единичный факт вырастает в существенную черту обще­
ственных порядков. Героиня «Питомки» нарисована со всей ее беспомощ­
ностью, приниженностью и забитостью. Однако комические положения,
в которые она попадает, вызывают к ней сочувствие, ибо она предстает еще
и как несчастная, любящая мать, и вместо веселого анекдота читатель
видит скорбную драму.
Вместе с тем в художественной манере Слепцова есть и слабая сторона.
Он не стремится создавать законченные, индивидуализированные образы
крестьян, хотя видит в массе крестьянства различные типы людей. Этот
недостаток был преодолен только в лучшем произведении Слепцова —
в повести «Трудное время», где нашли развитие некоторые мотивы, появ­
лявшиеся в очерках и рассказах. Но основная проблема повести — изобра­
жение революционного демократа — в рассказах и очерках не затраги­
валась.
Повесть «Трудное время» была написана через два года после опубли­
кования эпохального программного произведения революционно-демократи­
ческой мысли 60-х годов — романа «Что делать?» и испытала на себе его
сильное влияние, которое обнаруживается не только в основных идеях, но
и в художественных особенностях повести. К моменту написания повести
демократическое движение шло на убыль. Стало ясно, что надежда на не­
медленное развертывание крестьянской революции не оправдалась. Как
грибы после дождя, появляются так называемые «антинигилистические»
произведения, в которых революционно-демократические идеи искажаются
и опошляются, их носители представляются в грубо карикатурном виде,
а недовольство народа объясняется как результат польских интриг. Что
касается демократической литературы, противостоящей потоку реакционной
клеветы, то после опубликования «Что делать?» повесть Слепцова «Труд­
ное время» была самым заметным ее произведением.
Повесть «Трудное время» явилась достойным ответом представителя
революционно-демократического мировоззрения на измышления реакцион­
ных беллетристов и убедительно доказывала, что причина недовольства
народа заключена в самих существующих порядках, в условиях жизни
народа. Между крестьянином и помещиком, между работником и хозяином
в существующих условиях неизбежна жестокая и беспрестанная борьба.
«Везде, — говорит герой повести, — где есть сильный и слабый, богатый и
бедный, хозяин и работник — там и война...» (1,194). «Штука эта самая
простая, — добавляет он в другом месте, — и весь вопрос в том, кто кого»
(I, 118).
В повести правдиво, насколько это было возможно в условиях свире­
пой пореформенной цензуры, воспроизведен образ революционного демо­
крата, одного из немногих оставшихся на свободе после арестов 1862 года
единомышленников Н. Г. Чернышевского. Слепцов рисует человека убе­
жденного, верящего в неминуемое торжество дорогих его сердцу револю­
ционно-демократических идей, но испытавшего горечь неудачи и потому
несколько растерявшегося, склонного пессимистически оценивать свою лич­
ную деятельность и усилия своего поколения в борьбе за изменение суще­
ствующей действительности. «Нельзя не верить. Успех-то будет несо­
мненно, — утверждает герой Слепцова и тут же скептически добавляет, —
только мы-то вот, кажется, немножко того... немножко опоздали для этого
успеха» (I, 285).

590

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Повесть недаром называется «Трудное время». События, изображен*
ные в ней, относятся к 1863 году, когда окончательно определился спад
крестьянского движения, когда царское правительство уже потопило
в крови разрозненные выступления крестьян и жестоко расправлялось
с польскими повстанцами. Этот период, действительно, может быть назван
«трудным временем» для революционной демократии.
Но, рисуя трудные времена, Слепцов не опускает знамени и дает реши­
тельный отпор либеральной пропаганде, восхвалявшей грабительскую
реформу 1861 года, разоблачает либерализм 60-х годов как способ маски*
ровки антинародных устремлений эксплуататорских классов, как антинарод*
ную идеологию.
Разоблачение либерализма в повести идет по двум линиям. С одной
стороны, главный герой повести, журналист-демократ Рязанов, ведет теоре­
тический спор с носителем либеральной идеологии, помещиком Щетининым,
и очень убедительно показывает, что туманные разговоры либералов
о «народных началах», фальшивые заботы о «мужицкой пользе» прикры­
вают стремление вчерашних крепостников покрепче оседлать мужика и
являются самым гнусным обманом. С другой стороны, в повести широко
изображается пореформенная действительность, показываются в истинном
свете превозносимые либералами непосредственные результаты реформы
1861 года и тем самым опровергается основной пункт либеральной пропа­
ганды, утверждавшей, что реформа 1861 года принесла народу благоден­
ствие и открыла эпоху процветания.
Спор со Щетининым приобретает особый смысл, так как в этом чело­
веке персонифицируется история либерализма 60-х годов. Щетинин еще
совсем недавно, учась в университете, проповедовал демократические идеи
и считал Рязанова не только товарищем по курсу, но и соратником в борьбе
против крепостного права. Потом они разошлись. Оказалось, что Щетинин
вполне удовлетворен проведенными реформами и не разделяет стремления
Рязанова к более существенному изменению общественных порядков. Щети­
нин сохраняет «демократическую» фразеологию, он непрочь порисоваться
в качестве «друга народа», поборника «народных начал», но всё это не ме­
шает ему видеть смысл своей жизни в накоплении богатства. «Не копить
нельзя», считает он. Поэтому его разговоры о «благе народа» кончаются
рассуждениями о неблагодарности мужиков; на деле Щетинин только и за­
ботится о собственном благе, только и ищет подходящего случая, чтобы
ущемить, поприжать мужика. Типический образ Щетинина вскрывает сущ­
ность русского либерализма 60-х годов, который, лицемерно крича об инте­
ресах народа, преследовал заведомо враждебные народу цели и, добившись
некоторых уступок, солидаризировался с крепостниками.
Лицемерие, антинародный смысл либерализма Рязанов обнажает
самым простым и в то же время самым эффективным способом. Он сопо­
ставляет декларации и практическую деятельность либерала Щетинина и
показывает их несоответствие. Он даже как будто берет сторону помещика
Щетинина, не раз со скрытым сарказмом Рязанов убеждает его, не конфу­
зясь, защищать собственные интересы и таким способом показывает ложь
и лицемерие либерального «гуманства». «... Зачем же тут церемониться-то
уж очень, нюни-то разводить зачем, я не понимаю? — говорит Рязанов
либералу-помещику. — Штука эта самая простая и весь вопрос в том, кто
кого; стало быть, главная вещь — не конфузься...» (I, 118).
Узнав, что мужики отказались принять от «гуманного» помещика
землю, Рязанов в разговоре со Щетининым с радостью восклицает:

СЛЕПЦОВ

591

« — Молодцы! Вот я за это люблю русский народ. По латыни не знает,
a dona ferentes 1 боится.
«— Вот поди ж ты!
«— Чего тут — поди ж ты? Понятное дело, что, если человек чтонибудь даром дает, не бери, надует» (I, 87—88).
Отношения между помещиками и крестьянами Рязанов сравнивает
с военными действиями и дает понять, что если крестьяне будут в этой
войне применять такие же методы, как военная хитрость или даже интрига,
то в этом не будет ничего недозволительного. Помещики сами ведут войну
с крестьянами и только в корыстных целях распространяют мирные иллю­
зии— таков смысл речей и реплик Рязанова, который видит свой долг
революционера-просветителя в разоблачении хитрых маневров противника.
Школа, печать, общественное мнение — всё поставлено на службу шкурным
интересам господствующих сословий, и Рязанов разъясняет эту истину где
может. «Понимаете, — говорит он, — это всё равно вот, что вывески такие
бывают; вот написано: „Русская Правда0, или „Белый Лебедь", — ну, вы
и пойдете белого лебедя искать, а там кабак». По поводу либеральных ста­
тей о народном образовании он восклицает: «Какие там школы? Тут дело
идет о предмете более близком. Школа? Это опечатка. Везде, где написано
„школа", следует читать шкура» (I, 185).
Главное, что надо помещику, заставить крестьянина повиноваться и
работать на помещичьем поле. До реформы существовало для этого одно
средство — палка или кнут, т. е. внеэкономическое принуждение. Теперь же
«освобожденного» крестьянина принуждают без палки, с помощью более
«культурного» и «гуманного» средства, с помощью голода. Чтобы ярче пред­
ставить смысл либерализма пореформенного помещика, Рязанов напоминает
об одном способе дрессировки собаки:
«Самая простая штука: есть не дают..., пока не сделает. Проморят ее
голодом, потом возьмут вот так палку, а здесь кусочек положат — соте!.2
Вот она глядит, глядит... делать нечего, перепрыгнет, а тут ей и дадут
кусочек. И таким манером до трех раз, — потом уж и без кусочка будет
прыгать» (I, 182).
Тактика пореформенного помещика ничем не отличается от подобной
дрессировки. Рязанов говорит об этом с самым невинным видом, якобы
защищая точку зрения Щетинина и тем вернее открывая подлинное лицо
этого хищника, вырядившегося в овечью шкуру. В результате либерализм
Щетининых предстает как проявление социальной мимикрии, как наиболее
удобная форма обмана жертв помещичьей эксплуатации.
Рязанов беспощаден в отношении к либерализму. Он знает, что дурман
либеральной демагогии воздействовал на некоторых людей, принимающих
лицемерную болтовню либералов за чистую монету. Таким человеком изо­
бражена в повести жена Щетинина. Марья Николаевна Щетинина принад­
лежит к разряду людей, задумывающихся над смыслом жизни, мечтающих
об общественном подвиге. Она и замуж вышла только лишь потому, что
Щетинин показался ей человеком «настоящего дела». Рязанов убедительно
показывает ей, что за либеральными разглагольствованиями ее мужа скры­
вается самый гнусный обман и грабеж народа. Она начинает понимать
фальшь своего положения, чувствует себя соучастницей антинародной дея­
тельности Щетинина и решает порвать с ним, чтобы жить не на словах,
а на деле для блага народа.
1 Тех, кто приносят дары (лаг.).
8 Прыгай (франц.).

592

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Осуждение Щетинина Марьей Николаевной знаменовало полную
победу Рязанова, показывало силу его мировоззрения. Марья Николаевна
олицетворяет ту часть русской интеллигенции, которая, искренне желая
счастья народу, готова была во имя народа на любые подвиги, хотя и не
всегда знала, что и как для этого нужно делать. Такие, как она, в 60-х годах
примыкали к революционной демократии, позднее ходили «в народ», попа­
дали в тюрьму, на каторгу, самоотверженно и порой безвестно погибали
за дело революции.
Победа Рязанова в споре со Щетининым является победой револю­
ционно-демократического мировоззрения. Рязанов утверждает, что суще­
ствующие общественные порядки неудовлетворительны, ибо при них неиз­
бежно угнетение слабого сильным, бедного богатым. «...Если на двоих
отпущена только одна порция хлеба и из этих двоих один сильнее другого,
то со стороны сильнейшего будет самым естественным делом — отнять этот
хлеб у слабейшего», — поясняет герой повести (I, 277). Но он не склонен
рассматривать существующие общественные порядки как вечные и неиз­
менные. «Всё зависит от условий, в которые человек поставлен, — говорит
Рязанов, — при одних условиях он будет душить и грабить ближнего, а при
других — он снимет и отдаст с себя последнюю рубашку». Следовательно,
надо изменить неудовлетворительные общественные порядки. И герой
повести подтверждает: нужно «создать новую жизнь» (I, 277, 281).
Призывая «создавать новую жизнь», Рязанов имеет в виду отнюдь
не либеральное реформаторство, а активную революционную борьбу за из­
менение существующих общественных отношений. Он видит, что в обществе
идет война социальных групп, война непримиримая («кто кого») и политика
соглашений и уступок не может прекратить эту войну, как не смогла пре­
кратить ее реформа 1861 года. В. И. Ленин говорил о Чернышевском, что
«от его сочинений веет духом классовой борьбы».1 В этом отношении Слеп­
цов очень близок к Чернышевскому. В некоторых случаях мысли Слепцова,
вложенные в уста Рязанова, почти дословно совпадают с высказываниями
Чернышевского. Так, например, приведенное выше утверждение Рязанова
о зависимости поведения человека от общественных условий является почти
буквальным повторением мысли Чернышевского о том, что всё зависит от
общественных обстоятельств, потому что и общественные привычки про­
изошли в свою очередь также из обстоятельств.
Но хотя Рязанов и призывает к революционному изменению действи­
тельности, хотя и по другим важнейшим вопросам он высказывает револю­
ционно-демократические взгляды, нельзя не заметить, что его мировоззре­
ние осложнено растерянностью, душевным надломом, пессимистической
оценкой собственной жизни и деятельности. «Это и не жизнь, а так, чорт
знает что, дребедень такая же, как и все прочие», — говорит он о своей
жизни (I, 281). В его настроении нет боевого оптимизма и предчувствия
близкой перемены в общественной жизни страны, что было свойственно
героям романа Чернышевского «Что делать?». Мировоззрение героя Слеп­
цова несет на себе отпечаток «трудного времени». Рязанов крепко верит,
что революционное изменение общественных отношений рано или поздно,
но неизбежно произойдет. «Нельзя не верить», — говорит он. Но он не
всегда верит в себя, в свои силы, в силы своего поколения. А без этой
веры нельзя вести за собой других. Он способен только разбудить от со­
циальной спячки, но стать вождем не может. Недаром Марья Николаевна,
которую он подтолкнул к общественной активности, отправляется искать
В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 224.

СЛЕПЦОВ

593

других людей, которые могли бы направить ее на путь революционной
борьбы. «Базаровы и Рязановы, — писал Горький, — созданы русской
жизнью как бы нарочито для безудержного осуждения ею же самой себя.
Эту роль они исполнили самоотверженно, разбив себе лбы и сердца, погиб­
нув в отрицании, но по трупам их в жизнь вошли люди революционного
дела, сотни героев, имена которых почтительно вписаны на страницы исто­
рии борьбы за свободу и культуру».1
Пореформенная действительность нашла в «Трудном времени» широ­
кое отражение. Тут и картины быта крестьян и помещиков, деятельности
чиновников, сельских лавочников, священнослужителей, интеллигенции.
Перед читателем проходят зарисовки деревенских сходов, мировых съездов,
«добровольных соглашений» и т. п. Эти картинки и зарисовки дополняют
мысли Рязанова о грабительском характере «освобождения» крестьян и
в свою очередь разоблачают либеральную ложь о якобы благодетельных для
крестьянства последствиях реформы 1861 года. Здесь наглядно представ­
ляется бедственное положение «освобожденного» крестьянина и полная
зависимость его от того же самого барина, от которого его «освободили».
Как известно, в первые годы после реформы крепостные даже фор­
мально не получили свободы и были объявлены «временно-обязанными»,
т. е. должны были продолжать выполнение прежних повинностей перед
помещиком. Кроме того, их обязали платить подушный налог казне и одно­
временный выкуп барину. Крестьяне из одной кабалы попали в другую,
еще более тяжкую. Они это начинают понимать.
«— А что я вас хочу спросить, Семен Семеныч, — обращается мужик
к мировому посреднику.
« — Что?
« — Теперь который мы помещику оброк платим...
« — Ну ?
«— Народ болтает, колько, говорит, ни плати, всё равно это, говорит,
что ничего.
«— Да. Пока на выкуп не пойдете, это всё не в прок. Век свой будете
платить и все-таки земля помещичья.
« — Вот что! Значит, его же царствию не будет конца» (I, 214).
Помещики только и желают продлить свое «царствие», идут на самые
разнообразные ухищрения, чтобы еще крепче закабалить своих вчерашних
крепостных. Отводя крестьянам самую плохую и неудобную землю, поме­
щики донимают их штрафами на основании новых законов. Один старается
переманить крестьян на так называемую издельную повинность, чтобы при­
жать их: «А там-то бы уж я их пробрал; я бы им показал кузькину
мать», — мечтает он (I, 148). Другой добивается разорения крестьян пере­
селением, сгоняет их с насиженных мест. Но самым распространенным спо­
собом прижимания крестьян оказываются штрафы за потраву. Штрафами
за потраву не брезгают и Щетинин, и другие «гуманисты» и либералы из
помещиков.
Мало что изменилось после реформы и в правовом положении крестья­
нина. Рязанов, с присущей ему иронией и склонностью облекать свои
мысли в форму весьма прозрачных аллегорий и намеков, так определяет эти
изменения: «Вот в древние века нравы были грубые — тогда и орудия, ко­
торыми понуждались глупорожденные к труду, тоже были неусовершенство­
ванные, как-то: исправники, становые и проч.; теперь же, когда нравы зна­
чительно смягчены и сельские жители вполне сознали пользу просвеще1 «Литературное наследство», кн. 3, стр. 147.
38

История русской литературы, т. VIII

594

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ния, — понудительные меры употребляются более деликатные, духовные,
так сказать, а именно: увещания, штрафы, уединенные амбары и так да­
лее» (I, 117—118). При этом читатель неоднократно убеждается, что вместе
с тем и теперь частенько крестьяне получают и патриархальную зуботычину,
и «вразумляющую» порцию ивовой лозы. Разница между «раньше» и
«теперь» оказывается совсем незначительной.
Революционные демократы так именно и понимали результаты ре­
формы 1861 года. Н. Г. Чернышевский в своих «Письмах без адреса» писал:
«.. . результат оказался такой, что изменены были формы отношений между
помещиками и крестьянами с очень малым, почти незаметным изменением
существа прежних отношений».1 Таких соответствий можно указать немало.
Несмотря на то, что повесть «Трудное время» появилась в условиях
усилившейся общественно-политической реакции, она в основном отстаивала
и пропагандировала те же идеи, что и роман Чернышевского «Что делать?».
Автор повести находился под сильным влиянием романа Чернышевского
и в области художественной формы.
В «Трудном времени», как и в романе «Что делать?», содержится не­
мало острых публицистических замечаний по злободневным вопросам, боль­
шую роль играют иносказания, намеки, недомолвки, необходимые для об­
хода цензурных рогаток. Иногда автор «Трудного времени» запретные
понятия заменяет другими, вызывающими «невинные» ассоциации быто­
вого или психологического характера. Вместо слова «бог» употребляется
«старик», вместо «икона» — «картинка», и соответственно: «цензура» —
«светские обычаи», «помещики» — «мои знакомые» или «коротко знакомые
мне люди», «революционные деятели» — «хорошие люди» и т. п. Часто
автор «Трудного времени» прибегает к различным аллегориям, иноска­
заниям. Для примера приведем случай, когда Рязанов высказывается
о невозможности изменить общественные порядки с помощью одной куль­
турно-просветительной деятельности. Эту мысль герой Слепцова выражает
следующими словами: «Ежели ты хочешь строить храм, то прими заранее
меры, дабы неприятельская кавалерия не сделала из него конюшни»
(I, 180). Особенно широко в повести используется ирония — наиболее
трудно уловимый для цензуры прием иносказания. Герой Слепцова на каж­
дом шагу использует оружие иронии. Услышав от помещика Щетинина, что
тот «свивает гнездо» для будущих детей, он понимает, что за этими благо­
родными словами скрывается презренная жадность стяжателя, выжимаю­
щего из крестьян последнюю копейку, и, показывая на богатую обстановку
помещичьего дома, ядовито спрашивает: «Какого же тебе еще гнезда? Или
ты, может быть, намереваешься для каждого по курятнику выстроить?»
(I, 84).
В «Трудном времени» сказалось умение Слепцова создавать цельное
представление с помощью незначительных на первый взгляд деталей, с по^
мощью мастерски сделанных диалогов и сценок. В повести почти весь текст
соткан из диалогов и сценок, перемежающихся краткими описаниями обста­
новки и ремарками о позе, жесте и положении персонажа.
Слепцов не описывает подробно чувства и переживания героя, а стре­
мится и это передать с помощью диалогов, допуская лишь короткие заме­
чания— ремарки от автора. Совершенно избегает Слепцов прямых автор­
ских обращений к читателю, чем весьма широко пользовался в своем романе
Чернышевский. Мало уделяет внимания автор повести и зарисовкам при­
роды. Слепцовские пейзажи чрезвычайно скупы, они наделены чаще всего
1 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й. Полное собрание сочинений, т. X. 1951, стр. 99.

слепцов

595

публицистической функцией и подчеркивают социальные контрасты. Кар­
тина помещичьей усадьбы отличается богатством красок и дышит полнотой,
изобилием, а пейзаж, связанный с деревней, поражает монотонностью, бед­
ностью красок и какой-то болезненностью: лужи и грязь, чахлые, ощипан­
ные деревья. Автор повести «Трудное время», как и всегда, почти не задер­
живается на описаниях, очень скупо освещает обстановку и внешность ге­
роев, давая волю читательской фантазии.
Повесть Слепцова вскоре после появления получила широкую извест­
ность, чему способствовал и тот шумный спор, который разгорелся в кри­
тике вокруг этого произведения. Первым выступил с оценкой повести
Д. И. Писарев, который, одобрив произведение, нашел необходимым отме­
тить заслугу автора в изображении «блестящего представителя.. . базаров­
ского типа» и «уморительного типа добродетельного либерала».1 Положи­
тельной рецензией откликнулся и библиографический журнал «Книжный
вестник», назвавший повесть «подарком для публики».2 Зато, как и следо­
вало ожидать, либерально-охранительная критика не находила слов, чтобы
опорочить произведение Слепцова, однако и она сквозь зубы признавала
незаурядное мастерство автора и успех повести у читающей публики.3 Писа­
телю пророчили блестящее будущее, хотели видеть его автором других
произведений такого же масштаба, но другого подобного произведения
Слепцов не написал, хотя и мечтал об этом до самой смерти.
Роман «Хороший человек», три главы из которого опубликованы
в «Отечественных записках», как сказано выше, не был доведен до конца.
Никакого другого материала для суждения о романе, кроме опубликован­
ных глав, у нас нет, так как не сохранилось ни рукописей, ни плана произ­
ведения. В опубликованных же главах рассказывается история героя, кото­
рый возвращается из-за границы с сознанием долга перед родиной и наро­
дом. После заграничных скитаний он убедился, что смысл жизни — в «слу­
жении народу» (дело происходит в 1867 году). Ранее он этого не понимал,
хотя общественная борьба 60-х годов проходила на его глазах. Он видел,
что в борьбе активно участвовали «хорошие люди», т. е. революционные
демократы, он сочувствовал им, но сам в борьбу не вступал. После наступ­
ления реакции, когда «хорошие люди» стали «куда-то исчезать» и в Петер­
бурге «стало пусто», герой романа уехал искать смысла жизни за границу
и там понял, что надо бороться за счастье народа и что именно в этом
смысл жизни. Как он стал «хорошим человеком», как он «служил народу»^
не известно, в опубликованных главах об этом еще нет речи. Но можно
предполагать, что Слепцов и здесь пытался разрешить острые, злободневные
вопросы жизни; недаром цензурные власти забеспокоились и наложили за­
прет на дальнейшую публикацию романа. Однако по своим художественным
достоинствам известные нам главы романа «Хороший человек» не могли
поддержать славы автора: они гораздо слабее повести «Трудное время».
Здесь нет действия, в котором так силен Слепцов, нет ни тех живых сценок
и диалогов, которыми богаты его рассказы и повесть, ни той остроты виде­
ния жизни, которая делала его произведения интересными. Повесть «Труд­
ное время» осталась не только самым крупным произведением Слепцова
в идейном отношении, но и вершиной его художественного мастерства.
1 Д. И. Писа р е в. Подрастающая гуманность. Избранные сочинения, т. II, 1935,
стр. 468, 467.
2 «Книжный вестник», 1866, № 5, стр. 122.
8 Incognito <Е. Зарин>. Четыре повести и один пономарь. «Отечественные
записки», 1865, № 12, 703—721; обзор «Новые книги». — «Санкт-Петербургские
ведомости», 1866, № 26.

38*

596

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Творчество Слепцова сыграло заметную роль в развитии русского реа­
лизма. Автор «Трудного времени» создал типические образы людей 60-х го­
дов и отразил характерные черты пореформенной русской действительности.
Слепцов явился одним из первых бытописателей русского рабочего класса,
и в этом одна из его больших литературных заслуг. В изображении народ­
ной жизни он продолжил революционно-демократическую традицию, пока­
зывая народ без прикрас, отмечая в его сознании те черты, которые мешали
ему в борьбе с угнетателями. Мысль о необходимости этой борьбы — цен­
тральная идея Слепцова; она проходит через все его произведения и полу­
чает наиболее яркое выражение в «Трудном времени».
Сила критического реализма Слепцова сказалась в умении писателя
срывать разного рода демагогические «вывески», извращавшие сущность об­
щественных отношений и социальной борьбы. Добираясь до этой сущности,
Слепцов создавал типические обобщения русской жизни. Самое понятие
«трудного времени» передает типические особенности периода, наступившего
после спада революционной агитации 1859—1861 годов, а яркая фигура
Рязанова воплощает характерные черты главного героя этого периода —
разночинца-демократа, действующего в тяжких условиях натиска реакцион­
ных сил.
Горький, высоко ценивший Слепцова, всегда подчеркивал его социаль­
ную зоркость, широту его художественного кругозора и глубокую типич­
ность созданных им образов. По мастерству типизации он ставил Слепцова
рядом с Тургеневым и Гончаровым. В «Трудном времени» Горький видел
«одну из бесчисленных драм эпохи»; он отмечал, что «Щетинин, его жена,
Рязанов — типичные герои того трудного времени» и что «Слепцов напи­
сал их мастерски, как настоящий художник».1 Эти оценки Горького верно
и точно определяют значение творчества Слепцова в литературном движе­
нии 60-х годов, в истории русского критического реализма.

1 «Литературное наследство», кн. 3, стр. 146.

ГЛАВА IX

Решетников

едор Михайлович Решетников принадлежит к числу выдающихся
писателей-демократов 60-х годов. Жизненный путь Решетникова
чрезвычайно типичен для этой группы писателей. Он выступил
в литературе в 60-е годы, в послереформенную пору. Прошедший
тяжелую жизненную школу, тесно связанный с трудовыми слоями населе­
ния, хорошо знавший их быт и сочувствовавший их нуждам, Решетников
в своем творчестве был органически близок к лагерю революционно-демо­
кратической литературы и критики. Уже первые его опыты обнаруживают
связь с демократической литературой, с традициями гоголевской школы и
с реализмом писателей-демократов 50—60-х годов. В дальнейшем, наблюдая
послереформенное разорение деревни, рост промышленности и пролетариата,
Решетников сумел в своем творчестве коснуться основных вопросов эпохи,
создать типические образы, отражавшие сущность социальных сил, действо­
вавших в обществе, показать расстановку этих сил.
Федор Михайлович Решетников родился 5 сентября 1841 года в го­
роде Екатеринбурге. Сиротой он рос и воспитывался в доме своего дяди
В. В. Решетникова в Перми. Ф. М. Решетников учился в Пермском уездном
училище. В четырнадцатилетием возрасте он пережил большое потрясение:
будучи вовлечен в кражу из почтовой конторы писем, газет и журналов, он
был отдан под суд и приговорен к трем месяцам заключения в монастырь.
По окончании училища в 1859 году Решетников служил чиновником
в Екатеринбурге в уездном суде. К этому времени относятся его ранние
литературные опыты в стихах и прозе: «Приговор» (поэма), «Панич» и
«Деловые люди» (драмы), «Черное озеро». Все эти произведения не сохра­
нились, за исключением драмы «Деловые люди», дошедшей до нас в пере­
деланном виде под названием «Заседатель». В 1861 году Решетников пере­
ехал в Пермь.
В 1861—1862 годах в «Пермских губернских ведомостях» Решетнико­
вым были напечатаны статья «Библиотека для чтения чиновников Пермской
казенной палаты» и очерк «Святки в Перми». Очевидно, в Перми же
Решетников написал очерк «Осиновцы», являвшийся ранней редакцией
очерка «Горнорабочие». Здесь же писатель создал первый набросок «Подлиповцев» и задумал роман из быта духовенства (часть этого романа —
очерк «Мой отец» — явилась первоначальным вариантом рассказа «Никола
Знаменский»), а также написал поэмы «Два барина» и «Воля», не дошед­
шие до нас. Впечатления детства и наблюдения над бытом рабочих Урала,
сделанные им в Перми и Екатеринбурге, послужили материалом для его
художественных произведений.

Ф

598

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

В 1863 году Решетников переехал в Петербург. В 1863—1864 годах
в газете «Северная пчела», редактировавшейся тогда П. С. Усовым, печа­
тались его очерки: «На палубе», «Складчина», «Лотерея», циклы «Горно­
заводские люди», «С новым годом».
Решительный перелом в литературной судьбе молодого писателя насту­
пил после того, как он отдал повесть «Подлиповцы» в «Современник» (на­
печатана в III—V книжках «Современника» за 1864 год) и сблизился с Не
красовым, на которого повесть Решетникова произвела огромное впечатле­
ние. Некрасов оценил дарование Решетникова и сразу рассмотрел в нем че­
ловека, идейно близкого к «Современнику», стремящегося осуществлять те
задачи, которые поставил перед демократической литературой Чернышев­
ский в статье «Не начало ли перемены?».
Решетников становится постоянным сотрудником «Современника» и не
изменяет радикальной журналистике до конца своей жизни. Вслед за «Подлиповцами» в «Современнике» появилась его повесть «Ставленник» (1864,
кн. VI, VII, VIII), изображавшая бурсу и среду духовенства. Решетников
обрабатывает свой ранний этюд «Мой отец», создавая замечательный рас­
сказ «Никола Знаменский», который по цензурным причинам был напеча­
тан лишь через три года — в 1867 году.
Первые произведения Решетникова (и прежде всего «Подлиповцы»)
принесли ему известность в широких слоях демократических читателей.
Вместе с тем они возбудили ненависть к молодому писателю в бюрократи­
ческих и реакционно-правительственных кругах. После «Подлиповцев» слу­
жебная карьера стала для Решетникова невозможной.
В 1864—1865 годах Решетников печатал две части своей автобиогра­
фической повести «Между людьми» (первая часть имела заглавие «Воспрминания детства»). Окончание повести под заглавием «Похождения бедного
провинциала в столице» было напечатано в «Современнике» в 1865 году.
Летом 1865 года Решетников совершил поездку на Урал с целью даль­
нейшего изучения быта рабочих. В 1866 году в «Современнике» печатался
его роман «Горнорабочие». Правительственный террор, последовавший после
выстрела Каракозова, запрещение «Современника» и «Русского слова»,
арест крупнейших литераторов и журналистов сделали невозможным даль­
нейшее печатание романа, который был Решетниковым полностью написан.
Окончание романа не сохранилось.
Осенью 1866 года стал выходить журнал «Дело», как бы заменивший
собой запрещенный журнал «Русское слово». В 1866 и 1867 годах в этом
журнале печатался частями новый роман Решетникова «Глумовы». Напи­
санный целиком, этот роман также не был напечатан полностью, и замысел
автора остался неясным читателям.
В 1868 году в «Отечественных записках» Некрасова появился новый
роман Решетникова «Где лучше?». В 1868—1870 годах Решетников пишет
очерки (в очерковом жанре он работал в течение всей своей жизни) и
в то же время задумывает и осуществляет большой роман «Свой хлеб», ко­
торый печатался в 1870 году в «Отечественных записках» (книжки
III—VIII).
9 марта 1871 года Ф. М. Решетников умер.

2
Характеризуя послереформенную эпоху, В. И. Ленин писал:
«Освобождение крестьян уничтожило неподвижность населения и по­
ставило крестьян в такие условия, что они не могли уже кормиться с остав-

РЕШЕТНИКОВ

599

Ф. М. Решетников.
Грагюра на стали. 1860-е годы.

шихся у них клочков земли. Масса народа бросилась на поиски заработка,
идя на фабрики, на постройку железных дорог, соединяющих разные концы
России и развозящих повсюду товары крупных фабрик. Масса народа пошла
на заработки в города, занималась постройкой фабричных и торговых зда­
ний, доставкой топлива к фабрикам, подготовлением материалов для нее».1
Эти исторические явления, наблюдавшиеся Решетниковым на Урале, не
сразу сделались предметом изображения в его произведениях. В начале
своей литературной деятельности молодой писатель не мог вполне отре­
шиться от некоторых романтических шаблонов, воспринятых им из литера­
туры, и не сумел типические общественные явления сделать основой сюжета
своих произведений. Он стремился к изображению необычного: сильных
страстей, эффектных картин, чрезвычайных происшествий. В то же время
в ранних произведениях Решетникова сказывается его интерес к жизни род1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 83—84.

600

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

ного края, и самые романтические эффекты он черпает из местных преда­
ний исторического или фольклорного характера. Влечение писателя к обли­
чительному реализму, характерному для передовой литературы 50-х—на­
чала 60-х годов, брало в нем в большинстве случаев верх над увлечением
романтическими ситуациями.
А. Я. Панаева утверждает со слов Решетникова, что он приехал из про­
винции в Петербург уже убежденным последователем Белинского и Добро­
любова. Панаева сообщает, что Решетников говорил о Белинском: «Он и
Добролюбов — это мои нравственные учителя. .. Белинский и Добролю­
бов— насущный хлеб для нравственного развития, особенно таких людей,
как я.. .»J
Уже в ранних дневниковых записях Решетникова проявляется связь
молодого писателя с революционно-демократической критикой. В духе идей
Белинского Решетников пишет в начале 1862 года: «Материала у нас очень
много. Наш край обилен характерами. У нас всякий, кажется, живет в осо­
бицу — чиновник, купец, горнорабочий, крестьянин... А сколько тайн из
жизни бурлаков неизвестно миру? Отчего это до сих пор никто не описал
их? Отчего наш край молчит, когда даже и Сибирь отзывается?» (VI, 269).2
Молодой писатель как бы стремится в своем творчестве отозваться на
требования Белинского, который указывал во «Вступлении» к «Физиологии
Петербурга»: «Великороссия, Малороссия, Белоруссия, Новороссия, Фин­
ляндия, остзейские губернии, Крым, Кавказ, Сибирь, — всё это целые
миры, оригинальные и по климату, и по природе, и по языкам и наречиям,
и по нравам и обычаям, и, особенно, по смеси чисто русского элемента со
множеством других элементов, из которых иные родственны, а иные совер­
шенно чужды ему! Мало этого: сколькими оттенками пестреет сама Вели­
короссия не только в климатическом, но и в общественном отношении! . .
Переезд из Архангельска в Астрахань, с Кавказа в Уральскую область, из
Финляндии в Крым, — всё равно, что переезды из одного мира в другой. . .
Какая пища для ума наблюдательного.. .».3
Уже в ранних своих произведениях Решетников стремится показать со­
циальное и этнографическое своеобразие быта Урала и делает народ героем
своих произведений.
В ранних, «несмелых», по собственному его выражению, произведениях
Решетников показал себя как демократ и проявил некоторые черты, типич­
ные для его художественного метода. В пьесе «Заседатель» молодой писа­
тель, обращаясь к теме, излюбленной либеральными драматургами, — изо­
бражению борьбы честного чиновника с засилием взяточников, — вместо
либерально-«оптимистической» комедии создает драму, рисующую беспер­
спективность борьбы со взяточниками в современных условиях. В пьесе Ре­
шетников разоблачает героя либеральной драматургии — чиновника особых
поручений из «университетских», показывает его черствость, бессердечие и
дает понять, что действия его на руку взяточникам и губят честных людей.
В пермский период творчества демократические тенденции писателя
делаются еще более отчетливыми. Решетников обращается к изображениюжизни самых угнетенных слоев общества, в первую очередь быта горнора­
бочих. В пьесе «Раскольник», наряду с мелодраматическими сценами, ри­
сующими злодеяния раскольника-скитника Кондратия, содержатся сцены.
1 А. Я. Панаева. Воспоминания. Гослитиздат, 1948, стр. 386.
2 Здесь и в дальнейшем цитируется по изданию: Ф. М. Решетников, Полное
собрание сочинений, тт. I—VI, Свердловск, 1936—1948.
3 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. XII, 1926, стр. 478.

РЕШЕТНИКОВ

601

реально изображающие жизнь горнорабочих, их бедность, бесправие, тем­
ноту.
В основе повести «Скрипач» лежит тема роковой любви. В повести
содержится ряд мелодраматических эпизодов. Однако уже в этом произве­
дении, дающем правдивую, широко развернутую картину жизни рабочих,
проявились те черты творчества Решетникова, которые составили в даль­
нейшем характерную особенность его художественной манеры. Жизнь и
история рабочего поселка делаются основным содержанием его повести, от­
тесняя на второй план любовную интригу. Лаконично повествуя о жизни
многочисленных героев — рабочих, создавая ряд ярких индивидуальных
характеристик и биографий, Решетников рисует многоликий портрет изобра­
жаемой им среды.
Очерк «Осиновцы» повествует об истории одного завода. Героями про­
изведения являются рабочие, которые живут в поселке и трудятся на за­
воде. Автор показывает, что история завода есть история рабочих, а не вла­
дельцев завода, присваивающих плоды их труда. В очерке дано описание
того, как обездоленные, высланные и беглые крестьяне находят руду, начи­
нают ее разработку и как затем богатые и знатные люди захватывают руд­
ные прииски и при содействии правительства закрепощают рабочих, подав­
ляя их сопротивление при помощи военной силы. Решетников отмечает пер­
вые ростки протеста рабочих против эксплуататоров.
Своеобразие стиля Решетникова уже в этом раннем очерке сказывается
в том, что хотя история рабочего поселка передается им «протокольным»,
на первый взгляд «объективным» тоном летописца, но она приобретает
черты волнующего, исполненного драматизма повествования о судьбе разо­
ренных, эксплуатируемых крестьян и рабочих. Вместе с тем изображение
социальной среды дается на конкретном этнографическом материале: Решет­
ников рисует картину быта, ежедневных работ, домашнего обихода осиновцев, приводит характерные примеры говора, типичного для местности.
В подзаголовке «Осиновцев» значится: «Этнографический очерк».
«Этнографическим очерком» назвал Решетников и свое крупное произ­
ведение «Подлиповцы». Самое заглавие «Подлиповцы» указывает на то,
что автор считал всех обитателей Подлинной героями своего произведения.
Центральные его герои — Пила и Сысойко — выведены на первый план, как
наиболее характерные, типичные «подлиповцы». Рассказ об их трагической
судьбе составляет сюжетную основу произведения, по своим жанровым осо­
бенностям приближающегося к повести. Решетников создал образ нищей,
разоренной, разбредающейся на заработки и вымирающей деревни.
Несмотря на то, что Решетников изобразил не русскую, а коми-пермяц­
кую деревню, и несмотря на то, что жители Подлинной государственные,
а не крепостные крестьяне, Подлинная вошла в сознание читателей как
олицетворение обнищавшей послереформенной деревни — типическое явле­
ние 60-х годов.
В. И. Ленин назвал голодного Сысойку 1 в числе образов, за которыми
стоит вся разоренная деревня.
Отвечая на требования, сформулированные в статье Чернышевского
«Не начало ли перемены?», Решетников изображал без всяких прикрас по­
ложение крестьян, вынужденных покидать свои ничтожные земельные на­
делы, превращаться в наемных рабов — батраков или рабочих.
Устами героев «Подлиповцев» Решетников раскрывает одну из основ­
ных причин разорения деревни.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 294.

602

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«—Што бы нам землю дали, — уж и бурлачить бы не пошли.
«—Э! Людям счастье, а нам где уж! Вон, бают, много есть бросовой
земли, а не дают— богатые люди продают, да дорого. ..», — говорят между
собой Сысойко и Пила (I, 91).
Рассказывая историю деревни Подлинной, писатель с нескрываемым
негодованием говорит о поборах и налогах, которыми душат голодающих
крестьян, о произволе становых, попов и других лиц, «наводящих поря­
док» в деревне.
«При своей бедности, — пишет он, — подлиповцы постоянно в долгу:
с них требуют подати, но им негде взять денег, и на них растут недоимки
с каждым годом» (I, 6).
Безземелье, нищета, голод, доводящий деревню до вымирания, гонят
крестьян на заработки, и Решетников рисует эти бредущие в поисках «богачества» толпы людей, готовых на любой тяжелый труд и согласных рабо­
тать за самую ничтожную плату. Писатель показывает, что темнота подлиповцев — следствие их нищеты и бесправия. Вместе с тем он отнюдь не
склонен оправдывать отсталость, темноту и покорность своих героев, идеа­
лизировать их «патриархальную простоту». Несознательность крестьян, не­
умение разобраться в причинах своего тяжелого положения и бороться за
свои права Решетников рассматривает как страшное зло. Описывая горе
Пилы и Сысойки после того, как умерла Апроська и им стало ясно, что
вскоре и они умрут голодной смертью, Решетников замечает:
«Сысойко изругался; в ругани он хотел излить всё зло на эту
жизнь, — на всё, чего он не понимал...» (I, 27).
Писатель видит одаренность народа, его способность «умнеть» (по вы­
ражению Чернышевского). Истинный демократ, он сочувствует крестьянам
не как забитой, бессильной массе, а как талантливым, одаренным живым
умом и чувством представителям народа, которому суждено сыграть актив­
ную роль в жизни страны. Решетников избрал в качестве героев наиболее
бедных крестьян, принадлежащих к отсталой, угнетенной царским пра­
вительством народности, проявил огромный интерес к психологии своих
героев. Он сумел тонко передать их чувства и переживания и показать глу­
бину этих переживаний.
Идея «Подлиповцев» состояла в том, что темные, забитые крестьяне,
ставшие пролетариями, в труде и борьбе просвещаются, делаются более
сознательными. В образах забитых, голодающих крестьян, которые уми­
рают, так и не осознав возможности другой жизни (Апроська); в образах
Пилы и Сысойки, ищущих лучшей жизни, но обретающих, вместе с опытом
и первыми проблесками самосознания, ранний конец от непосильного труда
и зверской эксплуатации; в образах детей Пилы — Павла и Ивана, стано­
вящихся квалифицированными, грамотными рабочими, способными раз­
мышлять и оценивать окружающее, — выражена идея произведения.
Герои «Подлиповцев» нарисованы Решетниковым в развитии. В начале
произведения Пила, его закадычный друг и зять Сысойко, жена Пилы Ма­
трена и сыновья Павел и Иван одинаково подавлены, темны, нищи. Бед­
ность, голод, холод, непосильные поборы доводят их до отчаяния и отупе­
ния. Наиболее инициативный из них — Пила. В деревне, обреченной на
вымирание, он выделяется своим деятельным характером, страстными пои­
сками выхода из безнадежного, казалось бы, положения. Характерной осо­
бенностью Пилы является то, что он заботится не столько о себе, сколько
о своих односельчанах. Он стремится спасти своих близких и соседей и
вместе с ними найти другую жизнь — «богачество». С Сысойкой Пилу свя-

РЕШЕТНИКОВ

603

зывает нежная и самоотверженная дружба. Изображая солидарность,
дружбу, гуманные чувства, которые свойственны его героям, Решетников
показывал, что люди, которых эксплуататоры считают «дикарями», не­
смотря на всю темноту, на самом деле гораздо более человечны, чем их
угнетатели.
Пила любит труд и старается как-нибудь приискать себе работу. Он
заставляет других крестьян «робить», несмотря на нестерпимую стужу и
голод. Он постоянно обходит дома односельчан, пытается лечить больных,
спасти умирающих, поднять дух в отчаявшихся. Под его влиянием кре­
стьяне покидают деревню, где им грозила голодная смерть, и идут бурла­
чить. «Пилы нет, што за жизнь», — прямо заявляет один из подлиповцев. В Усолье, нанимаясь на работу, подлиповцы объединяются вокруг
Пилы.
«Подлиповцы стали ходить вместе с товарищами Пилы и составили
особую толпу.
«—...Смотри, не отставать, а штб бог даст, всё пополам, — усовещи­
вал Пила своих однодеревенцев.
«—Уж не бай; ты голова, не нам чета» (I, 53).
Решетников показывает, что передвижение масс разоренного крестьян­
ства по стране, объединение их в большие коллективы кладет конец патри­
архальной замкнутости, ограниченности и темноте крестьян. Он раскры­
вает, как самые бедствия, которые испытывают при этом крестьяне, помо­
гают им осознать свое положение и способствуют развитию духа протеста,
сопротивления.
Скитаясь в поисках работы, нанимаясь в бурлаки, Пила и Сысойко ви­
дят много нового. Они испытывают новые страдания, но начинают пони­
мать, что является источником их страданий, начинают задумываться над
явлениями окружающей их жизни. От одного из солдат подлиповцы
узнали, что «их становой и сельский поп еще не большие лица, а в го­
роде есть выше их: исправник, городничий, судья, а над попом благочин­
ный, и что над этими лицами еще есть старше, они живут в губернском
городе, и над теми тоже есть старшие.. .» (I, 40).
Решетников подчеркивает, что факты действительности, с которыми
столкнулись подлиповцы в городе, оказали первое влияние на их развитие:
«В продолжение месяца подлиповцы узнали больше, чем живши до
этого времени; например, они узнали, что есть места лучше и хуже Под­
линной, есть люди богатые и такие, которых ни за что обижают и делают
с ними не силой, а чем-то иным, всё, что только захотят, как это было и
с ними: в Подлинной они боялись только попа и станового, а здесь многие
их обидели... Пиле и Сысойке опротивела не только деревня, село, но даже
и город, и они задумали, как выпустят их, тотчас же идти бурлачить...»
(1.40).
о
Таким образом, первый акт сознания героев Решетникова состоит
в том, что Пила и Сысойко видят, что, кроме попа и станового, к произволу
и насилию которых они привыкли, есть целое сословие угнетателей, бога­
тых людей и что насилие — не случай, а закон жизни того общества, в ко­
тором они живут. По-новому взглянув на свое положение, подлиповцы пред­
принимают решительную попытку бороться с нуждой, «робить», наниматься
на баржи.
Решетников придает огромное значение труду коллектива, сплачиваю­
щему людей, удваивающему их силы. «Неужели они не умеют работать?» —
спрашивает Решетников в самом начале произведения, непосредственно
после описания страшной нужды подлиповцев, и дает ответ: если подли-

604

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

повцы работают подчас неумело, то виной этому нужда, бескультурье, за­
битость, но способности их велики: «...растолкуй этим людям как следует,
по-человечески, что нужно делать, они примутся и сделают еще крепче го­
родского мастера» (I, 6).
Решетников живописует картины коллективного труда, воспитываю­
щего в подлиповцах новые чувства, новые мысли. Уже в Усолье Пилу и Сысойку поражает, что «везде народ что-нибудь делает: кто дрова, доски,
бревна везет...», и подлиповцы думают: «Эко диво! Вот бы поробить!»
(I, 44, 45). В Перми, на пристани, а затем на барже подлиповцы всё более
и более включаются в артельный труд. Страницы, описывающие быт бур­
лаков, носят полемический характер. Они направлены против либераль­
ной и реакционной публицистики и литературы, изображавшей бурла­
ков, как полудиких, лишенных человеческой мысли и чувства представите­
лей «подонков общества». Лирический эпизод пения бурлаками грустных и
задушевных народных песен пронизан сочувствием к народу, к его горю.
Решетников показывает, как нарастает возмущение народа, как необъятны
силы протестующих рабочих.
Следуя за Чернышевским, создавшим образ бурлака Никитушки Ло­
мова в романе «Что делагь?», и за Некрасовым, неоднократно обращав­
шимся к теме бурлачества в своих стихах, Решетников выступает против по­
пыток исказить вопрос о положении наемных рабочих и их месте в жизни
общества. «Подлиповцы» Решетникова противостоят произведениям Григо­
ровича, который одним из первых коснулся в своем творчестве вопроса
о наемных рабочих. В отличие от Григоровича, который вводил в свои про­
изведения рабочих главным образом для того, чтобы изобразить, как фаб­
рика развращает народ, и утверждал, что фабричные ищут более легкого
труда, чем труд крестьянский, Решетников показывал, что, уходя из деревни
в город, крестьяне попадают едва ли не в худшую кабалу, чем та, в которой
они были прежде.
В XV главе «Подлиповцев» Решетников дает яркую характеристику
положения рабочих:
«Заводский человек больше зол на свою судьбу, чем крестьянин... Не
кончил работник к сроку работу, или прогулял несколько дней, т. е. почемунибудь не пришел на работу, ему не дадут жалованья.. ., часто заводскому
человеку приходится искать работы долго и голодать...; но куда пой­
дешь?.. И вот он за какую бы то ни было плату готов опять работать на
том же заводе. .., приказчик человек богатый, он чувствует, что он сила,
что он всё, что он имеет рабов... а этим рабам есть нечего, убиваются их
жены, голодают дети!..» (I, 45—46).
Более «толковые», обладающие более широким кругозором, ненави­
дящие эксплуататоров рабочие оказывают влияние на подлиповцев. Подлиповцы-бурлаки задумываются над вопросом социального неравенства.
Если, описывая начало путешествия Пилы и Сысойки на баржах, Ре­
шетников говорил о своих героях: «Поплывайте, добры молодцы, за богачеством. Не знаете вы, что богачество-то вы сами спроваживаете; барки-то
полны, да не для вас всё это» (I, 69), то далее он показывал, как посте­
пенно подлиповцы доходят до понимания того, что их труд обогащает хо­
зяев и что их нищета есть следствие эксплуатации:
«— Вот мы таперь муку прем, а небось, ее не дадут нам, а дают когда
гривну, когда полтину.
«— Знамо, они богатые.
«— Вот, бают, и в Чердынь муку плавят, а пошто она там дорога?
«—А по то; кто плавит-то,—богат. Вот те и богачество!

РЕШЕТНИКОВ

605

«—Уж именно! Как преж жили, так и таперь придем без всего...»
(I, 90).
Подлиповцы так и не обретают «богачества». Не находят они и пути
к сознательному протесту, к организованному выступлению против своих
угнетателей. Эпизод гибели Пилы и Сысойки заключается словами:
«Родился человек для горе-горькой жизни, весь век тащил на себе это
горе, оно и сразило его... Вся жизнь его была в том, что он старался
найти себе что-то лучшее.. .» (I, 94).
Однако, описывая трагическую судьбу и печальный исход иска­
ний своих героев, Решетников отнюдь не был склонен к пессимизму. Прав­
диво изображая своих героев и обстановку их жизни, он не мог не отразить
всей сложности процесса превращения забитого и темного крестьянина
в сознательного рабочего. Решетников показал, что воспитание политиче­
ской сознательности забитого крестьянина есть процесс сложный и длитель­
ный.
Наряду с историей Пилы и Сысойки в «Подлиповцах» рассказано
о судьбе детей Пилы — Павла и Ивана. Павел и Иван уходят из деревни
с отцом и, подобно отцу, под влиянием городских впечатлений и встреч на­
чинают внимательно наблюдать окружающее и напряженно размышлять
о жизненных явлениях, с которыми они сталкиваются. «Развитие их нача­
лось с тех пор, как отец повел их в город..., — говорит Решетников о детях
Пилы. — Чем дальше шли ребята, тем больше работали их головы... Вот
они стали спрашивать сельских жителей, большею частью рабочих; те, хотя
с бранью, но растолковывали им. После этого ребята долго толковали
между собой и кое-как понимали... Короче сказать, они более понимали,
чем их отец, Сысойко и Матрена...» (I, 51, 52). Если в деревне Пила про­
являл себя как наиболее энергичный и опытный среди подлиповцев, то во
время странствий он, продолжая заботиться о судьбе остальных подлипов­
цев, ориентируется хуже, чем молодежь. Иван и Павел охотно включаются
в труд нового коллектива, в который они попадают, относятся с интересом
и любовью к труду и легче усваивают приемы новой работы, чем старшие
подлиповцы. Произведение Решетникова оканчивается не эпизодом
гибели Пилы и Сысойки, а рассказом об Иване и Павле, которые
служат «летом кочегарами на пароходе, а зимой работают на пристани...,
очень развились и даже умеют читать» (I, 95). Иван и Павел становятся
рабочими, знающими свое дело. Научившись чтению, они увлекаются кни­
гами.
Младшее поколение подлиповцев также не доходит до сознательного,
активного протеста, но в головах у молодежи уже зарождаются мысли о со­
циальном и материальном неравенстве и о его причинах. Иван и Павел не
приходят к какому-либо определенному выводу, но самые вопросы, кото­
рые они задают себе, свидетельствуют о том, по какому пути идет развитие
их сознания: «Один богато живет, а другой бедно, и живут-то везде посвоему. Один сыт, а другой кору ест. А пошто же не все богаты?» (I, 97).
Внутренний оптимизм в подходе к народу, вера в силы народа и в его
будущее, питающая гуманизм Решетникова, делали «Подлиповцев» близ­
ким революционной демократии произведением. Этими особенностями
«Подлиповцев» объясняется тот факт, что произведение Решетникова высоко
ценилось Горьким, который в своем рассказе «Коновалов» показал, какое
глубокое впечатление производят «Подлиповцы» на простых людей, рабо­
чих, ищущих объяснения смысла окружающей их жизни.
На изображении процесса познания и осмысления действительности,
неразрывно связанного с борьбой за существование (выражение, применен-

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

606

ное Салтыковым-Щедриным к судьбе героев Решетникова1), основан «пси­
хологический интерес» в «Подлиповцах». Решетникову удается познакомить
читателя с внутренним миром его героев. Показывая картины действитель­
ности, которые наблюдают странствующие в поисках работы и путеше­
ствующие на баржах крестьяне, передавая их рассуждения и речи, Решет­
ников в то же время делает ряд зарисовок. Всё это создает широкую кар­
тину действительности и вводит читателя в душевный мир крестьян, гла­
зами которых автор наблюдает жизнь и устами которых характеризует ее.
Решетников стремится вместить в очерке как можно больше эпизодов, дать
панораму жизни. Вместе с тем в этом произведении интерес сосредоточи­
вается на центральных, типических героях.
Ярким средством характеристики героев и создания типического образа
в «Подлиповцах» Решетникова является язык. Писатель умеет, тщательно
и строго отбирая диалектизмы, не засоряя ими языка, использовать их для
воссоздания речи и образа мыслей героев. В начале повести речь подлиповцев отрывиста, диалектизмы занимают в ней относительно большое
место, словарный состав речи беден, синтаксическое построение фразы эле­
ментарно. Забитость, темнота подлиповцев выражены в их речи. Впослед­
ствии, когда герои произведения в странствиях и скитаниях, в страданиях
и труде, в общении с коллективом рабочих «узнают много нового», речь
их меняется. Она становится лексически более разнообразной, синтакси­
чески более сложной. Представители молодого поколения Иван и Павел
в конце повести выражают свои мысли точно и определенно, сложно
построенными фразами. Из их речи почти совсем исчезают провинциализмы.
В дальнейшем творчестве Решетникова нашли развитие идейные и
художественные тенденции, характерные особенности его реализма, столь
ярко выразившиеся в «Подлиповцах». Психологическая новелла и очерк
сливались под его пером, а развернутый очерковый цикл переходил в по­
весть и роман. Интерес к изображению быта сочетался с вниманием к судьбе
отдельного человека, метод описания — с чутким проникновением в психо­
логию героя, с умением передать его внутренний мир.
Своеобразное развитие писателем художественных методов, разрабо­
танных им в «Подлиповцах», нашло свое выражение в очерках «Никола
Знаменский» и «Макея», а также в повести «Между людьми». В «Николе
Знаменском» Решетников показывает вымирание и разорение деревни и
разоблачает церковную бюрократию, действующую заодно с угнетающим
крестьян чиновничеством. Рисуя печальную судьбу сельского священника,
пытавшегося заступаться за крестьян и умершего в остроге, куда он попал
в качестве «бунтовщика», Решетников создал в этом произведении очерк
нравов и быта разоряемой деревни и мастерскую зарисовку индивидуаль­
ного характера. Подзаголовок произведения гласит: «Рассказ доктора» —
произведению придается характер воспоминаний, действительного проис­
шествия.
Впоследствии автобиографические моменты получают развитие в таких
произведениях Решетникова, как «Между людьми». Автобиографизм здесь
не чисто литературный прием, как в «Николе Знаменском». Решетников
делает реальные факты своей биографии, эпизоды пройденного им жизнен­
ного пути предметом изображения, сюжетом своих произведений. В про­
изведении «Между людьми» он ставит перед собой задачу показать, как
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, 1937,
стр. 352.

РЕШЕТНИКОВ

607

давит и калечит бедняка провинциальная среда, какую тяжелую школу
угнетения, зависимости, нужды проходит стремящийся к знаниям и отстаи­
вающий свое человеческое достоинство юноша. Происшествия из жизни са­
мого Решетникова, факты, которые он наблюдал, вводились им в повесть
как черты быта, типичные для современной действительности в целом. Соб­
ственный жизненный опыт представлялся писателю одним из примеров
истории молодого демократа, стремящегося к новой жизни, ненавидящего
несправедливые отношения, сложившиеся в современном обществе, и испы­
тывающего на себе тяжелый социальный гнет.
Как бы в ответ на указание Чернышевского о том, что публика
ждет мемуаров, «относящихся до близкого к нам времени, относя­
щихся до современной эпохи»,1 Решетников писал свои произведения, насы­
щенные реальными фактами действительности. Изображению единичных,
конкретных происшествий «частной жизни» писатель умел придавать харак­
тер обобщения, показа типических черт эпохи и среды.
Однако автобиографический род произведений не вполне удовлетворял
Решетникова. Писателя влекло к крупным эпическим полотнам. Быт народ­
ных масс, большие исторические сдвиги, приводящие в движение огромные
массы народа, отражение крупных исторических процессов на судьбе со­
циальных групп и отдельного человека, — вот тема, которая, казалось ему,
должна стать сюжетом его произведений. Писатель безразлично относился
к выбору литературного жанра для выражения своих идей. Принципиаль­
ная грань между жанрами стиралась у него, поскольку содержанием ро­
мана, его сюжетом было положение целого класса в определенный истори­
ческий момент. Попыткой воплотить эти замыслы явились романы Решет­
никова «Горнорабочие» и «Глумовы».
Характеризуя план своего романа «Горнорабочие», Решетников считал
его основными, опорными моментами не эпизоды личной жизни героев,
а поворотные моменты истории, имевшие влияние на положение всей массы
рабочего народа: «В первой части заключаются крепостные горнозаводские
и завязка романа; во второй — казенные, в последней — вольные»
(VI, 352). Сам Решетников рассматривал этот новый замысел как про­
должение линии «Подлиповцев» в его творчестве.
Впечатления Решетникова от поездки на Урал, куда он отправился
в 1865 году, чтобы «проверить себя» и пополнить свои наблюдения, давали
писателю возможность реально ощутить формы, в которых происходят
исторические события, привлекавшие его внимание. «Поездка туда <в Ека­
теринбург> имеет для меня большое значение, — писал Решетников Н. А.
Благовещенскому. — Новый губернатор уехал разбирать дело временно-обя­
занных крестьян, которые недавно бунтовали, и в которых стрелял целый
полк. В Пермской губернии большею частью таким манером уничтожают
крепостное право. Стреляют в народ, потому что помещики насчитали много
недоимок и дали народу такую землю, на которой разве при хорошей обра­
ботке через десять лет вырастет хорошая трава для корму лошадям»
(VI, 351).
Вопрос о положении рабочих после реформы, в период интенсивного
развития промышленности, разорения и обнищания лишенных земель кре­
стьян и увеличения армии пролетариата, особенно интересовал Решетникова.
Наблюдения, сделанные им на Урале, должны были помочь ему широко
и правдиво изобразить жизнь пролетариата после реформы и, как ее «пред1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. III, Гослитиздат, 1947,
стр. 699.

608

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

историю», быт посессионных крестьян до реформы. В сохранившейся пер­
вой части романа «Горнорабочие» Решетников описал быт уральского за­
вода, особенно выделив при этом одну рабочую семью— Токменцовых и на
судьбе ее членов показав положение рабочих в целом.
Решетников делает своими героями простых людей, жизнь которых
была типична для уральских рабочих. Он показывает, в какие нечеловече­
ские условия поставлены рядовые рабочие, забитые, совершенно бесправные,
работающие до полного изнеможения, голодающие и гибнущие от несчаст­
ных случаев в шахтах, от непосильного труда и побоев. Писатель раскры­
вает, как зверски эксплуатируют, обирают и угнетают народ управляющие,
приказчики, мастера, исправники и множество других «начальников».
Однако рядовые люди, рабочие в изображении Решетникова не пред­
стают покорными и бессловесными жертвами хозяев и их агентов. Решетни­
ков показывает ненависть рабочих к хозяевам и их ставленникам. Рабочий
Токменцов «имел со всеми рабочими большую антипатию к начальству»
(III, 14), «вместе с товарищами... складывал песни, пародию на управ­
ляющего, приказчика или исправника» (III, 13). Герой романа решительно
не соглашается на выгодный брак дочери с сыном мастера, богатого человека:
«...не хочу родней иметь мастера-подлеца — и конец: сроднись с подлецами
да мошенниками, сам будешь подлец и мошенник», — заявляет он
(Ш, 47).
Решетников понимает, что ненависть рабочих к хозяевам не является
случайностью или преходящим явлением, а вытекает из самого существа
отношений эксплуататоров и эксплуатируемых. Хотя и бегло (возможно,
по цензурным соображениям), он упоминает всё же о случаях, когда про­
тест рабочих против эксплуатации и рабства приобретал более открытую
форму. Решетников оговаривается, что выступления эти слабы, рабочие не
организованы и властям весьма легко подавить их протест: «Бывали...
в разное время и такие случаи, что осиновцы, во время голода, хотели
разворочать господский дом, но они не делали этого потому, что пользы от
этого мало; но зато все они..., от пятилетнего ребенка до последней минуты
жизни, ненавидели всякого начальника и ни о ком не отзывались, что это
хороший, добрый человек; у них сложились свои печальные песни». Желая,
очевидно, по цензурным соображениям, смягчить остроту этих слов, автор
добавляет: «В настоящее время, кажется, подобного ничего нет» (III, 39).
Однако весь ход повествования в романе, а также и последующие произве­
дения писателя свидетельствуют о том, что в неосуществленной части ро­
мана, в которой он намечал изобразить «казенных», а затем «вольных»
рабочих, Решетников показал бы не затухание борьбы, а рост сознатель­
ности и организованности рабочих, открытые выступления их против хозяев
и заводской администрации.
Рабочие в романе Решетникова размышляют о причинах своего бед­
ственного положения и понимают, что богато живут только эксплуататоры.
Рабочие помогают молодому сыну мастера Илье Плотникову разобраться
в окружающей обстановке. Он понял из разъяснений рабочих, что при су­
ществующем в обществе порядке богато жить, не причиняя никому
зла, нельзя, а добиться личной свободы человеку невозможно. У него воз­
никает чувство протеста и отвращения к кругу, заинтересованному в сохра­
нении этого порядка. «Молодая его натура чего-то требовала, хотелось ей
жить настоящею жизнию, а кругом он видел только гадость и мер­
зость» (Ш, 29).
Решетников показывает, что разночинцы, искренно стремящиеся
к «настоящей жизни», легко сближаются с народом и что только в среде

РЕШЕТНИКОВ

609

тружеников они встречают истинно человеческое к себе отношение, несмотря
на суровые условия, в которых приходится жить этим людям.
Изображение судьбы Ильи Плотникова, показ его чувств и пережива­
ний занимают значительное место в романе. Однако подлинным героем
произведения является масса рабочих. Рассказывая целый ряд жизненных
историй, «судеб», создавая яркие портреты рабочих, передавая их душев­
ный мир, Решетников намечает путь к «народному роману», характерной
чертой которого Салтыков-Щедрин считал то, что «в нем главным дей­
ствующим лицом и главным типом является целая народная среда».1
В романе «Глумовы» Решетников продолжает идти по пути, намечен­
ному им в «Подлиповцах», а затем в «Горнорабочих». Писатель открывает
этот роман большим очерком, дающим, по его мнению, «краткую характери­
стику общества, мало известного ему <читателю>» (III, 77).
В этом очерке-вступлении Решетников рисует эксплуатацию и
гнет, которым подвергаются рабочие уральских рудников и заводов, и в то
же время показываёт солидарность, «товарищество», которое существует
в их среде и имеет свои корни в общности труда, интересов и ненависти
к хозяевам. Вслед за «общим очерком» Решетников рассказывает биогра­
фии героев и рисует ряд картин из их жизни, неразрывно связанной
с жизнью всего завода, с положением всего коллектива. «Народный роман»
Решетникова по своим жанровым приметам приближается к очерко­
вому циклу, но не теряет при этом характерных для романа признаков.
Роман «Глумовы» рисует момент проведения реформы 1861 года на
уральском заводе, передает напряженность обстановки на заводе накануне
реформы. Не получая провианта, рабочие отказываются работать. По за­
воду ходят слухи о «воле», народ ждет реформ и по-своему решает вопрос
о том, каковы должны быть эти реформы. Приказчик констатирует: «все
рабочие вздыхают по воле». Услыхав о «воле» от солдат, рабочие горячо
обсуждают новость, опасаются, как бы их положение не ухудшилось, и меч­
тают: «Нет, вот такую бы волю: и землю бы нам, и покосы подарили бы,
и за работу бы ладно считали да не обижали» (III, 163).
Протест против нечеловеческих условий труда и произвола начальни­
ков растет, рабочие пытаются жаловаться ревизору, но жалоба ни к чему
не приводит. Объявленный манифест глубоко разочаровывает рабочих. Они
убеждаются, что «освобождение» проводится в интересах хозяев и несет
им новые бедствия. Рабочие возмущаются тем, что их заставляют платить
за усадьбы, которыми они владели испокон веку, они удручены перспекти­
вами новых лишений, которыми грозит им манифест.
Чрезвычайно глухо Решетников дает всё же понять читателям, что
объявление манифеста вызвало открытое выражение протеста рабочих,
«бунт» на заводе.
В романах Решетникова показана неорганизованность, несознатель­
ность рабочих. Вместе с тем в его романах отразилось нарастание сопротив­
ления рабочего класса эксплуатации и произволу. Положительными
героями, на которых Решетников сосредоточивает особое внимание, являются
люди, способные на протест, выступающие против хозяев, наиболее передо­
вые представители рабочего класса той поры. Решетников чрезвычайно
осторожно касается темы борьбы рабочих с хозяевами и правительствен­
ными чиновниками, понимая ее нецензурность, однако читателям становится
ясно, что один из главных героев его романа, Корчагин, состоит в числе
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, М.г
1937, стр. 352.
39

История русской литературы, т. VIII

610

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

инициаторов столкновений рабочих с администрацией. Под его влиянием
рабочие оказывают неповиновение притеснявшему и обиравшему их штей­
геру Подосенову, а затем подвергают его экзекуции. Корчагин нахо­
дится в центре событий и во время «бунта», вызванного объявлением
манифеста. После подавления сопротивления рабочих Корчагин был
арестован в числе тридцати «зачинщиков» беспорядков. Другого
героя
романа, Игнатия Глумова, Решетников прямо
характери­
зует как протестанта, ненавидящего начальство, и защитника интересов
рабочих.
«Душа рудничного общества», Глумов постоянно «подговаривает»
рабочих протестовать против беззаконий и злоупотреблений начальства.
За это ему «не привелось уже быть повышенным в рабочей иерархии, хотя
он был из лучших работников; он так и умер рабочим на руднике»
(III, 83).
Рядом с рабочими-протестантами Глумовым и Корчагиным Решетников
рисует образ сроднившегося с рабочей средой защитника интересов рабо­
чих разночинца-интеллигента Петра Курносова. Следуя здесь за Черны­
шевским, который в статье «Не начало ли перемены?» утверждал, что
сближение разночинца, по-настоящему сочувствующего народной массе,
с простыми людьми происходит быстро и легко, Решетников, однако, не до
конца понимал смысл этого положения Чернышевского, имевшего в виду
революционную демократию и ее отношение к народу. Поэтому раскрыть
полно взаимоотношения интеллигенции и народа Решетников не мог. Об­
раз Петра Курносова в «Глумовых» углубляет и развивает образ
Ильи Плотникова из романа «Горнорабочие». Курносов, так же как
и Плотников, стремится порвать со средой эксплуататоров, из кото­
рой он вышел. От рабочих «он узнал всю гадкую сторону и своего отца,
и других лиц, которые почему-то ему не нравились» (III, 95—96).
Сближению молодого человека с рабочими способствует смерть его отца и
гибель всего его имущества при пожаре. Став учителем, Курносов оказы­
вается таким же бедняком и зависимым человеком, как рабочие. Он прини­
мает к сердцу интересы рабочих, обучает их детей наукам, которые
могут быть им полезны в труде и в жизни, выступает против посягательств
приказчиков, пытающихся под предлогом сбора денег за учебники грабить
родителей учеников. Он не употребляет розог и обращается с детьми мягко
и человечно. Всё это вызывает неудовольствие заводского начальства.
Спор его с приказчиком и управляющим по поводу того, какие предметы
следует преподавать детям рабочих (управляющий утверждает, что гео­
метрия существует только для дворян), и о незаконности поборов с рабо­
чих оканчивается тем, что учителя секут в присутствии учеников, сажают
под арест и, наконец, лишают службы. Жизнь, полная борьбы, надломив­
шая его силы, приводит Курносова к преждевременной гибели. «Глумов
бкл... ярый человек; такой человек, как Петр Савич, был ему с руки, и они
сошлись друг с другом...» (III, 98). Попытка выступить против началь­
ства в защиту интересов рабочих сблизила обоих.
Писатель смотрит на эксплуататоров и угнетателей глазами героев
романа — рабочих. В своих характеристиках заводского начальства как во­
ров, развратников и самодуров он опирается на мнение рабочих. Заострен­
ные сатирические образы врагов рабочего люда в романе строятся на основе
характеристик, данных эксплуататорам самим народом в его устном твор­
честве. Так, приказчика Таракановского завода Переплетчикова («Глу­
мовы») он характеризует сатирической песней, сложенной против него
рабочими.

РЕШЕТНИКОВ

611

Учась у таких писателей-реалистов, как Некрасов, Островский, Турге­
нев, Толстой, и полемизируя с критикой антидемократического направления
(Анненков), Решетников рисует сложный душевный мир простых людей,
рабочих. Писатель подробно останавливается на истории любви Прасковьи
Глумовой и Курносова, а затем на отношениях вдовы Курносовой и Кор­
чагина.
Решетников показал, что в среде рабочих любовь приобретает высо­
кое, гуманное значение, что не в высших сословиях, а среди передовых, наи­
более культурных представителей рабочего класса надо искать образцы
подлинно человеческого отношения к женщине, высокого товарищества и
взаимного уважения.
В романе Решетникова изображение внутреннего мира простых лю­
дей— рабочих и крестьян, их любви и личных отношений противостояло
разработке этой темы в произведениях дворянских писателей, например,
Григоровича. Характерно, что Добролюбов и Чернышевский считали наи­
более уязвимыми те эпизоды в народных романах и повестях Григоровича,
где изображалась любовь, так как в них особенно явственно проступали
черты сентиментальности, филантропизма.
Решетников сумел воссоздать мир душевных переживаний простых
людей. Краткими, яркими диалогами, небольшими лирическими сценами,
меткими характеристиками писатель достигает реалистической правдивости
в изображении внутреннего мира своих героев — рабочих и крестьян.
Полным осуществлением замысла «народного романа» явилось произ­
ведение Решетникова «Где лучшее?», органически связанное с «Горнорабо­
чими» и «Глумовыми». Роман изображал положение рабочих после
реформы и давал широкую, правдивую картину жизни вольнонаемных par
бочих, кочующих в поисках работы. Решетников не повторяет здесь темы
«Подлиповцев»: герои его романа — кадровые рабочие, более культурные в
сознательные, чем подлиповцы. Местом действия романа являются ураль­
ские заводы, соляные разработки,, золотые прииски, железные дороги и,
наконец, Петербург с его промышленными предприятиями, транспортными
магистралями, мастерскими и т. д.
Действующие лица романа — горнозаводские люди в новых условиях.
Решетников рисует типичное для эпохи явление: образование армии проле­
тариев, «продающих» свои рабочие руки. Последствия реформы, проведен­
ной в интересах помещиков и капиталистов, охарактеризованы в романе
кратко, но ясно, в связи с судьбой действующих в нем лиц. Писатель пока­
зывает, что после реформы жизнь рабочих на заводе стала не легче, а во
многих отношениях еще тяжелее. Герои Решетникова вынуждены бро­
сить Терентьевский завод и отправиться на поиски работы. Рассказывая
о себе рабочим соляных приисков, терентьевцы говорят: «Заводские.
Только жить-то там нельзя: покосы и дома отняли; совсем разорили»
(IV, 16).
_
В ближайшем же городе герои романа Горюнов и Короваев разочаро­
вываются: они убеждаются, что разорение деревни и образование огром­
ной армии безработных приводят к нечеловеческой эксплуатации рабочих
повсюду: «... в городе рабочих рук оказалось так много, что... трудно
было достать какую-нибудь работу. Нельзя сказать, чтобы работы не было.,
но при наплыве рабочих со всех сторон плата за работу дается неболь­
шая. ..» (IV, 12).
Автор подчеркивает, что разорение терентьевцев — не исключительный
случай, что вся страна охвачена этим процессом; толпы рабочих, ищущих
«где лучше», складываются и из разоренных, нечеловечески эксплуатируе39*

612

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

мых и покидающих насиженные места заводских, и из крестьян, «освобо­
жденных» от земли. Двигаясь в этом потоке от завода к приискам, от
приисков на железные дороги, а затем в Питер, герои Решетникова наблю­
дают окружающую жизнь и пытаются ее осмыслить. Героиня романа «Где
лучше?» Пелагея Мокроносова едет в Петербург. Передавая ее впечатления,
автор показывает читателю картины развития промышленности и обнища­
ния народных масс.
Мокроносова убеждается, что всюду рабочего человека эксплуатируют
и обирают. Если по приезде в Петербург на постоялом дворе ее удивили
разговоры баб о том, что они идут «на рынок продаваться», и у нее воз­
никло сомнение: «Нет ли в этом слове нехорошего чего-нибудь» (IV, 163),
то, побывав на Никольском рынке и затем поработав в Петербурге по
найму, Мокроносова убеждается на собственном опыте, что рабочие про­
дают свой труд за скудный заработок и обогащают хозяев. «Вот эти
мужички, что работают, камень разбивают, тоже прежде не думали, что
будут в Питере на богатых людей работать», — размышляет она, глядя на
каменщиков (IV, 181).
Героиня узнает, что рабство вольнонаемного рабочего не намного легче
того гнета, который испытывал крепостной. «По вашим рассказам, ваша
жизнь тоже похожа на нашу, — говорит петербургская работница Мокроно­
совой,— только вас давила крепость, а нас самосудство» (IV, 247). Далее
столичная работница рассказывает провинциалке о том, как ее продали се­
милетним ребенком на фабрику и какой эксплуатации она подвергалась,
хотя и не была крепостной.
Сосредоточивая внимание на судьбе женщины-работницы Мокроносо­
вой, Решетников ставит в романе проблему положения женщины в обще­
стве, проблему женского труда. Устами петербургской работницы Решетни­
ков утверждает, что «женщин больше обижают, чем мужчин,... работа мно­
гих из них убивает преждевременно» (IV, 247).
Решетников непосредственно связывает женский вопрос с вопросом
о положении рабочих вообще. Он показывает, что бесправие рабочих,
эксплуатация, которой они подвергаются, нищета, в которой живет проле­
тариат, особенно болезненно сказываются на рабочих-женщинах. Писатель
дает понять, что только общее изменение положения рабочего класса может
привести к действительному раскрепощению женщины. Решетников не ука­
зывает пути освобождения, однако он рисует рост сознательности рабочих.
Убедившись, что рабочих всюду эксплуатируют и притесняют, герои романа
задумываются: «неужели же эгу жизнь нельзя сделать получше?»
(IV, 249). Все попытки героев романа добиться относительного благополу­
чия разбиваются, и они убеждаются, что в их лишениях повинны хозяева,
которые живут за счет труда рабочих.
«Просвещение» героев «Где лучше?» совершается быстрее и легче, чем
«просвещение» подлиповцев. В начале романа Решетников показывает по­
пытки еще крепостных рабочих «бунтовать» против начальников, расправ­
ляться с наиболее жестокими из них и даже организовать коллективный
протест (что, впрочем, не удается).
Рабочие, пройдя путь скитаний, поисков работы, объединившись об­
щими интересами в труде, результаты которого их живо интересуют, и
в сопротивлении эксплуататорам, становятся более сплоченными, более орга­
низованными. Положительными героями Решетникова в романе «Где
лучше?» являются рабочие Петров, Короваев, известные товарищам по за­
воду как толковые, «способные мастеровые, знающие свое дело и смелые ини­
циаторы в борьбе против хозяев. Петров призывает рабочих отстаивать

РЕШЕТНИКОВ

613

свои права, не бояться увольнения, голода и сговора хозяев завода с лавоч­
никами и владельцами других предприятий. Он организует борьбу против
попытки предпринимателей снизить заработок рабочих, пытается сплотить
рабочих на забастовку. То обстоятельство, что в результате этих действий
он оказывается уволенным с завода, не обескураживает Петрова, не за­
ставляет его отказаться от борьбы. Напротив, он приходит к выводу, что
рабочие должны сплотиться, проявлять больше единства и организованности
в борьбе, и тогда хозяевам будет труднее подавлять их выступления.
К концу романа рабочие Короваев, Петров, Мокроносова и др. освобо­
ждаются от ряда иллюзий и заблуждений. Характерно, что писатель вво­
дит в роман эпизод посещения Петровым и Мокроносовой в театре поста­
новки «Грозы» Островского, характер главной героини которой, по мнению
Добролюбова, «соответствует новой фазе нашей народной жи^ни».1 Решет­
ников приводит Мокроносову, «представляющую... тип прелестнейшей
русской женщины»,2 через размышления о судьбе Катерины Островского
к раздумьям о несправедливом устройстве общества вообще.
Странствия, жизненный опыт и размышления об окружающем форму­
лируют в сознании героев романа Решетникова, ищущих, подобно мужикам
из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», секрет народного счастья, уверен­
ность в том, что народное счастье украдено эксплуататорами: «богатому чело­
веку везде хорошо, а бедному везде плохо» (IV, 290); труд рабочего человека
создает достаточно жизненных благ, чтобы обеспечить его, но все эти блага
поглощаются теми, «которым хочется жить в свое удовольствие» (IV, 290).
Роман «Где лучше?» проникнут оптимизмом, несмотря на то, что глав­
ная героиня романа Мокроносова и ее брат Панфил Горюнов умирают,
а Петров и Короваев приходят к выводу, что рабочему человеку при совре­
менных условиях «везде плохо». Решетников посвящает свой роман изобра­
жению рабочего класса 60-х годов. Его герои, наделенные каждый своеоб­
разным характером, прошедшие сложный жизненный путь, рисуются писа­
телем как коллектив, способный к объединению, к солидарности в труде и
борьбе. Создавая образы даровитых, полных жизни и энергии, воли к со­
противлению и борьбе за счастье рабочих: Короваева, Петрова, Мокроно­
совой, Григория Горюнова, Лизаветы Ульяновой и ряда других, Решетни­
ков внушает читателю веру в светлое будущее рабочего народа. Самая
смерть героев романа выглядит случайностью, несмотря на невероятно тя­
желые условия жизни и труда рабочих, без всяких прикрас изображенные
писателем. Следуя за Чернышевским, выступавшим против теории трагиче­
ской предопределенности в искусстве и раскрывавшим трагическое, как
«ужасное в человеческой жизни», «страдание или погибель человека»,3 Ре­
шетников не видит трагической предопределенности в жизни героев. Герои
его ищут лучшей жизни. Некоторые из них гибнут на этом пути, однако
такой исход не обязателен. Масса рабочих продолжает борьбу, и отдален­
ные перспективы этой борьбы освещены верой Решетникова в народ и его
силы. Решетников следует здесь принципам эстетики Чернышевского, кото­
рый писал: «...счастливая борьба, как бы ни была она тяжела, — не стра­
дание, а наслаждение, не трагична, а только драматична».4
Таким образом, по своей идее роман «Где лучше?» органически связан
с предшествовавшими ему романами и повестями Решетникова из жизни
1 Н. А. Добро л ю б о в, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 344.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинении, т. VIII,
1937, стр. 352.
о
8 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. II, 1949, стр. 30.
4 Там же, стр. 28.

614

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

рабочих. Подобно тому, как каждый из его романов представлял собой
сложное единство отдельных очерков и повестей о судьбах массы людей,
самые его романы тяготеют к циклизации, к слиянию, в результате которого
создается огромное полотно народной жизни. Всё творчество Решетникова
представляет собой как бы единое эпическое произведение о жизни народа
в 60-е годы и прежде всего — о жизни рабочего класса.
Неразрывными узами с главными произведениями писателя связан
и последний его роман «Свой хлеб». Проблемой, которую ставит
автор в этом произведении, является вопрос о положении женщины
в обществе.
В романе изображается чиновничья среда, и главная героиня его при­
надлежит не к среде крестьян или рабочих, а к чиновничьему сословию.
Вместе с тем в этом произведении Решетников продолжает разработку
жанра народного романа, развивает мысли и настроения, выразившиеся
'в его рабочих романах. Рисуя судьбу Дарьи Андреевны Яковлевой, стре­
мящейся к независимости и честной жизни, Решетников показывает и в этом
романе, что женский вопрос может быть разрешен только вместе с разре­
шением рабочего вопроса. Дарья Андреевна порывает со средой эксплуата­
торов. Она ищет выхода в самостоятельной трудовой деятельности и ста­
новится работницей. Писатель не скрывает своей ненависти к устоям и зако­
нам изображаемого им общества, своей солидарности с героиней. Он пока­
зывает, что честную, трудовую, творческую жизнь Дарья Андреевна нахо­
дит только в среде рабочих. Вместе с тем, отказавшись от своего привилеги­
рованного положения, сделавшись человеком труда, героиня становится
объектом беспощадной эксплуатации, вынуждена терпеть нужду, голод,
всевозможные лишения, ощущать на себе полную бесправность рабочих.
Мечтая стать на путь труда и бороться за сохранение своего человече­
ского достоинства, за свою независимость от «обычаев» среды и домашней
тирании, Дарья Андреевна после первого, более близкого знакомства с ра­
бочими убеждается, что мужчины-рабочие размышляют над теми же вопро­
сами, которые волнуют ее, но ставят эти вопросы более широко и обоб­
щенно. Друг Дарьи Андреевны, столяр Василий Мироныч Иванов заду­
мывается над проблемой социального неравенства и ищет разрешения ее
£ книгах: «...ему хотелось найти такую книгу, в которой бы ясно было
сказано, почему мещане должны платить подати, а чиновники нет»
(V, 108). Он стремится к такому просвещению, которое помогло бы ему
освободиться. Знания, которых он страстно жаждет, — это знание того, из
чего проистекает общественная несправедливость и возможна ли борьба
с ней. С этой точки зрения Василий Мироныч и пытается осмыслить
факты окружающей его действительности. «Когда же вышло освобождение
крестьян из крепостной зависимости, — он узнал, что есть какая-то сила,
которая держит этот народ в отмеренных пределах, выход из которых воз­
можен только богатому и плуту. Недаром же в Ильинске часто слышались
толки об арестах каких-то бунтовщиков и экзекуциях в деревнях» (V, 109).
Он пытается организовать мастеровых, научить их сопротивляться произ­
волу богачей и местной администрации. По иному, «мирному» пути идет
Дарья Андреевна. Она надеется добиться независимости «в одиночку»,
«трудясь и трудом добывая свой хлеб». Однако она скоро убеждается, что
труд ее обогащает хозяев, а сама она не может выбиться из нищеты: «„Кому
я приношу пользу? Одной Эмилии Карловне0. И ей стало досадно, что ее
работой живут другие, а никак не она...» (V, 213). Сбросив с себя домаш­
нее рабство, она попадает под еще более страшное ярмо — ярмо капитали­
стической эксплуатации. Такое решение вопроса о положении женщины

615

РЕШЕТНИКОВ

в современном обществе было
безусловным достижением Ре­
шетникова. Решетников не до­
шел до ясного понимания
революционных путей пре­
образования
общества
и
борьбы за равноправие жен­
щины как одного из моментов
революционной борьбы за
освобождение народа. Он не
обнаружил того глубокого
понимания вопроса, которое
проявил в романе «Что де­
лать?» Чернышевский. Од­
нако наглядное изображение
Решетниковым бесплодности
попыток добиться личной не­
зависимости и свободы жен­
щины в условиях капитали­
стической эксплуатации было
безусловным достижением де­
мократической литературы.

СОЧИНЕНЫ

очерки, разсказы и сцены:

; Добрые людм; НякаЖ Знамеисий. Тетушка Опа*
' рийа; Кумушка Мираних». Мзъ Цутспымз. маем».
I мин«н1м: Очерки обкзяаА жизни; Глумм я tria, Сутj мм и яраарм в» сарейса«*» гйрзЛ. 'Забытые лю­
ди: Макея. Иличь. Шилолвосгея»'. Яшке. Сатире*
чеек1е и н»мврнстичгек1с рааекалы. «черна «
сцены: Внучкин». В» Иггергов!. Холера. Плуга.
Гласим#, суд»; Из» Мной судебной ирамти«^ Два»

Решетников
вошел
в
СЛИКТПЕТЕРБУРГЪ.
историю русской литературы
1869'
’
как писатель-демократ, шести­
десятник, воспитанный рево­
люционно - демократической
критикой Белинского, Черны­
шевского и
Добролюбова,
идеи которых питали всё его
«Сочинения» Ф. Решетникова. Обложка. 1869.
творчество.
В плеяде замечательных писателей-реалистов 60-х годов он занял свое,
особое место. Наряду с Н. Успенским, Помяловским, Слепцовым, Левито­
вым Решетников обращался к изображению жизни беднейших, наиболее
угнетенных слоев населения и рисовал их быт без сентиментальности и фи­
лантропических тенденций. Замечательной особенностью Решетникова
явилось то, что он сосредоточил основное свое внимание на изображении
жизни пролетариата. Решетников создал народные романы, в которых отра­
зил жизнь пролетариата России в эпоху отмены крепостного права и бур­
ного развития капитализма в стране. Показывая бесправие, бедность, заби­
тость рабочих и зверские формы их эксплуатации, он зорко подмечал
факты, свидетельствовавшие о способности пролетариев к борьбе за
свои права против хозяев. Романы писателя, изображающие тяжелую жизнь
трудящихся, проникнуты верой в народ, в его силы, его дарования и его
будущее.
Решетникову принадлежит заслуга разработки жанра социально-психо ­
логического народного романа.
•
Подобно другим писателям-демократам 60-х годов, Решетников расши­
рил круг явлений, изображаемых литературой, осветив в своем творчестве
быт Урала, его разоренных деревень, голодающих рабочих поселков и ра­
стущих промышленных центров.

616

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Внимательный исследователь народного быта, широко вводивший
очерки в качестве составных частей в свои романы и разрабатывавший
очерк как самостоятельный жанр, Решетников никогда не удовлетворялся
бесстрастным «описательством»: глубокое сочувствие народу, скорбь о его
страданиях придавали произведениям писателя эмоциональное звучание.
Правдивое раскрытие психологии, внутреннего мира крестьян и рабочих
является сильной стороной его произведений. Творчество Решетникова
сыграло видную роль в разработке производственной, рабочей тематики
в русской литературе.
А. М. Горький придавал большое значение творчеству Решетникова.
Изображая быт рабочих в другую эпоху, с позиций пролетариата, созна*
тельно борющегося за свое освобождение, Горький внимательно изучал
произведения первого романиста, изобразившего жизнь пролетариата, и
использовал его художественные достижения, критически и творчески их
восприняв.

ГЛАВА X

Левитов
лександр Иванович Левитов принадлежит к плеяде писателейдемократов 60-х годов, литературное творчество которых созревало
под непосредственным влиянием критики Чернышевского и Добро­
любова. Сохраняя свою оригинальную и неповторимую писатель­
скую индивидуальность, Левитов вошел в круг литераторов-демократов
60-х годов своим ярко выраженным и последовательным демократизмом,
беспощадным реализмом в изображении «горя сел, дорог и городов», верой
в силы и возможности народа и полным неприятием современного со­
циального строя.
А. И. Левитов родился 30 августа 1835 года в селе Добром Лебедян­
ского уезда Тамбовской губернии в семье сельского дьячка. Нужда,
«гнусное, нищенское бесхлебье» и связанные с ним «всякого рода унижения
и скверности» (слова Левитова из рассказа «Петербургский случай»)
встретили молодого Левитова на пороге юности и сопровождали его в те­
чение всего жизненного пути.
В школе отца, в уездном духовном училище и в тамбовской духовной
семинарии проявились редкие способности Левитова. Будущий писатель
выделялся своими знаниями и интересом к литературе среди сверстников и
товарищей. Не семинарская наука, которую он впоследствии заклеймил име­
нем «тарабарской гибели», а передовая русская литература и радикальная
публицистика оказали решающее воздействие на Левитова. «Послышались
голоса, созданные богом не быть гласами вопиющих в пустыне. . . От грома
уст Пушкина и Гоголя, Лермонтова и Белинского сразу.. . глушь встала на
ноги и пошла.. .; я даже, по физической природе своей несокрушимый пле­
бей, ощутил тогда в сердце моем какую-то мучительно-восторгавшую
радость; в мою голову ударил откуда-то летучий, но светлый луч убежде­
ния, что мне неминуемо нужно быть там... потому что там битва... и я по­
шел...»,— вспоминал впоследствии Левитов (Ac., I, 704).1 С Левитовым
произошло то. что происходило со многими представителями провинциаль­
ной молодежи 60-х годов: под влиянием русской реалистической, социально­
обличительной литературы он пришел к решению отказаться от духовной
карьеры, порвать со средой, к которой принадлежал по рождению.
Мракобесие семинарского начальства Левитов испытал на себе. Узнав,
что вокруг Левитова и его друга Соколова группируются семинаристы,
интересующиеся литературой, что у юношей бывают «сборища», инспектор

А

1 Произведения Левитова цитируются по следующим изданиям: А. И. Левитову
Сочинения. Редакция И. С. Ежова, тт. I—II, изд. «Academia», 1932—1933 (в тексте
обозначается сокращенно Ас. и указываются том и страница); А. И. Левитов. Полное
собрание сочинений, тт. I—IV, СПб., 1905 (в тексте указываются том и страница).

618

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

семинарии неожиданно посетил их квартиру и застал Левитова и его това­
рищей за чтением «Мертвых душ» Гоголя. Инспектор подверг зверской
экзекуции Левитова. Во время порки мальчик потерял сознание и затем
месяц пролежал в больнице. После этого вопрос о своей дальнейшей судьбе
Левитов решил окончательно. Он оставил семинарию и вместе с Соколовым
пешком отправился из Тамбова в Москву, с тем чтобы поступить в Москов­
ский университет. Эти надежды юношей, однако, не сбылись. Стипендию
в Московском университете они не могли получить и отправились в Петер­
бург, чтобы поступить в Медико-хирургическую академию. Несмотря на
нужду и лишения, Левитов выдержал экзамены и в августе 1855 года
поступил в Медико-хирургическую академию. Однако полуголодное суще­
ствование (ему только со второго полугодия удалось выхлопотать себе не­
значительную стипендию) привело к тому, что перед экзаменами Левитов
заболел и вынужден был остаться на второй год на первом курсе. Молодой
студент мечтает о переводе в Московский университет, так как медицина
перестает привлекать его. Летом 1856 года, находясь в сравнительно
благоприятных материальных условиях, благодаря гостеприимству военного
врача Б. И. Маляго, Левитов работает над осуществлением своего первого
литературного замысла—«Типы и сцены сельской ярмарки». Окончательно
завершить это произведение писатель смог только через несколько лет, и
лишь в 1861 году оно было напечатано.
Осенью 1856 года Левитов, по неустановленным до сих пор причинам,
был сослан в Вологду, а оттуда на север в Шенкурск. В ссылке он должен
был работать фельдшером, чтобы «отслужить» казенную стипендию. Поло­
жение его на севере было столь тяжелое, что молодой человек задумы­
вался о самоубийстве. В августе 1859 года, пройдя пешком из Вологды до
Лебедяни, Левитов возвращается в дом своей сестры. Измученный физи­
чески и духовно, совершенно необеспеченный материально, потерявший
надежду на возможность продолжить свое образование, он всё же не при­
миряется, не становится «мирным» провинциальным обывателем.
С этого времени Левитов нигде не может найти себе успокоения и
места, которое могло бы стать его «домом». Он учительствует, работает
в разных местах и на разных должностях, переходит из города в город,
неоднократно приходит в Москву и Петербург и снова возвращается в про­
винцию. В своих странствиях Левитов общается с массой обездоленных
людей, наблюдает их жизнь, изучает условия, в которых живут и страдают
низшие сословия в городе и деревне. Первое сближение Левитова со сре­
дой литераторов происходит в 1861 году, когда рукопись его очерка «Ярма­
рочные сцены» через наборщика типографии «Русского вестника», жившего
в одной квартире с писателем, становится известной Ап. Григорьеву. За­
метив дарование Левитова, Григорьев рекомендовал редакции напечатать
рассказ, но один из редакторов «Русского вестника», К. Н. Леонтьев,
усмотрев несоответствие между направлением журнала и идейным содер­
жанием произведения Левитова, отказался напечатать рассказ. «Ярмароч­
ные сцены» появились в журнале «Время» (1861, № 6). Вслед за этим
в различных журналах стали появляться рассказы и очерки Левитова,
которые с 1862 года автор подписывал псевдонимом «Иван Сизой».
В 1865 году вышел первый том рассказов и очерков Левитова под
заглавием «Степные очерки», в 1866 и 1867 годах последовали второй и
третий томы «Очерков». В 1866 году Левитов совместно с М. А. Воро­
новым издал сборник «Московские норы и трущобы» в двух томах.
В 1869 году вышло второе издание этого сборника. В нем содержались
только произведения Левитова. В 1874 году появился сборник повестей

ЛЕВИТОВ

619

и

рассказов Левитова под названием «Горе
сел, дорог и городов».
Появление в печати произведений Ле­
витова не принесло материального благо­
состояния писателю. Получая небольшие
гонорары от издателей, Левитов всю жизнь
оставался бедняком, делившим жалкий
кров с городской беднотой, голодавшим,
как и его герои, таким же бесправным и
обездоленным, как и они.
4 января 1877 года Левитов умер и
был похоронен на средства, собранные по
подписке. Гроб его сопровождала большая
толпа молодежи, главным образом сту­
денты.

2
Первый очерк Левитова, названный
сначала «Ярмарочные сцены», а затем во­
шедший в сборник писателя под заглавием
«Типы и сцены сельской ярмарки», пред­
А. И. Левитов.
ставлял собой чрезвычайно оригинальное,
Фотография. 1860-е годы (?).
художественно зрелое произведение, свидетельствовавшее о ярко выраженной творческой индивидуальности автора.
В качестве эпиграфа к своему очерку Левитов поместил характерную
цитату из «Мертвых душ» Гоголя: «Русь! Русь! Открыто, пустынно и
ровно всё в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин
невысокие твои города: ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же
непостижимая, тайная сила влечет к тебе?».
В очерке выразилась любовь Левитова к народу, вера в его силу и
богатые возможности и ненависть к современному социальному строю и
к угнетателям народа. В плане традиций, ведущих свое начало от Гоголя,
прямым последователем которого Левитов заявил себя в первом
очерке, писатель нарисовал картину ярмарочного утра и создал портрет
представителя сельской администрации — Македона Елистратича Нетроньвозжева, письмоводителя станового пристава. В центре внимания Левитова,
писателя-демократа, всё время находится народ, его занимает вопрос
о положении народа и отношении самого народа к своему положению. Опи­
сание ярмарочного утра заканчивается знаменательной картиной: «...река
так тихо, так лениво катилась, как лениво тащится по косогору издохлая
кляча Ивана Зеленых. Ожидает, видите ли, его на ярмарке горе-невзгодье
великое: строго-настрого приказал ему барин привезть к нему в Дубовые
Липы оброк за целых две трети. Так вот теперь Иван на своей тележонке и
думает великую думу, как бы попокорнее доложить осударь-Фоме Алексеичу,
чтобы он маненечко пообождал с него, хоть бы, примерно, до рождествен­
ских заговен. И.. . об Иване можно было заключить, что он не истукан
какой-нибудь, а живой православный, по слезе только, которая катилась по
загорелой, сохлой щеке его. ..» (Ac., I, 98).
В духе народных рассказов Н. Успенского Левитов обрушивает свою
иронию не только на угнетателей народа, но и на темноту и забитость на­
родных масс. Устами писаря станового пристава Левитов рассказывает

620

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

о «хорошем житье» «саранчи», живущей за счет народа и по-своему исполь­
зующей праздничное «веселье» голодного, обездоленного и темного люда:
«И не только я, начальник, можно сказать, непосредственный, луплю со всех
в это время, а десятский какой-нибудь — шишимора, гроша не стоит, так и
тот едва успевает папку с трынками домой относить...» (Ac., I, 93).
Вместе с тем уже в этом первом произведении Левитов заставляет
читателя задуматься о возможностях народа, напоминает ему об историче­
ских подвигах предков современных крестьян, о героических делах, сохра­
ненных народной памятью. Старинная башня на краю села служит пред­
метом, возбуждающим воспоминания народа о славном прошлом родины.
«Говорят, что башня эта была когда-то сторожевою и на ней зажигались
вестовые огни, предостерегавшие поселян и собиравшие ратников на за­
щиту. .., дитя еще, я любил проводить целые дни в кустах этой башни и,
сидя там, я уносился детскою мыслью к временам тяжелого испытания
России, когда она страдала под вражеским игом. Молодое воображение
рисовало мне это время, полное ратной деятельности, и я представлял себе
набег хищников, страшную борьбу на заветном валу, крик победителей и
последний стон воинов, умерших за славу и честь своей родины...» (Ас.,
I, 96).
Вслед за этим описанием ночных мыслей автора Левитов дает картину
восхода солнца, заключая ее многозначительными словами:
«Но вот над лесом взошло яркое солнце и брызнуло оно на окрестности
тем ярким, серебряным светом, который так отличен от золотого блеска
луны. То был свет тайных видений, свет, при котором без отчета думаешь
о чем-то долго и сладко; а это был веселый, ясный свет, призывавший
к деятельности» (Ac., I, 96—97).
Обездоленный народ деревни и города делается героем всего творчества
Левитова — его рассказов, очерков; лирический пафос его произведений
вытекает из горячего сочувствия народу, ненависти к его угнетателям и
жажды иной, лучшей жизни. Левитов рисует главным образом быт
крестьян и городских бедняков послереформепной эпохи. Он изображает
в своих очерках разорение деревни, обнищание лишенных земли крестьян,
уход их в города, тяжелое положение эксплуатируемых рабочих. В произ­
ведениях Левитова даны картины бедственного положения трудовой
интеллигенции, тесно связанной с наиболее бедными и угнетенными клас­
сами. Современное состояние деревни и промышленного города Левитов
постоянно связывает с вопросом о положении крестьян и наемных рабочих
в недалеком прошлом — в эпоху крепостного права. Он рисует изменения,
происходящие в обществе, и в то же время показывает, что эти изме­
нения не улучшают жизни народа, а часто даже увеличивают его стра­
дания.
Творчество Левитова явилось гневным разоблачением реформы, прове­
денной в интересах помещиков и капиталистов. Вопрос о возможности
борьбы, сопротивления современным общественным порядкам постоянно
волновал Левитова, хотя писатель и не давал на него определенного ответа.
Наблюдавшееся им «безмолвие» забитых, разоренных деревень пугало его;
всякое проявление сопротивления, всякая попытка отстаивать свои права
вызывала радость и восхищение: «... я имел-таки не мало случаев видеть
голод и холод в мещанских хороминах, молчаливое и безустанно работаю­
щее уныние в мужицких избах; но это что же за бедность? Лица не москов­
ские, пораженные этою болезнью, не живые лица, а как бы каменные статуи,
изображающие собою беспредельное горе, и я только плачу втихомолку,
когда такая статуя окинет меня своими впалыми без малейшего признака

ЛЕВИТОВ

621

слез глазами..., я... болею при виде бедности не-московской; ибо она мол­
чалива и убита, ибо трудно ей спророчить, когда она разбогатеет и хоть
сколько-нибудь оживет. Напротив, бедность московских девственных улиц
меня радует даже, потому что она рычит и щетинится, когда ей покажется
не очень просторно и не очень сытно в ее темных и тесных берлогах, —
в каковых движениях жизни я замечаю несомненные признаки того, что
бедность эта скоро поправится и разбогатеет...» (Ac., II, 9, 10), — пишет
Левитов в очерке «Нравы московских девственных улиц» (1864). Показы­
вая протест, зревший в народных массах в послереформенную эпоху,
Левитов подчеркивал, что протест этот представляет собой историческое
развитие и продолжение борьбы, которую вело крестьянство против кре­
постного права, что современные «искатели правды» — «протестанты» и
«бунтари» — воспитаны традициями, идущими от непокорных крепостных —
их отцов и дедов.
С любовью рисует Левитов образы бунтарей, беспрерывно ищущих
нового и лучшего, глубоко не удовлетворенных окружающей их жизнью.
Таков, например, Петр Крутой, противопоставленный в рассказе «Степные
выселки» (1864) отставному дворецкому Анчелюсту, барскому фавориту,
упоенному своим холопством. Петр Крутой прямо говорит Анчелюсту
о тем, что мать, крепостная крестьянка, внушила ему дух свободолюбия и
ненависти к господам. Левитов показывает, что Петр — типичный предста­
витель народа, открыто ненавидящий господ и их ставленников.
«Как есть самый подлый мужик!—с гневом сказал Анчелюст, по
уходе Петра. — Видал я их таких-то довольно, когда, по милости княжеской
и по своей рабской заслуге, дворецким был. Ты ему, бывало, дело гово­
ришь: и лаской-то его и таской-то норовишь взять, а он насупит брови,
наморщит морду необразованную, уткнется бельмами в землю и стоит —
не шелохнется. Только знатно тоже и я управлялся с ними, нечего бога
гневить! .. Выправлял я им хребты-то упрямые скоро, и благодарности за
это самое от господ не раз получал» (II, 185).
Предатель интересов крестьян, Анчелюст закономерно оказывается
отщепенцем своей среды, чуждым и далеким даже родным людям, членам
собственной семьи. С иронией и осуждением относится к Анчелюсту его
отец, свободолюбивый, смелый человек, который предпочел в свое время
тяжелую солдатчину крепостному рабству. Дворецкий знал о своем отце
лишь понаслышке: «Слышал он давно когда-то, что отдан его отец в сол­
даты за разные грубости своим господам, какие он каждый день, по край­
ней мере, по сту штук придумывал...» (II, 226). Когда старшего Анчелюста сдавали в солдаты, он не выражал страха перед тяжестью солдатской
доли, радуясь освобождению от крепостной зависимости: «ну, братцы, —
слава богу! — развязалась душа», — воскликнул он (II, 226). Непокорный
крестьянин не «выслуживается» и в армии. Возвратясь домой, он снова
принимается за привычный труд. В уютные хоромы живущего барскими
подачками сына он вносит кадушку, на которой начинает тачать сапоги.
«Зальца» Анчелюста-младшего, обставленная с претензией на подражание
барскому быту, превращается в сапожную мастерскую. Старик не обращает
внимания на «амбицию» дворецкого, на его боязнь, что «князь, пожалуй,
узнает», на уговоры «бросить свое мужицкое мастерство». Он пренебрегает
обществом сельских мироедов и «начальников», с которыми общается дво­
рецкий, целыми днями трудолюбиво занимается починкой крестьянской
обуви и в свободное время ведет задушевные беседы с мужиками.
Односельчане ценят старого Анчелюста и считают, что сын его «только от­
цом своим держится».

622

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

Старик имеет огромное влияние на нравственное развитие дочерей
Анчелюста. «Полноте уж вам, тятенька, своей холопской послугой
хвастать» (II, 185), — возражает дворецкому дочь в ответ на его рассказы
о том, как он верно служил князю и был осыпан господскими милостями.
Жалобы отца на новые времена и на непокорность, непочтительность народа
к господам «младшая дочь слушала... не иначе, как с сморщенными бро­
вями и с отуманенным какими-то особенно гневными тенями личиком»
(II, 189—190).
Не случайно обеим дочерям Анчелюста оказался близок по духу Петр
Крутой — богатырь, у которого кипит всякая работа в руках и который
никогда не испытывает чувства удовлетворения самим собой и окружаю­
щим, а всё время ищет способа больше увидеть, больше узнать, человек,
тоскующий «по широким степям, да по воле». Петр Крутой принадлежит
к породе людей, воспитанных духом народного протеста, отрицания кре­
постничества, настроениями масс, поставившими господствующие классы
перед необходимостью проведения реформы. Встречи с подобными людьми
заставляют дворецкого Анчелюста всё чаще и чаще «удивляться, по его
словам, теперешним временам и нынешним людям, потому что эти времена
и люди. . . совсем не такого сорта, чтобы могли ему хоть немного понра­
виться» (II, 185).
Характеризуя изменения, происшедшие в русском обществе после ре­
формы 1861 года, В. И. Ленин писал:
«После падения крепостного права в России все быстрее и быстрее
развивались города, росли фабрики и заводы, строились железные дороги.
На смену крепостной России шла Россия капиталистическая. На смену
оседлому, забитому, приросшему к своей деревне, верившему попам,
боявшемуся «начальства» крепостному крестьянину вырастало новое поко­
ление крестьян, побывавших в отхожих промыслах, в городах, научившихся
кой-чему из горького опыта бродячей жизни и наемной работы».1
Левитову удалось создать образы нового, послереформенного поколе­
ния крестьян. Одним из них и является Петр Крутой, человек, испытавший
в юности крепостную неволю и кулацкую кабалу, бежавший из кантонистов,
много бродивший и ездивший по России. Писатель показывает, что, нена­
видя эксплуататоров и угнетателей народа, подобные люди порицают и
темноту покорных и забитых крестьян. Петр Крутой и сосед его, кроткий
Иван, немало претерпели обид и горя от темных крестьян, сбиваемых
с толку предрассудками, озлобленных нуждой, не сознающих причин и
источников своих бед. Левитов так и не сумел в полной мере показать рост
сознательности народной массы. Протестанты из народа рисовались им
как люди, стихийно не приемлющие мира несправедливости и жестокости,
в котором они живут. Их протест не перерастает в организованную борьбу.
Вместе с тем Левитов видел, что протестующие «недюжинные личности»
(термин Чернышевского) порождаются вполне закономерно народной сре­
дой, что свободолюбие, презрение к эксплуататорам, чувство собственного
достоинства, отвага являются свойствами народного характера. Образу
протестанта в произведениях Левитова приданы большей частью черты
богатыря, удалого доброго молодца, героя, созданного народной фантазией;
в устном народном творчестве Левитов, как и Добролюбов, видел выра­
жение идеала крестьянства, подавленного и угнетенного, но «мечтающего
о чрезвычайных подвигах силы и мужества».2
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 65—66.
2 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, Гослитиздат,
стр. 433.

1934,

ЛЕВИТОВ

623

Характерно, что отец Анчелюста в годы его молодого бунтарства
характеризуется Левитовым прежде всего как противник господ, хороший
работник и «первый из всей вотчины песельник и кулачный боец» (II, 226).
Теми же чертами наделены и другие герои Левитова. Герой рассказа «Бес­
приютный» (1870), Федор Васильев, так же «неугомонен», как Петр Кру­
той, так же ненавидит «серенькую» жизнь, давящую крестьянина и рабо­
чего человека, как Петр Крутой, старик Анчелюст и ряд подобных им
героев Левитова. Он богатырь, силач, одолевающий всех сверстников
в борьбе, работник такой, что «было ли дело на свете, какого бы Федор
Васильев не оборудовал», он исполнен ненависти ко всякой несправедли­
вости, любви и сочувствия ко всем страдающим и обездоленным. Всегда
неудовлетворенный, бунтующий против «размеренного», общепринятого
хода современной ему жизни, ничего хорошего не сулящей трудовому чело­
веку, он недоволен и собой, так как не видит выхода из этой действитель­
ности. На слова хозяина постоялого двора, упрекающего его за буйства
в молодости, за бегство из мастерской, куда он был отдан в ученье, Федор
Васильев отвечает, что холод, голод, непосильная работа заставили его
бежать из Москвы, а к ухарским гулянкам и буйству с молодежью в де­
ревне склонила жалость к крестьянским парням, задавленным нуждой и
бесправием, сделавшими их робкими, покорными, забитыми: «У меня, глядя
на их поскудство, сердце всё изболело..., на мразь на эту смотришь-смотришь, бывало, как она мается, — ну, думаешь: дай же я им душу-то хоть
раз отведу... Пущай, мол, хоть разок сердчишки-то у них как следует
поиграют...» (Ac., II, 448, 449). На вопрос содержателя постоялого двора:
«Зачем же ты опять-то пропал?» — «А надоели вы мне!.. — без запинки
отвечал старик. — Опротивели хуже соленого озера — вот я и убег. Опять же
к тому времени у меня еще охота приспела — постранствовать..., хороших
людей посмотреть» (Ac., II, 437). Великая любовь к людям, высокие нрав­
ственные требования, которые Федор Васильев предъявлял к себе и к окру­
жающим, заставляют его, как и других героев Левитова, постоянно искать
перемены, перекраивать свою жизнь, блуждать с места на место в поисках
обетованной земли и «хороших людей». Герои Левитова восхищаются и
любуются хорошими чертами, которые видят в людях («...это было
какое-то всеми нервами дрожавшее и певшее существо тогда, когда ему
приходилось выхвалять доблести посторонних людей...», — говорит Леви­
тов о Федоре Васильеве; Ac., II, 428). Они склонны даже идеализировать
окружающих, расцвечивать их поступки и чувства «сокровищами своей
доброй души» (Ac., II, 438), но, натолкнувшись на отвратительные черты
угнетателя, сосущего кровь из народа, или черты раба в человеке, они
испытывают к нему чувство жалости, смешанное с презрением, и «всей
кровью» сокрушаются о бессмысленности жизни, породившей такие черты
в характере людей, и о несовершенстве людей, ведущих такой образ жизни.
«Богатыри» Левитова, как правило, не находят применения своим
силам. Они не умеют противостоять общественному злу, хотя никогда
не примиряются с ним. Для Левитова типичен образ «проходящего», «без­
домного» человека, не удовлетворенного современными формами обществен­
ного бытия. Человек этот нигде не находит себе пристанища, откуда его
не потянуло бы вновь вдаль: посмотреть иных, лучших людей, поискать
иной, лучшей жизни. Он нигде не может «прижиться», его отталкивает
и ужасает социальное зло, давящее людей и искажающее их душу. Бродя
по дорогам страны, восхищаясь красотой людей и природы, наблюдая
жизнь, он глубоко страдает от общественных противоречий, которые резко
бросаются ему в глаза, страстно мечтает о той прекрасной жизни, которой

624

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

должен был бы жить человек в этих плодородных, щедрых и вольных
степях.
Левитов выдвигает на первый план тему одаренности, духовных бо­
гатств народа, эстетического и этического идеала, живущего в сознании на­
родных масс. В этом отношении он резко отличается от таких шестидесят­
ников, как Н. Успенский и даже Решетников, скорее следуя за Некрасовым,
воплотившим в образе величавой славянки — Дарьи, работника Прокла
(«Мороз, Красный нос») и в ряде других этический и эстетический идеал
народа, и за Островским—автором «Грозы» (вспомним, что Добролюбов
считал Катерину характером, «по преимуществу созидающим, любящим,
идеальным», который стремится пересоздать мир, чтобы его «согласить
с гармонией своей души» 1).
Эстетические, этические и социальные идеалы народа воспринимаются
Левитовым как некое единство. Поэтому он уделяет так много места в своих
рассказах изображению пения песен, рисует положительных героев, схожих
с образами, бытующими в устно-поэтическом творчестве народа, изобра­
жает крестьян и рабочих, оценивающих все явления окружающего их быта
с точки зрения высоких этических требований и морали трудового люда.
В качестве выразителей народного взгляда на вещи, носителей этического
и эстетического идеала крестьянства в произведениях Левитова выступают
крестьянские дети, черпающие из рассказов, разговоров, песен и сказок
старших понятия, типичные для народной среды. Они еще не изломаны,
подобно взрослым, угнетением, эксплуатацией, бесправием, они еще не
усвоили навязываемой господствующими классами беднякам морали покор­
ности, поэтому в них выражается в чистом виде талантливость, одаренность
масс и их трезвый, ясный взгляд на жизнь.
Рассказывая о мечтах, которые овладевают зверски эксплуатируемыми
крестьянскими детьми, отданными в город учиться мастерству, Левитов
замечает: «Все самые лучшие, благородные инстинкты, какими обладают
только избранники человечества, составляют предмет этих молчаливых дет­
ских дум» («Завидение муской, дамской и децкой обуви»; Ac., И, ббЗ).
Герой рассказа «Моя фамилия» (1868), дворовый мальчик, руковод­
ствуясь народным идеалом свободолюбия, смелости и богатырства, не мо­
жет понять и простить отцу его рабской покорности, не может он также
примириться с крепостной зависимостью людей и с тем, что сам он и отец
его — дворовые. Задумываясь о слове «дворовый», он представлял себе
«что-то уродливое, в высшей степени изможденное и страдающее». «Со­
бака— дворовая, Агафью зовут дворовой», — размышляет он (II, 34). Гар­
монический склад души ребенка не может мириться с нелепостью современ­
ного общественного быта. Левитов подвергает общество суду детского,
простого и разумного взгляда и осуждает социальное зло устами детей.
Вслед за Добролюбовым, указывавшим, что крестьянские дети, созна­
ние которых не подавлено еще и не искажено рабством, особенно здраво
смотрят на жизнь,2 наряду с Некрасовым, вложившим высокие гуманные
чувства в свои стихотворения, посвященные крестьянским детям, Левитов
большое внимание уделил теме ребенка в своем творчестве. В судьбах детей
особенно ярко и определенно сказывается положение народа в целом.
Дети — будущее народа, в них выражена вся одаренность трудовых масс,
как бы говорил Левитов своими произведениями. Детская тема в твор­
честве Левитова находится в непосредственной связи с изображением
1 Н А. Доб р о л ю б о в, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 351.
1 Там же, стр. 270.

ЛЕВИТОВ

625

судьбы даровитых людей из народа, загубленных жизнью, с темой несвершившихся надежд, разбитых в жестокой борьбе с нуждой и бесправием.
Рисуя своих героев в момент отчаяния, безнадежности, на краю гибели
(такая ситуация в рассказах Левитова встречается весьма часто), писатель
заставляет их оглядываться на свое прошлое, мысленно проделывать путь
от полного веры в свои силы, живущего благородными мечтами и стрем­
лениями талантливого ребенка до разбитого жизнью, умирающего или
развращенного, «испорченного» человека. Так, герой рассказа «Петербург­
ский случай» (1869), титулярный советник Иван Николаевич Померанцев,
находясь на грани помешательства, как бы со стороны вновь наблюдает
прожитую им жизнь. «Боже мой! Боже мой! Что же это за несчастные
времена были? Сколько честного и даровитого сгублено ими?...»
(Ac., II, 264), — с ужасом восклицает он под влиянием этих воспоминаний.
Померанцев размышляет о том, что множество людей, выросших, как и он,
в нужде, мечтавших о свободной, честной жизни, о науке и труде, пре­
вращаются под влиянием казенной системы обучения и бюрократической
службы в забитых, запуганных, несчастных и никчемных неудачников или
развращенных чиновников. В школе, а затем в духовной семинарии герою
рассказа, как и другим детям, внушалось человеконенавистническое пре­
зрение к угнетенному, униженному народу. Всякое стремление к творчеству,
к осознанному, критическому восприятию науки преследовалось. Жестоко
наказывались попытки почерпнуть из современной литературы иной, новый
взгляд на жизнь. Однако молодежь неудержимо рвется к знаниям. Начало
формирования своей личности герой-рассказчик относит к тому времени,
когда он «уже не плакал, а злился и негодовал, и эта злость и негодование
были выражены уже не ребячьим лепетом, а жарким слогом юноши, в кото­
ром закипело страстное и сильно чувствующее сердце» (Ac., II, 289).
Юноша много читает. Он пытается критически осмыслить «Историю
Пугачевского бунта» Пушкина, стремится «до всего додумываться», погло­
щая книги Гоголя. Перед ним встают «проклятые вопросы» о социальной
несправедливости, причинах нищеты и бесправия. Жизнь не дает ему
ответа на эти вопросы. В конце жизненного пути он вынужден признать,
что «устал, обробел» и глубоко несчастлив. Оглядывая свою жизнь, Поме­
ранцев терзается сознанием того, что по скорбной дороге, пройденной им,
идут и люди нового поколения. Он одержим мыслью о необходимости спасти
эти новые жертвы общественного зла, хотя и не знает, как можно спасти их.
После его смерти находят книгу, которую он исписал словами: «Мальчик,
берегись!».
Та же мысль о гибели талантливых людей, о преждевременном увяда­
нии свежих сил, разрушении творческих замыслов и мечты о честной жизни
составляла основу сюжета задуманного Левитовым, но не осуществленного
им романа под характерным названием «Сны и факты». Эта мысль
явственно выражена в дошедшем до нас отрывке этого романа—«Говоря­
щая обезьяна» (1879).
Путь разночинца-бедняка, стремящегося к труду, к творческой дея­
тельности, к тому, чтобы принести пользу народу, — путь лишений, горь­
ких разочарований, нужды и непосильной борьбы. Изображение тяжелой
жизни молодого разночинца объединяется в произведениях Левитова
с темой пагубного влияния капиталистического города на молодежь,
темой, которая большей частью трактуется в его рассказах на примерах
судьбы прекрасных деревенских девушек, попавших в город и погубленных
в нем эксплуатацией, угнетением и развратом. Следуя за Некрасовым
(«Еду ли ночью по улице темной. . .», «Когда из мрака заблужденья. . .»,
40

История русской литературы, т. VIII

626

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«Убогая и нарядная» и др.), Левитов изображает судьбу «падшей жен­
щины» как типичное порождение темных сторон современного социальногобыта, как одну из форм проявления общественного гнета. Поэтому «по­
гибшее создание» выступает в его произведениях как сестра бедняка-разно­
чинца, подчас и самого автора.
«Она, сестра-то, что такое в нашем нищенском быту? Ее вот ребен­
ком-то няньчишь-няньчишь, а сам-то в это время с клопа весь. . ., всё
лицо-то тебе она расцарапает. . ., прежде чем она в разум войдет, от полу
мало-мальски поднимется. А поднимется, станешь ты ее на своих молодых
плечах из навозных ям вывозить. И ведь вывозится будто. . . Пони­
маешь ли? — спрашиваешь. — Понимаю, — шопотом говорит, и видишь,
что у ней слезинки на глазах навернулись, по белому лбу ранней дорогой
морщинки пошли...
«—Думаешь тогда: а^а? Из девочки-то человек выйдет, не коровка.
И вдруг приедешь ты домой..., а она тебя, как обухом в лоб, ошараши­
вает: милый, говорит, братец! .. Так вот теперича я замуж выхожу за
солдатика одного... Он почитай в офицерстве... шинель со сборками носит^
на дворянский манер. ..
«— Конечно, тут до шинка-то рукою подать», — размышляет о судьбе
сестер в ходе своих воспоминаний Померанцев в «Петербургском случае»
(Ac., II, 279—280).
Обстоятельства, обездоливающие и губящие бедняка, губят и развра­
щают и его «сестру». В очерке «Барышня» («Дворянка») (1863) изобра­
жается встреча героя его — рассказчика (рассказ подписан именем «Иван
Сизой») с девушкой, с которой он вместе рос в деревне и которую затем
полюбил. Отчаявшийся в возможности честно и плодотворно трудиться
в столице, Иван Сизой мечтает о возврате в родную глушь. В таком со­
стоянии он и сталкивается с девушкой, с которой расстался десять лет
назад. Бывшая подруга Ивана сообщает ему свою историю.
«Рассказ ее был не длинный, обыкновенный рассказ. Но только после
него я... заломил над головой свои руки, вцепился ими в жидкие волосы и,
терзая себя, с давно позабытыми слезами кричал:
«—Сестра моя! Сестра моя! Что же это ты сделала над собой? Зачем
ты нашу честную родину опозорила?
«Говоря про родину, я и не думал, что с нею вместе барышня опоро­
чила и любовь мою, потому что в это время я так был убежден в погибели
моей горемычной головы, что было бы с моей стороны крайне преступно
припоминать девушке наше прошлое...» (Ac., I, 683—684).
В подобном же плане Левитов рисует судьбу бедной девушки,
крестьянки, работницы, служанки, гибнущей в омуте большого города, и
в ряде других произведений: «Погибшее, но милое создание», «Нравы
московских девственных улиц», «Девичий грешок», «Завидение муской,
дамской и децкой обуви» и др.
Характерно, что в очерке «Московские „комнаты снебилью“», изобра­
жая компанию студентов и других обездоленных бедняков, поющих народ­
ные песни, вплоть до разинских, Левитов рисует также и «адельфин»^
которые в обществе своих товарищей по несчастью сбрасывают с себя
печать пошлости, наложенную на них средой, сгубившей их. Левитов сле­
дующим образом описывает момент пробуждения человека в подобной
девушке; один из отставных студентов «ударил на гитаре что-то такое,
в одно и то же время и ноющее, и веселое, отчего никакая русская бабья
душа не может усидеть на месте. Одна из адельфин сразу угадала, какую

ЛЕВИТОВ

627

именно сельскую песню поет гитара артиста, голодающего несколько лет
в городе...
Ах, где ты была
Моя нечужая?
Ай в степи ты брала лен,
Ай ты с кем гуляла? —

вскрикнула Адельфина вместе с звучно-трепетавшими струнами, в одно
мгновение переставши быть Адельфиной и делаясь, как в старину, послуш­
ною дочерью только что отколоченного дяди Петра, чернобровой утехой и
работницей родимого дома. Родимая песня распрямила ее стан, сгорблен­
ный развратом города; от зеленых полей, на которых растет пахучий лен,
засветились потухшие глаза и закраснелись прежде времени поблекшие
щеки. ..» (Ac., I, 838).
Женщины, героини Левитова, также несут в душе своей идеал иной,
прекрасной, гармонической и разумной жизни, как их братья — бедняки
(см. «Дворянка», «Завидение муской, дамской и децкой обуви», «Нравы
московских девственных улиц» и т. д.), их идеал оказывается также растоп­
танным, заглушенным, но не уничтоженным, не вырванным из их сознания,
как и у их братьев.
Рисуя трагические судьбы представителей народа и разночинной
интеллигенции, Левитов с гневом, болью и сатирической беспощадностью
разил отсталые настроения, чувство покорности «хозяевам жизни». В этом
он следовал за Чернышевским.
В рассказе «Верное средство от разоренья» (1865) Левитов иронически
очертил образ «удальца» — силача-мещанина Кондрата Добычу, который,
основываясь на том, что «наше дело мещанское, работное», ворует «девок
или баб для господ-офицеров» и осуществляет «лихие» предприятия, зате­
ваемые купцами, подставляя свою спину в случае, если «стегать примутся».
Писатель дает понять, что Кондрат Добыча решается на самые рискован­
ные поступки потому, что он принадлежит к низшим слоям общества, жизнь
которых мало чем отличается от каторги. На строгий окрик купца Переметчикова: «Да я тебя, шельма, в часть сейчас отправить велю...» — Кондрат
беззаботно отвечает: «А нам не только что в часть..., а, примерно, ежели
в острог или на каторгу, так нам всё единственно, потому рази там люди не
живут?» (Ас., П, 122). В сатирических тонах изображает Левитов по­
боище между «молодцами» купца Переметчикова, во главе с Кондратом
Добычей, и «командой» купцов Ветчинниковых, во главе с кучером —
«человеком-горой» Исаем Петровичем. Богатыри-мещане и ремесленники
калечат и избивают друг друга по наущению купцов, которые, по их же
мнению, «хоша и неотесы, а надувать здоровы» (Ac., II, 131).
Несознательность крестьян Левитов рассматривал как порождение
крепостничества, его вредного влияния на отсталые слои крестьянства.
В замечательном рассказе «Моя фамилия» (1868) с предельной силой
и определенностью выражены боль и гнев писателя, который страдает при
виде покорного народа, не сознающего всех своих сил, не реализующего
своих богатых возможностей для борьбы с угнетателями.
В этом рассказе звучит истинно-патриотическое чувство человека,
страдающего от недостатка революционной сознательности в массах. Воз­
можно, что Левитов не отдавал себе в полной мере отчета в тех выводах,
к которым подводил его рассказ, однако объективный смысл этого произ­
ведения был чрезвычайно близок к ряду основных положений статьи
Чернышевского «Не начало ли перемены?» и прямо перекликался с зна­
менитым эпизодом в написанном впоследствии Чернышевским «Прологе»:
40*

628

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

размышлением Волгина о непростительной покорности народных богатырей
представителям власти, которые во много раз слабее их.
Левитов показывает ненависть крепостных крестьян к барину.
С точки зрения трудового человека, работающего день и ночь, чтобы
как-нибудь прокормить себя и своих детей, паразит-барин, одетый
в «чудное», неудобное платье, обутый в сапоги на высоких каблуках,
отрастивший длинные ногти на руках, решительно не похож на человека.
Поставленные в положение рабочего скота крепостные, жизнь которых
представляется помещикам более дешевой, чем жизнь породистой ско­
тины, на самом деле являются носителями лучших человеческих черт, за­
топтанных в грязь и ежедневно оскорбляемых «хозяевами жизни». По­
этому в проявлении крепостными ненависти к помещикам выражаются
лучшие, наиболее высокие и человеческие стороны характера крестьян.
«Унылые стены избы начинали смотреть как будто веселее, когда по ним
прокатывался могучий хохот сорока человек, подлейший ужин которых при­
правлялся этими рассказами» (Ac., I, 584), — говорит Левитов, описывая,
как в часы короткого досуга измученные рабским трудом дворовые в рас­
сказах, песнях и едких шутках выражают свою ненависть и свое презрение
к господам. Тем ужаснее те моменты, когда проявляется слабость народа,
его покорность господам.
Герой рассказа, Ферапонт Иванов, красавец и богатырь — главный
персонаж дворовых сказаний о народной силе и доблести. Крестьяне рас­
сказывают легенды о его силе. Сын Ферапонта наблюдает нелепую, оскор­
бительную для человеческого достоинства сцену надругательства уродли­
вого и ничтожного барина над зависимым и покорным ему красавцем —
гигантом-крепостным.
«Лишь только увидел я, как покорно и смирно стоит перед маленьким
барином этот мощный, как бы слитый из железа великан, с яркими сле­
зами в больших черных глазах, — лишь только я увидел, как тяжелые,,
отцовские руки как-то страдательно сложились на широкой груди, я, в пер­
вый раз, в эту секунду заскрежетал едва только вырезавшимися зубами и
разлюбил отца, потому что разочаровался в его непобедимой силе...»
(Ac., I, 587).
Писатель рассказывает о трагически бессмысленной смерти Ферапонта,,
замерзшего во время поисков барской коровы: «Его могучую силу простонапросто злая метель-непогода уложила навек в нашу же землю родную,,
на которой одинаково часто зарождаются и могучие силы человеческие^
и злые метели зимние, одни только могущие подкосить их...» (Ас.г
/, 594)’
- .
Веря в огромные силы народа, видя стихийный протест народных
масс, Левитов не понимал, как это понимали вожди революционной демо­
кратии, какими быстрыми темпами совершается процесс политического
просвещения трудящихся в ходе революционной борьбы. Вот почему неко­
торые произведения Левитова овеяны трагическими настроениями тоски
и безнадежности, вот почему, касаясь темы революционных настроений
народа, Левитов уходит в лирическую абстрактность, не показывает кон­
кретных форм, в которые выливается народный протест.
Подобная ограниченность Левитова, однако, не изменяет существа его
творчества, которое по своим идейным и художественным основам было
прочно связано с литературой революционно-демократического направле­
ния. Левитов — писатель, отвергающий и не приемлющий изображаемое им
общество во всех его основах. В очерке «Аркадское семейство или новая
камелия в кэпи» (1862) он прямо выразил свою ненависть к пошлости:

ЛЕВИТОВ

629

и подлости современного общества и к людям, заинтересованным в сохра­
нении этих форм жизни: «Вспоминая об этой мириаде орнаментов земного
шара, без которых, по мнению некоторых, он и не удержался бы в пустом
пространстве, я прихожу в неизъяснимое бешенство, — говорит писатель. —
Созданный быть ловцом душ, т. е. исправителем человечества, я до смер­
тельной жажды томлюсь в это время желанием такой богатырской силы,
которая бы всегда давала мне полную возможность всякого джентльмена,
способствующего своею подлостью или глупостью равновесию земного шара,
схватить за волосы целою горстью и тузить его — и тузить, дабы он был
чист и нравствен, дабы он, наконец, не препятствовал моему собственному
ндраву быть добродетельным и видеть других таковыми же» (I, 323).
Гуманизм Левитова, его любовь к народу неотделимы от непримиримой
ненависти к эксплуататорам. Писатель признается, что, наблюдая «безала­
берное море безалаберных дел людских», он испытывает «желание физи­
ческой силы, чтобы, с одной стороны, помочь какому-нибудь храброму и
честному пловцу жизненного океана, который, спасши менее сильных, сам
тонет теперь, теряя последние силы; с другой, чтобы стукнуть в лоб него­
дяя, который из трупов, утопленных им, сделал себе широкий, покойный
плот и с улыбкой добродетели подъехал на нем к мирному берегу...»
(I, 324). Наблюдатель «моря мирского» томим желанием «превращать эту
улыбку в гримасу смерти» (I, 324).
С позиций обездоленных, голодающих и бесправных народных масс
.Левитов обличает народных захребетников — помещиков и капиталистов,
купцов, кулаков. В таких произведениях, как «Моя фамилия», «Уличные
картинки — ребячьи учители», «Лирические воспоминания Ивана Сизова»,
«Аркадское семейство» и др., Левитов выражает презрение и ненависть
разночинца, кровно связанного с народом, к помещикам. Подобно Черны­
шевскому, заявившему в статье «Русский человек на rendez-vous» о том,
что дворянство понесет ответственность за все страдания народа, Левитов
ничего не прощает дворянам-помещикам. В ряде произведений, объеди­
няемых образом рассказчика — Ивана Сизова, бедняка-разночинца, проис­
ходящего из дворовых, Левитов предъявляет помещикам суровые обви­
нения. С гневом и печалью вспоминает он обиды, нанесенные помещиками
народу. Устами сына народа Ивана Сизова Левитов заявляет, что ни рас­
сказчик, ни читатель не могут простить этих обид (Левитов рассчитывает
на читателя-демократа, такого же бедняка, как автор). Помещик убил отца
Ивана Сизова, предварительно унизив его человеческое достоинство; он
омрачил детство и юность рассказчика («Моя фамилия»); он избивал
кнутом детей, товарищей автора, с гиканьем проезжая на тройке через
деревню («Уличные картинки»); он — причина нищеты самого Ивана
Сизова и ему подобных, ибо живет их трудами. В очерке «Лирические
воспоминания Ивана Сизова» (1863) Левитов в тонах явной полемики
с Тургеневым изображает пикник дворян-помещиков и издевательство их
над бедняком-разночинцем. Левитов отказывает помещикам в праве счи­
таться и называться людьми. Все их действия противоречат его понятию
о человеке, и писатель именует вместе со своими героями помещиков-дворян
то «полтора платья», то «брюхо», то «горделивая жакетка» и т. д.
В тоне ненависти, не допускающей снисхождения, писатель характе­
ризует и образы кулаков — сельских мироедов и купцов. В очерке «На­
кануне Христова дня» Левитов голосом народного летописца рассказывает
о страшных преступлениях, при помощи которых сколачиваются купеческие
капиталы. Он создает типический образ купца-кулака Липата Семеныча,
который начал свою «карьеру» грабежом и убийством, а затем всю жизнь

630

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

«разные злые дела делал», чтобы разбогатеть. Липат Семеныч — новый
«хозяин деревни». Он приезжает в степную глушь со специальной целью:
«мужланов этих, лапотников, без всяких обиняков, надувать». Сын Липата, Иван Липатыч, — «достойный наследник» и продолжатель дела
отца, зачинателя купеческой династии. Левитов рисует картины скупки
Иваном Липатычем — «лупилой», как его называет народ, хлеба и кустар­
ных изделий у крестьян. Кулак обирает крестьян, издевается над ними,
оскорбляет их, а в случае, когда они пытаются сопротивляться его про­
изволу, избивает их при помощи своих «молодцов».
«Такие-то обороты торговые чуть ли не каждый день на дворе Ивана
Липатыча совершались. Многих он мужиков, какие уж очень к нему за
деньгами пристают, смертельным боем бьет, затворивши ворота.
«Да оно, пожалуй, и запирать ворот не следует, потому никто не
пойдет заступаться. Исстари у нас это ведется: без всякой опаски богатые
бедных колотят, да еще так тебя нужда-то пригнет, что ты же его благо­
дарить станешь: спасибо, мол, что уму-разуму поучил...» (Ac., I, 316).
Левитов показывает зависимость крестьянской общины от кулакамироеда. Этой теме посвящен рассказ «Мирской суд» («Расправа») (1862),
повествующий о том, как крестьянская сходка под давлением богатых мужи­
ков и их подпевал продает за ведро водки работящую вдову-старуху Козлиху в вечную кабалу кулаку.
Образы мироедов-кулаков, купцов, рыцарей наживы, гнетущих и уби­
вающих всё лучшее, свежее, молодое в городе и деревне, нарисованы в целом
ряде произведений Левитова («Бесприютный», «Сладкое житье», «Горбун»,
«Верное средство от разоренья» и др.).
Ненависть к новому хищнику, всё более и более утверждающему
свою власть над народом и оттесняющему старинного угнетателя народа —
дворянина, выражена Левитовым в столь же «личном», лирическом плане,,
как выражалась его ненависть к дворянству. В рассказе «Накануне Хри­
стова дня», рисуя кулацкий дом, господствующий над деревней, и разобла­
чая «подвиги» его обитателей, Левитов показывает, как в результате зака­
баления кулаками деревни или посада появляются «недохватки» и «пере­
хватки» в быту крестьян и мещан.
«От недохватков-то этих, а пуще от перехватков, по диким степям
могучие силы изнашиваются, широкие груди, с которыми под раскрытыми
мещанскими избами люди родятся, скоро иссушиваются. Под одной из
таких-то растрепанных крыш (стащили мы с ней гнилую солому в голод­
ную зиму на корм коровам)... вырос и я. В такой-то избе, помню я,
убивалась и плакала мать моя о том, что ни мужу, ни ей работы нет,
детям хлеба нет, а недоимки и сборы разные есть. Из этой избы несли ее,
бедную, тяжелым всегдашним страхом за судьбу детей истерзанную, на
тихий погост наш...» (Ac., I, 278).
В «Лирических воспоминаниях Ивана Сизова» автор рассказывает,
как преследуют сельского бедняка кулаки, узнавшие, что он мечтает идти
в столицу, чтобы пополнить свое образование, добиться там возможности
творчески работать. Кулак Миколай Миколаич возмущается, что сирота
из вольноотпущенных не хочет унижаться перед ним, первым богачом
в деревне. Миколай Миколаич подговаривает богатых мужиков выпороть
непокорного бедняка. Сестра Ивана Сизова, остающаяся в деревне, жа­
луется брату: «Заедят они меня без тебя!» (Ac., I, 708). Сцены издева­
тельства кулаков и дворян над бедняком-вольноотпущенным, содержащиеся
в этом очерке, ярко выражают ненависть автора к паразитическим классам
общества, виновникам всех несчастий народа.

ЛЕВИТОВ

631

Подобно тому, как дворяне представляются ему «не людьми», ничего
человеческого не усматривает он также в купцах. В рассказе «Верное сред­
ство от разоренья» Левитов в своеобразной юмористической форме пока­
зывает «античеловеческий», звериный характер буржуазии. Мораль, быт,
интересы и понятия купечества он подвергает рассмотрению с точки зре­
ния античных норм красоты, гармонии, духовного и физического здоровья.
Рисуя «спор» пьяного богача-купца с античными статуями и картинами на
лестнице барского особняка, купленного таким же купцом, он показывает
нелепость всех понятий Луки Петровича. Писатель подчеркивает враждеб­
ность буржуазии всем духовным ценностям, созданным человечеством. Он
противопоставляет Луку Петровича, считающего себя хозяином общества,
но распространяющего вокруг себя мертвечину, вечно живым произведе­
ниям человеческого творчества. О статуях на лестнице Левитов пишет:
«При всем старании, они весьма плохо скрывали свои умные, почти живые
улыбки, которые время от времени летали по их каменным устам, когда
смрадная пасть Луки Петрова, лаявшая на вечную красоту, разносила
хулящий шопот по ярко освещенным сеням...» (Ac., II, 96). На замечание
Луки Петровича: «Всё это, ешшо скажу, сичас умереть на сем месте,
я с одного бы маху похерил» — античные статуи «говорят» картинам: «Он
ничего не может сделать, он чучело и теперь — вы не смотрите, что он
живой, — поэтому он ни вас похерить, ни сам умереть на сем месте не
может...» (Ac., II, 95, 96).
В противоположность исторически обреченным и распространяющим
вокруг себя мертвечину угнетателям, народ рисуется Левитовым как но­
ситель творческих начал, хранитель всего прекрасного, бессмертного, что
создано человечеством, и источник всех грядущих его достижений. Мате­
риальные ценности, которыми располагает общество, величайшие достиже­
ния искусств и наук, сокровища народной поэзии выступают в произведе­
ниях Левитова как создания и достижения народного гения. Нищие,
обираемые, подавленные крестьяне наполняют житницы всей страны хле­
бом и поют широкие и привольные, как природа степей, землю которых
они пашут, песни; бедняки-разночинцы, вольноотпущенники, дети кре­
постных стремятся к знанию. Всё, что создано лучшими людьми России,
голоса которых, по выражению Левитова, не могли быть «гласами вопию­
щих в пустыне», подхватывается, развивается и хранится «несокрушимыми
плебеями», героями его произведений.
Левитов подчеркивает враждебность эксплуататоров культуре, он по­
казывает, что, губя «цвет юношества», лучших сынов народа, наживаясь на
труде и поте забитых и замученных крестьян и рабочих, помещики,
купцы, кулаки, чиновники в своем стремлении утвердить власть кнута и
денежного мешка пытаются растоптать все завоевания культуры.
Левитов наделяет своих героев, представителей народа, богатым ду­
ховным миром. Мысли и чувства свои крестьяне и рабочие в его произве­
дениях выражают поэтической народной речью, чрезвычайно богатой лекси­
чески, образной, меткой, обогащенной поэтическими средствами, выра­
ботанными литературой и фольклором.
Убожество интересов, враждебность народу, своекорыстие представи­
телей господствующих классов проявляются, по мнению Левитова, во всем
складе их жизни и быта, в самой манере их выражаться.
Рассказывая о столкновении дворового мальчика (Ивана Сизова)
с барином («Моя фамилия»), Левитов отмечает, что грубые окрики, при
помощи которых барин пытается «дрессировать» непокорного подростка,
вызывают недоумение и чувство глубокого презрения со стороны послед-

632

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

него: «... в этих избах, где по зимам народ мерзнет от холода или око­
левает от угара..., в тех избах так не говорили, и потому молодой ум мой
сообразил, что барин, должно быть, неимоверный дурак» (Ac., I, 583).
Мальчик мстит барину, клеймя его метким прозвищем, которое, раз­
несясь среди дворни, делается постоянным у крестьян именем барина.
Отрывистыми, мало выразительными фразами отвечает богатый ку­
пец Абрам Сидорыч Переметчиков на затейливую, яркую и «складную»
речь мещанина, «работного человека» Кондрата Добычи, который так же
«удал» и ловок в разговоре, как в работе и драке («Верное средство от
разоренья»).
Язык в произведениях Левитова является мощным средством обри­
совки действующих лиц. При помощи ярких речевых характеристик Леви­
тов создает образы героев и выражает свое к ним отношение.
Произведения Левитова глубоко пронизаны авторским лиризмом. Пи­
сатель точно определяет свою позицию: принципиальную защиту интере­
сов народа и ненависть к его угнетателям. С лирическим воодушевлением
говорит Левитов о необъятных силах русского человека, о красоте и богат­
стве родины и о дорогих его сердцу ее просторах. Глубоко трагически зву­
чит повествование писателя, когда он говорит о тяжелой доле народа, о за­
битой. не протестующей, не борющейся за свои права бедноте. Гнев этот
сочетается с сатирическим, беспощадным обличением виновников народ­
ного горя. Голос писателя сливается с голосом народа. Стремясь по воз­
можности сблизить автора-рассказчика с героями своих произведений и
их читателями, подчеркнуть, что повествование ведется от лица пред­
ставителя народа и обращено к народу, Левитов вводит «рассказчика»
в гущу изображаемых событий. О возмутительном случае помещичьего и
кулацкого произвола рассказывает тот, кого обездолил этот произвол; о ни­
щете народных масс — тот, кто на себе изведал эту нищету; о тяжелом
положении бедняка, стремящегося к знанию и плодотворному труду,—
человек, мечты которого разбиты, а будущее погублено нуждой и беспра­
вием. Особенно характерны в этом отношении произведения, в которых
действует Иван Сизой и которые рассказываются от его лица. Однако и
в других произведениях Левитова автор-рассказчик неизменно выступает
как представитель бедняков. Метким народным словом, насмешкой, а порой
и полным негодования восклицанием расправляется писатель с ненавист­
ными ему хищниками и тунеядцами. Он открыто выражает свою к ним
ненависть. Так, говоря о молодости барыни, которой принадлежали деды
Ивана Сизова, он напоминает прежде всего о неисчислимом количестве
«того далекого зла, которое сделала эта барыня, когда, блистая яркими
французскими румянами и дикой энергией Темниковской медведицы...,
звонко смеялась, наивно и вместе с тем кровожадно потешаясь над люд­
скими жизнями» (Ac., I, 603); барина он характеризует как ничтожное,
бессильное существо; о приказчике рассказывает в следующих выражениях:
«жирное, отъевшееся лицо стоит в нашей избе... и наглым тоном хама...
ревет на мать» (Ac., I, 590); вместе с народом клеймит кулаков-купцов
прозвищами: «лупилы» («Накануне Христова дня»), «надувалы», «неотесы» («Верное средство от разоренья»).
Образностью народной речи и поэзии веет от лирических эпизодов
в произведениях Левитова. Стремясь передать народные настроения,
чаяния, ненависть и любовь бедняков, быть рупором «горя сел, дорог
и городов», писатель сочетал в своих произведениях стиль реалистического
очерка, правдиво рисующего картины социального быта, с лирическими
излияниями, переходящими иногда в стихотворения в прозе. Суровое

ЛЕВИТОВ

633

бытописание перемежается в его очерках с острым сатирическим письмом и
мягким лиризмом. Так, в очерке «Расправа», рисуя картину кулацкого
произвола, показывая зависимость сельской общины от богатеев и клеймя
мироедов и тех, кто покорен их воле, методом реалистической сатиры,
Левитов оканчивает произведение величественной картиной ночи и лириче­
ским монологом автора: «Грозный, как эта грозно-царящая ночь, грянет
некогда суд на людей и обстоятельства, которые заслепили столько глаз, не
видящих чужого несчастья, которые притупили столько душ, не благоговею­
щих теперь перед светлым лицом природы...» (Ac., I, 508).
Факты повседневной жизни являются источником глубокого негодова­
ния и лирического воодушевления писателя. Восприятие действительности
как привычной, серой, будничной не свойственно Левитову. Яркими кра­
сками рисует он всё лучшее, что он находит в жизни своих героев —
крестьян и городской бедноты. Он не перестает восхищаться мудростью
и гуманизмом народа, его духовной и физической красотой; богатство и
мощь родной природы, одаренность и доброта детей, благородство и стрем­
ление к труду молодежи глубоко волнуют и воодушевляют писателя. Он
выявляет трагичность «обстоятельств», к которым привык «заслепленный»
глаз поверхностного наблюдателя, не вникающего в существо отношении,
господствующих в обществе. Разрушение этой «слепоты», равнодушия, трус­
ливого примирения со злом считал писатель своей основной задачей. Он
был горячим пропагандистом добра, борцом против социальной несправед­
ливости.
Левитов создал своеобразный жанр лирического очерка, который теряет
у него строгую композиционную определенность. Изображение факта,
нескольких фактов или лиц, сопровождающееся произнесением резкого
и определенного приговора над явлениями действительности, выра­
женного в лирической, эмоциональной форме, составляет содержание
подобных очерков («Типы и сцены сельской ярмарки», «Московские
„комнаты снебилью“», «Нравы московских девственных улиц», «Бес­
печальный народ (Шоссейные типы, картины и сцены)» и др.). Наряду
с лирическими очерками в творчестве Левитова широкое распространение
получили рассказ и повесть, более четкие и определенные по композиции,
ио столь же проникнутые лиризмом, как его очерк. Такие рассказы и по­
вести, как «Расправа», «Блаженненькая», «Моя фамилия», «Горбун»,
«Дворянка», «Верное средство от разоренья», «Девичий грешок» и др.,
строятся на более определенном сюжетном основании, чем очерки, однако
и здесь главная сюжетная линия зачастую теряется среди побочных на
первый взгляд, но чрезвычайно важных для выражения авторского отно­
шения к действительности эпизодов. Не сюжет, а лирическое, эмоциональ­
ное восприятие явлений жизни составляет основу произведений Левитова.
Писатель большого лирического дарования, Левитов занимает особое
место в литературе 60-х годов. Принадлежа к плеяде беллетристов-шести­
десятников, воспитанных эстетическими и критическими статьями Черны­
шевского, выполнявших задачи, поставленные перед литературой в статье
Чернышевского «Не начало ли перемены?» и в других выступлениях рево­
люционно-демократической критики, Левитов внес свою лепту в развитие
школы 40-х годов. Особенно близки Левитову первые циклы Гоголя:
«Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород». Характерное для этих
циклов сочетание лирического начала с юмором и сатирическими элемен­
тами, поэтически выраженное восхищение богатством души простых лю­
дей— крестьян — и родной природой нашло свое развитие в творчестве
Левитова. По своим творческим особенностям Левитов был наиболее близок

634

ПРОЗА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ

к таким писателям 40—60-х годов, как Тургенев — автор «Записок охот­
ника», Григорович и Некрасов, особенно последний.
Разрабатывая, подобно Н. Успенскому и Слепцову, «малую форму»
рассказа и очерка, Левитов придал им в своем творчестве яркое своеобразие.
Рассказ и очерк Левитова подчинены лирическому началу.
«Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга», — утверждал
впоследствии Чехов.1 Левитову присущи пафос и восторг, которого требо­
вал от художника-пейзажиста Чехов. Левитов явился одним из крупнейших
пейзажистов среди русских писателей 60—70-х годов.
Левитов создал ряд оригинальных, ярких образов, подметил черты
действительности, мимо которых проходили многие писатели. Особенно при­
влекал его внимание вопрос об этическом и эстетическом идеале народа, об
одаренности народа, его огромных, неисчерпаемых силах. Творчество Леви­
това привлекало к себе внимание современников и сыграло заметную роль
в дальнейшем развитии литературы.
Сочувствие Левитова простому человеку, неподкупная правдивость и
честность писателя, высокие моральные требования, которые он предъявлял
к себе и к другим, страстное стремление к справедливой, гармонической
и прекрасной жизни делали его близким таким писателям последующей
эпохи, как Чехов, Короленко, Горький. Лучшие писатели 80—90-х годов
продолжали развитие жанра лирического очерка, разработанного Левито­
вым. Среди них следует прежде: всего назвать В. Г. Короленко. Воспевая
красоту души тружеников, борцов за лучшую жизнь, разя пошлость,
рутину, консерватизм в политике и быту, писатели-реалисты 80—90-х годов
учитывали достижения, завещанные им передовой литературой предшество­
вавшего этапа. Свой заметный вклад в литературное наследие этого периода
внес и Левитов.

1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, Гослитиздат М.,
1949, стр. 207.

СПИСОК

ИЛЛЮСТРАЦИЙ

НА

ОТДЕЛЬНЫХ

ЛИСТАХ
Стр.

Н.
Н.
Н.
Д.
И.
И.
А.

Г.
Г.
А.
И.
С.
А.
Ф.

Чернышевский. Фотография. 1859 ................................................................... фронтиспис
Чернышевский. Фотография. 1888—1889 ...........................................
160—161
Добролюбов. Гравюра на стали по фотографии 1860 г. .
.
- . 176—177
Писарев Гравюра на стали по рисунку И. Н. Крамского......................... 240—241
Тургенев. Портрет работы В. Г. Перова. Масло. 1872 . ............................. 320—321
Гончаров. Портрет работы И. Н. Крамского. 186 5
400—401
Писемский. Портрет работы В. Г. Перова. Масло. 1869
......................... 464—465.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.

Шестидесятые годы....................................................................................................................
7
Критика шестидесятых годов
Глава I. Чернышевский...........................................................................................
113
Глава
II. Добролюбов................................................................................................
175
Глава
III. Писарев........................................................................................................... 238
Проза шестидесятых годов
Глава
I. Проза шестидесятых годов (общий обзор).......................................... 277
Глава
II. Тургенев............................................................................................................316
Глава
III. Гончаров........................................................................................................... 400
Глава
IV. Писемский.......................................................................................................462
Глава
V. Чернышевский-романист............................................................................. 484
Глава
VI. Помяловский................................................................................................. 536
Глава VII. Н. Успенский .................................................................................................. 562
Глава VIII. Слепцов.............................................
579
Глава
IX. Решетников....................................................................................................... 597
Глава
X. Левитов............................................................................................................617

Список иллюстраций на отдельных листах....................

635

Утверждено к печати
Институтом русской литературы (Пушкинский дом)
Академии Наук СССР
*
Редактор Издательства В. А. Браиловский
Технический редактор Р. А. Ароне
Корректоры М. И. Неровня и К. Н. Феноменов
*
РИСО АН СССР № 5—143В. Подписано к печати 3/1 1956 г. М-11203. Бу­
мага 70X108/ig. Бум. л. 197/s. Печ. л. 54.45. Уч.-изд. л. 55.75 4-7 вкл. (0,32 уч.изд. л.). Тираж 16 000 Зак. № 209. Цена 35 р. 80 к.
1-я типография Издательства Академии Наук СССР. Ленинград, В. О., 9 лин, д. 12.